Глава 24. Приглашение

В ворота имения Витри постучалась старушка-паломница с посохом в руке и котомкой за плечами. Открыл лохматый слуга и, даже не дослушав приветствия странницы, сказал:

— Проходите в дом, сударыня. Хозяйка на сыроварне, скоро придёт.

Значит, верно сказали крестьянки на краю деревни, подумала старушка. Хозяйка имения— женщина необыкновенной доброты, и привечает всех странников, паломников и бродячих торговцев. Кормит, пускает на ночлег, и денег за это не берёт. Золотое сердце, и притом— писаная красавица. Правда, судьба отказала ей в счастье— сирота, замуж выдали против её воли, а муж сумасшедший.

Паломница поднялась на крыльцо, постучалась в дверь. Открыла молодая женщина, красивая, но хмурая, как осенняя ночь. Волосы у неё были чёрные, крупно вьющиеся, глаза— тёмные, с недобрым блеском.

— Вы к мадам Николетт? — спросила она, отряхивая руки от муки. — Она сейчас вернётся. Проходите.

Бесцеремонно окинула пришелицу взглядом с головы до ног и тотчас сделала вывод:

— Вы, видать, из благородных, мадам?

— Да, я вдова рыцаря, — ответила старушка. — Возвращаюсь из паломничества к святым местам.

— Сию секунду, я спрошу, — пробормотала служанка, и постучала в дверь одной из комнат.

Не дожидаясь ответа, просунула в дверь голову и сдержанно проговорила

— Извините, мессир. Тут паломница из благородных. Можно ей у вас посидеть, пока мадам не пришла?

— Конечно, — отозвался мужской голос. — Пригласи.

Старушка вошла в большой зал, видимо, трапезную. Посредине, за длинным столом сидели трое детей лет шести-семи и молодой мужчина. Все четверо были светловолосы и так хороши собой, что старушка невольно заулыбалась.

— Благослови вас Бог, господа! Простите, что нарушаю ваш покой…

— Что вы, мадам, для нас большая честь принимать паломников! — воскликнул молодой человек, поднимаясь из-за стола.

Он выглядел как рыцарь, о котором грезят девицы на выданье — высокий, плечи широкие, стройная талия затянута вышитым поясом. Густые светло-русые волосы, брови дугами, голубые глаза. Лицо привлекательное, разве что взгляд слишком холодный.

— Садитесь здесь, мадам, — вежливо предложил он, указывая старушке на кресло у очага. — Выпьете чего-нибудь до ужина? Сидра, вина или, может, стакан молока?

— Молока, если вас это не затруднит.

Подойдя к двери, молодой человек крикнул:

— Эй, ты! Принеси молока гостье!

Старушка заметила, как резко изменился его тон— с любезного на презрительно-грубый. «Вероятно, служанка чем-то провинилась, — подумала паломница. — Заметно, что она своевольная».

Черноволосая девица принесла молоко в оловянном стакане и подала его, даже не поклонившись.

— Угощайтесь, сударыня. А мы, если позволите, вернёмся к нашим занятиям, — сказал молодой человек.

Подойдя к столу, он положил перед детьми исписанный кусок пергамента.

— Вот это переписывайте. Кто сделает быстрее и красивее всех, тому награда.

— А какая? — быстро спросил старший мальчик.

— Пока не скажу. Сюрприз! — усмехнулся молодой человек.

Дети тотчас заскрипели перьями. Старушка умилённо любовалась ими, невольно вспоминая своих внуков. Дети были опрятно, хотя и небогато одеты, кафтанчики у мальчиков вышиты вдоль воротников искусным узором. Девочка отличалась от братьев цветом волос— скорее русая, чем белокурая, и черты лица более мелкие, острые.

«Да она на него похожа! — подумала старушка, глянув на молодого человека. — Но не может же он быть сумасшедшим хозяином! Скорее всего, брат хозяйки, помогает ей с делами».

Однако догадка скоро рассыпалась в прах, потому что старший мальчик объявил:

— Батюшка, я закончил!

— Я тоже! — тотчас сказала девочка.

Дети одновременно подвинули свои листки к отцу. Он быстро посмотрел и погладил мальчика по белокурым кудрям:

— Молодец!

— У него клякса! — сердито вскрикнула девочка. — А у меня чисто! Я выиграла!

— Закрой рот! — так же неприязненно, как до этого говорил со служанкой, ответил отец. — А то отправишься на кухню!

Девочка замолчала, надутая, готовая вот-вот расплакаться. Старушка-паломница едва удержалась, чтобы не вмешаться. Но тут дверь распахнулась, и вошла молодая женщина в суконном плаще поверх светло-серого платья.

«Крестьяне и тут не солгали, — подумала паломница. — Она хороша, как ангел небесный!»

Лицо молодой хозяйки Витри так и светилось радостью, глаза были ласковые и доверчивые, словно у маленького ребёнка. И двигалась она необычно — быстро и вместе с тем плавно, так, что походка напоминала изысканный танец.

— Попробуйте сыр! — весело воскликнула она.

И стала раздавать ломтики сыра— сначала детям, потом мужу. Попутно поклонилась паломнице и сказала приветливо:

— Здравствуйте, мадам! Мне уже сказали о вас. Пойдёмте к нам в кухню. Я вас угощу кое-чем вкусным, и поболтаем!

Её прелестная улыбка и звонкий голос вмиг наполнили душу паломницы умиротворением, какого она не испытывала даже в лучших монастырях.

— С удовольствием, дочь моя! — с улыбкой отозвалась она.

А красавица вдруг задержалась около девочки. Спросила с лёгкой тревогой в голосе:

— Ты почему плачешь, Бланка?

Девочка лишь молча показала глазами на отца.

— Сейчас я приду, только провожу гостью. И мы всё уладим.

Николетт усадила старушку в кухне поближе к окну, подсунула ей под спину подушку, придвинула ближе миску со свежими пирожками.

— Сделайте милость, угощайтесь, мадам! Я вернусь через пять минут!

Когда она вышла, старушка попыталась прояснить для себя ситуацию, заговорив с темноволосой служанкой.

— Кажется, ваша славная хозяюшка пошла заступаться за дочку. Отец обидел её.

— Это не её дочка, — не оборачиваясь, пробурчала служанка, чем ещё больше запутала паломницу.

Тем временем Николетт сравнила прописи Робера и Бланки, нашла у обоих по ошибке и со смехом объявила, что состязание выиграл Дени. Пусть он медленнее писал, зато без клякс и ошибок.

— Вот и отлично! — воскликнул Окассен, подхватив младшего сына на руки. — Значит, завтра я повезу его кататься!

И подбросил Дени к потолку, от чего тот восторженно завизжал.

— Пойдём со мной на кухню, Бланка, — дружелюбно позвала Николетт. — Мы ужин готовим, будешь помогать.

— Нет, нет! — захныкала девочка. — Они сейчас пойдут фехтовать, я тоже хочу…

— Тебе это ни к чему, — пренебрежительно сказал Окассен. — Девчонок и грамоте-то учить незачем!

— Твой отец учил меня грамоте, — возразила Николетт. — Хотя я тоже девчонка.

— Ты моя любимая девчонка, — сказал он и, обняв её за талию, поцеловал в губы.

Дени захлопал в ладошки. А Бланка изобразила, что её тошнит, чем здорово насмешила Робера.

— Вот! — крикнул Окассен, показав на девочку пальцем. — Эта поганка мне за спиной рожи строит! А ты говоришь, что я её зря обижаю!

— Бланка, — строго сказала Николетт. — Ну-ка, поди сюда.

Девочка приблизилась, втянув голову в плечи.

— Проси прощения, — приказала Николетт.

— Простите, отец, — глядя себе под ноги, проговорила Бланка.

Окассен молча протянул ей руку. Девочка чмокнула её и опрометью выбежала из трапезной.

Сначала Николетт и паломница беседовали об отвлечённых вещах — погоде, путешествиях, хозяйстве. Потом нянька принесла Тьерри, которому исполнилось уже семь месяцев, и Николетт стала кормить малыша грудью.

— Так у вас, оказывается, четверо деток? — спросила старушка.

Вроде бы невинный вопрос, но она тут же получила ответ, который так волновал её.

— У меня трое, все мальчики, — с улыбкой сказала Николетт, целуя малыша в лобик. — А старшая, девочка — это дочка мужа, внебрачная… ну, вы понимаете.

— Конечно, — спокойно ответила старушка, — у моего мужа тоже было двое бастардов. Один воспитывался у нас, и таким хорошим человеком вырос! Сейчас он служит начальником городской стражи в Орлеане.

— А сколько у вас своих детей? — спросила Николетт.

— Трое, те, кто остался в живых. Ещё пятеро умерли во младенчестве.

Николетт перекрестилась, пробормотав: «Царствие небесное!». Старушка грустно покачала головой:

— Дети часто умирают, так уж природой устроено, ни одна семья этого не избегает.

— О, нет! — с ужасом воскликнула Николетт. — У нас в доме ни один ребёнок не умер… и у меня, и у Урсулы все живы— здоровы, слава Богу

Теперь старушка перекрестилась.

— Это ж великая милость Господня, детка! Вы не обидитесь, если я спрошу… мне по пути крестьяне сказали, что ваш супруг…

Она понизила голос, и сделала смущённое лицо. Не дослушав, Николетт быстро сказала:

— Это правда.

— Боже, я бы в жизни не подумала! Внешне он кажется абсолютно здоровым. И собой хорош, и такой прекрасный отец…

Николетт тяжко вздохнула.

— Ведь он не всегда безумный, мадам де Грийе. Иногда на него находит, и тогда он не узнаёт никого, называет себя чужим именем, бывает, и буянит. Но с прошлой осени не было ни одного припадка. Мы молим Бога, чтобы это прошло навсегда.

— В молодости я лечила всякие недуги, — сказала мадам де Грийе. — И раны, и внутренние воспаления, и женские хвори. Но о такой странной болезни никогда не слышала. Безумные сходят с ума раз и навсегда. Их держат взаперти либо на цепи. Полагаю, дочь моя, кто-то подливает вашему мужу время от времени ядовитое зелье, которое гасит его разум. Нет ли у него врагов или у вас соперницы?

Николетт сдавленно проговорила:

— Я не знаю.

— Я слышала, нашего короля свели с ума именно так — ядовитым зельем, — добавила старушка.

— Мне одна монахиня сказала, что болезнь моего мужа — от рождения, из-за тяжёлых родов, — неуверенно возразила Николетт.

— Сомнительно! От тяжёлых родов, бывает, дурачками становятся, но не сходят с ума.

Утром следующего дня Николетт пошла проводить мадам де Грийе до околицы. На обратном пути она встретила пару всадников, при виде которых инстинктивно сжала руки в кулаки. Это были маркиз де Гюи и его верный оруженосец, повсюду следующий за хозяином, как мрачная тень.