Книга: Сливово-лиловый

Книга:  Сливово-лиловый

Автор:  Клер Скотт

Жанр:  БДСМ, Эротика

Рейтинг:  18+

Серия:  Вне серий

Главы:  63 главы+Эпилог

Переводчик:  Golda Web

Редакторы:  Мария П., Таня С. (1-31 гл.), Валерия П. (32-45 гл.), Катя Л. (с 45-ой главы)

Вычитка и оформление: Юлия Ц.

Обложка: Таня С.

ВНИМАНИЕ! Копирование без разрешения, а также указания группы и переводчиков запрещено!

Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books, https://t.me/kn_book)

ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Глава 1

Идеально наманикюренным указательным пальцем она задумчиво поглаживает свои неярко накрашенные губы. Это нежно-розовый тон. Определенно с каким-то нежнейшим названием, вроде «Бледная роза». Цвет лака для ногтей темный, но она сидит слишком далеко, чтобы увидеть, какой именно. Я думаю сливово-лиловый. Ее губы слегка приоткрыты, а левой рукой она играет с волосами. Она флиртует, и ей нравится мужчина, который сидит напротив нее. Подчеркнуто небрежный. Парень в деловом костюме, немного чересчур ослабивший галстук.

Я представляю себе, как этой рукой со сливово-лилового цвета ногтями, предположительно через два часа, она обхватит стояк сидящего напротив мужчины.

После того, как уже сейчас она раздвинула ноги, не сложно представить, как она выгибает спину, одной рукой обхватив его член, как ее волосы непокорно растекаются по подушке. Я знаю, как это будет. Она начнет медленно опускаться, целуя его грудь, ее волосы будут щекотать его кожу, затем ее руки окажутся на его бедрах. Достигнув своей вожделенной цели, она поднимет голову и улыбнется ему. Все женщины это делают. Как маленькие собачки, отчаянно нуждающиеся в подтверждении, добром слове, поощрении. Он улыбнется в ответ и постарается контролировать себя. Сдерживать подергивание бедер, подавляя желание немедленно вонзиться ей в рот. Он славный парень. Не из тех, что предпочитаю я.

Был бы он мужчиной в моем вкусе, он бы стоял, а я преклонила бы перед ним колени. Его рука — на моем затылке, мои глаза — закрыты, ноги — слегка раздвинуты.

Она не доведет минет до финала, нет, только не она. Конечно же, она хочет переспать с ним. При этом он будет сверху, без сомнения. Если он при этом сосредоточится на себе, закроет глаза, игнорируя глубокие, волшебные всполохи в ее глазах, она будет разочарована, будет чувствовать себя дешевой и использованной. Хотя она и ведет себя как самка павиана в течку, но она верит во что-то священное, свойственное сексу в ее воображении.

Он уже не в состоянии отвести взгляд от ее нежно-розовых губ. Наверное, он мечтает, чтобы они были ярко-красными. Это выглядит так прекрасно непристойно, когда его член погружается в кроваво-красный рот, внутрь-наружу. Это его заводит. Я вижу это. И я права, потому что он слегка меняет позу. Стояк давит. Если бы я могла, похлопала бы себя по плечу.

Хорошая наблюдательность, девочка, как всегда.

— У нее есть парень, — слышу голос рядом с собой и бросаю взгляд влево.

Блондин с короткими волосами, одетый в футболку и джинсы. Очень скромно для этого бара. Но его обаяние затмевает неброскую одежду.

— Он сидит там, видишь?

Он кивает головой в том направлении, и я действительно вижу сидящего за столикого мужчину — он смотрит в сторону бара со смесью ярости и печали. Его передергивает, когда парень в костюме кладет свою руку на бедро женщине. Ярость побеждает — на одно мгновение. Но потом побеждает печаль. Он проиграл, и каждый может это видеть.

Унижение — это тяжко. Он залпом выпивает свой напиток и покидает бар, ни разу не обернувшись.

На мгновение я хочу знать, заплатил ли он вообще за свой напиток или теперь он стал брошенным мелким преступником.

— Была бы это моя девушка... — говорит мужчина рядом со мной, и я оборачиваюсь к нему.

Именно то, что он хотел. Мое полное внимание. Удостоверившись, что я полностью сосредоточилась на нем, он улыбается. Знающий. Неотразимый.

— Что тогда? — спрашиваю я, когда он перестает говорить.

Я внимательно осматриваю его. Спортсмен, но не изможденный марафонец. Светлые глаза, цвет которых при таком освещении я не могу точно определить. В его улыбке есть что-то демоническое. Он скажет сейчас что-то вульгарное. О ней. Или о мужчине, который потерял ее. Но не о том самце. Ни один волк не кусает другого хвостатого. Они оба — альфа-самцы. Оба здесь по одной и той же причине. Секс. Они хотят безымянного секса без обязательств, без сожалений.

— Была бы это моя девушка... — повторяет он, — я бы перекинул ее через колено.

— Через колено? — переспрашиваю я и прикусываю губу, когда внутри рефлекторно сжимаются все без исключения мышцы.

Я этого не ожидала. Я удивлена. Приятно удивлена.

— Я бы перекинул ее через колено, да, — подтверждает он и усмехается.

— Ты бы отшлепал ее задницу?

— Да. Она этого заслуживает.

Я сглатываю и изучаю его лицо.

— Она это бесспорно заслужила.

Мой голос тверд. Он склоняется ближе ко мне и произносит, понизив голос:

— Пока из ее носа не потекут сопли, слезы не заструятся по ее прекрасному лицу, и она искренне и серьезно не извинится.

— Хм-м, — выдаю я, потому что не в состоянии ответить.

Небеса, должно быть, послали мне этого парня. Или сам дьявол.

— После того, как она убедительно попросит о помиловании и прощении...

— ...ты заставишь ее встать на колени, расстегнешь брюки и трахнешь в рот, сжимая ее волосы в кулаке.

— Я вижу, мы понимаем друг друга.

— Да, бесспорно.

Я расправляю плечи и встаю. Он вопросительно приподнимает бровь и ухмыляется, когда я направляюсь к бару и усаживаюсь рядом с одиноким мужчиной на барном стуле. Мои темно-красные губы — чистый соблазн, и слова, которые я использую, порабощают его в течение нескольких минут. Я смеюсь и делаю вид бесконечной заинтересованности, подчеркивая свои изгибы тем, как двигаюсь. Краем глаза я вижу другого, он наблюдает за нами. Когда мой новый знакомый начинает все чаще, как-бы случайно прикасаться ко мне, он встает и идет к нам. Обхватывает ладонью мое предплечье и улыбается мне.

— Мы уходим, сейчас.

— Я еще не хочу уходить. Я как раз приятно беседую с...

Я замолкаю, потому что понятия не имею, как зовут парня у бара. И хочу проверить реакцию того мужчины, чья рука вызывает на моей обнаженной коже самые что ни на есть эротические ощущения.

— Мы идем сейчас.

Тон, который резонирует в его голосе, точно таков, как я ожидала. Это мой мужчина. Мужчина для меня.

Глава 2

Мы стоим под навесом бара и смотрим друг на друга. Я пошла с ним, не смогла удержаться. Он указывает на противоположную сторону улицы, на вход в кафе.

— Кофе?

Я киваю и следую за ним, мельком проверяя часы работы на двери — еще открыто. У нас час, чтобы... да, чтобы что, интересно. Чтобы прояснить основное? Познакомиться? Возможно. К чему все идет, ясно для нас обоих. Только «когда» еще нерешенный вопрос. Между нами мощно искрит, и я чувствую, что мы определенно хотим двигаться в одном направлении. Я мысленно поздравляю себя. Он хорошо выглядит, в нем есть эта особая харизма, что меня очень заводит, и он, кажется, именно того типа мужчина, который мне нужен.

Кафе почти безлюдно, он выбирает столик у окна, останавливается и предлагает мне стул.

— Пожалуйста.

— Спасибо, — бормочу я и сажусь.

— Что я могу вам принести? — спрашивает немного хиповатая пятидесятилетняя официантка со слишком ярким макияжем для приглушенного освещения кафе.

— Я бы хотела большую чашку латте, — отвечаю я, прежде чем он может даже открыть рот.

— Я тоже, спасибо, — говорит он и одаривает женщину сияющей улыбкой.

Я задумчиво смотрю на него. Он не кажется ни капли раздраженным, смущенным или разочарованным. Многие из этих, так называемых до́мов, реагируют раздраженно, когда сабмиссив осмеливается принимать свои собственные решения и проявляет неуместную наглость решать что есть или пить. Я добавляю огромный плюс в список положительного.

— Роберт, — говорит он, расслабленно откидываясь на спинку стула.

— Что? — спрашиваю я, вырванная из собственных мыслей.

— Меня зовут Роберт.

— Аллегра.

— Аллегра? — он смакует мое имя на языке. Я киваю. — Красивое имя.

— Спасибо. Я передам.

Мягкая насмешка в моем голосе заставляет его усмехнуться. Его глаза, сейчас я могу это хорошо рассмотреть, зеленые. Зелено-карие.

— Сколько тебе лет? — спрашивает он и улыбается официантке, которая ставит чашки перед нами.

Сливово-лиловый гостиничный фарфор. В сочетании с молочным кофе — не особо привлекательная цветовая комбинация. Но так как лиловый — преобладающий цвет здешнего интерьера, то выбор фарфора является только логичным последствием. А мне нравятся последствия.

— Спасибо, — говорит он ей, и она сдержанно ему улыбается, прежде чем без особого энтузиазма отправиться обратно за барную стойку.

Я автоматически беру ложку и начинаю размешивать кофе.

— Мне двадцать девять, — говорю я, глядя в чашку и наблюдая завихрения молочной пены.

— Эй, — шепчет он, и я поднимаю взгляд, вопросительно глядя на него, заинтригованная его шептанием.

— Ты можешь смотреть на меня, когда разговариваешь со мной, — продолжает он нормальным голосом, и я слышу в нем требовательные нотки.

— Мне двадцать девять, — повторяю я, глядя при этом на него.

В качестве награды я получаю сияющую улыбку и должна признаться, что мне нравится его манера поведения. Она заводит меня.

— Ты знаешь, на что идешь. — Утверждение, а не вопрос. Тем не менее, я киваю. — У тебя есть опыт.

— Да.

— Хорошо. Я исхожу из того, что у тебя никого нет?

— Да, у меня никого нет. — Я улыбаюсь и отпиваю глоток кофе. Несмотря на ожидания, он действительно хорош.

— Вот и они. Берут такси. — Роберт кивает головой в сторону окна, я следую за его взглядом и обнаруживаю парочку из бара — они стоят под навесом и ждут.

И действительно, всего через несколько секунд такси поворачивает из-за угла и останавливается прямо перед баром. Сладкая парочка усаживается в такси и уезжает прочь. В это же время темный автомобиль выезжает с парковочного места и дает по газам.

— А вот ее любовник. Бедняга, — голос Роберта действительно звучит сочувствующе.

— Ты наблюдаешь с удовольствием и делаешь точные выводы, — говорю я, снова поворачиваясь к нему.

Роберт кивает и берет свою чашку с кофе.

— Это само собой разумеется.

Я знаю, что он имеет в виду, и ставлю следующий плюс в список.

Через сорок пять минут кафе закрывается, и Роберт предлагает отвезти меня домой. Я соглашаюсь, но хочу продолжить вечер — мужчина слишком хорош, чтобы сейчас так просто отпустить его и уйти. Он достает телефон из кармана и говорит:

— Дашь мне свой номер?

Я улыбаюсь и диктую ему.

— Аллегра, — бормочет он, и я наблюдаю, как он вводит мое имя. У него красивые руки, большие, крепкие, точеные.

Его машина стоит всего в паре метров от кафе, и он галантно придерживает для меня пассажирскую дверь. На мгновение вспыхивает мысль, что нельзя садится в машину к незнакомцам, но Роберт не воспринимается чужим.

Это хорошее, знакомое чувство — беседовать с ним. Его присутствие оказывает успокаивающее воздействие на меня, как будто я на своем месте.

— Хорошо, — говорит он после того, как вливается в поток машин, — ты хочешь увидеть меня снова, верно?

— Да.

— Я тебя тоже. — Он коротко улыбается мне, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. — Тогда теперь давай поговорим о нескольких основных моментах. Ладно?

— Конечно. — Я внимательно смотрю на него.

— Мы пройдем обследование. Я хочу видеть свежие анализы, прежде чем что-нибудь начнется.

— Согласна.

— Контрацепция? — спрашивает он, останавливаясь на светофоре.

— Я принимаю таблетки.

— Смотри на меня, Аллегра, — его тон чуть заметно меняется, и я улыбаюсь. Это полностью отвечает моему вкусу. Я смотрю ему в глаза и повторяю то, что сказала.

— Прекрасно. Не прячься от меня. Я не позволяю. Правило номер один, если хочешь.

Я киваю и смотрю на его профиль, который освещается и затемняется в ритме проплывающих мимо уличных фонарей.

— Поняла. Каковы другие правила?

Я рассчитываю на целый каталог правил, но у нас достаточно времени. Сложные договорные соглашения сейчас в моде, а нам все равно потребуется как минимум пятнадцать минут, чтобы добраться до моей квартиры. Чем «круче» так называемый Дом, тем более подробный свод правил. По крайней мере, мне так кажется.

Он бросает на меня взгляд, который я не могу понять.

— Ты не лжешь мне.

— Хорошо.

— Ты используешь стоп-слово, если тебе неприятно или становится слишком. Я никогда не восприму это превратно. Если ты не делаешь то, что я говорю, и не используешь стоп-слово, я воспринимаю подобное поведение, как сопротивление. А сопротивление влечет за собой наказание.

Я чувствую, как внутри все сжимается в предвкушении, и мне приходится контролировать себя, чтобы не застонать.

— Хорошо. Дальше?

— Ты не прикасаешься ни к кому другому. Я, кстати, тоже.

— Нет проблем.

— Последнее и самое важное правило...

Уже последнее правило? Это всего четвертое.

«Ничего себе, —думаю я, — не много».

Я чувствую еще бо́льшую уверенность в том, что он не какой-то там подражатель.

— Уважение, — продолжает он, — я требую всегда и везде уважительного поведения. Дерзость тоже будет наказываться, а также использование прозвищ и различных животных. Ты можешь называть меня «Сэр», или «Господин», или просто «Роберт». Знаешь, «Мастер», «Хозяин» — я не приверженец этой зацикленности на терминологии Темы. Делай так, как тебе удобно. Но всегда почтительно. «Робби» и «милый» в нашем контексте не приемлемо. Это ясно?

То, что он говорит, звучит естественно и легко, ненаигранно. Его голос звучит спокойно и расслабленно, и все же я слышу в нем серьезность и строгость.

— Абсолютно ясно, — отвечаю я, желая поцеловать его.

Он определенно не является ни «ходоком» по соответствующим заведениям Темы, ни «псевдо», поддавшимся очередной причуде. (Примеч.: Тема — В БДСМ сообществе синоним понятия БДСМ).

— Твои правила? — спрашивает он и улыбается мне.

— Я не экстремальная мазохистка, — говорю я, нервно потирая свои бедра руками. — Я испытываю удовольствие от боли лишь до определенного предела, меня больше вставляет унижение. Мой болевой порог не так высок, как хотелось бы многим садистам. Сеансы исключительно избиения — это четкое «нет». И если меня бьют, я не хочу никаких длительно остающихся следов. — Роберт кивает и просит меня продолжить. — Никакой крови, никакой мочи, никакого кала. Ролевые игры и пет-плей — скорее исключение. (Примеч.: Пет-плей — одна из широко распространенных в БДСМ ролевых игр. В ней нижний партнер принимает на себя роль животного и, как животное, на время игры лишается того, что дозволено человеку, освобождаясь при этом и от ответственности. Это — частный случай игровой деперсонализации, когда удовольствие партнерами получается именно от изменения образа мышления).

— Меня это тоже не заводит.

— Хорошо.

— Все?

— Остальное — вопрос переговоров. Так сказать. Или хочешь обсудить тонкости дозволенного прямо сейчас?

— Мы оставим это на попозже.

— А как насчет твоих исключений?

— Моих исключений? — Роберт смеется, а затем хмурится. — Классический бондаж — это путанье с веревками — скорее больше раздражает, чем возбуждает. В остальном — ни лак, ни кожа, ни латекс не заводят меня особо. Я люблю обнаженную кожу.

— Пожалуйста, останови, — тихо говорю я, уставившись на его профиль.

Он удивленно приподнимает брови. На это он не рассчитывал. И все же немедленно удовлетворяет мою просьбу. Тест сдан.

Когда машина останавливается, он поворачивается ко мне.

— Почему? — спрашивает он, и его пристальный взгляд пронизывает меня насквозь.

— Я хотела бы поцеловать тебя, — говорю я, добавляя, — если можно.

Его зубы сверкают в полутьме, когда он улыбается, и затем я чувствую, как он кладет руку мне на затылок.

— Иди сюда, — шепчет он, притягивая меня ближе.

Глава 3

Я прячу конверт в свою сумку и обуваюсь. Вспоминаю о последних двух неделях, о встрече с ним. Рядом с ним я смеюсь — думаю, у него есть чувство юмора. В нем нет этой мелочной, своенравной и заученной строгости. Если я ему что-нибудь рассказываю, его взгляд сосредотачивается на мне, он полностью концентрирует свое внимание, не позволяя ничему отвлечь или помешать. В ответ он ожидает такой же концентрации от меня, и я должна признать, что для меня это тяжело. Мой взгляд снова и снова ускользает, блуждая по помещению, или останавливается на моем напитке.

Я слышу его тихое предупредительное «Аллегра», когда отвлекаюсь или теряю фокус. Он улыбается, когда произносит мое имя. Я качаю головой, удивляясь сама себе, и в то же время спрашиваю себя, когда в последний раз встречала мужчину, который так заводил меня, как Роберт. Должно быть, это было много лет назад.

После окончания моих последних отношений, я почти разочаровалась в мужчинах. Мимо меня проходили толпы полных идиотов, один хуже другого. Мне пытались указывать, когда и что мне есть, демонстрировали высеченные в камне правила, которыми предписывалось, когда и какие игрушки я должна была засовывать в себя, независимо от того, где я в данный момент находилась или что делала. Один из моих кавалеров на первой же нашей встрече недвусмысленно дал понять, что намеревается с вечера пятницы до конца субботы регулярно запирать меня в подвале. Пока он развлекается в тематических клубах. Следующий говорил что-то про ошейники, портупеи и пояс верности, которые я обязана буду носить круглосуточно. Он фантазировал о том, как в ночное время в постели будет связывать меня собачим поводком, чтобы я должна была разбудить его, если захочу в туалет. И он решал бы: разрешить мне пойти или нет. Я тогда очень быстро закончила свидание. Он не понял почему. Он даже не понял, почему сабмиссивная женщина вообще позволила себе завершить встречу. Он никогда раньше не слышал «нет». И он сказал, что я, скорее всего, совсем не являюсь настоящей рабыней. Я и не являюсь. Но я не собиралась объяснять ему разницу и очень вежливо пожелала ему удачи в поиске партнера. С Робертом у меня пока был только тот, один-единственный разговор в его машине.

На самом деле, я до сих пор не знаю, чего от него можно ожидать, но шестое чувство подсказывает мне, что мы совместимы. То, что он не говорит об этом, я действительно нахожу приятным и притягательным — особенно после тех мужчин, которых я встречала.

Взгляд на часы подсказывает мне, что нужно поторопиться — ненавижу быть непунктуальной. Бросаю еще один взгляд в зеркало. Мне нравится то, что вижу, и я покидаю квартиру.

За три минуты до назначенного времени я уже в баре, в котором мы познакомились. Роберт уже здесь и снова одет в джинсы и футболку. То, что этот бар имеет своего рода неписанный дресс-код, не интересует его вообще. Светло-серая, слегка заношенная футболка обтягивает его тело, и мне становится жарко. Она фантастически ему идет.

— Привет, — говорю я, падая в кресло напротив него. Я чувствую, что мое лицо сияет радостью.

— Привет, — отвечает он.

— Ты учился в Колумбийском университете? — спрашиваю я, указывая ему на грудь.

Он смотрит вниз и усмехается.

— Нет. Моя сестра училась в Колумбии. Она привезла мне эту футболку.

Он расслабленно откидывается на спинку стула и любуется мной. Официант, подошедший к нашему столику, прерывает досмотр. Он молча оценивающе смотрит на Роберта, держа устройство электронного заказа в одной и карандаш в другой руке.

— Воды, пожалуйста.

Официант кивает и ожидающе смотрит на меня.

— Мне тоже.

Опять скупой кивок, затем он исчезает. Роберт приподнимает бровь и пристально смотрит в спину уходящего официанта.

— Слишком невежлив? — тихо спрашиваю я. Роберт смотрит на меня и кивает. Без улыбки.

— Да.

Его взгляд держит меня в плену, и я чувствую искры, интенсивно потрескивающие между нами. Спустя вечность, он улыбается и говорит:

— Ты еще не заметила их, не так ли?

— Кого?

— Их.

Роберт кивает головой в сторону бара, и я скольжу взглядом по сидящим там людям. Когда замечаю их, я улыбаюсь.

— Тогдашний парень, очевидно, не был хорошим уловом. Она снова в поиске.

Я киваю и наблюдаю, как она флиртует с одним из «белых воротничков».

На этот раз она подготовлена лучше. Губы — красные, ногти тоже, платье — лиловое, сливово-лиловое. Она выглядит хорошо, лучше, чем в прошлый раз. У нее есть шанс, я вижу это по взгляду парня.

— Я долго наблюдал за тобой тем вечером. Ты даже не заметила. Потому что целиком и полностью можешь сосредоточиться только на одном человеке — по крайней мере, пока не разговариваешь с ним, не так ли? — Голос Роберта выталкивает меня из моих мыслей, и я смотрю на него не только из вежливости, а потому, что знаю, он этого хочет.

— Да.

— Это хорошо. Мне это нравится. Почему ты теряешь фокус, когда разговариваешь с кем-то?

Я смотрю мимо него, концентрируясь на точке над его правым плечом, и говорю:

— Я не знаю.

— Это называется эффектом закона Мерфи. — Он улыбается и берет мою руку. — Смотри на меня, когда говоришь со мной. (Примеч.: Закон Мерфи — шутливый философский принцип, который формулируется следующим образом: Все, что может пойти не так, пойдет не так).

Я прикусываю нижнюю губу, ловлю его взгляд и говорю:

— Пожалуйста, прости, Роберт. — Я делаю паузу, и он кивает, разрешая продолжать говорить, молча сообщая мне, что принимает извинения. Я тихонько прочищаю горло и продолжаю: — Я не знаю. Не знаю точно. Мне трудно одновременно выразить свои мысли вслух и сосредоточиться на одном человеке.

Он снова кивает и сжимает мою руку. Я чувствую, как мое тело реагирует на мои извинения. Все мышцы влагалища напрягаются и сжимаются, и я чувствую, как начинает увлажняться между ног. Моему телу все равно, что мы сидим здесь, в общественном месте. Такие детали никогда не интересовали мое либидо. Но извинение, которое я должна высказать в лицо сидящему напротив, заводит невероятно. Роберт слегка наклоняет голову и наблюдает за мной. Затем улыбается, и я знаю: он понял, что происходит у меня внутри.

— Прекрасно... — говорит он, ухмыляясь самой порочной и самой соблазнительной усмешкой, которую я когда-либо видела.

Официант приносит два стакана воды, и Роберт откидывается назад. Приподняв бедра, вытаскивает купюру из штанов и сразу же расплачивается за напитки. Я вспоминаю о конверте в сумочке, вынимаю его и вручаю Роберту. Он вопросительно смотрит на меня, и я говорю:

— Результаты анализов.

— Спасибо, — отвечает он, снова приподнимаясь в кресле.

Роберт вынимает листок бумаги из заднего кармана джинсов и передает его мне.

— Результаты анализов, — усмехается он.

Я разворачиваю листок и читаю, он открывает конверт и тоже читает.

Подняв взгляд и посмотрев на него, я понимаю, что он как-то по-новому смотрит на меня. С жаждой и вожделением. Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. Мне нравится, когда мужчины так смотрят.

— Прекрасно, — тихо говорит он, — ты все еще хочешь?

Я киваю и выдавливаю «да». На мгновение моя сабмиссивная сторона полностью перенимает контроль. Моя жажда покориться в присутствии Роберта неистово рвется на поверхность, она просто притягивается им, как магнитом. Требуется много сил, чтобы удерживать ее под контролем, запереть в уголке моей души, где она имеет отведенное ей место в повседневной жизни.

— Хорошо. Основные правила мы выяснили, не так ли?

— Верно.

Мне удается заставить себя посмотреть на него.

— Ты согласна с ними?

— Да, я согласна.

Я делаю глоток воды в отчаянной попытке охладить жар внутри меня. Он улыбается и ждет.

— Мы начнем медленно, у нас достаточно времени.

Я киваю, хотя не думаю, что у меня осталось время. Я хочу его, хочу немедленно затащить в свою квартиру, чтобы ощутить его руки на себе.

— Нетерпение просто написано у тебя на лице, Аллегра. Ты не можешь ждать, когда чего-то хочешь, не так ли?

— Да, — говорю я, — я жду неохотно.

— Кроме тех случаев, когда я заставляю тебя ждать.

— Да.

Его улыбка расслаблена и заразительна, и я наслаждаюсь этим моментом, зная, что все пойдет своим путем, зная, что он читает меня, как открытую книгу.

— Ты любишь Tease and Denial. (Примеч.: совокупность практик, основной упор в которых делается на недопущение или же на отсрочку во времени оргазма сабмиссива).

— Больше всего на свете... — улыбаюсь я.

Через два часа дверь моей квартиры закрывается позади нас, он обнимает меня и целует в первый раз за этот вечер. Его язык врывается в мой рот, когда он прижимает меня к закрытой двери. Я борюсь с желанием сбросить свои промокшие трусики и обвить ногами его бедра.

Он не позволит получить мне все так легко. Когда он заканчивает поцелуй, я дышу с трудом и радуюсь, что опираюсь на дверь.

— Оставайся, где стоишь, — говорит Роберт, делая несколько шагов по коридору.

Он заинтересованно заглядывает в комнаты через открытые двери, затем поворачивается ко мне. Мы смотрим друг другу в глаза с расстояния пяти или шести метров. Затем он незаметно кивает головой, указывая на пол. Я медленно опускаюсь на колени, заставляя себя продолжать смотреть ему в глаза. Влагалище сжимает похотливым спазмом, и в моем животе порхает целая тонна бабочек. Это ощущается так прекрасно и правильно, чувствую, как успокаиваюсь, потому что я в своей стихии. На своем месте. Как наркоман после ломки, который все-таки дорвался до наркотика. Я встаю на колени и сразу же чувствую кайф. Наркотик под названием «Сабмиссивность» не потерял своего действия даже после нескольких лет воздержания. Не для меня. Напротив.

— Молодец, — говорит он одними губами, беззвучно.

Я улыбаюсь, наслаждаясь похвалой.

— Иди сюда, — говорит он и делает соответствующий жест рукой.

Я становлюсь на четвереньки и преодолеваю расстояние до него, как учили: элегантно, изящно, похотливо. Мой первый Дом заставлял меня ползать на четвереньках до тех пор, пока я не овладела этим способом передвижения идеально.

Когда я доползаю до него, Роберт улыбается и встает на колени, чтобы поцеловать меня.

— Это было хорошо, — бормочет он мне в рот. — Это выглядит великолепно.

— Спасибо, — отвечаю я.

Он поднимается и показывает, чтобы я тоже встала. Правой рукой накрывает мой затылок, впиваясь в мои волосы, левую кладет мне на поясницу и притягивает ближе. Он целует меня с нарастающей страстью, долго, интенсивно, и я знаю, что мои губы слегка припухнут, когда он закончит.

Губная помада, скорее всего, почти исчезла, за исключением небольшого количества, размазанного по краю губ, и это выглядит сексуально и страстно.

— Сними свою одежду, — тихо говорит он, ожидающе прислонившись к дверному проему моей спальни.

Глава 4

Роберт улыбается, когда я, обнаженная, стою перед ним. Я вижу, что нравлюсь ему. Спиной вперед он направляется в мою спальню и дает мне знак идти следом. Я останавливаюсь между кроватью и стеной и смотрю на него, ожидая, скрестив руки за спиной.

Засунув руки в задние карманы джинсов, он, покачиваясь с носка на пятку, рассматривает меня. Ждет, когда я потеряю терпение? Что-то скажу? Я отключаю мысли. Мне они не нужны. Не сейчас, не при том, что грядет. Я наслаждаюсь ним, его внешним видом. У него трехдневная щетина, отчего он выглядит очень мужественным. Его глаза сверкают, а эрекция очевидна для тренированного глаза. Я нахожу его невероятно сексуальным и не могу дождаться, когда увижу обнаженным.

— Лицом к стене, — тихо приказывает он, и я поворачиваюсь так, как он требует, — упрись руками в стену. — Я прижимаю ладони к обоям на уровне плеч. — Сделай шаг назад и подними руки выше. Над головой.

Снова я, как завороженная, следую его указаниям, чувствую, что он стоит близко позади меня.

— Расставь ноги и встань на носочки. Ты должна опереться на стену только кончиками пальцев, — говорит он близко к моему уху, тихо, гипнотически.

Доминирование никогда не нуждается в громкости, наоборот.

Выглядит просто, но уже через несколько минут я понимаю, что эта позиция будет очень изнурительной. Все мое тело доступно для него, вынужденный изгиб спины подчеркивает мою задницу. Прекрасное положение, я думаю, будто специально созданное для наказаний.

Я вынуждена закрыть глаза, потому что предвкушение проносится через мое тело, как высокоскоростной поезд через узкий туннель. Чувствую тепло, исходящее от его тела слева от меня, и концентрируюсь на том, чтобы удерживать положение. Правую руку он кладет на мою спину, нежно лаская меня, кончиками пальцев двигаясь по лопаткам, по ребрам, вверх и вниз по позвоночнику. Роберт тщательно изучает мою спину, он не торопится. Потому что время работает на него. Если бы он делал это, лежа со мной в кровати — это был бы чистейшей воды ванильный секс. А так — это нежная мука, и я обожаю это.

Мышцы в икрах начинают болеть, а пальцы рук дрожать. И все же я наслаждаюсь каждой секундой. Левой рукой он скользит по моему животу, исследуя каждый сантиметр. Я не знаю, когда последний раз ощущала что-то такое же эротическое. Правой рукой хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову. Несмотря на то, что я стою на носочках, он все равно на полголовы выше меня — идеальный рост, чтобы целовать меня. Он немного поворачивает мою голову влево, фиксирует и целует меня, позволяя своему языку исследовать мой рот, и мягко прикусывает нижнюю губу, прекращая поцелуй. Проводит носом по моей вытянутой шее и лижет то место, где мой пульс бьется все быстрее и быстрее.

— Ты прекрасна, — говорит он мне на ухо, когда я начинаю поверхностно дышать.

Я не могу ответить, мне нужны все силы, чтобы удержать позицию. Когда кончиком указательного пальца он касается моего твердого соска в первый раз, я вздрагиваю, и мои ладони на секунду ложатся на стену. Отталкиваюсь в исходное положение и прикусываю губу, чувствуя, как беспорядочно я дышу.

— Что это было? — тихо спрашивает он, снова у самого моего уха. Я чувствую его дыхание.

— Прости, Роберт, — тихо отвечаю я, глядя в пол. Я смогла бы смотреть ему в глаза, только если бы моя левая рука была прозрачной.

Впервые я чувствую его руку на моей заднице, он ласково поглаживает ее, а затем еще более нежно шлепает. Он усмехается, когда я всхлипываю, скорее от испуга, чем от боли. Он это знает, и его это заводит. Левой рукой он скручивает мой левый сосок, то нежно, то жестко, и я больше не в силах подавить стон. Боль в икрах усиливается, пальцы снова начинают дрожать. Он становится позади меня, перебрасывает мои волосы через правое плечо и начинает целовать заднюю часть шеи, держа руки на моей груди.

— Роберт... — хриплю я, умоляя. Икры горят, бедра начинают дрожать, а желание и боль смешиваются в тот невероятный коктейль, который течет по моим жилам, как жидкое, пламенное счастье.

Он скользит рукой мне между ног, и я стону, когда ощущаю его пальцы в своей влажности.

— Ты течешь, — сообщает он, и я слышу улыбку в его голосе. Я чувствую, как он толкает в меня два пальца, и знаю, что проиграла. Я потеряна. Я снова там, где должна быть. Сабмиссивная часть меня счастливо разрывает кандалы и вырывается, приплясывая, на свободу — свободу, чье имя «Подчинение». Я чувствую глубочайшую умиротворенность внутри, и изможденная падаю на ступни, даже до того, как успеваю открыть рот, чтобы умолять. Этот крен, это движение навстречу, толкает его пальцы в меня глубже, и я стону. Он вытаскивает пальцы и говорит:

— Повернись, Аллегра.

Я опускаю руки, чувствую нарастающую боль и знаю, что совсем скоро она прекратится. Улыбаясь, я поворачиваюсь, и Роберт молча держит два мокрых пальца перед моим лицом. Я полностью слизываю свои соки с его пальцев, ощущаю знакомый, слегка солоноватый вкус и чувствую себя счастливой.

— Ты могла бы спросить, — говорит он, отдергивая руку.

Я киваю. Могла бы.

Мы смотрим друг на друга, и он ждет. Требовательно. Я нарушаю зрительный контакт, чтобы собраться, чтобы подумать о том, что сказать, и прочищаю горло.

— Я заслуживаю наказания.

— Заслуживаешь. Да.

— Тогда накажи меня, пожалуйста, Роберт.

Мне не так уж сложно сказать это. Я нахожусь в своем мире, где этот разговор является таким же нормальным и обычным, как диалог «привет-как-ты-супер-а-ты».

— Я сделаю это. Но не сегодня. Ложись.

Роберт ждет, пока я укладываюсь на кровать, и любуется мной, затем стягивает футболку через голову и расстегивает джинсы. Через несколько секунд, избавившись от своих туфель и носков, он ложится рядом со мной. На нем черные шорты-боксеры, которые не могут скрыть его эрекцию.

«Его тело действительно красиво, — думаю я. — Тренировки оправдывают себя, бесспорно».

Он высок и строен, весь вытянутый, идеально пропорционален. Никаких шести кубиков, этого нет, но для достижения такого эффекта много тренировок не потребуется.

Роберт кладет ладонь мне на живот, когда наклоняется и целует меня.

— Какие по́рочные инструменты ты предпочитаешь? — спрашивает он между двумя поцелуями, рукой снова блуждая по моему телу.

— Рука, паддл и хлыст, — шепчу я.

— Хорошо.

Он хватает мой подбородок и крепко сжимает его, поворачивая лицо, чтобы я смотрела на него.

— Удары по лицу? Да или нет?

— Да. Непременно.

— Это по-настоящему заводит тебя, верно?

Я киваю, насколько позволяет его хватка.

— Да. Удары по лицу имеют большой унижающий фактор.

Он улыбается и отпускает мой подбородок, продолжает целовать, пока я сражаюсь с собой — я хочу прикоснуться к нему, но не знаю, нравится ли это ему. Поэтому спрашиваю, затаив дыхание:

— Могу я прикоснуться к тебе?

Подняв голову, он смотрит мне в глаза, и между его бровей образуется резкая, задумчивая складка.

— Конечно. В принципе, ты всегда и везде можешь касаться меня. Иначе, какой во всем этом кайф, м-м-м? Если я не захочу этого, то скажу это четко и ясно.

Я замечаю, что его ответ вызывает у меня облегчение.

Многие доминантные мужчины получают часть своего удовольствия от того, что им всегда разрешено делать все, что угодно, но их тела, как правило, остаются табу для прикосновений и ласки.

Наш поцелуй углубляется, когда я начинаю поглаживать Роберта, чтобы познакомиться с его телом.

— План таков, — бормочет он мне на ухо, — мы узнаем друг друга, укрепляем обоюдное доверие, и только, когда будем уверены, что хотим этого, что ТЫ этого хочешь, что ТЫ можешь отпустить себя и получать абсолютное наслаждение, тогда более интенсивно посвящаем себя нашим особым предпочтениям. С построением доверия и знакомством, лично для меня, неразрывно связан нормальный секс. Мы разделяем это мнение?

— Да, — киваю я, — звучит, как хороший план.

— Тогда так и сделаем.

Он улыбается мне и просовывает руку мне между ног. Я развожу их автоматически, открываюсь ему, освобождаю для него поле деятельности. Когда он находит мой клитор, я закрываю глаза и стону.

— Ты громкая, не так ли?

— Хм... тебе это не нравится?

— Я обожаю это.

— О... хорошо...

Я пробираюсь рукой в его боксеры и наконец-то держу его член в руке. Из моего рта вырывается стон полной удовлетворенности, и Роберт громко смеется.

— Картина, достойная богов, — усмехается он и снова проталкивает в меня два пальца. — Ты выглядишь так, будто я положил тебе в рот кусочек твоего любимого шоколада. После месяцев воздержания от сладкого.

— Ох-х-х...

Я вынуждена затаить дыхание. Это чувство... изысканное. Роберт трахает меня пальцами, наблюдая, как я реагирую, и я знаю, что он запоминает каждую мою реакцию.

— Держи глаза открытыми, Аллегра. Смотри на меня.

Большим пальцем он гладит мой клитор, очень нежно, затем сильнее, и я едва могу сконцентрироваться на его члене.

Вдруг он убирает свою руку, оставляя меня лежать, тяжело дыша. Подпирает свою голову рукой и усмехается мне.

— Пожалуйста...

— Сама.

— Роберт, пожалуйста...

— Если хочешь кончить, тебе придется сделать это собственноручно, Аллегра. Я буду только смотреть.

Я разочарованно стону и просовываю свою правую руку между ног. Он с интересом смотрит на меня, он хочет что-то узнать. Я знаю это и ставлю огромный плюс в список положительного.

Когда мое дыхание учащается, он кладет руку мне на грудь и бормочет:

— Ты близко, не так ли? Ты близко, Аллегра?

— Да... да...

— Смотри на меня. Держи глаза открытыми. Смотри на меня.

Гипнотизирующий. Не терпящий никаких возражений. Когда мое тело напрягается, он улыбается и целует меня, позволяя выстонать оргазм ему в рот.

— Хорошая девочка, — шепчет он, прерывая поцелуй и стягивая боксеры. Я не смотрю туда, его взгляд удерживает меня в плену.

— А сейчас я буду тебя трахать, Аллегра.

Я не могу ответить, мне нужно дышать, усмирить бабочек в животе, насладиться предвкушением, упиваться до последнего гормона последствиями оргазма, чьи остаточные спазмы текут по моим венам.

— Да? — спрашивает он и перекатывается на меня.

Я могу только кивнуть.

— Скажи это, Аллегра. Я хочу это услышать.

— Да.

Глава 5

Я расслаблена и податлива, Роберт легко проникает в меня. Я глубоко дышу, пока он не оказывается до упора внутри меня, полностью игнорирую любые другие ощущения. Он сдерживается, заставляет себя замедлиться, давая мне время привыкнуть к нему. Но на этот раз мне не нужно время. Не сейчас. Бывают, конечно, дни, когда я наслаждаюсь подобным. Но сегодня не такой день. Мое тело, мой разум, все снаружи и внутри меня требует подчинения, я хочу, чтобы меня использовали, хочу, чтобы он удовлетворил себя мной, бесцеремонно взял то, чего вожделеет. Я шепчу ему на ухо, что у меня в голове, и он стонет.

— О, Боже, да... — бормочет Роберт.

Затем он начинает двигаться, дает мне то, в чем я нуждаюсь, берет то, чего жаждет. Я вцепляюсь в него ногтями, изменяю положение своих бедер так, чтобы он проникал глубже, и закрываю глаза. С каждым толчком я все глубже погружаюсь в мой мир, в мою вселенную, домой. Туда, где любая феминистка вскрыла бы себе вены. Туда, где секс вращается вокруг удовлетворения похоти мужчины, где желание женщины играет совершенно незначительную роль. Кайф, который мне дает покорность, ощущение, что тобой пользуются, стоят каждого пропущенного оргазма. А если мужчине более или менее случайно все-таки удастся затрахать меня до оргазма, тогда — я в раю. Блаженное чувство, которое захлестнет меня тогда, будет настолько интенсивным, что каждый раз я думаю, будто меня разорвет на части.

Сегодня не «райский» день. Но это не страшно. Это наш первый раз. Нам нужно время, чтобы сыграться друг с другом, это я знаю. Я чувствую его оргазм и улыбаюсь. Он использовал меня для своего удовлетворения. Я исполнила свою задачу и чувствую гордость за себя — на данный момент. Лучшее еще впереди, если Роберт знает, что делает. Если он и есть именно тот самый мужчина для меня.

Он выходит из меня и создает дистанцию. Так и должно быть, и он знает это, черт возьми, он это знает. Мне нужно это, чтобы полностью насладиться ситуацией, получить максимальный кайф. Он встает, снова надевает боксеры и смотрит на меня сверху вниз.

— Шлюха, — тихо говорит он таким тоном, будто действительно так считает. Я задыхаюсь, когда меня накрывает волна унижения, унося за собой. Драйв, только лишь от этого слова, взрывает фейерверк в моей голове, и я стону. Мне необходимо закрыть глаза и сосредоточиться на своем дыхании. Роберт стоит у кровати и любуется мной, позволяет мне насладиться полетом. «Черт, этот мужчина фантастичен», — думаю я, когда ко мне снова медленно начинает возвращаться ясное мышление. Когда дыхание снова нормализуется, он ложится ко мне и притягивает в объятия, убаюкивая на своей груди. Я чувствую его губы у себя на лбу и улыбаюсь. Идеально.

— Шлюха, — снова говорит он, и я могу чувствовать его улыбку.

Я блаженно вздыхаю и прижимаюсь ближе к нему. Я не хочу говорить, еще нет. Мы молчим несколько минут, давая себе время снова спуститься на землю. Как можно мягче.

— Если облечь в слова — это жирное «да», верно? — спрашивает он, и я киваю. Абсолютно.

— Станет ли «да» еще больше, если тебя связать? Ослепить?

— М-м-м. Большое, огромное «да».

Роберт кивает. Что означает: взято на заметку. Мне становится жарко от мысли, что когда-нибудь он сделает это со мной.

— Грязные разговоры? — спрашивает он, поглаживая мне спину.

— Мне всегда мало, — бормочу я и начинаю со своей стороны нежное исследование своими пальцами.

— Я думаю, — вздыхает он, — нам будет очень весело друг с другом...

— О, да. Я уверена.

— Последний вопрос на сегодня, — бормочет он и кладет руку мне на задницу, — анальный секс?

— Да. Мне нравится.

Он игриво шлепает меня по заднице и шепчет:

— Хорошая девочка.

— Я знаю, — улыбаюсь я и закрываю глаза.

Следующим вечером я жду Роберта в баре. Он написал смс, что опоздает на несколько минут. Бабочки в животе порхают, как сумасшедшие, ожидание щекочет, словно пузырьки шампанского. Дверь открывается, и в помещение входит Мелинда. Она оглядывается и находит меня. Направляется ко мне, широко улыбаясь.

— У Аллегры свидание, — замечает она, притягивая меня в объятия. Целует в левую щеку, в правую, затем снова в левую. Она держит меня за плечи и внимательно рассматривает с головы до ног.

— Привет, Мелинда.

— Кто это?

Я театрально вздыхаю и смотрю в потолок, взывая о помощи.

— Давай, выкладывай. Это платье ты всегда надеваешь, если у тебя свидание. Это твое «трахни-меня-я-готова» платье.

— Сделай мне одолжение, хорошо? Заткнись, дорогая.

— Выкладывай. В противном случае я останусь здесь и буду подглядывать за вами... — усмехается она и садится рядом со мной на барный стул.

— Новый. Хороший, — покорно сообщаю я. Против Мелинды никто не устоит. Особенно, если вы прилагаете все усилия для того, чтобы запереть свое покорное «я».

— То, что тебе нужно?

Мелинда знает о моих наклонностях — которые не разделяет — и всегда немного беспокоится обо мне. Один из моих короткосрочных кавалеров однажды проговорился Мелинде, будучи уверенным, что она тоже... ну... в нашей команде. Mелинда тогда вытянула из меня полное и всеобъемлющее признание, с помощью огромного количества алкоголя и Мэгги Джилленхол из фильма «Секретарша».

— Да, именно то, что мне нужно. А теперь исчезни. Он будет здесь с минуты на минуту. Я не хочу, чтобы...

— Понимаю, понимаю. Тогда я поохочусь в другом месте. Может, попробую тот новый бар через две улицы.

— Подожди-ка. Поохотишься? А что с Себастьяном?

— Послала, вчера. К сожалению, полный ноль в постели. Сначала я думала, ну, он взволнован, это новое, нам нужно немного времени, пока мы... но даже через три недели это было катастрофическим. Плохо. Неудовлетворительно. Просто дерьмово. Мы не совместимы.

— Я сожалею.

— Мелочи, Аллегра.

— Новая игра, новая удача. Себастьян думал только о своем удовольствии. Он использовал меня, словно я долбаный кусок мяса. Мое удовольствие не имело для него значения.

— Привет, — говорит Роберт и кладет руку мне на спину, а затем наклоняется ко мне и целует в щеку. Его аромат вызывает у меня головокружение. Он замечательно слегка пахнет лосьоном после бритья — видимо, сегодня утром избавился от своей трехдневный щетины — и Робертом.

— Ох, привет! — говорит Мелинда и обворожительно улыбается ему. Затем бросает мне «огого, он горяч» взгляд.

— Я Мелинда, — продолжает она, протягивая руку Роберту.

— Приятно познакомиться. Роберт.

— Удовольствие полностью на моей стороне. Но, к сожалению, у меня встреча. Удачи вам обоим! Чао! — Мелинда посылает мне воздушный поцелуй, поворачивается и уходит.

— И Мелинда?.. — спрашивает Роберт, усаживаясь на барный стул, освобожденный Мелиндой, когда та уже находится вне пределов слышимости.

— Одна из моих давнейших подруг. Она здесь случайно в охоте за мужиками.

— А кто использовал ее, как кусок мяса?

— Парень по имени Себастьян. Вчера она послала его. После трех неудовлетворительных недель.

Роберт улыбается, наклоняется ко мне и шепчет мне на ухо:

— С тобой бы такого не произошло, не так ли, шлюха?

Меня моментально бросает в жар. Я чувствую, как краснею, а мое тело сразу же откликается на его слова. Роберт отстраняется и наслаждается моей реакцией.

— Шикарный прикид. Тебе идет.

— Спасибо. Я почти не узнала тебя. Ты выглядишь как-то по-другому.

Роберт впервые одет в костюм. Темно-серый, белая рубашка. Галстук.

— Я знаю, — вздыхает он, — нельзя было иначе. Но я не собираюсь носить его слишком долго. Сегодня у меня на уме что-то получше.

— Это угроза или обещание? — спрашиваю я, приподнимая брови.

— И то, и другое.

Бармен протягивает мне мой напиток и выжидательно смотрит на Роберта.

— Воды, пожалуйста. Ты пьешь? — спрашивает он, указывая на мой стакан, в котором налит безалкогольный коктейль.

«Ему не обязательно это знать», — думаю я. — «По крайней мере, не сразу».

—Точно. Я пью, ты рулишь, — усмехаюсь я и вставляю трубочку в рот.

— Ты дерзишь, — говорит он, глядя на меня этим своим особым взглядом.

— Да. И сознательно.

Роберт смеется и наиграно строго качает головой.

— Мне нравится.

— Я знаю, Роберт.

Он немного ослабляет свой галстук, и мне спонтанно приходит в голову несколько идей, что можно провернуть с этой вещицей. Как будто читая мои мысли, Роберт ухмыляется, берет стакан воды из рук бармена и говорит:

— Позже. Никуда это от нас не денется.

Он делает глоток воды, затем берет коктейль из моей руки и нюхает его. Улыбается и отдает мне назад.

— Очень сильный микс, да?

Я прикусываю губу, чтобы скрыть свою улыбку.

— Ты не лжешь мне, Аллегра, помнишь?

Его глаза становятся темнее, и мы приближаемся к «зоне».

— Я не солгала тебе. Я никогда не говорила, что пью алкоголь. Ты просто это предположил.

— Теперь ты будешь придираться к словам?

Роберт кладет ладонь на мое бедро, слегка сжимая. Я ничего не говорю, позволяя его словам, его прикосновению воздействовать на меня.

— Аллегра?

— Нет. Роберт.

Тихо, почтительно. Я в «зоне». Я свободна.

Глава 6

— Привет, Аллегра!

Чей-то голос вырывает меня из интенсивного зрительного контакта с Робертом, и я на секунду раздраженно закрываю глаза.

Кем бы ни был тот, кто помешал, у меня возникло жгучее желание оторвать ему башку. Я поворачиваю голову направо и вижу парня в деловом костюме, который сливается своей бесцветностью и неприметностью с серой массой себе подобных в этом баре. Лицо кажется смутно знакомым, но я не могу его вспомнить. Я чувствую, как Роберт убирает руку с моей ноги и немного выпрямляется. Он облокачивается о барную стойку и с интересом наблюдает за происходящим.

— Привет, — говорю я, потому что вежлива. И как раз именно сейчас нахожусь в «зоне», где с изысканной приветливостью и уважением встречаю каждого мужчину. Я роюсь в своей памяти, но не могу вспомнить, где видела этого парня раньше.

— Я думал, что мы сможем продолжить нашу беседу, незаконченную на днях.

Он умоляюще смотрит на меня водянисто-голубыми глазами. Щенячий взгляд.

Мне не особо нравятся мужчины, которые умоляют женщин. В моем мире только одна сторона может умолять, и это я.

— Нашу беседу на днях... — повторяю я и прищуриваюсь, усиленно пытаясь вспомнить.

— Ты разговаривала с ним, а потом пошла в кафе напротив, выпить молочный кофе, — подсказывает Роберт и усмехается.

— Да, точно. Надеюсь, у тебя не было никаких проблем... из-за этого.

Парень переводит оценивающий взгляд на Роберта. Тот пожимает плечами и берет свой стакан воды со стойки.

— Пожалуйста, — говорит он, вставая и жестом указывая на свой табурет, — не стесняйся. Я жду тебя там. — Он наклоняется и шепчет мне на ухо: — Веселитесь. Если он прикоснется к тебе, я перекину тебя через колено.

— Но...

Я с недоверием смотрю на Роберта, когда он подмигивает мне и садится за соседний столик, откуда прекрасно может за мной наблюдать. Жар простреливает мне между ног, и я в замешательстве. Перспектива быть наказанной — это, с одной стороны, соблазнительно, но с другой стороны я совершенно не хочу, чтобы этот парень прикасался ко мне, не важно где и как. Но это игра, где, понятное дело, мы оба — и Роберт, и я — выйдем победителями.

Если парень меня не тронет и мне удастся отделаться от него, Роберт похвалит меня и вознаградит таким образом, что, конечно же, ему самому будет очень приятно.

Если же напротив сидящий мужчина коснется моего тела, Роберт накажет меня, станет оскорблять достоинство и унижать, пока из моего носа не потекут сопли, и я не зальюсь слезами. Это были его слова.

— На чем мы остановились? — спрашивает мой собеседник и манит бармена.

Понятия не имею, поэтому ничего не говорю. Лучше помолчу. Я хочу вернуться к Роберту, обратно в «зону».

— Я возьму «Куба Либре» и «Космополитен» для нее, — говорит парень, и я открываю рот, чтобы выразить протест, но еще до того, как успеваю произнести хоть слово, он успокаивающе кладет руку на мою. — Я угощаю, это само собой разумеющееся.

Я отдергиваю руку и смотрю на Роберта, который сидит в кресле, полностью расслабленный и, забавляясь, ухмыляется. Подняв руку к груди, показывает мне пять пальцев.

— Пять по заднице, — произносит он одними губами, и мне приходится приложить все силы, чтобы не застонать вслух. Я пытаюсь сосредоточиться на своем соседе и тихо благодарю за угощение.

— Этот тип твой парень? — спрашивает он, махнув головой в сторону Роберта.

— Да, — говорю я, — да, он — мой парень.

— Он твой парень и позволяет тебе сидеть и разговаривать с другим мужчиной в баре?

Подобное явно выходит за рамки воображения этого клерка.

«Ты заговорил со мной, ты, полный придурок», — думаю я. — «Сидеть с другим мужчиной в баре… До тебя только сейчас дошло, что у меня может быть парень? М-м-м?», — Но я воздерживаюсь от такой грубости. Это не мой стиль. «Кроме того, — признаюсь сама себе, — я первая начала флиртовать с ним». И я действительно немного перегнула палку. Чтобы спровоцировать Роберта, чтобы протестировать, как он отреагирует. И отреагирует ли вообще.

— У него есть свои причины, — загадочно отвечаю я, пожимая плечами.

— И какие?

Было ясно, что он будет спрашивать. Я могла бы сменить тему, ответить что-то уклончивое, но, сказав правду, я быстрее избавлюсь от него.

— Ему нужна причина, чтобы наказать меня, — беззаботно говорю я, как будто рассказываю о своей кузине, пишущей докторскую диссертацию.

— Что? — Клерк широко открывает глаза и непонимающе смотрит на меня.

— Это часть игры.

— Игры, — эхом отзывается он, исподтишка взглянув на Роберта, и нервно поглаживает свой сливово-лиловый галстук.

— Угу, — отвечаю я, с благодарностью принимая коктейль. Мне не нравится «Космополитен», но с тех пор, как на экраны вышел сериал «Секс в большом городе», кажется, мужчины думают, что это самый что ни на есть женский коктейль.

— И как выглядит эта игра?

— Если ты прикоснешься ко мне, он перегнет меня через колено.

— О, — говорит парень, — прикоснусь? Что-то в этом роде?

Он касается моего колена и снова косится на Роберта, который улыбается и одними губами произносит:

— Плюс пять.

— Он сказал «плюс пять»? — спрашивает клерк, и его лицо покрывается пятнами. Я киваю и делаю глубокий вдох. — Ого, это довольно сексуально... Это что-то типа «50 оттенков серого»?

— Нет. Он не богат и не повернутый. И я не настолько глупа, как главная героиня.

— Хм, понятия не имею, я не читал. Бывшая подружка рассказала мне об этом.

— Ах, вот как.

Лениво, незаинтересованно. Максимальное хамство, на которое я способна.

— Должен ли я уйти? — спрашивает он, покручивая бокал для коктейля в руке.

Отличная мысль, мальчик. Оказывается, он сообразителен.

— Это было бы очень любезно, спасибо. И спасибо за напиток.

Он встает и протягивает мне руку. Я автоматически пожимаю ее — это рефлекс. Мой собеседник пользуется случаем и берет то, что так отчаянно ищет — физическую близость к женщине. Он притягивает меня в объятия, коротко прижимает к себе и клюет поцелуйчик в щечку.

— Всего хорошего, Аллегра, — искренне говорит клерк, и я, глядя поверх его плеча, смотрю на Роберта — он приподнимает брови и смеется. Смирившись с неизбежным, я вырываюсь из объятий, беру мерзкий «Космополитен» и свой безалкогольный напиток и направляюсь к Роберту. Взгляд, которым он смотрит на меня, когда я приближаюсь, вызывает настоящий взрыв бабочек в моем животе.

— Садись, — говорит он, указывая на кресло напротив. Я молча занимаю место и расправляю плечи. Глаза Роберта блестят, и я поставила бы десятку на то, что у него встал. К сожалению, я не могу это ни увидеть, ни пощупать. — Понравилось? — спрашивает он, кивая головой в направлении бара.

— Что? — спрашиваю я, вспоминая, что должна смотреть на него.

— Позволять обнимать себя чужим мужчинам. Позволять прикасаться к себе.

— Нет, — говорю я, чувствуя, что краснею. Это стоит всех моих сил — не опускать голову.

— Действительно? — голос Роберта сочится сарказмом. — Выглядело похоже.

— Мне это не понравилось. Я не хотела, чтобы он прикасался.

Я знаю, на моем лице мольба, и знаю, что совершила точную посадку в «зоне»

— Но он прикасался к тебе. Несколько раз. Он даже поцеловал тебя.

— Да, он это сделал.

— И это значит?

— Ты накажешь меня.

— Да, Аллегра. Я это сделаю.

Его голос — чистой воды обещание, и в это мгновение я верю, что этот мужчина даже может заговорить меня до оргазма.

Два часа спустя я открываю дверь своей квартиры, торопливо, нервно, в предвкушении. Я чувствую его спинным мозгом, он стоит вплотную позади меня, его руки покоятся на моей заднице.

Как раз тогда, когда, наконец, мне удается вставить ключ в замок, он хватает меня между ног. Я стону, упершись лбом в дверь квартиры.

— Хочешь остаться здесь? — шепчет он, поглаживая меня через трусики. Я знаю, что теку. Не могу дождаться, чтобы закрыть дверь между нами и остальным миром. — Мы можем превратить это в общественное бичевание, — предлагает он, и я могу четко слышать веселье в его голосе. Ему нравится то, что он делает со мной.

— Нет, пожалуйста, — хриплю я и нахожу в себе силы, чтобы все-таки открыть дверь. Роберт толкает меня в квартиру, находит выключатель и закрывает за собой дверь.

— Стой, где стоишь, — говорит он, направляясь в ванную. Я вижу, как вспыхивает свет, и удивляюсь, что он там делает. Я слышу, как он открывает шкафчики, открывает и закрывает коробки и шкатулки.

— Что ты ищешь? Может быть, я могу подсказать, где это найти? — спрашиваю я, раздумывая, не пойти ли к нему. Но мое покорное «я» удерживает меня. Он сказал оставаться на месте.

— Я уже нашел, спасибо, — отвечает Роберт, когда выходит из ванной. Ни с чем. Я удивлена, но не спрашиваю. Я смотрю в пол, ожидая, что он даст распоряжение.

— Ты все еще там, где я оставил тебя... — бормочет он и кладет руку мне на шею, давая поддержку, пока целует меня, очень нежно и осторожно. — Ты очень послушная, Аллегра. Я ценю это.

Он раскрывает другую ладонь и протягивает ее мне.

— Сделай себе хвост. Конский хвост.

Я вижу на его ладони резинку для волос и беру ее. Через несколько секунд мои волосы собраны в хвост, который Роберт сразу же наматывает на кулак. Он оттягивает мою голову, и мне становится жарко. Я чувствую полную ожидания пульсацию между ног, ощущаю, что мои соски затвердели и явно выделяются сквозь ткань платья. Я чувствую его губы на своих, открываю рот и впускаю его язык, целую его, страстно и настойчиво, позволяю себя целовать, покорять, отдаюсь ему вся, целиком и полностью.

Свободной рукой он гладит меня по спине, спускается к заднице и сдавливает.

— В гостиную, — говорит Роберт, прерывая поцелуй.

Я молча иду впереди него, облизывая губы. Смакую его вкус, все еще ощущаю его жар. В центре комнаты я останавливаюсь, а он осматривается. Повернувшись к нему лицом, я наблюдаю, как он снимает пиджак и аккуратно кладет его на спинку дивана. Расстегивает манжеты рубашки, сначала левый, затем правый. Когда он нарочито медленно закатывает рукава, я замечаю, что уже глубоко дышу через рот. Возбуждение прокатывается через мое тело, ослабляя колени и вызывая бешеное сердцебиение.

— Повернись.

Я сразу подчиняюсь и чувствую, как он подходит со спины, чувствую его дыхание на своей шее, поцелуй в плечо.

— Вперед.

Сделав два шага, я оказываюсь возле журнального столика и останавливаюсь.

— Наклонись. Руки на стол. Ноги раздвинь.

Вцепившись руками в столешницу, краем глаза я вижу свое отражение — экран телевизора отражает наши действия. Я вижу, что Роберт стоит позади меня и смотрит на мою оттопыренную задницу. Кладет руку на нее, гладит меня через платье. Затем берет юбку и задирает ее. Подцепив пальцами трусики, щелкает резинкой. Боль от этого не сильная, но на мою оголенную, выставленную напоказ душу она оказывает действие, как удар хлыстом.

— Тридцать ударов. Рукой. Сегодня мы используем «зеленый», «желтый» и «красный». И я хочу услышать правду, когда буду спрашивать. Слишком не зарывайся. Ты это поняла?

— Да, Роберт.

— Очень хорошо.

Первые пять ударов почти нежны, но затем интенсивность быстро увеличивается. Гормоны мчатся по моим венам, уровень адреналина неуклонно растет. Боль хороша, так бесконечно хороша. Он бьет не слишком сильно, но, тем не менее, я знаю, что его рука будет болеть так же, как и мой зад.

После десяти ударов он делает перерыв.

— Цвет, пожалуйста?

— Зеленый, — хриплю я.

— Тащишься от боли, шлюха? — спрашивает Роберт и снова бьет. Сильнее. Я вскрикиваю, сила его удара подталкивает меня вперед. — Ты не хочешь мне отвечать, сучка?

— Хочу... да... я...

Новый жесткий удар затыкает меня, вырывая из горла лишь короткий всхлип.

— Что с тобой? С парнем в баре ты же могла говорить. Полными предложениями. Я жду, Аллегра.

Во всем этом гормональном хаосе я пытаюсь вспомнить, о чем был вопрос. Какой был вопрос, черт побери?

— Да, я... тащусь от боли, Роберт, — выдавливаю я, когда вспоминаю, о чем он спрашивал.

Следующие удары сыплются быстро и сильно, и я чувствую, как глаза наполняются слезами.

— Цвет?

— Зеленый, Роберт.

— Хорошо.

Последние десять ударов настолько сильны, я едва могу поверить, что он бьет, используя только руку. Она, должно быть, ужасно болит. Роберт тяжело и быстро дышит. Напряжение и возбуждение заставляют его тихо стонать. Он кладет ладонь на мое плечо, поднимает меня на ноги и разворачивает. Улыбаясь, вытирает слезы с моих щек. Его губы накрывают мои, и он целует меня мягко и нежно.

— Молодец.

— Спасибо. За комплимент. И за наказание.

Он кивает и указывает на пол.

— Встань на колени, шлюха.

Когда я опускаюсь вниз, Роберт наматывает мои волосы, собранные в хвост, на левую руку, а правой расстегивает брюки.

— Делай это усердно. Постарайся хорошенько.

В его голосе звучит невысказанная угроза, которая дарит мне невероятный драйв. Кожа на моей заднице горит огнем, а он запихивает член мне в рот. Он хорош на вкус, и я делаю все возможное, конечно.

— Хорошая девочка, — хвалит он меня и толкается мне в рот, медленно, наслаждаясь, позволяя мне его ублажать, а потом все быстрее, сильнее. Он сжимает кулак сильнее, кожа моей головы протестует, и легкая боль — намек на жестокость — возбуждает, как никогда ранее.

Роберт использует меня, использует мой рот, и я дрожу от вожделения, закрываю глаза и позволяю всему случиться. Когда он с громким стоном кончает, я глотаю его сок и чувствую себя, вероятно, самой счастливой женщиной в городе.

Глава 7

Я начисто вылизываю его, как учили, так, как пристало кому-то вроде меня. Он тяжело и прерывисто дышит, все еще не ослабив хватку в моих волосах. Он все еще в своем мире, наслаждается опьянением своей власти, смакует до последней капли. Я оставляю глаза закрытыми, замираю в этой медленно становящейся неудобной позиции и чувствую пульсацию между ног. Зад ужасно болит, и я испытываю огромное уважение к Роберту — способность так бить голой рукой требует практики и опыта. Следующие сутки каждый раз, когда буду садиться, когда не смогу подавить стон, я буду думать о нем.

— Аллегра, — голос Роберта просачивается в мой разум, его тон опасен. Я чувствую, как он слегка тянет меня за волосы, и, открыв глаза, смотрю вверх. Он взирает на меня — глаза прищурены, взгляд оценивающий. — Я позволил тебе прекратить? — спрашивает он, немного двинув бедрами.

Я чувствую его слегка опавший орган, лежащий на моем языке, и понимаю, что уже какое-то время больше не вылизываю его. Я закончила. По моему мнению. Но мое мнение здесь не учитывается. Я могла бы догадаться, не вчера родилась. Я сразу же возобновляю прерванную работу и интенсивно посвящаю себя его гениталиям.

— Аллегра! Я позволял тебе прекращать?

Тон Робера резок и суров, и он снова слегка тянет меня за волосы, подчеркивая сказанное.

— Нет, — выдавливаю я невнятно, ведь его член у меня во рту, и продолжаю облизывать его далее, более восторженно, чем когда-либо прежде.

— Только «нет» или что-то еще? — спрашивает он, толкаясь членом глубоко в горло, вызывая рвотный рефлекс. Я закашливаюсь.

— Пожалуйста, прости, Роберт, — мямлю я, удерживая член во рту.

— «Прости» за что? — спрашивает он, усмехаясь, а мышцы у меня между ног возбужденно сжимаются.

— Прости, пожалуйста, Роберт.

Медленнее, внятно, насколько это возможно.

— Ты не можешь или не хочешь говорить внятно и понятно, шлюха?

Позор и унижение потоком мчатся по моему телу, ставшему настолько восприимчивым к этим двум эмоциям. Я чувствую, что вскоре начну течь от похоти.

— Мне очень жаль.

Невнятно, сдавленно, но так глубоко искренне. Мне стыдно, что посмела так облажаться, проявила такую невнимательность. Чувство вины — это цветы моей вселенной, они распускаются на солнце унижения, глубоко посаженные единственным мужчиной, который смог распознать мои наклонности и дал урок, сформировал меня. Извинение, которое исходит из самых глубин души, чувствуется, как будто кто-то собрал цветы и возложил их у его ног. Но они вырастают снова и снова, всех форм и цветов.

— О, ты просишь прощения, Аллегра, действительно? За что именно? За то, что позволяешь трогать себя другим мужчинам или за то, что не сделала того, что было твоей задачей?

Опять он врезается членом в мой рот, вызывая рвотный рефлекс. Один раз, второй. Слезы наворачиваются на глаза, и я чувствую, как они стекают по моим щекам.

— За все.

Роберт замирает, глядя на меня, потом вытаскивает член из моего рта и отпускает мои волосы. Он молча взирает на меня с высоты своего роста, застегивая брюки.

— Мне жаль. Пожалуйста, прости меня. Это больше никогда не повторится.

Мой голос тверд, несмотря на слезы. Я не смотрю в пол, позволяю ему увидеть мои слезы. Знаю, что это его заводит — мой позор, моя открытая, распахнутая душа дарит ему огромное наслаждение. Затем он протягивает руку и помогает мне встать. Он ведет меня к дивану и садится, тянет за собой. Укладывет мою голову себе на бедра и гладит по волосам, массируя истерзанную кожу головы.

— Это было очень возбуждающе, — говорит он через некоторое время и вздыхает.

— Да, очень, — тихо отвечаю я.

— Остается выяснить только один вопрос.

— Какой?

— Ты заслужила свой оргазм, Аллегра? Скажи мне.

Я задумываюсь. Заслужила ли? Небольшая часть во мне не может поверить, что я серьезно размышляю над тем, заслужила ли я оргазм, но я закрываю эту дверь. Уверенно.

Рациональная, просвещенная, феминистская часть меня может валить куда подальше. Прямо сейчас.

— Нет, не заслужила, — отвечаю я и тихо стону, потому что уже наказываю себя этим.

— Почему нет? — спрашивает Роберт и кладет ладонь на мою истерзанную задницу.

— Я не смогла остановить его, чтобы он не прикоснулся ко мне. Я не заслуживаю награды.

— Но за это ты получила свое наказание и выдержала его с гордостью и достоинством, — возражает он, а я качаю головой.

— Я... я тебе плохо служила... я остановилась до...

Я уверена, что Роберт знает, как мне тяжело говорить это. Мой голос звучит неестественно глухо, и я чувствую вину. Я не заслуживаю оргазма, нет. Я вполне заслуживаю порки. Еще как минимум тридцать ударов.

— Но пока ты не остановилась, ты делала все очень хорошо. Ты привела меня к оргазму и проглотила каждую каплю.

Это тест, я знаю это.

— Ничего особенного, — бормочу я, — Так и положено. Я не заслужила награды за это.

— Просто, чтобы понять: ты точно отказываешься от того, чтобы я довел тебя до оргазма?

Черт. Теперь он загнал меня в угол.

— Нет, нет, ни в коем случае. Но... я не думаю, что заслужила. Действительно, нет. Мое поведение было... неподобающим. Конечно, если ты не согласен с этим и считаешь... тогда... я бы хотела, конечно же, чтобы ты... позволил мне кончить.

— Я так и считаю. — Я громко перевожу дыхание и улыбаюсь. — Молодец, Аллегра.

Роберт поворачивает меня так, чтобы удобно было поцеловать, и накрывает мои губы своими.

— Раздвинь ноги, — приказывает он мне в рот. Поцелуй начинается нежно, но быстро переходит в страстный, жгучий, и я чувствую мурашки по всему телу.

Он скользит ладонью по моему заду к влагалищу, гладит протяжными, настойчивыми движениями через ткань трусиков, и я начинаю извиваться.

— Не смей кончать. Поняла?

— Да, Роберт.

Просунув руку в мои трусики, он указательным пальцем кружит по чувствительной области вокруг моего клитора, не касаясь его. Я задыхаюсь и рефлекторно подаюсь тазом к его руке. Он продолжает ласкать, подвергая меня сладкой пытке, и я не могу спокойно лежать — не знаю, что мне делать с собой и своими чувствами.

— О... Боже, пожалуйста... — стону я, когда давление нарастает больше и больше, когда каждая клетка во мне кричит о разрядке.

— «Пожалуйста, позволь мне кончить», — усмехается он — или «Пожалуйста, остановись, иначе я кончу, хотя ты мне запретил»?

— Пожалуйста, остановись, — шепчу я, впиваясь ногтями в обивку дивана.

— Ты близко, Аллегра?

— Да, да, очень близко, пожалуйста, Роберт, пожалуйста, остановись...

Он убирает руку и улыбается мне. Мой взгляд устремлен на него, и я сосредоточена на своем дыхании. Когда оно выравнивается, он тихо говорит:

— Это было хорошо, Аллегра. Ты прекрасно воспитана. Мы будем еще работать над тонкостями. Это именно то, что мне нужно.

Я улыбаюсь и закрываю глаза, наслаждаясь близостью и теплом, которые он мне дает. Мое тело успокаивается, разочарование от отсутствия разрядки превращается в глубокое, длительное удовлетворение, которое приходит, когда мужчина, находящийся рядом, гордится мной. Я нащупываю его ладонь и переплетаю наши пальцы. Он позволяет это и улыбается мне, а затем откидывается на спинку дивана и закрывает глаза.

— Ты всегда называешь меня только по имени, — говорит Роберт через некоторое время, и я медленно киваю. — Почему? — спрашивает он. — Это необычно. Многие сабмиссивные женщины считают это чрезвычайно важным, чтобы найти свое место и, прежде всего, оставаться там.

Я пожимаю плечами и, открыв глаза, ловлю его взгляд.

— Мне не особенно нравится эта «хозяин-мастер» ерунда, как и тебе, я думаю. Это выглядит как-то слишком искусственно, будто это игра. Я могу придерживаться этого, если... — я запинаюсь, пытаясь найти правильные слова — ...если мужчина делает упор на это, конечно, но мне это не нравится. Я не считаю себя неуважительной, когда обращаюсь к тебе по имени. Звуки создают музыку, верно?

Он кивает.

— Я согласен. Для тебя это не игра?

— Нет, — отвечаю я, — я не ощущаю, что это игра. Я нуждаюсь в этом перехвате власти почти так же сильно, как в воздухе, чтобы дышать. Без этого я чувствую себя пустой и непонятой. Чего-то не хватает, понимаешь?

Роберт медленно кивает, склонив голову к своей руке, которая покоится на спинке дивана. Я чувствую, как он снимает свои туфли. Затем моя голова поднимается и опускается снова, когда он удобно размещает ноги на журнальном столике. Я смотрю влево и вижу, как он шевелит пальцами ног, что очень забавно. Роберт чувствует себя комфортно со мной, показывает это довольно открыто и этим делает меня счастливой.

— Ты практикуешь публично подобного рода передачу власти?

— Нет. Как правило, нет. Но это решаю не я одна.

Он обращает мое внимание на себя, и я снова смотрю ему прямо в лицо. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ — он знает, что я хочу сказать.

— Но вот здесь... — он делает круговой жест рукой, который охватывает всю квартиру, — ...здесь, да?

— Да. В тот момент, когда дверь позади нас закрывается, я нахожусь в твоем полном распоряжении — если ты этого желаешь.

— Игра в баре была допустима. Я вижу это правильно, верно?

— Да. Более, чем допустима. Никто же не заметил.

«Если бы я не сказала парню, что происходит», — добавляю я про себя и немного стыжусь.

Роберт устраивается поудобнее и кладет руку мне на шею.

— Асфиксия? — спрашивает он, и я невольно сглатываю. Я не отвечаю сразу, и он приподнимает бровь. — Я понимаю, что контроль дыхания только при определенных условиях, верно?

Я киваю и глубоко вздыхаю, что на самом деле заставляет меня напрячься, хотя он не душит.

— Только рукой, пожалуйста. Никаких вспомогательных инструментов, таких как ремни, веревки или полиэтиленовые пакеты. Я... Я хочу тебя видеть, когда ты... делаешь это. Лицом к лицу, так сказать.

— Хорошо. Нет проблем. Тебе нравится воск?

— Да, очень даже.

— Зажимы?

— М-м-м, не очень, но могу это вынести.

— Хорошо воспитана, я же уже говорил, — усмехается он, продолжая: — Плаги, вибры?

— Зависит что именно. Размер имеет решающее значение.

— Ты когда-нибудь носила яйцо?

— Яйцо? Нет, я так не думаю.

— Тебе понравится. При случае я приобрету его и принесу с собой.

Такой случай представляется быстро, потому что на следующее утро, когда сижу в своем кабинете, я получаю сообщение от Роберта: «Яйцо купил. Сегодня вечером, в 8 часов, у тебя?».

Меня сразу же бросает в жар. Ягодицы начинают болеть еще больше, и я чувствую неистовое покалывание во влагалище.

«Да, с удовольствием. Вся в предвкушении», — пишу я ответ и смотрю на часы. Только половина одиннадцатого. Знаю, день будет тянуться словно жевательная резинка. Я не вникаю в беседы своих коллег во время обеденного перерыва, а предвкушение растет от часа к часу. В половине четвертого я заканчиваю работу и еду домой. Принимаю душ и тщательно бреюсь, а затем сажусь на диван и щелкаю каналами телевизора. Но я не могу спокойно усидеть на одном месте, поэтому беру пылесос, убираю квартиру, навожу порядок, убиваю время домашней работой. По моему мнению, это неплохое решение, и квартира будет чистой. Мой взгляд падает на журнальный столик, и я вспоминаю удары, горящие ягодицы. После душа я рассматривала себя в спальне в большом зеркале и разглядела на заднице две отметины сливово-лилового цвета. Интересно, что Роберт скажет на это, если он вообще что-нибудь скажет. Пока он не мог знать, как отреагирует мое тело, что нужно, чтобы временно меня пометить.

Роберт — пунктуальность во плоти. В три минуты девятого звонит звонок, и я открываю дверь. «Джинсово-футболочный день», — думаю я и скольжу взглядом вниз по его телу. Дверь захлопывается, и он шепчет приветствие. Кладет ладонь мне на шею и мягко сжимает — очень собственнический жест, который никогда не потеряет своего особого воздействия на меня.

— Что ты думаешь о визите в наш бар? Мне хочется пива и сплетен. Понаблюдать за народом.

— Хорошо, — отвечаю я, немного неуверенно. Он же собирался делать что-то другое.

— Прекрасно. Гостиная, журнальный столик, штаны спустить. Ну, ты уже в курсе, верно?

Его усмешка соблазнительна, и я подчиняюсь немедленно. Когда я занимаю позицию, он свистит сквозь зубы.

— Сливово-лиловая. Ты отлично выглядишь. Мне это нравится.

— Мне тоже, — шепчу я.

Роберт поглаживает мою попу, спускаясь ладонью между моими ногами. Он дразнит меня, пока я не начинаю стонать, пока не начинаю течь. Чувствую, как он вставляет в меня два пальца, затем добавляет третий, и, когда начинает трахать меня ими, я начинаю судорожно глотать воздух.

— Роберт...

— Еще немного, и ты будешь готова, Аллегра. Тогда я остановлюсь, не волнуйся.

Я слышу смех в его голосе. Он вынимает из меня пальцы, и пару секунд ничего не происходит. Затем я чувствую, как он что-то засовывает в меня. Эта штука не так уж и велика, приблизительно как большой тампон. Может быть, немного толще. Он осторожно вводит ее и вытаскивает из меня пальцы.

— Встань прямо, — тихо говорит он, и я выпрямляюсь. — Ты что-нибудь ощущаешь?

— Нет.

— Походи туда-сюда.

Я напрягаю мышцы таза, чтобы не потерять эту штуковину, и прохожусь по гостиной. Никаких проблем.

— И?

— Я ничего не чувствую. Ощущаю, что там что-то есть, но в остальном все как обычно.

— Очень хорошо. Одевайся, мы уходим.

Глава 8

В машине мы обсуждаем музыку, звучащую из радио, и я ковыряюсь в компакт-дисках, лежащих в боковом отделении дверцы. Я громко смеюсь, когда в руки попадает детский диск.

— Что это такое? — спрашиваю я, помахав диском.

— Это... — отвечает он, усмехаясь, — ...здорово. Это любимый диск моей племянницы. Мы слушаем его, когда я забираю ее из детского сада. Я знаю наизусть все песни. Я даже был с ней на концерте. Она была в полном восторге.

Роберт утвердительно кивает и пытается сделать очень серьезное лицо.

— Ты забираешь свою племянницу из детского сада? — Неожиданно я нахожу это невероятно милым.

— Да, каждый четверг. Четверг — День дяди Робби. Мы также обедаем вместе по четвергам. В основном я приглашаю ее в ресторан. Ей не очень нравятся мои кулинарные способности.

— И куда вы идете?

— В «Радужный сад» или «Великую стену». Она любит китайскую лапшу, причем до безумия. Я поклялся себе, когда она в следующем году пойдет в школу, то больше никогда не притронусь к китайской еде. Больше никогда. Я уже более трех лет почти каждый четверг ем китайскую еду. Я действительно больше не могу видеть эту жратву.

— Жаль. Мне нравится китайская еда.

— Возможно, я сделаю исключение. Если ты очень мило меня попросишь.

Я смеюсь и открываю чехол компакт-диска.

— Ты действительно на полном серьезе хочешь сейчас это слушать?

— Конечно, — говорю я. — «Коровы, которые хотят пойти в кино», я думаю, это очень интересно.

— Забудь это. Водитель выбирает музыку. Пассажир молчит в тряпочку.

Роберт держит правую руку перед автомагнитолой и усмехается. Я смеюсь и убираю компакт-диск на место.

— Если только пассажиром не является девчушка лет пяти, посещающая детский сад, не так ли?

Он утвердительно кивает.

— Итак, радио?

— Радио.

— Ну что ж. Мы все равно почти на месте. Она дочь твоей сестры из «Колумбии»?

— Нет. Моей младшей сестры. В девятнадцать лет она забеременела, а отец Лотти испарился. Ей действительно приходится нелегко, и я поддерживаю ее, насколько это возможно.

— Малышку зовут Лотти?

— Лотта. Она называет меня Робби, а я называю ее Лотти. Это наш договор.

— Значит, ты... на семь лет старше своей младшей сестры?

— Точно. Выпускница «Колумбии» — суперзвезда семьи — на три года моложе меня.

— Медицина, не так ли?

Роберт вздыхает и пожимает плечами.

— В настоящее время она работает в больнице в Гонконге.

— Ты когда-нибудь был там?

— Нет. Меня не интересует Гонконг.

— Что же тогда интересует?

— В возрасте восемнадцати лет я с рюкзаком за плечами девять месяцев колесил по Австралии. Мы приземлились в Кэрнсе, а затем путешествовали вдоль Западного побережья вплоть до самого Мельбурна. Каждый день новая работа, новые люди. Мне понравилось. Мне бы еще хотелось объездить и остальную часть Австралии. Например, Восточное побережье, от Порт-Хедленд до Перт. Однако с этим придется подождать до выхода на пенсию. Так много отпуска нет ни у одного человека...

— Сколько это километров?

— Тысяча семьсот, приблизительно. Но не пешком, а на автобусе, останавливаясь где-нибудь, чтобы поработать, посмотреть достопримечательности, и снова отправиться в путь. Маршрут Кэрнс — Мельбурн был примерно в два раза длиннее.

Пять минут спустя Роберт паркуется, и я концентрируюсь на том, чтобы не дать яйцу выпасть при выходе из машины. Для меня пока еще смысл этой вещицы не совсем ясен, но я не спрашиваю. Он хочет, чтобы я его носила, поэтому я буду носить его. Существует Бог знает как много всего и похуже, что он может заставить меня носить. Например, ошейник. Я ненавижу эти штуки.

— Все нормально? — спрашивает он, когда берет меня за руку. Я киваю и иду с ним в бар.

Когда нам подают наши напитки, Роберт остается сидеть у барной стойки и притягивает меня себе между ног. В собственническом жесте кладет руку мне на задницу и страстно целует меня.

— Расскажи мне, как прошел твой день? — спрашивает он, засовывая свою свободную руку в карман брюк.

— Мой день? М-м-м, хорошо. Я была на работе и немного скучала. Было практически нечего делать.

— Что ты делаешь во время обеденного перерыва?

— М-м-м, мы часто ходим в кафе в торговый центр и едим там.

Это очень удобно — работать рядом с огромным торговым центром. Все необходимое я могу приобрести там, в обеденный перерыв или после работы, не тратясь за парковку.

— А сегодня?

— Сегодня я была с Джулией и Меллой в... а-а-а-ах...

Во мне вибрирует, сильно и бесконечно хорошо. Это ощущение безумно эротично и очень возбуждающе. Я ловлю себя на том, что выпучила глаза и прерывисто дышу через рот. Рефлекторно сжимаю бедро Роберта, иначе внезапно нахлынувшее всепоглощающее возбуждение сбило бы меня с ног. Роберт усмехается и отпивает глоток пива. Затем вибрация прекращается так же внезапно, как и началась, и я снова закрываю рот.

— Ты была с Джулией и Меллой?.. — спрашивает он как ни в чем не бывало.

Сглотнув, я на мгновение закрываю глаза. Я еще не в состоянии говорить.

— Аллегра?

— Извини, я... я...

Я смотрю Роберту в глаза, позволяя разделить со мной ощущения, которые проносятся сквозь мое тело.

— О, Боже, что это?

— Аллегра. Ты была с Джулией и Меллой, где?

Он непременно желает продолжить этот разговор, и я подчиняюсь его воле, прочищаю горло и говорю:

— Мы были в книжном магазине, а затем в MacBrian.

— В книжном магазине? Ты что-то купила?

— Да, я... о, Боже... — стону я, когда снова начинается вибрация. На этот раз она не прекращается, а Роберт выжидающе смотрит на меня.

— Ты что? — дружелюбно спрашивает он, но в его голосе подспудно слышится непреклонная твердость, которая меня так безумно заводит. Кривая моего возбуждения за секунды резко возрастает, и каждая клетка моего тела прсто кричит о потребности закрыть глаза, прислониться к Роберту и наслаждаться этими ощущениями. Но мне не позволено, я должна продолжать беседу, и подозреваю, что этот разговор будет настоящей борьбой с самой собой. Концентрация машет ручкой, и я чувствую это.

— Я... — с трудом выдавливаю я, — ...купила новую книгу Кэти Райх.

— Детектив, не так ли?

— Да.

— И о чем он?

— Роберт, пожалуйста, я...

Я тихо стону, закрываю глаза на две секунды и прикусываю губу. Он ничего не говорит. Взгляд, которым он смотрит на меня, достаточно красноречив.

— Речь идет о... судебном антро.... оххх... антропологе, которая... расследует случаи убийств. Либо в Канаде, либо... либо... а-ах... в Южной... Каролине.

— Северной Каролине.

— М-м-м?

Я больше не соображаю. Абсолютно. Все мое тело сосредоточилось на этом вибрирующем яйце во мне.

— Она живет в Шарлотт. Это в Северной Каролине.

— Ох... ты... читал книги?

— Да. Две или три. Не все. Ты читала что-либо из Несбё?

— Да. Все.

— Что ты думаешь о его книгах?

— Я... я...

Понятия не имею, что думаю о его книгах, я больше ничего не знаю. Мой мозг начисто вынесен, и я болтаюсь на грани кульминации, прямо посреди бара, с мужчиной передо мной, который точно знает, что происходит внутри меня, что творится со мной, который удивительнейшим образом толкает меня все дальше и дальше, который все сильнее и сильнее мучает меня.

— Ты... ты? — спрашивает он, одуренно развратно усмехаясь, тянет меня к себе и целует. Покончив с поцелуем, он шепчет мне на ухо: — Ты можешь спросить. Или попросить меня.

— Можешь ли ты его... пожалуйста... выключить, Роберт? — тихо спрашиваю я, глядя на его руку, в которой вижу пульт дистанционного управления.

— Попробуй еще раз, но на этот раз смотри на меня, Аллегра.

Тихо, настойчиво. Его рука сжимает мою, дарит смелость.

Я поднимаю глаза и повторяю свою просьбу.

— Нет, — говорит он и продолжает: — Так что с Несбё?

Ясное, уверенное «нет» — это именно то, что он задумал — вызывает у меня головокружение.

— Мне они показались... очень захватывающими и хорошо написанными...

Мне действительно стоит неимоверного напряжения, чтобы сосредоточиться на разговоре. Через секунду после того, как заканчиваю предложение, я чувствую, что вибрация становится немного слабее.

— Какая из них тебе понравилась больше всего?

— «Снеговик», я думаю. Это... — я глотаю стон от новой волны возбуждения, — ...я довольно давно читала.

— Привет, Аллегра.

Опять рядом со мной возникает мое «завоевание», и Роберт усмехается мне. Я вижу, как двигается его палец, и снова ощущаю вибрацию. Я цепляюсь за барную стойку и борюсь с желанием закрыть глаза.

— Вы часто здесь тусуетесь. Ваше любимое место?

— Хм... да. Твое... — «Дыши, Аллегра, — думаю я, — дыши!» — ...твое тоже, верно?

Боже, как мне избавиться от этого прилипалы, имени которого я до сих пор не знаю?

— Да. Я не откажусь от поиска так быстро. Однако сегодня здесь действительно смертельная скука.

«О смертельной скуке не может быть и речи», — думаю я и, взывая о помощи, смотрю на Роберта, который игнорирует меня и заказывает у бармена колу.

— Хочешь чего-нибудь? — спрашивает он, и мне хочется попросить его отвезти меня домой, вытащить эту штуку и вытрахать тот остаток мозга, который еще присутствует после этого вечера. Однако, как ни крути, это было бы неуместно, поэтому я просто качаю головой. Он смотрит на меня тем специфическим «предупреждаю, повторять не буду» взглядом. Я знаю, что это значит. Я должна говорить.

— Нет, спасибо, — выдавливаю из себя я, и меня вознаграждают улыбкой. — Может быть... м-м... еще придут девушки. Пока... еще рано, — говорю я приставучке, который все еще стоит рядом.

У этого прилипалы, очевидно, что-то вертится на языке и он, немного поколебавшись и три раза попытавшись начать, наконец-то обращается к Роберту.

— Ты на самом деле ее... эм-м... как же выразиться... наказал, потому что я коснулся ее?

«О, Боже. О, черт», — думаю я, обреченно прикрывая глаза. Среди всех, кто носит деловой костюм, я столкнулась с самым большим идиотом. Естественно, с моим-то счастьем.

Роберт на мгновение заметно удивляется, а затем начинает громко и сердечно смеяться.

— Она сказала это? — спрашивает он приставучку и совершенно не выглядит при этом злым или обиженным.

— Да, сказала.

— Очень интересно. Аллегра?

— Да, я сказала, — бормочу я, глядя в пол. Я не знаю, куда себя деть. К ощущениям, которые дарит мне яйцо, добавляются унижение, стыд и страх. Я крайне возбуждена и не могу найти вентиля, чтобы выпустить напряжение. Это бесконечно мучительно, и я знаю, что Роберт видит это и наслаждается каждой секундой. Все происходит, думаю, даже лучше, чем он планировал, благодаря приставучке и его любопытству.

— Почему ты интересуешься? — спрашивает он, удобно облокачиваясь о стойку и поигрывая пультом в руке.

— Интересуюсь Темой. Об этом не каждый день услышишь. Это секси. Ты действительно наказал ее или это была просто глупая шутка?

Приставучка, нужно отдать ему должное, упрям.

— Да, я это сделал. Без шуток.

— Ох, вау.

Приставучка смотрит на Роберта, как на супергероя, и тот улыбается в ответ.

— Видишь девушку в красно-черном платье там? — Роберт кивает в сторону. Приставучка смотрит и кивает. — Она одинока. И сабмиссивна. Попытай удачи.

— Что? Откуда ты это знаешь?

Роберт пожимает плечами.

— У меня безошибочное чутье. — Затем он обнимает мои плечи и говорит: — Аллегра же принадлежит мне. И я не делюсь.

Приставучка понимает намек и уходит. Прямиком к девушке в красно-черном платье.

— Правда? — спрашиваю я, прищурившись глядя на него.

— Конечно. Я действительно чувствую это. В противном случае я бы никогда не заговорил с тобой.

Я кладу ладонь ему на щеку и целую. Мне позволено, он не запрещал этого. Он отвечает на поцелуй и шепчет мне на ухо:

— Мы остановились на «Снеговике», не так ли?

— Да. — Я отстраняюсь, чтобы иметь возможность смотреть ему в лицо. — Могу ли я попросить... небольшой перерыв? Пять минут? Пожалуйста, Роберт. Пожалуйста.

Вибрация прекращается, и он улыбается.

— Эта вещица сенсационна, не так ли?

Я глубоко вздыхаю и киваю.

— Да, бесспорно.

— Ты выглядишь невероятно горячо, когда сражаешься сама с собой. И ты хорошо справляешься, Аллегра. Я доволен.

Я знаю, что ношу это яйцо не в последний раз публично. Роберту нравится это. И мне, должна признаться, тоже.

— Нашему приятелю улыбнулась удача, — говорит он после того, как мы долго смотрели друг другу в глаза, пока мое дыхание нормализовывалось, а возбуждение медленно утихало.

Я смотрю в ту сторону и киваю. Действительно.

— Почему ты рассказала ему, Аллегра?

Прочистив горло, я отвечаю:

— Потому что хотела поскорее избавиться от него. Я хотела к тебе.

Роберт улыбается и говорит:

— Допивай все, мы уходим.

Четыре многообещающих слова — четыре слова, полных обещаний. Обещаний, которые он непременно воплотит в жизнь.

Глава 9

Через несколько дней мы с Робертом договорились о встрече в его офисе. У него поздняя встреча, посреди которой он — «к сожалению, великому сожалению» — должен распрощаться, когда появится его попутчик. Обсуждаемый проект не вызывает у Роберта ни искры энтузиазма: мучительно скучный, ничем не примечательный и действительно ужасный, как сказал он мне.

Пунктуально в назначенное время я появляюсь перед пустой стойкой приема компании «Фишер и Грау, архитектура и градостроительство». Видимо, работающие там дамы уже завершили работу. Я оглядываюсь вокруг: холодная серо-белая элегантность, современность, прямолинейность, жесткость и эффективность сочатся из каждой детали интерьера. Дизайн XXI века в абсолютном совершенстве. Держу пари, что даже расположение комнатных растений рассчитано по особым формулам. Роберт в джинсах и футболке на самом деле совершенно не вписывается в обстановку — это типичный офис носителей деловых костюмов. И, конечно же, костюм должен быть от Армани. Или Dolce & Gabbana. Я понимаю, почему Роберт закатывает глаза, когда говорит о своей работе. Это не его мир. Я прислушиваюсь и слышу голоса, следую за ними и останавливаюсь перед открытой дверью. Комната для переговоров полна «белых воротничков». Роберт сидит у самой двери, расслабившись в кресле, внимательно прислушиваясь к тому, что коллега в «Армани» рассказывает, комментируя презентацию в PowerPoint. Он в джинсах и облегающей футболке, как всегда. Он надевает костюм только тогда, когда ему приходится выезжать на встречи за пределы фирмы, где это абсолютно неизбежно. Я уже и это знаю. Роберт скучает, прокручивая в пальцах шариковую ручку, а я любуюсь его профилем. Вчера он явно был в парикмахерской — позавчера волосы были намного длиннее. Его прическа выглядит, будто он основательно трепал волосы — думаю, мне нравится этот вид. Он не брился, и с трехдневной щетиной, которая так невероятно идет ему, он выглядит еще более неуместным. Хотя он носит приглушенные, ненавязчивые цвета, вся его внешность выделяется так же, как попугай среди стаи серых цапель. Он потирает пальцем свой прямой, точеный нос и усмехается. Он заметил меня. Роберт Каспари — градостроитель, B. Eng. (бакалавр в инженерии) — собирает свои бумаги, встает, бормочет вежливые извинения и уходит. Прямо ко мне. Мои колени подгибаются, потому что он так сияет, потому что он так открыто рад видеть меня.

— Привет, — говорит он, когда подходит, берет меня за руку и тянет к себе в кабинет.

«Р. Каспари, городской планировщик, B. Eng.» написано на табличке рядом с дверью, и мне очень любопытно, что же меня ожидает. Когда он открывает дверь и толкает меня в свой кабинет, я поражена. Жалюзи опущены, в комнате царит полумрак. На столе высятся груды документов и чертежей, интерьер — как и ожидалось — современный и функциональный. Роберт целует меня в щеку, предлагает мне стул для посетителей и садится на свое место.

— Дай мне еще две минуты. Или три.

— Сколько хочешь, — говорю я.

Роберт выключает компьютер, запирает несколько папок в ящик и допивает кофе.

— Оставайся сидеть, я скоро вернусь.

Он берет чашку и выходит из кабинета, и я могу спокойно оглядеться. В помещении не царит абсолютный порядок, но и хаоса нет. Можно сказать, что Роберт работает над несколькими проектами одновременно. Я слышу, как он возвращается, закрывает за собой дверь. Внезапно атмосфера кардинально меняется, и я нервно сглатываю образовавшийся в горле ком. Роберт молчит, стоя позади меня, а я концентрируюсь на его пустом кресле. Я чувствую, как мое дыхание углубляется, отмечаю, что мои пальцы цепляются за подлокотники стула. Я всхлипываю, когда он обхватывает мою шею ладонью. Он не сжимает, и все же этот жест захватывает мое дыхание, делает меня безвольной и бессловесной.

— Ты пунктуальна, Аллегра, — тихо говорит он, и я слегка киваю. — Хорошая девочка, — продолжает он, мою кожу начинает покалывать.

Он ничего не делает, абсолютно ничего, за исключением того, что говорит со мной этим особым тоном и держит руку на моей шее, и я чувствую, что теку. Я сжимаю ноги, бедра движутся будто сами по себе, поэтому я ерзаю на стуле. Немного, чуть-чуть, но от Роберта ничего не ускользает.

— Это тебя заводит, Аллегра?

— Да, — хриплю я, сглатываю под его ладонью и дышу через рот.

— Хорошо, — говорит он, — очень хорошо. Встань.

Он убирает руку, и я встаю. Роберт внимательно осматривает меня с головы до ног. Я собрала волосы в хвост и оделась в его стиле — джинсы и футболка.

Он хватает меня за хвост и тянет мою голову назад, целует меня, долго и упорно. Рукой я нащупываю спинку стула и опираюсь на нее, давая поддержку ослабевшим коленям. Когда он заканчивает поцелуй, я тяжело дышу.

— Пойдем, — говорит он и берет меня за руку.

— Куда? — спрашиваю я, и он улыбается.

— В бар, потом к тебе.

— В какой бар?

— В который мы всегда ходим.

Я закатываю глаза, вспоминая приставучку, который, несомненно, снова будет виться рядом со мной.

— Что это было? — интересуется Роберт, убирая руку с дверной ручки.

— Что? — спрашиваю я.

— Хочешь что-нибудь сказать, Аллегра?

— Нет, совсем нет.

— Что же тогда означал этот раздраженный взгляд?

— Ох... м-м-м... Я просто подумала о... о том парне, который почему-то всегда там, когда мы...

Роберт смеется, и его глаза вспыхивают. Затем он открывает дверь и тянет меня с собой.

Роберт как обычно садится у бара и позволяет мне рассказать, как прошел мой день. Не очень интересно. Договоров нет, и нам нечего делать. Я быстро закончила свой рассказ, и Роберт поведал мне о встрече, от которой я его так удачно избавила. Мне, в отличие от него, проект кажется интересным, и я внимательно слушаю его рассказ. Мне нравится то, как он говорит, как использует свои руки, чтобы подчеркнуть то, что сказал. В середине фразы Роберт, который сидит лицом к двери, начинает усмехаться и перебивает сам себя:

— Твой друг здесь, Аллегра.

— Он с недавней девушкой?

— Нет. Он один. И он в поиске.

Я вздыхаю. Приставучка не преуспел.

— Угу. Ему не хватает харизмы, на которую западают сабмиссивные женщины, — ставлю я диагноз и улыбаюсь Роберту.

— Кроме того, он еще салага.

— Да, наверное.

— Мы все были новичками, — говорит он. — Когда ты поняла, кто ты есть, и когда начала это практиковать?

— Думаю, я поняла это довольно рано. В тринадцать или четырнадцать лет. У меня не было этому названия, но по крайней мере приблизительно я знала, чего хочу. Первые сексуальные опыты были ужасно разочаровывающими. Неуклюжий, чересчур нежный ванильный секс — я вообще не могла понять, почему всегда столько шума вокруг этого скучного и совершенно не эротичного действа. В двадцать лет я знала, чего хочу, имела этому название, читала об этом. С учетом приобретенных знаний я тогда отправилась искать подходящего мужчину. И, можно сказать, что нашла такового.

— Почему же не сложилось?

— Разница в возрасте. Он был на двадцать лет старше меня. В длительной перспективе это было плохо. Наши интересы за пределами спальни были слишком разными.

— К счастью для меня, — улыбается Роберт, прижимая мою ладонь к своим губам. Пальцами раздвигает мои указательный и средний пальцы и слегка касается поцелуем между ними, несколько раз быстро лизнув языком. Его глаза говорят о многом, и мне снова становится жарко.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, не в силах подавить тихий стон.

— Благодаря порноиндустрии, уже в восемнадцать я точно знал, чего хочу, и всегда практиковал это. У меня никогда не было ванильных отношений, я не мог себе представить таковых.

Он отпускает мою руку, смотрит мимо меня и улыбается.

— А вот и он. Заметил нас. — Я закатываю глаза и вздыхаю. — Аллегра. Ты, кажется, меня не поняла. Мы все были такими же новичками, как и он. Он такой же, как я, и поэтому ты отнесешься к нему с уважением. Понятно?

— Я должна?..

— Я ожидаю этого, да.

Его взгляд серьезен, настойчив и проницателен, что катапультирует меня прямо в «зону», туда, где Роберт хочет меня видеть.

— Да, Роберт, — говорю я, получая в награду шепотом «хорошая девочка».

— Привет, — говорит Роберт приставучке, который уже подошел, и приветствует его дружелюбной улыбкой. Я разворачиваюсь на барном стуле так, чтобы иметь возможность смотреть на него, и тоже улыбаюсь ему. Вдруг осознаю, что это даже не особо сложно для меня. Роберт ожидает этого от меня, и я делаю то, что он требует. Это легко, когда ты в «зоне».

— Привет. Опять здесь? — спрашивает приставучка и взволнованно сжимает бутылку с пивом. Галстук ослаблен, а на щеках красные пятна.

— Да. Как и ты. Что с той девушкой на днях?

— Хм-м. Не сработало.

— Жаль. Но я был прав, верно?

— Да. Сегодня есть кто-то... м-м-м... здесь?

Роберт осматривает зал и качает головой.

— Не думаю. Я никого не вижу.

— Ты... гм-м... уже давно в Теме, не так ли?

— Да. Уже несколько лет.

— Я бы хотел с тобой... ну-у-у, у меня есть некоторые вопросы.

— Давай. Присядем?

Роберт, по-моему, очень даже дружелюбно настроен. «Мужской разговор» даст мне время немного расслабиться, понаблюдать за публикой и внимательно послушать, о чем Роберт поведает приставучке.

Он берет меня за руку, и мы идем за свободный столик. Роберт отодвигает стул и предлагает его мне. Приставучка удивленно пялится. Расторопный официант с тремя меню подходит к нам и вручает их. Кладу свое на стол — я уже знаю, чего хочу.

— «Вёрджин Колада», пожалуйста, — говорю я официанту и улыбаюсь приставучке, который едва понимает, что происходит. Я знаю, что Роберт тоже замечает его реакцию, и вижу, как он усмехается. Мужчины делают заказ, и официант уходит.

— Роберт, — говорит он, откидываясь на спинку стула.

— Прости?

— Меня зовут Роберт.

Я не могу сдержать улыбку, потому что эта сцена кажется мне такой знакомой. Роберт подмигивает мне, и я опускаю глаза. На мгновение. Жест покорности, который заставляет Роберта протянуть руку и переплести наши пальцы. Приставучка в недоумении. В его фантазийном мирке, который не омрачен каким-либо реальным опытом, господин не держится за ручку со своей рабыней. Никогда.

— Эм-м... Фрэнк. Меня зовут Фрэнк.

О, у приставучки есть имя. Отлично. Уже легче.

— Во-первых, — говорит Роберт, — ты должен распрощаться с идеей, что ты руководишь процессом. Она говорит, куда и как далеко вы можете зайти. Она устанавливает границы. Нарушение этих границ — это всегда плохая идея. В зависимости от того, о каких ограничениях идет речь — это очень плохая, даже катастрофическая идея.

— Ох, — вздыхает Фрэнк и хмурится.

— Пункт второй. Даже в нашем мире действует правило: кто хочет трахаться, должен быть вежливым. Просто потому, что ты доминируешь или имеешь садистские наклонности, совсем не обязательно вести себя как мудак. Напротив. Нужно с благодарностью носить на руках женщину, которая позволяет вместе с ней воплотить в жизнь твои фантазии.

«Ого, ничего себе», — думаю я и сжимаю его руку. Я надеюсь, что будущей подруге Фрэнка повезет, если он действительно усвоит эти слова.

— Но разве... самый большой кайф не в... контроле и власти?

— Да, конечно.

— Но почему тогда она сама решила... что будет пить? Разве не ты решаешь, что ей пить?

— Ты начитался слишком много плохих книг или насмотрелся дрянных фильмов. Я не заказываю за нее, потому что для меня этот мини-кайфик не идет ни в какое сравнение с последствиями. Что мне с того, что я навяжу ей коктейль, который ей не нравится? Она выпьет его, потому что думает, что должна, так как верит, что я ожидаю этого от нее. Она не хочет меня разочаровывать. Но она не может наслаждаться этим, мучает себя совершенно отрицательным образом и приходит в плохое настроение. И потом? Плохое настроение, заблокированная голова, переживания, страхи — все это делает границы более узкими. То есть, я сам себя ущемляю такими дешевыми проявлениями власти. Когда я иду с ней домой, а она расслаблена и в хорошем настроении, я, в конечном итоге, получаю гораздо больше. И это реальная власть — способность манипулировать ею так, чтобы получать максимальный кайф от ее использования.

Я никогда раньше не рассматривала это с такой точки зрения, но думаю, что Роберт прав. Он, черт возьми, абсолютно прав, по крайней мере, в отношении меня.

— Я никогда раньше не рассматривал это так... — бормочет Фрэнк, теребя галстук.

— Конечно, есть и такие женщины, которые тащатся, когда мужчина лишает их права принимать любые жизненные решения. Зависит от женщины, — объясняю я и продолжаю, — мне это не нравится. На самом деле, меня взбесило бы, если бы Роберт указывал мне, что есть или пить.

Фрэнк улыбается, и эта улыбка мгновенно делает его очень привлекательным. Как будто переключился тумблер, и у него теперь появилась харизма, в которой он нуждается.

— Но если ты бесишься, не доставляет ли покорность еще больше удовольствия? И наказание?

— Да, все конечно так. Но есть и другие вещи, которые заставляют меня бунтовать, но находятся в пределах моих границ.

— М-м-м. Могу я спросить, как Роберт тебя наказал?

Фрэнк смотрит то на меня, то на Роберта.

— Расскажи ему, Аллегра.

Все во мне воспротивилось. Это не его дело. Подробности не касаются чужих. Я чувствую унижение и стыд, когда нужно говорить о конкретных интимных деталях перед посторонними. Мое дыхание углубляется, и я борюсь с собой. Роберт попал прямо в яблочко, как и следовало ожидать.

Приход официанта с нашими напитками дает мне несколько секунд передышки. Это похоже на то, что Роберт допускает кого-то третьего в нашу игру, которая игрой-то и не является. Я не хочу говорить, но должна. Я знаю, что должна покориться его воле не только потому, что у меня есть внутренняя потребность сделать это, но также и потому, что это еще одно испытание.

— Аллегра.

Большего требования не последует. Это единственное и последнее предупреждение, его тон однозначен. Я вижу, что Фрэнк смотрит на меня с любопытством, и опускаю глаза.

— Я получила тридцать ударов по заднице. Рукой.

Мой голос тихий и неуверенный, но Фрэнк кивает. Он понял меня. Я чувствую, как Роберт обнимает мои плечи и прикасается губами к моему виску. Унижение и то, что я сдалась без боя, а также безмолвная похвала за мое послушание, погружают меня глубоко в «зону», и я с облегчением вздыхаю.

— Дай ей время, — слышу я слова Роберта, — но не уступай.

Глава 10

Роберт переводит разговор обратно на более общую тему: он знает, что я не хочу рассказывать о себе большего. Этого сложного предложения ему было достаточно, чтобы проверить меня, продемонстрировать свою власть и показать мне, на что я действительно готова, на что я способна. В течение вечера Фрэнк — внимательный и заинтересованный слушатель, который действительно хочет чему-то научиться — возвращается к теме «границ».

— Конечно, расширять границы нужно нежно и осторожно, растягивать по чуть-чуть, но никогда не перепрыгивать через них с разбегу, скорее на ощупь продвигаться к пределу, наблюдать, как она отреагирует, как справится, а затем двигаться дальше. На один или два миллиметра. Не больше. Так, как я сделал только что.

— Ты переступил границу только что?

— Аллегра пересекла таковую. Для меня. Когда она рассказала тебе, по моей просьбе, как выглядело ее наказание. Она этого не хотела. Но сделала это.

— М-м-м, — призадумался Фрэнк, — откуда ты это знаешь?

— Я чувствую это. Требуется немного опыта, немного такта, но со временем это приходит само собой.

— Почему ты это рассказала, Аллегра?

Я поднимаю до сих пор опущенную голову и смотрю на Фрэнка, а затем немного поворачиваюсь, ища помощи у Роберта. Наши взгляды встречаются, и Роберт сжимает мою руку. «Скажи это, — сигнализируют его глаза, — скажи это, я знаю, ты можешь это сделать».

— Потому что Роберт хотел, чтобы я это сказала. Сопротивляться ему ощущается неправильным. Я чувствую себя хорошо и свободно, когда... я подчиняюсь.

Я не смотрю на Фрэнка, я говорю это Роберту. Для Роберта. Потому что он хочет, чтобы я объяснилась. Потому что я должна воздать должное уважение Фрэнку. Но я вынуждена идти на компромисс: я не могу смотреть на Фрэнка и раскрывать свое сокровенное. Я могу сказать Роберту и отрешиться от присутствия Фрэнка. Ни больше, ни меньше. Роберт улыбается мне — это очень любящая, нежная улыбка — и я знаю, что он гордится мной.

— Что бы ты сделал, если бы она этого не сказала? — Фрэнк поворачивается к Роберту, и тот хмурится.

— Я был уверен, что она скажет. Это была «эластичная граница», которую она способна преодолеть с небольшой помощью, так что... я даже не думал об этом. Если бы я оказался неправ, то ответил бы сам. А потом, дома, поговорил бы с ней.

— Ты бы наказал ее, верно?

— Нет. Нет, совершенно не верно, Фрэнк. Если я ошибаюсь, и она не готова пересечь «границу», я не могу наказать ее за мое неправильное суждение. Этим я делаю «границы» более узкими и прочными, более непроницаемыми. Это разрушает доверие. Какими бы ни были позволительны или необходимы наказания, по моему мнению, этого не следует делать. Это разрушает слишком многое и просто в корне неправильно.

Я не могу сдержаться и целую его в щеку. Боже, этот мужчина фантастичен. Он обнимает меня и целует в лоб.

— Ты великолепна, — шепчет он мне, и я закрываю глаза, наслаждаясь пронизывающим счастьем.

В субботу после нашего разговора с Фрэнком мы проводим вечер с Робертом. Мне нравится его квартира, она ему подходит. Она выглядит повседневно и обитаемо, без холодного дизайна, без стильной функциональности. В гостиной на краю полки сидят принадлежащие Лотти Барби, чье существование нисколько не смущает Роберта. Он просто позволяет им сидеть там, пока Лотти не вернется и не поиграет с ними. У большинства мужчин даже не было бы Барби в доме, а даже если и были, то они, я думаю, их убрали бы.

Настроение хорошее, легкое и расслабленное. Мы лежим перед телевизором, как обычная пара, попиваем красное вино и смотрим фильм. Мы много смеемся и обсуждаем сюжет, операторскую и режиссерскую работу. Когда Роберт выключает телевизор, настроение в комнате резко меняется. Как в его офисе несколькими днями ранее. Он может переключиться в течение миллисекунды и дать мне почувствовать это. Роберт встает и смотрит на меня. С дивана, где я сижу, он смотрится откровенно огромным — сто восьмидесяти сантиметровое доминирование смотрит на меня свысока, и мне приходится нервно сглотнуть.

— Раздевайся, — тихо говорит он, и я спешу выбраться из одежды. — Распусти волосы.

Я ослабляю свою прическу и расчесываю волосы пальцами. Он оставляет меня стоять и ставит стул по середине комнаты. Указывает на сиденье, и я иду к нему, сажусь и концентрируюсь на своем дыхании.

— Оставайся сидеть.

Я молча киваю и смотрю прямо на стену.

Он запускает пальцы мне в волосы и откидывает мою голову назад.

— Ты больше не говоришь со мной, Аллегра?

— Да, конечно. Прости, Роберт. Мне жаль.

Он рычит что-то непонятное, что вызывает у меня трепетание в животе, и выходит из комнаты.

Когда Роберт возвращается, я слышу знакомый звон металла и закрываю глаза.

— Руки за спинку стула, — тихо приказывает он, и я, как требуется, завожу руки назад. Холодный металл наручников обхватывает мое правое запястье, затем я слышу, как защелкивается второе кольцо. На спинке стула. Процесс повторяется слева, и я осторожно проверяю, сколько у меня свободы передвижения. Немного, но я обездвижена не полностью, что делает происходящее немного более приятным; плечи и все мышцы не будут перенапрягаться.

— Хорошо? — тихо спрашивает Роберт и кладет руку мне на затылок.

— Да, Роберт, — отвечаю я, наблюдая, как он становится передо мной и встает на колени, чтобы зафиксировать мои лодыжки двумя веревками на ножках стула. Когда он выпрямляется, я вижу, что из кармана его джинсов свисает шарф, и понимаю, что он завяжет мне глаза. Мысль не успевает сформироваться до конца, а ткань уже накрывает мои глаза. Я беспомощна в его власти и чувствую, как все во мне сжимается. Мой слух обостряется, и я ощущаю, как Роберт медленно обходит вокруг и смотрит на меня.

— Как ты себя чувствуешь, Аллегра? — спрашивает он меня на ухо, и с моих губ срывается стон, когда он нежно прикусывает мое плечо.

— Замечательно, Роберт.

Вместо ответа я чувствую кончики его пальцев, ласкающие верхнюю часть моего тела, вызывающие мурашки по коже. Он гладит меня с невероятной нежностью, делает меня горячей и покорной, заставляет меня стонать. Я не знаю, как долго он меня ласкает, я теряю чувство времени и пространства. В какой-то момент его руки исчезают с моего тела, и оставляют меня, тяжело дышащую, в покое. Через несколько секунд он осторожно тянет нижнюю часть моего тела вперед, так что теперь я сижу перед ним полностью открытая и обнаженная. Очередной стон вырывается из моей груди, когда я чувствую, как он что-то вводит в меня. Это яйцо, я уверена. Я помню это ощущение. Роберт встает, заходит за стул и подтягивает меня, так что я снова сижу на сидении. Я слышу, как он выходит из комнаты, и вслушиваюсь в тишину, которая охватывает квартиру. Единственный звук — биение пульса в ушах, быстрое и беспокойное. В моей голове осталась только одна мысль. Одна мысль, три слова: «Пожалуйста, трахни меня».

Я слышу, как Роберт возвращается и подтягивает второй стул. Он садится напротив меня, не касаясь и не произнося ни слова. Я знаю, что он любуется мной, наблюдает, ловит свой кайф и наслаждается ситуацией. Во мне начинает сильно вибрировать, и я дышу через рот. Черт, я обожаю это яйцо. На мой взгляд, это фантастическое изобретение.

— Какой у тебя размер?

На мгновение я чувствую растерянность — Роберт, определенно, знает это. А если нет, он просто может посмотреть на мою одежду.

— Эм-м-м... что?

Я чувствую, как он встает, как склоняется надо мной.

— Я говорю по-китайски или ты не слушаешь меня, шлюха?

Шипя, угрожающее, прямо в ухо.

— Нет, я... прости, я...

Небеса, эта вибрация полностью лишает меня рассудка. Снижает мои мыслительные способности почти до нуля.

— Ты отвечаешь на вопрос или только что-то невнятно бормочешь?

— Тридцать восемь.

— Говори со мной целыми предложениями, Аллегра.

Я концентрируюсь и тихо отвечаю:

— Я ношу одежду тридцать восьмого размера.

— Ну можешь же. Спасибо.

Неприкрытое снисхождение, насмешка в его голосе заводят меня невероятно.

— Размер бюстгальтера? — спрашивает Роберт дальше и позволяет кончикам пальцев пробежаться по моей груди. Автоматически, насколько это возможно, я выставляю то немногое, что могу предложить. Его касания так приятны, что я хочу в полной мере насладиться ими. Природа не благословила меня большой грудью, но, поскольку я не высокая и не широкая, а скорее маленькая и хрупкая, это вписывается в общую картину.

— 75A, — отвечаю я и недовольно вздыхаю, когда он убирает руку с моей груди.

— Аллегра!

Я вздрагиваю от резкости его тона и стону от желания. Происходящее полностью соответствует моему вкусу. Он безошибочно воздействует на мои эрогенные зоны, как на теле, так и в моей голове.

— Извини. Мой размер бюстгальтера 75А.

Мне было бы интересно узнать, почему он спрашивает об этом. Он хочет купить мне что-то? Или просто хочет вывести меня из концепции? Я хотела бы спросить, но это мне не пристало. Если я не хочу нарваться на наказание. А я не хочу, не сегодня. Я жажду награды и похвалы.

— Этот коричневый оттенок настоящий или ты покрасила волосы? Что это? Ореховый? Карамель? Каштан? Пылающий осенний вечер? — спрашивает он, и я чувствую его руку в моих волосах.

— Цвет настоящий, Роберт. Светло-коричневый, просто светло-коричневый.

— У тебя волосы были когда-нибудь длиннее?

Он гладит всю длину волос и останавливается на кончиках, ниже лопаток.

— Да, были.

Тем временем мне удается абстрагироваться от вибрации внутри меня и сосредоточиться на голосе Роберта. Возможно, яйцо не так идеально расположено, как в прошлый раз.

— С короткой стрижкой ошейник бует выглядеть намного красивее. Особенно, когда шея такая красивая, как у тебя, Аллегра.

Я шокировано вздрагиваю. Он же не захочет, чтобы я... постриглась ? И носила ошейник? Ради всего святого, только не это...

Как будто чтобы подчеркнуть свои слова, он хватает меня за волосы и целует вдоль шеи, от ключицы до уха, играя языком на мочке. Я ощущаю и слышу его дыхание близко к уху, чувствую, как мое возбуждение нарастает. Моя шея очень чувствительна к ласкам. Вибрация, благодаря молчанию Роберта, выходит на передний план, и я откидываю голову назад, предлагая ему свою шею и наслаждаясь ощущением во мне.

— Тебе нравятся ошейники?

— Нет, — хриплю я, вспоминая, что должна говорить полными предложениями, и быстро продолжаю, — я не люблю ошейник.

— Тебе повезло, — бормочет он, — я могу обойтись без него.

Я с облегчением выдыхаю. Он играет со мной, немного пугает. Боже, как это меня заводит.

— Что это за шрам? — спрашивает он, прикладывая палец между шеей и плечом.

— Давно... много лет назад мне удалили лимфатический... узел, — хрипло произношу я.

Роберт издает рык и снова становится перед моим стулом. Он присаживается и начинает рассказывать мне, что сделает со мной, когда отвяжет от этого стула. Мое дыхание становится все быстрее и быстрее, стоны громче с каждым предложением, и я чувствую, как испарина покрывает все тело.

— Если сможешь, Аллегра, можешь кончить, — говорит он, и я шепчу свою благодарность.

Я так близка, балансирую на грани, но отсутствует последний толчок. Я начинаю молить об освобождении и знаю, что он наслаждается каждым моим словом, что он кайфует от каждого звука. Его пальцы без предупреждения находят мой клитор, он касается меня, и этот маленький, нежный стимул внезапно и с силой бросает меня в крышесносный оргазм. Роберт не дает мне ни единого шанса, и он это знает. Я чувствую себя бессильной, когда кульминация спадает, измученной и удовлетворенной, и я отчаянно желаю в кровать, в которой можно было бы расслабиться. Вибрация во мне прекращается, и я глубоко вздыхаю. Он дает мне перерыв. Когда снова нормально дышу, я понимаю, что он встает и идет за чем-то.

— Рот открой, — говорит он, и я открываю рот. Что-то тяжелое лежит на моем языке, оно маленькое, угловатое и твердое. Интересно, что это, черт возьми, а потом я распробываю: это шоколад. Я улыбаюсь, и Роберт шепчет:

— Ешь, Аллегра.

Я жую и глотаю шоколад — это дорогой, благородный сорт, а не дешевый товар из супермаркета.

— Рот открой, — снова говорит он, и я опять чувствую что-то на своем языке.

— Это трубочка. Пей, Аллегра.

Голос Роберта звучит нежно и заботливо, не сравнимо с тоном, который он использовал, когда задавал мне вопросы.

Я делаю глоток воды, еще и еще. Затем он удовлетворен и вынимает трубочку изо рта.

— Сладкая, открой рот, — шепчет он мне на ухо и снова кладет что-то на язык. Легче шоколада, мягче, совершенно другой текстуры и холоднее. Оно не тает, поэтому я не сразу чувствую, что это такое. Осторожно кусаю это.

— Что это? — спрашивает он, и я слышу веселье в его голосе.

— Клубника, — бормочу я и продолжаю жевать.

— Ты любишь клубнику?

— Да, она мне нравится.

Я припоминаю, что несколько дней назад он спросил меня, на какие продукты у меня аллергия. Теперь я знаю почему. Глотнув, я автоматически открываю рот, и он тихо смеется.

— Ты хочешь еще? Раззеваешь клюв, как маленький птенчик, и ждешь, пока еда упадет...

Я улыбаюсь и киваю. Я хочу большего. Хочу всего, что может предложить этот мужчина.

— Что ты хочешь? —спрашивает он и снова целует меня в закрытый рот.

— Клубнику, — говорю я, чувствуя, как Роберт отходит от меня.

— Рот открой.

Я чувствую, что на моем языке... шоколад.

— Это была не клубника, — говорю я, прожевав и проглотив.

— Хм-м. Я знаю. Было пропущено слово. И отсутствовало понимание того, кто здесь руководит, Аллегра.

Сразу же снова становится жарко, и мне приходится сглотнуть ком в горле.

— Прости, Роберт. Я не хотела быть неуважительной.

— Извинение, принято. Хочешь что-нибудь еще?

— Можно мне еще кусочек клубники, пожалуйста?

— Уже лучше. Намного лучше. Открой свой клюв, ты, птица... — говорит он, и я слышу его усмешку.

Час спустя я, оттраханая вдоль и поперек, валяюсь в постели Роберта в мыльном пузыре посткоитального удовлетворения и наслаждаюсь нежной болью, которая пронизывает мое тело. У меня все саднит, плечи и руки болят от оков, я ощущаю, как мышцы моих ног наконец-то снова полностью расслабляются.

— Ты не ярко выраженный садист, не так ли? — тихо спрашиваю я, и он поворачивается ко мне, подтягивает меня чуть выше, так что мы располагаемся нос к носу, и смотрит мне в глаза.

— Почему ты так думаешь?

— Ты бьешь меня очень редко.

— Избиение без причины — это меня не заводит, так что да, мой садизм не очень явно выражен. Пока ты послушна, нет никаких оснований для наказания. Если я захочу побить тебя, поверь, я за считанные секунды отыщу причину сделать это. Или в течение пяти минут спровоцирую ситуацию, в которой ты сможешь только проиграть. Избиение ради избиения не заводит меня. Мне необходимо... скорее действо вокруг.

— Ты мог бы использовать «клубничную лазейку», чтобы наказать меня.

— Я мог. «Клубничная лазейка». Я запомню это. Хочешь спать здесь или отправишься домой?

— М-м... я... так...

Я прикусываю губу и опускаю глаза, когда он внимательно смотрит на меня.

— Аллегра.

Ох, этот тон. «Я жду ответа, и я не буду ждать вечно». Я всегда поражаюсь, какие сообщения Роберт может выразить одним лишь словом. Одним лишь моим именем.

— У меня есть... все необходимое с собой.

— Очень хорошо. Хорошая девочка. Тогда ты спишь здесь.

Глава 11

Когда я просыпаюсь в воскресенье утром, сквозь щели жалюзи солнце уже освещает кровать. Роберт спит, и я позволяю себе полюбоваться им. Спящий, он выглядит, как и большинство людей, мирным и ранимым. Я хотела бы прикоснуться к нему, но запрещаю себе это делать. Я не хочу его будить. Мне самой не нравится, когда меня будят по утрам. Вчера, находясь глубоко в «зоне», мне было не до разглядывания обстановки спальни, но теперь достаточно времени, чтобы осмотреться. Стены белые и голые, без украшений. Только одна большая фотография висит рядом с дверью. На ней изображен стоящий на мосту Роберт с впечатляющим видом за спиной. Он выглядит молодым. Предполагаю, что эта фотография из его австралийского путешествия. Думаю, что, наверное, это Мельбурн.

Роберт шевелится и тем самым вырывает меня из моих мыслей. Я скольжу взглядом по комнате. Она невелика. Кровать, шкаф, комод. Все из массивного дерева, но я отмечаю, что это не сосна и не состаренный дуб. У мужчины есть вкус. Но постельное белье, однако, покупала определенно женщина. Оно из «Икеи». Это видно сразу. Мужчины не покупают постельное белье. Это делают мамы или девушки. Либо у Роберта бойкая мать, которая является поклонницей «Икеи», либо постельное белье было куплено, а затем оставлено Роберту бывшей девушкой. Серость, без рисунка, без ничего. Постельное белье, а не бывшая, конечно же. Хлопковое, серое, одноцветное. На этом все. Это купила мать или одна из его сестер. Девушка купила бы что-нибудь с рисунком. Скорее всего, такое все из себя миленькое постельное белье в цветочек. Но тогда он бы вряд ли его сохранил. Роберт не вписывается в постельное белье в цветочек, но он, бесспорно, соответствует той постели, в которой сейчас находится. «Не странно ли это? — думаю я. — Роберт не вписывается в прямолинейный, строгий, современный офис, но постельное белье, на котором он спит, должно быть именно таким». Здесь эта холодная элегантность и атмосфера без излишеств именно то, что нужно.

Роберт не собирается просыпаться, а я решаю встать. Я беру свой рюкзак, иду в ванную и, пока чищу зубы, осматриваюсь. В углу располагается полка, а на ней — розовая кружка для зубной щетки с детской щеткой. Это вызывает улыбку. Лотти, должно быть, здесь частый гость.

Закончив утренний туалет, я заглядываю в спальню. Роберт все еще спит, поэтому я решаю пойти на кухню и приготовить кофе. И вдруг понимаю, что хотя и нахожусь в совершенно чужой квартире, чувствую себя очень хорошо. Мне приятно здесь находиться, мне не скучно, уютно и я не стесняюсь. Ловлю себя на мысли, что Роберт, очевидно, испытывает то же самое в моей квартире, и задумываюсь, почему это так.

На кухне я ищу и нахожу кофе и фильтр, включаю кофемашину. На кухонном столе лежит вчерашняя газета, я сажусь и начинаю листать ее. Кофеварка булькает и шипит — думаю, что звучит так, будто ее нужно почистить от накипи. Достаю себе чашку из шкафчика, и как только снова сажусь за стол, слышу голос Роберта:

— Аллегра?

— Я на кухне, — отвечаю я, листая газету.

— О, хорошо, — говорит он, и я слышу, как закрывается дверь ванной.

Пятнадцать минут спустя он появляется на кухне в боксерах и футболке, только что вымытый, но не выбритый.

— Доброе утро, — бормочет он, опускаясь на свободный стул и немедленно вставая, чтобы достать себе чашку и поцеловать меня на обратном пути.

— Доброе.

Он не из тех, кто, выпрыгнув из постели, сразу чувствует себя бодро и в отличном настроении. Ему нужно немного времени на раскачку. «Типичный соня-засоня», — думаю я и улыбаюсь.

— Мне нужно еще несколько минут, хорошо?

— Конечно.

Он вытягивает ноги и откидывается назад, пробуя кофе и закрывая глаза.

— Хорошо, — бормочет он, — спасибо.

Я не отвечаю, улыбаюсь ему и снова посвящаю себя газете. Последующее молчание прерывается только шелестом газеты. Это не неприятная тишина — она уютная и спокойная. Хорошо, когда можно вместе помолчать. Через несколько минут я вижу, как Роберт становится бодрее: он перестает пялиться на стену и вместо этого наблюдает за мной. Он улыбается, когда наливает вторую чашку кофе и снова садится. «Добро пожаловать в воскресное утро, Роберт», — думаю я. Он бодр и готов к общению.

Он касается пальцем небольшой статьи на краю страницы и говорит:

— Это мое детище.

— «Принято решение по перестройке старых казарм», — читаю я и углубляюсь в статью. — «Концепция «Город для людей»? Что это?

— Старые казармы — это гуманитарная катастрофа, если хотите. Квартиры старые и совсем крошечные, четыре семьи пользуются одной ванной комнатой в коридоре. Невозможно себе представить, если не видеть этого. Я был шокирован, когда впервые посетил и осмотрел помещения. То, что сегодня все еще существует подобное — и что за это разрешено взымать арендную плату — это невероятно. Мы все перестроим, приведем к высоким стандартам. Бывший бетонный плац перестроим в детскую площадку. С деревьями и лужайкой. Мы улучшим среду обитания и надеемся, что другие домовладельцы присоединятся к тому, чтобы сделать район более красивым.

— Звучит хорошо. Ты занимаешься планированием проекта?

— Не один. Нас трое.

Я дочитываю и чувствую на себе его взгляд. Роберт тянется к моей руке и сжимает ее.

— Кто покупал постельное белье? — спрашиваю я, когда заканчиваю читать статью.

— Какое постельное белье? — спрашивает он и смотрит на меня, прищурившись.

— То, на котором мы спали.

— Я.

— Ты? Ты уверен?

— Конечно, я уверен. А что?

— Блин. Я была уверена, что это твоя мама купила.

— Моя мать?

— Да.

— Моя мама не покупает мне никакого белья, Аллегра. Она покупает мне носки и трусы-боксеры, и я до сих пор не представляю, каким образом ее остановить...

Я смеюсь и качаю головой.

— Ты никогда не сможешь ее остановить. Боюсь, это генетически запрограммировано.

— Это точно?

— Да.

Он допивает кофе, отодвигает чашку, слегка наклоняется вперед и смотрит на меня.

— Кстати о нижнем белье. Почему оно на тебе? Утро воскресенья, мы одни...

Я не отвечаю, просто улыбаюсь, беру свою чашку и встаю.

— Еще кофе, милый Робби? — спрашиваю я, направляясь к кофеварке.

Он тяжело вздыхает и откидывается назад. Наши взгляды встречаются, и он вопросительно приподнимает бровь.

— Милый Робби? Серьезно?

Я тихо смеюсь и вопросительно приподнимаю чашку.

— Вернись сюда. И захвати кофе.

Я наливаю ему и возвращаюсь к кухонному столу. Ставлю чашку и собираюсь снова сесть, когда он открывает рот и говорит. Своим особым голосом.

— Нет. Сюда, Аллегра.

Он садится прямо и указывает на пол у своих ног.

Бабочки в моем животе просыпаются ото сна и начинают взволнованно порхать. Я подхожу к месту, на которое он указывает. Роберт встает и свысока смотрит на меня. Мы глядим друг другу в глаза, долго. Я складываю руки за спиной и чуть шире расставляю ноги. Мне нужно устойчивое положение.

— Милый Робби? — снова спрашивает он и усмехается.

— Хм-м-хм-м.

Правую руку он кладет на мой зад, а левой хватает меня за волосы и отводит голову назад. Его взгляд становится жестким и непреклонным. Я чувствую, как он убирает руку, знаю, что он замахивается. Бьет. Сильно. Один раз, два раза.

— Так ты себе представляешь уважительное отношение? — спрашивает он, и я качаю головой, насколько позволяет его хватка. — Не хочешь извиниться?

Я киваю.

— Неуважительное обращение, а именно использование уменьшительно-ласкательных эпитетов будет наказано. Ты помнишь?

Конечно, помню. Я киваю.

— Итак? — тихо вопрошает он.

— Я заслуживаю наказания и прошу надлежащий урок.

— Прекрасно. На левой дверце шкафа висит хлыст. Принеси его.

***

Вечером я встречаюсь с Мелиндой в баре. Тихо стону, когда сажусь на барный стул, и сразу же встаю. Этим вечером можно забыть о том, чтобы сидеть. Урок Роберта был... запоминающимся.

— Все хорошо, дорогая? — спрашивает она, и я киваю. — Он надрал тебе задницу?

— Так и есть. И я не буду больше говорить на эту тему, Мел.

— Знаю, знаю. Как оно? Ты счастлива?

Я задумываюсь на мгновение, а затем киваю.

— Да, очень. А как твои успехи? Ты еще ничего не рассказывала.

— Никак. Ни одного мужчины в поле зрения. Знаешь, я действительно завидую тебе.

— Почему?

— Потому что сейчас воскресеный вечер, а ты почти не вылезала из постели сегодня. Я вижу это по тебе. Я хотела бы снова того же.

Мои мысли ускользают. Это было прекрасно, Роберт был прекрасен. От завтрака до этого момента. Было много веселья и еще больше секса, мы оторвались по полной и лучше узнали друг друга. Я успешно спровоцировала его и очень изящно поплатилась за это. Думаю, что он прекрасно меня чувствует, замечает, когда мне нужен перерыв, чему может подвергнуть меня, что может потребовать. Роберт строг, бескомпромиссно последователен и держит свое слово. Именно то, что я так люблю в доминирующем мужчине.

— Привет, — раздается голос рядом с нами. — Я Мартин, это мой приятель Кай. Можем ли мы пригласить вас выпить?

Мелинда окидывает их изучающим взглядом, обоих, сканирует стоящих перед ней и выбирает Кая. Я вижу это — он ее тип, абсолютно. Я мысленно закатываю глаза. Девчачьи посиделки закончились. Мелинда выходит на охоту. А мне разрешено развлекать его приятеля.

Пятнадцать минут спустя я выслушала всю историю жизни Мартина и была рада, когда телефон в моей сумочке провозгласил о входящем сообщении.

Эй, детка, как девчачьи посиделки?

— Я должна ответить... — бормочу извинения Мартину и отвечаю:

Ужасно. Девчачья вечеринка закончена. Теперь я подружка Мел, которая должна развлекать приятеля объекта ее вожделения.

Я возвращаюсь к Мартину, но знаю, что Роберт ответит незамедлительно. Не проходит и двух минут.

Должен ли я прийти и спасти тебя?

Да, пожалуйста. Я стою у бара.

Почему ты стоишь? Неужели нет свободных барных стульев?

Ха-ха.

Почему ты стоишь, Аллегра?

Боже, он это делает даже по смс. Мою кожу начинает покалывать, и я краснею.

— Все в порядке? — спрашивает Мартин, и я киваю. — Хочешь еще чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — говорю я и быстро пишу:

Потому что у меня болит задница.

«Хорошо», — отвечает Роберт, а затем телефон замолкает.

— За... хм... за мной сейчас приедут, — говорю я, уставившись на дверь. Понятия не имею, сколько времени понадобится Роберту, чтобы добраться сюда, но я уже жду не дождусь. Мартин спрашивает меня о чем-то, и я вежливо обращаю свое внимание на него.

***

Час спустя я нахожусь там, где и должна быть — в постели Роберта. Я удобно лежу на животе, пока он любуется своей работой. Кожа все еще слегка красновата, на моей попке цветут сливово-лиловые пятна, его пальцы порхают от одного к другому.

— Ты прекрасна, — говорит он и улыбается мне.

— Спасибо, — отвечаю я, закрывая глаза, наслаждаясь явно бесконечной нежностью рядом сидящего садиста и решая во что бы то ни стало сохранить эти отношения, полностью довериться всему, что бы от меня ни потребовалось.

Глава 12

Рабочий день был сладким мучением, особенно до обеда. Моя задница уже давно так не болела, и это обстоятельство заставляет постоянно ощущать присутствие Роберта. Не было ни секунды сегодня днем, чтобы я не чувствовала его, мои мысли постоянно возвращались к «уроку», что он мне преподал, я постоянно слышала звук хлыста, звук его голоса, выговаривающего, отдающего мне приказы и требующего обещаний. Наступил конец рабочего дня и я — чисто теоретически — могла бы провести вечер на диване. Лежа на животе. Но страстная тоска по Роберту невыносимо огромна. Удивительно нестерпима и неожиданно сильна. Это не удивляет меня, потому что он дает мне именно то, в чем я нуждаюсь. Мы совместимы, и я знаю, что двигаюсь семимильными шагами к тому, чтобы влюбиться в этого мужчину. Вздохнув, я привожу свой стол в порядок и выключаю компьютер. Через пять минут выхожу из здания и достаю телефон из сумочки. Набираю номер Роберта и жду. Соединение. Дозвон. Какими мучительными могут быть секунды.

— Привет, Аллегра, — приветствует он. Я слышу голоса и тихую музыку на заднем плане.

— Привет.

Что я должна сказать, черт побери? Я жажду тебя, мы можем встретиться?

— Рабочий день уже закончился? — спрашивает он, когда я продолжаю молчать.

— Да.

— Ты все еще в офисе?

— Да.

День односложных ответов. Роберт, должно быть, думает, что я совершенно глупая. Я сама звоню ему, а потом едва разговариваю. Отличный расклад, Аллегра, просто шикарный расклад.

— Великолепно. Я как раз поблизости. В соседнем торговом центре. В большом обувном магазине на втором этаже. Приходи. Или ты занята?

— Нет. Уже в пути.

— Прекрасно. Я в детском отделе.

Роберт кладет трубку, и я отправляюсь в путь. Он в детском отделе в обувном магазине? Что за?.. Во всяком случае, скоро все увижу.

Через несколько минут я захожу в магазин и иду к полкам с детской обувью. Я медленно прохожу вдоль рядов, от кожаных бегунков для самых маленьких, дальше и дальше. Размер двадцать два, размер двадцать три, размер двадцать четыре... Когда добираюсь к полкам двадцать девятого размера, я вижу его. Он стоит на коленях на полу, на стуле перед ним сидит маленькая девочка — думаю, что это Лотти — и держит две пары кроссовок.

— Итак, принцесса, — говорит он, — какие из них лучше?

— Не знаю, — отвечает она, пожимая плечами.

Я подхожу ближе и сажусь на следующий ряд пуфиков в двух метрах от них. Роберт видит меня и улыбается, но продолжает сосредотачивать свое внимание на Лотти.

— В каких тебе удобнее?

— Не знаю.

— Давай, Лотти! Какие ты хочешь?

— Какие из них дешевле, Робби? — спрашивает она, серьезно глядя на него. Я нахожу ее очаровательной. Она даже немного похожа на Роберта. Я вижу обоих в профиль и понимаю, что у них одинаковые уши. Также похожи глаза.

— Что значит «дешевле»? — спрашивает Роберт, приподнимая брови.

— Мама говорит, что я должна взять более дешевые. Лучше всего какие-нибудь за двадцать евро.

Это разбивает мое сердце. Роберт рассказывал, что его сестре нелегко — и Лотти понимает и помнит об этом. Вынуждена понимать и помнить. Бедняжка.

— Вы опять питаетесь только лапшой с кетчупом, Лотти? — спрашивает Роберт, и Лотти кивает. Он тяжело вздыхает и секунду смотрит в пол, глотая свои эмоции. Очевидно, что он зол. Не на Лотти, скорее, на ее мать.

— Цена, сердце мое, не имеет значения, потому что я плачу за обувь.

— Правда?

— Правда. Я дарю тебе.

— Тогда я хочу вот эти вот! — говорит Лотти и указывает на пару в правой руке Роберта.

— Очень хороший выбор, — хвалит Роберт, встает и кладет не прошедшую отбор пару обратно на полку. — Надень свои старые туфли, Лотти, и мы пойдем есть мороженое.

Пока Лотти надевает туфли, Роберт подходит ко мне и целует коротко и нежно в губы.

— Привет, — тихо говорит он. — Мы идем есть мороженое. Составишь компанию?

— Если можно?

— Конечно. В противном случае, я бы не спросил, так ведь?

Он улыбается мне, снова целует, и я чувствую, что влюблена. Вот так вот, с бухты-барахты.

— Лотти, — говорит он, оборачиваясь, — это моя подруга Аллегра.

— Привет, Лотти, — приветствую я и машу ей.

— Привет, — отвечает девочка, а затем поворачивается к Роберту, — Можно мне снова покататься на горке?

— Конечно, — говорит он, и Лотти бежит.

Прямо в отдел женской обуви, в середине которого дизайнеры интерьера установили горку и телевизор. Умно. Мама может спокойно покупать обувь, а отпрыски — кататься или пялиться в телевизор.

— Размер обуви?

— Что? — спрашиваю я, хмуро глядя на него.

— Твой размер обуви, Аллегра.

— Хм-м, тридцать восемь. Зачем тебе?

— О, мы в обувном магазине, ты знала это?

Я усмехаюсь и киваю головой.

— Да, я заметила.

Он бросает взгляд на Лотти, которая уже добралась до горки, и останавливается у полок с тридцать восьмым размером. Склонив голову набок, Роберт рассматривает обувь. Затем хватает пару черных туфель с десятисантиметровыми шпильками и ремешками на щиколотках и протягивает их мне. Вау, я думаю, что это крутая пара обуви. Они выглядят абсолютно отпадными.

— Эти.

— Что с ними?

— Примерь их.

Я ничего не говорю, просто молча беру туфли. Роберт смотрит на Лотти, которая с энтузиазмом катается на горке, и поворачивается ко мне, когда я встаю и прохаживаюсь взад-вперед.

— Тебе удобно ходить в них?

— Очень удобно.

— Они тебе нравятся?

— Да, обувь отличная.

Он подходит ко мне, кладет руку мне на задницу и усмехается.

— Хорошо. На следующих выходных ты будешь в них.

— Ах, да?

— Да. Мы собираемся на день рождения в субботу. Ты наденешь то сексуальное черное нечто, в чем была на днях, и эти туфли. Дома я аккуратно сниму платье, избавлюсь от бюстгальтера, сниму трусики. Ты будешь голой, если не считать туфель, — бормочет он мне на ухо.

— О, Боже, Роберт... — шепчу я и чувствую, как мне становится жарко.

— Я свяжу твои руки за спиной, наклоню над столом и возьму тебя сзади, Аллегра.

Я тихо стону, прислоняюсь лбом к его плечу и закрываю глаза. То, что этот мужчина делает со мной... фантастично. Всего тремя фразами ему удается завести меня, как никому и никогда раньше. Роберт делает шаг назад и улыбается мне.

— Дыши, Аллегра. Не забывай дышать.

Не учитывая закипающей во мне похоти, я начинаю понимать, что он сказал «мы вместе пойдем на день рождения в субботу». Эта информация, на мой взгляд, одновременно содержит несколько компонентов, и я раскладываю их по полочкам. Это был не вопрос, а информация. Или команда, в зависимости от того, как на это посмотреть. Он даже не спрашивал, есть ли у меня другие планы, его это не интересует. Это его желание, и я должна подчиниться этому желанию. Он представит меня своим друзьям, коллегам по работе, своей семье — кому бы то ни было, кто празнует свой день рождения. И он явно распорядился, что надеть. «Боже, как это заводит», — мелькает в голове. Скажи мне это любой другой, я моментально выпустила бы когти, но подобное отношение от Роберта чувствуется так невообразимо прекрасно.

— Ты будешь выглядеть невероятно. На празднике и после.

— Черное платье и эти туфли?

— Хм-м-хм-м. Я буду хвастаться тобой и наслаждаться каждой секундой.

Улыбаясь, я снимаю обувь и смотрю на цену. Ух-х, дорогущие. Но по ощущениям стоят каждого цента. Роберт берет туфли и зовет Лотти.

Мы идем к кассе, и я начинаю копаться в сумочке в поисках своего кошелька.

— Прекрати, — говорит он и кладет выбранные Лотти и мои туфли перед кассиром, — я заплачу. Это была моя идея.

— Спасибо, — говорю я, и он снова усмехается этой особенной, бесстыдной, недвусмысленной улыбкой.

— Ты сможешь поблагодарить меня позже.

Я киваю и опускаю взгляд.

Роберт платит, а затем идет со мной за руку за Лотти к кафе-мороженому. Она выбирает стол, и мы усаживаемся.

— Я хочу мороженое «Пиноккио», — объявляет она, едва мы занимаем свои места.

— Забудь об этом, Лотти. Никакого мороженого «Пиноккио».

— Ох, почему нет?

— Потому что оно ужасно на вкус, и ты съешь только три ложки, — говорит Роберт Лотти, а затем поворачивается ко мне. — Они используют вероятно самые отвратительные ингредиенты для дешевого детского стаканчика с мороженым. Худшее мороженое, которое я когда-либо ел. Абсолютно несъедобно. Можно заказать один раз, максимум два, но потом никогда больше, потому что дети все равно не едят. С третьего визита ребенку покупают уже дорогую большую порцию с хорошим мороженым. Максимальная прибыль с минимальными затратами.

Я понимающе киваю.

— Тогда я возьму клубничное, — объявляет Лотти, — и яблочную шипучку.

— Очень хорошо, ваше высочество, — говорит Роберт и протягивает мне меню.

— Я возьму латте, больше ничего, спасибо.

Довольно вспыльчивая официантка принимает заказ и исчезает за прилавком. Звонит мобильный Роберта, и он достает его из кармана.

— Привет, Анна, — говорит он и слушает собеседника.

— Мы в кафе-мороженом. Хорошо, до скорой встречи.

Официантка приносит кофе для нас с Робертом и напиток для Лотти.

— Спасибо. Я хотел бы еще латте макиато и карамельное мороженое, — говорит он, и официантка кивает.

Через несколько минут в кафе входит уставшая блондинка, и Лотти кричит:

— Мама! Мы здесь!

Та улыбается — точно как Роберт — и подходит к нам.

— Привет, — говорит она и целует Лотти в макушку, прежде чем обнять брата.

— Аллегра, это моя сестра Анна. Анна, это Аллегра.

— Очень приятно, — Анна пожимает мне руку и усаживается за стол.

Официантка приносит мороженое и латте макиато, и Роберт протягивает вазочку с карамельным мороженым и кофе своей сестре.

— Ешь, — приказывает он, вытаскивая кошелек из кармана брюк.

— Спасибо, — отвечает Анна, счастливо вздыхая и съедая ложку сливок.

— Лотти говорит, что вы снова едите только лапшу с кетчупом?

Анна беспомощно глядит в потолок и ничего не говорит.

— Анна?

— Да, черт возьми. Я банкрот. Стефан не заплатил ни цента алиментов в этом месяце. Снова ничего.

Роберт закатывает глаза, достает два полтинника из кошелька и передает их своей сестре.

— Робби... — говорит она, бросая извиняющийся взгляд в мою сторону.

— Бери.

Анна вздыхает, бормочет благодарность и забирает деньги.

— Вы купили обувь? — спрашивает она Лотти, полностью сосредоточеную на своем мороженом с фруктами.

— Да. Они розовые. С котиком.

— Очень красиво. Могу я отдать тебе деньги в следующем месяце, Робби?

— Забудь о деньгах. Обувь — подарок.

— Сколько они стоили?

— Нисколько.

Анна смотрит на своего брата, прищурив глаза, но затем решает не настаивать.

— Ты бесценен. Спасибо.

— Я знаю. Не за что.

Роберт усмехается и берет мою руку, переплетая наши пальцы. Я любуюсь его профилем, пока он рассказывает Анне, как и где мы познакомились.

— Наелась, — объявляет Лотти, когда он заканчивает рассказ, и, как само собой разумеющееся, протягивает свое мороженое с фруктами Роберту. Тот, тяжело вздыхая, берет ложку, словно неподъемную тяжесть, и пробует мороженое.

— Хочешь? — спрашивает он меня, но я качаю головой.

— Мороженое — единственное лакомство, которому я спокойно могу сказать «нет», — объясняю я. — Спасибо за предложение, но ешь его сам.

— А ты любишь запеченные бананы? — спрашивает Лотти, и я вижу, как Роберт закатывает глаза.

— Да. Я обожаю запеченные бананы, — говорю я, улыбаясь.

— Мы с Робби всегда обедаем по четвергам. И мы всегда идем к китайцам, — объясняет мне Лотти, и я киваю.

— Да, он уже рассказывал мне об этом. Вы когда-нибудь были у мексиканцев?

Лотти качает головой.

— Ты любишь курицу и кукурузу?

— Да, мне это нравится.

— А тонюсенькие блины?

— Да.

— Тогда пригласи Робби посетить мексиканский ресторан. Там есть все это. Курица и кукуруза, завернутые в тонкие блины. А ты знаешь, что лучше всего у мексиканцев?

Лотти качает головой и с восторгом смотрит на меня.

— Мисочка, в которой подают салат, изготовлена не из фарфора. Она сделана из чипсов. Ее можно съесть. Сначала салат, потом мисочку.

— Круто, — говорит Лотти. — Ее не надо потом мыть... Робби, не хотим ли мы в четверг отправиться к мексиканцам?

— Конечно, нет проблем. Пойдем к мексиканцам.

Он наклоняется ко мне и шепчет мне на ухо:

— Меня зовут Роберт, помнишь? И спасибо, буду тебе должен.

— А у мексиканцев тоже есть печеные бананы? — спрашивает Лотти, глядя на меня.

— Нет. Но есть чуррос. Они вкусные.

— Что такое чуррос?

Анна рассказывает Лотти, что такое чуррос, а Роберт расплачивается. За всех. Думаю, что он очень щедрый человек, который заботится о тех, кого любит. Я смотрю на Лотти и Анну и краем глаза вижу, что он наблюдает за мной. Интересно, что у него в голове. Чувствует ли он себя так же, как я. Влюблен ли он в меня. Или я — всего лишь мимолетный гость в его жизни. Игрушка, которую он выбросит, когда та ему наскучит. Я вспоминаю о туфлях. Если бы он планировал в ближайшее время избавиться от меня, то конечно не покупал бы мне туфли. Роберт не богат. Во мне пробуждается совесть, и я смотрю на Роберта, который ухмыляется мне, такой знающей и эротичной улыбкой.

— Ты отработаешь еще свои долги, — шепчет он мне на ухо и нежно поглаживает большим пальцем по моему запястью.

Глава 13

Позже тем вечером я сижу верхом на Роберте на его диване, и мы целуемся. Он гладит мою спину, задницу, мои бедра. Прильнув к нему, я наслаждаюсь этими страстными объятиями, нежностью, которую он дарит мне.

— Сегодня в кафе… — бормочет он между поцелуями, — там… ох… что это было?

Я крепко прижимаюсь пахом к его эрекции и немного трусь об него.

— Что было в кафе? — шепчу я, не давая ему ответа и не прерывая своих действий. Он не сказал, чтобы я прекратила. И я сильно наслаждаюсь этим, очень-очень сильно, чтобы остановиться.

— Цитирую: «Тогда пригласи Робби посетить мексиканский ресторан». Ты помнишь, что я говорил вчера об уважении, Аллегра?

Его голос звучит строго и твердо, в то же время требовательно, заманчиво и немножко возбужденно. Он все так хорошо держит под контролем, аж завидно.

— Да, я помню, Роберт.

Мой голос, в отличие от его, звучит намного слабее. Хорошо, что я сижу, иначе у меня ослабли бы колени при воспоминании о том, что Роберт делал со мной накануне.

— Почему ты не придерживаешься этого?

— Мы были... с Лотти и Анной в кафе-мороженом, и я подумала...

— Ты не должна так много думать, Аллегра. Ты должна подчиняться и следовать правилам.

Тихо, гипнотически. Мне нечего ему возразить, когда он так говорит. Моя воля, вильнув хвостом, отправляется на каникулы, когда он так разговаривает со мной. Cобирает чемоданы, хлопает дверью и улетучивается. На неопределенное время.

— Извини, Роберт. Я... я... прости.

Правильные слова просто не лезут в голову, и я могу объяснить это только своим возбуждением и непоколебимой строгостью, сквозящей в речах Роберта.

— К счастью, воздерживаясь от того, чтобы обращаться ко мне с граничащими с тупостью прозвищами, такими как «Господин», «Сэр» или, того хуже, «Мастер», я считаю, что ты всегда выказываешь мне должное уважение. Ты обращаешься ко мне «Роберт» и называешь меня «Робертом», когда говоришь обо мне. Всегда и без исключения. Мы немного расширим зону. Этого никто не заметит, только мы вдвоем будем знать, что это значит. И мы оба знаем, что будут определенные последствия, если ты не будешь придерживаться этого. Что ты думаешь об этом?

Я перестаю тереться об него и отклоняюсь. Мне нужно подумать. Но Роберт не позволяет этого, снова притягивает меня к себе, прижимаясь ко мне своей эрекцией.

Всегда обращать на это внимание? Это не сложно, совершенно не сложно. Скрытый смысл стимулирует кайф. Это крошечный драйв, который едва ли имеет значение, но меня накажут, если нарушу это банальное простое правило. Быть наказанной Робертом — это... рай. Лучше, чем я могла себе представить, о чем могла бы мечтать.

— Ты хочешь этого, — говорит он. — Ты хочешь наращивать эту передачу власти. Я чувствую это, Аллегра. Ты и на публике немедленно начинаешь вести себя так, как я ожидаю, когда отправлю тебе соответствующий сигнал. Это работает автоматически, без твоего вмешательства. Ты глубоко впитала и усвоила это.

Я медленно киваю. Я знаю это. Мои чувства полностью сфокусированы на нем, я очень восприимчива к любому проявлению доминантности, власти и сексуального желания, исходящих от него. С того момента, когда он заговорил со мной.

— Ты начинаешь глубже дышать, ты успокаиваешься, и в то же время твое возбуждение заметно возрастает. Ты автоматически опускаешь глаза, облизываешь губы. В зависимости от силы сигнала у тебя перехватывает дыхание, и ты краснеешь.

Я снова киваю. Я все это знаю. Мое тело — проклятый предатель в этом отношении, но это относительно хорошо, потому что Роберту не нравится, когда я закрываюсь от него. И подавление моих реакций определенно будет расценено, как закрывание.

— Тебе не нужно стыдиться своей жажды подчинения, Аллегра. Ни перед кем. И тем более передо мной. Мне нравится наблюдать, как ты меняешься, когда тумблер переключается, когда твое сабмиссивное «я» берет управление на себя.

— Я всегда стараюсь запереть сабмиссивную часть. За пределами спальни. На публике.

— Но тебе удается это все хуже и хуже, и это беспокоит тебя.

— Да. Чем старше я становлюсь, тем больше опыта получаю, тем больше хочу этого. Это как наркотик.

Роберт улыбается от подобного сравнения и целует меня в губы.

— Тебе не нужно закрывать эту часть себя. Ты можешь жить этим, Аллегра. Со мной. Всегда. Я знаю, когда щелкает переключатель, я чувствую это и вижу, и я знаю, как ты хочешь, чтобы тогда с тобой обращались.

— Я знаю, Роберт. Но...

Я обдумываю, как выразить свое внутреннее «я», какими словами мне следует воспользоваться, чтобы описать, как меня раздирают между собой две противоборствующие стороны и как сильно мне приходится бороться с этим.

— Ты переживаешь?

— Да.

— По поводу?

— По поводу того, что в какой-то момент я зайду слишком далеко. Что я... потеряю себя.

«Что меня разорвет пополам», — добавляю мысленно.

— Я этого не допущу, и ты это знаешь. Если ты будешь больше сама не своя, я буду...

Роберт замолкает и хмурится. Раздумывает, как закончить предложение. Он хотел сказать, что больше не будет меня любить?

— Ты знаешь, что я имею в виду, верно?

Он улыбается мне, и я киваю. Думаю, что знаю. Но я не хочу углубляться в тему.

— Эти отношения все еще новые, мы еще не все перепробовали, мы все еще знакомимся, верно?

Я снова киваю.

— Но ты доверяешь мне.

— Да, доверяю.

— Тогда поверь мне, когда я говорю, что твое желание передать власть, это не плохо. Мы можем углубить этот аспект наших отношений, это не сложно и не плохо. Это легко и не несет никакого риска.

— Моя мама, — тихо говорю я, — ...радикальная, бескомпромиссная феминистка. С самого раннего возраста мне вбивали в голову, что нужно быть сильной, независимой женщиной, которая может постоять за себя и надрать зад любому, кто мне не понравится. Особенно, если это мужчина. То, что я хочу, то, что чувствую, полностью противоречит тому, чему меня учили.

Роберт улыбается мне, любяще, нежно и понимающе. Гладит руками мою спину.

— Ты сильная и независимая, самостоятельная и абсолютно способна постоять за себя. Не сомневаюсь в этом ни на секунду. Я знаю, что ты хороша и успешна в своей работе, знаю, что ты можешь делать все, что угодно, что бы это ни было. Я совершенно не собираюсь лишать тебя каких-либо основных прав и свобод. Я абсолютно уверен, что у тебя есть выбор, свободный выбор во всех сферах твоей жизни. Я не оспариваю это и не лишаю тебя права на это. У тебя есть выбор жить так, как ты хочешь. Отношения Дом/саб делают тебя счастливой, значит выбирай их, или заканчивай, если они больше не делают тебя счастливой. Ты уже сделала это раньше, и можешь сделать это снова.

Роберт делает паузу, и я киваю.

— Ты можешь надрать задницу любому, кто тебя бесит. Мою тоже, если когда-нибудь я действительно выбешу тебя. Но я хочу быть единственным, кто шлепает по заднице тебя. С твоего согласия. Потому что ты хочешь, чтобы я это сделал.

— Но это...

— Аллегра. Это то, чего ты хочешь. Это то, что делает тебя счастливой. И если твоя мать узнает в какой-то момент об этом, ты скажешь ей, что идешь по этому пути добровольно. Потому что это делает тебя счастливой. Она может принять это или нет — это не твоя проблема. Кроме того, я не собираюсь делать каминг-аут на публике. Или заставлять тебя это делать.

— Сильная женщина, которая подчиняется мужчине… ты не видишь в этом никакого противоречия?

— Нет. Существуют финансовые чиновники до мозга костей — такие, как мой отец — которые десять месяцев в году изводят мир до смерти, читая лекции о налоге на прирост капитала, а затем надевают забавную шляпу и картонный нос, произносят более или менее забавные речи и кричат «Хелау», пока не охрипнут. Мой отец приходит домой с карнавальных мероприятий, открывает пиво, чтобы увлажнить сорванную глотку, и читает почти бесконечную мрачную лекцию о государственной финансовой политике, даже не сняв картонный нос или шляпу.

Я вынуждена рассмеяться, представляя это зрелище, и мне становится ясно, что хочет сказать Роберт. Можно быть и тем, и другим. Одновременно. Он позволит мне, примет меня такой, будет сопровождать меня на этом пути.

— М-м-м, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— В баре ты сказала, что противоречить мне чувствуется неправильно, а послушание дает ощущение правильности и свободы. Это правда, Аллегра? — бормочет он, сжимая меня крепче.

— Да, это верно.

— Это действительно так? Подумай об этом.

— Мне не нужно думать. Я знаю, что я так чувствую.

— Разве тогда не все понятно? Твоя жизнь, твои чувства, твой путь?

— Ты замечательный, ты знаешь это? — тихо спрашиваю я и целую его, бесконечно довольная, что мне это позволено. То, что его путь и мой путь близки друг к другу, почти совпадают — и что мы идем в одном направлении — все это в данный момент делает меня очень счастливой.

— Боже, да, — усмехается он, — я знаю. И, несмотря на этот глубокомысленный разговор, я невероятно возбужден.

Я смеюсь и снова целую его. Роберт поднимает руку, достигая моей шеи, и поцелуй становится требовательным и интенсивным. Переключатель, который все время болтался туда-сюда, громко щелкает. Добро пожаловать в «зону», детка.

— Раздевайся, Аллегра. Раздевайся и иди в спальню.

***

Не задумываясь, я делаю то, что он говорит, наслаждаясь одобрительным взглядом. Когда выхожу из гостиной, он остается сидеть. Я иду в спальню и становлюсь возле кровати, скрестив руки за спиной, как учили меня много лет назад, опускаю глаза в пол и жду. «Терпение, — слышу голос Марека в моем ухе, — терпение и покой являются величайшими добродетелями. Ты слишком нетерпелива, слишком беспокойна, ты не можешь ждать, Аллегра. Ты должна работать над этим, если хочешь, чтобы я был доволен тобой». Марек любил оставлять меня в спальне со связанными руками за спиной и книгой на голове. Он уходил, и когда возвращался, чаще всего книга валялась на полу. Наказания были суровыми, всегда на пределе того, что я могла вынести, в области, которая не приносила мне никакого удовольствия. Я никогда не ценила такого рода дисциплинарные процедуры. Мне было скучно, а само по себе стояние без движения уже было наказанием — и часто я действительно испытывала страх от телесных наказаний. Но также я многому научилась, конечно, это было частью обучения. Программы обучения Марека. Он всегда говорил об обучении, в рамках которого я целыми днями ползала перед Мареком на четвереньках по полу, целовала его ноги или лизала его ботинки. Снова и снова он исправлял мою выправку. Марек — мой Господин, как я должна была его называть — был чертовым перфекционистом. Но я была молода, податлива и способна учиться, и в конце концов он был удовлетворен изяществом, грацией и элегантностью моего хода на четвереньках, а также позой и выносливостью, с которой я стояла возле кровати и ждала его. Тогда стало проще. Приятнее. Наказания уже не казались такими уж жестокими.

Но теперь, спустя шесть лет после окончания наших трехлетних отношений, я знала, что хотя многому и научилась, но видение мира Марека было не тем, чего хотела я. Действительно на своем месте, действительно комфортно с Мареком я себя чувствовала редко. Тем не менее, я не часто думала о нем плохо. То, что он вбил в меня, сидело глубоко внутри, и я едва могла заставить себя думать о негативных моментах в наших отношениях. Тем более я не могла говорить о нем плохо, я приукрашивала правду, когда рассказывала о времени с Мареком. Марек, как я поняла некоторое время назад, успешно промыл мне мозги. Аллегра не говорит плохо о Боге в мире Аллегры. Она даже не думает о нем плохо. Она благодарит его за бесконечную милость, за доброту, которую он выказывает одним тем фактом, что превращает этот нетерпеливый кусок плоти, предназначенный лишь для удовлетворения хозяина, в приемлемую, может быть, даже хорошую рабыню. Когда уходила, я знала, что я не рабыня. И никогда не смогла бы быть ею. Воспитание моей матери не позволило этого — и Мареку ни разу не удалось сломить его, к его величайшему раздражению. Отношения 24/7, включая полную передачу власти, которую Марек хотел за пределами спальни, были причиной, по которой я ушла. И была рада, избавившись от поясов верности, ошейников, поводков, кнутов и таких для меня мерзко-противных бандажных сессий. Я не знала точно, чего хотела. Но то, что предлагал Марек, я больше не желала. Мне было абсолютно ясно: я сабмиссивна с небольшими мазохистскими наклонностями, но я не представляла, как испытать это без марековского догматизма. Все отношения после Марека оставались расплывчатыми, ни к чему не обязывающими, пока природная катастрофа в лице Роберта Каспари не обрушилась на меня, и он не дал мне взглянуть на свой мир. Мир, который до сих пор я видела только сквозь щель в двери — рай. Мир, в котором ко мне относились как к чему-то очень ценному, в котором мне было позволено сидеть с ним на диване, а не как с Мареком только на полу; в котором меня в изобилии одаривали ласками. Не только в качестве награды, за особое послушание. Некоторые из мужчин, с которыми я встречалась в течение последних шести лет, тоже практиковали это, и я была очень благодарна, что они открыли мне глаза, помогли узнать, чего я действительно хотела.

«Я немного не в себе», — думаю я. Марек вызывал у меня холодный ужас, когда хотел расширить «зону». С Робертом я хочу этого сама, но не могу уступить этому желанию. Страх слишком велик. Еще слишком велик. Как может настолько отличаться доминирование? У Роберта оно выглядит совсем иначе, чем у Марека, и все же...

***

— Аллегра, — голос Роберта выдергивает меня из моих мыслей, — почему ты стоишь, как чертова греческая статуя у кровати?

Я поднимаю взгляд и смотрю на него.

— Ты сказал, что я должна пойти в спальню. Я ждала, когда ты придешь.

Роберт подходит ко мне, приподнимает мой подбородок и смотрит в глаза. Его взгляд мягкий и любящий, нежный и сладкий. «Как оболочка из теплого жидкого шоколада», — думаю я. Марек никогда не смотрел на меня так. Ни одного единственного раза. Его взгляд всегда был холодным и твердым, унижающим, снисходительным. Потому что я ничего не стоила. И потому что я должна была прочувствовать это, чтобы стать приемлемой, может быть, даже хорошей рабыней.

— Когда я говорю, что нужно идти в спальню, ты можешь лечь в постель и ждать меня там. Зимой здесь довольно холодно, ты заболеешь. Ты можешь лечь, и если тебе слишком холодно, то можешь укрыться, понятно? Ты можешь даже включить отопление зимой, если я отправил тебя сюда и забыл сделать это сам. Все ясно?

Я киваю. Думаю, Марек намеренно оставил бы меня в холоде. Чтобы я извлекла из этого соответствующий урок.

— Что ты не должна делать, когда я отправляю тебя в спальню: во-первых, начинать без меня, так что твои руки останутся, буквально, поверх одеяла, понятно?

— Да, Роберт.

— Хорошо. Во-вторых, проводить время за чтением книги или просмотром телевизора, когда мы находимся где-то, где есть телевизор в спальне. Я хочу, чтобы ты использовала время, чтобы подготовиться ко мне, подготовиться мысленно, прочно закрепиться в «зоне», как бы ты это ни называла. Пункт два тоже понятен?

— Да, Роберт.

— Хорошо. Вопросы?

— Да.

— Тогда задавай.

— Что, если я удобно лежу в этой кровати, укрытая и... засну?

Роберт тихо смеется.

— Что должно быть тогда? Значит я позволил тебе ждать слишком долго, и ты ужасно устала. Тогда я либо позволю тебе — в зависимости от времени — просто продолжать спать, либо тебя разбужу, очень ласково и нежно. Только так и никак иначе.

— Никакого наказания?

— Нет. Насколько я знаю, сон жизненно важен. Этого не избежать, верно? Я же не наказываю тебя, потому что тебе надо в туалет. Я не холеристический вспыльчивый тиран, который тщательно ведет чек-листы и устанавливает незыблемые правила, Аллегра. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты была счастлива. Я хочу тебя расслабленную и в хорошем настроении. Тогда мы оба получим большую отдачу. Я хочу, чтобы ты была возбуждена, когда что-то делаешь для меня. То, что я хочу — это расслабленные, беззаботные, приятные и для нас обоих полностью удовлетворяющие отношения Дом/Саб, в которых — держись крепче — на самом деле, можно иногда и посмеяться.

«Для Роберта все это гораздо более расслаблено, раскованно и недогматично, чем для Марека и многих из моих краткосрочных кавалеров», — думаю я, и с благодарностью прижимаюсь к нему. Небеса послали мне этого мужчину, определенно небеса.

Глава 14

Большая вечеринка по случаю дня рождения начинается в два часа дня, и Роберт находится у меня уже с самого утра. Он наблюдает, как я крашу ногти, подбираю украшения и одеваюсь.

— Ты выглядишь великолепно, — говорит он, когда я почти заканчиваю.

— Спасибо. Ты еще ничего не рассказал мне об этой вечеринке. Судя по тому, что ты идешь в костюме, полагаю, это скорее формальное мероприятие?

Роберт вздыхает и осматривает себя. На нем серый костюм и белая рубашка, но он отказался от галстука. Я знаю, как сильно он ненавидит этот стиль; его любимая одежда — джинсы и футболка.

— День рождения у моего босса.

— О-о. Значит, это скорее деловой обед?

— Нет-нет. Я с ним очень близко дружен, понимаешь? Иначе я не смог бы позволить себе ходить по офису, ну, так, как я хожу. Это... полуформально. Будет много деловых партнеров, коллег, клиентов, но также друзья и семья. Огромная вечеринка.

— Сколько ему исполняется?

— Пятьдесят.

— Ничего себе. Разве не странно, что можно знать людей, которых называшь друзьями и которые так невероятно стары?

— Да, — усмехается он, — это странно.

— У нас есть подарок? — спрашиваю я, и Роберт приподнимает брови.

— Ух ты, — говорит он, — как это звучит... Нет, в этом смысле подарка нет. Мы и не должны ничего приносить, абсолютно ничего. Он попросил пожертвовать на благотворительность.

— Тот, у кого есть все и кто купается в деньгах, верно?

Я сажусь, чтобы надеть туфли, которые Роберт купил для меня. Он ни на секунду не выпускает меня из поля зрения. Я знаю почему, и я счастлива.

— Верно. Его шикарная вилла сразит тебя наповал. У него есть бассейн в саду. И чертова лоджия. (Примеч. Лоджия (итал. loggia) — помещение, открытое с одной, двух или трех сторон, где стену заменяют колоннада, аркада, парапет).

— Лоджия. Ты меня заинтриговал. Ну что, в путь?

— Немедленно. Но есть правило.

— Правило? — спрашиваю я и чувствую покалывание в животе.

— Да. Правило: только один бокал алкоголя для тебя. Я веду машину, но не хочу, чтобы ты была пьяна. Нам нужна ясная голова. Для вечеринки, и для потом.

— Поняла.

— Хорошо. После вас, мадам.

Роберт придерживает для меня дверь и улыбается.

***

Когда мы прибываем на вечеринку, расторопный сотрудник кейтеринговой компании сразу же всовывает мне в руку бокал шампанского.

— Наслаждайся, — тихо говорит Роберт, — больше ничего не получишь.

Я улыбаюсь ему и осматриваюсь вокруг. Строгая, современная элегантность, смешанная с антиквариатом. Все выглядит дорого и стильно. Жизнь как со страниц журнала. Роберт сопровождает меня к лоджии, где хозяин приветствует гостей. Мы присоединяемся к очереди поздравляющих и ведем бессмысленные светские беседы. Я на самом деле немного поражена тем, насколько Роберт совершенен в этом — я была готова к тому, что по нему будет видно его отвращение к этому цирку, что он будет выглядеть скованно и наиграно. Но нет, никакого намека на неприязнь, он обаятелен и вежлив, как будто переключили тумблер. Так же, как и со мной, если он меня... Я не хочу думать об этом сейчас, иначе в конечном итоге потеряю самообладание. Деловой Роберт является профессионалом до мозга костей в области скучных светских раутов. Я думаю, что он может быть и тем, и другим. И у него в одной груди уживаются две души. Доминирующий Роберт сейчас заперт.

***

С хозяином вечера я знакомлюсь после пятнадцатиминутной тягомотины, слушаю рассказ о том, как они познакомились, улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь, остаюсь вежливой, учтивой и очаровательной. «Мы оба профессионалы», — думаю я. В какой-то момент Роберту удается увести нас с лоджии в сад. Тропинки — слава Богу — выложены плитами.

— Ты отлично справляешься, — усмехается он и галантно целует мою руку, прежде чем обнять меня и продолжить путь.

Он подводит меня к одному из с большим вкусом украшенных столов. Все здесь кричит о роскоши, элегантности, стиле.

— У меня вдруг возникло очень сильное желание посетить «Макдональдс». Я хочу картошку фри... — бормочет он, скептически рассматривая декорации.

— Не падай духом, — шепчу я, — думай о потом. Если ты стойко пройдешь через это, то получишь свою награду.

Роберт приподнимает бровь и задумчиво смотрит на меня.

— С каких это пор ты распределяешь награды?

На мгновение мир вокруг нас замирает, и мы те, кто мы есть. Совершенно интимно, только мы. Я опускаю взгляд и прикусываю губу. Роберт усмехается и «прячет» Дома обратно в коробку.

— Присаживайся, моя красавица.

Мы садимся и наблюдаем за людьми, прогуливающимися по саду — они поглощены невероятно важными и правильными разговорами, с бокалом вина или шампанского в руке.

— Пиво слишком низменно. Не вписывается в оформление и общую атмосферу, — сплетничает Роберт, глядя на дико дорогую минеральную воду в своей руке.

Я целую его в щеку и соединяю свои пальцы с его.

— Видишь шатенку в брючном костюме слева от этого постмодернистского металлического убожества? — спрашивает он, и я киваю.

— Что с ней?

— Это…

— Привет, Аллегра, — раздается голос справа, и меня передергивает. Роберт поднимает взгляд, щурясь от солнца. Его лицо остается неподвижным, дружелюбным. Они незнакомы. Я разрываюсь между облегчением и шоком.

— Здесь еще свободно?

— Конечно, — отвечает Роберт, указывая на свободные стулья, — присаживайтесь.

Он садится напротив меня, его спутница — брюнетка лет двадцати — остается стоять. Она ждет. Она обязана ждать.

— Садись, — говорит он, и она поправляет для себя стул, очень медленно и осторожно садясь.

— Спасибо, сэр, — шепчет она, опуская взгляд.

— Роберт Каспари, — представляется Роберт, улыбаясь улыбкой победителя.

— Марек Хофнер.

Марек не отводит взгляда от меня. Ни на секунду. Его спутница смотрит на свои колени, опустив глаза, ничего не говорит.

— А ваша очаровательная спутница?..

— ...не достойна настоящего имени.

Боже мой. Марек делает это специально, демонстрируя мне свой богоподобный статус, за ее счет. Я смотрю на нее с сочувствием. Мне очень ее жаль, она не выглядит счастливой. Похоже, что она заплачет в любой момент. Ей больно, и она получила настоящую оплеуху на публике. Перед совершенно посторонними людьми.

— Что, простите?

Роберт приподнимает брови и громко сглатывает.

Марек смотрит на наши скрещенные пальцы и медленно, неодобрительно качает головой.

— Аллегра, ты отрицаешь, кто ты есть?

— Нет, — тихо отвечаю я.

Он переводит взгляд на Роберта — оценивающий, снисходительный взгляд. Я пользуюсь возможностью, чтобы понаблюдать за обоими. «Он сильно постарел», — думаю я. Боже мой, ему уже сорок девять лет, а он все еще выбирает себе очень молодых девушек, чтобы формировать в соответствии со своими представлениями. Его рубашка сливово-фиолетового цвета сочетается с оттенком ее платья. На ней стилизованный ошейник: для всех, кто в Теме, немедленно идентифицируемый именно как ошейник, все остальные видят тяжелое модное украшение — толстый обруч из нержавеющей стали с небольшим кольцом спереди.

Роберт смотрит на него выжидательно. Он не заинтересован в разговоре. Марек произнес два предложения, и оценен Робертом ниже плинтуса.

— Я объездил и выдрессировал ее, — произносит Марек с гордостью. Может быть, он надеется поговорить, так сказать, как Дом с Домом.

— Кого? Ее? — спрашивает Роберт и указывает на меня. Его взгляд говорит о многом: она женщина, а не лошадь и, конечно, не собака, мудак.

— Да. Мой самый сложный случай. Вы ею довольны?

Роберт долго и задумчиво смотрит на него. Затем его взгляд устремляется на нее, и я знаю, что он видит то, что вижу я, может быть, даже больше. Она сидит напротив, и Роберт, наклонившись к ней, берет ее за руку.

— Эй, — тихо говорит он. — Могу ли я дать вам совет? Найдите кого-то, кто ценит то, что вы можете дать.

— Я думаю, что у нас совершенно разные точки зрения... — говорит Марек, и на его лбу появляется глубокая морщина.

— Это точно.

Роберт спокоен и дружелюбен. Марек встает. Его спутница спешит сделать то же самое. Он держит ее под контролем, она даже не смотрит на Роберта. Он уходит, и Роберт сжимает мою руку.

— Дыши, Аллегра. Он ушел. И он не вернется.

Я медленно киваю и шепчу:

— Мне жаль ее. Она не счастлива.

— Да. Ты тоже не была, верно?

Я не могу ответить, но Роберт меня понимает и так. Мы смотрим им вслед, и Роберт бормочет:

— Он вставил в нее плаг. Огроменную штуковину, я подозреваю. Ей больно.

— И она носит пояс верности.

— Да. Я увидел это. Она не расслаблена, это действительно мучительно для нее.

— Значит он доволен.

— Прежде всего, он мудак, Аллегра. Он делал... — Роберт указывает подбородком на девушку, — ...подобное с тобой?

— Нет. Я воспротивилась. Я этого не позволила.

— И он наказал тебя за это неповиновение, верно? Потому что ты не хотела пересекать границу.

— Да. Он... ему нравится... особо жестоко, — тихо говорю я.

— Жестокость заключается в том, что он получает свой драйв, не обращая внимание на пожелания этой девушки, не заботясь о ее удовлетворении? Это для него не жестоко. Это жестоко только для женщины. Он только берет, верно? Он никогда ничего не дает — кроме того, что сыпет наказаниями направо и налево. Я прав?

— Идеальную рабыню удовлетворяет тот факт, что она может служить своему Мастеру, — автоматически отвечаю я, наблюдая, как Марек берет еду со шведского стола. Девушка ничего не получает, это совершенно ясно для меня. Ей разрешено держать его тарелку, как если бы это была самая великая милость. Все другое меня бы очень удивило. При этом, мне интересно, что он здесь делает. И почему он взял ее с собой.

— Знаешь, что я об этом думаю? Не по-людски это. Тем более, что для своих игр он явно использует женщин, которые не хотят идти по этому пути. Есть женщины, которые склонны к подобному, бесспорно, и, конечно, таких немало. Хардкорная сцена велика. Но если он выберет себе женщину оттуда, это не будет его так заводить. Он предпочитает брать что-то очень молодое, неопытное, разбирать на части и вжимать в форму, в которой он хочет ее видеть.

— Да, возможно.

Роберт задумчиво смотрит на меня и притягивает к себе. Я кладу голову ему на плечо, чувствую его запах и дышу.

— Это не мой мир, ты это знаешь. Я не требую от тебя того, чего ты не хочешь, что ты не готова дать.

— Да, я знаю. Спасибо, Роберт.

— Ты не должна благодарить меня, не за это. Никогда.

Я вижу, что он тоже наблюдает за Мареком, пока тот преспокойно ест, в то время как она стоит рядом с ним, на нетвердых ногах, чувствуя себя некомфортно, все еще с глазами на мокром месте, и послушно держит его тарелку.

— Что он здесь делает? — спрашиваю я, говоря это больше для себя, чем для Роберта.

— В какой отрасли он работает?

— Он... он работает в... о, боже... в Управлении строительного надзора...

— И, вероятно, поэтому он здесь. Он, должно быть, время от времени утверждал один из наших проектов. Хотя я не знаю его. Или он принадлежит к одному из бесчисленных клубов, членом которых является Арне.

Я ничего не говорю, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Роберт поворачивает голову и целует меня в висок. Когда я снова открываю глаза, я вижу спутницу Марека, наблюдающую за нами. С тоской. Марек что-то говорит ей, и она сжимается, чуть не уронив тарелку.

— Она напугана.

— Да.

— Ты бы хотела быть с кем-то, кого действительно боишься?

— Нет.

— Ты боишься меня, Аллегра?

— Нет, совсем нет. Я создаю подобное впечатление?

— К счастью, нет. Ты солгала мне про Марека. О твоих отношениях с ним.

Я мысленно чертыхаюсь. У Роберта чертовски хорошая память о наших разговорах.

— Да, немного.

— Почему?

— Я не могу... говорить об этом. Это как... как стена в моей голове.

— Стена в голове? — спрашивает он, прижимая меня ближе к себе.

— Да. Так это чувствуется.

— И эта стена скрывает правду?

— Да, как-то так.

— Аллегра, ты построила эту стену или он?

— Он, — отвечаю я.

— Мудак, — рычит Роберт и встает. — Мы уходим. Я не хочу больше видеть этого ублюдка. И эту достойную жалости девушку тоже.

***

Мы прощаемся с Арне, который даже не спрашивает, почему мы уходим, благодарим его и всего несколько минут спустя садимся в машину Роберта. Он едет молча, и я тоже блуждаю в своих мыслях. Когда мы проезжаем половину пути, он поворачивает направо, и я вопросительно смотрю на него. Он только усмехается, и я начинаю хохотать, когда он заезжает на парковку.

Десять минут спустя он размахивает пакетиком перед моим носом и спрашивает:

— Кетчуп?

— Да. Всегда.

Мы сидим под зонтиком на открытой площадке между смеющимися детьми и ссорящимися парами, пьем кофе и едим картошку фри. Роберт расстегнул две верхние пуговицы своей рубашки и надел солнцезащитные очки.

— Я еще никогда не была так шикарно одета в «Макдональдсе», — говорю я.

— А я — да. Еще более шикарно. «Макдональдс» и фри — это своего рода противоядие для меня. Как только иду куда-нибудь супер шикарно поесть или куда-нибудь в так называемое светское общество, у меня возникает почти извращенное неудержимое желание зарулить в «храм быстрого питания» и съесть картошку фри. Чем хуже забегаловка, тем лучше.

— Ты ешь только картошку?

— Да. Только картофель фри. Эти гамбургеры-шмамбургеры — это не мое. Мне действительно нужно их сильно захотеть, это случается не часто. Раз в год.

Я задумчиво ем и пью свой кофе.

— У нее нет имени. Только номер.

На секунду я задумываюсь, кто это сказал. Я. О, Боже. Я произнесла это.

— Что, прости?

— Гм-м... ничего.

— Он нумерует их? Лишает их имени и дает им номер?

Я киваю, не в силах ничего сказать.

— Какой у тебя был номер, Аллегра?

Сглотнув, я глубоко дышу, беру картошку фри и рисую круги в озере кетчупа. Роберт ждет. Закрываю глаза, и будто наяву слышу голос Марека, его командный тон, приказы.

— Пятнадцать, — тихо говорю я, чувствуя, как в стене образуется трещина.

Глава 15

— Пятнадцать?

Я киваю.

— Расставание было... ужасным, — говорю я, прочищая горло. — Вот почему он так себя вел. Вот почему он так сказал. Он все еще хочет сделать мне больно. Мареку... очень нравилось мое сопротивление, и он был сильно расстроен, когда я ушла.

— Потому что этот жалкий ублюдок хотел тебя сломать. И был оскорблен, когда ты ушла, прежде чем он закончил с тобой. О, Боже, — Роберт фыркает, и я почти физически ощущаю его гнев, — меня от него тошнит! Какой же он грязный, паршивый засранец!

— Роберт... Я...

Я не могу сказать ему, что он не должен так говорить. Потому как в глубине души знаю, что это правда. Но также я не могу сказать, что он прав. Прошло так много лет, и я думала, что давно справилась с Мареком, но встреча с ним показала, что это не так.

— Тебе было трудно уходить?

— Да. Я внезапно... лишилась поддержки. Как в свободном падении. В течение трех лет я придерживалась все более и более строгих правил, имела твердо структурированный дневной и недельный распорядок. Первые несколько недель были очень тяжелыми, но потом я поняла, насколько вдруг стала свободной. И могу наслаждаться этой свободой. Через несколько месяцев я начала задумываться о том, чего же хочу, и начала... свой мир... открывать... творить.

Его рука лежит на моей, а другой он забирает смоченную в кетчупе картошку фри из моих пальцев и протягивает мне салфетку.

— Мы поговорим об этом позже. Не здесь. В защищенных рамках. Договорились?

— Что означает «защищенные рамки» для тебя?

— Что ты думаешь о своей кровати, приглушенном свете и телесном контакте со мной?

— В моей кровати?

— Мы можем пойти и ко мне, если ты чувствуешь себя достаточно уверенно.

— Хорошо. А если я не хочу говорить?

— Значит ты не будешь говорить. Тогда мы посмотрим фильм, и я обещаю, что на этот раз заткнусь.

Я улыбаюсь, не могу с этим ничего поделать. И как удар по голове, слышу голос Марека в ухе: «Ты этого не заслуживаешь. Ты этого совершенно не заслуживаешь. Ты не стоишь этого».

***

Мы едем к нему домой, как и планировалось изначально. Утром я собрала рюкзак со всем необходимым, который оставила на хранение в его машине. Я чувствую себя хорошо с ним, и решаю не позволять Мареку испортить мой день.

После того, как мы заходим в квартиру, я наклоняюсь, чтобы ослабить ремешки туфель.

— Подожди, — говорит его голос мне в спину, и я чувствую, как он прижимается к моей заднице. — Оставь туфли. План еще в силе.

Медленно выпрямляюсь и прислоняюсь к стене. Чувствую его губы на моей шее, на затылке, вдоль линии роста волос. Роберт обхватывает ладонями мою грудь, подразнивает мои соски через ткань платья. Я прислоняюсь к нему, чувствую стремительно возрастающее возбуждение, страстное потягивание в паху и выгибаюсь грудью навстречу его рукам.

— Да? — спрашивает он меня, и я закрываю глаза. Я знаю, что он манипулирует мной. Сначала заводит, а потом спрашивает, но мне нравятся такие манипуляции. Обожаю, когда меня так далеко заводят, что я уже не в силах сказать «нет», потому что каждая клеточка во мне хочет покориться чужой воле. Это ощущается великолепно. Положительно. Правильно.

— Да, — шепчу я, чувствуя, как он медленно тянет молнию платья. Помогает мне избавиться от него, берет его и несет в спальню. Я слышу, как он открывает комод, знаю, что достает игрушки, которые хочет использовать.

— На кухню, — тихо говорит он позади меня.

Я иду и слышу, что он следует за мной. Еще на ходу я чувствую, как он расстегивает мой лифчик, и снимаю его. Он отбирает вещицу у меня и куда-то отбрасывает. На кухне Роберт помогает мне выбраться из трусиков, целует меня в плечи, ласкает живот, спину, бедра, ягодицы.

— Заведи руки за спину, Аллегра.

Я делаю то, что он требует, дрожа от возбуждения, от предвкушения. Я чувствую широкие кожаные наручники, которые обвивают мои запястья. Сначала туго, потом немного слабее. Он проверяет пальцем, хорошо ли они сидят, не слишком ли туго, не слишком ли свободно. Затем я слышу щелчок защелкивающегося карабина, соединяющего кольца на обеих наручах. На пробу пытаюсь раздвинуть запястья. Шансов ноль.

— Наклонись.

Роберт слегка поддерживает меня, когда я — на высоких каблуках это не так уж легко — наклоняюсь вперед и ложусь грудью на столешницу. Я резко втягиваю воздух, когда мои чувствительные соски соприкасаются с прохладной древесиной, но знаю, что скоро будет тепло. Дерево милостиво. А это стол из цельного дерева. Думаю, что он достаточно прочный, не сломается. Моя задница чудесно выпячена, ноги благодаря высоким каблукам оптимально напряжены. Роберт отступает назад и любуется мной.

— Цвет? — тихо спрашивает он, и я улыбаюсь.

— Зеленый.

Он снова подходит ближе, останавливается позади меня и скользит рукой между моими ногами, пальцами немедленно погружается в мою влажность, и я стону, громко, не сдерживаясь. Я ждала этого момента в течение нескольких дней.

— Ты мокрая, Аллегра. Почему?

— Почему? — переспрашиваю я, потому что не знаю, что должна ответить.

— Да, именно. Почему, Аллегра?

Он начинает толкаться в меня пальцами, и я закрываю глаза.

— Потому что... потому что ты будешь меня трахать...

— Буду. Тебе нравится эта идея?

— Да, о, Боже, да!

— Проси об этом.

— Пожалуйста, трахни меня, Роберт. Возьми меня. Пожалуйста... — хриплю я и чувствую, что приближаюсь к оргазму. Он вытаскивает пальцы из меня и посвящает себя моему клитору, чередуя нежную и интенсивную стимуляцию. Мое дыхание учащается, становится быстрее и быстрее, ноги начинают дрожать, напрягаются все сильнее и сильнее, я выгибаю спину до упора, я едва могу оставаться на месте. Тысячи маленьких фейерверков взрываются во мне, увертюра к огромному гигантскому фейерверку.

— Аллегра? — спрашивает Роберт, приближаясь к моему уху. Это предупреждение. Он понимает, что я почти на грани, и дает мне шанс вести себя подобающим образом.

— Можно мне... о, Боже, Роберт... пожалуйста, можно мне... кончить, пожалуйста?

— Нет, — говорит он, убирая руку. — Еще нет.

Я чувствую, как он хватает меня за бедра. Я ожидаю толчка вперед, когда он пронзит меня быстро и мощно, но он мучает меня еще больше: бесконечно медленно входит в меня, я хнычу, впиваюсь ногтями в ладони и выпячиваю задницу как можно дальше ему навстречу.

— Теперь ты можешь кончить, Аллегра.

— Спасибо. — Я задыхаюсь, ожидая, что что-то случится. Но ничего не происходит.

— Разве ты не хотела кончить? Я жду, Аллегра.

О, Боже.

— Я... я не могу так.

— Нет?

Его голос звучит насмешливо, и я знаю, что он ухмыляется. Он двигается минимально, заставляет меня стонать, а затем снова останавливается.

— Пожалуйста, Роберт, пожалуйста, пожалуйста, трахни меня!

Настойчиво, умоляюще. Он хочет именно так, ему нужно именно так. И я даю это ему. От всего сердца. И наконец он двигается. Мощно, быстро. Я чувствую ткань его штанов на своих голых ногах. Он даже не снял с себя одежду, просто расстегнул штаны. Роберту нравятся подобные игры, я уже знаю это. А он знает, что нужно мне, и засовывает палец в нужное место. Ему не приходится долго стимулировать, за несколько секунд я на пике и позволяю своему оргазму катапультировать меня в забытье. Он наслаждается моим кульминационным моментом, хрипит что-то, что звучит как похвала, продлевает мое наслаждение, усиливает ощущения, продолжая вбиваться в меня все быстрее и быстрее. Когда снова открываю глаза, я дышу так громко, что почти не слышу, как Роберт кончает с тихим стоном. Он падает на меня, и в поисках поддержки я вцепляюсь связанными руками в его рубашку, которую он до сих пор не снял. Мы остаемся лежать на кухонном столе, ожидая, когда наше дыхание вернется в нормальный ритм. Когда чувствую, что Роберт отстраняется от меня, я издаю недовольный стон.

— Это… — бормочет он, — …позже мы сделаем это еще раз.

Я могу только кивнуть.

— Вставай.

Я с трудом поднимаюсь, слегка качнувшись, и чувствую, как его сперма стекает по моему бедру. Он отщелкивает карабин, и я вытягиваю руки вперед, встряхивая их. Было недолго, но я все равно чувствую последствия неестественного положения.

— Гостиная, — тихо говорит Роберт, — лицом к стене, руки над головой, ноги широко расставлены.

Я вижу, как он убирает свой член в штаны и застегивает брюки. Затем я разворачиваюсь и выполняю его приказ. Я слышу, что Роберт проходит мимо гостиной, и гадаю, что же он принесет. Выпорет ли он меня? Сделала ли я что-то не так? Я не смотрю в его сторону, когда он входит в гостиную. Он кладет ладонь мне на спину и подталкивает меня ближе к стене. Затем садится на пол и придвигается мне между ног.

— Черт, — бормочет он, — так я и подумал.

Я смотрю сверху вниз, как он, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги, задумчиво рассматривает меня. Он тянется в сторону и притягивает маленький низкий розовый пуфик, который всегда стоит в ванной комнате, в нише за дверью.

— Сделай шаг назад, Аллегра. Мне нужно немного больше места...

Я отступаю назад и наблюдаю, как он поднимает бедра и проталкивает розовую штуковину себе под задницу.

— Вернись, — говорит он, подзывая меня. — Ха! Намного лучше!

Роберт издает торжествующий звук и заметно удовлетворен, когда я оказываюсь прямо перед ним.

— Это стульчик Лотти для чистки зубов. Надеюсь, что она простит мне незаконное присвоение. И надеюсь, что он выдержит мой вес.

— Выглядит хорошо, пока.

— М-м-м. Подойди ближе. Еще ближе. Руки вверх над головой. Обопрись на стену.

Он откидывается назад, совершенно расслабленно, его ноги вытянуты и скрещены в лодыжках. Немного ерзает задом, пока стул не оказывается в идеальном положении для него. Выглядит очень мило то, что он делает там, и вызывает у меня смех. Он тянется к моим бедрам и тянет меня туда, где хочет меня видеть. Его нос оказывается прямо напротив моего лобка, и я вздрагиваю, когда он легонько целует мои половые губы.

— Я могла бы снять обувь и потом… — предлагаю я ему.

— Туфли остаются на месте. Они охренетительно сексуальны. Ты выглядишь фантастически в них. Особенно, если в остальном ты совершенно обнажена.

Я улыбаюсь ему. Это не выглядит, как наказание. Я чувствую, что немного расслабляюсь.

Он откидывает голову назад и улыбается в ответ. Затем произносит:

— Вот как это будет дальше: я буду лизать тебя. Ты не будешь отклоняться, и ты кончишь. Ты можешь кончить стоя, Аллегра?

— Да, я могу.

— Можешь ли ты наслаждаться, когда тебя вылизывают?

— Я не знаю, думаю, что да.

— Хорошо. Наслаждайся. Это маленькая награда.

— Награда? За что?

— Потому что ты — это ты. И за это ты заслуживаешь небольшую награду каждый день.

— И потому что я была очень послушна сегодня?

— Это тоже. Но прежде всего за первое. Не забывай это.

Он улыбается мне и затем очень нежно посвящает себя моим половым губам. Его поцелуи нежны и легки, и когда он впервые проводит языком по клитору, я практически вижу звезды. Я чувствую его язык везде на мне, во мне, он основательный, не пропускает ни единого сантиметра, не торопится. Мне становится все жарче и жарче, я чувствую, что начинаю источать настоящие потоки влаги. Снова и снова его язык возвращается к моему клитору, все чаще и чаще, все настойчивее. Он массирует, дразнит, сводит меня с ума. Когда я кончаю, Роберт крепко обнимает меня. Затем притягивает к себе на колени и соскальзвает со стульчика, прежде чем тот развалится под нашим весом. Мы сидим на полу, плотно переплетенные, я — тяжело дыша, а он — улыбаясь. Он шепчет мне на ухо бессмысленные нежности, хвалит меня. Дает мне интенсивное чувство того, что я любима и достойна любой, даже самой небольшой ласки.

***

Вечером мы валяемся в его постели, что уже чувствуется уютно и знакомо. Он отправил меня в душ, давая мне время для уединения, а когда сам пошел в душ после меня, то принес две бутылки пива в спальню.

— Итак? — спрашивает Роберт, укладывая мою голову себе на плечо, а руку на грудь, где бьется сердце. — Поговорим?

— Хм.

— Начинай, если готова.

Кончиками пальцев он гладит мою руку.

— Ты разозлишься, когда я расскажу это.

— Я не буду злиться.

— Будешь, непременно.

— Испытай меня, давай. Если я разозлюсь, ты можешь чего-нибудь пожелать.

— Однажды... — тихо говорю я, — ...однажды он наказал меня, потому что... потому что у меня начались месячные. Они начались... на два дня раньше, а он... что-то запланировал на выходные. А ему не нравилось... когда я... у меня были эти дни. Этим я испортила ему выходные.

Я чувствую, как Роберт тяжело дышит, вижу, как его свободная рука сжимается в кулак и разжимается, один, два, три раза.

— Он наказал тебя за то, что у тебя начались месячные?

— Да.

— Я не могу в это поверить. Слов не хватает.

Проходит несколько секунд. Роберт борется, я чувствую это.

— Ладно, ты можешь желать чего-то. Я ужасно зол.

— Это было... в самом начале. Я думала, что отношения должны быть такими.

— Я отполирую морду этого придурка, когда он снова попадется мне на глаза.

— Роберт, это... это его образ жизни, а я была...

— Стоп! Не говори так. Не говори этого. Ты не виновата.

— Я была молода и неопытна.

— Это не делает его лучше.

— Ты умеешь играть в покер?

Роберт немного поднимает голову и, хмурясь, смотрит на меня.

— Покер? Да, я умею. А что?

— Я — нет. Предположим, я иду в казино, я, как человек, который не имеет представления о покере, обмениваю все свои деньги на фишки и иду ва-банк, играя впервые в своей жизни, даже до того, как посмотрю карты. Довольно глупо, правда? И тут я понимаю: опля, а карты выглядят дерьмово. Я вряд ли выиграю с таким раскладом. Могу ли я пожаловаться дилеру? Нет. Потому что я была достаточно глупа, чтобы пойти ва-банк, прежде чем узнала, какие у меня карты, даже прежде чем узнала, каковы правила игры. Я не смогу вернуть свои деньги, всё, пшик. Безвозвратно потеряно. Дилер безвинно умывает руки и говорит: «Я только делал свою работу. Если эта корова такая глупая... не моя проблема».

— Ты не можешь это сравнивать. И в покере нельзя пойти ва-банк, пока не увидишь карты.

— Да, можно сравнить. Я не знала, что поставлено на карту, с кем я играю и какие правила игры. Когда я пошла к Мареку, я была ослеплена любовью и полным доверием, что этот опытный, культурный мужчина — именно тот, кто сделает меня такой, какой я хотела стать. Ва-банк. И я потеряла все. Я заплатила за это, и мне потребовалось много времени, чтобы... снова стать собой.

— Мне очень жаль, Аллегра.

— Я знаю. И у меня есть желание, верно?

— Верно. У тебя уже есть желание?

— Да.

— И каково же оно?

— Научишь меня играть в покер?

Роберт смеется и проводит рукой по лицу.

— Конечно. Нет проблем.

Глава 16

— Ну и как было у мексиканцев в четверг? — спрашиваю я чуть позже.

— Фантастика. Абсолютная фантастика. Лотти выбрала кесадилью с курицей и была в восторге. (Примеч. Кесадилья — блюдо мексиканской кухни, состоящее из пшеничной или кукурузной тортильи, наполненной сыром). И, что лучше всего, она съела салат до последней крошки, потому что я сказал, что только тот, кто съест салат, может потом съесть миску. Мадам обычно всегда капризничает по поводу салата. В четверг она не проронила ни звука о нелюбимом салате.

— Может быть, поэтому она любит ходить к китайцам. У них практически нет салатов.

— Китайцы списаны в расход. Она хочет снова к мексиканцам в следующий четверг. Непременно.

— Я рада.

— М-м-м. Официантка любезно посоветовала мне приходить в раш-ауер, до восьми вечера. Потому что мужчины, которые ходят на ужин с маленькими детьми, наверняка зальют глотку коктейлями, это и дураку понятно, верно? Лотти спросила, что это значит, и я объяснил ей. Затем она взяла меню коктейлей и посмотрела на фотографии. В конце концов, закончилось тем, что она выпросила у меня «Пина коладу». Она уже объявила, что попробует другой коктейль на следующей неделе. Анна убьет меня, если узнает...

— Она выпросила?

— Да. Лотти утверждала, что, в конце концов, она съела весь салат и заслуживает награды. Затем она начала хлопать ресницами и умолять. Против этого мне не устоять.

— Она крепко держит тебя в руках.

— Что есть, то есть. Со дня ее рождения.

— Со мной это тоже прокатит?

— Что? Заумные аргументы, хлопанье ресницами и мольбы?

— Да.

— Забудь об этом. — Он усмехается и целует меня в лоб. — Хочешь спать, или?..

Я киваю. День был напряженным, во многих отношениях.

— Иди в ванную, ну, давай.

Я встаю, наклоняюсь к туфлям рядом с кроватью и уношу их в прихожую. Думаю, что инвестиция в туфли окупилась сторицей для Роберта, и улыбаюсь. Я знаю, что буду часто их надевать. Когда снова лежу в кровати, а Роберт в свою очередь возвращается из ванной, я уже борюсь со сном.

— Если ты проснешься раньше меня, — говорит он, глядя на меня сверху вниз, — ...ты можешь пойти в ванную. Но потом ты снова ложишься и ждешь, пока я не проснусь. Поняла, Аллегра?

— Да. Конечно.

***

Когда я просыпаюсь в воскресенье утром, кровать рядом со мной пуста. Взглянув на будильник, понимаю, что уже половина десятого, и поражаюсь. Никогда не сплю так долго. Я чувствую запах кофе и слышу, как работает кофеварка на кухне. В остальном все тихо. Я глубоко вздыхаю и немного потягиваюсь. Чувствую себя прекрасно. Как новорожденная. Мой взгляд падает на комод, на котором лежат вчерашние кожаные оковы. «Роберт немного прибрался», — думаю я. Медленно встаю и выглядываю в коридор. Дверь в ванную открыта, и я проскальзываю в нее. Розовая табуретка стоит на своем месте в нише за дверью.

— Аллегра?

— Я в ванной.

— Возвращайся в кровать, когда закончишь.

— Ладно.

— Ладно? Так это называется?

— Да, Роберт, — отвечаю я, держась за раковину.

— Очень хорошо. Ну можешь же.

Я спешу, хотя он не дал мне ограничения по времени, и понимаю, что это тоже проявление воспитания Марека. Останавливаюсь и дышу. Заставляю себя расчесывать волосы медленнее. Как будто лишние пять секунд что-то дадут.

В спальне меня ждет Роберт. И чашка кофе рядом с кожаными оковами на комоде.

— Доброе утро, — говорю я, указывая на чашку, — для меня?

— Нет, — отвечает он, — она стоит там просто так.

Он усмехается, а я беру кофе и осторожно сажусь на край кровати.

— Аллегра, если ты сейчас так осторожно садишься, что ты будешь делать в баре сегодня вечером?

— Ох... — выдаю я, не уверенная, что ответить, — ...может быть, я просто буду стоять.

— Это не сработает, потому что я буду настаивать на том, чтобы ты сидела. Чтобы ты чувствовала меня каждую секунду, весь вечер.

Его глаза блестят, и я опускаю взгляд.

— Пей свой кофе, давай, иначе он остынет.

Я киваю и пробую глоток. Смотрю мимо Роберта в окно: ярко-голубое небо, будет жарко. Теплый воздух льется через открытое окно, принося щебетание птиц и фрагменты разговоров соседей.

— Я закрою его, когда мы начнем, не бойся. А то соседи еще вызовут полицию...

Я тихо смеюсь и качаю головой.

— Это... это не было причиной. Я просто хотела посмотреть погоду.

Роберт приподнимает брови.

— Посмотреть погоду? Зачем? Ты не покинешь эту кровать до заката.

— Мы будем оставаться в постели весь день?

— Ты будешь в постели весь день. И в моем распоряжении.

Я закрываю глаза и дышу, когда в моем животе начинают лихорадочно порхать бабочки. Я спешу выпить кофе, пока Роберт наблюдает за мной. Он кажется совершенно расслабленным, спокойным. У меня возникает ощущение, что он счастлив играть со мной, для него большая честь иметь власть в наших отношениях. Он встает передо мной, берет у меня чашку и ставит ее на комод. На нем футболка и боксерские шорты, на ширинку которых я сейчас неприкрыто пялюсь.

— Смотри на меня, — говорит он, и я снова поднимаю голову, чтобы посмотреть вверх. — Зеленый, желтый, красный. Мы немного поэкспериментируем. Попробуем кое-что новое.

Я киваю и выжидающе зарываюсь руками в простыни.

— Я хочу, чтобы ты расслабилась. Ты можешь сделать это для меня?

Я снова киваю и говорю:

— Свяжи меня, чтобы мне было легче расслабиться.

— Хорошо, — тихо говорит он, — ляг на живот.

Когда первая окова оборачивается вокруг моей правой лодыжки, внутри меня распространяется глубокий покой, я дышу глубоко и спокойно, отпускаю себя, отпускаю всё. Дверь, ведущая за пределы «зоны», закрывается с мягким щелчком.

***

Десять часов спустя я стою в душе, смываю с тела следы, которые можно смыть, наслаждаюсь теми, которые продержатся несколько дней. У меня все саднит, я измотана, устала и самая счастливая женщина в мире. Роберт владеет мной, от головы до пят, во всех смыслах. Я слышу его голос, слышу слова, которые он сказал, когда впервые трахнул меня в задницу: «Теперь ты принадлежишь мне, Аллегра». Позже он сделал это снова. Использовал меня, удовлетворил себя не ограничиваясь, кончил в мой рот, в мое влагалище и в задницу. Роберт пометил меня, подарил чудесную боль, позволил мне кончать, пока я не стала умолять его остановиться. Я буду чувствовать его весь вечер, о, да. Как он и обещал мне. Вся середина тела сейчас очень чувствительна, болезненна. Нежная, успокаивающая боль наполняет меня. Я чувствую ее везде. Во мне, на мне. От клитора до сфинктера. Я тщательно вытираюсь и иду голышом в спальню. Роберт лежит на кровати и смотрит в потолок. Он поворачивает голову ко мне, когда я вхожу. Поднимает руку и указательным пальцем делает круговое движение в воздухе. Повернись. Я хочу тебя видеть.

Я поворачиваюсь к нему спиной, смотрю через плечо и вижу, что он улыбается.

— Ты прекрасна.

Улыбаясь, я наклоняюсь к своему рюкзаку и вытаскиваю щетку.

— Оставь это. Иди сюда.

Я выпрямляюсь, кладу щетку на комод и ползу по кровати на четвереньках.

— Хочу еще немного близости, — бормочет он и притягивает меня к себе. — Это было очень, очень круто, Аллегра. Я более чем доволен тобой. Ты была фантастической.

— Спасибо, — отвечаю я, — ты тоже.

— Ты смогла насладиться этим, да?

— Каждую секунду. И ты это знаешь, Роберт. Ты можешь видеть и чувствовать это. Мы очень хорошо гармонируем.

— Это верно. Но иногда люди ошибаются.

— Ты — нет. Не со мной.

Он перекатывается на меня и целует, медленно, нежно и с любовью. Молча благодарит меня за то, что я позволяю ему делать со мной, приносит извинения за все унизительное, что сделал и сказал, дает мне понять, что ценит и уважает меня.

***

Через два часа мы сидим в нашем баре.

По дороге мы зашли в маленький итальянский ресторанчик и поели. Я была голодна, как волк, и наелась от пуза.

— Ух ты, Аллегра. Я и не думал, что ты сможешь столько съесть... — усмехнулся он и протянул мне десертное меню.

— После таких долгих сессий я всегда чувствую, что умираю от голода. Ты меня порядком измотал. И мои оргазмы ощущались так, будто они одни сожгли по крайней мере пятнадцать тысяч калорий.

Роберт громко рассмеялся, а затем самодовольно постучал себя по плечу, что, в свою очередь, заставило расхохотаться меня.

— Ты водишь машину? — спрашивает он, вырывая меня из моих мыслей.

— Да, конечно. Ты хочешь выпить?

— Хм-м. Я выпью пива.

— Конечно. Можешь и два. Пей спокойно. Ты заслужил.

Он улыбается и берет мои руки в свои.

— Сидишь ли ты удобно, дорогая?

Я краснею и киваю. Моя задница болит как сумасшедшая, и я не могла сидеть в итальянском ресторане. Я люблю это, люблю это, люблю это.

Его губы находят мои, и он целует меня, нежно и долго.

— Привет, — раздается голос рядом с нами, и я мысленно закатываю глаза. Только мысленно. У Фрэнка талант появляться в самый неподходящий момент, умеет он выбрать время. Но я не должна проявлять неуважение, и поэтому проглатываю свое недовольство. Роберт отстраняется от меня и выпрямляется.

— Привет, Фрэнк. Как дела?

— Очень хорошо. У меня назначена встреча. Через полчаса.

— Поздравляю. Где ты с ней познакомился?

— В «Ониксе».

— На дискотеке?

Я поражена. Фрэнк не кажется таким мужчиной, который ходит на дискотеку. И на самом деле слишком стар для этого. Меня вот уж точно туда не затащишь.

— Да. Вчера. Но я не уверен, что она...

— И ты решил, что мне стоит взглянуть на нее? — спрашивает Роберт, усмехаясь.

— Если бы ты был так добр...

— Я добр.

— Превосходно. Спасибо. Вас не было здесь в течение нескольких дней.

— Поразительно точно. И мы не задержимся здесь надолго и сегодня.

Фрэнк смотрит на меня со смесью зависти и грусти.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— Смотря что.

— Почему ты не носишь ошейник?

— Потому что она женщина, а не собака. Мне это не нравится, — отвечает Роберт за меня.

— Хм-м. От куда ты…

— Она и так хорошо знает, что принадлежит мне, — говорит Роберт и смотрит не на Фрэнка, а на меня.

Я улыбаюсь и сжимаю его руку.

— Извините, вот идет моя спутница. Слишком рано... — говорит Фрэнк и неодобрительно щелкает языком. Он идет к черноволосой девушке в полном готическом антураже, включая ошейник, и целует ее в обе щеки.

Роберт тихо смеется.

— Готическая невеста? Господи, помоги... Он все еще должен работать над своим радаром.

— Ваниль?

— Черная-пречерная, дремучая, жуткая ваниль, украшенная собачьим ошейником. Но это только предварительный диагноз.

Мы наблюдаем, как он ведет ее к свободному столу. Думаю, что он не так уж и неловок, у него просто нет плана — и ему не хватает отточенного радара Роберта, его чутья по отношению к желаниям женщины. Роберт гладит мою руку и, наклонив голову, наблюдает за началом разговора между Фрэнком и его пассией.

— Ты видишь, как она на него реагирует?

Я киваю.

— Да, я вижу.

— И?

— Я бы по-другому отреагировала, верно? Ты это имеешь в виду?

— Точно. Сабмиссивная женщина отреагировала бы по-другому на доминирование, которое сейчас излучает Фрэнк. Вербально и языком тела. Она совершенно не сабмиссивна. Она сейчас думает, что он высокомерный мудак. Потому что именно так это влияет на женщину, которая не реагирует на доминирование. Особенно, если использовать «фрэнковский» топорный метод.

Он отворачивается и снова концентрируется на мне.

— Кому ты принадлежишь, Аллегра? — спрашивает он, впиваясь в меня взглядом.

— Я принадлежу тебе, Роберт.

— Хорошая девочка.

— Спасибо. За всё.

***

Через десять минут готическое свидание Фрэнка «исчезает» в туалете. Я думаю, она позвонит своей подруге, чтобы та вытащила ее отсюда. О, извини, мне нужно срочно уйти. Я позвоню тебе, хорошо?

«Бедный Фрэнк», — думаю я, искренне сочувствуя ему. Фрэнк использует попытку побега своей пассии, чтобы подойти к нам.

— И?

— Извини, Фрэнк, но она не то, что ты ищешь.

— Да, я так и думал. Она не отреагировала так, как... хм-м... должна была.

— А как она должна реагировать? — спрашивает Роберт, и я понимаю, что он, вероятно, хочет ненавязчиво кое-чему научить Фрэнка.

— В лучшем случае, как Аллегра реагирует на тебя.

Я резко втягиваю воздух. Ух-х, черт

— Проклятье, — говорю я, — это так очевидно?

— Да, — ухмыляется Роберт, — ты удивительно красноречива в этом отношении. Поразительная покорность.

— Но она может и по-другому.

— Да, может. Если Аллегра хочет спровоцировать меня, она может быть совсем другой, — говорит Роберт, улыбаясь мне. Я вспоминаю, как подкатывала к Фрэнку, и краснею.

— Ох, вот и она снова. Сейчас я закончу это по-быстрому.

— Мудрое решение, мой друг. Удачи в следующий раз.

Фрэнк возвращается за свой стол.

— Мы уходим, сейчас, — шепчет Роберт мне на ухо, — эта покорность, которую ты излучаешь, невероятно заводит меня.

— Роберт, я...

— Мы. Уходим. Сейчас. Прямиком в кровать.

Я вздыхаю, встаю и тихо пищу, когда Роберт игриво шлепает меня по истерзанной заднице.

Глава 17

В четверг, когда Роберт обедает с Лотти, меня посещает Мелинда.

— Послушай, улитка моя, — укоризненно говорит она, опускаясь на мой диван, — тебя совсем не видать. Новый мальчик для утех совсем заездил?

— Он не мальчик для утех, Мел.

— Ах, да, у вас же наоборот. Ты… как это называют-то?

— Понятия не имею. Я знаю, что ты имеешь в виду. И это не верно.

Мелинда закатывает глаза и берет поданный мной стакан воды. Она — моя давняя подруга, но совершенно не признает моего способа сексуальной жизни. Когда я была с Мареком, она еще не знала, что тот делал со мной за закрытыми дверьми, и все же продолжала настаивать на том, чтобы я ушла от него. Потому что я не была счастлива. Я не могла рассказать ей, что искала в отношениях с ним, чего ожидала. Когда она, лишь в общих чертах, узнала, что Марек требовал от меня, то разозлилась, отчитала и словесно отшлепала мою задницу. Думаю, если бы я подробно рассказала ей о том, что происходило, она бы убила Марека. С тех пор она неусыпно следит за моими отношениями и крайне скептически относится к любому мужчине, с которым у меня возникают интимные отношения.

— Он как Марек? — вдруг спрашивает она, испытующе глядя на меня. Она хочет правду, и будет «бурить», пока не докопается до нее. В глубине души я люблю ее за то, что она так волнуется за меня. С другой стороны, я не люблю говорить об этом, даже с ней. Все, что происходит между мной и Робертом, должно обсуждаться между мной и Робертом. Третьим там нечего делать.

— Нет. Ни капельки.

— Ну, хоть что-то. Если ты не лжешь мне. Ты обманываешь меня, дурында?

Мелинда ухмыляется, и я качаю головой.

— Я не обманываю тебя. Сама ты дурында.

— Если ты скажешь такое Роберту, он тебя отшлепает?

— Надеюсь, что да.

— И ты этого хочешь?

— Да. Все еще. Это никогда не изменится. Думаю, это как… быть лесбиянкой. Поставь меня в нормальные отношения, и я буду несчастна, замучена, не удовлетворена. Так же, как женщина, которая на самом деле лесбиянка, никогда не станет счастливой в отношениях с мужчиной.

— Хм-м. Он горяч, я признаю, выглядит великолепно, и действительно создает положительное впечатление. Я бы тоже не отказалась быть хорошенько выебаной им, но…

— Мелинда! Ты так выражаешься, что…

— Не строй из себя принцессу, подруга. В любом случае, никто не поверит. У тебя есть M&M’s в доме? Мне нужно что-нибудь погрызть. Последующий разговор будет испытанием для нервов.

— Какой разговор? Какие нервы? — спрашиваю я, вставая, чтобы посмотреть, не осталось ли в «шоколадной нычке» чего-нибудь, что нравится Мелинде.

— Я решила, что хочу тебя понять.

— Что? — вскрикиваю я, потому что думаю, что ослышалась.

— Это называется «Простите, что вы сказали», ты, доходяга.

Я не могу сдержать смех. У Мелинды неиссякаемый запас нежных ругательств для меня. Я не знаю никого, кто мог бы оскорбить другого человека с такой же любовью, как Мелинда. Все-таки нахожу одну пачку M&M’s, высыпаю их в миску и всовываю Мелинде в руку.

— Вот, пожалуйста. Что ты имеешь в виду под «ты хочешь меня понять»?

— Ты должна объяснить мне, что в этом такого классного. И нет, на этот раз я не допущу отговорок.

Я вздыхаю и откидываюсь назад.

— Мелинда…

— Я знаю, что существует так называемая «Сцена». Существуют клубы с подвалами пыток и все такое. Почему ты не идешь туда?

— Очень просто, потому что я нахожу «Сцену» ужасной. Это слишком напряжно для меня, слишком наигранно и чересчур догматично. Марек часто посещал «Сцену». Я была там дважды и чуть не отреклась от «веры». Это были ужасные ночи.

— Почему?

— Потому что мне не нравилось смотреть, как другие выражают свою сексуальность. И под этим я подразумеваю даже не сам акт, а тех же девушек, которые со склоненной головой на поводке чапают позади своего хозяина. В лаке, коже или латексе. Мне это не нравится. И я бы никогда не пошла в свингер-клуб. Это не мой мир. И не Роберта тоже, слава Богу.

— Но разве этот цирк с лаком, кожей, латексом, ошейником и прочим не является большой частью… м-м-м… удовольствий?

— Для многих да. Это часть удовольствия, даже в общественном восприятии. Но это фетиш, понимаешь? Есть фетишисты, которые не имеют никакого отношения к БДСМ и, наоборот, есть люди, которые живут БДСМ и отказываются от всей этой мишуры.

— У тебя есть ошейник?

— Нет. И я не хочу. Мне не нравится подобное.

— У тебя был с Мареком, я знаю это.

— Да. Но я тогда не знала, чего хотела. И еще не понимала, что именно я являюсь тем, кто решает, что нормально, а что нет.

— Ты решаешь, что хорошо, а что нет? Теперь я запуталась. — Мелинда приподнимает брови и бросает горсть M&M’s в рот.

— Да. Я устанавливаю границы.

— Но…

— Подожди, я тебе это объясню…

Я ищу и нахожу в голове картину, которая прояснит то, что я хочу сказать.

— Представь себе луг. Огромный луг, где можно найти все, что включает в себя БДСМ. Часть этого принадлежит мне, и я ограничиваю забором ту часть, которая принадлежит мне. Этим четко очерчиваю мою область. Роберт смотрит на эту лужайку, и если мы решаем, что мы… гм-м… идем гулять, то он говорит, как мы пойдем через лужайку, по какому пути мы направимся, от входа до выхода. На этом лугу нет предписанных маршрутов, мы всегда идем в произвольном направлении. Но мы остаемся на моей территории. Иногда мы проходим немного вдоль забора, и Роберт немного встряхивает его, чтобы увидеть, насколько он крепок. Возможно ли переместить немного наружу какой-то элемент забора, чтобы сделать мою лужайку на несколько миллиметров больше. Если забор прочен, Роберт перестает трогать его и уходит куда-то дальше. Если забор поддается, то перемещает. Только немного, на несколько миллиметров. Это иногда очень утомительно для меня, очень изматывающе. Вот почему мы возвращаемся на середину поляны, где мне лучше всего, и он дает мне немного времени для восстановления. Перед этой прогулкой мы согласовываем кодовые слова. В основном, чтобы не усложнять, мы используем «зеленый», «желтый» и «красный». «Зеленый» означает, что все в порядке. Мы можем продолжить. «Желтый» означает, что мне нужно срочно сделать перерыв, что он должен немного уменьшить интенсивность того, что делает. «Красный» означает, что прогулка окончена немедленно.

— Сильная картина. Поняла, спасибо. А Марек?..

— Марек хотел гонять меня по лугу. Который намного больше моего. Он всегда пытался выломать мой забор, но начал это неправильно. В конце концов, у меня больше не было забора, а скорее стена толщиной в метр, в которую Марек долбился, как сумасшедший. Безуспешно. Я ушла прежде, чем он успел распаковать динамит, чтобы взорвать стену.

— А как насчет луга Роберта? Может ли так случиться, что он, в конце концов, захочет гонять тебя по своему, гораздо большему?

— Я так не думаю. Думаю, что луг Роберта и мой газон в значительной степени совпадают.

— Но почему он трясет забор? — спрашивает Мелинда, задумчиво глядя на красную M&M’s, как будто та может дать ответ. Я делаю глоток и прочищаю горло.

— Потому что это его драйв. Потому что это означает власть, если удастся немного сдвинуть забор. Для меня это классический пограничный опыт со всем, что с этим связано. Тогда я тону в адреналине и эндорфинах, и черт знает какие еще гормоны захлестывают меня.

— И это делает секс лучше?

— Для меня — да.

— Почему ты позволяешь себя связывать? — спрашивает Мелинда, шевеля указательным пальцем в миске.

— Почему?

— Да, почему. Это неудобно и утомительно. Вот почему это используется для злых людей, которых вы боитесь. Или тех, кто не должен сбежать.

Я улыбаюсь и говорю:

— Вот в этом и вся соль.

— Ты плохая девочка, а Роберт тебя боится? И не вешай мне лапшу на уши, корова!

— Я не вешаю лапшу, и сама ты корова. Не в этом смысл. Речь идет об «убегании».

— «Убегании»?

— Да. Когда меня связывают, я беспомощна, беззащитна и не могу никуда уклониться. Что происходит, то происходит, и я ничего не могу изменить, понимаешь?

Мелинда кивает и взмахом руки просит меня продолжать.

— Я должна принять то, что он делает со мной, у меня не остается выбора. От этого я чувствую себя лучше, легче отпустить себя, насладиться тем, что он делает. Я не могу уклониться. Он, так сказать, «заставляет» меня. В результате мне не нужно стыдиться той похоти, что я испытываю.

— Тебе стыдно?

— Иногда. Зависит от формы дня. Стыд для меня большая тема. Но это заходит слишком далеко и становится слишком личным.

— Э-э… — протягивает Мелинда, — знаешь, что я сейчас вспомнила? Я еще не рассказала тебе!

— Что?

— Я встретила Марека на этой неделе. С его новой цыпочкой. Кстати, выглядит так же несчастно, как и ты тогда.

— Правда? Где же?

— На работе.

— На работе? Боже мой! — хриплю я. Мелинда работает в магазине для новобрачных. Она же не собирается за него… Я даже не хочу думать об этом.

— Да. Он не был счастлив, когда увидел меня. Он ненавидит меня.

— Они собираются пожениться?

— Нет, я так не думаю. Но она подружка невесты на свадьбе своей сестры и пришла на примерку. С ним.

— Ты знаешь ее имя?

— Да. Ее зовут Сара. Тебе зачем?

— Ради интереса.

— Они ссорились. Тихо. В раздевалке.

— Он пошел с ней в раздевалку?

— Да. Мне не разрешил.

«Скорее всего потому, что она носит пояс верности», — думаю я и чувствую закипающий гнев. Я знаю какие у Марека в голове тараканы, как сильно он желает держать ее под контролем.

— На ней была отвратительная толстая цепь, похожая на… да, ошейник. Это ожерелье совсем не подходит под платье. Она хотела снять его, а он этого не хотел. Вот почему они спорили.

Я думаю о Роберте, представляю себе, как бы он действовал. Он бы сопровождал меня в магазин как мой друг. Не как Дом. Он не вставил и не надел бы мне игрушек. Он никогда бы не пошел в раздевалку, Роберт бы подождал, а затем дружелюбно или, если это необходимо, критически высказал свое мнение о платье. Если бы я спросила его мнение. В противном случае он бы молчал или нормально беседовал со мной. Или с сотрудником, вроде Мелинды.

— Мы с Робертом тоже встретили его. В субботу на том дне рождения. Сара там тоже была очень несчастна.

— Тогда она должна, черт возьми, уйти от него.

— Это не так просто, Мелинда, — тихо говорю я, зная, что Сара за этот публичный спор и неподчинение получила наказание.

— Конечно, это легко. Вы собираете вещи, объясняетесь и уходите.

— Ты недооцениваешь связь с мужчиной, который… — Я прерываюсь и прочищаю горло. — Связь намного сильнее, намного крепче, чем… чем у нормальных пар. Особенно Марек много делает для того, чтобы крепко приковать к себе своих партнерш. В прямом и переносном смысле.

— Ты же ушла.

— Да. Но я боролась, и это отняло у меня много сил.

— Будет ли Роберт стоить столько сил?

Я на мгновение задумываюсь и тихо говорю:

— Даже еще больше, чем стоил мне Марек.

— Ого. Кто-то очень сильно влюблен. — Мелинда улыбается, поглаживая мою руку.

— Я думаю, что да.

— Что сказал Марек, когда вы встретились? Или он с тобой не разговаривал?

— Да, он говорил. Он сказал два предложения, и Роберт сразу же возненавидел его. Марек полностью опустился в его глазах.

— Какой милашка, этот Роберт. Придется пересмотреть свое мнение о нем.

— Я прошу об этом, Мел. Он делает меня счастливой. Когда будет та свадьба?

— В следующую субботу, кажется. Марек пригрозил, что она пойдет одна. Полностью закрытая. Что бы это ни значило.

Я знаю, что это значит. Свадьба ее сестры не будет веселой для Сары. Если она не изменит ситуацию и не уйдет от него. Или не откроет в себе собственную волю. Поймет, что она устанавливает границы.

— Во вторник Сара снова придет на примерку. Нам пришлось кое-что перешить. Марек не пойдет с ней, он сказал это ясно. У него нет желания участвовать в этом цирке.

— Ох… — выдыхаю я, — во сколько примерка?

— Сара последняя клиентка во вторник. Она сказала, что работает, когда мы договаривались о встрече. В понедельник выходит на новую работу. Я думаю, что к большому неудовольствию Марека, так как он презрительно насмехался, когда она упомянула это.

— Время, Мелинда!

— В половине шестого.

— Вторник, пять тридцать. Хорошо. Запомнила.

— Зачем? Что ты планируешь делать? Ты что-то замышляешь, курочка моя… Я же вижу.

— Ничего особенного. Но я думаю, что не мешало бы поговорить с Сарой. Как саба с сабой, так сказать.

Глава 18

Роберт закрывает глаза, проводит рукой по лицу и дышит. Медленно. Глубоко. Вдох, затем выдох.

«Черт, — думаю я, — это явно была не очень хорошая идея».

— Ты сделала что?

— Я с Сарой…

Мой голос становится тише, а затем совсем затихает под взглядом Роберта.

— О чем ты при этом думала?

Тихо, абсолютно спокойно. В конце концов, мы находимся в баре, и Роберт проглатывает свою очевидную злость на мое поведение.

«Отлично, — думаю я, — раздражать его — действительно умный ход. Идиотка».

— Я хотела ей помочь и…

— …а если бы Марек пришел? Что тогда?

— Тогда я бы ушла. Мне не нужно открытое противостояние.

— Рад слышать.

— Ты злишься.

— Да, я зол. Он не достоин тебя. Никогда не был. Я не хочу, чтобы он приближался к тебе и протягивал свои грязные ручонки. В конце концов он тебе снова, так сказать, «промоет мозги», и ты побежишь к нему назад, развевая флагами.

— Конечно, нет. Ты думаешь, я настолько глупа, Роберт?

Мой тон прозвучал насмешливее, острее, чем хотелось, и я прикусываю губу. Закрываю глаза и опускаю голову. Автоматически. Роберт ничего не говорит. Он наслаждается моим покаянным видом и ждет. Когда снова открываю глаза, я вижу руку Роберта, покоящуюся на его бедре, спокойную и расслабленную. Он дает мне столько времени, сколько мне необходимо, чтобы почувствовать, что он думает о моем поведении, позволяет самой бороться с моим независимым «я». Я знаю, что должна извиниться. Нет причин это откладывать. Было действительно неуместно так наезжать на него. Я поднимаю взгляд и смотрю прямо в зеленые глаза. Его взгляд выражает то, что он от меня ожидает: откровенную просьбу о прощении.

— Пожалуйста, прости. Это было неуместно и ненужно. Мне очень жаль.

Роберт приподнимает бровь и жестом показывает, чтобы я продолжала. Я сглатываю и подбираю слова.

— Мое поведение было неуместным. Ты беспокоился обо мне, и моя неблагодарная реакция на это не приемлема. Пожалуйста, прости меня.

Он медленно кивает.

— И? Все еще кое-чего не хватает.

Я украдкой оглядываюсь, но момент благоприятный. В пределах слышимости никого нет.

— Язаслуживаюнаказанияипрошуурок, — бормочу я, глядя вниз. Быстро, едва слышно. Просить о наказании на публике мне сложно. Извинение само по себе похоже на потряхивание «забора», легкое потряхивание. Просьба же о наказании, о коррекции моего отношения — более ощутима. Несмотря на то, что никого нет рядом, чтобы услышать нас, я чувствую, как краснею, как волны стыда накатывают на меня, будто надвигающаяся волна прилива. Унижение протягивает мне руку и помогает забраться в свою лодку, на дне которой я сжимаюсь калачиком, пережидая захлестывающие волны стыда, ожидая, когда Роберт протянет мне руку или толкнет лодку еще дальше.

— Что, прости?

Я мысленно вздыхаю. Было бы удивительно, если бы мне сошло с рук. Он толкает лодку дальше. Я набираюсь смелости, смотрю ему прямо в глаза и говорю:

— Я заслуживаю наказания и прошу преподать мне урок.

Роберт улыбается, притягивает меня ближе и целует, положив ладонь мне на затылок.

— Двадцать. Хлыстом. И что бы я ни делал с тобой потом, ты не кончаешь. Ты это поняла?

— Да, Роберт.

— Запомни одно, Аллегра: я всегда реагирую на неуважение. Все равно где.

— Пожалуйста, прости.

— Я прощу после того, как ты получишь свое наказание.

Я киваю, прикусываю губу и желаю, чтобы это было уже позади.

— Возвращаясь к теме. Итак, ты говорила с этой Сарой.

— Да, — отвечаю я, уже не так уверенно, — я представилась, кратко рассказала ей свою историю и настоятельно посоветовала оторваться от Марека. Потому что есть и другой способ испытывать это. Потому что она заслуживает мужчину, который… который будет носить ее на руках.

— Она тебя узнала?

— Да, узнала.

— А если она сейчас сидит у Марека и признается ему, в чем ты мне сейчас исповедываешься?

— Будет ли она отшлепана по заднице так же, как я? Конечно, только она получит сто ударов. По другим причинам. И оргазм будет отменен на три недели.

— И ты думаешь, Марек позволит, чтобы это сошло тебе с рук? Это вмешательство в его отношения? То, что ты посоветовала Саре расстаться с ним? Как я оцениваю Марека, он не закроет на это глаза. Тем более, что это исходило от тебя.

— Что он сможет сделать после того, как потерял власть надо мной? Заявит на меня в полицию?

Вызывающе. Обиженно. Я — взрослая женщина, черт возьми. Я хотела помочь Саре, и что получаю за это? Двадцать ударов хлыстом и раздраженного Роберта, который беспокоится за меня совершенно напрасно.

— Следи за своим тоном, Аллегра, иначе ты тоже получишь сто ударов, даже быстрее, чем сможешь произнести по буквам слово «неуважение».

Я глубоко вздыхаю. Роберт улыбается мне и берет меня за руки. Он воспитывает меня публично, и я знаю, что наслаждается этим. Как всегда, когда меня отчитывают, воспитывают, унижают и стыдят, мое тело реагирует всепоглощающей похотью. Я не могу выключить это. Я действительно много раз пыталась, но всегда терпела поражение.

— Ты тоже это сделал…

— Да, сделал. Но у меня совсем другие исходные условия, верно?

— Да, они другие.

Я становлюсь все более смущенной, и вдруг мой блестящий план начинает казаться мне совершенно глупым. Роберт прав: если Марек узнает, он взбеленится. Он будет бесконечно зол на меня.

— Я бы пошел с тобой, если бы ты доверилась мне. Я бы поговорил с ней. Почему ты не рассказала мне, Аллегра?

— Я не знаю. Мне так жаль.

Я пожимаю плечами и смотрю на него. Все во мне, кажется, молит о прощении.

— Он знает, где ты живешь?

— Да. Я уже жила в своей нынешней квартире, когда была еще с ним.

— Я опасался этого. А если он вдруг припрется к тебе?

— …тогда никто не откроет ему, потому что ты будешь настаивать на том, чтобы я ночевала у тебя, верно?

— Хорошая идея. Спасибо, Аллегра. А теперь снова с самого начала. Мелинда подслушала что?

Я рассказываю ему еще раз медленно и упорядоченно, а не смущенно и сумбурно, как раньше.

— Он хочет отправить ее на свадьбу сестры с этим уродливым ожерельем и полностью закрытой? А она — подружка невесты?

— Да.

Роберт задумывается, хмурясь и барабаня большим пальцем по моей ладони.

— Роберт?

— Угу?

— Ты бы не поступил так, не так ли?

— Ты смотришь на меня, как испуганный олененок, Аллегра, — улыбается Роберт и сжимает мои руки. — Нет, я бы не стал так поступать. Я бы, если бы меня пригласили, с энтузиазмом исполнял бы роль твоего ванильного кавалера в течение дня и наслаждался бы моей красивой, смеющейся и раскованной женщиной. После вечеринки я забрал бы домой эту, скорее всего, слегка пьяненькую подружку невесты и всю оставшуюся ночь дарил бы ей самый замечательный, нежнейший ванильный секс. А на следующее утро отшлепал бы ее задницу, потому что она так бесстыдно флиртовала со свидетелем.

Мы смеемся, и Роберт целует меня. Я знаю, когда получу свое наказание, все будет снова в полном порядке.

***

Роберт отвозит меня домой, чтобы забрать пару вещей. Когда я открываю дверь в свою квартиру, он целует меня в шею.

— Поторопись, — шепчет он мне на ухо, — хлыст заждался.

Я улыбаюсь, чувствуя предвкушение, покалывающее по всему телу. Потом вспоминаю, что в награде мне будет отказано, и вздыхаю с отчетливо слышным разочарованием.

— А теперь тебе пришло в голову, что ты не заслужила оргазма, верно?

Я краснею, и в то же время восхищаюсь, насколько хорошо он уже знает меня, насколько уверенно может меня читать.

— Ответь, Аллегра.

— Да, ты прав.

— Я всегда прав.

Боже, эта высокомерная фишка так ему идет. Мне нравится это высокомерие, эта уверенность в себе. От этого я чувствую себя маленькой и никчемной, это делает меня слабой и восприимчивой ко всему, что он говорит и делает.

Когда я исчезаю в спальне, Роберт входит в гостиную и садится на мой диван. Я слышу звонок телефона и кричу:

— Просто игнорируй это. Автоответчик включен.

— Хорошо, — отвечает Роберт, и я иду в ванную и собираю там все, что мне нужно.

Когда я заканчиваю и захожу в гостиную, Роберт стоит у книжной полки и рассматривает книги.

— Могу ли я взять это? — спрашивает он, вытаскивая книгу и поднимая ее, чтобы я могла видеть название. Я на мгновение замираю и улыбаюсь. Марек никогда бы не спросил разрешения, а поставил бы меня перед свершившимся фактом: «я беру эту книгу». Точка. Голая информация. Поскольку я принадлежала ему, все, что можно было найти в моей квартире, автоматически принадлежало ему.

— Конечно. Тебе понравится, — отвечаю я и направляюсь к телефону, чтобы прослушать автоответчик. Три новых сообщения.

— Аллегра, это мама. Не могла бы ты при случае принести мне две бутылки соевого соуса? Из того азиатского супермаркета, что у тебя за углом? Ты знаешь, какой я имею в виду. В бутылках из-под минеральной воды. Но это не срочно. Спасибо, люблю тебя.

— Соевый соус в бутылках из-под минеральной воды из азиатского магазина? — спрашивает Роберт, усмехаясь.

— Бутылки на самом деле похожи на стеклянную тару, в которой продается минеральная вода… Понятия не имею почему.

Второе сообщение от коллеги, которая сообщает мне, что завтра она останется из-за болезни дома, и что поэтому я не должна ждать ее во время обеденного перерыва.

Я удаляю сообщение и проигрываю третье.

— Аллегра.

Я замираю. Голос Марека, строгий и твердый. Голос, проповедующий наказание.

— Ты повела себя очень неуместно сегодня. Я очень разочарован тобой и твоим поведением. Твой новый владелец, очевидно, держит тебя на слишком длинном поводке, длиннее, чем тебе необходимо. Я знаю, что тебе нужно, и твое поведение подтвердило это. Тебе не нужен поводок. Тебе нужен захват прямо за ошейник. Ты, наконец, должна понять, что такие женщины, как ты, не нуждаются в собственной воле. Тебе не нужна твоя воля, Аллегра. Все, что тебе нужно делать, это слушать голос своего Господина. И ты знаешь, кто это на самом деле. Ты знаешь это, Аллегра, верно? Ты знаешь, кому принадлежишь, кто сделал тебя тем, что ты есть. Когда прослушаешь это сообщение, ты придёшь ко мне с извинениями, получишь свое наказание и с благодарностью поцелуешь мои ноги. Я жду, Пятнадцать. И чем дольше я жду, тем строже будет наказание.

— О, боже… — хриплю я, хватаясь за диван. Абсолютный хаос противоречивых, бушующих, разрывающих на части ощущений пронизывает мое тело, мою голову. Покорная рабыня Марека и моя свободная воля рычат друг на друга в моей голове. Он подобрал абсолютно правильную интонацию, ту, на которую я запрограммирована. В течение трех лет моей жизни именно этот тон заставлял меня падать на колени, запирая меня в «зоне». На все замки. На воде и хлебе. Позыв пойти к Мареку, извиниться и получить наказание становится сильнее. Мое собственное «я» несется к концепции обусловленности (Примеч.: психологический термин, означающий состояние, в котором определенные действия вызывают реакцию, даже когда исходный стимул заменен другим), которую Марек установил в моей голове, похоже, гораздо более успешно, чем я думала. Программа работает. Мне стыдно, я понимаю, что заслуживаю наказания и жажду получить его, чтобы выразить благодарность и порадовать моего господина и хозяина. Я представляю себя сидящей, словно нетерпеливый песик у его ног, тяжело дыша и с неослабевающим энтузиазмом ожидая небольшой похвалы.

Я чувствую, что меня обнимают, и вижу, как Роберт свободной рукой удаляет сообщение. Он притягивает меня ближе, целует в макушку и заставляет прочувствовать его присутствие. Я чувствую, как хорошо это действует на меня, как хаос с впечатляющей скоростью упорядочивается, и через полминуты могу уже снова ясно мыслить. Я стону, осознавая, что происходило со мной.

Роберт ничего не говорит. Ни одного обвинения не слетает с его губ, никакого «я же предупреждал, Аллегра». Когда прихожу в себя настолько, что снова становлюсь той Аллегрой, которую Роберт знает, я медленно отхожу от него.

— Пошли, — говорит он и берет меня за руку.

Глава 19

В пятницу, через три дня после того, как Марек пообщался с моим автоответчиком, Роберт сидит за кухонным столом с телефоном у уха и слушает.

— Марек засоряет твою голосовую почту сообщениями. Аллегра, он действительно ужасно зол, — говорит он, когда кладет телефон на стол.

— Я хочу это слышать.

— Нет. Определенно нет. Больше никакой промывки мозгов моей девочке. Он пытается снова и снова.

Роберт тяжело вздыхает и неодобрительно смотрит на телефон.

— И что мне теперь делать? — немного беспомощно спрашиваю я. То, что Марек так заведется из-за моего разговора с Сарой, я не ожидала. Но она тоже хороша, могла бы держать рот на замке. Потом я вспоминаю, как трудно держать язык за зубами, если тебя… ну, спрашивает определенный мужчина в соответствующем тоне. Нужно было довериться Роберту, но я не сделала этого. Одна из нас слишком много говорила, другая слишком мало. Баланс справедливости. Теперь мы обе расплачиваемся. Роберт хмурится и смотрит на меня. В его взгляде нежность и понимание.

— Ничего. Ждать. Пока ты остаешься у меня. По тому, как он говорит, я действительно могу представить, что он периодически звонит в твою дверь. Ведь ты еще не пришла к нему. Ты упрямая, плохая девочка… — Роберт улыбается мне и продолжает: — Он успокоится. Его эго получило огромную царапину, и его гордость задета. Это займет некоторое время, но он переживет это.

— А Сара?

— Сара взрослая. Если ты успешно вложила ей идею в голову, то она задумается и расстанется с ним, если придет к выводу, что такие отношения ей не подходят. Если нет, никто не сможет помочь ей. Значит, она так хочет.

— Но она так несчастна.

— Она должна сама принять решение. Мы не можем сделать это за нее. Даже если бы мы оба поговорили с ней, чтобы понять, чего она хочет, она должна сделать это сама.

Роберт встает и потягивается, открывая обзор на узкую дорожку из бронзовых и золотистых волосков, спускающуюся от пупка и исчезающую под поясом его штанов.

— Я хочу выпить пива в баре. Ты как? — спрашивает он и опускает руки. Просвет между штанами и футболкой закрывается. Шоу окончено. «Жаль», — думаю я, киваю и встаю. Он оценивающе меня осматривает. Я одета в джинсы и футболку, тем самым адаптирована к его стилю одежды.

— Оставайся так. Но надень шпильки, — говорит он, и я улыбаюсь. Он действительно помешан на этих туфлях. Но так как мне они тоже очень нравятся, этот маленький пунктик меня не особо беспокоит.

— Может быть, поговорить с тобой, было бы лучше… — говорю я, надевая туфли. Роберт прислоняется к стене и улыбается мне с высоты своего роста.

— Это спасло бы тебя от наказания. Не то чтобы ты им не наслаждалась, но…

Он скользит ладонью по моей заднице и нежно шлепает меня. Его ухмылка так обворожительно порочна, и я пытаюсь сдержать улыбку, но терплю неудачу. Когда я выпрямляюсь, он серьезно продолжает:

— Это тоже могло не сработать. Марек в любом случае слетел бы с катушек. Даже, скорее всего, так бы и было, узнай он, что я знаю Сару и его только через тебя, так что ты все равно была бы виновата. Я не знаю, что у Сары в голове, какие инструкции он дал ей по поводу других мужчин. Если четкий категорический запрет, то она и так не говорила бы со мной. Возможно, она полностью замкнулась бы, особенно если носит на себе атрибуты его власти.

Думаю, он прав, потому что на ней снова была та уродливая цепь. Та, которая должна ей однозначно напоминать, что она есть. Даже в повседневной жизни, вне спальни. Цепь, которая должна держать ее в «зоне» круглосуточно. Я избавляюсь от мысли об этой такой нелюбимой мною практике и беру свою сумку.

— Я готова, — говорю я, и Роберт кивает. Он открывает дверь и пропускает меня, весь такой из себя джентльмен, вперед.

***

— Каковы мои инструкции относительно незнакомцев? — спрашиваю я, когда мы садимся в машину.

— Что ты планируешь делать, Аллегра? Хочешь кого-то снять?

— Нет. Я принадлежу тебе, или?

— «Или» можешь опустить.

— Так-то. Это нормально для тебя, когда я с другими мужчинами?..

— С другими мужчинами что, Аллегра? Говоришь? Флиртуешь? Трахаешься?

— Ты уже запретил трахаться.

— Это верно. Запретил. — Он улыбается мне, а затем снова переводит взгляд на дорогу. — Ты можешь делать что хочешь, Аллегра. Если кто-то коснется тебя ненадлежащим образом, я ожидаю, что ты немедленно прекратишь любое взаимодействие с этим парнем. Я хочу знать об этом. Так что, если я этого не видел, то можешь позже признаться мне в том, что случилось, и почему подобное могло произойти. Когда я рядом, можешь настроиться на контроль. Я буду наблюдать за тем, что ты делаешь. Появлюсь из ниоткуда, чтобы немного проследить за разговором. Или чтобы увести тебя прочь от парня.

— Ты ревнуешь, Роберт?

— Я не ревную. Потому что ты никогда не дашь мне повод для ревности. Но я собственник, и не люблю делиться. Большинство мужчин держат свои руки при себе, когда накачанная тестостероном горилла танцует вокруг своей жертвы, бьет себя в грудь и ревет «Моё! Моё! Моё!».

— Это твоя тактика? — спрашиваю я, отдышавшись после смеха и вытирая слезы с глаз.

— Срабатывает всегда. — Роберт усмехается и кладет руку мне на бедро. Слегка сжимает и говорит: — Мне действительно не нравится, когда кто-то трогает тебя. Или пытается манипулировать тобой. Это моя работа. Только я могу это делать, никто другой.

— Что произойдет, если… когда тебя нет рядом, а кто-то ко мне клеится? Я рассказываю тебе, я это поняла, но что будет тогда?

— Ничего. Я хочу это знать, больше ничего. Это… скажем так… своего рода проверка, не лжешь ли ты мне. Я замечу твою ложь, даже не сомневайся. Если ты соврешь мне, будут последствия. Ты когда-нибудь имитировала оргазм?

— Хм, что?

При резкой смене темы я теряюсь.

— Ты поняла меня, Аллегра. Отвечай на вопрос.

— Да, имитировала.

Лгать ему не имеет смысла.

— Почему?

— Почему я имитировала оргазм?

Я приподнимаю брови и удивленно смотрю на него. Разве не понятно, почему женщины так делают? Все это знают.

— Да. Будь откровенна.

Роберт сворачивает на парковку возле бара и ищет парковочное место.

— Ну, я… я думаю, потому что секс был плохим, и я хотела закончить его как можно скорее.

Двигатель затихает, Роберт отстегивает ремень безопасности и поворачивается ко мне.

— Притворный оргазм — большая ложь. Не смей. Никогда. Если я замечу это — а я замечу, можешь в этом даже не сомневаться — это будет иметь последствия.

— Я не хочу тебя разочаровывать и…

— Ты разочаруешь меня, если солжешь мне, если попытаешься меня обмануть.

Я ничего не говорю и смотрю прямо на стену, перед которой припарковался Роберт.

— Аллегра, если твоя голова несвободна или если стимуляция неверна, то скажи, я всегда приму это. Гораздо проще сказать: «я не могу сегодня» или «не могу так», чем притворяться передо мной и рисковать, что я это замечу. Такая ложь меня очень злит. Потому что эта ложь основана на недостатке доверия.

— И ты не будешь разочарован, если я скажу что-то подобное?

— Встречный вопрос: ты бы разочаровалась во мне, если бы я не достиг оргазма?

— Эм-м-м, нет.

— Как бы ты отреагировала тогда?

— Я была бы разочарована в себе. Потому что это значило бы, что мне не удалось тебе… очистить голову. Или я была слишком плоха, слишком немотивирована.

— Хотела бы ты в таком случае узнать в чем причина? Чтобы в следующий раз сделать лучше?

— Да, конечно. Я хочу удовлетворять тебя.

— Ага. Улавливаешь?

— Да, — говорю я, краснея.

— Я не бог секса, и у меня, как и у всех, иногда случается плохой день. Я учусь. И если ты врешь мне, я научусь не тому. Подобными действиями ты разрушаешь себе путь к полноценной сексуальной жизни. Понятно?

— С этой точки зрения я никогда раньше не рассматривала это…

— Тогда, черт возьми, абсолютно вовремя мы поговорили об этом.

Роберт усмехается и выходит из машины. Я следую за ним, слышу щелчок центрального замка. Стоянка тиха и пустынна.

— Иди сюда, — говорит он, притягивая меня в объятия и целуя. — Все хорошо?

Я киваю и знаю, что сегодня вечером мне есть над чем подумать.

***

Проходит совсем немного времени, как мы заняли столик, который теперь можем совершенно справедливо назвать «нашим», когда дверь открывается и появляется Фрэнк. Он осматривается и направляется прямо к нам. Он выглядит шикарно в очень дорогом на вид костюме. Денди-шик, почти перебор. Не хватает только цилиндра и шарфа. Фрэнк выглядит так, будто собирается сегодня на оперный бал. Контраст с Робертом огромен. Два мира, два совершенно разных, но все же так похожих мужчины.

— Привет, — здоровается он и садится без приглашения.

— Привет, Фрэнк. Ты выглядишь необычно, — говорю я, и Роберт улыбается ему.

— Спасибо, Аллегра.

Он говорит это так, будто хвалит меня. Он весь из себя Дом, полностью в своей роли — по отношению ко мне. Я знаю, чувствую, что сейчас я вторична. Фрэнк желает мужского разговора. Потому что я такая, какая есть — и потому что Роберт хочет, чтобы я относилась к Фрэнку с уважением — я немного отстраняюсь от Роберта и становлюсь как можно более незаметной. Ненавязчивой и скромной. Я знаю, что от меня ожидается, и веду себя соответственно. Я все равно все услышу. Думаю, если джентльмены этого не хотят, то должны отослать меня. Это можно сделать очень тонко или грубо. Марек всегда был резким и бесцеремонным. Уверена, что Роберт разрулил бы ситуацию более элегантно.

— Что у тебя на сердце? — спрашивает Роберт, поглаживая этикетку на пивной бутылке.

— У меня свидание. Позже.

— С готической невестой?

Роберт делает глоток пива и подмигивает мне.

— Нет. Она больше не звонила. И все равно она не для меня.

— Итак, новая игра, новая удача. Ты задаешь темп, который впечатляет даже меня, Фрэнк. Где ты снял победительницу вечера?

— Самое интересное — на работе.

Фрэнк улыбается.

— Ух-х-х, служебные романы всегда щекотливая тема, — говорит Роберт и морщится.

— Но я уверен, что она то, что я хочу.

— Правда? — спрашивает Роберт, склоняя голову набок.

— Да. А если я не прав… — Фрэнк останавливается и выжидающе смотрит на Роберта.

— …я дам тебе знать.

— У тебя есть совет?

— Какой совет? Чем зацепить сабмиссивную женщину?

— Да.

Я откидываюсь на спинку и улыбаюсь, с нетерпением ожидая ответа Роберта. Фрэнк наклоняется вперед, чтобы не ускользнул ни один звук той тайны, которой сейчас поделится с ним великий мастер. Фрэнк хочет этого, он отчаянно желает этого. Он жаждет пережить свои, вероятно, долгое время подавляемые фантазии, и ему отчаянно нужна женщина. Он потерял так много времени, имея только лишь поверхностно удовлетворяющий секс, всегда мечтая подчинить женщину. Для «Сцены» ему не хватает смелости. И опыта. Не многие новички немедленно ныряют в Тему. Вот почему Фрэнк так сильно ухватился за нас с Робертом. Потому что мы живем тем, о чем он мечтает. Он хочет знать, как Роберт добился своего уровня, его методы. Он поглощает каждую крупинку информации и сохраняет ее в мозгу. Смакует ее. Кроме того, понимаю, что ему действительно нравится видеть, как я реагирую на Роберта. Моя непоколебимая сабмиссивность дает пищу воображению и фантазиям в его голове.

— Она устанавливает границы. Кто хочет трахаться, должен быть вежливым и дружелюбным. Если ты трахнешь ей мозг, тело последует почти автоматически.

— Если я трахну ее мозг?

— Точно. Сделай небольшой намек. Словами. Подчеркни его невербально. Подожди, пока не получишь все ее внимание. И тогда становись конкретнее. Если она отреагирует, значит ты держишь ее на крючке.

Роберт продолжает неотрывно концентрировать свое внимание на собеседнике, когда говорит:

— Я прав, Аллегра?

Я вспоминаю о том, как мы познакомились. Намек, его манеру, которая передала без слов, как он живет, что он для меня. Момент, в который он меня удивил, в который он стал конкретнее. Ему хватило доли секунды, чтобы проникнуть в мои мысли и фантазии. Тот момент, когда он подцепил меня на крючок.

— Да, ты прав. Ты всегда прав, Роберт.

Он смотрит на меня в течение двух секунд, сообщает мне свою благосклонность. Он невербально хвалит меня, потому что я была внимательна, потому что слушала, потому что сделала то, что он от меня ожидал. Его взгляд ласкает меня, и я знаю, что если бы мы были одни, он прошептал бы мне на ухо пару нежных слов.

— Хорошо, — говорит Фрэнк, — вот и она. Пожелай мне удачи.

Мы с Робертом с нетерпением смотрим на двери, последний улов Фрэнка интересует нас обоих. Тем более, когда он настолько уверен, что она отвечает его представлению о том, какой должна быть женщина.

— У-у-ух… — произносит Роберт, и мы обмениваемся взглядами. Это будет интересно. Сложно, захватывающе, возможно, драматично. Но определенно интересно.

Глава 20

— Это Сара… — шепчу я, сжимая руку Роберта.

— Хм-м, — произносит он, переплетая пальцы с моими, — зерно, что ты посеяла в ее голове, по-видимому, дало ростки.

— И что теперь?

— Теперь пусть Фрэнк наслаждается свиданием и будем надеяться, что он не испортит его.

Мы наблюдаем, как Фрэнк ведет Сару к столу и отодвигает ей стул.

— Этому он научился у тебя, Роберт.

— Я и не ожидал ничего другого. Люди делают то, что я говорю. Всегда.

Его слова заставляют порхать бабочек у меня в животе, и я чувствую, что мою кожу начинает покалывать. Обхватив ладонью заднюю часть моей шеи, Роберт притягивает меня к себе и целует, требовательно, страстно. В поисках опоры я впиваюсь рукой ему в бедро и хватаю ртом воздух, когда он заканчивает поцелуй.

— Значит, Сара прислушалась к тебе. Потому что ты сказала ей это первая.

— Хм-м, думаю, мы можем разделить эту честь. Я расшатала камень, а ты заставил его покатиться.

— Интересно, она уже ушла от него?

— Я не знаю, но предполагаю. Или она все еще в процессе. Возможно, она одна из тех женщин, что не могут вытерпеть и недели без отношений, которые сразу же погружаются в новую любовную связь.

Мы наблюдаем за беспокойно ерзающей на стуле Сарой, которая еще не заметила нас, потому что ее внимание сосредоточено на Фрэнке.

— Она закрыта, — тихо говорит Роберт. — Она еще не разорвала отношений.

Сара опускает руку в сумочку, достает мобильный телефон, мельком смотрит на него и бросает обратно.

— Марек, — говорим мы с Робертом в один голос и оба смеемся. Он обнимает меня за плечи, а я прислоняюсь к нему.

— У него получается совсем неплохо, — говорит Роберт, и я киваю.

— Да, у него есть необходимая харизма.

— Ты знаешь, что я думаю?

— Нет, что же?

— Фрэнк — свитч. (Примеч.: Свитч (от англ. Switch) — это тот, кому нравится и подчиняться, и подчинять).

— Как ты это определил, Роберт? — спрашиваю я и поворачиваю голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Когда ты заговорила с ним в баре… — Роберт наклоняется, приближая губы к моему уху, и тихонько продолжает, — ты, маленькая шлюшка… выставила напоказ уверенную в себе женщину. И очень даже успешно. Ты по отношению к нему была скорее доминой, чем сабой. И он повелся.

— Да, это верно. Он повелся на это. Но, может быть, он просто отчаялся и подумал: я возьму то, что могу получить. Понимаешь?

Роберт качает головой.

— Нет. Он действительно завелся. Ты нет. Тебе было скучно, и ты хотела вернуться ко мне.

Я улыбаюсь ему и говорю:

— Ты когда-нибудь пробовал другую сторону?

— Нет. Меня это совсем не возбуждает. А ты?

— Тоже нет. И это не возбуждает меня так же, как и тебя.

Сара замечает нас и немного смущается. Фрэнк накрывает ее руку ладонью, твердо и успокаивающе. Она, видимо, объясняет ему, что знает нас, и он оборачивается, чтобы увидеть, кого она имеет в виду. Затем на его лице появляется улыбка, он встает и делает жест рукой следовать за ним. И она это делает. Автоматически.

— Вы знакомы? — спрашивает Фрэнк, когда подходит к нашему столику.

— Привет, Сара, — говорит Роберт, — присаживайтесь, если хотите.

— Привет, как дела? — интересуюсь я и улыбаюсь ей.

Она качает головой. Не здесь, не сейчас.

— Садись, — говорит Фрэнк и снова отодвигает для нее стул.

— Подожди, — говорит Роберт и улыбается Саре, — Аллегра, Сара, не могли бы вы быть так милы и принести нам с Фрэнком чего-нибудь выпить?

— Конечно, — говорю я, вставая. — Что ты хочешь пить?

Я знаю, что он хочет побеседовать с Фрэнком с глазу на глаз и дать мне возможность поговорить с Сарой, спросить ее, какова ситуация с Мареком.

— Я возьму воду. Фрэнк?

Фрэнк немного растерянно смотрит на Роберта. Он понятия не имеет, что здесь происходит, но, вероятно, догадывается, что Роберт хочет ему что-то сказать.

— Пиво было бы здорово, спасибо.

Я осторожно и нежно кладу ладонь на спину Сары и подталкиваю ее в направлении бара.

— Все в порядке? — спрашиваю я, когда мы выходим за пределы слышимости.

— Нет. Ничего не в порядке.

— Ты рассказала ему о нашей беседе, верно?

— Да. Он так разозлился. Он… он отослал меня прочь. Мне не разрешено видеть его и звонить ему в течение недели. Потому что я злоупотребила его доверием. Мне запрещено говорить с тобой. Он запретил мне.

— И все же ты говоришь со мной. Очень хорошо, Сара. — Я продолжаю ободряюще улыбаться, прежде чем продолжить: — Он все равно продолжает контролировать тебя. Но ты не поддалась этому. Это был звонок от Марека, на твой мобильный, верно?

Наконец бармен обращает на нас внимание, и мы делаем заказ. Я ищу деньги в сумочке, чтобы заплатить за воду и пиво.

— Да, это был он.

— Очень хорошее решение не отвечать на звонки. Как ты познакомилась с Фрэнком?

— Я же вышла на новую работу в понедельник. Мы с Фрэнком делим один кабинет.

— Это хорошо.

Я улыбаюсь. Иногда жизнь делает совершенно неожиданные и эффектные пируэты.

— Я не знаю. Он уговорил меня встретиться с ним здесь. Мне кажется это неправильным, как будто я изменяю Мареку.

— И все же ты здесь.

— Да. Я даже не знаю почему.

Сара смотрит в пол, как будто там можно увидеть что-то интересное.

— Потому что в глубине души ты знаешь, что должна покинуть Марека. Я знаю, что он делает с тобой, я сама это пережила. Я вижу, что ты несчастна. Стиль Марека тебе не подходит. Так же, как и мне. Я узнаю себя в тебе. Сколько тебе лет, Сара?

Мне приходит в голову, что в прошлый раз я не спрашивала ее, сколько ей лет.

— Мне двадцать.

— И как долго у тебя с Мареком?

— Восемь месяцев.

— Мне потребовалось три года, чтобы понять, что это не то, чего я хочу. Теперь, когда ты это осознаешь, продолжать оставаться с ним действительно абсолютно неправильно. Поверь мне, пожалуйста.

Сара медленно кивает. Я беру воду и бутылку пива со стойки и улыбаюсь.

— Уходи от Марека и попытай удачу с Фрэнком.

— Фрэнк, он?..

— Да. Именно. И у него есть неоспоримое преимущество: он именно тот, кто тебе нужен.

— Почему?

— Потому что он, как и ты, только начинает открывать для себя этот мир. У него нет опыта. Ты можешь его лепить, как хочешь. Роберт дал ему кое-какие базовые знания, остальное зависит от тебя. Если он тебе нравится.

Я подмигиваю ей, и она смотрит на меня с удивлением.

— Я нахожу его… очень милым и привлекательным, но я же не могу…

— О, да. Ты можешь, Сара.

Я собираюсь вернуться к столу, но Сара придерживает меня.

— Роберт хороший господин?

— Я считаю, что да. Намного лучше, чем Марек был для меня. Роберт и я совместимы. Марек и я — нет. Мы хотели слишком разного. Роберт удовлетворяет мои потребности намного лучше, чем Марек.

— Но он… обращается с тобой так бережно.

— Да. Есть на свете и очень нежные и чувственные садисты, Сара. Фрэнк имеет большой потенциал в этом отношении, я уверена. Не каждый доминирующий или садистски предрасположенный мужчина обращается с сабой круглосуточно, как с последним дерьмом. Марек во многих отношениях — хардкор-дом. А хардкор нужно любить. (Примеч. Хардкор (англ. Hardcore) — «жёсткий», «радикальный»; сленговое определение в лексиконе Темы). Если это не твое, то ты не будешь счастлива, как бы ни старалась.

Я чувствую на себе взгляд Роберта и улыбаюсь.

— Мы должны вернуться. Они ждут нас.

***

— Большое спасибо, — благодарит Роберт, когда я ставлю перед ним стакан воды. Он нежно тянет меня на стул рядом с собой и берет за руку. Сара смотрит, колеблясь между неверием и тоской. Я понимаю, что Фрэнк теперь смотрит на Сару совершенно под другим углом. Роберт, вероятно, рассказал ему все необходимое, и он готов помочь Саре.

В сумке у Сары снова звонит телефон, и она вздрагивает. Она достает мобильный, и Роберт приподнимает бровь.

— Марек?

Она кивает, и я вижу, как ей неловко от одной мысли о нем.

— Ты примешь звонок и скажешь, что он должен упаковать все, что из твоего есть у него, и положить вещи перед дверью твоей квартиры завтра утром. А также ключи от пояса верности и этой цепи на шее.

— Но если он тогда…

— Тебя не будет дома. Целый день. Фрэнк сможет сходить туда, проверить, привез ли он твои вещи и принести тебе ключи. Ты сможешь отправить ему пояс и цепь по почте. Если он желает получить их обратно.

Сара задумчиво смотрит на Роберта. Ее колотит. Она чует свободу и видит свет в конце тоннеля.

— А куда мне идти? — наконец спрашивает она и откладывает телефон. Марек перестал звонить. Пока.

— Либо ты идешь к нам с Аллегрой, либо ждешь у Фрэнка. Марек не знает, где мы живем.

«Даже я не знаю, где живет Фрэнк», — думаю я. И Роберт, вероятно, тоже понятия не имеет. Я сообразила, что даже не знаю, какая у Фрэнка фамилия.

— Саре лучше всего поехать к тебе, Роберт, — говорю я быстро. — Тогда она не будет одна, когда Фрэнк поедет в ее квартиру.

— А сегодня ночью? — спрашивает Фрэнк, впервые вмешиваясь в разговор. — Если она расстается с ним сейчас, она не может спать в своей квартире.

— У тебя есть деньги на номер в отеле? — спрашивает Роберт, и Сара кивает.

— Тогда ты зарегистрируешься в отеле и проведешь там ночь. Я заберу тебя завтра утром в девять часов, а затем отвезу в мою квартиру. Это нормально для тебя?

Мне кажется, что Фрэнк выглядит немного обиженным, но он должен это проглотить. Думаю, они должны сначала получше узнать друг друга, прежде чем Сара начнет спать в его постели.

— Я же вас даже не знаю… — бормочет она, краснея, — почему вы это делаете?

— Потому что ты нуждаешься в помощи. Все просто.

— Ты знаешь номер телефона Марека наизусть? — спрашивает Роберт, и Сара смотрит на него с удивлением. Это вызывает у меня улыбку. Роберт и его резкая смена темы всегда сбивают меня с толку.

— Нет. Я очень плохо запоминаю цифры. Я даже свой номер запомнила с большим трудом.

— Хорошо. У тебя есть ручка и бумага, Аллегра? — спрашивает он меня, я роюсь в сумочке, достаю желаемые вещи и отдаю ему.

— Спасибо.

Он целует меня в висок и улыбается. Затем записывает номер своего мобильного телефона и дает листочек Саре.

— Это мой номер.

— Спасибо, — говорит она и кладет записку в сумочку, и телефон снова начинает звонить.

— Давай, — говорит Фрэнк, — бери трубку и пошли его подальше.

Сара задумчиво смотрит на Фрэнка, а затем отвечает на звонок. Я слышу злой голос Марека, слышу, как он оскорбляет ее и унижает. Я сжимаю руку Сары. Она делает глубокий вдох и говорит:

— Теперь сделай глубокий вдох, Марек... Нет, ты меня выслушаешь. Будь добр, собери все мои вещи, все до единой, и положи их перед дверью моей квартиры завтра утром. Не забудь ключи от сраного пояса и мерзкой уродливой цепи, хорошо?.. Да, ты правильно понял... Нет, Аллегра не имеет к этому никакого отношения. Это лишь благодаря твоему поведению... Не забудь ключи. Я отправлю тебе обе вещи в целости и сохранности, когда получу ключи. В противном случае я сломаю и выброшу их в мусор. Мы поняли друг друга, Марек?

Марек что-то кричит, но Сара вешает трубку. «Вау», — думаю я, — «Сара тоже может быть очень доминирующей». Ее тон ближе к концу телефонного разговора загнал бы мою сабмиссивную душу в угол. Я вижу, как Фрэнк завороженно смотрит на Сару, и думаю, что Роберт был прав. Как всегда. Фрэнк является свитчем.

— Это было впечатляюще, Сара. Ничего себе! Поздравляю и добро пожаловать на свободу, — ухмыляется Роберт.

— Спасибо.

Сара улыбается, искренней улыбкой, открыто и свободно. «Она прекрасна», — думаю я. Когда она становится счастливой и излучает свет изнутри, она выглядит как топ-модель.

Затем Роберт переключается, я это чувствую. Через секунду он Дом, и только Дом.

— Дай мне свой телефон, Сара.

— Что? — спрашивает она, явно смущенная, но мысленно сразу в настороженной стойке.

— Дай мне свой телефон, Сара. Немедленно. Я не буду просить снова.

У меня внутри все сжимается. Я обожаю, когда он так говорит, обожаю этот тон. Даже сабмиссивное «я» Сары не может устоять перед Робертом, и она протягивает ему телефон через стол. Она колеблется, но делает.

— Аллегра, дай Саре свой телефон.

— Да, Роберт, — бормочу я и достаю телефон из сумочки. Когда Сара забирает его, Роберт немедленно «упаковывает» Дома обратно в коробку.

— Прекрасно. Теперь у Сары не будет соблазна позвонить Мареку. Завтра снова обменяемся.

Роберт полностью выключает телефон Сары и кладет его в карман. Я смотрю на Фрэнка, у которого ясно написано на лице, что две сабмиссивные женщины за столом невероятно заводят его.

— Я предлагаю вам продолжить свидание без нас, — усмехается Роберт, притягивая меня ближе. Держу пари, что вижу эрекцию, когда Фрэнк встает.

Фрэнк кивает, да и Сара тоже вроде не против.

— Пойдем? — спрашивает он, вставая.

«Победа!», — думаю я и улыбаюсь.

— Позвони мне позже, когда будешь в отеле. Чтобы я знал, где тебя забирать, хорошо?

Вздыхая, я достаю ручку и бумажку из сумочки и записываю номер. Вручаю Саре записку и улыбаюсь.

— Что это?

— Код для разблокировки телефона.

— Ох… — бормочет Сара, — я бы об этом не подумала…

— Я тоже, — говорит Роберт, — спасибо, Аллегра.

Он поглаживает мою спину, и я радуюсь похвале.

— Получу ли я награду? — спрашиваю я его на ухо, когда Фрэнк и Сара возвращаются к своему столику.

— Такая жадная до признания, Аллегра?

— Да, — шепчу я, — да, жадная.

— Ты безудержная, ненасытная шлюха, — шепчет он в ответ, — я должен отшлепать тебя.

Мое дыхание углубляется, и я подавляю стон.

— За что это?

— Потому что ты так бесстыдно пялилась на стояк Фрэнка…

Я слышу его усмешку и смеюсь.

Глава 21

Я чувствую, как мои пальцы впиваются в простыню, слышу свой хрип, свой стон, свой крик. Испарина на моей коже ощущается прохладой, и все же мне кажется, что плавлюсь. Я не в силах открыть глаза, не могу, у меня нет абсолютно никакого контроля, я полностью наполнена ураганом, пронзающим меня насквозь. Спина выгибается дугой, голова откинута назад, затылок и задница плотно прижаты к кровати. Грудь хаотично поднимается и опускается и вот, наконец, наконец-то, мои пальцы разжимаются, снова выпуская простыню. Мышцы спины расслабляются, и я чувствую, как лопатки касаются прохладной ткани. Волны внутри меня ослабевают, оставляя после себя чувство глубокого удовлетворения — и мучительного стремления достичь этого состояния снова, как можно скорее. Я чувствую, как слезы текут по моим щекам, ощущаю, как чей-то палец осторожно вытирает их. Это не мой палец, и мне требуется доля секунды, чтобы сообразить, что только что произошло.

— Аллегра… — нежный голос Роберта проникает в мое сознание, — что это было?

Рядом с моим ухом теплое дыхание, веселье в голосе. Я все еще тяжело дышу, задыхаюсь, чувствую себя одурманенной и отстраненной. Нет сил отвечать. Я не могу. Даже если бы захотела, мне не хватило бы воздуха... и контроля над голосовыми связками.

— Аллегра, — гораздо резче, строже и требовательнее, — у тебя был оргазм?

— Да… — стону я и прижимаю таз к его руке, которая теперь лежит на моем лобке. Боже, я хочу больше. Я хочу этого снова. Еще раз. А потом опять.

— Разве я не запрещал тебе кончать?

Его голос — теплый мед. Мед из стали. Мягкий, сладкий, плавный, манящий, теплый, как мед, но одновременно твердый, сильный и непреклонный, как сталь. Никогда еще не казались мне голос и слова мужчины такими эротичными.

— Да.

Я не могу вымолвить больше. И даже это одно слово выдавливаю с большим трудом. Я не знаю, как он это сделал, но с большим терпением и с помощью нескольких игрушек и, прежде всего, явного и резкого запрета, Роберт подарил мне самый сильный оргазм в моей жизни.

Он резко опускает ладонь мне между ног, и я вскрикиваю. Боль быстро превращается в нежное, теплое жжение, которое еще больше усиливает мою похоть. Он бьет снова, трижды, четырежды, твердо и без промаха. Я знаю, что от меня ожидается.

— Прости, Роберт, — заторможенно шепчу я. Чувствую, что он отдаляется, покидает комнату. Очень отдаленно слышу звон бутылок, пока дрейфую на волнах неги, наслаждаясь последствиями моего кульминационного момента и нежным эхом ударов. Я замечаю, как он возвращается, обходит вокруг кровати.

— Иди сюда, детка… — тихо и нежно говорит он, помогая мне сесть. Я слабо прислоняюсь к его плечу и чувствую что-то во рту.

— Трубочка, Аллегра. Открой рот и пей. Медленно, он холодный.

Ледяной разбавленный яблочный сок стекает по моему горлу и приносит бесконечное облегчение. Наконец мне удается открыть глаза. Роберт обнажен. Понятия не имею, когда он снял свою одежду. Когда мы начали, он был полностью одет.

Когда стакан наполовину опустошен, Роберт доволен и ставит его на подоконник.

— Ложись, — приказывает он, и я падаю обратно на кровать. — Повернись. На колени.

С тихим стоном и почти неохотно я следую приказу и ощущаю резкий удар по заднице. Он хватает меня за бедра, подтягивая в нужное положение. Проникает в меня быстро, сильно, на грани грубости, но любезно дает мне секунду, чтобы привыкнуть к нему, прежде чем взять то, чего желает. Мои руки ощущаются, словно пудинг, и мне нужно собрать все оставшиеся силы, чтобы оказать ему какое-то сопротивление. В противном случае он будет трахать меня, валяя по всей кровати или вдалбливая в матрас.

— Пожалуйста… — хриплю я, — пожалуйста, можно… мне… Роберт… о, Боже… пожалуйста!

— Нет, — отвечает он, и возбуждение в его голосе слышится как никогда сильно. Я знаю, что будет недолго, не при той скорости, с которой он вколачивается в меня. Но он останавливается, сгребает мои волосы в кулак и тянет меня наверх. Я чувствую, как болезненно натягивается кожа головы, и стону. Горячая кожа Роберта прижимается к моей спине, и я ощущаю его прерывистое дыхание у своего уха. Он обхватывает ладонью мою шею, удерживая меня на месте. Минимально нажимает, достаточно лишь для того, чтобы я чувствовала, что он сжимает. Роберт ждет секунду, две, не двигается, оставляет меня в неведении, позволяет неизвестности подействовать на меня. Я сглатываю под его ладонью, дыша быстро и поверхностно через рот, чувствуя острые ощущения — чудесное чувство страха и беспомощности. Это особый страх, тот, который растет в защищенных границах, прозрачный, не сильный, суровый и всеобъемлющий. Он не сильно выражен, и все же он есть. Я люблю игры со страхом, и Роберт знает это. Когда он начинает говорить, его голос холоден и насмешлив, несмотря на возбуждение. Как всегда, меня пронизывает вопрос: как, черт возьми, он это делает.

— Ты, — шепчет он, — …кусок долбаной плоти, в который я вдалбливаюсь своим членом. Ты не разговариваешь, ты не кончаешь. Когда я удовлетворюсь тобой, ты останешься лежать так долго, пока я не пожелаю использовать тебя снова.

Фейерверк взрывается под моими закрытыми глазами. Левой рукой Роберт фиксирует неподвижно мое бедро, а правой нарочито грубо толкает меня вперед. Мои руки дрожат, я больше не могу держать свой вес. Ураган похоти, унижения и стыда отнимает у меня последние силы. Я закрываю глаза и чувствую, как Роберт снова набирает темп. Кусаю губы, чтобы не стонать, просто молчу и не двигаюсь, пусть Роберт использует меня. И наслаждаюсь каждой секундой. Кончив, он немедленно покидает меня. Так должно быть. Он отстраняется, отпускает меня и мою выпяченную задницу, и камнем падает на матрас.

— Оставайся лежать и молчи, — говорит он так холодно, так убедительно, что я начинаю серьезно задумываться, не разочаровала ли его. Страх держит меня под контролем, и я знаю, что это именно то, к чему Роберт стремится. Я слышу шелест надеваемых джинсов. Он покидает комнату, оставляет меня наедине с моим страхом, обеспечивая возможность этому страху эффективно меня грызть, довести меня до такого состояния, в каком он хочет меня видеть. В квартире тихо, и я не знаю, что делает Роберт. Он, вероятно, стоит в дверях, наблюдая за мной. Но у меня нет сил повернуть голову и посмотреть. Я позволяю страху и унижению вознести меня на тот замечательный, парящий уровень, где я могу принять все. Я терпелива, открыта и покорна вплоть до последней клетки моего тела. Чувствую себя расслабленной и легкой, возбуждение ослабевает, но очень медленно. Я не знаю, сколько времени прошло, но вдруг чувствую его присутствие в комнате. Во всяком случае, я все еще лежу так, как он меня оставил.

— Аллегра.

Тихо, нежно и все же так безжалостно.

— Да?

— У тебя был оргазм.

— Да. Мне так жаль.

— Ты всегда так говоришь, когда была непослушной.

Голос Роберта явно выражает его неодобрение. Не отвечаю, что я должна сказать?

— Я подумаю о наказании.

— Да, Роберт.

— Вставай.

Я с трудом поднимаюсь с постели, усталая, измученная. Заоблачный полет закончен, я чувствую, что приземляюсь, и мое стремление к близости возрастает. Роберт знает это и притягивает меня в объятия, поддерживает, ласкает, осыпая мое лицо поцелуями. Затем он дает мне снова попить, тихонько хвалит меня.

— Лечь, пожалуйста, — шепчу я, потому что мои ноги совершенно ослабли.

— Хорошо.

Он отпускает, и я ползу обратно в кровать. Слышу какой-то шелест, а затем чувствую, как прогибается матрас, когда Роберт ложится рядом со мной. Я до сих пор не могу держать глаза открытыми.

— Открой рот.

«Шоколад», — думаю я и улыбаюсь, начиная жевать. Роберт обнимает меня и укрывает нас.

— Это было невероятно интенсивно… — бормочу я у его шеи и не могу поверить тому количеству различных чувств и противоречивых ощущений, которые мое тело испытало за последние два часа. Похоть, боль, стыд, унижение, еще больше похоти, страха, беспомощности, еще больше боли и похоть, похоть, похоть. Практически бесконечно ненасытное желание.

— Да. И против этой штуковины… — Роберт протягивает руку и вытаскивает Magic Wand из-за спины, — … ты совершенно бессильна.

Он улыбается, и я мягко толкаю его.

— Запретить мне оргазм, а затем мучить меня этим — это действительно крайне коварно.

— Как я уже говорил, если мне захочется наказать тебя, то в течение пяти минут я сфабрикую сценарий, в котором ты можешь только проиграть…

— Хм-м… — Я с наслаждением потягиваюсь и выдыхаю несколько поцелуев в ключицу Роберта. — Ты накажешь меня сегодня?

— Нет. Думаю, что в субботу. Чтобы ты думала обо мне весь понедельник на работе.

Телефон на тумбочке начинает вибрировать, Роберт поворачивается на спину и тянется к нему.

Он читает смс и говорит:

— От Сары. Она в порядке. Она в «Инвиктусе».

— В «Инвиктусе»? Как метко. — Я улыбаюсь, и Роберт убирает телефон, возвращая мне все свое внимание. (Примеч. с англ. Invictus — «Непокоренный»).

— Я бы очень хотел повторить это завтра днем. Однако ничего не получится, когда Сара будет здесь…

— Тогда мы повторим это в воскресенье. Мне не понравилась идея оставить Сару с Фрэнком. Мы не знаем его достаточно хорошо, я даже не знаю его фамилии. Или где он живет.

Роберт потирает лицо и вздыхает.

— Ты права. Иди в ванную, Аллегра. Сейчас мы будем спать.

***

После того как Роберт тоже побывал в ванной, и мы, удобно устроившись, валяемся в постели, я тихо говорю:

— Как ты думаешь, почему она встретилась с Фрэнком?

— Потому что мысленно она уже ушла. Уже, наверное, давно. Ей нужен был лишь небольшой толчок, ободрение. Марек совершил огромную ошибку с запретом на контакт. Он оттолкнул ее далеко-далеко от себя, в принципе, он отрезал поводок, о котором вечно так охотно разглагольствует. Он должен был сделать с точностью до наоборот. Держать ее ближе к себе, демонстрируя свою лучшую сторону. По-моему, он думал, что с запретом на контакт Сара поймет, насколько нуждается в нем, насколько жаждет того, как он с ней обращается. Но он оказался неправ. Марек дал ей время и пространство, чтобы подумать о том, насколько ей не нравится это обращение. Он позволил ей взбунтоваться вместо того, чтобы подавить это восстание в зародыше. А Фрэнк, естественно, был очень дружелюбным и любезным, когда пригласил ее встретиться в баре, поэтому согласие для Сары было легким. Марека не было рядом. Ей было запрещено звонить ему и просить одобрения. Она отчаянно хотела немного отвлечься, немного повеселиться, хотела капельку ванильности.

— Ванильной нормальности?

— Да. Посидеть в баре и поболтать. Или это тоже входит в «учебную программу» Марека?

— Нет. Марек обычно тусуется только в пределах Сцены. Он практикует свои наклонности и страсти в приватной атмосфере и круглосуточно. Ваниль для него не существует. Никогда. И я не думаю, что в этом плане что-либо изменилось.

— Видишь? Это должно нравиться. Тебе это не нравится, и Саре тоже.

— Хм-м. Что будем делать, если он не принесет ключи?

— У меня есть инструменты. Эти пояса верности обычно имеют небольшой замок, который я взломаю за минуту. Надо будет поближе взглянуть на это ожерелье, я не знаю, как оно закрывается, но мы сможем снять его без того, чтобы обезглавить Сару.

Он улыбается и целует меня в лоб. Я чувствую, как меня обволакивает дрёма, и проваливаюсь в сон.

***

Когда срабатывает будильник, я просыпаюсь на пять секунд, примерно. Потом снова засыпаю, смертельно измученная прошлой ночью. К половине десятого я высыпаюсь, наконец-то. В квартире Роберта тихо, и я иду в ванную, принимаю душ, чищу зубы, одеваюсь. На автомате, будто на дистанционном управлении. Я чувствую легкую боль в мышцах — не удивительно после того, что Роберт вытворял со мной в последние дни. Закончив приводить себя в порядок, я иду на кухню и варю кофе. На мгновение меня поражает та естественность, с которой я перемещаюсь в квартире Роберта. Я вспоминаю Марека и его квартиру, где я всегда чувствовала себя загипнотизированным кроликом. Я едва решалась спросить, можно ли взять стакан воды на кухне, когда бывала у него. А Роберт принес свежую газету и положил ее на кухонный стол. Я счастливо вздыхаю и достаю молоко из холодильника.

После первой чашки кофе я уже чувствую себя великолепно. Чувствую себя бодрой, отдохнувшей и улыбаюсь, когда слышу скрежет ключа в двери. Через несколько секунд Роберт появляется на кухне с бумажным пакетом в руке и с Сарой на буксире. «Он принес завтрак», — думаю я и подавляю желание сделать ему спонтанное предложение о браке.

— Доброе утро, моя красавица, — говорит он, и я встаю, чтобы поцеловать его. Думаю, поцелуй был слишком коротким, но на нас смотрит Сара, а Роберт не захочет при ней проявлять несдержанность. Не стоит хвастаться своим счастьем перед менее счастливыми людьми. Мудрое решение.

— Есть ли еще кофе?

— Да, конечно.

Вопросительно посмотрев на Сару и получив утвердительный кивок, я достаю две чашки из шкафчика.

Роберт ставит на стол три тарелки и достает из пакета круассаны.

— Ох! Как круто! Рогалик-макалик! — вздыхаю я и беру себе один. Я голодна как волк. Как всегда после утомительных и напряженных ночей.

— Что? — спрашивает Роберт, и Сара тоже смотрит на меня, как будто я говорю по-китайски.

— Рогалик-макалик. Так всегда называет их моя мама. Рогалик для макания. В какао или кофе. Страшное свинство, но вкусно. Однако не все круассаны подходят для подобного. Вот почему отличают нормальные круассаны и рогалики-макалики.

— Понятно, — ухмыляется Роберт и наблюдает за тем, как я, мыча от наслаждения, поедаю смоченный в кофе круассан.

— У нас это называют «крошевом». Мой прадедушка всегда получал подобное на завтрак, потому что отказывался носить зубной протез. Бабушка крошила ему круассан или хлеб в кофе или в теплое молоко, а потом он хлебал это ложкой, — говорит Сара, снова улыбаясь своей прекрасной, открытой улыбкой.

— То, чем занимается Аллегра, тоже отдает малость домом престарелых… — усмехается Роберт и подталкивает мое колено своим. Он смотрит на быстро растущий беспорядок в моей тарелке и говорит: — Если ты научишь этому Лотти, между нами все будет кончено, сердце мое.

Мой рот забит круассаном, и поэтому я просто поднимаю руку, жестикулируя, что поняла. Звонит мобильный телефон Роберта, и он выуживает его из кармана.

— Утро, Фрэнк, — отвечает он, а потом слушает. — Да, я так и думал.

Роберт диктует Фрэнку свой адрес и вешает трубку.

— Марек уже был у тебя и сгрузил перед дверью несколько пакетов. Фрэнк не смотрел что в них, ты сможешь сделать это самостоятельно. Он привезет вещи сейчас.

— Тогда я снова заварю кофе, — говорю я, и Роберт улыбается мне. Молчаливая похвала. Я радуюсь.

Глава 22

Сара пристально наблюдает за мной, я это замечаю, чувствую, как она все время смотрит на меня. Я знаю, что у нее много вопросов, что она, скорее всего, не уверена и не знает, что делать дальше. Она такая же, как и я тогда — беззащитная, потерянная, в эмоциональном раздрае.

— Спрашивай, — говорю я, наливая себе кофе.

Сара задумчиво смотрит на Роберта и помешивает свой кофе перед тем, как, набравшись смелости, спрашивает то, чего я не ожидала:

— Ты чувствуешь себя свободной, Аллегра?

Я на секунду задумываюсь и ощущаю на себе заинтересованный взгляд Роберта, такой же вопросительный, как и у Сары.

— Да. Я чувствую себя свободной. Потому что я и есть свободная. Я могу делать или не делать то, что хочу. Если я готова принять последствия. Как и любой другой человек. И я свободна, потому что могу жить так, как всегда хотела. Для этого просто нужен правильный партнер, Сара.

— Мне так хотелось, чтобы это был Марек…

— Марек, несмотря на свой возраст, так и не понял нашей сути.

— А она какова? — заинтересованно спрашивает Роберт, расслабленно откидываясь на спинку стула. Разговор нравится ему, я это вижу.

— Наша кожа прочнее, толще, чем у женщины, у которой нет подобной предрасположенности. Но при этом наше сердце более уязвимо.

— Хм-м-м…

Сара смотрит на меня с сомнением.

— Трахай меня жестко, но люби нежно. Марек для меня был, с одной стороны, слишком жестким, а с другой — слишком не нежным. Очень плохая комбинация. И мне потребовалось намного больше времени, чем тебе, чтобы понять это.

— Я до сих пор не знаю, что делать мне сейчас. Я чувствую себя такой… дезориентированной.

— Сначала мы освободим тебя от этого пояса и цепи, посмотрим, что в пакетах. Может быть, будет хорошо, если ты сможешь еще неделю или две пожить где-то в другом месте. С родителями или подругой. Марек успокоится, ты сможешь вернуться в свою квартиру и начать думать о том, чего хочешь. Как представляешь себе отношения.

Роберт кивает в знак согласия и ободряюще улыбается Саре. Она автоматически и моментально опускает глаза.

— Сара, ты можешь смотреть мне в лицо. Тебе нечего бояться. Аллегра тоже смотрит на меня, когда говорит со мной. По крайней мере, в основном. Ты еще этого не заметила?

— Да. Но это… непривычно.

— Да, но Аллегра быстро к этому привыкла.

— Не усложняешь ли ты для себя?

— Что? — спрашиваю я и встаю, чтобы поставить чашку в посудомоечную машину.

— Оставаться в своей роли. Вы ведете себя как нормальная пара, а затем…

Сара перестает говорить и в поисках поддержки смотрит на меня.

— Я не играю роль, Сара. Желание подчинения является частью моей личности. Я не играю в это, я такая, даже если и не практикую это в повседневной жизни. Вот почему я могу переключиться в течение секунды. Если принять это, то будет легко. Я давно не рассматриваю это как ролевые игры.

Я закрываю посудомоечную машину и смотрю на Сару, которая задумалась о моих словах.

— Аллегра.

Тихо и все же пробирающе каждую клетку моего тела. Сразу все мое внимание сосредотачивается на нем.

— Да, Роберт.

Никакого знака вопроса. Это не «что ты хочешь?», а «пожалуйста, скажи, что я должна делать».

— Вниз. Иди сюда.

Я знаю, он делает это только для того, чтобы продемонстрировать Саре, что я имела в виду. Улыбаясь, я опускаюсь на четвереньки. Я могу сделать это для Сары, и знаю, что он остановится, как только я буду возле него. Я изящно преодолеваю расстояние в несколько шагов между нами на четвереньках, смотрю на него, вижу его улыбку и знаю, что и мое лицо украшает улыбка.

Когда подхожу к его стулу, я усаживаюсь на колени и смотрю на него.

— Спасибо, Аллегра, — говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. — Ты можешь подняться.

Он подает мне руку, чтобы помочь встать, и я снова сажусь на стул.

— Видишь? — спрашиваю я. — Это совершенно легко. И я не ношу ошейник или пояс верности, который должен напоминать мне, что я есть.

— Ух ты, — отвечает Сара, — я думаю, что не смогла бы так.

— Может быть, — бросает Роберт, когда берет меня за руку, поглаживая ее, безмолвно хваля меня за безропотное послушание, — может быть, это потому, что другая сторона тебя тоже немного возбуждает. Ведь возбуждает, верно?

Сара смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Да, возбуждает.

Я вижу, что Сара внезапно смотрит на меня совершенно другими глазами. Она смотрит на меня с тем же выражением, с которым Роберт иногда меня рассматривает.

— Ты би, Аллегра? — спрашивает она, и я удивленно смотрю на нее. Еще один неожиданный вопрос.

— Нет. Я гетеро, сабмиссивна, мазохистка и моногамна.

Роберт улыбается мне, а Сара вздыхает.

— Жаль. Ты симпатичная.

— Спасибо. Но нет.

— Я хотела бы попробовать другую сторону. Желательно с женщиной, прежде чем попробовать с мужчиной.

Я улыбаюсь ей и говорю:

— Вперед и с песней, и познай себя. Ты это заслужила. И разобраться, как ты хочешь жить, очень сильно помогает в жизни.

Звонит дверной звонок, и Роберт встает. Вскоре после этого мы слышим, как он разговаривает с Фрэнком.

— Доброе утро, — говорит тот, когда входит на кухню. В руке у него три пакета, которые он передает Саре. Спешно, почти жадно, она роется в сумках с одеждой и книгами. Она ждет не дождется, чтобы избавиться от этих раздражающих, ненавистных аксессуаров.

Я предлагаю Фрэнку чашку кофе, и он, поблагодарив, садится, пожирая Сару взглядом.

— Ключей нет. Только конверт. Но ключей в нем нет, чувствуется на ощупь.

Сара глубоко вздыхает и тихо ругается, прежде чем открыть конверт и прочитать письмо. Мы напряженно наблюдаем за ней.

— Он злится. Хочет, чтобы я немедленно вернулась. Я должна сама прийти за ключами и сказать ему в лицо, что он должен отпустить меня.

— Забудь об этом, — говорит Фрэнк, и Роберт кивает.

— Я принесу инструмент, — говорит он, вставая и выходя из кухни. Я слышу, как он роется в шкафу, одним ухом прислушиваясь к разговору Фрэнка и Сары.

— Пожалуйста, подними свои волосы, чтобы я мог посмотреть на это ожерелье.

Роберт наклоняется к шее Сары и тихо ругается, осматривая ожерелье.

— Тут нужен специальный ключ, — говорит Сара, — который шел в комплекте с ошейником.

— Угу, я это вижу. Это инбус-замок. Может быть, мне удастся кое-что. Но это займет некоторое время.

Я встаю и обхожу вокруг стола, бросаю взгляд на шею Сары.

Роберт снова покидает кухню и возвращается с набором ключей. Он берет самый маленький и осторожно толкает его в замок цепи, который состоит из довольно длинной металлической трубки с крошечным отверстием для специального ключа. Он немного дергает и пытается повернуть ключ. Уже через миллиметр замок блокируется, и Роберт чертыхается. Пробует еще раз. Снова и снова. Миллиметр за миллиметром поворачивает винт, недоступно встроенный в застежку цепи.

— Сменить тебя? — спрашивает Фрэнк, когда Роберт встряхивает свою затекшую кисть.

— Да, давай. Спасибо.

Это игра на испытание терпения, и Фрэнк показывает большое терпение и еще большую сноровку. После пятнадцати минут манипуляций Сара освобождается от ожерелья и облегченно выдыхает.

— Спасибо, — говорит она, одаривая Фрэнка и Роберта очаровательной улыбкой. Роберт кладет детали ожерелья на стол и вопросительно смотрит на Сару.

— Как по мне, ты можешь выбросить это.

— Отлично. Теперь пояс. Вставай, Сара.

Она прислоняется к ближайшей стене и поднимает юбку, а Роберт становится на колени перед ней и рассматривает пояс верности.

— Ух ты, — говорит Фрэнк, — ничего подобного я никогда не видел вживую… Это действительно круто.

— Интересно, тебе было бы круто, если бы самому пришлось носить такую штуковину? — отвечает Сара, бросая ядовитый взгляд на игрушку.

Кажется, Фрэнк предпочитает промолчать. Он пялится, и по его лицу понятно, о чем он думает. Это его чертовски заводит. Я перевожу свое внимание на рассматривающего замок Роберта. Спокойного, нейтрального, совершенно невозмутимого. Роберт не думает ни о сексе, ни о подчинении, ни о «хранении» целомудрия. Он думает о замке, соображает, как тот устроен, и размышляет о том, как его взломать. Он сосредоточен на замке, не воспринимает ни пояс верности, ни Сару. Я думаю, что если бы Роберт думал о сексе, у него было бы совсем другое выражение лица. Он берет два куска проволоки и вводит их в замок. Сосредоточенно прикусив губу, пытается пошевелить ими и через полминуты дужка выскакивает, а Роберт убирает подвесной замок.

— Боже, спасибо! — стонет Сара, опуская юбку. — Могу ли я воспользоваться твоей ванной?

— Конечно. Свежие полотенца лежат на полке.

— Спасибо, спасибо…

Сара копается в пакетах и достает свежее белье, даже находит в нем трусики и лифчик, а затем я показываю, где ванная.

Двадцать минут спустя, в течение которых Фрэнк немного рассказал о себе, Сара возвращается на кухню.

— Могу ли я получить назад телефон? — спрашивает она, и Роберт кивает.

— Конечно. Не могла бы ты принести, Аллегра? Он на комоде в спальне.

Я встаю и приношу мобильный телефон Сары, которая сразу же его включает. Она ждет в тишине несколько секунд и кривится.

— Тридцать четыре пропущенных звонка. Пять смс.

— Ух-х… удали все. И номер Марека тоже.

В этот момент снова звонит телефон, и Сара отвечает на звонок до того, как один из нас успевает что-либо сказать.

Я напряженно прислушиваюсь, но ничего не слышу. Марек не орет. Он строит из себя понимающего, нежно-заботливого любовника, который боится и переживает за свою маленькую, беспомощную сабу.

— Нет, Марек. Пожалуйста, не звони мне больше.

Голос Сары звучит твердо и решительно, и я почти горжусь ею.

— Да, я у Аллегры.

Она снова слушает и хмурится.

— Марек хочет поговорить с тобой, Аллегра.

Меня передергивает, и я трясу головой. Сара протягивает мне телефон, и я слышу, очень тихо, голос Марека.

— Ты не смеешь, верно? Ты не можешь сказать «нет», я прав, Пятнадцать? Ты лучше заткнешься и притворишься, что тебя там нет. Поговори со мной, Пятнадцать. Ну, давай!

Как робот, я беру телефон и подношу к уху. Роберт качает головой, предупреждающе встает, кладет руки мне на плечи и наклоняется, чтобы слышать, что говорит мне Марек. Я не знаю, что делать или говорить. Сара смотрит на меня, выжидающе и напряженно. Она думает, что я так же, как и она, словесно надеру Мареку задницу. Но я не могу этого сделать. Я не такая. Мое ускоренное дыхание выдает ему, что телефон у меня.

— Привет, Пятнадцать, — шепчет Марек, — ты возбуждена? Звучишь именно так.

— Оставь меня в покое. Оставь Сару в покое. Пожалуйста. Найди себе того, кто с радостью разделит с тобой твой образ жизни.

— Как красиво ты умоляешь, Пятнадцать. Я научил тебя этому, помнишь?

Роберт осторожно берет у меня из руки телефон и разрывает связь.

— Я не желаю, чтобы ты разговаривала с ним, Аллегра.

Я прикусываю губу и киваю, как знак того, что понимаю. Я не могу сейчас предложить больше. Мне нужно немного успокоиться и сделать глубокий вдох.

— Я пойду к своим родителям и останусь там на несколько дней, — объясняет Сара, и Фрэнк сразу же предлагает отвезти ее туда. Она с благодарностью принимает его предложение, и уже через пять минут оба уходят. Может быть, они чувствуют, что хочет Роберт, и спешат исполнить это молчаливое желание.

Роберт закрывает за ними дверь квартиры и поворачивается ко мне. Почти два метра угрозы чистой воды. Я знаю, что он делает это, чтобы показать мне, кому я принадлежу, чтобы показать, как возбужденно я реагирую на него. Он хватает и прижимает меня к стене, фиксирует меня там всем своим телом. Прежде чем понимаю, что со мной происходит, я опускаюсь на колени, сложив руки за спиной, и он вставляет свой член мне в рот, показывая мне, кто владеет мной, кому разрешено использовать меня. И чей голос — единственный, которому я должна подчиняться. Он дает мне пощечину, совсем не сильно. Но это первый раз, но как раз в нужный момент, когда я запираюсь, не полностью отдаю себя, взбрыкиваю и бросаю ему вызов. Пощечины — очень интимная, очень унизительная вещь, и они крепко привязывают к партнеру, которому разрешено их давать. Они делают меня маленькой, мягкой и податливой, приковывают меня к предназначенному мне месту, твердо и незыблемо, и удерживают меня там довольно долго. Говоря метафорами, я буду ползать перед ним на коленях до конца дня. Физически — только если он этого потребует. И я надеюсь, что он это сделает. Я хочу быть униженной до тех пор, пока в моей голове не останется только одна мысль: Роберт. Я должна вытащить Марека из головы, обрубить концы. И Роберт точно знает, как это сделать.

Слова, которые врываются в мое сознание, требовательны и унизительны. Когда он кончает, я плачу. Это освобождающие слезы, усердно заработанные. И я знаю, что принадлежу Роберту.

— Спасибо, — шепчет он, когда помогает мне подняться с пола и подводит к кровати, — спасибо за слезы. Они драгоценны. Я ценю это.

Глава 23

Три недели спустя Марек немного успокоился, и мы с Сарой вернулись в наши квартиры. Сара не торопит события и общается с Фрэнком только на платоническом уровне, по крайней мере, она мне так сказала. Фрэнк все глубже и глубже погружается в «Тему» и засыпает Роберта вопросами. Так и сегодня. В качестве благодарности за помощь, Сара пригласила нас к себе и приготовила для нас ужин. Я вижу, как она сияет и действительно цветет, особенно в сравнении с нашей первой встречей на дне рождения босса Роберта. Я сижу напротив Роберта и могу наблюдать за ним весь вечер. Последние три недели, большую часть которых я провела с ним, укрепили наши отношения. Наше доверие друг к другу возросло, мы вместе попробовали новые вещи.

Роберт расслабленно сидит на стуле, свесив одну руку через спинку и повернувшись лицом к Фрэнку. Роберт подчеркивает то, что говорит, жестами, и мне очень нравится наблюдать за ним. Мягкое, теплое освещение в столовой Сары и звездная ночь за окном придают этой трапезе вчетвером интимности. Сара довольно раскованно поведала о своем опыте и своих желаниях в новых отношениях. Она выплескивает душу, говорит о том, что я прячу глубоко в себе, о чем мне трудно говорить. Размышляя о том, как она совершенно изменилась, я отодвигаю от себя пустую десертную тарелку. Я абсолютно сыта. Сара наливает мне немного вина, и Роберт приподнимает бровь. Это означает «достаточно». Я киваю и продолжаю слушать. Точка зрения Роберта тоже очень интересна для меня, открывает новые перспективы. Все еще.

— …а если она все еще противится? Сопротивляется наказанию? — спрашивает Фрэнк, отправляя ложку шоколадного мусса в рот.

— Как правило, я ставлю ее перед выбором.

— Каким же выбором?

— Если предположить, что ты объявил тридцать ударов тростью, а она сопротивляется, строптива и дерзка — или рыдает уже до того, как ты начнешь — тогда ты должен узнать, почему она это делает. Она бросает тебе вызов? Маленький бунт? Она хочет большего? Считает наказание необоснованным? Или она на грани и действительно не может этого больше выносить? Если это так, ты, естественно, должен отложить наказание. Если она хочет позлить, хочет бросить вызов, тогда я ставлю ее перед выбором: с достоинством и с полной отдачей принять тридцать ударов тростью, или я связываю ее, кладу на колени и бью ее рукой, пока не устану. Как правило, они знают, что я могу бить дольше, чем они могут вынести.

***

Я вспоминаю прошлые выходные, когда он поставил меня именно перед таким выбором. Я была дерзкой, вызывающей, упрямой и взбалмошной, хотела посмотреть, сможет ли он справиться со мной. Я хотела бросить вызов его власти, его строгости. У меня был соответствующий опыт, чтобы знать, что для меня хорошо. Только очень неопытная женщина выбрала бы руку в этом случае. Поэтому я стояла у стены и подыгрывала. Сжимая зубы, ругаясь и, тем не менее, наслаждаясь процессом каждую секунду. Потому что он добился того, чего хотел, как, впрочем, и ожидалось. Он прогнал меня через все уровни: бунт, нескрываемый гнев, отрицание, принятие. После двадцать пятого удара я начала умолять, просить о прощении. После последнего удара — он, естественно, не дал никакой поблажки — Роберт бросил меня на кровать и наблюдал, как я нетерпеливо вытирала слезы с глаз, а затем освободился от своих джинсов и футболки. Его ухмылка была почти демонической и невероятно завела меня.

— Сопротивляйся, Аллегра. Борись со мной, — сказал он, подходя ближе.

Я пнула его, попав в бедро. Он схватил меня за лодыжку и притянул ближе, раздвинул ноги и встал на колени между ними. Я боролась с ним, но у меня не было и нет ни малейшего шанса, и думаю, что никогда не будет. Он позволил мне выпустить пар, не теряя контроля даже на секунду. Прежде чем проникнуть в меня, он зафиксировал меня всем своим телом. Я была совершенно не в состоянии двигаться, окончательно повержена.

— Посмотри на меня, Аллегра, — потребовал он, и, открыв глаза, я посмотрела ему в лицо.

Я почувствовала, как кончик его члена слегка скользнул вдоль моих половых губ, и застонала в ожидании того, что он собирался сделать.

— Да? — спросил он, и в тот момент я любила его сильнее, чем когда-либо.

— Да, пожалуйста… — ответила я, открываясь для него, выгибаясь к нему навстречу.

— Жадная, ненасытная, мятежная, непослушная, наглая, — пробормотал он и толкнулся в меня.

— Всё это твоя вина, — ахнула я, — ты же воспитываешь меня…

— Я не могу поверить, что ты все еще дерзишь… — усмехнулся он и начал двигаться.

***

— Ты спишь с открытыми глазами, Аллегра. — Голос Робертса проникает в мое сознание. — Ты устала?

— Нет, — отвечаю я, — просто задумалась. Ты что-то спросил?

— Нет. Сара спросила у тебя кое о чем.

Я поворачиваюсь к Саре и смотрю на нее.

— Извини, Сара. Что ты хотела спросить?

— Я хотела знать, пойдешь ли ты со мной в «Вельвет» в среду.

— «Вельвет»?

Я морщу лоб, припоминая, что это за клуб. Я никогда не была там, только слышала о нем. Но что?

— Да. Я непременно хочу посмотреть.

— Я не знаю… Роберт, ты пойдешь?

— Я могу хотеть пойти сколько угодно, но, боюсь, меня не пустят, — ухмыляется он и качает головой с наигранным сожалением.

— Хм? Почему нет?

— В среду в «Вельвет» женский вечер. Лесбийская дискотека. Мужчины не допускаются, — терпеливо объясняет Сара. Видимо, я многое пропустила в разговоре.

— Что мне делать на лесбийской дискотеке? — спрашиваю я, хмурясь.

— Повеселиться. Помочь мне снять женщину.

Я смотрю на Фрэнка, который выглядит довольно жалким. Мне его очень жалко.

— Ты хочешь снять женщину. А именно такую, которую ты?..

— Точно.

Сара сияет, когда я, наконец, понимаю, о чем речь.

— Сара, и как ты себе это представляешь? Я что, должна обратиться к женщине вместо тебя и сказать: «Эй, это моя подруга Сара. Она хочет попробовать свою доминирующую сторону, подчинить тебя и отшлепать твою задницу, но она не смеет заговорить с тобой?». Или как ты себе это представляешь?

Роберт громко смеется, представляя себе эту картину, и Фрэнк изо всех сил сдерживает ухмылку.

— Хорошо, забудь об этом. Это была глупая идея.

Сара улыбается и наливает себе еще вина.

— У тебя вообще есть опыт общения с женщинами? — спрашиваю я, жестами показывая Фрэнку, подать мне бутылку воды.

— Никакого, — радостно отвечает Сара.

— Совсем-совсем? И ты хочешь перейти прямо к десятому уровню?

— Я спешу.

— Почему?

***

Раздавшийся дверной звонок мешает Саре ответить, и Роберт спрашивает:

— Ты ожидаешь еще гостей, Сара?

— Нет.

Она встает, но Роберт поднимает руку.

— Подожди. Пусть откроет Фрэнк.

Тот кивает и встает. В комнате повисает напряженная тишина.

— Добрый вечер, — говорит Фрэнк, открывая дверь. — Что угодно?

— Я к Саре. И Аллегре.

Это Марек. Роберт нервно закатывает глаза и встает, но остается стоять у стола.

— Их здесь нет, — говорит Фрэнк, — …и даже если бы они были здесь, то не захотели бы с вами разговаривать.

— Конечно они здесь. Автомобиль Сары находится у двери, а также автомобиль любовника Аллегры. А вы вообще кто?

— Друг Сары. Фрэнк.

Я впечатлена спокойствием и прохладой, которые Фрэнк вкладывает в свой голос. Марек менее спокоен. Его гложет то, что он не может добраться до нас. Терпение ему не присуще, никогда не было.

— Я хочу поговорить с Сарой. Сейчас же.

— Нет, — просто говорит Фрэнк. — Сара не хочет. Вы должны принять ее волю.

— Воля Сары принадлежит мне, и вы это знаете.

— Больше нет.

— Тогда она должна сказать мне это сама.

— Она уже сказала. Еще три недели назад.

«Фрэнк как стена», — думаю я. Марек не сможет пройти мимо него. Сара смотрит на меня — я вижу, что она впечатлена. Затем она тоже встает и выходит в коридор. Я смотрю ей вслед и понимаю, что Марек находит в ней. В ней много гордости и очень красивое тело, которое точно соответствует вкусу Марека. Сара высокая, около метра семидесяти пяти, и сегодня вечером на ней надеты умопомрачительные шпильки. Шпильки, на которых она, вероятно, даже возвышается над Мареком. Я могла бы надеть какие угодно высоченные каблуки, и все равно была бы ниже Роберта, даже ниже Марека.

— Вот молодец, Сара. Вот это моя девочка. Иди сюда.

Я слышу медленный перестук каблуков по полу. Она не торопится. Наслаждается создаваемым эффектом на полную катушку. Роберт смотрит на меня и улыбается.

— Марек, — произносит Сара. Одно слово, словно кнут. Внезапно я понимаю, что здесь единственная сабмиссивная персона — это я. Все остальные присутствующие находятся в доминантном режиме. Хотелось бы мне сейчас увидеть лицо Марека. Посмотреть, удивлен ли он, поражен ли, впечатлен ли.

Очевидно, ничего подобного, потому что он говорит твердым голосом:

— Аллегра. Иди сюда. Немедленно.

Я не двигаюсь, глядя на свою пустую тарелку. Затем поднимаю глаза и улыбаюсь Роберту. Он улыбается в ответ и снова садится, беря меня за руку.

— Это что-то вызывает? — спрашивает он, и я качаю головой. Нет. Я очень спокойна, у меня нет потребности подчиняться этому приказу.

— Марек, — в голосе Сары я слышу такой тон, который заставил бы меня подчиниться, — ты очень плохой мальчик. Я даю тебе тридцать секунд, чтобы соответствующе извиниться и исчезнуть навсегда. Если, по истечении этого времени, ты все еще будешь здесь, я перегну тебя через колено и отшлепаю твою задницу.

Мы с Робертом смотрим друг на друга и оба дрожим от подавляемого смеха. «Эта смена тактики — это нечто!» — думаю я и действительно сожалею о том, что не вижу лица Марека.

— Потом Фрэнк трахнет тебя в твою девственную задницу. Она все еще девственна, не так ли, Марек?

Фрэнк, определенно, подыгрывает, потому что ни слова удивления или протеста не слетает с его губ. А Марек, вероятно, потерял дар речи.

— Итак, Марек, что ты выбираешь?

— Ты, наверное, шутишь, Сара.

Голос Марека звучит не так твердо, как обычно.

— Госпожа Сара никогда не шутит, — слышу я слова Фрэнка.

— С каких это пор ты… я имею в виду… еще месяц назад ты была…

Марек явно довольно сильно ошарашен.

— Я всегда была такой, Марек. Это просто никогда не интересовало тебя. Потому что ты никогда не интересовался тем, чего я хочу. Но я многому научилась и жажду это реализовать. Безжалостная строгость, жестокость. Постоянное хождение по краю. Последний шанс, Марек! Либо ты оставишь нас с Аллегрой в покое, либо через десять минут ты, уже связанный, будешь лежать на кровати, и мы тебя отшлепаем. Фрэнк и я. Он настоящий мастер кнута, ты знал это?

— Настоящий мастер, — повторяет Фрэнк, который, вероятно, никогда в своей жизни не держал в руках кнута.

— Время пошло.

Через несколько секунд дверь захлопывается. Марек уходит без слов. Молчание господствует в помещении, когда Сара и Фрэнк возвращаются к столу. Она закрывает дверь в коридор, опускается на стул, и мы все начинаем хохотать. Сара вытирает слезы смеха с глаз и хрипит:

— Я не могу больше. Фрэнк, ты был великолепен.

— Спасибо, — усмехается Фрэнк, и Сара вдруг смотрит на него совсем по-другому. «Может быть, когда-нибудь они что-нибудь и замутят», — думаю я. Саре он бесспорно нравится. Он быстро учится и только что показал себя по-настоящему лояльным «подельником».

— От этого ты избавилась, Сара, — говорит Роберт, — а для Аллегры нам нужна другая тактика.

— Тебе не кажется, что он сейчас оставит вас обеих в покое? — спрашивает Фрэнк, протягивая Саре носовой платок.

— Нет, я так не думаю. Привязка к Аллегре намного сильнее. А гнев на нее еще больше. Не думаю, что он так быстро сдастся.

— Не пугай меня, Роберт… — говорю я, скривившись.

— Я не хотел напугать тебя. Извини, пожалуйста.

Он улыбается, вызывая у меня смех. Я нахожу его неотразимым.

— Знаешь, что из этого самое лучшее? — спрашивает меня Сара, и я пожимаю плечами.

— Нет, что?

— То, что я, наконец, нашла кого-то, с кем могу поговорить о моей интимной жизни. Не боясь косых взглядов.

Я киваю, понимаю ее. Хотя сама и не люблю говорить о подробностях своей жизни, но понимаю, что иногда хочется поговорить с единомышленниками.

— Должны ли мы оставить вас наедине? — спрашивает Роберт. — И не мешать «беседе между сабами»?

— Нет, останьтесь здесь, — смеясь, отвечает Сара. — «Беседу между нами, сабами» мы проведем в среду в «Вельвет». Если мне там никто не понравится. Пойдем со мной, Аллегра, пожалуйста!

Я смотрю на Роберта. «Можно?» — молча спрашиваю я, и он кивает.

— Хорошо. При одном условии.

— Каком?

— В четверг мне на работу. Так что в полночь мы уходим домой.

— Согласна.

Я ловлю взгляд Фрэнка и не могу не улыбнуться.

— Не беспокойся, я позабочусь, чтобы она пошла домой одна.

— Ох, а если нет, то позвони мне. Я хочу посмотреть… — усмехается Фрэнк и получает от Сары яростный удар по голени.

— Ой, — говорит он, потирая ушибленное место. — Строптивая бестия. Может, мне поставить тебя перед выбором?

— Каким таким выбором? — спрашивает Сара, глядя на Фрэнка прищурившись.

— Тридцать ударов рукой с достоинством или первоклассный минет.

— Хм-м… — произносит Сара, а Роберт улыбается мне и встает.

— Мы уходим сейчас. Желаю хорошо повеселиться. Спасибо за ужин, Сара.

***

— Ты действительно думаешь, что они сейчас?.. — спрашиваю я, когда выхожу из парадной двери.

— О, да. Конечно.

— И что она выберет?

— Минет. Она не хочет ударов сейчас.

— Я бы приняла и то, и другое — ухмыляюсь я, просовывая свою руку в ладонь Роберта.

— Кто бы сомневался, — смеется он, притягивая меня к себе.

Глава 24

Каждый день, когда я прихожу домой, у меня на автоответчике сообщения от Марека. Когда я слышу, что это Марек, я останавливаю сообщение и сразу нажимаю «Удалить». Я не хочу слышать, что он говорит, не хочу заморачиваться этим. Я наслаждаюсь временем с Робертом и чувствую себя более наполненной, свободнее и лучше, чем когда-либо; Марека я игнорирую, как могу. Сара довольно быстро отказалась от идеи лесбийских отношений после нашего вечера в «Вельвет», вероятно, потому что отношения с Фрэнком отвлекли ее мысли. У нас с Робертом сложилось впечатление, что то, что она выдает как чисто игровые отношения с меняющимися ролями, на поверку приобретает все более глубокий эмоциональный окрас. Они прекрасно дополняют друг друга. Один учится у другого, и поскольку оба легко могут вжиться в роль сабмиссива, они испытывают на своей шкуре то, что сделали друг с другом накануне. Сара и Фрэнк выглядят очень счастливыми, очень расслабленными и медленно, но верно, развивают все более интенсивные отношения. Я отбрасываю мысли об этих двоих и посвящаю свое внимание действительности в виде беспокойно мигающей лампочки на автоответчике. Марек.

***

После того, как удалила сегодняшнее сообщение с автоответчика, я проверяю наличие продуктов и решаю что-нибудь приготовить. Готовка прекрасно помогает мне думать, а я должна все-таки решить, что делать с Мареком.

Прошло несколько недель с тех пор, как мы в последний раз виделись — на ужине у Сары я его только слышала, но не видела. Я бесконечно рада, что он не преследует меня и не возникает перед дверью моей квартиры. Думаю, что никогда не смогу быть такой крутой, как Сара. Ей намного проще. Ну да, она находилась под его влиянием всего восемь месяцев, и в ней определенно есть доминирующая составляющая, которая во мне напрочь отсутствует и которая безмерно помогает ей прийти в себя после методов Марека. С другой стороны, мои отношения с Мареком закончились уже почти семь лет назад. Когда я размышляю о том, что должна наконец-то покончить с ними, звонит дверной звонок. Я смотрю на часы и ставлю запеканку в духовку, прежде чем открыть. То, что это Роберт, я узнала по звонку. Я открываю ему и делаю глубокий вдох и выдох, когда он притягивает меня в объятия и целует.

— Привет, — бормочет он мне в рот. — Как прошел твой день, моя красавица?

— Отлично, — отвечаю я и сосредотачиваюсь на поцелуе.

Когда Роберт отстраняется от меня, я вижу, что он в какой-то нервный, что-то его раздражает.

— У тебя был дерьмовый день, — понимаю я, — хочешь что-нибудь поесть? Выпить пиво?

— Да, и то, и другое. Спасибо.

— Садись со мной на кухне, пей пиво и рассказывай, что случилось.

Я иду на кухню и слышу, что Роберт следует за мной.

— Звучит хорошо. Что ты готовишь?

— Картофельный гратен. Будешь?

— Конечно.

Я даю ему бутылку пива с открывалкой и сажусь за кухонный стол.

— Что стряслось, Роберт?

— Марек.

— Марек? Что он сделал?

— Он загреб под себя все наши планы, которые подпадают под его юрисдикцию, и категорически отверг их все, действительно все. Ни один не получил разрешение.

— Что?

— Хм-м-м. Вот я смотрел так же. Арне тут же поехал к нему, в его офис — оказывается, они знают друг друга по гольф-клубу — и потребовал ответов. И угадай, что тот сказал?

— Понятия не имею. Боюсь, мне не хватит фантазии.

— Мне тоже. Я бы никогда не додумался. Он сказал, буквально, по словам Арне: «Роберт Каспари трахает мою девушку. Либо он прекратит это, либо ты, мой дорогой Арне, выбросишь Каспари из своей компании».

— О, Боже… — стону я, — это же… идиотизм. И принуждение.

— Да, так и есть.

Роберт делает большой глоток пива и громко вздыхает.

— Что сказал Арне?

— Арне сказал, что у него, безусловно, сложилось впечатление, что ты добровольно позволяешь мне трахать себя и что ты, как взрослая женщина, вольна сама решать, кто делает тебя счастливой. Ты выбрала меня, и дорогой Марек должен принять это, заткнуться и любезно держать тебя, меня и компанию Арне подальше от его разочарования.

— Могу ли я поцеловать Арне при случае? — улыбаюсь я и беру руку Роберта.

— Да. Можешь. Марек серьезно недооценил Арне и его лояльность ко мне. Арне сразу же назначил встречу с боссом Марека, связался со своим адвокатом и затем заявил на Марека. Это, скорее всего, не очень-то и поможет, но он ощутит немного давления и, надеюсь, ему дадут понять, что так дела не делаются.

— Должно быть, он совсем отчаялся, если сделал что-то подобное… — тихо говорю я, уставившись на холодильник.

— Никакой жалости, пожалуйста. Он этого не заслужил. Когда я рассказал Арне, что вы расстались с Мареком почти семь лет назад, он был еще более ошеломлен.

— Не удивительно. Ты рассказал о Саре?

— Нет. Это было бы немного… м-м-м… слишком специфично и слишком глубокоидуще. Я только сказал, что мы встретились на дне рождения и с тех пор он хочет, чтобы ты вернулась. После того, что он даже не смотрел в твою сторону в течение шести лет. Арне говорит, что мы могли бы рассмотреть возможность заявить на него за сталкинг. Но это, как известно, ни к чему не приведет. Он лишь заваливает сообщениями твой автоответчик. Он даже не угрожает.

— Роберт, мне очень жаль…

— Это не твоя вина.

Роберт рассказывает мне о чистых и безупречных проектах, которые Марек запорол. Ни один из них не принадлежит самому Роберту — строительные планы, которые разрабатывает Роберт, не попадают под юрисдикцию Марека.

Когда еда готова, я накрываю на стол и достаю запеканку из духовки. Едва мы начинаем есть, когда раздается звонок в дверь.

— Ты ожидаешь кого-то?

— Нет.

— Сиди, я открою, — говорит Роберт, закрывая за собой кухонную дверь.

Я прислушиваюсь, но все тихо. «Может быть, это представитель пылесосной компании или Свидетели Иеговы», — думаю я, продолжая медленно есть.

Когда дверь снова открывается, за Робертом входит Марек. Я в ужасе задерживаю дыхание и давлюсь куском, который у меня во рту.

— О, рабыня готовила что ли? Какая идиллия. Почему ты не ползаешь на полу и не ешь из миски?

— Эй! — резко говорит Роберт. — Не так. Не в таком тоне. Не такими словами.

Тем не менее, когда у меня снова восстанавливается дыхание, я все равно не в силах произнести ни слова.

— Аллегра, — говорит Роберт, — если ты сыта, иди в спальню и закрой за собой дверь. Я поговорю с Мареком.

— Я хочу поговорить с Аллегрой, а не с тобой, Каспари.

— Либо со мной, либо ни с кем вообще. Как я уже говорил.

— Аллегра, я хочу поговорить с тобой. Это для меня важно.

Марек пристально смотрит на меня. Я прочищаю горло и встаю.

— Ты научил меня, вдолбил мне… — тихо, но твердо, говорю я, — что воля моего Господина всегда и при любых обстоятельствах является наивысшим приоритетом, независимо от того, что еще от меня требуют. «Если твой Господин чего-то требует от тебя, ты это делаешь. Без сомнений, без колебаний и без противоречий». Помнишь, Марек? Это были твои слова. Мой Господин приказал мне пойти в спальню. Я сделаю, как он требует. Как ты меня учил.

Я прохожу мимо Марека, и он хватает меня за руку.

— Аллегра, пожалуйста, прости.

— Не трогай меня, Марек. Никогда больше, — говорю я, отталкивая его руку от себя. Выражение его лица меняется, и я понимаю, что и тактика его меняется. От достаточно дружелюбной и понимающей до сволочной. Менее чем за две секунды.

— Ты не хочешь? Я так и думал. У меня есть кое-что, что изменит твое мнение.

Марек засовывает руку во внутренний карман, и на секунду я действительно испытываю страх, что он достанет пистолет. Но он просто вытаскивает толстый конверт и прижимает его к груди. Он адресован моей матери. Я могу представить, что это такое, и ищу взгляд Роберта. Затем глубоко вздохнув, покидаю кухню и направляюсь по коридору в спальню.

— В конверте письмо, которое описывает твой образ жизни. Как ты смиренно подчиняешься каждому встречному мужику, позволяешь собой пользоваться. Как ты охотно подставляешь все свои дыры. Проиллюстрировано пакетом фотографий. Твоя мать повесится, когда увидит это, — кричит он мне, и прежде, чем Роберт успевает вмешаться, успевает что-либо сказать, я уже оборачиваюсь и отвечаю:

— Знаешь, что моя мать говорила о тебе тогда? Она сказала, что я не должна приближаться к тебе и на пушечный выстрел. Что ты — манипулятивный мудак, паршивый подонок в кризисе среднего возраста, который вынужден компенсировать снижение потенции со все более и более молодыми девушками. Она будет рада получить письменное подтверждение своего мнения лично от тебя. И будь уверен, что в тот же день, как она откроет твое письмо и увидит фотографии, она свяжется со своим адвокатом и обвинит тебя во всех грехах, что изложены в уголовном кодексе: от изнасилования до торговли людьми. Отправь ей письмо, Марек. Я предпочитаю сделать каминг-аут перед моей матерью, чем позволять тебе снова прикасаться ко мне.

Я демонстративно тихо закрываю за собой дверь спальни и падаю на кровать. Я слышу, как Марек начинает орать. Он кричит на Роберта. От самого Роберта — ни звука.

Вдруг становится тихо, и я слышу только бормотание. Видимо, Марек успокоился, выплеснул свой гнев и теперь готов поговорить с Робертом. Я хочу знать, что говорит Марек, в чем его чертова проблема. Тихо и осторожно я открываю дверь спальни, больше, немного больше. Еще чуть-чуть. Роберт стоит в дверях кухни, прислонившись к дверному косяку и слушает.

— …не могу этого вынести, — говорит Марек, но так тихо, что я не уверена, что поняла правильно.

Роберт немного поворачивается, и я вздрагиваю. Взгляд, который встречается с моим, однозначен.

— Извини, — говорю я одними губами и снова закрываю дверь.

«Это твоя квартира», — говорит резкий голос внутри меня. — «Твоя, черт побери, квартира, и он запирает тебя в твоей спальне, пока говорит с твоим бывшим».

«Он хочет защитить меня», — возражает ему гораздо более мягкий голос — голос, принадлежащий моей покорной стороне. — «Так я хочу жить. Этого я всегда хотела».

«Ты всегда хотела, чтобы кто-то запер тебя в спальне, пока он о чем-то беседует с твоим бывшим?»

«Нет. Я всегда хотела, чтобы был кто-то, кто заступится за меня, кто будет заботиться обо мне и относиться так, как я хочу, чтобы ко мне относились».

«Ты сумасшедшая», — говорит во мне резкий голос, и я улыбаюсь.

Я знаю. Но я бесконечно счастлива.

***

Я сижу на краю кровати и жду, остаюсь на месте, когда слышу, как захлопывается дверь. Марек ушел. Они разговаривали друг с другом более получаса. В квартире тишина, и я на минуту задаюсь вопросом, ушел ли Роберт тоже. Но, думаю, он бы попрощался. Но потом я слышу шаги, направляющиеся к двери спальни. Дверь открывается, и Роберт останавливается в дверях, смотрит на меня сверху вниз. «Бог моего мира», — думаю я. — «Солнце, вокруг которого все вращается».

— Извини, пожалуйста, — говорю я, потому что знаю, что так должно быть.

Роберт подходит ко мне и протягивает мне руку, ставит на ноги и целует. Ласково, нежно и мягко.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — шепчет он, и в его голосе я слышу веселье.

— Угу, — говорю я, не зная, что ответить. И потому, что я хочу продолжать целовать его.

— Пойдем со мной на кухню, я расскажу, что он хотел.

— Что… с письмом?

— Ничего. Не беспокойся. Твоя мама ничего не узнает.

Роберт ведет меня на кухню, достает мне пиво из холодильника, а затем садится напротив меня.

— Он услышал мое мнение. Что я об этом думаю. Я попросил его представить, что бы он подумал, если бы оказался в моей ситуации.

— И что он сказал?

— Он сказал, что никогда не попадет в подобную ситуацию, потому что он всегда берет молодых, неопытных девушек. Он хочет быть первым, он хочет сформировать их.

— Да, в этом нет ничего нового. И далее?

— Фанатичный, великий манипулятор, каким я являюсь, объяснил ему, что думаю наоборот. Молодые, неопытные девушки, начинающие познавать свои наклонности — это слишком легко. Они делают все, что я хочу. Без борьбы. Мне больше нравится подчинять моей воле опытных женщин, которые уже знают, чего они хотят. Расшатывать сцементированные в течение многих лет границы, медленно, но неуклонно, и растворять их.

— Ох… — выдыхаю я, и Роберт улыбается.

— Хм-м-м. Он сказал, что ты нуждаешься в очень строгой руке, чрезвычайно твердом руководстве, и так было всегда. И он не думает, что я могу это осуществить.

Я краснею и смотрю в пол, который внезапно кажется очень интересным.

— Я сказал ему, что он не должен обманываться моими методами, потому что они очень эффективны, и я полностью контролирую тебя. Как он мог заметить несколько раз — например, мой запрет отвечать на его звонки. Это он неохотно признал, но не без обвинений на счет Сары.

— О, Боже…

— Я извинился и сказал ему, что вы разговаривали с Сарой без моего ведома и что я, конечно, не допустил бы этого, если бы знал об этом. Я объяснил ему, что наказал тебя очень строго.

— Роберт, это… это неправда.

— И что? Это было то, что он хотел услышать. Потом я еще раз дал ему понять, что не приемлю, когда другой мужчина постоянно вмешивается в мои отношения и угрожает моей собственности. Я рекомендовал ему хардкор-мазохистку со стажем не менее десяти лет. Потому что это будет точно в его вкусе. Он подумает о том, чтобы попробовать. На сеансе в «Тартаросе».

Я кривлюсь. «Тартарос», названный в честь тюрьмы из греческой мифологии, был местом мучений и пыток. Однажды я была там с Мареком и не раз за ту ночь подавляла свой рефлекс сбежать. Подвал «Тартарос» был известен в Теме своими абсолютно хардкорными сессиями, иногда частными, иногда со зрителями — за дополнительную плату. Это был не мой мир, совсем нет. Но Марек вписывался туда. После просмотра одного такого сеанса он был очень заведен. Я никогда прежде не испытывала его настолько возбужденным. Мне же, напротив, в значительной степени сбило весь настрой. Единственное, что меня примирило с ситуацией, это то, что женщина, с которой там играли, этим очень, очень наслаждалась.

— Он обещал оставить тебя в покое.

— Правда?

— Правда. Будет ли он придерживаться этого, время покажет. Но если он активно поучаствует в сессии в «Тартаросе», то сразу же потеряет интерес к тебе. Спорим?

— Он уже стар и делает это так долго, почему он не понял это сам?

— Потому что у него шоры. Привычка. Он комфортно обустроился в своем мирке и даже не понимает, что смена обстановки иногда может быть отличной идеей.

Я медленно киваю и делаю глоток пива.

— Кстати, о смене обстановки, Аллегра. Как сильно тебе дорога эта квартира?

Глава 25

— Эта квартира? Хм… ну-у-у…

Боюсь, что сейчас я выгляжу немного глупой. Его переходы с темы на тему все еще немного сбивают с толку.

— М-м-м… почему ты спрашиваешь?

— Ты можешь переехать ко мне, — усмехается Роберт и ведет себя так, как будто он только что предложил опробовать завтра новый тайский ресторан на Кайзерштрассе. — В этом было бы несколько прекрасных преимуществ.

— И каких же? — спрашиваю я, сжимая бутылку пива.

— Новый адрес, новый номер телефона. Оба Мареку неизвестны.

— Пока…

— Так и останется. Кроме того, ближе к работе.

— Верно, ближе.

Я испытывающе смотрю на Роберта. Он улыбается и выглядит очень расслабленным. Не нервничает и не смущается. Думаю, если скажу «нет», это не будет концом света.

—…гораздо ближе к нашему бару, к Мелинде, — продолжает Роберт, перечисляя отдельные пункты на пальцах, — квартира больше и лучше.

— Да, но…

Квартира Роберта действительно хороша. Я живу на окраине в уродливом «бункере» 70-х годов. А Роберт — в «старом городе» в прекрасной квартире с высокими потолками и паркетными полами.

— Ты бы сэкономила деньги, и я тоже, если бы мы разделили арендную плату.

— И я смогу засыпать рядом с тобой каждую ночь.

— Это тоже, да.

Роберт кивает и радостно улыбается мне. Он и впрямь считает, что это отличная идея.

— Ты сказал, что у тебя никогда не было ванильных отношений, верно? — спрашиваю я, задумчиво прищуриваясь.

— Да, верно.

— Ты когда-нибудь жил вместе с женщиной?

— Да, жил.

— А она была твоей?..

— Она была моей девушкой, Аллегра. В первую очередь. И если нам так хотелось, она была моей сабой.

— Это работало? Я понятия не имею…

— Да. Конечно, это работало. Это будет хорошо работать и с нами, если ты этого захочешь. Отношения распались не из-за наших «особых» предпочтений, а потому, что она встретила другого мужчину, который полностью удовлетворял ее желания и потребности, а не только девяносто процентов, как я.

Я молчу и не осмеливаюсь спросить, в чем была проблема, хотя она представляет для меня живой интерес. Может быть, похожая возникнет и со мной. Подвох, который я постоянно ищу и не нахожу в Роберте с тех пор, как мы встретились. Всё может быть. Но я считаю неуместным расспрашивать его. Это не мое дело.

Роберт вздыхает, садится удобнее, вытягивает ноги и говорит:

— Ты хочешь узнать. Я вижу по тебе. Если хочешь знать, Аллегра, тогда ты должна спросить меня.

— Получу ли я ответ?

— Ты узнаешь, если спросишь.

Я прочищаю горло и глубоко вздыхаю, удивляясь, почему это так тяжело. Максимум, что он может сказать, это «не твое дело». Мы говорили о гораздо более интимных вещах, но этот вопрос — словно табу. По крайней мере, такое ощущение. И вдруг я понимаю, что не чувствую дистанции, ничего не изменилось. Роберт не Марек, который никогда бы не допустил такого вопроса. Думаю, что могу спросить его, и, если он не хочет отвечать, то не ответит, и это решит вопрос.

— Что ты не мог ей предложить, что он смог, Роберт?

— Было две вещи. Во-первых, она была очень склонна к экстремальному эксгибиционизму и любила ходить в соответствующие клубы, чтобы позволять унижать себя, избивать и трахаться на глазах заинтересованных зрителей. Абсолютное «нет» для меня. Я не хочу зрителей. Я также не хочу ни на кого смотреть при этом — за исключением порно, иногда я не против посмотреть. Но Лизхен и Отто Мюллермаер из коллекции фетиша Беате Узе 1985 года и клубные сессии — это совершенно разные вещи. (Примеч. Беате Узе — немецкая женщина-пилот и предпринимательница. Первая и единственная женщина-каскадер Германии в 1930-х годах. После войны открыла первый секс-шоп в мире. Сегодня АО «Беате Узе» — это представленный на бирже мировой лидер в торговле «эротическими принадлежностями»).

— Понятно, — бормочу я, потому что думаю так же, как Роберт. Пока не вижу никакого подвоха. Пока. Я с нетерпением жду пункта «два».

— Во-вторых, она была «би» и вообще достаточно открыта для группового секса. Она была не против другой женщины или другого мужчины. Для меня также абсолютно неприемлемо.

— Ты… ты пробовал это?

Роберт кивает и кривится.

— Она однажды подцепила женщину, да. И привела ее ко мне. Они целовались и зажимались на диване. Я еще никогда не чувствовал себя так глупо, как тогда. Мне не показалось это возбуждающим, вообще. Я думал, что это просто ужасно. Я тогда… на самом деле ушел. В паб. И вернулся домой только на рассвете. Чтобы найти эту постороннюю женщину в моей кровати, в глубоком сне. Мне пришлось спать на диване. Думаю, не самый яркий момент в моей жизни. Вскоре после этого она встретила своего теперешнего парня и оставила меня. С тех пор, как я слышал, она в основном посвятила себя генг-бенгу. (Примеч. Вид группового секса, в котором участник одновременно находится в половом акте с несколькими партнерами. Если этот человек не давал на это согласие, то это — групповое изнасилование. Чаще всего под понятием генг-бенг понимают интим между женщиной (или пассивным мужчиной) и группой более трех мужчин).

Я передергиваю плечами и говорю:

— Это не мой мир.

— Я знаю, Аллегра. Какая была твоя худшая ночь?

— Боже, было так много мерзких ночей…

— Признавайся, давай. Я же признался.

Роберт ободряюще улыбается мне и делает глоток пива.

— Марек пригласил друзей и приказал мне обслуживать гостей. Разливать вино, подавать еду. Он не сказал мне ни слова, что все это… ну… ты понимаешь… во всяком случае, один из мужчин не мог контролировать себя и полез мне под юбку. У меня как раз в руке была бутылка вина, и вдруг пальцы этого мужика оказались внутри меня. Я… Я ужасно испугалась и уронила бутылку, вытащила его пальцы из себя и ударила его. Это был… рефлекс. Наказание, которое я получила на следующий день, было… хм-м… не будем об этом, хорошо?

Роберт явно не может подобрать слов.

— Вау, — говорит он, — вау, тяжелый случай. Недопустимо делать это без согласия. Я не знаю, что сказать. Что ты сделала потом?

— Я ушла. На вокзал. И поехала домой. Марек рвал и метал.

— Могу представить. Он хотел... передать тебя? Без предварительного уведомления и получения твоего согласия?

— Не знаю. Я никогда не спрашивала его, имел ли он это в виду, или тот мужик сам перегнул палку.

— Что ты видела в Мареке, Аллегра?

— Я не знаю. Мама объясняет это отсутствием отца в моей жизни. Она обвиняет себя в том, что я сошлась с Мареком.

— А что насчет твоего отца? Ты никогда не рассказывала о нем.

— Я его не знаю, — отвечаю я, вставая за следующим пивом. Роберт качает головой, когда я предлагаю ему еще одно.

— Почему?

— Потому что даже моя мама не знает, кто он. У нее были дикие времена в период обучения в университете. Это случилось на острове Ла Гомера. Там она провела семестровые каникулы, ей было двадцать лет, и она жила в своего рода коммуне хиппи, в Валье-Гран-Рей. (Примеч. Валье-Гран-Рей — муниципалитет в Испании, входит в провинцию Санта-Крус-де-Тенерифе в составе автономного сообщества Канарские острова. Находится на острове Ла Гомера). Включая свободную любовь и ежедневный обмен партнерами. По всей видимости, это кто-то из несколько мужчин. Она думает, что «счастливый победитель» — француз по имени Серж. Она говорит, что я похожа на него, но так как у нее нет его фотографии… Во всяком случае, она не знает ни фамилии, ни того, откуда он или куда уехал, когда покинул коммуну, вообще ничего. На самом деле, она знает только, что не была беременна в июле, когда приехала на Ла Гомеру, где она вовсю курила травку, пила и праздновала, а в сентябре вернулась домой со мной в животе. За это время она спала примерно с двадцатью мужчинами, в дурмане свободной любви, наркотиков и алкоголя, забывшими о контрацепции, и результат сидит перед тобой… На самом деле чудо, что у меня нет никаких патологий… хотя, забудь об этом…

Роберт смеется и берет меня за руку.

— У тебя нет никаких патологий, Аллегра. Определенно, нет. Меня, кстати, зачали на Фуэртевентуре.

— О, прямо по соседству… Но твои родители были, как положено, женаты.

— Да, но не долго. Я дитя медового месяца. Ты скучала по отцу? Или все еще скучаешь по нему?

— Нет. Всегда присутствовал какой-нибудь кандидат на роль отца. Если у моей мамы были любовники, романы или отношения. Всегда не больше года. У нее… очень свободный, очень вольный дух. Я была достаточной константой для нее.

— Ты сильно отличаешься от своей матери.

— Думаю, что я продукт моего воспитания. Я хочу более или менее противоположное тому, что хотела моя мать — как и многие девочки. Не в смысле таунхауса, двух-пяти детей и собаки, но мне нравится моногамия, последовательность и строгость. Все то, чего я никогда не получала от мамы.

Роберт улыбается мне, и я знаю, что он ценит те же вещи, что и я. Он знает, что мне нужно, что я хочу, и ему нравится дарить это мне.

— Ты подумаешь об этом? — спрашивает он, и я знаю, что он имеет в виду вопрос о квартире.

— Да. Я подумаю об этом.

— Отлично. Я был бы счастлив, Аллегра. Три недели, в течение которых ты была почти только со мной, были… поистине впечатляющим опытом.

***

Две недели спустя мы сидим в нашем баре и ждем Сару и Фрэнка, которые теперь уже открыто признают, что они пара, что они работают над настоящими отношениями.

— Я разговаривала с мамой вчера, Роберт, — говорю я, глядя ему в лицо. Я привыкла к этому, со мной теперь редко случается, что я теряю фокус, когда говорю с ним.

— О чем? — спрашивает он, поглаживая мою ладонь большим пальцем.

— О том, что в ближайшее время мне больше не понадобится большая часть моей мебели. Она должна что-то выбрать, если захочет, а остальное я отправлю к бабушке с дедушкой. У них достаточно места.

— Правда?

Роберт сияет.

— Да. Ты ей нравишься, и она рада, что я наконец-то подцепила разумного мужчину — хотя на самом деле это не ее стиль жизни. Ты ей так нравишься, что она не проронила ни одного критического слова о совместной жизни с мужчиной. Она даже не советовала, чтобы я заставляла тебя делать всю работу по дому самостоятельно, чтобы самой иметь возможность лечь на диван и почитать Де Бовуар, Милле и Маккиннон.

Взгляд, который он бросает на меня, настолько теплый и любящий, что почти причиняет боль. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Он мне более близок, чем Марек когда-либо. Между нами нет пропасти, нет искусственно созданного расстояния, нет запретов на тактильный контакт, нет холода. И все же власть, которая у него есть надо мной, всегда присутствует. Она станет отчетливее, будет более явной, если я перееду к нему. Не только между нами, но и перед другими. Мы будем жить вместе. У нас будет дом. Это мой шанс наконец-то обрести дом и найти себя. Я знаю, что смогу успокоиться, если буду жить каждый день так, как стремится мое внутреннее «я». Тоска прекратится и сменится глубоким удовлетворением, которое придет с осознанием того, что все делается правильно.

Я вижу, как Сара и Фрэнк подходят к нам и шепчу:

— Мы поговорим позже, да?

Роберт кивает и встает, чтобы обнять Сару и пожать руку Фрэнку.

— Привет, — говорит Сара, опускаясь на стул, — ох-х… а-а-ах… черт…

Она снова вскакивает и потирает задницу, прежде чем снова сесть очень осторожно и медленно. Я не могу не засмеяться и получаю нежный подзатыльник от Сары.

— Не смейся. Это не смешно. Ты должна научить меня, как ты это делаешь. На меня всегда смотрят косо.

— Я просто сдерживаю это на публике. И наслаждаюсь этим молча.

— И это ты называешь наслаждением?

— Да. Мне это нравится.

Сара непонимающе качает головой.

— Для меня это единственный недостаток, который приносит этот образ жизни.

— У всех разные предпочтения, верно? — спрашиваю я и указываю на руку, маленькое кольцо на пальце которой показывает всем посвященным, как живет Сара. Кольцо «О». Также один из атрибутов Темы, с которым я не хочу иметь ничего общего. Но Саре это нравится. Ей также понравилась и книга, в отличие от меня. (Примеч. Речь идет о книге «История О» — эротическом романе (1954 год), автора Полин Реаж. Экранизирован в 1975 году).

— Верно. Это гораздо менее вычурно, чем ошейник, но для меня как-то равнозначно.

Сара берет мою руку в свою и смотрит на кольцо, которое я ношу. Простое серебряное колечко с маленьким пурпурным камнем. Почти сливово-лиловым.

— Камень цвета моей потрепанной задницы… — усмехается Сара, и я киваю.

— Именно.

— Что «именно»?

— Это мой любимый цвет. Сливово-лиловый, как только что отшлепанная задница.

— Кстати, о свежеотшлепанной заднице. Я видела Марека, — говорит Сара, потянувшись за коктейльной картой.

— И? — спрашивает Роберт, наклоняясь вперед, чтобы ничего не пропустить.

— В городе. Я хотела купить корсаж и отправилась в эксклюзивный магазин нижнего белья. Марек был там. Не один. Он не видел меня, потому что был полностью сосредоточен на ней. Я подошла немного ближе и подслушала, прячась за вешалкой. Она старше. Даже старше тебя, Аллегра.

— Эй! — восклицаю я. — Это прозвучало так, будто мне девяносто пять…

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Думаю, ей под сорок. Ну, а Марек был Мареком. И она была этим возбуждена до кончиков пальцев. Или просто делала вид, потому что ей нужен придурок, чтобы купить новое белье…

— Нет, — говорит Роберт, — я так не думаю. Я думаю, что он незамедлительно последовал моему совету и нашел кого-то, кто стал для него вызовом.

— Здорово для Марека, хорошо для нас, — говорит Фрэнк. — А как насчет корсажа? Я ни одного не видел…

— Потому что я ничего не купила. Мне ничего не понравилось.

— Иди к Мелинде, — предлагаю я.

— В магазин для новобрачных?

Сара удивленно приподнимает брови.

— Да. У нее есть целые каталоги, полные корсетов, и так как сейчас свадебная мода и подходящее нижнее белье уже не обязательно должны быть просто белыми, кремовыми или цвета шампанского, то они доступны во всех цветах и оттенках. Она закажет тебе то, что ты выберешь, и ты сможешь примерить это. То, что не понравится, она оставит либо в магазине на продажу, либо отправит обратно. Проще простого. Мелинда может предложить огромный выбор. И у нее есть очень, даже очень «горячие» вещички. Корсеты, и они совсем не похожи на те, что идут к свадебному платью.

— Круто… — говорит Сара, прикусывая нижнюю губу, — ты пойдешь со мной?

— Конечно, если хочешь. Должна ли я договориться о встрече с Мелиндой?

— О, да, пожалуйста…

Сара взвизгивает с энтузиазмом и объясняет, что она себе представляла. Роберт берет мою ладонь и улыбается мне. Он радуется за меня и вместе со мной.

Глава 26

В один из последних прекрасных сентябрьских вечеров Фрэнк, Сара, Мелинда, Роберт и я вместе отправляемся на один из винных фестивалей за город. Мы оставляем машины на стоянке и идем в красочно украшенный старый город. Мелинда повисла на мне и тянет за собой, Роберт шагает прямо за нами.

— Только посмей напиться, ты, дурында. Если ты снова обблюешь всю машину, как тогда... — говорит она и ловко огибает рекламный щит.

— Не тебе мне указывать, ты, корова. Это было целую вечность назад. Это было... когда это было? В 2003? В любом случае, срок давности давно минул, — отвечаю я с усмешкой.

— Совсем не минул. Ничего подобного. Я запрещаю тебе. Бокал вина, и все.

— Я выпью больше, чем бокал вина, особенно теперь. Я напьюсь до поросячьего визга.

— Роберт! — кричит Мелинда. — Аллегре можно напиться до поросячьего визга?

— Нет, — отвечает Роберт, смеясь. Он услышал наш разговор, и я бросаю на него грозный взгляд через плечо.

— Боже, я обожаю этого мужчину... — вздыхает Мелинда. — Сколько ей разрешено пить?

— Бокал вина, не больше.

— Спасибо! — щебечет Мелинда и посылает ему воздушный поцелуй.

— Роберт! — возмущаюсь я. — Почему ты не поддерживаешь меня против этой диктаторской болтушки?

— Потому что диктаторская болтушка совершенно права. Нет причин злиться на Мелинду, сердце мое. Я в любом случае запретил бы тебе, даже если бы она ничего не сказала.

— Это моя последняя неделя на свободе... — бормочу я, и Мелинда смеется во все горло.

— На свободе? Мышка, ты потеряла свободу в тот момент, когда впервые увидела его.

— Что да, то да... — усмехается Роберт, игриво потянув меня за косу. Я презрительно фыркаю.

Мелинда и Роберт нравятся друг другу, и я очень, очень рада этому. Еще больше меня радует путешествовать с людьми, которые либо такие же, как я, либо принимают меня такой, какая я есть. А́утинг — это что-то освобождающее. И даже если Мелинда до сих пор не может до конца понять, почему я хочу так жить, ей не важно, что я так живу. Она воспринимает это как нечто само собой разумеющееся, а иногда, как и сейчас, шутит над этим. (Примеч. Аутинг — предание гласности, публичное разглашение информации о сексуальной ориентации или гендерной идентичности человека без его на то согласия. Аутинг противоположен по смыслу каминг-ауту — добровольному раскрытию собственной сексуальной ориентации или гендерной идентичности). Мелинда объяснила мне, что она просто игнорирует тот факт, что Роберт действительно бьет меня — и если ей это не удается, она интенсивно думает, что это именно то, чего я хочу. По ее словам, ей очень помогает то, что публично Роберт относится ко мне с большой любовью и уважением.

Краем уха я слышу, что Сара и Фрэнк обсуждают, кто будет пить, и улыбаюсь. Эти двое редко одного мнения и постоянно спорят до хрипоты. Роберт говорит, это из-за того, что оба являются свичами. Это вечная борьба за то, кто командует парадом. Сначала они должны найти свой баланс, но сегодня ни один из них не желает делать шаг навстречу.

— Мы с Робертом сегодня пьем, — говорит Фрэнк, когда мы приближаемся к толпе.

— Извини, Фрэнк, но я не пью. У меня другие планы.

Голос Роберта проходит через все мое тело. То факт, что мы оба останемся трезвыми, означает лишь то, что у Роберта определенно что-то запланировано. Бабочки дико порхают в моем животе, и я широко ухмыляюсь.

— Я не хочу знать, о чем ты сейчас думаешь, ты, похотливая курица... — бормочет Мелинда, а затем указывает пальцем на толпу людей у входа на праздник. — Смотри, кто там...

— Кто? — спрашиваю я, прищуриваясь. Я не вижу никого из знакомых.

— Барбара. Слева, в зеленой куртке от Джека Вольфскина.

— Ах, Барбара... — протяжно говорю я, глядя на женщину в зеленой куртке.

— Аллегра понятия не имеет, кто это... — раздается голос Роберта сзади, и я слышу, что он ухмыляется.

— Не-е, на самом деле нет... — говорю я и злюсь, что Роберт так чертовски хорошо меня знает.

— Жирная-дура-Барбара. Она отбила у меня того чувака... как его звали?

— Ах, эта Барбара! — говорю я. — Того чувака звали, кажется, Тимо?

— Да, точно. Тимо. Тимо — полный придурок. Тупой засранец.

— Но она так состарилась. Я бы никогда ее не узнала. Боже, Мелинда, это было более десяти лет назад...

— Женская память — вечная загадка для меня. Жирная-дура-Барбара узнается и будет правильно названа даже спустя десятилетия, мужчина же, который, вероятно, многоразово трахал до потери памяти, будет «чувак-как-его-бишь-звали»... — усмехается Фрэнк, а Сара, смеясь, объявляет, что она поставила бы бутылку вина на то, что «тупой засранец» был совсем не бомбой в постели.

— Верно. В противном случае я могла бы вспомнить его имя, — подтверждает Мелинда и тормозит у первого винного прилавка. — Присядем?

Фрэнк и Сара замечают свободный столик поблизости и занимают места, пока Мелинда покупает бутылку вина.

— Что ты задумал, Роберт? — спрашиваю я, скользя руками под джинсовую куртку и поднимаясь на носочки, чтобы поцеловать его.

— Ты узнаешь достаточно скоро. Бокал вина. Не больше. Поняла?

— Хм-м...

— Как надо сказать? — спрашивает он меня, и я, улыбаясь, снова целую его.

— Да, Роберт, — отвечаю я и отстраняюсь от него, потому что меня зовет Мелинда.

— Пожалуйста, возьми бокалы, — говорит она, направляясь к столу, где сидят Фрэнк и Сара.

Столпотворение огромно и увеличивается с каждой минутой. Люди двигаются мимо нас толпами, мягкий осенний вечер привлекает бесконечное количество народа на праздник. Скоро октябрь, и вечеринки на свежем воздухе надолго закончатся. Я думаю о том, что с октября перееду к Роберту. Мы начали постепенно освобождать мою квартиру, перевозить мебель, в которой я больше не нуждаюсь, к моим бабушке и дедушке, и доставлять мою одежду, книги и другие необходимые вещи, такие как CD- и DVD-диски к Роберту.

Мы наблюдаем, сплетничаем и болтаем ни о чем. В какой-то момент неизвестная мне женщина подходит к столу и приглашает Мелинду выпить бокал вина. Из разговора я понимаю, что это бывшая, очень довольная клиентка Мелинды. Мелинда исчезает вместе с ней в одном из павильонов и покидает нас на некоторое время. Ей, вероятно, собираются пересказать свадьбу во всех деталях.

Быстро холодает. Надев куртку, я потягиваю бокал вина, позволенный мне Робертом, и прислоняюсь к нему. Я чувствую себя бесконечно великолепно и более чем довольной тем, что имею. Роберт обнимает меня, целует в висок и продолжает слушать Фрэнка. Высокий, красивый мужчина падает на скамейку рядом с Сарой без каких бы то ни было приветствий, и та взволнованно визжит, кидается ему на шею и горячо целует его в обе щеки. Фрэнк замолкает посреди слова и приподнимает брови. Думаю, что он не в восторге и ревнует.

— Я должна непременно выпить бокал вина с Винсом. Ты за рулем, Фрэнк, не так ли?

И прежде чем Фрэнк успевает ответить, Сара вскакивает и исчезает вместе с Винсом в толпе. Фрэнк безмолвно смотрит ей вслед. Затем переводит взгляд на Роберта и спрашивает:

— Невозможно поверить… Ты видел это?

— Видел, — подтверждает Роберт, кивая.

— И что теперь?

— Теперь тебе придется рулить домой, потому что она не сможет водить машину, когда вернется.

— Да. ЕСЛИ она вернется, — бормочет Фрэнк и оборачивается, выискивая ее в толпе.

— Она вернется, — говорю я, улыбаясь. — Выпьет с ним бокал вина, и они немного поболтают. Это…

Я замолкаю, потому что на самом деле не знаю, насколько плохо это для Фрэнка. Так как он, очевидно, находится в режиме «Дом», мне не пристало давать ему какие-либо советы. Или вообще вмешиваться. «На самом деле это глупость», — думаю я. — «Потому что Фрэнк не мой Дом». И я отношусь к нему с уважением. Тем не менее, есть кое-что, что сдерживает меня, но это не то, чему кое-кто обучил меня, я чувствую это. Это как будто естественная сдержанность по отношению к мужчинам, обладающим такой своего рода особой властью. Думаю, что моя мать перерезала бы себе вены, если бы узнала, но я отгоняю эту мысль прочь.

— Она могла бы спросить меня. Должна была спросить меня.

— Должна? — спрашивает Роберт, и Фрэнк кивает.

— Да, черт возьми, должна была.

Фрэнк потирает лицо и смотрит на меня. Как я, словно приклеенная, жмусь к Роберту.

— Ты бы спросила?

Я думаю и задумчиво качаю головой.

— Я бы не спросила напрямую, но я бы представила его и объяснила, откуда знаю этого парня. Я бы сказала, куда иду, и что вернусь через пару минут.

— Она бы добавила «хорошо?» и молча попросила бы моего согласия, — говорит Роберт, и я киваю.

— Да, что-то в этом роде.

— А ты бы позволил это?

— Да, я бы позволил. Представь, что ты встречаешь старую подругу на уличном празднике, она хочет что-то выпить с тобой и немного поговорить, а ее новый любовник запрещает ей это. Ты был бы сильно удивлен. И в зависимости от количества выпитого алкоголя даже взбешен, со всеми возможными последствиями. Это того не стоит. Если ты не хочешь подобного, то должен уточнить это заранее, четко сказать: «Я хочу, чтобы ты оставалась рядом со мной, я не хочу, чтобы ты уединялась с другими мужчинами», или что-то в этом роде. Потому что тогда она должна будет либо проявить неповиновение, либо вынуждена будет найти компромисс. В данном случае: «Присядь. Давай выпьем здесь».

— Я все равно считаю, что это дерьмово. Особенно потому, что она киданула меня с выпивкой.

— Но теперь у тебя завтра есть чем заняться, — улыбается Роберт. — Я уверен, ты придумаешь парочку пакостей, чтобы дать ей понять, что в будущем подобного не потерпишь.

— Давай, выкладывай, — дьявольски улыбается Фрэнк, — что бы ты сделал?

— Мне уйти? — спрашиваю я, нежно сжимая бедро Роберта.

— Нет, оставайся, чтобы ты могла услышать, что тебя ждет, если у тебя когда-нибудь возникнет идея подражать поведению Сары. — Роберт прижимает меня и поворачивается к Фрэнку. — Это очень коварно, но эффективно. Она не забудет этот урок.

— Я весь во внимании, — говорит Фрэнк, его глаза блестят.

— Пусть она выпьет сегодня вечером. Много. Позволь ей пить все, что она захочет. Наблюдай за ней, будь заботлив, уложи ее в постель и дай ей спать. Подожди, пока она не проснется или разбуди ее — в зависимости от того, насколько пакостным ты хочешь быть. Главное, ее похмелье будет максимально ярко выражено. Головная боль, тошнота, головокружение. Полная программа. Тогда заставь ее ползти к тебе. Не сдавайся, кричи. Это не продлится долго, и она поползет, только бы ты перестал быть таким шумным. Сядь на диван и пусть она отсасывает. Скажи ей, что ты кое-что запланировал на прошлую ночь, но она, напившись, расстроила все планы. Теперь ты желаешь получить компенсацию. Кто может бухать, тот может работать на следующее утро. Пусть она все сделает сама, ты не пошевелишь даже пальцем. Головная боль заставит ее сделать все, чтобы ты как можно скорее кончил. Когда она закончит, уложи ее спать и дай ей выспаться. Когда проспится, она будет понимать, кто в доме хозяин. И что это не очень хорошая идея, напиваться без согласования.

***

Я поворачиваюсь к Роберту, чтобы видеть его лицо, и вижу его улыбку.

— Ого, — говорю я, — это действительно коварно. Ты можешь быть таким жестоким?

— Да, — отвечает он и слегка сжимает меня. — Я могу быть очень коварным, предельно строгим и экстремально твердым. Особенно, когда меня водят за нос и не обращают внимания на договоренности или игнорируют их.

— Это почти пугает меня сейчас... — бормочу я и критически смотрю на остатки вина в моем бокале.

— Тебе не нужно бояться, Аллегра, — тихо шепчет он мне на ухо. — Я не думаю, что ты когда-нибудь попадешь в такую ситуацию. Ты слишком послушна для этого. Ты охотно подчиняешься, автоматически соблюдаешь все соглашения и правила, а если нет, значит, у тебя есть веская причина. И даже тогда я тебя тоже не накажу.

— Проблема в том... — говорит Фрэнк, подумав о предложении Роберта и поискав глазами Сару, — что она сделает то же самое со мной. Гарантированно.

Роберт смеется и качает головой.

— Ты прав. Насколько я знаю Сару, она заставит тебя самого испробовать твое «лекарство». Тебе просто нужно быть послушным, и ты больше не сможешь напиться...

— Мне она действительно очень нравится... — вздыхает Фрэнк. — И я думаю, это хорошо, что мы можем легко меняться ролями, но иногда...

— ...иногда что? — спрашивает Сара и усаживается на скамейку рядом с Фрэнком. В руке она держит полный бокал вина.

— Иногда я хочу сабу, такую же послушную и покорную, как Аллегра...

— Все дело в воспитании... — Она усмехается и делает глоток вина.

— Да, это вопрос воспитания, конечно. Какой по счету это бокал, дорогая? — сладко спрашивает Фрэнк, и Роберт тихо смеется.

— Четвертый. Я определенно больше не могу вести машину...

— Тогда я поведу. Принести тебе еще один бокал? Или бутылку?

— Принеси мне сразу бутылку, сокровище, тогда Мелинда тоже сможет выпить, когда вернется. Пино Гри, хорошо?

— Конечно. Бутылка Пино Гри. Прибудет сейчас.

Фрэнк встает и идет в направлении продажи вина.

— Гм... Сара... — начинаю я, и сразу чувствую руку Роберта на своем затылке.

— Молчи, ни слова о нашем разговоре, — бормочет он мне на ухо.

— Да, Роберт.

— Что ты хотела сказать, Аллегра? — спрашивает Сара, и я краснею.

— М-м-м... кто это был?

— Ты имеешь в виду Винса?

Я киваю, и Роберт убирает руку от моей шеи, снова обнимая меня.

— Винсент — мой двоюродный племянник. Мы вместе ходили в детский сад и начальную школу, но потом его родители переехали сюда, а мы остались в городе. С тех пор мы больше не видимся так часто.

Сара рассказывает нам о своем детстве с Винсентом, пока Фрэнк и Мелинда не возвращаются одновременно к нашему столу.

— Ну, я пережила это. Мне срочно нужно что-нибудь выпить, — вздыхает Мелинда, усаживаясь рядом со мной, хватает бутылку Пино Гри и наливает себе. Затем она держит бутылку над моим бокалом и смотрит на меня.

— Нет, — говорю я, — спасибо, нет.

— Видишь? — шепчет мне на ухо Роберт, и я улыбаюсь, понимая, что он имеет в виду.

— Винс — двоюродный племянник Сары, — говорю я Фрэнку, и он удивленно смотрит на Сару.

— Твой двоюродный племянник?

— Да. У меня есть родственники здесь.

— Кстати о родственниках, угадайте, кого я видела? — с улыбкой спрашивает Мелинда.

— Без понятия, — отвечает Роберт за всех.

На самом деле, она могла встретить только кого-то, кто связан со мной, думаю, что родственников остальных она вряд ли знает.

— Твою маман, Аллегра. Она сидит немного дальше по улице, — Мелинда указывает в том направлении и продолжает, — со своими соратницами. Их атаманша одета в сливово-лиловый комбинезон и выглядит как карикатура на ожившую эмансипе 70-х.

— Это Барбара, — вздыхаю я, надеясь, что мы не встретимся.

— Эмансипе-Барбара, — усмехается Фрэнк, — …которая явно отличается от Жирной-дуры-Барбары.

— Точно, — хихикает Сара, по которой уже явно заметны выпитые пять бокалов вина, и снова наливает себе. — Знаете ли вы Ревень-Барбару?

Фрэнк кивает, обнимает ее и говорит:

— Конечно. Мы знаем. Позже мы серьезно поговорим, пьянь-Сара.

— О, не-е, — выдает Сара. — Если так, тогда я Пино-Гри-Сара. Звучит благороднее...

— Благородно, да? Я обещаю тебе, завтра ты будешь чувствовать себя немного менее благородной... — усмехается Фрэнк и целует ее в висок.

«Он провернет это. И, вероятно, никогда больше не напьется», — думаю я и улыбаюсь.

— Что он задумал? — спрашивает Мелинда и смотрит на Фрэнка прищуренными глазами.

— Просто маленький урок, — отвечает Роберт, и Фрэнк кивает.

Глава 27

Конечно же, моя мать нашла нас на празднике. И я подумала: каким же очаровательным и милым был Роберт по отношению к ней. Ей бы и в голову не пришло, что он совсем не мягкосердечный и милый нежнулечка, боготворящий ее дочь. Я улыбаюсь, размышляя о том, как сильно моя мама попала под очарование Роберта — и как сильно она возненавидит его, если узнает, что он со мной делает. Что он собирается сделать со мной прямо сейчас.

Роберт открывает дверь его — скоро нашей — квартиры и пропускает меня вперед. Я делаю два шага и останавливаюсь, замираю, не двигаясь. Жду его указания, потому что знаю, что оно последует. Я чувствую это. Едва мы оказались одни в машине, он всего несколькими словами ввел меня вглубь «зоны».

— Раздевайся, — говорит Роберт, и я делаю, как он требует. На празднике я немного замерзла в конце, но Роберт включил отопление в машине, так что я снова прекрасно согрелась, пока мы доехали. В его квартире также приятно тепло, и мне не холодно, даже если я стою голышом в его прихожей, рассматривая свои ноги. Роберт накрывает мои глаза черной тканью, я чувствую, как он завязывает ее на затылке и вытаскивает косу из-под узла. Он обходит вокруг меня, останавливается передо мной, и я чувствую тепло, которое он излучает. Роберт касается моего подбородка и слегка поднимает мне голову, а потом его губы встречаются с моими, и он целует меня долго и страстно.

Затем он отстраняется от меня и идет в спальню. Я слышу, как он открывает ящик комода. Роберт молчит, и это делает сценарий происходящего угрожающим для меня, питая тот чудесный страх, который я могу чувствовать только тогда, когда полностью уверена, когда доверяю. Это то двоякое чувство, которое делает меня бесконечно возбужденной. Мое дыхание учащается, и я теряю покой.

— Такая нетерпеливая и такая жадная... — бормочет Роберт и выкручивает мои соски, вытягивает их, и я автоматически подаюсь вперед. Через несколько секунд чувствую зажим, который он прикрепляет к моему правому соску, и резко втягиваю воздух. Я тяжело дышу, борясь с болью. Он ждет, пока первая боль почти проходит — зажимы для сосков на самом деле не доставляют боли, пока их не удалить — а затем крепит второй к моему левому соску.

Он берет меня за плечо, ведет в спальню и ставит перед кроватью.

— Вперед. На колени.

Роберт устраивает меня в нужное ему положение, и я чувствую, как на мой анус капает холодная смазка. Я опускаю голову и расслабляюсь, совершенно расслабляюсь, и глубоко вдыхаю, ощущая усиливающееся давление на задницу.

— Хорошая девочка, — тихо говорит он, и я чувствую небольшой плаг — ввести его не проблема, и он уже сидит как надо. Я слышу странный пульсирующе-свистящий звук, и внезапно чувствую, как пробка в моей заднице увеличивается. Я понимаю, что это одна из тех, которые можно накачать, и тихо стону. Ощущение усиливается, и когда я громко ахаю, и «Роберт, пожалуйста...» срывается с моих губ, он останавливается, выпуская немного воздуха. Затем дает мне время привыкнуть к зажимам, которые тянут мои соски, и к растянутой заднице. Я знаю, что он смотрит на меня, наслаждается каждым вздохом. Он скользит рукой по моей заднице, между моих ног, ненадолго посвящает себя моему клитору и останавливается, когда мое дыхание учащается.

— Такая мокрая… — шепчет Роберт, и я чувствую, как уже очень знакомое яйцо погружается в меня. Обожаю эту вещь, и, когда она начинает вибрировать, прикусываю губу. Я тихо стону, как вдруг из ниоткуда прилетает прицельный удар ладони по заднице. Отдача толкает меня вперед, гирьки на грудных зажимах начинают двигаться, болтаться в стороны, боль из трех точек наполняет мое тело, в то время как яйцо доставляет все большее удовольствия. Роберт осторожно тянет за плаг, при этом следит за тем, чтобы я чувствовала эту область абсолютно четко. Я всхлипываю, отчаянно дыша, поскольку мое тело пытается справиться со всеми этими ощущениями, обработать их. Некоторое время он «обрабатывает» меня подобным образом, пока я не начинаю плавиться, пока мое тело буквально не растворяется в море дозированной боли и еще большей похоти. Я становлюсь все громче, начинаю умолять, хочу больше и больше — больше боли, больше вибрации — все настойчивее и настойчивее вымаливаю у него оргазм. Он пирует на моем попрошайничестве, мучает и унижает меня, жестокий и в то же время душераздирающе нежный. Когда я слышу, как он снимает одежду, я стону в радостном предвкушении и немедленно начинаю умолять и выклянчивать его член.

— Повернись на спину, — говорит он, и я исполняю его приказ, медленно и осторожно из-за грузиков и плага.

— Нельзя ли немного быстрее? — спрашивает Роберт, и я чувствую, как он хватает меня под мышками и подтягивает к другому концу кровати, пока моя голова не свисает с края. Я знаю, чего Роберт хочет, и открываю рот. Я чувствую, как он наклоняется ко мне, и высовываю язык, хныча в экстазе, когда кончик его члена касается моего языка. Я облизываю его, ласкаю, вызывая первый стон, расслабляю горло, как учили, и позволяю ему глубоко вонзиться в меня. Мне удается в нужный момент сглотнуть, подавив рвотный рефлекс. «Я не разучилась», — думаю я, радуясь, что могу предложить ему этот опыт. Роберт не злоупотребляет, остается осторожным и сдержанным, не торопится и наслаждается процессом. Я чувствую его пальцы на клиторе, он возносит меня все выше и выше, заставляет меня метаться. С членом во рту, я не могу просить, мои стоны приглушены, как и мой крик, когда он позволяет мне кончить. Он выходит из моего рта, шепчет похвалу мне на ухо. Я слышу, что он мастурбирует, и удивляюсь, почему он не использует меня. Его теперь такой уже знакомый стон, когда он кончает, пронизывает от кончиков волос до пяток. Мной снова овладевает страх, накручивает меня сильнее, занимая каждый уголок моего тела. Разве я была недостаточно хороша?

Вибрация внутри прекращается, и Роберт снимает повязку с моих глаз. Я промаргиваюсь в его тускло освещенной спальне и вижу, что он стоит справа рядом со мной, обнаженный, и улыбается мне свысока. Я все еще лежу, расставив ноги, со свешенной с края кровати головой.

— Быстро из кровати, с другой стороны. На четвереньки.

Я со стоном пытаюсь встать с постели, тихо вскрикиваю, когда тяжесть болтающихся взад-вперед грузиков натягивает мои соски.

— Иди сюда, — приказывает он, и я ползу вокруг кровати, элегантно, грациозно, и стону от похоти и боли. Я чувствую пробку при каждом движении, а когда смотрю вниз, вижу, как на моей груди болтается груз. Я помню, как мне было стыдно, когда я впервые в жизни поползла перед мужчиной, и насколько этот позор возбудил меня. Потому что это было запрещено, потому что женщина подобного не делает. Никогда. Стыд стал еще сильнее, когда я, оснащенная плагом и зажимами для сосков, дрожа от возбуждения, опускалась на колени перед Мареком и целовала его ноги. Этого хочет Роберт? Я чувствую его взгляд на себе, голодный и напряженный, он устремлен на мою задницу, из которой болтается шланг анальной пробки, бьющий меня по бедру при каждом движении. Когда подползаю к Роберту, я без напоминания сажусь на голени и складываю руки за спиной. Я держу голову смиренно опущенной, тайно надеясь на похвалу, и зная, что не получу ее — он не использовал меня, чтобы удовлетворить себя, он сам довел себя до оргазма.

— Аллегра, — тихо говорит он, — посмотри на меня.

Я поднимаю голову, смотрю ему в глаза и вижу в них любовь, уважение, которое он испытывает ко мне за то, что я ползла перед ним.

— Тебе чего-то не хватает, верно?

Я киваю.

— Да, Роберт.

— И чего же?

— Мне не было позволено принять твою сперму.

— А ты бы этого хотела?

— Да.

— Это награда, верно?

— Да, это так. Я чувствую себя хорошо, когда ты меня используешь для своего удовлетворения.

— А если я делаю это сам, ты чувствуешь себя плохо?

— Да, Роберт. Извини, если... если я не смогла тебя удовлетворить.

Роберт не соглашается и усмехается.

— Награда не унизительна, не так ли?

— Нет.

— Посмотрим, смогу ли я это изменить... — Он улыбается, и я вопросительно приподнимаю брови.

Роберт протягивает руку назад и берет плоскую черную фарфоровую миску. Он наклоняется и ставит ее между ног. В миске — его сперма.

— Вылизать, — говорит он своим жестким строгим тоном, и я наклоняюсь вперед. Жду, пока грузки не перестанут колебаться, делаю глубокий вдох и засовываю язык в миску, вылизывая его сок как можно лучше. Роберт резко снимает зажим с левого соска, и сквозь него проходит острая боль. Пульсирующая, мучительная. Я кричу. Это так больно! В течение первых двух ужасных секунд все мое тело сводит спазмом, затем я расслабляюсь и сосредотачиваюсь на своем дыхании. Яйцо во мне снова начинает вибрировать, и, словно сквозь туман, я слышу голос Роберта:

— Аллегра. У тебя есть задание.

Я снова посвящаю себя миске, вылизываю сперму и готовлюсь к боли, которая угрожает мне, когда Роберт удалит правый зажим. Кроме того, унижение и стыд прожигают дыру в моей открытой нараспашку душе. Боль, яйцо, все противоречивые ощущения и вкус Роберта на языке вызывают слезы на моих глазах. Я так близка к действительно сильному оргазму, что не могу даже открыть глаза. Все во мне сосредоточено на моем центре, на вибрирующем яйце, на боли, которая заставляет меня практически течь от вожделения. Когда он рывком сдергивает второй зажим, я снова кричу и не сдерживаю рыданий, вылизывая миску до последней капли. Оргазм, как ураган, пронзает мое тело. Я с трудом выпрямляюсь, чувствуя бесконечную слабость, и протягиваю ему чашу, как подношение жрицы божеству.

— Хорошая девочка, — хвалит он, и вибрация во мне затихает. — Ложись на кровать, Аллегра, на живот.

Через несколько секунд меня освобождают от пробки и яйца, и Роберт притягивает меня к себе, укрывая. Он хвалит меня, ласкает и целует, пока я медленно успокаиваюсь, рассортировав по местам хаос внутри меня, и благополучно приземляюсь после захватывающего дух взлета. Туда, где мое место. К ногам мужчины, который ценит мою преданность.

— Я знал, что тебе понравится... — улыбается он и кончиками пальцев нежно скользит по моей руке. Роберт с любовью посвящает себя моей груди, сосет гиперчувствительные соски и поглаживает меня, пока я совершенно не успокаиваюсь, пока не лежу совершенно расслабленная и совершенно безвольная рядом с ним.

Когда он вскоре входит в меня, берет меня и на этот раз дает мне свою сперму, я знаю, что не пожалею ни секунды о том, что переехала сюда.

***

На следующий день я лежу с Робертом на диване, мы делимся субботней газетой и пьем кофе. Все тихо и спокойно, как вдруг раздается дверной звонок. Роберт вопросительно смотрит на меня, и я качаю головой. Я никого не ожидаю.

Через несколько секунд в гостиную вваливается Сара, изможденно прислоняется к дверному проему и слегка поднимает руку.

— Привет, — бормочет она.

— Привет, Сара, — отвечаю я. Она выглядит бледной и невыспавшейся, с глубокими темными кругами под глазами, не накрашенная и не расчесанная.

— Я в бегах. Можно мне кофе?

— Конечно, — говорит Роберт и приносит ей чашку из кухни. — От кого ты убегаешь, Сара?

— От кого же еще? От Фрэнка, конечно. Ох, этот чувак... Я убью его.

— Что случилось? — дружелюбно спрашивает Роберт и ухмыляется мне. Могу себе представить, что произошло, и мне жаль ее. Она получила суровый урок.

— Он выбросил меня из постели в десять часов и заставил ползти по квартире. Я думала, мой череп лопнет. Но он не желал замолчать или оставить меня в покое. Я подумала: сделай, что он хочет, и он отвяжется, но нет! Он потребовал первоклассный минет. Аллегра, ты когда-нибудь отсасывала с сильной головной болью и жутким похмельем?

Я качаю головой и делаю жалостливую гримасу.

— Он ничего не делал, ничего. Я должна была делать все сама. Я чуть не плакала от боли. Я! При минете. И мне было так плохо... И знаешь, что сказал этот сумасшедший?

Я опять качаю головой, и Сара глубоко вздыхает.

— Он сказал, что если я вздумаю блевать, он будет трахать меня в задницу, пока я торчу над унитазом... Ты можешь в это поверить?

Роберт громко смеется над изобретательностью Фрэнка и этим грандиозно-коварным вариантом его предложения, и Сара бросает на него злющий презлющий взгляд.

— На самом деле, он не имел это в виду, Сара, — усмехается он и садится на стул.

— Конечно, нет! Но само по себе представление этого... — Сара стонет и делает глоток кофе.

— В этом-то и суть, — говорит Роберт. — Ты уже усвоила урок или Фрэнк еще не закончил?

Прежде чем Сара успевает ответить, звонит телефон Роберта, и он указывает мне ответить на звонок.

— Это Фрэнк, — говорю я, включая громкую связь. — Привет, Фрэнк, это Аллегра.

— Привет, Аллегра.

— Хочешь поговорить с Робертом?

— Нет. Я хочу поговорить с Сарой. Она у вас, я прав?

Сара дико трясет головой и делает отрицательный жест, в то время как Роберт однозначно смотрит на меня. Не смей врать Фрэнку. Я досадливо кривлюсь, но вынуждена подчиниться. Я не могу по-другому. Это как непреодолимая внутренняя потребность. Я смотрю на Сару извиняющимся взглядом и говорю:

— Да, она здесь. Она тебя слышит, я включила громкую связь.

Сара отчаянно взмахивает руками, а затем жестами показывает, что собирается меня задушить. Роберт улыбается мне.

— Молодчина, — тихо говорит он, и я знаю, он счастлив, потому что так хорошо контролирует меня.

— Сара, моя сладкая, — говорит Фрэнк, — почему ты просто исчезла, пока я был в душе?

— Я хотела пойти к Аллегре и Роберту, чтобы проспаться, потому что ты не позволил мне...

Сара звучит обиженно и вызывающе. Она определенно настроена на скандал, Фрэнку еще достанется «веселья» с ней сегодня. Ему потребуется время, чтобы приручить ее.

Роберт подходит ко мне, садится рядом и берет мою руку в свою.

— Ты подождешь у Роберта, пока я не заберу тебя. А пока ты можешь поразмыслить о соответствующем наказании, Сара.

Фрэнк звучит так строго, так доминантно, что мне приходится сглотнуть. Я никогда раньше не слышала его таким. Сара не отвечает, только кривит лицо.

— Сара?

— Да.

— Что «да»?

— Да, я поняла тебя, Фрэнк. И помни мои слова: месть сладка.

Фрэнк смеется и отвечает:

— До скорой встречи, дорогая.

Он вешает трубку, и Сара сердито смотрит на меня.

— Ты — жалкая предательница!

— Я не могла иначе. Прости, Сара.

— Все в порядке... Я понимаю... Месть сладка и месть за мной, запомните это, мои сладкие. Ты у меня в долгу, Аллегра.

Я киваю и предлагаю ей стакан воды и таблетку от головной боли.

Сара с благодарностью принимает их, и когда приходит Фрэнк, чтобы забрать ее, она чувствует себя уже намного лучше — и находится так глубоко в подрежиме «саб», что просит отложить наказание, по крайней мере, на вечер. Фрэнк такой же щедрый, как и коварный, обещает подумать об этом по дороге домой — в зависимости от того, как Сара будет вести себя остаток дня.

Сара, скрипя зубами, запихивает поглубже свою доминирующую сторону и свое недовольство и в течение нескольких секунд становится почти покорной.

Когда они уходят, и наши с Робертом взгляды встречаются, я внезапно радуюсь тому, что мне совершенно не нужно так бороться с собой. Врожденная покорность облегчает мне жизнь.

Глава 28

В последние выходные сентября я, наконец, окончательно переезжаю к Роберту. Моя старая квартира пуста и уже сдана. Все, что мне действительно не нужно, размещено у бабушки и дедушки. Это была тяжелая работа, но сейчас решение жить с Робертом ощущается правильным.

Мама настояла на том, чтобы отвезти мои последние ящики Роберту — конечно, бескорыстно — она лишь по понятным причинам хочет знать, как и где сейчас будет жить ее единственный ребенок. «Комбинезонная» Барбара тоже присутствует, потому что после состоится митинг женской группы.

— Эта квартира, безусловно, стоит целое состояние... — говорит она, глядя на высокие потолки.

— Нормально, — улыбается Роберт и получает в ответ типичную для Барбары ответку:

— Женщина с вашей степенью и работой не смогла бы позволить себе такую квартиру. Потому что она зарабатывала бы гораздо меньше.

— Это вполне возможно. Однако, думаю, что не могу указывать своему боссу, сколько кому платить.

Мама вмешивается, говорит что-то успокаивающее и дружелюбное, прежде чем Барбара начнет грубить. Не то чтобы это волновало Роберта. Я знаю, что он не воспринимает это лично, в тайне даже наслаждается этим больше, чем раздражается из-за кого-то вроде Барбары. Думаю, что можно, конечно, попытаться досадить Роберту, но это пустая трата времени — ему по барабану. Он прислоняется к косяку двери гостиной и выглядит потрясающе. Я полностью очарована его видом и возвращаюсь к реальности только тогда, когда мама обращается ко мне напрямую.

— Ты много работала, по тебе видно. Ты устала и готова к отпуску.

— М-м-м, — отвечаю я, — в декабре у меня две недели отпуска. Я продержусь до тех пор, мама.

— Как ты смотришь на то, чтобы завтра спонтанно пойти в спа-бассейн? Мы сходим в сауну, сделаем массаж и немного расслабимся. Это пойдет тебе на пользу, мышонок.

Я автоматически смотрю на Роберта, который ясно сигнализирует мне явное «нет». Это даже больше похоже на: «Ради бога, только не это!», чем просто «Нет», и я знаю почему. Я определенно не могу пойти в бассейн — и уж точно не в тот, где будет мама. Мои бедра с внутренней стороны усыпаны сине-зелеными пятнами, задница — сливово-лиловая, а спина украшена несколькими видимыми следами порки. Роберт обожает следы, которые оставляет на мне, и я тоже их люблю. Я несу их с гордостью за него и за себя, но совершенно не собираюсь выставлять напоказ. Тем более перед своей матерью. «Итак, мне нужна отговорка, срочно», — думаю я.

— Я... хм... не могу... — говорю я, но это звучит как-то неуверенно.

— Почему нет? — тут же спрашивает Барбара, и я пожимаю плечами.

— Я...

— У тебя «дела»?

— Что?

Я смотрю на Барбару, как будто она не в себе. Барбара удобно устраивается на диване и тянется за кофе, который принес ей Роберт.

— У тебя месячные, Аллегра? Но сейчас не полнолуние. Или ты принимаешь «пилюли»?

— Нет, эм-м-м, да... так... — Я запинаюсь, а затем прочищаю горло. — Я не люблю бассейны.

— Не говори ерунды, — заявляет Барбара, а мама внимательно, как-то заинтересованно смотрит на меня. Как будто ей интересно, как я выкручусь из этой ситуации.

— Раньше тебе всегда нравилось ходить в бассейн.

— Ну, и? — спрашиваю я. — А теперь больше не нравится и все.

— Ты думаешь, что слишком толстая, вот в чем проблема, верно? Потому что реклама и мужчины убедили, что ты толстая и безобразная. Сами щеголяют пивными животами, но от женщин требуют соответствовать нулевому размеру. — Барбара бросает на Роберта злобный взгляд. — Вы убедили ее, что она слишком толстая?

— Барбара! — шиплю я и смотрю на Роберта, молча извиняясь взглядом. Он все еще стоит, прислонившись к двери, и улыбается Барбаре.

— Нет, конечно же нет. Я думаю, что Аллегра идеальна. Такая, как она есть.

— Но ей не мешало бы сбросить пять кило, верно?

— Нет, и я даже не против, если она наберет пять килограммов.

Барбара задумчиво и критически смотрит на Роберта, а затем поворачивается ко мне.

— Значит, ты пойдешь с нами.

— Нет, — говорю я, — я не пойду. Я не хожу в бассейн.

— Почему нет? — настойчиво вопрошает Барбара, и мне хочется выгнать ее вон.

— Барбара, она не хочет и точка, — говорит мама, улыбаясь мне.

— Ты должна переубедить ее, Регина. Это, конечно, потому что какой-то мудак убедил ее, что она слишком толстая.

Барбара машет рукой в сторону Роберта, вкладывая всю свою эксцентричную ненависть на мир мужчин в свои слова.

Мама глубоко вздыхает и затем говорит:

— Она не хочет идти с нами, потому что тогда я увижу, что Роберт избивает ее.

— Что? — кричит Барбара, вскакивая с дивана. Если бы она была вооружена, Роберт был бы уже мертв. Я смотрю на свою мать и от изумления даже не знаю, что сказать. Она совершенно спокойна, сидит на диване и держит Барбару за руку, чтобы та не набросилась на Роберта. Переварив первое удивление, Роберт улыбается мне и пожимает плечами.

— Садись, Барбара, сядь и заткнись, ладно? — мама тянет Барбару обратно на диван и улыбается мне.

— Он бьет ее, и ты позволила ей переехать к нему? Регина, ты совсем сошла с ума?

— Он бьет ее, потому что она этого хочет. Не так ли, моя дорогая?

Я могу только кивнуть. Я абсолютно потеряла дар речи. Роберт подходит ко мне, берет за руку и тянет к дивану. Он толкает меня вниз и садится рядом со мной, держа мою ладонь в своей.

— Что за?.. — начинаю я, но на самом деле не знаю, с чего начать.

— Я это давно подозревала, — говорит мама, не отпуская руку Барбары. — Уже тогда, когда ты привела Марека. Когда ты ночевала у меня, я иногда видела синяки, рубцы от кнута. Ты была так несчастна, а я... в ужасе. От того, что ты позволяешь делать с собой, от того, что делаешь именно то, против чего я всегда боролась — передача мужчине максимально возможной власти. Власти над твоим разумом и над твоим телом. Мне потребовалось десять лет, чтобы понять, что это удовлетворяет тебя, делает счастливой.

— Но... — начинает Барбара, но мама прерывает ее.

— Никаких «но». В этом вопросе нет «но». Аллегра этого хочет. Она чувствует себя хорошо и наслаждается этим — если все сделано правильно. И Роберт делает это правильно. Вот почему она переехала сюда.

— Я не знаю, что сказать... — бормочу я, глядя в пол.

— Марек не делал тебя счастливой, все остальные после него не делали. Но Роберт делает тебя счастливой, я вижу это, понимаешь? Я решила радоваться, что ты нашла достойного мужчину. Роберт, я думаю, делает то, чего Марек никогда не делал — он заботится о тебе. Я права?

Я медленно киваю.

— Ты заботишься о ней, Роберт? — спрашивает мама, и Роберт серьезно кивает.

— Я очень хорошо забочусь о ней. Я делаю только то, что она хочет.

— Регина, ты когда-нибудь задумывалась, а вдруг это он внушил ей, что она этого хочет?

— Барбара, ты когда-нибудь задумывалась, что есть люди, которые не приемлют твой образ жизни?

— Немногие женщины могут принять мой образ жизни. К сожалению! — говорит Барбара несколько возмущенно и хмурится. Она на своей волне, не понимает, что мама пытается объяснить ей.

— Если это тебя успокоит, Барбара, — говорю я, — я добровольно так живу. Я уже знала, что хочу жить так, когда мне было тринадцать лет. И никто никогда не внушал мне что-либо.

— Но как ты можешь! — восклицает она, качая головой.

— Нас двое, — тихо говорю я, и Барбара вопросительно смотрит на меня.

— Что, прости?

— Нас двое. Роберт тоже живет этим. Поэтому ты должна спросить: «Как вы можете это делать?» — и это уже звучит совсем по-другому, верно? Я тоже могу ответить тебе, Барбара: «Мы можем, потому что мы хотим». Потому что мы оба взрослые и живем своей жизнью. И потому что мы не позволим, чтобы кто-то диктовал нам, как мы должны жить. Ни пузатому шишке в исполнительном кресле в Берлине, ни даже благонамеренной, эмансипированной женщине, которая желает провозгласить во всем мире порно-запрет и считает секс сзади унизительным изобретением мужского мира.

— Что явля... — бормочет Барбара и качает головой. Затем она поворачивается к моей маме. — У тебя была задача, Регина, одна единственная чертова задача. Как ты могла так облажаться?

— Я ни капельки не облажалась.

— Она не облажалась. Совсем нет. Просто спиши это на гены моего отца. Против генов не попрешь.

— Это не так просто.

— Нет, это просто. Ты можешь делать и говорить все, что хочешь, Барбара, но я всегда буду так жить. Это делает меня счастливой.

— Я не могу в это поверить... как это может делать тебя счастливой?

— Была ли ты счастлива на Ла Гомера то лето, Барбара?

— Да, — отвечает она, — то было лучшее лето в моей жизни.

— Как ты можешь быть счастлива, переспав с пятьюдесятью разными мужчинами в течение трех месяцев? Я только представляю это, и мне становится плохо.

— Это была свобода, Аллегра. Свобода сделала меня счастливой. Это было похоже на дурман, понимаешь?

Я медленно киваю и улыбаюсь.

— Да, я это очень хорошо понимаю. Потому что Роберт дает мне эту свободу, заставляет испытывать этот дурман, когда он делает то, что делает.

— Но ты не свободна.

— Нет. Ты тоже не свободна.

— Но я борюсь за свою свободу.

— Я тоже, Барбара. Это бесконечная борьба с собой, с тем, чему учила меня мама: что женщина сильная, а не слабая, мы не подчиняемся, мы боремся. Мы берем то, что хотим, и не позволяем нам диктовать. Это мое воспитание. Это то, что для тебя правильно. Но внутри меня, глубоко и прочно укоренившийся голос кричит, что я хочу совсем обратного. Теперь, когда я живу здесь, возможно, смогу оставить свое воспитание позади и выпустить этот настойчиво отчаянный голос в свободное пространство, которое считаю правильным.

— Барбара, — говорит Роберт, впервые вмешиваясь в разговор, — кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, как вести себя в сексе? Как должно вести себя в спальне?

— Нет, — отвечает Барбара, качая головой. — Зачем?

Я вижу, что мама тоже очень заинтересованно смотрит на Роберта.

— Ты когда-нибудь читала книгу об этом до того, как впервые занялась сексом? Книгу, в которой описывается, как женщине наиболее умело вести себя в постели?

— Нет.

Моя мама тоже качает головой.

— Согласишься ли ты со мной, если я скажу, что в тот момент, когда дверь спальни закрывается, а двое обнажены, люди ведут себя относительно свободно. Следуя инстинкту?

— Я никогда не задумывалась об этом... — говорит Барбара, и моя мать кивает в знак согласия.

— В настоящее время все это довольно размыто благодаря фильмам, телевидению и интернету, но, да, в этом что-то есть.

— Что ты инстинктивно делаешь в этой ситуации?

— Я? — удивленно спрашивает Барбара, а затем пожимает плечами. — Я иду к мужчине и беру то, что хочу... в прямом смысле этого слова...

— Что ты делаешь, Аллегра? Как ты реагируешь на эту ситуацию? Ты обнажена, дверь в спальню закрывается, а там тот самый единственный мужчина? — спрашивает мама, которая понимает, куда клонит Роберт. Не могу поверить, что она спрашивает меня о чем-то подобном, но, чувствую, что мне не выкрутиться.

— Я ничего не делаю. Я смотрю вниз, ожидая, что он скажет, что мне делать. Я борюсь с побуждением немедленно упасть на колени — и достаточно часто проигрываю ему.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что так ведут себя женщины в спальне? Или ты где-то читала или видела?

— Нет, — отвечаю я, улыбаясь, — не припомню. Это я. Аллегра без прикрас и фальши.

— Я не знаю, что и думать, — говорит Барбара, качая головой.

— Ты просто должна принять это, ничего больше.

— Теперь, когда ты официально «разоблачена», ты завтра пойдешь в спа?

— Нет, мама, — говорю я. — Между словесным каминг-аутом и публичной демонстрацией знаков, которые я ношу на своем теле, есть огромная разница. Я не хочу этого.

Барбара смотрит на Роберта, прищурив глаза.

— Если бы она захотела, ей было бы позволено?

— Конечно, — говорит Роберт, — Аллегре разрешено делать все. Она взрослая, зрелая женщина. Она может делать все, что хочет.

— Но, образно говоря, не тогда, когда дверь спальни закрывается за ней.

— Не совсем, — отвечает Роберт, улыбаясь. — Даже если дверь в спальню закрыта, мое влияние гораздо меньше, чем принято считать.

Я глубоко вздыхаю и привожу «луговой» пример, который так хорошо сработал с Мелиндой. Я не ожидаю понимания, но надеюсь на терпимость. А также на «благословение» моей мамы. Потому что, хоть у нас такие разные модели жизни, мы очень близки, и мне бы хотелось, чтобы она хотя бы немного меня понимала, чтобы видела, что нет ничего плохого в том, чем я живу.

Глава 29

— Ты была молодцом, — говорит Роберт, когда через час мама и Барбара уехали.

— Спасибо.

Я смотрю на столешницу и до сих пор не могу поверить, что мама все эти годы была в курсе. Не могу поверить, что теперь она все-все знает.

— У тебя все хорошо?

Я склоняю голову и задумываюсь. Я в порядке? Думаю, что да. Такое чувство, что кто-то снял большой груз с моих плеч. Мама, кажется, не просто это терпит, она это принимает. Мое счастье важно для нее. Даже если она не понимает, как это может делать меня счастливой. Она доверяет Роберту. Не говоря ни слова, она обняла его на прощание. Он ей действительно нравится — и, как Мелинда, она закрывает глаза на то, что он делает со мной. Это наше личное дело.

— Аллегра.

Я вздрагиваю и смотрю на него. Автоматически. Я научилась этому за последние недели и месяцы. Если он не хочет, чтобы я смотрела на него, то четко и ясно запрещает мне это. Или завязывает мне глаза.

— Да, я в порядке. Спасибо. Я просто... все еще... немного смущена.

— Мы пойдем в бар позже.

Чистая информация, без вопросов. С моей стороны не будет никакого «у меня нет настроения», пока мы будем жить вместе. Я киваю в знак того, что поняла.

— Я угощаю. Ты заслужила. — Он улыбается, и я снова киваю.

— О, да, бесспорно.

Весь сентябрь мы долго и подробно говорили обо всех составляющих совместной жизни. Мы все выяснили и уладили, изменили договор аренды и продумали тысячу других мелочей. Был только один момент, о котором мы не говорили: как и вообще изменятся ли наши «особые» отношения.

— Теперь что-то изменится? — спрашиваю я, облизывая губы.

— Да, — очень серьезно отвечает Роберт, — изменится. Все станет более интенсивным, для нас обоих.

— Появятся ли... м-м-м... новые правила?

— Да. Два новых правила, которые не станут для тебя сложными. И новый ритуал.

— Что это за новые правила? — спрашиваю я и чувствую, как все во мне сжимается в предвкушении. Он только говорит об интенсификации отношений, новых правилах и ритуалах, а я уже начинаю возбуждаться. Невероятно, как сильно мое тело реагирует на что-то подобное.

— Во-первых, я требую готовности и твоей полной доступности здесь, в квартире. Пока ты находишься здесь, ты должна быть готова к тому, что я буду прикасаться и использовать тебя, как мне будет угодно.

— Да, Роберт.

— Это проблема для тебя, Аллегра?

— Нет, ни в коем случае.

— Я знал это, — усмехается он, а затем снова становится серьезным. — Я также ожидаю послушания. Ты должна знать, что вежливо сформулированная просьба — это всегда приказ, которому ты должна подчиниться. Без задержки, без ворчания.

— Да, Роберт.

— Вопросы?

— Да. Могу ли я продолжать просить нежности или секса?

— Конечно, ты можешь, Аллегра. Ты все еще можешь сидеть здесь на стуле или рядом со мной на диване. Ты можешь продолжать прикасаться ко мне в любое время, целовать меня, если я прямо не запретил этого. Тогда вступает в силу пункт с послушанием.

— Поняла. Спасибо, Роберт.

— Иди сюда, позволь мне поцеловать тебя, сладкая... — говорит он, и я встаю, обхожу вокруг стола, подхожу и целую его, чувствуя его руку на своей шее и наслаждаясь поцелуем.

Закончив и оторвавшись от меня, он откидывается на спинку стула и говорит:

— Аллегра, не могла бы ты быть так любезна, чтобы принести мне коробку и начатую упаковку твоих противозачаточных таблеток?

«Вежливо сформулированная просьба — это всегда приказ», — вспоминаю я и съеживаюсь. Мне не престало задавать вопросы. Никакой задержки, никакого сомнения, никаких возражений.

— Да, Роберт, — отвечаю я, выхожу в коридор к своей сумочке и беру коробку. Я бросила ее в сумочку, чтобы нигде не забыть. Интересно, что он задумал, но ничего не приходит в голову.

Вернувшись на кухню, я передаю коробку Роберту. Он открывает ее и вытаскивает начатую упаковку.

— Прекрасно, — говорит он, улыбаясь. — Ты всегда принимаешь таблетки вечером, когда чистишь зубы, не так ли?

— Да, все верно, — отвечаю я и киваю.

— Мы немного изменим это. Мы сделаем из этого ритуал, показывающий тебе, где твое место.

— Да, Роберт.

Больше мне нечего сказать. Ритуалы и правила являются неотъемлемой частью моей зоны хорошего самочувствия, и я уже знаю, что бы он ни задумал, мне это понравится.

— Ты будешь просить у меня таблетки каждый вечер, прежде чем лечь спать. Я буду тебе давать, и ты будешь принимать их под моим наблюдением. При этом я буду контролировать, что ты принимаешь вовремя и не забываешь, а также буду знать, когда у тебя месячные, и когда нужно обращаться к врачу, чтобы получить новый рецепт.

— Да, Роберт, — тихо шепчу я. Проклятье, это круто. Такой простой и эффективный способ показать, кто я и что я. Я уже знаю, что вечерняя просьба о таблетке будет одним из моих любимых моментов дня. Мне будет стыдно и унизительно. Я знаю, что он будет контролировать, действительно ли я проглотила ее. Мне придется открыть рот и поднять язык. Тогда он похвалит меня, потому что я была хорошей девочкой и проглотила свою таблетку.

— Брюки вниз, расставить ноги, Аллегра, — говорит он, и я спешу исполнить приказ. Доступность и готовность — Роберт хочет проверить меня.

Без лишних слов Роберт проникает тремя пальцами в мою предательскую влажность, слегка трахает меня, и я держусь за его плечо, когда первый стон срывается с моих губ.

— Я знал, что тебе понравится, сучка, — усмехается он. — Смотри на меня, Аллегра.

Я тону в его зелено-карих глазах, лихорадочно дышу через рот и стону, когда большим пальцем он начинает массировать мой клитор.

— Ты любишь контроль, не так ли? — спрашивает он прежде, чем я перестаю мыслить ясно.

— Да, Роберт, да...

— Если ты забудешь спросить меня, если мне придется напомнить о твоей таблетке, я строго накажу.

— О, Боже, да... Пожалуйста, Роберт... — задыхаюсь я, — могу я... кончить?

— Ты хочешь кончить, да? Ты такая похотливая, Аллегра?

— Да, пожалуйста, Роберт, пожалуйста...

— Тогда давай, я хочу почувствовать это...

Оргазм, который охватывает меня несколько секунд спустя, сильный и удовлетворяющий. Я впиваюсь рукой в плечо Роберта, наблюдая, как он улыбается, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг его пальцев. Он прекращает стимуляцию и указывает свободной рукой на пол. Все еще прерывисто дыша, я падаю на колени, ноги раздвинуты, руки на бедрах. Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и протягивает руку, пальцы которой только что были во мне. Я сосу по очереди указательный, средний, безымянный и большой пальцы, медленно восстанавливая дыхание. Вдруг мне в голову приходит мысль о маме: что бы она подумала, если бы могла видеть меня такой. Но я отталкиваю эту мысль, сосредоточившись на своем мире, на рае, в котором нахожусь. Во всех смыслах обнаженная, на коленях, открытая и доступная, готовая и покорная. Это мое место, мой мир, я хочу остаться здесь. И лучше всего — навсегда.

***

Два часа спустя, уставшая и расслабленная, я сижу в баре, а передо мной стоит коктейль. Фрэнк и Сара рассказывают, как тяжело делить офис паре свитчей, и Сара говорит:

— Я бы не смогла съехаться с Фрэнком. Двадцать четыре часа в сутки этот бой — не дай Бог. Это действительно разрушило бы меня.

Я киваю, понимая, что она имеет в виду. Сара всегда борется, а Фрэнк не такой сильный, как Марек, не такой манипулятивный и не такой коварный, поэтому Сара позволяет себе побунтовать с Фрэнком. Так же, как и он с ней. Между ними так сильно искрит. Интересно, как кто-нибудь, кто не в курсе их взаимоотношений, рискует войти в их кабинет.

— Я хотел бы попробовать это. Но для начала с покорной сабой.

— Если ты рискнешь попробовать это со мной, то обязательно получишь строгую домину и будешь ползать и пресмыкаться весь день.

— М-м-м... нет, спасибо. Для начала я предпочел бы жить с хорошо воспитанной, покорной сабой. Предпочитаю не начинать игру сразу же с пятидесятого уровня, Сара.

— Я — семьдесят пятый уровень, мой дорогой, — усмехается она, — даже без совместного проживания. Совместное проживание со мной — это уровень сто пятидесятый. Как минимум. Без всякой возможности мухлевать.

— Тебе нравятся ритуалы, Сара? — спрашивает Роберт, улыбаясь ей.

— О, да. Очень. Я представляю себе ритуал, который называется «уборка дома» и включает в себя Фрэнка в фартуке, ажурных чулочках и на высоких каблуках во время уборки.

— О. Мой. Бог, — взывает Фрэнк и обращается ко мне: — Аллегра, если я когда-нибудь в приступе психического расстройства соглашусь съехаться с этой женщиной, пожалуйста, останови меня. Ты тоже, Роберт.

Роберт кивает и улыбается Саре. Он понимает, что она просто хочет подразнить Фрэнка.

— Нет, серьезно, — говорит Сара, ободряюще положив руку на бедро Фрэнка, — мне очень нравятся ритуалы. Как домину, они заводят меня сильнее, чем как сабу. Я заметила, что в подрежиме сабы я быстро теряю желание следовать им — конечно, это всегда зависит от самого ритуала. Как для домины, ритуалы относительно непреложны для меня.

— Я люблю их. Они никогда не наскучивают. Они обеспечивают мне защиту и безопасность, успокаивают и помогают мне расслабиться. Так же, как глубоко верующим людям во время богослужения, которое всегда содержит определенные ритуалы. Их исполняешь даже в полусне, но при этом чувствуешь себя в безопасности и защищенным. Когда сессия начинается с хорошо знакомого ритуала, это очень помогает отпустить себя, сдаться и очень быстро глубоко проникнуть в «зону». Тогда вероятность «полета» значительно возрастает, — говорю я и берусь за руку Роберта.

Роберт улыбается, он знал это. Ритуал с таблетками перед сном позволяет мне нырнуть глубоко в «зону», еще прежде, чем я вхожу в спальню. Именно этого он хочет. Каждый вечер я становлюсь готовой, ручной и легко ведомой. Я принадлежу ему полностью.

— Кстати, я видела Марека в городе. Его компания была такой же, как и несколько недель назад. Они сидели в кафе «Вринкоффер». Он кормил ее. Сухой булкой. У Марека на тарелке был торт, — усмехается Сара.

Роберт только качает головой. Я знаю, что ему действительно чужд образ жизни Марека. Роберту никогда бы не пришло в голову на людях кормить меня сухой булкой, в то время как он ест кусок пирога. Наверное, это не пришло бы ему в голову, даже если бы мы были дома наедине.

— Она тащится от этого. Она была очарована его милостью. Я могла видеть поводок, свисающий с ошейника. Они даже не сняли его, просто засунули в глубоко расстегнутый вырез блузки...

Меня передергивает только от подобной мысли. Когда я была с Мареком, он хотел наслаждаться своим образом жизни в рамках «Сцены». Теперь даже этого ему недостаточно. Теперь это должна быть непосвященная публика. Я задаюсь вопросом, стала ли я более экстремальной в последние годы, и могу твердо сказать, что нет. Я никогда не жила так экстремально, как с Мареком. И теперь точно могу признаться, что не была счастлива.

***

Еще два часа спустя, на кухне, стоя прямо, я расправляю плечи и говорю, твердо глядя Роберту в глаза:

— Роберт, дай мне таблетку, пожалуйста?

Едва успеваю закончить говорить, а мое дыхание уже ускорилось, я чувствую, как магия ритуала начинает работать.

Роберт кивает, улыбается и берет коробку с полки, на которую он ее поставил. Выдавливает субботнюю таблетку из упаковки и говорит:

— Открой рот, высунь язык.

Я делаю, как приказано, и он кладет таблетку мне на язык. Затем протягивает стакан воды, и я пью, послушно проглотив.

— Проглотила? — спрашивает Роберт, и я киваю.

— Покажи, — требует он, как я и думала. Я открываю рот, поднимаю язык и жду, пока он не убедится, что мой рот пуст. — Хорошая девочка. Можешь идти в постель.

— Спасибо, Роберт, — говорю я, улыбаясь, встаю на носочки и целую его.

***

Когда лежу в кровати и жду его, я понимаю, что было правильно переехать сюда. Я знаю, что углублять эту передачу власти, расширять ее — правильно. У нас будет еще больше ритуалов, я чувствую это. Роберт любит ритуалы так же, как и я. Это только начало.

Глава 30

Три недели спустя я сижу в своем офисе и читаю электронные письма. По крайней мере, все окружающие думают, что я это делаю, но я просто пялюсь на экран монитора, не читая написанного. Мои мысли заняты Робертом. Наша совместная жизнь прекрасна, и я чувствую себя очень хорошо. Он не подавляет меня, имеет безошибочное чутье, что работает, а что нет. Замечает, когда я не готова войти в «зону». Марека это никогда не заботило. Его желание всегда было первостепенным. Он действительно бесцеремонно брал то, что хотел. Роберт тоже берет то, что хочет, но не напролом. Он умеет ждать, он соблазнитель. Когда я не готова, он заманивает меня, обвораживает, очаровывает нежностью и словами, направляет к краю «зоны» и галантно держит дверь открытой для меня. Только тогда, когда я вхожу, когда готова, он берет то, чего ему хочется. Роберту важно, чтобы мне нравилось все, что он делает со мной. Речь не идет только о его страсти. Речь идет о «нашей».

Услышав стук в дверь, я поднимаю голову.

— Входите, — говорю я, бросая взгляд на Меллу. Она пожимает плечами. Она никого не ждет. Я тоже.

— День добрый, — говорит Марек и с видом хозяина входит в кабинет.

— Здравствуй, Марек, — отвечаю я, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Мелла бросает мимолетный взгляд на нашего посетителя и затем возвращается к работе.

— Мы можем где-нибудь поговорить?

«Нет» так и просится с языка, но я действительно хочу избежать того, что Марек станет грубым и выскажет при Мелле все, что хочет сказать. У меня нет никакого желания быть в центре корпоративных сплетен.

— Конечно, — говорю я и встаю. Проходя мимо Марека, стараюсь держаться как можно дальше, и через несколько секунд захожу в пустой конференц-зал. Марек закрывает за собой дверь и смотрит на меня. Я складываю руки на груди и жду. Он хочет говорить, а не я. Поэтому ему и начинать.

— Ты переехала, — говорит он непреклонным тоном.

— Да.

«Он сразу переходит к делу, не тратит времени на вежливость», — думаю я. Это не хорошо. Совсем не хорошо. Я знаю Марека — в этот момент он верит, что все еще является богом в моем мире. Он спрашивает не свою бывшую девушку о ее новой квартире, он опрашивает, допрашивает женщину, которая принадлежит ему, и ожидает правду. Извинений. Падения на колени, морального и физического.

— Куда?

— К Роберту.

— А он живет где?

— Марек, это не твое дело. Что ты хочешь? Ты пришел сюда, чтобы сказать мне, что ты заметил, что я переехала?

Он почти незаметно вздрагивает, когда понимает, что я не реагирую на него соответствующим образом.

— Я переживаю. Ты важна для меня.

— И это пришло тебе в голову после того, как ты увидел меня на той вечеринке с Робертом, верно? Раньше ты не заморачивался по моему поводу.

— Это неправда, я всегда думал о тебе. У тебя был такой большой потенциал, Аллегра, и в то же время ты оказывала мне такое сопротивление... Все, кто были после тебя, были какими-то скучными.

Я молчу и пожимаю плечами. Это не моя проблема.

— Я порасспрашивал в «Сцене». Никто его не знает. Это беспокоит меня.

— Он не посещает «Сцену». Я тоже, если ты заметил это за прошедшие шесть лет. Нас «Сцена» не заводит.

— Я не думаю, что он хорош для тебя, Аллегра. Он слишком... мягкий. Он оставляет тебе слишком много свободы.

— Я чувствую себя очень хорошо. Спасибо за беспокойство, Марек, но это ни к чему.

— Аллегра, я просто хочу, чтобы ты подумала о том, что хорошо для тебя. Ты знаешь, в чем нуждаешься.

— Да. И это не то, что ты подразумеваешь.

Марек смотрит на меня особым взглядом, который говорит: «Ты, глупая маленькая сабочка, ты не знаешь, что хорошо для тебя».

— Ты не носишь ошейник, Аллегра. Даже в частном порядке.

— Прекрасно подмечено. Первоклассная детективная работа, Марек.

Мой голос сочится сарказмом, и я закатываю глаза.

— Ты дерзка и строптива, Пятнадцать. Как обычно в последнее время. Тебе не хватает твердой руки. И метки, которая напоминала бы тебе, кто ты есть, и как пристало себя вести.

Я наклоняю голову к плечу и смотрю на него, задаваясь вопросом, как элегантно и без сцены избавиться от мужика. В то же время раздумывая, почему он не хочет понять, что глава нашей «дружбы» завершена.

— Меня зовут Аллегра, Марек, и мне действительно нужно работать. Итак, если мы закончили...

— Не закончили. Ты дерзкая и наглая.

— Да, ты уже сказал это.

— Тогда ты знаешь, что делать, верно?

— Нет, абсолютно нет.

Я раздраженно провожу рукой по лицу и опираюсь другой рукой о спинку стула. Он пытается снова и снова. Но благодаря Роберту я достаточно тверда, чтобы не реагировать на это. Я делаю мысленную заметку, чтобы выразить свою благодарность Роберту. Я свободна от Марека. Вдруг отчетливо понимаю, что стена в моей голове исчезла, за ней нет ничего, кроме мертвой пустоши.

— На колени, извинись и попроси у меня наказания, — приказывает он и указывает на пол.

Я глубоко вздыхаю и отвечаю твердым голосом:

— Нет.

— Нет? Неужели нет? — спрашивает Марек и делает шаг ко мне.

— Определенно нет.

— Ты хочешь, чтобы я заставил тебя?

— Нет. Я хочу, чтобы ты, наконец, понял, что мы оба покончили друг с другом. У нас совершенно разные представления о том, как претворять в жизнь наши наклонности. Ты этого не понимаешь или просто не хочешь понять?

«Черт, — думаю я, — не смогу проскользнуть мимо Марека. Я не смогу легко покинуть комнату». Марек, как и следовало ожидать, не отвечает на мои слова. Он никогда не слушал то, что я говорила, чего я хотела.

— Я хочу сделать тебе предложение, Пятнадцать.

— Меня зовут Аллегра. И что насчет твоей новой подруги? Той, которая тебе подходит по возрасту и носит поводок даже на публике?

— Откуда ты это знаешь?

— Сара видела вас в городе.

— Ну, она очень хорошо удовлетворяет мой садизм — что тебе на пользу. Но она совсем не оспаривает мое доминирование. Она хорошо воспитана своим предыдущим владельцем. Я хотел бы предложить, чтобы ты дала мне возможность тебя обучать и воспитывать, в то время как свой садизм я, в основном, буду практиковать на ней. Мы начнем снова с самого начала и сделаем из тебя идеальную рабыню.

— Я хочу, чтобы ты ушел.

— Хорошо. Подумай об этом. У тебя есть неделя, потом я вернусь. В то же время. Я ожидаю, что ты будешь открыта и доступна, и у нас будет место, где нас не потревожат.

— Мой ответ — «нет», Марек. Тебе ни к чему возвращаться.

— Я вернусь. Ты обдумаешь все и согласишься. Не волнуйся, я обсужу детали с Робертом.

Я возмущенно смеюсь и качаю головой.

— Обсудишь с Робертом? Детали?

— Да. Каждый имеет свою цену. И я сделаю ему предложение, очень щедрое предложение. Он будет два раза в неделю одалживать мне тебя за значительную сумму и несколько приятных дополнений.

— Роберт не будет меня одалживать. Я не позволяю себя одалживать. Забудь об этом.

— Посмотрим, Пятнадцать. Он будет одалживать, и ты будешь делать, как он прикажет. Я расскажу ему о твоем непослушании, твоем отказе оказать мне необходимое уважение. Роберт не только получит финансовую выгоду, но и научится правильно обращаться с такими, как ты. Я научу его изгонять из тебя наглость. Я сейчас еду к нему, у меня назначена встреча с ним.

У меня нет слов. И я чувствую, как страх закрадывается внутрь ледяным холодом. Марек поворачивается и уходит.

В полнейшем раздрае я возвращаюсь обратно в свой кабинет и пялюсь на монитор. Меня парализует страх. Что, если Роберт согласится? Тогда мне придется закончить отношения. Лучше всего переехать в другую страну. Далеко. В Чили или Уругвай. Или какой-то чертов лес в Канаде.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Мелла, и я качаю головой.

— Нет.

— Оно и видно. Может, лучше домой? Ты уже целый час пялишься на экран.

— Час? Так долго?

А мне кажется прошло всего пять минут.

— Один час и десять минут, Аллегра. Иди домой.

Я медленно киваю и съеживаюсь, когда звонит мой телефон. Дрожащими руками я хватаю его. Роберт написал мне текстовое сообщение:

Я заберу тебя через десять минут. У главного входа .

***

Я собираю вещи, выключаю компьютер и прощаюсь с Меллой. Меня тошнит от страха. На ногах будто тяжелые булыжники, и их вес увеличивается с каждым шагом к выходу.

Когда я выхожу из вращающейся двери, Роберта нигде не видно. Я делаю несколько шагов вправо и сажусь на невысокий парапет, чтобы тут же снова подскочить. Камни уже довольно холодные. Пока ожидаю, я рассматриваю людей, выходящих из здания, и думаю, имеет ли кто-нибудь из них такую же странную интимную жизнь, как у меня.

Навороченный черный «Ауди A8», совершенно новый и очень дорогой, подъезжает ко входу и останавливается. «Мажор, — думаю я, — считающий, что может парковаться, где пожелает». Я продолжаю наблюдать за людьми, выходящими из вращающейся двери, и съеживаюсь, когда слышу голос Роберта:

— Аллегра! Ты спишь? Как долго ты собираешься там стоять? — Роберт стоит у открытой водительской двери «Ауди» и машет мне.

— Давай, поторопись. Здесь не разрешено долго парковаться.

Я заторможенно двигаюсь, и на секунду мне кажется, что Марек этим автомобилем расплатился с Робертом за меня... «Чушь», — прерываю я ход своих мыслей. Как мог Марек за час успеть всучить эту машину Роберту... Кроме того, это было бы слишком дорого. Я открываю пассажирскую дверь и качаю головой. Конечно, машина недостаточно дорогая, чтобы заплатить за меня. Во-первых, я вообще не продаюсь, и, во-вторых, даже «Роллс Ройс» будет недостаточно дорогим, чтобы даже частично быть компенсацией.

— Привет, — говорю я, пристегиваюсь и смотрю на приборную панель.

— Привет, — отвечает Роберт и дает газу.

Автомобиль мурлычет, словно кошка. Я никогда не ездила в такой дорогой машине, и меня удивляет, как она по-другому ощущается и звучит.

— Что с твоей машиной? — спрашиваю я.

Этим утром Роберт на работу поехал на своей машине, высадив по пути меня здесь. Он ни словом не обмолвился о приобретении новой. И с его авто этим утром все было нормально.

— Стоит на стоянке перед офисом. Это служебная машина. Завтра утром у меня будет очень важная встреча: навороченный костюм, идеально подходящий галстук, портфель Армани. Встреча, на которую, по мнению Арне, нельзя ехать на «Гольфе». Поэтому он заставил меня взять «Ауди» и...

Роберт прерывается, потому что я громко выдыхаю, и бросает мне короткую улыбку, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.

— Аллегра, — говорит он, через пару минут останавливаясь на красном, и поворачивается ко мне, — ты серьезно думала, что меня можно... подкупить? Ты думаешь, что так мало для меня значишь, что я уступлю тебя против твоего желания Мареку за какую-то сраную «Ауди» или какую-либо сумму денег?

— Я не знала, что еще думать. Я... не знала, о чем вы говорили на кухне. Марек говорил так... уверенно, а я... прости, Роберт.

Он тянется к моей руке и сжимает ее.

— Все в порядке, Аллегра.

Когда светофор становится зеленым, он дает газу, а я на мгновение закрываю глаза. Облегчение наполняет меня, и я чувствую себя намного лучше, чем несколько минут назад.

— Марек сказал мне, что ты была капризной и наглой. Не извинилась, не упала на колени перед ним и не соизволила попросить наказания. Это правда, Аллегра?

— Да, это верно.

— Мне очень даже по душе, что при встрече ты проявляешь соответствующее уважение ко всем доминантным мужчинам. — Я опускаю взгляд и смотрю на мои руки, лежащие на коленях. О, Боже. Роберт же не ожидает, что я извинюсь перед Мареком? Я не смогу этого сделать. И не хочу. — И ты это знаешь, не так ли? — спрашивает он, не дождавшись моего ответа.

— Да, Роберт. Ты уже давал мне это понять несколько раз.

Я должна извиниться, но не могу заставить себя.

— Марек есть и остается исключением, подтверждающим правило. Я очень горжусь тобой, Аллегра.

— Спасибо, Роберт, — тихо отвечаю я и улыбаюсь.

— Почему ты не позвонила мне и не рассказала, что Марек был у тебя?

— Потому что он сказал, что у него назначена встреча с тобой, и он едет на нее прямо сейчас. Я думала, ты знал, что он приедет...

— Я не знал. Он морочил голову Джанин, пока она не записала его на прием. Затем она была очень небрежна, сообщив мне, что из Стройуправления придет «кто-то», кому срочно нужно «что-то» обсудить со мной. Большего я не знал. К сожалению, Джанин — настоящая растяпа в подобных вопросах... Это больше не допустимо... — вздыхает Роберт.

Я молчу, сочувствуя Джанин. После ненавистной Роберту встречи завтра утром, которая, конечно же, не поднимет ему настроение, она рискует нарваться на хорошую взбучку.

— И даже если бы я знал, что он придет ко мне, Аллегра, я не знал, что до этого он был у тебя, — продолжает Роберт.

— Извини, пожалуйста, — говорю я.

— Извинения приняты. Почему ты просто не выгнала его? — спрашивает он, сворачивая на нашу улицу.

— Я не хотела, чтобы он утроил сцену, тем более, чтобы он «раскрыл» меня, рассказывал ужасные вещи. Мне не хотелось бы стать центром офисных сплетен. Или, может, даже потерять работу из-за Марека.

— Хорошо, понятно.

— Что ты ему сказал?

— Он должен засунуть свои фантазии подальше и оставить тебя и меня в покое. Я не делюсь тобой, не одалживаю и не продаю тебя. Я сказал ему, что со мной ты очень послушна, уважительна и покорна. Что он должен подумать дважды, может быть, проблема в нем, а не в тебе.

Роберт паркует машину на заднем дворе дома, и мы выходим.

— Я думала, после разговора на кухне все прояснилось...

— Я тоже так думал. Тем более, что он последовал моему совету и нашел женщину из «хардкор-Сцены».

— ...которая слишком послушна для него, — говорю я и автоматически ищу ключ от входной двери в сумочке, хотя Роберт уже держит свой в руке.

— Это не наша проблема, — усмехается он и отпирает дверь, галантно пропуская меня вперед.

— Он не высокого мнения о тебе. Может быть, поэтому ему трудно следовать твоему совету.

— Это его проблема, да. Он так стар, что считает себя абсолютным гуру. Он даже не допускает, что другое мнение может быть правильным.

Когда дверь квартиры закрывается за нами, я поворачиваюсь к нему и бросаюсь в его объятия.

— Ты можешь доверять мне, Аллегра. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я не сделаю ничего, что навредит тебе.

— Я знаю, и мне стыдно, что я засомневалась в тебе даже на секунду.

— Это хорошо. Значит, ты сделала выводы. Тебе очень стыдно или совсем чуть-чуть?

— Очень. Настолько, что мне хочется забиться в угол и завыть.

— Хорошо. Очень хорошо, Аллегра.

Его голос нежный и успокаивающий, излучает заботу и дает мне уверенность, что все в порядке. Роберт целует меня и крепко обнимает, гладит мою спину и дает мне прочувствовать свое присутствие.

Глава 31

Через неделю я беру выходной. Если Марек в своем безумии вздумает опять заявиться ко мне в кабинет, меня там нет. Я все-таки опасаюсь, что он все равно придет, несмотря на отпор Роберта. Я остаюсь в ощущаемой безопасности квартиры Роберта — нет, нашей квартиры — и посвящаю себя горе глажки, как вдруг звонит телефон. Я выключаю утюг и беру телефон. Идентификатор звонящего показывает, что звонят с работы.

— Привет, — здороваюсь я, удивляясь, кто звонит мне с моего аппарата.

— Аллегра, — говорит Марек, — у нас сегодня встреча. Где ты?

— Дома. Где и должна быть. У нас нет никакой встречи. Я сказала «нет», Роберт сказал «нет».

— Роберт не сказал «нет», о чем ты думаешь?

Я слышу, как открывается дверь в квартиру, Роберт вешает куртку и снимает обувь.

— Конечно, сказал, Марек, не пытайся манипулировать мной.

— Аллегра?

Голос Роберта вызывает трепетание в области живота. Я рада, что он здесь. Поскольку сегодня у меня выходной, он тоже хотел как можно скорее отпроситься с работы. Он явно преуспел.

— О, Роберт вернулся домой?

— Да, он вернулся, — говорю я в трубку, а затем прикрываю ее рукой, — я в гостиной, Роберт.

— Не забудь встать на колени, когда он войдет.

Марек звучит радостно и, похоже, наслаждается ситуацией. Я уже ненавижу этого мудака! Как же сильно я его ненавижу!

— Что еще ты хочешь? Оставь меня наконец-то в покое! — огрызаюсь я, звуча грубо, нетерпеливо и совершенно не покорно. Роберт входит в гостиную при моих словах и удивленно приподнимает бровь. Он вообще еще никогда не слышал от меня подобного тона.

— Не ты, Роберт, — шепчу я, прикрывая трубку.

— Кто это? — спрашивает он, скрестив руки на груди. Почти два метра чистой угрозы. Он прищуривает глаза, когда смотрит на меня, и я прикусываю губу.

— Не хочешь ответить? Твой Господин и Хозяин спросил тебя кое-что... Никакого послушания... — шепчет Марек мне на ухо, и я раздраженно закатываю глаза.

— Марек, — отвечаю я и вижу, как лицо Роберта мрачнеет еще больше.

В два шага он оказывается рядом со мной, забирает у меня телефон, завершает звонок и спрашивает:

— Откуда он взял этот номер, Аллегра?

Роберт на взводе, я слышу это по его голосу, вижу по языку тела. Он зол на меня, потому что Марек звонил сюда.

— Эм-м-м, он... он...

В данную секунду я понятия не имею, откуда он взял номер. Откуда Марек взял этот чертов номер?

— Аллегра! Откуда. У. Марека. Номер?!

Каждое слово подчеркнуто, агрессивно и гневно. Беру себя в руки и с трудом сглатываю, благодаря Бога за то, что догадываюсь, где он мог взять номер.

— Он в моем кабинете, Роберт. Ему, вероятно, сообщила Мелла. Или из памяти телефона.

— Он ГДЕ? — спрашивает Роберт, и я понимаю, что ему с большим трудом удается контролировать себя.

— В моем кабинете.

— Он в твоем кабинете? Что, черт возьми, он делает в твоем кабинете?

— Он... он сказал на прошлой неделе, что сегодня снова придет. Вот почему я взяла сегодня отгул. Чтобы не быть там и...

— Он сказал это? На прошлой неделе? Он объявил это? Я правильно понимаю?

— Да.

— И когда ты собиралась сказать мне это, Аллегра?

— Я... эм-м-м...

Ну, честно говоря, я даже не вспоминала об этом до вчерашнего дня, и, вспомнив, спонтанно решила взять парочку отгулов. Однако это не тот ответ, который удовлетворит или успокоит Роберта, поэтому я могу его даже не озвучивать. Я облажалась. Определенно.

— Помнишь, как я говорил, что не хочу, чтобы ты разговаривала с Мареком?

— Да, я помню.

— На прошлой неделе ты не могла с этим ничего поделать, я понимаю и принимаю это, потому что он появился без предупреждения в вашем офисе. Сегодня ты говорила с ним снова. Что это значит, Аллегра?

— Я... я думала, что это Мелла с каким-то вопросом...

— Это была не Мелла, — перебивает он меня. — В тот момент, когда ты поняла, что это Марек, ты могла повесить трубку. Но ты не повесила, или я что-то неправильно понял?

— Да, я не сделала этого.

— Ты помнишь, что должна рассказывать мне, если к тебе клеятся другие мужчины? Что я хочу это знать?

— Да, Роберт.

Я чувствую себя маленькой и виноватой, уязвимой и ничтожной.

— Тебе не кажется, что тот факт, что Марек объявил о повторном визите, заслуживает упоминания? Свидание с другим мужчиной? Как ты думаешь, я одобрю это?

— Нет, Роберт. Я не хотела встречаться с Мареком. Вот почему я сегодня осталась дома. Чтобы не встречаться с ним.

— Да, я понял это. Я думаю, что это небольшой плюс для тебя. Но что ты хочешь делать дальше? Оставаться дома всегда? Если он сегодня появился в твоем офисе и не нашел тебя, он вернется завтра.

О, Боже. Только не это!

— Я... я не знаю... — тихо бормочу я. — Я надеялась, что он…

— Что он поймет посыл? Но он не поймет.

Роберт глубоко вздыхает и проводит руками по волосам. Я смотрю на свои ноги и прочищаю горло.

— Он... он сказал, что ты не сказал ясного «нет» на его предложение, Роберт.

— И ты тут же попалась на крючок, верно? Черт возьми, Аллегра!

— Прости, Роберт. Это... не повторится.

— Повторится. Потому что тебе еще предстоит выучить этот урок. Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, Аллегра. Это меня бесит.

Я молчу, потому что не могу ничего ответить на это.

— Почему ты мне не доверяешь? Я волнуюсь за тебя, забочусь о тебе, и я не делаю абсолютно ничего, что было бы для тебя плохо. Я когда-нибудь обманывал твое доверие?

Я качаю головой, нервно разминая пальцы и удивляясь, как это могло случиться, что пятнадцать минут назад я спокойно гладила футболки, и вдруг, за одну секунду, все катится в тартары.

— Поговори со мной, Аллегра.

— Нет, ты никогда не обманывал мое доверие, Роберт.

— Хорошо. Очень хорошо! Еще раз для особо одаренных, ладно? Я сказал четкое и ясное «нет» Мареку на все, что он предложил, и я даже не могу представить ни единого сценария, который мог бы предложить Марек, на что я бы сказал «да». Это ясно раз и навсегда, Аллегра?

— Да, Роберт.

— Хорошо. Как ты будешь вести себя в будущем, если с тобой заговорит другой мужчина, особенно если дело касается свиданий или секса?

— Я расскажу тебе, что случилось. Все. Каждую деталь.

— Если Марек позвонит сюда?

— Тогда я сразу же положу трубку, Роберт.

Он кивает и задумчиво смотрит на меня. Жалкое виноватое ничтожество, почти на грани рыданий. В Роберте есть что-то, что делает меня маленькой и слабой, что на корню отрубает любую способность на сопротивление. Я люблю это. «Я люблю его», — понимаю я с пугающей ясностью. Люблю этого мужчину всем сердцем. И понимаю это именно в тот момент, когда он злится на меня. Со мной действительно не совсем все в порядке. Почему я не рассказала? Почему я его разочаровываю? Я что, совсем дура?

— Я придумаю что-нибудь с твоей работой. От наказания я на этот раз воздержусь. Но я не буду повторять третий раз. Если я тебя подловлю, можешь рассчитывать на суровое наказание.

Я киваю и сползаю с дивана, становлюсь на четвереньки и ползу к Роберту. Он молча наблюдает за мной и кладет руку мне на голову, когда я усаживаюсь перед ним на голени и прижимаю лоб к его бедру.

— Мне бесконечно жаль, Роберт. Я не подумала и действовала неуместно. Я думала, что смогу легко избавиться от Марека, это было неправильно. Я не понимала, что перехожу установленную границу. Пожалуйста, прости меня.

Это больше не игра, теперь я это понимаю. Это настоятельный, непреодолимый позыв извиниться за мое поведение, попросить прощения. Я подавляю побуждение попросить наказания. Роберт уже сказал, что его не будет.

— Встань, Аллегра. Я прощаю. В следующие несколько дней и недель тебе еще предстоит выучить тот или иной урок. Ты должна будешь глубже усвоить некоторые вещи.

— Да, Роберт. Спасибо.

Я встаю и смотрю в пол, а затем чувствую, как он притягивает меня к себе. Прислоняю голову к плечу, вдыхаю его запах и затем отдаюсь его жарким поцелуям.

— Пожалуйста. Не за что.

***

На следующее утро, когда я прихожу на работу, Марек, и правда, уже стоит перед дверью моего кабинета. Я, безмерно благодарная, что Мелла всегда приходит на час позже меня, молча прохожу мимо него, игнорируя то, что он говорит. Внешне абсолютно спокойная, я сажусь за стол и нажимаю клавишу быстрого набора «Роберт мобильный».

— Марек здесь, Роберт. Я не разговариваю с ним, но он не уходит. Он стоит в ожидании ответа. Могу я ответить ему? — говорю я, когда Роберт отвечает на звонок. Марек молча наблюдает за мной.

— Дай ему телефон и выйди. Подожди в туалете, пока я не перезвоню тебе на мобильный, — отвечает Роберт, и я снова встаю, беру сумочку, толкаю трубку Мареку в руку и покидаю свой кабинет. Я даже додумываюсь не идти в наш туалет, а спускаюсь этажом ниже.

Роберт разговаривает с Мареком. Каждый чертов рабочий день. Уже две недели. Марек появляется перед дверью моего кабинета, я звоню Роберту, Роберт отсылает его. Если у Роберта есть время, он поднимается со мной наверх, и Марек сваливает без особых разговоров.

— Вернись ко мне, и ты обретешь покой, — говорит он. — Я буду ждать тебя в моей квартире в субботу, в 13:00.

— Она не придет. Ни в эту субботу, ни в следующую. Уходи, Марек, — говорит Роберт в один из таких случаев, и все же Марек возвращается каждое утро.

Поскольку Мареку тоже нужно на работу, утреннее интермеццо длится недолго, но Роберт запретил мне пересиживать это в кабинете. Я звоню ему и покидаю свой кабинет в направлении туалета. Всегда, когда Роберт перезванивает мне, Марека уже нет, и я, наконец, могу начать работать. «Как будто мне больше нечего делать», — думаю каждое утро, когда, как дура, торчу в одной из дамских комнат, ожидая, когда Роберт скажет, что горизонт чист.

Уже спустя всего несколько дней он так раздражен Мареком, что постоянно ломает голову над решением проблемы.

— Он не сдастся, — говорит Роберт однажды ночью в постели, — и он действительно начинает дико бесить меня.

— Он изматывает нас. Это его тактика.

— Угу. Но у меня есть идея. Я думаю, что она великолепна.

— Какая?

— Пока рано говорить об этом. Позволь мне сначала уточнить несколько деталей.

***

Несколько дней спустя, когда абсолютно ничего не изменилось — Марек гнет свою линию третью неделю — Роберт однажды утром просто проезжает мимо моей фирмы.

— Роберт, ты должен меня высадить, — говорю я, указывая пальцем на небоскреб, где находится мой офис.

— Мы едем в другое место, — усмехается он и кладет руку мне на бедро.

Через несколько минут он паркует машину перед офисом «Фишер и Грау».

— Выходи, моя красавица. Мы на месте, — говорит он, пока я, хмурясь, смотрю на него.

После того как я выхожу, Роберт берет меня за руку и тянет к входной двери. Внутри он идет прямо к себе в кабинет, садится за компьютер и указывает на кресло для посетителей.

— Садись. Это займет еще несколько минут. Мы слишком рано.

Я слышу, как открывается входная дверь и раздается несколько женских голосов. Офисные дамы и администраторы прибыли.

— Я сварю кофе, — говорит одна из девушек, а другая спрашивает:

— Кто-нибудь уже пришел, или уборщица опять не заперла после того, как закончила?

— Я уже здесь! Доброе утро, дамы! — сообщает Роберт через приоткрытую дверь и получает «Ага!» в ответ.

— Доброе утро, Роберт! — кричит кто-то, и три или четыре других голоса присоединяются к нему.

Снова хлопает входная дверь, и я слышу, как девушки приветствуют Арне.

— Ты очень послушная, — голос Роберта отрывает меня от подслушивания. — Ты не сказала еще ни слова, даже не спросила, почему ты здесь. Ты просто приняла это, как должное.

Его голос мягкий, нежный, а взгляд преисполнен любви.

— Уроки усвоены, верно? — спрашивает он, и я киваю. Да, они усвоены. Я чувствую, что Роберт все более и более прочно обосновывается в моей душе, что иногда я абсолютно автоматически реагирую на его голос, и мне все легче отпустить себя, принять то, что он дает мне. Именно из-за того, что Марек беспокоит меня так сильно, последние несколько дней Роберт очень усердно уделял мне время, пытаясь укрепить доверие между нами, чтобы поставить его на устойчивую основу. Ему это удалось. Я слепо доверяю ему. Он добился того, чего хотел. Любые сомнения в нем пресечены на корню, и я принадлежу ему. Как я всегда хотела. Так, как он этого хотел. Его воля — это мое Царство Небесное. В этот момент я признаюсь себе, что, в сущности, не была вне «зоны» в течение уже нескольких дней. И, несмотря на все давление, которое Марек оказывает на меня, я никогда не чувствовала себя лучше. Роберт расширил «зону». Это было предсказуемо. Так получилось по, своего рода, молчаливому соглашению.

— Ты мне доверяешь?

— Да, Роберт.

— Ты веришь, что я хочу только лучшего для тебя и желаю, чтобы ты была счастлива?

Через дверь проникает громкий смех девушек и распространяется запах кофе.

— Да, я верю.

— Хорошо. Рад слышать.

Улыбаясь, он подходит ко мне, огибая стол, и целует меня. Когда отрывается от моих губ, стучат в дверь, и Роберт выпрямляется и говорит:

— Да, пожалуйста?

— Я готов, Роберт. Начнем?

— Охотно. Пойдем, Аллегра.

***

Я встаю и следую за Робертом по коридору в кабинет Арне.

— Доброе утро, Аллегра, — говорит Арне, обнимая и целуя меня в обе щеки, — садись. Хорошо, что ты здесь.

Я присаживаюсь и слышу, как Роберт покидает кабинет и закрывает за собой дверь. Что, черт возьми, здесь происходит?

Арне удобно откидывается на спинку кресла и закидывает ногу на ногу.

— Как у тебя дела?

— Хорошо, спасибо, — отвечаю я, глядя на совершенно расслабленного мужчину, чей день рождения обосрал мне Марек. Арне всегда очень дружелюбен, терпелив и открыт. Он мне нравится. Большую часть времени он позволяет Роберту быть самим собой и всегда остается на его стороне. «Босс мечты», — думаю я. Когда я думаю о своем шефе...

— Я хочу сделать тебе предложение, Аллегра, — начинает Арне, улыбаясь мне.

— Ах, да? — спрашиваю я и выгляжу, наверное, не очень умной. Еще больше мужчин, делающих мне непрошенные предложения, мне уж точно сейчас ни к чему.

Глава 32

Арне улыбается и наклоняется вперед, чтобы взять бумаги со своего стола.

— Следующее: Джанин покинет нас через две недели, Хелена беременна и, кроме того, собирается переезжать, поэтому она не вернется. Таким образом, у меня есть две вакансии, и я хотел бы немного оптимизировать процессы, внести немного больше структуры в этот полуанархический бардак.

Арне усмехается, но я знаю, что на самом деле он действительно любит этот «бардак».

— Хорошо... — говорю я, выжидающе глядя на него.

— Я хотел бы предложить тебе вновь образовавшееся место в качестве офис-менеджера, в дополнение к этому я хотел бы, чтобы ты была ассистентом руководителя, то бишь моей доброй феей.

Ого, я думаю, что это... даже не знаю, что это такое. Невероятно. Идея Роберта — однозначно. Он хочет, чтобы я работала здесь, у него, с ним. Тогда мы виделись бы почти круглосуточно. Это сильно. Мне приходит в голову, что Хендрик, другой партнер, не имеет ни малейшего интереса к кадровым вопросам, и Арне принимает все решения самостоятельно. А Роберт и Арне, как известно, являются большими друзьями.

— Ты не будешь иметь почти ничего общего с Робертом, который обычно выполняет свою работу в одиночку и, в отличие от других коллег, даже свой кофе варит самостоятельно. Тебе придется работать со мной, а также в твои обязанности будут в основном входить: общее делопроизводство, работа с дебиторами, заведование и управление кадрами, и тому подобное. Мы значительно выросли за последние несколько лет, и в управление кадрами, в частности, царит настоящий хаос. Мы должны реорганизоваться — и я хотел бы получить твою помощь в этом. Я уже сформулировал описание твоих должностных обязанностей.

Он протягивает мне несколько листов над столом, и я беру их, внимательно читаю и думаю, что эта работа как будто специально для меня создана. Это был Роберт? Может ли это быть совпадением?

— Звучит хорошо… — бормочу я, и Арне улыбается, берет лист бумаги и что-то пишет на нем и затем протягивает через стол. Я читаю и поднимаю брови. Это на целых триста пятьдесят евро, без вычета налогов, в месяц больше, чем я зарабатываю сейчас.

— Сорок часов в неделю? — спрашиваю я, и Арне кивает.

— Это была идея Роберта?

— Да и нет. Уже несколько месяцев я вынашиваю мысль, что должен что-то изменить, чтобы в будущем все шло гладко. Но я всегда отодвигал это, потому что у меня не было времени для интервью с кандидатами, времени, чтобы прочитать сотню резюме, да и нашим барышням есть чем заняться вместо того, чтобы набирать текст отказов и отправлять всю байду обратно. — Арне глубоко вздыхает и продолжает: — На прошлой неделе во время обеденного перерыва я пожаловался Роберту. Я хотел спихнуть эту головную боль на него, особенно собеседования. На мой взгляд, Роберт великолепно разбирается в людях, и я подумал, что просто делегирую это ему, а он уже выберет двух женщин, способных выполнять свою работу с такой отдачей и хорошим настроением, как я предпочитаю.

Я улыбаюсь при этой мысли и задаюсь вопросом, явился ли бы Роберт на собеседования в джинсах и футболке. Это, вероятнее всего, выбило бы кандидаток из зоны комфорта — именно то, что непременно понравилось бы ему.

— Роберт выслушал это и сказал мне спросить у тебя, прежде чем начать искать кого-то еще. Ты — абсолютно квалифицирована и именно то, что нам нужно.

— Ничего себе, — отвечаю я, — это неожиданно. Чувствую себя польщенной.

— Я знаю Роберта очень давно, еще с его первого семестра. Я видел, как многие женщины приходят и уходят, Аллегра, но с тобой он залип. Он очень серьезно относится к тебе. И если ты так же серьезно относишься к Роберту и не собираешься бросать его на следующей неделе, я был бы рад видеть тебя здесь каждое утро, начиная с 1 января.

— Я очень серьезно отношусь к Роберту, — говорю я, сглатывая.

Это предложение заманчиво. А то, что Арне сказал о Роберте...

— Тебе нужно время на раздумья? — спрашивает Арне и я нахмуриваюсь. Нужно ли мне время, чтобы подумать? На самом деле, нет. В голову приходят слова Роберта: «Я должна доверять ему. Он желает лучшего для меня. Он хочет, чтобы я была счастлива». Я быстро прокручиваю преимущества и недостатки в голове. Преимущества значительно перевешивают. Это шаг вверх по карьерной лестнице – и этот шаг давно назрел.

— Нет, я не нуждаюсь в этом. Я буду у вас с 1 января.

— Боже, Аллегра, камень падает с моего сердца! Я так рад. Иди сюда, позволь мне обнять тебя! — Арне вскакивает и обходит стол. — Это большое облегчение и абсолютная находка для нашей команды. Добро пожаловать!

Он сжимает меня в объятьях и целует в обе щеки. Я улыбаюсь и тоже радуюсь. Я чувствую себя даже лучше, чем еще полчаса назад. Арне подходит к двери и распахивает ее.

— Роберт! Ты можешь забрать свою начальницу, — кричит он, и я слышу, как смеются дамы на ресепшене.

Дверь в кабинет Роберта открывается, и он подходит ко мне, держа в руке лист бумаги.

— Она сказала «да»? —спрашивает он Арне, и тот кивает.

— Фантастика! — улыбается Роберт и целует меня. — Добро пожаловать.

— Спасибо, — говорю я, прижимаясь к нему.

— В любое время, дорогая. Мне нужна подпись здесь, пожалуйста, — говорит он, держа лист передо мной.

— Что это? — спрашиваю я, пытаясь прочитать написанное.

— Я напечатал заявление об увольнении для тебя. Я — выдающийся, дальновидный, вдумчивый помощник исполнительного помощника, — усмехается он, размахивая листком.

Арне смеется и удаляется в свой кабинет. Роберт ведет меня к себе, и я сажусь, читаю написанное им письмо.

— Ух ты, — говорю я, дочитав и опустив заявление, — твой план сработал, а?

— Сработал. Тебе просто осталось подписать.

Роберт протягивает мне ручку, и я подписываю свое заявление об увольнении.

— Аллегра, я хочу, чтобы ты знала, что ни я, ни Арне не рассердились бы, если бы ты отказалась. Когда-то ты рассказывала, что больше не очень счастлива на работе. Из-за рутинности, ты помнишь? — Я киваю, и Роберт продолжает: — Когда Арне рассказал мне о своей проблеме, я сразу подумал о тебе, это именно то, что ты хочешь делать. Арне с самого начала загорелся этой идеей, которая фактически более или менее спонтанно выскользнула у меня. После подробного обсуждения этой мысли с Арне я хотел, чтобы ты прислушалась к своей интуиции, когда он сделает тебе предложение, я хотел, чтобы ты могла среагировать спонтанно и без предвзятости. Вот почему я ничего не рассказал. Ты злишься на это?

— Нет.

Я качаю головой и улыбаюсь ему. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится эта идея.

— Это ничего не меняет между нами, Аллегра. Работа остается работой. Мы оба будем вести себя абсолютно профессионально, общаясь друг с другом. Что не будет слишком часто. Я не буду лапать тебя между ног и делать фривольных замечаний, и я знаю, что ты будешь просто собой. Вежливой, учтивой и, надеюсь, в хорошем настроении и счастливой. Наши отношения Дом/саб начинаются не раньше, чем мы закрываем двери машины после окончания рабочего дня, и заканчиваются не позднее нашего прихода сюда утром. Хорошо?

— Да, конечно. Я рада, что ты видишь это таким образом. Иначе я бы и не хотела.

—Я знаю. Но...

— Есть «но»? Уххх, это звучит опасно... — улыбаюсь я, беря его руку через стол и сжимая ее.

— Да, есть. Тот факт, что здесь мы официально считаемся «нормальной парой», не означает, что ты можешь беззастенчиво садится мне на шею. Уважительное отношение — этот постулат непоколебим, как дома, так и здесь. Не то, чтобы я поверил, что ты забудешь об уважении — это не в твоей природе — но я лучше упомяну об этом еще раз. К тому же здесь я для тебя, как и везде, «Роберт». Не «Робби», не «милый», не «сокровище». Роберт. Без исключений. Понятно?

— Да, конечно. Могу я тебя кое о чем попросить?

— Конечно. Выкладывай.

—Я прошу тебя также обращаться ко мне моим полным именем. В рабочее время.

— Чтобы не вызывать зависть и проблемы среди коллег, верно?

— Не обязательно, но все может быть.

— Хорошо. Простишь ли ты мне парочку оговорок по началу? — усмехается он, и я киваю, улыбаясь. — Прекрасно. Теперь я отвезу тебя на работу, ты подашь заявление, завтра подпишешь необходимые документы, освободишь свой стол и будешь, с учетом оставшегося отпуска и сверхурочных, свободна до 2 января. Завидно... А так, как уже поздно, на сегодня мы избавлены от присутствия Марека. Остался только один день нашего вынужденного общения.

Марек... о, боже! Теперь Марек — прошлое. Здесь, в «Фишер и Грау», где работает Роберт, его не будет. Ни утром, ни днем, ни в любое другое время. Кроме того, Роберт прав: я закончила. У меня еще есть сто двадцать сверхурочных часов, две недели планового отпуска в декабре и еще несколько дней остаточного отпуска — этого достаточно, чтобы уже не выходить на работу с этого момента. Я встаю со стула и не могу поверить в то, что со мной сейчас происходит.

— С тобой все в порядке, моя красавица? — спрашивает он и смотрит на меня с такой любовью, что мне аж больно.

— Да, — говорю я, разглядывая его через стол. Сегодня у него на лице трехдневная щетина, он одет в серую толстовку и неизбежные джинсы. Я вижу, как он счастлив. Потому что я важна для него, потому что ему нравится быть рядом со мной, потому что он убежден, что я буду счастлива здесь.

— Ты любишь меня, — тихо говорю я, ловя его взгляд.

Он улыбается, и морщинки в уголках глаз углубляются.

— Да. Люблю.

***

Увольнение, расторжение контракта и подписание нового трудового договора проходят гладко и быстро. В пятницу я освобождаю свой стол и прощаюсь с коллегами. В субботу утром я везу маму, которая проводит декабрь в Ла Гомере, как каждый год, в аэропорт. По дороге я рассказываю о своей новой работе. С одной стороны, она рада, что я поднялась по карьерной лестнице, с другой, у нее есть сомнения, что мы с Робертом не очень хорошо сработаемся.

— Либо, — говорит она, — ...вы потеряете интерес друг другу, потому что круглосуточно будете тереться друг о друга, либо он будет слишком сильно контролировать тебя, слишком сильно на тебя давить.

— Ни то, ни другое, — заверяю я ее. — Я не буду постоянно видеть Роберта в офисе. Мы оба будем работать в разных кабинетах. Я буду видеть нашего босса гораздо чаще и дольше, чем Роберта.

— Хотела бы я, чтобы ты оказалась права, дорогая. Ты счастлива?

— Да, мама, я очень счастлива. Счастливее, чем когда-либо.

— Хорошо. Ты знаешь, где меня найти, если понадоблюсь. Звони, если что-нибудь случится. Я смогу вернуться в любое время.

— Я знаю, мама. Но все хорошо. Ты можешь наслаждаться отпуском. Но не кури так много травку, не пей так много и никаких похождений по мужикам, ладно?

Мама громко смеется и качает головой.

— Невероятно, я здесь мама...

После прощания я возвращаюсь в город и встречаюсь с Мелиндой, которая также разделяет заботы моей матери, когда я рассказываю ей о новой работе.

Тем не менее, Мелинда счастлива за меня и рассказывает о своем новом любовном кандидате, с которым у нее вечером назначено свидание. Когда я наконец-то открываю дверь в нашу квартиру, уже далеко за полдень.

— Привет, — говорит Роберт, выходя в коридор, — приятно, что ты заглянула снова. Где ты была так долго?

Роберт звучит недовольно, и мне интересно, что случилось.

— Я отвезла маму в аэропорт, а затем встретилась с Мелиндой в городе. Я же тебе говорила об этом, верно?

Я уверена, что сообщила Роберту о своих планах, когда покидала квартиру.

— Я пытался связаться с тобой. Почему ты не отвечаешь на свой мобильный, Аллегра?

— Он не звонил... — бормочу я и достаю телефон из сумочки. «Три пропущенных звонка» показывает мне дисплей, и я тихо ругаюсь.

— Ну и?

— Прости, Роберт, я не слышала. Я вчера поставила на беззвучный и затем забыла снова переключить.

Он втягивает воздух через нос и говорит:

— Аллегра, я волнуюсь, если не могу связаться с тобой. Тем более, что Марек так непредсказуем. Плюс погода...

Роберт кивает головой в сторону двери. Два часа назад выпал первый снег. Необычно много и быстро, почти маленький снежный штурм.

Я опускаю глаза.

— Извини. Я действительно забыла, это было непреднамеренно.

— Ты не замерзла? — спрашивает он, глядя на мой тонкий свитер.

— Немного, — отвечаю я, — в кафе было довольно прохладно.

— Пойди, прими душ. Через полчаса ты лежишь голая в постели, Аллегра.

Он открывает дверь в спальню и включает обогреватель. Я улыбаюсь и чувствую предвкушающее покалывание в пальцах ног. Он открывает верхний ящик комода и рассматривает его содержимое. Он мысленно продумывает сценарий, составляет план, думает о том, что хочет со мной сделать, какие игрушки будет использовать. Мне нравится наблюдать за ним, и мне любопытно, что же он задумал. Он поднимает глаза и его взгляд встречается с моим. Вздрагиваю, я не должна стоять здесь, у меня есть, что делать.

— Аллегра, — дружелюбно напоминает мне Роберт, — время пошло.

— Меня уже нет, — отвечаю я и снимаю обувь.

***

Сорок минут спустя, я лежу на кровати, связанная, но мне удобно. Хотя это и не сильная и сковывающая движения фиксация, все же я относительно свободно доступна. Роберт завязывает мне глаза и позволяет темноте и вынужденной неподвижности влиять на меня. Я лежу на боку и через несколько секунд чувствую его руку на себе. Он гладит меня, очень нежно. «Это чистая роскошь», — думаю я, дыша глубоко и расслабленно. Его руки становятся все более требовательными, мое дыхание углубляется, и я чувствую, что становлюсь мокрой. Я немного трепыхаюсь в оковах, возбуждение вызывает некое беспокойство, мое тело ищет разрядки, которая еще не скоро будет мне дана. Когда он вводит в меня большой фаллоимитатор, я снова становлюсь спокойнее. Роберт смеется и шепчет мне на ухо, что он думает об этом. Его слова только распаляют меня, и я стону.

— Проклятье, — тихо шепчет Роберт, когда звонит его мобильный. Ему не нравится, когда его отвлекают, но он не может просто игнорировать звонящий телефон. Он всегда в режиме ожидания, если Анна или его сестра в Гонконге позвонят или он им понадобится.

— Оставайся на месте, — бормочет он, как будто я могу куда-то сдвинуться, — я сейчас вернусь.

Роберт уходит, и звон прекращается. Я слышу его голос, тихо, затем приближающийся. Матрас прогибается, когда он садится на кровать рядом со мной, и я чувствую, что он освобождает мои руки от веревок. Это может означать только одно: разговор важен и займет больше времени.

— Устраивайся поудобней, — шепчет он мне на ухо, а затем снова поворачивается к телефону. Я тихо вздыхаю, откидываюсь на спину и засовываю подушку под голову. Я все еще слепа, мои лодыжки связаны, и фаллоимитатор все еще во мне. Ощущение, так обожаемое мной. Свободная рука Роберта покоится на моем животе, начинает ласкать меня. Он рисует кончиками пальцев узоры на моей коже, слушая, кажется, бесконечный монолог своего собеседника.

— Конечно, это нехорошо, если подобное происходит, но иногда это просто случается. Сейчас ты просто должен сделать лучшее из этого. Дай ей поспать, а когда она выспится, дай ей что-нибудь поесть, дай ей попить, и поговорите об этом.

Роберт снова слушает, и его рука скользит к моей груди. Его большой палец проводит попеременно по моим соскам, и я тянусь навстречу этим прикосновениям.

— Очень важно, чтобы ты отчетливо дал ей понять, как она ценна. Как сильно ты ценишь ее. Тебе должно даться это легко, Фрэнк. Ты же знаешь, что хочешь услышать, когда ты снизу, верно?

Роберт снова молчит и слушает. Он вздыхает и снимает с меня повязку, наклоняется ко мне и нежно целует в губы, все еще удерживая телефон у уха. «Роберт терпелив. И хороший друг», — думаю я. Любой другой ушел бы от разговора. Я полагаю, что это Фрэнк с его проблемами. Похоже, у Сары срыв. Я сочувствую ей, срыв ужасен, но это – «профессиональный» риск. Так сказать. При таком образе жизни как наш.

***

Рука Роберта путешествует по моему телу, и я смотрю на него, наблюдая, как он внимательно слушает. Когда он проводит пальцем по моему клитору, а затем извлекает фаллоимитатор, я на две секунды прикрываю глаза и подавляю стоны. Фрэнку не обязательно знать, что я лежу рядом и слушаю.

Роберт смотрит мне в глаза, берет мою руку и переплетает наши пальцы.

— Скажи ей, как она красива, как сильно ты любишь смотреть на ее тело, как много для тебя значит иметь право прикоснуться к ней. Дай ей понять, что ценишь ее ум так же сильно, как ее тело, что тебе нравится говорить с ней, ее юмор, ее голос. Скажи ей, как она прекрасна, когда смеется, и что ты всегда радуешься, когда даешь ей повод сиять.

Фрэнк что-то говорит, а Роберт просто смотрит на меня. Как будто в мире есть только мы одни.

— Она должна знать, что ты всегда уважаешь ее, что ты считаешь ее самым замечательным человеком в мире... Я всего лишь наполовину человек без тебя, — произносит он, глядя мне прямо в глаза.

Я улыбаюсь и сжимаю его руку.

— Я люблю тебя, — произносит он одними губами и поднимает мою руку, чтобы поцеловать ее. — Расскажи ей, что тебя очаровывает в ней. Гордость, с которой она живет своей страстью и которая никогда не будет сломлена. Ее нестандартный образ мыслей, который так отличается от твоего. Тот факт, что она все еще может краснеть, несмотря на весь ее опыт.

Роберт снова слушает и говорит:

— Тогда сделай это сейчас. Дай ей что-нибудь поесть и обсуди, что пошло не так. Поддержи ее. Она нуждается в этом.

Он заканчивает разговор и встает. Левой рукой он убирает телефон, правой — расстегивает штаны. Через несколько секунд он обнажен, освобождает мои лодыжки, раздвигает мои ноги и ложится на меня.

— Когда я обнаружил тебя в баре и наблюдал за тобой, я просто хотел узнать, скрывается ли за этим красивым фасадом ум. Я хотел трахнуть твой разум и использовать твое тело. Я хотел поиграть с тобой. Но потом ты перевернула все, ты играла со мной, провоцировала меня. И при этом была настолько невероятно сексуальна, что я был удивлен, что ни Фрэнк, ни я не спустили прямо в трусы.

Роберт продолжает пристально смотреть мне в глаза, пока тихо говорит. Кончик его члена поглаживает мои половые губы, и я автоматически открываюсь.

— Когда Фрэнк коснулся тебя в первый раз, я хотел тебя. Каждый раз, когда он прикасался к тебе, я думал: «Прекрати, эта женщина принадлежит мне...»

Губы Роберта прикасаются к моим, и он целует меня, сначала нежно, затем все более страстно.

— С каждым новым свиданием я все больше тонул в тебе. Потому что ты задумываешься, потому что всегда честна с собой и критически относишься к себе, — продолжает он, прерывая поцелуй. Я чувствую нежное давление, когда он входит в меня, и тихо стону, закрывая глаза.

— Смотри на меня, Аллегра.

Я снова открываю глаза и цепляюсь за него, втягивая его глубже в себя. Он двигается медленно, не прерывая зрительный контакт ни на секунду, и я наслаждаюсь этим неожиданно нежным трахом. Это, конечно, не то, что он планировал, не тот секс, который мы предпочитаем, и все же мне кажется, что это прекрасно. Это соответствует всем тем нежным словам, которые он сказал. На этот раз я воспринимаю секс как священнодействие.

Глава 33

Я очень довольна первыми двумя январскими рабочими неделями. Если даже кто-либо из коллег и злится, потому что кто-то со стороны — да еще и благодаря личным отношениям с одним из сотрудников — получил работу, то не показывает этого вообще. Я использовала первую неделю, чтобы вникнуть в специфику и разработать план работы, и теперь, на второй неделе, действую по пунктам этого плана. У меня был один или два разговора о будущем структурировании с Арне, и он дал мне полную свободу действий. Он позволил мне самой решать, как организовать этот курятник, как превратить административную работу во что-то эффективное. Главное, чтобы это работало. И самое главное: лучше, чем раньше.

Мы больше не видели Марека. Он иногда пытается дозвониться до меня, но я всегда сбрасываю. Если на звонок отвечает Роберт, Марек кладет трубку. Мелла написала мне, что «старый хрыч» пришел в ужас, когда она сказала ему, что я здесь больше не работаю. Теперь я для Марека больше недоступна, но это пока. Потому что он до сих пор так и не разузнал, где Роберт живет, и понятия не имеет, где я сейчас работаю.

Мои мысли возвращаются к настоящему, когда открывается входная дверь. Я сижу одна на приеме в течение часа, пока Ханна не вернется с обеда. Поднимаю глаза и вижу, как ко мне направляется хорошенькая блондинка в шикарном костюме. Думаю, что ей максимум двадцать пять, и она выглядит чертовски хорошо, я улыбаюсь ей.

— Чем я могу вам помочь? — спрашиваю я, когда она подходит ко мне. На стойку ложится идеально ухоженная рука с сливово-лиловыми ногтями, и девушка переносит вес на одну ногу.

— Привет, — отвечает она, сияя улыбкой, — Меня зовут Инга Вайзер. У меня назначена встреча с господином Каспари.

Значит, кандидат на работу. Арне все-таки решил заняться делом и после моего «собеседования» начал активно искать кандидатуру на вторую вакансию. «Замена для незаменимой Ханны», — сказал он, выглядя очень грустным. Арне действительно свалил по крайней мере часть собеседований на Роберта, который, хотя и проявляет нулевой энтузиазм, но почти без жалоб покоряется судьбе. Я смотрю в расписание. Верно. У нее назначена встреча с Робертом, и она вовремя. Я поднимаю трубку, чтобы позвонить ему, но потом вижу, что он разговаривает.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — говорю я и указываю на кресла в маленькой зоне ожидания.

— Спасибо, — лучезарно улыбается она и садится.

Звонит телефон, и я принимаю звонок, краем глаза вижу, как она заинтересованно осматривается. Когда я заканчиваю разговор, линия Роберта снова свободна, и я звоню ему.

— Да?

— Госпожа Вайзер здесь. Встреча в одиннадцать тридцать.

— Спасибо, я сейчас подойду.

Через несколько секунд я слышу приближающиеся шаги Роберта. Он улыбается кандидатке и затем проходит мимо меня, огибая стойку, в маленькую комнату, где стоит ксерокс. Я слышу, как он открывает крышку, хватаю план, который он забыл на копировальном аппарате полчаса назад, и говорю:

— Он у меня, Роберт.

— О, спасибо, — он подходит ко мне и берет листок из моей руки и спрашивает, глядя на настенные часы, — почта уже была?

— Нет. До сих пор нет. Понятия не имею, что там происходит.

— Дашь мне знать, если будет что-то для меня?

— Ясное дело.

«Абсолютно профессионален», — думаю я. Те, кто не знает, вероятно, никогда бы не догадались, что мы пара. Роберт улыбается, разворачивается и идет в комнату ожидания. Вопрос с дресс-кодом отпадает сам собой. На самом деле это было более чем ясно: Роберт, как обычно, одет в джинсы, футболку и голубую толстовку (его уступка зиме).

— Госпожа Вайзер? — говорит он, и она встает, немного неуверенно улыбаясь ему. «Эффект Роберта», — думаю я и прикусываю улыбку.

— Роберт Каспари, я рад с вами познакомиться. Спасибо, что пришли. Пожалуйста, сюда.

Настоящий джентльмен, носитель костюма без костюма. Я откидываюсь назад, гордясь тем, что это мой мужчина. Мой. И только мой. Я подцепила умного, вежливого и заботливого парня, который дает мне именно то, что мне нужно. «Я чертовски гениальна», — думаю я, ухмыляясь…

***

Спустя хороших полчаса Роберт приводит кандидатку снова ко мне. Я вручаю ему входящую почту и принимаю его благодарность с улыбкой.

— Вы все здесь на «ты»? — спрашивает меня девушка и прислоняется к стойке, едва Роберт попрощался с ней и повернул за угол.

— Да, — отвечаю я, — у нас здесь довольно семейная атмосфера.

— Это здорово. Мне очень нравится.

Я улыбаюсь не только из вежливости, но и потому, что мне это тоже нравится. Наверное, даже больше, чем ей.

Она прощается, и я иду за кофе. Когда возвращаюсь, Роберт сидит в моем кресле и листает органайзер.

— Могу тебе чем-то помочь? — спрашиваю я, ставя чашку.

— Нет, все в порядке. Я просто хотел посмотреть, будет ли Арне отсутствовать завтра все утро, — отвечает он, указывая на страницу.

Дверь снова открывается, и на этот раз в приемную входит рыжеволосая барышня, лет тридцати. Она целеустремленно направляется ко мне, кратко улыбается и говорит:

— Кэролайн Камп. У меня назначена встреча с господином Каспари.

— Приветствую, — говорит Роберт, освобождая мое кресло, — Роберт Каспари. Рад знакомству. Пожалуйста, следуйте за мной...

Госпожа Камп также приходит в крайнее замешательство от вольного наряда мужчины, который будет вести собеседование. В конце концов, «Фишер-Грау» — это крупная архитектурная фирма с отличной репутацией. Как и все остальные кандидатки, госпожа Камп ожидала увидеть пожилого мужчину в Армани, а не небрежно одетого парня ее возраста. Я прячу улыбку за кофейной чашкой, провожая их взглядом.

Через несколько минут в дверь вваливается Ханна с шестимесячным животом наперевес, я уступаю ей ее рабочее место и захожу в отделенный перегородкой уголок, где находится мой новый стол. Я слышу, как Ханна разговаривает со следующей кандидаткой и просит ту присесть. Вскоре после этого Роберт прощается с рыжеволосой и сопровождает следующую в свой кабинет. «Самый настоящий марафон, — думаю я, — бедняга». При этом у него достаточно и других дел. С другой стороны, должностная вакансия Ханны должна быть занята, и в какой-то момент, хочешь, не хочешь, но нужно начинать проводить собеседования. Я углубляюсь в свою работу, пока не осознаю, что довольно-таки проголодалась, и решаю, что сейчас самое время для обеденного перерыва.

На кухоньке я встречаю держащих в руках по чашке кофе Роберта и Арне, которые, облокотившись о столешницу, беседуют. Вспоминаю, что Ханна сказала, что принесла чизкейк, и радостно вздыхаю, когда вижу, что осталось еще несколько кусочков. Я беру тарелку и столовые приборы, достаю из сумочки яблоко, режу его на мелкие кусочки и наливаю кофе. Роберт не выпускает меня из поля зрения. Хотя он внимательно слушает Арне, но не сводит с меня глаз. Когда я сажусь, Арне спрашивает, как проходят собеседования.

Роберт вздыхает и отвечает:

— Первая была самая лучшая. Квалифицирована и подходит нам.

— Которая? — спрашивает Арне и вытаскивает из кармана брюк какой-то листок. Видимо он делал заметки. Я съедаю кусочек яблока и смотрю на титульную страницу газеты, лежащей на столе.

— Вайзер, Инга.

— Ах, да. А что госпожа Камп?

— По моему мнению: четкое «Нет».

Я с интересом смотрю на Роберта, прежде чем взять кусочек чизкейка.

— Почему?

— Совершенно зажата, гиперправильная и так строга, что я опасался, что она в любой момент вытащит розгу и перекинет меня через колено. Думаю, что у барышни нет и частички чувства юмора. Она все время неодобрительно глазела на меня из-за того, что я так «неправильно» одет. Даже если ты предложишь ей работу, она все равно откажет. А две другие — пустой номер. Они, гарантировано, не сами писали свое резюме, они обе тупые, как угол дома.

Роберт наклоняется над столом и крадет яблоко с моей тарелки, откидывается на столешницу и закидывает кусочек в рот.

— Ладно, — говорит Арне, — значит, включаем первую в список следующего тура.

— Это я и имел в виду, да, — отвечает Роберт, закончив жевать.

— Сколько придет завтра?

— Еще четверо.

— Хорошо. Тогда завтра продолжим, — говорит Арне и уходит с кухни.

Роберт делает два шага вокруг стола и садится рядом со мной. Демонстративно смотрит на чизкейк и поднимает бровь.

— Хочешь попробовать, Роберт? — спрашиваю я, смеясь.

Он кивает и берет мою десертную вилочку.

— Можно?

— Конечно. Если тебе нравится, есть еще.

— Спасибо, — Роберт пробует и кивает, — да, вкусно. Можно есть. У тебя перерыв, я прав?

— Да, а что? — спрашиваю я, отбирая у него вилку.

— Перерыв не считается рабочим временем, не так ли? — шепчет он мне на ухо, а его рука ложится мне на бедро.

— Нет, не считается. Почему?

— Тогда ты здесь находишься, так сказать, в частном порядке?

Я вынуждена рассмеяться и киваю.

— Что это ты задумал, Роберт?

— Если ты находишься здесь в частном порядке, вне твоего рабочего времени, я мог бы поцеловать тебя, верно?

— Роберт, — тихо отвечаю я, — пожалуйста, contenance (прим. пер.: contenance — франц. выдержка, самообладание).

— Плевать я хотел на contenance, Аллегра, поцелуй меня. Один малюсенький, короткий поцелуйчик, пожалуйста...

— Вы что, умоляете, господин Каспари?

Я прикусываю губу, но не могу сдержать смех.

— И еще как! Ты так прекрасна, когда улыбаешься...

— Спасибо.

Он опускает руку мне на шею и притягивает мою голову, собираясь поцеловать.

— После трех мучительных собеседований я очень даже заслужил поцелуй. Дашь мне его добровольно или мне самому взять его?

Его глаза блестят, и морщинки у глаз углубляются.

— Четыре. Было четыре собеседования... — бормочу я, и он тихо отвечает:

— Да, но только три мучительных. Поцелуй меня, Аллегра.

Я сдаюсь, у меня все равно нет шансов. Мы одни на кухне, дверь закрыта, и никто не видит, как мы целуемся.

— Боже, Роберт, — шепчу я, когда его губы отрываются от моих, — ты называешь это малюсеньким коротким поцелуйчиком?

Шаги в коридоре сообщают, что кто-то идет в нашем направлении. Я быстро вытираю большим пальцем отпечаток помады с края его нижней губы, а другой рукой уже роюсь в сумочке в поисках косметички с зеркалом и губной помадой. Роберт немного отходит от меня, откидывается назад и смотрит на меня с усмешкой. Я подкрашиваю губы и снова внимательно оглядываю лицо Роберта. Нет, помады больше нет. Шаги в коридоре затихли. Никаких непрошеных гостей.

— Еще раз? — спрашивает Роберт и тянется за своей чашкой кофе.

— Сontenance, Роберт. Дома ты можешь наброситься на меня и целовать хоть всю ночь.

— Кто на самом деле отдал этот глупый приказ вести себя профессионально? Это был я?

Я киваю, делая «хм-м, сам виноват» лицо.

— Должно быть, я совершенно сбрендил тогда, — театрально вздыхает он и делает глоток кофе. — Аллегра, не будешь ли ты так любезна подать мне кусочек чизкейка?

Конечно, я так любезна, и Роберт благодарит меня. Очень профессионально.

Дверь открывается, и входит один из архитекторов, берет чашку кофе и исчезает. Расслабившись, я откидываюсь назад, держа свою чашку и наблюдая, как Роберт ест чизкейк. Пока что, я бы сказала, что Роберт во всех отношениях превратил мою жизнь в позитив. Он вкратце рассказывает мне о собеседованиях, и совершенно ясно одно: блондинка Инга — фаворит дня. Сообразительная, остроумная, открытая, обладает чувством юмора.

Думаю, я могу представить ее на месте Ханны. Если быть откровенной, и я надеюсь, что «комбинезонная» Барбара никогда не узнает об этом, эта фирма — сборище ужасных сексистов. Арне любит красивых женщин и, в случае сомнений, при одинаковой квалификации всегда побеждает внешность. Так как Арне, определенно, предпочитает длинноногих блондинок, шансы у этой Инги совсем не плохи. Роберт рекомендует ее, она красивая и блондинка. «Добро пожаловать, Инга», — думаю я. Если завтра не придет более высококвалифицированная супермодель, она, безусловно, может начать у нас работать. На мгновение мелькает мысль, что я — как не такая уж длинноногая брюнетка — вероятно, имела бы плохие шансы, если бы подала свое резюме в рабочем порядке.

— Как ты справляешься? — прерывает мои мысли Роберт, и мое внимание сразу же сосредотачивается на его голосе, на нем. Автоматически, как по взмаху волшебной палочки.

— Очень хорошо. Я начала с самого важного: процедуры напоминания о задолженностях. Это сейчас проработано настолько, что снова в актуальном состоянии. С завтрашнего дня я займусь кадровыми вопросами и приведу их в порядок.

— Как ты ладишь с другими?

— Очень хорошо, пока. У меня нет причин жаловаться.

— Прекрасно. Мы уходим в пять. Убедись, что справишься и закончишь вовремя, да?

— Да, Роберт.

И в течение пяти секунд мы те, кто мы есть. Затем он улыбается и встает.

— Я рад, что ты здесь, — говорит он, — с тобой перерывы намного приятнее.

***

Мы быстро адаптировали наш жизненный ритм к новым обстоятельствам, и это работает очень хорошо. На фирму мы едем вместе и вместе возвращаемся домой, кроме четвергов, когда Роберт должен быть в офисе уже с шести часов утра, потому что из-за Лотти он заканчивает в половине третьего. Мы действительно не сталкиваемся друг с другом. Роберт проводит большую часть рабочего дня в своем кабинете и фактически делает все в одиночку. Я провожу половину дня, работая с Арне, а другую половину, сидя за своим столом и следя за тем, чтобы административная работа выполнялась эффективно. На самом деле, мы видимся только тогда, когда я сижу в приемной, подменяя Ханну, и, когда наши перерывы случайно совпадают.

Я беру со стопки очередное из писем, которые только что принес почтальон, и откладываю в сторону. Я открываю только письма, которые, как правило, адресованы компании, остальные я передаю адресату.

Арне, Хендрик, Арне, Арне, Роберт, Майкл, Арне, Хендрик, Хендрик, Клаус, Роберт... Я сортирую почту, а затем беру стопку, с которой сначала нужно разобраться мне. Я открываю первое письмо, и мой взгляд цепляется за подпись. Она принадлежит Мареку. «Спокойно, — говорю я себе, — это деловое письмо». Я прочитываю несколько строк и откладываю в стопку для Клауса, потому что речь идет об одном из его проектов. Продолжаю смотреть на подпись, вспоминая тот день, когда Марек дал мне понять, что хочет, чтобы я подписала контракт. Он вручил мне многостраничный манускрипт, уже подписанный им. Я помню, как пялилась тогда на подпись Марека и раздумывала, как, черт возьми, мне вырваться из того ужасного кошмара. Дочитав до пункта, прописывающего, что он будет бить меня кнутом один раз в неделю, я вернула ему контракт и сказала, что никогда не подпишу его. Марек отреагировал, как и ожидалось, чрезвычайно взбесившись, и прочел нудную лекцию по поводу неповиновения и неблагодарности. Это был момент, когда я внутренне начала паковать чемоданы. Несколько дней спустя, в течение которых он все больше и больше на меня давил, все сильнее и сильнее наказывал, я ушла. Безвозвратно.

— Аллегра? — Голос Роберта нарушает мои мысли.

— Да? — спрашиваю я, и мне удается отвести взгляд от подписи Марека.

— Все в порядке?

— Да, все... — я глубоко вздыхаю, — ... все в порядке.

Его глаза сужаются, когда он задумчиво смотрит на меня. «Не ври мне», — говорят они, и я заставляю себя улыбнуться.

— На самом деле, Роберт, все в порядке. Я просто задумалась. Я тебе нужна?

— Я хотел посмотреть, пришла ли там почта.

— Да. Вот... — я передаю ему стопку писем, — ...пожалуйста. Если в других письмах будет что-то еще для тебя, я немедленно сообщу об этом. Да?

— Да, пожалуйста. Когда принесешь мне почту, будь так любезна, закрой за собой дверь кабинета.

О, Боже! Мы договорились, что не будем... О, Боже! Но мне не удастся выкрутиться из этого сейчас. О непослушании не может быть и речи. Я просто киваю, и Роберт улыбается.

Через десять минут я тихо закрываю за собой дверь кабинета Роберта и кладу еще два письма на стол.

— Подожди минутку, — говорит Роберт, заканчивая что-то на компьютере, прежде чем откинуться назад и пристально осмотреть меня.

— Аллегра, что это было?

— Ничего, правда. Я просто задумалась...

— И о чем же ты задумалась? Ты выглядела так, словно Ганнибал Лектер только что сказал тебе, что сегодня вечером будет наслаждаться твоей печенью, запивая ее хорошим кьянти.

Я не могу сдержать смешок, несмотря ни на что. Роберт беспокоится обо мне, и это так здорово.

— Я... у меня просто было своего рода дежавю. Я вспомнила о Мареке и о... днях, предшествовавших нашему расставанию.

— Хорошо. Мы говорим об этом дома. Я думаю, у тебя есть еще работа, верно?

— Я не знаю... — вяло отвечаю я и пожимаю плечами.

— Зато я знаю. Успеешь сделать все до пяти? — спрашивает он, глядя на часы.

— Да.

— Хорошо, увидимся позже.

Я с облегчением перевожу дыхание и покидаю кабинет Роберта так же тихо, как и пришла.

Глава 34

В феврале мы на самом деле приветствуем в команде Ингу, которую, как я и думала, Арне выбрал для замены Ханны. Ханна вводит ее в курс дела, и я должна признать, что Роберт — знаток людей — был прав. Инга быстро соображает, быстро учится, открыта и заинтересована, и у нее есть чувство юмора. Она — лучистая женщина, всегда в хорошем настроении, мила и внешне, по моему мнению, довольно идеальна. Просто создана для места за стойкой ресепшен.

Я сижу за своим столом и улыбаюсь, когда Ханна в сотый раз за утро стонет, что ей снова нужно идти в туалет. Ребенок давит на мочевой пузырь, и она тяжело вздыхает, направляясь со своим большим животом к женской комнате. Как только Ханна исчезает, звонит телефон.

— «Фишер-Грау», архитектура и градостроительство, Вайзер, чем могу помочь? — говорит Инга и выслушивает позвонившего.

— Да, я посмотрю, подождите.

Я слышу, как Инга листает органайзер, затем она говорит:

— Да, в четверг днем господин Каспари свободен. Вам подходит в 16:00?

Я встаю и выхожу из-за перегородки.

— Инга! — шиплю я, проводя рукой по горлу, когда она смотрит на меня.

— Одну минуту, пожалуйста, — говорит Инга по телефону и поворачивается ко мне.

— Никаких встреч в четверг днем для господина Каспари. Последняя возможная встреча в четверг 11:30. И по возможности никаких встреч за пределами офиса. Ясно?

Инга кивает, и я возвращаюсь к своему столу.

— Да, это была Аллегра, — слышу я и замираю. — Да, минуту. Аллегра?

— Мммм?

Я оборачиваюсь и вопросительно смотрю на Ингу.

— Тебя.

Инга протягивает трубку, и я беру ее.

— Да?

— Аллегра, — говорит Марек, — ты сейчас работаешь в «Фишер-Грау»?

Чертово дерьмо, черт, черт, черт побери.

— Нет, — говорю я, опускаясь на свободное кресло Ханны.

— Ты лжешь, я слышу это. Как Роберт сумел взять тебя под контроль на двадцать четыре часа в сутки? Со мной ты упиралась руками и ногами восьмичасовому полному контролю каждый день, а этот воображала щелкает пальцами, и ты переезжаешь к нему, увольняешься со своей работы и живешь с энтузиазмом 24/7. Респект и уважение Роберту и его навыкам манипуляции.

— Ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь. Он говорит, что вы исключаете работу, верно? И все же делает это снова и снова. Он показывает тебе и в офисе, кто есть босс, кому ты должна подчиняться. Я прав, Аллегра? И со временем будет все больше и больше. Он медленно будет приучать тебя к этому, и ты сама зайдешь прямо в клетку, в которой он хочет тебя видеть. Он делает это очень умно, правда...

Я перевожу дыхание, пытаясь не дать словам Марека проникнуть в мой мозг и сказать:

— Ты хочешь назначить встречу. Я полагаю, что дело личное?

— Если ты хочешь называть себя личным делом Роберта... тогда да.

— Тогда будь так добр и позвони Роберту домой. В рабочее время встречи по личным вопросам не назначаются.

Я вешаю трубку и иду к своему столу, падаю на стул и закрываю лицо руками.

— Аллегра? — спрашивает Инга, немного обеспокоенно.

— Секунду, пожалуйста, хорошо?

— Да, конечно.

— Ты в порядке? — спрашивает вошедшая Ханна и снова садится на свое место.

— Я надеюсь на это. Аллегра сказала, что господин Каспари недоступен в четверг днем? Но в календаре об этом не указано.

— Да, верно, я еще не упоминала об этом, — говорит Ханна, объясняя, почему Роберт назначает встречи по четвергам только до обеда. — Кроме того, всегда разумнее направлять подобные запросы ему, Роберт предпочитает сам назначать свои встречи. Если его нет, мы иногда тоже записываем, но ему это не очень нравится. В случае сомнений предложи перезвонить, когда Роберт вернется в офис, а затем свяжи с ним звонившего.

— Хорошо, поняла.

Ханна начинает объяснять тонкости и особенности планирования встреч. Я думаю о том, что же делать. Я должна сказать Роберту, что разговаривала с Мареком. Дело личное, но он звонил сюда. Нужно ли подождать, пока мы не вернемся домой или я нарушу наше соглашение из-за Марека? «Нет, — думаю я, — я не могу ждать, пока мы вернемся домой. Я должна рассказать ему сейчас, потому что Марек позвонил сюда, и тем самым узнал, где я работаю». Глубоко вздохнув, я встаю и иду в кабинет Роберта, стучу в дверь, жду его «Да, пожалуйста», прежде чем войти и тихо закрыть за собой дверь.

Роберт откидывается на спинку стула и выжидательно смотрит на меня. Секунду смотрю в пол, а потом на него и говорю:

— Я только что говорила с Мареком по телефону.

Я чувствую, что должна извиниться и лепечу шепотом «извини».

— Ты звонила ему?

Я отрицаю и рассказываю, что случилось.

— Я... я не повесила трубку сразу, потому что там сидела Инга, и я...

— Все нормально. Он сказал, что хотел?

— Не прямо. Я спросила его, по частному ли это вопросу, и он ответил, что если я рассматриваю себя как твой личный вопрос, то это да. Я сказала, если это личное, он должен позвонить тебе домой, и повесила трубку.

Роберт встает, обходит свой стол, притягивает меня к себе и целует в лоб. Я должна сообщить, что еще он сказал, но не могу, не здесь. И все же я должна. Я начала, теперь должна пройти через это. Я проклинаю непреодолимую тягу послушания, жгучую жажду быть хорошей девочкой.

— Он сказал больше. О тебе и наших отношениях.

— И что же?

— Роберт, я... не могу этого сказать. Не здесь.

Он обнимает меня крепче, гладит меня.

— Я не сержусь на тебя, Аллегра. Мы здесь на работе, помнишь?

— Да, Роберт.

— Мы поговорим об этом сегодня вечером.

Я киваю и снова могу улыбаться.

— У тебя уже был перерыв? — спрашивает он, и я качаю головой.

— Тогда сделай это сейчас. Тебе это сейчас необходимо.

Роберт снова целует меня и затем возвращает дистанцию между нами. Профессионально.

***

Уже поздно, когда мы возвращаемся домой. Сразу после работы мы встретились с Сарой, Фрэнком и Мелиндой, поужинали, а затем пошли в бар. Сара и Фрэнк все лучше и лучше подстраиваются друг под друга. После срыва в декабре и последующих дебатов, которые, вероятно, включали в себя признание в любви, гармония между ними становится все сильнее, трения уменьшаются. Это всегда захватывающе, угадывать, кто в данный момент командует парадом, или же они, в виде исключения, выступают как абсолютно равные партнеры. Мелинда тоже влюблена и уже несколько недель встречается с актером театра — что не очень легко из-за разного рабочего времени, но, как утверждает, довольно скалясь, Мелинда: «Зато любовь при каждой возможности!».Вечер был приятным, и я смогла забыть о Мареке. Но знаю, что предстоит еще разговор, и, как только дверь квартиры закрылась за нами, чувствую, что Роберт уже абсолютный Дом. Я снимаю обувь и вешаю куртку, прежде чем последовать за ним на кухню. Как и каждый вечер, он дает мне несколько секунд, чтобы сосредоточиться и подготовиться.

— Дай мне, пожалуйста, мою таблетку, — прошу я, принимаю ее, глотаю, под пристальным наблюдением Роберта, и без дополнительных напоминаний показываю, что рот действительно пуст. Мне нравится этот ритуал, это одна из тех мелочей в повседневной жизни, которые устойчиво укрепляют мое подчинение, которые делают меня гордой и сильной, и в то же время маленькой и слабой.

— Марек сказал, — начинаю я, — что ты очень умело ведешь меня к отношениям 24/7. Он даже зауважал тебя за твои манипуляторные способности. Ты, по его словам, медленно приучаешь меня к этому, и я на прямом пути в клетку, где ты желаешь меня видеть.

Роберт улыбается и подходит ближе, целует меня, его правая рука ложится мне на шею, на горло. Она оказывает мягкое давление, достаточное, чтобы заставить меня отреагировать. Роберт толкает меня к ближайшей стене, и я в ловушке, чувствуя твердый камень за спиной и стабильное тепло Роберта передо мной. Закончив поцелуй, он скользит левой рукой мне под свитер, посвящает себя моей правой груди, и, как только сосок сразу становится твердым, улыбается обворожительно развратно.

— Это то, что он сказал?

— Да... — отвечаю я и начинаю дышать через рот. Он щипает меня за сосок с именно той интенсивностью, что вызывает боль, которая тут же отдается томлением между ног.

— Ты веришь ему, Аллегра?

— Нет, я не верю ему.

Роберт сжимает сильнее, и я тяжело дышу, чувствуя, как влажность распространяется в моих трусиках. Он смотрит мне прямо в глаза, его взгляд суров и строг, выражение лица непроницаемо.

— А если это так? Что, если Марек прав, Аллегра?

— Он не пр… — хриплю я и цепляюсь левой рукой за правое плечо Роберта, а правую кладу ему на грудь. Это рефлекс. Он мастер, я это знаю. Он не прерывает кровоснабжение мозга и не перекрывает полностью подачу кислорода, но нажимает так, чтобы я на самом деле получала меньше воздуха. Усложненное дыхание приводит к увеличению выброса адреналина, и, следовательно, усиливает кайф, который вызывают подчинение, покорность и боль.

— Что, если Марек прав, Аллегра?

Левой рукой Роберт расстегивает мои брюки, не прерывая зрительный контакт. Мое дыхание становится все более беспорядочным, и я задыхаюсь, когда Роберт проталкивает руку мне в трусики.

— Ты мокрая, Аллегра. Это заводит тебя? Да?

Крик, готовый сорваться с моих губ, когда Роберт толкается в меня двумя пальцами и начинает трахать, предотвращается более сильным давлением на мое горло. Его большой палец играет с моим клитором, и небольшой дефицит кислорода, страх и гормональный коктейль, распространяющийся по моим венам, как цунами, заставляют меня кончить, быстро и неизбежно, даже прежде чем у меня возникает возможность попросить разрешения.

Роберт убирает руку с моего горла и держит меня, дает отдышаться, продолжая лениво шевелить во мне пальцами.

— Роберт... — бормочу я, и меня сразу заставляют замолчать. Прежде чем понимаю, что он делает, я оказываюсь лежащей на кухонном столе и без трусиков. Я чувствую руки Роберта на бедрах и всхлипываю, когда он проникает в меня одним сильным толчком. Это для него, я это чувствую. Он берет меня, использует меня только для своего удовлетворения. Роберт любит быстро и жестко, и я стону от каждого рывка, который сильнее и сильнее вжимает мои бедра в столешницу. Я хнычу, чувствую, что могу снова кончить, и начинаю умолять.

— Да, — хрипит Роберт, и я слышу, что он тоже на грани, — да... ты можешь...

Я думаю, что это райский день, подмахиваю, впившись ногтями в свои ладони и отдаюсь своему оргазму. Он не совсем угас, когда я слышу и чувствую, как кончает Роберт. Он падает на меня, переплетая наши руки, и я чувствую его хриплое дыхание у своего уха. Мы остаемся так лежать, я закрываю глаза и наслаждаюсь, наслаждаюсь тем, кто я есть и кем всегда буду.

— А если он прав? — шепчет мне на ухо Роберт.

— Это ничего не меняет, — тихо отвечаю я.

— Я люблю тебя, — шепчет Роберт.

— Я знаю, — улыбаюсь я. — Так же, как знаю, что ты не сделаешь ничего, чего я не хочу.

***

На следующий день у Роберта назначены встречи, которые требуют, чтобы он был корректно одет. Настроение соответственно плохое. Я уже знаю это. Роберт в костюме более раздражителен — и, следовательно, гораздо строже — чем в джинсах и свитерах. Хотя он прилагает все усилия, чтобы быть уравновешенным и дружелюбным, но даже галстук заставляет его желать разорвать одежду и сжечь ее.

— Я заберу тебя после последней встречи, — говорит он, когда мы вместе заходим в офис. Мы, как частенько случается, первые. У него назначено три встречи в течение дня, последняя в половине четвертого.

— Принесешь мне картошку фри? — спрашиваю я, улыбаясь ему. Последняя сегодняшняя встреча — лично с мэром и вызовет гарантированно «кризис картофеля фри», как я про себя называю пунктик Роберта.

— Холодная картошка — это глупо, — отвечает он, теребя галстук. — Я заеду за тобой, а потом вместе в «Макдональдс».

— Если ты будешь очень спешить, и желание возникнет очень срочно, можешь спокойно сначала удовлетворить свою зависимость. Я могу есть фри и холодным.

— Нет, я пойду с тобой. Плюс-минус несколько минут не имеют значения.

У входной двери раздаются голоса, и Роберт быстро целует меня, прежде чем исчезнуть в своем кабинете.

В полдень я сижу на кухоньке вместе с Ингой и Ханной. Они беседуют о переезде Ханны и беременности, а я читаю газету. Дверь открывается, и входит Роберт, с зажатым между плечом и ухом мобильником. Он улыбается нам и наливает кофе, объясняя своему собеседнику что-то, что имеет отношение к постановлению о землепользовании и, похоже, мешает планам его клиента. Наливает молоко в чашку и снова исчезает.

— Он мне нравится, — говорит Инга, глядя на дверь, — он приятный и готов всегда помочь. Он занят, не так ли?

Ханна не отвечает и только улыбается. Взгляд, который она бросает на меня, ясен: твой мужчина, твоя работа.

— Да, — говорю я, листая газету.

— Черт. Это было ясно. Женат?

— Нет.

— Как бы мне хотелось хотя бы один раз в жизни, чтобы меня разложил такой чумовой мужик. Хотелось бы знать, как это... — вздыхает Инга, задумчиво взирая на потолок. Ханна разражается смехом. Я тоже не могу удержаться.

— Почему вы смеетесь? Он гей?

Ханна качает головой и указывает на меня.

— Спроси ее, — смеется она, вытирая слезы с глаз.

— Что я должна спросить у Аллегры?

— Каково это быть разложенной таким чумовым мужиком...

— У тебя дома есть такой? — спрашивает Инга, и ее глаза загораются.

— Да, у меня есть, — отвечаю я с усмешкой. — Его зовут Роберт Каспари.

— Нет! — вскрикивает Инга и тут же прикрывает рот ладошкой. — Извини, Аллегра, я не знала...

— Мы поняли, — говорит Ханна, успокаивающе похлопывая ее по плечу.

— Ты и Роберт? В самом деле?

— В самом деле, — киваю я, поднимая руку в присяге.

— И? — спрашивает Инга и улыбается: — Как это?

— Что?

— Ну, когда тебя... такой чумовой мужик, — улыбается Инга, конфиденциально наклоняясь немного вперед. Ханна повторяет за ней.

— Давай, скажи уже, Аллегра, меня это тоже очень даже интересует...

Я вспоминаю вчерашний вечер, руку Роберта на моем горле.

— Дух захватывающе, — говорю я, — и этим все сказано.

Обе падают на спинки стульев и вздыхают.

— Ты замужем, Ханна... — говорю я, указывая на большой живот.

— Да, и что? Если бы могла, я бы повесила плакат с Брюсом Уиллисом над моей кроватью. Мечтать не запрещено...

— Что тебе мешает? — спрашивает Инга, и Ханна тяжело вздыхает:

— Мой чумовой мужик запрещает это.

— Пфф, — говорит Инга, — я не позволю даже и в мечтах кому бы то ни было, что бы то ни было запретить мне...

«Ну, тогда мой чумовой мужик, в любом случае, не подходит тебе», — думаю я, улыбаясь.

— Ты одинока? — спрашиваю я Ингу, и она кивает.

— Да. Уже больше года.

Снова открывается дверь, и на кухню опять входит Роберт. Он роется в кармане и посылает мне ключи от машины через стол.

— Арне говорит, что встреча у нового мэра может затянуться. Он обожает слушать сам себя и не скоро доходит до сути. Если я не вернусь в полшестого, ты едешь домой, хорошо? Мы с Арне берем «Ауди».

— Да, конечно. Позвони, когда закончишь, я тебя заберу.

— Нет необходимости. Арне отвезет меня домой.

— Хорошо. Мне что-нибудь приготовить?

— Нет. Чем дольше это продлится, тем быстрее мне понадобится картошка фри. Арне придется сделать остановку. Я захвачу что-нибудь с собой.

Роберт усмехается и снова уходит.

— Ему понадобится картошка фри? — спрашивает Инга, когда за Робертом закрылась дверь.

— Да. Чем навороченнее и благороднее событие, тем больше у Роберта потребность в фаст-фуде, особенно в картофеле фри. Сегодня утром он уже объявил, что мы ужинаем в «Макдональдсе».

— Он выглядит так, как выглядит и ест в «Макдональдсе»? — спрашивает Инга и стонет, — Мир несправедлив...

— Это так, — подтверждаю я и, прежде чем встать и убрать посуду, бросаю ключи в сумочку. Перерыв окончен, и мы возвращаемся в приемную. Где стоит Марек. «Да, мир несправедлив», — думаю я, ругаясь про себя.

Глава 35

— Мы можем поговорить? — спрашивает Марек, делая шаг ко мне. — Пожалуйста, Аллегра.

Ханна и Инга обмениваются взглядами и садятся за стойкой, в то время как я окидываю взглядом Марека с головы до ног, лихорадочно соображая, что делать дальше. Я замечаю, что Марек выглядит неважно. Невыспавшимся, разбитым, болезненным. На самом деле жалким. Тем не менее, у меня больше нет к нему никакого сочувствия.

— Пожалуйста, — говорит он снова, и я думаю, что он действительно, должно быть, очень плох, если так умоляет.

Я слышу шаги позади себя, а затем голос Арне.

— Марек, что ты здесь делаешь?

— Я хотел поговорить с Аллегрой, — отвечает тот, даже не взглянув на Арне.

— А я-то понадеялся, что ты пришел ради меня...

Легкую издевку в голосе Арне невозможно не распознать, хотя он делает приглашающий жест.

— Пожалуйста. Пойдем в мой кабинет.

Марек следует за Арне, я остаюсь стоять и облегченно перевожу дыхание.

— Ты тоже, Аллегра.

Проклятье! Я пожимаю плечами в сторону Ханны и Инги, показывая, что понятия не имею, в чем дело, и следую за обоими мужчинами.

Арне закрывает за нами дверь и садится за большой стол, который при необходимости служит для небольших совещаний. Я смущенно присаживаюсь на край стула, как можно дальше от Арне и Марека.

— Роберт сказал мне, что ты превращаешься в сталкера, Марек. Это начинает вызывать беспокойство.

— Я хотел бы поговорить с Аллегрой наедине.

— Ты этого хочешь, Аллегра? — спрашивает Арне, успокаивающе улыбаясь. Думаю, что он не злится на меня, он очень хорошо знает, что я ни при чем.

— Нет, — отвечаю я, нервно глядя на дверь. Я ожидаю, что в любую секунду войдет Роберт забрать Арне на встречу. Меня тошнит от мысли, что и Роберт, и Арне в ближайшее время покинут офис. Что если Марек зависнет здесь еще надолго?

— Скажи мне, что ты хочешь от Марека.

— Ничего. Абсолютно ничего. Я хочу, чтобы Марек оставил меня в покое. Меня и Роберта. Чтобы он, наконец, понял, что мы закончили друг с другом. Навсегда.

— Ты ослеплена, Аллегра. Ты знаешь так же, как и я, что я всегда хотел тебе лучшего, все еще желаю. Дай мне шанс показать тебе, насколько неправильно он обращается с тобой.

— Марек, — вмешивается Арне, — я не знаю, насколько глубоко ты понимаешь отношения других пар или веришь, что понимаешь, но в отношении Роберта и Аллегры я лично могу засвидетельствовать, что он очень нежно обходится с ней. Я не думаю, что есть повод для беспокойства.

Марек бросает на Арне злобный взгляд:

— Это и есть повод для беспокойства. Абсолютно. Он относится к ней слишком ласково.

— Ты хочешь этим сказать, что Аллегра хочет, чтобы с ней обращались как с грязью?

Арне хмурится и смотрит на Марека, как будто тот не в своем уме. У меня возникает желание заползти под стол, потому что через несколько минут Арне узнает абсолютно все. Марек хочет видеть меня растоптанной, униженной и сломленной.

— Арне, при всем моем уважении, почему ты вмешиваешься?

— Потому что ты тоже вмешиваешься. В отношения, которые тебя не касаются.

— Она касается меня. Аллегра принадлежит, так сказать, мне.

— Я так не думаю, Марек. Если ты серьезно веришь в это, возможно, тебе следует обратиться за помощью.

— Скажи это, Аллегра, — требует Марек, и я прочищаю горло. Я знаю, что он думает, будто я подтвержу о принадлежности ему. Он все еще верит в силу своего влияния на меня, что я подчиняюсь.

— Если ты серьезно веришь в это, возможно, тебе следует действительно обратиться за помощью, — твердо говорю я и смотрю Мареку прямо в лицо. Даже не моргнув.

— Видишь, Арне? Она становится дерзкой. Она плохо воспитана...

— Она взрослая женщина, Марек, которая прямо сказала тебе, что ты должен оставить ее в покое.

Арне — не зная реальной подоплеки происходящего — начинает терять терпение.

— Она не имеет права на это, — настаивает Марек, и Арне нервно закатывает глаза.

— Марек, мы проходили все это уже прошедшим летом. Ты помнишь? Ты серьезно хочешь, чтобы у тебя снова возникли проблемы? Теперь, когда все и так кончено? Я полагаю, что ты не далек от того, чтобы получить обвинение в сталкинге, а следующим шагом будет психиатрия. В конце концов, один раз ты уже был замечен в этом отношении. Получить запрет на контакты решением гражданского суда — это не такое уж и сложное дело.

— Ты мне угрожаешь?

— Да, Марек. Мне по горло надоело, что ты беспокоишь моих сотрудников и мешаешь им работать, наезжаешь на моих друзей и усложняешь им жизнь.

Стук в дверь, и входит Роберт. На секунду мне кажется, что мое сердце остановится. Позади него стоит Инга, держащая в руке лист бумаги.

— Что здесь происходит? — спрашивает Роберт, переводя взгляд с одного на другого.

— Марек спонтанно посетил нас. У нас был разговор, и он собирался уже уходить, — отвечает Арне и дружелюбно улыбается. — Инга? — спрашивает он, ободряюще глядя на нее.

— Факс, которого Вы ждали, пришел, — отвечает она, быстро подбегая к Арне, чтобы вручить ему бумагу.

— Аллегра, подожди меня в моем кабинете, пожалуйста?

Тон Роберта дружелюбен, и все же каждый может услышать, что он не потерпит никакого возражения.

— Да, конечно, — отвечаю я и иду к двери.

— Спасибо, Инга, — говорит Арне и кладет факс на стол переговоров, — на этом пока все.

Когда за нами закрылась дверь, и мы стоим одни в коридоре, Инга кладет руку мне на плечо.

— Скажи, все в порядке? — спрашивает она, прислушиваясь одним ухом под дверью. Как и я, она ожидает, что кто-то начнет орать.

— Да... — отвечаю я, но понимаю, что звучу не очень убедительно.

— Пошли, давай выпьем кофейку. Похоже, тебе сейчас не помешало бы что-то покрепче, но у нас здесь ничего нет, — говорит она, таща меня за собой.

— Я...

«Черт, — думаю я, — мне нужно идти в кабинет Роберта, я не могу себе позволить сейчас сплетничать с Ингой за чашечкой кофе. Но и не могу сказать, что немедленно и без промедления отреагировала на дружескую просьбу Роберта».

«Мы на работе, — продолжаю размышлять я, — для всех здесь он мой ванильный партнер. Не больше. Так мы договорились».

Инга открывает дверь на кухню и наливает нам кофе — с полным спокойствием.

— Итак? — говорит она. — Что там было?

— Ничего особенного. Этот тип... мы были вместе много лет назад, а с Арне они знакомы по гольфу.

— Ага, — бормочет Инга, — и Роберт знает, что это твой бывший — вы действительно встречались? Он как минимум на двадцать лет старше тебя — терпеть не может, когда ты с ним разговариваешь, верно?

— Да, что-то в этом роде, — говорю я и отпиваю глоток кофе. Непреодолимое стремление повиноваться сильнее любой рациональной мысли относительно наших отношений на работе.

— Он злится на тебя сейчас? Вы поругались?

— Я не знаю, — вяло отвечаю я, — я так не думаю. Я же не виновата. Но я должна...

— Ну, да, ну, да. Если тебе нужен кто-то с нейтральной точкой зрения, чтобы поговорить... ты знаешь, где я сижу.

Я иду к двери и еще раз улыбаюсь Инге. Затем иду в направлении кабинета Роберта, сдерживаясь, чтобы не побежать. Кладу руку на ручку и прикусываю губу. «Пожалуйста, пожалуйста, пусть я буду вовремя», — думаю я и открываю дверь. Роберт сидит в своем кресле. Я опоздала.

Дерьмо. Он, естественно, зол. Из-за Марека, которого он безмерно ненавидит, который раздражает его и снова и снова вмешивается в наши отношения. Кроме того, сегодня «костюмный» день, так что Роберт в любом случае уже на более высоком уровне раздражения. Добавить к этому мое непослушание — непокорность чистой воды. «Жди меня в моем кабинете». Но Аллегра решила пойти предположительно более легким путем и с комфортом выпила чашечку кофе со своей коллегой. Типа: старик ничего не заметит, он занят Мареком, а послушание нужно только до тех пор, пока он видит. Я опускаю глаза и глубоко вздыхаю, закрываю дверь за спиной и стою, держа руки на дверной ручке. Не знаю, как долго я так стою, но чувствую на себе сверляще-оценивающий взгляд Роберта. Единственный вопрос: какой? Задумчивый? Строгий? Гневный?

— Аллегра, почему ты стоишь у двери? Иди сюда.

Я поднимаю взгляд, потому что его голос звучит так нежно. Он улыбается и протягивает ко мне руку. Другой он поднимает трубку и, не глядя, набирает номер.

— Инга, меня не беспокоить, пожалуйста, в следующие четверть часа.

Он вешает трубку, и я медленно иду к нему.

— Я сожалею, — говорит он, когда я останавливаюсь перед ним, и вздрагиваю. Он сейчас прекратит отношения, потому что Марек его так раздражает?

— О чем ты сожалеешь? — спрашиваю я и не могу скрыть ужас на лице.

— О своем поведении. Это было непрофессионально.

— Что именно?

Я озадаченно хмурюсь, не понимая, что он имеет в виду, почему он ко мне не прикасается.

— Отослать тебя в мой кабинет, как непослушного ребенка. Это было неправильно. Но я... — Роберт запинается и потирает лицо, — ...я ненавижу мысль, что ему все-таки удастся манипулировать тобой, что ты можешь вернуться к нему. Вот почему я... так отреагировал.

Он извиняется за свое поведение? Не ожидала. Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

— Аллегра?

— Я... я не знаю, что сказать, Роберт. Я... не сержусь на тебя. Это было... нормально, я думаю, и я...

— Тебя здесь не было, — говорит он, поднимая брови. — Ты не повиновалась, потому что мы на работе или потому что... Марек успешно посеял в тебе сомнения?

— Нет, ни то, ни другое. Инга сказала, что я выгляжу ужасно, и, что сначала было бы неплохо выпить кофе. Я... я не могла сказать, что мне нужно идти прямо в твой кабинет... и... и поэтому я сначала пошла на кухню с Ингой. Прости, Роберт.

— Если бы не было Инги, ты бы сделала то, что я попросил?

— Да, конечно.

— Не задумываясь?

— Да. Марек может говорить, что хочет, Роберт. Я не вернусь к нему, никогда. Я принадлежу тебе.

«Роберт боится потерять меня, — думаю я, — и он открыто признает это. Он действительно любит меня». Я улыбаюсь и чувствую себя намного лучше. Ощущение, как будто с моих плеч сняли тяжкий груз.

— Ты знаешь, что показываешь мне каждый день своим поведением, насколько принадлежишь мне? Ты всегда уважительна, всегда реагируешь соответствующим образом. Также и здесь. Я не ожидал этого и удивлен, насколько хорошо это работает. Но Марек и его методы пугают меня. Так что, если я слишком остро реагирую, скажи мне это. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя комфортно со мной.

Я киваю и слежу взглядом за его движениями, когда он встает и тянет меня к себе. Его запах сразу дарит мне ощущение спокойствия.

— Я горжусь, доволен и счастлив, когда ты даешь мне и здесь то, что должна давать дома. Но ты не обязана, ты это знаешь, верно?

— Да я это знаю. Но я не могу с этим бороться, Роберт. Это очень сильная потребность. И если я не удовлетворяю эту потребность, я чувствую себя ужасно. Это мучает меня.

— Чувствуешь ли ты эту потребность, когда меня нет рядом? С другими мужчинами?

— Нет. Только с тобой.

— Даже с Мареком?

— Нет. Марек вызывает у меня только одно: непреодолимый рефлекс сбежать. В то время как ты притягиваешь меня как очень большой магнит.

Роберт улыбается и целует меня. Наконец-то. Мой мир восстанавливается, я чувствую, что все в полном порядке.

— Смена плана, — шепчет Роберт, закончив поцелуй, — Просто на всякий случай.

— А именно?

— Верни мне ключи от машины. Если потребуется, я как-нибудь отделаюсь от мэра или попрощаюсь под благовидным предлогом. Ты не поедешь домой одна. Подожди меня здесь, я буду не позднее пяти и заберу тебя.

— Ты считаешь, что это необходимо?

— Да. Я хотел бы избежать вероятности того, что Марек последует за тобой и... не знаю, на что он еще может быть способен, я даже не хочу об этом думать.

— Что он сказал после того, как я ушла?

— Как обычно. То, что он всегда говорит. Что он хочет поговорить с тобой, что я должен оставить тебя в покое. Завтра Арне проконсультируется с корпоративным юристом, он устал от подобного натиска. Арне ничего не сказал, но, видимо, он больше не может спокойно играть в гольф, потому что Марек досаждает ему почти каждый раз.

— О, Боже! Мне так жаль.

— Это не твоя вина. Аллегра, прости, но мне пора идти. Звони, если Марек снова появится. Хотя я полагаю, что сегодня Арне высказался достаточно ясно, но никогда не знаешь, чего ожидать.

— Да, Роберт.

— Обещай мне.

— Я не должна ничего обещать. Ты знаешь, я подчиняюсь, верно?

Роберт улыбается и целует меня, прежде чем отрывается от меня и позволяет мне поправить ему галстук.

***

Через пять минут Арне и Роберт ушли, а я сижу за своим столом.

— И? — вопрошает Инга, опираясь на перегородку. — Все в порядке?

— Да.

— Он звучал довольно сердито, не так ли?

— Он не был зол, — отвечаю я и улыбаюсь. Он просто волновался. Роберт любит меня, и он гордится мной, доволен мной. Он хвалил меня, не ругал, не грозил никаким наказанием. Он еще раз дал понять, что на работе мне не нужно исполнять его приказы, если они случайно вырвутся у него. И если я это делаю — а я, конечно же, это делаю — его это радует. Ничто в мире не может сделать меня счастливее, чем доставлять удовольствие Роберту.

— Инга! — зовет Ханна, — Музыка играет здесь. Позволь Аллегре спокойно делать свою работу, а ты займись своей. У нас нет времени, когда я уйду, ты должна быть отлично обучена.

Инга, улыбнувшись, возвращается на свое место. Я откидываю голову назад и думаю о том, что Роберт прошептал мне на ухо, прежде чем попрощаться со мной. Он обещал мне награду, очень изысканную награду, потому что я такая хорошая девочка. Одни эти слова из уст Роберта вызвали своего рода умственный оргазм. «Не могу дождаться вечера», — думаю я, а затем гляжу на гору работы, которую нужно сделать. «Раньше начну, скорее закончу», — думаю я и беру первую папку.

Глава 36

На выходные, после появления Марека в офисе, мы приглашены на свадьбу за город. Один из одногруппников Роберта женится в старом замке, и у Роберта плохое настроение, когда он смотрит на костюм, который собирается надеть.

Я стою в нижнем белье рядом с ним и улыбаюсь.

— Ты смеешься надо мной, потому что я так страдаю? — спрашивает Роберт, поднимая бровь.

— Нет. Никогда.

— Хорошо. А что ты собираешься надеть?

— Я думала, что возьму это платье... — говорю я и вытаскиваю платье из шкафа. Скромное, с длинными рукавами, черное и длиной до колена.

— Не то шикарное черное нечто, что мне так нравится? — нахмурившись, спрашивает он.

— Ну, — отвечаю я, — сейчас февраль, и в этих замках обычно довольно холодно...

— Хорошо, ты права, забудь об этом. Я просто не подумал головой.

— Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы поднять тебе настроение? — спрашиваю я и улыбаюсь.

Роберт задумчиво смотрит на меня и склоняет голову.

— Я все время раздумываю, как провернуть так, чтобы на этой свадьбе я выглядел как твой милый заботливый парень, и все же ты все время ощущала, кто ты есть. Яйцо делает тебя слишком возбужденной, а это все-таки слишком на весь день и весь вечер. Пробка тоже.

—Должна ли я помочь тебе в твоих раздумьях, милый Робби? — спрашиваю я, смеясь.

Роберт подходит ближе и сжимает в кулак мои волосы.

— Синей задницы недостаточно для меня. Это недостаточно унизительно для того, кто так нагл. Но после того, как ты меня так мило попросила, мы начнем с задницы. Сними трусики, встань у стены, руки над головой.

Он целует меня долго и интенсивно, прежде чем отпустить.

***

Через полчаса я знаю, что моя задница будет болеть весь день — и следующий. Роберт не пощадил меня ни капли. Он тянет меня на кровать, намеренно грубо, и я чувствую жгучее желание в паху. Он поворачивает меня на спину, фиксирует запястья левой рукой над моей головой, проверяет правой, готова ли я.

— Мокрая. Снова. Ненасытна, я прав, сука? — Он усмехается и затем резко вонзается в меня. — Ты не кончаешь, Аллегра, — рычит он, начиная сильно и быстро трахать. Непосредственно перед тем, как кончить, он отстраняется от меня и мастурбирует, брызгая спермой на вульву, между ног, везде. Затем падает на кровать рядом со мной и приказывает, чтобы я оставалась на месте. На спине, ноги широко расставлены. Когда он снова приземляется, снова может дышать, то рассказывает мне о женихе и невесте, о том, как он познакомился с женихом. Каждый раз, когда я пытаюсь пошевелиться, он удерживает меня.

— Я сказал, оставайся так, Аллегра.

Через полчаса у меня начинают болеть ноги, и я прошу Роберта разрешить мне размять их. Взгляд на часы говорит мне, что уже пора идти в душ, если мы не хотим опаздывать. Хотя я и приняла душ всего два часа назад, но не могу же пойти на свадьбу так.

Роберт, бросив взгляд мне между ног, запрещает это и вместо этого требует, чтобы я открыла рот. Делаю, как он приказывает, чувствуя, как снова начинает пульсировать мое возбуждение, хотя знаю, что на этот раз я тоже не кончу. Мне придется очень быстро принимать душ. Очень, очень быстро. Его полутвердый член скользит мне в рот, и я усердно стараюсь как можно быстрее его заставить подняться. Роберт снова использует меня и снова отступает перед тем, как кончить. Я вижу, как он хватает мои трусики, пока себя стимулирует, и задыхаюсь разочарованно, когда он орошает их спермой.

Он осторожно, чтобы не пропало ни капли, протягивает мне полностью забрызганный кусок ткани, и с усмешкой говорит:

— Надевай.

— Это?

— Да.

Я указываю на следы его спермы между ногами и тихо говорю:

— Я хотела принять душ и...

— Ты уже приняла душ, Аллегра. Сейчас ты наденешь свои трусики и отправишься со мной на свадьбу. С трусиками и пиздой, полной спермы.

— Но... — говорю я и сглатываю. О Боже! Я буду чувствовать влажные трусики, даже если они уже будут сухими в течение нескольких часов. Каждая капля будет разжигать огонь унижения в моей душе, и всякий раз, когда он посмотрит на меня своим особым взглядом, мне будет стыдно — и я буду возбуждаться от этого стыда. И когда мы вернемся домой, мои трусики снова будут мокрыми. На этот раз от меня.

— Аллегра.

Тихо, предупреждающе. Еще больше аргументов, и я почувствую его строгость. Я беру трусики и надеваю, прикусывая губу, когда чувствую влагу — его сперму на моей коже. То, что он делает сейчас со мной, так же эффективно, как и любой ошейник. Только это никто не заметит. Это вопрос головы, невидимая связь между нами. Ни единая душа не увидит, но для меня это будет абсолютно пластично и ощутимо.

Я встаю, оправляя трусики, пока он не останавливает мои руки.

— Перестань. Одевайся. Наведи красоту. Возьми красную помаду. Ту, что выглядит так здорово, когда я трахаю тебя в рот.

Я вздрагиваю, между ногами распространяется сильное напряжение, щекоча и делая меня маленькой. Я больше не хочу идти на эту свадьбу, хочу остаться здесь и быть доступной для Роберта. Я иду в ванную, и Роберт следует за мной. Он следит и контролирует меня — это часть игры. Я делаю макияж, нанося красную помаду, как и приказано. Роберт наблюдает за мной, застегивая свою рубашку. Прежде чем я начинаю укладывать волосы, он встает позади меня и вонзает пятерню в волосы на затылке.

— Посмотри на себя, Аллегра, — шепчет он мне на ухо, — Посмотри на себя. Блядская красная помада, полностью обкончанные трусики и это шикарное платье. Ты знаешь, что ты?

— Да, Роберт.

Мой голос звучит приглушенно, и наши взгляды встречаются в зеркале.

— И что ты есть?

— Я шлюха, Роберт.

— Именно это ты и есть, Аллегра. Маленькая, жаждущая члена блядь. И чья ты шлюха?

— Твоя, Роберт, — шепчу я, он отпускает мои волосы, хлопает меня по заднице и улыбается. Я там, где он хочет меня иметь, и он будет наслаждаться свадьбой, несмотря на костюм. Потому что сможет пировать моим позором и унижением, которые будут снедать меня весь день.

***

— Аллегра, — говорит Роберт, припарковав машину у замка и выключив двигатель, — два напитка, не более того. Поняла?

— Да, Роберт.

Я улыбаюсь и наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

— Подожди, — шепчет он, удерживая меня на расстоянии. — С каких это пор шлюшки целуются в губы?

Унижение течет, как лава, через мое сознание, и моментально позорное состояние моих трусиков снова выходит на первый план.

— Ты не будешь целовать меня сегодня, Аллегра. Я буду брать то, что хочу, до завтрашнего утра включительно.

— Да, Роберт.

— Хорошо. Оставайся на месте.

Он подмигивает мне и выходит. Я знаю, что он только что сказал это, чтобы напомнить мне, кто командует парадом. Он хочет, чтобы я находилась «в зоне», желательно весь день, хочет наслаждаться тем, как я борюсь с собой, моими внутренними метаниями, и все же всегда послушно соблюдая место, которое он мне назначил. Я слышу и чувствую, как открывается багажник, но смотрю прямо на стену, перед которой мы припарковались. Я ощущаю внутри себя глубокую умиротворенность, которую всегда чувствую, когда нахожусь в абсолютном равновесии с собой и своей сабмиссивностью, когда мне удается прочно закрепиться в «зоне». Роберт хлопает крышкой багажника и открывает пассажирскую дверь, галантно помогает мне выйти из машины и поддерживает мое пальто.

— Спасибо, — говорю я, ища его руку, и съеживаюсь, когда мои пальцы касаются его, — можно? — тихо спрашиваю я, и он, улыбаясь, берет меня за руку.

Мы должны пройти немного до входа, и Роберт шепчет мне на ухо:

— Мне нравится, когда ты такая. Покорная, мягкая, послушная, податливая и ласковая. Когда позволяешь вытворять с тобой все, что мне вздумается — это дико заводит меня. Если бы я знал, что с тобой делают обкончанные трусики, я бы сделал это гораздо раньше...

— Роберт… — шепчу я и обхватываю его руку, умоляя, отчаявшись. Он так возбуждает этим голосом — голосом, которым он может заставить меня резонировать.

— Ты мокрая, Аллегра? — тихо спрашивает он, толкая дверь во внутренний двор.

— Да, Роберт.

— Очень хорошо. Я так и хочу, — улыбается он и пропускает меня вперед.

***

Десять минут спустя мы, поприветствовав всех присутствующих и найдя места в маленьком зале, где разместился представитель ЗАГСа, усаживаемся. Роберт берет мою руку и переплетает пальцы с моими. Я люблю его за этот нежный жест в этот момент, когда речь идет, надеюсь, о связи на всю жизнь. Я хотела бы поцеловать его, но мне не позволено это делать, поэтому я сдерживаю это желание. Речь регистратора не особенно оригинальна или воодушевляющая, и я разглядываю людей, сидящих в поле моего зрения. Мои мысли блуждают к нашему с Робертом совместному будущему, и мне интересно, думал ли Роберт когда-нибудь о женитьбе. Не на мне, ради всего святого, а вообще. Думаю, что для меня не обязательно быть замужем, даже без свидетельства о браке я принадлежу своему мужчине гораздо больше, чем среднестатистическая женщина в браке. Захочет ли Роберт когда-нибудь иметь детей? Мы никогда не говорили об этом. С одной стороны, он любит Лотти и так чудесно справляется с ней, с другой стороны, наш образ жизни не идеальный образец подражания для маленьких и больших детей. От детей невозможно ничего утаить, я знаю это по собственному опыту. Как бы осторожна ни была моя мама со своей интимной жизнью, я всегда это замечала. Я вздрагиваю, вспоминая ту ночь, когда застала маму с Петером, ее долговременным любовником. Петер был автомехаником и у него всегда были грязные руки. Я очень хорошо помню, как его испачканные машинным маслом пальцы впивались в бледную плоть моей матери. Они трахались на диване, и Петер был самым громким мужчиной, которого я когда-либо встречала. Ни моя мама, ни он не заметили меня, несколько секунд стоявшую в дверях гостиной, а потом с отвращением отвернувшуюся и ушедшую в свою комнату. Думаю, мне было лет девять, потому что когда мне было десять лет, Петера уже не было.

— Тебе холодно, красавица? — тихо спрашивает Роберт на ухо, и я понимаю, что меня передернуло не только внутренне, но и внешне.

— Нет, все в порядке, — отвечаю я так же тихо и улыбаюсь ему.

Церемония заканчивается, и сияющая пара наконец-то супруги. Перед дверью подают шампанское, Роберт снимает два бокала с подноса, который держит рыжеволосая официантка. Он протягивает мне один из бокалов, и мы присоединяемся к очереди поздравляющих. Пока мы ждем, я чувствую руку Роберта на моей заднице, властную, требовательную. Интересно, может ли он чувствовать сквозь ткань, насколько все еще тепла кожа от ударов.

— Ты чувствуешь это? — тихо спрашиваю я и смотрю на него.

— Да, — отвечает он, — очень даже. Болит, а?

— Да.

Он наклоняется ко мне и целует, прижимает крепче, в то же время вцепляясь рукой в мою задницу, вызывая боль. Я чувствую его ногти сквозь платье и трусики и тихо стону ему в рот. Роберт улыбается и заканчивает поцелуй. Его глаза сверкают, когда он говорит одними губами «хорошая девочка».

***

Стулья в празднично украшенном зале чудесно мягкие, и я с облегчением вздыхаю. Мы беседуем с парой за нашим столом — сокурсниками Роберта и жениха. Роберт так же очарователен, как и всегда, но когда парень слева от меня заказывает всем шнапс, Роберт предупреждающе и властно кладет руку на мое бедро. Два напитка. Не больше. Роберт с благодарностями отказывается от шнапса — со ссылкой на то, что он за рулем — но у меня нет шансов. Не успев опорожнить шот, кто-то заказывает еще один раунд, но я вежливо отказываюсь. К сожалению, это возражение неприемлемо, потому что, как мне сказали, Роберт же за рулем, значит, я могу пить. Я смотрю на Роберта, который критически поднимает бровь, наклоняясь ко мне и шепча мне на ухо:

— Выпей, и ты пожалеешь. Вспомни Сару...

— Пожалуйста, Роберт, я не могу сказать «нет».

— Да, ты можешь. Всем, кроме меня. Пора тебе этому научиться, Аллегра.

— Пожалуйста... — шепчу я, потому что я хотела бы еще немного выпить.

— Нет.

Взгляд Роберта становится холодным и суровым, мое дыхание углубляется, и я автоматически думаю о своих трусиках, о том, что я есть, и чего он ожидает от меня.

— Нет, спасибо, правда, нет, — говорю я, сдвигая стакан в середину стола.

— Давай, Аллегра! Роберт же за рулем, как всегда. Роберт никогда ничего не пьет, старый кайфоломщик, но ты можешь немного выпить... — говорит одна из женщин и протягивает мне шнапс.

— Нет, спасибо.

Мысль о Саре и о том, что меня ожидает, если я напьюсь, довольно быстро заставляет меня расхотеть пить. Я знаю, что именно этого и добивался Роберт. Он не выпускает меня из поля зрения, наблюдая, как я взвешиваю послушание, к которому он призывает, и конфликт с моими собутыльниками. Он наслаждается моей внутренней борьбой, в которой только он может победить. Либо он накажет меня, преподаст мне урок, либо он сможет наградить меня. Что для него так же классно.

Опять под громкие подбадривания рюмка скользит передо мной. Роберт ничего не говорит, только улыбается.

Я знаю, что такие сценарии будут повторяться, когда Роберт будет или не будет рядом. Его жутко возбуждает, когда он вынуждает меня принимать эти маленькие решения на публике — послушание в усложненных условиях. Это не бросается в глаза, не то, чтобы кто-то смог бы это заметить — Роберт не заходит слишком далеко, мы это обговорили — но, как и история с моими трусиками, это своего рода ментальный ошейник, секрет, который мы разделяем.

На этот раз я действую, как ему угодно, и вижу в его глазах, что он ценит мое поведение. Я больше ничего не пью этим вечером, и все равно мы веселимся.

***

— Все дело трусиках? — спрашивает он по дороге домой поздно вечером.

— Да, отчасти.

— Тебе понравилось?

— Да. Каждый раз, когда я думаю об этом, мне стыдно.

— Я знаю. Я вижу это. Это выглядит действительно очень горячо.

— Тогда тебе тоже понравилось?

— О, да. Очень.

Он кладет руку на мое бедро, и я улыбаюсь ему.

— Мне жаль, что мне не позволено целовать тебя. Я бы хотела целовать тебя почаще.

— Я заметил, — он усмехается и просовывает руку с моего бедра между моих ног, поглаживая меня сквозь мои трусики. — Ты опять мокрая, верно?

— Да, Роберт, — шепчу я, прижимая таз к его руке как можно теснее.

— Ненасытная шлюха... — улыбается он и убирает от меня пальцы.

Вскоре после этого мы приезжаем домой, и Роберт заталкивает меня в квартиру.

— Платье прочь, — шепчет он мне на ухо, — накрась губы и опустись на колени перед диваном.

Я тороплюсь и, стоя обнаженной перед зеркалом, крашу губы той блядской красной помадой предвкушая, как Роберт будет трахать меня в рот. Я глубоко дышу, делаю пару вздохов, чтобы немного унять возбуждение, которое сразу возникает только при одной этой мысли, иду в гостиную, опускаюсь на колени и складываю руки за спиной. Роберт делает шаг ко мне, смотрит на меня, обходит, молча осматривая свое имущество. Затем покидает комнату и вскоре возвращается с моими трусиками. Он помахивает ими перед моим лицом, и я опускаю глаза.

— Мокрые, — насмешливо говорит Роберт, и я киваю.

— Почему они мокрые, Аллегра?

— Потому что я была возбуждена весь день.

— Почему?

— Потому что мне пришлось носить обкончанные трусики и потому что ты ясно дал мне понять, что я есть.

Мой голос тих, но тверд. Мне даже удается взглянуть на него, чтобы встретить этот жесткий, пронзительный взгляд.

Я слышу, как Роберт расстегивает молнию на своих штанах.

— Рот открыла, шалава, — тихо приказывает он, и я делаю то, что он требует, в то время как унижение отдается пульсацией во влагалище, вызывая настоящие потоки влаги.

Когда спустя короткое время слизываю помаду и вылизываю свои соки с его члена, а Роберт распаковывает презерватив, чтобы взять меня анально, я впервые в жизни чувствую, как моя влажность действительно стекает по моим ногам.

Оргазм, который он дарит мне после того, как кончил, заставляет меня быть настолько громкой, что Роберт, тихо смеясь, прикрывает мне рот.

— Вставить кляп? — тихо спрашивает он, когда у меня восстанавливается дыхание.

— Нет, пожалуйста, не надо, — поспешно отвечаю я.

— Ты уверена? Я сделаю это еще раз, и на этот раз не хочу слышать ни звука...

Я чувствую его ухмылку, прежде чем он нежно кусает меня за плечо и снова посвящает себя моему удовлетворению.

«О! Мой! Бог!» — думаю я, и сразу после этого перестаю думать до конца ночи.

Глава 37

— Да, пожалуйста!

Голос Роберта звучит крайне раздраженно, и я секунду колеблюсь, прежде чем открыть дверь. Я знаю, что он не спал полночи, сидя перед телевизором в гостиной, не в силах уснуть. С усталым Робертом каши не сваришь. Лучше всего оставить его в покое. Ханна сообщила, что заболела, а Инга куда-то исчезла, поэтому я была вынуждена занять место в приемной, отвечать на постоянные телефонные звонки и выполнять работу Инги. Как только я отнесу Роберту адресованный ему факс — с пометкой «Срочно!» — я поищу Ингу и напомню ей, в чем заключаются ее обязанности.

Я открываю дверь и вижу Ингу. Она стоит рядом с креслом Роберта, немного наклонившись и открыв вид на декольте, держа палец на органайзере.

— А если я перенесу встречу с Хольцманом на четверг утром? Тогда вы могли бы провести митинг в ратуше в пятницу и пообедать с Берингером...

— Нет.

— Почему «нет»?

— Потому что я говорю «нет», — отвечает Роберт, и я вижу, как сильно он пытается себя контролировать.

— Это не является удовлетворительным ответом, так мы не сможем продвинуться дальше, — резко указывает Инга и поднимает взгляд, когда замечает, что дверь открылась. Она улыбается мне улыбкой «Не волнуйся, у меня здесь все под контролем», а затем снова поворачивается к Роберту, который нервно захлопывает календарь и смотрит на нее прищуренными глазами.

— Мне все равно. Ответ «нет» и остается таковым. Держитесь подальше от моего графика, — отвечает он тоном, не допускающим возражений.

— Но Берингер может только в пятницу, а я…

Инга совершает большую ошибку, я это чувствую. Она возражает там, где это не к месту. Она не понимает, когда нужно остановиться. Не очень умный ход, но Инга уперта, как танк, и ей не хватает сенсоров, которые немедленно сообщают, когда лучше прекратить раздражать и давить на мужчину. Роберт почти на грани терпения, он ненавидит бессмысленные дискуссии вокруг да около. Он сказал «нет», больше чем один раз, и то, что Инга просто не хочет принимать это «нет», его действительно раздражает. В конце концов, он — начальник, и мало что ненавидит Роберт больше, чем чужие указания по поводу его распорядка встреч.

Роберт глубоко вздыхает и смотрит на меня.

— Что так чертовски трудно понять в слове «нет», м-м-м?

— Я просто хочу...

Роберт поднимает руку, призывая Ингу замолчать.

— Да? — спрашивает он в моем направлении.

— Факс для тебя, — говорю я и кладу документ на стол перед ним. — Инга, — продолжаю я, когда Роберт берет и пробегает глазами написанное, — можешь ли ты вернуться снова в приемную, я...

— Фрау Вайзер остается здесь, — отвечает Роберт. — Нам нужно уточнить пару очень важных моментов.

По его тону я слышу, что существует только один возможный ответ, и, что он ожидает получить от меня именно его. Без колебаний, без возражений.

— Да, Роберт. Пожалуйста, извини, что помешала.

Я выхожу и мне даже немного жаль Ингу.

— Садитесь, фрау Вайзер, — слышу я слова Роберта, прежде чем закрыть дверь. «Бедная Инга», — думаю я, не хотелось бы оказаться в ее шкуре.

***

Пятнадцать минут спустя она падает в кресло Ханны, кладет руки на стол и смотрит на меня искоса. Она ждет, пока я не закончу беседовать по телефону, а затем говорит:

— Ничего себе, он может злиться...

— Роберт? Да, он может. Я же говорила тебе держать руки подальше от его расписания.

— Все в порядке? — спрашивает она и кладет руку мне на предплечье.

— У меня? Конечно. Ты только что получила нагоняй, а не я. Вообще-то я должна спрашивать у тебя...

— Забудь нагоняй. На меня как сядешь, так и слезешь. Я дала ему достойный отпор.

— Ты сделала что? Серьезно?

Инга кивает и улыбается. У меня пересыхает в горле. Ничего себе! «Уважение к такой смелости», — думаю я. Какими разными могут быть люди. Я бы извинилась тысячу раз, попробовала бы все, чтобы его успокоить — а Инга дает отпор. Мне бы такое даже не приснилось. Я слышу шаги Роберта в коридоре, он выходит из-за угла и идет к нам. В его руке я вижу коробку красных «Gauloises» и роюсь в ящике в поисках зажигалки, и, когда нахожу, молча протягиваю ее через стойку. Роберт курит, когда в стрессе. Это случается нечасто, но Инга, очевидно, довела его. Он рассказывал, что выкуривает около полутора пачек в год.

— Аллегра, — говорит он, указывая следовать за ним.

Выходя, я хватаю свою куртку и надеваю ее — февральское солнце еще не очень греет. Оказавшись снаружи, Роберт идет направо, останавливается на подъездной дорожке заднего двора и достает сигарету из пачки. Подкуривает, глубоко затягивается, закрывает глаза и потирает лицо. Я молча смотрю на него. Он кладет сигарету в уголок рта и застегивает молнию на толстовке.

— Аллегра, — начинает он и делает еще одну глубокую затяжку, — Ты ее начальство, верно?

— Да.

— Она не хочет понять или не может?

— Я не знаю. Я говорила ей несколько раз, все мы. У нее есть свое собственное представление о том, как должен работать этот офис. Она хочет максимально возможной эффективности.

— А я не готов подчиниться вайзеровской мании эффективности, Аллегра.

— Да, Роберт.

— Я хочу, чтобы ты ясно дала ей понять, что даже тебе не позволено вмешиваться в мое расписание, не говоря уже о ней.

— Я попробую это.

— Этого недостаточно для меня. Я не желаю вмешательства в мое расписание. Точка. Ни от кого. Я ненавижу это.

Он стряхивает пепел на землю, и я смотрю на его красивые руки, думая о том, как не подпускать Ингу к расписанию Роберта.

— Она просто хотела, как лучше, — лепечу я и смотрю на улицу, где двое владельцев собак громко приветствуют друг друга.

— Мне абсолютно все равно, — рычит Роберт, наклоняясь, тушит сигарету в снегу и бросает ее в пепельницу, установленную для курильщиков на подъездной дорожке на заднем дворе. Он тянется ко мне, притягивает ближе и целует. Я чувствую, что он мерзнет, настолько сильно он меня прижимает, ощущаю вкус сигареты на его губах, на его языке и лихорадочно дышу, когда он заканчивает поцелуй. Он достает следующую сигарету из пачки и прикуривает.

— Ты замерз, Роберт, — тихо говорю я, обнимая его за талию и прижимаюсь, чтобы согреть. Он обнимает меня и молча продолжает курить. Я закрываю глаза, наслаждаясь близостью. Каким бы плохим ни было его настроение — ничто не удержит меня от него.

***

Десять минут спустя Роберт уже в своем кабинете, а я присоединяюсь к Инге в приемной.

— Итак, еще раз, — говорит она, — все в порядке?

— Да, конечно…

Я смотрю на Ингу, хмурясь и задаваясь вопросом, в чем ее проблема.

— Вы ведете себя так вежливо-отдаленно. Ты всегда говоришь: «Роберт», а не «дорогой», «зайка» или что-либо подобное.

— Мы здесь на работе, Инга. Мы ведем себя профессионально.

— Ну и? Можно все равно относиться дружелюбнее друг к другу.

— Мы делаем это.

— Я так не думаю. Он дома тоже такой бука или только на работе?

— У него плохое настроение, потому что ты всегда вмешиваешься в его расписание. Пожалуйста, прекрати, Инга. На самом деле. Просто исключи из своей работы, притворись, что его не существует. Он ненавидит, когда мы вмешиваемся в его работу. Даже мне не разрешено что-то менять в его расписании или назначать за него встречи. Поэтому, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста: прекрати это. Он действительно очень раздражен.

— Он тоже тебя так отчитает, если попытаешься сделать его работу лучше и эффективнее?

— Да, если бы я сделала это... определенно.

— Но вы же пара...

— Да. Вот именно поэтому, Инга. Я лучше знаю его... м—м—м... требования... И если не буду придерживаться, я получу самую большую взбучку из всех вас. Именно потому, что я должна знать лучше.

— Он говорил на улице с тобой обо мне?

— Да. И он еще раз дал однозначно понять, что я должна убедиться, что ты будешь держать свои руки подальше от его расписания.

— Но он мог бы организовать работу намного лучше, если бы я...

— Нет, Инга. Забудь это. Пусть он делает свое дело, не вмешивайся. Просто игнорируй его, ограничь ваше сотрудничество лишь на самом необходимом. Как я, как Ханна, как и все остальные. Если ему будет нужно, чтобы кто-то что-то сделал для него, он скажет.

— Он мог бы сосредоточиться на своей работе гораздо интенсивнее, если бы передал всю рутину нам. Я имею в виду, он даже обрабатывает свою корреспонденцию сам, верно?

— Да, он это делает.

— Почему?

— Потому что тогда он знает, что все сделано правильно и вовремя. Он быстро печатает сам, потому что диктовать кому-то так же долго, как и сделать самому. Пока он говорит: «смотреть Постановление об использовании в строительстве земельных участков, параграф двадцать первый, абзац четвертый», то сам уже дважды напечатает аббревиатуру, понимаешь? Таков он, и ты не изменишь его. Даже не пытайся.

— Хорошо, хорошо... — вздыхает Инга, — Я постараюсь.

— Нет, — отвечаю я и улыбаюсь, — мне этого мало. Обещай мне, что ты просто оставишь Роберта в покое. Не вмешивайся.

— Хорошо, — говорит Инга, — обещаю.

Думаю, что взбучка от Роберта, вероятно, принесла плоды, Инга выучила урок, даже если она не хочет этого признавать.

— Ты пыталась изменить его? — спрашивает Инга через несколько секунд молчания, удобно подперев подбородок рукой.

— Нет, — говорю я, — я даже не задумывалась о подобном. Я хочу его таким, какой он есть, Инга.

Опускаю глаза на документы на письменном столе и представляю, что бы мне грозило, вздумай я попытаться изменить его.

***

По дороге домой Роберт молчит, и я чувствую себя немного неловко, потому что его настроение не улучшилось за весь день.

— Я еще раз переговорила с Ингой, — говорю я, глядя на его профиль.

— Нет, — отвечает он, — ни слова об этом. Я не хочу слышать извинения, никаких оправданий и, конечно, никакой защиты. Я хочу покоя. И сейчас я не хочу слышать об этом.

Я знаю, к чему это приведет. Он должен выпустить пар, уменьшить стресс. Он удовлетворится мной, когда-нибудь сегодня вечером. Он возьмет меня, чтобы очистить голову. Когда мы возвращаемся домой, Роберт идет прямиком в гостиную и снова оборачивается в дверях:

— Дай мне пару минут, хорошо?

— Да, конечно. Я на кухне, если понадоблюсь.

— Я возьму то, что мне нужно, не волнуйся, — отвечает он, и его голос звучит низко и глубоко.

Он решительно закрывает за собой дверь, и я иду на кухню, сажусь за стол, просматриваю почту и жду. Мне не нужно готовить, у нас еще осталась еда со вчерашнего дня, которую можно разогреть. Я знаю Роберта уже достаточно хорошо, чтобы знать, что сейчас ему нужен покой. Абсолютный покой. Сейчас он не потерпит шума, поэтому я ничего не могу сделать по хозяйству. Кроме того, он все равно меня скоро позовет. «Он нуждается во мне, — думаю я, — чтобы снова почувствовать себя хорошо». Эта мысль вызывает во мне гордость. Для этого я здесь, чтобы служить ему, ему и его удовольствию, его благополучию.

— Аллегра, — говорит Роберт, стоя в дверях.

«Я не слышала его прихода», — думаю я.

— Да?

Я встаю и складываю руки за спиной, смотрю в пол. Это значит: я готова.

— Жди меня в спальне. Голая. На кровати лежит тканевый мешок. Ты натянешь его на голову.

Я собираюсь пройти мимо него, но он задерживает меня за руку.

— Я еще не закончил, — шипит он и его голос звучит угрожающе.

— Извини, — говорю я, прикусывая губу и чувствуя, как бабочки в моем животе начинают порхать.

— Возбуди себя, Аллегра, я хочу, чтобы ты была мокрой, когда я приду в спальню.

— Да, Роберт, — отвечаю я.

"Объективация", — думаю я и внутренне ликую. С помощью мешка он лишает меня лица, низводит до уровня вещи, которую он использует, только ради его удовлетворения. Он не будет заниматься мной, не будет меня воспринимать. Он просто будет вдалбливаться в меня членом, пока не будет удовлетворен. После этого он оставит меня лежать — и, если повезет, позже снова использует меня. Я люблю этот сценарий. Для меня это что-то вроде высшего пилотажа унижения. Я знаю, что не кончу, но кайф, который меня ожидает, уравновешивает весы.

***

Спустя четверть часа я лежу на кровати — мне не пришлось ничего делать. Одной мысли было достаточно, чтобы произвести достаточно влаги для нескольких заходов. Я слышу шаги Роберта перед кроватью, прислушиваюсь, как он расстегивает штаны, а потом ощущаю руки на себе. Он устанавливает меня в положение на коленях, подтянув к краю кровати, бьет ладонью по заднице, четыре раза, пять раз, шесть раз. Я стону от силы ударов, чувствую жжение кожи и громко всхлипываю, когда он толкается в меня мощным рывком. Мешок абсолютно непрозрачен, оказавшись в полной, непроницаемой темноте, я могу только чувствовать. Каждый квадратный сантиметр моей кожи чрезвычайно чувствителен к прикосновениям, моя душа обнажена перед Робертом. Он просто должен пнуть ее. Я уже распахнула её для него.

Роберт молчит — он не разговаривает со мной, кода берет меня таким образом. Я сжимаю губы, концентрируясь на унижении, на том факте, что он использует меня. Хотя он вбивается быстро и жестко, у него замечательная выносливость, и я понимаю, что, несмотря ни на что, он не желает супербыстрого перепихона. Он хочет наслаждаться этим, в конце концов, это все только для него. Мое удовлетворение не имеет значения, потому что ловлю свой кайф от того, что я объект, который можно совершенно спокойно заменить и который он использует, а затем отбрасывает в сторону. Чем дольше это происходит, тем отчетливее становится это чувство, тем неприятнее становится быть молча, грубо и без любви оттраханой — и он истинный мастер, позволяющий мне чувствовать эту холодную отчужденность. Я замечаю, как слезы унижения выступают на моих глазах, и тихо всхлипываю, когда осознание того, что я позволяю делать со мной, поражает меня, словно удар молота. Роберт останавливается, когда слышит, что я достигла глубин долины унижения и позора. Я чувствую его руку на своем плече, он тянет меня вверх. Его беспокойное, горячее дыхание овевает мою кожу.

— Цвет?

— Зеленый, — хнычу я, и он отпускает меня, позволяя снова упасть вперед.

Он не спрашивает больше ничего, восстанавливает свой беспощадный ритм и вскоре, хрипя, кончает. Я тихо стону, когда он отстраняется от меня, и слышу, как он покидает комнату. Я знаю, что он стоит в дверях, наблюдая, пируя и наслаждаясь видом. Я прижата верхней частью тела к кровати, выставив задницу — даже само это положение позорно. Он знает, что я растоптана, что он может делать со мной все, что захочет. Я в прямом смысле ощущаю, как сильно он наслаждается своей властью, знаю, что теперь он чувствует себя намного лучше, потому что я послушно ему служила. Он снова входит в комнату, даже не потрудившись двигаться тихо. Он обходит вокруг кровати, любуясь своим творением, вещью, в которую он меня превратил. Его угрожающая аура и ясно ощутимое, изысканное чувство страха добавляют унижения. Он играет со мной и моим страхом. Он может чувствовать запах того, что я боюсь, запах того, что это он пугает меня, и он обожает мой страх так же сильно, как и я. Я вздрагиваю, когда он, для меня в прямом смысле слова непредвиденно, хватает меня за запястья и связывает руки за спиной. Затем переворачивает меня, растягивает, делает меня доступной, и телесный контакт снова разрывается. Я рассчитываю на все, что угодно. От ударов между ног или по груди, до зажимов и воска. Нет, воск я вычеркиваю. Старого одеяла не было на кровати, и я не чувствовала запаха свечи или спичек.

Мое воображение буквально захлебывается всевозможными сценариями, и все же знаю, что, конечно же, то, что Роберт сделает со мной, будет неожиданно. Он хорош в том, чтобы удивлять меня. Я слышу, как он проходит вокруг кровати туда, где находится моя голова.

— Ты ничего не сказала этим утром, даже глазом не моргнула...

Рядом с моим ухом, тихо — и, конечно, я совершенно выбита из концепта. Этим утром? Что тогда было?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Роберт.

— Тот факт, что Инга заигрывает со мной, при каждой возможности тычет мне в лицо сиськи, выпячивает свой маленький зад.

— Я... ох... она это делает?

Картинка возникает у меня в памяти. Роберт прав. Кроме того, она всегда хочет знать, каковы наши отношения. И она ни в коем случае не желает игнорировать Роберта. Она ищет его близости.

— Да, она делает. Ты еще этого не заметила? Ты и в самом деле такая невинная или просто притворяешься?

— Нет, я этого еще не заметила.

Малюсенький, восхитительный страх внутри меня растет, становится горячее, больше, и я чувствую, как мышцы моего влагалища сокращаются. Больше, я хочу еще больше этого.

— Почему нет? Разве это не интересует тебя? Тебе плевать на меня?

— Нет, ни то, ни другое, Роберт.

Моя грудь поднимается и опускается быстрее, возбуждение растет с каждой секундой, каждым словом, что произносит Роберт.

— Тогда значит, ты просто невнимательна? Рассеяна?

«Если мне захочется наказать тебя, я в течение пяти минут сфабрикую сценарий, в котором ты можешь только проиграть», — слышу голос Роберта в своей голове.

— Я не знаю. Мне очень жаль.

Страх, который струится через мое тело, все больше и больше усиливает мое возбуждение. Страх потерять Роберта, страх наказания и страх посмотреть ему в глаза после того, что он сделал со мной. Я знаю, что это еще не конец, что мы стоим еще только в самом начале очень напряженной сессии, на протяжении которой он будет играть с моими страхами, я буду наказана, использована и еще больше унижена. Пока не достигну точки, где он много-много дней будет богом моего мира, до точки, где ничто иное не достигнет меня, кроме его голоса. Последствия сессии, как физические, так и психические, будут сопровождать меня в течение нескольких дней. Глубоко внутри меня прорезается робкий голосок и спрашивает, что, если Роберт на самом деле прав? Инга на самом деле клеится к нему? Или это было просто совпадение, которое он использовал, чтобы добраться до моего страха?

Я тихо стону и позволяю горячей волне страха унести меня в глубины «Зоны».

Глава 38

Следующий рабочий день проходит спокойно, Инга держится от Роберта на расстоянии, оставляет его в покое. Я надеюсь, что это состояние окажется постоянным. Инга, помимо своей работы в приемной, занимается корректировкой расписания Майкла, который гораздо более терпим в этом отношении, чем Роберт. Я весь день нахожусь в приподнятом настроении, наслаждаясь следами вчерашнего вечера, и изо всех сил пытаюсь держать свои эмоции под контролем, чтобы не пасть на колени перед Робертом. Когда он зовет меня в свой кабинет и закрывает за собой дверь, мне действительно приходится бороться с собой. Соблазн велик, но Роберт качает головой. Он видит, что со мной происходит.

— Я ценю это, но не делай этого. Не здесь.

— Дома? — спрашиваю я, глядя вниз.

— Да. Дома.

Я киваю и жду, когда он скажет, что он хочет от меня. Находясь в глубине «Зоны» я иногда теряю дар речи — и, если что-то и говорю, то в основном заикаюсь.

— Ты вчера подписала эту накладную, — говорит он вполне деловым тоном и поднимает лист бумаги.

Я смотрю и снова киваю.

— Да, это была я.

— Куда ты сложила все? Я не могу найти...

— Что именно? Бумагу?

— Да.

— В шкафу в коридоре. Инга перенавела порядок. Эффективности ради...

—И почему эффективная Инга не может написать очень эффективное электронное письмо, которое информирует нас об этом?

— Я напишу.

— Нет. Инга напишет.

— Я скажу ей.

— Хорошо спасибо.

— Принести тебе бумагу? Может, что еще нужно?

— Я сам. Спасибо, Аллегра.

Роберт коротко улыбается мне и отпускает, я возвращаюсь в приемную, сообщаю Инге, что она должна написать и разослать циркуляр, и усаживаюсь за свой стол. Запускаю почтовую программу и открываю электронные письма, удаляю рекламу и обрабатываю запросы. Я немного ерзаю на своем стуле, вчерашняя сессия была насыщенной в том числе и для моей задницы, и более длительное сидение чувствительно напоминает мне многое из того, что Роберт делал со мной.

Я открываю следующее сообщение и замираю, когда читаю первые слова:

«Аллегра,

После того, как ты не пожелала со мной разговаривать, я попытаюсь достучаться до тебя этим способом. Я все еще очень беспокоюсь о тебе. Ты на ложном пути, и, пожалуйста, поверь мне, я это могу распознать. Ты в течение трех лет позволяла мне заглядывать в самые темные уголки твоей души — я знаю, что тебе нужно. И это не то, что дает тебе Роберт. Это слишком мало. Вот почему ты так несчастна. Я знаю, что ты думаешь, что счастлива, но это не так. Ты просто настолько привыкла к этому состоянию, что забыла, насколько ты цельная, если с тобой правильно обращаются. Помнишь ту глубокую умиротворенность, которую ты чувствовала, когда я надевал на тебя ошейник? Ты не скучаешь по этому?»

«Нет! — думаю я. — Я не скучаю по этому». Мне никогда не нравился ошейник. Как я могла провести три года с мужчиной, который полностью неверно истолковывал меня? Как я могла верить, что Марек понимает мои потребности, когда он всегда имел в виду только свое удовлетворение? Должно быть, я была совершенно сумасшедшей, позволила себя ослепить его возрастом, опытом и его доминирующей аурой, которая зиждется только лишь на чрезмерном чувстве собственной исключительности и себялюбии. Я вспоминаю о том, как он «воспитывал» меня с бескомпромиссной жесткостью, как втискивал в рамки, в которых хотел меня видеть. Мне снова становится отчетливо ясно, насколько умел и тонок Роберт в том, что касается манипулирования мной, пока я не доберусь туда, где он хочет, чтобы я была — и я, вроде бы, совершенно самостоятельно дохожу до этого состояния. Марек тащил меня, толкал, пинал, а в тяжелых случаях, побоями гнал к цели. Роберт, напротив, идет передо мной, он идет спиной вперед и смотрит на меня, заманивает меня словами, мотивирует меня продолжать двигаться дальше, отвлекает меня, когда я думаю, что больше не могу. Протягивает мне руку и помогает шагнуть немного дальше. Когда я там, где он хочет меня, он щедро хвалит меня, вознаграждает, в то время как я испытываю счастье от достигнутой цели. С Мареком я переползала через финишную черту, ломалась уже на ней и была брошена там лежать. Чтобы я чему-то научилась из этого.

«…Тебе нужна сильная рука, моя сильная рука, которую я еще больше перфекционировал за последние семь лет — это только принесет пользу тебе, если ты вернешься ко мне. Место у моих ног свободно, Аллегра, и это твое место. Тебе не место рядом с этим псевдо, который с тобой слишком мягок. Я видел вас в городе — ты не носишь ошейник, ты была не закрыта (Прим. пер.: здесь имеется в виду пояс верности). Вы держались за руки и целовались. Аллегра, разве рот хорошо обученной рабыни предназначен для поцелуев?»

Я должна остановиться, иначе меня стошнит. Этот маразм вызывает головную боль. У него явно несколько пробелов в памяти. Я никогда не позволяла себя закрывать, всегда отказывалась — но Марек успешно отмахнулся от этого или забыл.

Мой палец зависает над клавишей удаления, но я решаю быть послушной девочкой. Роберт захочет прочитать этот «шедевр». Сначала я пересылаю ему письмо, а затем удаляю его, не дочитав до конца.

***

Роберт даже не упоминает почту, ни днем, ни даже когда мы едем домой, и я, как только пристегиваюсь, снова становлюсь собой. Мы не едем прямо домой, а останавливаемся в супермаркете, поэтому мне приходится запастись терпением, пока, наконец, смогу сделать то, что хочу сделать весь день.

Роберт открывает входную дверь и пропускает меня вперед. Я снимаю пальто и обувь и смотрю на него. Он кивает, кладет покупки на пол и вешает свою куртку.

— Давай.

Весь день я жду этого, борясь с почти непреодолимым желанием. Все мое тело, моя душа, все во мне кричит об этом. Я закрываю глаза и наслаждаюсь предвкушением, дыша глубоко и равномерно, почти медитативно. Затем опускаюсь на колени, сажусь на пятки, складываю руки за спиной и смотрю в пол.

— Спасибо, Роберт, — тихо говорю я.

«Это оно, — думаю я, — глубокое умиротворение». Я чувствую себя так невообразимо прекрасно, потому что наконец могу показать ему уважение, которое он заслуживает, которое я ему обязана. Он дал мне так много вчера, сделал меня счастливой и выполнил все мои желания.

Он подходит ближе, становится вплотную и крепко хватает меня за шею сзади.

— Ты ждала этого весь день, не так ли?

— Да, ждала.

— Теперь ты чувствуешь себя хорошо, Аллегра?

— Да.

— Почему?

— Потому что это мое место.

Доминирование — это не принуждение кого-либо опуститься на колени, а — способность вызвать желание приклонить колени. Старая, заезженная поговорка — но, в принципе так, оно и есть. Роберт все больше и больше вызывает это желание во мне, и, когда я могу удовлетворить это желание, делает меня абсолютно счастливой.

— Откуда у него электронный адрес? — тихо спрашивает он, и я прислоняю лоб к его бедру.

— Он стоит на сайте с прошлой недели. Арне разместил ее в контактных данных.

— Дерьмо... — рычит Роберт и вздыхает. — Встань, Аллегра. Я не совсем понял твой выбор в супермаркете, милая. Что у нас сегодня на ужин? Я думаю, что когда я голоден, слух и мозг отключаются.

Я улыбаюсь, беру руку, которую он мне протягивает, и встаю.

— Помнишь, что вчера был картофель, и я специально приготовила двойную порцию?

— Смутно. Значит, сегодня будет жареная картошка?

— Да.

— Боже, я люблю тебя... — усмехается он и наклоняется, чтобы поднять покупки с пола.

***

Вечером мы сидим на диване и смотрим телевизор. Царят тишина и спокойствие, я прижимаюсь к Роберту, наслаждаясь телесным контактом, который он позволяет, и наслаждаясь каждой секундой. «Я так сильно люблю этого мужчину, — думаю я, — он очень близок к совершенству — «Дом», о котором я всегда мечтала».

— Ты читала сообщение? — спрашивает Роберт и выключает телевизор.

— Только первые два абзаца. Дальше желание отпало.

— Это были пять страниц формата A4.

— Ух-х, правда?

Я даже не смотрела, сколько написал Марек. Роберт кивает и гладит мою руку, блуждая кончикам пальцев по коже. Я счастливо вздыхаю. Эти маленькие ласки я особенно люблю. Нет ничего лучше, чем находится глубоко в «Зоне» и быть вознагражденным.

— Я уже похвалил тебя за то, что ты отправила его мне без промедления?

— Нет, Роберт. Тебе не обязательно, чтобы...

— Да, я должен. Хорошая девочка. Ты подчиняешься неукоснительно и думаешь головой. Мне это нравится. Я горжусь тобой. И тем, что ты не прочитала послание до конца.

— Я... ммм... спасибо.

— В любом случае, я прочитал его до конца и сказал бы, что Марек не помнит тебя так хорошо, как считает. Или твои предпочтения и фантазии изменились.

— Я думаю, что он просто плохо помнит, что меня не удивляет, в конце концов, он витал большую часть своего времени в своем абстрактном мире фантазий. Я никогда не хотела быть закрытой и никогда не любила ошейники.

— Он пишет, что может предложить тебе тройничок, который ты всегда хотела. Двое мужчин и ты. У тебя есть подобная фантазия, Аллегра?

— Нет. Мне совершенно достаточно одного мужчины.

Он целует меня в макушку, и я улыбаюсь.

— Он упомянул понятие «ритуал омовения». Что он имел в виду?

Я глубоко вздыхаю, вспоминая об этом, в памяти всплывают картинки и обрывки разговоров.

— Иногда Марек запрещал мне прикасаться к себе. Сначала мне не было запрещено себя удовлетворять — но большинству саб не разрешается это делать — потом он постепенно стал запрещать мне прикасаться к себе во всех интимных местах. Мне было не позволено прикасаться себе, даже чтобы помыться.

— Он мыл тебя тогда?

— Да.

Роберт качает головой.

— Какие ощущения это вызывает?

— Это, конечно, оскорбительно, унизительно и очень неприятно. Марек не нежный человек, он всегда в некотором роде грубоват. Ты уже мыл меня, помнишь? — Роберт кивает, и я продолжаю. — Это было очень приятно, ты был очень нежен и заботлив.

— Но я делал это не для того, чтобы унизить тебя, Аллегра.

— Да, я знаю. Это было частью вознаграждения.

Я вспоминаю тот день, когда Роберт впервые отходил меня плетью. Я вообще-то в принципе не люблю плети. Они требуют от меня многого и быстро доводят до грани. Роберт должен очень сильно захотеть, чтобы схватиться за плеть. Мы в основном единодушны в выборе любимых «ударных» инструментов. Только трость Роберт любит больше, чем я. В тот день он использовал кнут и удовлетворился двадцатью ударами — и ни один из этих ударов не был действительно сильным. Каждый обходится с болью по-своему. Я знаю от Сары, что она больше всего любит розги, в то время как удары паддлом находит довольно ужасными. Фрэнк любит плеть, с тех пор как впервые отведал ее. В каждой голове свои тараканы, и боль, которую причиняет розга, очень отличается от боли, которую вызывает удар плетью. С некоторыми болевыми ощущениями можно прекрасно справляться, с другими же нет. После сессии с кнутом Роберт подхватил меня на руки, поставил под душ и вымыл, уложил в кровать, а затем очень нежно любил меня, так нежно, как может только Роберт.

— Ты удовлетворяешь себя, Аллегра?

— Нет.

— Почему нет?

— Хм-м, с одной стороны, потому что ты меня, как это выразиться... качественно и количественно отлично удовлетворяешь, с другой стороны, у меня действительно есть своего рода запреты.

— Какие запреты?

— Ну, потому... потому что моя сексуальность полностью определяется тобой. Если тебя нет, и я бы сделала это сама, то думаю, что это было бы неправильно, это было бы нехорошо.

Роберт поднимает бровь.

— Когда я есть, это нормально?

— Да. «Есть» в смысле присутствуешь. Если ты смотришь на меня.

— Угу. Я хочу, чтобы ты попробовала это.

— Что именно?

— Ты сделаешь себе сама. Когда меня не будет. Пока я на тренировке в зале, например. Я хочу, чтобы ты кончила несколько раз. Без меня. И я требую, чтобы потом ты рассказала мне, что точно ты делала и что при этом чувствовала. Но никакого стресса, это не должно произойти прямо завтра. Я хочу, чтобы ты действительно испытывала желание сделать это.

— Да, Роберт, — отвечаю я и сползаю с дивана на пол, становясь на колени между его ног. Расстегивая его ремень, размышляю, что это за игра и куда она приведет. Я расстегиваю джинсы, открываю их как можно шире и провожу носом по ткани боксеров. Мои губы касаются его члена, и я вижу краем глаза, как Роберт сжимает руку, лежащую на бедре, в кулак. Я чувствую, как быстро он становится жестким, боксеры почти за секунду становятся тесными, и Роберт приподнимает бедра. Я стягиваю его джинсы и шорты почти до колен и порхаю нежными поцелуями по мошонке, прежде чем медленно погладить его член щекой. Мягкая, бархатная кожа чудесно пахнет Робертом, и я делаю глубокий вдох. Игриво обвожу языком головку, беря кончик в рот. В ту же секунду я чувствую руку, которая хватает меня за затылок и перехватывает инициативу. Я не тороплюсь, наслаждаюсь хваткой, наслаждаюсь его вкусом, охотно позволяю руководить мною. Мои глаза закрыты, каждая клеточка моего тела сосредоточена на том, чтобы доставлять Роберту удовольствие. Я так безмерно благодарна, так рада, что всегда могу дотронуться до него, что могу взять то, чего хочу, и при этом мне даже не надо брать контроль на себя.

Я ощущаю, что теку, но это представление только для Роберта. Потому что вчера он сделал меня такой счастливой, вознес меня в то райское место, где ползание на коленях — единственный удобный способ передвижения, которое я хочу как можно дольше не покидать.

— Вот, — говорит Роберт, и я открываю глаза. — Возьми это.

Он протягивает подушку, и я с благодарностью улыбаюсь ему, прежде чем положить ее себе под колени и снова сосредоточиться на его члене, глубоко принимая в себя. Я сглатываю, гася рвотный позыв, и слышу, как Роберт хрипит. Его бедро дергается, все его тело приказывает ему толкнуться вперед и, потому что он тот, кто он есть, он делает это. Не жестоко, нет, но это уже не отсос, который исходит от меня, больше нет. Его кулак впивается мои волосы, удерживая меня на месте, пока это происходит, шесть раз, семь раз. Глубоко и пока еще терпимо.

Затем он снова опускает бедра, его член покидает мой рот, и хватка на моих волосах немного ослабевает. Я быстро дышу, хрипя хватая воздух и улыбаясь ему.

— За это я буду вечно благодарен Мареку... — бормочет он, и я вопросительно поднимаю брови, прежде чем снова облизать его член, позволяя языку танцевать на кончике. — ...за то, что научил тебя этому. Это невероятно круто. И за то, что ты можешь так эротично ползать на четвереньках, тоже. Ты прекрасно выглядишь, когда делаешь это.

Я улыбаюсь и активизирую свои усилия. Его дыхание становится быстрее.

— Боже, Аллегра... — стонет он и закрывает глаза.

Мне нравится, когда он так возбужден, когда мне удается заставить его стонать. Когда его яички поджимаются, и вкус его спермы ощущается на языке, я улыбаюсь. Я вылизываю его начисто, на этот раз так долго, пока он не говорит, что этого достаточно. Похвала, которую я получаю, делает меня счастливой и гордой.

Он еще несколько минут оставляет меня на коленях, положа голову ему на бедро. Нежно массирует мне затылок, и мы молчим. Я очень ясно чувствую, что никогда в своей жизни не была так счастлива. С тех пор как живу здесь, я самый счастливый человек в мире. Потому что, когда дверь закрывается, мне больше не нужно скрывать себя и свои реакции. Потому что здесь есть тот, кто действительно воистину знает и понимает, что мне нужно.

— Марек больше не является угрозой для тебя, верно?

— Нет. Я покончила с ним. Благодаря тебе.

— Не за что, детка...

Роберт усмехается и тянет меня на диван.

Глава 39

 Во вторую субботу марта Сара празднует свой день рождения — большая вечеринка в нашем баре. «Невероятно, — думаю я, — сколько людей знает Сара». И почти все пришли, хотя она ясно написала в приглашении, что каждый должен сам заплатить за свою собственную пьянку, она не может оплатить напитки двухсот человек. Хотя собралось только около ста гостей, но это все равно огромное количество. Роберт подумывал, стоит ли на меня что-то надеть для него, что-то, что напоминало бы мне, кто я и кому принадлежу, но, как обычно, отказался от этого. И мы идем в бар, как обычная ванильная пара, чтобы отпраздновать день рождения с друзьями. За одним исключением. Правила, которые действуют всегда: я ни к кому не прикасаюсь и не позволяю никому трогать меня, только один напиток, уважительное отношение к Роберту. Нет проблем. Это никогда не было сложно. За исключением напитка, потому что иногда мне бы хотелось выпить парочку. Но Роберт всегда старается немного усложнить, он должен бросить мне небольшой вызов, если хочет проверить, четко ли я подчиняюсь. Но и этим вечером я справлюсь, как всегда. Я еще никогда не разочаровывала Роберта и сейчас не начну.

Я рада, что также приглашена и Мелинда, которая все еще встречается со своим актером и очень счастлива. Однако она придет без него, потому что в субботу вечером он на сцене и играет. Я одергиваю свою футболку, довольно облегающую, но которая очень нравится Роберту на мне, и ищу глазами Мелинду и Сару. Роберт обнаруживает Сару быстрее меня. Мы идем к ней, поздравляем и благодарим за приглашение. Сара сияет и не отпускает руку Фрэнка дольше, чем на десять секунд. Здорово видеть их обоих такими счастливыми, и чувствую, что Роберт тоже счастлив за них.

Затем я обнаруживаю Мелинду, отрываюсь от Роберта, говорю ему, куда иду, и подсаживаюсь к ней в бар. Мы как всегда, быстро погружаемся в беседу. Мелинде и мне всегда есть о чем поговорить. Она спрашивает меня о Роберте, я — о ее будущем лауреате «Оскара».

— «Тони», — говорит Мелинда, — театральная премия — это «Тони».

— Хорошо, пусть будет «Тони».

Я оглядываюсь, ища глазами Роберта, пока Мелинда рассказывает о ее соискателе на Премию «Тони» и вижу, что он разговаривает с незнакомым мужчиной в другом конце зала. Он держит в руке стакан воды и, очевидно, очень поглощен разговором. Вдруг обзор закрывают двое мужчин, которые приветствуют нас, как старых друзей, и представляются коллегами Сары и Фрэнка.

— Я Дэвид, — говорит более высокий из них, а затем указывает направо, — это Карстен.

— Привет, — говорю я и поражаюсь, когда Мелинда берет пустой стакан из моей руки и протягивает мне полный с коктейлем. Я прикусываю губу. Роберт, как всегда, за рулем. Он не пьет. Мне вообще-то позволено выпить только один напиток... Но он не может увидеть и, к тому же он не знает... Я впервые решаю проявить немного непослушания. Совсем чуточку. И если он не заметит, то, в принципе, это не настоящее нарушение правил.

— За наш счет, — говорит Дэвид, улыбаясь мне.

«Господи, — думаю я, — он же не захочет начать клеиться ко мне». Я немного отклоняюсь назад, смотрю мимо Дэвида — Роберт стоит спиной ко мне и продолжает беседовать. Я окончательно решаю выпить этот коктейль. Было бы слишком жаль — и потребовало бы слишком много объяснений — не делать этого. Дэвид вовлекает меня в разговор так же быстро, как Карстен Мелинду, и мне это очень нравится. Не только потому, что Дэвид очень приятный и юморной собеседник, но и потому, что коктейли действительно крепкие. И первый я выпила почти залпом. Еще до того, как я понимаю, что происходит, у меня в руке оказывается третий стакан, и я продолжаю наслаждаться общением. Мы здесь уже час, а Роберт все еще разговаривает с тем парнем. Дэвид подходит ближе, что связано с увеличением шума в баре. Я много смеюсь и, как только третий стакан пустеет, в руке снова оказывается новый коктейль. Четвертый. «О, черт, — думаю я, — Я должна остановиться. Если я буду пьяна, Роберт поймет, что я... а где, вообще-то, Роберт?»

Я смотрю мимо Дэвида — там, где он был все это время, его нет. Дерьмо. Я пытаюсь высмотреть его среди массы людей, но безуспешно. «Может быть, он в туалете», — думаю я, возвращая мое внимание к Дэвиду, который мня о чем-то спросил.

***

Я чувствую руку Давида на внутренней стороне бедра и отталкиваю ее.

— Не прикасайся! — говорю я, качая головой.

— Почему нет? Это ощущается хорошо... — говорит он мне на ухо. Я чувствую его теплое дыхание на моей шее.

Я отталкиваю Дэвида от себя и отодвигаюсь с барным стулом немного назад. Я хочу дистанцироваться.

— Это принадлежит вс... все Роберту.

«Боже, — думаю я, — я совершенно пьяна». Вот дерьмо! Это вызовет проблемы. Роберт заметит, что я пила. Наверное, только по тому, что я воняю, как ликеро-водочный завод, и безудержно хихикаю.

— Кто такой Роберт?

— Мой парень.

— Где он сегодня?

— Я не знаю... — говорю я и снова осматриваюсь. Если Дэвид не закрывает обзор, я имею в поле зрения большую часть бара. Но Роберта нигде не видно. Я начинаю беспокоиться, но Дэвид и алкоголь быстро отвлекают меня от всех мрачных мыслей.

— Если он не видит этого, тогда я могу сделать это... это ощущается классно, верно?

Кончики пальцев Дэвида опять ласкают внутреннюю часть моего бедра, а затем руку, плечо и вырез моей футболки.

— Ты милая, — говорит он, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать меня.

— Нет! — говорю я. — Не трогать, не целовать. Убери от меня свои пальцы, ...ей?

Дэвид глубоко вздыхает, смотрит взглядом обиженного щенка и машет бармену.

— То же самое снова, пожалуйста.

Он чокается со мной, и я выпиваю стакан. «Я пойду сейчас и поищу Роберта», — думаю я.

— Эй, — восклицает Дэвид и берет меня за руку, — пощупай. Тренажерный зал окупается, верно?

Он кладет мою руку на свои значительные грудные мышцы, и я в шоке отдергиваю ладони прочь. «Мне нельзя никого трогать», — говорит голос в голове. — «В любом случае, уже все равно. Ты выпила, ты позволила прикоснуться к себе — теперь уже не имеет особого значения, что ты прикоснулась к кому-то».

— Классное ощущение, верно?

— Я… я… — заикаюсь я и вдруг чувствую, что незамедлительно хочу к Роберту, быть рядом с ним, под опеку и заботу, которую он мне дает. Я хочу покаяться ему во всем не потому, что должна, а потому, что действительно чувствую потребность в этом. И я должна попросить его о наказании. Я тихо стону, потому что эта мысль сразу делает меня невероятно возбужденной.

— Я знал, что тебе понравится, — бормочет Дэвид мне на ухо.

Откуда он снова взялся, черт побери? Он был только что на безопасном расстоянии. Дэвид целует мою шею, и я снова отталкиваю его.

— Вот, — говорит он, протягивая руку за стаканчиком на стойке. Следующий коктейль. — Для тебя.

Я автоматически принимаю у него напиток и, как положено, благодарю.

— Это пятый коктейль, Аллегра. Ты уверена, что хочешь его выпить? — слышу голос Роберта позади себя. — Я думаю, что тебе достаточно.

Я оборачиваюсь, и в процессе мне становится ясно несколько вещей: Роберт все слышал и видел. Он сидел позади меня все время. Он слышал разговор и видел, как Дэвид прикасался ко мне, как я прикасалась к нему.

— Да, Роберт, — отвечаю я и вдруг больше совсем чувствую себя хорошо. Как будто я моментально протрезвела.

— Мы сейчас уйдем, — говорит он, и я вспоминаю тот вечер, когда мы познакомились. Именно здесь. В этом баре. И снова звучит этот особый тон, тот тон, который соблазняет меня и заставляет быть послушной. Я встаю и понимаю, что меня качает. Роберт обнимает меня и ведет к выходу. Он не дает мне возможности попрощаться. Вечеринка заканчивается именно в ту секунду, когда он говорит, что все закончено.

— Прости, — мямлю я ему в грудь и чувствую, как он сильнее прижимает меня к себе.

— Мы поговорим об этом завтра. Когда ты снова будешь трезвой.

***

Дома Роберт неожиданно нежен со мной и не показывает, насколько он зол или раздражен. Он запирает Дома в ящик, сопереживает, заботится и очень дружелюбен. «Затишье перед бурей», — думаю я. — «Он ждет, пока я снова протрезвею и стану вменяемой. Завтра, вероятно, во второй половине дня будут проведены серьезные воспитательные мероприятия и мощный урок». Я засыпаю с этой мыслью.

Роберт позволяет мне выспаться, выпить кофе и принять душ. Когда снова чувствую относительную ясность в голове и всерьез задумываюсь о том, не приснились ли мне мои косяки, потому что Роберт выглядит не таким уж и злым, я иду в гостиную. Посреди комнаты уже стоит стул. «Дерьмо», — думаю я, — «Не приснилось». Горькое осознание того, что я глубоко разочаровала его, поражает меня, как паровой молот. Роберт сидит на диване с вытянутыми ногами и читает книгу. Он закрывает ее и откладывает в сторону. В ожидании смотрит на меня, и во мне все сжимается. Я опускаюсь на четвереньки и ползу к нему. Взгляд, с которым он наблюдает за мной, холоден и суров.

Приблизившись, я сажусь на ноги, смотрю на него и говорю:

— Прости, Роберт. Я нарушила несколько правил. Я заслуживаю наказания и прошу преподать соответствующий урок и скорректировать мое поведение.

— Какие правила ты нарушила, Аллегра?

—Я выпила больше, чем один напиток. Я позволила другому мужчине непозволительно дотронуться до меня. Я прикоснулась к другому мужчине.

— Ты ответственна за свои ошибки? Или что-то из этого не обязательно только твоя вина?

— Нет. Это все моя вина, Роберт. И мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня.

Я знаю, что от меня ожидается, знаю, чего ожидает конкретно Роберт. Оправдания и перекладывание вины на кого-то другого только усугубит ситуацию, опустят меня в еще большие страдания. Он медленно кивает и встает.

— Садись на стул, Аллегра.

Его голос звучит дружелюбно, по-деловому, и это меня пугает больше всего. Он полностью собран, и это делает сценарий еще более угрожающим. Я ползу на середину комнаты и сажусь. Роберт поднимается с дивана и встает позади меня. Он кладет руку мне на горло, сжимая мягко, но ощутимо.

— Аллегра, ты знаешь функцию зеркал?

— М-м-м... что?

— Знаешь ли ты, для чего используют зеркала?

— Да, конечно.

— Ты заметила, что в баре было довольно много зеркал? На стенах, над барной стойкой, на потолках?

— Да.

— Я все время следил за тобой, Аллегра. Даже тогда, когда стоял спиной к тебе и беседовал. Функция зеркал. Понимаешь?

— Да, Роберт. Я понимаю.

— Ты действительно думала, что я не буду контролировать тебя? Ты действительно думаешь, что можешь делать то, что хочешь только потому, что я в конкретный момент не смотрю?

— Нет, Роберт. Я была непослушной и глупой.

— Да, ты была. Ты вела себя как дешевая проститутка на съеме клиента.

— Я...

— Ты действительно хочешь еще что-то добавить, Аллегра?

— Нет, Роберт. Прости.

Он отпускает мое горло и обходит вокруг меня. Медленно, молча. Я смотрю в пол и думаю о его словах. После того, как Роберт обошел меня три раза, и молчание приобрело еще более угрожающие масштабы, он снова останавливается позади меня.

— Твои трусики мокрые, Аллегра? — тихо спрашивает он, снова скользя рукой по моему горлу.

— Да, Роберт, — шепчу я.

— Были ли они вчера мокрыми?

— Да, были.

— Почему? Из-за парня, который к тебе клеился?

— Нет. Из-за тебя.

— Мне не понравилось то, что я увидел.

— Я знаю. Мне так жаль.

— У меня огромное желание закрыть тебя в следующий раз. Впервые в жизни я действительно чувствую такое большое желание, это делать.

Испугавшись, я задерживаю дыхание. «Нет», — думаю я, — «нет, пожалуйста, не надо».

— Мне все время было интересно, была ли бы ты настолько открытой и доступной для флирта и пьянки, если бы на тебе был ошейник. Или плаг и яйцо, которые всегда напоминали бы тебе, кто ты есть и кому принадлежишь. Или тупо пояс верности. Ты бы так себя вела, если бы носила знак моей власти? Ясный, не игнорируемый знак? Подумай, прежде чем ответить. Тщательно. И я хочу услышать правду.

«Я не знаю», — хочется мне сказать, но это было бы ложью. Ответ может быть только один, и он знает, что я чувствую его, то, как он лежит на моем языке.

— Я бы вела себя по-другому, если бы я носила знак.

— Я тоже так думаю. Я придумаю кое-что. Ты будешь носить это, без возражений. Прими это как наказание за твое непослушание.

Я сглатываю. Я этого не ожидала. Он в будущем заставит меня что-то носить, что будет напоминать мне, кому я принадлежу, и как мне следует себя вести. Думаю, что буду ненавидеть это. Но я не могу уклониться от этого. Я сама заварила ту кашу. Давление на мое горло усиливается, пока я лихорадочно думаю, что мне светит.

— Аллегра!

Предупреждающе, резко. Он ждет моего ответа.

— Да, Роберт. Я... Я надену это...

Мой голос слаб и тих, и я чувствую себя ужасно маленькой и уязвимой.

— Вставай, — тихо говорит он, — встань спиной к стене.

Я делаю то, что он просит, и смотрю на него. Он стоит в двух шагах от меня, окидывает взглядом, холодно, отстраненно. Затем становится передо мной, прижимая меня к камню, его дыхание горячо на моей коже. Он одной рукой срывает мои штаны вниз, отодвигает мои трусики в сторону, а другой открывает свою ширинку. Приподнимает и вторгается в меня, жестко, быстро. Он не дает мне времени привыкнуть к нему, он толкается, сильно, почти грубо. Я цепляюсь за него и знаю, что он делает. Ему даже не нужно это говорить. Но он скажет это.

— Кто ведет себя как проститутка, — задыхается он от моего уха, — ...того ебут, как проститутку.

Я закрываю глаза и глотаю унижение. Не проходит много времени, чтобы услышать и почувствовать оргазм Роберта. Он снова ставит меня на ноги, облокачивается о стену и ждет, восстанавливая дыхание. Я стою перед ним, смотрю на свои ноги и мне стыдно. Отдышавшись, он застегивает штаны, холодно смотрит на меня и лезет в карман джинсов. Вытаскивает купюру в десять евро и кладет мне в вырез.

— Более этого, этот трах не стоил. И здесь есть еще чаевые.

— Роберт, я...

Он снова стоит вплотную ко мне, вцепившись рукой мне в волосы, и шепчет мне на ухо:

— Я сейчас иду на спорт. У тебя было задание и в течение двух недель, ты и не подумала ничего сделать для его выполнения. Может быть, сейчас самое время? Или я должен натянуть стропы еще жестче, если хочу, чтобы мои желания исполнялись?

— Нет, Роберт.

— Тогда будь так добра и делай, как я приказываю тебе. Всегда. Даже если ты думаешь, что я не увижу, что ты делаешь.

— Да, Роберт. Я... я поняла.

— В самом деле? Только поняла? Я хотел бы, чтобы ты усвоила это. Может, тебе стоит погрузиться в себя и подумать, что ты есть. И как ты хочешь, чтобы относились к тебе в будущем.

Я киваю и борюсь со слезами. Роберт находит абсолютно правильные слова, правильный тон, чтобы доставить меня туда, где он хочет меня видеть. Без лишних слов он покидает квартиру. Он вернется самое раннее через два часа. Я стою у стены и замечаю слезы, текущие по моим щекам, сперму Роберта, липнущую между бедер. Мои штаны все еще висят на лодыжках, трусики все еще отодвинуты в сторону, и мне очень стыдно за то, что я сделала прошлой ночью. Вытаскиваю купюру из выреза и бросаю ее, как если бы она горела.

Я приму душ, а затем посвящу себя этой задаче — и в будущем буду образцово-показательной. «Он даже не бил меня», — думаю я, складывая свою одежду в ванной, и все же я чувствую себя наказанной.

Глава 40

Спустя три часа Роберт возвращается, в прекрасном настроении, расслабленный, выжатый. Он приветственно целует меня, как будто ничего не случилось, и я следую за ним на кухню. Все еще очень глубоко в «зоне», я не могу покинуть ее так легко, не тогда, когда чувствую, что Роберт недоволен мной. Я застенчива и стеснительна, тиха и сдержана. Я не могу переключиться, мне это не под силу. Роберт понимает это и улыбается, знающий и довольный. Он чувствует, что происходит во мне, замечает, что меня это грызет, что я перевариваю то, что он сказал. Я усваиваю урок и до тех пор, пока не закончу, я останусь в «зоне». Уверена, что, пройдя этот процесс, я стану лучшей сабой. С каждым уроком, который выучиваю, связь между нами крепнет, я принадлежу ему больше, чем когда-либо. Два урока за раз — это очень много, и мне любопытно, почему он настаивал на этом странном способе мастурбации. Вероятно, только для того, чтобы показать мне, кто командует парадом — если нет, я смогу узнать причину позже. Или никогда.

Роберт варит кофе и кивает мне, чтобы я села. Он пристально следит за мной, обращая внимание на язык тела. Мы молчим, и я не хочу ничего, кроме как считать эту историю завершенной. Но мы еще не прошли этот этап. Когда кофе готов, Роберт ставит мне чашку, и я тихо благодарю его.

— Ты воспользовалась временем, — говорит он — утверждение, не вопрос. Он знает, что я провела время без него, делая то, что он от меня ожидал.

Я киваю и делаю глоток кофе.

— Тебе есть над чем поразмыслить.

— Да.

— Это хорошо. Очень хорошо. Это радует.

— В самом деле? Почему?

— Потому что это означает прозрение, самопознание. И это первый шаг к совершенствованию, верно?

— Да.

— Если бы я банально избил тебя, это ничего бы не изменило. Ты бы, конечно, чувствовала себя лучше, но учебного эффекта не было бы.

— М-м-м... — мычу я и опускаю глаза. Быть кем-то воспитываемой, будучи взрослой женщиной, стыдно, да еще и с пояснениями, как именно тебя будут воспитывать.

— Чисто физическое наказание тебя слишком возбудило бы — и ты бы мастурбировала со слишком большим удовольствием.

Я чувствую, что краснею, мое дыхание учащается.

— Ты использовала вспомогательные средства, Аллегра?

— Нет, — тихо отвечаю я, — только мои пальцы.

— Смотри на меня, когда говоришь со мной.

Я глубоко вздыхаю, смотрю ему в глаза и повторяю ответ.

— Сколько раз ты кончила?

— Три раза.

— Только три раза? Почему только три раза?

— Это... это не заводило.

Я сделала это только три раза, потому что он сказал «несколько раз», а три раза является своего рода наименьшей формой понятия «несколько раз». Роберт знает это, и, я осознаю это, он ожидал этого.

— Ты хотела расплакаться, верно?

— Да.

— Ты поддалась этому желанию?

— Да, я сделала это.

— Почему?

— Потому что тебя не было рядом, и это было неправильно. Потому что ты злишься на меня. Потому что я поступила глупо.

— Была ли ты удовлетворена?

— Нет, совсем нет.

— Тебе понадобилось много времени, чтобы кончить.

— Да. Так много, как никогда. Я думала, что не смогу этого сделать.

У меня нет слов о том, как сильно мне не хватало Роберта, его голоса, его прикосновений, тихих приказов, мягкого издевательства. «Я абсолютно зависима от него, — думаю я, — секс без Роберта трудно представить. И если это и удается, то он довольно дерьмовый и совершенно неудовлетворительный».

— Почему ты не воспользовалась вспомогательными приспособлениями? — спрашивает он и улыбается. Я знаю, что он сейчас подходит к сути. К соли урока, которую я сама даже еще не распознала. Могу поспорить. Он же, со своей стороны, предвидел, что будет, как я отреагирую, и рад, что его план сработал.

— Вещи принадлежат тебе, и я не знала, могу ли я...

Я смотрю в пол. Я не брала ничего из его комода, чтобы, не дай бог, не накосячить еще больше. Конечно, прямо он не запрещал этого, но рисковать не хотелось. Роберт берет меня за руку и сжимает ее. Он молчит, пока я не посмотрю ему в глаза.

— Ты тоже принадлежишь мне, но позволила первому встречному прикасаться к моей собственности. Ты боишься трогать мои вещи, использовать бездушную игрушку, но у тебя не было сомнений, когда ты позволяла незнакомцу лапать и целовать то, что для меня важнее всего. Почему это так?

— Я не знаю.

— Но я знаю, Аллегра. Потому что ты не понимаешь, насколько ты ценна для меня. Насколько ты мне принадлежишь. Как я ненавижу, когда к тебе липнут другие мужчины.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Тебе и не нужно ничего говорить, ты просто должна усвоить, что ты есть. Моя собственность. Мое самое ценное имущество.

Роберт улыбается мне, и я знаю, что к вечеру он меня простит, что я стану более сильной и более гордой после усвоения урока. Урока, который показывает мне, как сильно он меня любит.

 ***

— А что насчет наказания, Роберт? Ты уже знаешь, что позволишь мне снести? — спрашиваю я ранним вечером, медленно приближаясь к выходу из «зоны», понимая, что с нежной помощью Роберта усвоила, что я есть. Его самая драгоценная собственность. Гордая женщина, которая становится тем более гордой, чем лучше подчиняется. Сексуальная женщина, которая становится сексуально более привлекательной, чем с большей готовностью она отдается. Обворожительная женщина, чье обаяние усиливается тем уважением, которое она проявляет. Привлекательная женщина, которая становится еще более привлекательной, чем больше она раболепствует, чем глубже она входит в «зону».

Роберт проводит рукой по лицу и откидывает голову назад.

— Нет. У меня есть лишь разные задумки, но не более.

— Ты скажешь мне, когда примешь решение? Так чтобы я смогла... м-м-м... настроиться?

— Нет. Ты не будешь настраиваться, Аллегра. Ты либо подчинишься, либо используешь свое стоп-слово.

— Я могу использовать мое стоп-слово?

— Конечно. Ты всегда можешь сделать это. В этом вопросе ничего не изменилось.

Роберт притягивает меня ближе и целует.

— Аллегра, — тихо бормочет он, — только то, что наши отношения становятся все глубже и глубже, не означает, что ты должна делать и сносить все, что приходит мне на ум. Неужели ты действительно так думала?

— Я... мне давно уже не приходилось использовать стоп-слово, — шепчу я в ответ, — я почти забыла, что оно существует.

— Ты никогда не должна забывать о нем. Думаю, что я должен тебя чаще спрашивать. Чтобы напоминать тебе, что ты можешь использовать его. Потому что скоро мы снова будем играть более интенсивно. Поработаем с твоими границами.

— О чем ты думаешь?

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.

— О том, что ты будешь мне вечно благодарна, если мне удастся, чтобы ты это позволила. Я никогда не встречал женщину, которая не любила «это», какой бы скептической и боящейся она до этого не была.

— А что «это»? — спрашиваю я и чувствую, как оживают бабочки в моем животе.

— Фистинг, — бормочет Роберт мне на ухо, и я тихо стону.

Мы говорили об этом один раз, и теперь он хочет воплотить это в жизнь. С Мареком я всегда отказывалась — просто даже из-за того, что Марек, как правило, был груб, и я серьезно беспокоилась о своей физической безопасности в этом вопросе. Знаю, что большинство женщин, которые пробуют, испытывают это как очень приятный и возбуждающий опыт, но к Мареку у меня просто не было достаточно доверия. И я уверена уже сейчас, что Роберт сдвинет эту границу, что в будущем и эта практика будет присутствовать на моем «лугу». Роберт знает меня, и если он думает, что мне это понравится, то я не сомневаюсь, что так оно и будет. С ним у меня нет никаких опасений о моем здоровье. Он знает, что делает, и будет действовать очень медленно и нежно, подстраиваясь под мой темп.

— Да? — спрашивает он и целует меня в голову.

— Да, — отвечаю я, прижимаясь к нему ближе.

— Вот такой мне нравится моя девочка, — говорит Роберт, кладя руку мне на горло. — Послушная, готовая на все, полная уважения.

— Я... Роберт, пожалуйста, ты можешь простить меня?

— Если бы не мог, был бы я все еще здесь, Аллегра?

— Нет, наверное, нет.

— Точно.

— Спасибо. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю. И я голоден. Не хотим ли мы пойти поесть, или ты еще не готова покинуть свою «зону»?

Я молчу и думаю. Хочу я идти в ресторан?

— Хорошо, — говорит Роберт, — мы ограбим холодильник или что-то закажем?

— Я же... еще не ответила... — бормочу я, а Роберт улыбается.

— Да, я заметил это. И также заметил, что ты еще не совсем готова покинуть «зону».

Он хмурится и задумывается.

— Вообще-то, я не хочу ничего делать, кроме как наблюдать за твоим процессом осмысления урока и, возможно, еще немного тебе помочь. Мы что-нибудь закажем, — говорит он, достает сотовый и спрашивает, чего бы мне хотелось поесть.

Он знает, как я ненавижу, когда кто-то указывает мне, что есть. Хотя наши отношения становятся все глубже и интенсивнее, Роберт никогда не выходит за определенные рамки.

***

Понедельник, раннее утро понедельника. «Худшее время недели», — думаю я, выключая будильник. Я всегда встаю первой, не только из-за сони-Роберта, но и потому, что это является одним из маленьких ритуалов по будним дням. Я иду на кухню, запускаю кофемашину, на время исчезаю в ванной и затем отношу Роберту чашку кофе. Потом так же тихо, как и вошла, покидаю спальню, оставляя его одного. Я не разговариваю с ним, не прикасаюсь к нему, а просто включаю приглушенное освещение и ставлю кофе на прикроватную тумбочку. Когда он действительно просыпается, то идет в ванную, пьет второй кофе со мной на кухне, и мы вместе отправляемся на работу. Сегодня Роберт удивительно рано присоединяется ко мне, и я вопросительно поднимаю бровь.

— Утро, — говорю я и улыбаюсь.

Я чувствую, что он — в отличие от обычного — сегодня утром Дом во плоти. Как правило, Роберт не «распаковывает» доминанта раньше десяти утра. Сегодня, пожалуй, знаменитое исключение, которое лишь подтверждает правило. Думаю, что, возможно, это из-за вчерашнего. Во мне открывается дверь в «зону», и я вхожу через нее, щелчок в голове, который происходит автоматически, как только Роберт посылает соответствующие сигналы. Я встаю и приношу его пустую чашку из спальни, наливаю свежий кофе и подаю молоко. Кофейная чашка еще не поставлена перед ним должным образом, а он уже кивает головой на пол.

— Вниз.

Я опускаюсь на колени, беру подушку с сиденья кухонного стула, чтобы не испортить свои чулки, и опускаюсь на голени.

— Руки за спину, Аллегра.

Он расстегивает штаны, поглаживает и стимулирует себя. Я с восхищением смотрю, ожидая, когда он скажет мне, что делать.

— Приведи меня к оргазму, Аллегра. Только ртом. И побыстрее, пожалуйста. Я не хочу из-за тебя опоздать в офис. Если мне придется переодеться, то сегодня вечером перекину тебя через колено. Поэтому я настоятельно советую проглотить каждую каплю и тщательно очистить меня. Поняла?

— Да, Роберт, — отвечаю я и немного выдвигаюсь вперед, устраиваюсь в соответствующее положение и беру его член в рот. Он спешит, поэтому я не трачу слишком много времени на ласки. Соответственно действую быстро и, проглотив, тщательно вылизываю его. Он в любом случае найдет причину, чтобы перекинуть меня через колено, если ему захочется.

— Спасибо, ты можешь остановиться, — говорит он, делая жест, приказывающий встать. Тоже поднимается, долго и страстно целует меня, пока упаковывает свой член и застегивает джинсы.

— Это стоит того, чтобы почаще вставать на четверть часа раньше... — шепчет он. — Молодец, Аллегра.

— Спасибо, — отвечаю я, очень радуясь похвале.

— Ты мокрая? — спрашивает он меня на ухо, и я чувствую, как краснею.

— Да.

— Хорошо. Очень хорошо.

Он улыбается той грязной улыбкой, которую я так люблю, и выходит из кухни. Я следую за ним в прихожую и беру свою куртку и сумочку. Вздыхаю про себя, с одной стороны, расстроенная, с другой — в предвкушении, потому что чувствую, что сегодня мне не будет позволено кончить. Он будет смаковать мое отчаяние, мои мольбы, многократно стимулировать меня до предельного состояния и останавливаться. Снова и снова. Боже, как сильно я люблю это.

***

На работе я сначала занята с Арне, прежде чем в полдень ловлю Ингу, в буквальном смысле на горячем, когда она наматывает круги вокруг расписания Роберта. Кажется, эффект от взбучки действовал всего две недели.

— Инга. Забудь об этом. Держи свои ручонки подальше. Я предупреждаю тебя.

— Хорошо, хорошо... — вздыхает она.

В этот момент из-за угла выходит Роберт в сопровождении потенциального клиента и прощается с ним. Проходит к нам за стойку и открывает один из стенных шкафов, в котором, среди прочего, находятся старые, нереализованные разработки. Роберт приседает, чтобы посмотреть нижние папки, и Инга действительно пялится на его задницу.

— Инга! — шиплю я.

— Извини, — шепчет она в ответ и улыбается.

Роберт достает папку, которую искал, выпрямляется и начинает просматривать ее. Его задница волшебным образом снова привлекает взгляд Инги. Мечтательно и полностью зачаровано, ее взгляд прилипает к пятой точке Роберта, и она, погруженная в свои мысли, начинает жевать карандаш.

Ее не отвлекает даже звонящий телефон, настолько она увлечена своей маленькой фантазией о заднице Роберта. Мне приходится пнуть ее в голень — не сильно, конечно, — но это тоже не помогает. Поэтому я вынуждена сама снять трубку. Пока аппетитный филей Роберта находится за стойкой, от Инги, однозначно, не будет никакого толку. А Роберт не торопится, у него прорва времени. Переводя звонок по назначению, думаю, что он мог бы отнести идиотскую папку в свой кабинет.

— Госпожа Вайзер, — говорит Роберт, и Инга вздрагивает и вынимает карандаш изо рта.

— Да?

— Вы знаете функцию зеркал? — спрашивает он и оборачивается.

Я не могу сдержать смех.

— Да, я знаю, а что? — спрашивает Инга и растерянно смотрит на меня.

— Я могу видеть Вас. В этом зеркале, — Роберт указывает в направлении зеркала и улыбается, — Ясно?

— Ох. Хм-м, да. Прошу прощения.

— Нет проблем. Но одна вещь должна быть вам совершенно ясна.

— М-м-м, и какая? — спрашивает Инга, нервно прочищая горло.

— Эта задница принадлежит Аллегре. Только Аллегре. Я ясно выразился? — Он усмехается, и Инга кивает.

Это лишило ее дара речи. Роберт смотрит на меня, и мне становится жарко, мне становится стыдно от мысли о сегодняшнем утре, об Аллегре, стоящей на коленях на кухонном полу в ее офисном костюме и преданно служащей своему хозяину. Роберт понимает, о чем я думаю, и улыбается. Его взгляд блуждает по моему костюму.

— Аллегра, — говорит он, и мне в очередной раз становится любопытно, как ему всегда удается так хорошо контролировать свой голос, — пожалуйста, зайди на минуту ко мне в кабинет.

— Да, конечно, — отвечаю я и следую за ним.

Он открывает дверь, пропуская меня вперед. Слышу, как он закрывает дверь, как поворачивается ключ. Чувствую его руки на плечах, он разворачивает меня и прижимает к закрытой двери. Его губы накрывают мои, и мы целуемся страстно и долго. Он тяжело дышит, оторвавшись от меня после целой вечности, и снова отпирает дверь.

— Извини, — шепчет он, — я знаю, что это противоречит нашему соглашению... но я... должен был это сделать. Вид этого костюма будет возбуждать меня до конца моей жизни...

— Спасибо, что поставил Ингу... на место. Ты более чем заслужил поцелуй... — улыбаюсь, прижимая ладонь к его небритой щеке.

Глава 41

В начале апреля, накануне моего 30-летия, я навещаю маму и приношу ей в очередной раз заказ из азиатского магазина... За кухонным столом сидит неизбежная Барбара и планирует дискуссионный вечер женской ассоциации. Сегодня исключительно теплый день, и впервые этой весной я надела обтягивающие джинсы до колен, а также футболку и курточку с капюшоном. Я запрыгиваю задницей на столешницу, прямо рядом с микроволновой печью — с самого детства любимое мною место на кухне моей матери, хотя теперь мне приходится наклоняться далеко вперед, если ей что-то нужно из шкафа за моей головой. Я ставлю локти на микроволновую печь и болтаю ногами.

— Бритые? — спрашивает Барбара, указывая на мои голени.

— Нет. Шугаринг, — отвечаю я и внутренне стону.

— Ты везде гладкая? — тут же спрашивает она, и я стискиваю зубы. Черт возьми, Барбара — самый любопытный человек, которого я знаю.

— Да, — отвечаю я, — везде.

— Для Роберта?

Я могла бы сейчас солгать и сказать, что просто делаю эту не самую приятную процедуру для себя, но с Барбарой я всегда была на ножах, и это никогда не изменится.

— Да. Он так хочет.

Я не могу удержаться от улыбки, потому что Барбара, понятное дело, снова теряет самообладание.

— Невероятно, — язвит она, — то, что ты делаешь и позволяешь делать со своим телом только для того, чтобы угодить этому примитивному сексисту.

— Барбара! — предупреждающе произносит мама.

Несмотря на все феминистские предубеждения, ей нравится Роберт. Он так же уважительно к ней относится при каждой встрече. Она полностью покорена им и его обаянием. Барбара глубоко вздыхает, закрывает глаза, делает медитативный жест, и я прячу улыбку в кулак.

— Кофе? — спрашивает мама, и я киваю, автоматически наклоняясь вперед, чтобы она могла достать чашку из шкафчика.

Барбара шокировано втягивает воздух — и я понимаю, что она смотрит прямо в мой вырез, прямо на две гематомы, которые украшают мою грудь в течение последних двух дней.

— Что это?

— Синяки. В твоем возрасте, Барбара, ты наверняка видела что-то подобное... — отвечаю я, подтягивая вырез футболки повыше.

— Что он сделал с тобой, черт возьми?

— Ты знаешь это, Барбара.

— Как ты могла допустить, чтобы это произошло, Регина! Посмотри на нее! Он избивает ее!

Барбара вне себя. Как всегда, когда разговор заходит о Роберте. Моя мама — спокойствие во плоти — подает мне кофе и молоко.

— Ей будет тридцать на следующей неделе, Барбара. Ты позволяла своей матери что-либо диктовать тебе в 30 лет?

— Нет, — отвечает Барбара, — но моя мать была консервативной, старомодной католичкой-домохозяйкой, которая...

— ... которая строго осуждала твой образ жизни. И если бы она знала, что лучшая подруга ее дочери трахалась на летних каникулах с более чем двадцатью мужчинами, то была бы по праву возмущена, шокирована и совершенно вне себя. Улавливаешь связь, Барбара? — ухмыляюсь я и смотрю на мою совершенно гладкую голень.

— Она в порядке, Барбара, — говорит мама, — она такая же дерзкая, как и всегда. И она лучится счастьем.

Взгляд в ее глазах бесконечно любящий и нежный, я наклоняюсь к ней и целую в щеку, молча благодаря за понимание.

— Она такая дерзкая и такая счастливая, потому что его здесь нет, — говорит Барбара, бросая на меня вызывающий взгляд. — В его присутствии она совершенно ничтожна и смиренна.

— Да. С ним. С тобой нет.

— Вы иногда ругаетесь? — спрашивает мама, серьезно глядя на меня.

— Да, скорее редко, но это случалось, — говорю я. — А что?

— Тебе вообще дозволено спорить с ним? Или он побьет тебя, если ты возразишь?

— Конечно, нет, мама. Когда мы ссоримся, мы ругаемся, как любая другая пара.

— Ты не боишься, что он... использует свою власть? Или его физическое превосходство?

Моей маме явно не нравится этот вопрос не только потому, что она никогда бы не заподозрила Роберта в подобном, но и потому, что тем самым вознесла бы непререкаемую мужскую власть и признала бы ее реальной — но она должна знать. Она переживает за меня и не знает мой мир.

— Нет. Потому что он этого не делает. Он не тот монстр, которым он кажется в вашем воображении. Совсем нет.

Я вздыхаю и пробую кофе.

— Почему не дать природе идти своим чередом? — спрашивает Барбара, которая еще не закончила данную тему. — Зачем так мучать себя этим удалением волос?

— Это не мучает меня, Барбара. Я делаю это, потому что он этого желает.

— Что еще ты для него делаешь? Стираешь и гладишь его одежду? Готовишь еду? Убираешь?

— Утром я приношу ему кофе в постель, слежу за тем, чтобы моя кожа была гладкой и красивой, и я отношусь к нему с определенным уважением. Это все. Мы делим между собой повседневные заботы, Барбара. Ты не поверишь, но так оно и есть.

— Она подает ему кофе в постель… Дай мне нож, Регина, я перережу себе вены… — стонет Барбара и качает головой.

Я спрыгиваю со столешницы, потому что мой сотовый объявляет о получении SMS, вынимаю телефон, читаю сообщение и говорю:

— Я ухожу сейчас.

— Он приказал тебе явиться в кровать?

— Нет, Барбара. Он готовил обед и сообщил, что еда будет готова через полчаса.

— Ты прикалываешься. Или выгораживаешь его.

Я вздыхаю, пью кофе и протягиваю трубку Барбаре.

— «Запеканка из макарон уже в духовке. Ты успеешь к обеду, дорогая?», — читает Барбара и закрывает рот.

— Запомни одну вещь, Барбара, — усмехаюсь я, набирая краткий ответ для Роберта, — может показаться, что он командует парадом, но видимое иногда обманчиво...

Я целую маму на прощание и исчезаю в направлении запеканки с лапшой.

***

Мой день рождения выпадает на пятницу в этом году, и мы оба взяли отгул. Когда я просыпаюсь, на часах половина девятого, и Роберт все еще спит. Я тихо встаю, готовлю кофе, иду в ванную, а затем снова на кухню. День рождения или нет, ритуалы — это ритуалы, а правила — это правила. Сначала я наливаю себе кофе и делаю глоток, прежде чем наполнить его чашку и отнести ее в спальню. В замешательстве смотрю на пустую кровать и ставлю чашку на комод.

— Роберт?

— Я сейчас, — кричит он через закрытую дверь ванной.

Я пожимаю плечами, достаю газету из почтового ящика, сажусь на кухне и выполняю свой утренний ритуал — пью кофе и читаю газету.

— Привет, — говорит Роберт, и я поднимаю глаза.

Он стоит, прислонившись к дверному проему, и улыбается. На нем только боксерские шорты, а его волосы все еще влажные после душа.

— Утро, — отвечаю я, листая газету.

Я допиваю свой кофе и встаю, чтобы принести его чашку из спальни. Когда я хочу пройти мимо него, Роберт задерживает меня за руку.

— Куда ты идешь, именинница? — спрашивает он и улыбается.

— Я хотела принести твою чашку, — отвечаю я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.

— Если чашка не идет к нам добровольно, что ты думаешь о том, что мы вдвоем пойдем к ней?

— М-м-м, — мычу я, — звучит заманчиво.

Он притягивает меня в свои объятия, целует долго и крепко — сегодня от моего привычного сони-Роберта нет и следа. Если надо, он может быть другим.

— С Днем Рождения, моя красавица, — бормочет он мне в ухо.

— Спасибо, — шепчу я в ответ, позволяя вести меня в спальню.

Роберт раздевает меня, медленно и соблазнительно, целует каждый освобождающийся участок кожи. Я вздрагиваю, когда он целует мою грудь, и чувствую, что предстоит очень нежный именинный секс, который в этот раз будет сосредоточен на моем полном удовлетворении. «Еще ванильнее быть не может», — думаю я. И именно так все и происходит — и я нахожу, что это прекрасно.

***

В конце я, закрыв глаза и положив голову ему на грудь, чувствую себя великолепно. Я дышу глубоко и ровно, вслушиваюсь в его сердцебиение и ощущаю себя совершенно здорово и удовлетворенно.

— Я тут кое о чем подумал... — говорит он, и я издаю невнятный звук, который одновременно означает: «Ага? Что?» и «Продолжай». — Ты помнишь день рождения Сары и свое поведение в баре? И наш последующий разговор?

Я заметно вздрагиваю и отвечаю тихим «да».

Когда смотрю вверх, то вижу, что он улыбается. Очень довольной улыбкой, очень знающей.

— У меня были разные идеи, и я много времени думал о том, какие из них я приведу в действие. Я решил, прошелся по магазинам и сегодня вечером, когда мы пойдем в бар, ты его наденешь.

Я в ужасе втягиваю воздух. Он купил мне пояс верности на день рождения? О Боже, пожалуйста, только не это. Пожалуйста, пожалуйста, только не это. Потом я вижу его улыбку. Эту его «грязную» улыбку — и понимаю, что он решил меня немного помучить. Все, вероятно, не так плохо, как я себе представляю.

— Хочешь увидеть его и примерить? Протестировать, как это на тебя повлияет? И на... твое окружение?

— Да, — шепчу я.

Чем больше времени у меня будет привыкнуть к этому, что бы это ни было, тем лучше. Вот засранец, он все тщательно продумал. Он дарит мне эту штуку на мой день рождения, и сказать «нет» теперь намного сложнее. Не принять подарок на день рождения — абсолютно невежливо и недопустимо, и совершенно не в моем стиле. И думаю, то этот манипулирующий ублюдок прекрасно это знает. Я смиренно вздыхаю — но только про себя. Боже, как сильно я его люблю. Как сильно я люблю его способ манипулировать мной.

— Ладно, — говорит он, отстраняясь от меня и вставая, — я сейчас вернусь.

Я пялюсь в потолок, лихорадочно думая о том, что он мог бы купить, и смогу ли я публично носить этот знак его власти. У меня никогда не возникало желания выставлять свой образ жизни в своем окружении на показ, я все еще считаю отношения между мной и Робертом чем-то, что лучше всего практиковать в максимально возможной конфиденциальности. С другой стороны, используя яйцо, Роберт продемонстрировал мне, что у этих отношений есть свои очевидные прелести на публике. До сих пор он уважал мои границы, растягивая их очень мягко и медленно, и я не могу себе представить, что он сейчас так значительно поменяет свое мнение.

Когда он снова входит в спальню, я настолько накрутила себя, что от напряжения и неуверенности грызу ногти.

Под мышкой у него аж три подарка. Он кладет их на кровать, и я сглатываю. Я ожидала одного подарка.

— Спасибо. Это... Роберт, это слишком много подарков, в этом нет необходимости.

— Напротив. Открывай, ну.

Роберт радуется моей радости. Он садится на кровать и наблюдает за мной. Дотягиваюсь до первого пакета. Учитывая формат и вес, предполагаю, что это книга. Или часть пояса верности в соответствующей коробке. Я распаковываю, и на самом деле нахожу книгу. Книга, которую я хотела. Единственное конкретное желание, которое я когда-то выразила.

— Спасибо, — благодарю я и целую его.

— Продолжай, — говорит он и улыбается.

Дотягиваюсь до самой большой коробки, она плоская. «Разобранный пояс верности», мелькает мысль, но потом понимаю, что этого не может быть. Слишком легкое. Подарок почти ничего не весит.

Я распаковываю и вижу, что это коробка от Мелинды. Точнее, из магазина, где она работает. Почти уверенная, что в ней, я улыбаюсь. У Мелинды есть мои мерки, так что Роберт пошел к ней и купил мне что-нибудь необычное. И действительно — я открываю крышку — корсаж. Бинго, как я и думала. Черный, стильный корсаж. Мелинда знает, о чем я так давно мечтаю, и продала Роберту именно то, что нужно. Полагаю, что за приличные деньги.

— Ты сумасшедший... — шепчу я, — Роберт, это слишком дорого…

— Пойдет, — усмехается он, — тем более, что я без ума от тебя. Кроме того, это очень корыстный подарок, потому что ты будешь выглядеть так горячо в нем, преклонив колени на полу передо мной...

Все во мне сжимается, и я улыбаюсь. Затем я беру следующий пакет, самый маленький, и снова нахожу маленькую коробку с двумя билетами в театр на представление в субботу вечером через три недели. Спектакль, в котором играет мелиндин кандидат на премию «Тони».

— Я подумал, что мы могли бы посмотреть на парнишку Мелинды вживую, или ты можешь пригласить Мелинду или твою мать, — говорит Роберт, улыбаясь мне.

— Я возьму тебя с собой, это совершенно ясно, верно? Спасибо, Роберт.

Я позволяю себя поцеловать, и в процессе поцелуя, чувствую, как он что-то толкает мне в руку.

— Самое важное отсутствует... — бормочет он мне в рот. — Мой знак. Помни о своем стоп-слове, Аллегра.

Я ошарашенно смотрю на маленькую коробочку в руке. Перевожу взгляд между коробкой и Робертом. Там внутри...? Это, определенно, не пояс верности, и я чувствую пронизывающее меня облегчение.

Распаковав, я радуюсь, что предположения оправдались: это коробочка для драгоценностей.

— Открой, — говорит он, и его глаза загораются.

Я открываю, и дыхание замирает. Широкое, одновременно простое и бросающееся в глаза серебряное кольцо с неровной поверхностью и небольшим аметистом посередине. Сливово-лиловый — как моя задница, если я не подчиняюсь.

— Это именно та ассоциация, которая возникла и у меня тоже, — улыбается Роберт, и я понимаю, что сказала это вслух.

Он целует меня в висок и наблюдает, как я словно парализованная таращусь на кольцо. Это знак, который я должна носить на публике? Это совершенно обычное кольцо, и все-таки, этот знак — это дело понимания и осознания. Только он и я знаем, что украшение значит для меня, для нас. Это не то, что я буду ощущать физически, это то, чье тайное значение буду знать только я — каждый раз, когда моя рука с кольцом будет попадать в поле моего зрения. Каждый раз, когда моя ладонь будет охватывать бокал с коктейлем или бутылку с пивом, и кольцо будет ударяться о стекло. Ощущаемо, возможно, даже слышно.

— Будешь ли ты его носить, Аллегра? — спрашивает он, глядя на меня.

— Да, я буду. Спасибо, Роберт. Оно... прекрасно. Жест красив, идея, стоящая за ним... и само кольцо ... Я не знаю, что сказать. У меня нет слов.

— Примерь его. Оно подходит на твой правый безымянный палец. Я осторожно достаю его из коробочки и надеваю. Оно выглядит великолепно, и я сразу влюбляюсь в это кольцо. И сидит как родное.

— Как ты узнал размер?

— Я украл кольцо, которое ты носишь время от времени, и пошел с ним в магазин. Ты не заметила, верно?

— Нет, не заметила.

Я снимаю кольцо и надеваю него безымянный палец левой руки. Подходит тоже.

— Нет, Аллегра, — тихо говорит он, — на правую, пожалуйста.

— Но на правом безымянном пальце носят обручальное кольцо...

— Именно поэтому ты должна носить его на правом. Ты окончательно больше не свободна, со свидетельством о браке или без него. И это должно быть с первого взгляда ясно, как тебе, так и другим мужчинам, которые заинтересовались бы тобой.

— Так сказать, «типа» обручальное кольцо? — усмехаюсь я и надеваю его обратно на правый безымянный палец.

— Верно. За пределами Германии ты должна будешь носить его слева... — улыбается он и целует.

— Серебро, как твое кольцо? — спрашиваю я, беря правую руку Роберта в свою. Он носит, столько, сколько мы знакомы, простое серебряное кольцо на правом безымянном пальце.

— Точно, — отвечает он и улыбается.

— Роберт, ты на самом деле представляешь, насколько эта угроза со знаком, с «закрытием» меня мучила? — вздыхаю я и, улыбаясь, любуюсь своей правой рукой.

— Да, я знаю. И я наслаждался каждой чертовой секундой, — усмехается он. — Теперь я должен подумать о чем-то новом, что вызовет у тебя эти прекрасные страх и ужас...

— О, пожалуйста, нет... — стону я и откидываюсь назад.

Он ложится рядом со мной, и его пальцы рисуют узоры на моем животе.

— Посмотрим, будет ли кольцо работать само по себе. Если нет, я подумаю о чем-то еще, о чем-то, что будет поддерживать значение кольца... ну... немного более очевидно, более ощутимо...

— Роберт, пожалуйста... — шепчу я и закрываю глаза.

— Пожалуйста, что, именинница? — тихо спрашивает он и окончательно закрывает дверь в «зону» позади нас. Мы на лугу и отправляемся на прогулку.

— Ты можешь чего-то пожелать, детка, — говорит он, скользя рукой между моих ног, которые автоматически раздвигаются для него.

— Кулак, — бормочу я, — можно твой кулак во мне...?

— Разве я не говорил, что тебе это понравится?

Роберт тихо смеется и, прежде чем повернуться ко мне, снимает кольцо с пальца и убирает его в сторону. Он ни в коем случае не желает мне в процессе навредить, поэтому ради безопасности он снимает кольцо.

— Твое кольцо... — шепчет он, — ...остается на месте, поняла? Я хотел бы, чтобы ты всегда носила его.

— Да, Роберт. Я всегда буду носить его.

И это последние связные, осознанные слова, которые срываются с моих губ в течение следующих нескольких часов.

Глава 42

— Выкладывай: что он тебе подарил? — спрашивает Сара вечером, когда мы сидим в баре и ждем Мелинду. Фрэнк и Роберт стоят в нескольких метрах от нас у барной стойки и ведут мужскую беседу.

— Книгу, корсаж, билеты в театр и это кольцо.

Я протягиваю руку Саре, и она восторженно присвистывает.

— Вы обручились?

— Нет, не обручились. Без паники.

— О, хорошо. По-моему, в помолвках есть что-то такое мещанское. Если кто-то говорит: «Это моя невеста», у меня возникает позыв блевануть прямо на стол.

Сару передергивает от отвращения, и я улыбаюсь. Я чувствую то же самое. Она расслабленно откидывается назад и продолжает разговор:

— Я уже рассказывала тебе, что Фрэнк подарил мне на день рождения?

— Нет, еще нет. Что же?

— Кольцевой кляп.

— М-м-м, — протягиваю я, не зная, как к этому отнестись. — Ты желала его или...?

— Нет, эта идея возникла у него спонтанно. После того, как я укусила его.

— Ты укусила его? Нечаянно, верно?

— Нет, намеренно. Совсем чуть-чуть. Понимаешь, я была на взводе. У нас никогда не идет все гладко. Нам нравится противоборство.

Думаю, что Сара и Фрэнк живут совсем не так, как мы. Там, где я сразу бы опустилась на колени, Сара говорит: «Ох, не-е-е, я не в настроении. Заставь-ка меня».

Фрэнк ведет себя так же, когда позволяет Саре доминировать над собой. Я сражаюсь с Робертом только в том случае, если он хочет сопротивления — или если он слишком сильно встряхивает прочную границу. Что происходит довольно редко, а если и случается, Роберт немедленно прекращает, почти всегда, прежде чем я могу сказать «желтый». У него очень хорошее чутье на это.

— Я знаю, — только и говорю я, улыбаясь.

— Боже, эта штука, по моему мнению, потрясающая, — восхищается Сара, и я киваю.

Я испытываю сильную «любовь-ненависть» к кольцевым кляпам. Роберт не использует наш регулярно. Дело в том, что они чрезвычайно унизительны, потому что выполняют три функции: человек больше не может вразумительно говорить, не может закрыть рот, и менее чем через две минуты начинает пускать слюни. Из-за этого очень высокого потенциала унижения я люблю его, но всегда чувствую, что ношение само по себе является относительно неприятным, поэтому — «любовь-ненависть». Редко я чувствовала себя более «опущенной», чем в тех случаях, когда Роберт трахал меня в насильно раскрытый рот, в то время как моя слюна капала мне на грудь и по моему лицу текли слезы. Я почти физически ощущаю его кулак в своих волосах, настолько сильны воспоминания о последнем разе. Унизительные слова, которые он использовал, эхом звучат в моей голове, и я понимаю, что начинаю возбуждаться. Мне нужно срочно подумать о чем-то другом.

— О чем вы только что говорили? — спрашивает Фрэнк, снова садясь на стул.

Роберт опускается на свой и обнимает меня, нежно целуя в висок.

— О кольцевом кляпе, — отвечает Сара и кладет руку Фрэнку на щеку, кратко целует его и что-то шепчет ему на ухо.

Фрэнк улыбается и откидывается назад.

— Эй, — говорит Сара, — что это значит? Я что, не получу ответ?

Фрэнк смотрит наигранно нервно в направлении потолка и ничего не говорит. Сара прищуривает глаза, но Фрэнк, на данный момент, спасен, потому что к нашему столу подходит Мелинда, поздравляет меня и садится. Мелинда так же восхищенно любуется кольцом и хвалит Роберта за его прекрасный вкус. Истинное значение, понимание скрытого смысла, с каждой минутой все глубже проникают в мой мозг, в мою душу, и я ощущаю кольцо, как оковы вокруг безымянного пальца. Как невидимую связь, которая теснее приковывает меня к Роберту, которая привязывает меня к нему и дарит мне эту драгоценную свободу быть тем, кто я есть.

Мелинда — ничего не подозревая — как всегда, очень быстро берет инициативу беседы на себя и отвлекает нас от «взрослой» темы. Вечер проходит незаметно, и, когда бар закрывается, меня потряхивает от предвкушения. Я хочу этого и знаю, что Роберт это чувствует.

— Кольцо работает, — говорит он, выезжая с парковки бара.

— Да, — тихо отвечаю я, безмерно счастливая находиться с ним наедине, чтобы иметь возможность закрыть дверь в «зону» позади себя. Еще будучи с Мареком, я заметила, что очень восприимчива к определенным типам манипуляций, но только после того, как сошлась с Робертом, поняла, насколько действительно завожусь от этих чисто психологических штучек — потому что именно в его исполнении они невероятно интенсивно действуют на меня.

— Даже лучше и интенсивнее, чем я надеялся. Ты возбуждена, Аллегра?

— Да.

Улыбка на его лице заставляет бабочек порхать в моем животе.

— Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Покалывание, возбуждение, нетерпение. Я... ты знаешь... Я хочу, чтобы ты относился ко мне соответственно, Роберт.

— Скажи мне, что ты есть, чтобы я мог относиться к тебе соответственно.

О Боже. Я глубоко вдыхаю и чувствую, как краснею, потому что меня захлестывает стыд, потому что должна озвучить то, что я есть.

— Я ненасытная, похотливая... подстилка... и...

Мой голос становится тише, и Роберт выключает радио.

— Что-что? — спрашивает он, а я так хорошо знаю, чертовски хорошо, что он понял меня еще с первого раза. Но он хочет, чтобы я сказала это снова.

— Я ненасытная, похотливая подстилка.

— Ты полностью доступна? — спрашивает он, протягивая руку к моей, кратко сжимает ее, прежде чем снова взяться за рычаг переключения передач. Его так сильно заводит, что я до сих пор испытываю стыд, озвучивая для него все то, что иначе никогда не произнесу вслух. А меня заводит то, что я прогибаюсь под его волей, сама формулируя свое унижение.

— Да.

Мой голос тих, он дрожит и надламывается. Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях, на кольцо, которое символизирует все это, и многое другое. В моей голове. Камень сияет в свете мелькающих за окном уличных фонарей, сливово-фиолетовый, как отметины, оставленные Робертом на моем теле, которые мы оба так любим.

— Везде?

— Да, везде.

— Знаешь, как кого-то подобного называют?

— Да, я это знаю.

Я понимаю, что начинаю быстрее дышать, что возбуждение увеличивается с каждой секундой. Тяга в паху становится более ощутимой, интенсивной.

— Скажи это, Аллегра.

— Трехдырочная кобыла.

Я почти через силу выдавливаю эти слова, так мне стыдно.

— И ты такая? — спрашивает он и поворачивает на задний двор, где наша парковка.

— Да.

— Тебе есть в чем мне покаяться? — спрашивает он, медленно въезжая на наше место.

— Да, есть.

— Просто чтобы я правильно понимал: ты ненасытная, похотливая кобыла с тремя дырками, которую необходимо срочно повоспитывать?

— Да, Роберт.

— Ты заслуживаешь наказания?

— Да, заслуживаю.

Роберт открывает дверцу машины и через плечо говорит:

— Недостаток этих кольцевых кляпов в том, что ты с трудом сможешь просить о наказании, не так ли?

— Да, — отвечаю я, выхожу, закрываю дверцу и обхожу машину.

— Как удачно, что ты уже попросила об этом, верно? Потому что через десять минут ты уже не сможешь этого сделать. Это было очень дальновидно с твоей стороны, Аллегра.

***

Роберт отдает мне ключи от входной двери и позволяет мне идти перед ним. В доме абсолютная тишина, я ищу на его брелоке нужный ключ и вдруг чувствую руки на заднице. Он расстегивает мои штаны и опускает их.

— Роберт, — задыхаюсь я. Хотя и маловероятно, что кто-нибудь появится в ближайшие десять секунд, и даже если, то что мы услышим его или ее вовремя, но публично, здесь, в подъезде за пределами нашей квартиры! Он очень быстро убирает свою правую руку от моей задницы, а я нахожу правильный ключ и вставляю его в замок. В этот момент я чувствую две вещи одновременно: левую руку Роберта, которой он закрывает мой рот, чтобы заглушить мой крик, и большой палец правой руки, которым он нежно проникает в мою задницу. Средним пальцем левой руки Роберт скользит мне в рот, шепча мне на ухо:

— Определенно, две дырки доступны. Третью я проверю внутри. Или ты хочешь остановиться здесь и сделать это в подъезде, подстилка?

Мне удается открыть дверь, и Роберт толкает меня в квартиру: один палец в моей заднице, один во рту. Я стону, когда дверь за нами закрывается, и Роберт убирает руку с моего лица, вместо этого проталкивая ее между моих ног и проверяя третье отверстие.

— Ты течешь. Жадная и ненасытная. И такая доступная, как и должна быть. Так, как мне это нравится, Аллегра.

Я задыхаюсь, потому что он начинает трахать меня: его большой палец — мою задницу, два пальца левой руки — мою пизду. Он дотрагивается до моего клитора, и этого достаточно: мои пальцы впиваются в комод, который стоит в коридоре, когда меня охватывает оргазм, и я стону совершенно развязно.

— Оставайся на месте. Ты справишься? — тихо спрашивает он на ухо и вытаскивает пальцы из меня.

Я расфокусировано киваю, не в силах ни о чём ясно мыслить, кроме одного: вниз. Я опускаюсь на колени, сажусь на пятки и дышу, прислушиваясь, как Роберт моет руки в ванной. «Тридцатилетие было определенно самым жарким днем рождения в моей жизни», — думаю я.

***

Четверть часа спустя, когда он заталкивает мне в рот кольцевой кляп, проверяет, как тот сидит, и затем расслабленно прислоняется к изголовью кровати, я чувствую себя прекрасно. Он готовит меня к использованию. Растягивает мой сфинктер с помощью плага, вводит в меня яйцо и смотрит на меня с любовью, как я сижу в середине кровати, смиренная, покорная и полностью его.

— Мы сейчас же продолжим, моя красавица, — тихо говорит он и кладет руку мне на ногу. — Я просто жду, когда ты начнешь пускать слюни...

Я стыдливо опускаю взгляд и слышу его улыбку, когда он говорит:

— Тогда ты будешь течь и сверху и снизу, Аллегра.

Я не могу ответить, поэтому молчу, и первая капля вытекает изо рта уже через пару секунд. Это стыдно, унижает и лишает достоинства. С каждой нитью слюны, капающей с моих губ, я чувствую, как между ног появляется больше влаги. Насмешливая улыбка, с которой Роберт смотрит на меня, добивает окончательно.

— Молодчина, — шепчет Роберт, — раком, подстилка, давай, шевелись.

Я с трудом становлюсь на четвереньки, и Роберт с небрежной усмешкой подкладывает под меня полотенце. Чтобы я полностью не запачкала постель. Затем снова удобно ложится и любуется мной. Дрожащей от похоти, пускающей слюни, очень низко павшей.

— Прикоснись к себе. Поиграй со своим клитором. Ты попросишь у меня разрешения, прежде чем кончить.

Я чувствую, как яйцо во мне начинает вибрировать, и скольжу правой рукой себе между ног. Чем больше я возбуждаюсь, чем ближе приближаюсь к оргазму, тем сильнее течет изо рта. Сама ситуация, моя поза, осознание того, что я сейчас делаю — все это делает меня еще возбуждённой.

— A... я... мог... я... е-е? — лепечу я, так хорошо, как могу через отверстие кляпа.

— Что? — спрашивает Роберт, склоняя голову.

Я так близко, так чертовски близко, а он меня так сильно мучает. Я пытаюсь незаметно меньше стимулировать себя, но проклятые орлиные глаза Роберта повсюду и все замечают.

— Желтая карточка, — усмехается он. — Попробуй еще раз, и я достану «Magic Wand» из ящика.

— A... моу... я... оить оа... а? Оа...а! — пытаюсь снова и Роберт кивает.

— Ты можешь, Аллегра. И я хочу тебя слышать, понятно?

Оргазм заставляет меня упасть головой на полотенце, при этом задница оказывается еще выше. Я плачу, впервые за эту ночь, измученная и подавленная, из-за напряжения, и потому что мне жутко стыдно. Позже, слезы приходят снова, потому что этот изощренный сценарий приносит мне один оргазм за другим, и я чувствую себя невероятно комфортно, пуская слюни на полотенце, в то время как мой мужчина вводит в меня множество разнообразных игрушек, подвергает чудесному спанкингу, а потом трахает меня последовательно в рот, киску и задницу.

***

Рано утром я иду в душ, двигаю челюстью взад и вперед, чтобы снова расслабить напряженные мышцы, затем наношу макияж, чищу зубы и заползаю к Роберту в кровать.

— Спасибо, — тихо говорю я, — это было невероятно интенсивно — это был лучший день рождения в моей жизни.

— М-м-м, — отвечает Роберт, прижимает меня к себе, нежно поглаживая спину, — эту сессию будет трудно переплюнуть в мой день рождения...

— До августа еще много времени, — бормочу я, — до тех пор ты сможешь придумать что-нибудь новенькое...

— Ты можешь поспорить на свою сладкую маленькую задницу, Аллегра.

— Ну, уж нет. Роберт?

— Да?

— Сходишь в булочную, когда мы выспимся?

— Конечно. Принести рогалики-мокалики, любовь моя?

— Это было бы замечательно.

— Договорились. А сейчас мы спим, моя красавица. Ты совершенно вымотана.

Я ищу удобное положение, близко к Роберту, так близко, что улавливаю его запах и чувствую, как проваливаюсь в сон.

***

Мы спим до позднего утра, и, как это часто бывает после изнурительных и трудных сессий, Роберт встает первым, позволяя мне еще поваляться. Я слышу, как он сначала идет в ванную, а затем выходит из квартиры, чтобы купить нам завтрак. Снова проваливаюсь в дрёму и засыпаю. Меня будит запах кофе, и, открыв глаза, я вижу Роберта, идущего к окну, чтобы открыть жалюзи. Через несколько секунд солнце освещает кровать, и он оборачивается, улыбается мне.

— Я так тебя люблю, — бормочу я, потягиваясь.

— Все так говорят, когда я приношу их наркотики на завтрак, — улыбается Роберт. — Перевернись на живот, Аллегра.

Я делаю то, что он требует, не задумываясь. Он хочет этого — это все, что я должна знать. Роберт стягивает с меня одеяло и внимательно осматривает свою работу. Я слышу, как он выдавливает лосьон для тела на руку — бутылка почти пуста и издает этот типичный прикольный звук. Он намазывает меня, целуя сильно пострадавшие места, и, вероятно, размышляет о том, где и как он одарит меня очередными отметинами. Он касается меня руками так нежно, и трудно поверить, что именно он изукрасил меня подобным образом. Я чувствую себя принцессой, ценимой и любимой. Он ходил для меня в булочную, готовил завтрак и теперь заботится об отметинах, которые ему было позволено оставить на мне. Я знаю, что он очень почитает меня, что уважает и любит меня за все, что я есть. Во всех аспектах, во всех состояниях.

***

Через полчаса, радостно вздыхая, я опускаю рогалик-мокалик в свой кофе, в то время как Роберт листает газету. Сделав глоток кофе, он закашливается.

— О, Боже мой, — задыхается он, глядя в газету.

— Что? — спрашиваю я с полным ртом и с беспокойством смотрю на него.

— Послушай только: «После того, как правоохранительные органы еще прошлым летом провели расследование против одного из служащих строительного министерства по обвинению в принуждении, этот сотрудник был отстранен от занимаемой должности. Как заявил глава министерства строительства, выдвинуто подозрение в коррупции, которое сейчас находится на рассмотрении. Служащий обвиняется в том, что за наличные подписывал разрешения на строительство зданий, которые не соответствовали принятому плану застройки. Власти вышли на его след в ходе расследования преступления по отмыванию денег. В случае обвинительного заключения, должностному лицу, что так же подозревается в отмывании денег, грозит тюремное заключение сроком на несколько лет».

Я с ужасом смотрю на Роберта, кофе капает с круассана на мою тарелку, недоверчиво качаю головой.

— Марек?

— Думаю, да.

Роберт кивает и протягивает мне газету, чтобы я прочитала сама.

— Что значит: «...разрешение на строительство зданий, которые не соответствовали принятому плану застройки»? — спрашиваю я, доливая Роберту кофе.

— В плане застройки говорится о том, как приблизительно должно выглядеть новое здание. Каждое новое здание должно визуально вписываться в окружающую архитектуру, по крайней мере, до некоторой степени. Не разрешено строить сверхсовременное, застекленное бунгало с плоской крышей в старом городе на строительном участке между трехсотлетними домами, потому что это слишком вопиющее нарушение архитектурного стиля. В прошлом на это не обращалось внимания, а сегодня говорится о печально известных «строительных грехах». План застройки регулирует, помимо прочего, количество базовой площади, количество этажей, высоту здания и сколько этажей может иметь дом. Ты должна представить это следующим образом — к Арне приходит кто-то и говорит: «У меня есть участок в таком-то жилом районе, и я хотел бы влепить туда шестиэтажный дворец с северным и южным крылом, конюшней и гаражом на шесть машин. Затем Арне заглядывает в план застройки и говорит: «Извините, но вы можете об этом забыть. Максимум три этажа, никаких северного и южного крыльев, гараж может быть только такой-то величины. Вы также можете забыть о конюшне, это жилой район, здесь нельзя строить ничего сельскохозяйственного... бла-бла-бла». И этот клиент-олигарх говорит: «Мне плевать, планируйте, я решу проблему с властями. В крайнем случае, я просто поищу другой участок». Таким образом, Арне планирует своего рода Букингемский дворец для пригородов, выставляет колоссальный счет и представляет план. А потом он удивляется, когда узнает, что это действительно было одобрено. Ясно?

— Да.

— Конечно, это немного утрировано и довольно вопиюще — как правило, речь идет о небольших вещах, таких как факт, что величина площади этажей немного превышена. В таких случаях у чиновника есть небольшое маневренное пространство, которое он использует за наличные. Вот так это работает.

— И ты действительно думаешь, что это может быть Марек?

— Думаю, что да. Посмотри на его образ жизни. Ты лучше знаешь, как он живет.

— Да, но я понятия не имею, сколько он зарабатывает.

Роберт пожимает плечами.

— Я тоже. В понедельник мы узнаем больше. У Арне хорошие связи в строительном министерстве, а котел сплетен будет бурлить...

Я снова перечитываю статью и задаюсь вопросом: может я еще больше ошиблась в Мареке, чем думала раньше? Принуждение. Коррупция. Отмывание денег. Это шок. Если это окажется правдой, где-то в следующем году у меня будет бывший, который отбывает многолетний срок в тюрьме.

Глава 43

Работа на последующей неделе преподносит некоторые сюрпризы. Не только Арне подтверждает, что Марек и на самом деле под следствием, но есть и новости, что относятся непосредственно к моей работе. В пятницу Микаэла бросила Арне на стол свое заявление об увольнении, а Лиза объявила, что выходит замуж за своего парня и переезжает в его родной город, где ему предложили очень выгодную работу. А тот, кто живет в Лиссабоне, больше не может работать на «Fischer & Grau». Так что Лиза тоже уходит. Для меня это означает, что в ближайшие месяцы у меня будет не хватать двух штатных единиц. А у Арне сейчас фаза строгой экономии, поэтому он отказывается искать замену сотрудников. Он уверен, что Инга, Сабина и я вполне можем сами справиться.

— Но Сабина приходит только два раза в неделю по четыре часа, — утверждаю я.

Но, понятное дело, дискуссии неуместны, Арне непробиваем. Ситуация с заказами ужасна, как никогда, поэтому он старается работать как можно экономичнее.

— Этого достаточно, по крайней мере, сейчас. Через несколько месяцев, если мы поймем, что это не работает, давайте снова соберемся. Я попрошу коллег работать по примеру Роберта и...

Раздается стук в дверь, и входит Роберт.

— Что со мной? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на Арне.

— Ты — яркий пример для всех, — говорит Арне, и я с облегчением выдыхаю.

— О чем речь?

— Мы вынуждены экономить, и я не собираюсь заменять Лизу и Микаэлу, по крайней мере, пока. Если все немного поднапрягутся, то Аллегра, Инга и Сабина смогут справиться втроем.

Арне тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Конечно, вы сможете справиться, — говорит Роберт и ободряюще улыбается.

— Нет. Не без сверхурочных.

— Мы решим это, Аллегра. Я придумаю что-нибудь. И если мы начнем зашиваться и поймем, что не справляемся, то я, вероятно, найму кого-нибудь еще.

Мы еще немного дискутируем, Арне, Роберт и я, но Арне придерживается своего: мы постараемся обойтись меньшим количеством персонала. В будущем господа архитекторы должны будут варить себе кофе сами и, возможно, даже сами печатать то или иное письмо. Как это делает Роберт.

— Аллегра, — заключает Роберт, — пожалуйста, будь так любезна, подожди меня в моем кабинете.

Я киваю и уже через минуту сижу на стуле для посетителей в кабинете Роберта, гадая, чего он от меня хочет. Чего-то, что касается работы? Чего-то личного? Я рассердила его? Мы жарко спорили, и я высказала свою точку зрения более чем ясно — и все же проиграла.

Дверь тихо открывается и снова закрывается. Роберт обходит свой письменный стол, откидывается назад и молча смотрит на меня — он явно в режиме «Дом». Я чувствую, как меня несет в «зону», как нарастает неопределенность. После бесконечной паузы я не могу больше терпеть и тихо откашливаюсь.

— Что я могу сделать для тебя, Роберт?

Вопрос, который подходит как для работы, как и для наших личных отношений.

— Я впечатлен, — говорит он и уважительно улыбается. — Ты была действительно хороша. Убедительная, напористая, жесткая. Я не знал тебя с этой стороны.

— Тем не менее, своего я не добилась.

— Да, возможно. Но Арне кого-нибудь наймет. Когда ситуация с заказами улучшится, что непременно произойдет к лету, он снова наймет длинноногую блондинку. Или даже двоих.

Я молчу. На самом деле все сказано на эту тему. Взгляд, которым оценивает меня Роберт, заставляет покраснеть, и я начинаю беспокойно ерзать на стуле.

— Мне это нравится... — тихо говорит он, и я прикусываю губу.

— Что?

— Я хотел посмотреть, как эта напористая, жарко спорящая, совершенно объективная и волевая Аллегра превращается в эту маленькую, слабую, мягкую, эмоциональную и податливую сабу. Боже, как меня возбуждает наблюдать за этим процессом... — Он усмехается и наклоняется вперед. — Стоит такая вся и отчитывает своего босса по всем правилам искусства, дискутирует, разносит в пух и прах, почти добивается, чтобы Арне начал плясать под ее дудку, а я стою, и все время перед глазами фантастическая картинка. Картинка, изображающая то, как ты сегодня встанешь на колени, связанная, голая и с завязанными глазами, умоляя о моем члене. Этот контраст сводит меня с ума от похоти.

— Роберт, — шепчу я, но он не дает мне закончить.

— Закрой дверь и иди сюда, — приказывает он, указывая на место рядом со своим стулом.

Я встаю словно под дистанционным управлением — в своем роде так оно и есть — запираю дверь и обхожу стол, опускаюсь на колени. Роберт расстегивает джинсы правой рукой, левой берет телефонную трубку и набирает номер приемной.

— Инга. Не отвлекать в ближайшие полчаса. Абсолютно не отвлекать, ясно?

Он удобно откидывается назад, раздвигает ноги и опускает боксеры вниз. Его эрекция впечатляет.

— Вставай, — тихо говорит он, — долой трусики.

Я делаю, как он требует, и он забирает у меня трусики, отбрасывает их в сторону. Те приземляются на клавиатуру компьютера. Сливово-лиловое кружево, а над ним на мониторе — план пешеходного туннеля на центральном вокзале.

— Задери юбку.

Поднимаю юбку вверх и сразу чувствую его руку между ног. Я тихо стону, когда он погружает свои пальцы в мою влажность, а большим пальцем нежно поглаживает клитор.

— Мы здесь на работе, Аллегра, — бормочет он, и его голос сочится сарказмом. — Как ты смеешь быть такой мокрой?

Я вздрагиваю, мне стыдно — именно то, что он хочет.

— Я...

— Это довольно непрофессионально, тебе не кажется?

Я киваю и глубоко дышу, потому что он распаляет меня еще сильнее. Затем лишает меня стимуляции, вытирает пальцы о мои трусики и бросает их обратно на стол.

— Садись, — улыбается Роберт и указывает на свой член.

Я забираюсь к нему на колени и медленно опускаюсь на него, тихо стону, когда он входит в меня, легко, как будто я готовилась к этому весь день.

— Какая ты стала вдруг тихая и послушная, Аллегра... — шепчет он мне на ухо, — С чего бы это?

— Из-за тебя, — тихо говорю я, — из-за твоей власти надо мной.

— Ты шлюха.

— Да, это я, — еще тише произношу я, вздрагивая, когда он лижет местечко на моей шее, где так сильно бьется пульс.

— Какие ощущения от ебли своего босса на работе?

— Хорошие, — шепчу я, и тут же чувствую руку у себя на шее.

— В самом деле? Как ты можешь это знать? Ты еще не сдвинулась ни на миллиметр. И я считаю, тебе пора начинать шевелиться.

Его улыбка одновременно грязная и злая, и я делаю то, что он велит. Я знаю, что он не позволит мне кончить хотя бы потому, что я громкая. Он берет то, что хочет, и удовлетворяется мною. Это то, что я хочу снова и снова. Он душит мои стоны долгими интенсивными поцелуями и выстанывает свой оргазм мне в рот. Ждет, пока дыхание немного успокоится, а затем сталкивает меня с колен. Я стою перед ним, наблюдаю, как он упаковывает свой член. Затем он выдвигает ящик стола и достает пакет влажных салфеток.

— Очисти себя. Тщательно.

Он не спускает с меня глаз, и пока я чищу себя, хватает мои трусики левой рукой и вращает их вокруг указательного пальца, затем возвращает мне. Я надеваю их, поправляю одежду, довольная, что сегодня не пользовалась помадой.

— Хорошо, — говорит он, — ты выглядишь так, будто ничего не случилось.

— Спасибо, Роберт.

Я знаю, как надлежит себя вести.

— Я должен благодарить.

— Это... так положено. Для меня, — тихо отвечаю я, и он улыбается мне с любовью.

— Я ценю это. Кстати, Аллегра, ты не будешь работать сверхурочно. Я не разрешаю. Ты едешь на работу со мной, и со мной возвращаешься домой. Если ты хочешь работать сверхурочно, то только по четвергам. Но и тогда я ожидаю, что ты будешь дома не позднее девятнадцати часов. Я ясно выразился?

— Да, Роберт.

— Если понадобится, я поставлю Арне в известность.

— Спасибо.

Когда я подхожу к двери и уже собираюсь открыть ее, он говорит:

— Новое правило, Аллегра. Я буду трахать тебя здесь чаще, если мне захочется.

— Да, Роберт, — шепчу я и открываю дверь. Я понимаю, что принадлежу ему так сильно, что совсем не против этого. Он только что расширил «зону», и я просто согласилась. Это было совершенно легко, это не стоило мне ни раздумий, ни борьбы. Я вспоминаю наш разговор, который у нас состоялся в январе.

— Что, если Марек прав, — спросил он меня тогда.

«Может быть, Марек, как исключение, и был прав», — думаю я, но мой ответ все тот же: «Значит, так тому и быть».

***

Через несколько дней — в этом году апрель действительно выдался теплым и приятным — Фрэнк открывает сезон барбекю и приглашает нас. Сара одета легко, и, поскольку мы все свои, ей наплевать на гематомы на бедрах, которые не покрывает короткая юбка, надетая на ней. Мои бедра порой выглядят также, когда Роберт бьет меня рукой или кнутом по чувствительной внутренней стороне — что действительно удивительно больно и очень эффективно оставляет следы. Кроме того, и на ее декольте я замечаю гематомы, а также несколько следов укусов на руках и засосы на шее. Для непосвящённых Сара выглядит ужасно избитой, и я знаю, что иногда сама выгляжу также, как, впрочем, и сейчас. Тем не менее, на мне брюки-капри и легкая футболка с длинными рукавами и вырезом-лодочкой, так что ничего, кроме моей шеи, не видно. Раны от порки на моей заднице, следы на бедрах и исчезающий синяк на левой груди полностью покрыты. На мне обычно нет никаких засосов, поэтому никто не видит мои отметины. Вечеринка проходит отлично, и мы много смеемся. Я действительно счастлива, что познакомилась с Сарой и Фрэнком, и даже не представляю, как было бы без них. Я восхищаюсь Сарой за ее уверенность и гордость, с которыми она, не стесняясь, несет на себе свои отметины. Даже не знаю, смогла ли бы я это сделать перед посвященными, не говоря уже о незнакомцах. Это слишком личное, слишком интимное.

Внешний вид Сары весь вечер не дает мне покоя, и по дороге домой я выключаю радио и говорю:

— Могу я попросить кое о чем, Роберт?

— Конечно. Чего ты хочешь?

— Ско... скоро лето.

— Да. Я знаю. Я поставлю летнюю резину на автомобиль в выходные.

— Эм-м-м. Я хотела спросить тебя... эм-м-м...

Мне неожиданно трудно это высказать. Это негоже, и я не знаю, как отреагирует Роберт.

— Что, Аллегра?

— Ты видел Сару? Я имею в виду, ее отметины?

— Да, конечно.

— Не мог бы ты... сейчас летом... следы, может быть... м-м-м... ограничить немного?

— Что ты имеешь ввиду?

— Ну, так чтобы я могла надевать топы без того, чтобы каждый видел, что я...

Прошлым летом мы еще не заходили так далеко. Мы продвигались медленно.

— Хочешь указывать мне, где тебя бить, а где нет?

— Нет, конечно, нет, я хочу...

Осторожно, почти неслышно.

— Но звучит так, Аллегра.

— Я просто хотела…

— Я знаю, что ты хотела. Ответ: «нет». Я использую тебя и оставляю следы на себе, как мне хочется. Тебе придется смириться и одеваться соответственно.

Я громко сглатываю. Не ожидала подобного бескомпромиссного ответа. Бай-бай, футболки с низким вырезом и короткие юбки.

— Но разве ты не хотел бы, чтобы я могла носить короткие юбки и…

— ...и ты все лето так одевалась бы, что парни толпами тащились бы за тобой?

— Нет, это...

— Аллегра, я не буду вести никаких дискуссий. Я понял твою просьбу. Но мое «нет» остается.

— Я хотела бы выглядеть красиво и сексуально. Для тебя.

— Ты всегда выглядишь красиво и сексуально для меня, даже когда на тебе вещи, которые не привлекают человеческих толп.

— Спасибо, но...

— Аллегра. Тема закрыта.

Роберт бросает мне однозначный взгляд. Следующее противоречие означает урок, для которого, черт возьми, я совсем не в настроении. Есть только один возможный ответ, и сейчас Роберт желает услышать этот ответ.

— Да, Роберт.

Я молчу до конца поездки, задаваясь вопросом, не даю ли Роберту слишком много власти и влияния. Это всего лишь мелочь, но она на «границе», на самом деле — за «границей». Я не хочу, чтобы мне диктовали, что я должна носить все лето. Я не хочу носить длинные брюки и футболки с высоким воротом при жаре.

***

Меня терзают раздумья. Он значительно увеличил «зону» за последние несколько дней, и я не уверена, хорошо ли это. Первое увеличение — хотя и намного более интенсивное — было для меня нормальным. Но эту бескомпромиссность, как бы я ее не любила, гораздо сложнее переварить. Я размышляю об этом несколько дней и решаю, что мне снова нужно поговорить с ним.

— Роберт, — тихо говорю я, вечером в темноте, в постели, — я снова хотела бы поговорить... по поводу отметин и одежды.

— Я знаю, я ждал этого, — шепчет мне на ухо Роберт. — Ты долго раздумывала.

Его ладонь ложится мне на горло, и я сглатываю.

— Что ты хочешь мне сказать?

Спокойно, осторожно и уважительно я объясняю ему, почему его ясное «нет», в отличие от других случаев, создает мне проблемы.

— Почему ты не делаешь то, на что имеешь право? — тихо спрашивает он, его рука двигается от моей шеи к грудине.

— Что? — спрашиваю я — Что ты имеешь в виду?

Он считает, что я должна уйти, если мне это не нравится? О, Боже. Ледяной страх внезапно распространяется во внутренностях. Он бросит меня, если я не повинуюсь? Если я не перестану перечить? Я не могу расстаться с ним. Этот мужчина идеален, черт побери. Я люблю его так, как никогда раньше никого не любила. И не могу же я при первом же маленьком камне преткновения просто уйти. Я подчинюсь его воле. Это не так уж страшно. Если повезет, лето не будет слишком жарким. И следы на мне не все время. На самом деле это всего лишь несколько дней летом, когда мне пришлось бы носить длинные брюки и футболки с небольшим вырезом. Есть вещи и похуже. На самом деле. Я бы носила шерстяные свитера все лето, если бы альтернативой было снова стать одинокой и потерять лучшего Дома, который у меня когда-либо был.

Глава 44

Своим дыханием он согревает мою щеку, нижней губой касается моей, и я чувствую щетину на своей коже.

Он целует меня, нежно и ласково. Прощальный поцелуй. Или?

— Я имею в виду то, о чем ты должна подумать в первую очередь в подобной ситуации. Но ты, очевидно, даже не допускаешь этой возможности. Ты даже не думаешь об этом. С одной стороны, это, конечно, делает мне честь, но с другой — это явное нарушение правил.

— Что, прости?

Я больше ничего не понимаю. Он продолжает свое путешествие губами, порхая нежными поцелуями по моим щекам, шее, ключице. Может быть, из-за этих маленьких ласк я не понимаю, о чем он говорит? Кто-то, кто предлагает расстаться, может быть настолько нежным?

— Ты все еще не понимаешь, о чем я говорю, верно?

— Нет, — шепчу я, — прости.

— Мы говорили об этом в начале. Пять основных правил. Ты помнишь?

— Да, конечно. В твоей машине в первый вечер.

— Совершенно верно. Какие это были правила?

— Я не прячусь от тебя.

— Верно. Далее.

Своей нижней губой он ласкает мою линию подбородка, и осторожно прикусывает мою мочку уха, когда достигает ее.

— Я не лгу тебе.

— М-м-м. Далее.

— Я использую свое стоп-слово, когда для меня становится слишком.

— Ага? — мягко спрашивает он на ухо. — Догадываешься теперь?

— Я... я должна использовать свое стоп-слово?

— Да, ты должна. Для этого ты его и имеешь.

— Я...

— Аллегра, — говорит он, его голос звучит одновременно нежно и строго, — ты не использовала его ни в офисе, ни в этом вопросе. Почему нет?

— То, что было в офисе... мне понравилось, — тихо отвечаю. — Это было очень круто. Я не чувствовала себя неловко ни одной секунды.

— Но ты же понимаешь, что этим я переступил строгую границу. Я нарушил наше соглашение, а ты не остановила меня.

— На тот момент все было в рамках, и не чувствовалось как нарушение границы.

Он кивает, царапнув меня щетиной. Он все еще продолжает говорить очень тихо, прямо на ушко.

— Хорошо. Почему ты не использовала его в вопросе об отметинах?

— Я... даже не подумала о нем. Я не хочу тебя разочаровывать.

— Но это было достаточно важно для тебя, чтобы заговорить на эту тему со мной снова, верно?

— Да, это было важно.

— И все же ты до сих пор не задумалась о своем стоп-слове.

— Да.

— Тогда сейчас для этого прекрасная возможность. Скажи его, Аллегра.

— Но теперь ты знаешь, что...

— Аллегра, я хочу, чтобы ты его сказала. Осознанно. Чтобы ты запомнила, что всегда можешь использовать его, несмотря ни на что.

Все нормально, я чувствую это. Он рядом, и его аура дарит мне спокойствие и безопасность. Он совсем не злится.

— Красный. Вопрос с одеждой и отметинами — красный.

— Хорошо. Тогда я буду придерживаться этого.

Он целует меня так ласково и нежно, что я таю, он сцеловывает весь страх, который я испытывала, весь дискомфорт и беспокойство.

— Помнишь ли ты, как говорила, что боишься потерять себя, если позволишь усилить свою сабмиссивность в повседневной жизни?

— Да, я помню.

— Ты все еще испытываешь этот страх?

— Нет.

— Мы все больше и больше занимаемся этим, мы из месяца в месяц расширяем «зону». Это происходит автоматически, и я знаю, что ты это чувствуешь. То, что ты больше не боишься, огромная честь для меня, Аллегра.

— Я всегда чувствую себя уверенно с тобой, Роберт.

— Это ложь. Ты больше не была уверена, потому что я зашел далеко за границу. С разбегу и абсолютно намеренно. Дважды. В кабинете я все время ждал, что ты произнесешь свое стоп-слово. Ты этого не сделала. Я жду, что ты произнесешь его, еще с вечера у Фрэнка и Сары. Ты снова этого не сделала. Это не хорошо, Аллегра.

— Почему? Разве это не показывает, насколько я тебе доверяю, сколько у тебя власти?

— Да, это показывает. И все же, я хочу, чтобы ты четко и ясно говорила, когда я захожу слишком далеко. Как ты всегда говоришь, когда я тебя бью. С этим у тебя нет проблем: дать понять мне, что достаточно, что я должен прекратить. Стоп-слово не только для сессий, на которых я бью тебя, любимая. Ты всегда можешь использовать его, если тебе претит то, что я у тебя требую. Поняла?

— Да, Роберт.

— Я обожаю лишать тебя уверенности, вызывать страх, манипулировать тобой. Ты это знаешь. Но и в этой области ты всегда можешь сказать мне, что сейчас все должно быть кончено. Я никогда не рассержусь на тебя, если ты это сделаешь.

— Я сожалею, Роберт.

— Ты не должна сожалеть, Аллегра. Я должен извиниться перед тобой, потому что, очевидно, я должен был преподать тебе этот урок намного раньше.

— Тогда мы в расчете?

— В расчете? Почему?

— Ты чувствуешь себя виноватым, и я тоже. Потому что я нарушила одно из основных правил.

— Да, мы в расчете, можно так сказать. Есть еще одно, что необходимо уточнить.

— Что? — спрашиваю я, морща лоб.

Он скользит рукой к моей груди и начинает меня нежно ласкать.

— Был ли кабинетный трах одноразовым или я могу делать это чаще?

— Ох… — вздыхаю я. — Ты можешь пытаться потребовать это чаще. Если найду это неуместным, я смогу тебя притормозить.

— Очень хорошо. Я хотел это услышать. Ты усвоила урок, детка?

— Да, Роберт.

— Хорошо. Я не премину тебя испытать. Положись на это.

— Хм-м-м, буду знать.

— Кстати, я был очень удивлен, что ты на самом деле была так возбуждена. Я ожидал сопротивления, план состоял в том, чтобы заставить тебя в кабинете сказать стоп-слово. Но ты так быстро отреагировала и включилась, и когда почувствовал, насколько ты была возбуждена и влажна, я не мог остановиться.

Я целую его, провожу языком между его губ и начинаю гладить его.

— Ты прекрасна, когда переключаешься. Это выглядело так горячо, весь этот процесс был невероятно охренительным. С первой до последней секунды, — бормочет он, когда я заканчиваю поцелуй.

— Да, это было именно так.

***

Через неделю сижу на кухне за утренним кофе и листаю газету. Я слышу шаги Роберта в коридоре и наливаю ему полную чашку — сегодня он встал раньше обычного и не пожелал кофе в постель. Ко всему сегодня «костюмный день», и настроение будет соответственно плохим. Он просто не может этого избежать, особенно с утра. Когда он входит на кухню, я задерживаю дыхание. Он выглядит потрясающе и пахнет фантастически. Как это часто бывает в «костюмные дни», поначалу нет никакого приветственного поцелуя, он без слов плюхается на стул и тупо смотрит в пустоту с чашкой в руке. Делает глоток и с отвращением кривит лицо.

— Что это за отвратительная бурда?

— Извини, — только и говорю я, с сожалением пожимая плечами.

Его настроение действительно хреновое, намного ниже нуля. В очередной раз рада, что его настроения меня совсем не беспокоят. Я воспринимаю мужчину, который определяет мою жизнь таким, какой он есть. И даже не задумываясь извиняюсь за то, в чем нет моей вины.

— Что это за кофе, Аллегра? — спрашивает он. — Он что, испортился или почему у него такой дерьмовый вкус?

Я осторожно прочищаю горло и говорю:

— Это дешевый кофе, который ты купил в прошлом месяце в порыве экономии.

— Бр-р-р… — выдает он так, как будто ему жутко противно, что это звучит просто шедеврально.

Он встает и выливает кофе.

— Мерзопакостно. Еще скажи, что можешь эту гадость пить?

— Зависимость заставляет мириться с неизбежным, — улыбаюсь я, а Роберта передергивает.

— И это купил я?

— Да, ты. Я даже предостерегала тебя.

— Я помню, отдаленно... — бормочет он. — Выброси его, пожалуйста. И не забудь напомнить мне купить приличный кофе по дороге домой.

— Хорошо, — отвечаю я и встаю, чтобы выбросить кофе.

Роберт берет газету и молча читает, пока нам не пора уходить. Я как раз убираю чашки в посудомоечную машину и ставлю молоко в холодильник, когда он зовет меня из коридора.

— Да? — откликаюсь я, раздумывая захватить ли мусор с собой или подождать до вечера.

— Иди сюда. Сейчас же.

Я вздрагиваю. Режим «Дом». Однозначно. Я оставляю мусор и иду в коридор.

— Да, Роберт. Пожалуйста, скажи мне, что я могу сделать для тебя.

— Дай мне свои трусики.

— Хм-м-м? Что, прости?

— Я говорю по-китайски, Аллегра? Я сказал, ты должна дать мне свои трусики.

— Почему?

Это просто выскальзывает изо рта, и я съеживаюсь. Вопрос «почему» мне задавать негоже. Я должна делать то, что он требует. То, что он этого желает, достаточный аргумент.

— Почему? Потому что я это говорю. Что это за вопросы, Аллегра, м-м-м? Я желаю, чтобы ты отправилась на работу без трусиков. Это было бы хотя бы каким-то просветом в этот дерьмовый день.

Он скрещивает руки на груди и строго смотрит на меня. Он устрашающе выглядит, и я понимаю, что должна повиноваться. И очень быстро, если не хочу вновь познакомиться с тростью. Но я не хочу идти в офис без трусиков. Я не хочу никуда ходить без трусиков. «Внизу без» в наших четырех стенах — куда не шло, но как только покидаю квартиру, я, как порядочная, ношу нижнее белье. Трусы иногда могут быть полны спермы, но они есть. Я знаю, что должна сказать стоп-слово, но он в таком плохом настроении, и если отказ от нижнего белья помог бы спасти его день, я, как минимум, могу один раз отказаться от трусиков. С другой стороны...

— Как долго это должно занимать, снять бельё, Аллегра?

— Роберт, я... я не могу этого сделать...

— Что? Ты не можешь снять трусики? Тебе помочь?

Насмешливый, снисходительный и в то же время невероятно нервированный. Роберту легко удается выразить свое неодобрение моего поведения в этих нескольких словах.

— Нет, я не могу на работу без нижнего белья. Я... просто не могу .

— Тебе придется смочь. Я приказываю это. Долой трусики. Немедленно.

Я смотрю на него, полностью парализованная, и качаю головой. Я не могу этого сделать. Я не хочу этого.

— Аллегра. У тебя осталось 30 секунд. Если ты обнажена под юбкой, то отделаешься лишь тридцатью ударами. Если через полминуты трусики будут все еще на тебе, я сниму их сам. И поверь мне, ты этого не хочешь. Совсем. Наказание удвоится. И я возьму трость. Время истекает.

Роберт смотрит на часы, и я чувствую, как прерывисто дышу. Внутренняя борьба почти разрывает меня на части. Я хочу подчиниться, но то, что он требует от меня, явно за моей границей, каким бы малым и незначительным это не казалось. Как на автомате я задираю юбку вверх, мои пальцы зацепляются за пояс трусиков, но я не могу их стянуть. Перспектива быть оголенной внизу весь день на работе заставит меня чувствовать себя так неловко, что я не смогу сосредоточиться на своей работе — это не годится. Знающие и голодные взгляды Роберта заставят меня потечь против моей воли, мне будет так стыдно, что я больше не смогу говорить. Не такие уж и хорошие предпосылки для достижения максимальной производительности при минимальном персонале. Я хотела бы... остановиться. И я могу сделать это только, если остановлю это.

— Красный, — шепчу я после того, как Роберт насмешливо посмотрел на меня, подняв бровь.

Я убираю руки от трусиков и снова опускаю юбку.

— Красный, — снова говорю я громче и делаю шаг назад.

Я пристыженно пялюсь в пол и чувствую, как Роберт, подойдя ко мне, притягивает к себе. Его запах окутывает меня, и я закрываю глаза. Я чувствую себя неудачницей, потому что не смогла оказать эту маленькую услугу.

— Молодец, Аллегра. Это заняло некоторое время, но ты нажала на тормоз. Довольно поздно, но по крайней мере хоть так.

Его голос мягок и нежен, он поглаживает меня по спине.

— Мне так жаль, — шепчу я, концентрируясь несколько секунд на его успокаивающем сердцебиении.

— Не должно быть, Аллегра. И ты это знаешь. Ты помнишь, как я говорил, что проверю, усвоила ли ты урок?

Я киваю и бормочу «да».

— Это был тест.

— Угу. Так ты не хотел, чтобы я сняла трусики?

— Нет. Я хотел, чтобы ты использовала свое стоп-слово и поняла, что после ничего плохого не случится. Если я серьезно пожелаю, чтобы ты сняла трусики, то ты сделаешь это без колебаний. Потому что тогда ситуация и для тебя будет приемлемой. Гораздо веселее приказывать тебе раздеться в нужный момент, чем, чтобы ты всегда была голой. Поняла?

— Да, я думаю, да.

— Пойдем? Или тебе нужно еще пять минут?

— Мне... нужно еще пять минут, пожалуйста.

— Нет проблем. Я специально встал рано из-за этого.

— Это... это было запланировано? Все всего лишь шоу?

— Почти все. Кофе был действительно отвратительным.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему, наслаждаясь его объятиями, поцелуем, которым он прикасается к моей макушке.

Пять минут истекают слишком быстро, и Роберт отрывается от меня.

— Нам пора идти, моя красавица.

Он берет ключи от машины с комода и поворачивается ко мне.

— В следующий раз я встану еще раньше.

— Почему?

— Потому что тогда ты сможешь мне еще и отсосать в качестве благодарности за урок... — усмехается он и открывает дверь.

— Сегодня вечером?

— На это ты можешь поставить свою прелестную и прилично одетую задницу, Аллегра, — отвечает он и игриво шлепает меня, когда я прохожу мимо него.

— Роберт, — говорю я и разворачиваюсь, кладу руку на ему грудь и улыбаюсь, — я люблю тебя.

— Я знаю. Ты показываешь это мне каждый день.

Глава 45

Конечно же, на фирме не обходится без сверхурочной работы, и по четвергам приходится оставаться дольше. Инге по четвергам тоже особо нечем заняться, поэтому она также работает сверхурочно. Как бы то ни было, но работа должна быть выполнена. С пяти вечера мы остаемся в бюро одни, и тишина, которая царит в кабинетах, очень помогает нам сконцентрироваться и выполнить большую часть работы. На коллективном собрании Арне дал понять, что ожидает сотрудничества со стороны архитекторов, и на удивление все протекает без сучка и задоринки. В беседе с глазу на глаз Роберт сообщил Арне, что я буду работать сверхурочно только по четвергам, и то до 19:30, чтобы быть дома к восьми вечера. Мне аж в зобу дыханье сперло, когда Роберт поведал мне это, как само собой разумеющееся. Двое мужчин договорились без моего ведома и без моего активного или хотя бы пассивного участия о том, как долго я могу работать и когда самое позднее мой зад должен оказаться дома.

***

В этот четверг в середине мая я разбираюсь с неоплаченными счетами и пишу напоминания, а Инга заботится об отложенных на потом накладных за последний месяц: архитекторская документация, канцелярские товары, принадлежности для черчения, новое программное обеспечение, платные обновления программного обеспечения.

— Невероятно, сколько стоят эти программы САПР... — бормочет она, и я киваю, соглашаясь.

Инга встает и достает папки с накладными из шкафа. Услышав, как открывается входная дверь, мы с удивлением смотрим друг на друга. Девушка идет к стойке приема с папкой в руках, чтобы посмотреть, кто к нам пришел. «Вероятно, это Вангари, уборщица, явилась сегодня пораньше», — думаю я. Обычно она приходит в половине седьмого, но иногда и к пяти. В зависимости от того, когда у няни ее ребенка есть время.

— Привет. Мы закрыты. А Аллегры здесь нет, — говорит Инга, и из этого следует только один вывод: это не Вангари. Это Марек.

— Она здесь. Ее машина стоит на заднем дворе.

Марек. Действительно. Ох, дерьмо! И Роберта, как назло, нет рядом. Он должно быть сейчас сидит с Лотти в мексиканском или китайском ресторане и слушает последние детсадовские сплетни: свежие возмутительные истории о глупом Лукасе, который всегда раздражает Лотти, и восхваления Дагмар — лучшей воспитательницы в мире, которая тоже терпеть не может дурачка Лукаса и всегда ругает его. Я встаю и иду, обходя перегородку, к стойке приема.

— Марек, — говорю я, — пожалуйста, уходи. Я не буду разговаривать с тобой, и ты это знаешь.

— Он запретил тебе это?

«Да, он», — думаю я. И он не будет рад, если я расскажу ему, что случилось.

— Убирайся.

— Вы знаете, что у Аллегры и Роберта особый вид отношений? — обращается Марек к Инге.

— Вы имеете в виду такие отношения, в которых приходится сталкиваться с тем фактом, что ревнивец-бывший постоянно вмешивается? Да, я знаю это.

Мне хочется расцеловать Ингу.

— Порол ли какой-либо мужчина когда-нибудь Вашу задницу за подобную наглость?

— Вы что, только что пригрозили избиением? — спрашивает Инга и поднимает трубку.

— Нет, — отвечает он, — здесь только одна женщина, чью задницу мне хочется пороть. Пока она не возьмется за ум и не попросит прощения.

— Марек, насколько я знаю, у тебя уже достаточно проблем с законом. Ты хочешь еще больше?

— На самом деле именно поэтому я здесь. Я надеялся застать тебя одну.

— Ты здесь, потому что хочешь больше проблем с законом?

— Конечно, нет, совсем наоборот. Не строй из себя дуру, Аллегра, тебе это не идет. Мне нужна твоя помощь.

Инга начинает оглушительно смеяться, и я смотрю на Марека, как будто он не совсем в своем уме.

— Это войдет в историю, — смеется Инга, — как наихудшая попытка попросить помощи у того, кто тебя не переваривает.

— Заткнитесь и убирайтесь отсюда прочь, — рычит Марек, но Инга качает головой.

— Забудьте это и как можно скорей. Мне позвонить в полицию, Аллегра?

— Нет. Марек и так уйдет. Немедленно.

— Аллегра, пожалуйста. Ты должна помочь мне. Я назвал тебя свидетелем.

— Что ты сделал? — спрашиваю я, опускаясь на стул. Я не могу в это поверить. Мало того, что он не оставляет меня в покое, так теперь еще и втягивает меня в эту неприглядную историю, связанную со взяточничеством.

— Да. Из-за пятидесяти тысяч евро, которые ты дала мне десять лет назад.

— Я никогда тебе не давала...

— Замолчи, Аллегра, и вспоминай!

Властно, предостерегающе и строго. Раньше я в ужасе скулила от этого тона, теперь он оставляет меня холодной. К счастью. И вдруг понимаю, что хотя у Роберта тоже подобный тон — естественно — но я не испытываю страха, по крайней мере, не такого обжигающе реального, как тот, который испытывала с Мареком.

— Мне не надо вспоминать, Марек. Я бы знала, если бы дала тебе столько денег. Я никогда не владела пятидесятью тысячами евро за всю свою жизнь — откуда? В двадцатилетнем-то возрасте всего? Ты считаешь, что следственные органы настолько глупы? Тебе не кажется, что они обязательно проверят, как такая огромная сумма попала в руки двадцатилетней девушки, которая якобы передала столько бабла своему любовнику без долговой расписки?

— Долговая расписка... — говорит Марек и сует руку в карман пиджака, — … у меня есть.

Он протягивает мне лист бумаги, на который я гляжу лишь мельком.

— Он не подписан.

— Тогда ты забыла это сделать. И ты сделаешь это сейчас.

— Нет.

— Тогда ты не получишь обратно пятьдесят тысяч евро.

— Не имеет значения. Я никогда не одалживала тебе больше пяти евро, если вообще одалживала.

Я пожимаю плечами и возвращаю ему лист бумаги.

— Пятьдесят тысяч евро — это большие деньги, Аллегра.

— Верно. Но недостаточно, чтобы купить у меня оправдывающее заявление, которое приведет лишь к тому, что мне придется объяснять, где я взяла столько денег. Я не собираюсь в тюрьму за тебя, Марек. Забудь об этом.

— Аллегра. Ты же знаешь, что я желаю тебе добра, и с теми пятьюдесятью тысячами евро, которые я должен тебе...

— Нет. Ты мне ничего не должен.

— Итак, если тебя пригласят дать показания...

— ... я скажу правду, Марек. Только правду и больше ничего. Я не имела ничего общего с твоими сомнительными махинациями и не позволю меня вмешивать. Даже не думай.

— Как может кто-то, кто настолько недипломатичен и невероятно неуклюж, заработать такую огромную сумму денег? — спрашивает Инга и усмехается. — Ну, это действительно меня интересует...

Марек холодно смотрит сначала на Ингу, затем на меня и говорит:

— Вот здесь она такая крутая и профессиональная, сильная, независимая женщина и милая Аллегра, верно?

Он на мгновение замолкает, а я закрываю глаза и качаю головой, потому что не в силах ничего предотвратить.

— Марек, замолчи. Я предупреждаю тебя.

Встаю со стула и указываю на дверь.

— Убирайся. Немедленно.

— Дома она ползает по полу перед Робертом, позволяет пороть свою задницу и трахать себя во все дыры.

— Ох! — произносит Инга и поднимает брови, — Садо-мазо-клетка? И вы тоже этим балуетесь, да?

— Да.

— А чего, Вы думаете, Вы этим сейчас достигли?

Марек молчит в замешательстве.

— Ничего. Именно. Аллегра Вам не поможет. И если это даже правда, что Вы сказали об Аллегре и Роберте, кого это волнует? Никого. Вы что, думаете, что сегодня этим можно хоть кого-нибудь удивить? Это могло быть скандально когда-то давно, когда Вы были молоды, сегодня — это мейнстрим.

Марек, по-видимому, представлял себе иную реакцию. Ему хотелось проучить, дискредитировать меня. Только выглядит обалдело он — и молчит.

— Если Вы не уберетесь отсюда в течении следующей минуты, я позвоню в полицию, — говорит Инга, покачивая телефоном, который все еще держит в руке.

— Когда-нибудь... — тихо заявляет он, — ...ты поймешь, что я всегда был прав, Аллегра. Но тогда будет уже слишком поздно. И когда ты приползешь на коленях ко мне, дверь будет закрыта.

— Хорошо. Я буду помнить это. Пожалуйста, уходи. И никогда не приходи снова. Но и ты запомни одно, Марек, запомни это хорошо. Если ты когда-нибудь попытаешься связаться со мной или с Робертом, если ты только попытаешься как-то насолить нам, разоблачить нас или что-либо подобное, будь уверен, я немедленно пойду в полицию с Ингой в качестве свидетеля и расскажу, что ты пытался купить свидетельские показания, которые спасли бы твою задницу. Я ясно выразилась?

Марек с ненавистью смотрит на меня, оборачивается и уходит. В комнате повисает давящая тишина.

— Извини, — говорю я Инге и снова падаю на стул, закрывая лицо руками.

— Это правда, что он сказал? Вы так живете, ты и Роберт? Ползаешь перед ним и позволяешь тебя...?

Вопрос повисает в воздухе. Я знаю, это трудно понять.

— Да. Мне действительно очень жаль, Марек...

Инга поднимает руку и прерывает меня.

— Это отвратительно, Аллегра. Действительно отвратительно. Я ухожу.

Она берет свою сумку, идет к пропускной системе и проводит своей карточкой по считывающему механизму. Дверь с шумом захлопывается, и я недоверчиво пялюсь на нее. Затем до меня доходит, что я осталась одна, встаю, почти бегу к двери и запираю ее изнутри. Хотя не думаю, что Марек вернется снова. Затем убираю папки с накладными, которые оставила Инга, и размышляю о том, что означает ее поведение. Она помогла мне, даже после того, как узнала, чем мы с Робертом занимаемся. Поступила лояльно, абсолютно. Но, боюсь, что потеряла ее уважение. Мне стыдно, и я знаю, что Марек, возможно, достиг своей цели. Понятия не имею, как завтра смотреть Инге в глаза.

***

Через полчаса вокруг по-прежнему тихо, и я слышу грохот уборочной тележки Вангари в коридоре. Отпираю дверь, перебрасываюсь с ней парой слов, спрашиваю о детях, а затем интересуюсь, не видела ли она снаружи мужчину, примерно пятидесяти лет. Вангари качает головой, и я прощаюсь с ней. По дороге домой продолжаю украдкой смотреть в зеркало заднего вида, но за мной никто не едет. Но даже если следует, то я этого не замечаю. Оставляю машину на улице, сейчас мне не хочется ехать на задний двор. Хотя на улице есть ограничения по парковке, думаю Роберт может позже отогнать машину назад. Надеюсь, что за пять минут никто не успеет выписать квитанцию и отбуксировать ее.

— Привет, — приветствует Роберт из гостиной, когда я открываю дверь. — Ты на пятнадцать минут разминулась с Лотти. Она обиделась.

— Мне жаль, — говорю я, входя в гостиную. Ноги Роберта покоятся на кофейном столике, а в руке у него пульт дистанционного управления.

— Все хорошо, детка?

— Не совсем. Роберт, сделаешь мне одолжение, пожалуйста? — спрашиваю я и знаю, что он понимает, что что-то не так.

— Конечно, все, что угодно, — отвечает он, выпрямляясь.

— Моя машина на улице перед домом. Можешь ли ты загнать ее во двор и припарковаться, пожалуйста?

— Конечно. Что случилось?

— Я расскажу тебе сразу после того, как ты перепаркуешь машину, хорошо? В противном случае я рискую получить штраф.

— Хорошо. Скоро вернусь.

Роберт встает, мимоходом целует меня в губы, а затем выходит из квартиры.

— Я вернул сидение на место, немного отодвинув его вперед, но этого, вероятно, недостаточно, — говорит он, возвращаясь и закрывая за собой дверь.

Садится ко мне и притягивает меня к себе.

— Что случилось?

Я подробно рассказываю, что произошло, чего хотел Марек, что он сказал. Сообщаю о странной реакции Инги и о том, что боюсь, что Марек мог последовать за мной.

— Это объясняет звонок сегодня днем, — вздыхает Роберт, когда я заканчиваю свой рассказ.

— Какой звонок?

— Из полиции. Комиссар Вальтер. Хотел обговорить с тобой, когда ты сможешь прийти, чтобы дать показания. Я сказал, что ты перезвонишь ему завтра. Записал номер и положил на комод в коридоре. Он не захотел рассказывать мне, о чем речь. Я уже и так и сяк раздумывал, почему ты должна давать показания, и в первую очередь — по какому такому делу.

— О Боже. Мне нужен адвокат?

— Нет. Но ты можешь привести его с собой, он подчеркнул это. Но это необязательно. Не беспокойся. Ты расскажешь правду, и все закончится. Тебя, вероятно, даже не будут вызывать на суд.

Звонок телефона прерывает наш разговор, и Роберт поднимает трубку. Он не может игнорировать звонящие телефоны. Но они сводят его с ума.

— Привет, Сара, — говорит он и слушает собеседника.

— Он был у Аллегры и пробовал провернуть то же самое и с ней, но с большей суммой. Предложил ей пятьдесят штук. И она тоже отказалась. У Марека, похоже, огромные проблемы.

Я прислушиваюсь и улавливаю из разговора, что Марек предложил Саре 20 000 евро. О, да, думаю, у Марека проблемы. И не одна. А очень много.

Роберт, как и следовало ожидать, ведет себя образцово — стоит на моей стороне, утешает, дает мне мужество, не выпускает Дома на поверхность. Я так благодарна ему сегодня, потому что действительно не в настроении. Реакция Инги нервирует меня так же, как и появление Марека.

***

Следующим утро снова вместе едем работу и, как обычно, мы первые. Я включаю компьютеры, открываю окна во всех комнатах, чтобы проветрить, а затем иду на кухню, где Роберт стоит у кофе-машины, ожидая, пока она приготовит кофе.

— Иди сюда, — шепчет он мне на ухо и крепко прижимает к себе. — Я поговорю с Ингой.

— Не знаю, хорошая ли это идея... — отвечаю я и целую его в шею.

— Посмотрим.

Когда через десять минут Инга входит в помещение, она холодно зыркает в мою сторону, но в остальном игнорирует меня. Никакого приветствия, никакой улыбки. Я полностью упала в ее глазах. «Мейнстрим, как же», — думаю я.

— Спасибо за твою помощь вчера, — тихо говорю я и получаю лишь презрительное фырканье в ответ.

Инга говорит со мной только о самых необходимых вещах, и Сабину, приходящую на четыре часа по вторникам и пятницам, удивляет та холодность, которая царит между нами.

— Что случилось? — спрашивает она, но я качаю головой.

— Это слишком сложно. Все уладится.

Когда Арне зовет меня через некоторое время в свой кабинет, я встречаю у двери Роберта, который только что вышел из комнаты.

— И? — спрашивает он меня, и я качаю головой.

— Абсолютная холодность. Она не говорит со мной. Я — самое дно.

— Пфф... — делает Роберт, — Это же «тотальный мейнстрим», не так ли?

Он ободряюще улыбается, придерживая для меня дверь.

***

Через час Роберт заходит в приемную.

— Фрау Вайзер, будьте так любезны пройти со мной в мой кабинет. Сабина, пожалуйста, никаких звонков в следующие полчаса. Меня нет. За исключением известных тебе исключительных случаев, ты в курсе, не так ли?

Сабина кивает, улыбаясь. Известными исключениями являются Гонконг и Анна, родители Роберта и я, когда я не на работе. Я смотрю на него хмурым взглядом. На самом деле, нехорошо перекладывать на Роберта прояснение ситуации. Это вопрос между Ингой и мной. Поэтому решаю присоединиться к разговору и пойти в кабинет Роберта. Дверь захлопывается практически прямо перед моим носом. Я стучу и жду, что меня пригласят войти.

— Роберт, — говорю я, стоя в дверях, — я бы хотела присутствовать. Это нормально?

— Да, — отвечает он, — входи. Пожалуйста, присаживайся.

Я сажусь и смотрю на Ингу, которая с отвращением смотрит на нас обоих.

Глава 46

Роберт снова переводит взгляд на Ингу, и даже глазом не моргнув, позволяет ей оглядеть себя с ног до головы. Никакого дискомфорта, никакой неуверенности. Он садится и немного отъезжает на своем кресле назад. С одной стороны, чтобы смягчить барьер, который образует письменный стол, с другой — чтобы иметь возможность вытянуть свои длинные ноги, не касаясь ни одной из нас.

— Пожалуйста, — нарушает тишину Роберт и улыбается, — начинайте, фрау Вайзер. Мы слушаем.

— Вы хотели поговорить со мной, почему же сейчас должна начать я?

— Потому что у Вас есть проблемы с тем, что Вы узнали вчера. И мне хотелось бы устранить эту проблему, потому что ценю дружескую рабочую атмосферу в нашем коллективе. Вы это знаете. Но я смогу решить эту проблему, только если буду точно знать, в чем собственно дело.

— Это отвратительно.

— Что отвратительно?

— Как вы оба живете.

— И как мы живем? — спрашивает Роберт, чуть сильнее откидываясь в кресле.

— Извращенно.

— Разве Вы не сказали вчера, что это — мейнстрим?

— Я лояльный человек, но есть вещи, которые противоречат моим принципам. Мейнстрим или нет. Это... отвратительно.

Инга с отвращением кривится.

— Дело в том, фрау Вайзер, что здесь мы на работе. И то, что мы с Аллегрой делаем дома, не имеет здесь никакого значения, как и то, что делают Майкл и его жена или Сабина и ее муж. Или Клаус и его муж.

— Это имеет значение.

Роберт игнорирует эту упрямую настойчивость, которую мне он никогда не спустил бы с рук, и улыбается Инге. Что однозначно выводит ее из равновесия. Она не ожидала в этом разговоре ни дружелюбия, ни шарма, а Роберт ни секунды не звучал так, словно был зол или расстроен.

— Скажите мне, фрау Вайзер, Вы обращаетесь с Клаусом так же, как сейчас с Аллегрой?

— Нет.

— Клаус — открытый гей.

— Да, я это знаю. И?

— Почему это нормально, а наш образ жизни, по-Вашему, нет?

— Господин Каспари, есть разница, между тем, что мужчина любит мужчину, и тем, что мужчина любит пороть и унижать женщин.

— Хм-м, так я и думал. Две, нет, скорее три вещи необходимо прояснить. Во-первых, гомосексуализм — это предрасположенность, Вы согласны?

— Да.

— Тип сексуальности, который я предпочитаю, также является предрасположенностью. Правильно?

— Да, думаю, что так...

Инга звучит немного неуверенно и задумчиво прищуривает глаза.

— Это так и есть. Без сомнений. И то, и другое — предрасположенность. Я не выбирал это. Я такой. Так же, как Клаус не выбирал своих сексуальных предпочтений, так и я не имел выбора в своих. Или Вы в своих.

Инга молчит и зыркает на меня.

— Я тоже не выбирала своих. Я была такой всегда. И признать это, вероятно, так же сложно, как осознать собственный гомосексуализм, Инга. Потому что чувствуешь, что ты выбиваешься из нормы.

Она медленно кивает, а затем снова смотрит на Роберта, который проводит рукой по волосам и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить.

— От Клауса никто не требует, чтобы он женился на женщине, верно? Почему Вы обвиняете меня в том, что я живу по своим предпочтениям? То, что я делаю, абсолютно законно по немецкому законодательству и делается при полном согласии Аллегры. Искренне не понимаю, почему одно предпочтение считается нормой, а другое нет. Понимаете, о чем я?

Инга неохотно кивает.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но мне это претит.

— И это нормально. Вам это не обязано нравится. Никто не требует этого от Вас.

— Очень щедро.

Роберт насмешливо поднимает бровь и продолжает:

— Пункт второй. Вы сказали, что есть большая разница между тем, любит ли мужчина мужчину или мужчина порет и унижает женщин. Взгляните на это под другим углом, госпожа Вайзер. Любовь, в любом контексте, является решающим фактором любых отношений, все остальное — вторично. И у нас также. — Роберт улыбается мне, а затем продолжает. — Третий пункт: я против обобщающей формулировки, что я якобы бью и унижаю женщин.

— Ах, а Вы не делаете этого?

В голосе Инги отчетлива слышна насмешка, но Роберт не ведется. Он остается дружелюбным и объективным.

— Я воплощаю свои предпочтения только с одной женщиной, с Аллегрой. Чьи предпочтения идеально дополняют мои. Вероятно, для Вас это является загвоздкой, потому что в этом месте заканчивается Ваше понимание.

Инга кивает. С этого момента все тормозят. Как всегда.

— Разве это не странно, — говорю я, — что большинство людей могут легко представить себе, как мужчина порет и унижает женщину, но в то же время то, что есть женщины, которые этого хотят, вызывает полное непонимание?

— Потому что это невозможно понять.

— Так и есть. Для большинства людей. Вот почему мы и большинство других людей, которые так живут, делают это в своих домах, в условиях, гарантирующих, что никому из посторонних не будет доставлено беспокойство или что кто-то почувствует дискомфорт.

— Нет. Вы постоянно живете этим. Клаус здесь такой же гомосексуалист, как и дома. Это его предрасположенность. Точно так же, как предрасположенность, которая, как Вы утверждаете, есть у Вас и которой подвержена, как она предполагает, Аллегра.

— Я не предполагаю, она у меня есть. Я уверена.

Затем до меня доходит смысл первой части предложения Инги, и я смотрю на Роберта, который задумчиво склонил голову.

— Угу. Аргумент, с которым тяжело поспорить. Но! Клаус не проявляет здесь свою сексуальность. Мы тоже нет.

«Наглая ложь», — думаю я, отчетливо представляя себя на коленях перед этим самым креслом.

— Да, вы проявляете.

Я испуганно вздрагиваю. Кто-то услышал наш кабинетный перепих?

— Аллегра ведет себя по отношению к Вам... иначе. Я не могу это описать, но это очень отчетливо.

— Ну, — улыбается Роберт, — Аллегра относится ко мне уважительно, вежливо и очень любезно. Разве не так положено в так называемых нормальных отношениях? Или обычно необходимо постоянно выцарапывать друг другу глаза? Я не в курсе, у меня никогда не было таких отношений.

— Любая нормальная женщина засунула бы Ваши пресловутые прихоти Вам куда подальше. Аллегра принимает это, и все поражены этим. Все.

— Мои «пресловутые прихоти»? — Роберт усмехается, а затем серьезно продолжает. — Один ноль в Вашу пользу. Да, она исполняет мои «прихоти» без комментариев. Потому что воспринимает меня и, к моему великому счастью, любит меня таким, какой я есть. Не вижу в этом ничего плохого. Это что-то, что других людей раздражает, беспокоит, вызывает отвращение? Что мы с моей женщиной относимся друг к другу уважительно на публике? И, пожалуйста, не обвиняйте меня в том, что я отношусь к Аллегре как монстр, за которого Вы меня держите. Это было бы большой ложью.

Я не могу сдержать улыбку. В животе начинают порхать бабочки. «Моя женщина». Ничего себе! Это звучит великолепно.

— Аллегра не Ваша женщина.

— Для меня она именно такова. Она женщина, она принадлежит мне. Моя женщина. Фрау Вайзер, Вы хотите попридираться к мелочам? Это не Ваша проблема. Ваша проблема в другом. А именно, неправильное представление о том, как живет Аллегра, и смутные домыслы о том, что происходит у нас дома.

— Это неправда.

— Неужели?

Взгляд Инги мечется туда-сюда между мной и Робертом. Она размышляет, и Роберт дает ей время на раздумья. Он аккуратно, но неумолимо, подталкивает ее в нужном ему направлении. Я восхищаюсь им за это его умение, потому что он мог бы просто использовать свой авторитет, свою позицию, чтобы четко и ясно заявить, что не потерпит подобного. Уважительный подход, дружелюбие, профессионализм. Любой, кто хочет «детский сад», должен работать в детском саду. Но он этого не делает. Пытается апеллировать к пониманию, толерантности, расширить ее горизонты. Хочет, чтобы после этого разговора она вышла с поднятой головой, но при этом продолжала делать то, что ему нужно.

— Да, Вы правы. Это правда, — соглашается Инга через несколько секунд, вскидывая руки вверх в приступе отчаяния.

— Хорошо. Спасибо за вашу честность. Забудьте все, что когда-либо читали или слышали об этом. Реальность совсем другая.

— Инга, не можем ли мы просто поставить точку и начать с нуля. Это возможно? Мы так живем. Это факт, и никто не изменит этого. Мы не делаем ничего противозаконного и не мешаем этим посторонним лицам. В отличие от Марека. И мне очень жаль, что ты была во все это втянута.

— Я подумаю об этом.

Все еще звучит холодно и пренебрежительно, от веселой, беззаботной Инги в этой комнате не осталось и следа.

— Фрау Вайзер, Вы хоть понимаете, что делаете с Аллегрой, когда относитесь к ней так, как все утро?

— Что Вы имеете в виду, господин Каспари?

Инга звучит агрессивно.

— Вы унижаете Аллегру. Совершенно неприемлемым способом. Пожалуйста, подумайте и об этом. Почему это должно считаться нормой, если Вы делаете это публично — хотя Аллегра попросила Вас прекратить. И почему для Вас неприемлемо, когда я делаю это в частной атмосфере, хотя у меня есть неоспоримое разрешение Аллегры делать это?

Я вижу, что это попало в самую точку. Инга выглядит так, будто он дал ей пощечину. И ей становится стыдно за свое поведение.

— Спасибо за Ваше понимание. И спасибо, что подумаете об этом, — говорит Роберт, давая этим понять, что мы обе свободны.

— Кофе? — спрашиваю я, когда мы оказываемся перед кабинетом Роберта в коридоре.

— Непременно.

***

Кухня пуста, и мы садимся. Инга задумчиво смотрит на меня, и я стараюсь ответить как можно более открытым и дружелюбным взглядом.

— Почему он так сильно тебя ненавидит? — спрашивает она через некоторое время, помешивая кофе.

— Кто? Марек?

— Да.

— Ох, это длинная история. Главным образом, думаю потому, что он обломался на мне, ведь никогда не мог безгранично царить в моей голове. Этого он мне простить не может. Возможно, чувствует, что потратил впустую свою жизнь со мной. Я точно не знаю. Мареку не хватает некоторых очень положительных черт, которые есть у Роберта.

— Роберт имеет доступ к твоей голове?

— Да, к моей голове, моему сердцу, моей душе. Роберт знает, что я чувствую, еще прежде, чем я сама ощущаю, что со мной будет, понимаешь?

— Звучит как родственная душа.

— Это так. В каком-то роде.

Инга молчит, попивая кофе маленькими глотками.

— Много ли людей знают, как ты живешь?

— Нет. Моя мама и моя лучшая подруга знают, пара, с которой мы дружим и которая также... ну ты понимаешь... живут также. Мои бывшие парни и бывшие подруги Роберта. Несколько человек еще знают об этом, и некоторые, вероятно, подозревают. Мы не посещаем «Сцену», поэтому количество тех, кто об этом знает, очень ограничено.

— Семья Роберта не знает?

— Нет, не думаю. Это не то, что вот так просто можно мимоходом упомянуть за воскресным обедом, не так ли?

Я улыбаюсь Инге, и она улыбается в ответ.

— Я все еще считаю это отвратительным.

— Это нормально. Я тоже многое считаю отвратительным, но это существует.

Инга встает и идет к двери.

— Прости, — говорит она, кладя руку на дверную ручку. — Я просто... в шоке и...

— Не переживай, Инга. Просто выбрось из головы. Мы должны ладить здесь на работе. Дома ты живешь своей жизнью, я — своей.

— Ты собираешься рассказать об этом Арне? — спрашивает она, прикусывая губу.

— Нет.

— Спасибо, — говорит она и уходит.

Я остаюсь сидеть и смотрю на стену. Возможно, работать здесь оказалось не очень хорошей идеей, хотя ни Роберт, ни я, ни в чем не виноваты. То, что я чувствую, что все уходит из-под контроля — это вина Марека и только его. Мне приходит в голову, что нужно позвонить тому комиссару, и лучше сделать это сейчас. Чем быстрее сделаю, тем лучше. Когда у меня назначена встреча — к счастью, только в понедельник через две недели — я чувствую облегчение. Комиссар был очень любезен по телефону, и его голос звучал открыто и дружелюбно.

***

Вечером я сижу на диване, разговариваю с Мелиндой, рассказываю ей о Мареке, его попытках получить мои показания и об Инге. Мои ноги покоятся у Роберта на коленях, и он наблюдает за мной.

— Включи громкую связь, пожалуйста, — говорит он, и я нажимаю соответствующую кнопку.

— Следи за своим языком, Роберт слушает сейчас, — говорю я, и Мелинда смеется.

— Как будто я боюсь Роберта, ты, хлопушка!

Он закатывает глаза и улыбается.

— Я могу ее понять, — снова серьезно говорит Мелинда, — эту Ингу. Это полный шок. Об этом знают только из телевизора, а вы сами знаете, как это обычно изображают. Неудивительно, что она полностью выпала в осадок. Я чувствовала то же самое. А потом, если начать узнавать из третьих рук, например, от Google — ради всего святого!

— О чем ты подумала, когда узнала, что Аллегра сабмиссивна? — спрашивает Роберт, его глаза впиваются в мои, в то время как руки покоятся на моих ногах.

— О типичной пыточной камере. О черных шмотках, кнутах и собачьих поводках.

— Это всеобщее представление, да. Но, в свою очередь, многие люди так живут.

— Невозможно себе это представить, Аллегра. Если никогда не имел с этим ничего общего. Не знала, что существует так много разных способов жить этим. На слуху только... хм-м-м... скандальные истории. Я ужасно переживала за тебя, потому что думала, что ты позволяешь каким-то левым мужикам куда-то тебя утаскивать, отдаешься полностью в руки каких-то пускающих слюни мудаков.

— Значит, нужно проводить больше разъяснительной работы, — говорит Роберт и хмурится.

— Люди не заинтересованы в разъяснениях, Роберт. Они интересуются историями типа «о, боже, ты только представь себе…», чем извращеннее, тем лучше. Им не интересна зачастую довольно неприглядная реальность, они хотят крови, пота и слез.

— Тоже верно... — бормочет Роберт, и его большой палец с давлением двигается по моей ступне, что вызывает у меня довольный звук.

— И посмотри, как... Эй, что вы там делаете?

— А что?

— Что это был за звук?

— Пардон. Роберт массажирует мне ноги и...

Мелинда громко смеется:

— То, о чем я только что говорила. Супер злой Дом массирует ноги бессловесной курице. Обычная реальность. Скучно, как и...

— Сама ты бессловесная курица. Я считаю, что это здорово.

— Вы могли бы пригласить ее на обед, — предлагает Мелинда, — чтобы она увидела, что нет никакого погреба для пыток, никаких черных стен и Андреевских крестов. Совершенно нормальная квартира, абсолютно нормальная пара.

— Спасибо, но мои потребность гармонии и потребность просвещать непросвещенных не на столько велики. Я не хочу приглашать в свою квартиру кого-либо, кто, как Инга, гребет меня под общую гребенку, — отвечает Роберт, слегка царапая ступню ногтями. Я вздрагиваю — это щекотно.

— Но она же совершенно не в теме.

— Тогда она должна спросить. Воспитанно и вежливо. Я просвещу ее, нет проблем. Но не здесь.

— Это было просто предложение, большой злой Дом, — стонет Мелинда, и Роберт ухмыляется. — Мне нужно идти, тупая жаба. Мой Ромео ждет.

— Повеселись, Джульетта. Держись подальше от яда и кинжалов.

— О, заткнись, обломщица.

— Я тоже тебя люблю.

Я вешаю трубку и тихо вздыхаю, потому что Роберт делает это так замечательно. Я откидываюсь назад, еложу взад и вперед, пока не чувствую себя совершенно комфортно, и смотрю на него. Мужчина моей мечты массирует мои ноги и улыбается мне с такой любовью, что мое сердце тает. Я любуюсь его профилем, когда он снова возвращается к моим ногам. Прямой нос морщится, он большим пальцем скользит по внешнему краю моей стопы. Размышляет.

— Мне нужен тайм-аут от всего этого безумия.

Я подскакиваю из своего удобного положения.

— Что?

Роберт смеется и притягивает меня ближе к себе.

— Я говорю о длинных выходных. Отпуск.

Он притягивает меня еще ближе, целует в висок и шепчет на ухо:

— Три, а лучше четыре дня, когда ты будешь полностью принадлежать мне. Без помех, без перерыва. Только мы вдвоем. Как это звучит?

— Сказочно, — шепчу я и глубоко вдыхаю его аромат.

— Мы останемся здесь, выключаем телефоны, отключаем дверной звонок и говорим всем, что уезжаем.

— Угу. Шикарный план, Роберт. А когда?

— Как можно скорее. На выходных.

— С удовольствием, даже очень.

— Мы снова попробуем что-то новое, моя красавица, и поработаем с твоими границами.

Я тихо стону, желая начать немедленно. Только бы подальше от мучительной реальности. В сладкие муки, которые дарит мне Роберт.

Глава 47

Инга пытается делать вид, что ничего не произошло, и я ей очень благодарна за это. Настрой все еще так себе, но очень надеюсь, что все наладится — и я уверена, что она скоро начнет кружить вокруг меня, как кошка вокруг сметаны. Любопытство о том, что же реально кроется за всем этим, всегда побеждает. А Инга — любопытный человек, так что это только вопрос времени. Первые три дня недели довольно спокойные, и я с каждым днем чувствую себя лучше. Роберт ведет переговоры с Арне о наших совместных долгих выходных — что непросто из-за нехватки персонала. Но Роберт уверен в успехе, а Арне вполне понимает желание сделать небольшой перерыв.

На мои осторожные вопросы о том, что новенького он хочет испробовать, Роберт отвечает лишь улыбкой. Инге с ее любопытством, вероятно, повезет больше, чем мне с моим. Роберт нем, как могила, и он слишком хорошо знает, что эта неопределенность щекочет мне нервы.

В среду вечером нам звонит Анна в большой панике. Детский сад закрыт, потому что все, действительно все, воспитательницы больны, и у нее нет никого на примете, чтобы присмотреть за Лотти. Родители Роберта улетели в Гонконг, отец Лотты тоже должен работать, поэтому Роберт решает взять девочку с собой в офис. Анна должна просто привезти ее к «Фишер и Грау», а не в детский сад. Один день мы справимся, уверен Роберт. У него обычно нет встреч вне офиса по четвергам, и Лотти сможет поиграть в его кабинете. Если это не сработает, он уйдет с Лотти и просто поработает дольше на следующий день.

***

Ровно в восемь часов утра Анна и Лотта появляются в приемной.

— Привет, Аллегра, — приветствует меня Анна и обнимает, — спасибо, что взялись присмотреть. Вы бесценны.

— Нет проблем, — отвечаю я. — Доброе утро, Лотта. Ты готова провести день в офисе?

— Да, — отвечает она, указывая на рюкзачок за спиной, — у меня все с собой. Еда, питье, рисование и игры.

— Мне пора, я уже опаздываю, — говорит Анна и склоняется к Лотте. — Приятно провести время, мышонок. Веди себя хорошо и не беспокой Робби. Поцелуй?

— Я всегда веду себя хорошо. Увидимся позже, мама, — отвечает Лотта, чмокая Анну в щеку.

Девушка уходит, а я иду с Лоттой в кабинет Роберта. Стучу и открываю дверь, подталкивая Лотту в комнату. Он расплывается в сияющей улыбке, когда видит ее, и она так же лучится в ответ.

— Привет, Лотти. Садись. Как дела в детском саду?

— Хорошо, — отвечает она, снимает рюкзак и садится на стул для посетителей. — Лукас бросил коробку с конструктором и попал Люси по голове. Она плакала, и Дагмар позвонила маме Лукаса и...

Я закрываю за собой дверь и оставляю их одних, чтобы обсудить последние сплетни. Лотта любит рисовать и проявляет при этом невиданную усидчивость, поэтому Роберт наверняка сможет поработать. Когда я прохожу в приемную, Инга улыбается мне.

— Это четверговское свидание, да?

— Да, это она.

— Сколько ей лет?

— Ей исполнилось шесть в феврале. Она идет в школу в этом году, поэтому свидания по четвергам находятся на завершающей стадии. С началом школы их больше не будет.

— Почему же? Школьные занятия заканчиваются еще раньше, чем детский сад. В первом классе занимаются даже не до двенадцати часов.

— М-м-м, но Лотта идет в класс с полным днем. Там заботятся о детях до 17 часов, а потом ее будет забирать Анна.

Я иду к своему столу и посвящаю себя моей работе. Время до обеда пролетает незаметно, из кабинета Роберта ничего не слышно. Совместная работа между дядей и племянницей, кажется, функционирует очень даже хорошо.

— У нас обеденный перерыв. Ты тоже с нами?

Я поднимаю глаза и вижу Роберта и Лотту, стоящих у перегородки, разделяющей помещение.

— Да, конечно.

Я сохраняю то, что писала, беру свою сумку и иду за ними на кухню. Инга уже сидит там, ест и листает журнал. Она ненадолго поднимает взгляд, улыбается и продолжает читать.

— Как было у твоего папы в прошлые выходные? — спрашивает Роберт, наливая кофе для себя и меня и молоко для Лотты. Девчушка достает из рюкзака ланч-бокс с губкой Бобом и ставит его на стол перед собой.

— Хорошо. Но у него теперь новая девушка. Это глупо, потому что теперь я не могу ложиться спать с папой, и с мамой тоже. Это вечно им мешает. Почему вас это не беспокоит, а маму и папу да? — спрашивает Лотта и пристально смотрит на Роберта.

Каждые несколько недель с субботы по воскресенье, если Анне нужно уйти куда-то вечером, Лотта ночует у нас. В воскресенье рано утром малышка всегда приходит к нам в кровать и спит с нами. Роберт рассказал мне, что она это делает, с тех пор как начала ходить, со своими родителями, с бабушкой и дедушкой, с ним.

— Я не знаю, почему твоим родителям это мешает, все, что я знаю, это то, что это не беспокоит ни Аллегру, ни меня, — не задумываясь, говорит Роберт, а затем продолжает, — что ты имеешь в виду, что ты не можешь спать с мамой?

— Ну, потому что у мамы тоже новый парень. Его зовут Алекс. Мама и дедушка сильно ругались из-за этого, до того как бабушка и дедушка полетели к Тамаре в Гонконг.

— Я этого не знал. Почему дедушка ругался с ней?

— Я не знаю точно, я не поняла. Деда сказал только, что, если мама снова от такого приблудившегося Вете... Вретри...

— Ветреника? — предлагает Роберт, и Лотта кивает.

— Да. Итак, если она и ему позволит сделать ребенка, то она может не стучать в дедушкину дверь. И в твою тоже.

Роберт давится от кофе и закашливается.

— Я не знаю, почему дедушка так рассердился. Потому что на самом деле Алекс очень милый. Ты знаешь, что у него есть, Робби?

— Нет, не знаю, я даже не знал, что он существует.

— У него повсюду татуировки, но только страшные вещи: черепа, призраки, зомби и все такое.

— Ага, ладно. Очень круто. Откуда дедушка узнал об Алексе?

— На прошлой неделе мы ходили в кафе-мороженое, я, мама и Алекс, и встретили дедушку, который был в книжном магазине по соседству, и когда он вышел, то увидел нас, — объясняет Лотта, и Роберт прищуривается.

Я вижу грозящую Анне бурю. Следующий раунд будет не от ее отца, а от Роберта. Сегодня же. Но не из-за Алекса как личности, а потому, что Лотта больше не желанна в постели собственной матери, и потому что она позволила ей услышать ссору.

— Итак, Лотти, чтобы все было ясно: твоя мама всегда может постучать в мою дверь, а я всегда открою. И к дедушке с бабушкой тоже. Дедушка был просто зол, а когда тот зол, он говорит то, что не имеет в виду.

— Я знаю это, Робби. Я уже не младенец.

— Тогда хорошо, — бормочет Роберт.

Лотта ковыряется в своем рюкзаке и достает бумагу и карандаши.

— Ого, это нарисовала ты? — спрашивает Инга и берет лист бумаги, очень внимательно смотрит на него.

— Да, — с гордостью говорит Лотта, протягивая альбом для рисования Роберту.

— Это очень красиво, — хвалит Инга, и Лотта сияет.

— Спасибо. Мама говорит, что я унаследовала свой талант от Робби.

Роберт обладает бесспорным талантом к рисованию, не только с точки зрения сухих, скучных технических чертежей в своих планах, он также может рисовать животных, персонажей мультфильмов и — особенно любимых Лоттой — замки принцесс и единорогов. Но сегодня она настроена на что-то другое.

— Итак? Что должно быть сегодня? — спрашивает Роберт, держа карандаш в руке.

— Бегемот, — отвечает Лотта, — бегемот-каратист.

— Хорошо. Бегемот-каратист. Давай подумаем...

Роберт на секунду задумывается, и я говорю Инге:

— Лотта постоянно придумывает самые дикие комбинации, чтобы бросить вызов Роберту. На прошлой неделе он нарисовал жирафа-строителя на строительных лесах. Это был отличный рисунок.

Роберт рисует, и через две минуты мы можем лицезреть толстую даму-бегемотика с ленточкой на голове и костюмом для каратэ на теле.

— Почему ты нарисовал бегемотиху? — спрашивает Лотта, — Ленточка совсем не подходит для каратэ.

— Да, но серьги нужно вынимать во время занятий спортом. А я хотел нарисовать девочку, потому что важно, чтобы девочки могли за себя постоять. Ты могла бы пойти заниматься каратэ, Лотти. Твоя мама тоже занималась.

— Не-е-е, мне больше нравится балет. Ты можешь нарисовать муравьеда, танцующего балет?

— Конечно, — говорит Роберт и берет новый лист.

— Женщины должны быть в состоянии защитить себя? — бормочет Инга, пока Роберт рисует.

— Абсолютно верно, — отвечает он, не отрываясь от листа. — Происходит столько нападений, фрау Вайзер, и многие женщины испытывают большие проблемы с самооценкой и уверенностью в себе. Тех, кто источает страх и неуверенность, легко видят и на них нападают. Женщина, которая идет по жизни с высоко поднятой головой, уверенная в себе и бесстрашная, не выглядит как легкая жертва. Это сводит к минимуму вероятность быть подвергнутой нападению. Любого вида.

— Вам нравятся сильные и уверенные в себе женщины? — спрашивает Инга, откладывая журнал.

Роберт вручает Лотти законченный рисунок муравьеда в пачке и пуантах и смотрит на Ингу.

— Да. И я придаю большое значение тому, чтобы Лотти стала такой.

Инга смотрит на Лотти, которая уже начала разрисовывать муравьеда.

— То, что это Вас удивляет, фрау Вайзер, является явным признаком того, что у Вас совершенно неверное представление.

— Тогда просветите меня.

— Охотно. Но не сейчас. Время сейчас неблагоприятное.

«Ох, — думаю я, — это было быстрее, чем ожидалось: ее проснувшееся любопытство».

Инга и Роберт договариваются встретиться вечером в пятницу в «нашем» баре.

— Ты пойдешь со мной? — спрашивает Роберт, но я качаю головой.

— Нет. Я же завтра иду на фестиваль короткометражных фильмов.

— Ах, да, верно.

— Это в эти выходные? — спрашивает Инга, и я киваю.

— Остались ли еще билеты?

— Конечно. Полно. Сколько людей, кроме Аллегры, имеют слабость к исландским фильмам о проблемах с французскими субтитрами? — отвечает Роберт, качая головой.

После просмотра программы он решительно отказался от просмотра даже одного фильма. Так что я иду одна. Может быть, Мелинда составит мне компанию. Или кто-то еще.

***

Лотту заберут вечером после восьми часов. Анна позвонила после обеда и предупредила, что будет позже. Мы трое лежим на диване и смотрим «Мадагаскар», как вдруг раздается звонок в дверь. Роберт встает и открывает своей сестре.

— Пойдем-ка со мной на кухню, будь так добра, — просит он, и я знаю, что Роберт сейчас подробно выскажет Анне свое мнение.

Дискуссия на кухне быстро становится горячей и эмоциональной и, соответственно, громче.

— Я сейчас вернусь... — шепчу я в ухо Лотте, зачарованно уставившейся в телевизор и, вероятно, ничего не воспринимающей вокруг, но лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Как долго это уже длится? — спрашивает Роберт. — И почему я не знаю об этом?

— Потому что это не твое собачье дело, Роберт.

— Это не мое собачье дело? Но я достаточно хорош, чтобы играть няню для Лотты, в то время как этот тип преспокойно тебя трахает, или как?

Я делаю успокаивающий жест и закрываю дверь кухни.

— Почему ты считаешь, что только у тебя есть право на чертову личную жизнь, а? Каждую ночь у тебя в постели женщина, которую ты можешь трахать и сколько тебе влезет. Тебе легко говорить, Роберт, черт побери! Однажды я допустила ошибку, хорошо, но это не значит, что я должна жить как монахиня до конца своей жизни, верно?

Анна вот-вот заплачет, это видно. Мне ее жаль, сначала она получила взбучку от своего отца, а теперь и Роберт упрекает ее. Я возвращаюсь к Лотте и на всякий случай закрываю дверь гостиной. Но и двадцать минут спустя, когда мультфильм заканчивается, Роберт и Анна все еще продолжают спорить.

— Я посмотрю, как долго эти двое... эм-м...

— Собираются кричать друг на друга, — продолжает Лотта и пожимает плечами. — Когда мама и дядя Робби ссорятся, летят перья. Бабушка говорит, что так было всегда. Они потом успокаиваются и продолжают любить друг друга. Ты тоже споришь с Робби?

— Да, иногда. Но нечасто. Знаешь, я не люблю ссориться.

— Я тоже.

Я улыбаюсь ей и иду на кухню, стучу в дверь и открываю ее.

— Я... я ухожу сейчас. Уже поздно, и Лотте пора ложиться спать. Спасибо, что присмотрели за ней, — говорит Анна и проходит мимо меня.

Ее глаза красные от слез, и она кажется отчаявшейся. Роберт прислоняется к столешнице и сильно потирает ладонями лицо. Затем он откидывает голову назад и вопрошающе смотрит в потолок.

— Пока, Робби! До свидания, Аллегра! — кричит Лотта из коридора, и Роберт также проходит мимо меня, чтобы попрощаться с Лоттой и Анной. Я следую за ним в коридор, ломая голову над тем, что же здесь произошло.

***

— Она встречается с ним четыре месяца и познакомила его с Лотти четыре недели назад, — говорит Роберт через пятнадцать минут. — Он не в восторге от Лотти. Он не любит детей. Не хочет своих.

— М-м-м, — мычу я, — нехорошие условия для длительных отношений с Анной.

— Это и не будет долговременными отношениями.

— Почему? Он ветреник?

— Понятия не имею. В любом случае, Анна обладает бесспорным талантом влюбляться в самых больших мудаков, поэтому, я предполагаю, что Алекс один из них.

— Почему она плакала?

— Потому что я высказал ей свое мнение. Потому что она в отчаянии. Потому что чувствует, что это снова всего лишь жаба, а не принц, которого она ждет. Я не понимаю, почему Анна связывается с парнем, который имеет наглость сказать матери-одиночке, что он не любит детей.

— Хм, с другой стороны, Роберт: почему он связывается с женщиной с ребенком?

— Это же совершенно ясно. Он — мужчина, и хочет три вещи, и все три она дает ему. Все остальное вторично.

— Какие три вещи?

— Секс, еда и кровать, чтобы спать, о которой ему не надо самому ни заботиться, ни менять постельное белье.

— Он живет со своей мамой, верно?

— Верно.

— Не-е-е, это не сработает.

— Точно. И батя сразу понял это.

— Роберт, — тихо говорю я, — при всем моем уважении... Может быть, для Анны будет более полезно, если ты попытаешься поговорить с ней спокойно и разумно, как ты говоришь со мной прямо сейчас, и...

Я замолкаю, когда рука Роберта ложится мне на шею и нежно сжимает. Он направляет меня этой хваткой в такое положение, чтобы поцеловать меня.

— Ты права, — бормочет он мне в рот, прекратив поцелуй, — это было бы действительно лучше. Но когда дело доходит до Лотти и ее благополучия, мои глаза заволакивает кровавой пеленой. Она решила рожать этого ребенка, осознанно, понимая все последствия. И заставлять Лотти играть сейчас вторую скрипку, не давать ей физической близости, в которой она нуждается и ждет от своей матери, просто ради того, чтобы в воскресенье утром никто не мешал перепихнуться — просто недопустимо. Это действительно меня бесит. Тем более что девочка и так недостаточно получает от Анны. Анна с каждым годом все меньше и меньше заботится о ней. Лотти постоянно находится у бабушки с дедушкой — это для нее, конечно, не кошмар-и-ужас, а, даже наверняка, совсем наоборот, но все же. Лотти не должна отодвигаться в сторонку, чтобы Анна могла зарабатывать деньги, и она уж точно не будет отодвигаться в сторонку, чтобы Анна могла шляться и трахаться.

— Если она будет только сидеть дома, она не встретит принца.

— Верно. Но она ищет слишком усердно, тратя слишком много времени на жаб.

— Не мог бы ты все равно попытаться?

— Что? Не кричать на нее в следующий раз?

— Да.

— Хорошо. Я попытаюсь. Но ничего не могу обещать.

Глава 48

В субботу за завтраком Роберт рассказывает, как прошел разговор с Ингой. Не очень хорошо. У нее глубоко укоренившееся отвращение. Поэтому создавалось такое впечатление, что она вообще больше не верит ни единому слову Роберта. Но та, по крайней мере, попыталась и пришла на встречу. В конце концов, это хоть что-то, даже если Роберт думает, что это пустая трата времени.

— Может, тебе она больше поверит, — говорит он, задумчиво глядя на банку с вареньем.

— Не думаю. В любом случае, по ее мнению, я буду говорить только то, что ты вбил мне в голову. Я была бы удивлена, если бы она, с ее-то точкой зрения, считала, что у меня вообще есть свое собственное мнение.

— И ты снова права. Тогда ее никому не переубедить. Ну и как тебе перуанские фильмы с норвежскими субтитрами?

— Хорошо. Мне понравилось. Я все поняла. Иногда даже не нужны были субтитры. Образы говорили сами за себя.

— Но частенько образы бывают обманчивы, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Чисто кинематографически, я думаю о «Шестом чувстве». И, если говорить о нас, то образы также обманывают. На данный момент у Инги, видя наш с тобой образ, складывается впечатление, не соответствующее действительности.

— Потому что она слишком много сама себе придумывает.

— Да.

— Таким образом, у нас не только проблема с Мареком, но и с Ингой?

— Посмотрим, станет ли это действительно проблемой. Надеюсь, нет. Я апеллировал к ее профессионализму. Но не верю, что она когда-нибудь действительно поймет. Думаю, у нее был плохой опыт.

— Понимание — это необязательно, но было бы хорошо, хотя бы терпимость. Какой плохой опыт ты имеешь в виду? — спрашиваю я и кладу подбородок на руку.

— Она ничего не сказала, но сразу же встает в стойку, когда речь заходит о «садизме». Может быть, ее отец избивал ее мать. Или она однажды оказалась в насильственных отношениях. Я не знаю.

— Почему так много людей не могут увидеть разницу?

— Потому что удар — это удар, Аллегра. И любой, кого били раньше, будь то родители или ребята на школьном дворе, знает, насколько это больно. Не только физически, но и психологически. Большинству людей непонятно, как можно испытывать удовольствие от того, что тебя избивают. Просто потому что знают, как это может быть больно. Потому что изучали в школе, что раньше кнут использовался для непокорных рабов, и это было ужасное, мерзкое наказание. Потому что имеют точное представление о том, что такое пытки и с какой целью они используются. И в ванильном представлении я — мудак, который прежде, чем поехать в ближайший паб, чтобы набухаться, беспощадно бьет тебя, таскает по всей квартире и насилует, а по возвращении снова набрасывается. Люди неохотно меняют свое мнение о садистах. Инга это доходчиво показала. Она очень хотела донести до меня, вербально и невербально, что меня не боится. Потому что на самом деле боится.

— Она тебя боится?

— Да. И считает, что мое, признаю, порой паршивое настроение чистой воды агрессия, против которой ты вынуждена защищаться. Чтобы не стать жертвой — если уже ею не стала. Она абсолютно не понимает, что происходит в голове сабмиссивного человека.

— Ты объяснил это ей?

— Я пытался, но не думаю, что был услышан.

Я помешиваю кофе и глубоко вздыхаю. Теперь настала очередь рассказать о том, что заставило меня волноваться всю ночь. Когда я вернулась домой, Роберт уже спал, и у меня была возможность подумать над разговором. Мне никогда раньше не приходилось вести подобного. Потому что обычно мы идем куда-то вместе.

— Я встретила Дэвида на кинофестивале.

— Какого Дэвида? — спрашивает Роберт, поднимая бровь.

— Дэвид, который заигрывал со мной у бара. На дне рождения Сары.

— Ах, тот Дэвид. Я слушаю.

Роберт ободряюще улыбается мне, и я понимаю, что все его внимание теперь направлено на меня, что он пристально наблюдает за мной. Потому что хочет знать, солгу ли я.

— Мы коротко поговорили, а потом пошли в разные кинозалы. После фильма мы снова встретились в холле, и он хотел пригласить меня выпить. Я отказалась.

— Но это еще не все, не так ли? — спрашивает Роберт, расслаблено откидываясь назад.

— Да. Потом мы пошли в один кинозал, и он сел рядом со мной. Но он не прикасался ко мне. Мы беседовали только о фильме.

Я вспоминаю, как во время фильма касалась левой рукой кольца Роберта на указательном пальце правой, как крутила его. Чувствовала ментальные оковы, символизируемые кольцом. Оно напоминало мне о том, что я есть и что должна делать.

— А потом?

— Он хотел узнать мой номер телефона. Я не дала. Затем тот написал мне свой на листке бумаги. И еще раз спросил, не пойду ли я выпить с ним. Я снова отказала.

— Где записка?

— В моей сумочке, — говорю я, вставая, чтобы принести листок.

Пока роюсь в прихожей в сумочке, в дверь звонят, и, так как я стою прямо за ней, то открываю.

— Нет, — тихо говорю я, когда вижу, кто стоит за дверью, — о, нет. Оставайся снаружи. Убирайся.

— Я хочу поговорить с Робертом. Это важно, — отвечает Марек, холодно глядя на меня. — Не хочешь меня пригласить?

— Нет, я не хочу. Прочь!

— Аллегра? — зовёт Роберт из кухни, и я понимаю, что словно парализованная таращусь на Марека.

Откуда он знает, где мы живем? После того, как не отвечаю, я слышу, что Роберт приближается. Он входит в коридор, и я чувствую, как при виде Марека в нем начинает закипать злость.

— Убирайтесь. Сейчас же, — говорит Роберт, подойдя ко мне и скрещивая руки на груди.

— Мне нужно срочно поговорить с Вами. Это очень важно.

— Со мной?

Роберт прищуривается от удивления. То, что Марек желает поговорить с ним, случается не часто.

— У меня к Вам предложение.

— Я не принимаю предложений от Вас, — отвечает Роберт, протягивая руку к двери, чтобы закрыть ее.

— Семьдесят тысяч.

— Что, простите?

Роберт отпускает дверь и немного наклоняется вперед.

— Я даю вам семьдесят тысяч евро.

— За что? За Аллегру? Я градостроитель, а не работорговец, герр Хофнер.

— Вы получите семьдесят тысяч евро, если прикажете Аллегре подписать этот вексель.

— Что?

Роберт бросает на Марека взгляд, который ясно говорит, что он думает об этом.

— Аллегра делает все, что Вы говорите, верно?

— Да, она делает.

— Вы очень хорошо контролируете её.

— Да.

Роберт медленно кивает и снова скрещивает руки на груди.

— Тогда это не проблема. Вы говорите ей подписать и получаете от меня семьдесят тысяч евро. Наличными, вперёд.

— Вы действительно полностью, очень и очень в глубоком дерьме, не так ли?

— Да. Можно так сказать.

— И Вы думаете, что это сработает? Аллегра уже сказала, что Вам не поможет. И Вы думаете, если я скажу ей, то она это сделает?

— О том и речь. Если до сих пор Вы были с ней достаточно строги, то она сделает. Если нет, она включит своё упрямство. Но после ста пятидесяти — двухсот ударов тростью она все подпишет. Вы знаете это так же хорошо, как и я, верно?

Я смотрю то на одного, то на другого мужчину, которые, очевидно, забыли о моём присутствии. И не чувствую страха. Знаю, что Роберт слишком сильно презирает его, чтобы купиться. Кроме того, Роберт, в принципе, непродажен. И замечание Марека о трости заставляет кровяное давление Роберта подскочить до невообразимых высот.

— Это и есть Ваш метод? А Вы знаете, как это называется?

— Что вы имеете в виду?

— Это издевательства. В самом страшном смысле этого слова. Вы серьезно думаете, что я буду измываться над Аллегрой, разрушать её, разрушать мои отношения, просто ради того, чтобы Вам не пришлось отправиться в тюрьму? В самом деле? У Вас настолько неладно с мозгами, что мне даже слов не хватает.

— Это семьдесят тысяч евро, Каспари. Наличными. Хорошо подумайте об этом. Люди и за меньшие деньги...

— Засуньте бабло себе в задницу и оставьте нас в покое.

Роберт захлопывает дверь, разворачивается и идет на кухню. Я стою как неприкаянная в коридоре без понятия, что вообще тут происходит. Медленно следую за Робертом и останавливаюсь в дверях кухни. Он сидит на стуле, запрокинув голову, и глубоко дышит. Напряжённо и медленно. Заметив моё присутствие, долго смотрит на меня. Наши взгляды скрещиваются, и тишина в квартире становится почти ощутимой. На улице газует машина, раздаётся визг шин. «Марек», — думаю я, и делаю глубокий вдох. Он следовал за нами от работы до нашей квартиры. У меня нет другого объяснения тому, что он узнал, где мы живем.

Роберт встает, достает из шкафчика открытую пачку сигарет, вынимает из ящика спички и проходит мимо меня. Я следую за ним на маленький балкон и закрываю за собой дверь. Роберт закуривает и молча курит. Он опирается на перила балкона и смотрит на меня.

— Спасибо, — говорю я, и он кивает.

— Как он нас нашел? — спрашивает он, когда мы снова возвращаемся на кухню, и наливает себе свежий кофе.

Я беспомощно пожимаю плечами, бормоча ответ. «Неважно, — думаю я. — Я в безопасности. Я нашла свое место». Как будто по наитию, я подхожу к Роберту и опускаюсь к его ногам, прислоняюсь головой к его колену, опуская глаза. Жест смирения, подчинения, благодарности. В моем поле зрения появляется подушка, и я хватаю ее и подкладываю под себя. Роберт протягивает мне мою кофейную чашку, и я забираю её у него, вцепляюсь в неё. Мы молчим. И я, закрыв глаза и прислонившись к ноге Роберта, наслаждаюсь безопасностью, которую дарит мне место у его ног.

Через четверть часа Роберт тянется к газете и начинает листать ее. Я смотрю на свою, теперь пустую, чашку и думаю об отношениях, о словах Марека. Да, я делаю все, что Роберт говорит, да, он крепко держит меня в руках. Но не требует от меня ничего, что было бы противно мне. Он заботится о моих потребностях, исполняет мои чаянья и желания. Так же, как я выполняю его.

— Аллегра?

— Да?

— Что с твоей чашкой?

Я улыбаюсь, потому что он так мило обо мне заботится, всегда, независимо от того, где я нахожусь.

— Не мог бы ты налить мне еще, пожалуйста?

— Конечно.

Я вручаю ему чашку и секундой позже получаю ее наполненной. Это хлопотно, но это часть нашей жизни. Несколько минут проходят в молчании, и я чувствую, как Роберт снова обретает спокойствие.

— Если хочешь, можешь встать, — говорит он и нежно гладит мою шею.

— Я пока не хочу.

— Когда придёшь в себя, принеси мне записку с номером телефона.

— Да, Роберт.

Я медленно выпиваю свой кофе, затем встаю, убираю подушку и чашку. Все время чувствую взгляд Роберта и знаю, что он ждет. Когда приношу ему записку, тот улыбается. Кладет её, не глядя, в карман, а затем протягивает мне телефон.

— Будь добра, позвони Самире и запишись на среду.

— Да, Роберт, — говорю я, делая то, что он требует.

Тот факт, что я должна пойти к Самире, для удаления волос на моем теле, вероятно, означает, что Арне одобрил долгие выходные.

— Среда, 18:00, — говорю я, закончив разговор, и Роберт кивает.

— Ты даже не представляешь, с каким нетерпением я жду этих выходных, — бормочет он и встает, глядя на меня сверху вниз.

— Я тоже, Роберт.

«Но сначала я должна сделать заявление в полиции», — думаю я. Как только это будет сделано, надеюсь снова сосредоточиться на своей жизни, жизни без Марека. Потому что он, надеюсь, оставит нас в покое.

— Каково было разговаривать с Дэвидом? — спрашивает он меня на ухо.

— Я чувствовала себя не в своей тарелке. Это было неприятно.

— Кольцо послужило своей цели?

— Да, послужило.

— Очень хорошо. Ты заслужила награду, Аллегра?

— Нет.

— Нет? Почему нет?

Я чувствую его улыбку. Я дала правильный ответ.

— Поскольку само собой разумеется, что я следую правилам, это не заслуживает отдельной награды.

— Хорошая девочка, — шепчет он, — я очень доволен тобой.

Эта похвала — достаточная награда для меня.

***

Я критически осматриваю себя в зеркале, прежде чем пойти в душ. Наступают наши длинные выходные, наконец-то. Сегодня четверг, Лотти забрали четверть часа назад. Анна и Алекс вместе. Умный ход со стороны Анны, потому что Роберт познакомился с Алексом, а она знала, что он не устроит сцену в присутствии того. «Алекс не самая яркая звезда на горизонте, — думаю я и залезаю в душ, — он просто лягушка. Принц Анны все еще где-то там».

Роберт закатил глаза, едва закрылась дверь за этой троицей. Выражение его лица сказало мне все. Он притянул меня к себе, уткнулся лицом в мои волосы и глубоко вздохнул.

— О. Мой. Бог. Чувак не просто ноль, он двойной ноль. И что она в нём нашла?

— Может, ей нравятся татуировки?

Роберт пробормотал что-то непонятное и оторвался от меня. Через мгновение он уже переключился и отправил меня в душ. Его голодный взгляд заставил меня задрожать, вызывая желание упасть на колени.

***

Моя кожа гладкая и нежная, без изъянов. «Это очень скоро изменится», — думаю я, начиная мыться. Дверь ванной открывается, и Роберт входит без стука, не спрашивая. Его ванная, его женщина — к чему предупреждения? Он полностью одет — абсолютный Дом. Роберт прислоняется к раковине и смотрит на меня, наблюдая, как я моюсь. До утра вторника он будет делать это, осуществлять контроль, играть со своей властью. Он не позволит мне спрятаться, даст мне лишь немного уединения, и то, только когда мне нужно будет в туалет. Поскольку это имеет временные рамки, то я не против, скорее наоборот, с нетерпением жду этого. Мне нравится контроль, мне нравятся последствия, и я люблю, когда он демонстрирует мне, сколько у него власти. Когда заканчиваю, он протягивает мне полотенце и улыбается.

— Ты остаешься голой, — говорит он, и я киваю, сушу себя, осторожно выжимая воду из волос.

Я уже предполагала, что мне не потребуется одежда. Он забирает у меня полотенце и тихо приказывает мне сложить руки за головой и раздвинуть ноги. Я улыбаюсь, следую приказу. Он осматривает меня. Боже, как сильно я люблю это. Его руки скользят по моему телу и проверяют, так ли гладка моя кожа, как он предпочитает. Я чувствую, как тот пальцами ласкает мою шею, подмышки, грудь, живот. Роберт становится на колени, а затем выпрямляется, убедившись, что мои ноги гладки и шелковисты. Устремляет взгляд на меня, когда он кладет правую руку на мой лобок, ощупывает каждый квадратный сантиметр. Левой рукой инспектирует задницу, указательным пальцем двигается по анальной складке. Двумя пальцами скользит во влагалище, и он улыбается, когда чувствует, насколько я уже мокрая. Чувствую себя прекрасно, любимой и окружённой заботой, защищенной, контролируемой и покорной. Вижу желание в его сверкающих глазах, радость от возможности делать со мной всё, что он пожелает сделать.

— Очень красиво. Гладкая кожа, влажная и желающая. Облизать, подстилка.

Он подносит два влажных пальца к моему рту, и я облизываю сок, мои руки все еще сжаты за головой.

— Дверной звонок выключен, телефоны тоже. Ты принадлежишь мне, Аллегра. Круглосуточно, до утра вторника.

Его голос тих, тон не терпит противоречий.

— Да, Роберт.

— Зеленый, желтый и красный. Есть вопросы, пожелания или комментарии?

— Нет.

— Очень хорошо. Ложись на кровать, на живот, ноги широко расставить.

Глава 49

Он заставляет меня ждать, дает мне возможность подготовиться к тому, что произойдет, представить в красках, что тот собирается сделать, найти свое место. Когда слышу его шаги, я готова, пребываю в надлежащем состоянии. Покорная, послушная, возбужденная, жаждущая унижения, боли. Я знаю, что буду плакать, что буду сопротивляться, когда он доведет меня до предела. Эти выходные станут катарсисом для моей души, и в понедельник вечером я буду лежать в этой постели, как заново родившаяся.

— Аллегра, — тихо говорит он, — задницу вверх.

Я приподнимаю бедра, и он подкладывает под меня подушку, после снова ложусь. Мужчина сжимает руками мою правую лодыжку, и я чувствую прикосновение манжеты, мягкое и прохладное. Роберт застегивает ее, проверяет, как сидит, и протягивает веревку через прикрепленное к ней кольцо, затем кладет мою ногу в нужное ему положение и привязывает веревку к изножью кровати. Процесс повторяется с левой ногой. Результат — я лежу на кровати, распятая, выставив на обозрение обнаженные ягодицы. Через несколько минут он прикрепил мои руки к изголовью с помощью наручей и веревок. Свобода передвижения — всего пара миллиметров. Я беспомощна, полностью в его власти. Лоно немедленно реагирует на мое положение и выделяет настоящие потоки влаги. Когда Роберт завязывает мне глаза, я издаю умиротворенный стон.

Я могу позволить себе расслабиться. Несмотря на то, что беззащитна и слепа. И вынуждена принять все то, что он собирается со мной сделать.

Автоматически прислушиваюсь более внимательно, концентрируясь на том, что могу воспринимать. Роберт выходит из комнаты, его шаги стихают в коридоре. Он обут. В квартире воцаряется тишина. Я жду его возвращения. Когда что-то касается моих ягодиц, вздрагиваю и тихонько вскрикиваю, затем слышу сдержанный смех Роберта.

— Успокойся, дорогая. Это всего лишь я.

Он снял обувь и незаметно пробрался в спальню. И теперь ласкает мою задницу рукой в латексной перчатке.

Я чувствую, как прогибается матрас, когда он садится рядом со мной на кровать, чувствую его пальцы на половых губах. Латекс ощущается непривычно и странно влажным — но, возможно, это мои чувства играют со мной злую шутку. Роберт в буквальном смысле массирует всю мою интимную зону, периодически ненадолго останавливается, убирая пальцы, и затем снова продолжает. Примерно через минуту я чувствую это: становится безумно горячо, слегка щиплет, такое ощущение, что клитор набух и стал в десять раз больше.

— О, Боже... — стону я. — Что это?

Роберт перемещает пальцы к моей заднице. Он вводит в меня что-то маленькое и твердое. Снова проходит не больше минуты, прежде чем я чувствую жжение, жар. Всхлипываю, а мужчина возвращается к клитору, который кажется таким нетерпимо горячим, набухшим, и настолько чувствительным, что я почти мгновенно балансирую на грани кульминации.

— Роберт, пожалуйста... могу я... о, Боже... Роберт!

— Ты можешь, — отвечает он, но я уже в процессе. Жар на сфинктере и в заднице резко усиливается, я напрягаю мышцы и кричу от оргазма в подушку, на которой лежу. В тот момент, когда расслабляюсь, Роберт стимулирует меня еще больше, доводя до следующей кульминации. И еще раз, и еще раз и в четвертый раз. Веревки и это новое, эротичное ощущение не дают мне никакой возможности уклониться. Я стону, умоляю и кричу во время оргазмов, которые доставляет мне Роберт, насколько это возможно, жадно выпячивая ему навстречу ягодицы.

После четвертого оргазма он дает мне передышку и позволяет отдышаться. Я чувствую, как тот склоняется надо мной, ощущаю его дыхание возле уха.

— Вау, — шепчет он, — это было очень круто.

— Дааааа... — выдыхаю я и сглатываю. — Что ты со мной сделал? Что это в моей заднице?

— Имбирь, детка. Я вырезал маленькую пробку из куска очищенного корня имбиря и засунул ее тебе в задницу. То, что тебя так завело и заставило кончить так сильно — это имбирный сок, который я втер в тебя. Вот почему перчатки, понимаешь? Ну и как тебе?

— Это... вау. Я... мне это понравилось.

Голос у меня слабый и бессильный, во рту совершенно пересохло.

— Знаешь, — шепчет он, — когда еще можно использовать корень имбиря в заднице?

С этими словами он вынимает корешок, и с моих губ срывается стон.

— Нет, когда? — тихо спрашиваю я.

— При наказании. Чем дольше его оставлять, тем становится неприятнее. Когда я тебя ударю, ты автоматически сожмешь задницу, как при оргазме. Это выжмет из корня еще больше сока, и в какой-то момент ощущения станут очень и очень противными. Мы это испробуем. После твоей следующей провинности, Аллегра.

Я тихонько стону, только представив это, — и жду с нетерпением.

— Чем больше имбирного сока я здесь... — Роберт проводит пальцем по моим половым губам, массирует мой клитор в течение двух секунд, — …размажу, тем горячее и возбужденнее ты станешь, но — и в этом самый смак — ты не сможешь кончить. В небольших количествах сок дарит очень приятные оргазмы, как это было только что, но в больших количествах он мешает кончить. Это очень мучительно, когда ты так невероятно возбуждена, так сильно жаждешь оргазма и можешь делать все, что хочешь. Но это не сработает, ты не сможешь этого сделать. Немного потренировавшись, я смогу удерживать тебя в этом состоянии часами, Аллегра.

Его голос — чистейший соблазн.

— Ох... — только и могу произнести я и уже знаю, кому в ближайшем будущем достанется большее количество этого волшебного сока на клитор. — Как долго это действует, если нанести немного всего один раз?

— Около тридцати минут. Чем больше, тем интенсивнее, тем дольше. Менее чем через полчаса ты больше ничего не будешь чувствовать.

Я уже ощущаю, что эффект сходит на нет. Ощущение изысканное, думаю, что мне оно нравится, поэтому делаю мысленную заметку, чтобы с этого момента в доме всегда был имбирь.

— У тебя есть еще немного? — спрашиваю я, шевеля задницей, насколько могу.

— Что?

— Сока?

— Да. Ты хочешь еще одну дозу?

— Да, пожалуйста.

— Э-э-э, кому-то это действительно понравилось, да?

— Хм-м-м, это было очень, очень клево. И это чувство уже почти прошло.

— Похотливая сучка, — шепчет Роберт, а затем я чувствую его пальцы между ног, чувствую, как он растирает сок, и удовлетворенно стону.

***

Мне снится очень эротический сон. Я ощущаю на себе руки Роберта, ласковые и нежные, завлекающие, соблазняющие. Чувствую поцелуи на спине, кончики пальцев, скользящие по моим половым губам. Очень медленно до меня доходит, что я больше не сплю, и открываю глаза. Рассветная полумгла, проникающая сквозь щели жалюзи, окутывает комнату рассеянным светом. Наверное, еще даже нет половины шестого. Я чувствую руку Роберта между ног, он впивается в мое бедро, сгибает мою ногу и осторожно слегка разворачивает меня, чтобы без проблем проникнуть как можно глубже.

— Роберт... — шепчу я и тянусь назад, нащупываю его голову, ласкаю его щеку, когда нахожу ее.

— Наконец-то проснулась, а? Приятно, что ты все-таки решила принять участие в этом мероприятии...

Я чувствую его ухмылку под ладонью и уже собираюсь ответить, когда он резким толчком врезается в меня. Без проблем. И понимаю, что обильно теку, и задаюсь вопросом, как долго он меня ласкал, не разбудив при этом.

— А-а-ах... — стону я, наслаждаясь крепкой хваткой, удерживающей меня.

Теперь, когда я уже проснулась, он прикасается ко мне совсем по-другому. Я пытаюсь улечься поудобнее, чтобы получить максимум удовольствия от этого раннего утреннего траха. Но Роберт не позволяет мне этого, удерживая руками мое тело в том положении, в котором хочет, чтобы я была.

— Прекрати, моя красавица. Я использую тебя, беру тебя, когда пожелаю, Аллегра.

— Я просто хотела... — бормочу я, пытаясь оглянуться через плечо.

— Нет.

Он скользит ладонью к моему рту, и я киваю, чтобы показать, что понимаю. Роберт все равно оставляет руку на месте и начинает меня трахать. Одной рукой удерживает меня на месте, а другой закрывает мне рот — явный признак того, что все происходящее только для него, для его удовольствия. Мое удовлетворение не в счет. Я — вещь, которую он использует. Я стону при каждом сильном толчке ему в ладонь, улыбаюсь, когда он начинает дышать все быстрее и быстрее, когда начинает стонать, когда чувствую и слышу его оргазм. Мужчина расслабленно опускает руку, мой рот снова свободен. Он притягивает меня к себе, тонкая пленка испарины на его коже кажется прохладной, а кожа под ней — обжигающе горячей. Роберт остается внутри меня, не пытаясь выйти, и я напрягаю вагинальные мышцы несколько раз подряд.

— Н-нх? — издает Роберт дергает бедром, как будто рефлекторно реагирует на мое тело.

— Я люблю тебя, — тихо говорю я и получаю в ответ поцелуй в затылок.

— Я тебя тоже. А теперь тихо, я хочу спать дальше.

***

Выспавшись, я иду в ванную, чищу зубы и принимаю душ, затем завариваю кофе и возвращаюсь в спальню. Мне не давали разрешения вставать. Поэтому тихонько прокрадываюсь на свою половину кровати и наблюдаю за ним, пока тот не проснулся, все еще ошеломленная тем, что этот мужчина мой, что я на самом деле подцепила красивого, умного мужчину, чьи предпочтения идеально дополняют мои. Я смотрю на его правую руку, лежащую на животе, на большую ладонь, которой он может причинить мне столько боли, на длинные тонкие пальцы, которые могут доставить мне столько удовольствия. Серебряное кольцо на его безымянном пальце сияет в лучах утреннего солнца, проникающего сквозь щели в жалюзи. Запах кофе доносится через открытую дверь в спальню, и Роберт шевелится, потягивается и открывает глаза.

— Утро, — бормочет он, морщит нос. — Кофе уже готов?

— Да. Хочешь в постель?

— Да, пожалуйста.

Я встаю и иду на кухню, наливаю нам двоим кофе, ставлю чашку перед ним и спрашиваю, принести ли газету?

— Хочешь пойти к почтовому ящику голой, Аллегра?

— Нет, не очень-то.

— Я позволил тебе одеться?

— Нет.

— Это достаточный ответ на вопрос? — Он усмехается и встает. — Я сам принесу.

Мужчина делает глоток кофе и исчезает в ванной. Я слышу шум душа, тишину, захлопывающуюся дверь квартиры, которая вскоре открывается и снова закрывается. Роберт заходит в спальню, бросает газету на простыню, снимает футболку и спортивные штаны и садится на кровать, прислонившись к изголовью.

— Ты молчишь, говоришь только тогда, когда я тебя о чем-то прошу. Ты не смотришь на меня, ты не прикасаешься ко мне. Поняла?

Я опускаю глаза и киваю. Роберт берет чашку с кофе и пьет. Тот факт, что кофе уже остыл, его не беспокоит. Он пьет холодный кофе, не моргнув глазом.

— Будь так добра, — говорит он, протягивая мне чашку.

Я стараюсь не прикасаться к нему и пытаюсь изо всех сил держать глаза опущенными, когда беру у него чашку. Краем глаза ловлю одобрительную улыбку. Он доволен мной.

***

Я ставлю перед ним свежий кофе и поворачиваюсь, желая вернуться к своему краю кровати.

— Вниз, — тихо говорит он, и я немедленно подчиняюсь.

Грациозно передвигаюсь на коленях вокруг кровати и забираюсь на свою половину. Роберт молча протягивает мне половину газеты, и я прикусываю губу, чтобы подавить рефлекторное «спасибо».

Мы молча читаем газету, и я знаю, насколько Роберт наслаждается этим покоем. Это соответствует его настроению по утрам. Он мог бы просто выгнать меня из комнаты, чтобы побыть в тишине и покое, но так может наслаждаться моим видом и, возможно, появится шанс наказать меня за какой-нибудь проступок — еще одна дилемма, которая бушует у меня в груди. Все внутри побуждает оставаться послушной, готовой и прилежной сабой, и в то же время я испытываю непреодолимую тоску по воспитанию и наказанию.

— Ты это учишь наизусть, или я могу получить твою половину?

Я вздрагиваю и протягиваю ему газету. Он дает мне страницу и указывает указательным пальцем на статью.

— Начало судебного процесса намечено на пятое июля. Запланированы три дня слушаний.

Читаю репортаж и киваю. Комиссар Вальтер уже сказал мне после нашего разговора, что меня, вероятно, не вызовут свидетелем, потому что я больше ничего не могу добавить к расследованию. Ни за, ни против.

Откладываю газету и отталкиваю от себя мысли о Мареке. Я смотрю на покрывало, борюсь с собой. Мой взгляд постоянно возвращается к Роберту.

— Желаешь знать, что мы будем делать сегодня? — спрашивает он через некоторое время, и я слышу шорох газеты, когда тот роняет ее на пол рядом с кроватью.

Я киваю, глядя вниз.

— Я накажу тебя, Аллегра. Просто так. Потому что могу.

Я снова только киваю и на секунду закрываю глаза, потому что все внутри меня сжимается в предвкушении. Но, думаю, что не облегчу ему задачу. Буду сопротивляться. Хочу, чтобы меня принудили. Роберт хватает меня рукой за затылок, зарывается в волосы и откидывает голову назад. Заставляет меня смотреть ему в глаза.

— Я вижу вспышку сопротивления? — Он усмехается. — Небольшой бунт, Аллегра? Попробуй. Давай-давай.

Он отпускает меня, и я вскакиваю с кровати, глядя на него сверху вниз.

— Иди сюда, — тихо приказывает он и откидывается назад.

— Нет, — шепчу я, и вот мы уже в игре.

Я вижу, как Роберт улыбается, встает, скрещивает руки на груди и кивает головой в сторону пола.

— Нет, — повторяю я и делаю шаг назад.

Он подходит ко мне, и я убегаю от мужчины, не сводя с него глаз. Когда Роберт останавливается у комода и открывает ящик, чтобы вынуть то, что собирается использовать, я сбегаю на кухню. Через несколько секунд он уже стоит в дверном проеме, ухмыляясь, зная, что его вид излучает опасность и угрозу. Я толкаю стул между нами, но он тут же отодвигает его и встает передо мной так близко, что я чувствую его запах. Роберт хватает меня, и я немного сопротивляюсь, не очень сильно, так, совсем чуть-чуть.

— Аллегра, — шепчет он мне на ухо, заведя мне руки за спину и склонив над кухонным столом. — Уклонение влечет за собой наказание, помнишь?

Киваю. Конечно, я это знаю. Он связывает мне руки за спиной стяжкой для кабеля, и я пинаю его. Роберт ловко уклоняется и вытягивает черный непрозрачный тканевый мешок из-за пояса своих боксеров. И натягивает его на мою голову, тем самым подавляя сопротивление в зародыше. Я не вижу, где он. Когда чувствую, как кабельная стяжка оборачивается вокруг моей лодыжки и сжимается, прикрепляя мою ногу к столу, уже слишком поздно. Я брыкаюсь другой ногой, но и ее тот привязывает за считанные секунды. Следующее, что чувствую, это веревка, которая обвивает мой торс, предотвращая все попытки выпрямиться. Он привязал меня к столешнице.

— Это было очень непокорно, Аллегра. Ты хочешь попросить прощения?

Качаю головой. Я жажду наказания.

— Я так и думал. Начнем с руки, тридцать для разминки. Ты считаешь. Если собьешься, я начну сначала.

Следующий за этими словами звук шлепка катапультирует меня вглубь «зоны», и даже глубже, чем я была до сих пор, и я чувствую себя свободной и счастливой. Он меня наказывает, воспитывает, дисциплинирует. Я в раю.

— Один, — говорю я и наслаждаюсь болью, жжением, теплом.

***

После тридцати ударов рукой и пятидесяти ударов хлыстом я плачу в матерчатый мешок. Все беспокойство прошло, мне хочется ползать перед ним на коленях, выразить свою благодарность.

— Цвет? — спрашивает Роберт у моего уха и успокаивающе кладет руку на мою спину.

— Желтый, — хнычу я, и он нежно гладит меня по заднице, которая должно быть ярко-ярко-красная.

— Ты хочешь, чтобы мой член был в тебе?

— Да, пожалуйста.

Мой голос тих, прерывист из-за слез.

— Громче. Я хочу слышать, как ты умоляешь.

— Пожалуйста, трахни меня, Роберт, — рыдаю я, на этот раз громче. — Пожалуйста. Возьми меня, пожалуйста.

Он разрезает стяжки, снимает веревку, фиксирующую мою верхнюю часть тела, и стягивает мешок с головы. Затем ведет меня в спальню, встает перед кроватью, снимает боксеры и отбрасывает их в сторону.

Кладет ладонь на мою шею и сжимает ее. Я знаю, чего он хочет.

— Да? — тихо спрашивает он. — Окей?

— Да, — шепчу я, и меня тут же бросают на кровать.

Он раздвигает мои ноги, правую руку располагает на мое горло и сжимает, в то время как погружается в меня с сильным толчком. Я задыхаюсь, у меня перехватывает дыхание. Его толчки быстрые и сильные, я извиваюсь под ним из-за недостатка кислорода. Роберт неотрывно смотрит в мои глаза. Звуки, вырывающиеся из моего рта, становятся все более и более отчаянными, я чувствую прилив адреналина. Он отпускает... две... три секунды... я хватаю ртом воздух. Большим пальцем его левой руки мужчина находит клитор, и мой оргазм наступает почти мгновенно. Он трахает меня через оргазм, затем отпускает мое горло и изливается в меня. Тяжело дышит, стонет, с улыбкой на губах.

Глава 50

Минуты проходят в тишине. Утреннее солнце бросает причудливые тени на мой живот. А когда наше дыхание приходит в норму, я слышу смех детей и лай собак снаружи. Как работает пылесос в квартире над нами.

— Иди сюда, детка... — шепчет Роберт, устраиваясь боком в кровати, голова на подушке.

Он протягивает ко мне руки, и я подвигаюсь к нему. Мужчина укладывает мою голову себе на грудь, обнимает меня и накрывает нас. Кончиками пальцев ласкает мои спину, плечо и бедро. Одаривает поцелуями в макушку.

— Ты была великолепна, Аллегра. Прекрасная и такая смелая. Я очень, очень горжусь тобой, — шепчет он, и я прижимаюсь к нему еще сильнее.

Люблю, когда меня хвалят. И безумно радует, когда он гордится мной. Тогда я чувствую себя ценной и знаю, что хорошо служила ему и что тот доволен мной. За всю свою жизнь я не испытывала ничего, что дарило бы мне такое же сильное ощущение счастья.

— Помнишь, что ты сказала, когда начала плакать?

— Нет, — тихо отвечаю, немного приподнимая голову, чтобы посмотреть на него. Я не осознавала, что издавала что-то, кроме болезненных звуков. Была далеко, потерянная в безумии эндорфинов и адреналина, полностью наполненная удовольствием, плавно переходящим в боль.

— Хочешь услышать мой ответ?

— Ммм, да?

Роберт прижимает меня еще ближе, проверяет, хорошо ли я укрыта, удобно ли лежу. Убирает волосы с моего лица и нежно проводит большим пальцем по нижней губе.

— Я тебя тоже люблю. Больше, чем ты можешь себе представить.

— Я сказала, что люблю тебя? Пока ты меня наказывал?

— Мммм. Да. Хотя обычно ты только просишь прощения.

— Я просила у тебя прощения?

— Нет. Не в этот раз.

— Ты простишь меня за то, что я была непослушной?

На самом деле, это чисто риторический вопрос, я знаю, что ему все понравилось так же, как и мне, но так должно.

— Да, сладкая. Предполагаю, что на следующие несколько дней я прогнал у тебя все мысли о сопротивлении.

Он знает, что это абсолютно бесспорное заявление. Чувствует, что я вновь полностью покорна ему.

Я кладу голову ему на грудь, получаю очередной поцелуй и закрываю глаза, наслаждаясь огромной нежностью, которая дарована мне. Думаю, что чувствовать, как он трансформируется — это офигенно. То, как строгость, твердость, неумолимость и наказание превращаются в нежность, теплоту и ласку, не теряя при этом ничего от своей изначальной сути.

Его рука лежит на моей пылающей заднице, которая, безусловно, уже начинает багроветь. Как только синяки полностью проявятся, Роберт возьмет меня сзади, наслаждаясь во время проникновения видом отметин. Он это обожает.

— Это так приятно ощущается, — шепчет мужчина и нежно поглаживает истерзанную кожу.

— Да, — отвечаю я, — для меня тоже.

— Помнишь, как я когда-то сказал, что я — неярко выраженный садист?

— Угу, помню.

— Ты все чаще и чаще будишь во мне садиста.

— Потому что я так тебя сержу? — спрашиваю, не в силах сдержать улыбку.

— Нет, ты меня почти никогда не сердишь, а если и раздражаешь, то в основном совершенно намеренно. Ты знаешь это не хуже меня. Ты нарочно будишь садиста, потому что так чудесно реагируешь на боль, пока я тебя мучаю, да и после тоже. Ты так красиво страдаешь для меня. Знаешь, что я все больше и больше наслаждаюсь, мучая тебя. Сначала думал, это заводит, ну и ладно, но кайф с каждым разом сильнее и сильнее. Каждый раз я думаю: «Вау, это предел кайфа», — но каждая последующая сессия становится еще чуточку более интенсивной.

— Ммм, рада это слышать, — отвечаю я.

— Ты будешь носить отметины все чаще и чаще, Аллегра. Не только на заднице, но и на груди и бедрах.

— Э-э-э... но...

Поднимаю руку и смотрю вверх. Он забыл, что я произнесла свое «стоп-слово» по поводу видимых следов?

— Я помню. Придется подождать до осени. Я не забыл, не волнуйся, детка.

Он целует меня снова и снова, ласкает, не скупится на нежности. Мы обнимаемся, целуемся и болтаем, пока Роберт не смотрит на будильник.

— Уже половина первого... — бормочет он, — я голоден. Приготовлю завтрак. Лежи, я тебя позову, когда закончу.

Мужчина встает, надевает боксеры и футболку и исчезает на кухне. «Программа по ублажению сабы», — проносится в голове мысль. Он готовит завтрак, как это частенько бывает после напряженных ночей. Я закрываю глаза и отпускаю себя, благодарная и удовлетворенная. До слуха доносится звон посуды и запах свежезаваренного кофе, поэтому поворачиваюсь лицом к двери и улыбаюсь, когда тот появляется в дверном проеме, и протягиваю ему руку. Но тот качает головой.

— Иди сюда, — тихо командует он, и я выпутываюсь из одеяла, перемещаюсь к краю кровати и встаю.

Как только оказываюсь в пределах его досягаемости, Роберт хватает меня, запрокидывает голову и прижимает к дверному косяку. Левой рукой скользит между моими ногами, возбуждает меня, кружит по клитору, трахает пальцами, страстно целуя. Колени подгибаются, и я больше не в силах сдерживать стоны. «Завтрак? Пофиг, — думаю я. — К черту завтрак, если есть это». Перед тем, как начать умолять — что непросто, когда тебя так целуют — он останавливается.

— Завтрак, — говорит он, похотливо улыбаясь. — Давай. Я голоден.

Роберт берет меня за руку и тащит на кухню, показывает на стул.

— Сядь, Аллегра. Медленно и осторожно, пожалуйста.

Я хмурюсь и смотрю на сиденье своего стула. Подушки, которая обычно лежит там, больше нет. Вместо нее — впечатляюще большой и толстый вибратор с присоской и кабелем, ведущим к пульту дистанционного управления. «О мой бог! — думаю я. — Вот почему он меня завел. Чтобы я потекла».

— Что-то новенькое? — спрашиваю, потому что никогда раньше не видела этого девайса.

— Так и есть. Садись, Аллегра. Я не собираюсь повторять это трижды, мой ангел.

Я вижу, что, чтобы мне было легче, он смазал штуковину смазкой. Глубоко вздохнув, встаю перед стулом и очень медленно опускаюсь на сидение, держась за край стола. Чувствую на себе его пристальный взгляд и закрываю глаза, когда ощущаю, как толстый тупой конец проникает в меня и растягивает. С моих губ срывается тихий всхлип, эта штука действительно большая. Я стону, когда усаживаюсь, а Роберт подталкивает стул к столу и наливает мне кофе. Ощущение полного наполнения, ноющая задница, стоящая передо мной задача — все это стимулирует самые настоящие потоки влаги.

— Открой глаза, — приказывает он, садясь напротив меня, и я смотрю на него.

— Бля, Роберт... — шепчу я. — Эта штука огромна...

— Она задевает шейку матки? — спрашивает мужчина, поднимая брови.

Шейка матки очень чувствительна к боли, и мне обычно очень неприятно — в очень негативном смысле — если что-то там меня касается.

— Нет, все в порядке.

— Мой кулак такой же по размеру, Аллегра, и ты можешь принять его без проблем, — усмехается он и протягивает мне корзинку с хлебом одной рукой, а другой берет пульт и крутит колесико. По вагине проходит легкая вибрация, я издаю стон, рефлекторно закрываю глаза, цепляясь руками за край стола.

— Держи глаза открытыми, Аллегра. Хлеб?

— Я... я не могу... есть... ааааах...

— Ты будешь есть.

Не терпящий возражений, строгий, непреклонный.

Я беру тост и придвигаю маслёнку, с трудом концентрируясь на том, чтобы намазать хлеб чертовым маслом — так сильно меня переполняет похотью. Роберт расслабленно откидывается на спинку стула и улыбается мне, он ест спокойно, наслаждаясь моей борьбой. Знаю, что у него стоит, что происходящее его невероятно возбуждает. Когда я, наконец, заставляю себя проглотить первый кусок, он берет пульт, и еда практически вываливается у меня изо рта. О, небеса, небеса, это круто! То, что внутри меня, не просто вибрирует, оно меня трахает.

— Ешь, Аллегра.

— Я... не могу, — стону я, с трудом проглатывая кусок тоста.

— Ты должна. Я желаю, чтобы ты съела что-нибудь. Ты выпила сегодня всего одну чашку кофе. Это нехорошо, детка.

Я несколько раз сглатываю, левой рукой цепляясь за стол, правой возя тост взад-вперед по тарелке. Я близка к оргазму, так чертовски близка, что не могу есть. Мне хочется закрыть глаза и погрузиться в это охренительное состояние.

— Аллегра. Держи глаза открытыми и ешь.

Я снова откусываю немного, изо всех сил концентрируясь на пережевывании и глотании, пытаясь полностью заблокировать тело ниже пояса — но стимуляция слишком сильна, чтобы ее игнорировать. Снова и снова пытаюсь закрыть мои глаза, потому что у меня больше нет сил давить впечатлениями свое зрение. Это тяжелая битва за требуемое послушание, и с каждой секундой мне становится все яснее, что на этот раз я потерплю поражение. У меня нет шансов противостоять вибрации во мне. Яйцо выпивает из меня все соки, но яйцо абсолютно безобидно по сравнению с силой, которую имеет этот вибратор.

— Хорошая девочка, — тихо говорит Роберт, когда я съела половину, и снова усиливает стимуляцию.

— Роберт... — задыхаюсь я, всего несколько секунд спустя. — Пожалуйста, могу я кончить?

— Нет. Мы завтракаем, Аллегра. Ешь.

— Но я не могу…

— Тебе придется постараться.

Внезапно перед глазами встает сцена с Мег Райан из фильма «Гарри и Салли». Отличие лишь в том, что я на самом деле сижу перед тарелкой и что действительно кончу. Это неизбежно, ничего не могу с этим поделать.

— Роберт, пожалуйста...

— Нет.

Его улыбка — ухмылка дьявола, он знает, что у меня нет шансов подчиниться его запрету.

— Я не могу это остановить, пожалуйста, Роберт... пожалуйста!

— Нет.

Он усаживается поудобнее и наслаждается шоу, моей борьбой, которую я, как пить дать, проиграю. Я так возбуждена, что даже не знаю, где я и что я — и внезапно у меня возникает ощущение, что мне срочно нужно в туалет. Со мной такого никогда не случалось раньше, но я отбрасываю эту приводящую в замешательство мысль в сторону. Все равно нет сил додумать ее до конца. Мне нужны все силы, что у меня есть, чтобы произнести:

— Роберт, пожалуйста... мне нужно... в туалет.

— Не нужно. Это оргазм. Ты кончишь очень сильно, не так ли, дорогая?

Он встает и идет вокруг стола к моему стулу. Наверное, переживает, что я свалюсь вместе со стулом, когда кончу.

— Сквирт, Аллегра. Ты когда-нибудь испытывала? — шепчет он мне на ухо, теребя мой сосок одной рукой, усиливая ураган во мне.

— Нет, нет... О, Боже, Роберт...

Он точно улавливает момент, когда я сдаюсь, когда ураган уносит меня, и закрывает мне рот ладонью. Чувствую что-то неописуемое, то, чего никогда раньше не чувствовала: фейерверк, вспыхивающий по всему телу, тысячи крошечных взрывов на нервных окончаниях, в каждой проклятой клеточке моего организма.

Придя снова в состояние воспринимать свое окружение, я замечаю, что Роберт несет меня по коридору в спальню.

— Что... Пожалуйста, прости... — шепчу я, когда осознаю, что кончила, несмотря на запрет.

— Это было самое крутое, что я когда-либо видел... — улыбается Роберт и укладывает меня на кровать.

— Что? — спрашиваю я, не понимая, о чем он говорит в данную секунду.

— Ты эякулировала, моя красавица. Пол на кухне мокрый. И если бы я не закрыл тебе рот, полиция уже была бы в пути. Покупка этой штуковины оправдала себя. Использовалась один раз и стоила каждого потраченного цента.

— Я... что? Правда? — спрашиваю, он кивает и целует меня.

— Это было крышесносно, Аллегра. Я почти немного завидую, мне тоже хотелось бы подобного оргазма...

Он падает на кровать рядом со мной, снова прижимает к себе, ласкает, а затем укрывает.

— Откуда ты это знал? Что подобное произойдет? — тихо спрашиваю я и глубоко вздыхаю.

— Не знал. Надеялся. А потом, когда ты сказала, что хочешь в туалет, я понял, что это действительно произойдет. Это первый признак, понимаешь? Если ты так возбуждена, так разгорячена и думаешь, что вдруг нужно в туалет — это признак того, что ты собираешься эякулировать.

— О... откуда ты все это знаешь?

— Однажды у меня была девушка, которая тоже могла это делать. Она объяснила мне, каково это.

— Я полностью отключилась...

— С тобой это происходит частенько, в этом нет ничего нового, детка.

Улыбка Роберта настолько же счастливая, насколько и грязная.

— У тебя осталось пять минут, Аллегра. Потом мы завтракаем. В этот раз по-настоящему, ладно?

Киваю и прижимаюсь к нему. Мы вместе почти год, и я до сих пор каждый раз переживаю с ним что-то новое, он по-прежнему подводит меня к границам и пересекает их, даря невероятно приятные ощущения. С ним никогда не бывает скучно.

Прошло почти пятнадцать минут, когда Роберт неохотно, это чувствуется, отрывается от меня. Но он очень голоден.

— Я вытираю озеро под кухонным столом, ты смываешь смазку и свои соки. Молниеносный душ, пожалуйста. Давай, поторапливайся, — провозглашает он и целует меня, прежде чем вытолкнуть из постели.

Полчаса спустя я сижу — немного пристыженная и все еще голая — на стуле на кухне. На этот раз с подушкой.

— Ешь, Аллегра, — усмехается он. — На этот раз ты сможешь осилить целый кусок тоста...

— Да, Роберт, — тихо говорю я.

После наказания и этого нового, неописуемого опыта за кухонным столом — и все в течение всего пары часов — я испытываю желание упасть на колени и расцеловать его ноги. И никогда больше не вставать. Никогда больше не покидать мое место. Я сильно к нему привязана, зависима. И никогда в жизни я не чувствовала себя такой свободной.

— Аллегра, — прерывает мои мысли голос Роберта. — Встань и принеси себе футболку и спортивные штаны. Ты замерзла, вся покрылась гусиной кожей.

— Все не так плохо, — отвечаю я, — все в порядке.

— Аллегра!

Предупреждающе, строго. Неважно, что я считаю нормальным. Он не хочет, чтобы мне было холодно, поэтому я должна одеться.

Когда возвращаюсь на кухню, Роберт изумленно приподнимает брови.

— Это моя футболка, Аллегра. Я был в ней вчера.

— Да, — отвечаю я, — пахнет тобой. Разве я не могу?

Я испытываю жгучее желание забраться к нему вовнутрь.

— Да, конечно. Главное, чтобы ты не замерзла, милая.

— Мне не холодно, Роберт. Все хорошо.

И это чистая правда. Все хорошо.

Глава 51

Во вторник утром у меня болят мышцы, кожа воспалена, и я чувствую Роберта всем телом. Приношу ему кофе в постель, как и в любой другой рабочий день, но с одной лишь разницей: сегодня я все еще голая. Ведь ему хочется видеть следы. Он садится, берет у меня чашку с кофе и говорит, чтобы я покрутилась.

— Ты прекрасна, — говорит Роберт, проводя рукой по моей заднице и бедрам, — мне неохота это говорить, но оденься, детка.

Я молча улыбаюсь ему. Знаю, что по утрам ему не нравится слишком много разговаривать. Когда уже выхожу из спальни, он окликает меня:

— Аллегра?

— Да, Роберт.

Я разворачиваюсь, возвращаюсь в спальню и останавливаюсь у двери.

— Спасибо, — говорит тот, и я знаю, что он еще раз поблагодарит меня позже, когда будет в форме. В полной мере и с любовью, как всегда.

— Это я должна благодарить. Выходные были действительно замечательными.

Роберт улыбается и отпускает меня. Иду в ванную, одеваюсь, причесываюсь и крашусь. Рутина, но я пока не могу покинуть Зону. То, что произошло на выходных, было слишком напряженным, чтобы просто сейчас переключиться. И он действительно сдержал свое слово: у меня был новый опыт, я раздвинула с его помощью границы. Безумно люблю его за каждую секунду, что мы проживаем сообща.

Принеся газету, я жду на кухне, пока он не будет готов начать день. Понимаю, что это занимает больше времени, чем обычно, когда смотрю на часы. Ему тоже нелегко выбраться из Зоны.

— Не хочу… — вздыхает он, чуть позже входя на кухню.

Я наливаю ему кофе и улыбаюсь.

— В июле у нас трехнедельный отпуск, Роберт. Это уже скоро.

— М-м-м. Но это не меняет того факта, что у меня нет ни малейшего желания… Придет этот надоедливый Дрекслер, так как «он должен обсудить со мной очень, очень важные вещи».

— Дрекслер из Архитектурного Совета или доктор Дрекслер? — спрашиваю я.

Роберт терпеть не может ни того, ни другого.

— Архитектурный Консультативный Совет, наверное. Надеюсь, что доктора я навсегда прогнал. Думаю, он найдет себе другого градостроителя.

— М-м-м… Я разговаривала с ним по телефону в четверг днем, но тебя уже не было. Он хотел поговорить с тобой. Перезвонит еще раз утром… Извини.

— О, Боже! Остаюсь дома. Я не смогу пережить обоих Дрекслеров в один день.

Роберт морщится и допивает кофе. Я встаю, сажусь к нему на колени, обнимаю за шею, целую, смакую вкус кофе на его губах.

— Ты справишься, Роберт. Думай об окончании рабочего дня и реши, как я смогу компенсировать тебе двойную порцию Дрекслеров.

— Хорошая идея. Я дам знать.

— Прекрасно. Пойдем.

Я хочу встать, но Роберт крепко удерживает меня. Он пока не хочет меня отпускать.

— Ты презренный надсмотрщик рабов, Аллегра.

— Я училась у своего Мастера, Роберт.

Он кладет руку мне на шею и нежно сжимает.

— Ты становишься дерзкой, моя красавица?

— Нет, определенно нет. Не тогда, когда моя задница все еще сливово-лиловая…

Я улыбаюсь и снова целую его.

***

Еще не прошло и пяти минут, как явился Дрекслер из Архитектурного Совета, а Роберт уже уходит курить. Инга с жалостью смотрит на меня, и я удивленно поднимаю брови.

— Что? — спрашиваю я и скрещиваю руки на груди.

— Он пошел курить.

— Да, я это видела.

— Это означает, что он в плохом настроении.

— Он успокоится. Роберт просто терпеть не может этого Дрекслера. И считает его совершенно неосведомленным и абсолютно чокнутым невеждой, который всюду сует свой нос. Наверное, он прав. Кроме Дрекслера никто из Совета не приходил к Роберту.

— Ты пострадаешь от этого.

— От чего? От плохого настроения Роберта? Определенно нет, Инга.

— Разве он не отыграется на тебе?

— Нет. Он никогда не отыгрывается на мне, даже если злится на меня. Первое правило, Инга: никогда в гневе или в очень плохом настроении. Только когда ты расслаблен. Сбрасывая плохое настроение, можно вызвать лишь страх, но не более того.

— И он придерживается этого?

— Да. Всегда.

Звонит телефон. Инга принимает звонок и разбирается с явно сложной ситуацией, а я а это время ищу некоторые старые планы для Арне, которые он хочет представить потенциальному клиенту в качестве примера. Я слышу, как хлопает входная дверь, и через несколько секунд ощущаю присутствие Роберта за спиной, чувствую запах сигаретного дыма.

— Да, чем могу помочь? — спрашиваю я, не прерывая поисков.

— Мне нужен поцелуй, — бормочет он мне в ухо. — Срочно.

— Вы просите, мистер Каспари? — шепчу я и улыбаюсь.

— М-м-м-м.

— Дай мне поскорее закончить, тогда я приду к тебе в кабинет, хорошо?

— Что ты ищешь?

— Чертежи очень необычного городского дома с извращенно большим зимним садом. Арне говорит, что это был проект 2010 года, и клиента звали Шварц-дефис-как-то. Но я ничего не могу найти.

— Хм, — произносит он, и я почти слышу, как крутятся шестеренки в его голове.

— Городской дом, зимний сад, Шварц-дефис-как-то… Погоди, позволь подумать. Это был не 2010, а 2009 год. Имя клиента — Шварц…. Шварц… Шварц-Баррндорфф. Двойная «р», двойная «ф».

— О, спасибо.

Я откладываю папку и открываю следующий шкаф. Пальцами провожу по корешкам и уже через несколько секунд держу планы в руках.

— Я быстро отнесу это Арне, а потом приду к тебе, — шепчу я, и он кивает.

***

Дверь кабинета тихо закрывается за мной. Я нащупываю ключ и поворачиваю его. Когда подхожу, Роберт откидывается на спинку кресла и улыбается. Поворачивает стул на четверть оборота и раздвигает ноги, чтобы я могла встать между ними.

Кладу руки ему на плечи и медленно наклоняюсь, глядя ему в глаза.

— Что я могу сделать для Вас, господин Каспари?

Я улыбаюсь и чувствую, как он рукой на моей шее тянет меня вниз.

— Поцелуй меня, — отвечает Роберт, и я исполняю его волю.

Слишком быстро он откланяется от меня, разрушая этот чудесный, интимный момент, в котором мы были одни во всем мире.

— Спасибо, — бормочет Роберт и отпускает мою шею.

Я сажусь к нему на колени и снова целую. Еще раз и еще раз. Запирание двери должно ведь себя окупить.

— Стоп, — говорит Роберт после третьего поцелуя, — мы на работе. Прекрати.

Я вздыхаю, приподнимаюсь, поправляю блузку и улыбаюсь ему. Думаю, что иногда и доминантный партнер может задействовать аварийный тормоз. Потому что я бы не возражала, если бы он швырнул меня на стол и взял. Телефон Роберта звонит, и он отвечает на звонок.

— Да?... Да, соедините... Каспари... Завтра, доктор Дрекслер... Да, я прочитал почту.

Я пячусь спиной к двери и любуюсь им. Сосредоточенный на разговоре. Присев на стол, он хватает лист бумаги и что-то пишет, слушая бесконечный монолог Дрекслера. Роберт машет мне рукой и, когда я подхожу, вручает написанное.

«Две вещи, детка:

1. Пожалуйста, будь так любезна и, в виде исключения, принеси мне кофе.

2. Минет. Дома. Сразу по возвращении».

Я киваю с улыбкой и возвращаю ему лист бумаги. Он бросает его в шредер под столом, и я открываю дверь, выхожу из кабинета, иду на кухню, наливаю кофе и несу ему чашку.

Когда снова открываю дверь, Роберт сидит, уложив ноги на корзину для бумаг и раздраженно пялится в потолок. Двойная доза Дрекслера — я абсолютно уверена, что после телефонного звонка тот сделает еще один перекур. Это постепенно входит в привычку. Думаю, что полторы пачки в этом году ему не хватит, он уже столько выкурил. На секунду я задаюсь вопросом, стоит ли мне поговорить с ним об этом, но отбрасываю эту идею. По крайней мере, не сегодня.

— М-м-м-м, да. Конечно. Я понимаю Ваши намерения, но… — говорит он и улыбается, когда я ставлю перед ним чашку.

Я наклоняюсь над ним и нежно касаюсь губами, молча даря невесомый поцелуй. Когда выпрямляюсь, Роберт следит за каждым моим движением, убирает ноги с мусорной корзины и садится прямо. Берет мою ладонь и прикладывает ее к своей щеке. Я нежно глажу его кожу, покрытую трехдневной щетиной, зная, как ему нравятся эти ласки. Наши глаза не отрываются друг от друга, пока я обвожу указательным пальцем линию его подбородка.

— Все может так и есть, доктор Дрекслер, но я все еще не думаю, что это сработает на практике. Я вижу огромную проблему, с которой Вы неизбежно столкнетесь, и эта проблема называется «Постановление об использовании зданий. Параграф семь, абзац четыре». Нет никаких градостроительных оснований, которые позволили бы сделать это исключение, по крайней мере, я их не вижу. И если их не вижу я, будьте уверены, что господа из министерства их точно не найдут.

Роберт глубоко вздыхает, убирает мою руку с щеки и целует ее, прежде чем подать мне знак, что я могу идти. Доктор Дрекслер еще как минимум полчаса не поймет, почему Роберт не может реализовать его проект так, как хочется тому.

Вернувшись к своему столу, я могу думать только об одном. Как уже совсем скоро дверь квартиры закроется за нами, как я без заминки встану на колени и займусь своей работой: служить Роберту, чтобы удовлетворить, расслабить и сделать его счастливым. Мы делали это раньше не раз, и я знаю, как это будет выглядеть, как это будет работать. Роберт будет опираться спиной на дверь квартиры, зарывшись рукой в моих волосах, направляя меня. Когда его бедра начнут дрожать, он толкнется еще глубже. Не могу сказать, что предпочитает Роберт больше: когда мне удается расслабиться так, что он может погрузиться в меня настолько, насколько это возможно, или когда я не могу, и мне приходится задыхаться. И то, и то невероятно возбуждает его, и решаю спросить, предпочитает ли он что-то конкретное, чтобы в будущем я могла правильно действовать. В конце концов, я имею право быть для него идеальной.

***

В следующую субботу Лотта у нас. Анна и Алекс хотят побыть наедине, и Лотта решила, что хочет снова ночевать у нас. Роберт взял себя в руки, попытался спокойно и без нервов выразить свое беспокойство по поводу образа жизни Лотты, и это заметно повлияло на Анну.

Завершился проект «Старые казармы», над которым он работал в прошлом году. В честь этого устраивается праздник. Там будут карусель и надувной замок. Роберт приглашен и берет нас с Лоттой с собой. Мне очень любопытно увидеть, как то, что я видела только по чертежам, стало реальностью, и рада, что работа Роберта увенчалась успехом. Однажды поздней осенью я была с ним в здании, но в то время это все еще выглядело большой строительной площадкой, и ремонт только начинался.

— Вау, — говорю я, стоя на площади посреди двора. — Роберт, это действительно красиво.

— Спасибо. Но мой вклад в реализацию был довольно невелик, — усмехается он, — я просто придумал. Тебе это тоже нравится, Лотти?

— Да, — отвечает она, — это просто кайфённо.

— Просто что? — спрашивает Роберт, поднимая брови.

— Кайфённо. Это то, что Нино всегда говорит в детском саду, когда думает, что что-то действительно хорошо, Робби.

— Ага. Как насчет экскурсии?

— Как насчет сладкой ваты и поездки на карусели? — спрашивает Лотта и улыбается ему.

— Тоже хорошо.

Через десять минут Лотта едет на карусели, Роберт прислоняется к ограде и наблюдает за ней. Я покупаю сладкую вату и становлюсь рядом. Попробовав сладость, качаю головой.

— Невкусно? — спрашивает он, оторвав от палочки небольшой кусочек липкой массы.

— Вкусно, но этого хватит на год.

Роберт целует меня, берет мою руку и подносит к губам. Смотрит прямо в глаза и, разведя указательный и средний пальцы в стороны, порхает между ними кончиком языка. О Боже! Этот взгляд и ощущение его языка, который символически вылизывает меня, вызывают у меня сильное покалывание и нервозность.

— Роберт… — шепчу я и закрываю глаза, пытаясь другой рукой ухватиться за барьер и удержать сахарную вату.

— Открой глаза, — тихо говорит он, и я подчиняюсь.

Потому что всегда автоматически подчиняюсь. Его взгляд очаровывает меня — это приглашение, обещание, словно указатель в сторону Зоны. Но мы сейчас в публичном месте, с нами Лотта. Я качаю головой.

— Сегодня вечером, да?

— Завтра после обеда. Сегодня максимум очень тихий и очень нежный ванильный секс, под одеялом, в кромешной тьме. Никаких игр, когда Лотти ночует у нас.

— Ты... меня…?

Роберт задумчиво качает головой, отпускает мою руку и вместо этого обнимает меня, притягивая ближе, и я прислоняюсь головой к его груди.

Думаю, он прав, я помню, как застала маму и Питера. И это было достаточно травматично для неокрепшей психики. Невозможно представить, что Лотта увидела бы, чем мы занимаемся — это действительно абсолютно не для детских глаз.

— Если ты, что бы ни случилось сегодня, будешь знать свое место, если будешь очень послушной, тогда да, — шепчет он мне на ухо, — если ты заслужила награду, я всегда буду рад ее вручить тебе.

Меня внезапно бросает в жар. Обожаю, когда он награждает меня, особенно когда поощрением является оральный секс, который предназначен только для меня. Получать куннилингус от Роберта потрясающе.

Сейчас я вижу по нему, что он определенно находится в режиме Дома, в Зоне, и удивляюсь, почему на публике, а особенно в присутствии Лотты мы совершенно нормальная, равноправная пара.

Я перевожу взгляд с него на Лотту, все еще катающуюся на единороге, и смотрю на толпу людей, наблюдающих за своими детьми на карусели. И когда вдруг обнаруживаю Марека со спутницей, резко втягиваю воздух и вцепляюсь Роберту в плечо.

— Ты его увидела, — говорит Роберт, не сводя глаз с Лотты.

— Да.

Теперь мне становится совершенно понятно, почему Роберт находится в режиме Дома, почему он открыл мне дверь в Зону. И что имелось в виду под «что бы ни случилось сегодня». Прямо вижу, как шансы на ожидаемую мной награду уменьшаются. Ну да, слишком хорошо, чтобы сбылось. Но я еще ничего не напортачила.

— Он стоит там уже какое-то время и пялится на тебя.

— Что он здесь делает, черт возьми?

— Террор, что еще? В газете много писали о том, что здесь будет проходить праздник по поводу сдачи проекта. Он, должно быть, догадался, что мы придем сюда. И, быть может, наслаждается последними неделями свободы.

Роберт улыбается мне и целует. Демонстративно и очень нежно.

Новая подруга Марека, наряженная в такой же ошейник, как Сара прошлым летом, явно не вписывается в его привычную схему добычи. На самом деле она похожа на дружелюбную загородную домохозяйку лет сорока, которая ходит по средам на женскую гимнастику, а по четвергам исполняет партию альта на репетиции церковного хора. Или что-то типа того. В ней нет ничего, что указывало бы на то, что она заядлая мазохистка, та, кто все равно испытает оргазм, даже если уже истекает кровью. Марек смотрит на меня тем самым жестким, безжалостным взглядом, даже не отрываясь, когда его подруга что-то говорит ему и указывает в сторону стойки с напитками. Она уходит, а Марек все еще стоит, словно статуя на том же месте.

«Он ненавидит меня», — думаю я и спрашиваю себя: «Любил ли он меня когда-нибудь? Любила ли я его когда-нибудь?»

Его взгляд блуждает по Роберту, который как раз вручает Лотте очередную пятиевровую банкноту, и мне кажется, что ненависть в его глазах даже усиливается. Я чувствую, как Лотта отщипывает от сладкой ваты, а затем берет деньги и направляется к карусельной кассе. На этот раз Лотта выбирает карету и с энтузиазмом машет рукой, проезжая мимо нас. Подруга Марека возвращается, и, наконец, он смотрит на нее. Взглядом, полным ненависти, отвращения и неприязни. Любовь — это концепция, которую Марек давным-давно рационализировал. Роберт никогда не смотрел на меня так, даже когда мы были глубоко в процессе сессии, когда играл с моим страхом, даже тогда он не смотрел на меня так. Его взгляд бывал холоден и пренебрежителен, но никогда не был так полон отвращения и ненависти.

— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Роберт, снова привлекая мое внимание к себе.

— Марек ее не любит.

— Нет. Он любит только три вещи: деньги, власть и тебя.

— Марек не любит меня, Роберт. Он меня ненавидит.

— Да сейчас. Потому что ты любишь меня, а не его.

Роберт снова целует меня и улыбается, затем поворачивается к Лотте, которая бежит к нам.

— Что думаешь об экскурсии? Позже ты сможешь снова покататься на карусели. Мы еще не видели детскую площадку, а она моя гордость и радость…

Роберт призывно протягивает руку Лотте, она тут же хватается своей ручкой, другой берет у меня сладкую вату и тащит за собой Роберта. Детская площадка все же очень заманчива. Особенно, если можно похвастаться, что ее придумал ваш собственный дядя. Я же беру Роберта за другую руку и смотрю через плечо, прежде чем мы сворачиваем за угол. Марек за нами не идет. Слава богу!

Глава 52

В пятницу после праздника по поводу открытия старых бараков мы навещаем мою мать, собравшую тонну ревеня в саду моих бабушки и дедушки и полную решимости поделиться им со мной. Прослушав ее сообщение на автоответчике, Роберт состроил щенячьи глазки, вымаливая приготовить ему пирог. Я покорно вздыхаю, перезваниваю маме и объявляю, что мы скоро приедем. Роберт хочет ревень. Он его получит.

— Подождешь в машине? — спрашиваю я, стоя перед входной дверью и ища нужный ключ.

— С чего бы? Я что, собака?

— Судя по тому, как ты смотрел на меня ранее, я бы предположила, что ты раненый щенок бигля… — ухмыляюсь я, указывая на «Volvo 460» 1995 года выпуска. — Это машина Барбары. Твой заклятый враг в гостях.

— С ней я справлюсь, не волнуйся. Она что, серьезно покрасила свою машину в сливово-лиловый цвет или у меня галлюцинации? — спрашивает Роберт, прищурившись.

— У тебя нет галлюцинаций.

Отпираю входную дверь и захожу в коридор. Дверь захлопывается за нами, и я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Роберт удерживает меня на лестничном пролете, хватая за руку и прижимая к стене.

— Вернемся к твоему сравнению, детка. Я выглядел как кто? Как раненый щенок бигля? Это относится к прозвищам или просто к общему неуважению, Аллегра?

Я сглатываю и прикусываю губу. Затем ухмыляюсь и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его. Мы теряемся в нашем поцелуе, который, начавшись нежно, становится все более и более страстным. Лучи вечернего солнца, падающие через окно на лестничную площадку, заливают лицо Роберта золотым светом, когда тот, отстранившись от меня, несколько секунд молча смотрит на меня.

— Ну и? — тихо спрашивает он, слегка наклонив голову.

— Это можно отнести к категории неуважения, — отвечаю я, поднимая руку прежде, чем он успевает что-то сказать, — но…

— Есть «но»? Это что-то совершенно новенькое...

Роберт скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит на меня. Явно в предвкушении от того, что же будет дальше.

— Нельзя кусать руку, которая испечет пирог с ревенем… — ухмыляюсь я, и Роберт разражается смехом.

— Во-первых, это шантаж, во-вторых, я вовсе не собирался тебя кусать.

— А что ты собирался? — тихо спрашиваю я и смотрю в пол.

Он снова прижимает меня к стене, шепча мне на ухо:

— Я подумал о приличном тугом кляпе, который предотвратит дальнейшие наглые словоизлияния и визит полиции заодно, об очень большой дозе имбирного сока для твоего клитора, о строгом бондаже с интегрированным «Magic Wand». Пока ты не начнешь рыдать от отчаяния, от похоти, от желания. Пока не раскаешься и не извинишься искренне, моя красавица. Я загоню тебя так далеко, что ты не сможешь глаз на меня поднять еще несколько дней после этого. Тебе знакомо это чувство, и ты его любишь, верно? Когда ты так глубоко в Зоне, что каждый взгляд заставляет тебя краснеть, каждый маленький жест заставляет хотеть опуститься на колени и предложить себя мне, независимо от того, что я решу сделать с тобой.

— Да, — тихо стону я, прислоняясь лбом к его ключице.

Роберт так хорошо меня знает. Он точно знает, что вызывает во мне, как довести меня именно до той грани, где желает меня видеть.

— Смотри на меня, когда говоришь со мной, сука, — тихо говорит он и усмехается, когда я поднимаю глаза.

Последовавший за этим горячий поцелуй прерывается тем, что один из соседей моей матери громко топочет вниз по лестнице — и своим появлением выбрасывает меня из Зоны. Это кстати, ведь мне действительно не хотелось бы в таком состоянии предстать пред светлыми очами Барбары и моей мамы. Роберт берет меня за руку и прижимается к стене рядом со мной, чтобы не пострадали ни мы, ни соседка, ни корзина для белья, которую та несет.

— Добрый вечер, Аллегра, — приветствует она, увидев меня над краем своей корзины.

— Здравствуйте, фрау Кнопп, — отвечаю я и улыбаюсь.

Она останавливается на нижней ступеньке и разглядывает Роберта сверху вниз. Затем кивает ему и продолжает свой путь.

— Поздравляю, — шепчу я, когда мы уже стоим перед дверью маминой квартиры, — ты снискал благосклонность строгой Кнопп.

— Я не ожидал ничего другого. Единственные женщины в мире, которые имеют полный иммунитет к моим чарам, это Барбара и Инга. Хотя у Инги он развился только тогда, когда она узнала все мои темные секреты.

Я улыбаюсь и отпираю дверь.

— Привет, мама! — кричу я и иду прямиком на кухню.

— Привет дорогая. Привет, Роберт, — отвечает мама, и мы приветствуем Барбару, которая улыбается нам, поджав губы.

Я запрыгиваю на столешницу рядом с микроволновкой, Роберт присоединяется к Барбаре за кухонным столом.

— Как бабушка и дедушка? — спрашиваю я, бросая ошарашенный взгляд на огромную гору ревеня в ящике под кухонным окном. Думаю, там не менее двадцати пяти килограммов.

— Бабушка в порядке, дедушка тоже. Аллегра, дорогая, у меня есть к тебе просьба.

— Даже не думай, мама, возьму максимум три кило, — отвечаю я и указываю на гору ревеня.

— Нет, нет, я вовсе не это имею в виду. Барбара и я собираемся на семинар на выходных, Марайка в отпуске, а Констанца заболела. Моника не хочет открывать женский клуб одна в субботу. Как думаешь, смогла бы ты помочь с восьми до двух? Все, что тебе нужно будет делать, это готовить кофе и отвечать на телефонные звонки. Мони сделает все остальное. Вообще-то, она легко могла бы сделать это одна, но не хочет... Ты же ее знаешь. Это возможно?

Я глубоко вздыхаю и смотрю на Роберта, молча прося его одобрения. Выходные обычно принадлежат ему — и, возможно, он уже что-то запланировал.

— Лады, — говорит Роберт и кивает.

— Хорошо, я приду. С восьми до двух, ни секундой дольше.

— Ты только что спросила его разрешения?

У Барбары падает челюсть.

— Да, спросила. Это называется договоренность, Барбара. Это делается в гармоничных отношениях.

— Регина, вряд ли ты серьезно можешь позволить работать там женщине, которая должна просить у мужчины разрешения провести утро вне дома.

— Барбара, пожалуйста, оставь это. Ты тоже вполне можешь обойтись без семинара и заняться этим, если тебе не нравится мое разрешение ситуации.

— Что за семинар? — спрашиваю я, изящно меняя тему.

Не потому, что мне интересно. Эта феминистско-эзотерическая дребедень, которой увлекается моя мать, никогда не входила в мои интересы.

— Двухдневный семинар. В субботу идем на «Женский принцип — широк как небо», а в воскресенье на «Осознанное самосознание и самолидерство». Я в предвкушении, это определенно откроет несколько новых перспектив.

— Может, тебе стоит найти кого-нибудь другого и взять с собой Аллегру. Ей, наверняка, будет очень интересна тема самолидерства, — ехидно продолжает Барбара, и я вижу, что Роберт с трудом сдерживает ухмылку — впрочем, весьма неудачно.

Он всегда находит подобное забавным. И даже спустя месяцы не позволяет Барбаре наезжать на него. Ей еще ни разу не удавалось вывести его из себя, показать нам, что на самом деле он женоненавистник, каким та его считает. И это бесит ее все больше и больше от встречи к встрече.

— Почему бы тебе не решить самой, где провести свою субботу, Аллегра? Он, наверняка, сможет прожить без тебя несколько часов — вы все равно видите друг друга двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

— Это очень просто, Барбара, но ты все равно не поймешь. Я могла бы попытаться объяснить даже стенке, но это имело бы мало смысла.

— Попробуй, я открыта ко всему.

Барбара разводит руками, и я вздыхаю.

— Потому что он босс, Барбара. Ты же уверена в этом. Я пеку ему пирог с ревенем и раздвигаю ноги, когда он возжелает. А потом, в качестве благодарности за кулинарные изыски, я позволяю ему избить меня до полусмерти.

Я закатываю глаза, и Барбара насмешливо фыркает. Очевидно, она находит мой сарказм неуместным.

— Мы пара, Барбара. Я считаю крайне невежливым объявить без каких-либо объяснений, что буду отсутствовать половину субботы. Может быть, он что-то запланировал для нас.

— Запланировал, ага. И он это решает. Единолично.

— Именно. Решение остается за Робертом.

Прищурившись, Барбара смотрит на меня.

— Вы решили в договорном порядке об этом?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, притрагиваясь к своему кольцу.

— Рабский договор. Так они это называют, не так ли?

— Ты углублялась в Тему, Барбара? — спрашивает Роберт и усмехается. — Нет, никакого договора. Нам это ненужно, мы этого не хотим, это не наш мир. Но определенно есть пары, которым это действительно нравится.

— Кстати, о рабском контракте. Угадай, кто мне звонил, — вставляет мама, и я бесконечно ей благодарна за смену темы.

— Понятия не имею. Твой бухгалтер? Телеком? Кабельный провайдер?

— Марек.

О-ла-ла. Таки не смена темы. Я вижу, что Роберт немного выпрямляется, что его внимание полностью сосредотачивается на моей матери.

— Марек? Мой бывший? Он никогда не звонил тебе раньше…

— Чего он хотел? — спрашивает Роберт, но я уверена, что он уже знает ответ.

— Я должна убедить тебя подписать какой-то там вексель. Ты должна ему денег, дорогая?

— Нет, я ему ничего не должна. Когда он звонил?

— Где-то три недели назад. Я только сейчас вспомнила об этом. Боюсь, я старею.

— Мама, тебе чуть за пятьдесят… Что еще он сказал?

— Ничего больше. Марек не стал долго утруждать себя любезностями. Все, что он сказал, это то, что это очень важно и что мне нужно убедить тебя. О чем вообще речь?

Я глубоко вздыхаю и объясняю, что происходит.

— О, — говорит мама, когда я заканчиваю, — тогда хорошо, что я забыла.

— Она бы ничего не подписала, так что ты бы зря пыталась ее уговорить. Она подпишет только то, что он… — Барбара показывает большим пальцем на Роберта, — …ей скажет. И Марек это знает, поэтому и предложил Роберту столько денег.

— Ты ошибаешься, Барбара. Я бы ничего не подписала, даже если бы за это выступал Роберт. Я точно не сяду в тюрьму из-за Марека.

— А из-за Роберта?

— Подобный вопрос не возникнет. А если бы и возник, ответ был бы «нет».

— Лучшая новость дня. Если она верна...

Теперь моя очередь пренебрежительно фыркать. Рассказываю о появлении Марека на празднике, о том, что он наблюдал за нами у карусели, о том, как неоднократно появлялся в нашем поле зрения.

— Но он к нам не подошел. По крайней мере, хотя бы так.

— А эта новая подружка — она ничего об этом не говорит? Когда он шпионит за своей бывшей, да к тому же тащит ее с собой? — спрашивает мама, и Роберт качает головой.

— Нет, — объясняю, — она ничего не говорит. Не ее дело подвергать сомнению или критиковать планы и решения Марека.

— Так, как ты не имеешь права с Робертом. Я не вижу разницы, Аллегра. Между ним и Мареком. Марек — чертов мудак, а Роберт — своего рода бог, которому ты поклоняешься. Почему? Если они оба одной породы? — спрашивает Барбара с торжествующим видом «вот-я-тебя-и-поймала».

— Так может показаться постороннему вроде тебя, Барбара. Но это заблуждение. Я могу подвергнуть сомнению или раскритиковать планы и решения Роберта в любое время. Он позволяет это, слушает меня и воспринимает всерьез. Единственное, о чем просит Роберт, это чтобы я излагала свою критику фактологически и уважительно. Марек не слушает, не поддается влиянию и очень злится, если его статус не признают с трепетом и молчанием. Кроме того, Барбара, Роберт делает то, что я хочу. Марек делает только то, что хочет сам. Но, боюсь, ты никогда этого не поймешь.

— Я поняла, дорогая, — улыбается мама, и я благодарно смотрю на нее.

— Марек предпочитает бить женщин так долго и так сильно, что они в конечном итоге истекают кровью. Есть женщины, которым это нравится, например, его новая подруга. Аллегре это не нравится. Мне тоже не нужно видеть кровь, чтобы жить своей жизнью. Это тонкости, которые имеют серьезное значение. Как посторонний человек, ты не понимаешь этих тонкостей.

— Что ты думаешь о том, что она пойдет в женский клуб в субботу и займется там волонтерской работой? — провокационно спрашивает Барбара, и Роберт задумчиво постукивает указательным пальцем по подбородку.

— Что вы делаете в этом клубе? — спрашивает он, притворяясь, что ничего не знает.

— Мы помогаем угнетенным женщинам, особенно тем, кто находится в отношениях с насилием. Мы поддерживаем в осмыслении прошлых, жестоких отношений, пытаемся восстановить уверенность и самооценку. Мы предлагаем беседы и практическую помощь.

— Мне это нравится. Это важно и необходимо. Делала ли Аллегра это раньше?

— Да. Только когда была с Мареком, она сделала перерыв.

— Мне было запрещено. Марек запретил это.

— Можешь ли ты сказать, Аллегра, что отношения с Мареком были насильственными? — спрашивает меня Роберт, и я киваю, бормоча в знак согласия. — Ты отработала те отношения, снова обрела уверенность в себе?

— Да, я это сделала. Благодаря тебе, Роберт. И я не хочу сейчас углубляться в эту тему. Мы достаточно поговорили о Мареке. Сейчас мы возьмем ревень и поедем домой.

Я спрыгиваю со стойки и целую маму в щеку.

— Так точно, шеф, — усмехается он, вставая, беря принесенную нами корзину и наполняя ее.

— Достаточно, — говорю я, когда он кладет столько, что хватит на три противня.

— Ты собираешься приготовить пирог сегодня, дорогая? — спрашивает он, выпрямляясь и беря корзину.

— Нет. Завтра. Сегодня нет больше желания печь. К тому времени, когда пирог будет в духовке, будет половина девятого, для меня это слишком поздно.

Роберт следит за моим взглядом на часах и затем говорит:

— Если поторопимся, мы еще сможем быстро закупиться.

— Что ты хочешь купить? У меня дома есть все для приготовления пирога.

— У нас нет сливок. И они незаменимы. Кроме того, у нас закончился имбирь.

Я прикусываю губу, изо всех сил стараясь не покраснеть.

— Ты добавляешь имбирь в пирог с ревенем? — спрашивает мама, и Барбара тоже удивленно поднимает брови. — Никогда не слышала о подобном.

— Э-э, нет, — отвечаю я, краснея, к величайшему удовольствию Роберта. — Имбирь не для пирога.

— Меня бы это тоже удивило... — говорит Барбара и тоже прощается, берет немного ревеня и снова напоминает мне о субботнем утре.

— После того как обработаешь имбирь, принеси Мони что-нибудь попробовать. Она очень любит имбирь, — говорит Барбара, и Роберт улыбается.

— А кто не любит? — спрашивает он и, протиснувшись мимо меня, несет корзину к входной двери и там оборачивается. — Ты идешь, Аллегра?

— Да я… — Я едва могу говорить (проклятье, мои колени превратились в желе), — …я иду…

Он галантно придерживает входную дверь для меня. Когда я прохожу мимо него, бормочет:

— Сегодня я бы на это не поставил, Джинджер.

Тут же между ног распространяется томительное покалывание, и я чувствую, как теку. На площадке Роберт снова останавливает меня. Он стоит позади меня, свободной рукой сжимает мое плечо, и я чувствую его дыхание у уха.

— Твои трусики мокрые, Аллегра?

— Да, Роберт.

— Хорошая девочка, — хвалит он, — так держать. Мне нравится идея, что ты сможешь попробовать свое возбуждение, когда я потом заткну тебе рот твоими трусиками.

***

Вскоре после этого, когда Роберт подъезжает к парковке супермаркета, я тихо говорю:

— Роберт, можно кое-что попросить?

— Естественно. Говори. Что ты хочешь?

— Если я буду плакать позже, и мне будет очень плохо, не мог бы ты снять кляп и трахнуть меня в рот?

Он какое-то время смотрит на меня, потом кладет руку на мое бедро и слегка сжимает.

— Клуб исполнения желаний, м-м-м?

— Пожалуйста, Роберт.

— Хочешь проглотить мою сперму?

— Да, пожалуйста.

— Ты заслужила это, сука?

— Не знаю, я надеюсь.

Роберт насмешливо приподнимает бровь.

— Остаешься здесь и думаешь об этом. Мне нужен четкий ответ с обоснованием. А я пошел закупаться.

С этими словами он выходит и оставляет меня сидеть в машине. «Я люблю его, — думаю я, — люблю так сильно!».

Глава 53

В следующую субботу в весьма плохом настроении иду от центрального автовокзала по еще довольно пустому центру города, едва слыша симфонию машин-дворников, работающих кофемашин и щебетания птиц. И думаю о выспавшемся, а потом наслаждающемся на балконе под ярким солнцем чашкой кофе Роберте, из объятий которого выбралась часом ранее. Я же напротив, буду сидеть в душном, тесном, пахнущем ароматическими палочками помещении, и мне будет ужасно скучно. Просто потому, что Мони не хочет работать в одиночку. «Почему именно Мони? — думаю я, — была бы это хотя бы Марайка, с которой я всегда хорошо ладила». Мы с Мони совершенно не на одной волне. Её разговоры — помимо феминистских тем — в основном вращаются вокруг красивых интерьеров, очаровательных пластиковых эльфов, маленьких фарфоровых зверюшек на подоконниках и вязаных крючком салфеток. Последнее ее увлечение — это странные вязаные шапочки, которые сейчас в тренде. Боши или как там это называется. Мони будет вязать и надоедать болтовней. Я вздыхаю и останавливаюсь у пекарни. Мне нужна чашка приличного кофе, прямо сейчас у меня нет ни малейшего желания пить сублимированный кофе с Мони. Пока нет особого наплыва посетителей, так что мне не приходится ждать своей очереди и трех минут.

— Большой кофе с молоком с собой, пожалуйста, — говорю я, ища́ кошелек.

Пока жду заказа, слышу, как открывается и закрывается входная дверь.

— Доброе утро, — приветствует голос, который кажется смутно знакомым. — Латте, пожалуйста.

Я с благодарностью принимаю свой стаканчик, оборачиваюсь и направляюсь к выходу.

— Привет, Аллегра, — звучит тот же голос, и я поднимаю голову.

Дэвид. Коллега Сары и Фрэнка, который напоил меня на дне рождения Сары. Которого я встретила на кинофестивале три-четыре недели назад.

— Привет.

— Все хорошо? Ты мне не позвонила.

— Эм, да. Я... у меня...

— …не было времени? — подсказывает он и усмехается.

— Вроде того, — неопределенно отвечаю я, проводя большим пальцем правой руки по кольцу Роберта.

— Что ты здесь делаешь в этот безбожно ранний час? — спрашивает он, беря протянутую ему через прилавок кофейную кружку и, вытащив из штанов банкноту, зажав ее между указательным и средним пальцами, передает продавщице. Я замечаю, что у него на руке шина.

— Помогаю в женском клубе. Я, так сказать, отпускная замена мамы.

— Женский клуб? Что-то новое? Где он находится?

— Это не новое, клубу уже тридцать лет. В Капелленгассе (прим. пер.: Капеллном переулке). А что ты здесь делаешь?

— Две с половиной недели назад мне сделали операцию на руке, и у меня назначена встреча с физиотерапевтом. Она ведет прием и по субботам с утра, так что мне очень удобно. Я все еще не могу правильно двигать большим пальцем, поэтому приходится ходить туда два раза в неделю.

— Мне жаль это слышать. Скорейшего выздоровления. И удачи.

— Ты тоже — если это возможно.

Я улыбаюсь ему на прощание и выхожу на улицу. До Капелленгассе всего несколько метров. Мони уже ждет меня, и мы начинаем день с односторонне восторженной беседы о вязаных крючком шапках. Как и ожидалось. Я вздыхаю про себя и смотрю на часы. Осталось пять часов пятьдесят минут.

***

День тянется безумно долго, стрелки часов ползут, словно черепаха. Здесь тихо, лишь периодически заглядывают постоянные посетительницы, которых Мони хорошо знает. Большинство для того, чтобы просто поболтать с ней и обменяться схемами вязания крючком, и несколько, которые действительно ищут помощи. В половине второго, когда я уже борюсь с желанием трусливо покинуть свой волонтерский пост пораньше, дверной колокольчик возвещает о новом посетителе.

— Чем я могу вам помочь? — раздается голос Мони, а я начинаю мыть использованную посуду. Ее немного, десяток чашек, но не хочется оставлять грязную посуду до понедельника.

— Я к Аллегре. Она еще тут? — спрашивает Дэвид, и я замираю, глядя на кольцо, которое сняла во время мытья чашек.

— Да, она сзади. Проходите.

Я на секунду смиренно прикрываю глаза и оборачиваюсь.

— Эй, — говорит он, хватает кухонное полотенце со стола и, забрав из моей руки мокрую чашку, вытирает ее.

С шиной это неудобно делать, и я качаю головой.

— Оставь. Я сама. Зачем ты пришел? Явно не для того, чтобы сушить посуду.

— Я хотел спросить, когда ты закончишь работу и не хочешь ли выпить со мной кофе.

— Дэвид, это очень мило с твоей стороны, но… нет. Спасибо. Нет.

— Почему ты здесь, в этом заведении, Аллегра? У тебя проблемы в отношениях?

Очевидно, последние несколько часов он использовал не только для физиотерапии, а также переоделся и провел исследование о клубе на Капелленгассе, в котором я провожу день.

— Нет. Я здесь работаю, как видишь. Женщинам, которые обращаются сюда за помощью, не нужно мыть посуду. Заменяю маму, которая обычно проводит здесь свои субботы, а сегодня не может. Ничего более.

Дэвид подходит ближе, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я уловила его запах. «Он пахнет кедром и мускусом», — думаю я и опускаю глаза, прочищая горло. Он меньше Роберта, максимум метр семьдесят пять, очень спортивный и чрезвычайно самоуверенный. Тщеславный тип, который любит использовать женщину рядом с собой, как аксессуар. Кто-то, кто гордится своей предполагаемой интеллектуальностью. Он думает, что неотразим, потому что красивый, подтянутый ботаник. Саре он очень нравится, я это знаю, и она считает, что тот действительно отличная партия.

— Аллегра, — тихо зовет он, — почему ты не хочешь дать мне шанс?

— Я живу со своим парнем, Дэвид. Я в отношениях.

Мой взгляд падает на кольцо, тянусь к нему и надеваю на палец. Звенит дверной колокольчик, и я слышу, как Мони кого-то дружелюбно приветствует. Дэвид подходит еще ближе и шепчет мне прямо на ухо. Его дыхание согревает мою кожу, он берет меня за руку, переплетая наши пальцы.

— Ты бы не пожалела. Твой парень — высокомерный мудак, который плохо с тобой обращается. То, как он разговаривал с тобой в баре, отличается от того, как нужно разговариваешь со своей девушкой. Нет, если ты любишь ее.

«Ты понятия не имеешь», — думаю я, убираю руку от него и делаю шаг назад.

— Пожалуйста, уходи, Дэвид.

— Я хочу тебе помочь. Ты заслуживаешь лучшего, чем тот занудный тип, который не дает тебе повеселиться. Знаю, ты была немного пьяна, но тебе понравилось. У нас был веселый вечер. Тебе нравилось, когда я целовал тебя в шею, тебе нравилось ощущение моих рук на твоей коже. Мы также отлично беседовали на кинофестивале. Нам нравятся одни и те же вещи, у нас схожие интересы. Дай мне шанс, Аллегра.

— Нет. Я в отношениях, я счастлива.

— Это звучит неубедительно. Пошли, выпьем кофе.

— Нет.

— Почему нет?

— Сколько раз ты хочешь, чтобы я повторила это, Дэвид? — спрашиваю, ставя последнюю чашку в шкафчик. Можно было бы, конечно, высказаться грубее и доходчивее, но это не мой стиль. Я стараюсь, пока возможно, мирно решать проблемы. Ненавижу конфликты, ненавижу споры и всегда боюсь кого-то обидеть.

— Я знаю почему.

— Ну, наконец-то. Долго же доходило.

Вытаскиваю заглушку раковины и наблюдаю, как уходит вода. Снова чувствую, как Дэвид приближается. Думаю, что пора выбираться отсюда. Даже если только в зал к Мони.

— Ты лояльна и верна. Ты боишься, что захочешь переспать со мной.

— Что? Нет!

— Да. Ты испытываешь слабость ко мне.

Он нежно кладет руку на мою поясницу и очень деликатно и искусно ласкает меня в этой чувствительной точке.

— Не смей. Руки прочь, — рычу я и сбрасываю его руку со своего тела.

— Тебе это нравится, — шепчет он, — твой пульс учащается, это сводит тебя с ума. Я вижу это.

Глубоко вздохнув, я оборачиваюсь, упираясь взглядом в шею Дэвида, переходящую в широкие плечи. Видимо, мужчина действительно проводит много времени в спортзале. Словно в танце, протискиваюсь мимо него, который в свою очередь тоже разворачивается и неожиданно останавливается, не следуя за мной, когда я делаю два шага назад.

— Нет, Дэвид, — говорю я. — Просто нет. Да, я была пьяна, но я никогда не хотела флиртовать с тобой или поощрять тебя. Мне жаль, если у тебя сложилось подобное впечатление. Мне не хочется с тобой ни дружить, ни пить с тобой кофе и уж точно не хочется с тобой...

Я врезаюсь во что-то, чего не должно было бы быть на том месте. Теплое и твердое. Мой нос осознает это первым. Роберт.

— Привет, — тихо говорю я, поворачиваясь и утыкаясь в грудь Роберта, облаченную в футболку «Колумбийского университета», которая так ему идет.

— Привет, — отвечает он, но смотрит не на меня, его взгляд прикован к Дэвиду.

— Вон отсюда, — говорит тихо, но угроза в его голосе безошибочна.

Я сглатываю и хочу протиснуться мимо него.

— Не ты. Он.

Он сжимает руку на моем плече. Крепко держит меня, притягивая к себе. Дэвид понимает, что проиграл битву, и уходит, не сказав ни слова.

— Что здесь происходит? — с любопытством спрашивает Мони, появившаяся в дверях. — Вокруг много негативных вибраций… Вы двое, проваливайте, я закрою. Спасибо за помощь, Аллегра. Я передам через Регину схемы вязания крючком, о которых мы говорили.

— Это так мило, Мони, но необязательно. Я не вяжу крючком.

— Значит, тебе стоит начать. Это так легко и так весело. Знаешь, вязать крючком можно и детскую одежду?

— Я…

Я совершенно не могу придумать, что сказать в ответ на это.

— До встречи, — говорит Роберт, — хороших выходных.

***

Он берет меня за руку, вытаскивает на улицу, осматривается и направляется к киоску. Оставляет у двери, и я чувствую себя ужасно, даже не зная почему. Спустя несколько секунд Роберт разрывает пачку сигарет с невиданным ранее пылом.

— Почему… — спрашивает он, беря сигарету в рот и поджигая ее, — почему мужчины всегда испытывают потребность всунуть свой член в женщину, которая уже принадлежит другому, а?

— Я не знаю.

Вяло и тихо. Хочется заплакать. Роберт делает две глубокие затяжки и начинает двигаться. Я следую за ним через несколько секунд, бегу, чтобы догнать, и, когда оказываюсь на одном уровне с ним, осторожно вкладываю свою руку в его. Он переплетает наши пальцы и крепко сжимает. Думаю, что это хороший знак. Он не отталкивает меня. Роберт сворачивает направо в переулок, и я останавливаюсь, наши руки расходятся. Он поворачивается и смотрит на меня.

— Домой же туда… — тихо говорю я, указывая в противоположном направлении.

— Я на машине. Я еще закупался и не хотел опаздывать.

Голос у него напряженный. Я знаю, что ему необходимо переварить позыв во что-нибудь врезать, чтобы избавиться от агрессии, пульсирующей в его венах.

— Хорошо... М-м-м, может мне лучше пройтись?

— Что? Нет, черт возьми! Я хочу, чтобы ты оставалась со мной.

Роберт выдавливает кривую улыбку, хватает меня за руку и продолжает идти. Молчит всю дорогу до машины, затем раздраженно рычит из-за субботнего трафика и ругается, когда не удается преодолеть светофор даже на третьей зеленой волне. Плотность потока зазевавшихся сонь перед нами сегодня чрезвычайно высока. Когда по перпендикулярной улице начинают проноситься машины, он хлопает рукой по рулю. Я вздрагиваю, как будто тот ударил меня.

— Прости, — тихо говорю я, краем глаза замечая, как он поворачивается ко мне.

— За что ты извиняешься?

— За все. Это моя вина.

— Ты сошла с ума, Аллегра? — спрашивает он, глядя на меня так, словно я действительно не в себе.

— Нет. Я... я, наверное, действительно могла послать ему неправильные сигналы и поощрить его и...

— Стоп!

Роберт кладет ладонь мне на бедро и слегка сжимает.

— Но…

— Ты шутишь, да?

— Нет.

— Ты только что закончила смену в этом женском заведении, верно? Там к тебе прикасался чувак, хотя до этого ты несколько раз четко заявила, что он тебе неинтересен. Распустил руки он, а винишь себя ты? Это неправильно, Аллегра, и я не хочу больше об этом слышать. Это не твоя вина. Его.

— Я не помню, что я ему на дне рождения Сары…

— Ты его не поощряла. Совсем наоборот. На кинофестивале ты тоже дала ему понять, что несвободна, да?

— Да.

— Итак, ты говорила ему при каждой встрече, что не заинтересована в отношениях. Он игнорирует эту четко очерченную границу и лапает тебя — и ты должна быть в этом виновата? Аллегра, иногда немного больше феминизма пошло бы тебе на пользу. И я не могу поверить, что говорю это...

— Возможно, я недостаточно ясно выразилась и…

Роберт снова прерывает меня.

— «Нет» есть «нет». Я придерживаюсь твоего «нет» всегда и без исключения. Я. Как мужчина, которому позволено прикасаться к тебе и спать с тобой. Но этот случайно мимо пробегавший чувак, разве он не должен придерживаться этого, или как?

Роберт вздыхает с облегчением, когда сворачивает на кольцевую дорогу, и светофоры наконец-то остаются позади. Еще три светофора, и мы дома.

— Ты знаешь меня, и иногда «нет» также означает «да, я хочу, но, пожалуйста, заставь меня». Может быть, он...

— Я осознаю эту тонкую разницу, верно. Я. Но, по всей видимости, не он. Потому что для этого необходимо быть близкими друг другу — как ты сама только что сказала. Чужой определенно берет на себя слишком много, если думает, что может это чувствовать. Ты хоть приблизительно помнишь, сколько времени мне понадобилось, чтобы начать игнорировать твое «нет» и двигаться дальше?

— М-м-м, не совсем. Но прошло много времени, прежде чем мы впервые так... играли.

— Вот именно. Вначале «нет» всегда остается «нет». И чтобы не было никаких недоразумений, чтобы я действительно не мог ничего неправильно истолковать, у нас есть стоп-слова, верно?

— Да, верно. Но это не его мир. Он не Дом. Значит, ничего не знает ни о стоп-словах, ни...

— Дело совсем не в этом, Аллегра. Ты сказала «нет», он прикоснулся к тебе. Ни больше, ни меньше. Это не твоя вина.

— Так ты на меня не сердишься?

— Я чертовски зол, но не на тебя. Ты не сделала ничего неправильного. Кроме того факта, что должна была сильно врезать ему по яйцам. Куда подевалось твое воспитание, Аллегра? Твоя мать перережет себе вены, если узнает.

— Она смирилась с тобой и с тем, что ты делаешь со мной, что я делаю для тебя. Она переживет и это, если когда-нибудь узнает.

— Почему ты не осадила его словесно, как это сделала бы твоя мать? Или Барбара — бесспорный мастер унижения мужчин?

— Я не знаю. Может быть, потому что моя покорная сторона раскрывается все больше и больше. Потому что я слаба и избегаю конфликтов. По крайней мере, в частном порядке. Я могу на работе это лучше.

Роберт раздумывает о моих словах и сворачивает с кольцевой дороги.

— Ты не слаба, просто не склонна к конфликтам. Что ты почувствовала, когда поняла, что я здесь?

— Я была счастлива и расслабилась. Мне хотелось бы вползти в тебя, даже не смотря на то, что ты был так зол.

Он улыбается, а затем спрашивает:

— Что ты чувствовала, когда он прикасался к тебе?

— Это было неправильно, это было ни приятно, ни возбуждающе. Я знаю, что принадлежу тебе, и что ты не выносишь, когда кто-то прикасается ко мне. Теперь это глубоко укоренилось. Я не забыла урок.

— Хорошая девочка, — хвалит он, потом вздыхает, — придется подать петицию в городской совет. Мне срочно нужна башня, чтобы запереть мою собственность.

— Архитектурный советник Дрекслер, безусловно, будет в восторге от этой идеи.

— Ох, нет, так нет. Я просто женюсь на тебе и перееду с тобой в гребаный канадский лес. Или в австралийскую глухомань. Далеко-далеко от других людей. Только мы вдвоем.

— В австралийской глубинке потребность в градостроителях не будет особенно высокой.

— Снова правда. Тем не менее, я думаю, что идея продлить наши безмятежные выходные до 365 дней в году абсолютно заманчива.

— М-м-м, но, к сожалению, я умру от голода до конца первых 365 дней, если мне придется сидеть на том вибраторе, чтобы поесть.

— Ты действительно необыкновенная женщина... — говорит Роберт, въезжает на задний двор, паркует машину и глушит двигатель.

— Почему?

— Любая другая зацепилась бы за «выйти замуж». Ты зацикливаешься на важных вещах. Еда и работа.

— Мне необязательно замуж…

— Я знаю это. Феминистка в тебе всегда проявляется не в том месте, да?

Роберт улыбается и наклоняется, чтобы меня поцеловать.

— Похоже на то. Я принадлежу тебе, Роберт. Даже без свидетельства о браке. Ты знаешь это.

Я выхожу и наблюдаю поверх крыши машины за ним, подошедшего к багажнику и достающего продукты. Он захлопывает багажник и запирает машину, смотрит на меня и говорит:

— Ты возьмешь мою фамилию. В этих вещах я старомоден и абсолютно антифеминистичен.

Я смеюсь и качаю головой.

— Нет.

Классическое «Да, я хочу. Пожалуйста, заставь меня» нет.

Роберт усмехается. Он понял.

Глава 54

Два дня спустя во время обеденного перерыва моя мама приходит и приносит мне переданные от Мони схемы вязания крючком — копии из книг и журналов. «Спасибо небесам за шредер», — думаю я.

— Мони была в восторге от тебя. Ты очень помогла ей.

— Я ничего не делала, мама.

— Кто был тот парень, который приходил?

Ну, ясное дело, что Мони по горячим следам все рассказала моей матери — и что мама, не теряя времени, желает уточнить последние сплетни у первоисточника.

— Его зовут Дэвид, и он коллега моей подруги.

— Мони говорит, что вы выглядели довольно близкими? Настолько близкими, что сначала она подумала, что это и есть Роберт. Что случилось, дорогая?

— Нет. Мони ошибается. Ей следует сосредоточиться на своих шапках и перестать совать свой нос в то, что ее не касается. Хочешь кофе?

Мама кивает, и я веду ее на кухню, которая, к счастью, оказывается пуста. Мы наливаем себе и садимся.

— Аллегра, ты не могла бы подменить меня еще раз через шесть недель? — спрашивает мама, и я пожимаю плечами.

Желания нет, но я знаю, что она просит меня только тогда, когда это действительно важно для нее.

— Я знаю, что ты должна сначала спросить Роберта… — продолжает она, неверно истолковав мое пожимание плечами. — Можешь дать мне знать в ближайшее время? Тогда я смогу забронировать курс.

— Что на этот раз?

— «Созерцание, путешествие в эго». Семинар с групповыми и индивидуальными беседами и сидением в тишине.

— Ради Бога!

— Знаю, знаю. Но для меня это важно. Мне нужно это пространство для моих чувств, иногда я даже могу поплакать, и это приносит мне много пользы.

— Я никогда не пойму.

— Чего? — спрашивает она, добавляя в кофе еще одну ложку сахара.

— Почему ты сидишь в комнате полной незнакомцев, думаешь о своих чувствах, а потом плачешь.

— Я бы тоже предпочла остаться наедине с кем-то близким, но не могу. А ты можешь, Аллегра?

— Да. Я научилась этому, это был сложный процесс, но теперь могу это сделать. Однако, я выбираю не такой путь, как ты.

— Путь боли? Или что ты имеешь ввиду?

— Иногда боли. Однако чаще «лежание в тишине». Так сказать.

— Что ты имеешь ввиду?

— Когда Роберт привязывает меня к кровати, оставляет меня с завязанными глазами и неспособную двигаться, тогда в этом также есть что-то от созерцания, медитации. Иногда он дает мне пищу для размышлений, иногда спрашивает о вещах и чувствах, которые я считаю очень, очень личными, настолько личными, что я запираю их внутри себя. Он необязательно требует ответа, но хочет, чтобы я подумала об этом. Чаще всего я даже отвечаю. Добровольно. Потому что приняла решение по-настоящему дать волю своим чувствам и прожить их в безопасном пространстве, которое предлагает Роберт, в атмосфере, где я знаю, что он никогда не осудит меня за то, что я чувствую.

— Ты плачешь перед ним?

— Да. Даже часто. По разным причинам, но всегда приятно выпустить слезы.

— Я никогда не плакала перед мужчиной, с которым была в интимных отношениях.

— Вау, — говорю я, — это грустно, мама.

— Я чувствовала бы себя слабой, если бы сделала это. Я не хочу этого, это не для меня.

— Я знаю, мне это знакомо. Но не считаю слабость чем-то уж плохим. Только не перед Робертом. Мы с тобой совершенно разные в этом, мама.

— Во время последнего посещенного мной подобного семинара, я плакала так ужасно, как никогда в своей жизни. Ты знаешь почему?

— Нет, не знаю.

Кладу ладонь на руку матери и ободряюще улыбаюсь ей. Она хочет рассказать мне, я чувствую это.

— Потому что отобрала у тебя твоего отца. Я ведь никогда его не искала. Я украла у тебя самого важного мужчину в твоей жизни, а у него дочь. Это было неправильно, и в глубине души всегда чувствовала, что то, что я делаю, — полная ерунда. Но смогла позволить этому чувству выйти на поверхность только сейчас, на этом семинаре. Прости, дорогая. Но я не могу исправить это.

— Мама, это нормально. Это была твоя философия, это есть твоя философия, твоя вера. Я никогда не скучала по отцу. Невозможно тосковать по тому, чего не знаешь. Мы были командой, и у меня было хорошее детство. Ты не должна сожалеть об этом из-за меня. Но есть кое-кто, кому ты причиняешь гораздо больше боли, чем мне, своим отношением.

— Правда? — удивленно спрашивает мама, прищурив глаза. — И кому же?

— Ты всегда говорила о том, что мне не нужен отец, что отцов вообще переоценивают, и что они все равно только гнездятся в детских головах с их патриархальным мировоззрением. Ты считала мужчин полностью переоцененными, и даже никогда не давала спуску отцам моих подружек.

— Да это так. Я была очень радикальной и бескомпромиссной.

— Правильно. Интересно, как дедушка относится к этому?

— Дедушка?

— Да, дедушка. Твой отец. Кого ты этим уничижала и унижала. Мужчина, который тебя вырастил и выкормил, который, по его рассказам, научил тебя плавать и кататься на велосипеде. Чтобы услышать от своей взрослой дочери, что он совершенно бесполезный и патриархальный мудак, единственной целью которого было угнетение женщин.

— Я никогда не смотрела на это с такой стороны.

— Потому что ты думаешь только в одном направлении. Вперед.

— Ты нет?

— Да, конечно, большую часть времени. Ты научила меня так думать. Но мой образ жизни требует определенного количества раздумий и размышлений, меньшей импульсивности, чем ты показывала своим примером.

— Ты всегда думала, прежде чем говорить, Аллегра. И я всегда этим очень гордилась. Спасибо за пищу для размышлений, дорогая. Я поговорю с дедушкой.

— Хорошо. Он будет счастлив. Я спрошу Роберта о субботе, а потом позвоню тебе, мама.

— Разве это не слишком… глупо для тебя? — спрашивает она и качает головой, потому что не может понять.

— Нет. Это заземляет меня. Мне приходится сосредоточиваться на этом, это почти медитативно. Я должна следить за своим тоном, за своим выбором слов. Роберт обычно улыбается, когда я спрашиваю его о чем-то подобном. Он рад этому, потому что я проявляю к нему уважение, выражаю почтение. И всегда говорит «да». Это формальность, ритуал, который мы соблюдаем и который нравится нам обоим. Не более того.

Дверь открывается, и входит Роберт, чтобы взять себе кофе. На нем черный костюм, потому что до обеда он, как и большинство коллег из «Фишер и Грау», был на похоронах бывшего коллеги. На самом деле в бюро оставались только Михаэль, Инга и я, потому что мы не знали покойного. Остальные сотрудники присутствовали на похоронах.

— Привет, — говорю я, и он улыбается.

— Привет, моя красавица, привет, Регина. Что привело тебя сюда?

— Я просто хотела принести Аллегре схемы вязания и выпить кофе. Как раз собиралась уходить.

Роберт использует интимный момент и целует меня — только в щеку, но все же.

— Было плохо? — спрашиваю я, и он кивает.

— Ужасно. Думаю, что на похоронах было не менее двухсот пятидесяти скорбящих. Я никогда не видел, чтобы столько людей плакало одновременно.

— А кто умер? — обеспокоенно спрашивает мама.

Она боится, что это был кто-то из семьи Роберта, и об этом не знает. Я улыбаюсь, зная свою мать достаточно хорошо, чтобы понимать, что ей будет за это стыдно.

— Архитектор, который работал здесь еще три года назад. Вышел на пенсию, и вскоре после этого у него диагностировали рак. Он умер на позапрошлой неделе.

— О, его звали Ритер?

— Да, — подтверждает Роберт и достает молоко из холодильника.

— Я читала объявление в газете. Их было очень много.

— Да, было прилично.

— Роберт, — говорю, пользуясь благоприятным моментом, — маме нужно, чтобы я снова была в клубе в субботу через шесть недель. Будет ли это нормально?

Роберт улыбается, как я и предполагала. Мама внимательно за нами наблюдает. Он смотрит на календарь на стене и считает недели.

— Это будет двадцать второе, верно?

— Да, двадцать второго.

Мама кивает и достает из сумочки дневник.

— Да, все в порядке, — отвечает он, и я благодарно улыбаюсь ему.

***

Вечером мы с Сарой и Фрэнком идем в очень идиллический ресторан с фантастически красиво оформленным задним двором. «Как будто из фильма», — думаю я и восхищаюсь многочисленными растениями, старыми каменными стенами и искусной иллюминацией. Атмосфера действительно классная. Если еда будет вполовину такой же, это может стать моим новым любимым местом в городе. Сара и Фрэнк обнаружили эту жемчужину и пребывают в полном восторге.

— Кстати, меня вызвали, — говорит Сара, пока мы ждем выпивки.

— Действительно? По какому поводу?

— Потому что за ним начали следить, когда он был со мной. Я совершенно не знаю, что какие дела прокручивал Марек, но прокурор хочет допросить меня об условиях жизни, особенно о жилищных условиях и подарках, которые он мне дарил.

— Сара подумывает не упоминать «пояс верности», — усмехается Фрэнк и берет Сару за руку.

— Что за подарки он тебе сделал, чтобы заинтересовать прокурора?

— Нижнее белье Victoria’s Secret, сарафан от Vera Wang, брючный костюм Gucci. Что-то в том же роде.

— Ну, — говорит Роберт, немного сбитый с толку, — это не так уж невероятно дорого или необычно… В частности, белье Victoria's Secret действительно не так уж и дорого. Бюстгальтеры стоят около пятидесяти евро.

Я бросаю на Роберта недоуменный взгляд. Откуда он так точно знает, сколько стоят эти бюстгальтеры?

— Это даже не главное. Дело в том, что Марек летал со мной в Лос-Анджелес на шопинг. Дважды за четыре месяца.

— Ох. Ну, это уже выглядит совершенно иначе. Вы были в Лос-Анджелесе дважды?

— Да, — радостно отвечает Сара, — а после второго раза он натянул поводья, и стало плохо. Он, наверное, думал, что сделал мне достаточно добра, и теперь моя очередь.

— Он тоже ездил с тобой в Лос-Анджелес? — спрашивает меня Фрэнк, и я качаю головой.

— Нет. Он был со мной только один раз в Брегенце. И мы ничего там не покупали.

— Чем же вы занимались?

Я прочищаю горло и смотрю вниз.

— М-м-м, он пошел на фестиваль, а меня связал и оставил ждать на кровати в отеле, пока не вернется.

Я вижу, как Роберт рефлекторно сжимает кулак. Такие истории его бесят. Никогда нельзя оставлять связанную нижнюю одну, никогда! Можно покинуть комнату в своих четырех стенах — тоже ненадолго — но никогда не покидать дом. В отеле должен оставаться в номере. Я знаю, о чем он думает: «Если бы у меня возникли проблемы, если бы бондаж оказался слишком тугим и кровообращение было прервано, или, в худшем случае: что, если бы отель загорелся?»

Я знаю, что Роберт никогда не оставит меня одну связанной, тем более тогда, когда у меня кляп во рту. Даже если не использует его, то никогда не выходит из комнаты более чем на четверть часа и находится в пределах слышимости. И обычно прокрадывается назад в спальню, стоит у двери, наблюдает за мной, созерцает объект, в который превращает меня. Он обожает лицезреть меня.

— Он особо не дарил мне подарков, — говорю я, быстро возвращаясь к нашей предыдущей теме.

Официантка приносит наши напитки и принимает заказ на еду. Сара рассказывает о допросе и разговоре с прокурором, о попытках Марека повлиять на нее.

— Он звонил моей маме, — делюсь я, и Сара тихонько смеется, качая головой.

— Марек в отчаянии. Мне его почти жаль. Но только почти.

— Точно, — говорит Фрэнк, — пожалуйста, не забывай, как он с тобой обращался. И, пожалуйста, не забывай, что он «запер» тебя.

— Да, — отвечает она и кладет свою руку на его, — но, пожалуйста, не забывай, как невероятно тебя это возбуждало.

— Возбуждало. Ну и?

— Роберта это оставляет совершенно холодным.

— Не мое, — говорит Роберт, обнимая меня за плечи. — Если я хочу Аллегру, мне не хочется искать ключи, отпирать замки, убирать металл. К тому времени, как закончу с этим, я забуду, чего действительно хотел. Особенно в моем преклонном возрасте...

Фрэнк улыбается и смотрит на Сару. Выждав для приличия две минуты, оба исчезают.

— Хм, как жаль... — говорит Роберт и оглядывается, — было бы слишком хорошо...

— Что? — спрашиваю я, кладя руку ему на бедро.

Мне нравится, что я всегда могу касаться его, что он не держит меня на расстоянии, чтобы создать искусственно холодную дистанцию. Демонстрация власти между нами присутствует всегда. Нам не нужны эти холодные игры — и я бесконечно благодарна за это. Вот так мне всегда хотелось жить. Это кажется правильным, наполняющим и освобождающим.

— Двор здесь очень красивый. Но теперь, когда Фрэнк и Сара собираются заняться сексом в туалете, можно рассчитывать на то, что нас выгонят отсюда с дальнейшим запретом еще до десерта.

Роберт улыбается и целует меня в висок. Я скрещиваю ноги, откидываюсь назад и наблюдаю за пламенем свечи на столе. Свет мерцает, и я представляю, как Роберт берет меня в дамской комнате. Наверное, сзади, прижав к двери. В туалете тусклое освещение, стены терракотового цвета, и преобладающий там красно-оранжевый мягкий свет делает все вокруг мягким и теплым. Ну да, запах чистящего средства для унитаза меня совсем не возбуждает, но Роберт все равно заткнул бы мне рот. И я бы чувствовала его запах.

— Нестрашно, — бормочу я и решаю наброситься на него сразу же по приходу домой, — десерт мне не нужен.

— М-м-м. И у меня есть ты. Раздвинь ноги, Аллегра.

— Что? — спрашиваю я, с ужасом глядя на него.

— Ты меня поняла, и советую делать то, что я говорю.

Я нерешительно ставлю ступни рядом, немного выпрямляюсь и раздвигаю ноги. Роберт не двигается. Посторонний человек, вероятно, даже не смог бы сказать, увидел ли он то, что я только что сделала. Роберт не собирается щупать меня между ног, он просто хочет посмотреть, послушаюсь ли я.

— Хорошая девочка, — шепчет тот мне на ухо, — ноги остаются открытыми весь вечер. Ты не закидываешь ногу на ногу, не скрещиваешь в лодыжках, ты просто все время будешь держать их слегка расставленными.

Я ничего не говорю, как раз находя свое место в Зоне, готовясь сконцентрироваться до конца вечера.

— Ты меня поняла, Аллегра?

— Да, Роберт.

— Хорошо. Видишь вон ту семью под оливковым деревом?

Я смотрю в том направлении и вижу пару и двоих детей — близнецов, кажется, — около четырех лет от роду.

— Да я вижу. Ты знаешь их?

— М-м-м-хм-м. Она заканчивала школу вместе со мной, будучи в то время на седьмом месяце беременности. Она отдала ребенка на усыновление. Нам всегда было интересно, кто отец. Главным подозреваемым был молодой учитель биологии, проявлявший чрезмерный интерес к беременности. Но она молчала, как могила. Мы так и не узнали.

— Тебя это действительно интересовало в то время? — спрашиваю я, откидываясь назад.

Не могу представить, чтобы Роберта так волновали сплетни, только не в школе. Представляю его действительно крутым парнем, которому было наплевать на подобные вещи и на то, что другие люди думают о нем. Он, конечно, только позже обнаружил, что ему нравятся сплетни, и сегодня довольно ярко продемонстрировал это, по крайней мере, я так себе это представляю.

— Нет. Но это стало большим событием в школе. Было невозможно пройти мимо. Помни о своих ногах, Аллегра, — напоминает он, и я понимаю, что скрестила их в лодыжках.

— Извини, пожалуйста, — говорю я, тут же исправляя осанку.

Фрэнк и Сара возвращаются, выглядя возмутительно натрахавшимися и сияя, как медные гроши.

— У тебя на шее помада, друг мой, — замечает Роберт, постукивая себя по шее, чтобы показать Фрэнку, где следы. — Слева.

Фрэнк берет салфетку и вытирает шею.

— Бабулька в поддельном Prada посмотрела на нас довольно подозрительно… — усмехается Сара и продолжает, — наверное, я была слишком громкой.

— Здесь вас никто не слышал, определенно не так уж здорово-то и было, — самодовольно замечает Роберт.

— О, небеса... — стону я и закатываю глаза, — с вами просто невозможно куда-либо пойти...

— Будь благодарна, — говорит Роберт, улыбаясь официантке, которая ставит передо мной тарелку, — Сара могла отсосать ему под столом.

Официантка замирает, смотрит на Роберта и явно не знает, как лучше сохранить самообладание.

— Спасибо, — бормочу я, одаривая ее извиняющейся улыбкой.

— Приятного аппетита, — хрипит та и удирает.

Ее коллега, который как раз вручает Роберту тарелку, ухмыляется.

«Мужчины!» — думаю я, внутренне качая головой.

— Это было чересчур, Роберт, — говорю я, мягко ударяя его по плечу. — Бедная женщина…

— «Профессиональные риски»... — отвечает он, пожимая плечами.

— Если хочешь кого-то выбить из колеи, делай это со мной. Или, хотя бы, с Сарой.

— Сара все еще находится в посторгазмическом состоянии, она даже не заметит ничего. Да и ты станешь достаточно неуверенной, когда я скажу, что тебе нужно еще поработать над положением ног, мой зайчик.

Роберт ухмыляется мне и берет вилкой морковку с моей тарелки.

— Мой зайчик… — стону и раздвигаю ноги, которые уже рефлекторно скрестила. — Мой зайчик, я не могу в это поверить. Если нам сюда запретят приходить, то это будет из-за тебя.

— Или из-за тебя.

— Из-за меня? С чего это? Я единственная, кто ведет себя здесь прилично, — отвечаю я и одариваю его очаровательной улыбкой. «Если не учитывать того, что я должна сидеть здесь, словно ковбой с отеком яичка», — добавляю мысленно.

— О, может быть, потому что ты отсосешь потом под столом?

Слова Роберта звучат абсолютно серьезно, его взгляд суров и непреклонен. Я издаю мучительный, недоверчивый стон и вынуждена заметно сглотнуть. «Он же не собирается… Нет, я не смогу», — думаю я. Это недопустимо, и Роберт тоже это знает.

Фрэнк и Сара хохочут, а я продолжаю смотреть на Роберта, как будто тот сошел с ума. Затем он ухмыляется мне своей неотразимой улыбкой, и у меня перехватывает дыхание. О, черт, кажется, я ненавижу этого ублюдка всем сердцем. Он умудряется вывести меня из равновесия одним предложением, хотя должна была догадаться, что подобное последует. Во всяком случае, я только что сама говорила об этом. Ненавижу его, ненавижу его, ненавижу его. И люблю его так сильно, что это почти больно.

— Я знаю, что ты любишь меня, мой зайчик. Ешь, иначе остынет.

— Да, Роберт, — говорю я, выбирая нарочито насмешливый тон и демонстративно скрещивая ноги.

Взгляд, который Роберт бросает на меня, прежде чем вернуться к еде, очень многообещающий. Сара и Фрэнк уже повеселились сегодня по-своему, а я собираюсь повеселиться. Позже. Дома.

Глава 55

Входная дверь захлопывается позади нас. Роберт наблюдает, как я снимаю обувь — туфли на высоких каблуках, которые он купил мне прошлым летом.

— Хочешь сначала сходить в ванную? — вежливо спрашиваю я и стараюсь делать вид, будто меня ничего не беспокоит.

— Аллегра, — рычит он, и я почти вижу, как растет его эрекция.

— Да, Роберт?

Поймай меня, поймай. Мое сабмиссивное «я» скачет перед Зоной и дразнит Роберта, строя козьи рожицы — и он это чувствует, знает, чего я хочу. Отступаю, застывая в дверях гостиной, и смотрю, как он идет за мной. Тигр, молчаливый и опасный, внимательно наблюдающий за своей добычей. Я улыбаюсь и возвращаюсь в гостиную. Роберт стягивает через голову рубашку и бросает ту на диван.

— Раздевайся.

— Нет.

Пожалуйста, заставь меня Роберт. Я хочу быть побежденной, как физически, так и морально. Хочу, чтобы он показал мне, насколько я слаба на самом деле. Жажда этой маленькой игры написана у него на лице, его ухмылка дьявольская и невероятно эротичная. Он расстегивает кожаный ремень, который носит с джинсами, и смотрит на меня. Бесконечно медленно вытягивает кожу из шлевок, и мне приходится сглотнуть. Роберт такой сексуальный, такой чертовски сексуальный. Он складывает вдвое ремень в левой руке, правой расстегивает верхнюю пуговицу брюк и, пользуясь оказываемым им на меня гипнотическим воздействием, медленно приближается. Я начинаю дышать быстрее, мой взгляд прикован к ремню и выпуклости в его паху.

— Нет, — шепчу я, врезаясь в книжную полку при моем следующем шаге назад, когда тот тянется ко мне.

— О да… — он усмехается, хватает меня за талию и поднимает, перекидывая через плечо. Я пинаю и шлепаю его по заднице ладонью, но тот крепко удерживает меня.

— Отпусти меня, неандерталец! Ой! Прекрати! Не смей тащить меня в свою чертову пещеру!

Роберт смеется и открывает дверь спальни.

— Неандерталец, да? Я запомню это, Аллегра.

Через несколько секунд он опускает меня на нашу кровать, переворачивает на живот и левой рукой держит за шею, прижимая к матрацу. Я слышу свист ремня в воздухе и стону, когда тот с приглушенным ударом приземляется на мою задницу. Моя одежда хорошо смягчает, как шум, так и боль.

— Раздевайся, или я сделаю это за тебя.

В голосе Роберта столько обещания, столько угрозы, что у меня начинает кружиться голова.

— Нет, — шепчу я.

— Ты уверена? — спрашивает он и бьет снова, на этот раз сильнее.

— О-о-о, — выдыхаю я, — Роберт…

Его тренировки не прошли даром, и Роберт полностью раздевает меня за минуту, несмотря на мое сопротивление. Мы оба смотрим друг на друга, тяжело дыша, и он снова берет ремень.

— Пятнадцать. После этого ты попросишь у меня мой член.

— Нет, — выдыхаю я и улыбаюсь, пытаясь оттолкнуть его от себя.

Он намного превосходит меня физически и не двигается с места. Поднимает меня к себе на колени и умудряется сделать вид, что даже не замечает, что я сопротивляюсь. Ясное дело, что он не жалеет меня. Впрочем, даже пятнадцать сильных ударов кожаным ремнем не могут меня довести до предела — да и суть не в этом. Это чистая демонстрация его власти, его силы, и я наслаждаюсь каждой секундой.

— Пятнадцать, — говорит он после последнего удара. — Итак?

— Нет, — отвечаю я, хрипя. Задница горит, внутренности сжимаются в предвкушении. Ощущаю жидкое блаженство удовольствия и боли, пульсирующее в моих венах. Я хочу утонуть в нем, я хочу кричать и просить еще, еще и еще больше.

— Ну, тогда не надо.

Роберт хватает меня за волосы, тянет вверх, пока мое ухо не оказывается рядом с его ртом.

— Я беру то, что принадлежит мне. Когда хочу. Как хочу. И так часто, как я хочу.

Роберт проводит языком от моего уха до шеи, нежно прикусывает, затем ласково посасывает это место, игнорируя мой теперь уже нерешительный протест, мои стоны. Затем чувствую, что меня поднимают, как его вес вдавливает меня в матрас. Левой рукой он фиксирует мои запястья над головой, правой — направляет член к моему входу. Я хнычу, все еще сопротивляясь и не облегчая ему задачу сегодня. Но я уже проиграла. Роберт врезается в меня одним толчком. Я влажная, мокрая и готовая. Улыбаюсь. Обожаю это ощущение. Мой мужчина завоевал, победил, покорил меня. Мое тело охотно ему служит, его не обманешь, не одурачишь. Я лежу неподвижно, ожидая, когда Роберт начнет двигаться, возьмет меня, использует. Но ничего не происходит. Поэтому я открываю глаза и вижу, как он ухмыляется, взирая на меня.

— Мой член только оказался в тебе, и ты совершенно успокоилась. Ты замечаешь это, что ты голодная до члена сучка?

Он кладет правую руку на мою левую грудь и скручивает сосок. Эта легкая боль заставляет меня застонать, еще больше разжигая желание.

— Роберт… — шепчу я и прижимаюсь к нему тазом.

Это не так просто, потому что он эффективно зафиксировал меня. Я практически не могу двигаться, а только тяжело дышать, что еще больше накаляет обстановку. Я беспомощна, в его власти — даже без бандажа. Но он — это он. Использует только свое тело, и у меня нет шансов против него, и мне не нужен шанс, да я бы и не воспользовалась им, даже если бы таковой представился.

— Я все еще жду.

— Трахни меня, пожалуйста, — шепчу я, — используй меня.

— Послушная, маленькая сучка, — отвечает Роберт с ухмылкой и начинает двигаться.

***

Через час я сижу на стуле в гостиной, мои ноги широко разведены распоркой. Роберт сказал, что я должна упражняться, чтобы избавиться от старых привычек, что не в его интересах напоминать мне о своих приказах каждые 15 секунд, что заученные автоматизмы работают против этого. Он сковал мои запястья наручниками за спинкой стула, чтобы я сидела прямо.

— Что тебе больше всего нравится? — спрашиваю я, глядя на него.

Роберт прислоняется к подоконнику и задумчиво смотрит мне между широко расставленными ногами. Он уже одет, но без туфель и носков.

— С тобой?

— Да.

— О, всего и не перечислишь… — вздыхает он, потирая лицо. — Особенно нравится заставлять тебя снова и снова кончать, доводя до точки, когда ты… не в силах больше сосредоточиться, думать или вообще бороться. Когда в какой-то момент твои оргазмы становятся настолько интенсивными, почти мучительными, что ты плачешь и пытаешься умолять меня о пощаде, даже не будучи в состоянии сложить два слова. В такие моменты я почти готов кончить только от испытуемого чувства всевластия.

Он улыбается, лезет в карман и достает два зажима, становится слева от меня и хватает за левую грудь. Я стону. Мне не нравятся эти штуки. Но Роберт от них в восторге. Потому что на моем лице отражается чистая, неприкрытая боль, когда тот их снимает. И, черт возьми, да, это действительно больно, гораздо больнее, чем, когда их одевают.

Мой сосок твердеет в считанные секунды только от прикосновения, и я задыхаюсь, когда зажим сжимается на нем.

— У-х-х, — произношу я, глубоко дыша, чтобы справиться с болью.

— Что? — спрашивает он, поднимая бровь.

— Больно… — отвечаю я, прикусывая губу.

Роберт усмехается, его голос сочится насмешкой, когда бормочет:

— О? Действительно? Больно? Вот ведь...

Роберт ждет, он всегда ждет, пока я не привыкну, потом обходит меня и накладывает второй зажим.

— Дай угадаю, тварь: тебе больно?

— Да-а-а, — хриплю я, откидывая голову назад.

Зажимы тугие, настолько тугие, что это практически на грани. И я уже знаю, что слезы навернутся на мои глаза, когда он их снимет. Я буду плакать, кончать, умолять, плакать, кончать, умолять и, в конце концов, все одновременно. Роберт хватает меня за волосы и снова наклоняет голову вперед.

— Открой рот, — командует он и улыбается той дрянной улыбкой, которую я нахожу такой невероятно эротической.

— Ну, давай.

Требовательно, когда я не реагирую быстро. Он отвешивает нежную пощечину, нет, это больше похоже на легкий шлепок по щеке, и я открываю рот, пытаясь держать глаза открытыми, потому что знаю, что тот этого хочет.

— Умница, — тихо говорит он, — можешь же. Язык наружу.

Указательный и средний пальцы его правой руки ложатся мне на язык, скользят в рот все глубже и глубже. Я издаю рвотный звук и пытаюсь вытолкнуть их своим языком, который затем снова исчезает во рту.

— Эй, высунь язык. Что с тобой сегодня, Аллегра, м-м-м? Ты непослушна, строптива и продолжаешь не подчиняться моим приказам. Ты огрызаешься и оскорбляешь меня — я тобой недоволен.

Пальцы у меня во рту мешают ответить, Роберт намеренно вызывает рвотный рефлекс снова и снова, пока у меня на глаза не наворачиваются слезы, и я начинаю умолять самым невнятным образом.

— Что ты хочешь сказать? — шепчет он мне на ухо и убирает пальцы изо рта.

Я вздыхаю с облегчением — и в то же время желаю продолжения.

— Прости, Роберт, — шепчу я.

— У меня есть огромное желание заткнуть тебя за твою дерзость, Аллегра. Знаешь ли ты, для чего в первую очередь предназначен твой рот?

— Да, Роберт.

— И это? — спрашивает он с ухмылкой и толкает меня вместе со стулом к балконной двери, пока мои колени не упираются в стекло.

Интересно, что он задумал, но я сосредотачиваюсь на ответе.

— Чтобы доставлять тебе удовольствие.

— Поразительно. Ты это знаешь, но не придерживаешься. Ты будешь практиковаться в этом сейчас, сука. После того, как ты не захотела лезть под стол в ресторане, будешь теперь тренироваться здесь. И в то же время это поможет снова научить тебя немного большему смирению.

Роберт выходит из комнаты, и мне интересно, что он задумал. Я смотрю на свое отражение в балконной двери и жду его возвращения. Знаю, он всерьез не ожидал, что я отсосу ему под столом в ресторане — публично, с Фрэнком и Сарой рядом — но это часть игры, он заставляет меня думать, что хотел этого. Это его предлог, его вход в сценарий, который он строит. Соски мягко пульсируют, а вынужденно раздвинутые ноги слегка дрожат от предвкушения и напряжения. Мои глаза расширяются, когда Роберт снова возвращается, и понимаю, что он запланировал для меня сделать. Я сглатываю — это будет очень, очень унизительно. Глубоко познавательный урок. С громким чмоком длинный черный фаллоимитатор пришвартовывается присоской на оконном стекле балконной двери прямо перед моим ртом. Мне придется ублажать этот дилдо, как будто это член Роберта, и я буду вынуждена смотреть себе в глаза, пока это делаю. Принудительно. Не думаю, что мне будет разрешено закрывать их. Грузики на зажимах будут беспрестанно раскачиваться взад-вперед, причиняя боль и заставляя стонать. Мне придется задыхаться и кашлять, Роберт хочет видеть мои слезы, чистые эмоции, хочет, чтобы моя душа распростерлась перед ним. Он пододвигает стул и садится рядом.

— Начинай. И хорошенько старайся, я хочу услышать его стоны, — усмехается он, упираясь локтями в колени.

Тупой кончик находится в нескольких сантиметрах от моего рта, и я чувствую запах материала.

— Аллегра.

Тихо и предупреждающе. Наклоняюсь немного вперед, насколько позволяют наручники, и стону, когда грузики давят на соски. Кончик моего языка касается фаллоимитатора, и я закрываю глаза.

— Держи глаза открытыми, Аллегра. Я хочу, чтобы ты видела, как эта штука заходит в тебя до упора.

«О, боже», — думаю я и, к своему собственному удивлению, обнаруживаю, что эта идея действительно заводит меня. Наклоняюсь дальше вперед, беру в рот первые сантиметры и чувствую руку Роберта на своем плече.

— Нет, — говорит, — не так быстро. Ты должна делать это правильно. Словно ублажаешь мой член.

Унижение пульсирует во мне мощными волнами, пока я делаю первоклассный минет фаллоимитатору под пристальным наблюдением мужчины, который принуждает меня к этому. Мне не требуется много времени, чтобы перестать о чем-либо думать и просто делать то, что он приказывает мне делать. Мои мысли сосредоточены только на трех вещах: ублажении дилдо, направлении боли в сосках и постоянно растущей похоти. Отражение показывает совершенно ошалелую женщину на грани истерики, которая, как сумасшедшая, трудится над фаллоимитатором. «Я давно не видела ничего более постыдного», — думаю, и мне очень хочется закрыть глаза.

— *би его, — приказывает Роберт, — и поглубже внутрь.

Боль, как и унижение, нарастают, моя голова качается вверх и вниз, я начинаю задыхаться и кашлять, слезы катятся по лицу. Фаллоимитатор никогда не изольётся мне в рот, никогда не кончит, никогда не обмякнет. Роберт может держать меня в таком состоянии всю ночь. Я чувствую, как начинают неметь губы и внутренняя часть рта, а язык становится шершавым и набухает.

Роберт опускает руку на мой затылок. И нежно толкает меня к стеклу. Я задыхаюсь и стону, сопротивляюсь, но не имею шансов. Когда мой нос касается стекла, и я чувствую, что вот-вот подавлюсь дилдо и задохнусь, он удерживает меня на месте, наслаждаясь издаваемыми мной звуками и моими слезами. Затем отпускает, и я отшатываюсь, как от удара ножом, яростно втягивая воздух в легкие, вдыхая, преодолевая рвотные позывы. Он дает мне десять секунд, затем прижимает меня обратно к фаллоимитатору.

— Неандерталец, да? — говорит он, и я слышу его ухмылку.

Роберт щелкает по гирькам, прежде чем провести ладонью между моих ног, чтобы убедиться, что я настолько же мокрая, как он думает. Снова отпускает меня, дает мне несколько секунд, а затем кладет пальцы мне в рот, заставляя попробовать мое возбуждение.

— Прости, Роберт, — рыдаю я после того, как он еще пять или шесть раз прижимает меня к стеклу.

— Тот, кто меня дразнит, бросает мне вызов, и ему придется жить с последствиями, Аллегра, — бормочет он, облизывая мою мочку уха.

— Пожалуйста... — хриплю я. — Пожалуйста...

— Пожалуйста, что? — спрашивает он, прижимая меня к фаллоимитатору и снимая один из зажимов.

Боль заставляет меня передёрнуться, я кричу, чувствуя, как поток слез течет по моим щекам.

— Пожалуйста, что? — повторяет он, когда я выпрямляюсь в кресле.

— Пожалуйста….

Я не знаю, понятия не имею, о чем на самом деле прошу.

— Ты хочешь сказать мне, что будешь хорошей девочкой?

— Да-а-а-а… — шепчу я и поворачиваю голову, чтобы впервые взглянуть на него, посмотреть ему в глаза, разделив с ним всю боль и унижение.

— Хочешь сказать мне, что будешь делать, что я прошу?

— Да, Роберт.

Мой голос надломлен, но мне удается вложить в него необходимую покорность.

— Не обещай мне ничего, чего не сдержишь, тварь… — тихо возражает он и снова обхватывает ладонью мою шею.

Я всхлипываю, чувствуя, что он собирается сделать это снова. И оказываюсь права. Я задыхаюсь, плачу, стону — и Роберт стягивает второй зажим.

Потом поворачивает стул, встает и расстегивает штаны. Я послушно открываю рот и позволяю себя использовать. С членом из плоти и крови намного легче подавить рвотный рефлекс, и я покорно позволяю себя трахать глубоко и долго. Улыбаюсь, когда сперма Роберта брызгает мне в горло. Никакого оргазма для меня. Но драйв был невероятным. Да, я получила огромнейшее удовольствие. Особое «удовольствие а-ля Аллегра», которое из моего круга друзей может понять только Сара. Роберт знает, что несмотря на то, что я кайфанула, это также был интенсивный, сжигающий силы опыт. Он расстегивает наручники и распорку и несет меня в постель. Теперь будет нежность, моя награда. Мне снова хочется вползти в него, тысячу раз благодаря за урок, который я только что получила.

Сотни поцелуев и ласк спустя, на часах уже почти час ночи и нам не мешало бы немного поспать. Но нам не хочется. Не хочется отпускать друг друга, пока Роберт не берет себя в руки и не произносит авторитетное слово. Он отправляет меня в ванную и вскоре после этого наблюдает, как я чищу зубы.

— У тебя самый эротичный рот, который я знаю… — бормочет он. — Даже когда я смотрю, как ты чистишь зубы, мне хочется засунуть свой член между твоими губами...

— Завидуешь зубной щетке? — мямлю я и ухмыляюсь.

— Ты снова становишься дерзкой? — спрашивает он в ответ и скрещивает руки на груди. — Дилдо все еще висит на балконной двери, детка.

— Нет, Роберт, — спешу заверить я, — прости. Я не хотела быть дерзкой.

Он улыбается и целует меня в губы, когда я прохожу мимо него, оставляя его одного в ванной.

Глава 56

— Добро пожаловать, — говорю я, протягивая руку блондинке, стоящей у стойки.

— Спасибо, — улыбается она и указывает на свою сумочку. — Где я могу избавиться от этого?

— Я тебе покажу, — предлагает Инга и манит ее следовать за собой.

Роберт, как всегда, оказался прав. Заказы увеличились, и Арне снова нанял — естественно — ошеломительную блондинку. Иногда мне интересно, что говорит об этом жена Арне и воспринимает ли она еще это с юмором. Новую кандидатку во «влажные мечты» Арне зовут Джудит, и ей под тридцать. Где он всегда выискивает женщин, похожих на супермоделей? У Джудит бесконечные ноги, внушительный размер бюста и шевелюра, которая осчастливила бы любого парикмахера.

— Мне придется очень, очень себя контролировать, чтобы не называть ее постоянно «сестрица Джудит»… — сказал Роберт в машине всего час назад. — Я уже вижу себя сидящим на собрании и говорящим: «Ну, в свете совершенно новой информации от сестрицы Джудит…». Это было бы весело. Думаю, я так и сделаю.

— Но она совсем не похожа на сестрицу Джудит. Она похожа на Эрин Хизертон. Так будет проще, — ответила я.

— Кто такая Эрин Хизертон? Какая-то знаменитость?

— Нет. Можешь погуглить на досуге. Новое предложение?

— Абсолютно новое предложение!

— Естественно. Ты пойдешь со мной в кино в пятницу?

— Что ты хочешь посмотреть, моя красавица?

— Пока не знаю. Просто хочется в кино. Можешь погуглить, что сейчас идет после того, как закончишь с Эрин Хизертон.

— Получу ли я «выдрины носики» (прим.переводчика "Капустные конфеты". Капустно-пшеничная масса, покрытая шоколадом) если пойду с тобой?

— Ну, не могу этого обещать, Роберт. Они теперь стали редкостью.

Мы еще немного подурачились, и Роберт в приподнятом настроении скрылся в своем кабинете.

Мне выпало все показать и всех представить Джудит. Мы были у руководства — конечно, как без этого — потом у Майкла и Клауса и сейчас остановились перед кабинетом Роберта. Стучу и жду его ответа.

— Извини за беспокойство, — говорю я, входя в комнату, — я хотела бы познакомить тебя с фрау Симон, которая с сегодняшнего дня будет работать у нас.

«Профессионализм», — думаю я. Тотальный профессионализм. Что сложно, потому что Роберт выглядит так, что слюнки текут. Он встает и пожимает Джудит руку.

— Роберт Каспари. Рад знакомству.

— Джудит Саймон. Я тоже рада.

Роберт ведет вежливую светскую беседу, спрашивает ее о том, о сем и вопросительно смотрит на меня, когда я через десять минут вмешиваюсь в их оживленную беседу — есть еще люди, которых мне нужно представить Джудит, и, в конце концов, хотелось бы уже заняться своей непосредственной работой. Арне вызвал меня к себе в кабинет после того, как я представлю Джудит. И, как и многие начальники, Арне не любит ждать вечно. Мне также нужно подготовить встречу, налоговая служба дышит мне в затылок, а мой почтовый ящик переполнен срочными запросами.

— Ненавижу перебивать, — говорю я, не в силах полностью скрыть напряжение в голосе, — но мне еще нужно представить Джудит другим сотрудникам. Может быть, вы могли бы продолжить беседу во время обеденного перерыва.

Роберт испытующе смотрит на меня, а затем улыбается.

— Обеденный перерыв. Звучит хорошо. Тогда мы так и сделаем.

— Хорошо. Ты идешь, Джудит?

Она кивает, ярко улыбается Роберту и говорит:

— Увидимся позже.

— Аллегра, если ты сможешь освободить для меня пять минут, вернешься ко мне, хорошо? — спрашивает Роберт, когда мы почти вышли за дверь.

— Да, конечно.

Мы с Джудит заканчиваем обход, и я передаю ее Инге, которая теперь может начать обучать ее основам. Я иду к Арне, готовлю все для совещания — как раз к его началу — и в сотый раз звоню даме из налоговой инспекции. Затем коротко извиняюсь и иду к Роберту.

— Садись, — требует он и встает со стула, обходя стол.

Я присаживаюсь и улыбаюсь ему. Он не отвечает на мою улыбку. Выражение его лица холодное и суровое, температура в комнате внезапно достигает точки замерзания. Он стоит позади меня, и я смотрю — уже не в первый раз — на его пустой стул.

— У тебя стресс, Аллегра?

— Нет, я…

— У тебя стресс, Аллегра? — снова спрашивает он, и тон дружеского вопроса полностью меняется. «У нас уже проблемы, если ты солжешь мне, у нас будет больше проблем», слышу я подтекст и на секунду закрываю глаза, пытаясь понять, что произошло. Он не ищет поцелуя, не хочет короткого, жаркого разговора шепотом, как у нас здесь иногда бывает.

Его рука скользит по моему горлу, и я сглатываю.

— Да, немного.

— Я заметил. Ты была груба и невежлива. Неуважительна. Обычно мне не нравится, когда меня прерывают и просят заткнуться. Такое поведение для тебя принципиально неприемлемо. Неподобающе.

Я не знаю, что на это сказать, судорожно пытаясь вспомнить, что такого произошло.

— Я… нет, Роберт, я так не думаю.

— Что, прости?

— Не думаю, что проявила неуважение.

— С каких это пор ты решаешь, что я считаю неуважительным, Аллегра?

— Это решаю не я.

Роберт молчит и лишь мягко усиливает давление на горло, но я не могу реагировать, не могу сейчас. У меня кружится голова, а мне еще так много нужно сделать. Я также не могу работать сверхурочно, потому что еду домой с Робертом. Мне, наверное, придется пропустить обеденный перерыв, чтобы хотя бы что-то сделать. И у меня точно нет времени сидеть в кабинете Роберта и играть во властные игры. Я хватаю руку Роберта и осторожно убираю ее от своего горла, вставая и поворачиваясь к нему лицом.

— Если это все, Роберт, я вернусь к своему столу.

— Это было не все. Мы еще не закончили.

— Я… извини, — отвечаю я, пятясь к двери.

Его взгляд останавливается на мне, не предвещая ничего хорошего.

— Поговорим об этом позже, — говорит он, и я знаю, что он зол — неудивительно. Никогда раньше я так себя не вела. Я никогда не уклонялась от него таким образом, и уверена: за то, что творю, мне придется еще поплатиться.

— Да, — тихо отвечаю я, — но, пожалуйста, дома. Не здесь, Роберт. Пожалуйста.

Раздается стук в дверь, и я чувствую облегчение. Пронзительный, строгий взгляд Роберта давит на меня, лишая выдержки. Не желаю терпеть, ведь знаю, что бывает, когда он так на меня смотрит. Я упаду на колени, брошусь к его ногам и начну извиняться.

Кладу руку на ручку и открываю ее, не дожидаясь, пока Роберт пригласит своего посетителя. Я хочу разрядить обстановку.

За дверью стоит Джудит, запах ее духов щекочет мне нос, она улыбается сначала мне, потом Роберту.

— Инга отправила меня на обеденный перерыв. Я хотела спросить, не хочешь ли ты присоединиться ко мне? Продолжим наш разговор?

Роберт поворачивается к Джудит и улыбается.

— Да, с удовольствием.

Я разворачиваюсь и ухожу. Роберт даже не спрашивает, был ли у меня уже перерыв или нет. Хочу ли присоединиться? Я растерянно остаюсь стоять в коридоре, смотря им вслед и слушая смех Джудит.

Я отбрасываю все мысли о Роберте, хотя он выбил меня из колеи — или я сама катапультировалась? Была ли я неуважительна? Должна была молчать? Есть ли у меня причины ревновать? Он делает это, чтобы наказать меня? Все эти мысли проносятся у меня в голове, пока я отвечаю на электронные письма и ловлю себя на том, что смотрю на экран, не печатая. Упорно сосредоточившись, работаю над горой своих задач, останавливаясь только один раз, когда понимаю, что я очень сильно напряжена и убираю переговорную комнату лишь для того, чтобы двигаться. Положив использованную посуду в посудомоечную машину, проветрив помещение и приведя стулья в порядок, начинаю чувствовать себя немного лучше и решаю после работы заняться пробежкой. Мне нужно движение, определенно.

Вернувшись к своему рабочему столу, я немного лучше могу сосредоточиться на работе, в какой-то момент действительно сосредотачиваюсь и выполняю все, что еще ждет обработки, быстро и эффективно. Я только бормочу короткое прощание, когда Инга и Джудит прощаются в конце рабочего дня, а затем в последний раз за этот день звоню в налоговую инспекцию. Закончив разговор, вздыхаю с облегчением. Проблема решена, наконец-то. Один пункт в списке, который я могу уверенно отметить, как решенный.

— Аллегра.

Голос Роберта заставляет меня поднять глаза. Он стоит перед моим столом и демонстративно смотрит на часы.

— Извини, — тихо отвечаю я, — буду готова через минуту.

Я выключаю компьютер, быстро прибираюсь на столе и тянусь за сумочкой.

— Я готова.

— Хорошо.

Коротко и холодно. Роберт все еще зол на мою неадекватную реакцию, которую я до сих пор не считаю неуместной или неуважительной.

Мы молчим, пока не проезжаем полпути. Затем я прочищаю горло и небрежно говорю:

— Я иду на пробежку. Мне нужны упражнения и свежий воздух.

— Ты никуда не пойдешь, Аллегра.

— Но…

— Нет. Мы поговорим, а потом посмотрим.

Не кончике языка крутится резкое замечание, но подавляю этот порыв. Роберт больше не в настроении для очередной дерзости. Интересно, как день, который так хорошо начался, мог оказаться таким ужасным. Он станет еще страшнее. Я боюсь этого разговора, потому что он может перейти в самую настоящую ссору. Из-за ничего. Я ненавижу споры, особенно когда дело не стоит и выеденного яйца.

— Иди на кухню и жди меня, Аллегра, — приказывает он, когда мы возвращаемся домой.

Я снимаю туфли и иду мимо него в спальню. Роберт стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит, как я раздеваюсь, достаю из шкафа пару спортивных штанов и футболку и надеваю их. Он молчит, когда я протискиваюсь мимо него, надеваю кроссовки и хватаю ключ.

— Аллегра.

—Я иду на пробежку. Мне нужны упражнения и свежий воздух. Как уже сказала.

Это важно для меня. Пожалуйста, Роберт. Я смотрю ему в глаза, молча умоляя позволить мне уйти.

— Подожди чуть-чуть. Я пойду с тобой.

— Нет. Роберт, я... я не хочу, чтобы ты шел со мной.

Он смотрит на меня, изучающе, ожидающе. Ему нужна причина, по которой он должен оставаться дома, из-за того, что я сегодня вдруг так неожиданно упряма и настойчива.

— Я не могу держать твой темп, — говорю я слегка неуверенно, но Роберт начинает переодеваться.

— Значит я побегу в твоем темпе. Мы поедем в городской парк.

Он не дает отобрать контроль, не полностью. Я знаю, что он обязательно пойдет со мной. Поводья не ослабнут только потому, что я встаю на дыбы. Он позволит мне немного пройтись в моем направлении, а затем мягко, но настойчиво потянет назад. На его путь.

Через двадцать минут мы уже у входа в парк, и Роберт оставляет решение за мной:

— Налево или направо?

— Направо, — решаю я и начинаю бежать.

Роберт молча бежит рядом со мной, на самом деле даже не пытается увеличить темп. Через четверть часа пробежки, я устаю и нуждаюсь в перерыве. Мое состояние оставляет желать лучшего, мне срочно нужно возобновить регулярные пробежки.

Роберт ухмыляется, потому что я тяжело дышу, как морж, а он все еще совершенно расслаблен. Я кладу руки на колени и чувствую, как колотится сердце, слышу, как кровь стучит в ушах. Рука Роберта ложится мне на попу, ласкает ее. Бег и ему пошел на пользу. Несмотря на неспешный для него темп, он уменьшил свою агрессию и прояснил голову. Он ничего не забыл, но теперь прибывает в гораздо более снисходительном настроении.

Когда я снова могу нормально дышать, мы продолжаем бег, на этот раз немного медленнее.

— В том, что ты делаешь, есть что-то от гимнастики для пенсионеров, Аллегра, — отмечает Роберт, понятно, что то, что я делаю, вряд ли можно отнести к спорту для него.

— Я сказала тебе оставаться дома… — выдыхаю я. — Я знала, что ты...

— Привет, Аллегра! — раздается голос впереди, и мой взгляд скользит по мамам с колясками, владельцам собак, детям на скейтбордах, группе скандинавской ходьбы и другим бегунам.

— Это что? Прилипало? — спрашивает Роберт, и его голос становится холоден, как лед. — Дэвид. Какое удивительное совпадение, не правда ли, Аллегра?

— Да, — отвечаю я, тяжело дыша, — пойти в городской парк было твоим решением, помнишь? Привет, Дэвид.

У Дэвида с собой собака, которую он явно вывел выгулять. Это миниатюрный йоркширский терьер — собака, которая подходит почти всем, но не таким мужчинам, как Дэвид или Роберт.

— Привет, — говорит Дэвид Роберту, который прохладно кивает в ответ. — Ты немного отвыкла от тренировок, не так ли?

Он ухмыляется, наблюдая за тем, как я, наклонившись вперед, уперев руки в бедра, отчаянно пытаюсь набрать в легкие больше воздуха. Он пялится на мое декольте, но я осознаю, что в этот момент мне все равно. Ведь я сейчас задыхаюсь. А Роберт злится на меня еще больше, чем раньше. Из-за этого парня, у которого на поводке собака-диванная подушка, и который, не смотря на убийственный взгляд Роберта, совершенно непоколебим.

— Я работаю иногда личным тренером, ты знала об этом? — продолжает он, затягивая собаку между ног.

— Нет, не знала, — говорю я, чуть меньше запыхавшись, — что это за собака?

— Моей матери. Она больна и попросила меня выгулять придурка. Ненавижу эту тварь, но у меня нет выбора.

— Ага… — равнодушно говорю я и смотрю на нелюбимую спутницу, которая послушно присела и с интересом смотрит на меня.

— Вот, — говорит Дэвид, вытаскивая из штанов визитную карточку, — позвони мне, если тебе понадобится небольшая помощь с тренировками…

Он сует визитную карточку мне в лицо, но Роберт вырывает ее из его пальцев прежде, чем я успеваю ответить, быстро смотрит на нее, а затем возвращает Дэвиду.

— Спасибо, нам не нужно.

Роберт берет меня под руку и тянет за собой, даже не дав шанса попрощаться. Я оглядываюсь назад и вижу, что Дэвид наблюдает за нами.

— Мудак, — четко формулирует губами он, пожимает плечами и продолжает пятиться назад. Через два шага останавливается и жестом показывает, чтобы я позвонила.

Глава 57

— Поэтому мне не следовало идти с тобой, Аллегра? Это из-за него я тебя сегодня вообще не узнаю? Ты хотела с ним встретиться, а я все испортил? — спрашивает Роберт, когда мы завернули за следующий угол.

— Нет. Это же ты предложил бегать здесь. Это была не моя идея.

— А куда ты хотела пойти? — спрашивает он, прищурившись.

Я делаю глубокий вдох, встречаясь с ним взглядом, и тихо говорю:

— Неважно, что я говорю, Роберт. Ты все равно мне не веришь.

— Испытай меня, Аллегра. Где ты хотела пробежаться?

— На набережной. У реки. От Штадтграбенбрюке до Килианштег, через центр города и назад домой.

— Ты никогда бы не смогла пробежать такую дистанцию. Даже у меня это занимает больше часа, а потом я полностью выжат.

— Да. Ну и? У меня на это ушло бы два с половиной часа, для тебя это проблема, Роберт? — не могу сдержаться, чтобы мой голос не звучал как у обиженного ребенка. Уперто, дерзко, упрямо. Я разворачиваюсь и говорю:

— Я хочу домой.

— Нет, — отвечает он, — сейчас закончим круг. Потом пойдем домой. И поговорим.

— Беги спокойно. Я иду к машине и...

— Забудь, ты побежишь со мной. Когда ты закончишь круг, это будет меньше трети расстояния, которое ты якобы собиралась пробежать.

— «Якобы», да? У меня пропало желание.

— И все же ты побежишь со мной. Давай, соберись. Если ты вымотаешь меня до предела, Аллегра, это пойдет тебе только на пользу...

Внезапно, всего на несколько секунд, я вижу, как за разъяренным, ревнивым фасадом промелькивает «мой» Роберт. Он ухмыляется, той нахальной, неотразимой улыбкой, от которой у меня всегда подгибаются колени. Я разворачиваюсь и бегу со скоростью, с которой, больше чем уверена, все равно не смогу пробежать и триста метров. Роберт смеется, и я слышу, как он догоняет меня. Метров через семьдесят он настигает меня, хватает и поднимает вверх, раскручивая по воздуху. Поставив меня снова на землю, хлопает по заднице и говорит:

— Давай еще. На этот раз у тебя не будет такой большой форы.

Когда мы заканчиваем круг и подходим к машине, я совершенно вымотана. Роберт же только слегка разогрет. Плохо для меня. «Очень-очень плохо», — думаю я.

Через два часа мы поели и приняли душ. Сижу на диване и пялюсь в телевизор, на черный экран. Входит Роберт, останавливается в дверях. Я думаю, ему нравится опираться на дверной косяк. Он блокирует мне выход из ситуации в прямом и переносном смысле.

— Поговорим, — предлагает он, — я не был доволен тобой сегодня, Аллегра. Ты вела себя вызывающе и неуважительно. Я не знаю тебя такой и очень удивлен, что ты позволяешь себе такое со мной.

— Я… я просто пыталась сделать свою работу за то время, которое ты мне дал. Я не собиралась проявлять неуважение, и ты это знаешь, Роберт.

— То, что я требую, слишком?

— Нет.

— Тогда в чем твоя проблема?

— У меня нет проблем, Роберт.

— Аллегра, ты проявила неуважение. Ты оттолкнула меня от себя, проигнорировав прямую, четкую просьбу. Ты во что бы то ни было хотела пойти на пробежку — что ты обычно делаешь не так уж часто — и без меня рядом. Мы были в парке меньше получаса и кого встречаем? Дэвида. Ты знаешь, как это выглядит в моих глазах?

— Да, могу себе представить, я не дура, Роберт. Ты неправ. Я уже говорила тебе это в парке.

— Объясни мне. Как ты это видишь.

— У меня было ужасно много работы, Арне хотел меня видеть, налоговая инспекция ждала моего звонка, я должна была подготовить это чертово собрание руководства, а перед этим — представить всем Джудит. Я просто была в стрессе, и у меня не было ни единой свободной секунды. Для тебя. Извини, но я не могу изменить это сейчас. Мы заранее договорились, что на работе будем вести себя как нормальная пара, и сегодня мы таковыми и были. Совершенно нормальная пара, один из которой провел обеденный перерыв с симпатичной новой коллегой, даже не спросив, не хотела бы его девушка пообедать с ним. У меня даже не было времени на обеденный перерыв, Роберт, и я просто в восхищении, что ты так хорошо провел время с Джудит во время перерыва. Она, между прочим, громко рассказывала об этом Инге.

— И Инга ей по горячим следам объяснила, какой я мудак, да?

— Нет. Во-первых, потому что Инга этого не делает, во-вторых, потому что я сидела в пределах слышимости. Она даже не сказала ей, что ты несвободен.

Роберт тихо смеется, и я недоуменно сдвигаю брови.

— Что такого смешного?

— Ничего. Так ты имеешь в виду, что все это неповиновение, неуважение, непослушание было временным и связано со стрессом? И виноват, кроме прочего, я, потому что подумал, что ты не хочешь есть со мной?

— Меня это задело.

— Твое поведение меня тоже задело, Аллегра.

— Я вообще ничего не сделала! — яростно возражаю я. — Я ни с кем не флиртовала и просто делала свою работу, черт возьми!

— Я тоже ни с кем не флиртовал.

Роберт совершенно спокоен и прекрасно себя контролирует. Он знает, что единственный способ подчинить меня — это, во-первых, создать впечатление, что контролирует меня, как бы я себя ни вела, и, во-вторых, проявить неуклонную, но мягкую строгость.

— Мне хотелось просто... просто проветрить голову. Подвигаться, выложиться по полной, чтобы я смогла сегодня уснуть.

— Это была неплохая идея. Однако ты все неправильно преподнесла. Ты могла бы вежливо и уважительно попросить, объяснить мне, что это, учитывая нашу договоренность, важно для тебя. Как ты сделала сейчас. Только что. Ты знаешь, я не скажу «нет», знаешь, что мне нравится быть с тобой. Я был бы счастлив, если бы ты спросила, не хочу ли я сопровождать тебя. Твой темп или твоя кондиция абсолютно не имеют значения. Если бы ты начала правильно, нам бы было очень весело в парке, ты так не думаешь?

Я киваю. Знаю. Это был не первый раз, когда мы бегали вместе. Всегда было весело, смешно и эффективно. Думаю, мне следует снова чаще заниматься с ним спортом. Но не это главное в данный момент.

— Ты собираешься наказать меня, да?

— Да, собираюсь. Ты прекрасно это знаешь.

— Я не хочу, чтобы меня наказывали.

Роберт кивает. Он это знает, чувствует. Поэтому даст время, которое мне нужно. И будет ждать, когда приползу, прося прощения и наказания, потому что я слишком зависима от всего остального, что тот мне дает. Мы оба знаем, что это остальное он мне не даст, пока не простит. И я знаю, что простит только тогда, когда я достойно приму наказание и более-менее достойно его перенесу.

Откидываю голову назад и делаю глубокий вдох. У меня стресс. Давление слишком велико, мне нужно расстояние. Звонит мой мобильник, и Роберт дает мне знак ответить на звонок. «Наверное, он думает, что это Дэвид», — думаю я и наклоняюсь вперед, поднимая телефон со стола.

— Привет, Сара, — отвечаю я.

Затем просто слушаю под пристальным наблюдением Роберта. Сара сообщает последние сплетни о предстоящем суде над Мареком, говорит, что видела его новую девушку в модном баре без него, а потом вдруг переходит на Дэвида.

— Пожалуйста, — говорю я, — избавь меня от этого, ладно? Он только и делает, что доставляет мне неприятности с тех пор, как вошел в мою жизнь. Я расскажу тебе в пятницу вечером. У тебя есть желание? Хочешь пойти со мной в кино и потом что-нибудь выпить?

Роберт наклоняет голову. Я спрашивала его, пойдем ли мы в кино в пятницу. А теперь изменила свои планы. Мне не хочется идти в кино с нависшим надо мной дамокловым мечом неминуемой кары. Я хочу расслабиться, делать то, что мне нравится, без необходимости постоянно обращать внимание на уважение и смирение. Хочу напиться после фильма, потанцевать и, шатаясь, пойти спать в субботу утром. Хороший план. Думаю, Саре он понравится.

— Нет, только мы вдвоем. Фрэнк и Роберт останутся дома или пускай устроят мужскую вечеринку. Мне плевать, если честно. Спросим Мелинду, может она тоже захочет?

Сара слышит в моем голосе, что что-то не так. Я встаю и делаю глубокий вдох. Кровавый ад! Нужно было спросить Мелинду, которую не заботят и не обременяют подобные тонкости. Кино, выпивка и танцы с Аллегрой? Отличная идея, я в деле, когда и где? Сара же распустила свои антенны домины. Самое позднее, когда она услышала слово «плевать», то, вероятно, поняла, что я не в себе.

— Нет, я не спрашивала Роберта. И не буду. Я иду в кино в пятницу вечером. С тобой. Нет, Сара, ты не будешь сейчас, черт возьми, разговаривать с Робертом. Кто ты, по-твоему, такая? Мама моей детсадовской подружки, которая хочет обсудить детали свидания с моим несуществующим отцом, или кто? Я больше не ребенок.

Роберт преграждает мне путь из гостиной, когда хочу пройти мимо него. Его взгляд пронзает болезненно глубоко, я понимаю, что иду по ложному пути, что не делаю себе ничего хорошего, что мне необходимо усвоить урок.

— Что? Сара, ты должно быть сошла с ума! Я могу пойти с тобой без разрешения Роберта... Что значит, не хочешь?

— Я не пойду с тобой в кино, не так, Аллегра. Ты спросишь Роберта, и если он позволит, то все в порядке. Если ты не попросишь, или если он не разрешит, тебе придется провести вечер пятницы без меня. Я не поддержу тебя в незначительном бунте, понятно? Я бы разозлилась, если бы Фрэнк сделал что-то подобное со мной. И я абсолютно точно знаю, что то, что ты вытворяешь, Роберта не устроит.

— Что? — кричу я в трубку, не веря своим ушам.

Неужели весь проклятый мир сговорился против меня?

— Аллегра, пожалуйста, — говорит Сара, — ты всегда была показательной сабой из нас двоих. Что бы тебя ни беспокоило, скажи Роберту. Он сможет помочь тебе. Не закрывайся от него, позволь ему помочь тебе расслабиться. Ты знаешь, как хорошо для тебя, когда ты можешь покориться. Позволь ему это сделать.

Я убираю телефон от уха и смотрю на него, как на бананоподобного инопланетянина, из ушей которого вылетают маленькие единороги.

— Аллегра? — тихо доносится голос Сары из трубки. — Ты еще здесь?

— Да, — бормочу я, прижимая телефон к уху, — но ненадолго.

Заканчиваю разговор и смотрю на Роберта. Его лицо ничего не выражает, и он разводит руками, предлагая мне поплакать у себя на груди.

— Что такое? — тихо спрашивает он, когда я не двигаюсь, и снова опускает руки, скрещивая их на груди.

— Сара не пойдет со мной в кино. Нет, если ты не позволишь. Отчетливо разрешишь. После того, как активно попрошу тебя.

Я смотрю на него, ожидая ликования или торжества — но ни то, ни другое не относится к нашим отношениям, не так. Роберт продолжает демонстрировать совершенно нейтральное выражение лица.

— Хочешь попросить меня, Аллегра?

— Нет. Я иду спать.

Мятежная, взбешенная. Я потеряла все настроение. Роберт отходит в сторону, давая мне пройти.

— Аллегра?

— ЧТО?

— Кухня с другой стороны, — говорит он, и я вздрагиваю.

Таблетка. Чертов таблеточный ритуал. На самом деле я обожаю его, но сегодня это нервирующее мучение, однако Роберт непреклонен.

Он следует за мной, прислоняется к столешнице и ничего не говорит. У него полно времени. Время всегда работает на него, когда дело касается меня. Мне требуется долгое, очень долгое время, по меньшей мере, три минуты, пока я не буду готова. Секунды текут медленно, кажется, прошло два часа. Роберт мне не помогает. Мог бы просто дать таблетку, но тот не облегчает мне задачу. Я думаю, он заставляет меня вернуться в рутину. Чем больше рутины, тем легче вернуться на свое место. Туда, куда он хочет меня, туда, куда я в данный момент не желаю идти. Потому что я обижена и расстроена по причинам, которых сама не понимаю.

— Роберт, — говорю тихо, — дай мне таблетку, пожалуйста.

Магия ритуала сегодня почти полностью отскакивает от меня, я чувствую только незначительное облегчение, несколько одиноких капель разбавленного валиума для моей вывернутой души.

Роберт кладет таблетку мне на язык, протягивает стакан воды и проверяет, как ни в чем не бывало, проглотила ли я.

— Спасибо, — говорит он, — можешь идти спать. Спокойной ночи.

— Ты не идешь? — спрашиваю я, и он качает головой.

— Нет. Я пока не хочу.

— Из-за меня?

— Да. Когда ты лежишь рядом со мной, как бурлящий вулкан, я не могу уснуть. Вот почему я подожду, пока ты немного успокоишься.

— Ох, — говорю, — я могу спать на диване, если мешаю тебе...

— Не глупи, Аллегра. Это ребяческое, дерзкое поведение тебе не идет.

Два часа спустя я все еще лежу без сна. Не могу заснуть, произошедшее слишком сильно давит. «Мне нужен этот мужчина, как воздух для дыхания», — мелькает в голове, но я так потеряна, что не могу пойти к нему, не сейчас.

Когда Роберт ложится в постель, то чувствую почти облегчение. Может быть, мне удастся заснуть рядом с ним. Поворачиваюсь к нему, вижу его контур. Он лежит на спине, сцепив руки на животе, и смотрит в потолок.

— Как ты? — тихо спрашивает он в темноту, и у меня тут же выступают слезы.

— Дерьмово, — шепотом отвечаю я.

— Иди сюда, — шепчет Роберт, и я придвигаюсь ближе к нему.

— Ты меня прощаешь? — спрашиваю я, когда он укладывает мою голову себе на грудь.

— Ты знаешь, когда я прощу тебя, Аллегра. Когда ты будешь готова, и я буду готов.

— Боже, пожалуйста… — шепчу я.

— Не хочешь ли ты рассказать мне сейчас, что происходит у тебя в голове, дорогая?

Я качаю головой. Не могу. Сама не знаю. Может быть, это душевный срыв, который настигает меня каждые несколько лет. Или просто слишком много стресса, что накопился за последние несколько месяцев и теперь обрушился на меня. «Мне нужно отвлечься, расслабиться, мне нужен Роберт», — думаю я и засовываю руку ему в боксеры.

Тут же большая рука Роберта смыкается вокруг моего запястья и вытаскивает мои пальцы.

— Нет, — резко говорит он. — Не таким образом. Не прикасайся.

— Но…

— Аллегра, я предлагаю тебе свою помощь, близость и нежность. Но я не твой мальчик для удовольствия, который вытрахивает твое плохое настроение из твоего тела и в благодарность за это позволяет помыкать собой. Ясно?

— Да.

Что еще я могу сказать? Жесткие слова. Роберт может быть очень строгим, и я еще почувствую эту строгость. Немедленно. Пока снова не приду в себя.

— Я использую тебя, а не наоборот. Это не обсуждается.

Я снова пытаюсь немного отодвинуться, но он не позволяет, крепко прижимает.

— Держи руки при себе, закрой глаза и больше не думай об этом. Я с тобой, все хорошо. Все снова будет хорошо. Мы справимся, моя хорошая.

Я снова возьму тебя под контроль. Ты принадлежишь мне. Я использую тебя. Хорошая девочка. Шлюха. Жадная шлюха. Голодная до члена шлюха. Б**дь. Сладкая. Моя красавица. Детка. Любимая.

Он все это говорит. И многое другое. Без слов.

Я подстраиваюсь под ритм своего дыхания и вдыхаю его запах. Роберт не только излучает физическое тепло, ему удается дать почувствовать, что он меня любит. Когда по его дыханию я понимаю, что он спит, осторожно поворачиваюсь в его объятиях, отворачиваясь. Роберт не должен чувствовать моих слез на своей коже, не должен проснуться, когда я плачу безмолвными слезами отчаяния, даже сама не понимая, почему так отчаялась и чувствую себя такой беспомощной. Я тоскую по своему месту, но не могу заставить себя просить о наказании. Пока нет. Может быть, когда выплачусь.

Глава 58

Утро следующего дня начинается для меня с ужасных угрызений совести — и со страха перед тем, что день грядущий мне готовит. Я ищу стабильность в утренней рутине, стараюсь изображать нормальность. Стоя на кухне и наливая Роберту кофе, борюсь со стыдом за саму себя. Несмотря ни на что — я не могу. Я не готова. Мне нужно еще немного времени. Беру кружку Роберта и несу ее в спальню, надеясь, что он еще спит, что мне будет предоставлена небольшая передышка. Понятия не имею, как тот отреагирует, в каком будет настроении. Уже почти дойдя до двери, слышу тихий вопрос Роберта:

— Как дела, любимая?

— Лучше. Спасибо.

— Не торопись. Дай знать, могу ли я тебе помочь.

— Да, Роберт.

Возвращаюсь на кухню и замираю, уставившись в стену, пока Роберт не выходит из ванной. Я получаю поцелуй, как будто ничего не произошло. На самом деле это очень даже нежный, долгий поцелуй для этого времени суток.

Роберт поднимает меня на ноги, обнимает, крепко держит, прикасается губами к виску.

— Я не знаю, что со мной не так, — шепчу я ему в плечо.

— М-м-м. Заметно. Я тоже не знаю, Аллегра. И это меня немного беспокоит.

— Вчера утром все было хорошо, а потом... вдруг все полетело в тартарары, и когда я думала, что хуже уже быть не может, этот Дэвид вдруг стоит перед нами и...

— Ладно-ладно. Забудь этого типа. Я тут подумал. Предложение, несомненно, было моим, ты не пыталась отговорить меня, что наверняка бы сделала, если бы у тебя было свидание в парке. Он также не производил впечатления разочаровавшегося из-за того, что ваше свидание не состоялось. Он не такой уж хороший актер. Я идиот и высказался прежде, чем подумал. Не сердись на меня за это, ладно? Мне жаль, Аллегра.

— Все в порядке. Спасибо, — бормочу я, вдыхая его запах.

Шаг в правильном направлении. Я прижимаюсь к нему тазом, скользя руками ему под футболку, касаясь его теплой кожи.

— И что ты задумала, Аллегра?

— Я хочу чувствовать тебя.

Роберт отстраняет меня, и я вздрагиваю. Неужели он оттолкнет меня прямо сейчас, когда я так сильно в нем нуждаюсь? Затем вижу, как он берется за подол своей футболки, стягивает ее через голову, вот так, одним махом, бросает ее на ближайший подлокотник и притягивает меня к своей обнаженной коже.

— Иди сюда, — бормочет он, прижимая мою голову к своему сердцу.

Я вдыхаю запах его геля для душа, его одеколон, чувствую тепло на своей щеке, под ладонями.

— Почему ты ревнуешь, Аллегра? Почему именно к Джудит? — спрашивает Роберт, гладя меня по спине. — Ты никогда не ревновала, даже когда Инга со мной заигрывала.

— Я не ревную, — отвечаю я, закрывая глаза.

— Я думаю, что да. До сих пор это чувство было чуждо тебе. Когда Джудит просто поболтала со мной — это полностью выбило тебя из колеи. А совместный обеденный перерыв добил окончательно. Добавь к этому весь стресс, давление, которое оказывает на тебя Арне — через два часа ты перестала быть собой.

— У нас отпуск со следующей недели, — бормочу я. Не могу дождаться, когда он наконец-то начнется.

Я отгораживаюсь от темы ревности. Это смешно. Я не ревнивая. Никогда не была.

— Да, наконец-то.

Роберт вздыхает и снова целует меня. Я не чувствую ничего негативного, он не зол, нетерпелив или раздражен. Ему хочется мне помочь — вопрос только в том, сможет ли.

— Роберт, я... я хочу сделать перерыв. Хочу переключиться. До отпуска.

Тот напрягается, я поднимаю глаза и вижу выражение ужаса на его лице.

— Ты хочешь пожить у мамы? — тихо спрашивает он, беря себя в руки.

— Нет, нет. Я хочу… не можем ли мы просто временно забыть об играх власти?

Роберт делает глубокий выдох.

— Боже, ты напугала меня сейчас, Аллегра. Думаешь, это поможет тебе? На самом деле?

— Да, я так думаю. Я не могу сражаться на два фронта и...

— Аллегра, стоп.

— Что? Почему?

— Это борьба для тебя, да?

— Да. Сейчас чувствуется именно так. Не так, как обычно. Гораздо… более изматывающе.

— Хорошо. Тогда мы так и сделаем.

— Правда?

Роберт кивает.

— Доминант остается в шкафу. До отпуска. Я это обещаю. Мы живем ванильно, до следующей недели, потом решим. Мы никогда не пробовали это. Это что-то новенькое.

Я улыбаюсь и чувствую, что расслабляюсь. Немного.

— Мы воспримем это как новый старт, — улыбается он, и вижу, что тот испытывает огромное облегчение от того, что я остаюсь с ним.

На мгновение он действительно подумал, что я уйду. И эта мысль напугала его до смерти.

— Я люблю тебя, Роберт.

— Я тебя тоже.

***

На работе отмечаю, что Роберт держится дистанцировано, почти избегает меня. Понимаю, что он не желает оказывать еще большего давления. Я знаю, что его доминирующая сторона всегда выходит на первый план в моем присутствии точно так же, как моя сабмиссивная с ним. Поэтому он не подходит ко мне слишком близко, чтобы не подвергать опасности мое новое, незнакомое и хрупкое состояние. Не говоря об этом ни слова, мы понимаем, что вопрос не закрыт. Что просто нажали на паузу. Не то, чтобы сейчас я могла расслабиться и внезапно снова почувствовать себя прекрасно, но на самом деле это сняло с меня некоторое давление. Знание того, что мне не придется иметь дело с ссорой до следующей недели, немного успокаивает меня. К тому времени, я надеюсь, эта странная фаза закончится. Все, что мне нужно будет сделать, это извиниться, попросить о наказании, получить его, и все снова будет хорошо. Так легко сказать и в то же время так сложно осуществить. По крайней мере, на данный момент.

Сейчас раннее утро. Роберт проходит мимо стойки. Я, как всегда, заняла место Инги во время ее перерыва.

— Аллегра? — вопросительно говорит он, и я смотрю на него.

— Да?

— Помнишь мой визит в мэрию на прошлой неделе?

— Да, конечно.

— Я делал записи на собрании. Не могу их найти и понятия не имею, где они могут быть. У тебя есть идея?

— М-м-м. Темно-синяя папка?

— Да. Ты знаешь, где она?

— На заднем сиденье машины. Лежит там с прошлой недели. За водительским сиденьем.

— Ты бесценна. Большое спасибо.

Роберт улыбается мне, поворачивается и выходит из парадной двери. Звонит телефон, и я отвечаю на звонок. На дисплее видно, что звонок поступает из офиса Арне.

— Аллегра, — говорю я, и Арне отвечает:

— Аллегра, будь так любезна, принеси нам папку из кабинета Майкла. На ней написано что-то о рекламе, цвет красный. Либо прямо на его столе, либо где-то рядом.

— Сейчас, — говорю я и вешаю трубку.

Иду в кабинет Майкла, открываю дверь. Порыв ветра чуть не вырывает ручку из руки. Окно кабинета широко распахнуто, и бумаги со стола летают по комнате.

— Дерьмо, — тихо ругаюсь я и подхожу к окну, чтобы закрыть его.

Я вижу, что Роберт запирает машину, у него в руке синяя папка. Затем замечаю Джудит, которая обедала вне офиса. Она подбегает к нему и здоровается. Роберт улыбается ей, и та останавливается рядом с ним, указывая назад. Он смеется и расслаблено прислоняется к машине, скрестив ноги в лодыжках и что-то говоря в ответ. Я зачарованно наблюдаю за их беседой — Джудит заправляет прядь волос за ухо, смотрит на него из-под длинных ресниц. Она флиртует с ним. Абсолютно точно. Снова ощущаю эту неустойчивость, этот хаос внутри, и давление на меня вдруг снова возрастает. Думаю, что Роберт прав: я ревную. Но почему? Я больше не понимаю себя. Наблюдаю за ней более внимательно, изучая язык ее тела, словно на карту поставлена моя жизнь. Что на самом деле так и есть. Роберт — открыт и дружелюбен, улыбается той нахальной ухмылкой, которая делает его таким привлекательным, как раз именно та самая смесь тещиного любимчика и плохого парня. Я отрываюсь от вида этих двоих и ищу красную папку, но не без того, чтобы снова и снова выглядывать в окно. Джудит подходит ближе, но Роберт, видимо, вспоминает, что ему нужно кое-что сделать, отталкивается от машины и кивает в сторону входной двери. Как только они покидают поле моего зрения, я хватаю красную папку и бегу в кабинет Арне.

— Аллегра. Мы уже собирались объявить тебя в розыск.

— Прошу прощения, — бормочу я, — окно было открыто, и ветер устроил полный беспорядок в кабинете Майкла.

— Ох, извини, — отвечает Майкл, — я забыл закрыть окно.

— Все в порядке. Тогда я пойду убирать.

— Я могу это сделать сам, — отвечает он, и я качаю головой.

— Нет проблем. Тебе все равно придется сортировать все бумаги самому. Я только подниму все.

Арне улыбается мне, и я возвращаюсь тем же путем, которым пришла. Дверь кабинета Роберта закрыта. Останавливаюсь и прислушиваюсь. Все тихо.

***

Я заползаю под стол Майкла и собираю разбросанные бумаги, одновременно пытаясь сложить их вместе, когда слышу голос Джудит через открытую дверь.

— Роберт? Извини. Не мог бы ты показать мне, где запасной тонер для копировального аппарата?

— В шкафу прямо за тобой. На верхней полке. Я достану для тебя, тебе все равно придется достать лестницу, — отвечает Роберт.

«Ох», — думаю я, — «господа уже на «ты». Это было быстро». Слышу, как Роберт открывает шкаф и скрежещет стаскиваемой с полки упаковкой.

— Вот, пожалуйста.

— Большое спасибо.

— С удовольствием. Это последний. Тот, кто берет последнюю упаковку, должен информировать Аллегру, чтобы она заказала новые. Будь так любезна и дай ей знать, хорошо?

— Естественно.

— Что-нибудь еще?

— Нет, это пока все. Спасибо.

Слышно, как хлопает дверь кабинета Роберта и удаляющиеся шаги Джудит. Я стою на коленях и не знаю, что думать. Хочется плакать. Роберт так открыт и дружелюбен с ней, так отзывчив — он никогда не был таким с Ингой, по крайней мере не до такой степени. Я в ярости, встаю с пола, хлопаю бумагами по столу Майкла и выхожу из кабинета, буквально бросаюсь к своему столу, не зная, что делать со всей этой энергией, которая так отчаянно нуждается в выходе.

Когда прохожу мимо Джудит, она говорит:

— Хм, Аллегра? Прошу прощения. Тебе следует заказать новый тонер для копировального аппарата.

— Я знаю! — огрызаюсь я и краем глаза вижу, что Джудит вздрагивает.

Обычно мне было бы жаль ее, но не сегодня. Любой, кто пристает к моему мужчине, не заслуживает сочувствия.

— Извини, — бормочет она, — хочешь, чтобы я написала напоминание и положила его на твой стол?

— Разве я только что не сказала, что уже знаю, что должна делать?

Джудит вскидывает руки в оборонительно-примирительном жесте, но помалкивает. Очевидно, она понимает, когда следует держать рот на замке.

Я проверяю свою электронную почту и с удивлением обнаруживаю, сообщение от Роберта. Без темы. Типичный Роберт.

«Привет, любовь моя,

Я погуглил. После Эрин Хизертон — не мой случай. И после кино: война, резня, инопланетяне, зомби, супергерои и марафон Звездных войн. А в кинотеатре «Бункер» малобюджетная французская история любви, оригинальная с субтитрами. Могу ли я пригласить тебя на ужин в пятницу вечером и сопроводить в кинотеатр «Бункер»? После этого мы могли бы пойти в бар. Я плачу, везу. И несу тебя из машины в постель, если ты не сможешь идти.

Робби»

О Боже. Я почти в слезах и сразу готова простить ему абсолютно все. Это просто мило. Я немного думаю, а потом печатаю ответ.

«Дорогой Роберт,»

Думаю, не надо перебарщивать. Я не могу называть его Робби. Или как-то иначе, чем Роберт. Я не могу этого сделать. Хотя «Дорогой Роберт» звучит довольно формально. Как в историческом романе. Переписка между графом Ерлом фон что-то-там и его дальней кузиной. Все равно. Есть как есть. Дорогой Роберт. У меня нет другого пути, по-другому я не могу. Даже если сейчас мы приостановили наши «особые» отношения.

«Звучит прекрасно. Большое спасибо. Жду с нетерпением вечера пятницы.

Будешь ли ты спать со мной как Роберт, а не как мой Дом?

Аллегра»

Проходит около четверти часа, программа сообщает, что я получила от него электронное письмо.

«Да. Если ты этого хочешь, то получишь самый нежный, самый медленный секс, на который я способен. Я сделаю все, что ты пожелаешь, моя красавица, во всех отношениях. Пожалуйста, никогда не забывай об этом.

Робби»

Я улыбаюсь и вдруг чувствую себя намного лучше. Он ухаживает за мной. Ухаживает за мной, словно я самое драгоценное, ценное, нежное, хрупкое сокровище, которое тот хочет, во что бы то ни стало. Флирт с Джудит полностью отходит на задний план — может быть, я просто увидела то, чего на самом деле не было? Он не прикасался к ней и не позволял ей прикасаться к себе. И прервал разговор, чтобы продолжить работу. Это ничего, думаю, совсем ничего. Нет причин волноваться. Думаю, что мы с этим справимся. И вечер пятницы будет очень, очень хорошим. Романтичным, веселым, сексуальным. Роберт во всей красе.

Телефон вырывает меня из мечтаний, и я принимаю вызов. Арне просит зайти в его кабинет. Занимает меня разными поручениями в течение целого часа, и когда я возвращаюсь к стойке регистрации, то обнаруживаю, что там никого нет. Это нехорошо, и Арне не приветствует подобного. Интересно, где Инга и Джудит? Когда вдруг слышу голос из маленькой комнаты за приемной, где стоят копировальный аппарат, факс, сканер и подобное оборудование. «Это Роберт», — думаю я и подхожу к двери. Прислушиваюсь, ненавидя себя за подслушивание.

— Это понятно? — спрашивает он, и я слышу типичный шум копировального аппарата.

— Да, спасибо, — отвечает Джудит, и на секунду мне становится интересно, кто на самом деле вводит Джудит в курс дел — Инга и я, или, в конце концов, Роберт?

Почему Роберт что-то объясняет ей о копировальном аппарате? И разве она не должна быть знакома с работой ксерокса? В конце концов, она не просто так работает в офисе со вчерашнего дня.

— Есть еще проблема, с которой я могу помочь? — спрашивает он, и я слышу улыбку в его голосе.

— Да, — отвечает Джудит так тихо, что я ее почти не слышу, — сэр.

Я вздрагиваю. Я ослышалась, да? Она сказала «да, сэр»? Роберту? Этого не может быть. Невозможно.

Роберт молчит, и мне интересно, почему. Секунды тянутся бесконечно. И вот, наконец, я слышу его голос.

— «Сэр»?

— Да. Сэр.

Я борюсь с желанием броситься в комнату и выцарапать глаза этой суке. Но останавливаюсь, заставляя себя дышать спокойно. Мне нужно знать, как дальше пойдет разговор. «И где бы ни была Инга, ей, черт возьми, надо там и оставаться», — думаю я и вцепляюсь ногтями в ладони. Мысленным взором я вижу, как Джудит стоит на коленях перед Робертом и расстегивает ему штаны. Дает ему то, в чем я сейчас ему отказываю. От этой мысли меня начинает тошнить, и я закрываю глаза, пытаясь избавиться от этой картинки. И не могу.

Глава 59

Тишина почти осязаема. Только работа ксерокса слышится где-то на заднем плане. Мир продолжает вращаться. Как всегда.

— Меня зовут Роберт. Мы здесь не в армии. Не нужно обращаться ко мне «сэр».

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Наступившая тишина, кажется, длится вечность. Они целуются? Если выгляну из-за угла, а они не делают этого, есть большая вероятность, что один из них увидит меня. Так что я ничего не предпринимаю. Кроме того: со мной Роберт, в свое время, не форсировал события. Тогда, в его машине, я взяла инициативу на себя. Набрасываться на Джудит рядом с копировальным аппаратом и целовать ее ни с того ни с сего — не в стиле Роберта. По крайней мере, в начале отношений.

— Да, — отвечает Роберт, и я сглатываю.

Почему он не сказал «нет», черт возьми? Он мог бы все отрицать и закончить разговор. Но это не в стиле Роберта, и я это знаю. Разговор с Ингой дал понять, что он не из тех, кто что-то отрицает или приуменьшает, просто для душевного спокойствия.

— Хочешь поехать со мной в «Тартарос» в пятницу? Или в другой клуб?

В «Тартарос»?! О да, браво! Меня вдруг озаряет, почему все время я была так выбита из колеи. Я просто не распознала этого. Джудит такая же, как я! Язык тела, то, как она разговаривает с Робертом, постоянная девотная поза и взгляд снизу вверх, многочисленные извинения — мы похожи. Мы обе сабмиссивны. Джудит, кажется, любительница Сцены. Но это не делает ситуацию лучше. Судя по ее внешности, она, безусловно, популярное лицо в Теме. Если ей нравится участвовать в публичных сессиях, у нее определенно больше зрителей, чем мне хотелось бы представить. Мурашки бегут по спине, когда представляю, что мне придется позволить играть со мной на публике. Я встряхиваюсь и перебираю варианты.

Я могла бы подчеркнуто медленно войти в комнату и скрестить руки на груди, пока кто-нибудь насвистывает мелодию «Do Not Forsake Me» («Не оставляй меня»). Или «Сыграй мне песню о смерти». Звук копировального аппарата — лишь очень слабая замена этому фону. Эта сцена будет иметь налет классического вестерна. «Чего это у меня возникают такие дурацкие ассоциации в данной ситуации? Как дела, ковбой? Все вертикально, сука? Завтра, в двенадцать часов, главная улица. Перед салуном. Ладно, забудь об этом, Аллегра. Ради бога, не будь смешной. Все и так достаточно напряжно».

Просто остаюсь на месте. И продолжаю слушать. Не то, чтобы ситуация обострилась, потому что я понятия не имею, как себя контролировать. Смогу ли себя контролировать вообще.

— Нет, — отвечает Роберт, а мне, на самом деле, приходится вспоминать, что это был за вопрос. Ах да, вечер пятницы в «Тартаросе».

— Жаль. Почему нет? У тебя уже есть планы на пятницу? Как насчет субботы?

Мягко, умоляюще. Я точно знаю, что она опустила голову и смотрит на него сквозь ресницы. Потому что сделала бы то же самое. Взгляд, который говорит о том, что вы осознаете свое положение, что вы абсолютно готовы дать ему все, о чем он попросит.

— Я собираюсь поужинать с моей женщиной в пятницу вечером, а потом в кино.

Голос Роберта звучит спокойно и ровно, и я с благодарностью на мгновение закрываю глаза. Вопрос только в том, скажет ли он ей, кто эта женщина. Скажет — выдаст меня. Не скажет — в ближайшие дни это сделает кто-то другой. Хотя, какая разница?

— Ой. Ты в отношениях?

— Да.

— Это такие отношения, которые...

Роберт прерывает Джудит, и его тон — тон Дома. Строгий, не терпящий пререканий. Из серии «Разговор окончен раз и навсегда».

— Характер наших отношений обычно касается только двух человек: мою партнершу и меня.

— Я не знала, что ты… занят. Я только заметила, каков ты, и решила попытаться.

— Ты пробовала, ответ «нет», и, надеюсь, тема исчерпана. Навсегда.

— Да. Извини.

Копировальный аппарат заканчивает свою работу примерно через сто копий, и Роберт говорит во внезапно наступившей абсолютной тишине:

— Чтобы не было недоразумений, Джудит: мою женщину зовут Аллегра, и она твой начальник.

— Ой.

В комнате воцаряется тишина, пока Джудит переваривает эту информацию.

— И она..? — спрашивает Джудит.

Она все еще хочет знать, заинтересуется ли Роберт, если та достаточно сильно постарается очаровать его. Джудит хочет знать, удовлетворяются ли его потребности дома или нет. А это значит, что Инга на самом деле ничего не выболтала. Не сказала ни слова о нас с Робертом.

— Твой начальник. Точка. И моя женщина. Точка.

— Понятно, я... возвращаюсь на ресепшн и...

— Хорошая идея.

Я сматываюсь со своего поста подслушивания, радуясь, что сегодня на мне балетки, а не цокающие каблуки. И направляюсь прямиком в кабинет Роберта, подожду его там.

Не проходит и минуты, он входит.

— Эй, — говорит он, — что ты здесь делаешь?

Действительно, что я здесь делаю? Хороший вопрос. Очень хороший вопрос.

— Я хотела спросить, ты…

Я ломаю голову, что сказать, и вдруг меня осеняет. Потому что сказать: «Я подслушивала тебя, спасибо, что поддержал меня» я не могу.

— ...поедешь ли ты на ежегодную конференцию SRL в Берлине в середине октября, и должна ли я забронировать тебе номер и авиабилеты.

— Ежегодная конференция? В Берлине? Эм-м-м...

Роберт задумывается, а затем продолжает:

— Я еще не знаю. Еще ничего не читал об этом. У тебя есть приглашение или ты получила электронное письмо?

— Приглашение пришло по почте вчера. Оно лежит где-то здесь, — отвечаю я и указываю на небольшую стопку бумаг на столе Роберта.

Он поворачивается и пролистывает стопку, пока не находит приглашение. Просмотрев список тем и общую программу, качает головой, взглянув на дату.

— Нет. В этом году пропущу. Звучит захватывающе, но… нет.

— Хорошо, тогда решено. Спасибо. Конец рабочего дня через час?

— В любом случае. Эм, Аллегра…

— Да?

— Подожди чуть-чуть. Твое чувство было правильным.

— Какое чувство? — спрашиваю я, пожимая плечами.

— Относительно Джудит. Она попросила меня пойти с ней в «Тартарос» в пятницу вечером. Или другой клуб. Она сабмиссив, понимаешь? Ты, наверное, как-то почувствовала это. На этот раз я полностью оплошал, потому что мне это даже в голову не приходило, пока… пока она не спросила меня.

— О... — выдаю я, пытаясь выглядеть удивленной.

— Да.

Он подходит ко мне и, прежде чем продолжить, заключает в свои объятия.

— Знаешь, чего я желаю? Действительно желаю?

— Нет. Что?

— Австралия. С тобой. Без всех этих надоедливых типов, которые нас тянут из стороны в сторону. Только мы вдвоем, парочка кенгуру, парочка коал. Ты бы поехала со мной?

Я немного отклоняюсь назад, чтобы посмотреть на него.

— Навсегда или в отпуск?

— Отпуск. Мне необязательно эмигрировать.

— М-м-м, когда?

— Например, в январе.

— Звучит хорошо. Стоит ли мне бронировать билеты уже сейчас?

— Не прямо сейчас. Я хочу еще немного так постоять. А именно ровно пятьдесят пять минут. Потом я хочу пойти домой, лечь с тобой на диван и...

— Нам нужно закупиться. А потом ты хотел пойти на тренировку. Меня ждет целая гора глажки, — перечисляю я, поднимая один палец за другим, чтобы подчеркнуть это.

— Если это ванильные отношения, то я рад, что никогда их не пробовал, — вздыхает он, — звучит ужасно.

— Роберт... — говорю я тихо, умоляюще. — Не надо...

— Я уже молчу. Извини.

— Она тебя завела? — спрашиваю я, пряча лицо у него на груди.

— Кто? Джудит? Нет. Ни на йоту.

***

Через пять минут и несчетных поцелуев я снова на стойке регистрации.

— Где ты была, Инга? — спрашиваю я, стараясь максимально игнорировать Джудит.

— За углом на почте: сдавала письма и посылки. А что?

— На ресепшене никого не было.

— Когда я уходила, Джудит была тут.

— Джудит! Шеф не ценит, когда здесь никто не сидит. Так что, если ты здесь одна, пожалуйста, оставайся на месте, пока кто-нибудь из нас не сменит тебя.

— Я только отходила к копировальному аппарату и...

— Неважно где ты была. Тебя здесь не было. В этом весь смысл.

— Понятно. Значит, работа, требующая смены места, должна ждать, пока меня не сменят?

— В яблочко. Если я сижу за своим столом, пожалуйста, давай мне знать, если тебе нужно в туалет или что-то срочное. Тогда я подменю тебя без проблем. Но если меня тоже нет, то придется подождать — и при необходимости действовать по принципу «я не могу сейчас уйти отсюда». Обычно проходит всего несколько минут, когда остальные не в пределах видимости, и никто не может занять твое место.

Джудит задумчиво смотрит на меня, а затем кивает. Вижу, что она размышляет, сабмиссив ли я, живет ли Роберт вместе со мной или нет.

— Есть вопросы? — спрашиваю я, подражая тону Роберта.

Она качает головой, и я молча прохожу мимо нее к своему столу.

***

Когда в пятницу я прощаюсь со всеми перед нашим с Робертом трехнедельным отпуском, Джудит все еще мучается вопросом, есть ли у нее шанс с Робертом, или его обслужат дома так, как ему хотелось бы. Я отбрасываю все мысли о Джудит, как только мы выходим из здания, и просто с нетерпением жду отпуска.

— Это лучший момент, — говорю я, пристегиваясь.

— Какой?

— Момент, когда начинается отпуск — все еще новенький, свежий и неиспользованный.

— Точно. Как сейчас.

Роберт хватает меня за руку и сжимает ее, прежде чем завести двигатель и отвезти нас домой.

— Последние несколько дней были приятными. Необычными, но приятными, — объясняю я, когда Роберт останавливается на первом светофоре.

Он действительно сдерживался, не оказывал на меня никакого давления, не давал понять, что не одобряет, что хочет, чтобы я поскорее снова обрела себя.

— Да. Куда ты хочешь пойти поесть?

— В старую «Доменскую вотчину». Мы давно хотели попробовать. Я забронировала столик заранее.

— О, да. Хорошая идея. Ты не возражаешь, если мы остановимся у Макдональдса между «Вотчиной» и кинотеатром, чтобы я смог поесть фри?

— Тебе необязательно надевать костюм, там не очень помпезно, не волнуйся.

— Никакого костюма?

— Не-е-е.

Роберт улыбается мне, и мы молчим до самого дома.

***

Через час я выхожу из спальни в черном платье, которое так любит на мне Роберт. Надеваю туфли на высоких каблуках и беру сумочку.

— Вау, — тихо говорит он, целуя меня в щеку, — ты выглядишь сногсшибательно, любовь моя. Это всегда дает моему эго огромный толчок.

— М-м-м? Если я хорошо выгляжу, это поднимет твое эго?

— Да. Потому что люди смотрят на нас, и я замечаю, как они думают о том, где этот типчик в джинсах и футболке оторвал такую умопомрачительную женщину. А потом приходят к выводу, что я должен быть мужчиной мечты, невероятно богатым, богом в постели, иначе у меня не было бы такой женщины.

— Ты сумасшедший, Роберт, — смеюсь я и качаю головой. — А наоборот, получается жуть. Дамы недоумевают, как эта напыщенная цыпочка, которая пальцем не пошевелит, чтобы не испортить накладные ногти, окрутила такого привлекательного, нормального мужчину.

— У тебя нет искусственных ногтей, — говорит он, целуя мою руку, прежде чем придержать передо мной дверь.

— Гипотетически! — отвечаю я, закатывая глаза и целуя его в губы.

***

Еда в «Доменской вотчине», которую Роберт, увидев слишком шикарную для него обстановку, после первого же взгляда окрестил «Демонской вотчиной», действительно хороша, и я могу наслаждаться ею. Роберт в хорошем настроении, и я провожу большую часть ужина, тихонько хихикая. Его шуточки били в самую точку. После того, как подали десерт, и самодовольная рестораторша ушла, он тянется через стол и забирает мою тарелку. Я прищуриваю глаза и вопросительно смотрю на него. Он улыбается, ставит мою тарелку рядом со своей и берет столовые приборы.

— Роберт, что будет, когда все будет готово? — спрашиваю я, протягивая руку.

Я хочу вернуть свой десерт. Это своего рода причудливый минимаффин, который подают теплым с растопленным шоколадом внутри. Я люблю это лакомство. К нему подают ванильное мороженое, тонны сахарной пудры и слишком мало шоколадного соуса в качестве украшения, листочек мяты на краю тарелки, готово. Когда понимаю, что делает Роберт, я улыбаюсь. Он берет свой шоколадный торт и осторожно кладет его на мою тарелку, забирая у меня мороженое, которое мне не нравится. Он знает, как я люблю всякую шоколадную выпечку и как сильно ненавижу мороженое. Роберт тоже любит этот шоколадный торт, я это знаю, но отказывает себе в лакомстве ради меня. Крошечный жест, который я нахожу невероятно милым.

— Спасибо, — говорю я, когда он протягивает мне мою тарелку с двумя шоколадными пирожными. — Я ценю это.

— Пожалуйста, — говорит он, и его глаза внезапно становятся неожиданно серьезными. — Я знаю, чего ты хочешь, и всегда стараюсь хорошо о тебе заботиться, Аллегра.

— Я знаю, — тихо отвечаю я, кладя в рот кусочек тортика.

Небеса, это потрясающе! Это невероятно вкусно! Можно стать зависимым от него. Я накалываю кусочек тортика на вилку и протягиваю его через стол Роберту, который так чудесно улыбается, когда понимает, что я даю ему кусок, которым хочу его накормить.

Проглотив, он закрывает глаза и откидывается назад. «Он выглядит так, будто испытал оргазм», — думаю я, улыбаясь.

— Ух ты! Это сенсационно хорошо. Отличная консистенция. Теперь будем приходить сюда чаще, но будем заказывать только десерт. Пять порций на каждого, тебе без мороженого, — усмехается он, снова открыв глаза.

— Наверное, тактика такая, — отвечаю я, — сделать десерт таким хорошим, чтобы гости всегда съедали три перемены блюд. Потому что никто не осмелится заказывать только десерт.

— Эти демоны чертовски умны. И мы попались на это, и теперь мы на крючке.

Роберт глубоко вздыхает и наблюдает за персоналом, снующим по залу.

— Но я знаю, как дать отпор, — продолжает он, съедая ложку ванильного мороженого.

— И как?

— Мы сведем их с ума номером Гарри и Салли.

— Я должна сымитировать оргазм?

— Нет, не этот номер. Ты заказываешь десерт так, как заказала бы его Салли. Мы их всех запутаем.

— Я бы хотела десерт из шоколадного торта. Пожалуйста, подогрейте торт, если возможно. И хочу мороженое не сверху, я хочу его на дополнительной тарелке, и хочу клубничное вместо ванильного. Если нет, то не мороженое, а взбитые сливки, но только свежие. Если взбитые сливки из банки, то вообще ничего, только торт, но, пожалуйста, держите его теплым, а не горячим. Что-то в этом роде, Роберт?

— Идеально. Я люблю тебя, Салли.

— Я тебя тоже. Разве сейчас Гарри и Салли не дают где-то в ретроспективе?

— Нет. Мне жаль. Мы должны посмотреть французский романтический фильм. Не думаю, что в их деревне в Арденнах есть закусочная, где можно заказать что-то подобное. Но я позволю себя удивить.

Роберт улыбается мне, и я беру его за руку.

— Еще шоколадного тортика?

— С удовольствием. Я возьму все, что ты мне дашь, что бы это ни было. Пока это исходит от тебя…

Роберт действительно может по-другому. Совсем по-другому. Вопрос только в том, мучает ли это его, не приходится ли слишком притворяться. Дело не в том, что он ведет себя по-другому как Дом — он просто отказывается от этого подспудного доминирования. Как бы ни было хорошо чувствовать себя свободной, я так скучаю по несвободе. Свобода, которую чувствую сейчас, — это иллюзия, дворец, который прекрасен. Неделю. А потом понимаешь, что не можешь покинуть его, увидеть в окно бескрайные просторы, леса, озера и море. Дворец начинает сжиматься, и остается лишь маленькая заброшенная хижина без окон и дверей. Я не хочу этого. Ни в коем случае. Я должна выйти до того, как дверь исчезнет. Зона с каждым днем становится все привлекательнее, я это чувствую — и рада этому.

***

Позже, в кинотеатре, он держит меня за руку и следит за сюжетом фильма внимательно, молча. Роберт воздерживается от колких замечаний, от насмешек, позволяет насладиться этой жемчужиной кинематографического искусства. Фильм насыщен цветом и образами, и я в восторге. «История любви в сливово-лиловых тонах», — думаю я, пока пара на экране бродит по роще сливовых деревьев, усыпанных фруктами.

— Понравился фильм? — спрашиваю я, когда мы садимся в машину.

— Да, — отвечает он, беря меня за руку, — удивительно, но мне действительно понравилось.

— Ха! — торжествующе восклицаю я, и он усмехается, придерживая передо мной пассажирскую дверь и спрашивая:

— В бар, дорогая?

— Да, пожалуйста.

— Она многим пожертвовала ради своей любви, — говорит он, выключив радио.

Взгляд, встречающий мой, вопросительный. От чего ты отказалась?

— Да она отказалась. Но это легко, когда любишь, когда чувствуешь, что это правильно. Любовь всей жизни. По крайней мере, так я чувствую.

— От некоторых вещей отказаться труднее, чем от других.

— И все же можно отказаться от них. С удовольствием.

— От свободы тоже, Аллегра?

— Да, и от нее.

Я улыбаюсь и беру его за руку.

Глава 60

Заказывая свой второй коктейль, я знаю, что после него по-любому остановлюсь. Мне хочется получить наслаждение от секса с Робертом. Если напьюсь до полусмерти, то ничего не получу — либо потому, что ничего не вспомню завтра, либо, что еще более вероятно, потому что Роберт вообще не пожелает со мной спать. Мечты в моей голове уже представляют мне образы, от реализации которых я точно не хочу отказываться. Пока жду, размышляю о последних днях и, должна признать, что проблема была не только в Джудит, но и в том, что Роберт зашел слишком далеко. Давление, которое он оказывал, было слишком велико, за последние несколько недель он слишком туго затянул ментальный корсет. Мне не хватало воздуха, но теперь я снова могла свободно дышать без этого тугого корсета. Но проблема в том, что совсем без него я не чувствую себя комфортно. Да, я хочу его. Но не хочу, чтобы он был настолько «тесен».

Я смотрю на стол, за которым сидит Роберт, и улыбаюсь. Он просто позволяет мне делать все, что хочу. Не спускает с меня глаз, сохраняя бесстрастное, нейтральное выражение лица, даже когда другой мужчина заговаривает со мной, вырывая меня из моих фантазий. Я разговариваю с ним не дольше минуты и возвращаюсь к Роберту, сажусь рядом, кладу руку ему на бедро.

— Поцелуй меня, — шепчу я, и он усмехается, наклоняется ко мне и интенсивно и с отдачей исполняет мое желание.

Роберт опускает руку на мое бедро. Медленно блуждает пальцами по чувствительной плоти, все выше и выше. Путешествует вдоль подола моего платья, и я издаю стон в поцелуе, отрываясь от его губ.

— Роберт, нет, — шепчу я, глядя ему в глаза.

Он оставляет свою руку на месте, большим пальцем нежно поглаживает мою кожу. Утонув в его глазах, ясно вижу, чего он хочет.

— Пожалуйста, — шепчет он, сжимая рукой мое бедро.

Я кладу руку ему на щеку и снова целую его, чувствуя, как он пробуждает во мне желание — не желание «нормального» секса, нет. Мне хочется покориться, хочется раскинуться на кровати, хочется, чтобы он молча и оценивающе рассматривал меня. Инспектировал свое имущество, строя планы в голове.

Дверь в зону распахнута настежь, путь к ней мягко освещен маленькими факелами, фонариками, гирляндами. Но я не могу ступить на тропу. Не в силах это сделать. Я боюсь, что найду все разрушенным. Что все поменялось из-за моего поведения.

Именно это я шепчу Роберту, чувствую его кивок, его щетину на своей щеке.

— Что я могу сделать? — тихо спрашивает он, касаясь губами моей мочки уха.

— Заставь меня, — шепчу я, — просто заставь меня.

— Нет. Это было бы неправильно во всех смыслах, ты знаешь это, Аллегра. Тебе нужно еще немного времени.

— А если я больше не..?

— Такого не произойдет. Не могу себе представить. Ты жаждешь этого?

— Да, чего-то больше, чего-то меньше.

— Хорошо. Я тоже. Но мы должны исправить то, что пошло не так, прежде чем начнем снова.

— Как ты думаешь, что пошло не так?

— По моему мнению? Я идиот, эгоистичный тупица. Это проблема, над которой мне нужно работать.

— Роберт, не говори так. Это неправда.

— Правда. К сожалению. Я в течение нескольких дней думал о том, что сделал неправильно. Список пугающе длинный.

Я кручу в пальцах коктейльный стакан, чувствую на себе его взгляд. Самопознание — это первый путь к совершенствованию. Мы оба сейчас в середине этого процесса.

— Как ты смотришь на то, что я отвезу тебя домой и пересплю с тобой? — тихо шепчет он мне на ухо через несколько минут.

— Положительно, — улыбаюсь я и допиваю коктейль.

***

Дома он обращается со мной, как с хрустальной вазой, соблазняет меня, дает себя соблазнить. Когда я подталкиваю его, он переворачивается на спину, улыбается приглашающе, с любовью. Он предоставляет себя мне, дает возможность осуществить мою задумку. Смелая и раскрепощенная двумя коктейлями, я разжигаю его, дразню, шепчу ему на ухо четкие слова. Пока он не начинает просить. Пока не начинает умолять меня наконец трахнуть его.

Роберт не говорит, что хочет трахнуть меня, он умоляет:

— Пожалуйста, трахни меня, Аллегра, пожалуйста...

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, и медленно опускаюсь на его эрекцию. Чувствую, как его тело напрягается подо мной, как он подается навстречу, жаждущий, требующий.

— О боже… — стонет он, когда я использую свои тазовые мышцы, слегка массажируя его.

— Знаешь, почему я так хороша в этом? — шепчу ему на ухо.

— Нет, — выдыхает он, — почему?

— Потому что ты так хорошо обучил меня «яйцом».

— Ух... боже, Аллегра... ты... хочешь принять его снова?

— Да, я хочу этого.

Он руками сжимает простыню, когда я начинаю двигаться. Роберт закрыл глаза, наслаждаясь каждой секундой. Это не первый раз, что мы так трахаемся, но тот впервые позволяет мне полностью контролировать процесс. Незадолго до того, как он кончает, я останавливаюсь, слезаю с него, ложусь рядом.

— Что..? Аллегра, пожалуйста! — выдыхает он, поднимая голову, чтобы посмотреть на меня.

Его член уже сочится, и я вытираю каплю пальцем, затем вылизываю палец дочиста. Роберт стонет — и умоляет. Он умоляет так же, как я умоляю, когда тот оставляет меня вот так.

Я беру его за руку, переворачиваюсь на спину и раздвигаю ноги.

— Иди сюда. Возьми меня, — шепчу я, — но медленно и нежно, ладно?

— Я… не могу сейчас быть медленным и нежным, — бормочет он, перекатываясь через меня.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я тихо стону, когда он проникает в меня.

— Тебе придется, Роберт. Ты мне обещал.

— Аллегра, пожалуйста...

— Очень медленно, это тяжело, я знаю. Ты хочешь изо всех сил вонзиться в меня, хочешь, чтобы я кричала, заставить меня кончить, пока ты меня трахаешь, верно?

— Да-а-а-а-а… — выдыхает он, его бедра дергаются.

— И все же ты будешь брать меня очень медленно и нежно.

— Я попытаюсь….

— Роберт?

Он издает приглушенный рык, больше не может говорить, и я улыбаюсь.

— Я пожалею об этом?

Дразняще, вызывающе. Я хочу пожалеть об этом. Это маленький шаг к зоне. И снова я получаю только рык в качестве ответа, звук, который несет в себе четкое сообщение: «Ты пожалеешь. Еще как».

Роберт изо всех сил старается держать себя в руках, чтобы делать то, что я говорю. Знаю, что долго тот не протянет, он был слишком близок к оргазму с самого начала. Не проходит и двух минут, как он теряет самообладание и два или три раза сильно вбивается в меня. Прижимается ко мне, тяжело дыша, я чувствую, как Роберт вздрагивает, вижу, как сужаются его глаза, слышу его стон.

— Извини, — шепчет он мне на ухо, переводя дыхание.

— За что? — тихо спрашиваю я.

— За очень многое.

— А именно?

— Ты не кончила.

— Потом. Я знала, что не кончу таким образом. Знаешь ли, это обратная сторона ванильного секса. Так мне намного тяжелее.

— Я слишком остро отреагировал на прошлой неделе, — бормочет он после нескольких секунд молчания, — и зашел слишком далеко.

— Да. Но все в порядке.

— Нет. Я... принимаю то, что ты мне даешь, как слишком само собой разумеющееся. Это нехорошо. Мне нужно постоянно напоминать себе, что это ненормально. И что я слишком многого от тебя требую. Такого больше не должно быть.

— Да.

— Мне нужно лучше контролировать себя, я должен придерживаться своих собственных правил.

— Мне было бы легче, да.

Он выходит из меня, обнимает и удобно устраивает у себя на груди. Его поцелуи нежны, как и его рука, ныряющая мне меж ног.

***

В субботу утром чувствую себя прекрасно. Отпуск, ночь с Робертом — я чувствую, что отпускаю себя, что расслабляюсь, хаос в голове рассеивается. Не только из-за обстоятельного разговора, который у нас состоялся поздно ночью. Мы, надеюсь, в течение трех недель не услышим и не увидим ни Джудит, ни Марека, у него достаточно забот на слушаниях в суде. Все будет прекрасно, я чувствую, что мы скоро вернемся на круги своя. Роберт извинился неоднократно. Он снял грозящее наказание — потому что ему самому нужно было наказание, потому что я не сделала ничего плохого. «Он кроткий и ручной, как котенок, — думаю я, — совсем незнакомый, но какой-то очень приятный». Если не считать нескольких секундных срывов, он фактически запер Доминанта в себе.

Роберт еще спит, и я пишу ему записку, что прогуляюсь в город, выпью кофе у мамы в женском магазине, а на обратном пути зайду на рынок и в булочную. Прикрепив сообщение к зеркалу в ванной, выхожу из квартиры. Моя корзина для покупок в машине Роберта, поэтому я сначала иду на задний двор, чтобы взять ее с заднего сиденья. Запирая машину, вижу бумажку под дворником. Вчера ничего не было. Эти автомобильные скупщики что, уже заходят во дворы и распространяют свою рекламу? Это не может быть штрафной талон, мы здесь на частной территории и у нас есть разрешение на парковку. Я подхожу к другой стороне и срываю бумагу со стекла. Это не реклама.

«Роберт» написано снаружи, это — записка.

Я разворачиваю и читаю:

«Суббота, 10 часов вечера, "Хог фрог". Частная вечеринка. Никакого дресс-кода. Входной код «Мэпплторп». С нетерпением жду. Дж».

Чего? «Мэпплторп». Очень оригинально. Я закатываю глаза и запихиваю записку в карман, прежде чем отправиться в город.

***

Через два часа возвращаюсь, открываю дверь квартиры и слышу шум воды в душе. Роберт, вероятно, только что встал. Отношу продукты на кухню и завариваю свежий кофе. Роберт, конечно же, захочет выпить. Удивительно, что он не включил кофеварку перед тем, как пойти в душ. Беру ноутбук, загружаю его и ищу «Hog Frog». Нахожу сайт частного клуба на Mathildenweg. Никогда не слышала, никогда там не была. Я даже не знаю, где этот Mathildenweg. Нажимаю на участок карты города, чтобы сориентироваться — или, по крайней мере, попытаться сориентироваться.

— Привет, моя красавица, — голос Роберта вырывает меня из моих поисков.

Я еще не совсем сообразила, где эта улица. Но о моем топографическом кретинизме можно слагать легенды.

— Утро, — отвечаю, — долго же ты спал...

— Ты меня вчера сильно укатала...

Я откидываюсь назад и улыбаюсь ему.

— Было очень хорошо, — бормочу я, наблюдая, как он ухмыляется, наливая две чашки кофе.

— Что ты читаешь? — спрашивает он, ставя передо мной чашку и целуя меня.

— Спасибо. Ты знаешь, где Mathildenweg?

— Mathildenweg? Mathildenweg? Нет, не говорит мне ничего. Понятия не имею. А что тебя интересует на Mathildenweg?

Не отвечая на его вопрос, я поворачиваю ноутбук, чтобы он мог увидеть план. Роберт слегка наклоняет голову и смотрит на карту. Само собой разумеется, что градостроитель может с легкостью читать карты города и намного лучше ориентироваться.

— Это за старой железнодорожной насыпью. Вот слева — дачные сады. Если тут… — Роберт проводит пальцем по улице, — …поехать, то попадешь к знаменитому элитному коневоду, он где-то здесь… — Его палец указывает на воображаемую точку за пределами карты. — Ты помнишь, где два года назад был нашумевший большой пожар?

— Да, помню.

И теперь я уже понимаю, где находится Mathildenweg.

— Что тебе там надо? Это довольно пустынное место, — снова спрашивает Роберт.

— Мне? Ничего. Если что, это тебе. Меня не приглашают, — говорю я и достаю из кармана записку.

Роберт берет у меня листок и читает.

— «Hog Frog»? Никогда не слышал. И это на Mathildenweg?

— Да, судя по их сайту...

Роберт качает головой, открывает мусорник и выбрасывает сообщение. Он садится и вытягивает ноги.

— Откуда у тебя записка? Из почтового ящика?

— Нет. С твоего лобового стекла.

— Аллегра, ты ведь знаешь, что я ее не поощрял, верно?

— Да я это знаю. Знаешь ли, и я никогда не поощряла Дэвида?

— Да. Я работаю над тем, чтобы в глубине души понять это.

— Мы на правильном пути.

— М-м-м. Я думаю, что да. Есть новости от твоей мамы?

— Сейчас она дышит холотропно и склеила инструктора. Он носит небеленную мешковину, а его борода выглядит так, будто в ней гнездятся птицы. Она на седьмом небе от счастья и балдеет. Его зовут Эдгар, и ему не нравится, когда его называют Эдди.

— Она дышит холотропно?

— Не спрашивай. Ты не хочешь этого знать. В любом случае, это больше похоже на клише, чем можно вынести.

— Когда мы встретимся с твоим новым отчимом?

Я смотрю на Роберта, у которого на лице широкая улыбка.

— Надеюсь, не так скоро. Фотография, которую она показала мне, была слишком уж хороша. Кстати, он также дает курсы для мужчин. Специально для мужчин.

— О холотропном дыхании?

— Нет. О том, как сделать свою женщину счастливой с помощью осознанной и нежной сексуальности.

— Твоя мама развернулась на сто восемьдесят градусов, не так ли? От более-менее групповухи на пляже Гомеры до секса с благовониями.

— Иногда перемены полезны, Роберт, изменить направление, когда заблудился.

Он вздыхает и задумчиво смотрит на меня.

— Да. Но я не могу развернуться на сто восемьдесят градусов.

Роберт опускает взгляд, смотрит на свои руки, лежащие на коленях.

— Ты и не должен. Но нам обоим нужна небольшая корректировка курса, если мы не хотим на полном ходу столкнуться с айсбергом.

— Мы не хотим. Перезагрузка?

— В любом случае.

— Скажи мне, когда будешь готова.

— Мне не понадобится говорить, ты сам поймешь. Что будем делать сегодня? Чего тебе хочется?

— Ах да, совсем забыл. Фрэнк прислал смс. Сегодня он снова грилит. Если у нас есть желание и мы принесем еду с собой, то можем прийти. Думаю, Сара хочет срочно с тобой поговорить. Не по телефону, а... лицом к лицу. Есть желание?

— Боюсь, разговор все равно неизбежен, но погрилить звучит неплохо.

— Прекрасно. Я позвоню Фрэнку и скажу, что мы приедем.

Роберт встает и достает телефон, через пять минут все улажено. Я знаю, что Сара очень беспокоится о нас и хочет помочь пережить этот кризис. Не только потому, что мы ей помогли, но и потому, что мы стали действительно хорошими друзьями.

Глава 61

После ужина мы сидим на террасе, наслаждаясь теплым вечером. Я, сытая, довольная и расслабленная, краем уха прислушиваюсь к разговору Фрэнка и Роберта о запланированном в центре города почти гротескно огромном легкоатлетическом комплексе, который будет использоваться несколькими спортклубами и, по возможности, всеми школами. Сара протягивает бутылку белого вина, и я жестом прошу ее подождать. Скользнув ладонью в руку Роберта, лежащую на бедре, глажу его кожу большим пальцем. Он тянется за спину другой рукой, выуживает свою толстовку и протягивает мне. Я улыбаюсь, потому что тот автоматически предполагает, что мне холодно. Хотя это пока не так, но точно не заставит себя долго ждать, так что беру куртку и кладу себе на колени.

— Ты за рулем? — тихо спрашиваю я, когда он закончил фразу и смотрит на меня.

— Да, конечно.

— Тогда я выпью еще бокал, ладно?

Я указываю на бутылку с вином, и Роберт удивленно смотрит на меня.

— Конечно. Даже два, дорогая.

Он улыбается и сжимает мою руку, прежде чем снова повернуться к Фрэнку. Сара наливает нам обеим, а затем хватает за руку, поднимая на ноги. Роберт с улыбкой отпускает меня. Время для разговора между Сарой и мной.

— Пусть эти двое болтают о своих скучных спортивных заморочках. Пойдем внутрь. А то нас съедят комары, — говорит Сара, и я следую за ней.

Она осторожно закрывает за нами дверь и указывает на диван.

— Садись, Аллегра.

Я надеваю толстовку Роберта — в гостиной прохладнее, чем снаружи — и сажусь на диван.

— Ну, давай. Что случилось?

— Все почти закончилось, Сара. Это…

— Нет, — перебивает она меня, — не так. Никаких отмазок. Расскажи мне, что случилось.

Я благоговейно смотрю в потолок, сажусь поудобнее и делаю глоток вина.

— Давление было слишком велико. Последние две недели я была в сильном стрессе. Роберт был очень требовательным, слишком требовательным. Это окончательно обострилось, когда моя новая коллега Джудит начала к ему клеиться. Сара, эта женщина выглядит как супермодель. И она сабмиссивна.

— Ух, — кривится Сара, — понятно. Вы взяли паузу, да?

— Да. Это было необходимо, потому что мы все больше двигались к неуправляемой теме 24/7. Я больше не могла, это было слишком. Но я снова почти пришла в норму.

— Я заметила, что ты больше не можешь, смурф...

Сара качает головой, тихонько смеясь, прежде чем продолжить:

— Я сожалею о той истории, но я не понимала, что происходит. Все, что знала, это то, что Роберт не позволит тебе такого поведения. Во-первых, мне не хотелось становиться на чью-либо сторону, хотя хорошо понимаю тебя с точки зрения сабы. Во-вторых, я прекрасно понимала, что, если ты это проделаешь, у тебя будут настоящие неприятности. Знаю, что Роберт обычно не понимает шуток. Эта тема уважения действительно важна для него, и я хотела помочь тебе снова взять себя в руки.

— Все нормально. Я, наверное, и для тебя поступила бы также.

— Я абсолютно уверена в этом. А что насчет этой Джудит? Выкладывай…

Я сообщаю обо всем в мельчайших подробностях, в том числе о своей тайной операции по подслушиванию — хотя не без того, чтобы сначала попросить Сару об абсолютной конфиденциальности — и о записке на лобовом стекле.

— «Hog Frog»? Да, я слышала о них раньше. У них вроде неплохо.

Она смотрит на часы и усмехается:

— Без четверти десять. Поедем и зажжем вечеринку?

Я смотрю на Сару так, словно она предложила поджарить соседскую кошку на гриле, и качаю головой.

— Не, только не это. Даже десять лошадей меня туда не затянут.

— Почему нет?

— Я не хочу смотреть на других, а мысль о том, что мне придется перед зрителями…

У меня мурашки по коже от одной мысли об этом, и я плотнее закутываюсь в толстовку Роберта.

— Что это за странное кодовое слово? Мэпплторп? Что это значит? — спрашивает Сара, наливая себе еще вина.

— Роберт Мэпплторп — фотограф, который, помимо прочего, фотографирует и выставляет БДСМ-мотивы. Финансируется государством и продается за большие деньги. Тебе гарантированно известны пара его фотографий. Можешь погуглить.

— А, хорошо. Спасибо. Гляну. И что теперь?

— Мы собираемся начать с начала. И тогда, надеюсь, мы будем лучше придерживаться наших собственных правил.

— Я не вижу в этом проблемы, Аллегра. Меня бы больше беспокоила эта Джудит.

— М-м-м. Она заметит, что Роберт не появился ни на этой вечеринке. Ни на следующей.

— Возможно, тебе следует сказать ей, что ты в полной мере заботишься о потребностях Роберта.

— Нет. Я не хочу. Не хочу снова открываться. Пусть думает, что хочет.

— Ты хочешь, чтобы Роберт разобрался с ней сам?

— Да. Я... я не хочу... И Роберт справится с ней сам. Я абсолютно уверена.

Сара ухмыляется, немного наклоняется ко мне и, понизив голос шепчет:

— Когда Роберт закончит с ней, она будет ползать перед тобой на коленях и извиняться, пока ты любезно и снисходительно не позволишь ей встать.

— Вижу, тебе нравится эта идея, Сара.

— О, да. Очень. Мне все еще хотелось бы когда-нибудь попробовать с женщиной...

— Что Фрэнк говорит об этом?

— Он хочет, чтобы ему разрешили смотреть, — ухмыляется она и снова откидывается назад. — Что вы хотите сделать по-другому, ты и Роберт?

— Я действительно на работе просто хочу делать свою работу, понимаешь? Хочу иметь возможность сосредоточиться на ней, не прыгая туда-сюда между «саба» и «не-саба», как на кочках. Это не очень хорошо работает, особенно в долгосрочной перспективе.

— А Роберт это понимает?

— Роберт все понимает, Сара. Он пошел бы на любую уступку для меня. Роберт боялся, что я порву с ним, понимаешь?

— Но это исключено, не так ли? Это же исключено? Ты думала об этом? Действительно?

Сара смотрит на меня в ужасе, ее глаза широко раскрыты, и она двумя руками сжимает свой бокал. Похоже, она вот-вот начнет грызть ногти от волнения.

— Нет, не паникуй. Это исключено. И я не думала об этом ни секунды. Даже если мы немного сбились с пути, он все равно лучший мужчина, который у меня когда-либо был. Роберт действительно заставляет меня чувствовать, что любит меня, что заботится обо мне. Мы… мы очень долго разговаривали прошлой ночью и во всем разобрались.

Я смотрю в окно на Роберта, удобно откинувшегося на спинку стула, полностью сосредоточенного на Фрэнке, который что-то рассказывает ему, сильно жестикулируя. Роберт смеется и кажется более счастливым и расслабленным, чем в последние дни. Непреодолимое желание прожигает мое тело. Я так сильно хочу вернуться на свое место, где доверие и любовь так пластичны, так осязаемы. Фрэнк встает и идет к двери с пустой бутылкой из-под воды в руке, улыбается нам и затем направляется на кухню.

— Пожалуйста, извини меня, — говорю я Саре, встаю и выхожу на террасу.

— Привет, — приветствует меня Роберт.

— Привет, — говорю я, садясь к нему на колени.

Роберт сводит ноги, чтобы мне было удобнее, кладет руки на бедра. Он улыбается своей очаровательной улыбкой, и я целую его, мягко и нежно, потираясь щекой о его щетину.

Он немного отталкивает меня от себя, чтобы посмотреть на меня. Солнце зашло минут двадцать назад, темно и тихо, если не считать отдаленного гула машин на городской автостраде. Мерцающий свет свечи на столе делает все вокруг достаточно ярким, чтобы я могла посмотреть на него, заглянуть ему в глаза. Его взгляд впивается в мой, и мне кажется, что я слышу треск, когда мой мир — наш мир — снова приходит в норму. Мы совсем одни в мире, переносимся из этого мира в наш мир — в нашу очень личную вселенную. Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри меня снова распространяется всеобъемлющий покой. Ощущение, что я прибыла туда, где мне место. Домой. Я отсутствовала всего несколько дней и очень соскучилась. Чувствую, что абсолютно ничего не изменилось, ничего не было разрушено или сдвинуто. Может быть, сейчас стало даже лучше, чем раньше. Потому что мы навели порядок.

— Вот и ты, Аллегра, — тихо говорит он и улыбается.

— Да, — отвечаю, — вот и я.

— С возвращением, дорогая, — шепчет он и целует меня.

***

Я отлепляюсь от него и возвращаюсь обратно в гостиную. Сажусь, делаю большой глоток вина, протягиваю бокал Саре, чтобы она снова налила. Фрэнк возвращается во внутренний дворик и продолжает разговор.

— Спасибо, — говорю я Саре, откидываясь назад. — Как у вас? — спрашиваю я, и она широко и довольно улыбается.

— Фантастика. С Фрэнком никогда не бывает скучно. Он учится очень быстро, и как топ, и как боттом. У него такой темп, за которым я не успеваю. Мне требуется гораздо больше времени, чтобы привыкнуть ко всему новому, среагировать на это. Нам очень нравится проводить время вместе. В сентябре-октябре мы едем в отпуск на Сардинию на три недели. Мы арендовали дом прямо на берегу. Я уже в нетерпении.

— М-м-м, верю-верю.

— Что вы собираетесь делать теперь со своими тремя неделями?

— Ничего. Лодырничать. Мы экономим деньги и энергию на январь.

— А что в январе?

— Роберт хотел бы поехать в Австралию на три-четыре недели в январе. Пеший тур. Он делал это раньше, когда ему было восемнадцать, и теперь хочет повторить. Со мной.

— Э-э, — говорит Сара, морщась, — для меня это не отпуск. Я предпочитаю нормальную постель и хочу отдохнуть.

— Я буду спать на Роберте, если спальные места мне не понравятся, — ухмыляюсь я, и Сара смеется.

— Ты всегда можешь спать на мне, даже если тебе нравится спальное место, — заявляет Роберт от двери.

Фрэнк и Роберт входят внутрь, то ли спасаясь от комаров, то ли от усиливающегося холода. Я стаскиваю с себя толстовку Роберта, но он отмахивается.

— Оставь, мне не холодно.

Он садится рядом и обнимает за плечи.

— О чем вы говорите? — спрашивает Фрэнк, и я рассказываю о наших планах на отпуск.

Потом Роберт рассказывает несколько историй о своей поездке в Австралию, и глаза Фрэнка начинают сиять.

— Звучит здорово. Возьмете нас с собой?

— Не дай бог! — восклицает Сара, — Я не хочу четыре недели тащиться по Австралии с рюкзаком за спиной...

— Решите это между собой, тогда мы и поговорим, — усмехается Роберт и целует меня в висок. — В принципе, я ничего против не имею, ты, Аллегра?

— Нет. Вы можете поехать с нами.

— Вы знали, что в Австралии есть ядовитые гады? — спрашивает Сара, встряхнувшись.

— Ясное дело. Но меня никто не укусил и не ужалил, — объясняет Роберт и пожимает плечами.

Он выглядит таким расслабленным. У Сары, напротив, заметно приподнимаются волосы на затылке, просто от одной только мысли об этом.

— Сара — классическая арахнофобка, — наигранно доверительно шепчет Фрэнк и успокаивающе кладет руку Саре на бедро. — Если увидит в квартире хоть самого крохотного паучка, будет истерить, пока он не уберется.

— Подвал Марека был для меня самым жутким ужасом, — отвечает она, кладя свою руку на руку Фрэнка, переплетая пальцы.

— Подвал? — спрашивает Роберт, хмурясь.

— Да, карцер. Такой старый каменный сводчатый склеп, который он так и не убрал толком, сохраняя «атмосферу». Паутина декоративно висела в углах. Я хныкала уже из-за паутины, когда мне приходилось туда заходить.

Я замечаю, что Роберт смотрит на меня, и пожимаю плечами. Не хочу говорить об этом сейчас. Сара также не хочет углубляться в тему пауков и переводит разговор на городской фестиваль в следующие выходные.

***

Мы возвращаемся домой около половины второго, Роберт заключает меня в свои объятия, как только захлопывается дверь.

— Ты в порядке, любовь моя?

— Да, — отвечаю я, обнимая его еще крепче.

— Ты снова хорошо себя чувствуешь?

— М-м-м. Да. Наконец снова.

Отрываюсь от него и снимаю его толстовку, надетую на мне до сих пор, сбрасываю туфли и иду в ванную. Я смертельно устала, и кроватка зовет меня очень громко. Когда Роберт ложится в постель, я почти сплю. Он кладет руку мне на живот, и я поворачиваюсь к нему, целую в ключицу, скользя своей ногой между его. Он очень нежно ласкает мою попку и бормочет на ухо ласковые слова.

— Очень устала? — спрашивает он, и я киваю.

— Я бы хотел переспать с тобой, Аллегра, — шепчет он, прижимаясь ко мне своим членом.

Я с улыбкой открываю глаза. Эта осторожная сдержанность так не типична для Роберта и все же как-то очень сексуальна.

— Ты знаешь, что надо сказать, — шепчу я в ответ, обнимая его крепче, — Скажи это.

— Ты уверена? Ты хочешь?

— Да. Скажи это Роберт. Я хочу это услышать.

Он молчит несколько секунд, затем целует меня в лоб и мягко командует:

— Повернись на спину.

Я со вздохом отрываюсь от него и делаю то, что он приказывает. В животе начинают порхать первые бабочки, усталость только что улетучилась.

— Раздевайся, Аллегра.

Я избавляюсь от футболки и трусиков и бросаю их на пол перед кроватью. Он кладет руку мне на грудь, нависает надо мной, целуя горячо и страстно, в то время как я тянусь рукой к его боксерам.

— Ноги раздвинуть, — шепчет он, и я немедленно подчиняюсь, в то время как рой бабочек в животе взрывается.

— Роберт, — шепчу я, когда через некоторое время он входит в меня и тут же останавливается.

— Да? — спрашивает он, готовясь отстраниться от меня.

Я обхватываю его ногами, крепко прижимая к себе.

— Я так сильно тебя люблю.

— Я тебя тоже.

Он опускается еще ниже, целует, а потом начинает очень медленно и нежно двигаться внутри меня. Роберт нежен со мной, дает шанс снова к нему привыкнуть, узнать его. Старый Дом Роберт уже вытрахал бы мне сердце, новый Дом Роберт любит меня, именно так, как это подходит для теплого, сонного настроения сегодня вечером.

— Тебе нет необходимости посещать курс Эдгара, — бормочу я, когда он падает на меня сверху, его тело полностью накрывает мое. — Это было очень нежно и очень осторожно.

Он тихо смеется и целует меня в ухо.

— Ты даже кончила…

— Да. Не без твоей помощи.

— М-м-м. С превеликим удовольствием.

Роберт немного качает бедрами, я стону под его весом и пытаюсь приподнять его. Он лежит как камень, удовлетворенно мычит и снова целует меня.

— Мне не нужно место для сна в Австралии, — бормочет он, и я слышу его ухмылку, — я просто буду спать на тебе.

— Окей. Когда ты так лежишь на мне, ничто ядовитое не сможет меня укусить или ужалить. Никакая тварь в мире не сможет подобраться ко мне, — задыхаюсь я, отползая в сторону.

— Эй, — протестует он, — вернись на место.

Роберт переворачивается на спину и хлопает себя по животу ладонью.

— Иди сюда.

Я ложусь на него, чувствую, как он накрывает нас одеялом, и бормочу:

— «Внимательное и нежное раскатывание в лепешку собственной женщины» — Курс с Робертом Каспари. Дневной семинар подходит как для постельных, так и для палаточных пользователей. Пожалуйста, принесите спальное место по вашему выбору и женщину.

Роберт смеется и заключает меня в объятья.

Глава 62

Роберт намеренно убирает темп и давление из отношений, он буквально изучает меня, словно я — очень редкое, очень хрупкое сокровище, с которым нужно обращаться крайне бережно. А я жажду жесткости и строгости. Думаю, что нам необходимо найти новый баланс между свободой, в которой я нуждаюсь, и временем, когда я покоряюсь.

В понедельник утром, достав почту из почтового ящика, я нахожу письмо без адреса и отправителя. Запечатанное. На конверте лишь написано «Роберт». Теперь, когда я снова нахожусь в режиме «саба», мне не пристало открывать письмо, но возникает шальная мысль все равно сделать это. Прочитать здесь, возле почтового ящика, а затем выбросить в мусорный контейнер. Однако если Джудит спросит Роберта о записке — тогда у меня проблемы. Если открою письмо, а затем отнесу Роберту, у меня могут возникнуть проблемы. Еще несколько недель назад у меня определенно возникли бы таковые, но теперь, когда Роберт ведет себя более осторожно, это возможно сойдет мне с рук. С другой стороны: если я буду вести себя хорошо и принесу ему письмо нераспечатанным, мне ничего не грозит. И он обязательно расскажет мне, что там написано. Может даже позволит мне прочитать его. Роберт не сможет скрыть содержимое записки от меня, ведь я знаю, что письмо есть, и не сказать мне, что в нем, было бы очень подозрительно. Так что я буду милой и послушной, хорошей девочкой, и только выиграю во всех смыслах.

Зажимаю письма и газету под мышкой и возвращаюсь в квартиру. Роберт уже налил нам кофе, и я сажусь рядом с ним, молча протягивая ему газету и письма, адресованные ему.

— А для тебя что-то было? — спрашивает он, открывая письмо, в котором, скорее всего, содержится реклама новой отличной бонусной программы или новой обязательной дополнительной страховки.

— Нет, — отвечаю, — ничего.

Я беру газету и делаю вид, что читаю первую полосу, краем глаза наблюдая за Робертом. Тот читает первые три предложения и откладывает письмо в сторону. Реклама. Как я и думала. Он тут же откладывает следующие два конверта и тянется за последним.

— Что это? — спрашивает он, и я поднимаю глаза.

— Письмо. Твое имя на нем. Оно было в почтовом ящике.

Роберт переворачивает конверт и смотрит, есть ли отправитель. Конечно же, нет.

— Джудит? — спрашивает он и указывает на свое имя, написанное от руки.

— Не знаю. Не могу сказать, ее ли это почерк. Я недостаточно знаю ее для этого. Просто открой его, тогда узнаешь.

Он вздыхает, а я снова утыкаюсь в газету.

— Почему я никогда не обрету покой? — вздыхает он и разрывает конверт, вытаскивает лист бумаги и, хмурясь, читает письмо. Я ничего не говорю, только кусаю губу. — Она разочарована, что я не пришел в субботу. Если приглашение было слишком краткосрочным, она приглашает меня на следующую субботу. Снова в «Hog Frog». Снова закрытая вечеринка. 3 L (прим. переводчика: 3 L = Lack, Leder(кожа), Latex). Она с удовольствием хотела бы увидеть меня в кожаных штанах.

— Я тоже, — усмехаюсь, — Если уж выбирать между лаком, кожей или латексом, то, несомненно, только кожа.

Роберт корчит лицо в гримасе отвращения. Он не фанат винила, кожи и латекса.

— Кожа для курток и обуви и, если хотите, для диванов. А вот брюки, рубашки и футболки должно быть из хлопка. Предпочтительно.

— Я знаю. И уже практически примирилась с мыслью, что никогда не увижу тебя в черных кожаных штанах, без рубашки и с кнутом в руке.

— Ух, тебе это нравится?

Он встает и бросает письмо Джудит в мусорное ведро. Позже, когда Роберт уснет, я, пожалуй, вытащу его и прочитаю сама.

— Наверное, это выглядело бы так круто, что меня бы хватил сердечный приступ, — улыбаюсь я, когда он снова садится.

— Тогда у меня есть веская причина никогда не носить кожаные штаны.

— Верно. Ты меня и без них возбуждаешь достаточно сильно.

Я улыбаюсь ему и переворачиваю страницу газеты.

— Иди сюда, — тихо говорит он, указывая на свой стул.

Встаю и обхожу стол, скрещивая руки за спиной, пока Роберт садится боком на стул, чтобы я могла встать на колени между его ног.

— Вниз.

Склонив голову, становлюсь на колени, сажусь на голени и смотрю в пол. Я люблю, когда он меня воспитывает. И Роберт будет меня сейчас воспитывать. Он в игровом настроении. Его пальцы сгибаются под моим подбородком и приподнимают его.

— Я возбуждаю тебя, да?

Его глаза искрятся весельем, и он улыбается.

— Да, Роберт.

— Это то, что говорит почтительная, нежная женщина, которая хочет, чтобы ее носили на руках?

— Наверное, нет, — шепчу я, заглядывая ему в глаза.

— Кто бы сказал такое? Как ты думаешь?

— Деше… дешевая шлюха? — предполагаю я, нервно облизывая губы.

Чувствую, как промокают мои трусики, а возбуждение возрастает с каждой секундой.

— Что делают с дешевой шлюхой, которая так себя ведет? Как ты думаешь, Аллегра?

— Я… не знаю, — шепчу я.

— Ну, я поставлю вопрос иначе. Что бы ты сделала? Ты, конкретно?

— Я бы заткнула ей рот, дис… дисциплинировала бы ее, внушила бы ей уважение и трахнула ее. Думаю, я бы заставила ее ползать, пока она… она чистосердечно не раскается и не извинится.

— Звучит хорошо. Как вариант. А знаешь, что бы я сделал?

— Нет, Роберт.

— То же самое. Но в какой-то момент в процессе я связывал бы ее, чтобы она была полностью обездвижена, а затем с помощью Magic Wand заставил бы ее кончить. Десять раз, двадцать раз. До тех пор, пока она не заплачет, пока не забудет свое имя, до тех пор, пока не уверюсь, что ей придется ползти, потому что она больше не сможет стоять на ногах.

— Пока она не заплачет?

— Да. А когда точка, где станет нестерпимо, неудобно, мучительно будет пройдена, то еще как минимум пять оргазмов. Я буду наслаждаться каждой слезой, каждым криком, бормотанием в кляп, каждой судорогой, эффективно сдерживаемой путами. На каждую попытку, какой бы незначительной она ни была, отказаться от стимуляции, приходилось бы пять шлепков по пизде. Небольшая награда за каждый раз, когда она эякулирует во время оргазма.

Он протягивает мне стакан с водой со стола и усмехается:

— Пей. Тебе нужна жидкость.

Я выпиваю и ставлю стакан на стол.

— Итак? Что ты есть?

— Я дешевая, непочтительная шлюха, Роберт, — тихо отвечаю я.

— Иди в спальню, приготовь веревки, кляп, яйцо, надувную пробку, Magic Wand и разденься.

— Да, Роберт.

Я встаю и иду к двери, снова оборачиваюсь и серьезно смотрю на него.

— Роберт, можно кое о чем попросить?

— Да, конечно. Чего ты хочешь, дорогая?

— Пожалуйста, будь со мной строг, — шепчу я, и Роберт улыбается.

— О, да. Я буду очень строг.

— Пожалуйста, всегда.

— Всегда, когда ты находишься в зоне. В противном случае нет.

— Спасибо.

Я улыбаюсь и иду в спальню, готовлю то, что он потребовал, и раздеваюсь. Когда Роберт входит в комнату, у него в руках бутылка с водой и мой стакан.

— Пей, — говорит, — чем больше выпьешь, тем легче тебе будет бурно кончить.

Я пью и качаю головой.

— Не знаю, смогу ли.

— Тебе придется, детка. Я не оставляю тебе другого выбора. Не остановлюсь, пока постель не станет мокрой.

Роберт достает из шкафа пару полотенец и бросает их мне.

— Будь добра, разложи их. Они нам понадобятся.

Его ухмылка настолько же дьявольская, насколько эротическая, и я спешу опустошить стакан и выполнить приказ.

— Можно мне имбирный сок? Пожалуйста? — спрашиваю я, когда Роберт снимает футболку и бросает ее на подоконник.

— Может быть позже. Я не стану тебе потакать. Ты течешь, сука?

— Да, теку.

— Покажи мне.

Я сажусь и раздвигаю ноги, позволяя ему видеть влагу.

— Ну, — говорит он и становится на колени между моими ногами, наклоняется надо мной, — респект. Ты хоть знаешь, что это такое? А?

Я качаю головой. Это игра. Это часть игры. Он целует меня, а затем продолжает в мои губы:

— Хочешь научиться?

— Да, пожалуйста.

— Будет больно.

— Ничего страшного. Мне нравится, когда мне больно. Боль помогает мне усвоить.

— Хорошо. Очень хорошо.

Роберт встает и смотрит на инвентарь, что я разложила. Он составляет свой план. У меня все сжимается. Внутри разливается чистая радость, счастье.

***

Роберт делает то, что обещает. Он очень строг со мной. И заставил меня эякулировать три раза, и я плачу, когда он снова и снова заставляет меня испытывать оргазм. Я рыдаю и кричу в кляп, слезы текут по лицу от боли, похоти, отчаяния. Так Роберт любит меня, я это знаю. Когда я лежу перед ним, разбитая на тысячу осколков, моя душа полностью обнажается, в голове не остается ни одной мысли, не имеющей к нему отношения. Он переворачивает меня на спину, вытаскивает виброяйцо и начинает жестко и быстро трахать меня.

Его рука лежит на моем горле, наши взгляды встречаются, и, кончая, он стонет мое имя. Роберт остается внутри, пока не приходит в себя, затем развязывает, вынимает кляп и притягивает к себе. Я плачу ему в грудь, теперь, когда вся стимуляция ушла, осталось совсем немного времени.

— Это было чертовски, чертовски круто..., — бормочет он и целует меня, — Ты была идеальна. Ты прекрасна, Аллегра.

Он позволяет мне еще больше насладиться моим полетом, ласкает, целует, пока я не засыпаю в изнеможении.

Глава 63

Приговор по делу Марека выпадает на середину нашего отпуска. Сара дала нам очень подробный отчет о дне суда, на который ее вызвали. Дела у Марека складывались не очень хорошо.

— Дай мне газету, — урчит Роберт на следующий день после окончания суда и усмехается.

— Нет. Я первая ее взяла, — отвечаю. — И это мой бывший.

— Твой бывший, который стоил мне килограмм нервов…

— Спроси-ка меня, чего стоил Марек мне.

— Хорошо, выиграла. Ищи статью, давай, давай, мне любопытно, — понукает Роберт и берет отложенную мной часть рекламы.

Мы читаем в тишине, звуки доносятся только с улицы. День, очевидно, будет жарким и душным. На Роберте только боксеры, на мне — трусики и топ на тонких бретелях.

— Э-э, — вдруг говорит Роберт, — что там случилось?

— Где? С рекламой? Что там может случиться?

— Однако. «Фишер и Грау» ищет новую сотрудницу. Срочно. Регистратура, административные обязанности, бла-бла.

— Неужели? — спрашиваю я, кладя свою часть газеты на стол.

Роберт протягивает мне раздел с рекламой, чтобы я могла сама убедиться, а затем берет остальную часть.

— Эй, — восклицаю я, — это было несправедливо.

— Мы поменялись… Вот как это делается.

Роберт усмехается и быстро перелистывает страницу, где, как он предполагает, находится заметка о судебном процессе.

— Вот оно. Нашел.

Я отрываю взгляд от объявления о работе — они действительно кого-то ищут — и смотрю на Роберта.

— И?

— Двенадцать месяцев лишения свободы.

— Целый год… Бедняга.

— Как, теперь у тебя есть жалость?

— Ну, тюрьма — это невесело, или? И Мареку там придется нелегко. С… с его наклонностями.

— Он попытается стать главарем еще до того, как закончится первая неделя, Аллегра. И либо заплатит за это, либо займет трон.

— Он за это заплатит.

— Я тоже так думаю. Затем он испытает на собственной шкуре то, что делал со своими женщинами. По меньшей мере, он получит приблизительные впечатления. А что насчет того карцера, о котором говорила Сара?

Я пожимаю плечами.

— Что насчет этого? Марек устроил в своем доме подвальное помещение. Там проходят сессии, в основном наказания. Вот почему он называл его штраф подвалом.

— В основном наказания? И у него есть специальная комната для этого?

— Да. Марек наказывает много и очень строго. Я была там почти каждый день. Сара, наверное, тоже.

— Почти ежедневно?

— Да. Марек всегда находит к чему прицепиться, ты это знаешь. Если не туда посмотрела или кашлянула не в то время: в подвал, давай быстро.

— Должно быть, ты жутко выглядела тогда. Да?

— Да. Я всегда была сине-фиолетово-зелено-желтой. Все стадии, по всему телу.

Я смотрю на свои обнаженные бедра и декольте, на которых совершенно нет следов, знаю, что ни на попе, ни на спине тоже нет. Роберт мягок со мной. Он не бил меня с момента перезагрузки. Обещанные тридцать шлепков все еще ожидаются. Возможно, они так и останутся угрозой. Хотя… хотелось бы их получить.

— Какое худшее наказание ты когда-либо получала? — спрашивает он, наклонив голову, с интересом наблюдая за мной.

— Худшее? Но это был не Марек, в тот раз это был кое-кто другой. Для меня это было настолько ужасным, что меня до сих пор тошнит от одной мысли об этом.

— И что это было?

— Меня выпороли пучком крапивы. Спина, задница, пизда, бедра, сиськи, везде. Было ужасно больно, а потом… это было… не будем об этом.

— О, это действительно жутко.

— Да. Это было жутко. Но я усвоила урок. И если кто-нибудь приблизится ко мне с крапивой, я всегда буду убегать. Один раз и больше никогда.

— Если кто-нибудь? Что это значит? Если, то только я, моя красавица. А крапива меня никогда не заводила, не волнуйся.

— Ты понимаешь, о чем я, Роберт.

— Естественно. У тебя есть должок, помнишь?

— Наказание?

— Да. Помнишь, какое?

— Да, конечно.

Отпиваю кофе и хватаю газету, чтобы прочитать отчет о суде над Мареком. Роберт ждет, пока я закончу и опущу страницу. Чувствую на себе его взгляд, жесткий и строгий. Он вошел в зону.

— Какое это было наказание и за что?

— Я заработала тридцать шлепков по пизде за попытку уклониться от стимуляции, несмотря на твой четкий запрет.

— Десять рукой, десять паддлом, десять тростью.

— Да, Роберт.

— Ты была у Самиры позавчера, да?

— Да. Это было позавчера.

— Хорошо. Тогда можно. Когда запись к гинекологу?

— Только после отпуска, Роберт.

— Хорошо. Тогда ничто не мешает наказанию.

— Немедленно?

— Когда будешь готова, Аллегра.

— Можно еще.., — спрашиваю, но Роберт не дает мне договорить.

— Когда будешь готова, иди в спальню, разденься и жди меня.

— Хорошо. Спасибо.

— Можешь не спрашивать, моя красавица. Я буду строг.

Я улыбаюсь ему и допиваю кофе. Роберт действительно снимает камень с сердца. Он дает мне время, дает мне возможность определить «когда». Замечаю, что это заставляет меня чувствовать себя гораздо более ценной, гораздо более любимой. Я получу наказание за то, что я есть, кто я есть, за непослушание. Но Роберт галантно и по-джентльменски ждет, пока я не буду готова принять наказание. Он, так сказать, придерживает передо мной дверь, пропускает меня с высоко поднятой головой, и только когда нахожусь внутри и дверь закрыта, я почувствую резкость и суровость. Даже больше, чем до нашего перезапуска. Роберту нужен этот баланс, и мне это нравится. Он гораздо более последователен со мной, он дисциплинирует и воспитывает меня, дает мне очень ясно почувствовать, кто я и кто он.

***

Ближе к вечеру лежа на диване и положив голову на бедро Роберта, я переключаю программы. Без звука, потому что Роберт разговаривает по телефону с Арне. На самом деле я не прислушиваюсь, потому что устала, измучена и не хочу пока вставать со своего места. Утренняя порка была интенсивной, и мои половые губы все еще горят, все еще красные, хорошо видны следы от палки. Розга — неприятная вещь, особенно для чувствительных половых губ. Роберт бил не слишком сильно, он уже достаточно хорошо меня изучил, и все же я начала плакать после восьмого удара. Последние два были на грани, и я знаю, что не смогла бы вытерпеть больше. Последовавшее за этим словесное унижение заставило меня рыдать, чего он и хотел. Роберт надел презерватив и взял меня в зад спереди, переводя взгляд с моей избитой ярко-красной киски на мое лицо, наслаждаясь следами наказания и моими слезами. У меня не было оргазма, никогда не бывает, когда я получаю наказание. Если я кончу по ошибке — что случалось раньше — мне следует извиниться, попросить прощения, молить, чтобы наказание было повторено. Но сегодня утром я не кончила. Кончив, он выбросил презерватив и заставил меня встать на колени на пол и вылизать его член дочиста, пока я благодарила его за урок. Я наслаждалась каждой секундой, смакуя каждый момент. Так же, как сейчас наслаждаюсь нежностью, близостью. Пальцы Роберта ласкают мне шею, то и дело блуждают по позвоночнику. Закрываю глаза. Телепередача действительно не стоит внимания. И мечтаю вернуться в утро.

— Аллегра?

Голос Роберта заставляет меня вздрогнуть. Я, должно быть, задремала. Открыв глаза, я вижу телефон, лежащий на столе. Роберт закончил разговор, а я и не заметила, так что да: я спала.

— Ты спишь, моя красавица?

— Немного, — бормочу я и потягиваюсь.

— Лежит, свернувшись калачиком словно кошечка, дает себя погладить, засыпает и храпит во всю мощь… — усмехается Роберт и продолжает чесать меня, на этот раз затылок.

— Я не храплю, — возмущаюсь я, качая головой.

— Я знаю, — отвечает он и смеется, — И я знал, что ты скажешь именно это.

— Что сказал Арне? — спрашиваю я, немного выпрямляясь, чтобы посмотреть на него.

Роберт снова подталкивает меня лечь. Ему это нравится так же, как и мне.

— Арне сказал, что Джудит подала в отставку.

— Джудит? Почему?

— Я написал Арне электронное письмо и рассказал ему о сталкерских наклонностях Джудит и по-дружески попросил его избавиться от этой женщины. Не хотел, чтобы за драмой Марека последовала следующая драма. Затем Арне посоветовал ей уйти по собственному желанию. Видимо с успехом.

— Ну, сталкерские наклонности? Она запала на тебя и написала тебе два письма. Это же…

— Аллегра, ты сейчас ее защищаешь? Хотела бы ты долгие годы наблюдать, как она вьется вокруг меня? Я недвусмысленно сказал ей, что я занят, что моя женщина — ее босс, и ее ответ — приглашения на вечеринки SM — адресованные только мне. Как ты думаешь, это оправданно или уместно, дорогая?

— Нет, конечно нет.

— Ну видишь.

— Ты рассказал Арне, как мы живем?

— Нет. В разговоре с Джудит Арне не упомянул ни меня, ни ее поведение по отношению ко мне. Он назвал другие причины. Отсутствие химии с командой, ее рабочие привычки, я точно не знаю.

— Итак, карусель претендентов снова закручивается, — вздыхаю я, опускаю руку между ног и кладу ладонь на пульсирующий лобок.

«Пакет со льдом был бы кстати», — размышляю я, — «благом».

— Что ты делаешь, Аллегра? — спрашивает Роберт темным и опасным голосом.

— Ничего. Просто мне сейчас очень больно, и я…

— Убери руку. Это и должно быть больно, не так ли?

— Да, должно, — отвечаю я и вытаскиваю руку. — Чтобы хоть чему-то научиться.

— Вставай, — бормочет. — Сними трусы, покажи.

Доступность и готовность в стенах квартиры по-прежнему актуальны, мы ничего не изменили в этом отношении. Нам обоим это нравится, и я спешу встать и быть хорошей девочкой. Указательный палец Роберта нежно проводит по слегка припухшим пылающим половым губам, по рубцам. Я задыхаюсь, когда он щелкает по одному из следов.

— Больно, видно. Раздевайся и принеси мне крем и яйцо.

— Немедленно, — говорю я и выскальзываю из одежды, приношу ему то, что он хочет.

Роберт втирает охлаждающий лосьон в мои половые губы, очень осторожно и бережно, снова и снова массируя клитор, на что я отвечаю тихим стоном. Он проверяет, достаточно ли я мокрая, и, когда удовлетворен, засовывает в меня яйцо.

— Ложись снова, — говорит Роберт и протягивает мне пальцы, чтобы я облизала их, когда снова лягу.

Я ощущаю вкус мази и своей влажности, тихо постанываю, когда он ставит яйцо на самую низкую вибрацию.

— Что ты вынесла из урока, дорогая? — спрашивает он, вынимая пальцы из моего рта.

— Я не должна уклоняться от стимуляции. У меня столько оргазмов, сколько ты пожелаешь. Не больше и не меньше.

— Правильно. Очень хорошо. Это одна из причин, почему я так люблю яйцо.

— Потому что я не могу уклониться от этой стимуляции?

— Точно. Ты можешь извиваться как угодно, но это не прекратится, пока я не решу, что достаточно.

— М-м-м, да. Я тоже очень люблю эту штуку. По многим причинам. Но это определенно одна из них.

Лосьон на короткое время делает состояние терпимее, и через полчаса я прошу Роберта снова нанести мазь. Он делает это, но в то же время устанавливает яйцо на самый высокий уровень. Боль в половых губах, яйцо внутри меня и искусные пальцы Роберта означают, что мне не требуется много времени, чтобы понять, что я вот-вот кончу.

— Роберт, — задыхаюсь я, — Пожалуйста, можно я… кончу? О, пожалуйста!

— Можно, — отвечает он и улыбается мне.

Я закрываю глаза и хватаюсь за плечо Роберта, со стоном кончаю, мои колени подгибаются, и я бормочу его имя.

— Ложись, — шепчет он, вынимает яйцо. — На сегодня достаточно.

Эпилог

Небо выглядит так, как выглядит небо, и все же так по-другому. Другие созвездия. Южный Крест. Я не знаю остальных названий, но это не имеет значения. Ночь ясная и теплая, а ветер, словно шелк, ласкает кожу, нет, словно шелк ласкает самую нежную детскую кожу. Шум моря поглощает все остальные звуки, прибой поет свою вечную, нескончаемую песню. Я дую на горлышко пустой пивной бутылки — в этой симфонии воды, песка, камней, ракушек и ветра звук едва слышен.

Я вздрагиваю, когда Роберт падает на песок позади меня. Тянется, забирает пустую бутылку и кладет мне в руку ледяную, полную.

— «Куперс пейл эль». Тебе должно понравиться.

Я делаю глоток и зарываю пальцы ног в песок.

— О да, это пока лучшее австралийское пиво.

Роберт мягко чекает своей бутылкой о мою и притягивает ближе, так что я прислоняюсь к его обнаженной груди. Несмотря на шум моря, слышу, как он пьет большими глотками.

Послезавтра мы улетаем домой. Четыре недели буквально пролетели незаметно. Три недели мы путешествовали с рюкзаками, последнюю — провели в доме недалеко от пляжа, в одиночестве. Завтра в полдень мы поедем в Сидней и проведем еще одну ночь в отеле.

У нас позади три ванильные недели. Во время пешего тура мы не играли в Дома и Сабу, а потому все с большим нетерпением ждали этого одинокого дома, чтобы снова по-настоящему насладиться — хотя и без каких-либо приспособлений и игрушек. Потому что ни один из нас не хотел таскать свое оборудование на спине три недели. Так что была только порка рукой и четкий акцент на психологическую составляющую — что было для меня очень волнительно, очень приятно и необыкновенно прекрасно. Я, как и Роберт, наслаждалась каждой минутой, это было явно заметно. Отпуск был фантастическим, и я влюбилась в страну и людей так же, как Роберт в свой первый приезд. Прощание дается мне неожиданно тяжело, и я чувствую легкую ностальгию, уже тоскуя по домику, который мы завтра покинем. На долгое время. Или навсегда. Потому что в следующий раз Роберт точно захочет поехать со мной на западное побережье. Факты, которые он изложил мне в постели накануне вечером. Я с нетерпением жду этого, потому что поход оказался веселее, чем я могла себе представить.

Я чувствую на своей шее прохладные из-за пивной бутылки пальцы Роберта, он гладит и массирует меня. Прикосновение нежное и успокаивающее.

Свободной рукой — должно быть, он поставил бутылку с пивом на песок — обхватывает мой живот, я чувствую, как его подбородок устраивается на моем плече. Несколько минут мы молча смотрим на темное море. Свет на крыльце дома горит, чуть-чуть освещая пляж, на котором мы сидим.

— Ты не в зоне, — тихо говорит Роберт мне на ухо и целует меня в плечо.

— Нет, — отвечаю, — мне слишком грустно, чтобы быть в зоне прямо сейчас.

— Грустно?

— Да. Потому что мы возвращаемся. К суете, к напряжению, к шуму. Мне очень понравился отпуск. Как никогда прежде.

— Мне тоже. Я хотел бы приехать снова. При слегка измененных условиях.

— Ага? И при каких? Ты решил эмигрировать?

— Боюсь, австралийцы не жаждут нас тут. Нет, я говорю про отпуск. Про особый отпуск. Здесь, в этом доме, на этом пляже. В следующем году снова в январе или феврале, как нам удобно. Или, может быть, даже в этом году в декабре.

— Какой особенный отпуск? Без рюкзака и только зона? Или просто рюкзак, на западном побережье? Или что?

— Я бы позволил тебе это решить, что захочешь. Особенность, Аллегра, в том, что эти каникулы будут называться — «медовый месяц».

Мгновенно оборачиваюсь и становлюсь перед ним на колени на песке на четвереньки, как только он заканчивает фразу. Роберт улыбается, и я откидываюсь назад, сижу на икрах и смотрю на него. У меня нет слов.

— Аллегра, не окажешь ли ты мне честь стать моей женой? — спрашивает он, очень серьезно глядя на меня.

— Это… действительно предложение руки и сердца? — шепчу я, прикрывая рот рукой.

— Должно быть, да.

Роберт улыбается и берет мою свободную руку в свою.

— Ты выйдешь? Пожалуйста?

Роберт Каспари спрашивает, он почти умоляет, моего согласия. Теплым летним вечером, на пустынном пляже, под звездами. Я бы не приписала ему столько романтики. Все еще не могу ничего сказать и вынуждена сосредоточиться на дыхании. Роберт больше не настаивает, он переплетает свои пальцы с моими и позволяет мне насладиться моментом. Так же, как тот всегда позволяет мне наслаждаться моим полетом фантазии. Он поймает меня даже после падения и останется рядом.

Когда я и через три минуты все еще ничего не сказала, Роберт шепчет:

— Хочешь, чтобы я умолял?

— Да, — говорю я через несколько секунд от всего сердца.

Я хочу, чтобы этот мужчина принадлежал мне, чтобы я всем могла сказать: «Мы женаты. Мы вместе. Окончательно и бесповоротно». У каждого Дэвида, у каждой Джудит, у любого перед носом была бы большая табличка с официальным заявлением: «Роберт любит Аллегру. Аллегра любит Роберта».

— Какое «Да» это было? «Да, Роберт, попроси еще немного» или «Да, Роберт, я хочу быть твоей женой»?

— Да, Роберт, я хочу быть твоей женой.

— Спасибо, — сдержано говорит Роберт и притягивает меня ближе.

Мы целуемся, долго и интенсивно, трепетно и нежно.

— Измененные условия, о которых ты упомянул ранее, к чему они относятся? — спрашиваю я в его губы после того, как он закончил поцелуй.

— Имеется в виду то, что при следующем посещении Австралии в твоем паспорте появится «Аллегра Каспари». В остальном ничего не меняется. Обещаю.

— Аллегра Каспари.., — шепчу я и запускаю пальцы в волосы.

Я не могу в это поверить. Это было так неожиданно. Как гром среди ясного звездного австралийского неба.

— Аллегра Каспари, — подтверждающе кивает Роберт.

— Боже мой, — визжу я и бросаюсь на него, прижимая к песку.

Роберт смеется и обнимает меня, перекатывается со мной и целует.

— Когда ты хочешь свадьбу? — спрашиваю я, когда он просовывает руку мне под рубашку и начинает гладить.

— Брак лежит вне зоны, моя красавица, так что не мне командовать. Это можешь решить ты. Ты только скажи мне, когда и где я должен появиться и в каком костюме, и я со всем соглашусь, скажу «да» в нужном месте и надену тебе кольцо на палец.

— Хорошо. Очень хорошо. Как ты относишься к идее, что мы вдвоем отправимся в мэрию, одни, в джинсах и футболках, закончим формальности и снова поедем домой?

— Не могу выразить словами, как сильно я тебя люблю, — отвечает Роберт и через некоторое время любит меня в последний раз на нашем частном пляже. Далеко за пределами зоны, нежно и медленно.

Мы вернемся. Медовый месяц. Именно здесь. Не могу передать, как я рада этой перспективе.

КОНЕЦ