Книга: Американский принц

Книга:  Американский принц

Автор:  Сиерра Симон

Жанр:  Современный любовный роман

Рейтинг:  18+

Серия:  Трилогия о новом Камелоте #2 (про одних героев)

Номер в серии: 2

Главы:  27 глав

Переводчик:  Наталья Л.(1-19 гл), Ольга С. (с 20-ой главы)

Редакторы:  Марина К. (1-16 гл), Кира М. (с 17-ой главы), Мария П.

Вычитка и оформление: Анна Б.

Обложка: Таня П.

ВНИМАНИЕ! Копирование без разрешения, а также указания группы и переводчиков запрещено!

Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books, https://t.me/kn_book)

ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

ГЛАВА 1

Эмбри

Прошлое

Я встретил короля, когда мне был двадцать один год.

Но это я забежал вперед.

Сначала обо мне: я — Эмбри Мур, сын ужасного вице-губернатора Вивьен Мур. Для внешнего мира я, скорее всего, похож на принца. Я вырос, имея лошадей, яхты и собственное гребаное озеро, ходил в самые престижные учебные заведения, рано окончил колледж и удрал, чтобы поиграть в войну, потому что это казалось веселым занятием.

Так и было до того, как на самом деле началась война. Когда люди думали, что карпатские сепаратисты будут оставаться там, где всегда и были, и война казалась самым лучшим приключением: провести некоторое время в горах, немного поиграть в солдата, и добавить строчку в резюме для моего неизбежного будущего в политике.

Принцы все время это делают.

Легко.

И было легко... пока не настал второй месяц моего пребывания на базе.

Помнится, я хотел курить. Вот почему я пропустил начало боя. Наступил вечер, розовые сумерки замаскировали приземистое уродство базы, и, когда я схватил со своей кровати серебряный портсигар и ринулся во двор, помню, подумал, что мир не может стать еще красивее, чем был в тот момент. Мазки оранжевого, красного и фиолетового цветов на западе, темные отроги гор — на востоке, свежий чистый воздух и обещание мерцания звезд над головой. Что может быть прекраснее этого? Что еще смогло бы заблокировать мои мысли, перехватить мое дыхание, остановить все, за исключением благоговения и невероятной благодарности?

Это показывает, что тогда я думал совсем по-другому, задавая вопрос «Что?» вместо того, чтобы спросить «Кто?».

Я повернул за угол во двор, уже вытаскивая сигарету, чтобы ее зажечь, когда мимо меня промчалось размытое пятно серо-коричневого-зеленого цвета, столкнувшись с другим пятном серо-коричнево-зеленого цвета. Я отскочил назад, сигарету выбило из моей руки, и затоптали чьи-то ноги, и меня едва не засосало в торнадо из кулаков и сапог, которые собирались в толпу со всех сторон.

— Это была моя последняя сигарета, мудак, — сказал я, не обращаясь ни к кому в частности.

Большой парень, которого называли Даг — большой пистолет (к этому времени все забыли его настоящее имя), смотрел на драку, скрестив руки и с явным выражением отвращения на лице.

— Идиоты.

Я согласно крякнул. Недавно, в рамках какой-то новой инициативы в области здравоохранения, на склад прекратили доставлять сигареты и мне сегодня вечером действительно, действительно не хотелось идти пешком в маленькую украинскую деревню, чтобы купить себе пачку сигарет. Но теперь выходило так, что придется это сделать.

— Ты собираешься вмешаться? — спросил меня Даг, наклонив голову в сторону потасовки.

— После того, как из-за них я выронил сигарету? Они заслуживают несколько синяков, — сказал я в шутку, но Даг не улыбнулся, и я добавил: — Все равно они — не мои ребята.

В конце концов, это была чертовски большая база, и я не собирался тратить свою энергию на этих двух идиотов, боровшихся бог знает за что.

— Но ты единственный офицер, находящийся поблизости, — заметил Даг.

— Типа тебя это как-то заботит.

На всякий случай я оглядел двор, и, конечно же, у меня было самое высокое звание из всех собравшихся.

С длинным многострадальным вздохом, адресованным Дагу, и, пробормотав несколько слов о том, что я не долбаная няня, я пошел вперед, чтобы разнять парней и дать им понять, что один из них должен мне новую сигарету.

Но кто-то меня обскакал.

Широкоплечий мужчина вошел в центр драки, так же спокойно, как шел бы по пляжу, схватил одного солдата за рубашку на спине и дернул его назад. Резким движением сдержал другого бойца, и сделал это настолько быстро, что мой мозг смог лишь заметить, как что-то мелькнуло. Сверкающие глаза, полные губы. Темные волосы. Такая оливковая кожа, с которой обычно рождаются, которая и зимой остается теплой и бронзовой. Возможно, он — итальянец или же грек.

— Святое дерьмо, — сказал Даг. Он явно был под впечатлением. А, может, и нет. Иногда было трудно что-то сказать, когда дело касалось Дага.

Персиваль Ву, один из наших переводчиков для местных жителей, подошел к нам сзади со стороны казарм.

— Это Колчестер, — сказал он нам с Дагом низким голосом. — Он только вчера сюда приехал.

В тот момент мне было все равно, кем он бы. Я просто был рад тому, что мне не пришлось разбираться с дракой. Честно говоря, я всего несколько месяцев назад покинул офицерско-кадетскую школу, и мне все еще было странно руководить другими людьми.

Я вырос в кругу власти, в кругу людей, которые с легкостью управляли другими, но я сам большую часть своей жизни уклонялся от любой ответственности. Люди, наделенные властью, были чем-то очаровательным и интригующим, а другие люди оценивались лишь по тому, насколько весело с ними мне будет. У меня не было никакой практики, когда дело доходило до заботы о других... Я сам едва мог удержаться от неприятностей.

На самом деле я редко об этом беспокоился. С чего бы мне это делать, когда неприятности обычно приносили много забавного для всех их участников?

Я знаю, что из-за всего этого я казался эгоистичным, и именно таким я и был. Я был плохим эгоистичным ребенком, который превратился в плохого эгоистичного человека... но не путайте эгоизм с забывчивостью. Я знал, насколько плохим я был. Знал, каким грешником был, хотя и говорил себе, что не верю в грехи. Поздно ночью, после того, как я выпивал, трахался или с кем-нибудь дрался (в зависимости от обстоятельств), я лежал в постели и наблюдал за тем, как звезды падали с неба, и знал (просто знал), что я был каким-то противоестественным. Знал, что некоторые люди рождались неправильными, рождались полностью извращенными и пустыми внутри. Знал, что я родился без того, что делало людей храбрыми, чистыми или хорошими. Знал, что я родился без совести или, может быть, без сердца, или без души. Я думал обо всем этом, потом вертелся в постели, закручивая свое тело в простыни, и утыкался лицом в подушку. И когда воздух прекращал поступать в мое тело, я думал о каждом ужасном поступке, который совершил, ненавидел себя за то, каким эгоистичным иногда был, каким легкомысленным. Я точно знал, что не стоит поддаваться гневу, похоти или стремлению уйти от действительности, не стоит доводить их до неизбежно кровоточащего, липкого, опьяняющего конца, но каждый раз, не смотря ни на что, это делал.

Каждый. Раз.

Но сейчас были только сумерки, и ночь еще не наступила, и еще не пришло время отвращения к самому себе. В тот момент я лишь чувствовал облегчение и нечто вроде смутной благодарности, и желание пойти и найти себе сигарету.

— Похоже, шоу закончилось, — сказал я Дагу и повернулся, чтобы направиться в деревню. А затем за спиной почувствовал чье-то присутствие. Присутствие человека, который точно не был тощим Ву или неуклюжим каменнолицым Дагом, и я замер. Но не повернулся.

Вернее, повернулся, но не сразу.

— Не хотите ли мне объяснить, почему ваша сигарета важнее ваших людей, лейтенант?

Голос был таким, что заставляет вас замолчать. Глубокий, и воплощавший в себе интересное сочетание хрипоты и мелодичности, словно в песне, ноты которой были сожжены по краям.

Но не само звучание заставляло остановиться... а чистота. Сила. И не та сила, вроде незаслуженной развязности, которая слышалась в голосе мужчин моего возраста, которые притворялись сильными, — а настоящая сила.

Спокойная, ясная, подлинная.

Неоспоримая сила.

Это был голос человека, который абсолютно точно не лежал по ночам в постели и не желал себе никогда не родится.

Я повернулся к мужчине лицом, будучи уже выбитым из колеи звуком голоса, а потом почувствовал настоящий нокдаун, увидев вблизи его лицо. Темные густые брови над глазами такого сложного оттенка зеленого, что я не мог решить, какими они были в действительности — бледными или же темными. Опасный рот, высокие скулы и квадратный подбородок, затемненный щетиной. Учитывая его чертовски-гипер-уставную стрижку и блестящие сапоги, я догадался, что Колчестер был не тем человеком, который пропускает утреннее бритье. Он просто не мог ходить с гладким лицом более нескольких часов.

Но поражали не черты лица, а выражение и внимательный взгляд. Он выглядел как мой ровесник, и все же было что-то еще в его лице, из-за чего он казался старше своих лет. Сейчас, когда я вспоминал об этом, то понимал, дело не только в возрасте. Дело было во времени. Он был похож на мужчину другой эпохи, на мужчину, который должен был ездить верхом на лошади по густым лесам, спасая дам и убивая драконов.

Благородный.

Отважный.

Величественный, словно король.

Обо всем этом я подумал в считанные секунды. А в следующее мгновение у меня возникло внезапное, неудобное чувство, что он только что увидел все, что ему было нужно, чтобы знать все обо мне, что он увидел мой эгоизм, мою легкомысленную похоть и мою распутную лень. Что он видел, как я каждую ночь утыкался в подушку и жалел о том, что у меня не хватало смелости прекратить мое никчемное существование.

И я почувствовал внезапную краску стыда. За то, что был собой. За то, что был Эмбри Муром (младшим-чертовым-бесполезным-лейтенантом Эмбри Муром), и это меня разозлило. Кем возомнил себя этот довольный мудак, чтобы заставлять меня стыдиться самого себя? Только я сам имел право заставлять себя это чувствовать.

Я сделал шаг к нему, становясь в оборонительную позицию, из-за чего наши грудные клетки оказались на расстоянии руки. С некоторым удовлетворением я понял, что был выше него на три сантиметра или около того, хотя в нем, вероятно, было на добрых тринадцать килограмм чистых мышц больше, чем у меня. И с еще большим удовлетворением понял, что на его мундире золотистые погоны. Младший лейтенант, как я.

Я обрел голос.

— Это были не мои люди, лейтенант.

— Значит, ты просто собирался позволить им выбить друг из друга дерьмо?

Я закатил глаза.

— Они — большие мальчики. Они могут позаботиться о себе.

Лицо Колчестера не изменилось.

— Наша работа — следить за ними.

— Я даже не знаю, кто они такие, черт возьми.

— Значит, когда ты там будешь сражаться с солдатами Карпатии, то все так и будет? Ты собираешься лишь смотреть на своих подчиненных?

— О, поверь мне, лейтенант Колчестер, я очень тщательно слежу за своими подчиненными, можно сказать даже не выпускаю из объятий.

Даг и Ву засмеялись, и я ухмыльнулся, но в мгновение ока я оказался прижатым к металлической стене казармы теплым предплечьем Колчестера, упирающимся в мое горло.

— Все это для тебя шутка? — спросил он тихо, так тихо, что остальные не могли слышать. — Те горы, находящиеся вдали — не настоящие? А пули в твоем пистолете тоже не настоящие? Потому что для солдат Карпатии это не шутки. У них нет холостых патронов, лейтенант Мур, и не фальшивые самодельные мины они устанавливают на дорогах. Ты будешь просить этих мужчин следовать за тобой, даже когда они сомневаются в тебе, даже когда ты сомневаешься в себе, и поэтому тебе лучше верить в то, что это имеет значение, что ты должен присматривать за ними. Здесь, там, везде, черт тебя подери. И если ты не можешь этого принять, то я предлагаю тебе отправиться в штаб к капитану и попросить, чтобы тебя вернули домой.

— Пошел на хер, — прорычал я.

Он сильнее прижал руку к моему горлу, практически заблокировав (но не полностью) приток крови, а его глаза пронеслись по моему лицу, а затем по моему телу, которое он заключил в клетку у стены своим собственным телом. Его глаза стали темнее в тени стены, как холодные глубины озер, но больше ничего холодного в нем не было прямо сейчас. Его тело, прижавшееся ко мне, было теплым, и я видел пульсирующую жилку на его шее, и на долю секунды его губы раскрылись, а длинные ресницы затрепетали, словно он хотел закрыть глаза, но забыл, как это делается.

— Пошел на хер, — повторил я, но на этот раз тише, ослабевший из-за его руки на моей шее и чего-то еще, что я не хотел изучать.

Он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Я бы предпочел, чтобы все было как раз наоборот, — и отступил, опустив руку.

Я прерывисто задышал, свежий кислород прорезал мою кровь, как лед.

К тому времени, как мое зрение прояснилось, лейтенант Колчестер исчез.

ГЛАВА 2

Эмбри

Настоящее

Теперь моя жизнь состоит из двух частей.

Из того, что было в прошлом, и из того, что есть сейчас.

До и после.

Сейчас я — женатый человек, в некотором смысле. В нелепом, безумном, прекрасно-испорченном смысле, которого никогда не признает ни одно государство и ни одна церковь. Но из-за этого наши отношения не становятся менее реальными. Из-за этого наши отношения не становятся менее справедливыми. В тот момент, когда Грир, Эш и я держались за руки и дали обещание (обещание того, что мы даже не понимали, но точно знали, что больше не можем это сдерживать), в этот момент и состоялась наша свадьба. Вообще-то, свадьба включала в себя и то, что произошло после: пот, слезы и пролитую сперму, своего рода древний ритуал, который мы инстинктивно знали, как выполнить; танец, которому мы никогда не учились, но уже освоили.

Я думал, что это станет моей погибелью. Мое наказание за то, что я был плохим эгоистичным человеком; человеком, который заставил страдать Эша, страдать Грир, который за тридцать пять лет жизни заставил страдать бесчисленное количество других людей. Я шел по проходу с кузиной Грир, Абилин, держащейся за мою руку, но мог думать лишь о том, что упустил свой шанс, ведь это могла бы быть моя свадьба. Эш собирался отречься от своей драгоценной католической церкви, от своей карьеры, от своего будущего, просто чтобы увидеть, как я иду к нему по проходу, просто чтобы увидеть его кольцо на моем пальце, и я сказал «нет».

Дважды.

И это было моим искуплением. Я шел по проходу, и вместо того, чтобы стоять напротив него, я стоял рядом с ним, со следом его укуса на моей шее и со вкусом его будущей жены во рту, и мне пришлось смотреть, как они улыбаются, плачут и целуются. И вместо того, чтобы быть с мужчиной, которого я любил, или женщиной, которую я любил, я наблюдал за тем, как они общались друг с другом, были друг у друга, а у меня никого не было.

Вот, что мне пришлось вытерпеть. Вот что я должен был принять.

Разве что... этого не произошло. Как-то, каким-то образом, мое покаяние было оплачено, а мои грехи — отпущены. Меня хотел Эш. Меня хотела Грир. И они хотели открыть для меня свой длящийся несколько часов брак (несовершенный, ужасный для меня). Я должен был сказать «нет». Ради них, ради моей души. Но я не смог. Я просто этого хотел (хотел их) чертовски сильно.

Я хотел надеяться, что это сработает. Что каким-то образом мы могли бы сработать (мы трое). Потому что пятнадцать лет знакомства с Эшем и пять лет знакомства с Грир показали мне, что я никогда не оставлю это в прошлом... этого зуда, эту боль от потребности в них. Я был разрушен для любви к кому-то еще, и зовите это судьбой, или неудачей, или генетической совместимостью, или психологической травмой… что бы это ни было, я был привязан к ним, как ржавчина к металлу, как столкновение частиц и сил, которые безвозвратно нас меняли. Не было пути назад.

Эти мысли мелькают у меня в голове, когда мои глаза с трепетом открываются в темноте. Были времена в моей жизни, когда я просыпался на новом месте, дезориентированный и испуганный, ожидая, что пули солдат Карпатии начнут обрушиваться на меня градом, но сейчас я проснулся в теплоте ленивого удовлетворения. В сладком волнении. С мучительным голодом.

Здесь нет пуль.

Вместо них на моем обнаженном животе покоится теплая рука, большая и немного грубая, знакомая и незнакомая одновременно. Я полностью открываю глаза, свет из ванной освещает мускулистую фигуру спящего президента. Простынь частично закручена вокруг его худощавых бедер, но находится достаточно низко, чтобы выставить на обозрение полоску темных волос, бегущую от его пупка, и достаточно тонкая, чтобы показывать мощный изгиб его пениса. Во сне его полные губы немного раскрыты, длинные ресницы прижаты к щекам, а серьезность, которая обычно видна в уголках его рта и глаз, сейчас стерта. Он выглядит моложе, почти как тот сердитый молодой человек, который когда-то прижал меня к стене на военной базе. Моложе и уязвимее.

Мое сердце сжимается. Потому что я его люблю, потому что он прекрасен, и потому что я не могу вспомнить, когда в последний раз видел, как он по-настоящему, на самом деле спал. Он спал урывками в самолетах, от случая к случаю дремал в машине, но что касается расслабленного сна с глубоким дыханием и вытянутыми конечностями… нет, этого не было с самого первого дежурства в Карпатии. Грир благотворно на него влияет.

Я стараюсь не ревновать из-за этого.

Вспоминая о Грир, я осознаю, что она больше не лежит между нами, что она не устроилась уютно позади меня или Эша. Я потягиваюсь и моргаю, присматриваясь к свету, льющемуся из щели под дверью в ванную комнату. Прошлым вечером мы с Эшем были очень требовательными... я точно не знаю, что именно делают женщины, чтобы позаботиться о себе после секса, но Эш злоупотреблял моим готовым на все телом достаточное количество раз, чтобы я имел об этом кое-какое представление. Я решаю позволить ей побыть наедине, хотя без нее кровать ощущается странно. Правильность того, когда мы втроем вместе, того, как мы подходим друг другу и дышим вместе... Даже спустя всего несколько часов сна, из-за ее отсутствия, ощущение воздуха на моей коже чувствуется неудобным, а кровать кажется пустотой и холодной.

Эш просыпается, когда я потягиваюсь, и тоже потягивается, простынь спускается, обнажая верхнюю часть его мускулистого бедра. Его рука сжимается и разжимается на моем животе, и это ощущение шокирует, эта интимность и новая, и в тоже время не новая. Несмотря на все раунды, которые у нас были сегодня ночью (или технически прошлым вечером, судя по слабому синему свету, заглядывающему из-за занавесок), мой член подпрыгивает из-за этого прикосновения, становясь упругим и затвердевая лишь только от того, что ладонь Эша слегка коснулась моего живота.

Эш открывает глаза и одаривает меня сонной улыбкой. Так необычно видеть этот взгляд на его лице, такой открытый и счастливый, поэтому я внимательно всматриваюсь ему в лицо, выпивая его, словно человек, умирающий от жажды. После Карпатии, после Морган, после меня, после Дженни… я не мог поверить, что когда-нибудь увижу, как Эш дышит и улыбается без всего этого удушающего его мучения. Видеть его сейчас, хотя бы в течение несколько минут, кажется мне своего рода подарком, незаслуженным благословением. Я протягиваю руку и провожу по его подбородку, как и ожидалось, он уже покрыт колючей щетиной, а затем пробегаюсь подушечками своих пальцев по его сонной улыбке.

— Уже утро? — спрашивает Эш.

Мой член снова дергается от звука его голоса, который всегда немного грубоват, словно кто-то приложил наждачную бумагу к его словам, но сразу после сна его голос — чистый гравий, мужественный и голодный.

— Почти.

— Где она?

Она. Наша Грир. И снова я чувствую пустое пространство в постели, где должна быть она, и на долю секунды ощущаю забавное беспокойство, потому что если мне не нравится находиться не с ней, когда она в ванной, каким же образом мы трое сможем пережить в ближайшие два с половиной года? Вот дерьмо… шесть с половиной лет, если Эша переизберут?

— Она в ванной, — говорю я, пытаясь подавить это новое осознание того, насколько тяжелым будет наше будущее. — Я только что проснулся.

Эш издает горловой звук, и его рука снова движется по моему животу. Движется вниз, скользит мимо моего пупка. Сейчас мой член твердый, твердый и пульсирующий под холодным воздухом.

— Мне нравится момент, когда ты только просыпаешься, — говорит Эш, его голос уже не сонный, но все еще хриплый. — Твои глаза кажутся темнее, когда зрачки расширены, твои щеки покраснели, а твое тело... — Порочная рука потирает венец моей головки, набухший и плохо различимый в темноте. — Твое тело всегда выглядит таким жаждущим всего, чего я хочу.

Его рука обхватывает мой стержень и сжимает, и я начинаю стонать.

— Такое жаждущее, — тихо повторяет Эш.

Я ожидаю, что Эш перевернет меня и ворвется в меня, но он этого не делает. Вместо этого он отпускает мой член и взбирается на меня, опускается на меня своим тяжелым твердым телом, так что наши члены зажаты между нашими обнаженными животами, а наши грудные клетки прижаты друг к другу. Его губы надвигаются на мой рот в легчайшем прикосновении, а затем в еще одном, и он улыбается, когда я с жаром поднимаю голову вверх, стараясь захватить его рот в настоящем поцелуе.

Он дразнит меня еще один или два раза, терпеливо добиваясь отчаянного стона, исходящего откуда-то из глубин моего тела, а затем прекращает наши страдания и опускает свои губы на мой рот, раздвигает мои губы своими, и глубоко проскальзывает языком. Его поцелуй медленный, собственнический, и Эш управляет темпом и глубиной. Я едва могу дышать, так глубоко он меня целует, но мне все равно. Я не хочу, мне не нужен воздух, если его не дает мне Эш. Через несколько минут он немного отстраняется, а затем прижимается лбом к моему лбу.

— О, Эмбри, — говорит он, его голос срывается. — Как же сильно я по тебе скучал.

Я чувствую боль в груди, как только он начинает говорить.

— Ты когда-нибудь меня простишь? — шепчу я.

— За что?

Трудно произносить такие слова, даже в темноте.

— За то, что не согласился на наш брак.

Эш задерживает дыхание.

— Эмбри...

— Ты можешь быть честным со мной, — говорю я, желая быть его храбрым маленьким принцем. Только один раз. — Я заслуживаю этого.

Его руки обхватывают мое лицо, он отстраняется и встречается со мной взглядом.

— Это всегда будет причинять боль, Эмбри. Я не могу притворяться, что это не так. Но, конечно же, ты должен знать, и я уже говорил тебе раньше... я возьму тебя в любом виде, в котором смогу получить. Если все, что ты мне дашь, — это несколько украденных ночей, то я возьму их.

Мое горло сжимается, и я моргаю из-за нежного выражения на лице Эша. Я не могу с этим справиться. Тяжело скрывать от него правду. Он неправильно все понимает, не знает того, кто кому причиняет боль, и я почти это озвучиваю. Я готов рассказать, что произошло годы назад, о Мерлине, о настоящей причине того, почему я не мог выйти за него замуж. Но слова застревают в моем сжатом горле. Я слишком долго лгал, чтобы теперь легко озвучить правду.

Эш интерпретирует мое молчание как подтверждение своих слов.

— И, Эмбри, если мы оба влюблены в Грир, тогда все произошло наилучшим образом. Возможно, то, что все вышло именно так, — это судьба. Если бы мы вступили в брак тогда, то у нас не было бы ее.

Я уверен, что Эш пытается заставить меня чувствовать себя лучше, и это так мучительно, так ужасно мучительно… я тот человек, который пробил дыру в его сердце, а он пытается меня утешить. Я не могу этого вынести. Эш даже не знает о том, насколько жестоко несправедлив был к нему мир (к нему, человеку, который заслуживает этого меньше всего).

— Прекрати, — шепчет Эш, наклоняя голову и прикусывая мочку моего уха. — Прекрати наказывать себя, — легкое касание зубов превращается в настоящий укус, и, несмотря на боль, мой член пульсирует под твердым животом Эша.

— Позволь мне исполнить наказание, — продолжает Эш, и, о боже, да, пожалуйста.

Только у ног Эша я чувствую, что искупил все, что сделал неправильно. Только под его безжалостной ладонью я могу получить помилование из-за своих собственных мыслей.

Эш оставляет следы из жалящих укусов от мочки моего уха до подбородка, от подбородка до горла, а затем метит, двигаясь вниз по телу, кусая грудь и живот. Его глаза блестят в темноте.

— Хочешь, чтобы это увидела Грир? — спрашивает он между укусами. Я извиваюсь под его ртом, чувствуя, как предсемя вытекает из члена. — Хочешь, чтобы она увидела, каково это, когда ты становишься на колени?

— Да, — со стоном произношу я, пытаясь выгнуться, чтобы быть ближе.

Безжалостная рука отталкивает меня назад.

Я с ней сражаюсь.

Я борюсь. На самом деле я всегда борюсь.

И тогда, в самом конце, когда я разбит, я чувствую это. Спокойствие. Умиротворение. Пространство, которое Эш выделил для меня, где нет вины, нет отвращения к себе, нет агонии. Просто тишина и любовь, его рука на моем затылке и мои слезы, сохнущие на моем лице.

Грир — великолепная сабмиссив, рожденная, чтобы быть лидером за пределами спальни и служить, находясь внутри... поймет ли она, если увидит нас с Эшем вместе? Она подчиняется, потому что так чувствует себя в безопасности, потому что была рождена подчиняться, а я подчиняюсь, потому что был рожден страдать. Потому что мне нравится страдание.

Потому что мне нравится бой и нравится поражение, которое за ним следует.

Эш сжимает свои руками мои бедра, и я не могу двигаться.

— Да, — повторяю. — Пожалуйста.

— Так нетерпелив. — Эш кусает нежную плоть рядом с пенисом, и я вскрикиваю. — Обычно мне приходится заставлять тебя хотеть этого. — Еще один укус. Еще один мой крик. — Я схожу за ней.

Кровать прогибается. Эш переносит свой вес на одно колено, а затем отходит. Я наблюдаю за тем, как он идет по комнате, тени очерчивают выпуклые мускулы вдоль спины и рук. Он крадется. Даже совершенно голый, он выглядит так властно. Даже смертоносно.

Я не глажу себя, пока жду, хотя я так тверд, что в других частях моего тела, кажется, не осталось ни капли крови. Я так готов трахаться, что готов быть оттраханным, и моя кожа горит от ожидания…

— Ее здесь нет.

Голос Эша спокоен, но это спокойствие, которое я очень хорошо знаю. Он источал такое же спокойствие, когда начальник его штаба шептал ему на ухо плохие новости. Он излучал такое же спокойствие, когда врачи, наконец-то, диагностировали у Дженни рак. Он легко становился таким же спокойным, когда из деревьев в Карпатии начинали свистеть пули.

Я сразу оказываюсь на ногах, иду в ванную, чтобы убедиться самому. Конечно же, она пуста, и к тому моменту, когда я разворачиваюсь назад, на бедрах Эша низко сидят льняные штаны на завязках, а в руке зажат телефон.

— Ее телефона здесь нет, и дверь не заперта на внутреннюю защелку, — спокойно говорит Эш. — Я собираюсь связаться с Люком. Возможно, Грир ушла в тренажерный зал или бассейн.

Я в этом сомневаюсь. В Грир сочетается много всего великолепного, но она не славится ранними подъемами. Все те разы, когда на рассвете ей приходилось тайно выбираться из Белого дома в темноте... каждый раз, я входил с кофе и газетой и включал свет, то обнаруживал, что она сидит на диване, завернутая в гигантский халат Эша и моргает, словно сова. Как-то Эш сказал мне, что в большинстве случаев ему приходилось буквально стаскивать Грир с кровати и относить в гостиную, чтобы она снова не заснула, и в этом образе есть что-то столь болезненно милое. Я с нетерпением ждал, когда своими глазами увижу их утренний ритуал, возможно, даже буду тем, кто заключит в объятия ее теплое сонное тело и будет обнимать Грир, пока она не проснется.

Однако я об этом не говорю. Я просто хватаю мятые штаны от своего смокинга, комком лежащие на полу после прошлой ночи и натягиваю. Я как раз заканчиваю их застегивать, когда раздается стук в дверь. Я нахожусь ближе к двери, поэтому дергаю за ручку, открывая ее, ожидая увидеть Грир, готовый к тому, что на меня обрушится облегчение, но это не Грир. Это Мерлин, выглядящий нехарактерно усталым и неаккуратным.

— Грир похитили, — тихо объявляет он.

***

Двадцать минут спустя мы стоим полностью одетыми в номере у журнального столика, а с нами Мерлин и агент секретной службы по имени Борс. Кей (начальник штаба и сводная сестра Эша) шагает вдоль окон отеля в халате и разговаривает по телефону. Бельведер, личный помощник Эша, держится в стороне, также разговаривает по телефону, в окружении группы мрачных агентов секретной службы.

— Ни Люк, ни Ламар не ответили, когда пришло время сдавать пост, — объясняет нам Борс. — И вот тогда я ушел с поста по лестнице, чтобы их найти. Я нашел их без сознания и связанными в дальнем конце коридора, за углом.

Эш проводит рукой по лицу.

— Сколько всего агентов было атаковано?

— Включая Люка и Ламара, только пять, только те, которые мешали. Люди, которые схватили миссис Колчестер, действовали оперативно. Бесшумно. Они сбежали через окно на втором этаже, и, скорее всего, уехали через переулок. Там мы так же нашли тело человека по имени Дэрил, он работал в этом отеле.

Я больше не могу сидеть. Я встаю и начинаю ходить за диваном, на котором сидит Эш.

— Это был Мелвас, Эш. Ты знаешь, это был он.

— Я знаю, — тяжело говорит он. — Я знаю.

— Я думал, что мы подготовились к этому! Несколько отелей, конечный выбор в последнюю минуту!

— Этого было недостаточно, — признается Мерлин. — Мы недооценили его. Я его недооценил. Мне очень жаль, Максен. Это моя вина, моя собственная ошибка в суждении. Мне следовало этого ожидать.

Эш тоже встает, осторожно кладет ладонь на плечо Мерлина. Как он может быть таким чертовски спокойным прямо сейчас? Таким непоколебимым?

— Я не виню тебя, старый друг, — говорит он своему советнику. — Нам всем нужно было быть осторожнее, но даже в этом случае мы бы не смогли предвидеть такое.

Мерлин вздыхает с встревоженным выражением лица.

— Я должен был.

И хотя у нас с Мерлином были разногласия в прошлом, мне удается отвлечься от своего страха и гнева, ощутив к нему прилив сочувствия. Потому что мне тоже следовало это предвидеть. Если бы я не спал или спал не таким глубоким сном, если бы я предупредил Грир разбудить меня, прежде чем она отправится куда-нибудь, если бы я сделал хоть что-нибудь, а не заснул, как какой-то подросток, после того, как мы трахались, возможно, она все еще была бы в безопасности.

И хотя винить себя — непродуктивно, вина кажется мне старым знакомым плащом. Я накидываю его на плечи и почему-то чувствую себя увереннее, обретаю больше контроля. Мир снова имеет смысл. Это моя вина.

Это всегда моя вина.

Эш оглядывает комнату ровным задумчивым выражением лица. Если бы я не знал его хорошо, как знаю, если бы я не был рядом, когда мы наблюдали за тем, как ломались солдаты, когда мы сталкивались с морозными ночами в горах без еды и почти без воды, тогда я бы подумал, что произошедшее вообще никак на него не повлияло. Я бы подумал, что он смог скрыть свои чувства, пока размышлял, или, возможно, даже о том, что в первую очередь он беспокоился не о Грир.

Но я его знаю. Я вижу напряжение вокруг его глаз, то, как Эш продолжает потирать большим пальцем лоб. Паника ощущалась в каждой частичке его тела.

— Предполагаю, что они направляются к воде, — говорит Эш, убрав руку от лица и обращаясь ко всем в комнате. — Аэропорты и аэродромы находятся в состоянии боевой готовности, и они знают, насколько хорошо мы можем наблюдать за воздушным пространством. Но если они смогут добраться до открытого моря, их шансы на успех сразу же возрастут. Мобилизуйте береговую охрану, и нам понадобятся морские полицейские агентства, чтобы усилить патрули пристаней и доков. Борс, как думаешь, сколько у них часов форы?

— Менее трех часов. Но больше одного.

— Тогда у нас мало времени. Как только они доберутся до воды, неизвестно, куда отправятся. Или как долго задержатся. Эмбри, Мерлин, Кей… могу я поговорить с вами наедине?

Кей заканчивает свой телефонный звонок, и мы следуем за Эшем в гостиную.

— Не думаю, что Мелвас попросит выкуп, — заявляет Эш, когда мы оказываемся одни. — Думаю, он сделает невозможным доказать, что Грир у него. Требование выкупа было бы недвусмысленным подтверждением его роли в похищении, но если он ничего не скажет, остальной мир будет сомневаться, будет думать, что мы подделываем исчезновение моей жены, ради предлога начать военные действия.

— Мир нам поверит, — яростно говорю я. — Они знают, что это за человек Мелвас. Они даже нам помогут!

— Я не хочу помощи и не хочу войны, — твердо говорит Эш. — Не хочу, если можно избежать войны. Вот чего он хочет, Эмбри. Он хочет, чтобы мы снова сражались, но новый договор связывает его руки. Он не может использовать военную мощь, пока на него не нападут, поэтому и пытается сделать так, чтобы атаковали мы. Я этого не сделаю.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я. — Что, мы просто мило попросим, чтобы он ее вернул?

— Нет, — говорит Эш. — Потому что другая причина из-за чего он ее похитил, состоит в том, что он... ее... хочет.

Его губы скривились от отвращения, и я знаю, что сейчас он, как и я, вспоминает дипломатический ужин в Женеве, когда Мелвас танцевал с Грир. Взгляд Мелваса в тот вечер был очевидным. Агрессивный.

— Тогда что мы будем делать? — спрашиваю я.

— Я сам ее найду.

Кей, Мерлин, и я ошарашенно смотрим на Эша, и он вносит ясность.

— Всю следующую неделю я должен проводить медовый месяц, а это значит, что я буду отсутствовать в глазах общественности. И я использую это время, чтобы найти свою жену.

— Ты предлагаешь, — спрашивает Кей, — чтобы ты, президент Соединенных Штатов, лично отправился за своей женой?

Эш встречает ее недоверчивый взгляд решительным взглядом.

— Да. Именно это я и предлагаю.

Кей поднимает вверх руки и отворачивается, внезапно поворачивается назад и говорит:

— Ни в коем случае.

Мерлин прочищает горло.

— Есть бесчисленное количество причин, почему об этом не может быть и речи, — говорит он Эшу. — Твоя безопасность и власть не могут быть скомпрометированы, если ты хочешь удержать эту страну подальше от войны. Нам нужно, чтобы ты был здесь, защищал эту страну.

— Тогда кто защитит Грир? — спрашивает Эш, и нельзя не заметить, что его слова пропитаны сдерживаемым гневом. — Это вызов мне, Мерлин. Она — моя жена.

Моя жена. Почему-то эти два слова немного меня задевают. Сильно задевают. Мне причиняет боль то, что мы стоим в комнате, полной людей, которые не знают, что произошло здесь прошлой ночью, не знают об обещаниях, заверенных вздохами и потом. Мне причиняет боль, что Эш всегда, всегда будет заботиться о Грир на публике, а я не буду. Мне причиняет боль, что я не буду заботиться о Эше на публике. Что прямо сейчас я не могу упасть перед ним на колени и молить позволить мне помочь, позволить мне отправиться за ней.

— Отправьте меня, — настоятельно говорю я. Все поворачивают головы ко мне, но я не отрываю глаз от Эша. Я хочу, чтобы он увидел мои мысли, мои намерения. — Ты не можешь поехать, Эш. Это невозможно. Если тебя поймают (если Мелвас тебя поймает), последствия будут слишком серьезными.

Эш делает шаг вперед и скользит рукой по моему затылку, наши лбы соприкасаются. Словно ему все равно, что думают те, кто находится в комнате.

— Думаешь, ты менее важен для меня? — хрипло спрашивает он. — Думаешь, я могу рисковать еще и тобой? Думаешь, если тебя поймают, то я не приду за тобой?

— Я... я не знаю, — шепчу я. — Но это должен быть я.

— Нет. Я не буду тобой рисковать, и, насколько я понимаю, вы оба, ты и Грир, принадлежите мне. Ваша безопасность — это моя ответственность, а также ваше удовольствие и ваша боль. — Эш произносит эти последние слова так тихо, только для меня. — Я не достоин обещаний, которые дал в этой комнате, не достоин того, что беру от вас двоих, если не могу защитить вас обоих.

— Это потому, что ты достоин того, чтобы мы не отпускали тебя, — отвечаю я. — Но я... Никто не будет по мне скучать. Если меня поймают — не начнется война… и не перебивай меня; ты знаешь, что это правда. Если схватят президента, — это одно, а если схватят вице-президента, это совсем другое, и это факт. И если меня поймают, ты отпустишь меня, потому что это правильно.

— Я никогда не оставляю своих солдат, — говорит Эш, и низкое рычание слышится за его словами.

— Сейчас ты несешь большую ответственность, чем за солдат, — напоминаю ему я. — Это цена, которую ты заплатил за эту должность. Это должен быть я, и кому ты можешь доверять больше, чем мне, чтобы найти ее и вернуть? Неужели кто-то в этой комнате, кто-либо из полиции, из ЦРУ, из президентской охраны или из военных любит эту женщину больше, чем я? Неужели кто-нибудь еще здесь рискнет больше, чем я, чтобы вернуть ее?

Наши лбы все еще соприкасаются, наши слова все еще слишком тихие, только для нас двоих.

— У тебя всегда было желание умереть, Эмбри. Это пугает меня больше, чем я могу выразить.

— Больше, чем то, что Грир находится в руках Мелваса? Больше, чем то, что ее могут изнасиловать или причинить боль? Или убить?

Пальцы Эша врезаются сильнее, и мгновение я чувствую каждую унцию гнева разочарования и страха, что он сдерживает в своем теле.

— Боже, прости меня, — бормочет он.

— Это должен быть Эмбри, — говорит Мерлин, приближаясь к нам. — Это все еще ненадежно, но на этой неделе у Эмбри также был запланирован отпуск вне страны. И хотя это безрассудно и логически опасно, нет никакой реальной причины, почему он должен от этого отказываться. Мы находимся на новой территории с похищением вашей жены, господин президент, а новые территории требуют новых решений.

Эш неохотно выпускает мою шею.

— Я чувствую себя трусом из-за того, что должен оставаться здесь, — горько отвечает он. — Позволяя всем остальным рисковать.

— Они рискуют по собственной воле, — говорит Мерлин. — И даже великий Максен Колчестер не может помешать людям действовать по своей свободной воле.

К нам подходит Кей и кладет ладонь на руку Эша. Он немного расслабляется.

— Мы вернем ее, Эш, — говорит она. — Мы не будем оповещать об этом прессу, чтобы Мелвас подумал, что мы не предпринимаем никаких действий, из-за чего может совершить ошибку. Мы отправим лучших из охраны президента, ЦРУ и спецназа, и мы отправим Эмбри. Мы разрушим все планы Мелваса касательно Грир, и предотвратим любой вред, который могут ей причинить.

Эш сглатывает, закрывая глаза.

— Ненавижу, — шепчет он. — Я так это ненавижу.

Мое сердце сжимается, и, прежде чем мне удается себя остановить, я обнимаю его. Его голова падает мне на плечо… в противоположность тому, как мы стояли в этой комнате прошлым вечером, прямо перед тем, как Эш обхватил мой член ладонью и заставил кончить в его кулак. Теперь я — тот, кто сильнее, теперь я — тот, кто предоставляет утешение и освобождение.

Я сжимаю его крепче.

— Я ее верну, — клянусь я.

— Это должен быть я, — говорит он мне в плечо.

— Но этого не должно произойти.

— Ты должен вернуться ко мне. Вы оба. Если я потеряю и тебя... — его голос внезапно ломается. — Мой маленький принц. Пожалуйста, возвращайся.

Люди бросают на нас сочувственные взгляды, на нашу мнимую демонстрацию братского утешения. Но я вижу, как на нас смотрят Кей и Мерлин, единственные два человека в этой комнате, которые знают наше прошлое, и я вижу, что они изумляются. Хотят знать обо мне и Эше. Обо мне с Грир.

Я отступаю, слегка вздрагивая от ощущения щетины Эша, царапающей мою щеку.

— Я вернусь, — обещаю я. — Как и твоя жена.

В конце концов, если бы я не встретил Грир пять лет назад, то не поверил бы в то, что снова способен любить. Если бы не Грир, я бы не был снова с Эшем. Если бы не было прошлого вечера, не было бы обетов, которые мы произнесли друг другу и обещаний, которые мы дали своими телами, — то у меня не было бы собственной души.

Я должен ее спасти.

Она уже спасла меня.

ГЛАВА 3

Грир

Настоящее

Я в машине. Я чувствую вибрацию из-за движения машины, отдающуюся болью в голове. Эта мысль приходит словно вспышка, а затем я чувствую все свое тело. Мои руки заклеены скотчем за спиной, лодыжки связаны вместе. Что-то покрывает мои глаза и мой рот. Я ничего не вижу, не могу пошевелиться, не слышу ничего из-за рева мотора. Осторожно вытягиваю ноги, сначала вниз, потом вбок, затем вверх. Это и колючий коврик под моей щекой подтверждают то, о чем я подозревала: я в багажнике.

Мгновение я почти удивлена. Я стала одной из тех дам из легенд, о которых я рассказывала во время лекций в Джорджтауне. Женщиной из рассказов, которые символизируют для доблестного рыцаря (которого умоляют о помощи) секс, целомудрие, обман, или что-либо другое. Жаловаться на то, что эти женщины не оказывают сопротивления, означает не понимать суть; все они — вовсе не женщины. Они — символы, определяемые значением, которое придают им рыцари, узнаваемые только по той роли, которую они играют в приключении рыцаря.

И прямо сейчас трудно не чувствовать родства с этими придуманными образами. Я нахожусь в этом багажнике из-за того значения, которое придал мне Мелвас, даже из-за значений, которые придали мне президент с вице-президентом. Для Мелваса я — вещь, которой он одержим; для Эша и Эмбри, я — живая проекция их любви и обещаний.

Другими словами, меня перемещают в историю, которая не является моей собственной, и я сжимаю глаза под повязкой и даю клятву, что это скоро закончится. Даже если мне самой придется убить Мелваса.

Около минуты я пытаюсь успокоить свои мысли, чтобы сдержать слезы, из-за которых я могу лишиться обоняния, а значит, не смогу дышать. Я в багажнике. Внутри всех современных багажников есть кнопка для открывания багажника, верно? Если я открою багажник во время движения, то кто-нибудь увидит, что я связана и с кляпом во рту, и, конечно же, меня спасут. Но если я открою багажник, а вокруг никого не будет, то мне конец. Он или они (кто бы ни находился на переднем сиденье) просто остановят машину и снова закроют багажник. И, возможно, изобьют меня до смерти.

А значит, мне нужно освободить хотя бы ноги, чтобы я могла побежать, независимо от сценария.

Свежий запах, исходящий от коврика, подсказывает, что эту машину взяли напрокат, а значит, есть шанс, что мои похитители не были подготовлены в некоторых аспектах. Я извиваюсь (тихо, пытаясь свести шум к минимуму), так чтобы найти руками край коврика, и, как я и надеялась, его поднять. Внизу будет полость для запасной шины и домкрата, но не это меня волнует. Мне просто нужны инструменты. Один конкретный инструмент.

Это занимает много времени, или, во всяком случае, в темноте так кажется, я вынуждена двигаться очень медленно. Но потом я нахожу: обычный пластиковый пакет, находящийся в собственной полости под ковриком. Я медленно его открываю и извлекаю рычаг, благодаря бога за то, что дедушка Лео настоял, чтобы я научилась менять шины, когда была подростком, хотя у меня и не было причин ездить куда бы то ни было. Сейчас, когда я упираю рычаг к боковой части багажника и начинаю водить его острыми краями по клейкой ленте, — мне помогает то знание.

Уже через несколько мгновений такой работы у меня жжет запястья, они ноют; несколько раз острый конец промазывает мимо ленты и травмирует мягкую кожу на внутренней стороне рук. К счастью, лента на рту заглушает стоны боли, и после того, как мои ладони окончательно немеют, а руки кровоточат и болят, это происходит. Лента разрезана достаточно, чтобы освободить руки. Я, морщась, снимаю ленту с рта и повязку с глаз, а затем приступаю к освобождению ног, что занимает гораздо меньше времени.

А без повязки на глазах я вижу то, что искала, единственную точку света в моем темном мире. Рычажок с надписью: «Тяни».

Мне хочется потянуть за него прямо сейчас, немедленно, но заставляю себя потерпеть. Я жду, и машина наконец начинает замедляться, а затем останавливается. Бьюсь об заклад, мы около знака «Стоп» или сейчас горит красный, и, молясь, чтобы сейчас был день, и чтобы мы находились в пробке, я дергаю рычаг. Крышка багажника открывается.

Свет ослепляет. На самом деле ослепляет — я ничего не вижу, не могу даже разглядеть очертания чего-либо прямо перед собой. Но, как бы то ни было, я заставляю себя двигаться, неуклюже выбраться из багажника, заставляю вялые ноги бежать, бежать, бежать, хотя я и не вижу, куда бегу, а босые ноги с трудом передвигаются по влажному асфальту. Несмотря на то, что я чувствую, что одета в халат отеля, и он начинает распахиваться, являя мою наготу под ним. Раздается крик, возглас на украинском языке, и мне хочется, чтобы мои глаза видели больше, быстрее привыкли к свету.

И зрение постепенно возвращается обратно.

«Я рядом с большим зданием, — думаю я, спотыкаясь на узкой дорожке. — Сейчас вечер; я, должно быть, очень долго была без сознания. Запах, знакомый запах, нечто не похожее на дождь...»

Мои ноги усиленно двигаются, и я отклоняюсь с дорожки и бегу через лужайку, но этого недостаточно, мои одеревенелые ноги не могут двигаться достаточно быстро, мои ослепленные темнотой глаза не могут найти безопасное место. Через мгновение меня ловят. Я падаю, меня переворачивают на спину, и мой халат распахивается. Я изо всех сил пытаюсь прикрыться под моим похитителем, и, к его чести, после краткого оценивающего взгляда моей груди, он позволяет мне это. Я узнаю в нем человека, который набросился на меня в коридоре отеля. На нем все еще униформа уборщика, та, на которой бейдж «Дэрил».

— От тебя слишком много неприятностей, — шипит он, и, борясь с ним, я бью коленом по его шарам.

Его руки ослабевают, и я почти полностью выбираюсь из захвата, но затем он хватает и придавливает меня всем телом, перехватив мои запястья над моей головой.

Забавно, что в самые лучшие моменты своей жизни я лежала именно так под Эшем, но теперь я испытываю ярость и страх. Если я когда-то задумывалась над тем, что с моей сексуальной программой что-то не так, то сейчас я знаю правду: я хочу испытывать боль и унижение от одного мужчины.

Я вспоминаю о прошлой ночи и, несмотря ни на что, улыбаюсь. «Возможно, от двоих мужчин», — исправляюсь я.

— Думаешь, самое время улыбаться, сука? — «Не-Дэрил» дает мне такую сильную пощечину, что искры сыплются из глаз. А затем он снова меня бьет, достаточно сдержанно, чтобы не оставить следа, но достаточно сильно, чтобы вызвать слезы.

Двое других мужчин присоединяются к нему и поднимают меня на ноги, и пока я сопротивляюсь и зову на помощь, узнаю этот знакомый запах.

Море.

ГЛАВА 4

Эмбри

Прошлое

Лейтенант Колчестер оказался настоящей гребаной занозой в заднице.

Во-первых, из-за тренировок. До прихода Колчестера взводы тренировались отдельно, только из-за ограниченного пространства базы. Но Колчестер, после того как приехал, убедил капитана позволить взводам тренироваться вместе, что означало, что и мы с Колчестером должны тренироваться вместе. Что означало: каждое утро, с понедельника по субботу, мне приходилось наблюдать за тем, как Колчестер бежал быстрее меня, маршировал дольше, прыгал выше, приседал глубже.

Хотя я никогда ничего не имел против глубоких приседаний.

Затем из-за патрулей. Сепаратисты стремительно захватывали территории и вербовали многих местных жителей. Так что, наша работа заключалась в том, чтобы объезжать пять или шесть ближайших к базе деревень и пожимать руки, раздавать шоколадные конфеты или какую-нибудь хрень, которую в этом месяце прислало правительство, чтобы попытаться «купить» расположение местных. И хотя у каждого из нас был собственный взвод, наши подразделения были достаточно маленькими. Так что капитан приказал нам ездить вместе. А это означало, что я проводил дни, наблюдая за тем, как Колчестер бегло беседовал с жителями на украинском языке, помогал им таскать коробки и участвовал в импровизированных футбольных матчах с детьми, да вообще был таким чертовски полезным и симпатичным, что просто невероятно раздражал.

И даже когда мы не были вместе, я чувствовал его присутствие, словно я был магнитом, а он — куском железа, а ночью, находясь в своей комнате, мне казалось, что мою кожу покалывало от осознания того, что он спит лишь с другой стороны стены. Я говорил себе, что это потому, что мы подрались (и я проиграл, не меньше), говорил себе, что это потому, что мне не хотелось выслушивать еще одну чертову лекцию о том, как выполнять мою работу. Я говорил себе эти вещи, хотя с той драки во дворе прошло уже три недели, и за все это время Колчестер ни разу не пытался со мной заговорить. Но несколько раз в день я ловил как он наблюдал за мной этими зелеными озерами своих глаз, которые невозможно было прочесть, с суровым и немного веселым выражением лица.

Это меня бесило. Кто он такой, чтобы считать меня забавным? Я всегда первым смеялся над собой, когда становился предметом шуток, если шутка была забавной, а ночь была наполнена выпивкой и жизнью. Но по какой-то причине идея того, что Колчестер не воспринимал меня всерьез, выводила меня из себя.

Я привык к тому, чтобы мне угождали.

Все это раздражение нарастало и нарастало, и я обнаружил, что моя напряженность возрастала не только рядом с ним, а рядом с каждым. Я больше пил, больше курил, по ночам долго не мог уснуть; не мог избавиться от ощущения, что я каким-то образом перестал быть самим собой, что в моих венах было что-то зудящее и новое, от чего я не мог убежать. А иногда, когда я был очень пьян, база была погружена в тишину, а холодные звезды подмигивали за окном, я раздумывал над тем, хочу ли вообще от этого убежать. Это чувство было ужасным, но вызывало зависимость, как порез на губе, который не можешь перестать облизывать, чтобы просто почувствовать боль, чтобы просто почувствовать железно-соленый вкус собственной крови.

Возможно, я мог бы навсегда остаться в этом неопределенном состоянии, но у вселенной были другие планы. Мерлин сказал бы, что это была судьба, Эш — что таково было желание Господа, а Грир согласилась бы с обоими, но это была не упорядоченная рука Бога и не предопределенное время. Следующие три месяца были гребаным хаосом.

И это началось с того, с чего начиналось и продолжалось большинство случаев беспорядка: с моей сестры.

***

Морган должна была приехать за день до поездки в Прагу, чтобы провести вместе мои выходные, отдыхая и восстанавливаясь за осмотром достопримечательностей. Ну, она хотела осмотреть достопримечательности. Я хотел найти немного абсента, протрахать себе путь в «новый» город, и притвориться, что не существует снисходительного зеленоглазого мудака, ждущего моего возвращения на базу.

Во всяком случае, сегодня вечером она собиралась остановиться в деревне недалеко от базы, а затем мы вместе отправились бы на поезде в Прагу. Но этот день был также тем днем, когда мы выполняли одну из наших худших тренировок: восемь часов ползли на животе по лесам, кишащим поддельными врагами, создавая поддельный аванпост. Грязь была холодной и влажной, мокрая сосновая хвоя почему-то все еще была острой, так что на шестимильной отметке у большинства моих людей кровоточили пальцы, и начался насморк. Я объявил перерыв, чтобы солдаты могли забинтовать пальцы и перевести дыхание. Вот тогда это произошло. Группа Колчестера (наши «враги» во время этой тренировки) взобрались по губе близлежащей небольшой реки и набросились на нас.

Грязь вокруг нас взорвалась градом поддельных пуль (заполненных краской, которыми мы могли стрелять из нашего настоящего оружия), и я закричал в свою рацию, чтобы солдаты нашли убежище. Я не был полным идиотом (для отдыха мы выбрали укрепленное место и послали нескольких парней наблюдать за периметром), так что каким-то образом нам удалось сформировать последовательную защиту против людей Колчестера. Но нам не удавалось их оттеснить, солдат за солдатом был подстрелен краской и ложился на землю, имитируя смерть. Вскоре остались лишь мы с Дагом, помощником командира взвода, мы подстрелили шесть или семь людей Колчестера. Затем подстрелили Дага, он заворчал, когда его ударило в жилет (даже поддельные пули очень болезненны) и посмотрел на меня, извиняясь, когда растянулся на земле.

Я продолжал стрелять в сторону реки, ругаясь по себя, отбиваясь от этого раздражающего магнитного чувства, что Колчестер здесь рядом и, вероятно, на его лице играет эта его тупая, красивая улыбка...

Что-то прохладное коснулось моей шеи сзади, и я отскочил назад, повернулся и увидел направленное на меня дуло пистолета Колчестера. Его автомат М4 был перекинут через плечо, а другой рукой он удерживал у рта рацию, чтобы рассказать своим людям, что он меня достал.

— Чертово гребанное дерьмо, — сказал я.

Но знаете, что? Я не собирался падать на землю, не прихватив с собой Колчестера. Я нырнул, быстрее, чем он смог пошевелиться, нацеливая мой М4 на его грудь и выстрелил. Он увернулся и размахнулся своим пистолетом. Мой бицепс взорвался от боли, когда поддельная пуля ударила меня в руку. На руке бронежилета, конечно, не было.

Я, охнув, отшатнулся, но не достаточно быстро. Его нога в ботинке зацепилась за мою лодыжку, и после одного быстрого рывка он уложил меня на лопатки. Я валялся на земле под соснами, потрясенно моргая, пока его ботинок прижимался к моей груди.

— Я победил, — сказал Колчестер. Его другой ботинок мягко прижимал к земле мое запястье той руки, в которой я держал пистолет, которым пытался его подстрелить. — А теперь не двигайся.

— Пошел на хер.

Колчестер улыбнулся, вот придурок, его твердый рот расплылся в ухмылке, и я обнаружил на его левой щеке не очень заметную ямочку. Ботинок сильнее надавил на мое запястье (не настолько сильно, чтобы реально причинить мне боль, но достаточно сильно, чтобы причинить неудобство). Колчестер дулом своего М4, ткнул в брызги краски на моей руке.

— Ты в порядке, лейтенант? Я знаю, что здесь должно жечь.

И в этом месте действительно жгло. Чертовски сильно жгло, и я даже не хотел думать об уродливом синяке, который вскоре появится на моей руке. Но когда я взглянул в лицо Колчестера, то не мог придумать правильные слова, чтобы сказать ему об этом. Я даже не мог выдавить еще одно «Пошел на хер». В тот миг я почувствовал липкую тяжесть каждого мгновения, которое к этому всему привело, тяжесть вызывающих зуд ночей, когда я выпивал и смотрел на звезды. Я чувствовал, как отстраняюсь от себя, от всего, существовал лишь ботинок Колчестера на моем запястье и его зеленые глаза на моем лице.

И я не представлял, что произойдет дальше. По крайней мере, не думаю, что представлял себе этого, но трудно сказать, учитывая все то, что произошло потом, что за рубиконы были пересечены, когда и как. Но Колчестер посмотрел вниз на свой ботинок на моем запястье, на мою вздымающуюся грудь, как я изо всех сил пытался восстановить дыхание, которое было выбито из меня падением, и было в его лице что-то открытое. На какой-то момент показалось, что мы дышим в унисон, словно он зеркально отображал мое судорожное дыхание или, возможно, я пытался зеркально отобразить его более устойчивые вдохи, а затем он убрал ботинок с моего запястья, заменив коленом и опустился рядом со мной на колени. Сосновые иглы шелестели под нами. С деревьев раздался жалобный хрип горлицы.

Колчестер снял шлем, и это движение казалось странно средневековым, он напоминал рыцаря. Принца, стоявшего на коленях рядом со стеклянным гробом спящей принцессы... если бы этой принцессой был испорченный плейбой с западного побережья.

И, конечно же, ни один сказочный принц никогда не сказал бы того, что сказал Колчестер.

— Какая жалось, что я тебя уже подстрелил, — мягко сказал он. — Я бы с таким удовольствием послушал, как ты умоляешь.

Все солдаты, что были вокруг нас, шевелились, растирали новые синяки, смеялись или шутливо толкали братьев, которые чуть ранее их «убили», но мы с Колчестером вели себя по-другому, находясь в пузыре времени, который был заморожен в этом лесу на протяжении веков.

Я был слишком далеко от себя, чтобы действовать как-то по-другому, поэтому честно сказал:

— Тебе придется причинить мне гораздо больше боли, если хочешь услышать, как я буду умолять.

Я ожидал громких слов, ожидал быстрого, агрессивного ответа, обещания причинить мне боль в следующий раз, едва появится шанс. Черт, я почти хотел этого. Но он не сделал этого. Что-то в моих словах, словно заставило его переключиться на себя, уйти в себя. Он моргнул, закусил губу. Я впервые видел, чтобы он сомневался в себе и не знал, что ответить.

— Я хочу сделать больше, чем причинить тебе боль, — наконец сказал Колчестер, выглядя встревоженным.

Затем встал и ушел, оставляя меня ломать голову над тем, что он имел в виду под своими словами... и над тем, чтобы мне хотелось услышать.

***

Я пошел в душевые. Чтобы я ни делал, итог был один. Я подошел прямо в душ и снял с себя всю потную грязную одежду, и стоя под струями максимально горячей воды, пытался смыть с себя запах сосновых иголок и пороха. Пытался смыть ощущение ботинка Колчестера на моем запястье.

Я бы с таким удовольствием послушал, как ты умоляешь.

«Заставь меня», — вот, что мне следовало сказать. Или, возможно, этот ответ тоже был неправильным. Но я не знал правильного ответа.

И проблема была не в том, что у меня были определенные потребности организма, которые исключали Колчестера (потребности моего организма включали всех). Я ходил в школу-интернат для мальчиков и там занимался сексом с мальчиками; я приехал домой и спал с богатыми девушками, проводящими лето на побережье. Мне повезло с родителями, повезло с Северо-Западным университетом — всех это, казалось, устраивало. Один или два раза были намеки на то, что я не мог «принять решения» о том, кого мне нравится трахать, но это было смешно. Я точно знал, кого мне нравится трахать, и это были все.

Так что меня не беспокоил тот факт, что я нашел Колчестера привлекательным. Нет.

Меня беспокоило то, что он был идеальным.

Меня беспокоило то, что я его ненавидел.

Меня беспокоило то, что я его ненавидел, а он все равно заставлял меня чувствовать зуд и потерю контроля.

Меня беспокоило то, что он поставил ботинок на мое запястье, и мне это понравилось.

Я услышал, как в комнату вошли люди, шутя и жалуясь на грязь и холод, они встали под другие души, нас разделяли железные перегородки, но я не мог думать о Колчестере, пока меня окружали другие люди. Я закончил мыться и вернулся в свою комнату, чтобы побыть одному.

Но мне не удалось уединиться. На моей кровати сидела женщина.

Я бросил грязную одежду на пол и подошел к дешевому деревянному комоду, где хранилась чистая одежда, стянул с талии полотенце, оказавшись абсолютно голым.

— Серьезно? — с отвращением спросила Морган.

— Это моя комната, — напомнил я своей сводной сестре. — Если не нравится — не смотри.

Она закатила глаза, но в итоге отвернулась.

— Я не услышу даже «привет»? «Как твоя поездка?»

— Привет, как твоя поездка, почему ты здесь? Мы договорились встретиться завтра на вокзале.

— Я хотела тебя увидеть.

— Скорее хотела увидеть других солдат, — сказал я, натягивая штаны и футболку песочного цвета.

— Нельзя винить девушку за то, что ей интересно.

— Мы собираемся в столицу вечеринок Европы. Я могу винить девушку за то, что она нетерпелива.

— А как насчет тебя, Эмбри? — Она повернулась, чтобы взглянуть на меня сейчас, когда я был полностью одет. — Насколько ты был терпелив?

— Если ты спрашиваешь, трахал ли я кого-нибудь на базе, то ответ — нет, — сказал я. — Я знаю, что это может показаться тебе чужеродным понятием, но я должен следовать правилам своей работы, иначе у меня будут проблемы.

Морган улыбнулась. Ей было двадцать три года, и она работала в лоббистской компании моего отчима с тех пор, как окончила Стэнфорд. Для нее не было никаких правил, так как она работала на своего отца, по крайней мере, таких, которые имели значение.

— Как скажешь, малыш, — проворковала она, используя прозвище, которым называла меня, когда я был совсем маленьким.

Я подошел к кровати и крепко схватил ее за локоть. У нас с Морган был определенный вид братско-сестринских отношений: на самом деле не было никаких отношений. Мы уважали друг друга, потому что понимали друг друга, но любая привязанность между нами была логичной, холодной и рождалась из клановой гордости. Я никогда не знал, что любовь семьи может быть какой-то другой.

Но прямо сейчас? Я просто хотел побыть один.

— Думаю, тебе пора возвращаться в деревню. Завтра я встречусь с тобой на вокзале. Сестренка.

Она притворно надула губки, но позволила мне выпроводить себя из моей комнаты и вести по коридору, где мы, конечно же, столкнулись с Колчестером, выходящим из своей собственной комнаты, с полотенцем, накинутым на руку.

«Продолжай идти, — приказал я ему мысленно. — Просто продолжай идти».

Он не пошел. Он увидел меня и притормозил, а потом увидел Морган и совсем остановился. И вдруг я увидел свою сводную сестру его глазами: шелковистые черные волосы, свисающие до талии, изумрудные глаза, длинная шея и стройное тело. Что-то внутри моей груди завязалось в узел, нескладный и крепкий, как вишневый черешок.

— Лейтенант Мур, — сказал он весело. — Кто твоя подруга?

— Это моя сестра…

— Сводная сестра, — поправила Морган.

— …завтра мы с ней едем в Прагу. Но сейчас она возвращается в деревню.

— Ты завтра едешь в Прагу?

— Да, Колчестер, и все это было улажено с капитаном, так что даже не пытайся...

Я замолчал, когда он отпер дверь в свою комнату и взял что-то с маленького стола внутри. Он появился, держа прямоугольный лист бумаги, с напечатанными датами и временем, и железнодорожными станциями, и уголки его рта изогнулись в веселой улыбке.

— О, отлично, — сказала Морган, строя глазки.

— Нет, — сказал я.

— Да, — сказал он.

Я подошел ближе, чтобы убедиться. И да, это определенно был билет на поезд в Прагу. На завтра, с той же станции. И даже в то же самое время.

— Мы все должны ехать вместе, — сказал он, его взгляд устремился к Морган, а затем обратно ко мне. — Когда я планировал свои свой отдых, то понятия не имел, куда хочу поехать. Возвращаться домой — слишком дорого, и я слышал много хорошего о Праге... — Он поднял одно плечо и улыбнулся невинной улыбкой. Я уставился на него, на его рот. Как он мог так невинно улыбаться, когда всего час назад его ботинок находился на моем запястье, и он говорил о том, что он хотел бы услышать, как я буду его умолять?

Морган немедленно его поддержала.

— Я дважды там была, а Эмбри был один раз. Мы с радостью тебе все покажем.

Колчестер выглядел довольным. Морган выглядела довольной.

Я был единственным, кто не был доволен.

Каким-то образом мне удалось пережить оставшуюся часть вечера. Мне удалось оторвать Морган от Колчестера и отправить с базы. Я проглотил ужин, вкус которого не почувствовал. Отправился в свою комнату и полностью одетым лег на кровать, зная, что не смогу уснуть, зная, что много бессонных часов пройдет между настоящим и тем временем, когда застряну в вагоне с Колчестером и моей сестрой...

А затем я проснулся. Я спал, без сновидений, глубоко, а сейчас мне было пора. Я сказал себе, что боялся проводить время поездки с этим самодовольным мудаком, я знал, что боялся этого, разве что, то, как колотилось мое сердце, как делал сальто мой желудок, совсем не было похоже на страх. Я быстро оделся, быстро воспользовался душевой, словно мог обогнать свое собственное волнение.

Я не мог.

И когда я вышел из барака, Колчестер уже ждал. Ранний утренний свет оставлял мазки свечения на высоких линиях его скул, на его переносице. Он слегка прищурился от яркого света, густые брови были сведены, а зеленые глаза прищурены. Я увидел его, прежде чем он заметил меня. И за мгновение (всего лишь за одно мгновение) я осознал ужасную тупую правду. Если бы этот великолепный ублюдок действительно попытался, то смог бы мгновенно вырвать мое связанное-в-узел-как-черешок-вишни сердце. Мог бы пожевать его и выплюнуть, и я был бы таким же беспомощным, как вишенка, кружащаяся на дне стакана с виски.

Но почему? Спросил я сейчас себя. Почему? Почему? Почему?

Нет. Это нужно остановить. Все это происходило лишь потому, что Колчестер был таким красивым, таким суровым, потому что его тело было таким крепким, а в Праге будут сотни мальчиков таких же, как он, не говоря уже о горячих милых девушках. Мне не нужно было западать на кого-то, кто заметил, что я существую, лишь для того, чтобы в меня выстрелить. Я мог усмирить это чувство раз и навсегда и точно знал, как это сделать.

Я подошел к Колчестеру, перекинув сумку через плечо.

— Нам лучше поторапливаться, — сказал я, проходя мимо, в то время как он хватал свою сумку. — Поезд не будет ждать.

И после того, как мы в молчании покинули базу, я глубоко вздохнул и заставил себя спросить.

— В какой гостинице ты останавливаешься?

— Я еще ни в одной не бронировал номер, — признался он.

— Ты должен остановиться с нами, — предложил я, ненавидя себя за щемящую боль в груди. — Морган будет очень рада получше тебя узнать.

ГЛАВА 5

Эмбри

Прошлое

В этой поездке произошли две вещи. Ну, в ретроспективе более двух, но в то время, я отметил лишь только две. Первая произошла в самом начале, когда поезд трясся и качался по холмистым нагорьям южной Польши. Колчестер сидел за столом напротив нас с Морган, вставляя реплики низким очаровательным голосом, пока они играли в карты. Он был исключительно честным, обходительным и слегка смешным, и, несмотря на то, что Морган выросла среди самых искушенных мужчин страны, его прямая открытость и отсутствие застенчивости совершенно ее обезоружили. Я тогда впервые видел, чтобы Морган краснела, да еще и за игрой в карты с Колчестером. Я видел, как она сидела в окружении бесчисленного количества мужчин и женщин, пила, фыркала, курила, видел, как ее изобличали во лжи, которая привела бы в бешенство и монахиню, и всегда ее щеки цвета слоновой кости оставались нетронутыми румянцем.

Но сейчас, полностью одетая, трезвая и прилично себя ведущая, она покраснела под его вниманием.

«Именно этого ты и хотел, — напомнил я себе и своему хрупкому сердцу. — Видеть их вместе, наблюдать за ними вместе. Убедиться в том, что понимаю, что это маленькое увлечение Колчестером должно прекратиться».

Но это было слишком, даже учитывая это напоминание, и я, откинув голову назад, притворился спящим, чтобы не приходилось на них смотреть. И, как это обычно со мной и бывает, притворный сон превратился в настоящий, движение поезда привело меня в бессознательное состояние, хотя через равные промежутки времени рука Морган задевала мою, когда она раздавала карты. Я не был уверен в том, как долго спал, но просыпался в смутном регрессивном смысле, что происходит только в машинах, на самолетах и в поездах, мое сознание пробуждалось, затем отдыхало, а затем снова пробуждалось. В конечном итоге, я проснулся, когда почувствовал острую боль в руке, холодное, твердое окно у лба, грохот тележки с напитками, проезжавшей по проходу, тихие храпы Морган рядом с моим ухом. Я открыл глаза и обнаружил, что Колчестер пересел, он больше не сидел напротив Морган, теперь он устроился напротив меня, и я чувствовал то место, где под столом касались друг друга наши ботинки.

И он трогал меня.

О Колчестер н потянулся через стол и прижался кончиками пальцев к неприкрытому синяку на моем бицепсе, и они там задержались, грубые и теплые. За ночь синяк потемнел, из темно-красного превратился в темно-фиолетовый, и, словно это изменение цвета завораживало его.

— Рассматриваешь свою работу? — сухо спросил я. Сон сделал мой голос ниже и напряженнее, чем обычно, и, когда Колчестер поднял свой взгляд от моей руки к моему лицу, я увидел, какими широкими и яркими стали его зрачки, какой ярко-красной была его нижняя губа, — он явно зажимал ее между зубами.

— Тебе больно? — спросил он.

— Только когда всякие придурки тыкают в него пальцем.

Колчестер снова нажал на него, и я втянул в себя воздух, но я не оттолкнул его руку. Не знаю, почему не сделал этого, ведь синяк болел, я злился Колчестера и ненавидел то ощущения, которое, царапая, поднималось вверх по позвоночнику.

— Тебе нравится причинять людям боль? — спросил я, пытаясь скрыть чувства, пробивающиеся сквозь мою кожу.

Он провел пальцами по краям синяка, двигаясь маленькими и большими кругами, иногда одним пальцем, а иногда и всеми. Мягкие, скользящие прикосновения. Ласка. Я вздохнул, вопреки себе. Было приятно, когда такой мягкой плоти касались так нежно.

— Так хорошо? — спросил Колчестер с каким-то благоговением в голосе.

Мне стоило солгать. Но я этого не сделал.

— Да.

— Я никогда не думал причинять людям такую же боль, какую мне хочется причинить тебе, — медленно сказал он.

— Потому что ты меня ненавидишь?

Он выглядел сильно удивленным.

— Ненавижу? С чего мне тебя ненавидеть?

Я моргнул.

Колчестер наклонил голову, все еще прикасаясь моей руки.

— Ты меня ненавидишь?

И, возможно, сейчас мне тоже следовало бы солгать, но я этого не сделал.

— Да.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа, а затем откинулся назад. Его пальцы отдалились от моей руки. Я почувствовал укол сожаления, почувствовал нехватку его прикосновения, словно ожог. И я отвел глаза, мне нужно было посмотреть на что-то еще, на что угодно, и тут заметил трепет ресниц Морган. Я понял, что она наблюдала за нами, притворяясь, что спит. Она все это видела.

«Ну, хорошо», — подумал я.

Так же хорошо было и то, что она знала о моей ненависти к Колчестеру — возможно, это побудит ее продолжить флиртовать с ним, и мой глупый, мазохистский план смог бы продолжиться. В конце концов, невозможно что-то почувствовать к тому, кто трахает твою сестру, не так ли?

***

Вторая вещь произошла три дня спустя. В то утром я рано проснулся в своей комнате (трудно отказаться от армейских привычек, даже в отпуске), и мое тело было переплетено с телом чешской девушки. После того, как Катька забралась сверху и в последний раз меня объездила, она ушла, и я доставил себе удовольствие длительным душем. Вытираясь полотенцем, услышал удар в стену, которая разделяла наши с Морган комнаты, а затем второй удар, за которым последовал крик женщины и очень мужской стон.

— Опять? — возмущенно сказал я. Вслух. Хотя и был один.

С того момента, как мы заселились в гостиницу, Морган и Колчестер занимались сексом, словно снимались в очередном порно-фильме Логана О'Тула. Я, конечно же, все это время не спал один, но по крайней мере, периодически выходил из своей комнаты. Съел несколько калачей. Осмотрел замок и выкурил несколько сигарет. То, что нужно сделать в Праге. Хотя я едва ли их видел с тех пор, как мы сюда приехали, но слышал я их постоянно.

Проклиная парочку, а также проклиная себя за то, что меня это волновало, я оделся и решил отправиться на Вацлавскую площадь на завтрак и съесть еще несколько калачей. Решил делать что угодно, чтобы скоротать время до открытия баров, чтобы выбухать и вытрахать из головы свои мысли о Колчестере. Но когда я потягивал кофе и наблюдал за людьми, кружащими с полными после шоппинга пакетами и с фотоаппаратами, пришло сообщение от Морган:

Морган: Давай сегодня вечером где-нибудь хорошо поужинаем. Не в одной из тех дрянных забегаловок, которые тебе так нравятся.

Я нахмурился.

Я: Я не хожу в дрянные забегаловки.

Я: Твой приятель тоже придет?

Морган: Да, МАКСЕН идет. Думаю, было бы немного грубо не пригласить его, не так ли?

Морган: Думаю, вы двое прошли этап грубости, судя по звукам, доносящимся из-за стены.

Пауза с ее стороны. А затем:

Морган: А — пошел на хер. Б — мы встретимся с тобой в семь часов у церкви Святого Духа на Широкой, рядом с памятником Кафки. Постарайся одеться, не как педик.

Ох, пошла на хер.

Я: То же относится и к тебе.

А потом, тяжело вздохнув, швырнул телефон на столик. Как бы ужасно я себя не чувствовал, когда слышал Колчестера и Морган сквозь стену, я точно знал, что в тысячу раз ужаснее будет видеть, как они будут публично вешаться друг на друга.

«Именно этого ты и хотел, — напомнил я себе. — Именно это тебе и необходимо».

Я бросил на стол немного денег, надел легкое шерстяное пальто и вышел в туман, куря и гуляя, пока не подошел к Карлову мосту, где опершись на перила, смотрел, как бежит вода под покрытыми пятнами каменными арками.

«Именно этого ты и хотел, — прошептала река. — Именно это должно было произойти».

Река была права.

В тот вечер я стоял под статуей Франца Кафки, сидящего на плечах пустого костюма, и наблюдал за идущими ко мне Колчестером и Морган. Туман клубился вокруг их ног, уличные фонари отбрасывали ореолы золота вокруг их соболино-черных голов. Они шли рука об руку, Колчестер направлял Морган вокруг неровностей в булыжной мостовой, и сначала они меня не видели, их головы были наклонены друг к другу. Они были похожи на парочку, оба высокие, красивые, черноволосые и зеленоглазые.

Думаю, уже тогда должен был это заметить. Должен был знать. Но кто бы об этом догадался? Подумать только!?

Наконец, они подошли ко мне, достаточно близко, чтобы я увидел, как хорошо бушлат Колчестера облегает его фигуру, сколько щетины выросло на его подбородке за последние три дня, как туман цеплялся за него, словно он был разбойником с большой дороги из английского стихотворения, и я ненавидел каждый глупый удар моего глупого завязанного на узел сердца. Я ненавидел, что задумываюсь над тем, как этот твердый подбородок будет соприкасаться с моим, как будет ощущаться на моем животе. Я ненавидел, что никогда не узнаю, насколько теплой будет его кожа, если я просуну руку под его пальто и скользну ладонью вверх по его груди.

Но я все еще не был готов к тому, что произошло дальше. Когда Колчестер меня увидел, на его лице появилась улыбка, — улыбка, которая чуть не выбила из меня дух. Минуту я думал, что никогда не видел, чтобы он так улыбался (широкая, радостная и с ямочками), а затем вспомнил, что уже однажды видел. Когда я лежал на спине в лесу, а он стоял надо мной, прижав ногой мое запястье.

Но прежде чем я серьезно об этом задумался, он заговорил:

— Ну, посмотри на себя, — сказал он, смех заглушал окончания слов. — Проклятье.

Слова Колчестера вызвали у меня смех. Я взглянул на свои брюки без стрелок и модельные туфли, на свитер с шалевым воротником, который надел поверх рубашки, на галстук и на часы Burberry на запястье.

— Что? — спросил я, пытаясь разгладить любые складки, которые могли возникнуть с тех пор, как в отеле выгладили мою одежду. — На мне что-то есть? — я покружился, как собака, беспокоясь о том, что испортил свою любимую пару брюк от Хьюго Босс.

— Нет, нет, — сказал Колчестер, и его голос все еще был взволнованным. — Просто... сейчас ты выглядишь, как красивый богатенький мальчик.

— Разве ты не в курсе? — Морган, прислонившись к его руке указала на меня.— Эмбри и есть красивый богатенький мальчик. Его мать — грозная Вивьен Мур. Он учился в школе-интернате для мальчиков, а затем в Йеле. — Она еще сильнее прижалась к Колчестеру, словно собиралась поведать страшную тайну. — Он там занимался греблей, — сказала она шепотом. — Эмбри — ожившая реклама Ральфа Лорена (Примеч.: Ральф Лорен — знаменитый американский дизайнер).

Я прищурился.

— Не больше, чем ты, милая сестра.

— Я предпочитаю думать, что я больше воплощаю рекламу Шанель. Возможно, Диор.

Брови Колчестера чуть-чуть сошлись, когда он наблюдал за нашим обменом.

— Мур, я понятия не имел о твоей матери. Или твоем... происхождении.

Честно говоря, это сделало меня немного раздражительным. Даже возмущенным.

— Ты же знаешь, что здесь всем по фиг на это дерьмо, — сказал я ему, имея в виду армию. Карпатию. — Абсолютно.

— Конечно, — согласился он, но была какая-то дистанция в его согласии, и она оставалась, когда мы шли в ресторан и сидели за обедом.

Она оставалась, когда мы ели. А когда Морган потянулась за счетом и заплатила за нас троих, эта его дистанция превратилась во что-то другое. Возможно, в застенчивость. Чувство смущения, от которого он, пожалуй, не мог освободиться. И в первый раз я начал задумываться о происхождении Колчестера. Одежда, в которую он был одет, была хорошей, но не сшитой на заказ, а купленной на зарплату солдата. Я знал, что он ходил в колледж, но была ли у него стипендия? Взяли ли он кредит? Вырос ли он в пригороде? В городе? В деревне? Я сгорал от желания узнать. Сгорал от желания знать все это. Какое детство сделало Колчестера таким человеком, таким серьезным и уверенным в себе в двадцать три года? О чем он мечтал по ночам, чего хотел от жизни? Соответствовало ли этому то, что происходило сейчас? Или же он все еще об этом мечтал?

После ужина Морган настояла, чтобы мы пошли выпить коктейлей в каком-нибудь шикарном баре с отдельными кабинками, и вот пару часов спустя мы втроем оказались в маленькой синей кабинке с двумя мягкими диванами, перед нами располагался балкон, который выходил на танцпол. Группа из восьми человек играла традиционную поп-музыку, переделанную в венские вальсы, и пол под нами заполняли танцующие пары. Я заказал себе стакан чистого джина, ожидая, что придется наблюдать за Колчестером и Морган.

Но этого не произошло. Примерно через пятнадцать минут Морган позеленела и покрылась потом, а затем схватилась за живот.

— Плохой шницель? — спросил я с поднятой бровью.

Она посмотрела на меня.

— Я плохо себя чувствую, — тактично сказала она. Ну, так же тактично, как любой человек, который съел испорченный шницель. — Извините.

Она выбежала из нашей приватной кабинки, чтобы найти туалет, оставив меня вместе с Колчестером, сидеть в молчании и наблюдать за танцорами.

Узел у меня в груди стал живым и пульсирующим. Это был первый раз, когда мы были по-настоящему одни, только мы вдвоем, и внезапно все в нем стало чем-то большим. Щетина стала гуще, глаза — зеленее, большие ладони, сжимающие стакан со скотчем, — еще больше.

Я осушил джин и подал знак официанту, чтобы принесли еще.

Так прошло несколько минут, я посасывал джин, Колчестер держал стакан со скотчем. Затем он тихо произнес:

— Хотел бы я знать, как танцевать.

Это меня удивило. Не то, что он не знал как, а то, что хотел научиться.

— Какого черта ты этого хочешь?

Он пожал плечами и потер лоб большим пальцем, выглядя немного застенчивым.

— Полагаю, это кажется одной из тех вещей, которые должен знать и уметь мужчина. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Ты умеешь танцевать?

Он шутит?

— Думаю, что научился танцевать, прежде чем научился ездить на велосипеде. Мы с Морган были любимым политическим «имуществом» матери: чем раньше она смогла бы нас облачить в формальную одежду и показать, насколько мы хорошо воспитаны, тем лучше. Я помню бесконечные вечера во время мероприятий матери, которые становились все утомительнее и утомительнее, чем старше и красивее я становился. К тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, женщины больше не просили потанцевать со мной из-за материнского обожания, и я приходил домой с волдырями на ногах и крошечными синяками на заднице, за которую меня щипали всякие «миссис Робинсон».

Я отставил остаток джина и встал.

Да какого черта.

— Пойдем, — сказал я, протягивая руки. — Я покажу тебе.

Колчестер прикусил губу, моргнул. А затем встал, отставив стакан в сторону, и подошел ближе ко мне.

— Наверное, будет проще, если сначала поведу я, — сказал я ему. — Пока ты не прочувствуешь ритм.

— Хорошо, — сказал он, немного неуверенно. — Я не пойму немного.

— Смотри, сейчас я — мужчина, а ты — женщина. А поскольку это вальс, притворись, что на тебе бальное платье, и ты только что узнала, что твой муж спит с няней.

Колчестер засмеялся, его зубы выглядели необыкновенно белыми в тусклом синем свете комнаты. Я взял его крупную руку и положил ее на свое плечо, а затем скользнул своей рукой по его ребрам, остановившись чуть ниже лопатки. Затем взял его вторую руку и, сцепив пальцы, вытянул руки.

— Венские вальсы — не самое легкое, с чего можно начать, — извинился я. — Просто думай об этом, как о тренировке в армии. Последовательность. Один, два, три, один, два, три. Медленно, быстро, бы-ы-ыстро. Медленно, быстро, бы-ы-ыстро.

Группа начала играть адаптированную под вальс версию группы Seal «Kiss from the Rose».

— Иисус Христос, — пробормотал я, когда понял, какую песню они играли. — Будто фильм «Бэтмен навсегда» не был достаточно плохим, Seal надо было записать эту песню.

Когда Колчестер засмеялся над моей шуткой, обнажая множество белых зубов, узел на моем связанном-в-узел-как-черешок-вишни сердце завязался туже.

— Хорошо, — сказал я. — То, что мы сейчас будем делать, называется «квадрат», хотя, на самом деле в венском вальсе это повороты, которые совсем не «квадратные», просто поворачивайся вместе со мной. Мы вместе сделаем два шага, затем остановимся… мои ноги скрестятся, а твои будут вместе… затем вместе сделаем два шага и снова остановимся... сейчас твои ноги должны быть скрещены, а и мои — вместе. Да, именно так.

Колчестер был способным учеником. Он с легкостью схватывал шаги, с готовностью отвечал на мое давление на его спину и на руку. Единственная проблема заключалась в том, что он не чувствовал музыку. Вообще.

— Ладно, — сказал я, стараясь не смеяться. — Знаешь, как мы делаем: медленно, быстро, бы-ы-ыстро? Музыка тоже это знает. Предполагается, что ты это будешь делать одновременно с музыкой.

Колчестер нахмурился.

— Я так и делаю.

Блядь, но его рука была такой большой в моей, другая была тяжелой на моем плече. Поэтому мне было тяжело сконцентрироваться.

— Ты этого не делаешь, поверь мне. Все в порядке, я знаю, что трудно все сразу запомнить. В конце три нормальных шага.

Этот полный рот искривился.

— Всего шесть шагов.

— Сейчас, — сказал я, игнорируя его, — добавляешь в позу и вертикальное движение. Мы будем подниматься и опускаться, пока двигаемся, а еще, — Боже, не знал, зачем это делал, разве что, все дело было в выпитом джине, — наши бедра сближаются, пока плечи отклоняются назад. И я дернул его бедра к моим.

Его дыхание замерло, а рука сжалась в моей.

— Вот так мы должны танцевать? — спросил он. Было что-то в его голосе, что-то дрожащее.

Дрожащий, неуверенный Колчестер ощущался, словно моя победа, и я схватил свое, как победитель.

— Вот так мы держим друг друга. А теперь мы движемся. Один, два, три... медленно, быстро, бы-ы-ыстро. Да все правильно.

— Это трудно.

Я почти засмеялся, но я остановил себя, увидев его лицо. Колчестер выглядел озадаченным, немного раздражения, смущения и концентрации портили этот идеальный лоб. Он не привык к тому, чтобы у него что-то плохо получалось.

Поэтому, вместо того, чтобы шутить, я его пожалел.

— Забудь о шагах на мгновение, — сказал я. — Все дело в пространстве. В присутствии и пустоте. Я занимаю свое место, а ты уступаешь, мое присутствие заполняет твою пустоту. Это погоня, но в тоже время баланс. Думай об этом, как о шахматной доске, даже, как о боксе. Я вхожу в незащищенное тобой место, даже когда ты уходишь. Погоня снова начинается. Взятие, уход, взятие, уход.

— Но это не похоже на шахматы, — сказал Колчестер. Его ноги двигались немного лучше, а верхняя часть тела была менее жесткой. — Здесь нет настоящего победителя.

— Танец — вот победа, — сказал я.

Колчестер скептически на меня посмотрел.

— Звучит как избитый ответ, но это правда, — настаивал я. — Как бы мы ни старались, или насколько элегантно мы бы ни танцевали, мы просто вращали сумасшедшими кругами, если бы делали это без партнера. Но вместе мы создаем нечто, на что стоит посмотреть.

Музыка затихла, но рука Колчестера не отстранилась от меня. Он продолжал делать шаги, закусив губу зубами, глаза устремлены на наши ноги. Он хотел добиться совершенства, абсолютной точности, это было так на него похоже.

Группа начала играть вальс на песню Этты Джеймс «At Last», и я снова начал его вести, пытаясь оттолкнуть ту часть меня, которая была в восторге от того, что еще три минуты его тело было рядом с моим.

Мы танцевали около тридцати секунд, не разговаривая, и тут Колчестер произнес:

— Знаешь, когда я увидел тебя сегодня вечером, то подумал о Себастьяне Флите из фильма «Возвращение в Брайдсхед».

Настала моя очередь хмуриться.

— Потому что ты трахаешь мою сестру?

Колчестер засмеялся.

— Ну, я полагаю, что сравнение неизбежно, но нет. Потому что в этой одежде ты выглядишь таким богатым, похожим на аристократа. Потому что ты переключаешься с закрытости на очаровательность так быстро, что я не могу отследить, с какой версией тебя разговариваю. Прямо Себастьян.

— Ой. Я думал, что все это время был плюшевым мишкой.

Он улыбнулся, и я почувствовал, как его бедра трутся о мои. Я затвердел при мысли о том, что его член так близко к моему, что потребуется лишь один случайный шаг, и наши промежности окажутся прижатыми...

Он, очевидно, не обращал внимания на мои плотские мысли и продолжал говорить, я слушал его низкий голос, когда мы шагали «быстро, быстро» по маленькому помещению.

— Но я подумал кое о чем другом. «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. Ты его читал?

— Да.

— Маленький принц в книге такой мудрый, но такой грустный. Может много чего предложить этому миру, и все же не может перестать тосковать по тому, кого любит.

Колчестер посмотрел мне прямо в глаза, и я не мог отвести взгляд.

Его голос не становился спокойнее, но стал глубже.

— И это казалось таким совершенным. Ты — маленький принц, Эмбри Мур, во всем, что я могу себе представить. Богатый и испорченный, как и Себастьян... и все же мечтательный и грустный, как маленький принц из книги Сент-Экзюпери.

Маленький принц.

Это должно звучать, как уменьшительно, снисходительно, и все же, когда он это сказал... не знаю, в этом чувствовалось почтение. Комплимент. Это ощущалось правильно, как будто это было мое истинное имя, всегда было моим истинным именем, и просто ожидало, когда его раскроют.

— Маленький принц, — повторил я, пробуя слова на моем языке.

— И ты настоящий принц.

Я резко взглянул на него, ожидая увидеть, что он меня дразнит, но на лице Колчестера не было никаких следов юмора. Только серьезность, честность и…

— Я отошла на тридцать минут, а вы двое демонстрируете видео «Как танцевать бальные танцы»?

Мы оба перестали двигаться, и я почувствовал свой гнев на Морган, словно это было живое существо, взбирающееся на мои плечи, готовое набросится на нее. Но прежде чем я смог заговорить, двинуться или сделать еще что-то, она оказалась рядом с нами, физически надавила, чтобы мы отстранились друг от друга.

— Я готова вернуться в отель, — сказала она очень царственно для той, что не так давно отведала плохой шницель. Она бросила несколько евро на стол, затем продела свою руку в руку Колчестера. И галантный мужчина, которым он был, позволил ей сделал это с улыбкой, и с этим все, что только что произошло между нами, сошло на нет.

Но, когда мы вошли в холл отеля, когда я оторвался от счастливой пары, чтобы провести пару одиноких часов в баре отеля, Колчестер повернулся ко мне и сказал:

— Спокойной ночи, маленький принц. — С этой редкой улыбкой, которую я видел только тогда, когда он танцевал со мной или причинял боль.

И я задрожал.

И дрожал и дрожал, независимо от того, сколько напитков выпил, чтобы согреться, независимо от того, насколько горячей я сделал воду в душе, и когда я, наконец-то, уступил зуду, ненависти и воспоминанию о его теле, прижатом к моему, когда я, наконец-то, закрыл глаза и начал трахать свой кулак, то представлял, что это большая грубая рука Колчестера, а не моя собственная, ну... тогда я также дрожал.

ГЛАВА 6

Эмбри

Прошлое

Что-то изменилось. Но только для меня.

Остаток недели Морган и Колчестер провели так же, как и до того ужина, когда Колчестер сказал мне те слова, и трахались, как кролики. Это было как раз хорошо, потому что, наконец-то позволив себе думать о нем таким образом, я раскрыл внутри себя дверь к голоду, и я не знал, как бы себя повел, если бы мне пришлось встретиться с ним тогда. Как бы то ни было, я пошел искать мужчин, чтобы выскрести изнутри зуд в форме Колчестера. Темноволосых мальчиков, высоких мальчиков с широкими плечами, мальчиков, которые выглядели серьезными и даже строгими в ярких огнях танцевального клуба. А затем я позволил себе притворяться, когда их трахал, когда я поглаживал свой член и вдавливался в них. Притворялся, что трахал Колчестера, что это его высокомерное совершенное тело находилось под моим. А когда они трахали меня, я тоже притворялся, представлял, что поздно ночью Колчестер пробирался в мои казармы и закрывал одной из этих больших рук мой рот, пока использовал меня. Или, что он победил меня в тренировке, и прямо там, в лесу, придавливал меня к земле и брал то, что было его.

Но затем эти чешские мальчики улыбались не так или говорили не так, и иллюзия лопалась, как мыльный пузырь, и я чувствовал больше зуда, чувствовал себя более жалким, чем когда-либо. О чем я только думал? Что эти мальчики превратятся в него, пока я их буду трахать, прошепчут «маленький принц» мне в ухо, когда будут кончать?

Глупо, глупо, глупо.

И как я должен был жить с этим, с этой... проблемой, на базе? На этой базе я должен был провести еще, по крайней мере, девять месяцев, и не стоило рассчитывать, что Колчестер исчезнет сам по себе. Нет, я просто должен был затолкать все это поглубже и сделать вид, что все прошло. Это был единственный ответ.

Вскоре наступило время вернуться в Украину, и мы прощались с Морган на вокзале. Мы коротко обнялись, и я по привычке поцеловал ее в щеку. А с Колчестером она зависла, не отпускала его из объятий, целовала в губы, удерживала его лицо близко к своему закинув руку на его шею. Она променяла свою утреннюю рутину, когда приводила себя в прядок, на время в постели с Колчестером, а со своими распушенными спутанными волосами и необычайно красными щеками она практически выглядела как другая женщина. Женщина, которая искренне улыбалась, которая смотрела на мир ясными глазами. И когда я шагал прочь, чтобы выкурить сигарету и предоставить им немного конфиденциальности, то удивлялся тому, что брату и сестре было суждено так сильно влюбиться в одного и того же мужчину.

Конечно же, Колчестер это понимал. Конечно же, он это видел в том, как мы оба вели себя рядом с ним.

И вот тогда, когда ветер подул на нас, и юбка Морган высоко задралась, и я увидел следы от ударов на ее бедрах, красные, находящиеся на большом расстоянии, смешанные с более давними отметинами, тогда-то я и начал немного понимать. Не всё (на всё ушли годы), но я начал понимать, что внимание Колчестера было опасным болезненным делом.

И из-за этого, конечно же, я еще больше его захотел.

***

Боевые действия начались всерьез. Это не называли войной еще четыре года, но неважно, как это называли в Вашингтоне. Это была война.

Мы все это знали, наши союзники это знали, наши враги это знали. Даже холмы, казалось, это знали — дождь и туман превращали область вокруг нашей базы в скрытое болото. Через неделю после того, как мы с Колчестером вернулись, я со своим взводом патрулировал ряд путей на другой стороне ближайшей к нашей базе низкой горы. Были сообщения о том, что сепаратисты использовали близлежащие долины, чтобы спрятаться от украинских и румынских сухопутных войск, и наша работа состояла в том, чтобы выкурить их. До сих пор мы ничего не добились, но чем дольше мы там оставались, тем больше времени я был вдали от Колчестера, и поэтому я настоял на том, чтобы Даг, Ву и остальные солдаты отправились со мной дальше в горы. Дорожки были настолько крутыми и извилистыми, что передвигаться по ним можно было лишь пешком. Это произошло, когда мы искали путь мимо скопления камней и упавших деревьев.

Прозвучал треск, словно треснула маленькая ветка.

Разве что это была не ветка.

— Вниз! — закричал я. — Вниз! Вниз!

После этого в лесу засвистели пули, точно так же, как во время тренировки, но на этот раз пули были без краски, они были настоящими. Я вспомнил слова Колчестера, когда мы встретились в первый раз: «У них нет фальшивых патронов, лейтенант Мур», и подумал о нашей тренировке в лесу, когда он выстрелил мне в руку.

Подумал о его пальцах на моей руке, то жестоких, то нежных.

Но тренировка...

— Они в русле реки, — закричал я в рацию, думая о Колчестере и его людях, пришедших по губе той реки. — Стреляйте туда.

Мы так и сделали, я и Даг прокладывали путь. Хлоп, хлоп, хлоп — доносились выстрелы, когда с эхом проносились сквозь деревья. Я слышал, как люди кричали, разговаривали, бежали и перезаряжали оружие, и я с волнением оценивал их количество, стреляя в устье реки, а затем уклонялся за деревьями и считал всех: падающих на землю, не раненых солдат, которые находились под моей защитой.

Это был первый раз, когда я участвовал в настоящей перестрелке. В первый раз я стрелял из своего пистолета, зная, что могу кого-то убить. Прилив адреналина был яростно мощным, своего рода опьянение, которому нет названия. И как только мы отпугнули сепаратистов, нашли безопасное место для укрытия, чтобы перевести дыхание, дважды проверили, что все невредимы, я закрыл глаза и позволил адреналину взять меня. Страх и возбуждение. Здесь не было отвращения к себе, не было Колчестера. Только я и коктейль из гормонов, отточенных эволюцией, заставлявший меня видеть жизнь пульсирующей и яркой, какой она и была. Птицы казались громче, полевые цветы более ароматными. Туман казался живым, сверкающим и доброжелательным. Даже грязь казалась волшебной.

А еще я не был единственным, кто это ощущал. Даг и Ву (оба обычно тихие мужики) шутили и смеялись как угорелые. Остальные парни сидели и смотрели на переплетенные с туманом деревья или вниз на свои сапоги, выглядя ошеломленными и немного потерянными, словно они только что проснулись.

Я задавался вопросом, каким бы после боя был Колчестер. Взрывным и дерганным? Спокойным и ошеломленным? Или ни то и ни другое?

Но после этого происшествия не осталось времени раздумывать над этим. Раньше я каждый день натыкался на Колчестера, а теперь совсем не видел, так как наш капитан изо всех сил старался приспособиться к новому уровню враждебности. Стрельба по нам стала нашим обычным времяпрепровождением, наши прогулки по деревням превратились в бой с тенью яростного недоверия и напряжения, и в те ранние дни вся компания была разбросана: занималась патрулированием, создавала аванпосты, пугала повстанцев в лесу. В то время мы все еще думали, что сможем их отпугнуть. Несколько пуль, мощь военного штаба США, стоящего за союзными силами в регионе, парочка истребителей, пролетевшая над головой, и мы подумали, что сепаратисты просто бросят свои древние советские пушки и убегут.

Они не убежали.

Три месяца этого расцветающего ада проделали глубокие тропинки на холмах и оставили шрамы на спокойных рощах от гранат и артиллерийских снарядов, и до сих пор ничего существенно не изменилось. Сепаратисты ни в чем не преуспели, но так же ничего и не потеряли. Было много перестрелок и немного ранений, достойных госпитализации, но и никаких смертей. Мирные жители в районе упорно продолжали жить своей обычной жизнью: выращивали сахарную свеклу и овес, занимались лесозаготовкой и добычей угля. Мы упорно стреляли, а нас подстреливали, и не было никакой разницы.

Мы все жили жизнью в стиле «лента Мебиуса»: устремлялись вперед, отступали назад, сражались в долине, сражались на горе, снова сражались в долине. Я спал на земле больше, чем в кровати. Я стал хорошо чуять опасность; стал умнее защищать своих людей. И если и были моменты, когда я закрывал глаза и думал только о Колчестере, сидящем через стол от меня в поезде, протягивающем руку, чтобы коснуться моего синяка, — то никому не нужно было об этом знать.

Однажды «лента Мебиуса» разорвалась, это произошло, когда капитан позвал меня в свой кабинет, и я увидел там сидевшую Морган, она выглядела такой же ухоженной и дорого одетой, как всегда. Я чуть не рассмеялся, увидев ее, в бежевых туфлях на каблуках и узких штанах, готовой к фотосессии для рекламы Шанель (или Диор, или кого бы там она не называла). Но она также была самой красивой, самой чистой штучкой, которую я видел за последние три месяца, первой невоенной штучкой, которую я видел за последние три месяца, и, даже не учитывая все это, она была семьей, какой бы холодной лояльностью это не являлось в нашей семье. Я не стал смеяться.

Я опустился на стул рядом с ней и скрестил ноги.

— Только ты бы появилась посреди войны в такой одежде.

Морган изогнула идеальную бровь, скрестив ноги, как я.

— Вообще-то я здесь по делу. Ну, и я хотела тебя видеть.

Но то, как ее нога делала тревожные круги в воздухе, выдало ее. Она бы не волновалась, если бы речь шла о бизнесе… черт, она бы не волновалась, даже если бы прямо сейчас я вытащил ее на патрулирование, вооруженную лишь в пальто от Burberry и рогаткой.

Нет. Она была здесь из-за Колчестера. Уверен.

Вмешался капитан, объяснив неожиданный визит Морган. Что лоббистская фирма ее отца (моего отчима) представляла одного из крупнейших поставщиков боеприпасов в армии, и поставщик хотел наладить канал связи, чтобы убедиться о бесперебойной работе на местах, из-за обострения военных действий. Это была фигня, и капитан не озвучил, что все сверху и снизу общественной лестницы были подмазаны, потому, что они знали, что мачехой Морган была Вивьен Мур, а если дети Вивьен Мур хотели что-либо сделать, что угодно, то ты позволял это делать, если не хотел, чтобы она обрушила ад на твою голову.

Вивьен Мур пугала всех. Даже меня, а я был ее сыном.

Капитан встал.

— А теперь я оставлю вас наедине. Во время пребывания у мисс Леффи есть пропуск для посетителей на дневное время, мисс Леффи будет ночевать в деревне, и из соображений безопасности я договорился, что сегодня вечером мы довезем ее туда.

— Я это сделаю, — предложил я. Я одарил Морган самой сладкой, самой широкой, самой притворной улыбкой. — Что угодно, чтобы провести больше времени с моей сестренкой.

Капитан улыбнулся, не видя, как Морган морщит нос, а потом он оставил нас наедине.

Как только дверь закрылась, я откинулся назад и осмотрел свои ногти, неровные и сухие из-за всех боевых действий и патрулирования.

— Знаешь, ты не сможешь заполучить еще один трах-фестиваль с Колчестером. Ты слышала взрывы двадцать минут назад? Это минометы. Не наши. Говорят, что на этой неделе сепаратисты собираются переместиться в долину в полном составе.

Она также морщила нос.

— Тогда просто сбросьте на них бомбу.

Я уставился на нее.

— Разве ты не видела все те чертовые фермы, коттеджи и крошечные маленькие деревеньки с их маленькими церквями? Именно там скрываются сепаратисты по большей части. Черт, половина из них живет здесь. Мы не можем сбросить на них бомбу, не убив невинных людей.

— Они не невинные, если укрывают повстанцев, — равнодушно сказала Морган. — Мы согласились помочь этим странам, страдающим от карпатской проблемы, так давай поможем им и уберемся отсюда.

— Не знал, что ты такая воинственная.

Морган отвернула от меня свои красивую голову, словно заскучала, но я заметил тонкую линию ее подбородка, и то, как напряглись на щеках ее мышцы.

— Или, возможно, ты не такая воинственная, — медленно сказал я. — Возможно, ты просто расстроена тем, что не сможешь убежать с Колчестером и иметь много маленьких Колчестеров, пока он сражается на войне?

Ее глаза сверкнули.

— Пошел ты. И для твоего сведения, я приехала сюда не на трах-фестиваль. Я приехала, потому что хотела поговорить с Максеном, на этом все. Он не ответил ни на одно электронное письмо.

Я посмеялся над этим.

— Ты реально просто прослушала все, что я говорил о минометах и повстанцах, и думаешь, что у нас много свободного времени, чтобы отвечать на электронные письма?

— У всех есть время, чтобы ответить на электронные письма, Эмбри. Если у папы есть время писать посты в блоге, тогда у солдат есть время ответа на е-мейлы.

— Как всегда, Морган, ты в любой ситуации найдешь способ осветить все в самом эгоистичном свете. А ты не думала, что, возможно, он просто не хочет с тобой общаться?

Я не знал, почему это сказал. У меня не было никаких доказательств того, что Колчестер сожалел о том, что случилось с Морган в Праге; на самом деле, в те несколько раз, когда мы проводили вместе чуть больше нескольких минут, у него, казалось, была только приятная ностальгия по их связи.

— Помнишь Прагу? — сказал он, когда мы ожидали очереди в столовой. — Помнишь, как туман стелился над рекой?

«Я помню, как туман окутывал тебя», — хотелось мне сказать, но я этого не сделал. Я просто кивнул.

— Это была хорошая поездка.

— Так и есть, — сказал он, глядя на поднос. — Много прекрасных ночей.

Или в прачечной, когда мы распаковывали накопленную за неделю грязную одежду.

— Мне нужен еще один урок танцев, лейтенант Мур. Думаешь, у кого-нибудь здесь есть компакт-диск с венским вальсом?

— Сейчас 2004 год, Колчестер. Разве кто-то еще пользуется компакт-дисками? Ты что, не слышал об iPаd?

— Или я мог бы напевать, — предложил он, и я фыркнул.

— Ты не можешь напевать это дерьмо.

А потом он попытался что-то напеть, мелодию из «Друзей» или песню Ашера «Yeah!», которая неделями играла нон-стоп в комнате для отдыха, и я начал бросать в него свои свернутые в мячи носки, чтобы заставить его остановиться. А затем он снова сказал:

— Я все еще хочу научиться танцевать.

— Звучит как отличный заголовок главы из твоих мемуаров.

Колчестер сморщил этот прекрасный лоб.

— Зачем мне писать мемуары?

— На случай, если будешь баллотироваться на пост президента. Ты не можешь быть президентом, не написав для начала книги.

Морщины стали еще глубже, Колчестер выглядел таким красивым и озадаченным из-за моей шутки и, что мои ребра чуть не треснули от этого давления. А затем, чтобы разгладить эти морщины, я сменил тему и сказал:

— Держу пари, ты скучаешь по тем ночам в Праге.

И его взгляд стал задумчивым и мягким.

— Да, — сказал он. — Есть кое-что из Праги, по которым я определенно скучаю.

Учитывая все это, я был уверен, что Колчестер наслаждался каждым моментом, проведенным с Морган, но я не хотел говорить об этом Морган. Это было мелочно с моей стороны, особенно потому, что она выглядела такой подавленной после моих слов, а затем я почувствовал возрождение вины, которая жевала меня каждую ночь, вина, которая говорила: ты эгоист, ты злой, стреляешь из пистолета в людей, и тебе все равно, выживут они или умрут. А сейчас она сказала: ты не можешь иметь Колчестера, он тебя не хочет. Неужели ты действительно откажешь ему и Морган в шансе быть счастливыми?

— Я не знаю, почему я это сказал, — быстро сказал я. — Уверен, что он хочет с тобой поговорить. Если я увижу его раньше тебя, то расскажу, что ты здесь.

— Хорошо, — Морган глубоко вздохнула и посмотрела на меня нехарактерно уязвимым взглядом. — Мне просто нужно с ним поговорить, и все. Даже недолго, если у него нет много времени. Но я просто... — она посмотрела на свои колени и накрутила пояс пальто на пальцы. — Пожалуйста, Эмбри. Я знаю, что это была всего одна неделя, но я не могу перестать думать о нем. О нас… как я хочу, чтобы были мы. И он должен знать...

Как могла жизнь стать еще хуже в разгар войны?

Она снова сводила Колчестера и Морган, вот как.

— Ладно, — сказал я, почесывая лицо. — Я об этом позабочусь.

Но оказалось, что об этом сложнее позаботиться, чем я думал. Колчестер был на патрулировании в другой долине, и я не мог связаться именно с ним по рации и сказать, что здесь моя сестра, которая хотела его трахнуть. Мне, наконец, удалось по рации сообщить ему, что у него посетитель из Праги.

— Посетитель из Праги? — даже не смотря на помехи, он казался сомневающимся.

Вздох.

— Ты же, знаешь, мужик. Старый друг из Праги. Она здесь, на базе, чтобы увидеть тебя. Она скучает по тебе.

— О, — хотя ответ был коротким, я слышал по рации, как люди Колчестера смеются над ним. — Скажи ей, что я скоро.

Но «скоро» заняло некоторое время, и через два дня чрезвычайно раздраженная Морган шагала по моей комнате, пока я собирал сумку для патруля, в который должен был отправиться через несколько дней.

— Почему он не возвращается? Что они там делают?

Я складывал одно и то же одеяло пять или шесть раз, лишь бы не пришлось смотреть на ее раскрасневшееся лицо и не думать о том, насколько сильны ее чувства.

Только это напоминало мне, насколько противоречивые чувства испытывал я из-за всего этого.

— Морган, пожалуйста. У него есть работа, которую он должен делать. У меня есть работа, которую я должен делать. Ты же, с другой стороны, только притворяешься, что работаешь. Почему бы тебе не съездить на несколько дней в Киев? Сходи в музей, посмотри на старое советское дерьмо.

Морган села на мою кровать, жуя губу, похоже, раздумывая над этой идеей. Было время, когда она изучала архитектуру, до того как грозная Вивьен надавила на нее, чтобы она перешла на политологию. Внутри этого маленького лоббиста все еще скрывалась девушка, которая тащила меня в каждый музей в каждом месте, куда бы мы ни приехали.

— В путеводителе в моем номере отеля говорится о том, что в Глейне есть средневековая церковь. Может быть, я поеду туда завтра. — Морган вздохнула, закрыв глаза. — Мне просто нужно с ним поговорить. Разве это так много, что Вселенная не дает мне этого сделать?

Я вырос в Сиэтле. Всякий раз, когда белые девушки в возрасте двадцати лет говорили о Вселенной, я знал, что разговор будет не простым.

— Отправляйся в церковь, Морган. Сделай несколько снимков для мамы и твоего отца. Держу пари к тому времени, как ты вернешься, Колчестер вернется с патрулирования, и ты сможешь с ним поговорить, и протащить его в свой номер для нескольких сессий шлепанья.

Морган взглянула на меня резким взглядом, но не ответила.

И когда я поцеловал ее на прощание, я и понятия не имел, что в следующий раз, когда ее увижу, она будет в окружении пламени истекать кровью из-за карпатской пули.

ГЛАВА 7

Эмбри

Настоящее

Я планировал работать в одиночестве, но когда добираюсь до небольшого аэропорта, меня встречает молодая латиноамериканская женщина с эффектной стрижкой и с мужчиной, настолько дорогим и знакомым, что я подбегаю прямо к нему и заключаю в медвежьи объятия.

— Персиваль Ву, — говорю я, отстранившись и сжимая его плечо.

— Мистер вице-президент, — говорит Ву, его улыбка искренняя и только немного дразнящая.

— Последнее, что я слышал, что ты был в Иордании, занимаясь какими-то таинственными вещами, — говорю я.

После окончания войны Ву присоединился к ЦРУ, став одним из тех агентов, которых в тех сводках для брифингов, которые я получал каждое утро, идентифицировали только по номеру и кодовыми именам.

— Только два дня назад вернулся домой в Чикаго. Когда я услышал, что похитили миссис Колчестер, то сразу же вызвался добровольцем.

Ладно, поверю. Хотя я настроился, что справлюсь один, но присутствие Ву повлияло положительно. Я чувствую себя в безопасности, когда он прикрывает мою спину, согретый его верностью.

— Прямо, как и в старые добрые времена, верно?

Он улыбается.

— Будем надеяться, что будет немного легче. И могу ли я представить тебе агента Гарета? Она новенькая в агентстве, но довольно уникальная. Специализируется на ситуациях с заложниками, вроде той, с которой мы столкнулись сейчас.

— И как бы вы охарактеризовали ситуацию? — спрашиваю я их обоих, после быстрого рукопожатия с Гарет.

В моей голове вспыхивает образ Грир в милости Мелваса, и я засовываю свою трясущуюся руку в карман. Я хочу его убить. Мне так ужасно хочется его убить, что я не могу этого дождаться.

— Об этой ситуации никто не знает никто, за исключением узкого круга людей, — ровно говорит она, врываясь в мои мысли. Мы идем к ожидающему нас маленькому самолету. — Это классифицируется как ситуация первостепенной важности, и значит, что у нас ограниченные инструменты воздействия, но больше возможностей. Я объясню подробней, когда мы попадаем на борт.

— И куда мы летим?

— В Ньюпорт. В частности, в сарай для лодок.

Я смотрю на нее, и она добавляет:

— Поверьте. Все обретет смысл. В самолете мы все подробно обсудим.

***

До лодочного сарая мы добираемся слишком поздно. Понимаю это в ту минуту, когда ступаю ногой на тропинку, ведущую из леса к дому. Мы обыскиваем сарай, док и сам темный дом, величественно внушительный даже в тусклом закате. Там нет Грир, и там не скрываются никакие зловещие карпатцы. Там также нет и лодки, но есть явные свидетельства повреждения. Разбросанные весла, царапины, мокрая древесина. Словно кто-то боролся, чтобы не попасть на лодку.

Я чертовски рассержен. В ярости от мысли, что кто-то поднял руку на мою Грир, маленькую принцессу Эша, мою королеву. Трясусь от ярости при мысли о веревке на ее коже, клейкой ленте на ее рту и еще чего-то похуже...

Я смотрю на эти царапины, желая, чтобы замедлилось биение моего сердца. Впервые за многие годы я скучаю по своему M4. Скучаю по своему глоку. В течение многих лет я не чувствовал себя солдатом настолько остро, но сейчас, с этим праведным гневом, этим реальным страхом, мой мозг галлонами выбрасывает адреналин в кровь, — я мог бы вернуться в Карпатию и свернуть горы.

— Мы к этому были готовы, — говорит Гарет, прерывая мои мысли, медленно засовывая пистолет в кобуру и снова застегивая пиджак. — Была возможность, что мы их упустим.

Я оглядываюсь назад на особняк Корбеников, тот, который принадлежит родителям Абилин Корбеник, тете и дяде Грир. Вспоминаю о телефонных записях, которые Гарет и Ву показали мне в самолете; это Абилин написала Грир сообщения посреди ночи и заманила ее в вестибюль. Думаю о незамедлительных действиях, которые предпринял Мерлин, пока мы были в воздухе, найдя все объекты собственности, к которым у Абилин был доступ, и исключив все, кроме этого.

Наконец, я думаю о руке Абилин, продетой вчера через мою руку, в то время как мы шли по проходу к Эшу. Я не очень хорошо ее знаю, но никогда бы не догадался, что она способна на это.

«Грир узнала бы дом, — мрачно думаю я. — Ее похитили, используя дом, принадлежащий ее семье...»

— Абилин сказала Мерлину и секретной службе, что ее телефон был украден два дня назад, — говорит Ву. — Мы не можем сбрасывать со счетов возможность, что она может говорить правду, и что люди Мелваса воспользовались связью Абилин с Грир.

— Также мы не можем сбрасывать со счетов возможность, что она врет, — говорит Гарет, и есть что-то настолько информативное в том, как она говорит, что это не звучит цинично, просто правдиво. — В конце концов, несколько человек указали, что этой зимой в Женеве у нее была любовная связь с одним из людей Мелваса. Так что это вполне возможно.

Я отрываю глаза от мокрой поцарапанной древесины. Мне нужно почувствовать в руке пистолет. Или нож. И мне нужно двигаться.

— Куда дальше? — спрашиваю я, хотя уже знаю.

На самолете они показали мне фотографии горного курорта, который купил Мелвас под другим именем, курорта, который согласно фотографиям спутника, сооружен, как замок. Это является прекрасным местом для удержания тайного пленника. На бумаге курорт принадлежит другому, связь такая далекая, что случайно ее никто не найдет, и, судя по данным разведки, Мелвас собрал вокруг него небольшую армию.

— Сейчас мы отправимся в Карпатию, — говорит Гарет, и в ее глазах есть блеск, который она не может скрыть. Я рад. Это значит, что она такая же кровожадная, как и я.

ГЛАВА 8

Грир

Настоящее

Не знаю, как долго нахожусь на лодке. Я сопротивляюсь и борюсь, пока меня затаскивают на нее, пинаюсь, кусаюсь и кричу, хотя знаю, что ближайший дом находится в полумиле отсюда, и меня точно не услышат из-за звука разбивающихся волн. А затем я чувствую острую боль в плеч — укол иглы с последующим жжением, и мир исчезает.

Когда я прихожу в себя, меня несет на руках «Не-Дэрил» на другой док. Солнце яркое и горячее, поблизости кричат птицы. Я хочу пить, так ужасно сильно хочу пить, и чувствую себя такой слабой, словно мои мышцы сделаны из морских водорослей. Я пытаюсь пошевелиться, пытаюсь сопротивляться или хотя бы заговорить, но ничего не получается. Меня снова окутывает тьма.

Когда я, наконец-то, окончательно просыпаюсь, то, к счастью, не связана и без кляпа во рту, сижу в самолете в отдалении от других. Он маленький, вокруг все обшарпанное и скромное, здесь только «Не-Дэрил», трое других мужчин и я.

«На рейсе «Похищение» нет бортпроводников, но довольно чисто, — думаю я, устало. — Две звезды».

Я поворачиваю голову, лежащую на спинке сидения, и смотрю в окно. Под нами мелькают горы, в основном низкие и зеленые, со случайными участками скал то здесь, то там, далеко впереди я вижу, что горы становятся выше, темнее. Я знаю, что эти горы пережили войну, по всем тем фото, документальным фильмам и дрожащим кадрам с камер на шлемах, снятыми солдатами.

Карпатия.

На одно лишь мгновение я позволяю себе не думать о том, что нужно бороться. Позволяю страху отступить. И думаю лишь о своей свадьбе. Это был мой последний день на свободе, а я даже не догадывалась, и насколько уместно, что свой последний день свободы был тем днем, когда я охотно отдала свою свободу Эшу.

Просто из-за мысли о нем у меня начинают гореть веки, и я быстро закрываю глаза, боясь расплакаться около этих людей. Эш в смокинге, надел кольцо мне на палец. Эш удерживал меня в объятиях, пока мы танцевали под песню Этты Джеймс «At Last», под песню, под которую танцевали они с Эмбри. Эш шептал что-то Эмбри, пока ласкал его, шептал что-то мне, пока они с Эмбри трахали меня. Мы, втроем, держась за руки, давали обещание... важное обещание. Любить. Попытаться. Сдаться на милость беспомощных чувств, которые все мы испытывали друг к другу.

Всего лишь на один эгоистичный момент я позволяю себе побыть «девицей в беде». Позволяю себе быть бесцельной плаксивой «девицей в беде». Я тоскую по своей жизни до похищения, по вчерашнему дню… или это было два дня назад. Я тоскую по своему свадебному платью и по вуали, по церкви, украшенной цветами, по моему жениху и по шаферу. Тоскую по нашей первой брачной ночи, по брачной ночи, которую я чувствую даже сейчас из-за болезненной чувствительности в некоторых местах. Тоскую по ощущению зажатости между двумя телами, которые люблю больше всего в этом мире, ощущению их потной кожи, твердых мускулов и укусов, которые они использовали, когда не могли найти правильных слов и прошептать их мне.

Всего лишь на мгновение я позволяю себе потворствовать мысли, что они придут за мной. Что, в тот момент, когда приземлится этот самолет, мой король и мой принц будут там, готовые унести меня из этого странного места и от людей, которые причинят мне вред. Что в этот самый момент Эмбри и мой муж летят ко мне. Я позволяю себе надеяться на это, ведь это единственное, на что я могу надеяться. Что они найдут меня любой ценой, и все будет в порядке.

Большим пальцем провожу по тонкой полоске металла на безымянном пальце, той, что спрятана под ослепительным обручальным кольцом, которое подарил мне Эш. На короткое мгновение я благодарна, что его не украли, что мне позволили сохранить хотя бы одну вещь, отобрав мою наготу, мою свободу или мое достоинство. Но благодарность угасает по мере того, как я провожу пальцем по кольцу, когда вспоминаю, что оно собой символизирует.

Я вышла замуж за Эша. Я торжественно обещала ему мою верность (какой бы сложной ни была эта концепция между Эшем и мной), мою честь, мое уважение и мою любовь. Но это еще не все, потому что Эш — это не просто Эш, он — президент Соединенных Штатов. Он возглавляет самую мощную военную силу в мире, крупнейшую экономику планеты. Капитан корабля, на котором находится триста двадцать миллионов душ. Это означает, что я вышла замуж за эту ответственность, я пообещала свою честь и свое уважение к его должности и к его обязанностям.

Дедушка Лео, будучи моим опекуном, вырастил меня патриотической девушкой. Но теперь я реально чувствую всю силу выражения «страна на первом плане». Я — первая леди. Я обещала сделать все, что в моих силах, чтобы наша нация стала сильнее, обещала помочь Эшу в его стремлении осуществить это.

А противоречие между «страна на первом плане» и желанием быть спасенным является очевидным и непреодолимым. Конечно, Эш не может прийти за мной. Это логически смешно и морально неправильно. Он не может поставить под угрозу страну или использовать ресурсы, доступные только для его офиса, чтобы меня найти. То же самое касается Эмбри. Рыцари больше не спасают дам в беде, не потому, что они менее храбры или преданы, а потому, что для таких вещей существуют специальные системы.

Дипломатические системы.

Военные системы.

Интеллектуальные системы.

Проблема в том, что я не знаю, как эти системы смогут меня спасти. Дипломатия нуждается во взаимной энергии, а я сомневаюсь, что Мелвас заинтересован в чем-то, помимо возвращения к войне. Эш не хотел бы войны, как и я.

А значит остаются только интеллектуальные системы. ЦРУ. Спецназ. Тайные вещи, которых никогда не видело и никогда не знало большинство американцев. Вещи слишком непонятные даже для меня, чтобы можно было на них рассчитывать.

Поэтому ответ ясен. Отставить сопли. Мне нужно спастись самой.

Я сажусь прямо и снова оглядываю салон самолета, присматривая, что мне может помочь. У меня шумит в ушах, а это значит, что мы снижаемся, но я рискую и встаю.

— Мне нужно пописать, — объявляю я «Не-Дэрилу».

— Садись, — пренебрежительно говорит он. — Мы скоро приземлимся.

— Мне нужно пописать прямо сейчас, — говорю я, повышая для эффекта голос. Я имею в виду, мне действительно нужно пописать, так что это — не ложь… не то, что я лгала прямо сейчас. — Я описаю не только себя, но и этот самолет, если я не смогу пойти в уборную.

«Не-Дэрил» ругается, встает и пихает меня в плечо к задней части самолета. Он заталкивает меня в крошечную уборную, но когда я пытаюсь закрыть дверь, ставит ногу, легко блокируя хрупкую складную дверь.

Я уже знаю ответ, но все равно спрашиваю.

— Я могу получить немного уединения?

Он не отвечает, просто удерживает ногу в дверном проеме и одаривает меня таким же тяжелым взглядом со сжатой челюстью. Я вздыхаю и проделываю большую работу по сохранению своего халата, чтобы скрыть нижнюю половину тела, когда сажусь на туалет. Полный злобы взгляд проходит по обнаженной линии моих ног, оценивая. Я чувствую, что в любой другой ситуации на карту было бы поставлено гораздо больше телесных повреждений, но здесь что-то не то.

— Мелвас хочет меня только для себя, не так ли? — спрашиваю я, когда глаза «Не-Дэрила» поднимаются с моих голых ног к моему лицу. — Тебе не разрешено прикасаться ко мне.

— Я могу прикоснуться тебе так, как захочу, — говорит «Не-Дэрил». — Президент Кокур только сказал, чтобы тебя доставил к нему без «отметин». Хотя... — на его лице появляется зловещая улыбка. Не сексуально-зловещая. А выворачивающая-на-изнанку-желудок злая. — …я заметил, что тебя уже очень хорошо пометил твой собственный президент.

Я почти ощущаю вес его надменности по отношению ко мне, из-за моего тела, из-за того, что я позволяю делать, из-за того, что терплю, или, чем наслаждаюсь.

Я смотрю на него. Я смотрю на него так холодно, как только могу, действуя, как дедушка Лео, когда сражался со своими политическими оппонентами одной лишь силой воли. Я вкладываю в свой взгляд каждую унцию моего необычного воспитания принцессы Демократической партии, своей личности, в качестве маленькой принцессы Эша, в качестве королевы. И хотя я сижу на туалете с голой задницей и в халате, хотя по всем видимым метрикам он контролирует здесь всю власть, улыбка «Не-Дэрила» исчезает, и он отводит взгляд. Он убирает ногу и с громким хлопком закрывает дверь в ванную.

Я выигрываю.

На данный момент. Потому что я не могу силой воздействовать на этих людей. Не могу от них сбежать. И после того как заканчиваю писать, мою руки, возвращаюсь на свое место, смотрю в окно и вижу, куда они меня доставили, то осознаю, что не смогу убежать.

Ладно.

Я найду другой путь.

***

Самолет улетает от массивных коттеджей в близлежащую долину, где приземляется на маленькую взлетно-посадочную полосу. И вот меня снова связывают и пихают в покрытый грязью «Range Rover», и мы поднимаемся в горы. Коттедж, массивный и черный, появляется в поле зрения, мелькает сквозь деревья во время поворотов на дороге. Он похож на замок графа Дракулы, зловеще возвышаясь над каменными зубцами Карпатских гор, и я понимаю, что мы, вероятно, недалеко от исторических земель Трансильвании.

Я бы предпочла встретиться с вампиром.

Но это больше, чем коттедж; мы проезжаем периметр за периметром мимо чрезвычайно современной системы безопасности. Мимо заборов, ворот, патрулей и камер, установленных повсюду. Над головой летают дроны. Это место так же защищено, как и загородная резиденция президента США Кэмп-Дэвид. И внутри меня все сжимается еще больше, хотя я отказываюсь отпускать флаг своей решимости. Я буду притворяться, что я — королева Гвиневра, переживающая все то, о чем я рассказываю на лекциях, которая недостижима, величественна и сдержанно спокойна, даже когда ее похищают снова и снова.

Сам коттедж был менее утилитарный, чем казался на большом расстоянии: вдоль стен, выходящих на долину, выстроились большие окна, и когда меня затаскивают внутрь, я замечаю толстые деревянные балки, массивный камин и много кожаной мебели. Дом определенно мужественный, но, учитывая интерьер, это место, явно предназначено для наслаждения, а не для плена. Это впечатление еще больше подкрепляется той комнатой, в которую меня приводят. Просторная, с прекрасным видом на долину, с кроватью с балдахином, словно из Версаля, и с ванной комнатой, которая кажется больше, чем сама комната, с глубокой ванной и душевой кабиной. Меня освобождают и приказывают принять душ. «Не-Дэрил» указывает на шкаф в дальнем углу комнаты.

— Там есть новая одежда.

— Новая одежда?

Прежде чем у меня получается его остановить, он стаскивает мой халат. Я не забочусь о том, чтобы прикрыться, отчасти потому, что он уже видел меня голой, а отчасти потому, что не хочу приносить ему удовлетворение от мысли, что он меня расстроил.

Он снова улыбается, и вдали от унизительных обстоятельств самолета я, наконец-то, могу нащупать связь, которой не замечала раньше. Я знала, что он был на Карпатском дипломатическом ужине, но эта улыбка... он также был тем мужчиной, с которым Абилин провела остаток выходных.

Абилин. Именно из-за ее смс-сообщения я отправилась в вестибюль. Неужели каким-то образом этот человек использовал ее в своих интересах? Из-за ее связи со мной? Или же она — соучастница всего этого?

Неужели моя лучшая подруга меня предала?

Не могу думать об этом прямо сейчас. Я не думаю об этом. Я ухожу от «Не-Дэрила» в ванную и делаю то, что было приказано, не потому, что мне приказали, а потому, что душ — это комфортные условия, которых сейчас я очень жажду. И пока принимаю душ, собираюсь с мыслями и все обдумываю, разбираю эту ситуацию, словно читаю средневековый текст, разыскивая разгадку, значение и подтекст. Словно я сейчас вместе с дедушкой Лео на вечере по сбору средств, и он просит меня шпионить для него, чтобы разузнать все тайны, скрывающиеся в словах и в лицах политических деятелей.

Прежде всего, оставив меня без контроля и несвязанной, они уверены в том, что я не причиню себе вред. Я не уверена, Мелвас считает все это чрезмерно рискованной авантюрой, или же оверит, что если я причиню себе вред или убью себя, то это все равно послужит его целям. Самоубийство не является моей целью, но угроза совершить самоубийство может стать хорошим рычагом давления.

Во-вторых, мне выделили комнату с окнами, где я могу наблюдать за дорогой и дронами, а еще смогу отмечать прошедшие дни. Они предоставляют мне много информации, которую я могу использовать… К тому же, Мелвас высокомерно полагает, что я не смогу убежать? Или, что меня не смогут увидеть те, кто может попытаться меня спасти? Или же, и мой побег, и мое спасение послужат его целям?

В-третьих, когда я заворачиваюсь в полотенце и иду исследовать шкаф, то понимаю, что есть только очевидные причины, почему Мелвас хотел бы, чтобы я была чистой и нарядной. Чтобы сделать меня привлекательной для него, чтобы заставить меня чувствовать себя комфортно, возможно, чтобы создать для меня иллюзию, что я, своего рода, гость...

Итак, какие же причины менее очевидны? Мелвас не казался мне хитрым человеком, но он, все же, использовал Абилин и тщательно подготовился к моему похищению, так что он, безусловно, умный. Здесь переплетены случайности и планы, которые не могу понять, и пока нет ясности, лучше всего действовать осторожно.

Я тщательно прихорашиваюсь, учитывая ограниченные инструменты, которые мне дали (расческа, фен, а также лак для волос). Губная помада и тушь для ресниц. Здесь нет никаких заколок для волос или ножничек для ногтей, или чего-то подобного — ничего, что я могла бы использовать в качестве оружия.

В шкафу висит какое-то возмутительно кружевное женское белье, все именно моего размера, и тут на меня накатывает. Я опускаюсь по стенке шкафа и стараюсь унять свой дрожащий подбородок.

Сейчас я должна находиться в медовом месяце. Рядом с Эшем. С Эмбри. Мы должны были наслаждаться друг другом, пить вкусные коктейли из высоких стаканов, которые запрещаем себе пить в другое время. Но этот стакан вырвали из моих рук. Все, что у меня есть, это — холодные, грозные горы и потенциальный насильник.

ГЛАВА 9

Эмбри

Прошлое

Это сделал Мелвас Кокур. Конечно же, я узнал это гораздо позже, но точно знаю, что он был в той деревне. Но я осознал его присутствие до того, как я узнал его имя, осознал, что это его рук дело, до того, как узнал о нем что-то еще.

Сейчас все понимают, что там произошло. Как Мелвас согнал детей из деревни на лодку и поджег ее. Как он окружил взрослых горожан, загнал их в церковь и расстрелял, а после поджег церковь. Все знают, что это было первой из многих побед Колчестера.

Но в то время я знал только об одном.

Там была Морган.

Я мог думать только лишь о Морган пока наши «Хаммеры» мчались по долине, о Морган, об этой дурацкой церкви, и о том, что я был настолько глуп, чтобы предложить ей отправиться туда на экскурсию. Зачем я это сделал? Почему не настоял на том, чтобы она осталась в безопасности в деревне недалеко от базы? Или еще лучше, чтобы отправилась домой?

— Ты в порядке? — тихо спросил Даг, когда мы подошли к деревне Глейн.

Черный дым валил столбом, со слабыми «хлоп» и «бум» лопались окна. Местная милиция пыталась отбиваться от сепаратистов и терпела неудачу.

— Там моя сестра, — сказал я, глядя на свои руки. Они тряслись. — Она в том месте.

Даг кивнул. Он не пытался меня успокоить. Не искал причин, почему все могло быть хорошо.

Я это оценил.

Наш конвой остановился примерно в полумиле от деревни, и мы ничего не делали. Капитан был где-то там, отдавал приказы, но я едва ли слушал. Я нашел Колчестера в толпе мужчин и оттащил его в сторону.

— Морган здесь, — сказал я.

Он отступил назад и посмотрел мне в глаза.

— Что?

— Она здесь. В деревне.

— Зачем? — Голос Колчестера был резким.

По какой-то причине это меня разозлило.

— Она устала ждать тебя, поэтому пошла на экскурсию в церковь в этой деревне.

Я понизил голос до шёпота, отчасти надеясь, что он не услышит, отчасти надеясь, что все же услышит.

— Возможно, если бы ты просто поговорил с ней, вместо того чтобы игнорировать, она бы отправилась домой или куда-то еще. Она была бы в безопасности. — Это было несправедливо, я знал, что это было несправедливо, но мне нужно было кого-то обвинить. Причинить кому-то боль.

И я дерьмово себя почувствовал, как только это сделал, потому что в этом не было вины Колчестера, он не был ни в чем виноват.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — пообещал он спокойным и доброжелательным голосом, несмотря на мою дерьмовую вспышку ярости. Его глаза осматривали мое лицо. — Я серьезно, Эмбри. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее спасти.

Из-за того, что он использовал мое имя, я остановился, успокоился достаточно, чтобы отступить и притвориться, что слушал стратегию капитана. Эмбри. Мое имя странно звучало на его губах, два теплых слога, прерванные треском и ревом деревни, горящей позади нас.

Был ли я плохим братом, потому что в этот момент я был готов повременить с тем, чтобы отправиться за Морган ради того, чтобы услышать, как Колчестер снова произнесет мое имя?

Собственно, лучше не знать ответ.

Капитан закончил отдавать приказы; три наших взвода разделились и начали под разными углами прокладывать себе путь в деревню. Я сказал «деревня», хотя в тот момент ее нельзя было узнать. Улицы были настолько сильно завалены камнями, что трудно было сказать, где дорога, а где ряд домов. Повсюду все горело, энергично, почти весело, в то время как мы шли в зону счастливого гиперподвижного языческого обряда, а не в зону военных действий. Со всех сторон летели пули. Быстро и хаотично взрываясь.

Мы были там меньше пяти минут, когда по рации послышался голос капитана.

— У меня новые сведения, — крикнул он. — В озере находится лодка, подожженная лодка с детьми. Кто ближе?

— Я, — ответил Колчестер. — Мы туда отправимся прямо сейчас.

— И церковь, — сказал капитан. — Взрослые жители города окружены, они в церкви. Позаботьтесь о лодке как можно быстрее и отправляйтесь к церкви, Колчестер. Думаю, лодка — отвлекающий маневр.

Церковь. Морган.

Я отправил своих людей за угол, и мы обменялись выстрелами с несколькими сепаратистами на другой стороне улицы. Я рассматривал близстоящие здания в поисках церкви, и, когда ее нашел, раздался громкий взрыв, взрыв настолько сильный, что почти сбил меня с ног. Взрыв раздался со стороны нашего конвоя, где находился капитан. Я с опустившимся сердцем смотрел на облако пыли и дыма на краю деревни.

И в этот момент Колчестер громко выругался по рации.

— Четверо моих полегло. Лодка горит. Я вижу на ней детей, они машут и зовут на помощь. Капитан, мы пойдем туда, но нам может понадобиться дополнительная помощь. Капитан? Капитан?

Ответа не было.

— Кто-нибудь? — спросил Колчестер. — Нам здесь нужна помощь, немедленно!

Ответа не было, словно никого не осталось. Никого, кроме меня и моих людей. Но как же Морган...

Я слишком сильно сжал рацию и нажал кнопку вызова.

— Мы здесь, лейтенант Колчестер. Мы можем прийти к вам... но церковь тоже важна.

Пауза.

— Я знаю, лейтенант.

Я закрыл глаза, вздохнул.

— Что именно нам делать?

— Сейчас не до выбора. И ни одно решение не будет хорошим, вы это понимаете?

Казалось, что он спрашивал о чем-то другом, пытаясь сказать мне что-то еще, и я понял. Я это ненавидел, но понял. Нам всем придется потрудиться, мы занимались одним делом, нам нужно было защитить гражданских лиц в деревне, и на сложной шкале человеческой жизни дети были важнее. Даже я это видел.

— Я понимаю, Колчестер.

— Хорошо. Вы ближе всего к церкви. Отправь туда четыре человека, а остальных сюда. Я продержусь до тех пор, пока вы не подойдете.

Бросив последний взгляд на улицу, я нажал на кнопку рации.

— Я иду к тебе.

***

Я никогда не сожалел о своем выборе. Те дети умерли бы, если бы не мы. Нас было девять человек, и потребовались все девять, чтобы отстоять две лодки и вырвать детей из лап их будущих крематориев. Какими бы ни были последствия, я знал, что сделал правильный выбор кармически. Логически. Морально.

Но эмоционально? В том пустом месте у меня в груди, жили мои демоны, именно там они гнездились и рассказывали мне порочную злую правду обо мне. Эти демоны сказали, что я выбрал Колчестера вместо Морган, отправился на его сторону, а не на ее спасение. И хотя я никогда не раскаивался о том, что сделал, я подошел очень близко к сожалению, когда мы мчались по деревне к церкви, и я увидел возле горящего здания четверых моих погибшими. Затем я выбил пылающие двери церкви и нашел Морган, истекавшую кровью, и почти задохнувшуюся под двумя другими телами. Затем стащил с нее трупы, а Колчестер легко поднял с пола ее худенькое тело и вытащил ее на пропитанный дымом воздух. Затем я сидел рядом с ней в больнице во Львове и слушал речи врачей, о том, что она больше не сможет полноценно двигать плечом.

В те моменты я почувствовал, как ко мне прижималось сожаление, словно чувство вины могло обрести плоть и физически протянуть ко мне руку со своими заостренными пальцами.

А в последний вечер во Львове, до того как Морган выписали, и она смогла отправиться домой, она посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Я никогда тебя не прощу. Как и Максена.

— Ты можешь ненавидеть меня, если хочешь, — устало сказал я. — Но не Колчестера. Он этого не заслуживает.

— Я не ненавижу его, — сказала она, отводя взгляд на потрескавшуюся бежевую стену напротив ее кровати. Через тонкую занавеску, отделяющую ее часть комнаты от человека, с которым она ее делила, я услышал кашель, а затем бормотание на украинском. — Я могу отказаться простить его и все же не ненавижу.

— Морган, знаешь, когда ты проснулась, врачи не рассказали тебе всю историю. Дети…

— Да, — внезапно процедила она. — Дети. Тебе не нужно мне снова рассказывать.

— Ты бы сделала то же самое.

Она закрыла глаза.

— Ты понятия не имеешь, что именно я бы сделала. Ты даже представить себе не можешь.

— Возможно, биологически мы — не родственники, но нас обоих вырастила Вивьен Мур. Ты бы сделала то, что лучше всего выглядело бы на бумаге. То, что хорошо бы звучало в твоих мемуарах.

— Вот почему ты это сделал? Чтобы хорошо выглядеть в книгах по истории?

Я подумал о детях, которых мы сняли с лодки, об их лицах, покрытые сажей, об их криках паники. А потом я подумал о том, что Колчестер шептал им по-украински «вы в безпеци, вы в безпеци».

Вы в безопасности, вы в безопасности.

Подумал о моем имени, которое он произнес; о его губах, о языке и о горле, создававшем звук, который уникально обозначал меня.

— Были и другие причины, — признался я.

— У тебя вдруг появилась совесть? Из-за этого?

— У меня всегда была совесть, — сообщил я. Я усмехнулся, хотя ее глаза были закрыты, и она не могла меня видеть. — Я просто очень хорош в ее игнорировании.

Она услышала ухмылку в моем голосе и поборола свою собственную улыбку.

— Ты безнадежен.

— И я никогда не заставлю тебя простить меня за это.

— Эмбри, — сказала она, открыв глаза и снова глядя на меня. — Прежде чем я вернусь домой, мне бы хотелось тебе рассказать... — она сделала паузу, ее взгляд устремился к потолку, зубы прикусили нижнюю губу. Она провела пальцами по своему лбу, и на какую-то минуту она выглядела так же, как Колчестер, и это меня ошеломило. Но потом уронила руку и вздохнула, словно передумала.

— Будь осторожен рядом с Максеном, — сказала она, наконец. — Он — не тот, кем ты его считаешь.

— Не нужно скромничать, Морган. Я видел, как выглядело твое тело после недели, проведенной с ним.

Она снова пожевала губу.

— Я могла видеть, кем именно он был. Я имею в виду, кем он является. Я вижу, кем он является, потому что похожа на него в том, чего хочу, в том, как люблю. Но Эмбри… ты — не такой.

— Не какой? Мне не нравятся игры со шлепаньем?

Она закатила глаза, снова выглядя как подросток, как заправляющая всем старшая сестра, которая надоедала мне, когда я пытался смотреть телевизор.

— Знаешь, это намного больше, чем шлепки, — выражение ее лица стало серьезным. — Он хотел бы не только твоего тела. Он хотел бы твой разум, твои мысли, твое сердце. Твоей капитуляции. Это больше, чем несколько игривых шлепков. Это сила, боль и контроль. Он, возможно, мог бы без этого жить, но даже если бы и смог, то каждый день его бы грызла потребность в этом.

— И ты думаешь, я не могу с этим справиться?

Она посмотрела скептически.

— Эмбри, ты — самый эгоистичный человек, которого я когда-либо встречала. Ты ничего не воспринимаешь всерьез, все, чего ты хочешь, — это пить и трахаться, а вдобавок к этому ты все время размышляешь. Или, по крайней мере, размышляешь, когда не трахаешься и не пьешь. Ты действительно думаешь, что ты — идеальный человек для того, чтобы вынести основную тяжесть потребностей Максена? Ты даже не можешь справиться со своими собственными!

Она была права. На самом деле, в нескольких моментах. Я не мог себе представить, чтобы я позволил кому-то причинить мне боль, чтобы позволил кому-то быть главным в постели. Я был слишком эмоционально прибабахнутым, чтобы хотя бы попробовать сделать вид, что ради кого-то отказываюсь от своих душевных волнений.

— И все же, откуда ты знаешь обо всем этом странном дерьме? — спросил я у своей сестры. — Ты слишком хорошо осведомлена.

Она подняла бровь.

— Ты реально хочешь узнать ответ на этот вопрос?

Я подумал и быстро сказал:

— Знаешь что? Нет, не хочу.

Она рассмеялась. Я встал.

— Я должен идти. Ты уверена в том, что готова уехать из больницы?

— Да, Нимуэ заедет за мной и полетит вместе со мной.

Нимуэ была младшей сестрой моей матери, почти наша ровесница, и, как настоящая, поедающая квиноа (Примеч.: зерновая культура, произрастающая в Южной Америке) и носящая стекляшки в виде украшений хиппи из Сиэтла, она была причиной многолетнего стыда для вице-губернатора Вивьен Мур. Но она была воспитанной и доброй, а еще профессором социологии, поэтому была невероятно умной. Морган будет в хороших руках.

Я наклонился и, как мог, обнял сестру, лежащую на больничной койке, осторожно обращаясь с ее раненным плечом.

— Люблю тебя, сестренка.

— И я тебя люблю, малыш. Но все еще не прощаю тебя, — она отстранилась, чтобы взглянуть мне в лицо, и заговорила: — И не забывай, что я сказала о Колчестере. Ради твоего собственного счастья, ты должен держаться подальше от него. Как можно дальше. Найди хорошую девушку. Возможно, тихую блондинку, которая любит книги. Она принесет гораздо меньше проблем.

ГЛАВА 10

Грир

Настоящее

Президент Мелвас Кокур сидит за столом напротив меня. Стол достаточно широкий, чтобы разместить поданные блюда, цветы, свечи и бокалы. Мелвас приказал, чтобы здешние слуги не мешали нам, пока мы едим, и поэтому мы обслуживаем себя сами, я ем только то, что сначала съел он. Я совсем не ощущаю вкуса еды, за исключением (что странно) тонких кусочков яблока в салате. Они слишком кислые, из-за них мой язык прижимается к небу, заставляя меня непроизвольно сглатывать. Независимо от того, сколько воды я пью или что еще ем, эта кислота остается и причиняет дискомфорт.

Мелвас такой же привлекательный, каким я его помню: светлые волосы и властное лицо, широкая, мускулистая фигура, и он явно оделся так, чтобы покрасоваться. Но вблизи эта привлекательность была скомпрометирована. Холодностью глаз — цвета желудей, вдавленных в зимнюю грязь. Губами, которые были слишком тонкими на фоне широкой челюсти. Мягкостью рук, когда они взбалтывали вино в бокале и лениво порхали над льняными салфетками.

— Ты ничего не хочешь я спросить? — наконец говорит он.

С тех пор, как села за стол, я не сказала ни слова, за исключением тихого «спасибо», когда Мелвас похвалил мой внешний вид. Мне не хотелось говорить даже этого, но я решила быть королевой Гвиневрой, а именно это она бы и сделала. Чтобы показать, что ее личный суверенитет остался нетронутым, и чтобы задать тон последующему взаимодействию. Поскольку меня возмущала идея быть любезной с похитителем, мне было целесообразно, как можно дольше удерживать Мелваса в пределах элементарной вежливости.

— Спросить о чем?

Он указал на коттедж.

— Почему ты здесь. Почему я здесь. Почему я похитил тебя таким образом?

— Я предполагаю, что это шаг нужен был для того, чтобы спровоцировать моего мужа, — говорю я намного спокойнее, чем я себя чувствую.

Мелвас кивает.

— Да, отчасти и это. Но, Грир, ты не могла забыть тех слов, которыми мы обменялись в Женеве.

Когда-нибудь я увижу, чем именно каждую ночь наслаждается великий герой.

Давненько мне не бросали вызов

Я очень хорошо их помню. Они — такие угрозы, которые остаются с тобой, особенно потому, что я точно знала, что Мелвас имел в виду именно то, что сказал. Это были не простые слова.

Я опускаю руки на колени, чтобы меня не могла предать их дрожь. На лице я удерживаю маску идеального спокойствия.

— Я помню, президент Кокур.

Он встает и обходит стол, становится позади меня и кладет руку мне на плечо. Его прикосновение губительно; я чувствую, как оно отрывает мою плоть и мое спокойствие, прожигает путь сквозь мое решение быть вежливой, словно кислота. Я оглядываю комнату из-под ресниц: его охранники распределены вокруг большой центральной комнаты. Я могла бы воспользоваться его близостью и попытаться причинить ему боль, но меня бы быстро одолели, и нет нечего, чем бы я могла воспользоваться, чтобы нанести удар, за исключением нескольких тарелок и моих собственных кулаков.

— Я хочу, чтобы это было приятным для нас обоих, — говорит Мелвас. Его голос звучит мягче, акцент более выражен. — Разве тебе не понравилась одежда, которую я тебе дал? А прекрасная комната? Даже у моей жены нет таких красивых вещей.

Он планирует меня изнасиловать и все же ожидает того, что я найду это приятным?

— Одежда — продуманный жест, — говорю я. Жизнь, проведенная за наблюдением за дипломатами в работе, помогает мне найти правильные слова. — Но я не уверена, как именно относиться к нашей ситуации.

— Я покорю тебя, — говорит он.

— Я думала, ты хочешь, чтобы я была вызовом. Чтобы сломить мой дух.

Рука на моем плече сжимается. Сильно.

— Да. Я этого хочу. Знай, Грир, если ты будешь отбиваться, я еще больше буду этим наслаждаться.

— Так что ты хочешь, президент Кокур? Чтобы я этим наслаждалась, или чтобы боролась?

Его рука перемещается с моего плеча к задней части шеи, и он сжимает в кулак мои волосы. У меня на глаза накатываются слезы из-за боли, пронзившей кожу головы.

— Для тебя это будет исключительным соглашением. Такие женщины, как ты, получают удовлетворение от такой грубости, — он дернул меня за волосы, — …а такие мужчины, как я, получают удовлетворение, когда действуют грубо. Мне рассказали об отметинах, которые на твоем теле нашли мои люди в ночь похищения. Так что не притворяйся, что большой жестокостью будет то, что я собираюсь с тобой сделать.

Еще одно сильное потягивание (достаточно сильное, чтобы заставить меня кричать), а затем он меня отпускает. Но когда снова садится, его поведение меняется. Одно из непредсказуемых колебаний его настроения.

— Тебе будет хорошо, вот увидишь, — серьезно говорит он, почти ласково. — Ты увидишь, сколько я готов для тебя сделать, и, когда придет время, ты будешь наслаждаться мной.

Когда мерзавец снова принимается за еду, я пристально на него смотрю, желая, чтобы мой пульс вернулся к норме. И осознаю, что Мелвас опаснее, чем я думала.

Он — садист, считающий себя добрым, нарцисс, считающий себя скромным.

И я полностью в его власти, пока не смогу найти способ его остановить.

— Достаточно, — резко заявляет Мелвас. Он резко бьет руками по столу, и из ниоткуда появляются слуги, поспешно убирая со стола. Он поднимается на ноги и снова идет к моей стороне стола, обхватывает ладонью мою руку и так быстро рывком ставит меня на ноги, что мой стул падает позади меня. — Мы идем в твою комнату.

Ужас бьет меня в грудь, когда он тянет меня по широкой лестнице на второй этаж, и я понимаю, что все, началось. Королева Гвиневра потерпела неудачу, надежда направить моего похитителя на путь вежливости провалилась, и теперь у меня есть выбор: сдаться человеку, который почти наверняка хочет меня изнасиловать, или же бороться. И на долю секунды мне хочется быть какой-то другой женщиной, а не Грир Гэллоуэй-Колчестер. Мне жаль, что я — не борец, не боксер, не полицейский или не солдат. Хотелось бы мне быть такой женщиной, которая стреляла бы из лука и разрушала империи, которая знала бы все способы, как можно причинить боль таким людям, как Мелвас. Но я — не такая женщина.

Я могу назвать все двенадцать битв короля Артура, могу прочесть наизусть Чосера, могу говорить по староанглийски так же свободно, как любой воин Мерсии. Я могу шпионить за политиками, знаю, как продвинуть законопроект, знаю, как произносить слова таким образом, чтобы они могли означать все, или, чтобы ничего не значили. Я могу удержать в руках власть над тридцатью студентами, могу властвовать над прессой или в комнатах с большими конференц-столами и законодателями с каменными лицами. Меня обучали всему этому с самого рождения. Но здесь? Против кого-то, кто причинит мне телесные повреждения, у кого есть охранники с оружием и дубинками наготове?

Не знаю, какую власть смогу здесь использовать.

Мы добираемся до двери в мою комнату, и я вижу позади нас людей Мелваса в боеготовности, и делаю просчитанный ход:

— Пожалуйста, — тихо говорю я. — Я хочу, чтобы мы были вдвоем, наедине, — я вкладываю в свои слова достаточно своего реального отчаяния, чтобы мой голос совсем чуть-чуть дрожал. Пусть он ошибочно примет его за мое возбуждение.

Мелвас так и делает. Облизывает губы, смотрит на мое лицо, а затем опускает взгляд на мою грудь, где вырез на платье из красного шелка опускается ниже моих грудей.

— Оставайтесь снаружи, — приказывает своим людям Мелвас, а затем толкает меня в комнату. Он запирает за собой дверь, снимает пиджак, бросает его на пол и начинает вытаскивать запонки.

Я наблюдаю в течение минуты, дезориентированная. Сколько раз я наблюдала за тем, как Эш делает то же самое? Как он вытаскивает запонки и снимает стяжку для галстука, как сгибаются его предплечья, когда он подворачивает рукава? Как два человека, имеющие столько одинаковых составляющих, могут влиять настолько по-разному?

Я перехожу к окну от пола до потолка, и, прижавшись лбом к стеклу, смотрю, на приближающийся закат. Я измучена, усики яростной головной боли, пробиваются в мой мозг. Я все еще чувствую вкус тех яблок.

Но это мой шанс. Заперта в комнате с Мелвасом, без охранников. Не знаю, каким будет мой план после того, как я его смягчила (если я вообще его смягчила), но это мой лучший шанс.

«Он может захотеть связать тебя, — думаю я. — Ты должна все сделать до этого».

С подвернутыми рукавами Мелвас подкрадывается ко мне сзади, прижимает меня своим телом к холодному стеклу. Каждый дюйм моего тела, каждый уголок и каждый изгиб переполнен отвращением, переполнен моим «нет», словно «нет» — эмоция, словно «нет» — физиологический ответ. Но я скрываю это, сопротивляясь желанию задрожать или оттолкнуть его, потому что знаю из урока по самообороне, который брала в колледже, что время — это все. Удар в глаза, коленом в пах, коленом в голову. Я могу это сделать. Глаза, пах, голова.

Глаза, пах, голова.

Один, два, три, проще простого.

Рука Мелваса поднимается и обхватывает мое горло, а другая рука скользит по шелку к моему животу, спускается вниз и обхватывает мою лобковую кость. У него сильная хватка, болезненная, и я не могу сдержать горячий румянец из-за пронзившего меня стыда и страха, и наворачивающиеся на глаза слезы. Я не хочу этого, не хочу этого, не хочу.

«Глаза, пах, голова, — напоминает мне королева в моем сознании. — Чуть-чуть подожди».

Но ожидание — это самое худшее, что я могу себе представить, стоять на месте, пока Мелвас бормочет мне на ухо такие вещи, которые я никогда не смогу выкинуть из своей головы, эти отвратительные лживые вещи, которые такие же коварные, насколько и отвратительные. Шепчет, что я хочу этого, что он сделает мне одолжение, сделав это со мной, что такие женщины, как я (женщины, которые любят передавать контроль), приветствуют, когда их берут силой.

Я это ненавижу, как же сильно я это ненавижу, ненавижу эту ложь, ненавижу тяжелую, причиняющую боль руку, которая мнет мою нежелающую всего этого плоть, в то время как он шепчет ужасные вещи. Я ненавижу то, как его ложь соединяется с моими самыми темными страхами, словно в подтверждение того, что что-то не так со мной и с тем, какого секса я хочу.

Но я знаю, что все это — ложь. Свидетельством тому является то, как прямо сейчас реагирует мое тело: с ужасом и отвращением. И этот несомненный факт дает мне терпение подождать немного дольше, пока его хватка не ослабнет, а рука исчезнет с моей плоти, чтобы заняться ремнем его брюк.

Сейчас.

Я готовлюсь быстро повернуться, сжимаю вместе кончики пальцев, чтобы они встретились в одной конкретной точке, все, я готова заехать ему прямо в его глаза желудевого цвета, но раздается стук в дверь.

Мелвас стонет и говорит что-то сердито на украинском.

«Не-Дэрил» отвечает через дверь, его тон извиняющийся, но в нем чувствуется срочность.

Блядь.

— Блядь, — вторит Мелвас, его рука освобождает мое горло. Он возвращается к двери, и я поворачиваюсь, следуя за ним взглядом, мое тело все еще в напряжении, а пальцы руки все еще сжаты в «клювовидном оружии».

В течение нескольких минут Мелвас беседует с «Не-Дэрилом», качая головой и прищуривая глаза, а затем, похоже, принимает решение.

— Мне очень жаль, — говорит он, — но я должен сократить наш вечер. Меня ждут кое-какие дела, я должен лично ими заняться, — он протягивает руку, чтобы погладить мои волосы, и я инстинктивно отступаю. Я слышу, как «Не-Дэрил» издает звук.

Мелвас хмурится.

— Возможно, было бы хорошо, если бы ты обдумала то, о чем мы говорили сегодня вечером.

Мелвас кивает «Не-Дэрилу» и двое мужчин оказываются в дверях, и, прежде чем я могу остановить, мне затыкают кляпом рот, связывают руки и небрежно бросают на кровать.

— Я не завяжу тебе глаза, — любезно говорит Мелвас, в порыве одного из молниеносных изменений его настроения. — Я выключу свет, чтобы ты могла смотреть через окно на звезды. Они очень хороши в горах. — Он проводит ладонью вверх по моему животу и обхватывает грудь. — Надеюсь вернуться сегодня вечером. Но если нет, то мы продолжим завтра.

А затем меня оставляют одну, и запирают снаружи дверь. И вот я, наконец, позволяю себе поплакать.

ГЛАВА 11

Эмбри

Настоящее

Я смотрю, как Мелвас сжимает в кулаке волосы Грир и дергает назад ее голову, обнажая бледную шею, и вскакиваю на ноги. Рычание зарождается в моей груди.

Ву с шипением тянет меня вниз.

— Не высовывайся или нас заметят.

Я приседаю рядом с Ву и Гарет, у меня закипает кровь. Я поднимаю бинокль и снова смотрю в сторону ее окна. Вижу, как ее нежный рот приоткрывается в крике боли, когда он снова тянет ее за волосы, а затем чувствую, как пальцы Ву впиваются в мою руку.

— Подожди, — говорит Ву, но я не хочу ждать. Достаточно сложно было сидеть в самолете, пока мы летели в Польшу, достаточно тяжело было оставаться в здравом уме по дороге в Карпатию… Мы ехали на арендованном джипе по холмам и по проселочным дорогам, избегая нововведенного и неэффективного пограничного контроля Карпатии. Трудно было неспеша наблюдать за коттеджем, трудно пробираться через крутые скалы и густой лес, преодолевая первое ограждение, трудно останавливаться и ждать каждый раз, когда над головой пролетали дроны. И вот, в ту самую минуту, когда мы непосредственно начали слежку за коттеджем, я вижу, как грубо этот монстр обращается с Грир.

Мое терпение на исходе.

К счастью, Мелвас отпускает Грир, и я снова могу дышать, снова могу думать.

— На первом этаже есть служебный вход, он ближе к нам, — говорит Гарет. — Просто закрытая дверь, никакой охраны.

— Там могут быть камеры или датчики движения, — предполагает Ву.

— Поэтому мы пойдем, когда будет еще какое-то движение, — говорю я, указывая биноклем вниз на дорогу. — Вторжение в дом может начаться в любую минуту.

По пути сюда Гарет организовала ловушку: кражу со взломом в президентском дворце в столице Карпатии, что находится в двух часах езды отсюда. Мы надеялись, что этого будет достаточно, чтобы выманить Мелваса или, по крайней мере, большую часть сотрудников его службы безопасности.

Шиканье Гарет, заставляет меня направить бинокль обратно на дом, и я вижу свет в комнате на втором этаже. Мелвас и Грир одни, и он снимает свой пиджак.

— Ублюдок, — ругаюсь я. Я его убью, клянусь, я его убью, если он действительно попытается ее изнасиловать.

Изнасилование.

Боже, это слово. Оно повисло, словно туман над Карпатами во время войны, это неизменное осквернение, разрывающее города и деревни, на которые Мелвас заявлял свои права. Помню лица тех женщин… некоторые из них едва переступили за порог своего детства… грязь, следы слез на лице и пустота в глазах. Мы приходили и предоставляли им медицинскую помощь, убеждали их, что они в безопасности, но они все равно сторонились нас, вздрагивая, когда слышали наши мужские голоса. Именно по этой причине мы с Эшем сделали упор на вопросы сексуального насилия во время его предвыборной кампании. Ради всех тех женщин, к которым мы не успели на помощь.

Но я успею к Грир.

Лицо Грир почти такое же пустое, как лица тех женщин, которые я помню со времен войны. Лбом она прижалась к стеклу, и я вижу, как она делает медленные и осознанные вдохи, словно ей приходится напоминать себе о том, как нужно дышать, как поддерживать работу своего тела.

А затем ублюдок снова ее трогает: одна рука на ее горле, а другая на киске. Его руки сильнее сжимают ее плоть, и из-под ее длинных темных ресниц катится слеза.

Я вскакиваю на ноги, прежде чем Ву удается меня остановить, выхожу из-за прикрывающих нас деревьев и направляюсь к коттеджу, и почти достигаю служебного выхода, когда он меня догоняет.

— Какого черта ты сейчас делаешь? — тихо спрашивает он. — Как насчет того, чтобы придерживаться плана?

— К черту план, — рычу я. — Я пойду туда, прежде чем он успеет причинить ей боль.

— Если тебя убьют, это ей не поможет...

— Мальчики, — слышится голос Гарет в наши наушники. — Мелвас уходит.

— Что? — спрашиваю я.

— Он выходит из комнаты. Они ее связали, заткнули рот и выключили свет. Теперь он и со своими людьми спускается вниз... похоже, они собираются выйти через парадную дверь. Наверное узнали о нашей маленькой диверсии в столице.

Мы слышим, как заводится двигатель автомобиля, затем второй, третий, и затем звук треска гравия и веток под шинами.

— Сколько человек осталось? Скольких ты видишь? — спрашиваю я Гарет.

— Один у входной двери, — отвечает она. — И, думаю, кто-то остался перед дверью комнаты миссис Колчестер.

Ву смотрит на меня.

— Два? Неужели, нам так повезло?

— Возможно, он думает, что периметр в достаточной безопасности... возможно, он думает, что мы не знаем об этом коттедже... — Я на секунду закрываю глаза, все обдумывая. — Я могу справиться с двумя мужчинами. Вы двое остаетесь здесь, за пределами видимости. Если от меня не будет вестей, или если мы с первой леди не выйдем в течение часа, значит, вам нужно пересмотреть план.

— Как и в старые времена, да? — говорит Ву, передавая мне пистолет. Прохладная тяжесть моей руке — и знакома, и непривычна, ее знал другой я, в другой жизни. И на мгновение, я задаюсь вопросом: неужели похищение и удерживание в плену Грир — это моя карма? Неужели я навсегда буду лишен счастья из-за всех тех ужасных вещей, которые совершил, из-за всех жизней, которые забрал во имя войны, свободы и верности.

— Прямо как в старые времена, — говорю я, пряча пистолет, а Ву передает мне винтовку. Я направляю ее на дверной замок и стреляю.

***

Я как можно тише «устраняю» первого человека у входной двери: применяю один удушающий захват и жду, пока он не обмякнет в моих руках. Я его не убил, хотя была часть меня, у которой руки чесались, как хотелось убить всех, кто принимал хоть какое-то участие в этом замысле причинения боли Грир. Я остановился, не потому что знал, что это неправильно, а потому что знал, что Эш бы этого не хотел. Нам не только было бы хуже, если бы нас поймали, но еще Эш ненавидел забирать жизни. Ужасно ненавидел.

А я ненавидел чувство, которое следовало за этим: вину, страдание после битвы; и у меня не было никакого желания снова испытывать эти чувства после стольких лет. Поэтому я просто придушил парня, а пока он был без сознания, связал стяжками, которые имел при себе для этой цели, и заткнул кляпом рот.

И теперь я выжидаю рядом с дверью в комнату Грир, когда подойдет второй человек... ближе… еще ближе... и вот я слышу его дыхание за углом, за которым я прячусь, и делаю с ним то, что сделал с первым. Меня так и подмывает направиться в комнату Грир после того, как я с ним закончил, но я заставляю себя быть более осмотрительным. Я обыскиваю другие этажи, другие комнаты и удостоверяюсь, что больше нигде не скрываются другие наемники.

— Дом чист, — говорю я Гарет и Ву через маленький микрофон, подключенный к динамику в моем ухе. — Оба охранника обезврежены. Я сейчас направляюсь за миссис Колчестер.

— Понял, — говорит Ву. — Мы с Гарет возвращаемся к воротам у входа во владения, чтобы обезвредить находящихся там охранников и отключить систему безопасности. Мы сообщим, когда будут какие-нибудь изменения или если Мелвас вернется, в противном случае мы будем ждать вас на обговоренном месте встречи недалеко от ограждения.

Я выключаю микрофон и возвращаюсь на второй этаж, в комнату, где находится Грир. И, когда я убираю засов и открываю дверь, замечаю, что мои руки трясутся. Трясутся, хотя чуть раньше, когда я держал винтовку и сражался с наемниками, они были под контролем.

Полагаю, это адреналин или облегчение. Наверное, это любовь.

Дверь открывается, отчего длинный прямоугольник света появляется в темной спальне. Для моих глаз требуется время, чтобы приспособиться, чтобы осмотреть большую комнату и кровать с балдахином, и лежащую на ней маленькую стройную фигурку. И как только я замечаю шелковые светлые волосы, Грир двигается, перемещаясь из темноты на свет.

Она вздрагивает от яркого света, но ничего не говорит, и я вспоминаю, что ей вставили кляп. Вставили кляп и связали, серебристая клейкая лента никак не сочетается со всем этим красным шелком.

Не сочетается... но притягивает.

Мое сердце бьется сильнее. И в мгновение ока я делаю шаг вперед, готовый заговорить, готовый разрезать ее путы, готовый успокоить ее, удерживать в своих руках… готовый избавить ее от большей части этого кошмара… но, когда я подхожу, моя тень падает на ее тело.

И вот, наконец, глаза Грир с трепетом открываются, она смотрит на меня, и первая эмоция на ее лице — не приветствие или облегчение, а паника, и она так двигается, словно пытается отодвинуться подальше, практически трясясь от отчаяния. Она издает ужасный звук… плачет, но ее плач заглушает кляп. Я понимаю, что она не видит мое лицо, что я всего лишь мужской силуэт, подобравшийся к ней в темноте.

Я смотрю на Грир: она лежит на кровати, ее глаза серебристые, как клейкая лента на запястьях, широко раскрытые и испуганные, красный шелк покрывает ее тело, цепляется за каждый совершенный изгиб. Я смотрю на Грир: ее грудь вздымается от ужаса, ее обнаженное горло, все ее тело связано и уязвимо перед волей любого проходящего мимо мужчины.

Я смотрю на Грир: моя тень, покрывает ее кожу, словно печать собственности.

И то, что я чувствую, похоже на шок, похоже на касание батарейки на кончике языка. Металлический вкус наполняет мой рот, и тысяча ужасных, неописуемо жестоких мыслей заполняют мою голову. Мое сердце бьется со скоростью машинки для татуировок, мои зубы зудят, у основания позвоночника ощущаются тепловые импульсы, и, черт возьми, я его чувствую.

Его... желание. Желание овладеть. Причинить боль. Удерживать ее связанной и беспомощной.

Желание почувствовать, что ее тело, доступно для моего контроля, моего принуждения, моего проникновения и моего насилия. И от одной лишь мысли об этом, из-за возможностей, содержащихся в одном лишь открывающемся передо мной виде моей тени на ее теле... Я становлюсь твердым. Этот образ не дает мне покоя. Мой член с нетерпением жаждет этого, он истосковался по этому.

Что со мной происходит? Это — не настоящий я. Я давно признал, что я — не истинный доминант и не истинный сабмиссив... хотя я — мужчина, влюбленный и в доминанта, и в сабмиссив. Но я также позволял Эшу любить меня и брать надо мной верх его самому цельному, самому сильному «я», и то, были самые настоящие, самые лучшие моменты в моей жизни. Я также удерживал под собой тело Грир, когда она шептала мне, что она девственница, и я смаковал каждое дикое мгновение, пока ее трахал, смаковал кровь, ее стоны боли, и заставляющие извиваться ее тело оргазмы, которые я снова и снова выжимал из ее тела.

Может, это и есть я. Возможно, так же, как я могу подчиняться Эшу, только после поражения и борьбы... возможно, я так же могу почувствовать себя доминантом лишь в таких же ситуациях.

Все эти мысли проносятся в моей голове, и за это время Грир узнает меня. Ее глаза широко раскрываются, затем слезы жидкого ужаса превращаются в жидкое облегчение. Это немного разрывает чары, дает мне силы подойти к ней и ничего не воплощая из промелькнувших фантазий, а лишь протянуть руку, чтобы ослабить кляп и вытащить его ее рта. Я думаю, об Эше, шепчущем «вы в безпеци» (вы в безопасности) тем людям, которых он спас во время войны, но я не могу заставить себя сказать это Грир. Как я могу это сделать, когда все еще сгораю от сильного желания при виде ее в небезопасности?

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

— Нет, — всхлипывает она, вздыхает и облизывает сухие губы. — Я думала, что ты... он вернулся, и я подумала...

Ее слезы затрагивают что-то глубоко спрятанное внутри меня, вызывают потребность успокоить ее, защитить, разрушить то, что может навредить.

А еще они вскрывают нечто особенно темное.

— Грир, все в порядке, тебе не нужно плакать, — умоляю я. — Пожалуйста, дорогая.

— Мне нужно плакать, — говорит она, и ее голос звучит свирепо, громко и визгливо одновременно. — Нужно, нужно, нужно. Он прикасался ко мне, Эмбри, и он хотел... он собирался... — Слова растворяются в большем количестве слез. Я пытаюсь ее утешить, успокоить.

— Мелваса здесь нет, — говорю я, обращая внимание на ее запястья. Они слишком сильно стянуты липкой лентой, и кончики пальцев стали темно-красного цвета. Они ощущаются холодными. — И я позаботился о здешних охранниках. За пределами охраняемого периметра нас ожидают мои люди, так что нам нужно лишь выйти из дома. Теперь ты в безопасности. Мы скоро вернемся домой.

Она с силой вырывает руки из моей руки, и я ошеломлен, ошеломлен и испуган. Это — моя Грир, мой тихий профессор, моя сдержанная, строгая политическая принцесса. Я никогда не видел ее такой… ожесточенной и бессвязно рассуждающей. Это меня пугает. Из-за этого мне хочется кастрировать Мелваса голыми руками. Из-за этого мне хочется ее трахнуть.

— Грир, — говорю я, накрывая ладонями обе ее маленькие ладошки и пытаясь приструнить эту подлую часть меня. — Теперь все кончено, я здесь, мы вытащим тебя отсюда...

— Что бы он сделал, если бы ты не добрался сюда? — спрашивает она все еще визгливым безумным голосом. Она поднимает на меня глаза. — Что бы он со мной сделал, если бы смог?

Вопрос слишком опасен, слишком интимный, и я благодарен, что темная комната скрывает мое лицо, мое тело.

— Это не имеет значения, ангел. Теперь он не может этого сделать.

— Это имеет значение, — говорит она. — Имеет значение. Он прикасался ко мне и говорил мне такое… и я все еще его чувствую, его руки и его эрекцию у моей спины, и слышу его голос у моего уха. — Грир сглатывает, следующие слова дрожащие и слабые: — Такое чувство, что он начал накладывать на меня проклятие, и оно является не менее мощным только из-за того, что не было доведено до конца.

— Все кончено, — обещаю я. — Мы скоро окажемся в безопасности.

— Я чувствовала себя такой беспомощной, — продолжает она, и слезы все еще текут из этих прелестных серебряных глаз. — Я ничего не могла сделать, ничего не могла сказать, никак не могла его остановить. Я собиралась попытаться дать отпор, но даже тогда, даже если бы я его ударила, за дверью находились все те мужчины…

Грир дрожит. Сильно. И я ненавижу себя за это, но эта сильная дрожь и разрывает на части мое сердце, и заставляет пульсировать мой член.

— Как я могу вот так отсюда уйти? Оставить это место, испытывая лишь то, что он заставил меня чувствовать, думая о то, о чем он заставил меня думать?

— Мы поговорим с Эшем, — говорю я немного дико. Не заставляй меня делать это, не заставляй меня отвечать на эти вопросы.

— Эша здесь нет, — говорит она. Ее тело немного выгибается… от возбуждения или волнения… и шелковая ткань натягивается на ее теле.

Я стону от этого вида, отворачиваясь от кровати, и она протягивает руки и хватает меня за руку.

— Будь для меня Эшем, — умоляет Грир, широко раскрыв глаза, они светятся серебром в темноте. Свет освещает высыхающие слезы на ее лице, и на мгновение я погружаюсь в прошлое, в лунный карпатский лес: у меня открытые пулевые ранения в плечо и в голень, и Эш вышагивает вокруг меня, словно голодный волк.

«Думаешь, ты хочешь мне это дать?» — спросил тогда Эш.

«Нет. Я хочу, чтобы ты это взял», — ответил я.

Я резко спрашиваю Грир:

— Что?

Я чувствую, что прохладные кончики ее пальцев пробегают по внутренней стороне моего запястья.

— Если ты не хочешь позаботиться обо мне, тогда притворись, что ты — Эш, — говорит она. — Он бы это сделал.

— Сделать что? — Мой голос все еще резкий, но уже низкий, и я вижу, как на него реагирует ее тело.

— Покажи мне, что сделал бы со мной Мелвас.

Я слышу отголоски «старого» Эмбри в ее голосе, вспоминаю ту ночь, когда я умолял Эша дать выход его насилию, используя мое тело, потому что он нуждался в освобождении, а я нуждался в поражении; мне нужно было почувствовать себя и живым, и побежденным.

— Боже, Грир, это... это пипец как неправильно.

— Я знаю. — И меня действительно цепляет то, как она произносит эти слова, потому что в них нет стыда… но они также и не циничные, и не лишены эмоций. Она так их произносит, как кто-нибудь попросил бы его целовать после тяжелого дня, как кто-то, устроившийся в ваших руках, в поисках комфорта. Вот так произнесла эти слова женщина, которую я люблю… печальная, напуганная, и почти безутешная…

— Пожалуйста, посмотри на это с моей стороны. Мелвас собирался причинить мне боль, и я ничего не смогла сделать, чтобы его остановить, но если ты... если ты это сделаешь, то я буду знать, что смогу это остановить. Я буду этого желать, и это будет чем-то моим, чем-то, что я контролирую. Я должна... — Грир ищет слова, а я в это время пытаюсь дышать, пытаюсь не потерять контроль. — Я должна переписать это. Сделать это своим желанием.

— Ты хочешь, чтобы я притворился, что… — Не могу произнести эти слова, они превращаются в уксус у меня во рту. Я изменяю формулировку: — Ты хочешь, чтобы я притворился Мелвасом?

— Притворись Эшем, притворяющимся, что он — Мелвас... если так будет легче. — Она закрывает глаза. — Эмбри, мне непросто просить об этом, но если я уеду отсюда без...

Я освобождаюсь от ее рук и иду к двери.

— Эмбри?

Я закрываю дверь, на мгновение прижимаясь лбом к холодному дереву.

— Мы должны сделать все быстро, — говорю я, ненавидя, как мое сердце сильно бьется от волнения. И то, как сильно этого жаждет мое тело.

— Да, — шепчет Грир, ее голос такой же жаждущий, как и мое тело. — Так быстро, как тебе захочется.

Ты отправишься в ад, Эмбри Мур. Не только за то, что сделаешь это. Но и за то, что тебе это нравится.

Но я уже знал, что я — плохой человек, не так ли? Я в любом случае отправлюсь в ад.

Я нажимаю на микрофон на моем плече, все еще прижимаясь головой к двери.

— Я нашел миссис Колчестер. Мы с ней будем на месте встречи через тридцать минут, — говорю я Ву.

Он отвечает, что услышал меня. Я отстегиваю микрофон, вынимаю наушник и поворачиваюсь лицом к Грир. Когда закрыта дверь, в комнате почти кромешная темнота, единственный свет исходит от полной луны снаружи. Такой свет все меняет. Это колдовской свет, как его обычно называла моя тетя Нимуэ. Такой свет необходим для совершения поступков, которые нельзя сделать при свете дня.

Красный шелк на Грир теперь кажется почти черным, он словно темная вода течет и пульсирует по ее телу. Я такой твердый, что мне больно, и я делаю шаг к ней, готов, готов, готов, помоги мне боже, а потом я вспоминаю. Сейчас я — Эш, а не Эмбри.

И это такая огромная ответственность иметь такую власть и такой контроль. Ответственность за чью-то безопасность и катарсис. Как он это делает? Как он держит этот уголок своего разума открытым для сострадания и оценки, когда позволяет собой владеть монстру внутри него? У моего монстра нет таких углов, у моего монстра нет сострадания. У него есть только нужда.

Я вытаскиваю карманный нож.

— Прежде чем мы начнем, — говорю я, борясь за то, чтобы поддерживать нормальный голос, пока иду к ней. — Только одно.

Грир почти сразу понимает, когда я тянусь к ее запястьям и поднимаю ее руки. Я разрезаю один слой липкой ленты, разматываю ее и позволяю размять запястья Грир, пока не вернется циркуляция, а затем я снова наклеиваю ленту, на этот раз свободнее. Она достаточно липкая, чтобы держаться, и достаточно свободная, чтобы можно было освободиться, если понадобится.

— Ты сможешь щелкнуть пальцами, когда твои запястья склеены лентой? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить все, что делает Эш, прежде чем заявить на одного из нас свои права. Пределы, стоп-слова. Хотя со мной это никогда не было так открыто. Никогда это не было безопасно. Были времена, когда я входил в Овальный кабинет, а меня затаскивали в темную комнату, засовывали в рот шелковый галстук, не произнеся ни слова... а в те летние ночи в Карпатах я сжимал зубами пояс, чтобы другие солдаты, находившиеся в тридцати ярдах от меня, не слышали моего кряхтения, пока Эш вдавливал мое тело в грязь...

— Я могу щелкнуть пальцами, — отвечает Грир, вытаскивая меня из моих воспоминаний.

— Покажи.

Она щелкает пальцами.

— Я возвращаю твой кляп, — сообщаю я. — Щелкни пальцами, если будет нужно, чтобы я остановился.

Грир дрожит, когда я снова вставляю кляп и затягиваю его. Я чувствую слезы на ее щеках и в атласной сетке ее волос, но она больше не плачет. Вместо этого ее глаза широко раскрыты, зачарованные, умоляющие и немного любопытные. Мурашки покрывают ее кожу, и я пробегаюсь пальцами по обнаженному изгибу ее груди, ощущая соски под кончиками моих пальцев.

И вот так исчезает милый плейбой, которым я себя считал. Его место занимает монстр, у которого когда-то на бедрах была кровь Грир.

Рукой касаюсь ее шеи, чувствую, как она сглатывает под моей ладонью. Я надавливаю, смакуя отдачу всей этой мягкой кожи, ощущение нежных мышц и вен, расслабляющихся под моей хваткой. На лице Грир движущаяся мозаика эмоций из паники и желания идет рябью, и переплетаются, как переплетаются тени на дне освещенного солнцем бассейна.

Я наклоняюсь, все еще сжимая ее горло, и целую ее затененное лицо. Я целую ее лоб и края рта вокруг кляпа, а затем поддаюсь слабости и кусаю ее. Кусаю ее щеки и шею, кусаю мочки ушей и линию подбородка. Я кусаю ее так, словно хочу съесть, словно она — вещь, которую употребляют или используют, а не будут любить.

Но я ее люблю. Я чувствую эту любовь, присутствующую во мне наравне со слабостью, с монстром.

Черт, я твердый.

Я отпускаю ее горло, и я слышу, как Грир изо всех сил пытается вдохнуть через нос. Я прижимаю ухо к ее груди и слышу, как колотится сердце, словно птица бьется о ее ребра. А затем я кусаю ее грудь, кусаю ее грудь через шелк платья, кусаю обнаженную кожу над грудью. А затем я беру в обе руки ткань платья и разрываю его до талии. Ее соски сжатые и твердые, в лунном свете их обычный розовый оттенок выглядит темно-красным. Я вижу на ее нежной коже цветущие полумесяцы моих укусов, и их вид сродни крови для волка. Какая-то примитивная часть меня рычит от голода.

Сняв рубашку, я обхватываю ладонью свой член, а другой сжимаю одну из ее грудей. Затем я начинаю расстегивать штаны, и тогда она делает это. Она взбрыкивает подо мной, ударяя меня ногами в низ живота, и это выбивает из моих легких весь воздух. Я пячусь назад, бормочу проклятия, испытывая искреннюю злость, а она пытается доползти до дальнего края кровати.

Нет никакой мысли, никакого сомнения в том, что будет дальше. Есть лишь чистый освобожденный мужской инстинкт. Вот почему я отправлюсь в ад.

Я прыгаю через ближнюю сторону кровати, хватаю ее за плечо и сильно дергаю, переворачивая на спину. В одно мгновение я седлаю ее, мои колени погружаются в матрац по обе стороны от ее извивающегося тела, одной рукой сжимаю ее лицо, наклоняюсь и говорю ей на ухо:

— Ты именно этого хочешь?

В тот момент я не знаю, кто я: Эмбри, Мелвас или Эш, или Эш, притворяющийся Мелвасом, или я, притворяющийся Эшем. Я знаю лишь то, что я зол и возбужден, а женщина, которую я хочу, пытается от меня сбежать.

Грир прекращает борьбу, и моргает, глядя на меня.

Я снова спрашиваю:

— Ты хочешь, чтобы все было именно так, маленькая принцесса? Потому что я не боюсь взять тебя таки образом.

И это ложь. Я боюсь себя. Боюсь монстра внутри.

Она медленно, обдуманно кивает.

Я кусаю ее шею, достаточно сильно, чтобы заставить ее вскрикнуть, и то, как ее крики звучат сквозь кляп… захватывает. Гипнотизирует. Я кусаю снова и снова, все еще находясь на ней, и она начинает метаться подо мной, пытаясь сбежать, и, боже, это еще сильнее меня возбуждает, я с силой придавливаю ее руки, сжимаю бедра вокруг ее бедер, кусаю, кусаю и кусаю. Мой член настолько твердый, что он пробивается через расстегнутый пояс моих штанов, и, когда я с ней борюсь, он трется и трется о шелк ее платья. Ткань мягкая и теплая от ее кожи, и я больше не могу ждать. Я знаю, что ни Мелвас, ни Эш, ни монстр внутри меня не стали бы ждать.

Я со злостью шлепаю ее по груди, и это, кажется, ее ошеломляет, именно это мне и нужно. Грир прекращает извиваться, и тогда я беру ее за бедра и переворачиваю на живот.

Она знает, чего я хочу, и поэтому начинает еще сильнее извиваться, пытается сбросить с себя, но я просто низко и злобно смеюсь ей в ухо, пока заканчиваю свою работу и разрываю платье до самого низа, оставляя разорванный шелк клубком лежать вокруг ее связанных лодыжек.

Быстро стягиваю на бедра свои штаны, освобождая член, а затем зарываюсь рукой в ее светлые волосы и тяну назад ее голову. Другой рукой сильно шлепаю ее по заднице, слышится громкий хлопок, а затем исследую ее киску. Я нахожу то, чего никогда не найдет Мелвас: киска — припухшая и жаждущая меня, горячая, скользкая и мокрая, такая мокрая, что ее мягкие внешние складки тоже влажные.

— Я знал, что ты этого хочешь, — поддразниваю я, грубо проскальзывая в нее двумя пальцами.

На мгновение Грир забывает о нашей игре и выгибается ко мне, глубже вбирая в себя мои пальцы, и дрожит, когда сгибаю их внутри нее.

Однако я не забываю о нашей игре. Освободив ее волосы, я наклоняюсь к ней и вытаскиваю кляп, сую пальцы в ее рот, достаточно глубоко, чтобы ей было неудобно. Она пытается отстраниться, и я снова заманиваю ее в ловушку своих бедер, сжимая их по обе стороны ее бедер.

— Ты это чувствуешь? — спрашиваю я, нажимая кончиками пальцев на ее язык. — Такая на вкус твоя киска, которую я собираюсь трахнуть.

Она кусает мои пальцы и смотрит на меня, насколько это возможно с ее позы на животе. Смеясь, я вытаскиваю свои пальцы из ее рта.

— Иди в задницу, — выплевывает она.

Я снова шлепаю ее по ней… сильно… она вскрикивает.

— Я рад, что ты меня просишь, дорогая, — я провожу обеими руками по крепким изгибам ее задницы, глажу, сжимаю и раздвигаю ее ягодицы, чтобы увидеть сладкие небеса внутри. Теперь она достаточно влажная, я чувствую ее запах, такой специфический женский запах, и я низко рычу.

Быстрым движением дергаю ее за бедра, одной рукой удерживаю ее голову, а другой направляю свой член к мокрому входу между ее ногами.

— Пожалуйста, не надо, — умоляет она. Я смотрю на ее руки, на ее пальцы, сжатые в кулаки под ее подбородком; никаких признаков того, что она собирается ими щелкнуть. — Пожалуйста. Мой муж заплатит столько, сколько захотите.

Ее муж.

Злобные шипы ревности пронзают мою грудь, а я пронзаю ее, настоящая ревность, настоящий гнев, медленно превращается в веру. Широкая головка моего члена проталкивается между ее складок, решительно продвигается глубже, и, как в первый раз, когда мы занимались сексом, я поддаюсь яростному желанию толкнуться, проникнуть, вонзиться и пронзить копьем. Заявить свои права.

Грир не кричит, она, похоже, прекратила дышать, ее рот раскрыт, а глаза закрыты, и мурашки снова возвращаются вместе с дрожью.

— Твоего мужа здесь нет, — хрипло шепчу я, проникая так глубоко, как только могу. Мой «парень» сидит, как влитой. Ее лодыжки все еще связаны, что удерживает вместе ее бедра, и, блядь, из-за этого она кажется еще уже, каждый сжимающий дюйм ее плоти — новый рай, я такого никогда раньше не ощущал. Но это не успокаивает монстра, не ослабляет настоящую ревность. Даже и близко.

Потому что я никогда не стану ее мужем. У меня никогда не будет того, что есть у него, я никогда не смогу услышать, как это слово слетит с губ Грир и с уверенностью сказать, что она имеет в виду меня.

— Его здесь нет, — повторяю я, ударяясь бедрами о ее задницу, наказывая ее, наказывая себя. — Но ты все равно меня примешь. Почувствуешь каждый мой дюйм внутри своего тела. Осознаешь, что ты принадлежишь мне.

ГЛАВА 12

Грир

Настоящее

Думаю, я забыла, как дышать, как говорить. Надо мной Эмбри, он движется в темноте словно зверь, и у меня в голове вспыхивают воспоминания о нашей первой и единственной совместно проведенной ночи, о его бездумной животной потребности, о его слепой нужде, но я замечаю, что мой мозг не может далеко унестись от настоящего. Есть только «здесь и сейчас», есть только беспощадные толчки Эмбри, оглушающее биение его сердца, восхитительное напряжение глубоко в моем теле. Мне кажется, я могу чувствовать его там, головка его члена похоронена настолько глубоко, что ощущается в нижней части моего живота, и каждый рваный резкий толчок чудовища, что вырвался на свободу и теперь нависает надо мной, посылает благоговейное удовольствие по всему моему телу.

Я вспотела, вот как сильно он меня использует, и каждый нерв жив, жив, жив и поет.

Его поджарое тело склоняется еще ниже к моему, и он кусает меня за плечо, вколачиваясь в меня, словно мы лев с львицей. Эта абсолютно чудесная дикость направляет меня дальше… ну, я не знаю, куда. Это похоже на то место, куда посылает меня Эш с помощью веревок и пояса, но Эмбри трахает меня не так, как бы это делал Эш, хотя мы оба притворяемся, что именно это сейчас происходит. Эш рассчитывает свою жестокость, а Эмбри — нет. Эмбри — раб своих собственных стремлений к жестокости, такой потерянный в себе, каким Эш никогда не сможет быть.

И поэтому я действительно напугана.

Это — то, чего я хочу. Что мне нужно.

Это кажется противоречивым… даже мазохистским, хотя я только однажды пробовала подобное, предпочитая вместо этого более ориентированную на власть динамику подчинения. Но каждый дарящий синяки толчок, каждая жесткая насмешка, которая исходит от человека, которого я люблю, вместо моего потенциального насильника, нейтрализует ужасную реальность того, что произошло. Подтверждает мое согласие и силу, мою способность отдавать свое тело тому, кого я сама выбираю. Каждая крупица боли, сопровождаемая острым ощущением удовольствия — все это мое, все это — мой выбор, мой замысел. И поэтому эта кровать, место, где меня могли изнасиловать, теперь является местом, где мне возвращают право выбора. Подтверждение и уверенность в том, что у меня все еще есть власть в том сексе, которого я жажду, что я все еще могу наслаждаться им.

После укуса на плече появляется укус на шее, горячий рот у моего уха шепчет:

— Твой муж имеет тебя точно также? — насмехается Эмбри, и я дрожу от гнева и ревности в его голосе.

Я сказала ему, чтобы он был Мелвасом, притворяясь человеком, который глубоко и ужасно ревнует к Эшу, но это не похоже на притворный гнев. Он кажется реальным. И мое тело трепещет, испытывая благоговейный восторг от всего происходящего.

— Да, — отвечаю я. Я подстрекаю его, я знаю, что делаю это, но его одержимость и ревность вызывают настолько сильное привыкание, что я хочу большего, хочу, чтобы он раздавил меня этим. — Я позволяю ему иметь меня так, как ему захочется.

Сильные руки переворачивают меня на бок, а Эмбри стоит на коленях, снова проскальзывая в меня своими резкими дикими толчками. Пальцами одной руки он впивается в мое бедро, а другой — в бок.

— Смотри на меня, — грубо говорит Эмбри. — Смотри на меня, пока я трахаю твою киску.

Трахает не меня. Трахает мою киску. Это такая садистская, злобно построенная фраза, словно я неважна, словно я ничего для него не значу. С этим открытием от похоти сгибаются пальцы моих ног.

— Ты болен, — говорю я, но в моем голосе нет тепла. Или, скорее, он пропитан теплом другого, неправильного рода. Его рука опускается вниз и сжимает мой набухший клитор, и каждая моя вена и каждая клеточка моего тела загораются, как салют на день независимости.

Я стону.

Он одаривает меня хладнокровной улыбкой.

— Нет, дорогая. Ты больна.

— Да, — едва ли удивленно говорю я. — Я знаю, что я больна.

Его рука все еще находится на моем клиторе, сильнее его массируя.

— Мы оба больны.

Не знаю, почему, но говорю это:

— Вот почему он нас любит.

Мы оба знаем, о ком я говорю. Бедра Эмбри замирают, как и его умелые пальцы, и на мгновение мы просто смотрим друг на друга в лунном свете, потные и сплетенные в нашей имитации изнасилования, мысль об Эше — словно призрак в комнате. И в тот момент я понимаю, что у нас с Эмбри есть что-то, что Эш никогда не может иметь ни с одним из нас… это, конечно же, возможность испытать на себе его любовь. Мы с Эмбри разделяем секретный путь, тайное знание, и причина этого — Эш, но это существует и вне его. Это живое существо, которое связывает вместе нас с Эмбри, оживляется любыми странностями и тупиками в наших сознаниях, делает нас извращенными, странными любовниками, которыми мы сейчас являемся.

Голова Эмбри падает, его зубы вонзаются в его нижнюю губу, и мне интересно, в какие лабиринты памяти я его отправила, какие воспоминания и какие слова, вызваны сейчас его воображением. А я вспоминаю того красивого князя, который очаровал меня в Чикаго своими туфлями на толстой подошве и беспечно дорогим пиджаком, который трахал меня так, словно от этого зависела его жизнь.

Но прямо сейчас я не хочу принца, я хочу монстра.

— Вернись, Эмбри, — молю я. — Мне это нужно.

Ему не нужно меня спрашивать о том, что я имею в виду. Он надавливает на мое бедро, сдвигая вместе мои ноги, таким образом, сжимая влагалище, чтобы я теснее охватила его член. Его пальцы снова находят мой клитор, и не ласково его теребят, а трут, сдавливая его как раз с такой силой, которая мне нужна, чтобы кончить. Лунный свет льется на высеченные линии его торса, на напряженные мышцы его живота, на грудь и на плечи, на напряженные мышцы его бедер. Он светлый мрамор в серебряном свете — полные губы, высокие скулы, прямой нос, изящный изгиб ключицы. Тьма собирается во впадине его горла, словно вино.

«Я все еще думаю, что он прекрасен в лунном свете», — однажды сказал мне Эш, и сейчас я это вижу. Возможно, все выглядят лучше в лунном свете, но только Эмбри может выглядеть так, словно декадентский принц, оставшийся наедине со своим сожалением и печалью после того, как погасили свечи. Словно древняя статуя, со сколами и трещинами, все еще представляющая собой воплощение мужской красоты. Только у Эмбри все сколы и трещины находятся на внутренней стороне, их можно увидеть только в ледяной вспышке этих голубых глаз, в горьком изгибе его губ, когда он думает, что никто на него не смотрит.

Острый оргазм поднимается по основанию моего позвоночника, и я могу сказать, что Эмбри тоже близко, его движения становятся резкими, а дыхание прерывистым.

— Больше, — умоляю я, не понимая, что имею в виду, потому что я имею в виду все: сильнее, глубже, быстрее и злее.

И Эмбри знает. Он как-то догадывается, боль и извращение, которые мы разделяем, имеют свой собственный язык. Он снова переворачивает меня на живот, действуя грубо и небрежно: ставит на колени, вонзается в плоть пальцами, бедрами сжимает мои бедра.

Он снова толкается в меня, из-за моих связанных ног внутри меня так узко, что он должен использовать силу, чтобы войти внутрь, несмотря на то, что там внизу все настолько скользко и влажно, что я чувствую это на своих бедрах. Я чувствую, как бугрятся мышцы на его прессе и бедрах, когда он снова и снова проникает в меня, а затем он растягивается на мне, его вес, словно рука Господа, толкает меня сквозь пол в ад. Но если это — Ад, то я хочу остаться здесь навсегда.

Рука Эмбри находит мой рот, мою шею, мои волосы, иногда тянет, иногда душит, иногда заталкивает в мой рот пальцы, словно ему все это так сильно нравится, что он не может решить, что ему хочется сделать в первую очередь. Другой рукой снова находит мой клитор, безжалостно, практически враждебно его трет, трахая меня, вжимая в кровать.

— Прямо сейчас здесь есть только я, — рычит он, его влажные губы движутся по моему уху. — Не он. Я.

Он говорил это мне раньше. И Эш говорил это мне раньше. Эта пульсирующая, яростная, необыкновенная одержимость в своей самой честной форме, ревности, с которой мы все должны жить, и она осторожно пробирается прямо в мой живот и высвобождает свою ярость, выливаясь волна за волной в интенсивных сокращениях мышц. Мои крики приглушены его ладонью, закрывающей мой рот, и, похоже, они его подстрекают, потому что каждый толчок становится болезненно жестким и глубоким, и вся его сила нацелена на одну задачу: похитить из моего тела столько удовольствия, сколько он сможет.

И все же я сжимаюсь и пульсирую вокруг него, этот оргазм настолько неистовый, что он тянет за мышцы моего живота, захватывая внутреннюю сторону моих бедер.

— Моя, — хрипло говорит Эмбри. — Моя, — и с рваным вздохом, все еще прикрывая ладонью мой рот, вздрагивает и извергается, удерживая себя настолько неподвижно, что я чувствую пульсирующие импульсы, пока он изливается внутри меня. Я чувствую тепло и влажность, чувствую отбойный молоток его сердца, когда его грудь прижимается к моей спине, я дрожу от того, что его щетина царапает мою щеку. И каждое это чувство я приветствую и вбираю в себя, потому что оно исходит от человека, которого я сама выбрала, чтобы он мне его подарил.

Я снова принадлежу самой себе.

Он напрягает бедра один или два раза, а после мы лежим абсолютно неподвижно, в полной тишине, наше резкое дыхание синхронизируется, а затем замедляется. Во мне разливается чувство удовлетворения, чувство безопасности, глубокий колодец любви. И ощущение раскрытой тайны, обнаружения до сих пор скрытого берега. Чего-то, что принадлежит только нам с Эмбри.

— Впервые за пять лет, когда были только мы, — говорю я через минуту.

Эмбри скатывается с меня, не отвечая.

Я снова пытаюсь, стараясь сформулировать то, что сама не понимаю.

— Мне это было нужно. Спасибо, Эмбри.

Он издает насмешливый гортанный звук, хватает брюки и натягивает их на бедра.

— Ты благодаришь меня за то, что я тебя изнасиловал?

Что-то в его голосе не совсем правильно.

— За то, что притворился, что насилуешь меня, — медленно говорю я, поднявшись на локти, чтобы иметь возможность наблюдать за ним. — После того, как я попросила тебя это сделать. И мы нашли безопасный для меня способ.

Он натягивает рубашку, все еще не глядя на меня.

— Мы должны идти.

— Эмбри.

Он смотрит на часы; я вижу, как стеклянная маска на его лице блестит в темноте.

— Прошло всего двадцать минут. Ву и Гарет, вероятно, только сейчас добираются до места встречи.

— Эмбри.

Он, наконец, смотрит на меня. В лунном свете не видно его лица, только очертания и тень. Эти яркие голубые глаза — лишь замки изо льда в темном океане.

— Я сделала что-то не так? — спрашиваю я тихо. — Я попросила от тебя слишком много?

— Ты не просила ни о чем, чего я не хотел давать, — его губы кривятся в горькой улыбке. — В этом-то и проблема.

Я перекатываюсь и сажусь, чтобы лучше его видеть.

— Я знаю, что ты не такой, как Эш, — осторожно говорю я. — Похоже, от секса тебе нужно больше удовольствия, нежели контроля...

— Не удовольствия, — перебивает Эмбри. — Бегства. Есть разница.

— Но это не значит, что неправильно...

— Не говори со мной о неправильном. Ты не знаешь, о чем я думал на этой кровати, черт возьми. Ты не знаешь, что я чувствовал. Что я хотел с тобой сделать!

Это причиняет боль. Я сглатываю.

— Что бы ты ни чувствовал, я чувствовала лишь связь между нами.

— Без Эша нет никаких «нас», разве ты не видишь? Ты говоришь, что это был наш первый раз наедине за многие годы, но ты чувствовала, что там мы были наедине? — он наклоняет голову в сторону кровати. — Тебе казалось, что там не было Эша? Потому что я чувствовал его там. Я видел, как твое обручальное кольцо сверкало в лунном свете, и я слышал, как ты о нем говорила. Я чувствовал себя так, словно сражался с ним каждую секунду, пока был внутри тебя, просто чтобы вся ты принадлежала лишь мне в течение нескольких драгоценных мгновений.

Он падает на кровать, глядя на звездное небо в окне.

— Я — плохой человек, Грир. Я всегда это знал, так, как женщина уверена в том, что носит близнецов внутри своей матки. Это часть меня — эта эгоистичная, легкомысленная часть — и мне жаль, что я не могу вырезать ее из себя, хотелось бы мне быть совершенным, а когда я был моложе, то хотел, чтобы у меня хватило смелости...

Эмбри прерывается и вздыхает.

— Я больше не хочу этого. Хотя, возможно, сейчас я этого хочу, потому что, насколько долбанутым нужно быть, раз мне нравилось принуждать тебя? У меня нет оправданий Эша. И насколько совсем долбанутым нужно быть, чтобы злиться на него, пока принуждаешь к близости его жену? Чтобы ревновать к нему? Чтобы испытывать к тебе собственнические чувства? Мы трое только несколько дней как пришли к соглашению, а я уже все испортил, нахрен.

— Нет, — прошептала я. — Мне это нравится, Эмбри, я люблю тебя. Всего тебя.

Эмбри поворачивается, чтобы посмотреть на меня, а затем целует меня, толкает меня на спину и жадно крадет поцелуи, снова и снова бормоча:

— Ты не должна меня любить. Не должна. Не должна.

Но я люблю, ничего не могу с этим поделать. Я никогда не могла. Я влюбилась в него пять лет назад всего лишь после одной совместно проведенной ночи — и он думает, что сейчас я могу это изменить?

С неохотным вздохом Эмбри выпрямляется и снова встает, вытаскивая из кармана маленький нож. Я моргаю, глядя на него с любопытством, и он печально качает головой, словно поражен тем, что я все еще доверяю ему после того, что произошло. Но я знаю его и знаю, чего он хочет, и поэтому я остаюсь неподвижной, пока он режет узы, освобождая мои запястья, а затем опускается к моим лодыжкам и разрезает толстую ленту.

— Блядь, — ругается он. Через долю секунды тепло капает на мои босые ступни. Я сажусь прямо и вижу, что он придерживает руку, кровь тонкой струйкой течет по его запястью, ее малиновый цвет становится черным в лунном свете.

— Эмбри! — с ужасом говорю я, отклеиваю от своих лодыжек клейкую ленту и сажусь на колени, чтобы взять в свою ладонь его пораненную руку и осмотреть ее.

— Это пустяк, — говорит он, слегка вздрагивая, когда я раскрываю его пальцы. — Моя рука соскользнула, вот и все.

Это неглубокий, но длинный порез, растянувшийся на всю ширину его ладони. Я хватаю с кровати белую простынь и туго оборачиваю ее угол вокруг его руки.

— Я сейчас вернусь, — говорю я, — так что, не двигайся.

Он повинуется мне, наблюдая за мной с внезапной неподвижностью, пока я сползаю с кровати и быстро иду к шкафу. Когда я включаю свет и замечаю свое отражение в зеркале, то вижу, что видел он, когда я уходила — женщину, совершенно голую, со спутанными волосами, свисающими до талии и со следами укусов на каждом дюйме тела, укусов настолько темных, что они видны в лунном свете. Как и всегда, я чувствую вспышку гордости при виде отметин на моей коже, отметин, о которых я просила у мужчины, которого люблю. Но я не знаю, что почувствовал Эмбри, когда все это увидел.

Я хватаю то, за чем пришла, и возвращаюсь к Эмбри, который теперь стоит у окна, все еще придерживает простынь вокруг руки. Он пристально смотрит на кровь, сверкающую на кончиках его пальцев со странным взглядом на лице, словно он потерялся в воспоминании.

Я осторожно убираю простынь с пореза и использую ее чистый край, чтобы вытереть как можно больше крови. Кровотечение замедлилось, но из пореза все еще сочится и капает кровь.

— Что это? — спрашивает Эмбри, нарушая молчание.

Я поднимаю вверх ткань, которую вытащила из шкафа, который по существу состоит из шелка и кружев.

— Это декоративный шарф, — объясняю я, когда начинаю обматывать им руку Эмбри. — Он висел вместе с нижним бельем.

— Он купил тебе нижнее белье? — голос Эмбри пронизан гневом, и я поднимаю на него глаза.

— Да. Не двигайся, — натягиваю ткань как можно сильнее и завязываю временную повязку на тыльной стороне его ладони.

Эмбри быстро вздыхает, когда я стягиваю ее, но в остальном молчит. Его глаза прослеживают отметины, которые, как я знаю, усеивают мою шею и ключицу, а затем устремляются к открытой двери шкафа.

— Ты не такой, как он, и ты это знаешь, — говорю я, прижимая его забинтованную руку к своей груди.

Он смотрит на свою перевязанную и окровавленную руку на мягких изгибах моих грудей.

— Я не знаю, какой я.

Я целую кончики его пальцев, пробуя кровь.

— Ты — Эмбри Мур. Разве этого недостаточно?

Он вздыхает, выдергивая у меня свою руку.

— Я задавал себе этот вопрос в течение длительного времени. Одевайся. Нам нужно идти.

И поэтому я одеваюсь в другое просвечивающее платье из тех, которые Мелвас выделил для меня, нахожу пару шелковых тапочек (все остальные туфли на высоком каблуке), а затем мы с Эмбри покидаем дом, Эмбри с пистолетом наготове.

Мы ползем по камням и под заборами с прорезанными в них отверстиями. Мы ускользаем от дронов и прыгаем вниз по опасным склонам, камни рвут тапочки и вонзаются в мои ступни. В течение нескольких тревожных минут мы прячемся под скоплением упавших ветвей, поскольку думаем, что слышим, как поблизости проходит патруль. Нам понадобилось тридцать или сорок минут, чтобы добраться до людей, которые прибыли с Эмбри, и к тому времени, когда мы до них добираемся, мои ноги истекают кровью, и я покрыта царапинами и порезами из-за камней и ежевики.

Несмотря на это, я вглядываюсь в Эмбри, когда он помогает мне сесть в машину, которую прятали дальше в долине, и говорю:

— Слишком уж все легко. Неужели на этом действительно все закончится?

Эмбри пожимает плечами и забирается в машину.

— Что еще мог бы сделать с тобой Мелвас?

ГЛАВА 13

Эмбри

Прошлое

Итак, Колчестер не мог меня любить, а я не должен был любить его. Морган была права. Он заслуживал того, кто мог бы ему дать то, в чем он нуждался, кто мог бы преклоняться перед ним, не ненавидя его при этом. Я был слишком эгоистичным, слишком сломленным, слишком беспечным. Даже если бы он был бисексуалом… а он не подавал никаких признаков того, что им был... не было ни малейшего шанса, что я был бы его первым вариантом.

Поэтому я пообещал себе принять совет Морган. Сказал себе, что избавляю нас обоих от боли несовместимости. Но на самом деле я избавлял себя от боли отказа.

В любом случае, он, наверно, был гетеросексуалом.

На следующий день после отъезда Морган, я отправился в кабинет капитана и попросил отправить меня куда-нибудь, куда угодно, чтобы убраться с базы. В длительный патруль, в рейд в соседнюю долину, куда бы то ни было, лишь бы убежать подальше от Колчестера. В течение восьми часов я снова был в зоне свободной от Колчестера, пробирался сквозь кусты и слушал, как Даг и Ву спорят о тонком сюжете фильма «Блэйд».

Для меня стало привычкой добровольно вызываться на каждую миссию вне базы — привычкой, за которую мои люди не были благодарны — но я не мог остановиться. Остановиться означало то, что я бы видел Колчестера, разговаривал с ним и переживал те ужасные, неизбежные моменты, когда бы мы оказались вместе, когда бы каждое его слово, каждое подергивание его затянутой в перчатку руки и каждое прищуривание этих зеленых глаз в солнечном свете, оставляло бы во мне открытую рану. Были времена, когда он хлопал меня по плечу, игриво трепал мои волосы, а я смотрел на него и понимал, что он ни о чем не подозревал. Совсем ни о чем.

Последние восемь месяцев были наполнены мучением и болью, и, хотя я думал, что смогу «вывести» Колчестера из своего организма, сражаясь больше, усерднее неся службу, то я был неправ. Я хотел его сильнее, чем когда-либо, я жаждал его, и от мыслей о нем, практически до крови стер свой член. Когда передо мной, словно штормовой фронт, начала маячить мысль о том, что мне скоро придется уехать, я обнаружил, что все сильнее и сильнее сопротивляюсь самой идее о том, что мне придется покинуть Колчестера. Избегать его — это одно, а быть вдали от него и этой базы, уехать и, возможно, больше никогда его не увидеть...

За день до моего отъезда, я брел в поисках источника моих мучений. В долине все было спокойно, и его взвод остался на базе, и хотя я знал, что смогу его увидеть сегодня вечером на прощальной вечеринке, которую устраивали мне и моим ребятам, — я хотел увидеться с ним сейчас, и наедине.

Я не знал, что именно скажу. Для него я был всего лишь парнем, чью сестру он трахал в прошлом году. Простым нарушителем спокойствия, кого он когда-то прижал к стене. Да и вообще, хотел ли я, чтобы он понял, что с моей стороны было что-то еще?

Снова была весна, с тем странным видом холода, который задерживался в углах и укрытых тенями местечках, который отступал под солнцем, только чтобы вернуть в тот момент, когда солнечный свет начинал ослабевать. Я обнаружил Колчестера во дворе, где мы впервые встретились, на нем была бежевая футболка и камуфляжные штаны, он разговаривал с высоким мужчиной в костюме, которого я никогда раньше не видел. Этот мужчина был белым, с темными волосами и был привлекательным, хотя и худощавым, и, похоже, примерно лет на десять старше нас.

Я собирался развернуться, когда увидел, что Колчестер занят, но он откинул назад голову и рассмеялся (рассмеялся! а он почти никогда этого не делал!) над тем, что сказал незнакомец, и этот звук был таким насыщенным и теплым, что я просто растаял.

Аккуратно заправленная в штаны футболка натянулась на его плечах и на спине, обрисовывая узкие линии бедер, и я позволил себе опустить пристальный взгляд на его задницу и ноги — сплошь тугие, привлекательные мускулы. Желание, которое я почувствовал, я ощущал его на клеточном уровне. Словно он слился с моей ДНК.

— Эмбри! — сказал Колчестер, заметив меня и подзывая к себе.

Я никогда не мог сопротивляться, когда он произносил мое имя. Я подошел к нему.

— Это Мерлин Рис, — Колчестер представил нас, и я пожал руку мужчине в костюме. — Он здесь делает работу от имени своей королевы. Похоже, в скором времени к нам присоединятся британцы.

— Очень скоро, — сказал Мерлин, когда наши руки разъединились. — Где-то через три месяца или около того. — Я заметил, что его аристократический акцент был слегка подпорчен его произношением буквы «р», вероятно, валлийским выговором.

— Я лейтенант Эмбри Мур, — сказал я. — Приятно познакомиться.

— Сын Вивьен Мур, верно? — спросил Мерлин.

Я не стал скрывать свое удивление.

— Верно.

— Я хорошо осведомлен в американской политике, — объяснил он. — В прошлом месяце она произнесла довольно волнующую речь о том, что ее сын возвращается на родину, не так ли?

Я сопротивлялся желанию закатить глаза. Она произнесла эту речь со слишком большим пафосом. Хотя я не сомневался в том, что некоторые из ее чувств были подлинными, я также не сомневался в том, что она проявила эти чувства наиболее политически выгодным для себя образом. Но я не мог сказать все это этому парню, поэтому я просто сказал:

— Да. Точно.

Мерлин опустил взгляд на свои туфли — модельные, с грязью, прилипшей к их блестящим бокам, — и он смотрел на них, пока говорил.

— А как твоя тетя Нимуэ?

— Ты знаешь Нимуэ?

Он улыбнулся и посмотрел на меня, и я узнал этот взгляд. Мне казалось, что я смотрел точно так же, когда был рядом с Колчестером.

— Да, — мягко сказал он. — Я ее знаю.

— Ну, — сказал я, пытаясь придушить свое жгучее любопытство, — несколько месяцев назад у нее появился ребенок. Маленький мальчик. Лир.

— Лир, — сказал он, произнося с нежностью это слово. — Валлийское имя. Это означает «со стороны моря».

— Она живет в Сиэтле. Она вроде как прозаический человек.

Он на это рассмеялся.

— Она такая, не так ли?

— Как вы двое...

Он махнул рукой.

— Это длинная история, и достаточно верно будет сказать, это связано с тем, что твоя мать была очень зла на меня. Когда-нибудь я тебе все расскажу. Ну, а сейчас мне нужно идти. Лейтенант Колчестер, надеюсь, мы скоро свяжемся. Лейтенант Мур, было приятно с тобой встретиться и, пожалуйста, передай своей семье привет от меня. Или, пожалуй, только своей тете, не думаю, что Вивьен захочет слышать от меня что-то, помимо прощальных слов.

Он пожал нам руки и ушел, его тщательно подобранный костюм и четкие движения были настолько неуместны на нашей временной военной базе, что я не мог не покачать головой.

— Чего он от тебя хотел? — спросил я Колчестера.

Колчестер пожал плечами.

— Понятия не имею, но он спрашивал обо мне капитана, — он нахмурился. — Надеюсь, у меня нет проблем.

— С чего бы у тебя были неприятности? Ты герой, всеобщий золотой мальчик.

— Ох, остановись.

— Я серьезно. Надеюсь, мы все будем упомянуты в твоих мемуарах, когда они выйдут.

— Я не пишу мемуары.

— Еще напишешь, прежде чем будешь баллотироваться в президенты, — сказал я.

— Однажды эта шутка устареет, — предупредил он меня.

— Никогда.

Он мгновение раздумывал над моими словами, а потом спросил:

— Хочешь прогуляться?

У меня пересохло во рту.

— Да, — сказал я. — Это было бы чудесно.

Весенний холодок ощущался между деревьев, мы проделывали путь вверх по узкой тропинке, удаляясь от базы, но птицы все равно трещали и прыгали вокруг, и крошечные цветы пробивались через почву в тех местах, где солнечный свет падал на землю сквозь деревья.

Мы ушли недалеко — хотя в тот день мы оба формально были освобождены от обязанностей, в нашей долине было достаточно сепаратистов, что было бы рискованно находиться далеко от базы. Вместо этого мы нашли горный хребет, с которого просматривался наш лагерь, и сели на него, свесив ноги.

— Значит, завтра ты уезжаешь, — сказал Колчестер, глядя вниз на базу. — Едешь домой.

— Буду там, пока мне это позволят.

— Хотелось бы мне чаще тебя видеть, — сказал он, и моя грудь сжалась.

Я не мог вынести то, что он произносил такие слова, поэтому попытался перенаправить его мысли, притупить интенсивность.

— И, конечно же, чаще видеть Морган.

Он покачал головой.

— Я не это имел в виду. Я действительно наслаждался, когда проводил время с Морган (каждым проведенным с ней мгновением), но мне больше это не нужно. А когда ты уедешь... Определенно буду ощущать себя так, словно мне нужно тебя снова увидеть.

И моя грудь сжалась еще сильнее.

— Колчестер…

Он взглянул на меня вспыхнувшими зелеными глазами, обрамленными длинными черными ресницами.

— Мои близкие друзья зовут меня Эшем.

— Я думал, твое имя Максен.

— Так и есть, но... — он на мгновение пожевал свою губу, словно решая, сколько мне можно рассказать. — Я никогда не знал своих биологических родителей. В свидетельстве о рождении нет упоминаний об отце, мне дала имя моя биологическая мать, но думаю, имя — это все, что она хотела мне дать. Так что, Максен — Макс — это имя, которым меня называли, пока меня не усыновила мама, мне тогда было четыре года. В тот день, когда я перебрался в ее дом, она позволила мне самому выбрать себе имя, новое имя, то, которое я мог бы использовать в своей новой жизни и в своей новой семье, — он улыбнулся. — Она была самым добрым, самым милым человеком, которого я когда-либо встречал, — не было случаев, чтобы я подошел к ней, и она не взяла бы меня на руки и не обняла меня. Я ей ответил, что хочу такое же имя, как у нее, и она рассмеялась. Сказала, что не позволит мальчику носить имя «Алтея», но я мог бы взять ее второе имя. И когда меня официально усыновили несколько лет спустя, мы сделали его официальным. Я больше не был Максеном Смитом, а стал Максеном Эшли Колчестером. С тех пор я считал своим вторым именем Эш, своим настоящим именем. Так как это имя было дано мне из любви, а не... — он махнул рукой, ни на что не указывая, — во время отказа от меня.

Я был очарован этим небольшим фактом его истории, этим наследием боли.

— И ты никогда не пытался найти своих биологических родителей?

Горечь отразилась на его губах.

— С чего бы мне это делать? Они не хотели меня.

Я тебя хочу.

— Значит, мне следует называть тебя Эшем?

Он улыбнулся мне, танцующей улыбкой, сияющей улыбкой, широкой улыбкой с ямочками, белозубой улыбкой, этими губами, которые казались твердыми и в то же время мягкими.

— Я был бы рад, — сказал он мне.

Загипнотизированный этой улыбкой, я вторил ему:

— Я тоже был бы рад.

— Эмбри, ты избегал меня?

Я отвел глаза от его оживленного красивого лица. Я почувствовал, что он узнает, если я совру, но я не хотел признаваться в этом, не мог признаться в этом, потому что тогда он спросит, почему, и я не смогу отказать ему в правде.

— Это из-за того, что я спал с твоей сестрой? — надавил он. — Или потому что я не продолжил с ней спать?

— Нет, Колчестер...

— Эш, — поправил он.

— …Эш. Не из-за этого... или, я не знаю, не только из-за этого.

— Просто, я по тебе скучал, — тихо сказал он. — Мне хотелось чаще тебя видеть.

— Я действительно думал, что ты меня ненавидишь.

— Ты испорченный, вредящий самому себе и бесконечно беспечный. Единственное, что я в тебе ненавижу, это то, что ты не принадлежишь мне, поэтому я не могу тебя наказать.

И, несмотря на то, что сказала мне Морган, несмотря на то, что я сам о себе думал, в то мгновение, когда он произнес слово «наказать», у меня на руках поднялись волоски, и напряглись мышцы бедер. Незнакомой части меня хотелось умолять о том, чтобы он наказал меня прямо сейчас.

— И ты хочешь, чтобы я был одним из твоих людей.

— Да. Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежал мне.

Принадлежать. Никогда не было слова, которое я бы считал сексуальным, никогда не было слова, которое я бы считал эмоционально взвешенным; это слово касалось вещей: машин, оружия и собственности. Но, боже, в тот момент, я ничего не хотел больше, чем быть его собственностью, его вещью. Хотел принадлежать ему.

Я не мог поверить, что я спрашивал об этом, но слова все равно слетели с моих губ:

— О чем именно ты думаешь, когда представляешь, что будешь наказывать меня?

Он вздрогнул.

Он на самом деле вздрогнул.

К моему большому разочарованию, он не ответил на мой вопрос, вместо этого спросил:

— Ты знаешь историю Ахиллеса и Патрокла?

— Я учился в школе-интернате для мальчиков, — напомнил я ему. — Так что, да.

— Я чувствую себя так, словно... словно я не смогу сражаться, как только ты уедешь, — признался Колчестер (теперь уже Эш). — Как Ахиллес после смерти Патрокла.

— Ты? — я засмеялся. — Ты — лучший солдат на этой базе!

— Что-то в тебе облегчает это для меня. Знание, что если я правильно исполню свою роль, то ты сможешь быть в большей безопасности, когда будешь за пределами базы на своих собственных заданиях.

Его слова пронзили мое сердце — слишком добрые, слишком многозначительные — и они, вероятно, не могли означать то, что я хотел, чтобы они означали. Но потом я внезапно оказался лежащим на спине, камни и сосновые иголки пронзали ткань моей рубашки, а Эш был на мне, оседлал меня, склонился ко мне, сжав в кулак мою рубашку.

Я всхлипнул (ничего не смог с собой поделать), издав мягкий горловой стон. Издалека его тело казалось очень мускулистым, но на самом деле, когда он находился на мне, то был тяжелым, твердым и таким чертовски могущественным — весь такой солдат, с интенсивностью прижимающий мое тело к камням.

— У Эсхила, Ахиллес оплакивает Патрокла, когда тот умирает, — прошептал Эш, наклонившись достаточно близко, чтобы я мог почувствовать его запах — кожи и огня. — Он обвиняет Патрокла в том, что тот не испытывал благодарность за частые поцелуи Ахилла. Как он мог быть благодарен, если он умер, вместо того, чтобы остаться с Ахиллесом? Из ночи в ночь я думал о том, что ты отсюда уезжаешь, покидаешь меня, но я не смогу обвинить тебя в неблагодарности хоть за что-то, если только...

Я едва мог дышать; его длинные ресницы трепетали, двигаясь вверх и вниз, его бедра переместились на мои бедра, мой член твердел под всеми этими движущимися мышцами.

— Если, что? — спросил я, отчаявшись разрушить напряжение.

Эш не ответил словами. Вместо этого он наклонился и меня поцеловал.

Поцелуй был жестким — жестче, чем я ожидал от того, кто был настолько вежливым на публике и настолько спокойным, как Эш, но такой жесткости я ожидал от человека, которому нравилось стоять, поставив ботинок на мое запястье. Я выгнулся под ним, нуждаясь в давлении на моем члене, желая «предложить свое горло», и он давал мне и брал взамен, сдвинув бедра, чтобы я почувствовал его эрекцию напротив моей, провел рукой вверх по моей рубашке, остановившись на шее, которую крепко сжал. Его другая рука скользнула мне под голову, и я понял, что это должно было смягчить мое пребывание на камнях.

— Ты будешь благодарен за мои поцелуи, не так ли? — требовательно спросил он, пощипывая губами кожу на моей челюсти. — Ты ведь не уедешь от меня навсегда?

За двадцать два года никто, никто, никогда не заставлял меня чувствовать такое. Он не просто заявлял свои права, казалось, что его слова, что это его требование буквально вонзалось в мою плоть, фиксировалось в моих костях. Тогда мы оба были молодыми (он был всего на год старше меня), но он доминировал и ошеломлял меня настолько естественно, словно он занимался этим много лет.

И все же, когда я всматривался в его лицо, то не нашел там идеального контроля, кого-то опытного, я обнаружил отчаянный, собственнический гнев двадцати трехлетнего мужчины, который вот-вот потеряет кого-то, кого он хочет. Эти темные брови нахмурились, эти глубокие нефритовые глаза неистово осматривали мое лицо.

— Эмбри, — умолял он. — Пообещай мне, что ты не собираешься просто исчезнуть.

Я все еще пытался осознать последние тридцать секунд.

— Я не знал, что ты этого хотел, — сказал я. — Я думал... Полагаю, я думал, что ты не захочешь меня.

Эш снова меня поцеловал, и еще раз, и еще. Он раздвинул мои губы своими губами, и наши языки встретились, и это было таким теплым, мокрым, интимным чувством, что я задрожал под ним, что заставило его застонать мне в рот.

— Я хотел тебя с самого первого дня, — признался он, прерывая наш поцелуй. — Я хотел прижимать тебя к той стене часы напролет. — Выражение его лица стало немного застенчивым, это было чем-то непривычным и довольно милым на этом обычно серьезном лице. — Я впервые почувствовал такое по отношению к другому мужчине.

— Но Морган... — мне не следовало этого говорить. Не знаю, почему я сказал.

— Да, — вздохнул он. — Морган.

И ее имя, слетевшее с его губ, нарушило очарование момента.

Что я делаю? Разве то, что Эш хотел меня также как я хотел его, изменило бы что-нибудь? Неужели я действительно подумал, что смогу быть с мужчиной, которому нужно было наказывать и ставить свои отметины, кому нужно было, чтобы его любовники принадлежали ему? Не смотря на то, что мое тело закричало «да, да, мы можем это сделать», мне приходилось думать о большем, чем мой член. Все мои отношения либо имели абсолютно равный баланс сил, либо я был лидером, и это даже не проникало в сложные реалии моего эмоционального здоровья. Не проникало в сложные реалии нашей работы.

Эш увидел изменение в выражении моего лица.

— Скажи, что это еще не конец, Эмбри. Скажи, что продолжишь учить меня танцевать. Скажи, что будешь моим маленьким принцем. Пожалуйста.

На его руке все еще лежала тыльная сторона моей шеи, все еще защищала меня от всякой боли, за исключением той, что он сам хотел мне дать. Я зажмурил глаза; каждая моя частичка хотела сказать «да», и все же... маленькие принцы не могли играть с королями. Они были бы уничтожены.

— Мы должны вернуться на базу, — сказал я, открывая глаза, но не глядя ему в лицо. Если бы я увидел, что эти зеленые глаза вспыхнули от боли, что эта квадратная челюсть напряглась от боли, то все было бы кончено. Я бы обрушился и позволил себе быть втянутым во что-то, что я бы неизбежно сделал ядовитым и ужасным, потому именно это я делал лучше всего.

Эш соскользнул с меня и встал, предложив мне руку, которую я не принял.

Мы молча подошли к базе, расстались без слов, хотя я чувствовал, что он все время смотрел на меня. Я притворился больным во время прощальной вечеринки, думая, что это был последний раз, когда мне придется увидеть Колчестера, хотя, уже тогда я знал, что никогда не смогу не думать о нем.

И в то утро, когда я вышел из своей комнаты с сумками, то нашел за дверью небольшой завернутый в бумагу подарок. Я заставил себя подождать до Львова, пока не сел в поезд, и лишь тогда его открыл, а когда я это сделал, то мне показалось, что кто-то воткнул свой «Глок» в мои ребра и нажал на курок.

Книга «Маленький Принц». От Эша.

Я прижался лбом к окну поезда и заставил себя не плакать.

ГЛАВА 14

Эмбри

Прошлое

Патрокл…

Я отправляю тебе только этот е-мейл, но надеюсь, ты знаешь, что каждый день, когда ты не получаешь от меня письма, — это день, когда я хочу его тебе послать. В предстоящие годы я буду писать тебе письма в своей голове, но я должен был отправить хотя бы это одно единственное письмо.

Весь этот год я продолжаю все обдумывать. Неужели я неправильно все истолковал? Неужели я ошибался в том, что мы чувствовали, когда танцевали вместе, ошибался в том, как ощущался на мне твой взгляд, когда я называл тебя по имени? Неужели я неправильно понял то, как ты отреагировал, лежа подо мной, когда я тебя целовал?

Должно быть, все дело в Морган. Могу только представить, что она тебе обо мне рассказала, но, пожалуйста, знай, что все, что мы делали во время той недели, было согласованным... и необязательным. Эмбри, мне не обязательно быть таким человеком, если ты этого не хочешь. Для тебя я буду любым. Просто не исчезай.

Ахиллес.

***

Жизнь продолжалась. Она продолжалась в течение трех лет. Я недолгое время находился в южной части Тихого океана, на восемь месяцев отправился в Польшу, а затем на год в Ливенворт. Время между командировками я проводил дома, в Сиэтле, в гигантском доме моей матери, с видом на огромное озеро. Я играл с сыном Нимуэ, спорил с Морган, без интереса впутывался в любое разрушительное дело, которое мог найти, чтобы отвлечься от того, что видел и делал в Карпатии.

И чтобы перестать думать о Максене Эшли Колчестере.

Не прошло и дня, чтобы я о нем не думал. О танцах, поцелуях, о том, как ощущалась его толстая эрекция напротив моей. О его е-мейле, о его «я буду для тебя любым».

Я не мог позволить ему измениться ради меня. Я бы не стал. Это было совершенно несправедливо по отношении к нему — не говоря уже о том, что я не хотел, чтобы он менялся. Возможно, я был слишком испорчен, чтобы быть тем, в ком он нуждался. Возможно, я сопротивлялся самой идее о том, что он был тем, в ком я нуждался, но в душной тихой темноте ночи, когда мой мозг был затуманен после секса, алкоголя или чего похуже, — я знал правду. Возможно, со мной следовало бороться, чтобы добиться своего, прижать к стене или выстрелить в меня, но как только бы я сдался на милость Эшу, то был бы его целиком и полностью. Любое унижение, любое подчинение, все, что бы он ни захотел со мной сделать, я бы принял и наслаждался этим. Черт, я бы даже поблагодарил его за это.

И это пугало меня больше всего на свете.

Так было решено: никакого Колчестера. И ради него, и ради меня самого.

Вот так прошли годы.

***

Мир снова изменился. Я присел на корточках за креслом в столовой, в доме на озере, принадлежащем Вивьен Мур, ожидая, как из-за угла вынырнет Лир, а я смогу его схватить и притвориться, что ем его, словно великан-людоед, когда зазвонил мой телефон. Это была Морган.

Морган: Ты видел новости?

Я: Нет, я играю с Лиром, а затем мы будем есть. Кстати, ты придешь на ужин?

Морган: Просто включи новости, идиот.

Я дождался Лира, набросился на него и покусывал его щеки, а он хохотал и выгибался в моих объятиях. Обычно он был тихим маленьким мальчиком, серьезным и сдержанным, и только кузен Эмбри мог заставить его смеяться и визжать, поэтому всякий раз, когда я его видел, то заставить его смеяться было моей задачей. Возможно, это было извечное слабое место в моей «программе», потому что видеть смех и улыбки Эша доставляло мне столько же радости. Возможно, я просто не мог думать о том, что все эти серьезные люди проживают так серьезно свои жизни, тихо и торжественно воспринимают даже самые лучшие вещи в своей жизни.

Я бросил на диван неистово хихикающего Лира, щекоча его все еще по-детски упитанные ребра, потянулся к пульту.

— Еще! — умолял Лир.

Я взлохматил его темные волосы и включил телевизор.

— Кузина Морган сказала, что мы должны посмотреть новости вместо того, чтобы играть. Разве она не ужасна?

Лир кивнул, но он не суетился или не жаловался. Вместо этого он прильнул к моему боку и смотрел вместе со мной на большой плоский экран.

В новостях показывали Краков в огне.

«Карпатские сепаратисты бьют в центр оппозиции», — прочел я бегущую строку в нижней части экрана, и сразу стало ясно, что на этот раз все было иначе. Это были не спонтанные атаки на поезда и деревни. Происходящее вселяло настоящий ужас, было просчитанным, спланированным и безупречно выполненным. Пять зданий на главной площади, в самом центре города. Одновременная бомбардировка базилики Святой Марии. Девятьсот человек погибло.

И Мелвас Кокур, самозваный лидер «Карпатской Нации», взял на себя всю ответственность.

В зверстве не было ничего нового. Не было ничего нового с тех пор, как люди спрыгнули с деревьев и начали спорить о том, кому будет принадлежать тот или иной участок саванны. Но, возможно, лучшим свидетельством человеческой природы является то, что каждое зверство ощущается новым, ощущается таким же ужасным, как если бы снова и снова совершалось самое первое убийство. И это казалось новым. Это казалось другим.

Теперь это было похоже на войну, даже так далеко от Сиэтла.

Через несколько часов после этого мне позвонили, приказали вернуться в Украину.

***

Через неделю после того телефонного звонка я протащил свой вещевой мешок в свою комнату в казарме и вернулся во двор. База гудела из-за приездов и отъездов — буквально гудела. Вертолеты прилетали и улетали, Хамвеи и Джипы проезжали через ворота, и повсюду роились солдаты, все были заняты, все кричали и энергично двигались.

Я смотрел на них, чувствуя себя старшеклассником, пришедшим в первый день в свою новую среднюю школу. Все эти мальчишки казались такими... молодыми. И нетерпеливыми. Я задавался вопросом, сколькие из них действительно раньше сражались. Сколькие из них находились в обстреливаемых деревнях, пока безумно блеяли овцы, когда горели их загоны? Сколькие их них выносили кричащих детей от трупов их родителей, слышали резкий треск деревьев, звуки свистящих мимо пуль, и продолжали идти, зная, что их могут подстрелить и убить в любой момент? Колчестер был прав, когда вбил в меня здравый смысл годы назад. Я хотел сделать то же самое с этими мальчишками.

Я пошел в офис капитана, чтобы зарегистрировать свой приезд у своего нового руководителя, ожидая, какого-то парня по имени Марк, чье имя было записано в моем приказе о переводе. Но, сюрприз-сюрприз, капитаном моей новой кампании был не парень по имени Марк.

Им был Колчестер.

Я застыл в дверях, совершенно не готовый, мое сердце билось о мои ребра, словно пыталось сбежать из моего тела и устремиться к Эшу. К тому, кто жил в моих мыслях и фантазиях, и в призраках всех моих неправильных решений.

Он выглядел иначе. Словно с нашей последней встречи прошло не три года, а больше. Он потерял мальчишеские черты, присущие всем мужчинам немного за двадцать, и превратился в себя. Плечи стали шире, руки — крепче, челюсть — чуть более мужественнее, скулы — значительно эффектнее. Его кожа по-прежнему была того теплого бронзового цвета, который я помнил, возможно, стала немного смуглее под летним солнцем, а волосы все еще были темными, черными как вороново крыло, густыми и чуть длиннее сверху, чем раньше.

Хотя, выражение его лица, пока он смотрел на ноутбук на его столе, было таким же серьезным, как и раньше, уголки губ были опущены вниз, он, вероятно, назвал бы это неодобрением, но, учитывая этот полный рот, казалось, что он надул губы. Он проводил большим пальцем по лбу, пока читал, и я не мог перестать следить глазами за этим движением, вспоминая ощущения, которые оставлял этот палец на моем горле, когда скользил по линии моего подбородка.

Выражение его лица изменилось, когда он щелкнул мышкой и прочитал что-то новое. Едва заметный намек на улыбку показался в уголках его губ и глаз, а затем улыбка исчезла, и он покачал головой, как бы злясь на самого себя. Затем с неожиданной горячностью закрыл ноутбук и вздрогнул, когда подняв глаза, увидел меня в дверном проеме.

— Эмбри? — спросил он, словно не мог поверить, что это действительно я.

И в этот момент я бы сделал все, что бы он ни попросил, — все, что он ни захотел — просто чтобы услышать, как он снова произнесет мое имя.

Эш встал и обошел стол, и на мгновение я подумал, что он может меня обнять, может прижаться ко мне своим телом, как себе представлял тысячи раз, стоя в душе, но вместо этого он остановился, на достаточном для рукопожатия расстоянии, и протянул мне руку.

Для гребаного рукопожатия.

— Я думал, моим капитаном должен быть кто-то другой...

— Меня повысили всего несколько месяцев назад, и в итоге меня прислали сюда из-за опыта с сепаратистами, — вмешался Эш.

— О, — было единственное, о чем я смог подумать в ответ.

— Ты собираешься пожать мне руку, Эмбри?

Какой-то дерзкой части меня хотелось сказать «нет». Почему? Я не имел понятия, потому что, возможно, причина, по которой мы сейчас не обнимались, была во мне. В моих решениях. В моей трусости.

Он отдернул руку, темным взглядом прошелся по мне.

— Грубо не пожимать чью-то руку, — упрекнул Эш.

— Тогда прикажи мне ее пожать, если хочешь, — раздраженно сказал я. Раздраженный из-за того, как мой член дернулся, когда он взглянул на меня. Раздраженный, потому что все это неудобное напряжение было по моей вине. Раздраженный, потому что я мог бы быть его, если бы только ответил на его е-мейл три года назад.

— Пожми мне руку, — приказал Эш, провоцируя меня.

— Пошел на хер, — сказал я в ответ.

Глаза Эша сузились и заледенели, став замерзшим зеленым озером.

— Двадцать отжиманий, солдат.

— Что?

— Ты — старший лейтенант, правильно? И я — твой капитан? Это значит, что теперь ты — один из моих людей, и ты принадлежишь мне. Твое наказание зависит от меня, и ты не подчинился прямому приказу. Теперь падай на пол и сделай двадцатку.

Я уставился на Эш. Я имею в виду, реально вылупился, открыв рот, с недоверчивым выражением на лице.

— Но…

— Полагаю, — холодно сказал Эш, — что слова, которые ты ищешь — это «Да, сэр». И теперь ты сделаешь тридцать отжиманий из-за своего неповиновения.

Все еще уставившись на него с уязвленной гордостью, я упал на колени и раздраженно спросил:

— Именно этого ты хотел?

Он посмотрел вниз, туда, где я стоял на коленях перед ним.

— Да, — ответил он, все еще холодным голосом. — Именно этого я хочу. Теперь делай, что было сказано.

«Пошел на хер», — хотелось мне выплюнуть ему в ответ, но я был умнее. Я бы проиграл в битве силы воли с Эшем, и я не имел оснований на то, чтобы позже пожаловаться на это. У Эша была репутация выдающегося солдата, я знал, каким тупицей выглядел бы, если бы пошел и нажаловался, что мой капитан заставил меня сделать тридцать отжиманий, которые мне не хотелось делать.

Поэтому я опустился на руки, вытянул свое тело и сделал первое отжимание. Когда я поднимался на руках, то почувствовал через куртку резиновый протектор ботинок, жестоко впивавшийся в мою спину.

— Ты не сказал: «Да, сэр», — тихо произнес Эш. — Теперь сделаешь пятьдесят отжиманий.

Мне хотелось его убить. Хотелось подняться на ноги и бить его до тех пор, пока костяшки моих пальцев не начнут кровоточить. Хотелось обхватить этого ублюдка за шею руками и задушить. Что совсем не объясняло острую похоть, обхватившую основание моего позвоночника, и эрекцию, которая усиливалась всякий раз, когда отталкиваясь вверх, я чувствовал ботинок, надавливающий на мою спину.

— Я все еще ничего не услышал, лейтенант.

— Да, сэр, — сказал я сквозь зубы.

— Уже лучше. Теперь до самого пола. Если ты не сможешь этого сделать самостоятельно, то я заставлю тебя целовать пол каждый раз, когда ты будешь опускаться.

Я старался, но я делал только двадцать четвертое отжимание, а мои руки тряслись. Я был в фантастической форме (это не было проблемой), проблема заключалась в том, что его ботинок на моей спине, и фиг знает сколько килограммов веса сердитого Колчестера, опирались на меня. Я изо всех сил старался опуститься, а затем снова подняться, зная, что Эш не будет доволен моими усилиями.

— О, нет, — с досадой произнес Эш. — Похоже, нам нужно поцеловать пол.

Я жестоко выругался.

— Я не буду целовать пол, — прорычал я.

Ботинок исчез с моей спины, а затем Эш сел на корточки передо мной.

— Как насчет моего ботинка? — сказал он. — Вперед. Целуй его, и тогда мы оба будем знать, что ты правильно понес свое наказание.

— Я тебя ненавижу, — сказал я с тихой яростью. — Я так чертовски сильно тебя ненавижу. — Я проиграл, и мы оба это знали. Я всегда проигрывал, когда дело касалось Колчестера, потому что, когда дело касалось Колчестера, мне всегда хотелось проиграть.

Поэтому я опустился и поцеловал его ботинок.

Он пах кожей и сосновыми иглами, так и легким дуновением песка с сухого двора базы. Замша ощущалась неожиданно мягкой под моими губами, мягче, чем губы Колчестера, во время нашего поцелуя три года назад. Я слышал, как он медленно выдохнул, слышал стук моего пульса в собственных ушах.

На это мгновение тишины не было войны. Не было Карпатии. Не было Морган и не было напряженной истории между нами. На мгновение я даже забыл, что ненавидел себя.

На это мгновение тишины, когда мои губы были на ботинке Колчестера, вокруг царил только мир. Не было ни стыда, ни уязвленной гордости, не было сопротивления — лишь простое нефильтрованное существование. У меня из-за этого практически кружилась голова. У меня закружилась голова, изменилось дыхание, моя кровь двигалась по-другому, жизнь и раньше всегда была такой детальной? Такой полной? Каждая молекула так громко пела свою собственную песню, что я практически слышал, как говорят стены, и кричит пол?

— Эмбри, — услышал я Эша. — Эмбри, очнись. Эмбри.

Я почувствовал пальцы под моим подбородком, и меня направили, чтобы я стал на колени.

— Маленький принц, — пробормотал Эш. — Куда ты отправился?

Я моргнул. Я не понял этого вопроса, и он, похоже, это видел.

— Ты навис над моим ботинком, прижимаясь к нему с губами в течение полутора или двух минут, — объяснил он, его губы изогнулись в улыбке.

— Правда?

Он тоже стоял на коленях, достаточно близко, чтобы я мог видеть грани в зеленом отражение его глаз.

— Я не возражал, — сказал он, все еще улыбаясь. — Ты хорошо выглядел, находясь там.

Теперь я ощущал больше, чем запах его ботинок, я чувствовал его запах: дым, огонь и кожу, — настоящую кожу — не такую, из которой сделаны его ботинки, а ту, из которой делают ремни. И кнуты.

У меня дрожали руки. Я неловко вскочил на ноги, вытирая свой рот и пытаясь отойти на достаточное расстояние, но при этом не вылететь из кабинета.

Он удивился, наблюдая за мной.

— Ты в порядке?

Я не был в порядке.

— Могу я закончить свои отжимания в другой раз? Сэр?

Веселье испарилось, и Колчестер мгновенно качал головой.

— Ты сделал достаточно, лейтенант. Считай, что ты искупил вину. — Эш не извинился.

И я обнаружил, что не хочу, чтобы он это делал.

ГЛАВА 15

Эмбри

Прошлое

— Иди, или я тебя туда толкну! — крикнул Колчестер на Дага.

На заднем плане раздался теперь уже знакомый щелк, и нас чуть не сбило с ног взрывной волной, пронесшейся через коридор.

— На связь, — сказал я в рацию, хотя в моих ушах слишком сильно звенело, чтобы я мог услышать, ответили ли. Эш все еще кричал на Дага, не обращая внимание на взрыв; из коридора послышалось больше криков.

Всего три часа назад я и остальная часть группы Эша приехали в заброшенный город Каледония, чтобы создать форпост. Предполагалось, что это будет легко — или это воспринималось легкой задачей в эти дни — для нашей задачи не требовалось никаких пушек, только несколько прочных стен и несколько генераторов, достаточно было выбрать одно из эвакуированных зданий и укрепить его. Прочесывание других зданий в городке должно было быть поверхностным, неважным.

Это была ловушка. Гребаная ловушка. Все гребаное время.

Эш подумал, что шахта лифта — удачный путь, чтобы выбраться, и почти вся группа, которая была поймана в этой западне, спустилась в подвал, но, не хватало трех парней. Трех моих парней. Эш настаивал, что должен последним спустится вниз, и вначале я собирался ждать вместе с ним потому, что не мог переварить мысль о том, что он будет ждать в одиночестве, но сейчас, когда трое моих людей оказались на этой нейтральной территории между нижними этажами и верхними, занятыми врагом, я ни за что на свете не мог уйти.

— На связь, или я спускаюсь вниз, черт подери, — закричал я в рацию. Я попытался разглядеть хоть что-то в коридоре, но везде был только дым.

Иисусе. Меня назначили сюда две недели назад, и вот я скоро умру. В старом многоквартирном доме, за полмира от моей семьи, в метрах от человека, которого люблю. На гребаном линолеуме. Кто бы захотел сделать свой последний вздох на гребаном пожелтевшем линолеуме?

Что бы Эш не кричал Дагу, это сработало. Даг пробрался назад в шахту через открытые двери лифта, используя небольшую лестницу, прикрепленную к стене, продолжив путь. Эш повернулся ко мне.

— Готов?

Я покачал головой, указывая в коридор.

— Там еще трое наших, сэр.

Его зрачки немного расширились, когда я сказал «сэр», как и всю неделю с того странного момента с отжиманиями в его кабинете. С тех пор мы не общались, или, по крайней мере, не говорили ни о чем, что не касалось бы должностных обязанностей и войны, но этот момент между нами затянулся, и я не мог смотреть на его лицо и не вспоминать о том, как ощущалась кожа его ботинок под моими губами. У меня было такое чувство, словно он видел это во мне, словно он чувствовал запах отчаянного замешательства, горевшего в моей крови, но он не давил, не преследовал меня. Если уж на то пошло, у меня было такое чувство, что ему было немного обидно от того, что я держался на расстоянии, так что я уже дважды причинил ему боль из-за того, что я был слишком долбанутым, чтобы взять себя в руки и признаться в том, чего хотел.

Это было мучительно. Каждая минута.

Но сейчас все это осталось позади. Нужно было сделать слишком много, чтобы выжить здесь и сейчас.

— Я иду туда, — добавил я, снимая с плеча M4.

— Это небезопасно…

Я уже был в коридоре. Я в любом случае собирался пойти за находящимися в затруднительном положении солдатами. Я слышал, как Колчестер выругался позади, услышал громкий крик откуда-то из коридора, за которым последовали три автоматные очереди.

Моя рация затрещала, раздались слова людей, оказавшихся в ловушке в коридоре:

— Они здесь! Они на южной лестничной клетке... — рация снова затрещала, прерываясь громкими хлопками, которые я слышал, как по рации, так и вне нее.

Взрывная волна не задела пол и большую часть стен, но загорелись некоторые части стен — мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что это были деревянные двери в квартиры. Едкий запах горящей краски пронзил мой нос.

— Бля, — пробормотал я, пробираясь сквозь дым. Мой палец плотно прилегал к курку. — Бля, бля, бля.

Послышался треск. Раздался крик, я прошагал сквозь дым и обнаружил своих ребят, укрывающихся в дверном проеме, один из них сжимал кровоточащую руку.

— Я вас прикрою, — сказал я, стараясь говорить тихо, чтобы мой голос не разносился по коридору. — Идите к лифту.

Внезапно рядом оказался Эш — он следовал за мной в окутанный дымом тупик. Раздался крик на украинском языке, и Эш толкнул меня в проем и метнулся следом, глубины ниши едва хватало, чтобы нас скрыть. По краям его защитных очков отражался танец огня, из-под шлема стекала струйка пота и скользила по сильным изящным линиям его шеи. Он был напряженным, настороженным, но полностью контролировал себя, его напряженность подавлялась безграничным чувством спокойствия. Находиться рядом с ним в этом линолеумном аде было похоже на ощущение, когда прижимаешь ладонь к нагретой солнцем гальке или закапываешь пальцы в песок: по своей сути успокаивающим, приземленным, напоминающим о том, что такое настоящая сила.

Вот каким являлся Эш во время битвы. Неизбежность камня, сила бури и волн.

Он взглянул на меня и толкнул в плечо своим плечом.

— Мы выберемся отсюда, Эмбри.

Я нахмурился, глядя сквозь дым в конец коридора.

— А эти карпатские ублюдки не смогут.

Прямо сейчас мне было похер на то, почему сепаратисты хотели жить в своей собственной стране; мне было похер на все, за исключением того, что они пытались убить людей, которые мне были дороги, они пытались убить меня, так что, пусть идут нахер. Пусть идут нахер за то, что выбрали для жизни этот ободранный покрытый соснами кусок дерьма, а не страну, за то, что выбрали это чертовски уродливое дерьмо постсоветских времен, в котором я должен был умереть, пусть идут нахер.

— Эй, — сказал Эш, и я понял, что все еще хмурился. — Выбраться отсюда — задача первоочередной важности, хорошо? Жизнь важнее убийств.

По сигналу сквозь дым послышался треск.

Я опустился на колено, а Эш остался стоять, и у нас обоих пальцы нажимали на спусковые курки, пули стреляли в противника. Трое моих парней в конце коридора использовали шанс, чтобы бежать назад, а затем Эш дернул меня за плечо и начал идти назад.

— Пошли, лейтенант.

Я тряхнул плечом, отмахиваясь от него, остался на колене и продолжил стрелять. Я почти разобрал, откуда стреляли, почти, и если бы я подобрался чуть ближе...

— Эмбри, — сказал Эш. — Вставай, черт подери.

Я проигнорировал Колчестера и направился к следующему проходу. Я собирался пристрелить этих ублюдков, я это знал, и в моей крови слились ярость и уверенность, пульсируя по моему телу. Я их ненавидел, ненавидел это здание, ненавидел дым и облупившуюся краску, ненавидел холодный пот на своей шее, когда пули пронизывали стену вблизи от меня.

Они выпустили еще одну очередь пуль, короткие вспышки огня, и я, наконец-то определил угол, из которого стреляли. Пригнувшись, я двинулся в центр коридора и дал в них очередью, перемещаясь назад, не прикрываясь, потому что, да пошло оно все, я собирался пристрелить их, как собак…

В мое плечо ударило кувалдой.

Я отшатнулся, из меня выбило весь воздух, в изумлении, опустив голову, я посмотрел, откуда прилетела кувалда, но это была вовсе не она. На самом деле я не слишком много мог видеть в задымленной темноте — лишь растущее мокрое пятно на плече своей формы, прямо за тем местом, где заканчивался мой бронежилет.

А затем еще одна кувалда пронзила мою голень. Я почувствовал жар и рваную рану, горячая кровь лилась в мой ботинок, пачкая носок. Я только постирал гребаные носки!

— Дерьмо, — спокойно сказал я, а затем рассмеялся. Мой голос звучал так смешно, так мягко изумленно, словно я не мог найти ключи от своего Audi R8, или мои любимые часы, или что-то в этом роде. Все еще смеясь, я поднял свою пушку и продолжил отстреливаться, стрелял и стрелял, казалось, я это делал несколько веселых часов, но, вероятно, прошло всего несколько секунд.

Возможно, меньше, потому что Эш кричал на меня, явно расстроенный, явно в панике, и меня беспокоило то, что я видел, как паникует Эш. Мне больше нравилось, когда он был спокоен. Почему он не мог понять, насколько смешным был мой носок? И мой голос?

Я попытался ему рассказать, но когда заговорил, слова вылетали дрожащими толчками, и единственными словами, которые мне удалось произнести, были «кровь», «носок» и «Ауди». Он прикусил губу и перевел взгляд с моего кровоточащего плеча на то место, где кровь капала с моей ноги на пол.

— Маленький принц, — сказал он, его голос дрогнул. — Что ты наделал?

Пули прорезали линолеум рядом с нами, и я увидел момент, когда Эш снова стал камнем, минуту, когда он стал армейским капитаном, а не тем человеком, который однажды молил меня не исчезать. Он перекинул мою руку за свою шею и — словно пришла запоздалая мысль — поднял другой рукой свою штурмовую винтовку и выстрелил в дым. Мы отступали назад, он нес почти весь мой вес на своем крепком плече. Легкомыслие исчезло, и пришла боль, крадя дыхание и мысли, словно крюк в животе, который не позволял расширяться моим ребрам.

— Северная лестница, — сказал Эш, когда мы приблизились к лифтам. — Ты не сможешь спуститься вниз по этой шахте прямо сейчас. — Он увидел выражение моего лица и добавил: — Я буду рядом с тобой. Но тебе нужно идти первым.

Боль лишила меня моей воли, я не мог спорить. Я позволил Эшу положить меня на пол, а затем сделал, как меня попросили, и подполз к лестнице, пополз, двигая одной рукой и одной ногой, оставляя за собой кровавый след. Эш продолжал стрелять, уклоняться от огня, и бросил в коридор одну или две гранаты, крича в рацию, общаясь с нашими людьми, находившимися внизу — он воевал в одиночку, сам по себе, в одиночку отражал тяжесть злого умысла и, в то же время, спасая всех нас.

Я добрался до лестницы, трясущейся рукой вытащил пистолет, на случай, если он понадобится. Но этого не произошло. Через мгновение Эш присоединился ко мне, захлопнул за собой дверь и вытащил фонарик. Теперь тряслось все мое тело, яростно дрожало, боль проносилась по каждому моему нерву жестоким электрическим жаром, и были моменты, когда, казалось, что жизнь затухала и пробуждалась: темнота, затем Эш со своим фонариком, затем снова темнота.

— Маленький принц, — сказал он. Его голос был так далеко и в тоже время так близко. — Оставайся. Останься со мной.

Я пытался. Я действительно пытался. Но, несмотря на адреналин, пронзавший мое тело, я не мог отдышаться, не мог сдержать темноту, затмевающую мое зрение. Я помню, как ухватился за куртку Эша и велел ему оставить меня, спасаться. Я помню, как он быстро поцеловал мой шлем.

— О, нет Патрокл, — сказал он. — Ты здесь не умрешь.

Я все еще не уверен в том, что произошло дальше. Меня несли, это я точно знал, и было больше выстрелов, больше моментов, когда паника и адреналин ввергали меня в состояние своего рода настороженной жертвы, из-за которой у меня сильно билось сердце, и из меня все быстрее и быстрее выливалась кровь. Я помнил момент, когда сидел на земле, а Эш стащил рюкзак с плеч мертвого карпатского солдата и просматривал содержимое. Еще один момент, когда я слышал, как он сыпал проклятиями, множество раз пытаясь позвать на помощь по рации, но ответа не было.

А затем настал момент, когда я, наконец-то постепенно полностью выплыл из туманного слоя странных снов, и увидел перед собой сапоги Эша, а рядом со мной кучу из рюкзаков и наших бронежилетов. Наступила ночь, и она пришла в лес вместе с мстящей, стремительной темнотой, словно слой краски под пологом деревьев. Также она принесла легкий ветерок, который словно касался моей кожи своими прохладными пальцами. Я задрожал.

Сапоги замерли.

— Разводить огонь слишком опасно, — сказал Эш, — но я могу дать тебе свою куртку. Возможно, мы побудем здесь некоторое время; я не могу ни с кем связаться по рации, чтобы нас эвакуировали, а еще мы отделились от всех остальных. Я снял твой бронежилет и обработал твое плечо — и свой, чтобы было легче тебя переворачивать — но мы должны будем их снова надеть в ближайшее время. Как ты себя чувствуешь?

— Я... — Я был словно в тумане, но мне не было страшно. Был немного слабым, наверное, а у меня во рту был привкус металла, но я не был мертв, не умирал и не извивался в агонии. Так что это определенно было приятным сюрпризом.

Сапоги возобновили движение, и сейчас я заметил руки Эша, беспокойно сжимавшиеся и разжимавшиеся у его бедер, пока он вышагивал.

— Солдаты Карпатии носят морфий в своих аптечках первой помощи. Ты стонал, когда я тебя перевязывал, поэтому я дал тебе немного. Это будет нашим маленьким секретом.

Морфий. Это объясняло размытость сознания, то, как ощущалась боль — словно она кричала на меня из дальней комнаты. Я изо всех сил попытался сесть, размытость быстро превратилась в головокружение, и крики боли начали приближаться. Но я справился, прислонившись к дереву и сделав несколько медленных вдохов, пока Эш продолжал вышагивать по нашему временному лагерю, словно запертый в клетке тигр.

Я осторожно приподнял пальцами куртку — рукав был бесцеремонно разрезан, вероятно, для того, чтобы Эшу было легче добраться до моего пулевого ранения — и я пощупал повязку. Я чувствовал запах антисептика, видел, в каком месте он вытер кровь, как смог, и полюбовался на аккуратные линии пластыря и бинта. Моя лодыжка была обработана с такой же заботливой осторожностью.

— Ты не так уж плох в этом, — слабо сказал я. — Тебе следовало стать врачом.

— Если бы я был врачом, то не оказался бы здесь, чтобы спасти твою жизнь, — прорычал он, а затем настоящая острая боль оборвала его голос. — Какого хрена ты думал, Эмбри?

— Я не знаю. — Моя ярость на солдат Карпатии прошла. Исчез даже кайф, который я обычно чувствовал после столкновения с врагами — исчез вместе с вытекшей из меня кровью, ослаб под воздействием морфия. — Я должен был остаться.

— Блядь, да, ты должен был, — огрызнулся Эш. — Ты чуть не умер сегодня и из-за чего? Из-за сепаратистских засранцев в городишке, название которого никто не знает?

Я посмотрел на него в темноте. Во мне исчезло опьянение сражением, но я узнал все его признаки в Эше. Эш не каменел от него, как некоторые парни, и не чувствовал головокружения, как иногда случалось со мной. Он вибрировал от него, словно схватился обеими руками за оголенный провод. Его глаза сверкнули в темноте, напряжение грохотало в его теле. Он из тех, которому нужно было выпить, трахнуться или подраться, или все сразу — таким человеком, которым часто был я, но с Эшем, это ощущалось по-другому. Такое горячее, отчаянное возбуждение было иным, когда оно прожигало человека столь же могущественного, каким был Эш, такая неугомонность была опасной, когда заражала человека, который не привык к тому, чтобы выходить из-под контроля.

Сейчас Эш был опасен. Находиться с ним рядом было небезопасно.

А я? Был ли испуган? Чувствовал ли я беспокойство рядом с человеком, который выглядел так, будто голыми руками хотел разорвать на части и меня, и весь мир?

Не-а.

Более того… я ощущал какое-то останавливающее сердце благоговение, какой-то восхитительный ужас, такой, который ощущают рыцари в легендах, когда понимают, что та женщина, которую они встретили у реки — это великая и ужасная королева фей, которая сейчас съест их живьем.

Я уставился на Эша, когда он остановился и встал передо мной, о чем-то меня спрашивая. Я изо всех сил старался выбраться из вызванной морфием дымки и сосредоточиться на настоящем моменте.

— …желание смерти, — сказал Эш. — Ты хочешь умереть? В этом дело? Ты так сильно меня ненавидишь, что заставил бы меня на это смотреть? Что заставил бы меня нести за это ответственность?

— Ты ни в чем не виноват, — ответил я. Морфий и боль сделали мой голос усталым. Обеспокоенным.

— Хрена с два, я не виноват, — прошипел Эш, мой слабый голос никак не мог сдержать его гнев. — Ты, правда, веришь, что я смог бы передать твоей матери сложенный флаг и просто уйти, словно не имел к этому никакого отношения? Я защищаю всех своих людей, но ты... — Его голос дрогнул, и он отвернулся, жестоко пиная упавшую ветку. — На хер тебя и твою смерть, Эмбри. Пошел ты на хер.

Вспоминая первый день, когда мы встретились, я попытался пошутить и потерпел неудачу:

— Я бы предпочел, чтобы все было как раз наоборот.

В мгновение ока Эш оказался на мне, оседлал мои бедра, одна рука отдернула назад мою голову, поэтому мне пришлось смотреть ему в лицо.

— Не играй со мной в игры, — тихо сказал Эш. — Не сегодня ночью. Не после того, что ты сделал. Ты не захочешь узнать то, о чем я сейчас думаю.

Я едва мог дышать. Мое плечо ныло от боли, а мой увеличивавшийся член кричал от голода. Я был во власти монстра — в руках рассерженного бога, — и я как никогда ощущал себя живым. Это было как тогда, когда я целовал его ботинок, как в тот первый момент, когда меня подстрелили в деревьях — весь мир ожил, гудел лес и шелестели листья, и если б я внимательно слушал, то понял, что моя кровь и мое сердце были частью этой невероятной симфонии магии и музыки, что все время играла. Быть с Эшем сродни моему опьянению от битвы, хрупкость жизни была столь очевидна, нервное возбуждение от того, чтобы уцелеть после этого было столь волнующим. Чтобы остаться в живых после Эша.

— Возьми, — сказал я, мои фантазии, появившиеся много лет назад, возвратились и заставили меня пошевелиться под ним.

— Что? — тихо спросил он.

— Возьми то, что тебе причитается. Возьми то, что ты заслуживаешь за спасение моей жизни.

Его губы раскрылись, а глаза закрылись, и он еще сильнее оттянул назад мою голову, обнажив горло.

— И что именно мне причитается? — спросил он. — Чего именно я заслуживаю?

Я встретился с ним глазами, которые были почти черными в темноте.

— Все, что пожелаешь.

— Я хочу, чтобы ты лежал на земле со слезами на глазах. Думаешь, ты хочешь мне это дать?

— Нет, — я сглотнул. — Я хочу, чтобы ты это у меня взял.

Он застыл.

— Позвольте мне поблагодарить тебя, — молил я. — Позволь мне сделать так, чтобы ты чувствовал себя лучше. Используй меня. Используй меня, как тебе нужно.

— Ох, именно этого ты хочешь, да? — выдохнул Эш. Он наклонился, его бедра на моей пульсирующей эрекции, и я почувствовал его собственную несгибаемую выпуклость, прижавшуюся к моему животу. Она была огромной. Он мог бы разорвать меня на части. — Ты не позволил мне заполучить тебя в любое другое время, не после поцелуев, не после любовных писем, но позволяешь сейчас, когда истекаешь кровью, а я в ярости, вот когда ты открываешь себя для меня? Вот когда я все получу?

Как мне заставить его понять? Что это должно было быть именно так? Что меня нужно завоевывать, а не обхаживать? Потому что это было ново и для меня; только с Эшем существовала эта часть меня. Я все еще едва мог подобрать слова к этому в моей голове.

Но, возможно, он увидел это на моем лице. Возможно, он уже знал ответ. Он наклонился и укусил мою шею — не мягко, а сильно, так яростно, что я закричал. Его рука оставила мои волосы и начала нетерпеливо дергать за застежки на липучке и за молнии на моей форме, снимая ее с меня, немного заботясь о моем плече, но недостаточно, чтобы я чувствовал ласку. Он все еще был в ярости, все еще был монстром, все еще был темным и неистовым принцем из сказки, а я был тем человеком, которого он спас.

Мою футболку сняли так же грубо, и не было ни восхищения, ни ласки, ни поглаживания, ничего, что могло бы отвлечь Эша от его неумолимого гнева. Он слез с меня, и в один момент я сидел у дерева, а затем меня опрокинули на рюкзак. Нетерпеливые руки потянули за нейлоновый пояс, стянули мои штаны до бедер. Воздух был прохладным — а не холодным, но близко к этому — и я почувствовал, как побежали мурашки по моей спине, по бедрам и по твердой плоти моей задницы.

Сквозь морфий и боль пришел небольшой момент смущенной паники — что я делал? Никогда не было такого, чтобы я был бесцеремонно раздет и неприкрыт, чтобы со мной обращались как с удобной дыркой для траха...

Но мысль об этом, о таком бесчеловечном отношении, когда обычно мои любовники обожали и боготворили меня, привела меня опасно близко к тому, чтобы излиться фонтаном спермы на этот рюкзак.

Эш надавил предплечьем на мою поясницу, пригвоздив меня к месту, и принялся размазывать вазелин в нужном месте, который достал из аптечки первой помощи.

— Именно этого ты хочешь? — спросил он не так уж холодно. Кончик пальца прижался к моему входу, скользнул внутрь по костяшку, и я дернулся в обратном направлении. Это казалось неправильным, мое тело интерпретировало вторжение как боль, но я делал это достаточно раз, чтобы переписать это чувство как удовольствие. Через несколько секунд Эш добавил второй палец, все глубже и шире, и задел мою простату.

— Ответь мне, — потребовал Эш. — Именно этого ты хочешь?

— Да, — застонал я.

— Ты позволишь мне использовать тебя, не так ли? Оттрахать тебя так, как я хочу?

Ловкие пальцы исчезли, я снова застонал, бессознательно раскачивая бедрами, чтобы создать трение моего члена о рюкзак.

— Да, — пробормотал Эш себе под нос. — Да, ты этого хочешь.

Я оглянулся назад, не ожидая увидеть то, что предстало предо мной: Эш без куртки, футболка облегает его мускулистые плечи и грудь, бицепсы одной руки то напрягались, то расслаблялись, когда он трахал себя в смазанный вазелином кулак, через расстегнутую ширинку штанов. Все в нем передавало его власть надо мной, его право взять то, что он хотел: тот факт, что он все еще был полностью одет, это резкое скольжение члена в кулаке, его предплечье все еще жестко прижимающее меня к месту.

Наконец, когда член стал достаточно скользким и блестящим, Эш наклонился ко мне, все так же удерживая меня на месте, и вжался широкой головкой члена в мой вход. Он казался огромным, невыносимо большим, монстром, и я извивался и ойкал, инстинктивно пытаясь избежать насилия.

— О нет, — вздохнул Эш. — Ты не ускользнешь так легко. — Он просунул под меня руку, под таз, чтобы я больше не смог двигаться вперед, а затем продолжил вторжение, его сильно разбухшая головка протиснулась через первое кольцо мышц, а затем через второе.

Это не было ни с чем несравнимо. Грубость, боль от моих огнестрельных ранений, морфий. Годы нужды, желаний и мастурбации украдкой от мыслей столь же испорченных, как и то, что сейчас происходило. Было больно, так ужасно больно, что у меня перехватило дыхание, и все же мой собственный член ощущался твердым как камень, мокрым от предсемени и пульсирующим от жара нужды.

Его ногти разжигали огонь на моей спине, и я выгнулся в ответ, от чего Эш безжалостно рассмеялся позади меня. Он толкнулся еще на один дюйм, из-за нового угла его головка прижалась к выступающей железе на моих внутренних стеках, и я упал в пьянящем морфийевом экстазе. Теперь мое тело полностью распласталось на рюкзаке.

Эш последовал за мной, устремляясь вниз до тех пор, пока вся его длина не оказалась внутри меня.

— Бля, как же горячо в твоей заднице, — прошипел он, казалось, почти разозлившись на то, как хорошо ему стало. Он придавил меня своими бердами, вышел из меня на несколько дюймов и начал раскачиваться туда-сюда, чтобы тереться о то место внутри меня.

— О, боже, — пробормотал я. Мои бедра терлись о рюкзак — это был рефлекс, я бы не смог остановиться, даже если бы захотел, и позади меня послышалось еще больше жестокого смеха.

— Ты собираешься кончить, как подросток, изливающийся на подушку? — Его рука скользнула мне под горло и надавила, от чего я выгнулся к нему. Теперь Эшу было удобно говорить мне на ухо и одновременно медленно двигаться во мне, словно поршень, то вставляя в меня свой член, то высовывая его. — А?

Я яростно вздрогнул, дьявольский жар пронзил мой пах. Яйца подтянулись, бедра так напрягались, что причиняли чуть ли не больше боли, чем огнестрельное ранение в голени, а морфий возводил все это на грань реальности. На мгновение мужчина позади меня с холодным смехом и унизительными насмешками действительно стал испорченным сказочным принцем. На мгновение это стало тем, что произошло несколько лет назад в тот день, когда он стоял надо мной, придавив ботинком мое запястье — после того, как победил меня на тренировке, и перевернул меня, чтобы окончательно закрепить мое поражение самым полным из возможных способов.

Эш удерживал руку на моем горле, и уронил голову, отдавшись ощущениям. Он трахал меня, его толчки становились глубже и жестче, они были достаточно сильными, чтобы каждое движение отражалось болью в моем плече, достаточно сильными, чтобы ослабить перевязку на моей ране.

— Бля, — сказал Эш себе под нос, — именно это мне и было нужно. Проклятье, не двигайся… — Мои бедра снова терлись о рюкзак, мой оргазм был лишь в нескольких секундах, — …не двигайся, черт побери! Я хочу, чтобы ты не двигался.

Это все, что мне было нужно: это явное подтверждение того, что он действительно использовал меня, что прямо сейчас для него я был всего лишь тугой дыркой, которая не могла сопротивляться. И я кончил, потираясь о рюкзак, сексуально озабоченный подросток, как он и сказал, а не мужчина с несколькими подтвержденными убийствами и гаражом, полным спортивных автомобилей. А Колчестер был внутри меня, Колчестер удерживал меня за горло, Колчестер показывал мне ту часть себя, которая была наполнена безграничной жестокостью и эгоистичной животной силой. Колчестер, Эш, мой капитан, пронзал мое тело своим членом, как завоеватель, как король.

И мой оргазм все длился, длился и длился, густые полосы спермы забрызгивали рюкзак, а Эш удерживал мое тело изогнутым, чтобы было удобно наблюдать за всем этим через мое плечо, словно я демонстрировал ему шоу. И как только я излился, он толкнул меня на рюкзак и отпустил, словно мой оргазм разозлил его и в тоже время возбудил сверх меры. Почти весь его вес был на мне, я чувствовал, как мышцы его бедер, живота и груди работали вместе, чтобы он толкался в меня мощными бедрами, работали над тем, чтобы похоронить во мне этот член глубоко, жестко и быстро. Я мог лишь дышать, мог лишь сдерживать рваные гортанные стоны, так и норовящие вырваться из моего горла; все дело было в его массивном теле, распластанном поверх моего, а еще в этом огромном члене, неумолимом, жадном и неудовлетворенном, решившем выжать из меня все, чего он хотел, прежде чем кончить самому.

Эш, казалось, потерялся в себе, его выпады и резкие реплики, что были раньше, исчезли, он снова и снова меня пронзал, было слышно лишь неровное кряхтение, чувствовалось лишь неумолимое вторжение члена.

И тут, без предупреждения, его зубы вонзились в мое плечо, и он взорвался шквалом садистских толчков, из-за которых у меня на глаза навернулись слезы. Я ощутил ожог его спермы, его горячие струи, а еще чувствовал, как из огнестрельной раны вытекает свежая кровь и течет по моей груди, и сквозь слезы пришло странное головокружение. Колчестер — Эш — только что меня оттрахал до потери сознания, только что излился в меня, и тот же момент кровь вылилась из меня, словно он был вампиром, королем фей или волком. Я ждал этого четыре года, и это было смертоноснее, жестче и красивее, чем я надеялся.

Мгновение мы просто лежали, Эш все еще был распластан на мне, а затем — невозможное — он снова начал двигаться внутрь меня. Все еще чертовски жестко.

— Надеюсь, ты не думал, что так легко отделаешься, — пробормотал он мне на ухо. Он переместил свой вес и приподнял вверх мое тело, и я почувствовал, как тонкие струйки крови просачиваются из моей раны и спускаются вниз по животу. Кровь меня не волновала, и определенно, не было похоже, что она волновала Эша, судя по тому, как он растопырил пальцы под лунным светом, чтобы ее рассмотреть.

Больше перемещения и движения, а затем мой быстро разбухающий член встретился с теплой ладонью, покрытой вазелином. Его пальцы сомкнулись на мне, и мои глаза с трепетом закрылись по собственному желанию. Эш подвесил меня между двумя реальностями: реальностью его толстого члена, поглаживающего меня изнутри, и реальностью его скользкого кулака, двигавшегося туже и жестче, чем делал я сам, но каким-то образом даже идеальнее по той же причине.

— Я собираюсь... — я замолчал, это уже происходило, темный смех Эша звучал в моих ушах, пока он продолжал передергивать мне во время моего оргазма. Через несколько минут он снова кончил с низким рычанием и вышел из меня после того, как его конвульсии замедлились. Я думал, что на этом все, но когда я увидел — что-то совершенно невероятное — что он все еще был твердым, то знал, что это не так. Он перевернул меня на спину и с нетерпением стянул мои сапоги и брюки, а затем снова вошел в меня.

— Тебе нравится, быть оттраханым вот так? — спросил он, прижимаясь грудью к моей груди, животом — к моему животу, теперь мой член был зажат между плоскими мышцами наших животов. Всякий раз, когда он отстранялся, на поверхности его идеально вылепленного пресса появлялись мазки крови и предсемени.

Мы оба застонали при виде крови.

— Да, — удалось выдавить мне.

О, боже, мой член ни за что бы ни смог снова подняться, ни за что не смог бы кончить, но это произойдет, я уже это чувствовал. Эш наклонил голову, чтобы прихватить губами меня за подбородок, и я повернулся к нему и смотрел на его лицо лихорадочными глазами. Теперь он был всего лишь полумонстром, и в его лице я снова видел своего Ахилла, мужчину, который танцевал со мной, и было ли неправильно, что я так жаждал их обоих? И мужчину, с которым танцевал, и мужчину, который вбивался в меня?

И тут Эш замер, лишь на мгновение, и рукой провел по моей щеке.

— Ты так прекрасен в лунном свете.

Он просунул под меня руку, обнимая и трахая. Его теплые твердые губы нашли мои и поцеловали, из-за чего воздух покинул мои легкие. Когда мы кончили, мы кончили мягко и болезненно, наши пальцы вонзились в спины друг друга, а наши зубы — в шеи друг друга.

До этого момента я никогда не был религиозным или одухотворенным. Впервые в жизни я почувствовал, что бог может существовать, и если был бог, он или она создали человечество именно по этой причине, именно для этого липкого, перехватывающего дыхание, эротического болезненного момента.

После Эш вытер и снова перевязал рану, которая открылась, дал мне вторую дозу морфия, использовал остатки марли и спирта, чтобы очистить кровь и сперму, которые окрасили нас обоих.

— Конечно же, это должно было быть кровавым, — пробормотал я, новая порция морфия уже текла по моим венам.

— Хм? — спросил Эш, проверявший мою повязку.

— Это просто... это кажется правильным. Что все произошло именно так. С болью и насилием.

Эш молчал, пакуя вещи, а затем, помогая мне надеть футболку и куртку.

— Все не должно произойти именно так, — наконец-то сказал он. — И в следующий раз произойдет не так.

— Ты говорил это в своем письме, — сказал я.

Эш привел все в порядок, а затем сделал что-то неожиданное: лег рядом со мной и прижал меня к своему боку, мое раненое плечо было вверху, а голова на его груди. Это было немного нелепо — я был выше, отчего мои ноги чуть выступали дальше его ног, но, тем не менее, это ощущалось хорошо. Это ощущалось правильно.

— Я сказал именно то, что думал, — сказал мне Эш. — Я могу быть любым мужчиной, каким ты захочешь. Так долго, пока могу быть твоим мужчиной.

Я вздохнул.

— Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня.

— Эмбри, это брехня...

— Нет, — прервал я, — ты не понимаешь то, что я говорю. Нет, «я не хочу, чтобы ты менялся ради отношений», а «я вообще не хочу, чтобы ты менялся, особенно ради меня, потому что я хочу, чтобы ты был таким, какой ты есть». Кроме того, не думаю, что ты сможешь измениться, Эш. Думаю, ты мог бы попробовать на какое-то время. Думаю, ты мог бы это скрыть, если бы пришлось. Но я думаю, что внутри тебя всегда будет зудящий темный угол, кричащий в темноте, чтобы его высвободили. Это съест тебя изнутри.

Мы долго лежали, слушая ветер в листьях и звуки ночных животных. Рука Эша лениво скользила по моей руке, и, несмотря на самый грубый секс, который у меня когда-либо был, несмотря на пулевые ранения и на то, что мы застряли посреди зоны военных действий, я почувствовал какое-то приятное умиротворение. Я понял, что все дело было в Эше. Эш заставил меня это почувствовать. Чувствовать себя защищенным и лелеемым, хотя я уже был очень хорош в том, чтобы защищать и лелеять самого себя. Но все было иначе, когда это исходило от кого-то другого, полагаю, все социальные пружины человеческого мозга были созданы, чтобы вознаградить чувство внимания, исходящее от другого человека.

Впрочем, это не казалось какими-то пружинами. Это было похоже на раскаленную магию, тайную алхимию, которые были созданы скольжением его пальцев по разорванному рукаву моей куртки и устойчивыми ударами его сердца под моим ухом. Забавно, что он предупреждал меня, что я окажусь на земле со слезами на глазах, и именно так и было, я лежал на земле с глупым счастливым теплом, покалывавшим мои веки, за исключением того, что мое тело заполняла его теплота, а мои слезы скатывались на его покрытую курткой грудь, а не в грязь.

— Не знаю, почему я такой, — сказал Эш после нескольких долгих минут. — И я перехожу от принятия вещей, которых хочу, к ненависти из-за того, как они мне нужны. Но если ты, Патрокл, не возражаешь из-за того, какой я, то я постараюсь не беспокоиться об этом. До тех пор, пока ты не исчезнешь.

— Я покончил с бегством от тебя, — честно сказал я. — Я пробовал, и это не имело значения… ты преследовал меня, куда бы я не поехал.

— А ты преследовал меня, — пробормотал он, переворачиваясь, чтобы снова прижаться губами к моим губам. — Мой маленький принц.

И вот так начался очередной акт нашей трагедии.

ГЛАВА 16

Эмбри

Настоящее

Вертолет коснулся земли с толчком, но Грир не проснулась. Я ее не виню — между похищением и спасением, последние четыре дня были для нее адом, на самом деле, адом для всех нас, но больше всего для нее. Я помню ее лицо в окне, когда Мелвас касался ее. Еще я помню ее слезы и связанные руки, хватающиеся за меня, когда я стоял у ее постели позже.

Я уже однажды чувствовал такое и сам — этот дезориентированный прилив благодарности и страха, любви и саморазрушения. Как я мог ей отказать, когда требовал того же самого от Эша после того, как я чуть не умер?

Как я мог отказать ей, когда это означало отказаться от прошлых и нынешних версий меня?

Вертолетная площадка в Кэмп-Дэвид заполняется людьми, когда винты вертолета замедляются, и я ожидаю, что Люк или какой-нибудь другой агент будет ожидать у двери. Не знаю, почему, ведь я должен был знать, что там будет Эш, стоящий с глубокими кругами под глазами и черной щетиной, которая перешла в стадию густой и восхитительно отросшей. Он опускает голову, чтобы забраться внутрь, и его лицо, когда он видит Грир, меня пронзает из-за всех тех чувств, которые у меня появляются — ревности, любви и гордости. И гнева, гнева больше всего. Не самый старый гнев, который мне принадлежит, но достаточно старый. Гнев войны.

Этот пронзающий взгляд на лице Эша — из-за Мелваса. Эта единственная слеза скользит по щеке Грир, когда она открывает глаза и понимает, что она в безопасности дома, и ее сэр здесь, чтобы поднять ее на своих сильных руках — эта слеза так же лежит на плечах Мелваса. И хреново то, что слеза и взгляд могут иметь такое же значение, как и пуля в моем плече, как и горящая деревня, как и тела мужчин, которых я поклялся защищать в тех богом забытых горах. Но мне все равно. Мне просто все равно, и я обещаю себе здесь и сейчас, что Мелвас больше не сможет причинить боль людям, которых я люблю. Я об этом позабочусь, так или иначе. Каким-нибудь образом.

Эш расстегивает ремни безопасности Грир и выносит ее из вертолета. Я следую за ним, чувствуя себя странно неуместно, пока мы направляемся к большому дому. Ветерок начала лета развевает длинные светлые золотистые волосы Грир, развевает воротник рубашки Эша, и они так красивы вместе, идеальная пара, Герой Америки и Любимица Америки. Картинка для идеального любовного романа.

И где остаюсь я?

Эш распускает из дома всех, кроме меня, и мы вместе проходим в хозяйскую спальню. Я опускаюсь в кресло в углу, до этого момента, не понимая, насколько я измотан. Все мое тело, казалось, растеклось по обивке, меня окутало обреченное изнеможение. Я наблюдаю, как Эш осторожно кладет Грир на край кровати. Она смотрит на него снизу вверх серыми глазами, такими пустыми и усталыми, что я вынужден отвести взгляд.

— Маленькая принцесса. Я собираюсь раздеть тебя и вымыть, — объясняет он, — а потом ты поспишь.

Она не отвечает, просто поворачивает голову, чтобы отвести от него взгляд.

Эш ловит ее подбородок, и когда говорит, его голос такой же нежный и глубокий, как в тот момент, когда он обещал любить ее в болезни и здравии.

— Правильный ответ: «Да, сэр».

Эти слова освещают жизнью ее лицо. Она смотрит на него, словно на самом деле видит его в первый раз, и, с дрожащим подбородком, и хриплым голосом, отвечает:

— Да, сэр.

Он смотрит на меня из-за плеча.

— Подожди здесь, Эмбри. Нам нужно с тобой поговорить после того, как позабочусь о своей жене.

Я киваю, откидываю голову на спинку кресла, и это последнее, что я помню. Меня побеждает изнеможение.

***

— Эмбри.

Открываю глаза, и я вижу нависшего надо мной Эша, со странным выражением лица. У него мокрые волосы, а капли воды все еще покрывают его голую грудь, но он надел пару спортивных штанов, которые низко сидят на его бедрах. Я украдкой смотрю на кровать и вижу накрытую одеялами стройную фигурку. В вечернем солнце, светящем через окно, я вижу на подушке блеск светлых волос.

— Она заснула, едва я ее положил, — говорит Эш.

— Ты выглядишь так, будто тебе тоже неплохо бы немного поспать.

Эш проводит рукой по лицу.

— В любом случае, я не могу спать без Грир. Это было более чем невозможно из-за того, что я знал, что вы двое были где-то там.

— Теперь она в безопасности.

— И ты тоже. Пойдем в мой кабинет, позволим Грир отдохнуть.

Мы уходим, тихо закрывая за собой дверь спальни, и направляемся в кабинет Эша, комнату, покрытую деревянными панелями, с большим столом и несколькими заставленными книжными полками. Он предлагает мне сесть на диван возле больших окон, а сам садится на кресло рядом. Несколько мгновений мы оба смотрим в окно на высокие, покрытые листвой деревья, осины, клены и дубы, зеленые и летние, и так отличающиеся от вечнозеленых низких деревьев Карпатии.

Затем он переводит взгляд с окна на меня.

— На ней свежие следы от укусов, — говорит он.

Я все еще пытаюсь понять, как ответить, когда он говорит:

— Скажи мне, что это ты, Эмбри. Скажи мне, что это был ты, а не он.

Я вздыхаю.

— Это был не он. Я… после того, как я ее нашел… — Усталость не помогает сложному вихрю чувств и страхов, и меня поражает чувство вины. — Мы никогда не говорили о том, что произойдет между нами тремя. О правилах. Я не подумал, что это неправильно, потому что мы не установили никаких границ.

— У нас не было времени установить границы, — его взгляд и голос по-прежнему наполнены каким-то равнодушным спокойствием. Я сопротивляюсь желанию вздрогнуть или отвести взгляд, зная, что он это увидит. — Ты ее трахнул? Только вы вдвоем?

— Это не похоже на то, чем кажется, клянусь. Мелвасу не удалось ее изнасиловать, — говорю я на одном дыхании, — но он трогал ее. Если бы ты ее видел, Эш...

Эш встает и подходит к окну, прижимая предплечье к стеклу и наклоняясь вперед. Поза подчеркивает мышцы рук и плеч, место, где его спортивные штаны свисают с острых тазовых костей и облегают упругую задницу.

— Что, Эмбри? — говорит он, и это все в его голосе, в его раненом, горьком голосе. — Что бы я сделал, если бы ее увидел?

Усталость отступает, мое положение в качестве вице-президента отступает, все отступает, и я делаю то, что вообще редко делаю, за исключением тех случаев, когда пытаюсь извиниться. Я иду и встаю на колени у его ног, наклоняюсь, чтобы прижаться губами к вершине одной его стопы. Около его лодыжки я вижу небольшой участок темных волос, узелок сухожилий, и ощущаю легкий мыльный запах его недавнего душа.

Он замирает, не произнося ни слова, не двигаясь. Я переключаюсь на другую ногу, позволяя губам задержаться на его коже достаточно долго, чтобы почувствовать, как она нагревается под моим ртом.

Наконец Эш говорит почти безразличным голосом:

— Ты кончил? А она кончила?

— Да, — прошептал я ему в ногу.

— Ты думал обо мне?

— Проклятье, Эш, ты же знаешь, что мы думали.

— Правильно говорить: «Проклятье, сэр».

— С таким же успехом ты мог бы находиться в комнате вместе с нами. Сэр.

— Ты притворился, что принуждаешь ее?

Эти слова укололи, застряли во мне, словно умело пущенные стрелы. Я в отчаянии поднимаю на него взгляд, и Эш жалеет меня, наклонившись, проводит пальцами по моим волосам.

— Именно это ей было нужно, маленький принц. И чего она хотела.

Я опускаю глаза от стыда.

— Ах, — говорит он. — Ты этого тоже хотел.

Мои руки дрожат, и он встает на колени и обхватывает мои ладони обеими руками. Они крепкие и теплые, как и он.

— Я вошел, она была связана… я имею в виду, связана клейкой лентой. Лодыжки и запястья. С кляпом во рту. Она умоляла меня, плакала… — мой голос грозит сорваться, но я продолжаю, исповедуюсь в своих грехах моему священнику. Моему королю. — Однажды я сам просил тебя о чем-то подобном — как я мог ей отказать? И она сказала, что ей это нужно, но Эш... Я захотел этого до того, как подумал обо всем этом. Я захотел этого, когда вошел в ту темную комнату, и моя тень упала на ее тело.

— У вас было стоп-слово?

— Мы договорились о том, что она щелкнет пальцами, потому что я... я снова заткнул кляпом ее рот.

Эш кивает, признавая, что мы сделали все безопасно, но его взгляд затуманивается. Интересно, он представляет себе эту развратную сцену?

— Ты оставил ее связанной?

— Да.

Его спортивные штаны никак не могут скрыть его растущую эрекцию.

— Она сопротивлялась тебе?

Стыд и возбуждение приходят в равной мере.

— Да.

— И ты боролся в ответ и победил. — Он закрывает глаза.

Я едва могу дышать.

— Да.

— Тебе этого тоже хотелось?

Мои слова — призраки.

— Я притворялся тобой.

Его глаза распахнулись, и их зеленый цвет стал ярче, чем лес снаружи. Его дыхание такое же неровное, как и мое.

— Я так завидую, маленький принц, — шепчет Эш. — Я злюсь на себя за то, что не мог быть там, чтобы дать моей жене то, что ей было нужно, и я благодарен тебе, что ты мог ей это дать. Мысль об том, что вы были вместе вот так... — его губы изгибаются в печальной улыбке, и отпускает меня, чтобы указать на очертание своего члена, выпирающего из его спортивных штанов. — Ну, ты знаешь.

Я скучаю по его прикосновению.

— Ты прощаешь меня?

Его «лесные» глаза немного смягчаются.

— Ты спас ей жизнь, Эмбри. Я прощу тебе все что угодно.

Я чуть не умираю от облегчения.

— Даже если бы ты насмехался и ненавидел меня все время, пока делал меня рогоносцем, я бы простил тебя. Даже если бы ты переиграл каждое извращение, которое я когда-либо с ней делал, чтобы стереть память обо мне из ее тела, я бы тебя простил. Если бы вы двое трахались, а потом оба решили уйти от меня, я бы вас простил. Но особенно это. Ты позаботился о ней так, как ей было нужно.

— Я дерьмово себя из-за этого чувствую, — бормочу я, хотя правда сложнее, а его медленная улыбка говорит мне, что он это знает.

— Я прощаю тебя, поэтому тебе нужно простить самого себя. Она попросила, и ты согласился, потому что знал, что ей это нужно. Потому что однажды тебе было нужно что-то подобное. И потому что ты этого хотел. И потому, что знал, что я бы дал ей то же самое, если бы был там. — Эш встает и предлагает мне руку, и я позволяю ему помочь мне встать на ноги.

— Сядь, — говорит он, указывая на диван и заходя за свой стол, когда я это делаю.

После моего признания и подчинения, а также после его прощения, я чувствую потрясение, словно меня освежевали, поэтому ищу любую тему для разговора за исключение того, что я сделал с женой моего возлюбленного.

— Наша хитрость сработала? Держать ее похищение в тайне?

Эш кивает, копаясь в глубоком ящике старого стола.

— Для всех остальных — за исключением нескольких надежных людей — мы с Грир были здесь, проводили медовый месяц, а ты отправился в столь необходимый тебе отпуск в дом на озере твоей матери. Хотя, не знаю, как долго еще смог бы хранить это в секрете. Пресса жаждет фотографий нас с Грир. — Как всегда, Эш кажется озадаченным тем, что так притягивает к себе СМИ.

— Должно быть, все из-за Грир, — заключает он, открывая еще один ящик. — Ее все обожают — хотя, и по праву — и, похоже, одержимы ею. Съемка свадьбы, обложки журналов после свадьбы и интернет-статьи... Я не мог включить телевизор, не увидев кадры с моей собственной свадьбы. Не мог и шага сделать, чтобы не увидеть ее лицо. — Эш глубоко вздыхает и смотрит на меня. — Спасибо, Эмбри. Если бы ты не вернул ее, если бы ты не вернулся...

Солнце выходит из-за облака, заполняя комнату золотисто-зеленым светом, выделяя серебро у висков Эша и тонкие морщинки вокруг его глаз. Ему всего тридцать шесть, он только сейчас входит в расцвет своей жизни, но мгновение я вижу потерю из-за всего, что на него навалилось… война, должность президента, Грир и я. Все это сейчас лежит на его плечах, и всегда лежало, и обычно он с легкостью с этим справляется, но сейчас я вижу, как сильно он полагается на Грир в поисках силы. И, возможно, даже на меня.

Но затем Эш выпрямляется, сжимая что-то яркое в своей большой руке, и он возвращается к власти. Назад к легкой силе и спокойствию. Он подходит ко мне, болтая яркой штукой в своей руке, очертание его толстого члена так восхитительно виднеется в спортивных штанах. Я не могу перестать пялиться на него, пялиться на тонкую линию черных волос, спускающихся вниз от пупка под пояс штанов, с легким намеком на большее количество под ним.

Он останавливается передо мной.

— Видишь то, что тебе нравится, Патрокл?

Я стреляю глазами на его лицо и вижу вызванную улыбкой ямочку на его щеке. Я собираюсь сказать несколько умных замечаний, но потом вижу, что именно находится в его руке.

— Это... это новенький галстук с горой Рашмор?

— Подарок от Бельведера. Я пообещал ему, что он никогда не увидит свет... но сейчас я собираюсь слегка обойти это обещание. — Он наклоняется и накрывает галстуком мои глаза, надежно завязывая его на затылке. — Ты что-нибудь видишь?

Уродливый галстук блокирует весь свет, а шелк его на самом деле довольно гладкий и холодный на моих усталых глазах.

— Что ты делаешь?

Два грубых кончика пальцев прижимаются к моему рту.

— Увидишь. Откинь назад голову, руки на спинку дивана. Тебе запрещено двигаться, пока я не разрешу.

Я делаю, как мне сказали, моя эрекция уже болезненно прижимается к шву штанов, у меня колотится сердце. Так много в нашей короткой жаркой любовной связи (между смертью Дженни и знакомством с Грир) было спонтанно, яростно, просто коллекцией украденных интерлюдий в заброшенных уголках Белого дома. Но это — продолжительное и запланированное доминирование — у меня не было такого многие годы, с тех пор как Эш встретил Дженни. С тех пор как я первый раз отказался жениться на нем.

Я скучал по этому.

Скучал по этому так, как скучаешь по солнцу после длинной цепочки пасмурных дней, когда начинаешь забывать о том, что пасмурно, забывать о том, что скучаешь по солнцу, а затем, в один прекрасный день, когда оно возвращается, такое горячее, ясное и яркое, и ты задаешься вопросом, как вообще мог без него жить. Я скучал по неопределенности всего этого, по невозможности видеть что-либо сквозь повязку на глазах. Я скучал по осознанию этого, по тому, как мою кожу покалывает от каждого дуновения воздуха, как я напрягаюсь от ощущения того, что он рядом.

Забавно, как моя поза кажется воплощением расслабленного ожидания, но я сразу же чувствую напряжение из-за того, что удерживаю мои руки на месте, пока Эш руками находит мою ширинку. Я вздрагиваю, когда его пальцы через штаны скользят по моей эрекции, и слышу, как он улыбается.

— Не шевелись, — предупреждает он.

Уверенные руки дергают застежку моей молнии ниже, ниже и ниже.

— А что произойдет, если я пошевелюсь? — спрашиваю я, хватаясь за спинку дивана, чтобы не дотрагиваться до Эша, чтобы не прикоснуться к его члену или к моему.

— Последствия. — Это слово — нечто среднее между игривым и смертельно серьезным, и я вздрагиваю от неопределенного желания.

У меня не было «обдуманных заранее последствий» в течение очень долгого времени, и я удивлен тем, насколько явно меня волнует эта идея.

— Теперь, больше никаких слов из твоего рта, за исключением «Спасибо, сэр» или «Пожалуйста, прекратите, сэр».

Я фыркаю.

— Неужели ты действительно остановишься, если я скажу «пожалуйста»?

— Нет. — Теперь я определенно слышу улыбку в его словах. — Сними рубашку, Эмбри; разрешаю двигаться, чтобы это сделать. Затем верни руки туда, где они были.

Я подчиняюсь, и в тот момент, когда я усаживаюсь, как раньше, слышу резкий щелчок канцелярской резинки и чувствую жжение в моем левом соске. Я ловлю ртом воздух.

— Угадай, что еще лежит в моем столе? — говорит Эш веселым голосом. Второй щелчок по тому же соску, и я выгибаю спину, опаляющая боль быстро превращается в совершенно другой вид тепла. — Это были предостерегающие щелчки. Еще одна дерзость от тебя, и я увижу, какими красными эти соски могут стать. И не забывай, Эмбри, есть места похуже, а которых можно использовать эту канцелярскую резинку.

Я подчеркнуто сжимаю губы.

— Хороший мальчик, — говорит Эш, и, возвращаясь к моим штанам, он раскрывает ширинку и немного тянет вниз мои штаны и боксеры, чтобы освободить мой член. Я так возбужден, что меня слишком стимулирует даже ласковое касание воздуха кондиционера; я сопротивляюсь стремлению извиваться, зная, что будут последствия, хотя я их почти желаю.

— На протяжении и всей истории монархи дарили подарки верным слугам после их возвращения. Подарком были земля, замок или корабль; англо-саксонские короли дарили свои вассальские кольца и золотые ожерелья. Иногда даже ночь с королевой. — Твердая рука обхватывает мой ствол, и от этого ощущения я вздрагиваю. — Но у меня нет золота, и я уже разделяю с тобой мою жену. Так что же я могу тебе дать? За такую хорошую службу? За спасение моей королевы?

Рука скользит вниз, а затем вверх, Эш шепчет над натянутой, шелковистой кожей моей эрекции. Низкий грудной стон слетает с моих губ. Бля, как же хорошо.

А затем происходит что-то неожиданное: мою головку накрывает чем-то теплым и влажным.

— О, бля! — я издаю стон, а затем осознаю свою ошибку. — Извини, извини, извини… не...

Но слишком поздно, и канцелярская резинка возвращается, обжигает мои соски и, передвигаясь вниз по моему животу, щелкает. Я замираю в парализирующей радости-боли, мысленно умоляя, чтобы канцелярская резинка не спустилась ниже, и наполовину надеясь, что она спустится.

Она не спускается, и успокаивающая рука пробегает вверх по моему животу, теплая и грубая на небольших следах от канцелярской резинки.

— Кивни головой, если хочешь продолжить, — говорит Эш, и когда он говорит, я чувствую его дыхание на моем члене и животе. Мне требуется вся сила воли, чтобы не толкнуться ему в рот, но, зная его, он бы совсем меня отверг, если бы я это сделал, поэтому я сижу неподвижно. Практически.

Я киваю головой, ощущая, слабую струйку пота, стекающую с моего лба на галстук. Моя кожа жива от следов ударов резинки и желания, мое тело умоляет о его прикосновении.

А потом это происходит снова, медленная, почти щекотная теплота. Так влажно. Так чертовски влажно и горячо, а затем его губы обхватывают мою головку, и он сосет.

— М-м-м, — издаю стон я, стараясь не произносить слова практически в самый последний момент. — М-м-м.

Эш смеется, этот смех отдает вибрацией на моем члене и глубоко в животе, который сжимается в ответ. Он берет меня глубже, и боже, как бы я хотел его сейчас видеть! Видеть эту темную, всегда гордо поднятую голову, сейчас склонившуюся надо мной, эти широкие плечи, между моими ногами. Эш утверждает, что он — не настоящий садист, но отказывая мне в этом зрелище, этой визуальном воспоминании… это более чем достаточное подтверждение его садистских наклонностей.

Он берет меня так глубоко, что я чувствую заднюю стенку его горла, а затем, когда я начинаю раскачивать своими бедрами по направлению к его лицу, кладет руку поперек низа моего живота, чтобы удержать меня неподвижно. Пришпиливает меня к месту так, чтобы он мог сосать меня так, как ему хочется, не торопясь, облизывает основание моего члена и крутит языком вокруг головки, смешивая щипки губами, поцелуи, и нежное поглаживание кончиками пальцев моей промежности. Словно даже когда он доставляет мне удовольствие, то делает все это для себя. Все для себя.

Он спускает ниже мои штаны, теперь он может скользнуть ладонью по коже на внутренней поверхности моих бедер, провести линии по мышцам и сухожилиям на верхней части бедер и живота, ущипнуть выступы моих тазовых костей. Теперь он позволяет мне извиваться, позволяет крутить бедрами. Я слышу трение, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это мои ботинки трутся о ковер, когда у меня беспокойно двигаются ноги.

Эш все равно меня удерживает, отказываясь позволять моему отчаянию диктовать его темп. На самом деле, он двигается еще медленнее, сосет меня, делая медленные глубокие втягивания, облизывая широкой частью языка, и, черт побери, какая же это пытка… не видеть того, как это происходит. Не иметь возможности навсегда запечатлеть это в памяти, ведь он «передергивал» мне бесчисленное число раз, и столько же раз меня трахал, так же несколько раз он ласкал меня своим ртом, чтобы подразнить или довести до грани, но никогда это не происходило так. Никогда не он не действовал так нежно, внимательно и так долго.

Я слышу, как он шепчет:

— Это мое «спасибо». — Губы оставляют след из поцелуев на мускулистых линиях моего живота, на бедрах, на пупке. — Моя благодарность, — он быстро и грубо всасывает мою головку, заставляя меня тяжело дышать. — Моя бесконечная, безграничная благодарность.

Мои пальцы вжимаются в диван, и, как ни странно, мне хочется быть связанным — это кажется лучше, чем нести ответственность за свой собственный контроль, знать, что между этим моментом и моими пальцами, зарывающимися в его волосы, нет ничего кроме моего несуществующего самоконтроля. Мне хочется лишь прикоснуться к его голове, когда он двигается на мне, провести пальцами по этим губам в том месте, где они обхватывают мой член. Захватить одну из этих блуждающих рук и провести ею вверх к моей груди, где она может спокойно лежать на моем сердце.

Точка невозврата наступает мучительно медленно, зарождаясь глубоко и низко в моем паху. Мой мир, где я с завязанными глазами, сжимается до тепла атласного языка Эша, хватки его туго обхватывающего меня горла, давления, зарождающегося под моим членом. Мои ноги двигаются вокруг него, мои туфли все еще скользят по ковру, а бедра и пресс так напряжены, так чертовски сильно напряжены…

— Хочешь кончить мне в рот, Эмбри?

Я киваю, мое тело натянуто туго, как тетива, готовая оборваться.

— Скажи «пожалуйста». — Кончик его языка быстро двигается по головке моего члена, и он уделяет дополнительное время, чтобы лизать мое отверстие в ней.

— Ох, бля! О, бля, о, бля, о, бля.

— Ты неправильно произносишь слово «пожалуйста».

— Пожалуйста, черт возьми, пожалуйста...

Эш меня снова поглощает и работает так усердно и «глубоко», что у меня поджимаются пальцы ног прямо в ботинках, и мне кажется, что все в моем тазу вот-вот лопнет и рассыплется, а затем меня поражает первая волна силой с двухтонную бомбу. Я кричу, выгибаю спину и поворачиваюсь набок — одним махом, и он обхватывает пальцами мои бедра, чтобы удержать меня неподвижно, словно я прерываю что-то для него.

Ударяет вторая волна, а затем я изливаюсь в рот Эша, фонтанируя своим оргазмом на его широкий сильный язык. Я снова толкаюсь глубже, моя набухшая головка сжимается сильными сглатываниями его горла, в то время как я продолжаю содрогаться, пульсировать и бить струей. Эш все это проглатывает, его пальцы все еще сжимают мои бедра, а его твердые губы все еще на моем члене. Я полностью истощаюсь, и вот тогда-то он и отстраняется

Я ожидаю, что Эш встанет, ожидаю, что его безжалостные пальцы дернут мой подбородок вперед, чтобы Эш теперь мог отыметь мой рот, но вместо этого я слышу вздох и чувствую что-то, что не помню, чтобы чувствовал прежде — его голова прижимается к моей ноге. И это, гораздо больше, чем минет, — это то, что я отчаянно хочу видеть, потому что кто знает, повторится ли это снова? Эш, стоящий на коленях между моими ногами, прижимающийся головой к моей ноге.

Я тянусь к повязке, а он быстро говорит:

— Не надо. Оставь ее на мгновение.

Я сжимаю пальцы в кулак, они так чешутся, желая ослушаться, но, наконец, мне удается вернуть руку на диван. Я чувствую и слышу, как Эш вздыхает.

— Еще на мгновение. Я знаю, что это должно быть для тебя, но я хочу, чтобы это было... чуть дольше.

Его ладонь поднимается, гладит мой живот, а затем, наконец, ложится туда, где я хотел ее раньше, на мое сердце. Саженец мысли пробивается через почву моего сознания. Возможно, даже не мысль, скорее чувство или инстинкт, что как-то, несмотря на новизну произошедшего, Эш, стоящий на коленях и обслуживающий меня… это не так сильно отличается от того, что мы делали в прошлом. Ведь несмотря на то, что он сейчас стоит на коленях, что именно он глотал мою сперму, он все еще контролирует ситуацию. Он молчаливо указывает на то, что ему все еще принадлежит мое сердцебиение.

— Я люблю тебя, маленький принц, — шепчет он, его теплая ладонь все еще лежит на моей груди. Я сжимаю глаза под повязкой, чувствуя нечто вроде болезненного восторга. После многих лет эти слова до сих пор не потеряли свою силу надо мной. Их власть поражать меня, и их власть пугать меня, потому что любить такого человека, как он, — нелегкое бремя.

— Тебе не обязательно отвечать. Я не хочу тебя подталкивать.

— Ты же знаешь, что я тебя люблю, — говорю я, и делаю это немного раздражительно, потому что Эш имеет полное право сомневаться в глубине моих чувств, и я это знаю. Но как я могу заставить его понять? Что каждый раз, когда я отталкивал его, это было для его же гребаного блага? И не для его же блага в каком-то неопределенном, моральном смысле, а для его практического, конкретного продвижения? Если бы он женился на мне, то мы бы сейчас не были в его личном кабинете в Кэмп-Дэвид. На этом столе не лежали бы ожидающие его кучи отчетов. Он не ушел в отставку из армии в звании майора. Ничто из того, что сделало его тем, кто он есть сегодня, не было бы возможно, если бы он публично объявил себя бисексуалом, и я ненавижу это так же, как и все остальные, но это гребаная правда. Я пожертвовал собой, своим собственным счастьем, потому что любой мог видеть, что такие люди, как Максен Колчестер, не рождались каждый день. Любой мог видеть, что ему было суждено творить великие дела — и опять же, не в расплывчатом смысле «мы все — дети Вселенной», как в книге «Ешь, молись, люби», а действительно великие вещи. Исторически важные вещи. Влияющие на миллионы жизней для достижения лучшего. Это было несправедливо по отношению ко мне или к нему, но то, что необходимо, не всегда справедливо.

Сейчас я это осознаю лучше, чем когда-либо.

Эш поднимает голову с моей ноги и убирает ладонь с моего сердца, и я падаю духом. Он встает и развязывает повязку, и его лицо — это первое, что я вижу, когда открываю глаза при дневном свете. Его лоб слегка сморщен, уголок рта опущен вниз, а он смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я что-то сказал, что-то большее.

Но что я могу сказать? В конце концов, это был мой выбор — мучить себя ради его будущего. Он бы пожертвовал своим будущим, чтобы быть со мной, поэтому горечь никогда не длится долго. И именно поэтому я не могу сказать ему правду о причинах, по которым я сказал «нет». Он достаточно страдал и без того, чтобы я добавил к этому чувство вины.

— Мы должны пойти проверить Грир, — говорю я, и что-то в его лице закрывается, как дверь. Он кивает.

Я встаю и застегиваю штаны.

— Спасибо за твою благодарность, — говорю я, пытаясь показать ему свою кривую усмешку, перед которой, как я знаю, он не может устоять.

Немного тепла возвращается в его глаза, и появляется небольшая улыбка.

— Если хочешь поблагодарить меня по-настоящему, то можешь ждать меня в душе после того, как я проведаю свою жену.

Ну, мне не нужно говорить дважды.

ГЛАВА 17

Грир

Настоящее

Я открываю глаза уже утром. Понимаю это по тому, как свет льется через окна, как он проникает через деревья, огибая низкие горы Мэриленда. Чувствую, что мне тепло, и сразу же понимаю почему — поджарые мускулистые мужчины устроились по обе стороны от меня. Я лежу на боку, Эмбри растянулся на спине передо мной, с обернутым вокруг него одеялом. Одна нога наполовину свисает с края кровати, а согнутая рука лежит над лицом, словно блокируя слабый свет, льющийся из окна. Мужчина тихонько похрапывает, дышит тяжело и ровно, а его восхитительная грудь вздымается вверх и вниз. М-м-м.

Говоря о мужской груди… сзади меня обхватывают сильные руки, крепко прижимая к себе, а также к твердому прессу и еще более твердой эрекции. Я инстинктивно выгибаюсь, вжимаясь в нее, и мощные, покрытые волосами ноги обхватывают мои собственные, теснее прижимая задницу к телу. И я понимаю, что Эш не спит.

— Доброе утро, принцесса, — бормочет он мне на ухо.

— Доброе утро, — шепчу я в ответ. Сквозь преграду сонных мыслей что-то давит, пытаясь прорваться, но эта преграда все еще слишком толстая, к тому же — очень твердый и теплый Эш лежит рядом со мной.

— Как спалось? — спрашивает он.

— Крепко, — переворачиваюсь в кольце его рук, чтобы смотреть мужу в лицо.

Это — то же лицо, в которое я смотрела, когда произносила свадебные клятвы… те же высокие скулы, тот же гордый лоб, такие же полные твердые губы. Но кое-что все же отличается — под его глазами залегли тени, вызванные недостатком сна, которые совсем недавно почти полностью исчезли, теперь же вернулись. Его глаза наполнены мыслями о чем-то темном, полны грустных размышлений, и я вижу морщинку, залегшую между бровями, выдающую его волнение.

Я тянусь к этой линии, пытаясь разгладить ее большим пальцем.

— А тебе как спалось?

Он пожимает одним плечом.

— Я практически не спал. Я наблюдал за тобой.

— Должно быть, было скучно, — замечаю я.

Он качает головой, и, подражая моему движению, тянется рукой к моему лицу, чтобы погладить его большим пальцем.

— Я могу поспать в любое время. А увидеть тебя в безопасности моих рук... это мне было нужнее, чем несколько часов сна.

Безопасность.

Что-то ужасное давит на меня, вонзаясь в мозг ногтями и зубами, и я напрягаюсь. Все еще чувствую на себе руки Мелваса, ощущаю вкус яблок во рту. Чувствую грубую руку, потирающую мой лобок.

Я отодвигаюсь от своего мужа, тяжело дыша, и он позволяет мне это сделать, но перекатывается ко мне, удерживая свой вес на локтях и коленях, чтобы не прижимать меня, однако я все еще нахожусь в ловушке его тела. Он прижимает ладонь к моему лбу, его зеленые глаза, единственного и неповторимого цвета во всем мире, внезапно потеряли всю яркость и глубину. Я не могу вынести его взгляд, не сейчас, когда чувствую призрак грубых прикосновений Мелваса, когда ощущаю во рту вкус тех ужасных яблок.

— Грир, — тихо говорит Эш. — Посмотри на меня.

Неохотно и прилагая огромные усилия, я делаю то, что он хочет.

— Я здесь для твоего гнева, страха и стыда. Выплесни все это на меня, Грир. Ударь меня ими, сожги, выцарапай всё на моей коже. Выплачь, прошепчи, прокричи их. Я хочу прочувствовать все. Я возьму все это, потому что обещал заботиться о твоей боли и твоем удовольствии, ведь так? Разве это не боль? — Я слегка киваю, и он продолжает, — Значит, она принадлежит мне?

Он не может знать, не знает, что это за хаос. Мои чувства — зал из зеркал, искаженных, растянутых и гротескных, и все же, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в одно из них поближе, то вижу в стекле все дешевые трюки, которые делают его таковым. Я понимаю, эти чувства, если попытаюсь, я даже могу назвать их своими в каком-то странном абстрагированном роде. И все же, в тот момент, когда я усиливаю концентрацию, извращенные образы возвращаются пустой насмешкой над настоящими ощущениями и реакциями.

Я не хочу всего этого — тогда, как он может этого хотеть?

Изо всех сил пытаюсь выразить всё словами, но не могу.

— Это не твоя проблема, — говорю я ему, отворачиваясь от Эша, чтобы посмотреть на Эмбри, который все еще глубоко спит и храпит.

Муж нежно поворачивает к себе мою голову, но в этой нежности чувствуется неизбежность, как неизбежны океан или ветер. Я могу сопротивляться или отказаться, но, в конце концов, он победит. Не посредством силы и принуждения или чего-то в этом роде, а из-за своей воли, из-за исключительной неумолимой воли, которая, в конечном счете, сокрушит меня, как бы я ни старалась.

— Пусть это будет моей проблемой, — говорит он.

Я снова позволяю ему повернуть мою голову, позволяю ему выжечь внутреннюю часть моей души этим его взглядом короля, который ничего не упускает из вида.

— Ох, принцесса, — говорит Эш с неподдельной печалью в голосе.

— Не жалей меня, — шиплю я. Не знаю, почему это меня рассердило, почему его доброта меня расстроила, но именно это я сейчас чувствую.

— Я бы не посмел, — говорит он. — Думаешь, я испытываю жалость к тебе? Думаешь, считаю тебя слабой?

Эш встает на колени, и что-то в его позе заставляет мое сердце биться немного быстрее. Все дело в том, как преднамеренно расслаблены его плечи, как руки небрежно лежат на раскрытых бедрах. Он обнажен, его полу-возбужденный член прижат к бедру, но из-за этого Эш не кажется менее опасным. На самом деле, каким-то образом это делает его ещё опаснее, как будто даже подобие цивилизованного поведения исчезло у него вместе с одеждой.

Хотя то, как он наклоняет голову и изучает меня, очень цивилизованно. Очень спокойно.

— Встань у кровати.

— Сейчас мне не хочется играть в эти игры, — угрюмо говорю я.

— Это не гребаная игра. Встань у кровати.

Смотрю на него, сузив глаза, все противоречивые чувства во мне сменяются одним: гневом.

— Отвали.

— «Отвали» — не твое стоп-слово, ангел. Ты можешь злиться на меня, можешь говорить все, что захочешь, но если ты не скажешь «Максен», ничего не изменится. — Эш указывает на сторону кровати, у которой я должна встать. Теперь его член полностью тверд. — Делай, что говорю.

Я прикусываю щеку изнутри. Свирепо смотрю на него. Как, черт возьми, он смеет указывать мне после всего того, через что я прошла? После того, что со мной сделали? Гнев выводит меня из пустого замешательства, разбавляя всепоглощающую грусть, и я встаю с кровати, становясь рядом с ней, попутно сваливая одеяла в беспорядочную кучу, делая своё тело как можно более недоступным, поворачиваюсь спиной к Эшу и скрещиваю руки на груди.

Я слышу тихий смешок, как будто моя вспышка раздражения кажется ему милой, а не является выражением чувств взрослой женщины. Поворачиваюсь, чтобы сердито на него посмотреть, но замираю из-за выражения его лица, на котором сверкает улыбка чистого обожания и любви.

— Ты — испорченная принцесса, — говорит он мне, сжимая одеяла в кулаках. — Мне не терпится тебя за это наказать.

Я открываю рот… ну, я даже не знаю... Чтобы сказать ему, какой он ублюдок, какой он равнодушный долбанный мудак. Чтобы рассказать ему, как странно в моем сознании ощущается то похищение, словно я надела плащ из крапивы. Двинешься в одну сторону, и твое тело ужалит. Двинешься в другую, и будешь спасена от жалящих волосков, но знаешь, что тебя снова ужалит, это всего лишь вопрос времени. Ты одновременно чувствуешь и не чувствуешь этого, и все эти ощущения сменяют друг друга за микросекунды.

Как только я собираюсь все это сказать, то понимаю, что это не совсем так, по крайней мере, не прямо сейчас. Моя злость на Эша отодвинула на задний план память о Мелвасе — не очень далеко — но достаточно для того, чтобы в этот момент я могла жить и дышать, не думая о событиях последних дней моей жизни.

Эш игнорирует меня или, по крайней мере, притворяется, что это делает, обматывая одеяла вокруг своей руки последний раз, и легко сдергивает их с кровати. За ними следует простынь, которая поддается сложнее, поскольку она обернута вокруг бедер Эмбри. Но Эш силен, мышцы на его груди и руках напрягаются, когда он тянет, а мне приходится скрестить руки на груди, чтобы скрыть, как сильно затвердели мои соски при виде того, как он работает телом.

Глаза Эмбри распахиваются, он стонет и перекатывается на живот.

— Я не хочу идти в школу, ма, — говорит он в подушку, его голос приглушен.

— Не могу решить, что чувствую из-за того, что ты назвал меня мамой, — сухо говорит Эш.

— Тебе должно быть стыдно, — говорит Эмбри в подушку. — Она злая. Прямо как ты.

Этого достаточно, чтобы заставить меня улыбнуться, совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы заставить расслабить плечи.

Эш игриво шлепает Эмбри по голой заднице, но оставляет на нем ярко-красный отпечаток своей руки.

— Пора проснуться, Патрокл.

— Патрокл? — спрашиваю я.

Эмбри со вздохом переворачивается на спину.

— Эш думает, что мы находимся в древнегреческой эпопее из-за кражи жены.

— Справедливости ради, стоит сказать, — говорит Эш, поднимаясь с кровати, — что тогда я не понимал, насколько пророческим это выглядит.

Эмбри садится.

— Ха-ха.

Эш молчит, изогнув бровь, ничего не говоря.

— Правильно, я насмехаюсь над тобой, — с достоинством говорит Эмбри. — Ты выбрал эту игру, потому что тебе понравилась идея, в которой ты — могущественный Ахиллес, а я — твоя игрушка для траха.

— Ты же знаешь, что в «Пире» Платона говорится, что именно Ахиллес — игрушка для траха, верно?

— Еще раз «ха-ха», — снова усмехнулся Эмбри. — В первый раз, когда меня поцеловал, ты процитировал мне Эсхила. Не Платона.

Вот теперь я действительно улыбаюсь, несмотря ни на что, поэтому мне приходится напомнить себе, что я злюсь. Попытаться показать гнев. С некоторым трудом мне снова удается нахмуриться.

Эш драматично вздыхает.

— Это имеет значение?

— Именно ты поднял эту тему.

Эмбри смотрит на меня, и его фальшивая улыбка исчезает.

— Грир, — говорит он, голосом, который позволяет мне понять, что он может видеть все те вещи, которые я не хочу, чтобы он видел.

— Точно, — говорит Эш, снова выглядя по-деловому. — Эмбри, мне нужна твоя помощь.

Эмбри смотрит на меня еще раз, его сине-голубые глаза мерцают, когда он снова смотрит на Эша.

— Все, что угодно.

Эш подходит к обычному деревянному стулу, стоящему в углу. Это старый стул — одна из тех вещей, которые каким-то образом пережили президентство Эйзенхауэра, но в тот момент, когда Эш в него садится, он становится троном. Соломон ждет, чтобы поделиться своей мудростью. Даже его нагота каким-то образом делает его более царственным, ещё более могущественным.

Он щелкает пальцами. Шесть месяцев, предшествующих нашей свадьбе, сцены, которые мы ставили, прихорашивание, восхитительная, излюбленная подготовка — это перекрывает все. Через секунду я оказываюсь около него, на коленях, с руками за спиной, сцепленными в замок, а в следующую моя голова опущена. Нет времени для гнева — в некотором смысле, для него даже нет места. Эш щелкает пальцами, я подчиняюсь. И как только мои колени касаются пола, плащ из крапивы немного поднимается. Никто не может причинить мне боль, когда я у ног Эша. А что еще важнее, я не могу причинить боль себе. Ни мыслями, ни чувствами, ни воспоминаниями. У Его ног я принадлежу ему.

Выполняю прихоти президента.

— Стоп-слово? — спрашивает Эш, сигнал о том, что скоро всё встанет на свои места.

Так как мои глаза опущены, я могу видеть лишь его голени, лодыжки и стопы, посыпанные угольно-черными волосками, которые я так обожаю. Я сосредоточена на них, когда отвечаю:

— Максен.

— Используй его, если понадобится, — говорит он, и на данный момент это все еще Эш, все еще человек, который не может спать, когда меня нет рядом. — Я собираюсь подтолкнуть тебя. Это будет сложно.

— Зачем мы это делаем? Сэр? — не забываю добавить я.

Он наклоняется вперед; я вижу кончики его пальцев, попавшие в область моего зрения.

— Потому что ты думаешь, что я считаю тебя слабой. Потому что прямой сейчас ты боишься своей слабости. Потому что твоя боль принадлежит мне и никому другому, даже тебе. Потому что... — Эш делает вдох, и я почти чувствую боль и потребность, которые от него исходят. — Потому что я чуть тебя не потерял, Грир. Поверь мне на слово, я хочу, чтобы одной ночи, когда я держал тебя в своих руках, было достаточно для того, чтобы облегчить эту боль, разрушить эту новую преграду между нами, но это не так. — Он осторожно запускает пальцы в мои волосы. — Понимаешь, мне это тоже нужно. Мне нужно, чтобы всё было именно так.

Я как можно сильнее наклоняюсь навстречу его прикосновению, подталкивая его руку, словно кошка.

— Значит, это для нас обоих?

— Возможно, больше для меня, чем для тебя. Эмбри рассказал мне, что произошло в Карпатии, о том, что ты попросила его сделать.

Эмбри сел позади нас. Я обеспокоенно поднимаю глаза на Эша, но он проводит пальцем по моим губам, и нажимает на них подушечкой.

— Один демон за раз, Грир.

— Никто не может бороться с одним демоном за раз, — говорю я, наслаждаясь прикосновением его пальцев. — Демоны ходят под руку, действуют сообща. Они идут в комплекте.

Эш просовывает два пальца в мой рот, заставляя замолчать.

— Не сегодня, не для тебя. Я рад, что Эмбри был там, чтобы дать тебе то, в чем ты нуждалась. Я не сержусь… ревную, вероятно. — Он смотрит на Эмбри, делая глубокий вдох, а потом снова смотрит на меня. — Ладно, да, я очень сильно ревную, но он спас тебя от Мелваса. Я бы отдал ему что угодно. А ты... ты прошла через ад… думаешь, что есть какой-нибудь бальзам, какое-нибудь утешение, в котором я мог бы тебе отказать после этого? Сегодня мы даже не будем об этом думать — сегодняшний день посвящен тому, чтобы ты находилась здесь, у моих ног, ведь мы оба знаем, что именно здесь твое место. Мою ревность отложим на другой день.

Я довольно долго посасываю его пальцы, а затем киваю. Это нужно нам обоим. Один демон за раз.

Я могу это сделать.

Эш откидывается назад.

— Хочешь пройти через то, что я запланировал?

Я прикусываю губу изнутри, мозг просто взрывается. Профессор Грир хочет пройти через это. На самом деле, профессор Грир хочет сказать «Максен» прямо сейчас и потребовать массаж вместо сцены. Но более сумасшедшая часть меня упрекает профессора Грир в трусости. За восемь месяцев Эш ни разу мне не навредил, никогда не толкал меня туда, куда мне не нужно было идти. Если он считает, что мне это нужно, тогда я должна учитывать, что он может быть прав.

Мне действительно это нужно. Хотя, отчасти я не могу это правильно объяснить. Мне нужно что-то грубое. Что-то приземленное. Боль для избавления от боли.

Наконец, я качаю головой, все еще глядя вниз.

— Я не хочу знать. Я просто хочу... — Чёрт. Неужели я никогда не смогу объяснить то, что чувствовала из-за тех нежеланных прикосновений? — Я просто хочу почувствовать себя твоей. Не его.

Я не произнесла имя, но Эш понимает. Его руки сжимаются в кулаки.

— Ты не его, — говорит он яростно. — Ты — моя.

Киваю, хотя слезы обжигают мои глаза. Это такая основополагающая истина — Мелвас не в силах изменить то, кто я, то, кому я себя отдала, то, какого именно секса я страстно желаю — все же, прямо сейчас плащ из крапивы вернулся, и он жалит. Изнасиловал бы меня Мелвас, если бы по всему моему телу не было отметин оставленных Эшем и Эмбри? Если бы на моей коже не было того неоспоримого запаха покорности? Было ли во мне что-то, что побудило его к изнасилованию?

Эш берет мое лицо за подбородок пальцем, мокрым от моего рта. И сейчас я вижу перед собой не мужа, а моего Господина.

— Скажи мне что-то одно, что ты помнишь из этого кошмара, — приказывает он, его взгляд становится неумолимым и ищущим. — Цвет, запах или вкус...

— Яблоки. — Начинаю дрожать из-за этого слова, словно оно — яд на языке. — За обедом были яблоки, затем он привел меня обратно в комнату, но я все еще чувствовала их вкус, пока он... — Я замолкаю.

Эш выпускает мой подбородок и смотрит на Эмбри.

— Кухня. Ты знаешь, где они лежат.

Эмбри выходит из комнаты, а затем, как Эш постукивает пальцами по своим голым бедрам. Я смотрю на них, не опуская взгляда на пол и не смотря ему в лицо, просто пялюсь на его руки и думаю о яблоках. Вспоминаю их кислый вкус, как из-за них мой рот наполнялся слюной, как я не могла избавиться от этого вкуса, несмотря на то, что много раз сглатывала. Как я все еще ощущала их вкус, когда Мелвас касался меня.

Пальцы Эша перестают постукивать.

— Скажи это, ангел.

— Я не хочу этого делать, — выпаливаю я.

— Потому что думаешь, что это не поможет? Или потому, что это будет тяжело?

— И то и другое. Будет тяжело, и всё будет напрасно.

Мужчина снова берет меня за подбородок, впиваясь своими зелеными глазами в мои.

— Это риск, на который я готов пойти, — говорит он. — Потому что это мой риск, ведь так?

Я хмурю брови. Конечно, всё не так… именно мое тело насильственно подчинено и обнажено перед Мелвасом, именно мой разум и воспоминания были отравлены этим… и…

Безжалостные пальцы тянутся вниз и щиплют мой обнаженный сосок. Я пищу, затем писк превращается в длинный крик, когда Эш сильно выкручивает его.

— Больно?

— Да, сэр, — Я ловлю ртом воздух.

— И кому принадлежит эта боль? Тебе или мне?

— Вам, сэр.

Он отпускает сосок, и шлепает по груди.

— А эта боль?

— Вам.

Муж хватает меня за волосы и поворачивает голову на бок, чтобы беспрепятственно укусить меня в плечо. К этому моменту тело поет, а нервная система сбита с толку и посылает мне все виды электрических сигналов.

— А эта боль?

— Она Ваша, сэр, — удается выговорить мне.

Его рука падает мне на грудь, кончики пальцев пробегаются по верхней части левого холмика, затем останавливаются на сердце. Движение собственническое, осторожное и преднамеренное. Очень тихо, очень медленно, он спрашивает:

— А эта боль? Кому она принадлежит?

Мне хочется спорить, хочется кричать на него, что эта боль не может принадлежать ему, что всё это произошло не с ним, а со мной, но я уже достаточно погрузилась в гармонию нашего момента, чтобы ответить:

— Это боль тоже принадлежит тебе.

И как только я это произношу, сама же всхлипываю, больше ничего не скрывая, не отмахиваясь от этого. Вся эта боль прямо передо мной, и я сама не замечаю, как умоляю его забрать её.

— Пожалуйста, сделай так чтобы все ушло, — умоляю я, слезы текут по моим щекам. — Забери ее у меня.

— Всегда. — Не прилагая никаких усилий, Эш наклоняется и берет меня на руки, сцеловывая соленую воду с моего лица. Я чувствую, как его язык скользит по моей щеке, когда он слизывает слезы, словно вампир, питающийся слезами, а не кровью. — Это мой риск, потому что эта боль уже моя, ангел. Отдай ее мне на весь следующий час, доверься мне всего на один час. Позволь мне нести ее за тебя.

Я киваю, все еще хлюпая носом, скрутившись клубком на его коленях. Эш проводит руками по моим волосам, и в его груди зарождается благодарный рык, когда он пропускает сквозь пальцы мои шелковые пряди. Я чувствую у своего бедра его обжигающую эрекцию и почти улыбаюсь — его одержимость моими волосами никогда не перестанет меня изумлять.

Входит Эмбри с яблоком в руке. Когда он видит меня на коленях Эша, в его взгляде мелькает что-то, что я не могу прочитать, нечто обжигающее и ревнивое. Но это исчезает так же быстро, как и появилось, он закрывает дверь спальни и подходит к нам, протянув яблоко.

— Ты готова, маленькая принцесса? — спрашивает Эш. — Щелкни пальцами, если тебе нужно будет остановиться, и мы остановимся. В противном случае, помни, что твоя боль — это моя боль, и то, что я делаю это для нас. Для всех нас. — я чувствую, как он поднимает глаза на Эмбри; член Эмбри поднимается под взглядом Эша, и он кивает.

— Да, — шепчу я. — Я готова.

— Тогда открой рот, ангел. Так же, как ты делаешь, когда внутри него мой член. О, хорошо, очень хорошо. Какой у тебя симпатичный язычок, моя маленькая жена, такой розовый и мокрый. Как и другие части твоего тела. Эмбри, ты знаешь, что делать.

Эмбри идет ко мне со слегка извиняющимся выражением лица, чтобы поместить яблоко мне в рот, но теперь его член полностью твердый, кожа на головке туго натянута и потемнела. В тот момент, когда Эш бормочет: «Прикуси его», мои зубы прорезают плоть яблока, лицо Эмбри становится воплощением чистой опасной похоти. Той похоти, в которой он теряет самого себя, такой, какую я видела в Карпатии, когда он притворялся моим мужем, выдавая себя за похитителя, такой, какую я видела в ночь, когда он мощными толчками лишил меня девственности.

Я так отвлекаюсь, смотря в лицо Эмбри (который выглядел словно мистер Дарси, если бы вышеупомянутый мистер Дарси затрахивал женщин до полусмерти), что даже не думаю о яблоке, пока сок не попадает мне на язык. Но в тот момент, когда я его ощущаю — этот сладкий, терпкий и немного цветочный вкус — сразу дергаюсь и начинаю дрожать в объятиях Эша, чуть ли не выплевывая этот чертов фрукт.

— Уронишь яблоко и получишь ремня, — предупреждает Эш, как раз в тот момент, когда оно вот-вот должно выпасть у меня изо рта, поэтому мне приходится сильнее прикусить, чтобы оно не упало. Сок стекает вниз из уголка рта и по подбородку. Мне на самом деле не хочется получить ремня. Правда-правда, хотя я знаю, что кайф, который я буду ощущать после, ни с чем несравним, ведь то, как он втягивает меня в настоящее и заставляет исчезнуть все мысли из головы, вероятно, именно то, что нужно прямо сейчас.

— Оближи ее, — говорит Эш Эмбри, и на мгновение я оказываюсь в замешательстве, но затем чувствую, что сок яблока капает мне грудную клетку и стекает по холмикам грудей.

Эш откидывается назад, чтобы посмотреть шоу: на меня, сидящую у него на коленях и свободно лежащую на его руках, в то время как его же любовник подходит и опускается на колени между широко расставленными ногами мужчины. Эмбри наклоняется вперед, прижимаясь голодными губами к моей плоти, слизывая сок так, как до этого Эш слизывал мои слезы.

«Это напоминает одну поэму», — подумала я, ощущая головокружение, когда горячий рот Эмбри движется к соску, который чуть раньше ущипнул Эш, а затем к другому, и слизывает каждую капельку сока с моей кожи. Его рот оставляет влажные линии на моей грудной клетке и на ключицах, а язык легко и трепетно движется во впадинке под моей шеей. Каждое движение его губ устремляется прямо к моему клитору.

«Рынок Гоблинов, — вспомнила я. — Вот как называется поэма». Викторианская поэма о двух сестрах, Лиззи и Лауре, которые должны противостоять запретным плодам таинственных мужчин — гоблинов. Я разбирала ее со студентами в Кембридже, и, когда Эмбри припечатывает губы на пульсирующем местечке у меня на шее посасывая ее, я вспоминаю некоторые строки:

— Ты соскучиться успела?

Я спасла тебя, дружок!

Что ты медлишь?..

Обними же!

Я тебе добыла сок! И подставила ей щеки:

На, целуй! И не жалей!..

Крепче!.. Брось стесненье это.

Ешь меня, а хочешь, пей!.. / перевод М. Лук/

Затем Эмбри слизывает сок с моего подбородка, его губы, щекоча, порхают вдоль линии моей челюсти, которая напряжена из-за того, что я удерживаю яблоко. Он целует кожу вокруг него, по краям моих растянутых губ.

— Все чисто, — шепчет он мне в кожу.

— Спасибо, Эмбри, — произносит Эш, хриплым голосом.

Я чувствую, как сильно на него повлияло наблюдение за тем, как Эмбри слизывал сок с моей кожи, а затем ощущаю это еще больше, когда он с легкостью меня поднимает и перемещает, и вот я уже лежу животом на его коленях, попкой вверх. Его горячая твердая как сталь эрекция упирается в мой голый живот, и из-за новой позы мой клитор пульсирует, я ощущаю дуновение воздуха между своих ног, прямо на моей обнаженной киске.

Меня не должно это удивлять после всего того, что мы все делали и, что пережили, но все равно удивляет… я мокрая. Такая мокрая, что лежу с яблоком во рту, напоминающем мне о похищении, с приподнятой для порки задницей, с телом, ставшим вещью для двух единственных мужчин во всем мире, с которыми я хочу всё разделить.

— Держи яблоко своим маленьким ротиком, принцесса.

Шлепок.

Жар расцветает под ладонью Эша, и он поднимает руку, чтобы снова меня шлепнуть. На этот раз — сильнее, быстрее, шлепок разнесся по всей комнате. Я вздрагиваю, и яблоко начинает выскальзывать, заставляя меня глубже вонзить в него зубы. Эмбри, все еще на коленях, передвигается в сторону от ног Эша, так чтобы иметь возможность видеть мое лицо, и берет меня за руки. Затем прижимается своим лбом к моему.

— Не забывай дышать, — советует он, и я киваю, хотя это так тяжело делать, когда чертово яблоко зажато между моих зубов и…

Шлепок, шлепок.

Яблоко заглушает мой крик, больше сока проливается мне на язык и бежит по подбородку. Я ощущаю его вкус, и это вкус Мелваса, чувствую его дыхание на своей шее…

Шлепок, шлепок, шлепок.

Эмбри сжимает мои пальцы. Мои зубы сжимают яблоко.

Шлепок. Шлепок.

Шлепок.

Это продолжается снова и снова, сильный и глубокий удар, потом серия легких и быстрых ударов, пока становится неважно, какие из них сильные, а какие легкие, все они причиняют боль, все они обжигают кожу. Горит моя кожа, горят задница и бедра, и все это время рот мне затыкает гребаный фрукт.

Моя задница, пальцы Эмбри, яблоко. Меня не существует за пределами этих трех элементов, этих трех ощущений. Именно из-за этих моментов я живу, они — мой единственный якорь для реальности. И я могу лишь дышать, держать во рту яблоко, пока боль и жжение изгоняют из моей головы все мысли. Все воспоминания. Есть только карающие руки Эша, успокаивающие — Эмбри и сладкий сок на моем языке.

Муж благодарно проводит рукой по моей попке, но даже эта нежная ласка обжигает кожу. Я просто на грани исчезновения, по-настоящему потеряна для себя — чуть больше боли, и я просто растворюсь в пространстве, чего практически жажду. Но Эш удерживает меня на грани сознания, замедляя боль и мой пульс.

Палец пробегает по дырочке, дразняще скользит мимо мокрых складочек и проникает внутрь.

— Для кого ты такая мокрая?

— Для вас, сэр, — я пытаюсь сказать через яблоко. Но выходит лишь приглушенный влажный звук.

— М-м-м. И в ком ты нуждаешься?

— В вас, сэр, — каждый раз, когда я пытаюсь говорить, яблоко оказывается опасно близко к падению, и мне приходится кусать его сильнее.

Палец мужа, мокрый из-за того, что находился во мне, скользит вверх до тугого сморщенного входа в мою попку. Он двигается кругами, уже не дразняще, а твердо, умело работая над открытием отверстия, а затем плавно проникает внутрь. Я выгибаюсь, мои руки сжимают ладони Эмбри, и пытаюсь дышать. Пальцы Эша были там раньше, несколько раз, но каждый раз ощущается в новинку, таким же мощным и грязным, как и предыдущий.

— А это для кого? — спрашивает Эш, вдавливая палец по костяшку.

— Для вас, с…

Это все-таки происходит. Яблоко выпадает изо рта, ударяется о пол и катится к лодыжке Эмбри, где приземляется укушенной стороной вверх.

— Ох, дорогая, — Эш выражает неодобрение. — Мы уронили яблоко.

Широко раскрыв глаза, я поворачиваюсь, чтобы на него взглянуть и начинаю умолять:

— Пожалуйста, я верну яблоко на место, буду ходить с ним во рту столько, сколько вы захотите, пожалуйста...

Я замолкаю. Молчаливо выгнутая бровь Эша не выдает ничего, кроме легкого веселья, веселья того же рода, как если бы вы подобрали извивающегося котенка или кролика, еще более очаровательного в своем бессмысленном барахтании. Его руки скользят под меня, а затем Эш несет меня к кровати и наклоняет над ней, а Эмбри передо мной ложится на живот, чтобы снова иметь возможность держать меня за руки. Я не хочу ремня, не хочу ощущать этого, но я в то же время хочу. Хочется перестать думать, чтобы право собственности Эша на меня было очевидно и отпечаталось на моем теле. Я хочу «свободного падения» капитуляции, жалящего напоминания о том, что могу выбирать и контролировать происходящее. Я сама могу выбрать ужасную боль или ослепительное удовольствие, могу выбрать сон, поцелуи или место. Мое тело принадлежит мне и только мне.

Впервые после возвращения в Америку я в это верю.

— Три — волшебное число, — говорит Эш, и его рука скользит по моей коже. — Посчитай за нее, маленький принц.

Ремень чувствуется, как огонь, укус и щелчок, настолько сильный, что я не ощущаю боли в полную силу, пока он не исчезает. Моя задница уже горит от шлепков, разминка и помогает, и заставляет место удара ремня болеть еще больше.

— Один, — шепчет Эмбри, крепче сжимая мои руки. — Не забывай дышать.

Я все время забываю дышать. Глубоко вдыхаю в тот момент, когда приходит второй удар, на этот раз удар немного сильнее и ремень врезается чуть ниже на моей заднице. Со свистом воздух покидает легкие, а Эмбри протягивает руку, чтобы провести ею по моим волосам.

— Два. Еще один, Грир. Последний.

Почему-то последний удар всегда самый худший, и этот раз — не исключение, кожный ремень вгрызается в нежную кожу в том месте, где бедра переходят в задницу. Я вскрикиваю от боли, пихаясь ногами и прижимая лицо к кровати, слышу проникновенный голос Эмбри:

— Дыши, дыши, дыши.

Ремень падает на кровать, а затем Эш одним толчком разводит мои ноги и пронзает своей мощной эрекцией. Удовольствие заставляет все мое естество петь громче, мелодия поднимается к кончикам пальцев и к коже головы, мои спутанные нервные окончания превращают все происходящее в восхитительные ощущения.

— Боже, ты мокрая, — бормочет Эш из-за моей спины.

Эмбри стонет передо мной, все еще лежа на животе, и, поднимая глаза я вижу, что он просовывает руку под себя и потирает член, пока наблюдает за тем, как Эш проникает все глубже в меня.

— Каким он ощущается? — спрашивает меня Эмбри, его глаза все еще приклеены к тому месту, где бедра Эша двигаются у моей задницы.

— Большим, — говорю я, извиваясь. Чем зарабатываю шлепок по попке от Эша, а затем он снова сводит вместе мои лодыжки, делая меня еще более узкой для него.

— Да, — выдыхает Эмбри, все еще потирая себя. — Он такой.

Я получаю еще один шлепок по попке.

— На кровать, — говорит Эш, хриплый звук его голоса заставляет меня гордиться, посылая трепет по всему телу. Я сделала его таким, лидера свободного мира. Не делая ничего особенного, просто будучи самой собой, всего лишь давая ему всё, что нужно, а взамен позволяя ему дать то, что нужно мне. Я жду, что он будет трахать меня на кровати, но вместо этого он садится рядом со мной у изголовья кровати, его член блестит в теплом свете. — На спину, — говорит он мне. — Раздвинь ноги. Прямо сейчас Эмбри нуждается в твоей киске.

Мое дыхание учащается, когда я подчиняюсь, мои уже напряженные соски сморщиваются в болезненно тугие пики, когда я устраиваюсь на спине, в то время как Эмбри смотрит на меня своими расплавленными голубыми глазами.

— Могу я? — спрашивает Эмбри у Эша дрожащим голосом.

— Я не спрашиваю ни одного из вас, — резко отвечает мой муж. — Я ожидаю, что ты возьмешь ее. Ожидаю, что ты ее трахнешь. Ожидаю, что ты заставишь ее кончить. И ожидаю, что она позволит тебе это сделать.

Грубые слова заставляют меня сильно дрожать. Почти так же сильно, как горячий изумрудный взгляд, изучающий мое лицо.

— Смотри на меня, пока он будет внутри тебя, — говорит он. — Я хочу видеть твое лицо.

— О, Эш, — шепчу я. Сейчас я лишь сочетание гормонов и электричества, лишь то, что он делает со мной своими словами. Он тоже это понимает, изгибая губы в удовольствии и наблюдая за тем, как Эмбри заползает между моих ног и проникает внутрь.

Массивный темный член моего мужа указывает прямо на потолок, но он игнорирует это, скрестив руки на своей широкой груди, и наблюдает за тем, как его лучший друг вбивается в мою киску, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, пока глаза Эмбри не прикрываются, и он не начинает терять контроль. Эмбри полностью опускается на меня, наши животы соприкасаются, его предплечья оказываются под моими плечами, а лицо утыкается мне в шею, он врывается в меня быстрыми, собственническими толчками.

Ну, не совсем собственническими. Основание его члена нажимает на мой клитор при каждом толчке, наклон таза гарантирует, что каждый раз он будет попадать в это идеальное место. И по мере того, как зарождается мой оргазм, я знаю, чего хочу больше всего. Знаю, что мне нужно. И если Эш сделал это, чтобы напомнить себе, каково это — клеймить меня, то я — потому что хотела снова почувствовать всю мощь своего собственного вклада... не говоря уже о том, что я хотела этого много лет...

Мы с Эшем все еще смотрим друг другу в глаза, я протягиваю к нему руку, проскальзываю ладонью под его скрещенными руками, чтобы положить ему на грудь.

— Я хочу попросить тебя кое о чем.

Эмбри не замедляет темп и не поднимает лица от моей шеи, но я знаю, что он слушает, желая узнать, что же произойдет дальше.

Эш захватывает мою руку, перемещая ее по твердым кубикам своего живота, чтобы положить ее на свой ожидающий член. Он использует мою руку, как ему нравится, своей большой ладонью прижимая мою маленькую, задавая давление и темп.

— Откуда ты знаешь, что я уже не планировал это сделать?

— Ты не знаешь, о чем я собиралась просить, — говорю я. Мне хотелось, чтобы эти слова прозвучали дразняще и застенчиво, но тело Эмбри — машина, которая вытесняет любые чувства, помимо моего зарождающегося оргазма, и поэтому я произнесла это задыхаясь, тяжело дыша.

— Не имеет значения, — непринужденно говорит Эш, что звучит излишне высокомерно. Это факт. — Я сделаю с тобой все, что захочу, а ты позволишь мне.

Муж все еще использует мою руку, чтобы гладить свой член, но при этом даже не смотрит на нее, его глаза все еще прожигают мои. Я вспоминаю тот момент, когда мы впервые встретились в Лондоне много лет назад.

— Все, что угодно, — говорю я, повторяя слова, которые сказала молодому солдату в незнакомой библиотеке. — Я позволю тебе делать со мной все, что угодно.

Я действительно так думаю, сейчас это даже больше, чем в шестнадцать лет, — «все что угодно» — это такие весомые слова для женщины. Я видела ужасы «всего, что угодно», чувствовала их, и все же, в глубоких зеленых омутах моего мужа я заново открываю то, что всегда инстинктивно знала, когда дело касалось его. То, что с ним «все, что угодно» — это восхитительный прорыв дамбы, которую я хотела посетить девушкой, «все что угодно» — это царство вещей, приятных и пугающих, «все что угодно» — это любой порочный акт наказания, трансформированный в нечто любящее, с взаимного согласия и для общего удовольствия.

Губы Эша подергиваются от моих слов — он помнит тот момент в библиотеке так же, как и я, — и его «маска господина» дрожит на мгновение, показывая усталого, но игривого мужчину под ним.

— И именно это делает тебя такой опасной, — бормочет он, и ладонью убирает волосы с моего потного лица.

— Я сейчас кончу, — шепчу я им с Эмбри.

— Хорошо, — говорит Эш, — в тот же момент Эмбри кусает мою шею в знак признательности. — Для кого ты кончаешь, Грир?

— Для вас, сэр, — говорю я, извиваясь под его другом.

— Хорошая девочка. Пусть Эмбри почувствует тебя. Он этого заслуживает, не так ли? После всего того, что он сделал, чтобы ты была в безопасности?

Я сейчас потеряла дар речи, и думаю, что, возможно, Эмбри тоже, потому что он стонет, когда Эш говорит:

— Вытащи его после того, как она кончит, Эмбри, пусть твой член будет твердым для меня, — Эмбри не протестует, издавая лишь один мучительный стон.

— Хороший мальчик. Ты заработал себе теплую киску после того, как так хорошо мне служил, не так ли? Некоторое время между ног моей жены. Там восхитительно, правда? Так хорошо получить то, что заслуживаешь.

Слова Эша звучат жестоко и унизительно, но в самом лучшем смысле, однако, еще лучше — видеть, как они влияют на Эмбри. Его толчки меняются — долгие и наполненные необходимостью — становятся грубыми и сильными, — его пальцы вжимаются мне в спину, зубы вонзаются в шею — настоящий самец. И когда я смотрю на лицо Эша, я знаю, что это специально — он знал, что его слова подействуют именно так, что эти идеи — идеи, прожигающие мысли Эмбри, когда он думает, что никто его не видит.

Но Эш видит. Поэтому, когда он шепчет: «Трахни ее сильнее, Эмбри, трахни ее так, как хотел все это время», я знаю, что он делает. Подпитывает, и дразнит голодную ревность между ними. Это разжигает вице-президента, разжигает меня, как бочка, падающая вниз с водопада, я внезапно перехожу от ожидания к бессвязному экстазу, дико сжимаясь вокруг члена Эмбри, хватая ртом воздух, а конвульсии вытесняют все мысли и знания из моего тела. Нет ничего, кроме глубокого природного освобождения, чистого гормонального удовольствия.

Эмбри повинуется Эшу и выходит, но я вижу по его сжатой челюсти и подтянутым яйцам, что он практически на грани. Он опускается на пятки. Затуманенный взгляд немного обостряется, когда Эш говорит:

— В дальнем ящике стола должна быть смазка. На обычном месте.

На обычном месте?

Мне любопытно, но потом я вспоминаю те месяцы между смертью Дженни и мной. Я дрожу от чистейшей похоти, когда задумываюсь, сколько раз мужчины передо мной трахались в этой постели — мысли об этом возбуждают, и в то же время наполняют знакомым чувством страха и опасения. Между ними так много всего было, столько любви, секса и горя, я чувствую себя помехой между ними. Словно я всегда буду по другую сторону занавеса, слишком плотного, для того, чтобы можно было выбраться в одиночку.

— Трахать вас обоих в моей постели — настоящий подарок, — говорит Эш, словно чувствуя, о чем я думаю. — Я никогда и представить себе не мог... — Он замолкает, а затем протягивает руку за тюбиком, который передает ему Эмбри, снова становясь холодным. — На живот, Грир. Держи голову так, чтобы Эмбри мог трахнуть твой рот, если захочет.

Эмбри хочет, поэтому он становится на колени рядом со мной, проталкиваясь мне в рот в тот момент, когда я готова. Эш кладет подушку под мои бедра и щиплет попку, а я верчу ею перед ним.

— Не проверяй меня, Грир, — предупреждает Эш. — Тебе же лучше, если я буду терпелив.

Но его голос и руки, начинают грубо и жадно двигаться по моих бедрам… терпение Эша рассыпалось, уничтоженное шансом трахнуть мою задницу. И он не теряет времени, и, как только я готова, скользит пальцем в плотный розовый бутон, растягивая по бокам, подготавливая меня к своей огромной эрекции. Он добавляет второй палец, и я издаю стон вокруг члена Эмбри, из-за которого тот хватается за изголовье кровати и за мои волосы, бормоча проклятия себе под нос.

— Дождаться не могу, чтобы трахнуть тебя сюда, — говорит Эш, и теперь его пальцы начинают толкаться в меня медленным, прокручивающим движением. — Мой маленький принц был первым мужчиной в тебе, но я стану первым мужчиной, который проникнет в твою попку, и даже сказать не могу, сколько раз я думал об этом. Как горячо там будет. Как туго. Как грязно.

Я отрываюсь от Эмбри и счастливо улыбаюсь Эшу через плечо, со словами:

— Да, прошу.

— Грязная девочка, — выдыхает Эш, сильнее работая пальцами, и посылая восторг наслаждения по моей коже. — Чертовски грязная девчонка.

А затем муж устраивается между моих ног, его пальцы оставляют меня, чтобы подготовить член. Я жду, что Эмбри продолжит трахать мой рот, особенно когда чувствую, как его рука обхватывает мой подбородок и снова поворачивает меня к себе лицом, но вместо его члена, я встречаю его губы, и он целует меня долгим, затяжным поцелуем.

— Я тебя люблю, — шепчет он мне в рот. — Я очень сильно тебя люблю.

Когда он отстраняется, я вглядываюсь в него. Думаю, я никогда его не пойму, даже если у меня будет миллион лет. Никогда не пойму, как он в считанные секунды переходит от эгоизма к бескорыстию или его непостоянство и удивительную способность как любви, так и к ревности. Ведь зачем нужно произносить эти слова сейчас, когда Эш вот-вот меня трахнет, зачем говорить их так, чтобы не слышал Эш?

Прежде чем мне удается получить ответы от этого почти безупречного аристократического лица, он говорит немного громче:

— Продолжай дышать, пока Эш входит в тебя, продолжай дышать и толкайся ему на встречу. Он хорошо тебя подготовил, но первый раз всё равно будет неприятно. Просто дыши.

Я киваю, а пальцы Эша скользят вверх по моей спине. Знаю, не глядя, — это не для того, чтобы меня поощрить или успокоить; он поглаживает мои бока и позвоночник, как покупатель, призовую лошадь, как коллекционер проводит рукой по капоту своего нового спортивного автомобиля. Это прикосновение владельца, собственническое, признающее, эгоистичное. На мгновение его рука останавливается на моей шее, и это — вполне ясное послание. Я — его игрушка, его зверушка, его жена. Он будет делать со мной все, что захочет.

По-другому и быть не может.

Эш наклоняется ко мне, и я чувствую первый толчок его головки ко входу, простое касание практически без давления. Снова толчок, на этот раз, сильнее, затем отступ.

— Расслабься, — говорит Эмбри, потираясь носом о мой нос. — Ты напрягаешься.

Напрягаюсь, и даже не знаю, почему. Я хочу этого, долгое время этого хотела, я так возбуждена, что моя киска кажется тяжелой и набухшей, еще там много смазки и я уже подготовлена... это похоже, на некое вторжение, глубокое и странное, почти неправильное, но не совсем.

При следующем вдохе, Эш нажимает на мою дырочку и продолжает надавливать, скользкая смазка выполняет свою работу, делая все мокрым и скользким, но, о боже, ох, черт...

— Господи, — произносит муж сквозь стиснутые зубы, когда его головка безжалостно сжимается моей девственной дырочкой. — Боже, так чертовски хорошо, — он толкается все глубже, преодолевая первоначальное сопротивление.

— Вот, черт, черт, — бормочу я, закрывая глаза. Больно, больно, больно.

— Поцелуй ее, Эмбри, — говорит Эш, поглаживая мое бедро, словно я норовистая кобыла, но его рука дрожит, и я знаю, что прямо сейчас он едва сохраняет самообладание.

Рот Эмбри прижимается к моим губам. Его поцелуй сладкий, нежный и успокаивающий — резкий контраст с жаждущим членом, растягивающим мою чувствительную плоть, — я чувствую себя плененной им, осторожные, нежные движения его губ отвлекают меня от моей боли, вовлекая во что-то другое. Что-то, что ощущается как боль, разгорающееся пламя в солнечном сплетении, задержка дыхания, — мое тело превращается во что-то другое.

— Дыши, дорогая, — говорит Эш. — Ты хорошо справляешься.

Чувствую, как он прорывается в меня, наконец-то. Наконец-то раскаленная головка прошла через кольцо мышц и сейчас толкается глубоко внутри.

— О, черт! — шепчу я в губы Эмбри, но мой голос отличается от прежнего, в нем больше нет паники, он наполнен изумлением. Мне все еще больно, если «больно» — правильное слово. Все еще что-то кажется неправильным. «Тяжесть» в груди тянется к «тяжести» в животе из-за искусного траханья Эмбри, и мое тело реагирует, прежде чем я сама это осознаю, оно ерзает и извивается на тостом члене между ягодицами, пытаясь глубже его принять.

За свои усилия я вознаграждена сильным шлепком, а затем член толкается, входя полностью, так глубоко, что я чувствую его яички у моей киски. Эмбри приподнимается, чтобы лучше видеть, его красивый рот приоткрыт, а дыхание — быстрое и неровное.

— Посмотри на это, Эмбри, — говорит мой муж, и тот послушно подползает. Эш обхватывает мои ягодицы и раздвигает их как можно шире, обнажая место нашего соединения. — Посмотри, как сильно она растянулась вокруг меня. Посмотри, как сильно ее задница сжимается вокруг моего члена.

Я не вижу Эмбри, но я слышу тихую потребность в его голосе, когда он спрашивает:

— Тебе хорошо?

— Нет слов, чтобы описать, как чертовски хорошо мне сейчас.

Палец, — думаю, он принадлежит Эмбри — проводит по месту, где я растянута вокруг эрекции Эша. Я дрожу, Эш — тоже. Слышу, как Эмбри шепотом задает вопрос, за которым следует его согласие, тоже шепотом, поэтому оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть, как Эмбри прикусывает губу, протягивая руку к моему мужу. Он кажется нерешительным, взволнованным, словно прикасаться к Эшу таким образом — не то, что ему часто приходится делать, поэтому, он хочет запомнить каждую секунду. И вместо того, чтобы потянуться к груди или бедрам, Эмбри скользит рукой по подбородку Эша, большой палец его руки поглаживает серебристую полоску волос любовника.

В тот момент, когда Эмбри касается его, Эш замирает, его член все еще внутри меня, руки на моих бедрах. Его глаза с трепетом закрываются, Эмбри обнимает ладонями лицо и раскрывает губы. В течение долгого мгновения никто не двигается, все застыло, застыло во времени, я не понимаю, но это по-прежнему разрывает мое сердце пополам. Боль между ними ощутима, такая же реальная, как наш пот и наша плоть, осязаемая и живая. И если раньше я думала, что именно Эш держал в руках всю власть в этих отношениях, то теперь я ясно вижу: Эмбри держит в своих руках сердце моего мужа, но даже не подозревает об этом. Он слишком занят, разглядыванием деталей лица Эша, чтобы заметить выражение его лица, слишком занят, проявляя любовь, чтобы увидеть чью-то взаимность.

Это разбивает мне сердце.

— Поцелуй меня, — тихо говорит Эш. — Пожалуйста.

Секунду поколебавшись, Эмбри наклоняется и прижимается губами ко рту мужа. Электрический разряд пробегает по его телу, когда их рты соприкасаются. Эш вздыхает, длинные ресницы покоятся на его щеках, рука покидает мое бедро и обхватывая талию Эмбри, притягивает к своему боку. Затем с некоторой неохотой он отстраняется и посылает мне печальную улыбку.

— Мы игнорируем нашу принцессу.

— Трудно чувствовать игнор, когда ты внутри меня, — говорю я с ответной улыбкой.

— Тем не менее, если ты улыбаешься, значит, у нас есть работа, — рычит он, в основном игриво, хотя в его словах присутствует нечто темное. Я вспоминаю, почему мы это делаем — мы все чего-то хотим от этой сцены — и я знаю, что Эш не остановится, пока не получит своё.

Он что-то шепчет на ухо Эмбри, и тот кивает, стреляя в меня озорным взглядом, немного откидываясь назад, чтобы дать Эшу место и помочь мне стать на четвереньки. Все еще погруженный глубоко в меня, он обнимает меня за живот и переворачивает нас так, что он оказывается на спине, а я на нем. Моя спина лежит на его груди, он тянется рукой к моей голове, чтобы убедиться, что она удобно лежит, и что волосы не закрывают мне лицо. А затем Эмбри устраивается у нас между ног, и я знаю, что будет дальше.

— Не знаю, смогу ли я, — выдыхаю я.

— Сможешь, — говорит Эш мне на ухо. Он находит мои лодыжки своими ногами и разводит их, полностью обнажая мою мокрую киску перед Эмбри, который теперь стоит на коленях между нашими ногами, его грудь вздымается от волнения. — Ты сможешь, и тебе понравится.

Одна рука Эша лежит на моем животе из-за чего мой таз опущен, а другая обхватывает горло, заставляя головой прижаться к его плечу, чтобы мое тело выгибалось в одну длинную тугую арку, и обе мои дырочки были легко доступными для мужчин.

— Вот черт, это горячо, — говорит Эмбри, всматриваясь в нас, пробегая кончиками пальцев по моим мокрым лепесткам, которые теперь раскрыты для него, вокруг того места, где соединены мы с Эшем.

— Она твоя, трахни ее, — произносит Эш, он говорит как мировой лидер, как милостивый хозяин, как король, распределяющий награду. — Тебе понравится.

Эмбри устраивается над нами, одна рука на основании его члена, а другая — у головы Эша.

— Я могу войти в нее?

Я извиваюсь в невообразимой похоти из-за того, как они говорят, не замечая меня, по тому, как Эмбри просит разрешения у Эша, а не у меня; явное унижение от этого почти столь же мощное, как и их тела, доводящие меня до оргазма.

— Тебе бы этого хотелось?

— Боже, да, — стонет Эмбри.

— Действуй, — приказывает Эш, и Эмбри наконец-то направляет огромную головку своего члена к моему входу, который теперь настолько мокрый, что я слышу звук того, как он двигается по мне. Но когда он толкается внутрь, сразу же ощущается отличие от нашего предыдущего траха и я глубоко вдыхаю.

— Я не буду спешить, — обещает Эмбри. — Я знаю, что там узко… — Его голос прерывается на последнем слове, словно даже думать об этом — уже слишком, и, так как грудь Эша вздымается подо мной быстрыми неглубокими вздохами, я предполагаю, что он чувствует то же самое.

Эмбри держит слово, легонько продвигаясь вперед, хотя с одним толстым членом внутри, я бы не использовала слово «легко» для входа второго члена. Скорее, это похоже на медленное вторжение; несмотря на то, что я мокрая, это мощно, и немного жестко, и кажется, что с каждым твердым сантиметром настоящий Эмбри исчезает, а его темная сторона берет верх. Эмбри, живущий в условиях хаоса и насилия, Эмбри, настолько поглощенный своим желанием, что едва может увидеть кого-то еще вокруг себя.

Он проникает до половины, посылая волны пронзительного удовольствия через мой живот к груди. Я чувствую, как пот собирается под рукой Эша на моей шее, холодный и влажный пот на лбу, он застилает туманом голую кожу моего живота.

— Не знаю, смогу ли. — Я снова задыхаюсь.

Зубы Эша прихватывают мочку моего уха.

— Ты сможешь, — говорит он голосом господина. — Возьми его. Возьми всех нас.

Эмбри толкается глубже, и я выкрикиваю, полу-боль, полу-восторг, а грудь Эша с рычанием вздымается подо мной, каждое его движение сжимает и массирует член мужа. А затем Эмбри проникает по самое основание, глядя на меня сверху вниз потерянным взглядом. Я смотрю на него точно такими же глазами, умоляя.

О милосердии или, возможно, о жестокости. Я и сама не знаю, о чем.

Эмбри делает экспериментальный толчок, и я снова вскрикиваю от боли-удовольствия, которые ощущаются в животе словно раскаленное железо.

— Прости, — ему удается сказать сквозь зубы. — Мне так чертовски жаль, но господи, это так чертовски хорошо… — Еще толчок, и Эмбри издает низкий стон с закрытыми глазами, и я знаю, что от него не стоит ждать пощады. Ему слишком хорошо, там слишком туго, горячо и влажно, слишком грязно.

— Как ты, принцесса? — проверяет Эш, когда Эмбри выходит из меня и снова толкается.

Слова и мысли начинают ускользать от меня. Воспоминания, намерения — сейчас я даже не могу вспомнить, почему я здесь, как я, в конце концов, оказалась проткнутой, словно бабочка между своими мужем и любовником.

— Полна, — это единственное слово, которое я могу вспомнить. — Я чувствую себя наполненной.

— Наполненной кем? — спрашивает Эш. Рука, которую он держал на моем животе, теперь скользит к моему клитору и умело его массирует.

— Моим Господином, — говорю я. — И моим Эмбри.

— Нашим Эмбри, — поправляет меня Эш, и Эмбри роняет голову, словно не хочет, чтобы мы видели, что с ним делают слова мужа.

Я тянусь рукой назад, цепляясь за шею Эша, а другой рукой обхватываю шею Эмбри. Тяну Эмбри для поцелуя, и он, застонав, подчиняется, все еще двигаясь внутри меня. Его рот теплый, сладкий, нетерпеливый и больше не нежный. Эш убирает руку с моего горла, чтобы схватить за волосы Эмбри, и дернуть его для поцелуя, пока я с нетерпением не возвращаю Эмбри себе. Вскоре мы двое вовлечены в разгорающуюся битву за рот Эмбри, мы все — клубок из хватающих ртом воздух тел, вращающихся бедер и приглушенных стонов. Эмбри целует Эша, а потом меня, затем Эш целует меня, потом мы втроем объединяемся в поцелуе, в запыхавшемся дразнящем действе. Я начинаю забывать, где, чьи губы, где, чей язык, чей член получает удовольствие в моей заднице, а чей — в моей киске.

Это похоже на мою первую брачную ночь — наши отдельные пары разошлись, и есть лишь мы трое, мы втроем двигаемся, целуемся и дышим, как единое целое. В этот момент нет разделения, нет подозрений и нет ревности — есть лишь единство. Экстаз. Первобытная потребность трахаться вместе со священным желанием души любить другую душу как можно более яростно.

Спаривание. Вот что это. Слово, которое означает и трах, и разделение чьей-то судьбы.

— Прекратите, — бормочет Эш. — Вы принадлежите мне, и я хочу этого. Прямо сейчас.

Мне не нужно спрашивать, что он имеет в виду; муж может чувствовать это так же хорошо, как и я — сжатие моих мышц, частое сокращение вокруг членов внутри меня. Я скоро кончу, и когда это произойдет, то только для него, для его удовольствия.

— Вот так, — говорит Эш, — вот так. — Он надавливает на мой живот, чуть выше лобка, и мой стон звучит непристойно, он кажется таким чертовски неприличным, словно муж надавливает, чтобы для них с Эмбри все было еще уже, для того, чтобы понять, сможет ли он сам почувствовать наполненность, но это лишь нажатие на точку «G» в ответ на беспощадные толчки Эмбри.

— Да, — сам себе говорит Эш, когда я начинаю взрываться, пока он нажимает сильнее, — вот оно, принцесса. Сделай все хорошо, чтобы мы смогли сильно кончить внутри тебя. Заставь нас дать тебе больше, чем можешь принять.

Мой муж настолько развращен и, следовательно, неотразим для меня, что я всхлипываю, когда внутри закручивается последний виток оргазма. Когда напряжение между этими двумя членами, трущимися во мне, колеблется в точке прямо за клитором на одну чудесную минуту. Я не могу вдохнуть, давление внутри просто сокрушительно, оно плавит, убивает, и я не осознаю, что царапаю руки, спины, взбрыкиваю бедрами, пока Эмбри не говорит:

— Эш, держи ее неподвижно. — И он меня сдерживает.

А затем Эмбри предоставляет свободу своим бедрам, в то время как Эш еще сильнее надавливает на мой живот, я ощущаю лишь бугрящиеся мышцы его живота и сгибающиеся бедра, а так же глубокие и быстрые толчки члена о мою точку «G».

На мгновение всё замирает, мерцающее напряжение обжигает, а затем я взрываюсь, так сильно сжимаясь вокруг этих членов, что мне больно, так сильно, что чувствую, как мышцы живота бугрятся и дергаются, электричество искрится по коже моей головы, опаляя кожу всего тела.

— Чёрт, не могу остановиться, — говорит Эмбри, когда я извиваюсь и стону под ним. — Мне нужно... я должен...

— Давай, — грубо говорит Эш. — Покажи мне, как сильно тебе нравится трахать мою жену. Покажи мне, насколько ты благодарен.

Эмбри подчиняется, каждая мышца выделяется резкими напряженными линиями, когда он бормочет «Вот, черт» и начинает наполнять меня своей спермой.

— О, Грир, вот, черт, детка, как же хорошо, — он трахает меня сквозь свой оргазм, продлевая его еще более глубокими ударами, пульсируя достаточно сильно, чтобы я чувствовала его, даже когда длится мой собственный.

— Да, — стонет он, немного приподнимаясь и используя новый угол, чтобы выплеснуться в меня до последней капли. — Как же хорошо, детка. Так чертовски хорошо.

Он выходит со звуком, который можно назвать только изумлением, и тогда я чувствую то, что он оставил во мне, теплую влагу его семени, когда оно медленно вытекает. Эмбри смотрит на него голодными глазами, смотрит на то, как Эш тянется вниз, чтобы увидеть, что тот смог мне дать. Муж рычит в одобрении, свидетельства того, что его друг использовал меня, чтобы кончить возбуждая в нем какую-то глубокую животную похоть.

— Моя очередь, — хриплым голосом говорит он мне на ухо.

Он двигает бедрами подо мной, его мощный торс и бедра напряжены от работы, когда он входит членом в мою задницу и выходит из нее, и я с удивлением обнаруживаю, что сейчас это совсем не больно. Это только чувствуется, в моей киске какое-то другое ощущение, но столь же сильное, столь же мощное. Возможно, даже больше, учитывая то, насколько много нужно уязвимости и повиновения. С одной рукой на моей мокрой киске и другой — на моем выгнутом горле, моему мужу нужно лишь десять или пятнадцать толчков, чтобы достигнуть критической точки. Тело Эша — прочная плита потных работающих мышц подо мной, его руки — лучшие виды цепей, а его эрекция просто огромна и втиснута так глубоко. Я чувствую, как его крупный член становится нереально большим, крепкие мышцы — еще крепче, а затем он произносит жестким голосом:

— Вот оно, принцесса. Он приближается.

Нет слов, чтобы описать, каково это — ощущать, как мой муж кончает внутри меня. После всего, через что я прошла: похищение, секс с его принцем, его наказание, удовольствие, гармония, которой достигли мы трое — это все так похоже на нашу брачную ночь. Ранимые и восхитительные звуки, которые он сейчас издает, горячий пульс его эякуляции в том месте, где никто не был, наконец, близкие и потные объятия — я понимаю, что плачу, и это больше, чем освобождение, которое может мне дать хорошая сцена, это глубже и важнее. Это уверенность в том, что ничто не может разорвать любовь, которую чувствует ко мне этот мужчина, независимо от того, насколько далеко меня заберут или, как далеко я убегу, независимо от того, как я поступила с Эмбри. Также — это уверенность в том, что никакое насилие или жестокость не смогут лишить меня уверенности в себе, а также способность выбирать и любить.

«Это брак», — думаю я сквозь дурман. Радость и боль, связанные друг с другом.

И в горе, и в радости.

Я опять начинаю плакать, когда Эш изливается в меня с длинными, порочными выдохами, когда Эмбри смотрит на нас и со смесью пытки и желания любознательного принца, я все еще чувствую слабый привкус яблок во рту, уже не горький, а сладкий. Знаю — все произошедшее со мной никуда не денется — не исчезнет. Не так, как мне бы хотелось. Но эти события не будут определять меня, не разрушит мой брак, секс, любовь и не лишит умения прощать.

Эш был прав — я считала себя слабой. Даже если бы я не сформулировала это для самой себя, все равно присутствовал страх, что я виновата, что спровоцировала ситуацию, и если бы не нынешние обстоятельства, то страх, что у меня не будет сил терпеть боль или грубость от мужчины, за которого я вышла… мужчины, за которого я вышла именно по этой причине — потому что хотела грубости от него... Эш доказал, что я ошибаюсь по всем фронтам.

Этот мужчина.

Этот умный, жестокий, величественный мужчина.

Был еще момент, после душа, после того, как они с Эмбри провели восхитительный час между моих ног, поедая меня и целуясь друг с другом, пока Эмбри не заснул. Эш перевернул меня и проскользнул в мою киску без предисловий или разрешения — потому что, когда мы находимся наедине, я его, и ему не нужно ни то, ни другое. Он посмотрел мне в лицо и спросил:

— Чья это боль?

Ответ пришёл без раздумий, без сомнений.

— Твоя, мистер президент. Вся она твоя.

ГЛАВА 18

Эмбри

Настоящее

Два дня спустя я нахожусь в особняке Вивьен Мур, пью джин и смотрю на озеро. Летний ветер в Вашингтоне по-прежнему прохладен, все еще сопровождается облаками и дождем, и, наблюдая за каплями на озере, я благодарен за крытый балкон и мою легкую куртку. Проверяю телефон, пишу парочку коротких е-мейлов. Технически, я нахожусь в семейной поездке, в отпуске, и поэтому мой начальник штаба ограничено посылает мне не очень много е-мейлов, но я жажду работать больше, чем отдыхать. Это необходимое отвлечение после миссии по спасению и воссоединению. После вынужденной разлуки.

Позиция Мерлина на этот счет ясна, и, хотя мне это и не нравится, но я с ним согласен.

— Это, — сказал он в Кэмп-Дэвиде на второй день после того, как мы спасли Грир, — все не так просто.

Эш сразу показал свое отношение, когда вошел Мерлин: прижал к своему боку Грир и невозмутимо взял мою ладонь в свою. Я крепко сжал ответ. После похищения все казалось таким хрупким, таким призрачным, что нам нужно было цепляться друг за друга. Более того, было необыкновенно приятно так открыто стоять перед кем-то всем вместе, так честно предстать перед кем-то, сказав: «Я люблю этих двоих, а они меня любят в ответ».

Кроме того, Мерлин знал, что происходило между мной с Эшем. И предположить, что он в конечном итоге узнает о нашем нетрадиционном соглашении — было неудивительно.

Мерлин — не был поражен, когда увидел нас троих — это было ожидаемо. Он кивнул, а затем начал свои обычные причитания про общественное восприятие, которые, как всегда, начались со слов «Если вы хотите, чтобы вас переизбрали...».

Он сказал, что мы должны быть осторожными. Должны быть более чем благоразумны, на самом деле мы должны вести себя так, чтобы слово «благоразумие» казалось дерзким по сравнению с нашим поведением. Ни слова, ни шепотка. Никаких слухов обо мне и Грир, как и об Эше и мне. Мир должен верить, что Грир — Любимица Америки, а я нераскаявшийся Американский плейбой, и нам нужно создать такое восприятие, культивировать его словно урожай. Трист, пресс-секретарь обязан быть в курсе дела, потому что — то, что Кей и Бельведер узнают — было неизбежно, но больше никто не должен знать о нашей троице.

Никогда.

По крайней мере, если Эш хочет переизбраться еще на четыре года.

Я видел, как он прикусил губу из-за слов Мерлина, поэтому забрал свою ладонь из его руки.

— Не смей, — предупредил я его.

Он посмотрел на меня с кротким выражением лица.

— Не сметь что?

— Сам знаешь, — раздраженно сказал я. — Ты точно знаешь, что. Ты отказался от всего, чтобы быть здесь, также как и я…. и ты еще не закончил.

— Он прав, — тихо добавила Грир. — Подумай обо всех тех вещах, над которыми ты до сих пор работаешь. Возобновляемая энергия, перестройка поддержки для ветеранов, государственное образование — не говоря уже о Карпатии. Ты с этим не разберешься и через два года, Эш. Тебе нужно больше времени, а наша страна заслуживает этого от тебя.

— Нужно всё обдумать, — осторожно сказал Эш, глядя на нас. — Это значит еще... сколько, шесть лет игр в прятки?

— Шесть с половиной, — вмешался Мерлин. Эш его проигнорировал, продолжая смотреть на нас.

— Разве это справедливо по отношению к нам?

Грир, будучи представительницей политической элиты, коснулась лица Эша.

— Ты задаешь неправильный вопрос о справедливости. Разве будет справедливо по отношению к этой стране, если ты уйдешь в отставку, несмотря на принесенную личную жертву, на которую мы уже согласились? У нас есть вся оставшаяся жизнь. Мы можем потерпеть шесть лет.

— Шесть с половиной, — снова исправил Мерлин.

Эш вздохнул, но не ответил.

— Ребенок, — произнес Мерлин, словно из ниоткуда. — Еще поможет ребенок.

Мы все повернули головы в его сторону.

Мерлин кивнул Грир, чья рука все еще лежала на лице Эша.

— Мы сделаем много вот таких фотографий, но представьте, насколько лучше они будут выглядеть, если Грир будет беременна.

Мы с Эшем посмотрели на нее, и я знал, что мы оба представляем себе одно и то же — нашу жену с выпуклым животом… беременную нашим ребенком. «Даже неважно, от кого именно будет ребенок», — подумал я про себя, мои глаза проследили ее плоский упругий живот через сарафан. Ребенок может быть нашим, радость может быть нашей…

Только вот, это ведь невозможно, правда? Не в Белом доме, не в тот момент, когда взгляды всего мира направлены на нас. Мне бы отвели роль дяди — холостяка, наблюдателя, даже в том случае, если бы биологически ребенок был бы моим. Сердце защемило от этой мысли.

От лица Грир отхлынула кровь, и Мерлин, казалось, почувствовал жалость.

— Не сейчас, — заверил он, — но оптимально во время компании по переизбранию.

Она покачала головой.

— Нет, вы сказали не это... Я имею в виду «да», но... — ее серебристые глаза нашли мои и Эша. — Я не принимала противозачаточные таблетки со дня свадьбы. Я просто… из-за всего того, что произошло, я не...

Она выглядела так, словно вот-вот заплачет. Странно, я чувствовал тоже самое, но не был уверен, почему. Страх? Волнение? Сколько раз мы с Эшем кончали в нее с тех пор? Каковы были шансы? Насколько велики?

Хотел ли я, чтобы они были огромными?

Думая об этом сейчас, на следующий день после разговора и на другом конце страны, я все еще не могу ответить на этот вопрос. Если Грир беременна, то это всё меняет. Если же она еще не беременна, но мы всё-таки, решим, что у нее должен быть ребенок, то это всё равно многое изменит.

«Не забудь о своем свидании», — прислала мне сообщение Трист.

Вздыхаю. Гребаное свидание. Я веду на ужин свою старую секс-партнершу, засвечиваюсь с ней на фотографиях, а затем оставляю на пороге ее дома, даже не поцеловав. В результате того, что Грир, Эш и я разделили после свадьбы — боже, прошла всего лишь неделя? — идея переспать с кем-то другим кажется чрезвычайно нелепой, ужасно неприятной. Я не хочу никого другого. Точка. Конец. Но из-за жестоких превратностей судьбы должен притворяться, что хочу других людей, чтобы быть с теми, кого люблю.

Я: «Ни за что на свете не пропущу его».

Надеюсь, что СМС скрывает, насколько чертовски хреново я к этому отношусь.

Ответ Трист успокаивает.

«Вы же знаете, что мне не нравится вся эта игра в прятки и притворство, но Мерлин — лучший в своем деле. Обычно я всегда выступал за то, чтобы быть честным, но в вашем случае...»

Трист, чье имя при рождении Тристан, была первым открыто говорящим о себе трансгендером — членом канцелярии президента, она больше других знает о цене открытости. Еще она многое знает о свободе и прозрачности, которые дает возможность жить открыто, чему я невероятно завидую. Но трахать жену своего лучшего друга немного менее героично, чем борьба Трист, не говоря уже о том, что у Трист никогда не было выбора с тем, кто она. А все, что касается моей «грязной истории» с лучшим другом и его женой, — это выбор.

Это означает, что ничего другого не остается, кроме как благородно страдать всё свидание и надеяться, что какое-то время мне не придется делать это снова.

Трист: Эш и Грир тоже хорошо себя ведут.

Мне на телефон приходит фото, снятое всего лишь час назад. Эш и Грир на песчаном пляже, держатся за руки. Эш смеется над тем, что сказала Грир, его голова откинута назад, Грир тоже улыбается, ее бело-золотые волосы распущены и взъерошены, а великолепные изгибы подчеркнуты красным ретро-бикини. Мое сердце дергается при виде этого. Я хочу быть там, с ними. Часть меня испытывает боль от того, насколько счастливыми они выглядят без меня, боль от того, насколько хорошо они выглядят вместе, с их упругими телами, густыми волосами и улыбками как из журнала. Они — идеальная пара, Первая Пара Америки — Новый Камелот, как окрестила их пресса, — и даже я понимаю, что втянут в эту фантазию. В стремлении боготворить их. Их любовь настолько заразительна, их радость по отношению друг к другу настолько соблазнительна, что мне интересно, если бы я был на этом пляже вместо Эша, думали бы люди так же обо мне и Грир? Смогу ли я когда-нибудь быть таким же радостным? Что еще более важно, смогу ли я когда-нибудь сделать другого человека таким же счастливым?

Не знаю. Я слишком дефектный, слишком испорченный, слишком эгоистичный и не очень-то чувствую раскаяние по этому поводу. Я не заслуживаю ни радости, ни пляжа, ни Нового Камелота.

Я заслуживаю дерьмовое фальшивое свидание. Вот чего я заслуживаю.

Я не заморачиваюсь над тем, чтобы написать Трист, есть ли разница между молодоженами, ведущими себя хорошо, и мной ведущим себя так же — они хотят быть вместе, им не нужно притворяться, — но все-таки, посылаю СМС Эшу, спрашивая, как прошла их поездка на юг, купилась ли пресса на историю, что они сорвали завесу со своего медового месяца с несколькими днями на Багамах, проведя целую неделю в затворничестве в Кемп-Дэвид.

Эш: Они купились, и поездка прошла хорошо. Было бы лучше с тобой. Мы скучаем по тебе.

Я начинаю печатать «Я тоже по вам скучаю», но потом останавливаюсь. Не знаю, почему, может быть из-за того беззаботного фото, или, возможно, из-за воспоминаний о том, как мы в последний раз были вместе, из-за этой мощной связи, которая была между Эш и Грир, когда мы трахались. Он точно знал, что ей нужно, а потом она плакала в его объятиях. Эш заботился о ней, а то, как он обращался с ее телом и разумом, при сравнении, делало дилетантской и неуклюжей мою маленькую сцену в Карпатии.

Как я могу соперничать за любовь Грир с таким человеком? С королем?

И как я могу соперничать за любовь Эша, когда он, наконец-то, имеет то, что всегда хотел, — человека, который по-настоящему покорен и гибок, которого не нужно уговаривать или принуждать к тому, чтобы стоять на коленях или служить? Независимо от того, насколько в конечном итоге мне все нравится, и, как сильно мы оба наслаждаемся борьбой, Грир всегда будет лучше ему подходить. С ней ему будет легче.

Я глубоко вздохнул.

Я: Какие-нибудь новости из Карпатии? От Мелваса?

Пауза. Интересно, было ли ему больно, что я не ответил чем-то более эмоциональным, поделился ли он этим с Грир.

Он уже должен привыкнуть к тому, что я его разочаровываю. Я достаточно долго это делал.

Наконец приходит:

Эш: Их пропагандистская машина, кажется, шевелится, но ничего конкретного и никакого движения войск. Мелвас остается в том доме, где удерживал Грир.

Хотелось бы, чтобы мы могли сбросить на него бомбу прямо сейчас, снести этот дом — и его хозяина-недочеловека — с лица земли. Но мы не можем, и новый договор Запада с Карпатией прямо запрещает наступательные военные действия, если Карпатия не нападет первой. Мелвас не может вести войну за свой потерянный «приз», хотя мне бы очень хотелось, чтобы он попытался, тогда мы могли бы его уничтожить.

На экране телефона появляются три точки, затем исчезают, словно Эш хочет что-то сказать, но затем отказывается от этой мысли. Потом точки появляются снова.

Эш: Мы обнаружили следы чужого вредоносного ПО на ноутбуке Грир. Похоже, что у него карпатское происхождение, хотя мы пока не знаем точно. Но нам известно, что оно было установлено несколько дней назад… после того, как она вернулась.

Начинаю дрожать от ярости из-за беспокойства, когда печатаю в ответ:

Я: Для него это не конец, Эш. Он одержим ею, и снова попытается ее похитить.

Эш: Я не предоставлю ему такого шанса.

Я слышу в голове его твердый голос, пока читаю эти слова.

Когда кладу свой телефон, руки все еще трясутся. Неужели, Эш не видит, что этот шанс не имеет для Мелваса значения? В первый раз они прошли мимо Секретной службы, чтобы ее похитить, почему я должен верить, что сейчас она в большей безопасности? Он не видел, как она находилась в ловушке у этого монстра, не видел на ее лице выражения мрачного смирения, не понимал, что она лишь чудом избежала зверства по отношению к себе.

— Эмбри?

Я смотрю, как молодой человек выходит на балкон. Он высокий и стройный со спутанной массой блестящих черных кудрей на голове, юный и из-за своих безукоризненно правильных черт лица — выглядит как молодой рыцарь из картины прерафаэлитов. (Примеч.: Прерафаэли́ты — направление в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века, образовавшееся в начале 1850-х годов с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам.) Я не удивлюсь, если с такими волосами и длинными ресницами у него уже есть свой фан-клуб в школе. Но Лир — последний молодой человек, которому нужен подобный фан-клуб, даже в возрасте четырнадцати лет. Он хочет читать и учиться, хочет, чтобы его оставили в покое.

— Привет, — говорю я, улыбаясь ему. — Как дела? Твоя мама здесь?

— Она привезла меня на выходные. Она изменила свое исследование со структурного расизма в сообществе пенсионеров на структурный расизм в местных братствах, а я отказался быть ее ассистентом в этой поездке.

Лир произносит слово «братства» с таким же презрением, что и слова «бандюга», «Nickelback» и «индейка». Я смеюсь из-за презрения, написанного на его таком молодом лице.

— Знаешь, а я состоял в братстве в Йеле, — говорю я ему. — Братства не так уж плохи.

Он смотрит на меня серьезным и пронзительным взглядом, словно теперь я для него совершенно незнакомый человек. По какой-то причине выражение его лица заставляет меня почувствовать ностальгию по чему-то, хотя я не знаю по чему именно. Возможно по своим четырнадцати годам и по той уверенности во всем, что ненавидишь, и во всем, что любишь. По ощущению того, что все взрослые, которые тебя окружают, ничего не знают о твоем абсолютно оригинальном и сложном внутреннем мире.

— Да и, какому парню твоего возраста не хочется проводить выходные в университетском городке? Знаешь, там есть не только братства. А еще и женские общества.

Лир закатывает глаза.

— Это тоже не лучше, — объясняет он мне, как идиоту, заставляя меня снова засмеяться. — Плюс сейчас лето, так что в любом случае в кампусе практически нет людей. А я бы там находился с матерью.

— Полагаю, это повредит твоей игре с девушками из колледжа… или с мальчиками?

Лир пристально смотрит на меня, серьезно нахмурившись.

— Это личное.

Его суровое выражение лица усиливает мою ностальгию — или дежавю?

— О, да ладно, ты можешь мне сказать. Я знаю, что ты слышал рассказы о моей распущенной юности, тебе, конечно же, не стоит стесняться, так как ты знаешь все, что я делал. Все еще делаю, — поправляю я, вспоминая, что недавно я плохо себя вел.

— Я не хочу легкомысленных привязанностей, — с достоинством говорит он.

— Ты подросток. Ты должен хотеть только этого.

Он пожимает плечами, снова выглядя очень юным.

— Все равно, я даже не знаю, что сказать девчонкам.

— Ага! Так все-таки девочки! — Но прежде чем мне удается поделиться своей (сомнительной) мудростью в этом вопросе, в проеме балкона появляется моя мама, невосприимчивая к прохладному бризу в своем белом парчовом платье.

— Лир, — упрекает она. — Я послала тебя, чтобы ты привел Эмбри десять минут назад. Что вы делали?

— Говорили о студентках колледжа, — говорю я, только чтобы ее позлить.

Это работает. Не имеет значения, что меня считают героем войны, что теперь я вице-президент. Для Вивьен Мур, я всегда буду приносящим неприятности мальчишкой, постоянно протаскивающим девушек и парней в мою комнату — иногда одновременно.

— Пожалуйста, не заражай моего племянника своими развратными привычками, — говорит она. — Это мой долг перед сестрой.

Теперь моя очередь закатывать глаза.

— И, говоря о сестрах, твоя ждет тебя в библиотеке. Именно это должен был тебе передать Лир.

— Морган здесь?

— Да, она пришла пятнадцать минут назад, — говорит моя мать. — И она очень срочно хотела тебя видеть, поэтому думаю, это касается работы.

Вздохнув, я встаю и иду искать Морган.

— Ох, и с ней был кто-то еще, — окрикивает меня мать. — Полагаю, организатор мероприятий.

Организатор мероприятий? Но это же бессмысленно, и я планирую сказать Морган именно это, когда доберусь до библиотеки. Я скажу ей об этом, а потом и о том, что сегодня у меня свидание, поэтому сейчас нет времени ни на...

Я замираю на месте, когда вхожу в библиотеку, осознание опасности покалывает кожу, точно так же, как было раньше в горах, разве что в этот раз нет никаких пуль, бомб или стрельбы. Лишь моя сводная сестра, выпрямившись, сидит на диване, держа в руке стакан чего-то прозрачного, что, готов биться об заклад, явно не вода.

Но в комнате находится еще кое-кто. Молодая рыжая девушка, о которой я часто думал со дня свадьбы.

Абилин Корбеник. Кузина Грир.

Абилин улыбается нам обоим, и моя кожа покрывается мурашками, кровь закипает в венах. Она — опасность, ни больше, ни меньше, и когда она говорит: «Мистер вице-президент, не возражаете ли вы, чтобы закрыть дверь, прежде чем мы начнем» — я точно в этом уверен. Это не та опасность, с которой я сталкивался в горах — нет никакого оружия под этим обтягивающим платьем — но это та опасность, с которой я сталкивался в политических кругах чаще, чем могу сосчитать.

Амбиции.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь лицом к комнате, только сейчас замечая, какие красные и опухшие глаза у Морган, словно она плакала.

— А теперь, — говорит Абилин, с все еще приклеенной резкой улыбкой. — Давайте начнем с того, почему с этого момента вы будете делать то, что я скажу.

ГЛАВА 19

Эмбри

Прошлое

Три месяца выздоровления и физиотерапия после огнестрельных ранений означали, что мне было разрешено вернуться. Начальство ничуть не скрывало влияния моей матери, мне сказали, что, если нужно, могут направить меня в другое место, но я не уклонялся от своего долга, не сейчас, когда война была объявлена официально. Я не собирался упускать свой шанс вернуться к Эшу.

Он писал мне каждый день, когда мог, а я отвечал. Он начинал все свои письма с «Патрокл», а заканчивал короткими прозрачными фразами о том, что бы он хотел со мной сделать, когда снова меня увидит. Он хотел заставить меня давиться его членом, хотел узнать, сколько раз я мог бы кончить за ночь, хотел залить мою спину своей спермой, пока я бы целовал его сапог. У меня был постоянный стояк все время, пока мы были в разлуке, так что я вздохнул с огромным облегчением и сильным нервным возбуждением, когда сел в поезд, который отвезет меня на базу к Эшу.

Я мог думать только о нем, лишь он стоял у меня перед глазами, именно поэтому я и не заметил лица человека, севшего рядом со мной. Если честно, я его вообще не замечал, пока он не заговорил с изысканным английским акцентом с еле заметными нотками Уэльса.

— Лейтенант Мур, — сказал Мерлин. — Какое великолепное совпадение.

Потребовалось приложить усилие, чтобы перестать думать об Эше и обо всех развратных вещах, которые он мне обещал, но мне удалось повернуться к Мерлину с вежливой улыбкой.

— Мистер Рис, — сказал я, протягивая руку, которую он пожал. — Рад вас видеть. Опять направляетесь по делам королевы?

— К сожалению, нет, но радостная новость заключается в том, что сейчас я работаю на ваше правительство в качестве связующего звена для некоторых стратегических директив. Завтра у меня встреча с капитаном Колчестером.

— Я тоже еду к капитану Колчестеру, — сказал я, возможно, слишком нетерпеливо. — Я имею в виду, на его базу.

Мерлин кивнул, минуту не говорил ни слова. А затем произнес:

— Как думаете, капитан Колчестер — герой?

— Он спас мне жизнь, — ответил я. — Он спас больше жизней, чем я могу сосчитать. Эш всегда ставит других на первое место, даже когда думает наперед. Да, он — герой.

— Я согласен с вами, — сказал Мерлин, словно я сам заговорил первым. — Эта война была бы ужасной без Колчестера.

— Я даже представить такого не могу. — Я действительно не мог. Не хотел — это было бы ужасно. — Если мы и победим в этой войне, то это будет благодаря ему.

Было смело сказать такое — некоторые сказали бы, что смешно говорить так в этот день и в эту эпоху, когда армия преуспела в развитии технологий и стратегии, а успех не зависел ни от одного солдата. Но любой, кто сражался рядом с Эшем, знали правду.

— Значит, вы согласитесь с тем, что было бы ужасно, если бы капитан Колчестер ушел из армии?

Я уставился на Мерлина, сбитый с толку.

— Конечно.

Мерлин кивнул, довольный.

— Тогда я могу доверять вам в том, что вы сохраните свои отношения в секрете.

У меня было такое чувство, словно мне дали под дых. Он узнал о наших отношениях? Как?

— Что?

— Я знаю о е-мейлах, — сказал Мерлин. — О тех, которые он написал вам, и о тех, что вы написали в ответ.

— Вы... я... они личные, — произнес я, мои слова были пропитаны гневом. Я горел в агонии, думая о том, что именно незнакомец — кто знает, сколько незнакомцев — прочитал в тех письмах. — Как вы смеете?

Мужчину нисколько не беспокоил мой гнев.

— Со мной их содержимое в безопасности, да и вообще, другим я позволил лишь бегло их прочитать. Знать такие вещи — это моя работа, особенно в отношении капитана Колчестера. Он имеет ключевое значение в этой войне, и я верю в то, что последует за ней. Я не завидую вам в отношении вашего пыла по отношению друг к другу, пожалуйста, поверьте мне. Для меня это не вопрос нравственности. Однако, — продолжил он неторопливо и явно честно, — я не могу сказать того же о вашей армии. Тем более во время войны.

Встревожившись, я отвел от него взгляд. Я не был идиотом и знал, что мы не смогли бы открыто состоять в отношениях в армии, все происходило бы в жестких рамках, с очень высокими ставками. Это было нечто большее, чем наша работа, это была потенциальная война. Просто Колчестер был слишком ценным, чтобы рисковать.

Наконец, я кивнул Мерлину.

— Понимаю. — Чувство обиды вызвало покалывание во рту, когда я это произнес, но как бы соблазнительно не было ненавидеть Мерлина за то, что он знал то, чего не должен был, за то, что вмешивался туда, куда не следовало, я знал, что это была не его вина. Все дело было в мире, в котором мы жили, в мире, в котором не думали дважды о том, чтобы отправить одних мальчишек, убивать других, но потом люди почему-то испытывают отвращение от идеи, что мальчишки влюбятся друг в друга.

— Это не навсегда, — пообещал мне Мерлин, когда поезд начал медленно заезжать на станцию. — Это будет длиться долго, конечно же, и может показаться вечностью, но это не так. И если вы действительно его любите, тогда нет ничего, чем вы не могли бы пожертвовать.

***

— Хорошо, что вы вернулись, лейтенант. — Эш пожал мне руку, положил ее мне на плечо и отстранился через надлежащее время. Нас окружали другие солдаты с базы, встречавшие последнюю партию новичков, большинство из которых были благодарны за любой перерыв от бесконечных походов и выездов на аванпосты, находящиеся глубже в горах. За перерыв от войны.

Я тоже позаботился о том, чтобы отпустить Эша в нужное время, хотя больше всего на свете мне хотелось лишь сжать руками его рубашку и обрушиться с поцелуем на его губы. Вжаться в него бедрами, чтобы он мог почувствовать, что со мной происходит, когда я его вижу. Но предупреждение Мерлина нависло надо мной, словно грозовая туча, и, увидев Эша здесь, в окружении его людей и этих гор, предупреждение стало еще более ясным.

Эш должен остаться здесь. У него должна быть карьера, будущее. А мои чувства были лишь маленьким пятном в бурлящем мире боли и хаоса. В мире, которому нужен был его порядок и его контроль.

Позже тем же вечером, когда я лежал в постели, мои мысли были одна тревожнее другой, я в болезненных деталях вспоминал все то, что сказал Эшу, что затем прочитал Мерлин, вспоминал протокол «Don’t Ask, Don’t Tell» и думал о том, каким большим риском были наши отношения, открылась моя дверь. Не было ни стука, ни разрешения, ни приветствия. Дверь открылась, потом закрылась, а затем я почувствовал на себе Эша. Он целовал и покусывал, нетерпеливо стаскивая одеяло с моего тела. (Примеч.: Протокол «Don’t Ask, Don’t Tell» или DADT — это политика в армии США, на гомосексуализм не обращают внимания до тех пор, пока никто о нем не спросит, если твой гомосексуализм неочевиден или никак к тебе не относится. Протокол был предназначен для того, чтобы дать военным-геям некоторую свободу от преследования, но на практике принуждал геев скрываться, ведь раскрытие их отношений или сексуальной ориентации является основанием для наказания).

— Кровать скрипит, — ловя ртом воздух, произнес я в его рот, а Эш заворчал в ответ, стащил меня с кровати, уложив на холодный виниловый пол. Его руки дрожали, когда он потянулся к поясу моих боксеров, а затем рассмеялся себе под нос.

— Я словно какой-то школьник, — пробормотал он, поцеловав меня в лоб. — Не могу решить, что именно хочу сделать… или что хочу сделать первым.

— Сделай все, — прошептал я. — Все, что хочешь.

— Я и собираюсь, маленький принц. Не волнуйся.

Но когда он привлек меня, причиняя боль поцелуем, страх вспыхнул сильнее желания. Я отстранился от него.

— Эш, мы должны быть осторожны.

Он потянулся за мной, наклонившись вперед, чтобы снова меня поцеловать.

— Мы и будем осторожны.

— Я серьезно. Никто не должен знать. Твоя карьера…

— Меня она не волнует, — просто сказал он. — Ты стоишь того.

Мое сердце разрывалось от страха, потому что Эш совершенно не переживал о себе.

— Не будь смешным...

— Нет, — сказал он, в его голосе прозвучала резкость. — Я серьезно, Эмбри. Это... ты… я хочу этого больше всего на свете. Если за это нужно заплатить, то я заплачу. Я пожертвую чем угодно, чтобы быть с тобой.

Его слова были так близки к словам Мерлина — И если вы действительно его любите, тогда нет ничего, чем вы не сможете пожертвовать — и вдруг я понял, что Мерлин имел в виду нечто большее, чем нескрытные отношения. Мне придётся пожертвовать чем-то намного, намного большим.

Еще бы чуть-чуть и я бы не сделал этого. Там, на полу, мои обнаженные ноги спутаны с его, я чуть не поддался и не позволил себе увлечься безрассудной несдержанностью, с которой он хотел любить меня. В конце концов, нас могли и не поймать, а даже если бы и поймали, то между нами было так много уровней полномочий и протокол DADT. Неужели действительно риск настолько велик?

Я посмотрел на Эша. В темноте его глаза были темными и сияющими, лунный свет очертил его щеки, подбородок, линии сильной шеи. В перемешенном с тенями серебряном свете я увидел не только мужчину, каким он был сейчас — могущественным, умным и добрым — но и мужчину, которым он станет. И от этого мужчины у меня захватывало дух.

Воздух покинул мое тело, когда новая истина поцарапала стекло моего разума: я сделаю все что угодно, чтобы увидеть того мужчину, которым он станет. И не важно, как больно будет.

— Я говорю о том, что я не хочу ничем жертвовать, — соврал я, надеясь, что темнота скроет выражение моего лица. Эш понимал, что я лгу, он был слишком восприимчив. Но, возможно, в темноте а, может быть, из-за некоторого отвлечения... Я схватил его член через штаны и сжал.

Он застонал, и я воспользовался шансом.

— Я хочу быть с тобой, — произнес я, и, по крайней мере, это не было ложью. — Но мне нужно, чтобы ты понял, что я никогда не смогу подарить тебе такую любовь. Ту любовь, которая идет вместе с ценой.

У меня дрожал голос, как и моя рука на его члене. Я был самым настоящим лжецом и никогда не чувствовал себя виноватым из-за любой лжи, которая облегчала мне жизнь, но, черт возьми, это было трудно. Мой голос, казалось, прожег Эша, словно клеймо, он вздрогнул от последнего предложения, которое было жестоким отголоском его собственных слов. И в этот момент, не смотря на то, что я делал ради него, я ненавидел себя больше, чем когда-либо в своей жизни.

— Ясно, — наконец сказал он. — Я понимаю.

«Нет, не понимаешь, — хотелось закричать мне. — Не можешь понять». Боже, мне хотелось забрать свои слова назад, молить о прощении, признаться во лжи, потому что причинить Эшу боль — это худшее, что я мог себе представить. Меня разрывало на части из-за того, что я заставлял думать Эша, что это всё было не так важно для меня, как для него, что я не хотел его так же сильно, как он меня. Меня волновало это сильнее, если уж на то пошло, я хотел его сильнее, но он должен был поверить, что все не так. Ведь если бы Эш узнал, что меня беспокоило его будущее, то отмахнулся бы от всех соображений на этот счет. Отказался бы от всего, как от бремени, которого никогда не хотел, так что он мог бы дать мне — чертовски эгоистичному, жалкому мне — домик с белым забором?

Нет, я не мог этого допустить.

Но если бы Эш подумал, что это касается моего будущего, моих нужд и желаний... то отнесся бы к этому с уважением. Даже если бы это его убило.

Он сжал губы и кивнул, видимо, приняв решение.

— Окей, — сказал он, и я услышал, как его сердце закрылось из-за боли, с этим отравляющим кровь звуком. — Тогда я возьму тебя так, как захочу.

— Это к лучшему, — слабо сказал я.

Эш сузил глаза, это внимание было невыносимым, вместе с умоляющим, кровоточащим и потерянным взглядом.

В тот момент я ненавидел то, что был жив. Ненавидел. А затем его измученный испытующий взгляд превратился во что-то другое, во что-то горячее, яростное и полное обещания. Это подняло мне настроение. Я жаждал его гнева, боли в его руках; я ведь это заслужил, правда? И если бы он причинил мне боль, использовал меня, то, возможно, я смог бы притвориться, что мы в расчете. Что долг выплачен. Я причинил ему боль одним способом, а он — другим.

Справедливо, справедливо, справедливо. Это было справедливо.

Я подтолкнул его к краю, и в тот момент не мог бы сказать, было ли это необходимо, чтобы окончательно принять решение, которое я уже принял ради его же собственного блага, или для того, чтобы спровоцировать монстра внутри него, который причинил бы мне боль, которую, как оказалось, я жаждал.

— Только так и может быть, — сказал я, толкаясь своими бедрами к его, — так будет лучше для тебя.

— Вот так? — спросил Эш, глядя на наши переплетенные ноги. — Вот так будет для меня лучше?

Теперь нет никакого риска или опасности. Я приветствовал его каждой клеточкой, каждой молекулой и каждым атомом.

Искупление.

— Да, — прошептал я. — Так будет лучше.

Он шлепнул меня. Сильно, и прямо по чертовому лицу.

— Иди к черту, — сказал Эш.

Я откатился на спину, прижав ладонь к саднящей челюсти, сжав вторую руку в кулак. Я был готов наброситься на него, но изменив направления взгляда, я увидел невыплаканные слезы в его глазах. Колчестер, великий герой, невероятно красивый мужчина, которому я отдал свое сердце, — был на грани слез. Из-за меня.

И прежде чем я успел отреагировать, Эш насильно перевернул меня на живот и что-то холодное закапало между моими ягодицами. Перед лицом упала открытая бутылка смазки, а затем я почувствовал, как два жестких и скользких пальца… пронзили меня.

— Так будет лучше, верно? — спросил меня он, вкручивая пальцы, что заставляло меня выгибаться от особой восхитительной боли. Неправильной, но нужной, грязной, но необходимой. — Ответь мне, черт возьми. Вот так всем будет лучше?

— Да, — простонал я, но не понял, откуда появился этот стон. Из моей задницы? Из сердца? Из головы, которая все еще руководила моими действиями, говоря, что нужно делать?

— Неужели? — свирепо спросил Эш, снова вращая пальцами и передвигаясь позади меня. Я услышал звук молнии на его брюках, и от этого металлического мурлыканья мой член из по-большей-части-эррогированного превратился в такой-твердый-что-аж-больно всего за несколько секунд. — Ты действительно в это веришь?

Его пальцы вышли из меня, почти мгновенно их сменила толстая головка члена, проталкиваясь без предупреждения. Я закричал, и он с хлопком закрыл мне рот ладонью.

— Я остановлюсь, — сказал он, — если хочешь. Но тогда ты должен будешь признать, что так не будет лучше. Ты должен будешь признать, что неправ.

Он протолкнул еще на два-три дюйма, и я застонал в его ладонь. Чтоб меня, но это было грубо... и чертовски горячо. Я бы никогда не смог объяснить это Эшу. Даже если бы у меня была тысяча лет, потому что не мог объяснить это даже себе. Конечно, трахаться в тайне никогда не сравнится с тем, чтобы любить его так, как чертовски сильно я этого хотел, конечно же, нет. Но когда с тобой обращаются так грубо и жестоко, быть подчиненным Эшем и его неукротимой волей, его неукротимым членом… ну, это не так уж плохо. Если мой утешительный приз за спасение его будущего будет таким, ну...

Я имею в виду, было сложно жаловаться на это в любой форме, чем просто в абстрактном смысле.

Я облизал внутреннюю часть его ладони — что, на мой взгляд, являлось гораздо более четким согласием, чем слово «да» — и Эш застонал, упершись коленями по обе стороны от меня, толкнувшись до упора. Давление было безумным, чуть похоже будто тебя подстрелили, но и не совсем так, но как только Эш вышел из меня, а затем толкнулся внутрь, я почувствовал это. Неудержимое, свечение, подобное оргазму.

— Черт, — с удивлением пошипел я в его руку.

Эш меня проигнорировал, переместил руку с моего рта на шею, прижал мое лицо к полу, а сам трахал меня так, как хотел, глубокими, пронзительными толчками, снова доминируя, и заставляя меня видеть пятна.

— Кончай, — приказал он. — Я хочу, чтобы ты кончил на этот чертов грязный пол, и после того, как ты это сделаешь, скажи мне, что вот так будет лучше.

Так я и сделал.

Я кончил от того, что меня втрахивали в винил, от того, как извивался и двигал бедрами на твердом полу, пока в меня врезался огромный член, и когда я финишировал, Эш схватил меня за волосы, повернув к себе лицом, а его сперма, вытекала из моей задницы.

— Вот так будет лучше, — сказал ему я.

Вспышка печали, вспышка гнева.

— Тогда пусть так и будет, — сказал он, рывком подняв меня и наклонив над кроватью, жестокие пальцы снова оказались во мне.

— Вот так будет лучше, — сказал я после того, как кончил на свою простынь.

— Вот так будет лучше, — произнес я после того, как он приказал мне вымыть его член, а затем в течение часа заставлял им давиться.

— Вот так будет лучше, — прошептал я, когда оранжевый, как шкурка апельсина рассвет показался в окне, а Эш вышел из моей комнаты.

Так и будет. Так всем будет лучше.

Я сам почти в это поверил.

ГЛАВА 20

Эмбри

Прошлое

Так продолжалось долгое время — три с половиной года, если быть точнее. Три с половиной года тайного траха на периферии войны, поцелуев украдкой, долгих ночей с отслеживанием каждого своего вдоха, пока мы смотрели на холодные звезды. Ему нравилось, что я составляю компанию, когда Эш не мог уснуть — а так было всегда, — мне нравилось засыпать рядом с ним и чувствовать себя в безопасности в его присутствии.

Он все также оставлял множество синяков и был груб, а я не переставал с этим бороться, и хотя мы скрывали наши отношения, не проходило ни дня без того, чтобы не уделить внимания друг другу. Будь то быстрый поцелуй в узкой кладовой возле столовой, — той самой, которая запиралась изнутри, — или приглашение поговорить в его кабинете, где он заставлял сосать ему, как только запирал за мной дверь. А иногда это было нечто настолько простое, как научить его танцевать. Вальс, фокстрот, даже танцы в стиле свинг — просто потому, что это весело, а от музыки в стиле свинг Эш начинал улыбаться.

Это был чистейший рай посреди настоящего ада, и я любил каждую подобную минуту, хоть все это и было подкреплено ложью — моей ложью — и я знал, что однажды все сгорит синим пламенем.

О шаткости наших отношений мне напоминали лишь две вещи, и первая из них проявила себя рано, — я бы сказал, что весьма рано, — в первый год моего возвращения после ранения.

В то утро я едва был способен ходить; накануне вечером Эш привязал меня к стулу и дрочил своей рукой до тех пор, пока я не начинал извиваться от восторга, а затем убирал руку когда я собирался кончить. Вместо того, чтобы брызнуть на мой живот, сперма вытекала из кончика члена, словно слезы, и оргазм спадал, как проколотый воздушный шарик, как заглохший мотор. Но я становился еще более твердым и возбужденным. А Эш снова начинал мне дрочить и отстранялся, как только мои яйца подтягивались, не позволяя испытать оргазм.

Он проделывал это еще дважды, а когда остановился, присел напротив, упираясь на босые пятки, и стал наблюдать за своей работой. Я напрягался в путах из своих галстуков, а мой член был таким твердым, что кожа блестела, как шелк, и выглядела так, словно вот-вот лопнет. Я был покрыт потом и собственной спермой, каждая мышца напрягалась и натягивалась, а каждая вена рельефно проступала на коже. Но самое приятное: я ни о чем не думал. Мой разум был чист, а сердце — спокойно и переполнено Эшом.

Его взгляд скользнул по моей стоявшей колом болезненной эрекции, и он кивнул сам себе.

— Сейчас я трахну твой рот, — сказал он, — и если ты хорошо постараешься, то я позволю тебе кончить. — Он слегка улыбнулся. — На мою кожу. Ты хочешь этого?

Я кивнул с таким энтузиазмом, что на его губах растянулась широкая улыбка, — та самая улыбка с рядом крепких белоснежных зубов, которую он показал, когда надавил ботинком на мое запястье. Он развязал меня и, положив одну руку на мою шею, поставил на колени, пока другой рукой возился с ремнем. Как только он расстегнул ширинку, его твердый и тяжелый член вырвался на свободу, и это единственное, что я успел рассмотреть, перед тем как он оказался в моем горле. Я почувствовала вкус солоноватой жидкости предэякулята, и ее было так много, что я утробно застонал. Все это время он был тверд, а его игнорируемая эрекция тихо истекала в штаны. Эш обхватил мое лицо ладонями, но не в качестве нежного жеста — в те дни он умело скрывал от меня свою нежность, стараясь уважать мои желания, — а для того, чтобы удерживать голову неподвижно, пока трахал мой рот так, как ему хотелось. Я прижал язык и позволил ему это, желая протянуть руку вниз и облегчить боль в своем члене, но не хотел ставить под угрозу возможность кончить на него. Он бы использовал это как предлог, чтобы отказать мне; это одно из его любимых занятий, и оно оказалось более эффективным, чем любая боль или принуждение, которые он мог придумать. Поэтому я держал руки на бедрах Эша, пока он входил и выходил из моего рта, наслаждаясь тем, как твердые мышцы ощущались под моими пальцами, и вкусом его кожи на моем языке. Кончая, Эш обхватил руками мой затылок и вошел так глубоко, что из моих глаз потекли слезы, а горло рефлекторно сдавило от рвотных позывов. Он удерживал меня так, постанывая и изливаясь, а затем резко отпустил, вытащил член и вытер уголок моего рта большим пальцем.

— Ты хорошо поработал, Эмбри, — похвалил он. — Так проглотил всю мою сперму. Готов кончить прямо сейчас?

— Да, — хрипло ответил я.

И вот тогда он сделал нечто неожиданное, полностью стянув расстегнутые брюки, а затем носки и рубашку. Увидев выражение моего лица, он с упреком произнес:

— Ты не будешь меня трахать, если ты об этом подумал.

А я действительно задавался этим вопросом. Я ни дня не проводил с мужчиной, чтобы интуитивно не понять или же не обсудить подобные вещи, и, честно говоря, я всегда говорил им, что не собираюсь распределять роли. Я часто замечал, что Эш каждый раз лидировал надо мной, и я не переставал об этом думать.

Но… одновременно все было не так. Когда я замечал это, размышляя, я отдалялся от него, отстранялся от запаха кожи и дыма, исходящего от него, и от умелых движений его пальцев. Но когда я был с ним, такие вещи, как верхний и нижний не имели никакого значения или, по крайней мере, я не придавал им того значения, которое они имели для меня раньше. Скорее, под «верхним» подразумевалось то, как Эш кусал мое плечо, когда кончал мне в задницу, как омывал меня после этого, рассматривая синяки и царапины на моем теле, словно хозяин, осматривающий гостиную после вечеринки. А «нижний» означало то, как мой член пульсировал от его жестоких слов и дразнящих движений языком, как мир воспевал свою тайную песню, когда он причинял мне боль, унижал и подчинял.

Все происходило так, как должно быть, и все же я должен признать, что мысль о том, чтобы трахнуть Эша, меня не просто возбуждала. Она меня полностью поглощала.

Словно прочитав мои мысли, Эш улыбнулся и покачал головой. Схватив одеяло, он растянулся на полу поверх него, сцепив руки за головой.

— Обещаю вам, лейтенант Эмбри Мур, однажды я позволю вам трахнуть меня.

— Когда? — спросил я, осматривая мощные твердые линии его обнаженного тела. Даже в удовлетворенном и спящем состоянии его член выглядел тяжелым и внушительным.

— Когда ты это заслужишь.

— И как, я уже близок к тому, чтобы заслужить это?

Эш улыбнулся.

— Вообще нет.

Вот черт.

Но то, что он дал мне взамен, было почти так же хорошо. Он поманил меня вниз, и впервые я накрыл его тело своим, живот к животу, грудь к груди. Даже находясь подо мной он чувствовал себя хозяином положения, его бицепсы и мышцы живота двигались, укладывая меня так, как он хотел — разместив мой изнывающий член между его бедер.

— Не делал этого с тех пор, как учился в старшей школе, — выдохнул я, нерешительно совершая толчок. Мой член скользнул между теплыми мускулистыми бедрами, крепко сжимающими его.

— Сейчас ты тоже чувствуешь себя так, будто учишься в старшей школе? — спросил Эш подо мной, явно забавляясь. Я посмотрел на него сверху вниз — крепкая теплая кожа, сильные руки, которые направляли меня так, как он хотел, и, должен признать, это было намного, намного лучше моей неуклюжей возни в комнате общежития, которую я вытворял в подростковом возрасте.

— Нет. Я чувствую, что я с мужчиной.

— Хорошо, — сказал Эш, и его руки скользнули по моей спине. — Потому что ты и сам мужчина.

Греки трахались, потираясь о бедра друг друга, чтобы решить щекотливую проблему с отсутствием секса: двое мужчин равного происхождения могли совокупляться, не нарушая гендерных ролей той эпохи. Но даже несмотря на то, что мое тело совершало толчки и покрывалось потом поверх мужчины, не было никаких сомнений в том, кто здесь главный. Эш. Это он впивался пальцами в мои бедра, приказывал двигаться быстрее или медленнее, время от времени высказывал равнодушные замечания: «Ты ведь можешь двигаться жестче, правда?», «Похоже, ты отчаянно хочешь кончить. Я вижу это по твоему лицу».

Когда подступил оргазм, из моих легких выбило весь воздух, словно от удара; мой бедный, измученный член ощущал каждую пульсацию как варварский акт, как своего рода болезненное убийство. Истерзанная плоть сжалась, подтягивая за собой мышцы паха, и тут Эш пробормотал:

— На живот, Эмбри.

Я вытащил член из пространства между его бедер как раз вовремя, чтобы обхватить его кулаком и эякулировать на точеные линии его пресса. Дыхание сдавило от охренительного удовольствия, от которого было больно; эта боль отправила меня в свой собственный ад, и я погибал в нем. Но, даже умирая, я не сводил глаз с тонкой белой линии моего семени, изгибающейся на его мускулистом животе. После всех оргазмов у меня почти ничего не осталось, но все же эти крошечные брызги на коже Эша неимоверно возбуждали. На мгновение я мог бы притвориться, что он принадлежал мне точно так же, как я принадлежал ему.

Эш сцепил руки за головой и потянулся, словно довольный лев.

— Теперь прибери за собой, — сказал он властным и слегка пренебрежительным тоном. — Языком. Давай.

А затем запустил пальцы в мои волосы и потянул голову вниз, когда я помедлил с выполнением его приказа…

Это было прошлой ночью. Оттраханный и утомленный, я осторожно ступал, каждый раз кривясь от неожиданной вспышки боли, которая давала о себе знать после марафона оргазмов.

Я направлялся в душевые, радуясь, что они почти опустели, и был благодарен за то, что на новой базе вместо шторок у нас были настоящие душевые кабинки. Но затем я услышал странный звук — такой, который не могут скрыть даже кабинки, — и мое сердце пропустило удар.

Это был Эш. И такой звук…

Но нет, из-под двери кабинки были видны только его ноги. Я выдохнул, понимая, что неосознанно задержал дыхание, и покачал головой. Неужели я действительно думал, что Эш находился там с другим солдатом?

Раздался еще один странный звук. Не громкий, не совсем стон. Больше похоже на сдерживаемое рычание, резкий выдох. А затем я услышал звук, который безошибочно узнает каждый мужчина: рука, быстро двигающаяся по члену. Эш дрочил.

Я вернулся в свою комнату и решил принять душ позже. Часть меня была удивлена, но признаю, что глупая часть меня была немного задета. Неужели ему недостаточно прошлой ночи? Или он думал, что я слишком устал, чтобы помочь ему снять напряжение, если понадобится?

Или — и даже мысль об этом походила на безумную паранойю, наихудший тип мышления ревнивца — был кто-то еще, кого он хотел? Он испытывал вожделение, но из уважения ко мне и своего благоразумия удовлетворял эту потребность наедине?

Поэтому, я поступил как любой ревнивый любовник, — начал следить за ним. Наблюдал, как он ведет себя с другими солдатами, следил за его привычками. Мы так часто находились вдали друг от друга, что было сложно заметить любое отклонение от рутины, но я начал подмечать сущие мелочи.

Как он проверял электронную почту гораздо чаще, чем это требовалось, на защищенном полевом ноутбуке.

Сложенную кипу бумаг, которую он держал в нагрудном кармане.

Как он незаметно уходил ночью, когда все остальные спали. Кроме меня.

Только один раз я увидел эти сложенные бумаги; перед ужином мы сидели в его комнате, дверь в которую оставили открытой, играя роль обычных друзей. Он пошел в общую ванную почистить зубы, и я увидел край бумаги, торчащий из-под его подушки. Я понимал, что поступал подло, несвойственно мне и неправильно, но с каких пор меня это останавливало? Я слегка приподнял подушку, прислушиваясь к шагам в коридоре, и осторожно развернул одну страницу. Это было распечатанное письмо полугодичной давности.

Дорогой Эш, было написано вверху.

Мое сердце замерло. Эш. Имя, которое он называл только самым близким.

«Дорогой Эш, прошло полгода с нашей встречи…»

Шаги в коридоре. С легкостью, выработанной большой практикой, я распознал в них объект своей слежки, и без особых усилий принял положение скучающего, ни в чем неповинного друга, когда Эш вернулся в комнату. Мы отправились на ужин, и мне удалось говорить, смеяться и гримасничать, пока все это время строки из письма продолжали крутиться в моей голове. Прошло полгода с нашей встречи… полгода с нашей встречи... с нашей встречи... Разве это похоже на любовные послания? Мы с Эшем писали друг другу, но эти письма были скорее о потребности и предвкушении, нежели о любви.

Мы никогда не давали точных определений тому, что делаем, просто постоянно трахались втайне от других. Эта тема находилась под защитой моей лжи о том, чего я хочу в будущем.

И раз уж мы никак не обозначили наши отношения, значит ли это, что мы не обязаны быть единственными друг у друга?

После засады в Каледонии Эш стал любимчиком прессы, а поскольку я был объектом проявленного им героизма, да к тому же красив и богат, я тоже в своем роде обрел популярность. Соответственно теперь у меня была всемирно известная репутация плейбоя, хоть и незаслуженно, поскольку по факту я ни с кем не спал с того момента, как впервые был с Эшем. Казалось безумием, какие истории может состряпать пресса из пары-тройки вечеринок и нескольких пошлых шуточек. Я ничего не имел против того, что люди думали обо мне — конечно, так было до Эша, — но меня не устраивало, когда Эш думал, что я сплю со всеми подряд.

Особенно меня беспокоило, если я был запечатлен на фото с кем-то еще.

Я долго размышлял о том, как поднять эту тему, чтобы все выглядело как бы невзначай, но даже в моей голове слова всегда звучали неправильно. Подозрительно и безобразно — да. И как я мог предъявить претензии Эшу? Это я сказал ему, что у нас нет будущего, и он знал, что из нас двоих именно я был бессердечным и избегал ответственности. Как я мог устраивать ему допрос о загадочных электронных письмах и о том, почему он дрочил в душе?

Но мне даже не пришлось ничего придумывать. Вскоре после этого случая возникла проблема с патрулем, который должен был выйти на неделе, и поздно вечером я пошел в кабинет Эша, чтобы разобраться с этим. Я застал его за ноутбуком, он быстро печатал ответ на письмо.

— Что, лейтенант? — спросил он, отрывая взгляд от монитора только для того, чтобы сверить данные с разметкой на карте долины.

— Даг сказал, что они так и не получили медикаменты, которые необходимо доставить вниз по валу…

Ноутбук Эша издал звуковой сигнал, пришло уведомление по электронной почте, и он пару раз щелкнул мышкой, пробежался взглядом по экрану и резко уставился в одну точку.

Он поменялся в лице — сосредоточенность сменило удивление, а затем он постарался изобразить безразличие — за одну короткую секунду.

И я понял.

Я просто понял.

— У тебя кто-то есть? — настойчиво спросил я. — Ты с… ну… просто... Ты нашел еще кого-то?

Он посмотрел на меня в упор, тщательно пряча эмоции, и закрыл ноутбук ловким движением руки.

— Нет, — ответил он.

Я молчал, задаваясь вопросом, правильно ли его расслышал, но затем Эш добавил:

— По крайней мере, не в том смысле, о котором ты подумал.

— Ты понятия не имеешь, о чем я думаю, — возразил я.

Эш печально улыбнулся.

— Ты думаешь, что я трахаю кого-то еще или планирую это сделать. Ты как минимум уверен, что мы пишем друг другу. Но ничто из этого не соответствует действительности. Для меня вполне достаточно.

— Но ты бы хотел трахнуть? И тебе пишут е-мейлы? Тебе нравится получать их?

Он вздохнул.

— Ответ на все три вопроса — да. Но мы никогда не будем трахаться, и я ни за что не стану ей отвечать.

Ей. Это женщина. И отчего-то данный факт еще больше раздражал меня.

— Почему нет? — спросил я.

Эш откинулся на спинку стула.

— Это было бы неправильно.

— Из-за меня?

— Не совсем.

Должен признать, такой ответ меня ранил.

— Тогда почему?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Потому что ей шестнадцать.

Сбитый с толку, я не нашелся, что на это ответить. Я открыл рот, закрыл его, снова открыл, и все равно — ничего. Кроме одного.

— Тебе двадцать шесть.

— Я польщен, что ты помнишь.

— На десять лет старше ее.

— Какая наблюдательность, — сказал Эш.

— Это противозаконно. И аморально.

Эш всплеснул руками.

— Я трахал тебя, пока ты истекал кровью от двух пулевых ранений, Эмбри. Я далекий от нравственных норм человек.

Я посмотрел на Эша, качая головой.

— Ты человек с самыми высокими моральными ценностями, которого я знаю. Бессмыслица какая-то.

— Да, — сказал он, глядя на свои руки. — Это не поддается логике. И все же…

Моя ревность, мое раздражение от того, что он — ради всего святого! — развлекался с подростком, подпитывали мое любопытство. Мне необходимы детали.

— Как? Когда?

— Прошлым летом в Лондоне. До Каледонии. Мерлин взял меня на вечеринку — Он улыбнулся сам себе, поддавшись воспоминаниям. — Когда я вошел, она стояла на коленях и пыталась собрать осколки фужера, который в истерике швырнула на пол ее кузина. Ее волосы переливались как… — Эш подыскивал нужные слова, — вода, если бы вода могла быть белым золотом.

Я практически увидел наяву эту сцену. Молодая девушка стоит на коленях среди битого стекла, Эш в униформе, а снаружи английская луна серебрит тучи на небе.

— Она заметила, что я мало сплю — думаю, она вообще многое замечает — и я помог ей убрать стекло. А потом… — большим пальцем он коснулся нижней губы.

— Ты поцеловал ее.

— Это был ее первый поцелуй, — сказал он. — Не уверен, что раньше дарил кому-то первый поцелуй. Но целовать ее, — он посмотрел мне прямо в глаза, — было все равно, что целовать тебя. Вы во многих отношениях разные, но в главных вещах — похожи; мне это показалось правильным.

Я не ожидал такого. Сглотнув, я почувствовал, как мои глаза зажгло по какой-то неизвестной причине.

— Но я ушел, не взяв ничего, кроме поцелуя. С тех пор она пишет мне письма, хотя сегодня я получил первое письмо за полгода. — Вымученная улыбка. — Полагаю, ее влюбленность угасает.

— Но не твоя.

— А моя — нет, — подтвердил Эш.

Я чувствовал себя безмерно расстроенным. И так ревновал.

— Почему нет? Почему ты просто не можешь быть счастливым… — Я замер, но было слишком поздно. Эш понял, что я собирался сказать.

— С тобой? — тихо спросил он, и я не мог понять: его голос звучит так мягко от злости или от любви. У него они часто шли бок о бок.

Эш встал и обогнул стол, проверяя, заперта ли дверь кабинета, а затем сел передо мной на корточки, всматриваясь в лицо.

— Я счастлив только с тобой, Маленький принц. Пойми, когда я встретил ее, мы с тобой не виделись уже более трех лет, и я думал, что никогда не увижу тебя снова. Я встретил человека, с которым почувствовал — пусть всего на час — то, что всегда чувствую с тобой. Я дорожу этим часом, потому что лишь второй раз в жизни испытываю подобное чувство, и сомневаюсь, что таким, как я, позволено нечто большее.

— Эш…

— Возможно я тороплюсь, называя это любовью, но я ничего не могу с собой поделать, Эмбри. — Он вздохнул, поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. — Знаю, тебе не нравится, когда я что-то обещаю, но все равно даю слово: пока трахаю тебя, ты будешь единственным, с кем я трахаюсь.

Его грубое обещание моногамии мне польстило и мои щеки мгновенно покраснели, однако мой пыл немного поугас, когда он продолжил:

— Но в моем сердце всегда будет место для этого, Эмбри. Я сохраню в нем воспоминание о часе в Лондоне. Если бы ты и я… — Эш закрыл глаза, его дыхание сбилось, а на щеке дернулся мускул. Я наблюдал, как он восстанавливает контроль. — Если бы наши отношения сложились иначе, я бы отдал тебе все: и этот лондонский час и многое другое. Но ты с самого начала честно установил, что можешь мне дать и что не можешь, поэтому я тоже честно говорю тебе, что хочу оставить это воспоминание себе.

Я знал, что мог бы возразить. Я мог сказать Эшу, что мне плевать на честность, я хотел, чтобы он сжег эти распечатки писем, хотел, чтобы его сердце и мысли принадлежали лишь мне. И он бы сделал это. Но я отчетливо осознавал, насколько несправедливо просить его отказываться хотя бы от одного воспоминания, когда я не собирался отказываться ни от одной части своей жизни — или лжи, в которую он поверил.

— Ладно, — сказал я.

— Хочешь узнать ее имя? — спросил он.

— Нет.

— Отлично.

— Прекрасно.

Эш обхватил пальцами пряжку ремня и начал медленно его расстегивать.

— Тогда покажи мне, насколько это прекрасно, — сказал он.

Что я и сделал.

***

Прошло два с половиной года с тех пор, как я узнал об одержимости Эша девушкой со струящимися волосами, и ситуация начала выходить из-под контроля. Эш — когда-то так умело придерживающийся нашей договоренности и сочетающий солдатское братство с тайным трахом, — начал ускользать. Он гладил меня по волосам, пока я засыпал. Откладывал для меня Скиттлс из своих сухпайков. Он говорил, что отвезет меня домой в Канзас и познакомит со своими матерью и сестрой.

Мы оба начали — осторожно, едва заметно — говорить о планах на будущее. О местах, которые посетим, о том, какие квартиры нам нравятся, а какие — нет, и о том, хотели бы мы детей. Все звучало достаточно невинно: «Ты хочешь детей?» — оба отвечали «Да»; «Хотел бы жить за городом?» — он да, а я нет; «Чем займешься, когда все это закончится?» — никто из нас не знал.

Мы ходили вокруг да около, задавая друг другу вопросы, и только. Его чуткости и издевательствам во время оргазмов было невозможно противостоять; да и какой человек сможет устоять перед влюблённым в него капитаном Максеном Эшли Колчестером?

Серьезно? Кто бы смог?

И поздно ночью, после того как я лежал в синяках, укусах и жесткого траха, мы говорили о войне. Иногда это случалось в моей комнате на базе, иногда — на скудных морозах форпоста или в патруле, когда остальные солдаты спали, но это всегда происходило ночью, всегда в темноте, когда наши взгляды были устремлены в потолок или в небо. Мы говорили о том, в каких ситуациях поступили бы лучше или иначе, о том, когда бы сделали то же самое, если бы были на месте Конгресса, президента, НАТО или ООН.

Не знаю, почему я тогда так подталкивал его пойти в политику. Отчасти потому, что сам собирался стать политиком, а, как известно, несчастье любит компанию — точно так же, как супружеские пары подстрекают неженатых людей сыграть свадьбу. Но по большей части это произошло потому, что для столь нравственного, умного и обаятельного человека казалось пустой тратой времени не заниматься политикой. Очевидно, что он был рожден для этого, сформирован и отформован для этого, и мысль об Эше, просиживающем штаны в страховой конторе или преподающем управление в средней школе, вызывала у меня желание биться головой о стену.

— Может, я просто буду служить в армии, — часто говорил Эш, когда я рассказывал о том, чем мы можем заняться после войны.

— Не будешь, — обещал я ему. — Ты слишком любишь все исправлять.

Он усмехнулся, и я перекатился на него сверху, пробормотав: «Меня же ты исправил». На этом разговор был окончен, а я позволял ему исправлять меня снова и снова.

И, как ни странно, я чувствовал себя комфортно в частичке его сердца, в котором хранились воспоминания о ком-то еще. Его одержимость этими письмами не ослабевала, и я бесчисленное количество раз видел, как он выходил из душа с раскрасневшимися щеками и полуприкрытыми веками. Я понял, что таким образом он нашел способ провести границу между двумя мирами — в которых он одновременно жил — словно самостоятельно заботясь о своей похоти, тем самым не предавал меня. И однажды, всего один раз, когда нам дали недельный отпуск, и мы напились в Берлине, я наклонился к нему в баре отеля и прошептал:

— Хочу притвориться, что я — это она.

Его глаза вспыхнули, несколько долгих секунд Эш всматривался в мое лицо. Но мы оба были пьяны, глупы и полны невысказанных чувств, поэтому он повел меня в свой номер.

Воспоминания о том, что он сделал со мной той ночью, до сих пор ранят душу.

Я даже находил что-то привлекательное в этой ревности, причиняющей боль, ведь это было не из-за моей лжи или наших тайных отношений. Намного проще было лежать в постели и изнывать от ревности к неизвестной девушке-подростку, находящейся на другом конце континента, чем думать о том, как я подвергаю опасности нашу с Эшем карьеру, как я отказываю нам в том, чего мы оба хотели на самом деле.

Потому что даже когда мы спокойно принимали наши отношения наедине, на публике оба вели себя как образцовые мужчины. Мы внимательно относились к своим должностям, к тому, как общались с другими солдатами. У меня вошло в привычку ходить на множество фальшивых свиданий, дома на всех мероприятиях я появлялся с женщинами, и при любой возможности тусовался с кучей жаждущих молоденьких студенток. На первый взгляд все было в порядке. Даже более чем, все было хорошо. По крайней мере, настолько хорошо, насколько это возможно в условиях безвыигрышной войны и плохой еды.

Так было до того дня, когда Эш зашел ко мне в комнату и сказал:

— Меня повысили.

Откинувшись на спинку кровати, я в триллионный раз перечитывал «Возвращение в Брайдсхед» (с тех пор, как много лет назад Эш сравнил меня с Себастьяном Флайтом), поэтому не сразу осознал всю важность его слов.

И потом я понял.

— До звания майора, если тебе интересно, — равнодушно пояснил Эш, когда я сел.

— Тебя отправят в командное училище, — сказал я, подумав. И запаниковал. — На сколько?

— Десять месяцев. — Выражение его лица изменилось, черты лица немного смягчились. — Домой, в Канзас. База в Форт-Ливенуорт.

«Но мой дом там, где ты», — хотелось мне сказать. Но я промолчал. Потому что слышал голос Мерлина так же отчетливо, как свой собственный. Голос, твердивший о жертве. Все это время он прятался — до этого момента.

— Рад за тебя, — выдавил я. — Поздравляю. Из тебя получится отличный майор.

Эш вздохнул и сел на край моей кровати.

— Полагаю, что откажусь. Я хочу остаться здесь. Сражаться здесь. Уйти сейчас было бы проявлением безответственности.

— Эш, ты же не серьезно! Подумай, сколько хорошего ты сможешь сделать в звании майора.

Он лишь взглянул на меня, а я уже каким-то образом понял, что он собирается сказать дальше.

— Эмбри…

— Не смей. — Слова прозвучали надрывно. — Я серьезно. Не надо.

Он все равно это сказал.

— Прошло почти три года. Я люблю тебя на протяжении семи лет. Если мы уйдем в отставку после окончания войны, ничто не помешает нам быть вместе.

Я посмотрел на старую книгу в мягкой обложке, потрепанную, с волнистыми страницами. Эш всегда подкалывал меня, за то что я читаю в душе, но я нашел ее в книжном магазине в Портленде и утверждал, что книга изначально была в таком состоянии. Джереми Айронс и Энтони Эндрюс с их моложавыми лицами и в щегольской одежде смотрели на меня с обложки. Энтони Эндрюс крепко сжимал плюшевого мишку Себастьяна.

Эш положил руку на обложку.

— Ты не умрешь одиноким пьянчугой, если ты об этом.

— Я думал о том, что даже Ивлин Во знал, что лучшие моменты не вечны. Ничто не вечно, и все такое.

— Не та книга, маленький принц.

Я вытащил книгу из-под руки Эша и швырнул ее на столик. Я не мог говорить с ним об этом. Не мог смотреть ему в лицо и лгать, не сегодня вечером. Если бы он на меня надавил, я бы сдался и рассказал ему все: что хотел его на всю оставшуюся жизнь, хотел белый забор вокруг дома, и даже переехал бы ради него в деревню.

— Мне нужно выспаться, — сказал я, выключая дешевую прикроватную лампу.

Эш встал.

— Разговор еще не окончен, — сказал он мне и ушел.

Засыпая, я лелеял надежду, что это не так.

***

Прошло несколько дней. В военных действиях наступило краткое затишье, которое полностью соответствовало погодным условиям — было не солнечно и не пасмурно, не слишком холодно, но и не очень жарко — уныло-серое лоно, лишенное чего-либо интересного и примечательного. Для одних это был долгожданный перерыв. Для других — невыносимая скука после кайфа от непрекращающихся боев.

Поэтому когда Эш пригласил меня прогуляться по долине, я предположил, что ему скучно, и он отчаянно нуждается в глотке свежего воздуха, вместо того, чтобы изучать карты и е-мейлы в своем офисе.

Мы отправились на прогулку, из соображений безопасности прихватив с собой оружие. Туман уже рассеялся, его сбило волной летнего дождя, хлынувшего с тяжелых туч. Редкие солнечные лучи пронзали облака, посылая золотые полоски света по насыщенно-зеленой долине, отчего небо казалось еще темнее. Несмотря на это, мое сердце трепетало при виде суровой красоты Шотландского нагорья, ставшего вдохновением для создания Олимпийских игр. (Примеч.: речь идет о «Горских играх» — национальных соревнованиях в Шотландии, в которых женщины участвуют наравне с мужчинами. Именно «Горские игры», увиденные на Парижской выставке 1889 года, подтолкнули Пьера де Кубертена к идее создания Олимпийских игр).

— Здесь всегда все ощущается по-другому, — сказал я, глядя на долину. — Не то чтобы войны не было, но эта война — такая крошечная часть мира. Столь незначительная часть жизни. И кажется, что в моей жизни наступит время, когда я просто буду счастлив.

Я не обращал внимания на то, что делает Эш, пока не замолчал и не взглянул на него — с улыбкой на лице, признающей, какую чушь несу, — а затем замер.

Я почувствовал, как улыбка стерлась с моих губ, как пульс застучал в районе горла.

Эш стоял на коленях, лицом ко мне, с маленькой черной коробочкой в ​​руке.

«Нет», — с ужасным отчаянием подумал я.

— Нет, — сказал я столь же дико, столь же отчаянно.

— Эмбри, семь лет как я влюбился в тебя. И никогда не перестану тебя любить.

«Не заставляй меня проходить через это, — хотел я молить. — Не заставляй меня говорить «нет»».

— Нет, — сказал я.

— С тобой и благодаря тебе я стал лучше. Я хочу стать единственным, кто будет обнимать тебя и оставлять синяки на твоем теле. Я хочу быть единственным, кто услышит, как ты вздыхаешь во сне. Я хочу, чтобы просыпаясь, первое, что ты видел — мое лицо.

Слезы жгли глаза, ком застрял в горле, я не мог ни глотать, ни говорить, но все равно слабо прохрипел:

— Нет.

— Перестань говорить «нет» и выслушай меня, — сказал Эш с улыбкой. — Кого волнует наша карьера? Мы найдем новую работу. Если нам придется жить в Канаде, чтобы усыновить детей, значит переедем в Канаду. Я пойду на все, чтобы быть с тобой, откажусь от чего угодно.

Я ненавидел его в этот момент. Ненавидел за то, что он был таким красивым, прекрасным и благородным в этой допотопной долине. Ненавидел то, насколько он самоотвержен, как сильно любил меня и как мало заботился о своем будущем. Из-за этого было так сложно сказать ему «нет». Потому что каждая капля моей крови пела от мысли сказать «да».

— Эш, ты не можешь отказаться от всего. Твоя карьера. Ты просто не можешь.

Он смотрел на меня. Стоя на коленях, он напоминал нарисованного принца из сказки, если не считать автомата, висевшего на его плече.

— Сколько раз я рисковал своей жизнью, чтобы спасти тебя? Сколько раз доказывал, что готов пожертвовать ради тебя чем угодно? Пожертвовать всем? Что значит работа, если у меня есть ты? Какое значение имеет место проживания? Пока у меня есть ты, у меня есть все, что я хочу.

Всего одно слово. Жертва. Оно застряло в моих мыслях и крутилось с безумной скоростью, как заезженная пластинка: его голос, голос Мерлина, мой голос. Жертва, жертва, жертва.

Я мог сказать «да». Я мог позволить Эшу надеть кольцо на мой палец, и тогда мы бы трахались здесь, с долиной под нашими ногами и облаками над головой. Мы могли закончить эту войну, а затем найти место, где бы узаконили наши отношения. Могли бы построить жизнь, великолепную порочную жизнь, состоящую из зеленых глаз и шепотом произнесенных проклятий в темноте ночи.

Я мог сказать «да».

Я хотел сказать «да».

Мне хотелось сказать Эшу, что любовь к нему подобна шраму, подобна болезни, — она навсегда со мной, я никогда от нее не излечусь, да и не хотел этого. Мне хотелось сказать ему, что я никогда не встречал никого столь же мужественного, умного, чуткого, восхитительного и опасно горячего как он, и что никогда не встречу и даже не хотел пробовать.

Хотел сказать, что я — его. Что буду принадлежать ему. Буду в его распоряжении так долго, насколько он этого захочет.

Жертва.

Но я не сказал ничего из перечисленного.

Вместо этого я произнес лишь одно слово.

— Нет.

ГЛАВА 21

Грир

Настоящее

Первый день дома показался бесконечно длинным.

Второй оказался еще длиннее. Я наконец, заставила себя встретиться с главой моего штаба — свирепой брюнеткой по имени Линетт — и организовала перевоз оставшихся вещей из таунхауса в Белый дом. Я в последний раз прохожу по помещению, которое последний год было для меня домом, а затем звоню дедушке Лео, пока служба охраны ждет снаружи.

— Я пришлю тебе ключ, — говорю ему после того, как сообщаю, что вывезла все вещи.

— Ты не очень похожа на девушку, которая только что вернулась из медового месяца, — ласково говорит дедушка. — Неужели настолько грустно покидать таунхаус?

«Нет, дедушка, на прошлой неделе меня похитили и чуть не изнасиловали, и я подозреваю, что твоя вторая внучка приложила к этому руку», хочется мне ответить, но это лишь причинит ему ненужную боль. Он не может сказать ничего, что бы облегчило последствия от действий Мелваса, и не может дать мне того же идеального утешения, которое я получила от Эмбри и Эша. С того момента, как вернулась домой, я так и не набралась смелости поговорить с Абилин, поэтому не могу с уверенностью утверждать, что именно она предала меня.

Вместо этого я говорю дедушке:

— Просто приспосабливаюсь, только и всего. Летом у меня нет занятий, и я все еще привыкаю к роли первой леди. Это для меня ново. Я пока не понимаю, как влиться в новую жизнь.

— Я не могу включить новости или зайти в интернет, чтобы не увидеть, насколько эта страна одержима тобой. Поэтому просто скажу, что у тебя все хорошо получается, дорогая.

— Спасибо, дедушка.

— Знаешь, когда нас с Лютером впервые избрали, я чувствовал то же самое. Казалось, будто все смотрели на меня, а я не знал, куда себя деть. Но потом случилась та неприятность с иранцами, и у меня не осталось другого выбора, кроме как действовать. Прежде чем ты успеваешь осознать, тебя уже заставят верой и правдой служить стране, и ты не сможешь позволить себе такую роскошь, как страх перед сценой.

Я тихо вздыхаю. Дедушка не в курсе всего происходящего, но я люблю его и знаю, что он просто пытается меня успокоить.

— Приятно это слышать, дедушка.

— Я приеду в гости в следующем месяце. Может, резиденцию немного приукрасишь, а? На мой взгляд, вкус у президента Колчестера слегка специфический.

Я улыбаюсь, вспоминая спальню Эша в минималистичном стиле.

Спальню, которая теперь принадлежит и мне тоже.

Мы прощаемся, а я возвращаюсь в резиденцию, останавливаясь у своего кабинета в Восточном крыле, чтобы поздороваться с сотрудниками, которые с недавних пор находятся у меня в подчинении: секретарем по связям с общественностью, моим личным пресс-секретарем и старшим советником. Завтра мы встретимся, чтобы подробнее обсудить выбранную мной кампанию в качестве первой леди — несколько месяцев назад я решила посвятить себя борьбе по предотвращению сексуального насилия, и сейчас от одной мысли об этом мне становится не по себе, — а также поработать над социальной повесткой дня Белого дома на следующий год. После этого я отправляю Бельведеру сообщение, интересуясь, занят ли Эш.

«Просто просматривает кое-какие дела на завтра», — отвечает Бельведер.

Поэтому я иду в кабинет мужа.

Я не в первый раз появляюсь в Овальном кабинете, с тех пор как мы с Эшем начали встречаться, но сегодня у меня ощущение, что здесь что-то изменилось. Впервые вхожу в эту комнату как его жена, как первая леди, и кажется, даже Эш чувствует это, когда поднимает на меня взгляд.

— Маленькая принцесса, — хрипло произносит он, скользя глазами по моему сарафану, облегающему грудь и талию. Бельведер незаметно возвращается к своему столу, закрывая дверь и оставляя нас наедине. Эш разворачивается на стуле и похлопывает ладонью по своему бедру.

— Иди сюда, ангел, — говорит он.

Я смотрю на окна, где снаружи стоит охрана, обращенная лицом к Розовому саду.

— Они не будут подглядывать, — уверяет меня Эш. — А если и сделают это, то увидят лишь, как президент усадил на колени свою новоиспеченную супругу. Сделал небольшой перерыв, чтобы осыпать поцелуями свою жену.

Я опускаюсь к нему на колени, наблюдая за тем, как Эш расправляет подол сарафана.

— И это все, что ты собираешься делать? Осыпать меня поцелуями?

— Далеко не только это, — спокойно говорит мой муж, залезая рукой под ткань, чтобы расстегнуть свой ремень, высвобождая член. Другой рукой он отодвигает в сторону мои стринги, проводит пальцами по киске, убеждаясь, что я достаточно мокрая, а затем подталкивает мои бедра вверх, чтобы погрузиться в меня. Соски тут же твердеют, по всему телу бегут мурашки, и я чувствую, как толстый ствол продвигается все глубже и глубже. Он давит на мои бедра, насаживая на себя, и его член проникает еще глубже. Я вздрагиваю и чувствую, как мои щеки и грудь опаляет жаром. Эш обнимает меня за талию, прижимая к себе.

— У меня был тяжелый день, — спокойно произносит, как будто его ни капли не волнует наш тайный секс перед огромными окнами. — И мне необходимо кончить в тебя. И что ты скажешь, когда я сделаю это?

Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова, но воздух покидает легкие от глубоких пронзающих толчков его члена.

— Я скажу… Ах!.. Скажу «спасибо».

— Такой ответ меня не устраивает. — Эш подтверждает свои слова резким толчком вверх, и я едва не вскрикиваю, вовремя подавляя порыв.

Я знаю, чего он хочет.

— Я скажу вам: «Спасибо, господин президент».

— То что надо.

А затем, сохраняя полный контроль, Эш приподнимает меня вверх, удерживая на весу, и наклоняется для поцелуя. Он дергает мои бедра вниз, кончая в меня, наполняя своим семенем, а затем снимает с себя и заставляет встать на ноги.

Эш словно просто удовлетворил физическую потребность, типа выпил воды и размял затекшую шею, а потом снова вернулся к своим делам. И действительно, пока я разглаживаю ткань сарафана, он поворачивается к столу и берет газету, которую читал до моего прихода.

— Спасибо, господин президент, — говорю я, чувствуя неловкость и пылающий жар между ног от мысли, что меня вот так просто использовали.

Мысль об этом невыносимо возбуждает, и одновременно усиливает чувство одиночества, которое я испытывала весь день. Так вот какой будет наша семейная жизнь?

— Спасибо, миссис Колчестер, — отвечает он. — Увидимся ровно в семь.

— Да, сэр. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь, когда слышу его слова.

— Встретишь меня обнаженной, стоя на коленях, руки за спиной. Бедра раздвинуты, чтобы я видел твою киску. Я ожидаю, что она будет мокрой.

— Да, сэр.

— И еще, миссис Колчестер. — Я поднимаю глаза и вижу намек на улыбку на его строгом лице. — Твой визит стал лучшей частью этого дня.

Я краснею от счастья и ухожу, давая мужу возможность поработать.

***

Когда поднимаюсь наверх, меня уже ждут несколько писем от Линетт, и я ощущаю приближающийся приступ паники от мыслей о том, что этой осенью мне предстоит совмещать обязанности первой леди с работой в Джорджтауне, но решаю пока не зацикливаться на этом. Скоро придет Эш и прогонит все сомнения и тревоги туда, где они больше не смогут меня достать.

Позже мой муж входит в гостиную, примыкающую к нашей спальне, и я уже жду его в желаемой позе: стою на коленях, грациозно скрестив руки за спиной и широко раздвинув бедра, выставляя напоказ свою киску. Но, даже не смотря на то, что сделала все, как мне было приказано, в ту минуту, когда его большое тело заполняет дверной проем, я понимаю, что что-то не так.

Я не осмеливаюсь посмотреть на его лицо, но в этом нет необходимости. Нечто мощной волной исходит от него — будь то гнев, раздражение или разочарование, — и я чувствую этот накал, когда он проходит мимо меня к комоду. Слышу, как шелестит ткань его пиджака, звенят запонки, брошенные в ящик комода, звук развязываемого шелкового галстука. Он молчит, и когда встает передо мной, я вижу босые ступни и закатанные рукава рубашки. По какой-то причине от вида его босых ног в моей голове звучит тревожный звоночек.

Мои мысли возвращаются к Овальному кабинету. Я его чем-то расстроила? Какие-то проблемы по работе? Что могло случиться за последний час, чтобы он так изменился?

Рукой он хватает меня за волосы, и моя голова откидывается назад.

— Назови стоп-слово, — сквозь зубы произносит он. — Назови его, чтобы я знал, что ты в курсе, как меня остановить.

Я никогда не видела его таким — злым и бешенным. Это действительно пугает. И одновременно возбуждает. Мой пульс зашкаливает, киска пульсирует, кожу покалывает от его прикосновений.

— Максен, — шепчу я. — Вот мое стоп-слово.

И в следующее мгновение он тащит меня за волосы в гардеробную. Колени горят от трения о ковер, я извиваюсь, перебирая руками и ногами, чтобы хоть как-то облегчить боль в коже головы. Эш отпускает мои волосы и подходит к полке с обувью, отодвинув ее, открывает потайной шкаф с веревками, игрушками и прочими предметами, предназначенными для доминирования, использования и удовлетворения.

Я не новичок, но мне чужды все эти штучки, когда он в таком настроении.

Мое тело сотрясает дрожь.

— Вы… недовольны мной, сэр?

Он бросает на меня резкий взгляд.

— Я не разрешал тебе говорить.

— Сэр, пожалуйста...

Теряя остатки терпения из-за моей болтовни, Эш хватает стек и указывает на низкую скамейку посреди комнаты, предназначенную для того, чтобы джентльмену было удобно зашнуровать ботинки.

— На скамью. Задница вверх, рот закрыт. Поняла?

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь отыскать малейший след моего Эша, того понимающего человека, которого люблю. Но не вижу ничего, кроме неприкрытого гнева. И боли. Дрожа, я ложусь поперек скамьи, но даже не успеваю устроиться поудобнее, когда стек ударяет по заднице.

Резко вскрикиваю от неожиданности, и получаю новую порцию ударов. Он порет меня не шлепком, а рукоятью со шнуром, и удары приходятся от моей задницы до обнаженных бедер. Резкие и беспощадные. Я кричу от каждого, бессмысленно елозя ногами по полу, и слезы горячими дорожками стекают по моему лицу.

Блядь, как же больно. Настолько больно, что я не могу дышать. Так больно, что я не чувствую ничего, кроме этой боли.

Подобного еще не было, даже при порке ремнем я никогда не ощущала всей силы его эмоций, истинной тьмы, которую он всегда удерживал взаперти.

И я никогда не была настолько близка к тому, чтобы сказать стоп-слово. Знаю, Эш бы остановился, я уверена в этом так же, как в том, что небо голубое и солнце взойдет, но не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу впитать его тьму, снять с его плеч все, что бы его не разозлило, хотя бы на время. И я хочу, чтобы он избавил меня от панических мыслей, которые преследовали меня с начала нашего медового месяца.

Стек замирает в воздухе и падает на пол рядом с моим лицом.

— Теперь беги, — говорит он, и я понимаю, что Эш запыхался; он так сильно и быстро порол меня, что устал.

Я поднимаю голову и смотрю на него сквозь туман боли и эндорфинов.

— Бежать?

— Я не разрешал тебе смотреть на меня. — Я быстро опускаю взгляд, и он продолжает: — Ты убегаешь, а я ловлю. Будешь бороться со мной, пока я не одолею тебя. А потом я возьму тебя. Поняла?

— Да, сэр, — шепчу я, и мое сердце колотится в груди. Я совсем запуталась. Так почему же едва сдерживаю улыбку?

— Вперед.

И я бегу. Вскочив на ноги, я выбегаю из гардеробной, пока Эш дает мне мгновение форы, а затем слышу, как он гонится за мной. Теперь понимаю, почему он снял обувь — в ботинках бегать сложно.

Я выбегаю из спальни, двигаюсь через гостиную, в Желтую овальную комнату. Эш близко. Его ноги длиннее, шаги уверенные, поэтому я выскакиваю в коридор и бросаюсь в следующую комнату, вопреки всякой логике надеясь, что найду выход, но слишком поздно понимаю, что оказалась в спальне Линкольна. Угодила в ловушку.

Разворачиваюсь ровно в тот момент, когда Эш бросается на меня, и мы вместе падаем на пол. Столкновение такой силы, что выбивает воздух из моих легких. Но я борюсь, отталкиваю его руки и пытаюсь перекатиться. Он пресекает мои движения коленом, грубо тянет за волосы, и я чувствую, как его второе колено вклинивается между моими бедрами, раздвигая их. Жесткость колена и переплетения старинного ковра под моей голой задницей тут же напоминают телу о яростной порке, которую я только что пережила. Его рука отпускает мои волосы и ласкает мою щелочку, и я слышу свой запах. Мокрая. Нуждающаяся.

Глаза Эша вспыхивают в темноте.

Он переворачивает меня на живот, соединяет мои запястья и удерживает их над головой. Я не понимаю, продолжаю ли до сих пор извиваться, изображая сопротивление, или делаю это лишь для того, чтобы почувствовать трение сосков о ковер и прижаться пылающей задницей к эрекции Эша.

Какова бы ни была причина, но я получаю такой сильный удар по попке, что вскрикиваю, а затем толстая головка его члена упирается в мой вход. Он чувствуется таким огромным, больше обычного, и когда я осмеливаюсь обернуться, его тело в лунном свете выглядит мощным и точеным, мускулистым и потным. Ночной хищник во плоти.

Эш полностью поглощает меня, его член врывается внутрь, выжигая весь страх и воспламеняя удовольствие. Я вообще дышала? Я забыла, как дышать, как существовать, — забыла все, кроме того, что меня трахают на полу спальни Линкольна, как дрянную шлюху.

Я близка к тому, чтобы кончить; от болезненной порки и адреналина после сопротивления чувства обострились, внизу живота словно протянули колючую проволоку, но Эш все предусмотрел. Он выходит из меня и переворачивает на спину, а затем, расположив колени по обе стороны от моих плеч, обхватывает кулаком член и дрочит, совершая короткие разгневанные вдохи.

— Твое тело принадлежит мне, — яростно произносит он. Мышцы его плеч и предплечья натянуты и напряжены от того, что он двигает рукой в бешеном темпе. — И твои золотистые волосы, и твое лицо, и твое сердце. Скажи это. Скажи.

— Это твое, — вторю я, как под гипнозом от его силы, его гнева, его члена. — Я вся принадлежу тебе.

Эш с шипением втягивает воздух, а затем выдыхает, и длинные белые струи его семени покрывают мое лицо, окропляя волосы, задерживаются на ресницах и капают в мой рот. Так много спермы, так много скопившегося вожделения. А когда он выжимает из себя все до последней капли, поднимается на ноги.

И на какой-то жуткий момент, когда он стоит надо мной, а я лежу на спине, покрытая его оргазмом, мне неожиданно становится страшно, что он оставит меня здесь. Уйдет, заставив меня подняться с пола и самостоятельно дохромать до спальни.

Я вижу, что его гнев не иссяк. Он наклоняется, перекидывает меня через плечо, как мешок с картошкой, относит в нашу спальню и затем бесцеремонно бросает на кровать. Он кидает в меня носовой платок.

— Вытри лицо и раздвинь ноги.

— Я…

Но прежде чем я успеваю договорить, он забирается на кровать и его горячий рот оказывается на моей киске.

Я выгибаю спину поверх одеяла, от невероятного ощущения после того, как почти достигла кульминации, но мне не позволили кончить. Оргазм подступает с новой силой, и Эш безжалостно, нетерпеливо сосет клитор своим ртом, щелкает по нему и ласкает языком со всей злостью, которую он проявил, трахая меня.

— Кончай, черт возьми, — шипит он. — И ты знаешь, что нужно сказать после этого.

Я кончаю, сильно и длительно. Ноги скользят по одеялу, руки сжимают подушки, а сердце стучит где-то в районе горла. Я кончаю так сильно, что не замечаю ничего вокруг, кроме горячего рта моего мужа.

— Спасибо, сэр, — задыхаясь, благодарю его, когда оргазм начинает отступать, и я снова могу сделать вдох. — Спасибо, господин президент.

Он смотрит на мою киску. В свете лампы его длинные ресницы отбрасывают тень на скулы, и лишь мгновение на его лице отражаются все душераздирающие эмоции. А потом он нависает надо мной и целует в губы, заявляя права на мой рот так же, как сегодня вечером заявлял права на все остальное.

Я ощущаю вкус своей киски и целую в ответ еще неистовее, облизываю его язык и губы, от чего он стонет.

— Ты принадлежишь мне, — говорит он в мои губы. — Ты моя. Моя жена. Моя собственность.

— Да, — я выдыхаю в ответ. — Да.

Он грубо сжимает мою грудь.

— Ты снова нужна мне.

Я чувствую его возбуждение напротив своего бедра и послушно раздвигаю ноги. На этот раз Эш снимает брюки, но наличие кровати и поцелуев не делают его менее напористым и жестоким. Он трахает меня до тех пор, пока я снова не кончаю, трахает меня так, что по его груди стекают капли пота, а легким не хватает воздуха, и, наконец, кажется, его злость отступает. Он кончает с такой силой, что возвращает себя прежнего, с такой силой, которая изгоняет его внутренних демонов. В этот раз Эш кончает в меня, совершая прерывистые вдохи, которые, кажется, выворачивают его душу наизнанку.

Чувствую грусть, когда мы встречаемся взглядом, и я вижу, что глаза мужа полны заботы и любви. Эш включает свет и встает, рассматривает мою киску, изучает рубцы на заднице. А затем спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь?

Это стандартный вопрос, который он уже задавал мне бесчисленное количество раз, но мы оба понимаем, что сейчас все по-другому: мы опасно балансировали на краю, которого всегда остерегались.

— Как в бреду, — говорю я. — И немного потрясена.

— Сегодня я сильно давил на тебя, — говорит он. — Я рассчитываю на твою честность. Я рассчитываю, что ты остановишь меня, если для тебя это будет слишком.

Я качаю головой еще до того, как он успевает закончить предложение.

— Дело не в этом. Мне не стыдно выйти за грани дозволенного или попросить тебя остановиться. Но Эш… — Я смотрю на его волевое лицо, отмечая отросшую щетину, которая оттеняет щеки, и взлохмаченные вьющиеся волосы. Блеск обручального кольца на пальце. — …твой гнев страшнее плетки.

Он садится на кровать рядом со мной, и я тоже сажусь, подтягивая колени к груди. Его брови нахмурены.

— Потому что ты боишься, что в приступе гнева я зайду слишком далеко?

Мой подбородок дрожит, и мне приходится отвести взгляд.

— Потому что он разрывает мне сердце.

Эш издает стон, а затем притягивает меня в свои объятия.

— Прости, маленькая принцесса. Мне следовало сказать, что я… я нуждался в тебе. Нуждался в том, что можешь дать только ты.

Я вздыхаю от облегчения.

— Значит, ты не сердишься на меня.

Ответом мне служит звенящая тишина. Он молчит. Я отстраняюсь от него и обнаруживаю, что он внимательно смотрит на меня.

— Эш? — произношу я дрожащим голосом.

Он заправляет прядь волос за мое ухо.

— Давай примем душ. А потом я кое-что тебе покажу.

***

Толчком к тому, чтобы Эш поднялся наверх и наказал мое тело, стало трехминутное видео. Снятое на камеру ночного видения, где все объекты на экране предстают в зеленых оттенках, с горящими глазами, но четко различимы. На видео мои светлые волосы подобны белому пламени, а серебристый скотч сверкает в едва уловимом свете.

Я догадывалась, что там установлены камеры, но почему не подумала об этом, когда умоляла Эмбри трахнуть меня? Почему не догадалась, что Мелвас не оставит попыток разрушить мою жизнь?

— Знаешь, я никогда не имел ничего против тебя или Эмбри, — извиняющимся тоном говорит Эш, как будто это видео — его вина. Мы сидим на диване в гостиной. Он закрывает ноутбук, который стоит на журнальном столике, и прижимает меня к себе. — Но когда увидел это, когда Мерлин рассказал мне, я был в ярости. По большей части я зол на Мелваса. Но и на тебя с Эмбри тоже, за проявленную неосторожность. И, Грир, если честно, есть существенная разница между тем, чтобы просто знать о случившемся и тем, чтобы увидеть это своими глазами.

Внезапно я чувствую необходимость отстраниться от него. Я встаю, скрещиваю руки на груди и подхожу к окну. Паника сжимает мою грудь, словно в тиски, но мой голос звучит спокойно.

— Безусловно, разница есть.

— Грир, дело не только в нас.

Я прижимаю пальцы к глазам, желая вытеснить весь стыд, выдавить его из своей головы.

— Я знаю. Мерлин видел.

— Не только Мерлин. Все намного хуже. Видео в Интернете. Все именитые СМИ его видели. Мерлин, Кей, Триест, Линетт и Эмбри будут здесь завтра в семь, мы вместе придумаем оправдание для СМИ.

— То есть все знают, что я переспала с Эмбри, но никто не в курсе похищения, и нет доказательств того, что это произошло в Карпатии. Но на видео стоит дата, и дураку понятно, что я спала с ним во время нашего медового месяца.

— Ты трахалась с ним, Грир. Давай смотреть правде в лицо.

Как больно. Его злоба обжигает, словно кислота.

— Да пошел ты, — шепчу я.

Эш опускает голову на руки.

— Прости, — говорит он. — Боже, прости. Я не это имел в виду. Просто я…

Между нами словно образовалась пропасть, и то, что я чувствую по отношению к себе, раньше не чувствовала никогда, не так. С Эшем я всегда ощущала себя в безопасности, любя при этом двух мужчин, цельных, здоровых и счастливых. И впервые мне интересно, не считает ли Эш меня шлюхой. Интересно, думает ли он, что я — шлюха, и я имею ввиду не в шутку произнесенные фразы в спальне, а те моменты, когда мужчины реально считают женщин таковыми и не испытывают к ним уважения.

Интересно, считаю ли я сама себя шлюхой?

В конце концов, я трахалась с его лучшим другом. Я сделала это после свадьбы. Мне понравилось. Я бы повторила. И теперь весь мир знает об этом.

Эш смотрит на меня с несчастным выражением лица.

— Грир.

— Это моя вина, моя проблема. Я с ней разберусь. — Мой голос такой же холодный, как и душа, которую жжет от боли, поэтому я поворачиваюсь, чтобы скрыться в спальне. Не могу сейчас находиться рядом с ним.

— Грир, остановись. Иди сюда.

Я не слушаюсь. Не могу. Если он продолжит на меня так смотреть, то я даже взглянуть на него не осмелюсь. Если он собирается осуждать мой поступок столь же строго, как я осуждаю себя сейчас, тогда нам лучше просто развестись, потому что…

Он щелкает пальцами.

От этого звука я выпрямляю спину, мышечная память заставляет принять правильную позу еще до того, как я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на мужа.

Его лицо по-прежнему выглядит несчастным, но в этих бескрайних глазах-озёрах снова присутствуют власть и контроль, и внезапно я осознаю, что он даже не помышлял о разводе. Он поднялся в спальню, чтобы напомнить нам обоим, что никогда не перестанет любить меня, а я никогда не перестану принадлежать ему. Он щелкнул пальцами, чтобы показать мне, что все еще хочет видеть меня у своих ног.

Эш внимательно наблюдает за тем, как я подхожу к нему и опускаюсь на колени. Я слышу его глубокий вздох, пока принимаю нужную позу и склоняю голову.

— Прости, — тихо говорит он, и я знаю, что он извиняется не за сцену и даже не за свой гнев, а за то, что не сообщил мне об этом заранее. За то, что проигнорировал.

Мои волосы все еще мокрые после душа, но он все равно играет с ними, поглаживает и накручивает тонкие пряди на пальцы. Я поддаюсь инстинкту и утыкаюсь носом в его руку, словно лоснящаяся кошка, а он издает довольный стон, когда я это делаю.

Несколько минут я сижу в знакомой позе, пока знакомые руки поглаживают мои волосы, и замечаю, что мои эмоции начинают утихать.

— Если бы я мог оградить тебя от этого, я бы так и сделал, — нежно произносит он. — Мои обещания в день нашей свадьбы я произнес от чистого сердца. Я серьезно отношусь к твоей защите.

— Я унижена, — едва слышно признаюсь я. — Люди знают…

— Люди думают, что знают. Мы разуверим их в этом. Подобные видео можно легко подделать, именно это мы и сообщим миру.

— Но это ложь, а ты ненавидишь лгать, и... О боже… — В желудке разливается желчь, когда вспоминаю об этом, и мне становится очень плохо. — …кампания по переизбранию. Что, если это все испортит? Что, если я все испортила? Я не смогу себе такое простить!

— Т-с-с. — Пальцы Эша глубоко погружаются в мои волосы, потирая и массируя кожу головы. — Я сделаю все, чтобы защитить тебя, ангел, даже солгу. Да, это может повлиять на кампанию — боюсь, какой бы убедительной ни была наша ложь, мы навлекли на себя пятно позора, которое не сможем смыть. С этого момента люди будут пристально следить за тобой и Эмбри, выискивая малейшие признаки того, что все это правда. Они будут вести себя как стая голодных волков.

Я закрываю глаза, через силу совершая глубокий вдох, чтобы подавить панику. Конечно, именно это имел в виду Эш, когда сказал, что дело не только в нас. Речь шла о кампании.

— Не надо винить себя за это. Мелвас похитил тебя, манипулировал тобой, и он продолжает свои игры. Ты, Эмбри и я уже разобрались, что чувствуем по поводу случившегося в той постели.

Я смотрю на него, думая о рубцах на своей заднице и его обидных словах.

— Разобрались?

Его рука сжимает мои волосы.

— Насколько это возможно, маленькая принцесса. Было больно смотреть запись. Я не только ревновал, наблюдая, как вы двое трахаетесь без меня, мне было больно от осознания, как сильно я тебя подвел. Что я не смог спасти тебя или утешить. Но сильнее всего меня разозлило не это.

— Что же тогда? Выборы?

— Даже не это. Дело в том, что я снова не смог защитить тебя. Мы должны были догадаться, что Мелвас предпримет что-то подобное, и нам следовало быть начеку. А теперь ты подвергнешься осуждению и позору из-за моего промаха. Ты этого не заслуживаешь, а я не заслуживаю тебя.

— Это не твоя вина, Эш. Ты не можешь думать, что мы с Эмбри — те, кто… ну, и Мелвас. Виноваты все, кроме тебя.

Эш наклоняется и целует меня в макушку, но молчит. И уже через несколько мгновений он легко подхватывает меня с пола и несет в постель, где трахает большую часть ночи.

ГЛАВА 22

Эмбри

Прошлое

В то утро я проснулся, не подозревая, что моя жизнь изменится. На самом деле, я проснулся один и с похмельем, ощущая себя так, словно меня лягнула лошадь, и удар пришелся между ребер прямо в сердце, так сильно оно болело.

Накануне вечером Эш сделал предложение Дженни. Он попросил ее руки в прекрасном чикагском ресторане, где присутствовали я, Мерлин и ее родители. Опустившись на одно колено, он произнес все банальные слова о любви и обещая хранить верность. Дженни плакала. Ее мать плакала. Ее отец пожал Эшу руку. Мы фотографировались.

Сразу после этого я в полном одиночестве отправился в номер отеля.

Я остро осознавал, что так и не увидел кольцо, которое он подарил мне два года назад. Он не открыл коробочку. Это ли не странно, правда? Разве люди обычно не открывают коробку, чтобы показать кольцо своим возлюбленным? Для Дженни он так и сделал, и красивые бриллианты сверкали в свете люстры, висевшей над их головами. Она была прелестно очарована этим, а затем еще более прелестно очарована Эшем, когда он произносил свою речь.

Возможно, он не открывал коробочку с моим кольцом, так как в глубине души знал, что я откажусь.

Но не кольцо заставило меня заказать в номер бутылку «Хендрикса», и даже не само предложение.

Нет, это случилось из-за выражения его лица.

Открытого и счастливого. Обожающего. Он любил Дженни, искренне любил. Он хотел жениться на ней. Не ради того, чтобы позлить меня и не для того, чтобы угодить Мерлину, а потому, что она сделала его счастливым наипростейшим из всех способов.

Раньше я убеждал себя, что Колчестер — необыкновенный человек с необычными потребностями. Что он умело соблюдал баланс между спасением жизней и победами в войнах с тайными встречами со мной. Что я давал ему то, чего не мог дать никто другой, и то, что я разрешал ему делать со мной под покровом ночи, позволяло ему просыпаться на следующее утро и быть героем для всех остальных.

Но теперь я понял, что ошибался. Он по-прежнему оставался героем. Он все еще был героем, который занимался ванильным сексом с адвокатом. Он все еще был героем, состоящим в отношениях, в которых минет был подарком на день рождения, а не чем-то, что он мог получить силой, когда ему вздумается.

Так почему мне это не давало покоя?

Кем это делало меня?

Лишним? Пострадавшим? Испытывающим боль?

И разве он не мог хотя бы притвориться, словно ему чуточку больно? Сделать предложение Дженни?!

Меня это сильно ранило. И, возможно, в этом и был смысл. Может быть, Эш не мог отказать себе в крохотном кусочке старого доброго садизма, заставив меня смотреть на то, как он счастлив с кем-то другим.

«Но я сказал ему, что буду с ним, — с горечью подумал я, зайдя в душ. Во рту все еще ощущался привкус лайма. — Я сказал, что хочу трахаться с ним, хоть и не могу выйти за него замуж».

Я вспомнил его лицо, когда произносил это, как он медленно поднялся на ноги на вершине моей любимой долины, все еще держа коробочку с кольцом в руке.

— Но я не хочу просто трахать тебя, — сказал он осипшим голосом. — Я хочу любить тебя.

— Я отдам тебе всего себя, — умоляюще произнес я. — Только не проси меня об этом. Пожалуйста.

И я все прочел по выражению его лица. Разрушение. Боль. Ярость.

— Тебе нужно все или ничего? Так, да? — возмущался я. — Разве не лучше иметь хоть что-то?

Эш молчал, и поэтому, утопая в собственной ярости и боли, я ответил вместо него.

— Отлично, — произнес я. — Думал, тебя устроит любой вариант быть со мной, но, похоже, все изменилось. Так что, может, будет лучше, если мы вообще расстанемся. — И я ушел, а Эш так и стоял, сжимая в руках закрытую коробочку с кольцом.

То, что после этого он не прервал нашу дружбу, по-прежнему доверял мне свою жизнь в бою, и все еще держался рядом, было свидетельством его верной натуры. Любой другой на его месте оттолкнул бы меня, но он так не поступил, и я был благодарен за это, потому что все еще хотел его. Я не переставал жаждать запаха его кожи, когда он случайно оказывался слишком близко, не мог оторвать взгляд от того, как пот скатывался по его шее в жаркие летние дни. Я настолько изголодался по нему, что охотно довольствовался этими объедками.

Но теперь все должно прекратиться. Прошло два года с того дня в долине, и теперь он помолвлен. Мне придется двигаться дальше; как частенько поговаривала моя тетя Нимуэ своему сыну Лиру, когда он попадал в неприятности: «Сам эту кашу заварил, сам ее и расхлебывай». Я сделал выбор в пользу будущего Эша, перечеркнув тем самым наше совместное будущее, и теперь мне необходимо с этим выбором жить.

Выйдя из душа, я получил сообщение.

Эш: Обедаю с Мерлином. Ты придешь?

Я точно никуда не собирался. Во-первых, находиться рядом с Эшем до сих пор было слишком больно, а во-вторых, я ненавидел Мерлина чуть ли не больше всех людей на планете Земля. Несмотря на то, что сам принял такое решение, сам выбрал этот путь и признал его, мой внутренний ребенок обвинял во всем Мерлина. За тот день в вагоне поезда и все его разговоры о жертве.

Кроме того, вечером мне придется пойти на вечеринку по случаю его дня рождения, и этого для меня было более чем достаточно.

Остаток дня я дремал, переживал и прикончил бутылку «Хендрикса», а когда пришло время отправиться на вечеринку к Мерлину, был навеселе и смирился с ситуацией. Я увижу Эша и Дженни, Мерлин увидит, как я смотрю на них, и все это будет ужасно, но, вероятно, там найдется открытый бар, где я был бы не прочь утопить в алкоголе свои печали. Но на вечеринку я так и не попал.

У жизни были другие планы.

***

— Черт, — пробормотала девушка, столкнувшись со мной.

— Мое любимое слово, — автоматически произнес я с ноткой веселья в голосе.

Но мое веселье тут же испарилось, стоило мне увидеть ее лицо, когда она подняла голову. Ее чертовски прекрасное лицо.

Волосы оттенка белого золота, водопадом спускались до талии. Чувственные красивые губы. Очаровательная родинка на щеке. Небольшая ямочка на подбородке. Огромные серые глаза с ресницами намного длиннее и темнее, чем у Эша, из которых ручьем текли слезы.

Она не относилась к тем, кто часто плакал, я сразу это понял. Люди, которые часто плачут, хорошо умеют это скрывать или, по крайней мере, находят в этом хоть какое-то утешение, но она не скрывала своих слез, и легче ей от них не стало. Она выглядела несчастной, ссутулив плечи под кожаной курткой, а ее грудь сотрясалась от прерывистых печальных вдохов.

— Прощу прощения, — хрипло произнесла она и проскользнула мимо меня.

Очарованный, я обернулся, глядя ей вслед, и наступил на что-то ботинком. Ее телефон. Должно быть, она уронила его, когда столкнулась со мной.

«Такова судьба», — решил я. Не собирался упускать шанс помочь прекрасной девушке. Поэтому поднял телефон с земли и направился выяснять, что же могло расстроить такую ​​​​красавицу.

***

В двадцать девять лет я встретил принцессу.

Ее сердце было разбито, как и мое. На ней было малиновое платье, на мне — голубые брюки и ботинки. Она плакала, я вытирал ее слезы. Она хотела мне кое-что отдать, а я хотел это взять.

Возможно, я понял, что влюбился в тот момент, когда она улыбнулась мне сквозь слезы на обочине Чикаго. Или, может быть, это случилось на колесе обозрения, когда я стоял на коленях у ее ног и она скользила ладонями по моему лицу. Или это произошло в тот момент, когда я вошел в нее и стал ее первым мужчиной.

Но момент, когда я точно это осознал, наступил позже, после того, как я впервые ее трахнул и мы приняли душ. Когда вернувшись в постель, я погрузился в ее нежную киску, и она выгнулась подо мной от болезненных ощущений.

— Больно? — обеспокоенно спросил я.

— Да. — А потом она широко улыбнулась в темноте. — Сделай это жестко.

Она была похожа на меня.

Дело в том, как она извивалась подо мной. В том, как царапала мою кожу и толкалась, кусала меня в ответ, когда я укусил ее. Она хотела боли, она хотела жестокости, она хотела борьбы. Лишь позже я узнал, что бороться она хотела только со мной, что с Эшем — как и я — она была абсолютно покорной. Лишь позже я узнал, что друг с другом мы нашли то, чего не смогли получить с ним.

Тогда я лишь знал, что что-то в ее теле, в ее сердце было идентично моему собственному. И тогда я понял, что не смогу ее отпустить.

***

— Где Дженни? — спросил я, когда Эш занял место рядом со мной. Мы сидели в кофейне рядом с нашим отелем; я позвонил ему в тот момент, когда проснулся в пустой постели, и мою грудь сдавило от паники из-за того, что мой чикагский ангел растворился с первыми лучами солнца. Но она не исчезла — более того, она даже оставила записку, в которой указала свой номер телефона и адрес отеля — и я с облегчением почувствовал нечто новое. Что-то, чего не испытывал уже очень давно.

Восторг.

Я был в восторге от нее.

А Эш был моим лучшим другом. Мне хотелось, чтобы он узнал об этом, и, возможно, внутри меня присутствовала крошечная мстительная часть, которая тоже хотела, чтобы он стал свидетелем моего счастья без него, хоть я и не признавался себе в этом.

Эшу потребовалось много времени, чтобы ответить на мой вопрос, пока он просматривал меню с выпечкой, а затем выпрямился.

— Я хотел поговорить с тобой без Дженни.

Впервые я заметил, каким изможденным он выглядел: красные глаза, как будто он пил или не спал всю ночь напролет, а может и то, и другое.

— Но я хочу услышать о твоем ангеле, — сказал Эш, вынужденно улыбаясь. — Ты бы не стал звонить мне, не окажись она потрясающей.

Что-то определенно было не так, что-то большее, нежели его ревность к кому-то другому, как бы мне этого ни хотелось.

— Эш, все в порядке? Ты какой-то… — Как с похмелья. Встревоженный. Несчастный, — …отстраненный.

Он провел рукой по лицу, ладонью и пальцами прошелся по щетине, покрывающей его щеки и челюсть. Я вздрогнул, вспомнив, как эта щетина касалась самых интимных участков моего тела.

— Помнишь те электронные письма, с которыми я не расставался, когда нас отправили в Карпатию? — спросил он через минуту. — Те, которые я распечатал.

— От юной девчонки?

Он посмотрел на стол.

— Я встретился с ней вчера.

На его лице отражались все невысказанные чувства. Поражение. Вина. Стыд.

Тоска.

— Ты?..

Он посмотрел на меня, и его взгляд был подобен лезвию ножа.

— Я не трахался с ней, если ты об этом.

— Да, полагаю, ты этого не делал, — сказал я, еще раз подумав. — Ты будешь хранить верность Дженни, пока смерть не разлучит вас.

Он вздохнул.

— Не говори так. Потому что я… прикоснулся к ней.

Мои брови взлетели вверх, и он вяло поднял руку.

— Не в том плане. Она пришла на обед, куда меня привел Мерлин. Увидев ее… я испытал шок. Как будто прикоснулся к оголенному проводу. Знаешь, сейчас ей двадцать, и она намного красивее, чем я помню. После обеда я пошел за ней, и мы поговорили. Она чертовски умна, а еще так чертовски мила и покор… — он умолк.

— Покорна? — закончил я за него.

Эш прикрыл веки.

— В общественном месте я намотал на кулак ее волосы и запрокинул голову назад. Я упирался членом ей в живот. И она сказала: «Да, пожалуйста».

Закрыв глаза я четко представил себе эту картину. Он не просто испытывал стыд за то, что желал кого-то другого, его поразила нереальная физическая потребность в этом, нестерпимый голод от возможности быть так близко к чему-то, чего так хотел, но не мог получить.

— Она писала мне это, Эмбри, — продолжил он. — Я знал, что она скажет «Да, пожалуйста». Мне всегда казалось, что она будто создана для меня. Так же я раньше думал о тебе.

Его глаза по-прежнему были закрыты, поэтому он не видел, как я вздрогнул от этих слов. Открытые раны, отразившиеся на моем лице.

Слова, которые я произнес, были вызваны именно этими ранами.

— Что ж, ты увидел ее и перевозбудился. Затащи Дженни в постель и выпусти пар.

Он открыл глаза и пристально посмотрел на меня.

— Это будет неправильно.

— Неужели лучше сидеть здесь без нее, страдая от стояка на двадцатилетнюю девушку?

— У меня не стоит...

Я сунул руку под стол и положил ладонь на его член, толстый и твердый, упирающийся в левую штанину брюк. Мы трахались почти три года, я знал, когда у этого мужчины стоит, — понял это в тот момент, когда он закрыл глаза, воспроизводя в памяти их встречу. Наш столик стоял в углу, мы сидели рядом друг с другом, так что мне легко удалось проделать это незаметно.

Обхватив член через тонкую ткань брюк, я сжал пальцы. Эш тихо зашипел.

— Черт возьми, Эмбри, — проговорил он, но не предпринял попытки отстраниться от моего прикосновения. Вместо этого он посмотрел в мои глаза, и слегка раздвинул ноги.

Этого было достаточно. Прошло два года с тех пор как я так прикасался к нему, с тех пор как я видел пульсирующую венку на его шее и как расширяются его зрачки, превращаясь в черные омуты похоти.

— Не ври мне, — сказал я, сохраняя внешнее спокойствие и вежливый тон, при этом продолжая сжимать под столом его член и скользить по нему рукой. — Ты чувствуешь то, чего не чувствовал с тех пор, как в последний раз трахал меня, и теперь не знаешь, что делать. Ты думал, что сможешь жить без этого, но теперь понимаешь, что ничего не получится. Ты не можешь усмирить этот голод, Эш. Он всегда будет здесь, похотливый и жаждущий.

Я начал двигать рукой вперед-назад, прижал подушечки двух пальцев к его уздечке, — едва уловимое движение, которое никто в кофейне даже не заметил.

Он отреагировал, резко вздохнув, и развел ноги еще шире.

— Так почему ты не позволяешь мне покормить этого зверя? — тихо пропел я.

— Почему бы не дать мне насытить его хотя бы раз?

Я сжал его член, и глаза Эша закрылись.

— Я не… это неправильно… — теперь он бессвязно бормотал, зверь внутри него был слишком голоден.

— Расскажи мне о ней побольше, — сказал я, не зная, пытаюсь ли помочь ему или уничтожить его. — Расскажи, как она выглядела. Что бы ты с ней сделал, если бы мог.

— Блондинка, — пробормотал он, все еще с закрытыми глазами. — Серые глаза. Изящная шея. Небольшая ямочка на подбородке, которую мне так и хочется укусить.

Я бы сделал с ней все.

Шум в кафе исчез, остался только его голос, посеявший небольшую тревогу в моем сознании.

— Как ее зовут? — спросил я настолько небрежно, насколько мог, все еще потирая его член через брюки.

— Грир, — сумел вымолвить он. — Грир Галлоуэй.

Время не остановилось, моя кровь не остыла в жилах. В каком-то смысле я понимал, что должен был догадаться — возможно, я уже и так знал. По ее слезам, когда она бросилась через вестибюль и наткнулась на меня. По ее словам на колесе обозрения: «На самом деле мы не были вместе. Но это не изменило моих чувств… Ни один нормальный человек не будет испытывать нечто подобное, когда за четыре года не было никакой надежды на отношения...»

Очевидно, это проделки судьбы, хоть я в нее и не верил. Но все было предрешено: в моей жизни нет ничего, что не связывало бы меня с Эшем.

Истина поразила меня, закипая одновременно с гневом. Они плавились и переплетались, образуя единое целое и даруя мне озарение. Все эти годы Эш втайне любил ее, моего ангела, мою Грир. Именно она украла ту частицу его сердца, которую он отказывался отдать мне; она — единственная, кому удалось околдовать его, обменявшись парочкой удачно подобранных фраз. И теперь, когда я встретил ее, я все понимал. Я понял, почему он не смог ее отпустить.

Лишь один жуткий миг я раздумывал о том, чтобы раскрыть ему правду. Я подумал о том, что хочу, чтобы он знал, кто стал первым мужчиной, оказавшимся внутри нее, и что именно я после этого смывал кровь с ее бедер. Что я заставил ее улыбаться, стонать и еще громче — кричать, что я был первым в мире, кто попробовал вкус ее киски и обнимал ее после оргазма.

Я. Это я трахал ее, а не он, и его помолвка с Дженни все еще причиняла мне достаточно сильную боль, чтобы рассказать ему об этом. А я ужасный человек, помните? Эгоистичный и подлый. Я бы не пал ниже плинтуса.

Но я ничего не сказал.

Я не смог.

Не потому, что праведно усмирял свои худшие порывы, а потому, что слишком сильно любил его, чтобы намеренно причинить боль. До сих пор.

И я не мог причинить ему боль, встретившись с ней снова. Даже если ее номер телефона прожигал дыру в моем кармане, а в мыслях крутились несбыточные фантазии о том, как я стану ее парнем, я знал, что не смогу так поступить. Я слишком благородный или слишком слаб, понятия не имею, что именно мной двигало.

Я убрал руку от члена Эша.

Он застонал, опустив голову.

— Не хочу, чтобы ты останавливался, — признался он.

— Я не должен, — сказал я, вставая и отодвигая кофе, к которому так и не прикоснулся. — Ты можешь приказать мне пойти в туалет и ждать тебя там, стоя на коленях, и я сделаю это. Или можешь отыскать свою покорную девушку, и покрыть спермой ее прекрасные светлые волосы, и ей бы это понравилось.

Его рот образовал одну из тех линий, которые, как он считал, означали хмурость, но на самом деле он лишь дул губы.

— Есть какое-то «но»?

— Но ты не станешь этого делать. Ты хочешь трахнуть меня в рот. Ты так сильно этого хочешь, что я всего парой движений могу заставить тебя кончить под этим столом. Также ты хочешь эту девушку. Но ты любишь Дженни и слишком верен ей, чтобы разорвать помолвку лишь потому, что она тебе не подходит.

Вид у него стал более хмурым.

— Все гораздо сложнее, чем ты думаешь.

— Поверь, так и есть. — Я бросил на стол пару купюр и собрался уходить.

— Эмбри, — сказал Эш, прежде чем я успел сделать хоть шаг. — А как же ты? Что насчет твоего ангела? Твоей ночи с ней?

— Неважно, — ответил я, отдаляясь от стола. Увязнув во лжи, которая будет мучить меня долгие годы.

В конце концов, ради Эша я уже от многого отказался. Почему бы не отказаться и от нее тоже?

ГЛАВА 23

Эмбри

Настоящее

— Ты недостаточно стараешься.

Эш поворачивает голову в мою сторону по пути к своему столу.

— Я делаю достаточно, и, откровенно говоря, именно это ты уже сделал.

Мы вошли в Овальный кабинет после долгого утра, проведенного в резиденции, где продумывали линию защиты перед СМИ. Спланировать её было довольно легко — отрицать, отрицать, отрицать — хотя все мы понимали, что отрицание ни к чему не приведет. Новость была слишком хороша, а видео — слишком пикантным. С тем же рвением, с которым нация приняла Грир как свою королеву, сейчас ее готовы были уничтожить. В интернете, на телевидении, в газетах, а вскоре и в журналах. Триест умолял Грир держаться подальше от интернета, пока эта история не исчезнет; Мерлин уже поручил Линетт изменить часть расписания Грир, чтобы она не появлялась на публике в ближайшие две недели.

Грир спокойно восприняла все это. Она выглядела собранной и сдержанной в юбке до колен и топе с овальным вырезом, скрестив свои убийственно длинные ноги в лодыжках слушала, как люди обсуждают видео, на котором она трахается с мужчиной, не являющемся ее мужем. Она спокойно озвучивала свое мнение, спокойно отвечала на вопросы, спокойно разъясняла, что будет делать, а что — нет, чтобы не идти на поводу у прессы.

Она была рождена для этого — вспомнил я после изнурительного двух часового обсуждения стратегии и последствий для кампании по переизбранию. Она лучше всех знала, как ведутся подобные игры, и сейчас играла по правилам. С хладнокровным достоинством и впечатляющей сдержанностью.

И за это она заслуживала уважения. Кей, Бельведер, Мерлин и Триест знали — и Линетт, конечно же, догадывалась, — что видео настоящее, но Грир хватило одного ледяного взгляда в начале встречи, чтобы пресечь любые вопросы на эту тему, когда Триест попытался спросить, действительно ли на видео мы. Триест покраснел, пробормотал извинения и быстро переключился на обсуждение линии защиты. Больше никто не осмелился озвучить очевидную правду.

Даже если ее глаза были слегка покрасневшими, и ей не удалось полностью скрыть консилером след от укуса на шее, если она вздрагивала при малейшем движении, сидя на диванчике рядом с Эшем, все в комнате делали вид, что не замечают этого. Эш же в это время сидел, откинувшись на спинку дивана, слушал все, о чем говорили вокруг, потирая большим пальцем ладонь Грир и время от времени наклоняясь, чтобы что-то прошептать ей на ухо.

Несправедливо, что больший урон нанесли репутации Грир; я бы приковал себя к камню и позволил выклевать свою печень, если бы это позволило принять основной удар на себя. Это видео существовало по моей вине — мне ли не знать, что там будут камеры, и я вообще не должен был трахать ее там, ведь понимал, что Мелвас так легко не сдается. Несправедливо, что все эти люди в комнате едва взглянули на меня, но пристально пялились на нее; несправедливо, что ее уже публично нарекли неверной шлюхой, почти не упоминая обо мне.

Но как бы тяжело это не воспринималось, все было достаточно просто. Дело в том, что я прилетел в Вашингтон с проблемой похуже, чем видео от Мелваса.

Об этой проблеме мне нужно было как можно скорее поговорить с Эшем, но нам сначала пришлось разобраться с видео, а затем обсуждать, что делать с Мелвасом в целом. Так что, к тому времени, когда встреча по поводу видео закончилась и мы вошли в Овальный кабинет, я был рассеян.

— Что ты хочешь услышать? — спрашиваю я Эша в офисе. — Что мне чертовски жаль? Эш, ну прости, мать твою! Если бы было возможно, я бы сделал все, чтобы этого не произошло.

Эш проходит мимо меня к двери, сообщая Бельведеру, чтобы его не беспокоили. Затем, закрыв дверь, он подходит к креслу у камина и тяжело опускается в него. Его широкие плечи и длинные мускулистые ноги по-прежнему выдают лидера в комнате, несмотря на усталую позу.

— Понятия не имею, что хочу от тебя услышать, — мрачно отвечает он. — Ты не знал про камеры. Ты не мог предположить, что Мелвас способен на такое. Но это случилось, и снова люди, которых я должен защищать, подверглись опасности.

Я сажусь в кресло напротив него.

— Мы справимся с этим, Эш. Ситуация ужасная, но Грир сильна и совершенна, она переживет. Мне плевать на себя. Но я же говорил, что для него это еще не конец.

— Я знаю, что ты предупреждал.

— И на этом все не закончится. Дальше будет только хуже.

Эш зажимает переносицу пальцами.

— Ну, и что теперь? Что ты предлагаешь делать?

— Понятия не имею, но сделай что-нибудь. Уничтожь его, накажи — что угодно.

— Ты не думал, что любое из этих действий приведет к войне? — Эш опускает руку и смотрит на меня. — Ты не думал, что не стоит провоцировать человека, который так и ищет причину, лишь бы сразиться с нами?

— Это не провокация, — говорю я, наклоняясь вперед. — Так ты удержишь свою позицию. И защитишь свою жену.

— Я обязан исполнять свой долг и перед другими людьми, Эмбри, не только перед моей женой. Если быть точнее: от моих решений зависит жизнь трёхсот двадцати миллионов человек. Я не могу втянуть страну в войну ради безопасности одного человека. Это неправильно.

— Все мы не в безопасности, пока Мелвас волен творить все что ему вздумается!

Эш пристально смотрит на меня.

— Ты помнишь Глейн? Каледонию? Гору Бадон, где погиб Даг и где было так много крови, что земля превратилась в грязное месиво?

Воспоминания о Бадоне — последней битве войны — проносятся перед моими глазами, и я вздрагиваю.

— Перестань.

— И не подумаю. Даг умирал на твоих руках, помнишь? Он попросил тебя позвонить сестре, а у нас не было связи, но ты не оставлял попыток дозвониться до его последнего вдоха.

— Прекрати.

— Сколько человек ты потерял в сражении при Бадоне? Семнадцать из семидесяти одного? У двоих из них должны были родиться дети, помнишь? Восемь человек прошли лишь начальную подготовку. Сколько флагов сложил? Сколько вдов ты обнял? Перед каким количеством детей ты становился на колени и, глядя в глаза, говорил: «Твой папа погиб как герой», хотя ты знал, что их отцы кричали в агонии, и никто даже не держал их за руку, пока они…

От злости я вскочил на ноги.

— Пошел на хрен! — выплюнул я.

— Прости, если напоминание о войне отбило у тебя все желание ее начать, — мягко говорит Эш. — Я не думал, что ты так резко отреагируешь.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих мгновений.

Эш первым нарушает тишину.

— Ты видел то же, что и я. Эмбри, возможно, нас избрали, потому что считают героями, но в день, когда занял пост президента, я поклялся, что никогда не допущу, чтобы подобные вещи повторились. Измученные женщины, осиротевшие дети, убийства детей. Голод и бездомные, все эти бомбежки по домам и мешки с рисом… Если единственное, чего я добьюсь в своей жизни, — не допущу повторения этого ужаса, — тогда после смерти я смогу предстать перед Богом. Я не нападу на Мелваса, и на этом, черт возьми, точка!

Я отворачиваюсь, а затем снова смотрю на Эша, запуская пальцы в волосы.

— Я с тобой не согласен.

— Тогда хорошо, что президент здесь я, а не ты.

Я начинаю ходить по кабинету.

— Скажи мне, что Грир в безопасности. Пообещай, что он больше не сможет причинить ей вреда.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу этого обещать. — Голос Эша звучит спокойно за моей спиной, но когда я поворачиваюсь, то вижу болезненную мольбу в его глазах. — Я обеспечил ей максимально возможную безопасность. Максимально возможную.

— Я хочу, чтобы она была в еще большей безопасности.

Эш вздыхает, ослабляя галстук.

— Эмбри.

— Ты доверяешь всем агентам секретной службы? Всем ее друзьям?

— Я не доверяю ее сестре.

А вот и она. Проблема, с которой я прилетел в Вашингтон, болезненная тайна, которую я скрывал с того дня, как зашел в библиотеку матери и увидел плачущую сестру. Я останавливаюсь на ходу, и Эш это сразу замечает.

— Эмбри?

Я сажусь. Не смотрю на него. Все думаю о покрасневших глазах Морган, о злобной улыбке Абилин. «Давайте начнем с того, почему с этого момента вы будете делать то, что я скажу»

Боже, из всех…

Я прочищаю горло.

— Думаю, что Абилин причастна к похищению Грир.

— Я тоже. Но у меня нет доказательств. А у тебя?

Я качаю головой.

— Нет, она не… нет. У меня нет доказательств. Но она ненавидит Грир и представляет угрозу. Этого достаточно.

Эш молчит, не двигается, просто наблюдает за мной. Я же перебираю в уме все, чего хотела от меня Абилин, всю ту ложь, которую должен произнести по ее указке, и думаю о своей расстроенной и побежденной сестре.

Морган Леффи побеждена. Это воспоминание вызывает у меня тошноту. Наверное, до этого момента я никогда не осознавал, как сильно люблю свою сестру, как люблю и… Ну… Пожалуй, я всегда знал, насколько сильна моя любовь к нему.

— Мы с Абилин… — я замолкаю, не зная, с чего начать. Я хороший лжец, но сейчас мне трудно. — В Сиэтле. Мы сошлись.

Эш приподнимает брови.

— Сошлись?

Ложь уже собиралась сорваться с моего языка, но внезапно Эш меняется в лице, и указывает на пространство перед своими ботинками.

— Я хочу, чтобы ты находился здесь, когда скажешь это.

— Я не преклоню перед тобой колени, — говорю я раздраженно. — Не так.

Эш расстегивает пиджак.

— Хочешь, я тебя заставлю? Я могу принудить тебя. Только скажи.

Глядя на него, я встаю и сажусь на кофейный столик напротив его кресла.

— Вот. Я прямо перед тобой. Так устроит?

Он слегка хмурится, но через минуту кивает.

— Да. Теперь я вижу твои глаза.

— Почему это так важно?

— Потому что ты собирался солгать мне.

Сейчас я не могу вынести его взгляд и отворачиваюсь.

— Продолжай, Эмбри. Только на этот раз не ври.

Я раздумываю. Абилин ясно дала понять, какую историю я должен рассказать Грир, и для этого, по ее мнению, мне придется убедить и Эша. Но Эш — вот кто пострадает больше всех, если узнает правду. Мне приходится балансировать на лезвии ножа между двумя слоями лжи, и я не уверен, что справлюсь.

— Абилин обратилась ко мне в Сиэтле, — говорю я, пытаясь отыскать правду в океане лжи. — Она хотела, чтобы мы стали парой. Я согласился.

— Посмотри на меня.

Я смотрю.

— Зачем? — Его голос беспристрастен, но в глазах полыхает огонь. — Почему ты согласился?

И в этот раз это тоже правда.

— Чтобы защитить Грир.

— Ты ее трахал? — Замечаю ещё больше огня в его глазах.

— Нет.

— Собираешься?

— Нет.

Он расслабляется.

— Значит, этот уговор — защитить Грир — носит исключительно публичный характер?

Я выдыхаю.

— Отчасти. Грир должна во все поверить. Вот чего хочет Абилин. Чтобы Грир поверила в наши отношения и страдала от этого.

Эш рассматривает меня.

— Это очень ранит нашу принцессу, Эмбри. Возможно, нанесет непоправимый вред. Стоит ли этого твоя «защита»?

Я думаю обо всех принесенных мною жертвах, чтобы защитить тех, кого люблю.

Что изменит еще одна?

— Ты не знаешь, от чего я нас защищаю, Эш.

— Могу я узнать?

Боже, первый, кто не должен знать правду, это Эш.

— Нет.

— Что «нет»?

В кабинет входит Грир, милая и спокойная, будто провела все утро за чтением Т.Х. Уайта, а не выслушивала сплетни о том, как она публично наставляет рога Эшу. Я в панике смотрю на него, но Эш качает головой, как бы говоря: «Не рассчитывай на мою помощь».

Бельведер просовывает голову в дверной проем, собираясь извиниться, но Эш поднимает руку, останавливая его.

— Все в порядке, Райан, — говорит он.

Бельведер с облегчением уходит и закрывает за собой дверь.

Грир садится на колени Эша — всего в нескольких дюймах от меня, сидящего на кофейном столике — и тянется к моей руке.

— Ты сказал, что я могу прийти, если после сегодняшнего почувствую себя плохо, — тихо говорит она Эшу, положив мою ладонь на свои колени. Несмотря ни на что, от прикосновения пальцев к ее бедрам, вся моя кровь приливает к паху. — Бельведер сказал, что вы здесь одни, поэтому я подумала…

— Ты не прервала обсуждение государственно важных вопросов, — уверяет он ее. — Но Эмбри хочет кое о чем с нами поговорить.

Грир смотрит на меня своими огромными серыми глазами, и я думаю обо всех случаях, когда уже подводил ее. Как ужасно она, должно быть, чувствовала себя после Чикаго, и в те моменты, когда я встречался с ней и Эшем, все еще сохраняя на себе запах человека, которого только что трахнул. И в тот момент, когда я позволил своему внутреннему монстру овладеть ею в Карпатии, а нашу связь запечатлели на пленке.

Меня охватывает стыд, но никакое чувство стыда не может перевесить страх перед Абилин. Так что я просто говорю это. Произношу ложь, которая разорвет Грир на части и, надеюсь, спасет нас всех.

— Мы с твоей сестрой начали встречаться. Я решил, что ты должна об этом знать.

***

К тому моменту, когда добираюсь до Округа обсерватории номер один, я уже в курсе, кто меня там ожидает. По дороге служба безопасности связалась со мной по рации, и я разрешил им пропустить ее через ворота, но меня все равно раздражает вид Абилин Корбеник, сидящей на качелях моей веранды. Я поднимаюсь по ступенькам.

— Привет, любовничек, — игриво и правдоподобно изрекает она, вставая, чтобы поприветствовать меня. — Как все прошло? Она поменялась в лице?

Я думаю о том, как напряглись плечи Грир, как она быстро заморгала, отпуская мою руку.

…Но я думала, что теперь нас только трое. Неужели меня и Эша тебе недостаточно?...

— Иди ты на хер, — приторно ласковым тоном отвечаю Абилин. Я вставляю ключ в замок и понимаю, что дверь не заперта; должно быть, я забыл закрыть ее, когда уходил.

Абилин следует за мной внутрь.

— Но если серьезно… ее лицо, Эмбри. Она была зла? Разбита? Обижена?

… — Тебя более чем достаточно, но Абилин особенная, Грир. Я ничего не могу с этим поделать.

— Тогда объясни мне. Брачная ночь — ты обещал оберегать меня — мы все обещали, что постараемся, чтобы все получилось!

А потом я произнес ложь, которая ранила сильнее всего остального, потому что я подтвердил худшие опасения Грир насчет меня.

— Ты знаешь, какой я, принцесса. Мне нравится трахать все, что движется. Я не люблю долго топтаться на одном месте, и Абилин — мое новое место.

Грир прикусила пухлую нижнюю губу, теряя самообладание.

— Это потому, что она красивее меня? С ней веселее? — Слова вырвались сами по себе, словно против ее воли, как будто она не могла вынести того, что произнесла их, и в то же время не могла терпеть, чтобы их не сказать.

А я не мог вонзить нож настолько глубоко… Но я знал, что именно этого хотела Абилин.

— Согласись, принцесса, она очень хорошенькая...

— Все и сразу, — говорю я Абилин, бросая ключи на блюдо на столе и направляясь к бару в гостиной. В нем не осталось ничего, кроме «Макаллана 12», но это мой любимый напиток, так что я не против.

— Зла, обижена и разбита. Твое желание исполнено. Так что можешь проваливать прямо сейчас.

Абилин устраивается в кресле с лучшим видом у окна.

— Не так быстро. Я хочу услышать побольше подробностей о Грир.

Я опустошаю бокал теплого односолодового виски, вытираю рот и наливаю еще. Смутно осознаю, что еще нет и трех часов дня.

— Зачем это все? Грир тебе ничего не сделала.

Что-то потрескивает в воздухе рядом с Абилин.

— Ничего, да? — спрашивает она тихим голосом. — Потому что я чертовски уверена, что она сделала.

Заливаю в глотку второй бокал «Макаллана», наливаю третий и плюхаюсь на диван.

— Что же она сделала, Абилин? Получила более высокие оценки? Или ей досталась главная роль в школьном спектакле? Дедушка любил ее больше? И ты просто ждала своего часа все эти годы?

— Не смеши меня, — холодно говорит она.

— Нет, думаю, здесь что-то другое. Она рассказывала, что не была популярна в школе, всегда была в твоей тени, что это тебя все обожали.

Воздух потрескивает еще сильнее, а глаза Абилин сверкают синим огнем, что навевает мысли о венах… или губах покойника.

— Она так сказала? — Ее голос все еще тихий. — Тогда она солгала тебе, так же, как лгала мне.

— В чем она тебя обманула?

Абилин продолжает говорить, как будто не слышит меня.

— Все обожали Грир. Каждый мальчишка хотел ее поцеловать, каждая девочка хотела быть ею. Любимица учителей, дедушке она всегда нравилась больше, даже родителям хотелось, чтобы я была такой же умной и вежливой, как она. Но она была настолько забитой тихоней, что даже не осознавала этого. Она ничего не понимала. Она могла бы стать королевой школы, если бы хоть раз оторвалась от книг, и это меня бесит. У нее могло быть все, но она даже не понимала этого. А мне было все равно.

Я делаю глоток.

— Не понимаю, какое это имеет отношение ко лжи?

Она вздыхает, как будто не может поверить, что я настолько глуп.

— Грир не лгала ни о чем, связанном со школой, тупица. Я имела в виду, что она солгала о нем. Она солгала и увела его у меня.

Я уже собирался отвернуться от нее, но эти слова заставили меня повернуть голову, чтобы получше рассмотреть выражение ее лица.

— Его? Ты имеешь в виду Эша?

— Она знала, что я люблю его. Он был всем для меня, и она забрала его еще до того, как у меня появилась такая возможность.

Голос Абилин пропитан горечью, но заметив, что я смотрю на нее, она встает с кресла с легкой улыбкой на лице. Она идет ко мне: плавно, неторопливо, и изящные линии ее тела завораживают. Внезапно я отчетливо осознаю, что два с половиной стакана виски обжигают мой желудок, осознаю, что только что поссорился с Грир.

— Каким-то чудесным образом она первой добралась до него. Это я должна была поцеловать его на той вечеринке, я должна была стать его невестой, и когда я попыталась сказать ему об этом в Женеве, он отверг меня. Сказал, что любит ее.

У Абилин слово «любит» звучит как нечто отвратительное, непристойное, как будто любовь к Грир — некий поступок, выходящий за рамки табу.

Естественно, она устраивается на моих коленях, словно всегда так делала.

— Она забрала у меня все что я хотела, точно так же, как она забрала привязанность и любовь всех вокруг, когда мы росли вместе. И если я не могу получить Максена, то она не получит тебя. На самом деле, я не хочу, чтобы у нее вообще хоть что-то осталось.

Она кладет руку на мой подбородок и своеобразно наклоняет голову в мою сторону.

У моей бабушки была механическая птица с филигранными золотыми крыльями и рубиновыми глазами. Она была красивой и нежной, но стоило кому-то завести ключ между ее крыльями, как она поднимала голову, открывала клюв и трепетала острыми крыльями. И когда Абилин наклонила ко мне голову, я вспомнил об этой птице. Расчетливая, красивая и совершенно абсолютно неживая.

Неправильно прочитав мой взгляд, Абилин наклоняется и прижимается своими губами к моим. Я не отвечаю на поцелуй, не закрываю глаза. Я смотрю на нее и недоумеваю — как эта взбалмошная страстная девушка, о которой мне рассказывала Грир, превратилась в такую злобную куклу? Девушка, о которой мне рассказывала Грир, была готова первой потусоваться, ввязаться в драку или посмеяться. Что с ней произошло? Неужели упущенный шанс быть любимой женщиной Эша действительно так огорчил ее?

Абилин открывает глаза и слегка отстраняется.

— Мы могли бы неплохо повеселиться, — произносит она, и снова звучит весьма убедительно. — Мы оба можем извлечь из этого пользу.

Блядь, этот скотч сильно ударил по мозгам. Я хочу, чтобы она слезла с моих коленей, ушла из моего дома и из моей жизни, но я слишком пьян и не в силах заставить мои конечности работать, а рот — произнести хоть слово. Но, наконец, мне с трудом это удается, я поднимаюсь, удерживая ее на руках, и не нежничаю, когда ставлю ее на ноги.

— Даже если бы ты была последним человеком на Земле, Абилин, я бы предпочел любить овец вместо тебя. Убирайся из моего дома.

Она снова наклоняет голову, и этот жест уже не кокетливый, а пронизывающий.

— Осторожно, Эмбри. Несправедливо, что вы оба принадлежите ей, и я планирую исправить это раз и навсегда.

— Мне плевать, что ты собираешься делать, пока держишь слово насчет Морган, — говорю я, подходя к двери и открывая ее. От скотча все размывается перед глазами, и мне требуется пара попыток, чтобы обхватить дверную ручку.

— Ты можешь пожалеть о своих словах, любовничек, — нараспев говорит она, а затем выходит на веранду, и я захлопываю за ней дверь.

Я настолько пьян и устал, что прижимаю ладони к глазам, и едва могу стоять. Как, черт возьми, меня угораздило вляпаться в это? Почему я всегда должен давать, давать, давать, пока у меня ничего не останется?

Но назад дороги уже нет, поэтому я иду в гостиную, допиваю последний стакан скотча, а затем поднимаюсь наверх и заваливаюсь в постель. Я даже не снимаю обувь. Последнее, о чем я думаю, прежде чем нырнуть в темный пьяный сон, — о Грир и о том, как свет отражался от ее золотистых волос, когда я разбил ей сердце в Овальном кабинете.

Я засыпаю. Мне снятся грязные потные сны о Грир и Эше, о Эше, открывающем для меня Грир, о ее влажной киске и как Грир крепко прижимает меня к своему телу. Во сне она шепчет, что любит меня, что прощает меня, что впустит меня в себя, когда мне это понадобится.

«Пожалуйста, — молю я во сне Грир. — Пожалуйста, сделай мне приятно. Позволь кончить в тебя».

Во сне я трахаю ее, плоть к плоти, и вижу такие вещи, в которых в здравом уме не может признаться человек, и я кончаю снова, и снова, и снова, а Грир выкрикивает мое имя: «Эмбри. Эмбри. Эмбри…»

— Эмбри, — слышу я настойчивый женский голос. — Эмбри, просыпайся. Твой будильник.

Я открываю глаза и вижу яркий утренний солнечный свет, проникающий в комнату, и простыни, спутанные вокруг моего тела. Я липкий от пота, с похмельем, голый и…

Паника пронзает мой полусонный мозг.

Абилин рядом со мной. Тоже голая.

Я протягиваю руку и выключаю будильник, а затем смотрю на нее. Реально смотрю.

— Мы этого не сделали. — Но мой голос сейчас звучит так же неуверенно, как и мои мысли. Сон был таким четким, и я так опьянел от скотча, хотя для такого состояния три стакана мне, на самом деле, маловато…

Я внимательно смотрю на нее. Растрепанные рыжие волосы, бледная веснушчатая кожа.

— Как думаешь, чем мы занимались? — застенчиво спрашивает она.

— Я попросил тебя уйти. Я видел, как ты ушла.

— И, возможно, я беспокоилась о тебе после того, как ты так много выпил. Возможно, я вернулась, чтобы убедиться, что ты благополучно лег спать. И ты был в таком отчаянии, Эмбри, в таком отчаянии. «Пожалуйста, сделай мне приятно», — говорил ты. «Позволь мне кончить в тебя».

Вспотевшую кожу пробил озноб. Мог ли я во сне — в моем пьяном сне — реально трахнуть Абилин и не знать об этом? Я замираю от отвращения при этой мысли, она добирается до меня, как клопы, ползающие по крышке гроба. Я хочу содрать с себя кожу, хочу выжечь каждую мысль из своего мозга, хочу…

— Ты подмешала что-то в скотч, — понимаю я, пока другая часть мозга отбрасывает стыд и вину, указывая мне на очевидные вещи. — Дверь была не заперта, когда я вернулся домой. Я никогда не пьянею после пары стаканов. Господи, Абилин. Какого хрена?

Она тут же выскальзывает из постели, не удосужившись прикрыться.

— Ну, невозможно это доказать, ведь бутылка пропала. Анализ крови покажет наличие ГОМК, а также парочку других наркотиков — как раз таких, которые приводят мужчину в полубессознательное состояние, но при этом не лишают его способности получить… — она ухмыляется, от чего мне хочется крушить стены голыми руками — весьма впечатляющую эрекцию. Но ты видел это? — Она подходит к камину. На краю полки аккуратно выстроены в ряд несколько оранжевых флаконов. — Похоже, у тебя есть рецепты на каждую. (Примеч.: ГОМК — вещество не имеющее вкуса и запаха, которое часто используют насильники, чтобы сделать свою жертву неспособной оказать сопротивление).

Она бросает мне флакон. «ГОМК, от ночных кошмаров, связанных с посттравматическим стрессовым расстройством», — написано на этикетке. Мне никогда не прописывали этот препарат, и, тем не менее, на нем написано мое имя, указан мой врач, и я готов поспорить, что если бы копнул глубже, то везде бы обнаружил записи об этом рецепте.

— Ты вышла на врача Белого дома?

— Скажем так, планирование мероприятий значительно расширяет круг моих знакомых.

— Просто… — Я смотрю на флакон, на свои руки, на обнаженные бедра. — Скажи мне правду. Мы трахались?

— Я умирала от желания трахнуть тебя с тех пор, как задумала это. Включи мозги, любовничек. Зачем мне идти на все эти ухищрения, если я не собиралась с тобой переспать?

Полагаю, она права. Подобное требовало определенной осторожности и шантажа, выходящего за рамки простой лжи.

— Ненавижу тебя, — говорю я, и мой голос теперь звучит спокойнее и уравновешеннее. — За то, что шантажировала всех нас. За то, что обманула меня. За то, что причинила боль Грир. Такое не прощают.

— Прощение переоценивают. Наслаждение — вот что важно.

Абилин натягивает платье через голову и надевает туфли на каблуках, выглядя при этом свежо и дерзко, совсем не похожей на заводного зверька, которым она и является.

Выходя, она останавливается у двери.

— И, Эмбри, забыла упомянуть одну деталь. Я не принимаю противозачаточные.

Я глубоко вздохнул. Конечно, нет. Естественно.

Она посылает мне воздушный поцелуй.

— До связи.

ГЛАВА 24

Грир

Настоящее

6 недель спустя

Когда обнаружила, что беременность не наступила, я не говорила об этом Эшу три дня.

Дело не в том, что я боялась его реакции или что не хотела его поддержки — скорее, мне нужно было сначала понять свои чувства, а потом уже делиться ими с кем-то еще. Дети и их отсутствие — личное дело каждого. Мои чувства представляли собой слоеный пирог из горя, облегчения и надежд, умерших прежде, чем они успели по-настоящему расцвести.

Мне пришлось признать это: несмотря на подозрительные решения, несмотря на сравнительно небольшой срок нашего брака, несмотря на предательство Эмбри с Абилин, я хотела забеременеть. Я хотела, чтобы ребенок был зачат от моих мужчин. И я желала этого не потому, что Мерлин предложил такую идею для увеличения рейтинга кампании Эша, а потому, что я любила Эша и Эмбри так сильно, что иногда казалось, будто эта любовь живет и развивается за пределами моего тела. И эта любовь призывала меня к беременности, как луна вызывает приливы, темными водными путями, медленными и быстрыми одновременно.

Но у меня пришли месячные, и жизнь продолжалась. «Это к лучшему», — сказала я себе и заняла каждую свободную минуту выполнением обязанностей первой леди и готовясь к наступающему осеннему семестру в Джорджтауне.

Чем я и занимаюсь сегодня.

Хоть для моей должности подобное не предусмотрено, и я этого не заслуживаю, но для того, чтобы стать первой леди, необходимо учитывать определенные соображения безопасности, поэтому, несмотря на то, что осенью я преподаю только два курса бакалавриата, мне выделили собственный кабинет. Небольшой, но по словам Люка, окно и расположение в здании «стратегически удобное».

Сейчас первый день августа, и у меня еще достаточно времени, чтобы обустроить свой кабинет в кампусе, но сегодня мне очень хотелось сбежать из Белого дома, до дрожи желая избежать постоянных обязательств, непрерывных выступлений и встреч, чтобы реабилитировать мой образ распутной жены. И в первую очередь, — спрятаться от этого обманщика, повесы-предателя Эмбри Мура, который до сих пор работает до поздней ночи с моим мужем в моей гостиной. Который все еще открывает мне двери, все еще смотрит на меня глазами, способными расплавить ледники.

От одной мысли о нем я с такой силой пихаю коробку с книгами, что Гэвин, мой сегодняшний телохранитель, просовывает голову в дверной проем, дабы убедиться, что со мной все в порядке. Я прогоняю его, а затем делаю несколько глубоких вдохов в попытке успокоиться, вспоминая все синонимы для Эмбри Мура. Коварный. Фальшивый. Своенравный. Лживый.

Изменщик.

Признаю, для меня, Грир Галлоуэй-Колчестер, это слишком громкое слово, чтобы использовать его по отношению к кому-либо еще. Но от этого становится менее правдивым. И подумать только, что моя репутация полностью запятнана из-за него — того, кого пресса уже простила, того, кто так неожиданно связался с Абилин, того, кто разбил мне сердце...

Хлоп, хлоп! Я передвигаю коробки, придумывая еще больше синонимов.

Раздается стук в дверной косяк, и я, предположив, что это Гэвин, поднимаю голову, собираясь сказать, что в поднявшемся шуме снова виноваты коробки, но замираю. В проеме стоит не Гэвин.

Закрыв за собой дверь, Эмбри входит в мой кабинет, и, в сравнении с его дорогими часами и точеными скулами, все здесь выглядит дешевым и пыльным, а его голубые глаза затмевают все остальные цвета. Какое-то время он смотрит на меня, и я внезапно осознаю, как вспотела и покраснела, пока сердито передвигала книги, в то время как августовская болотная жара Вашингтона просачивалась в окно.

Выпрямившись, я убираю с лица выбившиеся пряди волос. Эмбри на долю секунды прикусывает губу, а затем подключает — как часто делает Эмбри в минуты неуверенности — свое очарование.

— Неужели не прошло и года, как я приходил к тебе сюда? — он улыбается мне, а затем делает жест, который, как я понимаю, подразумевает факультет гуманитарных наук Джорджтауна. Его часы блестят, попадая под лучи палящего солнца.

Улыбка, эти ямочки на щеках, и то, как сидит пошитый по индивидуальному заказу костюм на высоком стройном теле — я чувствую, что все это завораживает меня, и приходится собрать все силы в кулак, чтобы этому сопротивляться.

Двуличный. Опасный. Подлый.

Изменщик.

— Зачем ты пришел, Эмбри? Уж точно не для того, чтобы вспомнить старые добрые времена.

— Хочу поговорить с тобой. Мы не общались с тех пор… ну, ты понимаешь.

— С тех пор, как ты предпочел Абилин вместо нас? — спрашиваю я, не пытаясь спрятать враждебность в голосе.

Румянец заливает его щеки, но он не опровергает мое предположение.

В ночь перед тем, как Эмбри признался, что они с Абилин вместе, Эш притянул меня к себе на колени и объяснил, как именно Абилин отдала меня в лапы Мелваса, и говорил он настолько нейтральным и четким голосом, что я поняла, каких усердий ему стоит сдержать свою ярость. По его мнению, именно она слила видео в прессу, чтобы скрыть любые следы, связывающие её с Карпатией.

«Это невозможно доказать, по крайней мере, пока, — сказал он. — Но, пожалуйста, будь с ней осторожна».

Было больно осознавать, что моя лучшая подруга стала виновницей такого стыда и ужаса, но я обнаружила, что это больше тупая боль, как удар под дых, а не ножом. Что касается Абилин, то на моем сердце уже итак достаточно зарубцевавшихся шрамов, чтобы чувствовать что-то большее, нежели притупившуюся боль.

Но потом Эмбри рассказал, что начал с ней встречаться, и мне показалось, что мир накренился. Зная, что она сделала, как он мог смотреть на нее? Прикасаться к ней? Целовать ее? Трахать?

Той ночью я заползла в объятия Эша и прижалась лицом к его груди, даже не в силах заплакать, но отчаянно желая облегчения, которое бы принесли слезы. Оказалось, что для Эмбри в моем сердце недостаточно зарубцевавшихся шрамов. То, что он оставил нас ради Абилин, ранило и резало сильнее любого ножа.

И сейчас здесь, в моем кабинете, стоит Эмбри и умоляюще смотрит на меня.

— Грир. Пожалуйста. Я не хотел, чтобы так вышло.

— Не думаю, что смогу понять, на что ты вообще рассчитывал.

Он отводит взгляд, хмурит брови, которые образуют на переносице тонкую аристократическую линию.

— Я думал, что это мой лучший шанс из возможных, — говорит он с легкой скорбью, и есть что-то в том, как он это произносит, отчего я внимательно присматриваюсь к нему, замечая в его выражении лица новые двери там, где раньше были раскрытые окна.

— Лучший шанс для чего?

Он приоткрывает рот. В профиль, с прической как у мистера Дарси и высоким лбом, он словно сошел с обложки регентского романа в мягкой обложке.

— Я...

Он смотрит на меня, и что-то меняется в его глазах. Я понимаю, что это — момент, когда он решает сказать что-то другое, чтобы скрыть правду.

— Я не люблю ее, — вместо этого говорит он, и я думаю, в этом есть доля правды, но ее недостаточно. Примерно наполовину.

— Любовь — не просто чувство, Эмбри. Любить — значит совершать действия, делить время и пространство, и ты делишься этими вещами с ней. Ты выбрал ее, после того как сказа Эшу и мне, что выбираешь нас.

Он вздрагивает.

— Понимаю, все выглядит именно так. То есть, в некотором смысле так и есть, но ты должна поверить, что я люблю тебя и Эша больше всех. Если бы был способ…

— Нет, — говорю я ровным голосом. Столь же ровным, как и мое сердце, распухшее от страданий. — Я не могу быть с тобой, пока ты с ней. Ты знаешь, что она сделала — какую боль причинила. Как ты мог?

— Да знаю я, знаю, — стонет он, проводя рукой по глазам. — Я знаю, что она сделала. Знаю, что сейчас тебе больно. И если бы я мог это остановить, я бы так и сделал.

Я подхожу к нему и забираюсь на коробку с книгами, чтобы стать с ним одного роста.

— Ты можешь остановить это, — говорю я в ярости. — Можешь остановить это в любой момент, но не делаешь этого, и почему? Она умнее меня? Интереснее?

Его голубые глаза проложили дорожку вниз к моим губам, к шее, а затем вернулись к моим глазам.

— Нет никого умнее и интереснее тебя, — говорит он.

— Так в чем же причина, Эмбри? Она на вкус слаще меня? Ее киска нежнее? Более тугая?

Он прижимает меня к себе так быстро, что я даже не успеваю осознать, что происходит, но его сильные руки впечатывают меня в его тело, и, стоя на коробке, я чувствую его стояк прямо напротив моего центра. Я ощущаю исходящий от него жар, звук его поверхностного дыхания, каждый вдох и выдох. На задворках сознания я понимаю, что всё моё тело наполнилось светом, теплом и желанием. Я ужасно мокрая.

— Нет никого слаще тебя, — рычит он, уткнувшись лицом в мою шею. — Никого.

Каким-то образом мы сливаемся в поцелуе, его губы на моих, моя нога обхватывает его талию, чтобы плотнее прижаться к нему. Он берет мою вторую ногу и тоже закидывает ее на свою талию, поддерживая мою задницу руками, а потом прижимает меня к стене, и я так сильно его ненавижу, так чертовски ненавижу его, и не могу перестать его целовать, не могу перестать тереться об него.

— Докажи, — выдыхаю я ему в рот. — Докажи, что нет никого слаще меня.

Он отпускает мои бедра, и как только я касаюсь ступнями пола, он падает на колени, мгновенно задирая мое платье до талии. Подцепив пальцами трусики, он тянет их вниз, а затем его губы нежно касаются моей обнаженной кожи.

Легчайшее прикосновение языка к моему клитору.

— Сладкая, — шепчет он.

А потом движется еще ниже, к губкам моей киски.

— Такая сладкая, — повторяет он.

А затем он раздвигает мои складочки пальцами, обнажая розовый влажный центр, и с силой проводит языком, облизывая, при этом его язык успевает глубоко проникнуть внутрь.

Закончив, он смотрит на меня, его губы блестят, а глаза полуприкрыты.

— Такая чертовски сладкая.

Я сдаюсь. Тяну все, до чего могу дотронуться: его волосы, плечи и шею, прижимая свою киску к его губам, и он хочет, чтобы его заставили это делать, так же сильно, как и я. Его рот жадно движется во мне, то целуя, то посасывая, то плавно трахая языком, отчего мои пальцы царапают стену за спиной в поисках поддержки. Невыносимо видеть, какой он красивый, весь взъерошенный, с мокрыми губами, на коленях. Невыносимо от того, как сильно я его ненавижу, и от того, как сильно люблю.

Он входит в меня длинным пальцем, затем двумя. Хотелось бы мне устоять перед желанием насаживаться на них, хотелось бы удержаться от того, чтобы шире раздвинуть ноги, трясти головой или задыхаться так сильно, что перед глазами мелькают звезды. Но, черт возьми, Эмбри задолжал мне. Он задолжал мне время, когда должен стоять передо мной на коленях, он обязан мне поклоняться и быть преданным.

Время от времени он стонет — когда его язык касается особенно приятного места или, когда я прижимаюсь бедрами к его лицу. Он стонет, как будто кончает, хотя одна его рука усердно работает внутри меня, а другая удерживает мою ногу на его плече, чтобы шире раскрыть меня для него. Поэтому я точно знаю, что прямо сейчас его член до боли неприкасаем. Представив это, у меня текут слюнки, и в шоке понимаю, что мощь моего желания увеличилась вдвое. Желание заняться сексом сильно, но его поклонение мне, в то время, как он сам не получает ничего взамен, настолько восхитительно, что я не могу себя перебороть. Вместо этого я сильнее сжимаю в кулаке его волосы, быстрее раскачиваюсь навстречу его губам и шиплю сквозь зубы.

— Вот так, здесь тебе самое место, — говорю я. Услышав мои жестокие слова, он стонет еще громче, и прижимает язык и пальцы ко всем нужным местам. Влажный язык сосет мой клитор, пальцы все глубже проникают.

— Заставь меня кончить, — требую я, задыхаясь, мои руки запутываются в его волосах и крепко прижимают его лицо к моей киске. — Заставь меня кончить.

Он настолько умело выполняет приказ, что невозможно представить себе что-то лучше этой агонии — жар в груди, напряжение в животе, напряжение в нижней части бедер. Все это накладывается друг на друга, ощущения нарастают, и я наблюдаю, как его голова движется между моих бедер, как чувство предательства и мое удовольствие переплетаются настолько плотно, что уже не могу их распутать, а потом все это меркнет, потому что я кончаю, кончаю и кончаю. Он вылизывает меня, и я дрожу, сжимаюсь, трепещу, стону, а его голубые глаза все это время прикованы к моему лицу.

Я теряюсь в его взгляде, теряюсь в волнах удовольствия, которые проходят глубоко внутри меня, и на мгновение все исчезает, кроме этого момента. Вид красивого мужчины, стоящего на коленях, который нашел хорошее применение своему рту. Ощущение влажной плоти и влажного языка. Связь между нами, которую не удалось разрушить ни временем, ни насилием, ни любовью к другой.

Когда я заканчиваю, он встает, не глядя на меня, осторожно разглаживает юбку моего платья до колен, как опытный человек, знающий толк в хороших тканях. Он не торопится, и я позволяю ему это, потому что знаю: как только он закончит, момент будет разрушен. Я понимаю, что мой телефон вибрирует на столе, но игнорирую его, не желая допускать, чтобы наше перемирие закончилось. Но это необходимо, как и все остальное.

Наконец он смотрит мне в глаза и вытирает влажные губы тыльной стороной ладони.

— Она не слаще тебя, Грир. Ты намного слаще ее.

Не знаю, что я хочу сказать или что хочу сделать. Я хочу, чтобы он вытащил свой нетронутый член и неделю трахал меня. Мне хочется кричать на него до хрипоты. Я хочу поставить его на колени и заставить пообещать все клятвы в мире.

Я решаю ничего не делать.

Эмбри отступает назад и закрывает глаза.

— Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться или дурачиться.

— Тогда зачем ты пришел?

— Я хотел сказать тебе кое-что, прежде чем ты услышишь это от кого-то другого. Я хотел сказать, пока тебе не сообщила Абилин.

Почему-то я уже знаю, о чем он скажет. Прежде чем он хоть что-то произносит, прежде чем слова успеют сорваться с его языка. Я просто знаю. — Абилин беременна.

— Я требую сделать тест на отцовство, чтобы убедиться, но есть шанс, что ребенок мой.

Ненавижу, когда в фильмах и шоу истеричная героиня дает кому-то пощечину. Это так драматично, сексистски и смешно, и все же прямо сейчас я понимаю каждую из них больше, чем когда-либо. Я так зла, что у меня двоится в глазах, настолько потрясена, что мне хочется наброситься на него. Моя рука дрожит и чешется от желания ударить его, толкнуть, швырнуть в него чем-нибудь. С большим трудом мне удается сдерживать себя. Я не бью его и не кричу, хотя по его измученному лицу вижу, что он хотел бы, чтобы я это сделала. Он считает, что заслужил наказание, и это обоснованная причина, чтобы его не наказывать. Я не доставлю ему такого удовольствия, якобы он заслужил избавление от чувства вины, покаяние.

— Уходи, — говорю я спокойно.

— Грир. — Он сглатывает, сжимает губы.

Губы, которые были между моих ног. Губы, которые также касались Абилин. Я думаю о ее животе, как он начнет расти, а мой останется таким же плоским. Я думаю о тестах на беременность, которые делала в ванной Белого дома, с этими печальными одинокими синими полосками.

— Уходи, — повторяю.

— Беременность рассчитана, — говорит он. — Я даже не… — при этом он выглядит болезненно, но я вижу, что он сдерживает себя, снова скрывая правду. — Я не хотел этого, — заканчивает он.

— Тебе следовало подумать об этом, прежде чем трахать ее. Убирайся.

Эмбри проводит рукой по волосам, кусает губу, а затем, что удивительно, делает то, что я прошу, без единого протеста. Он уходит. С обиженным взглядом в голубых глазах и лицом, на котором высечена боль, он оставляет меня, не говоря ни слова, покидает мой кабинет с моими соками на своих губах, и мои полные слез глаза смотрят ему в спину, когда он это делает. Я падаю в кресло, когда за ним закрывается дверь, и стараюсь не заплакать. Я поплачу. Позже, когда осознаю, насколько глубоко пустило корни это предательство, но сейчас…

Бз-з-з. Снова мой телефон. Со вздохом я переворачиваю его и вижу на экране нью-йоркский номер. Я принимаю звонок, и одной рукой подношу телефон к уху, а другой пытаюсь загнать слезы обратно в глаза.

— Грир Галлоуэй?

— Да.

Голос на другом конце провода извиняется.

— Вас беспокоит офицер Мерфи из полиции Нью-Йорка. Я звоню, чтобы сообщить, что сегодня рано утром скончался ваш дедушка.

ГЛАВА 25

Эмбри

Настоящее

— Спасибо, что согласился встретиться со мной.

Эш поднимает взгляд от папки, которую листал, вздыхает и бросает ее на стол.

— Ты мой вице-президент, Эмбри. Я бы не смог избежать встречи с тобой, даже если бы захотел.

— Ты? Пытаешься избегать меня?

Еще один вздох.

— Нет. Конечно, нет. Я чертовски скучал по тебе.

Я все еще стою у двери, но это вызывает у меня необъяснимое желание подойти к Эшу и сесть на пол рядом с ним. Положить голову на его колени. Чтобы он погладил меня по волосам и сказал, что все будет хорошо, что он любит меня, несмотря ни на что. И я даже не хочу бороться с этим. Я просто хочу положиться на его уверенность, на его постоянную силу.

Но не могу. Даже без стоических фигур Секретной службы за окнами офиса, правда в том, что у меня больше нет такой привилегии. Я потерял ее в тот момент, когда проснулся в одной постели с Абилин — может даже в тот момент, когда вошел в библиотеку моей матери и обнаружил там Морган и Абилин. Я заключил сделку с дьяволом, прекрасно понимая, какими могут быть последствия, зная, что буду выглядеть предателем, хотя на самом деле был самым верным из всех.

Несправедливость всего этого терзает меня, и я подхожу к дивану у камина и сажусь так, чтобы Эш не мог видеть моего лица.

— Как она? — спрашиваю я.

— Опустошена. Расстроена. Сам-то как думаешь, как она? Он был ей вместо отца.

Я опускаю взгляд на свои руки. Мой отец умер, когда мне не исполнилось и двух лет, и для меня эту роль стал выполнять отец Морган. Я никогда не испытывал настоящего горя утраты.

— Похороны в четверг, если тебе интересно, — говорит Эш.

Я слышу тихий скрип его стула и шорох его модных туфель по ковру. Он подходит и садится напротив меня, одновременно расстегивая пиджак. Я пользуюсь моментом, чтобы полюбоваться тем, как его рубашка облегает плоский живот и красиво обтягивает твердые мышцы груди. Несмотря ни на что, его глаза на мгновение вспыхивают, когда он замечает, что я наблюдаю за ним, но затем мы оба вспоминаем последние шесть недель и отводим взгляд.

— Я знаю, когда похороны, — говорю ему. — Я приду.

— Знаешь? Ах да. Абилин.

Да, Абилин тоже внучка Лео Галлоуэя, и, несмотря на то, что у нее сердце как у механической птицы, я могу сказать, что его смерть расстроила ее. И я пришел поговорить о его смерти.

— Что-нибудь еще выяснили? — спрашиваю я Эша.

— С тех пор, как мы разговаривали прошлым вечером? Не особо. — Эш потирает лоб большим пальцем, жест настолько знакомый, что на мгновение меня охватывает одиночество, такое острое и всепоглощающее, что я едва могу дышать. — Они даже не пытались сделать так, чтобы это выглядело правдоподобно. Вторглись в его пентхаус, сделали укол в шею, дигоксин — сердечное лекарство, которое он никогда не принимал.

— Это Мелвас.

Эш внимательно смотрит на меня, медленно опуская руку, чтобы поправить серебряные часы на запястье.

— Предварительное расследование говорит о том, что это иранские повстанцы, с которыми он и Пенли Лютер конфликтовали тридцать лет назад.

— В этом нет никакого смысла, Эш. Политические враги тридцатилетней давности, у которых никогда не было ни денег, ни власти, не станут охотиться за тобой, если ты больше не представляешь угрозы. Мелвас снова пытается навредить Грир. Ему было недостаточно подорвать ее репутацию; теперь он хочет перебить ее семью. И она будет следующей, если мы что-нибудь не предпримем.

Его пальцы все еще теребят часы, но он не сводит с меня глаз, пока говорит.

— Возможно, ты прав, Эмбри. На самом деле, у меня такое чувство, что так и есть. Я бы не стал отрицать, что Мелвас нанял этих людей, и поверь мне, если мы найдем хоть крошечное доказательство того, что это его рук дело, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он заплатил за содеянное. Но, в конце концов, я не могу использовать этот офис для того, чтобы действовать на основании догадок и подозрений.

— На войне никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, — настаиваю я, наклоняясь вперед. — Твоя чуйка — вот что спасало жизни в Карпатии. Сколько раз мы не имели никаких разведданных, или неверной информации, или неполных отчетов, но мы все равно вступали в бой?

— Потому что нам приказывали, — замечает Эш. — А теперь приказы отдаю я. И это не просто война, Эмбри, есть о чем беспокоиться, кроме того, как быстро мы сможем построить следующий аванпост.

— Я уверен, тут нечто более…

— Ты? Не думаю, что ты понимаешь. И ты потерял право защищать Грир, когда Абилин забеременела от тебя.

Вот оно что.

Вот в чем дело, черт возьми.

— Да тебе не терпелось высказать это, верно? — спрашиваю я хладнокровно.

Эш отвечает так же хладнокровно:

— Я ждал дольше чем ты, прежде чем трахнул Абилин.

Какое-то мгновение мы смотрим друг на друга, и я первый отвожу взгляд, опуская глаза на его ботинки.

— Все было не так.

— Ты говорил, что это будет просто игра на публику. Говорил, что не собираешься с ней спать.

— Я и не собирался трахать ее! Просто так…

Эш закатывает глаза.

— Просто так получилось? Боже, Эмбри, если отбросить все остальное, ты можешь хотя бы не быть настолько банальным?

Я зло смотрю на него.

— Если отбросить все остальное? Что, черт возьми, это значит?

— А ты как думаешь? Мы с Грир любим тебя, мы доверяли тебе. Даже несмотря на то, что ты дважды отверг меня. Даже несмотря на то, что ты бросил Грир в Чикаго много лет назад. Даже несмотря на то, что последние пять лет ты трахал все, что движется…

— Включая и тебя, помнишь?

— И сколько времени прошло, прежде чем ты понял, что готов к этому? Целых полторы недели после первой брачной ночи?

Его длинные черные ресницы быстро двигаются, на скулах играет мускул, и я вижу: он не зол, ему больно. Ревнует. Я ожидал, что он будет злиться из-за Грир, когда вошел в кабинет, но то, что ему больно за себя, что он чувствует себя преданным, вызывает во мне всплеск каких-то новых чувств. Неважно, в насколько опасную игру я ввязался с Абилин, у меня язык не поворачивается сказать ему что-то еще, кроме ужасной правды.

— Абилин накачала меня наркотиками, Эш.

Он замирает, осознавая сказанное мной.

— Что?

— В тот день я сдал анализ крови, просто чтобы убедиться, и она, по сути, сама призналась в этом. Обнаружили ГОМК, сиалис и еще кое-что. Но оказалось, что у меня есть рецепты на все эти лекарства.

— Ты никогда не принимал ГОМК или сиалис.

— Верно. Она подделала и заполнила все рецепты. Я проверил кабинет врача в Белом доме и нашел в карточке записи о посещениях, во время которых мне были назначены эти препараты.

Эш хмурится.

— Доктор Ниниан так бы не поступил.

Я пожимаю плечами.

— Я собираюсь все выяснить. Но даже если она это сделала, это ничего не меняет. Абилин беременна. — Следующие слова мне даются с трудом. — Возможно, моим ребенком.

— Ты прав, — говорит Эш, и пыл наконец-то покидает его голос. Теперь он выглядит грустным. — Это ничего не меняет.

Я думаю о Грир в ее кабинете в Джорджтауне, она буквально пылала праведным гневом, а ее светлые волосы были влажными и взъерошенными, когда я ласкал ее киску в нагретой солнцем комнате. Я думаю о первой брачной ночи, о том, что мы говорили и чем делились.

— Я скучаю по тебе. Я скучаю по Грир. Я скучаю по нам.

— Я тоже, Маленький принц.

— Все разрушено? Я все испортил?

Он не отвечает. Вместо этого Эш смотрит на меня, а затем поднимает меня на ноги и тащит в ванную рядом с кабинетом, где яростно прижимает к стене. Его губы на моих, теплые и твердые, и это ощущение невыносимо приятное. Это электрические заряды и мягкость, это гладкая кожа и щетина, это четырнадцать лет жизни двух мужчин, слишком гордых, чтобы прогибаться, слишком влюбленных в то, что их ломает.

Я не могу остановить себя, этот голод, это страстное желание, это тело, изголодавшееся по сексу и любви. Я прижимаюсь к нему, пальцы развязывают его галстук и нетерпеливо дергают за пиджак. Эш со стоном прижимается ко мне, его твердая эрекция упирается в мое бедро, и он наклоняет голову, предоставляя доступ к своей шее, чтобы я мог поцеловать и пососать ее. Его сильные и требовательные руки обхватывают мои узкие бедра, бицепсы, обхватывают мое лицо, чтобы поцеловать с той требовательной яростью, которую он так любит.

Я хочу, чтобы мной владели. Хочу, чтобы меня уничтожили. Чтобы он передал мне свое спокойствие. Я хочу, чтобы не было ничего, кроме его дыхания и моего, его пульса и моего.

— Сделай это, — умоляю я, прижавшись губами к его губам. — Просто сделай это…

Но Эш не делает. С прерывистым вздохом и болезненным нежеланием, читающимся в каждом изгибе его тела, он отступает назад, упираясь руками в мою грудь, чтобы увеличить расстояние между нами. Мой желудок ухает вниз, грудь сжимается.

— Я все испортил, — говорю скорее себе, чем ему.

Каким-то образом я умудрился испортить лучшее, что было в моей жизни, всего через несколько дней после того, как получил это. И я должен был понимать, должен был знать, потому что... разве не это у меня получается лучше всего? Все просирать? Кидать людей?

— Я хочу, — говорит Эш, зрачки его по-прежнему расширены, пульс все еще бьется под расстегнутым воротничком рубашки. — Боже, я хочу. Но это причинит ей боль.

У меня на языке так и вертится ужасное, коварно логичное объяснение, оно едва не слетает с губ. Ей не обязательно знать. Мы не обязаны ей говорить.

Я ненавижу себя за то, что даже подумал об этом, потому что это так унижает Эша, так унижает Грир. Это так недостойно нас троих и того, что мы обещали друг другу в ту ночь — прозрачности чувств, любви, усердно работать над отношениями и честности. Тайный секс с ее мужем после того, как я разбил ей сердце… Господи. Могу ли я опуститься еще ниже?

Делаю глубокий вдох.

— Я не хочу причинять Грир еще большую боль, чем уже причинил.

Голос Эша звучит хрипло, когда он отвечает:

— Знаю.

Я провожу рукой по волосам, поправляю пиджак, галстук и свой стояк. Эш делает то же самое, и наступает момент, когда горечь и боль исчезают, когда мы совершаем многолетний ритуал. Сколько раз мы выходили из-за угла растрепанные и улыбающиеся, с румянцем на щеках? Сколько раз в этой самой ванной я с трудом натягивал брюки? Искал малейшую каплю спермы, которую мог пропустить, только для того, чтобы позже обнаружить ее на своем галстуке в разгар встречи с директором Национального экономического совета?

Все еще больно, между нами все еще Грир, Абилин и Мелвас, но я ловлю взгляд Эша и улыбаюсь.

— Прямо как в старые добрые времена, да?

Он улыбается в ответ, и на его левой щеке появляется ямочка.

— Удивительно, что мы хоть что-то сделали впервые за несколько месяцев.

— Удивительно, что нас не поймали. По крайней мере, в большинстве случаев.

Он прикасается к моему плечу. Я смотрю на его руку и вспоминаю, что когда-то давно отдал бы все, чтобы эта рука коснулась меня. Я все еще хочу этого.

— У меня есть план относительно Мелваса, Эмбри. Я пытаюсь разобраться, но пока это не получится, мне нужно, чтобы ты доверял мне. Ты сможешь?

В слабом свете, просачивающемся из-под двери, я изучаю его лицо. С резкими чертами, выразительными бровями, полными губами. Лицо короля. Могу ли я доверять своему королю? Вздыхаю.

— Я попробую.

Он кивает. На данный момент этого достаточно.

Мы выходим из ванной в пустой офис по одному. Эта привычка появилась после неловкого момента, когда Кей увидела, как мы вместе выходим из ванной, пахнущие смазкой и потом.

Эш возвращается за свой стол, и я ухожу, не попрощавшись. Сегодня я увижусь с ним чуть позже, и послезавтра, и после-послезавтра. Такое количество встреч не требуют прощания.

Такое количество встреч ничего не стоят, когда я лишен любви, которой хочу. Только добравшись до своего кабинета, я понимаю, что Эш так и не ответил на мой вопрос: «Все разрушено? Я все испортил?» И он не ответил, потому что мы оба уже знали ответ. Он отзывается резким, болезненным гулом глубоко в моей душе, проникая в каждую клеточку.

Да. Я действительно все испортил.

* * *

Грир не смотрит на меня, хотя нас разделяет лишь узкий церковный проход. Вместо этого она не сводит глаз со священника, идущего впереди, подпевая и читая вместе с ним молитву, преклоняя колени и вставая, когда это нужно, и выглядя как горячая штучка Грейс Келли в черном платье до колен с облегающим лифом. Ее волосы собраны в пучок, открывая длинную, изящную шею, и, несмотря на собранность, она выглядит очень юной, намного моложе Эша, который сидит рядом с ней.

Сегодня она так же спокойна и бледна, как была разгорячена и разъярена в своем кабинете, когда я рассказал ей об Абилин, и это причиняет мне боль по причинам, которые я не могу объяснить. Видеть ее такой сдержанной и спокойной на похоронах своего дедушки — так в духе Грир, с ее царственной сдержанностью, с непоколебимым самообладанием. Это провоцирует ломку и восхищение, и я вспоминаю все те моменты, когда она извивалась с покрасневшим лицом подо мной и на мне, все те моменты, когда она оказывала мне честь, позволяя видеть ее слезы. Сейчас я завидую этим слезам от одной мысли о том, что Эш — тот мужчина, который может стереть их с ее лица и поддержать ее, когда она раствориться в своей боли.

От этой ревности я сам едва не расплакался.

Рядом со мной Абилин также олицетворяет собой картинку в стиле «олд мани»: стройная и невозмутимая, в облегающем черном платье и на высоких каблуках, с рыжими волосами, собранными сзади в длинный гладкий хвост. Сегодня утром, когда я заезжал за ней, был момент, когда мне показалось, что Абилин вот-вот заплачет; удивительно, она не сказала ничего колкого или кокетливого и всю дорогу смотрела в окно, теребя пальцами край своего клатча. Из чувства элементарной человеческой вежливости я спросил, как она себя чувствует.

И отнюдь не из вежливости добавил:

— Ты же знаешь, что Мелвас убил его, правда?

Она не ответила.

— Тот самый Мелвас, которому ты помогла с похищением Грир. Каково это?

Она бросила на меня уничтожающий взгляд, ее голубые глаза были цвета океанских глубин, в которых обитают хищные рыбы.

— Я любила своего дедушку. И если ты хоть еще хоть раз намекнешь, что я имею к этому какое-то отношение и что я счастлива…

— Вовсе нет, — мягко возразил ей. — Я просто говорю о том, что все твои тщательно продуманные планы мести возвращаются бумерангом.

Я ожидал ответной реплики, злобного напоминания о том, что я — и, соответственно, моя сестра, Эш и другие люди, которых любил, — все еще находятся у нее под каблуком, но ничего не последовало. Она просто снова уставилась в окно и не проронила ни слова, пока мы не оказались в церкви. В тот момент, когда мы ступили на тротуар перед церковью, ее поведение изменилось. Подбородок приподнимался и опускался в нужные моменты, в улыбке было необходимое количество скорби и трепета, ее идеальный конский хвост красиво покачивался, когда она двигалась по притвору, пожимая руки и приветствуя скорбящих. Прекрасное представление, и оно остается таким даже во время службы.

Ей даже удается несколько раз шмыгнуть носом, да так, что она промокает свои большие, влажные от слез глаза. Она цепляется за мою руку, кладет голову на мое плечо, переплетает свои пальцы в перчатках с моими, как будто только мое сильное присутствие помогает ей пережить столь трудное время.

Я позволяю ей все это. На самом деле, у меня нет выбора, и я не могу оттолкнуть ее от себя посреди поминальной службы. Вместо этого я позволил ей это и притворился, что не она, а Грир обнимает меня, притворился, что утешаю ее. Я представляю себе лицо Морган, я смотрю на сильные плечи Эша, я напоминаю себе обо всех людях, которых защищаю, соглашаясь на условия Абилин.

Грир по-прежнему не смотрит на меня.

Служба заканчивается, и семья переходит в переднюю часть церкви, чтобы подготовиться к шествию на кладбище. И тут что-то происходит. В толпе одетых в черное скорбящих агенты секретной службы окружают Эша и Грир, чтобы вытолкать их через боковую дверь, возникает переполох, все в шоке.

А затем раздается крик.

Мы с Абилин стоим достаточно близко, чтобы увидеть женщину, держащую нож, Грир, отшатнувшуюся назад, а агентов, которые бросаются вперед. Я оказываюсь там раньше, чем успеваю опомниться, перепрыгивая через скамью и попадая в толпу паникующих скорбящих. Я подхожу к Грир и Эшу, он крепко обнимает ее, а она говорит:

— Я в порядке. Правда, я в порядке.

— Что случилось? — спрашиваю я Эша.

Он медленно качает головой.

— Я пока не знаю.

Но его взгляд многозначительно скользит по все еще переполненной церкви, по хаосу, в котором агенты выводят нападавшую из здания, и я понимаю, что он все знает, но мы не в том месте, чтобы говорить об этом. Грир поворачивается и впервые за сегодня смотрит на меня, в ее серых глазах нежность и любопытство. Я вижу, что она не только не пострадала, но и почти не расстроена, что, возможно, объяснимо. Женщина с ножом в переполненной церкви — совсем не то же самое, что быть похищенной и отданной в лапы такому человеку, как Мелвас. Даже несмотря на это, она держит себя в руках. Однако я потрясен, обнаружив, что мое собственное самообладание улетучилось. Руки дрожат, а сердце бьется где-то в районе горла, и теперь, когда я знаю, что она в безопасности, реальность всей этой опасности давит на меня еще сильнее. Что, если бы агенты чуть помедлили? Что, если бы та женщина действовала чуть быстрее? Что, если бы вместо того, чтобы стоять в объятиях Эша, она безвольно лежала бы на носилках в луже крови? Интересно, видит ли Грир все это по моему лицу, потому что она хмурит тонкие брови и едва заметно качает головой. Она не хочет, чтобы я волновался? Потому что у меня больше нет права волноваться?

— Нам пора домой, — говорит ей Эш. — Мы не знаем, безопасно ли на кладбище.

— Я иду на похороны, — твердо говорит она, отводя от меня взгляд. — Всего лишь одна женщина, одна сумасшедшая женщина. Нет причин подозревать, что на кладбище подготовили грандиозный заговор с целью убийства.

Я вмешиваюсь.

— Грир, ты не можешь. С тех пор, как ты вернулась из Карпатии, на тебя постоянно нападают, и…

Ее глаза сверкают, всю нежность как ветром сдувает.

— Вы не имеете права указывать мне, что делать. Ни один из вас. Я пойду на похороны своего дедушки, и все будет чертовски хорошо.

И с этими словами она высвобождается из объятий Эша и уходит, ступая уверенно и сильно. Я вижу, как она останавливается возле Гэвина и Люка и что-то им говорит; они оба кивают и выводят ее из церкви, Люк при этом оглядывается на Эша. Эш кивает им вслед, а затем агенты секретной службы выводят и нас. Улучаю момент, чтобы убедиться, что Абилин нашла машину, на которой доберется до кладбища, а затем следую за Эшем к его машине. Мы сидим друг напротив друга на заднем сиденье.

— Женщина кое-что прошипела Грир, когда бросилась на нее, — заговорил Эш, когда мы остались одни. — Кое-что по-украински.

Такое ощущение, что мой страх — живое существо, перепрыгивающее из моего горла в желудок, а оттуда в трясущиеся руки.

— По-украински.

— Она сказала: «Сила в горах, сила до самой смерти».

— Карпатский девиз.

— Да.

Страх преобразовался в кислоту у меня во рту, в моей крови.

— Эш…

Его голос подобен обугленному гравию, когда он произносит:

— Не надо.

Мы смотрим друг на друга, и что-то меняется. Я не могу это объяснить, не могу даже по-настоящему осознать, что происходит, но я чувствую это, как будто веревка проскальзывает сквозь мои руки, как будто трещина в полу разверзается между нашими ногами.

— Ты сказал, что доверишься мне, — говорит мой король.

— Я сказал, что попробую.

Мы снова смотрим друг на друга, и пропасть между нами становится все шире и шире.

— Мелвас не остановится, — говорю я, — пока ты не остановишь его.

— Есть и другие способы остановить его, кроме войны, Эмбри. Кроме как отправить тайных агентов, чтобы убить его.

— Я просто не понимаю, — говорю я с настоящим пылом, проводя рукой по волосам. — Неужели тебе все равно? Разве ты не любишь ее? Разве не ты клялся защищать ее? И все же снова и снова…

— Я буду делать то, что посчитаю правильным, — перебивает он. — А ты, как мой вице-президент, будешь выполнять то, что я скажу.

Я смотрю на него так, словно впервые вижу. Крупный нос и острые скулы, квадратная челюсть и зеленые глаза. Упрямство, решительно расправленные плечи. Он не отступит. Несмотря на похищение, видео, смерть Лео, сегодняшнее нападение — он не изменит своего решения.

— Какого хрена, Эш? Если это не убедило тебя действовать, то, что же тогда?

— Неужели ты настолько плохого мнения обо мне, что считаешь, будто я выбираю бездействие из трусости? Или самоуспокоения? Ты не думал, что я пытаюсь найти более безопасное решение? Несколько месяцев назад я бы даже не задумывался, прежде чем ответить. А сейчас…

— Я, черт, возьми, уже не уверен. Так и будет до конца твоего срока? И твоего следующего срока? Мы просто будем сидеть сложа руки и ждать, когда Карпатия придет за нами? Что, если в следующий раз это будет не только Грир? Как насчет террористической атаки? Или вторжения на территорию одного из наших союзников? Что тогда?

Эш прищуривает глаза.

— На что ты намекаешь, Эмбри?

И я говорю это. Озвучиваю, потому что боюсь за Грир, потому что злюсь на Грир, потому что Эш слишком упрям, чтобы хоть на секунду прислушаться к моему мнению. К растущему внутри меня предчувствию, что Мелвас не успокоится тем, что придет только за Грир, что скоро он придет за всеми нами.

— Я считаю, ты даешь слабину.

Мне приятно и в то же время ужасно говорить это, с моей груди упал тяжкий груз, а во рту пересохло, словно в глотку засыпали толченого стекла. Эш сжимает челюсть, его глаза вспыхивают, и трещина между нами расширяется и углубляется, все дальше и все больше. Но мы приезжаем на кладбище, дверь машины открывается, и мгновение ускользает.

— Я должен найти Грир, — наконец произносит он, и если раньше мне казалось, что в его голосе слышны хриплые нотки, то теперь это совсем не так.

— Пока, Эмбри.

— Пока, Эш.

И когда я смотрю ему вслед, мои мысли заполняют чувство жестокости и решительности, оно настолько обидное и мстительное, что я никогда бы не позволил ему поселиться в голове, если бы мыслил здраво. Но, тем не менее, оно вонзает свои зубы в мои мысли, вгрызается глубоко в ту часть меня, которая любит Грир так сильно, что не могу дышать, вгрызается в ту часть меня, которая когда-то считала войну великим приключением.

Когда нахожу Абилин и встаю рядом с ней, я понимаю, что внешне выгляжу невозмутимым, как политик, который старается быть вежливым на похоронах ради жены своего друга. Но внутри я — пули, острые зубы и зло. Я — выжженная земля. Я рыцарь, который пойдет на все, чтобы спасти свою королеву.

По дороге домой с кладбища я пишу сестре в машине.

Я: Позвони мне. Это очень важно.

ГЛАВА 26

Эмбри

Прошлое

Нет никого более жестокого, чем сенатор Морган Леффи, когда у неё плохое настроение.

Никого.

И поэтому я не знал, чего ожидать, когда постучал в дверь ее дома в Джорджтауне на следующий день после похорон Дженни Колчестер. Я не знал, увижу ли свою сестру расстроенной, раскаивающейся или злой, даже не был уверен, согласится ли она встретиться со мной. Что я знал наверняка, так это то, что мне все равно. «Семья защищает семью», всегда говорила Вивьен Мур, но Эш тоже стал моей семьей. И после того, что Морган сделала с ним вчера, я почувствовал необходимость как-то защитить его.

Морган сама открыла дверь, являя собой образ «сенатора тридцати с небольшим лет на досуге»: босоногая, в шелковой блузке без рукавов и брюках за девятьсот долларов. Увидев меня, она перекинула через плечо свободно заплетенную косу цвета воронова крыла.

— Если ты по поводу похорон…

—Позволь войти.

Она с минуту изучала меня, затем вздохнула и отступила в сторону, пропуская в дом. Я не стал дожидаться, пока она предложит присесть; сразу направился в гостиную и уселся в мягкое кресло, — которое, как я прекрасно знал, было ее любимым, — лениво развалившись и с неприязнью глядя на сестру Эша.

Морган снова вздохнула, опускаясь в неудобное кресло в стиле «Королева Анна» и закинула ногу на ногу.

— Да говори уже.

— Когда ты узнала?

Она приподняла брови, как будто не ожидала, что я первым делом задам такой вопрос.

— В Карпатии я ещё ничего не знала, если ты на это намекаешь.

Я уставился на нее, вглядываясь в глубину зеленых глаз... того же необычного оттенка, что и у Эша. У них одинаковые черные волосы, такие же полные губы. Та же королевская осанка.

— Поверить не могу, как раньше не замечал, что вы так сильно похожи.

Она фыркнула.

— Я тоже этого не замечала, так что не вини себя.

— Поверь, я и не виню.

Морган даже глазом не моргнула на мой язвительный тон, а я — на отсутствие реакции с ее стороны.

— Так, когда же ты узнала? — снова спросил я.

Она отвела взгляд, и утренний свет озарил ее лицо.

— Я всегда знала, что у мамы есть еще один ребенок. Мой брат. Отец позаботился о том, чтобы я помнила об этом и никогда не забывала, что Пенли Лютер убил мою мать.

Я слегка кивнул в ответ. Горан Леффи, мой отчим и отец Морган, был в процессе развода с Имоджен Леффи, когда та умерла, рожая сына от президента Пенли Лютера. Несмотря на предстоящий развод, он тяжело воспринял ее смерть, возненавидел Лютера и ребенка, который в конечном итоге отправил на тот свет Имоджен. В семье Мур это не было секретом в домике у озера — даже Вивьен Мур ненавидела упоминание о Лютере из-за Горана Леффи.

— Но как ты узнала, что тот ребенок — Эш?

Она потерла висок кончиками пальцев.

— От девушки, которая хранит секреты и, честно говоря, имеет немного нездоровую одержимость Максеном. Она неплохо научилась у своего деда, чтобы начать вынюхивать в нужном направлении, а после пришла ко мне. Пару месяцев назад.

— Ты знала об этом два месяца? — Я был поражен. Я имею в виду, что у нас с Морган были очень деловые отношения, но, если бы я узнал, что у меня есть еще один брат, с которым я переспал, я бы, по крайней мере, рассказал об этом брату, которого знал всю жизнь.

Ну, сводному брату. Но суть в другом.

Морган встала и зашагала по комнате, скрестив руки на груди.

— Сначала я была в шоке. Просто... потрясена. И поражена. Как? Каковы шансы? Что из всех мужчин именно он окажется моим братом? Что я пересплю с ним и... — она прикусила губу, не договорив.

— Но зачем ты рассказала ему об этом? — В моем голосе снова проскользнули нотки враждебности, когда я вспомнил вчерашнее. Октябрьский дождь, барабанящий по листьям, окрашенным в золотистый цвет, низкие раскаты грома. Оцепеневшее выражение лица Эша, когда она рассказала ему — шокированное, словно его вот-вот стошнит.

Я мог бы убить ее в тот момент, прямо перед гробом Дженни, украшенным изысканными букетами орхидей.

Однако сейчас я ждал присущей ей жестокости. Ожидал, что она будет оправдываться, обвинит Эша, меня. Очевидно, вчера Морган чувствовала себя достаточно свободно, чтобы сказать ему об этом при мне, так почему же сегодня должно быть по-другому?

Но сегодня все пошло не так. Она перестала расхаживать по комнате, скрестив руки на груди, и повернулась ко мне.

— Я не знаю, — устало произнесла сестра. — Не знаю. Я говорила себе, что делаю это для того, чтобы навредить ему, завершить кампанию, если смерть жены не помогла с этим, но чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что чувствовала себя... одинокой... единственной, кто знал.

— Так ты рассказала ему, потому что тебе было одиноко? — В моем голосе было столько презрения, что это удивило даже меня самого.

Сестра пристально посмотрела на меня.

— Я рассказала ему, потому что у моей партии нет шансов победить на выборах. Дело даже не в его дурацкой «Новой партии», а в нем. Максен красив, молод, герой войны, обаятелен — в общем, обладает всеми качествами, которых нет у нашего претендента. И пока Республиканская партия не сможет выдвинуть кандидата похожего на него, у нас нет шанса на победу.

— Но у вас нет никого похожего.

— Да. У нас нет. Но я подумала, что если смогу заставить его бросить... — Она покачала головой. — В любом случае, это неважно. Ты прав. Думаю, настоящая причина, по которой я рассказала ему, заключается в том, что это причиняет мне боль. И я хотела причинить ему такую же боль, более того, я хотела, чтобы он разделил это бремя со мной. Думала, ему станет легче, когда он узнает.

— И как? Получилось?

Она прижала руки к животу, словно пытаясь сдержать свои чувства, и уставилась в пол.

— Нет, — ответила она, всматриваясь вдаль.

Я встал и подошел достаточно близко, чтобы коснуться ее. Но не притронулся. Даже исключая то, что произошло на похоронах Дженни, мы не из тех братьев и сестер, которые проявляют любовь друг другу.

— Ты реально сделала ему больно, Морган. Поздравляю. У него траур, он горюет, а теперь еще знает, что вдобавок ко всему прочему когда-то, давным-давно, трахал свою сестру. Наверняка он в курсе, что его мать мертва, а отец никогда не хотел его видеть. Карпатцы не смогли этого сделать, смерть Дженни не смогла этого сделать, но тебе удалось. Ты сломила Максена Колчестера. Именно этого ты хотела, верно?

Морган снова покачала головой, по-прежнему не глядя на меня.

— Я не понимаю, чего хочу, когда дело касается его.

Черт, а кто вообще понимал, когда дело касалось Максена Колчестера? Прошло столько лет с тех пор, как он сделал Дженни предложение, а я все еще не мог двигаться дальше. Я не мог перестать мечтать о случайных прикосновениях наших пальцев и плеч, о тех ночах, когда мы вместе напивались, и он задумчиво водил пальцами по моей шее, по грубой щетине на моем подбородке. Ни секс, ни алкоголь, ни война не выбили из меня чувства к нему, и никогда не смогут. Я скорее умру, чем перестану любить Эша. Но это не исправило ситуацию, особенно теперь, когда Дженни умерла. Каким ужасным человеком я был, если надеялся, что ее смерть освободит его от ответной любви?

Ты был бы таким же ужасным человеком, каким уже являешься.

Я снова сосредоточился на Морган, на том, что происходит здесь и сейчас, и, направляясь к двери, сказал:

— Тебе лучше понять, чего ты хочешь, Сисси. В любом случае, что бы не делала, ты несешь за это ответственность.

— Дело сделано, — прошептала она. — Уже ничего не исправить.

— Возможно. Но я думаю, если бы ты увидела его сейчас, то возненавидела бы себя за это.

— Ты не представляешь, за что я себя ненавижу, — глухо сказала она. — Ты не представляешь, что я натворила.

— И мне все равно, — честно признался я. — Но я забочусь об Эше. И если бы ты когда-нибудь любила его, если бы когда-нибудь любила меня, тебе бы тоже было не плевать.

Она не ответила. Я оставил ее стоять посреди гостиной, прижав руки к животу, с отсутствующим взглядом смотреть в окно на пустую улицу.

* * *

Тук-тук-тук.

Тук.

Я пил с четырех часов дня, и в результате отключился, но сон был таким тягучим и туманным, что мне никак не удавалось проснуться. Послышались звуки... стук в дверь... Кто-то пришел.

У меня хватило сил открыть глаза и со стоном скатиться с дивана. Я выпил по меньшей мере четыре бутылки мартини, может, пять, но, честно говоря, не стал винить себя за то, что выпил шесть или даже семь. Сегодня впервые после смерти Дженни я вернулся к предвыборной кампании, и поехал с Эшем в Норфолк, где он должен был произнести речь.

Все прошло не очень хорошо.

Во время выступления у Эша затряслись руки, когда он пытался найти нужную страницу в своих заметках, с которой хотел начать речь, вдруг неожиданно умолк, не в силах сосредоточиться на своих словах. Мы с Мерлином обменялись взглядами, в которых читалась такая паника, что я почти чувствовал родство с этим человеком, несмотря на то, как сильно его недолюбливаю. Во многих отношениях вся эта затея была скорее идеей Мерлина, чем нашей с Эшем. Именно он потратил годы на создание «Новой партии» на уровне штата, сколачивая коалиции и заручаясь поддержкой как недовольных демократов, так и республиканцев. Он был тем, кто готовил Эша к этой роли, постепенно убеждая его, что это не гордыня — баллотироваться на должность — или, по крайней мере, — это простительная гордыня. Казалось, вся его жизнь была поставлена на то, чтобы подвести Эша к этому моменту…

Я задавался вопросом, что стало бы с Мерлином, если бы сейчас все развалилось.

Выступление прошло неудачно, но я отправился домой не для того, чтобы выпить полбутылки джина.

Жалость и сочувствие на лицах людей, присутствовавших на выступлении, убедили меня в том, что на данный момент кампания в безопасности.

На самом деле, речь Эша в столь потрясенном состоянии, вероятно, помогла донести послание, которое подчеркивало важность тех жертв, на которые шли военнослужащие и женщины при исполнении своих обязанностей.

Я подумал, что, если бы мы установили кабинки для голосования за пределами места проведения выступления, все бы до единого проголосовали за скорбящего красавчика Максена.

И нет, дело не в его речи. Дело в самом Эше. В его затравленных глазах, в слабом голосе, в руках, которые так сильно дрожали, что он не мог перелистнуть страницы. В его опущенных плечах, отсутствующем выражении лица. Наблюдая за ним, таким опустошенным, я чувствовал, что тону.

Действительно ли это был тот самый человек, который спокойно и обаятельно выиграл свои первые два дебата? Это тот самый человек, который, отбиваясь, покинул здание, полное мятежников, чтобы спасти меня? Тот самый человек, который непоколебимо смотрел на грязную, затянутую туманом равнину Бадона и подгонял своих испуганных людей вперед?

Не может быть. Это не он.

Я вернулся в свою чересчур дорогую квартиру на Кэпитол-Хилл, размышляя о двух вещах.

Во-первых, мой король сломлен.

И, во-вторых, я не знал, как его привести в чувство.

Две эти мысли сделали меня несчастным, поэтому я напился. О чем я жалел сейчас, с трудом поднимаясь на ноги и направляясь к двери. Большие часы, которые выбрал декоратор Морган, показывали, что уже почти полночь.

Блядь. Как долго я проспал?

Стук стал более настойчивым, как будто посетитель пытался пробить дверь кулаком.

— Подождите, — пробормотал я, возясь с замками и цепочкой. Иисусе. Неужели люди совсем не уважают политиков, пытающихся отоспаться после тяжелого дня?

Как только я отпер дверь, она с грохотом распахнулась, и на пороге появился мой напарник по гонке, промокший насквозь под дождем, даже без гребаного пальто, а кончики его черных волос прилипли к скулам и шее.

— Эш, какого х…

Его губы оказались на моих, прежде чем я успел закончить предложение, его тело прижало меня к стене, параллельно пинком захлопывая дверь. Они были голодными, но его горячее, твердое, влажное от дождя тело казалось еще более изголодавшимся. И эти тело и рот были такими знакомыми, до боли знакомыми, и в то же время совершенно новыми. Семь лет. Прошло семь лет, с тех пор как его губы в последний раз пожирали мои, прикасались к ним, заявляли на мой рот права и вторгались в него.

Я чувствовал вкус дождя на его губах.

Одна рука сжала в кулак мою рубашку на плече, чтобы сильнее прижать меня к стене, а другая расстегнула пуговицы, ремень, все барьеры между моей кожей и его. Я отстранился, чтобы посмотреть на лицо Эша, ожидая увидеть ту же пустую маску, что и днем, но, когда его глаза встретились с моими, я узнал взгляд моего короля.

Я удивленно уставился на него.

— Эш?

— Ты нужен мне, — прорычал он, все еще дергая мой ремень. — Могу я взять тебя?

Моя грудь казалась открытой и незащищенной, полной нежных, непогребенных надежд, подобно мягким зеленым росткам в едва оттаявшей почве.

— Я всегда принадлежал тебе, — пробормотал я, и мне пришлось закрыть глаза, когда произносил это, иначе он увидел бы слишком многое, а я не мог этого вынести.

Я не мог вынести, если он поймет, как я изголодался по нему, как я страдал из-за него каждой клеточкой. Как эти последние семь лет вымотали меня и превратили в жалкую оболочку, скитающуюся по холодному ветру, в то время как он был обогрет и счастлив рядом с Дженни.

Моя гордость не позволяла ему этого увидеть, но было и мое сострадание — я не мог допустить, чтобы он узнал, сколько боли причинил мне из-за Дженни, тело которой едва успело остыть в земле.

Но, как всегда бывает с Эшем, мои желания не имели значения, потому что, когда я снова открыл глаза, то сразу понял, что он все равно все это видит.

Его взгляд переместился с моих глаз на лицо, и он нежно произнес:

— Патрокл...

Я не хотел слышать, что он скажет дальше, да это и не имело значения. Я выбрал такую жизнь, предпочел поставить его будущее выше нашего, и, в некотором смысле, я заслужил всю ту боль, которую испытывал. И я не знал, что послужило причиной его полуночного визита, этой пропитанной дождем смеси секса и отчаяния, но я был слишком взбешен и изголодавшимся, чтобы позволить этому случиться, не насладившись каждым мгновением. Подавшись вперед я поцеловал его так, что он не смог вымолвить ни слова, и мой поцелуй, казалось, вновь разжег то пламя, которое горело в нем, когда он пытался выбить мою дверь.

Нежность исчезла, Эш снова принялся дергать мой ремень и жадно впиваться в мой рот.

— Я не могу ждать, — пробормотал он в мои губы. Нетерпение ясно читалось в его голосе, в его руках, в эрекции, натянувшей переднюю часть брюк. Я умирал от желания узнать, что же произошло в промежутке между его речью и этим моментом, что же привело его в такое состояние.

— Прости, — сказал он, наконец расстегивая мои штаны и сжимая мой член в кулаке так крепко и сильно, что все мысли вылетели из головы. — Раньше я думал, что этот момент... если мы когда-нибудь снова будем вместе... Думал, что он будет другим, более долгим и приятным, но…

— Не извиняйся, — сказал я в ответ, затаив дыхание, все мое тело напряглось, как тетива лука, когда он все сильнее и сильнее прижимал меня к себе. — Пожалуйста, не извиняйся.

— Что ж, я не настолько сильно извиняюсь.

Появилась ямочка на его щеке, и на мгновение я увидел молодого мужчину, стоящего надо мной в лесу и желающего услышать мои мольбы. А в следующий момент я уже летел на обеденный стол, и посуда — опять же от декоратора Морган — с грохотом упала на пол. Мы оба проигнорировали это; Эш склонился надо мной и повернул мою голову, чтобы я мог поцеловать его, а затем почувствовал на своей спине укусы, которые едва ощущались сквозь тонкий хлопок моей рубашки. Мои брюки были спущены до лодыжек, а ноги разведены в стороны.

— Эмбри, — позвал Эш.

— В спальне, — выдохнул я. — Верхний ящик комода.

На поиск у него ушла всего секунда, хотя для меня, обнаженного и наклоненного через стол, эта секунда показалась месяцем, паника и похоть охватили все мое тело. Передумает ли он? Решит ли, что слишком мало времени прошло после смерти Дженни? Войдет ли он в мою спальню королем, а выйдет ли оттуда разбитым?

Мне не стоило беспокоиться. Он вернулся из спальни, как тигр, подкрадывающийся к своей добыче, и, появившись у стола, провел рукой по моей спине, и по его голосу я понял, что он улыбался.

— Ты наконец научился послушанию, Маленький принц?

— Пошел ты.

— У тебя все такой же грязный рот. А я-то думал, мы друзья.

Он запустил руку в мои волосы, чтобы оторвать мою голову от стола.

Мои глаза наполнились слезами; моя кровь забурлила при виде и ощущении той его части, в которой мне так долго отказывали. Эту часть себя он так долго скрывал.

Когда я выгнулся дугой, палец вошел в меня, исследуя небрежно, даже грубо, и я так жаждал этого спустя годы, проведенные в Карпатии. Смазка была холодной, палец — теплым, а голос Эша — сочетанием льда и пламени, когда он прошептал:

— Все так, как я помню. Такой же крепкий и чертовски сильный... — Его рука оставила мои волосы, чтобы схватить меня за задницу, за левое бедро, сжимая и похлопывая по боку, как будто я был породистым жеребцом. — Все тот же ты.

Я чувствовал биение сердца в своем члене. Я чувствовал биение своего сердца повсюду, как будто оно было где-то вне меня и заполняло всю комнату. Конечно, оно было не на месте. Много лет назад я отдал его солдату, стоявшему позади меня.

— Не могу дождаться, — снова пробормотал он.

Я почувствовал, что он вытащил палец, и как будто с ним потерял какую-то часть себя, а затем услышал звук бряцания пряжки о ремень, металлическое жужжание молнии. В тот момент, когда головка коснулась чувствительной кожи моего заднего прохода, я неосознанно содрогнулся.

— У меня не было, — сказал я дрожащим голосом. — Ни с кем. После тебя.

Если я считал, что это заставит его задуматься, немного приструнит тигра, то я ошибался. Во всяком случае, казалось, что мои слова разожгли в нем новый огонь, дали почувствовать какое-то темное, первобытное удовольствие.

— Хорошо, — прорычал он.

И вошел в меня так грубо и быстро, как вошел бы в женщину, проталкивая крупную головку при первом толчке, и вгоняя весь член — при втором. Стоны вырвались из его горла, когда он вошел, и его массивные руки обхватили мои бедра, удерживая меня на месте, пока я извивалась под ним.

— Черт, — Он такой большой. Такой невероятно большой, и он разрывал меня на части своим членом. — Срань Господня.

От солдата, стоявшего позади меня, не было ни пощады, ни сожаления. Он вошел, вытащил, снова подался вперед. Я извивался, он придавил меня, я попытался пошевелить ногами, но он пинком развел их в стороны. Это его я чувствовал внутри меня, надо мной и позади; это он брал то, что хотел, в чем нуждался; это его я жаждал так сильно и так долго, что забыл, каково это — не желать.

Он действовал жестко, действовал нечестно, ведь единственное внимание, которое он уделял моему телу, — случайные шлепки по боку и царапанье ногтями под рубашкой, и я бы кончил так быстро, что даже стыдно, если бы он продолжал в том же духе.

— Я вытрахаю из тебя всю сперму, — сказал он мне на ухо, а затем сдержал свое слово, протянув руку и засунув мой налившийся член мне между ног. Край стола удерживал его направленным прямо вниз, вся кровь и все ощущения в моем теле собрались в двадцати пульсирующих сантиметрах, а затем он отпустил мой член.

Я хотел умолять Эша хотя бы не выпускать его, даже если он не собирался гладить меня, потому что иначе это будет невыносимо, как будто само по себе удовольствие было слишком сильным. Я хотел умолять его остановиться и быть жестче, я хотел умолять его простить меня и наказать, я хотел умолять его уйти и остаться. В тот момент я хотел всего этого, каждой болезненной, возбуждающей эмоции, лишь бы получить их от него, лишь бы он дал их мне.

— Эш, пожалуйста, — простонал я. — Прикоснись к нему или позволь мне…

Он легко поймал руку, которой я пытался дотянуться до своего члена, и рассмеялся. Он смеялся.

— Нет, Патрокл. Не в этот раз. Сейчас я хочу увидеть, как ты кончишь вот так. Только от моего члена внутри тебя. Я так ждал этого. Чертовски. Давно. Хотел. Поиметь. Тебя. — Он подчеркивал каждое слово толчками, такими глубокими, что у меня на глазах выступили слезы, и такими резкими, что мои пальцы беспомощно прижались к полированной поверхности стола.

— Я кончаю... слишком... я кончаю…

— Покажи мне.

Я не мог дышать. Серьезно, я не мог дышать; воздух царапал мою грудь, словно когти, из моего тела вышибло всю кровь, весь кислород, они сосредоточились в моем пульсирующем члене, и мне казалось, что через пах из меня вытягивают душу.

Еще больше давления и жара, концентрировалось все ниже, ниже, ниже, а потом я закричал и задергался под Эшем, извергая на пол струи спермы.

Мои руки царапали столешницу, а бедра дергались так сильно при каждом толчке, что стол заскользил по полу. Завтра на моих бедрах будут синяки, но мне было плевать, мне все равно на два давящих очага дискомфорта, потонувших в густых волнах оргазма, которые накатывали на меня, вырывались из меня, и я был не в состоянии пойти против них, против него.

Эш сдерживался до самого конца, но мой оргазм подтолкнул его к краю, и в самый пиковый момент он дал себе волю, совершив серию жестких толчков, которые заставили меня пульсировать до тех пор, пока я не осушил свои яйца до последней капли. И прямо перед тем, как излиться в меня, он замер и прошептал мое имя.

— Эмбри.

А после он со стоном кончил, впиваясь своими пальцами в мои уже покрытые синяками бедра.

Я наслаждался каждым моментом — влажным теплом, тугим скольжением, пульсацией в паху. Каждым звуком и вздохом, которые он издавал, каждой вспышкой и пульсом в самой сокровенной части меня. Как я мог забыть, каково это, когда тебя вот так трахает Эш? Тишину и покой, которые следовали за этим? То, как я чувствовал себя самим собой больше, чем когда-либо прежде?

Как сильно он любил меня и как сильно я любил его в ответ? Его движения замедлились и прекратились, пока не остались только мы, дышащие в унисон, все еще слившись воедино. Я рискнул взглянуть ему в лицо и чуть не пожалел об этом, потому что то, что я увидел, сразило меня наповал.

— Маленький принц, — произнес он голосом, который мог сдвинуть горы.

Но я не хотел, чтобы горы сдвигались, пока нет. Я не хотел говорить о Дженни, или о Морган, или о ком-либо еще, я не хотел, чтобы реальность и история вторгались в мою жизнь. Я просто хотел быть в этом моменте. Он, мы, удовольствие, которое только он мог дать мне. И я понимал, что это эгоистично.

У него только что умерла жена, ему предстоит выиграть предвыборную кампанию, у нас теперь есть общая сестра.

Хороший человек собрался бы, предложил Эшу выпить и бескорыстно выслушал бы все, что он пожелает рассказать. Хороший человек не стал бы хватать Эша за все еще мокрую рубашку и тащить его в спальню за добавкой. Хороший человек не стал бы проводить следующие пять часов в жадных грязных объятиях, не думая о кольце, все еще надетом на палец Эша.

Но в самом начале я уже говорил вам: я нехороший человек.

Правда заключалась в том, что за эти пять часов я снова и снова клялся в своей вечной верности. Я клялся пальцами и губами, всеми рельефами мышц и изгибами тела, которые подставлял под его любящее яростное насилие. Я поклялся в этом не по его просьбе, я предложил это из-за его горя и стыда за то, что он сделал с Морган, я поклялся в этом, потому что за эти пять часов он стал больше походить на себя прежнего, чем за последние пять лет.

И я отказывался позволять реальности вторгаться в мою жизнь. Может, и была кампания, может, все еще была моя сестра, может, была тысяча причин, по которым я никогда не смогу по-настоящему принадлежать Эшу, а он никогда не сможет по-настоящему быть моим. Но в ту ночь все это не имело значения. Важно было то, что он был моим королем, а я — его принцем, и я всегда-всегда буду рядом с ним.

ГЛАВА 27

Эмбри

Настоящее

Утром Грир уехала, чтобы позаботиться о пентхаусе своего деда. Я поднимаюсь по лестнице, и в резиденции тихо, если не считать звуков венского вальса, доносящихся из кабинета Эша. Мое сердце сжимается от этих звуков, от воспоминаний о нашем первом танце, о том, как я впервые прижал его к себе. Мне приходится остановиться в коридоре, чтобы стряхнуть их. Если буду думать о том, как мы танцевали в те далекие дни, у меня не хватит духу сделать то, что требуется, а сделать это необходимо.

Но, когда вхожу в кабинет, теряюсь, потому что Эш без рубашки и босой, тянется через стол за папкой. Я просто прислоняюсь к дверному косяку и наблюдаю за ним. Упругое тело, рельеф мышц на плечах и спине. Дорожка волос, спускающаяся вниз от пупка.

— Опять Штраус? — спрашиваю я.

Эш поднимает взгляд, и легкое удивление от моего присутствия сменяется улыбкой, такой теплой и счастливой, что мне приходится отвести взгляд.

— Композиция напоминает мне о тебе, — нежно произносит он, и я борюсь с желанием закрыть лицо руками. Я всегда становлюсь абсолютно бессильным, когда читаю по его лицу, как он меня любит; такой невинный пустяк, как прослушивание музыки, а у меня колени подкашиваются.

До сих пор. Будь сильным.

Эш выпрямляется и потягивается, а я перестаю отводить взгляд. Возможно, это последний раз, когда я вижу, как перекатываются мышцы его пресса, как соблазнительно натягиваются брюки на стройных бедрах.

— Сложно удержаться и не подойти, — ворчит Эш, — когда ты так смотришь на меня.

— Почему ты не можешь подойти? — Не знаю, почему спрашиваю это. Лишь знаю, почему не могу подойти я — мне известно гораздо больше причин, чем ему. Но в данный момент мы просто двое мужчин, изголодавшихся друг по другу, мужчин, которым посчастливилось остаться наедине.

— Я забыл почему, — бормочет Эш, обходя свой стол и направляясь ко мне. — Это как-то связано с тем, что ты невыносимый мудак. — Он опирается одной рукой о дверной косяк рядом с моей головой, и я чувствую запах дыма, и жар, исходящий от его обнаженной мускулистой кожи.

— Ты всегда знал, как наказать меня за то, что я мудак. — Глаза Эша вспыхивают.

— Так вот чего ты хочешь, Маленький принц? Чтобы тебя наказали?

— Я... — Слова застревают на полуслове, когда Эш наклоняет голову к моей шее, проводя кончиком носа по моему подбородку.

— Я тут подумал, что есть еще кое-что, чего мы с тобой не делали, — выдыхает он мне в шею, его слова отдаются во всем теле. — То, что я тебе обещал.

— О, правда? — Я произношу это вроде бы непринужденно, но слова выходят сдавленными от растущего желания.

— Да, — шепчет он мне на ухо, и затем я скорее чувствую, чем слышу, как расстегивается пуговица на его брюках. Я чувствую, как жужжат металлические зазубрины его молнии. Я слышу его вздох, когда тяжелая эрекция высвобождается из штанов.

Он хватает мою руку и прижимает к своему сердцу.

— Ты помнишь? — небрежно спрашивает он, перемещая наши руки с его твердой теплой груди на столь же твердый теплый живот. — Помнишь, что я обещал?

— Я... Возможно…

— Тогда позволь мне освежить твою память. — Его приоткрытые губы касаются мочки моего уха, пока наши руки скользят под пояс его брюк и обхватывают бедра. Они перемещаются до тех пор, пока я не достигаю его голой задницы.

По телу проходит дрожь.

Конечно, я и раньше хватал Эша за зад, когда отсасывал ему, или, когда он врезался в меня, прижав мои колени к своей груди. Но никогда не было такого, чтобы он направлял меня туда и сознательно, осторожно позволял мне исследовать эту часть его тела. А я исследую, даже не успев остановить себя, сжимаю его упругую задницу, перемещая другую руку так, чтобы она повторяла движение первой, наполняя ладони теплой, мускулистой плотью.

Эш возвращает свои руки к моему лицу, а затем, когда мои прикосновения становятся глубже и грубее, опускает их на шею. Он настолько неподвижен, что я задаюсь вопросом, может, ему не нравится, что я вот так прикасаюсь к нему. Вдруг он позволяет мне, потому что я этого хочу, но на самом деле не получает от этого никакого удовольствия.

Затем я нежно провожу кончиком среднего пальца по горячей морщинистой коже его входа, и он издает звук, такой беспомощный и прерывистый, что я ощущаю его у себя на языке. Эш прижимается ко мне, его руки скользят вниз по моей груди, сжимая лацканы моего пиджака в кулаках, а голова еще глубже утыкается в выемку на моей шее. Я сильнее прижимаю кончик пальца ко входу, ощущая жар на грубой подушечке, и Эш вознаграждает меня дрожью и стоном, который приглушает воротник моей рубашки.

Я и представить не мог, что у меня будет такое: президент Максен Колчестер, без рубашки, прижимался ко мне, тяжело дыша, пока я ласкал его задницу.

— Сложно не... — выдыхает он и замолкает, не в силах подобрать слова, но каким-то образом я понимаю, что он имеет в виду. Ему сложно не брать контроль в свои руки. Трудно сохранять спокойствие и позволять другому человеку доставлять ему удовольствие, ведь он так привык получать его на своих условиях.

Но Эш справляется, позволяя моему пальцу совершать нежные неторопливые движения, пока я не погружаюсь в него по самые костяшки и, наконец, не задеваю то место глубоко внутри, которое заставляет Эша вскрикнуть и прижаться ко мне. И, черт возьми, слышать эти всхлипы в его охрипшем голосе и чувствовать, как его задница раскаляется вокруг моего пальца, почти невыносимо. Этого слишком много, особенно когда он начинает тереться своей эрекцией о мое бедро.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — бормочет он, все еще сжимая мой пиджак в кулаках. — Сейчас. Сегодня.

Как долго я ждал этого гребаного момента? И сегодня он сам этого хочет, именно в тот вечер, после которого больше не будет моим? Я ненадолго задумываюсь, не сделать ли это, массируя его простату и потираясь своим спрятанным в штаны членом о его пах, но мне даже не требуется напоминать себе, насколько это будет неправильно. Я и так это знаю.

Уже знаю.

— Эш, мы не можем, — говорю я, сожалея о том, что мой голос звучит сдавленно, и вынимаю из него палец. — Грир.

Эш кивает, уткнувшись в мою шею, но я вижу, что он все еще охвачен возбуждением.

— Мы точно не можем? Даже чуть-чуть?

Я едва не улыбнулся его мольбе, потому что так приятно видеть его таким, моего сильного короля, ради меня готового стать уязвимым, но чувствую, как слезы жгут мне глаза, подступая к горлу. Почему именно сегодня я застал его за прослушиванием вальса? Именно в этот вечер он решил, что хочет отдать мне что-то особенное?

Почему именно сегодня он напомнил мне о том, как сильно меня любит? Заставил меня вспомнить, как сильно я люблю его?

— Эш, — повторяю я, надеясь, что он не услышит слез в моем голосе. — Ты же знаешь, что мы не можем.

В какой-то момент мне кажется, что он собирается поспорить, и если он это сделает, то я пропал. Я и так едва в состоянии держаться за здравый смысл и мораль, и если он попросит, я уступлю. Я не могу отказать себе в удовольствии насладиться изгибами длинных бедер Эша, напряженным рельефом его живота, всхлипами и стонами, мыслью о том, как он кончает себе на живот, пока я глубоко вгоняю свой член в его гостеприимную попку…

— Ты прав, — наконец с тяжелым вздохом произносит он, и кажется, что сам воздух вокруг нас разряжается. — Ты прав. Я говорил, что мы не могли позволить себе это раньше, и не должны были сейчас. Это причинит боль Грир. — Он поднимает голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и его красивые губы изгибаются в печальной улыбке. — Неужели ты не можешь все уладить с Абилин, попросить прощения у Грир, чтобы мы снова могли быть вместе?

Я не хочу честности.

Я не хочу ничего, кроме возбужденной плоти, любви и запаха секса, витающего в воздухе вокруг нас.

Но я все равно поступаю так, я выбираю путь морали. Пора становиться хорошим человеком.

— Я собираюсь жениться на Абилин, Эш.

Он отпускает мой пиджак.

Я делаю глубокий вдох, решая начать с самого главного.

— Я ухожу с поста вице-президента. Официальное заявление об отставке поступит в офис завтра, но я хотел сначала поговорить с тобой.

У Эша такое выражение лица, будто я только что дал ему пощечину. Он отшатывается, быстро моргает и отворачивается.

— Эш…

— Дай мне гребаную минуту, Эмбри.

Но я не могу, просто не могу, потому что Эш повернулся ко мне спиной, и нотки боли в его голосе... они разрывают меня, вызывая нестерпимую боль.

— Ты должен понимать, что я не смогу стоять в стороне и смотреть, как ты не в состоянии защитить Грир.

Мои слова опускаются между нами, как железный занавес, и он оборачивается с непроницаемым лицом. Его брюки снова застегнуты, он прислоняется к краю стола и скрещивает руки на груди. В нем не осталось и следа от ранимого умоляющего мужчины, каким он был минуту назад, — он снова стал властным королем.

— Смотреть, как я не в состоянии защитить Грир, — медленно повторяет он, словно не уверен, что правильно меня расслышал.

Достаточно одного взгляда его зеленых глаз, скользнувшего по моему лицу, и он видит всю правду. Точно так же, как он понимал, за каким выступом скалы скрываются сепаратисты, как он мог провести своих людей по единственной безопасной тропинке в горящей деревне — также он может смотреть на меня и вытаскивать скрытую правду из моих слов. Я до сих пор не понимаю, как ему это удается, даже спустя столько лет, но, по крайней мере, я хорошо его изучил, и был готов.

Он глубоко вздыхает, а затем кивает сам себе.

— Как республиканец или демократ?

Я знал, что он интуитивно сразу раскусит правду, но меня все равно задевает этот долгий вздох, его покорный кивок.

— Республиканец.

— Полагаю, Морган будет твоим вице-президентом на выборах?

— Если я пройду праймериз.

— Ты пройдешь. — В голосе Эша звучит усталая гордость, от которой я замираю. Мне приходится на мгновение отвести взгляд.

— Что ж, ты понимаешь, почему я должен жениться на Абилин — я не могу позволить потенциально беременной моим ребенком женщине ходить без кольца во время предвыборной кампании.

— Значит, ты женишься на той, которую не любишь, только для того, чтобы досадить мне. — В его голосе слышится безучастность и усталость. — Ты сделаешь больно Грир, причиняя боль мне.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, Эш.

При этих словах он издает приглушенный смешок.

— Я серьезно.

Он выпрямляется и приближается ко мне на шаг.

— Я тоже, Эмбри. Я на самом деле должен в это поверить? Ты уходишь со своей должности, чтобы замахнуться на мою, потому что не хочешь причинить мне боль? Хочешь сказать, что я не смог защитить свою жену, и поэтому ты бросил нас обоих ради человека, которого ненавидишь, чтобы она не причинила мне боль?

Я набираюсь решимости, которую копил на случай такого исхода.

— Дело не в этом, Эш. Вопрос в выборе, который обезопасит Грир. Кто-то должен остановить Мелваса, но ты этого не сделаешь.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Эш с болью в голосе. — Откуда ты знаешь, что я этого не сделаю? То, что я не объявил войну и не пошел на убийство, не означает, что я не собираюсь делать все что в моих силах, чтобы защитить свою жену и страну.

— Разница в том, что я не боюсь делать то, что нужно. А ты, думаю, боишься.

— Ты уходишь от меня. Потому что считаешь меня трусом.

Я этого не отрицаю. По крайней мере, я обязан посмотреть ему в глаза, когда правда встанет между нами.

— О, боже мой, — говорит Эш, проводя руками по волосам, а затем сцепляя пальцы на затылке и расхаживая взад-вперед, пока правда доходит до него. Раньше он реагировал с бесстрастной логикой солдата, оценивая и изучая пейзаж, но теперь... теперь он реагирует как мужчина. — Боже мой. Ты бросаешь меня. Снова уходишь от меня, и я почти... я почти позволил тебе... — его голос сильно дрожит. — Я не могу поверить, что почти позволил тебе…

Он перестает расхаживать по комнате и расцепляет руки, уставившись на свои пустые ладони. Интересно, вспоминает ли он сейчас, как сжимал лацканы моего пиджака, когда прижимался ко мне.

В груди у меня все сдавливает.

Будь сильным. Вспомни лицо Грир в Карпатии, вспомни ее слезы.

— Мог бы и догадаться, — шепчет он себе под нос. — Я должен был догадаться.

— Эш.

Он поворачивается ко мне, и от него исходит столько гнева и боли, что я отступаю на шаг.

— Как всегда, Эмбри. Всегда. Я отдаю и отдаю, а ты делаешь мне больно. Ты швыряешь эту боль мне в лицо.

— Эш.

— Нет, — яростно произносит он. — Не смей. Ты поступаешь так снова и снова. Я делаю предложение, а ты отвергаешь меня, я второй раз делаю предложение, а ты снова отказываешь. Я впускаю тебя в свой брак, в свое сердце, в свою постель, а потом ты меня бросаешь. Сейчас ты не просто бросаешь меня, ты пытаешься украсть для себя то, что должно было принадлежать нам.

Несмотря на его ярость, в его глазах блестят слезы, и я чувствую, будто с меня заживо сдирают кожу.

— Я люблю тебя, Эш, — шепчу ему. — Я всегда любил тебя.

— Правда? Потому что я всегда любил тебя, и, очевидно, этого оказалось недостаточно.

Я делаю глубокий вдох, снова набираясь решимости.

— Ты говоришь так, будто для меня это легко. Это чертовски нелегко, Эш, это разбивает мое гребаное сердце. Мне было больно говорить тебе «нет» оба раза, я ненавидел себя за это, но я должен был — точно так же, как я должен сделать и сейчас. Разве ты не видишь этого?

Теперь я протягиваю обе руки, как будто умоляю его взять их в свои.

Эш не двигается. Лишь сжимает челюсти.

— Я не понимаю. Нисколько. Я вижу, что ты, как всегда, ведешь себя эгоистично. Ты заботишься только о себе и никогда по-настоящему не заботился обо мне, — на последних словах его голос срывается, и он отворачивается, чтобы я не видел его лица.

Эти слова разрушают меня, причиняют боль и хоронят в грязи моих собственных грехов, но одновременно они чертовски меня бесят. Как он смеет обвинять меня в эгоизме, когда понятия не имеет — ни малейшего, блядь, представления — что я для него сделал? О том, что я все еще делаю для него?

Выпрямившись, я произношу так холодно, как только могу.

— Мерлин сказал, что я не могу выйти за тебя замуж.

Проходит минута, прежде чем до него доходят слова. Эш смотрит на меня, опираясь одной рукой о стол, как будто ему нужно успокоиться.

— Что, прости?

— Еще в Карпатии. Когда я ехал на базу после реабилитации, он сел со мной в поезд и объяснил, что мы не можем быть вместе официально. «Если ты по-настоящему любишь его, принесешь любую жертву». Я знал, что он прав — черт возьми, даже идиот бы понял, что ты создан стать великим. И если бы этот разговор случился сейчас, в этом году, я бы послал Мерлина на хрен. Но тогда… Эш, тогда я не знал, сможешь ли ты делать то, для чего рожден, если мир узнает о нас. И даже в прошлом году, когда ты сделал предложение... Возможно, эта страна не переизбрала бы тебя, если бы люди узнали, что ты бисексуал, и как это могло оказаться на моей совести? Ты откажешься от своей мечты ради меня? Я ненавижу это, ненавижу, но я сделал выбор, послушав Мерлина много лет назад. Твое будущее важнее нашего.

Теперь Эш действительно опирается на свою руку, тяжело дыша.

— Я не... Ты не... Ты реально хотел выйти за меня?

— Господи, Эш, я бы зубами свернул эти горы, если бы это позволило выйти за тебя замуж. Я бы переехал с тобой в Канаду или на лошадиную ферму — я бы сделал все что угодно, поехал бы куда угодно. Были дни, когда я думал лишь о том, чтобы ты был всецело моим, не прятаться, а просто принадлежать тебе, как мы оба хотели. Но я не мог. Я могу винить Мерлина сколько угодно — и я виню, — но, в конце концов, это мой выбор. Ты должен был спросить меня.

— Ты должен был рассказать мне, — говорит он.

— Ты бы проигнорировал меня! Ты всегда был таким упрямым и благородным. Если бы я рассказал тебе, ты бы отказался от своего будущего, и мы бы разводили лошадей где-нибудь в Монтане.

— И что в этом ужасного? — едва не заикаясь, спрашивает Эш.

— Ты бы не закончил войну в Бадоне. У нас не было бы Грир.

При упоминании Грир его лицо проясняется. Даже посреди всего этого беспорядка его любовь к ней горит чисто и ярко, как ненасытное пламя.

— Это не тебе решать, — говорит он, глядя на меня снизу вверх. — Я не нуждаюсь в защите, я никогда не просил, чтобы мне лгали. Господи Иисусе, Эмбри, все эти годы я думал... Думал, что ты не любишь меня так же сильно, как я люблю тебя. И это причиняло сильнейшую боль, боже, такую боль, что иногда я не мог дышать. Это все равно что пытаться дышать под водой. Я жил с этим долгие годы. Годы.

Совсем не этого я ожидал от своего откровения. В самые одинокие моменты самых одиноких ночей, когда я мечтал рассказать Эшу правду о том, почему ответил отказом, я никогда не представлял себе этого.

— Мне достаточного обычного «Спасибо», — говорю я, слегка хмурясь.

— Спасибо? — требовательно спрашивает он, набрасываясь на меня. — Ты, что, хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за то, что разбил мне сердце? За то, что долгие годы мучил меня?

— Я тоже страдал! — В моем голосе проскальзывает гнев. — Это убивало меня, но я поступил так ради тебя!

— Я вообще не просил тебя об этом! Ты не можешь винить меня за то, чего я никогда не просил тебя делать, — за тайну, которую тебе не следовало хранить!

Я смотрю на него, и теперь мой гнев наполняет вены.

— Ты даже не представляешь, какие секреты я храню ради тебя, президент Колчестер, так что тебе следует быть чертовски осторожным.

Эш смотрит на меня в ответ, и на его идеально очерченной челюсти ходят ходуном желваки.

— Есть еще что-то, о чем ты мне не рассказал?

Ну, и что же это, черт возьми?

Сказал «А», говори и «Б», верно? Будь проклята Абилин, будь проклята Морган, будьте прокляты все жертвы, на которые я пошел за последние два месяца. Стоит отказаться от всего этого, чтобы причинить боль Эшу сейчас, причинить ему такую же боль, какую он причинил мне.

— Абилин шантажирует меня и мою сестру, чтобы навредить Грир, но она шантажирует нас секретом, о котором ты даже не подозреваешь.

Эш молчит.

И я не заставляю его долго ждать.

— У тебя есть сын, Эш. От Морган. Его зовут Лир, и ему четырнадцать лет. Зеленые глаза, черные волосы и красивая мордашка — так и должно быть, верно? В конце концов, он унаследовал эти черты от обоих родителей.

Эш рухнул. На самом деле он сгибается, едва удерживаясь на ногах, опираясь рукой о стол. Он сгорбился, закрыв глаза.

— Нет, я бы знал. Она бы мне сказала, хоть что-нибудь…

Я качаю головой, хотя он и не смотрит на меня.

— В ту неделю в Праге она принимала противозачаточные, но однажды ночью ей стало плохо, помнишь? Этого оказалось достаточно. И когда она вернулась в Карпатию, то собиралась рассказать тебе. Она была на третьем месяце беременности, когда ты решил сжечь ее в церкви. Будешь винить ее за то, что она не рассказала позже? Что ты чуть не убил и своего собственного ребенка?

У Эша перехватывает дыхание от застаревшего чувства вины, и я вижу, что разбередил свежую рану.

Хорошо.

Поэтому я продолжаю.

— Моя мать убедила Морган позволить нашей тете Нимуэ воспитывать мальчика как своего собственного, и Морган согласилась. Именно этим Абилин угрожает нам. Она собиралась рассказать обо всем прессе — что ты зачал ребенка с собственной сестрой, а потом чуть не убил их обоих. Морган не могла смириться с тем, что Лир будет публично опозорен, и она умоляла меня помочь. Поэтому я принял предложение Абилин: ее молчание в обмен на мое участие в ее стремлении навредить Грир, потому что я знал, что правда о Лире причинит гораздо больше вреда, чем несколько месяцев, пока Грир будет думать, что мне действительно нравится Абилин. Видишь ли, я, в отличие от тебя, способен принимать сложные решения, чтобы защитить ее.

Эш тяжело опускается в ближайшее кресло.

— У меня есть сын, — ошеломленно произносит он.

— Да.

— От моей сестры.

— Да.

Он закрывает лицо руками, и чувство удовлетворения, которое я испытывал ранее, наблюдая за Эшем, улетучивается. Я смотрю на поникшие сильные плечи и гордую голову. И внезапно я не чувствую ничего, кроме усталости. Из-за того, что этот путь позади и что ждет нас впереди. Из-за тяжести отравленной ложью любви и раскрытых секретов, которые мне придется нести с собой остаток жизни.

Я подхожу ближе и провожу пальцами по его волосам. Они такие густые и черные, голова у него такая большая, а шея такая сильная. Его кожа теплая и живая, даже когда он тяжело дышит, с трудом сдерживая боль. Прошло четырнадцать лет, с тех пор как я встретил своего короля, но четырнадцати лет никогда не будет достаточно, чтобы познать каждую грань его глубокой любви и силы. На это не хватит вечности.

Я наклоняюсь и целую его в макушку.

— Прощай, Ахиллес, — шепчу я и оставляю Максена Эшли Колчестера одного, с лицом, закрытым ладонями.

Я ухожу, сажусь в свою машину и возвращаюсь домой, вспоминая ощущение его волос на своих губах.

Я думаю, что перестану любить его. Я свыкнусь с этим, сгорю дотла.

И все же, впервые, я знаю, что должен сделать. Знаю, что я хороший человек, знаю, что был бы достойным лидером. Я знаю, что могу остановить Мелваса и защитить Грир. Я знаю, как это сделать.

Я должен быть не просто принцем.

Я должен стать королем.

*

«Американский король» — следующая (и последняя) книга трилогии.