Глава 03. В приступе доброты
Элиза была таки-права: памятник рос прямо посреди улицы, у входа в скверик. И захочешь — не обойдешь.
Здесь поперек тротуара раскорячился кран, в люльке завис мужик в спецовке пытаясь завести бензопилу. Очередь, которая растянулась до противоположной стороны улицы, вдоль забора, наблюдала с неподдельным интересом. Время от времени раздавались советы. Мужик нервничал, пила так и не заводилась. Водитель курил, рассматривая, собственно, памятник. Поскольку вечерело, фары крана были включены и памятник стоял как на ладони.
Засияли его недели полторы тому, не больше. И садили явно наспех: асфальт вокруг пошел трещинами, в одном месте из-за этого слегка наклонился фонарный столб. Столб, в итоге, подперли распорками и махнули рукой, фонарь все равно лет сто как разбит и не светит.
Главное же — сажая, как всегда, не рассчитали. Или перебрали от усердия с порошком. Стефан-Николай об этом порошке на днях рассказывал странные вещи. Он когда-то им интересовался, ну, в пределах своих разведок секрета философского камня. Там, говорил, рецепт весьма замысловатый, давний, его держат в тайне, но я вычислил состав. Думаешь, зачем из всей макулатуры, что мы приносим, учебники и книги, если им полсотни лет, сортируют в отдельную гору. Пятнадцать лет, поправила тогда Марта. А он: так последний раз их, похоже, совсем прижало, срок сократили. Так вот, они их потом сжигают. Но при особенных условиях, здесь я пока что не силен. Знаю только, что полученный пепел смешивают с порошком из драконьих костей, рыбьей муки, добавляют птичье молоко — нет, не конфет, Чистюля, обычное молоко! — и закладывают в основу куколку, типа как макет будущего памятника.
Здесь, видимо, или куколку вшили с изъяном, или порошок оказался слишком концентрирован. Памятник был уже в два человеческих роста, но фигурам не хватало завершенности, проработки, не памятник — мемориал снеговикам погибшим в боях с весной.
Одна обтекшая фигура стояла, расправив плечи, и протягивала что-то наподобие вязанки соломы — только под ее руками эта солома превращалась в монеты, что щедрым ручьем лились вниз, в ладони второй фигуры. Эта, вторая, была ниже ростом и с чем то вроде горба. Но при этом ее черты и одежда сформировались куда лучше. По крайней мере достаточно, чтобы Марта ее узнала.
Все было таким же, как во сне. Высокие сапоги, подбитые подковами. Тугой, застегнутый на все пуговицы мундир с очень широкой лентой для наград. Семь орденов, а в придачу к ним — восьмой, уникальный.
Лицо… да обычнейшее, такое, что и не запомнишь. И дело, знала Марта, не в том, что памятник еще не дозрел. Оно и в жизни было таким же. Если что и бросается в глаза — плоский черный парик, точнее — три кроваво-красных волоса, которые пробиваются сквозь нее и светятся в темноте. Но памятники у нас бесцветны, во-первых, а во-вторых, волос на нем не будет. Даже когда фигуры сформируются до конца.
И дело никоим образом не в том, что горгонит не способен отобразить такие тонкости. Об этих волосах никто никогда не упоминал, словно их вообще не существует. Ни в одном учебнике, ни на одном портрете, ни в одном выпуске новостей. Марта и сама впервые узнала о них из сна.
Табличка на постаменте гласила о том, что это, когда он сформируется, будет памятник двум выдающимся деятелям новейшей истории. Доблестному господину Эльфрику Румпельштильцхену, ветерану трех Крысиных войн, кавалеру всех семи Киноварных подвязок, в последние годы жизни — министру финансов при нашем мудром правителе; а также — собственно нашему мудрому правителю, господину Цинноберу. Далее шел перечень не всех, лишь основных заслуг нашего мудрого правителя, ну и — конечно же, «от благодарных жителей города».
Как раз когда Марта дочитывала, один из благодарных жителей навис над краем люльки и рявкнул, перекрикивая бензопилу, которая наконец-то заработала:
— Ну куда, ять, прешь! Хочешь, ять, веткой по башке?!
Марта посмотрела на него гневно и свирепо, но решила не связываться. Не сегодня. К тому же — он был прав, когда подходила, видела же, что к чему. Те, кто садил памятник, не догадались — и если не принять мер, то через несколько дней головы подросших фигур воткнутся в ветку старого дуба.
Дуб рос здесь, сколько Марта себя помнила, и во всех альбомах о Нижнем Ортынске о нем вспоминали как о местной достопримечательности. А вырос он вроде века два или три назад — из ростка, подаренного городу после дежурных странствий графом Синистари. Граф был тот еще выдумщик: если верить его заметкам, росток происходил не откуда-то там, а с острова Буруян, впрочем, местные как раз и верили. С дубом было связано огромное количество легенд и верований, одни бессмысленнее других. Правда же заключалась в том, что на нем давно уже не появлялись желуди, а в центре огромного, бугристого ствола чернело дупло.
До недавнего времени только две вещи спасали дуб: статус достопримечательности и стайка воинственных ортынскознавцев, что были древнее самой памятки. Даже странно, что сегодня ни одного из них здесь не было.
Марта отошла и смотрела, как пила вгрызается в кору. В итоге, подумала, это ветка, дубу от не этого никак.
Она слышала, как подошла и стала рядом с ней мачеха.
— Недоумки — сказала Элиза — всегда одно и то же: не умеют вовремя остановиться. Просчитались, ну то что же, сделаем еще одну глупость, нечего терять.
— Привет — сказала Марта — Давно ожидаешь?
Элиза отмахнулась:
— Да так. Я как раз оформила на проходной пропуска. Пошли.
Они перешли через дорогу. Очередь теперь смотрела подозрительно, лесорубы уже никого не интересовали. Даже когда прозвучал резкий, надсадный треск и ветка закачалась на охватывающих ее в ремнях. Даже когда со всего маха, словно таран, долбанула в люльку крана.
— Эй, куда это вы вне очереди?
Элиза и бровью не повела. Они с Мартой прошли вдоль бетонного забора и разнородной, раздраженной толпы. Сначала Марта решила, что это все цынгане, кто же еще, но потом заметила в сумерках несколько знакомых лиц: дворник дядь-Михась, одна из школьных кухарок, почтальон госпожа Зерена. Увидев Марту и Элизу, все они отворачивались. Зато другие — незнакомые — несколько раз бросали вдогонку что-то о блатных, какие всюду лезут вне очереди.
— У нас… что-то случилось? — осторожно спросила Марта — Что мы — тоже… на завод?
Элиза побледнела и крепко сжала ее руку. Они как раз оказались у проходной — огромных металлических врат с крошечной калиткой. Около калитки дежурил охранник в форме. Не обычный ленивый и пузатый дедуган лет за пятьдесят — молодой, спортивный. И с кобурой на поясе.
Когда Элиза направилась к вратам (и Марта за ней, вырвать руку было нереально), охранник обернулся к ним так плавно и стремительно, что Марта даже не удивилась: что, и пистолет не выхватил?
— Вход только за пропусками. И — я уже предупреждал — сегодня вряд ли…
Элиза молча показала ему две пластиковых карточки. Он сделал шаг в сторону, кашлянул:
— Вам к кому?
— К господину Ньессену.
— Это прямо по двору, потом вправо, увидите белый трехэтажный дом, вам на третий и в конец коридора.
— Везде — сказала мачеха, пока они пересекали двор — везде бардак. Отдел пропусков на одной улице, проходная на другой, по личным делам пускают вообще в калитку для доноров. И даже здесь фонари толком не светят, ноги можно выломать на раз-два. Ну, собственно, о делах. Господин Ньессен — мой старый знакомый — она запнулась, видимо заметила что-то такое на лице Марты, хотя было уже темновато — Мы учились вместе, еще в школе. Я вспомнила о нем, потому что, сама видишь, с деньгами творится черт знает что. Все наши сбережения… Если так и дальше пойдет, на контракт точно не хватит, и я не уверена, что хватит хотя бы на общежитие. Не говоря уже о… — Элиза махнула рукой, мол, сама понимаешь.
Марта понимала. Кроме всего прочего, деньги могут понадобиться на другие расходы. Рано или поздно — точно понадобятся.
— Хочу тебя с ним познакомить. Он… непростой человек, но может нам помочь. Если мы будем достаточно убедительны, понятное дело.
— Я постараюсь — кивнула Марта.
Двери на третьем этаже, в конце коридора, были украшены скромной гравированной табличкой «Директор завода В. Ньессен». Хотя за дверью сидел никоим образом не директор, а грудастая блондинка, лет на пять старше Марты.
— Госпожа Баумгертнер — констатировала блондинка — Заходите, вас ожидают.
Кабинет господина директора оказался небольшим и — неожиданно — очень домашним, обжитым. Разномастные фикусы-традесканции в кадках и горшочках, ковры на полу, в шкафу — несколько полок с книгами, причем явно читаными. Марта не удивилась бы, если бы господин директор ходил в разношенных, выцветших тапках, но нет, он носил обычный костюм и обычные же новехонькие туфли. А вот вид имел такой, словно был старше Элизы, причем лет на десять; вообще весь он был округленный, с пухловатыми щеками, с мешками под глазами и с круглой же, беспощадно блестящей лысиной прямо на затылке.
Когда они зашли, господин Ньессен разговаривал по телефону, шагая под окном этакой утиной поступью, и взмахивал свободной рукой.
— Да — говорил взволнованно, с придыханием — Представь себе. Да нет, не просто так. Сначала, конечно: добрый день, позвольте поздравить, мы слышали, у вас, наконец, долгожданное пополнение семейства… — он сделал гримасу, словно разжевал покрытый плесенью лимон — И потом — как они это умеют: мы бы вам не рекомендовали… С-с-суки.
Он заметил Элизу с Мартой, щедро покраснел, дернул плечом, мол, и садитесь, садитесь, я сейчас. Сказал в трубку:
— Хорошо, мама, я потом тебе… здесь у меня… ну, может, помнишь, Элиза Варгас, да-да, именно она. Но вот, дочка у нее будет поступать в следующем году. Обязательно. И тебе от нее. А, еще, слышишь — позвал он вдогонку — ты Гертруде не говори. Ей сейчас волноваться нельзя. Я потом сам… да, и я тебя целую.