Глава 3. Работают профессиональные аферисты!
— Вода для лечения есть. Букет есть. Вот и всё. Вы готовы, — браво выговорила Стихия, проверив нашу готовность к спуску в пещеру и дальше в героическую схватку с бедой.
— Эту метлу ты называешь букетом? — удивился я и пожал плечами. — А волшебная вода мне на кой? Разве я не выздоровел?
— Марш с глаз моих, симулянт! — смешно топнула ножкой девчушка.
— Вот послала, так послала! — пропел третий и приступил к спуску в ракушечную бездну.
— Меня с буржуем воевать. За нашу землю, землю нашу… Ладно. Спасибо тебе, красна девица, — сказал я уже серьёзно, после того, как не допел песенку Укропыча, и поклонился Стихии в пояс. — Век тебя помнить буду.
— Всего век? — притворно удивилась девчушка. — А водичка для дела сгодится. И беду на ноги поставит, и тебя, если понадобится, разморозит и здоровым оставит.Кстати, метёлкой этой осторожней маши. Очень ценная вещь. Угодник объяснит, что к чему.
— Ничего сказать не хочешь? — тянул я время, дожидаясь пока третий спустится пониже.
— Вроде всё сказала. А сам что узнать хотел?
— Как выглядит этот Угодник. И ещё что-то. Много вопросов у меня было. Только когда к тебе прихожу, забываю их напрочь.
— Сразу его узнаешь. Его невозможно не узнать, — загорелись глаза у девчушки. — Такое зрелище, просто…
— Ты его тоже целовала? — спросил я незнамо зачем, неправильно оценив взгляд девчушки.
— Какие мы ревнивые. Я восхищаюсь человеческой силой духа. А в нём о-го-го! Огонь горит. Стихия. Но добрая к людям.
— Тихо-тихо. Тута папа, тут. Кстати, это мир мамы Кармалии? — припомнил я один из забытых вопросов.
— Нет. Но она любит здесь гулять. Ей нравится меняться. Идёт, изменяется, а сама душой размагничивается и отдыхает, — снова заблестела глазками Стихия.
— Ну всё. Я полез. Сейчас мне такого наговоришь, что я о самом главном забуду, — стеной отгородился я от изменений с размагничиваниями и начал спускаться.
— Вот хитрец, — в шутку возмутилась Стихия. — А в щёчку? Сбежал-таки, головастый.
* * *
— Обратную дорогу забыл? Или верёвочку узрел и понял, что прозрел? — с издёвкой спросил я у третьего, когда тот замер посреди заветной пещеры.
— Я же тебя чуть не бросил, — признался братец. — Хорошо цифру одиннадцатую увидел и очнулся. Вспомнил, о чём ты просил. Чтобы глянул, откуда мы вышли, помнишь? Всё бы пропустил, если бы не взял себя в руки.
— Не бросил же. А папка всегда тут, — продолжил я шуточки, пытаясь и напарника привести в чувство, и себя воодушевить на возвращение в искалеченный Татисий.
Держа в одной руке нелепый веник из прутиков, а в другой фляжку с животворной водой, я вытянул их навстречу цифре одиннадцать и пошагал сквозь ракушечную стену.
Волосы расчёсывали сами себя, мурашки играли в коллективную чехарду, а я шёл и радовался жизни, пока…
* * *
Пока не открыл глаза и не увидел небывалую фантастическую картину.
Прямо за выходом из пещеры на тропинке стоял огромный чёрный мотоцикл. Не просто мотоцикл, а гигантский механический циклоп. Весь до последней детали отполированный и сверкавший. Ещё и подножкой небрежно в землю упёрся, отвернув свой стеклянный глаз чуть в сторону.
«Во дела, — ошалел я и в одно мгновение забыл, кто я и где нахожусь. — Чудо-юдо расчудесное из научно-фантастических фильмов. Да, каких ещё фильмов! Инопланетный корабль! Хотя и не тарелка. Откуда он взялся?»
— Нравится? — послышался за спиной незнакомый мужской голос.
— Ещё как. Вот это механизм! — согласился я, зачарованный неземным зрелищем. — Как называется?
— «Харлей» это. Который «Дэвидсон».
— Ни фига себе, тачка! — согласился со мной брат номер три, когда тоже выбрался из пещеры.
— Колосс. Зверь машина, — снова заговорил незнакомый голос. — Потрогайте. Я разрешаю.
— Прокатиться бы на таком, — размечтался напарник. — Получше «Ковровца» будет.
— Даже получше «Москвича», — согласился я с другом.
— А я Николай Григорьевич. Очень приятно, — представился нам незнакомец.
— А мы с ним близнецы. Э-э… — о чём-то задумался третий.
— Сокрытые мы, — подсказал я Укропычу и продолжил изумляться фантастической картине перед глазами. — Стихия от нас глаза отвела, и мужик этот нас не видит. Думает, что видит, а сам…
— Правильно мне подсказали, как вас отвлечь, чтобы не успели трагедий придумать, — рассмеялся неведомый Григорьевич.
И тут до меня наконец-то дошло всё происходившее с нами.
«Это же Угодник собственной персоной. Дядька Николай Григорьевич. Точно. Живой, — скумекал я, наконец, и сразу задрожал всем нутром. — Оглянуться? Какой он? Голос странный. Как будто знакомый. Может слышал его где-то».
— Поворачивайся уже, — ещё громче рассмеялся Угодник. — Дело у нас, помнишь? В больницу ехать пора. И букет подбери. Ого! Сколько она тебе надавала. Что ты сделал, отчего она так расщедрилась? Ох, Варька. Ох, Стихия.
Я хотел ещё постоять, чтобы тщательней приготовиться к первому в жизни взгляду на самого Угодника, но неведомая сила взяла и развернула меня.
Перед выздоровевшими глазами предстал невысокий молодой парень лет двадцати с хвостиком, с короткой стрижкой светлых волос, в фантастическом чёрном костюме космонавта с многочисленными металлическими бляшками и заклёпками, с высоченными шнурованными ботинками на ногах. Глаза его светились сине-серыми огоньками, а улыбка всякий раз обнажала ровные белые зубы. Чем-то он мне кого-то напоминал, конечно, но только не фотографию в траурной рамочке у бабули в комнате. Какой-то фантастический родственник, это точно, но на папку похож только своим носом. Гладко выбрит чуть ли не до блеска, весь холёный и ухоженный, как диктор в телевизоре, но, всё равно, притягивавший каким-то бесшабашным очарованием.
«Дядька, он и есть дядька», — завертелась в голове единственная мысль, а мои пещерные ощущения возвели себя пару раз в квадрат и, приумножившись ещё в десяток раз, начали опадать с меня спелыми грушами.
— Пора-а, — сказала белозубая улыбка Угодника.
— Ага-а, — согласились мы с Александром и подошли к мотоциклу ближе.
— Люльки нет, — первым пришёл в себя братец.
— Вы что, люльку хотели? Может вам ещё памперсы надеть?
— Ага, давай сюда шлема-памперсы. А то никуда без касок не поедем, — категорически заявил третий.
— А ну, юмористы, за мной! — скомандовал Николай, и мы, потеряв всякую волю, гуськом поплелись за Харлеем Давидовичем, которого крепкими руками повёл по тропке мой дядька.
* * *
Когда тропинка выровнялась и стала не такой узкой и вилявшей, а раздвинулась вширь и упёрлась боками в высокий бурьян, Николай легко вскочил на чёрного дракона и, не заводя мотор, покатился под уменьшившийся уклон вниз к дороге. Мы с третьим припустили бегом за фантастической машиной из будущего, везущей на горбу самого Угодника.
Когда добежали к ожидавшему нас дядьке с его «Харлеем», он жестами показал, что нам нужно сделать, когда тот заведёт колосса. Мы усиленно закивали, как китайские болванчики, и, открыв рты и глаза нараспашку, зачарованно наблюдали за каждым движением Угодника.
Он снова закинул кожаную ногу в шнурованном ботинке на круп металлического монстра, привычно уселся в седло, убрал подножку, кивнул нам и завёл свой чудо-мотоцикл.
— Бум-бум-бум-м-м… — заурчал грозный монстр и вдруг громко запел, заглушая хриплым голосом звук работавшего мотора: — Мне рано в тупик. Мне рано! Я ведь злой. Я не то стерплю-у. Я ещё залижу свои раны. В это небо ещё подымлю-у!
Угодник чем-то щёлкнул, монстр перестал распевать песню, но продолжил отбивать методичное и грозное «бум-бум-бум». Недолго думая, я первым запрыгнул на краешек сиденья и схватился руками за чёрный скафандр Угодника. Ощущения фантастическими не были и, кроме грозного «бум-бум-бум» где-то подо мной, в котором чувствовалась огромная сила, ничего особо страшного не было.
Третий вскочил на заднее крыло невиданного зверя и схватился уже за мои, только что выздоровевшие, бока. А вот о шлема-памперсах он то ли напрочь забыл, то ли монстр своей песней, а потом и грозным «бум-бум-бум», твёрдо дал понять, что он здесь главный, и он решает, когда и что на нас нужно надевать.
Угодник поднял правую руку вверх, а потом резко махнул ею вперёд и после двойной перегазовки мы благополучно тронулись в путь верхом… Нет, не на мотоцикле, а на ревущем драконе, который, к тому же, песенки всякие знает.
«Кому он махал? — думал я и глядел на проплывавшую мимо Старую станицу. — Кто-то сзади едет? Чушь. Мы же невидимые».
На всякий случай я оглянулся на Александра, которого после всех злоключений окрестил Укропычем, а заодно покосился на дорогу, сиротливо остававшуюся позади и всем своим существом радовавшуюся короткой встрече с моим дядькой. А третий, с незащищённой памперсами головой, будто завороженный вытаращился куда-то мимо меня, мимо станицы, мимо всего Татисия в синюю-синюю даль предстоявшего нам будущего.
* * *
Мы проехали мост через Кубань и углубились в город. Знакомые картины родного Армавира проплывали мимо, озарённые новым для меня светом, а я всё также глазел по сторонам и крепко держался за дядин наряд инопланетянина. Старался ни о чём фантастическом не думать, так как это всегда мешало из-за моего чересчур мрачного воображения.
«Дядька в гости приехал. Простой дядька, — твердил себе без остановки. — Бывают же у людей дядьки? И у меня теперь есть. Немного младше отца, лет на… Или старше, но…»
Я совсем потерялся в дебрях размышлений, но всё равно нервная дрожь в груди унялась, оставив после себя чувство спокойствия и небольшой вибрации от многосильного мотора «Давидовича», как я назвал, умевший петь, чудо-мотоцикл.
Мы заранее свернули с дороги на тротуар и остановились, так и не доехав до главного больничного входа с ещё более увеличившимся столпотворением.
— Как ты их дразнишь? — спросил Угодник, когда я после Александра-третьего спешился и уже косился на старых знакомых.