Глава 1

Ледяной холод сковал нутро, вытесняя боль от ран, пульсировавших под повязками. Слова гонца били наотмашь почище любого меча. Киев пал. Древляне. Добрыня вероятнее всего, мертв. Человек, который был со мной почти с самого начала, которого я вытащил из небытия своим появлением здесь, в этом времени.

Ярость поднялась каким-то могильным холодом. Она не застила глаза, мир стал кристально четким. В голове стучал только один приказ, отданный самому себе: уничтожить, стереть с лица земли древлян, Искоростень, всех, кто причастен. Мало их Ольга извела, ох мало.

— Ратибор! Такшонь! Искру ко мне! Немедленно! — охрана у дверей метнулась выполнять приказ без вопросов.

Первым явился Ратибор, за ним почти сразу — Такшонь. Оба смотрели настороженно, уже зная страшную весть. У галицкого князя лицо было пепельным — Киев для него был символом, которую он теперь считал своей новой родиной под моей рукой.

— Княже… — начал было Ратибор.

— Слушайте приказ. Собираем все, что есть. Абсолютно все. Готовьте дружину к походу. Немедля.

— Куда, княже? На Киев? Освобождать? — спросил Такшонь.

— Да. А потом — Искоростень. Выжжем гнездо гадов дотла, посмотрим, кто там хозяйничает.

В комнату вошла Искра. Она выглядела встревоженной. Моя невольная союзница, носитель системы. Сейчас ее знания могли пригодиться.

— Такшонь, твои галичане — готовь их. Знаю, потрепало вас в Ростове, но сейчас не время раны зализывать. Каждый меч на счету. Ратибор — вся дружина, все, кто может оружие держать.

Я повернулся к Искре.

— Ты отвечаешь за лекарей. Нужен походный лазарет. Готовь все необходимое — травы, тряпье, инструменты. Будут потери.

— Поняла, княже.

Теперь — новые «союзники». Муром, Вятичи. Время платить по счетам за сохранение жизни.

— Ратибор, гонцов! В Муром и к вятичам. Приказ Великого князя: немедленно выслать в Ростов все боеспособные отряды. Каждый мужчина, способный носить оружие. Чтобы первые сотни уже были здесь. Опоздание или невыполнение — будет расценено как измена. Со всеми вытекающими. Пусть их князья помнят, кому обязаны жизнью. Передай дословно.

— Будет сделано, княже, — Ратибор уже раздавал указания своим людям.

Ростов забурлил. Город, только-только начавший приходить в себя после штурма и смены власти, снова превратился в растревоженный муравейник. По улицам забегали воины, застучали молоты в кузницах, заскрипели телеги, подвозящие припасы. Мои дружинники, люди Ратибора, потрепанные галичане Такшоня — все смешалось в едином потоке подготовки. Атмосфера была тяжелой — ярость от гибели Киева смешивалась с тревогой перед новым походом против лютого врага.

Через пять дней начали прибывать первые отряды из Мурома и от вятичей. Шли неохотно, угрюмо, оглядываясь по сторонам. Их князья явно передали мой приказ во всей красе. Страх оказался действенным аргументом. Их было немного, сотни три-четыре, остальные в пути. Они поняли, что отсидеться не получится.

Ратибор взял на себя организацию обороны Ростова — оставлять город без прикрытия было нельзя. Он же координировал сбор припасов с посадником Микулой. Этот купец, выбранный вечем, оказался на удивление расторопным, развил бурную деятельность. Склады пополнялись зерном, сушеным мясом, медом.

Искра развернула настоящий полевой госпиталь в одном из пустующих теремов. Ее системные знания в медицине давали о себе знать. Она организовала сбор трав, подготовку перевязочных материалов, обучала помощниц из местных женщин. Все понимали, что впереди не легкая прогулка.

Заглянул проведать Алешу. Богатырь еще был слаб после ранения.

— Княже, возьми меня! — потребовал он, пытаясь приподняться. — Я смогу! За Добрыню отомстить надо!

— Лежать, — приказал я жестко. — Твое дело — поправляться. Ты мне здесь нужен. Или думаешь, враги только в Искорестене сидят?

Алеша скрипнул зубами, понимал, что я прав. Оставлять Ростов без надежных людей было нельзя.

Но главной проблемой становилось вооружение и снабжение растущей армии в походе. Одного энтузиазма и мести мало. Людей надо кормить, поить, а главное — вооружать.

В этот момент Вежа услужливо подкинула уведомление:

[Новое задание: «Артерии Войны»

Задача: Организовать систему бесперебойного снабжения действующей армии (не менее 5000 человек) продовольствием, фуражом и боеприпасами (стрелы, болты для самострелов) во время похода на Искоростень (расчетный срок — 20 дней).

Условия: Поставки должны осуществляться регулярно, не реже одного раза в три дня. Потеря конвоя или срыв поставок более чем на один день — провал задания.

Награда: + 30 000 очков влияния, +1 ранг навыка «Логистика» (если имеется) или открытие навыка «Логистика» 1 ранга (если отсутствует).

Принять/Отказаться?]

Логистика — навык, которого у меня не было. И тридцать тысяч очков — очень неплохо. Да и выбора особо не было — без этого поход обречен.

[Принять]

Дни слились в один нескончаемый поток суеты и напряжения. Прибыли еще подкрепления из Мурома и от вятичей. Их князья, напуганные моими гонцами расстарались. Пришло еще около тысячи человек. Мрачные, плохо вооруженные мужики, оторванные от сохи и своих деревень, смотрели на моих северных дружинников и на галичан Такшоня с нескрываемым недоверием и страхом. Видно было, что их пригнали сюда силой и обещанием кары, а не жаждой ратных подвигов.

— Смотри, княже, какое войско, — криво усмехнулся Ратибор, наблюдая, как новоприбывших пытаются строить в подобие отрядов. — Глаза потухшие, в руках вилы да рогатины чаще, чем мечи. Как с такими Искоростень брать?

— Ничего, Ратибор, — ответил я, глядя на это разношерстное сборище. — Дадим им в руки копья да щиты казенные. Поставим в строй. Научим команды слушать. Главное — масса. Они будут нашей стеной. А рубить будем мы с тобой, да галичане и северяне. Огонь им запал придаст, когда бой начнется. И страх перед древлянами, которые их дома следующим разорят, если мы не остановим.

Ратибор хмыкнул, выбирать не приходилось. Мы собирали все, что могли.

Я лично прошелся по кузницам и мастерским, где Микула пытался наладить производство по моим указаниям. Картина была далека от идеала. Кузнецы, привыкшие работать в своем темпе и над целым изделием, с трудом перестраивались на «поточный метод». Ругались, путали детали, но под присмотром моих дружинников и неусыпным контролем Микулы, который оказался неплохим организатором, дело потихоньку двигалось. Горы одинаковых деревянных лож для самострелов росли в столярных мастерских. Кузнецы выковывали сотни спусковых крючков и железных скоб. Кожевенники плели тетивы. На отдельных столах шла сборка. Первые десятки самострелов уже были готовы. Я проверил несколько — били мощно.

— Мало, Микула, мало! — торопил я посадника. — Нужно больше! В десять раз больше! Привлекай всех, кто может дерево строгать и железо гнуть! Плати щедро — новыми деньгами, которые сам же и чеканишь! Пусть работают днем и ночью!

Микула только вздыхал и разводил руками, но обещал сделать все возможное. От скорости производства оружия зависит и его собственная судьба, и судьба Ростова.

Я провел смотр собранному войску. На обширном поле за стенами Ростова выстроились отряды. Картина была пестрая. Ядро — моя испытанная дружина, северяне, галичане Такшоня. Около двух с половиной тысяч закаленных в боях воинов. Они стояли ровными рядами, в сверкающих на солнце доспехах, с уверенностью на лицах. Рядом — почти две тысячи муромцев и вятичей. Эти выглядели иначе. Одетые кто во что горазд, вооруженные разномастным оружием, многие — просто кольями да топорами. Стояли неровно, переминались с ноги на ногу, с тревогой глядя на меня и моих командиров. Из них надо было делать арбалетчиков.

Итого — около четырех с половиной тысяч. Не так много для штурма Искоростеня, но это все, что мы могли собрать в такой короткий срок. Остальные подкрепления и обозы должны были догонять нас уже в пути.

Я выехал вперед на коне. Объехал ряды, внимательно вглядываясь в лица. В глазах своих ветеранов я видел жажду мести. В глазах новобранцев — растерянность. Они не хотели воевать, но понимали, что придется.

— Воины! — голос мой разнесся над полем. Я не стал говорить долгих речей. — Вы знаете, что случилось. Враг — дикие древляне — напал на сердце Руси, на Киев. Они сожгли город, убили наших братьев! Они думают, что им все сойдет с рук! Они ошибаются! Мы идем наказать их! Мы идем в их логово — Искоростень! Мы сотрем его с лица земли, чтобы ни один камень не напомнил об их подлом племени! Путь будет трудным! Враг силен и коварен! Но мы сильнее! Потому что за нами — правда! За нами — Русь! За мной!

Я выхватил топор. Солнце блеснуло на полированной стали.

— Вперед! На Искоростень! За Киев! За Русь!

Тысячеголосый рев прокатился над полем. Не такой дружный, как хотелось бы — новобранцы кричали неуверенно, но ветераны ревели от души. Главное — приказ был отдан.

— Такшонь — твой отряд в авангарде! Ратибор — центр! Новобранцев — по флангам, перемешать с опытными десятниками! Обоз — в арьергард! Выступаем!

Войско тронулось. Тяжело, неуклюже поначалу, разношерстная масса людей начала вытягиваться в походную колонну. Скрипели телеги обоза, где уже были погружены первые партии продовольствия и собранные самострелы. Впереди ехал я с Ратибором, Веславой и Такшонем. Позади остался Ростов, занятый подготовкой следующих конвоев, Алеша, Микула и те немногие, кто должен был охранять город. А впереди лежала долгая дорога на юг.

Дни шли однообразно и тяжело. Подъем затемно, короткий завтрак из лепешек и вяленого мяса, и снова — марш. Скрип колес обоза, мерный топот ног, бряцание оружия, редкие команды десятников — вот и вся музыка нашего похода. Говорили мало. Ветераны были погружены в свои мысли — о Киеве, о Добрыне, о предстоящей битве. Новобранцы из Мурома и Кордно брели понуро, с опаской косясь на суровых северян и галичан, которые шагали рядом, задавая темп.

Просто довести эту разношерстную толпу до Искоростеня мало. Нужно было сколотить из них армию. Пусть не монолитную, но способную держать строй и выполнять приказы. Каждый привал, даже самый короткий, мы использовали для муштры.

— Десятники! Строить! — гремел голос Ратибора. — Щиты к бою! Копья вперед! Шагом марш! Стой! Поворот кругом!

Новобранцы путались, налетали друг на друга, роняли оружие. Мои ветераны, поставленные в их ряды, терпеливо, а чаще — не очень терпеливо, тычками и крепкими словами, пытались вдолбить в них основы строевой подготовки. Я наблюдал за этим со стороны, вмешиваясь лишь тогда, когда видел откровенное неповиновение или когда требовалось принять решение по наказанию.

На третий день марша один из муромских десятников, недовольный темпом и скудной кормежкой, вздумал роптать слишком громко, подбивая своих земляков саботировать учения. Я велел привести бунтовщика.

Крепкий, бородатый мужик смотрел на меня исподлобья.

— Чем недоволен, воин? — спросил я спокойно.

— Идем невесть куда, кормежка собачья, гоняют как скотину, — буркнул он. — За что воюем? Князей наших ты силой взял, теперь нас на убой гонишь…

Я не стал спорить. Не стал объяснять про Киев, про древлянскую угрозу. Слова здесь были бесполезны.

— Ратибор, — позвал я. — Десять плетей. Здесь, перед строем. Чтобы все видели, что бывает за неповиновение приказу и подрыв порядка в войске во время похода.

Муромца поволокли к ближайшему дереву. Он пытался вырваться, кричал что-то про своих детей, про несправедливость. Его быстро раздели по пояс и привязали. Свист плети рассек воздух. Раз, другой, третий… Мужик сначала выл, потом только стонал. После десятого удара его отвязали, и он мешком осел на землю.

— Лекаря ему, — бросил я Искре, которая наблюдала за экзекуцией с непроницаемым лицом. — И в строй. А если кто еще вздумает сомневаться в приказах или сеять смуту — будет вдвое больше. А потом — петля. Вопросы есть?

Вопросов не было. Новобранцы смотрели на поверженного земляка с ужасом, ветераны — с мрачным одобрением. Жестоко? Да. Но война — не богадельня. Дисциплина, основанная на страхе, — это тоже дисциплина. И в бою она может спасти сотни жизней. Больше открытого ропота я не слышал.

Дни шли. Пейзаж за окном медленно менялся. Леса становились гуще, поля — реже. Мы углублялись в земли, которые еще недавно считались киевскими. Сердце щемило при мысли о том, что нас ждет впереди, на берегах Днепра.

На пятый день нас догнал первый конвой из Ростова. Несколько десятков телег, груженных мешками с зерном, вяленым мясом, а главное — первыми партиями новых самострелов и болтов к ним. Микула сдержал слово. Система снабжения начала работать. Я почувствовал легкое удовлетворение — квест выполнялся, армия получала необходимое.

[Задание «Артерии Войны»: Получена первая партия снабжения. Статус: Активно.]

Самострелы тут же раздали самым толковым из ветеранов и начали обучать стрельбе. Это было грозное оружие, особенно против врага, засевшего за стенами. Мы продолжали идти на юг. Медленно, но верно, разношерстная толпа превращалась в подобие войска. Новобранцы уже не так дичились, начали переговариваться с ветеранами, учились держать строй.

На десятый день пути воздух стал другим. Потянуло гарью. Сначала едва уловимо, потом все сильнее, навязчивее. Даже бывалые воины, привыкшие к запаху костров и пожарищ, начали беспокойно переглядываться. Мы приближались к Киеву. Я гнал от себя картины того, что мы можем увидеть, но они лезли в голову сами собой.

Авангард под командованием Такшоня первым вышел на холмы, с которых открывался вид на Днепр и на то, что когда-то было великим городом. Через некоторое время оттуда вернулся гонец.

— Княже, там… — он не мог подобрать слов.

Я пришпорил коня, Ратибор и мои ближайшие дружинники последовали за мной. Мы поднялись на гребень холма.

То, что открылось нашим глазам, было хуже любых самых страшных ожиданий. Киева не было. Вместо него чернело огромное пепелище, над которым все еще вился сизый дым. Там, где стояли величественные терема, возвышались стены и башни, — теперь громоздились обугленные руины, завалы из бревен и камня. Редкие уцелевшие каменные стены чернели пустыми глазницами окон. Ветер доносил оттуда тошнотворный, сладковатый запах тления. Над всем этим стояла мертвая тишина, нарушаемая карканьем воронья, кружившего над руинами.

Я остановил коня, глядя на это чудовищное свидетельство варварства. Здесь правил Ярополк. Здесь был мой верный Добрыня. Здесь жили тысячи людей, которых я должен был защитить.

— Разбить лагерь здесь, на холмах, — приказал я, не отрывая взгляда от руин. — Выставить усиленные дозоры по периметру. Веслава, возьми сотню самых надежных людей. Прочеши то, что осталось от города. Осторожно. Искать выживших. Если найдем — сюда. И… похоронить тех, кого можно. Хотя бы своих.

Веслава отправилась выполнять приказ. Армия начала располагаться на высотах, с тревогой поглядядывая на уничтоженный город. Новобранцы, муромцы и вятичи притихли. Даже мои северяне, видевшие всякое, были потрясены масштабом разрушения.

Через несколько часов Веслава вернулась. Ее лицо было мрачнее тучи.

— Почти никого, княже, — доложила она. — Нашли нескольких, прятались в погребах, в развалинах. Совсем обезумевшие от страха. Говорят мало, все одно твердят: напали ночью, со всех сторон, ворота кто-то открыл. А потом резня и пожар.

— Добрыня? Илья? Ярополк? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Следов нет. Ни живых, ни мертвых не опознать. Слишком много… всего. Но люди Ильи и северяне Добрыни, похоже, бились до последнего. Мы нашли несколько очагов сопротивления у стен и на Горе — там трупов навалено больше всего, и наших, и древлянских. Похоже, древляне тоже понесли потери при штурме, но потом они просто убивали всех подряд.

— Выжившие что-нибудь еще говорили о нападавших?

— Говорят, когда древляне уже вовсю грабили город, появились какие-то другие воины. Не древляне. Хорошо вооруженные, в чудных доспехах, нездешних. Они в бою не участвовали, но потом ходили по пепелищу, собирали ценности, командовали древлянами, указывали, что поджигать. Говорили на незнакомом языке. Кто такие — никто не знает.

Незнакомые воины. Командовали древлянами. Византия? Или кто-то еще? Это меняло дело. Одно дело — дикие древляне, ослепленные местью и жаждой добычи. Другое — если за ними стоит кто-то более могущественный и расчетливый.

— Ясно. Выживших накормить, оказать помощь. Узнать все, что можно, но не терзать их. Завтра на рассвете выступаем.

— Куда, княже? — Ратибор удивленно поднял брови. — Не будем пытаться закрепиться? Осмотреть город?

— Осматривать нечего, — я обвел взглядом черные руины. — Киев мертв. На время. Наша цель — Искоростень. Мы должны уничтожить причину этой трагедии. А потом вернемся сюда и отстроим город заново. Но сначала — месть. Идем на запад, в древлянские земли.

Глава 2

Десять дней марша стерли из памяти лица муромских и вятичских мужиков, превратив их в единую серую массу, бредущую за мной на юг. Десять дней муштры на коротких привалах, десять дней скудного пайка и холодных ночевок под открытым небом. Они роптали тише, шагали ровнее.

Утро над разрушенным Киевом выдалось серым и промозглым. Низкие тучи цеплялись за верхушки уцелевших деревьев на холмах, мелкий, нудный дождь начал накрапывать, превращая пепел и пыль в грязное месиво. Настроение в лагере было под стать погоде — подавленное, мрачное. Ночевка на виду у уничтоженного города не прошла даром. Даже самые черствые души прониклись ужасом и осознанием того, что война — это не только слава и добыча, но и вот такое — смерть, разрушение, смрад.

Ратибор распорядился раздать горячую похлебку и остатки припасов спасенным киевлянам. Их собрали в одном месте, под навесом из плащей, пытаясь хоть как-то обогреть и успокоить. Я подошел к ним. Несколько женщин, закутанных в тряпье, испуганные дети с огромными, недетскими глазами, пара стариков, безучастно смотревших в одну точку. Люди, потерявшие все.

Я попытался расспросить их снова. Может, кто-то вспомнит что-то важное. Говорили они с трудом, путано, перескакивая с одного на другое. Но одна деталь, повторявшаяся в рассказах нескольких человек, была.

— … а потом, когда уже все горело, пришли они, — шептала старуха, качая головой. — Не наши, не древляне. В блестящих шлемах, с орлами золотыми на щитах. Стройные такие, гордые. Не били, не резали, ходили, смотрели. А древляне перед ними — как собаки. Куда те пальцем ткнут — туда и бегут, поджигают, добро тащат. А те воины с орлами — только собирали золото да камни дорогие… Разговаривали меж собой на чудном языке, непонятно…

Золотые орлы. Византия. Сомнений почти не оставалось. Эти рассказы подтверждали то, о чем догадывался. Греки не стали марать руки в штурме, они лишь дернули за ниточки, направили диких древлян на ослабленный город, а потом пришли собрать трофеи и убедиться, что работа сделана. Хитро, подло, в их стиле. Лев Скилица не зря угрожал. Они не простили мне отказа подчиниться, не простили моего возвышения. И вот их ответ — удар в самое сердце моих владений.

— Кто-нибудь видел, куда ушли эти воины с орлами? — спросил я.

Выжившие только пожимали плечами. Они были слишком заняты спасением своих жизней, чтобы следить за передвижениями непонятных чужеземцев.

— Ушли, как и пришли, — пробормотал один старик. — Тихо. Когда древляне уже все разграбили и начали уходить со своей добычей к себе, в леса… эти с орлами просто исчезли. Может, на лодьях уплыли вниз по Днепру… кто их знает.

Византийцы замели следы. Но их участие теперь было для меня очевидным фактом. Это означало, что мой враг не только дикие древляне, но и могущественная империя. И борьба за Русь становится еще сложнее и опаснее.

Я отошел от погорельцев, подозвал Ратибора и Такшоня. Кратко пересказал им то, что услышал о византийцах.

— Значит, греки…— протянул Ратибор.

Не зря они столько лет с печенегами заигрывали, теперь вот древлян натравили. Хотят Русь ослабить, под себя подмять.

— И что будем делать, княже? — спросил Такшонь. — Идти на Царьград? Но сил у нас…

— На Царьград пока рано, — остановил я его. — Сил действительно не хватит тягаться с империей напрямую. Но и оставлять это без ответа нельзя. Сначала — Искоростень. Уничтожим древлян, инструмент Византии. Покажем и грекам, и всем остальным, что такие удары не останутся безнаказанными. А потом будем думать. Нам нужно укрепляться, собирать силы. И искать союзников. Возможно, там, где греки их не ждут.

Я посмотрел на запад, туда, где за дремучими лесами лежали земли полян, волынян, а дальше — Польша, Империя Оттона… Мир был большим, и игра велась не только на Руси.

— Ратибор, — я повернулся к воеводе. — Выживших киевлян нужно отправить в безопасное место. В Переяславец, к примеру. Дать им охрану, немного припасов. Пусть доберутся. А нам нужно двигаться дальше. Но перед этим — разведка.

Я подозвал Веславу. Она держалась в стороне. Потеря Киева и гибель многих наших людей, включая, возможно, Добрыню, ударили и по ней.

— Веслава, — я посмотрел ей в глаза. — Твой выход. Нужна глубокая разведка Искоростеня. Самые лучшие твои люди. Мне нужно знать все: численность гарнизона, состояние стен, укрепления, запасы продовольствия, кто у них главный, какие настроения. Есть ли там сейчас эти… византийцы или другие чужаки. И самое главное — как к нему лучше подойти, где слабые места. Задача опасная, но никто лучше тебя не справится.

Веслава слушала молча, ее серые глаза внимательно изучали мое лицо.

— Поняла, княже. Сколько у меня времени?

— Сколько потребуется, но чем быстрее, тем лучше. Мы выступаем в любом случае.

— Будет сделано, — Веслава коротко кивнула, развернулась и пошла собирать свой отряд.

Я знал, что могу на нее положиться. Ее навыки лазутчика, отточенные еще в Новгороде были бесценны.

Пока Веслава готовилась к вылазке, я решил не терять времени даром. Армия, особенно новобранцы, нуждалась в постоянной тренировке.

— Такшонь! Ратибор! Поднять всех! Муштра! — приказал я. — Отрабатывать штурм стен! Использовать это… — я обвел рукой руины, — как полигон. Пусть учатся лезть на завалы, прикрываться щитами, работать в связках! Новобранцев гонять без пощады! Пусть пот льется здесь, чтобы меньше крови пролилось под Искоростенем! Выступаем через три дня, дадим Веславе немного времени.

Поляна на холмах снова ожила. Планировалось, что мы сразу рванем к древлянам, но я все же остудил голову и по здравому измышлению, решил сначала разведать обстановку.

Десятники гоняли свои отряды, заставляя их атаковать воображаемые стены, перестраиваться, обороняться. Крики командиров, лязг оружия, тяжелое дыхание тысяч людей — все это было лучше, чем гнетущая тишина и созерцание руин. Войско должно было двигаться, работать, чувствовать приближение битвы.

Я сам прошелся по рядам, наблюдая за учениями. Подбадривал своих ветеранов, поправлял новобранцев, следил за выполнением команд.

Дни ожидания тянулись медленно, но не бесцельно. Пока Веслава и ее лазутчики пробирались сквозь древлянские дебри к Искоростеню, наш лагерь на холмах над Киевом превратился в суровый учебный полигон. Я не давал людям раскисать. Солдат должен быть занят делом — либо воевать, либо готовиться к войне.

— Быстрее! Выше! Щиты сомкнуть! — гремели команды моих десятников.

Мы использовали сами руины как тренажер. Развалины стен, груды камней, завалы из бревен — все это имитировало препятствия, которые ждали нас под стенами Искоростеня. Я гонял отряды, заставляя их снова и снова штурмовать эти импровизированные укрепления. Учил прикрывать друг друга щитами при подъеме, сбрасывать воображаемых защитников, работать копьями в узких проходах.

Особое внимание уделялось новобранцам из Мурома и Вятичей. Их нужно было научить хотя бы элементарным приемам боя в толпе, чтобы они не погибли в первой же свалке и не создали панику. Мои ветераны, матерые северяне и галичане, выступали в роли инструкторов. Где словом, где делом, а где и крепким пинком они вбивали в головы этих лесных мужиков азы воинской науки. Получалось со скрипом, но прогресс был заметен. Страх перед древлянами и неотвратимость грядущей битвы оказались неплохими учителями.

Стрелки тоже не сидели без дела. Те самострелы, что прибыли с первым конвоем из Ростова, были немедленно пущены в дело. Мы расставили мишени — старые щиты, обломки бревен — и лучшие лучники из моей дружины под руководством опытных командиров осваивали новое оружие. Отдача у самострела была непривычной, заряжался он дольше лука, но убойная сила болта впечатляла. Короткая толстая стрела с тяжелым наконечником пробивала дощатый щит навылет с пятидесяти шагов. Это было то, что нужно для выбивания защитников со стен.

На третий день ожидания, когда солнце уже клонилось к закату, дозорные на южной дороге подняли тревогу. К лагерю приближался большой отряд, шедший под моими знаменами. Я поспешил на гребень холма.

Из-за поворота дороги показалась длинная колонна воинов, а за ними — вереница тяжело груженных телег. Во главе отряда на крепком коне ехал знакомый человек — Степан, наместник Переяславца.

Степан спешился, подошел ко мне. Лицо его было покрыто пылью долгого пути, но глаза горели удовлетворением.

— Княже Антон! Привел, как ты велел! — он указал рукой на подошедшие отряды. — Семь сотен арбалетчиков, обученных, со своим оружием! И десять катапульт! Разобранные, конечно, на телегах везем. И ядер каменных запас изрядный прихватили!

Я тепло обнял Степана и посмотрел на его людей. Семь сотен! Это были не просто воины, это были специалисты, обученные обращению с самым мощным ручным метательным оружием этого времени. Одеты они были в добротные кожаные доспехи, за спиной у каждого — тяжелый арбалет. Выглядели они куда увереннее и профессиональнее моих самострельщиков, только начавших осваивать новое оружие.

А потом я увидел телеги с катапультами. Вернее, с их частями — огромными деревянными брусьями, рычагами, колесами, мотками толстых канатов. Десять осадных машин! Это была сила, способная сокрушать стены! У меня было всего два таких орудия, остальные я оставил в гарнизонах северных владений. Теперь же у меня появился инструмент, способный проломить любую оборону.

— Степка! Молодец! — я крепко пожал ему руку. — Золотой ты человек! Как раз вовремя! Просто как чувствовал!

— Старался, княже, — скромно улыбнулся парень. — Велел ты готовить — мы готовили. Люди толковые подобрались, с руками. И арбалеты освоили, и машины эти диковинные по чертежам твоим собрали, испытали. Бьют — страсть! Стену бревенчатую в щепки разносят!

Прибытие Степана с арбалетчиками и катапультами кардинально меняло расклад сил перед походом на Искоростень. Теперь мы шли туда как хорошо оснащенная армия, способная вести правильную осаду и штурм. Шансы на быструю победу резко возросли.

Прибытие подкрепления стало мощным стимулом для всего войска. Весть о сотнях арбалетчиков и осадных машинах мгновенно разнеслась по рядам, поднимая боевой дух. Теперь даже новобранцы смотрели в будущее с большей надеждой. У нас появилось то, чего, скорее всего, не было у древлян — технологическое превосходство.

Конечно, это не отменяло необходимости ждать данных от Веславы. Без точной информации о силах и укреплениях врага бросаться на штурм было бы глупо.

Осада Искоростеня обещала быть жаркой. Во всех смыслах этого слова.

Пока Степан с азартом выбирал место для сборки своих «громов небесных» и отбирал дюжих мужиков для расчетов, я собрал у своего шатра ближайших соратников. Ратибор, Такшонь, Искра и сам Степан — вот те, с кем нужно было обсудить последние новости и дальнейшие шаги. Пепелище Киева фоном напоминало о цене промедления и ошибок.

— Итак, — начал я, когда все уселись в небольшом шатре. — Мы имеем подтверждение. Воины с золотыми орлами. Византия. Они наблюдали и направляли грабителей после того, как древляне сделали грязную работу.

Такшонь мрачно сплюнул.

— Греки… всегда чужими руками жар загребают. Что со Святославом было, что теперь. Подлые змеи.

— Вопрос — что нам с этим делать? — Ратибор смотрел на меня. — Идти сейчас на юг, пытаться перехватить их где-то на Днепре? Или мстить древлянам, как решили?

— Древляне — это рана здесь, под боком. Их нужно вырезать. И показать всем, включая греков, что за такое бывает. Нападение на Византию сейчас не возможно. У нас нет ни флота, ни сил для войны с империей. Но и забывать об их участии нельзя.

Я посмотрел на Искру. Она сидела чуть поодаль, внимательно слушая.

— Искра, ты знаешь их повадки лучше нас, уверен твой отец вел дела с ними. Чего ожидать от Византии дальше? Они удовлетворились падением Киева или это только начало?

Искра задумчиво потерла висок.

— Империя всегда играет вдолгую, княже. Падение Киева для них — это ослабление Руси, устранение сильного конкурента на севере. Они могут посчитать свою задачу выполненной и на время затихнуть, наблюдая, как ты разбираешься с древлянами и другими проблемами. А могут и продолжить — например, поддержать кого-то из других князей против тебя, или снова натравить печенегов. Они мастера интриг и чужих войн. Прямого столкновения они будут избегать, пока не почувствуют твою слабость. Их присутствие при грабеже — это, скорее всего, была проверка, демонстрация тебе, что они могут достать тебя где угодно, и одновременно сбор «компенсации» за свои усилия по организации этого… рейда.

Ее слова подтверждали мои опасения. Византия будет действовать исподтишка, выжидая удобного момента для нового удара.

— Значит, тем более нужно быстро и показательно разобраться с Искоростенем, — заключил я. — Показать силу. Чтобы ни у греков, ни у кого другого не возникло желания испытывать нас на прочность в ближайшее время. Степан!

Степа, до этого внимательно слушавший, встрепенулся.

— Твои машины — наша главная надежда на быстрый штурм. Сколько времени нужно на сборку?

— Если люди будут расторопные, да материала хватит на все подпорки и станины, думаю, за пару дней две-три машины поставить сможем, княже. А там и остальные подтянем. Главное — обучить людей правильно канаты натягивать да камни закладывать, чтобы себе же руки-ноги не переломали.

У меня было всего четыре человека наспех обученных на две катапульты. Степа знатно удружил.

— Людей дадим лучших, — заверил я. — Бери самых крепких и толковых. Обучай прямо здесь, пока ждем Веславу. Мне нужно, чтобы к моменту подхода к Искоростеню у нас был готовый осадный парк и обученные расчеты.

— Сделаем, княже! — Степан воодушевился.

— Такшонь, Ратибор, — я обратился к воеводам. — Продолжаем муштру. Особое внимание — взаимодействию пехоты с арбалетчиками Степы. Пусть учатся прикрывать их, работать под их огнем. Арбалетчики — это наша сила на стенах. И готовимся к маршу через леса. Продумать порядок движения колонны с учетом катапульт. Нужны будут дополнительные отряды для прокладки пути и охраны машин.

Они оба кивнули, принимая приказы. План был ясен. Мы ждем разведданные от Веславы, параллельно готовя войско и осадную технику. Византийский фактор мы держим в уме, но пока не предпринимаем активных действий против них. Главная цель — Искоростень.

Военный совет закончился. Все разошлись выполнять поручения. Лагерь снова забурлил. С одной стороны застучали топоры — люди Степана начали собирать первые катапульты. С другой — продолжалась муштра пехоты и тренировка стрелков. Потянулись обозы с припасами, которые начали прибывать из Ростова по налаженной мной системе «Артерий Войны».

Глава 3

Прибытие Степы и его отряда заметно подняло дух войска. Солдаты с любопытством разглядывали арбалеты, с восхищением и некоторым страхом смотрели на огромные деревянные детали будущих катапульт. Появилась надежда, что поход в логово древлян не станет самоубийственной бойней, что у нас есть чем ответить на их укрепления.

Я обошел лагерь еще раз перед наступлением сумерек. Учения шли полным ходом. Степа уже командовал сборкой первой машины, громко объясняя что-то своим помощникам. Арбалетчики тренировались в быстрой перезарядке. Пехота отрабатывала построения. Запах гари от Киева витал в воздухе, к нему примешивался здоровый запах свежеструганного дерева.

Оставалось только дождаться Веславу. От ее доклада зависело, как именно мы будем брать Искоростень. Штурмом с ходу? Или планомерной осадой с использованием катапульт? В любом случае, мы были готовы.

Очередной день ожидания на холмах над пепелищем Киева тянулся особенно мучительно. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым серой хмарью, и стылый ветер гонял по лагерю клочья тумана и запах гари. Армия занималась своим делом: пехота продолжала муштру, отрабатывая перестроения и приемы штурма на развалинах, стрелки упражнялись с луками и новыми самострелами, а плотники и отобранные Степаном силачи с пыхтением и криками собирали уже третью катапульту. Скрип дерева, стук топоров, команды десятников — лагерь жил напряженной жизнью подготовки, но подспудное беспокойство ощущалось во всем. Все ждали Веславу.

Я сам места себе не находил. То проверял посты, то наблюдал за сборкой осадных машин, то снова возвращался к своему шатру, пытаясь на карте прикинуть маршрут через древлянские леса к Искоростеню. Все зависело от того, что принесет разведка. Одно дело — идти на врага, зная его силы и слабые места. Совсем другое — ломиться вслепую, рискуя нарваться на засаду или упереться в неприступные стены.

Мои воеводы, Ратибор и Такшонь, тоже были напряжены. Мы почти не говорили о предстоящем походе, ограничиваясь обсуждением текущих дел — тренировки войска, организации охраны лагеря, распределения прибывающих припасов. Все понимали: главный разговор впереди, после возвращения Веславы.

Наконец, под вечер, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая тучи в грязновато-лиловые тона, дозорные на западном направлении подали сигнал — возвращаются свои. Я тут же направился к краю лагеря.

Из леса показалось несколько фигур. Шли они медленно, устало, но двигались целенаправленно к нашему лагерю. Впереди — стройная, гибкая фигура в кожаной броне. Веслава. И, судя по тому, что с ней было пятеро ее лазутчиков — все, кого она брала с собой — операция прошла без потерь. Это уже было хорошей новостью.

Они подошли ближе. Вид у них был измотанный. Одежда порвана, лица исцарапаны ветками, покрыты грязью. Веслава подошла ко мне, коротко поклонилась.

— Княже. Мы вернулись.

— С возвращением, Веслава, — внутри все напряглось в ожидании. — Как все прошло? Что удалось узнать?

— Добрались до Искоростеня. Осмотрели подступы, стены, насколько это было возможно. Поговорили с… некоторыми людьми на окраинах, кто не слишком рад власти местного князя. Информации много. И она неутешительная.

— Говори, — приказал я, жестом приглашая ее и подошедших Ратибора с Такшонем отойти к моему шатру, где нас уже ждали Степан и Искра. Лазутчикам Веславы я велел отдохнуть и подкрепиться.

Когда мы собрались у карты, расстеленной на импровизированном столе, Веслава начала свой доклад. Говорила она тихо, четко, без лишних эмоций, приводя только факты.

— Искоростень стоит в очень выгодном месте, княже. На высоком берегу реки Уж. С трех сторон город прикрыт рекой и топкими болотами. Подойти можно только с одной стороны — с юго-востока, откуда мы и пойдем. Но этот подход древляне укрепили основательно.

Она провела пальцем по карте.

— Во-первых, естественные преграды. Лес густой, дороги плохие. Они наверняка уже устроили там завалы и волчьи ямы. Мы видели следы свежих работ. Во-вторых, перед самим городом — глубокий ров. Широкий, заполненный водой из реки. Через него перекинут единственный подъемный мост к главным воротам.

— А стены? — спросил я.

— Стены мощные, — Веслава вздохнула. — Деревянные, из толстых дубовых бревен, в два ряда. Высокие, метров семь-восемь, не меньше. Сверху — боевой ход, укрытый. И башни. Много башен, княже. По всей территории, через каждые пятьдесят-шестьдесят шагов. Тоже рубленые, в несколько ярусов, с бойницами для лучников. Мы насчитали больше двадцати башен только на той стороне, которую могли видеть. Укреплено гораздо лучше, чем был Ростов. Видно, что готовились к осаде всерьез и давно. И я такого никогда не видела.

Это очень плохо. Такие оборонительные сооружения не типичны для этого времени. Или я чего-то не знаю?

— А за рвом? Есть еще укрепления? — уточнил Ратибор.

— Есть. Перед рвом, по всему фронту, идет палисад. Частокол из заостренных бревен, врытых в землю под наклоном. Преодолеть его под залпом стрел со стен будет очень непросто. Получается тройная линия обороны: палисад, ров со водой и сами стены с башнями.

В шатре повисла тишина. Картина вырисовывалась безрадостная. Искоростень был настоящей крепостью, построенной с умом и знанием дела.

— Что по гарнизону? — спросил Такшонь.

— Людей в городе много, — ответила Веслава. — Точно сосчитать невозможно, но, по нашим оценкам и по словам тех, с кем удалось поговорить, — не меньше пяти тысяч воинов. Плюс ополчение из окрестных сел, которое согнали в город. Все вооружены — копья, топоры, луки. Много опытных охотников, метких стрелков. Дух у них высокий. Они считают себя победителями после Киева, уверены в своих силах и неприступности города. Готовы биться до последнего. Запасов продовольствия и воды в городе, судя по всему, достаточно для долгой осады.

— А князь их, Мал? Он в городе?

— В городе. Держит всех в кулаке. Жесток, но пользуется авторитетом после киевской добычи. Похоже, именно он руководит обороной.

— Византийцы? Или другие чужаки? Видела кого-нибудь? — этот вопрос волновал меня больше всего.

Веслава покачала головой.

— Никаких следов. Ни воинов с орлами, ни кого-то еще, похожего на иноземцев, мы не видели. И никто из местных о них не упоминал. Похоже, греки сделали свое дело под Киевом и убрались, предоставив древлянам самим разбираться с последствиями. В Искорестене сейчас только древляне.

Это было хоть каким-то плюсом. Воевать только с древлянами было проще, чем иметь дело еще и с византийскими легионерами.

— Ловушки, засады на подступах? — спросил я.

— Определенно есть, — подтвердила Веслава. — Мы сами чуть не угодили в одну — замаскированная яма с кольями на лесной тропе. Лес перед городом кишит их дозорами и мелкими отрядами. Они будут стараться измотать нас на подходе, нанести урон еще до начала осады. Нужно двигаться очень осторожно, с усиленной разведкой.

Информация была исчерпыющей и крайне серьезной. Искоростень оказался куда более крепким орешком, чем я предполагал. Штурм с ходу такой крепости, обороняемой многочисленным и решительным гарнизоном, был опасным, даже с нашими новыми катапультами и арбалетчиками. Предстояла тяжелая, возможно, долгая и кровавая осада. Нужно было менять тактику и готовиться к серьезным трудностям. Я посмотрел на лица своих воевод. Они тоже все понимали

Я смотрел на карту, на грубый набросок Искоростеня, сделанный Веславой — река, болота, тройное кольцо укреплений. Крепость. Настоящая лесная цитадель, построенная людьми, которые знали, что за ними придут мстить, и подготовились к этому основательно. Пять тысяч злых, готовых на все древлян за высокими стенами, с достаточными запасами. Штурм с ходу отпадал сразу. Это была бы бойня, в которой мы потеряли бы половину войска, если не больше, и не факт, что взяли бы город.

— М-да… — протянул Такшонь, поглаживая бороду. — Засели крепко, лешие дети. Проще медведя из берлоги выкурить. Штурмом таким макаром не взять. Положим людей без счета. Может, блокадой их уморить? Окружить, перекрыть все подходы, ждать, пока голод заставит их сдаться?

— Ждать? — возразил Ратибор, его кулаки сжались. — Сколько ждать? Месяц? Два? Пока у нас самих припасы не кончатся? Пока зима не ударит? А Византия или еще кто не ударит нам в спину? Нет, княже. Ждать нельзя. Нужно действовать. Да, укрепления серьезные. Но у нас есть Степа с его машинами. — Он посмотрел на Переяславского наместника. — Смогут твои катапульты проломить эти стены?

Степан, до этого молча слушавший, откашлялся.

— Стены, княже, стены крепкие, дубовые. В два ряда. Сразу не проломить, конечно. Но если бить долго и в одно место… Да по башням бить, защитников со стен сгонять… Можно проделать брешь. Спалить все. Или хотя бы ослабить оборону так, чтобы наши воины смогли на стены взобраться. Но на это время нужно. И снарядов много. И прикрытие для машин и расчетов — древляне ведь тоже не будут сидеть сложа руки, лучники у них меткие.

— Время… — повторил я задумчиво. Блокада — долго и рискованно. Быстрый штурм — самоубийственно. Значит, оставался срединный путь. Осада. Но осада активная, изматывающая, с планомерным разрушением обороны и подготовкой к решающему удару.

Я посмотрел на Искру. Она сидела тихо, но я чувствовал, что она напряженно анализирует ситуацию, возможно, сверяясь со своей Вежей.

— А ты что скажешь, Искра? Есть мысли?

Она подняла на меня глаза.

— Княже, древляне сильны в обороне своей крепости. Но их сила — в единстве и уверенности после киевской победы. Если удастся посеять среди них сомнение, раскол… Или выманить часть их сил из-за стен… Тогда штурм будет иметь больше шансов. Возможно, стоит попробовать использовать хитрость? Подкуп? Ложные слухи? Найти недовольных их князем Малом? Веслава говорила, что такие есть.

Хитрость. Коварство женщин не знает границ. Как я не подумал об этом? Глупо ломиться в стену головой, если можно найти калитку.

— Хорошая мысль, — согласился я. — Веслава, это будет твоя дополнительная задача во время осады. Искать не только слабые места в стенах, но и слабые места в их рядах. Возможность для диверсии, для раскола.

Итак, решение созревало. Не безрассудный штурм, а пассивная блокада. Активная осада с применением всех наших технических и тактических преимуществ, с попыткой использовать хитрости и разведку.

— Значит, решено, — я обвел взглядом своих соратников. — Мы идем на Искоростень. Окружаем город. Начинаем планомерный обстрел из катапульт и арбалетов. Подавляем их лучников на стенах и башнях. Бьем по воротам, по самым уязвимым участкам стены. Ищем возможность для вылазки, для диверсии. Изматываем врага. И готовимся к штурму, когда увидим, что оборона достаточно ослаблена или когда появится шанс ударить наверняка. Это потребует терпения, дисциплины и слаженной работы всех.

Я посмотрел на каждого из них.

— Ратибор! Ты отвечаешь за организацию осадного лагеря, за поддержание порядка и дисциплины в войске. Готовь штурмовые отряды из лучших людей — они понадобятся, когда придет время. Организуй ротацию на передовой, чтобы люди не выматывались. Безопасность лагеря — на тебе.

— Будет сделано, княже, — Ратибор был явно доволен.

— Такшонь! Твои галичане и часть моей дружины — авангард на марше. Ваша задача — расчищать путь, разбирать завалы, отбивать мелкие нападения древлянских дозоров. Двигаться нужно осторожно, но быстро. Во время осады твои люди будут держать оборону.

— Понял, княже. Пройдем, — Такшонь был краток и деловит.

— Степа! Твоя задача — как можно быстрее собрать все катапульты и наладить их работу. Ты будешь руководить огнем по моим указаниям. Мне нужны точность и максимальная эффективность. От твоих машин зависит, как быстро мы сможем пробить их оборону. И береги своих людей и арбалетчиков — они наша главная ударная сила на расстоянии.

— Не подведем, княже! Будем бить точно в цель! — глаза Степана горели энтузиазмом.

— Веслава! Твоя работа не заканчивается, а только начинается. Постоянная разведка вокруг города и внутри, если получится. Ищи слабые места, ищи недовольных, ищи возможность нанести удар изнутри. Любая информация может оказаться решающей.

— Я поняла, княже. Постараюсь.

— Искра! Лазарет должен быть готов к приему раненых. И во время марша, и во время осады. Потери будут, к сожалению. Твоя задача — спасти как можно больше жизней.

— Все будет готово, княже.

— Вот и хорошо, — я обвел их всех взглядом еще раз. — План есть. Задачи поставлены. Завтра на рассвете выступаем. Путь предстоит тяжелый. Леса, болота, засады древлян. А потом — осада крепкой крепости. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все понимали серьезность момента и свою роль в предстоящем деле.

— Тогда — по местам! Готовить войско к выступлению!

Воеводы и Степан разошлись отдавать распоряжения. Искра отправилась проверять свои медицинские запасы. Веслава подошла ко мне.

— Княже, — сказала она тихо. — Будь осторожен на марше. Древляне — хитрые и жестокие враги. Они будут бить исподтишка.

— Знаю, Веслава. И ты будь осторожна. Твоя работа сейчас — самая опасная.

Она лишь слегка улыбнулась уголками губ и ушла готовить своих людей.

Рассвет над руинами Киева мы встретили уже в походной колонне. Последний взгляд на черное пепелище, на зловещие силуэты разрушенных стен — и мы повернули на запад. Туда, где в дремучих лесах затаился враг, виновник этой трагедии. Прощай, Киев. Мы вернемся. Но сначала — Искоростень.

Марш начался тяжело. Дороги, если их можно было так назвать, быстро закончились, уступив место едва заметным лесным тропам. Густой, вековой лес обступал нас со всех сторон. Деревья стояли стеной, их ветви переплетались над головой, почти не пропуская солнечный свет. Под ногами — вязкая грязь, прелая листва, коварные корни. А впереди — болота, овраги, завалы.

Авангард Такшоня шел первым, прорубая путь. Топоры стучали без умолку, валя деревья, расчищая завалы, которые древляне предусмотрительно оставили на нашем пути. Люди работали посменно, обливаясь потом, отмахиваясь от назойливых мошек. За ними двигалась основная колонна — моя дружина, северяне Ратибора, галичане, муромцы, вятичи. Шли медленно, растянувшись на версту, постоянно останавливаясь, ожидая, пока авангард расчистит очередной затор.

Особенно тяжело приходилось тем, кто тащил телеги с разобранными катапультами и припасами. Ворчали артиллеристы знатно — «разбери катапульту — собери катапульту, снова разбери». Колеса вязли в грязи, оси ломались на ухабах. Степан со своими мастерами и приданными им воинами не отходил от драгоценного груза, постоянно что-то подправляя, подкладывая бревна под колеса, подбадривая тягловых лошадей и людей. Каждая из этих машин была на вес золота, и потерять их на марше было бы катастрофой.

А древляне не дремали. Они не вступали в открытый бой — сил у них для этого в поле было явно недостаточно против нашей армии. Но они постоянно напоминали о себе. То из чащи вдруг просвистит стрела, ранив кого-нибудь из крайних в колонне. То из-за дерева выскочит несколько косматых воинов, метнут короткие копья-сулицы и тут же растворятся в лесу, прежде чем наши успеют поднять тревогу. То ночью налетят на спящий арьергард, подожгут телегу, убьют пару часовых и исчезнут во тьме. Тактика, отработанная еще Сфендославом. Чувствуется почерк. Византия?

Мелкие уколы. Партизанщина. Они пытались измотать нас, замедлить наше продвижение, посеять страх и неуверенность. Особенно доставалось новобранцам — муромцы и вятичи нервничали, жались к центру колонны, пугались каждого шороха.

— Держать строй! — кричал я, проезжая вдоль колонны. — Это лесные шакалы, не воины! Бьют исподтишка, потому что боятся встретиться с вами лицом к лицу! Усилить боковые дозоры! Веслава, твои люди — глаза и уши армии! Докладывать о любом подозрительном движении!

Веслава и ее лазутчики работали на износ. Они скользили тенями по лесу впереди и по флангам колонны, обнаруживая засады, предупреждая о ловушках, иногда вступая в короткие, безмолвные схватки с древлянскими разведчиками. Благодаря им нам удалось избежать нескольких серьезных неприятностей, вовремя обойти опасные участки или разогнать готовившуюся засаду. Отряд гонцов постоянно курсировал между частями войска и другими городами.

Дисциплина в войске поддерживалась железная. Любая попытка неповиновения или мародерства (хотя грабить здесь было нечего, разве что у своих же) пресекалась немедленно и жестко. После показательной порки в начале похода желающих испытывать мое терпение не находилось. В этом враждебном лесу только порядок и взаимная поддержка помогут выжить.

Вечерами, когда лагерь разбивался на ночлег, выставлялись усиленные караулы, разжигались большие костры, я собирал у себя воевод. Мы обсуждали пройденный за день путь, планировали маршрут на завтра, разбирали донесения разведки.

Шли дни. Медленно, мучительно медленно мы продвигались вглубь древлянских земель. Лес не редел. Болота становились все шире. Постоянная сырость, холодные ночи, стычки с невидимым врагом — все это выматывало людей. Но мы шли вперед.

На седьмой или восьмой день пути (я уже сбился со счета) местность начала меняться. Лес стал чуть реже, появились прогалины, следы недавних порубок. Разведка донесла, что мы подходим к району, где сосредоточены основные силы древлян, прикрывающие подступы к их столице. Здесь уже можно было ожидать не мелких вылазок, а более серьезного сопротивления.

Мы вошли в зону молчания. Лес вокруг притих, словно затаил дыхание перед бурей. Даже птицы умолкли. Только шорох наших собственных шагов по прелой листве да скрип тележных колес нарушали гнетущую тишину. Разведка донесла: впереди, в нескольких верстах, начинаются основные заслоны древлян, прикрывающие Искоростень. Это уже не мелкие партизанские вылазки. Здесь нас ждет бой.

Напряжение в колонне достигло предела. Каждый воин чувствовал близость врага. Ветераны шли собранно, глаза внимательно шарили по сторонам, руки не отпускали оружия. Новобранцы, хоть и бледнели, но держались строя, страх перед неведомым лесом сменился страхом перед явной угрозой. Десятники тихо переговаривались со своими людьми, проверяя снаряжение, подбадривая упавших духом.

Я ехал в голове основной колонны, рядом с Ратибором. Такшонь с авангардом был где-то впереди, в полуверсте, прощупывая дорогу. Мы двигались черепашьим шагом, останавливаясь через каждые сто метров, чтобы дать разведке Веславы осмотреть местность. Катапульты, ночью собранные и готовые к бою, медленно ползли в центре, окруженные плотным кольцом арбалетчиков Степы и моих лучших дружинников. Каждый куст и дерево казались засадой.

— Чувствуешь, княже? — тихо спросил Ратибор, не поворачивая головы. — Духи говорят, что запахло жареным. Они ждут нас.

Я посмотрел на свое войско. Да, мы прошли тяжелый путь. Да, мы притащили сюда осадные машины. Но впереди — неизвестность.

Внезапно перед глазами вспыхнул интерфейс Вежи. Не привычное уведомление о выполненном квесте или начислении очков. Это было что-то другое. Я мысленно отдал команду открыть системное окно.

Сообщения сыпались одно за другим, интерфейс мигал красным, предупреждая о наличии рядом носителей системы. Мозг лихорадочно пытался обработать эту информацию. Кто они? Почему здесь? Почему так много? Это древляне? Но откуда у них столько носителей? Или это кто-то еще? Византия? Поляки? Или совершенно новая, неизвестная сила?

Что происходит⁈

Я резко остановил коня, вглядываясь в сумрачную лесную чащу перед собой. Мы шли мстить древлянам. Но, кажется, угодили в ловушку гораздо страшнее.

Глава 4

Да, мы шли мстить дикарям, а угодили, кажется, в ловушку гораздо страшнее, подстроенную кем-то, кто обладал теми же возможностями, что и я.

В тот же миг лес взорвался. Диким, многоголосым ревом и тучей стрел. Из-за деревьев, из густого подлеска, из оврагов, о существовании которых мы и не подозревали, хлынула серо-зеленая волна. Косматые, бородатые, древляне в звериных шкурах и грубых кожаных доспехах, вооруженные топорами, копьями и луками. Их было очень много — тысячи. Они неслись на нас с ненавистью ко всему чужому.

Наша колонна, растянувшаяся по узкой лесной дороге, еще не успевшая толком перестроиться из походного порядка в боевой, оказалась в самом невыгодном положении. Авангард Такшоня, шедший впереди, принял на себя первый, самый мощный удар. Там сразу закипела свалка — лязг железа, крики боли, предсмертные хрипы. Основная часть войска, где находился я, Степан с арбалетчиками и драгоценные катапульты, оказалась зажата. С фронта напирал враг, отрезая нас от авангарда, с флангов из леса тоже летели стрелы и выскакивали все новые и новые группы нападающих. Хвост колонны, где брели муромцы и вятичи, смешался, началась сувматоха — новобранцы, не нюхавшие еще настоящего боя, дрогнули под таким напором.

— Строй держать! Щиты к бою! — заорал Ратибор где-то справа, пытаясь собрать северян и дружинников в подобие оборонительной линии. — Стена щитов! Не дать прорваться!

Но древляне перли как одержимые. Их было слишком много, они лезли отовсюду, игнорируя потери. И вели их…

Я прищурился, вглядываясь сквозь хаос боя в первые ряды атакующих. Там, среди косматых воинов, двигались фигуры, резко отличавшиеся от остальных. Высокие, облаченные не в шкуры, а в длинные темные одежды, расшитые непонятными символами. На головах — капюшоны, скрывающие лица, которые я уже видел раньше. У Сфендослава. Местные жрецы, колдуны, как их тут называли.

Вежа подтвердила мою догадку, осыпая их фигуры красными маркерами носителей. Десятки носителей! Они шли в первых рядах, не прячась, и не только руководили атакой жестами и гортанными криками, но и сами активно участвовали в бою. В руках у них были мощные луки, из которых они стреляли с невероятной скоростью и точностью. Каждая их стрела находила цель, выбивая моих воинов одного за другим. И древляне смотрели на этих волхвов со смесью страха и благоговения, подчинялись им беспрекословно, бросались в самые опасные места по одному их слову.

Вот оно что. Вот откуда такая координация, такая ярость. Кто-то — не знаю кто, Вежа или какая-то другая сила — сделал ставку на местных жрецов, дал им Систему, превратив их в боевых магов этого мира, в харизматичных лидеров, способных повести за собой дикие племена. Они не просто поддерживали древлян — они были их мозгом и главной ударной силой. И они ждали нас здесь, знали, что мы придем мстить за Киев. Это была тщательно спланированная засада, рассчитанная на то, чтобы уничтожить мою армию еще на подходе к Искоростеню.

Мысли проносились в голове с бешеной скоростью. Паника новобранцев в арьергарде. Свалка в авангарде. Зажатый центр с самыми ценными подразделениями и осадными машинами. Десятки вражеских носителей, ведущих за собой тысячи фанатичных воинов. Ситуация была отчаянной. Нужно было перехватывать инициативу.

— Степан! — рявкнул я так, что перекрыл шум боя вокруг. Наместник Переяславца, уже командовавший своими арбалетчиками, пытавшимися занять позицию за импровизированным укрытием из телег, обернулся. В его глазах читалась тревога. — Все арбалеты! Залпом! По наступающим! Не жалеть болтов!

Степан понял все без лишних слов. Семь сотен тяжелых арбалетов — это страшная сила на короткой дистанции. Нужно было сбить первую, самую яростную волну атаки, выиграть хоть немного времени, чтобы наши успели построиться.

— Веслава! — крикнул я, высматривая в толчее боя гибкую фигуру своей главной лазутчицы. Она была рядом, уже прикрывая меня и штандарт вместе с несколькими своими лучшими бойцами. Ее серые глаза встретились с моими. — Видишь волхвов?

Она коротко кивнула. Конечно, видела.

— Всех свободных твоих людей! Всех, кто умеет работать тихо! Задача — волхвы! Уничтожить их! Скрытно, в суматохе боя! Вырезать по одному! Это приказ! Без них древляне — просто стадо! Иди!

Веслава снова кивнула, без слов. Это была почти самоубийственная задача — пробраться сквозь кипящую свалку к лидерам врага, которые сами были носителями Системы и наверняка обладали какими-то защитными навыками. Но если кто и мог это сделать, то только она и ее отряд лазутчиков. Она тут же отдала тихие команды своим людям, и они, словно растворившись в хаосе боя, исчезли, направившись к переднему краю, где сражались вражеские носители.

Теперь оставалось надеяться, что залп Степы и действия Веславы дадут нам шанс выстоять в этой мясорубке, перестроиться и дать врагу бой. Я выхватил свои топоры. Время отдавать приказы кончилось. Настало время проливать чужую кровь, много чужой крови.

Команда Степана прозвучала как удар хлыста:

— Арбалеты! Цельсь!

Семь сотен тяжелых арбалетов, оружие, предназначенное для пробивания щитов и доспехов на расстоянии, разом вскинулись. Щелкнули натягиваемые воротами механизмы, тяжелые болты со стальными наконечниками легли в ложа. Миг напряженной тишины, нарушаемый только ревом наступающих древлян и лязгом стали в авангарде, где люди Такшоня уже захлебывались в собственной крови.

— Пли!

Грохот сотен одновременно сработавших спусковых механизмов слился в один оглушительный треск, похожий на раскат грома. Воздух прорезали сотни коротких, толстых стрел. На такой дистанции — каких-то тридцать-сорок шагов до первых рядов врага — промахнуться было невозможно.

Эффект был чудовищным. Первая волна древлян, бежавшая плотной массой, буквально споткнулась и рухнула. Короткие, тяжелые болты проламывали грубые кожаные доспехи, дробили кости, рвали плоть. Люди падали десятками, сотнями, сбивая с ног тех, кто бежал следом. Крики ярости сменились воплями боли и предсмертными хрипами. Образовалась жуткая брешь, заваленная телами, через которую пытались прорваться задние ряды нападавших.

Но арбалетчики Степана были хорошо обучены. Еще не осела пыль от первого залпа, как они уже лихорадочно работали воротами, натягивая тетивы для следующего выстрела. Это занимало драгоценное время, пока враг перегруппировывался и снова устремлялся вперед, перепрыгивая через трупы своих товарищей.

— Заряжай! Быстрее, псы! — рычал Степан, бегая вдоль рядов своих стрелков.

Волхвы в первых рядах древлян, казалось, не обратили на опустошительный залп особого внимания. Некоторые из них упали, пораженные болтами, но большинство продолжало идти вперед, и их луки не умолкали ни на секунду. Они стреляли не так, как обычные лучники. Непривычно быстро, с какой-то пугающей методичностью. Стрелы летели не тучей, а точно, выцеливая конкретных людей в наших рядах.

Наконец, арбалеты были снова готовы.

— Цельсь! Пли!

Второй залп ударил по уже поредевшим рядам древлян. Снова десятки убитых и раненых. Перед нашим строем образовалась настоящая гора трупов. По самым скромным прикидкам, два этих залпа выкосили не меньше восьмисот-девятисот человек из нападавших. Почти тысяча врагов была уничтожена за какие-то полминуты, даже не добравшись до наших щитов. Любая другая армия дрогнула бы, отступила после таких потерь. Но не эти. Ведомые своими светящимися волхвами-носителями, древляне с прежней яростью лезли вперед, их глаза горели фанатичным огнем.

И тут я понял, почему они не дрогнули. Потому что главную опасность для них представляли не мои пехотинцы со щитами, а именно арбалетчики Степана. И именно на них теперь сосредоточился огонь волхвов.

Их стрельба была чем-то невероятным. Я сам плохо стрелял из лука, но я видел хороших лучников. Но это было за гранью человеческих возможностей. Пока мой тренированный арбалетчик, матерый воин, успевал с помощью ворота натянуть тугую тетиву своего мощного оружия и выпустить второй болт, каждый из этих волхвов в темных балахонах успевал выпустить семь, а то и восемь стрел! Восемь! Длинных, оперенных стрел, которые летели с убийственной точностью.

Они не стреляли по общей массе моих воинов. Их целями были арбалетчики Степана и расчеты катапульт, которые мы с таким трудом тащили через леса. Стрелы волхвов находили щели между щитами, пробивали кожаные куртки, впивались в горло, в глаза. Мои драгоценные стрелки, моя главная надежда на подавление врага со стен Искоростеня, начали падать. Один, другой, третий…

На задворках сознания закралась мысль о том, что странность есть — а чего в меня не целятся? Боятся? Или только арбалетчиков хотят смести?

Люди хватались за раны, кричали, оседали на землю. Рядом с катапультами тоже появились первые убитые и раненые — волхвы явно понимали ценность этих машин и старались вывести из строя тех, кто мог ими управлять.

Я видел, как побледнел Степан. Его губы сжались в тонкую линию. Он понимал, что происходит. Его арбалетчики, столь эффективные против обычной пехоты, оказались слишком медленными и уязвимыми перед сверхъестественной скорострельностью носителей-волхвов. Продолжать вести залповый огонь означало подставлять их под прицельные выстрелы врага, терять бесценных специалистов.

— Степа! — снова крикнул я. — Отводи стрелков! За щиты!

Он посмотрел на меня, в его глазах мелькнуло сомнение — как же без поддержки огня? Но он подчинился.

— Арбалетчики! Отходим! За линию щитов! Медленно, огрызаясь!

Стрелки, матерясь и отстреливаясь одиночными выстрелами, начали отступать вглубь войска. Пехотинцы Ратибора встречали первый натиск добежавших древлян. Лязг мечей и топоров о щиты, глухие удары, крики — ближний бой начался.

— Приказ меняется! — крикнул я Степану, когда его люди оказались в относительной безопасности за спинами товарищей. — Залпы отставить! Работать одиночными! Цели — волхвы и их командиры! Только по самым важным целям! Берегите людей и болты!

Степан кивнул, передавая приказ дальше. Теперь арбалетчики, укрытые за стеной щитов, могли вести более спокойный и прицельный огонь, выискивая бреши в обороне врага, выцеливая наиболее опасных противников. Но это полумера. Да, мы сократим потери среди стрелков. Но и огневая мощь наша резко упадет. А главное — это не решало основной проблемы — носителей-волхвов.

Они продолжали идти вперед, окруженные своими фанатиками-древлянами, и их смертоносные луки не умолкали. Каждая их стрела сеяла смерть в моих рядах. Обычные воины, даже закаленные северяне, чувствовали себя беззащитными перед этой сверхъестественной скорострельностью. Лазутчики Веславы где-то там, в гуще боя, пытались выполнить свой приказ, но я пока не видел явных результатов их работы. Волхвов было слишком много, и они были слишком сильны.

Стало окончательно ясно: обычными методами эту битву не выиграть. Мы могли отбить эту атаку, могли положить еще тысячи древлян. Но пока живы и действуют эти волхвы-носители, они будут гнать своих людей вперед, они будут выкашивать моих лучших воинов своим прицельным огнем. Они — ключ к этой битве.

И, похоже, сделать это придется мне самому.

Адреналин гудел в ушах, заглушая даже предсмертные крики моих воинов и рев древлян. Я видел, как падают мои арбалетчики, лучшие стрелки, которых я так берег для Искоростеня. Видел, как шарахнулись от катапульт уцелевшие расчетчики, когда стрелы начали щелкать по дереву машин и находить щели в их обороне. Мои люди гибли.

Меня это бесило до жути. Мир вокруг начал терять краски, сменяясь багровыми всполохами перед глазами. Звуки слились в низкий гул, а собственное сердце забилось так, что, казалось, вот-вот пробьет ребра. Тело налилось свинцовой тяжестью и одновременно нечеловеческой легкостью. Пальцы сами собой до боли сжали рукояти топоров. Система не спрашивала разрешения. Она просто констатировала факт, вспыхнув коротким уведомлением где-то на периферии сознания:

[Навык «Берсеркер» (Ранг 3) активирован].

Из горла вырвался рык. Мои дружинники, стоявшие рядом, невольно отступили на шаг, увидев, как изменилось мое лицо.

А потом я просто перестал думать. Инстинкты взяли верх. Ноги сами понесли меня вперед. Не разбирая дороги, не видя препятствий. Сквозь ряды моих же ошеломленных дружинников, которые едва успевали расступиться. Мимо стены щитов, где мои северяне с трудом сдерживали первый натиск — прямо в кипящую кашу из древлянских тел, стали и грязи.

Первый удар был почти рефлекторным. Какой-то бородач с выпученными глазами замахнулся на меня рогатиной. Я не стал уворачиваться или блокировать. Просто шагнул вперед, поднырнул под древко и рубанул снизу вверх. Топор вошел ему под челюсть, почти отделив голову от туловища. Кровь фонтаном ударила мне в лицо.

Второй древлянин попытался ударить копьем в бок. Я развернулся на месте, отбив его выпад левым топором, а правым всадил ему оружие прямо в солнечное сплетение. Он согнулся пополам с немым криком, а я, выдернув топор, тут же обрушил его на спину третьему, пытавшемуся обойти меня сзади. Хруст позвоночника был противным.

Я двигался как заведенный механизм смерти. Шаг — удар. Шаг — два удара. Прыжок через упавшее тело — и снова удары. Топоры в моих руках превратились в продолжение воли берсерка. Они летали, описывая смертоносные дуги, кроша черепа, ломая кости, вспарывая кожаные доспехи, как бумагу. Я рвал вражескую массу на части. Древляне шарахались от меня, как от чумы. Их первобытная ярость столкнулась с чем-то еще более древним и страшным — с холодной яростью берсерка, не знающей ни страха, ни боли, ни жалости.

Один из волхвов, тот, что был ближе всех, вскинул свой скорострельный лук. Его глаза горели ненавистью.

Напряглась тетива, стрела легла на место. Он был чертовски быстр. Но я был быстрее. Не целясь, почти не глядя, я швырнул в него правый топор. Метнул от бедра, вложив всю силу берсеркерского рывка. Топор пролетел пять или шесть шагов, вращаясь, и с отвратительным хлюпающим звуком вошел колдуну точно между глаз. Он так и застыл на мгновение с поднятым луком, а потом мешком рухнул на землю. Древляне вокруг него замерли, разинув рты. Кажется, убийство их полубога произвело на них большее впечатление, чем гибель десятка их соплеменников.

— Лови аптечку, упырь! — пробубнил я.

Я пробежался и выдернул свой топор с головы волхва, не обращая внимания на его предсмертные конвульсии, и тут же отбил удар меча, нацеленный мне в спину. Развернувшись, увидел еще одного колдуна. Этот был умнее — он не стал стрелять, а выхватил короткий кривой меч и пытался зайти сбоку, пока я был отвлечен. Он даже успел полоснуть меня по руке — я почувствовал только легкое жжение, ярость берсерка блокировала боль.

— Ля ты, крыса! — я взревел.

Он попытался отскочить, но я прыгнул следом, нанося серию быстрых ударов. Он отчаянно парировал, но против мощи берсерка его фехтование было бесполезно. Мой левый топор заблокировал его меч, а правый ударил плашмя по голове. Колдун пошатнулся, а я, не давая ему опомниться, схватил его за шиворот его балахона и просто швырнул в толпу его же воинов. Они не успели его поймать, и он с воплем врезался в частокол их копий. Получилось не слишком эстетично, но эффективно. Кажется, еще минус один носитель.

Мой прорыв сквозь вражеские ряды продолжался. Я уже не просто пробивал брешь — я разрезал их армию надвое. Справа и слева от меня оставались две изолированные группы древлян, которые теперь не могли действовать согласованно. Их атака захлебнулась не только на моем участке — видя, что происходит в центре, фланги тоже замешкались, их натиск ослаб. Хаос — вот что я принес им. Хаос и смерть.

И тут за моей спиной, там, где оставались мои люди, раздался рев.

— Впере-е-ед! За князя! Руби гадов!

Это был голос Ратибора. Мои северяне, моя гвардия, видя, как их князь в одиночку рвет врага на части, не смогли стоять в стороне. Они ударили клином в ту просеку, что я проложил. Их стена щитов двинулась вперед, отбрасывая и опрокидывая древлян.

Резня продолжалась. Вокруг меня уже не было стройных рядов — ни наших, ни вражеских. Все смешалось в огромном, бурлящем котле, где сталь встречалась со сталью, где люди выли от боли и ярости, где земля под ногами стала скользкой от крови и мозгов. Ярость Берсеркера все еще вела меня, но это была уже не та слепая, неудержимая сила, что вырвалась вначале. Она стала более осмысленной, что ли. Я все еще двигался на инстинктах, но теперь мог выбирать цели, мог координировать свои действия с Ратибором и другими командирами, которые пробились ко мне.

— Держать круг! Не дать им перегруппироваться! — орал я, разрубая очередного древлянина почти пополам. — Такшонь! Где твои галичане⁈ Дави их с фланга!

Такшонь со своими потрепанными, злыми воинами наконец-то пробился через остатки заслона и ударил в правый фланг окруженных древлян. Это стало последней каплей. Лишенные руководства волхвов, атакованные со всех сторон, рассеченные надвое, древляне окончательно сломались.

Те, кто был на краях котла, первыми бросились бежать. Просто развернулись и кинулись обратно в лес, бросая оружие, щиты, раненых товарищей. За ними последовали другие. Страх перед нами распространялся как лесной пожар. Даже те, кто еще минуту назад яростно рубился в центре, увидев, что их соседи бегут, дрогнули и тоже повернули назад.

— Не упускать! Добивать! — взревел Ратибор. — За Киев! За Добрыню!

Мои воины, почувствовав вкус победы, с удвоенной энергией бросились преследовать бегущих. Началось избиение. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте. Тех, кто сдавался, тоже часто не щадили — слишком свежа была память о сожженном Киеве и гибели товарищей. Лес наполнился криками преследуемых и яростными воплями преследователей.

Я остановился. Ярость Берсеркера начала медленно отступать, как морской отлив, оставляя после себя гулкую пустоту, свинцовую усталость и ноющую боль во всем теле. Руки дрожали от перенапряжения. Топоры казались неподъемными. Я опустил их, воткнув в пропитанную кровью землю, и опёрся на рукояти, тяжело дыша.

Вокруг меня лежали десятки, сотни трупов. Древляне в своих шкурах, мои дружинники в блестящих (теперь уже не очень) доспехах, галичане Такшоня, северяне Ратибора. И волхвы. Их темные балахоны валялись тут и там, некоторые были растерзаны в клочья, у других в спинах торчали стрелы или ножи лазутчиков Веславы. Я насчитал не меньше дюжины этих тварей, лежащих без движения. Неплохой улов для моих «тихушников». И для меня.

Мир снова обретал краски, но они были тусклыми, грязными. Серое небо, черные стволы деревьев, бурая земля, алые пятна крови. Шум боя стихал, сменяясь стонами раненых и криками добивающих врагов где-то в глубине леса. Запах крови, пота и смерти стоял такой густой, что его, казалось, можно было резать ножом.

Я оглядел поляну побоища. Победа? Да, несомненно. Мы отбили атаку, разгромили вражеский заслон, уничтожили кучу носителей.

Я видел знакомые лица среди павших. Воины, которые прошли со мной огонь и воду, теперь лежали здесь, в этом безымянном лесу, так и не дойдя до Искоростеня. Их жизни были платой за эту победу

Гнев снова начал подниматься во мне, осмысленная злость на эту всевидящую и всезнающую Систему, которая дергала за ниточки, устраивала кровавые спектакли, а потом подсчитывала очки влияния.

И тут произошло нечто странное. Прямо передо мной, словно сотканная из воздуха и солнечных лучей, пробившихся сквозь листву, начала материализовываться фигура. Рыжеволосая девчонка в своем обычном вызывающе-коротком наряде. Она стояла посреди поляны, усеянной трупами, с легкой, почти скучающей улыбкой на губах, и смотрела на меня. Ее появление было настолько неожиданным и неуместным в этой обстановке, что я на мгновение потерял дар речи.

— Негодуешь, носитель? — голос Вежи прозвучал с легкой насмешкой. — Потери, кровь, несправедливость… Как это все предсказуемо.

Я смотрел на нее, сжимая кулаки.

— Ладно, — она махнула рукой, словно отгоняя муху. — Есть предложение. Сделка, если хочешь.

— Какая еще сделка?

— Простая, — улыбка Вежи стала шире, хитрее. — Ты не спрашиваешь меня, сколько очков влияния ты получил за эту… — она обвела рукой поляну, — … заварушку. За убийство древлян, за уничтожение волхвов-носителей. Просто молчишь об этом. А я… — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, — … я прямо сейчас, без каких-либо дополнительных условий, поднимаю твой ранг в Системе. На следующую ступень. Просто так. В качестве компенсации за моральный ущерб, скажем. Ну как? Идет?

В чем подвох? Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, особенно если его предлагает Вежа. Не спрашивать об очках? Да мне плевать на эти очки сейчас! Ранг? Следующий ранг — это новые возможности, больше силы. Но я и на этом ранге не понял что изменилось. А что на следующем? Что-то вообще не понятное происходит.

Глава 5

Я стоял посреди кровавой каши, оставшейся от древлянского заслона и части моего войска. Воздух был пропитанным запахами свежей крови. Ярость Берсеркера отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту в голове. Руки, сжимавшие топоры, дрожали мелкой дрожью от перенапряжения. Я воткнул оружие в землю, чтобы не уронить, и опёрся на рукояти, пытаясь отдышаться.

Вокруг шевелились люди. Мои дружинники, шатаясь, помогали раненым, добивали еще корчащихся врагов, собирали трофейное оружие. Где-то в стороне Ратибор хриплым голосом отдавал команды, пытаясь навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Стоны раненых смешивались с руганью и редкими, нервными смешками победителей. Мы победили. Мы прорвались. Я видел знакомые лица среди неподвижных тел, укрытых грязными плащами или просто брошенных на землю. Парни, которые шли со мной из Березовки, ветераны новгородской осады, галичане Такшоня. Слишком многие остались лежать здесь, в этом безымянном лесу.

И посреди всего этого — Вежа. Рыжая выглядела чужеродным элементом на этом поле смерти. И ее предложение «Не спрашивай об очках, и я дам тебе следующий ранг». Просто так. За красивые глаза. Щедрый подарок от Системы, которая явно приложила руку к этой мясорубке? Что-то не верится.

Я окинул взглядом поляну. Сколько их тут полегло? Древлян — тысячи полторы, не меньше, если считать тех, кого скосили первые залпы арбалетчиков. А сколько волхвов? Этих носителей, которых система, или кто там за ней стоит, наплодила в здешних лесах? А сам я уложил сколько? Того, первого, топором в лоб. Второго швырнул на копья. Потом еще рубил в общей свалке троих? Четверых? Пятерых? Память подводила, в ярости берсерка счет не ведешь. Допустим, семь. Семь носителей лично отправил к праотцам. А Веслава? Она ведь тоже не сидела сложа руки. Ее лазутчики работали тихо. Я видел потом их трупы — у некоторых ножи в спинах торчали, у других горло перерезано. Сколько их команда сняла? Пять? Шесть? Будем считать по минимуму — пять. Итого — дюжина. Двенадцать носителей Системы за один бой. Неплохой улов.

И вот тут начиналась арифметика. За Сфендослава, когда я его прикончил в Ростове, Вежа отвалила мне пятьдесят тысяч очков влияния. Пятьдесят тысяч за одного, пусть и крутого, носителя. А тут — двенадцать. Конечно, вряд ли каждый из этих лесных колдунов стоил столько же, сколько варяжский князь, почти захвативший Русь. Сфендослав был фигурой другого масштаба. Но и эти волхвы — не пешки. Они обладали Системой, навыками, вели за собой тысячи фанатиков. Сколько за них могли дать? По двадцать тысяч? По тридцать? А если по сорок? Двенадцать умножить на сорок тысяч — это уже четыреста восемьдесят тысяч очков. Почти полмиллиона! А если Вежа расщедрится и оценит их хотя бы вровень со Сфендославом? Пятьдесят тысяч за каждого… Двенадцать на пятьдесят… Шестьсот тысяч! Голова шла кругом от таких цифр. Шестьсот тысяч очков влияния за один бой!

Я мысленно запросил у Системы свой текущий баланс. После воскрешения протоколом «Феникс» у меня осталось 146 544 «ов». Потом был захват Ростова, суд над князьями-предателями, присоединение их земель — Мурома и Вятичей. Система тогда накинула еще 45 000. Итого сейчас на моем счету — 191 544 «ов». Негусто, учитывая масштабы стоящих передо мной задач.

Теперь сложим. Мои текущие 191 544 «ов» плюс потенциальные, скажем, 500 000 за убитых волхвов (возьмем среднее, не будем жадничать). Получается 691 544 «ов». Почти семьсот тысяч! Огромная сумма. С такими деньгами можно было бы развернуться.

Но тут же всплывал второй пункт — предложение Вежи. Следующий ранг. Я сейчас «Трибун». Следующая ступень — «Легат». Интересно, сколько стоит переход на этот уровень? Я никогда раньше не обращал внимания на стоимость следующих рангов, она казалась заоблачной.

«Вежа, покажи иерархию и стоимость рангов», — мысленно скомандовал я.

Перед внутренним взором вспыхнула знакомая таблица. Так… «Трибун»… вот он я. Следующий — «Легат». Стоимость перехода… 672 000 очков влияния.

Ох ты ж… Недешевое удовольствие.

И вот тут математика становилась совсем интересной. Два варианта.

Вариант первый: я отказываюсь от предложения Вежи, требую очки за бой. Допустим, мне начисляют те самые полмиллиона. У меня становится 691 544 очка. Я тут же трачу 672 000 на ранг «Легат». И что у меня остается? 19 544 очка. Девятнадцать тысяч! После такой мясорубки, после уничтожения дюжины носителей — остаться почти с нулем? Это же смешно! Весь мой резерв сгорает, я снова гол как сокол, и любой следующий форс-мажор может стать фатальным.

Вариант второй: я соглашаюсь на предложение Вежи. «Не спрашивай об очках, получи ранг». Я не получаю гипотетические полмиллиона за волхвов. Но я получаю ранг «Легат» бесплатно. И мои текущие 191 544 «ов» остаются при мне. Почти двести тысяч в запасе плюс новый ранг со всеми его бонусами и возможностями.

Выбор казался очевидным. Да, я терял потенциально огромную сумму очков. Очень большую. Но эта сумма была лишь предположением. Кто знает, как Вежа оценила бы этих волхвов на самом деле? Может, по десять тысяч за штуку? Или вообще по пять? С нее станется. А предложение — вот оно, конкретное и понятное. Ранг и сохранение текущего баланса. Это была синица в руках против журавля в небе. Причем журавль этот был весьма подозрительным и мог оказаться банальной вороной.

Да, второй вариант был математически выгоднее. Безопаснее. Прагматичнее. Он оставлял мне пространство для маневра, деньги на непредвиденные расходы. А ранг «Легат». Что он дает? Вежа не сказала. Но каждый новый ранг — это усиление, новые навыки, новые возможности влияния на этот мир. Это было важнее сиюминутного пополнения счета, который тут же пришлось бы обнулить.

Решение зрело. Терять полмиллиона очков было жалко, черт возьми. Но остаться без штанов после такой победы было бы просто глупо. Вежа играла со мной, предлагая выбор, но на самом деле подталкивала к единственному разумному решению.

Хитрая бестия. Всегда себе на уме.

Да, жаба душила, чего уж там. Полмиллиона очков на дороге не валяются, даже если эта дорога усыпана трупами.

Я мельком глянул на стоимость следующего ранга после «Легата». «Князь». Цена — один миллион триста сорок четыре тысячи очков. Вот это да! До него мне еще пахать и пахать. И с девятнадцатью тысячами на счету этот путь стал бы просто бесконечным. А так, почти двести тысяч — это уже какой-никакой стартовый капитал на пути к следующей ступени. Значит, решено. Беру ранг, сохраняю баланс.

— Ну что, носитель? — голос Вежи вырвал меня из расчетов. В нем сквозило плохо скрытое нетерпение. — Поляна, знаешь ли, не самое приятное место для прогулок. Кровь, кишки… Фи.

Ее тон меня взбесил. Она прекрасно знала, к какому выводу я пришел. Знала, что ее предложение, по сути, безальтернативно для любого здравомыслящего человека в моей ситуации. И все равно играла эту комедию.

— Идет, — сказал я. Мои глаза, должно быть, все еще хранили остатки берсеркерской ярости, потому что она на миг перестала улыбаться. — Я согласен на твои условия. Ранг «Легат» сейчас. Без начисления очков за этот бой.

На ее лице промелькнула досада. Ей явно не нравилось, что я так быстро просчитал варианты и согласился. Возможно, она рассчитывала, что я из жадности потребую очки, потрачу их на ранг и останусь нищим. Или что начну торговаться, пытаясь выжать из нее что-то еще. Но я просто принял ее условия. И это, кажется, выбило ее из колеи. Она ожидала другой реакции. Или, может, само это предложение было для нее чем-то вынужденным, каким-то протоколом, который она обязана была предложить носителю в моей ситуации, но делала это с большой неохотой? Кто знает, что творится в голове у этой системной сущности.

— Как скажешь, носитель, сделка есть сделка. Протокол повышения активирован.

Воздух вокруг меня снова завибрировал. Интерфейс Системы вспыхнул перед глазами, переливаясь золотистыми и алыми всполохами.

[Внимание! Условия сделки приняты.]

[Очки влияния за текущее сражение (Битва в Древлянском лесу) не начисляются.]

[Активирован протокол внеочередного повышения ранга.]

[Поздравляем! Ваш ранг повышен: Трибун → Легат!]

По телу прошла теплая волна, похожая на ту, что была при активации «Феникса», но гораздо слабее и приятнее. Чувствовалось, как уходит часть усталости, как проясняется сознание, словно с глаз сняли пелену. Что-то изменилось на неуловимом уровне. Я стал больше, сильнее. Сложно описать словами.

Следом посыпались уведомления о бонусах нового ранга:

[Ранг «Легат» получен!]

[Открыт доступ к новым системным функциям]

[Открыт доступ к новым веткам навыков]

[Получен пассивный навык: Аура Легата (Увеличивает боевой дух союзников и подавляет волю врагов в радиусе действия).]

[Получено достижение: Достижение «Убийца Носителей» 2 ранга]

Определенно, я не прогадал.

Список новых возможностей был внушительным. Особенно радовали новые ветки навыков — это хорошо. Аура Легата звучал как очень полезный боевой навык. Нужно будет потом разобраться со всем этим подробнее, когда будет время.

Я оторвал взгляд от системных сообщений. Вежи уже не было. Исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив меня одного посреди этого поля смерти, но уже в новом статусе.

Легат.

Я снова поднял свои топоры. Они показались не такими тяжелыми, как минуту назад. Дрожь в руках почти прошла. Боль в мышцах притупилась. Ранг Легата, видимо, давал не только системные бонусы, но и неплохо восстанавливал физические силы. Это было очень кстати. Потому что бой, похоже, был выигран, но война только начиналась

Системные уведомления погасли, растворились в воздухе. Я глубоко вдохнул тяжелый, пахнущий кровью воздух, пытаясь окончательно вернуться в реальность. Мир вокруг перестал быть набором цифр и параметров. Он снова стал грязным, жестоким, настоящим. И я в нем был не просто «носителем» или «легатом» — я был князем, командиром, ответственным за жизни этих людей.

Звуки поля боя постепенно менялись. Затихали предсмертные крики врагов, реже раздавались лязг оружия и яростные вопли добивающих. Теперь преобладали стоны раненых, скрип тележных колес, на которые грузили тела, отрывистые команды десятников и сотников, собирающих свои поредевшие отряды. Мои воины, только что прошедшие через адскую мясорубку, медленно приходили в себя, осматривались, искали знакомые лица среди живых и мертвых. Мрачная, тяжелая атмосфера после боя, когда адреналин уходит, а потери становятся очевидными.

Но сквозь эту гнетущую тишину начал пробиваться другой звук. Сначала негромкий, неуверенный, но потом все настойчивее. Кто-то рядом, из моих старых дружинников, тех, кто видел мой прорыв сквозь ряды древлян, кто видел, как я швырнул топор в голову колдуна, хрипло выкрикнул:

— Князь! Антон!

Голос был сорван, но в нем звенело восхищение. Я повернул голову. Несколько воинов, стоявших неподалеку, смотрели на меня. Они подняли оружие вверх, салютуя. Их лица были перемазаны кровью и грязью, доспехи помяты, щиты иссечены ударами.

— Великий князь! — выкрикнул другой голос, чуть дальше.

И тут словно прорвало плотину. Один голос подхватил другой, третий… и вот уже над поляной прокатился рев, заглушая стоны раненых и команды командиров.

— Антон! Антон! Слава князю!

— За князя! За Русь!

Крики неслись со всех сторон. Мои северяне, суровые бородатые воины под управлением Ратибора, как правило не склонные к бурному проявлению чувств, били рукоятями мечей по щитам, создавая гулкий, ритмичный грохот. Злые и потрепанные галичане Такшоня, после схватки в авангарде, но опьяненные победой, вскидывали уцелевшее оружие, их глаза сверкали. Даже муромцы и вятичи, которых я почти силой притащил в этот поход, и которые держались особняком, присоединялись к общему хору. Они видели, кто привел их к победе и как их князь, не прячась за спинами соратников, сам бросился в самую гущу боя и переломил ход сражения. Такая отвага впечатляла даже самых угрюмых и недоверчивых.

Волна горячего, почти осязаемого признания накрыла меня. Это было сильнее любых системных бонусов. Видеть эти лица, слышать эти крики, понимать, что эти люди готовы идти за тобой в огонь и воду, что они верят в тебя, полагаются на тебя. Ради этого стоило рисковать. Ради этого стоило терпеть боль, усталость, постоянную угрозу смерти.

Я поднял свой окровавленный топор в знак приветствия, в знак того, что я с ними, что я один из них.

— Мы сделали это! — крикнул я так громко, как только мог, перекрывая шум. — Мы почти отомстили за Киев! Мы показали этим лесным тварям, чего стоит наша ярость! Но это только начало, впереди Искоростень!

Ответом был новый, еще более мощный рев одобрения. Боевой дух войска взлетел до небес. Люди забыли о ранах, о погибших товарищах. Сейчас они были победителями, объединенными общей целью и верой в своего предводителя. Я чувствовал это почти физически — возможно, та самая «Аура Легата», о которой сообщила система, действительно работала, усиливая эту связь между мной и моими воинами.

На мгновение я забыл о Веже, об очках влияния, о сложных расчетах и политических интригах. Было только это поле боя, мои люди, наша общая победа и чувство пьянящей, первобытной власти, исходящей не от системного ранга, а от признания этих закаленных в боях мужчин.

Я был их князем.

Вокруг меня продолжали скандировать мое имя. Чуть позже командиры, пользуясь моментом, выстраивали отряды, отдавали приказы собирать раненых и готовиться к дальнейшему маршу. Хаос битвы сменялся порядком победившей армии, готовой идти дальше. Я опустил топор, чувствуя приятную тяжесть в руке и странное спокойствие в душе.

Ратибор и Такшонь уже наводили порядок. Десятники гоняли своих людей, заставляя подбирать оружие, стаскивать раненых к импровизированному лазарету, где уже колдовала Искра со своими помощницами. Тела убитых врагов сваливали в кучи, готовясь, видимо, сжечь — не оставлять же эту падаль на съедение зверью и для распространения заразы. Постепенно хаос поля боя уступал место суровой военной рутине.

Я стоял, опираясь на топоры, и смотрел на своих людей, на грязные, усталые лица. Впереди Искоростень — главная цитадель древлян, логово князя Мала. Мы разбили их заслон, уничтожили их волхвов-носителей, но главная крепость еще стояла. И взять ее будет непросто. Об этом я думал, прикидывая дальнейшие шаги, когда праздничный шум начал стихать, но не от усталости или приказов командиров.

Первым замолчал кто-то на фланге, где стояли галичане Такшоня. Потом тише стали северяне. Люди поворачивали головы в одну сторону — туда, где сквозь прогалину в лесу виднелись далекие холмы, на которых, как я знал, и стоял Искоростень.

— Гляди-ка… — донесся до меня чей-то голос. — Идут…

Я проследил за их взглядами. Действительно. По склону холма, со стороны города, спускалась небольшая группа людей. Их было немного, человек десять-двенадцать. Они шли размеренно. И над над ними развевался кусок белой ткани, привязанный к длинному древку.

Парламентеры.

Мгновенно всякое ликование улетучилось. Шум сменился тишиной, такой плотной, что, казалось, слышно, как ветер шелестит в кронах деревьев и как стонут раненые. Все взгляды — мои, моих командиров, простых дружинников — были прикованы к этой маленькой фигурке с белым флагом, медленно приближающейся к этому полю недавней битвы.

Что это значит? Древляне испугались? Или это какая-то уловка? Новый трюк? После засады с волхвами я был готов ожидать от них чего угодно. Князь Мал, если верить слухам, был старым и хитрым лисом. Вряд ли он так просто выбросит белый флаг.

Люди замерли. Руки, только что вскидывавшие оружие в триумфальном порыве, теперь снова легли на рукояти мечей и топоров. Лица сиявшие победой, снова стали суровыми. Праздник кончился, не успев начаться. Война — это не только яростные схватки, но и паузы, переговоры, хитрость. И сейчас, похоже, наступала именно такая фаза.

Я выпрямился, отнял руки от топоров. Мой взгляд был прикован к приближающимся фигурам. Они были еще далеко, лиц не разглядеть, но их демонстративная походка говорила о том, что они не боялись. Или делали вид, что не боятся. Они шли к победителю, но не как просители. Хотелось бы мне ошибаться.

— Ратибор! Такшонь! — позвал я соратников. — Построить людей. Оружие наготове. Никому не стрелять без приказа.

Мои воеводы тут же отдали необходимые распоряжения. Войско, как единый механизм, пришло в движение. Щиты сомкнулись плотнее, впереди выстроились ряды самых опытных дружинников. Мы были готовы встретить гостей какими бы ни были их намерения.

Фигурки с белым флагом приближались.

Глава 6

Фигурки с белым флагом медленно приближались, разрезая напряженное пространство между нами и кромкой враждебного леса, откуда они вышли. Мои воины стояли неподвижными рядами, стеной щитов и копий. Ликование победы испарилось без следа.

— Ратибор, Такшонь, Веслава! Со мной, — позвал я соратников. — Встретим гостей.

Мне подвели жеребца. Конь нервно прядал ушами. Я привычным движением вскочил в седло. Рядом на своих коней взобрались мои спутники. Галицкий князь, выглядел мрачным исполином на своем вороном боевом коне; его кулаки, сжимавшие поводья, белели. После лесной мясорубки, где полегло немало его воинов, он явно не был настроен на мирные беседы. Ратибор казался скалой — непроницаемое лицо, спокойные движения, глаза не упускали ни одной детали или движения со стороны приближающихся древлян. Моя главная лазутчица Веслава легко скользнула в седло своей поджарой кобылы.

Мы тронулись вперед легкой рысью, пересекая поле недавней битвы. Под копытами коней хрустели сломанные ветки, чавкала пропитанная кровью земля. Приходилось объезжать тела. Мы оставляли за спиной стену щитов нашей дружины, двигаясь навстречу неизвестности.

Парламентеры остановились примерно на полпути между нашими позициями и лесом, ожидая нас. Мы тоже сбавили ход, подъезжая шагом. Расстояние сокращалось, и теперь можно было лучше разглядеть их. Дюжина крепких, угрюмых мужиков в простых кожаных доспехах или стеганых телогрейках. Впереди стоял пожилой древлянин, высокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами и старыми шрамами. Он опирался на длинный сучковатый посох, который вполне мог сойти и за боевое оружие. Взгляд был лишенным всякого подобострастия. Эти люди пришли не пощады просить.

— Твари лесные, — не выдержав молчания, прорычал Такшонь, зло сплюнув в сторону. Его голос был грозен. — Думают, белой тряпкой от нас отмахнуться? Побили мы их тут знатно! Да никак не меньше тысячи ихних душ на тот свет отправили! А то и поболе!

— И колдунов их поганых не один десяток полег, — глухо добавил Ратибор, не сводя глаз с предводителя древлян. — Земля таких носить не должна. Слишком много крови из-за них пролилось.

Их слова подтолкнули к тому, что я и сам собирался сделать. Нужно было знать точно. Не полагаться на примерные прикидки, а иметь перед глазами сухие факты. Система была для этого идеальным инструментом.

«Вежа, дай отчет по последнему бою», — мысленно скомандовал я.

Перед глазами мгновенно вспыхнул знакомый интерфейс — полупрозрачные строки и цифры, видимые только мне.

[Отчет по сражению: Битва в Древлянском лесу]

[Статус: Победа]

[Противник: Древлянский заслон (усиленный носителями Системы)]

[Потери противника (Древляне):]

Общая численность перед боем (оценочно): ~1800–2000

Уничтожено воинов: 1527

Уничтожено Носителей Системы (Волхвы): 12

Лично подтверждено (Антон): 7

Подтверждено действиями союзников (группа Веславы): 5

Бежало / Пропало без вести: ~300–500 (точное число неизвестно)

[Ваши потери (Войско Великого Князя Антона):]

Общая численность перед боем: 4532

Погибло воинов: 488

Из них дружинников основы (Новгород, Смоленск, Березовка): 89

Из них галичан (Такшонь): 145

Из них воинов Степана (Переяславец, арбалетчики): 112

Из них союзных войск (Муром, Вятичи): 142

Ранено (требуют лечения): ~700–800 (оценка продолжается)

Цифры были безжалостны. Тысяча пятьсот двадцать семь древлян. Такшонь оказался удивительно точен в своей грубой оценке. И двенадцать носителей-волхвов — этих я считал лично, пока рубил их в ярости берсерка, и Веслава, видимо, тоже не теряла времени даром. Хороший счет, даже очень хороший.

Но цена. Почти полтысячи жизней. Мужики, которые шли за мной, верили мне. Новгородцы, галичане, мои старые березовские дружинники. Почти сотня арбалетчиков Степана. Эти волхвы били по ним прицельно, понимая, откуда исходит главная угроза их магическим фокусам. Потери очень тяжелые.

Я прогнал системные сообщения. Сейчас не время для скорби или самобичевания. Сейчас нужно было смотреть в глаза врагу.

Мы подъехали совсем близко, остановив коней в нескольких шагах от древлянской делегации.

— Идут не как просители, княже, — повторила Веслава вслух мои мысли, ее голос был едва слышен за фырканьем лошадей. — Спесь еще при них, хоть и поубавилась после нашей встречи в лесу. Смотри, как стоят.

Она была права. Древляне держались с вызывающей прямотой. Их предводитель смерил нас тяжелым, оценивающим взглядом, задержавшись на мне чуть дольше. В его глазах не было страха, только застарелая ненависть и какая-то мрачная уверенность. Остальные стояли за его спиной, положив руки на пояса или рукояти коротких мечей, готовые к бою, а не к переговорам.

Мой взгляд притянуло к телеге, стоявшей чуть позади них. Ее привезли не просто так. От нее ощутимо несло чем-то неприятным, рой жирных зеленых мух, круживших над грязной мешковиной, становился все гуще.

Мы смотрели на парламентеров, они — на нас. Кони нервно переступали, фыркали, мотали головами, чуя враждебность, исходящую от древлянской делегации. Ветер доносил до нас смрад от их проклятой телеги.

Наконец, их предводитель, старый древлянин, кашлянул и заговорил скрипучим голосом.

— Князь Антон, — хмыкнул он, обращаясь ко мне, но глядя куда-то поверх моей головы, словно я был не более чем досадной помехой на его пути. — Мы пришли говорить от имени князя Мала. Вы вторглись в наши земли, вы нарушили древние границы. Лесной дозор наш встретил вас, как подобает, но вы… проявили излишнюю ретивость.

«Излишнюю ретивость»? Это он так назвал то, что мы вырезали полторы тысячи его воинов и дюжину их носителей-волхвов? Я едва сдержал горькую усмешку. Какое высокомерие даже после такого разгрома!

— Вы погубили многих наших людей, — продолжал старик, и в его голосе не было скорби, лишь констатация факта, словно речь шла о павшем скоте. — И что хуже — вы подняли руку на жрецов наших, на хранителей древней силы. Этого мы простить не можем.

Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом.

— Князь Мал — мудрый правитель. Он не хочет большой крови. Он предлагает вам мир. Уходите из наших лесов. Возвращайтесь в свои степи или откуда вы там пришли. И заплатите виру за каждого убитого вами жреца. Серебром. Или золотом. Как договоримся. Заплатите — и уходите с миром. Мы вас не тронем.

У меня перехватило дыхание от такой наглости. Мы должны уйти? Мы должны заплатить им за то, что защищались от их подлой засады, за то, что уничтожили их колдунов, которые десятками убивали моих людей?

— А ежели откажетесь… — старик угрожающе понизил голос. — То пеняйте на себя. Князь Мал соберет все племена, от Полесья до Припяти. Мы придем в ваши земли. Мы пройдем по вашим городам. И каждый из них станет таким же, как ваш хваленый Киев.

При упоминании Киева меня аж передернуло. Перед глазами встали картины, о которых рассказывали чудом выжившие беглецы: горящий город, резня на улицах, обезумевшие древляне, грабящие и убивающие без разбора. И Добрыня, Илья, Ярополк… Холодная ярость начала закипать внутри. Я вцепился в поводья, заставляя себя молчать, чтобы не броситься на этого старого гада и не свернуть ему шею голыми руками.

Но Такшонь сдерживаться не стал. Он и так кипел с момента их появления, а уж слова о Киеве и угрозы стали последней каплей.

— Да ты что несешь, старый хрыч⁈ — взревел он, наклоняясь вперед в седле. Его лицо побагровело, глаза метали молнии. — Виру платить⁈ Вам⁈ Да мы вас тут, как псов шелудивых, по лесу гоняли! Мы ваших колдунов на куски рвали! Это вы нам должны за каждого нашего убитого воина! А за Киев мы вас всех на деревьях перевешаем! Я лично твою шкуру сдеру и на барабан натяну, чтоб ты слышал, как мы идем брать ваш Искоростень! Крови вашей упьемся, твари лесные! За каждого нашего заплатите сотней своих!

Проклятия и угрозы сыпались из него потоком. Он бы, наверное, и дальше продолжал, но старый древлянин лишь криво усмехнулся, глядя на разъяренного галицкого князя с откровенным презрением.

— Пес лает, — проскрипел он. — А караван идет. Ваши города будут гореть. Один за другим. Вы сами выбрали свою судьбу.

Он повернулся ко мне, игнорируя кипящего Такшоня.

— Так что, князь? Ты услышал слова Мала. Уйдешь с миром и заплатишь? Или хочешь увидеть, как твоя Русь превращается в пепел?

Я молчал. Говорить было не о чем. Переговоры провалились, едва начавшись. Их условия были неприемлемы, их угрозы лишь распаляли ярость. Мое молчание было красноречивее любых слов.

Старик понял. Его усмешка стала шире и злее.

— Что же, выбор сделан, — он пожал плечами. — Мы уходим.

Древляне начали разворачиваться, собираясь уходить обратно к лесу. Но предводитель задержался. Он обернулся и кивнул головой в сторону телеги, над которой все так же густо вились мухи.

— Князь Мал слов на ветер не бросает, — сказал он уже спокойнее, но с плохо скрытым злорадством. — Но он… ценит смелость. Даже у врага. И он был готов к миру, если бы ты, князь, оказался разумнее. Чтобы ты понял серьезность его слов… и, возможно, пожалел об упущенной возможности… он шлет тебе подарок.

С этими словами он отвернулся окончательно и медленно пошел вслед за своими людьми. Они не оглядывались, уходя к спасительной тени леса.

Мухи жужжали громче. Я смотрел на покрытую грязной мешковиной телегу, и плохое предчувствие не покидало меня.

Подарок от Мала.

Слова старого древлянина были зловещими. Что может быть в этой телеге? Головы пленных? Какая-то мерзость, призванная сломить дух моих воинов, посеять страх и сомнение? Мал играл грязно. Засада с волхвами, резня в Киеве, а теперь это. Он бил не только оружием, но и ужасом, пытаясь парализовать волю противника.

Я посмотрел на своих спутников. Такшонь все еще пыхтел от ярости, его лицо было перекошено от гнева, но взгляд, устремленный на телегу, был полон мрачного ожидания. Он понимал, что ничего хорошего там быть не может. Ратибор сидел в седле, как изваяние. Он ждал моей команды, готовый к любому приказу, но и в его глазах читалась тревога. Веслава чуть подалась вперед, вглядываясь в телегу так пристально, словно пыталась заглянуть под мешковину, она тоже чувствовала беду.

Нужно было посмотреть. Я спешился. Кожаные подошвы сапог мягко ступили на усыпанную хвоей и пропитанную кровью землю.

— Стойте здесь, — бросил я своим спутникам, не глядя на них. — Я сам.

Никто не возразил. Я медленно пошел к телеге. Воздух вокруг повозки был густым, смрадным. Мухи жужжали так громко, что казалось, само пространство вибрирует от их монотонного гудения. Они облепили мешковину черным, шевелящимся ковром. Некоторые, особо наглые, садились мне на лицо, на руки.

Подойдя вплотную, я остановился. Запах стал почти невыносимым, вызывая рвотные позывы. Пришлось сделать глубокий вдох через рот, чтобы не задохнуться. Рука сама потянулась к рукояти топора на поясе — инстинктивное движение воина, ожидающего удара.

Мгновение я колебался. Какая бы правда ни скрывалась под этой тряпкой, она будет страшной. Но ее нужно было встретить лицом к лицу.

Я — Великий князь Руси. Я привел сюда этих людей. Я не имею права на страх.

Резким, сильным движением я рванул мешковину на себя, отбрасывая ее в сторону.

Смрад ударил в лицо с новой силой, густой, тошнотворный, смешанный с металлическим запахом запекшейся крови. Мухи, потревоженные моим движением, взвились недовольным жужжащим облаком, но тут же снова начали садиться на то, что открылось моему взору.

В неглубоком кузове телеги, в луже чего-то темного и липкого, лежало тело. Точнее, то, что от него осталось. Человеческое тело, страшно изуродованное. Оно было скрючено в неестественной позе, одежда — вернее, ее остатки — превратилась в грязные, пропитанные кровью лохмотья. Но даже сквозь грязь и раны было видно — это был знатный воин. Остатки разбитого, но явно дорогого доспеха из хорошего железа, такие не носили рядовые дружинники. Качественная обувь, иссеченная и пропитанная кровью.

Я наклонился над краем телеги, превозмогая омерзение, подступавшее к горлу. Кто это мог быть? Кто из тех, кто остался в Киеве, мог стать таким «подарком» от Мала? Мой наместник, Ярополк? Вряд ли. Фигурой не вышел, этот же был крепко сбит. Илья Муромец, киевский воевода? Могучий, грозный воин, его пленение или смерть стали бы для древлян великой победой. Телосложение подходило — широкие плечи, мощная грудь, даже под слоем грязи и ран это было видно. Или…

Добрыня…

Я заставил себя смотреть внимательнее, вглядываясь в детали, пытаясь пробиться сквозь завесу грязи. Лицо… Лица почти не было. Сплошное кровавое месиво. Нос перебит, губы рассечены, глазницы… одна пустая, черная, другая заплыла чудовищным синяком. Пытали. Долго, со знанием дела. Чтобы сломить? Выведать что-то? Или просто из садистского удовольствия?

Но доспех… Я узнал этот нагрудник. Точно такой же я видел на Добрыне перед его отъездом в Киев. Особая выковка на плечевых пластинах, характерный изгиб… И пряжка на ремне, чудом уцелевшая под телом. Сомнений не оставалось.

Добрыня.

Это был он. Мой верный тысяцкий, который прошел со мной через все круги ада этой новой жизни. От битвы с разбойниками у Березовки до стен Новгорода. Тот, кого я послал в Киев, надеясь, что его стойкость и опыт помогут удержать город. Тот, кого я, по сути, обрек на эту страшную муку.

Мир вокруг сузился до этой кошмарной картины в грязной телеге. Звуки поляны, голоса людей, ржание лошадей — все отошло на задний план, превратилось в неразборчивый, давящий гул. Холод, не имеющий ничего общего с погодой, сковал все внутри.

Не знаю, сколько я так стоял, оцепенев от ярости. Время остановилось. Хотелось разнести эту телегу в щепки вместе с ее страшным грузом, броситься на вражеский лес и рубить, рубить, пока не упаду сам.

И в тот самый момент, когда я уже заставил себя оторвать взгляд, чтобы отдать приказ убрать тело и готовиться к штурму, случилось нечто невероятное. Мне показалось или нет?

Что-то неуловимое.

Движение. Там, где было изуродованное лицо Добрыни.

Ресница.

На его единственном уцелевшем, заплывшем глазу. Она дрогнула? Или это просто игра света на влажной поверхности? Или судорога мышц в мертвом теле? Совсем слабо, почти невидимо, но я это видел. Или мне показалось?

Истерзанный, искалеченный, умирающий, но все еще цепляющийся за последнюю искру жизни в этом аду? Возможно ли такое? После всего, что с ним сделали?

Вопрос повис в воздухе. Жив? Мертв?

Глава 7

Показалось? Или нет? Этот едва уловимый трепет ресницы на заплывшем, изуродованном лице Добрыни, как слабая искра жизни, упрямо не желающая гаснуть во мраке смерти.

Жив? Может ли быть? После такого? После всего, что эти твари с ним сделали? Сознание отказывалось верить. Это было слишком невероятно, слишком хорошо, чтобы быть правдой посреди этого ада. Наверное, просто агония. Предсмертная судорога. Или мое собственное отчаявшееся воображение, цепляющееся за соломинку надежды.

Но что, если нет? Если есть хоть один шанс из тысячи, хоть самая малая возможность…

Я резко выпрямился, отшатнувшись от телеги. Воздуха не хватало. Я глотнул тяжелый, пахнущий кровью воздух и заорал, вкладывая в крик всю силу своих легких:

— Искру! Лекарку! Сюда! Немедленно!

Мой голос пронесся над поляной, перекрыв стоны раненых и гомон воинов. Головы повернулись в мою сторону. Я видел удивление и тревогу на лицах Такшоня, Ратибора и Веславы, стоявших у своих коней неподалеку.

— Что там, князь? — первым подал голос Ратибор, спешившись и подойдя ко мне.

— Он может быть жив! — выдохнул я, указывая на телегу. — Добрыня! Нужна Искра! Быстро!

Я махнул рукой Такшоню и Ратибору, подзывая их ближе, но сам не решался снова подойти к телеге, боясь одним неловким движением оборвать ту тонкую нить, за которую, возможно, еще цеплялась жизнь моего друга.

Слова «он может быть жив» эхом разнеслись по ближним рядам, передаваясь из уст в уста. Сначала недоверчивый шепот, потом возгласы удивления, а затем — осознание того, о ком идет речь, и в каком виде его привезли враги. Я видел, как менялись лица воинов. Недоверие сменялось ужасом, когда до них доходил весь кошмар ситуации — их тысяцкого, одного из самых уважаемых командиров, привезли изуродованным, как тушу скота, в качестве издевательского «подарка». И он, возможно, все еще жив, все еще терпит муки.

Гул прошел по рядам. Это был низкий, угрожающий ропот тысяч глоток. Руки, до этого расслабленные после боя, снова сжали оружие. Воины поворачивались в сторону леса, куда ушли древлянские переговорщики и взгляды их были страшны. В воздухе запахло новой кровью. Порядок, который Ратибор и Такшонь с таким трудом начали наводить после битвы, трещал по швам. Еще немного — и толпа, распаленная праведным гневом и жаждой мести за поруганного командира, могла сорваться с места, неуправляемая и страшная в своей ярости.

— Держать строй! — рявкнул Ратибор, почувствовав опасность. — Спокойно! Ждать команды!

Его грозный голос немного отрезвил самых горячих, но напряжение не спало. Воины стояли неподвижно, это была напряженная неподвижность сжатой пружины.

А Искры все не было. Наверное, она была на другом конце лагеря, у тяжелораненых. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Я мерил шагами пятачок земли возле телеги, не в силах стоять на месте. Беспомощность сжигала изнутри. Я, Великий князь, обладатель системы, победитель носителей, не мог ничем помочь своему товарищу, лежащему в нескольких шагах от меня и, возможно, умирающему прямо сейчас.

И тогда я обратился к единственной силе, которая, как мне казалось, могла что-то изменить и обладала возможностями, выходящими за рамки человеческого понимания.

«Вежа!» — мысленный крик был почти отчаянным.

Почти мгновенно рядом со мной возникла знакомая фигура рыжеволосой девушки. На этот раз на ее лице не было привычной насмешливой улыбки. Она смотрела на телегу, на изуродованное тело Добрыни, и выражение ее виртуального лица было странным. Почти серьезным. Или мне показалось? Ратибор, стоявший неподалеку, едва заметно напрягся — он тоже ее видел, правда опустил глаза и начал что-то шептать.

«Вежа!» — выпалил я, не тратя времени на приветствия или формальности. — «Очки влияния! Сколько нужно за его жизнь? Я заплачу! Десятки тысяч! Сотни! Возьми все, что у меня есть! Только спаси его! Пожалуйста!»

Я был готов отдать все.

Вежа молчала несколько долгих мгновений, глядя то на меня, то на неподвижное тело в телеге. Ее молчание было хуже отказа. Обычно она реагировала мгновенно — язвительным комментарием, циничным предложением, системным уведомлением. А сейчас она просто смотрела.

Наконец, она медленно покачала головой.

— Носитель, — ее голос прозвучал непривычно тихо. — Это так не работает.

— Как «не работает»⁈ — взорвался я. — Ты же Система! Ты можешь все! Воскресила же ты меня! «Феникс»! Активируй его! Я заплачу!

— Протокол «Феникс» — это экстренная мера для восстановления носителя, — терпеливо, словно объясняя ребенку очевидные вещи, ответила Вежа. — И он требует выполнения множества условий, включая наличие у цели… ну, скажем так, определенного системного интерфейса. У твоего друга его нет. Он обычный человек этого мира. Очень сильный, очень стойкий, но — обычный.

Она развела руками, и этот жест показался мне верхом цинизма.

— Система оперирует информацией, анализирует вероятности, просчитывает варианты развития событий. Я могу подсказать тебе верный ход, дать нужный навык в нужный момент, подвести ситуацию к выгодному для тебя исходу. Я могу манипулировать энергиями, ускорять процессы, даже влиять на физиологию — но в определенных пределах. Я могу усилить регенерацию, дать временный прилив сил, но я не могу создать жизнь из ничего. Или вернуть ее туда, где ее уже нет. Система — инструмент, а не божество, носитель.

Ее слова разбивали мою последнюю надежду. Значит, все? Бесполезно? Добрыня обречен? Горечь и злость на собственное бессилие захлестнули меня. Зачем тогда вся эта Система, все эти ранги, очки, навыки, если в самый важный момент ты не можешь спасти человека?

Я отвернулся от Вежи, не в силах больше видеть ее спокойное, почти сочувственное лицо.

И тут Вежа добавила, словно между прочим:

— К тому же… зачем возвращать жизнь туда, где она еще теплится?

Я резко обернулся к ней.

— Что?.. Что ты сказала?

— Я сказала, — повторила Вежа. — Что твой друг еще не умер. Он держится. Удивительная воля к жизни у этих ваших… богатырей. Балансирует на самой грани, но еще не перешел черту.

Не умер!

Он еще жив!

Не показалось! Та дрогнувшая ресница — это была не агония, не обман зрения! Он жив! Добрыня жив!

Радость волной хлынула в душу, смывая горечь. Он жив!

— Вежа! — я снова схватился за нее, как утопающий за соломинку. — Что делать? Как ему помочь? Скажи! Ты же знаешь! Ты видишь его состояние!

Вежа отстранилась.

— Мои возможности ограничены, носитель. Я могу провести быструю диагностику, но лечение… Это вне моей компетенции в данном случае. Здесь нужна не системная магия, а вполне земное искусство лекаря. И поторопись. Его жизненные силы иссякают с каждой секундой.

Она щелкнула пальцами, и перед моим внутренним взором мелькнул короткий отчет — перечень травм Добрыни. Длинный, страшный список: множественные переломы, повреждения внутренних органов, огромная кровопотеря, черепно-мозговая травма, следы пыток… Но в конце — короткая строка: «Жизненные показатели: критические, но стабильные. Прогноз: крайне неблагоприятный без немедленного вмешательства».

«Критически, но стабильны». «Не умер». Эти слова стали для меня спасательным кругом.

— Спасибо, Вежа, — выдохнул я, уже не обращая внимания на ее обычное исчезновение — она просто растворилась в воздухе.

Я обернулся к Ратибору и Такшоню, которые с тревогой наблюдали за моим странным разговором с пустотой.

— Он жив! — мой голос звенел от смеси радости и отчаянной решимости. — Добрыня жив! Но ему нужна помощь! Срочно! Где Искра⁈

И словно в ответ на мой крик, сквозь расступившуюся толпу воинов к нам бежала моя лекарка, хрупкая девушка с огненными волосами и стальным характером. За ней спешили ее помощницы, неся свои лекарские сумки и свертки с чистым тряпьем. Увидев то, что лежало в телеге, Искра на мгновение замерла, ее лицо побелело, но лишь на долю секунды. Профессионализм лекаря мгновенно взял верх над шоком. Она подбежала к телеге, отстраняя меня, и склонилась над Добрыней, ее пальцы уже прощупывали пульс на шее, глаза быстро и внимательно осматривали страшные раны.

— Живой… — прошептала она скорее для себя, чем для нас. — Но еле-еле… Нужна вода! Чистые тряпки! Нож! Огонь! Быстро!

Команды Искры прозвучали резко, мгновенно разрезая оцепенение, охватившее меня и окружающих воинов. Ее профессиональная собранность посреди этого кошмара действовали отрезвляюще. Никаких сомнений, никаких колебаний — только четкие, быстрые действия, направленные на спасение жизни.

— Воды! Чистого тряпья! Огня! — повторил я ее слова громче, обращаясь к замершим дружинникам. — Живо! Расчистить место!

Воины бросились исполнять приказы. Кто-то побежал к обозу за бурдюками с водой, кто-то начал рвать на полосы рубахи, самые чистые, какие нашлись. Несколько человек быстро развели небольшой костер чуть поодаль, готовясь накалить лезвие ножа для прижигания. Суета вокруг телеги стала осмысленной, направленной.

— Осторожно! — скомандовала Искра, уже обрезая ножом остатки окровавленной одежды Добрыни, чтобы получить доступ к ранам. — Князь, помоги! Ратибор, Такшонь, держите с той стороны! Аккуратно, не трясти!

Мы вчетвером — я, Ратибор, Такшонь и один из дюжих дружинников — наклонились над телегой. Поднимать истерзанное, почти безжизненное тело друга было мучительно тяжело. Оно казалось хрупким, словно любое неосторожное движение могло окончательно оборвать ту нить, за которую он цеплялся. Мы перенесли его с телеги на расстеленные на земле плащи, стараясь действовать как можно плавнее.

Искра тут же опустилась на колени рядом, ее помощницы расположились вокруг, подавая ей то, что требовалось. Работа закипела. Это была страшная работа. Кровь, грязь, открытые раны, переломанные кости… Искра действовала быстро, сосредоточенно, ее тонкие пальцы порхали над телом Добрыни, очищая раны, заливая их какими-то отварами из ее сумок, прижигая раскаленным ножом самые опасные кровотечения. Шипение горячего металла на живой плоти, тихие стоны, вырывавшиеся у Добрыни сквозь стиснутые зубы (он был без сознания, но тело реагировало на боль), короткие команды Искры — все это сливалось в жуткую симфонию борьбы за жизнь.

Я стоял на коленях рядом, делая то, что она говорила: придерживал голову Добрыни, подавал ей инструменты, смачивал тряпки в воде, смывал кровь.

В какой-то момент к нам подошел Степан. Он молча опустился на колени с другой стороны от Искры и тоже начал помогать. Я удивился — откуда у него такие навыки? Но потом вспомнил его Милаву. Видимо, девушка не теряла времени даром и успела кое-чему научить своего суженого. Он уверенно накладывал жгуты, помогал Искре фиксировать сломанные конечности импровизированными шинами из веток и полос ткани. Его сосредоточенное участие было очень кстати.

Вокруг нас продолжалась своя жизнь. Помощницы Искры, те, что не были заняты с Добрыней, разбрелись по поляне, оказывая помощь другим раненым. Их было много. Стоны, крики боли, тихие просьбы о воде смешивались с командами десятников, собиравших своих людей, и треском костров, которые разводили по всему лагерю — приближался вечер. Но здесь, вокруг расстеленных плащей, на которых лежало истерзанное тело Добрыни, царила атмосфера напряженной тишины, прерываемой лишь деловитыми указаниями Искры и звуками ее страшной работы.

Время текло незаметно. Солнце медленно ползло к горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Искра работала без устали. Она обработала и перевязала десятки ран, остановила самые сильные кровотечения, влила в Добрыню какие-то укрепляющие отвары. Но состояние его оставалось тяжелым. Дыхание было слабым, прерывистым, кожа — холодной и липкой от пота. Пульс едва прощупывался. Он был жив, но жизнь эта висела на волоске.

Я смотрел на неподвижное лицо товарища, на котором уже не было той страшной маски боли — Искра аккуратно обмыла его — и видел лишь бледность и измождение.

Часы тянулись мучительно медленно. Солнце уже коснулось верхушек деревьев, заливая поляну длинными, косыми тенями и окрашивая небо в тревожные красно-оранжевые тона. Лагерь постепенно затихал. Костры горели ярче в наступающих сумерках, воины разбились на кучки, ужинали чем бог послал, чистили оружие, перевязывали легкие раны или просто сидели молча, глядя на огонь. Но напряжение никуда не делось. Все знали, что лежит там, под импровизированным навесом из плащей, кто борется со смертью, и все ждали. Ждали вестей, хороших или плохих.

Я не отходил от Добрыни. Ратибор и Такшонь подходили несколько раз, молча стояли рядом, потом уходили отдавать распоряжения по лагерю.

Время шло, а Добрыня не приходил в себя. Его дыхание оставалось таким же слабым. Кожа была холодной на ощупь. Надежда, так ярко вспыхнувшая во мне после слов Вежи, начала тускнеть, уступая место тревоге. Выжить после такого казалось невозможным чудом. Богатырь! да, он был богатырем по силе и духу, но даже у богатырей есть предел прочности.

Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Зажглись факелы, их неровный свет выхватывал из темноты наши фигуры, бледное лицо Добрыни, пятна крови на плащах. Глаза слипались.

И вдруг, в этой вязкой, тяжелой тишине, раздался тихий, хриплый стон. Он был таким слабым, что я сначала подумал — показалось. Но Искра тоже услышала. Она мгновенно наклонилась к Добрыне, приложив ухо к его губам.

Стон повторился, чуть громче. А потом его единственный уцелевший глаз дрогнул под опухшим веком и медленно, с видимым усилием, приоткрылся.

Я замер, боясь дышать. Искра тоже застыла. Мы оба смотрели в этот глаз — мутный, расфокусированный, не выражающий пока никакого осмысления. Он безразлично скользнул по моему лицу, по лицу Искры, по темному небу над нами. В нем не было узнавания, не было понимания, где он и что с ним. Просто открытый глаз.

Добрыня пришел в себя. Он вернулся из того страшного небытия, с самой грани смерти.

Жив. Сознание вернулось.

Глава 8

Один-единственный уцелевший глаз Добрыни смотрел на меня из-под чудовищно опухшего, багрово-синего века. Без осмысленного выражения, он просто был открыт. Но это было больше, чем я смел надеяться еще полчаса назад. Он вернулся из той черной бездны, куда его швырнули древлянские ублюдки, он сумел выкарабкаться.

Искра тихо отступила на шаг, вытирая пот со лба. Ее лицо было сосредоточенным и усталым. Она сделала все, что могла. Остальное зависело от самого Добрыни, от его нечеловеческой воли к жизни, да еще от богов, если им было дело до одного искалеченного воина на этой проклятой поляне.

— Княже… — прошептала Искра. — Он в сознании. Но… говорить он не сможет. Горло… там все плохо. И сил нет совсем. Ему нужен полный покой. И время. Много времени.

Я медленно опустился на колени рядом с импровизированным ложем из плащей. Добрыня лежал неподвижно, лишь грудь едва заметно вздымалась. Его тело было спеленуто чистыми тряпицами там, где Искра смогла остановить кровь и обработать раны. Но даже так видок был жуткий. Переломы, ожоги от пыток, страшные раны. Как он вообще выжил? Воистину, богатырь. Не только телом, но и духом.

Я смотрел в его единственный глаз. Он медленно повернулся ко мне. Узнал? Понял, кто перед ним? Взгляд оставался мутным, но мне показалось, что в самой его глубине что-то мелькнуло. Тень узнавания. Или это я опять выдавал желаемое за действительное?

Говорить не может. Как же тогда узнать? Мне нужно было знать. Не для праздного любопытства. То, что Добрыня мог рассказать, могло изменить многое.

Идея пришла сама собой, простая, почти примитивная.

— Добрыня, — заговорил я, наклонившись. — Ты меня слышишь? Если да… моргни один раз. Попробуй. Просто один раз закрой и открой глаз.

Я затаил дыхание. Искра рядом тоже замерла. Несколько долгих секунд ничего не происходило. Глаз смотрел на меня так же неподвижно. Неужели я ошибся? Неужели сознание вернулось, но тело совсем не слушается?

И тут веко дрогнуло. Медленно, с видимым усилием, оно опустилось, закрыв глаз, и так же медленно поднялось. Один раз.

Сердце подпрыгнуло. Слышит! Понимает!

— Хорошо, Добрыня, — продолжил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все клокотало. — Очень хорошо. Теперь слушай. Я буду задавать вопросы. Если ответ «да» — моргни один раз. Если «нет» — моргни два раза. Понял? Если понял — моргни один раз.

Снова пауза. И снова медленное, тяжелое движение века. Один раз.

Есть контакт. Пусть такой, на грани возможного, но он есть.

Нужно было начинать с главного. С того, что жгло меня изнутри с момента получения страшной вести из Киева.

— Киев… Древляне ворвались внезапно. Это было предательство? Кто-то открыл ворота изнутри. Да?

Его глаз смотрел на меня. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем веко снова дрогнуло и опустилось. Один раз.

Да.

Я ожидал этого ответа. Рассказы выживших, само стремительное падение такой крепости — все указывало на измену. Но услышать подтверждение от Добрыни… Холодная волна ярости медленно поднялась из глубины души. Предатели. В самом сердце Руси.

— Эти… воины с золотыми орлами, о которых говорили беглецы. Византийцы? Да?

Снова ожидание. Мне показалось, что на его лице мелькнуло что-то похожее на гримасу боли, но, может, это была просто игра теней от факела. Веко опустилось. Поднялось. Один раз.

Да.

Значит, не просто дикие древляне, опьяненные возможностью грабежа. За ними стояла Империя. Лев Скилица и его люди. Они дергали за ниточки, направляя топор войны руками лесных дикарей. Хитро. Подло. И это в их стиле.

Теперь, самое тяжелое. Я должен был спросить.

— Ярополк… Ты видел его смерть?

Глаз Добрыни смотрел прямо на меня. Долго. Неподвижно. Потом веко дрогнуло дважды. Медленно, с паузой между морганиями. Нет. Он не видел.

Но я не остановился.

— Но он скорее всего, мертв. Погиб в той резне? Да?

Пауза. Длинная, мучительная. Я видел, как трудно дается ему каждое движение. Но он ответил. Один медленный кивок века.

Да.

Ярополк сгинул. Скорее всего, один из первых.

Оставался еще один.

— Илья… Воевода Илья Муромец… Он тоже? Ты видел, как он пал?

Снова два медленных моргания. Нет.

— Но он, скорее всего, тоже погиб. Да?

Я почти не дышал, ожидая ответа. Илья. Глыба. Опытный воин, знающий Киев как свои пять пальцев. Глаз Добрыни смотрел на меня. И снова, после долгой паузы, одно медленное движение века.

Да.

Все. Командования Киева больше нет. Ярополк мертв. Илья мертв. Добрыня — вот он, передо мной, искалеченный, чудом выживший, единственный свидетель и единственный из тех, кто держал оборону.

Я поднялся с колен. Смотреть на Добрыню больше не было сил.

— Искра, — мой голос прозвучал глухо. — Сделай все возможное. И невозможное тоже. Он нужен нам. Он нужен Руси.

Девушка молча кивнула, снова склоняясь над раненым. Ее лицо было маской профессиональной сосредоточенности.

Я отошел от Добрыни, оставив его на попечение Искры. Шаги сами несли меня туда, где ждали воеводы. Лагерь гудел приглушенно. Первоначальный шок от вида изуродованного тысяцкого и ярость, готовая выплеснуться слепым набегом на лес, сменились мрачной злостью на древлян. Воины молча чистили оружие, проверяли доспехи, переговаривались короткими, отрывистыми фразами. Они поняли, что короткой стычки не будет, предстоит тяжелая работа.

Ратибор, Такшонь и Веслава стояли у разложенной на земле карты, освещенной неровным светом факела. Увидев меня, они выпрямились. Такшонь все еще пыхтел, как растревоженный медведь, кулаки его то сжимались, то разжимались. Битва в лесу и вид Добрыни распалили его добела, и он жаждал немедленно ринуться на врага, рвать и метать. Веслава была собранна и внимательна, ее взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь прочесть что-то за внешней невозмутимостью. Один Ратибор казался высеченным из камня.

Я подошел к ним, взглянул на карту — грубо начерченный план Искоростеня, основанный на докладе Веславы и рассказах тех немногих, кто бывал в древлянской столице. Крепкий орешек. Двойные стены, ров, башни.

— Войско строится, княже, — доложил Ратибор ровным голосом. — Кольцо вокруг города замыкается. Дозоры выставлены.

Я кивнул, глядя поверх их голов туда, где в ночной темноте чернели стены Искоростеня. Наши костры отбрасывали на них неровные, пляшущие блики, выхватывая из мрака зубцы палисада, темные провалы бойниц.

— Чего ждем, княже? — не выдержал Такшонь. — Лестницы вязать пора! Тараны сколачивать! Там за стенами наши враги сидят, те, кто Киев спалил, кто Добрыню… — он осекся, не договорив. — Надо бить их! Сейчас! Пока они от лесной драки не очухались! Стены у них крепкие. С наскока не возьмешь, готовиться надо!

— Да, стены высоки, княже, — поддержала его Веслава. Она обвела взглядом темную громаду города. — И людей у них, похоже, не мало засело. Мал успел собрать силы. Без осадных приспособлений штурм будет стоить нам многих жизней. Лестницы нужны, укрытия для подступа к стенам…

Они были правы. По всем правилам военного искусства следовало начинать подготовку к штурму. Вязать фашины для засыпки рва, сколачивать штурмовые лестницы, строить подвижные башни-гуляй-города, мастерить тараны. Это заняло бы не один день, но уменьшило бы потери при атаке.

Но я молчал, смотрел на Искоростень и думал о Киеве и Добрыне в той грязной телеге.

Ратибор, стоявший чуть позади меня, не проронил ни слова. Он тоже смотрел на город. Потом перевел взгляд на меня, и я уловил в его глазах что-то похожее на понимание. Он коротко хмыкнул себе под нос, так тихо, что едва ли кто, кроме меня, это услышал.

— У Великого князя, видать, свои думы, — проронил он так же тихо, словно говоря сам с собой.

Такшонь и Веслава непонимающе переглянулись.

Я оторвал взгляд от стен.

— Порядок есть порядок, — сказал я твердо, обращаясь ко всем троим. — Сначала предложим слово. Как положено.

Такшонь хотел было возразить, но встретился с моим взглядом и недовольно засопел.

Я подозвал велел подать коня. Вскочив в седло, я выехал немного вперед, за пределы освещенного кострами круга, приблизившись к границе темноты, за которой начиналась ничейная земля перед стенами Искоростеня. На стенах было видно движение — стражники с факелами переходили с места на место, темные силуэты лучников застыли у бойниц.

— Князь Мал! — крикнул я, мой голос разнесся в ночной тишине. — Или кто у вас тут старший! Выйди на слово! Великий князь Антон говорит с тобой!

Ответом была тишина. Никто не вышел, никто не ответил. Они сделали свой выбор еще тогда, когда отправили своих гонцов с тем страшным «подарком».

Я развернул коня и вернулся к своим.

— Найти мне самого голосистого дружинника, — приказал я Ратибору.

Он даже не моргнул глазом, молча нашел требуемого воина. Вскоре передо мной стоял здоровенный детина из моей новгородской дружины, известный на всю округу своей луженой глоткой. Прозвище свое он получил не зря — когда Громобой орал, казалось, воздух дрожал.

— Поедешь к стенам, — сказал я ему, глядя в его простодушное, но честное лицо. — Подъедешь близко, но не настолько, чтобы стрелой достали. И прокричишь им. Громко, чтобы и на том конце города слышали.

Я вкратце рассказал, что от нег требовалось.

— Так точно, княже! — рявкнул Громобой, отчего ближайший факел затрепетал. — Враз им все прокричу! До кишок дойдет!

Он развернулся, неуклюже взобрался на своего коня и поскакал к городу. Мы видели, как он остановился на полпути, набрал полную грудь воздуха и начал орать. Его голос действительно был громоподобным, слова четко доносились до нас, а уж до стен Искоростеня и подавно.

— Слушайте, люди Искоростеня! — проревел Громобой. — Говорит Великий князь Антон! Ваш князь Мал и его жрецы навлекли на вас беду. Они предали Русь, они сожгли Киев, они пролили кровь невинных. Великий князь предлагает вам последний шанс. Сдавайтесь! Выдайте Мала и его приспешников. Откройте ворота. Тем, кто сложит оружие и покорится, будет дарована жизнь и милость. Кто откажется — познает гнев Великого князя во всей его полноте. Участь Киева покажется вам тогда благословением! Думайте! У вас мало времени!

Когда он закончил, на стенах на мгновение воцарилась тишина. А потом раздался хохот. Грубый, издевательский. Полетели оскорбления, проклятия. Кто-то швырнул вниз несколько камней, которые упали далеко от Громобоя. Несколько стрел взвились в воздух и воткнулись в землю рядом с ним — скорее для острастки, чем с реальным намерением попасть.

— Пшел вон, прихвостень! — донеслось со стены. — Скажи своему князьку, пусть убирается, пока шкуру свою целой унести может! Мала и на вас, и на всю вашу поганую Русь хватит!

— Киев взяли, и до вас доберемся! Будете в лесу зиму зимовать, шкуры грызть!

Громобой постоял еще немного под градом насмешек, потом развернул коня и поехал обратно. Лицо его было багровым от злости.

— Тьфу! — сплюнул он, подъехав ко мне. — Быдло лесное, княже. Слов не понимают.

Я тяжело вздохнул. Ну что ж. Я пытался. Они сами выбрали свою судьбу.

— Становись! — приказал я воеводам. — Готовимся к осаде, ставим по периметру катапульты.

Войско пришло в движение. Воины занимали указанные им позиции, разворачивали заслоны на дорогах, ведущих к городу, начинали копать неглубокие рвы перед своими порядками — на случай вылазки. Лагерь обустраивался для долгого стояния.

А позади наших линий, чуть поодаль, послышался тяжелый скрип дерева и приглушенные команды. Это люди Степана выкатывали на огневые позиции его главное сокровище — катапульты. Десять тяжелых осадных машин, привезенных из Переяславца. Их темные силуэты медленно вырисовывались в свете костров, похожие на гигантских спящих чудовищ.

Ночь тянулась медленно. Войско замерло вокруг Искоростеня, как гигантский удав, обвивший свою жертву. Костры горели ровно, отбрасывая длинные тени. На стенах города тоже горели огни, но их было меньше, и они казались беспокойными, мерцающими. Из-за стен не доносилось ни звука — ни песен, ни криков. Только иногда лаяли собаки. Они затаились, уверенные в толщине стен и высоте башен.

На следующий день я стоял на небольшом холме, откуда открывался вид и на город, и на позиции моих катапульт. Рядом застыл Ратибор. Чуть поодаль виднелись фигуры Такшоня и Веславы, они тоже молча смотрели на Искоростень. Воздух был прохладным, пахло дымом наших костров и сырой землей.

Степа суетился возле своих машин. Его люди, переяславские умельцы и приданные им для помощи дружинники, заканчивали последние приготовления. Проверяли натяжение канатов, подкатывали огромные валуны для противовесов, смазывали скрипучие оси. Десять уродливых деревянных конструкций стояли рядами, их метательные рычаги были опущены, словно клювы гигантских хищных птиц, готовых к удару.

Я дал им достаточно времени. Рассветет с минуты на минуту. Стража на стенах наверняка клевала носом, убаюканная тишиной и ночной прохладой. Самое время начинать.

Я поднял руку. Степа, постоянно косивший в мою сторону, тут же заметил сигнал. Он что-то коротко крикнул своим людям. Суета у катапульт прекратилась. Расчеты замерли у своих машин, ожидая команды.

— Начинай, — мой голос прозвучал в тишине неожиданно громко. — Пристрелка. По башням и воротам.

Степан махнул рукой. Раздался оглушительный скрип дерева и туго натянутых веревок. Первая катапульта дернулась, ее метательный рычаг взметнулся вверх, и огромный камень с глухим гулом полетел в темноту, описывая высокую дугу. Мы все невольно проследили за его полетом. Камень ударился где-то у подножия стены с тяжелым стуком, который эхом прокатился над поляной. Недолет.

— Правее бери! И угол выше! — заорал Степан первому расчету.

Следом ожила вторая катапульта, потом третья. Камни полетели к городу. Один снова не долетел, другой перелетел стену и с грохотом сверзился где-то внутри, вызвав испуганный лай собак. Но третий камень ударил точно в одну из надвратных башен. Раздался треск дерева, посыпалась щепа. На стене возникло какое-то движение, забегали огоньки факелов.

— Так! — удовлетворенно прорычал Степан. — Поправка на ветер! Остальные — цель та же!

Скрип и грохот возобновились. Теперь катапульты стреляли чаще, расчеты работали слаженно. Камни летели к Искоростеню. Некоторые все еще били мимо, но все больше снарядов находили цель. Удары по стенам становились регулярными. Мы слышали треск бревен, крики со стен. Кто-то пытался стрелять из луков в нашу сторону, но стрелы падали, не долетая и половины расстояния. Они были слишком далеко, а мы — вне пределов их досягаемости.

Я молча наблюдал. Каждая удачно попавшая глыба была маленьким шагом к цели. Пристрелка шла успешно. Степан хорошо обучил своих людей.

— Хватит камней, — сказал я, когда очередной валун проломил зубец на стене. — Цели определены. Точность удовлетворительная.

Степан подбежал ко мне, лицо его было раскрасневшимся от азарта и крика.

— Готовы, княже! Куда бить прикажешь? По воротам? Или башни сносить?

— По всему городу, Степан, — ответил я ровно. — По всему городу. Зажигательными.

Степан на мгновение замер, его глаза расширились. Потом он понял. На его лице не отразилось ни удивления, ни осуждения. Только деловитая собранность. Он повидал со мной достаточно, чтобы понимать — приказы не обсуждаются. Особенно такие.

— Будет сделано, княже! — он кивнул и побежал обратно к своим машинам.

— Зажигательные! Готовь! — разнеслись его команды.

Дружинники подтащили к катапультам большие, пузатые глиняные горшки, запечатанные сверху. Внутри была адская огненная смесь. Рядом поставили ведра с горящими углями.

— Первые пять — по центральной площади! Остальные — рассеять по крышам! Огонь!

Снова скрипнули механизмы. Но теперь в воздух полетели неуклюжие горшки. Они летели медленнее камней, кувыркаясь в воздухе. Перед самым пуском люди Степана поджигали фитили, торчащие из горшков. Огненные хвосты чертили в предрассветном небе замысловатые узоры.

Первые горшки упали в городе. Раздался звон разбитой глины. И почти сразу же там, куда они упали, вспыхнуло яркое пламя. Оно было не похоже на обычный огонь костра — густое, оранжево-черное, жадное. Один горшок угодил прямо на крышу какого-то большого дома в центре. Сухая дранка занялась мгновенно.

Следом полетели новые порции огня. Катапульты работали без остановки. Горшки падали на дома, на сараи, на деревянные мостовые, на штабеля дров у стен. Искоростень начал загораться. Сначала отдельные очаги, потом они стали сливаться в большие пылающие пятна. В небо поднялся черный, едкий дым.

Со стен донеслись крики ужаса. Заметались люди. Кто-то пытался тушить пожары, но воды в осажденном городе явно не хватало, а наша горючая смесь водой тушилась плохо. Кто-то просто бегал, кричал, не зная, что делать. Организованное сопротивление на стенах прекратилось. Лучники побросали свои луки, пытаясь спастись от огня или помочь своим семьям.

Катапульты продолжали методично забрасывать город огненными снарядами. Скрип, свист летящего горшка, звон разбитой глины, вспышка пламени.

Снова и снова.

Я смотрел на разгорающееся зарево над Искоростенем и не чувствовал ничего, ни злорадства, ни жалости. Только холодное удовлетворение от выполняемой работы.

Они хотели войны? Они ее получили.

Пожар разрастался. Огонь пожирал деревянный город с пугающей скоростью. Целые улицы превращались в огненные коридоры. Жар чувствовался даже здесь, на холме. Ветер гнал дым в нашу сторону, и он першил в горле.

— Степа! — крикнул я. — Перенести огонь на стены и башни! Бей по башням!

Катапульты изменили угол стрельбы. Теперь огненные горшки летели не вглубь города, а на его укрепления. Они разбивались о бревенчатые стены, о крыши башен. Дерево, уже нагретое пожаром внутри города, вспыхивало легко. Загорелись несколько башен, огонь пополз по верхним галереям стен.

Одна из угловых башен, которую мы повредили камнями во время пристрелки, пострадала особенно сильно. Несколько горшков угодили прямо в проломы и внутрь башни. Пламя вырвалось из бойниц, охватило всю конструкцию снизу доверху. Дерево трещало, лопалось от жара.

И вдруг башня начала крениться. Медленно, словно нехотя. Потом быстрее. Раздался оглушительный треск ломающихся бревен, грохот падающих камней, которые, видимо, служили основанием или засыпкой внутри. И вся огромная конструкция рухнула внутрь города, подняв тучу искр и дыма.

Когда дым немного рассеялся, мы увидели зияющий пролом в стене на месте упавшей башни. Широкая брешь, через которую можно было ворваться в горящий город.

Путь был открыт.

Обугленные бревна, обломки камней, искалеченные тела защитников, попавших под обвал — все это лежало дымящейся кучей, но проход был.

Степа, увидев результат, мгновенно отдал команду прекратить огонь. Скрип катапульт затих. Его люди стояли у машин, вытирая пот и сажу с лиц, с возбуждением глядя на дело своих рук. Они сделали это — пробили стену мощной крепости. Теперь слово было за дружиной. Степка повернулся ко мне, его лицо выражало гордость.

В этот момент ко мне подошли воеводы. Ратибор шагал первым. За ним двигался Такшонь, он буквально переминался с ноги на ногу, нетерпеливо поглядывая то на меня, то на манящий пролом в стене. Его рука лежала на рукояти меча, готовая в любой миг обнажить клинок. Веслава тоже направилась ко мне. Даже Искра, ненадолго оставившая Добрыню на попечение своих помощниц, пришла посмотреть. Она стояла чуть поодаль.

— Княже, — заговорил Ратибор, кивнув головой в сторону свалившейся башни. — Пролом есть. Добрый пролом. Огонь внутри сильный, но у стен уже немного спадает. Дадим ему еще часок прогореть, чтобы люди не задохнулись, и можно начинать. Отборные сотни первыми пойдут, расчистят подступы, закрепятся. Остальные подтянутся. Возьмем их тепленькими, пока они от пожара и грохота в себя не пришли.

Он говорил разумные вещи. Классический сценарий осады: пробить брешь, дождаться удобного момента и ударить всеми силами. Такшонь нетерпеливо кивал, соглашаясь с каждым словом Ратибора. Веслава тоже смотрела на меня, ожидая подтверждения. Штурм был логичным, единственно верным, казалось бы, шагом.

Но я смотрел не на пролом. Я смотрел на огонь, пожиравший Искоростень, на мечущиеся в дыму тени людей.

— Степан! — крикнул я так резко, что все вздрогнули. Мой голос перекрыл треск огня и отдаленные крики из города. — Продолжать обстрел!

Степка замер на полушаге, недоуменно глядя на меня. Воеводы тоже застыли, не веря своим ушам.

— Княже? — переспросил Степан растерянно. — Но… брешь…

— Я сказал — продолжать обстрел! — рявкнул я. — Бей по всему, что еще не горит!

Степан осекся. Он посмотрел на меня внимательно, потом на Ратибора, словно ища подтверждения. Но в моих глазах он увидел что-то такое, что заставило его отбросить все сомнения.

— Слушаюсь, княже! — он развернулся к своим людям. — Зажигательные! По уцелевшим целям! Огонь!

Снова ожили катапульты. Снова полетели в несчастный город огненные горшки. Но теперь они били не только по центру, но и по краям, по тем участкам стен, что еще не были охвачены пламенем, по темным квадратам домов, где, возможно, еще прятались люди.

— Князь! — воскликнул Ратибор, шагнув ко мне. Недоумение на его лице сменилось тревогой. — Зачем? Пролом есть! Мы можем взять город! Зачем жечь его дальше?

Такшонь и Веслава тоже смотрели на меня, ожидая объяснений. В их глазах читался тот же вопрос. Зачем эта бессмысленная, казалось бы, жестокость?

Я медленно повернулся к Ратибору. Посмотрел ему прямо в глаза.

— Атаки не будет, Ратибор, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все, кто стоял рядом. Голос мой был спокоен, почти безразличен. — В этом бою мы больше ни одного воина не потеряем.

Такшон недоуменно развел руками.

— Но… как же… город…

— Города не будет, — прервал я его. Я обвел взглядом пылающий Искоростень, превращающийся в один гигантский костер под ночным небом. Стены рушились, дома складывались, как карточные домики, огонь ревел, пожирая все на своем пути. Это было страшное, но завораживающее зрелище тотального уничтожения. — Искоростень ждет та же участь, что и Киев. Мы сотрем его с лица земли. Это будет урок. Для всех, кто не захочет вести переговоры.

Я отвернулся от них, снова глядя на огонь. Милосердия здесь не будет. Только праведный гнев и полное возмездие.

Глава 9

Я стоял на холме, ветер доносил до меня жар горящего города. Искоростень пылал. Не отдельные дома или улицы — вся древлянская столица превратилась в один исполинский костер, ревущий и пожирающий сам себя. Черный дым поднимался к низким, хмурым небесам, застилая предрассветную серость. Пахло гарью, от чего першило в горле. Криков из города уже почти не доносилось — огонь заглушил все.

Внизу, у подножия холма, методично работали машины Степана. Десять катапульт, уродливые деревянные чудовища, раз за разом вздрагивали, их метательные рычаги со скрипом взмывали вверх, отправляя в полет очередной глиняный горшок с огненной смесью. Я видел, как расчеты суетятся у своих механизмов: подтаскивают новые снаряды, проверяют натяжение канатов, поджигают фитили. Работа шла без передышки, отлаженно, как будто они не город живьем сжигали, а просто выполняли рутинное упражнение.

Каждый пуск сопровождался знакомым набором звуков: натужный скрип дерева, свист летящего горшка, глухой звон при падении и почти мгновенная вспышка нового очага пламени там, внизу. Я давно перестал считать попадания. Целиться уже было некуда — горело все. Огонь перекидывался с крыши на крышу, с забора на забор, пожирал деревянные мостовые, амбары, терема. Даже те участки стен, что уцелели после обрушения башни, теперь были охвачены пламенем. Древлянская твердыня превращалась в пепел на моих глазах.

Время текло вязко. Я не двигался с места, только плотнее кутался в плащ от пронизывающего ветра, несущего пепел. Рядом со мной так же неподвижно стоял Ратибор. Он тоже смотрел на город, и лицо его оставалось непроницаемым. Такшонь и Веслава отошли к своим воинам, проверяя посты.

Работа должна быть доделана до конца. Никаких полумер. Никакого штурма, никаких потерь с нашей стороны. Они отвергли мое предложение, они глумились над памятью Святослава, они изувечили Добрыню, они предали Русь, приведя сюда византийцев и спалив Киев. За все это полагалась только одна плата — полное уничтожение. Искоростень должен был стать наглядным уроком для всех. Для Мала, если он еще жив там, в этом аду. Для византийцев, где бы они ни прятались. Для Оттона и Мешко на западе. Для всех, кто посмеет встать у меня на пути.

Я не чувствовал ни злорадства, ни жалости. Только холодную, выжигающую пустоту внутри и твердое осознание правильности своих действий. Это была не месть — хотя элемент возмездия, конечно, присутствовал. Это была политика — жестокая, кровавая, но единственно возможная в этом мире, в это время. Силу здесь уважали больше, чем милосердие. А я должен был показать силу Великого князя Руси.

Скрип катапульт стал реже. Я заметил, что люди Степана двигаются уже не так проворно, чаще останавливаются, переговариваются. Запас снарядов подходил к концу. Я прикинул в уме: обстрел шел уже много часов подряд. Даже привезенных запасов горючей смеси и глиняных горшков не могло хватить на вечность.

Вскоре ко мне торопливо поднялся Степан. Лицо его было черным от копоти, глаза красными от дыма и бессонной ночи. Он остановился передо мной, тяжело дыша.

— Княже, — голос его был хриплым. — Снаряды на исходе. Горшков осталось… ну, может, три десятка на все машины. Больше нету.

Он вопросительно посмотрел на меня, ожидая приказа. Продолжать до последнего?

Я окинул взглядом пылающий город. Огонь уже не бушевал так яростно, как в первые часы. Он сделал свое дело. Большие строения обрушились, остались только остовы стен да кучи тлеющих углей. Но жар все еще был нестерпимым, а дым валил так же густо. То, что могло сгореть, — сгорело. То, что осталось, — дотлеет само. Дальнейший обстрел уже не имел смысла.

— Хватит, Степа, — сказал я, тяжело вздохнув. — Прекратить огонь. Пусть люди отдохнут.

Он коротко поклонился:

— Слушаюсь, княже.

Он развернулся и почти бегом спустился с холма к своим катапультам. Вскоре его команды разнеслись внизу. Последние несколько горшков неуклюже взмыли в воздух, упали в огненное марево. И потом все стихло.

Скрип катапульт прекратился. Стало непривычно тихо. Только рев и треск огня нарушали эту тишину. Десять осадных машин замерли, их рычаги опустились. Расчеты отошли от них, устало садясь прямо на землю, передавая друг другу бурдюки с водой. Их работа была окончена.

Я продолжал стоять на холме, глядя на Искоростень. Теперь он был предоставлен сам себе, своей огненной агонии. Предстояло ждать. Ждать, пока огонь сделает свое дело до конца, пока можно будет войти в то, что осталось от древлянской столицы.

Два дня и две ночи Искоростень догорал. Огонь медленно пожирал то, что еще оставалось, затихая и вспыхивая вновь, когда добирался до нетронутых пожаром погребов или обрушивал очередную стену. Над руинами висело плотное марево горячего воздуха, искажавшее очертания далеких холмов. Дым стал менее черным, но не менее едким. Запах гари пропитал все вокруг — одежду, волосы, кожу. Даже вода в ручьях, казалось, отдавала гарью.

Наш лагерь замер в ожидании. Воины отдыхали, чистили оружие, штопали одежду, переговаривались вполголоса. Не было ни песен, ни громкого смеха. Все понимали — работа еще не закончена. Люди Степана приводили в порядок свои катапульты, смазывали механизмы, готовя их к возможному походу дальше. Искра и ее помощницы без устали возились с ранеными, особенно с Добрыней. Он все еще был плох, но жив, а это уже было чудом. Я навещал его пару раз — он лежал без движения, лишь единственный глаз иногда поворачивался в мою сторону. Понимал ли он, что происходит вокруг? Неизвестно.

Я проводил время в своем шатре, изучая карты, или просто стоял на том же холме, наблюдая за медленным угасанием древлянской столицы. Сон не шел. Образы пылающего города, изувеченного Добрыни, сожженного Киева стояли перед глазами. Но я не позволял себе поддаваться ни гневу, ни сомнениям. Решение было принято. Пути назад нет.

Воеводы — Ратибор, Такшонь, Веслава — держались рядом, готовые выполнить любой приказ. Такшонь заметно нервничал, ему не терпелось ворваться в город, пусть даже в пепелище, и убедиться, что враг уничтожен окончательно. Ратибор оставался спокоен, как скала, но я видел по его глазам — он тоже ждет. Веслава была сосредоточенна, ее лазутчики постоянно уходили на разведку по окрестным лесам, проверяя, не собираются ли где уцелевшие древлянские отряды, не готовят ли засаду. Но окрестности были пусты. Те, кто не успел укрыться в Искоростене перед нашей осадой, разбежались при первых же звуках работы катапульт.

На третий день дым над руинами стал совсем редким, седым. Жар спал настолько, что можно было подойти ближе. Огонь угас почти везде, лишь кое-где в глубине завалов еще тлели угли, выпуская тонкие струйки дыма. Внешняя стена, гордость древлян, представляла собой жалкое зрелище — обугленные бревна, груды битого камня, зияющие проломы там, где рухнули башни. Город лежал перед нами.

— Пора, — сказал я воеводам, собравшимся у моего шатра на рассвете. — Стройте войско. Входим.

Закипела работа. Сотни выстраивались в походные колонны. Щиты на левую руку, мечи и топоры наготове. Вперед я поставил несколько сотен опытных дружинников под командой Ратибора — расчистить путь, проверить, нет ли ловушек или затаившихся врагов. Сам я собирался войти с основной частью войска.

— Громобой! — позвал я.

Здоровенный дружинник мигом оказался передо мной, вытянувшись в струну.

— Слушаю, княже!

— Пойдешь впереди. Сразу за дозором Ратибора. Будешь кричать. Громко. Чтобы слышали все, кто еще мог остаться там живым. Повторишь то, что кричал им перед началом обстрела. Про гнев князя, про их непокорность, про участь Киева. Пусть знают, за что их постигла кара.

— Так точно, княже! — рявкнул Громобой, его зычный голос эхом прокатился по лагерю. — Прокричу так, что у них и у мертвых уши заложит!

Войско двинулось. Мы втягивались в то, что еще недавно было Искоростенем. Под ногами хрустел пепел. Воздух был наполненным запахом гари. Жар все еще шел от земли, от обугленных руин. Утренний туман чуть припорошил пепел, поэтому дышать можно было относительно нормально. Мы шли по бывшим улицам, узнавая их лишь по направлению. Домов не было — только черные остовы печей, груды обгоревших бревен, бесформенные кучи того, что когда-то было домашним скарбом. Мертвая тишина стояла над пепелищем, нарушаемая лишь шагами тысяч ног да громовым голосом Громобоя, который исправно выполнял приказ.

— Слушайте, люди Искоростеня! Если вы еще живы! — ревел он, и его голос, казалось, заставлял дрожать горячий воздух. — Ваш князь Мал и его волхвы навлекли на вас беду! Они предали Русь! Они сожгли Киев! Они пролили кровь невинных! Великий князь предлагал вам милость! Вы отвергли ее! Вы глумились! Теперь познайте гнев Великого князя во всей его полноте! Искоростень стерт с лица земли! Участь Киева теперь кажется вам благословением! Это кара за вашу гордыню и предательство!

Мы продвигались все глубже в мертвый город. Никакого сопротивления. Ни единого выстрела, ни одного враждебного крика. Только тишина и голос Громобоя. Казалось, что огонь уничтожил все живое.

Но когда мы приблизились к реке Уж, которая протекала через город, картина изменилась. Здесь, у самой воды, разрушения были не такими тотальными. Несколько каменных строений, видимо, склады или бани, стояли не уничтоженные полностью. Огонь не смог перекинуться через широкое русло реки или был остановлен каменными стенами. И здесь были люди.

Сначала мы увидели одного, потом другого. Они выползали из-под обломков у самой воды, выбирались из каких-то ям, поднимались прямо из реки, где, видимо, прятались от жара. Грязные, оборванные, черные от копоти, с обезумевшими от ужаса глазами. Их было немного. Может, несколько сотен. Мужчины, женщины, дети. Все, что осталось от гордого древлянского племени, населявшего эту крепость.

При виде наших воинов, блестящих доспехами и оружием, при звуках громового голоса Громобоя, они замерли на мгновение, а потом ужас на их лицах сменился полным, безоговорочным отчаянием. Они падали на колени прямо в грязь и пепел. Простирали руки, плакали, бормотали что-то нечленораздельное. Кто-то пытался кланяться, ударяясь лбом о землю. Они молили не о справедливости, не о прощении, а просто о жизни.

Громобой продолжал вещать, но его голос теперь звучал на фоне этого тихого, отчаянного воя сотен людей. Ратибор остановил передовой отряд. Воины молча смотрели на эту картину. Даже самые суровые из них не могли скрыть смешанных чувств на лицах. Одно дело — сражаться с врагом, другое — видеть его таким, полностью сломленным и раздавленным.

Я подъехал ближе, остановив коня перед толпой коленопреклоненных. Их было больше, чем показалось сначала. Может, семь сотен, может, восемь. Меньше тысячи — из города, где еще три дня назад жило во много раз больше народу. Они смотрели на меня снизу вверх, и в их глазах был только животный страх. Они ждали последнего удара.

Я смотрел на них с высоты своего боевого коня. Лица, черные от копоти, были искажены ужасом и мольбой. Глаза, пустые или полные слез, были устремлены на меня, как на единственного вершителя их судеб. Они ждали слова. Одного слова, которое решит — жить им или умереть прямо здесь, на берегу реки Уж, ставшей для них последним убежищем.

Вокруг расстилалось черное, дымящееся мертвое поле, которое когда-то было Искоростенем. Руины, пепел, смрад. И посреди этого — мои воины, в полном вооружении, строгими рядами, и эта толпа сломленных людей у их ног. Картина полного, абсолютного поражения. И моей безоговорочной победы. Жестокой, да, но необходимой.

Я поднял руку. Громобой, уловив знак, мгновенно замолчал. Его громовой голос оборвался на полуслове, и над пепелищем повисла тяжелая тишина. Все взгляды — и моих воинов, и этих несчастных — были прикованы ко мне.

— Древляне! — мой голос прозвучал негромко, но в установившейся тишине его было слышно отчетливо. Я не кричал, как Громобой. Я говорил как князь, выносящий приговор. — Города Искоростень больше нет. Вы сами навлекли на себя эту беду. Ваш князь Мал, ваши жрецы, ваша гордыня и предательство привели вас к этому. Вы сожгли Киев. Вы думали, Русь стерпит? Вы ошиблись.

Я сделал паузу. Они не шевелились, боясь дышать.

— Но Великий князь не ищет бессмысленной крови, — продолжил я. — Убивать безоружных и сломленных — не княжье дело. Вы хотели войны — вы ее получили сполна. Теперь война окончена. По крайней мере, здесь.

На некоторых лицах мелькнула слабая, почти безумная надежда.

— На этом месте, — я обвел рукой дымящиеся руины, — будет стоять не город древлян, а крепость Руси. Постоянный военный лагерь. Гарнизон Великого князя. Отсюда мои воины будут держать в страхе всю вашу землю, чтобы никому больше не пришло в голову поднять руку на Русь.

Я снова помолчал, вглядываясь в их лица.

— Более того, — я повысил голос, чтобы слышали и мои воины, стоявшие чуть поодаль. — Здесь будет не просто гарнизон. Здесь я начну создавать новую армию. Не ополчение, которое собирается от случая к случаю. А постоянное, обученное войско. Воинов, для которых война — ремесло. Дисциплинированных, верных только мне, Великому князю. Они будут учиться здесь новым приемам боя, новой тактике. Это будет ядро той силы, которая объединит Русь и сокрушит любого врага. Лучшая армия, какую видел этот мир.

Мои дружинники слушали внимательно. Идея постоянного, профессионального войска витала в воздухе, но теперь я озвучил ее. И место для начала было выбрано символично — на костях вражеской столицы.

Я снова повернулся к коленопреклоненным древлянам. Надежда на их лицах угасла, сменившись тупым ожиданием.

— Что до вас… — продолжил я. — Вы сожгли Киев. Вам его и восстанавливать. Вы все, кто остался здесь жив, — мужчины, женщины, даже подростки, способные носить камни, — отправитесь в Киев под конвоем. Будете работать. Отстраивать то, что разрушили. Это ваш единственный шанс искупить вину перед Русью и сохранить свои жизни. Кто будет работать усердно — тот, возможно, заслужит прощение со временем. Кто откажется или попытается бежать — умрет.

Я посмотрел на них в упор.

— Выбора у вас, по правде говоря, нет. Вы пойдете в Киев.

Реакции почти не было. Никто не возразил, не запротестовал. Они просто молчали, опустив головы. Некоторые женщины снова заплакали, но тихо, беззвучно. Они были сломлены. Согласие читалось в их позах, в их опущенных плечах, в их потухших глазах. Они цеплялись за жизнь, за любую возможность выжить, даже такую — в роли полурабов на восстановлении вражеской столицы.

— Ратибор! — позвал я.

Воевода тут же оказался рядом.

— Слушаю, княже.

— Выдели людей. Собрать всех этих… работников. Оцепить, пересчитать. Кормить и поить нормально. Подготовить к отправке в Киев. Конвой нужен надежный. Такшоню скажи — пусть даст своих галичан, им дорога знакома. Отправить их в ближайшие дни. С ними же пойдет весть в Киев о нашей победе и о том, что помощь в восстановлении скоро прибудет.

— Будет сделано, княже, — коротко ответил Ратибор и немедля начал отдавать распоряжения сотникам.

Я оглядел своих воевод. Такшонь уже отдавал команды своим галичанам, готовя их к роли конвоиров. Веслава внимательно следила за происходящим.

— Остальные остаются здесь, — объявил я. — Начинаем обустраивать лагерь. Расчистить площадку. Наладить снабжение. Поставить временные укрепления. Это теперь наша земля. Наш форпост. Отсюда мы будем править Древлянской землей.

Я развернул коня и медленно поехал прочь от реки, оставляя позади толпу обреченных и своих воевод, занятых выполнением приказов. Путь вел обратно через руины. Я смотрел на черные остовы домов, на заваленные улицы. Здесь была смерть.

Но здесь же должна была родиться новая жизнь. План выстраивался. Сначала — гарнизон и начало обучения новой армии. Потом — Киев. Его нужно было не просто восстановить, но и укрепить, сделать настоящей столицей. А потом придет время для остальных.

Через пару дней отправлю гонцов в Туров и Владимир. Если примут как подобьется, то начнем дипломатические игры по присоединению и вхождению в Русь, а заодно подождем пока участь Искоростеня дойдет до всех моих недругов.

Работа закипела. Ратибор поминая духов, принялся за дело. Его сотники, получив четкие указания, начали отделять толпу уцелевших древлян от реки, сгоняя их на более-менее ровную площадку, подальше от обрывистого берега. Галичане Такшоня уже выстраивались вокруг, образуя живое кольцо — не столько для устрашения, сколько для порядка и пресечения любых попыток разбежаться, хотя, глядя на этих сломленных людей, трудно было представить, что у кого-то из них хватит духу на побег.

Воины двигались слаженно, без лишней суеты и жестокости. Не было ни криков, ни тычков древками копий. Просто молчаливое, неумолимое исполнение приказа. Древляне подчинялись безропотно. Их вели — они шли. Им приказывали сесть на землю — они садились. Апатия и страх полностью парализовали их волю. Казалось, огонь выжег из них не только дома, но и саму душу.

Я наблюдал за этим процессом со стороны, сидя на коне. Рядом стояли несколько моих телохранителей из новгородской дружины. Нужно было проконтролировать начало, убедиться, что все идет по плану. Отправка такой большой партии «работников» требовала четкой организации. Малейшая ошибка или бунт могли привести к ненужному кровопролитию, а я хотел избежать дальнейших потерь, как среди своих, так и среди этих несчастных. Они были нужны мне живыми — для восстановления Киева и как живое напоминание другим о последствиях неповиновения.

Другие отряды под руководством своих десятников и сотников уже расходились по руинам, выполняя мой второй приказ — начинали обустройство лагеря. Где-то уже стучали топоры — рубили уцелевшие, но обгоревшие бревна на дрова или для постройки временных укрытий. Кто-то разбирал завалы, освобождая проходы, кто-то таскал камни для укрепления будущих позиций. Воздух наполнился звуками начинающейся стройки, смешивающимися с запахом гари и тления. На месте мертвого города зарождалась новая жизнь — жизнь военного лагеря, форпоста моей власти.

Мысли снова вернулись к идее новой армии. Здесь, на этой выжженной земле, будет заложен ее фундамент. Не просто дружина, верная лично князю, а нечто большее.

Структура. Дисциплина. Постоянное обучение.

Воины, которые не пашут землю и не торгуют в мирное время, а только готовятся к войне и живут войной. Я представлял себе шеренги пехоты, закованной в железо, способной выдержать любой удар конницы, сметающей врага железной стеной. Арбалетчики, бьющие точно и смертоносно с большого расстояния. Мастера осадного дела, способные взять любую крепость. Это потребует времени, ресурсов, обучения. Но начало будет положено здесь. На костях Искоростеня вырастет сила, которая изменит Русь.

Солнце поднялось выше, становилось жарко. Я спешился, передал поводья одному из дружинников. Нужно было пройтись, осмотреть место для будущего лагеря самому, выбрать площадку для княжеского шатра.

Я как раз обсуждал с подошедшим Ратибором выбор места для основных укреплений — он предлагал использовать остатки старого древлянского вала у реки как основу для новой стены — когда ко мне быстрым, но легким шагом подошла Веслава.

Она подождала, пока Ратибор закончит фразу, и только потом обратилась ко мне, понизив голос:

— Княже, позволь слово сказать. Срочное.

Я кивнул Ратибору, давая понять, что разговор продолжим позже, и отошел с Веславой на несколько шагов в сторону, подальше от ушей воинов, занятых расчисткой территории.

— Что случилось? — спросил я так же тихо. — Новая угроза из леса? Византийцы объявились?

Веслава отрицательно качнула головой.

— Нет, княже. Леса чисты. И византийцев след простыл. Весть другая. Изнутри.

Она приблизилась еще на полшага, ее голос стал почти шепотом, хотя вокруг на десятки метров не было никого, кроме моих самых доверенных людей.

— Мои люди… те, что смешались с толпой древлян у реки… Они слушали. Смотрели. И вот что донесли только что.

Она сделала короткую паузу, словно подбирая слова или оценивая мою реакцию наперед.

— Мы считали, что древлянский князь сгинул в огне. Так вот… похоже, это не так.

Мал. Князь древлян.

— Говори яснее, Веслава, — потребовал я.

— Он жив, княже, — подтвердила она. — И он здесь. Среди них.

Она едва заметно кивнула головой в сторону большой группы древлян, которых уже согнали в одно место и окружили галичане Такшоня.

— Он не погиб. Успел выбраться из терема до того, как все упало. И сейчас он прячется. Выдает себя за простого мужика, погорельца. Пара человек шептались, узнали его. Пытались подойти, но он их отогнал, пригрозил. Боится, что его выдадут. Мои люди слышали обрывки разговоров. Имя его прозвучало. Мал. Он здесь, княже. Прямо у нас под носом. Ищут его сейчас осторожно, чтобы не спугнуть.

Веслава закончила говорить и посмотрела на меня, ожидая реакции.

Мой взгляд невольно обратился туда, где сидели на земле сотни древлян, охраняемые моими воинами. Где-то среди этих грязных, оборванных, перепуганных людей скрывался враг.

Глава 10

Я смотрел на этих людей, превратившихся в грязную, оборванную, оцепеневшую от ужаса толпу. Они сидели на земле, сбившись в кучу у самой реки Уж, которая не спасла их город, но позволила выжить хотя бы им. Семь или восемь сотен душ — все, что осталось от тысяч. Мужчины, женщины, дети. Их лица были черны от копоти, взгляды устремлены в землю. Вокруг них плотным кольцом стояли мои воины — новгородцы и галичане Такшоня. Щиты сомкнуты, копья наперевес.

Весть, принесенная Веславой, взбудоражила меня. Мал здесь. Древлянский князь, виновник сожжения Киева, инициатор союза с византийцами, тот, кто глумился над Добрыней, не сгорел в своем тереме, а прячется сейчас среди этих несчастных, прикидываясь простым погорельцем. Трусливый гад. Решил отсидеться, а потом, глядишь, и сбежать под шумок, когда нас отправят в Киев. Не выйдет.

— Ты уверена? — переспросил я Веславу.

Мы отошли чуть в сторону, пока Ратибор и Такшонь занимались организацией конвоя и разбивкой лагеря на пепелище.

— Уверена, княже. Двое из древлян его опознали, шептались. Один попытался подойти — Мал его взглядом остановил, пригрозил, видать. Они боятся его даже сейчас. Но имя прозвучало отчетливо. Он где-то в той части толпы, — она едва заметно кивнула в сторону дальнего края скопления людей у самой воды. — Ищут его глазами сейчас, осторожно.

Найти иголку в стоге сена. Вернее, князя в толпе перепуганных, одинаково грязных людей. Просто пройти и ткнуть пальцем — не вариант. Он может затеряться, кто-то может попытаться его прикрыть из страха или старой верности. Нужен был другой подход. Способ, который заставит его выдать себя или заставит других выдать его.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть твои люди продолжают наблюдать. Но действовать будем иначе. Ратибор!

Воевода мгновенно оказался рядом.

— Слушаю, княже.

— Собери десяток самых крепких бойцов. И приготовь… ну, скажем, пару крепких веревок и нож подлиннее. Мне нужно будет поговорить с пленными. Со всеми сразу. И пусть Громобой будет готов — его голос нам снова понадобится.

Ратибор молча развернулся и пошел отдавать распоряжения. Он подозвал Громобоя, что-то коротко ему объяснил, потом выбрал из своей сотни нужных людей. Все делалось быстро, без лишних слов. Мои воеводы уже привыкли к тому, что мои приказы не всегда бывают обычными.

Через несколько минут все было готово. Бойцы Ратибора с суровыми лицами стояли чуть поодаль. Громобой откашлялся, готовя свое луженое горло. Я вышел вперед, к самому краю площадки, где сидели древляне. Воины конвоя расступились.

Все взгляды устремились на меня. В них читался все тот же животный страх. Тишина стала почти осязаемой.

— Громобой! — позвал я.

Здоровяк шагнул вперед. Я говорил, а он транслировал.

Громобой набрал полную грудь воздуха.

— Слушайте все! — его голос заставил многих вздрогнуть и еще ниже опустить головы. — Слово Великого князя Антона! Великий князь дарует вам жизнь! Вы отправитесь в Киев! Восстанавливать то, что разрушили по воле вашего безумного князя Мала и его волхвов! Ваша работа искупит вашу вину! Но!

Он сделал паузу, обводя толпу тяжелым взглядом.

— Но князь Мал, главный виновник ваших бед, предатель Руси и убийца, должен понести кару! Он прячется среди вас, как трус! Когда его найдут — а его найдут! — его ждет самая страшная казнь! Его будут пытать долго! Так долго, что вы позавидуете его смерти! Но вы можете облегчить его страдания! И свою участь!

Громобой снова замолчал, давая словам впитаться в сознание перепуганных людей. Они начали беспокойно переглядываться. Страх перед неведомой страшной казнью их бывшего правителя боролся со страхом выдать его.

— Тот из вас, — продолжил Громобой, понизив голос, но не уменьшая его мощи, — кто укажет на Мала сейчас, здесь, перед лицом Великого князя, получит послабление! Ему и его семье будет дана лучшая еда в пути! Место у костра! Возможно, и работа полегче! Подумайте! Жизнь вашего князя-предателя или ваше собственное благополучие! Решайте! Время пошло!

И снова тишина. Сотни глаз бегали по толпе, в поисках знакомых черт, выискивая их бывшего повелителя. Кто-то начал тихо перешептываться. Страх перед пытками, обещанными Малу, был силен. Но и страх перед местью князя, если он вдруг останется ненайденным или выживет, тоже никуда не делся.

Дилемма.

Я терпеливо ждал. Взглядом выискивал в толпе тех нескольких мужчин, на которых намекала Веслава. Один из них сидел, обхватив колени руками, и буравил взглядом землю. Другой нервно оглядывался, его глаза бегали по лицам соседей. Третий пытался казаться спокойным, даже безучастным, но его пальцы судорожно сжимались в замок.

Тот, что нервно оглядывался, видимо, почувствовал на себе слишком много взглядов. Его соседи слева и справа чуть отодвинулись от него, создавая вокруг него пустое пространство. Ярость исказила его лицо. Он резко вскочил на ноги.

— Предатели! — выкрикнул он дребезжащим от ужаса голосом.

Он попытался еще что-то крикнуть, но было поздно.

— Взять его! — рявкнул я.

Бойцы Ратибора, только и ждавшие команды, метнулись вперед. Они растолкали сидящих, пресекая любые попытки Мала затеряться или оказать сопротивление. Двое схватили его за руки, выкручивая их за спину. Он дернулся раз, другой, но хватка была железной. Его выволокли из толпы и бросили на землю передо мной.

Мал лежал на земле, тяжело дыша, бормоча что-то невнятное. Одежда на князе была такой же рваной и грязной, как у остальных, но даже сквозь копоть и грязь в его чертах угадывалась порода. Не простолюдин. Это был князь.

Я посмотрел на него сверху вниз. На лице не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодная констатация факта. Враг найден. Препятствие на пути к объединению Руси должно быть устранено.

И оно будет устранено показательно, чтобы все видели и запомнили.

— Поднять его, — приказал я людям Ратибора.

Мала рывком поставили на ноги. Он знал, что его ждет. И, судя по всему, не собирался умирать молча. Что ж, тем лучше.

Мала держали двое дюжих дружинников Ратибора. Я обвел взглядом собравшихся. Мои воины стояли недвижно. За их спинами, на земле, сидели сотни древлян. Их глаза были прикованы к нам.

Время для суда.

Не по писаным законам, которых здесь еще толком и не было, а по закону силы и справедливости, как я ее понимал.

— Князь Мал, — начал я, мой голос разносился над пепелищем в наступившей тишине. Я говорил так, чтобы слышал каждый. — Ты хотел власти и золота. И ради этого ты пошел на все. Вспомним твои дела.

Он дернулся. Дружинники, державшие его, напряглись, но я жестом показал им стоять на месте.

— Когда Великий князь предложил тебе мир, ты отверг его. Ты предпочел войну. Это был твой выбор.

Мал дернул головой, хотел что-то сказать, но я продолжил, не давая ему вставить слова:

— Ты позвал на нашу землю чужеземцев. Византийцев с их золотыми орлами. Ты думал, они помогут тебе одолеть Русь? Ты ошибся. Они лишь использовали тебя.

В толпе древлян послышался глухой ропот. Видимо, не все знали о союзе с далекой империей. Или не хотели верить.

— По твоему приказу, с помощью твоих новых друзей, был сожжен Киев. Тысячи невинных людей погибли в огне или от меча. Женщины, старики, дети. Их кровь на твоих руках, Мал. И руках твоих византийских хозяев.

Ропот усилился.

— Ты захватил в плен верного воина Руси, тысяцкого Добрыню. И что ты с ним сделал? — я повысил голос. — Ты не убил его в честном бою. Ты отдал его на поругание! Ты позволил изувечить его так, что смотреть страшно! Ты глумился над ним, думая, что не будешь наказан? Ты снова ошибся!

Я видел, как дернулся Ратибор, стоявший рядом. Воспоминание об изуродованном товарище было свежо и болезненно для всех нас.

— И ради чего все это? — я подошел к Малу почти вплотную, глядя ему в глаза. — Ради своей земли? Ради своего народа? Нет! Ты предал их! Ты привел войну на свою землю, ты обрек свой город на уничтожение, ты бросил своих людей умирать в огне, а сам пытался спасти свою шкуру, спрятавшись в толпе! Ты торговал их жизнями!

— Ложь! — выкрикнул Мал, его голос сорвался. — Я делал все для Древлянской земли! Это вы пришли сюда с огнем! Вы, захватчики!

— Мы пришли с миром! — отрезал я. — Ты его отверг! Ты выбрал путь крови! И ты говоришь, «для Древлянской земли»? Тогда скажи мне, Мал, — я понизил голос, но так, что каждое слово резало слух, — скажи мне, сколько золота заплатили тебе византийцы? Сколько стоила жизнь Великого князя Руси в твоих глазах? А, князь?

Он осекся. Его лицо побагровело. Видимо, я попал в точку. Он молчал, его глаза бегали, ища выход, но выхода не было.

— Отвечай! — потребовал я. — Твои люди должны знать правду! Они должны знать, почему их дома сгорели, а их близкие погибли! За какую цену ты их продал?

— Да! — вдруг заорал он, уже не в силах сдерживаться. — Да, они заплатили! Щедро заплатили! Золотом! За твою голову, пришелец! За твою! Потому что ты — чума для этой земли! И я бы взял еще, если бы мог! Лишь бы избавиться от тебя!

Он замолчал, тяжело дыша, выплеснув все наружу. И в этой тишине стало слышно, как изменился гул толпы. Это уже был не испуганный ропот. Это был низкий, злой гул ненависти. Сотни глаз были устремлены на их князя. В них читалось презрение и горькое осознание. Их продали. Их жизни, их дома, их будущее — все было разменяно на византийское золото, предназначенное для убийства далекого князя.

Мал тоже это почувствовал. Он обвел толпу безумным взглядом. Он остался один. Его предали свои же, указав на него. А теперь его ненавидели все остальные. Его народ, ради которого он якобы сражался, теперь видел в нем лишь жадного предателя, виновника их страшной участи. Терять ему было действительно больше нечего. Он стоял посреди пепелища своего города, окруженный врагами и презрением собственных подданных. Капкан захлопнулся.

Лицо Мала исказилось. Поддержки ждать было неоткуда. Толпа его бывших подданных смотрела на него с тихой и явной враждебностью. Мои воины ждали лишь приказа. Казнь, обещанная Громобоем, казалась неминуемой. И в этот момент, когда казалось, что он окончательно сломлен, в нем что-то щелкнуло. Последний, отчаянный бросок.

— Суда! — выкрикнул он, перекрывая гул толпы. — Я требую Суда Богов! Поединка!

Он выпрямился, насколько позволяли руки дружинников, державшие его. В голосе его звучал вызов.

— По нашему древнему праву! Князь против князя! Пусть Боги решат, кто прав! Ты, пришелец, или я, князь этой земли! Осмелишься ли ты, Антон? Или ты только и можешь, что прятаться за спинами своих воинов и жечь города издалека?

Повисла тишина. Все взгляды обратились ко мне. Древние обычаи, суд поединком — это здесь уважали. Отказаться — значит проявить слабость, неуверенность в своей правоте перед лицом и своих, и чужих. Глупость, конечно. Исход был предрешен и так. Но политика требовала иногда идти на такие вот театральные жесты.

Я усмехнулся про себя. Суд Богов. Он всерьез думал, что какие-то боги вмешаются? Или просто надеялся на удачный удар? Что ж, пусть получит свой шанс. И свой суд. Быстрый и окончательный.

— Хорошо, Мал, — сказал я спокойно. — Ты получишь свой суд. Боги слепы и глухи перед трусами, но если тебе так хочется… Развяжите его. Дайте ему оружие.

Дружинники с неохотой отпустили руки князя. Мал потер запястья, разминая их. Его глаза лихорадочно забегали по сторонам в поисках оружия. Один из моих воинов, по знаку Ратибора, и протянул топор Малу рукоятью вперед. Тот жадно схватил оружие. Добротный боевой топор, немного зазубренный, но вполне способный расколоть череп.

Он взвесил его в руке, сделал пару пробных взмахов. Уверенность вернулась к нему. Он был воином, хотя и скверным политиком.

Все ждали, что я возьмусь за свои привычные топоры, висевшие у меня на поясе. Я чувствовал взгляды своих людей — Ратибора, Такшоня, Веславы, стоявшей чуть поодаль. Они знали мою манеру боя. Два топора, скорость, натиск. Но сегодня будет иначе.

Я расстегнул ремни, удерживавшие мои топоры, и протянул их Ратибору.

— Подержи.

Он удивленно поднял брови, молча взял оружие. По рядам моих воинов прошел недоуменный шепот. Что задумал князь? Мал тоже смотрел с недоумением, смешанным с новой надеждой. Может, я испугался? Или решил проявить милосердие?

— Ратибор, — обратился я к воеводе. — Дай мне нож. Простой боевой нож.

Ратибор на мгновение опешил, потом сунул руку за пояс и вытащил свой запасной нож — длинный, узкий клинок, идеально сбалансированный, острый как бритва. Он протянул его мне.

Я взял нож, взвесил в руке. Удобно лежит. Легкий, быстрый. То, что нужно. Шепот среди моих людей усилился. Даже древляне в толпе зашевелились, не понимая, что происходит. Идти с ножом против топора? Безумие?

Мал усмехнулся криво. Решил, что я либо сошел с ума, либо издеваюсь над ним.

— Готов умереть, чужак? — прорычал он, поднимая топор.

— Суд, Мал, — ответил я, делая шаг вперед на расчищенное пространство между нами. — Ты его хотел.

Он ринулся на меня. Не раздумывая, не выжидая. Вся его ярость и отчаяние были вложены в этот первый, сокрушительный удар. Он бежал, занеся топор, целясь мне в голову или плечо, рассчитывая разрубить одним махом, закончить все быстро. Его скорость была приличной, инерция — огромной.

Но я ждал этого. Его атака была предсказуема в своей прямолинейности. Когда он был уже в паре шагов, почти на излете своего броска, я сделал то, чего он никак не ожидал. Не отступил назад, не попытался парировать удар ножом. Я сделал всего полшага в сторону, пропуская его мимо себя, одновременно разворачиваясь к нему боком.

Топор со свистом пронесся там, где только что была моя голова. Мал пролетел мимо, его собственная инерция несла его вперед. И в этот самый миг, когда его незащищенный бок и шея оказались прямо передо мной, я нанес короткий, молниеносный выпад снизу вверх.

Нож вошел ему точно под подбородок, в мягкое место между челюстью и шеей. Лезвие прошло сквозь плоть, хрящи, уперлось во что-то твердое и вошло дальше, глубоко, под самым основанием черепа.

В мозг.

Мал даже не вскрикнул. Его глаза широко распахнулись от шока и непонимания. Он все еще бежал по инерции. Сделал еще два или три неуклюжих шага вперед с моим ножом, торчащим из-под подбородка. Потом его ноги подкосились и он тяжело повалился лицом вниз на черный, пропитанный гарью пепел. Топор вылетел из его разжавшихся пальцев и глухо стукнулся рядом.

Все. Суд Богов свершился.

Я стоял над поверженным врагом. Кровь Мала темной лужей растекалась по пеплу у его головы. Тишина стояла мертвая. Все — и мои воины, и древляне — смотрели на произошедшее с немым изумлением. Никто не ожидал такой быстрой и такой будничной развязки.

Я носком перевернул тело врага, вытащил и вытер нож о штанину Мала, вернул его Ратибору.

— Спасибо, — коротко бросил я.

Воевода молча взял нож, его лицо оставалось непроницаемым, но я видел в его глазах искру понимания. Он оценил. Не грубую силу, а точность и расчет.

Толпа древлян молчала. Их последний князь был мертв. Убит одним ударом ножа. Их судьба теперь окончательно и бесповоротно была в моих руках. Я видел, как угасает последняя искорка непокорности в их глазах, сменяясь полной, безоговорочной апатией и страхом. Искоростень пал. Древлянская земля покорена.

Мертвая тишина повисла над пепелищем Искоростеня.

Руины, дым, труп вражеского князя у ног, толпа сломленных пленных и мое войско, готовое идти дальше. Работа здесь была почти закончена. Оставалось организовать отправку «работников» в Киев, оставить гарнизон, наметить место для будущей крепости и учебного лагеря. Мысли уже уносились вперед — к Киеву, к Мурому, к Вятичам, к Византии, к Оттону. Задачи громоздились одна на другую.

— Ратибор, — обратился я к воеводе, не поворачивая головы. — Убрать тело. Пусть его люди видят, но без лишних церемоний. Продолжай готовить их к отправке. Такшонь, твои галичане — конвой.

— Будет сделано, княже, — голоса обоих прозвучали одновременно. Они тут же принялись отдавать распоряжения. Несколько дружинников подошли к телу Мала, подхватили его и без лишних слов оттащили в сторону, оставив на виду у толпы, но убрав с центра площадки.

Я уже собирался обсудить с соратниками первые шаги по обустройству лагеря, как краем глаза заметил движение. Один из лазутчиков Веславы, неприметный парень в потертой одежде, почти бегом приближался к ней со стороны разрушенного центра города. Он что-то быстро зашептал ей на ухо, указывая рукой туда, откуда пришел.

Веслава слушала, ее лицо мгновенно изменилось. Удивление, неверие, потом — резкая сосредоточенность. Она даже не взглянула на меня. Окликнув на бегу:

— Княже! Пойдем! Быстрее!

И тут же сорвалась с места, устремляясь вглубь руин, туда, куда указывал лазутчик. Он бежал рядом, продолжая что-то объяснять на ходу.

Такая спешка и такое волнение были совершенно не свойственны всегда собранной и хладнокровной Веславе. Что могло так ее взволновать? Новая засада? Находка, поважнее мертвого князя?

— За мной! — бросил я Ратибору и Такшоню, которые тоже с недоумением смотрели вслед убегающей Веславе.

Мы рванули за ней. Бежать по руинам было непросто. Под ногами хрустел пепел и мелкие обломки, приходилось перепрыгивать через обгоревшие бревна, огибать зияющие провалы бывших погребов. Воздух был насыщен запахом гари. Мы пробежали мимо остовов каких-то больших строений, мимо развороченной площади, где когда-то, наверное, собиралось вече. Веслава не оглядывалась, уверенно лавируя между завалами, словно точно знала дорогу.

Наконец, она остановилась у края какой-то большой ямы, почти скрытой за обвалившейся стеной большого каменного здания, похожего на склад или арсенал. Яма была глубокой, метра четыре, не меньше, с почти отвесными земляными стенами. Сверху ее частично перекрывали обгоревшие балки и куски обвалившейся кладки — видимо, крыша или помост рухнули в нее во время пожара. Поруб. Старая «тюрьма» для особо важных пленников или провинившихся соплеменников.

Веслава стояла на краю, тяжело дыша после бега, и смотрела вниз. Лазутчик остановился рядом. Подоспели и мы с Ратибором и Такшонем.

— Что там? — спросил я, подходя к краю и пытаясь разглядеть что-то в полумраке ямы.

— Смотри сам, княже, — голос Веславы был странным.

Я подошел к самому краю, стараясь не обрушить осыпающуюся землю. Заглянул вниз. На дне поруба, среди мусора и обломков, лежали две человеческие фигуры. Они были неподвижны. Измазанные грязью и сажей, в рваной одежде. На первый взгляд — просто еще двое погибших во время пожара или заваленные обломками узники, о которых все забыли.

Но что-то было не так. Их позы. Одна фигура лежала на спине, другая сидела, прислонившись к стене ямы и положив голову на колени. Что-то знакомое мелькнуло в очертаниях, в том, как сидел один из них.

Я прищурился, вглядываясь в полумрак. Глаза постепенно привыкали после яркого света дня.

Я их узнал. Сначала одного, потом второго. Не может быть…

Глава 11

Я смотрел в полумрак глубокой ямы, куда меня так стремительно привела Веслава. Глаза, привыкшие к серому пеплу и тусклому солнцу, с трудом различали детали на дне поруба. Два тела, просто еще две жертвы этой бессмысленной резни, заваленные обломками рухнувшего настила во время пожара. Обыденность смерти здесь уже не вызывала сильных эмоций, скорее глухую усталость и злость на тех, кто довел до этого. Но реакция Веславы была слишком острой для рядовой находки.

Тот, что сидел, чуть шевельнулся.

— Княже, это… — начала Веслава тихим, сдавленным голосом, но осеклась.

А я уже узнал. Сначала того, кто сидел. Даже в таком состоянии его нельзя было спутать ни с кем.

Илья Муромец.

Легендарный киевский воевода. А второй — его лицо было повернуто в сторону, скрыто грязью и спутанными волосами. Сын Святослава, Ярополк, которого я оставил наместником в Киеве.

— Достать их! — крикнул я. — Живо! Только осторожно! Веревки! Носилки готовьте!

Воины, стоявшие чуть позади с Ратибором и Такшонем, опомнились от секундного замешательства. Несколько человек бросились выполнять приказ, разматывая веревки. Спуск в яму был опасен — края осыпались, сверху могли упасть обломки. Двое самых ловких начали спускаться, страхуя друг друга.

Я не отрывал взгляда от фигур на дне.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем воинам удалось сначала закрепить веревки под мышками Ильи, который, был без сознания или в глубоком забытьи, а потом аккуратно поднять его массивное тело наверх. Его положили на расстеленный плащ. Выглядел он ужасно, лицо в запекшейся крови и грязи, одежда превратилась в лохмотья, на теле виднелись многочисленные ссадины и раны, одна рука неестественно вывернута, но он, к счастью, дышал.

Следом подняли Ярополка. Княжич был легче, но выглядел не лучше — исхудавший, с глубокой раной на голове, залившей волосы темной коркой. Он тоже был без сознания, но слабое движение грудной клетки говорило о том, что жизнь еще теплится.

Вокруг воцарилась тишина, мои воины, даже те, кто не знал этих двоих в лицо, понимали по напряжению и реакции командиров, что найдены не простые пленники. Ратибор и Такшонь подошли ближе, всматриваясь в лица извлеченных из ямы. На их суровых лицах отразилось изумление.

— Искру! — позвал я, поворачиваясь к одному из дружинников. — Лекарку сюда!

Парень сорвался с места, помчался к нашему лагерю. Остальные стояли вокруг, не зная, что делать. Я опустился на колено рядом с Ильей, потом перешел к Ярополку. Пытался понять тяжесть ранений, но без знаний Искры это было бесполезно. Пульс у обоих прощупывался.

Искра прибежала запыхавшись, с неизменной сумкой через плечо. За ней семенили двое помощников с носилками и бурдюками с водой. Увидев, кто лежит на земле, она на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки. Профессионализм взял свое.

— Воды! Чистые тряпки! Осмотреть раны! Быстро! — ее команды звучали властно.

Она склонилась сначала над Ярополком, как более легким и, возможно, более тяжелым по состоянию. Осторожно промыла рану на голове, осмотрела зрачки, прощупала конечности. Потом перешла к Илье. Работала она сосредоточенно, а ее помощники выполняли указания беспрекословно.

— Живы? — спросил я, когда она на мгновение выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Живы, княже, — ответила Искра, не глядя на меня, ее внимание было приковано к раненым. — Оба. Но состояние тяжелое. У этого, — она кивнула на Илью, — похоже, сломана рука, множество ушибов, истощение. У княжича… рана на голове серьезная, потерял много крови. Нужна немедленная помощь, покой и уход.

— Перенести их в мой шатер, — приказал я, имея в виду большой шатер, который мы отдали под лазарет и где находился Добрыня. — Осторожно. Искра, сделай все, что можешь.

Четверо дружинников осторожно подняли сначала носилки с Ярополком, потом соорудили вторые для Ильи и медленно понесли их в сторону лагеря. Искра шла рядом, отдавая короткие распоряжения своим помощникам.

Я смотрел им вслед. Илья Муромец и Ярополк Святославич. Живы.

Я повернулся к Ратибору и Такшоню.

— Продолжайте готовить пленных к отправке. Усилить охрану лагеря. Никто не должен знать, кого мы нашли, кроме тех, кто уже видел. Лишние слухи нам сейчас ни к чему.

Воеводы коротко подтвердили, что поняли и разошлись отдавать распоряжения.

Я проводил взглядом носилки, скрывшиеся за поворотом среди руин. Искра и ее команда скрылись в импровизированном лазарете.

Мой взгляд обвел пепелище Искоростеня. Черные остовы домов, едкий запах гари, въевшийся, в самую землю и толпа сломленных, перепуганных древлян, ожидающих своей участи под присмотром моих хмурых воинов.

Искоростень должен стать символом того, что бывает с теми, кто выбирает путь вражды со мной. Но как донести этот символ до всех? Как сделать так, чтобы весть о судьбе древлянской столицы разлетелась по всем городам и весям Руси, достигла ушей и ростовских бояр, и муромских князей, и вятичей, и тех диких туровчан под Киевом, и даже далеких хазар или булгар?

Гонцы? Да, они донесут официальные вести. Но вести можно перехватить, исказить, им можно не поверить. Нужно нечто большее. Нужен страх, шепот в темных углах, рассказы у костров, слухи, которые расползутся быстрее любого княжеского указа.

Нужна информационная война.

Я вдруг отчетливо понял, что «Вежа» дала мне не только знания языка и навыки выживания. Она дала мне понимание механизмов власти, которые работали во все времена, в том числе и в моем прошлом. Сила оружия — это важно. Но сила слова, сила убеждения, сила страха — не менее важна, а иногда — и более. Запугать врага так, чтобы он не решился поднять меч, убедить колеблющихся встать на твою сторону, посеять сомнение и раздор в стане противника. Это целое искусство, которым я должен овладеть.

Вспомнились какие-то обрывки знаний из прошлой жизни. Римляне с их «разделяй и властвуй», византийцы — мастера интриг и дезинформации, даже более древние примеры того, как слухи и пророчества меняли ход сражений и судьбы царств задолго до десятого века.

— Веслава! Ратибор! — позвал я соратников, которые как раз закончили отдавать распоряжения по организации лагеря и конвоя. — Есть разговор, пошли за мной.

Они переглянулись, удивленные сменой моих планов, но молча последовали за мной. Мой временный шатер, разбитый чуть поодаль от основного лагеря, был небольшим, но позволял укрыться от посторонних глаз и ушей.

— Веслава, — сказал я, когда мы вошли внутрь и я откинул полог, — приведи сюда троих-четверых твоих самых толковых ребят, которые умеют не только смотреть и слушать, но и говорить.

Она метнула на меня вопросительный взгляд и пожала плечами. Выскользнула из шатра.

Ратибор молча скрестил руки на груди, ожидая объяснений. Его лицо было непроницаемым, при этом он внимательно слушает и анализирует каждое мое слово.

— Мы сожгли Искоростень, — начал я тихо. — Мы показали нашу силу. Но этого мало. Нужно, чтобы об этой силе узнали все, чтобы боялись, чтобы даже мысли не допускали идти против нас.

Он медленно кивнул. Его опыт войн и походов говорил ему то же самое. Победа в битве — это только половина дела.

Вскоре вернулась Веслава. С ней были четверо. Двое мужчин и две женщины. Все выглядели неприметно, из тех, на кого не обратишь внимания в толпе, но взгляд у них был цепкий.

— Садитесь, — указал я на расстеленные на земле шкуры. — Разговор будет важный. И тайный. То, что здесь прозвучит, не должно выйти за пределы этого шатра. Никому. Даже самым близким. Понятно?

Четверо лазутчиков и Веслава с Ратибором коротко подтвердили. Я видел, что они заинтригованы и напряжены.

— Вы все видели, что стало с Искоростенем, — начал я. — Вы видели, что стало с князем Малом. Он предал Русь, он продался византийцам, он глумился над нашими воинами, он привел войну на свою землю и погубил свой народ. И он получил по заслугам. Его город сожжен, его люди отправляются восстанавливать Киев, а сам он мертв. Это справедливость, но справедливость должна быть не только совершена, но и известна.

Я сделал паузу, давая им осмыслить сказанное.

— Наши враги — не только древляне. Есть князья во Владимире, в Турове, Тьмутаракани, которые смотрят на нас косо. Они могут примкнуть к нашим врагам — к тем же византийцам, или к Оттону на западе, или к кому-то еще. Они выжидают, смотрят, кто сильнее. Наша задача — показать им, что сильнее мы. Что любой, кто пойдет против Великого князя Руси, закончит так же, как Мал.

Я обвел взглядом их лица. Идея была им понятна.

— Информация, сведения, — продолжил я, — это оружие. Иногда оно бьет сильнее меча. Еще в древности полководцы распускали слухи о непобедимости своих армий или о слабости врага, и это помогало им побеждать. Рассказы о жестокости к врагам заставляли города сдаваться без боя. Вести о щедрости к союзникам привлекали новых сторонников. Мы должны использовать это.

Я видел, как загорелись глаза у Веславы. Она, как никто другой, понимала ценность информации. Ее лазутчики согласно переглянулись. Даже Ратибор чуть заметно склонил голову.

— Ваша задача, — обратился я к лазутчикам Веславы, — отправиться немедленно. Двое — во Владимир. Двое — в земли туровчан. Вы должны идти не как княжеские гонцы. Вы — простые люди. Купцы, ремесленники, беженцы — можете быть кем угодно, чтобы не вызывать подозрений. Ваша задача — рассказывать правду о том, что случилось в Искоростене. Рассказывать о силе нашего войска, о наших самострелах, о наших катапультах, о судьбе Мала. Без прикрас, но так, чтобы волосы дыбом вставали, чтобы страх пробирал до костей. Пусть знают: предательство и сопротивление ведут к полному уничтожению.

Я посмотрел на них в упор.

— Но не только страх. Рассказывайте и о том, что Великий князь справедлив к тем, кто ему верен. Что он несет порядок и защиту. Что под его рукой Русь станет сильной и единой. Ищите тех, кто недоволен своими князьями, кто ищет сильной руки. Говорите с ними. Вербуйте. Нам нужны свои люди везде. Глаза, уши, языки.

Я перевел взгляд на Веславу.

— Тебе, Веслава, организовать это. Снабдить всем необходимым. Разработать легенды. Продумать пути отхода. И найти еще людей надежных, готовых служить не за страх, а за совесть или за хорошую плату.

Она кивнула, глаза блестели от азарта. Это была работа по ней.

— И еще одно, — добавил я. — Нужно отправить весть в Тьмутаракань. Туда тоже. Пусть знают, что Великий князь помнит обо всех уголках Руси. И что его рука достанет везде.

Тьмутаракань была далеко. Но слухи доходят и туда, важно было, чтобы дошли правильные слухи.

— Вопросы есть? — спросил я, обводя всех взглядом.

Лазутчики молчали. Веслава и Ратибор тоже. План был ясен, рискован, но необходим.

— Тогда идите. Готовьтесь. Выступать нужно как можно скорее. Веслава, жду от тебя доклада о готовности. Ратибор, проследи, чтобы у них было все необходимое для пути — припасы, оружие, немного серебра.

Они поднялись. Четверо лазутчиков почтительно склонили головы и вышли вслед за Веславой и Ратибором.

Первые семена информационной войны были посеяны. Теперь нужно было дать им время прорасти. А пока — заниматься делами насущными. Восстановление войска, организация управления на захваченных землях, судьба найденных в порубе.

Полог шатра опустился, скрыв ушедших лазутчиков и воевод. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь далеким гулом лагеря да потрескиванием догорающих руин снаружи. Первые шаги в новой войне — войне за умы — были сделаны. Ощущение было странным — смесь азарта и холодной расчетливости. Я отправлял людей сеять страх и смуту, играть на самых низменных чувствах, манипулировать сознанием целых племен и городов. Грязная работа, необходимая. Без этого — не победить, не объединить эту раздробленную, истекающую кровью землю под одной рукой.

Нужно было подвести итоги и понять, какими ресурсами я теперь располагаю.

— Вежа, — позвал я систему.

Воздух передо мной привычно дрогнул, сплетаясь в образ теперь уже беловолосой девчонки с насмешливыми глазами. Сегодня она выглядела особенно довольной, словно только что съела что-то очень вкусное. Или наблюдала за особенно удачной казнью.

— Великий князь заскучал? — промурлыкала она, лениво потягиваясь. — Решил пересчитать свои трофеи?

Я проигнорировал ее.

— Отчет. За Искоростень. Полный.

Улыбка на ее лице стала шире. Перед моими глазами развернулся интерфейс, заливая шатер мягким зеленоватым светом. Цифры забегали, складываясь в отчеты.

[Объект «Искоростень» полностью нейтрализован]

[Контроль над территорией Древлянской земли установлен]

[Бонус за стратегическое уничтожение вражеского оплота: + 45 000 очков влияния]

Неплохо, очень неплохо, но это было ожидаемо. Дальше пошли строки, которых я ждал с большим интересом.

[Зафиксирована терминация носителей Системы в зоне конфликта (Искоростень и окрестности): ]

[Волхв-носитель: + 8 000 очков влияния]

[Волхв-носитель: + 8 000 очков влияния]

[Волхв-носитель: + 7 500 очков влияния]

[Волхв-носитель: + 5 000 очков влияния]

[Волхв-носитель: + 5 500 очков влияния]

[Итого за терминацию носителей: + 34 000 очков влияния]

Пять штук этих тварей, помимо тех двенадцати, что полегли в лесу перед городом. Древлянская земля просто кишела ими. Неудивительно, что они так долго и яростно сопротивлялись, да еще и на Киев решились. Их явно кто-то активно «окучивал», внедряя Систему. Византийцы? Или кто-то еще?

Интерфейс обновил итоговый баланс.

[Текущий баланс очков влияния: 191 544 «ов» (исходный) + 45 000 (за Искоростень) + 34 000 (за носителей) = 270 544 очка влияния]

Двести семьдесят тысяч. Солидная сумма. С такими ресурсами можно было многое сделать. Купить новые навыки, улучшить старые, вложиться в развитие, но мысли мои были заняты другим.

— Вежа, — снова обратился я к системе, пока интерфейс не погас. — Когда мы доставали людей из поруба… там был Ярополк. Сын Святослава. Он ведь тоже носитель…

— Все верно, Великий князь, — подтвердила Вежа, ее голос стал чуть более формальным, деловым. — Объект «Ярополк Святославич» идентифицирован как носитель системы.

— Тогда почему ты молчала? — нахмурился я. — Почему не было предупреждения? Носитель рядом, прямо под носом!

— Предупреждение было, — ответила Вежа спокойно. — Но классифицировано как информационное сообщение низкого приоритета. Не угроза. В разделе уведомления можешь прочитать.

— Низкого приоритета?

— Объект «Ярополк Святославич» не классифицируется как враждебный по отношению к тебе, Великий князь. Его текущий статус — «нейтрально-положительный». Интересы объекта на данном этапе частично совпадают с твоими. Поэтому система не выдала сигнал тревоги уровня «угроза». Примерно так же обстоит дело с объектом «Ратибор».

— Ясно. Кстати, ты в курсе, что у него из-за системы…

Я покрутил рукой.

— Система не предоставляет информацию о ментальном состоянии и уровне осознания других носителей, если это не является прямой угрозой для пользователя, — отрезала Вежа. — Могу лишь констатировать, что его интеграция с Системой прошла… не совсем штатно. Возможны побочные эффекты на когнитивные функции. Но его лояльность к тебе остается высокой.

Носителей становилось все больше. Я чувствовал себя фигурой на огромной шахматной доске, где другие игроки постоянно вводят новые, неизвестные мне фигуры.

Я отмахнулся от этих мыслей. Сейчас нужно было решать насущные проблемы. Главная из них — восстановление и укрепление моих земель.

— Киев, — произнес я вслух. — Его нужно отстроить. Сделать еще крепче, чем был. И Искоростень… На этом пепелище нужно поставить крепость и лагерь для обучения новой постоянной и профессиональной армии…

Масштаб задач был колоссальным. Отстройка столицы, возведение новой крепости с нуля, создание инфраструктуры для постоянного войска — это требовало неимоверных ресурсов. Не только людей и материалов, но и денег. Или очков влияния.

Я снова посмотрел на свой баланс. 270 тысяч. Хватит ли этого? Я прикинул в уме. Система позволяла ускорять строительство, «покупать» ресурсы, даже «нанимать» виртуальных специалистов. Но цены были кусачими. Особенно на крупные проекты. Отстройка Киева и возведение новой крепости могли сожрать большую часть моих накоплений, если не все. А оставаться с пустыми «карманами» перед лицом стольких угроз было самоубийственно.

— Затратно, Великий князь? — Вежа снова улыбалась своей хитрой улыбкой. — Планы у тебя амбициозные. Почти имперские. Но ресурсов маловато, да? Очки влияния тают быстро, когда начинаешь строить по-настоящему.

— Есть предложения? — спросил я напрямую.

— О, у меня всегда есть предложения для таких перспективных пользователей, как ты, — она сделала картинный реверанс. — Система заинтересована в твоем успехе. В объединении Руси под твоей рукой. Это соответствует… глобальным задачам.

— Ближе к делу.

— Хорошо. Система готова выделить тебе целевой грант. Назовем это так. Значительную сумму очков влияния. Очень значительную. Достаточную для форсированного восстановления Киева и постройки первоклассной крепости здесь, на костях древлян. Эти очки можно будет потратить только на строительство и связанные с ним нужды — материалы, рабочую силу, инженеров. Ни на навыки, ни на лечение, ни на что другое. Чисто целевые деньги.

Предложение было невероятно заманчивым. Решить две самые насущные инфраструктурные проблемы одним махом, не тратя свой основной резерв очков влияния. Это давало бы мне огромное преимущество. Но я слишком хорошо знал Вежу, чтобы верить в бесплатный сыр.

— Условия? — спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Улыбка Вежи стала еще шире, превратившись в предвкушающий оскал.

— Условие всего одно, Великий князь. Маленькое, простое условие…

Вежа тянула слова, явно наслаждаясь моментом, ее виртуальные глаза сверкали предвкушением. Она знала, как сильно мне нужны эти ресурсы, как много они изменят. И она знала, что за такой подарок придется заплатить. Вопрос — чем?

Я напрягся, готовый услышать что угодно.

Именно в этот момент, когда Вежа уже открыла рот, чтобы озвучить свое «маленькое условие», полог шатра резко отлетел в сторону. На пороге стоял один из моих дружинников, молодой парень из новгородского пополнения. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, будто он бежал без остановки от самого Киева.

— Княже! — выдохнул он, едва переводя дух. — Княже… там… Добрыня!

Образ Вежи мгновенно погас, интерфейс исчез. Я резко обернулся к воину.

— Что Добрыня? Говори толком!

Парень сглотнул, пытаясь совладать с дыханием и волнением.

— Ему плохо, княже! Очень плохо! Он… он кричит… бьется… Искра не знает, что делать! Говорит… говорит, умрет!

Я не стал больше ничего спрашивать. Сорвался с места, оттолкнув опешившего дружинника, и вылетел из шатра. Бежал через лагерь, не разбирая дороги, перепрыгивая через тлеющие головешки и разбросанное снаряжение. Воины шарахались в стороны, провожая меня удивленными и встревоженными взглядами. Крики, приглушенные расстоянием и плотной тканью шатра, становились все громче по мере моего приближения к лазарету. Это были не крики боли, а какие-то звериные, нечеловеческие вопли, полные ужаса и ярости.

Я рванул на себя полог шатра и замер на пороге, потрясенный открывшейся картиной.

Внутри царил хаос. Несколько дюжих дружинников, среди которых я узнал бойцов Ратибора, с трудом удерживали на широкой лавке бьющееся тело Добрыни. Мой тысяцкий, вернее то, что от него осталось после пыток, извивался с невероятной силой. Его изуродованное лицо было искажено гримасой такого страдания и безумия, что смотреть было почти невыносимо. Он хрипел, рычал, изо рта летела пена. Мышцы на его теле вздувались буграми от чудовищного напряжения. Он пытался вырваться, дрался с теми, кто его держал, не обращая внимания на собственные раны.

Растерянная Искра стояла неподалеку, в руках у нее был какой-то пузырек с отваром, но она явно не решалась приблизиться к бушующему Добрыне. Ее помощники жались к стенкам шатра.

Но самое страшное было не это. Самым страшным был его взгляд, единственный уцелевший глаз Добрыни был широко раскрыт, налит кровью. Этот взгляд был прикован к дальнему углу шатра, где на импровизированных носилках из плащей и веток лежали двое — Илья Муромец и Ярополк Святославич. Они все еще были без сознания, их дыхание было едва заметным. Они никак не могли угрожать Добрыне.

Но он смотрел на них. Смотрел с такой смесью ненависти, узнавания и животного ужаса, что у меня волосы зашевелились на голове.

Он хрипел, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывались только нечленораздельные звуки, брызги слюны летели во все стороны. Он рвался к ним и удерживавшие его воины с трудом сдерживали этот отчаянный, безумный порыв.

Судя по тому как переживает Искра, это поведение Добрыни может стоить ему жизни, организм может просто не выдержать такого напряжения.

Что происходит? Что он увидел? Что вспомнил? Какая связь между изувеченным Добрыней и внезапно найденными Ильей и Ярополком? Почему их появление здесь, в этом шатре, вызвало у него такую реакцию?

Глава 12

Я ворвался в шатер, едва не снеся полог. Гул лагеря остался снаружи, а здесь царил свой, особый ад. Несколько дюжих дружинников, знакомые лица из Ратиборовой сотни, навалились на широкую лавку, пытаясь удержать бьющееся в конвульсиях тело. То, что осталось от Добрыни. Зрелище было страшным. Мой верный тысяцкий, изуродованный до неузнаваемости, извивался с такой силой, что казалось, его кости вот-вот переломаются под собственным напряжением. Он не кричал — ревел низким, утробным, совершенно нечеловеческим голосом, полным ярости и какого-то запредельного ужаса. Пена летела с его губ, единственный глаз, налитый кровью, был безумно расширен и устремлен в дальний угол шатра.

Там, на спешно сооруженных носилках, лежали виновники этого безумия — Илья Муромец и Ярополк Святославич. Они были без сознания. Никакой угрозы от них исходить не могло. Но Добрыня видел в них нечто такое, что срывало последние остатки разума, превращая его в дикого зверя. Он рвался к ним, мычал, пытался укусить тех, кто его держал. Воины кряхтели, их лица были мокрыми от пота, одежда пропиталась чужой кровью и грязью. Они с трудом удерживали его, рискуя получить травму от этих слепых, яростных рывков.

Растерянная Искра стояла поодаль. В руке она держала какой-то глиняный пузырек, но подойти не решалась. Ее помощники, две молодые девчонки и вовсе забились к стенке шатра, глядя на происходящее с откровенным страхом. Ситуация явно вышла из-под контроля. Еще немного, и Добрыня либо вырвется, либо его изувеченное тело просто не выдержит такого чудовищного напряжения. Швы на его ранах могли разойтись в любой момент.

— Всем лишним — вон! — мой голос прорезал рев и кряхтение. Я шагнул вперед, взгляды устремляются на меня. — Вы двое, — кивнул я помощницам Искры, — уходите! Быстро! Вы четверо, — указал я на дружинников, державших Добрыню, — держите крепче! Не давайте ему навредить себе!

Помощницы пулей вылетели из шатра. Дружинники, услышав приказ, напряглись еще сильнее, их хватка стала жестче. Я подошел ближе к лавке, встал так, чтобы оказаться в поле зрения единственного глаза Добрыни, пытаясь перекрыть ему вид на Илью и Ярополка.

— Добрыня! — позвал я громко, стараясь перекричать его рычание. — Добрыня, это я, Антон! Смотри на меня!

Он дернулся, его взгляд на мгновение скользнул по моему лицу, но узнавания в нем не было. Только слепая ярость и боль. Он снова забился, пытаясь скинуть державших его людей.

— Спокойно, Добрыня! Успокойся! Они не тронут тебя! Никто тебя не тронет! — говорил я, стараясь вложить в голос всю имеющуюся у меня уверенность. Не знаю, сработала ли «Аура Легата», которую я получил от Вежи или просто сила привычки подчиняться командиру, но его движения стали чуть менее хаотичными. Он все еще рычал, но уже не так исступленно. Взгляд метался, уже не прикованный только к дальнему углу.

— Искра! — повернулся я к лекарке. Она вздрогнула, но тут же подошла ближе. Профессионализм брал свое, страх отступал перед необходимостью действовать. — Что у тебя есть? Самое сильное успокоительное! Снотворное! Что угодно, чтобы он перестал биться! Немедленно! Он же разорвет себе все раны!

Искра торопливо закивала, откупоривая свой пузырек. Резко запахло какими-то травами.

— Это отвар валерианы и сон-травы, княже, очень крепкий… Но как ему дать? Он же…

— Держать! — рявкнул я на воинов. — Разжимайте ему зубы, если придется! Осторожно! Давай, Искра, действуй!

Это оказалось непросто. Добрыня снова начал сопротивляться с удвоенной силой, как только почувствовал приближение лекарки. Двое воинов с трудом удерживали его голову, еще двое — руки и тело. Пришлось применить силу, чтобы разжать его челюсти, рискуя повредить ему или быть укушенным. Искра, ловко улучив момент, влила ему в рот темную, тягучую жидкость из пузырька. Добрыня закашлялся, часть отвара вылилась, но большая часть попала внутрь.

Мы ждали, продолжая крепко держать его. Прошла, наверное, минута, показавшаяся вечностью. Его движения стали замедляться, рычание перешло в хрип, потом в тяжелое, прерывистое дыхание. Тело обмякло. Глаз закрылся. Он не уснул по-настоящему, скорее провалился в тяжелое забытье, вызванное снадобьем и полным истощением сил.

В шатре повисла тишина, нарушаемая тяжелым дыханием Добрыни и шумом ветра снаружи. Воины осторожно ослабили хватку, переводя дух. Их лица блестели от пота, на руках виднелись ссадины и синяки — следы борьбы. Искра стояла рядом, вытирая руки тряпицей, ее лицо было напряженным.

Я посмотрел на неподвижное тело тысяцкого на лавке. Первая, самая острая фаза кризиса миновала. Но причина осталась. Что-то, что он увидел или вспомнил, глядя на Илью и Ярополка, было настолько ужасным, что едва не убило его. И мне предстояло выяснить, что именно. Но сначала нужно было убедиться, что медицина бессильна там, где могла бы помочь Вежа.

Пока Добрыня лежал без движения, погруженный в сон, я отошел на пару шагов к стене шатра. Воины стояли у лавки, готовые снова вмешаться, если тысяцкий начнет буйствовать. Искра тихо отдавала распоряжения одному из вернувшихся помощниц — принести еще воды, чистых тряпок, сменить пропитанные кровью повязки там, где это было возможно без риска потревожить глубокие раны. Обычная лазаретная рутина, которая сейчас казалась спасительным островком порядка посреди хаоса.

Я отвернулся от них, сосредоточился. На мгновение закрыл глаза, отсекая внешние раздражители — запах крови, трав, пота, приглушенные звуки лагеря за пологом.

«Вежа», — мысленный зов.

Воздух передо мной дрогнул, сплелся в знакомый образ. Беловолосая девчонка с ехидными глазами. Сегодня она выглядела особенно бесстрастной, почти отстраненной, словно наблюдала за интересным, но не слишком важным экспериментом. Ни тени той предвкушающей улыбки, когда она собиралась озвучить условия своего «гранта». Видимо, драма с Добрыней выбила ее из настроения торговаться. Но я вернусь еще к этому вопросу.

— Слушаю, Великий князь, —прозвучал ее голос у меня в голове. — Возникли непредвиденные осложнения?

Я проигнорировал ее вопрос. Взглянул на Добрыню, на его изувеченное тело, на следы недавнего безумия на его лице. Гнев и бессилие поднялись во мне волной. Здесь, в этом мире, я мог призывать огонь с небес — ну, почти, катапульты со снарядами работали исправно, — мог становиться берсерком в бою, мог управлять экономикой целых княжеств с помощью каких-то там очков влияния. Но исцелить одного верного человека, вернуть ему возможность говорить, жить нормально — на это моих «великокняжеских» сил не хватало.

— Ты можешь ему помочь? — мысленно спросил я, стараясь сохранить спокойствие и не дать эмоциям взять верх. — По-настоящему помочь. Восстановить все. Голосовые связки, чтобы он мог говорить. Залечить раны так, чтобы не осталось и следа. Вернуть ему прежний облик.

Вежа склонила голову набок, рассматривая Добрыню своим нечеловеческим взглядом. Ее виртуальные глаза словно сканировали его, анализировали повреждения с холодной точностью хирурга или, скорее, механика, оценивающего сломанный механизм.

— Объект «Добрыня Никитич», — произнесла она тем же ровным тоном. — Обыкновенный человек. Статус: не носитель Системы. Физическое состояние: критическое. Множественные травмы несовместимые с полноценной жизнедеятельностью по стандартам этой эпохи. Психическое состояние: крайне нестабильное, шок, возможно развитие необратимых изменений личности вследствие перенесенных пыток и стресса.

— Я не спрашиваю диагноз! — перебил я ее раздраженно. — Я спрашиваю: ты можешь его починить? За очки влияния, за что угодно!

На лице Вежи появилось нечто похожее на удивление, или, может, она просто имитировала эту эмоцию.

— Великий князь, ты, кажется, забываешь основные принципы взаимодействия. Система оперирует информацией, энергией и вероятностями в рамках установленных протоколов. Прямое физическое воздействие, такое как регенерация тканей, восстановление утраченных функций, модификация организма, возможно исключительно в отношении зарегистрированных носителей Системы. Да и то с огромными полотнами ограничений.

Она сделала паузу.

— Добрыня не является носителем. Он — внешний объект. Система не имеет интерфейса для прямого взаимодействия с его биологической структурой. Да, я могу внушить ему мысли о том, что ты являешься его родным сыном или наоборот отцом, но это на уровне конструкции информационных потоков. Я не могу переписать его генетический код, запустить ускоренную регенерацию или имплантировать ему новые органы, даже если бы ты предложил мне все очки влияния во вселенной. Это просто невозможно технически. Нарушает базовые законы взаимодействия Системы с данной реальностью.

Ее слова разочаровывали. Никакой лазейки, никакого «если». Просто констатация факта. Как если бы я попросил ее превратить камень в хлеб. «Магия» Вежи имела свои четкие границы и лежали они там, где кончались носители Системы.

— То есть, — проговорил я медленно, переваривая информацию, — все, что я могу сделать для него — это надеяться на Искру и ее травы?

— Корректно, — подтвердила Вежа. — Ты можешь использовать ресурсы Системы для обеспечения объекта «Искра» необходимыми знаниями, например, предоставить ей доступ к более совершенным медицинским методикам из других временных пластов, если таковые имеются в базе данных и совместимы с текущим технологическим уровнем. Ты можешь потратить очки влияния на создание оптимальных условий для его выздоровления — стерильность, питание, уход. Но само исцеление — вне моей компетенции. Если бы Добрыня был носителем, мы могли бы обсудить варианты: активация протокола «Феникс», покупка навыков регенерации, замена поврежденных частей кибернетическими имплантами… Шутка, Великий князь, про импланты — шутка. Но суть ты уловил: носитель может управлять своим телом и развивать его с помощью Системы. Обычный человек — нет.

Я молча глядел на Добрыню. Значит, мой верный тысяцкий так и останется калекой, если вообще выживет. А я, со всеми своими сверхъестественными возможностями, могу лишь смотреть.

— Хорошо, — наконец произнес я. — Я понял. Значит, будем действовать иначе.

Раз Система не может исцелить его тело, мне оставалось только одно — попытаться понять, что сломало его разум. Узнать правду о том, что произошло в Киеве. И для этого мне не нужны были ни очки влияния, ни протоколы Вежи. Нужен был только сам Добрыня и его единственный уцелевший глаз.

Я подождал еще некоторое время, давая успокоительному снадобью Искры подействовать глубже, а Добрыне — хоть немного прийти в себя после чудовищного приступа. Его дыхание стало ровнее, хотя все еще оставалось прерывистым. Судорожные подергивания прекратились. Он лежал неподвижно, веки единственного глаза чуть дрожали, словно он находился на границе сна и яви.

— Искра, — позвал я лекарку. Она подошла, вопросительно глядя на меня. — Ты можешь пока заняться другими ранеными? И проследи, чтобы сюда никто не входил без моего разрешения. Никто.

Она метнула быстрый взгляд на Добрыню, потом на меня. В ее глазах читалось беспокойство, но спорить она не стала.

— Хорошо, княже. Позови, если что-то понадобится.

Она собрала свои склянки и тряпки и вышла, плотно прикрыв за собой полог шатра. Воины, державшие Добрыню, переглянулись, ожидая приказа.

— Вы тоже можете идти, — сказал я им. — Отдохните. Вы свое дело сделали. Только будьте неподалеку.

Дружинники облегченно выдохнули, коротко поклонились и покинули шатер. Я остался один на один с изувеченным тысяцким и двумя бессознательными фигурами в углу.

Я придвинул к лавке Добрыни грубо сколоченную табуретку, сел так, чтобы он мог меня видеть, если откроет глаз. Наклонился к нему.

— Добрыня, — позвал я тихо. — Добрыня, ты меня слышишь?

Его веко дрогнуло сильнее и медленно поднялось. Мутный, налитый кровью глаз сфокусировался на моем лице. Узнавания в нем по-прежнему не было, но появилась тень осмысленности. Он слышал, понимал, что к нему обращаются.

— Я знаю, ты не можешь говорить, — продолжал я так же тихо. — Но ты можешь отвечать. Я буду задавать вопросы. Если ответ «да» — моргни один раз. Медленно, чтобы я понял. Если ответ «нет» — моргни два раза. Тоже медленно. Ты понял меня, Добрыня? Если понял — моргни один раз.

Я напряженно вглядывался в его лицо. Прошла секунда, другая. И вдруг его веко медленно опустилось и снова поднялось. Один раз. Он понял.

Этот простой знак согласия от человека, прошедшего через ад, меня успокоил. Он был готов говорить со мной, даже в таком состоянии. В прошлый раз нам удалось немного «поговорить».

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо, Добрыня. Давай начнем с самого начала. Киев. Ты был там, когда город пал?

Один медленный взмах ресниц. Да.

— Ты видел, как это произошло?

Да.

— Это было внезапное нападение древлян?

Два быстрых, почти судорожных моргания. Нет.

Я нахмурился. Значит, не просто набег.

— Это было не внезапно?

Да.

— Было предательство? Те, кто внутри, помогли врагу?

Да. Одиночное, тяжелое моргание, полное боли.

— Предатели были среди простых горожан? Купцов?

Нет.

— Среди дружины? Воинов?

Да.

Я инстинктивно сжал кулаки. Я подозревал это в глубине души, но получить подтверждение было тяжело.

— Среди командиров? Тех, кто отвечал за оборону?

Пауза. Добрыня смотрел на меня своим единственным глазом, и в его взгляде плескался такой ужас, такая мука, что мне стало не по себе. Потом он медленно, с видимым усилием, моргнул один раз. Да.

Значит, верхушка. Те, кому я доверил столицу. Ярополк… Илья…

— Илья Муромец, — произнес я имя киевского воеводы почти шепотом. — Он был среди предателей?

Добрыня замер. Его глаз широко раскрылся, зрачок сузился. Он смотрел мимо меня, куда-то в пустоту, словно снова переживая те страшные моменты. Потом его веко медленно, мучительно опустилось. И поднялось.

Я ждал еще одного моргания, чтобы получилось — нет. Но не дождался.

Да.

У меня перехватило дыхание. Илья. Легендарный богатырь. Предал. Это казалось немыслимым. Но Добрыня не мог лгать сейчас, не в таком состоянии.

— А Ярополк? — спросил я, голос мой дрогнул. — Княжич Ярополк Святославич? Он тоже… предал?

Я почти боялся услышать ответ. Ярополк, сын Святослава, которого я оставил наместником, своим представителем в матери городов русских. Неужели и он?

Добрыня снова замер. Казалось, этот вопрос дался ему еще тяжелее, чем предыдущий. Он шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его изуродованное лицо исказилось гримасой. Потом он моргнул. Один раз. Медленно, неотвратимо. Да.

В шатре снова воцарилась тишина. Я сидел оглушенный. Предали оба. Илья Муромец и Ярополк Святославич, которые должны были защищать Киев, открыли ворота врагу. Теперь становилась понятна ярость Добрыни, его безумный припадок при виде их. Он знал и видел их предательство своими глазами. Может, именно за это знание его так изувечили.

Я поднял голову, посмотрел в угол шатра, где лежали эти двое. Один — легенда, другой — наследник великого князя. Оба — предатели. Что с ними делать? Как судить? И что это значит для меня, для всей Руси? Если даже такие люди способны на измену, кому тогда можно верить?

Тишина в шатре стала почти невыносимой. Она давила на уши, смешиваясь с гулом крови в висках.

Я сидел на табуретке, не в силах пошевелиться, глядя на изувеченное лицо Добрыни. Он лежал с закрытым глазом, но даже сквозь гримасу боли на его лице проступало какое-то мрачное удовлетворение. Он сказал правду. Он выполнил свой долг, даже будучи на пороге смерти, донес до меня имя предателей.

Холодный гнев поднимался из глубины души. Гнев на Илью, на Ярополка, на тех, кто дергал за ниточки этого предательства — будь то древлянские князья, византийские стратеги или сама Вежа с ее вечными играми. Меня предали те, кому я доверил самое сердце моих земель. Киев пал не из-за силы врага, а из-за гнили внутри. Сколько моих людей погибло из-за них? Сколько верных дружинников полегло в той резне, пытаясь защитить город, ворота которого уже были распахнуты изнутри? Добрыня чуть не погиб, пытаясь пробиться ко мне с этой вестью.

Я перевел взгляд на угол шатра. На две неподвижные фигуры на носилках. Илья Муромец. Массивный, даже сейчас, в беспамятстве и ранах, он выглядел внушительно. Какая сила! И какая подлость. Рядом — Ярополк. Молодой, исхудавший, с запекшейся кровью на волосах. Сын своего великого отца.

Иуда.

Что теперь? Просто прикончить их здесь, в этом шатре? Тихо, без суда и следствия? Соблазн был велик. Отомстить за Добрыню, за павших воинов, за поруганный Киев. Но это был бы слишком простой выход. Предательство такого уровня требовало не просто мести, а громкого, публичного суда, чтобы все видели, что бывает с теми, кто изменяет клятве. Но как судить сына Святослава и легендарного героя? Кто поверит мне? Кто встанет на мою сторону против таких имен? Добрыня — единственный свидетель, и тот при смерти, не способный произнести ни слова.

Ситуация оказалась куда сложнее, чем я мог представить. Одно дело — разбить врага в поле, другое — выкорчевывать измену из самого основания своей власти. Это была совсем другая война, тихая, подковерная, где слово ранит сильнее меча, а доверие — самая хрупкая валюта.

Я тяжело вздохнул. Воздух в шатре был спертым, пахло кровью и лекарствами. Нужно было выбираться отсюда, подумать на свежем воздухе. Решить, что делать дальше. Я уже поднялся было с табуретки, собираясь позвать Искру и дать распоряжения насчет охраны пленников, как вдруг со стороны носилок донесся тихий стон.

Я обернулся. Едва слышный стон повторился. Он исходил от Ярополка. Его веки затрепетали, потом медленно приподнялись. Мутные, расфокусированные глаза обвели свод шатра, потом скользнули по моему лицу. Узнал ли он меня? Или просто смотрел перед собой, еще не вполне вернувшись в сознание?

Я шагнул ближе к носилкам, внимательно наблюдая за ним. Он поморщился, видимо, от боли в раненой голове, попытался приподняться, но сил не хватило. Его губы шевельнулись, он что-то прошептал, но так тихо, что я не разобрал ни слова.

— Ярополк. — позвал я негромко. — Ты пришел в себя?

Он снова сфокусировал взгляд на мне. Теперь в его глазах мелькнуло узнавание. Он облизнул пересохшие губы.

— Кн… княже… — голос его был слабым, хриплым, но вполне различимым.

Видимо, пока я допрашивал Добрыню, Ярополк уже был на грани сознания. Он мог слышать мои вопросы. Мог видеть ответы Добрыни. И теперь он смотрел на меня снизу вверх, во взгляде его читалась обреченность.

Я ожидал, что он скажет дальше. Он тяжело дышал, собираясь с силами.

— Он… — Ярополк слабо кивнул в сторону лавки, где лежал Добрыня. — Он правду… говорит… Добрыня…

Сердце у меня замерло. Неужели? Он сам признается?

— Я… — Ярополк сглотнул, его лицо исказилось от внутреннего напряжения или боли. — Я предал тебя, Великий князь Антон…

Глава 13

Я глядел на него сверху вниз. На Ярополка Святославича. Сын великого рубаки, отца своего, а сам — вот он, на грязных носилках, израненный, жалкий. И только что выложивший самое страшное — измену. Мозги лихорадочно скрипели, пытаясь переварить услышанное, отгоняя ярость. А она была, клокотала где-то в самой глубине, но сейчас важнее было докопаться — как? С какой стати? И кто всем этим кукловодит?

Слова повисли в тяжелом, спертом воздухе шатра, где смешались запахи крови, гноя и травяных припарок Искры. В углу лежал Илья, а на лавке хрипло дышал Добрыня. Рука так и чесалась придушить Ярополка на месте, но я пересилил себя. Мне нужны были ответы.

— Говори, — ледяной тон порой проймёт почище любого крика. — Выкладывай всё. С самого начала. Кто подкатывал? Чего сулили?

Ярополк на миг зажмурился, собираясь то ли с силами, то ли с духом. Лицо серое, землистое, губы спеклись.

— Они пришли… считай, как только ты на север ушел, на Новгород, — начал он хрипло. — Ромеи. А с ними посол… Лев Скилица. Я его еще пацаном помню, в Переяславце, к отцу приезжал. Да не один он был. С ним воины чудные. Здоровенные. В доспехах блестючих, я таких и не видывал. А глаза у них пустые были. Неживые будто.

Я слушал молча. Лев Скилица, который еще в Новгороде пытался в свои игры меня втравить.

— Скилица языком молол без умолку, — продолжал Ярополк, голос его будто крепчал, словно воспоминания придавали ему то ли сил, то ли наглости оправдаться перед самим собой. — Расписывал величие Империи. Что Руси место подле неё, а не супротив. Про тебя говорил… княже.

Он запнулся, глянул на меня испытующе.

— Сказал, что ты чужак. Что не по праву стол киевский занял. Что дни твои сочтены. Что собирается супротив тебя такая рать, против которой тебе не устоять. Убеждал, что Империя-де готова помочь законному наследнику — то бишь мне — вернуть власть, которую ты силой захватил.

Гордыня. Вечная песня. Наследник, ишь ты. Сколько крови пролилось из-за этого «законного» права. Отец его, Святослав, тоже был Вежей мечен, но головой думать умел, а не только титулом кичиться. Видать, не все по крови передается.

— И что ж он тебе посулил за то, чтобы ты отворил ворота Киева псам, которых они на нас натравили? — спросил я в лоб, без обиняков.

Ярополк отвел глаза, уставился на закопченный свод шатра.

— Он предложил титул Великого князя. Молвил, сам Император признает меня единым правителем Руси. Помогут земли собрать, врагов сокрушить… тебя, первым делом. Сулили злато, оружие, легионы свои имперские, если прижмет. А потом… — он замялся, — потом, когда Русь под моей рукой утихомирится, Император мог бы и царский венец пожаловать. Равным другим владыкам поставить. Но для этого… для этого надобно было договор тайный подписать.

Я прищурился.

— Какой еще договор?

— О вечной дружбе и союзе, — Ярополку явно было не по себе выговаривать эти слова. — О торговле. О помощи ратной. О том, что Русь признает над собой духовную власть Царьграда. И что во внешних делах будет с Империей все согласовывать.

Ясно. Подмять под себя хотели. Не союз, а ярмо на шею. Превратить Русь в задворки Византии. Спустить в трубу все, за что Святослав бился, за что я кровь проливал — и все за пустой треп о царской шапке для этого болвана.

— И ты поверил⁈ Повелся на эти байки? Продал родную землю, свой народ за пустые обещания византийской шестерки?

— Они были ох как убедительны! — почти взвизгнул Ярополк, пытаясь приподняться на локтях, но тут же свалился обратно. — Скилица воинов своих показывал! «Атанатои» их кликал — бессмертные, значит. Они мечи голыми руками гнули! Один у меня на глазах удар топора на предплечье принял — и хоть бы хны! Скилица сказал, таких у Императора — легион. Это, мол, избранные, люди с особой силой. Такие же, как ты, княже, только их больше, и все они служат Империи! Он божился, что тебе с ними не совладать! Что твой конец — дело времени! Что если я не соглашусь, Киев они все равно возьмут, но тогда мне уже не видать ни договоров, ни царства… одна дорога — в могилу или в рабство! Он говорил, что спасает меня, дает шанс великим стать!

Он умолк, тяжело дыша. Он и впрямь поверил в непобедимость ромейских «избранных», в свое «великое» будущее под крылышком Империи, в то, что мой крах неминуем. Струсил. Сломался. Предал. Носитель, тоже мне…

Я смотрел на него и чувствовал лишь брезгливость. Он ведь даже не дернулся, не попытался бороться. Сдался первому же проходимцу, что поманил властью. Сын Святослава…

Тьфу!

Я дал ему выговориться, выплеснуть из себя все малодушие. Пусть захлебнется им. Мне нужно было услышать все, чтобы сложить картину. Ромеи играли по-крупному. Это тебе не просто печенегов натравить или князей меж собой стравить. Они пустили в ход таких же «избранных», носителей Системы, чтобы меня сломить. И нашли слабое звено в лице этого горе-наследничка.

Византийские «бессмертные», Царьград подминает Русь, царь Ярополк… Голова шла кругом от такого размаха предательства, от той паутины, что плели вокруг Руси.

Тишина в шатре прямо-таки нависла. Я буравил взглядом Ярополка.

Ярополк ерзал на своих носилках, пряча глаза. Ждал, небось, приговора. Ну или хотя бы знатного разноса.

А я молчал.

И когда я заговорил, голос прозвучал тихо, но так, что Ярополк вскинул на меня испуганные глаза.

— Непобедимые? — переспросил я. — Атанатои? Бессмертные воины Скилицы, что он тебе на потеху показывал? Которых мне, мол, не сдюжить?

Ярополк растерянно кивнул, ни черта не понимая, куда я клоню.

— Да, княже… Он клялся…

— Врал он тебе, дурень! — рявкнул я так, что стены шатра заходили ходуном, и голос мой, наконец, сорвался, загрохотал от ярости. — В глаза тебе врал, а ты уши развесил и каждое слово проглотил! Этот твой хваленый Скилица, великий посол со своими «бессмертными»… Знаешь, где он оказался когда мы в бою сошлись? Знаешь, что сталось с его лучшим бойцом, с одним из этих твоих «атанатоев»?

Ярополк таращился на меня во все глаза, в которых плескалось одно недоумение. Видать, и впрямь не знал. Вести с севера до Киева еще не долетели, либо ромеи подсуетились, чтобы правда наружу не вылезла.

— Я укокошил его! — выдохнул я ему прямо в лицо. — Понял⁈ Одного из этих «непобедимых»! Вышел против него один на один, при всем честном народе, и зарубил своими топорами! Насмерть! А твой Скилица? Твой храбрый посол? Стоял да смотрел! А как его головорез рухнул, так он хвост поджал и драпанул! Бежал, как последняя шавка, побросав своих людей! По лесам хоронился! Вот они, его «бессмертные»!

Я замолчал, силясь отдышаться. Слова вырвались, будто прорвало плотину. Ярость схлынула немного, оставив во рту горький привкус.

Ярополк просто смотрел на меня и на лице его медленно, будто до тугодума доходило, проступало осознание. Шок. Неверие. А следом — понимание, какую чудовищную, непроходимую глупость он сотворил, поверив вранью византийца. Он открыл было рот, но тут же захлопнул. Прошептал что-то нечленораздельное.

— Но… как? — наконец выдавил он. — Он казался таким уверенным… Люди его… они и вправду были сильны… Он говорил так складно…

— Складно⁈ — я снова начал закипать. — Что может быть складного в словах того, кто подбивает тебя предать родную землю⁈ Предать свой народ⁈ Отдать столицу на поток и разграбление дикарям, которых он сам же и натравил⁈ Какая, к лешему, складность заставит тебя смотреть, как твой город огнем полыхает, а твоих воинов режут и мучают⁈ На Добрыню глянь! — я мотнул головой в сторону лавки, где стонал мой изувеченный тысяцкий. — Глянь на него! Вот цена твоей веры в «складность» Скилицы!

Ярополк не посмел обернуться. Снова потупился, плечи его обмякли, будто из него разом выпустили весь дух.

— Я не ведал… — просипел он. — Они обманули меня. Сказали, древляне только… силу покажут. Заставят горожан меня признать… Сказали, резни не допустят… Божились, что знатных не тронут…

— Обманули? — я криво усмехнулся, но смех вышел злой, каркающий. — А то ж! А чего ты ждал от ромеев? Чести? Прямоты? Они всегда играли грязно, вечно плели свои козни, всегда чужими руками жар загребали! Отец твой это знал! Воевал с ними! А ты… ты им на слово поверил! Как дитя малое!

Он снова замолчал, сжавшись под моими словами. Жалкое зрелище. Не княжич, не сын великого рубаки, а нашкодивший сопляк, пойманный с поличным. Пытался оправдаться, цеплялся за «обманули», «не ведал», но сам, похоже, уже чуял всю безнадегу этих попыток. Он натворил непоправимое. И никакие отговорки этого уже не изменят.

— Они были уверены в твоей погибели, княже, — снова пролепетал он, будто это могло хоть на волос смягчить его вину. — Говорили, северные князья уже сговорились со Сфендославом, что печенеги на Переяславец прут. Что у тебя ни единого шанса… Я думал, спасаю хотя бы себя… И то, что останется от Руси под крылом Империи…

Я слушал этот лепет и чувствовал, как во мне поднимается новая волна жгучего презрения. Не о Руси он думал. О себе одном. О своей шкуре драгоценной. О призрачной царской шапке, которой ему помахали перед носом. И ради этого барахла он готов был на все.

Его жалкие причитания о том, как он собирался укрыться «под крылом Империи», добили. На смену ярости пришло презрение. Будто смотришь на червя, который, извиваясь под сапогом, пытается втолковать, зачем он вообще туда полез. Страх? О, он был напуган, это точно. Но страх — не оправдание для предательства такого размаха. И уж тем более не оправдание для глупости. А Ярополк показал её во всей красе — глупость бездонную, просто космическую.

Я прошёлся по шатру. У входа остановился, втянул тяжёлый, спёртый воздух. Потом обернулся к нему.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. Допустим, ты купился на россказни Скилицы. Допустим, его «бессмертные» тебя так напугали, что коленки затряслись. Допустим, ты решил, что мне конец. И что дальше, княжич? Что ты собирался делать, когда Киев бы полыхнул, а меня, по этому гениальному плану, прикончили бы?

Ярополк уставился на меня, хлопая глазами. Похоже, дальше своего предательства он не загадывал. Его мысли застряли на моменте, когда ему пообещали власть и трон.

— Я бы стал Великим князем, — выдавил он, неуверенно, будто сам в это не верил. — Византия бы меня признала…

— Византия? — я усмехнулся, криво, с горечью. — А Русь-то что? Народ? Другие князья? Ты всерьёз думал, что они просто преклонят колени перед тобой — предателем, которого чужаки на трон усадили?

Я вглядывался в его растерянные глаза.

— Давай-ка разберёмся, Ярополк. Представь: меня нет. Киев — в пепле, разорённый древлянами по твоему же приказу. Ты сидишь на дымящихся развалинах, опираясь на византийские мечи, или что там у них. Кто пойдёт за тобой? Ну, кто? Кто признает твою власть?

Он молчал.

— Может, Такшонь? — подсказал я, не скрывая сарказма. — Галицкий князь, который мне присягнул? Который стоял со мной плечом к плечу в Новгороде против тех же византийцев? Ты правда думаешь, он бы побежал под твои знамёна? Под знамёна того, из-за кого его люди могли полечь в Киеве, а меня, его союзника, зарезали бы? Да он бы первым пришёл тебя вырезать вместе с твоими имперскими дружками!

Ярополк дёрнулся, будто от пощёчины. Видать, о Такшоне он и не вспомнил.

— А север? — продолжал я, не давая ему опомниться. — Новгород, Ростов, Муром, вятичи? Земли, которые я отбил у Сфендослава? Думаешь, они бы обрадовались тебе? Предателю, который сдал князя, освободившего их? Да они бы тебя на вилы подняли, едва ты с византийцами туда сунулся! Сфендослав, при всех его заскоках, был хоть своим. А ты кто? Кукла на ниточках из Константинополя!

Его лицо стало совсем как полотно. Кажется, до него начало доходить. Медленно, с трудом, но до него допёрла вся нелепость его замыслов.

— А Переяславец? — я вонзил последний гвоздь. — Мой город. Где сидит Степан, мой верный человек. Который привёл сюда арбалетчиков и катапульты. Который видел, как ты «управлял» Киевом до меня. Думаешь, он бы тебе город отдал? Думаешь, он бы простил тебе мою смерть? Да он бы запер ворота и дрался до последнего! И вся Южная Русь, которая помнит меня, встала бы за него!

Я замолчал, глядя на него в упор.

— Так на что ты рассчитывал, Ярополк? На что⁈ Что все вокруг такие же трусливые и недалёкие, как ты? Что все забудут твоё предательство и приползут лобызать твои сапоги только потому, что за тобой византийцы? Да тебя бы свои же на куски порвали! Никто бы тебя не принял! Ты был бы пустым местом! Предателем, сидящим на руинах под охраной чужаков! Вот твоя цена! Вот твоё «великое княжество»!

Он больше не пытался возражать. Лежал, уставившись в потолок шатра пустыми глазами. Похоже, осознание собственной дурости ударило по нему сильнее, чем мои слова. Он строил замки в облаках, не позаботившись о фундаменте. Предал всё ради мечты, которая разлетелась в пыль при первом же касании реальности.

— Я не думал… — прошептал он еле слышно. — Прости, княже… Я был слеп… Глуп…

Слеп и глуп. Но это не вызывало жалости. Разочарование было слишком глубоким. Сын Святослава… Человек, которому я доверил Киев, оказался просто недалёким, трусливым выскочкой. Это было хуже, чем если бы он был хитрым врагом. С врагом можно скрестить мечи. А что делать с этим?

Надо было решать, что делать дальше. Но остался ещё один вопрос.

— Илья, — сказал я, повернувшись к неподвижной фигуре воеводы. — Киевский воевода. Он тоже был в сговоре с византийцами? Знал о твоём плане?

Ярополк медленно перевёл взгляд на Илью.

— Нет, — ответил он тихо. — Илья не знал. Я приказал ему. Как наместник Великого князя. Сказал, что древлян надо пропустить. Что это хитрый план, согласованный с тобой, чтобы заманить их в ловушку в городе.

Я хмыкнул, не скрывая скептицизма. Хитрый план, надо же.

— И он поверил? Илья? Старый волк, битый жизнью воевода? Купился на такую чепуху?

— Он спорил, — признался Ярополк. — Не хотел подчиняться. Говорил, что это безумие, что врага в город пускать нельзя. Но я надавил. Пригрозил отстранить его, обвинить в неподчинении приказу Великого князя. Он подчинился. Но я видел, что он был против. Он просто выполнил приказ… Он не предатель. Не по своей воле.

Ярополк пытался выгородить воеводу. Может, остатки совести заговорили. Может, Илья и правда был лишь пешкой. Но для меня это мало что меняло.

— Он выполнил преступный приказ, — отрезал я. — Приказ, из-за которого город сгорел, а сотни людей погибли. Он видел, что творится, и не остановил это. Не поднял тревогу. Не попытался связаться с Добрыней. Просто подчинился. Для меня это тоже предательство. Предательство людей, которых он обязан был защищать.

Я смотрел на них — двух сломленных людей. Ярополк, раздавленный собственной глупостью и предательством, лежал, будто тень самого себя. Илья, заклеймённый мною как соучастник, пусть и невольный. Один сам растоптал свою честь, другой позволил втоптать её в грязь, подчинившись безумному приказу. Что с ними делать? Судить? Казнить? Простить? Последнее казалось просто немыслимым, особенно когда тяжёлое дыхание Добрыни, лежащего неподалёку, напоминало о цене их поступков.

Если нельзя доверять сыну Святослава, если даже легендарный киевский воевода оказался слаб, то на кого вообще можно положиться? На Ратибора, Веславу, Алёшу, Такшоня, Степана… Да, они верны. Пока верны. Но эта история с Ярополком и Ильёй дает понять, что верность — штука хрупкая, а власть и страх перед смертью могут сломать даже самых стойких.

Победа над Сфендославом, взятие Ростова, расправа с древлянами — всё это теперь казалось лишь разминкой перед настоящей битвой. Не на поле, не с мечами, а здесь — в умах и душах, в борьбе за доверие и единство Руси. А передо мной лежали два живых символа этого раскола.

С носилок Ильи донёсся тихий стон. Я обернулся. Илья Муромец шевельнулся. Его могучее тело напряглось, он снова застонал. Лицо исказила судорога, веки дрогнули, приоткрылись. Мутные глаза скользнули по своду шатра, мазнули по мне, не задерживаясь, и остановились на Ярополке.

Какое-то время он просто смотрел на княжича. Потом взгляд вернулся ко мне. В нём мелькнула тень узнавания. Илья с трудом сфокусировался, губы шевельнулись, пытаясь выдавить слова.

— Кх… княже… — голос его был слаб, но всё ещё рокотал, как далёкий гром, даже сквозь боль и немощь.

Илья, собрав силы, чуть приподнял голову, опираясь на локоть. Лицо его скривилось от боли.

— Княже Антон… — прохрипел он, тяжело дыша. — Прошу, не губи его…

Я нахмурился. Это что, серьёзно? Он в своём уме?

— Прости его, Великий князь… — Илья говорил с трудом, каждое слово вырывалось с болью, но в голосе звенела странная, почти отчаянная решимость. — Он… оступился… Молодой, горячий… Его обвели вокруг пальца… Но он…

Илья замолк, собираясь с силами, чтобы выложить главный козырь. Глянул на меня с какой-то умоляющей тоской.

— Он же… Рюрикович… Княже… Последний, кажись, из рода… Кто ещё остался? Кровь Рюрика… Нельзя её прерывать… Прости его… ради Руси…

Глава 14

Я смотрел на Илью Муромца — матерого волка, который еле очухался после страшных ран, — и слушал его осипший голос.

Илья, Илья… Видать, ты и впрямь еще толком в себя не пришел, раз такое городишь.

Последний Рюрикович. Да это ж не смягчающее обстоятельство, а самый что ни на есть приговор! Окончательный, без права обжалования. Одно дело, когда пакость творит какой-нибудь выскочка без роду без племени — с него и спрос невелик. Но когда сын великого отца, носитель славного имени, наследник… вот так, по-скотски, предает все, за что предки его кровь проливали? Это ж в сто крат гаже! Это плевок на могилу отца, на всю историю нашу. И то, что он «последний», его не спасает ничуть, а лишь глубже втаптывает в грязь предательства.

Я перевел взгляд на самого виновника. Лежит, в потолок шатра уставился, глаза стеклянные. Сын Святослава… Я-то его отца помнил — настоящий правитель. Пусть и со своими тараканами в голове, но хребет у него был, воля.

А этот… Наследничек… Тьфу!

На него косились, за спиной шушукались. Еще тогда, как Святослав сгинул. Странно ведь для всех вышло: отец в сече пал, а сынок, который рядом был. Не любили его в Киеве по-настоящему, не уважали нисколько. Боялись — может, и да. Почитали за сына Святославова — возможно. Но как сильного правителя — нет. Вечно он был тенью отца, да и то — тенью блеклой, никудышной.

И вот теперь — Киев. Спаленный Киев! Тысячи погибших. Разграбленный город. Столица! И все из-за него одного, его трусости, дурости, из-за того, что повелся на сладкие речи византийского лиса Скилицы. Из-за желания шапку царскую примерить, пусть даже ценой предательства земли родной!

Как думаешь, Илья, что народ скажет, когда все наружу вылезет? А вылезет, будь спокоен. Шила в мешке не утаишь, особенно когда столько слез и свидетелей. Они ему все припомнят — и правление его никакое, и эту беду страшную. И что тогда? Думаешь, его Рюриково семя спасет? Да они ж его на куски порвут! Крови потребуют. Справедливой крови — за кровь невинно убиенных.

И ведь правы будут, абсолютно правы! Потому что нельзя такое прощать. Нельзя спускать с рук предательство такого размаха! Это не просто ошибка, не слабость минутная. Это преступление против всей Руси, против каждого, кто на ней живет. И если я, Великий князь, тот, кто за эти земли и за этих людей головой отвечает, дам слабину… Что тогда обо мне подумают?

Ты себя на мое место поставь, Илья. Вот стоишь ты перед толпой киевлян, что в одночасье всего лишились — и крова, и родных, и добра нажитого. Смотрят на тебя — в глазах и надежда, и лютая злоба. Возмездия жаждут. А ты им такой: «Знаете, люди добрые, а того княжича, из-за кого вся беда стряслась… я отпускаю. Он же, вишь ты, последний Рюрикович. Кровь знатная, жалко род пресекать». Что будет? Да меня самого тут же сметут! И поделом будет! Потому что князь, который не может или не хочет покарать предателя, столицу сгубившего, — не князь он вовсе. Тряпка. Пособник зла. Моя власть не только на мечах держится, но и на справедливости. Потеряю справедливость — все потеряю. Народ отвернется. Дружина засомневается. Враги тут же осмелеют.

Так скажи мне на милость, Илья, с какой стати мне его щадить? Какой в этом прок? Чтобы сохранить «последнего Рюриковича»? Да кому он такой нужен — опозоренный, сломленный, всё и вся предавший? Чтобы тебе угодить да твоей старой клятве покойнику? Уж прости, богатырь, но судьба Руси мне всяко дороже твоих личных обетов. Чтобы милость показать? Милость к такому чудовищу — это как в лицо его жертвам плюнуть. Нет. Ни одной причины. Ни единого довода «за». Только «против». Жизнь его ломаного гроша не стоит. Смерть его, может, другим наукой будет. Изгнание… может, и самый мягкий путь, но кару он понести обязан. Точка.

Нет, Илья. Пустое ты просишь. Этот Рюрикович сам себя из рода вычеркнул. Сам свою судьбу выбрал, когда ворота Киева врагу отворил. И теперь ему ответ держать.

Я все еще крутил в голове случившееся, примерял на себя горечь этой ситуации и понимал — жесткого решения не избежать. Илья-то за Рюриковича просит, да только какой прок в имени, если оно в грязи предательства вываляно? Народ крови потребует, и власть моя закачается, если слабину дам. Но и казнить его вот так сразу, что-то в этом было неправильное, слишком уж просто для такой подлости. Голова шла кругом. Как по справедливости-то поступить? Чтобы и Русь не ослабить, и лицо свое не потерять, и этому гаду по заслугам воздать?

И вот ровно в тот миг, когда сомнения с гневом во мне схлестнулись, перед глазами вспыхнуло знакомое окошко — интерфейс.

Доступно ранговое умение «Легата» — «Вершить Суд». Активировать для вынесения вердикта Системы по ситуации с Ярополком Святославичем и Ильей Муромцем? [Да/Нет]

Вершить Суд… Умение Легата. Я о нем даже не слышал, но суть была ясна — позвать Систему на разборки, когда дело спорное или шибко важное. А момент сейчас был — важнее не придумаешь. Мой-то приговор, каким бы ни был, могли и не так понять, вопросы бы пошли. А вот слово самой Вежи это совсем другой коленкор. Это будет окончательно. И для Ярополка, и для Ильи, да и для меня тоже. Тяжкий выбор, конечно, но спихнуть ответственность… вернее, запросить подтверждения у высшей инстанции… сейчас это казалось единственным путем.

Я мысленно ткнул [Да].

И глазом моргнуть не успел, как воздух в шатре неуловимо переменился. Тише стало, что ли? Или наоборот, загудело как-то низко, еле слышно, так, что скорее кожей чуешь, чем ушами? Тяжелый дух крови и трав никуда не делся, но к нему примешалось что-то еще будто озоном пахнуло после грозы? Или чистым холодом с гор принесло? Не поймешь. Ясно одно — умение сработало. Система на мой зов откликнулась.

Посреди шатра, аккурат между мной и носилками Ярополка, начал клубиться свет. Неяркий, рассеянный, будто из воздуха ткался, уплотнялся, обретая знакомые очертания. Я уже знал, кто это. Система «Вежа». Явилась суд вершить.

Вот она — девчонка. Лицо — как маска ледяная, ни единой эмоции. Спокойная, отрешенная, будто на муравьев в банке смотрит. Но глаза старые, мудрые, и холод в них — как у судьи перед вынесением приговора.

Я мельком глянул на Илью. Он ее тоже видел. Лицо старого вояки, и так изрезанное шрамами да морщинами, аж окаменело. Глаза распахнуты, а в них — и страх, и диво, и еще что-то… благоговение, может? Явно не ждал он такого гостя.

А Ярополк тоже ее увидел. И в его пустых глазах плеснулся живой, неподдельный ужас. Дернулся на носилках, хотел что-то сказать, но из горла только хрип вылетел. Смотрел на Вежу так, как смертник смотрит на палача. Дошло до него. Сразу дошло, что это не видение горячечное, не бред раненого. Это Сила.

Добрыня на лавке только застонал тихо во сне или в беспамятстве. Он ничего не видел, не чуял. Для него Вежа была пустым местом. И слава Богу.

Вежа Илью даже взглядом не удостоила. Все ее внимание, все ее холодные глаза — на Ярополке. И когда заговорила, голос ее раздался не в ушах — прямо в голове зазвучал. Чистый, бездушный. Слышали его только мы трое — носители.

— Ярополк Святославич, — вынесла она, и имя князя прозвучало как удар молота по наковальне. — Ты нарушил вассальную клятву верности, принесенную Великому князю Антону.

Ни упрека, ни злости. Просто факт. Сухо и безжалостно.

Ярополк аж рот открыл — то ли возразить, то ли взмолиться хотел, но Вежа ему и пикнуть не дала.

— За предательство сюзерена и деяния, приведшие к ослаблению подконтрольных ему земель и гибели его людей, Система лишает тебя трех рангов. Твой текущий ранг понижается до ранга «Староста».

Староста! Да это ж пшик, почти ничто в системной иерархии, насколько я ее понял. Ступенька чуть повыше простого смертного, которого Вежа и не заметила вовсе. Сразу три ранга долой — это был удар под дых. Я видел, как перекосилось лицо Ярополка. Смотрел он на Вежу с таким отчаянием, с таким неверием. Все его амбиции и спесь, все надежды на «законное» место — всё рухнуло в одно мгновение по воле этой бесстрастной девчонки из света.

Но Вежа еще не закончила.

— Дополнительно, за совокупность деяний, направленных против установленного Системой порядка и за нарушение клятвы, подтвержденной Системой, тебе присваивается достижение «Изгой».

Слово прозвучало жутко. Понятия не имею, что конкретно дает это «достижение» — интерфейс мне чужие плюшки и штрафы не показывал. Но само название говорило за себя. Клеймо. Вечное напоминание о предательстве, которое, видать, другие носители будут видеть. А может, и на отношение простых людей влияет, кто знает? Судя по тому, как Ярополк съежился и глаза зажмурил, ничего хорошего это «достижение» точно не несло. Скорее всего, штрафов целая куча — и к силе, и к влиянию, и к удаче. Ко всему, поди. Да уж, Система умела быть жестокой в своей справедливости. Или в том, что она считала справедливостью.

Я смотрел на все это с тяжелым сердцем. С одной стороны — поделом ему. Система сработала четко, предателя наказала. И наказание это, пожалуй, похуже быстрой смерти от моего топора будет. Жить дальше с клеймом «Изгоя», лишенным почти всех системных благ — незавидная участь. А с другой, сам факт, что Вежа вот так вмешалась. Не просто наблюдала, а сама суд вершила. Прямо тут, у меня в шатре. Над человеком, который был моим вассалом, хоть и предавшим. Это ж ясно показывало, как глубоко Система в наши дела лезет, как крепко нас, носителей, держит. Мы не просто люди со способностями. Мы — фигуры на ее доске. И она двигает нас, награждает и карает по своим правилам, которые нам не всегда и понятны.

Ярополк больше и не пытался говорить. Лежал тихо, сломленный, раздавленный. Приговор Вежи был окончательным, обжалованию не подлежал. Получил свое. От Системы. Оставалось только мое решение — как Великого князя. И оно, как я уже понял, от вердикта Вежи не сильно-то и отличалось бы по сути.

Вежа на миг задержала взгляд на поверженном княжиче, потом ее голова медленно повернулась. Ее холодные, нечеловеческие глаза уставились на Илью Муромца. Я напрягся, ожидая, что сейчас и ему прилетит. Старый воевода тоже замер, глядя на Вежу с плохо скрываемым страхом. Его судьба висела на волоске.

Илья взгляда не отводил, встречал холодное сияние глаз Системы с той же суровой стойкостью, с какой, небось, стрелы вражьи на киевских стенах встречал.

Наконец Вежа заговорила.

— Илья Муромец, — произнесла она, и в голосе ни тени осуждения или похвалы. Просто факт, как он есть. — Ты был под действием древней клятвы, что принес перед Богами Святославу Игоревичу — род его беречь до последнего твоего вздоха.

Илья чуть заметно головой качнул. Так вот оно что! Вот почему он так рьяно этого княжича защищал! Не по доброте душевной, не из страха перед ним, а из-за слова, что дал его великому отцу годы назад. Клятва перед Богами… это тебе не чихнуть. В этом мире такие штуки вес имели, и Система, видать, их тоже в расчет брала. Илья был связан по рукам и ногам. Не мог он иначе поступить, даже если сам всю гниль Ярополкову видел. Воин чести, что тут скажешь, вот только честь эта его в ловушку страшную завела.

— Система признает силу той клятвы, — продолжила Вежа. — Посему, твои действия по защите Ярополка Святославича, хоть и шли против воли твоего нынешнего сюзерена, Великого князя Антона, не будут считаться нарушением вассальной присяги ему. Ранги и достижения Системы остаются при тебе.

Илья выдохнул, да так шумно, что сразу стало видно, как гора с его могучих плеч свалилась. Пронесло. Кары Системы избежал. Его честь воина, связанного древним словом, признала даже эта бездушная сила.

Но Вежа еще не закончила.

— Однако, — голос ее стал еще холодней, хотя куда уж больше, казалось бы, — объект твоей клятвы, Ярополк Святославич, своими делами — предательством, сговором с ворогами Руси, тем, что допустил разорение стольного града Киева и ранее сам отрекся от наследия и чести отца своего — сам себя из-под защиты рода Святославова вывел. Не несет он больше той чести, которую ты клялся беречь.

Ярополк на носилках дернулся, будто его плетью огрели. Слова Вежи были хуже любой физической расправы. Они не просто рангов и статуса лишали — они его из истории его же семьи вычеркивали, рвали последнюю ниточку, что связывала его с отцом и его славой.

— Посему, — закончила Вежа, снова глядя на Илью, — Система снимает с тебя долг по той клятве касательно Ярополка Святославича. Ты свободен. Клятва Святославу больше не властна над тобой в части защиты этого недостойного потомка.

Илья смотрел на Вежу, и на лице его читалась целая буря. Облегчение — да, без сомнения. Сбросил страшный груз, что давил на него, может, долгие годы и едва не стоил ему всего на свете. Столько лет он этой клятве служил, она въелась в него, стала частью его воинской правды. И вот так, одним махом — аннулирована. Свободен, да, но свобода эта какая-то странная казалась. Пустая. Ну и, конечно, поставило его это в крайне неловкое положение передо мной. Только что пытался отмазать человека, которого сама Система назвала недостойным и из рода вычеркнула.

Произнеся свой вердикт Илье, Вежа сделала то, чего я от нее ну никак не ждал. Она склонила голову. Не то чтобы поклон земной, конечно, но явный знак уважения. И адресован он был мне. Я аж опешил. Раньше она так никогда не делала. Общалась ровно, когда с насмешкой, когда по-деловому, но всегда — будто с инструментом или, в лучшем случае, с партнером по игре. А тут — наклон головы. Что бы это значило? Признание моего великокняжеского статуса? Одобрение моего еще не высказанного решения по Ярополку? Или просто новый устав общения с носителем, который до определенного ранга дослужился? Черт его знает. Но было это странно. И немного тревожно.

А потом она просто исчезла.

Тишина после ухода Вежи аж в ушах звенела. Илья Муромец сидел на своей лавке, ссутулив плечи, огромный, могучий, но сейчас будто сдувшийся, потерянный. Клятвы на нем больше не было, да только радости эта свобода ему явно не принесла. Оказался в дурацком положении — только что отмазывал предателя перед тем, кому присягал. Хуже не придумаешь.

Я перевел дух. Система свое слово сказала. Теперь моя очередь. Решение-то у меня в голове уже вертелось, еще до Вежи, а ее вердикт только укрепил. Башку Ярополку снести? Соблазнительно, конечно. Народ бы понял и спасибо сказал. Но уж больно жалок он был. Раздавлен Системой, лишен всего — и рангов, и статуса, и даже имени родового. Казнь для него сейчас — как избавление, легкий путь. А я хотел, чтобы он пожил. Пожил с этим позором, с клеймом «Изгоя», по скитался по чужим углам. Пусть его судьба другим умникам наукой будет, тем, кто власти легкой ищет да через предательство к ней лезет.

— Ярополк, — голос мой прозвучал без злости. Он вздрогнул. — Приговор Вежи ты слышал. Ты — Изгой. Ты предал Русь, предал меня, предал память отца своего. Ты виновен в гибели Киева и смерти многих людей.

Он молчал. Не спорил, не оправдывался. А что тут скажешь?

— Смерть для тебя — слишком легкая кара будет, — продолжил я. — Посему — будешь жить. Но не здесь. Я изгоняю тебя. Навсегда. Вон с земли русской. Ежели когда вернешься в мои пределы — умрешь на месте, без суда и слова лишнего. Мое слово — закон.

Ярополк медленно моргнул. Кажется, дошло. Изгнание. Не смерть. Жизнь в позоре, вдали от всего, что знал. Может, оно и похуже казни будет. Он ничего не ответил, только снова уставился в потолок шатра.

Теперь Илья. Я повернулся к нему. Старый вояка поднял на меня тяжелый взгляд. И стыд в нем был, и ожидание — что я с ним решу.

— Илья Муромец, — сказал я. — Система твою клятву признала. Я тоже ее признаю. Ты был связан словом, что дал Святославу. Но ты был и моим воеводой в Киеве. И ты подчинился приказу преступному, хоть и видел его безумие. Ты Ярополка не остановил, Добрыню предупредить не попытался. Верность твоя клятве обернулась предательством долга перед киевлянами и передо мной.

Илья слушал не перебивая, лицо мрачное, как туча.

— Но я вижу — ты не предатель по нутру своему, — добавил я. — Ты воин чести, да только угодил в капкан. Система тебя от старой клятвы освободила. Теперь ты волен служить Руси. Если захочешь, конечно.

Он поднял голову, в глазах искра надежды мелькнула.

— Предлагаю тебе место в моей дружине, — сказал я. — Пойдешь десятником. Под начало Ратибора. Как, согласен?

Для могучего киевского воеводы, для богатыря из былин, должность простого десятника — это, конечно, огромный шаг назад. Но после всего, что случилось, — это был шанс кровью смыть позор и доказать делом свою верность.

Илья медленно поднялся на ноги. Хотя и раненый, а он все одно — глыба. Сделал шаг ко мне и склонил голову.

— Благодарю, Великий князь. За милость твою. Я… виноват я перед тобой. Перед Киевом. Перед Добрыней… Прости, коли сможешь. Любую службу приму. Буду служить тебе и Руси верой и правдой до последнего вздоха.

— Добро, — я махнул рукой, принимая его слова.

Илья кивнул.

Остался только Ярополк. Лежал все так же недвижно.

— Сколько… — вдруг прошептал он, не поворачивая головы. — Сколько у меня времени?

— Чтоб раны твои затянулись малость, чтоб в седле держаться мог, — ответил я. — Даю седьмицу. На восьмой день — чтоб духу твоего на моих землях не было. Куда подашься — твое дело. Хоть к грекам, хоть к печенегам в степь. Но здесь тебе места нет.

Он ничего не ответил. Просто закрыл глаза.

Я оглядел шатер. На лавке тяжело дышал Добрыня. Его изувеченное тело — вот оно, свидетельство всего ужаса, что случился по вине этого человека на носилках. Но Добрыня жив. Выходим мы его, обязательно выходим.

В этот момент полог шатра откинулся, и внутрь быстро шагнула встревоженная Искра.

— Княже, — обратилась она ко мне, понизив голос. — Прости, что тревожу. К тебе гости. Срочные.

Я нахмурился.

— Кого еще принесло?

— Послы, княже, — ответила Искра. — От ляшского князя Мешко, говорят. У шатра ждут. Настаивают на немедленной встрече.

Глава 15

Ну надо же, кого принесло! Вот уж кого не ждал, так это их. Сосед наш западный, хитрюга еще тот, вертится, как уж на сковородке. То с немчурой якшается, то с нами норовит дружбу водить, а то и вовсе сам по себе. И чего ему приспичило именно сейчас, когда мы только-только с древлянами управились и дух переводим на этом пепелище?

— Зови, — махнул я рукой. — Чего уж там тянуть. Раз приперлись и набиваются — выслушаем. Пусть только обождут минут десять, пока тут хоть немного приберут.

Искра вихрем метнулась исполнять, а я оглядел шатер. М-да, приемная та еще… Носилки с Ярополком и Ильей, лавка, где недавно метался Добрыня, дух кровищи и травяных припарок — кажется, уже въелся во все вокруг намертво. Ладно, послы — народ тертый, не барышни кисейные, перебьются. Да и полезно им будет глянуть, как мы с врагами обходимся. Пусть мотают на ус: шутки со мной плохи.

Велел дружине прибрать самое явное, да проветрить слегка. Сам уселся на единственный стул поприличнее, что чудом уцелел, положив рядом на лавку один из своих топоров — так, для наглядности, чтоб понятнее было. Ратибора, который появился через пару минут, попросил встать за спиной. Его медвежья фигура и тяжелый взгляд всегда действовали на гостей отрезвляюще.

Часть шатра с раненными Искра огородила. Минут через пятнадцать она доложила: послы готовы.

— Валяй, пусть заходят.

В шатер вошли трое. Ляхи. Сразу видать — и по одеже чудной, и говор у них свой, хоть и по-славянски лопочут. Двое сзади топчутся, обычные мордовороты-охранники, здоровые бугаи, но безликие. А вот главный, Збигнев, как потом узнал. Мужик лет под сорок пять, сухой, жилистый, глазенки светлые, цепкие, губы — ниточка. Одет богато, но без побрякушек: добротный кафтан, пояс с серебром, меч при боке. Держится с достоинством, но без гонора. Шатер зырк-зырк — оглядел быстро, хватко, бровью не повел, хотя стопудово все приметил: и обстановку нашу походную, и Ратибора за спиной, и топор на лавке.

— Привет тебе, князь Антон, — начал Збигнев, чуть склонив голову. Голос ровный, спокойный, видать, не раз речи держал. — Князь Мешко, мой повелитель, шлет тебе поклон и поздравления со славной победой над дикими древлянами. Молва о твоей силе и справедливости докатилась и до наших краев.

Ага, как же. Справедливость. Искоростень еще дымится за спиной, а он мне тут про справедливость заливает. Ладно, дипломатия — она такая, слова тут часто одно, а на уме — совсем другое.

— И тебе не хворать, посол, — ответил я. — Приятно слышать добрые слова от соседа. Чего князю Мешко надобно? Дел у меня сейчас по горло, сам видишь. Давай к делу.

Збигнев на мою прямоту не обиделся. Видать, тертый калач, ждал чего-то такого.

— Моего князя беспокоят неспокойные границы, — затянул он старую волынку. — И на западе, и на востоке вороги плодятся, на чужие земли и добро зарятся. Империя Оттона силу набирает, руки свои тянет все дальше. Степь дикая тоже не дремлет. В такие времена соседям надо плечом к плечу стоять, друг дружке помогать супротив общих недругов.

Общие недруги. Красиво стелет, чертяка. Только вот память у меня крепкая. Я отлично помню, как этот самый Мешко еще недавно снюхался со Сфендославом, которого я под Ростовом успокоил навеки. С тем Сфендославом, что и сам с немчурой готов был брататься, лишь бы мне палки в колеса ставить. Так что насчет «общих врагов» — это он пусть кому другому рассказывает. Скорее, Мешко сейчас ищет, под чье бы крыло приткнуться, чтоб его самого не подмяли — либо немцы с запада, либо мы с востока.

— Речи-то медовые, посол, — прервал я его. — Только память у меня, повторюсь, хорошая. Помню, чьи дружины рядом с варягами Сфендослава топтались. И чьи купчишки барыши считали, пока Русь кровью харкала. Так что кончай эти басни про «общих врагов». Говори начистоту: чего твой князь хочет? И что на стол положит?

Збигнев аж запнулся на миг. Не ждал, что я вот так, с ходу, все карты на стол выложу. Но очухался быстро.

— Времена меняются, князь, — сказал он чуть тише. — И мудрые правители политику свою меняют по обстоятельствам. Сфендослав был ошибкой, признаем. Но он — дело прошлое. А будущее — за теми, кто умеет договариваться. Мой князь видит в тебе сильного государя, что собрал под рукой земли великие. Он готов признать твою власть.

— Власть над чем? — уточнил я, не расслабляясь.

— Над… всеми землями, что под твоей рукой ныне, — осторожно проблеял Збигнев.

— Меня конкретика интересует, — я чуть вперед подался. — Галич. Твой князь признает Галич за Русью? Насовсем?

Галицкая земля — давний камень преткновения. Ляхи ее своей считали, мы — своей. Тамошний князь Такшонь хоть мне и присягнул, да после сечи слаб, а Мешко, зуб даю, уже прикидывал, как бы под шумок Галич к рукам прибрать.

Збигнев замялся, глаза забегали.

— Галич — земля древняя… — заюлил он.

— Земля, чей князь мне клятву принес, — отрубил я. — Так что вопрос закрыт. Мешко признает Галич за нами? Да или нет?

Повисла тишина. Ясно было — не того поля ягода такие решения принимать, не мог он тут с ходу ответ дать.

— Ладно, — сказал я, решив подтолкнуть. — Давай так. Мешко признает Галич за нами. Мы заключаем договор о ненападении. Лет на десять, скажем. Ни вы к нам не суетесь, ни мы к вам. А за это — вашим купцам льготы на моих землях. Путь из варяг в греки снова оживет, торговля пойдет — всем навар. Ну как тебе такой расклад?

Вижу, как у него мозги скрипят за этим постным лицом. Прикидывает. Торговля по Днепру без препонов — это куш знатный. Но признать Галич — значит прогнуться, лицо потерять.

— Это… предложение серьезное, князь, — наконец выдавил он. — Я должен передать его моему повелителю. Ему решать.

— Решайте, — кивнул я. — Только не тяните. Терпение у меня не казенное. И вот что учти, Збигнев… — я понизил голос, глядя ему прямо в глаза. — Знаю я, что князь твой сейчас меж двух огней. Оттон на пятки наступает, требует и веру их принять окончательно, и землицей поделиться. Империя — махина серьезная, слов нет. Но и Русь теперь не та, что прежде. Подумайте крепко, с кем вам сподручнее дружбу водить. Сильный союзник на востоке может оказаться куда полезнее далекого и жадного императора на западе. Думайте. И еще, перед тем как дать ответ не забудьте что стало с моим последним врагом — Искоростенем.

Я дал понять, что в курсе его шашней с Оттоном. И что слабость его вижу прекрасно. Еще и «мускулами» поиграл. Это был удар под дых, и я видел — попал. Збигнев слегка побледнел, но тут же взял себя в руки.

— Я передам твои слова, князь, — сказал он сухо. — Нам нужно время.

— Время у вас есть. Пока я тут стою. Дня три-четыре, не боле. Потом я дальше двину, и разговор может пойти по-другому. Ступайте.

Послы поклонились и пошли к выходу. Збигнев — последним. Уже у самого полога шатра он на миг обернулся.

— Оттон тоже вашей дружбы ищет, княже, — прошептал он так, чтобы слышал только я. — Говорят, попы его уже к Владимиру путь держат…

И вышел, не дожидаясь ответа.

Слова Збигнева повисли в шатре. Значит, немецкий кайзер зря времени не терял. Пока я тут с древлянскими упырями ковырялся, он уже свои грабли к западным нашим землям тянет. И не просто так — через веру решил подкатить! Хитрожо… Хитро придумано. Латинские ксендзы с их сладкими речами да посулами королевских корон от имени императора — это похлеще иного меча будет для какого-нибудь местного князька, охочего до власти и величия. Владимир-Волынский — ключ к Волыни, узел торговый знатный, считай, на самой границе с ляхами. Если Оттон там когти запустит, пусть даже через веру, это ж как кость в горле будет для всей моей державы.

Нет уж, кайзер, дудки! Не для того я тут кровь ручьями лил и земли в кулак сжимал, чтоб ты мне тут под носом свои порядки заводил. Играешь грязно? Ну что ж, я тоже не в бирюльки играть пришел.

Я велел кликнуть Веславу. Мои глаза и уши, лучшая ищейка. Она почти мгновенно нарисовалась, тенью скользнув в шатер. Лицо серьезное, вся во внимании — уже просекла, что ляшские послы ушли не просто так, а чем-то взбудораженные.

— Веслава, дело срочное, — начал я без обиняков. — Только что ляшонок этот прошептал: оттоновы волхвы уже во Владимир путь держат. А может, и там уже. Мне нужно знать все, что там творится. И по Турову заодно.

Она слушала, не сводила глаз.

— Что именно, княже?

— Все! Кто там рулит? Настроения бояр — кто за местного князька, кто против, кто на ляхов косится, а кто на немцев? Что с торговлей, с деньгами — с кем больше дел ведут, откуда товар прет, кому башляют, хоть и втихую? Шпионы их там есть? Люди Мешко или Оттона окопались? И главное — эти самые ксендзы латинские. Где ошиваются, с кем шашни водят, что сулят? По Турову то же самое пробей. Все, что сможешь вынюхать. Быстро. Люди у тебя есть, тропки знаешь. Давай, работай.

Веслава коротко кивнула.

— Будет сделано, княже. Дай сутки на первые вести.

— Сутки, — согласился я. — Жду.

Она так же бесшумно ушла. А я остался один на один со своими думами. Надо бить на опережение. Пока Оттон этого Рогволода, князька владимирского, обхаживает, надо подданных его обработать. Почву, так сказать, подготовить. Чтоб этому Рогволоду и его боярам служба немцам поперек горла колом встала.

Информационная война. Старая песня, но работает безотказно, если с головой подойти. Как там Система это кликала? Влияние? Вот его и будем наращивать.

Тут же подозвал пару толковых дружинников. Диктую: накатать грамоты для купцов, что на запад мотаются. Суть проста: князь Антон, Великий князь всея Руси, древлян нагнул за то, что Киев спалили. Справедливость есть! Виновные по заслугам получили. Искоростень сгорел — наука всем непокорным. А предатель Ярополк, сын Святослава, за измену пошел лесом — потому как для Великого князя правда и верность дороже кровных уз. Русь силу набирает, под одной рукой собирается. Пути торговые чисты, порядок будет. Кто с Русью — тому защита и навар. Кто против — пеняйте на себя, судьба древлян или Ярополка вас ждет. Пусть купцы эту весть несут по городам и весям, на торгах, в шинках — где народ толпится. Так, между делом, ненавязчиво.

Дальше — бродячий люд. Гусляры, скоморохи, калики перехожие — вот кто нужен. Им — серебра немного в лапу и установку: слагать песни да байки про силушку русскую немеряную, про князя нового, мудрого да справедливого, про то, как ладно жить в державе единой, где закон один для всех и разбойников не держат. Пусть бренчат да гудят на площадях, на пирах у бояр. Слово, на мотив положенное да складно сказанное, оно в башку лучше любого приказа лезет.

Еще монахи. Найти пару-тройку батюшек православных, кого в тех краях уважают. Через них — другую волну пустить: мол, вера латинская — чужая, кривая, немцы не души спасать лезут, а земли наши захапать да народ в кабалу загнать. Что только под рукой единоверного русского князя можно и веру отцов сберечь, и от немчуры укрыться. Тут тонко надо, без фанатизма, чтоб раньше времени свару религиозную не разжечь, но намекнуть жирно — откуда ветер дует и чем пахнет.

Задача — создать в Турове и Владимире нужный мне фон. Чтобы бояре местные чуяли, где выгода — со мной или с мутным Оттоном да вертлявым Мешко. Чтобы простой люд во мне видел защитника и хозяина. Чтобы князькам тамошним под задницей земля гореть начала, когда поймут, что и народ, и бояре на восток, на Киев, смотрят.

Это, конечно, игра вдолгую. За пару дней умы не перевернешь. Но начинать надо было еще вчера. Пока Оттон только своих попов засылает, я уже свои семена в головы людям сеять буду.

Я решил вести параллельную игру со своими лазутчиками, пусть работают обособленно. Я отдал все приказы, разослал гонцов с грамотами и серебром. Оставалось ждать. Ждать вестей от Веславы и первых всходов моей «пропаганды».

Веслава вернулась через два дня. Вид у нее был — серьезнее некуда, даже тревога в глазах проскальзывала.

— Говори, — потребовал я, едва она шагнула под полог шатра.

— Все подтвердилось, князь, — начала она без предисловий. — Во Владимире и впрямь объявились люди в рясах, лопочут по-латыни. Их принял сам гаместник Рогволод. Вроде он себя князем кличет. Пока тихушничают, якшаются только с князем да ближним кругом его. Но шепоток про корону королевскую от кайзера уже пошел гулять по боярским хоромам.

Значит, не брехал лях. И процесс пошел.

— А Туров? — спросил я.

Веслава помедлила секунду.

— А вот с Туровом дело совсем худо, князь. Мои пташки донесли: несколько самых жирных туровских бояр уже который день втихаря с людьми Мешко встречаются где-то на пограничье. О чем дела ведут — пока неясно. Но сам факт таких шушуканий сразу после того, как ляшские послы у тебя побывали, сам понимаешь.

Я все понял. Туровские жирные коты, не дожидаясь решения своего князя, уже сами к полякам подмазываются. Или это Мешко их окучивает, момент ловит. Западный узел затягивался на моей шее куда быстрее, чем я думал.

Вести от Веславы были, прямо скажем, не ахти.

Первая мысль была — рвать и метать! Немедля Ратибора с отрядом во Владимир, этому Рогволоду жабры почистить, пока не поздно! Или в Туров гонцов — припугнуть бояр этих жирных…

Но стоп. Остановился. На горячую голову дел не наворотишь. Да, на западе назревает. Но дергаться туда-сюда, силы разбазаривать, пока тут, в сердце державы, еще конь не валялся — глупость несусветная. Древлянские леса еще дымятся. Киев — в руинах. Войско хотя и победило, но разношерстное, слепленное из того, что было. Нет уж. Сначала — тылы прикрыть, фундамент здесь заложить, а потом уже с соседями хитрыми разбираться будем. Пара дней там большой погоды не сделают, а мне дадут время хоть немного тут разгрести.

— Хорошо, Веслава, — сказал я, немного поостыв. — Следи дальше и за Туровом и за Владимиром. Вынюхивай все до мелочей. Любая заварушка — сразу ко мне. Но пока — не лезем. Сосредоточимся на том, что под ногами.

Она кивнула, поняла.

Первым делом — Киев. Мать городов русских, которую спалили и растащили по вине предателя Ярополка да его древлянских подпевал. Нельзя столицу в таком виде оставлять. Это ж лицо державы. Пока Киев на боку лежит — и Русь хромает. Как начнет подниматься — это будет знак всем: и друзьям, и ворогам.

Собрал десятников, что за пленными древлянами смотрели, да Степана.

— Значит так, мужики, — объявил им. — Начинаем Киев поднимать. Задача номер раз — разгрести пепелище. Особенно в центре, на горе, где княжий терем стоял. Весь мусор, головешки — вон. Трупы, если где еще валяются, собрать и предать земле по-человечески, хоть и вражины были. Пленных древлян — на эту работу. Глаз да глаз за ними! Кормить как положено, но гонять! Кто сачкует — плетей. Кто старается — на заметку берите, может, потом и на волю кто выйдет. Степан, на тебе все. Отвечаешь за работу и порядок.

Степан, мужик основательный, молча башкой качнул.

— С камнем пока повредим, — продолжил я. — Дело это не быстрое, мастеров надо, камень тащить. Начнем с дерева. Ставить новые избы, сараи всякие. Без затей, но чтоб крепко. Чтобы город снова задышал. На первое время хватит. Главное — начать. Чтобы люди видели — жизнь возвращается.

Второй пункт, важный — древлянские земли к ногтю прижать. Мало их столицу спалить. Надо свой острог поставить, чтоб как удавка на шее был и реку Уж под контролем держал. Прямо на пепелище Искоростеня. И знак, и польза.

Вызвал Илью Муромца. Он как раз с Ратибором какие-то списки дружинные перебирал.

— Илья, есть работа для тебя. Поставим там крепостцу. Небольшую, но злую. Назовем… Око Ужа. Пусть смотрит на древлянские леса, чтоб охоту отбить снова рыпаться. И реку перекроет. Ты у нас и вояка знатный, и руки откуда надо растут. Возглавишь дело. Возьмешь сотню молодцов рукастых, инструмент. Место выбери — чтоб как на ладони все, а хрен подберешься. Начнете с частокола да вала земляного. А там видно будет.

Илья слушал, бороду свою оглаживая.

— Дело нужное, княже, — прогудел он. — Острог там нужен, как пить дать. Сделаем. Только людей дай поболе, да плотников знающих.

— Дам, — пообещал я. — И людей, и что надо. Готовься. Чуть тут разгребем — и вперед.

Третье — войско. Победа победой, а армия у меня — кто в лес, кто по дрова. Новгородцы, киевляне, ростовцы, галичане Такшоня, муромцы с вятичами. У каждого свои замашки, свои командиры. Надо всех под одну гребенку. Порядок, муштра, устав — чтоб едино было. Иначе не войско, а банда с копьями. Этим как раз Илья и занялся по моему слову.

Заглянул на плац, где он муштровал и зеленых новичков, и старых вояк по какой-то своей методе. Старый воевода, хоть и пониженный до десятника под Ратибором, ухватился за дело. Устав единый ваял, учения ратные придумывал — чтоб лучники били в цель как один, копейщики стену держали нерушимо, мечники враз рубились. Работы — непочатый край, но Илья, казалось, снова в своей стихии был. Опять в строю, опять нужен.

— Ну что, Илья, как дела ратные? — спросил я, подойдя.

— Учимся, княже, учимся, — прогудел он, рукавом утирая пот. — Люди всякие, конечно. Кто с головой — мигом сечет, а иного и дубьем учить приходится. Но ничего, управимся. Главное — воля твоя да порядок один на всех. Будет у тебя дружина — глаз радуется!

Я одобрительно кивнул и пошел дальше.

Напоследок решил заглянуть к Добрыне. Он все еще лежал в шатре у Искры, хотя уже перестал метаться в бреду. Раны его рубцевались, хоть и не быстро, но верно. Искра колдовала над ним, да и сам Добрыня, видать, мужик был матерый, карабкался. Но вот голова… голова его была не здесь, помраченная тем ужасом, что он пережил.

Вошел тихо. Добрыня лежал на спине, уставившись в потолок пустыми глазами. Рубцы на лице и теле — жуткое зрелище. Я примостился рядом на скамью.

— Ну как ты, Добрынюшка? — сказал я негромко.

Не ответил. Только щека дрогнула.

Помолчал, собираясь с мыслями. Что ему говорить? Жалеть? Подбадривать? Бесполезно, видать. В себе замкнулся. Решил просто рассказать, что да как во внешнем мире творится, пока он тут…

— Мы тут дела делаем, Добрыня, — начал я деловито. — Искоростень пал, Малу конец. Древлян угомонили, больше не рыпнутся. Пленных на Киев погоним, пусть отстраивают. Да-да, Киев поднимем с колен. Первым делом. Чтобы снова столица была, краше прежнего. Крепость каменную отгрохаем, терем княжий новый поставим…

Я говорил о планах на Киев, о стройке, о будущей силе столицы. Говорил спокойно, будто не с калекой говорил, а со своим верным тысяцким на военном совете.

И вдруг заметил… Еле заметно. Его единственный уцелевший глаз, до того тусклый и пустой, дернулся, сощурился.

Я замолчал, вглядываясь в его лицо. Мерещится? Или и впрямь слова мои достучались, пробились через этот туман ужаса и боли?

В этот момент в шатер просунулась голова одного из моих охранников, молодого Святко. Морда у него была какая-то растерянная.

— Княже, там это… купчишки прибились. С низовьев Днепра приволоклись. Бают… неладное.

— Ну, чего там? — спросил я, глаз с Добрыни не сводя. Тот снова застыл, глядя в потолок.

— Говорят, княже, Тмутаракань наша, та, что у Черного моря… лихо там творится. Хазары окаянные лютуют, набегают. А греки в Херсонесе сидят, задницы греют, и в ус не дуют, помогают хазарам. Дороги туда почти нет, купчишки эти еле пятки смазали… Пока слухи одни. Тревожные.

Я перевел взгляд с Добрыни на дружинника. Далекая Тмутаракань. Русский кулак на самом краю Дикого Поля, у Черного моря. Туда ж добраться — жизни не хватит, что по рекам да волоком, что степью, где кочевники кишмя кишат. Знал я про нее, конечно. Знал, что сидит там какой-то наш князек или посадник, еще со времен Святослава, пытается с греками торговать да от степняков отмахиваться. Но связи с ней — почитай никакой, жила она сама по себе, как отрезанный ломоть.

И вот те на — беда. Хазары лютуют, греки нос воротят. Слухи тревожные, слов нет. Но чем я сейчас помогу? Войско туда слать? Это как в черную дыру его кинуть. Сил и так в обрез, тут бы порядок навести да от соседей западных отбояриться. Нет, Тмутаракань подождет. Точка важная, кто спорит, выход к морю — дело лакомое. Но сейчас не до жиру. Сперва разгребем то, что под носом горит. Да и нет от них четких вестей о том, что присоединились они к моему государству.

— Добро, Святко, понял, — сказал я спокойно. — Скажи купцам, пусть обождут, я попозже с ними сам потолкую, расспрошу, что да как. А пока пусть отдыхают с дороги.

Дружинник кивнул и скрылся. Я снова глянул на Добрыню. Он лежал недвижно, но что-то изменилось. Пустота в глазу вроде как ушла. Может, и весть о беде далекой Тмутаракани, еще одно свидетельство, что враг не дремлет, как-то зацепила его израненную душу? Хрен его знает. Я поднялся.

— Отдыхай, Добрыня. Все наладится. Киев отстроим. И Русь поднимем.

Вышел из шатра Искры, оставив тысяцкого наедине с его мыслями — или с их отсутствием. Голова уже была занята другим. Запад. Туров и Владимир. Вот где сейчас главный геморрой. И его надо было распутывать, пока не затянулся в мертвый узел.

И как по заказу — подходит один из дружинников, что ляшских послов караулил.

— Княже, ляхи слова просят. Говорят, ответ у них созрел.

А вот это оперативно. Видать, мои намеки на Оттона да пряник торговый подействовали как надо.

— Зови сюда, — распорядился я, возвращаясь в свой шатер. Снова на тот же стул, снова Ратибор скалой за спиной.

Збигнев со своими мордоворотами нарисовался через пару минут. Лицо у ляха — маска каменная, но глазки блестят. Видно, перетер он там внутри себя все за и против.

— Мы обдумали твое слово, князь Антон, — начал он без долгих расшаркиваний. — Князь Мешко ценит твою прямоту и силу. Он согласен на твои условия.

Я молча сверлил его взглядом, ждал подробностей.

— Князь Мешко признает Галич твоей землей, — продолжил Збигнев, скривившись еле заметно при слове «Галич». — Мы готовы подписать договор о ненападении и добром соседстве на десять лет. Взамен ты даешь нашим купцам право торговать по Днепровскому пути свободно и на льготных условиях.

Я удовлетворенно кивнул про себя. Дожали. Выгода от торговли перевесила старые хотелки насчет Галича, да и страх перед Оттоном, видать, подстегнул.

— Добре, — сказал я вслух. — Решение разумное. Готовьте бумагу. Скрепим договор печатями да подписями, как положено.

Збигнев поклонился.

— Все сделаем, княже.

Договор с ляхами — это хорошо. Руки на западе развязывает, хоть и временно. Иллюзий насчет верности Мешко я не питал — будет он бумажку эту блюсти ровно до тех пор, пока ему выгодно или пока меня боится. Но даже передышка на польской границе сейчас — на вес золота. Позволит сосредоточиться на Турове и Владимире, не опасаясь удара в спину от поляков.

Едва послы ушли строчить свою грамоту, я тут же подозвал Ратибора.

— Собирай людей, сотни три-четыре самых битых, — приказал я ему. — Выдвигайтесь немедля. К границам Туровского княжества.

Ратибор вопросительно поднял бровь.

— Воевать, княже?

— Нет, — покачал я головой. — Пока нет. Просто встаньте лагерем у самой межи. Поиграем мускулами. Пусть туровские бояре, что с ляхами шепчутся, видят — Русь рядом. И пусть их князек видит — подмога есть, если решит Киеву верным остаться. Наша пропаганда, что мы запустили, должна получить подкрепление — вид твоих мордоворотов на границе. Никуда не лезьте, просто стойте и смотрите в оба. Ждите моих приказов.

Ратибор все понял без лишних слов. Демонстрация силы, поддержка своим и тонкий намек чужим.

— Будет сделано, княже, — коротко ответил он и пошел собирать отряд.

Я проводил его взглядом. Ратибор — мужик надежный, скала. Его присутствие у туровских границ должно было остудить горячие головы тамошних бояр и подтолкнуть их князя в правильном направлении. С Владимиром сложнее — там Оттон через своих попов мутит, да и системщик его там, скорее всего. Туда просто так войско не сунешь, надо тоньше работать. Но и это решим. Шаг за шагом.

Я чувствовал, как начинаю выправлять крен. Древляне разбиты, Киев начнет подниматься, войско строится, с ляхами — временный мир, Туров под присмотром. Вроде бы все под контролем. Оставался Владимир и Оттон…

И тут перед глазами полыхнуло знакомое сияние интерфейса. Сообщение от Вежи.

«Уведомление Легату: обнаружена попытка внешнего системного воздействия на князя Рогволода Владимирского. Источник: предположительно связан с Оттоном I».

Вот оно как. Значит, не только попами… Этот гад Оттон играет по-крупному.

Глава 16

Сообщение от Вежи повисло перед глазами безрадостной красной плашкой. Вот тебе и «добрый сосед» Оттон. Пока я тут с древлянским гнойником разбирался, пока ляхов уламывал, этот кайзер не просто попов своих засылал — он уже системными инструментами балуется. И не сам, конечно, ручками своими императорскими. Наверняка подослал какого-нибудь своего «носителя». Еще одного конкурента мне на голову. И куда? Во Владимир, ключ к западным землям, считай, на самой границе с ляхами и империей. Если Рогволод прогнется под немца, да еще и подкрепленный каким-нибудь системным апгрейдом от Оттона, — это будет похуже любой вражеской рати. Это будет плацдарм прямо у меня под боком, с которого можно и смуту сеять, и торговлю подрезать, и веру чужую насаждать.

Нет уж, император. Не дождешься. Играешь грязно? Придется отвечать тем же. Бить надо первому, пока этот Рогволод окончательно не определился, чьи сапоги ему выгоднее лизать.

Просто войско туда двинуть? Соблазнительно, конечно. Прийти, рявкнуть, Рогволода этого на кол посадить, если дернется, да своего наместника поставить. Быстро и сердито. Но… глупо. Во-первых, сил лишних нет. Войско еще не до конца в кулак собрано, устало после Искоростеня. Во-вторых, Оттон только этого и ждет — дать ему повод вмешаться открыто, «защитить единоверца» от «дикого руса». В-третьих, там же системщик оттоновский крутится. Начнешь давить силой — он может таких фортелей выкинуть, что потом не разгребешь.

Значит, действовать надо тоньше. Не мечом, так словом. Не мытьем, так катаньем. Нужен человек туда. Не посол с грамотой — послов сейчас и слушать не станут, если Рогволод уже на немецкую корону облизывается. Нужен… агент. Хитрый, скользкий, умеющий и меду в уши налить, и яду капнуть куда надо. Кто у нас тут такой?

Ратибор? Нет, он прямой, как лом. Илья? Тоже не по этой части, он рубака, а не интриган. Алеша? Шустрый парень, но слишком молодой, да и засветился уже как мой верный пес. Веслава? Она бы справилась, но ее дело — разведка, глаза и уши, а не переговоры подковерные. К тому же, светить ее во Владимире сейчас — последнее дело.

Мысли крутились, перебирая лица, пока в шатер не скользнула сама Веслава. Она всегда чуяла, когда была нужна. Или когда я о чем-то таком думал, что касалось ее ремесла.

— Непростые вести с запада, княже? — спросила она тихо, глядя на меня своими всезнающими глазами.

— Хуже, Веслава. Оттон кого-то к Рогволоду подослал, — не стал я темнить. — Надо действовать. Быстро и тихо. Нужен человек, который сможет там воду замутить как следует. Есть у тебя кто на примете?

Веслава на мгновение задумалась, перебирая свои невидимые картотеки.

— Есть один… Боярин Глеб. Из переяславских еще. Скользкий тип, себе на уме, жадный до денег и власти. Но ума ему не занимать, языком чесать умеет мастерски. И главное — у меня на него кое-что есть. Очень кое-что. Так что плясать будет под нашу дудку, куда денется.

Глеб… Не припоминаю такого. Если Веслава говорит, что держит его крепко, — это то, что нужно. Такой и втереться в доверие сможет, и нужные слова шепнуть, и компромат собрать, если понадобится. Риск, конечно, есть — может и переметнуться, если Оттон больше предложит. Но кто не рискует…

— Годится, — решил я. — Где он сейчас?

— Неподалеку, княже. В обозе.

— Вызывай его. И подготовь все, что у тебя на него есть. Пусть знает, что шаг влево, шаг вправо — и разговор будет короткий.

Глеб явился минут через двадцать. Вроде и одет прилично, и держится с достоинством, а все равно что-то в нем было… крысиное. Глазки быстрые, так и шныряют по сторонам, оценивают, прикидывают. Перед тем как войти, Веслава ему пару слов шепнула — видимо, напомнила о его положении. Так что передо мной он стоял почти смирно.

— Слышал, Глеб, ты человек бывалый, умный, — начал я без предисловий, глядя ему прямо в глаза. — Есть для тебя работа. Важная. И для меня, и для Руси. И для тебя лично, если справишься.

Глеб тут же встрепенулся, глаза загорелись жадным огоньком.

— Всегда рад служить Великому князю! Приказывай, государь!

— Поедешь во Владимир. К наместнику Рогволоду. Официально — как мой посол. Повезешь дары богатые, — я кивнул на заранее приготовленный ларец с серебром и мехами. — Передашь Рогволоду мой княжеский привет и предложение дружбы и союза. Скажешь, мол, Великий князь Антон ценит соседей добрых, готов защитить от врагов общих, будь то ляхи или степняки. Предложишь войти под мою руку, как уже сделали другие князья — на честных условиях, с сохранением власти на местах, но под верховным главенством Киева. Все честь по чести. Понял?

— Так точно, Великий князь! Слова найду правильные, не сомневайся! — Глеб аж засиял. Посольство, дары — это ему по душе.

— Это, Глеб, для чужих ушей, — прервал я его. — А теперь слушай, что на самом деле делать будешь. Веслава тебе список даст — имена бояр владимирских, кто Рогволодом недоволен, кто власти его не признает до конца, кто на Киев с надеждой смотрит. Или кто просто жадный и продажный. Ты к ним подходы найди. Тихо, незаметно. И шепни им на ушко: Великий князь Антон все видит. И если Рогволод вздумает веру предков продать латинянам да под немца лечь, то долго ему не княжить. А тем, кто останется верен Руси и Киеву, будет и честь, и награда. И поддержка, если что. Понял теперь?

Глеб побледнел. Одно дело — послом с дарами ехать, другое — интриги плести, да еще против князя, к которому едешь. Но взгляд Веславы, стоящей чуть позади меня, быстро вернул ему самообладание.

— Понял, княже… — прохрипел он. — Сделаю… в лучшем виде.

— И еще. Слухи там всякие ходят про попов латинских, что Рогволоду корону от Оттона сулят. Ты эти слухи подкрепи. Да добавь перцу. Что, мол, Рогволод уже и душу кайзеру продал, и веру отцовскую предал, и народ свой под немца отдать готов за побрякушку королевскую. Пусть люди знают, что их князек — продажная шкура. Пусть бояре задумаются, с кем им по пути. Действуй тонко, Глеб, не лезь на рожон. Но чтобы к моему возвращению в Киев почва там была готова. Связь — через людей Веславы. Шифром, который она тебе даст. И помни: оплошаешь или вздумаешь свою игру вести — Веслава тебя из-под земли достанет. И тогда пеняй на себя. Награда за успех будет щедрой. Провал… о провале лучше не думай. Ступай. Готовься. Завтра с рассветом выступишь.

Глеб поклонился, уже не так резво, как вначале, и вышел. Я посмотрел на Веславу.

— Надежный человек?

— Управляемый, княже, — ответила она. — Пока боится. А бояться он будет долго. Слишком многое поставлено на карту — и для него, и для нас.

Что ж, пусть работает. Пока Глеб там будет паутину плести, моя информационная машина тоже без дела сидеть не будет. Велел своим «певцам» и «сказителям», что уже работали по западным землям, усилить нажим именно на Владимир. Главный упор — на предательство Рогволодом веры предков. Для простого люда это посильнее всяких политических раскладов будет. «Князь продался латинянам!», «Хочет нас немцам в рабство отдать!», «Церкви наши под костелы переделают!» — пусть гудит по торгам и шинкам. Пусть Рогволоду земля под ногами гореть начнет.

Дни потекли в обычной суете. Восстановление Киева шло полным ходом — Степан гонял пленных древлян так, что только щепки летели. Илья Муромец муштровал войско, пытаясь слепить из разношерстной толпы единый кулак. Ратибор со своим отрядом стоял на туровской границе, играя мускулами. Я мотался между Киевом и пепелищем Искоростеня, где уже начали ставить первые сваи для будущего острога «Око Ужа». Дел было невпроворот.

А потом пришла весть от Глеба. Не гонец, а какой-то неприметный мужичонка в крестьянской одежде проскользнул в лагерь и передал Веславе маленький, туго скрученный свиток бересты.

«Рогволод колеблется. Бояре расколоты. Латинские священники обещают ему королевскую корону от Оттона».

Корону… Значит, не врали слухи. Оттон бьет по самому больному — по тщеславию. Королевский титул для мелкого пограничного князька — это приманка что надо. И Рогволод колеблется… Это плохо. Но бояре расколоты — это уже лучше. Значит, работа Глеба и наши слухи даром не прошли.

Значит, придется там еще повозиться, поднажать, где надо, ниточки дернуть. Но это дело не быстрое, игра там пошла тонкая.

А вот с Туровом, по всем прикидкам, должно было быть проще. Княжество поменьше, амбиций у местного правителя, судя по всему, тоже. Да и Оттон туда своих системщиков вроде не засылал, по крайней мере, Вежа молчала. Главная проблема там была — жирные бояре, которые то на ляхов косились, то сами себе на уме были. Но именно на них я и делал ставку.

Расчет оказался верным. Ратибор со своим отрядом, маячивший на границе, действовал на туровских лучше всяких уговоров. Одно дело — слушать байки про далекого киевского князя, другое — видеть каждый день на своей меже сотни три угрюмых, до зубов вооруженных мордоворотов, чей командир — медведь в человеческом обличье — явно не шутки шутить пришел. Это отрезвляло.

Плюс сработала и моя «информационная артиллерия». Гонцы с грамотами, бродячие гусляры, купцы — все несли весть о силе Руси, о разгроме древлян, о щедрости нового Великого князя к верным и его беспощадности к врагам. А главное — о выгоде. О том, что Днепровский путь снова открыт, торговля идет, пошлины для своих — божеские. А Туров-то как раз на торговых путях стоял, и тамошние бояре, при всей своей спеси, считать барыши умели не хуже новгородских или киевских. Перспектива снова возить товары на юг без помех, да еще и под защитой сильной руки из Киева, оказалась куда привлекательнее туманных обещаний вечно мечущегося польского князя Мешко.

Ляхи, кстати, тоже подсобили, сами того не ведая. Их недавние шуры-муры со Сфендославом, а теперь и эти неясные телодвижения у границ Галича, о которых шептались купцы, — все это вызывало у туровских бояр законное подозрение. Они прекрасно понимали: свяжешься с Мешко — сегодня он тебе друг, а завтра нож в спину воткнет или потребует таких уступок, что сам не рад будешь. Ляхи всегда себе на уме были.

В общем, звезды сошлись как надо. Туровские бояре, взвесив все «за» и «против», решили, что синица в руках — то есть стабильная торговля и защита под рукой Киева — лучше журавля в небе в виде сомнительных союзов с поляками или независимости, которую все равно не удержать. Они сами начали давить на своего князя, который, похоже, особой прытью и волей не отличался. Мол, хватит вилять хвостом, пора определяться, пока Великий князь Антон терпение не потерял и не прислал вместо Ратибора всю свою рать.

Долго их уговаривать не пришлось. Уже через несколько дней после получения вести от Глеба ко мне явились туровские послы. Не те хитрозадые бояре, что с ляхами шептались, а люди посерьезнее, видать, посланные самим князем под давлением большинства. Разговор был короткий. Они выразили готовность признать мою верховную власть. Я, в свою очередь, подтвердил свои обещания: Туровское княжество входит в состав Руси, но сохраняет внутреннее самоуправление, местный князь становится моим наместником, платит умеренную дань в киевскую казну и обязуется поставлять воинов по первому требованию. Торговые пути для них открыты, защита от внешних врагов гарантирована. Все честно.

Ударили по рукам. Бумаги подписали тут же, без проволочек. Туровские отбыли, довольные, что все обошлось малой кровью и даже с выгодой для них. А я остался с чувством… ну, не то чтобы эйфории, но удовлетворения. Еще один кусок земли под моей рукой. Еще один шаг к объединению Руси.

И тут же Вежа подтвердила успех привычным системным сообщением:

«Внимание, Легат! Туровское княжество вошло в состав ваших владений на правах наместничества. Получено +7000 очков влияния».

О как. Неплохо.

Казалось бы, можно было выдохнуть. Западный узел потихоньку распутывался. Туров — наш. С Владимиром разберемся. С ляхами — договор. Но не зря говорят: не радуйся раньше времени. Только я успел прикинуть, куда бы эти семь тысяч пристроить, как явился гонец от Ратибора. Запыленный, взмыленный, видно, гнал коня без передышки.

— Княже! Срочное донесение от воеводы Ратибора!

Я взял свиток. Развернул. Строчки-руны короткие, рубленые, как удар топора:

«Наблюдаем движение у границ Галича. Отряды ляшские. Небольшие, но конные, дозоры. Ведут себя настороженно. Проверяют посты. Пока не лезут. Докладываю».

Ляшские отряды. У границ Галича. Который Мешко только что клятвенно признал моей землей. Вот тебе и «доброе соседство»… Что это — разведка боем? Прощупывание обороны? Или этот хитрозадый поляк уже готовит какую-то пакость? Вопросы повисли в воздухе, неприятно холодя затылок. Передышка на западной границе, похоже, была очень недолгой.

Вот же сука, Мешко этот… Ляшская твоя душа немытая! Только вчера его посол тут распинался про «доброе соседство» и «вечный мир», а сегодня его псы уже у границ Галича зубы скалят. Договор еще чернилами не просох, а он уже его подтирать собрался? Или это не он? Может, какой-нибудь его воевода ретивый решил свою игру сыграть, пока князь далеко? Да черта с два! В такие игры без ведома князя не играют. Значит, Мешко сам мутит. Прощупывает. Смотрит, как я отреагирую. Проглочу — значит, слабак, можно и дальше лезть. Отвечу жестко — может, и притихнет на время.

Передышка, значит, кончилась, толком не начавшись. Ну что ж, сам напросился.

Тут же велел писца кликнуть. Диктовал, не выбирая выражений. Грамоту князю Мешко Польскому. Коротко и ясно. «Князь Мешко! Дошло до меня, что люди твои вооруженные у границ Галича шастают, землю мою топчут, покой нарушают. Земля Галицкая — Русь, и ты сие признал да клятву дал. Слово княжеское — не дым. Спрашиваю тебя: что сие значит? Чья воля — твоя или твоих псов безродных? Жду ответа скорого и ясного. Не дождусь — пеняй на себя. Великий князь Руси Антон». Пусть читает и думает. Намек более чем прозрачный: еще одно такое движение — и наш «вечный мир» лопнет, как пузырь на воде. Гонца самого быстрого — и пусть скачет, не жалея коня.

Но одними грозными письмами сыт не будешь. Ляхи — соседи беспокойные, да и не только они. Степняки на юге, немцы на западе, еще черт знает кто может вылезти. Границы у державы моей теперь — ого-го какие, за всеми не уследишь. Нужна сила быстрая, мобильная. Чтобы не ждать, пока вся рать соберется да до нужного места дойдет, а иметь под рукой отряды, способные метнуться туда, где запахло жареным, — разведку провести, набег отбить, гарнизон поддержать.

Позвал Илью Муромца. Он как раз вернулся с пепелища Искоростеня, где размечал место под будущий острог. Вид у него был деловой, хоть и уставший.

— Илья, дело есть. Важное, — сказал я. — Победы мы одерживаем, земли собираем. Но враг не дремлет, по границам шастает. Нужны нам не только крепкие стены да пешие полки. Нужны глаза и быстрые ноги.

Илья слушал внимательно, приглаживая свою могучую бороду.

— Конница нужна, княже? — уточнил он.

— И конница тоже. Но не просто конница, а отряды особого назначения, скажем так. Легкие, быстрые. Конные разведчики — чтоб могли далеко в степь или в леса уйти, врага высмотреть, языка привести. И легкая пехота — чтоб могла на коней сесть, быстро до места добраться, спешиться и бой принять, если надо. Люди нужны молодые, дерзкие, коня и меч знающие не понаслышке. Ты у нас воевода опытный, ратное дело знаешь досконально. Займись формированием таких отрядов. Первых. Набери сотню-другую самых толковых ребят. Обучи их всему, что сам умеешь: и следы читать, и в засаде сидеть, и с коня рубиться, и пешим строем драться. Чтоб были как волчья стая — быстрая, злая, неуловимая. Это будет наш кулак быстрого реагирования.

Глаза у старого воина загорелись. Новое дело, да еще такое важное — это было ему по душе. Видно было, что сидеть без дела, просто муштруя новобранцев на плацу, ему уже невмоготу.

— Дело доброе, княже! Зело нужное! — прогудел он. — Есть у меня на примете молодцы — огонь! Сделаем тебе такие отряды — любо-дорого глядеть будет! И коней подберем легких да выносливых, и учение им дам такое, что любому врагу тошно станет.

— Вот и займись, Илья. Немедля. Люди, кони, снаряжение — все, что надо, требуй у Олега, он казной ведает. Но чтоб к концу лета первые отряды уже готовы были к делу.

Илья ударил себя кулаком в грудь:

— Будет исполнено, Великий князь!

Работа закипела с новой силой. Илья с головой ушел в подбор и обучение своей «волчьей стаи». В Киеве, на берегу Днепра, уже вовсю стучали топоры — по моему приказу заложили первые верфи. Пока небольшие, для постройки ладей да стругов речных. Но это было только начало. Сильная держава не может быть без сильного флота, пусть пока и речного. Чтобы и торговые караваны водить, и войска быстро перебрасывать, и врага на воде встретить, если понадобится. Степан, закончивший с основной расчисткой пепелища, теперь руководил верфями, переняв опыт у старых днепровских корабелов.

А Добрыня потихоньку оживал. Физически. Раны затягивались, силы возвращались. Он уже не лежал пластом, а передвигался по лагерю, опираясь на крепкий посох. Искра сделала все, что могла, да и организм у него был, видать, железный. Но глаза… Глаза оставались пустыми. Он молчал. Ни слова не проронил с тех пор, как очнулся после того страшного припадка. Он ходил, смотрел на кипящую вокруг жизнь — на стройку, на муштру, на суету обозников, — но казалось, ничего этого не видел. Был здесь, и не здесь. Тенью бродил по лагерю, молчаливый и страшный в своем горе и уродстве. Я пробовал с ним заговаривать — он не отвечал, только иногда чуть заметно дергал щекой. Оставил его в покое. Время — лучший лекарь, говорят. Может, и его раны душевные когда-нибудь затянутся. А пока пусть будет рядом. Просто будет.

Ярополк как-то исчез, просто не появился при очередной прогулке. Ну и леший с ним.

В один из вечеров, в шатер влетел запыхавшийся гонец. Не от Ратибора, не от Ильи. Этот был с запада, из людей Веславы, что работали с Глебом во Владимире.

— Княже! Весть из Владимира! Срочная!

Я взял протянутую им бересту. От Глеба. Сообщение было коротким, но емким:

«Рогволод сдался. Давление бояр, страх перед тобой и отсутствие помощи от Оттона сделали свое дело. Согласен принять твою власть. Ждет твоего слова для принесения клятвы».

Сработало! И Глеб не подкачал, и бояре местные оказались не такими уж твердолобыми, и Оттон, видимо, решил не рисковать открытой конфронтацией, ограничившись системным шепотом да обещаниями короны. Рогволод выбрал синицу в руках — остаться князем-наместником под моей рукой, — а не журавля в небе от далекого императора. Отлично! Еще один узел развязан. Западный фланг становится куда спокойнее.

Я тут же продиктовал ответ Глебу: принять клятву Рогволода от моего имени, подтвердить все условия, дары вручить как знак милости. И пусть сидит тихо, правит по моим законам, дань платит исправно. А Глебу — возвращаться. Заслужил награду.

Только гонец умчался с моим ответом, как перед глазами снова вспыхнуло сообщение от Вежи. На этот раз — совсем другого рода.

«Внимание, Легат! Системное воздействие на князя Рогволода Владимирского прекращено. Обнаружен энергетический след носителя Системы, ассоциированного с Оттоном I. След указывает на быстрое перемещение в западном направлении, в сторону имперских границ».

Так вот оно что! Как только Рогволод сломался и согласился на мою власть, так и оттоновский системщик тут же пятки смазал! Значит, его задачей было именно удержать Рогволода под влиянием Оттона, не дать ему перейти на мою сторону. Не вышло — и он убрался восвояси. Это подтверждало все мои подозрения насчет игры кайзера. И ставило новый вопрос: куда направился этот носитель? Просто отступил? Или получил новое задание где-то еще на моих границах? Западный фронт, может, и стал спокойнее, но расслабляться было явно рано. Враг не разбит, он просто отступил, чтобы ударить в другом месте.

Глава 17

Ну вот, Туров с Владимиром под моей рукой. Поклонились, присягнули. На бумаге-то оно гладко выходит, с моей печатью да с клятвами ихних князьков. А вот победа ли это легкая? Как сказать… Мечом мы там не махали, кровь русскую не проливали, это да, но нервов и сил ушло — мама не горюй. Тут и Глеб со своими интригами подсобил, и Веслава постаралась, и слухи нужные пошли гулять по торжкам да погостам, да еще Ратибор на границе мускулами поиграл — в общем, взяли их в оборот. Пришлось и туровским боярам, и Рогволоду этому владимирскому уразуметь простую штуку: хватит меж двух огней метаться, между мной да соседями — ляхами и Империей этой немецкой, — пора выбирать, к какому берегу прибиваться. Ну и выбрали меня. Оно и понятно: слабый завсегда к сильному жмется, особенно коли сильный не шкуру дерет, а защиту сулит да торговать спокойно дает.

Только вот особой радости от этого успеха я не чувствовал. Так, отлегло немного на душе, будто дело важное провернул, и ладно. Потому как я ж не дурак, прекрасно понимаю: Оттон этот, император Священной Римской, так просто хвост не подожмет. Да, его системный «нашептыватель» из Владимира убрался, как только Рогволод мне поклонился — Вежа тут же дала знать. Но это ж не значит, что немец от своих планов на восток отказался. Скорей всего, просто выжидает, момент получше ищет, чтобы с другой стороны зайти или где еще подгадить. Западная граница — она как заноза, долго еще ныть будет. Да и князь ляшский Мешко, хоть мы с ним и договор недавно заключили, тоже тот еще фрукт. Веры ему — ни на грош.

Так что первым делом, едва гонцы с вестью о новых землях прискакали, я приказы отдал. Во-первых, велел гарнизоны укрепить и в Турове, и во Владимире. Пока небольшие, но чтоб люди там были мои, проверенные, не местные. И наместников своих посадить, кому доверяю. Пусть обживаются, связь с Киевом держат, да за местными князьками и боярами приглядывают, чтобы опять хвостом вилять не вздумали. Народ-то там простой, ему что? Лишь бы не грабили да жить спокойно давали. А вот знать… За этой братией глаз да глаз нужен.

А второе — и может, поважнее даже — дороги. Вызвал я Степана. Он у меня теперь не только по самострелам да стенобитным машинам голова, но и за все большое строительство отвечает, и за верфи на Днепре тоже.

— Степа, — говорю я, — дело государственной важности. — И карту перед ним разворачиваю самую свежую, где уж и Туров, и Владимир нанесены. — Глянь-ка сюда. Вот Киев, вот Новгород, вот Ростов, Галич, Переяславец. А вот — земли новые. Туров, Владимир. Видишь, как раскинулось? Паутина целая. Только ниточки у этой паутины пока тонкие — на честном слове да на быстрых ногах гонцов держатся. А нам нужны жилы. Кровь по жилам пустить надо! Дороги настоящие, крепкие, чтобы войско быстро перекинуть можно было, чтобы купец с товаром прошел, чтобы приказ мой долетел не через месяц.

Я пальцем по карте вожу, точки соединяю.

— Дорогу надо от Киева на запад бить, через Туров во Владимир. А оттуда — на север, к Новгороду, через земли, что пока не наши, да скоро нашими станут. И еще одну — от Галича на север, тоже к Новгороду. Чтобы все наши владения связать, как следует. Чтобы гонец домчал не за недели, а за дни. Чтобы полк мог пройти, не по брюхо в грязи утопая да чащу не прорубая. Чтобы купец знал: вот он, Путь Великого Князя, прямой да безопасный. Смекаешь, какой размах?

Степан, мужик основательный, слушал молча, только лбище морщил да пальцем по карте вслед за моим водил. Видно, смекал. Да и пытались мы еще в Березовке подобное сделать, опыт имеется. Тут масштаб больше, да и ресурсов поболя.

— Размах-то понимаю, княже, — прогудел наконец. — Народу-то на это уйдет — пропасть! Да и время надо. Леса сколько пойдет, камня… Мосты опять же через реки кидать. Да и охранять все это, пока строится, чтобы лихие люди не баловали.

— Знаю, Степан. Дело не на один год. Но начинать надо сейчас. Не завтра, а сейчас. Собирай народ — древлян пленных ставь, вольных нанимай, села окрестные подряжай за плату или за льготы по податям. Деньги, припасы — с Олега тряси, казна у нас, слава богам, не пустая. Инструмент — кузнецы пусть день и ночь стучат. Главное — начать. Первые версты проложить. Показать всем: Русь не только мечом сильна, но и строить умеет, да так, чтоб на века! Эти дороги свяжут наши земли крепче любых клятв и бумажек. Это будет хребет державы нашей.

Работа закипела. Снова стук топоров, скрип телег, матерщина погонщиков. Народ, понятно, ворчит поначалу — дело новое, нелегкое, — а все ж делает. Потому что видит — дело идет, порядок какой-никакой наводится. А порядок да покой — этого тут давненько не видали.

Вот в самый разгар этих забот — тут границы крепим, там дороги начинаем, тут войско муштруем, о чем я уже крепко думал, — и прискакал гонец от Мешко. Ответ на мою грозную грамоту насчет его вояк, что у Галича терлись. Прибыл не тот Збигнев, что медоточиво про дружбу заливал, а какой-то другой лях, морда кислая, глазки так и бегают. Пробормотал что-то про «глубочайшее почтение» и сунул мне свиток с печатью Мешко.

Развернул я его. Буквы латинские, заковыристые, благо что я благодаря системе по-латыни читать умел, тут же переводить стал, вполголоса:

— «Светлейшему князю Антону, повелителю Руси, Мешко, Божьей милостью князь Полянский, шлет свой братский привет… С прискорбием, дескать, и удивлением получил я твою грамоту, о великий князь… Клянусь-божусь, воины мои и в мыслях не имели границу твою топтать или людям твоим помеху чинить… За разбойниками гнались, купцов они грабили на порубежье, вот в горячке погони и могли ненароком за черту твоих галицких владений заскочить… Прошу простить сие недоразумение и верь в дружбу мою неизменную и в договор наш…»

Ну и дальше в том же духе, страница елеем намазана: про «мир», «доброе соседство» да «общую борьбу с погаными язычниками и степняками». Дочитал я до конца и посмотрел на посланника. Тот глаза прячет, сопит.

— Разбойников гнали? — переспросил я.

— Да, княже, — кивнул тот.

— И ненароком забрели? Конные дозоры? Да еще и посты проверяли? Передай своему князю: Великий князь Антон ценит его «неизменную дружбу». И очень надеется, что впредь его воины будут получше знать, где свои земли, а где чужие, и не станут «ненароком» забредать на Русь с оружием в руках. Особенно когда за разбойниками гонятся, которых никто, окромя них, и не видел почему-то. Можешь слово в слово передать. Иди.

Лях поклонился и пулей вылетел, видать, рад был, что цел остался.

Я ему вслед смотрел. Разбойники… Ну да, как же. Дурака во мне увидел, что ли? Или на зуб пробует — проглочу али нет? Нет уж, князь Мешко, не проглочу. Теперь я точно знаю: договор твой — не дороже бумаги, на которой написан. И веры тебе — ни на грош. А значит, на западной границе покоя не жди. И Галич — первый на очереди, как только ты решишь, что время пришло. Передышка, если она и была, кончилась, не успев начаться.

Письмо от Мешко это только убедило: прав я был, когда думал последние дни — хватит уже на эту сборную солянку надеяться, на дружины князьков удельных, на отряды наместников да на ополченцев, что по случаю собираются. Да, бились-то они справно, когда за свою землю стояли или когда я их вел, тут не поспоришь. Но то был порыв, злость или страх в глазах. А мне нужна сила постоянная, как кулак сжатая, под единым началом, по одному закону живущая. Войско мне нужно. Настоящее войско Руси.

Илья Муромец, старый вояка — я ведь ему шанс дал вину службой загладить, — так он за это дело взялся с таким жаром, видно, что знает толк. Глаза у него загорелись, когда я ему задачу обрисовал: не просто собрать всех, кто меч держит, под одну руку, а слепить из них одно целое. Чтобы и новгородский торгаш, и киевский гридень, и ростовский мужик, и галицкий рубака, и этот, вчерашний туровец, — все стали одним — солдатом Руси.

Начал Илья с порядка. Устав ввел — строгий, без поблажек, кто ты там родом и какие у тебя былые заслуги. Подъем с зарей, учения до кровавого пота, караулы, оружие чтоб блестело, командиров — десятников, сотников, тысяцких — слушать беспрекословно. За пьянку на службе, за драку, за неповиновение — спрос короткий, от плетей до ямы. Раньше-то как? У каждого князя, у каждого воеводы — свои правила. А теперь — один закон на всех.

А вот с оружием-то заминка вышла… Я-то мечтал, чтобы все как один — с одинаковыми мечами, копьями, в броне ладной. Да где там! Железа и на деньги-то новые да на самострелы Степановы едва хватает, не то что клинки да кольчуги тысячами ковать. Да и привык мужик к своему оружию, что от деда досталось али в бою добыто, из рук не выпустит. Так что Илья тут по-умному пошел: главное, говорит, чтобы оружие в порядке было, чищено да смазано. А что кто с чем — потерпим пока. Так и выходили на учение: один в кожанке драной, другой кольчугой трофейной побрякивает, кто с мечом дедовским, скандинавским, тяжеленным, кто с сабелькой легкой, с печенега снятой, а большинство — с топорами да копьями, чем сподручнее. Самострельщики Степановы особняком держались, грозная сила, слов нет, только им и выучка особая нужна, и в ближнем бою прикрытие.

А самое-то веселое началось, когда Илья их вместе гонять стал — не просто на плацу топтаться, а в поле, маневры отрабатывать, как разным отрядам вместе действовать. Вот тут-то вся гнильца и полезла наружу. Новгородцы, привыкшие у себя порядок держать, что на ушкуях, что в торговле, — так они на этих «леших» из Мурома да Вятичей сверху вниз поглядывали, мол, деревенщина неотесанная. Киевляне себя гвардией столичной мнили, так с ростовцами, где каждый второй еще вчера за Сфендослава ходил, которого они же и били, — чуть не в драку лезли. Галичане Такшоня — те вообще сами по себе, гордые, диковатые. А эти новые, туровцы да владимирцы, — так и вовсе как не пришей кобыле хвост, на всех волком смотрят.

Илья их всех гонял — только пыль столбом. В один строй ставил, в учебном бою друг дружку прикрывать заставлял, из одного котла хлебать. Не орал он, нет. Голос у него низкий, будто медведь рычит, но скажет слово — спорить охота пропадает. Авторитет у него — ого-го! Старый воин, богатырь, про него еще до меня песни пели. Живая легенда, одним словом. Да и знали все — за ним я стою, Великий князь, и воля моя твердая. Это, конечно, помогало углы самые острые сгладить. Но напряжение-то никуда не делось. Так и висело в воздухе, будто гроза собирается. Слишком уж раны свежие были, да обиды старые, да гордость эта дурацкая — каждый за свой угол держится.

Понимал я — так оно и будет. Нельзя ж просто приказать: «Забудьте все, будьте братьями!» Единство — оно не приказом делается. Его выковать надо. Не только муштрой да уставом, а делом общим, кровью общей, что против одного врага пролита. Вот тогда может и забудут, кто откуда родом. Мысли все чаще на юг уносились, к Тмутаракани этой, к хазарам… Может, там, в походе дальнем, и родится оно, войско настоящее? А?

Но поход — он еще когда будет, а тут искрило прямо сейчас. И доискрилось. На учениях очередных. Стену брали условную — вал на краю поля насыпали. Двумя волнами шли: впереди тяжелые, щитами укрылись, топоры наготове, за ними лучники да самострельщики огнем поливают. Ну и вот, в первой волне, лезут на этот вал плечом к плечу мужики из разных земель. И там, на самом гребне, в горячке-то учебной, что-то и стряслось. То ли пихнул кто кого неловко, то ли словцом обидным припечатал. Мгновение — и уже двое по земле катаются, кулаками машут, про учение забыли. Один — детина здоровый, бородатый, из муромских, что недавно подошли. Второй — ростовец хмурый, из тех, кто раньше под Сфендославом ходил, а как того не стало — ко мне переметнулся.

Я с холма смотрел, рядом с Ильей. Как увидел драку — старый вояка аж крякнул, рявкнуть хотел. Я его рукой придержал — погоди, мол, посмотрим, чем кончится. Десятники, сотники подскочили, разнять пытаются — куда там! Те уже в раж вошли, муромец что-то про «предательскую гниду» рычит, ростовец про «лапотника» огрызается. А вокруг уже толпа собирается, кто своих подзуживает, кто просто зенки пялит. Запахло дракой большой, стенка на стенку. Вот они, обиды старые, гордость дурацкая, нелюбовь к чужакам — все наружу полезло. Вот тебе и цена единства… Точнее, отсутствия его. Прямо на глазах войско мое по швам трещать начало, не успев толком и собраться.

Ну все, хватит! Это уже не учение, а какой-то базарный балаган, вот-вот в мордобой перерастет. Стерпеть такое — значит слабину показать, позволить им весь мой труд насмарку пустить.

— Илья! — рявкнул я так, что драчуны аж притихли. Старый воевода тут же своим махнул. Пара дюжих гридней из его охраны мигом раздернула муромца и ростовца, что вцепились друг дружке в бороды. Оба тяжело дышали, зыркали друг на друга зло, аж искры из глаз летели. Толпа вокруг замерла, все уставились на меня.

Я медленно сошел с холма. Молча прошел сквозь расступившихся воинов. В кругу стояли эти двое, «герои дня» — грязные, растрепанные, кулаки в крови.

— Как звать? — коротко бросил я Илье.

— Муромский — Кузьма, из ополчения. Ростовец — Фрол, из Сфендославовых бывших, — отрапортовал бывший воевода.

— Обоим — по двадцать плетей. Здесь. Сейчас. Перед строем. Зачинщикам — по тридцать. Кто первый начал?

Воины переглядывались. Кузьма и Фрол молчали, уставившись в землю.

— Фрол слово первое сказал, княже, — промямлил кто-то из толпы. — Слово недоброе… Батюшку-князя Святослава помянул…

— А Кузьма первый кулаком полез! — тут же выкрикнули с ростовской стороны.

— Стало быть, оба хороши, — решил я. — Обоим по тридцать. Исполняй, Илья.

Муромец кивнул своим. Те живо подтащили пару колод, уложили на них спорщиков, рубахи задрали. Два дюжих парня из Ильиной охраны, с каменными лицами, размотали тяжелые плети. Свистнула плеть в воздухе… глухой шлепок по спине… сдавленное кряхтенье. Еще. Еще. Толпа стояла как вкопанная, ни звука. Только плети свистели да дышали тяжело наказанные.

Жестоко? Да. Но иначе нельзя было. Надо было всем показать раз и навсегда: время старых счетов прошло. Драка в строю, да еще из-за былой вражды, — это не просто бардак. Это мне в лицо плевок, Великому князю, и всей моей задумке о единой Руси. Такое надо каленым железом выжигать.

Как отсчитали положенное, побитых уволокли к лекарке. Я обвел глазами притихший строй. Лица у всех были разные: кто с одобрением зыркал, кто со страхом, а кто и злобу затаил. Но все молчали, слушали.

— Глядите на них! — крикнул я громко, указывая на тех двоих, что корчились на земле. — Вот что бывает с теми, кто забыл, чей хлеб ест! Пришли вы сюда кто откуда — кто из Новгорода, кто из Ростова, кто из Киева… Служили разным князьям. Некоторые еще вчера друг против друга стояли. Но то было вчера! Нынче вы все — воины Руси! Мои воины! Под одним стягом!

Я дал время переварить сказанное.

— Обиды старые, вражду былую, гордость свою местечковую — в печку! Из головы вон! Кто старое помянет — тому глаз вон! Здесь, в моем войске, нету ни муромцев, ни ростовцев, ни киевлян, ни новгородцев! Здесь — воины Руси! Ясно⁈

— Ясно, Великий князь! — недружно, но все же гаркнула толпа.

— Кто на брата по оружию руку поднимет из-за старых счетов — тот предатель! Кто рознь сеять будет, вспоминать, кто кому служил, — тот враг! И спрос с таких один — смерть! Потому что свара в своем стане — хуже ворога за стеной! Она нас изнутри сожрет, и тогда нас разобьют поодиночке, как слепых щенков! Этого хотите⁈

— Нет, княже! — рявкнули уже дружнее.

— Так зарубите себе на носу: земля ваша теперь — вся Русь! Князь ваш — я! А брат — тот, кто рядом в строю стоит, плечом к плечу, будь он хоть киевлянин, хоть галичанин, хоть из тех, кто вчера супротив нас шел! Враг у нас один — кто на Русь с мечом придет! А цель одна — сделать Русь такой, чтобы все соседи боялись и уважали! Кто со мной — тот брат! Кто против — тот враг! Третьего не дано! А теперь — по местам! И чтоб глаза мои такого больше не видели!

Я круто развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. За мной молча двинулся Илья. Спиной чувствовал сотни глаз. Наука, надеюсь, впрок пойдет. Хотя бы ненадолго.

Только я себя не обманывал. Приказом да плеткой братства не сколотишь. Оно рождается в деле общем, в беде одной, когда враг перед тобой. Когда тот, кто рядом стоит, будь он хоть трижды из чужого стана, спину тебе прикроет не по приказу, а потому, что иначе — обоим крышка. Нужно было дело, чтобы они про всю эту мелочную грызню забыли, почувствовали себя одним кулаком.

Все чаще я на юг поглядывал. Тмутаракань… Далекий кусок земли русской на теплом море, зажатый степняками да горами. Вести оттуда доходили мутные, недобрые. Хазары, когда-то грозные, а потом вроде притихшие, опять зашевелились. На купцов нападают, границу тревожат. И поговаривали редкие купцы, что оттуда добирались, — не только в хазарах дело. Что-то там затевалось нехорошее. Поход на Тмутаракань… Риск большой. Далеко. Да и что там — поди знай. Но может, именно такой поход, против врага наглого, за землю русскую, и смог бы из этой моей разношерстной оравы кулак один сделать? Чтобы почувствовали они себя одной силой, что всю Русь защищает? Думы в голове крутились, прикидывал я, что к чему…

И тут, будто кто подслушал мои мысли, в ворота лагеря ввалился всадник. Конь под ним хрипел, боками водил, весь в мыле и пыли. Да и сам ездок не лучше коня был — одежа рвань, лицо землистого цвета, рука тряпкой перевязана, а тряпка вся в крови. Сполз с коня, чуть не растянулся, и кинулся к страже у ворот, хрипит одно:

— Князя! К князю!.. Скорей!..

Стража его подхватила, ко мне повели — я как раз из шатра вышел на шум. Как увидел меня, гонец — бух в ноги.

— Княже… Великий князь Антон… Беда… — прохрипел он, с трудом поднимая на меня мутные, воспаленные глаза.

— Говори толком! Откуда? Что стряслось?

— Из Тмутаракани… купец я, Микула… еле ноги унес… Город… город в осаде! Хазары!

— Хазары? С каких это пор они так осмелели? Много ли их?

— Тьма, княже… тысячи! Да не в них одних дело… Верховодит ими… человек один… Кличут его князем Ярополком!

В смысле, Ярополк⁈ Тот самый предатель, которого я выгнал⁈ Какого лешего он там делает?

— И еще… — выдохнул купец, — с ними… воины… не хазары… в броне блестящей… орлы золотые на щитах!.. Греки!

Так вот куда этот выродок Рюрикович подался! Не просто утек, а продался с потрохами тем самым грекам, что его на предательство Киева и подбили. Лев Скилица, значит, этот змей имперский, не соврал, когда поддержку Ярополку обещал. Только поддержка-то вон какая вышла: пляши под их дудку, води диких хазар на свою же землю русскую, да еще под присмотром этих «золотых орлов» царьградских.

Злость аж в глазах потемнело, но тут же отпустило. Голова стала холодной, как лед. Все по полочкам разложилось.

Греки. Не вышло у них со Сфендославом стравить меня насмерть, не получилось и с этим Ярополком-предателем в Киеве дело выгорит — так они теперь с другого конца зашли. С юга. Хазарскую карту разыграли, старую угрозу, а никчемного Ярополка — как тряпку подсунули, мол, вот он, «законный» князь. Хитро? Подло? Да. Чисто по-византийски. Хотят меня от моря отрезать, в лесах да болотах запереть, чтобы пути торговые южные перекрыть. Да еще и гнойник устроить на южной границе, чтобы силы мои оттягивал, землю собирать мешал. Тмутаракань-то… она не просто городок далекий. Она — ключ к морю Азовскому, да и к Черному тоже. Крепость наша на самом юге. Отдать ее — это врага на порог пустить, позволить ему плацдарм устроить, откуда он дальше полезет.

Нет уж. Тмутаракань не сдам. Ни за что. Тут уже не о защите какой-то окраины речь. Тут вопрос — быть или не быть всей Руси, что я по кускам собираю. Покажу сейчас слабину, позволю грекам да их кукле на моей земле хозяйничать — это как сигнал будет всем врагам: и Мешко этому ляшскому, и Оттону немецкому, и степнякам разным. Сигнал, что Великий князь Антон не так уж и велик, коли свое удержать не может.

Решил я сразу. Тяжело на душе было, рискованно — жуть, но другого пути не видел. Помощь надо слать. Прямо сейчас, не мешкая. Да только кого? Главное войско — оно ж сырое еще. Илья только-только его в кулак собирать начал, да и нужно оно здесь, на севере. Тут и ляхи ухо востро держат, и еще какая нечисть вылезти может в любой момент. Послать часть этой неокрепшей рати за тридевять земель, в самое пекло, — это и себя тут ослабить, и тех, кого пошлю, почти наверняка загубить. Нужен отряд отдельный, крепкий, чтоб сам за себя постоять мог.

Глянул я на Такшоня. Князь галицкий, верный мой союзник с той самой сечи под Новгородом, где я его из-под копыт вытащил. Стоял он рядом, слушал купца, лицо — темнее тучи. Галичане — вояки тертые, степняков знают как облупленных. Да еще самострельщики Степановы… Вот! Это мысль. Риск, конечно, дьявольский. Послать Такшоня с его лучшими галичанами да стрелками Степановыми — это ж границу галицкую от ляхов оголить, да цвет стрелкового войска невесть куда отправить. Но другого выхода я не видел.

— Такшонь! — позвал я. Галицкий князь шагнул вперед. — Слыхал?

— Слыхал, княже. Паскудство одно.

— Паскудство — это мягко сказано. Война это. Война, которую нам греки навязывают, чужими руками жар загребая. И мы должны ответить. Пойдешь на юг, Такшонь. Возьмешь своих галичан — отборных. Степан тебе самострельщиков даст — самых метких, полтысячи штыков. Да десяток катапульт малых, разборных, прихватишь. Харчи, фураж, деньги — Олег все выдаст сполна. Задача твоя — долететь до Тмутаракани, как только сможешь. Осаду снять. Хазар этих вышвырнуть вместе с самозванцем этим, Ярополком. А греков… С греками старайся в открытую не схлестываться, если их там много окажется. Но полезут — бей без пощады! Пусть знают, что Русь — не девка беззащитная, щипать ее безнаказанно не выйдет. Главное — город удержать. Любой ценой удержать, пока я не подойду. Я как смогу, основные силы соберу — и следом двину. Понял меня?

Такшонь слушал молча, лицо как из камня высечено. Он все понимал. Весь риск. Понимал, что я его, по сути, в пасть льву посылаю, с горсткой людей против неведомой силы, за которой сама Империя маячит. Но не дрогнул.

— Понял, княже, — твердо сказал он. — Приказ твой ясен. Галичане готовы. Да и стрелки Степановы не подкачают. Дойдем. Осаду снимем. Город удержим. Ну, или ляжем там все.

— Ложиться не надо, Такшонь, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты мне живой нужен. И люди твои целы быть должны. Головой работай, хитростью бери там, где силой не взять. Ты ж умеешь.

Он коротко кивнул.

— Одно скажу тебе, княже, — тихо проговорил он, так, что только я и слышал. — Коли там и вправду греки, да еще с Ярополком… То война уже не с хазарами будет. И не с князьком-предателем. То война с самим Царьградом. Готова ли Русь к такому? Ты сам-то… готов?

Вопрос повис в воздухе. Готова ли Русь? Готов ли я?

Отступить сейчас — значит, все проиграть. И начинать потом все сначала, если вообще дадут начать. А значит, ответ мог быть только один. Пусть он и прозвучал только у меня в голове.

Да. Готов.

Глава 18

Готов ли я? Вопрос застыл в воздухе, будто секира палача над плахой. Готов ли я, Великий князь Руси, к войне с самой Ромейской державой? С Царьградом, что веками стоит, перемалывая народы и царства? Готов ли я бросить свою еще неопытную дружину, воины которой до сих пор враждуют между собой, против легионов Империи? Против их катафрактов, закованных в железо с головы до пят, против их «бессмертных» афанатов, о которых ходят устрашающие слухи?

Ответ был ясен. Нет. Не готов. Не сейчас. Выступить нынче на Царьград или просто в открытую им вызов бросить — верная погибель. Империя нас раздавит без труда, даже не заметив. Они могут выставить рать, о какой мне и мечтать не смею. У них — порядок железный, опыт войн и интриг за тысячу лет накопленный. Что же есть у меня? Горстка отчаянных удальцов, лишь недавно под один стяг собранных, вечно скудная казна, которую мы лишь начали наполнять этой моей новой монетой, да земли, что вчера еще враждовали между собой. Нет, идти напролом нельзя. Это не храбрость будет, а чистое безумие.

Но и отдать Тмутаракань, дозволить грекам и их марионетке Ярополку на юге править — тоже гибель. Конец всему, моим думам о собирании Руси под единую руку, конец моему имени. Все поймут: слаб князь. А слабого бьют. И ударят разом со всех сторон — и ляхи с запада, и немцы Оттоновы, и разные степные племена, падаль почуяв. Следовательно, сражаться надо. Но сражаться не так, как они того ждут. Не мечом против меча, где они заведомо осилят. Действовать нужно иначе.

Не можешь врага силой взять — бей по слабому месту. Но и у Византии такие места имеются. Привыкли они чужими руками жар загребать, народы стравливать, вождей подкупать, сети интриг плести. Сильны они славой своей, именем «Второго Рима», несокрушимой твердыни веры. Вот по этой славе и бить надо. Бить словом. Информационная война, как сказали бы там, у меня дома, в двадцать первом веке. Здесь это называлось проще — пустить худую молву.

Я подозвал Веславу. Верная моя лазутчица, доглядчица, красавица с глазами холодными и умом острым. Всегда подле, всегда начеку.

— Веслава, слушай внимательно. Дело наиважнейшее. Помнишь Льва Скилицу, посла того ромейского? Как он здесь сладкоречиво говорил про дружбу, а сам камень за пазухой держал? Как они Ярополка на предательство склонили, Киев руками древлян огню предали, а теперь того же Ярополка с хазарами на Тмутаракань привели?

Веслава молча глядела на меня, в глазах понимание мелькнуло. Все она знала. Со мной была с самого начала, с Березовки еще.

— Помню, княже. Такое не забывается.

— Слушай же. Про это должны все узнать. Все соседи наши. Пусть слухи летят во все концы — резвее самых быстрых гонцов. Пусть купцы болгарские, что к нам за пушниной ходят, расскажут у себя на Дунае, как коварны греки, как предателей привечают, как диких хазар натравливают на город русский, на христиан. Пусть печенеги в степи услышат, что их старые вороги хазары теперь под рукой Царьграда ходят, да еще с князем-изгоем Ярополком, что землю свою продал. Пусть даже на Балканах, где греки своих стратигов держат, ведают, что Империя не гнушается союзом с нехристями да душегубами ради своей корысти. Что это греки виноваты в том, что Киев сгорел. Пусть все знают: Византия — не защитница веры и порядка, а змея подколодная, что исподтишка жалит.

Говорил я тихо. Нужны лазутчики. Много лазутчиков. Думаю, что около тысячи человек. Иначе это не даст плодов.

— Надо, чтобы их боялись, но не уважали. Чтоб слово их дешевле пыли дорожной стало. Чтоб послов их встречали не почетом, а кривыми ухмылками да воротами затворенными. Чтоб союзники их призадумались — а не предадут ли их так же, как нас предали? Задача ясна?

— Ясна, княже, — кивнула Веслава. — Исполнители для этого найдутся. Купцы, гусляры бродячие, наши люди в землях соседних… Пустим эту молву. Слухи пойдут. Грекам придется ответ держать, а это уже половина проигрыша.

— Действуй. Время не ждет. Чем скорее правду узнают, тем труднее грекам будет дальше сети свои плести.

Веслава скользнула прочь, а я остался со своими думами. Худая молва — это хорошо, это правильно. Но это игра долгая. А Тмутаракань ждать не может.

Нужно было что-то, что могло бы силы врага отвлечь, ударить им во фланг.

В это время вбежала Веслава.

— Княже, вести есть. Из степи. Люди мои, что за печенегами наблюдали после гибели Кури, наткнулись на примечательных людей.

— Говори! — поторопил я ее.

— Куря на знать старую опирался, на тех вождей, что на работорговле да на дани богатели, что им греки из Херсонеса платили.

— Продолжай.

— Выяснилось, после его смерти голову поднял молодой вождь из иного рода. Дерзкий, честолюбивый. Имя ему Кучюк. Собрал вокруг себя таких же молодых да злых, тех, кто считает, что старые ханы грекам да хазарам продались, что пора печенегам самим степью править, а не псами на привязи у Царьграда быть. Кучюк уже успел разбить несколько отрядов, что старой знати верны были. В степи сейчас смута, княже. И Кучюк этот в силу входит. Он хазар ненавидит и на греков, что врагов его поддерживали, косо смотрит.

Вот оно! Случай! Быть может, единственный. Смута у печенегов — то, что мне и нужно. Если поддержать этого Кучюка, помочь ему одолеть тех, кто поддерживает греков, так можно союзника добыть. Пусть временного, пусть ненадежного, как все степняки. Но союзника, что ударит хазарам и грекам в спину. Или хотя бы часть сил их на себя оттянет. Это могло бы и Тмутаракань спасти. Риск? Велик, огромен. Ввязаться в степные усобицы — дело неблагодарное. Да только выбора у меня почти не оставалось. Надобно действовать. И действовать быстро, пока Кучюк не проиграл или пока его те же греки не переманили.

Посольство к Кучюку должно быть не просто вестью — оно должно стать событием. Необходимо показать молодому хану, что Великий князь Руси почитает его равным себе, значительной силой, с которой готов вести переговоры. Следовательно, нужны дары. Степняки любят блеск.

— Нужны дары для хана печенежского. Дары щедрые, каких Степь еще не видала. Прежде всего, оружие. Мечей — сотню лучших. Копий — три сотни наконечников доброй стали. Щитов — сотню, крепких, железом обитых. Самострелы Степановы пока придержим. Второе — серебро. Гривен двести серебром. И еще гривен сто — монетой нашей новой. Пусть видят, что у нас своя монета в ходу. Третье… Если есть трофейное доброе вино. Да тканей дорогих — парчи, шелков. Это в личное подношение хану. Собери и обоз снаряди. Алешу отправишь послом к печенегам.

Веслава слушала, чуть сведя брови.

— Слово мое Кучюку передашь в точности. Скажешь так: «Великий князь Руси Антон шлет привет хану Кучюку, восходящей звезде Великой Степи! Князь Антон видит доблесть твою и твое стремление к власти над всеми печенегами. Враг у нас с тобой общий — хазары, что продались грекам из Царьграда за мзду малую. Те самые ромеи, что старого хана Курю поддерживали, как и знать твою продажную, врагов твоих. Они и ныне за спиной хазар стоят, что на русскую Тмутаракань напали. Они мнят править степью через своих марионеток. Но мы с тобой можем разрушить их замыслы! Великий князь Антон предлагает тебе союз. Давай ударим по врагам нашим! Ты ударишь по хазарам и тем печенегам, что грекам служат, здесь, в степи. А я помогу тебе оружьем да серебром, дабы вои твои сильны были, а власть твоя — крепка. Вместе мы проучим коварных ромеев и жадных хазар! Ты станешь единым ханом всех печенегов, а Русь вернет себе свои земли и рубежи южные обезопасит. Принимаешь ли мое предложение, хан Кучюк?»

Веслава записала рунами на бересте.

— Поняла суть? Играем на его честолюбии, на ненависти к старой знати да хазарам, на недоверии к грекам. Предлагаем помощь явную — оружье да серебро — в обмен на конкретные действия. Никаких посулов туманных. Все ясно и конкретно.

— Поняла, княже, — медленно проговорила девушка. — Мысль ясна. Предложение сильное. Оружие да серебро — это то, что Кучюку ныне нужнее воздуха. Да и рассчитаться со старыми ворогами при нашей поддержке — соблазн велик. Но… степняки — народ непостоянный. Ныне он союзник, завтра — враг. Обещать он, конечно, может, дары примет, а вот исполнит ли? А если ударит в спину, едва мы отвернемся?

— Алешу проинструктируй. Нужно чтобы он внушил хану, что союз с Русью ему выгоден. Что я слов на ветер не бросаю. Что вместе мы сила. Дары помогут отворить уши.

Посольство ушло на заре. Малый караван — несколько повозок с дарами, два десятка гридней охранных, сам Алеша на крепком степняке — растворился в утренней дымке, унося с собой мою надежду. Я смотрел им вослед, пока они не скрылись из глаз. Легче не стало. Я сделал все, что мог, двинул еще одну фигуру на этой проклятой доске. Но теперь оставалось лишь ждать.

Пока Алеша с дарами да посулами пробивался степными дорогами к ставке Кучюка, я не мог позволить себе роскоши сидеть сложа руки и ждать вестей.

Гонцы скакали во все концы моих обширных, но еще не вполне обустроенных владений, увозя мои наказы, а иные прибывали, неся вести — добрые и не столь благоприятные. Постепенно и картина складывалась: где дело кипит, где спотыкается, где зреет роптание, а где люди вздохнули посвободнее под моей рукой.

Первые действительно добрые вести пришли из Киева. Степан, верный мой искусный мастер, которому я поручил стройку, развернул там бурную деятельность. Киев, еще недавно дымившийся руинами да оплакивавший убиенных после предательства Ярополка и налета древлян, восставал из пепла. Да, следы пожарища были страшны — выгоревшие улицы, порушенные терема, остовы церквей. Но город жил. Пленные древляне, те самые, что жгли да грабили, ныне под присмотром дружинников моих да горожан киевских завалы разбирали, бревна таскали, глину для новых стен месили. Работа была тяжкая, подневольная, но то была справедливая отплата — восстанавливать то, что сами разрушили. А главное, киевляне, видя, что город не оставлен на разорение, что Великий князь радеет о его возрождении, сами взялись за дело с рвением немалым. Строились избы новые, чинились старые, улицы расчищались.

Но Степан думал не только о жилье да стенах. На берегу Днепра, ниже по течению от города, уже стучали топоры — закладывалась верфь. Пока малая, но начало было положено. Я велел строить струги — легкие, ходкие суда речные, способные нести десяток-другой воинов с оружьем. Такие лодьи были крайне необходимы — для дозора по Днепру, для быстрой переброски малых отрядов, для связи меж городами.

А дороги… Ох, дороги! Это была одна из главных моих забот. Степан, получив мой указ связать все земли воедино, принялся за дело с усердием. Шла работа тяжко, неспешно. Леса стояли стеной, болота топили гати, реки требовали мостов.

Людей не хватало!

Первые километры новых дорог — широких, ухоженных, с канавами по обочинам — уже протянулись от Киева на закат, к Турову. Да, это были лишь первые шаги. Купцы, что везли товар по тем новым участкам, не могли нарадоваться — не трястись по тропам лесным, не вязнуть по ступицу в грязи! И главное, дороги эти были явным знаком моей власти. Показывали они всем — и своим, и чужим — что Великий князь пришел всерьез и надолго, что он не только воюет, но и строит.

Не отставали и оружейники. Из Переяславца, Ростова и Новгорода шли доклады: производство самострелов расширяется. Сотня за сотней новые, улучшенные арбалеты поступали в войско. Да, это был еще небольшой ручеек против того, сколько требовалось для всей рати, но уже не капля. Мощное, дальнобойное оружье, что не раз помогало нам, становилось все более доступным.

Илья Муромец, старый богатырь, также не сидел сложа руки. После того урока на учебном поле усобицы и раздоры между воинами пошли на убыль. Не исчезли, разумеется, — старые обиды так просто не проходят, — но стали реже, и зачинщики теперь знали: пощады не будет. Илья изнурял их тренировками. Ученья шли от зари до зари. Учил их ходить строем, единой стеной щитов. Учил лучников и самострельщиков прикрывать пехоту, а пехоту — стрелков беречь. Учил разные отряды поддерживать друг друга — новгородцам с ростовцами, с галичанами. Продвигалось это с трудом. Все еще смотрели они друг на друга враждебно, говорили на разных говорах, боевые навыки и привычки имели разные. Но что-то неуловимо менялось. В их движениях лад появился, которого прежде не было.

Илья доносил мне кратко, без лишних слов: «Учимся, княже. Враждуют меньше, слушаются лучше. Еще не соколы, но уж и не слепцы». Я понимал, чего стоили ему эти слова. Старый воевода зря слов не говорил. Значит, дело налаживалось. Медленно, со скрипом, но рождалась та самая рать Руси, о которой я грезил.

И вот на фоне этих, в общем, благоприятных вестей прискакал запыханный гонец от Ратибора. Выражение лица гонца было тревожным.

— Что случилось? — спросил я.

Гонец протянул мне берестяную грамоту, перевязанную ниткой. Рука Ратибора, твердая, уверенная. Я быстро пробежал строки. Чем дальше читал, тем темнее становилось лицо мое.

Ратибор сообщал, что во Владимире да окрестных весях вновь подняли голову латинские проповедники. Те самые, что и прежде сеяли смуту, нашептывая Рогволоду о короне из рук императора Оттона. Теперь они действовали дерзче. Не таясь, ходили по торжкам да погостам, вели речи о «вере истинной», о «благословении папы Римского», которое якобы несет им Оттон. Но главное — они открыто призывали народ не повиноваться мне, Великому князю Антону. Звали меня «язычником», «захватчиком», «слугой сил темных». Говорили, что власть моя — не от Бога, что деньги мои новые — от лукавого, что законы мои ведут Русь к погибели. И слова их находили отклик! Особенно среди тех бояр, что власть утратили с моим приходом.

Тишина на западной границе оказалась обманчивой! Не успели чернила на присяге Рогволодовой высохнуть, как снова начало распространяться это пагубное влияние. И влияние это было, пожалуй, опаснее открытого вражеского нашествия. Меч можно отбить мечом. А как воевать со словом, что в души проникает, сеет смуту да ненависть? Как бороться с верой, когда твоя собственная вера — сплав сложный из обычаев старых языческих, обрывков христианства, которые еще княгиня Ольга принесла? Оттон и Ромеи ведут против меня войну со всех сторон — не только мечом да кознями, но и словом. Пытались они поставить меня в безвыходное положение, отрезать от мира, выставить диким варваром, грозящим миру устроенному — будь то мир Царьграда иль мир Рима. И на сей вызов надобно было ответ держать.

Игра стала значительно сложнее. Это уже не просто борьба за землю, за власть, за дань. Это борьба за умы. За души. И Оттон, и византийцы — эти два столпа христианского мира, вечно враждующие друг с другом, — похоже, сошлись в одном: независимая, сильная, языческая Русь была для них костью в горле. Слишком опасный пример соседям. Слишком привлекательная добыча, которую хочется проглотить или хотя бы ослабить, стравив меж собой. И оба они, не сговариваясь, взялись за самое крепкое оружие — за мысль. За веру.

Греки действуют тоньше — через козни, через поддержку предателей вроде Ярополка, через старые связи с кочевниками, через намеки на «истинную» веру. Оттон действует напрямик — через своих ксендзов, через посулы корон королевских своим марионеткам, через прямые призывы к неповиновению «тирану поганому». Цель одна — расколоть Русь изнутри, лишить ее самобытности, подчинить своему влиянию — и силой, и казной, и духом.

И что я могу против этого выставить? Нет у меня ни учения стройного о богах, ни организованного духовенства, ни вековой опоры державы. Моя «правда» пока проста и зиждется на трех основах: сила, порядок да единство Руси под моей рукой. Силу я доказываю мечом. Порядок пытаюсь навести законами да стройкой. А вот с единством… Единство — самое хрупкое.

Войну за умы мне навязали. Западный рубеж, который я считал прикрытым после покорения Турова и Владимира, вдруг оказался не менее опасным, чем южный. Война шла по всем направлениям, а враг был внутри — в людских головах.

Глава 19

Дым над пепелищем Искоростеня висел уже который день, пропитывая воздух тяжелым, приторным запахом гари и тлена. Он оседал на одежде, лез в ноздри, казалось, въедался в самую кожу. Мой шатер стоял поодаль, на взгорке, откуда хорошо просматривалось все, что осталось от некогда кичливой древлянской столицы. Зрелище, надо сказать, отрезвляющее. И весьма поучительное — наглядный пример того, что ждет любого, кто вздумает преградить мне путь. Да, это было жестоко. Но иначе здесь, в этом времени, не понимают. Здесь уважают только силу, и я усердно осваивал этот язык, становясь все более понятным для окружающих.

Сейчас, однако, вид дымящихся руин служил лишь мрачным фоном для мыслей, куда более тяжелых. Я ощущал себя так, словно иду по канату, натянутому над бездной, а два могучих, невидимых противника изо всех сил стараются его раскачать. С запада поддувал ледяной ветер интриг императора Оттона. Его священники, эти мастера подковерной игры в рясах, снова активизировались во Владимире. Не успел я толком закрепить там свою власть, как они уже плетут свои сети, нашептывая изменнические речи боярам, мутя воду среди простых людей. «Язычник», «узурпатор», «прислужник темных сил»… Старая, но от этого не менее опасная песня. Опаснее, чем лязг мечей на поле боя. Слово, особенно ложное и ядовитое, проникает глубоко, сеет сомнения, отравляет души. Князь Рогволод хоть и присягнул мне на верность, но много ли стоит его клятва, когда за спиной звучат такие речи? Западный рубеж, который я было посчитал замиренным, вновь стал источником беспокойства, пусть пока огонь там тлел под спудом.

А с юга несло жаром другой, куда более явной и грозной силы. Византия. Второй Рим. Царьград. Империя, веками стоявшая незыблемой глыбой, перемалывавшая в своих жерновах судьбы целых народов. Они не отказались от своих видов на Русь. Не оставили попыток посадить здесь на престол своего послушного наместника. Их новая пешка, Ярополк, этот выродок, недостойный памяти своего великого отца, уже объявился в Тмутаракани. И явился не один, а в компании хазар. Старые враги Руси, которых византийцы теперь подкармливали своим золотом, снова полезли на наши земли. И совершенно ясно, кто дергает за ниточки. Тмутаракань — это не просто город. Это ключ к южным морям, к торговле, к выходу в большой мир. Отдать его — значит добровольно надеть на шею Руси удавку. Значит признать свое поражение, даже не вступив в настоящую схватку.

Два фронта. Два сильных, умелых врага, разных по тактике, но одинаково опасных. Оттон работает словом, верой, пытаясь расколоть мои земли изнутри. Византия действует силой, интригами, чужими руками, стремясь отхватить кусок пожирнее и загнать меня в стратегический тупик. Что предпринять? Разорваться невозможно. Войско мое еще не окрепло, да и состоит по большей части из людей, еще вчера смотревших друг на друга волками. Лишь сейчас Илья Муромец начал понемногу сплачивать их в единую силу. Казна почти пуста, дороги — лишь намечены, управление землями — налаживается медленно, со скрипом.

Я потер лоб. Голова шла кругом от навалившихся проблем. Стандартные решения тут не помогут. Нужен был какой-то нестандартный ход, что-то, что даст мне передышку, позволит укрепиться, перехватить инициативу. И тут я вспомнил о своем главном преимуществе.

Мысленно отдал команду. Привычно подернулся воздух, сплетаясь в полупрозрачные экраны с рунами и цифрами. В центре интерфейса возникла фигура теперь уже рыжеволосой девушки. Когда я достиг ранга «Легат», ее поведение изменилось. Исчезла былая насмешливость, появилась сдержанная деловитость.

— Легат Антон, — голос прозвучало без эмоций. — Какие будут указания?

— Баланс. Текущий счет очков влияния.

Я помнил, что после воскрешения и суда над князьями-предателями на счету оставалось что-то около ста сорока шести тысяч. Но с тех пор я не сидел сложа руки. Мои действия должны были принести свои плоды.

Цифры на экране обновились.

[Баланс: 340 544 очка влияния]

А было 270 544, если я не ошибаюсь. А еще я помню про то, что мне обещали целевой кредит за какую-то услугу. Но пока не буду это ворошить, вроде должно хватить на мои задумки.

Появились строки последних начислений:

+ 10 000 очков влияния. Основание: Успешное бескровное присоединение Владимира-Волынского. Продемонстрирована политическая воля и стратегическое превосходство, минимизированы потери. Западные рубежи укреплены.

Хорошо. Глеб и Ратибор сработали чисто. Моя информационная подготовка тоже сыграла роль. Рогволод понял, что далекий Оттон — не защита, а моя дружина — вот она, рядом.

+ 8 000 очков влияния. Основание: Начало реализации стратегических инфраструктурных проектов. Масштабное восстановление Киева силами пленных древлян. Запуск программы строительства сети дорог. Укрепление экономической и логистической связности государства.

Степан не подвел. Работа в Киеве кипит, и Система это оценила по достоинству. Город должен возродиться из пепла, стать настоящим сердцем Руси. А дороги… Дороги — это кровеносные артерии страны. Без них не будет единства.

+ 5 000 очков влияния. Основание: Значительный прогресс в формировании профессиональной армии. Эффективное подавление внутренних усобиц среди воинских контингентов. Повышение уровня боевой подготовки под руководством воеводы Ильи Муромца.

Старый богатырь взялся за дело со всей своей основательностью. Его авторитет и железная дисциплина давали результаты. Армия еще не стала монолитом, но уже перестала быть просто сбродом удальцов.

+ 2 000 очков влияния. Основание: Начало контринформационной операции против Византийской Империи. Успешное распространение дискредитирующих сведений о политике и действиях ромеев.

Немного, но важно. Веслава уже пустила слухи по всем торговым путям и степным тропам. Слово — тоже оружие, и его нужно использовать.

+ 45 000 очков влияния. Основание: Завершение интеграции Ростовского, Муромского и Вятичского княжеств. Установление системы наместничества, внедрение единого законодательства и денежной системы.

Копить дальше? Нет смысла. Очки должны работать, а не лежать мертвым грузом. Они должны служить главной цели, той, что «Вежа» обозначила с самого начала — объединению Руси. Собрать эти разрозненные земли, прекратить междоусобицы, создать единое, сильное государство. И Тмутаракань, где сейчас хозяйничают Ярополк и хазары, — последний недостающий элемент этой мозаики. Заноза, которую необходимо вырвать с корнем.

Решение созрело мгновенно. Тратить. Тратить сейчас, пока есть время. Вкладывать в то, что сделает мое государство крепче. В дороги, связывающие земли. В армию, способную защитить эти земли. В экономику, которая даст силы для дальнейшего роста. Нужно было превратить эти виртуальные очки в реальную, осязаемую мощь. И медлить было нельзя. Враг не дремлет.

Итак, решение принято. Триста сорок тысяч очков влияния — это серьезный капитал, и он должен работать на будущее Руси. Первое, и самое главное, — связать мои разрозненные земли воедино. Государство не может быть сильным, если из одного его конца в другой приходится добираться неделями по лесным тропам и топким болотам. Нужны дороги. Надежные, широкие, способные пропускать и купеческие обозы, и быстрые отряды дружины.

— Вежа, — обратился я к Системе, заметив интересные плашки с названиями проектов, которые могли бы сильно помочь мне в развитии. — Проект «Артерии Руси». Цель — создание сети стратегических дорог, связывающих ключевые города: Новгород, Киев, Ростов, Владимир, Переяславец, Галич. Первоочередные участки: Киев-Туров, Киев-Переяславец, Ростов-Новгород. Требуется оптимизация маршрутов, инженерные решения для сложных участков, ускорение строительства.

— Запрос принят. Активация проекта «Артерии Руси». Бюджет: 100 000 «ов». Анализ данных… Оптимизация маршрутов… Расчет инженерных решений… Формирование протоколов воздействия на организацию работ… — бесстрастно откликнулся интерфейс.

Система не сотворит дороги из воздуха. Она не поднимет легионы невидимых строителей. Ее сила — в информации и влиянии. Вежа проанализирует все доступные карты, данные разведки о местности, даже старые, полузабытые торговые пути. Она выдаст Степану и моим наместникам оптимальные маршруты — где срезать путь через лес, где лучше обойти топь, где выгоднее всего ставить мост через реку. Она предоставит чертежи и расчеты для самых простых, но эффективных мостов, для гатей через болота, для дренажных канав вдоль полотна дороги, чтобы ее не размывало дождями. Это уже сэкономит массу времени и сил.

Но главное — влияние. Система способна незаметно подталкивать людей. Не ломать их волю, но направлять. Десятникам, надзирающим за работами, вдруг начнут приходить в голову удачные мысли по организации труда. Усталые мужики, согнанные на эту каторжную повинность, почувствуют не только усталость, но и странное, незнакомое прежде чувство причастности к чему-то большому и важному. Их работа станет слаженнее, споры и простои — реже. Это не магия, это тонкая психология, подкрепленная возможностями Системы. И это ускорит дело в разы. Дороги начнут расти, расползаясь по моим землям, сшивая их крепкими стежками. Это будет видно всем — и друзьям, и врагам. Это будет знаком моей власти, моей воли, моего присутствия повсюду.

Второе направление удара — экономика. Без денег любое государство — колосс на глиняных ногах. Мои новые железные деньги, жетоны с клеймом сокола, приживались с трудом. Народ привык к шкуркам, к серебру. Купцы ворчали, менялы мухлевали, а кое-где, как показал случай в Новгороде, уже появились и фальшивомонетчики. Нужно было навести порядок, заставить новую систему работать, наполнить казну.

— Вежа, — продолжил я, — Проект «Крепкая Казна». Цель — стабилизация денежного обращения, пресечение подделок, оптимизация сбора налогов и торговых потоков.

— Запрос принят. Активация проекта «Крепкая Казна». Бюджет: 50 000 «ов». Анализ финансовых потоков… Разработка методов контроля… Определение оптимальных торговых маршрутов…

И снова — информация и влияние. Система начнет анализировать доклады моих наместников и сборщиков дани, сравнивать данные из разных городов. Расхождения, нестыковки — все это станет сигналом для Ратибора и его «Ока казны». Система поможет выявить каналы поступления фальшивок, подскажет, где искать подпольные мастерские. Моим людям останется только прийти и взять виновных за жабры.

Одновременно Вежа проанализирует торговые пути. Куда выгоднее везти новгородские меха? Где лучше сбывать ростовское железо? Как наладить торговлю с Волжской Булгарией, обойдя стороной хазарские заставы и их непомерные пошлины? Система выдаст эту информацию моим доверенным купцам вроде Олега в Новгороде. Она поможет им найти надежных партнеров, заключить выгодные сделки. Это оживит торговлю, увеличит приток серебра в казну — того самого серебра, которым я смогу подкрепить свои железные жетоны, повысив доверие к ним.

Система поможет и с налогами. Не придумает новые, нет. Но она подскажет, как оптимизировать сбор существующих. Как вести учет точнее, чтобы меньше воровали сборщики. Как сделать процесс более понятным и справедливым для людей, чтобы уменьшить недовольство. Это тонкая настройка, но она должна дать результат. Казна начнет пополняться, пусть и медленно. А крепкая казна — это возможность платить дружине, строить крепости, вести войны. Это основа силы.

Сто пятьдесят тысяч очков ушли на два этих важнейших направления — дороги и деньги. Оставалось еще. И я знал, куда вложу львиную долю оставшегося. В то, что в этом мире решает все — в войну. Вернее, в подготовку к ней. Но это уже следующий шаг. Пока же я смотрел на дымящиеся руины Искоростеня и представлял, как по моим землям тянутся новые дороги, как звенит в казне новая монета.

Дороги и казна — это костяк государства, его скелет и кровеносная система. Но чтобы этот костяк защитить, нужны мышцы. Сильные, тренированные, послушные единой воле. Нужна армия. Не просто толпа храбрых мужиков с топорами и копьями, готовых постоять за свой дом, а настоящая военная машина, способная противостоять и выучке византийских тагм, и железной дисциплине немецких рыцарей. Илья Муромец уже заложил основу, приучая моих воинов к порядку и взаимодействию. Но этого было мало. Нужен был качественный скачок.

— Вежа, — вновь обратился я к Системе, мысленно тыкая в плашку. — Проект «Кузница Воинов». Цель — создание передового учебного центра для подготовки профессиональной армии на базе лагеря под Киевом. Требуется: идентификация и привлечение лучших военных инструкторов; разработка и внедрение современных методик обучения для различных родов войск; оптимизация структуры лагеря и тренировочного процесса.

— Запрос принят. Активация проекта «Кузница Воинов». Бюджет: 120 000 «ов». Сканирование доступных баз данных… Поиск кандидатов-инструкторов… Разработка персонализированных протоколов привлечения… Анализ существующих военных доктрин… Формирование учебных программ… Планирование инфраструктуры учебного центра…

Интерфейс замерцал, выдавая потоки информации. Система начала работать, просеивая гигабайты данных, доступных ей из будущего и накопленных за время моего пребывания здесь. Передо мной стали всплывать краткие досье: вот Хродгар Беспощадный, старый варяжский хёвдинг, потерявший дружину в стычке с данами где-то на Балтике, ныне прозябающий в Бирке, мастер боя со щитом и мечом. Вот Ишпакай, степняк-савир, знаток тактики легкой конницы и засад, поссорившийся со своим ханом и скрывающийся где-то в причерноморских степях. Вот даже грек Фотий, бывший центурион какой-то вспомогательной тагмы, попавший в плен к печенегам и выкупленный моими купцами, — знаток строевой муштры и осадного дела. Десятки имен, десятки судеб, десятки уникальных навыков. Люди, разбросанные по свету, которые могли бы стать костяком моего офицерского корпуса, моими инструкторами.

Просто так они ко мне не пойдут. Но тут снова вступала в дело Система. Мои гонцы отправятся к ним с щедрыми предложениями — золото, земля, почет. А Вежа добавит к этому свой неуловимый импульс. Странное предчувствие, внезапное желание сменить обстановку, необъяснимая тяга к далекой Руси, где молодой князь собирает под свои знамена смелых людей… Они сами не поймут, почему, но предложение мое покажется им на удивление привлекательным.

Параллельно Система начала выдавать информацию для Ильи Муромца и Степана. Детализированные учебные планы, схемы построений, тактические приемы. Как копейщикам держать стену щитов так, чтобы ее не проломила тяжелая конница. Как выстраиваться «ежом», выставив копья во все стороны, если враг окружает. Как мечникам работать в паре, прикрывая друг друга, как взламывать вражеский строй, работая топорами и короткими мечами в тесноте. Как арбалетчикам вести слаженный залповый огонь, выкашивая ряды противника, и как быстро отходить под прикрытие своей пехоты для перезарядки. Илья, поначалу наверняка отнесшийся бы к этим «бумажкам» с недоверием, не сможет не оценить их практическую пользу, увидев результаты на тренировочном поле. Степан же, мой гениальный мастер-самоучка, получит новые идеи для усовершенствования своих самострелов и тактики их применения.

Появились даже инструкции по созданию новых родов войск. Тяжелая пехота. Воины с длинными копьями-алебардами, способные не только остановить конницу, но и пробить доспех пешего врага. Система выдала чертежи этого оружия и методику обучения бою с ним. Это была работа для Ильи — создать ударные отряды, способные противостоять закованным в железо врагам, будь то византийские катафракты или немецкие рыцари.

Лагерь под Киевом начал преображаться на глазах. Прежде это было просто большое поле, где воины кое-как тренировались. Теперь здесь развернулась настоящая стройка. Появились четко размеченные плацы для строевой подготовки, полосы препятствий, тиры для лучников и арбалетчиков, площадки для учебных боев. Строились новые казармы, оружейные склады, мастерские. Все по плану, все подчинено единой цели — максимально эффективной подготовке воинов. Тысячи людей — и моих старых дружинников, и новобранцев, и тех, кого присылали под мою руку подчиненные князья, — проходили через эту «Кузницу». Муштра была жестокой, тренировки изнурительными. Илья Муромец и прибывающие инструкторы гоняли их до седьмого пота, от зари до зари.

Я часто приезжал в лагерь, наблюдал за учениями. Видел, как вчерашние мужики из разных племен и земель, говорившие на разных наречиях и враждовавшие друг с другом, постепенно превращаются в солдат. Как они учатся ходить в ногу, держать строй, понимать команды с полуслова, прикрывать товарища в бою. Да, это был тяжелый процесс. Старые обиды не забывались в один день, драки и споры еще случались. Но теперь они были редкостью, а не правилом. И главное — появлялось нечто новое. Чувство локтя. Понимание того, что они — часть чего-то большего, чем просто отряд из родного села. Они — армия Великого князя Руси.

Глядя на эти тысячи людей, марширующих по плацу, на блеск наконечников копий, на слаженную работу арбалетчиков, я чувствовал, как растет моя сила. Это уже не была просто дружина, набранная по случаю. Это рождалась армия нового типа, какой еще не знала Русь. Возможно, думал я, такого учебного центра, такой системы подготовки не было сейчас ни у одного правителя в Европе. Своя, русская военная школа, впитавшая и варяжскую ярость, и степную хитрость, и византийскую дисциплину, и мою собственную волю, усиленную знаниями «Вежи».

Это войско было моим главным аргументом в грядущих спорах с соседями.

В итоге баланс стал 70 544 очка влияния.

Итак, механизмы были запущены. Дороги строились, связывая мои земли. Казна, начинала наполняться. А армия ковалась в изнурительных тренировках, обретая силу и слаженность. Я вложил в это огромные ресурсы — и материальные, и очки влияния Системы. Но все это было лишь подготовкой. Инструментом. А любой инструмент бесполезен, если не знать, где и как его применить.

Настало время решать — куда направить удар? Где мое главное поле битвы сейчас?

На западе — Оттон. Его проповедники мутят воду во Владимире. Это опасно, это подтачивает мою власть изнутри. Но воевать с ним напрямую? С императором Священной Римской империи? Это безумие. Да и война там идет иная — война за умы. С ней нужно бороться иначе — словом, хитростью, укреплением своей власти и порядка, чтобы людям не хотелось слушать чужих нашептывателей. Западный фронт требовал терпения и выдержки, а не немедленного похода.

На юге — Византия. Прямой враг, сильный, коварный. Империя, которая считает Русь своей вотчиной или, в лучшем случае, варварской окраиной, которую нужно держать в узде. Они стоят за спиной Ярополка, они науськали хазар. Но идти сейчас на Царьград или даже на их владения в Крыму, в Херсонес? Это все равно что броситься с топором на медведя в его берлоге. Меня просто сомнут. Легионы, катафракты, флот, несметные богатства, тысячелетний опыт войн и интриг… Нет, тягаться с Византией напрямую мне пока не по силам. Нужно время, нужно стать сильнее, гораздо сильнее.

Что остается? Восток и Юго-Восток. На востоке — Волжская Булгария. Торговые соседи, иногда беспокойные, но сейчас прямой угрозы от них не исходило. К тому же, они сами были под давлением степняков. Трогать их сейчас — значит распылять силы без особой нужды.

А вот юго-восток… Хазария. Вернее, то, что от нее осталось после ударов моего предшественника, Святослава. Некогда могучий каганат ослаб, но еще цеплялся за жизнь, контролируя низовья Волги и Дона, держа в руках важные торговые пути. И главное — они сидели в Тмутаракани. В русском городе! И сидели там не сами по себе, а как союзники Византии, как пособники предателя Ярополка. Вот она — главная заноза! Ударить по хазарам — значит решить сразу несколько задач. Вернуть Тмутаракань под руку Руси. Обезопасить южные рубежи. Подорвать византийское влияние в регионе, лишив их послушных исполнителей. К тому же, ослабленная Хазария была мне по зубам. Моя новая армия вполне могла с ними справиться.

Рядом, в причерноморских степях, кочевали и другие орды. Печенеги, остатки старых племен, возможно, кто-то еще в Крыму. Непредсказуемые, опасные соседи. Но и здесь ситуация была неоднозначной. Смерть хана Кури, которого я прикончил в Ростове, вызвала у них смуту. Старая знать, кормившаяся с византийской руки, боролась за власть с молодыми, дерзкими вождями, жаждавшими самостоятельности. И я уже сделал свой ход в этой игре, отправив Алешу с дарами и предложением союза к одному из таких молодых волков — хану Кучюку.

Решение выкристаллизовалось. Главный вектор усилий — юг и юго-восток. Цель номер один — разгромить хазар, вернуть Тмутаракань. Попутно — попытаться навести порядок в степи, заключив союз с одними кочевниками против других, тех, кто продался Византии. Это был рискованный план, но единственно верный в сложившихся обстоятельствах.

Я как раз обдумывал детали будущего похода, прикидывал, сколько сил понадобится, кого оставить наместниками в городах, когда в шатер буквально влетел запыханный гонец. Это был один из дружинников, сопровождавших Алешу в его опасной миссии к печенегам. Лицо воина было покрыто пылью, одежда изорвана, но глаза горели азартом.

— Княже! Вести от Алеши! Из степи!

Вот оно. От того, что скажет этот гонец, зависело очень многое.

— Говори! Быстро!

— Хан Кучюк… он… он согласен, княже! — выпалил гонец, с трудом переводя дух. — Принял дары твои! Слушал речи Алешины внимательно! Сказал, что враг у нас и правда общий — хазары проклятые да греки лживые, что знать его старую поддерживают! Готов ударить по ним вместе с тобой! Просит только подмоги обещанной — оружья да серебра — да долю справедливую в добыче будущей, когда хазар разобьем! Алеша там остался, как почетный гость, ждет твоего слова!

Я выдохнул. Получилось! Моя рискованная ставка сыграла! Союз с Кучюком — это тактический успех. Я не хотел уподобляться предателям и дружить с этими кочевниками, но у меня была идея, как ассимилировать их в свое государство.

Путь на Тмутаракань становился гораздо короче. Война на юге приобретала совершенно иной оборот.

Глава 20

Первый раунд, похоже, за мной. Весть о том, что печенежский выскочка Кучюк принял мои дары и готов грызть хазар вместе со мной, пришла как нельзя вовремя. Это не то чтобы дружба до гроба, я иллюзий не строил — степняки всегда себе на уме, и сегодняшний союзник завтра легко может воткнуть нож в спину. Но тактически это был очень нужный успех. Получить временного союзника, да еще такого, который может ударить врагу в незащищенный тыл — это дорогого стоит. Нужно было ковать железо, пока горячо, и немедленно запускать следующую фазу моего «Большого южного похода».

— Всех ко мне! Немедленно! — рявкнул я первому попавшемуся дружиннику, маячившему у входа в мой наспех разбитый шатер. — Ратибора, Илью, Искру, Степана!

Пока гонец переводил дух, а мои ближайшие соратники спешили на зов, я прошелся по шатру, служившему мне и ставкой, и спальней. Под ногами хрустел утоптанный песок, смешанный с пеплом — Искоростень еще дымился неподалеку, напоминая о цене, которую пришлось заплатить за усмирение древлян.

Первым явился Ратибор. Следом, тяжело ступая, вошел Илья Муромец. Старый воевода (пусть и в чине десятника, но он все равно был мне нужен) выглядел уставшим — сказывались и раны, полученные в Искоростене, и непривычная для него муштра в «Кузнице Воинов», где он теперь наводил порядок железной рукой. Проскользнула Искра, наша главная лекарка. Замыкал процессию Степа.

— Садитесь, — махнул я рукой на грубо сколоченную скамью и расстеленные на земле шкуры. — Новости хорошие. Хан Кучюк согласен. Готов идти с нами на хазар.

На лицах отразилось сдержанное удовлетворение. Все понимали важность момента.

— Значит, пора отправлять обещанное, — прагматично заметил Ратибор. — Серебро, оружие… Охрана нужна крепкая. Степняки — народ переменчивый. Как бы наш караван не стал для них первой добычей.

— Охрану обеспечим, — отвекил Илья. — Отберу самых надежных ребят из старой дружины и новобранцев. Но сколько даем? И чего именно? Кучюк — волк молодой, голодный. Почует слабину — сядет на шею.

— Серебра — сколько обещали, ни больше, ни меньше, — отрезал я. — Ратибор, пересчитай казну, выдели необходимую сумму. Оружие — Степан, подготовь десяток твоих самострелов, но не самых новых образцов, и запас болтов к ним. Плюс мечи, топоры, наконечники для копий — стандартный набор. Пусть видят нашу щедрость, но и понимают, что лучшие игрушки мы пока держим при себе.

— А риски? — вставила Искра своим тихим голосом. — Доверять печенегам… Они же вчера еще под Курей ходили, с нами воевали. Не получится так, что они возьмут наше серебро, а потом ударят нам же в спину, договорившись с хазарами или, хуже того, с греками?

— Риски есть всегда, — пожал я плечами. — Но сидеть и бояться — еще хуже. Кучюк борется за власть в степи. Ему нужна победа над хазарами и старой знатью, которую греки поддерживают. Наши интересы тут совпадают. Надолго ли — другой вопрос. Но сейчас нам этот союз выгоден. Ратибор, твои люди должны будут не только сопроводить караван, но и присмотреть за Кучюком. Нужна информация, что там у них в степи на самом деле творится.

Мы как раз начали обсуждать детали маршрута и состав охраны, как полог шатра откинулся, и внутрь, опираясь на крепкую палку и поддерживаемый под руку дюжим дружинником, шагнул Добрыня.

Я не видел его несколько дней, с тех пор как поручил Искре заняться его лечением всерьез. Зрелище было тяжелое. Лицо представляло собой страшную маску из рубцов и шрамов. Левый глаз затянут бельмом, правый, единственный видящий, смотрел напряженно, с затаенной болью. Но он стоял на ногах. Двигался сам. И это уже было победой.

— Княже… — голос Добрыни прозвучал сдавленно, больше похож на хриплый шепот. Говорить ему все еще было трудно, но он говорил! Не мычал, не стонал, а складывал слова. Искра не зря свой хлеб ела, да и организм у богатыря оказался покрепче любого кремня. — Разреши… слово молвить.

В шатре повисла тишина. Все смотрели на моего верного тысяцкого, на живое свидетельство древлянской жестокости и византийского коварства.

— Говори, Добрыня, — мягко сказал я.

Он с трудом перевел дыхание, собираясь с силами.

— Слышал… поход… на юг… на Тмутаракань… Княже, — он сделал шаг вперед, чуть покачнувшись. Дружинник подхватил его крепче. — Прошу тебя… возьми меня с собой. Я… я должен быть там. Должен видеть, как предатель Ярополк ответит за все, — он неопределенно махнул рукой в сторону своего изуродованного лица. — Я смогу, княже! Сил хватит! Топор удержу!

В его единственном глазу горел такой огонь, такая ярость и жажда мести. Он действительно готов был, хромая и едва дыша, идти сотни верст на юг, лишь бы добраться до глотки Ярополка. И я его понимал. Ох, как понимал! Его желание отомстить было абсолютно естественным.

Но я видел и то, как тяжело ему дается каждый шаг, как напряжены его мышцы, как испарина выступила на лбу от одного этого короткого разговора. Нет, какой из него сейчас воин? Первый же серьезный бой, да что там бой — просто долгий переход по степи станет для него последним. Отправить его в поход — значит обречь на верную и мучительную смерть.

С другой стороны, оставить его здесь, без дела, наедине со своими страшными воспоминаниями и бессильной яростью — тоже не выход. Он же с ума сойдет, замкнется в себе, угаснет. Ему нужна была цель. Важная. Нужная. То, что заставит его жить дальше, бороться.

— Добрыня, — я подошел к нему, посмотрел прямо в его горящий глаз. — Ты один из самых верных моих людей. И я ценю твое рвение. Твоя храбрость мне известна. Но сейчас ты нужнее мне здесь.

Он хотел возразить, но я поднял руку.

— Поход на Тмутаракань — дело важное. Но не менее важно то, что останется у нас в тылу. Пока мы будем бить хазар, здесь, на севере, тоже не должно быть шатко. Мне нужен здесь человек, которому я могу доверять как себе. Человек с головой и опытом.

Я видел, как меняется выражение его лица. Ярость уступала место недоумению, потом — проблеску понимания.

— Ты останешься здесь, Добрыня. Во-первых, поможешь Илье. Наша «Кузница Воинов» — это будущее моей армии. Илья — вояка старой закалки, но ему нужен свежий взгляд, нужен тот, кто поможет наладить обучение новобранцев по-новому, кто присмотрит за порядком, пока старый богатырь будет гонять их на плацу. Твой опыт бесценен. Во-вторых… — я чуть понизил голос, хотя все в шатре и так были своими. — Присмотришь за Искрой. Она хорошо поработала, поставила тебя на ноги. Но… сам понимаешь. Она — дочь Огнеяра, была со Сфендославом. Я ей дал шанс, но глаз с нее спускать нельзя. Будешь моими ушами и глазами здесь, в лагере. Докладывать мне обо всем важном через верных гонцов. Это — не менее почетная и ответственная задача, чем махать топором на юге. Справишься?

Он смотрел на меня долго, тяжело дыша. В его взгляде боролись разочарование и понимание. Он знал, что я прав насчет его физического состояния. И он понимал важность порученного дела. Это была не подачка и не попытка от него избавиться. Это была реальная задача, требующая его ума и опыта.

— Справлюсь… княже, — наконец прошептал он. — Не подведу.

— Знаю, что не подведешь, — я ободряюще положил руку ему на плечо. — А месть… Месть — блюдо, которое подают холодным, Добрыня. Придет и твой час свести счеты. Обещаю. А пока — набирайся сил. И помоги мне здесь.

Он медленно кивнул, уже без прежнего огня, но с вновь обретенным достоинством. Дружинник помог ему развернуться и выйти из шатра.

Я проводил его взглядом и повернулся к остальным. На лице Искры я не заметил никаких эмоций, но взгляд ее стал чуть более настороженным. Илья Муромец одобрительно крякнул — помощь опытного воеводы в лагере ему явно не помешает.

— Итак, с этим решили, — подвел я итог. — Ратибор, займись караваном немедленно. Срок — два дня на сборы и отправку. Охрану согласуешь с Ильей. Остальные — готовимся к походу.

Совет закончился. Мои воеводы и помощники разошлись, каждый получив свою порцию задач и головной боли. Ратибор умчался трясти казну и отбирать людей для каравана. Илья отправился в лагерь — строить новобранцев и отбирать бойцов для охраны степной миссии. Степа поспешил к своим мастерским — готовить оружие для Кучюка и проверять осадные машины, которые нам еще могли пригодиться. Искра, бросив на меня быстрый, непроницаемый взгляд, удалилась в свой лазарет — там у нее всегда хватало работы. Я остался один, если не считать двух охранников у входа. Присел на скамью, потер виски. Вроде все продумал, все учел. Союз с Кучюком — есть. План похода — намечается. Тылы — прикрыты, насколько это возможно. Добрыне дело нашлось, и то хорошо. Теперь главное — не сбавлять темп, отправить караван, собрать войско…

Размышления мои были прерваны самым бесцеремонным образом. Снаружи послышался топот копыт, хриплые крики, затем — тяжелое дыхание и сдавленный голос, требовавший немедленно пропустить его к князю. Охранник что-то буркнул в ответ, но его явно отодвинули. Полог шатра резко отлетел в сторону, и внутрь буквально ввалился человек. Вернее, то, что от него осталось.

Всадник. Судя по остаткам снаряжения — из галицкой дружины Такшоня. Весь покрыт слоем серой пыли, смешанной с потом и кровью. Одежда изодрана в клочья, на лице — глубокая, уже запекшаяся ссадина. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, глаза, красные от усталости и пыли, лихорадочно метались по шатру, пока не остановились на мне. Он узнал. Попытался выпрямиться, отдать честь, но ноги его подогнулись, и он оперся рукой о центральный столб шатра, чтобы не упасть. Конь его, видимо, пал где-то по дороге или остался снаружи — до того загнанный, что едва стоял.

— Княже… — прохрипел гонец, и голос его сорвался. Он откашлялся, сплюнул на земляной пол вязкую слюну. — От Такшоня… из Тмутаракани… Срочно…

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я сразу понял — добрых вестей оттуда ждать не приходилось. Но то, что я услышал дальше, превзошло мои худшие опасения.

— Плохо там, княже… Совсем плохо… — Гонец говорил отрывисто, задыхаясь, но каждое слово било как молотом. — Галичане… твои самострельщики… тают… Каждый день стычки, вылазки… Хазары озверели, дерутся как бешеные. И греки… Греки им помогают в открытую! Не только советом, княже! Их воины — в золоченых шлемах, с орлами на щитах — рядом с хазарами на стенах стоят! Их корабли у входа в залив — не дают нашим лодкам с припасами пробиться!

Византийцы! Значит, уже не прячутся, действуют в открытую! Твари…

— А Ярополк? — выдавил я.

Лицо гонца исказилось гримасой ненависти.

— Этот выродок… он там всем заправляет. Сам ведет хазар на приступы. Жесток… Пленных наших… на кол сажает перед стенами… Говорит, что скоро вся Русь перед ним на колени встанет… Такшонь… он держится. Мужик кремень. Но силы на исходе. Люди устали, раненых много, стрелы кончаются… Крепость… крепость долго не простоит, княже… Такшонь велел передать… просит… умоляет — поторопись! Иначе… иначе поздно будет…

Он замолчал, тяжело дыша, вперив в меня отчаянный взгляд. В шатре повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его хриплым дыханием да потрескиванием углей в жаровне.

Тмутаракань. Последний русский форпост на юге. Ключ к морю. Оставить его — значит отдать врагу стратегическую позицию, позволить Византии и ее марионеткам закрепиться на наших землях. Допустить этого я не мог. Никогда.

Я резко встал. Всякая медлительность, всякая осторожность отлетели прочь. Времени на раскачку больше не было. Ни секунды.

— Воды гонцу! — рявкнул я охранникам. — И лекаря сюда! Быстро!

Сам же вылетел из шатра.

— Ратибора ко мне! Бегом! Илью! Всех, кто еще не ушел!

Мои приказы разносились по лагерю, поднимая людей. Суета, еще недавно размеренная, превратилась в лихорадочную беготню. Гонцы скакали во все стороны, воеводы спешили к моему шатру.

Первым примчался Ратибор, на ходу вытирая пот со лба.

— Княже, что случилось?

— Случилось то, что медлить больше нельзя ни часа! — отрезал я. — Караван Кучюку — отправлять не через два дня, а сегодня же! Прямо сейчас! Собрать все, что готово, удвоить охрану — и в путь! Пусть летят, не жалея коней! Нам нужно, чтобы печенеги ударили как можно скорее!

Ратибор опешил на мгновение, но тут же взял себя в руки.

— Будет сделано, княже! Но… серебро… Оружие…

— Дай то, что успел собрать! Остальное дошлем позже! Главное — чтобы Кучюк выступил! Передай моим людям в охране — гнать караван без остановок! Жизнь Такшоня и судьба Тмутаракани зависят от их скорости!

Подбежал запыхавшийся Илья Муромец.

— Княже? Что за шум?

— Шум боевой тревоги, воевода! — Голос мой звенел от напряжения. — Тмутаракань на волоске! Греки там! Ярополк лютует! Такшонь просит помощи! Собирай войско! Всех! Всех, кто может держать оружие! Из лагеря, из Киева, из ближайших сел! Поднимай всех на ноги! Форсировать сборы до предела! Готовь авангард! Лучших бойцов! Возможно, выступим немедленно, не дожидаясь остальных!

Старый богатырь не задавал лишних вопросов. Лицо его посуровело, глаза сверкнули.

— Понял, княже! Всех подниму! Авангард будет готов через пару часов!

Он развернулся и тяжелой рысью побежал отдавать приказы. Лагерь забурлил, закипел. Зазвучали рога, собирая людей. Залязгало оружие, заржали кони. Дым от костров смешался с пылью, поднятой сотнями ног. Началась гонка со временем.

Лагерь превратился в растревоженный муравейник. Вчерашнее пепелище Искоростеня ожило лихорадочной деятельностью тысяч людей. В воздухе стоял гул голосов, лязг оружия, ржание коней, скрип повозок. Все пришло в движение, подчиняясь моей внезапной, но твердой воле. Времени на раскачку не было — каждая минута промедления могла стоить Такшоню и его людям жизни, а мне — стратегически важной крепости.

Я стоял посреди этого бурлящего котла, стараясь охватить взглядом все и вся, раздавая приказы направо и налево. Нужно было не просто поднять всех на ноги, но и организовать этот хаос, направить энергию в нужное русло.

— Илья! — подозвал я старого воеводу, который уже успел собрать вокруг себя десятников и сотников, отдавая им распоряжения. — Авангард — твоя забота! Лучшие из лучших! Ветераны, кто со мной с Березовки, твои старые дружинники, самые толковые ребята из «Кузницы». Чтобы были готовы выступить через час! Остальных — строить в походные колонны! Проверь лично каждую сотню! Оружие, доспехи, запас провизии на три дня — чтобы все было как положено! И никаких поблажек! Кто не готов — остается здесь чинить снаряжение!

Старик коротко кивнул, его седые брови сошлись на переносице. Он понимал — шутки кончились.

— Степан! — Мастер-оружейник тут же оказался рядом, глаза его пылали азартом изобретателя, почуявшего большую работу. — Твои катапульты! Сколько их в рабочем состоянии?

— Пять, княже! Еще три почти готовы, можно за день до ума довести! А две малые металки — хоть сейчас в дело!

— Готовь все, что есть! Проверь механизмы, запаси метательные камни, горшки с горючкой — сколько успеешь! И главное — стрелы! Болты для самострелов! Мне нужно море стрел! Поставь всех твоих подмастерьев, всех кузнецов, кого найдешь, — пусть работают день и ночь! Плачу вдвойне!

— Сделаем, княже! Будут стрелы! — азартно пообещал Степан и тут же скрылся в толпе, спеша к своим мастерским.

Ратибор уже вовсю распоряжался погрузкой каравана для Кучюка. На отдельной поляне спешно формировался отряд охраны — крепкие, опытные бойцы под началом одного из доверенных сотников Ильи. Вьючили мешки с серебром, ящики с оружием.

— Ратибор! — перехватил я его на бегу. — Кроме каравана, на тебе — тыл! Новгород, Ростов, Владимир — везде назначь временных наместников из верных бояр. Пусть держат порядок железной рукой! И связь! Мне нужна быстрая и надежная связь! Организуй эстафету гонцов по всем ключевым точкам, чтобы вести доходили до меня и обратно в кратчайшие сроки! Понял?

— Так точно, княже! Все организую! — бросил он, не останавливаясь.

Искру я нашел у ее лазарета, где она уже руководила сборами. Лекарственные травы, бинты, инструменты — все укладывалось в походные сумы.

— Готовься к большой работе, — сказал я ей. — Раненых будет много. Очень много. Разворачивай мобильный госпиталь, бери всех своих помощниц. И не жалей снадобий. Мне нужен каждый боец, способный вернуться в строй.

Она молча кивнула, ее лицо было сосредоточенным и серьезным. Казалось, чужие страдания ее не трогали, но работу свою она знала и делала хорошо. И это было главное.

Сам я мотался по лагерю, как заведенный. Проверил, как идет сбор провианта — мука, сушеное мясо, рыба, крупы. Отдал приказ реквизировать у местных крестьян все излишки фуража для коней — потом расплатимся, если будет чем и с кем. Проследил за отправкой гонцов в Киев и другие города — с приказом о немедленной мобилизации и отправке всех боеспособных отрядов к месту сбора у разрушенной столицы. Нужно было собрать кулак побольше — кто знает, сколько сил у хазар и греков на самом деле.

Пришлось даже рявкнуть на одного из бояр, прибывших с дружиной из Вятичей, который начал было ныть про усталость людей и недавние потери. Объяснил ему коротко и доходчиво, что его усталость — ничто по сравнению с тем, что ждет всех нас, если Тмутаракань падет. Кажется, понял. По крайней мере, заткнулся и пошел выполнять приказ.

Гонка продолжалась. Люди работали на пределе сил, подгоняемые страхом за товарищей, яростью на врага и моей непреклонной волей. Лагерь гудел, как растревоженный улей, но в этом хаосе уже проступал порядок — формировались отряды, грузились обозы, проверялось оружие. Военная машина, которую я так долго и трудно собирал, смазывал и отлаживал, теперь была запущена на полную мощь

Первым результатом лихорадочной суеты стал уход каравана к Кучюку. Я лично проводил его до окраины лагеря. Отряд охраны подобрался на славу — полторы сотни отборных бойцов, закованных в лучшее железо, под командой хмурого, немногословного сотника Свенельда, одного из ветеранов Ильи Муромца, человека, на которого можно было положиться. Мешки с серебром и ящики с оружием были надежно укрыты под рогожами на вьючных лошадях. Никаких знамен, никакой помпы — быстрый, деловой отряд, готовый проскочить степью, отбиваясь от любых незваных гостей. Ратибор дал последние инструкции своим лазутчикам, сопровождавшим караван, Свенельд проверил по последнему разу подпруги и оружие своих людей.

— С Богами, сотник, — сказал я ему. — Доставьте груз и вернитесь живыми. От вас многое зависит.

— Не подведем, княже, — коротко буркнул Свенельд, трогая коня.

Отряд быстро растаял в клубах пыли, уносясь на юго-восток, в неизведанные степные просторы. Одна задача выполнена, камень с души немного свалился. Теперь — главное, войско.

Местом сбора назначили обширное поле чуть поодаль от руин Киева. Зрелище открывалось внушительное и немного пугающее. Тысячи людей. Моя старая дружина из Березовки, закаленная в десятках стычек. Галичане, остатки тех, кто не ушел с Такшонем. Воины из Переяславца, которых привел когда-то Степан. И новые силы — отряды из недавно присоединенных Ростова, Мурома, Вятичей, смотревшие на моих ветеранов с любопытством и некоторой настороженностью. Тут же — выпускники «Кузницы Воинов», прошедшие муштру Ильи Муромца, стоявшие отдельными, уже слаженными подразделениями. Над всем этим морем голов колыхались редкие знамена — мой сокол, стяги Ильи, какие-то родовые знаки пришлых князей. Шум стоял невообразимый — ржание тысяч коней, лязг оружия, гортанные крики десятников, строивших свои сотни, скрип обозных телег. И над всем этим — тяжелый дух недавнего пепелища, доносившийся от руин Киева, как немое напоминание о том, за что и против кого мы собираемся идти.

Авангард уже стоял отдельно, готовый к выступлению. Около тысячи бойцов — пеших и конных. Лучшая броня, лучшее оружие. Командовал ими воевода Борислав — немолодой, но крепкий воин из старой киевской дружины, перешедший ко мне после падения города и доказавший свою верность и умение. Он сидел на мощном боевом коне, спокойно ожидая приказа.

Перед тем как дать сигнал к выступлению, я отыскал Добрыню. Он оказался неподалеку от учебного плаца, где под присмотром одного из помощников Ильи новобранцы отрабатывали приемы боя с копьями. Добрыня не просто стоял — он внимательно наблюдал, изредка бросая тихие, но веские замечания инструктору. Видно было, что он уже втянулся в новую роль, нашел себе применение.

— Ну что, воевода, принимаешь командование тылами? — спросил я, подъехав к нему.

Он медленно повернул голову, в единственном глазу не было прежней тоски — только серьезная сосредоточенность.

— Стараюсь, княже. Работы тут… непочатый край. Илья правду говорил — народ разный, сладить их в единое войско — дело не одного дня. Но ничего, справимся.

— Верю, — кивнул я. — На тебе лагерь, обучение, порядок. И Искра… помнишь. Связь держи через моих личных гонцов. Если что — не мешкай, давай знать.

— Будь спокоен, княже. Никто тут своевольничать не будет. А за лекаркой присмотрю, не сомневайся. Удачи тебе… и мести за всех нас.

Последние слова он произнес совсем тихо, но с такой силой, что у меня мороз пробежал по коже.

— И тебе удачи, Добрыня. Держись.

Я развернул коня и направился к авангарду. Пора.

Подъехав к Бориславу, я обвел взглядом замершие ряды воинов. Лица были разные — молодые и старые, суровые и напряженные, но в глазах читалось одно — готовность. Они ждали слова, ждали знака.

Я выехал вперед, чтобы меня видели все. Обнажил топор, поднял его над головой. Металл тускло блеснул в неярком свете дня.

— Воины! — Голос мой разнесся над полем, перекрывая шум. — На юге, в нашей крепости Тмутаракань, враг терзает нашу землю! Предатель Ярополк с хазарами и греками осадил наших братьев! Кровь наших воинов льется на стенах русского города! Мы идем на помощь! Идем покарать предателей и изгнать чужаков! Путь будет долгим и трудным! Впереди — степь, враги, битвы! Но мы — русское войско! И мы не оставим своих в беде! За Русь! Вперед!

Громовое «Впере-е-ед!» прокатилось по рядам авангарда, подхваченное тысячами глоток основного войска. Заревели боевые рога, ударили в бубны.

Я опустил топор и почувствовал, как напряглись мышцы коня подо мной, готового рвануться вперед. Оглянулся на мгновение на Илью, Ратибора, оставшихся организовывать выступление основной колонны. Кивнул им.

— Борислав, начинай!

Воевода отдал короткую команду. Авангард дрогнул, пришел в движение. Первыми тронулись конные сотни, за ними, чеканя шаг, двинулась тяжелая пехота.

Я придержал коня, давая им немного отойти, затем сам тронул поводья и влился в голову медленно движущейся колонны. Впереди лежали сотни верст пути, вражеские заслоны, коварство степи, осажденный город и неизвестно сколько врагов.

Марш на Тмутаракань начался.

Глава 21

Степь. Вот уж действительно — слово подходящее. Сколько ни ехали, она расстилалась перед нами, бесконечная, однообразная, выжженная дотла безжалостным южным солнцем. Ковыль, редкий, пожухлый, да редкие кустики перекати-поля — вот и вся растительность. Земля потрескалась, превратилась в серую пыль, которая поднималась тучами от копыт тысяч коней и ног моих воинов. Эта пыль была везде: в горле першило, глаза слезились, она скрипела на зубах, въедалась в одежду, покрывала броню и лица серой коркой, делая всех похожими на призраков.

Справа, то приближаясь, то удаляясь за невысокими, пологими холмами, поблескивало Сурожское море. Азовское, если по-современному. Иногда ветер доносил с него солоноватый, йодистый запах, который на мгновение перебивал вездесущий запах пыли и пота. Но облегчения это не приносило. Воздух был горячим, тяжелым, дышать им было трудно, особенно в середине дня, когда солнце стояло в зените и, казалось, плавило все вокруг. Ни облачка на белесо-голубом небе. Ни тени, чтобы укрыться.

Мы шли на юг, гнали войско из последних сил. Форсированный марш — это вам не прогулка по парку. Подъем затемно, пока прохлада еще не ушла. Быстрый, скудный завтрак — горсть сухарей, кусок вяленого, почти каменного мяса, глоток теплой воды из бурдюка. И вперед. Конные сотни авангарда уходили первыми, высылая вперед и по сторонам дозоры. За ними тянулась основная масса — пехота, смешанные отряды, потом — скрипучий, бесконечный обоз. В середине дня — короткий привал, самый мучительный. Солнце пекло нещадно, люди и кони тяжело дышали, искали хоть клочок тени от телеги или щита. Воду выдавали строго по норме — драгоценность! Потом снова подъем, и опять — пыль, жара, монотонный топот тысяч ног и копыт до самого вечера, пока степь не начинала остывать, окрашиваясь в багровые и лиловые тона заката.

Лагерь разбивали быстро, уже привычно. Валили коней, расседлывали, пытались найти хоть какой-то корм в жухлой траве. Разжигали костры — сухим кизяком и редкими корнями, которые удавалось выкопать. Варили похлебку — мутная жижа из муки, крупы и остатков мяса. Люди валились с ног от усталости. Лица были серые, осунувшиеся. Глаза воспаленные, красные от пыли и солнца.

Я мотался по лагерю, стараясь быть везде. Нужно было подбодрить людей, показать, что я с ними, что разделяю их тяготы. Подъезжал к кострам, перекидывался парой слов с десятниками, спрашивал о нуждах. Заглядывал в обоз, проверял запасы — они таяли на глазах. Особенно вода. Несколько колодцев, на которые мы так рассчитывали по рассказам местных (которых почти не встречали), оказались пересохшими. Ручьи, отмеченные на старых картах, превратились в пыльные русла.

— Держись, Митяй, — сказал я одному из своих старых дружинников из Березовки, увидев, как он морщится, перевязывая стертую в кровь ногу. — Скоро Тмутаракань. Там и отдохнем, и подлечимся.

— Дойти бы, княже, — выдохнул он, поднимая на меня усталые глаза. — Силы кончаются.

— Дойдем, Митяй. Куда мы денемся? Там наши ждут. Такшонь ждет.

Он кивнул, ничего не ответил, снова принялся за свою ногу. Я поехал дальше. Настроение у людей было на пределе. Глухое недовольство копилось, хоть и не выливалось открыто. Еще пара таких переходов — и могли начаться проблемы. Нужна была передышка. Полноценная.

Илья Муромец делал все возможное, чтобы поддерживать дисциплину. Его зычный голос то и дело раздавался в разных концах лагеря. Он не давал распускаться ни старым воякам, ни новобранцам. Его побаивались и уважали.

— Порядок держим, княже, — докладывал он мне каждый вечер. — Но люди на пределе. Кони тоже. Еще день-два такого марша, и половина пеших просто ляжет. Да и конные не лучше.

— Знаю, Илья. Сам вижу. Разведка донесла — завтра к вечеру должны выйти к речке, впадает в море. Там встанем на дневку. Отдохнем, коней подкормим, чем боги пошлют, воды наберем.

— Дневка — это хорошо, — одобрительно крякнул старик. — Людям нужно. Хоть дух перевести.

Мысль о дневке немного приободряла. Но до нее еще нужно было дойти. А степь, казалось, расступалась перед нами неохотно, испытывая на прочность, отнимая последние силы. Но мы шли. Упрямо, стиснув зубы, шли вперед. Потому что там, за горизонтом, нас ждали. И мы не могли опоздать.

Вечером следующего дня, когда солнце уже клонилось к морю, окрашивая небо в немыслимые цвета, авангард наконец-то достиг долгожданной речки. Не бог весть какая река — так, ручей побольше, метров десять шириной, с илистым дном и пологими, вытоптанными берегами. Но вода! Пресная, прохладная вода!

Лагерь встал на обоих берегах. Поднялся невообразимый шум и гам. Люди ринулись к воде, пили жадно, умывались, окунали гудящие ноги. Коней вели на водопой — те фыркали, тянулись к воде, шумно втягивая влагу. Настроение сразу поднялось. Слышался смех, оживленные разговоры. Усталость словно отступила на время.

Я распорядился выставить усиленные караулы — мы уже были глубоко на вражеской или, по крайней мере, ничейной территории. Хазары или печенеги Кури могли быть где угодно. Сам же, отдав необходимые приказы, рухнул в свой шатер. Сил не было даже поесть. Только бы добраться до походной койки и забыться сном хоть на несколько часов.

Провалиться в сон не получалось. Тело гудело от усталости, каждый мускул ныл, но мозг продолжал работать, перемалывая события последних дней и тревоги о будущем. Тмутаракань… Как там Такшонь? Держится ли? Эта сволочь Ярополк… Надо же было сыну Святослава так низко пасть, пойти на службу к грекам против своих же! И Скилица, этот византийский интриган… наверняка его работа. Сколько у них сил? Достаточно ли у меня войска, чтобы пробиться к городу? А Кучюк? Ударит ли он хазарам в спину, как обещал, или кинет, как это водится у степняков? Вопросы, вопросы… ответов нет.

Я ворочался на жесткой койке, пытаясь найти удобное положение. За пологом шатра доносились приглушенные звуки лагеря — треск костра, далекое ржание коня, тихий разговор часовых. Но постепенно звуки стихали, лагерь засыпал. Тишина становилась гуще, плотнее. Я почти задремал, когда почувствовал это. Нечто неуловимое. Изменение в атмосфере. Инстинкт, отточенный месяцами жизни на грани, заорал: «Опасность!»

Я замер, превратившись в слух. Дыхание стало поверхностным. Рука сама собой потянулась к топору, лежавшему рядом. Часовой у входа стоял неподвижно — его силуэт четко вырисовывался на фоне тускло тлеющих углей жаровни. Значит, не он. Кто-то другой. Здесь. Рядом.

Тихий шорох у задней стенки шатра. Полотно слегка колыхнулось. Кто-то пытался пролезть внутрь. Бесшумно. Профессионально. Не чета тому фанатику, что полез через главный вход.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, начал приподниматься, сжимая рукоять топора. Мышцы напряглись, готовые к броску. И в этот момент — вспышка движения у входа! Не внутри, а снаружи. Я не видел, что там происходит, но услышал короткий, сдавленный вскрик, звук борьбы, глухой удар, и почти сразу — резкий, влажный хрип, который быстро оборвался. Тишина.

Секунда показалась вечностью. Я вскочил, выставив топор перед собой.

— Кто там⁈

Полог резко откинулся. В проеме стоял Ратибор. В лунном свете, пробивавшемся сквозь дыру для дыма, его лицо казалось высеченным из камня. В руке он держал свой любимый боевой нож — короткий, широкий, похожий на хищный клык. С лезвия медленно стекала темная капля. Второй рукой он держал за шиворот человека, который безвольно висел в его хватке.

— Еще один гость, княже, — ровным голосом произнес Ратибор. — Этот шел с тыла. Думал, умнее других.

Он втащил тело внутрь и бросил на пол. Человек был одет во все темное, лицо скрыто тряпкой. Ратибор сорвал ее. Молодой парень, хазарин, судя по разрезу глаз и скулам. Глаза его были широко открыты и пусты. На шее темнело страшное пятно — след умелого удара ножом.

— Готов, — констатировал Ратибор, вытирая нож о штанину убитого. — У него вот это было.

Он разжал кулак и показал мне маленький дротик, не больше пальца длиной. Острие его было чем-то смазано — темная, липкая субстанция.

— Отрава, — пояснил Ратибор, хотя я и сам догадался. — Похоже, та же, что и у первого. Действует быстро. Метил в тебя, пока ты спишь.

Я перевел дыхание. Второй за ночь. Они что, всерьез решили меня достать по-тихому? Ярополк, значит, не шутит. И греки, видимо, тоже не против такого исхода.

— Спасибо, Ратибор, — сказал я искренне. — Второй раз за ночь жизнь мне спасаешь.

Он только пожал плечами.

— Моя работа, княже. Следить, чтобы ты дожил до завтра. Этот был получше первого, двигался тише. Но все равно… просчитался.

Он снова буднично подхватил труп и вынес из шатра. Вернулся через пару минут.

— Все чисто. Посты предупреждены. Теперь никто не пролезет.

— Надеюсь, — пробормотал я, снова опускаясь на койку. Сон окончательно улетучился. — Посиди со мной, Ратибор. Спать все равно не смогу.

Он молча кивнул и устроился у входа, спиной к пологу, лицом ко мне. Нож лежал на колене, рука на рукояти. Тень. Моя верная, молчаливая, смертоносная тень. Иногда я думал: кто он такой на самом деле? Откуда эти навыки? Это хладнокровие? Он никогда не говорил о своем прошлом. Просто делал свою работу. И делал ее чертовски хорошо. Но его молчание, его непроницаемость, его готовность убивать без колебаний — все это вызывало не только доверие, но и легкую тревогу. Можно ли полностью доверять человеку, о котором ты почти ничего не знаешь, кроме того, что он — идеальный убийца?

Но сейчас выбора у меня не было. Он был здесь. Он был на моей стороне. И пока это было так, я мог чувствовать себя немного спокойнее. Хотя сон этой ночью ко мне так и не пришел.

Двойное ночное покушение не прошло незамеченным. Слухи поползли по лагерю быстрее степного пожара. Кто? Зачем? Хазары? Греки? Предатели среди своих? Люди стали коситься друг на друга, напряжение висело в воздухе, готовое взорваться от любой искры. Дневка, которая должна была принести отдых и разрядку, грозила превратиться в сборище озлобленных и напуганных людей. Так воевать нельзя.

Вечером, когда жара спала и над рекой поднялся легкий туман, я решил действовать. Приказал выкатить пару бочонков медовухи, что везли для особых случаев. Раздать всем — от простого ратника до воеводы. И собрал своих ближайших соратников у главного костра. Илью, Борислава, Степана, Ратибора (он, как всегда, держался чуть в стороне, сканируя темноту).

— Мужики, — сказал я, когда все расселись. — Знаю, что по лагерю слухи ходят. Знаю, что настроение не праздничное. Враг пытается нас запугать, посеять рознь. Хотят, чтобы мы перегрызлись между собой еще до битвы. Не выйдет!

Я обвел взглядом лица воинов, собравшихся вокруг нашего костра и тех, что сидели поодаль.

— Да, враг коварен. Да, он бьет исподтишка. Но мы — сила! Мы — русское войско! Мы пришли сюда не бояться теней, а бить врага в открытом поле! За наших братьев, что сидят в осаде! За нашу землю!

Я поднял рог с медовухой.

— Так выпьем за нашу победу! За Русь!

— За Русь! — подхватили десятки голосов. Медовуха пошла по кругам.

Атмосфера немного потеплела, но напряжение все еще чувствовалось. И тогда Илья Муромец, старый хитрец, решил взять дело в свои руки. Он откашлялся, отхлебнул из своего рога и начал:

— А помните, братцы, как мы под Киевом с печенегами бились? Еще при старом князе Игоре? Вышел тогда ихний богатырь, здоровенный, как медведь-шатун, и давай насмехаться. Мол, выходите, кто смелый, силушкой померяться! А наши все — кто ранен, кто устал, князь хмурый сидит. Ну, я и вышел. Говорю: «Иду я, старый дед, тебя, сопляка степного, уму-разуму учить!»

Илья обвел всех хитрым взглядом, сделал паузу.

— Он как заржал! «Тебя, старый хрыч? Да я тебя одним пальцем раздавлю!» Ну, я ему и отвечаю: «Посмотрим, чей палец крепче!» Схватились мы… Он меня давит, я его… Пыхтим оба, как два кузнечных меха! А потом я как поднатужился, как поднял его над землей… Да как брошу оземь! Аж земля загудела! Он только крякнул — и дух вон! А печенеги как увидели это — так и драпанули! Только пятки засверкали!

Илья закончил рассказ и громогласно расхохотался, хлопнув себя по колену. Все знали, что старик привирает безбожно, но рассказывал он так заразительно, что удержаться от смеха было невозможно.

— Ох, Илья, ну сказочник! — засмеялся Борислав. — Ты этого богатыря не бросал, а булавой по кумполу огрел, мы ж помним!

— А какая разница? — махнул рукой Илья. — Главное — результат! Лежит супостат, а наши победили! Давайте лучше еще по одной!

Пошла вторая кружка. Разговоры стали громче, смех — чаще. Кто-то из молодых дружинников затянул было заунывную песню про тяжелую долю, но его тут же перебили веселой походной. Степан, наш мастер-оружейник, начал с азартом рассказывать, как он придумал новую зажигательную смесь для катапульт, да так увлекся, что чуть не подпалил бороду соседу. Даже суровые воины из северных земель, поначалу державшиеся особняком, подтянулись к общему веселью, угощаясь медовухой и вставляя свои замечания в общие разговоры.

Я сидел, наблюдая за этим, и чувствовал, как отпускает напряжение. Люди смеялись. Забыли на время про усталость, про страх, про врагов. Они снова стали единым войском, братьями по оружию. Илья — молодец. Старая школа, но свое дело знает.

Ратибор по-прежнему стоял чуть в стороне, его лица я в полумраке не видел, но уверен — он не улыбался. Он слушал темноту. Но даже его фигура казалась чуть менее напряженной.

Веселье продолжалось недолго. Запасы медовухи были невелики, да и усталость брала свое. Постепенно разговоры стихли, люди стали расходиться по своим местам. Костры догорали. Ночь снова вступала в свои права. Но это была уже другая ночь. Без страха и подозрений. Ночь перед решающим броском.

Дневка закончилась. Отдохнувшие, посвежевшие, с пополненными запасами воды, мы снова двинулись в путь. Теперь шли осторожнее, медленнее. Разведка работала без передышки. Почти каждый час гонцы приносили донесения: «Видели конный разъезд в пяти верстах к востоку», «Нашли следы большого лагеря у пересохшего ручья», «Впереди дымы — похоже, горит степь». Враг был рядом. Он знал о нас, он следил за нами.

Мы шли, готовые к бою. Авангард под командованием Борислава двигался впереди плотным ядром. Конница была готова по первому сигналу рвануться вперед или прикрыть фланги. Пехота шла в сомкнутом строю, щиты наготове, копья подняты. Обоз подтянули ближе, окружили сильной охраной.

Ночи стали совсем тревожными. Спали урывками, не раздеваясь, оружие под рукой. Часто вспыхивали ложные тревоги — то шакал закричит по-особенному, то конь испуганно всхрапнет. Нервы были натянуты как струны. Но открытого нападения не было. Видимо, враг не решался атаковать нас на марше, ждал, когда мы подойдем ближе к Тмутаракани, чтобы ударить наверняка, возможно, объединившись с основными силами осаждающих.

И вот, на исходе третьего дня после дневки, ранним утром, когда первые лучи солнца только-только пробились из-за горизонта, окрасив небо нежно-розовым, разведчики, посланные вперед еще ночью, вернулись. Они скакали во весь опор, их кони были в мыле.

— Княже! Там! — выкрикнул старший дозорный, указывая вперед. — Курган высокий! С него видно!

Сердце забилось чаще. Я дал шпоры коню. За мной рванули Илья, Ратибор, Борислав, десяток дружинников из личной охраны. Мы вихрем пронеслись мимо замершего авангарда и взлетели на вершину указанного кургана — древнего, оплывшего, поросшего седым ковылем.

Перед нами открылась картина, которую я столько раз представлял себе в мыслях, но которая в реальности оказалась куда страшнее и масштабнее.

Внизу, в широкой долине, омываемой с трех сторон синими водами Сурожского моря, стояла Тмутаракань. Крепость на мысу. Ее серые каменные стены, израненные, почерневшие от дыма, казались последним оплотом в бушующем море врагов. Сколько там было наших? Тысяча? Полторы? Трудно сказать. Но было видно — они еще живы. Над главной башней все еще развевался стяг — кажется, галицкий, Такшоня.

А вокруг был враг. Бесчисленное множество хазарских шатров покрывало всю долину до самого горизонта. Дым от тысяч костров поднимался к небу. Виднелись осадные сооружения — насыпи, подведенные к самым стенам, деревянные башни на колесах, несколько неуклюжих камнеметов. Врагов было много. Очень много. Десятки тысяч.

Гавань была пуста, если не считать обгоревших остовов нескольких небольших судов у причала. А дальше, на рейде, перекрывая выход в море, стояли они. Византийские дромоны. Я насчитал пять штук. Их золоченые орлы на флагах нагло сверкали в лучах восходящего солнца. Блокада была полной.

Со стен изредка отвечали лучники, но стрелы летели вяло, нечасто. Видимо, берегли каждую. Из вражеского лагеря иногда отвечали камнями и стрелами, но общего штурма не было. Затишье. Затишье перед последним ударом? Или они ждали нас?

Мои воеводы молчали, глядя на открывшуюся панораму. Лицо Ильи Муромца стало суровым, желваки заходили на скулах. Борислав что-то быстро прикидывал в уме, его взгляд бегал от крепости к вражескому лагерю. Ратибор стоял чуть позади, непроницаемый, как всегда, но я заметил, как напряглись его плечи. Он тоже оценивал.

Я глубоко вдохнул прохладный утренний воздух. Тяжелый, пахнущий дымом и близкой смертью. Вот она. Цель нашего изнурительного похода. Последний русский форпост на юге. И он был на грани падения.

— Ну что, соратники, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Похоже, представление начинается. И мы как раз успели вовремя.

Я повернул коня лицом к своему войску, которое уже поднималось на холм следом за нами, заполняя все пространство. Тысячи глаз смотрели на меня и ждали приказа.

Глава 22

Вот она, Тмутаракань. Последний наш клочок земли на этом краю света. Стоит на мысу, серая, побитая, как старый вояка, три стороны морем омыты. А четвертая… Четвертая сторона — это ад. Сколько глаз ни хватало, до самого горизонта расстилался вражеский лагерь. Шатры, шатры, шатры — хазарские, без счета. Дым от их костров небо коптит, будто сама степь горит. И под стенами копошатся — насыпи гребут, какие-то деревянные дуры на колесах подтаскивают, камнеметы неуклюжие стоят. Масштаб впечатлял и давил. Против наших полутора тысяч в городе, если там вообще столько осталось. Такшонь… держится ли еще? Галицкий стяг над башней — вроде его. Но какой-то он… обвисший, что ли. И в гавани пусто, только щепки горелые у причала. А дальше, на рейде, как гвозди в крышку гроба — пять византийских дромонов. Золотые орлы на солнце аж слепят. Блокада. Полная. Ни войти, ни выйти. Со стен иногда отвечали, но редко, вяло. Видать, каждая стрела на счету. Из лагеря тоже огрызались нечасто. Затишье. Но такое, знаете, перед бурей. Либо ждут нас, либо готовят последний штурм.

Мои воеводы молчат, переваривают увиденное. Илья Муромец аж потемнел лицом, желваки ходят, понимает — дело дрянь. Борислав, командир авангарда, губы поджал, взглядом шарит — от крепости к лагерю, от лагеря к кораблям. Считает, прикидывает шансы. Шансы, прямо скажем, не ахти. Ратибор за спиной — камень. Но и у него плечи напряглись. Все поняли — попали мы серьезно.

— Ну что, соратники, — голос стараюсь держать ровно, без дрожи. — Похоже, представление начинается. И мы как раз успели вовремя.

Разворачиваю коня. За мной — мое войско. Тысячи четыре с половиной, может чуть больше. Вымотанные маршем, пыльные, злые, но мои. Смотрят на меня, ждут слова. Долго говорить не стал.

— Борислав! — крикнул я командиру авангарда. — Разворачивай своих! По центру, на гребне холма! Пехоту — плотным строем, щит к щиту!

— Илья! Конницу — на левый фланг! Держи высоту, не дай обойти!

— Степа! Арбалетчиков — за пехотой, готовься стрелять поверх голов! Прикрывай центр и правый фланг!

— Ратибор! С моей дружиной — на правый фланг, смотри за берегом! Никого не подпускать!

Команды короткие, четкие. Воеводы без лишних слов рванули выполнять. И войско зашевелилось, как потревоженный муравейник. Устали — да. Но дисциплина есть. За месяцы походов и боев научились понимать с полуслова. Сотни начали перестраиваться, разворачиваться фронтом к долине. Щиты поднялись, образовав почти сплошную стену. Копья щетиной встали над ней. Конники Борислава и Ильи рысью расходились по флангам, занимая позиции на склонах холма, откуда хорошо просматривалась вся долина. Степан со своими умельцами-арбалетчиками и обычными лучниками разместился за пехотой, проверяя тетивы и колчаны со стрелами. Грохот, лязг оружия, ржание коней, команды десятников — все слилось в единый гул подготовки к бою. Я проехал вдоль разворачивающихся порядков. Лица у людей серьезные, сосредоточенные. Страх есть, конечно, куда без него при виде такой прорвы врагов. Но и злость тоже есть. И понимание — отступать некуда. За спиной — выжженная степь, впереди — свои, которых надо выручать.

Вражеский лагерь тоже не дремал. Наше появление на холме произвело эффект. Сначала там было какое-то замешательство, потом забегали, засуетились. Видно было, как гонцы полетели в разные стороны, как начали строиться их отряды. И главное — они стали оттягиваться от стен Тмутаракани. Медленно, нехотя, но попятились, разворачиваясь лицом к нам. Умные, сволочи. Поняли, что если останутся под стенами, мы их вместе с гарнизоном в клещи возьмем. Теперь они формировали свою линию обороны в поле, оставляя между собой и крепостью приличное расстояние.

И тут из города донеслось. Сначала неуверенно, потом все громче и громче. Крики! Радостные, восторженные крики!

— Наши! Наши пришли!

— Антон! Князь Антон!

— Русь! Русь! Слава!

Люди на стенах увидели наши знамена, поняли, что подмога здесь. После долгой, изнурительной осады, когда надежды почти не осталось, увидеть на холме русское войско… Представляю, что они сейчас чувствуют. Этот рев катился по долине, долетал до нас, и у меня самого что-то внутри дрогнуло.

Эти люди в городе верят в меня. Мои воины здесь, на холме, верят в меня.

Хазары и византийцы выстроились. Огромная, многотысячная масса. Конница, пехота — все смешалось. Сверкали на солнце шлемы, колыхались бунчуки. Они стояли и ждали. Мы стояли и ждали. Патовая ситуация. Атаковать их сейчас, с ходу, после тяжелейшего марша — самоубийство. Они явно свежее и их на порядок больше. Атаковать нас на холме им тоже не с руки — позиция у нас выгодная, арбалетчики Степана могут много крови попортить, пока они будут карабкаться наверх.

— Становимся лагерем! — приказал я воеводам, подъехавшим за распоряжениями. — Прямо здесь, на позициях. Выставить усиленные дозоры по всему периметру. Копать ров перед строем, хотя бы неглубокий. Готовить ужин. Но оружие из рук не выпускать! Быть в полной готовности! Ночь будет веселая, чует мое сердце.

Войско вздохнуло с облегчением. Сражаться прямо сейчас не придется. Но и расслабляться никто не собирался. Застучали топоры, зазвенели лопаты — начали оборудовать позиции. Ставили палатки, разводили костры в низинах, чтобы дым не выдавал точного расположения. Коней расседлали, но держали рядом, под рукой. Напряжение немного спало, но не исчезло. Все понимали — это только начало. Главное еще впереди. Я смотрел на вражеский лагерь, на неподвижные корабли на рейде, на стены Тмутаракани, откуда все еще доносились отголоски радостных криков, и думал — что дальше? Ждать Кучюка? Рискнуть атаковать самим? Или враг решится первым? Вечер только начинался.

Солнце клонилось к морю, окрашивая небо и воду в тяжелые, багровые тона. Жара спадала, но воздух оставался плотным, пахнущим пылью, дымом костров и каким-то неопределенным предчувствием. Наш лагерь на холме гудел. Люди ужинали нехитрой похлебкой, чистили оружие, перевязывали стертые ноги. Ров перед строем становился глубже, ощетинился заостренными кольями. Командиры обходили посты, проверяли бдительность часовых. Во вражеском стане напротив тоже горели тысячи огней, доносился далекий гул — огромная орда тоже готовилась к ночи. Но нападения пока не было. Они выжидали. Мы выжидали. Нервы у всех были натянуты до предела. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял вздрагивать.

Я стоял на краю холма рядом с Ильей и Ратибором, всматриваясь в долину. Мысли крутились — о Такшоне в осажденном городе, о Ярополке, предателе, стоящем там, в стане врага, о византийцах, дергающих за ниточки. Что предпринять? Ждать утра? Или попытаться ночью прощупать их оборону? А Кучюк? Где его носит? Обещал ведь быть… Если он не придет, наши шансы таяли на глазах.

И тут дозорные на восточном краю лагеря подняли шум. Не тревогу, а именно шум — удивленные возгласы, крики. Я напрягся.

— Что там еще? — пробормотал Илья, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

Вскоре прискакал запыхавшийся десятник из конной сотни Борислава.

— Княже! С востока идут! Много! Пыль столбом! Не хазары, вроде… знамена другие!

Сердце екнуло. Неужели⁈

— Всем оставаться на местах! — скомандовал я. — Илья, Ратибор, со мной! Десяток гридней для охраны!

Мы вскочили на коней и рванули на восточный фланг лагеря, где уже собралась толпа любопытных воинов. И точно — там, где степь уже тонула в лиловом сумраке, двигалось что-то огромное. Облако пыли скрывало детали, но масштаб был понятен — тысячи всадников. Они шли не стройными рядами, как наши, а широкой, размашистой лавой, покрывая степь. И по мере приближения стали видны знамена — хвосты из конского волоса на длинных древках, какие-то знаки, непохожие на наши. Печенеги! Кучюк пришел!

Навстречу им уже выехал наш передовой разъезд, и с ними… Алеша! Мой языкстый богатырь, отправленный послом к степнякам. Он что-то оживленно говорил предводителю печенежского авангарда, размахивая руками. Увидев нас, Алеша махнул рукой и поскакал навстречу. Лицо его сияло.

— Княже! Пришли! Хан Кучюк здесь! Вся орда с ним! Как договаривались!

— Молодец, Алеша! — я хлопнул его по плечу. Сам почувствовал, как гора с плеч свалилась. — Веди нас к хану.

Печенежская орда тем временем подходила все ближе. Это было зрелище, скажу я вам. Море всадников на низкорослых, косматых, но выносливых лошадках. Сами воины — скуластые, узкоглазые, одетые в кожи, меха, какие-то стеганые халаты. Вооружение пестрое — кривые сабли, луки, копья, арканы. Не дружина, конечно, с железным строем и дисциплиной, но дикая, стремительная сила степи. И их было много. Тысяч пять, а то и шесть всадников. Наше войско по сравнению с ними казалось небольшим, хоть и более крепко сколоченным.

Из основной массы орды выделилась группа всадников побогаче одетых, с более дорогим оружием. В центре ехал молодой парень, лет двадцати пяти на вид. Невысокий, но крепко сбитый, с живыми, пронзительными черными глазами. На голове — островерхая шапка, отороченная мехом, на плечах — дорогой халат поверх кожаного доспеха. Это и был хан Кучюк. Он остановил коня, ожидая нас. Рядом с ним стоял Алеша, распинаясь в комплиментах.

Я подъехал ближе, Илья и Ратибор чуть позади.

— Приветствую хана Кучюка на этой земле, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Великий князь Антон рад видеть своего союзника.

Кучюк внимательно оглядел меня с ног до головы, потом мое войско, строившееся на холме. В его взгляде читался острый ум и явные амбиции. Молодой волк, почувствовавший запах большой добычи.

— И я приветствую великого князя Антона, — ответил он на ломаном русском, но вполне понятно. Голос у него был неожиданно низкий и сильный. — Мы пришли, как обещали. Враг силен. Хазары — наши старые враги. А эти… — он кивнул в сторону моря, где чернели византийские корабли, — этих я не люблю. Много золота, много хитрости.

Он перевел взгляд на Алешу, который стоял рядом, сияя, как начищенный пятак.

— Твой человек, князь, — сказал Кучюк, и в глазах его мелькнула усмешка. — Говорит много. Но говорит правильно. Убедил меня, что ты — сильный вождь. Что ты держишь слово. Печенеги уважают силу и честность. Поэтому мы здесь.

Алеша расплылся в улыбке и постарался принять скромный вид, что у него получалось из рук вон плохо. Даже Илья Муромец, стоявший рядом со мной, неодобрительно крякнул, но в глазах старика мелькнуло что-то похожее на уважение. Не зря хлеб ест, болтун.

— Мой посол передал мои слова верно, — подтвердил я. — Мы пришли сюда за своим. Хазары и их новые хозяева должны убраться с русской земли. Вместе мы сможем это сделать. Добычи хватит на всех.

— Добыча — это хорошо, — глаза Кучюка хищно блеснули. — Мои воины любят добычу. И любят рубить хазар. Где ставить лагерь?

— Вон там, — я указал на широкую лощину восточнее нашего холма. — Место удобное, вода рядом в ручье. Становитесь там. Завтра решим, как бить врага. Ночь темная, нужно быть осторожными.

Кучюк кивнул.

— Мои дозоры глаз не сомкнут. Хазары — хитрые лисы. Но и мы не вчера родились.

Он отдал несколько коротких команд на своем языке, и огромная печенежская орда начала растекаться по степи, занимая указанное место. Поднялся невообразимый шум — ржание тысяч коней, крики, гортанные команды. Наши воины на холме смотрели на прибывших союзников с разным выражением лиц. Кто-то с облегчением — сила прибыла немалая. Кто-то с опаской — степняки есть степняки, сегодня союзники, завтра враги. Но в целом боевой дух явно поднялся. Теперь нас было больше десяти тысяч против вражеской армии. Шансы выровнялись, а может, даже стали получше.

Я вернулся в свой шатер. Усталость навалилась с новой силой, но теперь к ней примешивалась надежда. Кучюк здесь. Алеша — молодец. Силы есть. Теперь нужно грамотно ими распорядиться. Я вызвал к себе воевод — Илью, Борислава, Степана, Ратибора — и мы начали обсуждать возможные планы на завтрашний день. Время работало на нас — враг видел, что мы усилились. Возможно, они сами предпримут что-то этой ночью или ранним утром. Нужно было быть готовыми ко всему. Совет шел долго, уже за полночь. Светила луна, освещая два огромных лагеря — наш, русско-печенежский, на холмах, и вражеский, хазаро-византийский, в долине у моря. Между нами лежало поле будущей битвы. И напряженная, звенящая тишина перед рассветом…

Ночь перевалила за полночь. Совет с воеводами закончился, планы набросали, но окончательное решение отложили до утра — нужно было посмотреть, как поведет себя враг и что скажет рассветная разведка. Я вышел из шатра глотнуть прохладного ночного воздуха. Лагерь понемногу затихал. Даже в печенежском стане гомон стал тише, хотя там еще долго слышались музыка и смех — степняки отмечали прибытие по-своему. Луна висела высоко, заливая долину призрачным серебристым светом. Внизу, в хазаро-византийском лагере, огней поубавилось, но контуры их строя угадывались четко. Не спят, ждут. И мы не спали. Усиленные посты обходили дозором наши порядки, часовые напряженно вглядывались в темноту. Воздух был густым от ожидания. Казалось, натяни тетиву — и она лопнет со звоном.

Я подошел к краю холма, где нес вахту Ратибор со своими ребятами. Он стоял неподвижно, сливаясь с тенью большого валуна, только глаза поблескивали в лунном свете.

— Тихо? — спросил я шепотом.

— Пока да, княже, — так же тихо ответил он, не поворачивая головы. — Но они там шевелятся. Не спят. И дозоры их близко подходят.

— Наших не видят?

— Нет. Мои сидят тихо, как мыши под веником. А хазары шумят, как стадо баранов. Заметят — только если носом уткнутся.

Я постоял еще немного, вглядываясь во вражеский стан. Что у них на уме? Неужели просто будут ждать утра? Не похоже на греков. И Ярополк… этот щенок, возомнивший себя великим стратегом, наверняка жаждет крови. Моей крови.

И тут со стороны вражеского лагеря, от самого центра их расположения, отделилась небольшая группа всадников. Человек десять-пятнадцать, не больше. Они двигались медленно, и в лунном свете было видно — у переднего в руках что-то белое. Флаг. Парламентеры. Ночью? Странно. Очень странно.

— Вижу, — глухо сказал Ратибор. — Что думаешь, княже?

— Думаю, что это неспроста, — ответил я. — Илья! Борислав! Ко мне!

Воеводы подошли быстро. Они тоже видели процессию.

— Парламентеры, княже, — констатировал Илья, поглаживая бороду. — Ночью… к добру ли?

— Вряд ли, — согласился я. — Но выслушать придется. Борислав, удвой посты по переднему краю! Илья, держи конницу в полной готовности на фланге. Если что — ударить без раздумий. Ратибор — со мной. Еще пару десятков надежных ребят возьмем. Встретим их на полпути, между лагерями. Пусть видят, что мы не боимся, но и близко не подпустим.

Пока отдавал распоряжения, группа всадников с белым флагом медленно спускалась с их стороны холма в долину и двигалась в нашу сторону. Они не торопились, словно давая нам время подготовиться. Или пытаясь усыпить бдительность?

Мы спустились с холма им навстречу — я, Илья, Ратибор и два десятка моих лучших гридней. Остановились на ровном месте, примерно посередине между двумя армиями. Ждем. Сердце колотилось чуть быстрее обычного. Предчувствие чего-то нехорошего не отпускало.

Парламентеры приближались. Уже можно было различить фигуры всадников, их одежду, оружие. Большинство — византийцы, судя по шлемам и доспехам. Несколько хазар. И впереди…

В этот самый момент мир перед глазами на мгновение подернулся рябью. Как бывает от сильной усталости или удара по голове. Но это было другое. Привычное уже, но оттого не менее неприятное ощущение — система «Вежа» дала о себе знать. Прямо перед глазами, поверх ночной степи, вспыхнул полупрозрачный интерфейс. Не просто информационное сообщение, а тревожный сигнал. Красная рамка мигала вокруг текстового блока:

«Внимание! Обнаружено присутствие носителей системы в непосредственной близости!».

Вот оно что… Не просто переговоры. Это какая-то комбинация. Возможно, попытка воздействия через Систему? Одно ясно — эти ребята пришли не с миром.

Я незаметно перевел дыхание, стараясь не выдать своего волнения. Илья и Ратибор рядом напряглись, почувствовав изменение в моем состоянии или просто от общей тревожной атмосферы. Парламентеры тем временем подъехали ближе и остановились шагах в двадцати от нас.

Из их группы вперед выехали двое. И когда лунный свет упал им на лица, у меня внутри все похолодело, а кулаки сжались сами собой до хруста костяшек.

Один — Лев Скилица. Византийский ублюдок. Посол, интриган, убийца. Его холодные, умные глаза смотрели на меня с плохо скрытым торжеством и насмешкой. Это он стоял за многими моими бедами, это он плел паутину заговоров по всей Руси. И он был носителем, я это знал. Сильным носителем.

А рядом с ним… Ярополк. Сын Святослава. Князь, предавший свой народ, свой город, свою клятву. Изгнанный мною, он теперь стоял здесь, во вражеском стане, рядом с византийцем. Лицо у него было осунувшееся, под глазами тени. Но смотрел он на меня с вызовом, со злобой. И он — второй носитель? Система не ошиблась? Значит, пока он был со мной, он это скрывал? Или стал носителем уже после изгнания, переметнувшись к грекам? Вот это поворот…

Два моих заклятых врага. Один — хитрый и опытный игрок, представляющий мощь Византии. Другой — предатель с громким именем, жаждущий мести и власти. Оба — носители Системы. И они пришли сюда вместе. Ночью. Под белым флагом.

Воздух стал плотным, тяжелым. Молчание повисло между нашими отрядами. Мои гридни за спиной замерли, положив руки на мечи. С той стороны тоже никто не шевелился. Только кони нервно переступали с ноги на ногу да белый флаг вяло трепыхался на легком ночном ветерке.

Лев Скилица окинул взглядом меня, моих воевод, наших воинов. Потом снова посмотрел мне в глаза. На его губах появилась тонкая, едва заметная улыбка. Улыбка человека, который уверен, что держит в руках все козыри. Он чуть приподнял руку, собираясь говорить…

— Великий князь Антон… — голос Льва Скилицы прозвучал без эмоций, но каждое слово отчетливо доносилось в ночной тишине. Он говорил по-русски почти без акцента, только легкая мелодичность выдавала в нем чужака. — Император Византии, Богом венчанный, владыка ромеев и многих народов, милостив. Он шлет тебе свое слово через меня, своего недостойного посла.

Милостив он, как же. Эта милость обычно пахнет ядом или сталью. Я молчал, давая ему высказаться. Пусть выложит все, что приготовил. Рядом стоящий Ярополк нервно перебирал поводья, его взгляд метался от меня к византийцу, потом к нашим воинам. Видно было, что ему не по себе в этой роли, но злоба и, видимо, жажда реванша пересиливали.

— Император ценит твою храбрость, князь, — продолжал Скилица, чуть склонив голову, но глаза его оставались холодными и внимательными. — Ты показал себя умелым воином и вождем. Но ты пошел против воли Константинополя, заключив союз с дикими степняками, — он едва заметно кивнул в сторону печенежского лагеря, — и подняв руку на законного наследника Киева, — тут он покосился на Ярополка, который тут же приосанился. — Это не путь к миру и процветанию твоей земли.

Законный наследник? Этот сопляк, продавший свой город за обещания греков? У меня аж зубы заскрипели. Но я сдержался.

— Император предлагает тебе выбор, — Скилица сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Путь войны или путь благоразумия. Ты можешь упорствовать в своей гордыне, и тогда эта долина станет могилой для твоего войска и твоих новых союзников. Наша сила велика, князь, не обманывай себя. Флот отрежет тебя от моря, а наши легионы и верные хазары сомнут тебя здесь, на суше. Или… ты можешь принять мудрое решение.

Он снова замолчал, ожидая моей реакции.

Я молчал. Интересно, какую цену запросят за мое «благоразумие»?

— Разорви союз с печенегами. Прогони их. Отдай нам Тмутаракань и весь этот берег — он всегда тяготел к Империи. Признай верховенство Императора и правь своими северными землями как его верный союзник. В обмен Император гарантирует тебе жизнь, покровительство и помощь против любых врагов. А князь Ярополк… — Скилица снова посмотрел на своего спутника, — будет править в Киеве под защитой Империи, как и подобает его роду. Это щедрое предложение, князь. Оно сохранит жизни твоих людей и принесет мир на эту землю. Подумай хорошо.

Глава 23

Интерлюдия.

Священная Римская Империя. 968 г.

Начало лета окутало Магдебург теплым, душистым маревом. Эльба неспешно катила свои воды мимо могучих стен императорского пфальца, отражая высокое, почти белесое от зноя небо. Зелень на берегах была сочной, буйной, воздух звенел от жужжания насекомых и птичьих трелей. Мирная, благостная картина, совершенно не вязавшаяся с теми думами, что тяжелым грузом лежали на сердце властителя Священной Римской империи, Оттона Великого.

Император стоял у высокого окна своей рабочей палаты, глядя на реку, но видя перед собой совсем иное. Перед его мысленным взором, как это бывало уже многие годы, разворачивались полупрозрачные знаки и карты — интерфейс той Силы, что вела его, направляла и требовала свершений с тех самых пор, как он сокрушил венгров на Лехе. Он не знал ее истинного имени, как тот выскочка на востоке, но ощущал ее присутствие постоянно — как бремя и как величайшую возможность. Система, Руководство, Бремя Властителя — так он называл ее про себя. Сейчас она показывала ему карту Европы, подсвечивая разными цветами зоны его влияния, спорные территории и потенциальные точки роста.

Оттон, мужчина уже немолодой, но все еще крепкий, широкоплечий, с проницательными серыми глазами под густыми бровями и жесткой складкой у рта, привык доверять своему расчету и этой Системе. Она давала невероятные преимущества: ускоренное обучение воинскому искусству и управлению, подсказки в дипломатии, даже способность быстрее восстанавливаться после ран и болезней. Но она и требовала — требовала расширения влияния, покорения земель, утверждения порядка. А главным мерилом успеха были те самые нематериальные, но такие важные очки влияния, которые накапливались за каждое удачное деяние и открывали доступ к новым возможностям.

Его взгляд скользнул на восток. Огромное зеленое пятно с редкими очагами влияния — Русь. Бесконечные леса, реки, болота. Земля варваров, язычников, хотя некоторые, он слышал, уже приняли крещение от греков. Его верный, хотя и слишком самостоятельный, вассал Мешко Польский усердно грыз эту территорию с запада, пытаясь расширить свои владения и угодить сюзерену. Оттон сам подталкивал его к этому, снабжал серебром, давал молчаливое одобрение на захват земель по ту сторону Одера. Система показывала там некоторый потенциал роста влияния, особенно если удастся привести эти дикие племена к истинной вере под эгидой Рима, а не Константинополя. Но… что-то в последнее время шло не так. Донесения становились все более тревожными. Появился какой-то новый, сильный вождь у русов. Он не только отбивал наскоки Мешко, но и, по слухам, начал объединять разрозненные племена под своей рукой, разбил каких-то северных конунгов, подчинил другие племена. Система тоже реагировала — зона влияния Мешко на востоке перестала расти, а в землях русов появился и начал быстро расширяться новый, пока еще слабый, но явно враждебный очаг силы.

Возиться с этими лешими? — подумал Оттон. — Посылать Мешко больше войск? Или самому ввязываться в эту трясину? Он мысленно прикинул возможные затраты и выгоды. Захват даже крупного русского города вроде Новгорода или Киева (если верить купцам, они там есть) мог дать очки влияния. Но сколько сил и времени это потребует? Дороги плохие, расстояния огромные, снабжение наладить — целая проблема. Народ дикий, упрямый. А главное — богатства там, с точки зрения Системы, немного. Пушнина, мед, воск — это хорошо для казны, но Система ценила другое: контроль над ключевыми центрами силы, развитые структуры управления, подчиненные народы с четкой иерархией. Русь казалась ему аморфной, бедной именно с точки зрения системных ресурсов. Потенциальная награда выглядела не слишком впечатляющей по сравнению с ожидаемыми трудностями.

И тут его мысленный взор обратился на юг. Италия. Сердце старой Империи. Рим. Вот где сосредоточие силы, истории, влияния! Он уже был коронован там Папой несколько лет назад, но реальная власть императора на Апеннинском полуострове была шаткой. Ломбардские герцоги интриговали, византийцы цеплялись за свои владения на юге, сам Папский престол был игрушкой в руках римской знати. Система буквально кричала ему, что наведение порядка в Италии, подчинение Рима, утверждение императорской власти — вот задача, достойная его ранга и сулящая колоссальный прирост влияния. Он почти физически ощущал это — как некий зуд, предвкушение большой награды. Захват и полное подчинение Вечного Города, возможно, даже больше, чем победа над венграми, могло поднять его на совершенно новый уровень в иерархии Системы.

Расчет был прост и неумолим. Тратить силы на далекую, дикую и, вероятно, малоценную для Системы Русь сейчас было стратегической ошибкой. Нужно было сосредоточиться на главном призе — Италии. А для этого требовались все доступные силы. Включая силы Мешко Польского.

Оттон отвернулся от окна и подошел к столу, где сидел его верный секретарь, монах Герольд, с пером наготове.

— Пиши, отче, — сказал император ровным голосом, в котором не было и следа тех сложных расчетов, что только что занимали его ум. — Нашему верному князю Мешко Польскому.

Герольд обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать.

— «Оттон, Божьей милостью Император Август, верному и возлюбленному князю Мешко шлет привет и апостольское благословение…» — начал диктовать Оттон официальным, размеренным тоном. Он похвалил Мешко за его усердие в распространении христианской веры и защите границ от язычников на востоке. Отметил его храбрость и лояльность императорской короне. — «…Мы с удовлетворением внимаем твоим успехам на землях русов и прочих диких народов, что лежат к востоку от твоего княжества. Твой меч несет свет истинной веры во тьму язычества, и это угодно Господу и нам…»

Он сделал паузу, подбирая слова. Нужно было развернуть Мешко на юг, но так, чтобы тот не почувствовал себя пешкой, которую просто переставляют на доске.

— «Однако, — продолжил Оттон, — ныне перед всем христианским миром и перед нашей Империей встает задача еще более важная и неотложная. Сердце Империи, Италия, и сам Вечный Город Рим, где покоятся мощи святых апостолов Петра и Павла, вновь терзаемы смутой и беззаконием. Ломбардские герцоги поднимают голову, своеволие римской знати угрожает святому престолу, а нечестивые греки из Константинополя плетут интриги на юге. Долг каждого верного христианина и вассала Империи — прийти на помощь главе христианского мира и восстановить порядок и справедливость в землях, освященных стопами апостолов…»

Оттон говорил об Италии как о великом призвании, о священном долге. Он подчеркивал, что именно там, в центре мира, решается судьба Империи и всей Европы.

— «…Посему, уповая на твою верность и испытанную храбрость, мы призываем тебя, верный наш Мешко, оставить на время заботы о далеких восточных пределах. Земли русов обширны и дики, и полное их покорение потребует многих лет и усилий, которые ныне нужнее для дела более важного и богоугодного. Укрепи свои границы на востоке, оставь там достаточные силы для обороны от набегов язычников, но главные свои полки и всю свою доблесть обрати на юг. Мы ожидаем тебя и твоих храбрых воинов в Италии, дабы вместе с нами утвердить там мир и законность во славу Господа и Священной Римской Империи…»

Он обещал Мешко свою монаршую милость, щедрую награду по завершении итальянского похода и вечную славу участника великого дела. Он не приказывал напрямую бросить Русь, но ясно давал понять, что итальянское направление теперь является приоритетным, и именно там Мешко может заслужить наибольшее расположение императора.

— «…Пребудь с Богом. Дано в Магдебурге, в лето Господне девятьсот шестьдесят восьмое». Закончил, отче?

— Да, Ваше Величество, — склонил голову секретарь.

— Скрепи печатью и отправь с надежным гонцом немедля, — распорядился Оттон.

Герольд аккуратно свернул пергамент, закапал его горячим воском и приложил тяжелую императорскую печать. Вскоре гонец, получив строгие наставления, уже скакал на восток, унося судьбоносное послание в Гнезно, столицу Мешко.

Оттон снова подошел к окну. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо над Эльбой в теплые тона. Он чувствовал удовлетворение. Расчет был верным. Италия ждала. Система одобрительно молчала, но он ощущал — это правильный ход. Он перенаправил энергию своего самого активного восточного вассала на юг, где она была нужнее и где потенциальная награда, в том числе и в очках влияния, была несоизмеримо выше. А далекая, лесная Русь… пусть пока варится в своем котле. Разбираться с ней можно будет потом, когда главная цель — Италия — будет достигнута. Сейчас восточная граница Мешко станет спокойнее, и это освободит ресурсы и для самого Мешко, и для Империи. Угроза с запада для того нового русского вождя, как бы его там ни звали, на время исчезала. Пусть радуется передышке. Она будет недолгой. В этом Оттон не сомневался.

Конец интерлюдии.

Следующий (заключительный) том цикла здесь: https://author.today/reader/427800

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Русь. Строительство империи 6