Глава 9. Как разобраться в рисунках

Вони никакой не ощущалось. Лишь трава на месте убийства была примятая. Да затоптано всё селянами. Но я смотрел не туда. Я с удивлением смотрел на бревенчатую стену дома, где были мелом намалёваны какие-то каракули. Если вкратце, то горизонтальная восьмёрка, из которой хаотично торчали четыре тонкие чёрточки, оказалась разрисована вдоль и поперёк.

— Эт-то что? — от волнения я даже заикаться начал.

— А это как раз Федос убиенного нарисовал! — стал объяснять мне староста.

Я сел на какое-то брёвнышко, достал папироску и закурил, поглядывая на каракули. Тварь неодобрительно покосилась на меня, но ничего не сказала. Хотя она и говорить не умеет, конечно, но это не важно. Я поскрёб затылок и проговорил:

— Зовите, Владимир Пантелеевич, своего микеланджело!

— Кого звать? — всполошился староста, — Мы таких не знаем, господин Пентюх!

— Федоса зовите! Пусть объясняет, что нарисовал! А то непонятно ни черта.

— Как непонятно? — Корюх аж руками всплеснул: — Вот же мундир! Иностранный. И пуговицы на нём. Блестящие. Видите?

— А! — воскликнул я, — Эти паучки — пуговицы?

— Какие паучки? — обиделся Владимир Пантелеевич, отчего лицо его ещё больше сморщинилось, а глаза, казалось, ещё ближе съехались друг к другу: — Это пуговки! А от них лучики! Сияли пуговки так, значит!

— Понятно, — я затянулся и спросил: — А эта клякса слева что значит?

— Какая клякса? — чуть не в ужасе вскричал староста: — Орден какой-то был у него на кафтане! С мечами! Видите? Мечи нарисованы!

— Мечей не вижу, — честно ответил я, встал, подошёл поближе: — Я думал — это крестики какие-то.

— Мечи же! — у старосты даже губы от обиды задрожали: — Вы гляньте, как Федос нарисовал красиво! Прямо, как было на убиенном! Не отличить!

Я проморгался, глядя на каракули на стене. Подумал уже, что с ума схожу. И спросил осторожно:

— А вот эта кля… э-э-э-э орден? На брюхе?

— Да какой же это орден? Пряжка от ремня! Тоже блескучая! Видите, как лучики от неё? Прям во все стороны блестят!

— Ага, — я глубокомысленно покивал и спросил: — А раны на нём были?

— Вот этого не видали! — категорично заявил староста, — Мы его быстренько завернули и закопали! Чтобы не вонял. Не рассматривали-с.

— А мундир снимали-то с покойного? — я выкинул окурок. Подумал и затоптал его.

— Зачем? — удивился староста, — В мундире и закопали!

— Закопали далеко?

— За кладбищем сразу! Кто его знает, какой веры? Батюшка сказал, что отпевать не будет. Человек незнакомый, а вдруг не христианской веры?

Я вздохнул тяжело, посмотрел на Тварь и спросил:

— А как вы поняли, что он убиенный?

Староста потоптался, почесал темечко и ответил нерешительно:

— Так годков тридцать на вид ему было. Вид не хворый. Отчего ж ещё умирать в таком возрасте?

Я вздохнул ещё раз и проговорил печально:

— Ну что, Владимир Пантелеевич, берите пару мужиков с лопатами, будем откапывать вашего убиенного!

— Как откапывать? — оторопел староста.

— Как-как? Лопатами! — я посмотрел на ошалевшего старосту и пояснил: — У меня указание от пристава и председателя земской управы — сделать опись ран на теле убиенного. Если он убиенный, конечно. Потому берите мужиков и пошли копать!

— Да как же можно, Господи? — прошептал Корюх и перекрестился: — Господа побойтесь, Семён Петрович!

— Я, Владимир Пантелеевич, исправника нашего и председателя больше боюсь, чем кого бы то ни было, — я сделал вид построже, показывая, что спорить не собираюсь, — Да и покойник ваш уже ничего никому не сделает, а мне новую работу искать неохота! Сказано описать — опишу!

— Никто из мужиков не согласится, господин Пентюх, — староста набычился и смотрел на меня исподлобья.

— А вы им скажите, — зло сказал я: — Кто не согласится — в свидетели запишем! А может, не в свидетели даже, а в понятые! И с вас начнём!

— Какие такие понятые? — осипшим враз голосом спросил Корюх.

— А это вам исправник Добронравов расскажет! — я повернулся, сделав вид, что собираюсь уходить, и бросил через плечо: — Когда почтовая карета до Бирюля?

— Не надо карету! — староста забежал вдруг ловко вперёд и остановился передо мной: — Выкопаем мы убиенного! Сейчас найду народ!

— Даже не знаю, — я посмотрел на Тварь и спросил: — Останемся?

Тварь опять ничего не ответила, и я сообщил животине:

— Ладно, раз говоришь, что останемся, то останемся!

Повернулся к старосте и сообщил:

— Откапывайте убиенного! А мне бы гостиницу какую надо, где покушать можно, да ополоснуться с дороги!

— Сейчас откопаем, господин Пентюх, — засуетился староста, — А гостиница у нас всего одна — во-о-он, в центре села стоит. Возле неё карета как раз останавливалась! Видите, и сумочку вашу там уже поставили, возле гостиницы!

Гостиница в Разумном была поплоше, чем в Лопани. Одноэтажная, потемневшая от времени, но при этом добротная. Из хороших таких брёвен. Я приказал Твари дожидаться меня во дворе, а сам робко зашёл внутрь, приоткрыв скрипящую ужасно входную дверь. Внутри была гостиница тесноватой, темноватой и напоминала деревенскую избу. Ни стойки тебе, ни консьержа. Только на лавке в длинной кухне прямо перед печью сидела толстая баба. Да из кухни расходились на две стороны четыре двери в комнаты.

— Здравствуйте, — тихо сказал я, — Комната будет у вас?

— Слепой что ли? — баба чистила картошку, и даже головы не подняла: — У нас аж четыре комнаты!

— Действительно, четыре, — я прокашлялся, — И все свободные?

— Свободная одна! — баба кинула в чугун с водой очищенную картошку, отчего из чугуна взметнулся целый фонтан брызг.

— Снять можно свободную комнату? — я переступил с ноги на ногу.

— Ежели деньги есть — снимай, — баба ловко ухватила очередную картошку и стала её чистить.

— И сколько стоит у вас проживание?

— Рупь за день! — баба ловко очистила вторую картошку и вновь метнула её в чугун. Новый фонтанчик всплеснулся над посудиной.

— Давайте я на два дня сниму! — я достал два рубля и спросил: — Кому деньги платить?

Баба увидела деньги, встала, вытерла руки передником и вразвалку подошла ко мне. Выхватила из рук бумажные рубли и чуть поклонилась, что сделать ей было явно тяжело:

— Добро пожаловать в гостиницу, значит, барин!

— Не барин я, а писарь земской управы.

— А хвамилия ваша как?

— Пентюх Семён Петрович, — обречённо сказал я.

— Петрович, значит, — баба запихала купюры в карман передника и пошла влево, открыла дверь в комнату и сказала: — Вот твоя комната, Петрович! Кровать — лучшая в Разумном! Там ещё столик… поставит хозяин скоро, может даже на следующей неделе.

— Так на следующей неделе меня уже не будет, — я развёл руками.

— Значится, не повезло, — сокрушённо сказала баба, — Живи без столика!