ЗОЛУШКА И МАФИОЗИ

ЗОЛУШКА И МАФИОЗИ

АВТОР: ЛОЛА БЕЛЛУЧИ

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

Alla sacra il mio onore.

(К священной моей чести.)

Alla sacra la mia fedeltà.

(К священной моей верности.)

Alla sacra il mio silenzio .

(К священному моему молчанию).

Alla sacra la mia verità.

( К святой моей правде .)

Sono nato nel sangue, morto nel fuoco,

(Я родился в крови, умер в огне).

e sono rinato dalle ceneri.

(И возродился из пепла).

Solo alla sacra mi inchino!

(Только перед Святым я преклоняю колени!)

АННОТАЦИЯ

Посвящается разбитым и разрушенным сердцам,

в вас тоже есть красота.

Тициано Катанео - дьявол. В свои 35 лет заместитель босса самой безжалостной мафии Италии - человек, источающий харизму, насилие и опасность. Его репутация, выкованная в отсутствие угрызений совести, делает его живым образом гибели. Безжалостная сила, движимая дикими порывами.

Для врагов - воплощение ужаса.

Для союзников - непоколебимый лидер.

Для Рафаэлы - путь без возврата.

Воспитанная в традиционной семье Саграда, Рафаэла Эспозито была создана для того, чтобы стать идеальной женой мафиози. Но за этим отрепетированным совершенством скрывается несгибаемая женщина, сопротивляющаяся требованиям консервативной семьи и безжалостным ухаживаниям своего босса.

Рафаэла оказывается перед невозможным выбором: поддаться непреодолимому желанию мужчины, который олицетворяет ее гибель, или бороться за свободу в мире, который требует от нее покорности?

Правда в том, что выбор невинной дочери мафии - не более чем иллюзия, тщательно срежиссированная Тициано игра, чтобы обеспечить его завоевание.

С того момента, как их глаза встретились, она стала навязчивой идеей босса.

Она бросила ему вызов, не задумываясь о последствиях. Теперь ей предстоит увидеть, как мир, который она знала, рушится по прихоти дьявола.

В этой опасной игре соблазнения и власти Рафаэла сдастся перед неизбежным или бросит вызов судьбе, которую так хитроумно наметил для нее Тициано Катанео?

«Золушка и мафиози» – это пересказ классической сказки, где Золушка не ищет спасения, а принц - мафиози, готовый свергнуть весь мир, чтобы сделать ее своей.

01

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Во-первых, я бы расцарапала это милое личико. Я бы определенно начала с этого. Как бы он ни был тщеславен, этот негодяй скорее умрет тысячью смертей, чем узнает, что не сможет удержать эту раздражающую улыбку и двух секунд.

Я бы не спеша наслаждалась ощущением власти, пока связывала его, потому что, конечно, он не смог бы двигаться, чтобы остановить меня. Такой властный... Такой полный желаний и прихотей... Ему было бы неприятно оказаться в моей власти. А мне бы это понравилось!

Когда он будет совершенно обездвижен, как свинья, готовая к закланию, я медленно пронжу эти дьявольские голубые глаза, и с удовольствием буду ощущать, как нож вонзается в его череп не один, а два раза. Возможно, от вида крови у меня забурлит в животе, но я смогу это вынести. Ради такого удовольствия я смогу заставить себя оставить это на потом. После того как я разорву эту чертову пасть на куски, вырву ядовитый язык и разорву идеальный нос по меньшей мере на десять частей.

Но если подумать, вряд ли я удовлетворилась бы только этим. Нет. Мне нужно больше.

Моей следующей целью стали бы руки. Я бы отрезала их и получила массу удовольствия от процесса. Они больше никогда не посмеют ко мне прикоснуться, лишь бы доказать свою правоту.

— Проклятье! Ненавижу его! — Ворчу я, чувствуя себя еще более злой, чем до того, как начала планировать свою месть, потому что я и вся Италия знаем, что этого никогда не произойдет.

Не тогда, когда тот, кого я хочу изуродовать, является заместителем главы "Ла Санты", и даже не тогда, когда, к моему полному стыду, часть меня, гораздо большая, чем мне хотелось бы признать, наотрез отказывается отвечать за исчезновение этой идиотской улыбки.

— Ты не улыбаешься, — хмыкает мама, делая шаг вперед останавливаясь передо мной.

Я моргаю и вижу переполненный банкетный зал вместо темной камеры пыток, которая занимала мои мысли. Музыка и голоса вокруг меня тоже доносятся до моих ушей вместе со всем происходящим.

София Эспозито улыбается немного жутковато, надеясь, что мои нейроны заискрятся, и, хотя мне хочется закатить глаза, я заставляю себя разжать губы.

— Он еще не сводил с тебя глаз, — отмечает она, сдержанно радуясь, как умеет только она. — Уверена, он скоро пригласит на второй танец!

Я прикусываю язык, с болью проглатывая все истины, которые мне хотелось бы запихнуть в мамино горло вместе с шампанским в ее бокале.

Она вбила себе в голову, что наша семья скоро будет жить в мафиозной сказке, и ничто в этом мире не сможет ее переубедить. Может быть, когда босс объявит, что помолвлен с одной из идеальных дочерей элиты Саграда, она наконец поверит в это.

— Не смотри на меня так! Если он продолжает настаивать даже спустя несколько месяцев, значит, он действительно заинтересован! — Жалуется она, позволяя своей улыбке сойти на нет, когда на смену ей приходит ругательная гримаса.

На этот раз мой смех искренен.

— Зачем я потратила все свое детство и юность, слушая твои рассказы, мама? О, не начинай!

Я сближаю наши лица и понижаю голос до шепота.

— Мужчины вроде Тициано Катанео ждут от женщин вроде меня только одного - чтобы они грели им постель!

— Это совсем другое! Теперь ты лучшая подруга жены Дона.

— Правда, мама? И с каких это пор, дружба стирает свидетельства о рождении? — Спрашиваю я, а она наклоняет голову и расширяет глаза. Я закрываю свои и медленно выдыхаю, а затем снова открываю их, сожалея о своем грубом тоне. — Мама, я хочу сказать, что дружба с Габи не меняет того, кто я есть: горничная, дочь повара и рядовая из Ла Санты. Ты должна...

— Ну, — перебивает она меня, — сегодня ты совсем не похожа на служанку. — На этот раз ее улыбка стала гордой. — Посмотри на себя! Ты - подружка невесты. Дон сам подарил тебе платье, и даже мы с отцом купили одежду на сегодня.

Я прикусываю губу и несколько раз моргаю. Я могу спорить бесконечно, могу сказать, что нет, не сам Дон подарил мне платье, которое стоит как минимум пять лет моего жалованья как горничной. Это сделала его нынешняя жена, Габриэлла.

Моя подруга знала, что у меня не было ничего подходящего для того, что полагается носить подружке невесты. А она, как никто другой, знает, насколько жестокими могут быть семейные сплетни. За последний год она сильно пострадала от них.

Я вздыхаю и отвожу взгляд, ведь мы спорим не в первый раз, и если моя мама никогда раньше не уступала, то я очень сомневаюсь, что она начнет это делать сегодня, когда, кажется, все шансы складываются в ее пользу.

— Мне нужно подышать воздухом, — говорю я, не дожидаясь ответа.

Я сохраняю элегантность только до тех пор, пока не прохожу через огромные деревянные двери, затем хватаю юбки платья и практически бегу.

Двенадцать курантов, раздающиеся вокруг, только заставляют меня чувствовать себя нелепо, но, черт возьми, мне действительно нужно начать дышать. С разочарованным вздохом я развязываю бант, завязанный чуть выше затылка, и застегиваю маску на запястье.

Если бы год назад кто-нибудь сказал мне, что дон Витторио согласится, чтобы на его свадьбе был маскарад, я бы рассмеялась ему в лицо. Но моя подруга каким-то образом сумела проникнуть в душу дона настолько, что он готов на все, чтобы сделать ее счастливой.

В начале вечера эта лестница казалась таким большим потенциалом, как будто я только что попала в сказку, именно так, как планировала Габриэлла, когда выбирала место для свадьбы. А теперь я словно попала в один из тех мучительных фильмов-триллеров, где все двери в здании с привидениями заперты.

Я фыркнула, чувствуя, как поднимается гнев.

Зачем ему все это ?

Зачем ему нужна эта чертова маркировка территории?

Зачем ему контролировать каждый мой шаг?

Нужно ли ему было вообще запугивать каждого мужчину, который смотрел на меня издалека, даже если после первого танца он сам никогда не был меньше, чем на расстоянии целого зала?

Нет, конечно, не нужно, я не его! Но Тициано Катанео – бич моего существования, и ему доставляет удовольствие мучить меня. Если этот засранец не портит мне жизнь, значит, он несчастлив.

Ради всего святого! Это свадьба моей лучшей подруги.

Хотя бы на один вечер я имела право почувствовать себя не Золушкой, а кем-то другим, но, конечно же, Тициано должен был испортить все, как только я переступила порог банкетного зала, бессмысленной демонстрацией силы, не так ли?

Неважно, что все мое тело завибрировало, когда он взял меня за руку, и что тепло его ладони, прижатой к моей пояснице, согрело все мое тело, полностью игнорируя невозможность, которую представляла собой ткань между ними.

Неважно, что еще до того, как он сделал первый шаг ко мне, я уже точно знала, где он находится в коридоре.

Неважно, что с каждым шагом вальса какая-то часть меня ликовала, словно этот момент был причиной всей моей нервозности с момента пробуждения. Неважно. Все это не имеет значения, потому что я достаточно умна, чтобы понимать, что для заместителя главы я не более чем прихоть. Он продолжает издеваться надо мной только потому, что я постоянно говорю ему нет, и это, как ничто другое, сводит меня с ума.

Чертов Тициано Катанео!

Я пересекаю лужайку поместья, пробираясь между высокими живыми изгородями и уворачиваясь от деревьев, с каждым шагом наполняя легкие воздухом, пока не добираюсь до центра сада и почти стону от облегчения при виде фонтана.

Я опускаю юбки платья и закрываю глаза, делая глубокий, медленный вдох.

— Твоя крестная фея опаздывает?

Глубокий голос поднимает каждый волосок на моих руках, который еще не зашевелился от холода, но причины все не те. Я что, бросила камень в святой крест? Должно быть, да, потому что это невозможно.

Я медленно оборачиваюсь, желая утопить человека, который последовал за мной сюда, в тазу с ледяной водой, в котором я собиралась освежиться.

В своем идеально подогнанном пиджаке су-шеф Ла Санты представляет собой грешное зрелище, как никогда. Ткань словно пришита к его крупному мускулистому телу, облегая каждую выпуклость и выступ, за исключением рук и шеи - единственных свободных от одежды мест, демонстрирующих его, кажется, бесконечные татуировки. Как далеко они простираются на самом деле?

Его глаза окидывают меня с ног до головы, затем останавливаются на фонтане позади меня, и выражение его лица меняется. Но знаете что? Что за на хрен!

— Ты хочешь свести меня с ума? — Я практически кричу.

Тициано медленно увлажняет губы, и на его лице появляется раздражающая улыбка, которую мне так хочется сорвать. Не проходит и пяти секунд, как он сокращает расстояние между нами, зажав меня между своим телом и фонтаном, а затем протягивает руку и хватает скульптуру по обе стороны от моей головы. В тот же момент моя грудь меняет ритм, поднимаясь и опускаясь совершенно бесконтрольно, потому что именно это и делает со мной этот чертов мужчина - он делает меня неуправляемой.

Его запах просачивается в мой нос, заставляя меня почувствовать его, хотя я не хочу иметь дело с дрожью, которую он всегда вызывает у меня, и мои предательские глаза скользят от его голубых радужек к розовым губам, которые больше не улыбаются.

Я поднимаю взгляд выше и пытаюсь поймать его на любой другой части лица Тициано: высокие скулы, четко очерченная челюсть, короткие темные волосы, ухоженная борода и даже неважно пропорциональные уши, но все без толку. Рот.

Рот продолжает требовать моего внимания снова и снова.

— Свести тебя с ума, Рафаэла? А хочу ли я свести тебя с ума? — Возмущенно спрашивает он, прежде чем ответить на свой вопрос. — Блядь, да! Я хочу свести тебя с ума всеми возможными способами, пока единственной мыслью в твоей блондинистой голове не будет мое имя, девочка, но ты не хочешь сотрудничать.

Я смеюсь, хотя мне не кажется это смешным.

— Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

— Я же говорил тебе, Рафаэла. Я не даю обещаний, которые не могу сдержать, и я злопамятный человек, знаешь ли. Это ты засела в моей голове с первого своего появления передо мной, и самое меньшее, что я могу сделать, это отплатить тебе тем же.

— Мне не нужна твоя благосклонность! Мне ничего от тебя не нужно!

— Я очень сомневаюсь, что это правда.

Тициано смотрит на мои губы с нетерпением, которое выводит меня из равновесия. Прошло столько времени... Месяцы прошли с того первого и единственного раза, когда я...

Он просто... неотразим.

Я подаю свое тело вперед и прижимаюсь к его рту, закрывая глаза, когда наши языки встречаются. Он позволяет мне вести поцелуй, и, хотя я не знаю, правильно ли я это делаю, я совершенно не могу остановиться.

Тициано хватает меня за талию, выбивая из моих легких весь оставшийся воздух, и притягивает меня к своему телу, ликвидируя то, что осталось от расстояния между нами. Одна из его рук медленно движется вверх по моему боку, шаловливо играя с драпирующейся тканью лифа, пока не достигает моей груди и медленно ласкает ее. Я стону, теряясь в безумных ощущениях, которые вызывает простое прикосновение. Звук заставляет меня осознать, что я делаю.

Господи я сумасшедшая!

Я откидываю голову назад, отрываю рот от рта Тициано и со всей силой отталкиваю его. Я смотрю на него, раздраженная и задыхающаяся. Сердце колотится в горле, и я уверена, что в этот момент где-то в моем теле громко пульсирует вена, и я не говорю о венах между ног, хотя они пульсируют и там.

Тициано ничего не говорит, он просто молча смотрит на меня.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом, Тициано! Не буду! Я не из тех женщин.

— Не из тех, которые занимаются сексом? — Спрашивает он, не двигаясь с места, разводя руки в стороны и глядя на меня, как на загадку, которую невозможно расшифровать. — А какая ты женщина?

— Из тех, кто выходит замуж. Очевидно, та, которую ты не ищешь! Так что оставь меня в покое и избавь нас обоих от этого ада!

Я говорю это громко и быстро, прежде чем повернуться и убежать, хотя знаю, что это глупо, но я просто не доверяю себе рядом с этим мужчиной. Я не могу.

Вселенная, однако, решает, что все не может быть так просто, в моей жизни так не бывает. Моя нога делает небольшой рывок, который почти бросает меня лицом в землю, и хотя мне удается восстановить равновесие и избежать падения, я вынуждена оглянуться.

В траве, почти полностью погрузившись в нее каблуком, застряла серебряная туфелька. Моя нога в серебряном туфельке.

— Черт возьми! Неужели в этой жизни нет ни секунды покоя, черт возьми!

Мое ворчание заставляет Тициано опустить глаза, чтобы выяснить, почему я прервала свой драматический выход, и.., конечно же, как и подобает засранцу, он реагирует самым худшим образом: громко смеется.

Запрокинув голову назад и практически корчась от смеха, он наблюдает, как я повторяю свои шаги, чтобы забрать туфлю, и я очень серьезно думаю, не бросить ли ее ему в голову, но это означало бы, что мне придется подойти достаточно близко, чтобы потом снова ее достать. Поэтому я смиряюсь, делаю глубокий вдох, надеваю чертовски надоедливую туфлю и ухожу из сада, так и не получив того, за чем пришла – покоя.

02

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Несмотря на то, что сегодня день после его свадьбы, я нахожу брата там, где и предполагал: в его офисе в штаб-квартире La Santa. Зная, что он один, я вхожу без стука, просто чтобы спровоцировать его. В эту игру я играю с самого рождения. По сути, это одна из главных целей моего существования: досаждать старшему брату. Хотя сегодня утром я думаю, что в итоге смогу порадовать его своим решением. Я бросаюсь в кресло перед его столом, а Витторио даже не поднимает глаз, чтобы заговорить со мной.

— Чего ты хочешь, Тициано?

— Жениться, дон. Я хочу жениться. И я уже даже выбрал невесту.

Теперь у меня есть его безраздельное внимание.

Мой брат распрямляет спину и откидывается в кресле. Его взгляд блуждает по каждой черточке моего лица, пытаясь понять, серьезно ли я говорю, а когда я улыбаюсь, он снова игнорирует меня, не отрывая глаз от экрана компьютера.

— Я надеялся на больший интерес к новостям.

— И я надеялся, что ты не будешь раздражать меня бессмысленными шутками, когда я собираюсь оставить тебя за главного, на несколько недель, но мы не всегда получаем то, что ожидаем, не так ли?

Я цокаю языком на пустую угрозу, достаю из кармана пачку сигарет, прикуриваю и делаю долгую затяжку.

Не стоит желать Саграде неприятностей, но мне становится скучно от одной мысли о том, что весь следующий месяц я проведу в этом офисе, где вместо привычных действий меня ждет бюрократия и темная деревянная мебель.

Быть заместителем главы означает, что мне достается самая веселая часть работы, а мой старший брат занимается скучными делами. Я бы никогда не смог выполнять работу Витторио полный рабочий день. На самом деле, я удивлен, что он может. Хотя его недавняя женитьба доказала, что не все мои предположения о доне были верны, есть одно, с которым я не могу ошибиться: под его кожей живет существо, столь же прожорливое, как и то, которое я вынашиваю в собственном теле, а монстры не любят бумажной работы.

— Может, мне стоит пересмотреть это решение, — угрожает он, когда я не отвечаю на его предыдущее ворчание.

— Может, это и есть моя надежда? Но не волнуйся, я здесь не для того, чтобы испытывать твое терпение. Я серьезно.

— Испытывать мое терпение? Не похоже, потому что ты все еще здесь, не так ли?

— По поводу свадьбы.

Витторио отпускает компьютерную мышь и остается неподвижным в той же позе несколько секунд, а затем смотрит на меня взглядом, который заставил бы покраснеть большую часть мужского населения планеты, особенно если учесть, что последнее превращение его внутреннего монстра так свежо в памяти каждого.

Он вздергивает густую бровь, откидывается в кресле и поправляет узел на галстуке, который не был на месте. Я не скрываю улыбки. Мне действительно нравится его раздражать. А идеально выверенное изображение Дона в его темном костюме-тройке, возможно, ничего не дает, но то, как он затаил дыхание, более чем достаточное доказательство того, что вторичная цель моего визита была успешно достигнута. Что ж, теперь осталась только главная.

— Ты хочешь жениться, — говорит он, но затем улыбается, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки, очевидно, все еще не воспринимая меня всерьез.

Интересно, контролирует ли он себя, чтобы не провести рукой по зачесанным назад волосам? Готов поспорить на один из своих любимых ножей, что да.

— Что я могу сказать? Ты меня вдохновил. — Я пожимаю плечами, а Витторио продолжает молча смотреть на меня достаточно долго, чтобы я решил заговорить снова. — Разве ты не хочешь узнать, кто невеста?

— Неважно, кто это, мой ответ - нет, — постановляет он.

Он отдает распоряжение и снова сосредоточивается на экране компьютера.

— Что значит нет?

— В итальянском языке много двусмысленных слов, Тициано, но "нет" - не одно из них.

— Моей рукой торгуют без моего ведома?

— Нет.

— Тогда почему, во имя святого, ты не делаешь кувырков от счастья, что я добровольно выбираю себе жену?

— Потому что последнее, что мне нужно, это несчастная семья, когда ты пресытишься своей прихотью. У меня и так более чем достаточно несчастных мамочек.

— Да, и мы оба знаем, почему: твоя собственная прихоть.

— Я не бросаю тебе вызов, потому что не посмею отрицать, что мое решение капризно, но крыша моего брата сделана из стекла, и он это знает.

Единственный признак того, что Витторио не контролирует себя, - едва заметное движение его ноздрей.

— Если ты не понял, я не осуждаю. — Я поднимаю руки в знак капитуляции. — Просто указываю на твое лицемерие.

Витторио не отвечает мне, да ему и не нужно. Мы оба знаем, что я прав. Вся история его брака - одна большая прихоть от начала и до конца. Ради всего святого! Он женился на женщине, которая была его пленницей, да еще и иностранкой. Очевидно, что женщины семьи не в восторге. Стать женой Дона - возможность, которой они все с нетерпением ждали.

Мы могли бы легко разделить всех женщин Ла Санты на две группы: тех, кто всю жизнь готовил своих дочерей к тому, что придет время, и тех, кого готовили.

— Разница между тобой и мной, Тициано, в том, что я точно знаю, чем жертвую и почему. И хотя я просчитал каждое из принятых мною решений и все их возможные исходы, все, что ты можешь сказать в свою пользу, это то, что ты почувствовал "вдохновение", ты произнес последнее слово тоном, источающим нетерпение, и, хотя обычно я закатываю глаза на твою профессорскую снисходительность, я вынужден признать, что это было дерьмовое оправдание. Но я не ожидал, что оно вообще будет воспринято как оправдание. Вот почему тебе нужно мое разрешение, а мне не нужно ничье другое.

— Тогда просвети меня о своих мотивах, — прошу я с развратным поклоном, и один уголок губ моего брата приподнимается в почти незаметной и опасной улыбке, говорящей о том, что он близок к краю.

— Нет.

— Витторио...

— Мой ответ - нет, — перебивает он меня. — Пока. Если, когда я вернусь из путешествия, ты все еще будешь чувствовать себя, — он делает паузу и скребет горло в едком смехе, — вдохновленным... Мы поговорим об этом подробнее.

Решительный тон не оставляет места для сомнений в том, что тема действительно на время закрыта. Я увлажняю губы и прикусываю кончик языка. Кто бы мог подумать, что желание жениться также сведет его с ума? Единственный человек, которого я намеревался разозлить этим решением, - полтора метра ростом, со светлыми волосами, грудью, которую мне не терпится заполучить, и чертов гений.

Возможно, Витторио прав в том, что это решение - прихоть, а также в том, что я не тратил много времени на обдумывание, но почему я должен это делать? Я ведь все равно не смогу избежать брака. Последние несколько лет я знал, что это лишь вопрос времени, когда обзавестись женой станет достаточно интересным делом и мне придется жениться, как часть моих обязанностей в Ла Санта. Никто не осмелился бы предложить мне женщину, которая по нашим меркам считалась бы менее совершенной, но совершенство – это так... безвкусно.

Если мне так или иначе придется это сделать, то между тем, чтобы застрять с невесткой маминой мечты, и тем, чтобы научить некую нахальную девчонку быть осторожной в своих просьбах, я бы тысячу раз выбрал второй вариант. Мне всегда больше нравились черти, которыми я мог командовать. Это решение было легко принять, пока она в ярости смотрела на меня, прядь золотистых волос болталась на ее красных щеках, губы распухли и были мокрыми от моей слюны, а голубые глаза переполняла обида, даже когда она явно боролась с чем-то, что явно боролось против нее.

Когда она явно боролась с чем-то, чего хотела так же сильно, как и я.

Вот уже несколько месяцев эта проклятая женщина мучает меня своими бессмысленными отказами. Еще несколько недель ожидания не убьют меня главным образом потому, что это и есть время ожидания. Альтернативы нет, Рафаэла Эспозито уже моя, просто она еще не знает об этом.

До прошлой ночи мне было бы достаточно трахнуть ее, но я не виноват, что она не может держать этот восхитительный рот на замке и что чем больше она говорит, тем больше возможностей появляется в моей голове.

Заставить ее умолять о том, чтобы мой член был в ней, – это, кажется, только начало всего того веселья, которое я могу получить. Бедняжка Рафаэла и в самом деле не знала, о чем просит.

— Да будет твоя воля, Дон.

03

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

— Не могу поверить, что ты действительно собираешься взять только один чемодан. — Я застегиваю молнию, глядя через плечо на девушку, сидящую перед туалетным столиком.

— Витторио хочет, чтобы я купила одежду для поездки. Как будто я умею выбирать что-то, кроме джинсов и футболки, — фыркает Габриэлла, закатывая глаза, пока надевает серьги.

— А может, Дон не хочет оставлять тебя одетой большую часть времени, — шепчу я с легкой улыбкой.

— Рафаэла! — Ругается она на меня, но краска, заливающая ее щеки, практически признает ею вину.

— Ты очень хорошо выбрала, что надеть, это платье просто великолепно.

— Да, но выбирала его не я, а команда, которую нанял Витторио, чтобы приодеть меня.

Я хихикаю, а Габриэлла встает, разглаживая юбку винного платья, свободно сидящего на ее теле, и проводит пальцами по темным волосам, слегка взъерошивая волны на концах. Я делаю два шага к ней.

— Ты сама выбрала свое свадебное платье, — напоминаю я ей, застегивая молнию на спине. Ткань сидит идеально, и мы смотримся в зеркало в полный рост в огромной гардеробной, любуясь платьем от кутюр, которое наверняка стоило целое состояние. — И оно было чудесным.

На лице моей подруги появляется огромная улыбка.

— Ведь так и было, правда? — Спрашивает она. Я обхватываю ее за талию и качаю головой вверх-вниз в знак согласия, а затем прислоняюсь к ее плечу.

— Нервничаешь? Или, может быть, что-то болит? — Поддразниваю я, и Габи закатывает глаза.

— Спасибо, я в порядке, — отвечает она и показывает мне язык, как будто мы дети. — Остаться наедине с Витторио самое простое. Я мечтала о медовом месяце с тех пор, как он сказал, что он у нас будет. — Габриэлла качает головой с воздушной улыбкой на лице. — Меня беспокоит то, что произойдет, когда мы вернемся.

— Ничего не случится, когда ты вернешься, Габи. Дон пережил все ради тебя, никто не посмеет сделать или сказать то, чего не следовало. Твои дни глотания лягушек закончились. Пришло время жить долго и счастливо.

Я подмигиваю ее отражению, и Габриэлла закатывает глаза от моего выбора слов.

Хотя во внешности мы полная противоположность друг другу, именно то, что вы не можете увидеть, делает нас одинаковыми: ни одна из нас не верит в сказки. Мы не можем, не с теми картами, которые нам сдала жизнь. Габриэлла была чем-то знакомым среди всех тех странностей, в которые превратилось место, бывшее моим домом. Она нуждалась в побеге так же, как и я, и мы притягивались друг к другу как магниты.

— Да, но у людей есть ожидания. Мама Витторио...

— Синьора Анна не должна ничего ожидать, — перебиваю я ее. — Ты теперь жена Дона, Габи. А она всего лишь его мама.

— Именно, — соглашается Габриэлла, высвобождаясь из моих объятий и поворачиваясь ко мне. — Именно об этом я и говорю. Я не могу... — прерывает она себя и поворачивает лицо набок, чтобы глубоко выдохнуть. — Я никогда не буду такой, как она. Я никогда не буду похожа ни на одну из тех женщин, которых она хотела взять в жены своему сыну.

Я фыркаю от смеха.

— Слава Богу, иначе мы бы даже не разговаривали. Клянусь Богом, если ты начнешь думать о том, как выглядеть, как все эти снобы, я тебя брошу. Я больше никогда не заговорю с тобой.

— Я не хочу смущать Витторио. Я не хочу быть меньше, чем ему нужно. Он же Дон.

Я закатываю глаза.

— Вот сейчас ты говоришь глупости.

Я делаю несколько шагов назад и сажусь на кресло-шезлонг у изножья кровати.

— Всегда такая вежливая, — ворчит Габи, скрещивая руки перед грудью.

— Если бы твое беспокойство не было бы глупым, но не настолько, как, например, не знаю, не выучить все правила этикета или не научится самостоятельно составлять наряды для модных мероприятий, может, я бы и дала тебе поблажку, но с твоим характером, Габриэлла? О, ради всего святого! Дай мне передохнуть! Дон прекрасно знает, какая ты, и все равно захотел на тебе жениться, так что перестань волноваться. Кроме того, то, что в твоем случае все по-другому, это хорошо. Это женщины Саграды должны хотеть быть похожими на тебя, а не наоборот.

Габриэлла облизала губы, прежде чем прикусить нижнюю.

— Спасибо, — говорит она почти шепотом, и я улыбаюсь, снова закатывая глаза.

— И ты уже не тот испуганный зверек, какой была, когда мы только познакомились. У тебя есть когти, и тебе придется научиться ими пользоваться, пока люди не научатся тебя уважать. На самом деле, я думаю, что именно их использование научит их уважать тебя.

Моя подруга молча соглашается, и ее взгляд становится немного воздушным. Теперь, когда я наконец-то знаю, куда она уходит мыслями, когда такое случается, невозможно не почувствовать легкую грусть. Все произошло совсем недавно. Дон смел весь мир, чтобы быть с Габриэллой, но выбор, который пришлось сделать моей подруге, чтобы выйти за него замуж, тоже не был простым. Я не знаю, как бы я поступила в ее ситуации.

Она моргает и шлепает одной ладонью по другой, возвращаясь в настоящее с глубоким вздохом и хлопая ресницами, чтобы смахнуть непролитые слезы.

— Ну что? Есть новые планы на отпуск? — И после этих семи слов я снова закатываю глаза. За последние несколько дней мы разговаривали об этом миллион раз. Габриэлла возмущенно хмурится. — Не можешь же ты в самом деле планировать провести месяц, отсыпаясь, поедая мороженое и смотря сериалы, Рафаэла!

— Почему нет?

— Потому что это твои каникулы!

— Вот именно! — Я широко улыбаюсь. — Целый месяц без кухонного хаоса в этом доме, без надоедливых сплетен и, что еще лучше, без необходимости смотреть на лицо непослушного мужчины!

Габриэлла пренебрежительно приподняла бровь.

— Правда? Ты счастлива, что не увидишь Тициано? — Поддразнивает она, и я с отвращением скребу горло. Она такая смешная... А я даже не рассказала ей о том, что произошло вчера вечером, пока она наслаждалась свадебной вечеринкой.

— Мы уже договорились, что он - тот, кто не должен быть назван! — Я обвиняю, а Габи смеется. — И я отказываюсь удостоить этот вопрос ответом.

Ее смех становится громче, и она прищелкивает языком.

— Э-э...

— Я серьезно!

Габриэлла поднимает руки в знак капитуляции, но развратная улыбка на ее лице ничего, кроме покорности, не выражает.

— Скажу только, что вчера вечером он не сводил с тебя глаз. Это заметил даже Витторио.

От последнего предложения у меня стынет кровь, и я встаю.

— Он... Он что-нибудь сказал?

Габи хмурится, не понимая всей серьезности того, что она мне только что сказала. Она не родилась в нашем мире, она не знает, что ценой за неосмотрительность женщины может быть ее жизнь.

— Нет, — отвечает она, качая головой из стороны в сторону. — Он только что ворчал, что у Тициано нет манер. — Я облегченно вздохнула. — А что? Почему ты так занервничала?

Я провожу рукой по животу, разглаживая его нервным жестом, и провожу средним и указательным пальцами по волосам над ухом, хотя ни одна прядь не выбилась из низкого пучка, в который я завязала их утром.

Я открываю рот, чтобы ответить, но стук в дверь спасает меня от необходимости лгать подруге. Я закрываю глаза на две секунды, глубоко выдыхаю, а когда открываю их снова, то уже могу улыбаться.

— Пора, синьора Катанео, — дразняще говорю я, заставляя Габи фыркнуть.

— Не называй меня так, — ворчит она, поворачиваясь, чтобы взять свою сумочку.

Я подхожу к ней и обнимаю в последний раз.

— Ты обещаешь писать мне?

— Я и звонить тебе буду.

— Только не делай этого, когда Дон приводит свой план в действие, хорошо?

— Какой план? — Спросила она, нахмурившись.

— Оставлять тебя голой большую часть времени, вот какой!

— Рафаэла! — Вскрикивает Габи.

***

— Что? — Спрашиваю я, и, к моему несчастью, от возмущения мой голос звучит пискляво.

— Конечно, ты будешь вознаграждена, — заверяет меня Луиджия, и я обращаю внимание на костюм, который надет на экономке, хотя ее костюм отличается цветом от того, что она носит обычно.

Я сжимаю зубы, контролируя тревожное дрожание губ, но не могу сделать то же самое с ноздрями - они раздуваются.

— Луиджия, — начинаю я тихим голосом, хотя мне хочется кричать. Это проклятье! Тысячу раз проклятье! — У меня были планы на отпуск, — говорю я, и это не полная ложь. Месяц отдыха от Тициано Катанео был вполне реальным планом! — Ты одобрила мой отпуск во время медового месяца Дона, потому что у меня будет меньше дел в его крыле. Я...

— Прости, Рафаэла. — Мой босс не дает мне закончить свой спор. — Заместитель главы очень конкретно сказал, что хочет, чтобы ты взяла на себя ответственность за управление его крылом дома на время отпуска Марты.

— Почему Марте понадобился отпуск? Я видела ее вчера, она выглядела великолепно и никуда не собиралась! — Вслух думаю я, чувствуя, как мое лицо искажается от замешательства.

— Ее сестра заболела, и она должна поехать и помочь.

— А я должна страдать? — Я взрываюсь, не понимая последствий. Глаза Луиджии сужаются, и такой реакции достаточно, чтобы заставить меня сглотнуть. Эта женщина - сова, она работает на семью Катанео больше лет, чем я, и она не случайно главная экономка. Я облизываю губы и делаю глубокий вдох. — Прости, — говорю я, быстро закрывая глаза. — Просто у меня действительно были планы.

— Как я уже сказала, ты будешь хорошо вознаграждена.

Я открываю рот и закрываю его. Я смотрю в сторону, потом снова на Луиджию, но той секунды, когда я оторвалась от нее, мне не хватило, чтобы набраться смелости и попросить то, что мне нужно, поэтому, когда я открываю рот во второй раз, ничего не выходит. То же самое происходит и в третий раз. И только в четвертый раз мне удается что-то сказать.

— Можно ли поменяться с другой домработницей?

Я работаю во время каникул, но... Могу ли я работать в другом отделении?

Габриэлла никогда не понимала, почему вся семья Катанео живет в одном поместье, если они разделили его на флигели, по одному на каждого члена семьи. Главное здание достаточно велико, чтобы каждое крыло было эквивалентно огромной квартире. Для меня всегда было очевидно, что это вопрос безопасности. В Италии нет более безопасного места, чем Cantina Santo Monte. Но сегодня я молча проклинаю это. Неужели дьявол не может жить где-нибудь в другом месте?

— Шеф специально просил тебя, — невозмутимо повторяет она, и я чувствую, как разгораются мои щеки, ведь всем известно, что поддержание чистоты в доме - не единственная задача горничных Тициано.

Дьявол знал, что пока Габриэлла рядом, я буду в определенной степени под защитой. Блядь! Блядь! Не прошло и дня с тех пор, как моя подруга уехала, а он уже пользуется ее отсутствием.

— Я одинокая женщина, Луиджия. Это было бы неуместно. — Я пытаюсь, хотя и не думаю, что это что-то для нее значит. Служанки, которые практически из кожи вон лезут, чтобы застелить постель Тициано, только чтобы иметь возможность лечь в нее, тоже одиноки.

Господи! Почему мое сердце бьется так быстро?

— Все уже решено, — заверяет она, и я моргаю, растерявшись больше, чем когда-либо с начала этого разговора. — Я даю тебе два дня, чтобы привести свои планы в порядок.

— Привести в порядок? Что значит решено?

— Я поговорила с твоей мамой, она дала свое разрешение.

И этого достаточно, чтобы мой до этого расчетливо контролируемый тон полетел в воздух. Следующие слова я выкрикиваю:

— Что она сделала?

04

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Моя дорогая!

Я обнимаю лицо Луиджии, целую то одну сторону, то другую. Уголок ее губ слегка приподнимается. Движение настолько неуловимо, что осталось бы незамеченным, если бы получение улыбок от этой женщины не было одной из моих жизненных миссий. Мамина домработница работает в этом доме столько, сколько я себя помню. И в детстве, поняв, что, за исключением надоедливого Витторио, два других моих брата уже посвятили себя миссии избавления от нее, я решил, что хочу чего-то более дерзкого, чего никогда не видел, чтобы кто-то добивался: заставить ее улыбаться.

Прошли годы, прежде чем я достиг своей цели, и еще больше времени, прежде чем она призналась мне, что у меня получилось, но теперь это стало обычным делом. Мне нравится Луиджия. И именно она должна была терпеть мою маму день и ночь после того, как все ее дети принесли клятву Священному. Эта женщина заслуживает, чтобы кто-то заставлял ее улыбаться. Иметь дело с Анной Катанео - задача не из легких.

— Привет, Тициано, — приветствует она меня, протягивая руку, чтобы взять мое пальто, и я отдаю его ей.

— Все уже в сборе?

— Да. Ты последний.

— И как она сегодня? — В ответ экономка кивает и едва заметно вздергивает брови. Это не очень хороший знак. Она должна была использовать свой плотный график как предлог, чтобы не приходить сегодня на ужин. — А как же то, о чем я тебя просил, моя дорогая?

— Рафаэле сообщили об этом сегодня. Я дала девушке два дня на то, чтобы подготовиться к изменению планов, после чего она вернется.

Я улыбаюсь, довольный. Два дня не имеют значения.

— Замечательно Луиджия, — говорю я, и она остается позади, когда я вхожу в столовую в родительском крыле дома. — Я только что понял, что в ближайшие несколько недель еда не остынет, пока мы ждем появления Витторио. — Я отпускаю обычную шутку, хотя человека, о котором идет речь, нет.

Я касаюсь плеча отца в привычном приветствии, и он, не вставая, пожимает мне руку. Проходя мимо него, я уворачиваюсь от кислородного баллона, стоящего рядом с его инвалидным креслом. В отсутствие Витторио он сидит во главе стола - место, которое когда-то принадлежало ему, а теперь принадлежит моему старшему брату. Теоретически я должен сам заботиться о себе. Теоретически я должен быть тем, кто сидит здесь, раз уж я выполняю роль Дона, но мне наплевать, и моя семья это знает. Я уже не первый раз беру на себя обязанности Дона, когда ему приходится уезжать из Италии, но, если меня заставляют делать это вне дома, я отказываюсь делать это внутри. На семейных ужинах я предпочитаю, чтобы все оставалось так, как есть. Моя мама встает со стула, на котором сидела, справа от отца, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Этот неблагодарный! — Начинается литания, о которых я знал еще до того, как успел сесть.

— Мы еще даже не прикоснулись к еде, Анна, — жалуется отец, и я не могу удержаться от смеха. — Пожалуйста не начинай! — Восклицает он.

Мои братья более сдержанны, чем я, и стараются скрыть свои улыбки. Чезаре подносит руку ко рту, а Джанни делает вид, что кашляет. Кучка бездельников. Я обхожу стол и сажусь слева от отца.

— Ты ведь собиралась начать свою проповедь, правда, мама? — Говорю я, глядя на маму с циничной улыбкой.

Она поднимает бровь, в ее голубых глазах сверкает смесь негодования и решимости. Мама не из тех, кого легко запугать, особенно когда речь идет о том, чего она хочет для своих детей.

— А ты что скажешь, Тициано? — Она скрещивает руки и наклоняется вперед, как будто собирается произносить пламенную речь.

— Думаю, мне понадобится бокал вина, чтобы сопроводить это шоу, — бормочу я Чезаре, который тихо смеется рядом со мной.

— Это не смешно, Тициано! Тому, что сделал твой брат, нет оправдания! — Я смотрю через стол на Джанни, а он кивает головой и беззвучно шевелит губами, произнося слова — И вот мы начинаем...

После того как ее заставили улыбаться и махать руками во время свадьбы, на которую она не была согласна, я понял, что есть, пока действительно горячо, это не единственное, что будет означать отсутствие Витторио на семейных ужинах в ближайшие несколько недель. Маме будет что сказать, ведь со старшим сыном дома она никогда не осмелится, и нам, бедным смертным, остается только переживать все ее недовольство.

Она заправляет за ухо прядь своих темных волос и смотрит на моего отца, словно обвиняя его в выборе Витто.

— Я все делала для него, а он не оставил мне выбора.

— И что же это было? Отказ от женщин, которых ты вырастила, Анна? — Отвечает отец.

— Вот именно! Я готовила девушек Саграда для своих детей с самого их рождения, а Витторио решил жениться на бразильской шлюхе? Это неприемлемо! Неприемлемо!

Она продолжает жаловаться, но дает сигнал служанкам подавать закуски. Когда тарелки расставлены, она снова заговаривает.

— Над чем вы смеетесь? — Спрашивает она, глядя на нас с Чезаре. — Теперь вам предстоит очистить имя нашей семьи, женившись на хороших девушках мафиози. Я даже подумываю пригласить Эмилию к нам на ужин завтра вечером, она отличная девушка. Я надеялась, что в какой-то момент Витторио обратит на нее внимание, — с отвращением говорит она.

— Неужели ты перестала надеяться на чудо для Клары, мама? Ты уже подыскиваешь другую невесту для Чезаре? Или это Джанни? — Спрашиваю я, притворяясь непонимающим, прежде чем запихнуть в рот брускетту.

— Не богохульствуй, Тициано! Но, конечно же, нет! Клара проснется, когда святым угодникам будет угодно.

— Никогда, — шепчу я Чезаре, и он поджимает губы, чтобы скрыть улыбку.

Думаю, даже семья невесты моего брата не верит, что она может очнуться после почти тринадцати лет комы.

— А Джанни еще слишком молод, чтобы жениться. — Мама продолжает, не обращая внимания ни на комментарий, ни на реакцию. — Эмилия для тебя.

— Ах, мама! Имей сердце! Разве я хочу жениться на таком безвкусном существе, как Эмилия? — Я фыркаю. — А Джанни через несколько месяцев исполнится тридцать, может, ты уже сейчас начнешь подыскивать ему жену, — предлагаю я, и глаза младшего сужаются на меня.

Я подмигиваю ему, а затем возвращаюсь к своей тарелке, и пока моя мама продолжает рассказывать о том, как неуместна жена ее старшего сына, мне интересно, как Рафаэла отреагирует на мамины насмешки, потому что я не сомневаюсь, что ей тоже будет что сказать о моей будущей невесте.

Дочь повара?

У Анны Катанео наверняка случится сердечный приступ, когда она узнает об этом. Девочке Витторио свойственно "голову вверх и рот на замке" в общении с мамой во время семейных ужинов. На самом деле, такого шумного ужина, как сегодняшний, у нас не было с тех пор, как Габриэлла стала его посещать. Я очень сомневаюсь, что Рафаэла будет повторять поведение своей подруги, как за столом, так и вне его. Я сжимаю губы, сглатывая смех. Дни и ночи в поместье скоро станут намного интереснее.

***

— Ты пошел со мной, чтобы побыть в тишине? — Спрашиваю я, выдыхая дым из сигареты и высовывая руку из окна движущейся машины.

Чезаре в ответ приподнимает уголок рта, и я недоверчиво сужаю глаза. Это не редкость, когда мы едем в одной машине, но обычно это означает, что нам есть что сказать друг другу. И поскольку именно он отказался от использования собственного автомобиля после сегодняшнего ужина, я подумал, что он хочет о чем-то поговорить.

— Мне просто интересно... — начинает он тоном, источающим насмешку, — почему ты не избавил нашу маму от страданий? Или других людей за столом во время ужина?

Я еще больше сужаю глаза, размышляя, понял ли я между строк то, что только что услышал.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышал, ты собрался жениться. Ты должен был сообщить эту новость второму, наиболее заинтересованному лицу, поскольку у тебя нет разрешения на первое.

— Что за сплетник, сукин сын! — Восклицаю я, возмущаясь.

Я смотрю на переднее сиденье, где находятся водитель и один из моих доверенных людей, затем перелезаю через перегородку внедорожника и снова оказываюсь лицом к лицу с братом, сидящим на сиденье напротив меня.

— Кто бы мог подумать, что дон и его элита занимаются этим, когда никто не смотрит? Сплетники.

Чезаре откидывает голову назад, упирается ею в спинку сиденья и разражается громким смехом.

— Это была скорее жалоба на то, что ты любишь тратить его время впустую, — объясняет Чезаре, проводя рукой по густой бороде. — Витто действительно не воспринял тебя всерьез. — Я фыркаю, и Чезаре некоторое время смеется, но когда понимает, что мне тоже не до смеха, выгибает шею и хмурится. — Ты...

— Я серьезно? — Перебиваю его. — Очень серьезно.

Мой брат несколько секунд держит рот открытым, как будто его мозг с трудом обрабатывает информацию.

— Кто? — Спрашивает он.

— Рафаэла.

Он снова не отвечает мне сразу, и на этот раз я отчетливо вижу, что он пытается вспомнить, о ком я говорю.

— Служанка, которую ты не смог заполучить?

— Она горничная, — подтверждаю я, делая очередную затяжку сигареты.

— Ах! Ну это все меняет. — Начинает он, улыбаясь. — Если до кого-то дойдет слух, что для того, чтобы довести тебя до алтаря, достаточно отказаться раздвинуть ноги, ты больше никого не получишь.

Я цокаю языком, не обращая внимания на провокацию.

— Насколько я помню, в Саграде есть целый квартал, где с этим не будет проблем, и мы направляемся именно туда.

Чезаре смеется сквозь сомкнутые губы.

— Взрослый, целеустремленный человек не должен ходить на Виа дель Потере в развлекательных целях.

— Так что поэтому хорошо, что я просто намерен жениться, а не брать на себя обязательства.

05

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

— Не понимаю, на что ты жалуешься! Это хорошее дело!

Мама делает два шага в сторону, когда я пытаюсь обойти ее, чтобы пройти в кабинет отца. Мы танцуем этот надоедливый танец уже почти пятнадцать минут, с тех пор как я устала пытаться образумить ее. Я потратила последние два дня на эти попытки, но безрезультатно. София Эспозито действительно решила, что проведет меня к алтарю с тем, кто не должен быть назван, чего бы это ни стоило, даже моей репутации. И сколько бы я ни говорила ей, что этот дьявол не женится на мне, она мне не верит.

Святые угодники! Как я устала от этих разговоров.

Я бы отдала все, чтобы запереться в своей комнате, и чтобы меня сопровождала только тишина, но мои выходные дни закончились, и я должна вернуться в особняк сегодня.

Отец - моя последняя надежда разобраться во всем. Он должен иметь другую точку зрения. Он не может не иметь.

— Хорошо, ты не обязана понимать. Могу я пройти, пожалуйста? — Спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, пока она продолжает охранять дверь кабинета, словно дракон из детской сказки.

— Мы не должны были разрешать тебе ехать в Нью-Йорк. Ты забыла свое место! — Обвиняет она, и я отворачиваюсь.

Я качаю головой из стороны в сторону, пытаясь справиться с горечью, охватившей меня. Услышанное от собственной матери не должно застать меня врасплох и, главное, не должно ранить, но это так. Я не выбирала поездку в Америку, чтобы учиться, но было очень легко притворяться, что это я решила отдалиться, так же легко, как дышать. Тяжело было, когда по окончании учебы у меня отняли мою фантазию.

Моя учеба была эквивалентом стоматологической процедуры для лошади, которую собираются продать. Еще одна полировка товара, который моя семья неустанно полировала последние несколько лет, чтобы получить лучшую цену, когда придет время продавать: меня. Так что я умела мастерски притворяться, но никогда не могла забыть о цели всего этого. А такое не забывается, как ни старайся.

— И что это за место?

— Это твой шанс стать второй леди Саграды, Рафаэла! Не будь глупой! Не упускай его, — требует она, а потом вздыхает.

Глупой? Это она говорит что-то вроде "второй леди", а я должна перестать быть глупой? Какой абсурд!

Я опускаю голову и молчу, словно размышляя над этим. Угу, это хорошо. Я делаю маленький шаг к маме, и она недоверчиво смотрит на меня, пристально сузив глаза.

— Я... — начинаю я, но делаю паузу, как будто смущаясь. Она ждет, что я продолжу, и, когда я этого не делаю, решает воспользоваться паузой.

— Я знаю, что это может быть... трудно... Для такой девушки, как ты. — Для такой девушки, как я? Что это значит? Кто-то со здравым смыслом? — Но это шанс, которого мы ждали всю твою жизнь, дочь моя. На самом деле, это гораздо больший шанс, чем мы думали. Заместитель начальника! — Взволнованно восклицает она. — Еще несколько лет назад такое было бы просто немыслимо.

Я сдерживаю ответ, который хочу дать, – это все еще немыслимо. Но слова повисают на кончике языка, и я их проглатываю.

— Может быть, — говорю я вместо того, что мне действительно хочется, делая еще один маленький шаг вперед.

— Посмотри на свою подругу, дитя мое! Она была пленницей дона, а теперь стала его женой. Священная королевская семья не в восторге от этого, но сейчас самое время воспользоваться этим! Если иностранка может стать первой леди, то такая породистая, как ты, уж точно может выйти замуж за заместителя начальника, невзирая на ущербность твоего происхождения, — уверяет она меня. А у меня все силы уходят на то, чтобы не закричать, когда меня называют чистокровной.

Боже! Она виновата в моем проклятом рождении! Что она имеет в виду под ущербностью? Моя мама сошла с ума, другого объяснения нет.

— Неужели? — Я выдавливаю это слово изо рта, придвигаясь чуть ближе к двери, но мама даже не замечает этого, потерянная в своих выходках.

— Вы с Габриэллой начали работать в доме в один и тот же день! Это дело рук Святых! Знак! Вам двоим суждено быть вместе на вершине!

Бред. В данный момент нет другого слова, которое бы лучше характеризовало мою мать. Она бредит.

Стать действительно подругой человека, который раньше был моим коллегой по работе, наверное, было бы странно с кем-то другим, но только не с Габи. Когда мы встретились, мы были двумя неудачницами: я - той, кто была частью этого мира, но чувствовала себя не в своей тарелке после долгих лет отсутствия, а она - иностранкой. Мы делали все возможное, чтобы сделать повседневную жизнь друг друга менее странной, и даже после того, как за последний год наши статусы изменились на сто восемьдесят градусов, я никогда не чувствовала ничего, кроме благодарности за то, что мы можем оставаться рядом.

— Возможно, да... — Я замолкаю, когда моя хитрая работа наконец-то приносит плоды.

Я тянусь к дверной ручке и, неловким, но очень эффективным движением проскользнув под маминой рукой, практически врываюсь в папин кабинет.

В тесной комнате стоят два небольших книжных шкафа, шкаф для бумаг и старый письменный стол. Отцу не нужен кабинет, это мамина забота. По ее мнению, у важных людей есть кабинеты, поэтому ее мужу он необходим. Неважно, что на самом деле он всего лишь солдат Ла Санты, отвечающий за запасы оружия, и что после более чем тридцати лет службы – это, вероятно, последняя остановка в его карьере, самое дальнее место в иерархии, если, конечно, я не выйду удачно замуж, о чем мама мне постоянно напоминает.

— Рафаэла! — Кричит она, подойдя ко мне сзади.

Седовласый мужчина за столом поднимает глаза от книги, которую держит в руках, и удивленно смотрит на сцену перед ним: я задыхаюсь, а мама кричит, как неприемлемо мое поведение.

Я переплетаю пальцы за спиной, выбираю место на грязной стене, чтобы обратить на себя внимание, и позволяю маме говорить все, что она хочет. Я не возражаю.

— Хватит, София, — вмешивается отец. — Что происходит? — Спрашивает он, глядя на меня.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— И ты не могла постучать в дверь?

— Я пыталась, — отвечаю я, поворачиваясь лицом к маме. Она даже не притворяется смущенной.

Мой отец обходит стол, опускает на него потрепанную обложку книги и опирается о край мебели лицом ко мне. Белая рубашка, слаксы и черные туфли на его теле видали лучшие дни, как и сам мужчина.

Я - дочь от его второго брака. Его первая жена умерла молодой, так и не подарив ему детей. Он женился на моей маме, когда ему было сорок два, а ей - двадцать. Сейчас, в шестьдесят два года, его внешность уже демонстрирует многие признаки возраста: редеющие седые волосы, усталые мышцы и почти постоянное изнеможение на лице. Возможно, если бы он не был солдатом Саграда, все было бы иначе.

— Что ж, мое внимание тебе обеспечено, — говорит он, скрещивая руки перед грудью.

— Кармо. — Начинает моя мама, но он поднимает руку, заставляя ее замолчать. Недовольная, она подчиняется приказу, как примерная жена, которой, как она надеется, я когда-нибудь стану.

— Как ты, наверное, уже знаешь, Луиджия отменила мой отпуск, папа, — говорю я, и он хмурится.

— Я этого не знал.

Я снова смотрю на маму в недоумении. Она сказала мне, что расскажет ему.

— Но она отозвала это обещание.

— И вся эта суета была для того, чтобы сказать мне об этом?

— Нет. Дело в том, что она перевела меня из крыла на время отсутствия Дона, — объясняю я, получив от него нетерпеливый взгляд.

Если я не сделаю разговор интересным сейчас, он закончится раньше, чем я успею что-то сказать.

— Она перевела меня в крыло заместителя начальника, — сразу же говорю я, и брови отца удивленно поднимаются. Он отодвигает свое тело назад. — Я пыталась сказать ей, что это неуместно, но все уже было решено, и она не стала меня слушать. Я надеялась, что ты сможешь вмешаться.

Мне не нужно говорить больше, чтобы он понял, что написано между строк. Однако от молчания, которое затягивается, пока отец размышляет с задумчивым выражением лица, у меня сводит живот.

— Конечно, это не идеальный вариант, но мы не можем позволить себе расстраивать семью Катанео.

— Папа! Можем! — Протестую я, а мама в это время торжествует.

— И вообще, работа в доме заместителя главы больше не может нанести никакого ущерба твоей репутации, так что все в порядке.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я, чувствуя, как внезапно учащается мой пульс.

Мама молчит, и это говорит о том, что она тоже не ожидала этой информации.

— Я планировал рассказать вам об этом позже, за ужином, но, полагаю, сейчас самое подходящее время.

— Что рассказать? — Она озвучивает слова, которые вертятся у меня в голове.

— Рафаэла помолвлена. Дон дал свое разрешение перед отъездом, так что все официально.

— Помолвлена?

— С заместителем главы?

И снова мы с мамой говорим одновременно.

— Да, теперь она невеста, — говорит он, глядя на меня, а затем поворачивается к моей маме. — Откуда ты вязла эту глупость насчет заместителя главы, София?

Я моргаю, пытаясь сосредоточиться, в то время как сердце колотится в ушах, а в горле внезапно пересохло.

Помолвлена... Я помолвлена.

Ты знала, что это случится, Рафаэла. Не паникуй!

Возьми себя в руки. Чтобы это сработало в твою пользу, тебе нужно держать голову в порядке.

— С кем? — Спрашиваю я, воодушевленная своим внутренним диалогом, но мой голос звучит так низко, что никто меня не слышит, даже я сама. Я прочищаю горло. — С кем?

Мои родители поворачиваются ко мне, прерывая разговор, который они вели и который я пропустила.

— Марсело Гандулине, — отвечает мой отец, и хотя мы с мамой уже в третий раз за это утро говорим вместе, впервые мы произносим одни и те же слова:

— Что?

— Почему такое удивление? Он капитан. — Говорит отец, как будто это все, что нам нужно для оправдания. — И я думаю, что тот факт, что ты знаешь его всю жизнь, это хорошо, Рафаэла. Он давний друг семьи, хороший человек.

— Но он овдовел меньше года назад, — протестует моя мама, и я хотела бы удивиться, если бы ее беспокоило именно это, а не возраст человека, за которого отец решил выдать меня замуж.

Однако чувство, звучащее в ее голосе, не позволяет мне этого сделать. Вместо того чтобы ужасаться тому, что я помолвлена с шестидесятилетним стариком, она разочарована тем, что ее планы на социальное восхождение только что были разрушены. Выражение лица ее мужа - самое печальное из всех, что я видела с тех пор, как вернулась в Италию. У меня сводит желудок, во рту бурлит желчь, но я отказываюсь устраивать сцену из-за того, того, о чем я уже знала, что это возможно. В нашем мире брак – это бизнес, особенно для таких бедных женщин, как я. Меня учили этому с детства. На самом деле вероятность того, что я выйду замуж за мужчину намного старше меня, всегда была гораздо выше, чем наоборот. Если бы у меня был брат, возможно, у моего сердца еще был бы шанс. Он пошел бы своей дорогой в Саграда, и наша фамилия росла бы благодаря работе, а не браку. Но поскольку я была единственным ребенком, мои чувства даже не стояли в списке вещей, которые нужно было учитывать.

— Это верно. Мужчина в его возрасте не может быть один. Кроме того, его младшая дочь еще не вышла замуж, и ей нужен кто-то, кто будет ее направлять. Марсело знает, что наша Рафаэла прекрасно справится с этой задачей. Он придет к нам на ужин на этой неделе. — Говорит мне отец, и я поджимаю губы, внешне демонстрируя безразличие, а внутри чувствую, что умираю.

Сария, младшая дочь Марсело, - моя ровесница. Мы росли вместе, ходили в одни и те же школы, вместе проходили катехизацию, конфирмацию и дебюты. Мы никогда не были подругами, потому что ее семья занимала более высокое положение, чем моя, а значит, она могла смешиваться со мной. Но я думаю, что это правило применимо только к детям, играющим вместе. Оно явно не относится к мужчинам, которые ищут жен почти на пятьдесят лет моложе себя.

Образ пухлого мужчины с торчащим носом и редкими волосами занимает мои мысли, и я делаю глубокий вдох. Нет. Я не пойду по этому пути. Пока не придется.

— Значит, мне можно смело идти на работу? — Спрашиваю я, заставляя себя произнести голос, хотя я едва слышу его за хаосом, бурлящим в моей голове.

***

— Черт! — жалуюсь я, но ругань заглушается звуком бьющейся об пол посуды.

Четыре тарелки. Хорошо! Очень хорошо для первого дня. Луиджия съест меня живьем. Если подумать, если бы это было в прямом смысле, может, все было бы не так плохо.

Я оглядываюсь по сторонам и делаю глубокий вдох, когда понимаю, что я одна. Я прищелкиваю языком. Все в порядке. Я опускаюсь на колени, опираясь на пятки, и начинаю собирать крупные осколки разбитой посуды, оставляя мелкие, чтобы потом убрать их веником. Осторожно, чтобы не порезаться, я подбираю их один за другим и хмыкаю, когда одинокий осколок смотрит на меня издалека, из-под кухонного стола. Стола, который служит лишь украшением, поскольку тот, кто не должен быть назван, не ест дома.

Не то чтобы я жаловалась. Слава Богу.

Я наклоняюсь ближе и протягиваю руку, чтобы дотянуться до упрямого куска мусора.

— Именно такое зрелище я ожидал увидеть, вернувшись домой после того, как одолжил тебя. — Глубокий, раздражающе знакомый голос заставляет меня закрыть глаза.

Я медленно выдыхаю, отступая назад, и сажусь на пятки, не поднимая проклятый осколок.

— Если хочешь знать? — Возмущаюсь я вслух. — Это не входит в мои обязанности.

Я встаю и, не обращая внимания на огромную фигуру позади меня, одетую в рубашку с закатанными рукавами и парадные брюки, разворачиваюсь, готовая пройти по коридору между крыльями и позвать кого-нибудь из уборщиц, чтобы они убрали беспорядок.

Убрали беспорядок, который я устроила. Быть экономкой этого засранца должно иметь какое-то преимущество, верно?

Я делаю всего три шага, прежде чем мое тело оказывается прижатым к стене. Я медленно выдыхаю через рот. Конечно, он не оставит меня в покое.

— Куда спешишь, куколка? Я только что приехал. — Спрашивает Тициано, ухмыляясь от уха до уха, очень довольный собой за то, что сумел загнать меня в угол.

Я облизываю губы, и его взгляд непристойно заинтересованно следит за моим языком. Я отказываюсь признавать, как мое тело реагирует на его внимание.

— Это тоже не входит в мои обязанности, — говорю я сквозь зубы.

Тициано поднимает руку и заправляет непокорную прядь моих волос за ухо, когда дело сделано, он не отступает. Его большой палец проводит по моей щеке, в то время как кончики пальцев другой руки проводят по моей челюсти и шее.

— Что, принцесса? Что не входит в твои обязанности?

— Приветствовать тебя дома, — отвечаю я еще более раздраженно, практически прижимаясь к стене, чтобы наши тела не соприкасались больше, чем они уже соприкасаются. — И я не твоя принцесса.

Тициано проводит кончиком языка по внутренней стороне щеки, и его глаза как-то странно блестят, когда он молча наблюдает за мной почти целую минуту.

— Формальности. — Он пожимает плечами. — Но если ты очень хочешь, я могу попросить их обновить твой трудовой договор и включить прием меня дома в число твоих официальных обязанностей. — Он сближает наши лица и, когда наши губы почти соприкасаются, отстраняется, так что единственной преградой между нашими щеками остается его рука, все еще держащая мое лицо. Кончик его носа спускается вниз, касаясь линии моей челюсти, а его густая борода посылает мурашки по моей коже. Я прикусываю губу, чтобы сдержать тревогу и с силой прижимаюсь к стене, когда запах Тициано, смесь табака, мяты и чего-то еще, что я никак не могу уловить, становится почти таким же физическим присутствием, как его тело. — Предпочтительно, — шепчет он, — обнаженной и с раздвинутыми ногами.

Я зажмуриваю глаза, собираюсь с силами и считаю до трех. Я складываю руки между нами и толкаю Тициано в грудь, но мои усилия бесполезны, он не сдвигается ни на сантиметр.

— Говнюк! Убирайся! — Требую я и получаю в ответ лишь хриплый смех. Тициано отступает назад, глядя на меня с раздражающей улыбкой, которую я так ненавижу, но его рука все еще на моем лице.

— Что, куколка? Я сказал, что это только в том случае, если будет все официально.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Он щелкает языком.

— Мы уже говорили об этом, Рафаэла. Несколько раз. Тебе нужно попробовать хотеть другого. Это полезно для тебя, понимаешь?

— Мадонна мия! Ты не можешь помучить кого-нибудь другого? Просто... — Я прерываю себя, не желая признавать вслух, что именно сегодня у меня не хватает душевных сил на его обычные бредни. Я резко выдыхаю, ненадолго закрывая глаза. — Кого-нибудь еще?

— Я бы мог, — признает он. — Но дело в том, что я хочу мучить тебя, — говорит он, сближая наши губы до последнего миллиметра, прежде чем они соприкоснутся. — И я хочу так многого только от тебя, куколка.

Нелепо, что желание покончить с жалким расстоянием между нашими ртами настолько велико, что может поспорить с желанием прикончить Тициано прямо сейчас.

Господи!

— Ну, думаю, это дает шанс...

После долгого молчания я бормочу перебивая.

— Обычно мы узнаем о том, что не можем иметь все, что хотим, еще в детстве, но лучше поздно, чем никогда.

Он смеется мне в лицо. И раздражение пересиливает желание в моей груди. Ноздри раздуваются, и я до боли сжимаю зубы.

— Тогда называй меня привилегированным. Я не научился, потому что мне никогда не приходилось и никогда не придется.

— Все бывает в первый раз, заместитель шефа, — отвечаю я с такой же иронией, как и он, и, несмотря на горечь, которая уже завладела моим ртом при одной только мысли о словах, которые я собираюсь произнести, я не могу не почувствовать себя немного победителем, увидев удивление в глазах Тициано, когда он их услышит. — Я помолвлена.

06

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Чезаре слегка хмурится, глядя через плечо на меня, когда я выхожу из машины, припаркованной перед сараем. На первый взгляд, единственные люди на грязной улице, это мой брат и шесть человек вокруг него, хотя вытяжные вентиляторы, жужжащие под потолком огромного, с высокими стенами, облупившегося сарая, выдают его работу.

Этот промышленный склад - еще один в длинном списке тех, что занимают этот район. Если Виа дель Потере - центр проституции и торговли телами Саграды в Катании, то Квартьере ди Силенцио - база для наших операций с наркотиками.

Поза моего брата немного расслабляется, когда он узнает меня.

— Дон, — говорит он, кивая, и поворачивается спиной ко мне и мужчинам. И сопровождающие его люди делают то же самое, бормоча слова и коротко кланяясь.

Жестом мой брат отстраняет их, и они входят на склад.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он, когда мы остаемся одни, выражая свое замешательство, хотя лицо его этого не выдает.

— Работаю, — сухо отвечаю я, и он слегка наклоняет голову.

— Не помню, чтобы в сегодняшнем расписании значился твой визит, — интересуется он, делая несколько шагов ближе, пока не оказывается прямо передо мной. — Тебя понизили с должности элитного исполнителя до секретаря?

Он коротко рассмеялся.

— Нет, но мне нравится знать, что меня ожидает в тех местах, где я должен быть. Сегодня мы везем тонну пыли.

— Я знаю.

Я достаю из кармана пачку сигарет и прикуриваю одну. Дерьмовый день. Я откидываюсь на машину и затягиваюсь, глядя на нестабильный пейзаж вокруг нас.

— Сегодня я решил сделать сюрприз и посетить несколько лабораторий.

— Сюрприз? В день погрузки? — Чезаре коротко смеется и вытирает губы. Он откидывается назад к машине рядом со мной. — После того как ты отдал приказ о закрытии шести казино и без предупреждения повысил плату за охрану тех, что еще открыты?

— Ты сегодня работал, Чезаре? Или ты провел весь день, заботясь о моей жизни и сплетничая?

— Такие новости обычно распространяются быстро. — Он пожимает плечами. — Даже Витторио, наверное, уже слышал об этом.

— О, в этом я не сомневаюсь. Тебя не устраивает то, как я веду дела? — Нетерпеливо спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом.

Мой брат поднимает руки в знак капитуляции.

— Нет проблем, — говорит он, выпячивая нижнюю губу и покачивая головой из стороны в сторону. — И если он мастерски скрыл свое удивление, увидев меня здесь, то не стоит сомневаться, что он сделает то же самое со своим неодобрением. — Я просто удивлен внезапной агрессией. У тебя есть своя манера поведения, когда Витторио нет дома, но это не то.

— Сегодня мне сказали, что, когда речь идет о развитии, лучше поздно, чем никогда. Я решил прислушаться к этому совету.

— А ты не знал? — Спрашивает он через некоторое время в тишине, когда я бросаю окурок на пол и топчусь на нем. — Ты же Дон. — Вспоминает он, пожимая плечами, потому что, видимо, сегодня мой брат решил стать королем очевидности.

— Не напоминай.

— Она может исчезнуть, — предлагает он, и становится ясно, о ком он говорит. Я выдыхаю сквозь зубы: эти чертовы сплетни. Неужели он узнал об этом раньше меня? — Если она не собирается быть твоей, ей не нужно быть чьей-то еще.

— Как романтично, — насмехаюсь я.

— Я не знал, что ты романтик.

— Я не романтик.

— Так что ты собираешься делать? — Спрашивает он, скрещивая руки перед грудью, а я засовываю руки в карманы брюк.

— Кто сказал, что я собираюсь что-то делать?

— Я знаю этот взгляд. Это взгляд человека, который собирается устроить беспорядок, чтобы мне потом пришлось его убирать, — обвиняет он, и я смеюсь, сразу после этого облизывая губы.

— Она просто женщина. Не будь смешным, я могу иметь столько, сколько захочу, как захочу, где захочу, даже одновременно.

Он позволяет тишине установиться между нами, словно ожидая, что я снова заговорю. Когда этого не происходит, он поворачивается ко мне лицом.

— Ты помнишь, как ты привел ту дворнягу домой?

— Мне было десять лет, Чезаре.

— Я помню, как наш отец сказал, что не хочет, чтобы в столовой были животные, и выгнал твою дворнягу. Ты пошел искать ее ночью, но так и не нашел. — Чезаре делает драматическую паузу, от которой я закатываю глаза. — Ты потерялся. Тебя искали три дня, но так и не нашли. Мама была в отчаянии... когда ты просто появился дома...

— Меня избили, — заканчиваю я за него рассказ.

— Почему ты прятался, Тициано?

— Я заблудился.

— Почему ты прятался? — Повторяет он вопрос.

— Я заблудился, — повторяю я ответ.

— Ты никогда не терялся.

— Мне было 10 лет.

Чезаре смеется.

— Любопытно, что в тот вечер, когда ты наконец вернулся домой, умерла любимая лошадь нашего отца - внезапная болезнь, сказали ветеринары. Он был безутешен. Помнишь, что ты сказал нашему отцу, когда мама попросила нас хорошо к нему относиться, потому что он грустил?

— Я думал, ты не любишь животных, — повторил я точные слова.

— И каждый раз, когда наш отец пытался заменить эту породу, у них ничего не получалось, они таинственно исчезали или страдали от других внезапных недугов. Странно, ты не находишь? Очень странно. — Говорит он и сам же отвечает. — Особенно если учесть, что твоя собака пропала.

— Он умер, — поправляю я.

— Он не умер.

— Я сам его похоронил.

— Ага, а его брат-близнец, из того же помета, был доставлен почти за шестьдесят километров от нашего участка, на пожарную станцию, и умер от старости, спустя годы.

Так и было.

— Но Голиаф мог бы остаться, если бы наш отец не прогнал его.

— И ты хочешь сказать, что приложил столько усилий, чтобы спасти и отомстить за собаку, но ничего не сделаешь, когда у тебя крадут жену?

— Именно это я и говорю.

— Согласись, в это очень трудно поверить.

— Ты что, Чезаре, стал писателем криминальных романов? Наша мама будет гордиться. — Говорю я, отцепляясь от борта машины и подтягивая рукава рубашки чуть выше.

— Что бы ты ни надумал сделать, будь сдержан. По большому счету, на ближайшие несколько недель ты все еще Дон.

Я провожу кончиком языка по внутренней стороне щеки, а затем прикусываю ее, глядя на брата с улыбкой на лице.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

07

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Ошарашенный взгляд подруги - маленькое облегчение посреди пыток последних дней. Габи прикусывает губу, но ее маленькая улыбка никуда не девается. Она моргает и неуловимо поворачивает лицо, ее взгляд все еще висит в воздухе, пока она ищет слова, чтобы описать пережитое, но в конце концов ее ответом становится смех.

— Я не знаю, как это описать... Греция так прекрасна, Рафа! Так... — Она качает головой из стороны в сторону. — Сюрреалистично! Иногда мне кажется, что я попала в заставку чьего-то компьютера.

Я смеюсь, а она продолжает рассказывать обо всех чудесных вещах, которые она делала в последние несколько дней. Я киваю головой в знак согласия, но проходит несколько секунд, прежде чем мои мысли улетучиваются.

Я уже начала думать, что остаться наедине с Тициано будет чем-то почти волшебным, но обнаружила, что какая-то глупая часть меня верит в другое. Нейрон, достаточно глупый, чтобы культивировать надежду на то, что, несмотря на всю мою уверенность, убеждение в том, что причиной его настойчивости были мои негативы, все же может быть ошибочным.

Но это было не так.

Он исчез.

Проходили дни, а я не слышала даже шепота его шагов. Когда я приходила к нему домой, его уже не было, а когда я уходила, он еще не возвращался. Я чувствую себя так глупо, что это застало меня врасплох. Тициано никогда не уважал меня, не слушал моих "нет" и не обращал внимания на мои отказы, но, конечно, право другого мужчины на меня заставит его отступить.

— Я слишком много говорю, не так ли? — Спрашивает Габриэлла с виноватым выражением лица, и я чувствую себя ужасной подругой.

— Нет! — Поспешно отрицаю я, глядя на экран мобильного телефона. — Прости, я просто... — Я закрываю рот, впиваюсь зубами во внутреннюю губу и с трудом сглатываю. Габриэлла нахмуривает брови.

— Ты прекрасно выглядишь! Куда это ты так вырядилась?

И я понимаю, что, поставив меня в центр разговора, она пытается подбодрить меня. Она понятия не имеет...

— Что-то случилось? — Обеспокоенно спрашивает она, когда я затягиваю с ответом.

Я провожу кончиком языка туда-сюда по верхней губе, размышляя. Я закрываю глаза и глубоко и медленно выдыхаю.

— Вообще-то, случилось. Я... — Я не успеваю договорить, как Габи встает с шезлонга, на котором лежала. И садится с прямой спиной.

— Рафа?

Я снова закрываю глаза и выдыхаю.

— Меня выдают замуж, — признаюсь я, открывая глаза.

Моя подруга отворачивается от камеры, ее карие глаза расширены.

— Ты выходишь замуж?

Я смеюсь, хотя это не смешно, и соглашаюсь.

— Похоже, что так. — Она моргает, и я заставляю себя снова рассмеяться, как будто в этом нет ничего особенного. — Сегодня вечером будет ужин, который сделает все официально. Мне подарят кольцо, — я напеваю последнее слово и поднимаю правую руку, сохраняя улыбку на лице, хотя от одной мысли о том, что на мне будет кольцо, которое обозначит меня как собственность Марсело, меня начинает тошнить.

Если бы я думала, что у подруги нет шансов узнать о моей помолвке другим способом, я бы не стала ей говорить. Но она замужем за Доном, и, насколько я знаю, он без проблем разрешает Габриэлле подслушивать его разговоры. Если бы она узнала от кого-то другого, я не смогла бы притвориться, что все в порядке, чтобы не заставлять ее волноваться во время медового месяца.

— Я знала, что скоро это случится. — Я пожимаю плечами. — Ну, это и случилось.

— Ты в порядке? Я знаю...

— Я в порядке, — перебиваю я ее. — Все так, как должно быть. Поэтому я и вернулась домой.

— Рафаэла...

— Нет, Габи… — Я не даю ей закончить. — Речь не обо мне. Я хочу знать, как там Греция! Я живу через тебя, не лишай меня этого.

— Рафа, — повторяет она, и когда я открываю рот, чтобы прервать ее в третий раз, Габи поднимает руку, останавливая меня. — Не надо притворяться. — И словно почувствовав ее слова, мои плечи тут же опускаются.

Я отворачиваюсь, моргая, чтобы сжечь слезы, я отказываюсь плакать, мне достаточно этого жалкого чувства беспомощности. Я отказываюсь давать какую-либо другую реакцию на эту дерьмовую ситуацию. Габриэлла уважает мое молчание до тех пор, пока я позволяю ему длиться.

— Со мной все будет в порядке.

— Я не собираюсь притворяться, что знаю, что ты чувствуешь, Рафа. Я не знаю. Но я знаю, каково это - не иметь выбора, потому что я была в таком положении. И как бы ни было хорошо то, что я имею сегодня, в тот момент мне было совсем не по себе. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. Мне правда жаль.

— Ты разрушаешь мою резолюцию не плакать.

Я хмыкаю, вытирая уголки глаз, и мы обе смеемся.

— Может быть, — говорит она после некоторого молчания. — Может быть, этот плохой момент приведет тебя к чему-то хорошему? Когда-то Витторио тоже был причиной моих слез, а сегодня он - обладатель всех моих улыбок. Может быть, счастье найдет дорогу и к тебе.

Габи улыбается, стараясь поддержать меня не только надеждой и добрыми словами. Вместо того чтобы сказать ей, что последнее, что я найду в мире с Марсело, это счастье, я качаю головой в знак согласия.

— Может быть, — лгу я. — Все будет хорошо.

— Если тебе что-то понадобится...

— Мне нужно, чтобы ты вернулась к своей замечательной поездке и забыла об Италии на ближайшие несколько недель. Ты заслужила все это счастье, Габи. Несправедливо, что ты упускаешь хотя бы малую толику его, беспокоясь обо мне.

Габриэлла говорит мне, что я веду себя глупо, просто смеясь.

— Несколько месяцев назад ты научил меня, что имя этому - дружба. — Она напоминает мне об этом, и я поднимаю взгляд, пытаясь остановить слезы, которые текут к краям глаз еще охотнее, чем раньше.

— Ты разрушишь мой макияж, Габриэлла! — Протестую я, а она смеется, пока мы не слышим стук в дверь. — Мне нужно идти.

Габи качает головой в знак согласия.

— Удачи тебе. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

***

— Тебе лучше отказаться от десерта, — Марсело во второй раз с момента своего приезда замечает мое существование, и я моргаю.

Первый раз это было, когда мой отец официально представил нас и проанализировал меня, как будто я лошадь. Даже мои зубы были осмотрены. После этого все его внимание было приковано к моему отцу, в то время как Марсело с удовольствием игнорировал трех других людей в комнате: свою собственную дочь, мою мать и меня.

— Простите? — Спрашиваю я, и он качает головой, довольный моим выбором слов.

— Все в порядке, дорогая. Просто сбрось несколько килограммов перед свадьбой, и больше не будет причин извиняться.

Мой рот открывается в шоке, и мама щиплет меня под столом, что заставляет меня закрыть его и ненадолго зажмурить глаза. Я смотрю на нее в поисках чего, я даже не знаю, но, очевидно, нахожу на ее лице только принудительную улыбку, которую она ожидает от меня.

Я кладу столовые приборы на все еще чистую десертную тарелку, показывая, что я довольна, даже если это не так, и убираю салфетку с коленей, завершая трапезу. Марсело кивает, наслаждаясь моим послушанием, и возвращается к разговору с моим отцом.

Я перевожу взгляд на Сарию - она единственная из детей Марсело пришла на ужин и весь вечер молча смотря в пол. Теперь я понимаю, почему она почти не притронулась к еде.

Срань господня! Неужели это будет моя жизнь?

Я снова перевожу взгляд на Марсело, но тут же получаю еще одну щепотку под смятым полотенцем.

Он старый. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы умереть? Это не может быть долго, верно?

За последние несколько лет я много думала об этом. Я так и не смогла решить, кого предпочесть: молодого мужа, с которым я буду жить десятилетиями, или старика, который не сможет продержаться так долго. Мы - мафия, люди умирают.

Боже, надеюсь, он скоро умрет.

Не знаю, сколько времени я потерялась в собственных мыслях, но, должно быть, очень долго, потому что, когда я возвращаюсь в настоящее, мое имя называют достаточно твердо, чтобы я поняла, что это уже не в первый раз. Более того, мое бедро наказывают еще одним щипком, со стола уже убрали, и все, за исключением Сарии, смотрят на меня.

— Нам придется поработать и над твоими манерами, — говорит Марсело, наконец привлекая мое внимание.

— Она просто нервничает, — вмешивается мой отец.

— Мне очень жаль, — повторяю я, поскольку моему жениху, похоже, очень понравилось слышать это раньше.

Встав, он обходит вокруг, пока не оказывается рядом со мной, и я поворачиваюсь на своем месте, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Дай мне руку, дитя.

Желание вызвать рвоту заставляет меня содрогнуться. Это так неправильно. Но... Я заставляю свое лицо улыбнуться, а руку - подняться, не дрожа. Он надевает кольцо, которое уже держал в руке, на мой безымянный палец и целует его. Я продолжаю улыбаться.

— Можно мне побыть наедине с моей невестой? — Спрашивает он моего отца с дружелюбной улыбкой. — Может быть, прогуляться по саду?

Я смотрю на отца.

Нет, пожалуйста, нет! Пожалуйста, нет! Пожалуйста, нет!

— Конечно, пожалуйста! Почему бы и нет?

Я встаю с кресла, и Марсело крепко сжимает мою руку в своей, отчего мне становится не по себе. Мы проходим через заднюю дверь дома и выходим в сад. В тишине неуютно, но я цепляюсь за нее, как за спасательную шлюпку в открытом море. Жаль, что его не так легко оторвать от меня.

— Наша помолвка не будет долгой. — Именно так Марсело решает начать наш разговор, по-прежнему держа мою руку в своей. — Максимум два месяца. Я уже не так молод, я не могу позволить себе ждать, чтобы насладиться всеми благами жизни.

Я просто киваю головой, пока мы продолжаем идти, а в голове у меня прокручивается новая информация. Максимум два месяца.

Мы прошли расстояние, которое можно было бы считать подходящим, но Марсело продолжает уводить нас в сторону, и я останавливаюсь, изображая беспокойство, потому что не думаю, что он просто отвлекся.

— Мы можем остановиться? — Спрашиваю я. — Ночь жаркая, и я нервничаю, мне кажется, я немного устала, — я лгу с улыбкой, и его взгляд становится слишком ярким.

— Я могу тебя обнять и поддержать, — говорит он, придвигаясь ближе, пока его выпуклый живот не начинает тереться о мой живот, а его дряблая рука не обхватывает мою талию.

О, Боже.

— Я в порядке, я думаю... Думаю, нам лучше вернуться. — Я говорю, быстро качая головой, и он поднимает руку. Его ладонь касается моей щеки, останавливая мое движение.

— У тебя просто закружилась голова, дитя.

Я замираю, глядя на его круглое лицо и густые белые усы, тонкие губы и редкие волосы. Я смотрю на большой нос и непропорциональные уши, на все, что не заставляет меня видеть кристаллические намерения в темных радужках.

У меня сводит желудок, дыхание становится коротким. Я сжимаю руки в кулаки, сдерживая дрожь, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Я бы предпочла потерять сознание, если бы не думала, что быть без сознания и наедине с этим мужчиной - опасность совершенно иного рода.

— Ты поняла, что я сказал о том, что нельзя ждать, чтобы насладиться хорошими вещами в жизни? — Тихо спрашивает он, и я сглатываю, но качаю головой вверх-вниз. — Ты действительно поняла? — Повторяет он, все сильнее прижимаясь к моему телу.

— Поняла.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, намереваясь поцеловать меня, и я извиваюсь в его объятиях, делая несколько шагов назад, обхватывая руками его грудь и пытаясь освободиться от его хватки.

— Я... Я... это неуместно, — заикаюсь я, держа руки вытянутыми перед собой. — Мы еще не женаты.

Марсело одаривает меня хищной улыбкой, продвигаясь вперед по ступенькам, которые я оставила между нами, и прижимается своим телом к моим рукам, пока я не вынуждена их опустить. Он оглядывает меня с ног до головы и отвратительно улыбается, прежде чем ответить мне.

— Молодец. Хорошо, что ты такая, — говорит он, словно давая мне разрешение отказать ему, — и что ты девственница, потому что, если ты раздвинула ноги для какого-то иностранца, пока училась вдали от наших глаз и в нашу брачную ночь, у тебя не пойдет кровь, я гарантирую тебе, — он вторгается в мое личное пространство и облизывает мою щеку снизу вверх, — что это будет неприятно.

Отвращение переполняет меня с такой силой, что я не знаю, как меня не вырвало всем, что я ела на ужин. Я сжимаюсь, делаю шаг назад и чувствую, как щиплет глаза.

Беспомощность – это, конечно, самое страшное.

Ощущение, уверенность в том, что я ничто, что я ничего не стою помимо воли человека, стоящего передо мной, наказывает меня сильнее, чем что-либо другое. Это не так уж и отличается от того, как Тициано обращался со мной в последние несколько месяцев, не так ли? Да, мое тело реагировало на его действия, но так же, как и мой жених, Тициано никогда не уважал мое "нет".

Он по-прежнему был другим мужчиной, преследующим меня, навязывающим мне свою волю и игнорирующим ...

Он по-прежнему был другим мужчиной, преследующим меня, навязывающим мне свою волю и игнорирующим мою.

Стыд охватывает все мое тело, когда я думаю о том, что даже сейчас я бы с удовольствием лишилась девственности с этим засранцем, даже если бы это стоило мне жизни. Перспектива заняться сексом с Марсело всего один раз уже звучит гораздо хуже, чем наказание, о котором он говорил, но делать это до тех пор, пока он не умрет? Это звучит куда более жестоко, чем моя собственная смерть.

08

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Звук очень раздражает. Даже когда я его не слышу, мой разум моделирует вероятную копию и добавляет ее к остальным, как будто кучи тех, постоянно пульсирующих в моей голове, недостаточно. Настойчивый звук капель отдается в моих ушах с регулярностью часов. Каждая падающая капля отдается в моем сознании, как настойчивый молоток, разбивая мое терпение вдребезги.

— Дон Тициано.

Дрожащий голос доктора прерывает мое почти навязчивое наблюдение за трубкой капельницы, свисающей с брошенной в коридоре стойки для капельниц. Его монотонный тон возвращает меня к реальности, и мое сознание словно пробуждается от кратковременного транса. В мгновение ока приглушенный шум в ушах исчезает. Временное облегчение, но я знаю, что постоянный звон в голове скоро вернется. Он всегда возвращается. Мой мозг достаточно добр, чтобы дать мне понять, что ему нужна тишина, когда привычный шум продолжается слишком долго.

Я киваю стоящему передо мной человеку в белом халате, давая ему разрешение продолжать разговор, и он подчиняется.

Запах антисептиков и дезинфицирующих средств - привычный и комфортный, как и стоны пациентов, некоторые из которых получили серьезные травмы, эхом разносящиеся по коридорам и заставляющие кровь в моих венах пульсировать в их ритме.

Делать остановку в больнице Ла-Санта не входило в мои планы. Тем более что это означает путешествие по бесконечным километрам пустоши, когда у меня есть куда более важные дела, например, похороны.

Несмотря на это, впервые за последние две недели мои обязанности дона привели меня к каким-то действиям, а не к бесконечной бюрократии, состоящей из бесконечных встреч и бумаг, которые нужно подписывать. Это место не из тех, что можно найти на картах Google. Его нет ни в одном справочнике, это хорошо сохранившийся секрет Саграды, и за то время, что я провел здесь, изучая человеческое тело и его пределы, я научился любить каждый его дюйм. Стены из сырого бетона, мало окон и тусклое освещение, из-за которого комната выглядит мрачной, несмотря на безупречно чистую белую униформу медсестер.

— У вас нет никого, кто мог бы говорить? — Спрашивает консильери со свойственной ему холодностью, и я понимаю, что снова потерял ориентацию, когда мой взгляд возвращается к трубке капельницы.

Я стискиваю зубы, раздраженный тем, что мне приходится с трудом делать что-то настолько простое, как обращать внимание на гребаный разговор, происходящий прямо передо мной.

— Нет, сэр. Все выжившие серьезно ранены. Те, кто не впал в естественную кому, находятся в искусственной коме. — Объясняет доктор.

— И я полагаю, что если мы выведем их из искусственной комы, то единственное, что мы услышим из их уст, это крики? - Спрашиваю я, и голубоглазый светловолосый мужчина кивает, быстро соглашаясь, а затем опускает взгляд в пол.

— Сколько жертв?

— Восемь из двенадцати, сэр. Пока что.

Я кривлю губы и кивком отстраняю его. Он практически убегает из поля моего зрения. Эти люди не должны были находиться в подземных галереях шахт, они были деактивированы уже много лет, и то, что двенадцать человек отправились туда, не получив специального приказа, по меньшей мере, маловероятно. Тот факт, что это произошло под моим командованием, раздражает не больше, чем трудности с концентрацией.

Мне не нужно было приходить сюда, но я надеялся, что допрос людей, которые находились там, где им не следовало быть, поможет мне немного разрядить звон в ушах, который становился все громче и громче, как настойчивый комар.

— Мне кажется, или это удобно, что немногие выжившие слишком ранены, чтобы открыть рот? — Спрашиваю я консильери, поворачиваясь к нему лицом. Маттео даже не делает паузы, прежде чем кивнуть в знак согласия. — Мы должны выяснить, для кого. Я собираюсь навестить семьи тех, кто не выжил. Возможно, самые близкие им люди знают, что именно группа отправилась делать в подземные галереи. Если мертвых не удается разговорить, надо найти живых, которые могут... По крайней мере, выясним, откуда поступил приказ, даже если не удастся найти мотив.

— Будет сделано, Дон.

Покинув больницу и не получив желаемого, я лишь приближаюсь к краю, куда никто не захочет меня пускать. Я прихожу в поместье решив сразу отправиться в свою башню, а может, сначала пройду по подземным галереям учебного центра Саграда. Там наверняка найдется какой-нибудь несчастный, который подойдет для того, что мне нужно. Мама может сколько угодно жаловаться на мое отсутствие за ужином в этот день. Сегодня мое присутствие за столом никому не принесет пользы.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь сказать водителю, чтобы он проехал мимо дома и направился в сторону учебного центра, входная дверь дома открывается, и я вижу стоящего в ней отца. Он маневрирует в своем инвалидном кресле и держит дверь открытой, очевидно, ожидая меня.

Я хмурюсь, потому что то, что он меня ждет, вряд ли означает что-то хорошее.

Я разом выдыхаю весь воздух из легких и, пройдя обычную проверку безопасности, выхожу из машины и иду в дом.

— Папа? Что-то случилось? — Спрашиваю я, как только закрываю дверь и мы остаемся одни в прихожей.

— Я попросил Луиджию помочь на кухне. Я хочу знать, нашли ли что-нибудь среди обломков, кроме тел.

Я отворачиваюсь, пораженный вопросом.

С тех пор как двенадцать лет назад он отошел от руководства Саградой, мой отец остается в стороне. Я знаю, что он иногда дает советы Витторио, но, по-моему, это первый раз, когда он проявляет интерес к чему-то настолько явному.

— Нет. Ничего, кроме тел, — отвечаю я, и морщины на его лице словно расслабляются.

Странно... Очень странно.

09

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

— Я не думал, что ты придешь сегодня.

Я прижимаю руку к груди подпрыгивая, плотно закрываю глаза и открываю рот, когда голос Тициано приветствует меня, как только я выхожу на лестничную площадку.

Я стискиваю зубы, пока сердце не понимает, что мне ничего не угрожает, и делаю глубокий выдох, глядя на Тициано, который расслабленно сидит в кожаном кресле в гостиной, лицом к лестнице, как будто он специально выбрал это место поджидая меня. А может, так оно и есть. Может, он проснулся сегодня и решил, что две недели - слишком большой срок, чтобы оставлять меня одну, невеста я или нет. Особенно когда он выглядит таким же невозмутимым, как и всегда, с расстегнутыми первыми двумя пуговицами рубашки, рукавами, засученными до локтей, и вызывающим выражением лица.

Тициано медленно облизывает губы и как-то странно смотрит на меня. Так же странно, как несколько недель назад, когда я сказала ему, что не являюсь его принцессой. Не знаю почему, но я до сих пор не могу забыть выражение его лица в тот момент.

Я с отвращением качаю головой, игнорируя звон, который раздается в ней при мысли о том, что две недели уже прошли в обратном отсчете до конца любого шанса на счастье, который у меня когда-либо был. Ну, по крайней мере, пока Марсело не умрет. Что, даст Бог, произойдет еще не скоро. Но должна же я во что-то верить, верно?

Я покидаю верхнюю ступеньку лестницы и направляюсь в гостиную, говоря себе, что дни, когда я сталкиваюсь с Тициано, тоже сочтены, но мой коварный разум быстро протестует, что это не очень хорошо.

Он скрещивает на мне свои мысленные руки и сердито смотрит на меня…Ну, значит, вас двое. Удачи вам. Марсело уже не раз давал понять, что для меня неприемлемо работать после свадьбы, ему нужна кукла, которую можно трахать и выставлять напоказ, не более того.

Слегка наклонив голову, я заставляю себя изменить направление мыслей. Это последнее что мне надо, а Тициано - последний человек, перед которым я хотела бы проявить слабость, и если есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя хрупкой, так это мысли о собственном браке.

— Почему бы мне не прийти? Меня уволили, а я не знаю? — Спрашиваю я, проходя мимо него и не обращая на него внимания.

— Нет, но даже я уважаю траур, куколка.

Я останавливаюсь, когда дохожу до коридора, который должен был увести меня от него, и делаю глубокий вдох, поворачиваясь в его сторону.

— Что за траур?

— Разве ты не знаешь? — Спрашивает он, вставая и беря газету, лежащую на журнальном столике перед ним. Тициано подходит ко мне несколькими длинными шагами и протягивает газеты. — Ты только что стала овдовевшей невестой.

Я моргаю. И моргаю. И моргаю.

Затем я опускаю глаза и читаю заголовок, напечатанный в газете, которую держит Тициано: сообщение об очень серьезной автомобильной аварии, жертвами которой стали бизнесмен Марсело Гандулине, его младшая дочь, водитель и двое его охранников.

Когда я делаю вдох, о котором не подозревала, что задерживаю дыхание, он вырывается с облегчением и ужасно виноватым выдохом, потому что Сария заслуживала большего, чем молодая и бессмысленная смерть, но, возможно, это было небольшое милосердие для нее. Если ее отец был готов жениться на мне, то за кого же он мог выдать замуж собственную дочь, если это принесло бы ему какую-то выгоду? А значит, как я была бессильна до тех пор, пока Святая не решит действовать, так и она будет бессильна.

Однако облегчение в моей груди длится не более доли секунды. Может, Сария и свободна, но я не могу быть дальше от этого, чем пять минут назад, когда я еще не знала ее судьбы. Мои глаза по-прежнему опущены, я сосредоточена на заголовке, но не вижу ничего, кроме собственных мыслей, пляшущих в моей голове, в то время как ледяное ощущение начинает подниматься по позвоночнику, распространяясь по каждому нерву, пока мои глаза не начинают гореть.

В нашем мире люди суеверны. Овдовевшая невеста, да еще в моем возрасте? Не может быть, чтобы это было желанным. Моя мама, наверное, уже сходит с ума и готова убить нас с отцом, как только представится возможность. А еще они могут решить, что следовать старой традиции - хорошая идея, и передать меня одному из неженатых сыновей Марсело, как будто я часть его наследства. И даже если он откажется от меня, что тоже не лучшим образом скажется на моем имидже, они ни при каких обстоятельствах не будут ожидать, что я буду участвовать в семейных мероприятиях Гандулине, носить траурные одежды и вести себя так, будто смерть Марсело мне действительно небезразлична.

Шокированная, я не успеваю сдержать слезы, как они уже скапливаются в моих глазах. Мне хочется закричать, но, столкнувшись с невозможностью сделать это, мое тело решает, что плач - лучший выход, не давая мне возможности высказаться.

Опять бессилие. Похоже, это стало словом моей жизни.

Гнев разогревает мое тело до такой степени, что становится трудно дышать, и я знаю, что моя кожа покраснела.

— Ты собираешься плакать? — Спрашивает Тициано, и я плотно закрываю глаза. Подавляя ненависть, которая поглощает меня, пока она полностью не задерживается в моих глазах, и я направляю их на человека передо мной. — Потому что если это так, то, пожалуйста, сядь так, чтобы я мог смотреть.

— Ты...

— Дон, — перебивает он меня. — Твой Дон, хотя и временно, — пренебрежительно напоминает он. — Не будь грубой.

Я снова стискиваю зубы. Если я доживу до следующего года, не сломав их, думаю, я смогу считать себя победителем. Я чувствую, как мое лицо вспыхивает от гнева, но делаю шаг назад и преувеличенно громко говорю, отчего мое колено почти ударяется об перила, прежде чем я выравниваюсь.

— У меня есть разрешение уйти, Дон?

— Пока нет. У меня есть для тебя подарок. — Теперь его очередь идти назад. Тициано возвращается в гостиную и достает из-за кресла, в котором сидел, большую синюю коробку, перевязанную преувеличенным бантом из белой ленты. Я нахмуриваю брови. — Открой ее.

Несмотря на приказ, оставив коробку в моих руках, он не ждет моей реакции на то, что находится внутри. Тициано поворачивается ко мне спиной и спускается по лестнице, оставляя меня одну, держащую в руках его подарок, в коридоре.

Некоторое время я стою на месте, пытаясь понять, что только что произошло, пока не сдаюсь и не опускаю руки, потому что мне кажется, что у меня ничего не получится. Тициано - сумасшедший, это общеизвестно.

Я несу коробку к кухонному острову в левом углу комнаты с открытой планировкой. В гостиной и кухне нет стен, они есть только в коридоре, разделяя десятки спален, кабинетов и других комнат, которые никогда не используются.

Я хмуро смотрю на коробку. Она легкая и в ней ничего не шевелится, значит, это не жуки или что-то в этом роде. Тараканы легкие, и я не думаю, что почувствовала бы их движение, но Тициано не дал бы мне коробку, полную тараканов.

Он ведь не даст мне такое, правда?

Я хмыкаю, шлепаю ладонями по бокам бедер, а затем развязываю бант, решив перестать сходить с ума. Я снимаю крышку с коробки, и морщинка между моими бровями становится еще глубже, когда я натыкаюсь на тонкую черную ткань. Я вынимаю ее из папиросной бумаги, в которую она была завернута, и ощущаю ее мягкость, когда передо мной разворачивается красивое платье длиной до колен.

Мне не нужно объяснений, это для поминок, потому что заместителю босса именно такие вещи кажутся смешными. Я качаю головой, чувствуя, как раздражение снова бурлит в моих мыслях, и на поверхность всплывает вопрос: как это возможно, что он так быстро разобрался с этим платьем?

Заголовок гласил, что несчастный случай произошел сегодня ночью. Об этом, конечно, писали в газете. Но если бы Тициано узнал о случившемся сегодня утром, читая новости, у него не было бы времени на злую шутку, которой стало платье в моих руках.

Конечно, он Дон, о чем не преминул мне напомнить, но даже если бы он узнал новости сразу после происшествия, сейчас восемь утра, где бы Тициано успел купить платье за последние шесть часов, я не знаю? Если только он уже не знал, ведь это был он... Я резко прервала зародившуюся мысль и, если бы не была так перегружена проблемами, нашла бы в себе силы посмеяться над собственной глупостью.

Этот ублюдок просто хочет затащить меня в постель. Ради этого он бы не пошел на такое. Конечно, не стал бы. Он не стал бы совершать подобное безумие, особенно когда все взоры устремлены на него, ожидая, что он совершит ошибку в отсутствие дона Витторио.

Людям нравится говорить, что быть вторым – значит быть первым из последних, но правда в том, что в Саграде нет человека, который не хотел бы занять место Тициано, ну, возможно, есть два или три человека, способных признать, что заместитель достоин этого поста, несмотря на зависть, которую они испытывают.

Нет. Он не стал бы этого делать. Определенно не стал бы.

10

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Я тащусь вверх по лестнице, каждая ступенька напоминает о дне, который я предпочел бы забыть. Я бы предпочел все забыть. Бюрократия – это все более раздражающее испытание для моего терпения, и я не уверен, что прошел его. Но именно на последней ступеньке, когда расхождение в ковре бросается в глаза, тяжесть дня начинает рассеиваться, сменяясь любопытной настороженностью.

Я продолжаю идти, мои шаги становятся легкими, почти игривыми, по мере того как я оглядываю коридор. В коридоре обнаруживается еще одна слегка сдвинутая ваза, кривая картина на стене: это едва заметные признаки, но для меня они как крики в абсолютной тишине. Я не сдерживаю улыбку. Наконец-то.

Наконец-то хоть что-то интересное в этом чертовом дне.

Когда я подхожу к двери в свою комнату, моя рука скользит к пистолету, засунутому за пояс. Это знакомое удобное движение, холодный металл прижимается к коже. Коридор словно затаил дыхание, ожидание повисло в воздухе. Одним плавным движением я открываю дверь, пистолет в руке и огромная улыбка на лице.

— Это должен быть сюрприз? — Спрашиваю я, включая свет.

Чезаре сидит в кресле у камина. Он разглаживает свою густую бороду и вздергивает бровь, безмолвно говоря, что, если бы он хотел сделать мне сюрприз, он бы его сделал. Я щелкаю языком, хотя знаю, что это правда.

Мой брат не был бы нашим элитным палачом, если бы он был небрежен. Чезаре мог бы убить президента Соединенных Штатов и не попасться. Не попался бы и в России тоже. Поэтому все следы его, которые он оставил, разбросанные от площадки лестницы до этого места, были целенаправленным предупреждением о его присутствии. Что не объясняет, что он делает в моей комнате.

— Мама будет рада услышать, что ты пропустил ужин, хотя и был дома.

— Так же, как и о том, что ты тоже был дома, — говорю я, проходя мимо него к гардеробу и уже расстегиваю рубашку. Настала его очередь цокать языком.

— Я только что приехал. Можно подумать мне бы позволили. Мамина сторожевая собака не позволит никому из нас пропустить ужин, не предупредив своего хозяина.

— Мне же позволила. — Говорю я из ванной. Чезаре сухо смеется, и его ответ последнее, что я слышу прежде, чем ступить под душ:

— Это потому, что ты дергаешь Луиджию за ногу с тех пор, как мы были детьми.

Я не спеша принимаю душ. Мой брат здесь не для чего-то серьезного, иначе он бы уже сказал мне об этом. Когда я выхожу из ванной в шортах-боксерах, готовый броситься на кровать и отключиться до завтра, я нахожу то же самое развратное выражение лица, что и раньше, на Священном палаче Саграды, он театрально смотрит на часы на запястье, прежде чем заговорить:

— Рано заканчиваешь ночь? — Спрашивает он и щелкает языком.

Я подхожу к комоду, достаю сигарету из бумажника, хранящегося в нем, и прикуриваю.

— Но я думаю, что ты заслуживаешь поблажки после вчерашней ночи. И все же, автомобильная авария, Тициано? Я ожидал от тебя чего-то более захватывающего.

Я бросаюсь в кресло напротив Чезаре.

— Я вроде не попадал в аварию, — говорю я после долгой затяжки. — Я в порядке, но спасибо за беспокойство. А теперь не мог бы ты пойти и прогуляться в другом районе, я был бы тебе очень признателен.

— Люди говорят, что поминки будут в закрытом гробу. Что авария разорвала Марсело от задницы до рта, — сплетничая как черт. — Я бы хотел знать, когда ты успел все это затеять, если я все это время был рядом с тобой, разбираясь с ситуацией в подземных галереях.

— Быть красивым и смешным - не единственные мои таланты, маленький брат. У меня есть много других. Ты собираешься и дальше преследовать меня?

— Пока Витторио не приедет, да. Тогда я буду свободен.

Честный ответ заставил меня рассмеяться. Не то чтобы я не знал, что внезапная близость Чезаре – это приказ нашего старшего брата, я никогда в этом не сомневался. Витторио доверяет мне достаточно, чтобы передать командование Саградой, но не настолько, чтобы не заподозрить меня в готовности переступить границы. Он умный человек.

— О, так это ты будешь на свободе?

— Думаешь, я стал бы преследовать тебя, если бы у меня был выбор?

— Ты всегда можешь исчезнуть, тебе ведь больше нечем заняться. Я обещаю, что не скажу Витторио, — говорю я, улыбаясь в углу.

И Чезаре открывает рот, возмущенный, как я и думал.

Неужели я так же предсказуем для Витторио, как Чезаре для меня?

— Отвали!

— Ты слишком прямолинеен, — обвиняю я. — Ты пришел сюда только для того, чтобы увидеть меня, Чезаре?

— Вообще-то я пришел сказать тебе, что у нас есть выживший. Он в сознании, хотя и не контролирует свое тело. Завтра утром его будут допрашивать, ты хочешь присутствовать?

11

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Я впервые вижу, как моя мама смущается от того, что на нее обращают внимание. Обычно она из тех, кто процветает, когда ее ставят в центр внимания, но не сегодня, и я не могу ее винить. То внимание, которое мы привлекаем к себе, когда переходим из холла в гостиную дома Марсело, где лежит его тело и тело Сарии которых оплакивают, это не то, что София Эспозито всю свою жизнь стремилась завоевать. Далеко не так.

Люди смотрят на нас, смотрят на меня, и гул нарастает волнами, пока всю комнату нельзя сравнить с взволнованным морем, единственная цель которого - атаковать меня кислотными словами, произносимыми громким шепотом. Прошептанными слишком громко, чтобы оставаться тайными.

Моя мама опускает голову, надеясь, что ее покорная поза привлечет к ней милосердие, как будто она не знает, что в мире, в котором мы живем, такого не бывает.

Мы останавливаемся в углу комнаты, достаточно далеко от остальных людей, чтобы спрятаться, если они не против. Мы могли бы спрятаться, если бы люли не были так решительно настроены на то, чтобы пялиться на нас. Мой отец оставил нас с матерью одних менее чем через пять минут, исчезая в переполненном коридоре, чтобы уладить все, что, по его мнению, важно уладить сейчас.

Я наполняю легкие воздухом и высоко поднимаю голову. Высоко держу ее. Я отказываюсь стыдиться результата сделки, в которой у меня не было выбора: моя помолвка с Марсело и его смерть в результате.

Я смотрю из одной стороны в другую на место, где я была несколько раз до этого, когда жена Марсело была еще жива и достаточно вежлива, чтобы принимать семью, стоящую ниже ее в иерархии, чтобы иногда обедать.

В доме классической итальянской архитектуры висят картины в роскошных рамах, а мебель из темного дерева и лакированная. На полу - разноцветные, искусно сработанные ковры, а на стенах, на потолке, замысловатые люстры.

Дом, который должен был стать моим через несколько недель. Или настолько моим, насколько женщине позволено владеть в нашей среде.

От этой мысли мне хочется фыркнуть, но я ведь даже не владею своим телом, не так ли?

Я ведь не владею своим телом, правда?

Горькая правда заключается в том, что это дом владел бы мной, если бы сделке на меня, не помешал бы несчастный случай.

Случайность. Слава Богу, помешала.

Я не могу контролировать краску, которая заливает мои щеки и лицо, когда обо мне сплетничают, циркулирующие по комнате, как будто у них есть право, но я контролирую свою реакцию на них. Глупо, что наш мир так подвержен суевериям. Из всех людей... Кто бы мог подумать, что только те, кто отказывается подчиниться даже самому обыденному понятию понятия законности, первыми склонятся к мистицизму?

Мистицизму?

В глазах мафии я никогда не была чем-то большим, чем товаром, который можно обменять, фигурой на их деловой доске, а теперь все гадают, нет ли у меня производственного брака, основанного на одних лишь суевериях.

На нас никто не смотрит прямо. В нашу сторону бросают взгляды, но они никогда не длятся дольше нескольких секунд. Во всем мире только одна пара глаз осмеливается задержать на мне взгляд более чем на две секунды.

И они голубые.

Тициано оглядывает меня с ног до головы, и на его лице появляется дебильная улыбка, которая меня так раздражает и к которой я уже привыкла, прилипая к его лицу, когда он кивает, довольный тем, что я надела его подарок.

Он не должен улыбаться мне, но не похоже, что этому человеку не все равно, что он должен или не должен делать. Ему не стоило дарить мне платье, ради плохой шутки, но кого это волнует.

Почему он подарил мне платье?

Мне было легко убедить маму, что платье - подарок Габриэллы. Это был не первый раз, когда моя подруга дала мне броню, необходимую для противостояния нашему обществу во время настоящей битвы за то, чтобы подвергнуться всеобщему осуждению.

Чей-то голос прорезает воздух, отражаясь от холодных стен дома заставляя меня прервать зрительный контакт с Доном. В этот момент я вижу, как он отталкивается от холодных стен дома и заставляет меня снова перевести взгляд на нашего Дона.

— По крайней мере, его сын избежал традиции чтить отцовский бизнес. Хорошо, что его помолвка уже состоялась с девушкой Беллуччи. — Говорит он, усиливая чувство дискомфорта, которое охватывает меня.

Господи. Все, чего я хочу, – это чтобы все закончилось, чтобы период траура подошел к концу, чтобы я могла освободиться от своего горя и жить дальше, даже хотя бы до тех пор, пока мой отец не найдет мне другого жениха.

Однако это желание, кажется, оскорбляет само время, которое все больше и больше стремится затянуться, превращая кошмар, похожий на пробуждение, в бесконечную пытку.

— Мне нужно в туалет, — говорю я маме, и она крепко хватает меня за руку.

— Не оставляй меня одну.

Я уверена, что она хотела приказать мне, но ее тон почти умоляющий, и я отворачиваюсь, и снова натыкаюсь на внимание Тициано, которое по-прежнему приковано ко мне.

На мне. Если я останусь здесь еще хоть на секунду...

— Я не задержусь, — обещаю я, высвобождая свои пальцы из ее и направляюсь в коридор.

Суматоха и ропот сопровождают меня, пока я иду к ванной, и когда я дохожу до двери, я сталкиваюсь с группой женщин, сосредоточивших все свое внимание на мне.

Я поворачиваюсь назад, не желая доставлять им удовольствие видеть, как я прячусь. Держа плечи напряженными, я пробираюсь к столу, хотя голод - последнее чувство, которое меня мучило. Я беру тарелку и иду по длинной поверхности из красного дерева, как можно дольше анализируя каждый из предложенных вариантов, как будто мне действительно не все равно. Какое-то движение в мою сторону, и я поворачиваю лицо, чтобы посмотреть, даже не задумываясь об этом.

Мой отец стоит спиной ко мне и разговаривает с незнакомым мне мужчиной. Человеком, которого я не знаю, никогда не встречала. Судя по его внешности и возрасту, он должен быть другом Марсело. Обычно я не интересуюсь делами отца, но выражение его лица, когда он разговаривает с незнакомцем, заставляет мой желудок вздрагивать. Мой отец обычно не показывает свои эмоции так явно, и это видно по его лицу, и все видят, как он зол.

Я обостряю слух, пытаясь расслышать, о чем они говорят. Это не совсем помогает, и я продолжаю обходить стол, пока не подхожу к ним достаточно близко, чтобы их услышать.

— Быстрый брак, вот решение, мой друг. Я уверяю тебя. — Говорит незнакомец моему отцу, и тот негромко ругается.

Мороженое в желудке растекается по коже.

Они обо мне. Это я, та о которой они говорят.

— Если ты хочешь уберечь свою дочь от шрамов, я могу снять с тебя эту проблему.

Отец горько усмехается.

— Создание этой проблемы стоило больших денег, а я не люблю убытки.

Глухая боль, которую вызвали эти слова в моей груди, совершенно необоснованна. Их смысл не то, чтобы было чем-то новым для меня. Я всегда это знала.

Я опускаю голову и облизываю губы. В моих глупых подростковых мечтах, когда я не заканчивала великий университет и не становилась президентом Италии, я выходила замуж за мужчину, который был бы хорошим отцом для моих детей. Глупая фантазия.

— Я могу заплатить, — отвечает незнакомец, и вдруг запах еды на столе передо мной становится слишком сильным для меня.

Мне хочется блевать.

Я бросаю пустую тарелку на груду чистой посуды и практически бегу в ванную. Остаться и дослушать разговор, все равно ничего не изменит в моей жизни.

В любом случае. Пока я стою на коленях перед унитазом и выкладываю то немногое, что съела сегодня, невозможно не думать о том, что, возможно, просить, чтобы все закончилось как можно скорее, было неправильным шагом.

12

ТИЦИАННО КАТАНЕО

Я стучу кулаком по столу в постоянном движении, ритм которого совпадает с настойчивым пульсированием в ушах. Разложенные передо мной фотографии - лишь еще один стимул для шума, который никак не удается заглушить. Надеюсь, в каком бы гнилом уголке ада ни нашла покой душа Марсело Гандулине, она благодарна ангелу-мстителю, который решил, что заставить Витторио Катанео влюбиться будет забавной шуткой. Ведь если бы не это, если бы не кровавый медовый месяц, заставивший меня вжиться в чужую роль, бывший жених Рафаэлы никогда бы не удостоился милости такой нежной смерти. Но, к моему несчастью, мне пришлось делегировать эту работу, так что все, что я могу сделать, это справиться с разочарованием, наблюдая в бесконечном цикле, в своей собственной голове, все, что я не сделал с Марсело, пока мой разум не решит, что достаточно меня помучил, и не позволит мне снова рассуждать здраво.

Я беру в руки одну из фотографий, и при взгляде на нее у меня в горле застревает хрип. Страх на лице Рафаэлы подогревает мою ненависть к Марсело за то, что он не смог закончить жизнь так, как заслуживал.

Засунутого в задницу метала было недостаточно.

Этот сукин сын заслуживал того, чтобы его плоть была содрана с костей, переплавлена и использована в качестве корма для свиней за то, что посмел приложить свой грязный рот к тому, что принадлежит мне, за то, что имел наглость изобразить на лице Рафаэлы выражение отвращения и отчаяния.

Я потираю большим и средним пальцами виски, чувствуя, как пульсация в них усиливается, и словно в качестве неожиданной мести мое тело хочет заставить меня почувствовать все то, что чувствовала Рафаэла. От отвращения у меня сводит желудок и горчит во рту. И еще одним резким ударом воспоминание о том, как Чезаре сравнил Рафаэлу с собакой, завладевает моими мыслями. Я с силой ударяю кулаком по столу, прекращая прежнюю ритмичную поступь.

Я выдыхаю воздух сквозь зубы, слыша слова брата так, словно он стоит передо мной и говорит их в этот самый момент, внушая, что Рафаэла - чертова домашняя зверушка.

Как и она, которая защищала свою подругу, словно львица, когда я назвал Габриэллу питомцем Витторио. Даже спустя месяцы я все еще отчетливо помню храброе выражение ее лица, когда она столкнулась со мной на маминой кухне при нашей первой встрече.

Рафаэла не стеснялась ни моего присутствия, ни размера, ни положения. Возможно, она уехала из Италии, когда была слишком молода, чтобы много знать обо мне, но я не сомневаюсь, что после возвращения она услышала обо мне достаточно предостережений.

В нашем мире быстрее сплетен могут быть только пули. А может, даже и не они.

И хотя я знаю, что не отношусь к тем, кто легкомысленно относится к неуважению и дерзости, ради своей подруги и вопреки здравому смыслу Рафаэла встала на ее сторону, и это меня позабавило.

Я подумал, что она пытается привлечь мое внимание, и то, что меня отвергли, когда я впервые за ней увязался, меня не удивило. Но то, что она продолжала сопротивляться во всех остальных случаях, и особенно решимость, которую я обнаружил в ее глазах, когда потрудился посмотреть, удивили.

То, как она защищала свою подругу, не имело ко мне никакого отношения. На самом деле сегодня я думаю, что, если бы Рафаэла могла вернуться в прошлое и промолчать, чтобы я не смотрел на нее, она бы так и сделала. Если бы могла, конечно. В чем я, честно говоря, сильно сомневаюсь.

Моя куколка - боец. Все эти месяцы отказа уступить безумному притяжению между нами и моим необоснованным ухаживаниям только подтверждают это. Я знаю, что на первый взгляд то, как я прессую Рафаэлу, не сильно отличается от того, что делал Марсело, но ни разу, даже в первый раз, в ее глазах не появилось ничего, хотя бы отдаленно напоминающего страх или отвращение.

Сначала она была любопытна и немного возмущена. Как я посмел? Она уже сказала мне нет. Но как бы она ни была возмущена, ее глаза были полны вожделения. Я всегда нахожу его в них. Рафаэла постоянно говорит мне об этом не ртом, а кожей и телом.

Однако на фотографии, которую я держу в руках, я вижу лишь отчаяние и некое опустошение, которое способен испытывать только человек, находящийся в состоянии крайней уязвимости. А моя жена не может позволить себе чувствовать себя уязвимой.

Из моего горла вырывается едкий смех. Я скомкал фотографию, отбросил ее в сторону и сосредоточил свое внимание на другой, более свежей, сделанной на поминках несколько дней назад.

Я цокаю языком.

Ни один сукин сын, осмелившийся сделать Рафаэлу хоть слегка уязвимой, не имеет права продолжать дышать и уж точно не получит пощады в виде медленной смерти. Марсело был последним, и я могу в этом поклясться.

Возможно, платье было лишним признанием вины. Рафаэла не глупа, она, конечно, поняла часть того, что я имел в виду. Интересно, поняла ли она все? Интересно, поняла ли она, что подарком было не платье, а повод, по которому она должна была его надеть.

Интересно, поняла ли она, что единственным алтарем, к которому она подойдет, будет мой или надгробие того, кто попытается занять мое место.

Чезаре был крайне неправ, сравнивая ее с Голиафом, но в одном он был прав: если она не моя, то Рафаэла не будет ничьей другой, и мне почти жаль ее за то, что она стала объектом моей одержимости.

13

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

— Иди сюда, моя девочка.

Мама окликает меня, когда я прохожу через кухню с корзиной чистой одежды, и я оглядываюсь на нее через плечо. Ее темные светлые волосы зачесаны назад и повязаны цветистым шарфом. Несмотря на свою просьбу, она не смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох, измученная, хотя день только начался.

Неужели люди, работающие в офисе, на рынке или в аптеке, так же ненавидят работу по дому, как я?

Я никогда не понимаю, надоедает ли мне, или я просто не рождена для этого. Иногда мне кажется, что если я уберу еще один шкаф с постельным бельем, то умру. К сожалению, этого не случается, но я надеюсь, что в следующий раз все получится. Поэтому я спрашиваю:

— Ты позволишь мне разложить одежду в спальнях?

— Нет, нет, нет. Сейчас же иди сюда.

Я надавливаю кончиком языка на внутреннюю сторону щеки и подхожу к старому деревянному столу в центре кухни, где мама разминает тесто. Юбка ее платья колышется от каждого движения ее рук. Я ставлю корзину на скамью, собираясь вымыть руки, но София качает головой и вытирает муку с ладоней, заканчивая вытирать их чайным полотенцем, повязанным вокруг талии.

Включенная печь нагревает каждый сантиметр терракотового пола и толстых стен. Я еще не успела прийти, а моя футболка уже начала прилипать к коже. Потолочные балки - единственные, кто не подвержен жару.

Слава Богу, потому что хуже сауны был бы пожар.

— Тебе нужна моя помощь. Подать тебе что-нибудь?

Я оглядываюсь по сторонам, уже разыскивая скалку среди висящей на стенах утвари. Мама кривит губы, на несколько секунд отводя взгляд от моего синего взгляда, и кожа на ее шее напрягается, когда она колеблется. У меня холодеет в животе. Моя мама любит говорить. Если она колеблется, этот разговор не может быть хорошим. Я отказываюсь от мытья рук и сажусь на скамейку рядом с корзиной, чтобы подождать.

— Твой отец уже ведет переговоры о второй помолвке для тебя, и это несправедливо.

Я моргаю, ошеломленная.

Не от информации, после поминок я знала, что это не заставит себя ждать. А от человека, который готов вести переговоры под крышей мертвого жениха, наверняка торопясь, а я этого не понимаю.

Мой отец никогда не был примером отцовства, и меня воспитывали, прекрасно объясняя мою роль в этой семье. Я всегда знала, что Кармо отправит меня подальше, как только на горизонте появится выгодный брак. Но я и представить себе не могла, что меня выхватит тот, кто предложит самую высокую и быструю цену.

Это удивляет меня не меньше, чем возмущение матери, но только до тех пор, пока я снова не начинаю прислушиваться к ее словам и не понимаю, что жертва несправедливости, о которой она сетует, - не я, а она.

Я выдергиваю несколько прядей из обтрепанного подола шорт, чтобы найти, чем занять руки.

— Я не заслужила этого, я сделала все возможное, чтобы вырастить идеальную дочь: умную, красивую, умеющую говорить и вести себя. Последние двенадцать лет я работала в этом доме как рабыня, и ради чего? Ради чего? За что? — Спрашивает она, ее глаза наполняются влагой.

Мои родители всегда были сумасшедшими? Или что-то случилось за то время, что я провела вдали от них? Потому что я не помню, чтобы они были настолько не в себе раньше.

Возможно ли, что я была слепа все это время?

— Почему ты такая? — Снова спрашивает она сквозь слезы. — Почему ты не можешь сделать так, чтобы тебя заметили? Это же не так сложно! Заместитель босса уже заинтересован, стоит только приложить немного усилий...

— Не знаю, сколько можно повторять, что Тициано интересует только одно, — ворчу я, скрещивая руки, не в силах больше терпеть ее попытки манипулировать.

— Я рада, что ты заговорила об этом. — То, как внезапно она перестала плакать, заставляет меня сузить глаза. Ей даже не стыдно. — Я думала об этом, и, думаю, можно с уверенностью сказать, что это один из немногих случаев, когда цель оправдывает средства.

Средства?

Мои глаза становятся такими маленькими, что я едва вижу сквозь них. Мама протягивает руки, расставляя пухлые пальцы на посыпанном мукой столе. Я сосредоточиваюсь на веснушках на ее коленях, чтобы не смотреть на ее хмурый взгляд.

— Что за цель? — Я прикидываюсь дурочкой. — Ты же не предлагаешь мне...

— Лечь к заместителю босса, да, — шепчет она, и я смотрю на нее в недоумении.

Ее глаза параноидально бегают из стороны в сторону, заглядывая в кухонное окно, как будто она только что предложила мне взорвать Тициано вместо того, чтобы переспать с ним.

Мои плечи опускаются на несколько сантиметров, пока мой разум пытается справиться с тем, что только что произошло, и я обеими руками откидываю волосы назад. У меня кружится голова от того, как за секунду перевернулся мой мир.

— Если ты соблазнишь его как следует, вы все равно сможете пожениться, — снова шепчет она. — А если это не сработает, — она слегка наклоняет голову, и от жалости, которую я вижу в ее глазах, у меня сводит живот, хотя я не знаю, на кого направлено это чувство, на меня или на нее, — учитывая... все... Возможно, быть его любовницей было бы более доброй судьбой.

Я встаю, я должна чувствовать возмущение, и хотя я не знаю, так ли это, я следую очевидному сценарию.

До какого момента мы дошли? Какой точки я достигла? Потому что, если быть расчетливой, это не такая уж абсурдная идея, и не похоже, что я не думала об этом раньше. Конечно, не о том, как стать любовницей Тициано. Святая знает, что на такое унижение я никогда не соглашусь. И уж тем более я ни на секунду не верю, что у заместителя шефа есть хоть какой-то шанс жениться на мне, когда он получит то, что хочет.

Если бы такова была логика Тициано, Саграда должна была бы принять многоженство, потому что сейчас у него было бы не меньше двух дюжин жен.

Но даже так... Я поддаюсь искушению.

Заняться с ним сексом, хотя бы один раз... Я не железная, конечно, я уже спрашивала себя почему бы и нет? И я, конечно, не собираюсь сразу признаваться в этом маме. Но если она хочет, чтобы я была такой смелой сегодня... Я шлепаю ладонями по бедрам и откидываю голову назад, качая ею из стороны в сторону, задерживая дыхание, пока лицо не нагреется.

— Знаешь, что я думаю, мама?

— Ну и что ты думаешь? — С надеждой спрашивает она.

— Либо ты и мой отец сошли с ума за последние годы, либо я всегда была сумасшедшей. Только это объясняет, почему я никогда не замечала, как вы сходите с ума.

— Рафаэла! — Возмущенно восклицает она, и я смеюсь, хотя мне это не кажется смешным.

— Ты вбила себе в голову, что нечто невозможное имеет большие шансы произойти, — обвиняю я, — а Папа Римский решил, что я объект, а не человек...

— Ничего подобного, — перебивает она меня, говоря громче, чем я, — но правда? Что за черт! Если я больше ничего не могу сделать, то хотя бы буду говорить.

— И никто из вас, — я говорю громче нее, заставляя ее слушать меня, — ни на секунду не остановился, чтобы подумать о моих чувствах! — Ее лицо приобретает обиженное выражение, но она продолжает молчать. — Честно говоря, я предпочитаю думать о вас как о неуравновешенных людях, потому что альтернатива, признать, что для моих собственных родителей моя единственная ценность - между ног.

Пресытившись этим разговором, раздраженная до последнего волоска, измученная тем, что меня швыряют по сторонам, и не видя никакого света в конце тоннеля, в который превратились мои дни, я толкаю сиденье за собой, и оно с агрессивным шумом задвигается.

— Двадцать один, — со слезами на глазах отвечает мама. — Двадцать один год в тебя вкладывали деньги, а ты имеешь наглость говорить, что ты ничего не стоишь?

Я смеюсь еще сильнее.

— Инвестирование — повторяю я слово, которое, возможно, в другом доме означает доброе дело.

— Я отдала тебе свое тело, — кричит она, — свой разум, свою молодость! И что я получаю взамен?

— Я не просила ничего этого! Я не просила рождаться! — Кричу я в ответ.

— Я прошу тебя просто выйти замуж за правильного человека, вот и все! — Она продолжает свою задумчивость с того места, где остановилась, как будто я не потратила последнюю минуту на то, чтобы выкрикнуть свое возмущение. — Но что ты делаешь? А Рафаэла? Вместо того чтобы стать нашим спасением, ты станешь нашим проклятием, причем по собственной воле! Святая наделила тебя красотой, чтобы привлечь внимание достойного мужчины, но не умом, чтобы использовать ее на благо своей семьи. Неблагодарная! — Обвиняет она, и я поднимаю глаза, сдерживая слезы.

Я отказываюсь плакать, отказываюсь.

Я переступаю через скамейку и хватаю корзину с бельем. Если Санта будет добр, то на этот раз я умру, раскладывая одежду по шкафам. Да будет так, аминь. Я выхожу из кухни, ничего не ответив.

14

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Я жалкая, правда. Ничем иным нельзя оправдать подкрадывающееся разочарование, которое вырывается наружу, вытаскиваясь из глубин моей груди, когда я прихожу в гостиную Тициано и обнаруживаю, что она пуста. Мамино безумие начинает заражать меня.

Я качаю головой из стороны в сторону, закатывая глаза. Воды. Мне нужна вода, чтобы смыть с себя эти безумные мысли перед началом работы. Я пересекаю комнату с открытой планировкой, пока не оказываюсь на другой стороне.

Лист бумаги, сложенный на белой каменной столешнице, заставляет меня сузить глаза, когда я читаю свое имя, написанное на нем торопливым, почти небрежным, но очень красивым почерком.

Я делаю глубокий вдох, готовясь к тому, что бы это ни было.

Разве ты не жаловалась, что не можете найти его? А теперь держись! Говорит в моей голове шаловливый голосок, когда я беру записку и открываю ее.

Ты свободна. Наслаждайся своим трауром.

– T.–

Я открываю рот, несколько раз моргая. Наслаждаться трауром? Это какая-то шутка? Я облизываю губы и качаю головой из стороны в сторону.

Проклятье! Но знаете что? Мама так хочет, чтобы я была послушной, что я, пожалуй, начну сегодня.

Я сворачиваю записку и засовываю ее в карман брюк, повторяя свой путь к раздевалке для персонала. Избавившись от формы, я покидаю дом ни с чем, оставив сумку в шкафу, чтобы забрать ее позже. Я даже не прощаюсь с Луиджией. Если завтра она захочет пожаловаться, записка послужит доказательством. По крайней мере, дьявол оказал мне услугу, написав ее собственной рукой.

Как только я удаляюсь от дома на достаточное расстояние, чтобы остаться в одиночестве, я прекращаю прогулку. Я не хочу возвращаться домой. Последние несколько недель Марсело монополизировал мое свободное время, и, уворачиваясь от его глупых рук и притворяясь, что мне интересно то, что он говорит, я едва могла дышать.

Я даже не могла после работы пройтись по деревне и повидаться с людьми. Этот мерзавец дал мне список правил, которым я должна следовать до свадьбы, и пребывание в заточении, когда я не работаю, было одним из них. Кроме того, в голове постоянно всплывает сегодняшний спор с мамой, ее предложения и обвинения повторяются как по маслу. Все, что мне нужно, это вернуться на место преступления.

Я решаю пройтись пешком. Деревня большая, я могу часами бродить по ней, не проходя дважды одно и то же место.

Да, прогулка до тех пор, пока мой разум не забудет о проблемах или тело не потеряет сознание от усталости, кажется хорошим планом.

***

Ходьба не помогает. Если слишком пустые улицы и приносили какую-то пользу, то только для того, чтобы разбросать по ним мои мысли, а теперь они выросли и идут бок о бок со мной, борясь за равное пространство. От тротуаров до разноцветных домов с арочными окнами, каждый сантиметр моих ног напоминает мне о моих проблемах. И это не привилегия деревни.

Я шла сюда, спасаясь от виноградных лоз, конюшен, и еще много чего.

Но здесь просто невозможно все забыть.

Я скучаю по сбору винограда! Во время сбора урожая, в любое время, улицы Кантины полны временных рабочих и их семей, которые приходят и уходят. Если бы так было сегодня, я могла бы наслаждаться тишиной, не делая ее оглушительной.

Слева от меня открывается дверь, и в нее входит мальчик лет трех, прижавшись к маме, которая стоит прямо за ним. Женщина в цветистом платье и платке пристегивает к телу младенца, а в другой руке держит девочку, едва ли больше мальчика в коротких штанишках. За ними идет мужчина. Он запирает дверь дома, когда все уже вышли на улицу. Дети улыбаются, а мужчина не выглядит влюбленным дураком, но он целует в лоб жену и играет с беретом сына, после чего они расходятся в разные стороны, не замечая моего любопытного взгляда.

Я стою посреди тротуара и смотрю им вслед, пока они не исчезают за углом. Это прекрасная картина. Они выглядят так, как я представляю себе настоящую семью. Я никогда не знала, что это такое. Мои родители никогда не смотрели на меня так. И если Санта бросил меня, я никогда не узнаю, потому что, если я могу судить, у меня никогда не будет детей. Возможно, это убьет меня.

В нашем мире бесплодные женщины считаются отбросами, но я не думаю, что у меня останется много воли к жизни, чтобы оплакивать ее.

***

Думаю, мне нужны канноли. При мысли о коробке, полной их, у меня слюнки текут, и не просто канноли, а те, что продаются в маленьком магазинчике к югу от дороги в центр, за стенами Кантины. Я облизываю губы, чувствуя, как воображаемый запах заполняет мой нос. Кто-то однажды сказал мне, что еда – это объятия. Санта знает, как сильно я нуждаюсь в них сейчас.

Я сажусь на траву и кладу коробку с канноли на колени. Холодный воздух и захватывающий вид - более чем достойное вознаграждение за жжение в ногах. Давно я здесь не была.

Джинсы не идеальны для похода, даже короткого, но, по крайней мере, на мне кроссовки. Я думаю о том, чтобы сорвать их и ступить прямо на землю, но решаю остаться в таком виде.

Синее море под склоном кажется бесконечным. Я нахожусь достаточно далеко от края, чтобы не рисковать упасть, и все же физические усилия, которые я приложила, чтобы добраться сюда, не единственная причина, по которой мое сердце бешено колотится.

Я закрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов и улыбаюсь пустоте, когда мой разум остается спокойным даже после того, как я остаюсь одна и без дела в течение нескольких минут.

Тишина. Наконец-то.

Грустно осознавать, что я не могу оставаться здесь вечно, но я не цепляюсь за эту мысль. На сегодня я могу. У меня есть канноли и своя компания, поэтому я буду сидеть до заката, хотя до него еще далеко.

Я включаю свой любимый плейлист и оставляю телефон в режиме самолета. Я съедаю все сладости, а затем ложусь на траву. Мои волосы разметались по ней, а футболка задралась, позволяя траве тереться о некоторые части моей спины.

Я смеюсь про себя, пытаясь разглядеть очертания облаков, пока мои глаза не закрываются, и я не делаю никаких усилий, чтобы открыть их снова. Я остаюсь в таком состоянии долгое время. Так долго, что мне кажется, я задремала.

Я просыпаюсь, когда вспоминаю, что лежу на вершине скалы.

Ради всего святого! Что, если бы я скатилась?

Я испуганно открываю глаза и вижу серое небо. Немногочисленные огоньки, пробивающиеся то сквозь одно, то через другое облако, захлебываются в полумраке.

Как банально сравнивать погоду с моим душевным состоянием. Она внезапно сменилась с солнечной на мрачноватую. Волны тоже кажутся более агрессивными, чем до того, как я задремала. Я встаю и подхожу к краю, чтобы лучше видеть.

Меня завораживает жестокость, с которой они разбиваются о скалы, бьются о стену утеса и друг о друга. Вдруг кажется, что в океане больше нет места для всех них. Воздух наполняет мои легкие, сильный ветер сотрясает все мое тело, но я не подаюсь назад. Каково это - упасть отсюда?

Что было бы, если бы я умерла сейчас и все закончилось? Свадьба, и страх, и сомнения? И ветер в лицо, и канноли, и мои любимые песни? Все.

— Думаешь броситься в воду?

Достаточно услышать этот голос, чтобы понять, кто именно пришел. От испуга я отпрыгиваю назад и оборачиваюсь, раздраженно глядя на Тициано.

Его волосы, которые на макушке длиннее, чем по бокам, колышутся на ветру, хотя гель делает все возможное, чтобы удержать их на месте. Дьявол стоит перед стеной листьев, скрывающей это место от дороги, и смотрит на меня.

— Ты бы хотел, чтобы я сделала это с определенной точки? Чтобы тебе было лучше видно?

Я бросаю ему вызов его же словами, и Тициано сужает глаза, клинически анализируя меня, пока делает уверенные шаги ко мне. На его лице, как всегда, маска холода, он подходит все ближе и ближе, и мне кажется, что мне не хватает воздуха, чтобы дышать.

Его теплый выдох касается моих губ, и я моргаю, предвкушая, что сейчас произойдет, но вместо поцелуя он задает мне другой вопрос.

— Тебе хочется умереть, куколка?

— Почему тебя это волнует? — Спрашиваю я сквозь зубы, внезапно разозлившись, и даже не знаю, на что. Тициано дает мне первый проблеск эмоций с момента своего приезда. Его губы кривятся в уголках рта в жуткой ухмылке, а глаза озорно блестят, прежде чем он отвечает мне.

— Потому что есть более забавные способы сделать это.

И тут все переворачивается.

Его руки хватают мои, сцепляют их за спиной, а затем толкают меня за край обрыва, пока я не оказываюсь практически в подвешенном состоянии, лишь кончики пальцев на ногах все еще касаются земли. Ветру, похоже, нравится безумие Тициано, и он дует сильнее, непокорно, раскачивая меня на краю обрыва, поднимая блузку и обжигая кожу. Мои ноги шатаются, а в груди пылает отчаяние.

Глаза расширились, я открыла рот, нуждаясь в воздухе, который не могла получить раньше. Кровь пульсирует в ушах, а сердце бьется в горле - срочность поглощает меня, но не так сильно, как бескрайняя синева передо мной.

Это страшно, но и прекрасно. Прекрасно, на самом деле. Так прекрасно, что заставляет меня забыть об отчаянии и вспомнить, что смерть – это конец.

Я могу дышать.

Адреналин никуда не делся и все еще держит мои мышцы в заложниках своего присутствия. Я икаю, мои веки дрожат, я чувствую, как холодная рука сжимает мою еще крепче, и я смеюсь, прежде чем толчок отбрасывает меня назад, пока мои ноги снова не оказываются на земле, а Тициано - передо мной.

Я запрокидываю голову назад, и все мое тело сотрясается от смеха. Моя грудь то расширяется, то сжимается, и шипящий вздох вырывается из моих губ вместе со смехом. Есть вещи и похуже смерти.

Я поворачиваюсь лицом к Тициано и удивляюсь эмоциям, вспыхивающим в его глазах. Я не узнаю их, но они настолько сильны, что холод покидает мои кости, а жар покрывает кожу. Они лишают меня воздуха и даже возможности двигаться, поглощая мой смех и погружая нас в абсолютную тишину.

До сегодняшнего дня в голубом взгляде Тициано я не находила ничего, кроме желания или пустоты, и теперь я не знаю, что делать с тем, что получаю, потому что не знаю, что это такое. Он придвигается еще ближе, прижимая наши тела друг к другу и обхватывая мою талию удушающим захватом.

Я открываю рот, чтобы пожаловаться, когда поцелуй не наступает, но все, что из меня вырывается, – это надрывный крик глубокой покинутости, когда Тициано бросает нас в пропасть, не отрывая взгляда от моих глаз, и я снова чувствую, как облегчение смерти маняще шепчет мне на ухо.

Нескольких секунд, которые требуются для погружения в полную темноту, недостаточно, чтобы создать уверенность, но я не думаю, что могла бы придумать более веселый способ умереть.

15

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Что, если бы я не умела плавать? Черт возьми! — Кричит Рафаэла, накручивая волосы на тонкую шею.

Ее промокшая одежда цепляется за каждый изгиб, а белая футболка совершенно прозрачна. Простой хлопчатобумажный бюстгальтер не имеет никакой привлекательности, но я наклоняю голову, любуясь тем, как он облегает мягкие изгибы тела Рафаэлы.

Я провожу языком под верхними зубами, все еще удивляясь желанию снова обхватить ее руками и украсть поцелуй из ее писклявого рта. Прошли месяцы мучений, а я все еще не могу к этому привыкнуть.

— Я держал тебя, куколка.

— Хорошо, ты не утопил меня, так что теперь я просто мокрая и рискую замерзнуть до смерти на этом склоне. Здесь так ветрено!

Я цокаю языком, не обращая внимания на ее драму.

— Ты привлекла мое внимание, сказав, что мокрая, но все остальное ты потеряла. Для человека, который хотел умереть, ты очень бодра. Сними верх, — прошу я, расстегивая рубашку.

— Что? — Спрашивает он писклявым голосом. — Я хотела умереть быстро, засранец! Спокойной смертью, а не после целой ночи переохлаждения.

— Это еще не ночь, принцесса, погода изменилась, и уже темно, но еще рано.

— Я не собираюсь снимать блузку. — Мои ноги упираются в склон, и я останавливаюсь.

— Да, собираешься, — заверяю я ее, заканчивая расстегивать пуговицы на собственной рубашке, и Рафаэла оборачивается.

Ее сузившиеся глаза быстро возвращаются в нормальное состояние, чтобы впитать меня, когда они видят мой обнаженный торс в ее распоряжении. Они бесстыдно анализируют меня от плеч вниз до волосков на поясе брюк, медленно прослеживая каждую из моих татуировок. Рафаэла прикусывает губу.

— Я рад, что тебе нравится то, что ты видишь, куколка, но, если тебе холодно, давай поскорее разберемся с этим, чтобы мы могли тебя согреть.

— С чем разберемся? — Заикается она, вызывая у меня короткий смешок.

Так легко на нее воздействовать... Заставить ее кончить должно быть так же просто, как нажать на кнопку.

Я делаю шаг, разделяющий нас.

— У тебя блузка прозрачная, куколка.

Рафаэла опускает голову, и ее глаза расширяются, когда она понимает, что я прав, как будто раньше это даже не приходило ей в голову.

— И кто в этом виноват? — Сердито спрашивает она.

— Белая ткань, но это не значит, что я позволю кому-то еще ее увидеть. Сними блузку, выжми ее, а потом надень под мою рубашку.

Гневное выражение сходит на нет, когда удивление размывает морщины на ее лбу, и Рафаэла поднимает брови. Ее губы поджимаются, потому что они не могут возразить. Это хороший план, единственно возможный. Мне бы не хотелось убивать собственного водителя, он верный солдат Саграды.

Вообще, я спокойно отношусь к процедурам безопасности, не так, как мой старший брат. С Витторио всегда ездят четыре человека, помимо его водителя. Я же предпочитаю ездить на своей машине и не беру с собой больше одного солдата, если можно этого избежать. Изменение протокола – это еще одна лягушка, которую я проглочу во время медового месяца Дона.

— Я не собираюсь раздеваться перед тобой, — заявляет он.

— Это всего лишь твоя рубашка, Рафаэла. Ты не разденешься полностью.

— Я не собираюсь снимать ее перед тобой.

— Я и так все вижу, — констатирую я очевидное, поднимая руку к прозрачной одежде.

— Не буду!

Она топает ногой, как капризный ребенок, и сжимает руку в кулак. Я делаю глубокий вдох, понимая, что то, что я собираюсь сделать, просто смешно.

Я снова облизываю губы, провожу кончиком языка по внутренней стороне щеки и отворачиваюсь от Рафаэлы. Проходит две секунды, прежде чем я слышу ее движение, затем струйка воды стекает вниз, когда Рафаэла несколько раз перекручивает ткань.

— Поворачивайся, — разрешает она.

Я поворачиваюсь, стягиваю с себя рубашку и протягиваю ей. Рафаэла поворачивает ее один раз и надевает, застегивая лишь половину пуговиц над бедрами. До этого момента я никогда не понимал привлекательности того, чтобы видеть женщину в своей одежде. Возможно, виной тому раздражающая привычка Рафаэлы отказываться сдаться мне. Ее сопротивление умножает на тысячу мое желание заставить ее отдаться мне всеми возможными способами.

— Спасибо, — говорит она, ее щеки покраснели от холода и смущения. — Но если бы ты не сбросил нас с обрыва, в этом не было бы необходимости!

Он снова жалуется и продолжает это делать всю дорогу до машины, принимая мою помощь, когда она ей нужна на более сложных участках склона, но отказываясь разговаривать со мной помимо своего ворчания.

Я не пытаюсь скрыть своего удовлетворения. Я знал, что делал, когда столкнул нас с края обрыва. Мне не впервой было прыгать с него, и я был уверен, что мы в безопасности.

Расположение скал, высота прыжка и температура воды в это время года не представляли опасности, но выражение лица Рафаэлы, когда она смотрела в бездну при моем появлении, было опасным. Как никто другой, я умею распознать спокойствие человека, который сам выбирает свою судьбу, и я никогда не хочу снова увидеть это выражение на лице Рафаэлы: выражение человека, которому нечего терять. Ее жалобы и возмущенный блеск в радужных глазах – это поворот, который я с радостью принимаю.

— Как ты нашел меня здесь? — Спрашивает она, как только я сажусь в машину и устраиваюсь рядом с ней на заднем сиденье.

Она дергает на себе мою рубашку, стягивая ее вокруг своего тела, полностью поглощенного тканью. Перегородка внедорожника уже поднята, я дважды касаюсь ее, и водитель заводит машину.

— Мне не нужно искать то, что я никогда не терял.

Рафаэла хмурится и смотрит на меня, поджав губы.

— Что тебе нужно от меня, Тициано?

— Все.

Она закатывает глаза и с отвращением почесывает горло, а затем поворачивается и смотрит на размытый пейзаж в окне.

— Ты же знаешь, что я выхожу замуж.

Упоминания о Марсело достаточно, чтобы по моему телу пробежала злая дрожь.

— В последний раз, когда я проверял, твой жених был мертв.

— И тело еще не успело остыть, а мой отец уже вел переговоры со следующим человеком, — бормочет она и отворачивает лицо, снова глядя на меня. — Учитывая его очевидное отчаяние, возможно, когда ты увидишь меня в следующий раз, я уже буду принадлежать кому-то другому.

Ее фарфорово-белая кожа все еще покраснела от холода, но губы вернули свой румяный цвет после нескольких минут пребывания в тепле. Рафаэла медленно дышит, ее голубые глаза сфокусированы на моем лице, а ее волосы в мокром беспорядке.

Значит, она не понимает.

Безнадежность – это не так однозначно, как падение, но все равно это не подходит к ее лицу. Мне нравится, когда оно меняется и на нем не выражается уязвимость.

Рафаэла несколько минут не сводит с меня глаз, и я позволяю ей это. Это еще одна вещь, которая интригует меня в этой женщине. Люди не имеют привычки смотреть на меня, чаще всего их страх передо мной заставляет их поспешно отводить взгляд. Я никогда не возражал против этого, но, признаюсь, привык. Но Рафаэла так себя не ведет, никогда не вела, даже при нашей первой встрече. И то, что она сохраняет смелость не только смотреть мне в глаза, но и удерживать этот взгляд, почти завораживает.

Она показала себя достаточно умной женщиной, чтобы я понял, что она питает здоровую долю уважения к своему заместителю босса, но не страха. Почему бы и нет? И даже уважение никогда не заставляло ее склонять голову без необходимости.

Она переводит взгляд на мой рот, затем снова на глаза, и все ее лицо приобретает серьезное выражение, как будто исполнение ее желаний, постоянно игнорируемых и все же столь очевидных, - слишком важное решение, чтобы принимать его легкомысленно.

Мне нравится наблюдать за ней, видеть все те чувства, которые возникают на ее лице и смешиваются с той потребностью, которую невозможно игнорировать между нами. Но когда она наконец принимает решение, это происходит не по той причине. Страх, который продолжает оставаться в ее радужных глазах, - все, что мне нужно.

Ее тело наклоняется вперед, и, медленно дыша, Рафаэла одним решительным движением склеивает наши губы. Ее язык пробегает по моим, затем обвивается вокруг них, диктуя ритм. Я даю ей то, что она хочет, но не позволяю поцелую длиться долго.

Когда я отстраняюсь она смущается обнимая себя, и проводя ладонями вверх и вниз по рукам, пытаясь быстрее согреться.

— Если бы я знал, что единственное, что мне нужно, чтобы ты бросилась ко мне на колени, это встреча у обрыва, я бы первый тебе ее назначил, — дразню я, и опустошенность в ее взгляде быстро сменяется огнем, который я так люблю.

— Свинья! — Обвиняет она, и я улыбаюсь так, что, как я знаю, это еще больше ее злит.

Я сближаю наши лица, вторгаясь в ее личное пространство до предела, который не позволяет нашим ртам разойтись.

— А что насчет этого?

Я беру ее руку и подношу к своим губам. Я целую каждую ее фалангу, а Рафаэла сердито отдергивает ее от меня. Она хрипит и сжимает зубы, несколько секунд в ярости смотрит на меня, ее губы и ноздри дрожат словно она ведет великую внутреннюю борьбу.

— Спасибо, что нашел меня.

— Я же сказал тебе, принцесса, что шел не искать тебя, а чтобы забрать тебя домой.

16

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Я останавливаюсь у двери в гостиную, моргаю и, когда изображение не меняется, тру глаза, сжав кулаки. Я сплю на ногах? Или я все еще в постели, и мне снится, что я проснулась?

Моя мама практически танцует, расставляя на журнальном столике самое изобилие, которое я когда-либо видела в этом доме за всю свою жизнь. София улыбается и театрально двигает руками, напевая при этом песню, играющую по радио, на повышенных тонах.

— Ах, ты проснулась! — Взволнованно восклицает она, оборачиваясь и видя, что я стою в дверях, все еще в пижаме.

Я моргаю, а она подходит ко мне, хватает за руки и практически тащит к столу. Осознание того, что причина ее энтузиазма - я, застает меня врасплох даже больше, чем ее эйфория. С тех пор как мы поссорились на кухне несколько дней назад, мы были не в лучших отношениях, и я думала, что вчерашнее заявление отца сделает его поведение по отношению ко мне еще более враждебным.

Как будто какой-то ангел подслушал мой разговор с Тициано и сказал аминь, вчера вечером я узнала, что снова помолвлена. Судя по всему, отец и Михаэль, тот мужчина, разговор с которым я подслушала во время поминок Марсело, пришли к соглашению о том, сколько я стою. Вот это да!

И это еще не самое приятное. Я также узнала, почему никогда раньше не видела Михаэля: он член не Саграды, а Коза Ностры, нашей сестры-близнеца. А это значит, что если две мафии когда-нибудь вступят в войну, я стану врагом собственной семьи.

Хотелось бы верить, что безразличие отца к такой возможности объясняется его уверенностью в прочности нашего союза с Коза Ностра, но, учитывая его поспешность избавиться от меня, очевидно, что ему просто наплевать.

— Идем, идем! Я приготовила стол, достойный моей принцессы! Нам предстоит многое решить.

— Решить? Что именно? — Спрашиваю я, искренне недоумевая, проснулась я или нет.

Неужели это новый вид кошмара? Если да, то, думаю, я могу утверждать, что Санта меня ненавидит.

— Ты что не понимаешь, Рафаэла? Ты все еще спишь, дитя мое? О твоей свадьбе! Нам нужно определиться с местом, цветами и, прежде всего, с датой! Мы должны определиться с датой как можно скорее! — Заявляет она, хлопая в ладоши, как ребенок, которому только что подарили самый большой в мире пакет сладостей.

Я хмурюсь и абсолютно ничего не понимаю, пока мама занимается тем, что составляет для меня тарелку с завтраком. Я замечаю, что на столе есть даже канноли. Неужели она теперь радуется свадьбе?

— А ты... Ты передумала насчет свадьбы?

Я могу достаточно хорошо организовать свои мысли, чтобы спросить.

— Мне казалось, ты сказала, что тебе не нравится жених, с которым договаривался папа?

Она останавливается, поворачивается ко мне лицом и смотрит на меня, как на дуру. Мама кривит губы, отставляет тарелку, ставит ее на стол и щелкает языком.

— То, что хотел твой отец, уже не имеет значения, Рафаэла, не будь глупой.

Я отворачиваю голову, чувствуя, как морщина на лбу становится еще глубже. Моя мама противостоит моему отцу? Это определенно что-то новое.

— Не после того, что случилось вчера, — хмыкает она. — Я знала, что ты послушаешь! Когда мне сказали, что ты приехала в поместье с Тициано, мне пришлось остановить себя, чтобы не пуститься в пляс по кухне синьоры Анны, — признается она. — Надеть его рубашку – это, конечно, перебор, но ничего страшного. Чем больше доказательств, тем лучше.

Вот и все...

Я откидываюсь на спинку кресла, позволяя всему своему весу упасть на спинку, закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Я знала это, дитя мое! Я знала, что ты не будешь жестока к нашей семье. Ты просто растерялась, да? — Спрашивает она с улыбкой в голосе. — Бедняжка, я вырастила хорошую девочку! — Мама проводит руками по моим щекам и целует меня в лоб. — Теперь поешь. Тебе нужно быть в хорошем настроении для всего, что мы будем делать сегодня.

Давай, давай! Я даже сказала Луиджии, что мы сегодня не пойдем на работу. Это еще одна вещь, которую нам нужно решить, когда мы собираемся сделать это официально. Невеста и свекровь заместителя главы не могут продолжать работать горничными в особняке.

— Мама... — начинаю я, открывая глаза.

— Я уже вижу это, дитя мое: ты расхаживаешь в самых красивых платьях по семейным мероприятиям, убивая других девушек завистью, вторая леди Ла Санты! — Она прерывает меня, чтобы рассказать еще больше, и заканчивает все это восхищенным смехом. — Моя девочка! Жена заместителя главы! — Радостно восклицает она. Михаэль попросил отца о скорой свадьбе. Кармо договорился, что официальный ужин по случаю помолвки состоится через несколько дней, но я уже вижу, как создать впечатление, будто ты ужасно заболела...

— Мама, что ты...

— Итак, — продолжает она в своем бреду, как будто я даже не пыталась заговорить, — за ужином будем только мы с твоим отцом. Надеюсь, когда я извинюсь за твое плохое самочувствие, нам удастся с лихвой отложить помолвку и свадьбу. Но даже если нам не повезет, мы найдем способ дать тебе больше времени, чтобы свести тебя с Тициано.

Она вываливает на меня всю эту информацию, как будто рассказывает о погоде, и у меня кружится голова, я не знаю, на что кричать: на нее за то, что она опять затеяла реактивную свадьбу, за одиозную помолвку или за сумасшествие моей матери. Может быть, кричать на все сразу, пока мой голос не иссякнет и я не смогу изобразить маленькую русалочку на поверхности.

— Мама! — На этот раз я говорю громко и твердо, и она наконец прерывает свои дневные грезы, чтобы выслушать меня. — Я все еще девственница! — Заявляю я громко и четко, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что ее мечты – это именно мечты.

София открывает рот и прижимает руку к груди, несколько секунд смотрит на меня со смесью ужаса и возмущения на лице, прежде чем прийти в себя. Она поднимается из позы, в которой все еще находилась, наконец-то прекратив обслуживать меня, затем опускает свое тело на стул рядом со мной и облизывает губы.

Ее выдох долгий, медленный и шумный, как будто я ударила ее ножом и ей нужно время, чтобы справиться с кровотечением.

— Что ж, я верю, что ты решишь эту проблему как можно скорее, — наконец заверяет она, и теперь уже мой рот открывается.

Я начинаю говорить несколько раз, но ни разу не издаю ни звука.

Этого действительно не может быть.

Я опираюсь локтями на стол и опускаю лицо к рукам. Мои пальцы впиваются в корни волос на лбу, и мне хочется выдернуть их, пока не останется ни одного.

— И ты должна быть безупречна сегодня вечером, — говорит она мне. — Мы устраиваем уборку в приходской столовой по случаю празднования Дня святой Марии. Я вызвалась работать вместе с тобой. Мы должны начать завоевывать расположение верующих. Мы не хотим, чтобы они говорили о тебе то же, что и о твоей подруге.

— Мама! — протестую я, и это мой предел.

Я встаю со стула, с громким скрипом волоча его по полу, и выхожу из комнаты, так и не съев ни одной чертовой канноли. Я потеряла чувство голода.

Может ли моя жизнь стать еще хуже?

Мне нужно научиться держать язык за зубами или хотя бы перестать делать или думать то, что заставляет моих ангелов-хранителей, а может, и саму Святую, чувствовать себя не в своей тарелке.

***

Я качаю головой, сохраняя небольшую фальшивую улыбку на лице, пока священник продолжает поздравлять меня со свадьбой. Кто-то должен дать мне медаль за это.

Лучше! Я заслуживаю канонизации за то, что не сбежала с криками, услышав от самого священника, что приход уже заказан на мою свадьбу через три недели. Три гребаные недели!

— Михаэль готовится к отъезду из Италии. — Отец Армандо вываливает на мои колени очередную порцию новостей, то ли не заботясь о том, что он является вестником горьких известий, то ли полагая, что я и так их все знаю - вот почему свадьба так быстро, не так ли? — Я рад, что у тебя будет возможность увидеть больше мира за этими стенами.

Его нежная улыбка сжимает все внутри меня. Он хороший священник, никогда не осуждающий и всегда принимающий. В подростковом возрасте я много времени проводила в этом приходе, убегая от дома и маминых ожиданий. Отец Армандо никогда не заставлял меня стыдиться этого, и, более того, он всегда давал мне возможность говорить то, что я действительно хотела, если это не совпадало с планами моих родителей. София никогда не знала, а в нашем мире доверие ценится гораздо больше, чем деньги.

Мне хочется затащить священника в ризницу и выплеснуть все чувства, с которыми я борюсь, но из-за напряженного гула вокруг меня по меньшей мере двух десятков женщин, которые приходят и уходят с ведрами, метлами и швабрами, это невозможно.

Сегодня вечером стены общины обрели уши, и, в отличие от священника, они совсем не надежны.

Я делаю все, что могу: сохраняю улыбку на лице, чтобы она не сползла ни при каких обстоятельствах, и качаю головой, соглашаясь с каждым словом, которое вылетает из уст стоящего передо мной человека о моей якобы свободе. И в очередной вероятной игре обиженных на меня ангелов мой взгляд падает на угол потолочной росписи, который я никогда раньше не видела.

Я могу прекрасно описать обнаженных ангелов, разбросанных по сводчатой поверхности, облака, могу наизусть назвать цвета платков, которые держит каждая из десятков фигур. Но эту птицу в позолоченной клетке в углу у витража я никогда не видела. А если и видела, то не настолько, чтобы запомнить.

Птицы в клетке никогда раньше не были предметом моих размышлений. Возможно, я вижу ее сейчас, потому что мне предстоит прожить жизнь, похожую на ее: запертую в роскошной клетке. Если она роскошная. В этом я даже не могу быть уверена. Но зачем торопиться? Через три недели я все узнаю.

17

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Она отвлечена настолько, что не заметила моего появления, несмотря на зеркало в нескольких шагах от меня. Ее аромат жасмина донесся до меня, как только я ступил на лестничную площадку, задолго до того, как я добрался до гардеробной.

Я не удивился, почувствовав его запах даже в этот час. В нем есть что-то такое, что, как и в его владелице, что-то всепоглощающее. С тех пор как я выкрал Рафаэлу из крыла Витторио, кажется, что она разбросала букеты жасмина по всему моему дому. Или, возможно, ее аромат прилип к стенкам моего носа, и это еще один из многих беспрецедентных эффектов, которые эта женщина оказывает на меня.

В прическе, которую она всегда носит на работу, уже есть несколько свободных прядей. Они свисают перед ее лицом, когда Рафаэла встает на цыпочки, чтобы дотянуться до высокой полки. Ее полуприталенная униформа, с рукавами белой рубашки, сложенными до локтей, вытягивается, но, к сожалению, не показывает мне ни кусочка своей аппетитной кожи.

Мне требуется две секунды, чтобы подойти к ней, и я даже не задумываюсь об этом. На самом деле, когда она в комнате, мне приходится думать, чтобы не двинуться к ней.

— Теперь ты просто дразнишь меня, — шепчу я, зажав ее тело между шкафом и собой. Она перестает двигаться, продолжая держать руку на вытянутой руке даже после того, как уже положила вешалку на место, и испускает медленный вздох. Волоски на ее шее встают дыбом, и я прикасаюсь к ним носом, целую ее шею и вдыхаю восхитительный аромат прямо из источника. — Осталась допоздна и в моей комнате, принцесса? — Я щелкаю языком. — Если ты так хотела меня видеть, тебе нужно было только попросить, я бы пришел раньше. — Я целую ее за ухом, и Рафаэла тает, позволяя весу своего тела упасть на мою грудь.

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, пробормотала она между придыханиями.

Я погружаю пальцы в ее пояс, а губы проникают в воротник рубашки, целуя кожу шеи и пытаясь добраться до плеча, несмотря на ткань. Я быстрым движением поворачиваю ее к себе: глаза закрыты, щеки горячие, дыхание уже прерывистое.

Глаза открываются, она смотрит на меня неуверенно, это то же выражение, что было на ее лице в машине, в тот день, когда мы прыгнули с обрыва, после того как она поцеловала меня, а я отступил.

Такая невинная...

Если бы я был хорошим или хотя бы лучшим человеком... я бы отступил сейчас, но я не такой. Если бы Рафаэла дала мне шанс, я бы поглотил ее целиком, телом и душой, пока не осталось бы ничего. Я так и сделаю, на самом деле. Если у меня не будет шанса, я намерен украсть ее.

Я смотрю на нее, пытаясь понять, как это возможно, что мне так интересно в ней все. Она прикусывает розовую губу, потом смотрит на мой рот, и я улыбаюсь, находя ее еще более восхитительной. Она всегда кажется мне вкуснее, чем в последний раз, когда я ее видел.

Существование этой женщины сводит меня с ума.

Я облизываю ее губы. Вкус ее рта, в отличие от ее запаха, мимолетен. Я никогда не могу наслаждаться им достаточно долго, и он вызывает привыкание, заставляя меня возвращаться за очередной порцией снова и снова.

Я распускаю его пучок, и светлые пряди падают, как занавес, вниз по ее спине, задевая мою руку. Я провожу по ним пальцами и крепко сжимаю их у корней. Рафаэла задыхается и снова закрывает глаза, сдаваясь. Я хрипло смеюсь. Дни, когда она просто не может больше сопротивляться, я люблю больше всего.

Я делаю шаг вперед, прижимая ее к шкафу, и, когда я глубоко вдыхаю, ее груди трутся о мою грудь. Я снова облизываю ее рот, но вместо того, чтобы отстраниться, я целую ее.

Мои губы впиваются в ее губы с неоправданной и в то же время неоспоримой тоской и потребностью.

Рафаэла путает свой язык с моим, отвечая на каждое облизывание, посасывание и покусывание с одинаковой интенсивностью. Она поднимает руки к моей шее, просовывает одну под воротник рубашки, погружает теплые пальцы в кожу, а другой царапает кожу головы. Ее тело выгибается, предлагая себя мне, проверяя мой контроль бессмысленными дозами возбуждения. От ее вздохов, смешанных с тихими стонами, у меня мурашки бегут по коже, и я жажду еще больше звуков из ее умного, восхитительного рта.

Каждый сантиметр ее я беру и отдаю с одинаковым нетерпением. Я провожу зубами по ее подбородку, царапая кожу и облизывая горло, посасывая небольшой проблеск на ключице, прежде чем вернуться к ее губам и прошептать в них.

— Ты передумала, принцесса? Устала мучить нас обоих?

Я посасываю ее нижнюю губу, чтобы отсрочить обычную реакцию, но она не наступает. Рафаэла открывает глаза и молча смотрит на меня, колеблясь. Голубой цвет ее глаз почти полностью поглощен, зрачки расширены, желтоватый кружок в их центре исчез.

— Может быть, и так, — тихо говорит она.

Несколько минут она вдыхает теплый, задыхающийся воздух за теплым, задыхающимся дыханием.

— Ах, куколка! — Я издаю хриплый смешок, убираю руки с ее тела и прижимаюсь губами к ее уху. — Я буду считать до трех, — шепчу я, — и когда я закончу, меня будет уже не остановить. — Дыхание Рафаэлы становится еще более опасным при этом предупреждении. — Один. — Я провожу кончиком носа по изгибу ее уха, присасываюсь к мочке и дую. — Два. — Я покусываю линию ее челюсти, пока не добираюсь до подбородка и не облизываю ее губы.

Я снова целую ее, поглощая ее рот, пока она не начинает умолять, прижимаясь к моей шее, чтобы я мог вдохнуть воздух, и только тогда я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в лицо.

Она с трудом сглатывает, с тоской моргает, и когда мой рот открывается, чтобы сказать три, Рафаэла разворачивается и уходит.

18

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

— Ты здесь или зависла? — Спрашиваю я, когда изображение Габриэллы слишком долго остается неподвижным.

Она закрывает рот, качая головой вверх-вниз. Моя подруга заправляет волосы за уши и кладет руки на столешницу, на которой лежит ее мобильный телефон. Ее кожа стала еще более загорелой, чем прежде, а в глазах появился почти ослепительный блеск. Она счастлива. Или, по крайней мере, была счастлива до этого телефонного звонка.

— Да, — подтверждает она, моргая с потерянным выражением лица.

— Значит, ты уедешь и даже не знаешь куда?

— Думаю, я узнаю сегодня. Моей маме удалось сделать вид, что я заболела, чтобы я пропустила свой собственный ужин по случаю помолвки на прошлой неделе, и ей удалось поддерживать этот фарс достаточно долго, чтобы мой дорогой жених до сих пор не пришел встретиться со мной лично, и у нас не было возможности поговорить.

Габриэлла качает головой вверх-вниз, как те маленькие фарфоровые фигурки на приборной панели автомобиля.

— Ты не хочешь с ним встретиться? — Тихо спрашивает она, заметив мое явное отсутствие энтузиазма.

— А что это изменит? — Я пожимаю плечами. — Если бы у меня была возможность, я бы предпочла насладиться последними днями в одиночестве, насколько это возможно.

— У Луиджии, должно быть, случится срыв из-за потери сразу двух сотрудников.

Я фыркаю.

— От потери меня ей станет лучше. Меня все равно заставляли работать. Пропуски работы поставили бы под угрозу план, который, как клянется моя мать, я реализую. Михаэль не является частью Саграды, он не знает, что происходит внутри столовой. Продолжать лгать было легко, пока отец не устал от маминых уловок и не дал понять, что не станет откладывать свадьбу. По его словам, мне не нужно быть здоровой, я просто должна уметь сказать да, а если я не могу сделать даже этого, то достаточно будет утвердительно кивнуть головой.

— Это ужасно! — Воскликнула она шепотом, несколько раз моргнув глазами.

— Видимо, у моего жениха запланирована очень важная поездка, и он не хочет менять ни одной строчки в уже составленных планах, — говорю я и разражаюсь недоверчивым смехом.

— Ах, Святая Санта! — Удивленно восклицает Габи. Я действительно не понимаю, как она могла влюбиться в Дона и при этом удивляться лжи и манипуляциям. Кажется, эти две вещи невозможно совместить. — Но что, если бы ты действительно была больна? Если бы ты не могла отправиться в путешествие?

— Хочешь узнать, что говорят по радио в коридоре дома?

— Хочу ли я? — В ответ он озабоченно хмурится. Я прищелкиваю языком.

— По словам людей, знающих его, он не собирается менять ни одного из своих планов. Даже эскорт, который он нанял для поездки, которую Михаэль наметил несмотря на то, что нашел себе жену по дороге.

Глаза моей подруги расширяются, и я вижу в них все то отвращение и ужас, которые я испытала, когда впервые услышала эту информацию. Я не знаю, правда ли это, но не удивлюсь, если это так. Я до сих пор помню тон, каким тот человек говорил обо мне на поминках Марсело, словно я была не более чем товаром. Бремя, от которого он мог освободить моего собственного отца.

— Сплетни – это зло, Рафа. — Габи старается, а я лишь приподымаю бровь. — Как ты себя чувствуешь? — Она меняет свой подход.

— Честно?

— Конечно!

— Я понятия не имею. Если это факт, а не слухи, то либо он хочет оставить меня в покое, и поэтому выбирает проституток, что, на мой взгляд, было бы благом. Либо для него я не стою ни гроша больше, чем они, и обручальное кольцо не означает, что ко мне должно быть особое отношение.

— Я могла бы...

— Нет! — Перебила я ее, прекрасно зная, что последует дальше.

— Ты должна дать мне попробовать, Рафаэла! — Настаивает она. — Если ты позволишь мне поговорить с Витторио, он сможет вмешаться. — Ее слезливый тон говорит о том, что это ее собираются отдать замуж по расчету, а не меня. В той реальности, в которой выросла моя подруга, подобные вещи были лишь сценами из фильмов и книг. Я до сих пор помню ее абсолютный ужас, когда я рассказала ей, кто такой Дон.

Габриэллу похитили, увезли в страну, находящуюся за целым океаном от той, где она родилась, несколько дней она жила в Кантине, и все же ее разум был не в состоянии понять очевидное и осознать, что она попала в лапы итальянской мафии. Это было слишком сюрреалистично, чтобы она могла даже помыслить об этом. Впрочем, сейчас это не имеет значения.

— Дон ничего не может сделать, Габи. Если только не произойдет что-то неладное, власть отца суверенна в его доме, а мой отец не делает ничего отличного от того, что делают все остальные, — повторяю я, наверное, уже в десятый раз. — Ты тоже должна начать готовиться к этому. — Напоминаю я ей, потому что по любви или нет, но она сделала выбор, выходя замуж за Дона.

Когда-нибудь дочери Габриэллы придется пройти через это. Я не думаю, что дон Витторио будет так же равнодушен к человеку, который женится на его дочери, как мой отец, если ему не безразлична Габриэлла, а любовь, которую моя подруга испытывает к своему мужу, заставляет меня верить, что так оно и есть.

Она не сможет этого вынести. От одной мысли об этом сейчас, когда у нее даже нет дочерей, по которым можно было бы страдать, у нее слезятся глаза. Реальность разорвет ее на части. Она уже разрывает ее на части, мало-помалу, по сути, благодаря другому выбору, который сделала моя подруга, выйдя замуж за Дона.

Габриэлла моргает и качает головой.

— Давай не будем отвлекаться от темы разговора, — протестует она. — О тебе и, что мы собираемся с этим делать!

— Я люблю тебя еще больше за то, что ты включаешь себя, за то, что хочешь немного облегчить груз, разделив его со мной. Проблема в том, что груз того, что мы такие, какие есть, не понимает математики. Невозможно все просчитать.

— Я... — начинает она, но прерывает себя, наклоняет голову и закрывает глаза. — Меня убивает, что ты не можешь выбирать, Рафа. Меня убивает, что ты вынуждена подчиняться, что твоя жизнь такая незначительна для них.

Я слабо улыбаюсь, пытаясь утешить ее. Габриэлла встает со стула, и я вижу все ее тело.

— Ты не должна смеяться надо мной! — Твердо говорит она, протягивая руку к мобильному телефону, по которому мы разговариваем. Ткань ее длинного свободного платья колышется от ее энергичного движения. — Мне не нужно твое утешение, это я должна тебя утешать!

Я облизываю губы, прежде чем вонзить зубы в нижнюю губу и по-настоящему рассмеяться, хотя ситуация совсем не смешная. Возмущение Габи – это самое близкое к утешению.

— В этом мире нет ничего, что могло бы меня утешить, — честно говорю я. — Но знание того, что тебе не все равно, что кому-то не все равно, имеет значение, подружка. — Я пожимаю плечами. — И я рада, что к тому времени ты хотя бы вернешься. Мне не придется делать это в одиночку, — мягко признаю я.

— Конечно, я буду с тобой! Я бы вернулась раньше, если бы пришлось.

— Дон не стал бы прерывать свой медовый месяц ради свадьбы такого ничтожества, как я, Габриэлла. В этом нет никакого смысла.

— Это не только его медовый месяц, и я бы вежливо попросила.

— Учишься обмениваться сексуальными услугами? Молодец, подружка! — Поддразниваю я, не в силах упустить такую возможность.

Габриэлла расширяет глаза и открывает рот, потрясенная.

— Ничего подобного! Боже мой, ты ужасна! — Я откидываю голову назад, смеясь, и чувствую, как моя грудь становится на тысячу килограммов легче от смеха. Последний раз это было с Тициано, за несколько секунд до того, как он сбросил нас с обрыва. Ненавистный человек. — О чем ты думаешь?

— О чем я думаю? — Повторяю я, отворачивая лицо, чтобы избежать пристального взгляда подруги. Когда через несколько секунд я снова смотрю на нее, ее глаза сузились.

— У тебя было забавное выражение лица, о чем ты думала?

— О том, что ты пытаешься шантажировать Дона сексом, — вру я, наблюдая, как краснеют ее щеки. Я понижаю голос до шепота, когда произношу свои следующие слова.

— Как это работает? Ты связываешь...

— Святая Санта! — Кричит она.

Она смотрит из стороны в сторону, явно беспокоясь, что ее муж, который даже не находится с ней в одной комнате, услышал меня. На этот раз я смеюсь так сильно, что по уголкам глаз бегут слезы.

— Я люблю тебя, — говорю я, когда снова могу нормально дышать. — Ты невероятная подруга. Спасибо тебе за это.

— Потому что я заставляю тебя смеяться?

— За то, что не отпускаешь мою руку.

Она смешно хмурится и качает головой из стороны в сторону, не обращая внимания на мои слова.

— Какие у тебя планы на вечер?

— Я думала прийти в ресторан как нищенка. А ты что думаешь? — Настала очередь Габриэллы смеяться. — Шучу. Я просто буду сидеть и ждать, когда все закончится. Думаю, если я буду делать это сидя, это будет хорошей тренировкой, когда мне нужно будет повторить это в горизонтальном положении.

Мой последний комментарий стирает все следы улыбки с лица моей подруги, но она ничего не говорит по этому поводу.

— Ты позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится?

— Например, поплакать в туалете ресторана?

— Что угодно.

Я улыбаюсь.

— Позвоню.

19

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Мне следовало прийти в костюме нищенки. Возможно, это не смутило бы Михаэля так сильно, как смущаемся мы, но, возможно, этого было бы достаточно, чтобы он отослал нас и покончил с этим унижением раз и навсегда. Почти часовое ожидание у ресторана отвечает на все вопросы, которые я себе не задавала.

Я невольно вспомнила, как Тициано назвал меня принцессой, и глупый, заблуждающийся голосок шепчет мне в голове, что он никогда бы не поставил меня в такую ситуацию. Да!

Мы встречались несколько раз после того дня, когда он забрал меня с обрыва, после поцелуя. Это было больше, чем между объявлением о первой помолвке и поминками Марсело, и гораздо меньше, чем ожидала моя мама. На следующий день после моего выходного, когда я пришла к нему на работу, он уже ушел, но меня ждала новая записка, в которой было написано "С днем рождения!" и больше ничего.

Сначала я боялась, что Тициано воспримет тот поцелуй как зеленый свет, он поглощал меня, а его рот был таким манящим, что не было сил остановиться. Не знаю, что на меня нашло. Я не должна была этого делать. Это был мой промах. Мои чувства были в беспорядке, адреналин бурлил в моих венах, холод пронизывал до костей, а Тициано был рядом, так близко, его запах обволакивал меня, опьянял, его взгляд раскрывал меня без всякого стыда, его присутствие показало, что мне не о чем беспокоиться. Ничего не изменилось. Заместитель босса оставался таким же неудобным для меня, как и прежде, используя любую возможность загнать меня в угол, ничего необычного. И, возможно, я способствовала этому раз или два, но только до тех пор, пока не осознала, что делаю, и не остановилась в его гардеробной.

Я расправляю черное платье на теле - то самое, что было на поминках, и думаю, что это уместно, - и высоко поднимаю голову, не обращая внимания на любопытные взгляды, бросаемые на мою семью. Хорошо хоть, что ресторан не принадлежит Саграде, а то завтра об этой ситуации заговорили бы в коридорах поместья.

— Это абсурд, — тихо, чтобы никто, кроме меня, не услышал, жалуется мама. — Назначить ужин здесь, потому что у него уже был заказ в ресторане, было достаточно возмутительно, но это? Это унизительно!

Она ерзает, без нужды поправляя рукава своего элегантного розового чайного платья. Ее лицо, искаженное смущением и гневом, все больше и больше хмурится, и она стреляет кинжалами глаз в сторону закрытой двери, как будто дерево и стекло в чем-то виноваты в том, что с нами так обращаются.

Я смотрю на отца, изучая его молчаливую реакцию. Его лицо и шея покраснели, а губы сжались в тонкую линию. Его плечи напряжены, а руки, сжатые в кулаки, он прячет в карманы парадных брюк. Я не должна испытывать надежду, но действия Михаэля сильно осложняют ситуацию. Я даже не могу оценить масштабы неуважения, которым обернется этот вечер, а ведь он только начался.

Если что-то и заставит моего отца отказаться от этой свадьбы, так это неуважение. Настоящие мужчины не позволяют уязвлять эго другого.

Моя мама права. Место для ужина в честь помолвки не должно выбираться в зависимости от делового расписания жениха, но это еще не самое худшее из проступков. Михаэлю следовало бы хотя бы заказать второй столик в ресторане, если бы его встреча имела хоть какой-то шанс задержаться, но и этого он не сделал. Теперь заведение переполнено, и мы не можем войти, пока мой жених не закончит свои дела, а он, похоже, не торопится это делать.

Дверь открывается, и в зал входит молодая женщина с длинными темными волосами, одетая во все черное, и улыбается.

— Мистер Эспозито? — Спрашивает она, и мой отец представляется. — Мистер Росси готов принять вас, — говорит она, кивком указывая на проход.

Мы следуем за ней внутрь, и нас встречает изысканная атмосфера с тяжелыми темными шторами, хрустальными люстрами и столами, покрытыми тонкой тканью. Официантка ведет нас через зал, пока мы не доходим до десятиместного круглого стола, все еще уставленного грязной посудой и матерчатыми салфетками, в окружении стоящих мужчин, прощающихся с тем, кого я знаю как Михаэль.

Я вижу его не в первый раз, но впервые обращаю на него внимание. Он определенно моложе Марсело и более внимателен к своей внешности. У Михаэля нет выпирающего живота, а его седые волосы уложены и идеально зачесаны назад. Его борода аккуратно подстрижена, и он носит безупречный костюм без галстука. Он высок, и, возможно, его внешность можно было бы назвать терпимой, если бы вокруг него не было чего-то такого, от чего у меня волосы на затылке встают дыбом.

— Кармо, я сейчас подойду, — бесстрастно говорит он, даже не взглянув на нас, когда мы подходим к столу.

Отец в раздражении сжимает зубы, а я перевожу взгляд с него на мать, не зная, что делать. Мы должны сидеть за грязным столом? Ради всего святого! Так будет только хуже. Не то чтобы я жаловалась, конечно. Сегодня вечером чем хуже, тем лучше.

Гости моего жениха уходят, не обращаясь ни к кому из нас. Через несколько минут их остается трое, а мы с родителями все еще стоим. Это просто смешно! Михаэль обращается к каждому из них, прежде чем наконец сосредоточить свое внимание на нас троих, но не на всех.

— Садитесь, — приказывает он вместо того, чтобы спросить, и уже выдвигает свой стул, возясь с мобильным телефоном.

Я смотрю на грязный стол, мама делает то же самое, но наши жесты ничего не говорят Михаэлю. Он продолжает возиться со своим устройством и поднимает глаза только тогда, когда понимает, что прошло уже более чем достаточно времени, а мы так и не сели.

Он выжидающе смотрит на моего отца. Я делаю то же самое, надеясь, что именно в этот момент он положит всему этому конец и мы наконец-то уедем.

Но этого не происходит.

Кармо выдвигает стул и садится за неубранный стол. Я удивленно моргаю, но сглатываю и подражаю ему. Моей маме требуется немного больше времени, чтобы скрыть свой шок и присоединиться к нам, но она тоже это делает.

— Садись рядом со мной, чтобы мы могли все уладить.

Вместо того чтобы извиниться, Михаэль отдает очередной приказ, как только я устраиваюсь в кресле. Я снова ищу указания в глазах Кармо, и он кивает, приказывая мне подчиниться. Мне требуется некоторое время, чтобы поверить в это.

— Давайте, мисс, у меня не вся ночь.

От резкого предупреждения у меня подкашиваются ноги, и я встаю. Я обхожу стол и сажусь на стул рядом с креслом Михаэля. Едкий запах, смесь пота, крепкого алкоголя и табака, скрытая под хорошо пошитой одеждой, сразу же ударяет мне в нос, вызывая тошноту. Большая грубая рука берет меня за бедро, и я снова встречаюсь взглядом с Кармо, теперь уже широко раскрытыми глазами.

Он не может видеть сквозь скатерть, но я уверена, что по очевидной близости руки Михаэля он догадается, что делает мой жених. Это неуместно в таком количестве разных способов, что я даже не могу сосчитать.

Сердце колотится в груди от страха, что может произойти. Я хочу расторгнуть помолвку, но ради своей чести, если это возможно, я избавлю себя от кровопролития. Михаэль не является частью Саграды. Нет необходимости доводить дело до дона, мой отец может просто отреагировать так, как сочтет нужным, даже если это будет означать насилие.

Только это не так.

Отец ничего не говорит, намеренно не сводит глаз с шеи Михаэля, и если это не стало последней каплей, то уже не станет.

Надежда не похожа на вирус, который распространяется по секторам, она подобна огню, доминирующему, поглощающему и уничтожающему. У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что моя надежда была напрасной. Эта помолвка должна состояться.

Бесконтрольный стук моего сердца внезапно затихает, как будто даже оно отказалось от борьбы. Внезапное давление захлестывает мои уши, и я с горящими глазами наблюдаю, как Михаэль подзывает официанта и заказывает бутылку игристого вина.

Он так и не удосуживается попросить их убрать со стола.

Почему никто не убирает с чертова стола?

Я делаю то, что обещала Габриэлле, - живу следующие несколько минут на автопилоте. Я слышу разговор между двумя мужчинами, но не обращаю на это внимания.

Остатки еды дразнят мое обоняние и сворачивают желудок. Не дать желчи застрять в горле - еще одна задача для моего измотанного мозга.

Напиток прибывает, не знаю, быстро или медленно, как и чистые стаканы. Грязную посуду и салфетки наконец убирают после того, как наливают игристое вино.

Михаэль достает кольцо из внутреннего кармана пиджака. Драгоценность лежала внутри свободно, без коробочки или чего-либо еще. Он поднимает мою правую руку, без спроса надевает простое кольцо мне на палец, и оно обжигает кожу, отягощая руку.

Я отказываюсь от ощущения глухоты в ушах, чтобы услышать, что он говорит, поднимая бокал в воздух.

— За еще одну удачную деловую сделку, — произносит он тост, глядя на меня. — Сколько бы драгоценностей я ни собрал, всегда радует, когда мне удается добавить в гарем новую. — Его губы изгибаются, а взгляд на секунду останавливается на моем горле, прежде чем я сглатываю, словно он знал, что именно такую реакцию вызовут его слова, и ему это нравилось. — Ты, Рафаэла, прекрасная драгоценность, которую я счастлив приобрести. — Он понижает голос, произнося последнюю фразу специально для меня. Ее губы раздвигаются настолько, что я вижу желтые зубы в ее улыбке, слишком развратной для общественного места. Когда Михаэль продолжает говорить, голос звучит так низко, что я думаю, действительно ли я его услышала:

— И как же повезло моим друзьям, что я не эгоист и люблю делиться тем, что у меня есть, с теми, кому повезло меньше.

20

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Заходя, Джанни придерживает дверь в мой кабинет в тренировочном центре Ла Санты. Я рефлекторно поднимаю руку, чтобы поймать ключи, которые он бросил в мою сторону, даже не успев оторвать взгляд от экрана компьютера.

— Мы уходим.

— Где пожар? — Я спрашиваю все еще сидя, потому что, если мой адвокат говорит мне, что я ухожу, значит, я ухожу.

— В твоей голове, наверное. У кого-нибудь, кроме меня, хватило смелости войти в эту комнату сегодня? — Он вздергивает бровь, и я фыркаю. — Именно так я и подумал. Ты невыносим! Пойдем.

Он не шевелится и откидывает назад свои почти светлые волосы, а затем засовывает свободную руку в карман. Другой рукой он держит дверь открытой с тех пор, как вошел. Он не намерен принимать отказ.

Джанни всегда умел манипулировать всеми нами, даже Витторио в какой-то степени. Когда мы были детьми, его мягкий взгляд приводил нас в замешательство, мы не знали, как с этим справиться, и в итоге выполняли его просьбы. И хотя на месте пухлого ребенка теперь стоит стройный мужчина, слишком привязанный к своим костюмам от кутюр, младший Катанео все равно умеет использовать наше отсутствие такта по отношению к его личности в своих интересах. Любой может сказать, что Витторио, Чезаре и я были созданы из одного и того же сырья, и не только с биологической точки зрения. Насилие, первобытный инстинкт завоевания и вкус к условно неприемлемому, по-своему, есть в каждом из нас.

Но Джанни не такой, как все, у него тоже все это есть, но это никогда не стало бы для кого-то первым доводом в его пользу. Кожа без татуировок, легкая улыбка и высокомерие, свойственное юристам, заставили бы любого убедиться, что его место - на бирже или в юридической фирме, специализирующейся на преступлениях белых воротничков.

Каким бы внимательным ни был наблюдатель, он никогда не придет к выводу, что Джанни - мафиози, что, конечно же, делает его идеальным человеком для защиты наших интересов. Его братья - не единственные, кем он умеет мастерски манипулировать.

В конце концов, Джанни заслужил свое положение в Саграде не меньше, чем все остальные сыновья моего отца.

Я смотрю на ключи, которые он мне бросил.

— Твой новый Maserati только что прибыл из кастомайзинга.

— И почему ты не начал с этого? Петух!

— И что бы это было за веселье?

Он подмигивает мне, слишком похожий на меня, чтобы я не расстроился.

— Я больше не могу брать внедорожники, — жалуюсь я.

— Дни твоего внедорожника сочтены. Я сегодня разговаривал с Витторио, его возвращение - вопрос нескольких дней. Но чтобы ты не развалился до этого, как я уже сказал, мы уезжаем.

— И я полагаю, ты уже объяснил наше отсутствие за ужином?

— Разве ты не слышал? У нас была очень компрометирующая информация в сети. Нам понадобится несколько часов, чтобы разобраться с ней. Может быть, всю ночь, — отвечает он самым профессиональным тоном, а затем на его лице появляется ухмылка сукиного сына.

Никто не избежал его манипулятивных способностей, даже наша собственная мать.

— Ты ведь понимаешь, что в иерархии Дон выше адвоката, не так ли? — Спрашиваю я, но уже выключаю компьютер.

— Я понимаю это и то, что младший брат побеждает старшего в любой иерархии, — отвечает она с лег ...

— Я понимаю это и то, что младший брат побеждает старшего в любой иерархии, — отвечает она с легкой улыбкой, когда я прохожу в дверь.

— В том числе и в порядке женитьбы? — Поддразниваю и смеюсь я.

— Даже не начинай!

Беззвездная ночь проникает сквозь открытые окна спортивного автомобиля, как завеса таинственной тьмы. У ворот Кантины я нажимаю на педаль газа, ощущая мощь машины, которую я ждал несколько месяцев, чтобы назвать своей. Ее рев мощным эхом отражается от пустоты вокруг нас. Джанни смеется, разделяя мой энтузиазм, а я удовлетворенно качаю головой.

— Давай посмотрим, на что способна эта красавица, — говорю я, нажимая на сцепление и на этот раз действительно заводя машину, пока я ускоряюсь.

Указатель переходит от нуля к сотне менее чем за две секунды, и я смеюсь, чувствуя себя ребенком, получившим новую игрушку. Луна, почти полная, висит низко в небе, единственный свидетель того, как металлический зверь пожирает асфальт со скоростью, которая растет пропорционально адреналину, наполняющему мои вены. Физическое продолжение моей собственной потребности вырваться из лап контроля.

Джанни - постоянное, молчаливое присутствие рядом со мной, почти такое же поразительное, как рев двигателя, который эхом разносится по пустынному проспекту, пока мы не попадаем на тускло освещенные улицы бедного района Катании, уже привыкшего к движению гоночных машин.

Гонки входили в пакет младшего босса, и раньше я никогда ими не интересовался, но как только они стали моей обязанностью, я постарался понять, как работает каждый винтик в механизме, включая волнение участников.

Однако то, как я ощутил личный вызов, стало для меня неожиданностью. Мало что способно пробудить во мне это чувство. Гонка делала это с достаточной интенсивностью, чтобы стать хобби и в какой-то момент возвести ее в ранг необходимости. Небольшая доза воздействия контролируемой опасности, которая убила многих людей, но каждый раз не убивает меня, это невероятное чувство.

Я поворачиваю руль на крутом повороте, и машина прилипает к асфальту, как будто становится его частью. Джанни крепко держится за руль, его тело слегка покачивается при движении, но без намека на страх.

Ветер постоянно шепчет нам в уши. Городские огни вспыхивают поочередно, когда мы проезжаем мимо, размывая цвета в темноте, и хотя это был еще один день, проведенный в бюрократии, в нем нет усталости, только вкус опасности, который всегда соблазнял меня.

Моя нога нажимает на педаль газа, глубже, бросая вызов пределам. Мой брат наблюдает за мной, на его губах играет улыбка.

Он понимает, он всегда понимал.

Когда улицы исчезают, я чувствую, что напряжение дня рассеивается. Обязанности, ожидания, все исчезает в кайфе скорости.

Груз лидерства, постоянная бдительность, решения, нехватка времени на то, что действительно важно для меня... Все это скопилось в гору давления, но пока двигатель ревет, как ночной хищник, он заглушает стук в моей голове, который я не успеваю заглушить.

21

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Слова Михаэля до сих пор звучат в моей голове, даже спустя несколько дней. Я много думала о них, о разных значениях, которые они могут иметь. Ни одно из них не кажется мне хоть сколько-нибудь обнадеживающим. Тик-так. Каждые двадцать четыре часа в моем мысленном обратном отсчете до свадьбы, к шагу полного и абсолютного несчастья.

Кажется, дни летят незаметно, а ночи тянутся вечно. Я не могу заснуть, прием пищи превратился в упражнение на стойкость, и куда бы я ни посмотрела, все возвращает меня к тому столику в ресторане, к тому отвратительному запаху и тошнотворному ощущению мозолистой руки, касающейся моей кожи.

Почти все время я провожу в страхе перед тем, что произойдет после того, как я выйду из церкви после того, как я покину Кантину. Я много раз ненавидела это место, но здесь всегда было безопасно. Не думаю, что после свадьбы я снова узнаю, каково это.

Единственное время, когда мне удается не думать об этом, это когда Тициано устраивает мне ад.

Я действительно достигла дна.

Гораздо чаще, чем это можно было бы считать здоровым, я задумываюсь о том, действительно ли подчинение этому влечению станет решением моих проблем. Я дам своему телу то, чего оно так отчаянно хочет, и, более того, если в нашу брачную ночь муж узнает, что его драгоценность нацепил на себя другой мужчина, это может заставить моего муженька разозлиться и подарить мне безболезненную смерть. Свободный пропуск, что бы ни значили слова, произнесенные во время тоста. Страшно подумать, что с каждым днем это решение кажется все менее абсурдным и более эффективным.

Марсело был отвратительным стариком и, возможно, трусом. Я не сомневаюсь, что он был готов применить физическую силу, чтобы получить от меня то, что хотел, но Михаэль? Этот человек вызывал у меня все внутренние тревоги. Для дочери мафии это многое значит.

А еще слухи...

Если раньше я никогда ничего не слышала о Михаэле, то теперь, когда я рядом, о нем говорят все. О нем и его сыне.

Мой желудок замирает при этой мысли, и я перехожу дорогу, переходя на бег, когда ветер усиливается. Я засовываю руки в карманы брюк, пытаясь согреть их. Они замерзли, и теплый ветерок тут ни при чем.

Моя мама постоянно приглашает нас на любые церковные мероприятия, и если мужчины в деревне только и делают, что обмениваются многозначительными взглядами, когда я прохожу мимо, то женщины более чем готовы поговорить.

Саграда - это не благотворительная организация, ее члены - преступники всех мастей, которые полностью игнорируют то, что здравый смысл считает моралью. Но есть определенные дела, в которые не ввязываются даже эти беспринципные люди, воры, убийцы, мучители и политики. Есть определенные границы, которые даже они не переступают. Наш кодекс чести не позволяет им этого.

Наши законы не позволяют трогает детей, принуждать женщин к проституции и не порабощают людей. Изнасилование наших женщин карается смертью, а домашнее насилие, если оно будет обнаружено, может привести к той же участи. Конечно, когда речь идет о последнем, случаи редко становятся достоянием гласности. Многие женщины боятся, но факт остается фактом: у Саграды есть честь. Если верить сплетням, которые преследовали меня последние несколько дней, у Коза Ностра ее нет.

Я бы с удовольствием притворилась, что не верю всему, что слышала о делах Михаэля, это сильно облегчило бы мне жизнь. Может быть, я даже смогла бы снова заснуть. Но зачем кому-то придумывать такие извращенные вещи? А как же плохое предчувствие, которое я испытывала, глядя на Михаэля, стоя рядом с ним? А как же слова, которые он шептал так, чтобы никто, кроме меня, не слышал? Люди могут лгать, но не поведение моего жениха…

Я иду по короткой улице, пока не подхожу к последнему дому в части крыла для персонала. Включенный свет говорит о том, что мои родители уже дома. Я поворачиваю ключ в замке и открываю дверь, но через два шага замираю на месте.

Звук бьющегося о стену стекла заставляет меня испуганно подпрыгнуть на месте, а затем я вижу, как осколки кувшина рассыпаются по полу в нескольких метрах передо мной в гостиной.

— Этого не может быть! Не может быть! — Кричит отец, и я моргаю, на несколько секунд задумавшись, стоит ли входить.

Мой отец никогда не был жестоким человеком в доме. Что бы ни толкнуло его за грань, это должно быть что-то очень серьезное. Я делаю глубокий вдох, закрываю за собой дверь и вхожу. Я осторожно пересекаю коридор, готовая обернуться при малейшем признаке необходимости.

В конце концов, увидеть эту сцену еще более странно, чем услышать.

Отец расхаживает взад-вперед, проводя руками по редеющим волосам, его лицо и шея покраснели, он явно нервничает. Моя мама тоже находится в комнате, но ее поза совершенно иная. Несмотря на нахмуренные губы и лоб, она не выглядит обеспокоенной, и когда ее рот открывается, я понимаю, почему.

— Это знак от Святых, Кармо. Этот человек не подходил нашей дочери, если ты...

Подождите, она сказала "не подходил"?

— София, я не в настроении слушать твои мечты о Рафаэле и невозможном браке с заместителем главы, — предупреждает он, скрипя зубами, и мои брови поднимаются от его агрессивного тона.

— Это не невозможно! — Протестует моя мама, уже покраснев. — Если бы у тебя было немного терпения, я бы...

— У меня нет времени на терпение, София! Дерьмо! — Морщина на моем лбу становится еще глубже, когда его слова теряют для меня смысл.

Почему у него нет времени? И о чем они говорят?

— Еще один мертвый жених, — жалуется отец, отвечая на вопрос, который я безмолвно задавала себе, и мое сердце бешено колотится. Я задерживаю дыхание.

— Михаэль умер? — Спрашиваю я вслух.

Они оба поворачиваются ко мне, только тогда понимая, что я пришла.

— Святые оказали нам такую услугу, — подтверждает мама, и я прислоняюсь к стене, так как мои ноги подкашиваются. — Они говорят, что этот человек торговал людьми, Кармо. Что его сын...

Мама продолжает говорить, но я перестаю слушать, в моей голове бесконечным эхом повторяются только три слова: он мертв.

Он мертв.

Михаэль мертв.

Я закрываю глаза, чувствуя, как их щиплет, а губы хотят растянуться в улыбку, поэтому я прячу лицо руками, пытаясь успокоиться настолько, чтобы снова встретиться взглядом с родителями, когда бегу в свою комнату. Но мне это не нужно. Хлопнувшая дверь заставляет меня опустить руки, и я вижу маму, идущую ко мне с улыбкой на лице, такой же большой, как и та, что была у меня. Она крепко обнимает меня, затем берет мои руки.

— Наша Святая с нами, дитя мое, — говорит она, — мы попросили время, и она дала его нам.

Моя мама вздыхает, и хотя я не думаю, что она права насчет того, почему умер Михаэль, невозможно не радоваться так же, как она, потому что это действительно произошло.

Мертв... Михаэль мертв.

22

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Удержание ног на месте требует столько энергии, что я потею. Капельки, стекающие по пояснице, по рубашке, лишь одно из многих неудобств, съедающих меня сегодня заживо. Голос Луиджии - еще одно.

Она все говорит, говорит и говорит, а я делаю вид, что слушаю, слушаю и слушаю. Слава богу, остальные гувернантки дома тоже здесь, потому что тогда мне придется спрашивать их, о чем, черт возьми, было это собрание, ведь я не обратила внимания ни на одно слово.

— Вы все свободны, — наконец говорит она. — Кроме тебя, Рафаэла.

Отлично! Мышца на верхней части моего рта дергается, когда я пытаюсь сохранить на лице маску, но мне это удается. Чувствуя тот же порыв, что и я, остальные три женщины практически выбегают из маленькой комнаты Луиджии. Я скрещиваю руки перед собой, пока она сосредотачивает все свое внимание на мне.

— Как ты знаешь, дон вернулся.

Да, Луиджия, я знаю. И именно поэтому я отчаянно хочу, чтобы ты прекратила говорить. Я хочу пойти и обнять свою подругу. Разве это возможно?

— Но Марта еще не вернулась, поэтому мне нужно, чтобы ты в течение следующих нескольких дней делила крыло между крылом дона и крылом его заместителя. Как думаешь, справишься?

Больше работы? Отличные новости в конце дня. Это чудесно! Все, что мне нужно, – это чтобы оставшееся время прошло быстрее, не так ли? Когда это моя жизнь пошла наперекосяк?

Но я этого не говорю. Я проглатываю каждую из своих едких мыслей. Если мне повезет, я отравлюсь насмерть и не проснусь завтра.

— Конечно, Луиджия!

— Это замечательно! Ты свободна.

Кивнув, я следую примеру своих коллег и тоже практически выбегаю за дверь. Но вместо того, чтобы в конце коридора повернуть направо и направиться в гардеробную, а затем выйти из дома, я поворачиваю налево и бегу вверх по лестнице, пока впервые за несколько недель не попадаю в крыло Дона и Габриэллы.

Сегодня должен был быть мой последний день работы у Тициано, но я отказываюсь думать об этом. Не сейчас. Я иду по знакомым коридорам к темной деревянной двери, за которой, я знаю, найду свою подругу. Я дважды стучу, прежде чем открыть ее, и, когда я просовываю голову в огромную библиотеку, Габриэлла поднимает глаза от книги в своих руках и сразу же улыбается мне. На этот раз я действительно бегу.

Она встает и крепко обнимает меня. Я остаюсь в ее объятиях, закрыв глаза.

— Боже мой, как я скучала по тебе! Как же я скучала!

— О, как я скучала по тебе! — Она бормочет мне на ухо, и я бормочу что-то в ответ, чувствуя, что если попытаюсь заговорить, то в итоге расплачусь.

Черт побери, в какую кашу я превратилась!

Ненавижу, ненавижу, ненавижу чувствовать себя такой уязвимой. Но как я могу быть кем-то другим, когда кажется, что моя жизнь свелась к тому, чтобы быть пробитым каноэ посреди разъяренного моря?

— Как прошла дорога домой? — Спрашиваю я, когда мы наконец отстраняемся, но как только ее глаза останавливаются на моем лице, улыбка Габриэллы гаснет. Она слегка наклоняет голову и поднимает руку, поглаживая мою щеку.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто очень по тебе скучала.

— И если бы дело было только в этом, то, увидев меня, твои глаза стали бы счастливее, а не грустнее.

— Они и так счастливые, — заверяю я ее, и ее грудь заметно вздымается и опускается, когда она делает глубокий вдох.

— Ах, Рафа!

Габи снова обнимает меня, и я не успеваю опомниться, как уже плачу. Не тихо и вежливо, а всхлипывая, булькающим плачем, который, кажется, поднимается из глубины моей души. Я не плакала раньше, не плакала, когда вернулась домой, хотя и не хотела этого. Ни когда узнала о помолвке с Марсело, ни после пугающих слов Михаэля.

За последние несколько месяцев, и особенно за последние несколько недель, я чувствовала многое: гнев, бессилие, отвращение, возмущение и страх. Я даже испытывала ненависть и жажду мести, но в объятиях подруги я впервые сломалась.

Габи садится со мной на диван, на котором она сидела до моего приезда, и обнимает меня. Она позволяет мне рыдать и дрожать в ее объятиях, пока у меня больше нет слез, пока мое горло не пересохло, пока мои щеки не покраснели, а кончик носа не распух.

— Что случилось? — Мягко спрашивает она, поглаживая меня по щеке.

— Я снова помолвлена, — тихо говорю я, мой голос хриплый, и она отступает, застигнутая врасплох.

— Но я думала...

— Сын Михаэля заявил на меня права, — перебиваю я ее, между короткими вдохами объясняя, — мы поженимся через два дня.

— Через два дня? — Вскрикивает Габриэлла, ее глаза расширяются, а у меня хватает сил только на то, чтобы покачать головой. — Что... Что он тебе сказал? Каким он был?

Истеричный, горький плач снова захлестывает меня. Габриэлла снова обнимает меня.

— Я никогда с ним не встречалась. Он даже не пришел на похороны своего отца. — Я всхлипываю. — Какой человек может пропустить похороны своего отца? — Отвечаю я, все еще плача и заикаясь между всхлипами.

Моя подруга моргает, а я опускаю голову, пытаясь справиться с собственными эмоциями, которые колотят меня по груди с такой скоростью, что трудно дышать.

Габи отстраняется, когда мне удается перестать плакать.

— Рафа..., но это...

— Традиция... — Я повторяю слова, сказанные мне отцом. — Я едва успела нормально выспаться после известий о смерти Михаэля, прежде чем узнала новости.

— Если он не пришел лично, то как? — Спрашивает она, нахмурившись.

— Отец пришел ко мне в комнату на следующее утро и сказал, что ему звонил Стефано. — Я морщу нос, произнося последнее слово. — Это имя моего нового жениха, и что все будет продолжаться как прежде: я выйду замуж в тот же день, в том же платье, в той же церкви.

— Но зачем торопиться? Почему бы не подождать, пока он сначала познакомится с тобой?

Я качаю головой из стороны в сторону, отрицая это, потому что не знаю, хотя моя голова превратилась в роскошный отель, в который с радостью съезжаются всевозможные пугающие ожидания.

— Когда я попыталась возразить, то услышала, что должна благодарить Бога за эту традицию, что мне повезло, что Стефано все еще хочет меня несмотря на то, что я двадцатидвухлетняя женщина с двумя мертвыми женихами, потому что никто больше не хочет.

— Это абсурд, — начала Габи, но остановилась, и ее лицо внезапно побледнело. Она несколько раз моргает. — Это тот его сын? — Вопросительно произносит она, наконец вспомнив разговор, состоявшийся несколько дней назад.

— Он самый... — Я качаю головой в знак согласия, и еще больше слез скатывается по моим щекам. — Говорят, его чуть не убила Коза Ностра за то, что он содержал подпольный бордель с женщинами, ставшими жертвами торговли людьми. Насколько я знаю, у Михаэля он единственный сын.

Высокие книжные полки вокруг меня сегодня кажутся еще выше, удушающими. А может, это просто постоянный комок в горле, из-за которого мне трудно дышать пахнущим бумагой воздухом библиотеки.

Габриэлла с тревогой наблюдает за мной, и ерзает на диване переплетая пальцы со мной.

— Я... Тьфу! — После паузы она отказывается от слов и ворчит. Я понимаю это чувство. Если бы я могла, я бы никогда больше не говорила, а только кричала, как дикарь. — А если ты сбежишь?

— Меня выследят и убьют, а то и хуже. А учитывая род деятельности моего нового жениха, есть много худших вариантов, чем смерть.

— Пожалуйста, — умоляет она, — позволь мне поговорить с Витторио? Пожалуйста, Рафа... Если то, что ты о нем слышала, правда...

— Если для его отца я стоила не больше, чем проститутка, то для такого человека, как он, я буду стоить еще меньше.

— Мы должны что-то сделать, — шепотом говорит Габи, и слезы, текущие по ее лицу, притягивают новые к моему.

— Нет, — повторяю я вслух свою безнадежность. — Не должны, лучше смириться.

23

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Ночная тишина почти осязаема, она окутывает каждую стену, картину и ковер в доме, словно темный плащ, и ее нарушает только звук моих шагов в коридорах.

Винодельня моей семьи, с ее обширными землями и практически замком в центре, всегда была символом власти и традиций. Но сегодня она кажется слишком маленькой по сравнению с бурей, бушующей внутри меня, пока я иду к кабинету Витторио.

Ярость, кипящая в моей груди, это не просто раздражение, это неистовая ярость, порожденная моим желанием и правом на Рафаэлу. Ее отчаянный плач, услышанный через закрытую дверь, вызвал эмоции, которые я не намерен контролировать, потребность защитить, наказать причину такого отчаяния.

Когда я увидел ее на лестнице и последовал за ней, я намеревался лишь украсть поцелуй, может быть, два, но она выглядела такой торопливой, что я решил сделать это, узнав, куда она направляется. А когда я услышал, как она рухнула, отступить было невозможно.

Я живу и дышу миром Саграды столько, сколько себя помню. Насилие, власть, преданность и справедливость наших собственных рук – вот кодекс, по которому я живу. Но Стефано... Этот сукин сын... Он не знает, что значит слово честь.

Я иду по тихим коридорам крыла Витторио, и каждый мой шаг размерен, а гнев бурлит в глубине души. Встреча, которая нам предстоит, не будет приятной. Витторио в дурном настроении, он знает, что я стою за смертью женихов Рафаэлы, но не может этого доказать. А что же я? Я в ужасном настроении, снедаемый жаждой мести за каждую слезинку, пролитую моей будущей женой.

Дверь в кабинет приоткрыта, сквозь щель пробивается тусклый свет. Я открываю ее без стука и вхожу в комнату, где доминирует письменный стол красного дерева и полки, заставленные книгами.

Витторио сидит за столом, выражение его лица жесткое, глаза прикованы ко мне. В его взгляде смешались вызов и настороженность.

— Тициано, — говорит он, но у меня нет настроения танцевать под музыку, которую он хочет включить.

— Последние несколько недель в "Ла Санта" прошли именно так, как и должны были, дон. — Я улаживаю официальные дела встречи раз и навсегда, стоя перед ним и не отводя взгляда. Не то чтобы он не был в курсе всего происходящего в режиме реального времени. — Я защищал нашу семью, наш бизнес. Я сделал то, что было необходимо.

Витторио проводит рукой по волосам.

— Что именно было нужно? — Спросил он, в его голосе слышалось обвинение. Он знает, что не может наказать меня без доказательств, а я никогда бы не создал их против себя.

— Больше ничего, но теперь, когда мы это уладили, я считаю, что у нас есть более насущный вопрос. — Мой голос негромкий, но наполнен яростной силой. — Я здесь ради Рафаэлы.

Витторио долго смотрит на меня, словно оценивая глубину моей решимости.

— И что именно ты собираешься с ней делать?

— То, что я говорил, что хочу сделать утром после твоей свадьбы: претендовать на нее.

— Ты знаешь, что это невозможно.

— Ты собираешься притвориться, что не знаешь, что Стефано намерен сделать?

Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, рука бессознательно сжимается в кулак до побеления костяшек. Борьба за сохранение фасада спокойствия почти осязаема, а каждое слово Витторио - как искра, брошенная в мой и без того пылающий гнев.

— Почему этот сукин сын хочет сыграть свадьбу через два дня? Он планирует продать с аукциона ее девственность, придурок!

Витторио бесстрастно смотрит на меня, в его равнодушном взгляде отражается авторитет многолетнего руководства Ла Сантой.

— Я не знал, что ты стал защитником беззащитных женщин, Тициано. Каким будет твое следующее требование? Закрыть бордели Саграды? Или женщинам, которые нам задолжали, больше не будет предоставлен выбор, чем они хотят расплачиваться - телом или жизнью?

Легкая дрожь пробегает по моим ноздрям, когда я сжимаю зубы, сохраняя фасад вежливости в молчании, игнорируя провокацию Витторио. Однако сдержать ненависть, которую я испытываю, гораздо сложнее, чем контролировать свои действия.

— Ее отец согласился на брак, — снова заговорил он, — после этого Стефано имеет право забрать свою жену, куда захочет. Ла Санта не будет вмешиваться в супружеские дела, особенно если договоренности скреплены в соответствии с нашими традициями. — Его тон спокоен, а поза в кресле расслаблена.

Мое дыхание становится поверхностным, контролируемым, в попытке сдержать взрыв, который так и рвется наружу. Ощущение такое, будто тысяча иголок вонзается в тонкую поверхность моей сдержанности, и чувствовать себя так близко к тому, чтобы выйти из-под контроля, это что-то совершенно новое.

— А что делает Кармо? Это тоже не наше дело? Продает свою дочь тому, кто больше заплатит, чтобы расплатиться с игорным долгом? Вымещает последствия своих пристрастий на своей семье?

Витторио почесывает горло и опускает взгляд на кипу бумаг на своем столе, не обращая внимания на мои слова.

— Выгодные браки - традиционная практика, не будь лицемером. А что касается игорного долга Кармо, то он не первый и не последний. Если это не заставит его предать Саграду, это тоже не моя проблема.

— А Габриэлла? — Мой голос - резкий шепот, а упоминание о Габриэлле - единственный намек на то, что под землей бушует водоворот. — Что ты скажешь ей, когда твоя жена узнает, что случилось с ее лучшей и единственной подругой?

— Если Габриэлла узнает и Рафе не повезет, я выражу ей свои соболезнования. Известно, что Стефано убивал своих самых остроумных женщин после того, как терял к ним интерес.

И снова Витторио отвечает со спокойствием, которое резко контрастирует с бушующей внутри меня бурей, но я заставляю себя не реагировать, заставляя собственное тело оставаться неподвижным.

Моя поза застывает, превращаясь в статую вынужденной сдержанности. Стиснутые челюсти, глубокий медленный вдох - все рассчитано на то, чтобы скрыть ярость, грозящую выплеснуться наружу.

— Мы заботимся о своих! Рафаэла - одна из нас.

Слова звучат резко, режуще, а я прилагаю неимоверные усилия, чтобы сохранить голос ровным, а тело - неподвижным, если не считать легкого напряжения мышц, заметного под рубашкой.

— Ты пытаешься что-то сказать своему дону, заместитель босса? — Спросил Витторио, приподняв бровь, решение в его глазах непоколебимо, как камень. — Наш бизнес больше, чем каждый из нас. Вмешаться сейчас, значит нарушить наше слово и наши традиции. Саграда – это традиции, Тициано, и ты знаешь это не хуже меня.

Между нами воцаряется тяжелое молчание, мои руки раскрываются и закрываются по бокам, что является единственным видимым признаком моей внутренней борьбы.

— Да будет так. — Слова вырываются из меня шепотом, прежде чем я встаю и ухожу.

24

ВИТТОРИО КАТАНЕО

Я откинулся в кресле, наблюдая, как Тициано переступает порог двери в тишине, такой же тяжелой, как и взгляд, который он оставляет за собой. Напряжение между нами, готовое выпрыгнуть при любой провокации, повисло в воздухе, густое и неоспоримое. Он не произносит ни слова, но его уход звучит громче, чем любая речь. Дверь закрывается с тихим щелчком.

В отличие от меня, мой брат даже не попытался сыграть свою роль достойно. Его поза и взгляд говорят мне все, чего не сказали его тщательно подобранные слова. Я знаю, с уверенностью, которая грызет меня так же сильно, как и определяет, что мой запрет останется без внимания.

Тициано не подчинится, не совсем. Я слишком хорошо его знаю, чтобы ожидать чего-то другого. Истина, хотя она никогда не произносится вслух, беззвучно танцует между строк нашего разговора. Не слова определят судьбу Саграды, а действия, совершаемые в тени, в моменты, маленькие и большие.

Несмотря на то, что я заставил Тициано поверить, Рафаэла - не просто еще одна фигура в шахматах Саграды, она - ближайшая подруга Габриэллы, женщины, ради которой я готов поджечь весь мир, если бы это означало избавить ее от страданий.

Под моей кожей зашевелился зверь, готовый к любому противостоянию, кроме, пожалуй, того, которое попросит меня пойти против Габриэллы. Ради нее даже зверь сгибается.

Ирония ситуации не ускользает от меня. Я использую преданность Тициано, его упрямство, чтобы проверить его послушание, прекрасно зная, что он потерпит неудачу. Этот парадокс забавляет меня и бросает вызов. Но если бы со мной что-то случилось, он был бы следующим на очереди. Его положение, столь близкое к власти, требует не простого послушания, оно требует выработки способностей и инстинктов. И в этих инстинктах должно быть не только отражение потенциального лидера, но и отражение будущего самой Саграды. Мой долг, как лидера Ла Санты, обеспечить подготовку Тициано.

Я осознаю, что подобные манипуляции - опасная игра, в которую я решил играть. Однако в каждом моем решении есть тонкий баланс, весы, которые взвешивают настоящее против неопределенного будущего при каждом да или нет.

Я считаю его тихие шаги, пока мой брат удаляется в свое крыло, наблюдая за тем, как разворачивается сюжет, как переплетаются нити судеб Рафаэлы, Тициано и Саграды.

Тициано незаметно избавится от Стефано, как он делал это с предыдущими женихами Рафаэллы. Он женится на девочке, и мы положим конец этой истории, с чего бы она ни началась.

Хотя одержимость моего брата экономкой длится уже почти год, я очень надеялась, что к тому времени, как я вернусь из путешествия, он найдет себе более интересную киску и откажется от идеи жениться. Тициано всегда был активным беглецом от идеи брака.

Согласие Рафаэлы на помолвку не было неожиданным. Я знаю о долгах Кармо и уже несколько месяцев жду, когда он что-нибудь с ними сделает. У такого низкорангового члена, как он, было не так много выходов. Либо он предаст Саграду, и именно поэтому я держал его под строгим наблюдением, либо продаст собственную дочь.

Новость о смерти Марсело удивила меня. Не потому, что я сомневался в способности Тициано совершить нечто подобное, а потому, что понял, что Рафаэла ему достаточно дорога, чтобы выступить в защиту ее требований. Что бы ни сделала девушка, чтобы так глубоко проникнуть в душу моего брата, это, вероятно, станет причиной вечного сожаления подруги Габриэллы.

Я барабаню пальцами по столешнице и встаю, сразу после чего покидаю кабинет. Засунув руки в карманы, я иду по знакомым коридорам, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня уходит, сменяясь почти юношеским предвкушением.

Дверь в библиотеку приоткрыта, как я и предполагал. Габриэлла лежит на диване в центре библиотеки с книгой в руках, окутанная мягким желтым светом хрустальной люстры. Ее темные волосы разметались по сиденью, а ноги согнуты, одна лодыжка на другой. Короткое платье спустилось, обхватив ее бедра и открыв мне восхитительный вид на ее голубые кружевные трусики.

И хотя я не издал ни звука, открывая дверь, только ее лицо повернулось ко мне, ее внимание было полностью захвачено моим присутствием.

Слегка покрасневший кончик ее носа заставляет меня наклонить голову в сторону и, прислонившись к дверной раме, посмотреть на женщину, сидящую в центре комнаты в окружении книг в кожаных переплетах.

Спустя месяцы после того, как она полностью перечеркнула мое существование, я все еще удивляюсь, как такое возможно. До Габриэллы моей жизнью всегда управлял груз лидерства и войны. И хотя я знал, что моему отцу каким-то образом удалось совместить этот груз с тем, чтобы быть хорошим отцом и хорошим мужем, я все еще не мог понять, как он это сделал.

Его слова, сказанные некоторое время назад, до сих пор снова и снова возвращаются ко мне. Он сказал мне, что семья – это, по сути, вопрос веры. Веры в то, что для этих людей стоит быть своей лучшей версией, чтобы вдохновить их быть лучшими версиями самих себя.

Я продолжаю думать об этом каждый раз, когда смотрю в темные, покорные глаза своей жены, потому что с каждым разом слова Франческо Катанео звучат все более далекими от моей реальности. Я не хочу быть лучшим мужчиной для Габриэллы, нет. Я хочу быть худшим, я хочу ее с такой силой и глубиной, которую не может вынести ни один хороший мужчина. Я хочу подчинить ее своей воле, хочу, чтобы она принадлежала мне душой и телом каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня. Я хочу ее полной капитуляции и хочу упиваться ее удовольствием от капитуляции.

Мне нужно от нее все: ее улыбки, ее слезы, ее вздохи, взгляды, мысли, желания и страхи - мне нужно все. Сколько бы Габриэлла ни питала этот мой голод, он продолжает расти с угрожающей силой.

Я хочу обладать своей женой, и чем больше я беру от ее красоты, тем больше хочу взять.

Мои глаза сужаются.

Возможно, в конце концов, это даже вопрос веры, потому что в какой-то момент между тем моментом, когда я завладел Габриэлой, на тротуаре аэропорта в Бразилии, и сегодняшним, поглощение ее стало даже своего рода религией, которой я предан больше, чем когда-либо был предан всему святому.

Габриэлла откладывает книгу, и выражение ее лица, а также явные следы недавних слез на нем заставляют меня придвинуться к ней. Сегодня она не выходила из дома, и я не сомневаюсь, что сюда никто не заходил, так что она не может пострадать.

Как только я останавливаюсь перед ней, Габриэлла встает и обхватывает меня за шею. Я запускаю пальцы в ее волосы и погружаюсь носом в ее шею, втягивая теплый аромат и хрюкая от удовлетворения, которое мгновенно заполняет мое тело.

— Что случилось? — Спрашиваю я, и в моем тоне нет мягкости. Она медлит с ответом, и я сжимаю зубы, чувствуя, как необходимость решить проблему, которая ее беспокоит, разъедает мой желудок по краям. — Габриэлла, — предупреждаю я, когда она умолкает.

— Я обещала, что не буду впутывать тебя в это, — тихо признается она, и я сжимаю горло.

Я целую ее лоб, кончик носа и щеки, а она ищет мой рот. Габриэлла нежно касается наших губ, но этого достаточно, чтобы я притянул ее еще ближе к себе, полностью ликвидировав оставшееся между нами пространство.

Поцелуй нельзя назвать нежным. Это столкновение слившихся воедино реальностей - моей потребности в ней и ее принятия меня.

Мой язык сталкивается с ее языком, и она тут же сдается, подчиняясь моему ритму и позволяя обволакивать себя, массировать, сосать. Вкус Габриэллы распространяется по моему рту, удовлетворяя мою зависимость от нее, наполняя мои вены удовольствием, которое ничто и никогда не давало мне: ни власть, ни насилие, ни даже боль.

— Почему ты плакала? — Спрашиваю я, когда она отстраняется, задыхаясь, и мой тон не оставляет места для сдержанности.

— Я видела Рафу, — объясняет она, не отрывая взгляда от моих глаз, которые уже начали наливаться влагой. Я вытираю слезы, которые собираются в уголках глаз, ненавидя видеть их там. Она снова помолвлена. Я... — Габриэлла закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Я знаю, что ничего не поделаешь... Я просто...

— Просто?

— Меня бесит, что ничего нельзя сделать, — признается она, и уголок моего рта слегка приподнимается. Габриэлла бросает на меня искаженный взгляд. — Это не смешно, — ругает она меня, и на этот раз я улыбаюсь по-настоящему.

— Я не говорил, что это так.

— Тогда почему ты смеешься? — Спрашивает она несмотря на то, что полностью закутана в мои объятия.

— Потому что ты все еще хранишь в себе сюрпризы, любовь моя, вот почему. Ты плачешь о своей подруге, потому что она должна отдать себя на волю судьбы, которую ты так счастливо приняла.

— Но я сама это выбрала, — заверяет она решительно. — Я выбрала тебя.

— Иначе и быть не могло, любовь моя. Ты моя.

— Да, — соглашается она, и, несмотря на печаль, все еще проступающую на ее лице, это заявление вызывает гордый блеск в ее глазах. — Обладать и защищать. — Я прижимаюсь губами к ее губам, когда она повторяет мою клятву. — Но Рафа хотела выбирать, и я хотела, чтобы она могла выбирать.

— Не всегда все складывается так, как ты хочешь.

— Но все всегда так, как ты хочешь это видеть.

Я вздергиваю бровь.

— Ты о чем-то меня просишь, Габриэлла?

Она прикусывает губу.

— А это что-то изменит? Если я попрошу? — Вопрос задается низким, почти неслышным тоном, и я понимаю, что мы больше не говорим о Рафаэле.

Габриэлла смотрит на меня глазами, полными сожаления. Да, она грустит о своей подруге, но именно боль от осознания того, что может случиться с Ракель, если Габриэлла сделает выбор, делает ее несчастной.

— Я думал, ты обещала, что не будешь этого делать, — все равно говорю я, и Габриэлла наклоняет голову, хмурится, молча говоря мне, что мы оба знаем, что вопрос был не о Рафаэле. — Не ради твоей подруги. Я бы не стал... — наконец отвечаю я, и моя жена понимает, что я не сказал.

Что то, за кого ты выходишь замуж, - не единственный выбор, от которого приходится отказываться женщине Саграда.

Габриэлла сглатывает и качает головой в знак согласия.

Она кладет щеку мне на грудь, прижимаясь ко мне в поисках утешения, и испускает долгий вздох.

— Я скучала по тебе, — говорит она, и я понимаю, что она не собирается возвращаться к этой теме - ни к той, о которой мы говорили, ни к той, о которой мы не говорили.

— Я тоже по тебе скучал, — отвечаю я, позволяя уязвимости, которая никогда не дается другим, проявиться в ее присутствии.

Она всегда берет от меня все, и хотя я сказал, что не буду вмешиваться в дело Рафаэлы, даже если Габриэлла попросит меня об этом, я знаю, что это ложь. Если бы я не знал, что ситуацию вот-вот разрешит Тициано, чтобы убрать опустошенное выражение с лица моей девочки, я бы вмешался.

Габриэлла откидывает голову назад и открывает глаза, чтобы посмотреть на меня. Переполняющие ее чувства заставляют мой большой палец двигаться, проводя по ее щеке.

— Думаю, медовый месяц сделал меня развратной. Я жажду обладать тобой в любое время.

— Теперь я здесь, и я весь твой, любовь моя.

25

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Солнечный свет, заливающий комнату, жестоко контрастирует с темнотой, которую я ощущаю внутри. Каждый слой свадебного платья весит на моей коже больше, чем свинец. В моем желудке происходит постоянная борьба между желанием вызвать рвоту и страхом потерять сознание. Платье, белое и объемное, клетка из кружев и ожиданий, физическое напоминание о ловушке, в которой я нахожусь.

Я ненавижу каждый его сантиметр, я ненавижу то, что оно собой представляет, я ненавижу себя за то, что я здесь. Собранные чемоданы, стоящие в углу комнаты, сдавливают мне грудь и заставляют взглянуть в зеркало, но я тут же убегаю от собственного отражения.

— Рафа? — Окликает Габриэлла, и я смотрю на нее.

Странно и в то же время привычно видеть подругу в своей комнате. Габриэлла никогда раньше не была у меня дома. Думаю, она и не будет, ведь это последние часы, когда этот дом остается моим.

В простом светло-голубом платье Габи выступает в роли подружки невесты, и я хотела бы выразить свою благодарность за то, что она здесь, что она не оставила меня одну, но, несмотря на то что ее присутствие в какой-то степени успокаивает, ледяное чувство одиночества не покидает меня.

— Да?

— Тебе что-нибудь нужно? — Спрашивает она, и я думаю, что, должно быть, слишком долго молчала.

Я не верю, что Габриэлла готова убить меня, если я попрошу, поэтому даю единственный ответ, который могу дать, прежде чем меня снова затягивает в хаос собственных мыслей.

— Нет, спасибо.

Пока я борюсь с внутренней бурей, грозящей поглотить меня, дверь спальни резко открывается, и в комнату решительно входит моя мама с чашкой чая в руках.

— Выпей, — предлагает она мне, — это тебя успокоит. — Я бы рассмеялась, если бы у меня были силы. Ничто в этом мире не может меня успокоить, но она протягивает мне таблетку после того, как я делаю первый глоток чая. — Это тоже поможет. — Мама с уважением смотрит на Габриэллу. — Твоя подруга, должно быть, уже поговорила с тобой, — говорит она, ее щеки раскраснелись, и я не могу в это поверить. — Но, когда придет время, просто лежи и жди, пока он закончит. Это может быть... немного больно... Но все быстро закончится.

Позади меня Габриэлла задыхается, ужасаясь тому, как естественно моя мама только что рассказала мне, как пережить изнасилование, но я ничего не делаю, только моргаю туда-сюда. Я хочу ответить, хочу сказать ей, что все это нехорошо, что мое сердце разбито в клочья, а в душе бушует отчаяние. Но слова застревают в горле, подавленные страхом и тревогой, которые поглощают меня.

— Все будет хорошо, Рафаэла, — обещает она, протягивая руку и приглаживая локон моих волос, но ее голос звучит отстраненно, как будто из другого мира, мира, где мое счастье важнее, чем союзы и соглашения, заключенные за мой счет. — Просто отключись и жди, когда все закончится, — повторяет она, но, как и предыдущие слова, эти тоже падают, не в силах ослабить тяжесть, сдавливающую мою грудь.

Мама молча перемещается по комнате, поправляя каждую деталь, каждую складку моей фаты, каждый изгиб ткани. Я понимаю, что она оставила дверь открытой, только когда мимо проходит мой отец. Я никогда не думала, что могу его ненавидеть, но сейчас не знаю другого названия для горького чувства во рту.

— Мадам, — первым делом приветствует он Габриэллу, и она молча кивает ему, но выражение ее лица не скрывает презрения.

Моя подруга подхватывает сумку, которую оставила на туалетном столике, не в силах находиться в одной комнате с моим отцом.

— Извините, мне нужно позвонить. Я сейчас вернусь.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит мой отец с небольшой улыбкой, как будто ему не все равно, и я делаю большой глоток воздуха.

— Спасибо.

— Сегодня важный день для нашей семьи. Я горжусь тобой.

Каждое его слово причиняет мне боль, хотя не должно. Я знала это. Давно знала, и все равно мне больно от того, что я играю в игру власти, которую не выбирала.

Я не отвечаю ему. Отец подходит, целует меня в лоб и выходит из комнаты, чтобы заняться тем, что он считает важным, пока я отсчитываю секунды до конца своей жизни, возможно, чтобы отпраздновать.

Я смотрю на часы на стене, минуты тянутся как часы, каждое тиканье бьет по моему рассудку. Габриэлла возвращается, пытается поговорить со мной на разные темы, но я не могу ответить на ее попытки более чем односложно. Мысль о том, чтобы войти в эту церковь, выйти замуж за Стефано, наполняет меня ужасом, который я не могу описать. Я скорее умру, скорее упаду замертво в эту самую секунду, чем сделаю хоть один шаг к алтарю.

Но минуты превращаются в часы, а машина, которая должна была отвезти меня к месту назначения, к моему концу, не приезжает.

Первоначальное замешательство сменяется кратковременным облегчением, которое быстро сменяется тревогой и страхом перед неизвестностью, потому что именно эти чувства я умею испытывать в последнее время.

Что это значит? Почему Стефано до сих пор не приехал? Что-то случилось? Или он просто отказался от меня, как от товара, который потерял свою ценность еще до того, как его доставили?

Я слышу, как отец передвигается по комнате, звонит по телефону и требует объяснений, которые, судя по его все более раздраженному тону, он не получает.

Моей маме хватает здравого смысла молчать об этом, уделяя не меньше внимания, чем мы с Габриэллой, любой крохе информации, которую мы можем получить из разговоров отца.

День сменяется ночью, прежде чем он возвращается в мою комнату и велит мне переодеться.

Свадьбы не будет.

26

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Однажды утром я проснулся, о, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао, чао, однажды утром я проснулся… — напеваю я, проходя через тренировочный центр Ла Санта к боксерскому рингу.

Я сгибаю руки, обмотанные лентами, и встревоженные взгляды будущих солдат Саграды, занимающих это место, только улучшают мое настроение. В те недели, когда я был исполняющим обязанности дона, я проходил мимо зала только по пути в офис, расположенный в задней части здания. Но теперь, когда я свободен, я могу вернуться к одной из своих любимых обязанностей: проверять на прочность тех, кто хочет принести клятву нашей святыне.

Саграда, в отличие от многих других мафий, не делает различий по признаку крови. Любой человек может принести клятву, если докажет, что он достоин. Мы принимаем самые разные души: целые и сломленные, богатые и бедные, подготовленные или нет. Между ними есть только одно сходство: потерянная вера, но как только она найдена, мы даем им все необходимое, включая тренировки. Боксерский ринг, конечно, является поверхностной проверкой этой подготовки, но он помогает отделить пшеницу от плевел так же, как и любой другой. Те, кто не может справиться в чистой, контролируемой среде, не имеют шансов в хаосе реальности.

Помещение оборудовано силовыми тренажерами и боксерскими снарядами. На одной из стен от пола до потолка нарисован символ Саграды - крест, увенчанный розой и кинжалом, а в помещении витает запах пота, крови и чистящих средств. Под землей находятся галереи, которые являются такой же частью истории Ла-Санты, как и моя кровь, а также все насилие, которое в них происходит.

Я поднимаюсь на ринг и перешагиваю через канаты, выгибая шею то в одну, то в другую сторону и делая небольшие прыжки.

Андреа, тренер по физподготовке из группы, ожидающей меня, смотрит на меня, изогнув бровь, и я улыбаюсь ему, кивая.

Первым на ринг вместе со мной выходит мальчик, ему должно быть не больше шестнадцати. Он окидывает взглядом мои обнаженные руки и торс, татуировки, покрывающие каждый сантиметр кожи, шею и тыльные стороны кистей, и сглатывает.

Я улыбаюсь, но не делаю шаг вперед, позволяя ему нанести первый удар. Он колеблется, на его плечах ощущается тяжесть моей репутации. Комната молча наблюдает за происходящим, даже взрослые мужчины, которые пришли в зал на обычную тренировку, прекратили свои занятия, чтобы посмотреть.

Ладно, признаю, что обычно мне нравится устраивать зрелища, но сегодня я чувствую себя на редкость благожелательно. С почти неслышным вздохом мальчик, наконец, идет вперед, его удары технически правильны, но сказывается нервозность.

Я легко уклоняюсь, сохраняя улыбку, но вместо того, чтобы безжалостно завалить его, как в любой другой день, я жду его следующей попытки.

— Как тебя зовут? — Спрашиваю я, когда мы обходим друг друга по кругу.

— Симон.

— Ты нервничаешь, Симон?

Он сухо сглатывает, его глаза блуждают по сторонам, но когда они возвращаются ко мне, они полны решимости.

— Да, нервничаю.

— Ты понимаешь, что это может тебя убить?

— Да.

— Тогда сделай все правильно, потому что, в отличие от твоей нервозности, я не собираюсь тебя убивать, максимум - серьезно покалечу.

Мальчик нервно смеется, но подчиняется, и удар за ударом становится все смелее. То, что я не сопротивляюсь, помогает.

Тренировка продолжается, каждый мужчина, выходящий со мной на ринг и покидающий его, выглядит более подозрительно, чем следующий, и когда я делаю паузу, Чезаре, который в какой-то момент появился и наблюдал за всем издалека, наконец подходит. Он вздергивает бровь и разглаживает свою густую бороду.

— Ты ведешь себя явно не так как обычно, Тициано, — говорит он, когда я опрокидываю на лицо бутылку с водой. Пот стекает по моему телу, прилипая к шортам на ногах. Я поворачиваюсь к брату и с улыбкой смотрю ему в лицо.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Чезаре.

— Все в сознании? Никаких сломанных конечностей? Никто серьезно не ранен? — Бросает он мне, кивая в сторону кольца. — Они даже почти не кровоточат.

— Сегодня мне не хочется тратить время на то, чтобы вытирать кровь из-под ногтей.

— Конечно, ведь тебе уже пришлось это делать раньше, верно? Или ты надел перчатки?

— Опять же, я понятия не имею, о чем ты говоришь. У меня уже несколько недель не было времени никого пытать.

Чезаре разразился хриплым смехом.

— Надеюсь, ты будешь более убедителен, когда поговоришь с Витторио. Дон ждет тебя. — Его голос серьезен, но в глазах мелькает веселье.

Я провожу языком по внутренней стороне нижней губы.

— Витторио может подождать еще немного.

***

— Мы что, играем в ликбез? Ты поэтому вызвал меня сюда? За последние несколько недель мне надоел этот офис. Теперь, когда ты вернулся, я надеялся провести некоторое время, не заглядывая в него.

Я верчу между пальцами ручку, которую подобрал на столе Витторио, забавляясь его раздражением, и краем глаза замечаю, что вознагражден за это легким подергиванием ноздрей - редкий промах в его фасаде абсолютного контроля.

Витторио проводит кончиком языка по центру верхней губы. Темный костюм, идеально сидящий на его теле, помогает создать образ спокойствия, который его лицо угрожает опровергнуть.

— Член Коза Ностры был найден мертвым, с содранной кожей на нашей территории, подвешенным на крюк, как свинья, в заброшенном сарае, Тициано. Я жду, что скажет по этому поводу мой заместитель, и помню, что звонил тебе два часа назад.

Мой ответ размеренный, с оттенком расчетливого безразличия.

— Предполагаемый член Коза Ностры, — поправляю я.

— Тициано, — рычит он, разочарование прослеживается в каждом слоге, но я лишь поднимаю голову, останавливая движение ручки между пальцами.

Воздух в кабинете густой от неразрешенного напряжения. Однако мое тело находится в состоянии глубокого расслабления, каждая мышца расслаблена, каждый вздох спокоен.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз мой разум был настолько спокоен. Витторио, напротив, кажется, находится в одном шаге от того, чтобы потерять самообладание.

— По крайней мере раньше, ты вел себя сдержанно, — говорит он между зубами, — автомобильная авария, анафилактический шок, но это? — Говорит он, беря со стола блок фотографий и бросая их передо мной. — Это было показательно и безрассудно!

Его рука сильно ударяется о стол.

— Это можно расценить как акт войны, Тициано.

Не в силах сдержаться, я издаю тихий смешок, но не от радости, а от чистого удовлетворения, глядя на ободранное и кровоточащее тело на фотографиях.

— Я не знаю. — Я выгибаю нижнюю губу, продолжая смотреть на фотографии. — Они хорошо постарались, чтобы изуродовать... И зубы вырвали. Нельзя сказать, был ли это действительно член Коза Ностры, — насколько я знаю, Коза Ностра сама могла вторгнуться на нашу территорию, содрать кожу с одного из наших людей и оставить его в том сарае неузнанным.

Я пожимаю плечами. Гнев в глазах Витторио – это уже глазурь на торте.

Если бы не его высокомерие, Рафаэла не подверглась бы той череде катастроф, в которую превратилась ее жизнь за последние недели. Если бы не его высокомерие, моя куколка не плакала бы. Может быть, в какой-то момент она и заплакала бы от злости на меня, но уж точно не от отчаяния и одиночества, свидетелем которых я стал несколько дней назад.

— Ты просто забываешь, — говорит Витторио сквозь зубы, его голубые глаза холодно сверкают, — что у нас никто не пропал.

— Я уверен, что это можно устроить.

— Тициано, я не могу тебя убить, но могу наказать, — угрожает он.

Он угрожает, а я цокаю языком, закатывая глаза.

— За что?

— Хватит! Терпение имеет свои пределы, а ты уже превысил все мои! — Приказывает он.

Я провожу языком по внутренней стороне губ и киваю головой в знак согласия. Я расправляю плечи и вытягиваю позвоночник, отказываясь от расслабленной позы и кладу ручку на стол.

— Да, Дон.

— Я не собираюсь поощрять твою бесцеремонность. Отныне тебе запрещено вмешиваться в судьбу Рафаэлы. Чезаре уберет за тобой, но это последнее, с чем я буду иметь дело. — В отличие от предыдущей вспышки, эти слова были произнесены низким, резким тоном, обычным тоном дона.

Я несколько минут смотрю на Витторио.

— Что-нибудь еще?

— Я серьезно, Тициано. Если Кармо так сильно хочет выдать замуж свою дочь, я сам найду ей жениха и улажу это дело раз и навсегда.

— Это все?

— Все.

Я встаю и выхожу из комнаты, в коридоре меня поджидает Чезаре.

— Ты уже не в таком хорошем настроении, да? — Поддразнивает он. — Полагаю, ты не можешь быть более убедительным.

— Тебе больше нечем заняться?

— Да, прибраться кое за кем.

— Пока нет...

— Ты все еще ничего не понял, — говорит он перебивая. — Но Тициано... — Он перестает идти и кладет руку мне на грудь, останавливая и меня. Его взгляд ловит мой в молчаливом предупреждении, прежде чем его слова озвучивают его намерения. — До сих пор моя роль заключалась в том, чтобы наблюдать и докладывать, а не вмешиваться. У меня новый приказ. И я никогда не нарушаю своих приказов.

— Ты угрожаешь мне?

Чезаре смеется.

— Чем? — Спрашивает он, притворяясь непонимающим. — Конечно, нет! — Мой брат выгибает губу и качает головой из стороны в сторону. — Мы даже не знаем, кто виноват в том, за кем мне приходится убирать, неужели ты забыл?

27

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Если я когда-нибудь встречу своего ангела-хранителя, я надеру ему задницу. И за это богохульство отец Армандо может велеть мне молиться сколько угодно, но я не буду просить у него прощения.

Что-то не так с небесным существом, которое должно заботиться обо мне. Есть ли на небесах алкоголь? Он что постоянно пьян?

Держать голову поднятой, пока я добираюсь от дома, почти мучительная задача: взгляды, шепот... Невеста, брошенная у алтаря. И послушай, Санта, я не жалуюсь. Даже близко нет, но эти сплетни! Ради всего святого! Я ненавижу сплетни!

Я резко выдыхаю, когда группа девочек-подростков беззастенчиво показывает на меня и хихикает. Я бросаю на них взгляд и всерьез подумываю о том, что с таким поведением они даже не найдут себе женихов, которые их бросят у алтаря. Конечно, я считаю, что это было благословением для меня, но если они смеются надо мной, то я очень сомневаюсь, что они так думают.

Я иду, все более злая и униженная, к особняку, но скрываю второе чувство под бесконечными слоями первого. Люди никогда не поймут меня. Они все думают, что со мной что-то не так.

Я вздохнула с облегчением, когда нашла свой шкафчик в раздевалке для персонала, на котором все еще было мое имя и чистая, отглаженная форма. Я не должна была больше находиться на Сицилии, поэтому не знала, есть ли у меня еще работа, но я расцениваю это как да.

Несколько служащих проходят мимо меня, но никто не заговаривает со мной, пока я переодеваюсь или иду в кабинет Луиджии, и я рада этому. Сегодня хороший день, чтобы стать персоной нон грата, возможно, следующее десятилетие будет состоять из удачных дней для этого.

Однако, к моему несчастью, главная экономка находится в самой комнате. Ее строгое лицо сосредоточено на чтении каких-то бумаг, на кончике носа - маленькие прямоугольные очки с жемчужной цепочкой.

— Доброе утро, Луиджия.

— Доброе утро, сеньорита.

Я забираю свой планшет со списком дел на сегодня для крыла Дона, но, когда я иду за списком для его заместителя, его там уже нет. Я хмурюсь.

Луиджия, должно быть, замечает мой хмурый взгляд или раздражена тем, что я стою и смотрю на список дежурств, потому что она поднимает глаза, чтобы понять, в чем дело.

— Ты больше не отвечаешь за крыло Тициана, — говорит она мне, правильно истолковав мое замешательство.

— Марта вернулась?

— Еще нет.

— Конечно, нет! — Я киваю головой в знак согласия. — Мне вообще не следовало бы здесь находиться. Конечно, все уже было готово, — бормочу я скорее себе, чем ей, и не то, чтобы меня это удивляло.

Нахождение в крыле Тициано было временным, даже если именно сегодня мне очень хотелось его увидеть. Луиджия никак не реагирует на мои размышления вслух.

— Я оставила там кольцо на прошлой неделе. Раньше это не имело значения, я не собиралась возвращаться сюда только ради этого, но теперь... Я загляну туда перед тем, как пойду к Дону в крыло, хорошо? — Я прошу, и это не полная ложь.

Я действительно оставила там кольцо, но сегодня украшение так же незначительно, как и вчера, и, честно говоря, я даже не знаю, на что именно я надеюсь, заходя к Тициано в последний раз. Сейчас его, наверное, уже и дома нет. Я просто...

— Не задерживайся там. — Голос Луиджии обрывает мои мысли. — Дон отдал четкие распоряжения, чтобы ты не работала в крыле его заместителя.

Мои брови поднимаются так высоко, что достают до корней волос. Значит, это было сделано не из-за моего брака? Я открываю рот, но останавливаю себя, прежде чем совершить ошибку и спросить. Это была бы ужасная идея. Я просто киваю и выхожу из комнаты.

Я пересекаю лабиринт знакомых коридоров и поднимаюсь по лестнице в одиночестве. Уборщицы и домашний персонал не пользуются теми же входами, что семья Катанео и домработницы.

Я останавливаюсь, как только выхожу на площадку крыла Тициано. Моя грудь вздымается, дыхание меняется.

Тициано расслабленно сидит в кресле в гостиной, как и в тот день, когда он сообщил мне о смерти Марсело. Улыбка висит в уголках его губ, и он с тоской смотрит на меня. Я бы солгала, когда сказала бы, что не знала, чего ожидала, прийдя сюда.

Я ожидала именно этого.

Этот голубой взгляд, изучающий меня с неповторимым интересом, розовые губы, изогнутые таким раздражающим образом, челюсть со шрамом, точеное тело, татуировки, проступающие из-под рубашки, от шеи до тыльной стороны рук. Увидеть все это было именно тем, на что я надеялась. И теперь, когда я это увидела, этого уже не кажется достаточным.

— Сегодня нет подарка в виде черного платья или незапланированного выходного?

Я говорю первой, потому что не думаю, что смогу вынести его осуждение. Не его.

Я переставляю ноги, вхожу в комнату и останавливаюсь в нескольких шагах от кресла, в котором он сидит. Его улыбка расширяется.

— У тебя нет мертвого жениха. Для брошенных у алтаря у меня есть другое утешение, но я не думаю, что у тебя хватит смелости принять его.

Он говорит, хотя слова и звучат едко, в них нет ничего извращенного. Тициано встает, и все мое тело вздрагивает, вспоминая и тоскуя по теплу его близости. Словно зная это, он преодолевает расстояние между нами всего двумя длинными шагами. Возможно, он и в самом деле знает. Как и каждый раз, его рука обхватывает мое тело, словно он владеет им.

— Привет, принцесса, — мягко говорит он, и медленная ласка его большого пальца на моей щеке заставляет меня ненадолго закрыть глаза.

Именно это я и ожидала, когда пришла сюда.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая аромат табака и мяты.

— Я просто пришла забрать кольцо, которое забыла здесь на прошлой неделе. Луиджия официально исключила меня из числа своих подопечных, — шепчу я полуправду, и Тициано целует меня, мы оба с открытыми глазами.

— Я знаю. — Он качает головой, прижимаясь к моим губам, и я могу заплакать от облегчения, чувствуя, как меня охватывает чувство защищенности, когда я оказываюсь в его объятиях.

У меня нет иллюзий, Тициано – эгоистичный сукин сын, который не хочет от меня ничего, кроме как видеть, как я сдаюсь. Однажды я сравнила его с Марсело. Я думала, что Тициано, как и мой первый жених, тоже не возражает против моих отказов. Я ошибалась, потому что на самом деле я никогда не говорила Тициано "нет". Мои "нет" были ложью, как для него, так и для меня, а он лишь видел меня насквозь. Я устала лгать.

И ради чего?

Я и представить себе не могла, что буду скучать по тем временам, когда секс по обоюдному согласию было худшей участью, с которой я могла столкнуться. Если с мертвым женихом мой отец был достаточно отчаянным, чтобы отдать меня человеку, которого едва знал, то что он сможет сделать теперь, когда у меня два мертвых жениха, и один из них бросил меня?

— А что, если я соглашусь? Может быть… — Пробормотала я, когда его губы прошлись по моему подбородку, дразня и холодя кожу.

Его пальцы по-хозяйски сжимают мою талию, а его голубые глаза не отрываются от меня.

— Может быть... — повторяет он, похоже, смакуя это слово. — В прошлый раз мне пришлось досчитать до трех, прежде чем твое "может быть" превратилось в "нет". — Он смеется, проводит кончиком носа по моей челюсти, вниз по шее и глубоко вдыхает.

— На этот раз не считай, — шепчу я, и Тициано снова поворачивается ко мне лицом, все признаки улыбки полностью стерты с его лица.

Три удара моего сердца. Он целует меня. В этом поцелуе чувствуется голод, который, кажется, гораздо больше, чем просто физический. Его рот встречает мой с такой силой, которая отражает смятение и беспорядок в моем собственном сердце. Я погружаюсь в этот поцелуй, позволяя себе прочувствовать его полностью. Я сдаюсь, я распадаюсь на части, я забываю обо всем, кроме губ, языка и зубов Тициано. Его руки на моем теле, его запах в моем носу.

Наши языки снова и снова вступают в восхитительный танец, прежде чем Тициано оттягивает зубами мою нижнюю губу, нежно прикусывая ее, от чего по позвоночнику пробегает дрожь. Ощущение, будто я снова прыгаю со скалы.

Тициано облизывает ее, а затем возвращается к поглощению моего рта, как будто это самое вкусное, что он когда-либо пробовал. Его рука пробегает по моей спине, притягивая меня ближе и обхватывая за попу так сильно, что отрывает мои ноги от земли, а другая проникает в корни моих волос, распускает пучок, дергает за пряди, вызывая восхитительное жжение и захлестывая меня вихрем ощущений, о которых я даже не подозревала, что могу почувствовать от одного поцелуя.

Язык Тициано дерзок, он скользит в мой рот и обратно, запутывается в нем, властвует над ним, требует подчинения, а затем ласкает его, вознаграждая за послушание.

Я таю, слушая, как звуки вырываются из моего собственного горла, не контролируя себя. Каждая фибра моего тело реагирует на это, содрогаясь и отдаваясь, доводя меня до такого состояния абсолютной потребности, что крик моих легких отходит на второй план. Желание получить больше ощущений, доминирующих в моем теле, гораздо сильнее, чем дыхание.

Когда Тициано раздвигает наши губы, я задыхаюсь и, без сомнения, красная.

— Я сделаю все лучше, куколка, — говорит он мне очень серьезно, его дыхание такое же учащенное, как и мое. — Я дам тебе целый день на размышление. Сегодня вечером, в праздник Святой Санты, я буду ждать тебя в ризнице, после удара колокола. Если ты будешь там, я буду знать, что это да.

Затем он отходит, смотрит на меня испепеляющими глазами несколько секунд, которые кажутся вечностью, поворачивается и уходит. А я остаюсь с колотящимся сердцем, горячим телом, красным лицом и сомнением: что только что произошло?

28

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

Тициано свел меня с ума. Это единственное объяснение, почему я уже сорок минут смотрю на цветастое платье, расстеленное на моей кровати. Я не должна была идти на вечеринку. Я уже решила, что в ближайшие несколько недель не буду выходить из дома без крайней необходимости. Если прогулка до особняка и обратно была наполнена шепотом, то я даже думать не хочу о том, что будет на вечеринке, на которой будет присутствовать все наше общество.

Так зачем же я выбираю платье?

Я опускаю свое тело на кровать и падаю на матрас. Я прикрываю глаза рукой, раздраженная тем, насколько уязвимой я себя чувствую, нелепо тоскуя по чувству защищенности, которое я обрела сегодня в объятиях Тициано, и так устав от сомнений, что могу проспать целую неделю.

Я скучаю по тому времени, когда считала себя сильной, теперь не чувствовать себя жалкой - большая победа. Я делаю глубокий вдох, заглушая хаотичные мысли всего на десять секунд.

Больше никакой жалости к себе, Рафаэла!

Я встаю и снова смотрю на платье. Оставлю жалость на тот случай, когда это единственное, что я смогу чувствовать, сегодня у меня есть другой вариант.

Я одеваюсь и тщательно делаю макияж, оставляю волосы распущенными и надеваю туфли на среднем каблуке. Когда я заканчиваю готовиться и смотрю в зеркало, образ мне нравится, хотя я чувствую, что он отражает бешеный ритм моего сердца.

Я медленно выдыхаю через рот, несколько раз пытаясь успокоиться, и каждый раз терплю неудачу. Я сдаюсь, подхватываю сумку и выхожу из пустого дома.

Мои родители уже там.

Мама, хоть и смущена до смерти, но тоже отчаянно хочет не быть исключенной из общественной жизни из-за моего несостоявшегося брака, а папа, вероятно, считает, что вечеринка в честь Санты - отличная возможность найти мне другого жениха. Я не сомневаюсь, что к завтрашнему утру на моем пальце будет красоваться еще одно кольцо. Я с содроганием думаю о том, насколько отвратительным должен быть мужчина, чтобы принять женщину с моим послужным списком, который, как признаю даже я, на данный момент кажется очень неудачным.

Не сегодня, Рафаэла. Не сегодня.

Я марширую по освещенным улицам Кантины, слушая, как музыка прихода становится все громче и громче по мере моего приближения. Окрестные улицы заполнены праздниками. На фонарных столбах висят разноцветные баннеры, развеваются изображения Святой, повсюду развеваются сердца и розы в виде надувных шаров.

Я уже и забыла, как сильно любила этот фестиваль. Я не видела его уже много лет. Я поджала губы, проходя по мощеным улицам мимо традиционных ларьков с едой и играми, в воздухе витает запах вина, а из динамиков громко звучит веселая, типично итальянская музыка.

Я пропустила мессу.

Я смотрю на часы на вершине церковной башни. До колокольного звона еще полчаса. Я брожу вокруг, не обращая внимания на пристальные взгляды и сплетни, когда люди, менее занятые своими развлечениями, успевают заметить меня, и ищу Габриэллу.

Я знаю, что моя подруга, должно быть, занята тем, что позирует в качестве первой леди рядом с Доном, но я хотела ее увидеть. По крайней мере, так я говорю себе, даже когда вместо темных глаз ищу голубые радужки, а вместо женского тела - мужское, татуированное и гораздо крупнее меня. Но я все равно не могу его найти.

Неужели я играю нелепую роль? Тициано разыгрывает меня? Стал бы он делать что-то подобное?

Я снова смотрю на часы на башне, но не прошло и пяти минут. Нервозность разъедает мой желудок, и я не знаю, что с собой делать. Сердце колотится в ушах, и я чувствую каждый его удар кончиками пальцев. Я потею.

Ради святого! От меня будет вонять?

— Рафаэла! — Удивленное восклицание моего имени выводит меня из состояния внутреннего помешательства, и я поворачиваюсь в сторону крика, который слышен даже сквозь музыку и шум толпы.

Черт возьми!

Моя мама спешит ко мне, неся поднос.

— Привет, — говорю я нехотя. Я надеялась остаться незамеченной ею.

— Ты пришла, как мило! Вот так мы и встаем на ноги, берем себя в руки и снова встаем на ноги. Пойдем, найдем чем тебе заняться, — говорит она, беря меня за руку и ведя сквозь толпу.

Я снова бросаю взгляд на башенные часы. Вздыхаю, смиряясь. Занятие рук – это, конечно, лучший способ скоротать время, нежели волноваться из-за собственного сердцебиения.

— Отец Армандо, ваше благословение, — спрашиваю я, когда мы доходим до внутренней части церкви и находим его. Мой взгляд скользит к закрытой двери ризницы.

Какой ироничный выбор Тициано. Столько раз я использовала эту комнату, чтобы исповедаться в своих грехах, а сегодня здесь я собираюсь объявить о своем решении совершить самый большой из них.

— Дитя мое, — он ласково улыбается мне, — как поживаешь? — Я пожимаю плечами, не бунтуя, но говоря, что не знаю, и получаю кивок в ответ. — Если тебе нужно будет поговорить, двери моей ризницы всегда будут открыты для тебя.

Хорошо, отец Армандо. Возможно, вам следует быть осторожнее в своих словах...

— Спасибо, отец.

— Я рад, что ты пришла.

— Конечно, она пришла бы — моя мама тоже участвует. — Рафаэла обожает праздник Святой Санты. Она бы ни за что не пропустила его.

Я улыбаюсь и киваю, потому что что еще я могу сделать?

— Вот. — Мама сует мне в руки корзину с цветами. — Отнеси это в киоск Мартины, он рядом с фонтаном. У нее закончились свои.

Я качаю головой, все еще с натянутой улыбкой на лице. Я киваю священнику, и он отпускает меня.

Выхожу из церкви и возвращаюсь в толпу.

***

Ладно, займи руки, чтобы скоротать время. Я могу это сделать.

Черт возьми, черт возьми, черт возьми!

Я смотрю из стороны в сторону, как будто решение моих проблем должно волшебным образом выскочить из стен крошечной кладовки.

Ради святого! Как я оказалась заперта здесь?

Я стучу в дверь, но из-за музыки, звучащей снаружи, меня никто не слышит. Я не могу в это поверить. Я не верю. Если я права, то в любой момент раздастся колокольный звон и... Мои мысли прерывает звон. А затем и праздничные возгласы, которые последовали за ним.

По традиции в день праздника Святой в 21.02 звонят в колокол и восемнадцать раз кричат "Viva!", приветствуя ее. Я не могу поверить! Не могу поверить, что после всего того времени, которое я потратила сегодня на размышления, представляя себе этот момент, гадая, хватит ли у меня смелости, и я обнаружила, что хватит, только я никогда не смогу ее проявить.

Я смеюсь от отвращения, потому что, конечно же, мне будет отказано и в этом. Мой ангел-хранитель определенно алкоголик. Музыка играет снова, после того как почести отданы Санте, и я вздыхаю. Я наклоняюсь, чтобы присесть на груду мешков с сахаром, и тут дверь внезапно распахивается, сильно ударяя меня по лбу.

Удар достаточно резок, чтобы у меня закружилась голова, но не настолько силен, чтобы причинить боль.

Я моргаю на Марию, которая смотрит на меня, нахмурившись, с вопросом

— Что ты здесь делаешь?

— Я застряла, спасибо, — это единственное, что я говорю, прежде чем буквально убежать.

Ради святого! Плач Беллы из-за того, что Эдвард не захотел заниматься с ней сексом, кажется легким и спокойным, по сравнению со мной. Но кого это волнует?

Коридоры церкви пусты, так что добраться до храма легко, и это заставляет меня замедлиться. Меньше всего мне нужно привлекать внимание к тому, куда я иду.

Я медленно и задыхаясь, как можно более рассеянно иду вдоль церкви, проводя пальцами по скамьям, пока не дохожу до алтаря. Музыка заглушается грохотом моего собственного сердца, когда я прохожу половину пути к алтарю, и в моей голове нет ничего, кроме предвкушения и даже страха.

Колокол прозвенел несколько минут назад... Он мог... Его может уже не быть. Я выдыхаю через рот, чувствуя, как на коже над губами выступает тонкий слой пота.

Я открываю дверь и вхожу так быстро, как только могу, в ту же секунду прислоняюсь к ней и рефлекторно закрывая глаза. У меня чуть не случился сердечный приступ. Шаг номер один успешно завершен.

— Здравствуй, принцесса.

29

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Она пришла.

Хотя от этого зависел весь мой план, я сильно сомневался, что он сработает, потому что до сегодняшнего дня Рафаэла ни разу не давала слабины в своей решимости. Но, видимо, за то, чтобы стать жертвой собственной жизни, приходится платить.

Она открывает глаза и смотрит на меня, запыхавшаяся и красная, словно бежала всю дорогу сюда. Я прикусываю губу, глядя на ее маленькое, изящное тело, полные груди, быстро вздымающиеся и опускающиеся, округлые бедра, обнаженные коротким платьем, распущенные волосы.

— Убегала от гопника, куколка?

— О, нет! У него не было бы шансов — говорит она с таким развратным весельем, что я уверен, она и не подозревает, насколько она сексуальна.

— Иди сюда, — зову я.

Рафаэла облизывает губы и проталкивается вперед, отстраняясь от двери и направляясь ко мне в центр комнаты. Сегодня в ее глазах сияет совсем другая решимость, чем та, которую я привык видеть.

Под пристальным взглядом ликов, разбросанных по полкам, я обхватываю ее за талию и провожу рукой по ее щеке. Ее руки обхватывают мою шею. Святые - наши первые свидетели сегодня вечером.

— Ты опоздала. У тебя были сомнения?

— Я здесь, — вызывающе говорит она, и я кусаю губы за ее дерзость. — Куда мы идем?

— Почему мы должны куда-то идти? — Глаза Рафаэлы расширяются и устремляются на лики и рясы, разбросанные по комнате. Я смеюсь, а она фыркает.

— Засранец!

— Я никуда не тороплюсь.

Я подношу свои губы к ее, целуя медленно, чтобы показать, что это совсем не так, как в прошлый раз, и прижимаю их друг к другу, наслаждаясь мягкостью ее губ, а затем пробую их на вкус. Мой язык медленно скользит по ним, затем я посасываю их. Рафаэла тихонько стонет, уже забыв о святых, о которых беспокоилась несколько секунд назад.

Я притягиваю ее тело ближе, прижимая ее груди к своей груди. Она задыхается у меня во рту, а ее руки ищут, за что бы ухватиться на моей шее, и впиваются ногтями в кожу головы, когда не находят. Моя куколка любит царапаться, и мне это чертовски нравится.

Я целую ее долго, снова и снова, пока Рафаэла не затихает в моих объятиях, ее глаза пьяны от вожделения, губы припухли, волосы в диком беспорядке, идеально подходящем для этой роли.

— Тициано, — стонет она, когда я скольжу губами по ее подбородку, облизываю горло и ключицы, просовываю руки под платье и хватаю ее за голую попку, кожа к коже. Я скребу пальцами по резинке ее трусиков, и Рафаэла открывает глаза.

— Давай уйдем отсюда, пожалуйста, — хнычет она.

Я возвращаюсь губами к ее рту.

— Ты уверена, принцесса? После этого пути назад уже не будет.

Мои слова - лживый шепот. Рафаэла давно сделала шаг назад, в тот день, когда впервые бросила мне вызов.

— Абсолютно, — задыхается она, ища мои губы. — Абсолютно!

— Хорошо, — бормочу я и снова проникаю языком в ее рот.

В этот момент дверь в ризницу распахивается, и потрясенный отец Армандо взывает к Богу.

— Мой милосердный Иисус! Что здесь происходит?

Рафаэла молниеносно отстраняется от меня, делает три шага назад и поворачивается к двери.

— Ой, святой отец. Кажется, мне нужно исповедаться еще в одном грехе. — Говорю я, поправляя эрекцию, которой я намеренно позволил вырасти в своих брюках.

Однако, когда я поднимаю глаза, мне почти невозможно удержаться от улыбки, потому что на красную как перец Рафаэлу, смотрит не только отец Армандо, но и настоящая аудитория, состоящая из самого Дона, моей будущей свекрови, моей матери и одной из самых сплетничающих вдов в семье.

Понятия не имею, что собрало вместе эту необычную группу, но даже я не мог бы просить лучшего.

***

— Он заставил тебя? — Спрашивает Рафаэлу Витторио.

Я контролирую свою реакцию, хотя мне хочется спросить, действительно ли это так необходимо. Но все, что я получу, это предупреждающий взгляд Дона, поэтому я молчу. Мне все равно не нужно ничего говорить, чтобы получить то, что я хочу.

Рафаэла опустила голову, краснота все еще не сошла с ее кожи даже спустя почти час после того, как нас нашли в ризнице.

Мой брат отстранил вдову, поговорил со священником и привез семью Рафаэлы в особняк, чтобы разрешить ситуацию как домашнее дело. Первый этап разрешения, похоже, заключается в задавании глупых вопросов.

— Нет, — не поднимая глаз, отвечает Рафаэла почти неслышным тоном. И блядь! Как мне неприятно, что она через это проходит.

— Ты вошла в ту комнату по собственной воле?

— Да.

— Ты прикасалась к нему по своей воле?

— Да.

Витторио позволяет тишине воцариться в кабинете и смотрит на Рафаэлу с напряжением, которое сбивает меня с ног. Гнев, бурлящий под его кожей, виден всем. И это беспокоит меня больше, чем что-либо другое. Дон никогда не ставил свои чувства выше своего долга. То есть однажды он так поступил ради Габриэллы, но, когда дело доходит до всего остального, Витторио так не поступает. И именно эта расчетливая холодность заставляет меня быть уверенным, что мне не понравится то, что он собирается сказать, когда мой брат откроет рот.

— У меня есть к тебе предложение, — обращается он к Рафаэле, и моя куколка наконец поднимает голову. Ее глаза слезятся, и я резко выдыхаю, чтобы сдержать свою реакцию.

— Есть только одно предложение, — вклиниваюсь я, нарушая свое решение молчать до тех пор, пока все не закончится.

— Я пока не говорю с тобой, но не волнуйся, я до этого дойду, — монотонно произносит он и вскоре снова поворачивается к Рафаэле. — Твоя жизнь не была легкой, заявляет он, и мои глаза сужаются, потому что это даже не то, что мой брат мог бы мысленно занести в каталог. — И вряд ли она станет лучше. Я могу покончить с этим, прямо здесь и сейчас, и мне плевать на чертов дорогой ковер, пусть будет подарком за твою дружбу с Габриэллой. Ты наконец-то будешь свободна.

Рафаэла моргает и хмурится, ей требуется почти целая минута, чтобы понять, что именно предлагает Витторио. За это время каждая капля крови в моем теле остывает. Figlio di putanna!(итал. Сукин сын)

Выражение его лица почти правдоподобно, невнимательный, жалкий или полный надежды глаз легко может поверить, что он предлагает Рафаэле выход, свободу, как милость, а не потому, что наказывает меня.

— Смерть? — заикаясь, спрашивает она, — Вы предлагаете убить меня? — Настаивает она, широко раскрыв глаза, и по его телу пробегает дрожь. Я проклинаю Витторио за это.

— Так и есть. Альтернатива, я думаю, очевидна.

Рафаэла сухо сглатывает и поворачивает лицо, глядя на меня впервые с тех пор, как нас поймали. В ее глазах плещется сомнение и стыд, и ей требуется больше времени, чтобы отвести взгляд, чем мне.

Она смотрит на свои руки, и хотя меня пытали самыми жестокими и невообразимыми способами, хотя в меня стреляли шесть раз, секунды, в течение которых она размышляет над своими альтернативами, кажутся мне самыми медленными из всех, что я когда-либо испытывал.

Затем она сухо сглатывает и поднимает голову, наконец-то готовая ответить:

— Я выбираю альтернативу, Дон. Я лучше выйду замуж.

— Очень хорошо. Если ты этого хочешь, то вы можете пожениться завтра в полдень.

30

РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО

— Я выгляжу нелепо, — говорю я своему отражению в зеркале, от которого, в отличие от последнего раза, когда я надевала это платье, я не убегаю. Это похоже на какое-то искаженное дежавю: комната, одежда, цель дня, мои чувства - все то же самое. Только вот почему-то все по-другому.

— Не говори ерунды. Ты прекрасно выглядишь! Это платье прекрасно. Не надеть его было бы расточительством. — Мама заканчивает застегивать пуговицы на моей спине и останавливается рядом со мной.

Она в своей лучшей одежде - темно-синем платье из тафты и черных туфлях на каблуках. Ее круглощекое лицо накрашено, а волосы завязаны в идеальный пучок, закрученный над затылком.

— Жаль, что у нас не было времени купить еще одно, но Тициано торопился, — хмыкает она с довольной улыбкой, заставляя меня поднести руки к вискам, чтобы помассировать их.

Из всех вещей, которые я не ожидала увидеть за последние двадцать четыре часа, эта, безусловно, самая очевидная: моя мама в экстазе. Ей удалось сдержать удовлетворение, пока она не закрыла дверь прошлой ночью, но этого было достаточно, чтобы она начала практически танцевать по потертому кафельному полу, потому что ее планы сработали. Мама сказала именно эти слова, когда пришла поздравить меня после ухода отца, что я наконец-то сделала то, что должна была сделать хорошая дочь. По ее мнению, лучше поздно, чем никогда.

— Прекрати, — ругает она меня, легонько шлепая по руке. — Ты так испортишь волосы!

Вслед за этим она проводит пальцами по моей голове, приглаживая распущенные кудри, которые я неосознанно накручивала. Я закрываю глаза и позволяю ей играть со мной как с куклой.

В моей голове есть куда более насущные проблемы, претендующие на то, чтобы быть первыми, о которых я думаю.

Например, свадьба с Тициано. Я выхожу замуж за Тициано Катанео.

Я сглатываю комок в горле, чувствуя головокружение, когда забываю дышать слишком долго. Мама не обращает на это никакого внимания, звуки ее движений вокруг меня раздражают меня не меньше, чем утомляют.

— Тебе нужно больше улыбаться. Это самый счастливый день в твоей жизни!

Я открываю глаза только для того, чтобы закатить их обратно.

— Правда, мама?

Это все, что я осмеливаюсь ответить, и, несмотря на неодобрительный взгляд, ее эйфория не ослабевает.

— Ты выходишь замуж за Тициано Катанео. Ты выиграла джекпот, Рафаэла.

Она улыбается, вытирая с одежды несуществующую пыль. Я не обращаю на нее внимания, у меня кружится голова и я дезориентирована, мне достаточно того, что происходит внутри меня, мне не нужны еще и мамины причуды.

Сердце гулко бьется о стенки моей груди, каждый удар - яркое воспоминание об украденных мгновениях с Тициано... Его прикосновения, его взгляд... Мысль о том, чтобы выйти за него замуж, даже не приходила мне в голову. Когда вчера вечером дверь в ризницу открылась, я была уверена, что мой пьяный ангел-хранитель решил исполнить мою просьбу о смерти самым жестоким способом, который только мог придумать: меня разоблачат, семью опозорят, а отец либо убьет меня, либо отдаст в один из борделей Саграды, либо я покончу с собой, потому что лучше умереть, чем встретить ту участь, которая меня там ожидает.

Но, вопреки всем ожиданиям, Тициано ни разу не попытался уклониться от обязанности жениться на мне. Его голос, обращенный к Дону несмотря на то, что он сам оступился, сказав, что предложение может быть только одно, эхом отдавался в моей голове каждую секунду после его слов.

В эту ночь я не спала ни минуты. Я мысленно повторяла шесть слов: "Я выйду замуж за Тициано Катанео".

— Рафаэла, ты какая-то бледная. — Мама щиплет меня за щеки, пытаясь исправить то, что, по ее мнению, является большой проблемой.

Я лишь рефлекторно киваю, не в силах выразить словами бурю, бушующую у меня под кожей. Как она может понять? Как вообще кто-то может понять?

Мое дыхание становится неровным. Я сглатываю. А что, если? Пульсирует в моем сознании, как соблазнительная мелодия. Тициано и я... Что, если этот брак может стать чем-то большим? Кажется, он хотел жениться. Я тряхнула головой, ругая себя. Наверное, я схожу с ума. Так оно и есть. Обстоятельства свели меня с ума. Меньше всего на свете Тициано Катанео хотел жениться.

Но, может быть... Может быть, со временем...

Он сводит меня с ума? Да, определенно. Раздражает ли он меня и провоцирует при каждом удобном случае? Безусловно, но это не единственное, что он делает. Один его взгляд может поджечь все мое тело. Поцелуй – это все, что мне понадобилось, чтобы полностью забыть о своей скромности в приходской ризнице. При мысли о его близости у меня по коже бегут мурашки, а в животе разливается теплое чувство, как физическая реакция на воспоминания.

— Пора выходить. — В комнату врывается голос отца.

Он был более сдержан, чем моя мама, но он определенно не расстроен тем, как все обернулось, несмотря на лекцию о приличиях, которую он мне прочитал. У него даже хватило наглости сказать мне, что я его подвела.

Я иду за родителями к машине, и во время короткой поездки в церковь меня полностью захлестывают эмоции. Все крутится в запутанном вихре.

Мой желудок сжимается, когда мы паркуемся. Руки слегка дрожат, но я держу голову высоко, ступая на пустой тротуар. Такое впечатление, что людей предупредили не приходить в церковь в это время. Перед дверью стоят два солдата, и один из них входит, когда я поворачиваюсь к нему. Я делаю глубокий вдох, не в силах остановить покраснение лица от перспективы столкнуться с отцом Армандо. Как будто всего остального недостаточно, я больше никогда не смогу смотреть на этого человека без мысли, что он видел мою задницу.

Он и Дон. Дон видел мою задницу. Моя будущая свекровь видела мою задницу. Клянусь Сантой, она уже точно меня ненавидит!

— Может, пойдем? — Спрашивает отец, и только тогда я понимаю, что мамы больше нет рядом с нами.

Я зажмуриваю глаза и медленно выпускаю воздух через рот, делая все возможное, чтобы легкие слушались меня и работали в приличном темпе, но, похоже, они не заинтересованы ни в чем, кроме как сводить меня с ума, как и мой жених.

Жених.

Мне удается уклониться от паники, поднимающейся по позвоночнику, достаточно долго, чтобы кивнуть и принять руку, которую предлагает мне отец.

Мы поднимаемся по маленьким ступенькам, и я не успеваю досчитать до двух, как двери перед ними распахиваются, открывая храм, в котором нет никого, кроме семьи жениха, отца Армандо, моей матери и Тициано. На их лицах нет улыбок, когда я подхожу к нему в тишине, такой же нездоровой, как на поминках моих последних женихов. Нет ни свадебного марша, ни цветов по дороге. Нет уверенности, только сомнения. Их целая фура.

Отец передает меня Тициано, а сам садится рядом с мамой на скамью позади меня, Катанео - напротив.

Здесь нет ни подружек невесты, ни свадебных букетов.

Тициано держит мою руку в своей, прикосновение грубое, мозолистое и ничего не делает для ритма моего сердца. Оно и так бешено бьется, хуже быть не может.

— Привет, принцесса, — шепчет он, и я чувствую себя самой глупой женщиной на свете, когда мое сердце меняет ритм, кажется, танцуя для мужчины передо мной.

Священник начинает говорить, но все, что я слышу, это шум крови в моих ушах. И, глядя на мучительно красивое лицо Тициано, время и пространство перестают существовать, остаются только я и моя неуверенность. Я тону в ней. А вдруг? Что, если то, что меня поймали, было просто удачей?

— Рафаэла? — Окликает отец Армандо, касаясь моего плеча, и я, вздрогнув от неожиданности, поворачиваюсь к нему.

— Принимаешь ли ты Тициано Катанео как своего законного супруга, чтобы любить и уважать его отныне и до тех пор, пока смерть не разлучит вас?

Его сдержанного тона достаточно, чтобы понять, что этот вопрос мне задают уже во второй раз. В первый раз я не расслышала.

Мой взгляд обращается к Тициано. Он вскидывает бровь и едва заметно приподнимает уголок губ. Его лицо не пытается скрыть выражение победы. Почему?

— Да.

31

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Синьора Ана первой покидает церковь, очевидно, предпочитая прийти на то мероприятие, для которого она была одета: на поминки. Она даже не сказала мне ни слова, но ее черное платье с пышными рукавами громко и ясно говорило: да, она меня ненавидит.

Не правда ли, отличный способ принять в семью?

Только представьте, какой хаос охватит женщин Саграды, когда новость об этой свадьбе распространится... Я думаю, что когда моя голова перестанет кружиться, она, наверное, взорвется.

— Поздравляю, — мягко говорит Габриэлла, обнимая меня.

Моя подруга первой из семьи Катанео подходит к нам с Тициано, когда церемония заканчивается. Она ласково сжимает меня в объятиях, а затем нерешительно протягивает руку своему шурину. Он дразняще подмигивает ей, и я подталкиваю его. Хотя его мама была единственной, кто вылетела за дверь как стрела, его отец и братья, кажется, ничуть не желают признавать наше существование помимо их присутствия здесь.

Мои подозрения подтверждаются, когда, закончив разговор с солдатом, дон бросает многозначительный взгляд на Габриэллу, которая извиняется молчаливым кивком и уходит, возвращаясь на свою сторону. Мы с Тициано не удостоились и доли того взгляда, которым дон Витторио общался с женой, стоящей перед нами.

Как только моя подруга догоняет своего мужа, семья Тициано идет по следам синьоры Аны, оставляя нас наедине со священником и моими родителями, так и не заговорив ни с кем из нас.

Я моргаю, пытаясь понять и в то же время не в силах сосредоточиться более чем на десять секунд на чем-либо, кроме своих мыслей и чувств к мужчине, крепко держащему меня за руку.

Муж.

Тициано теперь мой муж.

— Я бы хотела исповедоваться перед отъездом, — говорю я, прерывая разговор мамы с отцом Армандо, о каком-то ее дневном сне о смене алтарного убранства, который я не могла продолжать слушать.

В группе воцаряется неловкое молчание, поскольку тяжесть моих слов обрушивается на всех, как камень, брошенный в пруд. Все знают, в чем я хочу признаться.

Румянец заливает щеки моей матери, а отец делает вид, что не расстроен, но смотрит в сторону.

— Мы будем ждать твоего звонка, — говорит мама, едва обняв меня на прощание, прежде чем повернуться и уйти.

Отец следует за ней, но когда Тициано, все еще молча, отпускает мою руку, мое лицо тут же поворачивается в его сторону. Его наглая ухмылка - более чем достаточный ответ на вопрос, который я не задавала, но он решает использовать и слова.

— Священник знает обо всех моих грехах, — объясняет он, пожимая плечами. — Я подожду снаружи. — Он целует меня в щеку и уходит.

Я все еще смотрю на пустой коридор, по которому он шел несколько минут, прежде чем священник позвал меня.

— Дитя мое?

Я сглатываю и переключаю свое внимание на него. Церемониальная ряса - единственный признак, кроме моего платья, того, что сегодня состоялась свадьба.

— Простите, отец... — начинаю я со вздохом, подыскивая слова. Понимая, что поход на исповедь - не единственное, чем я обязана священнику. — Я сожалею о прошлой ночи, я... — Я прерываю себя, не найдя оправдания.

Что я могу сказать? Что я сошла с ума от похоти?

Я прячу лицо руками и стону, чувствуя, как каждый нерв в моем теле дергается. В моей голове постоянно раздаются гулкие звуки. Отец Армандо тихонько смеется и, положив руку мне на локоть, ведет меня, пока мы не садимся бок о бок на первую скамью в церкви.

— Все в порядке, дитя мое. Я уверен, что эти святые видели и более серьезные проступки.

От добродушного комментария мне становится еще более неловко.

— Отец, — хнычу я.

Он берет меня за руку.

— С тобой все в порядке? — Спрашивает он, и, может быть потому, что он никогда не обманывал моего доверия, но я говорю ему правду.

— Я не знаю. Впервые мне предоставили выбор, и я не могу перестать думать, правильно ли я поступила.

Отец Армандо нахмуривает брови, глядя на меня, и его глаза слегка расширяются, когда он понимает, о каком выборе я говорю.

— Поговори со мной, дитя мое.

И я говорю. Я позволяю каждому из своих страхов и желаний заполнить маленькую церковь. Я признаюсь в своих самых сокровенных и темных желаниях, рассказываю о том, как несчастна была моя первая помолвка, какое отвращение я испытывала и как молила Святых о смерти каждого из моих женихов. Я рассказываю о чувстве облегчения, наполнявшем меня на каждых поминках, о том ужасе, который я испытала, когда Стефано предъявил на меня права, и о том море смятения, в котором я утонула, когда он не явился на свадьбу.

Я объясняю все, каждый шаг и решение, которые привели меня к этому моменту, и когда я заканчиваю, не думаю, что мои чувства стали яснее, но я определенно чувствую себя легче.

Отец Армандо бросает на меня многозначительный взгляд, как будто он не только услышал меня, но и понял.

— Десять "Аве Мария" и пятнадцать "Отче наш", дитя мое, — говорит он, подтверждая мои подозрения.

Однажды он велел мне молиться целых три новенны за то, что я мысленно ругала свою мать. Я только что призналась, что пожелала и отпраздновала смерть двух разных мужчин, среди прочих столь же ужасных вещей. Двадцать пять молитв - выгодная сделка, и я это знаю.

— Спасибо, отец, — бормочу я, делая глубокий вдох, зная, что исповедь не может длиться вечно. Моя новая реальность ждет меня снаружи. У нее льдисто-голубые глаза, в которых можно разжечь костер, татуировки по всему телу и улыбка, которая в равной степени холодит и раздражает меня.

Словно почувствовав, что я еще не готова к ней, отец Армандо снова заговорил.

— Я мог бы закрыть на это глаза, понимаешь? — Я поворачиваюсь к нему лицом, нахмурив брови. — Но даже несмотря на смущение и быстроту происходящего, я вижу в действиях Тициано заботу и даже привязанность.

— Заботу и привязанность? — Спрашиваю я, на моем лице отражается замешательство. — Думаю, вы имели в виду прихоть.

Священник тихонько смеется.

— Я мог бы закрыть дверь в ризницу и не реагировать, я мог бы не позволить никому увидеть то, чт ...

— Я мог бы закрыть дверь в ризницу и не реагировать, я мог бы не позволить никому увидеть то, что увидел я, но за последние недели твоя судьба столько раз переходила из рук в руки... — сокрушается он. — Тициано никогда не украсит ни один из этих витражей. — Он поднимает руку, указывая на окна вокруг нас. — Но я знаю его. Мы знаем его.

Как всегда, слова отца Армандо проникают сквозь мои барьеры, оставляя на пути трещины. Не может же он так ошибаться? Насколько хуже всех остальных может быть Тициано?

Вчера я по собственной воле согласилась заняться с ним сексом, так что с этой частью брака проблем точно не будет. Скорее всего, он потеряет интерес, когда ему это надоест, но жить в холодной постели с рогами до небес гораздо лучше, чем избитой и изнасилованной.

— Я знаю этого мальчика с тех пор, как он был еще младенцем, Рафаэла. И да, он всегда был капризным, но его никогда не интересовало ничего, кроме дел Саграды.

— Если вам интересно... — бормочу я скорее себе, чем ему. — Это еще один из вариантов.

Отец Армандо снова смеется.

— Если он взял на себя труд устроить этот цирк, то это потому, что ты ему очень нравишься, дитя мое. И я очень надеюсь, что вы сможете найти общий язык, несмотря на это нелегкое начало. Я не верю, что Бог хорошо пишет кривые линии, поэтому, конечно, не думаю, что Тициано в одночасье превратится в образцового мужа, но найти вас двоих в ризнице? Я не особо расстроился. Вы оба заслуживаете лучшего, чем то, что получали до сих пор.

Я моргаю, продолжая вслушиваться в слова отца Армандо, даже после того, как его первая фраза заставила мое сердце перестать биться.

Сначала я думаю, что, очевидно, ошиблась. Но по мере того, как священник продолжает свои осторожные наставления, воспоминания о вчерашнем дне заполняют мой разум, и все, что я считала случайным, начинает походить на что-то другое.

Тициано ждал меня, когда я пришла к нему в крыло сегодня утром, но как? Как он мог быть уверен, что я приду туда, когда сам дон запретил мне находиться в его доме? Почему дон запретил мне идти в дом Тициано?

Мое сердце перешло от статичного состояния к почти неистовому стуку в груди. Во рту пересохло, пока я пыталась осознать связи, которые создавал мой обезумевший мозг, прежде чем у меня появился шанс их обработать.

Он... Он ждал меня... Но даже если он каким-то образом знал, что я пойду к нему в крыло, несмотря на мой приказ, он не мог знать, что я сдамся или что скажу... Что...

— И все же ему не следовало назначать мне встречу в ризнице, святой отец, — удается мне сказать, чувствуя, как сердце колотится в горле, а слова едва ли имеют для меня смысл.

Это слепое, глухое и немое пари, и я фокусирую взгляд на лице отца Армандо, надеясь, что в его выражении будет преобладать замешательство, но... Это не так.

Священник поджимает губы, как бы соглашаясь с моими словами, прежде чем ответить мне.

— Я не должен, — признает он, и я перестаю дышать. — Но если я могу дать тебе один совет для той жизни, которую ты начала сегодня, то это: иногда лучше быть счастливым, чем быть правым.

Я уверена, что его последние слова – это те, на которых священник ожидал, что я сосредоточусь, но они проходят прямо через мой разум, проваливаясь в абсолютную пустоту, из которой их уже не вернуть. Теперь в моей голове нет места для них, нет. Каждый угол, изгиб и контур заполнен единственным вопросом, подброшенным подтверждением, которое я искала, не ожидая его получить: Тициано подставил нас, чтобы нас поймали.

Вопрос, который эхом отдается в моей голове, словно у моего мозга нет иной цели существования, кроме как служить ему, звучит так: почему?

32

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Я медленно затягиваюсь, наслаждаясь ощущением, когда наступаю на окурок. Движение вызывает приступ боли в ребрах, и я тоже наслаждаюсь этим ощущением. Хотя, как и абсолютная тишина за пределами церкви, это напоминание о преувеличенном наказании Витторио.

Улицы, окружающие приход Кантины, совершенно пустынны, как и было приказано на весь день. По словам брата, вчера вечером у меня было достаточно зрителей для цирка, который я устроил. И все это, разумеется, после того, как он рассказал мне о новой помолвке, которую сорвала моя непокорность. Я предложил сообщить жениху Рафаэлы, что свадьбы больше не будет, но это, похоже, только сильнее раздражало Дона. Жаль, я бы с удовольствием взялся за это дело.

До вчерашнего вечера я не мог вспомнить, когда мы со старшим братом в последний раз по-настоящему дрались. Не то, чтобы принятие наказания без сопротивления можно было назвать дракой.

Контроль над младшим боссом.

Для человека, столь критически настроенного к темпераменту нашей матери, Витторио иногда мог прекрасно держаться за руки с Анной Катанео и идти бок о бок с ней в царство мелодрамы. Я до сих пор не могу поверить в то презрение, которое она выказывала к Рафаэле, даже в ее драгоценной церкви. Как будто похоронное платье не было достаточно ясным сигналом, моя мама, казалось, избегала даже дышать одним воздухом с моей невестой.

Габриэллу обычно не трогает явное безразличие Анны, по крайней мере с тех пор, как Витторио дал понять, что не потерпит неуважения к своей жене. Но это потому, что она иностранка. Моя невестка не понимает важности и влияния мнения моей матери, пока не понимает. И я даже не знаю, будет ли ей до этого дело, когда она поймет. Не сейчас, когда она находится на вершине пищевой цепочки Саграды.

После свадьбы Витторио дни королевы пчел Анны Катанео сочтены, и меня раздражает, что она решила использовать эти последние вздохи, чтобы проявить неуважение к моей куколке.

Я фыркаю, достаю из портсигара еще одну сигарету и прикуриваю ее. Делаю глубокую затяжку. Расслабление мгновенно разливается по моим венам, соревнуясь с чувством победы, которое не сможет отнять никакое наказание, наложенное моим братом.

Рафаэла выбирает этот момент, чтобы выйти из двери церкви, и ее объемное белое платье шуршит от ее небрежных движений. Я до сих пор не решил, нравится ли мне дерзость Софии, нарядившей мою невесту в платье, купленное для кого-то другого. У Рафаэлы не было никаких шансов надеть его на другую свадьбу, но ее мать об этом не знала.

Длинные ноги, которые я считаю секунды, чтобы увидеть обнаженными, пересекают расстояние до машины с поспешностью, заставляющей меня поднимать брови. Разве исповедь не должна была помочь снять напряжение?

Ситуация не улучшится, когда жена узнает, что у нас не будет медового месяца и что нам запрещено участвовать в семейной жизни Катанео и общественных мероприятиях Саграды до дальнейшего уведомления.

Витторио знал, что физическая боль меня не беспокоит, и когда он понял, что его болтовни недостаточно, чтобы уменьшить мое удовлетворение от того, что я получил то, что хотел, он решил наказать меня через Рафаэлу. В конце концов, брат понял, что ее раздражение почему-то меня беспокоит.

Я бросаю недокуренную сигарету на землю, наступаю на нее, чтобы потушить по пути к ожидающему меня автомобилю, и не могу не улыбнуться. Витторио может похоронить меня в наказаниях, но это самый большой приз, который я когда-либо выигрывал.

Рафаэла свободна от своей семьи и животных, которым ее отец посмел пообещать ее руку. Она официально принадлежит мне, как я всегда и знал.

Все именно так, как и должно быть.

33

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Преимущество отсутствия приема, когда мы с Рафаэлой приходим в столовую, в том, что мне не нужно ждать, чтобы наконец получить то, чего я ждал несколько месяцев. Я мысленно отмечаю, что позже поблагодарю Витторио за эту часть наказания. Бонус в том, что это только сильнее разозлит моего брата.

Машина паркуется перед особняком, и после соблюдения техники безопасности я спускаюсь первым, предлагая Рафаэле сделать то же самое и не отпускаю ее руку.

Как и во время короткой поездки из прихода сюда, она, кажется, погружена в свои мысли и ничего не говорит, пока мы идем по коридорам и поднимаемся по ступеням. Я не возражаю.

Мои мысли тоже потеряны, я полностью погружен во все то, что мне предстоит сделать с этой женщиной через несколько минут. Так много возможностей... Интересно, будет ли это легкий путь или тяжелый? Судя по вчерашнему вечеру, я бы сказал, что это будет легкий путь.

Каждый шаг по направлению к моему крылу особняка – это на одну цифру меньше в обратном отсчете, идущем в моей голове.

— Добро пожаловать домой жена, — говорю я, когда мы выходим на лестничную площадку. — Мне взять тебя на руки?

Рафаэла не обращает на меня внимания, расцепляет свои пальцы с моими и идет в гостиную, делая несколько шагов между нами. Только тогда она поворачивается ко мне и сбрасывает осторожную маску, которую она сохраняла на лице с тех пор, как мы вышли из церкви.

Значит, ее молчание и беспокойство не были следствием сложившейся ситуации. Полагаю, это ответ на мой предыдущий вопрос: это будет трудный путь. Я улыбаюсь.

— Выпьем? — Предлагаю я, подходя к бару в углу комнаты и наливая себе двойную порцию виски. Единственный ответ, который я получаю, – это стискивание зубов, достаточно громкое, чтобы я мог его услышать.

Я выпиваю рюмку одним махом и подхожу к Рафаэле, почти полностью стирая расстояние, которое она так охотно проложила между нами. Я облизываю губы, пробегая взглядом по ее красивому лицу и низко распущенным волосам.

Ее грудь поднимается и опускается, она уже задыхается, как будто Рафаэла раньше контролировала свое дыхание, а теперь наконец позволила себе дышать свободно.

— Зачем? — Спрашивает она сквозь зубы, ее глаза сверкают огнем, которого я не ожидал, но который разжигает мой собственный.

— Зачем?

— Зачем тебе подставлять нас под удар?

Моя улыбка растет. Какой сплетник этот священник. Рафаэла расширяет глаза, двигая радужкой из стороны в сторону, словно ища ответ на свой вопрос в углах комнаты.

— Серьезно, принцесса? — Я прищелкиваю языком. — Ты могла бы спросить меня и раньше. На самом деле ответ очень прост. Я подумал, что если я не решу твою проблему, то в следующий раз, когда ты пойдешь к обрыву, ты, возможно, действительно прыгнешь.

Я подмигиваю Рафаэле, и ярость проступает на ее лице так же быстро, как поднимается ее рука, взрываясь пощечиной по моему лицу, от которой у меня сворачивается шея.

Я ненадолго закрываю глаза и нарочито медленным шагом прижимаюсь грудью к груди Рафаэлы, одновременно притягивая ее снова. Она не вздрагивает и не пугается, когда мой живот взъерошивает объемные юбки ее свадебного платья.

Рафаэла остается непоколебимой, стоит на том же месте, лицом ко мне. Ее дыхание становится еще более поверхностным, но гнев в ее глазах ни на сантиметр не уступает другим чувствам.

Жжение, распространяющееся по моей щеке, грозит сделать меня твердым, пока я стою лицом к лицу с первой женщиной, которой за всю мою жизнь хватило смелости поднять на меня руку.

Я сближаю наши лица, пока мы не начинаем дышать одним воздухом, глотая выдохи друг друга, наши взгляды ведут молчаливую борьбу, а кончики носов соприкасаются.

Что еще у тебя есть для меня, куколка? На какое насилие способна эта крошка, которая теперь служит мне женой? Я бы хотел посмотреть.

Я медленно и угрожающе двигаю головой, улыбка, которая заставляла взрослых мужчин обделаться, все еще висит на моих губах, ни на секунду не дрогнув перед Рафаэлой.

— Ты лишил меня единственного выбора, который у меня был, — обвиняет она сквозь зубы. Все ее тело трясется от ненависти, глаза красные, каждый мускул напряжен. — Меня уже преследовали, унижали, продавали тому, кто больше заплатит, а потом тому, кто больше заплатил, но дальше дна не уйдешь. С двумя мертвыми женихами и одним, бросившим меня у алтаря, отцу было бы дет очень трудно снять для меня следующую комнату. Может быть, я наконец-то смогла бы стать свободной, а ты, со своим высокомерием и глупостью, лишил меня этого!

Я непроизвольно смеюсь. Мы оба знаем, что ее отец свел бы ее с очередным женихом, даже если бы этот негодяй не предложил за нее больше доллара. Кармо была в отчаянии.

Но чтобы она имела наглость обвинять в этом меня... Какая дерзкая штучка моя жена.

— Свободна? — Спросил я, прижимаясь к ее губам.

— Если ты хотел жениться на мне, — она полностью игнорирует мой вопрос, продолжая атаковать, — почему ты не сделал этого раньше? Почему не до того, как другой мужчина решил, что у него есть право прикасаться ко мне, потому что он надел мне на палец кольцо? Или до того, как он стал решать, что я могу есть, а что нет? Почему не до того, как меня отдали жениху, который не удосужился отменить расписание шлюх, запланированных им на наш медовый месяц? Почему не до того, как сын этого человека получил меня в качестве какого-то мошеннического наследства?

— То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее, принцесса. А женщина, которая будет рядом со мной, не может похвастаться тем, что ее так легко сломать.

Рафаэла задыхается, как будто мои слова физически ударили ее.

— Ты... — Она прерывает себя, откидывая голову назад, но не от страха или чего-то еще, а от недоверия, просачивающегося сквозь поры. Ее шея наклонилась, глаза сузились, губы разошлись. — Ты проверял меня? — Спросила она, возмущаясь. — Неужели все это, все, через что я прошла, было твоим испытанием?

— Нет, но тебе будет приятно узнать, что если бы это было так, ты бы его прошла. — Я пожимаю плечами, и ноздри Рафаэлы вспыхивают. — Ты забываешь, принцесса, что это ты сказала мне, что ты из тех женщин, которые выходят замуж. Ты, а не я. — Она хмурится, словно пытаясь вспомнить, когда именно она сказала мне эти слова. — Вчера утром ты сказала мне не считать до трех, помнишь? Ты сама, на своих ногах, пошла встречать меня вчера вечером в ризницу, и ты прикасалась и была тронута по собственной воле, Рафаэла... Так много возможностей, — шепчу я последние слова ей на ухо. — Столько всего могло бы быть иначе, если бы ты приняла хотя бы одно другое решение, и все же... Ты приняла все те, которые поставили тебя на моем пути.

— Ты не имеешь права обвинять меня в этом, — протестует она. — Наконец-то мы были на одной волне. Мы наконец-то хотели одного и того же, и впервые я была единственной, кто пострадал бы, если бы поддалась своим желаниям. Поэтому я и пришла, потому что выбрала тебя, — она горько усмехается, и я вижу, как ее верхняя губа слегка приподнимается, когда я снова встречаюсь с ней взглядом. — Или, по крайней мере, я так думала, но на самом деле я просто танцевала под твою музыку.

— Мы никогда не были на одной волне, куколка, - заверяю я ее, поднимая руку, чтобы коснуться ее покрасневшей щеки. — Мы даже никогда не стояли на одной книжной полке.

Рафаэла не сводит глаз с моих, позволяя тишине установиться чуть больше секунды, прежде чем нарушить ее.

— Если бы я не пришла прошлой ночью, ты бы стал искать меня, Тициано? Или ты просто хотел увидеть, как я сдаюсь?

Мой большой палец медленно проводит по скуле, обходя линию челюсти, а затем возвращается к щеке.

— Я не помню, куколка, когда в последний раз я не получал того, чего хотел, и ничто, что бы ты ни сделала, хорошее или плохое, не изменит этого. Ты принадлежишь мне с той ночи, когда сказала, что только так я могу получить тебя в своей постели, и теперь ты будешь принадлежать мне вечно.

— Дурак! — Рафаэла ругается, и нам определенно нужно поговорить о том, что меня заводит, а что - нет.

Зачем бить меня, а потом ругаться, глядя на меня убийственным взглядом? Моя улыбка растет.

— Кто научил тебя ругаться, куколка? — Я дразню его, прижимаюсь губами к его губам и делаю шаг вперед, заставляя его тело отступить назад. — Бабушка во время вязания?

— Засранец!

Она снова ругается, и теперь мой смех становится громким.

— Ах, принцесса, нам будет очень весело вместе...

— Весело? — Протестует она, возмущаясь. — Сукин сын!

Я заставляю ее замолчать, склеив наши губы, проглатывая ее проклятия и протесты, и когда Рафаэла сильно прикусывает мой язык, у нее получается лишь заставить меня стонать.

Мой язык обволакивает ее, ее вкус доминирует в моем рту, в то же время ее запах, мягкость ее кожи и жало ее ногтей, вонзающихся в мои руки, проникают в мою нервную систему.

У Рафаэллы есть такая способность - переполнять меня почти без остатка, но при этом постоянно вызывать во мне желание узнать, что еще я могу от нее получить. Месяцы подавления. В груди у меня бурлит, заставляя кровь кипеть в жилах. Уверенности в том, что на этот раз ничто в этом мире не остановит меня, достаточно, чтобы сдерживающие факторы, которые я железным кулаком держу над собственным телом, взбунтовались, пытаясь разорваться.

Я хочу безоговорочно погрузиться в колодец наслаждения, которым является женщина в моих объятиях, но я не тороплюсь. Погрузиться в киску Рафаэлы будет просто рай, это точно. Но заставлять ее умолять об этом? Это будет похоже на ад, стоящий на коленях у моих ног.

Она прижимается спиной к стене, и наши тела выравниваются. Одна моя рука сжимает ее стройную талию, а другая перебирает ее волосы, проникая в пряди на затылке и распуская их, пока они не повиснут свободно на моей руке.

Сопротивление моей жены длится почти недолго: ее нелепые проклятия превращаются в стоны в моем рту, а все ее тело реагирует на мои грубые прикосновения, подаваясь навстречу мне в безмолвной мольбе о большем.

Ее грудь вздымается, руки обхватывают мою шею, а голова двигается в ритм, следя за каждым крошечным движением, чтобы не пропустить ни крошки прикосновений.

— Я ненавижу тебя, — стонет она, когда я отстраняюсь, чтобы она могла отдышаться.

Я целую и покусываю ее подбородок, спускаюсь зубами к основанию ее шеи и лижу ее рот.

— Пока твоя киска любит мой член, куколка, мне все равно.

Ее глаза снова проклинают меня, но я не даю ее губам времени сделать то же самое. Я впиваюсь в нее поцелуем, граничащим с насилием, и провожу пальцами по ее шее, слегка надавливая. Рафаэла задыхается, и я хрипло смеюсь ей в губы.

Я стягиваю бюст платья, и ее груди с розовыми твердыми сосками подпрыгивают и сдавливаются моими ладонями, пока Рафаэла не начинает умолять о дыхании. Только тогда я отстраняюсь, медленно смачивая губы, наслаждаясь зрелищем.

Голубой цвет ее радужки поглощен чернотой зрачков, припухший рот измазан помадой, а волосы в беспорядке из-за неуверенно распущенной прически.

— Идеально, принцесса, — я погружаюсь в ее грудь, посасывая сосок, обводя его языком, а затем царапая зубами.

Рафаэла испускает слабый крик, ее тело прижимается к стене, а моя рука находит другой сосок и играет с ним между пальцами. Она теряет себя в ощущениях. Я впитываю каждый ее стон, питаясь отчаянными движениями ее тела. Я целую, лижу и сосу, пока Рафаэла не растворяется в моих руках и не начинает тереться об меня, отчаянно желая большего. Пока у меня не останется никаких сомнений:

О на может ненавидеть меня сколько угодно, но она сделает это в моей постели и будет просить пожалуйста.

34

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Надеюсь, ты пойдешь сразу в нашу комнату, — предупреждаю я, позволяя Рафаэле толкнуть меня под руку. Она бросает мне сердитый взгляд через плечо и топает прочь. Я даю ей пять минут, чтобы последовать за ней, и цокаю языком, когда обнаруживаю, что она все еще в свадебном платье. — А я-то думал, что упустил время, чтобы развернуть свой подарок...

— Мне нужна помощь с платьем, — признается она, ее голос звучит сквозь зубы, и я смотрю на ряд микрокнопок на ее спине. Их там десятки.

Я облизываюсь, снимаю пиджак и позволяю Рафаэле увидеть улыбку в уголках моих губ в зеркале, перед которым она стоит. Я отстегиваю свою двойную кобуру и оставляю ее на серванте рядом с дверью.

Я полностью разоружаюсь, а затем приближаюсь, неся только свой любимый нож, который всегда со мной: дамасская сталь с замысловатыми узорами и прочной рукояткой из слоновой кости.

— Просишь так мило... — шепчу я ей на ухо, встречаясь с ней взглядом через отражение.

Ее веки медленно опускаются, и она вздрагивает, но, поняв это, Рафаэла открывает глаза, решив сопротивляться. Я громко смеюсь.

В двух шагах от нее я кладу нож на комод и снимаю галстук. Бросаю его на пол, не сводя глаз с жены. Я расстегиваю пуговицы на своей рубашке, наблюдая за тем, как медленно колышется ее горло. Рафаэла остается неподвижной, гордой статуей, но я вижу, как слегка дрожат ее губы, как учащается дыхание, как руки сжимают юбку платья с каждым обнаженным участком моей кожи.

Ее расширенные зрачки теряются в моих татуировках, начинающихся на шее и спускающихся все ниже и ниже, пока они не оказываются на моих руках, расстегивающих брюки и спускающихся по ногам.

Рафаэла поджимает губы, выдыхая в предвкушении, когда я запускаю пальцы в свои трусы-боксеры. Я практически слышу, как колотится ее сердце, когда я разрываю ткань, и мой член вырывается на свободу. Она задыхается, ее решимость казаться безразличной была предана ее собственными глазами, когда они искали мои.

Я достаю нож, лежащий на комоде. Рафаэла вздрагивает от одного лишь соприкосновения моей кожи с ножом. Смеясь, я сокращаю расстояние между нами и собираю ее волосы вокруг одного плеча. Тупой стороной ножа я снимаю одну за другой пуговицы с домиков. Я делаю это нарочито медленно. С каждой секундой близости дыхание Рафаэлы становится все более интенсивным, ее грудь поднимается и опускается все быстрее. С каждой расстегнутой пуговицей она все больше обнажается, и не только кожа, но и ее реакция.

Ее волосы дрожат под холодными прикосновениями моих пальцев, и она слегка наклоняется ко мне, не осознавая предательства собственных конечностей.

Я добираюсь до последней кнопки и прижимаю ледяную сталь к ее пояснице, вознагражденный ее восхитительной дрожью. Моя куколка любит забавные игрушки? Однако она отстраняется от меня прежде, чем я успеваю это проверить.

Моя жена оборачивается, придерживая под грудью свадебное платье. Смесь возбуждения, непокорности и гнева в ее взгляде – это новый вид афродизиака. Она смотрит между кроватью и мной, снова и снова, прежде чем сделать глубокий вдох, просунуть руки в широкие бретельки платья и отпустить его, позволяя ему скользить по ее телу, пока оно не скапливается в облако на полу.

Рафаэла выходит из объемного кокона с красным лицом и еще одним вызывающим взглядом, забирается на кровать и ложится лицом вверх, без движения. Ясное намерение, стоящее за ее действиями, вызывает у меня искренний смех. Это сработало бы с мужчиной лучше меня, с меньшим терпением, чем я, с меньшей решимостью, чем я. Например, с Данило, женихом, которого Витторио устроил для Рафаэлы, наверняка обиделся бы на ее притворную холодность и сдался.

Жаль, что моя куколка не вышла за него замуж.

— Я думал, ты уже поняла, что я терпеливый человек, куколка, — говорю я, отходя к кровати. — Не зря меня называют человеком с железным терпением, хотя в мои обязанности не входит добывать информацию у наших врагов. Боль - не единственная моя специализация, Рафаэла.

Я наклоняюсь, приближая свой рот к ее уху, и провожу кончиком носа по волосам, разбросанным по темным простыням.

— Знаешь, сколько раз я представлял тебя именно такой, Рафаэла? Обнаженной? В моей постели? — Я смеюсь. — Я сбился со счета, принцесса. Я потерял всякий гребаный счет.

Я отступаю назад и медленно обхожу кровать, пока не достигаю другой стороны и не забираюсь на нее на коленях, ложась на бок рядом с не таким уж неподвижным телом жены. Я откидываю волосы от ее уха и провожу рукой по ее плоскому животу, нависая пальцами в миллиметрах от ее кожи, медленно продвигаясь вверх - угроза, которую я пока не выполняю. Ее живот подрагивает с каждым сантиметром, приближающимся к ее груди.

— И знаешь, сколько раз я напрягался, думая об этом, лежа прямо здесь, на твоем месте? — Я обвожу ее ухо кончиком языка, покусываю мочку и дую за нее. — Но я не мастурбировал, куколка, ни в одной из своих фантазий. Знаешь, почему? — Я провожу кончиком носа по изгибу ее шеи и делаю глубокий вдох. — Потому что я знал, что это лишь вопрос времени, когда мы сделаем это вместе.

Рафаэла сжимает зубы, пытаясь сдержать стон, когда моя рука проходит прямо по ее твердому, нуждающемуся в помощи соску - первая трещина в броне ее безразличия.

Я улыбаюсь ей, касаясь щеки, чтобы она почувствовала растяжение моих губ.

— Так тебе интересно, чем я занимался в такие ночи, Рафаэла? — Шепчу я, возвращаясь ртом к ее уху, в то время как моя рука тянется к ее шее. — Когда желание съесть тебя почти сводило меня с ума? Ты знаешь, что я делал, куколка?

Я обхватываю ее пальцами, наконец-то давая ей возможность прикоснуться к себе. Рафаэла закрывает глаза и приоткрывает губы, с облегчением выдыхая кроху воздуха, и я слегка надавливаю, контролируя поток воздуха. Ее глаза снова открываются, выглядят слегка встревоженными, и я выравниваю наши лица, заставляя ее посмотреть на меня.

— Я так и планировал. — Моя рука движется вниз, снова мучая ее фантомными прикосновениями, теперь уже снизу. — Я планировал вылизать весь путь от твоего рта до твоей киски и услышать твой стон, от ощущения, когда мой язык впервые окажется у тебя между ног. Я планировал сосать тебя до тех пор, пока ты не оставишь мое лицо мокрым от своей спермы, пока твой вкус не окажется у меня во рту. Я планировал, Рафаэла, шлепать тебя по заднице, пока она не станет цвета твоих сосков. Я планировал научить тебя, как я люблю, чтобы мне сосали, а когда ты научишься, я вознагражу тебя, заставив кричать от моих пальцев. Я планировал заставить тебя кончить всеми возможными и невозможными способами, куколка, и только когда ты будешь изнемогать, умолять, не в силах больше терпеть, трахнуть тебя.

Стон, который Рафаэла не может сдержать, почти заглушает звук шуршащих простыней, но я ждал этого. Я смотрю вниз и вижу, что ее ноги раздвинуты – немое приглашение, и я громко смеюсь.

— Так просто, принцесса? — Я щелкаю языком и поворачиваю Рафаэлу к себе, прижимая ее спиной к своей груди. Она стонет и выгибает спину, чувствуя, как моя эрекция упирается ей в попу, от чего по моему позвоночнику пробегают мурашки.

Я покусываю ее ухо, проводя кончиками пальцев по ее коже.

— В моих фантазиях ты доставляла мне немного больше хлопот.

35

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Я снова отталкиваюсь бедрами, переворачиваюсь, трусь о Тициано и не обращаю внимания на его раздражающие слова, потому что все, что меня сейчас волнует, – это чтобы моя кожа перестала покрываться волдырями.

Он хрипло и развратно смеется мне в ухо, кусая меня за него, но я не обращаю внимания и на это, не в силах быть рациональной. Я признаю себя жалкой, если это заставит его прикоснуться ко мне по-настоящему. Ни мучительными дразнилками, ни словами, которые похожи на призрачные ласки, а теми первобытными, восхитительными прикосновениями, которые если и сводили меня с ума, когда я была одета, то в моем нынешнем состоянии, я уверена, заставят мой мир расколоться на две части.

— Пожалуйста, — пробормотала я и получила в ответ еще один хриплый смешок.

Тициано двигается с нарочитой медлительностью, позволяя нашим телам соприкасаться в разные моменты процесса. И каждое прикосновение, каждое крошечное трение посылает электрические разряды по моему телу.

— Что ты хочешь, куколка? — Шепчет он.

— Я не знаю, — признаюсь я, нуждаясь. — Я просто... Пожалуйста... — умоляю я.

Дыхание стало затрудненным, а пульсация между ног - болезненной. Но Тициано это не волнует. Похоже, его не волнует ничего, кроме того, что он стремится разрушить мой рассудок. С абсурдной легкостью он приподнимает мой торс и просовывает под него руку. Его ладонь проводит по моему животу, и с моих губ срывается стон от простого прикосновения. Я такая чувствительная.

Этот дьявол сделал меня такой чувствительной.

Тициано щелкает языком.

— Разве ты не знаешь, куколка? Если ты не знаешь, чего хочешь, то я не смогу тебе этого дать.

Он снова облизывает мое ухо, обводит челюсть, пока не добирается до шеи, а его руки с горечью медленно движутся по животу, талии и бедрам, никогда не доходя до того места, где он нужен мне больше, чем когда-либо в жизни.

— Чего ты хочешь, принцесса?

Повторяющийся вопрос гулко отдается по моей коже, но не находит ни одного волоска, который можно было бы ущипнуть, потому что близость Тициано, его тепло, его дразнилки уже ущипнули их все. Я хнычу, и он кусает меня за шею, прижимая к теплой выпуклости на моей спине.

Внезапно мне становится противно от того, что на мне все еще трусики, что между нами все еще есть какая-то преграда. Мои бедра без моего приказа подрагивают, трутся об его эрекцию, упирающуюся мне в спину, но этого недостаточно, почти недостаточно. Тем более что Тициано крепко держит их, заставляя прекратить движение.

Он играет ногтями на моем бедре, царапая вниз и вверх, приближаясь к краю ткани, на моих бедрах, но вскоре отстраняется. Когда Тициано опускается на колени и ползет по матрасу, устраиваясь между моих ног, я едва не плачу от облегчения.

Мускулистое тело в полном моем распоряжении, твердый член, дразнящий мои желания, и даже надменная улыбка на губах мужа – все это заставляет меня чувствовать себя на шаг ближе к краху.

Мой взгляд падает на эрекцию, находящуюся так близко к моему центру. Желание попробовать его на вкус наполняет мой рот водой. Тициано огромен, и здравомыслящая часть меня понимает, что я должна беспокоиться об этом, но все остальное просто сводит меня с ума, представляя, как все это заполняет меня в том месте, где я чувствую себя отчаянно пустой в данный момент.

Тициано целует мою ногу, и из моего горла вырывается тихий стон. Медленно и дразняще он проводит влажными губами по каждому из моих изгибающихся пальчиков. Его все вполне устраивает, и его губы тянутся вверх, оставляя по пути влажный огненный след. Я извиваюсь на простынях, приподнимая бедра, и от этого лишь шире становится гнусная ухмылка на великолепном лице Тициано, которое мне так хочется разбить.

Мучить меня его забавляет. За последние несколько месяцев я встречала много лиц этого человека, но это - первое: терпеливое, целеустремленное, решительное. У Тициано есть цель, и у меня такое чувство, что мир может закончиться, а он все равно не остановится, и если бы во мне еще оставалась хоть капля ярости, я бы не смогла остановиться. Я бы, наверное, убежала, но все, что потребовалось, это несколько поцелуев, прикосновений и дыханий на моей коже, чтобы все что у меня осталось, это потребность в его прикосновениях.

Его губы продолжают дразнить меня, и когда они достигают задней части моего колена, Тициано лижет его. Я закрываю глаза и бесстыдно стону, чувствуя, как напрягается каждый мускул моего тела, словно кожа натянута слишком туго. Как это возможно, что я испытываю такое абсурдное возбуждение?

— Ты узнала, чего хочешь, принцесса? — Спрашивает он мягко, почти лаская воздух.

Я не могу ответить, я слишком потеряна в ощущениях.

Запах мяты и табака, желтоватый свет в комнате, звук дыхания Тициано и мои собственные стоны - все слишком сильно. Давление в нижней части живота, кажется, способно разорвать меня пополам, если его не ослабить в ближайшие несколько секунд.

— Облегчение, — торопливо отвечаю я. — Мне нужно облегчение.

Тициано смеется, но склоняется над моим телом: одна рука вытянута рядом с моей головой, другая жадно обхватывает мое бедро, как я и хотела.

— То, что тебе нужно, куколка, — говорит он, прижимаясь своими губами к моим. Мой язык без моей команды покидает рот, жаждая снова ощутить его вкус, но Тициано откидывает голову назад совсем чуть-чуть, чтобы оказаться вне моей досягаемости. — Кончить. Но я принимаю облегчение за ответ.

Любые его слова после этого заглушаются стоном, вырывающимся из моего горла, когда Тициано переворачивается, его бедра оказываются между моих ног, его твердый член трется о мои трусики, заставляя кружевную ткань прогибаться между моими складками под давлением. Все мысли, которые еще оставались в моей голове, испаряются, и все, что остается, это удовольствие, проходящее по моему телу от конца до конца, но все еще недостаточное.

Я провожу руками по рукам Тициано, скольжу ладонями по его плечам, потом по шее, пальцами по крепкой спине, выгибая спину, стремясь к его рту, и он позволяет мне дотянуться до него. Мой язык проникает в него с отчаянием и потребностью. Мне нужен его вкус так же, как воздух. Даже больше. Намного больше.

От движений Тициано между моих ног кровь словно закипает, внутри меня словно надувается воздушный шар, давление растет и растет с каждым его движением, и я знаю, просто знаю, что между трением о мой клитор и его языком у меня во рту я действительно взорвусь, в любой момент.

Рука на моем бедре сжимает его, гарантируя, что я обхватываю каждый толчок, даже когда мои мышцы начинают дрожать, а горло издает крики, которые поглощаются поцелуем Тициано.

Ноги дрожат, а мысли устремляются все выше, выше и выше, в бесконечность. Ладони покалывает, и мне кажется, что я больше никогда не смогу дышать. Я закрываю глаза на секунду, прежде чем наслаждение разрывает меня на части, и если это смерть, то я могу провести остаток своей жизни, умирая.

Все тело сводит спазмом, и даже когда прикосновения становятся мучительными, Тициано не прекращает двигаться, трется об меня и вырывает из моего горла хрипы, сменяющиеся стонами и криками. Он двигается ртом по моему подбородку, снова облизывая челюсть, пока его зубы не добираются до мочки уха и не играют с ней. Я задыхаюсь, моя грудь поднимается и опускается, требуя все больше и больше воздуха.

— Ты прекрасно кончаешь, куколка... — шепчет он мне на ухо, вскоре играя кончиком носа на моей шее. — Готов поспорить на жизнь, что ты будешь еще прекраснее, когда кончишь на мой член. Или тебе этого достаточно?

Каждое слово сопровождается медленными ласками моей обнаженной кожи. Тициано медленно продвигается от моего бедра к груди, проводя кончиками пальцев по моей потной коже.

Я открываю глаза и выдыхаю через рот, чтобы посмотреть мужу в лицо. Дебильная улыбка снова повисает в уголках его губ, как только наши взгляды встречаются, потому что он знает, что ответ на его вопрос - нет.

Он осыпает поцелуями мою челюсть и подбородок, а затем поднимается, отрывая от меня свое тепло, и из моего горла вырывается стон протеста. Тициано громко смеется и щелкает языком.

— Я не приму стоны за ответ, куколка, мне нужны слова. Тебе этого достаточно или нет? — Насмехается он, опускаясь на колени между моих раздвинутых ног, его глаза прикованы к моим, хотя каждый сантиметр моего тела доступен его взгляду. Он поднимает бровь, когда я не отвечаю сразу.

— Нет, — мягко признаюсь я.

— Так чего же ты хочешь? Хочешь, чтобы я их снял?

Его пальцы касаются боков моих трусиков.

— Тебя. Я хочу тебя, — хнычу я.

— Значит, я не должен хи снимать?

— Ты невозможен! — Обвиняю я, и Тициано смеется.

— Так и есть, принцесса. Как же тебе не повезло, правда? — Он опускает глаза до середины моих ног и неодобрительно цокает языком. — Посмотри, как ты намочила свои трусики, куколка?

Его голос восхитительно низкий, хриплый и теплый, когда Тициано снова склоняется надо мной. От этого движения его твердый член снова прижимает кружево к моему клитору, и я вздрагиваю.

— Хочешь избавиться от них? — Спрашивает он, играя с резинкой в моей промежности, и я делаю глубокий вдох, когда его запах снова оказывается так близко, что это должно быть достаточным ответом, но Тициано был серьезен, когда говорил, что он мучитель. — Ты хочешь?

— Хочу, — признаюсь я, чувствуя себя побежденной и отчаявшейся в равной степени.

Оргазм, сокрушивший мое сознание несколько минут назад, уже полностью забыт моим жаждущим телом.

— Тогда попроси меня, куколка, — он опускает лицо, пока его рот не оказывается на одной линии с моим ухом. — Попроси своего мужа снять с тебя трусики и трахнуть тебя.

Приказ, замаскированный под дразнилку, заставляет все мое тело извиваться, и прежде, чем я успеваю подумать о том, чтобы остановить себя, я уже подчиняюсь.

— Сними трусики, Тициано? Сними с меня трусики и трахни меня?

Он откидывает голову назад ровно настолько, чтобы я могла увидеть дикую улыбку, расплывающуюся по его лицу.

— Каким бы я был мужем, если бы отказал своей жене в такой просьбе?

Он встает, и следующее, что я слышу, - звук рвущейся ткани. Как только я оказываюсь полностью обнаженной, Тициано хватает меня за задницу, переворачивает на матрас и поднимает мои бедра, манипулируя моим телом так, словно я всего лишь кукла.

Каким-то задним умом я понимаю, что это не должно заводить меня еще больше, но это так. Волосы падают мне на голову, заслоняя зрение, и я становлюсь полной заложницей ощущений.

— Руки на матрас, Рафаэла, — приказывает он, опуская меня на колени.

Я раскидываюсь на матрасе и получаю в награду ласку по пояснице, мои ноги широко раздвинуты от возбуждения, пульсирующего от желания. Предвкушение съедает меня по краям, когда прикосновения Тициано покидают меня и я слышу его движения на матрасе.

Но вместо того, чтобы приблизиться, он отодвигается, и я не понимаю его намерений, пока его рот не оказывается между моих ног, а руки на моей попке, открывая ее.

Я кричу, когда Тициано сжимает мою плоть и погружает язык между ног, перегружая и без того чувствительные нервы, отчего мне кажется, что все мое тело может сломаться. Я хватаюсь за простыни, впиваясь пальцами в матрас, и мои бедра без моей команды погружаются в рот Тициано, топя мой мозг в море ощущений, которые заставляют меня закатывать глаза и кричать, снова и снова.

Тициано лижет меня снизу вверх длинными, целенаправленными движениями, его язык пробирается сквозь мои складочки и обводит мой клитор каждый раз, когда добирается до него. Каждое облизывание высасывает из меня все остатки связности, которые еще могли сохраниться во мне после того, как я была доведена до состояния отчаяния, достаточного для того, чтобы я умоляла разрушить последний барьер между мной и Тициано.

Я извиваюсь в его рту, не контролируя себя. Ничто, кроме желания и несдержанности, не управляет моими отчаянными движениями, требующими большего. Руки скользят по моей коже, пальцы теребят мой вход, а его язык терзает губки моей киски.

Я стону, кричу и извиваюсь, насаживаясь на его рот. Удовольствие, проносящееся по моему телу, это все и ничего. Это огонь и ветер, абсолютный хаос, и я чувствую, что сейчас сломаюсь, и я хочу сломаться, отчаянно хочу.

— Тициано — я стону его имя, еще сильнее насаживаясь на него всем телом.

В ответ один из пальцев, дразнивших мой канал, начинает кружить по нему, неглубоко проникая в него снова и снова, движениями, синхронизированными с сосаниями на моем клиторе. Влажный звук моего возбуждения, распространяющийся по моей киске, смешанный со слюной Тициано, делает меня еще более возбужденной.

Сухость в горле не уступает сухости во рту, из-за чего внутренние губы сжимают зубы, что является причиной моих все более громких и неконтролируемых стонов.

Желание поглощает меня, требуя удовлетворения, которое может дать только проклятый рот, облизывающий, сосущий и целующий между моих ног, словно в нем заключен секрет вечной жизни.

Мои бедра становятся все быстрее и быстрее, катятся, трутся, скачут по лицу Тициано, пока я не чувствую, что не смогу дышать, если не кончу. Грубые руки на моей коже, кажется, задерживают мой поток воздуха, хотя они далеко от моего горла. Одна из них движется вниз по моему телу, вверх по бедру, скользит по бокам, пока не достигает одной из грудей и не сжимает ее достаточно сильно, чтобы вызвать приступ боли, который только заставляет меня кричать громче от удовольствия.

От этого ощущения я слабею, чуть не падаю, глаза закатываются, и я жалею, что не стою ближе к изголовью, не держусь ни за что, кроме собственных рук. Воздух выбивается из моих легких, когда Тициано делает все сразу: сосет мой клитор, наказывает мою грудь болезненным сжатием и проникает в меня кончиком пальца.

Мой крик приглушен, задушен. Оргазм сжимает все мое тело, сотрясая мышцы, заставляя меня вздрагивать и выгибать спину. Я падаю на матрас и почти сразу же переворачиваюсь на живот.

Проходит несколько секунд, прежде чем я открываю глаза, все еще находясь в мире наслаждения и блеска, хотя мне кажется, что моим телом снова манипулируют. Когда я снова могу смотреть в глаза окружающему миру, Тициано лежит между моих ног, выжидательно глядя на меня, и в его глазах столько голода, сколько я никогда не видела.

Я задыхаюсь, пытаясь увлажнить губы, но мой язык кажется сухим, как наждачная бумага. Достаточно одного взгляда на него, чтобы потребность овладела моим все еще размягченным от спермы телом, и, судя по озорному блеску в его глазах, Тициано это знает.

Он знает это.

Он поднимает одну из моих ног, пока я не оказываюсь на его бедрах, и я понимаю, что его член уже вошел в мой вход, готовый проскользнуть внутрь. Я поднимаю бедра, пытаясь ввести его внутрь, но я обездвижена, и мой муж высовывает язык, забавляясь моим отчаянием.

— Тициано, — стону я. — Пожалуйста... Пожалуйста.

— Ты в таком отчаянии, — бормочет он мне в губы, прежде чем лизнуть их.

И медленным, неожиданным толчком он начинает проникать в меня. Мой рот раскрывается навстречу его рту, мои стенки расширяются и сжимаются от восхитительного вторжения. Член Тициано легко скользит внутри меня, и каждый сантиметр его продвижения заставляет мое сердце биться быстрее.

Мои бедра борются с захватом, который держит их под контролем, желая перевернуться, желая больше умопомрачительного вторжения, но Тициано не позволяет им этого сделать.

— Пожалуйста, — повторяю я, совершенно обезумев. — Пожалуйста!

— Я не хочу трахать тебя только один раз, Рафаэла. Поэтому мы начнем медленно, но не волнуйся, сегодня ты не уснешь без полной зависимости от моего члена, — заверяет он меня, оттолкнувшись бедрами и прильнув ртом к моему.

Казалось, Тициано координирует движения своего языка с движениями бедер, все глубже и глубже проникая в меня сверху и снизу, превращая меня в лужицу, скопившуюся на простынях.

Запах нашего пота, смешанный с моим возбуждением, опьяняет, и мне кажется, что каждый толчок Тициано приближает меня к безумию больше, чем предыдущий, по крайней мере до тех пор, пока он не перестанет двигаться, потому что тогда я точно сойду с ума.

Его глаза встречаются с моими после нескольких секунд моего задыхающегося дыхания, затем он отстраняется и входит в меня одновременно, глубоко проникая в меня и оставляя крик запертым в моем горле. Больно, но это не настоящая боль. Это стеснение, напряженное жжение, которое ослабевает секунда за секундой, и когда Тициано снова отстраняется, я тут же хочу вернуть это ощущение.

Он снова делает толчок, и я со стоном впиваюсь в его губы, снова целуя его, мой язык обвивается вокруг его языка, а наши взгляды не отпускаются ни на секунду.

Мы целуемся с открытыми глазами, стоны и вздохи наполняют комнату вокруг нас, составляя компанию звукам бедер Тициано, бьющихся о мои в ритме, который нельзя назвать грубым, но и медленным тоже нельзя назвать, он идеален. И если раньше мне казалось, что внутри меня надувается воздушный шарик, то теперь, словно десятки шаров надуваются от каждого моего стона, от каждого ворчания Тициано, от каждой встречи наших ртов.

Я впиваюсь ногтями в его сильную шею, но пот на моей коже заставляет их скользить по плечам и рукам. Мой разум полностью потерян в абсолютной полноте, покоряющей мое тело, толчок за толчком, пока она не становится всем, что я способна осознать.

— Dio mio!(итал. Боже мой!) - кричу я, теряя контроль над собой, когда Тициано просовывает руку между нами и теребит мой клитор.

Сочетание ощущений топит мой разум в абсолютной полноте, завоевывая мое тело, толчок за толчком, пока это все, что я способна осознать.

— Тициано!

Его имя, выкрикиваемое на остатках воздуха в легких, единственное предупреждение, которое я успеваю дать, прежде чем весь мир взрывается до потемнения в глазах.

Все мое тело сотрясает всепоглощающий оргазм, от которого я дрожу, слепну и не замечаю ничего, кроме ощущений, захлестывающих каждое мое нервное окончание. Могла бы пройти целая жизнь, и я не смогла бы ничего сказать. Это не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовала раньше, потому что одновременно с тем, что я чувствую все, как будто ничего больше не существует, кроме восхитительной пустоты вокруг меня, я распадаюсь на части, сливаясь с пустотой, становясь ничем.

— Открой глаза, Рафаэла.

Этот приказ, отданный знакомым голосом, медленно возвращает мое сознание в тело, и, повинуясь ему, я радуюсь, что сделала это, даже если это стоило мне целого мира удовольствия. Я бы не хотела упустить это.

Лицо Тициано сжимается от удовольствия, его зрачки поглотили голубизну глаз, а губы разошлись. Он снова всаживается в меня, из его горла вырывается хриплый рычащий стон, а его пальцы пробираются сквозь мои волосы, поднимая мою голову, пока наши рты не соединяются, и он кончает внутри меня.

36

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Тициано. — Всегда спокойный и контролирующий голос Маттео заставляет меня поднять голову. Я откладываю ручку и щелкаю пальцами. Мой взгляд перескакивает с различных кип бумаг, занимающих стол передо мной, на консильери, стоящего сейчас в дверях офиса в учебном центре Саграда.

Я стискиваю зубы, понимая, что какова бы ни была причина присутствия Маттео, он лишь поставит еще больше препятствий между мной и тем местом, где я действительно хочу быть: кроватью, где я оставил голую и спящую Рафаэлу, не имея возможности узнать, насколько вкусна ее киска по утрам. Что, по иронии судьбы, только подогрело мою одержимость ею.

Последние несколько часов мои мысли не прекращали работать, ни на секунду не задумываясь о том, чему я планирую научить Рафаэлу. Не обращая внимания на расстояние, мой мозг просто продолжал строить планы, точно планируя каждый следующий шаг, ведь теперь, когда у меня есть моя новая игрушка, начинается самое интересное: ее нужно сломать. И эту игрушку очень приятно трахать.

Боль и удовольствие гораздо более похожи, чем многие думают. И то и другое может быть инструментом контроля, если использовать его правильно. И то и другое может свести с ума. Оба могут разрушить или возвысить дух. И в обоих случаях главное - понять желания, страхи и слабости другого человека и использовать их в своих интересах. Но Рафаэла, прошлой ночью... Ее сопротивление вышло на новый уровень. Разделать ее было легко, потому что она никогда не сопротивлялась, и все же удовольствие видеть, как она теряет себя...

— Ты собираешься войти или будешь смотреть на меня с порога?

Голубые глаза Маттео даже не вздрагивают от провокации. Их холодность, как всегда, не оставляет места для проявления каких-либо других чувств.

— Ты, кажется, погрузилась в раздумья, — отвечает он, наконец входя. — Я ненадолго, на самом деле я просто зашел, чтобы оставить это.

Он протягивает мне флешку.

— А это что?

— Отчеты об отмывании денег за последние шесть месяцев.

Не дать своему лицу показать все отвращение, которое я испытываю, можно только благодаря многолетнему самоконтролю.

— И ты передаешь их мне, потому что...

— Приказ Дона. Он сказал, что следующие несколько месяцев ты будешь иметь с этим дело.

Сукин сан! Я протягиваю руку, хватаю флешку и бросаю ее на стол, который, по мнению Витторио, был недостаточно полон. Клянусь Богом, если это не обречет меня на роль дона, я убью этого ублюдка.

— Поздравляю со свадьбой, — говорит Маттео через плечо, доходя до двери, но уходит прежде, чем я успеваю сказать ему, чтобы он отвалил.

Я встаю и подхожу к окну, наблюдая за тренировкой на улице. В отличие от кабинета Витторио, который находится в глубине здания, я предпочитаю, чтобы из моего кабинета открывался вид на то, что происходит на самом деле, а не просто на холодные камни.

Если бы это зависело от меня, у меня бы даже не было кабинета.

По правде говоря, за последние несколько лет это место проводило гораздо больше времени взаперти, чем в реальности, и заставлять меня работать отсюда - просто еще одно наказание Дона. В конце концов, я вполне мог бы заниматься всей этой бюрократией в домашнем офисе и трахать свою жену через рассчитанные промежутки времени, чтобы развеять скуку, вызванную этим. Думаю, это даже сделало бы меня более продуктивным.

Зависимость от Рафаэлы никогда не была риском, но после того, как я испытал ощущение, когда она умоляет меня, я признаю, что это то, к чему я готов пристраститься. В конце концов, она оказалась права. Наш случай - тот, в котором порядок факторов не изменил бы результат. Так или иначе, я бы женился на Рафаэле, потому что одного раза мне было бы недостаточно, а одна мысль о том, что кто-то еще услышит ее стоны, приводит меня в бешенство: они мои, чтобы дразнить, пить и даже молчать.

Но это не все, чем я хочу обладать. Я хочу, чтобы Рафаэла сходила с ума, желала быть моей, принадлежать мне с удовольствием, делая мои желания своими. Я хочу гнуть ее до тех пор, пока не останется ничего, кроме того, что я решу сохранить в ее неукротимом духе.

Не то чтобы я не знал, как именно это сделать.

Обычно боль - мой любимый способ, но с Рафаэлой все будет немного другим. Прошлая ночь была лишь наброском к картине, которую я планирую нарисовать. Шедевр, который потребует терпения, творческого подхода и хирургической точности моих методов.

Но если у меня будут только ночи с ней, мне потребуется гораздо больше времени, чтобы обучить ее так, как я хочу. Витторио знал об этом, я не сомневаюсь, и позаботился о том, чтобы снабдить офис учебного центра всеми кипами бюрократической работы, которые он смог найти на мусорных свалках по всей Сицилии, потому что нет ни малейшей вероятности, что все это действительно принадлежит Саграде.

На татами перед моим окном мужчины двигаются с ловкостью и точностью - танец, который я очень хорошо знаю, но от которого я также на неопределенное время отстранен.

37

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Я держу глаза закрытыми, прислушиваясь к окружающей обстановке. Просыпаться с ощущением неловкости - определенно неприятное новшество. Обычно эта мысль хотя бы дожидалась, пока я позавтракаю, чтобы появиться, но, похоже, это еще одно мое недовольство, которое я добавлю к счету мужа.

Муж.

Я медленно, как могу, переворачиваюсь в постели, вытягиваю ногу, симулируя непроизвольное движение во сне, и нащупываю холодные простыни. Очень медленно открываю один глаз и подтверждаю свои подозрения, что я одна.

Я открываю оба глаза и испускаю долгий вздох. Я сажусь, и простыни соскальзывают с меня, оставляя меня голой, и я тру лицо в злобном напоминании о том, насколько я жалка, как будто едва заметная пульсация между ног и напоминание о наслаждении, все еще бурлящем в моих венах, были недостаточным напоминанием о том, как жалко я провалила прошлую ночь.

Я шлепаю рукой по лицу, потирая его и откидывая волосы назад. Желание дать себе пощечину не сильнее, чем желание сделать все заново. В какую глубокую яму я себя загнала?

Я хотела извинений. Я хотела, чтобы этот ублюдок хотя бы признал, что было нелепо вот так выставлять меня напоказ, прежде чем я раздвину перед ним ноги, но я не продержалась и десяти минут. Даже десяти чертовых минут. Ему было достаточно раздеться, помучить меня почти несуществующими прикосновениями, разложить перед моими глазами то, что, как он знал, мое тело отчаянно желало получить, чтобы я забыла обо всем на свете и сдалась.

И как эффектно я поддалась. Я умоляла, и не раз, и в итоге проснулась одна. Я ведь не лучше собаки, правда?

Черт возьми!

Я встаю, отказываясь думать об этом, думать о том, куда Тициано мог отправиться так скоро. Неужели ему уже наскучило? Неужели ему понадобилось даже меньше, чем я предполагала, чтобы считать себя победителем и перейти к следующей бедолаге?

Я качаю головой, кривя губы от отвращения, когда прохожу мимо свадебного платья, сваленного в торт на полу, по пути в ванную. Я долго принимаю душ, хотя знаю, что вывести запах Тициано с моего тела с помощью его мыла будет невозможно.

Все произошло так быстро... Я даже не подумала о косметике, когда собирала чемоданы. Может, мне стоит заехать к родителям попозже и забрать ее?

Чемоданы? Я закатываю глаза. Я не взяла с собой чемоданы. О, Боже! Если мне придется выбирать между нарядом от Тициано и тем, чтобы снова влезть в это платье, клянусь, я вернусь в ванную и утоплюсь в ней.

Я иду в гардеробную, моля святых, чтобы каким-то чудом мои чемоданы оказались здесь до свадьбы. Не исключено, что я не заметила. Возможно, мама даже говорила мне что-то об этом, а я просто не обратила внимания. В течение нескольких часов после того, как меня застукали, и до церемонии я не обращала внимания ни на что, кроме собственных мыслей.

Когда я вхожу в гардеробную Тициано, мои брови взлетают вверх, и я разрываюсь между удивлением и облегчением, когда обнаруживаю, что целая часть комнаты практически пуста и занята теми немногими вещами, которые я положила в два собранных чемодана.

Очевидно, их не только принесли, но и освободили для меня одну сторону шкафа, в котором были разложены мои вещи.

Я смеюсь, хотя мне это не кажется смешным. Видимо, Тициано еще не осознал, что женился на бедной девушке. Моя одежда не заняла и восьмой части отведенного для нее места, и я моргаю.

Я вышла замуж. Святое дерьмо! Я вышла замуж за Тициано Катанео, а потом занялась с ним сексом. Несколько раз мое собственное отражение в зеркале, занимающем всю стену комнаты, как бы говорило мне об этом. Я всегда считала, что то, что женщина меняется после первого секса, - полная чушь. Но красноватый румянец на моей коже, припухлость губ и следы на теле, некоторые фиолетовые, а некоторые красные, скрытые под полотенцем, в которое я завернута, – это, безусловно, изменения.

Интересно, это то, что люди имеют в виду?

Я беру с вешалки платье, но останавливаюсь, когда оно все еще висит в воздухе. Я слегка наклоняю голову. Могу ли я это надеть? Синьора Анна всегда одета так, словно собирается на какое-то мероприятие, и даже Габриэлла, даже дома, выглядит хорошо одетой.

Я смотрю на остальную одежду и прикусываю губу. Не похоже, чтобы у меня были лучшие варианты. Мой взгляд падает на платье, которое Тициано подарил мне на поминки Марсело. Это мой лучший повседневный наряд, и на мгновение я задумываюсь о том, чтобы надеть его, но чувствую себя не в своей тарелке.

Я откладываю выбранную вешалку и решаю надеть желтое платье с маленькими белыми цветочками. Если оно неуместно, думаю, я очень скоро об этом узнаю.

Я одеваюсь и расчесываю волосы, решив дать им высохнуть естественным путем. В животе урчит, когда я уже готова выйти из комнаты, хотя мне этого совсем не хочется.

Что же мне делать? То есть я точно знаю, какими должны быть обязанности жены, но они как-то не вяжутся с тем, что мне нужно делать. Ну, мне определенно нужно что-нибудь съесть, иначе мой желудок покинет мое тело в знак протеста. Начну с этого.

Передвигаться по дому легко и до странности естественно. Но, конечно, это естественно, ведь последние несколько недель я работала здесь каждый день. Я прекращаю идти, когда дохожу до гостиной и вижу на одном из сервантов две огромные подарочные коробки. Обе черные, с красным бантом, так что нет никаких сомнений, что это свадебные подарки. По традиции их всегда присылают в упаковках в цветах Святой, чтобы принести удачу новобрачным. Однако беглый взгляд на открытки заставляет меня оставить коробки на месте. Обе адресованы Тициано и только ему.

Знают ли люди вообще, на ком он женился? Я очень сомневаюсь. Скорее всего, если бы я открыла дверь особняка одному из тех людей, которые так вежливо прислали подарок, они бы все равно обращались со мной как с экономкой.

Я поворачиваюсь, чтобы идти на кухню, но звук шагов на лестнице заставляет меня оглянуться через плечо. На площадке появляется Луиджия с небольшой папкой в руках и в сопровождении Анализы, которую, судя по ее униформе, повысили из камердинеров в экономки.

Я поворачиваюсь к ним лицом, не зная, как себя вести, но Луиджия спасает меня от выяснения отношений.

— Синьора Катанео, — здоровается она, и я почти оглядываюсь, ища глазами синьору Анну. Почти. Но мой мозг снова срабатывает как раз вовремя, чтобы избавить меня от неловкости. Со мной. Она говорит со мной.

— Доброе утро, Луиджия. Доброе утро, Анализа.

— Я пришла представить вам вашу новую экономку, мадам, — говорит Луиджия, и, возможно, я слишком рано поздравила свой мозг, потому что к такому выводу я пришла не сама.

— Мою новую экономку, — повторяю я.

— Да, вы уже знакомы с Анализой. Она будет присматривать за вашим крылом.

— Даже после возвращения Марты?

— Марта не вернется, мадам. Она решила навсегда остаться с сестрой.

Я опускаю голову, ошеломленная новостью, затем поворачиваюсь лицом к Анализе, которая теперь сложила руки перед собой и смотрит в пол.

Она всегда была застенчивой. Ее карие глаза, кажется, испытывают какое-то фатальное влечение к земле с тех пор, как я встретила ее после возвращения в Италию. Не нужно быть великим гением, чтобы понять, почему Луиджия выбрала именно ее для управления моим новым домом: скорее всего, она одна из немногих сотрудниц, которая не ложилась в постель моего мужа. А если и нет, то я доверюсь Луиджии. Она всегда все знает.

— Что ж, добро пожаловать, Анализа.

Мои слова прозвучали почти как вопрос, потому что я не знаю, что сказать. Ради всего святого, мне нужно научиться вести себя хорошо, и побыстрее. Женщины семьи будут стремиться уничтожить меня при первом же признаке слабости, а я не хочу давать им такую возможность.

— Я... Я... — Анализа запинается, поднимая глаза. Она дважды переводит взгляд с меня на Луиджию и с Луиджии на меня, прежде чем снова заговорить. — Спасибо. И поздравляю со свадьбой.

— Теперь, когда тебя представили, ты можешь заняться своими делами, Анализа, — Луиджия отстраняет ее, и темноволосая миниатюрная девушка практически вылетает в коридор.

— Она действительно застенчива, не так ли? — Говорю я скорее себе.

— Да, это так, мадам.

— О, Луиджия, ради Бога. Мадам? — Я жалуюсь, потому что очень странно слышать это от нее. Теперь я понимаю жалобы Габриэллы.

— Теперь ты такая — она меня ругает. — И тебе лучше привыкнуть к этому.

Я смеюсь, провожу руками по лицу и опускаюсь на диван.

— Если у тебя есть инструкция, я возьму ее.

— Для начала не надо так бросаться на мебель. — На этот раз мой смех искренний. — Разве ты не собираешься открыть свои подарки?

— Они не для меня, — говорю я, откидывая голову на спинку дивана и поднимая глаза.

— Это свадебные подарки.

— На них нет моего имени.

Строгое лицо Луиджии проникает в поле моего зрения и становится всем, что я вижу, когда она наклоняется ко мне.

— Ты провела достаточно времени в этом доме, чтобы знать, что у здешних стен есть уши, юная леди. Так что будь осторожна в своих словах. И если ты не будешь вести себя так, как подобает, мадам, никто не будет относиться к тебе подобным образом.

От этого предупреждающего тона мои плечи напряглись, и я села прямо.

— Все произошло слишком быстро.

Я снова потираю лицо, чувствуя усталость, хотя еще нет и девяти утра.

— Но все уже случилось. Привыкай к этому. И тебе лучше привыкнуть к этому до того, как закончится ваше изгнание.

— Изгнание?

Я встаю и смотрю на Луиджию, нахмурив брови.

— Разве Тициано не сказал тебе?

— Похоже, мой муж очень торопился избавиться от меня, Луиджия. На светские беседы не было времени.

— Мадам!

— У моего мужа вероятно сегодня напряженный день, Луиджия. К сожалению, у нас еще не было возможности поговорить.

— Лучше, — похвалила она, несмотря на развратный тон, которым я поправила себя. — Вы не сможете посещать семейные ужины и любые мероприятия Саграды до дальнейшего уведомления.

Я отворачиваюсь, моргая. Сухой смех застревает в горле.

Мы под домашним арестом? Это все синьора Анна?

Не то чтобы я действительно расстроилась, что мне не придется иметь с ней дело в ближайшее время, эта женщина ненавидит меня и наверняка отравит при первой же возможности. Быть вдали от нее, значит быть в безопасности. Но как долго она намерена меня прятать? Пока Тициано не овдовеет и не сможет заключить брак, которым она будет гордиться?

— Изгнание — я повторяю это слово.

— Временно.

— Могу я видеть Габриэллу?

— Да, на это нет никаких запретов. Даже если ты выйдешь куда-нибудь, ну, не знаю, за покупками, может быть, — отвечает она, и последнее предложение сопровождается взглядом на мое простое платье. — Из-за стремительности событий у нас не было времени оформить новые документы и банковский счет, но заместитель босса распорядился, чтобы ты пользовалась этой временной картой. Средства будут перечисляться с общего счета дома.

— Луиджия протягивает мне папку, которую держала в руках. — В ней также находится копия твоего свидетельства о браке. Твоя мать попросила о встрече с тобой. Она ждет ответа.

Я снова отворачиваю голову, моргая еще сильнее, чем в первый раз. Очень много информации. Тициано, сам устроил, чтобы у меня была карточка? Он вообще о чем-то договаривался?

Я удивлена этой новостью.

— Она спрашивает?

— Она спросила, синьора, — Луиджия делает ударение на втором слове, и у меня в горле вырывается искренний смех, потому что я уверена, что такого развития событий мама не ожидала. — Не нужно торопиться с ответом. Когда захочешь дать ответ, просто сообщи об этом Анализе.

— Знаешь, Луиджия? — Говорю я, улыбаясь ей. — Думаю, теперь, когда ты больше не мой босс, ты мне нравишься больше.

Она хмурится, но я вижу, как едва заметно дрогнул уголок ее губ.

— Тебе нужно что-нибудь еще?

— Нет, Луиджия. И спасибо тебе.

— Обращайтесь, мадам. Прошу прощения.

Она идет к лестнице и спускается по ней, оставляя меня одну. Некоторое время я еще смотрю на то место, где она была, и почти снова бросаюсь на диван, почти. Но папка в моих руках напоминает мне о первом совете, который я получила.

Я элегантно сажусь и открываю ее. В белом конверте лежит черная карточка, точно такая же, как та, что получила Габриэлла, когда Дон решил сделать ее своей, но на ней не напечатано имя. Пароль записан на маленьком клочке бумаги, тоже внутри конверта. А за ним - мое свидетельство о браке.

Святые угодники ! Оно настоящее, не так ли? Я действительно вышла замуж за Тициано Катанео. По крайней мере, бумага в моих руках говорит об этом.

Ну, никто не может сказать, что этот человек не упрям. Раздражает? Ужасно! Совершенно невежественный и с сомнительным здравомыслием? Безусловно. Но, судя по вчерашнему вечеру, Тициано определенно предан своим целям. Засранец. Но решительный засранец! И мудак с поцелуем стоимостью в миллионы и членом стоимостью в миллиарды, который может делать со мной все, что захочет, после полудюжины поцелуев.

Я невольно закрываю глаза, и в голове проносятся образы прошлой ночи. Я до сих пор не могу поверить, что не чувствовала боли, настоящей боли. Было давление, жжение, но все было так восхитительно, и я просто хотела, чтобы он продолжал, чтобы дал мне еще... О, мой бог!

У меня запульсировала сердцевина от воспоминаний. Я теряюсь, потому что, очевидно, Тициано даже не нужно целовать меня, чтобы получить меня в свои руки. Воспоминания о его поцелуях, о его прикосновениях заставляют меня быть готовой сделать все, что он захочет.

Я ворчу, раздражаясь на себя, потому что не могу просто смириться с тем, что стану его личной маленькой шлюхой, хотя ничто и никогда не было так хорошо, как то, что я вела себя именно так прошлой ночью. То, как он смотрел на меня, когда я просила, когда умоляла... Каждый раз…

Сосредоточься, Рафаэла! Сосредоточься, черт возьми!

Я заслуживаю уважения! Это моя жизнь, и она не может сводиться к тому, чтобы раздвигать ноги, когда захочет этот ублюдок. Я не могу превратиться в женщину, которая раздвигает ноги перед своим мужем, когда он захочет, только из-за гребаного документа. Я отказываюсь быть кем-то иным, кроме как собственностью Тициано.

Мой взгляд устремляется на подарки, все еще стоящие на серванте. Луиджия права. Если я не буду вести себя так, как подобает, никто не будет относиться ко мне подобным образом. Если я не потребую уважения, я его не получу. Мне не нужна любовь, но я хочу уважения, и первым, кто узнает об этом, будет идиотский младший босс, который теперь известен как мой муж. Он поймет, что я не заколдованная Золушка, и в знак благодарности за то, что ее вычеркнули из жизни прислуги, будет держать рот на замке и ноги нараспашку.

Это его работа - подавать пример и требовать, чтобы все относились ко мне со всей пышностью, которая полагается жене, независимо от того, как я сюда попала. Мне все равно, что они уважают меня только из-за него, лишь бы уважали, а пока Тициано этого не понимает, никто другой этого не поймет.

Думаю, в конце концов, наше изгнание – это почти подарок, потому что независимо от того, вступила я на поле боя с закрытыми глазами или нет, я понимаю, что в итоге оказалась в самом центре войны. И первая большая битва будет в моем собственном доме. Моего нового дома. И она не будет красивой.

Еще одна вещь, в которой Луиджия права? Мне нужно сделать несколько покупок.

38

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Услышать шум в столовой в крыле моих родителей и пройти мимо – это новый опыт. Не то чтобы я сильно расстраивался из-за того, что пропущу один или несколько семейных ужинов. В основном потому, что я знаю, что у мамы наверняка включен режим драмы на самом интенсивном уровне. Но это все равно странная новинка. Я поднимаюсь наверх, уже улыбаясь тому, что, как я знаю, ждет меня.

Рафаэла не отвечала на мои звонки сегодня днем, когда я пытался поговорить с ней, и с тех пор я планировал научить ее, что она не должна игнорировать меня, как бы она ни была зла на меня.

Мне сообщили, что она отправилась с Габриэллой за покупками. Я знаю, что она приехала почти два часа назад и с тех пор остается дома, но ничего из этого сама Рафаэла мне не сообщила.

Я удивляюсь восхитительному аромату, который встречает меня на лестничной площадке. В это время суток единственное место, где обычно подают еду во всем доме, – это крыло моей мамы, и персоналу буквально запрещено подавать еду в любой другой части особняка.

Анна смягчила это правило, только когда Габриэлла переехала к Витторио, потому что не дай бог за ее столом оказалась бы бразильская путана. Но Рафаэле нужно есть, и если нам запрещено участвовать в семейных ужинах, то очевидно, что она должна была что-то заказать или приготовить.

Однако, войдя в дом, я понимаю, что этот аромат - лишь первая из нескольких новинок. Я бы задумался, в то ли крыло я попал, но очень сомневаюсь, что у кого-то из моих братьев за одну ночь появилось пристрастие к красочным предметам декора. И я не думаю, что даже Габриэлле хватило бы смелости внести в комнату Витторио такие радикальные изменения, какие были сделаны в моей.

Темные шторы были заменены на светлые, почти белые. В гостиной также исчез серый ковер, а на его место постелили новый, в земляных тонах. Диван обзавелся подушками, а кресла - покрывалами. По всей поверхности разбросаны фоторамки, и, к моему удивлению, на них действительно висят фотографии.

А обеденный стол... Он накрыт. На двоих. С тарелками, тканевыми салфетками и даже цветочной композицией. И на кухне, на моей кухне, есть персонал. Я недоверчиво сужаю глаза.

Не думаю, что, за исключением Луиджии и самой Рафаэлы, я когда-либо встречал сотрудников, действительно работающих в моем доме. Сотрудников, притворяющиеся работающими, чтобы столкнуться со мной? Конечно! Но занятые? Действительно? Никогда.

В любом другом случае я бы просто похвастался, что моему члену понадобилась всего одна ночь, чтобы выполнить работу, но, когда речь идет о Рафаэле? Что-то здесь не так.

— А, ты пришел, — говорит Рафаэла, появляясь в коридоре в темно-синем платье и на высоких каблуках.

Видимо, она переделала не только мой интерьер. Ее светлые волосы стали немного светлее и на несколько пальцев короче, не знаю, из-за завитков на концах или из-за того, что они были подстрижены.

Она идет ко мне своей сексуальной походкой, и я наклоняю голову в восхищении. Красивая. Она потрясающе красива. Накрашенная и опрятная, или голая, перекатывающаяся в моем рту.

— Добрый вечер, — говорит она на расстоянии вытянутой руки. — Я не знала, во сколько ты приедешь, поэтому еще ничего не подала.

Если бы ты ответила на мой звонок, то могла бы знать. Но я этого не говорю. Одним шагом я сокращаю расстояние между нами и обхватываю ее за талию. Рафаэла раскидывает руки на моей груди, и ее взгляд не обращает внимание двух женщин в нескольких метрах от меня.

В моем крыле нет стен, поэтому я не сомневаюсь, что две сотрудницы сейчас внимательно наблюдают за нашим общением.

— Привет, куколка. Ты планируешь меня отравить? — Спрашиваю я так, чтобы слышала только она.

Она тихо смеется и щелкает языком.

— Думаю, тебе придется поесть, чтобы узнать.

Теперь моя очередь смеяться.

— Тебе понадобится что-то посильнее яда, чтобы прикончить меня, принцесса.

— Полагаю, это еще одна вещь, которую нам придется подождать, пока ты не съешь все, чтобы узнать.

Я сужаю глаза, потому что Рафаэла говорит это серьезно. Она ведь не стала бы пытаться отравить меня, правда?

— Тебе будет не хватать моего члена, — дразню я, и Рафаэла закатывает глаза. — Тяжелый день, куколка? —Спрашиваю я, указывая головой на пространство вокруг нас. — Шопинг и перепланировка? А я-то гадал, найду ли я тебя лежащей в постели, все еще ноющей о том, что тебя заставили выйти замуж.

Рафаэла фыркает, слегка отталкивает меня и делает шаг назад. Я позволяю ей уйти.

— Если я не плакала прошлой ночью, выполняя худшую часть своих обязанностей, то почему я должна оставаться в постели сегодня, выполняя веселую часть?

— Худшую часть? — Спрашиваю я, приподняв бровь, и моя готовность позволить ей уйти исчезает. Я сокращаю расстояние, которое она между нами проложила, и на этот раз мои руки обхватывают ее гораздо нежнее. Я провожу одной рукой по ее распущенным волосам, а другой хватаю ее за талию. — Лгунья, — шепчу я ей на ухо за несколько секунд до того, как завладеть ее ртом в карающем поцелуе.

Я сильно прикусываю ее нижнюю губу, и Рафаэла тихо стонет мне в рот, пользуясь тем, что я обхватил ее, чтобы тереться об меня, забывая или игнорируя, что мы не одни. Мне очень нравится эта капитуляция и отсутствие сдерживания. Я прерываю поцелуй, только когда понимаю, что она совсем запыхалась.

— Я собираюсь помыть руки перед ужином, — говорю я, делая шаг назад, и она на несколько секунд замирает в оцепенении, закрыв глаза.

— Я попрошу персонал накрыть нам, — тихо отвечает она, ее губы покраснели и припухли.

***

— Что ты делаешь? — Спрашивает Рафаэла, уже сидя за столом и глядя на меня с нахмуренными бровями.

Я заглядываю под диван и за мебель в гостиной, но ничего не нахожу, так же как не нашел ничего и в других местах, куда заглядывал, когда ходил в нашу спальню.

— Искал ловушки, которые ты могла расставить.

Она закатывает глаза.

— О, ради Бога, Тициано! — Протестует она, поворачиваясь к столу. — Ужин остынет.

Я смотрю на нее с подозрением, но все же подхожу к столу и сажусь на место во главе, которое Рафаэла зарезервировала для меня. Странно, но в этом нет ничего странного. А вот что точно странно, так это то, что она подает мне мою тарелку и ставит ее передо мной.

Я жду, что она возьмет и себе, но не ем. Я все жду, когда она сделает это первой.

— Что? — Спрашивает она.

— Разве ты не собираешься есть?

Рафаэла смотрит на свою тарелку, потом на меня. Затем одна ее бровь поднимается.

— Ты волнуешься, муж?

— Ты же не попытаешься меня отравить? Мой брат был бы очень расстроен.

Она смеется.

— А он бы расстроился? Потому что, судя по тому, что Габриэлла рассказала мне сегодня днем, я думаю, он был бы очень рад, может быть, даже дал бы мне приз за то, что избавился от тебя. — Рафаэла опирается локтями на стол и выжидающе смотрит на меня. — Ешь, муж. Я попросила приготовить твое любимое блюдо.

Брускетта с пармской ветчиной и горгонзолой - мои любимые закуски, но сегодня они кажутся слишком сомнительными. Я заметил, что на кухне больше никого нет.

— Где персонал?

— Я отпустила их. Может быть, мне не нужны свидетели.

Я беру одну из закусок и кладу ее в рот. Потому что, нет. Рафаэла бы так не поступила. Я так не думаю. Вкус такой же, как и всегда, так что ей пришлось бы использовать яд без запаха, цвета и вкуса. А такой она не смогла бы легко достать.

Рафаэла смеется, берет вилку и нож и медленно отрезает кусочек брускетты, вместо того чтобы сразу поднести его ко рту. Я смотрю, как нож ходит туда-сюда, медленно сжимая хлеб, когда она могла бы просто откусить.

Она заканчивает отламывать брускетту, накалывает меньший кусок вилкой и подносит его ко рту.

— Похоже, на сегодня ты в безопасности, муж, — говорит она, сглотнув, но ее тон звучит нарочито угрожающе.

— На сегодня?

Она пожимает плечами.

— Видимо, да.

— Садистская штучка.

Она снова смеется, и мы едим в приятной тишине. Еще одна новинка, если сравнивать с семейными ужинами, на которых мне приходилось присутствовать всю жизнь.

Когда мы покончили с закусками, Рафаэла снова подает мне салат, и я не могу не отнестись с подозрением к ее услужливости. Это определенно не то, чего я ожидал.

Я мысленно отмечаю, что нужно проверить свою сторону кровати, прежде чем ложиться на нее.

— Только не баклажаны. Пожалуйста, — прошу я, когда она начинает подавать мне основное блюдо. Однако она все равно накладывает и ставит передо мной тарелку. — Думаю, ты не слышала, но я просил тебя не добавлять баклажаны.

— Я тебя услышала, — уверяет она, угощаясь.

— Я не ем баклажаны с тех пор, как мне стукнуло, ну не знаю, лет восемь?

— Хорошо, что тебе уже за тридцать, не так ли? — Отвечает она, даже не глядя на меня, уже приступая к еде.

И хотя я склоняю голову над тем, что было сказано между строк, я решаю поступить так же. Я съедаю все, что лежит на моей тарелке, кроме баклажан, и откладываю столовые приборы, давая понять, что я сыт.

— Я бы хотела съесть десерт, как только ты закончишь, — предупреждает Рафаэла, заканчивая свой ужин.

— Но я уже закончил.

— Нет, не закончил.

Я смотрю на положение своих столовых приборов, она смотрит на положение моих столовых приборов, потом на баклажаны.

Она проводит кончиком языка по внутренней стороне щеки и ждет. Я снова беру столовый прибор и, вопреки всем своим инстинктам, накалываю ломтик баклажана на вилку и ем его. Горечь не такая сильная, но я чувствую ее в каждом уголке рта. Ненавижу это дерьмо.

Рафаэла улыбается и с нескрываемым удовлетворением следит за каждым кусочком, который я жую и глотаю. Когда я заканчиваю, она убирает обе наши тарелки и встает, унося их на кухню и возвращаясь с двумя бокалами.

Рафаэлла ставит один передо мной и берет другой.

— Твое любимое? — Спрашиваю я, наблюдая за тем, как она поглощает забальоне.

— Нет, больше всего я люблю канноли, с любым вкусом. Но мне также очень нравится забальоне.

— Классика.

— Настоящий итальянец ценит забальоне — заявляет она и смеется про себя.

— А каково настоящей итальянке жилось в Нью-Йорке?

— Поначалу хаотично, потом мне стало нравиться. Но я скучала по канноли. — Говорит она и облизывает губы, стирая остатки сладости, а я сразу подумал, знает ли она, насколько это сексуально? Я уверен, что нет.

Я ем свой десерт, пока ничего не остается, и, убрав со стола, впервые с момента моего прихода замечаю в своей жене некоторую неуверенность. Интересно.

— Готова к худшей части своих обязанностей, жена? — Я дразнюсь, протягивая ей руку, но Рафаэла не отвечает.

Она просто переплетает свои пальцы с моими, и мы молча идем в спальню. Однако, как только мы проходим через дверь, я прижимаю ее к дереву.

— Я тут подумал... — говорю я, держа наши лица очень близко друг к другу. — Я думаю, что с сегодняшнего вечера, когда бы я ни находился в этой комнате, я хочу, чтобы ты была голой.

— Как это? — Спрашивает она, уже задыхаясь, ее зрачки расширились, хотя я едва к ней прикоснулся. — Ты не можешь просто решить, что я всегда буду голой, когда мы находимся в комнате.

— Моя комната, мои правила.

— Я думала, это наша комната.

— Так и есть, как и весь остальной дом твой. Ты высказала свое мнение, куколка, и я послушал. Я даже съел баклажаны, а я ненавижу баклажаны, потому что ничто другое, кроме как проявление такого господства над тобой, не убедило бы меня сделать это. Это твой дом, принцесса. За этими стенами ты можешь делать все, что захочешь, но здесь ты будешь подчиняться любой моей прихоти, и тебе это понравится. Мы договорились?

Рафаэла делает большой глоток воздуха, прежде чем ответить мне.

— Договорились.

— Хорошо, принцесса. Тогда будь хорошей женой и начинай выполнять свою часть работы.

39

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Сделка? Ты заключила с ним сделку? — Недоверчиво спрашивает Габриэлла. — Сделку, которая подразумевает сексуальные услуги?

— Это не может считаться услугой, если это моя обязанность. — Я пожимаю плечами, и моя подруга поднимает одну бровь. — И не смотри на меня так, леди, ровно в девять.

Щеки Габриэллы мгновенно краснеют, когда я напоминаю ей о соглашении, которое она заключила с мужем. Которое, кстати, гораздо более скандальное, чем мое.

Она ерзает на полу, где мы сидим, и накладывает себе еще немного мороженого на кофейном столике, прежде чем ответить.

— Я не осуждаю. — Она поднимает руки в знак капитуляции. — Просто я не думала, что ты готова пойти на такие уступки.

— Я учусь выбирать битвы, и если спальня – это поле боя, на котором не стоит сражаться, то нет смысла и пытаться. Дни принадлежат мне, ночи - ему. И это не значит, что я буду грустить по этому поводу.

— Что все так хорошо?

— Я потеряла все шансы сопротивляться этому ублюдку, когда позволила ему поцеловать себя. — Я качаю головой, сожалея об этом. — Если бы только изобрели машину времени! Клянусь, я бы вернулась в ту ночь, только чтобы сказать глупой Рафаэле из прошлого, что поцелуй с Тициано Катанео - худшая ошибка в ее жизни.

Или, может быть, мне стоит вернуться еще раньше и сказать той болтливой девчонке, которая ему посмела ответить, чтобы она держала рот на замке.

— И ты концентрируешься не на той части сделки, — ворчу я.

— Правда? А на которой надо?

— Та, где Тициано делает то, что я хочу в течение дня.

— А, но та часть, где ты согласился никогда не носить одежду в спальне, кажется намного интереснее...

— Я также помню кое-кого, кто согласился не носить одежду, Габриэлла... И не только в спальне. Твой потолок из стекла, дорогая.

— Не знаю, зачем я тебе все это рассказала, — пробормотала она.

— Что? — Спрашиваю я, сузив глаза, наблюдая, как выражение его лица меняется с расстроенного на довольное.

— Ничего.

— Ничего, ничего, Габриэлла?! Прекрати глупить!

Она широко улыбается.

— Я все еще не могу поверить, что мы невестки, — радуется она, протягивая руки и притягивая меня к себе. — Это удивительно, правда?

— Это единственное, что в этом есть хорошего, — соглашаюсь я, тоже обнимая ее.

— Это и твое согласие... — насмехается она, и я толкаю ее. Она смеется.

Я тоже беру мороженое и засовываю ложку в рот.

— Не могу дождаться, когда ты выйдешь из-под домашнего ареста. Думаю, я буду плакать от восторга, когда ты сможешь ходить на семейные обеды.

Я фыркаю, облизывая ложку.

— Я, наверное, и недели не протяну, прежде чем мне снова запретят их посещать, Габи, прости, но у меня нет ни единого шанса в аду, что я буду спокойно выслушивать глупости синьоры Анны. И ты тоже не должна.

Габи пожимает плечами.

— Она больше не ругается на меня. Она просто бросает на меня косые взгляды.

— Это потому, что Дон ясно дал понять, где твое место, а где ее. Этого я пытаюсь добиться и от Тициано.

Не знаю, достаточно ли будет этого соглашения, но, по-моему, это хорошее начало.

— А он заметил твою новую одежду? Твою прическу?

Я отвожу взгляд, проводя языком по краю зубов, потому что да, Тициано заметил мою половину гардероба, который практически заполнился за ночь. Но одна новинка удивила его больше, чем все остальные.

Озорное выражение его лица, когда я сняла трусики и Тициано увидел меня полностью выбритой, заставило меня прикусить губу. Святые угодники, как же я проста! Мое тело реагирует на одну только мысль о его желании. Это даже не должно быть возможным.

— Ты... — начала я, но остановилась на полуслове.

— Что я? — Спрашивает Габриэлла, набивая рот мороженым.

— Ничего.

Она сужает глаза.

— Ничего, совсем ничего! Что я?

Я прикусываю губы, набираясь смелости. Я же не могу спросить об этом кого-то другого.

— Ну… тебе легко с Доном?

Габриэлла моргает, и на секунду мне кажется, что она не поняла, что я имею в виду, но потом она откидывает голову назад и смеется.

— Не думаю, что когда-нибудь найдется слово, чтобы описать, насколько я "легка" для Витторио. Ему достаточно взглянуть на меня, и я вся мокрая. Иногда даже не это. Сообщение, фраза по телефону... И вся легкость не кажется такой уж легкой.

— Это пройдет? — Спрашиваю я, немного слишком волнуясь, и Габриэлла снова смеется, на этот раз громче.

— Надеюсь, что нет. О, и я надеюсь. Очень надеюсь.

— Мне кажется, ты слишком пессимистично смотришь на все это.

— Ты ведь помнишь, что ты вышла замуж за Тициано Катанео?

Я пожимаю плечами.

— А я замужем за Витторио Катанео. Если я могу быть с ним счастлива...

— Это другое дело. Вы влюблены.

— И кто сказал, что вы с Тициано не можете влюбиться? Вы начинали по-разному, но...

Мой смех обрывает слова Габриэллы, и она, нахмурившись щелкает языком.

— Ты смешная, Габриэлла. Очень смешная.

— Я просто говорю, что это не невозможно.

— А я говорю, что ты сошла с ума.

— Может быть... А может, ты ошибаешься.

— Нет, не ошибаюсь.

— А... А как же твои родители? — Она меняет тему, и хотя я благодарна, что мы вышли из страны фантазий, новая тема мне не очень нравится. — Есть еще какие-нибудь признаки их присутствия?

— Моя мама прислала мне сообщение, чтобы попросить о визите, который она хотела нанести. Я не ответила.

— Твой отец?

— Полное молчание. Ничего нового.

— Мне жаль, что тебе приходится иметь с ними дело.

— Мне тоже, мой друг. Мне тоже.

40

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Я знаю, что у нас не было планов по расширению территории в краткосрочной перспективе, но Лас-Вегас, это не та возможность, которую мы можем игнорировать, — говорит Маттео, и Витто на мгновение задумывается.

— А вы уверены, что все члены МК мертвы?

— Каждый, блядь, из них.

— Это чертовски странно. — Говорю я, нахмурившись. — Я имею в виду, что члены мотоциклетного клуба склонны к дезорганизации, мы это уже знаем, но убивать себя из-за женщины? Неужели они все только что покончили с собой из-за киски?

Я откидываюсь на спинку стула, переплетая пальцы на коленях. Сидя за столом переговоров в кабинете Витторио в тренировочном центре. Дон, Маттео, Чезаре и я обсуждаем неожиданную новость.

Лас-Вегас, ранее принадлежавший "Жнецам пустыни MК", внезапно стал потенциальным завоеванием, когда все члены клуба мотоциклистов были найдены мертвыми сегодня утром. Источники сходятся во мнении, что мотивом для убийства стал спор между лидером и его вторым командиром из-за женщины, которая в итоге тоже погибла.

Похоже, что клуб мотоциклистов раскололся, когда два лидера решили претендовать на одну и ту же женщину, и две половины столкнулись в некоем подобии всеобщего насилия, пока никого не осталось. Отличная шутка.

— Кого бы нам послать? — Спрашивает Чезаре. — У каждого картеля и мафии в Южной Америке наверняка есть представитель, который уже едет в Вегас или пакует чемоданы.

— Никто из них не сравнится с Саградой, — говорю я, потому что это правда. — Расширить домен не составит труда. Я могу поехать, — предлагаю я, потому что побыть в Вегасе, это не так уж плохо. И кто, как не я, может основать новую территорию?

— Если ты забыл, младший босс, ты только что женился, — говорит Витторио с многозначительным видом, и я понимаю, что ответ, что я не собирался оставлять жену, ничего не изменит, особенно когда мой брат завершает свое заявление холодной улыбкой.

Я не поеду в Вегас не потому, что брат беспокоится о моем браке, а потому, что он наказывает меня за это. Я медленно выдыхаю, сдерживая желание сказать Дону, чтобы он шел на хрен.

— Кто же? — Спрашивает Маттео, потому что для него, очевидно, я тоже был лучшим вариантом.

— Энцо проделал хорошую работу ранее, — комментирует Витторио, и я сжимаю зубы, сглатывая непроизвольное царапанье в горле. — Может, нам и не нужно никого посылать.

Одного взгляда на моего старшего брата более чем достаточно, чтобы понять, что его предложение было сделано не без умысла. Ему надоело знать, что я ненавижу этого сукиного сына и что, если бы не тот факт, что он в Америке, за целым океаном, я бы его уже убил.

Может, решение Витторио и имеет смысл, но раньше он никогда не впивался мне в глотку. Конечно, из всех людей, которым Витторио мог бы поручить работу, о которой я просил, это был бы именно он, и не иначе как для того, чтобы спровоцировать меня. Ухмыляющийся взгляд, который бросает на меня Чезаре, только подтверждает это.

— Возможно, — соглашается Маттео. — В любом случае, новость пришла от него. Это будет хорошей наградой.

— Поговори с ним об этом, Тициано, — Витторио отдает мне приказ, и мне остается только кивнуть, потому что если мне и придется что-то сказать, то уж точно не "да, дон". — Что-нибудь еще? — Спрашивает он у Маттео, который отнекивается. — Это все господа. Хорошего вечера.

Я первым встаю и выхожу из комнаты. Чезаре следует за мной.

— Твоя жена что спит в джинсах? — Усмехается он, а я даже не оглядываюсь через плечо.

Я продолжаю свой путь к собственному кабинету в учебном центре.

— Знаешь, возможно, у меня есть решение этой проблемы. Я отправляюсь на Виа дель Поттере. Не хочешь пойти со мной? — Спрашивает он, останавливаясь у двери, когда я вхожу в свой кабинет.

— Нет, не хочу.

— Нет? — Спрашивает он, и мне не нужно смотреть на брата, чтобы понять, что он нахмурил брови. — Почему нет? Тебе запрещено посещать ужины, тебе даже не нужно придумывать оправдание, чтобы их пропустить.

— Если меня не подводит память, я тебе ничего не должен объяснять, — отвечаю я, глядя на него впервые с тех пор, как мы покинули кабинет Витторио.

Мой брат улыбается.

— Куда ты идешь?

— Не то, чтобы это было твоим делом, но домой.

Я смотрю на часы - без четверти семь. У меня есть пятнадцать минут, чтобы успеть к назначенному Рафаэлой времени ужина.

Чезаре громко смеется.

— Три дня? Неужели тебе хватило трех дней, чтобы забыть о том, что ты "собирался жениться, а не брать на себя обязательства"?

— Единственное мое обязательство – это мой член, Чезаре, и пока я не устану, то, что он найдет у себя дома, будет гораздо лучше, чем то, что он найдет на Виа дель Поттере.

Вот уже три дня единственная причина, по которой я встаю с постели, это перспектива вернуться к ней. Конечно, после того, как приду домой ровно в семь вечера и съем все, что выберет моя жена.

Мой ответ не мешает Чезаре снова рассмеяться, но он пожимает плечами.

— Как скажешь... — Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается, прежде чем закрыть дверь. — Кстати, интересно, что ты сделал со своим гаражом, — с улыбкой комментирует он, и я хмурюсь.

— Что значит, что я сделал со своим гаражом? О чем ты, блядь, говоришь?

***

Она расставила все мои машины.

Каким-то образом Рафаэле удалось убедить одного из сотрудников осмелиться проехаться на моих машинах, и она не только расставила их в алфавитном порядке и по цветовым группам, но и разбросала в них мусорные ведра с фразами вроде: "Чувствуйте себя как дома, но помните, что вас здесь нет. Выбрасывайте мусор в урну" и освежители воздуха во всех моих спортивных машинах. Теперь, вместо кожи, они пахнут лавандой.

Лавандой блядь!

Я медленно поднимаюсь по ступенькам к дому, а в голове мелькают мысли о том, как наказать ее за дерзость. Рафаэла уже не в первый раз проверяет на прочность наше соглашение. Она внесла и другие изменения в дом, даже в мой кабинет.

Она перекрасила стены, сняла не понравившиеся ей картины и даже попросила у меня разрешения заменить часть мебели. На что я ответил, что это ее дом. Я знал, что не могу ослабить бдительность с этой кретинкой, но не предполагал, что у нее хватит наглости трогать мои машины.

Я думал, что она ограничится созданием глупых правил сосуществования, которые она устанавливала, например, всегда класть грязные носки в корзину, опускать сиденье унитаза и всегда закрывать зубную пасту. Правила, которые я действительно не против соблюдать. Но это…

Когда я выхожу на лестничную площадку, то обнаруживаю, что она сидит на диване с самым невинным лицом в мире и возится с мобильным телефоном. На ней платье, облегающее все ее изгибы, и пара золотых туфель на каблуках. Волосы распущены - так, как она знает, что мне это нравится.

— Привет, муж, — приветствует она, и озорной блеск в ее глазах, это все, что мне нужно увидеть, чтобы понять, что она полностью осознает, что переступила черту.

— Привет, жена.

Я прохожу в гостиную, протягивая ей руку. Рафаэла слегка хмурится.

— Не хочешь ли ты сначала подготовиться? — Спрашивает она, потому что я всегда стараюсь снять пиджак и галстук перед ужином, но не сегодня. Я сегодня тороплюсь.

— Нет, я в порядке.

Она пожимает плечами и встает, мы садимся за стол, и начинается привычный танец. Рафаэла подает мне закуски, и я ем, с каждым кусочком отмечая, что между нами и наказанием, которого она заслуживает, остается все меньше минут.

41

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Спасибо, девочки. Спокойной ночи, — прощается Рафаэла с персоналом, вставая из-за стола.

Я лишь киваю им, после чего переплетаю пальцы с пальцами жены и веду ее по коридору к спальне. Я отсчитываю пять шагов, прежде чем прижать Рафаэлу к стене. Она задыхается, а ее глаза расширяются.

— Тициано! — Мое имя прозвучало как предупреждение, когда я приблизил наши лица друг к другу.

— А как же муж?

— Что, по-твоему, ты делаешь?

— Что я делаю, Рафаэла? — Спрашиваю я, просовывая одну из своих ног между ее, заставляя их раскрыться для меня. И несмотря на протесты из ее уст, глаза Рафаэлы быстро закрываются, а из горла вырывается тихий стон.

— Там люди, Тициано! — Она вспоминает об этом в тот момент, когда ее бедра начинают опускаться на мое колено.

— Тебе было весело с моими машинами, Рафаэла? — Спрашиваю я, практически приклеившись к ее рту, мои губы двигаются по ее губам. — Облепила их ароматизаторами? — Вопрос вырывается у меня сквозь зубы, и я не знаю, что бесит меня больше: дерзость этой женщины или тот факт, что даже сейчас, злясь на нее, желание трахнуть ее даже больше, чем желание наказать ее.

Хорошо, что я могу делать и то, и другое одновременно.

— Я собираюсь трахнуть тебя прямо здесь, Рафаэла, и ты не имеешь права отказаться, поскольку надругалась над моей коллекцией.

— Твоя коллекция была в моем гараже! — Она задыхается, когда мое колено вдавливается в ее медову ...

— Твоя коллекция была в моем гараже! — Она задыхается, когда мое колено вдавливается в ее медовую киску. Ее влага уже впиталась в ткань моих брюк.

— А моя спальня находится в этом коридоре.

Я лижу кожу от ее шеи до щеки, и Рафаэла снова тихонько стонет.

— Тициано, — хнычет она, когда я сжимаю в ладонях ее грудь. — И ты собираешься трахать меня в коридоре? Там, где любой сотрудник может увидеть?

— Я думал трахнуть тебя у окна, Рафаэла, чтобы вся Кантина видела, как красиво ты стонешь под мое имя, но нам запретили, так что тебе придется подождать.

— У тебя не хватит смелости, — бросает она, расширив глаза и сложив руки на моей груди. Я широко улыбаюсь.

— А у тебя бы хватило? — Спрашиваю я, и Рафаэла с сомнением наклоняет голову.

— Раздевайся, жена.

Я делаю шаг назад, и тело Рафаэлы прижимается к стене. Она раскинула руки в стороны, ее щеки покраснели, зрачки расширились, а грудь вздымается и опускается. Выражение ее лица - смесь неповиновения и покорности. Она пытается найти выход, но отказывается первой нарушить наше соглашение.

Ее глаза перемещаются к пространству в коридоре, как будто она пытается измерить расстояние между нами и двумя работниками на кухне, если в доме нет других. Оно скрыто, и через несколько секунд Рафаэла возвращает свое лицо на одну линию с моим, после чего делает глубокий вдох и отстраняется от стены.

Моя жена хватает подол своего приталенного платья и одним движением стягивает его с себя, бесцеремонно демонстрируя гладкую кожу. То, что она не стыдится своей наготы, - еще одна черта, которая мне нравится в Рафаэле. Не то чтобы ей было чего стыдиться. Вовсе нет! Она чертовски сексуальна. Чертовски горячая! Но глупая скромность, это то, что постоянно прививается женщинам в нашей среде.

Белье, черный кружевной комплект, она вскоре снимает и бросает на пол в коридоре.

Совершенно голая Рафаэла смотрит на меня, словно бросая вызов:

— И что теперь

— А теперь?

Я без всякой деликатности просовываю руку между ее ног. Мои пальцы легко скользят по ее мокрой киске. Мой смех становится хриплым, когда я снова прижимаюсь к ней всем телом и грубо трусь тканью пиджака о ее чувствительные соски.

— Твой рот говорит, что ты не хочешь, чтобы тебя поймали, куколка... Но твоя киска? Кажется, ей очень нравится эта идея. — Рафаэла прикусывает губу, проглатывая стон, когда я массирую ее клитор, и я снова смеюсь, приближая рот к ее уху облизывая его, прежде чем прошептать. — О, нет, принцесса. Ты будешь не стонать. Ты будешь кричать. Твоим наказанием будет то, что каждый гребаный слуга в этом доме услышит, как хорошо твой муж трахает тебя.

Я опускаю пальцы вниз, вводя по два в тугой канал, и Рафаэла откидывает голову назад и трется ею о стену. Я провожу губами по ее шее, покрывая поцелуями ее плечи и спускаясь ниже, чтобы пососать один из ее твердых сосков.

Я смотрю на нее, улыбающуюся, с ее грудью у меня во рту. Я медленно раздвигаю пальцы и без предупреждения ввожу их в ее горячую киску. Рафаэла закатывает глаза и хрипит, пытаясь сдержать крик, но это бесполезно, потому что я делаю это снова, посасывая маленький аппетитный сосок и кружа его языком, пока мои пальцы трахают ее в бешеном темпе, она пытается закрыть рот руками, но я держу ее запястья, прижав их над ее головой.

Все ее тело содрогается от усилий, которые она прилагает, пытаясь сохранить неподвижность. Я снижаю темп, делая его медленным, плавным, и Рафаэла облегченно вздыхает. Я медленно вращаю пальцами внутри нее, расширяя стенки, которые заставляют мой член пульсировать от желания быть сжатым ими.

Я изгибаю пальцы и двигаю ими так, и Рафаэла хнычет, извивается и трется о стену, выгибает спину, вдавливая свои восхитительные груди мне в рот.

От сдерживаемых криков у нее слезятся глаза, а приоткрытый рот немо умоляет меня избавить ее от страданий.

Я обвожу ее сосок в последний раз и облизываю всю кожу до самых губ. Я целую ее, продолжая нежно массировать ее восхитительную киску, медленно двигая пальцами в мучительной пытке, которая приводит мою жену в полное отчаяние, но она по-прежнему молчит.

Мой язык впивается в ее, посасывая и облизывая каждый изгиб и контур.

— Вкусно, — бормочу я, прерывая поцелуй.

— Тициано... — умоляет она, и я смеюсь, вытаскивая пальцы из нее до упора, медленнее, чем когда-либо прежде.

— Кричи для меня, принцесса.

Я ввожу вытянутые пальцы глубоко в киску Рафаэлы, и этот натиск застает ее врасплох, и она не успевает сдержать крик, рвущийся из ее горла. Я наклоняюсь, хватаю сосок, который еще не успел облизать, и крепко сосу его, зная, что собираюсь оставить там след.

Рафаэла извивается в моей хватке, перекатывается в моей руке, оседлав мои пальцы, и я ввожу в нее третий, прекращая всякий контроль, который она еще сохранила.

Она стонет и кричит без остановки, догоняя свой оргазм, не заботясь о том, кто может услышать, и когда она кончает, восхитительная, дрожащая и стонущая, я не даю ей ни минуты, чтобы прийти в себя. Я освобождаю ее запястья, но она не двигается, они остаются на месте, пока мои пальцы ищут презерватив. Я расстегиваю ремень и расстегиваю брюки, вытаскивая член и яйца из штанов, не спуская их. Надеваю презерватив и хватаю Рафаэлу за талию, поднимая ее в воздух. Все еще содрогаясь, она скрещивает ноги позади меня.

— Надень его для меня, куколка.

Ее руки, хотя и дрожащие, крепко держат меня и направляют мой член к ее входу. Ощущение того, как ее мышцы расширяются, чтобы принять меня, проверяет мою решимость. Рафаэла смотрит на меня, на ее лице написано желание, потому что еще одна вещь, которую я узнал о своей жене, это то, что она восхитительно жадна, когда дело доходит до моего члена.

Я насаживаюсь на нее, вызывая очередной крик Рафаэлы, которая откидывает голову назад, закрывает глаза, открывая мне свое горло. Я лижу и сосу ее всю, двигаясь вперед-назад в карающем, восхитительном ритме. Я практически рычу, когда чувствую еще более сильное сжатие своего члена, чем то, которое было получено от моих пальцев.

Рафаэла выгибается еще больше навстречу мне, ее тело полностью переполнено уничтожающим ее удовольствием и требует еще. Ее крики и стоны - не единственный шум в коридоре. Неповторимая мелодия наших бедер, бьющихся друг о друга, влажный звук моего члена в ее киске, все это громко, и любой в соседней комнате будет знать, чем мы занимаемся.

От этой перспективы мой член набухает еще больше, усиливая удовольствие, текущее по моим венам. Рафаэла впивается ногтями в мои плечи, а мои короткие, жесткие толчки безжалостно опустошают ее.

Я целую ее плечи, колени, шею и лицо - любой участок кожи, до которого могу дотянуться, кроме ее рта. Я оставляю его свободным, чтобы она могла объявить всем, кто будет слушать, как сильно хозяйке нравится, когда мой член находится внутри нее.

— Тициано! — Она кончает, выкрикивая мое имя, все ее тело дрожит в моих руках, рот открыт, а голова по-прежнему откинута назад.

Я замедляю свои толчки, медленно поедая ее, пока она успокаивается и ее душа возвращается в тело.

Когда она открывает глаза, я отцепляю ее от стены и начинаю идти к нашей спальне.

— Что ты делаешь? — Спрашивает она, задыхаясь, прикусив губу и лукаво застонав, когда движение походки заставило мой член двигаться внутри нее.

— Теперь, да, наша ночь может начаться.

42

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Но они пахли чистой кожей! — Я запротестовала, и недоумение на лице Тициано было бесценно.

— Это спортивные машины, Рафаэла. Кожа – это именно то, чем они должны пахнуть.

— Я не согласна. Мне гораздо больше нравится, когда они пахнут лавандой.

— Блядь! — Ворчит он, переворачиваясь в постели на живот и прикрывая глаза рукой. — От одной мысли об этом мне очень хочется трахнуть тебя на этом гребаном окне!

— Нет, пожалуйста, не надо! — Умоляю я, поднимая руки в знак капитуляции. — Я торжественно клянусь никогда больше не прикасаться к твоим машинам, если ты поклянешься никогда не угрожать трахнуть меня на публике, или трахать меня на публике, вообще-то! — Я поправляю себя, грозя пальцем, когда Тициано опускает руку, озорно улыбаясь.

— Ты предлагаешь внести исключение в наше соглашение? – Спрашивает он, приподняв бровь.

— Предлагаю.

Он фыркнул.

— Похоже, тебе очень понравилось.

Я опускаюсь спиной на кровать, переходя из положения на боку в полностью поверженное.

— Это было здорово! Проблема будет завтра, когда мне придется встретиться с Мартиной и Арией. Вообще, когда мне придется столкнуться с кем угодно. Ведь наверняка о нашем маленьком шоу уже говорят все служащие в этом доме, и не только те, кто работает в нашем крыле.

Я слышу шорох простыней, прежде чем тень Тициано нависает надо мной, и его рука начинает ласкать мой живот, бока, а затем и грудь, и открываю глаза.

— Пусть они говорят. Ты была дома с мужем.

То, как он произносит эти слова, сбивает меня с толку. Как будто его нисколько не беспокоит, что ему вдруг пришлось разделить со мной свою жизнь, стать моим мужем.

А разговоры... Говорить с Тициано так легко... Слишком легко. Я искренне думала, что мы будем парой, которая занимается сексом и сосуществует. За то короткое время, что мне пришлось думать о том, чего я жду от этого брака, с тех пор как я узнала, что он состоится, мне даже в голову не пришло, что разговор с Тициано возможен.

Но это оказалось не просто так, это стало реальностью.

Очевидно, что мы не пара для общения, но мы только что поженились. И больше всего меня удивляет то, что он открыт для этого. Что он это допускает. Я не ожидала этого, но я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравится этот сюрприз. Возможно, со временем мы могли бы стать... ну, не знаю... друзьями?

Взгляд Тициано вдруг стал странным. Я слишком долго молчала?

— Я не хотела все портить с машинами, — признаюсь я, желая отвлечься от мыслей в голове.

— А что ты хотела? — Игриво спрашивает он. — И что же произошло? Ты споткнулась о них, и они оказались в алфавитном порядке и по цвету расставленные?

Я закатываю глаза.

— Нет. Мне пришлось попросить помощи. Я не умею водить машину, — признаюсь я, немного смущаясь. — Я даже думала попросить тебя научить меня, но после твоего маленького шоу только потому, что я переставляла твои игрушки... Я даже не хочу представлять, что будет, если я случайно поцарапаю одну из них.

В этой шутке есть доля правды. Если подумать, может, это и есть чистая правда. Я подумывала о том, чтобы попросить его научить меня водить машину. В Нью-Йорке друзья дали мне несколько уроков, но права я так и не получила, потому что ни отец, ни дядя не разрешили.

Вот что привело меня в гараж, честно говоря. Я хотела посмотреть, есть ли у Тициано машина, на которой я могла бы начать тренироваться. Небольшая и как можно более старая. Чтобы не было проблем с авариями.

Пристрастие Тициано к спортивным и роскошным автомобилям - не секрет. По сути, похвастаться тем, что ты видел одну из машин Тициано, это практически признание великого достижения среди мужчин Кантины. А те, кто утверждает, что припарковал одну из них? К ним относятся как к героям. Ведь помимо того, что машины действительно невероятны, все знают, как любит их младший босс. Я думала, это преувеличение... Ну, это точно не так.

— Никто из нас не хочет этого видеть, Рафаэла, — подтверждает Тициано, внезапно бледнея, и я смеюсь. — Итак, если ты не споткнулась...

— Мне стало любопытно. Как я уже сказала, я не умею водить, но мне нравятся спортивные машины, а я видела только одну или две твоих...

Я говорю полуправду, потому что никогда не признаюсь во всей правде.

— Признаться, коллекция произвела на меня впечатление... Но она казалась такой беспорядочной... Не было никакой логики в организационном порядке. Вот тебе аргумент.

— Потому что в организации не должно быть логики, Рафаэла. Так же, как машины не должны пахнуть ничем, кроме кожи, и им также не нужны мусорные ведра.

Я фыркнула.

— А куда ты будешь складывать мусор?

— Определенно не в машину!

— Никогда? — Удивленно спрашиваю я. — А если, не знаю, вдруг тебе захочется съесть шоколадку в машине? Куда девать упаковку?

— Никому не позволено есть шоколад в моей машине, Рафаэла.

Я снова закатываю глаза.

— А сигареты, куда девать пачку, когда они заканчиваются?

— Я использую портсигар.

— Хорошо, но что делать, если однажды ты забыл портсигар?

— Я держу портсигар в бардачке каждой машины.

— А что, если закончились сигареты в портсигаре и пришлось…

— Мы действительно ведем этот разговор? — Перебивает Тициано, сузив глаза. Волосы на его макушке, более длинные, чем по бокам, свисают вперед, когда он двигается.

Его рука продолжает двигаться вверх и вниз по моей коже в восхитительной ласке.

— Я любопытный человек.

— Мои бедные машины знают об этом.

— Конечно. Бедные, бедные машины. Что ты делаешь если в машине есть мусор?

— Я кладу его в карман и выбрасываю, когда выхожу из машины. — Я открываю рот, но закрываю его и облизываю губы. В этом нет никакого смысла.

Было бы гораздо проще, если бы он держал мусорные ведерки в машинах.

— Где ты вообще взяла эти контейнеры?

Я пожимаю плечами.

— Я купила их в Instagram и доставила сюда. Магазин сразу же отправил их, когда я сказала, для кого они предназначены. У того, что я твоя жена, есть несколько преимуществ.

— Всего несколько? — Спросил он, проведя рукой по моему животу и середине ног.

— Это то, что я сказала.

— Некоторые лучше, чем другие, я полагаю.

— Я не знаю, — Насмехаюсь я, стараясь не ерзать, когда Тициано гладит меня по бедру. Он щелкает языком.

— Не знаешь? Тогда, думаю, мне есть чему тебя поучить.

43

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Я переворачиваю экран своего мобильного телефона, отстукивая ногами каждый шаг. Выходить из дома, отсчитывать секунды до возвращения, стало рутиной в последние недели, но сегодня, в частности, погружение между ног моей жены - не единственная причина, по которой я отсчитываю время. Как будто бесконечная бумажная работа, в которой я утопаю, не была достаточно дерьмовой, в моем ежедневнике еще есть встреча с Энцо, мать его, Леоне, и еще одна - с Витторио.

Раздражать старшего брата всегда было одним из моих любимых развлечений, но в последнее время Дон определенно не входит в список моих любимых людей. И это при том, что даже спустя две недели после моей свадьбы он продолжает наказывать меня при любой возможности.

— Луиджия моя дорогая! — Приветствую я, когда вхожу в зал дома и вижу, как передо мной материализуется экономка. — Как поживаешь?

Я целую ее в щеки, и она дарит мне ту крошечную улыбку, которая бывает только для меня.

— Привет, Тициано. Я в порядке. У тебя есть минутка?

— Для тебя? У меня есть все время в мире.

Она закатывает глаза от моего обаяния, но уголки ее губ приподнимаются еще больше. Теперь ее улыбку можно разглядеть даже без помощи микроскопа.

— Мне просто нужно кое-что спросить мой мальчик, вопрос, который должна была решить Анализа, но она слишком боится тебя, чтобы спрашивать, — лицо Луиджии искажается в неодобрении, и я смеюсь, потому что моя новая экономка определенно боится меня. Она практически убегает каждый раз, когда видит меня. — Это касается свадебных подарков. Они продолжают прибывать и накапливаться в ожидании адресата.

Я хмурюсь и поворачиваю голову.

— Почему Рафаэла до сих пор не открыла их?

Луиджия почти незаметно кривит губы, прежде чем ответить.

— Они адресованы только тебе.

Мой лоб перестает хмурится от этого объяснения, но гнев, который и так уже бурлил в моих венах, усиливается. Сукины дети. Семья – это моя жизнь, но, если бы я мог, я бы убил их всех.

Я делаю глубокий вдох. Если Рафаэла отказалась открывать, значит, ей не все равно.

— Я не буду их открывать, Луиджия. Просто сделай это, пожалуйста. Реши, что останется, а что нет. Что решишь "да" - подари Рафаэле, а что "нет" - распорядись по своему усмотрению.

Она кивает.

— Хорошо, все будет сделано, Тициано.

— До встречи, моя дорогая.

— До встречи. Хорошего дня.

***

— Ты скучал по мне? — Я толкаю плечом Джанни, выходя из машины у ворот дома, и он делает то же самое.

— Ты помял мой костюм, придурок! — Жалуется он, и я снова толкаю его, просто потому что могу.

Придирки к младшему брату – это все, что мне нужно, чтобы выплеснуть часть разочарования, лежащего на моих плечах. День был именно таким, каким я его себе представлял, когда выходил из дома утром.

— Ты не видел меня со свадьбы, я важнее твоего костюма, — говорю я, обнимая его за плечи, пока мы идем в дом, и он фыркает в знак явного несогласия. — Как тебе Южная Америка?

— Чертовски жарко, — ворчит он, и я смеюсь.

— Разве там не зима?

— А Бразилия знает этот сезон? — Возмущается он.

— В точку. — Улыбаюсь я. — Тебе удалось разобраться с закупками для винодельни?

— Да, и еще я сделал остановку в Колумбии, чтобы поставить на место проект семьи Гуальдан, принадлежащий Пабло Эскобару.

— Так эффективно... Таким образом, тебя скоро повысят до консильери.

— И придется работать напрямую с Витторио? Ты сошел с ума?

Я снова смеюсь.

— И снова, братишка, ты прав. — Я отпускаю его, пройдя через двери, потому что он идет в мамину столовую, а я - к себе домой. — На этом мы расстаемся.

— Все еще под землей?

— Ах, как больно быть вторым Витторио... — Я насмехаюсь, а Джанни сужает глаза, забавляясь.

— Разве не правильна поговорка "Боли и радости"?

— Ничего в том, чтобы терпеть Витто каждый день, весь день, нет восхитительного, Джанни.

— Добрый вечер, — говорит Витторио, входя в дверь, и я прикладываю руку к груди в притворном жесте.

— О, ты здесь? Я тебя не заметил, — вру я, и мой брат с презрением почесывает горло, после чего похлопывает Джанни по плечу и направляется в ванную.

Луиджия, стоящая в коридоре и держащая в руках пальто Витторио, бросает на меня взгляд, который должен был бы выражать неодобрение, но не может скрыть своего веселья. Джанни тихо смеется, потому что он пугливый кот.

— Но во всем этом есть и хорошая сторона, брат мой... — говорю я Джанни, уже поворачиваясь к лестнице... — Мой десерт гораздо лучше твоего...

— Кто тебя знает, кто знает, Тициано, — Джанни повышает голос, чтобы я его услышал, хотя я уже наполовину поднялся на первую ступеньку. — Говори так, и я начину верить, что тебе нравится вся эта история с женитьбой.

— Я думаю, это очень хорошо, что ему это нравится, — раздается голос Витторио из ванной, хотя он больше не появляется. — Потому что он будет таким еще очень долго. Золотой юбилей – это самое меньшее, что он мне должен, — ворчит он.

Джанни снова смеется, а я только закатываю глаза.

— Но подождите... У тебя еще есть жена? Я слышал, твоя коллекция обновилась, я надеялся застать тебя в трауре, даже если это ты убил свою жену.

— Чезаре - чертов сплетник, — жалуюсь я. — У меня все еще есть жена, моя коллекция восстановлена, и мы никогда больше не будем об этом говорить.

— У меня есть фотографии.

Я останавливаюсь на первой площадке лестницы и показываю пальцем на Джанни. Он щелкает языком и слегка выгибает шею, беззвучно крича, что его мозг работает на полную катушку. В конце концов мой младший брат решает не говорить то, о чем думает, и начинает идти к туалету, но его смех достаточно громкий, чтобы я спросил:

— Над чем ты смеешься?

Прежде чем затеряться в коридоре, он просто поворачивается ко мне лицом, оглядываясь через плечо.

— Просто вспоминаю, как ты смеялся над Витторио за то, что он не убил Габриэллу за то, что она портила ему лошадей... Мир крутится, брат мой.

Он не ждет ответа, прежде чем исчезнуть, и это хорошо, потому что я действительно не знаю, как на это реагировать. Но Рафаэла не разбила ни одну из моих машин и не сделала с ними ничего серьезного. Она просто переставила их местами. Почти эксгибиционистечиский секс был достаточным наказанием, и не в последнюю очередь потому, что эксгибиционизм никогда не был бы возможен. Я бы никогда не позволил никому увидеть ее обнаженной.

На самом деле я считал сделку, которую мы заключили, двойной победой, потому что в итоге мне не пришлось ни от чего отказываться. Я бы никогда не позволил никому, кроме себя, узнать, как искажается ее лицо в муках наслаждения, как меняются губы или как трепещут ресницы.

Никогда.

С этим мысленным образом я и прибыл в свое крыло дома.

Как быстро Рафаэла хочет закончить сегодняшний ужин? Судя по тому, как она смотрит на меня, когда я вхожу в гостиную, ответ не кажется многообещающим. Она одна, и служащих нет и в помине.

На Рафаэле белые брюки и голубая шелковая рубашка цвета ее глаз. Волосы распущены, ниспадают до плеч, передние пряди заправлены за уши, а сочные губы накрашены красным.

— Что-то случилось, куколка? — Спрашиваю я, но она вырывается из моих рук, когда я пытаюсь обхватить ее за талию.

— Случилось, — серьезно говорит она. — И нам нужно поговорить.

Я отстраняюсь, удивленный ее твердым тоном, но не то, чтобы я должен был удивляться. Это не первый раз, когда она так со мной разговаривает. Единственное место, где эта женщина действительно подчиняется, это спальня.

Я снова сокращаю расстояние между нами, обхватывая ее за талию, даже когда Рафаэла кладет ладони мне на грудь. Я погружаюсь носом в ее шею, делая глубокий вдох, потому что мне нравится ее запах.

— Теперь мы можем говорить о чем угодно, — говорю я, крепче прижимаясь к ней, чтобы подчеркнуть, о чем я говорю. Она фыркает, но не пытается отстраниться.

— Ты перегнул палку, — говорит она, и я нахмуриваю брови.

— Тебе нужно быть немного более конкретной.

— Насчет свадебных подарков. Я сказала Луиджии оставить их, а ты велел ей открыть их.

— Она сказала мне, что ты не открыла их, потому что они были адресованы мне.

— И это так, но, чтобы открывать их, не было моим решением, Тициано.

Я прикусываю губы и киваю.

— Ты права, мне жаль.

Это слово вылетает из моего рта так естественно, что только когда оно эхом отдается в крошечном пространстве между моим лицом и лицом Рафаэлы, я понимаю, что сказал его. Странно. Странно, что это не странно. Не могу вспомнить, когда я в последний раз извинялся перед кем-то.

Рафаэла наклоняет голову и сужает глаза, как будто думает о том же и не верит, что я мог быть искренним.

— Дом никогда не станет моим, если ты будешь продолжать командовать мной, не говоря уже о приказах, которые я отдаю.

— Я понимаю, — отвечаю я, освобождаю ее от своей хватки и подхожу к телефону, стоящему на столике рядом с диваном. Я нажимаю девятый номер, и через несколько секунд мне отвечают. —Тициано. Попроси Луиджу прийти ко мне в крыло. Сейчас же.

Я кладу трубку и оглядываюсь на Рафаэлу, которая смотрит на меня так, словно я вдруг превратился в пазл, который она не знает, с чего начать собирать.

Мы остаемся в таком положении в течение нескольких минут, пока не приходит Луиджия.

— Вы просили меня? — Спрашивает она.

— Да, моя дорогая, — отвечаю я, снова подходя к Рафаэле. — Я останавливаюсь рядом с ней, обхватывая руками ее талию. — Сегодня я совершил ошибку. Когда ты спросила меня о подарках, я должен был направить тебя к хозяйке дома, — объясняю я, и хотя Рафаэла не поворачивается ко мне в шоке, напряжения ее тела достаточно, чтобы понять, что я ее удивил. — С этого момента, если у тебя возникнут вопросы, пожалуйста, задавай их ей. И если по каким-то причинам мы отдадим разные приказы, то это должен остаться ее приказ, а не мой.

— Конечно, Тициано. Что-нибудь еще?

— Нет. Это все. Ты свободна, Луиджия.

— Спокойной ночи, — с легким поклоном прощается она и уходит.

В этот момент Рафаэла поворачивается ко мне, и удивление - не единственное чувство в ее глазах. Она... счастлива? Странно, но мне очень нравится осознавать, что я в этом виноват.

— Спасибо, — говорит она, несколько раз моргнув.

— Ты не должна меня благодарить. Мы же договорились. Ты была права.

— И все же ты... Ты не должен был звать ее сюда. Я бы поверила тебе на слово, если бы ты сказал, что этого больше не повторится.

Я пожимаю плечами.

— Я люблю быстро улаживать дела, когда это возможно.

Она облизывает губы, и невозможно не следить за движением ее языка. Желание почувствовать его вкус, жажда его, вот что управляет моим телом, когда я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее рот к своему.

Рафаэла хватается за лацканы моего костюма и прижимается ко мне, углубляя поцелуй с таким же нетерпением, как и я.

Может, она все-таки согласится на быстрый ужин?

44

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Я выдыхаю через рот, в последний раз проверяя собственное отражение. Хотя это и не похоже на правду, ткань вокруг моего тела мягкая и удобная, и я чувствую себя как будто окутанной чистой роскошью.

Фирменное платье длинное, полностью из полупрозрачной черной ткани, расшитой цветочным кружевным узором. У него есть обнаженная подкладка, более короткая, чем основной слой, которая элегантно прикрывает все важные части, не выдавая деликатности наряда.

Бретели, также выполненные из кружева, не тонкие и не толстые, а по всему платью разбросаны маленькие золотые точки. Вырез в форме сердца деликатно обрамляет мое декольте, а структура плавников на торсе подчеркивает каждый мой изгиб, несмотря на широкую объемную юбку.

Я дополнила наряд босоножками на высоком каблуке с ремешками, простыми и элегантными, позволяющими сделать основной акцент на платье, и оставила волосы распущенными, уложенными в аккуратные локоны по одному плечу.

То, что на мне макияж и прическа, не так уж странно, потому что днем я делала это вместе с Габриэллой. Она приходила ко мне в крыло только для этого.

Сухой смех вырывается из моего горла, когда я думаю о том, как сильно моя мама хотела бы видеть меня в таком наряде. Как бы ей понравилась вся сегодняшняя помпезность. И дело не в том, что мне не нравится, это платье - любовь с первого взгляда, и я чувствую себя разрушительно красивой. Мне нравится все: макияж, прическа, все. Меня мутит от мотивации, которая стоит за всей этой постановкой.

Я знала, что в какой-то момент мне придется впервые появиться на публике среди элиты Саграды в качестве жены заместителя босса, но я также очень спокойно относилась к нашему изгнанию. В конце концов, это было легко. Но, видимо, свадьба кузины Тициано с капо из союзной мафии - достаточно важное событие, чтобы наше наказание было временно отменено. Дону показалось, что присутствие его заместителя было более необходимым, чем его наказание. Или, возможно, он знал, что разоблачение нас таким образом будет еще более извращенным видом наказания, чем изоляция, по крайней мере для меня.

Я прекрасно понимаю, что Рафаэлла, которая была чуть больше месяца назад, сочла бы меня сумасшедшей, если бы услышала от меня, что жить с Тициано легко, но это правда. Он все еще раздражает, и у него бывают очень раздражающие и избалованные выходки, но с такой матерью, какая у него есть, это не может быть неожиданностью.

Но все остальное...

Я мало чего ожидала от этого брака, и каждый день у меня появляются новые маленькие желания, которые я себе не позволяю, но от которых невозможно отказаться, как только они появляются: поговорить с Тициано, чтобы он меня уважал, чтобы меня слушали в доме, который теперь мой, и как-то разделить с ним нечто большее, чем постель.

Мысль о том, что мы могли бы стать друзьями, хотя и абсурдна, но кажется все более разумной, и от одного этого противоречия у меня кружится голова. Я поправляю платье и качаю головой, поворачиваясь на каблуках, чтобы выйти из комнаты. Я выпрямляю спину и поднимаю голову, идя по коридору так, как, по моим представлениям, должна выглядеть настоящая Катанео, но половина моей позы серьезно расшатывается, когда я обнаруживаю Тициано в гостиной, смотрящего в окно, при полном параде.

Я никогда раньше не видела его в пиджаке. Ради всего святого! Как этому человеку удалось стать еще сексуальнее? Его взгляд обращается ко мне, как только я вхожу в комнату, словно привлеченный моим присутствием, хотя Тициано, вероятно, слышал только стук моих каблуков.

Улыбка, застывшая на его лице, заставляет меня дать себе миллион обещаний. Все они грязные. И я хочу, чтобы он выполнил каждое из них. Тициано оставляет бокал, который держал в руках, на одном из приставных столиков и подходит ко мне, не переставая облизывать каждый сантиметр моей кожи.

— Каждый день я удивляюсь, как это возможно, что ты так совершенно красива, куколка, — говорит он, и то, как он это произносит, не как флирт или дешевую реплику, а как обычное замечание, как будто это правда, как будто он действительно тратит драгоценные секунды своего дня на размышления об этом, заставляет меня нервно сглотнуть. — Ты выглядишь великолепно.

Тициано обходит меня и останавливается позади. Он берет меня за руки и с деликатностью, которой никто не ожидал от младшего босса Ла Санты, разворачивает меня к себе, пока мы оба не оказываемся перед зеркалом на серванте рядом с нами.

— У меня для тебя подарок, — говорит он, глядя на меня в отражение, а я ничего не отвечаю. Мои брови удивленно поднимаются.

Тициано достает из кармана прямоугольную коробочку и открывает ее, но приподнятая крышка не позволяет мне увидеть, что внутри.

— Подними волосы, принцесса, — просит он, и я подчиняюсь. — И это не ошейник, — говорит он насмешливым тоном, и я понимаю шутку, когда он надевает мне на шею бриллиантовый чокер.

Бриллиантовый чокер на моей шее. Я сжимаю губы, чтобы проглотить смех, потому что было бы очень некрасиво смеяться над собственным мужем. Я не могу смеяться, я не могу смеяться, я не могу смеяться.

— Ты можешь смеяться, куколка. Теперь он твой зять. Разрешение смеяться над Витторио было включено в свадебный пакет.

Я издаю виноватый смешок, провожая взглядом десятки блестящих точек на моей шее. Ожерелье имеет серебристую, почти белую основу, которая по всей длине переходит в зазубренные точки. Как будто оно сделано из осколков хрусталя.

Я провожу по нему пальцами, восхищаясь его совершенством. Зачем Тициано подарил мне что-то подобное? Но я не задаю этот вопрос вслух.

— Ты ужасен, — шепчу я.

— Вообще-то я ожидал услышать "Ты потрясающий!". Или хотя бы "Большое спасибо". — Он насмехается, когда заканчивает застегивать ожерелье на моей шее и оставляет мягкий поцелуй на затылке, от которого у меня по позвоночнику бегут мурашки.

— Спасибо, — говорю я, закатывая глаза, и Тициано щелкает языком. — Оно идеально. Мне нравится.

— Мы оба знаем, что ты считаешь меня потрясающим. — Он поворачивается, останавливается рядом со мной и протягивает мне руку. — Ты готова?

— Нет, — честный ответ вырывается у меня изо рта.

— Тебе не о чем беспокоиться, принцесса, я рядом с тобой, — заверяет он и слегка подмигивает мне.

И пусть Святая смилуется надо мной, потому что, как по волшебству, у меня отлегло от сердца.

***

Мне всегда не нравился нелепый этикет разделения мужчин и женщин на семейных мероприятиях. Это разделение не буквальное, но как будто, так и есть. Потому что, хотя мы все находимся в одной среде, замужние женщины разговаривают только с женщинами, а женатые мужчины - только с мужчинами.

Незамужним девушкам позволено оставаться рядом со своими семьями, в то время как замужние женщины, если только их мужья не пригласят их, а они никогда не приглашают, остаются в прекрасной компании гадюк, которые их окружают, и большинство из них не против этого, потому что они тоже гадюки. Меня это не устраивает. Совсем не устраивает.

В тот момент, когда Тициано отстраняется от меня, целуя тыльную сторону моей руки, я ищу глазами Габриэллу, хотя знаю, что подруга ничем не может мне помочь. В отличие от других мужей, Дон всегда держит ее рядом. И я бы снова посмеялась над шуткой Тициано про ошейник, если бы не чувствовала, что мой желудок вот-вот взбунтуется и вырвется наружу.

Смелее, Рафаэла. Ты можешь это сделать.

Я напрягаю плечи и поднимаю голову так высоко, что болит шея. Я делаю долгий, тихий вдох и делаю первый шаг в сторону той части зала, где находятся женщины.

— Рафаэла, моя невестка.

Мне стоит огромных усилий не закрыть глаза, когда я слышу голос свекрови. В элегантном длинном темно-синем платье она улыбается мне, протягивая руки в приглашении к группе женщин. В ее улыбке нет ничего искреннего. Приказ Витторио был ясен, и не только для нас с Тициано: мы все должны вести себя прилично. Но сам факт, что Анна приглашает меня в свой круг друзей, кажется мне ловушкой. В которую я не могу позволить себе не попасть.

Я растягиваю губы в улыбку, которая, надеюсь, выглядит как улыбка, а не как гримаса, и подхожу к шести женщинам, уставившимся на меня. Они не единственные, но самые близкие и первые, с кем мне придется иметь дело.

Я знаю эту группу, я видела их в особняке Катанео по меньшей мере два десятка раз: Микелла, Джозефина, Алессандра, Розальба и Патриция - всем им за пятьдесят, у них есть незамужние дочери моего возраста, которые, как они надеялись, выйдут замуж за детей их большой подруги Анны.

Фальшивка. Все они.

— Здравствуйте, дамы. Это была прекрасная церемония, не так ли? — Спрашиваю я, решив, что будет лучше, если я сама начну.

— Да, прекрасная, — отвечает Патриция. — Подозреваем, не менее прекрасная, чем ваша. Жаль, что вы предпочли что-то интимное.

— Это был трудный выбор, — лгу я, проглатывая яд между строк ее слов.

— О да. Очень трудный, я представляю, — соглашается она с ядовитой усмешкой.

— Наконец-то мы можем посмотреть на тебя, — говорит Джозефина, без всякого стыда оглядывая меня с ног до головы, как будто что-то ищет. Живот, понимаю я слишком поздно. Она искала живот, которого у меня, спустя всего месяц после свадьбы, быть не должно. — Мы слышали, что у вас не было медового месяца, мы надеялись увидеть вас раньше.

— У моего мужа было несколько напряженных дней. Поездку пришлось отложить на будущее, — лгу я.

— Занятые дни, — с сарказмом произносит Микелла, стоящая рядом с Анной. — Мы можем себе представить, насколько насыщенными остаются дни Тициано, даже после свадьбы.

— Да, помощь в управлении Саградой не гарантирует легких дней. Моя свекровь знает это гораздо лучше меня, — отвечаю я с усилием, и Анна кивает в знак согласия, делая глоток шампанского.

— Да, я знаю.

— Ну и что? Как складывается ваша семейная жизнь? — Спрашивает Алессандра, и ее тон... Мне хочется стиснуть зубы... Но вместо этого я расширяю улыбку.

— Отлично. Моя свекровь вырастила замечательного сына. Любой женщине повезло бы заполучить его в мужья.

Мои слова вежливы, но, судя по выражениям лиц вокруг меня, они были восприняты как оскорбление. Конечно, так оно и было. Этим женщинам после смерти понадобится три гроба: один для тела, другой для языка и последний для эго.

— Жаль, что у него не было шанса жениться на той, кто подходит для этой работы, — яростно отвечает Розальба.

Я улыбаюсь, отказываясь склонить голову.

— А может, он наконец-то нашел этого человека?

Мне особенно нравится это объяснение.

— Прошу прощения, дамы, — резко отвечаю я на прощание и, не дожидаясь разрешения, поворачиваюсь и ухожу.

Проблема, как я понимаю, в том, что каждая из окружающих нас групп уже ждет меня, и все мы знаем, что, хотя я не обязана слушать молча, я не могу просто игнорировать их и изолировать себя.

Я качаю головой и делаю глубокий вдох, изо всех сил стараясь не показать этого. Я ошибалась, думая, что окажусь в ловушке только моей свекрови и ее подружек.

Вся эта чертова вечеринка - ловушка.

Это будет долгая, долгая ночь.

45

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Дамы, — приветствую я, останавливаясь рядом с Рафаэлой обхватывая ее за талию. Десять пар глаз вспыхивают в мою сторону, и моя жена поворачивает лицо, чтобы посмотреть на меня, улыбаясь, как будто ее не удивляет мое приближение, хотя я знаю, что это так. — Добрый вечер.

— Добрый вечер, Тициано, — отвечают они почти в унисон, улыбаясь, хотя я и не утруждаю себя улыбкой.

— Потанцуешь со мной, жена? — Говорю я Рафаэле, не обращая внимания на остальных после первого приветствия, потому что, если мне придется сказать им еще хоть слово, я нарушу приказ Витторио: вести себя хорошо.

— Конечно, — Рафаэла сохраняет на лице маску нормальности, но, давно научившись читать ее глаза, я вижу в них облегчение.

— Верни ее нам, Тициано, — нагло просит одна из женщин, — Она только что пришла, и у нас много вопросов о свадьбе, — улыбаясь, говорит она.

— Я не даю обещаний, которые не собираюсь выполнять, — сухо говорю я, прежде чем вывести Рафаэлу в центр танцпола, считая там свои шаги, чтобы отвлечься от раздражения.

Мне всегда нравился этикет мероприятий семьи, потому что то, что женщины находятся отдельно от своих семей, было преимуществом для меня. Так было гораздо проще найти рот или киску, чтобы потрахаться в любом туалете, когда мне было скучно.

Однако сегодня вечером тот же самый этикет требовал, чтобы я держался на расстоянии от единственного рта и киски, которые я действительно хотел трахнуть с тех пор, как Рафаэла появилась передо мной, все еще находясь дома. Единственной причиной, по которой я не сделал этого до нашего отъезда, был непреклонный приказ Дона прибыть вовремя.

Это было наше первое публичное мероприятие, и я хотел, чтобы Рафаэла была принята со всей помпой, которая полагается моей жене. Но после того, как я пятнадцать минут не мог оторвать от нее глаз, я понял, что происходящее не может быть дальше от того, чего я хочу.

Мы с синьорой Анной очень скоро поговорим, потому что, как бы притворно она себя ни вела, я не сомневаюсь, что ко всему происходящему причастна именно она.

Словно привлеченная моими мыслями, перед нами материализовалась моя мать.

— Тициано, сынок, — сказала она с огромной улыбкой. — Потанцуй со мной, пожалуйста. — Просит она. — Мне нравится эта песня.

— Нет, — коротко и ласково отвечаю я и, не отпуская Рафаэлу, делаю шаг, чтобы обойти маму, но она снова встает у меня на пути.

Ее улыбка не сходит с лица, но тон понижается, так что на танцполе ее слышим только мы с Рафаэлой.

— Что это, Тициано? Ты не собираешься так поступать со мной здесь, на глазах у всех этих людей.

Я холодно улыбаюсь, и любому, кто посмотрит, покажется, что мы дружески беседуем.

— Мама я собирался танцевать со своей женой. Если оставить ее одну, на краю зала, чтобы потанцевать с тобой, у всех этих людей может сложиться ошибочное впечатление, о том, кто для меня важнее. А этого никто из нас не хочет. А теперь, если ты меня извинишь.

На этот раз, когда я обхожу ее, мама не двигается с места, слишком ошеломленная моими словами. Мы с Рафаэлой выходим на танцпол. Я обхватываю ее левой рукой за талию и переплетаю свою правую руку с ее.

— Ты слишком долго молчишь, я начинаю волноваться, — говорит Рафаэла, когда мы начинаем танцевать под третью песню.

— Хочешь, я убью всех, кто сегодня смотрит на тебя оскорбительно, куколка?

Рафаэла моргает, словно застигнутая врасплох тем, что я заметил.

— Так вот что ты делаешь? Спасаешь меня?

— Спасти тебя, это значит вытащить тебя отсюда, но, к сожалению, я пока не могу этого сделать. Нам нужно задержаться хотя бы на час, иначе мы можем обидеть жениха, а мое предложение очень серьезное.

Рафаэла смеется, как будто не верит мне.

— Ты не можешь убить собственную мать, Тициано.

— Не могу, но наказать ее должным образом будет не так уж сложно, Анна драматична, а я могу быть очень изобретательным. А остальных, всех до единого, я все равно могу убить.

Она смеется еще сильнее.

— Вряд ли кто-то должен быть наказан потерей жизни только за то, что посмотрел на меня, муж.

— Это не в первый раз, — ворчу я, притягивая наши тела ближе друг к другу, хотя знаю, что это будет расценено как неуместное. Пусть говорят. — Все, что мне нужно знать, Рафаэла, это в порядке ли ты или мне пора составлять список. Так или иначе, это твой выбор, как сложится их жизнь с этого вечера и далее.

Рафаэла несколько раз моргает, понимая, что я говорю серьезно, и ее тело застывает в моих руках, на несколько секунд забывая о том, что нужно продолжать танцевать. Я веду ее за собой, не позволяя нам прекратить кружиться по комнате. Я почти вижу, как в ее голове возникают связи, когда ее взгляд становится воздушным, а когда она снова фокусируется на мне, ее брови нахмуриваются.

— Что ты имеешь в виду... Говоря, что это не в первый раз?

Я улыбаюсь и прижимаю наши лбы друг к другу.

— Что, по-твоему, я имею в виду, куколка? Честно говоря, я думал, что ты поймешь, когда я подарил тебе то платье.

Рафаэла задыхается, и я кручу ее вокруг себя, когда этого требует музыка.

— Тициано, — шепчет она.

— Мне нужно начать составлять список, принцесса? — Я повторяю вопрос, потрясенной Рафаэле, когда мелодия, эхом отдающаяся вокруг нас, затихает, и мы замираем, прямо посреди зала, лицом друг к другу.

Моя жена на секунду опускает глаза. Когда она снова поднимает их, то смотрит на меня так, словно видит впервые.

— Нет, давай потанцуем.

— Тогда давай танцевать.

46

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Я думал, ты уже забыла этого старого священника, раз стала замужней дамой.

— Вы еще не так стары, отец Армандо, — протестую я, но беру его руку и целую ее. — Ваше благословение, отец.

Мне было достаточно войти в приход, чтобы почувствовать себя немного спокойнее со своими мыслями. По меньшей мере любопытно, что это место может быть сценой одного из самых постыдных воспоминаний в моей жизни, самого неопределенного и в то же время самого спокойного.

Скамейки пусты, а святые, нарисованные на витражах, выглядят так же мирно, как и всегда. Крест с окровавленным Христом над алтарем остался прежним, но именно я чувствую себя сегодня иначе. Совершенно иначе, чем в прошлый раз, когда я была здесь, хотя чувство, переполняющее меня, не изменилось: смятение.

Именно оно и привело меня сюда. Мне нужно было поговорить с кем-то, кто готов понять меня и не будет придерживаться романтических взглядов на вещи и места, где романтика не уместна.

— Да благословит тебя Господь, дитя мое. Я рад тебя видеть. Ты на исповедь?

— Да, это так, — соглашаюсь я, глядя на пустую церковь. — Я пришла на исповедь.

Отец Армандо слегка наклоняет голову, но затем кивает в знак согласия. Он жестом показывает в сторону ризницы и начинает идти туда. Я следую за ним.

Мне всегда нравилась способность отца Армандо без лишних вопросов определять, когда исповедь нужна, а когда нет. Я сажусь, пока он запирает дверь, и вскоре он уже сидит рядом со мной.

— Что с тобой, дитя мое?

— Я... — Я закрываю глаза. — Я не знаю, — признаюсь я.

Слова Тициано, сказанные на танцполе на той свадьбе, мучают меня уже несколько дней: "Это не в первый раз".

Осознание того, что он говорил серьезно, поразило меня с силой грома. Тициано убивал тех, кто претендовал на меня. Три раза, если я не ошибаюсь, хотя я никогда не слышала о том, что тело Стефано было найдено.

Смерть моих женихов... Зачем это Тициано. Почему? Похоже, это вопрос на миллион евро, который я постоянно задаю себе, когда речь заходит о моем муже. Я не понимаю, почему он ведет себя так, как ведет, и мне кажется, что у меня никогда не будет всех кусочков головоломки под названием Тициано Катанео. Только когда мне кажется, что я начинаю составлять четкую картину, я обнаруживаю, что это лишь малая часть.

— Свадьба... Все было не совсем так, как я себе представляла, — я решаю начать с самого начала. Отец Армандо наклоняет голову, внимая. — Тициано... достойный?

Отец Армандо смеется.

— Это вопрос? Жалоба? Потому что если второе, то я впервые слышу, чтобы жена жаловалась на порядочность мужа. Обычно они приходят ко мне с просьбой о чуде, которое даст им именно это.

Я смеюсь.

— Нет, это не жалоба. Я просто даю вам контекст, отец.

— Контекст для чего?

— Для моей растерянности. Он не такой, как я ожидала.

— А чего ты ожидала?

— Равнодушия, в общем.

— А он не равнодушен?

— Нет, не равнодушен.

То есть равнодушный человек не стал бы убивать за меня? И не стал бы подставлять нас под удар в той самой ризнице. Дело в том, что он никогда не говорит мне полных ответов. Несколько недель назад, когда я спросила его, почему он подставил меня, Тициано был легкомыслен, и я даже поверила ему. Однако теперь, зная, что его попытки помешать мне выйти замуж за другого человека начались задолго до того дня, невозможно не задуматься, был ли он искренен.

Флажки больше не кажутся мне неуважением, а скорее извращенным видом спасения, о котором он заявлял с самого начала. Но почему его это волновало? Зачем он беспокоился?

— Какой он? — Спрашивает священник.

— Я не знаю, отец. Я не могу его понять.

— В любом другом случае я не думаю, что это было бы возможно, но учитывая вашу историю... Ты не пробовала спросить его, дитя мое?

— Не думаю, что он мне ответит, отец. Тициано... Сложный, если не сказать больше.

— А ты простая?

— Вообще-то да. — Отец Армандо смеется, явно не соглашаясь со мной. — Я серьезно, — жалуюсь я.

— Знаю, знаю. Поэтому и смешно.

Я фыркаю.

— Разве не вы должны быть мудрым и разумным голосом?

— Не думаю, что ты пришла сюда слушать, дитя мое. Думаю, ты хотела поговорить.

— Я почти ничего не сказала, отец.

— Если тебе этого недостаточно, не стесняйся, у меня впереди целый день.

— Я не знаю, что еще сказать.

— Тогда вопрос. Ты сказала, что тебя беспокоит, что ты не понимаешь Тициано, что ты не знаешь, чего он хочет. Но чего хочешь ты?

— Я не знаю.

Хотя действительно думала, что знаю.

Уважения. Я хотела, чтобы Тициано уважал меня и требовал, чтобы другие люди уважали меня. Если свадьба на прошлой неделе что-то и доказала, так это то, что мне это удалось. У меня были доказательства еще раньше, когда Тициано сказал Луиджии, что мой приказ должен превалировать над его.

Так почему же я чувствую себя как никогда растерянно?

— Возможно, тебе следует выяснить это.

— Именно для этого я и пришла сюда, отец Армандо, но вы не помогаете.

— Я священник, дитя мое, а не святой. Я не умею творить чудеса.

— Ха, ха, ха, отец. Очень смешно.

— Но, — он снова заговорил, делая ударение на слове. — Я знаю нескольких. Ты пробовала с ними поговорить?

— Не совсем, нет.

— Почему? Ты боишься ответа?

Я пожимаю плечами.

Отец Армандо снова смеется надо мной.

— Мы все испытываем страх, дитя мое. Мы просто не можем позволить ему парализовать нас. Ты знаешь это. Ты одна из самых храбрых девушек, которых я знаю.

Теперь моя очередь смеяться, хотя я не нахожу это смешным.

— Понятно, но зачем это делать?

— Я не говорю тебе делать то, чего ты так боишься или не хочешь, просто позволь себе использовать свою веру. Поговори со Святой. Я могу выслушать тебя, когда тебе это понадобится, но только она и Бог могут дать тебе ответы, которые ты ищешь.

Я опускаю голову, делая глубокий вдох.

— Вы сказали, что не собираетесь давать мне советы сегодня, отец.

— Это ты пришла навестить меня.

— И вы сказали, что скучали по мне, — я поворачиваюсь к нему, обвиняюще сузив глаза.

— И я скучал.

Отец Армандо обнимает меня, и несколько минут я просто наслаждаюсь его твердым присутствием, которое было в моей жизни столько, сколько я себя помню. Религия - важная опора нашей общины, но благодаря человеку, который рядом со мной, для меня она часто была не только этим, но и безопасной гаванью.

— Я тоже скучала по вам, отец. Простите, что я пропадала, дела...

— Я понимаю, дитя мое. Я понимаю, — перебивает он меня.

— Спасибо, отец.

— Не за что. Ты знаешь это.

— Ладно. — Я встаю с его плеча. — А как вы? Как идут дела? Что нового? Приход в чем-нибудь нуждается? Я теперь вроде как супер-сильная.

Отец Армандо откидывает голову назад, смеясь. Редкие волосы по бокам его головы колышутся от этого движения, и я тоже начинаю смеяться.

Он информирует меня о церковных событиях и рассказывает о новом проекте, который он хочет реализовать в приходе в следующем году, ориентированном на детей, которые приезжают с семьями, работающими на уборке урожая.

Я слушаю его и говорю, что, по-моему, Габриэлле этот проект очень понравится. Она придет в восторг. Моя подруга не религиозна, но я думаю, что она будет в восторге от идеи помогать детям.

После обеда я провожу время в церкви, разговариваю с отцом Армандо, а затем помогаю ему навести порядок в ризнице. Это хорошо. На несколько часов в моей голове затихает суматоха, и когда я пересекаю церковный проход, чтобы уйти, я улыбаюсь.

По крайней мере, до тех пор, пока не сталкиваюсь с мамой, проходящей через ворота на тротуар. Лицо у нее красное, как будто она бежала сюда всю дорогу.

— О, хорошо! Ты все еще здесь. — Говорит она, задыхаясь. — Луиджия не хотела меня отпускать, представляешь? Мне пришлось ждать, пока закончится моя смена. Я боялась, что не успею до твоего ухода. Пойдем, пойдем, — говорит она, обхватывая мою руку. — Нам нужно о многом поговорить.

Она начинает идти, практически затаскивая меня обратно в церковь, но я делаю всего несколько шагов, прежде чем упираюсь ногами в землю.

— Рафаэла! — возмущается она, едва не споткнувшись.

— Я не собираюсь возвращаться внутрь, — предупреждаю я. — Я ухожу.

— Что значит уходишь? — Возмущенно спрашивает она, словно это дерзость с моей стороны - так отмахнуться от нее. — Я уже несколько недель хочу поговорить с тобой, но твой телефон сразу же переключается на голосовую почту. Полагаю, они сменили твой номер в целях безопасности? А Луиджия просто не передает мои просьбы навестить тебя и не позволяет мне навестить тебя. Где такое видано, чтобы мать не могла навестить собственную дочь? Нам нужно поговорить о том, когда я смогу перестать работать на кухне. Ты, должно быть, уже спросила Тициано, но приказ еще не дошел до Луиджии, я спрашиваю каждый день...

Я высвобождаюсь из ее руки и закрываю глаза, делая глубокий вдох, но мама настолько погружена в свои грезы, что, кажется, даже не замечает этого.

— Мама! — Восклицаю я, и только тогда она замолкает. — Мой номер не изменился, и Луиджия передала твою просьбу о визите. Это я не ответила.

— Что ты имеешь в виду?

Она моргает, и когда до нее доходит, что именно означают мои слова, ее лицо краснеет совсем по другой причине.

— Ты маленькая неблагодарная сучка!

— Осторожнее, — предупреждаю я сквозь зубы. — Мой муж не склонен проявлять особую милость к людям, которые меня обижают.

Глаза матери расширяются, и она делает несколько шагов назад.

— Ты мне угрожаешь?

— Я предупреждаю тебя, — поправляю я.

— Как ты смеешь... Как ты смеешь?

— А что я посмела, мама? Отказалась видеться или разговаривать с женщиной, которая всегда относилась ко мне как к товару? Которая видела, как ее муж обещал отдать меня замуж за мужчин в три раза старше меня и молчала? Которая велела мне молчать и ждать, пока все закончится, пока наряжала меня невестой для человека, известного торговлей женщинами?

— Но я... Я...

— Мне не нужны твои оправдания, если ты собираешься их придумывать. Я даже не хочу тебя видеть, мама. Может быть, через какое-то время, но точно не сейчас.

Она смотрит на меня в недоумении, несколько раз моргает глазами, словно таким образом может изменить реальность. Не может. Я пыталась, каждый раз, когда они с отцом обещали меня жениху еще более отвратительному, чем предыдущий.

— Хорошего дня.

Это все, что я говорю, прежде чем повернуться и уйти, оставив ее позади.

47

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Мы начали захватывать город с севера и распространяем новость о том, что отныне Лас-Вегас - владения Ла Санты. У нас пока не было никаких конфликтов, но Беллучи делают то же самое, что и мы, только с юга. Это всего лишь вопрос времени, когда надвигающаяся война перестанет быть холодной.

Энцо сообщает о последних событиях в Лас-Вегасе. Три недели назад он начал выполнять приказ о взятии Вегаса. Как и предполагал Маттео, несколько картелей, мотоциклетных клубов и мафий разведали новую территорию, но, когда они обнаружили, что мы расширяемся, все они сдались, кроме Беллучи.

Скоро начнется кровавая бойня, и хотя я все еще злюсь из-за того, что меня там не было, я уже поймал себя на мысли, что не хотел бы, чтобы Рафаэла оказалась под перекрестным огнем. А путешествовать без нее не получится, так что... Глупость Витторио, возможно, в конце концов, была хорошим решением.

— Хорошо, — говорит Витторио. — Их перебьют и вернут в кильватер, который им не следовало покидать. Что-нибудь еще?

— Вообще-то да, — говорит Энцо, делая совершенно ненужную драматическую паузу. Я сжимаю зубы, чтобы не закатить глаза на этого претенциозного болвана. — Мы нашли женщину.

— Женщину? — Повторяет Маттео.

— Да. Ее держали на заброшенном складе в городе. Похоже, она пробыла там несколько недель, а после смерти членов МК ее бросили.

— Что она говорит? Что мы знаем о ней? Я думал, что человек, ответственный за разгром клуба мотоциклистов, умер, как и все остальные, — говорю я.

— Девушка ничего не говорит. Похоже, она слишком напугана, и все, что она может делать, это плакать. И ни у кого нет никакой информации о ней.

— Девушка? — Спрашивает Чезаре. — Сколько ей лет?

— Не больше двадцати.

— Возможно ли, что она задолжала деньги клубу?

— Да, но нам пока не удалось это выяснить. Мы ведем расследование.

— Выясните это, а пока держите ее рядом. Все долги жнецов теперь наши. Саграда не проявляет милосердия. — Приказал Витторио, и Энцо кивнул. — Если это все, то ты свободен.

— Да, это так. Спокойной ночи, дон. Консильери, Чезаре, — он сделал паузу, вернув взгляд к моему. — Заместитель главы.

Его бровь с вызовом изогнута, но я могу сказать. Когда-нибудь. Однажды я убью этого сукиного сына. Звонок отключается, и я хватаюсь за ручки кресла, готовый встать.

— Все свободны. Кроме тебя, Тициано.

Я отпускаю кресло, позволяя своему телу упасть на спинку и не обращая внимания на провокационный взгляд Чезаре. Когда мы с Витто останемся одни, я спрошиваю:

— Вам, наконец, надоело наказывать меня, дон?

— Ты наконец-то сделал свою работу и выяснили, что именно вызвало взрыв в катакомбах и почему эти люди оказались там? — Я медленно и глубоко выдыхаю, потому что нет, я еще не выяснил. — Так я и думал.

— Ты не можешь планировать наказывать меня вечно, Витторио.

— А я не могу? — Спросил он, приподняв бровь. — Но если ты так хочешь восстановить свои права, то с завтрашнего вечера ты и твоя жена можете посещать семейные обеды.

— Можем или должны?

— Как ты думаешь? — Я отворачиваюсь, раздраженно качая головой. Витторио похож на монахинь-учительниц, которые были у нас в интернате и, когда мы жаловались на количество домашних заданий, нам обоим их просто удваивали. — А теперь давай перейдем к делу.

***

— Но я думала, ты любишь эти фильмы, — с искренним удивлением говорит Рафаэла, набивая рот едой.

— Машины летят в космос, куколка. В гребаный космос. Никто из тех, кто действительно любит спортивные машины, не любит "Форсаж".

Она прячет рот за рукой и смеется, сотрясаясь всем телом.

— Мне нравился, но только первые три части. Потом я бросила.

— Нам действительно нужно просветить тебя, когда речь идет о машинах, Рафаэла. Сказать, что тебе нравится "Форсаж" в этом доме равносильно разводу.

Она откидывает голову назад, смеясь еще громче, и я улыбаюсь, потому что мне нравится этот звук. Почему-то за последние несколько недель секс перестал быть единственной вещью, которая заставляет меня отсчитывать минуты до возвращения домой. Я стал с нетерпением ждать ужинов, которые превратились в совершенно новый опыт.

Я привык к шумным застольям, спорам и полному столу, но Рафаэла сгустила все это и превратила во что-то другое, что-то лучшее. За исключением первых нескольких раз, наши трапезы никогда не были тихими, но и шумными их назвать нельзя.

Ей всегда есть что сказать, какой-нибудь остроумный, едкий комментарий или любопытный вопрос, и так или иначе все разговоры заканчиваются банальными, ничего не значащими вещами. До того, как мы поженились, единственными людьми, с которыми у меня были подобные разговоры, были мои братья.

А еще - ее смех. Мне очень нравится слушать ее смех.

— Что? — Спрашивает она, и я думаю, что, должно быть, слишком долго молчал смотря на нее.

— С завтрашнего дня мы ужинаем в крыле моих родителей, — говорю я и ненавижу каждое слово.

Если из-за этой новости я разозлился на Витторио, то сейчас, когда в животе осталось ощущение прошлого раза, злость даже не может описать мои чувства.

— Ой, — просто говорит он и отворачивается, разочарование сквозит в его тоне и внезапно отстраненной манере поведения.

— Моя мама будет вести себя хорошо.

— Если она не будет вести себя хорошо, то и мне не придется, верно? — Спрашивает она, снова глядя на меня.

— Ты не должна делать ничего, чего не хочешь, Рафаэла, никогда.

— Это опасное утверждение, — говорит она с лукавой улыбкой и озорным блеском, сменившим разочарование, которое было в ее глазах всего несколько секунд назад.

— Но я все равно говорю это.

Рафаэла закусывает губу и смотрит на меня, словно раздумывая, стоит ли что-то говорить.

— Мне будет не хватать ужина только с тобой, — признается она в том, на что у меня не хватило смелости. — Думаю, я уже привыкла к этому.

Я наклоняюсь над столом, сближая наши лица, как будто собираюсь открыть ей секрет, хотя она уже отправила слуг, и мы остались дома вдвоем.

— Мы всегда можем досадить Витторио и найти еще одну причину, чтобы он нас наказал.

Рафаэла громко смеется.

— Уверена, ты бы с удовольствием это сделал.

— Раздражать Витторио – это почти мой любимый вид спорта.

— А какой у тебя первый?

— Формула 1.

— Да уж! — Она закатывает глаза и хлопает себя по лбу. — Это был глупый вопрос. Конечно, Формула-1. — И она смеется.

— А что насчет тебя? У тебя есть что-то?

— Вообще-то я никогда не была спортивным фанатом...

Она облизывает губы и смотрит на меня так, как будто что-то затевает.

— Но недавно, кажется, я открыла для себя один вид спорта, который мне очень нравится.

— Правда? А что это?

— Езда верхом.

Теперь моя очередь смеяться.

48

ГАБРИЭЛЛА КАТАНЕО

Еда во рту на вкус как картон, а может, это просто ненависть, бурлящая в желудке, делает все горьким и плохим. Обеденный зал с его угнетающе роскошной мебелью из темного дерева такой же, как и каждый вечер. Неприятная атмосфера такая же, как и каждый вечер, но моя готовность мириться с ней, кажется, меньше, чем когда-либо.

Сидя слева от Витторио, я медленно качаю головой. За столом, как всегда, полно семьи. Я медленно отрезаю еще один кусок стейка, когда в мои уши вплывает голос Анны Катанео. Она единственная, кто заговорил с начала ужина.

— Мои подруги очень обиделись, — жалуется она. — Так, как их оставили. Мы должны все исправить. Такое поведение недопустимо.

Я смотрю на Рафаэлу, моя подруга медленно выдыхает, ее взгляд переходит с Анны на Витторио, и я понимаю, что мой муж - единственная причина, по которой моя подруга до сих пор не дала Анне того, чего она заслуживает.

Моя свекровь критикует Рафаэлу с самого начала ужина, и она не прилагает особых усилий, чтобы говорить завуалированно. Добро пожаловать в семью так, как это может сделать только Анна Катанео.

Она не была столь прямолинейна, как в предыдущие вечера, когда мой зять и его жена были еще под запретом, но каждая душа в столовой прекрасно понимает, что Анна испытывает отвращение к тому, что дочь кухарки сидит за ее столом, да еще и замужем за ее сыном.

Какая чертовски высокомерная женщина. За свою жизнь я встречала очень плохих людей, но моя свекровь, это совершенно новый вид, который я до сих пор не могу понять.

Я откусываю еще один кусок и медленно пережевываю его.

Витторио спокойно ест, вероятно, даже не слушая мамину литанию. Несмотря на то, что он всегда следит за окружающей обстановкой, он очень хорошо умеет погружаться в свои мысли, когда это ему удобно. На таких ужинах я обычно поступаю так же, но не сегодня. Не тогда, когда вижу, что Рафаэла сжимает столовые приборы так сильно, что у него белеют костяшки пальцев.

— Если они так недовольны тем, что я не присоединилась к ним, возможно, им стоило постараться, чтобы удержать меня рядом, — наконец отвечает моя подруга, и вся комната, кажется, затаила дыхание.

Анна резко задыхается, видимо, она ожидала, что Рафаэла будет молчать. Пока ее молчание не стало слишком долгим.

— Они - дамы Саграда. Им не нужно прилагать усилий, чтобы привлечь чье-то внимание. Это люди добиваются их внимания.

— Может, это и было так, не знаю, десять лет назад? Пять? — Я говорю, и все смотрят на меня. Витторио, в частности, теперь полностью внимателен к разговору за столом.

Моя свекровь моргает, удивленная больше остальных, потому что я никогда ей не отвечаю. У меня не хватает на это сил, но, если что и выбивает меня из колеи, так это жестокое обращение с людьми, которых я люблю.

Я была вынуждена оставаться в стороне во время этой чертовой свадьбы, наблюдая за тем, как женщины Саграда пытаются принизить Рафаэлу, и я не собираюсь делать это в своем собственном доме. Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, пока Анна продолжает топтать мою подругу.

— Что ты имеешь в виду? — Спросила Анна, возмущаясь.

— Я имею в виду, что пять или десять лет назад, возможно, они, вы, были теми, на кого все хотели обратить внимание. Но сейчас... Я думаю, все изменилось. Кстати, об изменениях... Я оглядываю комнату вокруг и глубоко вдыхаю хмурясь. — Я начинаю думать, что, возможно, атмосфера на наших семейных ужинах тоже нуждается в переменах.

Рафаэла улыбается и опускает голову, в то время как все остальные лица за столом остаются неподвижными, за исключением лица моей свекрови, которая расширяет глаза и открывает рот.

— Я не знаю, — продолжаю я. — Мне кажется, что они уже слишком долго проходят в одном месте. — Я пожимаю плечами, зная, что это только еще больше раздражает Анну. Она ненавидит банальные жесты. — Может быть, я решу какое-то время проводить их в нашей крыле, — размышляю я, и вся кровь оттекает от лица моей свекрови.

Я улыбаюсь ей, прежде чем снова начать есть, наблюдая за ней лишь периферийным зрением. Ее рот открывается и закрывается, словно рыба в воде, но в конце концов Анна замолкает и обращает внимание на свою тарелку.

Найти свое место в Саграде в качестве чужака было нелегко, но я сделала этот выбор. Я выбрала Витторио со всем, что с ним связано, а значит, у меня не было другого выбора, кроме как научиться быть такой, какой должна быть его жена.

Последние несколько месяцев, сосредоточившись на адаптации, знакомстве с историей Саграды и даже зная, что, выйдя замуж за Дона, я заняла самое высокое положение в Ла Санта, я позволяла Анне продолжать вести себя так, будто это положение по-прежнему принадлежит ей.

По правде говоря, я не возражаю, чтобы она продолжала это делать, пока я учусь, но не думаю, что она осознает, что я знаю, что это место принадлежит мне. Если я решу перенести семейные обеды, они будут перенесены, потому что мое слово будет последним, а не ее.

Рафаэла бросает на меня благодарный взгляд, и я незаметно подмигиваю ей. Когда больше ничего не сказано, как будто все отрепетировано, все лица поворачиваются к Витторио, ища, практически умоляя его реакции, но мой муж не вмешивается.

Проходят восхитительно тихие минуты, прежде чем раздается еще один голос, и, к моей радости, это не голос Анны. Моя свекровь молчит. Нет. Моя свекровь молчит до конца ужина.

Наконец-то!

***

— Сэр? — Окликаю я, просовывая голову в кабинет Витторио как раз в тот момент, когда стрелка часов достигает девяти.

Он поднимает на меня свои голубые глаза и опускает их вниз по моему телу, одетому лишь в тонкий черный джемпер, и я делаю то же самое.

У его серой рубашки рукава подогнуты к локтям, а две пуговицы расстегнуты. Его волосы, как всегда уложены, и желание провести по ним рукой, потянуть за них, заставляет меня прикусить губу.

Мой муж прекрасен. Я вздыхаю.

— Входи, — говорит он, и я подчиняюсь, крепко сжимая коробку в руке.

Если бы на мне были трусики, все было бы испорчено.

Легко - недостаточно сильное слово, чтобы определить, как действует на меня этот мужчина. Спустя месяцы один его взгляд, это все, что мне нужно, чтобы растаять.

— Сейчас девять часов, — говорю я, хотя уверена, что он знает это не хуже меня.

— Иди сюда. — Витторио отодвигает стул, освобождая мне место между его телом и столом, когда я подхожу. — Я подумал, не появится ли сейчас тот мятежный дух, который овладел тобой во время ужина, —шепчет он, медленно проводя рукой по моему бедру.

На лице Витторио появляется довольная улыбка, когда его ладонь достигается по моему бедру и не находит там ткани, как он и ожидал.

— Я думал о том, как наказать тебя, если это случится, милая.

— Никогда, сэр, повиноваться вам - одно удовольствие, — заверяю я, и Витторио встает, его большая, собственническая рука тянется к моей шее и растекается по ней.

Его теплый выдох ударяет меня по щеке, и его присутствие и тепло завершают начатое его взглядом дело, делая меня влажной.

— Ты хорошая девочка, не так ли, любовь моя?

Слова касаются моих губ.

— Да, сэр.

Он улыбается.

— Может быть, я все же накажу тебя, милая.

— Как вам будет угодно, сэр.

— Хорошая девочка, правда, — говорит он и целует меня.

49

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Думаю, я приму твое предложение.

Я бросаюсь на пассажирское сиденье, чувствуя, что если бы я была мультяшкой, то из моих ушей сейчас шел бы дым. Тициано смеется и заводит машину, отъезжая от бордюра.

— Какое именно?

— То, где мы делаем что-нибудь такое, из-за чего Витторио снова нас изолирует.

— Так плохо?

— Клянусь Богом, я ненавижу этих женщин, — ворчу я. — Ты уверен, что наше повторное включение в рутину Саграды в гомеопатических дозах, это не очередное наказание, Тициано?

После того как мы дебютировали на важной свадьбе и были восстановлены на славных семейных ужинах, настало время отправиться на мероприятие только для женщин. Пяти минут было достаточно, чтобы я заскучала по изоляции. На самом деле я уже скучала по ней еще до того, как вышла из дома.

— Не совсем. Моя мама вела себя хорошо? — Спрашивает Тициано, на секунду отвлекаясь от движения.

— Настолько хорошо, насколько это возможно.

После не слишком деликатной угрозы Габриэллы несколько ночей назад моя свекровь была на грани вежливости, когда дело касалось меня. Возможно, она все еще замышляла для меня медленную и мучительную смерть, но делала это тихо.

С Габриэллой рядом со мной этот день был совсем не таким, каким планировали свадебную вечеринку элитные женщины Саграда, если бы не вмешался Тициано, но мне неприятен сам факт, что я нахожусь в одном с ними окружении.

Когда Габриэлла выходила замуж за Дона, я сказала ей, что именно женщины Ла Санты должны научиться быть похожими на мою подругу, и я имела в виду каждое слово. Наш мир жесток, и я всегда это знала, но только недавно обнаружила, что ножи, орудия пыток и огнестрельное оружие - не самое страшное оружие, которым можно в нем орудовать.

— А как же остальные?

— Габриэлла была там, так что они проглотили свое презрение и притворились, что не хотят убивать никого из нас.

— Их жизни все еще в твоих руках, куколка. Все, что тебе нужно сделать, это сказать лишь слово.

Я смеюсь, больше над собой, чем над ситуацией. Насколько извращенным должен быть человеческий разум, чтобы воспринимать реальную угрозу Тициано более чем дюжине жизней так естественно, как это делаю я? На самом деле, по-моему, это даже мило. Ах, если бы мои американские друзья могли сейчас слышать мои мысли... Они бы ужаснулись.

— Умереть для них было бы слишком просто. Я бы предпочла видеть, как они задыхаются от ненависти к тому, что им приходится иметь дело со мной, даже если это меня бесит.

— Маленькая садистка.

Я смеюсь.

— Спасибо, что заехал за мной, — не забываю поблагодарить я. — Тебе не нужно было приезжать лично.

И я это знала. Габриэлла приехала со своим водителем, и, хотя мы больше не могли ездить в одной машине, ради безопасности я могла приехать с другим водителем Кантины.

— Напротив. Я не хочу, чтобы они забывали, за кем ты замужем.

Я повернулась лицом к Тициано, вглядываясь в его профиль. Еще одна странная фраза. Я встряхиваю головой, отгоняя эту мысль. Я делаю глубокий вдох, и в нос ударяет запах кожи.

— Очень сомневаюсь, что они смогут это забыть, ведь именно за это они меня и ненавидят. — Я смеюсь. — И они продолжают присылать свадебные подарки, адресованные только тебе, так что не волнуйся, я уверена, что они не забудут.

Я делаю глубокий вдох и решаю сменить тему.

— Я по-прежнему предпочитаю запах лаванды.

— Даже не шути об этом, — ворчит Тициано, и я смеюсь еще сильнее.

Я провожу руками по боку машины, ощущая под пальцами мягкую текстуру. Спортивный автомобиль просторный, хотя и узкий, и так же красив внутри, как и снаружи.

Я закатила глаза, когда вышла из ресторана, заказанного для этого мероприятия, и увидела Тициано, припаркованного в этой синей феерии на другой стороне тротуара, но это не могло мне не понравиться. Габриэлла скорчила восхищенную гримасу, прежде чем сесть в бронированный внедорожник, в котором ее заставляет ездить Витторио.

— В этом есть свой шарм, признаю. Феррари для моего первого раза?

Тициано улыбается.

— Классика. Нравится выбор?

— Это 488 Spider, верно? — Мой муж снова отводит взгляд от дороги, теперь уже дольше, чем раньше, и удивление на его лице очевидно. — Я погуглила твои машины.

Я пожимаю плечами.

— Я говорила, что я любопытная. Но расскажи мне об этой. Что в ней такого особенного?

— Правда? — Спрашивает он подозрительно, как будто не верит, что я действительно хочу знать.

— Правда.

— Ну, для начала, это Ferrari.

Я смеюсь.

— Ладно, это звучит важно.

— Это важно, — заверяет он меня, уголок его рта приподнимается в забавной улыбке. Он немного ускоряется, и машина отзывается гулом, который, кажется, живет своей собственной жизнью, вибрируя под нами, как животное, готовое к прыжку. — Но не только марка делает ее особенной. 488 Spider оснащена турбодвигателем V8, одним из самых мощных в серийных автомобилях.

Он приостанавливается, бросает на меня короткий взгляд, а затем снова обращает свое внимание на дорогу.

— Это означает мгновенное ускорение, почти как при старте. Аэродинамика - еще один шедевр, каждый изгиб и каждая линия не просто эстетичны, они рассекают воздух, делая автомобиль быстрым... невероятно быстрым. А звук... — Тициано улыбается, почти про себя. — Звук двигателя - это музыка высочайшего качества.

— Музыка? Разве все звуки не одинаковы?

— Богохульство! — Возмущается он, заставляя меня рассмеяться. — Они никогда не бывают одинаковыми, Рафаэла. Никогда! У каждой машины своя история, свой... характер. — Он бросает на меня еще один взгляд, на этот раз более долгий.

Скорость, с которой мы едем по городу, превращает здания и огни в размытые пятна вокруг нас, но внутри машины, между мной и Тициано, время, кажется, замедляется. Растет близость, и не только из-за замкнутого пространства, но и из-за чего-то еще.

— Мужчины и их игрушки... — Я подшучиваю.

— А твои игрушки?

— У меня никогда не было ничего, кроме кукол, а когда я выросла, они потеряли свою привлекательность.

Тициано смотрит на меня, улыбаясь.

— А что, если бы ты могла выбрать игрушку для себя взрослой?

Я смеюсь.

— Игрушку для себя взрослой? — Я прикусываю губу, задумываясь. — Мне всегда было интересно, каково это - ездить на мотоцикле, думаю, больше из-за бунтарства, чем из-за чего-либо еще.

Я пожимаю плечами.

— Мотоцикл? Какой мотоцикл?

— Понятия не имею, — признаюсь я, смеясь. — Я видела, что у тебя их несколько, но я все еще изучаю твои машины. Их очень много. — Тициано маневрирует на крутом повороте, мастерство, с которым он управляет автомобилем, впечатляет не меньше, чем сама машина. А когда дорога снова становится прямой, двигатель урчит с глубоким ускорением. Я опускаю тело на сиденье, и адреналин струится по моим венам. Я улыбаюсь, глядя на размытый пейзаж.

— Знаешь, кажется, я начинаю понимать всю эту музыку двигателя.

***

Я падаю на матрас, изнеможденная и потная, мое зрение все еще немного затуманено от оргазма, а тело истощено после даже не знаю скольких раундов. Кажется, что с каждым разом секс с Тициано становится только лучше, и я не могу остановить себя от желания следующего, и следующего, и следующего... Ради всего святого!

Мой муж снимает презерватив и выбрасывает его, назойливая мысль прорывается сквозь дымку удовлет ...

Мой муж снимает презерватив и выбрасывает его, назойливая мысль прорывается сквозь дымку удовлетворения, в которой я была счастлива потерять себя. После нашей брачной ночи Тициано всегда пользуется презервативом. Интересно, занимается ли он сексом с другими женщинами?

Моя грудь сжимается, вытесняя все следы пост-радостного счастья и оставляя мой разум почти прозрачным. Я встаю с кровати и иду в ванную, включаю душ и встаю под теплую воду.

Я не ревную, но это было бы опасно, если бы он занимался сексом с другими. Вдруг он подхватит какую-нибудь болезнь и передаст ее мне? И вообще, зачем ему заниматься сексом с другими? Разве секс может быть лучше этого?

Я беру шампунь и наношу его на волосы. Не то чтобы я не знала, что Тициано может мне изменять. Если честно, я практически ожидаю этого. Однако проглотить унижение будет гораздо сложнее, чем я себе представляла. Это, безусловно, будет самым страшным. Если ты можешь вылечить болезнь, то ее надо лечить. Но если они уже говорят обо мне, не зная, что мне изменяют, то представьте, если бы они узнали? Если, конечно, они еще не знают.

— Позволь мне сделать это.

Только услышав его голос, я понимаю, что Тициано тоже в ванной. Он заходит в душ вместе со мной и, обхватив руками мою талию, подводит меня к табурету. Я сажусь, и он начинает массировать мне кожу головы, промывая волосы.

Интересно, а... Я прерываю свои мысли. Это не имеет значения. Вернее, я не хочу знать. По крайней мере, пока не придется. Тот, кто сказал, что неведение – это блаженство, был мудр.

Я освобождаю свой разум от любых мыслей и просто наслаждаюсь тем, как пальцы Тициано перебирают мои волосы, когда он их моет. На данный момент это все, что меня волнует.

50

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Отвратительный запах, смесь крови, пота, мочи, дерьма и горелой плоти, подпитывает удовлетворение, пульсирующее в моих венах, когда в комнате наконец наступает тишина. Жалкий человек, который кричал всего несколько секунд назад, теперь полностью замолчал. Слабый, он не смог принять и половины того, что я приготовил, прежде чем потерял сознание.

Я подхожу к частично растерзанному телу на металлическом столе, кожа на некоторых участках отделяется от мышц, а половина головы полностью лишена волос. Я мог бы просто поддерживать его жизнь, не залечивая раны, но не могу вспомнить, когда в последний раз у меня был живой, медленно гниющий образец для наблюдения. Слишком много времени прошло.

Я иду к двери операционной. Влажное эхо моих шагов смешивается с тяжелой тишиной башни. Впервые за несколько месяцев я прихожу сюда и наслаждаюсь своей любимой рабочей обстановкой.

Когда я выхожу из комнаты, удовлетворение, разливающееся по моим венам, так же ощутимо, как и кровь, пропитавшая мои руки и одежду. Часы здесь пролетели в мгновение ока. Маттео связался с предполагаемым информатором о том, что произошло в катакомбах.

Я лично допрашивал его. Мне хватило пяти минут, чтобы выудить из него то немногое, что он знал, а следующие несколько часов я потратил лишь на собственное развлечение. Мне это было необходимо. Люди часто думают, что мое удовольствие от пыток заключается в причинении боли, и я никогда не пытался их переубедить, но на самом деле мне всегда больше всего нравилось делать открытия.

Как много может вынести тело? Как далеко я могу зайти? Как быстро ломается сопротивление и воля? Это вопросы, на которые я всегда нахожу разные ответы, и это меня завораживает.

Я проверяю время, и реальность такова, что у меня нет времени на паяльную лампу на подносе с грязными инструментами, я опаздываю на ужин. Черт! Прошло слишком много времени с тех пор, как я в последний раз развлекался подобным образом, и я действительно потерял счет времени.

Я поворачиваюсь к панели управления в главной комнате, но прежде, чем я успеваю начать все выключать, рация на столе издает шум, а за ней раздается голос.

— Босс?

— Да, Джакомо. Уже спускаюсь, — отвечаю я, отключая инструменты, которыми пользовался на несчастном, оставленном в операционной, его дыхание настолько легкое, что я даже не могу уследить за едва заметным движением его груди.

— Босс, ваша жена, — говорит он, и я встаю, мгновенно насторожившись. — Она здесь, — добавляет он, и я испускаю вздох.

Я закрываю глаза, мысленно отмечая, что надо сломать хотя бы одну руку Джакомо за ненужную паузу в предупреждении, и только после этого позволяю своему разуму разобраться с только что полученной информацией.

Рафаэла здесь?

— Разрешен ли ей вход? — Спрашивает Джакомо, и я провожу кончиком языка по краю зубов. Темнота вокруг меня повторяет слова, на которые я еще не ответил.

— Да, — импульсивно говорю я, но каждая секунда между моим разрешением и звуком открывающихся дверей старого лифта отмечена агрессивным ожиданием.

Почему я сказал "да"? Я же не знаю точно, какой будет реакция Рафаэлы на эти каменные и темные стены. Так почему же я все-таки позволил ей прийти сюда?

— Ты опоздал, — обвиняет Рафаэла, как только выходит из лифта. Ее каблуки стучат по сырому полу, издавая неслыханный звук в моей башне. Не думаю, что по этому полу когда-нибудь ходили на высоких каблуках. — Очень опоздал.

— Я потерял счет времени и поэтому не предупредил тебя, извини. —Я отвечаю автоматически, больше интересуясь тем, как она отреагирует на окружающее пространство, чем чем-либо еще.

Она не отвечает мне, слишком занята тем, что бегает глазами из одного конца маленькой круглой комнаты в другой. Но когда она все же обращает на меня внимание, то сначала замечает несколько синяков на моих костяшках, а затем преодолевает расстояние между нами, морща нос при анализе моей испачканной кровью одежды.

— Я быстро приму душ, и мы можем идти. — заверяю я ее, оборачиваясь под тяжестью его взгляда.

— Это место... — говорит Рафаэла, снова откидывая голову назад, — это любимое место матерей Саграда, чтобы пугать своих детей, знаешь? Я уже сбилась со счета, сколько раз мне в детстве угрожали, что ты приведешь меня сюда, чтобы помучить.

— И все же ты здесь, по собственной воле, — говорю я, почувствовав облегчение от ее тона. В ее выражении лица нет ни капли отвращения.

Рафаэла пожимает плечами и подходит к панели управления, изучая каждую из кнопок и рычагов, прежде чем ответить мне.

— Я никогда не считала тебя страшным, Тициано. Когда я была ребенком, ты был милым подростком. Единственное чувство, которое ты вызывал во мне, это смущение. Я не могла смотреть, как ты проходишь мимо, и не краснеть.

Это признание вызывает у меня смех, и я придвигаюсь ближе, избегая прикосновений, чтобы не запачкать ее кровью.

— Я этого не помню.

Я прислонился к приборной панели и засунул руки в карманы, чтобы не поддаться порыву взять Рафаэлу на руки.

— Конечно, нет, я же была ребенком. Ты даже ни разу не взглянул в мою сторону.

— Мне и не надо было. Твой аромат жасмина проникал в мои ноздри, соревнуясь с разными запахами и побеждал их.

— Не подлизывайся. — Сверлит меня взглядом.

— Что ты здесь делаешь, куколка?

— Я же сказала тебе. Ты опоздал. Очень сильно. И я никак не могу явиться на ужин к твоей маме без тебя.

— Ты пришла, чтобы найти меня или спрятаться? — Усмехаюсь я, следуя за ней по пятам, пока она идет по коридору, ведущему обратно в операционную.

— И то, и другое? — Я тихонько смеюсь. — Что это? — Спрашивает Рафаэла, указывая на стоящий перед нами резервуар метр в высоту и метр в ширину.

— Тебе лучше не знать, принцесса. И вообще, тебе лучше вернуться, пока я принимаю душ, сегодня ты не увидишь здесь ничего хорошего.

— А если я хочу знать? Здесь кто-нибудь есть? — Чистое, честное любопытство задушевно говорит со мной, и моя грудь наполняется желанием показать ей.

Как бы она отреагировала?

— Отныне все, что ты увидишь, нельзя будет стереть, куколка, — предупреждаю я, не останавливая ее продвижение и не подбадривая ее.

Она, похоже, воспринимает мои слова как вызов и идет дальше, а открытая дверь привлекает ее внимание к тому, что находится внутри.

— Он мертв? — Ее голос не срывается, взгляд не тускнеет, шаги не удаляются, и я осмелюсь сказать, что ее желудок даже не вздрагивает от тошнотворного запаха.

— Пока нет, — осторожно отвечаю я, на моих губах зарождается злая улыбка, пока она спокойно анализирует сцену и бессознательного мужчину.

— А для чего этот крюк? Цепи, кажется, я понимаю, — говорит она, слегка наклоняя голову набок. — Но не крюк.

Я поворачиваю Рафаэлу к себе лицом, желая заглянуть ей в глаза. В ее взгляде мелькает удивление, но как только оно исчезает, остается только любопытство. С этим чувством она продолжает ждать моего ответа, и я не могу удержаться от того, чтобы не поднять брови.

Любопытство. Не ужас блядь, не страх, не душевная травма и даже не отвращение. Просто блядь любопытно.

— Чтобы выловить то, что вырвалось из цепей и затерялось в аквариуме, или то, что я хочу расположить очень определенным образом на металлическом столе.

— О! — Говорит она, ее рот образует идеальный круг. Рафаэла поворачивается ко мне спиной и направляется к панели управления. — Могу я его протестировать?

51

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Я прокручиваю страницу вниз, не проявляя особого интереса к представленным товарам. Дни спустя вопрос, который Тициано задал мне, забирая из ресторана, все еще звучит в моей голове. Какие бы я хотела игрушки для себя взрослой? Я честно ответила, что мне никогда не разрешали иметь ничего, коме того, во что играют дети. Не то чтобы я собиралась купить мотоцикл или что-то в этом роде, но я поняла, что впервые мне разрешено иметь хобби или что-то в этом роде. Вопрос в том, что именно?

Я люблю читать, но я не книжный червь, как Габриэлла. Мне нравится музыка, но не до такой степени, чтобы хотеть научиться играть на чем-то. Мне нравятся танцы, но ни один из тренеров на экране компьютера передо мной не вызывает у меня восторга. Я не хочу учиться ни балету, ни джазу, ни каким-либо другим танцам, которые считались бы уместными для жены младшего босса. Все это кажется слишком... скучным.

Полная противоположность башне Тициано. Этот мир так несправедлив: ему достаются машины и пыточные башни, а мне - кастрюли, сковородки и скатерти.

Скатерти! Я фыркаю от досады.

— Я хочу знать, что тебя так возмущает?

Густой голос пугает меня, и я прижимаю руку к груди.

— Господи, Тициано!

— Ты что-то скрываешь от меня, жена? — Спрашивает он, стоя в дверях спальни со скрещенными ногами и руками.

— Любовника, — насмехаюсь я.

— Как будто у тебя хватит сил на него.

— Предательство не всегда связано с сексом, — отвечаю я, и он сужает глаза. — Что ты здесь делаешь?

Я бросаю взгляд на часы в углу экрана ноутбука. Еще нет и четырех часов дня, а Тициано никогда не приходит раньше половины шестого вечера.

— Видимо, спасаю тебя от послеобеденной скуки.

— И как, позволь спросить?

— Как насчет того, чтобы научиться водить машину?

Я выпрямляю голову и моргаю, позволяя глазам закрыться на несколько секунд, правильно ли я его поняла?

— Ты собираешься научить меня водить? — Спрашиваю я, недоверчиво.

— Ты же говорила, что хочешь научиться, не так ли?

— Я... Я говорила, но не думала, что ты запомнишь или заинтересуешься.

— А я запомнил. Так что, — Тициано пожимает плечами, как будто это не имеет никакого значения. — Я не мог уйти с работы раньше, я все еще тону в бюрократии, но сегодня наконец-то все получилось.

— И ты собираешься использовать свои первые свободные часы за несколько недель, чтобы научить меня водить машину?

— Ты сказала, что хочешь научиться, — повторяет он, нахмурившись, словно не понимает, почему должен повторять одно и то же, а я, должно быть, схожу с ума.

Как такое может быть возможно?

Я качаю головой из стороны в сторону и прогоняю смятение, решив, что сейчас для этого точно не лучшее время и встаю.

— Чью машину ты угнал?

Тициано громко смеется.

— Ничью, но если ты все еще хочешь вернуться к изоляции, то это хорошая возможность. Мы можем угнать одну из машин Витторио.

Мы конечно же не крали ничью машину. И сидя за рулем Porsche, я не знаю, что заставляет меня нервничать больше: перспектива научиться водить или страх сделать царапину на одной из маленьких игрушек моего мужа.

— Ты уверен в этом? — Спрашиваю я, крепко сжимая руль.

Тициано устраивается на пассажирском сиденье, его взгляд внимательно следит за каждым моим движением.

— Уверен. Поэтому спрашивать меня об этом каждые десять секунд необязательно.

— А я все-таки спрашиваю, потому что, если я поцарапаю твою машину, то, скажем прямо, я не залезала в твой гараж, и это не может быть использовано против меня.

Тициано широко улыбается.

— Это то, что тебя беспокоит, куколка?

— Да! В прошлый раз я просто наполнила машины ароматизаторами и мусорными контейнерами, а ты вел себя так, словно это был апокалипсис.

— Насколько я помню, тебе очень понравилось.

— Не в этом дело! Обещаешь, что не будешь меня винить?

Тициано смеется.

— Обещаю, принцесса.

— Ну что ж, тогда хорошо.

— Правда?

— Да.

— Окей. Первое, что нужно сделать, — почувствовать машину, это Porsche, а значит, она создана, чтобы реагировать на твои прикосновения. Убедись, что тебе удобно. Отрегулируй сиденье и зеркала так, чтобы ты могла видеть через них боковые и задние части.

Я качаю головой и выполняю настройки, мое внимание полностью сосредоточено на каждой из задач по мере их выполнения.

— Теперь давай поговорим об основах. — Тициано продолжает, указывая на педали. — Акселератор - справа, тормоз - посередине. Всегда используй правую ногу для обеих. А крайняя левая педаль – это сцепление, поскольку это автомобиль с механической коробкой передач. Ты уже знаешь это, но практика сделает это более естественным.

Я киваю, все еще немного напрягаясь, но уже чувствуя нетерпение приступить к работе. Это действительно происходит?

Тициано наклоняется вперед, указывая на рычаг переключения передач.

— Машина уже заведена, так что давай для начала включим первую передачу. Ты сказала, что уже сидела за рулем, ты помнишь, как переключать передачи?

— Помню.

— Итак, левой ногой полностью выжимаешь сцепление, а затем переводишь рычаг на первую передачу.

Я следую инструкциям, и Тициано одобрительно кивает.

— А теперь самое интересное. — Он дразняще улыбается. — Давай начнем медленно отпускать сцепление. Когда почувствуешь, что машина начинает двигаться, плавно нажми на педаль газа.

Я делаю глубокий вдох и начинаю очень медленно отпускать сцепление, вспоминая первые несколько раз, когда я делала это слишком быстро и двигатель заглох. Машина немного подергивается, но вскоре начинает двигаться более плавно, когда я полностью убираю ногу с педали.

— Хорошо. — Тициано поощряет. — Сохраняй спокойствие и чувствуй, как машина реагирует на тебя. Теперь, очень осторожно, поставь кончик ноги на педаль газа. Не нужно нажимать на педаль, куколка. Просто легкое прикосновение.

Я повинуюсь и чувствую, как машина выходит из своего вялого движения и набирает скорость. Я тут же убираю ногу с педали газа, широко раскрыв глаза и задыхаясь, как будто произошло какое-то волшебство. Тициано смеется рядом со мной, а я прикусываю губу, чувствуя себя идиоткой.

— Хорошо, Рафаэла. Попробуй еще раз. — Говорит он.

На этот раз я готова к минимальной скорости и не пугаюсь ее.

— Отлично! Выжимай сцепление и переключись на вторую передачу. Первая передача нужна только для того, чтобы завести машину. Если она уже движется, немедленно переключись на вторую.

— Хорошо.

Я подчиняюсь, и машина немного ускоряется. Нервное покусывание губы превращается в улыбку.

— Я действительно это делаю? — Спрашиваю я, нервничая и волнуясь одновременно.

— Да. Продолжай двигаться до конца дороги, и мы попробуем повернуть направо. Притормози перед поворотом, посмотри туда, куда хочешь поехать, и плавно поверни руль.

Моя уверенность немного колеблется от новых указаний, но я киваю, решив доказать себе, что я могу это сделать. Это гораздо интереснее, чем занятия танцами.

Я немного сбавляю скорость и начинаю поворачивать руль, но от волнения забываю полностью отпустить педаль газа. Машина, отреагировав сильнее, чем я ожидала, резко поворачивает, перелетая через бордюр, от чего мы покачиваемся на своих местах.

— О Боже! — Восклицаю я, отпуская руль, мое сердце колотится от удивления и шока.

Я понимаю, что поступила неправильно, когда руль начинает поворачиваться сам по себе, возвращаясь в исходное положение, и одно из колес падает с бордюра. Тициано быстро хватает руль, а я нажимаю ногой на тормоз. Машина глохнет.

— Руки на руле, Рафаэла. Что бы ни случилось, пока машина работает, ты никогда не отпускаешь руль.

Я вцепилась в кожу до побеления костяшек пальцев.

— Мне очень жаль.

— Теперь машина заглохла, и ты можешь отпустить руль.

Я смотрю вперед, не решаясь встретиться с ним взглядом, но Тициано кладет два пальца мне под подбородок, заставляя встретиться с ним глазами. Несмотря на мое явное беспокойство, он выглядит спокойным, хотя одна бровь у него выгнута дугой.

— Все в порядке, Рафаэла. Так бывает. Давай попробуем еще раз, только на этот раз не забывай почаще отпускать педаль газа и контролировать руль, хорошо? — В ответ я качаю головой и делаю глубокий вдох. — Выжми сцепление и переключись на нейтраль.

— При выключенной машине?

— Если ты этого не сделаешь, машина снова заглохнет.

— Хорошо.

Я делаю, как он говорит.

— Теперь, да, заводи машину. Первая передача, затем поверни руль влево и медленно отпусти сцепление.

Я следую инструкциям и возвращаю нас на дорогу.

Мы едем прямо до конца дороги, и моя вторая попытка поворота оказывается более осторожной, возможно, слишком осторожной, и в итоге я делаю поворот по очень широкой дуге, почти выезжая на встречную полосу, прежде чем скорректировать курс.

— Да, возможно, немного меньше осторожности, — комментирует Тициано с приглушенным смехом.

Я фыркаю, но тоже смеюсь, продолжая ехать, все лучше и лучше чувствуя себя за рулем, несмотря на мелкие ошибки, и большую часть времени провожу в тишине, сосредоточившись на выполнении заданных мне указаний.

Однако, когда мы доезжаем до конца маршрута, который Тициано выбрал для нашего первого урока, и я пытаюсь припарковаться рядом с бордюром, я неправильно рассчитываю расстояние и слегка царапаю бок машины об него.

— Вот черт! — Говорю я, вздрагивая, одновременно с тем, как Тициано произносит тихое ругательство. Я выключаю машину, слегка пошатываясь от адреналина и стыда за маленькие аварии. — Мне очень жаль, — говорю я с гримасой, а Тициано проводит рукой по волосам.

— Могло быть и хуже, — говорит он, и я не знаю, от стыда или от удивления, но я смеюсь.

— Ты обещал не наказывать меня.

— Да, но на следующем уроке я точно собираюсь угнать чью-нибудь машину.

— И что? Какую оценку ты поставишь моему первому уроку? — Спрашиваю я, поворачиваясь на пассажирском сиденье, пока Тициано повторяет маршрут, который я проделала в начале нашего пути домой.

— Оценку, да?

— Да! От нуля до десяти.

— Три?

— Три? — Восклицаю я вопросительным тоном, открывая рот и расширяя глаза. Как он посмел? — Но я почти все сделала правильно! — Протестую я.

— В конце концов, Рафаэла, ты наехала на бордюр и поцарапала об него бок машины. Если бы ты не поцарапала лакокрасочное покрытие, то могла бы заслужить пятерку.

— Но это незначительная царапина. Она не стоит целых двух баллов!

Тициано поднимает бровь, и я фыркаю.

— Я выбрал легкий маршрут. Я могу пройти этот маршрут даже с закрытыми глазами. — Говорит он, когда я дохожу до той самой точки, откуда начала путь.

Я открываю и закрываю рот, забавляясь и возмущаясь одновременно.

— Ты действительно так думаешь, правда? — Бросаю я вызов.

— Правда, — заверяет он, глядя мне прямо в глаза.

— Тогда давай проверим это на практике.

— Как?

— Развернись, — приказываю я, и Тициано недоверчиво смотрит на меня, но подчиняется. Он паркует машину и ставит ее на ручной тормоз.

Я передвигаюсь по сиденью, становясь на колени, и перешагиваю через рычаг переключения передач, пока не оказываюсь на его ногах.

— Думаю, мне очень понравится это испытание, — шепчет он, его рука уже тянется вверх, чтобы запустить ее мне между волос. Я шлепаю по ней.

— Ну-ну, — отрицаю я. — Руки на руле, ты же аккуратный водитель, — говорю я, перекатываясь к нему на колени, и невозможно не застонать, когда середина моих ног касается его. Я тянусь к его ремню и начинаю расстегивать его, одновременно объясняя: — Ты сказал, что можешь делать это даже с закрытыми глазами. Давай посмотрим, действительно ли это так. Если, конечно, ты не беспокоишься о целостности своего Porsche?

Тициано хрипло смеется.

— Ты действительно хочешь поиграть со мной в эту игру, куколка? — Спрашивает он победным тоном, не сомневаясь в своей победе.

Я расстегиваю его брюки и просовываю руку внутрь, добираюсь до трусов и хватаю горячий член, к которому уже почти пристрастилась.

— Ты же сам сказал, что можешь это сделать, — шепчу я, массируя его с силой, как, я знаю, нравится Тициано. Его эрекция растет в моей руке, когда я глажу его вверх и вниз, поглаживая ладонью большую головку. Мои соски пульсируют от желания, и я понимаю, что мне больше ничего не нужно. Я готова к нему. — Я просто хочу, попробовать вот так.

Я облизываю его рот, улыбаясь ему в губы.

— Ах, куколка! — Восклицает он с обожанием.

— Это да?

Тициано снова смеется и лезет в бардачок машины. Он достает презерватив, и я отказываюсь думать о том, зачем моему мужу презерватив в машине, в которой я еще ни разу не была. Не сейчас.

— Надень его.

Я беру презерватив, разрываю зубами упаковку, разворачиваю его над эрекцией Тициано и поднимаю юбку своего платья. Я оттягиваю нижнюю часть трусиков в одну сторону и вставляю его в свой вход.

Я медленно опускаюсь вниз, не сводя с него глаз, и стону с каждым сантиметром его члена. Ощущение растягивающихся мышц - моя любимая часть, и я наслаждаюсь ею до тех пор, пока моя попка не прилипает к его бедрам.

Я снова облизываю рот Тициано и сжимаю наши губы. Невозможно не застонать, хотя мои бедра неподвижны, когда его язык проникает в мой рот и Тициано берет поцелуй под свой контроль.

Желание, чтобы его руки блуждали по моему телу, пока одна не окажется в моих волосах, а другая не начнет разминать одну из моих грудей, заставляет меня хныкать, и я поднимаю бедра вверх. Я раздвигаю плечи, чтобы помочь себе оттолкнуться, и когда он выходит из меня на всю длину, лишь широкая головка упирается в мой вход, я тоже опускаюсь.

Тициано хрипит мне в рот, и, потерявшись в ощущениях, я понимаю, что он привел машину в движение, только когда мы начинаем двигаться. Я ускоряю свои движения, шлепая попкой по его бедрам быстрыми, короткими движениями, от которых у меня появляются звезды в глазах.

— Тициано — стону я его имя у него во рту и спускаю бретельки платья, мысленно благодаря Санту за то, что на мне нет лифчика.

Грудь вырывается на свободу, когда я стягиваю лиф, и муж открывает глаза, уставившись на мои твердые розовые соски. Я сжимаю груди, восхитительно подпрыгивая на нем, запрокидываю голову назад с открытым ртом, с каждым полным толчком лаская себя о яйца Тициано.

Он лижет мое горло и проводит зубами по нему, пока его рот не оказывается втянутым в одну из моих грудей.

— Какого черта, Рафаэла, — рычит он, и эти слова отдаются в моей коже.

Я продолжаю сжимать грудь, которую он не сосет, шлепаю попкой по его бедрам, перекатываюсь на его коленях, чувствуя, как напрягается низ живота, и очень смутно понимаю, что машина все еще движется, но мне наплевать. Все, что меня волнует, это оргазм.

Вдруг машина резко останавливается, и я открываю глаза как раз в тот момент, когда одна рука Тициано запутывается в моих волосах, а другая обхватывает меня за талию.

— Мы на месте, куколка. И хотя ты не удосужилась посмотреть, я все это время не отрывал глаз от дороги.

— Уже? — Я задыхаюсь от нужды, а Тициано смеется.

— Ты будешь моей смертью. — И с этим заявлением он вскидывает бедра вверх, проникая в меня еще глубже, и я вскрикиваю, когда он целует меня, заглушая все звуки, которые я могу произнести.

Его рука на моем бедре крепко держит меня, не давая шевельнуться, пока Тициано жестко трахает меня, прижимая мои груди к своей груди, втираясь своими яйцами в мои складки каждый раз, когда он двигается, заставляя меня стонать и кричать, пока в горле не пересохнет.

Это сводит меня с ума, и я кончаю так, что теряю реальность, но я не перестаю его целовать. Когда он хрипит у меня во рту и кончает, у меня в голове только одна мысль: когда будет наш следующий урок?

52

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Что ты думаешь?

Я смотрю на Габриэллу, ожидая ответа, хотя улыбка на ее лице практически кричит о ее мыслях. Мы переходим дорогу, а моя подруга просто изумленно качает головой.

— Это чудесно! Мне... мне нравится!

— Я знала, что тебе понравится. Я сказала отцу Армандо, что этот проект для тебя.

— Кто бы не был очарован подобным проектом, Рафаэла? Мы говорим о школе для бедных детей.

Я поднимаю бровь на Габриэллу и на мгновение останавливаюсь. Габриэлла тоже останавливается.

— Насколько я знаю, наша свекровь и пальцем не пошевелила, чтобы помочь кому-то из семей, которые приходят работать в деревню во время сбора урожая. — Говорит Габриэлла с отвращением. — Проходят годы, а она никогда не смотрит никуда, кроме собственного пупка. Ты обещаете, что, если в какой-то момент я начну выглядеть как она, ты дашь мне небольшую пощечину, чтобы я вернулась к нормальной жизни?

— Только если ты пообещаешь мне то же самое.

— Договорились, — говорит она, протягивая руку, и я беру ее.

Мы обе хохочем как дурачки после нашего дамского соглашения и продолжаем путь к особняку.

— Отец Армандо милый.

— Может, с моей стороны это и преувеличение, но, когда он хочет, он умеет быть достаточно жестким, понимаешь? — Предупреждаю я, и Габриэлла смеется.

— Я так не думаю.

— Попробуй сходить к нему на исповедь, и ты увидишь. Однажды он посоветовал мне произнести восемь новен подряд.

Габриэлла смеется.

— И что же ты сделала? В чем ты призналась?

— В том, что мысленно проклинала его за то, что мне пришлось встать рано в воскресенье, чтобы пойти на мессу.

Моя подруга смеется еще сильнее.

— Прости, подружка, но я думаю, что с твоей стороны было нелепо говорить ему об этом.

— Я была подростком и до смерти боялась попасть в ад. Я должна была ему сказать.

— Заметка для меня. Никогда не признаваться отцу Армандо, что я мысленно прокляла его, если это случится, — смеясь, говорит она. — Ты всегда говорила о нем с большой нежностью, и на вас приятно смотреть, когда вы вместе. Ты относишься к нему, как к родному.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, так оно и есть. На самом деле, думаю, он был единственным человеком, который относился ко мне как к семье, до того, как я встретила тебя.

Габриэлла гримасничает и обнимает меня, а смеюсь над ее глупостью.

— И что? У тебя сегодня урок вождения? — Спрашивает она, все еще обнимая меня, с легкой улыбкой в уголках глаз. Я толкаю ее бедрами, высвобождаясь из ее объятий, и закатываю глаза.

— Нет. Я до сих пор не знаю, когда будет следующий. Твой муж выводит меня из себя. Ты спишь в джинсах, подруга?

Габриэлла откидывает голову назад в возмущенном смехе, привлекая взгляды прохожих. Наша свекровь определенно не одобрила бы такое поведение.

— Нет. Я сплю, как обычно, но твой муж никак не помогает ситуации своими выкрутасами. И теперь, когда мы знаем, что кое-что было не единственное, на что пошел Тициано, чтобы жениться на тебе, ярость Витторио имеет немного больше смысла.

— Имеет, — признаю я. В конце концов, Тициано убивал людей.

— Но я не понимаю, почему он просто не попросил тебя выйти за него замуж с самого начала. Все было бы гораздо проще...

— А я бы вышла? Хотя, даже если бы я не хотела, меня бы все равно за него выдали.

— А сейчас?

— А что сейчас?

— Если бы ты тогда была Рафаэлой, но знала то, что знаешь сегодня, ты бы согласилась?

Да! Это слово взрывается в моей голове, но я не даю ему сорваться с губ.

— Ты планируешь изобрести машину времени, подруга?

Габриэлла фыркает, но не настаивает на своем. Мы входим в дом через заднюю дверь - ту, которой пользовались, когда еще были служанками в особняке, потому что нет никакого смысла обходить все поместье, чтобы войти через парадную дверь.

Служащие, встречающиеся нам на пути, либо пригибают голову и пробегают мимо, либо улыбаются нам, словно перевоплотившимся богиням, совершенно забыв о том времени, когда мы были коллегами. К счастью для нас, мы не столкнулись с Луиджией. Уверена, главная экономка не согласилась бы с нашим практичным решением не обходить весь особняк только для того, чтобы войти через парадную дверь. Ведите себя как подобает, сказала бы она.

— Нет, но я подумываю начать уроки английского. Что думаешь?

— Я думаю, это здорово. Если тебе не нравилось, что ты не могла общаться с людьми во время медового месяца, сделай что-нибудь с этим. Кроме того, Дон много путешествует, и английский всегда пригодится.

— Верно, а ты не хочешь? Я знаю, что ты уже говоришь по-английски, но, может быть, еще один язык? Мы могли бы нанять двуязычного учителя.

— Посмотри, как она заговорила о найме двуязычного учителя... Кто бы мог подумать, что мы начинали твои уроки итальянского с Google Translate, блокнотом и очень подозрительной Луиджией на хвосте, а? — Я смеюсь, и Габриэлла тоже.

— Мир не вращается, он переворачивается. — Вздыхает Габриэлла.

— Это точно. Но идея мне нравится. Я всегда хотела научиться говорить по-французски и по-русски, но вряд ли они позволят нам научиться говорить на языке братвы, так что придется обойтись французским.

— Я поговорю с Витторио об учителе. Увидимся за ужином? — Спрашивает она, когда мы доходим до развилки лестницы, ведущей в наши крылья, расположенные каждая по одну сторону.

— К сожалению, да.

— Секрет в том, чтобы сосредоточиться на десерте, — шепчет она, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что именно она имеет в виду, а потом я смеюсь.

Когда я поднимаюсь по лестнице, ведущей в гостиную, я все еще смеюсь.

— Что рассмешило мою куколку? — Спрашивает Тициано, сидя на диване и держа в руках часть от пистолета. Остальные части лежат на журнальном столике в разобранном виде.

Я моргаю, улыбка исчезает с моего лица, и я медленно приближаюсь, любопытствуя, что он делает. Вокруг нет никого из персонала, только мой муж, во всей своей тревожной красоте, сжимающий пистолет размером с его руку. Ради всего святого! Это не должно меня так возбуждать, не так ли?

— Прежде чем ты начнешь жаловаться, я прошу прощения. Это была сила привычки, и когда я понял, что гостиная - не лучшее место для этого, было уже поздно, я уже начал, — говорит он, как только я останавливаюсь перед столом и смотрю на разбросанные на нем вещи. Я хмурюсь. Смущение и веселье смешиваются с моим любопытством.

— Это наш дом, и ты тоже в нем живешь, Тициано. Почему я должна жаловаться? — Он наклоняет голову, изучая меня. — Что ты делаешь? Чистишь?

— Именно.

— Что это за пистолет?

Мой муж сужает глаза в ответ на вопрос, но поднимает основную часть пистолета, держа его со знакомым видом.

— Это Beretta 92FS. — Его голос мягкий, как будто он знакомит меня со старым другом. — Классика. Уверенность и точность - его отличительные черты.

Я подхожу ближе, любопытство преодолевает все первоначальные колебания.

— Как это все работает?

Тициано берет со стола одну из мелких деталей.

— У каждой части оружия есть своя функция. — Он начинает объяснять, используя дидактический тон, которого я никогда раньше не слышала. — Вот это - затвор, он откидывается при каждом выстреле, выбрасывая стреляную гильзу и заряжая новую пулю из боекомплекта.

Он умело демонстрирует эти движения, даже не собирая оружие.

— А это, — он берет в руки еще одну деталь, пружину, — пружина отдачи. Она помогает поглотить удар при каждом выстреле, облегчая контроль и подготовку к следующему выстрелу.

Я подхожу еще ближе, завороженная процессом. Тициано смотрит на меня, и в его глазах появляется другой блеск.

— Важно, чтобы каждая деталь была чистой и хорошо смазанной. Это гарантирует, что оружие будет работать как надо, без сбоев, — продолжает он.

Он берет в руки небольшую кисточку и бутылочку с маслом.

— А это, — он указывает на боеприпасы на столе, — конечно, то, что делает все возможным. Без этого пистолет - просто хорошо обработанный кусок металла.

— Интересно, — пробормотала я, удивляясь собственной увлеченности.

— Наука есть во всем, куколка, даже в оружии.

— И тебе не кажется глупым, что в нашем мире никто не удосуживается научить этому женщину? — Спрашиваю я, внезапно почувствовав легкое возмущение. — Мой отец уже много лет отвечает за хранение оружия. Я уже сбилась со счета, сколько раз приходила домой и видела, как он собирает или разбирает оружие, но он ни разу не удосужился научить меня этому. До нескольких минут назад все, что я знала об оружии, я узнала из Google, хотя всю свою жизнь провела в окружении оружия.

Как только последнее слово покидает мой рот, я осознаю, что только что сделала, что только что сказала. И та легкость, с которой я была честна с Тициано, с которой я просто сказала то, что думала, удивила меня больше, чем что-либо другое.

Я не боялась, что он сочтет меня глупой женщиной, вмешивающейся в мужские дела. Я и сейчас так не считаю. Вообще, когда дело касалось Тициано, мне не приходилось ничего бояться. Когда же я успела так ему довериться?

Он молча смотрит на меня в течение долгих минут, прежде чем снова заговорить.

— Хочешь, я научу тебя некоторым таким вещам, принцесса?

Мои губы подрагивают, и я моргаю от этого вопроса. Я только что рассказала ему, что никто никогда не беспокоился спросить меня об этом, и он сразу же спросил. Несколько мгновений я не знаю, как реагировать, но затем единственный возможный ответ сияет в моем сознании, как маяк:

— Да.

53

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Рафаэла выходит из лифта и идет по голому полу так, словно она королева, а моя башня - ее замок. Спортивный костюм и кроссовки, которые я попросил ее надеть, ничуть не меняют этого представления. И хотя она приходит сюда уже второй раз, я все равно удивляюсь, видя, как вместо того, чтобы это место отталкивало ее, она лишь проявляет к нему любопытство.

— Все этажи разделены таким образом? — Спрашивает она, оборачиваясь, чтобы посмотреть на различные двери в круглой комнате.

— Да, — подтверждаю я и иду к первой двери слева от лифта. Рафаэла возвращается к центру комнаты и останавливается рядом со мной. — Но этажи имеют разное назначение. Тот, который ты посетила на днях, предназначен для... — Я делаю паузу, подыскивая подходящее слово. — Посетителей.

Рафаэла издала короткий смешок:

— Очень особенных посетителей, я полагаю.

— Ты была там, — указываю я, прикладывая палец к считывателю отпечатков пальцев.

— Я особенная. А для чего этот этаж?

— Хранилище.

Дверь открывается, открывая совершенно темную комнату. Я вхожу первым и щелкаю выключателем рядом с входом, включая флуоресцентные лампы на потолке. Свет открывает ряды подсвеченных витрин, в каждой из которых хранятся ножи всех форм и размеров, одни с лезвиями, сверкающими безупречной полировкой, другие - более темные, со следами возраста и использования.

Рафаэла замирает, удивленная окружающей обстановкой, и, не дожидаясь меня, идет следом и останавливается перед первой витриной, ее глаза блестят от любопытства.

Мне требуется несколько секунд, чтобы последовать за ней, мой разум пытается понять, что происходит. Если интерес жены к моим автомобилям и оружию меня удивил, то ее реакция на мою коллекцию ножей повергла меня в крайнее замешательство.

Несколько вечеров назад мы часами говорили об оружии, не только о названиях, но и об устройстве, механизмах, и Рафаэла впитывала мои слова, как жаждущий в пустыне, предложение научить ее некоторым вещам было скорее реакцией, чем чем-то еще. То, как она открылась и дала понять, что чувствует себя отодвинутой от этого всего, заставило мои губы шевельнуться раньше, чем я успел их остановить. Но на самом деле, когда я думал об этом, я просто не знал, с чего начать. И хотя мне казалось, что она с радостью проведет дни, недели, изучая огнестрельное оружие, у меня сложилось впечатление, что этого будет недостаточно. Поэтому я решил показать ей свою коллекцию ножей, но, честно говоря, ожидал, что в ответ получу скуку и разочарование, а не голодные глаза, бегающие по комнате, как будто в них заключена тайна мира.

Я подхожу к Рафаэле, без особой причины качая головой из стороны в сторону.

— Сколько здесь комнат? — Спрашивает она, как только я останавливаюсь рядом с ней, устремив взгляд на дверь, ведущую в соседнюю комнату.

— Шесть. Все на этом этаже.

— И все они для ножей? Или есть что-то еще?

Рафаэла не стоит на месте. Она ходит вдоль полок, то нагибаясь, то вставая, наклоняя голову, чтобы получше рассмотреть ту или иную деталь, и я прекрасно понимаю, что оставляю слишком много пространства между ее вопросами и моими ответами, но ничего не могу с собой поделать, не могу перестать наблюдать за ней.

— Каждая из этих комнат имеет определенную тематику или тип ножа, — объясняю я, следуя за ней через море стекла и металла. — Некоторые из них - антиквариат, другие - современные, третьи - оружие для использования, по сути. Большинство из них находится в последней комнате.

— Так что пять из шести комнат просто... Коллекция?

Она наклоняется, чтобы рассмотреть особенно богато украшенный нож, ее рука почти касается стекла. Я нажимаю кнопку на верхней полке, и стекло открывается, давая мне доступ к ножам.

Рафаэла моргает, когда я протягиваю руку и беру тот, на котором остановился ее взгляд.

— Этот нож был использован при убийстве третьего китайского императора. Ему более двух тысяч лет. Рассказывают, что его купали в яде редкого растения, чтобы даже царапина была смертельной. А вон тот. — Говорю я, указывая головой на простой, но элегантный нож, лежащий на подставке рядом с тем, что у меня в руках. — На аукционе он стоит эквивалент своего веса в золоте. Это уникальный экземпляр, сделанный японским кузнецом в XVIII веке.

Жена поворачивается ко мне, пораженная.

— Как ты достаешь все эти вещи?

— С помощью большого терпения и находчивости, — отвечаю я с улыбкой. — Не хочешь подержать? — Спрашиваю я, предлагая его ей. Рафаэла медленно кивает. — Посмотри на ручку. У нее есть срезы. — Говорю я.

Рафаэла поднимает предмет и подносит его к глазам, замечая замысловатую работу на рукояти и лезвии.

— Красиво... Я почти понимаю твою одержимость.

— Одержимость? — Спрашиваю я, приподняв бровь, и Рафаэла отводит взгляд от ножа, чтобы посмотреть на меня.

— У тебя шесть комнат с ножами, Тициано. Наверное, это можно назвать одержимостью.

— Я предпочитаю коллекцию.

— Коллекция одержимого, — с улыбкой заявляет она. — Расскажи мне больше.

— Слишком требовательно для человека, который меня осуждает.

— Ты меня пригласил, — напоминает она. — Будь хорошим хозяином.

— Окей, я буду идеальным хозяином, — говорю я, принимая вызов в ее глазах.

Осторожно беру нож из ее рук и кладу его на место, прежде чем мы перейдем к следующему предмету, который привлек ее внимание. Это более прочный нож с боевыми отметинами вдоль лезвия.

— Этот имеет героическую историю. Им пользовался капитан тамплиеров во время крестовых походов. Говорят, что он спас жизнь своему владельцу более чем в дюжине стычек.

Рафаэла наклоняется, чтобы рассмотреть его поближе, в ее глазах читается восхищение.

— А что насчет этих? — Спросила она, указывая на ряд небольших ножей, выставленных на другой полке.

— Это метательные ножи, используемые как для защиты, так и для нападения с расстояния. Они смертоносны, но требуют абсолютной точности.

Она слегка прикасается к стеклу, следя взглядом за линиями ножей.

— Ты и ими умеешь пользоваться?

— Да, — подтверждаю я с самодовольной улыбкой на губах.

Наша экскурсия продолжается, Рафаэла внимательно слушает, задавая острые вопросы, когда тот или иной предмет привлекает ее внимание.

— А это комната развлечений, — объявляю я, когда мы доходим до последней. — Это ножи для использования, а не для коллекционирования.

Здесь стены, которые раньше были заполнены витринами, уступают место большому пространству со столами и магнитными держателями, на которых выставлены разнообразные ножи. Помимо ножей, в комнате есть манекены для тренировок и другое оборудование, необходимое для практики.

Рафаэла обводит комнату глазами, в ее взгляде смесь восхищения и легкой нерешительности. Она подходит к столу и рассматривает лежащие на нем ножи.

— Как ты решаешь, какой из них использовать?

— Это зависит от того, что мне нужно сделать, — отвечаю я, выбирая со стеллажа нож среднего размера. — Каждый из них имеет определенное назначение. — Я останавливаюсь позади нее и поднимаю ее руку, вкладывая нож в ее руку, но не отпускаю. — Держи рукоятку крепче, — шепчу я ей в лицо.

Я смыкаю пальцы на ее пальцах, и Рафаэла поправляет хватку, полностью сосредоточившись на лезвии в своей руке.

— Вот так?

— Да. Баланс очень важен, — продолжаю я, подводя ее к одному из тренировочных манекенов. — И хотя техника и место удара имеют решающее значение, осознание окружающей обстановки не менее важно.

Перемещая ее руку, я демонстрирую движение в воздухе, не касаясь манекена, просто чтобы проиллюстрировать важность осанки и плавности движений. Рафаэла внимательно наблюдает, а затем осторожно пытается имитировать жест.

— Я чувствую себя ученицей ниндзя, — говорит она со смехом.

— Все мы с чего-то начинаем, — поддразниваю я, — но я надеюсь, что в какой-то момент ты начнешь чувствовать себя ученицей мафиози.

Она громко смеется.

— Упс... Кажется, я случайно обидела своего учителя.

— Не волнуйся, ты сможешь искупить свою вину позже, — говорю я ей на ухо, — голая.

54

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Занятия с ножом были определенно веселее. — Жалуюсь я, ворча. Каждая мышца в моем теле протестует против усилий, затраченных на предыдущие упражнения, когда их заставляют перейти к следующему. Тициано вытащил меня из постели в шесть утра и заставил пойти с ним в спортзал. По словам моего мужа, если мы собираемся проводить занятия по самообороне, важно, чтобы я была хорошо подготовлена физически. Поэтому, не давая мне спать всю ночь, он вытащил меня из постели с двумя часами сна, заставил бегать на беговой дорожке двадцать минут и теперь мучает меня приседаниями.

Сейчас я ненавижу этого человека.

— Принято к сведению, принцесса, — говорит он, вставая со скамьи, на которой делает упражнение с очень тяжелой железной штангой. — Обещаю, что в следующий раз я постараюсь изменить твое мнение.

— Почему ты такой отвратительный?

Тициано смеется.

— Не могу поверить, что мне понадобилось почти три месяца брака, чтобы понять, что ты ворчлива по утрам.

— Это потому, что ты был хорошим мужем и позволял мне высыпаться.

Он подходит ко мне и останавливается передо мной. Пока я приседаю, удерживая пятикилограммовую гирю, от которой у меня руки словно отваливаются, Тициано тоже приседает.

— Значит, ты признаешь, что я хороший муж? — Поддразнивает он.

Я встаю, и он делает то же самое.

— Единственное, что я готова признать сейчас, — это то, что ты худший человек на свете.

— Ты ведь знаешь, что можешь лечь спать после того, как я уйду на работу, не так ли?

— Нет, не могу, потому что мне нужно встретиться с архитектором, который будет переделывать ванную в комнате для гостей.

— Почему мы переделываем ванную в гостевой комнате?

— Потому что там была протечка, которая разрушила обшивку. Ее отремонтировали, но она все равно уродлива.

Тициано сужает глаза, как бы подозревая меня в заботе о доме, но ничего не говорит.

— Молодец, нытик. Ты можешь перестать сидеть на корточках.

— Слава Богу! — Стону я, бросаясь на пол. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь лечь и умереть там, муж хватает меня за руки и щелкает языком.

— Нет, нет, нет. Теперь, да, мы можем начать.

— Что значит начать?

Мой голос звучит пискляво. Нехотя, с широко раскрытыми глазами я поднимаюсь на ноги. Тициано смеется, находя это очень забавным. Уверена, что это не он спит с клоуном, потому что единственным человек в нашей кровати, кроме него, – я.

— Ты просто разогревалась, куколка.

— Я умираю! Ты убиваешь меня!

Мои протесты только заставляют его смеяться еще больше. Если я убью его сейчас здесь, смогу ли я доказать, что с ним произошел несчастный случай? Поверит ли мне кто-нибудь, если я скажу, что он уронил грузы себе на голову?

— Нет, это не так. По-моему, ты выглядишь очень живой.

Тициано останавливается у меня за спиной, двигая каждой конечностью моего тела по своему усмотрению, ставя меня лицом к зеркалу на самой длинной стене спортзала в нашем крыле. По моей шее стекает струйка пота, и следующее, что я чувствую, это язык Тициано, облизывающий ее. Я вся дрожу, за долю секунды превращаясь из измученной и раздраженной в горячую и горящую.

Он явно замечает изменения в моей позе, тем более что соски видны сквозь спортивный топ.

— Теперь убедилась, какая ты живая? — Насмехается он.

— Засранец!

— Я просто пытаюсь убедиться, что у тебя хватит выносливости и ловкости, чтобы защитить себя в любой ситуации.

— Это ложь. Это просто предлог, чтобы посмотреть, как я буду страдать.

— Я сделаю тебе массаж позже, — обещает он, и я на несколько секунд задумываюсь.

— Что за массаж?

— В котором ты будешь голая. — Я фыркаю, но перестаю жаловаться. Тициано снова смеется надо мной. Засранец! — Давай начнем с самого простого. Я собираюсь показать тебе, как освободиться от человека, схватившего тебя сзади, — объясняет он, его голос, звучащий совсем близко от моего уха, вызывает мурашки по коже и заставляет меня сосредоточиться, несмотря на усталость. Медленными движениями он имитирует нападение, давая мне возможность прочувствовать каждый шаг в процессе защиты. Каждая точка соприкосновения наших тел заставляет меня быть более настороженной, чем предыдущая. — Теперь оттолкнись бедрами вот так. И в то же время нанеси удар локтем.

Я следую его указаниям, удивляясь эффективности простых движений.

— Видишь, это было не так уж и сложно, правда? — Поддразнивает он меня, и я отказываюсь отвечать.

Мы повторяем это несколько раз, сначала Тициано двигает моими конечностями, а затем я делаю это самостоятельно. Только когда я могу сделать это идеально без посторонней помощи, мы переходим к другому упражнению.

Мой муж останавливается передо мной. На этот раз речь идет о том, как защититься от лобовой атаки. Тициано улыбается и обхватывает руками мою талию. Он наклоняется ко мне, его теплый выдох обдувает мои губы, запах его пота дразнит мое обоняние, а его большое тело трется о мое при каждой возможности.

— Давай, куколка. Избавься от меня. - Говорит он, после того как объясняет, как это сделать. — Постарайся вывести меня из равновесия, создай возможность для побега.

Сказав это, он усиливает хватку на моих запястьях. Я облизываю губы и выгибаю спину, потираясь грудью о его грудь.

— Может, я и не хочу от тебя избавляться, — тихо говорю я и встаю на цыпочки, пытаясь поцеловать его в губы, но он отстраняется, убирая руки из-под моей руки.

Тициано хрипло смеется и сближает наши лица.

— Если ты закончишь упражнения, я обещаю, что вылижу тебя до того, как уйду на работу. В душе.

Я прижимаю одно бедро к другому, пока его слова наполняют мое сознание образами.

— Если это мой день, разве я не должна выбирать, как его провести? Потому что прямо сейчас я бы хотела, чтобы меня трахнули вот здесь, на этой скамейке, — спрашиваю я, указывая головой на последнее приспособление, которое использовал Тициано.

Его решимость даже не колеблется. Меня бесит, что он может так контролировать себя, когда я чувствую, что практически растворяюсь.

— Я могу вылизать тебя и там, принцесса, но только если ты закончишь свои упражнения. Ты сама попросила об уроках, а я очень ответственный учитель.

— Только для того, чтобы свести меня с ума! — Ворчу я.

— И это тоже, — заверяет он, слегка подмигивая мне.

55

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Я думаю, не перевернулись ли все карты, и теперь это мой ангел-хранитель интересуется, не пьяна ли я, но я продолжаю идти, как будто мне здесь самое место. Я игнорирую любопытные взгляды, которые бросают на меня при каждом шаге в направлении учебного центра Саграды.

Обертка в моих руках словно горит, но это не связано с температурой сэндвича внутри. Это беспокойство, разъедающее мой желудок, заставляет мое тело чувствовать жар. После двух недель ежедневных тренировок с Тициано я не могла побороть свое любопытство. Я знаю, что должна была спросить его, а не просто подойти к двери учебного центра и попроситься войти. И я верю, что Тициано, если он решит запретить мне вход, сделает это так, чтобы не унизить меня.

— Синьора, — приветствует меня солдат у двери, и я высоко поднимаю голову.

Это тот же самый парень, который охранял башню Тициано, когда я постучала без предупреждения. Сегодня, однако, у него сломана рука.

— Привет. Я пришла повидаться с мужем. Скажи ему, что я здесь, — приказываю я, изо всех сил изображая Анну Катанео.

Мужчина секунду смотрит на меня, как будто мои слова вызвали в его мозгу какой-то перекос, но потом берет в руки висящую на поясе рацию и начинает говорить с тем, кто на другом конце. Я стараюсь не стучать ногой по полу и не показывать никаких признаков беспокойства. Проходят минуты, которые могли бы стать часами, прежде чем солдат, нахмурившись, кивает мне.

— Я отведу вас к нему, мадам.

У меня язык чешется сказать спасибо, но я останавливаю себя. Анна не сказала бы спасибо. Мужчина входит в коридор, и я следую за ним. Удержать свои любопытные глаза от сканирования каждого сантиметра пространства, в которое мы вошли, - еще та задача.

Тренировочный центр "Ла Санта" огромен. Здесь можно разместить четыре или пять гигантских спортзалов. Стена, на которой нарисован символ Ла Санты, от пола до потолка, должно быть, имеет высоту не менее шести метров.

Мы пересекаем длинный коридор, уставленный кольцами и силовыми тренажерами, пока я не замечаю Тициано, стоящего в открытом дверном проеме одной из комнат. Его руки скрещены перед грудью, а выражение лица совершенно нечитаемо.

По мере того, как я продвигаюсь вперед, мужчины, кажется, практически уклоняются с моего пути, постоянно глядя в пол или на другую сторону зала. Я не понимаю, пока снова не обращаю внимание на Тициано и не осознаю, что его нечитаемый взгляд обращен только на меня.

Для остальных он выглядит не иначе как чудовищный дьявол, о котором все только и говорят. И только потом я понимаю, что никогда раньше не видела такого выражения на его лице. Когда глаза Тициано возвращаются ко мне, они снова приобретают не поддающийся интерпретации вид.

— Шеф — солдат, который сопровождал меня здоровается с ним, а мой муж просто кивает. Он жестом приглашает меня войти в кабинет, и я подчиняюсь.

Тициано входит следом за мной и, как только закрывает дверь, спрашивает:

— Ты соскучилась по мне, куколка?

Его голос высокомерен, но то, как он смотрит на меня... как будто нескольких секунд, в течение которых он видел, как я приближаюсь к нему, ему было достаточно, чтобы разгадать меня.

— Вообще-то мне было интересно посмотреть, как тренируются твои люди, — говорю я, сразу же отходя к окнам. — Но я принесла тебе перекусить. — Я шлепаю пакет ему на грудь и отпускаю его.

Я оттягиваю одну из лямок ставней и заглядываю через нее, как только добираюсь до стекла. Кабинет Тициано находится прямо в центре, поэтому мне хорошо видно все, что происходит снаружи.

— Ты можешь открыть ставни, куколка. Стекло тонировано, так что никто не увидит, как ты подглядываешь.

— Я не подглядываю — возражаю я защищаясь. — Но ты все время говоришь, что смерть в виде упражнений, которые ты заставляешь меня делать каждое утро, это ерунда, я хотела увидеть это своими глазами.

— Угу, — бормочет он и, судя по звукам, которые я слышу, откидывается в кресле.

Не знаю, сколько времени я наблюдаю за движением в тренировочном центре, прежде чем удовлетвориться, но каждую секунду я чувствую на себе взгляд Тициано. Его внимание уходит, затем возвращается, когда он пытается справиться с моим вторжением в его пространство.

Я чувствую себя побежденной, когда понимаю, что мой муж был прав. Последовательность упражнений, которые я делаю, просто смешна по сравнению с теми, которые практикуются здесь.

— Ну как? — Спрашивает он со снисходительной улыбкой, когда я поворачиваюсь к нему. Я делаю глубокий вдох, отказываясь отвечать.

Я брожу по огромному кабинету, проводя пальцем по корешкам книг на полках и современной мебели из серого и светлого дерева. Они очень похожи на ту мебель, которая есть у Тициано дома.

Комната завалена бумагами, они лежат кипами практически на каждой поверхности: на столах, сервантах и даже диванах.

— Я думала, что в работе заместителя босса будет больше активности, — говорю я, обходя комнату и останавливаясь прямо перед Тициано, прислонившимся к своему столу.

Он откинулся в кресле, переплел пальцы на животе и медленно облизал губы, а его глаза почти аналитически путешествуют снизу вверх, лаская и согревая все вокруг.

Дрожь пробегает у меня по позвоночнику от его молчаливого пристального взгляда. Тициано не отвечает мне. Он поворачивается на стуле, вытягивая ноги из-под стола, а его руки убираются за пояс, и он смотрит на меня, как охотник на добычу.

Мое сердце бешено колотится, а ноги подкашиваются.

Мне не должно это так нравиться, правда? Святые угодники! Что со мной происходит?

— Я не даю тебе достаточно действий, куколка? — Слова произносятся почти шепотом, и хотя между нами не менее тридцати сантиметров, я словно чувствую его теплое дыхание у своего уха, пронизывающее электричеством каждый мой нерв. — Ты за этим пришла, Рафаэла? — Спрашивает он, заканчивая расстегивать ремень и начиная работать с пуговицей брюк, а затем с молнией. — И это любопытство было лишь жалким оправданием?

Так ли это? Я мысленно повторяю вопрос. Грудь тяжелеет, в центре пульсирует. Я дышу через приоткрытый рот, чувствуя, как на теле собирается тонкий слой пота, несмотря на включенный кондиционер.

Хриплый, развратный смех Тициано, сообщающий, что он знает все реакции моего тела, только усиливает возбуждение. Он вытаскивает свой член из брюк и поглаживает себя вверх-вниз так, что у меня покалывает ладони.

— Ах, Рафаэла, ты оказывается восхитительная маленькая шлюшка. Опустись на колени.

О, мой Бог! Он назвал меня шлюхой! Шлюхой! И как я реагирую? Я повинуюсь.

Я опускаюсь перед ним на колени, между его ног, и его свободная рука путается в моих волосах, а другая трется широкой головкой о мои губы. Я глубоко вдыхаю, и его аромат доминирует над всеми моими чувствами.

Я закрываю глаза, наслаждаясь ощущениями и его бархатной текстурой.

— Это то, чего ты хотела, Рафаэла? — Спрашивает он, ударяя меня по лицу своим твердым членом. — Ты за этим пришла? — Я высовываю кончик языка, желая почувствовать его вкус, но Тициано дергает меня за волосы, не давая приблизиться к желаемому. — Сначала ответь, куколка, награда будет позже.

— Я... — Я признаю это. — Так и было.

— Тогда соси меня.

Я жадно сосу вставший член и стону, чувствуя, как соленый вкус заливает мой язык. Одной рукой я обхватываю яйца Тициано, массируя их, а другой работаю с основанием, сжимая вверх и вниз, как он меня учил.

Я обвожу языком кончик и скольжу губами по головке, отстраняясь, когда дохожу до уздечки, а затем продвигаясь еще немного вперед. Постепенно я заглатываю его целиком, двигаясь вперед-назад, посасывая и облизывая, пока не чувствую его глубоко в горле и не сглатываю.

Он стонет низко, хрипло, и эти звуки... Зная, что это я делаю с ним... Его глаза ни на секунду, не отрываются от моих, пока я сосу его, и это, в сочетании со всеми ощущениями от того, что он на моем языке, в моих руках, сводит меня с ума от возбуждения.

— Ты хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, Рафаэла? — Я качаю головой, отрицая это, и он тянет меня за волосы, пока не отрывает себя от моих губ, и через несколько секунд я уже сижу у него на коленях, его ноги между моими, его твердый член между нами. — Так чего же ты хочешь? — Шепчет он мне на ухо, и его нос сразу же обходит его. Тициано дышит на меня, а вскоре облизывает и дует на шею.

— Хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты вошел в меня.

Я умоляю, выгибаю свое тело, чтобы тереться о него, перекатываюсь на его коленях в поисках любого контакта.

Он смеется. Засранец смеется!

— Ах, куколка... Ты забыла? Я хотел, но ты заставила меня пообещать не трахать тебя на людях, а там окно... — говорит он, глядя на стену, через которую я подглядывала за тренировкой, прежде чем щелкнуть языком. Я бы мог отшлепать тебя прямо здесь и сейчас, если бы у меня не было более важных дел.

— Пожалуйста, — умоляю я, потому что знаю, что этот урод хочет именно этого. — Пожалуйста, ты мне нужен!

Моя грудь вздымается и опускается, я задыхаюсь, желание бешено течет по моим венам, а сердце колотится в горле.

— Как пожелаешь, моя маленькая шлюшка.

Тициано встает, и через несколько шагов я оказываюсь прижатой к окну его кабинета. Он поворачивает меня к себе, и его теплая грудь прижимается к моей спине. Даже сквозь ткань нашей одежды его жар обжигает меня.

Его пальцы грубо проникают под мое платье и забираются в трусики. Мой рот раскрывается в протяжном стоне, когда я чувствую, как они проникают в мою полностью промокшую киску. Мое дыхание затуманивает темное стекло, и хотя я знаю, что темное стекло защищает нас, невозможно не почувствовать, как учащается мой пульс от этой пустой угрозы, но это не мешает мне кататься на его пальцах, отчаянно желая большего контакта.

— Никто тебя не видит, куколка, но если ты застонешь, они могут тебя услышать, а мы ведь этого не хотим, правда? — Он вводит в меня два пальца, и я только стону. Когда я не отвечаю, он прекращает свои движения и повторяет вопрос. — Хотим ли мы?

— Нет, — с трудом заставляю себя сказать я.

— Правильно, принцесса. Ты моя шлюшка, и единственный мужчина, который может слышать твои стоны, это я, поэтому ты кончишь на моем члене, но тихо.

— Я не знаю, смогу ли я это сделать, — признаюсь я в отчаянии.

— Если ты издашь хоть звук, я остановлюсь.

— Тициано... — хнычу я.

— Я больше не буду тебя предупреждать.

Я прижимаю одну губу к другой, мои руки прижаты к стеклу, скользят с каждым движением пальцев внутрь и наружу. Мои глаза плотно закрываются, а в голове - хаос из проглоченных ощущений, желаний и звуков.

Свободная рука Тициано опускается в мое декольте и сжимает сосок, я откидываю голову назад и вжимаюсь в его плечо, от невозможности издать ни звука у меня слезятся глаза, отчаяние, потребность поглощают и ошеломляют меня гигантскими волнами удовольствия.

— Пожалуйста, — шепчу я тоном, который почти невозможно услышать, потому что я не могу вынести дважды тихо кончить. — Пожалуйста, Тициано.

Когда он перестает прикасаться ко мне и я слышу, как он двигается, я почти вздрагиваю от облегчения, но оно кратковременное, почти никакое, я чувствую, как он надевает презерватив, затем обхватывает меня, и когда он вводит его весь сразу, мне кажется, что я превращаюсь в пыль, потому что мое тело рассыпается.

Мои глаза расширяются, ощущение удовлетворения проносится по всему телу в бешеных подъемах и спусках, не оставляя места ни для чего, кроме него. Горло болит от усилия, с которым я сглатываю свой крик.

Тициано переплетает свои пальцы с моими, прижимая мои руки к стеклу, отводит бедра назад и снова вколачивается, быстро и сильно.

Мои глаза закатываются, и я ничего не чувствую, пока меня полностью не уничтожает мощный оргазм, который стирает мое существование с лица земли, оставляя после себя лишь использованное тело.

Единственная причина, по которой я не падаю, это то, что Тициано держит меня, продолжая двигаться внутри меня, гоняясь за своим собственным финишем. И когда он находит его, то целует меня в шею, прежде чем прошептать:

— Я знал, что нам будет очень весело вместе, куколка.

56

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Эта ванна, определенно самое большое преимущество того, что я вышла за тебя замуж.

Я выдуваю кучу пены из ладони, и маленькие пузырьки летают по ванной, пока не лопаются на какой-нибудь поверхности.

— Самое большое, да? — Спрашивает Тициано, покачивая бедрами и потираясь членом о мою спину.

— Если бы ты был таким же большой, как эта ванна, от меня бы ничего не осталось после нашей брачной ночи.

— Он смеется, и я чувствую движение в своем теле, вода вокруг нас колышется. — Почему ты убил моих женихов, Тициано? — Я задаю вопрос, который не выходит у меня из головы уже несколько недель и который в последние несколько дней поглощает меня с невыносимой силой.

У меня много "почему" для Тициано, но я чувствую, что этот вопрос, как никакой другой, требует ответа. Может быть, я веду себя глупо или наивно, но неужели я всего лишь еще одна из многочисленных навязчивых идей Тициано Катанео? Или все же есть хоть малейший шанс, что мы испытываем друг к другу чувства? Или хотя бы готовы к этому? Ведь когда мы вот так, разговариваем, смеемся, делим жизнь, не кажется, что все это просто наваждение. Мы работаем, лучше, чем я когда-либо осмелилась бы представить, если бы у нас была любовь...

Глупо ли с моей стороны так думать? Не знаю, но я устала гадать, что творится в голове у моего мужа. Я поворачиваюсь в ванне, укладываясь боком к нему между ног, чтобы видеть его лицо, когда он будет мне отвечать.

— Разве это не очевидно, куколка? — Бесстрастно отвечает он, проводя кончиком носа по моей челюсти. — Ты была моей, и никто не собирался брать то, что принадлежит мне.

— Так ли это? — Серьезно спрашиваю я, желая знать.

Тициано пожимает плечами.

— Я всегда был капризным человеком, Рафаэла.

— Значит, каприз. Поэтому?

— Это важно?

Он хмурится.

— Это важно, ответь мне.

Тициано не торопится с ответом, как будто действительно раздумывает.

— А что еще может быть важно?

Ответ рассмешил бы меня, если бы не вызвал чувство возмущения. Я сужаю глаза на Тициано, но ничего не говорю, а просто киваю головой в знак согласия. А как же иначе? Ну ладно.

Я поворачиваюсь в ванной спиной к нему.

— Как ты думаешь, Дон изменяет Габриэлле? — Я меняю тему, и Тициано задыхается.

— Откуда берутся эти вопросы?

— Да или нет?

— И почему это важно для нас?

— Потому что я планирую проучить некоторых дам, которые любят позировать как начальство, но носят рога больше, чем у оленей Санты, но если моя подруга будет включена в этот класс, я никогда не подвергну ее такому риску.

И снова смех Тициано отдается в моем теле.

— Не нужна помощь? — Предлагает он, и я оглядываюсь на него через плечо.

— Ты хочешь помочь мне?

— Если ты не помнишь, я предложил убить их. Что бы ты ни задумала, хуже этого быть не может.

Я моргаю и прикусываю губу. Способность Тициано упрощать то, что не является простым, выводит меня из себя.

— Значит ли это, что ты не думаешь, что Дон изменяет Габриэлле?

— Я точно знаю, что нет.

— Тогда да. Мне нужна твоя помощь.

57

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Почему здесь нет лифта? Его можно здесь установить? — Рафаэла практически тащит себя вверх по лестнице после тренировки по самообороне, которая стала частью нашей утренней рутины. Я смеюсь, удерживая ее и заставляя идти дальше.

— Потому что было бы кощунством разрушать особняк, которому более семисот лет только потому, что тебе лень. И нет, здесь нельзя установить лифт.

Она бормочет мяукающие слова, которые, вероятно, являются худшими ругательствами, которые она может придумать для меня.

Запах кофе, когда мы приближаемся к нашему крылу, удивляет меня, но я ничего не говорю. Только когда мы доходим до гостиной я вижу в другом конце комнаты с открытой планировкой накрытый стол.

Рафаэла сразу же подходит и бросается в кресло, берет кувшин с соком и наливает его в стакан.

— Ты так и будешь стоять? — Спрашивает она, когда я не двигаюсь с места, но она даже не смотрит на меня. Он просто начинает обслуживать себя и есть.

Мы не завтракаем вместе. Мы никогда не пили вместе кофе. Раньше я уходил из дома до того, как она просыпалась, а теперь, после тренировки, единственное, что я ем перед уходом на работу, это сама Рафаэла, которая вскоре после этого без сил ложится спать.

Я, как обычно, сажусь за стол вместе с ней, на место во главе, думая о том, что чашка кофе не замедлит меня или что-то в этом роде. С тех пор как мы стали ужинать в крыле моих родителей, я очень скучал по тому, чтобы сидеть за столом только с Рафаэлой. Но одного взгляда на поданные блюда достаточно, чтобы понять, что у меня нет шансов выпить только один кофе. На столе полно моих любимых блюд: хлеба, тортов и пирожных. То, что я обычно не могу позволить себе есть, но она постаралась... Она всегда старается, на самом деле. Это заставляет меня постоянно быть начеку, потому что я все еще думаю, что в один прекрасный день могу отравиться. Та легкость и азарт, с которыми Рафаэла просто приняла маску домохозяйки, не может быть настоящей. Это должно быть притворство.

Она по-прежнему постоянно бросает мне вызов, но это восхищает меня больше, чем что-либо другое. А ее вопрос несколько ночей назад о том, почему я убил мужчин, которым ее отец посмел ее отдать... Хотя я ответил на него легкомысленно, честный ответ заключается в том, что нет, это не было просто прихотью.

Почему ?

Не могу сказать, но в этом всегда было нечто большее, чем просто желание заполучить Рафаэлу в свои руки и главенствовать над ней. С того момента, как она бросила мне первый вызов, у меня в ней была настоящая потребность. Она была моей, и никто и ничто не могло встать на моем пути. Я думал, что это всего лишь секс, что ее невыносимый нрав и горячее тело сведут меня с ума и на этом все закончится, но жить с Рафаэлой гораздо проще, чем я мог себе представить.

Ее любопытство забавляет, а то, как она просто не отступает и не пугается вещей, от которых, как я знаю, большинство женщин в нашем мире просто стошнило бы? Это интригует.

Рафаэла интригует меня.

Она - шкатулка, полная вопросов, на которые у меня нет ответов, и каждый день я хочу разгадать их еще больше. Она не играет в игры и всегда прямо говорит о том, что хочет знать. И хотя после почти трех месяцев брака мы создали некое подобие рутины, дни с ней никогда не бывают одинаковыми. И сам факт того, что я действительно провожу с ней дни, а не только те часы, когда трахаю ее, просто потрясает. Это никогда не входило в мои планы, но в ее присутствии есть что-то неотразимое. Что-то, что постоянно притягивает меня, дразнит, независимо от того, обнажена Рафаэла или нет.

— Ты не будешь возражать, если я съезжу в Мессину сегодня днем? — Неожиданно спрашивает она, выбирая между шоколадными булочками на столе.

— В Мессину?

— Да, там проходит фестиваль в честь Санта-Мартины, это очень красиво. Я бы хотела на него посмотреть. — Я моргаю от ее объяснения, пытаясь понять, почему она спрашивает моего разрешения. Да, это другой город, но... — Я могу опоздать на ужин. Если для тебя это проблема, то я не поеду.

Я не даю глазам сузиться, но это не мешает моему недоверию вырасти до размеров и формы Рафаэлы. Она терпит семейные ужины из чувства долга… Почему я должен возражать против того, чтобы она пропустила один?

— Я не против, — отвечаю я, внимательно наблюдая за ней в поисках любого признака того, что ее тело может дать мне понять, что ее мотивы или судьба изменились, но я ничего не нахожу. Ни вздоха облегчения, ни едва заметного движения плеч, ни тени довольной улыбки. Рафаэла лишь качает головой и наконец берет булочку.

— Спасибо, — говорит она, запихивая ее в рот.

Может быть, именно сегодня она отправится за ядом, ведь нет ни малейшего шанса, что ее настоящим местом назначения станет Священный фестиваль.

Ах, Рафаэла! Ты почти одурачила меня. Ты и Священный фестиваль…

***

С балкона старого ресторана я наблюдаю, как Рафаэла, смеясь и размахивая маленьким красным флажком цвета Санта-Мартины, собралась с небольшой толпой на тротуаре, наблюдая за проходящей по улице процессией.

Я слежу за ней уже несколько часов и все еще не могу поверить, что она действительно спросила у меня разрешения. Зачем ей спрашивать моего разрешения? Зачем ей беспокоиться о гребаной ванной комнате для гостей? Зачем ей заботиться о том, чтобы подавать на завтрак только то, что я люблю есть? Я не знаю. И ничто из того, что она делает в течение следующих нескольких часов, не отвечает ни на один из этих вопросов. Я слежу за каждым ее шагом по Мессине, надеясь, что в какой-то момент она займется чем-то еще, кроме участия в фестивале, но этого не происходит.

Она покупает сувениры, ест и даже танцует. Она общается с несколькими людьми, но ничего, что могло бы показаться хотя бы отдаленно подозрительным. И вот, когда день подходит к концу, а небо сменило голубой цвет на оранжевый, мне звонит ее водитель и говорит, что Рафаэла указала ему место, где ее забрать. Именно в том месте, где я вижу ее, ожидающую его.

Я отстраняю солдата, отвечающего за безопасность и транспортировку Рафаэлы, и иду к внедорожнику, который я оставил припаркованным рядом с тем местом, откуда выпрыгнула моя жена, когда приехала в Мессину. Я подъезжаю к тому месту, где она ждет своего водителя, и останавливаюсь рядом с ней.

Я опускаю переднее стекло, прежде чем Рафаэла потянется к ручке заднего сиденья, потому что уже знаю, что она никогда не ждет, пока водитель откроет ей дверь.

— Привет, принцесса.

— Тициано? — Она моргает, искренне удивляясь моему присутствию. Нахмурившись, Рафаэла открывает пассажирскую дверь и садится рядом со мной. — Что ты здесь делаешь? — Спрашивает она, поворачиваясь ко мне.

— Я следил за тобой.

58

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Он следилза мной. Я мысленно повторяю слова, пытаясь найти в них смысл, но ничего не получается.

— Зачем?

Я поворачиваюсь лицом к Тициано как раз в тот момент, когда он заводит внедорожник.

— Я не верил, что ты действительно могла просить разрешения, чтобы просто сходить на фестиваль.

Мое лицо вспыхивает.

— По крайней мере, ты честен.

— Я всегда был честен с тобой.

— Да, но почему-то ты думаешь, что я лгу. — Слова произнесены гораздо более резким тоном, чем я планировала, но остановить бегущее по венам возмущение невозможно. Этот негодяй последовал за мной. — Тебе не чем заняться? Закончил с горой бумаг, наводнивших твой кабинет?

— Не совсем. Но знать, что ты собираешься делать, было важнее. — Чистое выражение его лица только сильнее меня злит. — Зачем ты это сделала? Зачем просила моего разрешения?

— Я объяснила! — Мой голос повышается, и я закрываю глаза и сжимаю кулаки, делая глубокий вдох. Нет, Рафаэла, ты не можешь ударить его по лицу, как бы тебе этого ни хотелось и как бы Тициано этого ни заслуживал. Я медленно выдыхаю, прежде чем снова заговорить. — Вдруг, я бы опоздала на ужин. Я не хотела делать этого без твоего ведома.

— Но почему? Почему тебя волнует знаю я или нет?

— Потому что у нас есть соглашение! — На этот раз без дыхания мой голос звучит так низко и контролируемо, как мне хотелось бы. — Я выполняю свою часть, ты - свою. Дни - мои, ночи - твои. И, возможно, я вторглась бы в то пространство, которое, как мы договорились, принадлежит тебе. Как трудно это понять?

— Понять - легко, поверить сложновато.

Громкий выдох вырывается из моего горла, когда я смотрю на мужа, не в силах поверить в это. Прости меня, Господи, за богохульство, но даже пытки, которым подверглась Санта-Мартина, не были столь разрушительно раздражающими, как общение с Тициано Катанео.

— Ты расстроена, — говорит Тициано, сидя в кресле у камина в спальне, когда я выхожу из гардеробной, приняв душ и переодевшись к чертову ужину.

Пойти сегодня в крыло к его маме - опасное решение. Я на шаг ближе к взрыву, и если Анна выведет меня из себя сегодня, то я действительно не знаю, на что способна. Я резко выдыхаю, опустошая легкие за один раз, и все равно остаюсь такой же злой, как и тогда, когда они были полны.

— А ты гений. — Он хватает меня за запястье, когда я пытаюсь пройти мимо него, и, мягко потянув, придвигает ближе, усаживая меня к себе на колени, боком. — А может, и нет, если ты считаешь, что держать меня сейчас так близко к себе хорошая идея.

Тициано смеется и облизывает губы, а затем целует мою руку, тот участок кожи, который ближе всего к его губам.

— Такая злюка... — Я пытаюсь встать, но он обнимает меня за талию, удерживая на месте.

— А что? Ты бы предпочел, чтобы я притворялась? А? — Спрашиваю я, и от возмущения мой голос звучит пискляво. — Отвечай?

— Я этого не говорил.

— Потому что ты лицемер, Тициано Катанео!

С каждым моим словом гнев поднимается в моих жилах, а удивленное выражение лица мужа после этого обвинения только усиливает мой гнев.

— Неужели? — Он наклоняет голову, как будто ему любопытно, и я клянусь Богом, что, если он не отпустит меня в ближайшее время, я схвачу его за крепкую шею и задушу. — Почему?

— Потому что у тебя хватает наглости не доверять мне, преследовать меня, потому что ты не веришь мне на слово, но продолжаешь пользоваться презервативом каждый раз, когда мы занимаемся сексом, потому что Бог знает, чем ты занимаешься вне дома. Разве я преследую тебя из-за этого, Тициано? Нет! Я задаю тебе вопросы? Нет! И все же я та, кому нельзя доверять?

Тициано открывает рот, затем откидывается назад, опираясь на спинку кресла. Его хватка на мне ослабевает, и я пользуюсь возможностью встать и оставить между нами некоторое расстояние. Я отворачиваюсь от него, раздраженная как никогда, потому что разговор о чертовом презервативе никогда не входил в мои планы, но с тех пор, как он имел наглость сказать мне в лицо, что поверить мне трудно, в моей голове не осталось ничего, кроме обиды. Как он посмел?

Я зажимаю нос между ладонями и закрываю глаза, делая глубокий вдох. Раз, два, три, Рафаэла. Раз, два, три. Я сосредотачиваюсь на счете, пытаясь замедлить сердцебиение. Усилия сходят на нет, как только я чувствую Тициано у себя за спиной.

Его рука снова обхватывает мою талию, и он разворачивает меня, оставляя нас лицом друг к другу.

— Я расскажу тебе, что я делаю вне дома, куколка, — он проводит рукой по моим волосам, и я закатываю глаза. Несмотря на то, что мне не нравится перспектива услышать, что он скажет, я не доставляю ему удовольствия от своего признания. — Большую часть времени я тону в бюрократии, как ты сама видела, и, честно говоря, двигаюсь гораздо медленнее, чем следовало бы. Ты знаешь, почему, Рафаэла? — Последний вопрос был произнесен шепотом, от которого у меня мурашки побежали по коже, несмотря на весь мой гнев. Я не смотрю ему в лицо, я отказываюсь, даже когда пауза Тициано становится слишком долгой. — Потому что чаще, чем я могу сосчитать, принцесса, я теряюсь в мыслях, представляя, планируя все способы, которыми я заставлю тебя кончить, как только мы войдем в эту комнату. — Мое тело предает меня, и я поворачиваюсь лицом к Тициано, чтобы встретить его взгляд. Его большой палец проводит по моей челюсти, потом по горлу, а затем возвращается к щеке. — Единственная киска, которую я ем, - твоя, принцесса. Единственный рот, который я трахаю, - твой. А презерватив на мне потому, что я считаю, что принимать или не принимать противозачаточные средства, это твой выбор, а не мой, как и в случае с беременностью. А я не думаю, что ты этого хочешь сейчас. Неужели я ошибаюсь?

Я моргаю, обдумывая его слова и думая, что поняла их совершенно неправильно, но ведь не так уж много возможных интерпретаций для них было, не так ли? Поэтому я дала ему единственно возможный ответ:

— Что?

59

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Ладно, ладно, ладно! Брейк. Брейк — говорю я, и Рафаэла ворчит, но подчиняется, нанося удары по моим раскрытым ладоням перед собой.

— За что ты меня ненавидишь? — Хнычет она, вытирая рукой пот со лба.

Через полчаса разминки сон далеко ушел от ее покрасневшего лица, волосы в беспорядочном пучке влажные у корней, а несколько свободных прядей прилипли к потному лбу и шее. Рафаэла в полном беспорядке, но такая же красивая и восхитительная, как всегда.

— Я не ненавижу тебя. Я пытаюсь тебя обучить. Уклоняйся вправо, уклоняйся влево, бей.

— Сегодня воскресенье! — Протестует она, выполняя очередную последовательность. — Семь часов утра воскресенья, Тициано. Семь часов. Утро. Блядь! Воскресенья!

— А твое тело об этом не знает. Это такой же день, как и все остальные. Хорошо. Удар, уклонение вправо, удар и уклонение влево.

— Может, ты и не ненавидишь меня, но я ненавижу тебя!

Ее плохой юмор просто смешит меня.

— Ты должна ценить мою преданность, жена. Впервые за несколько недель мне удалось взять выходной на все воскресенье, и как я его провожу? Приседание, подъем, приседание, подъем, удар, приседание, подъем и удар.

Рафаэла бросает на меня убийственный взгляд, прежде чем начать следующую последовательность, но все же начинает.

— По мне, так ты наслаждаешься отдыхом так, как тебе больше всего нравится - мучаешь кого-то, в данном случае меня.

— Тайм-аут, ворчу. — Она опускает руки, и я беру с угла ринга бутылку воды и предлагаю ей.

Рафаэла принимает ее и прижимает к губам. — И мой любимый способ пытать тебя, это тот, который заставляет тебя стонать, а не тот, который заставляет тебя жаловаться и ныть.

— Мы могли бы заняться именно этим прямо сейчас!

— И все равно займемся, — заверяю я, украдкой целуя ее в губы. — После упражнений. Я думал, тебе нравится здесь тренироваться.

— Может, и нравилось бы, если бы ты позволил мне поспать сегодня ночью больше полутора часов.

— Это была не ночь, куколка. Это было утро.

— Точно!

Я смеюсь.

— Отдыхай. Больше никакого давления.

— Отдыхай, — тихо бормочет она. — Как будто ты можешь дать мне отдохнуть хоть минуту.

Я тихо смеюсь, покачивая головой из стороны в сторону.

Рафаэла ошибалась, говоря, что не является фанатом какого-либо вида спорта, потому что она определенно жалуется, как профессионал в этом деле. В тренировочном центре, который обычно пульсирует от интенсивности тренирующихся здесь людей, сегодня царит тишина только для нас двоих, благодаря техническому обслуживанию, запланированному на несколько часов вперед.

Мы тренируемся в спортзале нашего крыла уже почти два месяца, и самое время вывести Рафаэлу из зоны комфорта.

— Сегодня мы сосредоточимся на том, чтобы победить более серьезных противников, чем ты сама.

Я подхожу, и она оставляет свою бутылку с водой на полу, заинтересованная.

— Но разве не это было целью с самого начала?

— Да, но знание того, что потенциальный агрессор всегда будет крупнее тебя, не поможет тебе одолеть его. Техника важнее грубой силы. — Она вздыхает, но кивает. — В центр. — Рафаэла перемещается в центр ринга, я следую за ней. — Хорошо, займи позицию.

Она послушно ставит ноги на ширину плеч и слегка сгибает колени. Когда она смотрит на меня, то не для того, чтобы показать себя, а чтобы сказать, что она готова.

— Если на тебя пытаются напасть спереди, что ты делаешь? — Спрашиваю я, и она отвечает, используя предплечья, чтобы создать барьер между собой и невидимым нападающим. — А если они попытаются схватить тебя сзади? — Рафаэла уклоняется, наклоняясь вперед, чтобы с помощью собственного веса вывести нападающего из равновесия.

— Хорошо. Твое главное оружие против того, кто больше тебя, это его высокомерие...

— Я знаю, знаю, — перебивает она меня. — Они будут считать меня неспособной, поэтому, когда они пойдут вперед, я сделаю шаг в сторону, схвачу их за руку и потяну, поворачивая тело. Это выведет их из равновесия и повалит на землю. Мы практиковались в этом две недели.

— Молодец, всезнайка. Тогда покажи мне.

Она повинуется, ее жесты наполнены высокомерием, от которого мне хочется перегнуть ее через канаты ринга и научить быть хорошей девочкой, глотая каждую каплю моего члена, которую ее умный рот сможет из меня вытащить.

— Теперь ты будешь практиковаться на мне. — Рафаэла наклоняет голову и аналитически смотрит на меня, словно пытаясь определить лучшее место для атаки. — Время, которое ты тратишь на анализ, может стоить тебе жизни. Придерживайся того, что уже знаешь. Давай, возьми меня, — приказываю я, снова меняя позу и выражение лица, позволяя тени того человека, которым я являюсь в Саграде, выйти на поверхность.

Моя спина напрягается, а черты лица становятся жесткими. Каждый мускул моего тела излучает опасность, которая заставляет взрослых мужчин обделаться. Но когда я подхожу ближе, то вижу в глазах Рафаэлы не страх, а вызов. Она не вздрагивает. Она просто повторяет свои движения, как будто я не представляю угрозы, и осознание этого сильно бьет по мне. Я знаю, что она никогда не боялась меня, но я никогда не старался выглядеть как настоящая угроза. Я ожидал увидеть страх или хотя бы неуверенность в себе, но вместо этого голубые глаза, смотрящие в мои, не выражают ничего, кроме решимости.

– Ты не боишься.

— А я должна бояться?

— Должна. Это контролируемая среда. Я хочу, чтобы ты знала эту эмоцию, потому что, если ты снова почувствуешь ее вне нашей среды, мне нужно, чтобы ты легко распознала ее и не зацикливалась на реакции. В случае опасности я хочу, чтобы ты сначала убила, а потом задавала вопросы.

Как только я закончил говорить, дверь открывается, и я оглядываюсь. Витторио входит в зал в своей тренировочной одежде, его взгляд прикован на экране мобильного телефона в его руке. Отлично! Этого хватит.

— Брат! — Окликаю я, и мой брат поднимает глаза. На его лице отражается нетерпение, когда он смотрит на меня. — Поможешь?

— Нет.

— Ну же, Дон. Ты боишься женщины ростом в полтора метра? — Спрашиваю я, и Рафаэла задыхается. Я подмигиваю жене, глядя на ее испуганное лицо, а затем поворачиваюсь лицом к брату. Витторио испускает долгий выдох, и я улыбаюсь ему. — Мне нужно, чтобы она почувствовала страх, — объясняю я, кивая на Рафаэлу. — И в этом ты почти так же эффективен, как и любой гопник.

Дон проводит кончиком языка по внутренней стороне щеки и постукивает мобильным телефоном по ладони. Пока он идет к рингу, моя улыбка растет. Одного взгляда на Рафаэлу достаточно, чтобы понять: я получил то, что хотел. Она бледная. Это идеально.

— Мы тренируемся нокаутировать более крупного соперника, — объясняю я Витторио, когда он проходит через канаты. Я останавливаюсь рядом с Рафаэлой.

— Не волнуйся, куколка. Он не укусит, — обещаю я ей. — Давай воспользуемся особым появлением и начнем с базовой последовательности ударов.

— Готова, Рафаэла? — Сухо спрашивает Витторио, и она смотрит на меня.

Я киваю, но улыбка исчезает с моего лица, как только Витторио встает перед нами, и холодная улыбка на его губах становится совсем не обнадеживающей. Я сжимаю зубы, наклоняю голову и говорю себе, что нужно взять себя в руки. Цель этого упражнения - привнести в тренировку дозу реальности, научить Рафаэлу смотреть в лицо страху и реагировать под давлением. Именно этого он и добивается. Витторио не переступил бы эту черту. Он не причинит ей вреда!

С гораздо менее уверенной позой, чем когда мы были наедине, Рафаэла разводит ноги в стороны, сгибает колени и поднимает кулаки.

Витторио начинает осторожно, его движения рассчитаны на то, чтобы запугать, не причиняя вреда. Каждое его действие выверено, это испытание и для Рафаэлы, и для меня.

Для нее это урок распознавания страха и противостояния ему, для меня - проверка самоконтроля, потому что каждый сантиметр, на который он продвигается, вызывает у меня желание встать перед Рафаэлой и разбить брату лицо. Особенно когда его движения становятся все быстрее, жестче, агрессивнее и даже немного жестокими.

Рафаэла хорошо защищается, и даже когда она падает на землю, то быстро поднимается. Однако минуты тянутся, каждая секунда - вечность.

Я слежу за каждым движением, не моргая, готовый вмешаться при малейшем признаке реальной опасности, но какими бы плохими ни были намерения, написанные на лице моего брата, и излишне пугающая манера двигаться, Витторио не дает мне никаких реальных причин вмешиваться.

Однако, когда они заканчивают первую серию, я решаю, что это все, что я могу вынести.

— Достаточно. Три попытки сбить его с ног, — объявляю я, и Рафаэла делает два шага назад, опустив руки по бокам.

Она задыхается, отчасти от физических нагрузок последнего часа или около того с момента нашего прибытия, а отчасти от нервозности, я не сомневаюсь. За последние пять минут Рафаэла вспотела больше, чем за все последние полчаса.

Витторио бросает на меня еще один многозначительный взгляд, и я качаю головой, говоря этому ублюдку, что понял его. Этот сукин сын никогда больше не приблизится к моей жене.

Он идет вперед, и хотя Рафаэла пытается выполнять движения, которым я ее научил, у нее нет ни единого шанса против натиска дона, потому что он не дает ей этого сделать. Витторио в мгновение ока сбивает ее с ног и прижимает к полу, удерживая в таком положении пять секунд, прежде чем подняться.

Его вторая атака еще быстрее первой.

Рафаэла не успевает даже подумать, как оказывается на полу, а третий удар заставляет меня пошевелиться. Но как только он сбивает ее с ног, Витторио встает. Его удары рассчитаны не на то, чтобы причинить ей боль, а на то, чтобы дать понять, что она ему не ровня. Когда он оборачивается и улыбается мне, на моем лице нет ни тени веселья, а мой брат вскидывает бровь в немом вопросе.

— Мы можем попробовать еще раз? — Спрашивает Рафаэла, и я откладываю молчаливый спор с Витторио в сторону, чтобы обратить на нее внимание.

Ее лицо искажается в недовольной гримасе.

— Витторио занят, но...

— Я могу помочь, — предлагает Чезаре, и только тут я понимаю, что в какой-то момент он вошел в зал.

Какого блядь черта!

С каких это пор я настолько небрежно отношусь к окружающему миру, что не замечаю чьего-то прихода?

— Нет, спасибо, — отмахиваюсь я от его услужливости. Улыбка на его лице говорит мне, что он видел все, что произошло, и что его расположение не имеет никакого намерения помогать Рафаэле. Он просто еще один ублюдок, пытающийся досадить мне.

— Но... — начала Рафаэла, и я прервал ее.

— На сегодня с тебя достаточно, Рафаэла.

Она хмурится, но не протестует, и это чудо, за которое я ей благодарен, потому что я бы не знал, как объяснить, почему я не хочу, чтобы она продолжала противостоять моим братьям, что поняли и Витторио, и Чезаре, судя по тому, как они на меня смотрят.

Сукины дети.

Мы собрали свои вещи и пошли домой.

Рафаэла заполняет тишину, а я, не обращая внимания на суматоху в моей голове, отвечаю ей то согласием, то несогласием, то ехидными комментариями, слишком погрузившись в свои мысли, чтобы сосредоточить внимание на чем-то еще.

Что со мной происходит? С каких это пор я считаю Витторио, несмотря на всю его сварливость, реальной угрозой или опасностью?

Я решился попросить его принять участие в тренировках Рафаэлы, потому что никогда бы не доверил никому, кроме братьев, прикасаться к ней. Я доверяю им, так почему же у меня было ощущение, что моя душа покинула тело и вернулась только тогда, когда тренировка закончилась?

Это были самые мучительные минуты в моей жизни за долгое время. Почему так произошло? Ответ, как я понимаю, прост: Рафаэла. Она изменила игру, изменила правила.

За последние несколько недель я уже пришел к выводу, что то, что побудило меня убить Марсело, Михаэля и Стефано, было чем-то большим, чем просто одержимость, но до этого момента, на ринге, я не понимал, насколько далеко все зашло.

60

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Ты должен признать, что я становлюсь лучше. — Я закатываю глаза, топая ногами по ступенькам, как истеричный ребенок, но мне все равно.

— Конечно. Сегодня ты всего пару раз наехала на бордюр, что уже лучше, чем в прошлый раз.

— Это же внедорожник! — Защищаюсь я. — Никто не должен учиться водить на внедорожнике! Он слишком большой!

— Знаешь, что еще большое, куколка? Зеркала заднего вида! Датчики заднего хода и экран камеры заднего хода.

Я фыркаю.

— Ты не понимаешь, — вздыхаю я, и Тициано смеется.

— Определенно не понимаю, — соглашается он и берет меня за руку, когда мы доходим до гостиной, притягивая к себе так, что моя грудь прилипает к его груди. —Доброе утро, принцесса.

Это приветствие звучит за две секунды до того, как его рот оказывается на моем, и Тициано целует меня, ничуть не заботясь о шуме персонала вокруг дома.

Мне нравится, что ему просто наплевать на все, что нас окружает. Это глупо, но это почти, как если бы он выключил свет во всем мире и делал вид, что существуем только мы двое, когда мы вместе.

Боже! Кажется, я слишком сильно ударилась головой. В последнее время мне в голову приходят такие глупые мысли...

После разговора о презервативе моя голова, похоже, дала себе разрешение на глупые мысли. Нет, я не ожидала, что причиной того, что мы продолжаем пользоваться презервативами, станет забота Тициано обо мне, но тот факт, что ему не все равно, не дает мне права считать это важным. И я не хочу, чтобы это было так.

Когда он разнимает наши рты, у меня перехватывает дыхание, я кончиками пальцев касаюсь его груди, а его губы снова и снова нежно касаются моих. Почему мое сердце бешено колотится?

— Ты уже уходишь? Зачем тогда поднимался?

— Уже... — Он заправляет прядь моих волос за ухо. — Я просто хотел убедиться, что ты в безопасности.

— На лестнице? — Спрашиваю я, смеясь, и он тоже улыбается.

— С добрым утром, — повторяет он.

— С добрым утром. Спасибо за урок.

— Еще немного, и я смогу не надевать шлем, когда сяду с тобой в машину.

Я отталкиваю его, но не могу сдержать смех.

— Засранец!

— Сучка! — Он подмигивает мне и разворачивается, чтобы вернуться на лестницу, чуть не столкнувшись с Луиджией и Карлой, одной из горничных.

— Луиджия — Тициано произносит ее имя и прижимается поцелуем к щеке экономки. — Доброе утро, Луиджия!

— Доброе утро, Тициано, — приветствует она, закатывая глаза.

— Доброе утро, босс, — приветствует его Карла, выпячивая грудь и улыбаясь, но он даже не смотрит на нее, не говоря уже о том, чтобы сказать слово, прежде чем спуститься вниз. — Мадам, — приветствует она меня, проходя мимо, на ее лице нет и тени улыбки, которую она подарила моему мужу.

— Доброе утро, мадам, — обращается ко мне Луиджия, но ее восторженный взгляд следит за шагами Карлы, вышедшей в коридор.

— Доброе утро, Луиджия. Чем я обязана такой чести? — Шучу я.

— Я пришла поговорить о замене посуды к следующему сезону, но, думаю, сначала вы захотите поговорить о сокращении штата? — Надавливает она, не отрывая взгляда от коридора.

Я хмурюсь, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем она говорит. Не о посуде, а об увольнении. Когда до меня доходит, я смеюсь.

Я просовываю свою руку через руку Луиджии, побуждая ее идти рядом со мной, даже когда главная экономка смотрит на меня так, словно я сошла с ума.

— Я не могу уволить кого-то только потому, что этот кто-то переспал с моим мужем, Луиджия. Разве не ты сказала, что я должна вести себя так, как разумная леди? А я разумная леди. Потому что, признаться, если бы я решила уволить всех, кто соответствует этому требованию, этот особняк превратился бы в пустыню.

— Ну, не всех, а только тех, кто еще не понял, что младший босс теперь женатый человек, — тихо говорит она, пока мы продолжаем идти.

— Мне достаточно того, что он понял, что он женат, Луиджия, и тем, кем был Тициано до нашего брака и тем, кем стал после. Я верю, что тот, что после, способен на многие злодеяния, но не на неуважение ко мне в моем собственном доме.

Луиджия останавливается и пристально смотрит на меня, словно желая выяснить, действительно ли я говорю серьезно. Когда я не вздрагиваю, ее брови поднимаются.

— Мудрость – это хорошо, но еще лучше, когда она сопровождается дозой осторожности.

— Если тебе так будет спокойнее спать, переведи ее в другое крыло, Луиджия, хотя на твоем месте я бы не стала этого делать.

Главная экономка качает головой, ее взгляд все еще подозрителен, словно она хочет выяснить, верю ли я своим словам. Я размышляю, драматизирует ли она или я проявляю беспечность, но снова вспоминаю разговор о презервативе.

Тициано - негодяй и манипулятор, он так и не понял, что слово "нет" применимо и к нему, и, возможно, именно из-за всего этого он не видит проблемы в том, чтобы признаться в своих поступках и мыслях, даже самых худших, как, например, когда он мне не доверял.

Несмотря на все сожаления, мой муж никогда не давал мне повода для подозрений. Мне еще многое предстоит узнать о нас обоих, но я уверена, что не хочу быть параноиком и постоянно подозревать его. Так что я не чувствую ни малейшей угрозы.

— Поговорим о посуде? — Подмигиваю я. — Ты же знаешь, что мне на это наплевать, не так ли? Если бы это зависело от меня, мы бы использовали одну и ту же круглый год.

61

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Сынок. — Мама встречает меня в прихожей, одетая в белое платье и золотые туфли на каблуках, являющая собой образец элегантности. Ее улыбка, однако, достаточно широка, чтобы вызвать у меня подозрения. — Я ждала тебя.

— И чем же я обязан такой чести, мама?

Я сужаю глаза, и она фыркает, как будто мое беспокойство совершенно излишне. Адреналин от работы, в которую я был погружен весь день, все еще бурлит в моих венах, что делает расчетливую медлительность шагов матери по направлению ко мне еще более подозрительной.

Одна из ее рук обхватывает мою талию в знак молчаливого приглашения идти рядом с ней. Я вдыхаю характерный для этого дома аромат красного дерева и сосны и соглашаюсь.

— Мы получили приглашение.

— Мы получаем десятки разных приглашений каждый день, мама. И с каких это пор именно ты объявляешь о них? И почему это я, а не Рафаэла?

Я прекращаю идти, когда понимаю, что она намерена отвести меня в столовую, хотя каждый вечер я забираю сперва куколку, чтобы ей не пришлось спускаться вниз одной.

— Ну, — начинает она, делая резкую паузу после одного слова. — Я боялась, что она может обидеться.

— А почему приглашение должно обидеть Рафаэлу, мама?

— Она отказывается открывать свадебные подарки, на которых нет ее имени, — покровительственно говорит она. Я делаю мысленную пометку поговорить с персоналом нашего крыла. То, что происходит там, должно оставаться там. Как бы ни была убедительна Анна Катанео, я уверен, что смогу быть более убедительным. — И я не знаю, как Рафаэла отреагирует на то, что ее имени нет в приглашении. Скорее всего, это была непреднамеренная ошибка, наверное, напечатали до вашей свадьбы, — заверила она меня, проведя руками по темным волосам.

— Ну, если ты хотела, чтобы наша семья была там, тебе стоило постараться.

Моя мама громко смеется и отмахивается от моих слов кивком.

— Прекрати нести чушь, конечно, ты идешь.

— Нет, не иду, — серьезно предупреждаю я, и мама моргает, пригнув голову, когда понимает, что я говорю всерьез.

— Ты ведешь себя глупо, Тициано. — Я закрываю глаза, делая долгий вдох. Когда я снова открываю их, то делаю несколько шагов в сторону и кладу одну руку на талию, повернувшись лицом к матери. — И не смотри на меня так! Я ждала, когда ты поймешь, насколько абсурден этот твой брак, который и на брак то непохож, но это слишком затянулось, Тициано.

— А на что это похоже? — Спрашиваю я, приподняв брови.

Она фыркает жестом, который она сама сочла бы недостойным, если бы он исходил от кого-нибудь другого.

— Я прекрасно знаю, кто мои дети. Я уже несколько недель жду, когда эта девочка исчезнет.

Я издаю короткий смешок и поднимаю глаза. Боже дай мне сил!

— Было бы разумно остановиться на этом, — предупреждаю я, внезапно становясь серьезным, и мама бледнеет, ведь она не лгала, когда говорила, что прекрасно знает, кто ее дети. Я никогда не разговаривал с ней так, как сейчас, потому что до сих пор у меня не было для этого повода. — Этот тон - не единственное, о чем я говорю мама, я больше не намерен терпеть твое пренебрежение по отношению к моей жене...

— Тициано, — прерывает она меня, прижимая руку к груди, с глазами, полными крокодильих слез.

— И ты должна помнить, — продолжил я, как будто она меня не перебивала, — что я не обладаю изяществом твоего старшего сына. Запрет на то, чтобы она присутствовала на твоих драгоценных мероприятиях, будет последним пунктом в очень длинном списке наказаний, который я уже начал себе представлять.

— Это не я отправляла приглашения, — защищается она, фальшиво обидевшись.

— Не прикидывайся идиоткой, мамочка, потому что это не так. Была по крайней мере дюжина разных способов справиться с этим, и ты выбрала самый худший: ты предпочла ткнуть меня лицом в поведение, которое поощряла со дня моей свадьбы. Теперь с этим покончено.

Она открывает рот и качает головой из стороны в сторону.

В ее глазах читается вопрос "Как ты смеешь?".

— Нравится тебе это или нет, но я выбрал Рафаэлу, — я полностью игнорирую ее попытку молчаливого манипулирования и продолжаю говорить. — Я выбрал жить здесь с ней, и у тебя есть два варианта: либо принять это, либо попрощаться, потому что, хотя статус моей матери гарантирует тебе милость, которую я не оказал бы никому другому, я больше не позволю так обращаться с моей женой в ее доме.

— В моем доме! — Она задыхается от возмущения.

— Очень хорошо, — соглашаюсь я, кивая. — И если мне больше не будут рады, то я первым нарушу традицию и буду жить за пределами особняка.

Глаза Анны Катанео расширяются, а рот несколько раз открывается и закрывается, словно рыба в воде, она прекрасно понимает, что это не угроза, а предложение.

— Я никогда не была так оскорблена! — Восклицает она, раскинув руки в стороны и сжав ладони в кулаки.

— Надеюсь теперь ты начала понимать, через что пришлось пройти Рафаэле за последние несколько месяцев. Два варианта, мама, — повторяю я, поворачиваясь к лестнице. —Даю ночь на размышление.

Я не жду ответа, прежде чем подняться по ступенькам. Мое сердце вместо крови перекачивает по венам раздражение, а мир и покой, которые я мог обрести днем, были полностью уничтожены сценой с Анной Катанео.

Я дохожу до гостиной и вижу, как из коридора выходит Рафаэла, приложив руку к уху надевая серьгу.

— Привет, — говорит она, улыбаясь, и этого крошечного слова оказывается достаточно, чтобы немного ослабить давление, которое гнев скопил в моей груди.

Сократить расстояние между нами и прильнуть к ее рту - совершенно необдуманный жест, просто... Она нужна мне. Ее вкус, ее запах, вся она.

— Привет, куколка, — шепчу я ей в губы, когда она задыхается. Она прижимается к моим рукам и трется лицом о мое в нежной ласке.

— Я готова к ужину, — говорит она и целует уголок моего рта, ее глаза все еще закрыты, а пальцы крепко сжимают лацканы моего костюма.

Я обвиваю рукой ее шею, проводя ею по корням его волос.

— Давай сегодня пропустим ужин, принцесса, — говорю я, и Рафаэла открывает глаза, пристально глядя на меня. — У меня для тебя сюрприз, и на всякий случай тебе лучше быть голодной.

62

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Я никогда не был импульсивным человеком, но с тех пор, как Рафаэла впервые появилась в моей башне, мне захотелось привести ее сюда снова, но уже для чего-то практичного. Это было странное желание, и ничто, кроме ее взрывного характера или любопытства в тот первый день, не говорило мне о том, понравится ей это или нет, но у меня сложилось впечатление, что да, ей понравится то, что я задумал.

Сегодняшний вечер будет испытанием, решил я. Исследование, которое должно подтвердить или исключить настойчивое подозрение, терзавшее меня: в моей жене есть какая-то темная часть, которая соблазняет меня так, как никогда прежде не соблазняла.

Она вошла в башню с той же уверенностью и решимостью, что и всегда, и я почти уверен, что она думала, что у нас будет еще один урок с ножами и пистолетами. Так и случится, только с другой мишенью... Живой мишенью.

Двери лифта на верхнем этаже открылись, и я подошел к двери уже знакомой ей "операционной" комнаты. Рафаэла вошла, темнота и запах гнили сразу же окутали нас, и, как и в прошлый раз, ни одна прядь ее волос не показала отвращения.

Я включил желтоватые лампы в задней части комнаты, и они освещают все пространство, показывая ей тело, лежащее на металлической кровати, его медленное, отрывистое дыхание почти неслышно, хотя движение его спины дает понять, что он дышит.

Я смотрю на жену и вижу, как в ее глазах загорается любопытство. В прошлый раз она хотела попробовать крюк, но ловить было нечего. Будет ли Рафаэла в таком же настроении после того, как я покончу с бессознательным негодяем?

— Как насчет того, чтобы разбудить Золушку, куколка? — Я указываю на паяльную лампу на тележке, где инструменты выстроены в порядке удара, и Рафаэла удивляется.

— Разве это не Спящая красавица? — Шутит она, и моя грудь вздымается от гордости за ее стальные нервы.

— Нет, если начать с ноги и приготовить туфлю.

Ее губы сжимаются, и мне хочется прикусить эту маленькую сдержанность.

Я не уверен, что это подарок для нее, хотя мы уже обсуждали такую возможность. Но Рождество для меня, безусловно, прошло долгий путь.

— А мне можно? — Спрашивает она, заглядывая в тележку и поднимая устройство за ручку.

— Пожалуйста. — Я указываю на бессознательное тело, и дыхание Рафаэлы меняется, становясь более учащенным, когда она делает первый шаг к лежащему на животе мужчине, на котором были только цепи в виде жилета и крюка. — Только до тех пор, пока не почувствуешь себя сомнительно, Рафаэла.

Она кивает, ее глаза шире, чем нужно, а губы сразу же пересыхают, хотя она несколько раз смачивает их языком. Рафаэла нажимает на кнопку и включает огонь, короткий, ровный, мощный. Она делает еще два шага, и я могу считать ее дыхание, не глядя на ее грудь.

Ее... энтузиазм слышен? Ее глаза осматривают меня, ища подтверждения с каждым шагом, но я позволяю ей решать самой, по крайней мере пока.

Она проверяет жар пламени, подносит руку ближе и решает, что 20 сантиметров – это максимально допустимая близость. Моя жена не прикасается к мужчине, она просто делает глубокий вдох, выдыхает и делает шаг вперед.

Огонь от паяльной лампы не настолько близок, чтобы вызвать дискомфорт у все еще находящегося без сознания мужчины. Рафаэла делает еще один глубокий вдох и, кажется, сдерживает свои эмоции.

Я заставляю себя оставаться на месте, хотя настойчивая искра сомнения пытается поселиться в моем сознании: что, если это зайдет слишком далеко?

Еще один шаг.

Еще один вдох.

Пламя в 15 сантиметрах от левой ноги ублюдка.

Она смотрит в мою сторону и улыбается, прежде чем сделать последний шаг, от которого факел за считанные секунды поджаривает подошву его ноги.

Рафаэла не смотрит и не вздрагивает. Она просто смотрит на меня, ее глаза остекленели, а руки крепко держат факел. Ее губы бормочут "спасибо", думаю я, и в этот чистый момент подлой агрессии крики начинают раздаваться громко и отчаянно. Рафаэла не дрогнула, и что-то ломается внутри меня.

Определенно, это предел восхищения.

Мужчина борется и корчится, и она наконец прерывает наш зрительный контакт, возвращая свой взгляд к человеку, который не может пошевелиться. Рафаэла выключает факел и делает шаг назад.

— Я... — момент явного сомнения.

Я подхожу к ней и легонько целую ее губы. Холодные. Она нервничает, но все еще заинтересована.

— Ты очень хорошо справилась, куколка. Ты можешь продолжать выступать в роли моего инструменталиста или просто наблюдать. Что ты предпочитаешь? — Я спокойно предлагаю ей варианты, а она возмущенно отвечает.

— Ты собираешься снять эту белую рубашку, не так ли?

Мой смех заливает воздух, соревнуясь с воплями боли бедного ублюдка, которого я привел поиграть, и побеждает их.

— Конечно, принцесса, из всех забот, которые у тебя могут быть, главная, чтобы я не испачкал свою одежду, — говорю я.

Я усмехаюсь, одним движением стягивая рубашку через голову. Внимание жены полностью теряется на моей коже.

— Если ты хотела увидеть меня голым, тебе стоило только попросить, — шучу я, подмигивая ей и сжимая руки на шее, чтобы притянуть ее ближе.

Я кусаю обе ее губы сильнее, чем нужно, и на время прощаюсь с ее ртом.

— С чего начнешь? — Спрашивает она.

Ее нетерпеливые пальцы перебирают инструменты на тележке, касаясь каждого из них, как клавиши фортепиано в мелодии, которую можем услышать только мы.

— Сначала позиционирование, куколка. Передай мне кольцо.

Она выбирает одно из шести близких по размеру и протягивает мне. Я продеваю кольцо в крючок цепочки жилета, и наша игрушка снова кричит, уже более отчаянно.

Рафаэла, кажется, начинает раздражаться.

— В чем дело, куколка?

— Как тебе удается сосредоточиться при таком шуме?

— Может, хочешь, чтобы было потише? — Предлагаю я. Ее взгляд выражает чистое недоверие, и я отвечаю на вопрос, который она не задает словами. — Да, это возможно. В этом чемоданчике у нас есть несколько очень специфических и практичных сывороток. Одна из них... — Она тянется за кейсом, пока я объясняю, и я активирую рычаг крюка, чтобы поднять тело в воздух. — Парализует небольшие локализованные участки. Мы можем применить ее к голосовым связкам.

— Какая?

Каждый ее практический ответ без колебаний вызывает у меня желание посадить Рафаэлу на эту гребаную клешню, чтобы я мог медленно трахать ее в мое любимое место.

— Голубая. — Отвечаю я, сглатывая. — И пистолет для вкалывания, — говорю я, когда она подходит, не спрашивая меня, как загружать сыворотку в барабан, просто экспериментируя и добиваясь нужного результата с первой попытки.

— Ты предпочитаешь, чтобы кричали? — Вопрос звучит в ее устах почти невинно. Ее интерес неподдельный.

Моя рука сжимает ее талию, притягивая ближе, и ее губы встречаются с моей голой кожей, когда я отвечаю ей на ухо:

— Я предпочитаю, чтобы ты стонала, но я приму все, что ты захочешь мне дать.

Ей требуется секунда, чтобы понять мою провокацию.

— Ты хочешь трахнуть меня здесь, Тициано?

Ее глаза ищут мои, любопытство в них теперь подогревается совсем другим мотивом. Зрачки Рафаэлы расширяются, и я почти вижу образы, которые возникают в ее извращенном сознании.

Извращенном, да! Совершенно извращенном. Идеально для меня.

— Есть ли место, где я не хотел бы тебя трахнуть? — Вопрос, это еще и признание.

Рафаэла снова облизывает губы, ее теплый выдох выпускается медленно, как будто она ищет хоть какой-то контроль, и я почти завидую ей, потому что мой пошел прахом в тот момент, когда она спросила меня, можно ли ей воспользоваться паяльной лампой.

— Как скоро мы его прикончим?

— Если мы бросим его прямо в бак с кислотой, мышцы и хрящи разрушатся через 12 часов, а кости могут до двух дней растворяться.

— В таком случае, — она кладет пистолет с парализующей сывороткой обратно. — Позволь мне кричать пока ты трахаешь меня, муж, — приказывает она, и я никогда не думал, что мне так понравится, когда мной командуют.

— Твое желание - мой приказ, принцесса.

Я двигаю рычаг, пока подвешенное тело не оказывается точно над резервуаром, и когда оно оказывается там, я дергаю за рычаг, опуская его. Цепи дергаются, когда их резко опускают. Тело падает в резервуар, кислота брызжет на стеклянные стенки, но ни Рафаэла, ни я этого не замечаем, слишком занятые поглощением друг друга.

Мой язык проникает в ее рот, как только ее тело ударяется о защитное стекло, изолирующее резервуар, и я поднимаю юбки ее платья, легко стаскивая трусики вниз, пока она расстегивает мой ремень и расстегивает брюки.

Где-то в глубине своего сознания я слышу булькающие звуки тела, тонущего в кислоте, но пока я посасываю рот Рафаэлы и засовываю два пальца в ее киску, чтобы проверить ее влажность, все остальное не имеет для меня значения. Она вся мокрая.

— Маленькая садистка... Тебя это возбуждает, куколка? Пытки этого ублюдка, то, что ты с ним делала, заставили тебя возбудиться для меня?

— Да! — Стонет она мне в рот, подавшись бедрами вперед и потираясь о мою ладонь, когда вытаскивает мой член из трусов.

— Блядь, Рафаэла!

Я хватаю ее за бедра и поднимаю в воздух, ее ноги скрещиваются за моей спиной, и я стремительно вхожу в нее, опуская ее на свой вал одним движением, что заставляет ее вскрикнуть, заглушая звуки тела, бьющегося в баке позади нас.

Рафаэла кричит от этого вторжения, и все мое тело содрогается, яйца сжимаются, а вены на висках бешено пульсируют. Я облизываю ее потную шею, а ее руки хватают меня за плечи, и она сопротивляется моей хватке, желая двигаться.

Я делаю шаг вперед, зажав ее тело между мной и опорной стеной, и, крепко ухватившись руками за ее бедра, начинаю жестко трахать ее, двигая ее вверх и вниз на своем валу, мои губы поглощают ее губы и заглатывают каждый ее крик и стон, пока ничего, кроме них и удовольствия от обладания ее телом, не проникает сквозь мои барьеры.

Наша опорная стена вибрирует, реагируя на удары тонущего несчастного. Это единственный остаток его присутствия, когда женщина в моих объятиях стирает и заглушает мир вокруг нас, не оставляя места ни для чего-то другого.

Рафаэла кончает толчками, которые кажутся бесконечными, но я отказываюсь следовать за ней, не раньше, чем она подарит мне еще хотя бы один оргазм.

Я качусь на ее бедрах, меняя угол проникновения и получая в награду ее хныканье. Ее ногти впиваются в мою шею, погружаясь внутрь и царапая плоть, давая мне больше, чем я хотел, и все равно недостаточно.

Я просовываю руку между нами, нащупываю набухший клитор Рафаэлы и тру его. Она прижимается головой к стеклу, отрывая свой рот от моего, а ее тело выходит из-под контроля, выгибаясь и сотрясаясь еще сильнее.

— Тициано! — Выкрикивает она мое имя в экстазе и взрывается во второй раз, ее киска брызжет на мой член, смачивая мои брюки, бак и пол, истекая восхитительной струей, и я кончаю.

Я кончаю, извергаясь в ее киску, моя жидкость смешивается с ее, и я не прекращаю толчки, пока последняя капля спермы не оказывается внутри Рафаэлы. И мысль о том, что куколка - это мой конец, еще никогда не казалась такой верной.

63

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Двигатель V8 biturbo, 720 лошадиных сил, и она может разогнаться от 0 до 100 км/ч всего за 2,9 секунды, — говорю я, глядя на характеристики на своем мобильном телефоне и стараясь сохранить голос как можно более нейтральным, чтобы не выдать себя никакими намеками.

Тициано, сидящий на другом конце дивана со скрещенными ногами и уверенной улыбкой, даже не моргает, прежде чем ответить.

— McLaren 720S, — отвечает он, как будто это самая очевидная вещь в мире. И для него, вероятно, так оно и есть.

Я испускаю драматический вздох, мысленно засчитывая ему еще одно очко. Мы играем уже почти час, а он до сих пор не пропустил ни одной машины. Что, честно говоря, неудивительно, учитывая его одержимость машинами, но я все же надеялась застать его врасплох хотя бы раз.

— Ладно, ладно, ты молодец, — признаю я, бросая на него косой взгляд, пока пытаюсь найти более сложную машину в своем списке.

Я прокручиваю вниз сайт, который нашла в google, со списком 200 самых роскошных спортивных автомобилей в мире.

— Посмотрим, знаешь ли ты это. Итальянский дизайн, автомобиль известен как Бык из Сант-Агата-Болоньезе.

Он наклоняет голову, его надменная улыбка расширяется.

— Ты все слишком упрощаешь, куколка. Ламборджини Авентадор.

— Как такое возможно? Здесь могло быть как минимум пять разных ответов! — Я возмущаюсь, а Тициано пожимает плечами.

— Ты должна просто объявить меня чемпионом и прийти наградить меня, понимаешь? — Предлагает он, подмигивая мне, и я фыркаю.

Ни за что! Я никак не могу дать ему абсолютно выиграть, он должен ошибиться хотя бы раз.

Если я начну искать концепт-кары или прототипы, смогу ли я стереть улыбку с его лица?

В мгновение ока домашняя обстановка сильно поражает меня. Сегодня воскресенье, мы лежим на диване в повседневной одежде, болтаем и играем в глупую игру, и это уже не в первый раз. За последний месяц Тициано перестал работать по воскресеньям, и эти дни стали для меня своеобразным сокровищем, когда мир за окном кажется далеким и размытым, а компания моего мужа заключает нас в пузырь, который я с каждым днем все неохотнее покидаю.

В тот день, когда он в последний раз отвел меня в башню, между нами изменилось что-то первозданное, и даже спустя несколько недель я все еще не знаю, как относиться к этой перемене, что думать о ней. Я не знаю, хочу ли я думать об этом. Правда в том, что я убегаю от этих мыслей, как дьявол убегает от креста.

Дело не только в том, что Тициано заботится о том, чтобы быть рядом, а во всем. То, как он смотрит на меня, то, как он себя ведет, то, как он постоянно заставляет меня чувствовать себя важной. То, как он целует меня, как прикасается ко мне. То, как он вдыхает мой запах, как будто его легкие нуждаются в нем больше, чем в кислороде.

Страх, что все это лишь фантазия в моей голове, придуманная версия моих собственных желаний, а не реальность, не дает мне уснуть уже больше часов, чем я хотела бы признать.

— Ладно, ты, невыносимый засранец, — говорю я, закрывая приложение поиска на своем мобильном телефоне и поворачиваясь к нему лицом, скрещивая руки. — Еще три! — Бросаю я вызов.

И Тициано складывает губы, молча говоря мне, чтобы я старалась еще больше. Я оставляю сайт открытым и открываю другой, сосредоточившись на автомобилях 2000-х годов и надеясь, что это немного усложнит жизнь засранцу, которого я называю своим мужем.

— Шестицилиндровый боксерский двигатель, 420 лошадиных сил и задний спойлер, который автоматически регулируется для увеличения аэродинамического давления, — говорю я и смотрю на него сузившимися глазами.

— Porsche 911 Turbo, — не моргнув глазом, отвечает он, и в его голосе нет ни намека на сомнение. Черт! Как будто у него в голове целый каталог машин.

— 6,5-литровый V12, 770 лошадиных сил, способный разогнаться с 0 до 100 км/ч за 2,8 секунды. О, и он был снят с производства в 2017 году.

Я прижимаю руку ко лбу, как только заканчиваю говорить:

— Черт возьми! Последняя подсказка была совершенно лишней. — Тициано смеется, зная это.

— Lamborghini Centenario. Ты уверена, что не хочешь попробовать еще раз?

— Нет. Я все равно уже проиграла, но серьезно! Как? — Спрашиваю я, наклоняя голову.

— Дело не в машинах, куколка. Дело в тебе. Очень легко догадаться, какие машины ты бы сама выбрала.

— Это невозможно, — усмехаюсь я, и он поднимает бровь, а я фыркаю.

Неужели он уже настолько хорошо меня знает? Я пугаюсь вопроса и смотрю на свой мобильный телефон, но на экране автомобильного сайта появляется всплывающее окно с рекламой, которую я не могу заставить себя закрыть.

— Почему ты смотришь на экран мобильного телефона так, будто хочешь его облизать? Ты сфотографировала меня голым, когда я отвлекся?

— Нет, высокомерный засранец! К твоему сведению, я смотрю на кое-что гораздо более горячее, чем ты.

Нелепо быстрым движением Тициано растягивается на диване и прижимается своим телом к моему. Я вскрикиваю, протягиваю руку, чтобы он не достал мобильный телефон, и смеюсь, когда его руки касаются внутренней стороны моих локтей, непроизвольно щекоча меня.

— Для того, кто хвастался, что так хорошо меня знает, тебе потребовалось много времени, чтобы понять, что я боюсь щекотки, — поддразниваю я, когда глаза Тициано удивленно блестят.

Но мне хватает секунды, чтобы понять, что это был глупый выбор слов. Очень, очень глупый.

Голубые радужки темнеют, принимая вызов, который я не обдумала, прежде чем бросить, и в следующее мгновение руки Тициано оказываются в самых нужных местах, заставляя меня извиваться, кричать и смеяться до боли в горле и слез, стекающих по уголкам глаз.

— Я сдаюсь! — Кричу я. — Я сдаюсь!

Его руки перестают держать меня за талию, и я, задыхаясь, смотрю на него.

— На что ты смотрела? — Спрашивает он, потому что ясно: хотя он знает, что я не стану протестовать, если он сейчас возьмет у меня из рук мобильный телефон и сам все увидит, этот конкурентоспособный ублюдок не согласится ни на что меньшее, чем полная капитуляция. Я прикусываю губу, откладывая ответ. — Не испытывай меня, Рафаэла. Я могу мучить тебя гораздо хуже, чем щекотка.

Стыдливый стон вырывается из моего горла. Но в мою защиту скажу, что он у меня между ног!

Тициано смеется и целует меня в подбородок.

— Я жду...

— На сладости — признаюсь я. — Реклама Maison Gâteau, французской кондитерской, которую я всегда хотела посетить. Она появилась на автомобильном сайте. На этой неделе я просматривала их Instagram, так что, возможно, именно поэтому.

Мои слова все еще выходят немного запыхавшимися, и Тициано щелкает языком, но прежде, чем я успеваю ответить, звонит его мобильный телефон. Он лезет в карман шорт и берет его, не отрываясь от моих ног.

— Да? — Я не слышу, что говорит человек на другом конце линии, но вижу, как с каждым словом морщины на лице Тициано меняются, пока его лицо не искажается в напряженном выражении отвращения.

— Я буду через десять минут, — говорит он, прежде чем повесить трубку, и я не могу сдержать разочарование в груди.

— Мне придется уехать, — говорит он с таким же разочарованием, как и я, и я качаю головой в знак согласия. — Я вернусь, как только смогу.

Я снова киваю, и Тициано вздыхает. Его губы встречаются с моими, и я обхватываю его за шею, пока он целует меня медленно и восхитительно, оставляя меня мягкой и теплой ватой в считанные секунды. Я хнычу, когда он встает.

— Обещаю, мы закончим это, когда я вернусь, — шепчет он мне на ухо, прежде чем исчезнуть в коридоре, вероятно, чтобы переодеться.

Я лежу на диване, глаза закрыты, в голове хаос. Тициано возвращается, целует меня в лоб и прощается. Я смотрю, как он спускается по лестнице, и кривлю губы из стороны в сторону. Я думаю о том, чтобы позвонить Габриэлле, но не знаю, ушел ли Дон, и в конце концов решаю, что мне все равно не нужна компания. Через несколько минут я встаю, иду в гостиную, которую использовала в качестве кабинета, и включаю ноутбук. Я открываю видео-платформу, которую указал учитель французского.

С компьютером и блокнотом, чтобы делать заметки, я позволяю времени идти, пока я поглощена "Ui's" и "Mercys".

Спустя несколько часов Анализа прерывает меня, входя в комнату с огромной светло-голубой коробкой в руках.

— Мадам?

— А?

— Это только что прибыло от Тициано.

Я хмурюсь, но машу рукой, прося ее передать. Когда она подходит и я читаю два слова, напечатанные на коробке, мои глаза расширяются от недоверия, а сердце бешено колотится.

— Спасибо, Анализа, — отстраняю ее, и экономка как можно быстрее покидает комнату. Даже спустя несколько месяцев она все еще ведет себя застенчиво.

Я прикусываю губу, глядя на коробку и чувствуя себя нелепо из-за того, что боюсь открыть ее. Он ведь не стал бы этого делать, правда?

Тициано должен был быть ненавистным, мужем, который ведет себя на грани допустимого. Такова была его роль, а не роль заботливого мужа, который занимается подобными вещами.

Я снова прочитала название, выбитое на розовой коробке: "Maison Gâteau".

Я развязываю черный бант, обвивающий коробку, и открываю прикрепленную к ней открытку.

"В следующий раз, когда ты съешь одно из них, я буду рядом".

Не может быть, чтобы он послал кого-то во Францию только ради этого. Нет? Я открываю коробку и понимаю, что да, именно так он и поступил. На меня смотрят три ряда различных сладостей, каждая из которых выглядит вкуснее предыдущей. Но ничто не сравнится с тем чувством, которое обнимает и согревает мою грудь так, как, я знаю, не должно быть. Я не могу его чувствовать, не могу.

— Черт возьми, Тициано!

64

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Я влюбилась! Я никогда в жизни не видела ничего настолько красивого! — Восклицаю я, обследуя каждый сантиметр мотоцикла, который только что прибыл в гараж Тициано.

Он пришел домой в середине дня, сказав, что должен мне что-то показать, и когда он сказал мне надеть джинсы и кроссовки, прежде чем мы спустимся в гараж, я точно знала, что это новая вещь - машина. Может быть, даже mini cooper для наших уроков вождения, потому что именно так глупо пошутил бы мой муж. Я практически слышала, как он говорит: "Хочу посмотреть, как ты теперь будешь оправдываться за то, что заехала на бордюр". Но вместо этого я наткнулась на новый мотоцикл. Да, у Тициано их несколько, но это скорее для коллекции, чем для удовольствия.

Его настоящий порок - автомобили. Определенно, если бы я могла выбирать игрушки для взрослых, я бы начала с мотоциклов. Потом ножи.

Я практически пускаю слюни на металлическое произведение искусства, а Тициано наблюдает за мной, изогнув бровь. Он скрещивает руки перед грудью.

— Надеюсь, ты не включаешь меня в этот список.

Я смеюсь, на мгновение оторвав взгляд от мотоцикла.

— Конечно, о чудесный муж, — насмехаюсь я. — У тебя своя категория.

— В которой я единственный участник?

— Никакой конкуренции, Тициано? И что в этом веселого?

Он одаривает меня опасной улыбкой.

— Убить любого, кто посмеет соперничать со мной за твое внимание.

Я закатываю глаза, но не могу не улыбнуться, потому что мы оба знаем, что он говорит серьезно. Я качаю головой и снова поворачиваюсь лицом к мотоциклу, моя рука скользит по нему, восхищаясь яркими оранжевыми и черными деталями.

— Это Ducati Panigale V4, — говорит Тициано, подходя ближе. — Двигатель V4 мощностью 214 лошадиных сил, способный разгоняться до 300 километров в час. А этот цвет - специальная, эксклюзивная серия.

Я впитываю каждое слово, каждую цифру, впечатленная. Сочетание завораживает.

— И как мне убедить тебя подарить мне такой же? — Спрашиваю я, полушутя, полусерьезно. Во взгляде, которым я смотрю на Тициано, смешивается множество чувств.

Я хочу, чтобы он видел мое волнение. И чтобы он почувствовал вызов. Когда речь идет о моем муже, вызов ему всегда помогает.

Тициано лезет в карман и достает ключ от мотоцикла, зажав кольцо с ключом между указательным и большим пальцами, а затем протягивает его мне. Мои глаза расширяются, а мышцы лица напрягаются.

— Это для тебя, куколка. Твоя собственная игрушка.

Я перевожу взгляд с ключей на мотоцикл, и сердце вдруг бешено колотится. Улыбка размером с весь мир вырастает на моих губах, и я прыгаю к Тициано на руки. Он обнимает меня так, словно его руки – это мое место, и смеется. Я покрываю его лицо поцелуями, обвивая руками его шею, а талию ногами.

— Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо... — говорю я с каждым поцелуем. — Ты научишь меня летать!

— Ты закончила благодарить меня? Потому что это прозвучало как требование. — Говорит он.

Я прижимаюсь ртом к его уху.

— Я поблагодарю тебя еще, как ты захочешь, позже. Но обещаешь ли ты научить меня летать?

Он смеется, и этот звук разносится по гаражу и согревает что-то внутри меня.

— Я обещаю, куколка.

Его зубы сомкнулись на моей нижней губе, дразняще потянув ее. Его руки лежат на моей попке, не обращая внимания на движение персонала и солдат вокруг нас. Я тоже не возражаю. Что такое маленький поцелуй для того, кто кричал и стонал так, что слышал весь особняк?

— Я хочу показать тебе кое-что еще, — говорит он, прижимаясь своими губами к моим.

— Еще один сюрприз или что-то, что я уже видела и что мне действительно нравится?

Улыбка на моем лице столь же интригующая, как и мои слова, и Тициано хрипло смеется.

— Еще один сюрприз.

— Ты очень удивляешь в последнее время.

Он пожимает плечами.

— Что скажешь, если мы окрестим твою новую игрушку?

Я прижимаюсь губами к его губам.

— Я никогда не ездила на мотоцикле, — говорю я, и Тициано слегка наклоняет голову, наблюдая за мной, как будто он заинтригован.

— Мне нравится владеть всеми твоими первыми разами, Рафаэла, — шепчет он, и я качаю головой вверх-вниз, потому что мне тоже нравится дарить их ему.

Я спускаю ноги и ступаю на пол. Тициано отпускает меня и идет к стенду, где выставлены шлемы, и только когда он подходит, я понимаю, что там тоже есть что-то новое.

Он возвращается и протягивает мне черный шлем с буквой "Р" на боку, от которого у меня загораются глаза, и я прыгаю, как ребенок, которому только что подарили пакет, полный сладостей.

Тициано смеется и помогает мне надеть его, спрятав мои волосы внутрь и подняв козырек. Затем он забирается на мотоцикл и протягивает руку, чтобы помочь мне сделать то же самое.

Я сажусь позади него, пристраиваюсь на сиденье и обхватываю его бедрами. Я просовываю руки под его руки, крепко прижимаясь к нему, и благодаря высоте спинки сиденья могу упереться подбородком в его плечо.

От волнения сердце колотится в горле, и я глубоко вдыхаю аромат Тициано.

— Ты готова? — Спрашивает он, заводя мотоцикл.

— Я готова.

И, словно он только и ждал моего подтверждения, Тициано поднимает мотоцикл с пола и разгоняется. Ворота гаража уже открыты, и мы вылетаем на мощеные улочки Кантины на скорости, которая явно неуместна, но я могу только смеяться.

Чувство свободы возникает сразу, оно переполняет меня, волна чистого адреналина захлестывает меня, пока Тициано ведет мотоцикл по улицам. Каждый поворот, каждое ускорение, это как полет, но без отрыва от земли.

Мое тело прижалось к телу Тициано, подстраиваясь под его ритм, как будто мы были единым целым, доминирующим над мощной машиной. Ветер хлещет по шлему, этот звук смешивается с глубоким гулом двигателя Ducati и шумом крови в ушах.

Под нами проносятся мощеные улицы, разноцветные дома и магазины, все кажется далеким и в то же время невероятно живым. Мы проезжаем через ворота винодельни, и я теснее прижимаясь к Тициано, а мой смех смешивается с ветром.

Мотоцикл заносит на поворотах, и нет слов, чтобы описать то, что я чувствую, – это смесь волнения, страха, удивления, намека на неповиновение и того, что я меньше всего ожидала почувствовать, когда несколько месяцев назад сказала "да" у алтаря: счастье.

— Я понимаю, что, возможно, только что открыла для себя вид спорта, который мне действительно нравится, но я определенно не хочу становиться прыгуном со скалы.

В начале фразы мой голос звучит немного приглушенно, но после того, как я снимаю шлем и прислоняю его к сиденью, на котором сижу, все становится предельно ясно. Я смеюсь над Тициано, который фыркает на меня.

— Смотри вокруг внимательнее, куколка. Утес - не единственное, что здесь есть.

Сдерживая улыбку, я делаю то, что он говорит. Сейчас поздний вечер, и солнце уже начало опускаться на небо. Пейзаж здесь прекрасен и удивителен, когда мне удается перестать им любоваться я замечаю дом в нескольких метрах от края обрыва, куда он нас привел.

Не дом, а большой особняк. Нелепо, что я не видела его раньше, ведь он просто огромен. Теперь понятно, почему мы прошли через ворота. Я удивлялась, зачем кому-то понадобилось приватизировать скалу.

Трехэтажное здание с розовыми стенами, белыми колоннами и мраморными лестницами величественно возвышается над обрывом. Со стороны моря, должно быть, открывается потрясающее зрелище.

— Ух ты! По крайней мере, теперь я знаю, что ты привез меня сюда не для того, чтобы убить, у нас есть свидетели. Хотя... Подожди... Там ведь есть люди, верно?

Тициано закатывает глаза на мою позорную шутку и лезет в карман, доставая брелок с несколькими ключами. Улыбка на моем лице исчезает, и я моргаю, наклоняя голову, пока мой мозг кричит мне: что, черт возьми, это значит?

Мой рот хочет выдать очередную шутку, но в моей груди бушует море хаоса, гораздо более жестокое, чем то, что находится под нами.

Почему Тициано привел меня в дом, расположенный вдали от поместья, и держит в руках связку ключей? Он меня отсылает? Зачем ему отсылать меня?

Счастью, захлестнувшему мою грудь, не хватает всего секунды, чтобы рухнуть. Я делаю шаг назад, моргая и хмурясь.

Неужели это наконец произошло? Неужели с него хватит?

Я отворачиваю лицо и плотно закрываю глаза. Я знала, что развод никогда не будет вариантом. В Саграде не разводятся, но...

— Почему у тебя такой отчаянный вид? — Его голос прорезает воздух, разрушая барьер, который мои сомнения воздвигли между нами.

— Потому что я не знаю, что это значит, а варианты, которые мне приходят в голову, не слишком хороши, — признаюсь я, глядя на него, не пытаясь скрыть от глаз снедающую меня неуверенность.

Тициано отпускает шлем, который все еще держит в руках, и одним движением практически склеивает наши тела.

— Только не говори мне, что даже после всех этих месяцев ты до сих пор не поняла, что ничто, куколка, ни на небе, ни на земле, ни в аду не сможет удержать меня от тебя?

Нечестивое обещание наполняет мои легкие воздухом, и я выдыхаю с облегчением. Тициано запускает пальцы в мои распущенные волосы, колышущиеся на ветру, и поворачивает мою голову, пока мои глаза снова не оказываются на доме рядом с нами.

— Этот дом для тебя. Твой дом. Не мой, не наш. Твой. Ты можешь делать с ним все, что захочешь.

— Ты хочешь сказать, что мы переезжаем? — Спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом.

— Нет. Видимо, моя мама решила вести себя прилично после моего последнего разговора с ней.

— Ты разговаривал с мамой?

— Это один из вариантов ответа.

Я покачала головой. Это объясняет странные попытки Анны сблизиться за последние несколько недель.

— Ты мог бы предупредить меня раньше, я подумала, что она сменила тактику и пытается завоевать мое доверие, чтобы отравить меня.

Тициано откидывает голову назад, громко смеясь.

— Честно говоря, на твоем месте я бы не стал этого исключать.

— Спасибо. Теперь я чувствую себя в большей безопасности.

Он смеется еще сильнее и проводит кончиком носа по моему. Я таю, хватаюсь за лацканы его костюма и встаю на цыпочки, чтобы сблизить наши губы.

— Что это значит, Тициано? Почему ты это делаешь, почему... Почему ты подарил мне дом? — Я спрашиваю напрямую, мой голос - шепот, полный тысячи эмоций, когда я больше не могу выносить игру, в которую играю уже несколько недель: угадывание.

Рука, запутавшаяся в моих волосах, подается вперед, а большой палец Тициано проводит по моей щеке.

— Потому что я обнаружил, куколка, что мне действительно нравится делать тебя счастливой.

Простота и глубина его ответа поразили меня сильнее, чем я ожидала. Я ненадолго закрываю глаза, позволяя себе ощутить тяжесть этих слов, а когда открываю их снова, красота дома обретает новый смысл. У меня перехватывает дыхание не только от совершенства линий или великолепия места, но и от уверенности в том, что я не одинока в этом, что бы это ни было.

Я открываю глаза, отпускаю костюм Тициано и беру его за руку. Я тяну его к дому, и мир словно медленно вращается, пока я делаю один шаг за другим, каждый миг растягиваясь от нарастающего недоумения.

Дойдя до боковой лестницы, я обнаруживаю, что особняк повторяет уровень скалы. Спустившись по ступеням, я оказываюсь на передней террасе, обращенной к горизонту.

Это трудно переварить: грандиозность архитектуры, игра солнечного света с колоннами, просторы океана, простирающегося до самого горизонта. Я смеюсь, и этот звук уносит ветер - чистое выражение моего душевного состояния.

Солнце продолжает опускаться, окрашивая небо во все более яркие цвета, оранжевый и розовый, словно вены, расползаются по безбрежности. От эмоций у меня запершило в горле, глаза горят, и я качаю головой из стороны в сторону.

— Ты подарил мне дом, — говорю я, поворачиваясь к Тициано.

— Да.

Его взгляд необъятен, даже глубже, чем море под нами.

А что, если я хочу, чтобы ты стал моим домом, Тициано? Ты бы хотел?

— Ты уверен, что не боишься, что я брошусь туда? — Я дразнюсь, вместо того чтобы высказать свои мысли. Он высокомерно улыбается.

— Ты бы не хотела потерять все это, — уверяет он, делая жест в сторону себя. Я смеюсь, закатывая глаза.

— Нет. Действительно не хотела бы. — Я провожу руками по его груди, пока они не касаются его шеи. Тишину вокруг нас нарушает только ветер и волны, разбивающиеся о скалы.

Когда это случилось? В какой момент потеря Тициано стала таким жутким страхом, что я перестала дышать?

Он наклоняется ко мне, приближает свой рот к моему уху, и его следующие слова звучат как шепот:

— Но на всякий случай я позаботился о том, чтобы это падение не было смертельным. Хочешь проверить?

Я смеюсь еще сильнее, и когда он снова выравнивает наши лица, его ладонь скользит по моей челюсти, пока его пальцы снова не оказываются между моими волосами.

— Прежде чем ты продемонстрируешь падение, я хочу продемонстрировать кое-что еще.

Я целую его.

Мой язык обволакивает его в интенсивной ласке, которая одновременно спокойная и отчаянная, срочная и естественная, физическая и такая же наша, как и все предыдущие поцелуи.

Наша…, но как ни один из предыдущих поцелуев.

Я стону ему в рот, притягивая его к себе и прижимаясь всем телом к его телу, чувствуя, что, хотя мы и близки, этой близости все равно недостаточно. Я хочу большего, мне нужно больше.

Я стягиваю с его плеч куртку, а мои пальцы расстегивают пряжки его кобуры, как будто участвуют в каком-то сумасшедшем марафоне. Тициано проводит губами по моему подбородку, шее, его руки спутывают ткань моей блузки, пока она не сминается между его пальцами, и нам приходится разжать рты, чтобы она могла составить компанию его куртке на лужайке.

Его рубашка, мой бюстгальтер, нарукавники, мои туфли, его брюки, его туфли, мои брюки, его трусы-боксеры, мои стринги и все оружие, которое еще оставалось на его теле, - все снимается и валится на землю, пока мы не остаемся совершенно голыми, и я оказываюсь на нем сверху, ощущая, как прохладный океанский бриз ласкает мою кожу не меньше, чем руки Тициано.

Сидя спиной к горизонту, я прижимаю его твердый член к своему входу и скольжу вниз, его длина легко входит в меня, а я полностью поглощена удовольствием и осознанием того, что в какой-то момент этот мужчина стал моим горизонтом.

Его глаза встречаются с моими, между нами вибрирует невысказанное обещание. Не его слова, сказанные шепотом, не мотоцикл и не великолепный дом, который он мне подарил, заставили мое сердце забиться.

Это был он, только он.

И именно в этот момент я поняла, что больше не могу отрицать это.

Я больше не могу притворяться, что не знаю названия чувству, которое заставляет мою грудь танцевать каждый раз, когда Тициано входит в комнату, улыбается мне, прикасается ко мне или я просто думаю о нем.

Я подаю бедра вниз, наблюдая, как мои сомнения превращаются в уверенность с каждым разом, когда он полностью заполняет меня, с каждым низким стоном, вырывающимся из его горла, с каждым движением его рук по моему телу, ласкающих меня и сводящих с ума.

Мир растворяется, оставляя лишь шум волн, звук наших тел и наши стоны. Солнце заканчивает заливать небо, окутывая нас оранжевым пузырем, а я двигаю бедрами все быстрее и быстрее, поглощенная ощущением недостаточности. Чем больше у меня его, тем больше я хочу.

Я прижимаюсь к его телу, наши рты сталкиваются, и одна его рука ложится мне на шею, а другая перестает играть с моим соском и скользит вниз по бокам, пока крепко не обхватывает мою талию. Затем он вскидывает бедра вверх, встречая мой натиск, проникая глубоко внутрь меня заставляя меня кричать.

Мы теряем себя друг в друге, в слюне, поту, запахе земли и моря. Когда я кончаю, это происходит бурно, гораздо сильнее, чем волны под нами, и это влечет за собой оргазм Тициано. Он кончает, прильнув своим ртом к моему, и я никогда в жизни не чувствовала себя более защищенной и потерянной.

65

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Только не говори мне, что ты расстроилась, что тебя не пригласили на событие года?

Рафаэла оглядывается на меня через плечо и одаривает издевательской улыбкой.

— Очень, очень грустно. Я провела последние два часа в слезах, — уверяет она, берет шоколадку с маленького столика рядом с ванной, откидывает голову на край и закрывает глаза.

Обнаженное тело, погруженное в воду и пену, - это заманчиво, но у меня есть цель, и, к сожалению, она не может ждать.

— Помнишь, ты просила меня о помощи?

Жена вытягивает спину и снова смотрит на меня, улыбка, которую она дарит мне в этот раз, практически горит энтузиазмом.

— Что ты собираешься делать?

— Вообще-то, куколка, мы собираемся. Как только ты вытащишь свою горячую задницу из ванны и оденешься. Разве я не говорил тебе, что все, что нам нужно сделать, это подождать? Так вот. Сегодня тот самый день.

Мне не нужно повторять ей дважды. Рафаэла встает из ванны, не потрудившись прикрыться полотенцем. Она трется своим горячим обнаженным телом о мое лицо и практически выпрыгивает из воды.

— Что мы будем делать? — Спрашивает она, шагая под душ, чтобы ополоснуться.

— Мы сделаем несколько фотографий, а потом ты решишь, что с ними делать.

Рафаэла громко смеется, и когда она смотрит на меня, на ее лице нет ничего, кроме чистого злобного удовлетворения.

Может ли эта женщина быть более совершенной?

— Каков план? Ты припаркуешься, а мы будем просто стоять и смотреть? — Спрашивает она, уже садясь в машину, когда мы уже едем к месту назначения.

— Точно!

— Я чувствую себя немного миссис Смит, понимаешь?

— Хм... Ты снимаешь так же хорошо, как и она, — говорю я ей комплимент, потому что это правда.

Если честно, Рафаэла снимает лучше, чем водит, что делает ее смертоносной в двух разных смыслах. Я паркуюсь, когда мы приезжаем, и не проходит и пяти минут, как она начинает добиваться того, за чем мы приехали.

— Они даже не пытаются это скрыть! — Протестует Рафаэла, наблюдая через окно машины, как мужчины Саграды выходят со шлюхами, висящими у них на руках, с вечеринки, проходящей в особняке в Мессине.

Мужья женщин, которые с таким удовольствием презирают мою жену.

— Фотографии, — напоминаю я ей, и она достает свой мобильный телефон, делая снимки, пока трое из них ждут, пока парковщики подгонят их машины. — И им не нужно ничего скрывать, все их жены на мероприятии, на которое ты не пошла.

— Они, наверное, так счастливы, что все было спланировано до свадьбы и им не придется терпеть меня там... — бормочет она, делая новые снимки. Рафаэла поворачивается ко мне и щелкает языком, покачивая головой из стороны в сторону. — Жаль, что меня не пригласили... К ним.

***

— Эта встреча не может быть для того, чтобы сказать мне, что я собираюсь получить еще один груз бюрократии. Ты опустошил все мусорные баки в Италии, Витторио. Больше некуда девать бумаги.

Я бросаюсь в кресло напротив стола моего брата в его домашнем офисе, и фыркаю, когда уголки его губ искривляет довольная улыбка.

— Приятно знать, что ты ценишь мои старания.

— И они все еще говорят, что я садист в семье.

— Для человека, который так часто жалуется, ты проделал хорошую работу.

— Я всегда отлично справляюсь. Независимо от того, нравится мне то, что я делаю, или нет. — Он не возражает, но и не соглашается. — Почему я здесь?

— Я сегодня разговаривал с Энцо. В Вегасе все оказалось сложнее, чем мы ожидали.

— Только не говори, что меня туда отправляют.

Я вздергиваю бровь.

— Нет, не отправляют, — сухо говорит он. — Я слышал, ты подарил своей жене дом.

— Да, подарил. Это проблема?

— Да, если бы ты собирался отправить ее туда одну, но мы оба знаем, что это не так.

— Правда?

Витторио откинулся в кресле, скрестив пальцы на коленях. Его взгляд пристально изучает меня, словно хочет заглянуть в мою душу, и иногда я почти верю, что он действительно может это сделать.

— У тебя был разговор с нашей мамой.

— Когда-то это должно было произойти.

— И ты не сказал мне об этом, потому что мы оба знаем, что нет, ты не собираешься расставаться с женой.

Как же все раздражает.

— Если я здесь не из-за Вегаса и не из-за подарка, который, как ты узнал, я подарил своей жене, то зачем?

— Кармо, твой тесть.

— Что случилось? — Спрашиваю я, не особо желая знать ответ. Для меня последний раз, когда я видел или слышал об отце Рафаэлы, был день моей свадьбы.

— Я предполагал, что невозможность продать дочь может заставить его совершить какую-нибудь глупость, чтобы расплатиться с долгами за азартные игры. Я был прав.

Эта информация заставляет меня подняться с кресла и отказаться от расслабленной позы. Я подхожу к столу, заинтересованный.

— И что же он сделал?

— Он пытался нас ограбить.

Теперь я широко улыбаюсь.

— Если бы я знал, что ты вызвал меня, чтобы сделать подарок, Витторио, я бы пришел раньше.

66

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Алкогольная кома. Мой пьяный ангел-хранитель, должно быть, впал в алкогольную кому. Это единственное правдоподобное объяснение того, почему в последние недели моя жизнь превратилась в бегущий поезд. Или он действительно перестал пить, и 359 градусов, в которые превратились мои дни, это просто то, какой должна быть жизнь человека, у которого есть действующий ангел-хранитель? Но в каком мире влюбленность в Тициано Катанео может быть делом рук ангела-хранителя? Да еще и трезвого?

— Знаешь, ты могла бы хотя бы притвориться, что слушаешь меня, — жалуется Габриэлла, и я моргаю, возвращая внимание подруге.

Ради всего святого! Как долго я отвлекалась?

— Прости, — прошу я, потирая ладонями лицо. — Прости.

Я позволяю своему телу упасть на лежак. Жаркое солнце готовит мое тело не так эффективно, как мои мысли готовят мой мозг.

— Что происходит?

Габриэлла поворачивается на своем лежаке, ложится на живот, а затем садится, временно отказавшись от своей миссии получить загар. Она надвигает на голову солнцезащитные очки и устремляет на меня свои темные глаза.

Не выдержав тяжести ее взгляда, я отворачиваю лицо и неторопливо блуждаю глазами по бассейну в крыле Дона. Парасоли, голубая плитка и шезлонги кажутся мне гораздо более дружелюбными местами, чем карие радужки Габриэллы.

Я делаю глубокий вдох и поджимаю губы, размышляя, как сказать вслух то, в чем я признавалась только самой себе в глубине своих мыслей.

— Я просто чувствую себя растерянной, — начинаю я с полуправды и внутренне осуждаю себя, потому что это кажется ужасным способом начать.

— Растерянной, — повторяет Габриэлла.

— Быть замужем за Тициано, это не то, чего я ожидала.

Габи сужает глаза, ее темно-синее бикини морщится, когда она вытягивает руки за спиной.

— Разве мы уже не говорили об этом?

— Да? Нет... Я не знаю. Видишь? Я в замешательстве!

— Так почему ты больше не говоришь, что запуталась?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты немного помешана на контроле, понимаешь? Тебе всегда нужно все знать, а когда этого не происходит, ты становишься немного сумасшедшей.

— Немного сумасшедшей? — Протестую я.

— Я хочу сказать, — продолжает Габриэлла, — что в последние несколько недель ты была довольно сумасшедшей...

— Что это значит? — Перебиваю я ее. — Что значит, я была сумасшедшей?

Габриэлла смеется и продолжает, как будто я не спрашивала.

— И теперь ты больше не сумасшедшая. Ты не совсем спокойна, но, кажется, нашла ответы, которых у тебя не было.

— Я думала, ты читаешь романы, а не книги по самосовершенствованию. — Ворчу я, а моя подруга смеется еще сильнее.

— Но разве я не права?

— Как я уже сказала, я в замешательстве, — говорю я, и она улыбается.

— И разве причина этой путаницы начинается не с тебя и заканчивается Тициано?

— Все зло в моем существовании начинается и заканчивается Тициано, Габриэлла.

— И это только зло?

— Иногда ты так раздражаешь, подружка...

— Помнишь, как ты заставляла меня неделями мочиться на палочку только потому, что думала, что я могу быть беременна? Я накопила достаточно кредитов, чтобы надоедать тебе до конца наших дней, Рафаэла.

— Но ты могла была быть беременна! — Протестую я, раздвигая руками голые бедра.

— Может, мы вернемся к тому, чтобы сосредоточиться на главном? — Спрашивает она с насмешкой. — Как на этот раз Тициано сбил тебя с толку?

— Он подарил мне мотоцикл, Габриэлла.

— Я уже знаю это, я видела мотоцикл. Он прекрасен, хотя у меня никогда не хватило бы смелости сесть на такую штуку. А что еще?

— И дом! Он подарил мне дом! Да что с ним такое? Что за чертовщина! Как можно было понять, что у меня никогда не было своего дома, и просто взять и подарить его мне?

Габриэлла подавила смех, который пыталась сдержать, но он вырвался сквозь зубы.

— Правда... Да ладно.

— Вот именно! А потом... А потом он говорит, что обнаружил, что ему нравится делать меня счастливой? Почему, во имя Санты, этот мерзавец хочет говорить мне что-то подобное?

— Действительно с чего бы это? — Габриэлла прищелкнула языком. — Какие у него могут быть намерения?

Моя подруга качает головой, отрицая это, но она даже не пытается скрыть веселье, которое отпечаталось на каждой черточке ее лица.

— Знаешь что? Я больше не собираюсь с тобой разговаривать! — Уверяю я.

Габриэлла громко смеется, закидывая ноги на шезлонг и позволяя своему телу откинуться назад. Она опускает солнцезащитные очки обратно на глаза.

— Ты не обязана говорить об этом со мной, Рафа... Но тебе лучше признаться в этом самой себе, а потом... кому-то еще, кому интересна эта тема.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — бормочу я, поворачиваясь на лежаке и поправляя нижнюю часть бикини, когда она отодвигается с дороги.

— Угу, хорошо. Давай обмани меня Рафаэла.

67

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Почему ты не жалуешься на выполнение графика мероприятий? — Спрашивает Чезаре, и я долго затягиваюсь сигаретой, прежде чем ответить.

— Это то, чего ты ожидаешь после моей свадьбы, не так ли? Странно, что Витторио не заставил меня начать раньше.

— Что это? Так ты теперь счастливый женатый человек?

Брат поворачивается ко мне, словно ожидая резкого ответа, но я пожимаю плечами. Эти мероприятия - отстой, но я уже видел, что Рафаэла собирается надеть, и мне не терпится увидеть ее в платье. А еще больше - чтобы сорвать его с нее.

— Уверяю тебя, посещение таких мероприятий имеет и свои преимущества.

Чезаре останавливается, и я тоже останавливаюсь, оглядываясь по сторонам в поисках причины, по которой он прервал нашу прогулку домой из учебного центра.

Однако, когда его глаза не отводятся от меня, а сужаются, я понимаю, что причина во мне.

— Ты мучил кого-то, о ком я не знаю, Тициано?

— Нет? — Я отвечаю вопросительным тоном, потому что не могу понять, откуда взялось это сомнение.

— Почему ты так спокоен?

Я вскидываю бровь и делаю последнюю затяжку, прежде чем бросить сигарету на пол. Вопрос не стал неожиданностью. Мой брат прав. Еще несколько месяцев назад я бы, наверное, проклинал Дона всеми известными мне ругательствами, если бы он заставил меня пойти на очередную свадьбу людей, которые мне безразличны, то есть всех, кто не живет в особняке. Но еще несколько месяцев назад эти мероприятия были не более чем препятствием на моем пути, отнимающим у меня драгоценные часы, которые я мог бы использовать для траха или работы. Теперь же они превратились в возможность просветить семью о том, как им следует обращаться с моей женой.

Следующая свадьба будет особенно интересной, потому что она произойдет после того, как Рафаэла распространит фотографии, которые мы сделали на днях.

— Разве сейчас запрещено быть счастливым?

— Счастливым? — Вопросительным тоном повторяет Чезаре и делает несколько шагов назад, подальше от меня. На его губах появляется огромная улыбка.

— Что? — Спрашиваю я, уже предвидя, что мне не понравится то, что он скажет.

— Просто держи дистанцию, хорошо? Думаю, двух метров будет достаточно. Я могу подхватить болезнь, это наверно заразно.

— Какую болезнь?

Мой брат вскидывает бровь, безмолвно спрашивая:

— Правда не понимаешь?

— Правда, — и я фыркаю, снова начиная идти. — Засранец!

— Именно это ты и сказал про Витторио, когда он влюбился.

— Витторио - засранец в любом контексте и в любой ситуации. На любой вопрос, в котором фигурируют слова "Витторио" и "засранец", ответ всегда будет "да". – Чезаре смеется.

Чезаре снова останавливается, когда мы уже почти подошли к двери особняка. Какого хрена? Я резко выдыхаю, тоже останавливаясь.

— Ты не собираешься отрицать это?

— Отрицать что?

— Что ты влюбился, может быть это просто страсть?

Я наклоняю голову, но мне нужно всего несколько секунд, чтобы решить, как реагировать на это слово.

— Я не уверен, что стоит.

Мой брат несколько раз открывает и закрывает рот, и я качаю головой, оставляя его позади, хотя мои мысли все еще застряли на его вопросе.

Может быть, это то самое имя чувству, которое я искал несколько дней? Страсть?

Большую часть своей жизни я считал, что такие мужчины, как я, не способны на любовь. Правда, когда я увидел, как Витторио влюбился в Габриэллу, я задалась вопросом, является ли он исключением из правил или этого правила просто не существует, но я не стал тратить много времени на поиски ответа.

Вероятность того, что я способен на порабощающее чувство, была слишком мала, чтобы стоить хоть секунды моего времени. Я не тот человек, который позволяет подчинить себя. Или не позволял, потому что каким еще словом можно было определить то, как меня осуждали за одержимость Рафаэлой?

Все, что, как мне казалось, я знал об эмоциональной вовлеченности, было тщательно извращено, когда она впервые открыла свой умный рот, чтобы бросить мне вызов, до такой степени, что мне было просто наплевать на то, что мое желание трахнуть эту женщину было не единственным. Единственное, что заставляло меня двигаться в небесах и на земле, чтобы заполучить ее в свои руки. Все, что имело значение, – это то, чтобы она была у меня. И когда я получил ее, того, что у меня было, оказалось недостаточно. Я хотел не только тело Рафаэлы, не только ее мысли, не только ее желания. Я хотел всего.

И если однажды я подумал, что хочу согнуть ее, уничтожить ее дух, пока не останется ничего, кроме того, что я решил сохранить, то потом понял, что все еще хочу ее уничтожить, но совсем по-другому.

Я хочу, чтобы она настолько сильно зависела от меня, что уход из моей жизни станет не просто немыслимым, а непрактичным. Я имел в виду это, когда сказал ей на краю обрыва, что ничто на небе, земле или в аду не сможет удержать меня от нее.

Даже ее собственная воля не сможет этого сделать. У нее нет другого выбора, кроме как хотеть меня так же сильно, как я хочу ее, чего бы это ни стоило, потому что после долгих раздумий я понял, что это... чувство никуда не денется.

Я не хочу Рафаэлу ни на год, ни на десятилетие. Я хочу ее навсегда, и это самая извращенная степень моего безумия. Та, что не допускает даже тени вероятности потерять эту женщину в какой-то момент.

Это и есть та любовь, о которой говорят? Я так не думаю. Не думаю, что этого слова из шести букв достаточно, чтобы описать размер моей потребности.

— Я должен был понять, что это не просто прихоть. — Чезаре усмехается, когда доходит до меня.

— Ты должен был, но ты глуп.

— Пошел ты, Тициано!

— Привет, Луиджия, — здороваюсь я, когда она встречает нас у двери. Я целую ее в щеку и протягиваю ей свой пиджак.

— Привет, Тициано.

Я поднимаюсь наверх за Рафаэлой и обнаруживаю, что она уже в гостиной и ждет меня. Она одаривает меня прекрасной улыбкой, и я беру ее за руку. Ее пальцы переплетаются с моими, и ее рот находит мой.

Она медленно целует меня и вздыхает в мой рот, когда прерывает обмен между нашими губами и языками, потому что ей нужно отдышаться.

— Привет, куколка.

– Привет, муж.

Я смеюсь один, потому что никогда не думал, что мне будет так приятно это слышать. Мне это чертовски нравится.

— Ты готова?

— Я никогда не буду готова к нашим семейным ужинам, Тициано. Это невозможно!

Я смеюсь, но мне нравится, что она говорит "наши", а не "твои". Я целую ее снова, только ради этого. В какой-то момент мне придется поговорить с ней о судьбе ее отца, но я еще не решил, когда именно.

Может быть, когда мне надоест развлекаться с ним.

— Привет, семья, — приветствую я, когда мы входим в уже заполненную столовую.

Я выдвигаю стул для Рафаэлы, и она благодарит меня. Витторио, как обычно, приходит последним. Габриэлла садится рядом со своей подругой, а моя мама переводит взгляд с одной на другую, как она делает это каждый вечер, но ничего не говорит.

— Джанни, сынок. — Она начинает после того, как поданы закуски и за столом слышны негромкие разговоры.

Джанни стонет, прекрасно понимая, что его ждет, потому что теперь, когда он больше не может жаловаться на мой брак или брак Витторио, ее младший сын стал последней надеждой Анны Катанео. Я не могу проглотить смех, а мой младший брат бросает на меня косой взгляд, от которого я только сильнее смеюсь.

Он провел годы в роли протеже, потому что якобы был слишком молод.

— Да, мама, — нехотя отвечает Джанни.

— Я думала, что...

— Извините. — Мы все поворачиваемся к двери, где стоит Маттео, как всегда контролирующий себя. — Прошу прощения за беспокойство, но у меня срочное дело, которое не может ждать, — говорит он, и я хмурюсь, уже готовясь встать, как и Витторио. Однако, когда консильери снова заговорил, его взгляд остановился на Чезаре. — Клара пришла в себя.

68

РАФАЭЛА КАТАНЕО

— Ты похожа на ту маленькую девочку, которая улыбается, глядя, как горит дом, — говорит Тициано, улыбаясь в углу, пока мы наблюдаем, как в зале разгораются сплетни о фотографиях, которые сегодня утром были таинственным образом доставлены к дверям нескольких семей.

Возможно, меня вдохновила сплетница из серии исторических романов, которые читала Габриэлла, а возможно, и нет. Я подумала, что было бы поэтично, если бы женщины, которые так хорошо умеют чувствовать свое превосходство, были унижены в собственном доме.

— Продолжай так улыбаться, куколка, и, клянусь, я затащу тебя в первый свободный угол этого гребаного дома и трахну.

Все мое тело содрогается от этой угрозы. Несколько месяцев назад, помнится, Тициано удавалось держать себя под полным контролем, даже когда мне казалось, что мое тело вот-вот растворится. Приятно осознавать, что теперь я не контролирую его так же, как и он.

Я поворачиваюсь к нему лицом, мой рот почти касается его коротко стриженой щеки.

— Это обещание? Или ты хочешь, чтобы я попросила тебя об удовольствии?

— Ах, ты садистка.

Мои губы растягиваются в улыбку, а муж крепче сжимает мою талию. Он даже делает шаг, как будто действительно намерен… и черт бы меня побрал, но в этот самый момент появляется Дон.

— Правда, Витторио? — Тициано хмыкает, а Габриэлла, вцепившись в руку мужа, поджимает губы, сглатывая смех.

Моя подруга выглядит прекрасно, в длинном коралловом платье и с темными волосами, заплетенными в косу.

— Тебе не мешало бы проявить так называемую осмотрительность, — предупреждает Дон, и я поджимаю одну губу к другой, пряча свою улыбку. — Пойдем со мной, Тициано. Нам нужно поговорить с Эдуардо, и несколько минут вдали друг от друга пойдут вам на пользу.

Несмотря на приглашение, никто из нас не сомневается, что слова дона - приказ. Тициано глубоко выдыхает, целует меня в щеку и уходит.

Габи останавливается рядом со мной.

— Все перешептываются. Я слышала в ванной, что Джиневра Росси не пришла, потому что упала в обморок, когда получила фотографии, и с тех пор лежит в постели.

— Отлично, она одна из худших.

— Как и фотографии ее мужа. Если бы сожаление могло убить, я была бы мертва. Хотела бы я этого не видеть, — Габриэлла кривит губы и нос в гримасе отвращения.

— Если бы ты хотела этого не видеть, то как насчет меня?

— Я до сих пор не могу поверить, что ты действительно отправилась в засаду.

Я смеюсь, вспоминая часы, проведенные рядом с Тициано в машине той ночью.

— Я тоже не могу.

Я с тоской вздыхаю, и Габриэлла бросает на меня развратный взгляд, но пропускает его мимо ушей.

— Вечеринка прекрасна.

— Это точно, — соглашаюсь я. — Свадьба проходила в церкви, как и все традиционные свадьбы в Саграде, но сама вечеринка, в самом роскошном отеле Катании. — Но твоя была гораздо красивее.

— Ведь так и было, правда? — Спрашивает она с озорной улыбкой, и я смеюсь.

Прошли месяцы, а моя подруга до сих пор не может забыть о своей собственной свадьбе. Но я думаю, что и я не смогу, никогда. Ведь именно благодаря словам, сказанным мною в тот день, моя жизнь оказалась здесь.

Я ищу глазами Тициано. Он стоит ко мне боком и не отвечает на мой взгляд. Красивый, и такой горячий... Это должно быть запрещено, чтобы мужчина был таким красивым и горячим, как Тициано Катанео. Ах, Санта. Я в таком замешательстве...

— И что? Ты ему призналась?

— Кому и в чем? — Я прикидываюсь дурочкой, и Габриэлла вздергивает бровь.

— Я пропускаю первый вздох, но ты даже не пытаешься это скрыть, Рафаэла.

Я фыркаю.

— Нет, и он, кажется, сам ничего не понял. Как можно сказать что-то подобное такому мужчине, как он?

— Ах, но по крайней мере теперь мы признаем, что есть что сказать... Молодец! Какая эволюция!

Габриэлла смеется, а я закатываю глаза.

— Как ты поняла, что сейчас самое время рассказать?

Габриэлла моргает, а через две секунды прячет губы за ладонью, чтобы подавить громкий смех.

— Ах, Рафа, это определенно было неподходящее время.

Я провожу руками по сиреневому платью, которое на мне надето.

— Ты мне очень помогла. Большое спасибо.

Она смеется еще, и вскоре вокруг нас уже образовалась группа женщин, желающих воспользоваться редким случаем, когда Дон выпустил Габриэллу из своих объятиях, чтобы подойти поближе к ней.

Сегодня вечером никто не смотрит на меня косо и не обращается ко мне иначе, чем уважительно. Нет. Сегодня есть более интересные жертвы, о которых можно посплетничать. Я не планировала этого, но, признаться, это интересный побочный эффект.

Проходит время, и группа вокруг нас растет. Мое внимание все время переключается с одного разговора на другой, а глаза постоянно ищут Тициано в комнате, и встречаются с его глазами. Никто из окружающих меня женщин не осмеливается указать на то, как неуместно я себя веду, когда мой взгляд и взгляд Тициано снова встречаются, он прикусывает губу, и я не могу не повторить это движение.

Я медленно выдыхаю, мое тело практически вибрирует, притягиваясь к его телу, и провожу рукой по шее, размышляя о том, много ли еще осталось до того, как нам нужно будет уходить. Как долго мы здесь находимся? Кажется, целую вечность.

Я думала, что будет забавно наблюдать за тем, как ханжеские члены семьи выходят из себя после выставок своих мужей, но теперь каждая секунда, проведенная здесь, кажется мне пустой тратой времени, которым я могла бы наслаждаться за закрытыми дверями с Тициано.

Габриэлла легонько подталкивает меня локтем, ловя мой взгляд, и я снова смотрю прямо перед собой, слегка улыбаясь и кивая в ответ на все, что говорят. Когда мужчина, с которым разговаривали Тициано и дон, отворачивается от них и они вдвоем идут бок о бок к нам с Габриэллой, я останавливаю себя, чтобы не запрыгать от восторга.

— Дамы — здороваются, все склоняют головы в знак уважения, а затем расходятся, прекрасно понимая, что Витторио и Тициано не намерены делить наше внимание.

— Нужно ли мне присутствовать здесь еще для чего-нибудь? — Спрашивает Тициано у брата, как только мы остаемся вчетвером, и, клянусь, я вижу, как у Дона дергается мускул над губами.

— Убирайся с глаз моих долой, пока ты не стал еще более неосторожным, Тициано, — отстраняет он нас, и на этот раз я не могу сдержать улыбку.

Наконец-то.

***

— Я только что кое-что понял. — Тициано закрывает дверь спальни, и я, уже стоя посреди комнаты, оглядываюсь на него через плечо.

— Что именно? — Спрашиваю я, снимая туфли и отбрасывая их в сторону.

Муж подходит ко мне, крепко обнимает одной рукой за талию, а другую переплетает с моей.

— Я не танцевал с тобой сегодня. Мы должны это исправить.

Он достает из кармана мобильный телефон и несколькими нажатиями на экран из динамиков, встроенных в потолок спальни, начинает доносится тихая мелодия. Я улыбаюсь, как глупышка.

— Если бы ты сказал мне несколько месяцев назад, что ты танцор, Тициано, я бы ни за что не поверила, — поддразниваю я его, пока он ведет нас то в одну, то в другую сторону.

— Почему? — Спрашивает он на секунду, прежде чем вывернуть меня из своих объятий, а затем снова окунуть в них, теперь уже спиной. — Ты уже знала, что я умею перевоплощаться, — шепчет он мне на ухо и подается бедрами вперед, потираясь эрекцией о мою попу, и я смеюсь.

Музыка окутывает нас, и я закрываю глаза, позволяя увлечь себя в ритм песни. Тициано играет кончиком носа на моей шее и перемещает нас по комнате, действительно танцуя со мной. Чистое, неясное счастье наполняет мою грудь, и кажется, что каждая нота играет мелодию для моего сердца, а не только для ног.

Только когда начинается вторая песня, Тициано обходит меня стороной, снова сводя нас вместе. Я обнимаю его за шею и играю с кончиками наших носов. Я трусь о наши губы и наслаждаюсь, когда он осыпает поцелуями все мое лицо.

— Мне нравится танцевать с тобой, — признаюсь я.

— Я знаю.

— Самонадеянно, — я сужаю глаза, и теперь его очередь широко улыбаться.

— Мне нравится танцевать с тобой, куколка, но, повторяю тебе, еще больше мне нравится делать тебя счастливой.

Я вздыхаю, влюбленная.

Потерянно и бесповоротно влюбленная в Тициано Катанео.

Может ли он прочитать чувства в моих глазах? Потому что я не думаю, что у меня хорошо получается их скрывать.

Мы смыкаем губы и целуемся, танцуя в одном ритме. Песня заканчивается, и начинается новая. Сексуальная, пульсирующая мелодия, которая становится все интенсивнее и интенсивнее, пока комната полностью не погружается в нее.

Улыбка исчезла с моего лица, так как его глубокий синий взгляд угрожает раскрыть все мои секреты. Может быть, я действительно хочу, чтобы он узнал.

Может быть, я хочу отдать их, признаться.

Я медленно дышу, движения моего тела становятся все медленнее, а пространство между мной и Тициано становится все меньше и меньше, пока между нами не остается даже пряди волос. Мы раскачиваемся взад-вперед, атмосфера в комнате меняется с каждым шагом, становясь тяжелее, теплее и более... Что-то, чему я не могу дать название.

Волоски на моей шее встают дыбом, а сердце колотится. Тициано расцепляет свои пальцы и медленно проводит ими по моей руке, дразняще и восхитительно лаская ее. А когда они достигают моих плеч, то опускаются вниз, пока не касаются фаланг пальцев, и снова поднимаются вверх.

На этот раз, когда они достигают моей шеи, они скользят между моими волосами.

Его рот играет с моим, двигаясь внутрь и наружу, смачивая и высушивая мои губы, предлагая и отстраняясь.

Тициано массирует мне кожу головы, и я глубоко вдыхаю его запах. Мои глаза закрываются без моей команды, и я полностью погружаюсь в этот момент.

Его теплое дыхание дразнит мои чувства, согревая губы и кончик носа. Все мое тело реагирует на него, отвечает на его тонкие прикосновения, и я наклоняюсь, становясь ближе, втягиваясь, пока наши губы не встречаются в медленном поцелуе.

Потребность всегда движет нашими ртами, но сейчас все по-другому. По-другому, потому что сегодня у нее гости. Что-то еще, кроме желания, наполняет наши движения, подпитывая неутолимый голод, который мы испытываем друг к другу, пока он не превращается в отчаянную пустоту.

Тициано скользит своей большой рукой от моей талии к пояснице и вверх по спине, пока не находит шнурок, удерживающий единственную переднюю часть моего платья на месте. Он расстегивает его, и ткань тает по моему телу, останавливаясь лишь на полу после того, как мой муж делает шаг назад, чуть отстраняясь.

Его глаза лижут мою кожу, спускаясь от лица к шее, к груди и узкой талии. На секунду задержавшись на маленьких красных трусиках, он переходит к моим бедрам, икрам и ступням, которые сгибаются под его чувственным взглядом.

Он снова проводит рукой по моему телу с той же провокационной медлительностью, пока не теребит один из моих сосков, и я тихонько стону, чувствуя прикосновения повсюду.

— Ты такая вкусная, куколка. Вся восхитительная. Каждая частичка тебя, — шепчет он, его голос - ласка, такая же сильная, как и его прикосновения.

Я сокращаю расстояние между нами, мой голый живот прижимается к все еще полностью одетому телу Тициано, и мой рот стремится к его рту, теперь это больше, чем просто соприкосновение губ. Я облизываю его губы и просовываю язык между ними.

Наши языки переплетаются, танцуя, облизывая, впиваясь друг в друга, а руки Тициано становятся все более прожорливыми, поглощая мою кожу дюйм за дюймом, дразня каждый изгиб и углубление, пока все мое тело не начинает гореть.

Я разделяю наши рты, нуждаясь в воздухе и ненавидя его. Он смотрит на меня так, словно я самая ценная вещь в мире, и этот взгляд... Я стягиваю его пиджак на плечи и развязываю узел на галстуке.

Следующими в спешке расстегиваются пуговицы на его рубашке, и я тоже избавляюсь от темной ткани. Муж хватает меня за попу, подавая мое тело вперед, пока мои груди не прижимаются к его груди, и я стону от этого прикосновения.

Его губы дразнят меня, ласкают, посасывают, осыпают поцелуями мой подбородок и шею. Я провожу пальцами по его татуированным рукам, ощущая каждую мышцу и вену, рельеф некоторых чернильных следов и шрамов. От всего этого у меня перехватывает дыхание.

Музыка продолжает звучать вокруг нас, и я не знаю, специально ли Тициано выбрал этот плейлист, но каждая мелодия чувственнее предыдущей. Я поворачиваюсь в его объятиях, и руки Тициано обхватывают мою талию.

Я переворачиваюсь, упираясь попкой в твердую эрекцию позади меня, и это заставляет его ладони двигаться вверх и вниз по моему торсу, охватывая мою грудь и сжимая ее. Мои стоны присоединяются к музыке.

Я выгибаю шею, и Тициано воспринимает это как приглашение. Он лижет натянутую кожу, сосет, целует и кусает, и хотя я получаю удовольствие от этого танца, этого уже недостаточно.

Я поворачиваюсь и встаю на колени.

Я смотрю на Тициано снизу вверх, и его пальцы хватают корни моих волос, а его голубые глаза не отводятся ни от одного моего движения.

Тициано выходит из туфель и отбрасывает их в сторону.

Я расстегиваю ремень и расстегиваю пуговицу на брюках. Я стягиваю их вместе с боксерами, пока он не оказывается полностью обнаженным. У меня слюнки текут, когда его член оказывается перед моим лицом. Я жадно хватаю его, ощущая текстуру, жесткость, вены.

Тициано стонет под моими прикосновениями, и я массирую его, вперед-назад, раз, два. Я подношу губы ближе. Я целую большую головку, затем обвожу ее языком и втягиваю в рот. Я продвигаюсь вперед, засасывая почти половину его члена, и отступаю назад.

Его руки в моих волосах усиливают захват, когда я повторяю, продвигаясь дальше, и в третий раз я заглатываю почти весь его член. Я ласкаю его яйца и основание члена, мой язык пробирается внутрь рта, и когда я снова отстраняюсь, я прижимаю его кончик к своей щеке.

Тициано сходит с ума.

Его глаза выражают безмолвную мольбу, и я отвечаю, посасывая его головку. Он хищно улыбается мне, сжимает руки по обе стороны от моей головы и трахает мой рот. Его хватка удерживает меня на месте, в то время как его бедра вбиваются и выбиваются, проникая глубоко в мое горло, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот задохнусь.

Я расслабляюсь настолько, насколько могу. Я позволяю ему использовать меня, и мне нравится каждая секунда. Мои глаза слезятся, а киска пульсирует от желания с каждым стоном, который срывается с губ Тициано.

Мое тело словно горит. Мои соски болят, умоляя обратить на них внимание, а мой разум потерян в агонии, которую можно облегчить только одним способом.

Когда он поднимает меня, я не жду ни секунды, прежде чем запрыгнуть к нему на руки и обхватить ногами его талию. Тициано отходит назад и садится на кровать, а я оказываюсь у него на коленях.

— Готова ко мне, куколка? — Спрашивает он, оттягивая в сторону мои трусики.

Всегда, муж.

— Скажи это еще раз, — просит он, целуя мой подбородок.

— Всегда.

— Нет, все, — повторяет он, его глаза встречаются с моими, когда я приподнимаю бедра настолько, чтобы он вошел в меня.

— Я всегда готова к тебе, муж, — последнее слово я произношу, когда я медленно опускаюсь, пропуская его внутрь себя и чувствуя, как все мое тело поет, разрываясь на части от его размеров и объема одновременно.

Мой рот не закрывается, я не могу, выдохнуть через него - единственный способ набрать воздух в легкие. Я упираюсь лбом в лоб Тициано, как только моя попка оказывается на его бедрах. Он проводит пальцами по моей шее, слегка надавливая, и крепко держа меня за талию.

Я медленно поднимаю и опускаю бедра, наслаждаясь каждым мгновением покалывания, каждым нюансом, каждым вздохом, не переставая смотреть на него. Его рот захватывает мой в поцелуе с открытыми глазами, это чистая капитуляция и абсолютное отсутствие контроля.

Я продолжаю двигать бедрами вверх-вниз, ощущения захлестывают меня, и кажется, что они вот-вот переполнят меня, мои стоны становятся все громче и громче, переходя в крики, но все еще кажутся недостаточными, чтобы справиться с удовольствием, которое топит меня в гигантских, пожирающих волнах.

Мое сознание исчезает, и в какой-то момент я становлюсь лишь массой извращенных ощущений, которые не оставляют мне ничего, кроме как продолжать гнаться за облегчением с все большей и большей интенсивностью.

Между криками и стонами я слышу ворчание Тициано, чувствую, как его пальцы впиваются в мою кожу, а его глаза пожирают мою душу с той же интенсивностью, с какой его рот пожирает мой, а его язык властвует надо мной.

Я взрываюсь криком, но мои глаза все еще не закрываются. Нет. Мои бедра тоже не перестают двигаться. Я смотрю на него, поднимаясь и опускаясь, кончая и крича, пока Тициано не хрипит и не заливает меня спермой.

Я падаю на него, задыхаясь, потная и красная, и думаю о том, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но ничего не могу придумать. Я целую его, надеясь, что он прислушивается к бешеному ритму моего сердца и понимает, что я хочу сказать.

69

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Чезаре ошибался, дав изначально моим чувствам определение, это не страсть. После прошлой ночи я понял это наверняка. Я манипулировал, лгал, убивал и мучил Рафаэлу, и ни одна из этих вещей, которые я люблю делать, не нуждаясь в поводах, никогда не приносила мне даже малой доли того удовлетворения, которое дает мне ее счастье.

И это еще одна вещь, которую я открыл для себя: то, что я чувствую, когда делаю ее счастливой, – это счастье.

Это не может быть страстью. Мимолетный химический дисбаланс не объясняет ни этого... принуждения видеть ее улыбку, ни того, как ее взгляд, ее внимание и ее присутствие питают мой дух. Совсем нет.

Я опускаю голову и вытягиваю руки на наконец-то опустевшем офисном столе.

С бюрократией покончено. Я закончил все дела, физические и виртуальные, которые Витторио подбрасывал мне, и кажется символичным, что последнее из них было завершено сегодня.

Любовь.

Это было то самое слово, которое я искал. И прошлой ночью оно прозвучало в тишине вместе со стонами и задыхающимся дыханием моей жены.

Черт, я люблю ее.

Я разразился недоверчивым смехом. Эта жалкая маленький девчонка не захотела раздвинуть для меня ноги и заставила меня полюбить ее? Какая же хитрая маленькая женщина.

— Ах, Санта! Какой у тебя жалкий юмор!

Я выключаю компьютер и выхожу из комнаты, заперев дверь, проверяя время.

Рафаэла, должно быть, уже на пути к моей башне или прибыла в нее. Сегодня мне очень хочется раздеть ее догола, подвесить к крюку и трахнуть. Когда она будет в полном бреду, теряясь в удовольствии, которое дарит ей мой член, я прошепчу ей на ухо, что люблю ее, и буду смотреть на ее лицо, чтобы понять, какую ее часть это сломает.

Я иду к выходу из учебного центра, планируя каждую вещь, которую собираюсь сделать со своей женой, и проклинаю того, кто мне мешает, когда мой телефон звонит, прежде чем я делаю последний шаг из зала.

— Да? — Я отвечаю, не глядя.

— У нас проблема, — предупреждает Маттео, и я фыркаю.

— Что бы это ни было, придется подождать до завтра, — предупреждаю я, отходя назад.

— Мне жаль говорить, но я не думаю, что нарушение безопасности будет настолько незначительным, босс.

Какого черта. Я перестаю идти. Клянусь, я убью кого-нибудь, если мне придется потратить больше двух часов на то, чтобы разобраться с чем-нибудь.

— И где это дерьмо?

— В твоей башне.

На секунду мир замедляется.

— Что ты сказал? — Спрашиваю я, поворачивая лицо и хмурясь.

Мои движения настолько медленны, что, кажется, они хотят соответствовать новому ритму планеты Земля.

— В системе произошел сбой, и некоторые ячейки открылись сами собой. Мы знаем, что по крайней мере одна из них была занята, но не знаем, кем, — объясняет Маттео, и я кладу трубку.

Я немедленно звоню Рафаэле, чувствуя, как кровь шумит в ушах, и каждый звонок мобильного телефона, на который она не отвечает, заставляет все мое тело наполняться отчаянием, которого я никогда раньше не испытывал.

— Ответь, мать твою! — Кричу я на мобильный телефон, а когда это ничего не меняет, отнимаю его от уха и включаю громкую связь.

Я открываю систему мониторинга башни, чтобы посмотреть на камеры, но изображения нет, и мой звонок отправляется на голосовую почту Рафаэлы. Маттео звонит мне снова, и я отказываюсь от его звонка. Я звоню домой.

— Да?

— Рафаэла! Рафаэла дома?

— Шеф? — Экономка заикается, и последнее, что мне сейчас нужно, это ее страх передо мной.

— Рафаэла, черт возьми! Рафаэла там?

— Нет. Она ушла по меньшей мере тридцать минут назад.

Я выбегаю на улицу, оглядываясь по сторонам в поисках машины. Любой, мать ее, машины. Маттео снова звонит мне.

— Ты уже едешь? Мы собираемся запечатать башню...

— Нет! — Кричу я и перехожу на бег, когда в нескольких метрах слева от меня паркуется внедорожник. — Рафаэла может быть внутри башни, я не могу получить доступ к камерам наблюдения, не смейте запирать там мою жену! Она должна иметь возможность выбраться!

У Маттео уходит несколько секунд, чтобы ответить мне.

— Система наблюдения также была нарушена из-за бреши в системе безопасности. Твоя жена находится в башне?

— Я, блядь, не знаю! Я не знаю!

Я добираюсь до внедорожника и вытаскиваю из него солдата, прежде чем тот успевает понять, что происходит. Я вывожу автоматическую коробку передач из режима холостого хода и нажимаю на педаль газа, даже не закрыв эту чертову дверь.

— Тициано... — говорит Маттео, но я прерываю его.

— Я не хочу слышать ничего, кроме того, что Рафаэла в безопасности. Кого ты туда послал?

— Никого.

— Черт возьми, Маттео! — Кричу я, хлопая рукой по рулю и изо всех сил нажимая на педаль газа.

Короткое расстояние между тренировочным центром и башней кажется умноженным на тысячу, пока я не знаю, там ли Рафаэла, пока не знаю, успею ли я, пока не знаю, что может происходить.

Тому, кто освободился, терять нечего, а смерть... Смерть может оказаться мягкой участью по сравнению с тем, что они готовы сделать с Рафаэлой. То, что они могут делать с ней прямо сейчас.

Моя кровь, кажется, ищет выход из организма, а вены на висках и шее пульсируют с ошеломляющей силой.

Страх, неприкрытый и вязкий, пронизывает каждую клеточку моего тела по мере того, как тянутся секунды, словно нарочно отдаляя меня от того места, где я должен быть. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо в своей жизни испытывал нечто подобное.

Ни пытки, ни выстрелы, ни боль никогда не были такими тревожными, как, то чувство, что взрывает стенки моей груди. Я поворачиваю руль, делая резкий поворот без замедления, и машина накреняется, два ее колеса отрываются от асфальта в опасном движении.

Если она... Черт! Если я не успею... Я запираю эту мысль в самой темной, самой апатичной части своего сознания.

Я не хочу признавать это.

Я не позволю себе этого.

Я доберусь туда. И когда я доберусь... Когда я приду, тот, кто осмелится представлять хоть тень опасности для моей жены, будет умолять меня о самом жестоком дне, потому что зверство не будет достаточно хорошим словом, чтобы описать то, чем я стану.

Возможно, я окрашу стены одной из покоев башни его кровью и подарю Рафаэле эту комнату. А может, придумаю новый вид наказания, настолько варварский, что даже крови не останется. Неважно. Я буду беспокоиться об этом позже, потому что я иду.

Я должен успеть.

70

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Я собираюсь сказать ему, решаю я это уже в пятый раз за последние пять минут. Все четыре предыдущих раза за этим следовал трусливый отказ. Но что может случиться в худшем случае?

Может ли он взбеситься из-за этого? Да, определенно может.

Но развод – это не вариант, так что, думаю, это хорошо, не так ли, Санта? Я смотрю вверх, хотя между мной и небом несколько каменных этажей.

Я расхаживаю взад-вперед по башне. Я пришла раньше до встречи с Тициано, не в силах больше оставаться дома, борясь с этим извращенным "хорошо для меня, плохо для меня" - "скажу ему, не скажу".

Не так уж много изменилось. На самом деле, единственное, что изменилось, это место, где я борюсь с этим.

Так много мужчин, в которых можно влюбиться, а я схожу с ума по самому сложному из них. Что за черт! Кажется, они отправили на пенсию моего ангела-хранителя. Даже пьяный не допустил бы такого, это невозможно.

Они отправили на пенсию крылатого парня, который защищал меня много лет назад, и забыли поставить на его место другого. Вот и все. Другого объяснения нет.

Я откидываю назад распущенные волосы и оборачиваюсь. Плохая идея, понимаю я, глядя на пустой бак. Глаза закрываются, и в голове возникают образы меня и Тициано, прижавшихся друг к другу. Я вздыхаю.

Ад, ад, ад!

Я разом выдыхаю весь воздух из легких, и тишину прорезает звук поднимающегося старого лифта. Ладно, Рафаэла, это не так уж и сложно. Просто скажи: я была идиоткой и влюбилась в тебя, и что мы будем с этим делать?

И честно? Я должна винить его. Да, если у Тициано хватает наглости говорить глупости, я должна втереть ему в лицо, что мужчины, которые не пытаются завоевать сердце женщины, не убивают ради нее людей, не покупают дома и мотоциклы, и уж тем более не говорят, как им нравится делать ее счастливой.

Я фыркаю, и дверь лифта открывается за моей спиной. Я начинаю считать до трех, твердо решив признаться в своих чувствах на счет три, как только повернусь и выстрелю в него, словно на дуэли на Диком Западе, потому что так будет проще.

Однако, когда я дохожу до двух, воздух прорезает вздох, и я оборачиваюсь, мой рот уже открыт, полная решимости заговорить, пока он не пошутил или не соблазнил меня, и я снова сдамся.

Однако кто бы ни был на другом конце комнаты, это не Тициано.

— Так, так, так... Кто у нас тут?

71

РАФАЭЛА КАТАНЕО

У меня перехватывает дыхание, когда двое потрепанных раненых мужчин смотрят на меня. На губах мужчины слева от меня появляется жестокая улыбка, и, хотя страх бурлит у меня в животе, я заставляю себя ничего не выдать.

— Маленькая шлюшка младшего босса, — говорит он тоном, от которого заскрежетал каждый оголенный нерв. — Я помню тебя, ты помогала ему, когда он пытал моего брата.

Я не помню никого из них конкретно, но я помню, как Тициано заставлял одного человека смотреть, как он пытает другого, на одном из сеансов, где я ему помогала.

Комната словно уменьшается, воздух становится плотнее, но я сохраняю ясность ума. Уроки моего мужа звучат в моей голове как мантра.

— Ох, черт! — говорит второй мужчина и смеется. — Я повеселюсь с тобой... Этот ублюдок так или иначе убьет меня.

Я сглатываю, не сводя с них глаз, а в голове прокручиваются сценарии. Я вспоминаю каждое движение, которому меня научил Тициано, каждую точку давления, каждую технику дыхания, чтобы сохранить спокойствие.

— Ты не выглядишь испуганной, — говорит второй мужчина, еще один резкий смех наполняет пространство своими мрачными намерениями.

— А стоило бы, — продолжает первый мужчина, делая шаг ко мне. — Ты не знаешь, что тебя ждет.

Он ошибается.

Я знаю.

Я знаю, что страх делает с человеком, как он может парализовать и стоить всего. Я больше не та хрупкая девушка, которая дрожала и трепетала перед любой опасностью.

Я наклоняю голову, наблюдая за их приближением, и фраза Тициано, как никакая другая, звучит в моей голове: "Лучшее оружие против агрессора, который больше тебя, - его высокомерие. Он будет считать, что ты хрупка, что ты жертва".

Я опускаю плечи и вытираю холодный пот, покрывший мое лицо, проводя фальшиво дрожащей рукой по лицу. Их улыбки растут. Они идут вперед, и я сдерживаю себя.

Часы, проведенные в зале, и уроки, спрятанные в уютных объятиях Тициано, проникают в мои конечности почти как броня. Я не собираюсь умирать сегодня. Я отказываюсь быть жертвой обстоятельств. Я уже бывала в этом месте и не собираюсь туда возвращаться. Сердце забилось еще быстрее, но дыхание осталось ровным, мышцы - наготове.

Когда наступает момент атаки, мои руки тверды, а разум ясен.

С той же грацией, которую я столько раз видела в Тициано, я скольжу по комнате.

Первый из мужчин неосторожно бросается на меня, и я понимаю, что должна сделать все возможное, чтобы избавиться от него одним ударом, потому что, как только второй поймет, что я беззащитна, все станет гораздо сложнее.

Я сохраняю осанку и делаю шаг назад с каждым его шагом, все ближе и ближе подбираясь к пульту управления. Оружия в моем распоряжении нет, так что придется обойтись грубой железной поверхностью.

— Бегство тебе не поможет, маленькая сучка. Куда ты собралась? — Усмехается он, его левая нога с трудом волочится по полу.

Точно. Он хромает.

Я выдыхаю через рот и, когда моя задница ударяется о стол, понимаю, что следующие несколько секунд будут моим единственным шансом. Он вытягивает руки, чтобы поймать меня в ловушку, когда до него остается меньше метра, и я кручусь на месте, направляясь к краю стола.

Воспоминания о тренировках с Тициано становятся якорем, серией хореографических движений, которые танцуют в моей голове.

Мой преследователь следует за моим движением, и я кручусь вокруг него во второй раз. Когда он снова преследует меня, стоя спиной к столу, я вскакиваю, бросаюсь на него и обхватываю ногами его талию, отбрасывая влево как можно большую часть своего веса.

Секунды, которые он проводит, ошеломленный, это все, что мне нужно. Я засовываю пальцы ему в глаза, подаю свое тело назад, затем вперед, прижимая его голову к железной колонне, которая держит панель управления на потолке.

Я слышу, как кричит другой мужчина, но не обращаю на это внимания. Я сосредоточена на том, чья голова у меня и чья кровь течет из глаз и смачивает мои руки. Еще один выпад вперед, еще один удар головой о железный прут со всей силой, на которую я способна, и его тело обмякает.

Я вскакиваю, упираясь ногами в землю, и оказываюсь лицом к лицу со вторым противником, прежде чем первый упадет. Задыхаясь, я смотрю в полное ненависти лицо того, кто все еще стоит на ногах.

— Гребаная шлюха! Я выебу все твои дырки, прежде чем выпотрошу тебя, сука!

— Ты правда собираешься? — Спрашиваю я, наклоняя голову. — А может, я трахну твои перед тем, как убью тебя, или после этого. Пусть муж решает.

Адреналин наполняет мои вены и будоражит кровь сильнее, чем в любой из тех случаев, когда Тициано позволял мне участвовать в его пытках или наблюдать за ними. Это... по-другому. Лучше.

Страх пробивается сквозь стены моего мозга, пытаясь проникнуть в мое сознание, но я блокирую его. Не сейчас. Я смотрю на своего противника, размышляя, как от него избавиться. У меня больше нет элемента неожиданности, и мне не удастся заставить его сесть за стол переговоров.

Он тоже не нападает на меня, боясь, на что еще я могу быть способна. Я почти читаю вопрос в его глазах: "Что еще она умеет? Чему еще монстр научил ее?"

Многому. Тициано многому меня научил.

И то, что эти люди ранены, устали и недоедают, безусловно, является моим главным преимуществом. Они медлительны, а я нет. Я бегу, пользуясь тем, что нахожусь ближе к операционной.

Я вхожу, не включая свет, и захлопываю дверь, поворачивая в ней ключ, моля Святых, чтобы моя сенсорная память помогла мне. Я моргаю, пытаясь быстро адаптировать глаза к темноте, и вытираю руки об одежду.

Быстрее. Мне нужно быть быстрой.

Я бегу туда, где, как мне кажется, находится тележка с приборами, и протягиваю руку, стараясь сделать это торопливо, но молча.

— Думаешь, ты сможешь спрятаться? — Мужчина смеется. — Все, что ты сделала, это упростила ситуацию. Я привяжу тебя к этому чертову столу, а когда закончу с тобой, может быть, брошу в бак с кислотой. Младшему боссу нечего будет хоронить!

Звук его тела, врезающегося в стену, снова приводит меня в чувство. Я делаю еще несколько шагов вслепую, нащупывая тележку, но боясь задеть ее и выдать свои намерения. Я дышу через рот, раскинув руки, ищу и безумно повторяю в голове молитву: "Пусть Тициано не двигал тележку. Пусть Тициано не двигал. Пусть Тициано не двигал ".

Бинго .

Я нащупываю различные инструменты, но мне нужна определенная форма, и когда я нащупываю ее, я хватаю ее и возвращаюсь к двери так тихо, как только могу.

Я прислоняюсь к стене, едва дыша, чувствуя, как камни вибрируют от каждого удара моего тела о дерево рядом со мной, готовые вот-вот проломиться.

Я поворачиваю основание инструмента в руке и, когда рукоятка ломается, задерживаю дыхание.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Мужчина бросается к двери, она открывается, но он поворачивается в другую сторону, ища меня, упуская единственный шанс увидеть меня до того, как я начну действовать. Когда его лицо поворачивается и он находит меня, освещенную светом из центральной комнаты, я уже готова.

Я направляю паяльную лампу ему в лицо, и он вскрикивает, в отчаянии поднося руки к лицу и обжигая их при этом. Пламя достигает максимума, и когда он подается вперед, пытаясь меня обезоружить, я отпрыгиваю назад.

Отчаяние ослепляет его настолько, что он немеет. И пока он пытается унять мучительную боль, плавящую его кожу, я поджигаю его одежду. За несколько секунд она превращает его в живой факел. Он в отчаянии бегает по комнате и, по милости святых, добегает до заостренного крюка, лежавшего у защитного стекла резервуара, и насаживает себя на него.

Я выключаю факел, задыхаясь и моргая глазами. Мое тело прижимается к стене, а разум тонет в смятении, поскольку адреналин разом покидает мое тело.

— Рафаэла! Рафаэла!

Голос Тициано выводит меня из оцепенения, и я выбегаю из комнаты. Из лифта выходят Тициано и еще как минимум полдюжины мужчин, но я не вижу никого из них, только своего мужа.

Он не сразу замечает меня, его глаза бегают по комнате, словно пытаясь понять, что произошло, и когда они доходят до меня, Тициано бежит ко мне.

Я бросаюсь в его объятия, его сердцебиение гулко отдается в моей собственной судорожной груди. Он раздвигает мои щеки, осматривает лицо, затем каждый сантиметр моего тела на предмет повреждений.

— Я в порядке, — говорю я. — Я в порядке.

— Ты... — начинает он и отводит взгляд от меня к трупу, лежащему перед пультом управления. — Это ты его убила?

— Его и еще одного.

— Еще одного? — С ужасом восклицает он.

— В операционной, — говорю я и качаю головой. — На крюке.

Тициано облизывает губы, его глаза темнеют от чувства, совершенно отличного от отчаяния, которое наполняло его всего секунду назад.

— Ты убила их обоих?

Я качаю головой в знак согласия, все еще задыхаясь, но не в силах сдержать гордую улыбку.

— Мой муж хорошо меня обучил.

— Блядь!

Его рот прилипает к моему с отчаянием и отчаянностью, и мне кажется, что я слышу голос Дона, бормочущего что-то вроде "вы, ребята, никогда не устаете быть неадекватными".

Но мне все равно.

Все остальное не имеет значения, потому что я в его объятиях.

72

ТИЦИАНО КАТАНЕО

Она убила их. Двое мужчин… Она убила их.

Я улыбаюсь ей в губы, не в силах перестать целовать ее, выходя из лифта на пятый этаж башни, где Рафаэла все еще находится в моих объятиях, мои руки лежат на ее ягодицах, а моя грудь прижата к ее груди. Я прикасаюсь к ней каждым сантиметром, отчаянно пытаясь успокоить страх, от которого у меня перехватывает дыхание.

Она здесь. Она в безопасности.

И я не должен был успеть, потому что моя жена - гребаная убийца. Черт возьми!

С закрытыми глазами я пересекаю знакомую комнату, пока не попадаю в ванную с Рафаэлой. Я прижимаю ее к стене душевой кабины и включаю душ, наши тела все еще одеты, но это никого из нас не волнует.

Рафаэла впивается пальцами в мои плечи, ее губы впиваются в мои в агрессивных поцелуях, подпитываемые адреналином, все еще бурлящим в ее венах. Я точно знаю, что ей нужно, и собираюсь дать ей это.

Я хватаю ее руки и поднимаю их, переплетая наши пальцы и разделяя рты. Красная вода стекает по нашим рукам, и мы оба, как загипнотизированные, наблюдаем, как кровь жертв Рафаэлы смывается с наших тел.

Я хриплю и снова опускаю свой рот на ее, еще более безумный, чем прежде, чувствуя, как яростно пульсирует мой член. Я разрываю подол ее футболки и разнимаю наши рты во второй раз, достаточно долго, чтобы сорвать ее, а вскоре за ней и лифчик.

Я хватаю ее сочную маленькую грудь, мои грубые ладони скользят по нежной нетронутой коже.

— Тебе нравится, принцесса? — Спрашиваю я в ее ухо, облизывая его, затем за ним и до самой шеи Рафаэлы.

Ее глаза закрываются, а рот остается приоткрытым, пока она тяжело дышит. Мои губы скользят по ее шее, покрывая ее поцелуями, пока не достигают одного из ее сосков. Я жадно посасываю его.

— Мне нравится, — стонет она, подаваясь бедрами вперед. — Мне это нравится.

Я хрипло смеюсь, дрожь отдается в ее, теплом, влажном теле. Вода из душа прилипает светлыми волосами к ее голове, лбу и шее.

Я сжимаю ее бедра, и Рафаэла опускает ноги на пол. Она снимает туфли, а я одним движением срываю с нее брюки и трусики. Затем я раздеваюсь, потому что с каждой секундой, когда мои руки оказываются вдали от нее, мои вены горят.

Я кладу руку ей на шею и снова притягиваю к себе, ликвидируя пространство между нами, как будто это оскорбляет меня лично и непростительно. Я разворачиваю ее спиной, хватаю за волосы и наматываю их на кулак.

Рафаэла раскидывает руки по мокрой стене, наклоняется, пока ее попка не оказывается на идеальной высоте, задыхается, ее кожа красная от температуры воды.

— Маленькая садистка, — шепчу я ей на ухо, откидывая голову назад и просовывая член в ее вход. Я вхожу сразу. Рафаэла выгибает спину при первом толчке, и я еще крепче сжимаю ее волосы. — Тебе понравилось чувствовать, как их кровь стекает по твоим рукам, куколка?

— Мне понравилось, — стонет она, поворачиваясь. — Мне понравилось.

— Чувствовала, как смерть обнимала их, принцесса? — Спрашиваю я, отстраняясь и снова быстро входя в нее.

— Да, — задыхается она.

— Каково это, любовь моя? Что ты чувствовала, убивая их? — Шепчу я ей на ухо.

— Силу, — отвечает она, разрывая последние мои путы.

Она совершенна. И она блядь моя гребаная жена!

Я быстро выхожу из нее и вхожу еще быстрее, начиная череду звериных толчков. Я трахаю ее жестоко, неистово вколачиваясь и выходя из ее киски, вырывая из ее горла крики, которые отражаются от каменных стен вокруг нас. Каждая встреча моих бедер с ее попкой издает влажный, галлюцинаторный звук, который поднимает мое удовольствие до десятой степени.

Вода из душа падает на ее выгнутую спину, и пар скрывает все, кроме нее. Рафаэла изо всех сил пытается удержаться на месте, ее влажные руки скользят по стене с каждым глубоким толчком. Моя хватка на ее бедрах - единственное, что удерживает ее на месте, пока я продолжаю входить в ее киску.

Я скольжу рукой вниз, к ее складочкам, и поглаживаю ее набухший клитор. Она принимает мои прикосновения, практически вибрируя от удовлетворения.

Насилие, отдающееся в моей крови, управляет моими движениями, желая наказать Рафаэлу за то, что она подверглась опасности, за то, что заставила меня испытывать такой ужас, даже если это не ее вина, и в то же время вознаградить ее за то, что она покончила с этими паразитами.

Она отталкивается, принимая всю мою жестокость и умоляя о большем звуками и движениями, встречая каждый мой толчок, извиваясь на моем члене и пальцах, пока не срывается в ошеломляющий оргазм, заставляющий все ее тело содрогаться, а киску - хлюпать, топя мой член в своих жидкостях и жаре, но этого недостаточно.

Я хочу от нее всего.

Нет больше места для какой-либо части Рафаэлы, которая осталась бы нетронутой мной. Я тяну ее за волосы, пока она не поднимает спину и не прижимается к моей груди. Моя рука обхватывает ее талию и отрывает ее ноги от земли, чтобы мой рот мог добраться до ее уха.

Брызги душа ласкают ее чувствительные соски, и она извивается на мне, продолжая стонать закрыв глаза, полностью потерявшись в удовольствии, терзающем ее тело.

— Я собираюсь съесть твою задницу, куколка, — предупреждаю я, глубоко проникая в ее киску. — Я собираюсь кончить в тебя, наполнить тебя спермой, Рафаэла, а потом мы начнем все сначала.

— Да, — стонет она, хотя я не задавал ей ни одного вопроса. — Да!

Я ставлю ее ноги на пол и скольжу раскрытой ладонью вниз по позвоночнику, пока она снова не встает на ноги, а на ее поясницу не попадает вся вода из душа. Я шлепаю ее по горячей попке открытой ладонью, и Рафаэла вскрикивает, запрокидывая голову назад закатывая глаза.

— Сучка!

Я вытаскиваю член из ее киски и тяну его к ее все еще девственной попке. Я отпускаю ее волосы и просовываю обе руки между ее ног.

Рафаэла стонет и снова поворачивается, когда я ввожу три пальца в ее киску, заставляя ее влагу вытекать, и тяну ее вверх, облизывая ее попку и играя пальцем другой руки там.

Она полностью расслаблена, и двойная стимуляция только раззадоривает ее.

Рафаэла перекатывается в моих руках, отрываясь от всех остатков контроля, который она все еще пыталась сохранить.

Я засовываю второй палец в ее попку, проникая в нее дважды. Моя жена не только принимает это, она умоляет о большем, кричит, когда я проникаю глубже, и хнычет, когда я полностью отстраняюсь. Я до хрипоты смеюсь над дерзостью этого женщины, хотя мое желание - трахать ее без жалости.

— Я дам тебе то, чего ты хочешь, маленькая шлюшка, — говорю я, вставляя член в ее попку и проталкивая головку внутрь.

Рафаэла с наслаждением заглатывает меня, ее сопротивление душит мою эрекцию, пока она скользит внутрь, сантиметр за сантиметром, очень медленно. Чем глубже я вхожу в нее, тем чаще ее стоны превращаются в протяжные вздохи.

— Все в порядке, любовь моя? — Спрашиваю я, когда полностью вхожу в нее, и она стонет "да", подаваясь бедрами назад, желая большего. — Хорошо. Очень хорошо.

Я крепко хватаю ее за талию, немного отстраняюсь и снова глубоко вколачиваюсь, зная, что Рафаэла насладится болью, она знает, как смешать ее с удовольствием.

Крик, который она издает в ответ, служит тому доказательством, и я снова вхожу в нее, пожирая ее задницу короткими, но яростными толчками, а вскоре мои пальцы возвращаются, чтобы трахать ее киску.

Рафаэла не выдерживает и минуты, кончая от отчаяния и сотрясаясь в дрожи, и как бы мне ни хотелось, я тоже не могу сдерживаться. Не тогда, когда каждая фибра моего тела отчаянно желает обладать Рафаэлой самым первобытным образом.

Я кончаю в нее, наполняя ее попку спермой до отказа, а потом выхожу из нее и мастурбирую, кончая в ее тугую, набухшую киску, требующую, чтобы ее тоже накормили.

Я разворачиваю Рафаэлу, притягиваю ее к себе и позволяю своему телу поддаваться, пока мы не оказываемся на полу в душевой.

— Я люблю тебя, — сразу же говорит она, ее взгляд все еще немного мягкий, но слова, произносимые с придыханием, звучат твердо. — И это твоя вина, если хочешь знать!

Я смеюсь, потирая кончики наших носов.

— Да, куколка?

— Это не смешно, Тициано! И не смей говорить мне, что ты не чувствуешь то же самое! Ты обязан сказать мне, что тоже любишь меня. – Требует эта бестия.

— Прости, но я не могу.

Рафаэла открывает рот, и возмущение, охватившее ее тело, вытесняет все следы после оргазменной дымки.

— Как думаешь, на что это сейчас похоже? — Спрашивает она, давая понять, что дает мне шанс отступить.

Я провожу пальцами по ее мокрым волосам, поддерживая ее голову, чтобы ее глаза не отрывались от моих, когда произношу свои следующие слова:

— Я не могу просто сказать, что люблю тебя, куколка, потому что этого недостаточно. — Рафаэла выдыхает, и гнев, который начал затуманивать ее глаза, ослабляет хватку вокруг них. — Слово "страсть" слишком мало, чтобы выдержать вес моей одержимости тобой. Я безумно блядь люблю тебя!

Она задыхается, ее голова пытается отклониться назад, но ее удерживает сила моей хватки. Рафаэла прикусывает губу.

— Молодец, — говорит она спустя почти целую минуту. — Потому что я действительно не прочь убить сегодня третьего мужчину.

Я смеюсь.

— Или я буду твоим, или я буду ничьим?

– Именно так.

— Наконец-то мы на одной волне, — шепчу я, проводя большим пальцем по ее влажной щеке, и улыбка не сходит с моего лица.

— Я люблю тебя, — отвечает она тем же тоном, прижимаясь лбом к моему. Я люблю тебя так сильно, что мне больно.

— Я тоже. До последнего вздоха, Рафаэла.

— До последнего вздоха, Тициано. — Ее глаза закрываются, и нас окутывает восхитительная тишина, пока Рафаэла не нарушает ее. — Ты ел мою задницу!

Смех, вырвавшийся у меня изо рта, громок и сотрясает нас обоих.

— И тебе это понравилось, как и подобает восхитительной маленькой шлюшке. Я так много хочу сделать с тобой... Я хочу показать тебе весь мир, принцесса.

— Я хочу выйти за тебя замуж, — говорит она, и я поворачиваю голову, вздернув бровь.

— Снова?

— На этот раз по-настоящему.

— Это всегда было по-настоящему, принцесса. Это ты мне не верила.

— Я хочу вечеринку, и музыку, и все остальное, — объясняет она.

— Когда? На следующей неделе?

— На следующей неделе? — Отвечает он вопросительным тоном, как будто сомневается в моей готовности.

— Все, что ты захочешь, всегда будет твоим.

— До последнего вздоха?

— Может быть, даже после.

73

РАФАЭЛА КАТАНЕО

Ощущения не похожи ни на что, что я чувствовала раньше, хотя теоретически это моя третья свадьба. Я выдыхаю через рот, нервничая как никогда, но и радуясь тоже. На этот раз моя мама не крутится в комнате и не указывает мне, как себя вести. Ее даже не пригласили, а если бы и пригласили, не знаю, пришла бы она. Для человека, так заботящегося о репутации, дни в роли жены предателя должны быть еще тяжелее, чем дни, проведенные в изоляции. В соседней комнате нет и тени моего отца. Его смерть пробудила во мне лишь чувство мести, и это, как ничто другое, заставляет меня сегодня дышать спокойно.

Мои дети никогда не узнают, что это такое. Им никогда не придется бояться ни меня, ни своего отца, потому что, какими бы мерзкими ни были Тициано и я, мы никогда не использовали бы это против собственных детей.

Моих дочерей, если Святые благословят меня на них, однажды постигнет участь брака по расчету, но они никогда не будут проданы тому, кто больше заплатит, как я. Никогда.

— Ты такая красивая, — говорит Габриэлла, обхватывая меня за талию и упираясь подбородком в мое плечо.

Улыбка на ее лице похожа на ту, что была на моем в день ее свадьбы много месяцев назад.

— Я собираюсь выйти замуж за Тициано, — говорю я своей подруге, и она смеется.

— Ты вроде как уже замужем за ним, Рафа.

— Ты же понимаешь.

— Да, я понимаю, — подтверждает она между приступами смеха. — Ты счастлива?

— Больше, чем я думала, что смогу почувствовать за всю свою жизнь.

Завернувшись в нежную кружевную фату, мягко спадающую с моих волос, я смотрю на свое отражение, и оно совсем не похоже на то, что я видела в предыдущие два раза, когда собиралась замуж. Женщина в зеркале, одетая в свадебное платье, которое обнимает каждый изгиб, словно было сшито на нее, это та, кого я узнаю, но о ком долгое время не подозревала, что она живет в моей коже.

Лиф, украшенный сложными деталями, переходит в струящуюся юбку, неземную и романтичную, едва заметно открывающуюся вокруг моих ног. Белая ткань спровоцирует многих женщин, разбросанных по лужайке дома, который подарил мне Тициано и где я решила провести нашу церемонию, на осуждение.

Мы уже поженились в церкви, так что у меня была возможность выбрать другое место, и ни одно не казалось мне более идеальным, чем это. Именно здесь я точно поняла, что люблю его и хочу провести остаток жизни рядом с ним.

Держа в руках букет диких и экзотических цветов, я чувствую себя королевой из забытой эпохи, видением вне времени, и я не сомневаюсь, что в конце сегодняшнего вечера корона на моей голове будет единственной вещью, которую я надену, когда Тициано предъявит на меня свои права. Я не могу дождаться.

Украшения, которые я выбрала, простые, но элегантные, не конкурируют с платьем, а дополняют его: тонкое ожерелье и серьги в форме капель. Я чувствую себя красивой, и более того, я чувствую себя сильной.

В комнате на верхнем этаже дома я выглядываю в окно и вижу небольшой алтарь, установленный внизу, на краю обрыва, под аркой из цветов, таких же, как в моем букете. Это сценарий мечты. Я никогда не позволяла себе мечтать об этом, пока в моей жизни не появился Тициано.

— Пора, — говорит мне Габриэлла, и я киваю головой.

Она целует меня в щеку и протягивает мне руку. Она помогает мне войти в лифт - подарок за мою лень, по словам моего мужа, - и когда мы спускаемся на первый этаж, каждый мой шаг тысячекратно отдается в моем собственном неконтролируемом сердце.

— Готова? — Спрашивает Дон, когда мы доходим до него. Он тот, кто поведет меня к алтарю.

— Я готова.

Габриэлла нежно целует мужа в губы, затем проходит через задние двери дома, спускается по ступенькам и пересекает метры лужайки, отгороженной от места проведения церемонии зеленой стеной, пока не оказывается в проходе, который там оборудован.

Двое церемониймейстеров стоят, по одному с каждой стороны, и ждут, когда снаружи зазвучит музыка, затем они открывают двери, и Габриэлла выходит. Она - моя единственная подружка невесты.

Витторио протягивает мне руку, и я беру ее. Он медленно идет рядом со мной, пока мы не оказываемся перед той же дверью, через которую вошла его жена. Я выдыхаю через рот три раза, прежде чем он оборачивается и обращается ко мне.

— Ты ведь знаешь, что уже замужем за ним?

Я смеюсь.

— Да, знаю.

— Так почему же ты так нервничаешь?

— Потому что на этот раз я не выбираю между смертью и жизнью. Я выбираю выйти замуж за любовь всей моей жизни.

Мы все еще смотрим друг на друга, когда двери открываются, показывая ряды стоящих гостей, и все они смотрят на меня. Между стульями - деревянный проход, в конце которого меня ждет Тициано.

Противная улыбка, которую я столько раз хотела стереть с его лица, ждет меня, как и всегда, и совсем по-другому поводу.

Я делаю первый шаг, и Витторио просто следует за мной. Я ни на секунду не отрываю глаз от мужа, пока его брат не возвращает меня ему.

— Привет, куколка, — шепчет он, приближаясь к моему лицу, заставляя меня улыбнуться.

Я передаю свой букет Габриэлле.

— Привет, муж, — отвечаю я, и он, конечно же, целует меня.

Не мягкое прикосновение губ, не быстрый, нежный поцелуй, а идеальная, интенсивная ласка языком, от которой у меня подгибаются пальцы на ногах. А когда мы отстраняемся, и притворно расстроенный отец Армандо сужает глаза на Тициано, тот отвечает словами на молчаливое порицание:

— Я не смог удержаться, отец, но мы уже женаты, и Святые простят.

Вокруг нас раздается смех, и мы поворачиваемся к отцу Армандо, который позволяет себе закатить глаза.

— Мы собрались здесь сегодня днем… — начинается церемония, и его слова проникают не только в мои уши, но и в мое сердце.

На этот раз я выслушиваю их все и посвящаю свой выбор вере, благодаря Бога и Святых за то, что они привели меня сюда и когда мне во второй раз задают самый важный вопрос в моей жизни, ответ слетает с моих губ, как песня.

— Да, — говорю я Тициано и той жизни, полной безумия и счастья, которую я собираюсь построить вместе с ним.

— А ты, Тициано Катанео, возобновляешь свои клятвы Рафаэле Катанео по собственной воле?

— Да, — отвечает он.

— Тогда я, властью, данной мне, вновь объявляю вас мужем и женой. А теперь, да, сын мой, ты можешь поцеловать невесту.

Тициано подтягивает меня к себе, кружит на руках и кинематографично целует при свидетелях - всей элиты Семьи Саграды. А когда он снова поднимает меня, то делает несколько шагов назад, пока мы не оказываемся на краю обрыва.

Он смотрит на Витторио, который слегка поворачивает голову, подозревая о нашей близости, а я незаметно снимаю вуаль и корону. Тициано обхватывает меня за талию и переплетает пальцы другой руки в мою.

Мы смотрим друг на друга, улыбаемся... и прыгаем.

Последнее, что я слышу, прежде чем холодное море поглощает нас… это удивленный, коллективный крик толпы.

74

ТИЦИАНО КАТАНЕО

— Куда ты меня везешь? — Спрашивает Рафаэла между приступами смеха, поскольку повязка на глазах полностью лишает ее всякого представления о том, где она находится с момента приземления.

— Терпение, куколка. Мы уже почти приехали.

— Это наш медовый месяц, я должна знать, куда мы едем.

— Это была твоя свадьба, а это мой медовый месяц. Такова наша сделка.

— Нам действительно нужно перестать заключать такие сделки.

В зеленом платье и со светлыми волосами она выглядит как всегда прекрасно, и, несмотря на свои жалобы, Рафаэла практически гудит от волнения.

— Почему? Это весело, — отвечаю я и поднимаю ее руку, целуя костяшки.

Еще через несколько минут машина паркуется, и я помогаю ей спуститься. Оживленные улицы не извиняют нас, но сопровождающие нас солдаты, которые сопровождают нас, расчищают дорогу, следя за тем, чтобы никто не стоял между нами и нашим пунктом назначения.

Мы входим в старинное здание и направляемся к лифту.

— Мы едем в пентхаус?

— Так любопытная...

— Тициано!

— Терпение - это добродетель, куколка.

— Но я ею не наделена! — Ворчит она.

Я смеюсь и обнимаю ее сзади, целуя лицо и шею, пока мы поднимаемся. Один за другим восемьдесят с лишним этажей остаются позади, прежде чем двери лифта снова открываются.

Я помогаю Рафаэле выйти и ставлю ее перед подпорной стеной.

— Я собираюсь снять с тебя повязку, принцесса, но закрой глаза.

— Хорошо.

Я развязываю узел на черном бархатном поясе и убираю его в карман.

— Можешь открыть, — шепчу я на ухо Рафаэле, и она моргает, привыкая к позднему полуденному свету после некоторого времени, проведенного в темноте.

— Нью-Йорк? Мы в Нью-Йорке? — Спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом с ослепительной улыбкой на лице.

— Ты жила здесь три года, но никогда по-настоящему не ощущала город. Теперь сможешь. Добро пожаловать в город, который никогда не спит, куколка.

Она эмоционально смеется, и по ее щеке бежит тихая слеза.

— Я люблю тебя, — говорит она, прижимаясь лбом к моему. — Я так сильно люблю тебя.

— До последнего вздоха, обещаешь?

— До последнего вздоха, обещаю! — Говорит она.

75

ЧЕЗАРЕ КАТАНЕО

— Ненавижу Неаполь, — пожаловался я, входя в больницу.

— У них есть настоящая неаполитанская пицца, — передразнил Тициано, и мои губы дернулись.

Я всегда ненавидел Неаполь. Претенциозная атмосфера города, единственным достоинством которого является настоящая неаполитанская пицца, не поддается логике.

— Было бы большим достижением, если бы в городе готовили настоящую римскую пиццу, Тициано. В случае с неаполитанской она выполняет не более чем свой долг. — Мой брат смеется на другом конце линии, и я делаю долгий выдох. — Зачем ты мне позвонил? Я думал, это Витторио, брат, которого ты больше всего любишь доставать.

— Рафаэла любопытствует, по ее словам, твоя жизнь стала лучшим реалити-шоу в Италии.

— Интересно, она всегда была немного сумасшедшей, твое маленькое шоу на свадьбе, прыжок с чертовой скалы было твоим шоу, или это жизнь с тобой сделала ее такой безумной, раз она согласилась? Разве вам не следует заняться чем-нибудь еще? Трахаться например? Наслаждаться медовым месяцем? Чем-нибудь еще, кроме как засорять мне мозг?

— Мы многофункциональны. Мы можем делать все это одновременно.

Я отключаю телефон.

Центральная больница Неаполя - еще одна претенциозная вещь. Архитектура эпохи Возрождения противоречит не только логике, но и практичности. В ней нет никакого смысла, а количество хитрых входов и выходов также не имеет никакого значения для помещения, которое должно быть безопасным.

Я иду к лифту, перечисляя по меньшей мере тридцать семь различных способов попасть сюда и выбраться отсюда. Поднимаясь, я засовываю руки в карманы, мысленно считая секунды, которые мне понадобятся, чтобы подняться с первого этажа на тринадцатый. Сто две.

Двери открываются на полупустой этаж. Несколько медсестер сгрудились за стойкой, а дюжина мужчин расположились у входов и выходов. Я чуть не смеюсь. Антонио делает над собой усилие. То ли чтобы произвести на меня впечатление, то ли полагая, что может меня напугать, - хотелось бы мне знать. Бледная темноволосая женщина, закутанная в меховую шаль, хотя температура здесь не превышает двадцати двух градусов, уже смотрит на меня.

Я не запомнил ее лица, но отчетливо помню ее позу. Прошло больше десяти лет с тех пор, как я видел ее в последний раз, и то, что я до сих пор помню ее высокомерие, что-то да значит.

— Синьор Чезаре — Стефания Барбьери приветствует меня, когда я подхожу к ней, линии ее лица изо всех сил пытаются нарисовать опустошенное выражение, но безуспешно. Фальшивка. Каждая эмоция, которую она демонстрирует, фальшива. Интересно. — Спасибо, что пришли лично.

— Не стоит. Где Антонио? — Я сразу перехожу к делу, и Стефания моргает, быстро переводя взгляд на меня, прежде чем вспомнить, какой ответ она должна была мне дать.

Я наклоняю голову. Так интереснее.

— Он пошел за доктором, когда мы узнали о вашем приезде. Он хотел, чтобы вы побеседовали с ним, если у вас возникнут сомнения по поводу состояния ее здоровья.

— Должно ли?

— Нет, — восклицает она, расширив глаза и подняв ладони. — Конечно, нет. Клара в полном порядке.

Каждый мускул Стефании противоречит ее словам. Ее плечи вздымаются, а позвоночник напрягается. Уголки ее рта выпрямляются, и даже лоб, невыразительный из-за ботокса, выдает ее напряжение.

— Где она? Я хочу ее увидеть.

Этот вопрос приводит ее в отчаяние больше, чем предыдущий. Стефания открывает рот, но закрывает его, так ничего и не сказав. Затем она оглядывается, словно ожидая внезапного появления мужа, и, когда он не появляется, сглатывает.

— Простите, но Клара, хотя и в порядке, все еще немного хрупкая. Прошло много лет. Конечно, она проходила физиотерапию и получала лучший уход во время комы, но даже в этом случае трех недель недостаточно, чтобы привести ее в надлежащий вид, — пытается убедить она меня.

— Это была не просьба.

Темные глаза вспыхивают, а белая кожа становится еще бледнее. Каждая секунда в присутствии мамы Клары кричит о том, что что-то недосказано.

— Конечно, — наконец соглашается она, сглатывая, но снова оглядывается, ожидая мужа.

Антонио Барбьери - младший брат Альберто Барбьери, нынешнего дона Каморры, ответственного за соблюдение брачного договора, заключенного между его отцом и моим.

У Матиа Барбьери не было дочерей, поэтому, когда представилась возможность заключить союз между Каморрой и Ла Сантой, он пообещал свою внучку, которой на тот момент был всего год, а для моего отца выбор пал на меня.

Однако в возрасте тринадцати лет с Кларой произошел несчастный случай, в результате которого она впала в кому, когда до нашей свадьбы оставалось пять лет.

Я никогда не встречался с ней, кроме нелепой помолвки, когда она была еще ребенком, а мне было восемь.

Страх Стефании заставляет меня задуматься, не является ли то, что они от меня скрывают, продолжением несчастного случая или чем-то, что ему предшествовало.

— Пожалуйста, — говорит она, кивая в сторону одной из дверей.

Она делает шаг передо мной и открывает ее. Оставаясь снаружи, я наблюдаю, как темноволосая женщина, лежащая на больничной койке, поворачивается, ее испуганные глаза устремлены на мать, а затем на меня.

Клара прижимается к подушкам при виде меня, убегая от меня, не покидая пределов, которые принадлежат ей вот уже почти тринадцать лет.

У девочки темные глаза и очень бледная кожа. Как давно на нее не попадал солнечный свет? Ее полные губы потрескались, а маленькое тело слишком худое.

Кардиомонитор пищит, когда сердцебиение выходит из-под контроля, и Стефания бросается к дочери, изображая обеспокоенную мать.

Беспокойную мать, если не считать того, что девочка отстраняется, словно боится ее.

Может, трех недель и недостаточно, чтобы она поправилась, но уж точно должно хватить, чтобы она перестала так бояться собственной матери.

— Успокойся, дорогая. Это всего лишь твой жених. Он хотел тебя увидеть.

Клара не отвечает, она просто смотрит с мамы на меня и с меня на маму, ее пульс становится все выше и выше, заставляя монитор кричать.

— С тобой все в порядке? — Спрашиваю я.

— Я... я... — она запинается, ее голос все еще странный, и я думаю, что это ожидаемое последствие после тринадцати лет, в течение которых она им не пользовалась.

— Она все еще не совсем хорошо говорит, но мы работаем над этим, — заверяет меня Стефания, и Клара опускает голову, ее плечи дрожат, когда мать берет ее за руку.

— Оставьте нас, — приказываю я, блуждая глазами по ее стройному телу, регистрируя каждую выступающую кость и участок бледной кожи, на который они попадают.

— Это... Это было бы неуместно, сэр, я...

Я поворачиваюсь к Стефании. Ее голова откинута назад, а рот открыт. Она выглядит испуганной, и это было бы хорошо, если бы страх в ее глазах не был направлен на меня, а не на то, что, как она боится, я обнаружу, если она оставит меня наедине с Кларой.

— Мы в больнице, и за ней наблюдают, Стефания. Ты намекаешь на то, что я могу что-то сделать?

— Нет, нет, просто...

— Я так и подумал.

Я открываю ей дверь, и, поняв, что ей не удастся меня убедить, женщина поворачивается к Кларе и бросает на нее многозначительный взгляд, но затем уходит, и я закрываю дверь.

Я медленно облизываю губы и кладу руки на талию, размышляя. Что за хрень. Я подхожу к кровати, где девушка все еще опускает голову и напугана, хотя, кажется, она уже не так ошеломлена отсутствием Стефании.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, синьор.

— Зови меня Чезаре. И я не люблю, когда мне лгут.

— Я не лгу.

— Посмотри на меня, Клара.

Она поднимает голову и смотрит на меня, ее глаза становятся красными, а дыхание прерывистым. У нее женское лицо, но взгляд...

— С тобой хорошо обращаются? — Глаза Клары блуждают по закрытой двери, затем возвращаются ко мне, прежде чем она кивает. — Слова, ответьте мне словами.

Она сжимает зубы, как будто ее тело отталкивает то, что сейчас вырвется из ее рта.

— Так и есть.

Я долго и тяжело выдыхаю. Я не знаю, как справиться с этим дерьмом.

— Когда мы поженимся? — Спрашивает она, и мои брови взлетают вверх. — Моя мама сказала, что это не займет много времени. И что мне нужно будет быстро научиться быть женой. Как быстро?

— Научиться быть... Я наклоняю голову. Это то, чего ты боишься? Свадьбы?

Клара несколько раз моргает, но вместо ответа задает мне другой вопрос.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать три.

— Мама говорит, что сейчас мне двадцать пять, а скоро исполнится двадцать шесть, но я не помню своих дней рождения. Последний раз я помню, когда мне было тринадцать лет. Странно, — пробормотала она.

— Ты долгое время находилась в коме, — говорю я, мой голос звучит мягче, чем я когда-либо слышал.

— Я знаю. Мама сказала, что я пропустила свой выпускной. — Настает ее очередь наклонить голову, и на секунду кажется, что ее разум больше не находится в комнате, хотя ее рот начинает говорить. — Она также сказала, что все мои друзья уже вышли замуж, что у них даже есть дети. Дети. Мне придется завести детей, да? Думаю, научиться быть мамой будет сложнее, чем женой. — Внезапно ее глаза расширяются и фокусируются на мне. — Но я научусь, сэр. Обещаю, что научусь, — заверяет она, нервничая еще больше, чем раньше. Что-то похожее на панику сочится из ее пор.

— Клара, ты...

— Я знаю, что мне не нужно было так долго спать, и что, если бы они не пытались меня убить, я бы все еще спала и...

Я перестаю слушать. Слова "если бы они не пытались меня убить" эхом отдаются в моей голове и складываются воедино все кусочки, которые я собрал с тех пор, как Маттео прервал семейный ужин, сказав, что Клара проснулась. До сих пор многое не имело смысла.

В этот момент открывается дверь, и я несколько секунд смотрю на свою невесту, а затем оборачиваюсь и вижу, что Антонио переводит взгляд со своей дочери на меня с озабоченным выражением лица, что только подтверждает мою уверенность в том, что именно это они от меня скрывали.

Покушение на мою невесту.

Я прикоснулся кончиком языка к центру верхней губы и кивнул сам себе.

— Чезаре, мы можем поговорить? — Спрашивает Антонио, совершенно не обращая внимания на девушку.

Я обвожу кончиком языка верхние зубы.

— Можем. Я достаточно насмотрелся.

***

— Ты хочешь отправить ее в интернат? — Спрашивает Витторио, приподняв бровь, как бы желая убедиться, что меня правильно поняли.

— Она - ребенок в женском теле, и я не намерен жениться, пока ее голова не сравняется с остальными частями тела. Кроме того, ей нужна защита после того гребаного покушения, которое Каморра пыталась от нас скрыть.

Мой брат откинулся в кресле, положил локти на стол и переплел пальцы.

— Есть какие-нибудь зацепки, кто это мог быть?

— Нет. Но я собираюсь это выяснить, а когда выясню, то напомню, кто бы ни был этими ублюдками, почему никто не должен связываться с собственностью Саграды.

— И как долго? — Спрашивает Витторио.

— Идеальным вариантом было бы десятилетие, но я понимаю, что прошу многого. Шесть лет, не меньше. Ей нужно закончить обучение, и даже если она не достигнет соответствующего умственного возраста, ей нужно хотя бы думать, как более взрослая женщина, Витторио.

— Каморра хотела быстрого брака, — комментирует он. — Они хотели избавиться от доказательства собственной некомпетентности. Клара могла быть уже мертва. И интересно, узнали бы мы, что это произошло не от естественных причин? Этот союз может не продлиться следующие шесть лет, Чезаре.

— Тогда пять.

— Это все равно много.

— Витторио...

— Три, — говорит мой брат. — Три года. Три года ты сможешь держать Клару на расстоянии, но после этого тебе придется жениться.

Я стискиваю зубы, киваю и соглашаюсь, потому что тон Витторио не оставляет места для споров.

Да будет так.

ЭПИЛОГ

ТИЦИАНО КАТАНЕО

5 ЛЕТ СПУСТЯ

— Он спит, — объявляет Рафаэла, облегченно выдыхая.

Я отвожу взгляд от кроватки и поворачиваюсь к жене. Сидя в кресле для кормления, она держит на руках Андреа, а наш малыш по-прежнему прильнул ртом к материнской груди.

Он всегда сопротивляется больше, чем Николо. Старший из близнецов, похоже, взял от обоих родителей только самую темпераментную часть и делает только то, что хочет и когда хочет, даже в шесть месяцев.

Я беру Андреа из рук Рафаэлы и кладу его в кроватку рядом с братом. Моя жена встает и стоит рядом со мной, пуская слюни на детей, глядя на них сверху вниз.

— Они похожи на меня — с гордостью говорит она, и я не могу этого отрицать, потому что они действительно похожи. Они оба светловолосые, глаза у них голубые, как у мамы, как и форма их лиц. Единственное, что они унаследовали от меня… это гениальность.

— Да, они похожи. Но следующие будут с моим лицом.

— Перестань, Тициано. Я едва родила этих двоих. Разве я похожа на племенную корову, чтобы думать о том, чтобы родить еще?

— Дону бы не понравилось, если бы ты так говорила.

Она фыркает.

— Габриэлла сумасшедшая. Я говорю ей это с тех пор, как она забеременела во второй раз.

— Принцесса, мы не можем позволить моим идеальным генам умереть вместе со мной. Нам нужно больше таких лиц, как мое.

Я обхватываю Рафаэлу за талию, дышу ей в шею, а затем целую ее. Она извивается в моих объятиях.

— У нас есть время? — Пробормотала она.

— Нет, если ты не хочешь опоздать.

— Черт возьми, — хнычет она, опуская голову мне на плечо.

Я целую ее ухо.

— Когда ты вернешься, я обещаю.

— Я возьму с тебя двойную плату.

— Как будто мне это нужно.

Она высвобождается из моих объятий и выходит из комнаты мальчиков.

Я хватаю радио-няню и следую за ней. Рафаэла останавливается только тогда, когда доходит до кухни.

Она открывает морозилку и пересчитывает порции молока, которые еще есть в холодильнике, хотя мы оба знаем, что их более чем достаточно на те несколько часов, что она будет отсутствовать.

— Если у них закончится молоко, можно попросить Габи. — Я откидываю голову назад, смеясь над нахлынувшим на меня мысленным образом: лицо Витторио, если бы я пришел к нему и попросил у его жены молока.

— Перестань быть идиотом, Тициано! — Ворчит Рафаэла, понимая, над чем я смеюсь, и не произнося ни слова. Каждый день, каждая неделя, каждый месяц, проведенный рядом с Рафаэлой, только усиливает мою одержимость женой, причем до такой степени, что я уже не знаю, кто доминирует в ощущениях - я или она надо мной.

— Ты уверен, что справишься с ними в одиночку? — Спрашивает она, подходя ко мне и обхватывая руками мою шею. Я вопросительно поднимаю бровь.

— И с каких это пор, куколка, я не умею ничего делать хорошо? — Она фыркает, но не возражает. Я кусаю ее за нос. — И десяти минут не пройдет, как моя мама появится здесь, желая потискать внуков.

Рафаэла закатывает глаза, но не спорит. Хотя мама все еще не в восторге от того, что некоторые из ее детей женились, нет ничего, чего бы Анна Катанео не сделала для своих внуков.

— Я хочу еще одного ребенка, — говорю я.

— Ах, Тициано, пощади меня.

Рафаэла щелкает языком и отворачивает лицо, качая головой из стороны в сторону.

— Я пристрастился к тому, чтобы есть тебя беременной, любимая, — шепчу я ей на ухо, а затем очерчиваю его кончиком носа. Моя жена обмякает в моих объятиях.

— Ты делаешь меня мокрой, черт возьми.

— Хорошо... Значит, ты будешь думать обо мне каждую секунду своего отсутствия, как бы ни были заняты твои руки. Можно мне еще одного ребенка? — Я прикусываю ее мочку. — Пожалуйста.

— Это уже давно не действует, — издевается она, заставляя меня смеяться. Я облизываю ее рот. — Если твой порок - трахать меня, пока я беременна, то мне придется провести остаток жизни беременной, Тициано.

— Не всю жизнь. Еще три раза, максимум четыре.

Его глаза расширяются.

— А что, если все беременности будут близнецами?

— Тогда мы сможем создать собственное подразделение в Саграде.

— Конечно. Зачем вербовать, если можно просто сделать новых солдат, не так ли? — Рафаэла насмехается, откидывая голову назад, когда я затягиваю ее в хвост и осыпаю поцелуями ее шею.

— Именно так. Представляешь? Женщины и мужчины с моим лицом, бегающие по улицам и терроризирующие людей?

— Ты бы так гордился... — стонет она, когда я кусаю ее за горло.

— Ужасно гордился, — соглашаюсь я, лизнув ее в рот.

В эту секунду у Рафаэлы звонит телефон. Она достает его из кармана и читает уведомление.

— Чезаре уже поднимается, — говорит она.

Я отпускаю руки с ее бедер.

— Блядь, — жалуюсь я, поправляя пах.

Мой брат отвечает на замечание, которое было адресовано не ему, и я поворачиваюсь к лестнице. Он стоит на самом верху.

— Привет, любопытный братишка.

Чезаре отмахивается от моих слов кивком.

— Ты готова? — Спрашивает Рафаэлу.

— Она родилась готовой, — я целую жену в щеку, и она улыбается мне.

— Продолжай в том же духе, и, возможно, я подумаю о том, чтобы подарить тебе еще одного ребенка.

Она слегка подмигивает мне и отворачивается, направляясь к Чезаре.

— Сколько их там? — Спрашивает она его, когда они начинают спускаться по лестнице.

— Трое, — отвечает Чезаре.

— Нам нужна информация или мы просто собираемся повеселиться? — Спрашивает Рафаэла, и это последняя часть их разговора, которую я слышу. Я улыбаюсь, чертовски гордый тем, какой женщиной стала моя жена, и возвращаюсь в комнату наших детей.

Я склоняюсь над их кроваткой, где они все еще спят.

— Я хочу рассказать вам одну историю, дети, — мягко говорю я. — Сначала она немного напоминает историю Золушки, но в конце... она гораздо веселее. Гораздо веселее.

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ