Название: «Извращенные игры», А. Р. Брек

Название: «Извращенные игры», А. Р. Брек

Серия: Частная школа Блэкридж #1

(одни герои)

Переводчик: Дмитрий С.

Редактор: (Пролог-13-ая глава) Татьяна С., (с 14-ой главы) Екатерина Л.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Татьяна С.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours https://t.me/bookhours_world

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

ПЛЕЙЛИСТ

Creep by carolesdaughter

Cradles by Sub Urban

Outrun Myself by Jack Kays, Travis Barker

The Quiet Things That No One Ever Knows by Brand New

Black Dresses by The Spill Canvas

First Day of My Life by Bright Eyes

A Walk Through Hell by Say Anything

When The Party’s Over by Billie Eilish

Copycat by Billie Eilish

Transatlanticism by Death Cab for Cutie

Strange Love by Halsey

Bad Guy by Billie Eilish

Gasoline by Halsey

Nothing Better by The Postal Service

Sign of the Times by Harry Styles

Ocean Eyes by Billie Eilish

Still Waiting by Sum 41

Helena by My Chemical Romance

Moments Passed by Dermot Kennedy

Hostage by Billie Eilish

«Здравомыслие — это маленькая коробочка. Безумие — это всё».

— Чарльз Мэнсон¹

Чувствовали ли вы когда-нибудь жгучее пламя под кожей? Прокатывающийся по венам прилив тепла, густую, темную кровь, бурлящую и переливающуюся из одной части тела в другую?

Затягивающую вас во тьму. Задушив само ваше существование всего лишь одной искрой, одним простым проблеском безумия.

Как удержать себя на свету?

Вы можете из последних сил цепляться за край здравомыслия, но достаточно всего одного движения пальца, чтобы упасть за край, и вы поддадитесь тому, чем вам всегда суждено было стать.

Одержимой.

Я не слышу голосов. Не чувствую вокруг себя людей, которых на самом деле нет. Я не сковываю себя смирительной рубашкой. Нет, подойдите ко мне ближе, чем на метр, и я разорву вам горло голыми руками.

Этому не учат.

Я с этим родилась. Это течет в моей крови. Бьется в моем сердце.

Ненависть, ярость, потребность причинять боль горят в моих глазах и ноют в кончиках пальцев до такой степени, что я замыкаюсь в себе, потому как без сомнения знаю, что, если я этого не сделаю, вокруг меня начнется кровопролитие.

Каждый божий день я чувствую, как частичка меня погружается во тьму. Я проигрываю эту битву добра со злом. Начинаю чувствовать, что ускользаю, и чертовски стараюсь удержать себя в руках, но постепенно надламываюсь, и частичка моей человечности падает с обрыва, чтобы потеряться там навсегда.

Я никогда не смогу вернуть и капли того, что теряю.

Что ушло, то ушло.

Я боюсь, что в скором времени перестану быть Рэйвен Эббот.

Я буду только той, кто я есть, и это моя судьба.

К сожалению, если судьба верна, это значит, что скоро я стану своим худшим кошмаром.

Убийцей.

Рэйвен

Обернув костяшки пальцев белой лентой, я туго ее затягиваю, убеждаясь, что этого мало для того, чтобы нарушить кровообращение, но достаточно, чтобы у меня была нужная мне поддержка и защита. Сжимаю пальцы в кулаки, и коротко остриженные ногти впиваются в ладони. В венах гудит адреналин. Я готова.

Я так чертовски готова.

Сидя в импровизированной раздевалке со скамейкой и металлическими привинченными к полу и стенам шкафчиками, я слышу в коридоре одобрительные возгласы. Кроме этого, в ней есть открытый душ без стен и без занавески. Вот и все. Это лучшее, что я получаю. К счастью, я здесь единственная девушка. Что означает, что я единственная, кто пользуется этой раздевалкой.

В мужскую раздевалку по соседству я заходила только один раз. Шокирующе и непередаваемо, но по сравнению с той дырой в дерьме — это убежище.

Это место — часть неизвестности. Подполье. Но когда люди говорят «подполье», знают ли они вообще, что это значит? Это место, «Инферно», находится буквально под улицами Портленда. О нем неизвестно никому, кроме небольшой группы избранных. Те, кто знает, знает.

Те, кто не знает, не узнают никогда.

«Инферно» — это место, куда приходят, чтобы умереть. Иногда фигурально, иногда буквально. Бойцы — это гораздо больше, чем бойцы ММА, помешанные на боевых искусствах боксеры, и тому подобное. Избранные — это те, кто выходит на ринг «Инферно» с пониманием того, что смерть может быть следствием или наградой. В зависимости от того, что вы выберете.

Я никогда не убивала, хотя это мой собственный выбор, а не потому, что у меня нет способности. Когда оказываюсь между истертыми канатами и на заляпанном кровью мате, я демонстрирую бойца, но скрываю убийцу.

Мой друг и тренер Корган — тот, кто познакомил меня с «Инферно». Около года я тренировалась в местном спортзале. Корган видел, как я тренируюсь. Думаю, он видел, как я борюсь с бушующими у меня в груди демонами. Хотя я пытаюсь скрыть свою тьму, знаю, что эмоции меня выдают. Я дерьмово скрываю свою истинную сущность, и Корган смог увидеть меня такой, какая я есть на самом деле. Той, кто ежедневно борется с дьяволом в своей груди. Он сразу же стал ко мне добр, во время занятий в спортзале давал мне указания и советы. Советы превратились в тренировки. Это противоречит традиции, но Корган всегда был на моей стороне. Он всегда хотел помочь, и хотя я верила, что тот чувствует токсичную кровь в моих венах, это ни разу ему не помешало. Корган видел, что у меня была скрытая потребность. Потребность нанести не просто удар, а пролить кровь.

Корган знал, что мне нужно, и это был «Инферно». Он познакомил меня с владельцем, которого звали Реджи. Крупный мужчина ростом примерно шесть футов семь дюймов, с бородой и бритой головой. От уха до уха по черепу тянутся татуировки: пламя, кости и столько изображений смерти, что я задумываюсь, не означают ли они отнятые им жизни. Я не знаю. И не спрашиваю.

Со мной Реджи достаточно мил, хотя поначалу это было не так. Вначале он был холоден, на самом деле ему было наплевать на меня и на тот факт, что я хотела драться на его ринге. Реджи спорил с Корганом по поводу моей способности драться, сказав, что тот просто желает мне смерти. Реджи не осознавал, что моя невысокая, хрупкая фигура — это не слабость. Это ловкость, быстрота ног. Это сила, живущая в моих мышцах и жадно прокачивающая кровь убийцы. Люди меня недооценивают. Я не девушка с мускулистыми руками и кубиками на животе. Может, я должна быть такой. Я в тонусе, просто не так явно.

Думаю, во время моего первого боя Реджи за меня помолился. Уверена, что в мыслях он согласовал свои действия с уборщиками, чтобы те унесли с ринга мой покалеченный труп. Он не верил ни в мои способности, ни в мою темноту, поставив против меня самого слабого, самого тупого ублюдка. Через несколько минут я уложила его на спину, кровь текла из его носа, заливая глазницы, а я стояла позади него, едва сбив дыхание.

С тех пор в каждом бою Реджи давал мне бойцов, с которыми я могла драться без особых усилий. Конечно, они сильнее, чем первый парень. Когда заканчиваю, у меня по вискам струится пот, но я все равно слишком легко с ними справляюсь.

Реджи не верит, что у меня есть такая возможность. Или он полюбил меня и хочет, чтобы я прожила еще один день. Он точно выбирает мои битвы. Я могу приезжать сюда только в выходные, и знаю, что Реджи использует эти бои, чтобы выбрать самых слабых бойцов, которые приходят в «Инферно». Реджи не позволяет мне выбирать. Он специфический, и его правила нельзя нарушать.

Сегодня еще одна ночь, когда я буду драться с кем-то, кого вскоре уложу на обе лопатки. Я единственная девушка, которая дерется, и это приводит в ярость мужчин, которых я сбиваю с ног. Но это не значит, что они слабые, потому что это не так. Они мускулистые, крепкие мужчины, которые могут убить одним движением запястья.

Просто все они меня недооценивают. Хрупкую девушку с волосами цвета темного шоколада и голубыми, как Тихий океан, глазами. Их бесит, что я могу заставить их истекать кровью и причинить им боль.

Также они не знают, что мне всего семнадцать.

Никто не знает. Ни Реджи, ни Корган. Они все думают, что мне восемнадцать, и я буду держать это в тайне, пока не стану совершеннолетней, потому что, если они меня выгонят, я сойду с ума.

«Инферно» — единственное, что сохраняет мое здравомыслие. Зайти сюда — все равно что сбросить пару мокрых, вызывающих зуд вещей. И это невыносимое чувство тут же возвращается, как только я прихожу домой. Мне нужен «Инферно».

Он нужен мне как воздух.

Сюда пускают несовершеннолетних. Я видела долговязых, бездомных семнадцатилетних парней, которые имеют проблемы со всем, что дышит. Но знаю, что как только скажу, что я молодая, сломленная женщина, меня отправят обратно домой, похлопав по заднице.

От мыслей меня отвлекает стук в тяжелую дверь. Вскоре она распахивается, и оттуда показывается голова Коргана. Он привлекательный мужчина, всегда одетый в спортивные штаны и толстовку. Но ему за сорок, и он относится ко мне скорее, как к суррогатной дочери, чем как к привлекательной женщине.

— Твоя очередь, Рэйв. — Корган оглядывает меня с головы до ног, проверяя, готова ли я, затем, не сказав больше ни слова, закрывает дверь.

Я кладу ленту на скамейку рядом с собой, глубоко вздыхаю и смотрюсь в расположенное рядом со мной большое зеркало. К моему телу плотно прилегает черный спортивный бюстгальтер и обтягивающие шорты из спандекса. Волосы собраны в тугой хвост на макушке, а белая лента надежно обмотана вокруг рук.

Больше ничего.

Никакой обуви, хотя это необязательное условие. Некоторые носят обувь, некоторые — носки с резинками. Другие ходят босиком, как я. Мне нужно быть босиком, потому что это просто дополнительный вес на теле, который мне не нужен.

Еще есть тот факт, что некоторые люди могут взять с собой орудие. Некоторые приносят кастеты, некоторые дубинки. Никакого оружия, это единственное ограничение в «Инферно». Все остальные ставки отменяются.

Выиграть или проиграть, убить или быть убитым. Выживает сильнейший. Если вы не установите ни один из этих флажков, вам здесь не место.

Я тянусь руками к волосам, и еще раз затягиваю хвост, после чего поворачиваюсь и открываю тяжелую дверь. Здесь темно, сыро и холодно. Туннели под Портлендом были перестроены и переделаны, чтобы превратиться в эту безумную яму, в которой люди дерутся и трахаются.

Здесь царит атмосфера, вызывающая одновременно клаустрофобию и эйфорию.

Я иду на шум, шурша подошвами ног по влажному гравию, и когда добираюсь до главной зоны, узкий, неглубокий туннель становится шире. Здесь нет ни столов, ни бара, ни даже гребаных стульев. Ты стоишь, это твой единственный вариант.

Я пробираюсь через затемненный зал к свету, увидев меня, толпа приходит в неистовство. За последние несколько месяцев моя популярность только выросла. Отведя взгляд, прохожу через заднюю часть зала и чувствую, как Корган хлопает меня по плечу.

— Есть вопросы? — спрашивает он, уже зная, что у меня их нет.

Напрягаюсь, когда его рука касается моей кожи. Прикосновения — это то, от чего я съеживаюсь. Корган это знает, но он нормальный, и для него прикосновения — вторая натура. Для меня прикосновения — табу, запрет. Это сродни паукам, ползающим по моей коже.

Я ненавижу это.

Его это не беспокоит. Он знает о моей неспособности заботиться о ком-либо, кроме моей кузины. Она — единственный человек, который может вырвать у меня хоть каплю эмоций. Все остальные, даже Корган, не имеют значения. Это не значит, что он мне не нравится. Я бы перерезала горло тому, кто посмел бы ему угрожать. Когда речь заходит о Коргане, я испытываю странную... нежность, но дальше этого дело никогда не заходит.

Он — это он, а я — это я.

Я качаю головой и вырываюсь из его объятий. Не хочу знать о своем противнике. Меня не волнует история его жизни, есть ли у него семья или он бездомный. Мне все равно. Я лучше пойду в бой вслепую. Я против него. Давайте оставим человечность за пределами «Инферно». Знаю, кому-то хочется знать каждую деталь. Рост, вес, статистика, где, блядь, он родился и когда. Я не хочу знать. Никаких подробностей.

Поднырнув под канат, немного приподнимаю верхний ряд, чтобы он не зацепился за мои волосы. От многократных попыток отмыть кровь грубый мат ринга окрасился в коричневый цвет. Сейчас это просто обесцвеченный светло-серый с коричневым мат.

Слышу, как стучит в ушах мое сердце, и меня охватывает радостное возбуждение. Я уже несколько дней жду следующего боя. Выход из дома — это всегда битва. Все... непросто. Но я здесь, и наконец-то снова могу быть собой.

Я верчу головой из стороны в сторону, слушая бесконечный треск. Слышу, как мое имя выкрикивают снова и снова. Скандирование. Аплодисменты. Они хотят меня подбодрить, но я заглушаю голоса и сосредотачиваюсь на настоящем.

Я нахожусь в том месте, где мне не нужно скрывать свою сущность. Где могу быть собой и не беспокоиться об осуждении или страхе сорваться. Здесь приветствуется взрываться и выплескивать ярость на оппоненте. Они процветают на этом дерьме. Однако, убираясь отсюда, я должна спрятать свое безумие и притвориться милой, застенчивой Рэйвен, какой меня хотят видеть тетя и дядя.

Мое имя эхом разносится по подполью, и я закрываю глаза, желая отгородиться от всего этого. У меня нет боевого имени. Здесь его ни у кого нет. Это просто постоянное «Рэйвен, Рэйвен», выкрикиваемое из глубины легких.

Глухой удар, эхом отдающийся под моими ногами, предупреждает меня о моем противнике. Я едва удостаиваю его взглядом, сжимая и разжимая костяшки пальцев. Просто по его ногам могу сказать, что он крупный парень. Я достаточно опытна и, вероятно, психопатка, но определяю его вес по шагам. Предполагаю, что в нем где-то около двухсот фунтов, плюс-минус несколько гамбургеров. Он не кажется слишком высоким, может, около пяти футов десяти дюймов или около того. У меня были противники пониже. Бывали и повыше.

Диктора нет. Нет колокола. Ничего, что могло бы оповестить нас о начале боя. На самом деле никаких правил не существует. Когда твой противник повержен, ты можешь проявить достаточно человечности, чтобы уйти, или продолжать до тех пор, пока он не испустит последний вздох.

Я знаю, каковы ставки. Знаю, чем рискую, раз за разом выходя на этот ринг. И могу выйти против кого-то, кто еще более ебанутый, чем я. Но я еще не проиграла ни одного боя, так что считаю свои гребаные звезды.

Когда крики стихают, я наконец поднимаю взгляд и вижу мужчину с короткими волосами и легкой щетиной. У него злобное лицо и рыхлый живот. Его левую руку и правую ногу украшают татуировки — племенные линии и вихри, которые выглядят настолько хаотично, что у меня кружится голова.

Мужчина сжимает челюсти, и я знаю, что он не в восторге от того, что дерется с девушкой. Он не обеспокоен, потому что если так, то это будет дерьмовый бой. С меня достаточно таких. Они отказываются наносить удары, что только еще больше меня злит. Просто деритесь, мать вашу. Вы за этим сюда пришли.

Люди такие чертовы слабаки.

Он поднимает руки, сжимает пальцы и готовится к бою. Я тоже вскидываю руки, и это молчаливый сигнал «Вперед». У меня в ушах звенит воображаемый колокольчик, и мы начинаем.

Парень подпрыгивает на пальцах, скользя в левую часть ринга. Я иду направо, перекрещивая ноги, расхаживая взад-вперед. Я меньше играю и больше готова просто ударить его по лицу. Но мужчина не хочет делать шаг вперед, судя по тому, как он переминается с ноги на ногу.

Мы танцуем этот танец, пока он наконец не делает шаг вперед. Одно движение левой ногой — и его слабость очевидна. Парень слегка сгибает правую руку, готовый замахнуться левой. Я поднимаю ногу и бью его в селезенку. Парень издает низкий стон, сгибаясь всего на мгновение. Я делаю шаг вперед, нанося удар прямо в его жилистую шею. Я вижу, как его склоненная голова замирает, а глаза пылают, глядя на меня.

Теперь он зол.

Парень вытягивается во весь рост, возвышаясь над моими пятью футами и двумя дюймами. Он бьет меня в грудь, и, клянусь, если бы я была нормальным человеком, все мое тело разлетелось бы на куски. Останется синяк, но синяки заживают. Меня это вполне устраивает.

Он быстро шагает ко мне, готовый сбросить меня со счетов. Но я ожидаю этого и уклоняюсь от удара, проскользнув под его рукой и оказавшись у него за спиной. Его спина вздымается от разочарования. И я бью его по почкам и ногой под колени, отчего у него подгибаются ноги. Парень падает на колени и готов мгновенно подняться, но я прыгаю ему на спину. Рукой обхватываю его шею и сильно давлю, перекрыв ему кислород.

Он замахивается рукой назад, ударяя меня по голове. От этого я только крепче обхватываю его шею. Это самая сложная часть. Грань между тем, чтобы перекрыть кровообращение, чтобы они только потеряли сознание, и тем, чтобы их убить. Я могу сделать одно из двух. Я могу сделать и то, и другое.

Сегодня я выбираю для него жизнь.

Я приближаюсь к точке давления, мою голову сотрясают его удары, но они становятся слабее по мере того, как он теряет сознание. Парень снова поднимается, чтобы меня ударить, но его рука останавливается на полпути и падает, а он проигрывает бой. Парень падает вперед, и я выставляю вперед руки, чтобы не упасть.

Толпа сходит с ума. Я не одариваю их ни взглядом, ни каплей благодарности, просто скатываюсь с него, встаю четвереньки и трясу головой. Своими огромными кулаками ублюдок мог бы устроить мне сотрясение мозга, но я не чувствую никаких признаков, по крайней мере пока, так что, думаю, я в порядке.

Я встаю и направляюсь к задней части ринга, когда мой противник начинает шевелиться. Парень знает, что его бой окончен, и я чувствую вибрацию от того, что он идет в противоположном направлении.

Корган встречает меня с бутылкой воды. Я вырываю ее из его рук, откупориваю крышку и проглатываю половину.

— Ты чертовски хорошо справилась, Рэйвен! Твои удары на высоте!

Я киваю, одарив его слабой улыбкой, только потому, что именно Корган научил меня всему, что мне нужно знать.

— Спасибо, Корган. Я это ценю.

— Увидимся в спортзале? — Корган терпеливо ждет моего ответа, и я быстро киваю ему, прежде чем направиться обратно к шкафчикам. Назад в тишину и в темноту.

На сегодня с меня достаточно.

Наконец-то я чувствую себя собой. Но это только временно. Как только я снова надену свою одежду, снова превращусь в Рэйвен Эббот в ее респектабельном наряде и поведении, снова перестану нормально дышать и чувствовать себя собой.

Двадцатиминутная поездка домой не должна быть такой ужасной. Но она именно такая. Каждая миля, проходящая от города до леса, мучительна. За каждым поворотом я оставляю частичку себя. Оставляю настоящую себя в раздевалке и разглаживаю свое лицо, становясь самозванкой, которую начинаю ненавидеть. Единственная причина, по которой я продолжаю возвращаться в ненавистное мне место — это моя кузина.

Ария.

Она помогает мне жить. В мире, в котором на каждом шагу обман, именно моя кузина удерживает во мне нить света.

Она и есть мой свет.

Она — единственное, что не дает мне окончательно его потерять. Ария всего на несколько месяцев младше меня, ей скоро исполнится семнадцать. Она мной восхищается и в то же время является моей лучшей подругой. Я говорю ей, что я последний человек, которого ей следует воспринимать как образец для подражания. Я — то, с чем ей нужно бороться. «Посмотри на меня и пойми, что вот кем ты не должна быть. Стремись бороться против зерна».

Но Ария этого не видит. Она не видит тьмы в свете. Не видит зла в моих глазах и яда в моем сердце. За это я люблю Арию и за это же ненавижу.

Я не хочу, чтобы она была хоть в чем-то похожа на меня.

С другой стороны, знаю, что ее родители сделали бы все возможное, чтобы держать меня взаперти в подвале. Изолировать меня от всего мира и молиться за меня день и ночь. Они борются с неизбежным. Притворяются, что я одна из них. Закрывают глаза и делают вид, что могут спасти меня от того, кем я стану.

Они не знают, что уже слишком поздно. День, когда я родилась, стал днем моего проклятия. Я стала той, кем стала.

Это невозможно остановить, как бы сильно они ни желали обратного.

До этого года родители Арии обучали нас на дому. Только когда пастор в церкви рассказал об этой школе, родители Арии начали думать, что социальное взаимодействие может помочь нам приблизиться к Богу.

Я никогда не ходила в школу. Даже до этого я жила дома, была предоставлена сама себе, и сама искала свой путь. 8икогда не общалась с детьми своего возраста. Я общалась только со своими учителями. Поэтому, когда я переехала к тете и дяде, для меня ничего не изменилось.

Но теперь, из-за внезапного перехода в настоящую школу, мой желудок скручивается в узел. И это не просто школа. Это частная школа, которая на самом деле не является частной. Я про нее почитала. Она престижная. С прекрасными рекомендациями. Единственная причина, по которой мы можем в нее ходить, — это церковь, в которой работают мои тетя и дядя, она напрямую сотрудничает со школой, и мы должны были получить стипендию. Полностью оплаченную. Без платы за обучение. Думаю, если бы пришлось платить, мы бы сюда не поехали. Они бы не смогли себе этого позволить.

Я... нервничаю. Я должна этому радоваться, но это не так. Нисколько. Затворничество на протяжении многих лет сделало меня антисоциальной. Слишком много людей и я не сочетаются. Когда я на ринге, я могу отгородиться от всего этого. Как только я выхожу за пределы ринга, я этого избегаю.

Я не знаю, как мне удастся выжить в толпе подростков моего возраста.

Частная школа Блэкридж.

Я не готова. И никогда не буду готова. Но я должна это сделать, потому что я не оставлю там Арию одну.

Выехав на нашу улицу, я мгновенно оказываюсь в густых зарослях деревьев и пробираюсь по длинной подъездной дорожке. Мы живем в старом фермерском доме между лесами и городом Портленд. Он наполнен красотой и жуткой атмосферой, от которой невозможно избавиться. Может, дело в доме, в котором я живу, где на каждом шагу какие-нибудь религиозные атрибуты. Такое ощущение, что за мной наблюдают двадцать четыре часа в сутки. Постоянно стыдят за то, кто я есть. От кого я происхожу.

Подъехав к дому, я вижу, что все огни включены, светло-голубой сайдинг в ночи кажется серым. Рядом с домом на посыпанной гравием подъездной дорожке стоят машины моих тети и дяди, а позади них «Хонда» Арии. Я притормаживаю рядом с машиной Арии и глушу двигатель своего автомобиля. Открыв центральную консоль, я беру лежащую в самом низу маленькую цепочку с распятием.

Во мне два разных человека.

Я живу во лжи.

Но таковы правила, которые я должна соблюдать, чтобы не получить наказание, и пока со мной Ария, я ее не брошу.

Я выпрыгиваю и оставляю свою спортивную сумку на заднем сиденье. На моей одежде немного крови от моего сегодняшнего оппонента, и я знаю, что тетя Глория будет в ярости, если это увидит.

Они очень религиозны. Постоянные молитвы днем и ночью, церковь по воскресеньям, дом, наполненный крестами и сестрами Мариями. Это неизбежно.

Они обучают нас на дому, потому что считают, что государственные школы поклоняются дьяволу.

Мне не разрешают дома слушать радио, потому что они считают, что все радиостанции поклоняются дьяволу.

У нас нет журналов из магазинов, потому что, опять же, они считают, что «People» и «Lifestyle» поклоняются дьяволу.

Только когда их пастор сказал, что эта конкретная школа поведет нас по пути праведности, они решили, что мы можем расправить крылья.

Это все хренотень.

Застегиваю до шеи толстовку, поправляю джинсы и иду в дом. Висящий у меня на шее крестик остыл от того, что весь вечер пролежал в машине. Дома я обязательно его надеваю, хотя снимаю, как только выхожу.

Как можно славить Бога, когда твое тело состоит из грехов?

Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, я осторожно протискиваюсь в дверь, желая быть бесшумной, хотя знаю, что у них акустический слух. По крайней мере, когда дело касается меня. Я не должна ходить на цыпочках рядом с людьми, которые считаются моей семьей. Не должна притворяться, что у меня есть работа в библиотеке, чтобы пойти драться. Они никогда мне этого не позволят. Позволить мне делать то, что я хочу, это то же самое, что дать мне контроль.

Контроль — табу в этом доме. Контроль равносилен тому, что я отдаю себя дьяволу. Они хотят намотать поводок и держать меня так крепко, чтобы у меня не было ни сантиметра слабины. Они наслаждаются моей борьбой.

Небольшая пачка денег, полученная мною от «Инферно», делится на части. Половина достается моим тете и дяде, потому что им мало превращать мою жизнь в ад, они еще должны и забирать мой заработок. Другая половина отправляется в тайник у меня в комнате. Когда у меня будет достаточно денег, я освобожусь. Заберу с собой Арию, и мы наконец-то будем свободны.

А до тех пор я останусь в этой клетке.

— Ты опоздала, — говорит тетя Глория из своего кресла-качалки.

Она включает телешоу, хотя думаю, что это просто повтор богослужения в прошлое воскресенье. У нас здесь нет кабельного телевидения. Разрешены только повторы и одобренные заранее записанные передачи.

— Извини, я потеряла счет времени. — Я кладу ключи на стойку и направляюсь на кухню, где после ужина еще пахнет свежими булочками с маслом.

— Ты пропустила ужин. И ты не взяла трубку, когда я звонила. — Тетя Глория отталкивается от пола, слегка раскачиваясь взад-вперед. В руках у нее моток пряжи и две спицы, она вяжет тысячный плед в этом доме.

— Мне жаль, — морщусь я, понимая, что она раздражена больше, чем показывает.

Тетя Глория кивает в сторону лестницы.

— Тебе следует подняться наверх, принять душ, прочитать молитву и лечь спать. Уже поздно.

Кивнув, я бросаю взгляд за ее спину на большое изображение распятого на кресте Христа. Он весь в крови. Это мрачно. Картина слишком наглядная и жестокая, чтобы вешать ее на стену, но им хочется, чтобы она служила нам напоминанием о том, что мы имеем в жизни и зачем вообще живем. Мне это вдалбливают в мозг с тех пор, как я переступила порог этого места.

Их обоих можно считать сумасшедшими. По некоторым показателям они даже более сумасшедшие, чем я, а это о многом говорит. Тетя и дядя заставляли меня читать им перед сном отрывок из Библии. Обычно в детстве тебе читают перед сном, но я должна была запоминать и цитировать разные отрывки.

Хуже всего было, когда я прочитала отрывок, а дядя сказал мне: «Бог прощает твои грехи, но если ты не отдашь себя полностью Богу, то попадешь в ад, и сатана будет вечно капать тебе на язык кипяток».

Вы знаете, что это делает с ребенком? Какой страх мной овладел? Этого я никогда не забуду. От одной мысли об этом у меня по спине бегут мурашки.

— Иди спать, Рэйвен. Этим вечером ты уже пропустила одну молитву, нет смысла пропускать еще одну, — раскачиваясь, цокает тетя Глория и, повернув голову к своему обожанию, продолжает вязать самый мерзкий плед из горчично-оранжевого и жжено-красного.

Он отвратительный.

Я поворачиваюсь, хватаюсь рукой за изношенные деревянные перила, чтобы подняться наверх.

На лестничной площадке я бросаю взгляд налево и вижу комнату моих тети и дяди. На полу спиной ко мне стоит на коленях дядя Джерри, ремни от подтяжек растягиваются с каждым его вдохом. Его руки сложены на темно-синем пледе, и он что-то бессвязно бормочет.

Он молится.

Не могу разобрать его слов, но он в глубокой задумчивости. Мне кажется, тот даже не заметил, что я вошла.

Я проскальзываю мимо комнаты, не желая его прерывать и не в настроении разбираться с еще одним скулящим мне о том, что хорошо, а что плохо.

Я иду дальше и дохожу до комнаты Арии. На ее старой деревянной двери висит большая буква «А» и крест. Я качаю головой.

Ей промыли мозги, как и всем остальным. Я отказываюсь обсуждать с Арией свои истинные убеждения из страха, что она меня возненавидит. Думаю, Ария знает, что я чувствую, но ее собственные родители, которые относятся к ней совсем не так, как ко мне, любят ее всей душой и учат ее, что Бог — ее спаситель.

И они учат меня, что я непристойная и должна очищаться, молиться и, блядь, становиться на колени. Они давят, давят, они, блядь, давят еще и еще. Вбивая это в мою голову снова и снова.

Я никогда не покорюсь.

Просто буду притворяться только для их же блага. Нет, не ради них. Я делаю это для Арии.

Я такая, какая есть.

Поднимаю руку, костяшками пальцев легонько стучу в дверь. По полу быстро проносится звук шагов, затем дверь распахивается, и передо мной предстает Ария в ночной рубашке. Увидев меня, она распахивает глаза. Схватив за запястье, Ария втаскивает меня к себе в комнату и тихо закрывает за собой дверь.

— Ты так поздно. Я думала, мама вызовет полицию или что-то в этом роде.

Я качаю головой.

— Бой длился дольше, чем я думала.

И это правда. Обычно я могу повалить их за минуту. У этого парня была пара хороших движений.

— Ты победила? — Ария сидит на кровати, скрестив ноги и натянув сорочку на колени. Она встревожена и взволнована, что вызывает у меня улыбку.

Может, родители и промыли ей мозги, но Ария не совсем потеряла рассудок. Ей нравится слушать мои грешные истории о драках и непослушании, как она выражается. Уверена, что в тот момент, когда я выхожу, она молится за своих родителей и желает им здоровья, но, по крайней мере, Ария может проявить некоторое волнение, пока я здесь.

— Он был большим и сильным, но все равно не сравнится со мной, — ухмыляюсь я и, взяв Арию за руку, сжимаю ее ладонь. О, как бы мне хотелось забрать ее от мирового зла. Но это также означает защитить ее от самой себя.

— Хотела бы я увидеть тебя там, потную и в своей стихии. Уверена, ты свирепая. Как волк или что-то вроде того. Уверена, ты пугающая и прекрасная.

Я со смехом выдыхаю воздух.

— Я злая и жестокая, и мне насрать на всех вокруг. Ты бы не хотела видеть меня такой.

Ария наклоняется, прижимаясь плечом к моему плечу.

— Для меня это не имеет значения. Тебе это нравится, и я хочу тебя поддержать.

Вздыхаю, желая, чтобы жизнь была совсем другой. Но я не могу ее изменить, и поэтому отпускаю руку Арии и окидываю взглядом ее комнату. На маленьком, старом столе лежит раскрытая Библия.

— Мама действительно беспокоилась, понимаешь? Она заботится о тебе, даже если не показывает этого.

Встаю, и меня мгновенно начинает донимать внутренний зуд. Беспокойство, вселяющееся в меня всякий раз, когда я не в «Инферно». Драки и причинение боли людям — единственное, что сдерживает эти эмоции. Я не могу это контролировать, не могу с этим бороться. Мне это нужно, и как только я ухожу, это чувство возвращается.

Иногда оно может сохраняться некоторое время.

В других случаях оно настигает меня в тот момент, когда я ухожу.

В последнее время чаще всего это последнее.

Мое внутреннее время истекает, и я боюсь, что скоро полностью потеряю себя.

Я сорвусь.

— Может, я ей и небезразлична, но она считает меня отродьем Сатаны.

Ария ничего не говорит, и я знаю, что не скажет. Потому что это правда.

— Я вернусь туда завтра. После школы, — неожиданно говорю я, зная, что не могу ждать до следующих выходных.

С каждым прошедшим днем я все больше чувствую клаустрофобию. Мне кажется, что стены смыкаются и что скоро у меня не останется и сантиметра свободы.

Как будто я сама перестаю существовать как целое.

— Что? Как? Моя мама никогда этого не допустит.

— Да, ну, я ускользну. Не знаю. Что-нибудь придумаю. — Я провожу пальцами по волосам, распуская хвост.

— Если она узнает... если они оба узнают...

Ария качает головой, ее кожа бледнеет, когда та думает о последствиях. Она теребит подол своей сорочки, нервно покусывая губу. Ария очаровательна, с ее мягкими каштановыми волосами и ореховыми глазами. В своей белой ночной сорочке она похожа на ангела.

Я вздыхаю.

— Ей придется с этим смириться. Это всего лишь один вечер.

— Я не хочу, чтобы она снова заставила тебя идти в подвал, — шепчет Ария, опустив глаза в пол.

О, да. Подвал, где я сижу и молюсь часами напролет. Где у них есть алтарь Иисуса Христа с таким количеством гребаной святой воды, библий, крестов и других священных вещей, что я чувствую, что сгорю среди них заживо.

Один раз дядя Джерри действительно прикоснулся крестом к моей коже, чтобы убедиться, что я не одержима. Полагаю, он ожидал, что у меня загорится кожа.

Я хмурюсь.

— Я больше туда не пойду. Мне уже не тринадцать. Если они попытаются заставить меня, я просто уйду.

Глаза Арии мгновенно наполняются слезами.

— Ты не можешь меня бросить!

Вздрогнув, я подхожу к ней и прижимаю одну руку к ее затылку, а другую к губам, заставляя замолчать. Ей нельзя говорить слишком громко, иначе придут ее родители и найдут причину, чтобы повесить на меня еще один грех.

— Я никогда не оставлю тебя, Ария. Но ты должна знать, что я не могу оставаться здесь, верно? Как только я буду в состоянии, то уйду отсюда.

Ее глаза наполняются слезами, они текут по ее щекам и попадают на мой палец. Я вытираю ей лицо и убираю руки.

— А как же я? Ты возьмешь меня с собой? — хнычет Ария.

Я склоняю голову набок, никогда раньше она не хотела уехать. Ее родители никогда бы ей не позволили. Мне повезет, если после моего ухода они позволят мне с ней говорить.

— Почему ты хочешь поехать со мной? — шепчу я.

Ария прищуривает полные слез глаза, пряди волос прилипают к влажным вискам.

— Ты же не думаешь, что я захочу здесь остаться, так ведь? Что я не вижу, как меня запихивают в тесную коробку? Я задыхаюсь, Рэйвен, так же, как и ты.

Я смотрю на Библию, чувствуя себя чертовски растерянной.

— Ты никогда раньше не казалась несчастной.

Ария поднимает руку и сжимает золотой крестик на шее.

— Я люблю Бога, Рэйвен. Больше всего на свете. Но я могу любить Бога и быть свободной, не так ли? Какой смысл Богу отдавать свою жизнь за мою, если у меня ее даже не может быть?

Мое сердце скручивается в неудобный узел, который, кажется, вот-вот разорвет меня надвое.

— Я не могу просто взять тебя с собой.

Она тянется ко мне и сжимает мои ладони, не давая ни малейшей свободы. От этого прикосновения меня пронзает ощущение дискомфорта, но я сжимаю челюсть, игнорируя жжение. Это Ария. Это всего лишь Ария.

— Не оставляй меня, Рэйви. Это все, о чем я прошу. Тебе необязательно забирать меня навсегда. Просто не оставляй меня здесь, где я буду гнить между страницами Библии.

Я чувствую, как ее паника наполняет воздух, и знаю, что она недалека от срыва. Поэтому сжимаю ее руки.

— Обещаю, что не брошу тебя, Ария.

Она распахивает глаза.

— Правда? Обещаешь?

Я кривлю губы в неловкой улыбке.

— Обещаю.

Ария тяжело вздыхает, и я чувствую, что разрываюсь на части. Из-за сильных эмоций теряю самообладание. Еще один палец на выступе. Я держусь. Ради Арии я держусь. Но тот факт, что она видит во мне своего спасителя, меня беспокоит.

Я могу защитить ее от окружающих, но как защитить ее от меня самой?

Рэйвен — восемь лет

Меня отвлекают звуки тихого пения. Я поднимаю взгляд от своего рисунка — моё изображение сидящей на дереве птицы больше похоже на круг с лицом на палке. Потом бросаю на пол зеленый карандаш, сползаю со стула и иду к окну.

Мама с папой говорят, что с наступлением темноты я должна оставаться дома. У нас чудесный ужин, иногда только мы втроем, а иногда папа и мама приглашают своих друзей. Сегодня вечером у них были гости, и это было очень странно: все прикасались друг к другу и бросали долгие взгляды. Мне интересно, почему они так делают? Почему иногда папа наклоняется и целует друга в щеку.

Я не спрашиваю, потому что папа редко злится, но, когда это происходит, у него напрягается шея и краснеет лицо. Потом он на некоторое время исчезает, и я не вижу его, пока тот снова не становится счастливым.

После ужина мама и папа обычно говорят мне, чтобы я либо играла в своей комнате, либо смотрела телевизор в гостиной. Иногда это становится скучным, и мне хочется, чтобы у их друзей были дети, с которыми я могла бы играть. Мы живем в Калифорнии, где должно быть много людей. Но вокруг нас только песок и грязь, поэтому я не знаю, где все эти люди спят.

Я пробираюсь к подоконнику и, прижавшись пальцами к дереву, смотрю на большой костер во дворе. Вокруг него сидят их друзья, и, распахнув от удивления глаза, я вижу, что они раскачиваются взад-вперед без рубашек. Из радиоприемника поблизости доносится музыка. Папа подходит к одной из женщин и прикасается к ее телу, как он это делает с мамой. От этого у меня в животе возникает неприятное чувство, и я сжимаю пальцами платье персикового цвета, желая, чтобы они не делали таких вещей. Это ненормально. Неправильно.

Папа ходит вокруг нее, руками убирая волосы с ее плеч, а затем наклоняется и целует ее в шею. Женщина закрывает глаза, наклоняет голову в сторону, и я вижу, как папа водит руками вокруг ее груди, сдавливая кожу и оттягивая розовую часть ее грудей.

Я перевожу взгляд на маму, гадая, не сердится ли она, что он так к ней прикасается. Мне кажется, что этого не должно происходить, особенно, когда мама рядом. Но она стоит с другой женщиной и прикасается к ее телу так же, как папа.

«Что происходит?»

Папа отходит от той леди и идет к скамейке, сделанной из больших бревен. Он засовывает под нее руку, и разинув от удивления рот, я вижу, как тот поднимает нож. Лезвие острое и поблескивает в свете луны. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, задаваясь вопросом, не отвернуться ли мне, но знаю, что не смогу, как бы сильно ни старалась.

Папа подходит к женщине, которая, кажется, совсем не боится, она поднимает лицо и руки к небу, раскачивается взад-вперед, пока все напевают под музыку, которой нет.

Я наблюдаю, как папа прижимает к животу женщины кончик ножа, проводя им вдоль ее тела. Он движется между ее грудей, вверх к ключицам и снова вниз. Папа перемещается женщине за спину, поднимая нож к ее шее. Затем он наклоняется, и я вижу, как шевелятся его губы, когда он что-то шепчет ей на ухо.

Глаза женщины раскрываются, как будто она немного напугана, но в то же время понимает. Я смотрю, как она закрывает глаза и громче поет под музыку.

Папа втыкает нож ей в шею.

Впившись в нее взглядом, я вижу, как темно-красная река стекает по его рукам и ее обнаженному телу. Женщина падает вперед, сделав свой последний вдох, и папа хватает ее, продолжая раскачиваться под музыку.

Другая женщина тихо вскрикивает, и моя мама крепко обхватывает ее, мамино лицо впервые за все время становится злым. Она заводит руки женщины за спину, удерживая ее на месте, в то время как папа бросает мертвую женщину и подходит к ней с окровавленным лезвием.

Он вонзает его в живот женщины и тянет вверх. Я едва слышу звук, но чувствую, как он натягивает ее кожу и мышцы, когда папа ведет ножом по коже, вверх между грудей.

Крики женщины быстро стихают, и она падает. Моя мама роняет ее, и я смотрю, как руки моего отца взлетают в воздух, он пятится назад, пока не падает на бревенчатую скамейку. Мама наклоняется, стягивая через голову платье, чтобы обнажить свое тело. Она переступает через женщину, которая выплевывает кровь изо рта на землю, и бросает на нее платье.

Мой отец расстегивает джинсы, вытаскивает сосиску, которая выглядит больше, чем я когда-либо видела, затем мама забирается на него и начинает двигаться. Я отворачиваюсь, совсем забыв о своем рисунке, поскольку у меня в животе поднимается ужин.

В оцепенении иду в свою спальню, чувствуя, что совсем не знаю тех людей снаружи. Мама и папа — самые добрые люди, которых я когда-либо знала. Они никогда не сердятся и всегда поступают правильно.

«Они что, только что кого-то убили?»

Я даже не переодеваюсь в пижаму, откидываю одеяло, проскальзываю под простыни и перекатываюсь на свой напряженный бок.

«Что они только что сделали? Почему они так поступили с этими женщинами?»

Эти мысли мучают меня всю ночь, погружая в беспробудный сон, из которого я не могу выбраться.

Когда на следующее утро я просыпаюсь, трупов уже нет, а мама с папой ведут себя как ни в чем не бывало. Это заставляет меня задуматься: это случилось впервые, или происходит с тех пор, как я родилась?

И более того, если они злодеи, значит ли это, что я тоже злодейка?

Рэйвен

— Я немного волнуюсь, но что, если все будут о нас говорить? Или что, если девочки окажутся злобными? О боже, у меня живот болит. — Ария хватается за живот, зажав между коленями свой фиолетовый рюкзак.

«Если кто-нибудь будет с тобой груб, я его убью».

— Уверена, что все будет хорошо. Люди стопроцентно будут болтать. Мы же новенькие.

Я игнорирую свою собственную нервозность, хотя чувствую её. Для меня это первый день в школе, а мне семнадцать. Я чувствую себя почти как вне тела. Как будто наблюдаю за собой сверху.

Ария сидит на пассажирском сиденье в своих синих джинсах-герлфренд и футболке с цветочным принтом. На ней новые кроссовки «Адидас», которые мама купила ей для школы. У меня не было таких льгот. Мне пришлось носить то, что у меня уже есть, а это пара поношенных ботинок на шнуровке с черными леггинсами и кардиганом.

Потом еще тот факт, что мы едем в какую-то дорогую школу на моей «Хонде Цивик», которая, понятное дело, будет выглядеть куском мусора рядом с этими красивыми машинами и внедорожниками. Мои тетя и дядя никогда ничего мне не дают. Не то чтобы им было что дать. Хотя мы ходим в эту хорошую школу, у них не так много денег. Их ферма уже несколько поколений принадлежит семье, а работа в церкви не приносит им большого дохода.

Я беспокоюсь о своем первом дне. И хотя могу надеть маску и притвориться, что мне насрать, но на самом деле эта маска довольно тонкая и потрескалась по краям. Моя импульсивная реакция заключается в том, что чувства выходят из-под контроля, и я срываюсь.

Я никогда не позволяла этому зайти так далеко.

Но это приближается. Как будто я иду по натянутому канату, и одно неверное движение — и я сорвусь.

— Первые дни — отстой, — хнычет Ария.

Я прикусываю язык, и мы сворачиваем с шоссе. Судя по моему GPS, мы всего в нескольких минутах от школы. Электронные расписания на наших телефонах показывают, что у нас только последний урок вместе. Я не смогу за ней присматривать. Не смогу ее защитить, и думаю, что это самое худшее из всего.

— С тобой все будет хорошо, — смотрю на нее я. — Но, если кто-то будет до тебя доебываться, скажи мне.

Ария кивает.

— Если кто-то будет до меня доебываться, я тебе скажу, — вздрагивает она. — И что ты сделаешь?

Я хочу посмеяться над тем, что Ария никогда, за все свои шестнадцать лет жизни, не сквернословила. Ни разу.

— Я сделаю так, чтобы они никогда больше с тобой не связывались.

Она уже собирается что-то сказать, но тут распахивает глаза. Взглянув в ту сторону, я вижу массивное двухэтажное чудовище — частную школу Блэкридж. Идущие по всему фасаду стеклянные, панорамные окна. Остальная часть здания выполнена из кремового кирпича, который выглядит таким чистым и гладким, что я задумываюсь, нет ли у них кого-нибудь, кто ежедневно моет все здание.

— Так, теперь я серьезно волнуюсь. — Ария начинает учащенно дышать.

Я въезжаю на стоянку, моя серая «Хонда Цивик» торчит как бельмо на глазу среди «Мерседесов», «БМВ» и гребаных «Мазерати». Кто, черт возьми, позволяет своему тупоголовому ребенку водить «Мазерати»?

Сжав руль, проезжаю через парковку, чувствуя на себе взгляды всех студентов, что, повернув головы, усмехаются, смотрят на меня свысока, как будто я хуже их.

Перед моими глазами проносятся их жизни. Я представляю, как переезжаю их на своей маленькой «Хонде», как на ее серую, потрескавшуюся краску брызжет их красная кровь. Представляю, как они кричат и извиняются, а я смеюсь над их страданиями.

Я просто жестока. Мания внутри меня растет с каждым прожитым днем. Интересно, сколько у меня времени, прежде чем безумие полностью возьмет верх.

Я нахожу маленькое местечко сзади, прижимаюсь и наслаждаюсь моментом, спрятавшись между массивным пикапом и «Денали». Я откидываюсь на кресле, забыв, что рядом со мной сидит близкая к обмороку Ария.

Раньше, чем мне хотелось бы, я открываю глаза и, протянув руку за сиденье, хватаю свой потрепанный черный рюкзак.

— Пойдем, Ария. Пока вокруг моей машины не собралась толпа, чтобы проверить, кто эти бедные дети.

Ария прерывисто выдыхает, и мне хочется вырвать из нее этот ужас. Я хочу стереть его, развеять, как горящий пепел, и втоптать в землю. Она такая хрупкая, стеклянная кукла, которая может легко разбиться, если просто сбить ее с ног. Я хочу вырастить ее и увидеть, как Ария покоряет мир.

К сожалению, родители воспитали ее слабой и зависимой от окружающих, и именно я должна научить ее быть сильной. Так что я буду ее старшей сестрой. И пока Ария не сможет стоять на своих собственных ногах, буду присматривать за ней и защищать ее так, как умею только я.

Ария с опаской открывает дверь, хватает свой рюкзак и сползает со своего места. Я выхожу с маской безразличия на лице и настороженно смотрю на трех девушек, стоящих у кабриолета. Я не так уж много знаю о машинах, если только не посмотрю на буквы на задней панели, но с вишнево-красной глянцевой краской и черными колесными дисками эта тачка кажется дороже, чем я когда-либо смогу себе позволить.

Тротуар свежий, белые и желтые линии ровные и незапятнанные. Сжав челюсти и свирепо глядя на девушек, я наступаю грязным ботинком на белую линию. Как и предсказывалось, девчонки выглядят богато и надменно, их дизайнерские туфли и сумочки идеально сочетаются с одеждой, которая стоит больше, чем весь мой гардероб. Солнце отражается от их безупречно завитых волос, которые слегка касаются плеч.

— Ух ты, они красивые, — шепчет Ария, становясь рядом со мной.

Девушки прислоняются друг к другу. Блондинка в центре, явно главная в их маленькой группке, начинает смеяться, глядя на Арию. На меня.

Я прищуриваю глаза, позволяя проявиться части моей мании. Их смех стихает, они выпрямляются и, повернувшись к нам спиной, уходят.

— А еще кажутся не очень хорошими. Держись от них подальше, — говорю я, кивнув головой и направляясь ко входу в школу.

Небо сегодня ясное, воздух свежий, на небе ни облачка. Аромат океана и сосен сливаются воедино, создавая ощущение абсолютной безмятежности.

— Какой у тебя первый урок? — спрашивает Ария, когда мы подходим к ступенькам.

Я разблокирую телефон, переходя к своему электронному расписанию.

— Математический анализ. Второй этаж.

Она хмурится.

— У меня хор. Первый этаж.

— Не беспокойся об этом. Наши шкафчики рядом. Я буду видеть тебя после каждого урока.

Ария ничего не говорит, и я знаю, что она в нескольких мгновениях от того, чтобы психануть и позвонить маме. Молча прохожу через распахнутые парадные двери. Слева расположен большой кабинет, и нас разделяют панорамные окна. У шкафчиков стоят группки людей. Группировки. Люди разных стилей. Люди искусства, спортсмены, ботаники, панки.

Интересно, как я вписываюсь во все это.

Особняком стоит группа спортсменов, у них на плечах красно-черные университетские куртки². Один из них с растрепанными каштановыми волосами в центре поворачивает голову. Его глаза встречаются с моими. Он оглядывает меня с головы до ног, затем вновь поднимается взглядом к моим глазам, и его ухмылка становится шире. Парень подталкивает своих друзей и уже, как я понимаю, собирается развязно подойти ко мне, но я отвожу него взгляд и направляюсь в коридор.

Я не могу. Не могу с этим смириться. У меня нет места для парней, друзей или чего-то еще. Они будут только отвлекать, а мое единственное внимание должно быть сосредоточено на Арии и на том, чтобы пройти через этот ад, никого не убив.

Не поймите меня неправильно, парень был буквально до смерти красив, но он также ходит в эту школу, что означает, что он, скорее всего, мудак, и не тот, кто меня бы хоть отдаленно заинтересовал.

Я опускаю взгляд на свой телефон в поисках номера своего шкафчика. Потом смотрю на шкафчики и вижу, как увеличиваются номера по мере того, как мы идем по коридору. Увидев свой, я останавливаюсь, зная, что шкафчик Арии рядом, потому что у нас с ней одинаковые фамилии.

Мы обе набираем комбинации цифр, открываем свои пустые шкафчики и запихиваем в них рюкзаки.

— Я не знаю, что делаю, — шепчет Ария, кладя свои книги на верхнюю полку. — Приносить ли мне все свои книги на один урок? Как долго я должна добираться из одного класса в другой? Есть ли перерывы на туалет? Должна ли я идти сейчас?

Я смотрю, как бледнеет ее лицо, и мне очень ее жаль. Мне кажется, что я сама на грани сумасшествия, но Ария едва держится, и я хотела бы ей помочь.

Но как мне это сделать? Я едва могу помочь себе.

— Ария, с тобой все будет хорошо, — бормочу я, пряча лицо в шкафчик. — Возьми учебник на первое занятие. Если у тебя есть вопросы, спроси учителя. Спроси кого-нибудь, кто хорошо выглядит. Если кто-то будет тебя доставать, скажи мне. Скажи мне сразу же.

Я захлопываю шкафчик.

Ария берет учебник и закрывает свой шкафчик с гораздо более мягким щелчком.

— Хорошо. Хорошо, я справлюсь. — Она делает глубокий вдох, и мы обе оборачиваемся.

Мой взгляд падает на группу парней, и я прикусываю язык, чтобы у меня не отвисла челюсть.

Мой взгляд останавливается на одном парне. Его окружает темная аура. Наверное, в каком-то смысле, все мужчины кажутся опасными. Но этот парень — нечто иное. Гораздо больше. С ним разговаривают двое парней, и он кажется одновременно злым и незаинтересованным в окружающем мире. Он высокий, больше шести футов. Крепкий, но подтянутый. Его ноги обтягивают черные джинсы, а на широкой груди натянута черная футболка с длинным рукавом. Даже отсюда я вижу перекатывающиеся под тканью мышцы. Твердые, как камень. Крепкие.

Рукава закатаны чуть ниже локтей, демонстрируя черные татуировки, обвивающие его предплечья. Завитки, черепа, что-то похожее на порох и острые зубы. Это месиво из большого количества разных вещей, настолько чертовски хаотичное, но это также самый красивый рисунок, который я когда-либо видела.

А я видела достаточно татух на людях в «Инферно», но мне известно, что ты не можешь сделать татуировку, пока тебе не исполнится восемнадцать, так какого черта этот парень весь в татуировках?

Его кожа одновременно кремовая и загорелая, словно он не отсюда родом. Я провожу взглядом по его шее и резкой линии челюсти. У него в ноздре черное кольцо, и у меня сами по себе начинают дрожать ноги. Мышца под его скулой сжимается, и я сглатываю наполнившую мой рот слюну, скользнув взглядом к его шоколадным глазам, темным бровям и волнистым волосам, которые кажутся такими чертовски густыми и непокорными.

«Этот мужчина... кто он?»

Он отталкивается от шкафчика, на который опирался, и, опустив глаза, уходит прочь. Я смотрю, как толпа расступается перед ним, словно Великое море. Они даже не вздрагивают; они не смотрят на него, как на зло. Скорее смотрят на него, как на бога, как будто парень самый важный человек на этой планете.

Не отрываю от него свой взгляд, пока он не сворачивает за угол и не исчезает, и я остаюсь с чувством пустоты, растерянности и даже некоторой злости.

Как получилось, что кто-то, кого я даже не знаю, смог оставить след в моей душе, хотя я не сказала ему ни слова?

— Рэйвен? — Ария прижимает пальцы к моей руке, чтобы привлечь мое внимание, и я моргаю на нее, удивляясь, как много прошло времени. — Мне нужно идти на занятия.

Я оглядываюсь вокруг, видя, как все быстро расходятся по классам и коридорам. Делаю глубокий вдох и киваю Арии.

— С тобой все будет хорошо. Увидимся после первого урока.

Ария кивает мне в ответ, хотя ее кивок гораздо менее уверенный. Она испуганный котенок, но в какой-то момент ей придется ходить на собственных ногах.

— Увидимся, — шепчет она, уходя по коридору, и я могу только надеяться, что она выживет.

Первый урок прошел без происшествий. Я чувствовала на себе пристальные взгляды наблюдающих за новенькой, но благодаря ранней работе по математике, смогла углубиться в домашнее задание и не беспокоиться о перешептываниях вокруг.

Второй шла литература, против которой я, в общем-то, не возражала. Учителя достаточно милые, хотя к концу урока шепотки начали меня раздражать.

«Новенькая. Новенькая».

«Что с ней не так?»

«Почему она так одета?»

«Как ты думаешь, она здесь на стипендию?»

Вопросов бесконечное множество, и ни один из них на самом деле не адресован мне. Как будто я невидимка, и все они хотят говорить обо мне за моей спиной. Я не вступаю ни с кем из них в конфронтацию, потому что, если они огрызнутся, то сорвусь в ответ. Держусь особняком и внутренне готовлюсь к войне, которую в конце концов начну.

Сейчас время обеда, и я уже пять минут стою у своего шкафчика, ожидая Арию, но ее все нет. С каждой минутой нервничаю все больше и больше. Где она? Все ли с ней в порядке?

«Кто-то ее обидел?»

Оттолкнувшись от шкафчика, топаю к первому ряду туалетов. Если кто-то, блядь, причинил ей боль, сейчас там в буквальном смысле прольется кровь, и я покрашу все эти стены в красный цвет. Мне все равно, первый это день в школе или тысячный.

«Никто не обидит мою сестру».

Я открываю каждую из кабинок, которые так отполированы, что мне видно мое отражение в светлой двери. Все тут сделано из камня и мрамора. Такой декор я видела только в фильмах и телепередачах. Когда мне сообщили, что я иду в школу, то представляла себе запах тела, но это место буквально пахнет дорогим одеколоном и деньгами.

Издав тихий стон себе под нос, направляюсь к ее последнему классу. Он находится наверху, и я пробегаю по две ступеньки за раз, поднимаясь на второй этаж. Свет проникает через окна в зону отдыха, и я захожу в кабинет, где проходит ее урок, мои ноги пульсируют от адреналина. За углом слышится хихиканье, и я, ускорившись, дохожу до библиотеки, но тут вижу в зоне отдыхе сегодняшних девочек с парковки.

И Арию.

— Ария, — рявкаю я. Она оборачивается и тут же бледнеет.

Быстрый взгляд на девушек говорит мне то, что я и думала; на самом деле они с ней не искренни. Хотя, судя по выражению глаз Арии, они, должно быть, ведут себя именно так.

— Я ждала тебя внизу.

— О! Извини. — Она прижимает ладони к щекам, чтобы сдержать румянец. — Это Трина, Делани и Лорна. Они были на моем последнем занятии и хотели потусоваться перед обедом. Я совсем забыла. Мне очень жаль.

Я провожу языком по небу.

— Ага.

— Да! — блондинка, главная прошмандовка, наклоняется вперед, сцепив вместе свои наманикюренные пальчики. — Ария как раз рассказывала нам о милом маленьком фермерском домике, в котором вы живете. Вы были на домашнем обучении все эти годы? Как это трагично!

Две ее подруги тихонько хихикают, а бедная, наивная Ария улыбается.

— Все было не так уж плохо. Я смогла сделать большую часть своих заданий всего за пару часов.

Шатенка, сидящая в конце, думаю, ее зовут Делайла? Делорес? Делани? Да, гребаная Делани, накручивает на палец рыжий локон.

— Милые джинсы. Где ты их купила?

Я встаю перед Арией, нависнув над потаскухой, так что ей приходится запрокинуть голову под неудобным углом.

— Твоя окровавленная губа тоже кажется очень милой.

Она распахивает глаза.

— Что?

Щелк.

Я скольжу рукой по ее лицу, и все в комнате ахают, когда Делани подносит руку к слегка рассеченной губе.

— Какого черта!

— О, мой гребаный Бог.

— Рэйвен! Что ты делаешь? — кричит Ария.

Меня обхватывают чьи-то сильные руки и тянут назад. Все мое тело замирает, когда меня вытаскивают из библиотеки и тащат по пустому коридору. Только когда мы оказываемся вдали от всех, меня отпускают, и я оборачиваюсь, столкнувшись лицом к лицу с парнем в университетской куртке.

Тот симпатичный парень, который на меня смотрел.

Я ухмыляюсь.

— Какого хера ты делаешь?

Он издает смешок.

— Спасаю тебя от самых злоебучих пиздюшек в школе.

— Я не просила, чтобы меня спасали. — Вытираю руки, чувствуя, как отпечатки его пальцев остаются на моей коже, хотя я не просила, чтобы они вообще там были.

Его смешок утихает, но ухмылка остается на месте.

— Я просто пытался помочь. Меня зовут Чад. Ты, должно быть, новенькая.

Он такой чертовски милый, но его наглый голос и то, что тот считает себя моим рыцарем в сияющих доспехах, вызывает у меня желание его вырубить.

— Я Рэйвен, — выдавливаю я, глядя через его плечо, как из-за угла появляется Ария, сложив на груди руки и приподняв плечи.

Она выглядит испуганной.

— Слушай, Чарльз, мне нужно идти.

Я протискиваюсь мимо него, но он протягивает руку и крепко сжимает ее вокруг моего запястья. Он слегка дергает меня, и я, притормозив, поворачиваю голову, чтобы свирепо посмотреть на него.

— Какого хера ты делаешь?

Чад отпускает меня и вскидывает руки.

— Я виноват. Просто... когда в мою школу заходит самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, мне хочется узнать ее поближе.

«В его школу».

— Извини, Чет. Меня это не интересует.

Он хмурит брови, и кажется немного расстроенным.

— Чад.

Я хмурюсь. «Черт, какая же я сука».

— Мне нужно идти. Спасибо, но... я в порядке.

Я ухожу, не дав ему больше ни минуты поиграть в спасителя или в любую другую сказку, которую он захочет разыграть. Мне не нужен защитник или что-то еще, когда мне приходится разбираться со своим собственным дерьмом.

Сначала по порядку. Ария.

Ее глаза наполняются слезами, и я снова сжимаю кулаки, думая о том, что эти ехидные сучки с ней делали. Играли.

Охуенно ее обманули.

— Лучше им уйти, — рычу я.

Она кивает, шмыгая носом.

Вздохнув, я оттаскиваю ее подальше от Чада или Чета и этих потаскух прямо в ближайший туалет.

Глядя на меня, Ария вытирает нос рукавом.

— Они казались такими милыми. Прости, что не встретилась с тобой. Я просто... я думала, что подружилась с популярными девочками.

Я качаю головой, чувствуя себя чертовски злой и переживая за нее.

— Ты не можешь доверять этим людям, Ария. Они не все хорошие. Они не такие, как в церкви, или даже близко к этому.

Она смотрит на меня, такая грустная и побежденная.

— Я хочу вернуться домой. Хочу вернуться к домашнему обучению.

Я ненадолго зажмуриваю глаза, а затем открываю их и притягиваю Арию к себе. И обнимаю ее, не обращая внимания на неприятное жжение на коже от прикосновения.

— Все будет хорошо, Ария. Мы здесь, и не похоже, что куда-то собираемся. Просто... держись, блядь, подальше от этих девчонок. И когда девушки смеются, постарайся понять, смеются ли они с тобой или над тобой.

Ария шмыгает носом у меня на груди.

— Я не знаю, что бы я делала без тебя, Рэйвен.

Я даже не хочу думать об этом.

— Тебе никогда не придется это узнать. Теперь я здесь, с тобой. — Я отпускаю ее, чувствуя на коже мгновенную прохладу. — Давай пойдем и перекусим, пока обед не закончился. Я уверена, что у нас почти нет времени.

Она потирает живот.

— У меня уже нет аппетита.

Я иду к двери, открываю ее и придерживаю для нее.

— Неважно, ты должна что-нибудь съесть.

В каком-то смысле мне приходится быть для нее матерью. Хотя у нас разница в возрасте меньше двенадцати месяцев, ее жизнь была очень тепличной. Она жила в закрытой коробке, в то время как я чувствую, что прожила уже тысячу жизней.

Мы идем по коридору, и я рада, что никого не вижу. Здесь только мы, и на мгновение я могу вздохнуть.

— Ты действительно сильно ее ударила, — говорит Ария через мгновение.

Бросаю на нее взгляд. Я никогда не дралась при ней. Она знает, что я — бутылка ярости; уверена, что Ария чувствует это, но я никогда не причиняла никому вреда рядом с ней. Интересно, напугала ли я ее?

— Она это заслужила.

Ария делает глубокий, долгий вдох.

— Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Из-за меня. И если это закончится тем, что тебя вышвырнут... я не смогу учиться здесь без тебя.

Дерьмо. Об этом я не подумала. Если одна из этих сук настучит на меня, и меня вышвырнут отсюда, а Ария останется здесь одна? Ну, это дерьмо будет совсем некстати.

Я качаю головой.

— Этого не случится.

Ария останавливается на середине лестницы.

— Все равно... пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Особенно из-за меня.

Я буду драться за нее с кем угодно. Буду убивать за нее. Буквально, блядь, буду терроризировать любого, кто попытается причинить ей вред. Даже немного. Но я ничего этого не говорю. Просто надеваю маску, которую всегда ношу рядом с ней. Ту, которая оставляет все на поверхности, чтобы я не показывала свои истинные цвета.

Потому что они нехорошие. Они даже отдаленно не вменяемые.

— Хорошо. Я не буду.

Мгновение она пристально смотрит на меня, затем спускается по лестнице. Я следую за ней, и мы направляемся в кафетерий, который больше похож на ресторанный буфет, чем на что-либо другое. Мы ходим по кругу, получая настоящие тарелки, а не подносы, как я предполагала. Здесь настоящие повара накладывают нам еду. Никаких скамеек или длинных столов, чтобы уместить всех детей, заполнивших зал. Ничего этого нет. Есть несколько столов и диванов, а остальные ученики, похоже, находятся снаружи в лаунж-зоне. Только одно большое стекло отделяет нас от внешнего мира. Оно тянется от пола до потолка, пропуская каждый кусочек естественного света. Нас окружают деревья, леса и горы. Это впечатляющее зрелище.

Я беру свою тарелку и прикусываю губу в ожидании, пока Ария возьмет свою. Я не знаю, куда сесть, и, окинув быстрым взглядом столы, вижу, что большинство из них заняты. Я чувствую себя неловко и не хочу стоять посреди зала, когда все смотрят на меня. Бросив взгляд на Арию, я бормочу:

— Пойдем на улицу.

Мы выходим на свежий воздух и находим небольшую пустую скамейку. Снова раздаются смешки и разговоры, но я крепко сжимаю свою тарелку, и мы садимся, игнорируя их. У меня нет сил ссориться с кем-то еще. Я не могу так поступить с Арией. Не сейчас.

То есть, блядь, я понимаю, что мы новенькие, но неужели так необходимо говорить о нас так омерзительно? Как будто мы гребаная болезнь или что-то в этом роде.

Поливаю свой шикарный салат соусом «Ранч», он получается таким хрустящим, я никогда такой даже не пробовала. Затем бездумно жую, чувствуя напряжение Арии, и бросаю взгляд на парковку. У меня отвисает челюсть, и я перестаю жевать, когда вижу того парня.

Нет, не Чарльза.

Другого.

Того, кто оставил след в моей душе.

Парень сидит в своей машине. Конечно, это «БМВ». Черный, блестящий слой краски с черными дисками. Он уезжает. Я не знаю, куда тот едет, но он уезжает, и мне интересно, что такого срочного он должен сделать, чтобы уехать посреди дня. Или, может, это нормально для него, и он просто делает то, что хочет, когда хочет.

Интересно, чем пахнет его машина? Свежей кожей? Одеколоном?

Он с кем-то разговаривает, высунув руку из окна машины, пока ему что-то втирает один из тех парней, что были раньше. Они похожи. У них одинаковый кремовый цвет кожи, но экзотический оттенок загара. Они не выглядят так, как будто у них самая дружеская беседа, и я наблюдаю, как они рявкают друг на друга.

«Они братья? Или кузены, как я и Ария?»

— На что ты смотришь? — спрашивает Ария, повернувшись, чтобы посмотреть через плечо.

Я опускаю глаза на свой салат, едва съев кусочек.

«Что со мной не так?»

«Я что, блядь, сломалась?»

Мне все равно. Меня ничто не волнует, и все же этот незнакомец каким-то образом связан с чем-то во мне, что превращает меня в лужу замешательства.

— Ничего. Я ни на кого не смотрю.

Ария щурится и, прикрыв ладонью глаза, оглядывает стоянку.

— Ты смотришь на того парня, на которого пялилась раньше?

Я протягиваю руку, хватаю ее за лицо и разворачиваю к тарелке.

— Прекрати, Ария. Это ерунда, так что перестань задавать об этом вопросы.

Она поднимает брови.

— Как скажешь.

Я вонзаю вилку в свой салат, запихивая в рот очередной кусочек. Не в силах отвести взгляд, я возвращаю его на парковку, как раз в тот момент, когда стоявший возле машины парень уходит, а незнакомец в «БМВ» уезжает, исчезнув из виду.

Кем бы он ни был, надеюсь, что больше никогда его не увижу. Так я смогу забыть это потерянное чувство в моей груди.

Но даже когда я это говорю, то очень надеюсь, что увижу его снова. И еще раз.

И еще.

Рэйвен

— Возьмитесь за руки, — говорит тетя Глория, протягивая мне свою морщинистую руку.

Ария и мой дядя берутся за руки, и мы садимся за обеденный стол. Я нерешительно кладу свою ладонь в ладонь тети. Она закрывает глаза, сжимая мои пальцы своими холодными пальцами сильнее, чем следовало бы.

Она пытается причинить мне боль.

Она хочет этого.

Ее желание состоит в том, чтобы протолкнуть в меня святое, как будто это физическая вещь. Как будто, если бы тетя Глория могла, она бы вскрыла мне грудь, поместила там чистоту, застегнула ее обратно и отправила бы восвояси.

— Дорогой Господь, спасибо Тебе за еду на нашем столе и крышу над нашим домом. Спасибо за наше здоровье, дорогой Господь, и спасибо за то, что благословил нас всем, что нам даровано. Пусть Ты гордишься всем, что мы делаем, и учим тех, кто пытается найти Божий путь. Спасибо Тебе, Господи, ибо Ты наш Спаситель. Аминь. — Тетя Глория слегка кивает головой, и открывает глаза.

Я свои так и не закрыла. Я не отрывала взгляда от ее лица и ее голоса, когда тетя Глория произносила слова о том, как я пытаюсь. Что, найти путь Божий? Она выплевывает эти слова и повторяет их день за днем.

Я слышу ее. Я всегда ее слышала.

Но это не мешает ей совать их мне в лицо при каждом удобном случае.

Наконец, тетя Глория переводит на меня взгляд, хватка на моей руке все такая же крепкая, как и в начале. Все остальные разжали руки, хотя тетя Глория все еще смотрит на меня с таким отвращением и ненавистью во взгляде, что у меня горит в животе.

Я вырываю свою ладонь, и тёте Глории требуется мгновение, чтобы в конце концов разжать ее холодные пальцы, от чего моя рука отлетает и чуть не опрокидывает стакан с водой.

— Это больно, знаешь ли, — бормочу я, спрашивая себя, как я до сих пор не воткнула вилку ей в шею.

Эти... видения, или желания, растут с каждым днем. Я хочу сохранить рассудок. И не хочу терять те крохи, которые у меня остались от нормальной жизни.

Я также хочу защитить Арию, и даже когда она впервые сказала правду о том, что не хочет, чтобы я ее бросала, знаю, что она все еще любит свою маму. Она никогда не простит меня, если я заберу у нее тетю Глорию.

Я люблю Арию. И поэтому буду ее защищать.

— Иногда нужно вытерпеть боль, чтобы обрести праведность. — Тетя Глория смотрит на меня так, будто я должна благодарить ее за то, что она причинила мне боль, хотя я никогда этого не сделаю. Никогда.

Я думаю, она говорит такие слова о святости, потому что сама знает, как она ошибается. Тетя Глория знает, что путь, по которому она идет, не приведет ее к Богу. Она идет по пути тьмы, как и я. Но, может, она этого не знает. Может, потому что она настолько чертовски токсична, что уже не понимает, что праведно, а что нет.

Я ей не отвечаю, потому что ее слова не заслуживают ответа. Я поворачиваюсь к своей тарелке; мои ветчина и картофель остыли. Я поднимаю вилку, подцепляю ветчину и отрезаю кусочек. Отправив его в рот, я поднимаю взгляд на Арию. Она уже наблюдает за мной, жует картошку и в задумчивости смотрит на меня. Ей интересно, о чем я думаю.

Ей не нужно знать мои мысли. Мои мысли испугали бы ее.

Она больше не будет любить меня такой, какая я есть.

— Ария, как прошел твой первый день в школе? — спрашивает Арию мой дядя. Их обоих не волнует, был ли мой день прекрасным или кучей дерьма.

Ария ловит мой взгляд, и я знаю, что она размышляет, стоит ли ей упомянуть о трех сучках или держать их в секрете. Когда Ария отрывает взгляд от меня, я понимаю, что она решила оставить этот инцидент при себе.

— Это был хороший день. Я нервничала, но все на самом деле очень милые. Я рада, что со мной была Рэйвен, — улыбается она, откусывая еще кусочек, и я знаю, что та верит каждому своему слову.

— Я думаю, что у тебя все получится в любом случае, Ария. Ты такой приятный человек. Я рада, что у тебя был хороший день. Может, у тебя получится найти себе других друзей, чтобы не общаться только со своей кузиной, — говорит тетя Глория, приподняв бровь.

Ее кремово-розовое платье в цветочек не из этого века, но она носит его так, словно каждый день — день церкви. Воскресенье. Она самозванка.

Чудовище в овечьей шкуре.

Я опускаю руку на стул под собой и изо всех сил сжимаю мягкую ткань. Или это, или задушить тетю. Этот вариант кажется более безопасным.

«Что за долбанная сука».

Ария не говорит ни слова, но я знаю, что ее задели эти слова. Она смотрит на меня, как на идола или что-то вроде того, и я стараюсь играть эту роль для нее как можно лучше. И скрываю от нее свою темноту. Ей не нужно быть запятнанной.

Мной.

Ария знает мой план на ночь. Она знает, что нужно меня прикрыть. Тетя Глория всегда проверяет меня. Проверяет, не совершаю ли я грехов в ее доме. Что я могу сделать? Этот дом ничем не наполнен. Здесь у меня нет пороков. Я держу своего внутреннего монстра взаперти, пока не окажусь далеко-далеко от этого дома. Я знаю, что тетя Глория и дядя Джерри видят эту часть меня, по крайней мере, ее частичку.

Я думаю, иногда она надеется, что поймает меня на грехе. Как будто, если тетя Глория увидит во мне плохое, я сгорю, как ведьма. Она хочет, чтобы я расплавилась на кресте или чтобы мои глаза почернели, как у одержимого демона. Она не знает, что то, что внутри меня, гораздо темнее, чем ведьма или демон.

То, что внутри меня, — это смерть.

Именно эта смерть делает побег сегодня вечером таким важным. Чтобы защитить Арию, чтобы защитить себя. Меня пугает не тьма внутри меня.

Меня пугает то, как часто эта тьма выходит на свет.

Возможно, я должна чувствовать вину за то, что Ария прикрыла меня сегодня вечером, но я отказываюсь оставаться здесь и видеть последствия того, что я не буду бороться. Сегодня вечером она согласилась отвлечь своих родителей. Я даже не сообщила Реджи, что сегодня вернусь. И Коргану тоже. Никто не знает, что я приду, но они меня не прогонят. Я не позволю.

Я ем мало, потому что не могу сражаться на полный желудок. Вместо этого я режу все на кусочки, гоняя их по тарелке и откусывая время от времени. Я позволяю остальным доесть первыми, даже встаю вместе с ними и мою посуду. В моей голове туман. Я жду, когда выберусь отсюда. Я терпеливо позволяю времени пройти, пока не наступает приемлемое время, чтобы улизнуть.

— Рэйвен, ты выглядишь какой-то уставшей. Ты в порядке?

«Благослови сердце Арии, она видит, как я теряю контроль».

Я улыбаюсь ей, слегка прикрыв веки.

— Я очень хочу спать. Наверное, первый день был очень напряженным.

Тетя Глория и дядя Джерри окидывают меня беглым взглядом. Смотрят, не случилось ли чего-нибудь неладного. Я вытираю руку о кухонное полотенце.

— Я, наверное, пойду спать, если вы не против?

Тетя Глория прищуривает глаза.

— Не забудь помолиться, — предупреждает она.

«Как будто мы не молились меньше тридцати минут назад? Хорошо».

Ария тайком улыбается мне, и теперь я понимаю, насколько она на самом деле замкнута. Держу пари, она хочет жить опосредованно через меня, быть моим помощником и смотреть, как я делаю все эти греховные вещи. Хотя я так хочу, чтобы Ария расправила крылья и стала свободной, потому что ни одна птица не заслуживает торчать в клетке, она не должна быть запятнана всем тем, чем являюсь я.

Я никогда этого не допущу.

Я проскальзываю вверх по лестнице, запах ветчины витает в коридорах до самой моей комнаты. Зайдя внутрь, скольжу взглядом по висящему над изголовьем кровати кресту, затем опускаюсь к покрывающему ее розово-красному цветочному одеялу. В этой комнате находится все, чем я не являюсь. Я хочу грань. Мне нужна опасность в жизни, немного тьмы и мрачности на моих стенах. Светлый, цветочный, святой образ жизни — это не про меня.

Девчачье дерьмо тоже не по мне.

Я подхожу к кровати, встаю на колени и вытаскиваю из-под нее свою спортивную сумку. Обычно мне удается выкрутиться, сказав, что я работаю в библиотеке, но и тетя, и дядя знают, что я работаю только по выходным. Они не разрешают мне брать дополнительные смены. Они знают мое расписание, потому что делают копию для себя.

Сегодня, в понедельник, я не могу работать. У меня нет причин уходить, а это значит, что мне это не позволено. Но я не могу здесь оставаться. Мне здесь тесно. Мой вчерашний бой не принес облегчения, как это обычно бывает, что меня немного беспокоит. Я чувствую, что теряю время. Время между боями становится все короче, и скоро я не смогу насытиться после боя.

«Что я тогда буду делать?»

Я расстегиваю молнию на сумке, заглядываю внутрь и вижу свежевыстиранный черный спортивный лифчик и шорты. Те самые, которые я нашла в бюро находок в спортзале. Они совсем новые, и я знаю, что тетя Глория никогда бы не купила их для меня. Это, а также часть моей зарплаты уходит тете и дяде. Единственные деньги, которые я могу оставить себе, я откладываю. Это моя тайная заначка, деньги, которые я откладываю на свой грандиозный побег. У меня есть тысячи, но все равно кажется, что этого недостаточно.

Я застегиваю сумку, беру из шкафа толстовку и ботинки. Надев на ноги ботинки, я хватаю с кровати остальные вещи и направляюсь к окну. На втором этаже не так много простых способов спуститься вниз. Но, к счастью, в старом фермерском доме крыша наклонена в обе стороны, так что если я буду пробираться, то смогу легко спрыгнуть, не поранившись.

Когда я поднимаю окно, старая деревянная рама скрипит о стекло. Я вздрагиваю, оглядываясь через плечо и ожидая услышать топот ног, несущихся вверх по лестнице.

Никто не приходит, и я воспринимаю это как сигнал убираться отсюда к чертовой матери. Я выбрасываю свою сумку, слушая, как она с мягким стуком падает на траву.

«Что ж, пора идти».

Я выскальзываю наружу и разворачиваюсь, как можно осторожнее закрывая окно. Оставляю его приоткрытым, настолько, чтобы суметь просунуть под него пальцы и открыть его, когда вернусь.

Глубоко вздохнув, я разворачиваюсь, пригибаюсь и как можно тише иду по крыше. Я ступаю легко, зная, что этот дом достаточно старый, а крыша достаточно тонкая, и мои шаги могут услышать, если они будут слишком тяжелыми. Или, если я коснусь ногами слишком ветхого места на крыше, мне кажется, что я провалюсь прямо на второй этаж.

Присев, я начинаю скользить вниз. Грубая текстура битумной черепицы царапает мне руки, как наждачная бумага. Кожу саднит, и я сжимаю челюсти от раздражения и дискомфорта.

Я не могу поранить руки перед боем. Ебаный ад.

Я перепрыгиваю с одного конца дома на другой, опускаясь достаточно низко, чтобы спрыгнуть на землю. К счастью, я нахожусь в конце дома, в прачечной, а не в гостиной, где, я уверена, они все сейчас находятся.

Сглотнув, я прыгаю, согнув колени при приземлении. Тело подается вперед, ладони врезаются в траву, и я восстанавливаю равновесие.

— Черт, — шепчу я, чувствуя, что была слишком громкой во время своего побега.

Однако тетя и дядя не бросаются за мной в погоню с распятием в руке, так что я воспринимаю это как разрешение убраться отсюда ко всем чертям. Я вытаскиваю из кармана ключи, поднимаю с земли сумку и мчусь сквозь темноту к своей машине.

Это самое страшное.

Возможно, мне удастся незамеченной выбраться из дома. Но смогу ли я завести машину и проехать по нашей гравийной дорожке так, чтобы меня не услышали?

Виляя между машинами, я пробираюсь к двери со стороны водителя и использую ключ вместо брелока, чтобы отпереть ее. Открыв дверь, морщусь, быстро заскакиваю внутрь и закрываю дверь. Я не могу рисковать верхним светом, чтобы не предупредить о моем побеге. Прижимаю руку к лампочке, ожидая, пока она выключится. Тепло нагревает мою ладонь, и наконец, через несколько секунд машина погружается в темноту.

Я бросаю свою сумку на пассажирское сиденье, дрожащими пальцами снимаю с шеи цепочку с крестом и швыряю ее на центральную консоль.

Затаив дыхание, я вставляю ключ в замок зажигания и поворачиваю его. Машина с грохотом заводится, и я чувствую, как на моей коже выступает пот, от боязни, что сейчас они выскочат через переднюю дверь.

Они этого не делают.

Я молюсь, чтобы Ария просто так отвлекла тетю и дядю, чтобы они не увидели меня в окна.

Не включая фары, я переключаюсь на задний ход и выезжаю с длинной подъездной дорожки. Это занимает у меня слишком много времени, так чертовски много времени, но в конце концов дом заслоняют деревья, и я даю газу, выезжая задним ходом.

Выбиравшись на главную дорогу, я облегченно вздыхаю, включаю фары и увеличиваю обороты двигателя.

Моя кожа тут же покрывается мурашками, а на губах появляется редкая улыбка. Я направляюсь в сторону «Инферно», и во мне начинает закипать кровь.

Мне это было нужно. Очень сильно.

Подъехав к захудалому бару, я паркуюсь на обочине улицы и беру свою сумку, по пути к входной двери оглядывая пустой переулок. Этот бар — прикрытие входа в «Инферно». Когда-то «Святой Микки» был оживленным, но сейчас он заброшен. Стены едва держатся, из-за гнили и запущенности краска и обои отслаиваются, балки и дерево разваливаются на глазах. Меня все это не волнует, и я не обращаю внимания на то, в каком упадке находится бар. Единственное, что меня интересует, — это дверь в подвал, ведущая в «Инферно».

Я открываю дверь, прохожу через пыльную кладовку и направляюсь к двери в подвал. Там кромешная тьма, и, спускаясь по узкой лестнице, я включаю на своем телефоне фонарик.

В конце коридора, за пустыми полками, находится еще одна дверь, ведущая в канализацию и туннели под городом. Я направляюсь туда, открываю дверь и сталкиваюсь лицом к лицу с Бэрроном.

Хранитель «Инферно». Тот, кто позволяет вам войти или отказывает вам в доступе.

Увидев меня, Бэррон сужает глаза, напрягает свои толстые руки размером с мою голову.

— Рэйвен, ты сегодня не должна была быть здесь.

Я вздергиваю подбородок, отказываясь разворачиваться.

— Я хочу сегодня драться.

Он качает головой.

— Ты знаешь, что Реджи разрешает тебе драться только в запланированные вечера. Ты не должна драться до следующей пятницы.

Стиснув зубы, я бросаю:

— Я знаю, что Реджи так говорит. Но люди все время приходят в последнюю минуту и дерутся. — Я перекидываю сумку через плечо. — Я могу сделать то же самое. Позволь мне войти.

Он отводит от меня взгляд.

— Я должен сначала обсудить это с Реджи.

Шагаю к Бэррону, я едва достаю до его грудных мышц. Но я откидываю голову назад, глядя на его мясистую голову, которая никоим образом не выглядит так, как будто на него нужно выебываться.

— Я пройду, Бэррон. Я сама поговорю с Реджи.

Я не страдаю херней. Мои противники знают это, Корган знает это, Реджи знает это, и, блядь, Бэррон знает это. Думаю, они все знают, что я вспыльчивая, и то, что скрывается внутри меня, никогда по-настоящему не имело выхода.

Я не думаю, что кто-то из них хочет, чтобы это вышло наружу.

— Если Реджи скажет тебе уходить, ты уйдешь, Рэйвен. Не надо сопротивляться. Это для твоего же блага.

Бэррон отходит в сторону, и я бросаюсь мимо него, пока он не передумал. Я действительно не хочу сегодня вечером надавать ему по заднице.

Я машу рукой.

— Да, да. Это всегда зависит от Реджи.

На самом деле это не так, но я буду играть в эту игру, если они хотят.

Я живу по своим собственным правилам. Я нервничаю, когда речь идет о моих тете и дяде, но это только из-за Арии. Мне на них насрать, но моя кузина... вот откуда мои нервы.

Все остальные? Пфф, проваливайте на хер.

Я снова поднимаю фонарик и иду по темным туннелям, в воздухе витает тяжелый запах воды и плесени. Я видела здесь, в этом жутком месте, крыс, змей и так много мертвых существ, что этого должно быть достаточно, чтобы меня отпугнуть. Но это не так. Ничто и никогда не удержит меня от «Инферно».

Я смотрю прямо перед собой, пока мерцающие огни не делают туннель достаточно видимым, чтобы я могла выключить фонарик.

Рев толпы отдается в моей груди. Он заставляет мою кровь течь по венам, и я едва вижу, так как моими чувствами овладевает мысль о том, чтобы выпустить эту накопившуюся ярость, которая, кажется, только разгорается.

Я протискиваюсь в дверь, над моей головой сияет тусклый свет. Тяжелые басы музыки сотрясают горящие надо мной светильники, металлический скрежет заставляет меня скрипнуть зубами.

Повернув налево, направляюсь в раздевалку, не желая ни с кем разговаривать. В конце концов, я найду Реджи, но лучше буду готова к бою, чем он найдет меня с моим дерьмом через плечо, и тогда сможет просто развернуть меня и вытолкать за дверь.

Я бросаю сумку на скамейку и стягиваю через голову толстовку. Расстегнув лифчик, я бросаю его на землю и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Изгибы на моем стройном теле еле замены. Моя маленькая грудь кажется детской. Все, что я должна любить в своем теле, не существует. Я не люблю свое тело.

Не люблю себя.

Мои темные волосы должны быть роскошными. Они должны блестеть и заставлять меня чувствовать себя сексуальной. Вместо этого они выглядят грязными, тусклыми. Я не вижу той красоты, которой, по словам Арии, обладаю. Она говорит мне стать моделью. Поехать автостопом в Голливуд и стать актрисой.

Быть знаменитой — это последнее, чего я хочу. Скрытые демоны должны оставаться скрытыми, и я не хочу ничего, кроме как сохранить их такими.

Я поворачиваюсь, хватаю свой спортивный бюстгальтер и натягиваю его через голову. Стаскиваю с ног леггинсы, меняя их на шорты из спандекса. Они облегают мои бедра, небольшие очертания мышц на ногах подчеркиваются, когда я растягиваюсь слева направо.

— Лучше бы тебе быть, блядь, одетой! — ревет Реджи, распахивая дверь раздевалки.

Вздохнув, я сажусь на скамейку, достаю из сумки ленту и обматываю ей руки. Он подходит ко мне, возвышаясь над моей головой и создавая надо мной темную, сердитую тень.

— Что тебе нужно, Реджи? — бормочу я.

Он усмехается, чертовски раздраженный.

— Что мне нужно? Ты сегодня не запланирована, Рэйвен. Ты не дерешься.

Я впервые поднимаю на него взгляд и вижу, что его шея и щеки пылают красным. Даже его лысая голова светится от гнева. Красивый мужчина, хотя и тронутый печатью возраста и преступлений. Он стройный и хорошо сложенный, человек, который, возможно, все еще мог бы драться на ринге. Но вместо этого он решает им управлять, наблюдая, как ночь за ночью на его участке проливается кровь. Он почти так же порочен, как я.

— Да. Мне нужно сегодня драться.

Морщинка между его глазами становится еще заметнее.

— Почему? Что, блядь, случилось?

Гнев в его тоне по поводу моей безопасности развивался медленно с течением времени. Он проявляет ко мне такую заботу, о которой я никогда не просила. Мне это не нужно.

Я могу позаботиться о себе сама.

Я качаю головой.

— Ничего. Мне просто нужно выйти на ринг, вот и все.

Он хмурится.

— Не сегодня, Рэйвен.

Я бросаю ленту на землю, мои полуобмотанные запястья не так туго затянуты, как должны быть.

— Я, блядь, буду сегодня драться. Ты позволяешь всем остальным приходить и драться, когда они хотят. Почему я не могу?

Его рот кривится от дискомфорта. Я точно знаю, почему Реджи не хочет, чтобы я сегодня дралась. Потому что я гребаная девчонка, а он выбирает для меня каждого партнера. Слабых. Тех, кого я точно могу победить. Мне не нужны легкие. Я устала от легкости.

Дайте мне что-нибудь хорошее.

— Не надо мне этой ерунды. Ты не хочешь, чтобы я дралась, потому что думаешь, что я получу по заднице.

Застонав, Реджи подносит руки к лицу.

— Рэйвен, некоторые из этих парней — убийцы. Настоящие убийцы. Они увидят тебя на ринге и разберут по косточкам. Некоторые из них в три раза больше тебя. Я не могу по праву поставить тебя с ними на ринг.

Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. Мне чертовски хочется врезать по его ебаной роже.

— Как, блядь, ты смеешь относиться ко мне не так, как ко всем остальным. Потому что я девушка! Ты выводишь меня на ринг, и я кладу любого взрослого мужика на задницу, даже не разбив губу. Не говори этого, блядь! — Я поднимаю палец, указывая прямо ему в лицо.

Реджи хватает меня за палец, опуская мою руку.

— Сегодня ты не будешь драться. Приходи завтра, и я тебя впишу.

Я отхожу от него, снова сажусь на скамейку и беру ленту. И продолжаю ее наматывать, полностью игнорируя его.

— Прекрати, Рэйвен. Остановись! — Он пытается отнять у меня ленту, и я отдергиваю руки, чтобы тот не смог дотянуться.

— Я дерусь, — рычу я, злость во мне пылает так яростно, что меня лихорадит.

— Бой сегодня... этого, блядь, не будет! — рычит Реджи.

Я чувствую жажду крови. Оскалив зубы, я разрываю ленту, которая окончательно затянута вокруг моих костяшек.

— Отлично. Дай мне самое худшее, что у тебя есть.

Он сужает глаза.

— Ты жаждешь смерти.

— Я знаю свои пределы.

— Ты его не знаешь, — подчеркивает он.

Я хватаю сумку и, обойдя его, запихиваю ее в шкафчик.

— Я не хочу, ты это знаешь. И не хочу знать никаких подробностей, никогда. Дай мне выйти, разобраться с этим дерьмом в моей голове, и я отправлюсь своей дорогой.

— Корган убьет меня, если ты умрешь.

Я улыбаюсь.

— Тогда хорошо, что я не умру.

Реджи улыбается, и я знаю, что ему хочется хлопнуть меня по спине или сделать еще что-нибудь чертовски странное, как он делает с другими парнями, но он знает, что я не люблю, когда меня трогают.

Я киваю, и Реджи уходит. Я следую за ним, направляясь к большому рингу в центре «Инферно».

— Удачи, — кричит мне Реджи, прежде чем повернуть налево.

Я поворачиваю направо и, когда в поле зрения появляется ринг, сжимаю руки в кулаки. Я чувствую, как все на меня смотрят. Они знают, что меня не должно быть сегодня на ринге. Корган говорит, что есть толпа людей, приходящих специально ради меня. Во всяком случае, меня это не волнует.

Я здесь не ради них. Я здесь ради себя.

Я хватаюсь руками за грубые канаты вокруг ринга и запрыгиваю на мат. Смотрю на пятна крови, некоторые свежие, а некоторые старые. Расхаживаю взад-вперед, тело напряжено, а разум спокоен.

«Я готова».

В толпе раздается рев, достаточно сильный, чтобы у меня по коже побежали мурашки. Кто бы ни был моим противником, похоже, тот пользуется популярностью. Он уже бывал здесь раньше, и, судя по звукам, он хорош.

Действительно хорош.

Когда он выходит на ринг, я чувствую отзвук его шагов. Сжимаю ладони так, что хрустят костяшки. Вытягиваю руки, шею и шевелю пальцами.

Этот мужчина передо мной, я чувствую его доминирование. Чувствую его силу и его гнев.

Я не могу отрицать намек на нерешительность, который зарождается в моей груди, но также и возбуждение от того, что наконец-то сражаюсь с кем-то, кто действительно может оказаться честной добычей.

Подняв голову, я распахиваю глаза, увидев перед собой своего противника.

«Это он».

Тот самый парень из школы. Тот, что исчез на полдня. Тот, кто с самого утра не выходил у меня из головы. Он смотрит на меня. Впервые наши глаза встречаются.

Такое чувство, что я в огне. Кажется, что у меня горит кожа. Мои внутренности наэлектризованы, и я не могу отвести взгляд.

Вблизи он не похож ни на кого, кого я когда-либо видела. Темные, слегка волнистые волосы. Не тусклые, как у меня, а блестящие, почти чернильная тьма, о которой можно только мечтать. Темный шоколад, наполненный ониксом, чтобы создать самый уникальный и божественный цвет волос, который я когда-либо видела. Его глаза напряжены и смотрят прямо на меня. Коричневая тьма в них — это бесконечная пропасть, и я словно вздрагиваю, погружаясь в их темноту. Челюсть у него твердая, напряженная, в тусклом свете виднеется линия от щеки до подбородка. Его грудь обнажена, рельефный живот и грудные мышцы покрыты множеством татуировок, которые переходят на плечо и спускаются по левой руке. Тот фрагмент, который я видела ранее, был лишь заставкой к полному произведению искусства.

Его тело — это сумасшедший дом. Столько хаоса, что я не знаю, на чем остановить свой взгляд. Черно-серая резьба с мельчайшими деталями тянется от основания шеи и исчезает под поясом черных шорт.

Все, на чем я могу сосредоточиться, — это собака с бешеными зубами и черными глазами, пожирающая то, что кажется всем миром, распростертым у нее на груди.

Его бедра. Черт возьми, его бедра.

Напряженные и подтянутые, его шорты обрезаны чуть выше колен, демонстрируя мышцы и темные волосы, тянущиеся вдоль его кожи. У него загорелая кожа, и я снова задаюсь вопросом, это просто загар или парень родом не из мрачного Блэкриджа в Орегоне.

От этого мужчины у меня перехватывает дыхание, и я с радостью позволяю себе задохнуться.

Без начала отсчета кажется, что здесь только мы. Нет звонка, который заставит нас вернуться в настоящее. Нет выстрела, который заставил бы нас сделать шаг навстречу друг другу.

Он и я.

Как одиноко я себя чувствую, но меня полностью заполняет этот смотрящий на меня мужчина. Судя по выражению его глаз, он никогда раньше меня не видел. Он меня не замечал, да и с чего бы? Я для него никто, в то время как он кажется почти всем.

Он обнажает свои ровные белые зубы, с отвращением разглядывая меня с ног до головы. Как будто я паразит, живущий в туннелях, по которым мы ходим. Что-то, чему место на помойке. Я вижу его осуждение, его разочарование тем, что я девушка. Он не считает меня достойной сражаться против него.

Он думает, что это будет слишком просто.

Я делаю шаг к нему, и парень поднимает бровь. Он не думает, что у меня есть яйца. Не понимает, что, выражаясь метафорически, они, возможно, в два раза больше, чем у него.

Я делаю еще один шаг к нему, на этот раз вправо. Парень следит за каждым моим движением, но не делает ни шагу, едва двигаясь, просчитывая меня. Он талантлив, я вижу это по тому, как тот стоит.

Он силен.

Я поднимаю руки к подбородку, сжимаю пальцы, переминаясь с ноги на ногу.

Я хочу ударить его, но у меня такое чувство, что он это предвидит.

Я отступаю назад, дав ему немного пространства, и меняю направление своих шагов.

— Убирайся с ринга, пока не навредила себе.

Я вздрагиваю от его голоса. Хриплый. Мужественный. Жесткий. Наполненный остротой и опасностью, который заставляет меня хотеть услышать его снова.

«Святой ебаный ад, что со мной не так?»

Я никогда, в смысле, никогда, не чувствовала ничего подобного. Никто и никогда не влиял на меня так сильно, как этот незнакомец.

— Ты похожа на прыгающего по рингу кролика. Какого хрена ты вообще делаешь? — усмехается парень, и, когда он видит, как краснеет мое лицо, у него на губах появляется злобная ухмылка. — Ты даже драться не умеешь, да? Держу пари, ты даже не можешь нанести удар.

Я раздуваю ноздри, мои глаза буквально горят от ярости.

— Я осмелюсь попытаться. Я рискну.

Я рискну.

— Отвали на хер, — рычу я, снова делая шаг к нему.

— Я тебя сломаю, — усмехается парень.

— Мечтай. — Я делаю еще один шаг к нему, и еще.

Затем я отхожу назад, делая вид, что отступаю, но бросаюсь вперед, впечатав кулак ему в бок. Когда мой кулак соприкасается с его стальными мышцами, парень не сдвигается с места, едва шевелится.

У меня перехватывает в груди, мною наконец-то начинает овладевать страх. Что это за человек, гребаный робот? Я знаю, что бью сильно. Я тренируюсь, чтобы уничтожать всех на своем пути. Даже Корган вздрагивает от моих ударов.

«Что, черт возьми, не так с этим парнем?»

Я обхожу его, ожидая, что он набросится на меня, но парень этого не делает.

— Ударь меня.

Он смотрит на меня, его глаза мертвы. Пусты. Свободны от каких бы то ни было эмоций.

— Сражайся со мной, блядь. Или ты ссышь драться с девчонкой? Это «Инферно», мудак. Не пугайся того, кто вдвое меньше тебя.

У него раздуваются ноздри, в полумраке сжимается челюсть. Я делаю огромный прыжок вперед и снова бью его. На этот раз прямо в пресс. Это все равно, что биться о цемент. Кирпичную стену. Он не двигается с места, даже не морщится.

Обычный бой его не сломит. Я должна показать свое безумие.

— Ты слабак, мать твою, — рычу я, опуская руки. Я не собираюсь драться так, как меня учили. Сделаю это тем способом, для которого была рождена.

Как гребаная дикарка.

На мои слова парень делает шаг ко мне, на мгновение забывая, с кем он на ринге. Однако, вспомнив, тут же замирает на месте.

Жалеет.

— Ты слабак, который прячется за кулаками. Что... не можешь ударить женщину? Ты слишком беспокоишься о своем имидже? — Я издаю лающий смешок. — Ты жалок. Меня били мужчины в четверть твоего роста. Они были сильнее тебя.

Он рычит, безжалостный звук вырывается из его голосовых связок, а все его тело напрягается.

Я заставила его огрызнуться, и облегчение наконец настигло меня.

Настоящий бой.

Он идет ко мне, и я ныряю вправо, проскакиваю под его поднятой рукой и оказываюсь у него за спиной. Он быстр, но мои маленькие ножки еще быстрее. Я запрыгиваю ему на спину, обхватываю руками его шею и крепко сжимаю. Словно одержимая, я наклоняюсь вниз и впиваюсь зубами в кожу между его плечом и шеей. Я разрываю её зубами, и мой рот заполняет металлический привкус крови.

Он на вкус как блаженство.

Мужчина тянется рукой назад и хватает меня за плечи. С непреодолимой силой он стаскивает меня с себя, переворачивает вверх ногами и швыряя спиной на пол. Воздух выбивается из моих легких, и я в страхе смотрю на него, его глаза горят злобой, кровь стекает по его груди и торсу.

Он — чудовище.

Мужчина наклоняется, и я понимаю, что он собирается ударить меня. Я переворачиваюсь, встаю на четвереньки и бегу через ринг, хватая ртом воздух, который отказывается наполнять мои легкие. Однако парень быстр, а я дезориентирована. Он хватает меня за лодыжку и тащит по полу. Перевернув на спину, наваливается на меня сверху, прижимая бедрами.

Его тело пульсирует всего в нескольких дюймах от моих глаз. Даже в состоянии страха, у меня так и чешутся пальцы потрогать его кожу. Она влажная от пота, напряженная, и я задаюсь вопросом, убьет ли он меня, если проведу пальцами по его животу.

«Блядь, я, наверное, дезориентирована».

Наконец, я делаю глубокий вдох, мои легкие жадно хватают каждую унцию воздуха, которую я только могу получить. Я проглатываю его, глядя на мужчину. От него исходит ненависть, и я едва могу ясно мыслить от его опьяняющего аромата.

Он солоноватый от его пота, запах мужчины, но это гораздо больше, чем просто запах. Он резкий, сильный, подавляющий и такой чертовски вкусный.

— Тебе уже страшно? — бормочет мужчина.

Я улыбаюсь ему, ставя на то, что его кровь все еще у меня на зубах. Я чувствую влагу на своих губах, струйку крови, стекающую с подбородка вниз по шее.

— Нет.

Я выгляжу как животное, и я вижу в его глазах, что он тоже это видит. Его взгляд вспыхивает, но быстро гаснет, снова становясь безэмоциональным.

— А зря, — он отводит руку назад, его кулак летит вперед и приземляется прямо мне в нос.

Все вокруг становится черным.

Я кашляю и, когда переворачиваюсь на бок, у меня изо рта брызжет жидкость. Все мои пазухи заполнены, из носа и рта льется кровь.

«Блядь. Ай».

Мне не нужно ощупывать нос, чтобы понять, что он сломан. То, что все мое лицо онемело, и я испытываю мучительную боль, говорит само за себя.

Подо мной растекается лужа крови. Наступает тишина, и, подняв взгляд, я вижу, что все смотрят на меня широко раскрытыми глазами и с разинутыми ртами.

Я проиграла.

Впервые в жизни я проиграла.

Мне хочется рассмеяться, но все мое тело пронзает боль. Я чувствую себя как один огромный синяк. Тень застилает мое зрение, и я поднимаю голову на человека, который это сделал.

На этого чудовищного человека, который до сих пор запечатлен в моей душе.

Я ненавижу его. Но я не хочу, чтобы он уходил.

Костяшки его пальцев в крови, а лицо окрашивает ярость.

Он смотрит на меня еще мгновение, затем разворачивается и исчезает в толпе. Как будто его здесь никогда и не было.

— Черт, Рэйвен, — голос Реджи звучит невнятно и приглушенно.

Я перекатываюсь на колени, и совершенно новая струя крови льется у меня изо рта на мат.

Наконец-то. Наконец-то я могу внести свой вклад в пятна на этой штуке.

Меня бесит, что этот человек победил. Я не знаю его, но уже ненавижу. Мгновенное притяжение было нежелательным. Какая бы дерьмовая аура его ни окружала, она просочилась в мое тело, как токсин, и только теперь, когда он ушел, туман в моем сознании рассеивается.

Я снова могу ясно мыслить, и никогда еще я так не хотела стереть кого-то с лица земли, как этого человека. Интересно, если бы мне дали шанс, убила бы я его на самом деле?

Хотя я в ярости от его победы, я также не могу отрицать тот факт, что боль в моем теле — это приятное чувство. Если честно, раньше я никогда не чувствовала ничего подобного. Я редко чувствую боль, у меня не бывает травм. Я слишком расчетлива во всем, что делаю, чтобы в итоге получить царапину или синяк. Я предвижу свои действия до того, как что-то произойдет.

Это чувство. Ощущение ноющего тела. Чувство боли. Жжение открытой раны. Хруст сломанных костей.

Это необычное чувство. Но я наслаждаюсь им, когда снова произносят мое имя. Я поднимаю взгляд и вижу Реджи, стоящего с выражением паники и ярости на лице.

— Я же, блядь, говорил тебе, Рэйвен!

Реджи тянется ко мне, и я вздрагиваю. Он отступает, его глаза сужаются.

— Сейчас не время чудить, когда ты выглядишь так, словно тебя только что сбил грузовик.

— Я справлюсь, — бормочу я. Странно говорить, боль от носа распространяется на все лицо.

— Черт, — шепчет он, качая головой.

Я чувствую, что все взгляды по-прежнему устремлены на меня. Я поднимаю руку и вскидываю вверх средний палец.

Затем, опустив руки на мат, я отталкиваюсь от пола. Мои ладони поскальзываются на собственной луже крови. Я снова падаю, и мое лицо намокает в уже остывающей крови.

— Дай, я помогу тебе, Рэйв, — говорит Реджи, прислонившись к канатам.

— Я справлюсь, — повторяю я.

Я снова упираюсь в мат, с трудом поднимаясь на ноги. Меня шатает, голова кружится и вращается. Я едва вижу, как ковыляю прочь с ринга, но слышу шаги идущего за мной Реджи.

У меня начинают стучать зубы, и я дерьмово себя чувствую. Адреналиновый кайф и онемение проходят, и остается только мучительная боль и тошнота.

— Давай я подвезу тебя домой, — говорит Реджи, останавливаясь позади меня, когда я достаю из шкафчика сумку.

Я качаю головой.

— Нет. Я в порядке.

— Ты не в порядке. Возможно, у тебя сотрясение мозга. Я не могу допустить, чтобы один из моих лучших бойцов попал в автокатастрофу.

Я оглядываюсь на него через плечо.

— Всего час назад ты говорил, будто я маленькая девочка, которая еще недостаточно взрослая, чтобы играть с большими детьми.

Он вздыхает.

— Это совсем не так. Этот парень, с которым ты дралась, не дерется с кем попало. Он даже не был запланирован на сегодняшний бой. Это странно, как будто вы оба появились непреднамеренно и оказались на ринге.

Я гримасничаю.

— Не чуди.

Я хватаю леггинсы и надеваю их на шорты, так как знаю, что Реджи не собирается в ближайшее время уходить. Затем наклоняюсь и засовываю ноги в ботинки, давление из носа заставляет меня задыхаться, из ноздрей капает кровь.

— Ты выглядишь как гребаное дерьмо, — стонет Реджи.

Я поворачиваю голову в его сторону, глядя, как он снова и снова проводит руками по своей лысой голове. Он ведет себя не так, как Реджи, которого я знаю. Холодный, расчетливый Реджи, который мог испортить настроение любому одним лишь взглядом. Этот парень кажется взволнованным.

— Что с тобой не так? — я оставляю толстовку в сумке, зная, что не смогу натянуть ее на голову, не потеряв сознания.

Лицо Реджи застывает. Он отступает из того пространства, в котором только что находился.

— Ты хороший боец, Рэйвен. Я не просто так поставил тебя в строгий график, а потому что одно неверное движение, и ты можешь выбыть навсегда. Не приходи больше, если тебя нет в расписании. Я, блядь, серьезно. Иначе ты не будешь драться. — С этим он разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова.

Вздохнув, я выхожу, мои монстры на данный момент успокоились, разум наконец-то прояснился. Если только на короткое время, я буду в порядке.

Я медленно подъезжаю к своему дому, и шорох гравия кажется громче, чем обычно. Дом кажется темнее, чем обычно. Мне следовало бы насторожиться из-за этого ощущения. Может, немного засомневаться, но это не так.

Все спят.

Ария, должно быть, отвлекла их настолько, что они даже не проверили меня перед сном. Сейчас уже далеко за полночь, и я точно знаю, что они еще не проснулись.

Я паркую машину за тачкой тети Глории, глушу ее и иду обратно к боковой стороне дома. Спуститься вниз — это одно, а подняться — совсем другое. Не говоря уже о том, что боль в моем лице сейчас почти изнуряющая.

Я с полной уверенностью знаю, что мой нос сломан. Разбит. Даже слегка прикоснувшись пальцем к переносице, я чувствую хруст кости.

Накинув лямки сумки на руки, как рюкзак, я хватаюсь за грубую ветку ближайшего дерева и подтягиваюсь, всхлипнув от того, что даже эти элементарные движения вызывают боль в лице. Опираясь на ствол, я поднимаюсь и перекидываю ногу через ветку, чувствуя неимоверную усталость от этих движений.

Ощущая слабость, я запрыгиваю на крышу, и стук моих ног слишком громкий.

Дерьмо.

Это было чертовски громко.

Пальцами впиваюсь в шершавую черепицу крыши, меня охватывает паника. Я никогда так себя не чувствовала. «Какого хрена я чувствую себя так именно сейчас?»

Встав на четвереньки, я ползу по крыше и, когда почти добираюсь до окна, по моим вискам струится пот. Я не знаю, то ли у меня эмоциональная перегрузка, то ли просто чувствую себя как дерьмо, потому что у меня разбито лицо, но все, чего я хочу, это забраться под одеяло и отключиться.

Я добираюсь до подоконника, пальцами проникаю под щель в окне и толкаю его вверх. Оно громко скрипит, неловко, слишком взрывоопасно посреди ночи. Я влетаю в проем и падаю на пол.

— Блядь, — шепчу я, вставая, чтобы закрыть окно.

Вокруг меня вспыхивает свет, и я в ужасе оборачиваюсь. Передо мной стоит тетя Глория и дядя Джерри, и на их лицах затаенный гнев.

— Рэйвен, — начинает тетя Глория таким голосом, что у меня в животе возникает неприятное ощущение. — Что у тебя с лицом?

— Я... упала.

— Ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты упала, и твое лицо в итоге стало таким? — дядя Джерри пальцем указывает на мое лицо. — Где ты была, Рэйвен? Грабила людей? Воровала? Причиняла людям боль? Что именно, потому что никто не выходит на улицу после наступления темноты, если не планирует согрешить.

Я кривлю губы в ответ, несмотря на то, что это вызывает дискомфорт.

— Я не грешу.

— Ты грешишь, Рэйвен. Ты выходишь на улицу после наступления темноты, даже когда знаешь, что это против правил. Я не знаю, где ты была, и, честно говоря, мне все равно, какие проступки ты совершила за вечер. Единственное, что я могу сказать, у меня было чувство, что что-то не так, и это все объясняет. Ты всего лишь грешное дитя, и твои уроки за эти годы были не так полезны, как я полагал.

— Я, блядь, ничего не делаю! — огрызаюсь я.

Дядя Джерри сжимает челюсти, его глаза темнеют от гнева.

— Еще раз выругаешься в этом доме, и я прополощу твой рот с мылом. Твой сквернословящий рот — это мерзость.

Их ненависть ко мне свободно проявляется по ночам, когда рядом нет их дочери, чтобы смягчить их отвращение. Они действительно презирают меня, независимо от того, откуда я родом, или из-за того, что им пришлось взять меня к себе; их неприязнь необоснованна, но так реальна.

Я стягиваю со спины лямки сумки, расстегиваю молнию и иду к комоду.

— Ясно, что это не работает. Честно говоря, я не думаю, что это вообще когда-либо работало. Думаю, мне пора уходить. Я могу найти свой собственный путь.

— Ты никуда не уйдешь, Рэйвен. Поставь сумку на место, — предупреждает тетя Глория.

Я запихиваю в сумку свои футболки и майки, переходя к следующему ящику.

— Я здесь больше не останусь. Я не согласна с тем, что вы делаете. Ваши убеждения — это не мои убеждения. Я не должна к ним приспосабливаться, чтобы угодить вам. Я уже почти взрослая, так что просто отпустите меня.

У меня из пальцев вырывают сумку, тетя и дядя хватают меня и дергают в сторону.

— Отпустите меня! — кричу я, пытаясь вырваться из их хватки.

Обычно это не составляет труда. Я сильнее их обоих, без сомнения. Я тренируюсь для того, чтобы укладывать парней на задницу. Но в моем ослабленном состоянии, измученном, сломленном, истощенном, их гнев и ненависть ко мне — это сила, с которой я не в состоянии бороться.

— Мы отвечаем за тебя, пока тебе не исполнится восемнадцать. Ты не будешь нарушать наши правила, пока живешь под нашей крышей, — рявкает на меня дядя Джерри.

— Тогда позвольте мне покинуть это ужасное место. Вы, ребята, гребаные сумасшедшие, — кричу я в лицо тете Глории.

Щипок за тыльную сторону моей руки, достаточный, чтобы порвать кожу, заставляет меня выгнуться дугой. Их хватка слишком сильна, и меня мгновенно выталкивают из комнаты в коридор.

— Куда вы меня тащите? Вы не можете так поступать. Это насилие!

Я слышу из коридора плач и скрежещу зубами, когда понимаю, что это Ария. «Что, черт возьми, они сделали? Они причинили ей боль? Ее наказывают за то, что она солгала ради меня?»

— Ария! Ария! Какого черта вы с ней сделали? — реву я, с жаром брызжа слюной.

Чья-то ладонь ударяет меня по щеке, и мое и без того пульсирующее лицо ноет от боли.

— Не разговаривай с ней. Не говори с ней. Даже не думай о ней. Из-за тебя моя собственная дочь согрешила. Ты просто яд, отравленное существо, созданное самим дьяволом. Если мы не можем спасти тебя, то никто не сможет.

Я свирепо смотрю на тетю Глорию, ненавидя ее больше, чем я могла бы ненавидеть кого-либо за всю свою жизнь. Где-то в животе зарождается ярость, и от тошноты меня начинает лихорадить. Я маньячка. Я дикарка. Сдерживаемый мною зверь вот-вот вырвется наружу. Он хочет быть свободным. Хочет разрушить мир, пока от него не останутся лишь руины и пепел.

— Я не поддамся вашим адским способам подчинять меня своей воле. Я, блядь, отказываюсь! — рявкаю я, выворачиваясь всем телом из их хватки. — Я никогда не стану тем, кем вы хотите, так что дайте мне уйти! — кричу я, когда тетя Глория протягивает руки и бьет меня в грудь.

Я отшатываюсь назад и, размахивая вокруг руками, оглядываюсь через плечо.

Лестница.

Бесполезно. Толчок был слишком сильным, а я слишком слаба. Я взмываю в воздух, всего на мгновение. Ударившись спиной о деревянную лестницу, я издаю крик, съёживаюсь, поворачиваюсь и кувыркаюсь, каждой частичкой моего тела ударяясь о дерево.

Рухнув на лестничную площадку, я откидываю назад голову, стукнувшись затылком о деревянные балки перил.

И все погружается во тьму.

Я открываю глаза и тут же упираюсь ногами в бетон. Потом поворачиваю голову и вижу дядю Джерри, который тянет меня за собой по полу подвала.

— Что... что ты делаешь? — со стоном произношу я, боль во всем теле невыносима.

— Не отвечай ей, Джер. Ни слова! — кричит тетя Глории практически демоническим голосом.

Она не та милая женщина, что кладет в церкви лишнюю пятерку в корзину для пожертвований или пожимает всем руки у дверей. Нет, в этой женщине столько ненависти, что она ею пахнет.

— Приведи ее сюда, — кричит она.

Я откидываю голову назад, дядя Джерри крепко держит мои запястья, прижимая меня к холодному полу. Мы поворачиваем за угол в кладовую, и я вскрикиваю, когда вижу все, что меня окружает.

Кресты. Так много чертовых распятий, что на них больно смотреть. Большие, маленькие, золотые, серебряные, деревянные. К этой стене прикреплено практически все, что только можно придумать, на ней не осталось ни одного свободного дюйма. На полу лежит одеяло, а в углу комнаты стоит ведро. В остальном, вся остальная часть этой кладовой пуста.

— Я знала, что это лишь вопрос времени, когда мы приведем тебя сюда, — тетя Глория лезет в карман и достает ключ. — Ты можешь остаться здесь и подумать о том, что сделала и как поступила. Подумай о своих грехах и о том, правильный ли это путь для тебя. Позволь Богу вести тебя к свету.

Дядя Джерри выходит из комнаты и возвращается с Библией в черном кожаном переплете. Он кладет её к моим ногам.

— Позволь Богу показать тебе путь. Если ты не найдешь праведного пути, что ж, пусть Бог смилуется над твоей душой.

С этими словами они выходят из комнаты. От тяжелого звука поворачивающегося замка по ту сторону двери у меня леденеет все внутри.

Меня заперли.

В темноте. У меня нет ничего, кроме одеяла и Библии. И никто не придет, чтобы меня спасти.

Поговаривали, что раньше моя жизнь была похожа на хождение по аду. Дурной и порочной. Только никто не понимает, что я попала из одного ада прямиком в другой.

Каэлиан

С моих костяшек капает кровь, в ушах, словно шум воды, звучит рев криков. Я чувствую, как тепло крови охлаждает прохладный воздух. Мужчина передо мной едва в сознании, хотя он держится на ногах, шатаясь из стороны в сторону и пытаясь сфокусировать зрение.

Я смотрю на него пустыми глазами, не заботясь о пронизывающем меня сердитом или взволнованном взгляде. Он может лежать трупом у моих ног или трахать кого-то у канатов; но это всего лишь еще одно загубленное мною тело и кровь на моих руках.

Он — ничто. Бессмысленный. Бесполезный.

Мужчина замахивается слабой рукой, пытаясь нанести апперкот мне в челюсть. Я медленно отступаю назад, он подставляет свое тело под удар, но подкашивается, ударяясь о воздух и падая на колени. Прижимается руками к коврику, изо рта у него течет струйка крови. Либо он в какой-то момент прикусил язык, либо у него внутреннее кровотечение. Ни то, ни другое не радует, судя по количеству стекающей на пол крови.

— С меня хватит, — ворчит он.

Человек, который, по слухам, может уничтожить всех одним ударом, оказался не более чем жалкой мухой, бьющейся о стекло окна в надежде, что сможет выбраться наружу. Он слишком чертовски глуп, чтобы понять, что его бой со мной был закончен еще до того, как его ноги коснулись мата. Но с самоуверенным выражением лица этот мужчина думал, что победит. Надеялся, что победит.

У него не было никаких сомнений. Что сделано, то сделано.

Я киваю ему, понимая его слова, но мне не нравится, как они проскальзывают сквозь его зубы. Как будто в его тоне все еще чувствуется сила. Как будто он достаточно мужественен, чтобы понять, когда с ним нужно покончить.

Он вытрет кровь, залатает себя и пойдет рассказывать своим приятелям, что у него выдался неудачный вечер, но в следующий раз он точно надерет мне задницу.

«Потому что так всегда говорят, верно?»

Именно так.

Я сжимаю руки в кулаки, между пальцами хлюпает кровь. Быстрым движением руки я замахиваюсь и бью его костяшками пальцев под подбородок. Мгновенный удар о костяшки пальцев, и звук ломающейся челюсти звучит мелодией для моих ушей.

Мужчина подлетает вверх и падает бескостным телом на землю, кровь так обильно льется из его рта, что я задаюсь вопросом, не убил ли я его.

Вздохи и аплодисменты звучат так громко, что кажется, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Я оборачиваюсь, и провожу пальцами по волосам, понимая, что размазал кровь по прядям.

Меня пытается окружить толпа, но по обе стороны мгновенно оказываются мои братья. Когда люди видят нас троих вместе, я чувствую в них беспокойство. Морелли — это семья, о которой не принято болтать, не говоря уже о том, чтобы находиться рядом. Наше имя ассоциируется со смертью.

Сколько раз я слышал: «Этот Каэлиан убил кого-то за то, что тот просто ему улыбнулся», — уже должно раздражать. Люди шепчутся об этом, как будто это слух.

Только это не слухи.

Это абсолютная правда.

Мне похер на всех и на все вокруг, кроме моих братьев. Моей крови. Вместе мы — крепость, которую никто не разрушит. Закон для нас ничего не значит. Полиция и местные власти работают на нас, а не наоборот. Все коррумпированы, не только в Орегоне, но и во всей стране. Дерьмо, во всем мире.

Так что заставить правоохранительные органы прогнуться под Морелли было так же просто, как вынести гребаный мусор.

Я должен был покинуть это место после моего последнего боя. После боя с ней. Я никогда не дерусь больше одного раза. Но после того, как я вырубил цыпочку, которая была размером с гребаную зубочистку, зверь в моей груди только-только проснулся.

Кто она? Откуда взялась? Как получилось, что такая, как она, оказалась здесь? Ей тут не место, но даже сейчас, когда я это думаю, один лишь взгляд в ее глаза опровергает это.

В ней была такая ядовитая тьма, что я чувствовал в ней привкус безумия. Каждый шаг, каждый ее вздох был наполнен таким количеством сдерживаемых эмоций, что становилось душно. В тот момент, когда я смог дышать, ее глаза закрылись.

В ней всего так много. Слишком много. Это ее хаос всколыхнул что-то во мне? Или это что-то другое?

Я решил не думать об этом. О ней или о том, что, блядь, она пробудила во мне. Но я не мог остановить себя от того, чтобы пойти к Реджи и сказать ему, что я буду драться со следующим.

Один любопытный взгляд в глаза и кивок, и вот я здесь. Еще одно тело, и я наконец, физически чертовски измотан.

— Каэлиан, можно взять у тебя автограф? — кричит какая-то цыпочка из толпы.

Я оглядываюсь и вижу белокурые локоны, подпрыгивающие на ее декольте. В руках у нее перманентный маркер, протянутый ко мне через чье-то плечо.

Я отворачиваюсь.

Я ни при каких обстоятельствах не даю автографы. Я почти оскорблен, что она вообще попросила меня об этом.

Я направляюсь в раздевалку, чтобы одеться и взять свои вещи, прежде чем мы втроем пройдем через черный ход, и вижу стоящего у выхода Реджи.

— Увидимся в следующий раз, Каэлиан. Хороший бой.

Он говорит о моей драке с девушкой или о моей драке с тем тупым ублюдком, которого я только что расплющил? Скорее всего, последнее, поскольку я видел, как он бросился ей помогать.

«Кто она ему? Кто она для всех этих людей?»

— Спасибо, чувак, — говорит мой младший брат, Маттео.

Он самый милый из всех братьев, но и самый младший из нас троих. В нем есть хоть капля человечности, что гораздо больше, чем в остальных.

Мы трое родились и выросли убийцами. Лидерами. Гребаными правителями мафии Морелли. Наша судьба — однажды взять бразды правления преступной организацией моего отца. К сожалению, что бы ни было в его ДНК, оно породило трех безжалостных мужчин.

И меня, психопата. Социопата.

Когда люди возбуждаются из-за школы, спорта, женщин, чего бы они ни решили, я — нет. О том, что меня возбуждает, я не говорю. Это не хобби, которым я делюсь с другими. Это то, о чем знает моя семья, но только потому, что они — моя семья.

Меня возбуждает смерть.

Человечность и сочувствие — это мне не свойственно. Мне не хватает чувств, которые есть у всех остальных, за исключением тех случаев, когда речь идет о моей семье. Однако я быстро перехожу от нуля к ста по шкале ярости, и тут на помощь приходит «Инферно». Он ослабляет зверя в моей груди, чтобы я не устроил массовое убийство целого города. Или штата.

Мой отец еще в юном возрасте заметил, что я не такой, как другие дети. Я не плакал, не смеялся и не делал того, что считалось нормальным. Что-то в моем мозгу было не так, и отец понял это достаточно рано, чтобы помочь мне.

Он сделал меня своим собственным законом. Он объединил мои потребности с бизнесом, так я могу помогать ему, а также помогать себе и при этом не попасть в тюрьму.

Наверное, там мне самое место.

Я убиваю.

Я убиваю часто.

Я нахожу тех, кто заслуживает смерти, а мой отец находит множество людей, которым нужна пуля. Это не дает мне скучать.

Я не убиваю невинных. Эти люди могут уйти, когда истекут часы их судьбы. Но те, что облажались по-крупному, обычно видят лезвие моего ножа или пулю между глаз.

Мой отец превратил меня в такого человека. Он превратил мои проблемы в то, с чем я могу жить. Я в такой жопе, что единственное, чего я хочу, это кровь на моих руках, но он, блядь, мне помог. Он нехороший человек. Он даже не приятный человек, но он мой отец, и, если бы не он, я не знаю, в какой жопе я бы был.

У него есть свои проблемы, свои ошибки, которые он совершил за эти годы, но он также могущественный, чрезмерно умный человек, который знает, как управлять королевством, и именно это он и делает. Он уже прямо сказал мне, что я никогда не буду править. Я никогда не стану боссом мафии Морелли, по крайней мере, не его. Мое наплевательское отношение спалит это дерьмо дотла, и я должен сказать, что ни хрена его не виню.

Количество людей, которые будут лежать мертвыми у моих ног, несомненно, вызовет переполох среди широкой общественности.

— Куда мы теперь направляемся? — спрашивает мой второй брат Габриэль.

— Домой.

Я засовываю черную сумку за сиденье своего «БМВ». Наша семья живет на окраине Портленда. Наш особняк, расположенный между горами и океаном, находится в небольшом городке Блэкридж. Остальные члены нашей семьи разбросаны в радиусе нескольких миль друг от друга. Мы все держимся рядом, Морелли и их партнеры составляют большую часть Портленда и прилегающих районов.

Мне не требуется много времени, чтобы подъехать к нашим воротам, ввести неоправданно длинный код, прежде чем раздастся зеленый сигнал, и ворота начнут открываться.

— Два боя за ночь, Каэлиан? Что тебя так разозлило сегодня вечером? — спрашивает Габриэль.

Я сжимаю кулаки, думая о девушке. Их там не было, они появились только тогда, когда мое потное тело покинуло ринг, и когда я вошел на второй бой.

Припарковав машину, я тянусь за сиденье, чтобы взять свою сумку.

— Ничего. Первый был слишком легким. Я думал, что второй парень будет хотя бы немного достойным, — ворчу я, затягивая лямки и бросая сумку себе на колени. — Но нет. Он оказался чертовски слаб. Я должен был убить его.

— Не все должны умирать, Каэ, — вздыхает Маттео, и я усмехаюсь ему, удивляясь, почему ему посчастливилось быть самым эмоциональным из всех нас.

Не то чтобы его это сильно волновало, потому что это не так. Этот ублюдок мог умереть у моих ног, а мог и не умереть, и мы все могли бы провести этот вечер так, будто очередной пролетевший день. Но Маттео, он немного не в себе. Наверное, это синдром младшего ребенка. Самый эмоциональный, потому что, блядь, этот маленький ублюдок иногда может раздражать. Ну и еще он болтун.

У каждого из нас есть свои особенности, но вместе мы — самый сильный род Морелли.

Я самый старший. Самый ебанутый. Восемнадцатилетний социопат и убийца.

Потом Габриэль, ему семнадцать лет. Убийца и претендент на то, чтобы стать следующим наследником мафии Морелли. Он самый разумный. Самый зрелый.

А вот и самый младший, Маттео. Малыш в семье, ему только что исполнилось семнадцать. Они с Габриэлем родились с разницей всего в десять месяцев. Тот, кто хочет все сразу. Он хочет девочек, и хочет крови. Он хочет мира, и хочет перерезать глотки. Маттео гребаный маньяк, и он сводит меня с ума, но он также мой брат.

Так что, что бы ни было синонимом любви, у меня это есть. Только в хуевом, искаженном виде, я полагаю.

Мы втроем — непробиваемая сила, которая смертельна даже от самого малейшего взгляда.

Когда мы останавливаемся, у меня звонит телефон. Я достаю его из сумки и вижу, как на экране мобильного появляется лицо Тино, помощника моего отца.

— Никто не бросает тебе вызов, — смеется Габриэль.

— Да, — бурчу я и, сжав в кулаке ремни сумки, открываю дверь.

— Ты нужен на Южной Десятой. Твой парень в пути, — говорит он, как только я подношу телефон к уху.

Моя грудь вздымается от облегчения. Я уже давно слежу за этим парнем. Когда я кого-то нахожу, это не просто процесс, а нечто большее, чем просто подойти к нему и воткнуть нож ему в брюхо. Это отнимает много времени на поиски и преследование. А между школой, «Инферно» и бизнесом у меня иногда нет времени.

И тогда в игру вступает Тино. Он много занимается частным сыском для семьи Морелли и бесчисленное количество раз помогал мне с убийствами.

У меня покалывает кожу, она становится горячей от адреналина. Я снова открываю дверь, сажусь на водительское сиденье и завожу свой «БМВ».

— Чувак, куда ты, блядь, собрался? — Маттео поднимает руки, в его пальцах звенят ключи.

Я качаю головой, глядя на него, и даю задний ход, выезжая с нашей подъездной дорожки.

— Расскажи мне, — говорю я Тино.

— Я нашел его выходящим из стрип-клуба на Пятой. Он определенно что-то сейчас принимает. Думаю, героин. В последний раз, когда он был в таком состоянии, он застрелил одного из наших людей возле «Морелли», нашего семейного ресторана. Если он сейчас направляется туда, возможно, мне придется разобраться с ним до того, как ты сюда приедешь.

— Нет. Я уже еду. Я буду там через несколько минут. — Я кладу трубку, бросаю телефон на пассажирское сиденье и еду обратно в город.

Это не займет у меня много времени. Я доберусь туда раньше, чем Тино его догонит, и он будет моим. Я давно за ним наблюдаю. Он создает гребаные проблемы в нашем бизнесе. Когда-то тот работал на нас, днище, которое употребляет больше наркотиков, чем продает. Когда наши люди узнали об этом, то уволили его, и с тех пор он был просто свободным концом, который нужно отрезать. Я объявил его своим, но знаю, что моя семья раздражается, позволяя ему разгуливать по нашим улицам.

Я ничего не могу с этим поделать. Этот накачанный наркотиками ублюдок каким-то образом более скрытен, чем я себе представлял. Я могу поймать любого, как бы хорошо он ни прятался. Но этот парень, кажется, становится невидимым, когда трезв.

Но когда он под кайфом, то просто тупой ублюдок.

Я мчусь по городу, считая улицы, пока не доезжаю до Южной Десятой. Я сворачиваю в ближайший гараж, направляясь к парковочному месту далеко позади. Любой, кто поцарапает мою машину, наверняка окажется в Тихом океане.

Я лезу под сиденье, отстегиваю «Глок» и засовываю его за пояс штанов. Открыв бардачок, я достаю два ножа и пару перчаток. Один из них я кладу в карман толстовки, а другой прикрепляю к другой стороне штанов.

Открываю дверь, выхожу и запираю ее на ключ, спускаясь по лестнице на улицу.

Натягивая капюшон на голову, я поправляю его прямо под бровями, чтобы мое лицо было скрыто от камер. Мои серые треники прилегают к бедрам. Я выгляжу как очередной парень, который хочет повеселиться в ночном городе. Ничего особенного.

В воздухе витает запах пива, мочи и соблазна, и я морщу нос. Что такого в городской тусовочной сцене, что превращает людей в сумасшедших ёбарей на Молли³, жаждущих оргии?

Вся эта нуждающаяся, навязчивая атмосфера мне не нравится. От нее у меня сводит желудок, и все, что я хочу сделать, это вырезать их сердца из груди, чтобы я перестал чувствовать, насколько сильны их эмоции.

Это вызывает у меня отвращение.

Я перешагиваю через кучу мусора, и в поле моего зрения появляется бар «Барнетт». Я слышу, как в моем теле отдается музыка, в баре отражаются неоновые огни. Дверь приоткрыта, и я проскальзываю внутрь, не снимая капюшона, чтобы осмотреть всех. Здесь так много чертовых людей. Тусуются студенты из колледжа. Слишком много, на мой вкус. Воздух становится удушливым, густым и горячим от дыхания и пота.

Я прохожу сквозь группы людей, проскальзываю в темный угол и прислоняюсь к стене. Спиной прижимаюсь к кирпичу позади меня, глазами сканируя помещение, ныряя между каждой парой и группой, каждым человеком, который сталкивается с другим.

Мой взгляд останавливается на группе парней. Сомнительные, скользкие на вид ублюдки, которых я бы повалил на задницу на ринге. Мне даже не пришлось бы на них смотреть, чтобы любой из них обделался от страха.

Я сразу же замечаю парня, которого ищу. Его имя Чамплин. На его лице наглая улыбка, и в затемненной комнате он в темных очках. Он улыбается, его яркие белые зубы отражаются от неоновых ламп. Его рука лежит на заднице какой-то девушки, и он наклоняется, чтобы прошептать что-то на ухо своему приятелю. Держу пари, он говорит, как сильно он позже раздолбит ее киску.

К сожалению для него, позже он не будет долбить ничью киску.

Я устраиваюсь поудобнее, что означает скуку, и смотрю. Жду.

Я не могу сказать, сколько проходит времени. Потоки людей входят и выходят. Группа неряшливых чуваков со своими дрянными цыпочками направляются к бару, обратно на танцпол, обратно к бару. Я бесконечно наблюдаю за ними, не двигаясь с места. Вообще не двигаюсь.

Часы внутри меня тикают, тикают, тикают, пока я жду своего момента. Кажется, что проходят часы, но время не идет. Моя кровь, горячая, как пламя, пульсирует в венах, когда я думаю о той девушке.

Я не чувствую угрызений совести за причиненную боль. Девчонка оказалась в «Инферно» не просто так, и она не оказалась бы между этими канатами, если бы не искала неприятностей. Слова, которые она обрушила на меня своими пухлых губками, были дерзкими, в основном для нее. Она была крошечной. Маленькой, но стойкой. Деликатной и разрушительной. Как скрытый шип на розе. Та, кто поразит вас прежде, чем вы поймете, что она опасна. Чувство вины за то, что ударил девушку, является общим знаменателем хорошей морали, но у меня ее нет, и девчонка хотела уложить меня на лопатки так же сильно, как я ее.

Девушка была сногсшибательной. Она скрывала свою красоту за толстым слоем боли. Я никогда не видел никого настолько изысканного, но в то же время до такой степени разъяренного, что даже подумывал, не раздавить ли мне пальцами ее трахею. Она была крошечной, миниатюрной.

Сколько ей лет? Она не могла быть выше пяти футов двух дюймов, и это еще очень щедро.

Если бы не ее глаза, я бы решил, что она подросток. Но следы пыток так легко сошли с ее радужек, что она казалась столетней старухой. Она заперта в своем собственном аду, в своем собственном теле, и мне интересно, ходит ли она в «Инферно», чтобы проливать кровь, или чтобы истечь кровью самой.

Ее длинные волосы казались шелковыми, ниспадая по спине длинным темным полотном. Ее лицо было изящным, скулы острыми и смертоносными на фоне ее кристально-голубых глаз. Так много всего, что могло бы поставить мужчину на колени, и все это только ожесточило мое опустошенное сердце.

Я не знаю, откуда она взялась, но моя кровь горела от предупреждения об опасности.

Она — опасность, которую я не могу себе позволить.

— Эй, малыш. Ты, похоже, здесь скучаешь.

Я выныриваю из своих мыслей и стискиваю зубы, когда в нос ударяет аромат цветочных духов. Он слишком сладкий, слишком терпкий. Слишком чертовски фальшивый вместе с ее соблазнительным голосом, который звучит как крик умирающего тюленя.

Я ненавижу женщин.

Они мерзкие людишки, которые только и делают, что раздвигают ноги. Единственная женщина в моей жизни — это моя мать, и она почти так же лишена эмоций, как и я. В ее теле ни единой материнской косточки.

Я поворачиваю свое лицо к девушке и наблюдаю, как ее взгляд задерживается на моих глазах цвета темного шоколада. От этого у баб слетают трусики, и я задаюсь вопросом, позволил бы мне Чамплин надеть его темные очки, чтобы эта женщина оставила меня, блядь, в покое.

— Не составить тебе компанию?

Я медленно качаю головой. Абсолютно нет.

— Ты уверен? Никто не приходит в «Барнетт», если не хочет с кем-то познакомиться, — хлопает она глазами, ее накладные ресницы жутко похожи на паучьи лапки.

Я качаю головой. Снова.

Ее нижняя губешка, красная, как хрустящее яблоко, выпячивается. Она могла бы выглядеть аппетитно, но вместо этого кажется гнилой.

— Ты обломщик. Я бы позволила тебе делать все, что ты захочешь, знаешь ли. Тебе не пришлось бы быть нежным.

Я приоткрываю рот, и облизываю нижнюю губу. Я понимаю, что у меня пересохло во рту. Наверное, я выпью галлон воды, как только доберусь до дома.

— Если ты пойдешь со мной домой, могу гарантировать, что ты не уйдешь оттуда живой. Ты этого хочешь?

В ее глазах вспыхивает страх, и я наконец-то развлекаюсь, впервые за этот вечер.

— Если не хочешь, чтобы я содрал с тебя кожу, я бы посоветовал тебе уйти. Быстро.

Она сглатывает, и я вижу, как напрягается ее горло. Она разворачивается на своих слишком высоких каблуках и исчезает в толпе, как будто ее здесь и не было.

Я возвращаю взгляд к бару, где в последний раз был Чамплин, и обнаруживаю, что его нет. На его месте сидит группа девиц.

«Ну. Мать твою».

Я раздуваю ноздри, и на мгновение задумываюсь о том, чтобы догнать тупую сучку, которая меня отвлекла. Но я не могу, потому что должен сконцентрироваться и доделать свою работу.

Сканирую толпу в поисках неудачников, которые сегодня вечером чуть не выжгли мне глаза от скуки.

Ничего.

Они ушли.

Я отталкиваюсь от стены, пробираюсь сквозь толпу и выхожу через входную дверь.

Там.

Они медленно удаляются. Несколько парней запрыгивают в «Убер». Пара начинает идти по улице, держась за руки. Чамплин и уродливая женщина с ним машут рукой и идут в противоположном направлении.

Бинго.

Я засовываю руки в карман толстовки, сжимаю в кулаке нож и щелкаю лезвием. Лезвие колет мне пальцы, и я уже чувствую в воздухе вкус крови, следуя за парочкой. Они пьяны, спотыкаются о деревья, мусорные баки и воздух. Странно на это смотреть. Я не часто пью. По таким причинам, как эта — когда тебе так хреново, что ты даже не можешь себя контролировать. Травка и выпивка снимают напряжение, но надраться до такой степени — это не по мне. Не для меня.

В таких обстоятельствах очень вероятна резня.

Когда парочка поворачивает направо, я сворачиваю в переулок перед ними, ускоряя шаг. Я настигну их незамеченным. Они не подозревают, что за ними следят, а я не особо скрываю это. Но сегодня меня это не слишком волнует. Усталость пробирает меня до костей, и мне пора возвращаться домой.

В конце переулка я поворачиваю налево, слыша впереди их шаги. Надеваю перчатки и достаю из кармана нож, иду к стене и прислоняюсь к ней, а их шаги становятся все ближе.

Женщина хихикает, и я готов поспорить, что в этот момент он щупает ее задницу или что-то в этом роде.

Кислота жжет мне язык, и я с рыком выхожу как раз в тот момент, когда они появляются в поле зрения. Им требуется мгновение, которого мне хватает, чтобы схватить женщину за волосы и ударить затылком о кирпичную стену. Она падает как подкошенная, мгновенно потеряв сознание.

— Что за хуйня! — кричит мне Чамплин, становясь все более сердитым и обеспокоенным одновременно. — Какого хера ты делаешь?

Я поворачиваюсь к нему лицом, сверкая своими карими глазами. Не требуется много времени, чтобы его лицо наполнил страх, им овладевает осознание и понимание.

— Дерьмо, — шепчет он.

— Верно, дерьмо.

— Чувак, клянусь, я не хотел стрелять в него...

Я направляю на него свой нож.

— Хватит болтать.

Чамплин поднимает руки, защищаясь.

— Я уеду. И никогда не вернусь. Пожалуйста, я не скажу ни одного гребаного слова.

Я наклоняю голову набок. Нет, не скажет. Я об этом позабочусь.

Он слышит мои невысказанные слова.

— Пожалуйста, — умоляет он.

Я делаю шаг к нему, и Чамплин отступает назад. Пока его спина не упирается в кирпичную стену позади него, и ему больше некуда идти. Он смотрит налево и направо, как будто хочет убежать. Но он знает, кто я. Он знает, что я такое. У него нет ни единого шанса.

Но мудила все равно пытается.

Он переходит на спринтерский бег, уносясь по переулку. Чамплин перепрыгивает через перевернутый мусорный бак, при этом чуть не споткнувшись. Стук его ботинка о жесть эхом разносится по переулку. Но ужас удерживает его на ногах, его ботинки стучат по асфальту.

Героин делает его быстрым.

Спиртное медленным.

К несчастью для него, он мне не соперник. Мне требуется всего несколько шагов, чтобы его догнать, и я протягиваю вперед руку в перчатке, хватающую его за рубашку. Он спотыкается, падает лицом на грязную землю. Я переступаю через него, ботинком надавливаю на лопатки, чтобы прижать его к земле.

— Помогите! — кричит он, извиваясь.

Все еще пытается. Ебаный идиот.

Я наклоняюсь вперед и прижимаю кончик ножа к его шее. Он едва протыкает кожу, но этого достаточно, чтобы он проглотил свои крики, ужас заставил его заткнуться к чертовой матери.

— Ты знаешь правила связи с Морелли. Каким же гребаным идиотом надо быть, чтобы мутить с нашими наркотиками? Застрелить одного из нас? Неужели ты думаешь, что мы не следили за тобой все это время? Что мы не знали о каждом твоем шаге? — во мне клокочет злость, и я сглатываю ее, чтобы не взорваться. Она распирает мне грудь, затрудняя дыхание.

Мой гнев — это зверь, с которым даже я не люблю сталкиваться. Он приводит к беспорядочной смерти.

Сегодня я не хочу беспорядка.

Я просто хочу смерти.

Все, что я чувствую сейчас, — это облегчение и адреналин от того, что я, наконец, поймал его. Он слишком долго был на моем радаре, и у меня руки чешутся пролить его кровь. Дрожь пробирает меня до самых костей, и я ничего так не хочу, как смотреть, как черный тротуар становится темно-багровым.

— Я же сказал, что не скажу ни слова, — рыдает Чамплин.

Я качаю головой.

— Ты уже сказал. Неужели ты не хочешь сказать ничего другого?

— Я просто хочу домой. Пожалуйста.

Хмыкнув, я убираю ботинок с его спины. Чамплин делает большой вдох, его грудь приподнимается над асфальтом, и он вдыхает весь воздух, который только может. Я наклоняюсь, хватаю его за рубашку и переворачиваю на спину. Рубашка вся в поту, его тело настолько переполнено страхом, что горький запах тела пропитывает каждый дюйм его кожи.

— Нет, — шепчу я, погружая нож в его брюхо. Я всаживаю нож до тех пор, пока мое запястье не соприкасается с его рубашкой, затем вытаскиваю его, серебряное лезвие теперь покрыто кровью.

В глазах темнеет, по телу разливается жар, и я теряю самообладание. На сцену выходит мания.

Я снова втыкаю нож, вынимаю, только для того, чтобы снова воткнуть в другое место. Снова и снова я наношу ему быстрые удары, так, что единственным звуком в тихом переулке становится звук металла, прорезающего кожу.

Чамплин начинает отхаркивать кровь, его хрипы переходят в бульканье, а внутренности превращаются в клочья. На мою одежду попадают брызги крови, и наконец-то — наконец-то — воздух наполняет кислотный запах крови. Я почти чувствую ее вкус на своем языке.

Как только голова Чамплина откидывается в сторону, я понимаю, что его больше нет. Медленная струйка крови стекает из уголка его рта, образуя небольшую лужицу на тротуаре. Рукой в перчатке я тянусь вперед, раскрываю его рот и хватаюсь за темно-красный язык. Я вытаскиваю его максимально, как только возможно, и, вонзив нож в крепкие мышцы, вырезаю язык у него изо рта.

Он никогда не скажет ни слова. Я это обещаю.

Отрезав язык, я встаю, засунув его в карман. Я мог бы сделать что-нибудь с его телом. Может бы, попытаться обставить это как ограбление или что-то в этом роде, но это не имеет значения. Если кто-то заподозрит, что это мы, об этом не будет сказано ни слова. Это будет скрыто тем или иным способом, так что было бы совершенно бесполезно мне тратить время и энергию.

Я закрываю нож и засовываю его в карман, оглядываюсь через плечо и вижу, что его шлюха все еще в полной отключке. Я подхожу к ней и останавливаюсь, задев носком ботинка ее спину. Я слегка подталкиваю ее, и она шевелится, все еще пребывая в мертвом сне. Наклонившись, я кладу руки по обе стороны от ее головы. Со вздохом напрягаю руки, и делаю одно быстрое движение запястьями.

Щелк.

Ее позвоночник отсоединяется от черепа, и я бросаю ее на землю бесформенной кучей.

Я снимаю с рук перчатки, вывернув их чистой стороной наружу, и засовываю их в карман. Потянувшись назад, я снова натягиваю капюшон на голову, а затем направляюсь обратно в переулок.

Пора домой.

Въехав в гараж, я глушу «БМВ», выхожу и достаю из кармана нож и перчатки. Я оставляю их на столе рядом с дверью, зная, что позже мне придется их убрать. Габриэль — гермафоб и ненавидит, когда мы приносим в дом чужую кровь. Ну, в основном я. Мы все обрываем жизни, но именно на моих руках ежедневно оказывается чья-то кровь.

Я вхожу в дом, звук скрежета ногтей по дереву заставляет меня поднять брови.

«Мой мальчик».

Единственная вещь в жизни, помимо моих братьев, которая помогает мне оставаться в здравом уме. В поле зрения появляется моя немецкая овчарка, его шерсть стоит дыбом, и он готов к атаке, но как только видит, что это я, начинает быстро вилять хвостом. Я наклоняюсь, зарываюсь пальцами в его шерсть и чешу за ухом. Он наклоняет голову набок, пес настолько большой, что его спина достает мне до пояса. Он высокий ублюдок, помесь с волком. Незаконная собака, но он мой.

Мой сторожевой пес. Мой компаньон. Самое близкое существо, которое я когда-либо смогу полюбить. Он мой.

— Как ты, Роско? — спрашиваю я, и он утыкается носом мне в бедро, так легко ощущая запах крови на моей коже.

Он так же полон безумия, как и я. Он наслаждается убийством так же, как и я. Мой идеальный компаньон. Иногда я беру его с собой, позволяя ему вырывать у кого-то яремную вену так же легко, как мясо из кости. Он хищник, и кровь делает его диким.

Кровь — это то, что делает диким и меня.

— В следующий раз я возьму тебя с собой. Обещаю. Но, эй, у меня есть для тебя угощение.

Я лезу в карман и вытаскиваю язык, который высох в ткани моих джинсов. Я протягиваю его Роско, и, лишь на мгновение коснувшись носом моих пальцев, он выхватывает язык из моей ладони и уходит, стуча когтями по дереву, туда, где, блядь, он хочет насладиться своей закуской.

Если Роско не может пойти со мной, я хотя бы попытаюсь принести ему что-нибудь, чем он сможет насладиться.

Я снимаю ботинки и прохожу дальше в наш огромный двухэтажный дом, высокий и широкий, расположенный между лесом и Тихим океаном настолько близко, что я чувствую запах соли в воздухе. Смешанный с сосной, этот запах — афродизиак, способный утолить мою жажду крови, пусть даже на мгновение.

Я иду по коридору, темные деревянные полы только что отполированы. Наша открытая планировка простирается от гостиной до кухни, темно-серая и черная техника и шкафы — резкий контраст с белыми столешницами.

Я рад, что рядом никого нет. Я не в настроении отвечать на вопросы или общаться с братьями или родителями. Маттео слишком много болтает, а Габриэль слишком много спрашивает. Моя мать в основном держится в стороне. Более чем вероятно, что она наверху в ванной или пьет вино в своей спальне. Отец обычно работает и очень редко бывает дома. Он яростно защищает мою мать, хотя оба они холодные, отстраненные.

Они больше деловые партнеры, чем супружеская пара.

Я заворачиваю за угол, направляясь вверх по лестнице, которая огибает дом сбоку. Лестница широкая и становится еще шире, когда поднимается на второй уровень. Дверь Маттео закрыта, но из-под нее доносятся негромкие звуки музыки. Дверь Габриэля следующая, и из его комнаты доносится только тишина. Ни звука.

Пройдя мимо, я направляюсь к своей комнате в конце коридора. Моя дверь открыта, на кровати лежит Роско, положив морду на лапу, и смотрит на меня. Ждет.

Я останавливаюсь в дверях, уставившись на него и его навостренные уши, пока он ждет, когда я лягу в постель. Я стягиваю с себя одежду, бросаю ее в корзину для белья и иду в ванную комнату. Я захожу в душ и, включив обжигающую воду, смываю с себя воспоминания о прошедшем дне. Пот, кровь, токсичный воздух, который постоянно меня окружает. Я смываю все это в канализацию, пока моя кожа не покраснеет и не онемеет. Только тогда я выхожу, насухо вытираюсь полотенцем, выключаю свет и возвращаюсь в свою кровать.

Роско не сдвинулся ни на дюйм. Он искоса наблюдает за мной, пока я подхожу к кровати. Обнаженный, я проскальзываю под простыни, прохладный шелк на моей коже освежает и очищает. Когда я подталкиваю Роско, он, наконец, встает, отодвигаясь ровно настолько, чтобы дать мне место, а затем сворачивается калачиком прямо у меня под боком.

Опускаю руку к его шее и, зарывшись ему в шерсть, почесываю кожу. Он вздыхает, устраивается поудобнее и через несколько мгновений засыпает.

Я закрываю глаза, мой разум измучан, а тело напряжено. Это сложная смесь. Я хочу только спать, но адреналин после боя, смешанный с убийством, оставляет на поверхности хаос. Это должно означать, что я должен отстраниться, позволить своему разуму и телу расслабиться на несколько дней.

Но я знаю, что это совсем наоборот.

Завтра у меня выходной от боев, но я знаю, что должен пойти туда, и должен снова сражаться.

В моем сознании мелькает образ девушки с каштановыми волосами и голубыми глазами. Эта девушка. Она окровавлена, но прекрасна. Она сильная, но слабая. Она — Рай, и она — Ад. Я не знаю, почему она вторгается в мои мысли, потому что я этого не хочу. И все же они гноятся, и она становится болезнью моего сознания.

Мне не нужно, чтобы она заражала мои мысли. Я хочу сосредоточиться только на своих приоритетах.

Борьба. Семья. Смерть. Кровь.

Кровь приносит мне хаос, и кровь возвращает мне здравомыслие.

Сегодня она принесет хаос.

Завтра она вернет мне рассудок.

Я надеюсь.

Мои уши заполняют звуки бульканья, кашля и отхаркивания, и я едва не закатываю глаза, глядя на ублюдка передо мной. Досрочно освобожденный заключенный тюрьмы того, кто причинил нам зло.

Он должен был знать, что ему не удастся сбежать без последствий. Он смотрит на меня со слезой на щеке прямо поверх вытатуированной слезы прямо под глазом. Гребаный идиот-неудачник. Честное слово.

Он тянется трясущейся рукой вверх, пытаясь коснуться моей рубашки. Я отбиваю его руку, а другой выкручиваю нож, вонзившийся глубоко ему в живот. Еще немного, и рукоятка погрузится под кожу.

У меня в ушах шумит кровь, и я облизываю губы, такой голодный и жадный до еще одного убийства. Я не должен был быть таким голодным после своей вчерашней добычи. Мой голод должен быть утолен, но это не так. Он еще хуже. Неутолимая потребность просто, блядь, убивать. Мне все равно, кто это; мне все равно, что они сделали. Я хочу разорвать всех на части за то, что они дышат тем же воздухом, что и я.

Я не могу остановиться.

Мужчина подо мной кашляет, брызги крови разлетаются по моему лицу. Я раздуваю ноздри, свободной рукой тянусь к его рту. Он корчится и задыхается от крови, но она слишком быстро заполняет его тело. Из него ее вытекло слишком много, пройдет совсем немного времени, и он исчезнет навсегда.

Сжав пальцы вокруг нижнего ряда его зубов, я тяну вниз, открывая его рот так широко, как только возможно. Мужчина распахивает глаза, понимая, что я делаю. Он борется со мной, смыкая челюсть, так как не хочет, чтобы я разломал её пополам.

У него нет выбора.

Я надавливаю на нож всем своим весом, и он погружается так глубоко, как только может, вонзаясь в его органы и не оставляя ему другого выбора, кроме как умереть. Для него нет альтернативы. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Он задыхается, его челюсть на секунду отвисает. Мне только этого и нужно. Со всей силы я дергаю его челюсть вниз и, услышав удовлетворительный треск, разрываю его лицо напополам.

Его глаза темнеют, страх исчезает, и тело погружается в землю под ним. Роско тяжело дышит позади меня, вышагивая взад-вперед. Он так же жаждет крови, как и я.

— Роско, подойди, — приказываю я.

Он сразу же слушается, его большие лапы с треском бегут по веткам через лес. Он оказывается рядом со мной, его голова на уровне глаз, и он ждет моей следующей команды.

Я вытаскиваю нож из живота идиота, лезвие покрыто темной, густой кровью. Изуродованному человеку подо мной больше никогда не наебать семью Морелли. И, к несчастью для него, теперь он — обед для моей собаки.

— Ешь.

Роско клацает зубами и, наступив лапой на ногу мужчине, наклоняется вперед. Я оборачиваюсь, смотрю на двух своих братьев, наблюдающих за мной со скучающим выражением лица.

— Ты мог бы просто высадить нас, знаешь ли, — вздыхает Габриэль.

— Не было времени. С ним нужно было разобраться.

— Куда теперь? После просмотра этого дерьмового шоу мне нужно выпить, — кривит губы Маттео, обнажая зубы, и я знаю, что это потому, что он ненавидит, когда я затягиваю это дерьмо. Брат мог бы купаться в чьей-то крови, но он чертовски ненавидит звук ломающихся костей. Я не знаю, почему. Мой младший брат иногда такой странный.

— Я направляюсь в «Инферно». Высажу вас по дороге.

— Опять? — Габриэль в замешательстве морщит лицо. — Какого хера ты это делаешь? Ты только что там был, черт возьми.

Он очень похож на меня, хотя ниже на несколько дюймов. Его карие глаза светлее моих темных, а нос немного шире — эти черты достались ему от отца.

Еще есть Маттео. Его вьющиеся волосы длиннее. У него нос, как у меня, а линия челюсти острая, как стекло. Он одного роста с Габриэлем, но будет выше его, может быть, даже выше меня. Мы похожи на мою маму. Она чертовски красивая женщина, даже если ее сердце — застывший камень.

Наверное, моя неспособность заботиться о ком-либо или о чем-либо досталась мне от ее ледяной задницы.

Я не могу ответить ему на вопрос, почему я возвращаюсь. Потому что я сам отказываюсь отвечать на этот вопрос. Мне не нравится направление, в котором развиваются мои мысли, поэтому я притворяюсь, что их вообще не существует.

— Просто проверяю новых бойцов, — вранье без усилий слетает с моих губ, и я смотрю на него, а он смотрит на меня, ища святую ложь.

Он никогда ее не найдет.

— Ты дерешься? — спрашивает Маттео.

Я пожимаю плечами. Думаю, я мог бы, хотя и не дрался с той ночи, когда увидел ее. Ту злючку, которая думала, что сможет сразиться со мной и выжить. Она пыталась. Она пиздец старалась. У меня на шее есть следы зубов, подтверждающие это.

— Может быть.

Возможно, мне стоит выйти на ринг. Может, это поможет моему напрягшемуся телу.

Мне нужно снять это гребаное напряжение.

— Ты ведешь себя странно, — качает головой Маттео и, развернувшись, направляется к моему «БМВ».

Я оглядываюсь через плечо, не желая вникать в то, почему они считают меня более странным, чем обычно. Они не ошибаются. Я ненормальный, ни в малейшей степени. Мой мозг работает не так, как должен. Мои внутренние часы тикают против часовой стрелки. Я не в себе.

Но после моего последнего боя на прошлой неделе, кажется, что я вишу вверх ногами. Это беспокойство у меня в животе вызывает неприятные ощущения, и я не знаю, как это остановить.

— Роско, иди сюда.

Пес зарылся мордой в кишки мужчины, и когда он поднимает голову, изо рта у него свисает кусок мяса.

— Иди сюда, — снова приказываю я, он спрыгивает с тела мужчины и бежит ко мне, дожевывая последний кусок мяса. — Хороший мальчик. Пойдем.

Его морда красная, нос и подбородок покрыты капающей холодной кровью.

Я сажаю его в багажник, и он начинает лакать воду из своей миски в углу. Схватив из багажника бутылку с водой, я откручиваю крышку и выливаю на руки теплую воду, смывая кровь.

Вымыв руки, я закрываю багажник и запрыгиваю на водительское сиденье. Заводя машину, я смотрю на мужчину, его брюхо широко открыто навстречу стихии. Мне не нужно хоронить его в лесу. Животные найдут его и съедят, прежде чем он сгниет. Если его каким-то образом найдут, то все равно решат, что его убило животное. Никто не заподозрит преднамеренного убийства.

А если вдруг заподозрят, что ж, хорошо, что я Морелли.

Я подъезжаю к своему обычному месту в центре города — парковке, которая строго зарезервирована для Морелли и других громких имен. Эти места обычно принадлежат актерам и актрисам из Голливуда, которые хотят провести ночь, полную незаконных деяний.

Люди это отрицают. Правительство скрывает. Мир делает вид, что этого не существует. Но места, куда приходят, чтобы посмотреть, как люди истекают кровью, умирают, страдают и корчатся от боли, существуют. И только высокопоставленные люди могут себе это позволить. Есть шикарные места и захудалые забегаловки. «Инферно» находится где-то посередине. Это место, куда можно пойти, когда хочется почувствовать вкус реального мира.

Место, куда вы идете, когда не против грязной жизни. Смириться с возможными брызгами крови на щеках, когда люди убивают друг друга всего в нескольких шагах от вас. Здесь нет стеклянной преграды, которая вас защитит. Находясь на ринге, вы подвергаетесь такому же риску, как и вне его.

Я направляюсь к задней части гаража, открываю багажник, чтобы выпустить Роско и спуститься по скрытой лестнице, которая ведет прямо в «Инферно». Здесь нет никакой охраны. Если вы знаете этот путь, значит, так было задумано. Все просто.

Открываю тяжелую дверь, в уши ударяет запах пота и крики. Сегодня здесь многолюдно, хотя уже почти середина недели. Ничего странного, но обычно такой толпы не бывает, если только это не вечер пятницы или субботы. Когда «служащие с полным рабочим днём» могут превратиться в жадных, кровожадных животных, которыми они на самом деле являются.

Я натягиваю капюшон на голову, не в настроении сегодня вечером попадать в засаду. Каждый раз, когда я здесь, девушки стекаются ко мне, как сучки во время течки. То, что со мной Роско, не помогает. Я единственный человек в городе, у которого есть гибрид волка и собаки.

Продираясь сквозь толпу с идущим рядом со мной Роско, я пробираюсь ко входу, наблюдая, как двое незнакомых мне людей избивают друг друга.

Один высокий, другой низкий. У высокого — кастет, а у коротышки — лезвие без рукоятки. Почти как одна из тех старомодных бритв, которые прикладывают прямо к коже, чтобы побриться. У человека с лезвием сломана скула, и кровь течет из носа непрерывной струей.

Человек с кастетами держится за бок, кровь сочится у него между пальцами, пока он пытается одновременно прикрыться и драться.

Это необычное чувство внутри меня. Я очарован происходящей передо мной схваткой, но странно не это. Меня смущает то, что я разочарован тем, что сегодня здесь нет девушки с глазами океана. По крайней мере, не в данный момент. Я не знаю, почему она должна быть здесь, учитывая, что я был здесь каждую ночь и не видел ее.

«Может, я все-таки ее убил?»

О, как жаль.

Но так не должно быть. Ни в малейшей степени. Она так же бессмысленна, как эти люди, умирающие у меня на глазах. Она не имеет для меня никакого значения. Хотя, убивать людей — мое самое любимое хобби, и прекращение ее жизни не приносит мне ни малейшего удовлетворения.

Мне не нравится направление моих мыслей, поэтому я снова сосредотачиваюсь на ринге как раз в тот момент, когда человек с кастетом падает на колени, потеря крови слишком велика. Он больше не может стоять. Это видно по его лицу, бледному как мел и покрытому капельками пота. Бедняга не выживет, если в ближайшее время не попадет в больницу.

Человек с лезвием делает шаг вперед, вонзая лезвие прямо ему в кадык. Он задыхается, его рука оставляет рану на боку и тянется к шее. Кровь брызжет быстрыми струями, и я почти смеюсь над людьми позади меня, когда они ахают, некоторые с отвращением смотрят на это зрелище. Другие поражены.

Эта сцена передо мной на мой взгляд получает девяносто девять баллов. Чертовски приятно.

Раненый мужчина падает на живот, и через несколько секунд вокруг него образуется лужа крови, заполняющая все большую часть белого коврика.

— Эй, — хмурюсь я, глядя в сторону, ожидая, что придется швырнуть кого-нибудь через всю комнату, но тут вижу Реджи, владельца этого места.

Он достаточно порядочный человек. Он разрешает мне драться, когда я хочу, и не лезет на рожон. Я знаю, что у него есть свое прошлое, гребаное двойное убийство — вот что я выяснил, покопавшись, но он все перевернул и теперь владеет миллиардами долларов, наблюдая, как другие люди убивают друг друга.

— Давай поговорим. — Он кивает головой в сторону задней части «Инферно», и я приподнимаю брови, следуя за ним сквозь толпу с Роско в офис, который выглядит так, как будто ему место в представительском люксе, а не в подземном туннеле. Панорамные окна дают ему прекрасный вид на ринг.

Он может наблюдать за смертью, удобно устроившись в своем мягком кресле.

— Чем я могу тебе помочь? — спрашиваю я, держась рядом с дверным проемом. Роско стоит рядом, устремив взгляд на Реджи. Он не знает, можно ли ему доверять.

Я чувствую то же самое.

Я мог бы легко с ним разделаться, не задавая вопросов. Я не очень доверчивый человек. Не после того образа жизни, в котором меня воспитали. Доверие не дается даром.

Его нужно заслужить.

— На прошлой неделе ты дрался с одним из моих лучших бойцов. Но она ни разу не ответила своему тренеру, а он несколько раз пытался с ней связаться. Когда мой лучший боец пропадает, я начинаю беспокоиться. И тут я вижу тебя, у которого сегодня не запланирован бой. — Он почесывает свою заросшую бородой челюсть. — Есть идеи, где она может быть?

О, так это из-за девушки.

«Она пропала?»

«Она — один из его лучших бойцов?» Мне хочется рассмеяться.

— Я не видел ее. Даже не знаю ее.

Мгновение Реджи пристально смотрит на меня, затем медленно кивает.

— Когда она уходила отсюда, она была в полном беспорядке, и я немного беспокоюсь, что что-то не так.

Какого хера он говорит со мной об этом? Как будто мне есть до этого хоть какое-то дело.

— Сходи к ней домой? — Я сформулировал свое заявление как вопрос, потому что немного смущен и, честно говоря, раздражен тем, что он думает, будто я знаю, где она.

«Он думает, что я убил ее или что-то в этом роде?»

Он проводит руками по лицу.

— Забудь, что я сказал, Каэлиан. Возможно, она просто приходит в себя. — Его лицо на мгновение смягчается. — Я забочусь о ней, понимаешь? Я веду себя так, будто мне на всех насрать, но она другая. Она не похожа на обычных ублюдков, которые входят в мою дверь. Она на другом уровне. Эта девчонка... она такая же ебанутая, как и все остальные. Думаю, я и остальные считаем ее дочерью или что-то вроде того.

Я моргаю, глядя на него.

— Хорошо.

Реджи прочищает горло, резко встает и проводит руками по рубашке.

Ух ты. Этот парень ведет себя как гребаный крепыш, но он очень мягкосердечен из-за какой-то цыпочки, которой, вероятно, нет до него никакого дела.

— Все равно спасибо.

Я киваю, направляясь к выходу после, возможно, самого странного разговора, который у меня когда-либо был за всю мою жизнь.

Каэлиан — десять лет

Звук ломающейся руки вызывает улыбку на моих губах, и, когда вопли передо мной усиливаются, я беззвучно смеюсь.

— Пожалуйста, прекрати.

Всхлипывания затрудненные, прерывистые и захлебывающиеся, потому что маленький засранец Генри из школы решил поиздеваться над Маттео. Он жестоко ошибся.

Кость на локте пробивается сквозь кожу, белая с красным оттенком. Слезы заливают его лицо, как Ниагарский водопад, или, по крайней мере, как я себе это представляю. Они, как в мультфильме, стекают по его лицу, а затем падают на землю.

Слезы. Что, черт возьми, такое слезы? Я никогда не испытывал ничего подобного. Никогда не плакал. Сколько себя помню, столько и не плачу, и даже до этого родители говорили мне, что я никогда не плакал. Даже в детстве ни разу.

Я странный, как говорит моя мама.

«Уникальный».

Мама говорит это с вымученной улыбкой, а затем поворачивается к моему отцу с широко раскрытыми глазами, ведя какой-то тайный, безмолвный разговор за моей спиной.

Это не имеет значения, отсутствие эмоций, как они говорят, делает мою способность чувствовать эмоции намного сильнее. Кроме того, у меня чертовски хороший слух, и я в курсе, что мама говорит папе, что со мной что-то не так.

Тогда отец отвечает, что ничего страшного нет, я просто социопат, как и она. Потом он называет ее холодной сукой.

Неважно.

Мое главное хобби — причинять боль, и когда глупый Генри решил взять коробку с обедом Маттео и спрятать ее в кустах, чтобы он не смог сегодня в школе поесть... ну, Генри заслуживал гораздо большего.

Но по какой-то причине я проявляю снисходительность.

— Каэлиан? Каэлиан! Что ты делаешь?

Я закатываю глаза, когда позади меня раздается голос моего уравновешенного брата Габриэля. Я слышу, как он бежит через лес, и под его ботинками хрустят листья. Его сердитые шаги заглушают крики Генри.

Габриэль подходит ко мне сзади, бросив взгляд через мое плечо на почти бредящего Генри.

— Он взял коробку с обедом Маттео и закинул ее в кусты. Маттео сегодня не обедал, — рычу я.

Габриэль стискивает челюсти.

— Где сейчас Маттео?

— Дома. Потому что он был чертовски голоден. — Я выкручиваю Генри руку, кость еще больше выпирает из кожи. Он кричит, как банши.

Габриэль обходит меня, отводит ногу в теннисной туфле назад, а затем вперед, попадая прямо в нос Генри.

От раздавшегося хруста во мне вскипает адреналин, и поток крови смешивается с его слезами, превращая сухие листья на земле из коричневых в малиновые.

— Пойдем, нам нужно валить, пока нас никто не нашел. — Габриэль тянет меня за руку, но я не готов оставить его. Пока не готов.

Я хочу убить его.

Потребность пронзает меня изнутри и причиняет такую боль, что я задаюсь вопросом, не случилось ли со мной что-нибудь не так. Почему я постоянно чувствую потребность причинить боль всем вокруг? Всем, кроме моей собственной семьи. Кто-то может буквально пройти мимо меня, и эта потребность вырвать дыхание из его легких изнуряет.

— Давай, Каэлиан! — Габриэль натягивает на меня толстовку, а я смотрю на Генри, извергая пламя из своих глаз.

— Если ты хоть слово об этом кому-нибудь скажешь, в следующий раз я всажу тебе нож в живот, — рычу я, отбросив на землю его руку, и от перемены положения у него начинается новый раунд криков.

— И не еби мозги моим братьям! — кричу я, уходя и направляясь домой.

— Каэлиан, у тебя на рукаве кровь? — спрашивает мой отец.

Я сжимаю под столом свою руку и, отводя от него взгляд, откусываю еще один кусочек своей булки.

— Ничего особенного. Кровь из носа пошла.

Я слышу звук лязгающего металла о металл, и мой папа кладет на стол вилку и нож. Это большая деревянная штуковина, стоящая посреди нашей столовой с узорчатыми обоями и большой латунной люстрой над головой. Наш дом экстравагантный, он сделан из золота, бронзы и серебра. Все блестит и перегружено. Но так бывает, когда твой отец — влиятельный человек. У него так много денег, что он не знает, куда их потратить.

Наш стол — настоящий шедевр. На резьбу по краям ушли дни, недели, месяцы, я понятия не имею. Но она настолько сложная и детальная, что, полагаю, на нее ушла уйма времени. Наши стулья под стать столу, высокие, с изогнутой спинкой, с узорчатыми подушками, которые создают ощущение, что вы сидите на троне. Каждый из них такой же большой, как и другой, за исключением отцовского, который намного выше и намного дороже.

Он, выражаясь языком римлян, король этого гребаного замка.

— Посмотри на меня, Каэлиан.

Я делаю, как он просит, поднимая на него взгляд. Отец свирепо смотрит на меня, затем обводит взглядом стол и смотрит на моих братьев, у которых на лицах такое же, овечье выражение.

— Кто-нибудь, расскажите мне, что случилось.

— В школе Генри отнял у меня коробку с обедом, — пробормотал Маттео.

Мой отец резко переводит взгляд на меня. Он знает. Нет необходимости даже спрашивать, сделал ли я что-нибудь. Он сразу переходит к разговору о том, что я на самом деле сделал.

— Что ты сделал, сынок?

— Ничего! — кричу я.

— Он сломал Генри руку, — говорит Габриэль.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Заткнись.

Габриэль взмахивает руками.

— Он все равно узнает!

Я рычу себе под нос. Есть причина, по которой я не рассказываю Габриэлю все. Он такой же засранец, как и я, но он также больше всех из нас уважает отца. Он хочет поступать правильно, а в его понимании это значит быть с ним честным, все гребаное время.

— Он отнял у Маттео коробку с обедом! — кричу я.

Отец наклоняется вперед, хватает меня за запястье и притягивает к себе. Я касаюсь грудью тарелки, кончик салфетки опускается в соус.

— Что ты сделал? — Его требование ответов смертельно опасно. Он не любит спрашивать дважды, и каждый из нас это знает. Отец нетерпеливый человек. Ни в малейшей степени.

— Я сломал ему руку, — бормочу я.

Я так сильно хочу закрыть глаза, но этого не происходит. В конце концов, мне все равно. Я сделал то, что считал правильным в тот момент, и ничто другое не имеет для меня значения.

Эмоции раскаяния и печали, которые испытывал бы нормальный ребенок, для меня притворны. Все, что я чувствую, — это гнев. Такой сильный гнев, что все остальное смывается. Глаза застилает красным, а грудь горит от желания причинить как можно больше боли.

Все остальные эмоции для меня исключены. Счастье я испытываю редко, а грусть — это странность, которую я не понимаю. Я чувствую гнев, раздражение и любые другие эмоции, которые должен испытывать, но... не чувствую.

Отец сжимает мою руку, и с другого конца стола доносится покашливание. Моей матери.

— Ты хочешь что-то сказать, Люсия?

— Нет. — Она едва бросает на нас взгляд, выглядит неловко и в то же время скучающе, делая глоток вина. Из всех нас, братьев и сестер, я больше всего похож на свою мать. Мы оба очень, очень отстранены от жизни.

Отец тянет меня за руку, и я оборачиваюсь к нему, его эмоции так сильно отличаются от маминых. У отца вспыльчивый характер. Едва разозлившись, он практически тут же взрывается.

— Он жив?

Я поднимаю брови. Я так никого и не убил. Так что в его вопросе нет необходимости.

— Конечно. Я только сломал ему руку.

— Сломал ему руку, ах! — Отец шлепает рукой по столу, грохоча нашими тарелками и стаканами. — Неужели ты совсем не думаешь, Каэлиан? Что будет, если он вернется к родителям, а? Что, если он пойдет в школу со своей раздробленной рукой и скажет им, что ты вырвал ее, не заботясь ни о чем на свете? Что тогда?

Я пожимаю плечами, потому что не знаю. И мне все равно. Я знаю, что моей семье многое сходит с рук, и они также легко меня защитят.

Стон отца, отодвигающего кресло, заставляет меня вздрогнуть.

— Пойдем со мной, Каэлиан.

— Куда?

Он кивает головой.

— Идем. Сейчас же. Я хочу отвести тебя в одно место.

Глубоко внутри поселяется чувство тревоги, как будто сейчас произойдет что-то плохое. Я не боюсь этого, просто мне не по себе от неизвестности. От того, что я не могу контролировать.

— Габриэль ударил его по лицу!

Я показываю на Габриэля, который смотрит на меня так, будто я сломал руку ему. Габриэль раздувает ноздри, и я наблюдаю, как белеют вокруг вилки его пальцы. Может, он воображает, как бьет меня ножом. Мне все равно; он сдал меня, хотя был также виновен. Габриэль тоже должен получить то наказание, которое сейчас прилетит мне.

Отец выходит, зная, что я последую за ним.

— Габриэль остается здесь. Ты, Каэлиан, пойдешь со мной. — Его голос эхом разносится по коридору.

Я оглядываюсь через плечо, на всех, кто позади меня. Никто не смотрит на меня, все с интересом разглядывают свои тарелки. Как будто они никогда раньше не видели еды. Ну, это просто пиздец.

— Вы, ребята, отстой, — ворчу я, следуя за отцом к его машине.

И в неизвестность.

Мы заезжаем на парковку рядом с нашим семейным рестораном.

— Что мы здесь делаем?

— Перестань задавать вопросы и следуй за мной, Каэлиан.

Прикусив язык, я следую за ним от машины к задней части здания и к двери для персонала. Ресторан закрыт на ночь, свет выключен, дверь заперта.

Он достает ключ из кармана и, сунув его в замок, отпирает дверь, жестом приглашая меня войти. Мое сердце бьется о грудную клетку, и мне хочется ухватиться за него, удержать на месте. Неизвестность выбивает меня из колеи, заставляет чувствовать себя неуравновешенно. Это нехорошее чувство.

Отец ведет меня прямо в подвал, место, куда мне и моим братьям вход воспрещен. Отец ведет меня под землю, и у меня в груди бешено колотится сердце, когда я наблюдаю, как окружающая обстановка превращается из нашего семейного ресторана в заброшенное здание с едва работающим освещением. Внизу лестницы находится дверь, через которую я никогда не проходил. Отец достает из кармана отдельную связку ключей, и самым большим отпирает дверь с шумным скрежетом металла о металл.

Он открывает дверь, и я распахиваю глаза, когда вижу, что мы находимся в каком-то подземном офисе или складе. Я не знаю точно, как мы попали из «Морелли» в это секретное подземное логово. Мы идем по коридору, и, распахнув от удивления глаза, я вижу знакомые лица работников бизнеса моего отца. Они быстро кивают ему, но в остальном все просто идут по своим делам.

«Как такое могло происходить у меня под ногами, а я ничего об этом не знал? Знают ли мои братья об этом месте? И самое главное, какого черта они здесь делают?»

Мой отец идет, не говоря ни слова, его руки сложены за спиной, черный костюм искусно подогнан по фигуре. Все говорят, что мы похожи. Что я и мои братья — точные копии нашего отца.

Наше стройное телосложение, резкие линии подбородка и тонкие носы. Наши темные глаза и темные волосы. Наша загорелая итальянская кожа. Мы все похожи, и я чувствую, что еще слишком молод, чтобы определить, хорошо это или нет.

Мы идем по подвалу, который больше походит на туннель, чем на что-либо другое. Надо мной даже слышен легкий гул, и кажется, что прямо над нами улицы Портленда. Вполне возможно, так оно и есть.

Такое ощущение, что здесь не хватает циркуляции воздуха. Как будто воздух густой и влажный. Но это холодная влага. Которая оставляет липкость на коже и прохладу в воздухе. При каждом вдохе в нос ударяет запах застарелой воды, и, хотя полы здесь сухие, стены пропитаны сыростью, которая отдает окружающей нас землей.

В конце концов мы пробираемся в еще более темную часть этого странного места, и люди исчезают. Мне так хочется спросить у отца, куда мы идем, но он ненавидит, когда его расспрашивают на людях. Это одна из тех вещей, которые я усвоил за эти годы, и я твердо намерен следовать его приказам.

— Сюда, — тихо говорит он, подходит к двери и открывает ее.

Там тихо, и как только я вхожу внутрь, он поворачивается, закрывает и запирает дверь. Позади нас еще одна дверь, и отец открывает ее, закрывая, когда я снова прохожу. Он тянется рукой к стене, и включает свет, шлепнув по выключателю.

Раздается жужжащий звук, затем загорается свет, заливая комнату слабым желтым свечением.

Я расширяю глаза.

В центре комнаты на стуле сидит мужчина. Его лодыжки привязаны к ножкам стула, а запястья связаны за спиной. Судя по тому, как сведены его плечи, почти уверен, что они пульсируют от ноющей боли. На глазах у него темно-синяя повязка, а на губах — темно-серый кусок разорванный на концах клейкой ленты.

— Что? — спрашиваю я больше себя, чем кого-либо другого.

— Вот, сынок, куда я хотел тебя отвести.

Отец проходит в комнату, направляясь к мужчине, который кажется немного знакомым, но не настолько, чтобы я знал его имя. Мне кажется, я даже не разговаривал с ним раньше, но его лицо выглядит так, будто я видел его по крайней мере один раз.

— Кто это? — киваю я в сторону мужчины.

Кажется, он спит, но, когда отец подходит к нему, мужчина дергает своими ногами в красивых туфлях от Армани, поднимает голову и смотрит по сторонам.

Мужчина начинает паниковать, бормоча в клейкую ленту бессвязные слова, которые я не могу разобрать.

Отец ничего не говорит ему, постоянно ходит вокруг стула, разговаривая со мной.

— Ты другой, Каэлиан. Я уверен, что ты это понял.

Он смотрит на меня, по его лицу пробегает густая тень, и я киваю, не понимая, к чему он клонит.

— Для таких, как ты, нужно быть уверенным, что ты держишь в узде то, что внутри тебя. Если ты этого не сделаешь, ты можешь стать неуправляемым. Ты можешь потерять себя, если не научишься это контролировать.

Я хмурю брови.

— И как же мне это сделать?

Отец улыбается, его зубы ярко поблескивают в тусклом свете.

— Вот почему ты здесь.

Он поднимает палец, и идет к тому, что выглядит как стенд для инструментов. Вдоль стен стоят стеллажи, а также ряд шкафов и ящиков. Я в замешательстве смотрю, как отец подходит к ним и, открыв ящик, достает небольшой нож.

— Я держу этого человека в этой комнате уже несколько дней, не зная, что мне с ним делать. Я раздумывал, позволить ли кому-то из моих людей разобраться с ним или просто оставить его голодать и умирать. Но за обеденным столом меня осенило, что ты — именно тот ответ, который я искал.

Он проводит пальцем по лезвию, проверяя остроту. Удовлетворившись, отец поворачивается ко мне и идет ко мне, направив лезвие в мою сторону. Мое сердце бешено колотится в груди, и на мгновение я задаюсь вопросом, не собирается ли он меня прикончить.

Своего проблемного ребенка.

Я думаю так до последнего момента, пока он не разворачивает лезвие, держа его за кончик, а рукоятку направляет на меня.

— Возьми, сынок.

Я делаю то, что мне говорят, выхватываю у него нож. Проверяю его вес в своей ладони, задаваясь вопросом, что я должен с ним делать.

— Я хочу, чтобы ты взял это и сделал то, что хочешь.

Я смотрю на него, распахнув глаза.

— Что?

Он указывает на мужчину, который внимательно нас слушает. Я это чувствую. Его волнение. Его нарастающий ужас.

— С этим человеком.

Я сглатываю, рука слегка дрожит.

— Ты хочешь, чтобы я... убил его?

Отец смеется.

— Мне все равно, что ты сделаешь, Каэлиан. Я просто хочу, чтобы ты делал все, что желаешь. Выпусти на свободу этого монстра в своей груди, сынок. Но только на минуту. Контролируй его. Отпускай его, когда скажешь, и сдерживай, когда скажешь. Найди. Свой. Контроль.

Я чувствую монстра. С его оскаленными зубами и острыми когтями. Он так многого от меня требует. Он царапает и царапает меня до тех пор, пока я не могу делать только то, что он приказывает.

Например, сломать руку Генри.

— Если ты не готов, просто отдай мне нож, и мы пойдем домой. — Он хватает нож, но я тяну его к себе.

Отец улыбается, как будто все это время знал.

— Конечно.

Я облизываю губы, в спине нарастает напряжение. Мне хочется броситься к этому мужчине и убежать от него. Я никогда полностью, от всего сердца, не выпускал монстра на свободу. Интересно, если я выпущу его из клетки, смогу ли я когда-нибудь его в нее вернуть?

— Иди и делай, что хочешь, Каэлиан. Этот момент твой. — Отец поднимает руку, похлопывая меня по плечу, а затем опускает ее обратно на пояс.

Он знает, что я не люблю, когда ко мне прикасаются. Никто. Даже моя собственная мать.

Глубоко вздохнув, я делаю шаг к мужчине. Затем еще один шаг, и еще.

Его грудь начинает дрожать, и он снова что-то бормочет под скотчем на губах.

Я останавливаюсь на секунду, и мужчина поднимает голову, глаза прикрыты, но он ощущает меня. Он меня чувствует.

Он разговаривает со мной, но я не слышу ни слова из того, что он говорит. Его слова приглушены, но в них все еще чувствуется ужас. В его тоне по-прежнему отчетливо слышны мольбы сохранить ему жизнь.

— Каэлиан, этот человек — плохой. Ты знаешь, что он сделал с одним из моих рабочих? — спрашивает отец, стоя у меня за спиной.

Мужчина издает глубокий горловой стон

Отец продолжает, даже не дожидаясь ответа.

— Этот человек отрезал моему работнику пальцы рук и ног и отправил их по почте в ресторан. Твоя бабушка открыла посылку. Представь, что она почувствовала.

Я раздуваю ноздри, представляя, как моя бабушка, которая в последнее время плохо себя чувствует, открывает посылку с окровавленными пальцами рук и ног.

Я приоткрываю рот, и прерывисто вздыхаю. Монстр в моей груди хватается за прутья и трясет клетку, желая освободиться.

Свободной рукой я тянусь к груди, и потираю ее, точно зная, что хочу сделать. Именно то, что мне нужно сделать.

— Не стесняйся, сынок. У тебя не будет неприятностей.

Крики мужчины становятся громче. Я понимаю, что он кричит на меня. Умоляет меня помочь ему. Спасти его от его судьбы. Он не понимает, что его судьба была предначертана в тот день, когда он решил нанести вред моей семье.

Морелли не страдают херней.

Я не слушаю его, в моих ушах зарождается низкий гул. Предвкушение. Адреналин. Потребность, которая бурлит в моей груди весь день и ночь, вырывается на поверхность, да так яростно, что в моей ладони дрожит нож.

Мужчина чувствует мою близость, затихает, единственный звук его прерывистого дыхания вырывается через нос.

Я делаю еще один шаг.

Он напрягается, откидывает голову назад и издает самый пронзительный крик, на который только способен под скотчем. Его ноздри раздуваются как можно шире, щеки почему-то бледнеют и становятся ярко-красными.

Это что-то делает внутри меня.

Щелкает выключателем.

Такое ощущение, что я обмочился, хотя это происходит во всем моем теле. Волна жара пробегает от кончиков моих ушей до кончиков пальцев ног.

Звук жалкий. Это ужасно.

Я делаю шаг вперед, нож в моей руке крепче, чем когда-либо. Влага на моей ладони высыхает, и я резко подаю рукой вперед. Кончик ножа проникает сквозь рубашку в кожу и погружается в его брюхо.

Звон в ушах переходит в рев, а во рту появляется слюна, я вытаскиваю лезвие и вижу покрывающую серебро густую красную кровь.

У меня не дрожит рука. Она не колеблется. Она тверда, когда я погружаю нож обратно. Туда и обратно. Туда и обратно.

Туда и обратно.

Я множество раз вонзаю в него нож. Рука начинает болеть до такой степени, что я едва могу его держать. Но я продолжаю. Продолжаю, пока мужчина не превратится в безжизненное тело, а монстр в клетке не насытится. Наконец-то, впервые в жизни.

Я доволен.

Я вздрагиваю от прикосновения ладони к моему плечу, я поворачиваюсь, почти погрузив дрожащей рукой лезвие в темный костюм моего отца. Его глаза немного расширяются и останавливаются на моем лице.

Он выглядит... счастливым.

Довольным.

— Ты хорошо справился.

Я ничего не чувствую, когда он протягивает руку вперед и выхватывает нож из моей сжатой ладони.

— Ты уникален, Каэлиан. Как я уже говорил, ты не похож на других. Но это нормально, потому что то, что я запланировал для тебя, будет именно тем, что тебе нужно.

Я сужаю глаза.

— Что?

Отец отходит от меня, направляется к стене с ножом и кладет его на металлический поднос. Похожий на тот, что стоит в кабинете дантиста. Он даже не выглядит новым, он старый, помятый и поцарапанный миллион раз.

— Ты вырастешь мужчиной, который будет жить не так, как другие мужчины. Ты не такой, как они, Каэлиан. Тебе нужны определенные вещи в жизни, иначе однажды ты можешь оказаться на грани срыва. Вот почему мы здесь. Я здесь, чтобы показать тебе, что есть способ жить.

— Чтобы... убивать людей?

Отец улыбается, его лицо на несколько тонов темнеет. Он выглядит как бизнесмен, которым он и является. Не тот, с кем хочется связываться.

— Как много ты знаешь о нашем семейном бизнесе, Каэлиан?

Много и не очень. Я знаю, что мы владеем рестораном, и моей семье принадлежат еще несколько предприятий. Я знаю, что мы влиятельны, но не знаю, почему.

— Не знаю.

— Наша семья делает вещи, которые не все сочтут приемлемыми. Но то, что мы делаем, также служит цели. Мы избавляемся от таких мужчин, — он показывает через плечо, — избавляем мир от токсичных отбросов. Мы просто оказываем миру услугу.

Он поправляет пиджак, его лицо побледнело.

— Я думаю, ты сослужишь хорошую службу, если поможешь мне поймать этих плохих людей. Что скажешь?

«Убивать людей? Делать то, что я только что делал, снова и снова?»

Я смотрю на свои покрытые кровью руки, а также на рубашку. Мои предплечья забрызганы, и, облизывая губы, я чувствую металлический привкус. Я весь в ней.

И я чувствую... удовлетворение.

— Да. Я в деле.

Потому что какой еще выбор у меня есть? Это кажется правильным. Такое ощущение, что это то, что я должен делать.

Он улыбается, на этот раз искренне.

— Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, Каэлиан. Я горжусь тобой.

Мой отец гордится мной. Не думаю, что когда-либо слышал от него эти слова. В первый раз он гордится мной, когда я лишил жизни другого человека.

В возрасте всего десяти лет мой отец выбирает меня, чтобы я стал такой важной частью его бизнеса. Важной деталью. Одной из самых важных, я думаю.

В возрасте десяти лет мой отец делает из меня убийцу.

Рэйвен

Я распахиваю глаза, в агонии сотрясаясь от рыданий. Все тело болит так, будто я спала на камнях, но, полагаю, сон на цементном полу не слишком от этого отличается.

Я со стоном сажусь, и мои кости с мышцами тут же взвывают в знак протеста. С трудом подобравшись на коленях к ведру, я стягиваю леггинсы, сажусь над краем и выпускаю маленькую струйку того, что есть у меня в мочевом пузыре. Там не так много. Меня не балуют.

Один стакан воды.

Один кусок хлеба.

Это мой дневной рацион. Больше ничего.

Я подумываю съесть страницы Библии, чтобы их позлить, но думаю, что от этого у меня только еще больше пересохнет во рту.

Прошло... я не знаю, сколько времени. Слишком много.

Дней.

Мне кажется, что прошло больше недели, но я так много спала что не могу сказать наверняка. Шума надо мной почти не было. У Арии, должно быть, тоже неприятности, потому что больше всего я слышу шаги тети Глории и дяди Джерри, и редко слышу легкий топот моей кузины.

«Неужели она ходила в школу без меня? Что они сказали в школе? Нападают ли на Арию другие ученики? Беспокоили ли ее без меня те девчонки? Или тетя и дядя заперли Арию в ее комнате, и она тоже не ходит в школу?»

Надеюсь, они не причинили ей вреда. Если они к ней прикоснулись, я за себя не ручаюсь. Если они сделали с ней хотя бы малую толику того, что сделали со мной.

Это было жестоко. Бесчеловечно. Это единственный способ выразить это.

Большую часть времени я сижу тут в темноте. Только один час в день состоит из боли.

Час покаяния, когда я умоляю о прощении, потому что мое тело — это один огромный, отвратительный грех.

Этот час заполнен такой сильной болью, что я ничего не вижу в темноте этого подвала. У меня пропадает зрение, сжимается горло. Переполняющая мое тело ненависть усиливается до такой степени, что дышать становится невозможно.

Я ненавижу очень глубоко; и задаюсь вопросом, найду ли когда-нибудь из этого выход.

Я натягиваю леггинсы, падаю на колени и скольжу вниз, пока не прижимаюсь щекой к прохладному бетону. У меня болит спина. Все тело болит.

Тетя Глория злится. Она зла и груба в своих наказаниях.

Дядя Джерри не так суров, но вместе с его наказанием приходят долгие прикосновения, от которых у меня в желудке скапливается кислота.

Я знаю причину, по которой я сейчас не сплю. В любой момент я услышу шаги тети или дяди, а затем откроется дверь.

И начнется мое покаяние.

Как и ожидалось, мое поверхностное дыхание прерывается звуком шагов наверху.

Шагов двух людей.

Я прижимаюсь всем телом к полу в предвкушении боли. Мышцы уже подергиваются, разум выстраивает невидимую стену, за которой я могу мысленно спрятаться. Принятие их наказаний, настолько грубых, насколько они есть, травмирует. Мне нечем себя защитить. Это кожа на коже, жестокость против жестокости. Здесь я просто обнажена.

Я выдаю желаемое за действительное, полагая, что сегодня они отпустят меня на свободу, но, учитывая, насколько медлительны их шаги, это почти как предупреждение или угроза. То, что должно произойти, будет настолько жестоким, что последствия, несомненно, нанесут травму.

Дверь открывается, петли громко скрипят, а звук шагов по деревянной лестнице становится громче по мере того, как они приближаются.

Они молчат. Они не произносят ни слова, пока идут ко мне. Я прижимаюсь лицом к земле, уставившись в стену напротив.

Я чувствую, как они стоят надо мной, как от них исходит злость, как ненависть просачивается из их глаз в мою и без того горящую спину.

— Раздевайся, — выплевывает тетя Глория требовательным и яростным тоном.

Я упираюсь в цемент, чувствуя слабость, полное отсутствие сопротивления, но встаю на колени и стягиваю через голову рубашку. Прохладный воздух, обдувающий мою спину, приносит мне облегчение и снимает боль. Раны не успевают затянуться, как на их месте появляются новые. Порезы поверх шрамов. Жжение и пульсация, смешиваясь, причиняют мне такую боль, что я почти ничего не чувствую.

Во время их наказаний я обретаю себя там. В месте, что находится глубоко в самых горячих уголках моей крови. Крови, наполненной безумием.

«Во мне так много безумия».

Только в такие моменты, как сейчас, я поддаюсь этой мании. Я даю этому овладеть мной, потому что без этого я бы не выжила. Итак, я даю мании меня поглотить. Даю каждой частичке моей внутренней истерии полностью поглотить себя.

Пока это не закончится, и тогда я хочу вернуться к притворству, будто этого не существует.

— Сегодня полностью, — рычит дядя Джерри себе под нос, и я распахиваю глаза.

«Они хотят, чтобы я разделась полностью?»

— Что? Нет! — кричу я, желая сохранить последние остатки собственного достоинства.

Тетя Глория делает шаг вперед, и я отшатываюсь назад, чувствуя, как от нее исходит яд.

— Сделай это, маленькая шлюха.

Интересно, выжила бы я, если бы боролась с ними? Если бы я не была в таком ослабленном состоянии, прежде чем они привели меня сюда, у меня был бы шанс. Но после того, как мне сломали нос, сбросили с лестницы, а потом еще и избивали, я превратилась в стекло, которое вот-вот разобьется.

Мне хочется задохнуться, но я поднимаюсь на ноги, стягиваю с бедер брюки и нижнее и отбрасываю все в сторону. Я складываю руки на груди, держась к ним спиной, и склоняю голову.

Я знаю, что они видят.

Стройное тело, бледная кожа. Большие, яркие рубцы, покрывающие мою спину и задницу. Какие-то из них открытые раны, какие-то на грани. Фиолетовые синяки и зеленые. Моя спина, наверное, похожа на картину, наполненную болью.

От звука лязгающего ремня у меня по коже бегут мурашки, а дыхание становится прерывистым.

Я закрываю глаза, позволяя темноте меня поглотить. Я погружаюсь в то место внутри себя, где ничего не болит. Где все эмоции заглушены, и меня ничто не волнует.

«Я — ничто».

Первый удар поражает меня, но я не кричу. Не ломаюсь. Я стою неподвижно на протяжении всей порки. Тяжелый кожаный ремень обрушивается мне на плечи, потом на поясницу. Затем на бедра и верхнюю часть задницы. От ощущения жжения на задней поверхности бедер у меня дергаются ноги.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, пока кожа не лопается, и на язык не стекает струйка крови.

Это продолжается так долго, что я теряю счет времени. Я чувствую, как кровь стекает по моей спине.

Они ничего не говорят, и я думаю, почему они не требуют от меня покаяния. Почему они не говорят мне, чтобы я просила прощения за грехи, которые, по их мнению, так мучают меня. Не знаю, смогу ли сейчас говорить, если они попросят. Я чувствую, что с каждой секундой все больше теряю себя. Мое тело отделяется от разума, я забываю, кто я такая, и задумываюсь, кем же я стала, глядя, как стою, согнувшись в поражении, но в то же время неподвижно, как камень, пока два монстра за спиной разрывают меня на части.

Умственно, физически, эмоционально.

Удары прекращаются.

— Достаточно, Джер. Сделай это, — говорит скорбным голосом тетя Глория.

Ее слова ударяют мне в грудь, я распахиваю глаза и напрягаюсь.

«Что сделай?»

Они собираются меня убить?

Дядя Джерри подходит ко мне ближе, и я покрываюсь мурашками.

— Скажи мне, Рэйвен, ты девственница? — тихо спрашивает он, шокировав меня.

Я открываю рот, чтобы ответить, но все, что выходит, — это писк.

— Отвечай, когда с тобой разговаривают! — кричит тетя Глория, ремень щелкает и закручивается вокруг моего бедра. Кончик плети врезается мне в живот, и меня пронзает боль.

— Д-да. Да, я девственница.

Я не говорила с тех пор, как попала сюда, и мой голос звучит смешно для моих собственных ушей. Пыльная кассета в глубине шкафа. Неиспользованная и забытая.

— Ты знаешь, что добрачные сношения — это грех?

Я распахиваю глаза, и оглядываюсь через плечо.

— Я не... не делала этого.

Они смотрят друг на друга, и я чувствую, как мое горло проваливается в желудок. Температура в подвале падает на десять градусов, и я знаю, без сомнения, что бы ни случилось, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я не могу доверять твоим греховным устам. Есть только одна причина, по которой ты тайком покидаешь этот дом. Если ты занимаешься сексом, заражаешься венерическими заболеваниями и отдаешь свое мерзкое тело паразитам, что ж, думаю, я заслуживаю знать об этом, — рычит тетя Глория. — Ты приходишь домой раненая, как блудница из борделя, ввязавшаяся в драку. Кто знает, чем ты занимаешься посреди ночи.

— Только не это! — кричу я, боль вырывается из моей груди, такая реальная. Такая обнаженная.

«Почему они мне не верят?»

— Это точно будет последний раз, когда ты совокупишься, живя в этом доме. — Дядя Джерри роется в кармане и достает желтую резиновую перчатку.

Желчь подступает к горлу, и я сглатываю ее, от сухости оно неприятно жжет.

— О чем ты говоришь? Что ты делаешь? Я не сделала ничего плохого! — кричу я, мое холодное тело становится горячим от нервов.

— Мы собираемся убедиться, что ты не была шлюхой дьявола.

Тетя Глория делает шаг вперед, и мною овладевает инстинкт «дерись или беги». Я отталкиваюсь ногами от пола, но тетя Глория быстро обхватывает меня руками. Ее жесткие пальцы впиваются в ноющие мышцы моего живота. Я слабая и недоедаю. В любой другой день я бы без труда сбросила с себя тщедушное тело тети Глории, но недостаток питательных веществ делает меня медленнее и слабее, чем обычно.

— Только лгунья и грешница решит бежать, — шепчет она мне на ухо.

Тетя Глория ведет меня назад, пока я снова не оказываюсь в своей маленькой темнице, где некуда идти. Тетя толкает меня, прижав грудью и животом к прохладной стене, и по моему телу пробегает дрожь. Мои руки задраны над головой, пальцы раздвинуты и прижаты к стене.

Тетя Глория бьет меня по лодыжкам, пока я не раздвигаю ноги, и мое тело не принимает форму буквы Х. Я чувствую себя уязвимой, отвратительной и оскорбленной. У меня ноет от боли спина, и я не могу ничего сделать, кроме как притвориться, что этого не происходит.

Хотя это происходит, и в данный момент трудно от этого отгородиться. Боль и ярость захлестывают меня до такой степени, что я чувствую себя убийцей. Отвратительная, маниакальная часть меня хочет метаться и плеваться ядом в каждого из них, пока они не упадут замертво к моим ногам.

— Не шевелись, и все будет сделано быстро, — ворчит тетя Глория. — Поторопись, Джер.

Сзади ко мне приближаются шаркающие шаги моего дяди, и щелчок латексной перчатки превращает меня в камень.

— Нет. Нет!

Я брыкаюсь, и тетя Глория, и дядя Джерри прижимают меня к стене. От ощущения резиновой перчатки на моей заднице из горла вырывается вопль.

— Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь!

«Почему они считают меня шлюхой? Может, мне сказать им правду? Что я хожу драться в подполье? Поверят ли они мне?»

Но нет, я не могу им сказать. Я не могу ничего сказать, боясь, что они потащат меня туда. Я бы этого не пережила. Мне дали строгие инструкции никогда не говорить об «Инферно» посторонним. Я отказываюсь нарушать правила.

Это мое единственное убежище. Мое безопасное место.

— Пожалуйста, — шепчу я, когда дядя Джерри запускает свои пальцы между моих ягодиц.

Он раздвигает их, и я испытываю отвратительное ощущение трения латекса о мою кожу. Тетя Глория, вероятно, не замечает, как его пальцы ласкают меня. Это чертовски ужасно, и я ничего не могу с этим поделать.

Когда он добирается до моих складочек, его пальцы скользят взад-вперед, и мои глаза наполняются яростными слезами, когда он касается того места, к которому никто никогда раньше не прикасался. Он не может так осквернить меня. Он, блядь, не может.

«Но он это делает. Он уже там».

Он погружает палец внутрь, резина скрипит от моей сухости. Это больно, неприятное ощущение его резинового пальца, скользящего по моим стенкам, творит это со мной.

Это опустошает мою прогнившую душу.

— Она цела, — говорит он, как будто немного разочарован этим фактом.

Это странно, и в любой другой ситуации я бы усомнилась в этом. Но я не хочу этого, потому что хочу, чтобы они оба убрали от меня свои руки, и я могла спокойно угаснуть.

Я испускаю тихий вздох, мой голос вырывается из груди, так же, как и украденный ими рассудок и оставшиеся осколки меня. Они украли их без угрызений совести и с ненавистью в сердце.

Тетя Глория вздыхает, убрав от меня свои руки.

— Одевайся и иди наверх. Ты слишком долго не была в школе. Тебе нужно многое наверстать. И прими душ. Твое мерзкое тело смердит, как логово дьявола.

От щелчка снимаемой дядей Джерри резиновой перчатки, я таю одновременно от облегчения и отвращения. Потеряв связь со своим телом, я оборачиваюсь и смотрю, как они поднимаются по лестнице. Мою обнаженную кожу холодит воздух подвала, и мое тело кажется мне испорченным.

Когда они поворачивают за угол, я сгибаюсь, врезавшись коленями в цемент, и у меня вырывается тихий всхлип. Все мое тело болит от пальцев ног до лица. Я чувствую себя разбитой, использованной, в пустой грудной клетке бьется мое пустое сердце. Я даже не знаю, кто я, и кем должна быть.

Я играю в игру и притворяюсь тем, кем все хотят меня видеть, но даже это приводит к ошеломляющим последствиям. Независимо от того, кем я являюсь, мне никогда не будет достаточно. И правда в том, что дремлющее глубоко внутри меня безумие можно усмирять лишь до поры до времени. Я могу только долго притворяться. Моя ненависть и месть, затаенные глубоко в недрах моей души, остаются запертыми в клетке, ключ от которой есть только у меня.

Прокручивая это в своем метафорическом мозгу, я с уверенностью знаю, что это всего лишь время на тикающих часах, пока я не освобожу ярость и не дам ей волю.

Наступит день мести. Настанет день, когда я покончу с жизнью своих тети и дяди.

И когда этот день наступит, я вполне могу потерять Арию. Но маниакальную часть меня это не волнует. Все, что ее волнует, это причинить боль людям, которые подвергли меня страданиям.

Это та злая часть меня, которой я позволила завладеть собой. Я больше не я.

Я та, кто я есть, и сейчас... та, кто я есть сейчас, это не та, кем я была. Я была потеряна, но нашла себя здесь, в подвале.

Я — продолжение своей родословной. Моя родословная — зло.

Поэтому такова моя судьба. Я даю себе обещание в темном подвале, что однажды я возьму это зло в свои руки и позволю ему стать мной.

От стука в дверь я застываю под одеялом. Я не отвечаю и не реагирую. И лежу, впервые за неделю положив голову на подушку.

Я понимаю, что пробыла в подвале целых семь дней. Быстрый взгляд на календарь в моей комнате говорит о том, что я целую неделю не была в школе. Я с самого начала знала, что это долго. Целой недели на воде, хлебе и испражнении в ведро было достаточно, чтобы меня изменить.

Они делали это и раньше, но не до такой степени. Когда я была младше, я проводила час или два с Библией в руках и получала в наказание читать отрывок за отрывком.

Самый долгий срок, который я когда-либо пробыла там, — это один день. Один день и ночь, когда мне приходилось подумать о своих действиях, чтобы ответить. За то, что была ребенком. За то, что я просто... я. Они думают обо мне как об одном огромном грехе, который невозможно стереть. Что бы они ни видели на мне своими глазами, это не отражается в зеркале. Невидимое пятно вызывает сожаление, потому что его я не могу физически изменить.

Но семь дней в подвале изменили меня. Они засунули меня так далеко в темный угол моего сердца, что я едва узнаю себя. Совершенство, которое они пытались вбить в мои кости, оставило меня безмерно несовершенной. Мои недостатки здесь и останутся.

Как и безумие, которое шепчет мне на ухо, все эти темные, страшные мысли. То, что я ожидаю услышать от отца или матери. Но слышать, как мой собственный голос нашептывает темные мысли, мой собственный разум и воспоминания вызывают внутри меня зло, это потрясает.

Мысли о том, чтобы причинить им боль. Мысли о том, чтобы их покалечить.

Но почему после того, как они со мной обращались, я чувствую себя такой виноватой за эти мысли? После того, как они унижали и пытали меня?

Безумие, которое я держала взаперти, выскользнуло из клетки в тот момент, когда мой дядя засунул свои грязные пухлые пальцы в мое нетронутое влагалище. Он осквернил меня, и моя тетя позволила ему это. Что это за святые ублюдки, которые так издеваются над своей семьей?

«Над своей собственной кровью?»

Теперь, когда я хожу в школу, держать меня взаперти им будет сложнее. Как они смогут объяснить постоянные отлучки? Отсутствовать так долго — это ненормально ни при каких обстоятельствах. Даже я это понимаю.

— Эй? Рэйвен? — тихий, нерешительный голос Арии заставляет меня зажмуриться.

Я не хочу ни видеть ее, ни разговаривать с ней, хотя другая часть меня хочет этого больше всего на свете. Я хочу осмотреть ее с головы до ног и убедиться, что они и пальцем ее не тронули. Если они это сделали, то я, несомненно, утрачу ту сдержанность, за которую все еще цепляюсь.

— Рэйв, ты в порядке? — шепчет она, шагнув в мою комнату.

От щелчка закрывающейся двери у меня сжимается грудь. Больше нигде я не чувствую себя в безопасности. Даже с закрытой дверью.

Край моего матраса опускается, и я чувствую, как ее рука скользит по моему одеялу.

— Я беспокоилась о тебе, — голос Арии срывается, в нем слышатся беспокойство и печаль.

Я переворачиваюсь, оставаясь под одеялом. Мое уродливое одеяло в цветочек, которое не я себе выбрала, остается натянутым до шеи, и я смотрю на Арию пустыми глазами. Проверяю ее осторожным взглядом, чтобы убедиться, что она справилась с этой последней неделей без меня. Интересно, могу ли я по ее виду определить, была ли она в школе или просидела взаперти в своей комнате. Она кажется целой и невредимой, и это хотя бы немного успокаивает мое колотящееся от тревоги сердце.

Мой взгляд отражается от ее полных слез глаз.

— Не плачь, Ария, — вздыхаю я.

У нее перехватывает дыхание, и она так чертовски печальна. Я знаю, что она корит себя. То, как Ария на меня смотрит, говорит мне, что она чувствует вину за то, что меня упекли в подвал. Она не должна. Это никогда не было ее секретом.

— Они тебя обижали? Отправили тебя в школу? Расскажи мне все, — шепчу я.

Ария качает головой.

— Они не причинили мне вреда, — пищит она, и ее грудь снова сотрясается от икоты. Тыльной стороной ладоней она вытирает щеки, но слезы продолжают течь. — Я была заперта в своей комнате, если только не была в школе. В остальном, я просто... слушала.

Слушала меня.

Боль в ее голосе, в ее словах говорит о многом.

Травма не всегда проявляется в виде физической боли.

Крики и стоны в течение первых нескольких дней, когда на меня обрушивался час покаяния. Я не могла понять, как это выключить. Как отключить все это.

«Пока не сделала этого».

— Это просто... прекратилось. Я подумала, что ты умерла или что-то в этом роде. Но когда они продолжали приносить тебе воду и хлеб, я поняла, что с тобой должно быть все в порядке. Ты в порядке? — Ария так сильно хочет прикоснуться ко мне, прижаться и обнять меня, как положено сестре. Но она знает, что я не терплю прикосновений. Она знает, что я не в состоянии дать ей любовь, которой она так отчаянно жаждет.

— Я в порядке, — лгу я, зная, что, если скажу ей правду, это приведет ее в совершенно новое состояние.

Я не хочу, чтобы она волновалась или переживала. То, что она испытывает, должно быть стресс для нее. Ария разрывается между кузиной, на стороне которой она хочет быть, и родителями, которых она так сильно любит. Это сложная ситуация, и я бы не хотела в ней оказаться.

Я застряла между желанием забрать ее у родителей и нежеланием, чтобы она пережила сиротскую потерю, которую я чувствую ежедневно.

— Ты ходила в школу? — тихо спрашиваю я, испытующе глядя в поисках какой-нибудь обиды в ее глазах. Если кто-то издевался над ней в школе, я вырву его из-за парты голыми, больными пальцами.

Она медленно кивает.

— Да, ходила.

Я приподнимаю брови.

— И что?

Ария опускает взгляд на кровать.

— Все было хорошо. Никто меня не беспокоил.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, сдерживая хаос, который кажется таким нестабильным внутри меня. Она что-то от меня скрывает, и я должна определить, наору я на этого кого-то или закопаю его тело.

— Расскажи мне, что случилось.

Ария поднимает влажный от непролитых слез взгляд на меня.

— Никто меня не обижал, но без тебя было тяжело. Те девочки не разговаривали со мной, но ясно, что я им не нравлюсь. Я веду себя вежливо со всеми, но они смотрят на меня как на несчастную неудачницу. — Ее пальцы скользят к истертой нити на моем одеяле, снова и снова наматывая ее на палец.

Я опускаю ей на руку свою ладонь, высвобождая ее пальцы от нити.

— Но ведь те девушки оставили тебя в покое?

Она кивает.

— И никто больше не ведет себя с тобой откровенно грубо?

Ария слегка покачивает головой.

Я киваю, стиснув зубы. Она хочет завести друзей. Если ради этого мне придется вести себя хорошо, я это сделаю. Ария не знает никого, кроме своей церковной группы. Она не социализирована, и это не ее вина. Конечно, я тоже. Но она слишком невинна, чтобы понять, как притворяться, пока не получится.

Я позабочусь о том, чтобы моя кузина вписалась в эту школу и охренела от нее. Она добьется успеха, и люди будут жалеть, что не стали ее друзьями.

Я об этом позабочусь.

— Что ты собираешься теперь делать? Я имею в виду... ты собираешься продолжать туда ходить? — последние несколько слов Ария произносит так тихо, что я едва могу их разобрать.

Ей интересно узнать об «Инферно». Она хочет знать, буду ли я снова убегать тайком или пойду против приказа ее родителей.

Это единственное место, где я могу быть собой, и я от него не откажусь.

— Собираюсь, — говорю я без колебаний.

Ария опускает плечи и медленно кивает. Я вижу, как она прикусывает губу, пристально глядя на меня. Она смотрит на мои шрамы и раны. Она хочет знать, что именно произошло, но, судя по ее нерешительности, и не хочет. Ария боится узнать, насколько ебанутые ее родители.

Я никогда не открою, насколько они ненормальные. Я не собираюсь так ее травмировать. Ария этого не заслуживает. Один взгляд на мою спину, и я могу гарантировать, что она вызовет полицию. Она может любить своих родителей, но больше всего на свете она просто чертовски хороший ребенок и хочет увидеть свет в этом мире.

— Думаю, я вздремну, — говорю я.

Я не хочу ранить ее чувства, но усталость тяжелым грузом давит на мое тело. Оно тяжелое и слабое. Я ничего не ела с тех пор, как вышла, но чувствую, что внизу готовится ужин.

Я хочу восстановиться, чтобы снова набраться сил. От всех пропущенных за последние семь дней тренировок, я чувствую себя слабее, чем когда-либо прежде. Мне нужно, чтобы спина и задница зажили, чтобы я могла вернуться туда и снова сражаться. Чтобы я могла ходить в школу с Арией и защищать ее.

Мне нужно снова стать собой.

— Ох. Ох, тогда ладно.

Я вижу, что она разочарована, но моя усталость не позволяет мне утешить ее. В какой-то момент ей придется повзрослеть самой.

Мне пришлось.

— Мы можем поговорить еще сегодня после ужина. Я просто очень устала.

Мои слова делают свое дело, по крайней мере, немного. Ария кивает, упираясь руками в матрас, чтобы встать. В джинсах и толстовке, которые ни в малейшей степени не модны, вы могли бы подумать, что моя младшая кузина непривлекательна. Это ничуть не так.

С ее длинными шоколадно-каштановыми волосами и ореховыми глазами она буквально одна из самых красивых людей, которых я когда-либо встречала. У нее сказочные черты лица, она хрупкая и миниатюрная. Ария очаровательна, просто сногсшибательна, и, к сожалению, ее родители никогда не позволят ей расцвести в своей красоте.

Ария бросает на меня еще один долгий взгляд, затем выскальзывает из моей комнаты. Раздается щелчок двери, и я переворачиваюсь, поморщившись от того, что вся спина болит и горит от этого движения. Закрыв глаза, я позволяю тьме поглотить меня.

Мне нужно вернуться в «Инферно». И мне нужно попасть туда как можно быстрее. Я боюсь, что без этого ярость продолжит нарастать, и тогда у меня останется только один выход.

Хладнокровно их убить.

Рэйвен

Передо мной открывается знакомая школа, такая же большая и зловещая, какой она выглядела в мой первый день учебы. Когда я проезжаю через парковку, за мной наблюдает кучка ребят. Я прищуриваюсь, глядя на них и уже устав от этих гребаных взглядов.

Еще два дня дома, и я вылечусь настолько, насколько смогу. Мой нос из ярко-фиолетового и распухшего приобрел первоначальный размер, хотя теперь он уродливого зелено-коричневого цвета. Он слегка наклонен в сторону и действительно сломан.

К счастью, все остальное скрыто одеждой. Я знаю, что все задохнулись бы от ужаса, увидев раны на моей коже. Но боль утихла настолько, что я могу передвигаться, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы тетя Глория отправила меня в школу. В коротком разговоре она сообщила мне, что дирекцию школы известили о случившейся со мной аварии, и что мне намного лучше.

Вот и все. Никаких других слов по этому поводу произнесено не было, хотя должна сказать, что для такой чертовски ужасной аварии моя машина, похоже, не получила никаких повреждений.

«Ебаная идиотка».

Они даже не хотели, чтобы у меня была машина. Они очень хотели, чтобы я нашла работу, но знали, что не будут тратить время на то, чтобы меня туда возить. Через несколько месяцев у меня были права и самая дерьмовая машина на стоянке. Я рада, что они дали мне машину, потому что вместо того, чтобы пойти в библиотеку и найти работу, как им сказала, я оказалась перед спортзалом, что привело меня к встрече с Корганом.

К знакомству с «Инферно».

Заезжая на парковочное место, я пытаюсь привести свои мысли в порядок, руки и ноги все еще немного болят и затекли от последних полутора недель. Сегодня пятница, и вечером я планирую пойти в «Инферно». Я не готова к бою, мое тело слишком изранено, чтобы выдержать хоть какое-то избиение, но мне просто нужно выйти, вернуться в свою стихию.

Снова почувствовать себя чертовски нормальной после того, как меня захлестнуло все это безумие.

— Я очень рада, что ты вернулась. Было странно идти в школу без тебя, — говорит Ария, когда я выключаю машину.

Я выглядываю в окно, гадая, увижу ли человека, который сломал мне нос. Интересно, что я буду делать, если его встречу? Струшу ли я или выплесну на него дозу своего безумия. Он этого заслуживает. Я почти не чувствую запахов с тех пор, как он раздробил кость у меня в носу.

— Такое ощущение, что это снова мой первый день, — вздыхаю я, не совсем понимая, что чувствую по поводу всего этого. Я бы хотела пропустить, но после долгожданного выздоровления, моя главная задача — держаться подальше от тети и дяди. К сожалению, это означает следовать правилам. Пока, по крайней мере.

Ария молча сидит рядом со мной, мои кости пульсируют, а плоть становится горячей. Я не хочу быть здесь, но в данный момент у меня нет выбора.

Ради Арии я это сделаю.

Я бросаю на нее взгляд.

— Пойдем.

Мы обе выходим из машины, и я захлопываю и запираю дверь. Сжав в руке лямку рюкзака, я заправляю за ухо выбившуюся прядь волос, а остальные укладываю в беспорядочный пучок. Сегодня я даже не постаралась выглядеть презентабельно. Все, что я смогла сделать этим утром с напряженными мышцами, — это надеть черные леггинсы и толстовку «Найк» большого размера.

Ария идет позади меня, на спине у нее рюкзак, она одета в бордовый кардиган поверх белой блузки и темные джинсы. Ее темные волосы ниспадают мягкими волнами на плечи. Она старается. Ария очень старается выглядеть как можно лучше для этих богатых детишек.

Хотя она никогда не сможет полностью им соответствовать. Ария слишком чиста, слишком невинна, чтобы найти с ними общий язык. Они все манипуляторы, наркоманы, принимающие таблетки, если то, во что я верю, правда. Один взгляд на них, и я могу сказать, что их дизайнерская одежда и идеальная прическа — лишь уловка, чтобы показать, насколько они на самом деле испорчены.

Мы подходим к парадным дверям, прохладное утро никому не добавляет желания задерживаться снаружи. Это означает, что в тот момент, когда мы входим в парадную дверь, коридоры полны людьми.

Все взгляды обращаются на меня, и я стискиваю зубы. Их глаза скользят вверх и вниз по моему телу. Я вижу, как взгляды задерживаются на моем сломанном носе, на моих усталых глазах. На моей потрепанной одежде, которая больше предназначена для комфорта, чем для чего-либо еще.

Несколько девочек морщат носы, как будто по дороге в школу я прошла через мусор. От меня ни хрена не воняет, и я стискиваю зубы и иду дальше.

«Не ходи туда. Не ходи туда».

Я вижу группу спортсменов, стоящего в центре Чарльза, или Чака, или Чета. При взгляде на меня его лицо светлеет, и я вижу, как он отступает от своей группы. Я опускаю голову, не в настроении с ним говорить. Не сейчас.

Студенты не расступаются передо мной, как море. Более того, они теснее прижимаются друг к другу, так что я сталкиваюсь плечами с каждым пятым, мимо которого прохожу. Эта толкотня ничем не помогает моему ноющему телу, и к тому времени, когда в поле зрения появляется мой шкафчик, в затылке нарастает головная боль.

Я со вздохом тянусь рукой к шее и сжимаю напряженные мышцы. За несколько шкафчиков от моего стоят трое парней, и я замедляю шаг, моя головная боль, страдания, все исчезает. Стекают по моему телу на пол, как ручейки воды.

«Это он».

Он стоит ко мне спиной, но в последний раз я видела его без рубашки. Мое тело было прижато к его телу. Мне кажется, что я прекрасно хорошо его знаю всего по двум встречам. Я чувствую, что он мой.

Я прикасалась к нему. Касалась его кожи. Чувствовала тепло его тела и ощущала холод его устремленных на меня глаз.

— Что такое? — наклонившись, шепчет мне на ухо Ария.

Я прикусываю губу, гнев скручивает мои внутренности. Но дело не в этом, потому что я чувствую гораздо больше. Жар разливается по моему животу, эмоции, которых я никогда не испытывала за всю свою жизнь, проносятся по моему телу.

Что это за... огонь, который охватывает каждый дюйм моей кожи? Я чувствую лихорадку, недомогание, когда по мне прокатывается волна тепла.

Это не избавляет меня от гнева или ненависти. Это никак не утоляет мою потребность ударить его и переломать ему кости точно так же, как он поступил со мной.

— Тот высокий. Это он сломал мне нос, — бормочу я.

Кто-то толкает Арию в спину, и она спотыкается, едва удержавшись на ногах.

Моя кровь из горячей превращается в ледяную, я прищуриваю глаза и, отступив назад, хватаюсь за рюкзак мрази, оттаскивая его назад. Он сильный, крупный чувак, и мне требуется вся моя сила, чтобы остановить его на полпути.

— Чувак, какого хе... — Он распахивает глаза, увидев, что это я. Новенькая девушка. — Какого черта ты делаешь?

Я держу его рюкзак, указывая на Арию.

— Ты, блядь, налетел на нее, ушлепок. Извинись перед ней, сейчас же.

Его распахнутые глаза превращаются в щелочки. Парень — панк, и видно, что у него проблемы с властью или с тем, что ему говорят, что делать.

— Съебись, — усмехается он.

— Рэйвен, остановись, — шепчет Ария, дергая меня за рюкзак.

— Отпусти меня, пизда, — плюет он в меня.

У меня раздуваются ноздри, я замахиваюсь кулаком, готовясь заехать ему в нос за то, что он самый большой член на планете. Вероятно, с самым маленьким членом между ног.

Когда моя рука движется вперед, она ударяется о раскрытую ладонь. Большую. Грубую. Теплую.

Сильную.

Большие пальцы обхватывают мой кулак, каждый палец медленно обвивает костяшки пальцев. Загорелая кожа на фоне бледной. Хватка сильная, и он медленно опускает ее мне на талию.

«Он».

Другой рукой он накрывает мою, обхватившую рюкзак Маленького Петушка. Он разжимает мои пальцы и вместо меня притягивает парня к себе.

— Что ты, блядь, сделал?

Его голос хриплый, как будто он только что встал с постели. Это тон, который должен быть запечатан в бутылке и храниться для худших дней. Или, возможно, просто для любого дня.

Долбоёб, который столкнулся с Арией, когда-то был дерзким и грубым со мной, но теперь для этого мужчины он слабый, немощный мальчишка.

— Ничего. Она просто схватила мой рюкзак и начала выебываться на меня. Я даже не знаю, кто она такая!

Он опускает взгляд на меня.

— Что он сделал?

У него хриплый голос. Резкий. Грубый, твердый и такой, такой чертовски сексуальный.

У меня пересыхает во рту, и я забываю, как использовать слова.

— Он, э-э. Он, э-э... столкнулся с моей кузиной. — Мой голос срывается на словах, и я чувствую себя гребаной идиоткой.

Его глаза опускаются на Маленького Петушка.

— Извинись.

Он смотрит на мою кузину.

— Извини.

Не похоже, что он говорит всерьез, но он также больше не ведет себя как мудак.

Ария смотрит на меня, ее глаза распахнутые. Испуганные. Неловкие.

Коридор начинает заполняться, и я знаю, что у нас есть несколько минут до того, как мы должны занять свои места на первом уроке. Если я не успею и меня запишут как опоздавшую, тетя Глория серьезно надерет мне гребаную задницу.

Я киваю, не сводя глаз с кузины. Он убирает руку с рюкзака Маленького Петушка, и через несколько секунд мужчина оказывается в конце коридора.

Он отпускает мой кулак, и я мгновенно опускаю руку к своим леггинсам, вытирая влагу с ладони.

«Какого черта я нервничаю?»

— Ты в моей школе, — это все, что он говорит.

«Да пошел он».

— Это моя школа.

Он приподнимает бровь, и я оглядываюсь через плечо, глядя на двух его друзей, наблюдающих за мной с любопытством на лицах.

— Вообще-то, это моя школа.

Он пристально смотрит на меня мгновение, пока его взгляд не опускается к моему носу

— Я думал, ты умерла.

Я сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в ладони. Гребаный ад, я хочу ударить этого парня по лицу.

— Ты — кусок дерьма. Тебе повезло, что я не наебала тебя в твоей школе. Но я не буду позорить тебя перед твоими друзьями.

Из его груди вырывается беззвучный смех, полный воздуха, а не юмора.

— Я рискну.

Эти слова. Его слова, которые вызывают у меня желание разорвать его надвое. Те, из-за которых у меня в первую очередь был сломан нос. Он жестокий и злобный, и, судя по его глазам, ему на самом деле плевать на всех, кроме себя.

Мудила.

Я прохожу мимо него, задевая его плечом, хотя он такой высокий, что мне кажется, будто я врезаюсь плечом в его грудную клетку, которая сама по себе кажется гребаным кирпичом.

Этот парень, должно быть, принимает стероиды.

Я открываю свой шкафчик и чувствую, как рядом со мной дрожит Ария. У меня трясутся пальцы, и я ужасно сильно хочу запрыгнуть ему на спину, как в «Инферно», и впиться зубами в его шею.

Ненавижу, что его вкус так чертовски хорош. Соленый, мужественный и такой чертовски собственнический. Ненавижу, что какая-то часть меня хочет снова вгрызться в него, не для того, чтобы причинить ему боль, а для того, чтобы этот вкус остался на моем языке.

— Чертов мудила.

— Он сломал тебе нос? Тот огромный парень? Может, нам стоит пойти и рассказать кому-нибудь?

Я закрываю глаза, закатив их под веками, а потом поворачиваюсь и смотрю на Арию.

— Он не сделал ничего такого, на что он не способен. Это часть «Инферно», Ария. Не будь глупой.

Она кивает, открывая свой шкафчик и укладывая в него вещи.

— Ты просто выглядишь очень обиженной. Я вижу, что что-то не так. Ты ходишь так, словно все твое тело — сплошной синяк. — Ее лицо кривится от дискомфорта. — Мои родители сделали это с тобой?

Я закрываю шкафчик, ненавидя то, каким расстроенным звучит ее голос. Сейчас не место и не время говорить ей, что ее родители буквально изранили меня с ног до головы.

— Не спрашивай меня об этом, Ария. Не здесь. Все в порядке.

Она прищуривает глаза, и я вижу, как слова проносятся у нее в голове.

— Прекрати, Ария. Прекрати, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Она смотрит на меня еще мгновение, и я знаю, что Ария хочет надавить, но раздается звонок, спасающий меня от ее допроса.

— Увидимся после первого урока.

Я протягиваю руку, хватаясь за ее пальцы, в которых она стискивает тетрадь.

— Остынь немного. Постарайся не выглядеть так, будто шагаешь в огненную пропасть. Все будет хорошо, а если нет, ты знаешь, где меня найти.

Она шевелит пальцами, и ее лицо и спина расслабляются.

— Спасибо, Рэйвен. Я люблю тебя.

Я смакую слова у себя на языке. Она не часто их произносит, хотя я знаю, что это правда. Я не могу вспомнить, когда в последний раз слышала эти слова, по отношению ко мне.

— Я тоже люблю тебя, Ария.

Интересно, настанет ли когда-нибудь день, когда я пойду в школу, и обо мне не будут шептаться как о новенькой, или бедной девочке, или девочке, которая выглядит хреново с синяком на лице? Даже фунт консилера сегодня утром не смог скрыть зелень вдоль переносицы.

Ария, похоже, прислушалась сегодня утром к моему совету, и ее не беспокоят никакие слова, которые говорят люди. Они даже не грубят. Они просто любопытны и любят посплетничать, что раздражает меня больше всего на свете.

— Кто-то сказал, что на нее набросились после школы на прошлой неделе, как ты думаешь, это действительно произошло? — шепчет какой-то парень за соседним столиком и, не сводя с меня глаз, макает картошку фри в лужицу кетчупа.

Он опрятный, у него слишком много геля в волосах, и я знаю, что могла бы уложить его на задницу одним движением запястья. Он состоит из одних костей и конечностей, на нем нет ни мышц, ни жира. Он не мужчина.

«Совсем не похож на него».

— Возможно. Я слышал, что она получила за свой базар, — говорит парень рядом с ним.

Я вздыхаю и отпихиваю от себя тарелку.

— Я иду в туалет. Сейчас вернусь, — говорю я Арии, которая работает над домашним заданием, ее обед отодвинут в сторону, тарелка чистая.

Это единственное преимущество этого места. Еда безупречна. Все готовится высококлассными поварами, и ничего — ничего — не упаковано, не заморожено и не переработано.

Ария поднимает взгляд, ее карандаш с легким стуком падает на бумагу.

— Я могу пойти с тобой.

Я качаю головой, хватая из-под стола свой рюкзак.

— Нет, оставайся здесь. Я сейчас вернусь.

Мне нужно время. Просто мгновение, чтобы не нужно было говорить, притворяться или прислушиваться к голосам.

Я отчаянно нуждаюсь в моменте полной тишины.

Проходя через кафетерий по направлению к двери, я не обращаю внимания на поворачивающиеся головы и задерживающиеся взгляды.

— Эй! Рэйвен! Подожди!

Я быстро оглядываюсь через плечо и вижу сидящего на столе Чарльза или Чада. Его кеды «Конверсы» соскальзывают со скамейки, он, оттолкнувшись, встает и, схватив рюкзак, мчится ко мне.

«Нет. Пожалуйста, нет».

— Привет, Рэйвен, — ускорив шаги, он оказывается у меня за спиной, и я чувствую на своей шее жар его тяжелого дыхания.

«Слишком близко».

Я едва удостаиваю его взглядом.

— О, привет. Я скоро вернусь. Я просто иду в туалет.

— О, ну тогда я могу проводить тебя. — Он шагает впереди меня, на его лице задорная улыбка.

Я улыбаюсь, хотя и знаю, что улыбка не получилась.

— Думаю, я справлюсь.

Парень смеется, берет из моих рук рюкзак и вешает его себе на плечо. Я прищуриваю глаза, не уверенная, почему он считает это необходимым или чертовски уместным.

— Я знаю, знаю. Тебе не нужна ничья помощь, и ты, наверное, даже не очень любишь людей, но о тебе болтают. И когда я говорю «болтают», то имею в виду «болтают». Я собираюсь помочь, хочешь ты этого или нет. Практически каждый парень хочет подойти и сделать то же самое, что и я, а девушки, блядь, ненавидят тебя, потому что ты красивее их.

Я скрежещу зубами. «Черт, как я это ненавижу».

А еще мне хочется смеяться, потому что они носят «Гуччи», «Гес» и «Прада», а я — одежду, выцветшую и потрепанную.

— Я действительно не хочу внимания.

Я смотрю на него, ненавидя то, что он так чертовски привлекателен, но я ничего не чувствую. Такое ощущение, что я сломлена.

— Я ценю твое желание помочь и защитить меня, но у меня действительно нет времени разбираться с, — я машу рукой между нами, — этим.

— Ты милая, Рэйвен. Мы можем не торопиться. В конце концов, я заставлю тебя меня захотеть.

«Самоуверенная задница».

Я направляюсь к своему шкафчику, потому что наполовину опасаюсь, что Чад последует за мной в кабинку туалета. Он расстегивает мой рюкзак и держит его открытым. Прищурив глаза, я роюсь в нем и хватаю учебники с последнего урока. Я бросаю их в шкафчик и меняю на учебники для следующего.

Я засовываю их в рюкзак, и Чад медленно приподнимает в улыбке уголок губ, как будто у нас уже есть пара рутинных занятий, или что-то в этом роде. У меня чешутся руки влепить ему пощечину за то, что он такой высокомерный, но я знаю, что большинству людей это не понравится.

Он застегивает молнию на моем рюкзаке и, прислонившись к шкафчику рядом с моим, выставляет ногу.

— Так откуда ты взялась, Рэйвен?

Я закрываю свой шкафчик и со вздохом поворачиваюсь к нему.

— Калифорния.

Он поднимает брови.

— Калифорния? Что заставило тебя приехать в Блэкридж?

«Я ничего не собираюсь тебе рассказывать».

Я пожимаю плечами.

— Мне нужны были перемены.

Парень со смешком откидывает голову назад, в его глазах светится юмор.

— Перемены? И это все? Ты действительно умеешь уходить от темы, не так ли?

Он снова смотрит на меня, его лицо становится серьезным.

— Я не могу раскусить тебя. Я всегда умел читать людей, как книгу, но ты другая. Я понял это, как только ты переступила порог школы. Закрытая книга и крепко запертая, — он качает головой, как будто и впрямь озадачен. — Это только заставляет меня копать глубже. Пока я не выясню о тебе все, что только можно.

«Я чувствую, как замыкаюсь в себе».

Я остаюсь на заднем плане не просто так. Я скрываю себя по гребаной причине. Я не хочу, чтобы он знал обо мне все, что только можно знать. Я хочу, чтобы он ничего не знал.

— Тут нечего выяснять. Я Рэйвен из Калифорнии и учусь в частной школе «Блэкридж». — Я отталкиваюсь от шкафчика и направляюсь в туалет. — Больше ничего. Жаль разочаровывать.

Он усмехается, и мне не нравится, что от этого звука у меня на руках шевелятся волосы.

— Не думаю, что это правда. И знаешь, что еще? — Он подходит ко мне, все еще держа в руках мой рюкзак.

Я тянусь за ним, но он выхватывает его из моей руки с игривой улыбкой.

— Сегодня вечером ты должна прийти на мою игру. Мы играем со школой «Хартридж», а эти игры очень напряженные. Кто-то всегда заканчивает дракой на поле. Они буквально враги номер один. Никогда не знаешь, может, ты станешь моим талисманом удачи.

Я снова тянусь за рюкзаком, но он снова выхватил его у меня из рук.

— Я не могу. У меня планы.

Парень усмехается.

— А что, если я не приму отказа? Может, я не отдам тебе рюкзак, пока ты не придешь на игру?

Раздражение прорывается сквозь меня, и я чувствую, как жар прокатывается по моей коже. Я пытаюсь. Я чертовски стараюсь сохранять спокойствие, и я действительно не хочу срываться на нем, но он не оставляет мне выбора.

Открываю рот, угроза уже вертится на кончике языка, но тут передо мной проносится тень. Он появляется из ниоткуда, без звука, во всем черном, похожий на мрачную смерть с косой. Его лицо суровое, с ощутимым гневом. Он обхватывает рукой шею Чада или Чарльза. Сжимает ее так сильно, что у него белеют кончики пальцев, и ударяет парня о ряд шкафчиков.

Это он. Снова.

— Отвали от нее на хер, Андерсон, — рычит он, и вибрация прокатывается по моему телу, прямо между ног.

— Отъебись, Морелли, — выдыхает Чад или Чарльз, его лицо красное от боли и раздражения.

Моя мрачная смерть рычит, как зверь в лесу, его губа дергается, обнажив верхние зубы, а глаза из темно-шоколадных превращаются в черные озера ярости.

Морелли опускает руку и, выхватив из его хватки мой потрепанный рюкзак, швыряет в моем направлении.

Я автоматически разжимаю руки и хватаю рюкзак прежде, чем он успевает упасть на пол.

Я смотрю, как Морелли сжимает руки, его пальцы впиваются в шею Чада так глубоко, что я задаюсь вопросом, не собирается ли он раздавить ему трахею. Я наблюдаю за этим с благоговением; от боли, причиненной кому-то другому, у меня слюнки текут. Я понимаю, я в жопе, но это не отменяет того факта, что этот человек причиняет боль другому...

За что?

«За разговор со мной? За прогулку со мной?»

Я сглатываю комок в горле, когда Чад или Чарльз кашляет и давится, его лицо приобретает отвратительный пурпурный оттенок.

Внезапно Морелли взмахивает рукой, отбросив Чада или Чарльза через весь коридор. Тот скользит по грязному полу, собирая пиджаком всю пыль, пока не ударяется спиной о шкафчики.

— Не разговаривай с ней, блядь. Даже не смотри на нее. Держись от нее, блядь, подальше, — рявкает Морелли, затем хватает меня за руку и оттаскивает от вытаращившего глаза Чада или Чарльза, направляясь к женскому туалету в конце коридора.

Моя рука горит, как будто там, где меня сжимают его пальцы, горит огонь. Я прикасалась к нему раньше, и я прикасалась к другим людям, чтобы знать, что какую бы реакцию я ни вызывала у него... я никогда раньше не испытывала этого в своей жизни.

В нем есть что-то... другое. В нем и во мне.

Я задыхаюсь, когда парень отпускает меня. Стоя вплотную к стене, он шагает ко мне, пока мы не оказываемся лицом к лицу, и между нами остается только дыхание.

Воздух наполнен энергией, ядовитой, и все же он наполняет меня жизнью. Вдыхает воздух в мои легкие, когда мне кажется, что я так долго задыхалась.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

Он хмыкает себе под нос, скользя глазами по моему лицу. В его взгляде чувствуется жар, и мне интересно, чувствует ли он то же самое, или я одна в этой бездне.

— Мне интересно, стоит мне столкнуться с тобой на ринге, и вот ты появляешься за каждым углом. Ты следишь за мной?

Я разражаюсь смехом.

— Не льсти себе.

Хотя даже когда я говорю это, я не могу сдержать учащенного биения своего сердца. Один взгляд на мою грудь выдал бы это, подергивание моей толстовки на груди было таким бешеным, будто по ней хлещет ветер.

— Откуда ты взялась? — спрашивает он и, подняв палец, задерживает его над моим носом. Над раной, которую он нанес.

Я отворачиваюсь от него.

— Это не твое дело.

— Как так получилось, что мне приходится спасать тебя от качка, а ты выходишь на ринг, чтобы сражаться с убийцами, преступниками и насильниками?

Я буравлю его взглядом. Гнев разгорается в моей груди от его слов.

— Мне не нужно, чтобы ты меня спасал. У меня все было под контролем.

Морелли мгновение пристально смотрит на меня, затем отталкивается от стены, и мне в нос ударяет его запах.

— Держись подальше от Чада Андерсона.

С этими словами он уходит, оставляя меня в холле наедине с моими мыслями, разгоряченным телом и бешеным сердцем.

Звонок раздается всего несколько секунд спустя, и из-за угла появляется Ария, моя невинная, непорочная кузина, полностью вытесняющая этого мужчину из моих мыслей.

Мне нужно оставаться сосредоточенной. Я не могу позволить своей конечной цели пошатнуться из-за мужчины, которого я даже не знаю. Мне нужно защитить Арию, закончить школу и вернуться в «Инферно». Все остальное, даже мужчина, который разрушает все во мне, не имеет значения.

Этого не может быть.

—Эй. Эй, девочка.

Мне в затылок попадает скомканный лист бумаги, но я не обращаю на него внимания, не отрываю глаз от лежащего передо мной раскрытого учебника.

«Неа. Я на это не куплюсь. Никаких драк. Не причинять боль людям. Оставайся, блядь, сосредоточенной».

В меня попадает еще одна бумажка, на этот раз она запутывается в моих волосах. Я чувствую, как она тянет за пряди, и, со вздохом повернувшись на стуле, тянусь назад, чтобы вытащить бумагу из волос.

— Чего надо? — бурчу я.

И тут же распахиваю глаза, когда вижу одного из парней, с которыми мы встречались ранее. Не моего парня, нет, а того, который выглядит игриво. С кудрявыми, растрепанными волосами и светло-карими глазами. Его кожа такого же загорелого оттенка, как будто он зарабатывает на жизнь серфингом или чем-то подобным. Он очень похож на моего парня. Они родственники?

Морелли. Я помню, Чад говорил это. Это итальянская фамилия?

Должно быть, так оно и есть. Они должны быть такими.

— Ты новенькая, — просто говорит он.

Я прищуриваю взгляд, не подтверждая и не отрицая.

— Ты создаешь здесь настоящий переполох. — Он оглядывает меня с ног до головы, в его радужках отражается смех. — Хотя, думаю, я понимаю, почему.

Я прикусываю губу, наклоняясь к нему. Его глаза расширяются, а затем кажутся угрожающими. Потом парень тоже наклоняется ко мне, пока мы не оказываемся в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Еще один скептический комментарий, и я надеру тебе задницу.

Парень молча смотрит на меня, а затем откидывается на спинку кресла и разражается смехом.

С блеском в глазах парень выпрямляется, и я удивляюсь, что тут такого чертовски смешного, когда я была совершенно серьезна.

— Теперь я понимаю, почему ты вызываешь такой ажиотаж. Не только в этой школе, но и у моего брата.

Они братья.

Я сажусь, расправляя плечи, затем бросаю последний взгляд в его сторону, прежде чем снова развернуться и схватить карандаш.

— Иллюзия. Вы оба чертовски раздражаете.

Он усмехается.

— Ладно, детка. С тобой будет очень весело.

Я сжимаю свой второй карандаш, чувствуя, как под давлением трескается дерево. Снова развернувшись, я запускаю руку под стол и прижимаю кончик карандаша к его бедру.

— Я почти сыта по горло сегодняшними грубыми комментариями. Я бы предпочла, чтобы ты оставил их при себе. Если тебе захочется сказать еще какую-нибудь смешную шутку, то думаю, тебе стоит направить ее на своих друзей после уроков, а меня оставить в покое, если ты не хочешь, чтобы этот карандаш вонзился тебе в ногу.

Парень пристально смотрит на меня, его глаза темнеют, пока не становятся такими же, как у его брата. Он скользит рукой под парту, пока не обхватывает пальцами мои. Я стискиваю зубы от неприятного ощущения прикосновения кожи к коже.

— Слушай меня, и слушай хорошо.

Он сжимает пальцы, почти до боли.

— Я не знаю, кто ты и откуда, но я не слишком благосклонно отношусь к угрозам. Никто из моей семьи их не любит. Так что следи за своим ртом, пока я не засунул в него пистолет.

У меня раздуваются ноздри, я прищуриваю глаза и напрягаю пальцы, пока он не отпускает меня. Потом убираю карандаш от его бедра, выскальзываю из-под стола и поворачиваюсь обратно.

Несколько человек пялятся на меня, но большинству из них я необычайно неинтересна. Я не знаю, то ли этот класс настолько увлекателен, то ли этот парень Морелли имеет к этому какое-то отношение. Если да, то он, должно быть, опаснее, чем я думала.

Это значит, что другой Морелли также опасен. Может быть, даже еще опаснее.

Я сглатываю.

Еще одна причина держаться от него подальше. Он всего лишь отвлекающий маневр. Опасный отвлекающий маневр.

От которого я никак не могу отвлечься.

Моя спортивная сумка пропала.

Должно быть, они выбросили ее после того, как отправили меня в подвал. В любом случае, это не имеет большого значения, поскольку сегодня вечером я не буду драться. Но вместе с этим исчезла моя одежда для боев и тренировок, и это действительно чертовски хреново, потому что теперь я не знаю, в чем буду драться.

Когда я снова выйду на ринг.

Остаток дня прошел спокойно. Но это никак не помогло преодолеть ту грань, на которой, похоже, я балансировала. Мой гнев медленно выползает на поверхность… Как скоро он вырвется на свободу?

Когда мы с Арией вернулись домой из школы, я с радостью обнаружила, что тетя Глория и дядя Джерри работают допоздна. Это означает, что мне не придется терпеть их допрос до того, как я пойду сегодня вечером на работу.

Иначе говоря, до похода в «Инферно».

Когда сегодня рано утром я говорила с тетей Глорией, то сказала ей, что у меня будет длинная смена в первый вечер моего возвращения. Она поверила мне, и я думаю, что это только потому, что последние несколько дней я вела себя осторожно.

У меня не хватило духу попытаться выбраться раньше. Я была так чертовски слаба. Мое тело уже не то, что раньше, и я беспокоюсь, что никогда не буду также хороша. И не только это, но когда я вернусь туда, не будет возможности скрыть то, что со мной произошло. Пытки, которым меня подвергали, будут выставлены на всеобщее обозрение под ярким светом прожекторов. От шеи до бедер меня покрывают раны и порезы. Возможно, они заживут, возможно, даже потускнеют, но они все равно останутся, и их невозможно будет не заметить.

У меня одна цель, и она заключается в том, чтобы вернуться в «Инферно». Не для того, чтобы драться, а, чтобы дышать воздухом жестокости и смотреть бои. Мне нужна грубость. Мне нужно что-то почувствовать, и даже если сражаюсь не я, я могу хотя бы притвориться.

Пока мои силы не вернутся, это все, что у меня есть.

Накинув на плечи толстовку с капюшоном и надев на ноги свежую пару леггинсов, я сажусь на кровать и достаю из-под нее теннисные туфли. Сегодня вечером я собираюсь остаться инкогнито. Я не хочу, чтобы меня замечали фанаты или Реджи.

Прошло слишком много времени. В прошлые выходные я пропустила свой бой, и знаю, что Реджи будет что сказать по этому поводу. Будут и «я же говорил», и «какого хрена ты думала». Я не хочу разбираться со всем этим. Я просто хочу посмотреть бои и забыть обо всем остальном.

Я не хочу, чтобы вопросы и суета стали невыносимыми до такой степени, что мне не захочется там находиться. Мой разум еще не готов. Мое тело еще не готово. Вот почему я не хочу, чтобы меня обнаружили сегодня вечером.

Фанаты будут умолять меня об этом и с надеждой скандировать мое имя. Они будут сильно разочарованы, когда поймут, что этого не произойдет.

По крайней мере, не сегодня.

Я вернусь на ринг, но только тогда, когда буду достаточно сильна, чтобы драться так же хорошо, как раньше, или даже лучше. Я не позволю, чтобы меня сбивали с ног, как это было раньше. Я стану сильной.

Я стану той, кем мне нужно быть.

Той, кем я всегда должна была быть.

И я уничтожу любого, кто встанет на моем пути.

Я пробираюсь через гражданский вход и начинаю думать, что это была плохая идея.

От количества людей, возбужденных от желания почувствовать запах крови или каплю пота на своей коже, зал пульсирует до такой степени, что у меня скручивает живот. Пол вибрирует от их топота. Воздух наэлектризован, сексуально заряжен, полон ярости и потребности в жестокости «кожа к коже».

Мне все еще больно, я все еще чувствую себя не в своей тарелке, и мне еще меньше обычного хочется быть рядом с толпой. Поэтому пробираясь через заброшенную парковку и туннели в «Инферно» и сталкиваясь плечом к плечу с людьми слева и справа, я была в состоянии повышенной готовности. Сегодня прохладно, и холодный воздух проникает в подземелье. Я рада, что накинула на себя большую толстовку. Не поднимая спрятанную под капюшон голову, я пробираюсь в главную зону, мое лицо скрыто.

Тетя Глория и дядя Джерри вошли как раз в тот момент, когда я уходила. Я успела сказать тете, что опаздываю, поэтому она не стала меня тормозить, но это не помешало ей долго смотреть в мою сторону. Предупреждая. Угрожая.

Не облажайся.

Не. Облажайся.

Я ненавижу то, что в один прекрасный день жестокость тети неизбежно лишит ее жизни. Ее ненависть не оставляет мне выбора. Я никогда не освобожусь от нее. Ария никогда не освободится от нее, если я позволю ей продолжать свои безумные мысли. Она никогда не остановится. В некотором смысле, она и мой дядя уничтожают так же, как и мои родители. Они борются с тьмой, но они такие же плохие.

Может, даже хуже, потому что мои родители никогда не причиняли мне вреда. Такое ощущение, что цель тети Глории и дяди Джерри — причинить мне боль и страдания. Их не волнует ничего, кроме превращения моей жизни в ад. Интересно, как бы она отреагировала, если бы поняла, что ее дни ограничены, и наступит время, когда от нее останутся только кости и грязь. Я буду наслаждаться каждым мгновением, вырывая дыхание из ее легких. Я ненавижу, что все должно быть именно так. Я презираю то, что она пытается спасти меня, но делает только хуже.

Она превращает меня в свой худший кошмар.

Мои ноздри раздуваются от отвращения. «Почему я становлюсь таким... таким человеком?» Кровь в моих жилах бурлит от болезни, с которой я боролась всю свою жизнь. Я никогда не хотела быть таким человеком.

Но я учусь, я должна быть таким человеком.

Ария... она никогда меня не простит. Она никогда не захочет видеть меня в своей жизни, когда поймет, насколько я безумна. Ария будет ненавидеть меня, просто и ясно.

Она удерживает меня на поверхности здравомыслия. Я не хочу знать, кем бы я была без нее.

Я предпочитаю не думать об этом.

Голоса становятся оглушительными, и я освобождаюсь от своих мыслей. Шумиха уже достигла своего апогея, я протискиваюсь сквозь сильные руки и становлюсь первой в очереди перед рингом. Высовываю пальцы из толстовки, и провожу ими по грубому канату ринга. Как же долго. Слишком долго я не прижимала ноги к испачканному мату. Слишком долго я не потела и не чувствовала боль в костях. Приятную боль.

Потирая пальцами канат, я обещаю себе, что вернусь в течение недели. Завтра я вернусь в спортзал и буду работать над тем, чтобы снова бороться. Я добьюсь этого.

Я должна.

В тот момент, когда гаснет свет, моя кожа покрывается мурашками, и я оглядываюсь вокруг, возбуждение и адреналин бегут по моим венам, как будто это я на ринге.

Я отпускаю канат, натягиваю капюшон на лоб и заправляю волосы за уши. Я чувствую себя нелепо, стоя в толпе, рядом с женщинами в платьях и юбках, демонстрирующими свои животы в топах и на высоких каблуках, в то время как я стою здесь в мешковатой толстовке, леггинсах и теннисных туфлях, видавших лучшие времена.

Мне должно быть все равно, потому что на самом деле мне все равно. Но женская часть меня, девушка, которая живет под маской, ненавидит, что она не может чувствовать, не может переживать того же, что все они.

Я отчаянно хочу любви и в то же время презираю себя за то, что так сильно ее хочу. Я никогда не хотела бы оказаться в таком уязвимом положении, но я также хочу испытать то, о чем говорит весь мир.

Любовь.

Хотя, в конце концов, я не думаю, что когда-нибудь узнаю, как заставить свое сердце биться. Это пустая, тяжелая мышца в моей груди, которая умерла очень, очень давно.

Я наблюдаю, как мужчина, которого я уже однажды видела, выходит на ринг, его шорты низко спущены на стройных бедрах, а тело выглядит так, будто высечено из камня. На его загорелых руках вздулись вены. Я сама никогда с ним не дралась, но видела его мельком. Он проливает кровь. Он не просто дерется.

Он хочет убивать.

Это его единственная цель, и я могу сказать, когда он крутит в руке свой нож, изношенный и выцветший, кажется, что он сломается в тот момент, когда коснется чьей-то кожи. Но я знаю, что этого не произойдет, потому что он умный ублюдок и знает, как покончить с жизнью.

Он хорош собой, с его щетиной на лице и тщательно выбритыми волосами. От этого черты его лица кажутся тоньше. Его глаза темные, жестокие. Слегка безумные.

Я знаю этот взгляд.

Я чувствую его в своих собственных глазах.

Люди аплодируют, хлопают и сходят с ума, а мужчина стоит там и смотрит в конец зала. Туда, где находятся шкафчики. Туда, откуда он пришел.

Он кажется... отрешённым. Нервным. Недовольным.

Я не хлопаю в ладоши и не подбадриваю. Я стою, уперев руки в бока, и вдыхаю, витающее в воздухе напряжение. Воздух густой и тяжелый. Он щекочет мне нос, как мускатный орех, и я воздерживаюсь от того, чтобы поднести пальцы, чтобы унять зуд.

Как будто звук в комнате стихает, клянусь, я чувствую приближающиеся шаги. Я поднимаю глаза и, когда человек идет по темному коридору, сжимаю манжеты своей толстовки.

Я не вижу, кто он. Но я чувствую его.

И я знаю.

Это он.

Морелли.

Он высокий. Широкоплечий. У него хищная походка. Как будто земля проложена только для него. От точности его шагов я раскрываю рот. Его руки вытянуты по бокам, напряжены.

Затем он выходит из темноты.

Когда он приближается к рингу, его глаза смотрят на всех и ни на что, я смотрю на него, не отрываясь, и едва могу моргнуть. У него дергается челюсть. Волосы взлохмачены. На нем шорты, обрезанные выше колена. Рубашки нет.

С каждым шагом мышцы у него на прессе вздымаются и напрягаются, с торса до шеи тянутся темные татуировки. Они обвиваются вокруг руки и плеча и продолжаются на противоположной ноге рисунками, от которых я не хочу отводить взгляд, но должна.

Потому что не могу надолго оторваться от его глаз.

Они — смерть.

Морелли отталкивается от каната и с легкостью проскальзывает под ним, ступает на мат и встает с противоположной стороны от человека с ножом.

Их позы напряжены, когда они смотрят друг на друга, внутри бушует ярость. У человека с ножом на лезвии побелели костяшки пальцев, и мне действительно интересно, не сломается ли оно в его хватке.

Голоса снова затихают, мужчины стоят лицом к лицу.

Затем... они двигаются. Ну, человек с клинком — да. Морелли делает то же самое, что и со мной. Он стоит там почти со скучающим выражением лица. Наблюдает, как человек с ножом прыгает вокруг него, ища слабое место, легкую точку доступа.

«Извини, приятель, но её нет».

Он все еще пытается, оглядываясь по сторонам и становясь все более взволнованным. Парень выбрасывает руку вперед, лезвие едва задевает руку Морелли. Я наблюдаю, как кожа краснеет, поверхностная царапина, нож едва его задевает.

Брови Морелли приподнимаются, и я чувствую то, что он не говорит.

«Слабак».

Человек с ножом снова ударяет Морелли, на этот раз достаточно глубоко, чтобы пустить кровь. Я вижу, как у него на коже разрастается красное пятно, как маленькая бусинка превращается в струйку, стекая по загорелому животу.

Брови Морелли опускаются, как будто он смущен или, может, немного шокирован смелым поступком Взбешенного. Морелли делает шаг вперед, его движение настолько быстрое, что я едва успеваю заметить, как он вскидывает руку и наносит мужчине с ножом быстрый апперкот в челюсть.

Я вижу, как верхняя часть его рта движется в противоположном направлении от челюсти, и морщусь от дискомфорта, вспомнив, какой сильный удар может нанести Морелли. Я смотрю на брызги крови, которые, взлетев, приземляются на мат и канат ринга.

Человек с клинком отшатывается в сторону, и я чувствую его ярость, когда он выпрямляется и тянется свободной рукой к челюсти. Он двигает её туда-сюда, потягивая мышцы, и его охватывает абсолютная ярость.

Он становится невменяемым.

Он бросается на Морелли с такой скоростью, с какой не двигался всю ночь, прыгает вперед и вонзает лезвие прямо Морелли в живот.

По всему залу раздается коллективный вздох, в том числе и мой собственный. Я моргаю, наблюдая, ожидая, что сделает Морелли.

Он быстро обхватывает пальцами шею Взбешенного, а свободной рукой берется за рукоятку лезвия и вытаскивает его из живота. Он весь в крови, темно-красной, почти черной, стекающей по мату.

Его ударили ножом.

Я едва могу дышать, глядя, как его окружает тьма, такая, какую я никогда не чувствовала. Он роняет нож на землю, сжимает окровавленную руку в кулак и бьет мужчину по лицу.

Один раз. Второй.

Снова, и снова, и снова.

Морелли бьет его, шагая вперед, крепко сжимая пальцы на шее Взбешенного. Сначала Взбешенный с ним борется, но быстро понимает, что ему не справиться с Морелли.

Никому не справиться.

Мою кожу начинает покалывать, когда он делает шаг, пересекая ринг, и бьет его снова и снова. К тому времени, как они добираются до веревки, Взбешенный становится болванчиком, кровь стекает по его полуобнаженному телу. Даже Морелли весь в крови, в густой смеси своей крови и крови противника. Это кровавое месиво, более кровавого я давно не видела.

Он продолжает двигаться вперед и, когда Взбешенный прижимается спиной к веревке и выгибается дугой, бьет его еще раз.

С такого близкого расстояния, почти прямо над моей головой, я слышу хрипы и стоны Взбешенного.

Морелли перемещает руку с шеи Взбешенного на его челюсть, другой рукой тянется ему за голову, чтобы покрепче ухватить.

Щелк.

Широко распахнув глаза, я вижу, как Морелли, не моргнув, обрывает его жизнь. Когда он забирает последний вдох, на его лице не отражается никаких эмоций, даже ярости.

Боже мой, это захватывающее зрелище.

Тело Взбешенного безвольно обмякает на канате, его голова свешивается набок. Кровь начинает стекать у него изо рта прямо мне на лоб.

Я поднимаю взгляд и перестаю дышать, когда мои глаза встречаются с глазами Морелли.

Он стоит там с отсутствующим выражением на лице, а по моему виску стекает теплая кровь. Я не отстраняюсь, чувствуя на коже свою дозу чужой крови. Хотя сегодня я ее не ждала.

Не ждала этого.

Эти... эмоции бурлят в моей груди с такой бешеной скоростью, что я не успеваю их переварить. Как будто мир находится в нескольких секундах от конца света.

Как будто все эмоции, которые я прятала глубоко в своей груди последние семнадцать лет, вырываются на поверхность без малейшего шанса остановиться.

Что бы я ни чувствовала в своей жизни, это ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Глаза Морелли не отрываются от моих и не дают мне уйти. Его темный взгляд вспыхивает, когда он видит на мне кровь. Протянув руку, я вытираю ее, размазывая по лбу и волосам. Я не знаю, что делать, не знаю, как себя вести.

Я чувствую себя... сумбурно.

Я высовываю язык и облизываю губы, смачиваю их и чувствую, что должна говорить, хотя слова не идут. Этот момент совсем не похож на нашу последнюю встречу. Она была полна ненависти, вражды.

В этом моменте все эмоции мира собраны воедино.

Я хочу этого. Я хочу иметь возможность отключиться. Выражение его глаз... Я хочу такого в своих. Я хочу иметь возможность убивать, забирать жизнь, красть чье-то дыхание, не беспокоясь о последствиях. Все, что есть в Морелли, я хочу видеть в себе. Я хочу глушить эмоции босыми ногами и ничего не чувствовать.

Я хочу быть безжалостной, как Морелли.

Хочу, чтобы он тренировал меня, учил, помогал мне стать убийцей, которой мне суждено быть. Мне нужны его знания.

Мне это нужно.

Внезапно Морелли бросает труп Взбешенного на землю, затем разворачивается и уходит с противоположного конца ринга.

Наша связь прерывается, и воздух молниеносно врывается обратно в мои легкие. Люди начинают сходить с ума, кричать и толкаться мне в спину. Я отбиваюсь от них, но это бесполезно при таком количестве толкающихся меня людей.

Он должен научить меня.

Я выныриваю из потока людей, проскальзываю под канатом на ринг, отчаянно пытаясь поймать Морелли, чтобы его попросить. Чтобы умолять. В этот момент я не против показаться отчаянной. Никогда ни в чем в жизни я не была настолько уверена, как сейчас в том, что он должен мне все показать. Переехав к тете и дяде, я запуталась, и впервые с тех пор, как переступила границу Орегона, я чувствую ясность.

Это правильно.

Я бегу через ринг, шлепая ногами по луже крови. Я слышу шепот, они гадают, кто я такая. Они гадают, не я ли это, но не знают.

Я бросаюсь на другой конец ринга, спрыгиваю вниз и направляюсь к раздевалкам. Натягиваю капюшон на голову и смотрю в пол, преследуя Морелли. Как раз, когда я собираюсь срезать угол и войти в мужскую раздевалку, меня за шею хватают чьи-то пальцы. Я распахиваю глаза и, оглянувшись, вижу Коргана, его лицо напряжено и раздражено.

— Какого хрена, Рэйв?

Нахмурившись, я вырываюсь из его объятий, стягивая с головы капюшон.

— Что?

Его глаза расширяются.

— Что, черт возьми, с тобой не так? Ты исчезаешь больше, чем на неделю, и появляешься снова в толпе простых людей? Что, черт возьми, случилось?

Я перевожу взгляд на раздевалку, меня охватывает паника, что я теряю свой шанс. Морелли ускользнет, он найдет способ, и тогда я не знаю, когда смогу его попросить. Подходящего момента больше не будет.

— Семейное дерьмо, — бормочу я без особого энтузиазма.

Однако эти слова — ошибка, и Корган сразу же улавливает ее. Он знает, что у меня нет семьи, во всяком случае, на самом деле.

Корган разражается резким смехом.

— Семейное? Теперь я точно знаю, что что-то случилось.

Мое тело кричит, что нужно бежать. Я не люблю конфронтацию или, когда меня допрашивают. Это не мое, и Корган это знает, но в данный момент ему, похоже, насрать.

Я слышу шаги, и через несколько мгновений появляется Реджи, оглядывая меня с непроницаемым выражением лица.

— Я все думал, когда же мы тебя снова увидим.

Я сжимаю челюсть, ненавидя этот допрос. Они никогда бы не стали так вести себя с Морелли, да и со Взбешенным, если уж на то пошло. Но это потому, что я единственная девушка, которая дерется. Это потому, что они нормальные, и они улавливают чувства, как будто мы семья.

А я не улавливаю чувства, и хочу плеснуть все эмоции им обратно. По крайней мере, на данный момент. По крайней мере, пока я не смогу поговорить с Морелли.

— Мне действительно пора идти.

Я отхожу от них обоих, чувствуя, что они поймают меня в ловушку и поджарят. Привяжут меня к стулу и потребуют ответов, которые я не смогу им дать. Они никогда не узнают от меня правду. Мои секреты принадлежат мне, и я должна их хранить.

— Куда, черт возьми, ты так быстро направляешься? — рявкает Реджи, его костюм идеально на нем сидит. Его взгляд скользит по моему носу. — Твой нос хорошо заживает.

Да, если слегка наклонить, то хорошо. Я дерьмово выгляжу.

— Мне нужно кое с кем поговорить.

Корган бросает взгляд через мое плечо на закрытую дверь раздевалки позади меня.

— Я бы никогда не пустил тебя на ринг, если бы знал, что он с тобой сделает.

Я хмурюсь.

— Я не твоя проблема, Корган, и ты не принимаешь за меня никаких решений.

— Есть несколько человек, с которыми я не хотел бы, чтобы ты снова дралась, и он один из них. Он чертовски опасен, Рэйв. Гребаная бомба.

От этой мысли мурашки пробегают по моим ступням, поднимаясь вверх по ногам и по всему телу. Почти как будто все мое тело спит. Эти слова должны были бы привести меня в ужас, но они не пугают. Совсем нет. Даже наоборот, они меня возбуждают. Я не хочу ничего, кроме как войти и потребовать, чтобы он наделил меня всем тем безумием, которое в нем есть. Я хочу этого. Я хочу изучить каждый кусочек его мозга и позволить ему стать моим собственным.

— Поговорим позже, — бормочу я.

Я отворачиваюсь от двух мужчин, которые были для меня опорой больше года. Но сейчас они не могут быть моим приоритетом. Я заглажу свою вину перед ними позже. Я должна сосредоточиться на настоящем. А прямо сейчас мне нужно поймать Морелли, пока он не сбежал, и я не потеряла свой шанс и свою храбрость.

— Подожди.

Корган хватает меня за запястье, останавливая на полпути. Его пальцы горячие, обжигающие языки пламени лижут предплечья моей и без того разгоряченной кожи. Я обнажаю зубы, рычу на него и вырываю свою руку из его хватки. Его лицо бледнеет, но я знаю, что он не пострадал. Они знают меня. Прикасаться ко мне запрещено, но в течение десяти минут они оба решили нарушить это правило.

— Что? — огрызаюсь я.

Корган подходит ко мне.

— Ты вернешься в спортзал?

Я вижу, что они думают, что это конец. Что это мой конец.

Они далеко не правы. Это не конец.

Это начало. Это мое возрождение.

Я ослабляю свою защиту, только слегка.

— Я вернусь в спортзал. И я вернусь на ринг в следующую пятницу.

Оба удовлетворенно кивают, и я поворачиваюсь, готовая к разговору с Морелли. Наконец-то.

Жутко нервничая, я хватаюсь рукой за ручку и, открыв дверь, мгновенно покрываюсь испариной.

Я заходила в мужскую раздевалку всего один раз, пообещав себе, что больше никогда этого не сделаю. Сейчас, когда я вхожу внутрь, мне интересно, пожалею ли я об этом моменте.

Или, наконец, настанет момент, который исправит каждую сломанную частичку меня.

Войдя внутрь, я замедляю шаг и распахиваю глаза, столкнувшись совсем не с тем, кого ожидала.

Большая собака. Собака? Волк? Какой-то странный гребаный гибрид? В его шерсти смешались коричневый, серый и белый цвета. Его лапы размером с мои ладони, а спина выше моей талии.

Этот зверь огромен.

— Эм, привет?

Я делаю шаг к нему, протягиваю ладонь, чтобы погладить его, как хорошего щенка, которым он, надеюсь, является, но он обнажает зубы, и низкое рычание начинает вырываться из глубины его горла.

— Тогда ладно.

Я отступаю назад, не зная, что делать. Если бы это был человек, я бы просто его уложила. Возможно, я сумасшедшая, но я не дерусь с животными. Животные неплохие. Они лучше людей.

— Эй?

Надеюсь, Морелли услышит меня и выйдет, и мне не придется искать его с этой собакой на заднице.

Я слышу ворчание, а затем шаги.

Вот он.

Его лицо залито потом, кожа бледная, руки сжаты в кулаки, верхняя губа вздернута. Кольцо в носу поблескивает на фоне влажного носа. Он выглядит смертельно опасным.

Я делаю шаг вперед.

— Какого хера ты здесь делаешь?

От его голоса у меня по спине пробегает дрожь. Это так сильно отличается от того, что было снаружи, когда он отпускал неуважительные комментарии в мою сторону. В этой тихой комнате его голос звучит глубже. Жестче, как будто его обваляли в древесном угле и окунули в ненависть.

Я опускаю взгляд на его живот, на торчащую из раны иглу. На рану в боку, из которой все еще течет кровь. Это выглядит ужасно, и, судя по тому, что через кожу проходит игла, я предполагаю, что прервала его, когда он накладывал швы.

— Похоже, это больно. Тебе не помочь зашить? — показываю я на его живот, и он отступает назад.

— Что ты здесь делаешь? — Морелли игнорирует мой вопрос, его глаза темнеют, превращаясь в черные провалы.

Я провожу языком по верхним зубам, зная, что приняла бы его резкость, но то, что она была высказана так жестоко, застает меня врасплох.

— Я пришла задать тебе вопрос.

Он сужает глаза.

— Нет.

Повернувшись, Морелли заходит за угол, скрывается из виду и уходит в темную тень раздевалки.

— Роско, иди сюда, — приказывает он собаке.

Роско бросает еще один нерешительный взгляд на меня, затем поворачивается и следует за своим хозяином, стуча когтями по полу.

— Подожди.

Я подхожу к нему как раз в тот момент, когда Роско издает еще одно рычание. Их тени движутся в темноте, и я снова вздрагиваю, не чувствуя себя в безопасности, как следовало бы.

— Мне нужна твоя помощь.

Его темные волнистые волосы в беспорядке, они влажные и взъерошенные. От него исходит греховный запах. Не такой, как от мужчин, с которыми я сражаюсь, от которых пахнет острым луком и грязными носками. Нет, у моего таинственного мужчины свой собственный запах. Такой, которому нет определения, кроме как быть полностью, исключительно мужским. Нечто такое, что я бы сохранила в бутылке, чтобы смаковать в самые неудачные дни.

Он стоит ко мне спиной и, когда проводит нитью по коже, у него перекатываются мышцы. Его спина усеяна старыми и свежими ранами, боевыми шрамами, которые он приобрел за эти годы.

У меня слюнки текут, когда я смотрю на него. Возможно, это первый раз, когда я по-настоящему замечаю, каким шедевром он является. Поперек его лопаток, от позвоночника до плеча, набиты большие крылья. Темные, беспорядочные, разрушительные крылья, которые также выглядят такими сильными и злыми. Черные перья имеют такую текстуру, что кажутся настоящими, и я прижимаю руку к телу, чтобы не шагнуть вперед и не дотронуться до него.

Это реально. Это шедевр.

«Господи, да что, черт возьми, с тобой такое, Рэйвен?»

— Убирайся на хрен отсюда, малышка, — рычит он, такого звериного голоса я никогда не слышала от человека. Он звучит почти как собака, и я впиваюсь ногтями в свои ладони, не позволяя ему запугать меня.

— Пожалуйста. Мне чертовски мучительно спрашивать об этом после того, как ты сломал мне нос, но я бы не пришла к тебе, если бы не была настроена серьезно. Ты можешь просто выслушать меня?

Это больно. Ужасно. Просить помощи у кого бы то ни было — это против моей природы. Я даже своих тетю и дядю ни о чем не просила с тех пор, как переехала к ним. Ни о чем. Они дали мне самый минимум, и я никогда не просила ничего другого. Я просто хочу выжить самостоятельно и не полагаться на других.

Так что просить о чем-либо этого незнакомца — этого человека-зверя — не в моей стихии. Это кажется чуждым, как будто странный камень лежит у меня на груди. Я хочу вырвать его и отбросить в сторону, но не могу. Потому что мне нужна его помощь. После того, как он обучит меня, я разорву связи и сбегу. Ему никогда больше не придется меня видеть, и наши пути никогда не пересекутся.

Но до тех пор он мне нужен. Он мне очень нужен.

— Просто выслушай меня. — Я складываю руки на груди, отказываясь уходить, пока он хотя бы не услышит то, что я хочу сказать.

Наконец, Морелли поворачивается, его живот весь в крови от его стараний. Он дергает за нитку, и она легко рвется, натягивая края кожи. Сжимая иглу, он свирепо смотрит на меня.

— Чего ты хочешь?

Я кусаю внутреннюю сторону щеки до боли и провожу языком по больному месту, наблюдая, как его темные глаза яростно смотрят на меня.

— Я хочу, чтобы ты меня тренировал.

Он ничего не говорит.

Я делаю глубокий вдох.

— Мне нужно, чтобы ты научил меня всему, что знаешь. Очевидно, там ты знаешь, что делаешь. Ты убиваешь людей без раздумий. Научи меня. Научи меня всему, что умеешь.

Он смотрит на меня так безучастно, что я думаю, говорила ли я вообще вслух, или это была иллюзия.

— Я сделаю все, что угодно. Чего бы ты ни захотел, это твое.

Морелли склоняет голову набок в тот же момент, что и его собака. Он не произносит ни слова, не отвечает, в его глазах даже не мелькает интереса к моим словам.

— Пожалуйста, это чертовски трудно, чувак. Скажи что-нибудь.

Он двигает челюстью, чуть приоткрывая губы.

— Нет.

Я сжимаю челюсть, зная, что Морелли скажет «нет», но какая-то крошечная часть меня надеялась, что он этого не сделает. Я должна была догадаться. Я должна была, блядь, догадаться.

— Нет, пожалуйста! Я сделаю все, что ты, блядь, скажешь. Я быстро учусь. Научи меня и покончи со мной. Мне все равно, блядь. Мы не обязаны быть друзьями. Мы не должны быть никем. Просто покажи мне, как быть безжалостной. Это все, что мне нужно.

Морелли смотрит на меня еще мгновение, и я готова поклясться, что он не дышит, но его швы растягиваются каждые несколько секунд, выдавая его поверхностное дыхание.

— Нет. Пойдем, Роско, — требует он, обходя меня, не говоря больше ни слова.

— Нет! Подожди!

Я обхватываю его мускулистое предплечье. Мои пальцы сразу же начинают гореть от прикосновения, в крови появляется ощущение покалывания, как при засыпании. Мое дыхание застревает в горле, и я поднимаю взгляд, гадая, чувствует ли он то же самое, что и я.

Его глаза прожигают мои, темный шоколад становится мутным. У меня перехватывает дыхание, и я не хочу ничего, кроме как дышать. Но проходит всего секунда, пока он заглядывает мне в душу, и я теряюсь, барахтаюсь в поисках чего-то, о чем и не подозревала. Он как будто может уловить удары моего сердца, которое я считала пустым, вырывая их из моей груди ловкостью и проворством, какими может обладать только он. Он разжигает огонь в моей душе и одновременно топит его, пока я не задыхаюсь. До этого момента я всегда чувствовала себя бездушной, никчемной, но сейчас смотрю на него и понимаю, что я более человечна, чем когда-либо считала.

Оскалив зубы, Роско испускает лай, готовясь укусить меня за то, что я прикоснулась к его хозяину.

— Роско, нет.

Морелли поднимает руку, и я разжимаю пальцы.

— В любом случае, на вкус она была бы не так уж хороша. — Морелли смотрит на меня, словно на кусок мусора на обочине дороги, и я не могу унять пронзившую меня боль.

«Мне, блядь, наплевать на всех, но что такого в этом парне, что постоянно задевает за живое?»

— Значит, это «нет»?

Я отступаю назад, нуждаясь в пространстве, в воздухе, чтобы прочистить голову. Что бы он ни делал со мной, это нехорошо, и я начинаю сомневаться в этом решении.

— Это, блядь, нет. Убирайся отсюда на хер, малышка. Ты не предназначена для «Инферно». — Он отворачивается, хватает свои вещи со скамейки и уходит, его живот все еще наполовину зашит, за ним по пятам идет его огромная собака.

Я смотрю на его удаляющуюся фигуру.

— Ну и тебя тоже на хер.

Рэйвен — девять лет

Напряженно наблюдаю за вечеринкой со стороны, так как я вижу, как все танцуют, пьют и принимают наркотики, к которым, по словам мамы и папы, мне нельзя даже прикасаться.

Люди входят и выходят из дома, и я смотрю, как мой отец, как всегда, становится звездой вечеринки. Его длинные темные волосы струятся по плечам, верхняя часть тела без рубашки загорелая и подтянутая. Женщины любят его, и я действительно не понимаю, почему мама это допускает. Она говорит, что я не пойму этого, пока не стану большой девочкой.

Но я понимаю. Любовь должна быть между двумя людьми, а не четырьмя, не шестью и не целой компанией. Мой отец позволяет женщинам прикасаться к нему так, что мне становится не по себе. Я слышала, что слово «поли» порхает повсюду, как надоедливый комар, от которого невозможно избавиться. Мне хочется понять, потому что, возможно, это уменьшит мой дискомфорт, но я знаю, что причина не только в этом.

Мои родители... они... они убивают людей.

Та первая ночь, когда я увидела их у костра, была не последней. Я достаточно раз подглядывала за ними, чтобы видеть, как отнимают жизни направо и налево. Эти люди не всегда хотят умирать. Иногда кажется, что они не против смерти, но некоторые кричат и дерутся, а у моего отца появляется страшное выражение лица, которое стало повторяться в моих кошмарах.

Они как будто превращаются в других людей. В тех, кто совсем не похож на моих родителей. Но я не задаю им вопросов, потому что они мои родители, и я их люблю. Они никогда не обижали меня и не поступали со мной жестоко. Они любят меня всей душой.

Но я видела пятна крови и кучи земли. Небольшие холмики у нас во дворе, которых не было накануне. Под землей, на которой я играю, зарыты тела. Я не понимаю их образа жизни, и от этого у меня постоянно возникает чувство растерянности. Как будто внутри меня что-то не так. Самое страшное, что я уже привыкла смотреть, как они забирают жизни.

Это больше не страшная, пугающая сцена, которая заставляет меня прятаться под одеялом. Это как урчание в животе в пять часов на ужин. То же самое происходит и в девять часов, когда они устраивают вечеринки. Я подхожу к окну своей спальни и просто... смотрю.

«Похожа ли я на них? Мы с ними одно целое?»

Я смотрю с пустым сознанием, как они хоронят других, а некоторые просто исчезают с лица земли. Я больше никогда их не увижу.

Куда они уходят, я не знаю. У нас в доме запрещено смотреть новости. С возрастом, если честно, я вообще мало чем могу заниматься. Я обучаюсь на дому, мы живем на своей земле, и я не часто ее покидаю. Мы живем в глуши, и вокруг нас столько грязи и песка, что половину времени я нахожусь в пыли. Из-за отсутствия зелени моя кожа бледная с коричневатым оттенком.

— Маленькая Рэйвен, разве тебе не пора спать?

Даррен, парень, который часто к нам приходит, садится на диван рядом со мной и проводит пальцами по моим темным волосам. Я отложила книгу на колени, понимая, что не могу сосредоточиться ни на одном слове. Теперь, когда меня окружает аромат марихуаны Даррена, сосредоточиться будет еще труднее.

Есть несколько человек, которые, похоже, часто возвращаются. Они не исчезают, как другие. Некоторые женщины, но большинство — мужчины. Один из них этот Даррен, а еще Броуди — хороший друг моего отца. Оба они примерно возраста моих родителей, и они очень хорошо ко мне относятся.

— Сейчас только десять часов, — закатываю глаза я, ненавидя, что иногда они все еще ведут себя так, будто я ребенок.

Даррен наклоняется, золотая цепочка на его шее раскачивается в воздухе. Он ее переделал, потому что я знаю, что в первый раз, когда он пришел сюда, она была совершенно другой. Крест больше не висит как обычно.

Он перевернут.

Мне всегда становится жутко, когда я вижу перевернутый крест, не знаю почему. Это уже не первый раз, когда я вижу его или чувствую себя так. У некоторых людей на руках есть татуировки в виде перевернутого креста с большой буквой «К» вокруг него. Я не знаю, что это значит.

Может, я и не хочу это знать.

Даррен кладет руку на спинку дивана, и мы вдвоем чувствуем себя как-то интимно, даже когда в комнате полно других людей.

— Как у тебя дела в школе, Крошка Кроу?

Я перевожу взгляд на него, прищуриваясь от его слов. Я не ребенок, поэтому это прозвище меня раздражает. Честно говоря, Даррен здесь один из самых молодых, вероятно, ему где-то под тридцать с небольшим. Он симпатичный мужчина. Красавчик. Даррен, Броуди, мой отец и еще несколько их близких друзей — это те, на кого всегда вешаются девушки.

Девушки всегда окружают их на вечеринках, и у всех у них на лицах эта кокетливая ухмылка. Когда я вижу, как Даррен и Броуди делают это, у меня в животе возникает ощущение, будто крылья щекочут мою грудную клетку.

Обычно на таких вечеринках они со мной почти не разговаривают. Только когда вокруг нет большого количества людей, они подходят и общаются со мной. Они совсем другие люди в кругу своих друзей, чем, когда рядом только я. Когда вокруг много людей, я просто ребенок их друга, но, когда есть только мы, я нечто большее.

Я — их друг.

— В школе все хорошо. — Я отстраняюсь от него, хотя какая-то часть меня по какой-то странной причине хочет прижаться к нему. От этого комфорта у меня внутри все расплывается.

— Не хочешь показать мне свою комнату? Не помню, чтобы ты когда-нибудь мне ее показывала.

Даррен опускает руку к моему плечу и тянется пальцем к лямке моей майки. От этого белая ткань натягивается на моей груди, и сквозь нее проступают мои едва развитые груди. Мои щеки пылают. Я еще не дошла до того момента, когда мне нужны лифчики, но это не значит, что там ничего нет.

Я вдруг чувствую себя голой под его взглядом.

Я не могу сказать, нравится мне это или нет.

— Эм, конечно.

Моя комната — не повод для гордости, но мне не хочется быть грубой. Я вырываюсь из его объятий и смотрю на маму, которая целуется с одним из своих друзей. Мне это кажется странным, поэтому я отворачиваюсь и перевожу взгляд на отца. Он сидит за столом, где полно людей, и из-за густого дыма от его косяка их почти не видно.

Встав, я обхожу диван и направляюсь по узкому коридору в свою комнату. Стены в ней кремового цвета с легким оттенком нежно-розового. На тумбочке несколько книг, набор для раскрашивания и бумага для рисования. Кроме того, у меня есть кровать, застеленная бледно-желтым одеялом.

— Вот и все. — Я поворачиваюсь к нему и, глядя на него, шлепаю ладонями по бедрам.

Даррен смотрит не на мою комнату, а мне в лицо со странным выражением в глазах. Он делает шаг ко мне, затем еще один.

Он смотрит на меня все дольше и дольше, до такой степени, что у меня подмышками становится влажно от волнения.

— Эм…

— Тебя когда-нибудь целовали, Рэйвен?

Я хмурюсь и качаю головой. Отступив назад, прижимаясь спиной к стене. Я прикасаюсь к ней ладонями и тихо вздыхаю, чувствуя, как прохлада стены проникает под мою кожу.

«Какой странный вопрос».

— Ты когда-нибудь хотела узнать, каково это? — Даррен делает еще один шаг вперед, и мне некуда бежать. Я прижата к стене, и он оставляет между нами едва заметное пространство.

«Что происходит?»

— Я... я не знаю. Не думаю, что моему отцу это понравится, — шепчу я.

И правда, мой папа, возможно, живет необычной жизнью, но он всегда очень оберегал меня. И все их друзья тоже, поэтому мне интересно, почему Даррен так себя ведет.

Он пожимает плечами.

— Не думаю, что он был бы против. Его маленькая дочка растет, в конце концов.

Я прикусываю губу, не совсем понимая, что чувствую по этому поводу. Даррен очень милый, но мне кажется, что он ближе к возрасту моего отца, чем к моему. На восемнадцать лет старше меня.

«Это неправильно? Это странно?»

Иногда границы здесь настолько размыты, что я не уверена, что правильно, а что нет.

— Может, попробуем, и если будет странно, то перестанем. — Даррен поднимает руку, проводя шершавыми пальцами по моей скуле.

— Хорошо, — шепчу я.

Даррен был рядом так долго, что я знаю, что могу ему доверять. Он всегда был хорошим парнем. Милым. Мне не стоит его бояться. К тому же он неплохо выглядит. Все девушки считают его одним из самых красивых, то есть, если не считать моего отца.

Он улыбается, наклоняется и прижимается своими губами к моим. Щетина на его щеках царапает мне лицо. Это забавное ощущение, почти как щекотка, но в то же время и зуд. Я не шевелю губами, не понимая, что вообще должна с ними делать. Он тоже не двигает ими, просто прижимает свой рот к моему.

Через несколько мгновений Даррен отстраняется, на его лице появляется улыбка, а глаза темны как ночь.

— Что думаешь?

Я думаю об этом. Это было не так страшно, как мне казалось, и не так тяжело. Просто это было как-то... странно.

— Все было нормально.

Его брови взлетают к линии роста волос.

— Нормально? Значит, мне нужно активизировать свою игру, — усмехается Даррен, его руки переходят на мои плечи. Он потирает их взад-вперед, создавая жар на моей коже. От этого мое лицо краснеет, а когда его пальцы проникают под бретельки моей майки, я перевожу взгляд на него.

— Что ты делаешь?

Он спускает их с моих рук, и, когда майка ослабевает, я прикрываю грудь.

— Все в порядке, Рэйвен. Смущаться — это нормально. Но ты становишься старше. Ты превращаешься в красивую женщину.

Его пальцы скользят по моим рукам, и он разводит их в стороны. Я опускаю их и, когда его глаза загораются, чувствую неловкость. Он смотрит на мою грудь, я опускаю взгляд и вижу, что мои соски затвердели, хотя остальная часть груди едва развита.

Его палец касается моего соска, и это странно. Это как-то... неправильно.

Я отворачиваюсь.

Даррен продолжает атаковать пальцами мою грудь, и я смотрю на покрывало, гадая, как долго он намерен меня ласкать.

— Рэйв…что? Даррен? Какого черта ты делаешь с моей дочерью? — голос отца обретает тон, который я редко от него слышу. У меня чуть ли не выскакивают глаза, пока я в страхе смотрю на него, пытаясь натянуть майку.

Рядом с ним стоит Броуди, у обоих в руках пиво. Глаза Броуди перебегают с моей груди на лицо, затем его взгляд переходит на Даррена, и он злобно хмурится.

По моим рукам и ногам пробегают мурашки, напряжение в комнате настолько велико, что перехватывает дыхание.

Даррен улыбается, ничуть не волнуясь. Не чувствуя ни малейшего беспокойства, которое испытываю я.

— Извини, парень. Я не хотел причинить вреда. Рэйвен просто... она растет. Она потрясающая. Мы просто развлекались вместе.

— Даррен... — Броуди качает головой, делает шаг в мою комнату, а потом останавливается, сжимая руки в кулаки.

Лицо отца застывает, а на губах появляется улыбка.

— Она и впрямь потрясающая, не так ли?

Отец подходит ко мне и убеждается, что лямки майки плотно прилегают к моим плечам.

— Рэйвен, думаю, пора спать. Пожелай Даррену спокойной ночи. Ты сможешь увидеться с ним в другой раз.

Я смотрю на Даррена, чувствуя, как его губы все еще прижимаются к моим.

— Спокойной ночи, Даррен.

— Хорошая девочка. — Отец похлопывает меня по плечу и наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку. — Увидимся утром.

Рука отца ложится на плечо Даррена, и они уходят, смеясь о чем-то, чего я не могу расслышать.

Броуди остается на месте и смотрит на меня так, будто не узнает. В его глазах боль, гнев, обвинение. После долгих секунд молчания он делает шаг вперед, его рука ложится на мое плечо, его пальцы проходят по тому месту, где совсем недавно были пальцы Даррена.

— Надеюсь, мне больше никогда не придется видеть на твоей груди руки другого мужчины. — Он возится с лямкой, проверяя, надежно ли она закреплена на моем плече. — Держи свое сердце закрытым, Рэйвен. Оно не для того, чтобы к нему прикасались другие мужчины.

Бросив последний взгляд, Броуди отстраняется от меня и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Все это кажется таким странным. Как будто я нахожусь в странном сне. После того как Броуди меня покидает, я несколько мгновений стою на месте. Пока у меня не тяжелеют веки, и я не понимаю, что засыпаю стоя. Повернувшись, откидываю одеяло с кровати, проскальзываю между простынями и укладываюсь головой на подушку.

Я тянусь пальцами к губам и потираю их, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем утихнет покалывание. Закрыв глаза, я прислушиваюсь к вечеринке, все еще бушующей в другой комнате. Но это не отвлечение, а скорее колыбельная. То, что я слушала всю свою жизнь.

Вскоре я засыпаю, но даже тогда покалывание обжигает мои губы.

Я открываю глаза и не понимаю, что меня разбудило. Я сажусь, трогаю губы, которые больше не покалывает. Здесь темно, значит, вечеринка в соседней комнате закончилась.

Быстрого взгляда в окно достаточно, чтобы понять, что сейчас глубокая ночь. Я не знаю точно, сколько времени, но, учитывая, что луна высоко, можно сказать, что сейчас где-то около трех утра.

Откуда-то доносится низкий гул, и я прислушиваюсь и сжимаю губы.

«Что это?»

Я откидываю одеяло, опускаю ноги на прохладный деревянный пол, и на цыпочках иду к двери. Гудение становится громче, и я кладу руку на ручку. Затем нерешительно открываю дверь и вздрагиваю от легкого скрипа петель.

В доме темно, и я скольжу в тени, прижимаясь к стене коридора. Как только в поле зрения попадает гостиная, я останавливаюсь, распахнув глаза от открывшейся передо мной картины.

Большинство участников вечеринки сидят в кругу, скрестив ноги. Мой отец стоит в стороне, на нем длинная черная мантия. Моя мама стоит на коленях рядом с ним, положив руки ему на ногу, и молится.

Молится Богу.

Я никогда не видела, как они совершают подобный ритуал, хотя слушала их чтения и писания.

Мои родители считают, что они делают это, чтобы не сбиться с пути Бога. Темного Бога, как они его называют. Они считают, что эти жертвоприношения — путь Бога. Интересно, понимают ли они, что это никогда не будет Божьим путем?

Такое ощущение, что они поклоняются дьяволу.

Хватая ртом воздух, я смотрю в центр круга и вижу лежащего там Даррена, его глаза открыты, грудь едва вздымается, но он жив. Я это вижу. Дрожь на его коже. Слезы в его глазах.

Над ним стоит Броуди, в его руках большой серебряный нож, с которого капает кровь.

Кровь просачивается на деревянный пол, и с каждой секундой лужа увеличивается. Она полностью окружает Даррена и почти доходит до их сидящих по кругу друзей. Весь живот Даррена вскрыт и разорван на части. По лицам всех присутствующих струится кровь, но больше всего по лицу моего отца. Его щеки, лоб и даже веки залиты кровью.

Я наблюдаю за ними. Смотрю на него. Смотрю, как Даррен испускает последний вздох, как его кровь пачкает деревянный пол, и он умирает у нас в гостиной. Смотрю, как отец и мать молятся своему темному Богу, который так похож на дьявола.

Я смотрю, как Броуди улыбается, наблюдая за смертью своего лучшего друга.

Смотрю, как эти люди подаются вперед и поклоняются телу, которое представляет собой груду плоти и крови.

Я до онемения в теле смотрю, как это продолжается. Во мне не остается абсолютно никаких чувств, и я крадусь обратно в тень, в свою комнату, закрывая за собой дверь.

Забираюсь в постель, натянув одеяло до шеи. Я никак не могу закрыть глаза и почти боюсь это сделать.

Сцена была жуткой, но вовсе не она заставила меня окаменеть от страха. Переполняющие меня чувства — это не беспокойство, не отвращение и даже не ненависть.

Я... испытываю облегчение.

Я... счастлива.

Я... утешаюсь смертью Даррена.

Я рада, что его больше нет.

«Это делает меня такой же больной, как они? Это делает меня умалишённой?»

Наверное, так и есть. Беспокойная кровь, которая течет в жилах моих родителей, течет и во мне. Их болезнь — часть меня, и я знаю, без сомнения, что я такая же психопатка.

И если я ей еще не стала, то обязательно стану.

Когда-нибудь.

Каэлиан

Над дверью ресторана Морелли звонит колокольчик, и Роско проскакивает мимо меня, прижимаясь носом к полу, и направляется к задней двери. У моей тети Марианы для него всегда найдется что-нибудь съестное. Я качаю головой и иду к сидящим в задней приватной комнате.

Встреча в последнюю минуту никогда не бывает хорошей, а я и так всю последнюю неделю был напряжен. Если учесть все происходящее с бизнесом, то выглядит это как-то дерьмово.

Дверь в отдельную комнату закрыта, я нажимаю на ручку, и из комнаты проникает тяжелый аромат сигар.

— Каэлиан, какого хрена ты так долго? — вздыхает Маттео с другого конца стола.

Я едва удостаиваю его взглядом и сажусь рядом с отцом. Он высокий мужчина, примерно моего роста — шесть футов три дюйма, но он не такой широкоплечий, как я. Его темные волосы разбавлены пробивающейся у ушей сединой. Он всегда в темном костюме, прямо из Италии. Портной приезжает к нему из его родного города на Сицилии. Черный костюм за черным костюмом, этот человек — сила, воспитавшая в детстве смертоносное оружие. Рядом с моим отцом сидят три его брата: дядя Марко, дядя Стефано и дядя Анджело.

Дядя Марко — самый старший, он владеет рестораном вместе со своей женой Марианой. Дядя Марко выполняет в бизнесе большую часть черновой работы. Он много курит, грузноват, его темные рубашки на пуговицах обычно выглядят так, что вот-вот распахнутся.

Дядя Стефано на год моложе моего отца; он симпатичный мужчина, переехавший в США только в прошлом году. Он привез с собой жену Розу, которая занялась семейным бизнесом после того, как их сын, Франческо, погиб в трагической автокатастрофе в Италии. У него сильный акцент, и иногда трудно разобрать, что он говорит.

Последний — дядя Анджело. Он самый младший, немного не в себе и совсем недавно женился. София пыталась его успокоить, но в этом плане он очень похож на меня и моих братьев. Он любит убивать и делает это хорошо. У всех моих дядей есть дети, кузены работают в бизнесе, но не участвуют в застолье. Наши семейные сборища и праздники чертовски нелепы, наполнены таким количеством приправ и сигарного дыма, что можно сжечь целый дом.

Поскольку Марко предпочел владеть рестораном, именно мой отец возглавил организацию и стал боссом после смерти своего отца. Его братья работают бок о бок с ним, но, в конце концов, все они подчиняются отцу.

Морелли опасны на Восточном побережье, и с нами никто не связывается. Мы занимаемся крупнейшим отмывочным бизнесом, помимо всего прочего, но отмывание по всем Соединенным Штатам проходит через нас.

Мы — ядро.

Поэтому, когда что-то не так, это касается не только нашей семьи, но и всей страны.

— Расскажи мне, что происходит.

Я был на взводе. Последние несколько дней были просто адом. Сегодня воскресенье, и мне кажется, что я уже почти не успеваю в школу. Работа на благо семьи, тренировки, и, черт побери, я не могу думать об этой чертовой девчонке... мои мысли разбегаются, и школа — это последнее, что меня волнует.

А теперь, кажется, она рядом. За каждым углом. В каждом коридоре. Сидит на каждом стуле. Она там, и кажется, что я не могу от нее убежать. Как бы я ни старался.

Не знаю, что в ней такого, но этот отчаянный взгляд ее глаз не выходит у меня из памяти. Меня не волнует ни ее отчаяние, ни то, что девчонка умоляла меня помочь, когда мне на нее наплевать.

Я просто хочу, чтобы ее жалкое лицо стерлось из моей памяти.

— С чего мне начать? — спрашивает Анджело, зажав во рту сигару.

Из ее кончика вырывается струйка дыма, и он затягивается, кончик становится красным, а затем Анджело вынимает сигару изо рта и кладет ее в пепельницу.

Они все такие чертовски официальные в своих костюмах, и мне хочется стряхнуть пепел с его сигары ему на лацкан, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

— С чего вдруг более одной проблемы? Что, блядь, происходит, и почему я только сейчас об этом узнал? — огрызаюсь я.

Мой отец, Дрого, скользит рукой по темному деревянному столу и похлопывает меня по руке.

— Я не считал нужным никого предупреждать, пока не понял, как все это будет происходить и как далеко зайдет.

Я отдергиваю руку, ненавидя это прикосновение и эмоции. Он знает, что мои эмоции ненормальны, не похожи ни на чьи другие, поэтому его потребность проявлять ко мне чувства изнуряет.

— Но они зашли далеко, и теперь нужно решать множество проблем. И мы все знаем, что позаботиться о них придется, блядь, мне.

— Необязательно, — говорит мой брат, Габриэль, сидящий рядом с Маттео. — Не будь таким долбанным придурком, Каэ. Они делают свою работу.

Я откидываюсь в кресле, складываю руки на животе и морщусь, задев шрам, все еще болезненный и не заживший.

— Не тяни, блядь.

Отец окидывает меня взглядом.

— Сначала о делах. Возникла проблема с ирландцами. Они устроили хаос в Нью-Йорке, и это привело к задержке с поставками в Канаду.

Я пристально смотрю на него.

— Пошлите кого-нибудь туда, чтобы разобраться с этим.

Я не понимаю. Это возможная проблема, которая еще даже не до конца раскрыта. Почему они ссут? Мы уже имели дело с пограничниками. В худшем случае, мы просто заплатим им к чертовой матери.

Дядя Марко наклоняется вперед, упираясь локтями в стол.

— У нас там уже месяц кое-кто работает, Каэлиан. Они не находят ничего необычного. Наши ребята из пограничного патруля — чертовы идиоты. Они ничем не помогли. Ирландцы устраивают бурю дерьма с ними и канадцами. — Он проводит пальцами по столу, глядя на меня. — Джек О'Клэр отказывается работать с нами. Он делает это специально.

Я прищуриваюсь.

— Почему?

Отец поправляет пиджак, откинувшись в кресле.

— Потому что, Каэлиан, мы — номер один в Соединенных Штатах, и я гарантирую, что они хотят занять наше место. Их отмывочный бизнес не имеет ничего общего с нашим, и я думаю, что они считают, что если они достаточно сильно подорвут наш, то мы под них прогнемся.

Габриэль смеется.

— Гребаные идиоты-ирландцы.

Я моргаю, не понимая, почему я услышал об этом только сейчас.

— И какой у нас план? Ты отправил сообщение О'Клэр?

— Я передам сообщение после этой встречи. Посмотрим, не откажется ли он нанести нам визит.

— А если откажется? — наклоняется вперед Маттео, его глаза горят. Он хочет охоты. Жаждет действия. Он слишком голоден, настолько, что я боюсь, что однажды тот облажается.

— Тогда нам придется его навестить, — хихикает Анджело.

Мой отец вздыхает.

— Это не единственная проблема. Этот серийный убийца в городах привлек к себе внимание всей страны. Появились ФБР и ЦРУ. Чертова Национальная гвардия. Сейчас самое неподходящее время для того, чтобы по улицам Орегона бегал серийный убийца.

Дядя Марко швыряет в меня газетой. Я хватаю ее в воздухе, открываю, и на первой странице оказывается изображение лба. Остальные части лица и тела полностью размыты, но на лбу видны очертания вороны.

Рана выглядит знакомой. Я видел ее раньше. Несколько лет назад, когда в Калифорнии объявился какой-то серийный убийца. Это было гребаное безумие, но они поймали парня. По крайней мере, я так думал.

Я показываю на кровавый контур.

— Это не может быть он, верно? Настоящий парень в тюрьме?

Марко кивает.

— Да. Это подражатель.

Я смотрю на статью, выхватывая из размазанных чернил кусочки, которые имеют хоть какое-то значение.

— Жертвы — молодые женщины, моложе тридцати. Все темноволосые. Все проживают в Сиэтле и его окрестностях. Все одинокие, незамужние. Все подверглись сексуальному насилию. Подозреваемых нет, зацепок нет. — Я швыряю газету на стол, проводя руками по волосам. — Ну, и что за хрень?

— Есть много сходств, но есть и много различий. Этот парень не так аккуратен, как первоначальный убийца, — говорит дядя Анджело.

— Я хочу, чтобы ты нашел того, кто это делает, Каэлиан, и избавился от него, — твердо говорит мой отец. — Мы позаботимся о кризисе на границе. Ты найдешь этого подражателя Убийцы Ворона и сделаешь с ним все, что, черт возьми, захочешь.

Я смотрю на своих братьев, и возбужденный взгляд в их глазах почти смешон. Я не понимаю юмора в этом, но позволю им повеселиться.

Эмоции — это то, чего я не понимаю.

Я слышу скрежет двери, ручка поворачивается, дверь медленно открывается, и в нее просовывается нос Роско.

Он входит, бросает на меня короткий взгляд и направляется в угол, чтобы лечь. Я нашел себе партнера в лице пса. Не того, что хочет, чтобы его ежедневно обнимали и гладили. Он хочет знать, что со мной все в порядке, и я делаю то же самое для него. Мы составляем друг другу компанию, хотя наши умы совершенно не связаны.

— Я найду его. — Я отталкиваюсь от стула, встаю и сжимаю челюсти от того, как из-за изменения положения растягиваются мои импровизированные швы. Сегодня вечером настало время от них избавиться, что само по себе будет чертовски неприятно.

Я доволен смертью этого ублюдка. Он был никчемным человеком и дерьмовым бойцом. Любой, кто берет с собой оружие, вовсе не боец, а тот, кому нужно спрятаться за пулю или металл. Гребаные неудачники.

— Я знаю, что так и будет, Каэлиан. Куда ты теперь направляешься?

Я бросаю взгляд на Роско и щелкаю пальцами. Его короткий сон быстро прерывается, но он мгновенно оказывается рядом, готовый к моей следующей команде

— Я веду Роско к воде.

В данный момент мне больше абсолютно ничего не нужно. Тишина и отсутствие всего остального.

Мне нужно выкинуть ее из головы.

Они все кивают, понимая, что слишком много всего, приведет к тому, что я не смогу сосредоточиться. А если я не смогу сосредоточиться, то не смогу выполнять свою работу.

— Увидимся позже, ребята, — говорю я братьям.

Они кивают, и я выхожу, а Роско следует за мной по пятам.

Я подъезжаю на своей машине к заброшенной дороге, к тайному оазису, который нашел в прошлом году. Об этом месте мои братья знают немного, но сами они здесь никогда не были. Кроме нас с Роско, здесь никто не бывал. Я нашел его, когда в прошлом году совершил здесь убийство.

Это была извращенная игра в пятнашки, когда я позволил человеку бежать со связанными за спиной руками. Он был идиотом, натыкался на деревья, после чего я поймал его, проткнул ножом оба его легких, а затем перерезал ему горло. Он истекал кровью, и она брызгала на меня и Роско.

Затем я взглянул вверх и увидел водопад, расположенный на склоне горы, и озеро с водой, прозрачнее которой я никогда не видел. Это было почти предначертано, и я, раздевшись догола, вошел в воду, которая оказалась теплее, чем я ожидал. Роско побежал за мной, и мы пробыли в воде несколько часов, пока не село солнце и не остыла вода.

В тот день мы очистились. От крови и всего того хаоса, который был в нашей жизни.

Я не думал, что вернусь, пока не вернулся. Я возвращался снова и снова, и теперь это стало обычным делом. То, от чего мы не можем оторваться. Это место, где не нужно анализировать эмоции и произносить слова.

Я могу находиться здесь в тишине, только я и моя собака, и слушать плеск воды. Вот и все. Это все, что мне нужно.

Я открываю дверь, и Роско выбегает вперед меня и мчится в лес. Я вижу только его серо-коричневую шерсть, пробивающуюся между зелеными деревьями, затем он исчезает.

Он находит в этом месте утешение так же, как и я.

Я выскальзываю из машины, закрываю ее за собой и иду в лес. Через несколько минут до моего слуха доносится шум воды, я пробираюсь между густыми деревьями и перешагиваю через камни. Как только в поле зрения появляется вода, я бросаю взгляд на Роско и вижу, что он уже заплыл на середину. Его хвост мотается туда-сюда, вода плещется во все стороны. Во рту у него длинная палка, его тяжелое дыхание слышно до самого берега.

Я стягиваю через голову рубашку, снимаю ботинки и расстегиваю ремень. Раздевшись и отбросив одежду в сторону, я захожу в воду, пока вода не касается коленей, я знаю, что погружение будет быстрым. Я наклоняюсь, прыгаю и, нырнув под воду, рассекаю поверхность.

Вода сегодня прохладная, и журчание в ушах приносит облегчение и успокоение. Отключиться от шумного, эмоционального мира — это утомительно. Не слушать ничего, кроме своего сердца и потока воды, — это необходимость, о которой я даже не подозревал.

Я подплываю к Роско как раз в тот момент, когда он качает головой взад-вперед, брызгая водой мне в глаза. Зарываюсь пальцами в его мокрую шерсть, даю ему поплескаться, а затем поворачиваюсь к водопаду.

Сегодня он падает сильно и мощно, снег, выпавший за зиму, еще не растаял, и вода бежит быстрее, чем обычно.

Некоторое время я плаваю туда-сюда, лежа на спине. При движении мои швы растягиваются и щиплют кожу, но я стараюсь не обращать на это внимания, пытаясь очистить свой разум.

Это трудно, потому что девушка из «Инферно» кажется каким-то вирусом, заражающим каждую мою мысль, и я не могу думать ни о чем, кроме нее. Она вихрем ворвалась в мою память и нашла свое пристанище.

Ее темные волосы, ниспадающие по спине, такие же красивые, как водопад, рядом с которым я плаваю. Ее хрупкая фигура, подтянутая и стройная, но не пышная, как должно быть у женщины. Она молода, все еще растет в своем теле, но ее внешность обманчива, потому что в ее глазах возраст, который я не часто вижу. Как будто она видела больше, чем положено в ее возрасте.

Я даже не понимаю ход мыслей в ее вопросе. Она хочет, чтобы я обучил ее, для чего? Она сражается в «Инферно», и если она еще жива, то даже тот факт, что она вернулась после того, как я сломал ей нос, говорит о многом. Я не был с ней мягок, я не ослаблял своей силы, когда бил костяшками пальцев по ее костям. Но девчонка вернулась, и более того, она хочет, чтобы я ее тренировал?

Это не имеет ни малейшего смысла.

«Я сделаю все, что угодно».

Ее слова звучат на повторе. Что мне вообще от нее нужно? Она не может дать мне ничего такого, чего я не мог бы получить от любого другого человека в «Инферно» или за его пределами.

Итак, что же мне может от нее понадобится? Чего я хочу от нее?

Абсолютно ничего.

Но это не мешает ей вторгаться в мои мысли, как яд.

Я лениво плыву к берегу, мои татуированные руки напряжены. Меня беспокоит, насколько она навязчива.

Я не собираюсь драться, пока мне не снимут швы, но, может быть, ночь в «Инферно», когда я буду смотреть, как дерутся другие, пойдет на пользу.

Поскольку, судя по всему, это место мне не подходит.

С этой мыслью я издаю резкий свист и направился к берегу. Я слышу, как за мной пыхтит Роско, как его сильные лапы быстро бьют по воде.

— Пора идти, Роско.

Мне нужно раз и навсегда выбросить ее из головы. И как только я это сделаю, я больше никогда не позволю себе думать о ней.

Никогда, блядь.

Рэйвен

— Да, мам, конечно, — говорит с порога Ария.

Я наблюдаю за ней, подняв взгляд, закинув ногу на кровать и зашнуровывая ботинки. Единственная принадлежащая мне сумка лежит рядом со мной на кровати. Надеюсь, что бы ни говорила тетя Глория на другом конце провода, это хорошие новости. Хорошие новости для меня, а не для нее.

— Я буду. Да, и она тоже. Угу, хорошо. Я тоже тебя люблю. Да, конечно. Хорошо. Хорошо, мам. До свидания. Да, спокойной ночи. Люблю тебя, пока. — Ария со вздохом кладет трубку и запихивает телефон в карман.

— И? — спрашиваю я, опустив ногу на землю и подняв другую, чтобы завязать шнурки нетерпеливыми пальцами.

— Они ушли на ночь. Странное ощущение. Они никогда раньше не уходили на такую ночь, хотя в церкви они бывают постоянно.

Я киваю, чувствуя то же самое. После нескольких недель в подвале и учебы в новой школе, после того, как тетя с дядей каждую секунду дышали мне в спину, странно, что они разрешили нам остаться дома одним на ночь. Но, думаю, они твердо уверены, что напугали меня до такой степени, что я не выйду из дома.

Они меня не знают. И вряд ли когда-нибудь узнают.

Я опускаю ногу на землю.

— Ну, тете Глории всю неделю звонила та дама из церкви. Может быть, у них не хватало обслуживающего персонала или что-то в этом роде. Не знаю. — Я пожимаю плечами, мне все равно.

Я рада, что они оба уехали на ночь в церковь. Там будут чтения со взрослыми и родителями. Мне все равно, для чего это, я просто рада, что мне не придется иметь дело с ними и их гребаными святыми разговорами, и всем остальным, что с этим связано.

После этих последних нескольких дней, когда они вертелись вокруг меня и лаяли направо и налево, у меня наконец-то появилась возможность уйти. Вчера вечером я хотела пойти на ринг. Предполагалось, что я буду драться, но тетя Глория была слишком большой террористкой, чтобы я могла оторваться от нее хотя бы на мгновение. Я, честно говоря, опасалась, что она последует за мной, если я уйду, поэтому притворилась, что мне плохо, и сказала, что позвонила на работу.

Они постоянно искали любую оплошность. Я чувствовала, что они хотят вернуть меня в подвал. Они хотят запереть меня и выбросить ключ. Возможно, навсегда. Они не хотят иметь со мной ничего общего, и я действительно думаю, что безвременная смерть была бы для них самым простым выходом.

К сожалению, их тактика запугивания не работает. Честно говоря, все наоборот. Я все больше и больше сдерживаю свои эмоции, и мне кажется, что скоро сорвусь. Я беспокоюсь за Арию, мне кажется, что нужно отдалиться от нее, чтобы она не пострадала под перекрестным огнем. Но она не чувствует надвигающейся опасности.

Мне нужно держать ее на расстоянии, чтобы она оставалась чистой и доброй, а не погружалась в мою токсичность. Ария ослеплена собственной добротой, чтобы видеть мое зло.

— Может быть... — Она оглядывается по сторонам, видя, что я готова куда-то идти. — Куда ты идешь?

Я встаю, беру с кровати свою толстовку, сумку и телефон.

— Я ненадолго в спортзал, а потом пойду на бой. Вернусь вечером, но не жди меня.

Ария поднимает руки к дверной коробке, создавая барьер, через который я не могу пройти. Она хватается за нее, и я слышу неприятный скрип ее ногтей по дереву.

— Ты уверена, что это хорошая идея? Подумай о том, что случилось в прошлый раз.

Я бросаю на нее взгляд.

— В этот раз их нет, Ария. Они могут узнать об этом только, если ты им скажешь.

Она пристально смотрит на меня, и у меня в животе скручивается комок.

— Ты скажешь им, если я уйду сегодня вечером?

Ее глаза расширяются.

— Конечно, нет! Я просто... что, если у них здесь есть камеры или что-то в этом роде? — шепчет Ария, оглядывая углы в моей комнате. — А если они узнают, что ты ушла, что ты тогда будешь делать?

Я закатываю глаза.

— Здесь нет никаких гребаных камер, Ария. А теперь мне нужно идти.

Я собираюсь пройти мимо нее, но она встает передо мной.

— Что ты делаешь? — Я хмуро смотрю на нее.

— Позволь мне пойти с тобой, — решительно говорит она.

Я распахиваю глаза.

— Что? Нет, — смеюсь я. — Это просто смешно.

Ария складывает руки на груди, и я пытаюсь представить, как она смотрит на меня в спортзале, в своих голубых джинсах и топе на пуговицах. Со своим ожерельем с крестиком на шее и стянутыми в конский хвост каштановыми волосами.

Она выглядела бы совершенно неуместно. Как синяя точка в луже красного. Нелепо. Она выглядела бы нелепо.

Я качаю головой.

— Этого не случится, Ария. Это небезопасное место. Представляешь, что будет, если твои родители узнают? Если они каким-то образом узнают, что я не только без спроса ушла из дома, но и взяла с собой тебя? Они меня убьют.

Ее глаза наполняются слезами, и я чувствую, как вокруг меня вырастает стена. Мне неприятно смотреть, как страдают другие люди. Ходить в церковь по воскресеньям и смотреть, как люди плачут о Господе, — это так чертовски неприятно, что у меня болит живот.

Наблюдать за тем, как моя маленькая кузина переживает из-за того, что хочет пойти со мной, — это настолько далеко от того, что я хочу делать в данный момент, что мне хочется кричать.

— Пожалуйста, Рэйвен. Я знаю, кто мои родители. Они... они монстры. Не заставляй меня застрять и томиться в этой тюрьме. Позволь мне познать мир вместе с тобой. Позволь мне научиться жить.

— Тогда давай как-нибудь сходим в торговый центр или в кино. Не надо приходить в спортзал и смотреть, как я становлюсь тем, кем ты не хочешь меня видеть.

Ария делает шаг вперед, поднимает руку, чтобы коснуться моей, но в последний момент останавливается, отступает назад и опускает руку.

— Ты моя кузина. Моя сестра. Я никогда не смогу смотреть на тебя плохо. Каким бы человеком ты ни была. Разве ты не знаешь, что я уже знаю, кто ты? Ты другая, и я также тебя люблю. Ты не думаешь и не чувствуешь, как обычный человек. Ты не любишь, когда к тебе прикасаются, не любишь эмоции. Я не виню тебя ни в чем, Рэйв. Я завидую твоей способности быть такой сильной.

От ее слов мне хочется раздробить зубы в пыль. Слишком много эмоций. Чертовски много.

— Хорошо, ты можешь пойти со мной, — выдыхаю я. — Но переоденься и не разговаривай с людьми. Они любят охотиться на слабых.

— Ты называешь меня слабой? — шутит Ария.

Я достаю ключи из бокового кармана сумки и несколько раз звеню ими.

— Да, для них ты чертовски слаба. Так что не разговаривай ни с кем.

С этими словами я проскальзываю мимо нее, направляясь вниз по лестнице.

«Черт, во что я ввязываюсь?»

— Блокируй свое лицо. Не хочу, чтобы тебе снова сломали нос, — рявкает на меня Корган с другой стороны ринга.

Я стискиваю зубы, злясь и обливаясь потом. Уставшая до чертиков. Оглянувшись назад, я вижу сидящую на стуле Арию. Она все еще выглядит так, будто чувствует себя не в своей тарелке, в основном ее глаза расширяются, как блюдца, когда та видит скрытую часть меня настоящей.

Зверя под кожей.

Я полна ярости, и только на ринге позволяю себе раскрыть ее частичку. Только вскользь. Полностью выдать гнев внутри меня было бы катастрофой. Открыть себя окружающему миру...

Это была бы трагедия.

Поэтому я держу зверя под замком.

— Давай, Рэйв. Я знаю, что в тебе есть нечто большее.

Я рычу, делая шаг вперед и ударяя кулаком в перчатку. Другую руку я держу перед лицом, защищая нос от еще одного перелома.

— Лучше. Лучше. Возьми перчатки. Заблокируй меня. — Он бросает их мне, и я надеваю их, расширяя стойку и сгибая колени. Корган нападает, не сообщая о своих действиях. Он ведет себя не так, как обычно. Корган знает, что мне нужна дополнительная жестокость, и я благодарна ему за то, что тот мне ее дает. Он бьет справа и слева, отбрасывая меня назад своими мощными шагами.

Я хриплю от каждого удара, пока моя спина не упирается в веревку. Он продолжает, снова и снова, пока в моей груди не вспыхивает гнев. Я ударяю его плечом, заставая врасплох, и Корган отступает на несколько шагов назад.

— Достаточно. Хватит, — огрызаюсь я. — Мне нужно отвезти Арию домой, а потом отправиться в «Инферно».

Он качает головой.

— Возьми выходной и отправляйся туда завтра. Ты же знаешь, что не стоит тренироваться перед боем. Твои мышцы слишком истощены.

Корган прав. Я никогда не тренируюсь перед боем. Я всегда хожу на тренировку накануне, а потом даю мышцам восстановиться и расслабляться до конца дня. Может, это было не очень разумно, но я была не в своей тарелке и чувствовала, что мое тело теряет форму с тех пор, как я оправилась от инцидента в подвале.

И инцидента с ним.

Он постоянно мелькает в глубине моего сознания. Пятно, которое никак не удается стереть. Я пыталась. Я очень старалась сделать так, чтобы он исчез, но он постоянно находится на заднем плане моих мыслей. Не помогает и то, что завтра нужно идти в школу, и мне придется с ним увидеться.

После того, как он отказал мне. Его разум оказался кирпичной стеной, и он даже не хотел думать о том, чтобы обучать меня. Что во мне такого ужасного? Что во мне такого, что Морелли смотрит на меня с такой злобой?

А что, если он там? Что, если я увижу его? Будет ли он подбадривать меня или будет стоять в стороне, надеясь на мою гибель?

Но я не собираюсь откладывать это в долгий ящик. Я и так слишком долго отсутствовала. Я готова. Мое тело исцелилось. Оно устало, но исцелилось.

Пришло время сражаться.

Я качаю головой.

— Я буду драться сегодня. Это уже обсуждалось с Реджи.

Корган хмурится на меня.

— Глупая.

Мне все равно. Мне действительно все равно.

— Готова, Ария? Пора отправляться домой.

Она быстро моргает, словно очнувшись от грез наяву.

— О, эм, хорошо.

Встав, Ария стряхивает мою толстовку с капюшоном, прикрывающую верхнюю часть ее тела. Она бросает быстрый взгляд на Коргана, который странно смотрит на нее.

Они не сказали друг другу ни слова. Корган почти ничего не знает о моей семье. Я никому не сообщаю, откуда я родом. Я не рассказываю о своей нетрадиционной жизни. Просто не рассказываю.

Но мне кажется, Корган знает, что что-то не так. Я вижу это по тому, как он иногда со мной разговаривает. По тому, как он со мной обращается. Будто я не в себе. Как будто я Бэмби и могу сбежать в любой момент.

И то, как он смотрит на Арию, как будто она чертов инопланетянин или что-то в этом роде.

Люди странные.

— Ты идешь сегодня в «Инферно»? — спрашиваю я, спрыгнув с ринга и положив его перчатки на коврик.

Корган качает головой.

— Не сегодня, Рэйв. У меня занятие через час. Ты могла бы прийти, знаешь ли. Ты могла бы сама преподавать, вместо того чтобы драться.

Я почти смеюсь. Почти.

— Нет.

Я бы предпочла заниматься чем угодно, только не преподавать. Боже мой.

Корган усмехается.

— Ммм... Дай мне знать, как все пройдет.

Я машу ему через плечо, хватаю с земли лямки своей сумки и перекидываю ее через плечо.

— Пойдем, — бормочу я Арии.

Ария тащится за мной, ее дыхание такое тяжелое, как будто это она тренировалась вместо меня.

— Это было... это было невероятно, Рэйвен. Где ты научилась так драться?

Я распахиваю дверь в зал, прохладный воздух быстро стирает влагу с моей кожи.

— Корган научил меня всему, что я знаю.

Это правда, честно говоря. Без него меня бы здесь не было.

— Это безумие. Ты... действительно хороша.

Мы идем к машине в молчании, и я клянусь, что слышу, как проносятся у нее в голове ее мысли, даже когда Ария не говорит ни слова.

Я нажимаю кнопку разблокировки на своем брелоке, и машина сигналит, фары на мгновение светятся. Мы запрыгиваем в машину, я включаю обогрев и поворачиваюсь к Арии.

— Скажи мне все, что тебе нужно сказать.

Она застегивает ремень безопасности.

— Как ты думаешь, ты сможешь научить меня так драться?

Я почему-то ожидала этих слов и в то же время не ожидала их.

— Нет. — Я переключаю передачу, запах моего пота и кожи сидений смешивается в воздухе вокруг нас. — Ни в коем случае.

— Но разве ты не думаешь, что каждый должен знать, как защитить себя?

Я поворачиваюсь к ней.

— Каждый должен знать, как защитить себя, согласна. Но тебе не нужно драться, как я. Мои тренировки немного более... экстремальные.

Корган не раз оставлял на мне синяки и ссадины. Если хочешь научиться драться в «Инферно», это самое главное.

— Там все такие... брутальные. И очень привлекательные. Неужели все парни такие красивые?

Я заливисто смеюсь и включаю поворотник, выезжая на шоссе.

— Красивые? Эти парни — кто угодно, только не красавцы. Они чертовски жестоки и буквально свернут тебе шею, не задумываясь. Держись от них подальше. От всех них.

Я смотрю на время, понимая, что приближается время, когда я должна быть на ринге.

— Мне нужно просто высадить тебя и улететь, иначе я не успею вернуться. Я сразу же буду дома.

— Просто позволь мне поехать с тобой! — умоляет Ария.

Я мотаю головой туда-сюда еще до того, как она заканчивает фразу.

— Нет. К черту. Тебе повезло, что я позволила тебе прийти в спортзал. Это сомнительное место, но я не думаю, что они даже пустят тебя в «Инферно». Это слишком опасно. Нет.

— Позволь мне пойти, — требует она.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее.

— Нет, Ария. Нет.

— Я не ребенок, знаешь ли. Я знаю о жизни. Я не малявка. Я могу сама о себе позаботиться. И если честно, то, что ты обращаешься со мной как с ребенком, немного обидно.

В ее голосе звучит обида, и мне сразу же становится не по себе. Я не хочу, чтобы она обижалась.

— Я просто пытаюсь защитить тебя, — вздыхаю я.

— Перестань меня защищать! Позволь мне самой научиться быть личностью. Мне не нужно, чтобы ты защищала меня от всего плохого в мире. Дай мне упасть и дай мне подняться. Только так я смогу научиться.

Мне хочется кричать.

— Даже нормальные люди, которые не были защищены всю свою жизнь, не знают об «Инферно». Ты можешь себе представить, каково это — попасть туда? Нет, не представляешь. Там пахнет кровью. А знаешь, почему? Потому что там умирают люди. Постоянно, блядь. Это не бойцовский ринг, как то, что недавно видела. Там ежедневно собираются преступники, уроды, ебаные безумные ублюдки. Это не место для тебя.

— Если ты не отвезешь меня туда, клянусь Господом Богом, я найду способ добраться туда самостоятельно, и когда я это сделаю, то не скажу тебе об этом.

Я перевожу свой пристальный взгляд на нее

— Зачем ты это делаешь?

Ее глаза наполняются слезами, и я крепче сжимаю руль

— Потому что я способна совершать собственные ошибки, и думаю, что заслуживаю этого.

Я прикусываю губу, потому что не знаю, как правильно ответить. Это так неправильно — приводить ее туда. Но разве я не права, когда удерживаю ее от этого? Может, ей будет достаточно одной ночи, чтобы понять, что это совсем не та жизнь, которую она хочет прожить. Но если она пойдет, а меня там не будет, я никогда не смогу ее защитить.

Я включаю поворотник, съезжая с шоссе, чтобы развернуться.

— Ты останешься там, где я смогу тебя видеть все время. Если ты исчезнешь из моего поля зрения, клянусь, я больше никогда и никуда не позволю тебе со мной пойти.

Улыбка расплывается по ее лицу, и я клянусь, что вижу, как Ария дрожит в своем кресле.

— Ты лучшая!

Этому дерьму лучше не идти наперекосяк, иначе я никогда не выберусь живой.

— Хорошо. Держись рядом со мной, не называй свой возраст, не говори, как тебя зовут, откуда ты, или что-нибудь в этом роде, — резко говорю я, захлопывая дверцу машины и оглядывая пустую улицу.

Ария закрывает свою дверь и смотрит на меня поверх капота.

— Это ведь действительно серьезные вещи, не так ли?

От страха, прозвучавшего в ее тоне, мне хочется рассмеяться. Теперь она волнуется?

— Да, Ария. Это действительно очень серьезно. Вот почему я не хотела, чтобы ты шла со мной.

Ее лицо застывает.

— Со мной все будет в порядке. Мне не терпится увидеть тебя в действии.

Я мрачно перехожу улицу и захожу в заброшенный бар. Здесь темно, и я перешагиваю через картонную коробку, проскальзывая в конец помещения.

Ария не должна радоваться тому, что я в действии. Я не хочу, чтобы она видела меня в действии. Я беспокоюсь, что она увидит меня другой, и не в хорошем смысле. Может, это и должно меня радовать: возможность того, что она больше не будет на меня равняться, но мне от этого не легче. Совсем нет.

— Что это за место? Почему мы здесь?

— Просто проходим мимо.

Звук бьющейся и скользящей по полу стеклянной пивной бутылки заставляет меня обернуться. Ария прижимает руки к груди, на ее лице написан страх.

— Прости, — шепчет она.

— Смотри, куда ступаешь. Ты не знаешь, на что можешь наступить.

Это правда. Это место закрылось, но все, что в нем было, осталось. Понятно, что сюда приходили бомжи и преступники, чтобы порыться в остатках, но по полу и барной стойке до сих пор разбросаны обломки. Здесь просто катастрофа, и, взяв с собой Арию, я как будто напрашиваюсь на неприятности.

Она догоняет меня так, что почти дышит мне через плечо.

— Это жуткое место.

Я ворчу, открывая дверь в старую кладовую, которая приведет нас в туннели. Я чувствую страх Арии, ее отчаянное желание задавать вопросы, но она, к счастью, держит рот на замке. На данный момент мне нечего ей сказать.

Это просто путь в «Инферно». Я не знаю предыстории, и, честно говоря, мне все равно. Это то, что есть.

Неуклюжая фигура Бэррона стоит у входа в туннель, и его губы быстро изгибаются, а затем вытягиваются в прямую линию.

— Давно не виделись, Рэйвен, — кивает он мне, и я вздыхаю.

— Слишком давно. Готова выйти на ринг.

Он бросает взгляд через мое плечо, в его глазах появляется любопытство.

— Ты никогда раньше не брала с собой друзей. Кто у тебя здесь?

Ария открывает рот, и я делаю шаг вперед, закрывая ей обзор.

— Это просто моя кузина. Она придет посмотреть на мой сегодняшний бой. Она будет сидеть сзади. Я бы предпочла, чтобы никто с ней не разговаривал.

Его рот сжимается в суровую линию, и он одним кивком головы отворачивается в сторону, давая нам дорогу в туннель.

— Понятно.

Вот что мне нравится в Бэрроне. Мало слов. Объяснения не нужны.

— Этот человек был страшным, — шепчет Ария мне на ухо, ее слова едва слышны, но отражаются от стен, пока мы идем по туннелю, где плещется вода.

Я сдерживаю стон. Она думает, что Бэррон был страшным? Помимо своих габаритов и мимики, этот парень похож на чертову мягкую игрушку.

По мере нашего приближения шум становится громче, и вскоре сквозь дверь в конце туннеля пробивается свет. Я останавливаюсь, держа руку на ручке, и поворачиваюсь к Арии.

— Ты знаешь, что делать?

Я вижу, что Ария хочет нахамить, но она кивает, сглатывая.

Я открываю дверь, шум и свет бьют нам в лицо. Я сразу чувствую исходящее от Арии напряжение, но уже слишком поздно. Я опускаю голову и иду прямо в женскую раздевалку.

Тяжелое дыхание Арии выводит меня из равновесия, но я освобождаю свои мысли от Арии и всего остального. Сегодняшний вечер — это тот самый вечер. Это моя первая ночь возвращения на ринг. Я чувствую себя готовой, немного уставшей, но готовой. Мое тело изменилось после последнего боя. Я не знаю, как на меня отреагирует публика. В прошлый раз я была полностью уничтожена загадочным человеком. Потом я пропала из виду.

Теперь я здесь. Готова снова драться. Неделю меня подвергали насилию и мучали, потом я выздоровела и стала слабее. За последнюю неделю я наказала свое тело так, как никогда не смогли бы мои тетя и дядя. Я подготовилась к сегодняшней ночи. Я отказываюсь снова быть побежденной.

Не могу отрицать, что я немного нервничаю из-за того, что скажут люди. У каждого на ринге свои шрамы, но я уже достаточно раз побывала между канатами, чтобы все знали мое тело вдоль и поперек. Я впервые выйду на ринг с новыми шрамами. Шрамами явно непросто от пары ударов. Это плети, удары, которые наносились по моему телу в качестве наказания. Я не решаюсь снять футболку. Я не снимала ее с Корганом, даже не захотела объяснять, когда он странно посмотрел на меня.

Но на ринге? На ринге я должна ее снять, и не знаю, как отреагируют люди.

Я бросаю сумку на скамейку, сажусь рядом и снимаю ботинки и носки. Я сгибаю пальцы, разминая ноги и чувствуя легкую боль от предыдущей тренировки.

Покопавшись в сумке, я достаю рулон эластичной ленты и тяну за него. Когда он разматывается, по комнате разносится неприятный стон. Я опускаю голову и поднимаю глаза, глядя на Арию.

— Ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание, — бормочу я, крепко стягивая ленту на костяшках пальцев.

— Странно видеть тебя в этой стихии. Ты не выглядишь... дружелюбной. Не то чтобы ты обычно выглядела дружелюбной, но...

— Ария, — огрызаюсь я.

Она выпрямляет спину, сгибая по бокам пальцы.

— Это настоящая я. Именно поэтому я не хотела, чтобы ты приходила, но теперь, когда ты здесь, давай просто не будем об этом говорить, хорошо? Перед боем мне нужна... тишина.

— Тишина. Хорошо. Тишина.

Я закрываю глаза и заканчиваю обматывать руки. Встав, я стягиваю с ног треники и срываю через голову футболку. Я остаюсь босиком, в шортах из спандекса и спортивном лифчике. Моя кожа горячая, она все еще перегрета после долгой тренировки. Но я готова.

Я очень готова.

Кровь бурлит в моих жилах, когда я снимаю резинку с волос и затягиваю их в тугой хвост на макушке. Взглянув на время на своем телефоне, я вижу, что до моего выхода осталось всего несколько минут.

Услышав вздох Арии, я поворачиваюсь, закрываю глаза и опускаю руки вдоль тела. Ее глаза не отрываются от моей спины, даже когда я поворачиваюсь и смотрю на нее. У меня нет времени объяснять свои травмы, да я и не хочу этого делать. Но судя по тому, как наполняются слезами ее глаза, как подрагивает подбородок, когда Ария переводит взгляд на меня, она подавлена. И Ария знает, кто нанес эти раны.

— Ария...

— Они чудовища, — шепчет она, ее голос едва слышен. Боль ясно слышна в ее голосе, она доносится до меня и душит. Душит меня. Я задыхаюсь, наблюдая, как она корчится от боли.

Я делаю шаг к ней, забыв о своем отвращении к прикосновениям, хватаю ее за плечи и притягиваю к себе. Мои глаза в дюйме от ее глаз, я всматриваюсь ей в лицо и говорю спокойно и ясно.

— Ария, ты здесь, потому что хочешь быть свободной. Я здесь, потому что хочу быть свободной. Мы можем это сделать. Все, что я делаю, я делаю для того, чтобы мы могли жить. Ты понимаешь это?

— Как я могу жить, зная, что они сделали с тобой? С моей собственной плотью и кровью?

Я встряхиваю ее.

— Я твоя плоть и кровь, и я сделаю все, чтобы защитить тебя.

Голоса толпы становятся все громче, и я понимаю, что у меня нет времени.

— Я должна выйти. Мне нужно, чтобы ты была сильной, и поверь мне, что я разберусь с этим. Хорошо? Я разберусь с этим ради нас обеих.

Она шмыгает носом, из глаз у нее текут слезы, но в конце концов кивает, доверяя мне.

— Хорошо, — шепчет Ария.

Она проводит руками по своей толстовке, я поворачиваюсь и, хрустнув шеей, выхожу из раздевалки.

Я направляюсь к рингу, останавливаюсь в углу.

— Оставайся здесь. Не двигайся. Ни с кем не разговаривай.

Она кивает мне, и я делаю шаг под канаты. Сразу же начинается рев, от которого у меня закладывает уши и напрягаются мышцы. Оглянувшись назад, я вижу Арию на том месте, где я ее оставила. Она выглядит крайне неуместно. Так странно стоять там, где я чувствую себя как дома. Вместо нашего настоящего дома, где я чувствую себя не в своей тарелке.

Спина горит, и на мои раны смотрят изучающие, любопытные глаза, составляющие свою собственную историю моей личной жизни. Я отгораживаюсь от них, отгоняя ощущение их взглядов, и сосредотачиваюсь на этом моменте. На этой борьбе. На этой необходимости.

Скандируют мое имя, и я опускаю взгляд на пол, на пятна крови, покрывающие белый коврик. Моя кровь теперь тоже на этой ткани, и на мгновение я задумываюсь, какие брызги соответствуют моей ДНК.

Глупо, конечно, но где-то в глубине души я горда тем, что меня наконец-то ранили здесь. Я почти задавалась вопросом, не являюсь ли я каким-то роботом, непобедимым психом. Я рада, что я человек, хотя и отказываюсь снова проигрывать.

Свет приглушается, и я чувствую, как мой противник выходит на ринг. Я с трудом поднимаю взгляд, наблюдая, как громадная тень изгибается и тянется через канат. Он встает, и мне приходится поднять голову, чтобы увидеть его макушку. Он высокий, больше шести футов, это точно.

Я выдавливаю ухмылку. Реджи усиливает свою игру. Я рада, счастлива, что он наконец-то понял, что мне не нужно драться со слабейшим из слабых. Я могу выдержать бой с кем-то вдвое крупнее меня. Корган — крупный мужчина, и я много раз укладывала его на задницу.

Если этот парень не обладает такой силой, как Морелли, то у меня есть все шансы выйти из этой схватки целой и невредимой.

С другого конца ринга я слышу вырывающийся из его груди рык. У него большой шрам под правым глазом и бритая голова, от льющегося сверху света она отливает желтоватым оттенком. У него голая грудь, настолько широкая, что его кубики на животе уже не являются кубиками. Он просто... мясо. Очень много гребаного мяса.

Он сжимает руки в кулаки по бокам, и я вижу, как вздуваются вены на его предплечьях. Я вытягиваю руки, отступая на шаг назад. Он тоже встает в позицию, его тело напряжено.

Слишком напряженно.

«Он ранен? Неужели он не хочет драться с женщиной?»

Мысль о том, что он напряжен, кажется неуместной. Если ты не расслаблен на ринге, ты не победишь. Это так просто.

«Расслабься, большой мальчик. Не упрощай это для меня».

Я иду в его сторону, наношу ложный удар слева, затем замахиваюсь справа. Вся моя сила уходит на удар, когда он попадает ему в бок. Мужчина вздрагивает, его глаза темнеют, когда он осознает силу моего удара.

Я никогда не видела этого человека раньше, и он, должно быть, тоже не видел меня. Он не понимает, что я не маленькая девочка. Я умею драться.

Я умею хорошо драться.

Он готовится к удару, чуть опустив руку перед лицом. Это дает мне необходимый толчок, и я размахиваюсь правой рукой, ударяя его в скулу.

Он отшатывается назад, его шея и лицо краснеют. Замахнувшись, мужчина делает рывок вперед и ударяет меня по щеке. Я отшатываюсь назад, у меня сотрясается мозг, а я изо всех сил пытаюсь устоять на ногах.

Он приближается ко мне в своих черных обтягивающих шортах. Все еще дезориентированная, я ныряю ему под руки, и пробираюсь за ним. У него широкая спина, по плечам разбросаны неаккуратные татуировки. Я бью его по почкам, мои и без того больные костяшки кричат в знак протеста, когда я наношу еще один удар в бок. Три быстрых удара, пока на третий раз его тело не вздрагивает, и он не отшатывается от меня.

Он размахивает рукой и наотмашь бьет меня по лицу. Я падаю на задницу, боль рикошетом проходит по позвоночнику, а в глазах на минуту темнеет.

Нет. Только не это.

«Что со мной случилось? Неужели я проиграла свою битву?»

Огромная фигура мужчины падает на меня сверху, я поднимаю ногу и мелочно бью его коленом по яйцам. Он замирает, корчит лицо от боли, а я выбираюсь из-под него. Если бы он прижал меня собой и начал бить, я бы не смогла выбраться. Я бы проиграла битву.

На мгновение он ошеломлен, и я, хрипя, запрыгиваю ему на спину, обвиваю рукой его шею и крепко сжимаю. Он впивается пальцами мне в руки, а я сжимаю его крепче, превозмогая боль. Я чувствую, как его ногти царапают мне кожу, и по моим рукам начинает стекать кровь. Я не ослабляю хватку, направляя второй кулак в сторону его головы.

Бум, бум, бум, бум.

Я бью его снова и снова, сотрясая его мозг, пока он не теряет сознание и не отпускает мою руку. Я не прекращаю наносить удары, пока не чувствую, что у него слабеют колени, он несколько мгновений раскачивается, как башня Дженга, а затем падает вперед. Я быстро ослабляю хватку на его шее, заводя руки ему за спину, и мы падаем на пол.

Я задыхаюсь, глядя на потерявшего сознание мужчину. Проходит всего несколько секунд, прежде чем все понимают, что я снова победила, и со всех сторон раздаются крики. Я оглядываюсь через плечо, готовая увидеть испуганное лицо Арии, но вижу пустое место.

«Что за хрень?»

Я вскакиваю на ноги, в бешенстве оглядываясь по сторонам. Никто не может почувствовать мою панику, но она наполняет меня, как огонь, сжигая изнутри.

Я вижу проблеск темных волос, и мой взгляд устремляется вправо. Она стоит на краю толпы, с ней разговаривает какой-то мужчина. Он разглядывает Арию, расположив руки по обе стороны ринга и прижав ее к канатам.

Ярость бурлит быстрее, чем когда-либо прежде, сирены в моем сознании переходят от одного к ста. Моя кровь превращается из жгучей в раскаленную лаву. Я бросаюсь к канатам и, обхватив рукой верхний, проскальзываю между ними. Затем я отвожу ногу и бью мужчину прямо в голову. Он летит на землю, на его лице шок и дезориентация.

Но он большой парень, и достаточно силен, чтобы самому находиться на ринге. Он быстро приходит в себя, встает и смотрит на меня. По его носу стекает кровь и окрашивает губы в красный цвет.

— Ты маленькая сучка. — Он поворачивается к своим друзьям, женщинам и мужчинам, которые выглядят грубыми, как присыпанная гравием земля, как будто они одновременно выросли на улицах. — Взять ее. Выебать ее! — рычит он, и, как и подобает главарю, его друзья послушно выполняют команду, поворачиваясь ко мне с таким гневом на лицах, что я прихожу в состояние боевой готовности.

Ария кричит, в ее глазах ужас, она бросается в сторону. Я отталкиваю ее с дороги, понимая, какой ошибкой было вообще ее сюда приводить.

Какая глупая, идиотская ошибка.

Люди тянут меня за ноги, а я держусь руками за канат и бью ногами, пытаясь вырваться. Толпа впадает в ярость, кричит, образуя центр столпотворения. Я никогда не видела, чтобы это было так дико, ни разу с тех пор, как я начала сюда приходить.

Но одно мое движение привело к беспорядкам, а люди и так уже на взводе после драки. Я только подлила масла в огонь.

Слишком много людей хватают меня за ноги, и жжение от веревки натирает мне ладони. Руки соскальзывают с каната, и я падаю на спину, сползаю на пол и ухожу с ринга.

Они набрасываются.

Они набрасываются на меня все сразу, их тела наваливаются на мои, и каждый пытается нанести свой удар. Я сражаюсь изо всех сил, слушая, как Ария кричит во всю мощь своих легких, пока меня бьют со всех сторон. Люди сражаются с теми, кто сражается со мной, мои многочисленные фанаты пытаются защитить меня от этих гребаных варваров.

Но многие из этих людей слишком одержимы, чтобы заботиться о ком-то, и единственное, чего они жаждут, — это кровь. Любая возможность пролить кровь вызывает бешенство, и вся надежда теряется.

Цементный грунт царапает мне спину, когда я размахиваю кулаком вправо и влево, задевая челюсти, руки, животы и каждый дюйм кожи, какой только могу.

Пока я не поднимаюсь, и от меня не отстраняется толпа.

Я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд: массивная фигура, стоящая перед источником света, заслоняет лицо, видны только ее очертания. У меня пересыхает во рту, когда я ощущаю запах опасного мужчины, и без сомнения знаю, кто это.

Морелли.

Исходящая от него энергия одновременно пылает яростью и лишена эмоций. Два острия меча, и я не знаю, какое из них доминирует. Он тянется вниз и приподнимает меня, но не за руку, а за бицепс, словно я грязное белье. Его пальцы обжигают мою кожу и одновременно превращают меня в ледышку. Я так чертовски зла на него, но очень благодарна.

Я бросаю взгляд влево и вижу прислонившуюся к канатам Арию, как будто она хочет раствориться в воздухе. Ее щеки мокрые от слез, а на лице застыл чистый ужас.

— Ты в порядке? — выдыхаю я.

Она кивает.

— Ты плохо выглядишь. Может, нам поехать в больницу?

Я качаю головой и подношу к лицу руку, чтобы вытереть пот. Но когда опускаю ее, она вся в крови.

Черт, я действительно влипла.

Морелли перемещается передо мной, и я поворачиваю к нему голову, ясно его увидев впервые за сегодняшний день. Он в черной кожаной куртке и темно-синих джинсах, и кажется очень злым. Черты его лица такие заостренные, что можно разрезать стекло, а взглянув на его руки, я вижу у него на костяшках пальцев следы крови.

Неужели он дрался... за меня?

— Будь здесь завтра. После школы. В четыре часа. Не опаздывай, мать твою, — резко говорит Морелли.

Я моргаю, глядя на него.

«Что?»

— Для чего?

— Для твоего обучения.

— Серьезно? — Я теряю дар речи.

«Что? Что, черт возьми, заставило его передумать?»

— Не опаздывай. — Он собирается повернуться, но от паники у меня сводит горло, и я с трудом сглатываю.

— Подожди! — задыхаюсь я.

Он оборачивается, его глаза скучающие и пустые.

— Спасибо. За то, что помог мне.

Морелли сужает глаза.

— Тебе еще многому предстоит научиться. То, что я только что увидел, было абсолютно жалким.

Плюнь он мне под ноги, это было бы менее оскорбительным.

Морелли разворачивается и выходит через заднюю дверь.

У меня отвисает челюсть. Какая наглость. Я смотрю, как он исчезает в толпе, которая стала намного спокойнее, чем несколько минут назад. Пол заляпан кровью, и люди начинают выходить, оставляя на полу ботинки и рубашки.

— Это был... Это был тот парень из школы? Который сломал тебе нос? — Ария подходит ко мне, ее нос заложен от эмоций. Она вытирает его тыльной стороной рукава.

Я выпускаю прерывистый вздох.

— Да. Это был он.

— Что он хотел? — Она смотрит на толпу с благоговейным выражением лица.

Я качаю головой.

— Не знаю.

— О чем он говорил? Ты собираешься встретиться с ним завтра?

Я смотрю туда, где он когда-то стоял, такой растерянный и язвительный. Я совершенно не в духе, но я знаю одну вещь.

Морелли собирается мне помочь.

Я пожимаю плечами.

— Давай выбираться отсюда.

Атмосфера какая-то нездоровая, все на взводе. Я чувствую в воздухе запах адреналина. Люди жаждут крови больше, чем обычно, а это никогда не бывает хорошо. В одиночку я бы справилась, но с дрожащей рядом Арией, я просто в ослабленном положении. В основном потому, что теперь я избита и в синяках.

Я киваю головой в сторону выхода, но тут передо мной появляется высокий мужчина.

— Привет, Реджи, — смущенно говорю я. Я была его лучшим бойцом в течение года, и мои последние два боя были не самыми приятными.

— Ты наводишь шороху, Рэйвен.

Он смотрит на меня сверху вниз, явно не гордясь тем хаосом, который я сегодня устроила. Потянувшись в карман, он достает небольшую пачку денег. Я быстро хватаю ее, складываю и прячу в ладонь.

Бросаю взгляд на кузину.

— Какой-то парень пялился на мою маленькую кузину. Ты знаешь, как я к ним отношусь.

Он смеряет Арию взглядом от макушки до пальцев ног.

— Может, маленькой кузине следует остаться дома, где она в безопасности, — облизывает губы он. — Она выглядит так, будто ей нужно быть в парке, а не в «Инферно».

Я закрываю глаза и делаю шаг назад.

— Я забираю ее домой, сейчас же.

— Не вздумай снова облажаться, Рэйвен, или мне придется убрать тебя с ринга.

Я оглядываюсь через плечо, впившись в него взглядом со всей злостью, какая только у меня есть. Я понимаю, Реджи просто пытается защитить свое заведение и нести как можно меньше ответственности. Ты дерешься с людьми, ты убиваешь людей, но в тот момент, когда по заведению бегают незрелые дети, что ж, вся безопасность улетучивается.

Безопаснее убить, чем впустить болтунов.

Но Ария — это Ария. Она моя кровь и никогда не сдаст меня. Она знает, к чему приведет лишение меня этого места.

Если у меня не будет выхода для того, что сжимает мою душу, под удар попадут те, кто меня окружает.

— Этого больше не повторится, Реджи. — Я разворачиваюсь, направляясь прочь от главной зоны и обратно по туннелям.

Он собирается обучить меня. Морелли действительно собирается меня обучать.

Надеюсь, я об этом не пожалею.

Каэлиан

Я проезжаю через парковку у школы на парковочное место, почти не слушая, как мои братья спорят об ирландцах.

Вздыхаю, устав от шума внутри и снаружи моей головы. Я выключаю машину и откидываюсь на спинку сиденья. Сегодня я почти не пошел в школу.

Почти.

Из-за дерьма с ирландцами, подражателя Убийцы Ворона и этой девчонки, которая заразила мои мысли, как болезнь, и в моем мозгу все перемешалось. Для меня это не очень хорошо; я чувствую себя на грани и взвинченным.

Мне нужно вернуться в «Инферно». Я должен выместить свою ярость и беспорядочные мысли на соперниках.

Но нет, вместо этого я решаю тренировать какую-то девчонку, которая выглядит так, будто ей самое место в младших классах.

Какого хрена я сказал, что сделаю это? Я должен был подумать, прежде чем помогать ей. Я даже не знаю, почему сделал это. Я просто видел, как она избивала мясистого урода на ринге, и видел ее безудержную ярость, когда на пришедшую с ней тихоню пялился какой-то подонок. У нее нет контроля. Нет сдержанности. Девчонка неуправляема, и ей, честно говоря, повезло, что она все еще жива. Это она истекала кровью у меня на глазах, когда толпа людей повалила ее на грязный пол? Она ничего не сделала, только съежилась и под собственные крики прикрыла свое тело. Она не слабая, так что же было в ее мозгу, что заставило так легко сдаться?

Другая ее сторона, монстр внутри крошечного тела, разорвала мужчину вдвое больше нее, пока он не превратился в груду переломанных конечностей на коврике ринга. На ринге она сражается с жестокими преступниками и выходит оттуда целой и невредимой, хотя и с синяками. Она не должна была выходить. Ее не должно было быть в живых.

Наблюдать за ее борьбой, по-настоящему сражающейся в меру своих возможностей, было чертовски сексуально и ужасающе одновременно. Девчонка дерется грязно, и наблюдать за яростью в ее кристально-голубых глазах, излучающих необузданную силу, заключенную в ее маленьком теле, было чертовски соблазнительно.

Безумие в ее глазах было настолько заметным, будто написано кровью. Что-то во мне надломилось, и слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел их осознать. Это было нечто, чего я не мог забрать обратно, даже когда мне так сильно этого хотелось.

Неудивительно, почему людям нравится смотреть на ее бои. Она красива, но пытается скрыть это, оставаясь холодной и отстраненной от всего, что ее окружает.

Единственный раз, когда в глазах девчонки вспыхнули какие-то эмоции, кроме ненависти, это когда она искала девочку, с которой пришла. В ее глазах была смесь мягкости и ужаса, из-за чего мне захотелось окунуть кисть в ее радужки и раскрасить мир ее эмоциями.

Не знаю, что в ней такого, но наблюдение за тем, как она разваливается на части, как ее наполняет слабость, вызвало во мне такую ярость, что я не мог остановить свои слова, хотя и хотел этого. Мне следовало уйти, не сказав больше ни слова, но я этого не сделал. Я не смог.

Но что сделано, то сделано, и теперь у меня есть еще одна проблема, которую нужно решать в дополнение к другим сотням моих гребаных проблем.

— Чувак, эта цыпочка просто огонь, — Маттео тычет пальцем в окно перед моим лицом.

Я следую его взглядом, и мои глаза останавливаются на девушке, ставшей центром моих мыслей. Ее уродливую серую «Хонду Цивик» давно пора сдать на металлолом. Но каким-то образом тачка все еще держится. Девчонка, кажется, об этом знает, поскольку выходит из машины и, сжав челюсти, бегло осматривает парковку.

Именно по этой причине ей нужно тренироваться. Она ведет себя так, будто большая и крутая, но даже не чувствует, когда три чувака наблюдают за ней с другого конца парковки.

Откуда она? В своей безразмерной клетчатой рубашке она выглядит так, будто у нее нет ни гроша за душой. Рубашка свободно свисает с ее плеч, а черные леггинсы скрывают подтянутые бедра, которые я видел только на ринге. Она не слишком фигуристая. Скорее миниатюрная. Маленькая. Но в этом маленьком теле скрыта ярость, которая, как я знаю, рвется наружу.

Ее лицо разбито, даже отсюда я это вижу. Но килограмм косметики на ее лице скрывает синяки и порезы. Она хочет спрятаться, но мир не дает. Люди видят ее, они хотят ее. Это видно и по школе, и по «Инферно». Ее желают все вокруг. Даже если она сама этого не хочет.

Я оглядываюсь через плечо, прищурившись.

— Откуда ты ее знаешь?

Маттео смеется, глядя на Габриэля, на лице которого тоже ухмылка. Я напрягаюсь, ненавидя то, что они знают о ней что-то, чего не знаю я. Я не хочу, чтобы они имели к ней какое-либо отношение.

Я хочу спрятать ее и сохранить для своих эгоистичных нужд.

— Я дразнил ее в пятницу, и она набросилась на меня с карандашом. Чуть не проткнула мне бедро, — смеется он, и я стискиваю зубы, глядя на него.

Его улыбка исчезает.

— Не волнуйся, старший брат. Ее угрозы исчезли, как только я сказал ей, что засуну ей в рот свой пистолет.

Габриэль усмехается, и я перевожу взгляд на него.

Он распахивает глаза.

— Что заползло тебе в задницу?

Я оглядываюсь на нее, наблюдая, как она подходит к девочке, о которой беспокоилась в «Инферно». Та выглядит нервной, крепко сжимает свой рюкзак, а на ее ключице покачивается серебряная цепочка с подвеской в виде креста.

— Как это они обе такие супергорячие, но в то же время нет? — наклоняется вперед Маттео, склонив голову рядом с моей.

Я рычу, тянусь рукой к его лицу, и толкаю его на заднее сиденье.

— Держись от них подальше.

И под ними я подразумеваю ее.

Держись от нее подальше.

Габриэль разражается лающим смехом.

— Что? Что за хрень?

Я открываю дверь. Мне нужно убраться от них подальше. Я не буду говорить об этом ни с кем из них, потому что даже не знаю, как объяснить, что чувствую.

Я просто чувствую себя... сбитым с толку. Чертовой развалиной.

Прежде чем я успеваю открыть дверь, Габриэль нажимает на кнопку блокировки. Я поворачиваюсь к нему с яростным взглядом, и он окидывает меня таким же взглядом.

— Ты так просто не уйдешь. Что на хрен значит «держись от них подальше»? Кто они тебе?

— Они никто, — рычу я.

— Так почему у тебя такой вид, будто ты хочешь перегрызть нам глотки даже за то, что мы о них говорим? Это та, что в клетчатом, или та, что в фиолетовом? — Габриэль прислоняется к приборной панели, облизывая губы, и его глаза вспыхивают так, будто он представляет этих девчонок без одежды. — Наверняка это та, что в клетчатом. Та, что держала карандаш у бедра Маттео?

Он проводит рукой по подбородку, и мне кажется, что мои зубы вот-вот треснут от напряжения.

— Определенно она. Она дерзкая. Бьюсь об заклад, она бунтарка в постели. Она, вероятно, кусается. Сильно, — усмехается Маттео.

Я протягиваю руку назад, хватаю Маттео за рубашку и тяну его вперед, пока половина его тела не оказывается на передних сиденьях.

— Оставь. Ее. В покое, — цежу я сквозь зубы.

Габриэль прикусывает губу, глядя на меня прищуренными глазами.

— Что за хрень с тобой творится, Каэ?

Я мгновение смотрю на Маттео, затем отпускаю его и нажимаю кнопку разблокировки машины.

— Ничего. Она просто... держись от нее подальше.

Я выхожу на улицу, захлопывая дверь сильнее, чем необходимо. Бросив один быстрый взгляд в сторону ее дерьмовой машины, я их больше не вижу.

Блядь.

Я сижу в библиотеке, через мои «АирПодсы» льется песня группы Bring Me the Horizon, передо мной лежит мой «Мак», хотя я не делаю ни грамма домашней работы, над которой должен трудиться.

Я постукиваю ручкой по краю стола в такт барабанам, а мои мысли снова возвращаются к ней.

Хотя не должны. И все же, как бы сильно я ни хотел, чтобы девчонка исчезла из моего сознания, она только еще больше заполняет его.

Я опускаю взгляд на свои сбитые костяшки пальцев, на ссадины коже там, где прошлой ночью я избил столько народа, сколько только смог. За то, что причинили ей боль.

За то, что к ней прикоснулись.

Как только я увидел, что она в опасности, у меня сработал врожденный инстинкт броситься к ней. Чтобы ее защитить. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, поэтому почувствовать такое к какой-то едва знакомой цыпочке мне не по душе.

Наблюдать за ней на парковке, с синяками на коже, зная, что каждый шаг причиняет ей боль, не приносит мне ни облегчения, ни радости. Это злит меня, и я хочу вернуться в «Инферно» и снова избить тех парней за то, что они дышали в ее сторону.

Я вздыхаю, бросаю карандаш на клавиатуру и отодвигаю стул. Свободное время заполнено только тем, что я валяю дурака до следующего урока. Когда вы ходите в школу, которая в буквальном смысле является просто платформой, преподносящей вас на блюдечке в престижный колледж, это приводит к большому количеству ненужного дополнительного времени. Большинство моих занятий заполнены учебной программой колледжа, которая не имеет ко мне никакого отношения. Колледж бессмыслен, когда во время лекции нельзя рассказать о моем семейном бизнесе.

Моя болезнь и то, как я работаю, не вписывается в учебный план. Я ненормальный, а моя семья — преступники. То, что я и мои братья получаем диплом о среднем образовании в таком учебном заведении, делает моих родителей счастливыми.

Они обеспечат нас, а наш семейный бизнес принесет достаток, которого с лихвой хватит до конца жизни нам и нашим детям.

Я встаю в кабинете, вытянув руки над головой. Он больше похож на офис, с письменным столом, красивым стулом и даже маленькой кушеткой у стены. Три другие стены покрыты стеклом, что дает мне прекрасный вид на библиотеку. Ряды книжных полок тянутся до второго уровня, где еще больше проходов и книжных полок.

Эта библиотека больше, чем публичная в Портленде. В этой библиотеке есть практически все, что может понадобиться для учебы. Сама школа, по сути, сорит деньгами, но я не могу на это жаловаться, потому что образование здесь непревзойденное.

Открыв дверь, я прохожу в заднюю часть библиотеки. Сегодня там пусто, и единственный различимый звук — это шаги моих ботинок по ковру. Книги, однако, громкие, каждая кричит о своей истории, которую нужно рассказать.

Я иду без всякой цели, просто жду, когда пройдет время и я смогу отправиться в «Инферно». Часть меня с ужасом ждет этого, а другая не может дождаться встречи с ней. Увидеть, из чего она на самом деле сделана.

Насколько она смертоносна под своим злобным оскалом?

Я представляю, как оставляю на ней синяки, хотя на этот раз она об этом просит.

Умоляет.

Покачав головой, я стискиваю зубы, направляюсь к последнему ряду книг, и тут мой взгляд останавливается на моем злейшем враге. Моем самом большом желании.

На ней.

Это я ее наколдовал, или она была здесь все это время?

Девушка сидит сзади, в другом конце ряда. Ее голова уткнулась в книгу. Она совершенно не осознает, что ее окружает.

Какая дура.

Беглый взгляд на обложку ее книги говорит мне, что она читает «Грозовой перевал».

Любовный роман.

Она действительно дура.

Я делаю шаг к ней, и она, словно почувствовав меня, поднимает голову и смотрит на меня.

Распахнув глаза, она захлопывает книгу и запихивает ее в рюкзак.

— Что ты здесь делаешь? — девушка встает, и на этот раз я вижу, как она слегка вздрагивает от боли.

Я делаю еще один шаг к ней.

— В школе? В библиотеке? Или рядом с тобой?

Она кривится от раздражения.

— Где угодно. Везде.

Я пожимаю плечами.

— Я мог бы спросить тебя о том же.

Девчонка сжимает верхнюю часть своего рюкзака.

— Уверена, это было очевидно.

Я снова делаю шаг к ней, и на этот раз она отступает назад, прижимаясь спиной к книгам. Она хочет спрятаться, но ей никогда не удастся спрятаться от меня. Даже во всех вымышленных историях мира.

Мой взгляд падает на синяки на ее лице, и я удивляюсь, как она еще держится на ногах.

— Синяки... кажется, они тебя не сильно беспокоят.

Девчонка поднимает руку к красновато-фиолетовому синяку у себя на скуле. Я точно знаю, что это больно, так как синяк все еще блестящий и опухший. Эта сука, наверное, чертовски пульсирует.

— Я переживала и худшее.

То, как она это произносит, то, как мелодично звучит ее наполненный болью голос, заставляет мой желудок сжаться.

«Кто причинил тебе боль?»

Какой-то парень ее избил? Были ли у нее какие-то дерьмовые отношения? Били ли ее родители? Что, черт возьми, у нее за история?

Судя по выражению ее глаз, боль не ограничивается только кожей. Она проникает дальше, чем кровь и кости. В ее душу.

— Кто тебя обидел? — прищуриваюсь я, мысленно хватая ручку и бумагу, чтобы пойти найти ублюдков и порвать их на мелкие кусочки для Роско.

Я слышу, как у нее перехватывает дыхание, как будто направленный на нее гнев ее удивляет. Девчонка шокирована моими эмоциями, но, честно говоря, я тоже.

— Кто сказал, что меня кто-то обидел? Может, я просто говорю об «Инферно».

Я провожу языком по зубам, точно зная, что это не так. Но она возводит барьер вокруг своего сердца и глаз, отгораживаясь от меня, прежде чем у меня появляется шанс увидеть ее ложь такой, какая она есть.

Страх.

— Знаешь, я мог бы бросить тебе вызов. Рискни рассказать мне правду. Все свои худшие, грязные секреты.

Девчонка усмехается, и теперь я понимаю, что задел за живое. Самое больное место — это ее личная жизнь. Она не хочет туда лезть. Ни в малейшей степени.

— Это та попытка, которую я бы провалила, Морелли. Потому что, честно говоря? Это не твое гребаное дело. — Она пожимает плечами, клетчатая рубашка спадает ниже по ее руке. Кожа бледная и кремовая, с неприятным розовым шрамом вдоль внутренней стороны бицепса. Он свежий, но не вчерашний.

Кто-то действительно причиняет ей боль.

Я прищуриваю глаза, готовый наброситься на нее, но стук каблуков и хихиканье заставляют меня оглянуться через плечо.

Запах цветов доносится до меня прежде, чем появляются три сучки из частной школы Блэкридж.

Трина, Делани и Лорна.

Они устраивают столько гребаных драм и раздвигают свои ноги буквально для всех. Включая моих братьев.

Они пытаются замутить и со мной, но мне невероятно неинтересно совать свой член туда, где побывали мои братья. И половина школы.

— Эй! Каэлиан. — В глазах Трины горит соблазн, который я хочу выцарапать и растоптать. Она тратит слишком много денег своего папочки, и ее единственная цель в жизни — заполучить папика. Она так же бесполезна, как кожаная сумка, которую таскает с собой каждый день. — Что ты делаешь здесь, в библиотеке?

— Могу я вам чем-то помочь? — лениво спрашиваю я.

Она улыбается, и Лорна заглядывает мне через плечо, ее глаза встречаются с глазами новенькой.

— Эта? — хихикает Лорна, ее глаза вспыхивают. Она смотрит на Трину, наклоняясь к ней. — Посмотри, кто тусуется с Каэлианом.

Трина встает на цыпочки, заглядывая мне за спину.

— Ну... Никогда бы не подумала, — улыбается она, ее глаза возвращаются к моим. — Возможно, тебе стоит быть осторожнее с этой.

Они все делают шаг вперед, и я чувствую неловкость между четырьмя девушками. Откуда они знают друг друга? Что-то, черт возьми, не так, и я задаюсь вопросом, должен ли я позволить им разорвать друг друга в клочья и просто уйти, или вырвать им ногти.

— У нее длинный язык. Не уверена, что она сделала все прививки. Возможно, она бешеная. — Трина снова заглядывает мне через плечо, на ее лице появляется непристойная улыбка. — Что-нибудь еще? Может, у тебя еще пара венерических заболеваний?

Я слышу стук падающей на пол сумки, а за моей спиной поднимается порыв ветра. Я едва успеваю обернуться, как она проносится мимо меня и устремляется к Трине.

Глаза Трины превращаются в блюдца, а ее подружки разбегаются в стороны, когда новенькая прижимает ее к книжной полке. Девчонка тянется к ее шее, глубоко впиваясь ногтями в кожу. Из нее вырывается рычание, свирепое, сексуальное, совсем не похожее на звериное, а на львицу, которой угрожают.

Она дикая.

Подружки Трины начинают кричать, подбегают к ней сзади и оттаскивают от своей подруги. Девчонка отдергивает руку, отпихивая их с силой, не свойственной ее хрупкой фигурке.

Они издают еще один крик, и только когда лицо Трины начинает наливаться кровью, а в глазах появляется драйв, свидетельствующий о том, что она вот-вот слетит с катушек, я понимаю, что новенькая не собирается останавливаться.

«Ебать, она почти такая же сумасшедшая, как и я».

Я подхожу к ней сзади и отрываю ее от Трины. Трина хватает ртом воздух, поднимая руки к шее. Она опускается на колени, слезы наполняют ее глаза, поскольку, уверен, только что в них пронеслась вся ее жизнь.

Новенькая издает еще один рык. Впившись в нее пальцами, я тяну ее вдоль ряда и через библиотеку. В моих объятиях она ведет себя как безумная, и я держу ее на другом конце стеллажей, пока библиотекарь и еще несколько работников спешат на крики и плач.

Блядь, мне придется разгребать за ней этот чертов беспорядок.

Я спешу в маленькую комнату, в которой находился, закрываю за собой дверь и прижимаю ее к двери.

— Ты пытаешься добиться исключения? — смотрю я на нее в упор.

Она прищуривает глаза.

— Пошел ты.

— Давай.

Она отталкивается от меня.

— Ты бы хотел. Эти девчонки заслужили это. Это уже не первый раз, когда они, блядь, так себя ведут. В следующий раз она не уйдет целой и невредимой.

В своем собственном мире новенькая уже замышляет ход против девушки, чей отец — конгрессмен. Она не может связываться с кем попало.

Она слишком импульсивна. Слишком рискованна. У нее нет ни малейшего чувства долбанного контроля.

Я хватаю ее за плечи, прижимая к двери. Мои пальцы горят там, где касаются ее обнаженного плеча, а большой палец скользит по шраму. Я не могу точно сказать, на что это в точности похоже, чем поранили ее кожу. Но мне кажется, что между моим большим пальцем и ее кожей перекатываются горящие угли, а жар настолько яростный, что ошпаривает меня изнутри.

Ей нужна моя помощь. Ей нужно научиться контролировать свои иррациональные наклонности, иначе в конечном итоге она сорвется не на того человека и покончит с собой.

«Это моя проблема? Нет. Должно ли меня это, черт возьми, волновать? Абсолютно нет».

«Мешает ли это мне помочь ей? Нет».

— Не заставляй меня сегодня ждать. В четыре часа. Не опаздывай, — повторяю сказанные прошлой ночью слова и убираю свои обжигающие пальцы с ее руки. Она выдыхает, как будто ее захватил тот же жаркий шторм, что и меня. В ее глазах мелькает раздражение и возбуждение, они дико скачут туда-сюда, словно она не может решить, на чем остановиться.

Я открываю дверь как раз в тот момент, когда звенит звонок.

— Увидимся вечером, — бормочу я, как только она проскальзывает в дверь.

Я смотрю, как она уходит. И вижу, что она хочет взглянуть на меня через плечо, но не делает этого, сохраняя жесткость и холодность по отношению к миру, пока она исчезает в море людей.

Черт, она в полном дерьме.

И я только усугублю ее положение.

Она чертовски опаздывает.

Я кручу на пальце ключи: пустой «Инферно» так отличается от того, что было накануне вечером. Здесь все еще пахнет потом и гормонами, но каждый шаг отдается эхом, отражаясь от стен.

Вот он я, двадцать минут пятого, а ее нигде не видно. Мне, блядь, следовало уйти в две минуты пятого, потому что, если ты опоздаешь хотя бы на секунду, ты не заслуживаешь моего времени. Я бы разорвал кого-нибудь пополам за неуважение ко мне, и все же я позволил девушке, которая только насмехалась в мою сторону, подставить меня.

Я сжимаю в руке ключи, металл впивается в кожу, и я слышу, как секунда за секундой тикают часы.

Хватит. Если я снова ее увижу, то, возможно, разобью ей нос во второй раз.

Я направляюсь к выходу, и тут по полу раздается звук быстрых, маленьких шагов. Я закрываю глаза, и нетерпеливо выдыхаю.

«Я не должен останавливаться, не должен, черт возьми, останавливаться».

Я оборачиваюсь и вижу, что ее темные волосы струятся по спине, а не собраны в пучок, как обычно. Нет, на этот раз они рассыпаны вокруг нее беспорядочными волнами.

Не как у бойца. Как у женщины. На ней та же одежда, что и раньше, но теперь клетчатая рубашка обернута вокруг талии, а крошечная черная майка плотно облегает ее фигуру. На спине — почти пустой рюкзак. Ее лицо обветрено, щеки румяные, а глаза блестят от дуновения ветра.

— Извини, что я опоздала... — выдыхает она и, наклонившись, упирается руками в колени. — Я не смогла вовремя выйти из дома.

— У меня нет времени сидеть и ждать, пока ты соберешься с силами, или чем ты там занимаешься, мать твою. Ты зря потратила мое время. С меня хватит.

Я хочу обойти ее, и она резко выпрямляется. Ее руки вытянуты вдоль тела, на лице отражается страх, грудь все еще быстро поднимается и опускается от напряжения.

— Пожалуйста! Прости, что опоздала. Я очень старалась выйти вовремя. Я просто... не смогла.

Я смотрю на нее. Мне чертовски надоели ее оправдания. Ее отговорки, которые на самом деле не имеют никакого смысла. Но меня это не волнует настолько, чтобы требовать ответа. Если она хочет вывалить передо мной кучу дерьма, то может смело в нее вступать, потому что я не буду ее ждать. Никогда больше.

— Мне совершенно насрать, почему ты опоздала. Дело в том, что ты опоздала и потратила мое время. Иди домой и забудь, что я тебе что-то говорил.

— Пожалуйста! — В ее мольбах столько отчаяния, что у меня сжимается грудь. Я опускаю взгляд, не замечая ничего необычного.

Неужели я болен?

— Прости, но мне это очень нужно! Со мной... что-то не так.

Я поворачиваюсь к ней.

— Похоже, тебе нужен врач.

Ее глаза сужаются.

— Мне не нужен врач. Мне нужно научиться защищаться. И чтобы… — Она бормочет последние слова, но я не слышу ни слова.

— Чтобы что? — огрызаюсь я.

Она смотрит на меня с минуту, подбирая слова, а затем бормочет:

— Мне нужно научиться убивать.

Я поднимаю брови.

— Тебе нужно? И за кем ты охотишься?

Ее глаза сужаются.

— За всеми.

— За всеми, — передразниваю я. — Не думаю, что ты понимаешь, о чем просишь. Драться на ринге — это одно. Проливать кровь и бить людей — это совсем другая игра, чем отнимать жизнь.

— Я знаю это, — огрызается она.

Это похоже на игру. Я чувствую себя как учитель, показывающий третьекласснику математику десятого класса. В этом нет смысла. Это неправильно. Я не понимаю, почему я вообще сюда попал. Но вот я здесь, и все это было ошибкой. Разговор с этой девушкой вообще был полной ошибкой.

— Нет. — Я разворачиваюсь, готовый уйти, но она снова выскакивает передо мной.

— Что значит «нет»? Ты сказал мне «да». Ты сказал, что встретишься со мной здесь сегодня и покажешь мне. Ты не можешь передумать в последнюю минуту, потому что тебе так хочется. Ты должен научить меня. Я чувствую... чувствую, что не контролирую себя!

В этом-то все и дело. Она и есть неуправляемая. Я вижу, как в ее голубых глазах мерцает ярость. Станет ли она убийцей, независимо от того, укажу я ей путь или нет?

Может быть. Скорее всего. Если судить по тому, как она сегодня напала на Трину. Но если я не покажу ей, как контролировать свой гнев, она, скорее всего, в следующем году окажется в тюрьме за свое безрассудство. Она будет убивать всех, кто попадется ей на глаза, и попадет в тюрьму за то, что ее поймают.

Она — моя проблема? Нет. Нисколько. Ни в малейшей степени.

— Так и есть, — рычу я.

— Так помоги мне, — призывает она. — Мне нужна помощь. Я, блядь, никого никогда не просила о помощи, но тебя прошу. Пожалуйста.

Мгновение я смотрю на нее. Она действительно жалкая. Но что-то не так, потому что, как бы сильно я ни хотел повалить ее на землю и сказать, чтобы она отвалила, мой мозг не позволяет мне этого сделать.

— Пойдем со мной.

Я разворачиваюсь, оставляя ее в темноте позади себя.

Проходит мгновение, и я понимаю, что она тянет время, потому что не знает, как ответить, но затем я слышу, как ее маленькие ножки топают за мной, и моя кожа покрывается жаром.

У меня такое чувство, что это может стать самой большой ошибкой в моей жизни.

— Где мы?

Я смотрю на нее, это первые слова, которые она произнесла с тех пор, как запрыгнула в мою машину. Она решила посмотреть в окно, и я понял, что девчонка нервничает, но пытается это скрыть. Она не хочет выдавать, что боится меня, но каждая капля напряжения в ее теле говорит о том, что она не доверяет мне, не хочет быть здесь.

Но ее потребность берет верх над всем остальным.

Свернув на подъездную дорожку, я объезжаю дом сбоку, направляясь к задней части, где находится наш пристроенный тренажерный зал. Он скрыт, как и остальная часть дома. Наш дом — чудовищный, двухуровневый, с гладкими черными линиями и острыми углами. Он современный и экологичный, спрятан среди деревьев и между скал. Никто не заметит его, проезжая мимо, — только массивные железные ворота с буквой «М» в центре. Длинная подъездная дорога приведет вас к нашему дому, а за ним — спортзал, построенный всего несколько лет назад.

Как только я поступил в старшую школу и начал ходить в «Инферно», я понял, что тренажерный зал — это необходимость, а посещение клубов или спортзалов в городах не входило в мой чертов список. Это было легкое решение, и уже через несколько месяцев у меня был спортзал, который легко повторял «Инферно», но на стероидах. Этот зал — просто зверь, в нем есть все, что мне когда-либо понадобится.

Им пользуюсь я и мои братья, но именно в нем проходит большая часть моих тренировок. В свое время мой отец нанял тренера, причем сразу нескольких. Пока я не понял, что могу справиться с большим, чем каждый из них.

И тогда я решил, что буду тренироваться сам. И вот, блядь, я здесь.

— Ты так и будешь сидеть здесь и игнорировать меня? — Ее голос становится все более резким, и я стискиваю зубы.

Болтливая.

— Следи за своим языком.

Она закатывает глаза и тянется к дверной ручке, готовая сбежать от меня и моих грубых манер. Я поворачиваюсь к ней, устав от ее выходок и драмы, а ведь мы едва перебросились друг с другом парой фраз.

— Ты хочешь, чтобы я научил тебя. Как ты думаешь, что, черт возьми, мы собираемся делать?

Девчонка бросает взгляд на мой дом, который, уверен, кажется ей особняком. Я понятия не имею, в каком доме она живет. Точно не в таком, как этот. Вероятно, для нее этот дом выглядит не так привлекательно, как для меня. Но непривлекательное всегда кается наиболее привлекательным.

— Ну, я не понимаю, почему мы в доме. Это твой дом? Разве мы не должны идти в спортзал или что-то подобное? Если мы тренируемся в твоей гостиной или что-то в этом роде, то я с таким же успехом могла бы просто остаться у себя дома, чтобы потренироваться.

Я вздыхаю, устав от ее жалоб. Будет ли неуважением с моей стороны заклеить ей рот скотчем, пока я тренирую ее? Сказать ей, чтобы она вообще не разговаривала?

Какого хрена я заделался учителем? Я даже, блядь, не люблю людей.

— Как насчет того, чтобы ты заткнулась на хрен и перестала задавать вопросы, — ворчу я.

Я паркуюсь, немедленно выключаю зажигание и выхожу. Захлопнув дверцу, я направляюсь в спортзал, не оглядываясь, чтобы посмотреть, последует ли она за мной. Я знаю, что последует. В ней что-то есть.

Что-то, что вызывает у меня интерес, и я знаю, что девчонка чувствует то же самое. Она кажется такой же обеспокоенной, может быть, даже больше, чем я.

А это уже о многом говорит.

Вскоре я слышу, как захлопывается дверь, и ее ножки догоняют меня. Я подхожу к двери, набирая код, в котором слишком много цифр, чтобы любой нормальный человек мог запомнить.

Щелкает замок, и я распахиваю дверь, в лицо мне ударяет запах дезинфицирующего средства и хлорки. Большое открытое помещение заполнено тренажерами всех типов. Обычные тренажеры, гири и даже кольцо для тренировок, похожее на то, что было в яме.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как девушка смотрит на меня широко раскрытыми невинными глазами. Впрочем, это фальшивая невинность, потому что невинность сочетается с мрачной темнотой, которую она ненавидит почти так же сильно, как и меня.

— Что это за место? — выдыхает она.

— Здесь мы будем тренироваться.

Я делаю шаг внутрь, ожидая, пока она пройдет через дверной проем, чтобы я мог закрыть и запереть за собой дверь. Ее глаза вспыхивают, когда она слышит щелчок замка, но я прохожу мимо нее, не заботясь о том, чтобы как-то ее успокоить.

Нет, малышка, оставаться со мной наедине ни капельки небезопасно.

И если бы я охотился за киской, а это не так, то это была бы не она.

— Ты понимаешь, что мне нужно знать больше, чем просто драться? Я хочу, чтобы ты научил меня... делать что-то.

Я подхожу к столу рядом с рингом, беру ленту и бросаю ей. Я замечаю, что она обматывает костяшки пальцев; ей нужна защита, а мне нет.

Она с легкостью ловит ленту, но в ее взгляде остается нерешительность.

— Если ты даже не можешь произнести слово «убить», значит, ты не готова к этому гребаному поступку.

Я снимаю обувь, поднимая каждую ногу, чтобы снять носки. Я уже одет в джоггеры и белую футболку. На сегодня хватит. Я бы никогда не стал драться в этом, но сегодня у меня такое чувство, будто я преподаю элементарные основы.

Она ничего не говорит, и я смотрю на нее, наблюдая за тем, как она обхватывает себя руками, лицо ее напряжено, столько недовольства и беспокойства щиплет кожу. Хочет ли она вообще здесь находиться? Почему она делает то, чего не хочет?

— Какого хрена ты здесь? — огрызаюсь я.

Она перестает обхватывать себя руками, поднимая на меня противоречивый взгляд.

— Откуда ты знаешь, что убивать — это то, что тебе предназначено делать?

Я с любопытством прищуриваю глаза, склонив голову набок.

— Что во мне такого, что заставляет тебя думать, что я зарабатываю на жизнь убийством людей?

Она разрывает ленту, сгибая руку, затем начинает с другой.

— Ну, во-первых, ты без раздумий убил кого-то на ринге. На меня тоже попала кровь, знаешь ли. Ты выглядел почти... довольным. Как будто наслаждался каждой секундой.

— Так и было, — говорю я, ничуть не обескураженный ее комментарием.

Девушка делает глубокий вдох, не отрывая от меня взгляда.

— А еще у тебя такой взгляд. Как будто ты оборвал жизни. Не одну или две, не только на ринге. Я словно вижу каждый украденный тобой вдох. Каждое тело, которое ты разорвал на части и похоронил. Кровь, которую ты пролил. И ты, кажется, не раскаиваешься. Это как будто дает тебе жизнь.

Я ничего не говорю. Ничего не чувствую. У меня нет ответа для нее, потому что я не понимаю, чего она хочет от меня. Подтверждения того, что я делаю эти вещи? Отрицания? Ссоры? Я не знаю, что ей нужно.

— У тебя есть контроль, который мне нужен. Мне его не хватает. У меня есть эта... потребность забирать жизнь. Я все время чертовски злюсь и хочу выместить это на всех вокруг. Я боюсь, что совершу ошибку, которую никогда не смогу исправить. Вот почему я здесь, — сопит девчонка, опустив голову на ленту, когда заканчивает заматывать вторую руку. — Я просто хочу научиться контролировать это и быть... как ты. — В конце ее голос срывается.

Я сжимаю кулаки.

— Выходи на ринг.

Она роняет свою сумку на землю. Дрожащими от волнения руками она расстегивает рубашку на талии и срывает майку через голову, оставшись в одном спортивном лифчике, который облегает грудь. Девчонка не снимает леггинсы, но наклоняется, чтобы сбросить с ног обувь.

Встав, она на мгновение смотрит на меня, уже находящегося на ринге. В ожидании ее.

— Я готова.

Рэйвен

Пройдя на противоположный конец ринга, я проскальзываю под канаты. Этот коврик чистый и белый, в отличие от испачканного в «Инферно». Его отбеливали столько раз, что я до сих пор чувствую запах химикатов.

Я поднимаю взгляд и смотрю на парня, на его худощавое телосложение, которое в то же время по-звериному крепкое. Он похож на оружие, смертоносное и готовое в любой момент нанести удар.

— Как тебя зовут?

Эти сучки называли его по имени, но они так быстро говорили, что я не успела уловить. Я понимаю, что его фамилия Морелли. Но это все, что мне известно.

— Каэлиан. — Каэ-лиин. — Каэлиан Морелли.

Каэлиан Морелли.

Я перекатываю слова во рту. Его имя звучит уверенно и властно. Он не тот, с кем можно шутить. Каждая буква наполнена жестокостью. Его имя может носить только тот, кто правит миром. Тот, кто может сломать позвоночник одним лишь движением руки.

Он — тот, с кем я никогда, никогда не должна терять бдительность.

— Откуда ты? — тихо спрашиваю я.

Я вдруг чувствую себя не в своей тарелке. Он говорит как член королевской семьи. Смерть, заключенная в тело, сотканное из мускулов и искусства. Его загорелая кожа подергивается от напряжения. Я смотрю, как татуировки на его руках танцуют на фоне мускулов.

— Из Сицилии.

Больше он ничего не говорит. Каэлиан не просит у меня никакой информации взамен. Он ничего не спрашивает в ответ. Просто смотрит на меня, как будто закончил этот разговор еще до того, как он начался.

Каэлиан Морелли из Сицилии, Италия.

Он открывает рот, чтобы заговорить, как вдруг открывается задняя дверь, через которую мы не заходили. Я распахиваю глаза и напрягаюсь, поскольку в зал заходят двое взрослых, каждый из которых держится с такой властностью, что я раздумываю, не стоит ли мне им поклониться.

Стоящий рядом со мной Каэлиан напрягается, и это заставляет меня занервничать еще больше.

«Кто эти люди?»

— Каэлиан, — говорит мужчина, одетый в искусно сшитый черный костюм. Его спина напряженно выпрямлена, руки в карманах.

— Папа. Мама, — кивает Каэлиан, и я изо всех сил стараюсь, чтобы у меня не отвисла челюсть и не расширились глаза.

«Его родители?»

Никогда бы не подумала, что это его родители, но я вижу сходство. У его отца такой же оттенок кожи, но у Каэлиана красивые волосы и темно-карие глаза, как у матери.

— Кто с тобой, Каэлиан? — Голос его матери мягкий и женственный, но в то же время в нем слышится жесткость. Она недружелюбна. У нее нет материнской привязанности, как обычно бывает.

Наверняка, она поладила бы с тетей Глорией.

Возможно, этой женщине нельзя доверять.

Каэлиан встает передо мной, закрывая их от меня.

Или, может, он загораживает меня от них.

— Она — никто, — вот и все, что говорит Каэлиан.

Стук каблуков слышится все ближе и ближе, пока ее голос не раздается совсем рядом со мной.

— Это не очень вежливо, Каэлиан. Представь нас.

Я слышу, как Каэлиан слегка рычит, затем тянется рукой за спину и, схватив меня за локоть, вытаскивает рядом с собой.

— Это мои родители. А это девочка из школы. Я учу ее кое-чему. А теперь, если вы не возражаете, я продолжу.

— Каэлиан, — складывает губы в суровую гримасу его отец.

Каэлиан вздыхает, и я понимаю, что его терпение на исходе. Я смотрю на него, вижу его стиснутые челюсти, напряженное тело.

Я перевожу взгляд на его мать, смотрю на ее темно-каштановые волосы, уложенные волнами и доведенные до совершенства. На ней кремовая блузка, заправленная в нарядные брюки, которые выглядят такими гладкими и блестящими, что мне становится интересно, какова на ощупь ткань, когда она прикасается к ее коже.

Я протягиваю руку и хватаю Каэлиана за бицепс. Он такой большой, такой напряженный, что мои пальцы едва обхватывают его руку. Кончики моих пальцев горят, и я задыхаюсь, чувствуя, как между нами пробегает электричество. Я перевожу взгляд на него и вижу, что Каэлиан уже смотрит на меня с безжалостным выражением на лице. Которое должно меня напугать. Оно должно меня пугать.

Но я снова сжимаю его руку.

— Мне действительно скоро нужно идти. Нам следует вернуться к работе, если мы хотим закончить вовремя. — Я понятия не имею, откуда берутся мои силы, но мне хотелось бы притвориться, что в этот момент Каэлиан придает мне хоть каплю мужества.

Я не боюсь его.

Не боюсь.

Его отец прочищает горло, и звук удаляющихся каблуков заставляет меня перевести взгляд на его родителей.

— У нас встреча за ужином, на которой мы должны присутствовать. Мы вернемся только поздно вечером, — говорит его отец.

Каэлиан снова напрягается.

— Встреча за ужином?

Его отец сжимает губы в тонкую линию.

— Да, встреча за ужином. Мы можем обсудить это позже. Спокойной ночи, Каэлиан, и девочка из школы Каэлиана, — говорит он, после чего вместе с женой выходит.

Мама Каэлиана в последний момент оборачивается через плечо, бросая на меня любопытный, слегка холодный взгляд, затем дверь закрывается, и мы остаемся вдвоем.

Мы снова одни.

Покалывание в пальцах предупреждает меня о том, что моя рука все еще на его предплечье, и я, разжав пальцы, смотрю ему в глаза.

Каэлиан долго смотрит на меня. Я вижу, как он сжимает челюсти, как дергается его щека, и я понятия не имею, как это получается, но это чертовски привлекательно.

— Займи позицию, — приказывает он, отступая на противоположный конец ринга.

Его приказ заставляет меня действовать. Я расставляю ноги, сгибаю колени и поднимаю кулаки к лицу. Закрываю нос — место, которое он разбил. Другой рукой я готовлюсь ударить его, потому что понятия не имею, что он задумал.

— У тебя дерьмовая стойка, — объявляет он с другой стороны ринга.

Я сужаю глаза и опускаю руки.

— С этой стойкой я укладывала взрослых мужчин на задницу. Меня тренировал один из лучших, и он сделал мою стойку чертовски совершенной, спасибо тебе большое.

Он слегка качает головой.

— У тебя дерьмовая стойка, — повторяет Каэлиан.

Я делаю шаг к нему, снова поднимая руки. Я взмахиваю рукой, потому что он нажимает на все кнопки, которые только можно нажать внутри меня. Он не уважает не только меня, но и Коргана?

Да пошел он.

Каэлиан хватает меня за запястье, крепко и неумолимо впиваясь пальцами в мою кожу. Его хватка крепка, и он взмахивает другой рукой. Костяшками пальцев он ударяет меня по челюсти, не нежно, но и не сильно. Достаточно, чтобы почувствовать боль, но не свалить меня на задницу.

— У тебя. Дерьмовая. Стойка. Ты думаешь, что знаешь, что делаешь, но это не так. Корган и Реджи ставили тебя к бойцам-любителям, которые знают меньше, чем ты. Вот почему ты надираешь им задницы. Что происходит, когда ты сталкиваешься с кем-то вроде меня? Что будет, если в тот момент, когда ты готова убить кого-то, он окажется настолько чертовски непостоянным, что ты не сможешь предугадать его следующий шаг?

В мгновение ока Каэлиан делает шаг вперед, обхватывает меня за горло, отрывая от пола. Я хватаюсь за его руки, пытаясь убрать от себя его пальцы. Я не могу сделать даже небольшой глоток воздуха. Он перекрыл мне кислород. Полностью.

— Ничего не стоит сбить тебя с ног, — ставит меня на пол Каэлиан, и я хватаюсь руками за горло.

Я втягиваю в себя воздух, испытывая головокружение и чертовски злясь на его слова.

Я знаю, что я хороший боец. Я знаю, что это так.

Каэлиан хватает меня за плечи и разворачивает так, что я оказываюсь к нему спиной. Он толкает меня к другому концу ринга, и я, спотыкаясь, иду прочь от него. Каэлиан быстро движется за мной, приседает и делает подсечку. Я приземляюсь ничком, так сильно ударившись лбом о коврик, что вижу звезды.

— Ты даже не можешь защитить себя от нападающего, который приближается к тебе сзади. Как ты сможешь убежать? Как ты вообще сможешь кого-то убить, если не знаешь элементарных чертовых инстинктов?

Я рычу в мат, пот мгновенно выступает у меня на лбу и стекает по спине. Это не от напряжения. Это от гребаной ярости.

Я разворачиваюсь, вскакиваю с пола и прыгаю в его объятия. Обхватываю его ногами за талию и впиваюсь когтями ему в лицо. Каэлиан ошеломлен, но быстро приходит в себя, отбиваясь от меня. Однако меня не остановить. Я так зла, что цепляюсь за него, как дикая кошка, царапая когтями каждый дюйм кожи, до которого могу дотянуться. Бью локтями по его лицу, и делаю все возможные движения.

— Как же я тебя ненавижу, — рычу я.

Каэлиан падает на землю, я ударяюсь спиной о мат. У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него снизу вверх, его лицо темнеет и скрывается в тени. Но я вижу, как его глаза пристально смотрят на меня, когда он вдавливает меня в мат. Почти каждый дюйм его тела прижат к моему. Мы переплелись так тесно, что это, казалось бы сексуальным, если бы между нами не было бушующей ненависти.

— У тебя дерьмовая стойка, и ты дерешься, как гребаный котенок.

Я отталкиваюсь от Каэлиана, но это только заставляет его прижиматься ко мне сильнее. Я чувствую его бедра, его ноги, его долбаный член, когда он прижимается ко мне всем телом. Не сексуально, а собственнически. Как будто он знает, у кого на руках все козыри. Кто более могущественный. Ему ничего не стоило бы покончить с моей жизнью. Он слишком силен.

— Вместо того чтобы одолевать меня, почему бы тебе, черт возьми, не научить меня? — тяжело дышу я.

— Я учу тебя. Чувствуй людей вокруг себя. Чувствуй их движения, их силу. Я подхожу к тебе сзади, а ты даже не замечаешь, что я там. Разберись, мать твою, или ты никогда не сможешь сделать то, чего так сильно хочешь. Убивать.

Каэлиан отрывается от меня и идет на свою сторону ринга. Он разминает шею, и по комнате разносится злобный треск.

— Ты уже должна быть на ногах. Как только у тебя появится возможность, ты должна встать в стойку, готовая к тому, что нападающий снова сделает выпад.

Я вскакиваю на ноги, смущенная тем, насколько слабой я себя чувствую. Я думала, что знаю, что делать. Мне казалось, что у меня все схвачено, но я никогда не чувствовала себя такой разбитой, как сейчас.

Я отступаю на свою сторону ринга, держа руки по бокам. Я не знаю, как стоять. Видимо, я всегда делала это неправильно. Так как же правильно?

— Не поворачивайся ко мне лицом. Твое тело открыто для ударов в любом месте.

Я поворачиваюсь влево, чтобы мое правое плечо было обращено к нему.

— Не сгибай так сильно ногу. Кажется, тебя может сдуть ветром.

Я сердито смотрю на Каэлиана, но выражение его лица не меняется.

— Подними руки, — приказывает он.

Я делаю, как он просит.

— Не так высоко.

Я опускаю их.

— Не так низко. — Его голос становится резким, и я хочу огрызнуться на него, но боюсь, что он просто пошлет меня к чертовой матери.

— Ради всего святого, черт возьми, ты совсем бесполезна?

Каэлиан подходит ко мне, сжав мою руку в обжигающей хватке. Мне хочется застонать от его обжигающего прикосновения, и я задаюсь вопросом, останутся ли на этом месте ожоги третьей степени. Сердце скачет в груди, перепрыгивая с ребра на ребро. Я прочищаю горло, глядя на Каэлиана из-под ресниц. Кажется, он не замечает моего беспокойства или хорошо это скрывает. В любом случае, я чувствую себя бутылкой, переполненной эмоциями, в то время как он кажется таким... безэмоциональным.

Каэлиан двигает мои руки, располагая их именно так, как ему хочется. Он слишком близко ко мне. Я чувствую его пряный запах и то, насколько он силен. Знает ли Каэлиан, как от него пахнет? Знает ли он, что это афродизиак? Что он действует на людей, находящихся в непосредственной близости от него?

Я могу упасть на колени. Я хочу этого, но напрягаю их, чтобы оставаться в вертикальном положении.

Каэлиан поднимает ногу и пинает меня под колено, от чего оно сгибается.

— Ты сломаешь свои хреновы ноги, если будешь держать их в таком положении.

Я упаду, если он не отойдет от меня.

«Что, черт возьми, происходит?»

Мне никто не нравится. Я не хочу никому нравиться.

— Держи руки вот так.

Каэлиан располагает их в том же положении, что и я, но это не имеет значения, потому что я знаю, что он из тех мужчин, которые всегда получают то, что хотят. Он заполняет мое пространство, прижимаясь ко мне всем телом.

Сердце перестает колотиться о ребра, и на этот раз у меня такое чувство, будто кто-то выпустил в моей груди миллион бабочек, их мягкие крылышки трепещут в каждой клеточки моего тела. Я подавляю вздох, и даже у Каэлиана перехватывает дыхание. Всего на мгновение.

Он тоже это чувствует? Может ли Каэлиан испытывать то же странное чувство в груди, что и я?

Он делает глубокий вдох и продолжает. Если бы все было так просто.

— Когда ты подойдешь ко мне, смотри на меня. Почувствуй меня. Чувствуй мой запах. Узнай обо мне все, прежде чем сделать свой шаг. Если ты упустишь хоть что-то — хотя бы одну вещь — ты, блядь, труп. Ясно?

— Ясно, — выдыхаю я.

Он отходит в сторону, держа руки на поясе.

— Вперед.

Я смотрю на его стойку, его ноги направлены в мою слабую сторону. Его руки готовы ударить меня в живот. Его тело напряжено и готово к бою.

«Где же его слабость?»

Каэлиан наклоняет голову в сторону, слегка обнажая шею. Я понимаю, что он помогает мне. Я делаю шаг вперед, наблюдая, как проявляется его слабость. Я иду к нему, делая вид, что направляюсь в противоположную сторону, но в последний момент выставляю руку.

Он хватает ее.

— Ты пиздецки очевидна. Я знал, что ты собираешься ударить в шею, еще до того, как ты сама об этом подумала.

— Нет! — кричу я, размахивая другой рукой и ударяя его по щеке.

Я чувствую, как костяшки пальцев бьются о кость. И хотя Каэлиан не вздрагивает и не отшатывается, я знаю, что это должно было быть больно. Сейчас во мне пылает ярость, и я хочу разорвать его на куски. Каэлиан вызывает у меня эмоции, которых я никогда раньше не испытывала, и это неприятное чувство.

Я чувствую себя еще более чокнутой, чем когда-либо прежде.

Я удивила его своим ударом, и Каэлиан это знает. Он протягивает руку, зарывается пальцами мне в волосы и тянет меня к полу. Я падаю, с грохотом ударяясь спиной о мат. Я свирепо смотрю на него, злясь, что он снова взял верх.

— Скажи мне, кого ты хочешь убить, — говорит Каэлиан, нависая надо мной.

— Не твое дело, — рычу я.

Он опускает ногу мне на грудь, и надавливает.

— Хочешь, чтобы тебя обучили, скажи мне. У тебя есть парень там, откуда ты приехала? Твои родители тебя бесят? — Его глаза горят и насмехаются, и я поднимаю ногу, пиная его так сильно, как только могу.

— Мои родители умерли. — Это не полная правда, но вполне может быть. — Я хочу убить всех. Но больше всего я хочу убить своих тетю и дядю.

Каэлиан приподнимает бровь, выражая любопытство и удивление.

— Что же такого сделали твои бедные тетя и дядя, чтобы попасть в твой черный список?

Я стискиваю зубы, ярость сжигает меня изнутри. Очень много всего. Они столько всего сделали, чтобы я их возненавидела, но за последнюю неделю они испортили мне жизнь до неузнаваемости.

Но я не скажу ему об этом ни слова, потому что Каэлиан не заслуживает правды о моей ситуации. Я не доверяю ему. Я вообще никому не доверяю.

— Они ничего не сделали, — вместо этого говорю я.

Каэлиан смотрит на меня, и я твердо выдерживаю его взгляд. Он может принять это или оставить. Если он не хочет тренировать меня, потому что я не буду с ним откровенна, что ж, тогда мне просто придется придумать что-то другое.

Я очень надеюсь, что это не так.

Каэлиан убирает ногу с моей груди, и поворачивается ко мне спиной.

Его слабость.

Я встаю, запрыгиваю ему на спину и обхватываю рукой за шею. Я крепко сжимаю его, а Каэлиан хватает меня за голову, приподнимает и переворачивает. Я оказываюсь по другую сторону веревки, и он прижимает меня к ней, прислоняясь грудью к моей спине. Каэлиан прижимается ко мне, и я таю в его объятиях.

Он впивает пальцами в мою кожу вдоль грудной клетки и постепенно спускается вниз, пока не оказывается за моим спортивным лифчиком, и прижимает пальцы к моей обнаженной коже. Это соблазнительно, интимно, но в то же время агрессивно и доминирующе.

— Твое тело покрыто шрамами, — хриплым голосом бормочет Каэлиан, выдыхая мне в волосы.

Я напрягаюсь всем телом, и он вонзает пальцы еще глубже, пока я не убеждаюсь, что после них останется след. Он прижимается к моей заднице, и я чувствую его эрекцию, сильную, толстую, яростную.

— Мои шрамы — не твое дело.

Он мурлычет, прижимаясь ко мне, и я чувствую, как это ласкает каждый дюйм моей кожи.

— Думаю, что с каждой минутой, проведенной в моем доме, ты становишься моим делом.

Я пытаюсь отстраниться от него, но его пальцы все еще впиваются в меня, и я понимаю, что у меня нет шансов спастись, если только он меня не отпустит.

Я бы солгала, если бы сказала, что часть меня никогда не хотела быть свободной.

Здесь, в этот момент, рядом с ним, я чувствую, как хаос рассеивается. Мой разум отдыхает, а тело расслабляется, когда рядом со мной стоит Каэлиан. Он здесь, этот монстр, этот зверь, который сломил меня физически и морально, но также делает из меня более сильную версию себя.

Ту, кто сможет победить. Ту, кто сможет выжить.

Я не знаю, кто такой Каэлиан Морелли, но начинаю понимать, что он — мой.

Он опускает пальцы ниже, проводя по моему животу, мышцы подергиваются от нервного напряжения. Его указательный палец погружается в мой пупок, надавливая, вылепляя, выгравировывая себя во мне. Затем Каэлиан снова опускается ниже, скользя пальцами по поясу моих леггинсов. Играя с тканью, проскальзывая под леггинсы на дюйм и возвращаясь обратно. Каэлиан играет со мной в эту игру до тех пор, пока я превращусь в его объятиях в дрожащее месиво, нетерпеливая и жаждущая его прикосновений.

Он ничего не говорит.

Каэлиан снова проникает под мои леггинсы, на этот раз дальше, под трусики, и касается тех мест, куда еще никто не добирался. Пальцы задевают кудряшки, и я задерживаю дыхание, крепко зажмурив глаза, поскольку в голове раздаются слова моих тети и дяди.

«Потаскуха».

«Шлюха».

«Дочь Сатаны».

Я резко оборачиваюсь, по рукам бегут мурашки, и меня сразу же бросает в жар. Я смотрю на Каэлиана широко раскрытыми глазами, но он, как всегда, невозмутим и собран, его взгляд снова становится бесстрастным. Он убирает руку и отходит к рингу, оставляя меня снаружи.

— Ты быстро учишься. Одевайся. На сегодня достаточно.

Я отстраняюсь, касаясь ногами пола, и смотрю на него, не понимая, что только что между нами произошло. Что могло бы произойти, если бы я не повернулась, и почему я хотела этого. Поэтому я сосредоточилась на причине, по которой пришла сюда в первую очередь.

— Но ты почти ничему меня не научил.

Каэлиан поднимает брови, уходя с ринга в противоположную от меня сторону.

— Я научил тебя всему. И только от тебя зависит, возьмешь ли ты что-нибудь из этого.

Я теряю дар речи, а он надевает носки и ботинки. Я подхожу к своим вещам, натягивая одежду раздраженными, резкими движениями. Затем беру сумку, чувствуя себя немного опустошенной. Мне кажется, что это занятие должно было продлиться гораздо дольше. Кажется, что я должна еле двигаться после занятия.

Мне кажется, что в моей голове должно быть столько знаний, а в костях — столько боли, что это должно быть невыносимо. Я хотела, чтобы Каэлиан научил меня быть убийцей, чтобы я могла выйти отсюда и пойти в дом тети и дяди, готовая забрать их жизни, как они забрали мою.

Но я так не чувствую. Я совсем не чувствую готовности к убийству.

— Я думала, ты научишь меня, как... ну, знаешь, убивать? — говорю я, глядя в пол, слушая его приближающиеся шаги.

Тепло его тела согревает мне спину, и я встаю, расширив глаза, когда понимаю, как близко он ко мне.

— Ты не готова убивать.

Я разворачиваюсь, готовая наброситься на него, и его глаза встречаются с моими. Они притягивают меня к себе и цепко держат. Взгляд приковывает меня к месту, лишая шансов на побег. Каэлиан скользит взглядом по моему лицу, по моим тонким чертам и волосам, которые, уверена, влажные и в полном беспорядке.

— Скажи мне свое имя.

На моих губах появляется легкая улыбка. Это самый гуманный вопрос, который он когда-либо мне задавал. Я почти поверила, что мы пройдем весь этот процесс обучения, и Каэлиан так и не узнает моего имени.

— Меня зовут Рэйвен⁴.

Каэлиан скользит взглядом по моим темным волосам и бледной коже.

— Птица.

Тошнота разливается по крови, и я чувствую, как мои вены превращаются в лед.

— Нет. Меня зовут просто Рэйвен.

Я отхожу от него, повернувшись к нему спиной, и направляюсь к двери.

Я не хочу вдаваться в подробности своей жизни, своего прошлого и своей семьи. Это запретная тема, и я надеюсь, что мое холодное поведение будет для него достаточным ответом.

Он идет позади меня, пока я не дохожу до двери. Я отступаю в сторону, и Каэлиан набирает код, затем открывает дверь, чтобы я могла пройти. Мы молча направляемся к машине, и единственным звуком, который он издает, является тихий сигнал, когда он открывает свой черный «БМВ». Тачка чиста и безупречна, как будто только что побывала на мойке. Я опускаюсь на кожаное сиденье, в груди клокочет гнев. Я хотела гораздо больше того, что он мне дал. И это заставляет меня усомниться в том, что все это было хорошей идеей.

Вздохнув, я достаю из сумки телефон и проверяю время.

«Ого, времени прошло больше, чем я думала».

Сказать тете Глории, что у меня есть проект для работы с девочками в школе, оказалось проще, чем я ожидала. Сначала она хотела узнать имена, фамилии родителей и номера телефонов. Конечно, я была чертовски глупа и выпалила первое, что пришло на ум.

Трина, Лорна и Делани. Как только я назвала ей эти имена, тетя Глория отпустила меня с обещанием, что я вернусь домой до темноты.

Ну, к тому времени, как я вернусь домой, на улице уже точно будет темно. Я подавляю стон.

«Черт, лучше бы мне из-за этого не попадать в неприятности».

Я смотрю, как Каэлиан садится на свое место, его лицо ничего не выражает, и я понимаю, что это для него норма.

— Я могу дать тебе этот адрес, и ты сможешь приехать сюда через два дня в это же время.

Меня охватывает страх. Я не могу быть здесь в среду. Я никогда не работаю по средам. В будние дни мне редко удается куда-либо выехать. Единственное время, когда мне разрешено выходить из дома, — это пятница, суббота и воскресенье, когда я работаю, то есть в «Инферно». Мне посчастливилось выбраться из дома этим вечером, но я не знаю, сколько раз я смогу сказать им, что мне нужно работать над школьным проектом.

— Я-я не знаю, смогу ли я. Я потом скажу. Я могу сообщить тебе в школе, хорошо?

Пальцы Каэлиана замирают на кнопке зажигания, на его лице отражается замешательство.

— Почему? — оглядывает он меня с ног до головы. — Ты учишься в старшей школе и не знаешь, можно ли тебе куда-нибудь пойти после уроков? Какого хрена ты мне не рассказываешь?

Я бледнею. Чувствую, как кровь отливает от лица, а кожу покалывает, когда она становится холодной, как лед. Я отказываюсь раскрывать свои секреты. Разговор о моих тете и дяде поможет понять, почему я здесь, а значит, кто я такая и откуда родом.

Нет.

Ни в коем случае.

— Ничего, — бормочу я, переводя взгляд на свои колени.

— Ты же на хрен врешь, — рычит Каэлиан, и я чувствую это в своей грудной клетке.

Блядь.

Я перевожу взгляд в окно.

— Я ни о чем не вру. Просто мои тетя и дядя строгие. Я не всегда могу вырваться. Я могу сообщить тебе, когда буду в школе в среду. Извини, это все, что я могу сделать.

Машина подо мной с грохотом оживает, и его голос звучит так же ровно, как и двигатель.

— Дай мне знать. Я не собираюсь ждать и прочее дерьмо.

Я киваю, чувствуя облегчение в груди от того, что он не собирается продолжать копать. Я смотрю в окно и прикусываю губу. Ярость, кипящая в моей крови, утихает, совсем немного. Не знаю, успокоил ли он ее или сам стал ее причиной, но не думаю, что я готова это проверить.

Каэлиан едет по городу, легко и уверенно управляя машиной. От него просто слюнки текут, но я отказываюсь падать в обморок. Уверена, что у его ног полно женщин. Вероятно, многих из них достаточно поманить пальцем. Держу пари, что один телефонный звонок от Каэлиана Морелли — и в течение часа у него на пороге окажется любая жительница Портленда. Не удивлюсь, если за одну ночь она будет не одна.

Кажется, всего через пару мнут Каэлиан уже подъезжает к моей машине возле «Инферно». Откуда он знает, что тачка моя, я понятия не имею. Но он там, останавливается и даже не переключается на парковку. Сжимает руль. Он даже не поворачивается в мою сторону.

— Если ты снова опоздаешь, можешь не приходить, потому что я тебя не пущу.

Я раздуваю ноздри, и спокойствие, которое ощущала всего несколько мгновений назад, улетучивается из-за его грубых слов.

— Я же сказала, что это не моя вина, — схватив сумку, я собираюсь открыть дверь, как вдруг щелкает замок.

Я поворачиваюсь к нему с широко раскрытыми глазами, а он непонимающе смотрит на меня.

— Я знаю, что ты что-то скрываешь от меня, Рэйвен. Знаю, что все то дерьмо, с которым ты сталкиваешься дома, — это твое личное дерьмо. Но не надо меня в это впутывать, не надо меня вовлекать и делать так, чтобы твой ураган дерьма коснулся меня. Если это случится, ты будешь следующей, кто попадет под мой нож.

Я глотаю воздух. Откуда, черт возьми, он знает? Неужели мои эмоции настолько прозрачны? Неужели я похожа на раненое животное или избитого ребенка? Я стараюсь сохранять серьезное выражение лица и хладнокровие. Жаль, что он так легко меня раскусил, потому что теперь я чувствую, что мне вообще не стоит возвращаться. Если мои тетя и дядя каким-то образом узнают, чем я занимаюсь, если до них дойдет хоть какая-то весть...

Блядь.

— Пока, Каэлиан, — нерешительно говорю я, не зная, что делать. Даже не знаю, что сказать.

Он отпирает дверь, и я выскальзываю наружу. Обойдя свою машину сзади, я добираюсь до водительской стороны. Я уже тянусь к ручке, когда мое внимание привлекает какое-то движение и, оглянувшись, я вижу трепещущий на стекле под дворником клочок бумаги.

Кто-то выписал мне штраф? Я никогда не получала штраф за парковку здесь.

Я поднимаю дворник и вытаскиваю лист бумаги, отчего дворник шлепает по лобовому стеклу. Развернув листок, я вглядываюсь в слова, вчитываясь в каждую букву, и с каждой секундой у меня холодеют вены.

«Ох, пиздец...»

У меня расширяются глаза, и все тело содрогается, а пальцы слабеют. Бумага выскальзывает из моих рук, падая на землю и превращаясь в летящий мусор.

«Этого не может быть...»

Каэлиан наступает ботинком на листок бумаги. Я едва могу перевести дыхание, когда он наклоняется и хватает его пальцами. Встав, Каэлиан разглаживает его, глядя на нацарапанные поперек страницы корявые буквы.

Мне жарко. Холодно. Я цепенею. Я испытываю мучительную боль. Я едва могу видеть, когда он подходит ко мне, разворачивает бумагу и тычет ею прямо мне в лицо. Я щурюсь, и рисунок вызывает у меня столько воспоминаний, что я чувствую, как начинается приступ паники.

«Как? Как такое возможно?»

— Какого хера подражатель Убийцы Ворона присылает тебе всякую хрень? — Каэлиан тычет листком у меня перед носом, а я отбиваю его наотмашь, отступая назад, пока не ударяюсь спиной о кирпичную стену здания. В этом переулке только мы, и я чувствую, как вокруг меня сжимаются стены, становясь все меньше, сужая поле зрения.

— Убери это от меня, — цежу я сквозь зубы, мой голос дрожит, а глаза горят от слез. Я чувствую, что все, от чего я когда-либо пыталась убежать, только что открылось.

Мое прошлое такое: «Ха-ха, ты думала, что видишь меня в последний раз? Подумай хорошенько».

— Что, черт возьми, ты знаешь о подражателе Убийцы Ворона?

Я прищуриваюсь, нервно сглатывая.

— Подражатель? Подражатель Убийцы Ворона? Что это за хрень? — Мой голос звучит так, будто его здесь нет. Как будто я наблюдаю за собой со стороны.

Каэлиан снова делает шаг ко мне, пока не оказывается почти вровень со мной.

— Убийца-подражатель Убийцы Ворона. Ты ведь знаешь, кто такой Убийца Ворон, не так ли?

— Немного, — бурчу я.

— А о подражателе слышала? — рявкает он, все еще крепко сжимая бумагу.

Я качаю головой.

— Ты уверена? Или ты, блядь, снова мне врешь? — он снова опускает взгляд на бумагу, снова и снова читая слово. — Какого хрена он прислал это тебе?

Его голос — стальной яд в пустом переулке.

Я смотрю на бумагу, так похожую на рисунки с изображением ворона, которые я уже видела.

Я видела это много раз. Очень много раз.

Я смотрю в угол. На детский почерк взрослого. Намеренно беспорядочный. Неразборчивые буквы, написанные вместе, чтобы причинить боль бумаге.

«Привет».

Вот и все, что здесь написано. Простое слово со слишком большим значением на листе бумаги, а также рисунок, неровный контур птицы, который навевает столько воспоминаний.

Хороших и плохих. Травматических.

— Не знаю, — шепчу я, и по позвоночнику пробегает дрожь.

Я чувствую слабость. Это не я. Я не слабая, и не была такой уже много лет. Я больше не тот человек, и меня приводит в ярость то, что один клочок бумаги может вернуть меня на прежнее место.

Слабый, сломленный ребенок. Испуганный и сбитый с толку.

Мгновение Каэлиан смотрит мне в лицо, комкая в руке бумагу, и отходит от меня на шаг.

Затем он снова оказывается передо мной. Так близко, что его дыхание касается моей кожи, мягкое, как перышко. Его губы, пухлые и влажные, касаются моего уха, и он произносит рокочущим, повелительным голосом:

— Я выясню, что происходит, маленькая птичка. Ворон в твоем имени и ворон на бумаге. Что-то не сходится. Твое лицо говорит не так, как твои слова. Ты мне в чем-то лжешь, и я это выясню. Я выясню все до мельчайших деталей.

Затем он отходит от меня и с напряженной спиной направляется к своей машине. С бумагой в руках он проскальзывает внутрь и мчится по дороге, пока не скрывается из виду.

«Во что, черт возьми, я вляпалась?»

Каэлиан

Темно-красный цвет смешивается с водой, приобретая розоватый оттенок, когда кровь стекает по моим пальцам в канализацию. Направляю струю под ногти, и вскоре моя загорелая кожа приобретает свой обычный оттенок, а напоминание о моем ночном убийстве смывается, словно его и не было. Куда отправится его тело, я не знаю. У отца есть люди, которые об этом позаботятся.

Моя часть работы заключается в том, чтобы покончить с жизнью, а не убирать или уничтожать улики.

Эта... работа, думаю, ее можно так назвать, — нечто большее, чем просто то, что мне нужно делать. Отец использует мои потребности для того, чтобы я был ему полезен. Он поручает мне людей, которых нужно убрать, — своего рода наемный убийца. С годами я вырос из случайного человека, которому периодически давали задания. И теперь, когда мне восемнадцать, я настоящий убийца. Мои пятничные вечера заполнены не кино или свиданиями, а лишением жизни тех, кто меня окружает, независимо от того, нашел ли я их сам или это кто-то, кого мой отец счел нужным удалить из мира.

Раньше все было просто: люди, которые работали с моим отцом, привязывали жертву к стулу в подвале, а оружие вкладывали прямо мне в ладонь. Все, что мне нужно было сделать, это воткнуть нож в грудь, и моя работа была выполнена.

«Просто покончи с их жизнью», — говорил мне отец.

После первого раза стало так легко.

Каждая жизнь, которую забираю своими руками, доставляет мне больше удовольствия, чем предыдущая. С того момента, как я перешел в старшую школу, это стало чем-то большим, чем просто смерть. Мой отец ввел охоту в обиход. Теперь это было не простое тело, которое нужно уничтожить, а игра, в которую нужно играть.

Эти игры поддерживают во мне интерес. Отец знает, что именно игры поддерживают меня в тонусе. Без них мое тело и разум превращаются в мешанину дерьма, в которой никто не захочет оказаться.

Если ты там окажешься, то уже не выберешься.

Мой разум — это смерть. Я ненормальный. И всегда это знал. У меня нет потребностей и желаний обычных людей. Эмоций, которые испытываю, очень мало, если вообще испытываю. Гнев — самая большая эмоция из всех. Все остальное — ничтожно мало в сфере эмоций. Даже мои братья, которые являются моими самыми лучшими союзниками в мире, находятся в более нормальном положении, чем я.

Я понимаю, что со мной что-то не так, но меня это вообще не волнует, чтобы бороться с этим.

Моя семья принимает меня таким, какой я есть.

Хотя, примет ли она меня? Примет ли меня с моими недостатками, с моей темнотой, с теми частями меня, которые не совсем целы?

Чего я вообще от нее хочу? Что в ней такого, что цепляет мой разум? Крепко держит и не хочет отпускать?

Что в ней такого?

Я никогда раньше не хотел девушку, во всяком случае, так, как сейчас. И никогда не чувствовал, как потребность переполняет меня. Ни одна девушка никогда не вызывала у меня интереса. В моих глазах они все одинаковые — скучные, безвкусные, нуждающиеся. Все из одного теста.

Пока не появилась она.

Рэйвен.

В ней столько боли и гнева, которые она пытается подавить и спрятать от мира. Но она никогда не была так ясна. Я никогда не встречал никого, похожего на нее. Это ее ярость привлекает меня? Или, может быть, дело в том, что она похожа на меня. Мы оба настолько ебанутые, что наше зло — это то, что заставляет нас двигаться вперед.

Честно говоря, я не знаю, что происходит внутри меня. Она словно включила во мне какой-то переключатель, а я не знаю, как его выключить. Как относиться к ней так, как отношусь ко всем остальным. С ней все не так просто.

Она совсем непростая.

Я стискиваю зубы, вытираю руки и готовлюсь подняться наверх, в ресторан Морелли. Сегодняшнее убийство было легким, кое-кто уже схвачен и ждет меня в подвале ресторана. Но сейчас во мне нуждаются наверху, где остальные члены семьи ждут новостей о том, что я нашел о подражателе Убийцы Ворона.

Ничего, если честно. Обычно я по колено в фактах. Черт, бывало я даже уже входил туда с окровавленными руками и головой в моей хватке.

Но я ничего не нашел. Ни хрена. На данный момент я так же бесполезен, как и гребаные детективы, которые рыщут по городу. У меня не было времени даже сесть за компьютер, чтобы покопаться в этом дебильном деле, мой разум был слишком отвлечен на все, что связано с Рэйвен.

Она даже похожа на Ворона, так скрытно она наблюдает за всеми вокруг. У нее много секретов, которые Рэйвен держит под замком. Я так многого о ней не знаю.

И мне предстоит узнать о ней еще очень многое.

Возможно, именно это делает меня почти одержимым. Я хочу копаться в ее секретах, пока не раскрою все. Она — закрытая книга с надежно запертой задвижкой. Ничего не будет раскрыто, если только это не зависит от нее самой. Рэйвен не хочет, чтобы кто-то знал о ее прошлом или жизни, и меня это обычно не волнует. Ее жизнь — это ее жизнь, так же, как я не рассказываю людям о своей собственной.

Потому что люди не поймут.

Так вот почему Рэйвен не рассказывает мне? Потому что думает, что я не пойму, что за хрень творится в ее жизни?

Одна эта мысль не дает покоя. Рэйвен хочет, чтобы я тренировал и учил ее тому, кто я есть, но при этом не позволяет ни единой крупице своей собственной жизни вырваться наружу. Я так не работаю. Я так не живу.

Если кто-то хоть немного вливается в мою жизнь, это значит, что я буду знать каждую деталь, вплоть до того, когда человек просыпается по утрам.

И теперь мне придется взять дело в свои руки.

Что, черт возьми, означает, что мне нужно провести вдвое больше исследований.

Я резко присвистываю, и ногти Роско цокают по лестнице, когда мы поднимаемся в ресторан.

Я открываю заднюю дверь, и Роско проскальзывает внутрь рядом со мной. Тетя Роза выходит из-за угла, прижимая к бедру корзину с грязной посудой и полотенцем, перекинутым через плечо.

— Привет, mio nipote⁵. Они ждут тебя.

Я киваю, направляюсь в комнату и открываю дверь. Мои дяди и отец уже выкурили половину сигары, а братья смотрят на меня с нетерпением.

— Я опоздал. — Опять же, это то, что следовало бы добавить, но я не собираюсь извиняться за это.

— Ни хрена себе, — рычит Маттео.

Габриэль просто сидит и смотрит на меня. Я знаю, что он хочет свалить отсюда к чертовой матери. Они с Маттео собираются на вечеринку, а я просто задерживаю их пьянку. Они даже не спрашивают, хочу ли я пойти. Потому что знают, что я скажу «нет». Мне неинтересны шум, хаос, чертовы идиоты-подростки.

Нет, спасибо.

Сажусь рядом с отцом, беру сигару из пепельницы и делаю пару затяжек. Я редко курю. Но время от времени это помогает мне сдерживать желание разнести на куски комнату, в которой нахожусь.

Моя маленькая Рэйвен танцует в моем воображении, и я делаю еще одну затяжку: темные волосы и потная кожа, ярость горит в ее глазах, как гребаный наркотик. Смотрю на нее, вижу ее гнев и чувствую, как ее пылающая кожа касается моей. Ее словно постоянно лихорадит, когда Рэйвен набрасывается на меня. Она не может сдержаться. Девушка неуправляема. Она не слабая. Я говорю ей, что это так, в ее хрупких косточках есть сила. Дело в том, что внутри нее слишком много безумия. Такая женщина способна разрушить мир, как только что-то вокруг нее рухнет.

Я не видел Рэйвен, с тех пор как вчера вышел из переулка, ее лицо было бледным и мокрым от пота. И сразу понял, что что-то не так, но у меня не было времени выяснить, что происходит на самом деле. Сегодня не смог пойти в школу: утром позвонил отец и сказал, что у него есть для меня кое-какая работа. Я знал, что это означает убийство, а с учетом того, что Рэйвен постоянно занимала мои мысли, нуждался в этом сейчас больше, чем когда-либо.

Интересно, знала ли она о моем исчезновении? Искала ли девушка меня? Сидела ли в библиотеке, надеясь, что я снова появлюсь? А может, Рэйвен вообще не заметила моего отсутствия и весь день просидела с Чадом Андерсоном?

После этой встречи я буду копать глубже, как в отношении Убийцы Ворона, так и в отношении Рэйвен. А завтра, когда снова буду ее тренировать, расскажу ей все мельчайшие подробности, которые узнаю о ней.

— Что у тебя есть для меня, Каэлиан? Было так тихо, что я уже почти подумал, не нашел ли ты того парня, но после всего, что до сих пор показывают в новостях, ты ни о чем не упоминал. Ты вообще что-нибудь узнал, сынок? — В голосе отца слышится раздражение. Он терпеть не может ждать, и часть меня хочет надрать ему задницу. Отец заставляет всех выполнять грязную работу, пока сам сидит, попыхивает сигарами и отдает приказы.

Но потом я проглатываю свои мысли, потому что в свое время у него была своя доля грязных дел, и он помог построить этот бизнес и расширить его до того, чем он является сейчас.

Я лезу в карман, как вдруг нас прерывает звук царапающей по двери лапы. Дядя Марко встает, чтобы открыть дверь для Роско, а я достаю белый клочок бумаги, на который смотрю весь последний день. На нем грязные каракули ворона и слово «Привет».

Я бросаю клочок на стол.

Мой отец берет его и расправляет.

— Где ты это взял? — осторожно спрашивает он.

— Нашел на машине в переулке возле «Инферно».

Я не хочу говорить ни слова о Рэйвен. Пока не узнаю о ней. Сейчас это только вызовет подозрения.

— Это не типичный материал для подражателей Убийцы Ворона. Откуда нам знать, что это вообще он? — спрашивает дядя Марко, изучая бумагу прищуренными глазами.

— Это он.

Не знаю, как могу это определить, но я могу. Штрихи ворона почти так же похожи, как и вырезанные на лбу. Да, можно повторить, но не так. Я смотрел на бумагу, пока у меня не начали слезиться глаза, и знал, что это точная копия.

— Зачем подражателю понадобилось класть это на чью-то машину? Ты знаешь, чья это машина? — спрашивает Габриэль с конца стола, едва взглянув на рисунок.

Я качаю головой.

— Я работаю над этим.

Он пристально смотрит на меня, наша братская связь слишком чертовски сильна, чтобы я мог ему солгать. Габриэль знает, что что-то не так, но не говорит об этом. Не сейчас.

Он кивает, отводя от меня взгляд.

— Значит, ты нашел этот листок бумаги, не зная ни одной гребаной детали об этом дерьме, о том, на чьей машине оно было, или почему оно было там? Что, черт возьми, ты делал? — рявкает на меня отец.

Роско подходит ко мне, его напряженное тело прижимается к моему. Он чувствует напряжение в комнате. Опускаю руку ему на спину и успокаивающе похлопываю его. Он никогда бы не стал вести себя так с моей семьей, они и его семья тоже. Но, в конце концов, Роско мой, и он уничтожит любого, кто попытается со мной связаться.

— Я собираюсь разобраться с этим сейчас. Я только что сообщил тебе новости. Это то, что ты хотел, — протягиваю руку через стол, хватаю скомканный листок бумаги и засовываю его обратно в карман.

Дядя Анджело приподнимает брови.

— Приходи завтра с настоящими новостями, Каэлиан. Мы должны знать, что происходит с этим парнем, и позаботиться о нем. Больше никаких послаблений.

Я стискиваю зубы, резко киваю ему и отодвигаю стул. О нем действительно нужно позаботиться. Они правы. Я должен перестать валять дурака и заняться делом. Хватит беспокоиться о сучке, которая вторглась в мои мысли, с тех пор как я уложил ее на задницу.

— Я вернусь завтра, — свистнув, мы с Роско выходим из ресторана, затем возвращаемся к моей машине и едем домой.

До завтрашнего дня мне нужно кое-что раскопать. И не только для того, чтобы ввести в курс дела мою семью, но и когда я буду тренировать Рэйвен. Потому что, когда увижу ее, она мне все расскажет.

Она расскажет мне все.

Темноволосые девушки.

Маленькие.

Молодые. От шестнадцати до двадцати.

Никаких записей.

Все они были изнасилованы или подверглись сексуальному насилию в той или иной форме.

Об этом парне почти ничего неизвестно. Даже подключившись к сети ФБР, к которой у нас есть удобный доступ, мы ничего не узнаем. Этот парень — чертова загадка. Он скрытен и не оставляет после себя ДНК. Нет ничего.

Ничего, блядь.

Это настораживает, честно говоря. И после безуспешных поисков, которые приводят только к тупикам, я решаю отложить это в сторону и приступить к следующему поиску.

Рэйвен Эббот.

Да, я смог узнать ее фамилию по номеру машины. Достаточно легко. За исключением того, что внесение ее имени в базу данных, как ни странно, приводит к очередному тупику.

Это никогда не бывает тупиком.

Просматривая страницу за страницей, выясняю, что она была на домашнем обучении, с тех пор как шесть лет назад переехала к своим тете и дяде. Это достаточно легко найти. С ней также живет ее двоюродная сестра Ария. Должно быть, это и есть та тихоня, которая была в «Инферно». Идиотская идея — привести ее туда. Уверен, это худшее, что у нее было в жизни, и вряд ли она когда-нибудь будет настолько глупа, чтобы сделать это снова.

Вот только до одиннадцати лет ее как будто не существовало. Нет ни больничной карты, ни свидетельства о рождении, ни номера социального страхования. Она появилась в доме тети и дяди в одиннадцать лет и начала свою жизнь.

«Кто ты, Рэйвен?»

У меня горят глаза и болят пальцы от перелистывания всех имеющихся у нас баз данных. Их так много. Я мог бы найти в мире кого угодно и что угодно, если бы захотел. Гребаная элита Голливуда — педофилы, и политики, которые творят дерьмо, о котором никто не хочет знать.

Все это у меня в доступе.

Но Рэйвен Эббот? Она — гребаная загадка.

Я со стоном захлопываю ноутбук, понимая, что дальнейшие поиски ни к чему не приведут. Она сама должна рассказать мне о себе. Если хочу помочь ей или защитить ее, Рэйвен должна рассказать мне все. Как бы больно ни было, я вытяну из нее все.

Шаг за шагом, пока не разгадаю ее полностью и не раскрою все секреты.

Я наблюдаю за ней издалека, хотя она меня пока не замечает. Мой «Рубен»⁶ лежит нетронутым на моей тарелке, и запах косяка Маттео обволакивает меня. На улице относительно погожий денек, дождь и тучи разошлись, выглянуло солнце. Странно ощущать солнце на своей коже, когда все, к чему я привык, — это дождь и тучи.

Габриэль подталкивает меня локтем, крепко сжимая косяк в пальцах. Я выхватываю у него косяк и делаю затяжку, наблюдая за тем, как Рэйвен и ее кузина, которую, как я теперь знаю из своих исследований, зовут Ария, идут по кафетерию в поисках места, где можно присесть.

Я впервые вижу ее сегодня, и понятия не имею, придет ли она позже, но рассчитываю на это.

Они находят столик в самом центре, и Рэйвен садится, делая вид, что ей наплевать на всех и вся. А вот ее кузина — полная противоположность. Ария жаждет всеобщего признания, но у нее не хватает самоуважения, чтобы понять, куда смотреть. Она выглядит потерянной, словно ей не хватает частички себя, и даже не знает, как ее найти.

Я делаю еще одну затяжку и возвращаю косяк Маттео. Однако, взглянув на него, понимаю, что Рэйвен привлекла внимание обоих.

— Что это с ней? — бормочет Маттео. — Она что-то скрывает.

Габриэль бросает на меня косой взгляд.

— Каэ? Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Я приподнимаю брови.

— Что я могу знать?

— Не знаю, но на днях ты, похоже, был чертовски настойчив в отношении нее.

Я молчу, стиснув зубы.

— Каэлиан просто хочет ее трахнуть. Не волнуйся, старший брат, я думаю, мы все хотим, — выдыхает Маттео, его легкие полны дыма. — Честно говоря, я просто рад узнать, что твой член работает.

Я со вздохом закрываю глаза.

— Есть еще кое-что, не так ли, Каэлиан? Не только девчонка что-то скрывает, — говорит Габриэль, и предостережение в его голосе заставляет меня широко распахнуть глаза.

Я смотрю на него, делая ему собственное предупреждение. Он не хочет говорить об этом. Не о ней.

Я ничего не скрываю от своих братьев, поэтому знаю, что Габриэль злится из-за того, что его оставляют в неведении, но пока не пойму, что, черт возьми, происходит, не могу сказать ему полуправду о девушке, которая занимает так много моего внимания. Это выглядит не очень хорошо.

Это опасно. Она может быть опасна.

— О, смотри. Она нас заметила, — хихикает Маттео.

Перевожу взгляд на нее, а она уже встает со своего места, бросив тарелки, и они с Арией идут к нам. Я сажусь ровнее, выпрямляя спину, когда ее глаза встречаются с моими.

Голубой портал, в котором смешались свет и тьма. В них есть резкость, заставляющая отвести взгляд. Она смотрит на меня так, словно готова править миром. Как будто не боится того, что последует дальше.

А должна бы. Она должна быть в ужасе.

— Каэлиан.

Рэйвен произносит мое имя с такой фамильярностью, что оба моих брата застывают рядом со мной. Я замираю рядом с ними, глядя на нее с пустым лицом.

Ее кузина, кажется, нервничает, когда оглядывает всех нас. Как будто мы знаменитости или, может быть, ее злейшие враги. Я вижу, как дрожит ее челюсть. Она не может смотреть никому прямо в глаза.

Я ничего не говорю.

Рэйвен переводит взгляд с меня на Маттео, на Габриэля и обратно. Она пытается понять, как много ей следует сказать в их присутствии. Ее глаза снова встречаются с моими, и я могу прочесть каждую ее эмоцию, но отвожу от нее взгляд, не желая вникать в то, что Рэйвен пытается мне сказать. Не сейчас.

Позже. Определенно позже.

— Сегодня вечером — да.

Снова смотрю на нее, и ее лицо остается непроницаемым.

— Просто хотела, чтобы ты знал.

Я киваю, и Рэйвен хватает свою кузину за руку, после чего они разворачиваются и уходят от меня, не говоря больше ни слова.

Моя грудь сжимается с каждым шагом, который она делает, удаляясь от меня. Рэйвен не оборачивается, чтобы посмотреть на меня, но я вижу, что ей этого хочется. Она хочет увидеть мое лицо. Хочет задать мне вопросы. В ней слишком много эмоций, ее разум работает слишком быстро, чтобы она могла быть такой же простой, как раньше.

«Не волнуйся, детка. Я позабочусь о том, чтобы выудить из тебя каждую унцию информации».

Я наблюдаю, как они возвращаются к своему столику, и как в замедленной съемке они пробираются сквозь толпу людей.

Я бросаю взгляд налево и вижу Трину, сидящую за своим обычным столиком. На ее шее видны синяки от пальцев, и я ничуть не шокирован. Рэйвен хотела причинить вред, и ей это удалось.

Хотя сейчас я вижу жажду мести в глазах Трины, когда она хватает свою тарелку с едой и, поскольку та чертовски предсказуема, встает, когда Рэйвен подтаскивает кузину к ее столу. Я напрягаюсь всем телом, когда встаю, и делаю движение, чтобы остановить ее, но уже слишком поздно.

Трина бросает свою тарелку с яблочным пюре на пол, и я не вижу их лиц, но они обе замирают.

Ария наступает прямо на яблочное пюре и пытается выпрямиться, но на кафельном полу слишком скользко, и она хватается за Рэйвен, чтобы не упасть, но Рэйвен просто становится весом.

Они обе падают на пол.

Трина швыряет свою тарелку Рэйвен в грудь. Квашеная капуста и соус «Тысяча островов» взлетают в воздух вместе с кучей других ингредиентов, которые, я знаю, не могут приятно пахнуть на одежде или коже. Могу только представить, что именно разлетелось по груди Рэйвен.

Воцаряется тишина, а затем смех заполняет пустоту. Так много смеха, причем основная его масса исходит от сучьего стола Трины и тех, кто его окружает.

— Охуеть, — выдыхает Маттео.

— Ни хрена себе, — стонет Габриэль.

Я делаю шаг к ним, жар разливается по моей крови, а ярость сжигает меня изнутри.

Что это за сучий ход? Я скрежещу зубами от злости, что Рэйвен оказалась в очередной куче дерьма, которую мне придется разгребать.

У меня расширяются глаза, когда вижу, как Рэйвен переворачивается, и тянется к вилке Трины. Она сжимает ее в кулаке, выставляя зубцы наружу. Идеальное оружие.

«Ебать, она собирается ее ударить».

Я ускоряюсь, и как только Рэйвен вскакивает на ноги и делает первый шаг, чтобы броситься на Трину, оказываюсь рядом. Обнимаю ее за талию, притягивая спиной к своей груди. Обхватываю ее запястье и тяну его к себе, пряча вилку от посторонних глаз.

Один взгляд на Трину говорит мне о том, что она определенно видела, что должно было произойти.

И снова ее жизнь висела на волоске.

— В следующий раз я не стану ее сдерживать, — рычу я, как раз когда мои братья подбегают ко мне. Киваю в сторону кузины, которая в замешательстве смотрит на меня, а затем на Рэйвен.

Мои братья помогают ей подняться, и мы выходим из столовой в пустые коридоры и прямиком в затемненный класс.

Габриэль закрывает дверь, и я оттаскиваю Рэйвен в угол, все еще держа ее за запястье, сжимающее вилку. Я сжимаю с силой, пока ее пальцы не разжимаются, и единственным звуком в комнате становится легкий лязг металла, ударяющегося о кафель.

— Ебаная сука, — выплевывает Рэйвен, вытирая футболку от оранжевого соуса. — Ты должен был позволить мне покончить с ее жалкой жизнью, когда у меня был шанс.

Я пристально смотрю на нее.

— И ты бы сделала это незаметно... как?

Она смотрит на меня так, будто не задумывалась об этой мелочи. В ее глазах мелькает понимание, и я радуюсь, что в ней еще осталось хоть немного самообладания и человечности.

— Черт. Я никогда об этом не думала, — вздыхает она.

— Конечно, не думала, — рычу я. — Ты чертовски импульсивна и не думаешь ни о чем, кроме момента. Ты бы зарезала ее в кафетерии, и все бы тебя увидели. Тебя бы упекли за решетку. Ее отец добился бы, чтобы тебе предъявили обвинение как взрослой. Тебе бы это понравилось? Быть запертой в тюрьме до конца жизни? Может быть, ты избежала бы этого и попала в психушку, но могу гарантировать, что это было бы ничуть не лучше.

— Я поняла. Я поняла! — стонет Рэйвен, выходя из моего пространства и проводя руками по своим растрепанным волосам. — Я не думала. Очевидно, именно поэтому я и пришла к тебе в первую очередь.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как Габриэль помогает Арии привести в порядок ее одежду. У него в руках два рулона туалетной бумаги, и я чувствую, что он не знает, прикасаться к ней или нет. Кажется, она всех пугает, но в конце концов Габриэлю становится все равно, он делает шаг вперед и вытирает большую каплю яблочного пюре с рукава ее рубашки.

Я перевожу взгляд на Рэйвен, и она выглядит одновременно взбешенной и совершенно потерянной.

— Да, тебе это явно нужно.

Она хмурится на мои слова, и я на секунду сбавляю тон.

— Тебе что-то нужно? Я могу попросить Маттео сходить за какой-нибудь одеждой из раздевалки.

Лицо Рэйвен морщится от отвращения.

— Нет, спасибо. Мы идем домой. Я ни за что не собираюсь сидеть весь остаток дня в объедках этой твари.

— Рэйвен! Моей маме это не понравится. — Глаза Арии расширяются, и я прищуриваюсь, глядя на нее.

«Что не понравится ее маме?»

Рэйвен сжимает челюсть и качает головой.

— Мне все равно, Ария. Пойдем.

Ария на секунду замирает, и между ними происходит некое негласное общение. Я понимаю, у меня такие же разговоры с братом. Хотя мне хотелось бы знать, что они говорят друг другу.

— В четыре часа, Рэйвен, — приказываю я.

Она кивает, отходит от меня и хватает Арию.

— Спасибо, что помог ей, — бормочет она Габриэлю, прежде чем они обе выскальзывают за дверь, закрывая ее за собой.

— Что это было, черт возьми? — рявкает мне Габриэль, как только за ними закрывается дверь.

Я бросаю на них взгляд, Маттео, наконец, убирает свой телефон и смотрит на меня так же, как Габриэль.

Обвиняюще.

Я прищуриваюсь, глядя на них обоих.

— Я расскажу вам позже.

Маттео открывает рот, но я останавливаю его взглядом.

— Позже.

Я дам им что-нибудь, когда у меня будет что им дать. Прямо здесь и сейчас у меня ничего нет.

Ничего, кроме измученной девушки с кучей дерьмового багажа и таким скрытым прошлым, что даже источники ФБР не могут его раскрыть.

Над моей головой раздается сигнал тревоги, и я бросаю взгляд на мониторы безопасности на стене нашего офиса, на множество мониторов, прикрепленных к стене, и вижу, как уродливая, дерьмовая «Хонда Цивик» подъезжает к воротам.

Я жду мгновение, затем нажимаю кнопку и наблюдаю, как ворота поднимаются над ее машиной.

Рэйвен снова опаздывает, но не так сильно, как два дня назад. Сегодня она опоздала всего на несколько минут, и это может быть связано с пробками или другими мелкими причинами, о которых я постоянно твержу себе. Мне следует просто отшить ее, как и хотел.

Но я знаю настоящую причину, по которой пропускаю ее через ворота. Это потому, что мне хочется докопаться до сути Рэйвен. Сегодня я узнаю, кто она такая и что скрывает.

Собравшись с духом, встаю с черного кожаного кресла и покидаю темную комнату, Роско следует за мной по пятам, пока я прохожу через дом. Сегодня днем здесь никого нет, и я чертовски благодарен за это. Еще одна стычка с матерью и Рэйвен не входит в мой список.

Мне не нужно с ней разговаривать, чтобы понять, что Рэйвен ей не нравится. Моя мать не любит никого и не считает, что кто-то достаточно хорош для нас. Это чертовски странно, потому что она не то чтобы постоянно заботится о нас, но ведет себя так, будто мы чертовски золотые. Любой, кто приближается к нам, узнает плохую сторону моей мамы.

И никто из нас не хочет ее видеть.

Наш двухэтажный дом длинный и спроектирован с таким количеством изгибов и потайных ходов в другие концы дома, что он больше похож на лабиринт.

Я направляюсь в спортзал, обхожу вокруг ринга и открываю дверь. Солнце, светившее до этого, быстро скрылось за тучами, и с них капает прохладная морось. У Рэйвен шарф плотно обмотан вокруг шеи и завязан под подбородком.

Она поднимает взгляд на меня при звуке открывающейся двери. В ее глазах мелькает неуверенность, и я задаюсь вопросом, какую эмоцию она только что ощутила. Было ли это горячо и пронзительно, или холодно и болезненно?

Почему она так нервничает, когда видит меня, хотя я видел ее всего несколько часов назад? Что произошло с тех пор, что заставило ее насторожиться?

— Привет, — говорит Рэйвен, стоя на ветру.

— Заходи.

Мое любопытство и удивление требуют, чтобы она продолжала приходить, но другая часть меня также хочет напугать ее, чтобы девушка больше никогда не показывалась на глаза. У меня никогда не было друга, никогда не было девушки, которая бы мне нравилась. Не знаю, кто она, но моя внутренняя реакция — заявить на нее права, а я едва ее знаю. У меня слишком много вопросов. Мне нужно слишком много ответов, чтобы позволить ей уйти до того, как будет написан наш путь или история.

Пока что я буду держать ее на расстоянии вытянутой руки, как и положено.

Рэйвен наклоняет голову, проходя мимо меня, и останавливается, когда Роско встает перед ней. Ее глаза расширяются, и она приседает, позволяя рюкзаку соскользнуть с плеч и опуститься на землю позади нее.

— Ты очень большая собака, — мягко говорит она.

Рэйвен протягивает руку, словно хочет погладить его, но Роско делает шаг назад, садится на задницу и пристально смотрит на нее.

Если бы она только знала, что Роско гораздо дружелюбнее, чем когда-либо с кем-либо. Пес не любит людей. По сути, он — это я, только в собачьем обличье. Так что тот факт, что Роско вообще позволяет ей разговаривать с ним, поражает.

— Можно тебя погладить? — Рэйвен снова вытягивает руку перед собой ладонью вверх, как будто надеется на какую-то связь.

Какую угодно.

Роско приподнимает свою задницу, делает шаг вперед и утыкается мокрым носом в ее ладонь. Он высовывает язык и лижет ее кожу, а затем смотрит на меня. Его морда ничего не выражает, но глаза говорят со мной на языке, который знаем только он и я.

Она ему нравится.

Я смотрю на него, пока Рэйвен не поднимается на ноги.

— Прости, он просто... очень большой. Это немецкая овчарка? Потому что он скорее похож на волка.

— Он и есть волк. И немецкая овчарка.

Она оглядывается на Роско.

— Это законно?

Я качаю головой.

Рэйвен пристально смотрит на меня, как будто хочет сказать что-то еще. Я вижу, что слова так и рвутся наружу. Но она этого не делает, вместо этого снимает обувь, а затем поднимает ноги, чтобы снять носки. Упершись босыми ногами в виниловый пол, она поджимает свои ненакрашенные пальцы и ждет моей команды.

— У меня осталось совсем немного времени. Мои тетя и дядя очень строго относятся к тому, что я опаздываю.

Я приподнимаю брови. Интересно.

— Тогда снимай свой гребаный шарф и выходи на ринг.

Ее руки тянутся к легкой ткани, удерживая ее на шее.

— Со мной все будет в порядке. Мне сегодня холодновато.

Ложь.

Холодно, но ее подергивание выдает тот факт, что она лжет, стиснув зубы. Ненавижу лжецов.

Когда я подхожу к ней, Рэйвен сразу же понимает мои намерения и тянется руками к шее, отступая от меня.

— Что ты делаешь?

Не прислушиваюсь к страху в ее голосе, пока не подхожу к ней, кладу руку на плечо и начинаю тянуть шарф с ее шеи. Она сопротивляется, но я сильнее, заламываю ей руки за спину, пока освобождаю ее шею.

«Что за хуйня?»

— Что это, на хрен, такое?

Я смотрю на ожог на ее шее. Как будто она приложила кожу к конфорке плиты.

И он имеет форму креста.

— Как, блядь, это произошло?

Рэйвен отворачивается от меня, прижимая ладонь к свежей ране. Я наблюдаю, как поднимается и опускается все ее тело, словно она делает огромные вдохи. Пытаясь контролировать дыхание. На грани приступа паники.

Внезапно ее тело напрягается, и она наклоняется, собираясь схватить свой рюкзак.

— Прости, мне нужно идти.

Наклоняюсь, хватаю ее за бедра и поднимаю в воздух. Рэйвен пищит, хлопая меня по спине, пока несу ее к рингу. Я залезаю внутрь и опускаю ее спиной на мат. Кладу ногу ей на бедра и придерживаю ее руки над головой. Крест у нее на шее, прямо у ключицы, обгорел и покраснел, как будто это было сделано за несколько мгновений до ее прихода.

— Скажи мне. Сейчас же.

Мне кажется, что я болен, что со мной что-то не так. Как будто у меня сердечный приступ, пневмония или что-то в этом роде. Я не могу нормально дышать, и в груди что-то не так. Мне хочется блевать.

Рэйвен сердито смотрит на меня, на ее глаза набегает тень, как будто она мне не доверяет. Понимаю, мы никогда не должны никому доверять в нашей жизни, но я не позволю ей войти в мое окружение и быть рядом со мной, если она не расскажет мне все подробности о том, что с ней только что произошло.

И кто, черт возьми, она на самом деле.

— Это мои тетя и дядя, — шепчет она в пустоту. Ее глаза отказываются встречаться с моими. — Они нехорошие люди.

— Они сделали это с тобой? — касаюсь ожога большим пальцем, и она морщится, шипя сквозь зубы.

Рэйвен кивает головой.

— Зачем им прижигать тебя крестом?

Я не понимаю, кто они и каковы их мотивы, но если эта одержимая девушка, которая достаточно сильна, чтобы повалить взрослых мужчин, не может остановить это, значит, она в худшем положении, чем я думал.

— Потому что они меня ненавидят, — вздыхает она.

Я хочу вытрясти из нее все дерьмо; этот бесчувственный, тихий ребенок так сильно отличается от сильной, коварной девушки, которая всегда выглядит так, словно хочет перегрызть мне горло.

Эта девочка выглядит... побежденной.

— Почему они тебя ненавидят? — прижимаюсь к ней всем телом, понимая, что этот разговор может оказаться серьезнее, чем я думал.

Рэйвен молчит, сжимая и разжимая челюсти и уставившись в стену. Что бы та ни скрывала, ей нечем гордиться. Она ненавидит свои секреты, и, возможно, ее секреты тоже ненавидят ее.

— Какое отношение ты имеешь к подражателю Убийцы Ворона?

Это самый главный вопрос. И, возможно, этот вопрос поможет мне получить некоторую информацию о ее прошлом.

Рэйвен поворачивает голову, встречаясь со мной взглядом. Она больше не сопротивляется мне, как будто знает, что я получу свои ответы, несмотря ни на что.

— Я не хочу тебе говорить, — шепчет она.

— Маленькая Рэйвен, у тебя нет выбора в этом вопросе.

Сосуды в ее глазах наливаются кровью, прежде чем те начинают слезиться.

— Это мой отец.

Я прищуриваюсь.

— Что твой отец?

Она сглатывает, и я вижу, как напрягается ее шея, словно слова с трудом вырываются из ее горла.

— Убийца Ворон.

«Пиздец. Что?»

— Твой отец — Убийца Ворон?

Мысленно возвращаюсь назад, перебирая все свои воспоминания, чтобы вспомнить все, что могу, об этом деле. Я был ребенком, когда он впервые начал убивать, и всего лишь подростком, когда его поймали. Никогда не вникал в это. Все, что я знаю, это то, что он убивал.

Он убил много.

Он убивал мужчин, но в основном женщин. И был лидером секты, которая содержала долбанутый секс-клуб и трахал всех подряд. То же самое делала и его жена.

Это, наверное, самая ебанутая часть.

Он был женат, и его жена была такой же ненормальной, как и он. У них обоих был список убийств, который мог бы заполнить целый город. Изуродованные люди. Они трахали их, потом калечили и оставляли умирать.

Пока кто-то не сообщил в полицию, и все, что потребовалось, — это сложить несколько кусочков головоломки, чтобы выяснить, кто были серийные убийцы. Кэш и Нэнси Кроу были любовниками и жили в маленькой, обветшалой лачуге посреди калифорнийской пустыни.

То, что они обнаружили, повергло детективов и правоохранительные органы в ужас. Я помню, как увидел в газете фотографию Кэша Кроу, покрытого кровью. Его волосы, кожа, одежда — все было темного, густого, багрово-красного цвета. Единственным другим цветом были его глаза, которые были темно-синими, как глубины океана, и казались почти черными, когда смотрели сквозь бумагу.

Словно он был одержим дьяволом.

Такого же кристально-голубого цвета, как у Рэйвен.

Он не сопротивлялся, но что было самым ужасным, так это то, что у этой пары была дочь, и когда его поймали, и дочь, и жена пропали. Возникал вопрос, был ли Убийца Ворон в состоянии аффекта и убил их, или же они убежали и скрылись. Это никогда не ставилось под сомнение, и в конце концов эта история была вытеснена другими новостями в мире.

Я смотрю на нее сверху вниз. Рэйвен Кроу. Она не Рэйвен Эббот. И никогда ею не была. Рэйвен Эббот — фальшивка.

Передо мной лежит девушка с темными волосами и дикими глазами. Маленькая дочь Убийцы Ворона совсем не такая, какой я ее себе представлял. Не знаю почему, но я не представлял ее такой необузданной девушкой. Такой... красивой. Рэйвен великолепна, уникальна и абсолютно чертовски безумна, но при этом так сильна.

Глядя на нее, понимаю, она могла бы разрушить мир. У нее есть способности. Это у нее в крови. Но этим она разрушила бы себя. Ей нужно научиться разрушать, не разрушая при этом себя.

— Мои родители — Убийцы Вороны, — говорит она, и яростная слеза вытекает из ее глаза, стекает по виску и попадает в волосы.

— Я чувствую запах убийцы в твоей крови, — бормочу я.

Она смотрит на меня с такой мольбой и отчаянием, что ощущение сердечного приступа в моей груди от этого зрелища становится только сильнее.

— Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты научил меня? Я чувствую, что теряю самообладание, и не знаю, что делать.

Наблюдаю за ней, она выглядит так, словно ей почти больно от переполняющих ее эмоций. Именно в такие моменты я рад, что мои чувства сломаны, потому что если бы мог чувствовать или если бы мои эмоции были такими же необузданными, как у Рэйвен, думаю, я бы постоянно испытывал мучительную боль.

Как Рэйвен. Она выглядит так, будто страдает от бездны страданий.

Я поднимаюсь с нее и отхожу на свою сторону ринга.

— Встань. Сними шарф.

Несколько мгновений она остается лежать, сбитая с толку моими словами, затем вскакивает на ноги и направляется к противоположной стороне ринга.

— Скажи мне, кто подражатель Убийцы Ворона.

Протягиваю руки, понимая, что это серьезное обучение. Рэйвен должна знать, и я больше не собираюсь валять дурака. И буду укладывать ее на задницу, пока у нее снова и снова не появятся синяки. Заставлю ее возненавидеть меня, но если Рэйвен научится хоть немного контролировать себя, значит, я чего-то добился.

— Я не знаю.

Рэйвен поднимает руки, но не делает шаг ко мне. Ее руки выглядят слабыми; она не выглядит контролирующей себя или уверенной в себе, если уж на то пошло.

— Приготовься, черт возьми, Рэйвен. Ты выглядишь как выброшенная на берег рыба.

Рэйвен хмуро смотрит на меня, ее лицо сухое, но глаза все еще красные. Она начинает злиться и ненавидит отвечать на вопросы. Но я собираюсь вытянуть из нее все до последней крупицы.

— Кто подражатель Убийцы Ворона?

Подхожу к ней, жаждущий крови. Жаждущий причинить боль, даже если она не та, кого я хочу убить. Мне просто хочется, чтобы кто-то заплатил за ее боль. Я не могу преследовать ее отца, но кто-то должен принять на себя ее боль, и это заставляет меня отчаянно желать устроить резню у ее ног.

Если понадобится, я уничтожу весь мир.

— Что ты знаешь о подражателе Убийцы Ворона? — спрашиваю я.

— Ничего!

Она разводит руки в стороны, и я использую ее слабость как учебный момент. Протягиваю руку вперед и ударяю ее кулаком в бок. Я сдерживаюсь, не прилагая столько сил, сколько есть во мне, но их хватает, чтобы Рэйвен отшатнулась.

— Эй! Ты задал вопрос.

— Я также тренирую тебя. Научись работать в режиме многозадачности, Крошка Ворон, иначе ты никогда не добьешься того, чего хочешь.

Ее лицо бледнеет, а тело сжимается от моих слов.

— Не называй меня так.

«Ммм, я задел за живое».

— Я буду называть тебя так, как захочу, Крошка Ворон. Учись выбирать свои сражения и, блядь, разбираться с остальным.

Она сглатывает рык, и я наблюдаю, как он проникает в ее горло. В тот момент, когда он попадает в желудок, Рэйвен поднимает руки, и готовится ударить меня в ответ.

— Я ничего не знаю об убийце-подражателе. Эта записка — первый раз, когда я о нем слышу.

Рэйвен замахивается вперед, но ее глаза выдают это еще до того, как она шевелит рукой, и я выставляю руку, блокируя ее удар, прежде чем та успевает нанести его мне. Затем протягиваю свободную руку и бью ее по ребрам. Боль пронзает ее лицо, и Рэйвен наклоняется вперед.

— Встань. Не показывай свою боль. Покажешь хоть унцию и будешь продолжать получать удары в это слабое место. Неужели твой тренер ничему тебя не научил?

Она резко выпрямляет спину.

— Заткнись.

Я с отвращением качаю головой.

— Перестань показывать свой гнев. Ты слишком эмоциональна, и это еще одна слабость. Приведи себя в порядок и, черт возьми, обрати на меня внимание. Ты в беспорядке.

— Потому что ты задаешь мне все эти гребаные вопросы, когда я пытаюсь обратить внимание на твои движения!

«Блядь. Она действительно так безнадежна?»

Я возвращаюсь на свою сторону ринга и кивком приглашаю ее сделать то же самое. Она мягко ударяется спиной о канат.

— Я понимаю, что тебя учили, но учили неправильно. Твой тренер научил тебя драться на ринге, но этим дело и ограничилось. Это не его гребаная вина, но ты должна забыть обо всем, чему тебя учили. Начни с нуля. Если ты не послушаешь меня сейчас, у нас ничего не получится.

Мы замираем, каждый наблюдает за другим, наши взгляды прикованы друг к другу. Едва дышим. Просто смотрим друг на друга и ждем, кто сделает следующий шаг.

— Хорошо, — выдыхает она. — Я буду слушать.

— Супер. Обращай внимание на каждую деталь. Почувствуй мой запах. Услышь меня. Чувствуй меня. Мои слабые и сильные стороны. Знай, какие движения я собираюсь сделать, не в том направлении, в котором движется мое тело, но, черт возьми, чувствуй каждое мое движение. Пока не почувствуешь, что ты не противник, а часть меня.

Я подхожу к ней и наблюдаю, как ее взгляд пробегает по каждому сантиметру моего тела. Она делает то, что ей говорят, и постоянное напряжение в моей груди немного ослабевает.

«Какого хрена?»

— Сейчас я буду говорить с тобой, и ты не должна отвлекаться на мои слова.

Я прохожу взад-вперед, и ее глаза на мгновение встречаются с моими, прежде чем вернуться к моему телу.

— Скажи, ты знаешь, кто может быть подражателем Убийцы Ворона?

Рэйвен качает головой, не отрывая взгляда от моего тела.

— Кто-нибудь из твоего прошлого, кто мог бы отомстить?

Ее лицо застывает.

— Все жаждут мести.

С этим я могу согласиться.

— Есть кто-нибудь, кто был бы особенно заинтересован в тебе?

Рэйвен прикусывает губу, и я вижу нерешительность в ее взгляде, как стекленеют ее глаза, и понимаю, что она теряет концентрацию.

— Будь внимательна, Рэйвен. И скажи мне, — продолжаю расхаживать по рингу, меняя движения, пока она остается прижатой к канату.

— Один мужчина... он прикасался ко мне, когда я была маленькой. — Ее голос едва слышен. Но с таким же успехом она могла выкрикивать эти слова во все горло. Я слышу их, и от них у меня такое чувство, будто мне в желудок вливают ядовитый яд.

— Мужчина... прикасался к тебе, когда ты была ребенком?

Она кивает, с трудом удерживая свое внимание.

— Что с ним случилось? — Сохраняю спокойствие в голосе, хотя мне хочется потребовать, вырвать это из ее горла и пойти найти его самому. Я бы разорвал его на куски и сшил обратно, только чтобы сделать это во второй раз.

— Он мертв. Мой отец... он... о-они убили его.

В этом я согласен с Убийцей Вороном.

На этот раз я пробираюсь к ней, делая вид, что ухожу влево, и замахиваюсь вправо. Она резко вскидывает руку, ударяя ладонью по моим костяшкам пальцев. Я удивленно поднимаю брови, и Рэйвен резко взмахивает правой рукой, ударяя меня прямо в селезенку.

— Хорошая девочка, — бормочу и наблюдаю, как вспыхивают ее глаза от этой простой похвалы. Ее тело дрожит, и, клянусь, я чувствую в воздухе вкус ее желания.

— Спасибо, — шепчет она.

Делаю шаг вперед, прижимая ее к канату. Я должен продолжать, снова и снова проверять ее возможности, но мои ноги двигаются сами по себе. Все мое тело делает то, что хочет. А прямо сейчас оно хочет прижать Рэйвен к канатам и просто... прикоснуться к ней, черт возьми.

Рэйвен выгибает спину и запрокидывает голову, чтобы посмотреть мне в глаза. В них любопытство, беспокойство, чертова надежда, и я хочу разжечь в них огонь и позволить ему сжечь меня заживо.

Она никогда не должна чувствовать никакой надежды рядом со мной. Я буду только брать и брать, но никогда не дам ей и унции того, чего она так жаждет.

Теперь, когда знаю, кто она на самом деле, я вижу ее по-другому. Как будто Рэйвен стала другим человеком. Она больше не просто девушка, которая хочет попасть в беду. Она прирожденная убийца, которая хочет научиться контролировать свои порывы.

Я не могу удержаться и прижимаюсь к ней всем телом. Мой жар сливается с ее жаром. У меня еще так много вопросов, но больше всего я просто хочу понять, соответствует ли ее тьма моей тьме.

Если мы одно целое.

— Что ты делаешь? — спрашивает Рэйвен, и в этот момент ее голос звучит почти беззвучно.

— Я не знаю.

Мои слова — чистая правда. Не знаю, зачем делаю это. Я никогда не действовал... никогда не преследовал никого, кроме тех, кого нужно убить. Никогда даже не хотел преследовать девушку.

«Так какого хера я делаю?»

Рэйвен поднимает руку, касаясь моей влажной белой рубашки. Мои мышцы напрягаются под тканью, становясь напряженными, пока я сдерживаюсь. Но я на грани потери контроля и не доверяю себе. Я переломаю ей кости.

Сломаю эту хрупкую мышцу внутри ее груди.

Я ненавижу прикосновения, ненавижу ощущение прикосновения кожи к коже, но не могу удержаться и прижимаюсь к ней всем телом. Это желание, эта жажда в моих венах была заперта в клетке, а ключ был у Рэйвен. Один миг соприкосновения нашей кожи, и она отпирает все, и мой зверь наконец-то выходит на свободу.

Я поднимаю руку и кладу ее на талию, ее кожа дрожит под моей ладонью.

— Это неправильно? — спрашивает она, по-видимому, неуверенная даже в себе.

— Я неправильный.

И это правда. Я такой неправильный и мало что знаю, кроме того факта, что никогда, ни за что не смогу дать ей что-то большее, чем безэмоциональный трах. Я должен уйти. Должен уйти сейчас и не заставлять ее проходить через это дерьмо.

Но мое тело жаждет ее прямо сейчас, и это ощущение так чуждо мне.

Я не хочу, но готов отстраниться, когда ее рука ложится мне на талию, притягивая к себе. Прижимая мое тело к своему. Ее глаза умоляют. О чем? О освобождении? Свободе? Спасении?

Я не знаю. Но она умоляет о чем-то, и мне так сильно хочется это сделать.

Рэйвен кладет другую руку на мой затылок и наклоняется, прижимаясь губами к моим губам, прежде чем я осознаю, что она делает.

Ощущения сродни ожогу на ее шее. Когда мы соединяемся, по моим губам пробегает обжигающее ощущение. Она осторожна, нервничает и испытывает неловкость в своих движениях, а мной словно овладел зверь, и рык вырывается из моего горла, когда я прижимаюсь к ней, и мой член мгновенно становится твердым.

Рэйвен опускает руки, мое превосходство овладевает ею. Она не отталкивает меня, а наоборот, прижимается ко мне, когда я овладеваю ее ртом, впиваясь в ее губы так, словно чертовски голоден.

Никогда не чувствовал себя таким диким, таким неуправляемым, когда дело касалось женщины. Я забираю каждую частичку ее тела себе, не оставляя от нее ничего, кроме бьющегося сердца.

Скольжу руками по ее талии, по ее стройной фигуре и останавливаюсь возле ее грудей. Ее кожа обжигает сквозь тонкую рубашку, и я уже собираюсь сжать ее сиськи, когда она отстраняется от меня.

— Я... я... блядь, — качает головой Рэйвен, ее мысли в таком же беспорядке, как и мои.

Вижу противоречие в ее сознании, все ее мысли перепутаны. Я чувствую то же самое, но также чувствую голод, и мне приходится сдерживать себя, чтобы снова не наброситься на нее.

— Это уже слишком. Я не думаю, что это хорошая идея. Мы можем... мы можем просто потренироваться? — тихо спрашивает она, не в силах встретиться со мной взглядом. Рэйвен выскальзывает из-под меня, встает и идет к противоположному концу ринга. губы Я наблюдаю, как она хватает веревки, зажимая их между пальцами.

Внутренний конфликт также вызывает у нее ярость. Она чувствует себя раздираемой надвое из-за своих чувств, которые не так ясны, как ей хотелось бы. Ее запутанные эмоции только еще больше сбивают ее с толку.

Я понимаю ее, но от этого не становлюсь менее злым.

Мне хочется разорвать ее за то, что мной она отвернулась, но в то же время я хочу облизать ее с ног до головы и посмотреть, будет ли ее тело таким же сладким и соленым на вкус, как ее.

Гнев прокатывается по моему телу вместе с эмоциями, которых я никогда раньше не испытывал. Кажется, что моя кровь кипит так, что вены разрываются. Она отвергает меня? Она не хочет меня? Это безумие внутри меня? Может, ей нужен кто-то нормальный? Кто-то вроде Чада Андерсона?

— На сегодня мы закончили.

Поворачиваюсь к ней спиной, пытаясь сдержать все, что со мной происходит, чтобы не разорвать ее пополам. Я разочарован? Что, черт возьми, со не так?

— Каэлиан...

Мое имя в ее устах звучит как удар ножа по нитке, лишающий меня всякого контроля над собой. Я оборачиваюсь и вижу, что она смотрит на меня с таким отчаянием, что кровь стынет в жилах. Пересекая мат, я снова обхватываю ее руками и отрываю от земли. Рэйвен вскрикивает, в ее глазах читается беспокойство. Мне все равно. Мне, блядь, похер.

Я резко разворачиваюсь, прижимая ее спиной к мату. Потом падаю на нее сверху, не оставляя между нами ни клочка воздуха. Я наклоняю голову, пока когда наши губы едва не соприкасаются, и рычу в ее задыхающийся рот:

— Когда я говорю, что мы закончили, мы закончили. Не испытывай меня отталкиванием, не играй со мной. Ты прижимаешься своими губами к моим, а потом меня. Я не играю в игры, Крошка Ворон. Не делай так больше, иначе тебе не понравятся последствия.

Ее глаза вспыхивают, нижняя губа выпячивается, чтобы коснуться моих губ.

— Прости, я... я просто... я почувствовала, что... — В ее глазах отражаются миллионы эмоций. Я вижу их и, наклонившись, прижимаюсь губами к ее губам, клянусь, я чувствую их вкус.

Ее потребность. Ее желание.

Ее сожаление. чтобы

Ее нерешительность.

Все в ней просачивается сквозь кожу, и я чувствую это на своих пальцах, впиваюсь в ее бока.

Рэйвен выдыхает через нос, ее многочисленные эмоции смешиваются и сталкиваются, разбиваясь на мелкие осколки вокруг нас.

Она так сильно этого хочет, но в то же время не желает иметь с этим ничего общего.

Поднимаю руку и запускаю пальцы в ее спутанные волосы, оттягивая их назад и просовывая язык в ее рот. Рэйвен тихо хнычет, высовывая свой язык, коснуться моего. Мой член начинает пульсировать, и я чувствую себя таким охренительно возбужденным, что думаю, кончу, черт возьми, в свои штаны.

Но это не вариант.

На этот раз я отрываю свой рот от ее губ. Я вскакиваю на ноги, и ее взгляд тут же устремляется на мои серые джоггеры, на явную выпуклость, давящую на шов. Я засовываю руку за пояс и сжимаю свой член прямо перед ней.

Ее щеки становятся красными, и она отворачивается от меня.

— Думаю, тебе лучше уйти, Рэйвен, — предупреждаю я. Потому что, если быть честным, если она не уйдет, не думаю, что смогу сдержаться в следующий раз.

Рэйвен кивает, поднимаясь на ноги в оцепенении. Спотыкаясь, она добирается до своей обуви и носков, снова наматывает шарф на шею.

— Рэйвен.

Она поднимает на меня удивленный и настороженный взгляд.

— Твои тетя и дядя, они сильно обижали тебя?

Рэйвен замирает, все ее тело застывает на месте. Она лишь слегка кивает.

Тошнотворное чувство, что моя кровь горит, снова накатывает.

— Ты хочешь их убить?

Еще один кивок.

— Я научу тебя. И если ты решишь, что не сможешь, что ж, надеюсь, ты знаешь, что я, блядь, сделаю это, так или иначе.

С этими словами я резко присвистываю и выхожу из зала вместе с Роско.

Рэйвен — девять лет

В жизни бывают моменты, которые меняют траекторию развития событий. Моменты, меняющие жизнь. Моменты, когда вы даже не подозреваете, что то, что сейчас произойдет, проложит путь в ваше будущее. Я всегда знала, что моя жизнь отличается от большинства других. Знала, что стандарты, в которых меня воспитывали, были, вероятно, не самыми безопасными или здоровыми, но я была жива. Мои родители были ебанутыми, но они все равно заботились обо мне. Они любили меня и хотели для меня лучшего.

Поэтому я знаю, что несколько месяцев назад, когда они убили Даррена за то, что он дотронулся до меня, это был их способ показать мне, что им не все равно. Они бы никогда не позволили какому-то подонку прикоснуться ко мне. С того момента все изменилось. Мои родители больше не обращаются со мной как с ребенком, а наоборот, стали относиться ко мне как к взрослой.

Родители рассказали мне о сексе, и, зная, что они так открыты в сексе друг с другом и со своими любовниками, им хотелось, чтобы я знала, что секс — это нормальная вещь, но секс в моем возрасте со взрослым мужчиной — нет. Сказали мне, как сильно любят друг друга, но Бог хотел, чтобы они делились своей любовью и с другими людьми, и что когда я найду кого-то, кто полюбит меня достаточно сильно, он сделает для меня все. Это может быть один человек, а может быть много людей, но выбор за мной, и мне не нужно было обращать внимание на то, что в мире правильно, а что нет.

Они сказали мне, что наша кровь драгоценна и уникальна, и мы никогда не будем жить как обычные люди.

Родители сказали мне, что создали меня, а значит, я такая же, как они, и это нормально.

Они сообщили мне, что им известно, что я знаю, что те лишают жизни других людей, и делают это потому, что так велел им Бог. Родители сказали мне, что забирают жизни, потому что это их призвание — помогать исцелять мир и приносить в жертву тех, кто этого заслуживает, а Бог говорит им, кто эти люди.

Они научили меня стольким вещам, но только когда они показали мне, как убивают кого-то, как их тело находится всего в нескольких дюймах от моего, когда они испускают последний вздох, все по-настоящему изменилось.

— Рэйвен, не могла бы ты встретиться со мной и твоим отцом в сарае, пожалуйста, — зовет снаружи мама.

Я откладываю цветной карандаш и бумагу и выхожу из своей комнаты. Родители заставляют меня оставаться в своей комнате, когда к ним приходят друзья. Не понимаю, почему они все еще приглашают людей, если не доверяют им, когда я рядом. Для меня это не имеет значения, но постоянный контакт с марихуаной и наблюдение за тем, как люди трогают друг друга у меня на глазах, становятся все более неприятными, чем старше я становлюсь.

Выхожу на улицу, босые ноги почти ничего не чувствуют, пока я иду по посыпанной гравием подъездной дорожке к сараю, который стоит у нас во дворе. Он находится немного в стороне от нашего дома, и, честно говоря, его состояние оставляет желать лучшего. Его стены наполовину обвалились, а крыша немного просела. Краска выцвела и местами облупилась, но у моих родителей не так много денег, поэтому ремонт не входит в число первоочередных задач.

В дверях стоит мой отец, его белая футболка стала грязно-серой. Как будто он весь день усердно работал, хотя я знаю, что это не так. Моя мать стоит рядом с ним, ее развевающаяся юбка касается верхней части ног, а коричневый топ на бретельках прикрывает только грудь. Ее плоский живот загорелый и подтянутый, а волнистые волосы, развевающиеся на ветру, падают ей на плечи.

Мои родители такие красивые, что я удивляюсь, почему они всегда заставляют нас прятаться здесь, в глуши.

— Мы хотим тебе кое-что показать, Крошка Ворон, — говорит мой отец с порога.

Я киваю ему, и от внезапного волнения у меня внутри все переворачивается. Он сейчас такой серьезный. Я понятия не имею, что им может понадобиться. У меня проблемы? Я сделала что-то не так?

Я вспоминаю все, что произошло за последнее время, но, хоть убей, не могу понять, что такого сделала, что могло заставить их притащить меня в сарай.

Если только они не хотят меня убить.

Мне хочется рассмеяться. Они бы никогда так не поступили, но даже когда я думаю об этом, у меня все равно возникает неприятное ощущение в животе.

Мама хватает меня за руку, ее теплые пальцы переплетаются с моими, и она легонько сжимает ее.

— Ничего не бойся, Рэйв. Все будет хорошо.

Они втаскивают меня в темный сарай, лишь через щели между обшивочными досками просачиваются тонкие струйки солнечного света. В центре стоит что-то вроде скамьи или стола. В комнате сухо и жарко, и я едва могу вдохнуть что-то, кроме запаха гнилого дерева и затхлого воздуха.

А в центре лежит обнаженная женщина, одна из подружек моего отца. Ее груди подпрыгивают от волнения, рот заклеен толстым куском серой ленты. Небольшое количество косметики стекает по вискам. Ее кожа красная и поцарапана. Похоже, она побывала в драке. Ее лодыжки и запястья крепко стянуты толстой, потертой веревкой, кожа красная и ободранная.

Смотрю на своих родителей широко раскрытыми глазами, удивляясь, почему они хотят, чтобы я увидела то, что обычно скрывают от меня. Почему я должна смотреть на эту женщину, у которой влажно на внутренней стороне бедер, а ее обнаженное тело трясется всего в нескольких дюймах от меня.

Отец поднимает руку, в которой сжимает острое лезвие. Он протягивает нож мне, но я не беру его, мои руки крепко прижаты к бокам.

— Что ты делаешь?

— Возьми нож, Крошка Ворон.

Дрожащей рукой я подчиняюсь его приказу, хватаю ржавое лезвие и снова опускаю руку.

— Ты же понимаешь, что мы не хотим делать эти вещи, но мы должны, верно? Ты понимаешь, что это наше призвание в жизни?

Я киваю. Знаю, но не верю. И не понимаю, как убийство кого-либо может быть правильным, но мои родители говорят, что нужно верить в Бога — что они часть Божьего плана.

— Бог пришел к нам прошлой ночью и попросил сделать тебя частью нашего ритуала. Мы хотим создать клеймо. Чтобы весь мир знал, что мы работаем с Богом, очищаем землю и избавляемся от плохого.

Мне хочется заплакать и убежать, но в то же время я просто хочу порадовать родителей и поступить правильно по отношению к Богу. Хочу, чтобы мои родители гордились мной.

— Что бы вы хотели, чтобы я сделала? — спрашиваю я шепотом, страх и отчаяние от того, что мои родители примут и полюбят меня, глушат мой голос.

— Порежь ее, Рэйвен. Режь ее там, где захочешь. Дай ей свою метку, чтобы весь остальной мир знал, что их грехи только приведут их на путь смерти.

Меня тошнит, но все равно делаю шаг вперед, зная, что моим родителям не понравится, если я откажусь это сделать.

— Сделай что-нибудь значимое, Рэйвен. Что-то, что имеет значение для этой семьи, — призывает мама, и в ее голосе слышится счастье.

Я не очень понимаю все это. Это кажется неправильным, но в то же время моя кровь теплеет, словно меня охватывает волнение. Я не понимаю своих чувств, поэтому отгоняю их, сосредоточившись на задаче.

Я думаю о цветном карандаше и бумаге в своей комнате. О том, что рисовала снова и снова все эти годы. Пытаясь довести до совершенства края и изгибы. Контур должен быть четким, иначе он не будет выглядеть хорошо.

Наклоняюсь над девушкой, и ее слезы смешиваются с макияжем, когда она смотрит на меня. В ее глазах светится мольба, на которую я отказываюсь отвечать. Если мои родители держат ее на этом столе, значит, на это есть причина.

Они никогда бы не причинили вреда невинному человеку.

Кончик лезвия касается ее лба, и кожа подергивается, напрягаясь. Я не обращаю на это внимания. Игнорирую все вокруг и разрезаю ее кожу. Первая капля крови, просачивающаяся сквозь порез, вызывает возбуждение. От резкого запаха металла в маленьком сарае у меня кружится голова.

Вырезаю слева и справа — простой, но замысловатый контур. Это не занимает много времени, хотя мне кажется, что на это уходят часы, и когда я заканчиваю, кровь стекает по ее лбу и заливает глаза. Она у меня на пальцах, размазанная и поблекшая до темно-розового цвета.

Ворон.

Наша фамилия. Значение этого слова поймет только моя семья. Это мы. Это наша семья. Наша кровь.

Я возвращаю лезвие отцу, и он принимает его с гордостью в глазах. И отец, и моя мама смотрят на меня с довольными лицами.

— Отличная работа, Крошка Ворон, — говорит мой отец, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в макушку. Его длинные волосы щекочут мне щеку, и я смотрю на девушку, которая едва в сознании от боли. Я не знаю, что они планируют с ней делать. Да и не хочу знать, честно говоря.

— Я горжусь тобой, — говорит мама и расплывается в широкой улыбке.

Я улыбаюсь, и они отпускают меня обратно в комнату.

Впервые за не знаю сколько времени я чувствую, что родители принимают меня. Наконец-то мы втроем можем объединиться в чем-то, что имеет для них значение.

Они гордятся мной.

Гордость расцветает в моей груди и заставляет кожу покалывать. Я возвращаюсь в свою комнату с такой яркой улыбкой на лице, что даже несколько часов спустя у меня болят щеки.

Именно этот день стал настоящим началом. Теперь уже не мои родители были монстрами, а я сама. Я стала частью их ритуала, который невозможно было завершить без моего присутствия. Не имело значения, спала я или бодрствовала, устала или была настороже. Не могу сосчитать, на скольких телах я вырезала очертания ворона. До этого дня было много смертей, но тот день...

Тот день положил начало Убийцы Ворона, и мы все были причастны к этой смерти.

Рэйвен

Мои губы горят и покалывает все двадцать минут по пути домой. Я не могу сосчитать, сколько раз тянулась пальцами ко рту и проводила ими по нежной коже губ. Все мое тело горит, лихорадит от его прикосновений, даже после того, как они прошли.

Что бы ни произошло сегодня, это стало поворотным моментом для нас. Мы никогда не сможем вернуться к неизведанному прикосновению друг друга. Я знаю, каково это — чувствовать его. Знаю, как реагирует на это мое тело.

Знаю, каков он на вкус.

Твою мать, мой самый первый поцелуй.

Ну, кроме моего первого первого, о котором я отказываюсь даже думать.

Интересно, что Каэлиан думает по этому поводу? Ему не показалось, что у меня слишком маленькие губы? Слишком жесткие? У меня воняло изо рта?

Честно говоря, не знаю, почему меня это волнует. Я никогда не смогу быть с ним. Никогда не смогу быть с таким мужчиной, как он. Каэлиан напоминает мне о моем прошлом. Не могу сказать, хорошо это или плохо, хотя все, что я знаю, — это то, что такой человек, как он, абсолютно уничтожит такого человека, как я.

Но каждый раз, когда произношу эти слова, я чувствую их с уверенностью. Потом снова оказываюсь в его присутствии, и это становится чем-то большим. Он цепляется за меня своим пристальным взглядом, своими сильными пальцами. Я завороженно смотрю в его глаза цвета мокко, и все мысли о том, что правильно, а что нет, улетучиваются из моей головы

Я избавляюсь от своих хаотичных мыслей, снимая шарф, чувствуя, как моя кожа становится влажной, а мысли — нестройными. Тянусь рукой к шее, и морщусь, когда касаюсь ожога от распятия. Это была короткая встреча, но все равно ужасная. Мои тетя и дядя, им становится все хуже. С каждым днем я чувствую, что они все ближе и ближе.

Часть меня чувствует, что смерть — это ответ им до моего восемнадцатилетия. Может быть, они никогда не хотели, чтобы я покидала их дом. Возможно, они видят во мне убийцу. Я не удивлюсь. Потому что тоже чувствую это в себе.

Но мне кажется, что с каждым днем они становятся на шаг ближе к тому, чтобы получить от меня то, чего они хотят.

Возмездие.

— Куда ты идешь? — спрашивает тетя Глория, стоя у подножия лестницы.

Я хватаюсь за перила, так сильно желая просто уйти, чтобы она не заметила. Но так не бывает. Все, что она делает, — это ждет моего следующего шага.

Сорвать планы.

— Мне нужно закончить школьное задание. Я собиралась сходить в библиотеку.

Я должна была догадаться, что с этим возникнут проблемы. В тот момент, когда мы с Арией вернулись домой пораньше, я заметила, что она становится все более и более взволнованной.

Потом она начала убирать и без того сверкающую кухню, и я поняла, что меня ждет адская встреча.

— После того, как забрала свою дочь из школы посреди дня, я удивлена, что они не исключили твою лживую, эгоистичную душонку. Если ты думаешь, что можешь развратить мою дочь только ради того, чтобы ходить и получать хорошие оценки, тебе лучше подумать еще раз, — язвит тетя Глория, разворачиваясь и направляясь на кухню.

Я затаиваю дыхание, когда она берет нож, подходит к своей сковороде с банановым хлебом и отрезает себе кусочек.

— Могу пообещать, что ничего такого не пытаюсь сделать. Я просто знала, что остаток дня для любого из нас будет отвлекать внимание и нас, и других, когда мы будем покрыты чужим обедом. Я уверена, что учителя извинят нас и дадут нам время, чтобы наверстать упущенное.

Если бы только я могла отпустить холодное замечание в ее сторону, но если сделаю это, она никогда меня не отпустит.

— Думаю, будет неплохо, если ты останешься дома на вечер. Сосредоточься немного больше на общении с Богом. Господь знает, что тебе это нужно, — говорит тетя Глория с набитым хлебом ртом.

Страх скручивает мой желудок.

— Пожалуйста, я не могу.

Она стряхивает крошки с рубашки.

— А почему бы и нет?

Я впиваюсь ногтями в перила на лестнице.

— Мне нравится в школе, и я не хочу отставать в учебе. Пожалуйста. Я буду проводить здесь больше времени, сосредоточившись на Боге.

Тетя Глория кивает.

— Да, будешь. Если ты живешь в этом доме, значит, ты связана с Господом, а у меня такое чувство, что ты совсем не связана.

Я улыбаюсь ей, не понимая, какого ответа она ждет, но отказываясь его давать.

Спускаюсь по оставшимся ступенькам и огибаю стол в противоположном конце комнаты от тети Глории. Я всего в нескольких шагах от двери, когда меня снова окликают по имени. Застываю, оглядываясь через плечо, и вижу, что она стоит там, подняв руку и указательным пальцем подзывая меня к себе.

Дерьмо.

Я разворачиваюсь и иду к ней, чувствуя, как ледяной ужас пробирает меня до костей. Могу гарантировать, что моя красная кровь становится ледяной и синей.

Захожу за угол, где она все еще стоит с острым ножом на прилавке. Я проглатываю свой страх, бросая взгляд на лестничную площадку и гадая, остановилась бы она, если бы Ария была дома. Она ушла с моим дядей в магазин за продуктами. Мне следовало уйти тогда. Я редко остаюсь дома наедине с тетей Глорией, а если и остаюсь, то никогда не чувствую себя так, как сейчас.

Как будто я в опасности.

Как только я подхожу к ней, тетя Глория обнимает меня за спину и кладет руку мне на талию.

— У меня такое чувство, что ты чего-то недоговариваешь. Ты что-то скрываешь от меня, Рэйвен?

Я мотаю головой из стороны в сторону, беспокойство и ужас переполняют меня. Они следят за мной? Неужели она уже знает и проверяет меня? Я не знаю, как ответить на ее вопрос, не чувствуя, что отвечаю неправильно.

— Не хочешь рассказать мне, почему скрываешь еще один синяк на лице? Что, черт возьми, ты делаешь, чтобы тебя били? Ты ввязываешься в драки в школе?

Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, глядя на нее.

— Клянусь, что не участвую в драках в школе.

— Ты понимаешь, что Бог знает о каждой твоей лжи? Ты совершаешь грех за каждую свою ложь. Так что, Рэйвен, я бы была очень осторожна с ответами. Итак, скажи мне честно, ты скрываешь от меня что-то, о чем я должна знать?

Ее хватка становится болезненной, она так глубоко впивается в мою кожу, что мне кажется, будто ее пальцы вот-вот выскочат с другой стороны.

— Я ничего от тебя не скрываю.

Тетя Глория лезет свободной рукой в карман и вытаскивает, размахивая передо мной, мой крестик на золотой цепочке. Мои глаза расширяются. Я сняла его и не могла найти. Хотя искала и искала, но решила, что рано или поздно он найдется.

Я должна была догадаться, что происходит что-то более зловещее. Они играют в эти игры, выставляя меня злодейкой. Я не сделала ничего плохого, но вот они здесь, а я в хреновом ужасе от того, что потеряла ожерелье.

— Если ты ничего от меня не скрываешь, почему я уже несколько дней держу в руках твое ожерелье? Ожерелье, которое показывает твою преданность Богу, и ты его снимаешь. Единственная причина, которую я могу представить, — это то, что ты совершаешь мерзкие грехи вне этого дома. Что же это такое, ты употребляешь наркотики? Пьешь в несовершеннолетнем возрасте? Встречаешься с мальчиком?

Я хватаю ртом воздух, боль пронзает мои пальцы, кажется, что ее хватка разрывает меня на части. Как у дряхлой старухи может быть столько гребаной силы?

Тетя Глория тянет меня за собой к плите, включая огонь на полную мощность. Отступаю, но она прижимает меня к себе, и от страха я слабею.

— Скажи мне, Рэйвен. Какой из этих вариантов?

— Ни один. — Мой голос дрожит, и я чувствую, что готова упасть на колени.

Я лгу, но и говорю правду. Потому что не делаю того, в чем она меня обвиняет, но и не честна в своих действиях. Я совершаю грехи, я это понимаю. У меня дурная кровь, это я тоже понимаю. Но для нее даже мое дыхание — грех.

Она пристально смотрит на меня. Крепко сжав мою золотую цепочку, тетя Глория держит ее над пламенем, пока она не становится огненно-оранжевой.

— Пусть Бог будет с тобой ради твоего же блага. Если ты откажешь ему, это повлечет за собой серьезные последствия. Даже я и твой дядя не сможем тебя спасти.

Быстрыми движениями она отводит крест от пламени и прижимает его к моей шее. Я издаю жалобный вопль и могу почти поклясться, что слышу, как она хихикает от моей боли. Это ужасно: боль не сосредоточена на моей шее, а распространяется по всему телу. Такое чувство, что я охвачена пламенем, полностью поглощена огнем.

Я падаю на колени, и по мне прокатывается чистая агония. Тетя Глория обходит меня, и я с трудом могу сосредоточиться на том, как она застегивает медленно остывающее ожерелье на моей шее.

— Только Бог может спасти тебя, дитя. Иди, делай свои школьные задания. Тебе лучше не получать плохих оценок, живя в моем доме.

Тетя Глория отходит от меня, и проходит несколько минут, пока мое лицо заливают слезы, а боль медленно утихает.

Как только боль немного спадает, я поднимаюсь на ноги, вытираю лицо и бегу в свою комнату, хватаю шарф и выбегаю через парадную дверь, прежде чем она снова сможет меня остановить.

Я едва успеваю перевести дыхание, когда запрыгиваю в свою машину и выезжаю со стоянки задним ходом так быстро, что за мной поднимается пыль. Только когда отъезжаю от своего дома и тетя Глория полностью скрывается из виду, я сворачиваю на обочину. Утыкаюсь лбом в руль, рыдания вырываются из моей груди. Тянусь руками к шее, к крошечной застежке моего ожерелья. Я снимаю его и бросаю на пассажирское сиденье.

Я стараюсь оставаться верной Богу. Не то чтобы я его ненавидела, но мне кажется, что он подводит меня снова и снова, когда я больше всего в нем нуждаюсь.

Из моей груди вырывается душераздирающий крик, и я откидываюсь назад, опускаю козырек и смотрю на крестообразный ожог на шее. От этого зрелища у меня снова начинаются тяжелые рыдания. Схватив шарф, лежащий на полу рядом со мной, я поднимаю его и надежно оборачиваю вокруг шеи.

Глубоко вздохнув, проглатываю остатки рыданий. Я включаю двигатель и направляюсь в город.

К Каэлиану.

Он научит меня всему, что мне нужно. И тогда я избавлюсь от тети и дяди раз и навсегда.

Я выныриваю из своих мыслей, когда въезжаю на свою подъездную дорожку. Кажется, что это было так давно, но прошло всего несколько часов.

Чувствую себя совсем другим человеком. Только что я покинула Каэлиана, и он изменил меня. Всего за мгновение, прижавшись своими губами к моим, прижав свое большое тело к моему маленькому.

И это после того, как Каэлиан узнал, кто я. Именно тогда он понял, что я испорчена. Отвратительная для всего мира, но Каэлиан все равно преследовал меня, как будто хотел меня.

Он. Хотел. Меня.

Никто никогда не хотел меня.

Никто, кроме того злого человека, когда я была ребенком. Кроме того, все относились ко мне как к прокаженной. Как к кому-то, на кого следует смотреть свысока. Никто никогда не прикасался ко мне интимно, не обнимал меня сексуально, не смотрел на меня чувственно. С ним я чувствую себя женщиной, а не чудовищем.

Я не знаю, что принесет завтрашний день или послезавтрашний. Но чувствую, что уже зависима. И хочу больше его.

Я хочу его всего.

Схватив на пассажирском сиденье свое ожерелье, застегиваю его на шее и еще раз потираю губы, потому что они все еще кажутся припухшими.

Вздохнув, выхожу из машины и иду сквозь темноту к своему дому.

Я отпираю входную дверь и облегченно вздыхаю, увидев, что гостиная пуста. К счастью, мои тетя и дядя уже легли спать. Я пробираюсь в темноте наверх. Бросив сумку на кровать, иду в соседнюю комнату и вижу, что дверь Арии приоткрыта.

Она знает, что Каэлиан тренирует меня, и я не знаю, стоит ли рассказывать ей о том, что произошло сегодня, но чувствую, что не могу не рассказать ей. Ария моя лучшая подруга, и, честно говоря, я должна кому-то рассказать.

— Ария? — шепчу я.

Она поднимает взгляд от своей книги, уже лежа в постели. Сняв очки, Ария кладет их и книгу на тумбочку, садится и улыбается мне.

— Иди сюда. Закрой дверь, — похлопывает она по месту на кровати рядом с собой.

Я улыбаюсь, тихо закрываю дверь и пробираюсь на свободную половину кровати. Откинув мягкое розовое одеяло, проскальзываю под простыни вместе с ней, и улыбка мгновенно появляется на моих губах.

— Почему ты так улыбаешься? — шепчет Ария, наклоняясь на бок и подпирая щеку ладонью.

Я быстро бросаю взгляд на дверь, прежде чем прижаться к ней.

— Он поцеловал меня.

У Арии расширяются глаза, и она удивленно отшатывается.

— Что?! — шепотом кричит Ария.

Я прикусываю губу и закрываю ей рот рукой.

— Ну, вообще-то, я вроде как поцеловала его. Но потом он поцеловал меня.

Ее рот складывается в удивленную букву «О», и я не могу сдержать румянец, который заливает мои щеки.

— Я знаю. Я знаю.

Не знаю, что сказать, но чувствую себя маленькой девочкой, у которой было первое свидание, хотя это было совсем не так. Я просто встретила мужчину — взрослого мужчину, — который убивает людей. И который учит меня убивать.

— Он тебе нравится? Когда ты собираешься снова с ним встретиться?

Я качаю головой, чувствуя себя не в своей тарелке. Но в то же время чувствуя себя живой. Впервые, черт возьми, мне кажется, что мое сердце бьется для жизни, а не для смерти.

— Я должна увидеться с ним в пятницу, а в субботу у меня бой. Но я не знаю. Не знаю, нравится ли он мне. Я просто чувствую себя... другой.

— Ты выглядишь по-другому, — прищуривается Ария, разглядывая меня с ног до головы. Ее взгляд задерживается на моей шее, а затем снова поднимается вверх, и ее глаза расширяются. — Что... — Ария протягивает руку и дергает меня за шарф, прежде чем я успеваю понять, что она делает.

— Ария, нет, — качаю головой, отрывая ее руку от края шарфа, но уже слишком поздно. Она уже видела это и теперь будет чертовски настойчива.

— Нет, Рэйвен, дай мне посмотреть, что у тебя на шее.

Ария встает на колени и тянет ткань, пока та не сползает с моей шеи. Она задыхается, ее глаза становятся широкими, как блюдца, и подносит руку к разинутому рту.

— Что, ради всего святого, с тобой случилось? — Ария поднимает на меня глаза, и на них наворачиваются слезы. — Это моя мама так с тобой поступила?

Я отвожу от нее взгляд, меня охватывает грусть и стыд. Она чертовски сильно любит своих родителей, и мне не хочется, чтобы та узнала правду. Но в то же время, когда же Ария узнает о жестокости и истинном зле своих родителей, если никогда не увидит этого своими глазами?

— Это не имеет значения, Ария. Просто оставь это в покое.

— Я не оставлю это в покое! Почему у тебя на шее выжженный крест, Рэйвен? Это не случайность. Кто-то сделал это с тобой! Это были мои родители?

Слезы катятся по ее щекам. Я хочу вытереть их, но застываю на месте, пока она смиряется с реальностью.

Ее родители — ебанутые психи.

— Боже мой, они действительно это сделали, да? Они причинили тебе такую боль? За что? Что ты сделала не так?

Мне ничего не остается, как пожать плечами, пока моя бедная кузина разражается рыданиями.

Ария складывает руки перед собой и смотрит в потолок, молясь Богу, который никогда не делал мне одолжений.

— Господи, пожалуйста…

Дверь распахивается, и мы с Арией подпрыгиваем на метр в воздух, оглядываясь назад.

Блядь.

Там стоят тетя Глория и дядя Джерри, у каждого из них одинаково раздраженные лица.

— Что здесь происходит? — кричит тетя Глория, и ее безжалостные глаза тут же устремляются на меня.

Ария соскакивает с кровати и встает на ноги. Обойдя вокруг кровати, она встает посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Мама, пожалуйста, скажи мне, что ты не делала этого с Рэйвен!

Тетя Глория прищуривает глаза, как будто хочет отрубить мне голову.

— О чем ты говоришь, Ария? — Дядя Джерри входит в комнату и смотрит на мою шею. Его глаза вспыхивают от удивления, но после того, как он понимает, что произошло, у него появляется довольный взгляд. — О.

Ария выглядит взбешенной, переводя взгляд с одного родителя на другого.

— Почему вы причиняете ей боль? Почему?

Тетя Глория подходит к ней, протягивая руки, словно собираясь обнять. Ария отшатывается назад, и лицо тети Глории становится яростно красным.

— Ария, тебе не понять. Некоторых людей Бог не может спасти, милая. Это трудно объяснить.

— Она — дурное семя, Ария, — говорит дядя Джерри, его взгляд полон ненависти.

Ария смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Мне так жаль, Рэйв. Это так ужасно, — говорит она сквозь мучительные рыдания.

Я качаю головой, не желая говорить ничего такого, что могло бы навлечь на меня или на нее неприятности.

— Не стоит жалеть это дьявольское отродье, Ария. Она рождена от дурной крови.

Ария переводит взгляд на свою мать.

— Если у нее дурная кровь, то и у меня тоже! Мы же кровные родственники, неужели ты не понимаешь? Вы не можете сидеть здесь и говорить мне, что она дьявольское отродье! Что вы за чудовища? Причиняете ей боль? Я вас ненавижу! Я так ненавижу вас обоих!

Ее крики болезненно рвутся из груди, и я чувствую, как в комнате нарастает напряжение, доходящее до удушья, а дыхание становится похожим на втягивание горячего воздуха.

Тетя Глория и дядя Джерри быстро переглядываются, я замираю, когда дядя Джерри направляется к Арии. И уже собираюсь броситься в бой и отшвырнуть его задницу, когда он прижимает ее к стене. Ария вырывается, но он грубо удерживает ее. Я вскакиваю с кровати, ярость пылает в кончиках моих пальцев, и все, что я вижу, — это красный цвет, когда смотрю, как она пребывает в ужасе, чертовски напуганная.

Резкая боль.

Тетя Глория рвет мои волосы, вырывая пряди и хватаясь за новые. Она вытаскивает меня из спальни, и я вскрикиваю, пока она тащит меня по коридору. Хватаюсь за дверной косяк, но она сейчас неестественно сильна, и я ничего не могу поделать, кроме как кричать и бороться с ней.

Тетя Глория спускается по лестнице, и я ударяюсь спиной о каждую деревянную ступеньку. Вою, как замученное животное, пока она тащит меня вниз по лестнице и через кухню. Хватаюсь за кухонные стулья, вздрагивая, когда они падают на меня. Я тяну за кружевную скатерть на столике, слушая, как по полу разлетается стекло.

Скрипит входная дверь, и тетя Глория наклоняется, поднимает меня и вышвыривает за порог.

— Сегодня ты можешь спать на улице, маленькая ведьма. Если еще раз попытаешься убедить мою дочь, что я злодейка, я сама тебя убью.

Она лезет в карман и достает ключи от машины. Тетя Глория швыряет их мне в лицо, края ключей впиваются мне в щеку. Я всхлипываю, когда она ставит свою ногу мне на бедро, сталкивая меня с крыльца в траву.

— Или никогда больше не возвращайся, мне все равно. Я почти надеюсь, что ты умрешь здесь; это избавит меня от необходимости иметь дело с твоей злобной сущностью.

Дверь захлопывается, а затем раздается знакомый звук защелкивающегося замка.

Я переворачиваюсь на спину, в небе мерцают звезды.

Я должна уйти сейчас. Должна уйти и никогда сюда не возвращаться. Судя по ее словам, я окажу услугу нам обоим.

Но... Ария.

От выражения ее лица, когда отец прижал ее к стене, у меня перехватывает дыхание. Коварная рука скользит по моей груди и разрывает сердце на части. Я не могу дышать.

Ее глаза.

В ее глазах была такая чертова мука.

Я выгибаю шею, запрокидывая голову, и испускаю мучительный крик. Мне хочется вернуться туда, но боюсь, что у дяди Джерри окажется пистолет. Его единственный пистолет. Применит ли он его против меня? Против Арии?

Меня пробирает дрожь.

Я не готова.

Я не знаю, что делать, но понимаю, что должна выбраться отсюда, пока не сделала то, о чем потом пожалею.

В моей голове вспыхивает образ, и у меня сжимается сердце. Я сразу понимаю, куда иду. Все было решено еще до того, как мой мозг понял, куда идти.

Я поднимаюсь на колени, хватаясь за ключи, лежащие на гравии. Потом встаю на ноги, морщась от боли, пронзающей каждую клеточку моего тела.

Прихрамывая, иду к своей машине и прищуриваюсь, когда вижу листок бумаги, приколотый под стеклоочистителем. Я прислоняюсь к капоту машины, поднимаю дворник и вытаскиваю бумагу из-под резины.

Сердце колотится в груди, стук отдается в ушах, когда я разворачиваю бумагу. Из моего горла вырывается стон, когда читаю надпись на лицевой стороне.

«Раз, два, три,

Я вижу тебя. А ты видишь меня?»

У меня расширяются глаза, и я оглядываю наш темный двор, ожидая увидеть кого-то, стоящего в темноте. Я чувствую это.

Их взгляд.

Тяжесть, недоброжелательность в них, когда они прожигают меня насквозь.

По телу пробегает дрожь, и я снова смотрю на бумагу, видя, как ворон — мой ворон — смотрит на меня.

Я комкаю листок в кулаке, бросаюсь к машине, завожу ее и выезжаю, прежде чем то, что прячется в темноте, найдет меня.

Каэлиан

Сижу на кухне и слушаю, как Роско грызет кость в гостиной у камина. Комнату наполняет звук треска поленьев, а аромат сосны смешивается с запахом косяка, который я держу.

Я один, и обычно наслаждаюсь тишиной. Она необходима мне, когда в мире столько шума. Но сейчас, в этот момент, тишина громче голосов.

Я не могу выбросить ее из головы, как бы ни старался. Что мне нужно сделать, так это провести бессмысленную ночь с кем-нибудь другим, как это ежедневно делают мои братья, попытаться забыть о ней, хотя бы на мгновение. Но это не поможет; наоборот, станет только хуже.

Раздражает тот факт, что этот маленький котенок проник своими коготками в мой мозг.

Это бессмысленно.

Не говоря уже о следе от ожога на шее, в виде креста, который должен означать столько хорошего, но он выжжен и зарубцевался на ее коже, и поэтому в нем столько, столько гребаного плохого смысла. Злые люди находят утешение в том, что они считают правильным, но на самом деле наполнены такой токсичностью и неправедностью, что в их душе нет ни грамма чистоты.

Просто плохие люди пробираются сквозь все плохое, а хорошие люди притворяются хорошими, хотя на самом деле они просто чертовски презренные.

Я имел в виду то, что сказал, когда пообещал, что если наступит день, когда Рэйвен захочет убить своих тетю и дядю и не сможет, ей лучше поверить, что я буду на шаг позади нее, чтобы лично обезглавить их задницы. Эти отбросы земли не заслуживают того, чтобы сделать еще один вдох. И я с гребаным удовольствием позволю Роско полакомиться их плотью и костями.

В последний раз провожу языком по бумаге, прежде чем сворачиваю ее пальцами, создавая идеальный шов. Потом зажимаю косяк губами, достаю из кармана зажигалку «Зиппо» и прикуриваю. Комнату мгновенно наполняет запах марихуаны, и я позволяю ему проникать в меня. Мои мышцы и напряжение ослабевают, хотя бы немного.

Сигнализация издает короткий писк, и входная дверь открывается. Затем раздаются звуки шагов моих братьев и родителей по коридору, полная противоположность абсолютной тишине, в которой я только что находился.

— Каэлиан, ты не будешь сегодня драться? — Габриэль хлопает меня по спине и, выхватив косяк из моих пальцев, подносит его к своим губам. Я бросаю взгляд на своих родителей, как обычно, разодетых в пух и прах.

— Что ты делаешь дома? — спрашиваю отца, наклоняясь и ставя локти на кухонный остров. Наша кухня — это огромная поварская кухня. Что не имеет особого смысла, учитывая, что мои родители редко что-нибудь готовят. Если я захочу перекусить чем-нибудь, мне придется идти в «Морелли».

Хромированная и черная бытовая техника — это просто показуха. Все новое и усовершенствованное, от умного холодильника до ящиков с плавным закрыванием. Кухня имеет форму большой буквы U, из которой открывается вид на просторную гостиную. Каждая деталь выполнена на высоком уровне, вплоть до бамбуковых полов.

— Дядя Анджело сегодня вечером улетает в Нью-Йорк. Мы отвезли его в аэропорт и собирались вернуться в ресторан, но, видимо, Убийца Ворон снова нанес удар, и в городе ввели комендантский час. Нет смысла идти в ресторан, который закрыт.

Я смотрю на него, стискивая зубы при мысли о еще одной невинной жертве.

— Чертовщина какая-то.

— Ты, похоже, чем-то расстроен, Каэлиан. Что не так? — подходит ко мне мама, прищуриваясь.

— Держу пари, Каэлиан расстроен из-за девушки, — говорит Маттео, забирая косяк у Габриэля. Я скрежещу зубами, наблюдая, как он превращается в мелкий окурок.

Вот и кирдык моему долбанному косяку.

— Это та девушка, с которой ты был в спортзале? — спрашивает мама ледяным голосом.

— Ты привел ее к нам домой? — выдавливает из себя Габриэль.

Я хмуро смотрю на него и протягиваю руку, чтобы выхватить свой косяк из пальцев Маттео.

— Я, на хрен, тренирую ее. Может, отдашь мне мой чертов косяк? — Я затягиваюсь и после одной жалкой затяжки выбрасываю косяк в раковину. — Это ерунда. Не думай об этом слишком много.

— Надеюсь, ты не отвлекаешься на какую-нибудь девчонку, когда должен сосредоточиться на работе, — упрекает меня мой отец.

Конечно, он сосредоточен только на бизнесе. На поиске подражателя.

Со вздохом закрываю глаза. Черт, я бы не задумываясь воспользовался этой минутой тишины.

— Я собираю информацию. И сообщу тебе, как только узнаю больше, — вопросительно поднимаю брови, глядя на отца, прежде чем повернуться к маме. — Не беспокойся о Рэйвен.

Наконец, поворачиваюсь к братьям, которые смотрят на меня так, будто я нагадил им в кашу.

— Вы оба можете отвалить и перестать думать о том, о чем не имеете ни малейшего понятия.

Мой отец вздыхает, сжимая рукой запястье мамы.

— Тогда мы оставим вас, ребята. Спокойной ночи.

Они вместе уходят на свою половину дома, и мы не увидим их до конца этого дня. Поместье разделено таким образом, что, по сути, это два дома, объединенных в один. Единственное пространство, которое мы разделяем, — это кухня. У них есть собственная гостиная, вход в гараж и все остальное, что им может понадобиться.

— Значит, сегодня не будет драки? — спрашивает Габриэль, почесывая живот и направляясь к холодильнику.

Я качаю головой.

— Я буду драться завтра вечером.

И в этот момент Рэйвен снова проникает в мои мысли.

Прошло уже несколько дней, с тех пор как я дрался. И это дает о себе знать. Сказать, что я на взводе, значит преуменьшить. Что бы ни происходило с Рэйвен, я никогда не испытывал подобного. Это терзает меня, как фантомная боль, от которой невозможно избавиться.

Рэйвен действительно поцеловала меня. Как будто я был обычным школьником. Она приподнялась на цыпочки и прижалась своими мягкими губами к моим. Это заставило зверя во мне вырваться на свободу. Я не мог сдержаться, хотя и пытался. Она заговорила со мной. И я, как в зыбучий песок, быстро попался в ее ловушку. Один шаг — и меня затянуло так глубоко. Дико, жестоко. Неумолимо.

Ее голубые глаза молили о пощаде, и я ничего не мог поделать, кроме как помочь. И наказал ее единственным способом, который знал, а она зарыдала мне в рот с таким наслаждением.

— Чувак, — Маттео прижимает мое плечо к своему, — ты выглядишь больным. С тобой все в порядке?

Я качаю головой.

— Я в порядке. Просто чертовски длинные были дни.

— Чем ты занимался? Узнал что-нибудь о подражателе?

— Кроме того, что тусовался с Рэйвен, — бормочет Габриэль, уткнувшись в холодильник.

Я качаю головой, не зная, как много мне следует рассказать. Дать информацию о подражателе Убийцы Ворона — это одно, но объяснять, что ты тренируешь дочь главного убийцы, — это совсем другая история. И я не уверен, что хочу вдаваться в подробности прямо сейчас.

— Не так уж много, честно говоря. Меня удивляет отсутствие подробностей об этом деле. Есть много сходств, но также и несколько отличий. В оригинале жертвами были и мужчины, и женщины, в то время как подражатель выбирает только женщин. Подражатель также написал эту странную записку, которая, на мой взгляд, не имеет ни малейшего смысла.

Я не смогу объяснить связь, пока не пойму, с чем работаю. Что-то не так. Происходит что-то, чего я не могу понять, и мне нужно в этом разобраться. Быстро.

У меня такое чувство, что у меня не так много времени, прежде чем произойдет что-то серьезное.

— Это просто пиздец. Что-то подобное происходит в нашем городе. Какой, черт возьми, мотив? Где закономерность? Это просто, блядь, не имеет смысла.

Не имеет, но имеет. В этом есть смысл.

Они охотятся за Рэйвен. Я просто должен выяснить, почему. И кто это такой, на хрен.

Сигнализация снова пикает, оповещая нас о том, что кто-то подъезжает к нашему дому. Оба моих брата подозрительно щурятся и тянутся за спину, чтобы вытащить свои «Глоки». Я редко ношу оружие. Оно мне почти никогда не нужно.

Если мне нужно кого-то убить, я вполне способен сделать это голыми руками.

Роско мгновенно вскакивает, забыв о своей косточке, и из его горла вырывается рычание. Шерсть у него на загривке агрессивно встает дыбом. Он тоже знает. Никто не приходит сюда ночью. Сюда вообще никто не приходит.

— Кто это, на хрен? — спрашиваю я, обходя стол и направляясь в гостиную, чтобы включить камеру слежения на телевизоре.

— Без понятия, — говорит Маттео, направляясь к двери.

Смотрю на Габриэля, который пожимает плечами. Я ни хрена не знаю, кто это может быть, но точно знаю, что если это кто-то хоть немного подозрительный, то он не уйдет с территории.

Я включаю камеру, но у ворот никого нет. Ни машины. Никого. Ничего.

— Каэлиан здесь? — Голос рикошетом проносится по моему телу, и мои глаза расширяются от удивления.

«Какого хера?»

Я резко оборачиваюсь и вижу перепуганную Рэйвен, стоящую там, у нее нет ничего, кроме ключей и телефона, в руках она сжимает листок бумаги.

Роско подходит к ней, его шерсть опускается, когда он обнюхивает ее лодыжки. Он начинает тяжело дышать, как будто понимает, насколько она напряжена.

— Что ты здесь делаешь, Рэйвен?

Ее взгляд скользит по моим братьям, затем возвращается ко мне.

— Можно с тобой поговорить? Наедине?

Я моргаю, не зная, как, черт возьми, реагировать. В ее глазах столько боли, столько муки. Рэйвен странно изгибает спину, как будто была избита. Она так сильно отличается от той Рэйвен, которую я обычно вижу.

— Ладно, извини, если я веду себя как мудак, но как, черт возьми, ты прошла через ворота? — Габриэль подходит ко мне и переводит взгляд с меня на нее и обратно. — Я чувствовал, что с тобой что-то не так, с тех пор как впервые увидел тебя, а теперь ты появляешься в моем доме ночью? Какое-нибудь реальное объяснение, блядь, пошло бы тебе на пользу прямо сейчас, малышка.

Рэйвен пристально смотрит на него, и я вижу, как в ней нарастает раздражение. Забавно, что мы такие одинаковые, но такие разные. Оба явно ненормальные, но у меня подавленные эмоции, а у нее их слишком много.

— Я припарковалась на улице. Подошла пешком, — говорит Рэйвен так просто, как будто это самое простое, что можно сделать. Может, так оно и есть, но люди никогда так не поступают из-за того, кто мы есть.

Рэйвен, похоже, не испытывает такого страха, как обычные люди. Кажется, она совсем ничего не боится.

Маттео восхищенно усмехается.

— Ебать у тебя стальные яйца.

— И что? Каэлиан тебя тренирует? Для чего? — спрашивает Габриэль.

Я вижу, как на ее лице растет нетерпение. Рэйвен здесь не просто так, но у них слишком много вопросов, на которые нужно ответить, прежде чем они ее отпустят.

— Чтобы бороться, — прямо заявляет она.

Маттео поднимает брови.

— Бороться? Боевые искусства? Бокс?

«Заткнись, Маттео. Заткнись».

Рэйвен переводит взгляд на него, и мне хочется увидеть ее реакцию. Посмотреть, что она сделает. Посмотреть, научилась ли чему-нибудь на наших тренировках.

— «Инферно». Бороться на ринге.

— Подожди, ты дерешься? — гогочет Габриэль.

Рэйвен прищуривается.

— Да. Я дралась с Каэлианом.

Маттео отпускает еще один смешок.

— И ты жива? Ты реально был с ней мягким, Каэлиан.

— Я не...

— Он не был мягок, — перебивает Рэйвен. — Он сломал мой гребаный нос.

На этот раз Габриэль смеется, а он редко это делает. Однако смех быстро обрывается, и он опускает глаза.

— Почему ты здесь, Рэйвен? Не обижайся, но у моего брата нет друзей. И то, что ты приходишь сюда ночью и выглядишь при этом как черт знает кто, заставляет меня быть начеку. Зачем ты здесь?

Рэйвен насмешливо смотрит на него, делая шаг вперед. Знаю, что она собирается долбануть его по лицу, но я встаю между ними. Потом поворачиваюсь к Рэйвен.

— Что происходит?

Она поднимает руку, в ее кулаке по-прежнему плотно зажат листок бумаги.

— Вот, — шепчет Рэйвен.

Прищуриваюсь и скрежещу зубами, когда беру бумагу из ее дрожащей ладони. Кажется, я знаю, что это такое, хотя надеюсь, что это не так. Как только бумага касается моих пальцев, я понимаю.

Я знаю, что это еще одна записка от подражателя.

Я разворачиваю ее и медленно читаю слова.

«Раз, два, три,

Я вижу тебя. А ты видишь меня?»

На бумаге жалкими каракулями нарисована ворона, и я поднимаю на нее взгляд.

— Где ты это взяла?

— У своего дома.

Слова вырываются у нее с трудом, и я знаю, что Рэйвен говорит правду, и она в ужасе от этого факта. Кем бы ни был подражатель, он или она знает, где живет Рэйвен. Это делает весь ее мир небезопасным.

Это меняет игру.

— Что за хрень? Это ты получаешь сообщения от подражателя? — кричит Габриэль. — Что, блядь, происходит, Каэлиан?

Я качаю головой, понимая, что мои братья только что вскрыли банку с дерьмом. Они никогда не остановятся, пока не узнают все до мельчайших подробностей.

— Я расскажу вам позже, — рычу я, протягивая руку и обхватывая пальцами ее запястье.

Затем тяну Рэйвен вверх по лестнице и по коридору, не обращая внимания на жалобы братьев. Я никогда ничего от нее не добьюсь, если они будут все время задавать чертовы вопросы. Мне нужно разобраться, что происходит, и, взглянув на нее, я понимаю, что дело не только в этом письме.

Как только мы поднимаемся наверх, я сворачиваю направо, и мы идем по лабиринту дома, пока не достигаем моей закрытой двери. Взявшись за ручку, я поворачиваю ее и прохожу внутрь, увлекая ее за собой. Потом закрываю за нами дверь и включаю свет в своей спальне.

У меня никогда не было здесь девушки. Ни разу. Мои братья вообще редко бывают в моей комнате. Здесь только я. Это мое безопасное место, только для меня и Роско. Но сейчас, впервые, здесь находится Рэйвен, и это чертовски странно.

В моей комнате нет ничего, кроме серых стен. Посреди комнаты стоит огромная кровать, покрытая темно-серым меховым одеялом. На моем комоде полно пистолетов и ножей, а все остальное — пустота.

У меня нет никаких сентиментальных вещиц. Они мне никогда не были нужны или дороги. Беспорядок для меня бессмыслен. Будет ли она недовольна отсутствием человечности в моей комнате?

Возможно.

Я разворачиваюсь, прижимая ее к закрытой двери, прежде чем она успевает окинуть взглядом мою комнату.

— Что, черт возьми, происходит? — рычу я ей на ухо.

Рэйвен всхлипывает. Всхлипывает, на хрен. Затем ее колени подгибаются, и она оседает на пол подо мной.

— Я не могу этого сделать, — обхватывает голову руками Рэйвен, ее голос приглушенный и такой чертовски расстроенный.

Я не знаю, как с этим справиться, поэтому отступаю назад и провожу пальцами по волосам, пока она рыдает на моем полу.

— Расскажи мне, что случилось.

Она приподнимает голову, ее глаза полны слез, а щеки покрасневшие.

— Моя кузина узнала об ожоге у меня на шее.

Я киваю. Итак, эта мышка поняла, что ее родители — психопаты.

— Ария обалдела, а мои тетя и дядя услышали и зашли к ней в комнату. Они взбесились. Дядя прижал мою кузину к стене, а тетя за волосы стащила меня с лестницы.

— Она что? — рычу я.

Рэйвен кивает, и из ее горла вырывается еще одно рыдание. Она встает, морщась по пути. Слегка приподнимая рубашку, показывает мне свои бедра и спину, красные и фиолетовые от уродливых синяков.

Моя кровь из кипящей превращается в бурлящую. Я никогда раньше не испытывал подобных чувств, что, похоже, в последнее время часто случается, когда речь заходит о Рэйвен. Мне хочется разнести свою комнату на части.

Хочется взорваться, черт возьми.

Подхожу к комоду, хватаю пистолет и беру лежащий рядом глушитель. Я прикручиваю его, вынимаю обойму, чтобы убедиться, что пистолет заряжен, и вставляю обратно.

— Они покойники, — говорю я, возвращаясь к Рэйвен.

Я кладу руки ей на плечи, чтобы оттолкнуть ее от двери. Она прижимается спиной к двери, раскинув руки, чтобы преградить мне путь к выходу.

— Нет! Ты не можешь. Пожалуйста.

Мое лицо искажается в замешательстве.

— Зачем тебе защищать ублюдков, которые причинили тебе боль не один, а два раза?

Ее лицо искажается, и я тут же понимаю, что это не первый и не второй раз. Это происходило уже много раз.

— Уйди с дороги, Рэйвен, или я сам тебя уберу.

Ярость утихает, и на смену ей приходит опасное спокойствие. Их смерть неизбежна. И я с этим смирился.

— Ты не можешь причинить им боль. Поверь мне, я хочу этого больше, чем ты думаешь, но не сейчас. Еще нет. Там моя кузина.

— Возможно, они причиняют ей боль.

Рэйвен качает головой, и ее глаза наполняются слезами, хотя я вижу по ним, что даже она сама не до конца верит своим мыслям.

— Они не причинят ей вреда. По крайней мере, не так, как мне.

— Ладно, ты же не хочешь, чтобы я убивал их сейчас. Когда будет подходящее время, завтра после завтрака? — Мои ехидные комментарии не нужны, но ее доводы в пользу того, что она позволяет таким кускам дерьма, как эти двое, еще больше портить воздух на этой земле, ужасны.

— Я должна вернуться. Ради Арии.

Я наклоняюсь вперед, прижимаясь ладонью к двери позади нее, и оказываюсь у нее перед носом. Рэйвен думает, что может делать все, что ей заблагорассудится, и это не повлечет за собой никаких последствий. Она даже не подозревает, что с каждой секундой все больше и больше проникает в мои мысли, в мои гребаные кости. Это бесит, но девушка должна понимать, что это происходит, верно? Рэйвен должна понять, что пришла ко мне не просто так.

Она чувствует то же самое.

Я прижимаюсь торсом к ее телу. Ее грудь беспорядочно вздымается напротив моей груди. Рэйвен смотрит на меня, как будто не хочет, чтобы то, что происходит, происходило, но ее дыхание говорит об обратном.

Она так многого хочет, но борется с этим.

Почему? Неужели я чудовище в ее глазах? Неужели Рэйвен думает, что я всего лишь зверь, который учит ее, как стать такой же безумной, какой ее изобразила кровь? Может быть, она не жаждет меня, а жаждет лишь ощущения желания и потребности?

Может быть, я просто тело, заполняющее пустоту.

— Если ты вернешься туда, что произойдет? — бормочу я, касаясь губами ее мягкой щеки.

Рэйвен громко сглатывает; ее приглушенный стон звучит у меня в ушах, как гребаный вой сирены.

— Я сделаю все, что должна, чтобы выжить. Чтобы Ария выбралась оттуда живой.

Я качаю головой.

— Ты не готова к смерти. К тому, чтобы забрать жизнь.

Ее тело прижимается к моему.

— Я знаю.

— Они убьют тебя?

— Они хотят этого. — Ее глаза обжигают меня, и я ничего не могу с собой поделать, обхватывая ее за талию, ее крошечное тельце горит, как в огне.

— Как ты можешь спасти свою кузину, если не можешь спасти даже себя? — склоняю голову набок.

Неужели она не понимает, что ей угрожают не только тетя и дядя, но и неведомый монстр? Как Рэйвен может думать, что, куда бы та ни пошла, она не в безопасности нигде, кроме как рядом со мной?

— Я буду сражаться до смерти за Арию. И с радостью умру, чтобы она была в безопасности, — прикрывает глаза Рэйвен, в них появляется холод, который я видел только в своих собственных глазах.

В ее глазах этому не место. В ней может таиться тьма, с которой не многие могут справиться, но слабый огонек человечности нельзя погасить полностью, иначе она никогда не станет прежней.

У меня на языке вертится горечь от того, что она сражается в одиночку, но Рэйвен не просила о помощи и не позволяет мне сделать это самостоятельно. Я не знаю, как помочь тому, кто не просит. И с трудом понимаю, как кто-то вообще может просить меня о помощи. Помогать ей — чуждое понятие, но в то же время кажется чем-то необходимым.

Я не должен заботиться. Забота приравнивается к эмоциям, а у меня никогда в жизни их не было, так зачем начинать сейчас?

— Смерть неизбежна для всех нас, но, похоже, ты идешь прямо в огонь.

— Ради нее я с радостью сгорю.

С этими словами Рэйвен смотрит мне в глаза. Они распахиваются, словно она хочет, чтобы я увидел ее борьбу. Ее глаза, как открытая книга, и в них почти больно смотреть. Знать ее историю, ее прошлое, которое настолько испорчено, что через него не должен проходить ни один ребенок.

Мой отец научил меня хладнокровно убивать. Очищать землю от отбросов. Мой отец показал мне, как избавляться от таких людей, как ее родители.

Родители Рэйвен научили ее убивать всех и вся. Они разожгли в ее крови желание убивать и оставили ее самой справляться со всем этим.

Если бы они сейчас не были заперты, я бы обязательно нашел их и разорвал на куски.

И скормил бы их Роско.

— Я не боюсь смерти, — добавляет Рэйвен, положив руку на мое сердце. Оно бьется ровно и сильно под ее ладонью; я слышу его вибрацию в окружающей нас тишине. Другую руку кладет мне на грудь, сжимая ткань моей рубашки, сминая ее между пальцами. — Это меня не пугает.

Я запрокидываю голову, пока наши взгляды не оказываются на одном уровне.

— Смерть должна пугать тебя. — С этими словами я наклоняю голову вперед, и наши губы сливаются в поцелуе, наполненном таким напряжением, что мне кажется, будто из комнаты высасывают весь воздух. Она задыхается, втягивая воздух, когда ее губы приоткрываются.

Проникаю пальцами под ткань ее рубашки и впиваюсь в кожу ее бедра. Сжимаю, чувствуя, как ее тело напрягается. Рэйвен скользит рукой вверх по моей рубашке, по шее, пока не обхватывает мою щеку, а небольшая щетина вдоль линии челюсти царапает ее кожу. Другой рукой я зарываюсь в ее волосы, оттягивая ее голову назад, пока не начинаю манипулировать ее ртом именно так, как мне хочется.

Ослабляю хватку на ее бедрах, и скольжу вверх по ее стройному телу, пока не натыкаюсь на ткань ее спортивного лифчика. Задирая край, просовываю пальцы под лифчик, и ее маленькая грудь ложится мне на ладонь. Я выдыхаю через нос, никогда в жизни не чувствовал себя таким агрессивным по отношению к женщине.

Рэйвен подставляет свою грудь под мою ладонь, и я хватаю ее за сосок, сильно ущипнув его. Она вскрикивает, и я провожу большим пальцем по ареоле, чтобы облегчить боль, отчего из ее горла вырывается тихий стон. Просовываю язык между ее приоткрытых губ, ощупывая ее нерешительный язычок. Рэйвен не знает, что делать, и едва касается своим языком моего. Она такая неопытная. Рэйвен ничего не знает о мужчинах и женщинах. Я вижу это по тому, как та смотрит на меня. По тому, как прикасается ко мне.

Она не делала этого раньше.

У нее никогда не было возможности жить нормальной жизнью.

Ее глаза вспыхивают, как будто она знает, о чем я думаю. Провожу языком по зубам, и это ее заводит. Ее расширившиеся зрачки показывают мне каждый дюйм ее маниакальной натуры.

Это возбуждает меня.

Между нами возникает напряженный момент, температура в комнате становится адской.

Я обхватываю руками ее бедра и приподнимаю Рэйвен в воздух, когда она наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. На этот раз та первая просовывает свой язык мне в рот. У меня вырывается стон, и я впиваюсь зубами в ее мягкую губу, пока кожа не лопается, и капля крови не стекает мне на язык.

Внезапно Рэйвен давит руками мне на грудь, и отрывает свои губы от моих.

— Я... я не могу...

Все мое тело замирает, и я подавляю все эмоции, которые только пытались проявиться в моем сознании. Роняю ее, и она едва удерживается на ногах.

— Я не шлюха, — шепчет Рэйвен себе под нос.

Я перевожу взгляд на нее. Мне хочется сорвать ее голову с плеч за эти слова.

«Что за херню она несет?»

Я открываю рот, готовый допросить ее, как вдруг раздается звуковой сигнал. У нее расширяются глаза.

— Черт, я забыла, что у меня есть телефон.

Рэйвен лезет в карман толстовки и достает телефон. Она разблокирует его, и я вижу, как ее глаза наполняются грустью.

— Ария говорит, что мои тетя и дядя хотят, чтобы я немедленно вернулась домой.

— Скажи им, чтобы отвалили на хрен.

Рэйвен начинает печатать сообщение и слегка качает головой.

— Не могу. Я должна вернуться домой. — Рэйвен поднимает на меня взгляд, в котором читаются страх и беспокойство. — Ради нее.

Мне, блядь, должно быть все равно, выживет или умрет девушка передо мной, но я все равно переживаю. По какой-то гребаной причине мне не все равно.

Я протягиваю руку к дверной ручке.

— Тогда давай, вали.

Ее глаза наполняются слезами от моего холодного тона. Я отказываюсь и, честно говоря, даже не понимаю, как можно заботиться о ком-то, и какой бы странный гребаный вирус ни завелся во мне, не могу позволить ему взять верх. Она может идти разбираться со своим дерьмом, а мы можем вернуться к тренировкам и ни к чему больше.

Роско скребется в дверь, и это выводит нас обоих из транса. Я слегка приоткрываю дверь, и он мгновенно подходит к Рэйвен. Она грустно улыбается, присаживаясь на корточки на полу.

И, как ни странно, Роско делает шаг вперед и лижет ее в лицо.

Рэйвен шмыгает носом и гладит его по голове, чего Роско, черт возьми, тоже никому не позволяет делать — никогда. Она встает и бросает на меня еще один взгляд.

— В пятницу у меня бой. Ты там будешь?

Я стискиваю зубы.

— Может быть.

Она опускает глаза в пол.

— Ладно. Увидимся позже.

Рэйвен уходит, и я выхватываю телефон у нее из рук. Он все еще не заблокирован, и я набираю свой номер и вызываю.

У меня в кармане звонит телефон, и я нажимаю отбой, возвращая ей телефон.

— Увидимся позже. — Это гребаное обещание, и Рэйвен знает это, ее глаза слегка загораются, прежде чем она склоняет голову и скользит по коридорам, скрываясь из виду.

Роско поднимает на меня любопытный взгляд темно-карих глаз. Он чувствует, что что-то не так, и нюхает воздух, как будто это может объяснить ему, почему напряжение такое сильное.

— Даже не спрашивай, блядь.

Роско отворачивается от меня, подходит к моей кровати и запрыгивает на нее.

Скоро он начнет беспокоиться, как и я. Нам обоим пора убивать, возможно, именно поэтому я веду себя так чертовски нехарактерно.

Рэйвен

Я подъезжаю к дому, нервы снова бьют ключом. Может, стоило послушать Каэлиана? Может, мне вообще не стоило возвращаться.

Что, если это тётя или дядя написали мне, а не Ария? Что, если они заманивают меня сюда, чтобы в конце концов убить?

Меня подташнивает, когда я заглушаю двигатель и вылезаю с переднего сиденья. На улице кромешная тьма, слышно только, как хрустит гравий под моими ногами. По дороге домой я получила ещё одно сообщение от Арии с вопросом, где я. Но решила даже не отвечать. Будь это действительно Ария или мои тётя или дядя, я не могла сказать им, где нахожусь.

Когда я поднимаюсь по ступенькам, на нижнем этаже зажигается свет, и, прежде чем успеваю взяться за ручку, открывается входная дверь. На пороге стоит дядя Джерри с отсутствующим выражением лица.

— Где ты была сегодня вечером, Рэйвен?

Я прищуриваюсь.

— Вы вышвырнули меня вон.

— Тот факт, что тебе было куда пойти, заставляет меня задуматься, с кем ты встречаешься посреди ночи.

Я кусаю нижнюю губу, проскальзывая мимо него, дом пуст и тих внизу, если не считать моего жуткого грёбаного дядю, которого ненавижу всё больше и больше с каждым днём.

— Мне некуда было идти. Я просто каталась по окрестностям.

Он ничего не говорит, и я обхожу его, направляясь к лестнице. Дядя останавливает меня, положив руку мне на плечо и нависая над моей спиной. Слишком близко для комфорта. От прикосновения его тёплого тела я чувствую себя грязной.

— Если я узнаю, что ты мне лжёшь, то будешь просить прощения не только у Бога.

Дядя убирает свои крепкие пальцы с моего плеча, и я, не отвечая, устремляюсь вверх по лестнице. Даже не заглянув в комнату тёти Глории, прямиком направляюсь в свою комнату и тихо закрываю за собой дверь. Хотя любая встреча с дядей Джерри нежелательна, всё прошло лучше, чем ожидалось.

Я вижу свою сумку там, где оставила её сегодня вечером. Хватаю и запихиваю её под кровать. Снимая обувь, пинком отбрасываю их в сторону и ныряю под простыни. Я достаю свой телефон из кармана, натягиваю одеяло на голову и смотрю на новый номер в своём телефоне.

У меня его номер.

Зачем Каэлиан взял мой номер? Он собирается мне звонить? Должна ли я им пользоваться? Какая-то часть меня хочет написать ему. Просто поговорить с ним, а не что-то ещё.

«Что происходит между нами?»

Он не похож на человека, который ходит на свидания, но, полагаю, я тоже. И то, что сказала в его комнате, — правда.

Я не шлюха, и то, что делаю, — это то, против чего меня учили, с тех пор как я переехала к тёте и дяде. То, как Каэлиан прикасался ко мне, как сдавливал мою кожу, было таким собственническим и возбуждающим. Мне хочется большего, но знаю, что это не одобряется. И то, что вбивалось в моё сознание последние несколько лет, трудно просто спрятать под ковёр.

Я не должна пускать это на самотёк. Мы вместе — это чёртова катастрофа. Скорее всего, он просто переспит со мной, а потом больше никогда со мной не заговорит. Тогда я не только лишусь девственности, но и потеряю единственного тренера, который, как я считаю, может научить меня выживать в этом мире.

Особенно сейчас, когда вокруг бегает этот убийца... этот... подражатель моих родителей.

Кто это? Я понятия не имею, кто это может быть, и не знаю, как это выяснить.

Всё в хреновом беспорядке, и это превращает мой мозг в грёбаную бурю хаоса.

Я закрываю глаза, хотя его номер уже отпечатался в моем мозгу.

Завтра я буду драться, а потом вернусь к тренировкам. Больше никаких боев. Никакого сексуального напряжения. Я хочу, чтобы Каэлиан научил меня, как забирать жизнь, а потом, когда доведу до совершенства всё, чему он меня научит, мы закончим.

И мне больше никогда не придётся с ним разговаривать.

— Рэйвен.

Шёпот моего имени пробуждает меня ото сна.

Я переворачиваюсь на другой бок, открываю глаза и вижу Арию, нависшую над моей кроватью.

Я выглядываю на улицу и вижу ночное небо, всё ещё тёмное за занавесками.

— Ария? Всё в порядке?

Она грустно улыбается, присаживаясь на край моей кровати.

— Я просто хотела узнать, как ты. Мне жаль, что из-за меня тебя выгнали. — Её голос дрожит, она нервничает, немного волнуется. Ария похожа на побитую собаку, и это сразу выводит меня из себя.

Я помню лицо Арии, каким испуганным оно было, когда отец прижал её к стене. В её глазах был абсолютный страх.

Я приподнимаюсь и сажусь, наклоняясь вперёд, чтобы как следует заглянуть ей в глаза.

— Что, чёрт возьми, произошло? Я никогда не видела, чтобы твой отец был так... агрессивен с тобой.

Ария бросает взгляд на дверь.

— Это было страшно, — шепчет она.

Я киваю, понимая это по её глазам.

— Мне жаль.

Её глаза мгновенно наполняются слезами, и мне становится не по себе. Я знаю, что она это видит. Чувствует это.

— Прости, просто... Тебе не о чём сожалеть. Это неправильно, что мои родители так с тобой обращаются. Они были так рады принять тебя после того, что случилось, но почему они так с тобой обращаются? Я не понимаю. — В конце голос Арии срывается, и мне становится так жаль её юную, наивную душу.

Я качаю головой.

— Это не то, что ты должна понимать.

И я не могу этого объяснить. Они обращаются со мной так, потому что ненавидят меня. А почему они меня ненавидят? Этого не могу понять даже я, и не знаю, хочу ли понимать.

Не должно быть причин для ненависти к ребёнку, но они есть, тетя и дядя ненавидят меня за это.

— Я просто... Мне хочется, чтобы это прекратилось.

— Прекратится. В конце концов.

Я не могу рассказать Арии о своих планах, и, по правде говоря, есть большая вероятность, что она возненавидит меня после того, как это случится. Но не могу не сделать то, что кажется мне чертовски правильным, только ради неё. И буду защищать Арию любой ценой, и под защитой это также означает, что я заберу их у неё. Уничтожу их с лица земли, если понадобится.

И я это сделаю.

Ария кивает, вероятно, думая, что я имею в виду, когда съеду, или что-то в этом роде.

— Ты встречалась с ним?

Я пристально смотрю на неё мгновение, затем медленно киваю. Только один раз.

Её взгляд смягчается.

— Он тебе нравится, да?

Прищуриваюсь, не совсем понимая, что именно чувствую. Но это отличается от всего, что я чувствовала раньше. Я никогда не чувствовала такой связи с кем-либо. Даже с собственными родителями. Это настолько глубоко, что пугает меня.

Я пожимаю плечами.

Ария улыбается, слегка касаясь пальцами моих.

— Всё в порядке. Я вижу это по твоим глазам, Рэйвен. Ты меняешься. Может быть, он тот, кто сможет избавить тебя от всего этого.

Может быть. Или, может быть, он просто научит меня, как избавиться от этого самой.

«Что за пиздец происходит сегодня в школе?»

— Там что, какая-то вечеринка, о которой я не знала? — бормочу себе под нос.

— Ага, — вздыхает Ария. — Это мотивационный сбор, а потом вечер встречи выпускников. Ты не знала?

Нет, не знала. Я вообще не обращала внимания на школу.

— Не знаю. Наверное, я не слышала об этом.

Ария смеётся, все проблемы последних нескольких дней для неё смыты вчерашним ливнем. Она очень взволнована и воодушевлена, и я смиряюсь со своим мелочным отношением. Ария заслуживает подросткового опыта, даже если мне кажется, что у меня никогда не будет такого шанса.

Снаружи здания вывешены бело-голубые растяжки, и люди въезжают на парковку на своих автомобилях, увешанными безумным количеством украшений. На бамперы их машин наклеены недешёвые украшения. Эти люди потратили много времени и денег, готовясь к сегодняшнему дню.

Что такое мотивационный сбор? Что такое вечер встречи выпускников?

Я заезжаю на своё обычное место сзади и выхожу из машины, впервые чувствуя, что сотни людей не наблюдают за мной. Они сосредоточены на своих друзьях, на том, что происходит сегодня и кажется таким важным.

Я наконец-то отошла на второй план. Там, где мне и хочется быть.

— Судя по всему, сегодня на футбольном поле будет что-то грандиозное, будет вечеринка, а вечером — танцы.

— Танцы? — У меня расширяются глаза, а в груди горит что-то похожее на ревность.

Ревность, что, возможно, он идёт, но просто не сказал мне об этом. А с чего бы ему говорить? Мы не то чтобы вместе, но, возможно, именно поэтому Каэлиан не сказал с уверенностью, что придёт на мой бой сегодня вечером.

Может, у него другие планы. Может, у него всё это время была девушка, а он мне не сказал.

Я чувствую себя нелепо, придя в школу в чёрном кардигане и джинсах, в то время как все остальные врываются в школу в облегающих грудь топах и леггинсах или обрезанными джинсами. Они все вписываются, и, конечно же, мы с Арией не получили памятку.

Да и с фига ли? Мы в списке дерьма самой популярной девушки. Нас ни за что не пригласят и не включат в разговор о веселье.

Да и хрен с ним.

Когда мы приходим в школу, это кажется ещё большим спектаклем, чем на улице. На шкафчиках и стенах столько школьного духа, словно в «Блэкридж» устраивают грандиозную постановку.

— На самом деле, это довольно круто, — говорит Ария, проводя пальцами по лентам, свисающим со шкафчиков. — Это как один большой праздник. Вечеринка или что-то в этом роде.

Я улыбаюсь Арии, зная, что она хочет влиться в коллектив, и понимая, что проблема не в ней, не в том, что та думает, и даже не в том, как одевается. Пока родители контролируют её, Ария никогда не освободится от их власти.

Мы подходим к нашим шкафчикам, и я убираю с дороги несколько лент, когда начинаю крутить код на своём замке.

— Интересно, зачем они вообще ходят в школу в такие дни, как сегодня? Не похоже, что кто-то собирается чему-то учиться.

Я на взводе, как и всегда в день боя. Моё тело, мои мышцы, мои сухожилия — всё чувствует приближающийся адреналин.

«Готова ли я? Научилась ли я чему-нибудь из того, чему меня учил Каэлиан?»

Будет ли он наблюдать за мной? Будет ли он подбадривать меня вместе с остальными зрителями или будет молча наблюдать и критиковать каждое моё движение?

— Привет, Рэйвен!

Я хватаюсь за дверцу своего шкафчика, когда кто-то окликает меня по имени дальше по коридору. Потом выглядываю из-за двери и вижу Чада и его приятелей, наполовину одетых в футбольную форму. Он выглядит счастливым, когда видит меня, как будто Каэлиан не швырнул его по коридору всего лишь на прошлой неделе.

— Привет, — улыбаюсь, понимая, что, по крайней мере, могу быть дружелюбной.

— Где же твой школьный дух? — Чад поднимает руки, привлекая внимание всех остальных в коридоре. Люди наконец-то начинают переглядываться, и я больше не чувствую себя в сумеречной зоне или невидимкой. Я снова стала новенькой.

Я одёргиваю кардиган, чувствуя, что вместо чёрного на мне неоновые цвета.

— Наверное, я не получила памятку, — пожимаю плечами.

Чад смеётся, хлопает своего друга по плечу, прежде чем подойти ко мне. Его волосы развеваются взад-вперёд, а на скулах нарисованы черные полоски.

Он такой чёртов качок. На мгновение мне хочется, чтобы Чад был в моем вкусе, а не чтобы моё сердце начинало биться как дикий барабан в тот момент, когда Каэлиан входит в комнату.

— Возможно, у меня в шкафчике есть лишние вещи, если хочешь, можешь их одолжить, — говорит Чад, как только подходит ко мне. Он обхватывает пальцами дверцу моего шкафчика, и открывает её, вторгаясь прямо в моё личное пространство.

Он смотрит на Арию, и его глаза озаряются дерзкой улыбкой.

— Привет, я Чад. Думаю, мы ещё не знакомы.

Она выглядит немного ошеломлённой, глядя на него.

— Ария.

Его улыбка становится шире, как будто он знает, какой именно эффект производит на женщин.

— Вы придёте сегодня на сбор?

— Это обязательно?

На его лице появляется недоумение, и я внутренне вздрагиваю. Ладно, этот парень относится к этому серьёзно.

— Напомни, когда это?

— После второго урока. Если хотите, я могу занять вам место, чтобы вы сидели рядом со мной. Полагаю, быть новеньким — не самая лёгкая вещь в мире.

— Это совсем не весело, — хнычет Ария.

Он переводит взгляд с Арии на меня и обратно.

— Отлично! Я займу для вас место. Скоро увидимся? — Чад поднимает руку и убирает с моего лица выбившуюся прядь волос. Я отклоняюсь от его ладони и поднимаю свою, поправляя волосы.

— Спасибо. Увидимся.

Его не останавливает мой очевидный отказ от его ухаживаний. Кажется, его это нисколько не волнует. Либо Чад не боится Каэлиана и его слов, либо просто старается быть самым милым парнем на планете.

Как бы то ни было, то, что он делает, кажется рискованным. И рискованной части меня не терпится увидеть, как отреагирует Каэлиан.

Выпрямляю спину, когда из громкоговорителей раздаётся сигнал. Я смотрю на потолок, хмурясь, когда какой-то мудила кричит своё объявление.

— Время куража, ублюдки! Тащите свои сексуальные задницы на улицу, пока я сам вас туда не вытащил! — слышу шорох, и динамик отключается.

Люди начинают смеяться и хлопать, складывая вещи обратно в рюкзаки и выходя из класса. Я качаю головой, собирая свои вещи, не в восторге от того, что пойду праздновать с кучкой детей, которые совсем не хотят находиться рядом со мной.

Я закидываю рюкзак на плечо, встаю из-за стола и направляюсь к двери.

Краем глаза замечаю тень, поднимаю взгляд и вижу Чада, прислонившегося к дверному косяку с ухмылкой на лице.

— Чёрт побери, Чад. Что ты здесь делаешь? — рявкаю я.

Он смеётся, отталкивается от дверной коробки и протягивает руку, чтобы взять мой рюкзак.

— Я подумал, что ты найдёшь способ выкрутиться, поэтому решил встретить тебя и проводить туда сам.

Я прикусываю губу. Похоже, этот парень кое-что знает обо мне.

— Ладно, это то, что я бы сделала. Только вот Ария там внизу, и я не собираюсь оставлять её там одну.

Он разворачивается, и мы направляемся к лестнице.

— Она... что? Вы родственники? Сестры? Кузины?

Я киваю.

— Кузины.

Чад качает головой, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока мы спускаемся по лестнице.

— Она кажется милой. Хотя, небольшой совет?

«Нет. Не нужно».

— Конечно, давай.

— Позволь ей немного расправить крылья. Ты тратишь всё своё время, думая, что должна защищать её, но ты только загоняешь себя в клетку, а её — в ещё меньшую клетку.

Я хмурюсь, когда мы оказываемся на одном уровне. Я подавляю Арию? Запихиваю её в коробку, чтобы она не могла дышать и видеть дневной свет?

«Я как её родители, но в другом масштабе?»

Чад опускает руку на мою, и я вздрагиваю, хмуро глядя на него.

— Прости. Не хотел тебя расстраивать. Я вижу, что она тебе небезразлична.

— Да, — осторожно выдёргиваю руку из его хватки, мне не нравится тепло, которое он излучает по моей коже. — Она моя кузина. Я сделаю для неё всё.

Чад мягко улыбается.

— Я вижу это. Не волнуйся. Мы проследим, чтобы никто с ней не связывался.

Я удивлённо приподнимаю брови.

— Если это твоя работа, то ты её уже провалил. Эта сучара, Трина, и её приспешницы уже неоднократно доставали Арию.

Он морщится.

— Я слышал об инциденте в кафетерии на днях. Сожалею об этом. Если бы я был там, остановил бы это прежде, чем Трина успела бы что-то сделать, — качает головой Чад, на его лице ясно читается раздражение. — Трина — нехороший человек. Она и её друзья думают, что правят школой, но люди просто не хотят быть с ней в плохих отношениях. Поскольку её отец конгрессмен, Трина считает себя крутой. Хотя на самом деле я даже не думаю, что она такая уж хорошенькая.

Смеюсь, пока мы идём к входной двери, чувствуя, что хоть на мгновение моя жизнь стала нормальной. Я просто обычная девушка, которая ходит в обычную школу и у которой есть нормальные друзья.

Но это всё обман. Я, здесь и сейчас, живу во лжи.

Моя жизнь гораздо сложнее.

Хотя притворяться забавно.

Сегодня на улице пасмурно, свежий осенний воздух начинает окрашивать листья в разные цвета. По утрам и вечерам в воздухе чувствуется горечь, хотя здесь, у океана, никогда не бывает слишком холодно. Жаль, что сегодня утром я не взяла с собой толстый шарф. Я бы взяла, если бы знала, что мы будем проводить время на улице. Не думала, что он мне понадобится, мой кардиган достаточно просторный, чтобы скрыть раны от тёти.

Каштановые волосы Арии привлекают моё внимание за пределами футбольного поля, и её лицо светлеет, когда она замечает меня.

— Не забывай, что нужно дать ей полетать, — бормочет Чад.

«Дать ей полетать».

— Эй! Почему ты так долго? — спрашивает Ария, подходя к нам.

— Извини, мой класс был в противоположном конце школы.

Ария улыбается, её щёки порозовели от осеннего воздуха.

— Разве это не выглядит безумно? — смеётся она, взмахивая руками в сторону трибун.

Действительно, так оно и есть.

Это похоже на Суперкубок, когда все люди стучат ногами по металлическим трибунам. В воздухе развеваются синие, белые и черные помпоны. Футбольное поле оборудовано трибуной в центре, а на поле расставлены напитки и принадлежности для вечеринки. Несколько игр, организованные для того, чтобы люди могли играть во всех направлениях.

Охереть, это дико.

— Вы ещё ничего не видели. Пошли.

Чад кивает головой, чтобы мы следовали за ним, и мы проходим сквозь толпу людей на поле. Футболисты толпятся вокруг нас, и я чувствую, что мы должны сидеть на трибунах с остальными студентами, а не на поле с футболистами. Это не похоже ни на что, что я когда-либо видела, и мой разум отфильтровывает это, когда крики и шум вокруг заполняют меня.

Это похоже на то, что испытываешь на ринге. Волнение настолько велико, что я отделяю его от всего остального. Заглушаю шум и позволяю хаосу поглотить меня.

Арии это нравится. Она проглатывает это и решает не тонуть в этом. Ей нужна энергия. Она укрепляет её, а не истощает. Ария процветает.

— Давайте, идите за мной! — перекрикивая шум, кричит Чад, направляясь к трибуне в центре поля.

Я качаю головой, широко распахивая глаза.

— Нет, всё в порядке! Мы пойдём посидим на трибуне.

— Нет, я так не думаю! — Чад протягивает руку и хватает меня за рукав, другой всё ещё сжимая мой рюкзак.

«Твою мать. Мне нужно его вернуть».

— Добро пожаловать, «Блэкриджские Пантеры»! На пятьдесят седьмой ежегодный мотивационный сбор! — Тренер футбольной команды стоит в костюме, делая своё объявление. Чад остаётся рядом со мной, отодвигая меня к остальным футболистам, которые стоят в стороне.

Мы единственные, кто не является футболистами на поле. Это странно, и я чувствую, что привлекаю к себе внимание, стоя здесь.

Тренер продолжает говорить, но Чад наклоняется к моему уху.

— Знаешь, я тут подумал. Сегодня после игры будут танцы в честь встречи выпускников. Если у тебя нет других планов... — Чад замолкает на полуслове, прищуривается, и в тот же миг тёплые пальцы обхватывают мою шею сзади и сжимают.

По спине пробегает холодок, и в прохладном воздухе меня наконец-то окутывает тепло.

Я знаю, кто это, даже не оборачиваясь. Всё гадала, где он был и сколько времени ему понадобится, чтобы найти меня. Я должна была догадаться, что в конце концов он это сделает, хотя какая-то часть меня сомневалась, что ему действительно есть до этого дело.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Каэлиана, который едва сохраняет самообладание, пока его пальцы впиваются в кожу моей шеи, а мои тёмные волосы падают ему на запястье.

— Каэлиан, — выдыхаю я.

— Не думал, что мне придётся снова объяснять, кому ты принадлежишь.

Я не знаю, сказал ли Каэлиан эти слова для себя, для меня или для Чада, и даже не уверена, услышал ли Чад эти слова, но они поразили меня прямо в грудь. Прямо сквозь мою грудную клетку в моё пустое сердце.

С таким же успехом Каэлиан мог бы разорвать мою плоть на части голыми пальцами и позволить всему миру наслаждаться этим. Вот что он заставляет меня чувствовать: своими собственническими прикосновениями и повелительным тоном он ничего не оставляет мне и забирает всё себе.

Он поглощает всё.

— Я не... — начинаю жаловаться, чтобы дать ему оправдание, что угодно, что объясняет, почему я стою на поле рядом с Чадом, как будто мы… кто? Пара? Друзья? Это определённо выглядит нехорошо.

— Молчи, Рэйвен. Сейчас ты не можешь сказать ничего хорошего. Разве что он накачал тебя наркотиками и сам вытащил на поле?

Каэлиан поворачивает мою шею, пока мы не встречаемся взглядами. В черных глазах плещется такая угроза, что я удивляюсь, как он ещё не уничтожил всех на поле.

Удивляюсь, что он не уничтожил меня.

Я качаю головой.

Каэлиан прищуривает глаза, выплёскивая на меня ненависть и жестокость, а затем переводит взгляд на Чада.

— Я вроде бы предупреждал тебя, Андерсон. Держись подальше от того, что принадлежит мне.

К этому моменту Каэлиан привлёк внимание остальных футболистов. Тренер продолжает говорить, но игроки обступают нас, и в центре оказываются Чад, Каэлиан, Ария и я.

— Рэйвен не твоя, Морелли. Она даже не заявила об этом. Я думаю, ты ведёшь себя чертовски нелепо, и, возможно, тебе стоит спросить Рэйвен, чего она хочет, — выпячивает грудь Чад, как будто он король поля. Король школы. Не думаю, что тот осознает, какую войну развяжет, если выступит против кого-нибудь из Морелли.

Особенно против Каэлиана, который кажется самым опасным из всех.

Каэлиан снова тянет меня за шею, и мы снова встречаемся взглядами.

— Это правда, Рэйвен? Ты не рассказала ему правду?

Я открываю рот и думаю, что же в нем такого, что засасывает меня. Чёрная дыра, из которой мне даже не хочется искать выход. Каэлиан опасный человек. Потенциально разрушительный. Безусловно, греховный. И всё же, когда мы с ним вдвоём, я не вижу ничего другого.

Я не вижу никого другого.

Только мы против всего мира.

— Скажи ему, Рэйвен. Ты будешь говорить правду или продолжишь лгать?

Мне с трудом удаётся оторвать от него взгляд и посмотреть на Чада. На его лице читается смесь желания спасти меня и желания просто уничтожить Каэлиана. Мои глаза мечутся туда-сюда, и, хоть убей, я не могу понять, на чём они должны остановиться.

Они останавливаются на Каэлиане.

— Я твоя, — шепчу я, слыша, как Чад вздыхает, а Каэлиан скалит зубы, злобно щелкая, такой невероятно довольный.

— Я знаю, — бормочет Каэлиан, наклоняясь, чтобы коротко поцеловать меня на глазах у всех.

Я выдыхаю ему в рот, потрясённая и удивлённая публичным проявлением чувств, но всё заканчивается, не успев начаться. Он отталкивает меня и поворачивается к Чаду с убийственным выражением лица.

— Если ты ещё раз подойдёшь к Рэйвен, твоя футбольная рука даже не будет похожа на грёбаную руку.

Он издаёт звук, похожий на рычание, и подходит к нему, пока они не оказываются почти нос к носу.

— Моя. Она моя, — рычит Каэлиан.

Затем он отступает назад, и я вздыхаю с облегчением, надеясь, что всё закончилось, когда Каэлиан быстро выбрасывает кулак, попадая костяшками пальцев Чаду в нос. Слышу хруст, вижу, как в воздухе разлетаются брызги крови.

У меня такое чувство, что я смотрю кино, в котором вся футбольная команда сжимается, как натянутая до упора рогатка, прежде чем рвануться вперёд, и все нападают друг на друга. Это похоже на «Инферно», когда на меня набросились, только на этот раз Каэлиан против Чада.

Дело во мне.

Они дерутся... из-за меня.

Я стою, потеряв дар речи, когда из ниоткуда появляются братья Каэлиана, и начинается настоящая драка. Детишки начинают выбегать с трибун, стук их ботинок по металлическим стойкам эхом разносится в воздухе.

— Святое дерьмо, — шепчу я.

— Серьёзно. И ты с ним встречаешься? — Ария выглядит потрясённой, когда мы наблюдаем, как Каэлиан разрывает всех на части. Здесь нет конкуренции, нет вопроса, кто победит.

Его тело движется легко и уверенно, когда он долбит кулаками по Чаду и всем остальным, с кем только может соприкоснуться. Его тело изгибается, мышцы спины перекатываются под рубашкой. Гладкие черты его лица опасны, смертельно опасны. Я знаю, что он говорит, не произнося ни слова.

Каэлиан предъявляет на меня права. На глазах у всех.

Я поворачиваюсь к Арии, наблюдая за её ошеломлённым выражением лица, когда она смотрит на дерущуюся толпу. Ничего не говорю, оглядываясь на них, не зная, что ответить.

Морелли — это оружие, и Каэлиан — самое мощное. Если поставить их в один ряд, то не возникнет сомнений, кто победит.

Это будет Каэлиан. Каждый. Раз.

В конце концов, учителя и персонал разнимают их, а тренер подаёт сигнал, который пугает большинство учеников. Каэлиан и его братья никого не слушают, когда тренер начинает выкрикивать приказы. Он мгновенно встречается взглядом с моим и идёт ко мне, с его костяшек капает кровь, волосы в беспорядке, а глаза похожи на черные омуты, в которые я сразу же ныряю без остатка. У меня перехватывает дыхание. И я ничего не могу сделать, ожидая, пока Каэлиан подойдёт ко мне.

Каэлиан идёт прямо ко мне, вторгаясь прямо в моё личное пространство, обхватывает меня за талию и прижимает к своему телу. Его губы впиваются в мои, и он грубо целует меня, прежде чем отстраниться. Большим пальцем касается моей нижней губы и проводит по ней.

— Больше никаких игр, Рэйвен. Теперь ты моя.

А потом он уходит, унося с собой моё дыхание, мой разум и мою грёбаную душу.

Ария: Удачи. Пожалуйста, не задерживайся допоздна. Мои родители, кажется, на взводе. Это немного пугает меня.

Я смотрю на слова, перечитывая их несколько раз, прежде чем засунуть телефон в сумку. Не хочу, чтобы эти слова действовали на меня перед боем. Я должна сосредоточиться на своём поединке и на том, чему меня научил Каэлиан. Не могу позволить беспокойству Арии или поведению моих тёти и дяди проникнуть в мою голову.

— Рэйв! — Голос Коргана одновременно успокаивает и заставляет меня напрячься. Я слишком давно его не видела и чувствую себя неловко, но не могу слишком расстраиваться из-за того, что делаю то, что должна.

Он входит, красивый и подтянутый, в джинсах и темной рубашке, которая облегает его фигуру.

— Привет, Корган.

Достаю из сумки ленту, сажусь на скамейку и начинаю обматывать руки.

Корган садится рядом со мной, наклоняется вперёд и кладёт локти на колени.

— Где ты была, Рэйвен? Ты не приходила в спортзал.

Я отказываюсь смотреть на него, пока обматываю руки. Он расстроен? Испытывает облегчение? Злится? Я не хочу справляться ни с одной из этих эмоций, не знаю, как это сделать.

Сказать ему правду? Или солгать ему?

— Не ходи вокруг да около, Рэйвен. Я не ёбаная девчонка.

Я вздыхаю, разрывая ленту зубами и разминая руки, чтобы проверить, туго ли затянуто.

— Этот парень... Каэлиан?

Его лицо становится непроницаемым.

— Морелли? А что с ним?

— Он тренировал меня. Но не так, как ты. Более... интенсивно. Так что не думай, что я просто ищу кого-то другого. Я просто ищу... что-то большее.

Корган ничего не говорит, и я прикусываю губу.

— Ну, скажи же что-нибудь, чёрт возьми.

Он моргает.

— Я всё думал, когда же меня окажется недостаточно для тебя.

Я прищуриваюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Корган сжимает пальцы и хрустит костяшками.

— Ты уникальна, Рэйв. Тебе нужно больше, чем я могу дать. Ты уже давно ходишь кругами. Я сделал всё, что мог. Знал, что тебе нужно больше. Просто... наверное, не был готов отдать тебя.

Я чувствую тяжесть в груди. Чувство вины.

— Отдать меня?

Корган усмехается.

— Ты хороший друг, Рэйвен. И с тобой весело тренироваться. Я никогда не видел другой такой девушки, которая ходила бы по моему залу, готовая разорвать взрослого мужчину. Но отказываюсь превращать тебя в одну из них. Я сдерживаюсь, наверное. И вижу в тебе хорошее.

Во мне нет ничего хорошего. Я испорчена.

— Прости, Корган.

Он качает головой, поднимаясь на ноги.

— Тебе не нужно извиняться. Просто не будь грёбаной незнакомкой, хорошо? Ты можешь приходить в спортзал в любое время.

Я поворачиваюсь к нему, в глубине души не желая, чтобы он уходил.

— Мы видимся не в последний раз. Это я могу тебе обещать.

Он приподнимает бровь.

— Я настаиваю на этом. И если... — почёсывает затылок Корган, и я почти волнуюсь о том, что он собирается сказать. — Если дома происходит какое-то дерьмо, от которого тебе нужно убежать, я всегда рядом и для этого тоже.

Я киваю головой, понимая, что он чертовски правдив. Это больно. Он хороший человек.

— А теперь поторопись и выходи. Покажи мне, чему ты научилась у Морелли.

Корган уходит, и я с тяжёлым вздохом облегчения и вины обматываю вторую руку, не позволяя эмоциям овладеть мной. Собрав все силы, заглушаю его слова, сосредоточившись на своём поединке.

Надеюсь, это будет кто-то хороший.

Я знаю, что у меня была всего пара тренировок с Каэлианом. Но за это время, я чувствую, что узнала очень много нового и полностью изменила своё отношение к боям.

Каэлиан, не колеблясь, наносит ответный удар. Он не беспокоится о противостоянии мужчины и женщины. Он сражается с человеком против человека, и это то, к чему я всегда стремилась.

В последний раз стиснув зубы, я встряхиваю руками и встаю, готовая снова сражаться.

Раздаются громкие аплодисменты, и я задаюсь вопросом, ожидают ли люди, что я одержу победу или потерплю поражение. В последнее время у меня были взлёты и падения, но пришло время мне вернуться к прежней, но в то же время новой себе.

Глубоко вздохнув, выхожу, яркий свет и волна толпы сгущают воздух. Я не обращаю на это внимания и направляюсь к заляпанному коврику, чувствуя, что в данный момент он скорее красный, чем белёсый. Затем проскальзываю под грубым истёртым канатом и окидываю ринг быстрым взглядом, чтобы узнать, не пришёл ли Каэлиан.

Он так и не сказал, будет тот или нет, но очень надеялась, что придёт. До конца дня я его не видела, но после драки большинство людей вернулось к сбору. Я была слишком обескуражена Каэлианом. И не могла ни на чём сосредоточиться, поэтому до конца дня пряталась в библиотеке. Уткнувшись носом в книгу. Как только смогла уйти, мы ушли. С тех пор я его не видела.

Я надеялась, что он будет здесь.

Но, оглядываясь по сторонам, нигде его не вижу.

От этой мысли у меня внутри всё переворачивается.

Толпа приходит в неистовство, когда выхожу на середину ринга. Я больше не смотрю по сторонам. Ни на кого не обращаю внимания, когда вытягиваю руки, ноги и шею. Я хочу, чтобы это был кто-то сильный. Кто-то несокрушимый.

Я снова слышу одобрительные возгласы и поднимаю брови, видя, как на ринг выходит мужчина, с которым никогда раньше не дралась. Но видела его раз или два, и он крупный мужчина. Сильный мужчина, который может нанести хороший удар. На моем лице появляется небольшая ухмылка. Реджи не выпускает меня на ринг с такими, как этот мужик, так что же заставило его передумать?

Мужчина рычит, когда видит, с кем ему предстоит драться. Я чувствую, как от него волнами исходит отвращение.

Он не хочет драться с девушкой.

На его лбу вздувается вена, толстая и фиолетовая, когда он сердится. Вероятно, он хотел прийти сюда и избить какого-нибудь бедолагу до полусмерти. Скорее всего, ему неловко драться с женщиной.

Мне его жаль. Он даже не представляет, во что ввязался.

Крики стихают, и я слышу, как все затаили дыхание, ожидая, что же произойдёт дальше.

Бросив последний взгляд через плечо, я разочаровываюсь в себе из-за того, насколько расстроена тем, что Каэлиана здесь нет. Не то чтобы он мне это обещал. Что-то могло легко случиться. Он мог быть занят работой.

Или другой девушкой.

Я зажмуриваюсь, оборачиваюсь и смотрю на мужчину передо мной.

Он мускулистый, и я наблюдаю, как его бритая голова наклоняется, когда он набрасывается на меня. Его толстые руки напряжены, а кулаки сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Убираюсь с его пути, но он быстр и поворачивается ко мне так же, как и я.

Ладно, значит, он быстрый ублюдок.

Я подныриваю под его руку, и мужик лишь слегка задевает меня пальцами, когда взмахивает рукой.

Я чувствую себя не в своей тарелке и почти не знаю, как реагировать на него или действовать. Такое ощущение, что я забыла, как драться, пока мечусь по рингу, а этот здоровенный чувак гонится за мной.

Я натыкаюсь на канат, и крик застревает у меня в горле.

«Что, на хрен, со мной происходит?»

Я перегибаюсь через канат, стук сердца отдаётся в ушах.

Время замирает.

Всё просто... исчезает.

Я едва могу постичь смысл жизни, когда мои глаза встречаются с глазами Каэлиана. Его лицо пустое, безучастное, но глаза горят яростью, пока он наблюдает за мной.

Рядом с ним Роско. Роско смотрит на меня такими же темными глазами, как и у его хозяина. Они оба ничего не говорят, но это и не нужно.

Им интересно, какого хрена я делаю.

— Ты здесь, — выдыхаю.

Он наклоняет голову набок.

— Какого хера ты творишь?

— Я не знаю, — выдавливаю я.

Крепыш врезается мне в спину, воздух в моих лёгких застревает, когда канат врезается в грудь.

— Перестань думать. Чему я тебя учил? Будь внимательна, твою мать, и перестань вести себя так, будто ты впервые в «Инферно». Ты дерьмово дерёшься, — облизывает губы Каэлиан, его глаза ярко горят, когда тот смотрит на меня. Когда он пристально смотрит на меня. — Давай.

Крепыш вонзает свой огромный кулак мне в бок, и я издаю болезненный вздох. Шерсть на спине Роско встаёт дыбом, он обнажает зубы, из его груди вырывается угрожающее рычание.

Ещё один удар в бок.

«Давай».

— Пошёл ты, — хнычу, глядя на Каэлиана. Я явно не в своей тарелке, и он хочет говорить мне гадости? Хочет бросить мне вызов и сыграть со мной в эту игру? Да пошёл он.

Я выбрасываю ногу. Она соприкасается с твёрдыми мускулами Крепыша, но мой удар достаточно силен, чтобы остановить его, хотя бы на секунду.

— Я тебя ненавижу, — выплёвываю я, готовая развернуться и забыть о нём.

Крепкие пальцы обхватывают мою шею, тёплые и властные на моей коже. Я бросаю взгляд на Каэлиана, и на его лице появляется агрессивное выражение. Он предупреждает меня, чтобы я больше никогда не говорила ему этих слов.

— Возьми свои хреновы слова обратно, — рычит он мне в ухо.

— Не будь такой жестокой сволочью.

Его пальцы напрягаются до боли.

— Возьми их обратно, Рэйвен. Я не собираюсь просить тебя снова.

Его голос звучит так серьёзно, что у меня кровь стынет в жилах от страха. Я смотрю на Крепыша, который смотрит на меня с раздражением. Он снова собирается напасть на меня. Я вижу это по его глазам.

Судя по тому, как он зол, Крепыш собирается надрать мне задницу.

Я снова смотрю в глаза Каэлиану и вижу, как сильно он хочет, чтобы я взяла свои слова обратно.

— Я беру их обратно. Все до единого.

Его взгляд проясняется, и я клянусь, что его губы слегка дрогнули. Но затем его глаза гаснут, как и всё остальное лицо.

— Слушай. Смотри. Чувствуй. Всё остальное должно исчезнуть.

Каэлиан отталкивает меня от себя, и я лечу через ринг, задевая голым животом канат с другой стороны.

Крепыш этого не ожидал, его бросок всё ещё был направлен на пустой конец каната. Роско обнажает клыки, почти настигая его, его шерсть встаёт дыбом, когда он делает шаг вперёд, свирепый лай и щёлканье зубов перекрывают громкие голоса.

Каэлиан пристально смотрит на него, вцепившись пальцами в ошейник Роско, и смотрит на него убийственным взглядом.

Я никогда, никогда не хотела бы оказаться на другом конце этого взгляда.

Затем Крепыш отшатывается, спотыкаясь, ищет меня и прищуривается, когда видит меня.

Его ноздри раздуваются, и я мгновенно ощущаю себя другим человеком. Смотрю, слушаю, чувствую. Каждое нервное окончание в моем теле на пределе, пока я смотрю и жду.

Смотреть и ждать.

Крепыш снова бросается на меня, и я, повторяя его движение, подныриваю под его руки. В тот момент, когда он достигает меня, я вытягиваю ногу и бью лодыжкой по его ступням. Мужик падает на живот, приземляясь с неприятным звуком.

Прыгаю ему на спину, врезаясь коленом в копчик. Крепыш кряхтит, и я чувствую, как боль рикошетом проходит по всему его телу. Затем опускаю локти и вдавливаю их ему в спину. Крепыш громко рычит и переворачивается, его тело ударяется о моё и прижимает меня к мату.

Дерьмо. Пиздецки тяжёлый.

Пытаюсь глотнуть воздуха, но не могу ухватить ни грамма. Я задыхаюсь, и мне хочется запаниковать.

«Не надо. Не паникуй».

Это голос Каэлиана у меня в ухе, хотя знаю, что он на противоположном конце ринга. Я не знаю, когда он перестал быть врагом и перешёл на мою сторону, но это случилось, и теперь мне хочется, чтобы Каэлиан был на моей стороне всегда. Всё время.

Каждый раз.

Я наклоняюсь вперёд и впиваюсь зубами в кожу на шее Крепыша. И чувствую, как кожа трескается, и поток тёплой крови попадает мне в рот. Это отвратительно, мерзко, с привкусом горечи на языке. Я отплёвываюсь, а он, издав вопль, как можно быстрее слезает с меня. Сплёвываю на мат, вскакиваю на ноги, делаю шаг к нему и ебашу его по затылку.

Звёзды. Я знаю, что он их видит, потому что мои костяшки пульсируют в агонии.

Крепыш, спотыкаясь, подаётся вперёд, и я бью его снова и снова, пока он не падает на колени, прижимая руки к голове, чтобы блокировать мои удары.

Я хватаю его за шею, поднимаю колено и несколько раз бью его коленом по затылку.

Бабах.

Его тело обмякает, и я понимаю, что он теряет сознание. Крепыш падает на пол, и я падаю вместе с ним, мои мышцы отказывают от усталости.

Дерьмо.

Люди начинают кричать так громко, что комната вибрирует, а стены сотрясаются от их возбуждения.

Я задыхаюсь, пока моё сердце пытается замедлиться до нормального ритма.

— Рэйвен. — Его голос, зовущий меня по имени, пробивается сквозь крики в комнате. Я поворачиваю голову в сторону, пот стекает по моему лицу, когда Каэлиан снова появляется в поле зрения.

Он кивает головой в сторону раздевалок, поворачивается и уходит, Роско следует за ним по пятам.

Я встаю и, спотыкаясь, ухожу с ринга, не обращая ни на кого внимания. Поднимаю руку ко лбу и вытираю катящиеся капли пота.

Зайдя в раздевалку, вижу, что там стоит Каэлиан, а рядом с ним Роско. Он выглядит скучающим, стоит и смотрит на меня. Ждёт меня.

— Как я справилась? — спрашиваю, уперев руки в бока.

Каэлиан поднимает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты сделала не так или что сделала правильно?

Качаю головой, задаваясь вопросом, не является ли то, что я чувствую, плодом моего воображения. Каэлиан монстр, так почему я думаю, что у него есть хоть капля человечности, когда дело касается меня. Это нелепая мысль.

— Забей.

Потом наклоняюсь за своей сумкой, готовая схватить толстовку и убраться отсюда. После дел с тётей и дядей, с убийцей-подражателем моих родителей, а теперь ещё и с Каэлианом, какие грёбаные чувства я испытываю? Я не в том настроении, чтобы продолжать отношения, и, возможно, лучше просто притвориться, что их не существует.

Каэлиан зарывается пальцами в мои волосы и сжимает их в кулак, потянув за корни прядей. Он откидывает мою голову назад, пока наши взгляды не встречаются.

— Я так охренительно от этого...

Его губы соприкасаются с моими, и я судорожно выдыхаю. Другой рукой он обхватывает меня за шею и сжимает, перекрывая кровообращение, и разворачивает. Каэлиан отпускает мои волосы и скользит вниз по телу, подхватывая меня за задницу, поднимая меня на руки. Он разворачивает нас, и я ударяюсь спиной о металлические шкафчики. Металлический лязг эхом разносится по комнате.

Прижимаюсь к нему, чувствуя, как напряжение становится невыносимым. Я едва могу дышать или даже думать, когда Каэлиан рядом со мной, и мне кажется, что в этот момент он — два человека.

Один хочет меня.

Другой презирает меня.

Неужели он такой же сумасшедший, как и я? Может, мы оба слишком сумасшедшие друг для друга? Может, мы вместе создадим такую катастрофу, что мир не сможет с ней справиться?

— Почему ты так со мной поступаешь? — хнычу в его губы, чувствуя, как знакомая выпуклость давит мне между бёдер. Он попадает в эту точку, и мои глаза стекленеют от вожделения.

Я хочу его.

Я никогда никого не хотела, но его хочу. Так сильно.

— Я ничего не хочу, но ты — это грёбаная зависимость, от которой я не могу оторваться. — Его щетина царапает мою кожу, пока его губы не касаются моей челюсти, и он открывает рот, прикусывая, пока я не понимаю, что после этого останутся следы зубов.

Обнимаю его за плечи, так сильно желая обрести облегчение, которого никогда даже не искала, но каждое мгновение, проведённое с ним, кажется, что я всего в нескольких шагах от взрыва.

Каэлиан отпускает мою шею и скользит рукой по моему телу к ложбинке между грудями. Опускается ниже спортивного бюстгальтера, по обнажённому влажному животу и доходит до пояса моих шорт. Задерживаю дыхание. Я знаю, что происходит или что должно произойти, и моё тело жаждет этого, жаждет каждого сантиметра его прикосновений, но не знаю, готова ли к тому, что его грубые пальцы проникли в место, которое никогда в жизни не видело удовольствия.

Слова моей тёти сталкиваются в моем сознании, это война между тем, чего я хочу, и тем, что мой разум считает правильным. Сжимаю пальцы на его плечах и понимаю, что должна оттолкнуть его. Я должна уйти от этого момента, как и обещала себе. Я не должна идти с ним по этому пути, но когда его руки собственнически сжимают меня, полные агрессивной потребности, не могу найти слов, чтобы сказать «нет».

— То, как ты сражаешься, как отпускаешь себя и становишься такой чертовски безумной, дикой, свободной, не похоже ни на что, что я видел раньше, — шепчет Каэлиан, касаясь моей кожи.

Я всхлипываю, мои глаза горят от интенсивности его слов.

— Ты, Крошка Ворон, можешь заставить взрослых мужчин упасть на колени. Я думаю, ты опаснее, чем я когда-либо думал, — бормочет Каэлиан, поглаживая пальцами мой пояс.

Меня охватывает жар, и я открываю рот, ахая, когда его пальцы проникают под ткань, дразня вершинку моего влагалища.

Его пальцы широко раздвигают, касаясь, лаская и дразня каждый дюйм кожи, до которого они могут дотянуться.

— Может быть, пришло время поставить тебя на колени.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я, когда его палец скользит между моими складочками, погружаясь прямо в моё возбуждение.

— Скажи мне, что тебе нужно, — ворчит он, умело касаясь пальцами моей чувствительной кожи, а я чувствую себя не в своей тарелке. И кайфую от его прикосновений, от его слов и при этом понятия не имею, что мне делать.

Но я знаю, что мне нужно, и в данный момент это он.

— Мне нужно, чтобы ты... — задыхаюсь я, всхлипывая, когда Каэлиан убирает пальцы. — Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне. Чтобы я почувствовала себя лучше.

— Как? Скажи мне, чего ты хочешь от меня, — дразнит Каэлиан, издевается. Он знает о моей неопытности и хочет, чтобы я чувствовала себя не в своей тарелке. Потому что он такой человек. Мощный. Притягательный. Всегда главный.

Я никогда не уступала. Никогда не была слабой и тихой, неуверенной в своих потребностях и желаниях.

Я приподнимаю подбородок, глядя ему в глаза.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. Заставь меня кончить. — Слова с лёгкостью слетают с моих губ, несмотря на то, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Во мне бушует война, и я зарываю её глубоко, сосредоточившись только на том, что реально. Не на своих страхах или неуверенности, а на том, чего жаждет моё тело, к чему так сильно рвётся моя душа. — Я хочу, чтобы именно ты подарил мне мой первый оргазм.

Он рычит, низко, глубоко в горле. По-звериному и дико.

— Это никогда не будет никто другой, Рэйвен. Я единственный, кто прикоснётся к тебе. Ты моя.

Каэлиан опускает другую руку, обхватывает моё колено и приподнимает, открывая ему лучший доступ. Он использует это в своих целях, и его палец впервые погружается внутрь. Потом вынимает палец, раздвигая мою гладкую плоть до клитора. Я вздрагиваю в его объятиях, переполненная таким количеством эмоций, что едва могу двигаться. Это уже слишком, моё тело работает на пределе, пока он растирает меня в идеальном темпе и надавливании.

Затем Каэлиан снова погружает палец внутрь, и от влажного звука, издаваемого моими складками вокруг его пальца, у меня закатываются глаза. Я протягиваю руки, хватаю его за плечи и впиваюсь губами в его губы.

Если я этого не сделаю, то боюсь, что начну кричать, и все в «Инферно» услышат. Нога, удерживающая меня, начинает дрожать, когда он поочерёдно погружает свой палец внутрь меня и поглаживает мой набухший клитор. Довольно скоро низ моего живота наполняется жаром, который распространяется по всему телу подобно землетрясению. Ни один дюйм моего тела не остаётся нетронутым ощущением, когда мой первый в жизни оргазм проносится сквозь меня. Каэлиан прикусывает мои губы, полностью овладевая мной и проглатывая каждый крик, который я издаю.

— Срань господня, — выдыхаю я, мир медленно возвращается ко мне. Каэлиан опускает меня на пол, и его губы, наконец, отрываются от моих.

Он вытаскивает руку из моих шорт и подносит её к моему рту.

— Открой.

В шоке, я делаю, как он просит, и Каэлиан просовывает палец мне в рот.

— Соси.

Делаю, как он приказывает, обвиваю язык вокруг его пальца, и ощущаю вкус собственного возбуждения. Оно сладкое и солоноватое, и это странно заводит меня, ведь я знаю, что именно Каэлиан заставил меня почувствовать это.

— Я так и знал, — бормочет он, вынимая палец из моего рта.

— Что? — спрашиваю я в изумлении.

— Что твоя тьма совпадает с моей. Идеально.

— Рэйвен!

Моё имя, выкрикиваемое через всю раздевалку, отвлекает меня от размышлений, и Каэлиан поправляет мои шорты, но тут же подходит ближе. Чтобы защитить меня.

Я провожу пальцами по своему растрёпанному хвосту, когда Реджи проходит мимо шкафчиков, на его лице написано раздражение. Это мгновенно выводит меня из себя.

— Ладно, кто-нибудь объяснит мне, что за херня происходит. Два моих лучших бойца вдруг стали постоянно вместе. Корган сказал мне, что Морелли тренирует тебя? Какого хрена, Рэйв? Это на тебя совсем не похоже. Ты что, трахаешься с ним?

Каэлиан делает шаг вперёд, обхватывает Реджи за шею и прижимает его к шкафчикам.

— Не задавай грёбаных вопросов.

— Каэлиан, остановись! — Мои глаза округляются, и я мчусь вперёд и тяну его за руки, чтобы освободить Реджи. Каэлиан делает то, что я прошу, разжимает пальцы, и делает шаг назад, его глаза затуманиваются, когда встречаются с моими.

— Встретимся у твоей машины.

Он щелкает пальцами, и Роско выходит с ним из раздевалки, бросив на меня последний взгляд перед выходом.

Реджи выглядит обеспокоенным, хотя и не удивлённым, потирая шею.

— Ты с ним трахаешься? — тихо спрашивает он через мгновение.

Мои глаза расширяются, и я качаю головой.

— Конечно, нет! Какого чёрта, Реджи!

Я иду к своей сумке, достаю толстовку и натягиваю её через голову. Неужели здесь пахнет моим возбуждением? Мои щёки вспыхивают, когда вспоминаю о том, что только что произошло, но не обращаю на это внимания и смотрю на него.

— Я прошу его обучить меня. Неужели это такая большая проблема?

Реджи указывает на моё лицо.

— Он тренирует тебя, одновременно поедая твоё грёбаное лицо?

Я поворачиваюсь и смотрю на стену с зеркалом от пола до потолка. На моем подбородке по краям видны следы зубов, каждый зуб аккуратно врезался в кожу.

Я потираю следы, и мои щёки снова начинают гореть.

— Это сложно.

Реджи смеётся, хотя в его смехе нет ни капли юмора. Кажется, он зол. На самом деле, чертовски взбешён.

— Позволь мне кое-что тебе сказать, Рэйвен.

Я разжимаю руки, разминаю их и чувствую боль в каждом суставе. Затем достаю из сумки носки и обувь и надеваю их.

— Не сдерживай себя.

Он вздыхает, скрещивая руки на груди, застёгнутой на все пуговицы.

— Ты приходишь сюда уже некоторое время, и я знаю, что тебе нелегко. Ни Корган, ни я не знаем, что за хрень творится у тебя дома, но мы знаем, что ничего хорошего. Если ты ищешь помощи, то я не знаю, стоит ли обращаться к Каэлиану.

Я прищуриваюсь.

— Почему ты так говоришь?

Реджи пристально смотрит на меня.

— Каэлиан разорвёт тебя на куски и рассмеётся в лицо, дорогая. Мы не хотим, чтобы ты пострадала.

— Почему я должна быть жертвой? Неужели никому не интересно, не причиню ли я ему вреда?

Он выдавливает из себя смешок.

— Ты не можешь причинить боль тому, кто не чувствует, Рэйвен. У этого человека нет ни одной эмоции в теле. На твоём месте я бы держался с ним настороже. То, что хорошо выглядит с виду, может оказаться не таким красивым внутри.

— Хорошо, что я ничего не ищу. Он просто тренирует меня, Реджи.

Он вздыхает и слегка покачивает головой.

— Как скажешь, Рэйвен.

Я застёгиваю сумку и перекидываю ремень через плечо. Направляясь к двери, останавливаюсь, взявшись за ручку, и оглядываюсь на него.

— Хотя, Реджи. Если бы я что-то искала, это было бы некрасиво. Моё собственное сердце чертовски уродливо.

Реджи, похоже, разозлился на мои слова, и когда я направляюсь к выходу из раздевалки, его слова останавливают меня на месте.

— Твоё сердце — единственная чистая вещь в этом адском месте. Оно прекрасно, и если кто-то причинит ему боль, я убью его.

Его слова согревают и охлаждают меня до костей. Мне бы хотелось ответить, но моё израненное сердце застряло в горле, не давая словам вырваться наружу. Я прикусываю губу, выхожу из раздевалки и направляюсь по коридору, шагая по туннелям, а мои мысли несутся со скоростью мили в минуту.

В голове у меня полный сумбур, когда я иду по туннелю. Я больше не могу отличить правильное от неправильного. Всё как-то перепуталось. От слов Реджи мне становится тепло и спокойно, я чувствую себя в безопасности. Как будто, может быть, после стольких лет, у меня наконец-то есть кто-то, кто меня поддерживает. Может быть, наконец, есть кто-то, кому нравлюсь такая, какая я есть.

Но то, что он сказал о Каэлиане, о том, что тот мне не подходит. Я знаю, что это правда, но даже чувствуя это, не могу найти в себе силы уйти. Он — наркотик, и каждое мгновение рядом с ним — это ещё одна доза, которую я охотно принимаю. Каждый миг рядом с ним — это ещё один проблеск жизни, которую я всегда считала такой мрачной.

Да, он мне не подходит. Да, мы токсичны и ужасны вместе. Как я вообще могу любить такого человека, как он? Он безжалостный убийца, и быть с кем-то, кто в такой же или даже большей степени ебанут, чем я, должно быть незаконно.

Я не должна, но это не мешает моему сердцу наполняться радостью, когда Каэлиан рядом. Без него я опустошена, но с ним — наполнена.

Отвлекаюсь от своих мыслей, когда слышу хрюканье в конце туннеля. Я останавливаюсь на месте. До моей машины ещё несколько метров, но я чувствую тревогу, когда температура в туннеле падает.

Я иду к входу, перепрыгивая через лужи и случайные предметы, чтобы не издать ни звука. Не хочу никого предупреждать о своём присутствии.

Может, это подражатель? Так ли легко меня поймать? Есть ли у них оружие?

Моё дыхание становится прерывистым, и я чувствую себя не в своей тарелке, когда останавливаюсь и заглядываю за край гаража.

Блядь. Не может быть.

Каэлиан стоит там, поставив ногу на голову здоровенного ублюдка, с которым я была на ринге. Больше всего поражает Роско, который лежит у ног Каэлиана с открытым ртом и обхватывает шею Крепыша. Того самого, с которым я была на ринге.

Одно сжатие, и кровь из его вены вытечет в пасть Роско.

— Пожалуйста. Прости меня, — шепчет Крепыш.

Каэлиан молчит, наблюдая за своей собакой. Роско ничего не делает, он сидит неподвижно, как статуя, и ждёт, какую команду отдаст его хозяин.

— Я знаю, что ты наблюдаешь за мной, Рэйвен. Ты наименее скрытный человек из всех, кого я встречал.

Я выхожу из тени, наблюдая за Каэлианом, который в нескольких шагах от того, чтобы убить второго человека передо мной.

— Отпусти его, Роско.

Каэлиан убирает ногу с головы мужчины, и Роско разжимает челюсть и поднимается на лапы. Роско смотрит на меня, и я думаю, не облегчение ли вижу в его глазах при виде меня. Похоже на то.

Как будто я начинаю ему нравиться или типа того.

Мужчина корчится на земле, и я прохожу мимо него, не понимая, почему Каэлиан вообще поставил его в такое положение. Это кажется странным, неправильным, что смерть вот-вот должна была настигнуть кого-то, кого я даже не знаю.

Он плохой парень? Не знаю. Но кто выбирает, кто получит карту смерти в этой жизни? Я, конечно, не знаю, должен ли это быть Каэлиан.

О чём я говорю? Ведь сама хочу, чтобы он научил меня убивать людей, чтобы смогла устранить своих собственных тётю и дядю. Мои родители решали, кого казнить.

Может быть, нет одного человека, который выбирает смерть, и каждый в равной степени становится мрачным жнецом для кого-то в жизни. А может, и для многих.

Я слышу, как Крепыш охнул, прежде чем оказываюсь вне досягаемости, и довольно скоро за моей спиной раздаются тяжёлые шаги Роско и Каэлиана, пока я иду к своей машине.

Я прохожу через убогий бар, выхожу на улицу и вижу машину Каэлиана, припаркованную прямо рядом с моей «Хондой». Нажимаю кнопку разблокировки, затаив дыхание и надеясь, молясь, что под моим дворником не будет записки от подражателя.

Записки нет.

Открыв заднюю дверцу, закидываю внутрь сумку и открываю дверцу со стороны водителя.

Она захлопывается.

Я подпрыгиваю, оглядываясь через плечо на Каэлиана с непроницаемым лицом.

— Что ты делаешь?

Он прищуривается.

— Почему ты так себя ведёшь?

— Как?

Нет смысла рассказывать ему о запутанной головоломке моих чувств. Чёртова головоломка, из которой не складывается ни один кусочек. Вот что я чувствую.

Маниакально.

— Как будто ты расстроена. — Каэлиан произносит эти слова медленно, словно не может понять, почему я так себя чувствую.

Я вздыхаю.

— Зачем ты прижимал его к земле? Роско чуть не съел его на хрен.

Каэлиан прищуривается.

— Он трогал тебя.

У меня отвисает челюсть.

— Эм, это называется «Инферно»? Я дерусь. Мы касаемся друг друга. Части тела сталкиваются.

О чём, блядь, он говорит?

Каэлиан сжимает челюсть, и я вижу, как напрягаются его мышцы. Он злится?

— Я не думаю, что ты понимаешь. Он. Трогал. Тебя.

Я качаю головой, совершенно ошеломлённая тем, что, чёрт возьми, он имеет в виду.

— Нет, я не думаю, что ты понимаешь. Вы дерётесь на ринге. Вы не собираетесь драться и не прикасаться друг к другу. Это всё равно, что просить играть в баскетбол, ни разу не коснувшись мяча. Это неизбежно.

Каэлиан делает шаг ко мне, и я отступаю назад, прижимаясь к машине.

— Знаешь, что также неизбежно? Смерть. Всё, что потребовалось бы, — это одна маленькая команда, и Роско мог бы перегрызть ему глотку.

— Зачем ты это сделал? — вскрикиваю я.

— Он. Трогал. Тебя, — рычит он, повторяясь.

Я толкаю его в грудь, но Каэлиан не сдвигается с места, только ещё сильнее прижимает меня к машине.

— Я не понимаю, почему это так важно.

Каэлиан запускает пальцы в мой конский хвост, несколько раз накручивая мои волосы, пока я не запрокидываю голову и не встречаюсь с ним взглядом.

— Я не думаю, что ты понимаешь. Никто и пальцем тебя не тронет. Ни один человек. А если и тронут?

Он обхватывает моё горло и сжимает до тех пор, пока у меня не перехватывает дыхание.

— Я вырву им глотку, — шепчет Каэлиан мне на ухо.

Я растерянно моргаю, глядя на него. Напуганная. Слегка взволнованная.

— Почему тебя это волнует?

Он обхватывает мой подбородок с обеих сторон и поворачивает моё лицо так, что я оказываюсь всего на расстоянии вдоха. Каэлиан прижимает меня к машине, так что у меня не остаётся ни дюйма свободного пространства, чтобы вздохнуть. Но ему всё равно, потому что всё, что я могу вдохнуть, — это он, и этого достаточно. Этого более чем достаточно.

— Потому что ты моя. И никто, блядь, не смеет прикасаться к тому, что принадлежит мне.

Его слова просты, но в то же время так чертовски сложны. Из его слов вытекает миллион причин, и каждая из них — стрела, направленная мне прямо в грудь.

— Завтра тренировка. Не опаздывай. — С этими словами он уходит, открывая дверь своей машины, чтобы Роско мог запрыгнуть на заднее сиденье.

Я снова открываю свою дверь, готовясь проскочить внутрь, когда с моих губ срывается стон.

— Что? — Каэлиан мгновенно оказывается рядом и отталкивает меня с дороги. — Ты оставила дверь своей грёбаной машины незапертой? — рычит он.

— Нет. Нет, блядь, не оставляла.

От осознания того, что это значит, по моим венам разливается паника. Моя машина была заперта, а он каким-то образом всё же проник внутрь и смог снова её запереть.

У меня по спине пробегают мурашки.

На моем сиденье лежит маленькая картонная коробочка. Чёрная, с красной лентой, перевязанной сверху. Она выглядит такой изящной, но я знаю, что в ней таится какой-то зловещий сюрприз. Мне не нужно открывать коробку и смотреть на содержимое, чтобы понять, что оно мне не понравится.

— Открой её, — шепчу я.

Я ни за что на свете не смогу. Воздух зловещий. Это кажется неправильным и жутким, когда мы стоим здесь, в тёмном переулке.

Каэлиан бросает на меня быстрый взгляд, затем тянется внутрь и достаёт маленькую коробку. Он дёргает за красную ленточку, обвязанную вокруг чёрной картонной коробки. Она маленькая, но в ней чувствуется что-то плохое. Зло.

Но это также сбивает меня с толку, потому что мои родители никогда не оставляли после себя ни подарков, ни улик, ни чего-либо ещё. Здесь нет закономерности. Это не имеет смысла. Судя по тому, что сказал Каэлиан, у других жертв не было никаких подарков.

«Так почему же я? Почему сейчас?»

Красная лента ослабевает и падает на землю. Каэлиан крепко держит коробку, нащупывая пальцами складку на крышке. Он поднимает её, наклоняя от меня, чтобы заглянуть внутрь. Я слежу за его глазами, не в силах заглянуть в тёмные углы коробки. Я не хочу знать, что там.

Но я знаю... знаю, что должна.

— Охуеть, — говорит Каэлиан, и я мгновенно смотрю внутрь и вижу сердце. Настоящее, мёртвое сердце, окровавленное и холодное, лежащее в глубине коробки. К мышце приколот маленький листок бумаги с рисунком.

Мой ворон.

Мне становится дурно, и я отвожу взгляд от сердца. Чьё это? Жертвы? Случайного незнакомца?

— Твою мать, это нехорошо. Может быть, мне нужно сообщить об этом в полицию. Рассказать моим тёте и дяде.

Всё кажется неправильным. Я чувствую, что мне нужно кому-то рассказать, обеспечить себе защиту, пока они не разберутся, что происходит на самом деле.

— Нет. Ни в коем случае.

Каэлиан отодвигает коробку подальше от меня, берет сердце голыми руками и заглядывает под него.

— Подожди.

Я зажмуриваюсь.

«Там ещё что-то есть?»

— Записка, — отвечает Каэлиан, как будто я озвучила свои мысли вслух.

Он протягивает записку мне, и я понимаю, что Каэлиан хочет, чтобы я сама открыла её. Нерешительно беру из его пальцев крошечную сложенную бумажку и разворачиваю её, видя знакомые куриные каракули, сделанные грязными черными чернилами.

«Четыре, пять, шесть,

Слышишь это? Твоё сердце колотится.

Время на исходе.

Сколько ещё минут пройдёт, прежде чем ты станешь моей?»

Бумага вырывается из моих пальцев, и я чувствую, как воздух накаляется от напряжения. Каэлиан комкает бумагу и засовывает в карман, а сердце кладёт обратно в коробку и запихивает её под мышку.

— Почему сердце? — спрашивает он твёрдым голосом. Как будто зол на меня. За что, чёрт возьми, Каэлиан зол на меня?

— Тик-так, как сердце? Он говорит, что моя жизнь — это одолженное время.

— Как думаешь, твой отец знает, кто это делает?

Содрогаюсь, ненавидя даже думать о нем. Я не видела его, не разговаривала с ним и даже не пыталась думать о нём годами. Знаю, что отец проведёт остаток своей жизни в тюрьме, но я не получила от него ни единого сообщения. Говорю себе, что мне всё равно, хотя это всего лишь очередная ложь.

— Нет. Не думаю.

И это правда. Мой отец — эгоист. Он заботился о своей секте, своих убийствах и своих женщинах. Любил ли он меня когда-нибудь? Этого я никогда не узнаю.

Он, вероятно, даже не подозревает, что на свободе разгуливает подражатель. А если и догадывается, держу пари, отец сходит с ума от этого. Мысль о том, что кто-то другой притворяется им. Это, должно быть, вызывает у него зуд.

— Думаю, тебе нужно поговорить с ним. Узнать, кто мог это сделать.

Я мотаю головой из стороны в сторону. Точно нет.

— Нет. Ни хрена.

Я разворачиваюсь и опускаюсь на сиденье своей машины. Я уже готова захлопнуть дверцу, когда Каэлиан хватает её, не давая захлопнуть.

— Каэлиан, мне нужно идти. Мои тётя и дядя были на взводе последние несколько недель, и мне нельзя опаздывать.

Я наблюдаю, как он смотрит на меня сверху вниз. Пристально смотрит и читает каждую маленькую мысль в моем мозгу. Каэлиан выглядит таким нервным, словно ему в спину воткнули нож.

— Почему у тебя такой вид?

Каэлиан пристально смотрит на меня сверху вниз.

— За тобой охотится серийный убийца, твои психованные тётя и дядя издеваются над тобой, и какой-то парень, накачанный стероидами, только что навалился на тебя всем телом и несколько раз захерачил по почкам, — кипит он, и, клянусь, его глаза горят красным. — Есть ещё какая-нибудь причина, которую ты хочешь добавить к списку причин, по которым я, блядь, сейчас так выгляжу?

Каэлиан выглядит таким злым. Таким чертовски злым, я и не подозревала, что у него могут быть такие эмоции. Каэлиан кажется таким пустым и замкнутым, и когда он выглядит таким разъярённым, я не знаю, как на это реагировать.

— Забей, — бормочу я.

— Я провожу тебя до дома. Подумай о том, чтобы повидаться со своим отцом.

Он видит моё лицо и обрывает меня, щёлкнув зубами.

— Это не для тебя, Рэйвен. Это ради других девушек, которые наверняка умрут, если мы не поймаем того, кто это делает. Сколько ещё сердец этот ублюдок собирается подарить тебе, прежде чем ты поймёшь, что нельзя просто сидеть и надеяться, что всё обойдётся?

Я стискиваю зубы, от напряжения боль пронзает ухо.

Я не могу.

Не могу, чёрт возьми, иметь дело с этим прямо сейчас.

Бросаю взгляд на часы и понимаю, что уже должна была быть дома. Я должна идти.

— Мне нужно идти, Каэлиан. Увидимся завтра.

Захлопываю дверь, и на этот раз он отпускает меня, как будто я ничего не значу.

Каэлиан

Я не понимаю.

Ни на йоту не понимаю. Почему я вообще еду двадцать минут до дома Рэйвен — это, блядь, огромный знак вопроса, но как инстинкт Роско — нападать, когда он чувствует опасность, так и мой инстинкт в этой ситуации — ехать за ней домой, чтобы убедиться, что подражателя нет на её территории и что её дебильные тётя и дядя не станут распускать руки.

Рэйвен ведёт машину быстро, и я даже отсюда чувствую, как она нервничает. Даже Роско сидит на заднем сиденье с поднятым загривком, понимая, что происходит дерьмо, с которым никто из нас ничего не может поделать.

К тому времени, как она съезжает с шоссе, за окном уже кромешная тьма. Рэйвен едет по окраине города, пока дома не становятся всё дальше и дальше друг от друга. В конце концов, впереди нет ничего, кроме деревьев, громоздящихся друг на друге. Рэйвен выезжает на подъездную дорожку, катит по гравийной дорожке к старому двухэтажному фермерскому дому, расположенному между деревьями и раскидистой зелёной травой. Я держусь на расстоянии, выключаю фары и наблюдаю, как она заезжает за три других автомобиля и заглушает двигатель.

Внизу горит свет, входная дверь открывается, и две тени перегораживают дверной проем.

Это, должно быть, тётя и дядя.

Её тётя худощавая и на несколько дюймов выше Рэйвен. Её волосы завиты в тугие спирали, она одета в блузку на пуговицах и джинсы. У дяди лысеющий затылок, и я вижу подтяжки на плечах. Не вижу ни их лиц, ни их выражений, но я чувствую их обоих.

Они ненавидят Рэйвен. Презирают её всей своей кровью. Я наблюдаю за Рэйвен и вижу, как замирает всё её тело, как напряжены все конечности, когда та подходит к ним. Она ненавидит их также сильно, и я чувствую эту истерику через лужайку, сквозь тёмные деревья. Рэйвен не пытается скрыть свою ярость или отвращение к ним. Она хочет, чтобы они знали.

Её мания проявляется.

Её тётя и дядя расходятся, и Рэйвен отворачивается в сторону, чтобы не дотронуться ни до кого из них, когда проскальзывает в дом. Дверь закрывается, и свет на нижнем этаже гаснет.

Наверху ничего не включается.

Я долго жду. Слишком долго, если честно. Надеясь, что подражатель появится. И надеясь услышать звуки изнутри дома, которые не должен слышать.

Но ничего не происходит.

Понимаю, что больше не могу ждать; мне нужно возвращаться домой. Столько всего нужно сделать, но провожу всю ночь на обочине дороги, наблюдая, ожидая, надеясь, что что-то произойдёт, и я смогу удовлетворить эту потребность в своей груди, которая тлела неделями.

Мне нужно кого-нибудь убить. Более того, я знаю, что Рэйвен тоже это нужно.

Я подъезжаю к дому, Роско стоит у меня за спиной и рвётся наружу. Открываю его дверцу, и он спрыгивает на землю, направляясь к входной двери. Я следую за ним внутрь, запихивая упакованное сердце под мышку, когда вхожу и вижу, что оба моих брата стоят там с чертовски любопытными лицами.

— Почему у вас обоих такой вид, будто вы собираетесь меня допрашивать? — рычу я, ударяясь о плечо Габриэля, и направляюсь на кухню.

— Мне интересно, почему ты проводишь всё своё свободное время с какой-то случайной цыпочкой, связанной с подражателем Убийцы Ворона. Это какой-то новый способ получить информацию? — спрашивает Габриэль, следуя за мной по пятам.

Я открываю тёмный шкафчик и беру с нижней полки низкий стакан. Затем хватаю бутылку скотча, которая уже стоит на столе, и наливаю себе полстакана.

— Почему тебе так чертовски любопытно?

Он смотрит на меня как на идиота.

— Ты не любишь людей, Каэ. Ты не разговариваешь с ними, ты даже не смотришь на них. Так почему же ты так зациклился на этой чике?

Почему? Это самый главный вопрос дня. Почему мои мысли так прочно связаны с ней? Почему я вообще забочусь о ней настолько, что привожу её к себе домой? Обучаю её? Убеждаюсь, что дома с ней всё в порядке?

Я допиваю свой напиток и тут же наполняю второй бокал. Этот наполнен до краёв. Я выпиваю и этот тоже.

— Чёрт, Гейб. Он реально ебанутый, — смеётся Маттео.

Я хмуро смотрю на него, не в настроении слушать их дерьмо.

— Не обращай на меня внимания. Я разбираюсь с дерьмом.

Габриэль опускает лицо, в глазах появляется любопытство.

— Скажи мне, как она связана с подражателем.

Смотрю на свой пустой стакан, раздумывая, не наполнить ли его в третий раз.

Отодвигаю его от себя, зная, что они не отвалят, пока я не дам им хотя бы немного.

— Её отец — настоящий Ворон. Кэш Кроу.

Глаза Маттео округляются. Габриэль выглядит просто взбешённым.

— Какого хрена? Она тебе это сказала? — спрашивает Габриэль.

Я киваю.

— Откуда ты знаешь, что она не врёт? Ты нечасто трахаешься с женщинами, Каэлиан. Они всё время врут, чёрт возьми.

Прищуриваюсь и, скрежеща зубами, смотрю на него. Он что, думает, что я, блядь, неумеха? Спрашивает меня, лжёт кто-то или нет? Я, блядь, зарабатываю на жизнь этим дерьмом.

— Не смей, блядь, больше меня оскорблять, или я надеру тебе задницу.

Габриэль смотрит на меня, не отступая ни на йоту.

Маттео встаёт между нами, постукивая пальцами по груди каждого из нас.

— Итак, эта сучка — дочь Кэша Кроу. Что она здесь делает? Почему пришла сюда расстроенная прошлой ночью, как будто ты можешь ей помочь? Здесь есть нечто большее, чем просто выяснить, кто подражатель.

Я провожу языком по зубам.

— Я тренирую её.

Глаза Маттео расширяются.

— Тренируешь её? Учишь драться?

— Убивать, — огрызаюсь я.

Габриэль отступает, из него вырывается смесь смеха и издёвки.

— Что ты получаешь от этого?

— Я ничего не получаю.

Произношу эти слова и ненавижу их, потому что они отчасти неправда. Такое чувство, что я получаю гораздо больше, чем ничего, но не знаю, как выразить это словами. Даже если бы мог, я бы никогда не сказал этого своим братьям.

— Это просто странно, — начинает Маттео, опуская руки по бокам. — Ты даже не интересуешься кисками, а тут приходит эта маленькая Кроу, и ты вдруг не можешь от неё оторваться? Охуительно странно.

Я качаю головой.

— На самом деле, мне насрать, что ты думаешь о том, чем я занимаюсь в свободное время.

Я тянусь, чтобы налить третий стакан.

— Мне действительно нужна ваша помощь кое в чём.

Они смотрят на меня в ожидании.

— За ней нужно постоянно присматривать, — беру с прилавка коробку и пододвигаю её к ним. — Подражатель оставил это для Рэйвен сегодня вечером.

Они оба смотрят на коробку пустыми глазами, прежде чем Габриэль протягивает руку, берет коробку и подвигает к себе.

— Что это? — спрашивает он.

Я киваю на коробку.

— Открой.

Габриэль откидывает крышку. Они оба наклоняются над прилавком, заглядывая внутрь. Габриэль прищуривается, когда его взгляд падает на сердце.

Мёртвое, окровавленное сердце.

— Охуеть, — ворчит Маттео.

— Где, чёрт возьми, ты это взял? — резко спрашивает Габриэль, отталкивая от себя коробку.

— Оно было в машине Рэйвен после её сегодняшней драки, — вздыхаю я, чувствуя, что ничуть не приблизился к разгадке, кто этот ублюдок, с тех пор как впервые узнал о нем.

— И она получила записку? — спрашивает Маттео.

Я коротко киваю ему.

— Похоже, это личное, — ворчит Габриэль.

Я обнажаю зубы.

—Думаешь?

Он закатывает глаза.

— И что теперь?

— Сегодня подражатель оставил ей сердце, но что дальше? Мозг? Всё тело? Думаю, это лишь вопрос времени, когда он отреагирует и начнёт преследовать Рэйвен. Мне нужно присматривать за ней круглосуточно.

Габриэль начинает хихикать, и Маттео бьёт его в грудь, но на его лице тоже появляется ухмылка.

— Что, блядь, смешного? — рычу я.

— Тебе нравится эта цыпочка. — Голос Габриэля срывается на смех, и я не могу сдержаться, делаю шаг вперёд, хватаю его за рубашку и притягиваю к себе.

— Ты чёртова угроза, — выплёвываю я.

Он открывает рот и снова смеётся. Маттео хохочет у него за спиной, пытаясь оттащить его.

— Прекрати, Каэлиан.

— Мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за ней завтра. Я буду занят, иначе сам бы это сделал. Мы встречаемся с ней здесь днём для тренировки, но мне нужно присмотреть за ней сейчас и утром.

Габриэль поджимает губы, но его глаза полны веселья.

Я, на хрен, ничего не могу с собой поделать.

Я выбрасываю вперёд кулак и бью его в нос. Слышу треск, и мгновенно поток крови начинает стекать по моим пальцам.

— Убери это дерьмо, пока оно не попало в швы на полу, — ворчу я, отходя от него.

— Ты ебучий мудила, — бормочет Габриэль. Я слышу, как включается раковина, и понимаю, что он делает то, о чём я прошу.

— Пришли мне её адрес, Каэ! Я сейчас же отправлюсь туда, — кричит Маттео из коридора. Я киваю ему, а затем поворачиваю за угол, направляюсь в свою комнату и захлопываю за собой дверь.

Мои братья — это мои братья, и я готов, блядь, убить каждого ублюдка на этой земле, лишь бы они были в безопасности. Но, хренов ад, они такие надоедливые.

Но если это означает, что Рэйвен будет в безопасности, я смирюсь с их сучьими замашками. Потому что нутром чую. Извращённое чувство, что сердце в коробке — это только начало.

Каэлиан: Возьми с собой запасную одежду.

Рэйвен: Каэлиан?..

Каэлиан: Да.

Рэйвен: Интересный способ приветствовать кого-то. Зачем мне лишняя пара одежды?

Каэлиан: Тренировка.

Я со вздохом убираю телефон в карман, игнорируя очередную вибрацию, оповещающую о входящем сообщении. Рэйвен принесёт лишнюю пару одежды независимо от того, отвечу я на её вопрос или нет. Она сгорает от нетерпения, и я не могу сдержать вздох облегчения, когда Маттео сказал мне, что не было никаких криков и случайных посетителей посреди ночи.

Хотя, если подражатель настолько умён, как я думаю, он знает, что мы за ним следим, и будет действовать скрытнее, чем когда-либо. Вырезать сердце и сохранить его в целости, без зазубрин и повреждений нежных мышц — это работа, которую не сможет выполнить дилетант. Этот парень знает, что делает, и собирается спланировать свою следующую атаку с особой тщательностью.

К сожалению, я буду на шаг позади него.

Схватив ключи и кожаную куртку, я киваю Роско, направляясь к выходу. Он ненавидит, когда его бросают, и я знаю, что тот, как и я, готовится к нападению. Однако Роско не нужно расстраиваться, потому что сегодня он повеселится по полной программе.

Запрыгнув в машину, я проверяю адрес на телефоне и вбиваю его в навигатор. Он приводит меня в грязный район в центре Портленда. В отвратительные квартиры, кишащие тараканами и проститутками. Не стоит удивляться, что моя следующая игрушка окажется именно здесь. Те, кто занимается грязным делом, обычно в большей степени связаны с плохим, чем я предполагал изначально.

Простой наркоторговец любит ловить проституток в свои свободные выходные. И неважно, что он женат и у него есть дети, — малодушие и большие сиськи всегда приводят к тому, что у него лопаются яйца.

Но этот парень, Грегори Шамплейн. Известно, что он проводит свои выходные, разъезжая по закоулкам, в ожидании своей очередной жертвы — мужчины или женщины, для него не имеет особого значения. Он привозит их в свою вторичную квартиру, о которой никто, кроме него, не знает.

А теперь и я.

Изучать схемы поведения этого парня было не менее интересно. Наблюдать за тем, как он приводит своих жертв в свою квартиру и подсыпает им в напитки таблетки. Затем Грегори занимается с ними сексом так жестоко, как только захочет, а потом тащит их в лазарет, который удобно расположен в квартале от его дома, и бросает там.

Я наблюдаю за ним уже некоторое время. Количество случайных нападений увеличилось так сильно, что я понял, что больше не могу сдерживаться. Всё началось с того, что я следил за ним, потому что он покупал наркотики у одного из наших теневых дилеров, а в итоге меня ждал сюрприз получше.

Я направляюсь в город, срезая путь и петляя по элитным районам, пока не попадаю в заброшенные кварталы, которые скрыты от обычных граждан. Они находятся между тупиками и мусорными контейнерами, а едва стоящие на ногах квартиры — рядом с районами для малоимущих. Запах стоит отвратительный, даже несмотря на то, что у меня полностью закрыты окна. Это в тысячу раз больше, чем в Нью-Йорке. Скопление мусора и загрязнение города — всё это циркулирует в этом маленьком кармане, как если бы вы засунули голову в носок толстяка.

Я паркуюсь на окраине, зная, что если переступлю порог свалки, то буду торчать как бельмо на глазу. Заперев машину, сую ключи в карман и направляюсь вниз по переулку. Изнутри квартиры доносятся истошные крики, а тонкие бумажные стены не настолько толсты, чтобы скрыть происходящее в доме.

Входная дверь многоквартирного дома, где живёт Грегори, подпёрта пустым ящиком из-под пива. Я натягиваю на голову капюшон и, когда вхожу, опускаю лицо к полу. Сильный запах мочи ударяет мне в нос, и я, неглубоко дыша, поднимаюсь по заваленным мусором ступенькам на второй этаж.

Я ищу комнату номер два-девятнадцать, от смеси слишком многих запахов и неглубокого дыхания у меня кружится голова. Не понимаю, как люди, чёрт возьми, могут так жить. Как жители города ещё не сожгли это место дотла. Это грёбаное чудовище и больное место для всей Америки.

А, два-девятнадцать.

Я прижимаю указательный палец к глазку и наклоняю голову вперёд. Этому ублюдку лучше быть дома. Мои недолгие поиски показали, что обычно он не выходит из дома до окончания обеда.

Ёбаный урод.

Когда не слышно ни звука, я нажимаю на дверную ручку и поворачиваю, желая посмеяться над тем, как легко она открывается.

Он даже не запирает дверь.

Моё лицо искажается от отвращения, когда запах тела, смешанный с марихуаной и пивом, ударяет мне в лицо. Лучше покончить с этим, и побыстрее.

Я тихо прохожу по квартире, которая кажется размером с обувную коробку. Через кухню размером с куб, заваленную пустыми пивными бутылками, и гостиную, в которой есть только кресло с откидной спинкой и телевизор, стоящий на полу. Направляюсь в заднюю комнату, дверь закрыта, но я не собираюсь слушать, желая поскорее покончить с этим. Я распахиваю дверь, и ручка с грохотом ударяется о стену.

Усмехаюсь, видя, как Грегори Шамплейн, держа в руках свой пухлый член, нажимает что-то на своём ноутбуке, лежащем на кровати.

При моем появлении его глаза расширяются, и он захлопывает компьютер.

Что бы ни было на его компьютере, это нехорошо.

— Кто ты? — кричит он.

Я делаю шаг к Грегори, отвожу руку назад и замахиваюсь вперёд, ударяя его по голове. Он мгновенно отключается.

Сунув руку в карман, я достаю верёвку и скотч. Ещё раз лезу в карман, беру шприц с эторфином⁷ и втыкаю ему в шею. Это поможет ему ненадолго отключиться.

Потом приступаю к работе, фиксирую ему руки за спиной и заклеиваю рот скотчем. Ноги оставляю несвязанными, их я смогу упаковать в тачке. Затем оглядываю его квартиру, зная, что смогу вернуться и осмотреть эту дыру позже. Протянув руку, хватаю его ноутбук и сую его под мышку.

Убирая всё это обратно в карман, наклоняюсь, беру его за верёвку и тащу через всю квартиру. Он, чёрт возьми, тяжёлый, немного полноватый, и у него абсолютно нет мышц. Этот парень целыми днями сидит в своей квартире и, вероятно, дрочит на фотографии того дерьма, к которому у него не должно быть доступа.

Я открываю дверь в его квартиру, вытаскиваю его в коридор и пинком захлопываю за собой дверь. Затем иду по коридору и спускаюсь по лестнице, его тело сильно бьётся при каждом толчке. Слышу шаги, и ближайшая к лестнице квартира открывается. Проститутка, явно перебравшая кокаина, выходит в одном лифчике и красной кожаной юбке.

— Что за… Грегори? Эй! Что ты делаешь? — кричит она.

Я игнорирую её, спускаясь по лестнице, когда проститутка делает шаг ко мне.

— Я звоню в полицию!

Я завожу руку за спину, достаю свой «глок» из-за пояса джинсов и направляю его на неё, лениво, бесстрастно.

— Звони в полицию. Я обязательно проведу их в твою квартиру, и они заберут у тебя весь кокаин, который у тебя там хранится.

Я не грёбаный идиот. И знаю каждого человека, который живёт в Портленде, знаю, чем они грешат на стороне.

Я знаю, что эта тупая шлюха передо мной спит с половиной женатых мужчин в Портленде. Знаю, что она готова на всё ради дозы кокса. Она — пустое место и, вероятно, заражена венерическими заболеваниями.

— Ах, ты блядский сын, — усмехается она.

Я направляю на неё пистолет и продолжаю спускаться по ступенькам.

— Позвони им, если хочешь. Или вернись в свою квартиру, долбани кокаина и веди себя так, будто я никогда не ходил по этим коридорам.

Проститутка ничего не говорит, просто смотрит на меня, чувствуя, какую власть я над ней имею. Она пятится в свою квартиру, бросает на меня уничтожающий взгляд и захлопывает дверь. Я вздыхаю, засовываю пистолет обратно за пояс джинсов и спускаюсь по лестнице.

Потом выхожу наружу, тащу Грегори по грязной портлендской улице и захожу за мусорный контейнер. Я оставляю его там, зажатого в углу, на влажном от мочи гравии.

Я направляюсь к своей машине, запрыгиваю в неё, сворачиваю за угол и паркуюсь за мусорным контейнером. Открываю багажник, выпрыгиваю, хватаю Грегори, запихиваю его внутрь, затем достаю из кармана верёвку и обвязываю её вокруг его лодыжек.

Захлопнув багажник, запрыгиваю обратно в машину, выезжаю со свалки и возвращаюсь домой. Взглянув на часы, я понимаю, что это только вопрос времени, когда появится Рэйвен, готовая приступить к тренировкам.

Следующий тест будет самым серьёзным испытанием. Если она сможет пережить этот день, то сможет пережить и все остальные.

Пытаюсь убедить себя, что она мне не подходит. Что я ни с кем не могу быть. Я не тот тип человека. Моя ДНК не предназначена для спутницы. Мне суждено быть одному, и я смирился с этим фактом. Раньше меня это никогда не беспокоило, так что и сейчас не должно беспокоить.

Но с каждым днём, проводя всё больше и больше времени с Рэйвен, я вынужден повторять себе, что она не моя. Она не моя.

Потом я вижу её, касаюсь её кожи, смотрю в её глаза, и слова срываются с моих губ, бессовестные и чертовски правдивые. Она моя.

Подавляю стон от своих запутанных мыслей, когда съезжаю с шоссе и сворачиваю на длинную подъездную дорожку, ведущую к дому, с телом в багажнике моей машины, но моя грудь говорит об обратном. Я чувствую себя альфой стаи, приносящим домой ужин для своей пары. Я приношу ей добычу.

Я дарю ей подарки.

Может, мне и не суждено быть ни с кем, но это не отменяет того факта, что я знаю, что Рэйвен, которая у меня есть, может быть ядовитой. Это может быть смертельная комбинация. Два маньяка вместе не приведут к миру и гармонии, это приведёт к бесполезному сочетанию. Но для меня это не имеет значения. Всё это не имеет значения. Я знаю, кто она.

Она моя.

Рэйвен: Я тут.

Я кладу телефон в карман и бросаю взгляд на Габриэля, который сидит за кухонным столом с ноутбуком Грегори.

— Рэйвен здесь. Я буду недоступен в течение следующих нескольких часов. — Другими словами, держись подальше от моего пространства.

Габриэль переводит взгляд на меня, как будто он точно знает, что я имею в виду.

— Если ты трахнешь или убьёшь её, то устроишь такую бурю дерьма, что тебе не захочется её разгребать.

Я присвистываю, и цоканье когтей Роско, бегущего по дому, избавляет меня от необходимости отвечать.

Роско подбегает ко мне, навострив уши и высунув язык. Он встревожен и, более того, голоден.

Иду по дому с Роско рядом, и кровь моя начинает пылать. Так происходит всегда, когда она рядом, и я ещё не решил, нравится ли мне это.

Направляюсь в спортзал, пересекаю пустую комнату и направляюсь к задней двери. Роско останавливается возле ринга, и я бросаю на него взгляд, открывая перед ней дверь. Рэйвен стоит там в толстовке с капюшоном и темных джинсах, с рюкзаком за спиной.

— Привет, — тихо говорит она.

Я открываю дверь шире, отступая в сторону, чтобы впустить её.

Рэйвен заходит внутрь, и её губы расплываются в улыбке, когда та видит Роско. Она снимает с плеч рюкзак, опускается на колено и расстёгивает молнию на сумке. Рэйвен достаёт комок фольги, разворачивает его и вытаскивает кусок мяса. Она протягивает руку с мясом на ладони.

Нос Роско дёргается, когда до него доходит запах, и он бросается вперёд, сметая еду с её руки одним быстрым движением.

Смотрю на Рэйвен с любопытством и некоторым недоумением.

«Какого хрена она кормит мою собаку?»

Она смотрит на меня и видит моё лицо.

— Зачем? — Это всё, что я спрашиваю.

Рэйвен хмурится.

— Я не могла пойти и купить настоящее собачье лакомство, — пожимает она плечами. — Не знаю, я просто хотела дать Роско что-нибудь. Он был хорошим мальчиком. Он меня ещё не съел.

Провожу языком по зубам. Такое чувство, что я откусываю слишком большой кусок, как будто не могу его проглотить.

— Не корми мою собаку, — ворчу я, отворачиваясь от неё и направляясь на ринг.

— Твой хозяин — сумасшедший, — слышу шёпот позади себя и со вздохом закрываю глаза. Мне хочется швырнуть Рэйвен на пол и показать, что та не имеет права голоса ни в чём, что её окружает. Она живёт слишком охотно, как будто всё просто... прекрасно. Но это не так, и Рэйвен слишком своенравна, чтобы жить так свободно.

Она напрягает меня больше, чем подражатель, Грегори и Трина вместе взятые. Рэйвен выводит меня из себя больше, чем кто-либо в жизни.

А ещё она делает мой член твёрже, чем кто-либо. Кто, блядь, может так говорить? Я трахал моделей, долбанных телезвёзд и женщин, одетых только в бриллианты и кристаллы. Но они едва заставляют мой член шевелиться.

А Рэйвен? Она превращает его в ебучий камень.

— Каэлиан?

Её голос прерывает мои размышления, и я оборачиваюсь, видя, как Рэйвен стягивает через голову толстовку, оставшись только в чёрном спортивном лифчике. На ней спортивные штаны, тонкие, но удобные. Её волосы ещё не собраны в конский хвост, и беспорядочные пряди рассыпаются по плечам.

— Всё в порядке? — мягко спрашивает она.

Я моргаю, глядя на Рэйвен, ненавидя мягкие нотки в её голосе. Ненавижу то, что внешне она выглядит такой красивой и нежной. Даже её кожа нежная, чистая, такая кремовая, что мне хочется впиться в неё пальцами и оставить синяки на каждом сантиметре. А внутри она наполнена таким хаосом и тьмой. Рэйвен так похожа на меня и в то же время так отличается.

Она — недостающий кусочек головоломки. Рэйвен — якорь, о котором я и не подозревал. Она удержит меня на земле, когда остальная часть меня захочет затеряться в этом безумии.

— Выходи на ринг, Рэйвен. — Разворачиваюсь, снимаю футболку через голову и иду на свою половину ринга.

Сегодня мы пройдём от начала до конца. Нападение, убийство, зачистка, всё до единой детали. Если Рэйвен хоть раз покажет слабину, значит, она не готова.

Она делает, как ей говорят, легко выходит на ринг и идёт к своему концу ринга.

— Сегодня я не буду с тобой церемониться, Рэйвен. Помни, чему я тебя учил.

Рэйвен наблюдает за мной, опустив руки, но наготове. Я стою и наблюдаю за ней, ожидая промаха, проявления слабости, какого-то сбоя в её поведении.

Я делаю шаг влево, затем резко поворачиваюсь вправо, протягиваю руку и обхватываю её за талию.

Первая неудача.

Я подхватываю её на руки, ныряю вниз и прижимаю спиной к мату.

Треск.

Рэйвен бьёт меня в глаз, а затем в другой, ошеломляя меня всего на секунду. Я прижимаюсь к ней, и на первый план выходит искреннее желание причинить ей боль. Зарываюсь пальцами в её волосы и оттягиваю голову назад, слушая, как пряди с треском отделяются от кожи головы.

Она кричит, впиваясь когтями в мою кожу, пытаясь вырваться.

— Посмотри, что ты делаешь, Рэйвен. Дерись со мной, на хрен.

Я опускаюсь на Рэйвен всем телом, переворачивая так, что её лицо оказывается на коврике. Я снова вжимаюсь в неё, и твёрдость в моих штанах упирается ей прямо между ног. Рэйвен издаёт болезненный, довольный стон, когда прижимается задницей к моей эрекции. Я хватаю её за голову и отклоняю в сторону, обнажая её тонкую, напряжённую шею.

— У тебя не очень хорошо получается, — хриплю, наклоняясь и покусывая её шею. Я не нежен и сразу чувствую, как кожа лопается под моими зубами.

Рэйвен вскрикивает и пытается высвободиться из-под меня. Прижимаю её сильнее, и она отводит руку, царапая ногтями мою шею сзади. Я издаю стон, когда меня пронзает острая боль. Протягивая руку вперёд, опускаюсь к её груди, ощущая нежную кожу на своей ладони. Я провожу пальцами вниз по её мягким изгибам, пока не добираюсь до пояса её спортивных штанов.

Я сдёргиваю их вниз одним быстрым движением, обнажая её голую задницу.

Чёрт возьми, как же она восхитительна.

Я хватаю задницу и сжимаю, и это лишает Рэйвен рассудка.

С силой, о которой я и не подозревал, она перекатывается подо мной и поднимает колено, готовясь ударить меня по яйцам. Но я действую быстро, опускаю руку к её колену и широко раздвигаю её ноги, так что штаны ещё ниже сползают с бёдер. Рэйвен поднимает руку и бьёт меня, в её кулаках столько ярости, что это удивляет меня. Она одерживает верх, нанося удары снова и снова по всем местам, куда только может дотянуться её кулак. Рэйвен переворачивает меня, пока не оказывается верхом на мне. И продолжает наносить удары, нос, глаза и щеки принимают на себя основную силу.

Она — сила.

Протягиваю руки вперёд, и хватаю её за руки, опуская их по бокам. Я возбуждён. Сильнее, чем когда-либо, когда двигаю бёдрами вперёд, вжимаясь в неё.

Её глаза стекленеют.

— Хорошая работа.

Моё лицо пульсирует, и, возможно, она даже поставила мне синяк под глазом, но это того стоило.

Знать, что Рэйвен может успешно справиться с кем-то, кто может причинить ей вред, — это того стоит.

— Теперь перейдём к следующему шагу, — уклоняюсь я.

Её глаза расширяются.

— Что?

Я встаю, поднимая Рэйвен в воздух вместе с собой. Тянусь к её голой заднице, и крепко сжимаю, прежде чем натянуть штаны. Она напрягается в моих объятиях, руками инстинктивно обхватывает мою шею. Пальцем касается моих волос на затылке. Рэйвен смотрит на меня сверху вниз, крепко обхватив лодыжками мою талию.

— Что мы делаем?

«Что мы делаем?»

Это главный вопрос, на который у меня нет ответа. Во всяком случае, не самый честный.

Рэйвен наклоняется, её губы прижимаются к моим. Она начинает мягко, но быстро становится агрессивной, когда языком проникает между моими губами. Обычно Рэйвен не такая доминантная, и по тому, как та двигается, я могу сказать, что она всё ещё немного колеблется из-за недостатка опыта. Но девушка нуждается, жадно прижимается своим телом к моему и берет то, что хочет. То, что ей так чертовски нужно.

Кладу руку ей на затылок, сжимаю и манипулирую ею именно так, как я хочу. Податливая. В моей власти. Рэйвен рассыпается в моих руках, её доминирование ослабевает, пока она не превращается в покорное тело.

Я разрушаю её.

Кусаю её губы и сражаюсь с её языком, пока Рэйвен не позволяет мне показать, как я хочу её.

Она начинает без необходимости тереться об меня, и мои руки напрягаются. Я знаю, что это Рэйвен утоляет мой голод.

Мне нужна смерть. Мне нужна кровь. Мне нужна Рэйвен.

Я отрываюсь от её губ, отталкиваю её тело от своего и опускаю на пол. Рэйвен смотрит так, словно сердится на меня, и я понимаю её сдерживаемое напряжение. Потому что чувствую то же самое. Но я никогда не вымещаю своё напряжение в сексе. Я так не устроен. Я вымещаю это на убийствах и крови.

— Следующий шаг, — это всё, что я говорю.

— Какой следующий шаг? — выдыхает Рэйвен, её голос всё ещё дрожит от желания кончить.

— Роско, — приказываю я, вставая с мата. Он встаёт с того места, где лежал, а я направляюсь к другой задней двери. Двери, которая ведёт в подвал.

Моё убежище.

— Куда мы идём? — спрашивает Рэйвен, шлёпая босыми ногами по полу, когда бежит за мной.

Я оглядываюсь на неё через плечо.

— Ты задаёшь много вопросов.

Она громко вздыхает.

— Это часть моего обучения?

Киваю ей и открываю дверь на тёмную лестницу, ведущую туда, где я могу быть тем, кто я есть на самом деле. И теперь это то место, где я сделаю Рэйвен такой, какой она должна быть.

— Каэлиан, это немного пугает.

Рэйвен замирает на вершине лестницы, хотя Роско спускается по ней и сворачивает за угол. Он даже виляет хвостом. Роско знает, что сейчас произойдёт.

— Чтобы стать тем, кем ты хочешь быть, ты должна показать мне, что можешь с этим справиться. Ты справишься с этим, Рэйвен?

Она облизывает губы, в её глазах светятся беспокойство и нерешительность. Слегка кивнув, та хватается рукой за перила и делает шаг вниз. Потом ещё один. Пока не доходит до меня, в её глазах столько уверенности, что я не знаю, как её дать.

Киваю ей, прохожу остаток лестницы и поворачиваю налево. Рэйвен не отстаёт от меня, пока я иду по тёмному коридору. Сворачиваю за последний угол — подвал представляет собой лабиринт туннелей, похожий на «Инферно». Это место сделано из высококачественной, пуленепробиваемой и звуконепроницаемой стали, и если вы заперты здесь, то никогда, ни за что не выберетесь. Роско садится перед дверью, и я провожу рукой по его голове, доставая ключ из кармана.

— Что там? — шепчет Рэйвен.

Не обращая на неё внимания, вставляю ключ в замок и поворачиваю его, щелчок открывающегося замка громко перекрывает испуганное дыхание Рэйвен.

Я засовываю ключ обратно в карман и открываю дверь. Позади меня раздаётся шокированный вздох Рэйвен, Роско заходит внутрь, подходит к стене напротив Грегори и садится.

Я изобразил эту сцену так, как будто видел своё первое убийство. Рэйвен может выбрать любое оружие. Кроме неё, в комнате есть только Грегори, привязанный к стулу скотчем. Он смотрит на нас широко раскрытыми глазами, обнажённый, и его бледная волосатая кожа резко контрастирует с темной комнатой.

Рэйвен заходит внутрь, и я закрываю дверь, давая ей время всё осмыслить.

— Следующий шаг? — уточняет она.

Я киваю.

— Если действительно хочешь стать тем, кем тебе суждено стать, ты должна показать мне, что способна на это. Если не можешь, значит, ты не готова.

— И что, я должна просто убить этого случайного человека?

Я делаю шаг вперёд.

— Это не какой-то случайный человек. Он убийца, Рэйвен. Он убил много людей.

Рэйвен приподнимает брови.

— Как и ты?

Я скрежещу зубами.

— Нет. Он совсем на меня не похож. Этот человек насилует и убивает людей и оставляет их тела гнить в гетто, где их никогда не найдут. Мало того, мой брат покопался в его ноутбуке и нашёл на жёстком диске кучу детской порнографии. Вернись в то время, когда ты была ребёнком и какой-то мужчина прикасался к тебе. Что ты чувствуешь, зная, что за тобой охотится какой-то хищник? Подумай о напуганных детях, Рэйвен. Что ты чувствуешь при этом?

— Злость. — Её голос дрожит. У Рэйвен ещё нет убеждённости. Она ещё недостаточно сильна, чтобы отнять жизнь. Но она будет. Я вижу это в её глазах.

— Недостаточно злости.

Я обхожу Рэйвен, наблюдая, как вздымается её грудь под черным спортивным лифчиком. Её живот подтянут, подёргивается и влажный от нашей драки, которая произошла совсем недавно. Рэйвен сердито смотрит на меня. Мои слова её разозлили, но ей нужно сконцентрироваться на этом гневе, если она хочет сделать следующий шаг.

— Что, если бы это были твои тётя и дядя? Что, если бы они сидели прямо перед тобой, связанные скотчем и привязанные к стулу? Как бы ты отреагировала? Ты бы всё ещё колебалась?

Рэйвен открывает рот, как будто не знает, как реагировать. Ей хочется разозлиться. Она злится. Но она недостаточно зла.

— Скажи мне, что ты чувствуешь, Рэйвен.

Я встаю перед ней, закрывая обзор на Грегори, который всё ещё едва в сознании. Он только начинает приходить в себя, ещё даже не обрёл голос и не понял, где находится.

Рэйвен смотрит на меня, её глаза такие открытые и откровенные. Она хочет, чтобы я знал о её эмоциях, и видеть их больно. Видеть кого-то, у кого те же желания, что и у меня, но на самом деле чувствовать вместе с ними.

Хотеть убить и испытывать при этом угрызения совести.

Уверен, это ужасное чувство.

— Страх. Волнение. Как будто мне должно быть стыдно за то, что я хочу убить этого человека, которого заводят маленькие дети и который, очевидно, твой враг. Но не хочется убивать людей, которые не причинили мне зла, но также не хочется, чтобы он покинул эту комнату живым.

— Итак, скажи мне, что ты хочешь с этим сделать.

Рэйвен должна принимать решения сама. Я не буду принуждать её к этому. Если она хочет сделать этот шаг, то должна сделать его сама. Такое же решение было принято и мной. Если Рэйвен не готова, что ж, значит, она ни хрена не готова.

Она поворачивается лицом к стене с оружием. Я наблюдаю, как Рэйвен переводит взгляд на ножи, и её глаза чуть заметно вспыхивают. Она протягивает руку вперёд, пальцами скользит по каждому из них. Короткие, высокие. Те, что с длинными тонкими лезвиями, и те, что с короткими и широкими. Рэйвен останавливается на одном из старых. Один из моих любимых. У него матово-чёрная ручка, потёртая и тонкая, с блестящим серебряным лезвием. Он женственный.

Рэйвен поднимает его и касается указательным пальцем кончика. Она надавливает на него, пока капля крови не стекает по лезвию.

— Я кое-что скрыла от тебя, Каэлиан. — Её глаза встречаются с моими, и она так нервничает, что это заставляет меня насторожиться. Я чувствую, что та вот-вот скажет что-то такое, из-за чего мне придётся её убить.

И я ненавижу тот факт, что мне чертовски не хотелось бы этого делать.

— Это будет не первый раз, когда я пущу кровь.

Я приподнимаю бровь.

— Ты уже убивала?

Рэйвен качает головой, её хвост качается от этого действия.

— Я никогда не убивала. Но причиняла боль. Проливала кровь.

Она идёт к мужчине медленными, но уверенными шагами. Рэйвен заставляет себя быть сильной, но я чувствую исходящий от неё запах страха.

— Когда я была маленькой, мне всегда нравилось рисовать. В пустыне нечем было заняться. Я училась на дому, и у меня не было друзей. Нечем было заняться в свободное время. Мама купила мне большой блокнот для рисования и несколько очень красивых цветных карандашей, и я всегда рисовала. В основном, когда у них были вечеринки, то уходила в свою комнату и рисовала, чтобы заглушить всё, что происходит вокруг.

Её глаза затуманиваются, и я понимаю, что она уже в прошлом. Какое бы воспоминание ни владело ею, оно держит её взаперти, пока она не раскроет секрет, который хранит. Что бы это ни было, оно тяготит её. Это бремя на её плечах.

Я молчу, не желая прерывать Рэйвен или мешать ей рассказать мне правду о своём прошлом.

— Больше всего мне понравилась растушёвывать. Держать цветной карандаш под наклоном и растушёвывать от тёмного к светлому. Я заштриховывала почти всё, что рисовала, и в итоге у меня это начало очень хорошо получаться.

Рэйвен прочищает горло, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы не броситься к ней. Утешить её.

— Мой любимый рисунок — ворон. Я думала, что это символично для нашей фамилии. Чёрные глазки и пёрышки получались такими красивыми. Я рисовала их постоянно, что почти весь мой блокнот был заполнен птицами. Пока однажды вечером мои папа и мама не позвали меня на улицу после одной из своих вечеринок. Я поняла, что что-то не так, когда они попросили меня сходить в сарай. Это было так, так хреново. Отец протянул мне лезвие, похожее на это.

Рэйвен поднимает нож, лезвие блестит в темноте, на холодном металле запеклась её кровь.

— И попросил меня, свою дочь-художницу, нарисовать что-нибудь символическое на одной из их жертв. Я хотела произвести на него впечатление. Произвести впечатление на них обоих. И так сильно хотелось, чтобы они полюбили меня, что, не раздумывая, взяла нож и вырезала единственную вещь, которую мне удалось довести до совершенства. Ворона.

Рэйвен смотрит на меня, её глаза слезятся, костяшки пальцев, сжимающих рукоятку ножа, побелели.

— Я больше никогда не рисовала в блокноте. Он пылился в моей комнате, но я не могу сказать, сколько раз мне приходилось рисовать контур ворона на лбу одной из их жертв.

— Ёбаный ад, — говорю я через несколько минут.

Это полный пиздец. Я знаю, что начал убивать в юном возрасте. Но это было у меня в крови. Из того, что рассказала мне Рэйвен, она никогда не собиралась убивать, но родители обучали её, формировали из неё убийцу.

Рэйвен боролась с этим годами, и вот она здесь, готовая отнять жизнь, и в её руке нож, который в основном символизирует её родителей.

Как чертовски символично.

— Я никогда никого не лишала жизни, но проливала кровь. Много крови. Я просто не знаю, как убить кого-то, — делает глубокий вдох Рэйвен, её уверенность с каждой секундой всё больше и больше колеблется. Её глаза встречаются с моими, в них больше нет слёз, но есть такое отчаяние. — Ты поможешь мне, Каэлиан?

Даже не осознавая этого, я направляюсь к ней. Грегори начинает шевелиться, его взгляд становится более настороженным. Он наблюдает за Рэйвен, его взгляд падает на её руку с ножом, его веки скрываются за глазами размером с блюдца. Он что-то бормочет за лентой, а Рэйвен не вздрагивает, ни в малейшей степени не выглядит обеспокоенной. Она не сводит с меня глаз, ожидая ответа.

Я шагаю к ней, бесшумно ступая босыми ногами по полу. Её глаза вспыхивают, нос дёргается, словно она чувствует мой запах. Чувствует мою силу, моё превосходство, мою способность вырывать жизнь из этого мира, как будто её никогда и не существовало. Рэйвен не понимает, что монстр, скрывающийся под моей кожей, гораздо опаснее, чем она может себе представить.

Рэйвен хочет опасности, но она никогда не просила о чудовище, скрывающемся в темноте.

Хватаю её за запястье, в котором она держит лезвие, и тяну к своей груди. Лезвие касается моей обнажённой кожи, прямо между грудными мышцами. Её рука напрягается, и я знаю, что она хочет сдержаться.

— Не бойся. Я не боюсь.

Её пальцы дрожат, когда произношу эти слова, но я крепко сжимаю запястье, и понемногу они успокаиваются.

— Ты можешь резать до крови, а можешь и убить.

Скольжу пальцами вверх по её руке, пока не обхватываю её ладонь. Я прижимаю кончик лезвия к своей коже, наблюдая, как она становится бледно-белой от давления.

У Рэйвен перехватывает дыхание.

Лезвие пронзает кожу, и струйка крови скатывается мне на живот.

— Только настоящий монстр может сделать и то, и другое. Кто из них ты?

Рэйвен сгибает пальцы и проводит лезвием вниз, пока оно не прорезает линию, только на поверхности, по моей коже.

— Кровь, которая тычет по моим венам, была создана монстрами. Возможно, я коснулась только поверхности, но могу гарантировать, что то, что скрывается под ней, гораздо темнее.

Я киваю в сторону стонущего Грегори.

— Ну, покажи мне.

— Помоги мне. Пожалуйста. — Её голос звучит легко и непринуждённо, но наполнен самыми тяжёлыми словами. Рэйвен не верит, что справится сама, или, по крайней мере, притворяется. Может быть, в глубине души она понимает всю глубину того, что тяготит её, но ей нужен толчок, чтобы освободиться от этого бремени.

Я кладу руку ей на талию и разворачиваю Рэйвен так, что её спина соприкасается с моей грудью. Она поворачивается лицом к Грегори, впервые прислушиваясь к его приглушенным мольбам. Я чувствую, как по её телу прокатывается напряжение — волна такой силы, что способна сбить с ног любого мужчину.

Грегори сидит перед нами обнажённый, его лицо мокрое от слёз, глаза покраснели. Он продолжает умолять за плёнкой, но я не обращаю внимания на его слова. Я сосредоточен только на теле Рэйвен.

— Этот человек — твой холст. Что ты хочешь сделать — твой выбор. Твои возможности безграничны.

Рэйвен делает шаг вперёд, высвобождаясь из моих объятий. Я думаю, что она вот-вот отпустит меня, когда её пальцы сжимаются вокруг моего указательного пальца. Она тянет меня вперёд, пока снова не оказывается в моих объятиях. Рэйвен обхватывает мои руки своими, и теперь она держится уверенно. Контролирует каждую клеточку своего тела.

Она сжимает мою руку в своей, словно пытаясь влить мою силу в свою.

Я наклоняю голову, касаясь губами чувствительной кожи прямо под её ухом.

— Давай, — тихо шепчу ей на ухо, прежде чем прижаться губами к её шее. По её коже пробегают мурашки, и Рэйвен начинает дрожать. Я отдаю ей всю свою силу, всё своё могущество и уверенность и вжимаюсь в неё, желая, чтобы у Рэйвен был каждый дюйм, каждый вздох. Всё.

— Это за детей. — Её голос становится хриплым, когда я отстраняюсь от неё, переполненный сексуальной потребностью, которая заставляет моё тело напрягаться.

Тело Рэйвен напряжено, глаза полны ярости, когда смотрит на Грегори. Она знает, что имеет в виду, и говорит то, что думает. Каждое слово, слетающее с её губ, наполнено возмездием, и в нём сквозит боль за каждого ребёнка в мире, который стал жертвой.

Рэйвен устремляет руку вперёд, мои пальцы всё ещё сжимают её, и мы вонзаем нож ему в грудь. Она использует всю свою силу и только под моим руководством вонзает его в его кожу. У Рэйвен перехватывает дыхание, когда лезвие окрашивается кровью, стекающей по его груди на обнажённые колени.

Грегори задыхается сквозь стоны, от потери крови его глаза быстро теряют фокус. Я вижу, когда он умирает. Тот момент, когда его жизнь уходит, но твоё сердце всё ещё бьётся. Его глаза стекленеют, а напряжение в теле спадает за мгновение до того, как его голова откидывается в сторону, и свет в его глазах гаснет.

Рэйвен требуется мгновение, чтобы прийти в себя, и она вытаскивает лезвие из его груди. Брызги крови взлетают в воздух и попадают ей на руку. Я смотрю, как кровь окрашивает её кожу, и перевожу взгляд на Рэйвен, чтобы увидеть, как она отреагирует.

Она моргает и медленно поднимает на меня глаза. В них вспыхивает желание.

Потребность.

И я знаю, без сомнения, эта Крошка Ворон — моя.

Оглянувшись через плечо, я вижу Роско, который сидит в углу, не сводя глаз с мёртвого Грегори. Он сидит так терпеливо, хотя слюна, свисающая с его рта, говорит мне, чего именно он хочет.

Его мясо.

— Роско, ешь, — приказываю я, и он встаёт, с его пасти срывается рык, и он прыгает вперёд. Хищный рык вырывается на свободу, когда Роско вонзает зубы в кожу Грегори.

У Рэйвен снова перехватывает дыхание, и я поворачиваюсь к ней, наблюдая, как она широко раскрытыми глазами смотрит на Роско, поглощающего свою еду.

— Я планировал показать тебе уборку, но оставлю это на другой раз.

Я наклоняюсь, подхватываю её руками за бёдра и приподнимаю в воздух.

— Куда ты меня несёшь? — тихо спрашивает Рэйвен удивлённо.

— Хочу показать тебе своих монстров. — Вот и всё, что я говорю, уводя её из подземелья обратно в спортзал, готовый заявить на неё права раз и навсегда.

Было глупо притворяться, что ей не место рядом со мной. Я должен был знать это с самого начала. В тот момент, когда нашёл женщину, в которой было столько же тьмы, сколько и во мне, я не мог позволить ей уйти.

Не сейчас. Никогда.

Рэйвен

От звуков рычания Роско, рвущейся кожи, ломающихся костей и крови, капающей на пол, у меня кружится голова. Но мне не нужно беспокоиться о том, что я рухну, потому что Каэлиан крепко сжимает меня в объятиях, когда выходит из комнаты и идёт по тёмному туннелю обратно в тренировочный зал.

Я едва вижу, куда мы идём, потому что Каэлиан так быстро и целеустремлённо шагает по комнате, поднимается по лестнице, а затем моя спина ударяется о мат ринга. Сочетание мягкого и твёрдого, а шершавая поверхность царапает мою спину.

Каэлиан проводит рукой по моей голове, распуская конский хвост. Он перебирает пальцами мои волосы, в его взгляде любопытство, когда скользит по моим темным прядям. Затем прижимается ко мне всем телом, и я чувствую его возбуждение. Твёрдость его тела и напряжённость эрекции вжимаются в меня, и у меня расширяются глаза.

Неужели смерть возбуждает его? Дело во мне или в запахе крови с металлическим привкусом, который остаётся на нашей коже?

А может, дело в страхе, который скрывался в голосе мужчины и его приглушенных мольбах об освобождении. Даже с заклеенным скотчем ртом я могла расслышать слова. Мои родители никогда не пользовались скотчем, поэтому я отчётливо слышала каждое слово, когда они терзали своих жертв.

Этот мужчина не мог говорить, но я никогда не слышала такого громкого крика. Я почти отчётливо слышала его, как будто страх отражался в его глазах, а не слетал с губ.

Моя первая смерть.

Должна ли я чувствовать угрызения совести или облегчение? Не знаю, что именно чувствую, и мои мысли путаются, когда аромат Каэлиана захватывает всё моё сознание и тело. И я не могу ничего сделать, кроме как смотреть в его тёмные глаза, когда он наблюдает за мной, прикасается ко мне, чувствует меня и принимает мою сущность как свою собственную.

— Я ничего не чувствую, Рэйвен, — бормочет Каэлиан, казалось, погруженный в свои мысли.

Я ничего не говорю, зная, что этот момент откровенности — большая редкость для него.

— Но когда я рядом с тобой, внутри меня что-то происходит. Я думаю, может, это и есть эмоции? Может, во мне что-то сломалось, и что бы это ни было, ты просто... исправила это. А может, это не эмоции, а грёбаная неизбежность судьбы, и моя тьма питается от твоей. Я всегда жажду большего, но пресыщаюсь, когда речь заходит о тебе. Питаешь ли ты мою тьму, или я лишь на мгновение ослеплён тобой?

Каэлиан скользит пальцами по моему лицу. По каждой впадинке, острым уголкам и нежным губам. Он ощупывает каждый дюйм, затем опускает руки ниже моего подбородка, и обхватывает мою тонкую шею.

— Я не знаю, что у тебя в голове. Есть ли там свет? Или там только тьма? — шепчу я.

— Кромешная тьма, — отвечает Каэлиан, слегка напрягая пальцы.

Я хочу его, но какая-то часть этого кажется неправильной. Тётя и дядя годами вдалбливали мне в голову слова о том, что я шлюха. Шлюха. Ребёнок дьявола. Все эти слова из Библии и молитвы, которые мои тётя и дядя произносили, заставляли меня чувствовать себя окончательно испорченной девушкой.

Как будто я никогда не буду чистой, как бы усердно ни отмывалась.

Но нуждающаяся часть меня хочет его. Хочет его силы и собственничества. Того, как Каэлиан смотрит на меня, словно слушает. Как он прикасается ко мне, словно я всегда принадлежала ему. Я для него человек, а не просто грех.

То, как он впивается пальцами в мои бёдра, вдавливая каждый палец с такой целеустремлённостью, что это вызывает привыкание.

Каэлиан — это зависимость, и каждый вдох — передозировка.

— Я не должна. Мы... не должны, — шепчу я.

Каэлиан другой рукой скользит по моему телу, и кожа подрагивает от его лёгкого прикосновения.

— У тебя нет выбора.

Мои глаза слегка расширяются.

— Что? Почему у меня не должно быть выбора?

— Ты стала моей в тот момент, когда пролила кровь. Если честно, то и раньше. Может быть, в тот момент, когда я впервые увидел тебя. Но сейчас у тебя нет выбора, Рэйвен.

Его слова звучат так бесспорно, так самоуверенно. Они опьяняют. С каждым моим вздохом его слова, его сила наполняют мою грудь. Я чувствую, что он внутри меня, только благодаря его словам.

— Мои тётя и дядя...

Каэлиан сжимает мою шею, обрывая мои слова.

— Твои тётя и дядя умрут у твоих ног. А если не у твоих, то у моих.

Я прищуриваюсь и сжимаю горло, когда он разжимает пальцы.

— Они не твои, чтобы убивать.

— Я убиваю всех, — рычит Каэлиан, наклоняясь ближе, пока не касается губами моей челюсти. — Я не играю по правилам.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Судя по выражению его глаз, никто не мог его контролировать. Даже если бы они попытались, у них не было бы ни единого шанса. Каэлиан опасный человек, способный сломить даже самые сильные души. Он может победить всех.

Он видит слова в моих глазах. Возможно, чувствует их вкус на своих губах. Каэлиан смотрит на меня со злостью. Но я наблюдаю за тем, как контроль ослабевает. То, что ничто не может остановить.

Это неизбежно.

Каэлиан наклоняется ближе, его рот опускается на мои приоткрытые губы. Я вдыхаю его запах, и он погружает свой язык мне в рот. Парень тянется пальцами к моему спортивному лифчику. К моим обнажённым бокам. Сжимает и тискает. Он хочет и борется с этим.

Мои руки сами собой поднимаются к его плечам, и я целую его в ответ. Каэлиан рычит, злобно и радостно, и толкает меня на мат. Я сжимаю его мышцы, чувствуя, как они напрягаются под моими ладонями.

Его руки становятся голодными, когда он набрасывается на меня, срывая одежду, как дикий зверь. Каэлиан дёргает за пояс леггинсов, стягивая их вниз одним рывком. Вместе с леггинсами он сдёргивает и моё нижнее белье, и опьянение его силой затуманивает мой разум, но прикосновение воздуха к моему обнажённому телу быстро приводит меня в чувство.

— Подожди.

Я пытаюсь сесть, но он прижимает меня к полу.

— Я не могу этого сделать, — говорю, отрывая свои губы от его.

Он хмурится. Не отрывая от меня рук, Каэлиан проводит пальцами по моей промежности.

Я сжимаю колени.

— Я... Я никогда... — сглатываю, видя замешательство на его лице. — Я долбанная девственница.

Впервые, с тех пор как мы познакомились, на его губах появляется улыбка. Возможно, она выглядит немного неловко, но в то же время это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видела. На его щеке, слева от губ, появляется ямочка. Маленькое чёрное кольцо у него на носу выглядит таким горячим в сочетании с его улыбкой, что я начинаю чувствовать влагу между ног.

— Почему ты так улыбаешься? — выдыхаю я, чувствуя себя возбуждённой и, возможно, немного дезориентированной.

— Потому что осознание того, что я буду не только первым, но и последним, заставляет мою кровь гореть.

Каэлиан сжимает пальцами мои ноги, и моё тело напрягается. Я разрываюсь пополам между тем, чего так сильно хочу, и тем, чего, как мне кажется, я не должна иметь. Не хочу быть той, кем меня считают мои тётя и дядя, но также знаю, что их образ жизни чертовски ненормален.

— Нет большего знания, чем знать, что даже твоя кровь будет принадлежать мне.

Делаю глубокий вдох, а может, выдыхаю. Я не уверена в его словах и в мрачном взгляде его глаз, который опьяняет меня и заставляет волоски на моем теле наэлектризоваться.

Каэлиан раздвигает мои ноги, и я, наконец, делаю глубокий вдох, позволяя своему телу расслабиться, когда он горячей рукой накрывает мою промежность. Чувствую смущение, неправильность, правильность, когда тот касается пальцами укрощённых завитков у меня между ног.

Как сказала бы моя тётя, ухаживать за собой грешно, потому что Бог создал меня такой, какая я есть. И только шлюха стала бы бриться догола на всеобщее обозрение. Так что я оставляю волосы между ног, но теперь стесняюсь, не уверена, нравится ли это ему.

От того, как Каэлиан пальцами зарывается в завитки, перебирая короткие волоски, мои щёки пылают. Закрываю глаза, не зная, как относиться к прикосновениям мужчины, которому, кажется, я даже не нравлюсь, но который всё равно претендует на меня.

— Это так неправильно, — бормочу я, не открывая глаз.

— Всё, что правильно, всегда кажется неправильным. Тебе нужно привыкнуть к неприятному ощущению в животе, потому что после угрызений совести ты почувствуешь самое эйфорическое удовольствие. — Каэлиан произносит эти слова так, словно понимает эмоции, словно знает, каково это — испытывать боль от неизвестности.

Я приоткрываю глаза.

— Ты знаешь, каково это? Хотеть того, чего не должен? Хотеть того, кто, как ты знаешь, тебе не подходит? — спрашиваю его, делясь своими чувствами, не раскрывая их. Я хочу его, потому что притворяться, что это не так, было бы глупо. Но это кажется таким неправильным, как будто каждый мой вздох рядом с ним запятнан грехом.

Каэлиан скользит пальцами между моих складок, и я судорожно выдыхаю.

— Я ничего не чувствую. Даже в детстве эмоции были бездной, которую я никогда не преодолевал. Чувства были мне так же чужды, как латынь. Я никогда не понимал их, да и не хотел понимать.

Каэлиан погружает палец в мою промежность, и моё лицо искажается одновременно от боли и удовольствия. Я привыкла к его прикосновениям, но этот раз всё ещё кажется мне первым. Моё лоно всё ещё слишком чистое, слишком тугое для его сильных пальцев. С каждым толчком я ощущаю острую боль, которая сменяется ощущением удовольствия.

— А потом я встретил тебя, и мысль о каких-либо эмоциях превратилась из досады в любопытство. Я всё ещё не понимаю, — хрипит Каэлиан, вытаскивая палец и погружая его обратно. Его голос сочится вожделением, такой влажный и хриплый, что это заставляет мои ноги сжаться вокруг его запястья. — Теперь мне интересно, каково это — чувствовать. Существовать. Вдыхать эмоции. Выдыхать жизнь.

Я закрываю глаза, когда он задевает ту точку. Тот барьер внутри меня, который так и не был преодолён. Каэлиан тоже это чувствует, судя по тому, как его глаза темнеют, становясь чернильно-чёрными.

— Я буду наслаждаться криками, разрывая тебя на части. Только для того, чтобы снова собрать тебя воедино.

Каэлиан разжимает руку на моей шее и проводит пальцами вниз по моему телу, превращая мою плоть в расплавленную лаву. По вискам струится пот, волоски прилипают ко лбу.

Он опускается, позволяя моим ногам перекинуться через край ринга. Каэлиан поднимает мои ноги, пока они не оказываются у него на плечах. Я распахиваю глаза и приподнимаюсь на локтях, пытаясь оторвать от него ноги.

— Что ты делаешь? Прекрати, — настаиваю я, хотя его тёмные глаза заставляют меня замолчать.

Он ничего не говорит, просто смотрит на меня, но сжимает руки, не позволяя мне сдвинуться ни на дюйм.

— Что ты делаешь? — снова спрашиваю я.

— Трапезничаю. Я хочу знать, какова на вкус девственница. Хочу знать, каков вкус имеет моё.

Моё. Моё. Моё.

Как я могу принадлежать ему, если даже не знаю, кто я такая?

Каэлиан дёргает меня вперёд, пока я не падаю на спину. Внезапно его горячее дыхание ощущается у меня между ног, а длинный язык скользит по моим складочкам. Он лижет и попадает в какую-то точку, отчего моё тело приподнимается над матом.

Каэлиан скользит рукой вперёд, надавливая на мой живот, прижимая меня к полу. И лижет меня снова и снова, терзая до тех пор, пока моя голова не начинает мотаться взад-вперёд, и я не начинаю молить о пощаде. Он продолжает нажимать на это чувствительное место, отчего у меня под веками появляются звёздочки.

— Скажи «пожалуйста», и я позволю тебе кончить, — бормочет Каэлиан, уткнувшись в мои складки, его голос вибрирует по всему моему телу. Он отдаётся эхом в ногах и груди, и я становлюсь слабой ко всему, кроме его команд.

— Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне кончить, — умоляю я.

Каэлиан скользит пальцем внутрь меня, и засасывает мой клитор в рот, быстро, сильно, так агрессивно, что на висках выступает пот, и я разрываюсь.

Знакомое ощущение, что моя кожа начинает нагреваться, и по мне прокатывается покалывание. Мурашки и иголочки, как будто моя нога затекла, только они пробегают по всему телу. Я не могу этого объяснить, но сначала это происходит медленно, а затем стремительно, как приливная волна ощущений, от которой у меня перехватывает дыхание.

Мои конечности сжимаются, и я издаю крик, когда Каэлиан вводит в меня два пальца. Из-за ощущения растяжения вырывается стон боли. Это больно, и мои стенки сжимаются вокруг его пальцев, когда трепет утихает.

Моё сердце колотится с частотой тысяча ударов в минуту. Я открываю глаза и смотрю на высокий потолок над собой. Воздух наполняет мои лёгкие, когда делаю вдох, который, кажется, является моим первым вдохом за несколько часов, и тут появляется он.

Нависает надо мной. Каэлиан загадочен, смотрит на меня сверху вниз. Неприкасаемый. Голодный. Зверь.

Его губы влажные, и, наклонившись, я чувствую свой запах на нём. Когда его губы прижимаются к моим, это кажется сладким и возбуждающим. В любом случае, это возбуждает — знать, что ему нравится, какая я есть, какова на вкус, из чего сделана.

— Это будет больно. У тебя будет болеть каждая клеточка тела, — предупреждает Каэлиан хриплым голосом.

Я сглатываю.

— Хорошо.

Каэлиан поворачивается, а я ничего не делаю, только слежу за ним глазами. Я не отрываю от него взгляда даже тогда, когда слышу звук рвущейся обёртки. Он смотрит на меня в ответ, наши взгляды встречаются и не отрываются друг от друга. Я рассказываю ему о своих страхах без слов, делюсь с ним всеми тревогами и надеждами. Мне хочется спастись, но я не знаю как. И только надеюсь, что в конце концов не пожалею об этом.

Каэлиан помог мне пролить кровь, и теперь он прольёт мою кровь.

Через мгновение он возвращается, прижимаясь ко мне всем телом. Я чувствую прикосновение кожи между своих бёдер, и Каэлиан обхватывает пальцами мои колени, разводя их в стороны и обвивая вокруг своей талии. Затем подаётся бёдрами вперёд, и его эрекция упирается в мои складки, вызывая мгновенное жжение и пощипывание. Ощущение такое, будто я в огне, будто он зажёг спичку у меня между ног и смотрит, как она горит. Я пытаюсь сжать ноги, но его тело мешает это сделать.

— Прекрати! Это больно! — кричу я, и мой голос эхом отдаётся в большой комнате.

— Дыши сквозь боль. Прими её. Наслаждайся ею, — хрипит Каэлиан, не двигаясь.

Дышу через нос, но жжение не утихает, как мне бы хотелось. Я так сильно хочу справиться с этим, но не знаю, смогу ли.

— Больно, — всхлипываю я.

Каэлиан скользит пальцами по моему лицу и хватает меня за подбородок, притягивая к себе.

— Это будет больно. Боль будет жестокой. Но, по крайней мере, ты чувствуешь боль. Живи с ней. Наслаждайся ею, чёрт возьми. Ты чудовище, Рэйвен. Вдыхай эту грёбаную боль.

Каэлиан толкается вперёд, преодолевая барьер. Я издаю вопль, мучительная агония пронзает меня.

— Разорви меня в клочья, Рэйвен. Подари мне свою боль.

Каэлиан замирает, когда входит полностью, не двигаясь, едва дыша, только его массивный, толстый член растягивает мои стенки сильнее, чем что-либо когда-либо прежде. Я чувствую, как нервные окончания выходят из строя, как каждая частичка меня падает в пропасть.

Вскоре боль стихает, и мы словно синхронизируемся. Каэлиан выдыхает, когда я вдыхаю, а я выдыхаю, когда он вдыхает. Мы вдыхаем и выдыхаем, и моё дыхание замедляется.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Мы — одно целое, и то, что я чувствую, больше не является чем-то неправильным, а наоборот, всё в порядке. Всё до единой вещи в этом.

Это правильно.

— Двигайся, — вздыхаю я.

Он двигается. Двигается взад и вперёд, пока боль не утихает, и всё, что я могу чувствовать, — это то, что он хочет, чтобы я чувствовала, и это… эйфория.

— Боль — единственное, что меня возбуждает. Удовольствие для тебя — это боль для меня, и наоборот. Я хочу видеть страх в твоих глазах и боль на твоих губах, чтобы насладиться этим. — Каэлиан снова поднимает руку вверх и обхватывает мою шею. — Я тебя пугаю?

Я сглатываю, моя шея напрягается в его руке.

— Иногда.

Он сжимает челюсти, слышен щелчок зубов.

— Когда речь идёт обо мне, на твоих губах всегда должен быть вздох страха.

Каэлиан сжимает руку, и у меня перехватывает дыхание.

Мои глаза расширяются, и я хватаю ртом воздух, но не могу. Не могу набрать ни грамма воздуха, когда его толчки ускоряются.

— Ты не можешь дышать, но ты можешь чувствовать. То, на что я не способен. Так что почувствуй каждый дюйм моего тела, ведь твоя жизнь висит на волоске.

Каэлиан ускоряется, трахая меня. До тех пор, пока у меня не начинает кружиться голова, и перед глазами не начинает темнеть. Всё исчезает.

Жизнь исчезает.

А Каэлиан... он сосредоточен. Всё в нем выходит на первый план, и он — это всё.

Всё.

Моё тело снова вспыхивает, хотя на этот раз всё по-другому. Это захватывающе и блаженно, и моя душа вырывается из груди, когда жизнь угасает, и всё погружается во тьму.

Мои глаза распахиваются, и я судорожно хватаю ртом воздух. Каэлиан стоит передо мной, вытирая рубашкой шею. Я сажусь, прижимая руки к горлу, чувствуя, как ноют мышцы шеи.

— Что ты со мной сделал?

— Ты потеряла сознание.

— Ты... душил меня! — кричу в ужасе. Но и испугавшись, потому что... мне это понравилось.

— Твоя жизнь была в безопасности, Рэйвен. Остынь, мать твою.

Меня захлёстывает слишком много эмоций, чтобы их можно было уловить, и я поднимаюсь, пряча руки между ног, чтобы прикрыться, и собираюсь натянуть штаны.

— Мне нужно идти.

На ощупь кожа такая влажная, и, взглянув вниз, вижу, что внутренняя поверхность моих бёдер покрыта пятнами крови. Вытираю её руками, но она только размазывается ещё больше. Я смущена, но посмотрев на Каэлиана и увидев его взгляд, устремлённый в темноту моих внутренностей, понимаю, что ему это нравится. Его тёмные глаза, то, как он высовывает язык, чтобы провести им по нижней губе, говорят мне обо всём.

— Ты не должна смущаться. Ты должна показать это всему миру. Возможно, это избавило бы меня от необходимости убивать всех, кто думает, что может с тобой связаться, — бормочет Каэлиан.

Мои щёки вспыхивают, и я натягиваю на себя одежду, вставая. Я смущена, я... возбуждена. И всё же. Это не имеет смысла. Мне кажется, что я сошла с ума.

Я натягиваю штаны и достаю из кармана телефон. На экране высвечивается сообщение о пропущенном вызове.

«Неизвестный».

Они оставили голосовое сообщение, мои тётя и дядя всё больше и больше беспокоят меня. Ария тоже беспокоит меня. Что, если это Ария, и она куда-то убежала? Что, если ей нужна помощь?

Я разблокирую телефон, нажимаю кнопку голосовой почты и нажимаю «Плей».

Ничего.

Ничего, кроме дыхания. Тяжёлое дыхание, но, судя по отдышке, это не девушка.

Это мужчина.

Голос звучит возбуждённо, взволнованно. Кто-то, кто что-то планирует. Что-то злое.

Кто-то вроде меня. Как Каэлиан.

У меня вырывают телефон из рук, и я смотрю на Каэлиана, который перезапускает голосовую почту и прослушивает её от начала до конца.

Его глаза темнеют с каждой секундой. В конце концов, его челюсть каменеет, когда он стискивает зубы. Каэлиан просматривает мой телефон, а я смотрю на него, наблюдая, как тот листает его, как будто брал его в руки тысячу раз до этого.

Всё это обрушивается на меня одновременно. Убийство. Секс. Мои тётя и дядя. Ария. Подражатель. Каэлиан. Словно приливная волна бьёт мне в грудь, и я знаю, без сомнения, что мне нужно сделать.

— Думаю, мне нужно поговорить с отцом.

Он склоняет голову набок.

— И что заставило тебя передумать?

Я киваю на свой телефон, протягиваю руку и забираю его у него из рук.

— Тот факт, что я, очевидно, следующая жертва. Может быть, отец знает что-то, чего не знаю я. Может быть, он может... помочь.

Каэлиан выглядит одновременно довольным и раздражённым. Он знает, что это то, что мы должны сделать, но есть ещё что-то, что его беспокоит.

— Что с тобой? — спрашиваю я.

Он обнажает зубы и выдавливает:

— Твои родители из тех людей, которых я режу на кусочки. И я же отправляю тебя твоему отцу на блюдечке с голубой каёмочкой.

Морщусь, ненавидя тот факт, что моё сердце подпрыгивает. Я всё ещё забочусь о своих родителях, хотя не должна испытывать к ним ни малейших эмоций.

Мой телефон жужжит, и я нервно опускаю взгляд на экран и облегчённо выдыхаю, когда на экране высвечивается имя Арии. Я разблокирую телефон и открываю её сообщение.

Ария:Мои родители начинают что-то подозревать. Возвращайся домой.

— Дерьмо. Мне нужно идти.

Я ищу свою сумку и бросаюсь к рингу, чтобы взять свои вещи.

— Почему? Что за хрень сейчас происходит? — рявкает Каэлиан.

— Мои тётя и дядя... — я не смотрю на него, натягивая толстовку через голову и закидывая рюкзак за плечи, — они не знают, куда я хожу. Они думают, что я занимаюсь школьными делами в библиотеке в Портленде.

— Что будет, если они узнают, что ты здесь?

Моё лицо застывает, и редкие эмоции, которые я вижу на его лице, начинают проступать наружу.

— Что, твою мать, произойдёт, Рэйвен? — стискивает он зубы.

Я дотрагиваюсь пальцами до поблёкшего ожога на шее. Останется шрам, но, по крайней мере, он не такой уродливый, как был вначале.

— Я буду наказана.

Каэлиан ничего не говорит, но, клянусь, я слышу, как скрипят его зубы.

Когда смотрю на него, меня охватывает страх, и я волнуюсь, что рано или поздно он возьмёт это в свои руки.

— Пожалуйста, ничего не делай, — умоляю я.

— Когда тебе будет достаточно, Рэйвен? Почему ты позволяешь им так обращаться с тобой? Судя по тому, что ты показала мне раньше, убить их для тебя не составит труда.

Я думаю об Арии, стоящей над телами своих родителей с выражением ужаса на лице. Измученная, страдающая, напуганная и одинокая. Ария не будет одинока, у неё есть я. Но я знаю, как никто другой, что потеря родителей всегда заставит тебя чувствовать себя одиноким, независимо от того, монстры они или нет.

— Ария. Когда придёт время, всё будет сделано. А пока... просто позволь мне разобраться с этим.

Каэлиан идёт по рингу целеустремлённо, тяжёлыми шагами, точно зная, что он за человек, когда направляется ко мне.

— В следующий раз, когда они причинят тебе вред, Рэйвен, я их уничтожу. С твоего согласия или без него. Готова ты или нет, готова ли Ария — они будут мертвы.

Я киваю, понимая, что он серьёзен как никогда.

— Мне нужно идти, — бормочу я, загипнотизированная его собственнической натурой. Силой в его голосе. Он гипнотизирует меня всё время. Каждое мгновение я просто... очарована.

— Встретимся завтра утром недалеко от твоего дома, у той маленькой полуразрушенной церкви. Мы пойдём навестить твоего отца. Не опаздывай, чёрт возьми. Если ты опоздаешь, я пойду к твоим тёте и дяде.

Я снова киваю, начиная чувствовать себя болванчиком, наблюдая за ним. Мне уйти? Обнять его, поцеловать? Что мне делать с мужчиной, который только что научил меня убивать, а потом оттрахал до двух бурных оргазмов?

— Иди домой, Рэйвен, пока я не нагнул тебя над рингом и не оттрахал по новой.

Каэлиан приподнимает бровь, и я разворачиваюсь, уже чувствуя боль между ног. Затем убегаю, направляясь к своей машине, и мне интересно, ветер ли это, или, может быть, я просто услышала, как он негромко смеётся, впервые, с тех пор как мы познакомились.

Я подъезжаю к дому, вижу, что все огни включены, и начинаю гадать, хороший это знак или плохой.

Я глушу двигатель, загорается верхний свет, освещая меня слабым жёлтым светом. Смотрю на свои руки, вижу ушибленные костяшки от твёрдых мышц Каэлиана, следы крови под ногтями.

Улики.

Я переворачиваю руки и вижу слабый оттенок красного на своих ладонях. Это странное ощущение, словно я нахожусь вне тела, когда вижу кровь другого человека на своих руках. Его сердце больше не бьётся, и всё это из-за меня. У меня даже не было времени поразмыслить о том, что произошло, но теперь, когда сижу здесь в темноте, мне кажется, что всё это обрушилось на меня внезапно.

Облегчение, волнение, печаль, гнев. Чувствую себя заново рождённой, но пока не знаю, люблю ли я эту жизнь или нет. Хочу ли я отнимать у кого-то жизнь? Это то, кем мне суждено быть?

Всё, что я знаю, это то, что последние несколько лет мне было больно скрывать, кто я есть на самом деле. С каждым днём потребность вскрыть кожу становится всё более отчаянной. Настолько, что последние несколько недель я чувствовала себя не похожей на себя.

До сегодняшнего дня.

Мои родители привили мне пристрастие к крови, или я была рождена, чтобы любить её?

Я — это то, что я есть.

И я — это я.

Может быть, мне нужно оставить в прошлом то, кем я была, и полностью принять то, кем мне суждено быть.

Схватив сумку, я выскальзываю из машины, сердце бешено колотится в груди, пока поднимаюсь по ступенькам. Кажется, что я иду в замедленной съёмке; с каждым шагом чувствую, как кратер в моей груди сотрясается всё сильнее и сильнее. Пока сердце не выходит из-под контроля, и мне кажется, что я не могу дышать.

Мои тётя и дядя становятся такими непредсказуемыми, а я ненавижу неизвестность.

Захожу в дом, желая сразу же выйти обратно, когда вижу тётю и дядю. Они молятся, тётя держит в руке Библию, а другую руку держит над головой. Они стоят в гостиной, их святыня освещена, вокруг них горят свечи. На соседних столах стоят кресты и фигурки Иисуса. Странно наблюдать, ощущать, вдыхать этот воздух, от которого мне становится не по себе.

Верить во что-то — это нормально. Одержимость и ритуалы — нет.

Тётя продолжает молиться, а дядя падает на пол у её ног, прижимаясь спиной к полу и глядя в потолок, как будто видит над собой святого Бога. Он начинает говорить на непонятном языке, который не похож ни на что из того, что я слышала раньше.

Это не язык. Это нечто среднее между ропотом и словами, перемешанными вместе.

Я видела, как они ведут себя подобным образом, всего несколько раз. Лишь несколько раз в моей жизни они становились бесчеловечными, говоря на непонятных мне языках и склоняясь телами перед богом, в которого я не знаю, стоит ли верить.

Дверь за мной со щелчком закрывается, но мой дядя продолжает склоняться к небесам, в то время как тётя переводит взгляд на меня, прижимая к себе кроваво-красную Библию в кожаном переплёте.

— Ты... — прищуривается она. Тётя Глория захлопывает Библию и целеустремлённо направляется ко мне. — Ты опоздала.

Я бросаю взгляд на плиту, проверяю время и вижу, что опоздала всего на три минуты.

— Движение было медленным. Строительство. — Это ложь, но она, конечно, не стала бы проверять, нет ли там каких-нибудь работ, верно?

Чёрт, скорее всего, проверила бы.

Тётя подходит ко мне так близко, что я чувствую исходящий от неё запах негативной энергии. Интересно, чем от меня пахнет? Кровью? Потом? Сексом? Грехом? Смертью?

— Сегодня я пыталась дозвониться до библиотеки, и дама, с которой я разговаривала, сказала, что не видела девушку, похожую по описанию на тебя. Мне стало интересно, а ты вообще там есть? — тётя Глория наклоняется ко мне, её глаза полыхают ледяной ненавистью. — Я чувствую исходящий от тебя запах лжи.

— Я не лгу. — Слова вырываются у меня с трудом, хотя у меня нет другого выбора, кроме как использовать их. Другой вариант — сказать правду, а это повлечёт за собой наказание. Наказание, к которому я не готова.

— В следующий раз, когда ты будешь там, может быть, я загляну. Загляну и посмотрю, как идут твои дела.

— Нет! — кричу я, и её глаза вспыхивают от осознания. Тётя знает, что я, чёрт возьми, вру. Она знает, что я туда не хожу. — Я имею в виду, ты представляешь, как это было бы неловко? Никто из родителей не проверяет их в библиотеке. Сейчас выходные, и там будет очень много народу. Если ты заглянешь, мне будет очень неловко.

Тётя холодно улыбается мне, и я делаю шаг назад, но она протягивает вперёд руку, хватает меня за запястье, другой рукой впечатывая Библию мне в грудь, и от удара толстым переплётом страниц у меня перехватывает дыхание.

— Иди к своему дяде и читай Откровение до тех пор, пока тебе не покажется, что язык вот-вот вывалится у тебя изо рта.

На дрожащих ногах я подхожу к своему дяде, белки его глаз выпучены, когда он молится Господу. Он больше не лежит на спине, а стоит на коленях в молитвенной позе, его шея неудобно согнута, а голова запрокинута к небу.

— Не заставляй меня повторять! — кричит мне тётя Глория, и я открываю Библию, переходя к последней истории, Откровению.

Открывается страница Откровение 21:8, и я произношу слова вслух. Я чувствую, как тётя Глория нависает надо мной, ненавидит меня, желает моей боли, наслаждается моим дискомфортом.

— Но что касается трусливых, неверующих, отвратительных, что касается убийц, сексуально безнравственных, колдунов, идолопоклонников и всех лжецов, то их участь будет в озере, горящем огнём и серой, что является второй смертью.

Слышу, как тётя Глория шуршит у меня за спиной, когда я произношу эти слова, а затем на меня льётся вода, обжигающие, горячие, огненные капли падают на мою кожу. Я вскрикиваю, оборачиваясь, и вижу, что она держит свой пузырёк со святой водой над пламенем свечи.

— Продолжай читать, Рэйвен! Читай слова Господа, пока не почувствуешь, на что будет похож ад, если ты продолжишь идти по этому пути.

Она бросает в мою сторону ещё горсть капель, и я вздрагиваю. Клянусь, я чувствую, как они обжигают кожу.

— ЧИТАЙ! — рычит она.

Я возвращаюсь к страницам и перехожу к Откровению 20:10.

— И дьявол, который обманул их, был брошен в озеро огненное и серное, где были зверь и лжепророк, и они будут мучиться день и ночь во веки веков.

Через каждые несколько слов на мою кожу обрушивается новый водопад капель, пока она не немеет, и всё моё тело не начинает дрожать.

— Мама? Папа? Что вы делаете?! — вскрикивает Ария, и я поворачиваюсь к лестнице с выражением ужаса на лице, видя, что у неё точно такое же выражение.

Тихий вздох срывается с моих губ, когда она спускается с нижней ступеньки.

— Рэйвен, с тобой всё в порядке? У тебя кожа в пятнах.

«Да, потому что твои сраные родители мучают меня каждый раз, когда я их вижу».

— Ария, иди наверх. Тебе не на что тут смотреть, — говорит дядя Джерри, наконец поднимаясь с колен и становясь на ноги. Он бросает на меня уничтожающий взгляд, словно ненавидит меня больше, чем может выразить словами. Я — проклятие их существования, и знаю, что они хотели бы, чтобы я никогда не приезжала сюда.

Они думают, что я развратила их дочь. Думают, что я оскверняю их дом.

— Нет! Я не могу изо дня в день сидеть наверху и слушать, как моя кузина кричит, а вы причиняете ей боль! — рыдание вырывается из её груди, и я знаю, что Ария хочет подойти ко мне.

Но она боится.

Я бросаю на неё взгляд. Не подходи. Перестань плакать.

Будет только хуже, если мы не остановим это. Сейчас.

Дядя Джерри идет к Арии, его шаги настолько агрессивны, что у меня волосы на руках встают дыбом.

— Остановись, — делаю шаг вперёд, становясь между дядей Джерри и Арией. — Мне жаль. Я сделаю всё, что вы хотите, только оставьте Арию в покое.

Тётя Глория хватает меня за капюшон толстовки и дёргает назад. Я ударяюсь задницей о пол, и слышу, как Ария, задыхаясь, подбегает ко мне.

— Ария, остановись! — кричу я с пола.

Я наблюдаю, как дядя Джерри преграждает ей путь, подняв руку, и бьёт её тыльной стороной ладони с такой силой, что она пролетает через всю комнату, врезаясь спиной в стулья у обеденного стола.

Ярость сжигает меня, такая жгучая, что мне кажется, будто я только что шагнула в пламя. Я пытаюсь встать, когда надо мной нависает огромная тень тёти Глории.

— Ты сделала это.

Она достаёт из-за спины тяжёлый стальной крест. Тётя поднимает его надо мной, словно собираясь вонзить мне в грудь. Я вздрагиваю и закрываю лицо, когда она с размаху опускает крест вниз, ударяя меня прямо по голове.

И всё погружается во тьму.

Я задыхаюсь, выгибаю спину, когда прихожу в себя. Оглядевшись, вижу свою комнату.

Я в своей постели.

Но как я сюда попала?

Моё тело укрыто цветастым одеялом, тяжёлым, плотным и сковывающим движения. Я стягиваю его с себя, когда тень привлекает моё внимание.

— Ария? — шепчу я, удивлённая, что вижу её на полу. Садясь, хватаюсь за голову, чувствуя, как под волосами растёт огромная шишка. Она болезненная на ощупь и отдаётся в ухе, вызывая сильную головную боль.

Ария переворачивается на другой бок, и при виде её лица у меня на глаза наворачиваются слёзы. От подбородка до скулы у неё синяки. Даже правый глаз немного припух. Ария вздрагивает, пытаясь подняться, и слёзы тут же текут по её щекам.

— Мне так жаль, Рэйв.

Я соскальзываю с кровати и сажусь на пол рядом с Арией. Мне не хочется прикасаться к ней. Прикосновения чужды, они некомфортны, неестественны. Ария знает это, но ей всё равно, так как наклоняется вперёд и утыкается головой мне в плечо.

— Почему мои родители такие, Рэйвен? Почему они такие испорченные?

Провожу пальцами по её влажным волосам, игнорируя неприятную боль в груди. Я хочу убежать и спрятаться в своей постели, а ещё я хочу спуститься вниз и разорвать её родителей пополам за то, что они причинили боль Арии.

— Я не знаю, Ария.

Она откидывается назад, глядя на меня слезящимися глазами.

— Я больше не знаю, кто они такие. Они как будто... становятся хуже. Зачем им вообще причинять тебе боль? Причинять боль мне? Зачем им причинять боль собственному ребёнку?

Опускаю руки на ковёр и крепко сжимаю волокна, ненавидя то, как ужасно это влияет на Арию. Она травмирована.

— Иногда в этом мире есть вещи, которые мы не понимаем.

Например, почему я такая, какая есть, или почему мои родители такие, какие они есть.

Или почему мои тётя и дядя такие, какие они есть.

Ария качает головой, слёзы срываются с её ресниц и стекают по щекам.

— Мне не нравится, кем они стали. Богу не понравилось бы, кем они стали.

Я отвожу от неё взгляд, зная, что её вера сильна, даже когда моя не существует.

— Я вижу это по твоим глазам. Ты здесь надолго не задержишься. Ты возьмёшь меня с собой? — шёпотом спрашивает Ария.

Смотрю на неё, зная, что, что бы ни случилось, я не могу оставить её здесь. Не сейчас.

— Конечно, возьму, Ария.

На её лице расцветает облегчение.

— О, боже мой, спасибо тебе огромное. — Ария наклоняется, хватает меня за руку и прижимается к ней лицом. — Спасибо.

Я смотрю в окно и вижу, что солнце только начинает всходить. Должно быть, я проспала всю ночь. Сегодня тот самый день.

Важный день.

Я увижу своего отца впервые за шесть лет.

Но я не могу рассказать об этом Арии. Если дело дойдёт до худшего, не хочу, чтобы она отвечала за то, что я ей скажу. Пока всё не уладится, мне нужно держать это в секрете. Держать Арию в неведении, пока мы обе не окажемся в безопасности. Так будет лучше.

Для нас обеих.

— Сегодня я встречаюсь с Каэлианом.

Её лицо бледнеет.

— Мы обе под замком, Рэйвен. Никому из нас не разрешается выходить из дома.

Я стискиваю зубы. Мне это не подходит, потому что у меня есть чем заняться. Помимо тёти и дяди, мне приходится иметь дело с серийным убийцей, который буквально хочет напасть на меня.

— Мне нужно выбраться отсюда. — Это всё, что я могу сказать. Меня охватывает клаустрофобия, и стены начинают сжиматься, эта мания давит мне на грудь, как огромные якоря.

— Пожалуйста, не уходи. У тебя будут большие проблемы.

Наклоняюсь вперёд, обхватывая ладонями лицо Арии. Мою кожу покалывает, но я не обращаю на это внимания. Смотрю в её встревоженные глаза.

— Тебе больше не нужно бояться, Ария. Я позабочусь об этом. Я обо всём позабочусь, и тогда мы будем в безопасности. Но ты просто должна продержаться ещё немного, хорошо? Совсем немного.

— Что ты собираешься делать? — шепчет она.

Я качаю головой.

— Тебе не о чём беспокоиться. Просто держись подальше от них и будь в безопасности. Об остальном я позабочусь.

Я подхожу к комоду, собирая вещи, которые мне понадобятся. До тюрьмы, в которой содержится мой отец, несколько часов езды.

Государственная тюрьма Пеликан-Бей на севере Калифорнии. Для худших из худших. Место, куда отправляется умирать зло. Место, где я никогда не была и не собиралась бывать, но вот я здесь, собираю сумку, чтобы повидаться с ним.

Никогда не думала, что доживу до этого дня.

— Но... как ты собираешься выбраться отсюда? Ты не можешь просто сказать, что идёшь в библиотеку. Мама тебе не позволит, не сейчас. Как ты собираешься выбраться отсюда?

Я бросаю взгляд на окно.

— Нет! Разве ты не помнишь, что случилось в последний раз, когда ты вылезла ночью из окна? Тебя заперли в подвале на целую неделю!

— У меня нет другого выбора, — выдавливаю я.

— Так что вы собираетесь делать? Стоит ли это того наказания, которое последует за этим? Потому что ты знаешь, что, если уйдёшь отсюда, это будет иметь последствия. — В конце её голос срывается, и на поверхность пробиваются рыдания. — И я не знаю, сколько ещё боли я смогу вынести, как для тебя, так и для себя.

Я прищуриваюсь, впиваясь в неё взглядом.

— Я никогда, ни за что не позволю им снова прикоснуться к тебе. Ты слышишь меня? Если они хотя бы прикоснутся к тебе, я заставлю их пожалеть об этом.

Она сглатывает слёзы, услышав тон моего голоса, делает глубокий вдох и медленно кивает.

Я застёгиваю сумку, взяв несколько вещей, и запихиваю её под кровать. Мне пока не нужно уходить, но когда я это сделаю, хочу быть готовой. Потому что знаю, без сомнения...

После сегодняшнего дня всё изменится.

Каэлиан

Я бросаю взгляд на Рэйвен краем глаза, замечая, что та смотрит на проплывающий мимо пейзаж. Она почти ничего не сказала, с тех пор как мы сели в мою машину несколько часов назад. Меня это не беспокоит, поскольку я не понимаю смысла светских бесед. Но сегодня она казалась какой-то отстранённой.

Это не та сверхэмоциональная Рэйвен, какой она обычно бывает.

Она соответствует моему характеру. Безэмоциональная, обособленная, отстранённая от ситуации. Готовится ли она к встрече с отцом? Жалеет ли о вчерашнем? Неужели подражатель сделал Рэйвен ещё одно предупреждение, о котором она мне не сказала?

Я наслаждался тишиной, наблюдая, как мимо проплывают волны океана, когда мы направляемся вдоль побережья, но с тех пор как мы пересекли Калифорнию, я понял, что Рэйвен совсем не готова к тому, что ей предстоит сделать.

Пеликан-Бей — это тюрьма, в которую просто так не попадёшь. Это не грёбаное наказание после уроков в школе. Здесь буквально максимальный уровень безопасности, и по коридорам ходят отъявленные ублюдки.

— Рэйвен.

Мой голос вырывает её из грёз, и Рэйвен моргает, удивлённо глядя на меня. Хотя на самом деле она меня не видит. Такое ощущение, что Рэйвен смотрит сквозь меня.

— Расскажи мне, о чём ты думаешь, — настаиваю я, не привыкший к этому странному ощущению в груди. Как будто что-то не так, и я не знаю, как это исправить. Обычно мне, блядь, всё равно. Но что бы я ни чувствовал... возможно, мне не плевать.

По поводу неё.

Больше, чем мне хотелось бы.

— Я не знаю, могу ли я вообще понять мысли настолько, чтобы сформулировать.

— Ну, тогда начни с самого долбанного начала. По-моему, ты ни черта не сказала, с тех пор как мы сели в машину, а обычно мне хочется заткнуть себе уши от твоих многочисленных вопросов.

Ни насмешки, ни даже лёгкой ухмылки. Да-а, что-то действительно чертовски не так.

— Что случилось прошлой ночью? Когда ты вернулась домой?

Я решил, что могу начать с того, когда Рэйвен ушла от меня, потому что она определённо не была такой чертовски странной, когда уходила прошлой ночью.

Она отводит взгляд, и я сразу же понимаю. Бинго.

Её тётя и дядя.

Я кладу руку на ей затылок, чтобы Рэйвен снова посмотрела на меня, и она шипит, вжимаясь в дверь и отстраняясь от меня.

Мои глаза расширяются, и я, не глядя, съезжаю с дороги и жму на тормоза. От резкого движения Рэйвен бросает вперёд, она упирается рукой в приборную панель и смотрит на меня.

— Какого хрена ты делаешь?

Я отстёгиваю ремень, наклоняюсь и запускаю пальцы в её волосы, мои ноздри раздуваются, когда я чувствую то, что и предполагал.

Огромную-преогромную, мать её, шишару.

— Какого хера, Рэйвен? Что, чёрт возьми, случилось?

Она всхлипывает, отстраняясь от меня.

— Пожалуйста, не надо.

— Что, блядь, с тобой случилось, Рэйвен? — требую грёбаных ответов, потому что без них я могу уничтожить всех, кто попадётся мне на глаза.

Рэйвен пристально смотрит на меня, прикусывая нижнюю губу, прежде чем отпустить её.

— Мои тётя и дядя... они знают, что я лгу.

Я ничего не говорю, желая, чтобы она рассказала мне сама. Рэйвен не нужны мои указания. Лучше бы ей, чёрт возьми, не нуждаться в моих указаниях.

— Они заставили меня молиться. Читать стихи из Библии. И тут появилась Ария. Началась драка, и отец ударил её. Я испугалась, и тётя долбанула меня. — Рэйвен поднимает руку над головой, но не касается её. — Больше я ничего не помню. Я проснулась в своей постели.

Я включаю поворотник.

— Ну и хрен с ним, с твоим отцом. Я собираюсь позаботиться о твоих ебучих тёти и дяде.

Я начинаю поворачивать руль, и Рэйвен протягивает руку, хватаясь за него, чтобы остановить меня.

— Нет! — рычит она. — Ой. Чёрт побери, у меня голова болит.

Я хватаю Рэйвен за подбородок, поворачиваю её голову к себе, наклоняюсь и смотрю ей в глаза.

— У тебя грёбаное сотрясение мозга, Рэйвен. Насколько сильно они тебя ударили?

Зрачки у неё расширены, но не слишком. Я видел и похуже, но всё же. Наверняка ей охренительно больно.

— Не так уж и сильно, — морщится Рэйвен. — Но довольно сильно.

Всего в нескольких сантиметрах от неё я наблюдаю, как Рэйвен прикусывает нижнюю губу, и мне ужасно хочется овладеть ею. Именно этого я и хотел каждую секунду, с тех пор как вышел из неё прошлой ночью. Но знаю, что она сейчас в полной заднице, как телом, так и разумом.

— Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен прямо сейчас развернуться и пойти разорвать их на части, — бормочу я, едва касаясь её губ своими губами.

Рэйвен прерывисто выдыхает, её глаза мечутся от одного моего глаза к другому.

— Потому что я позабочусь о них. Обязательно позабочусь. Но сегодня, прямо сейчас, мне действительно нужно пойти и узнать, кто ещё пытается меня убить. Подражатель должен быть в приоритете.

Я отпускаю её подбородок, зная и ненавидя, что Рэйвен права. Мне нужно сосредоточиться и позаботиться о худшем варианте. В данный момент мне хочется сказать, что это её тётя и дядя, хотя я знаю, что если бы подражатель был здесь, то он бы точно стал худшим.

Я думаю о девушках, которых он убил. Содрал кожу. Резал. Насиловал. Издевался. Я думаю о том, что это случилось с Рэйвен, и этого достаточно, чтобы я выключил поворотник и вернулся на дорогу, в сторону тюрьмы.

— Как только мы разберёмся с этим долбанным подражателем, твоим тёте и дяде кранты, — рявкаю я, чертовски серьёзно.

— Поверь мне, я знаю это, — шепчет она, глядя в окно.

Проходит совсем немного времени, и мы въезжаем на территорию тюрьмы, высокие ворота, башни и ограды тянутся по всему периметру. Это место само по себе является настоящим адом, идеальным местом для её отца.

Вообще-то, беру свои слова обратно. Идеальное место для него — под моим ножом. Только тогда справедливость восторжествует.

— Я даже не знаю, что я должна сказать. — Теперь Рэйвен потряхивает, и она нервно стискивает руки.

— Пропусти всю эту душещипательную хренотень. Он наверняка наплетёт кучу всего и попытается тебя разжалобить, но ты не должна за это цепляться. Давай войдём и выйдем отсюда.

Рэйвен смотрит на меня, в её глазах страх и надежда.

— Ты будешь со мной всё время?

Я провожу языком по зубам.

— Ни за что на свете я не позволю тебе пойти туда одной.

Она выдыхает, и всё её тело вжимается в сиденье.

— Ладно, хорошо.

Я заезжаю на свободное место и глушу тачку.

— Ты готова?

Она сжимает бёдра пальцами.

— Нет. Не совсем.

Я наклоняюсь вперёд и хватаю Рэйвен за шею, более нежно, чем обычно, потому что у неё сотрясение мозга. Притягиваю её голову к себе и прижимаюсь губами к её губам. Я целую глубоко, отчасти желая заявить на неё права до того, как Рэйвен войдёт туда к куче грязных мужиков, а отчасти желая ради неё проглотить её нервы.

Рэйвен растворяется во мне, тянется руками вперёд и хватает меня за лицо. Она держится за меня, как за якорь, как будто не хочет, чтобы я отпускал её, позволял ей кануть в неизвестность.

— Я не дам тебе утонуть, — бормочу ей в губы.

Она обнимает меня крепче, как будто я вдыхаю в неё жизнь. Как будто я даю ей силы двигаться дальше. Я вдохну в её лёгкие всё до последней капли, если это будет означать, что Рэйвен будет дышать ещё хоть мгновение.

С каждой секундой она всё глубже проникает в ту часть моей души, которая дремала всю мою жизнь. Та часть меня, которую я всегда считал сломленной, но это было не так. По крайней мере, не совсем так.

Просто не хватало Рэйвен.

Она отрывается от моих губ, откидывается назад и опускает руку. Потянувшись, Рэйвен хватает меня, переплетая свои пальцы с моими.

— Не отпускай меня.

— Не отпущу, даже если ты меня об этом попросишь.

Сделав ещё один глубокий вдох, мы выходим из машины, расцепляя пальцы, и снова переплетаем их, как только оказываемся у передней части автомобиля. Она крепко сжимает мои пальцы, перекрывая кровообращение, пока мы идём к двери.

Я проверил часы посещения, прежде чем мы приехали, и был рад, что нам повезло и что часы посещения были сегодня. Быстро позвонив одному из папиных людей, он смог потянуть за несколько ниточек и внести Рэйвен в список посетителей.

Я чувствую себя странно, когда подхожу к двери под руку с девушкой. У меня никогда раньше не было девушки. Я даже никогда не держал девушку за руку. Это кажется странным, но в то же время правильным. Как будто Рэйвен всегда должна была быть рядом со мной. Грёбаная львица рядом со львом. Она свирепая, если не сказать немного дикая.

Но я укрощаю манию в её мозгу так же, как она пробуждает эмоции в моем.

Прежде чем мы подходим к двери, раздаётся жужжание, и, взявшись за ручку, я открываю её, пропуская Рэйвен вперёд себя.

Она подходит к столу, и я встаю за ней, наблюдая за всеми вокруг. Я не доверяю ни единой душе, ни одному человеку. Не хочу, чтобы хоть один человек, чёрт возьми, посмотрел на неё неправильно. Если они это сделают, я обещаю, что вернусь за ними.

Гарантирую, блядь.

— Я здесь, чтобы встретиться с заключённым, — говорит Рэйвен таким же неуверенным голосом, как и язык её тела.

Женщина в костюме охранника, с зачёсанными назад волосами и блестящим значком, смотрит на Рэйвен, включая динамик. Он потрескивает, прежде чем раздаётся слишком громкий голос.

— И к кому вы пришли?

Рэйвен на мгновение бросает на меня взгляд через плечо, а затем снова смотрит на женщину через мутное стекло перед собой.

— Кэш Кроу.

На другом конце — тишина. Даже потрескивание прекращается, когда женщина смотрит на нас.

— Вы в списке посетителей? — спрашивает она спустя мгновение. Треск, затем тишина.

Рэйвен поворачивается и смотрит на меня, как будто совсем забыла об этом.

— О, чёрт...

Я наклоняюсь над её плечом и говорю в динамик.

— Да, она в списке. Рэйвен Эббот.

Женщина пристально смотрит на меня, прежде чем набрать текст на своём компьютере, и я знаю, что имя Рэйвен появится на экране, как и моё. Я никак не связан с Кэшем Кроу, но Рэйвен ни за что на свете не пойдёт разговаривать с этим ублюдком в одиночку.

Женщина стучит по клавиатуре, кажется, целую вечность, прежде чем вытащить лист бумаги из папки и засунуть его под стеклянную перегородку.

— Мне нужно, чтобы вы оба расписались внизу страницы.

Я бросаю на него взгляд и вижу правила посещения заключённых строгого режима. Подписываю листок, не вчитываясь в строки, зная, что это полная херня, о которой нам не стоит беспокоиться. Это будет посещение «одна нога здесь, другая — там».

Рэйвен долго перечитывает правила, бледнея с каждой строчкой. Мне хочется придушить её за то, что она выплёскивает свои эмоции. Сейчас самое неподходящее время для проявления чувств. Она должна сосредоточиться только на задании и ни на чём другом.

Но я прихожу к выводу, что это невозможно, когда дело касается Рэйвен.

Женщина за стеклом поднимает трубку.

— Заключённый один-шесть-семь-шесть-ноль-шесть. Пожалуйста, приведи его в комнату для посетителей номер семь, — женщина постукивает ручкой по столу, — ага, с языка снял. Спасибо.

Она кладёт трубку и смотрит на нас.

— Пожалуйста, присаживайтесь, вас скоро вызовут.

Мы подходим к пластиковым сиденьям, которые слишком замацаны чужими отпечатками пальцев и не очень удобные. Рэйвен садится на него, даже не пытаясь скрыть своего волнения.

— Тебе нужно успокоиться. Сосредоточься, — подталкиваю её коленом, и Рэйвен смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами.

— Я сейчас увижу своего отца. Никогда не думала, что увижу его снова.

В её голосе слышится волнение и разочарование. Она хочет увидеть его и не хочет. Какая интересная война эмоций.

— Ты скучаешь по нему?

Её взгляд затуманивается, погружаясь в воспоминания, которые я не могу увидеть.

— Он любил меня. Так сильно любил меня, Каэлиан. Он бы сжёг мир дотла, чтобы защитить меня. И теперь, когда во мне таится та же тьма, я понимаю его ярость. Жажду. Разница лишь в том, что он нападал на невинных, а я лишь хочу избавить мир от зла. Таких, как он.

Как, должно быть, трудно любить того, кого ненавидишь. Ненавидеть того, кого любишь.

— Кэш Кроу? — монотонный голос доносится из динамика, затем раздаётся жужжание, и массивная стальная дверь открывается. На пороге стоит мужчина-охранник с большим брюшком, свисающим через пояс. Как он умудряется дотянуться до дубинки, электрошокера или чего-то ещё, висящего у него на поясе, остаётся загадкой. Этот человек точно недостаточно быстр, потому что он точно недостаточно силен.

Рэйвен встаёт, и я оказываюсь прямо за ней, согревая её своим теплом. Мы подходим к охраннику, и я слышу, как сердце Рэйвен бьётся в тишине, словно барабан. Мы проходим дверь за дверью, останавливаясь каждый раз, когда закрывается одна, чтобы дождаться открытия следующей. Это долго и непродуктивно. Я не в первый раз посещаю тюрьму или Пеликан-Бей, если уж на то пошло. Но в этот раз всё по-другому.

Потому что мне есть кого защищать.

Я хватаю Рэйвен сзади за шею, слегка сжимая напряжённые мышцы. Она опускает плечи, но они и близко не расслаблены.

Она охренительно ошалевшая.

Мы поворачиваем налево, проходим через следующие двери и направляемся в зал для посетителей. Мы останавливаемся у номера семь, внутри — маленький столик, три стула и больше ничего. На стене есть зеркало, которое, как я знаю, двустороннее, а камера в углу на потолке будет следить за каждым нашим движением и слушать каждое сказанное нами слово.

— Подождите здесь. Заключённый будет здесь через минуту.

Охранник поворачивается, чтобы выйти, но в последний момент останавливается и оглядывается через плечо.

— Знаете, это первый посетитель, который у него был. — Он смотрит на Рэйвен, и мне хочется выцарапать его глазёнки пальцами. — Полагаю, ты его дочь?

Рэйвен замирает, затем коротко кивает.

— Он много говорит о тебе. Он будет рад тебя увидеть. — С этими словами охранник разворачивается и уходит, дверь с жужжанием закрывается за ним.

Рэйвен так резко опускается на стул, что ножки скрипят по цементному полу. Я сажусь рядом с ней, уже готовый убраться отсюда к чёртовой матери.

Мы сидим в тишине всего несколько мгновений, прежде чем дверь снова жужжит, и до моих ушей доносится звук цепей, ударяющихся о цепи.

Рэйвен превращается в камень рядом со мной.

Дверь медленно открывается, и в неё вплывает поток оранжевого света, окутанный цепями.

Я смотрю на мужчину, которого видел только по телевизору. Такой непохожий и в то же время такой похожий. Его борода длиннее, как и волосы. Тёмные волосы, как у Рэйвен. Тёмные, густые и блестящие, несмотря на то, что он проводит дни и ночи в тюремной камере строгого режима.

Охранник с каменным лицом входит в камеру и убеждается, что Кэш сидит на своём стуле. Он пристёгивает цепи вокруг его лодыжек к петле, вбитой в бетонный пол. Охранник дёргает за цепь, убеждаясь, что она надёжно закреплена, прежде чем встать, бросить взгляд на Кэша и молча выйти, закрыв за собой дверь.

На мгновение воцаряется тишина, затем звенит цепь, и Кэш поднимает руку в сторону Рэйвен.

Я поднимаю руку вверх, обхватывая пальцами его цепи и притягивая его руки обратно к столу.

Его руки с лязгом опускаются на поверхность. Атмосфера в комнате мгновенно меняется, и я знаю, без сомнения, что, если бы нас не было в этих стенах, Кэш Кроу попытался бы убить меня.

На хуй его.

Рэйвен

Папа.

Он выглядит так же, как и раньше, но в то же время совсем другой. Старше. Может быть, немного уставший. Не такой расслабленный, как раньше. У него больше морщин вокруг губ и глаз, но его ярко-голубые глаза остались прежними. Того же оттенка, что и у меня. Его тёмные волосы тоже того же оттенка, что и мои.

Хотя в остальном я — копия своей матери.

Мама.

У меня щемит в груди, пока отец наблюдает за мной, а Каэлиан на взводе, прижимая руки отца к столу.

— Не трогай её, — рычит он, и его голос звучит более свирепо, чем я когда-либо слышала.

Отец не обращает на Каэлиана внимания, его глаза изучающе смотрят на меня.

— Моя Крошка Ворон.

Стон вырывается из моего горла, но я проглатываю его, прежде чем кто-либо его услышит.

Голос Каэлиана звучит у меня в ухе. «Сосредоточься».

Сосредоточься.

Я прочищаю горло.

— У меня есть пара вопросов.

Отец пристально смотрит на меня, на его лице никак не отражается то, что я сказала про вопросы.

— Как у тебя дела, Рэйвен? Ты так выросла. — Его глаза блестят, и мне становится дурно. Я никогда раньше не видела его таким взволнованным. — Ты выглядишь совсем как мама.

Опускаю взгляд на стол и краем глаза замечаю, как его пальцы дёргаются, чтобы дотронуться до меня. Я не хочу быть похожей на свою маму. Не хочу быть похожей ни на кого из них. Но он прав. Я копия моей мамы и копия моего отца, но мне действительно не хочется, чтобы меня ассоциировали ни с кем из них.

Хотя моё сердце... моё сердце говорит об обратном.

Эмоциональный, неуравновешенный ребёнок, которого научили рисовать на жертвах своих родителей, хочет только их любви и принятия.

— Там кто-то есть... в Орегоне. Он копирует тебя.

— Он копирует нас, Крошка Ворон.

Мой нос горит от волнения, и я хлопаю ладонями по столу.

— Я — не ты.

Он наклоняется вперёд, и я чувствую знакомый запах отца. Даже годы, проведённые в тюрьме, не смогли уничтожить этот запах, который я могу приписать только ему. Он пахнет как... дом.

— В тебе течёт кровь Кроу. Твои глаза — это мои глаза. Я узнаю убийцу, когда вижу его.

Отец начинает откидывается на спинку стула, но не может этого сделать, так как Каэлиан держит его за цепи.

— Чувствуешь ли ты, что жизнь выходит из-под контроля? Есть ли кто-то, кто злит тебя до такой степени, что хочется поджечь его? Чувствуешь ли ты себя немного потерянной, немного растерянной? Тебе кажется, что ты — два разных человека? Та, кем тебя хочет видеть мир, и та, кто ты есть на самом деле?

Он наблюдает за мной, его расчётливые глаза следят за каждой эмоцией, промелькнувшей в моих глазах.

— Ты моя дочь. Ты — Кроу. И ты — часть того, чем мы были.

Каэлиан дёргает за цепь, наклоняясь вперёд.

— Рэйвен — много кто, но она никогда не станет частью того, чем были вы, больные ублюдки. Вы из тех людей, чьё горло я бы вырвал голыми руками и скормил своей собаке. А теперь заткнись на хрен и отвечай на её вопросы.

Мой отец смотрит на него, возможно, впервые, с тех пор как вошёл в комнату.

— Кто этот человек, Крошка Ворон? Это твой парень? — В голосе отца слышится лёгкое веселье, как будто он находит всё это забавным.

Мои щёки краснеют, и я качаю головой.

— Он просто... мы друзья...

— Она моя, и ей повезло, что я позволил ей войти в эти двери и увидеть тебя. А теперь отвечай на её грёбаные вопросы.

Мой отец несколько мгновений смотрит на него, затем переводит свой сияющий взгляд на меня.

— Я слышал об этом подражателе. Немного жалко, честно говоря.

— Он охотится за мной. Кто бы это ни был. Есть ли кто-то, кого ты знаешь, кто мог бы сделать это? Кто-нибудь, кто охотится за тобой? Кто-нибудь, кто хотел бы причинить мне боль?

Впервые я вижу эмоции в его глазах, и это те же эмоции, которые видела в ту ночь, когда Даррен прикасался ко мне.

Гнев. Ярость. Потребность защитить... меня.

— За мной все охотятся. — Вот и всё, что он говорит.

— Но есть ли кто-то конкретный, кто, по-твоему, может захотеть преследовать меня?

Отец облизывает губы.

— Все, кто когда-либо хотел тебя, мертвы, Крошка Ворон.

— Ну, очевидно, ты, блядь, кого-то упустил, — огрызается Каэлиан.

Мой отец смотрит на него.

— Ты забираешь жизни.

Каэлиан прищуривает глаза.

— Много. Но я забираю жизни совсем по другой причине, чем ты.

Отец смотрит на свои ногти, потемневшие по краям. В них въелась грязь, копоть и всё остальное, что здесь есть.

— Жизнь есть жизнь, сынок. Как бы ты ни относился к этому, хорошо это или плохо, убийство — это то, что делает тебя самим собой.

Я знаю, что Каэлиан сдерживается, чтобы не наброситься на него. Судя по тому, что в комнате повисло напряжённое, леденящее молчание.

— Пора уходить, — внезапно произносит Каэлиан.

— Ты совсем не жалеешь об этом? О том, что ты сделал? Что ты заставил меня сделать? — шепчу я, и слёзы наворачиваются на глаза.

Его глаза темнеют, и я задаюсь вопросом, произойдёт ли со мной то же самое, когда я исчезну в темноте? Если то, чем я когда-то была, будет полностью потеряно.

— Единственное, о чём я жалею, — это о том, что не убил больше, чем смог.

Я прикусываю щёку изнутри, ненавидя его за то, что он такой монстр, но зная, что он прав. Мы — одно целое.

— Ты не жалеешь, что потерял двух единственных людей, которые были на твоей стороне? Ты не жалеешь, что твоя дочь живёт с ебанутыми тётей и дядей, которые причиняют ей боль на каждом шагу?

Я поворачиваю голову к Каэлиану, мои глаза расширяются от шока. Проклятье, он не должен был поднимать эту тему.

Температура в комнате падает. Ощущение такое, будто я погружаюсь в самые глубины океана. Меня окружает сплошной лёд.

— Это так? — Отец смотрит на меня взглядом, в котором читается смерть. — Твои тётя и дядя обидели тебя? Как?

Я качаю головой.

— Это ерунда.

— Скажи мне правду прямо сейчас, Рэйвен. — Его голос такой же, как в детстве, когда я попадала в неприятности из-за того, что разбрасывала грязь по дому или разбивала тарелку на кухне. — Они причиняли тебе боль?

Я зажмуриваюсь, наклоняю голову и слегка киваю.

Отец тянет руку вперёд, и на этот раз Каэлиан не останавливает его. Отец хватает меня за пальцы, крепко сжимая их, но без боли.

— Покончи с ними, Рэйвен. Делай, как я тебя учил. Ты знаешь, что делать.

Я знаю. Я видела смерть больше раз, чем могу сосчитать. Только вчера забрала свою первую душу.

— Они сдохнут, но надеюсь, что ты будешь винить себя за то, что именно из-за тебя она оказалась в такой ситуации, — рычит Каэлиан сквозь стиснутые зубы.

Отец отпускает мои пальцы и откидывается на спинку стула, положив руки на колени.

— Дьявол во мне — тот же дьявол, что и в тебе, — бормочет он под нос.

— Пойдём, Рэйвен. От него не будет никакой помощи. — Каэлиан встаёт со стула, подходит к двери и стучит в неё. — Это была пустая трата нашего времени.

Дверь открывается, и я на мгновение замираю, наблюдая, как мой отец пристально смотрит на меня, бормоча что-то, чего я не могу расслышать.

Я встаю, желая попрощаться, но не думаю, что моё горло сможет выдавить хоть слово. Это будет первый и последний раз, когда увижу здесь своего отца, и знаю это наверняка.

Когда прохожу мимо него, отец протягивает руку и хватает меня. Я останавливаюсь как вкопанная, позволяя ему потянуть меня вниз, чтобы он мог прошептать мне на ухо.

— Ты идёшь во тьму, Крошка Ворон. Будь уверена, что дьявол подхватит тебя при падении.

Отец целует меня в щёку, и я слышу топот приближающихся к нам охранников.

— Я люблю тебя, Рэйвен. Всегда помни об этом, — шепчет он, когда я отстраняюсь от него.

Я смотрю, как они агрессивно хватают моего отца, и слёзы наворачиваются на глаза, когда он принимает это без возражений. Он такой покладистый, совсем не сопротивляется. Это совсем не похоже на моего отца. В былые времена он разрывал людей на части голыми руками. Теперь отец просто сидит, уродливый оранжевый костюм и цепи обтягивают его тело.

Я не осознаю, что падаю, пока Каэлиан не подхватывает меня, обняв руками. Он крепко держит меня и выводит из комнаты, охранник мгновенно оказывается рядом, помогая нам выйти.

Я оглядываюсь через плечо, когда дверь за мной закрывается, и вижу, как двое охранников уводят моего отца в противоположный коридор. Его тёмные волосы в полном беспорядке. Отец оглядывается на меня через плечо, как будто чувствует мой взгляд. Его глаза темны, как ночь, и он улыбается, но это выглядит так зловеще и мрачно, что у меня по спине пробегают мурашки.

Двери закрываются.

И моё сердце тоже.

— Рэйвен, — говорит Каэлиан несколько часов спустя. Моё имя — словно эхо.

Я была где-то там. Не знаю точно, где. Моё тело сидит в его шикарном «БМВ», но мысли витают где-то далеко. Наверное, я погружена в воспоминания. Думаю о том, что было раньше. Я вижу всё совсем по-другому, чем раньше.

Я понимаю, что у моих родителей и моих тёти и дяди больше общего, чем они думают. Моим тёте и дяде было бы неприятно слышать эти слова, но это правда.

Мои родители поклоняются дьяволу. Они поклоняются тьме.

Мои тётя и дядя поклоняются Богу. Они поклоняются свету.

Но их одержимость приводит к тому, что они наполнены безумием, которое доводит их до грани безумия.

Они поглощены своей верой. Каждый из них призван своим собственным Богом.

А я чувствую себя где-то посередине. Не зная ничего, кроме одержимости и зла. Куда мне идти дальше? Что правильно, а что нет? Мне кажется, что смысл жизни — это нечто недостижимое на данный момент. Я чувствую себя так, словно просто парю где-то посреди всего происходящего.

За всю дорогу я не сказала Каэлиану ни слова. Погруженная в свои мысли. Но я вижу, что с каждой преодолённой милей он всё больше нервничает.

— Хочешь пойти со мной в «Инферно»? Я сегодня дерусь. Отвлечёшься от дерьма.

Я бросаю взгляд на Каэлиана, его лицо пустое и бесстрастное, ничем не выдающее себя, хотя я знаю, что он чувствует больше, чем показывает. Гнев, прозвучавший в его голосе, когда он столкнулся с моим отцом, не свойственен человеку, лишённому эмоций.

То, как он прижимал меня к себе, когда выводил из тюрьмы, не может быть у того, кому пофиг.

То, как Каэлиан сжимал руль, когда мы проезжали через Калифорнию и Орегон, не покажет человека, который ничего не чувствует. Он не лист чистой бумаги, без эмоций, без ничего. Каэлиан — чёрный ящик, закрытый на замок и спрятанный. Внутри так много всего, но он не хочет этого показывать. Возможно, с другими людьми он социопат. Возможно, Каэлиан прожил всю свою жизнь, не испытывая ни капли чувств. Но со мной всё наоборот.

В его глазах столько собственничества, а в кулаках — ненависти. Возможно, я разбудила его тёмную душу, но и он разбудил мою.

Пойду ли я с ним в «Инферно»? После того дня, что у меня был? Я нахожусь под замком и вылезла из окна. Мой телефон стоит на беззвучном режиме, и я отказываюсь на него смотреть. Ария осталась в моей комнате после того, как я ушла, но они должны знать, что я ушла. Верно?

Так почему же они не позвонили? Почему никто не связался со мной?

Знаю, что меня ждёт ад. Вопрос в том, ехать ли мне домой сейчас и разбираться с последствиями, или насладиться ещё одной ночью свободы, прежде чем я встречусь лицом к лицу со своей судьбой? Потому что знаю, без сомнения, то, во что я войду сегодня вечером, изменит мою жизнь.

Возможно, я больше никогда не увижу дневной свет, или они не увидят.

Это будет один из нас, и я пока не готова рисковать этим.

— Ага, я пойду с тобой.

Попасть в «Инферно» — всё равно, что вернуться домой. Энергия, безумие — всё это успокаивает меня. Я понимаю, что хаос царит не только в моем сознании. Мир вокруг меня тоже хаотичен, и это помогает мне не чувствовать себя такой одинокой.

Каэлиан оставил меня на некоторое время, отправившись в раздевалку, чтобы подготовиться. Сегодня я решила постоять у ринга и понаблюдать за происходящим, чувствуя себя сторонним наблюдателем, впитывающим окружающее безумие. Крики громкие, а вибрация и топот ног ещё громче.

Время от времени мне в спину врезается локоть, прижимая меня к неровному краю ринга. Сегодня я была инкогнито, и люди меня не узнавали, и я благодарна им за это. Потому что всё ещё чувствую себя как в тумане. Голова по-прежнему болит, а сердце продолжает ныть. Оно пусто, но в то же время так полно. Полно боли, сожаления и скорби о том, что я потеряла за эти годы.

Я так много упустила. Моя жизнь совсем не такая, какой должна быть жизнь ребёнка. Я прожила, потеряла и прошла через тысячу жизней. Тысячу жизней, которые никогда не должны были принадлежать мне.

Свет гаснет, вырывая меня из мрачных мыслей. Я бросаю взгляд в дальний конец комнаты, где в тени скрывается чьё-то тело.

«Каэлиан».

Я бы узнала его где угодно. Такой сильный и властный. Он уничтожит любого, кто встанет у него на пути.

Темные локоны его волос спадают на лоб лёгкой волной. Линия его подбородка настолько острая, что напоминает стекло, напряжённая и жёсткая. Его глаза опущены, но я знаю, что в них горит огонь, который воспламенит меня.

Он такой ожесточённый. Как никто из тех, кого я встречала раньше. Каэлиан может поставить меня на колени, а я не из тех, кто прогибается. Он не относится ко мне как к девушке и не как к ненормальной.

Он относится ко мне как к равной.

Равной ему.

В одних шортах, доходящих до середины бёдер, я наблюдаю, как напрягаются его мышцы, когда Каэлиан идёт к рингу. Волоски на его ногах тёмные и такие чертовски мужественные. Его кулаки сжаты и обнажены, он не из тех, кто прикрывается лентой, чтобы защитить себя. Думаю, Каэлиан скорее почувствует каждый дюйм боли, чем воспользуется щитом. Надеюсь, однажды он научит меня быть такой же. Умению сражаться без страха, без защиты, без малейших колебаний.

Каэлиан выходит на ринг, не обращая внимания на крики гиен, издаваемые женщинами, которые хотят переспать с ним. Или на громкие голоса мужчин, которые хотят быть на его месте. Каэлиан в своём собственном мире, в своём собственном водовороте силы, окружающем его.

Пара трусиков взлетает в воздух, и у меня в груди зарождается звериный рык, когда я смотрю, как они падают на ковёр ринга. И почти чувствую, как скрипят мои зубы, сжимая в гневе челюсти.

Крики толпы снова усиливаются, когда в комнату входит ещё один человек. Я не видела его раньше, но он выглядит смертельно опасным. Сильный и крупный, такой же высокий, как Каэлиан, и почти такого же телосложения. Его взгляд кричит об убийстве, и я напрягаюсь от дискомфорта.

Я знаю, что Каэлиан создан как орудие убийства, но мне не нравится видеть, как ему причиняют боль. Я...

Он стал мне небезразличен.

Это вызывает странное чувство в моей груди. Я никогда раньше не испытывала никаких чувств ни к одному парню. Никогда не хотела защищать кого-то, кроме Арии. Но этот человек вызывает во мне желание встать перед ним и принять любую рану, нанесённую ему.

Мужчина проскальзывает под канатом ринга и встаёт перед Каэлианом без тени страха на лице.

Они стоят поодаль, и в глазах каждого из них горит призыв смерти, когда смотрят друг на друга. Между ними ощущается сильный жар, словно их ненависть пылает, как раскалённые угли.

Знают ли они друг друга? На самом ли деле они ненавидят друг друга? Что происходит между ними?

Тело Каэлиана расслаблено, лицо выглядит почти скучающим, но глаза напряжены. Они полны гнева.

Мужчина делает шаг вперёд, и его тело оказывается на свету, демонстрируя тысячи крошечных шрамов. Как будто это следы от ногтей.

Ещё шаг вперёд, и он замахивается кулаком. Каэлиан сгибается, ныряет вниз и уходит от удара. Мужчина взмахивает другим кулаком, который попадает Каэлиану прямо в челюсть.

Голова Каэлиана отклоняется в сторону, и он резко выпрямляется, взмахивая кулаком в тот же момент, когда наносит удар ногой. Верхняя половина тела мужчины дёргается назад, в то время как нижняя половина теряет равновесие, и он падает на спину с такой силой, что пол сотрясается. Однако быстро вскакивает и бросается на Каэлиана.

Каэлиан прижимается спиной к канату, кожа на его спине врезается в грубые волокна. Я смотрю на его спину, на то, как он двигает её взад-вперёд, и с каждым прикосновением кожа всё больше сдирается.

Каэлиан протягивает руки, обхватывая голову мужчины с обеих сторон. Он крепко держит её, наклоняясь вперёд и сталкивая свою голову с головой мужчины. Я слышу, как череп ударяется о череп, и от этого у меня подёргивается кожа.

Мужчина откидывается назад, его глаза затуманиваются, и у меня начинает болеть голова. Мне знакомо это чувство. Ощущение боли, затуманенности и дезориентации. Голова мужчины склоняется набок, и я чувствую исходящую силу Каэлиана. Он использует её, каждый дюйм силы течет по его венам.

Я чувствую, как меняется атмосфера, и Каэлиан словно заряжается, выбрасывает кулак и бьёт мужчину по голове с такой силой, что слышен треск костей. Он поднимает ногу и бьёт в колено. Снова и снова, пока колено не превращается в кашу и от него не остаётся ничего, кроме осколков кости. То, как его нога сгибается в противоположную сторону, вызывает общий вздох толпы.

Я смотрю в благоговейном ужасе, как Каэлиан превращается в монстра прямо у меня на глазах, забирая всё, чем он является, и выставляя это напоказ. Он уничтожает человека, и хотя я видела это раньше, на этот раз всё по-другому. Кажется, что Каэлиан борется… для меня.

Я вижу, как мигает мой телефон в кармане, и хочу проигнорировать его, но он не останавливается, и внутри меня срабатывает сигнал тревоги. Отвожу глаза от Каэлиана, опускаю руку в карман и достаю телефон. Я вижу имя Арии на экране на мгновение, прежде чем он гаснет, но тут же загорается снова.

Сигнал тревоги переходит в оглушительный рёв, и я слышу, как в моих ушах раздаётся свист, когда провожу пальцем по экрану, чтобы принять вызов.

— Алло? — ору я, пытаясь перекричать возбуждённые крики. Запах крови витает в воздухе, и кажется, что он полон токсина, который превращает людей в дикарей.

Эти люди любят боль.

— Рэйвен, — шепчет Ария в трубку.

Она шмыгает носом, и я мгновенно напрягаюсь. Что-то не так.

— Что происходит?

— Где т-ты? — всхлипывает Ария.

— Я... не рядом. Что случилось? Они тебя обидели?

— Моя мама знает, что тебя нет. Она была до жути спокойна. Но мне страшно, Рэйвен. Что-то не так. Я была внизу и убиралась, когда показали новости. Ты ходила к отцу? — В её голосе звучит недоверие.

Я моргаю.

«Подождите, что?»

— Откуда ты это знаешь?

— Рэйвен...

У меня кровь стынет в жилах, волосы на руках встают дыбом.

— Скажи мне, Ария. Откуда, чёрт возьми, в новостях узнали, что я ходила к нему?

Она молчит.

— Скажи мне! — кричу я.

— В новостях сказали что-то вроде «дочь Кэша Кроу навестила его за несколько часов до того, как он был убит в тюремной драке». Он умер, Рэйвен. Твой отец мёртв.

Ясность в комнате исчезает. Я ничего не вижу, кроме мутных теней, пробегающих перед глазами, а затем вижу своего отца, ясного как божий день, который смотрит на меня через плечо.

— Мама затолкала меня в мою комнату и забаррикадировала. Я не знаю, что они делают, но они так притихли, когда услышали это. Мне страшно, Рэйвен! Я не знаю, что они делают!

Мой папа, купивший мне мой первый набор цветных карандашей и блокнот.

Мой папа, играющий со мной на улице в нашем дворе.

Мой папа, во всё горло распевающий песни Джонни Кэша.

Мой папа, убивший свою первую жертву у костра.

Мой папа, научивший меня вырезать на чьей-то коже всё, что я захочу.

Мой папа, пойманный федералами.

Мой папа, одетый в оранжевое, наблюдающий за мной через стол с пустотой и признанием в голосе. Как будто всё закончилось.

Он знал.

Он, блядь, знал, что умрёт. Он совершил самоубийство? Он начал драку? Миллион и один вопрос проносятся у меня в голове, и я не могу ничего сделать, кроме как позволить им полностью захватить меня.

— Я возвращаюсь домой, — бормочу я в трубку, прерывая болтовню Арии нажатием кнопки отбоя.

Засовываю телефон в карман, чувствуя себя так, словно мне вкололи все наркотики в мире. Вся вселенная вращается вокруг своей оси. Я прижимаю ладонь к канату, вибрация от ринга проходит по моим рукам и телу. Затем, спотыкаясь, продвигаюсь вперёд, ничего не видя перед собой, всё как в тумане, пока проталкиваюсь сквозь толпу людей. Я иду в заднее помещение, не заботясь ни о ком и ни о чём, пока моя жизнь проносится мимо.

«Он мёртв. Мой отец мёртв».

Из моих лёгких с хрипом вырывается сдавленный вздох, глаза горят и становятся затуманенными, когда я вырываюсь из душного воздуха толпы и прорываюсь через край, мгновенно вдыхая сырой, прохладный воздух «Инферно».

Слёзы тяжёлыми каплями стекают по моему лицу, когда я направляюсь в уборную. Обеими ладонями я ударяю по покорёженной металлической двери. Она распахивается, с треском ударяясь о стену позади меня.

Бросаюсь к первой кабинке, мой разум кружится до такой степени, что всё кажется нереальным. Я словно во сне, в тумане, в совершенно другой вселенной, и мой мир рушится вокруг меня. Прижимаю руку к кирпичной стене за кабинкой и смотрю на жёлтое кольцо в унитазе.

Отвратительно.

Дверь в сортир захлопывается, и стук каблуков словно ножами впивается мне в спину.

Курвы.

Я глубоко вдыхаю воздух, пропитанный запахом мочи и духов, когда до моих ушей доносятся их гиеноподобные голоса.

— Боже мой, он офигительно сексуален, не так ли? — говорит сука номер один. Нет, подождите... это Трина. Я стискиваю зубы, сжимая пальцами жестяную коробку с рулоном туалетной бумаги, пытаясь сдержаться.

«Не делай этого. Не делай этого».

— Я бы буквально слизала пот с его пресса, — скулит тварина номер два. Лорна. Ебучая Лорна.

— Как думаете, он пойдёт со мной домой, если я попрошу? — спрашивает Трина.

— Милая, он опасен. Ты бы осталась с ним наедине? — ахает сучка номер три. Это голос брюнетки. Как же её имя? Ах да, Делани.

— Я бы позволила ему сломать мои гребаные кости, — стонет Трина, и жестяная хрень начинает гнуться под моими пальцами.

Они хихикают. От их сексуального тона меня чертовски тошнит.

— Интересно, насколько у него большой член, — хрипит Делани.

— Я как-то видела, как у него был полувставший, когда он дрался. Как будто его возбуждала боль. Его шорты стали немного тесными, и, Боже мой, это было так сексуально. Что бы я сделала с этим мужчиной, — хихикает Трина.

— Думаешь, он даст нам всем по очереди? — сучка номер два так чертовски серьёзна, что я чувствую — буквально чувствую — как мой мозг становится безумен.

Всю мою кожу покалывает, она становится то горячей, то холодной. Чувствую прилив крови, как будто у меня жар, но в то же время кожа на руках покрывается мурашками. Я отделяюсь от своего тела и переношусь на несколько часов назад, когда сидела рядом со своим отцом.

Мы — одно целое.

«Ты идёшь во тьму, Крошка Ворон. Будь уверена, что дьявол подхватит тебя при падении».

— Я не хочу делиться. Хочу, чтобы он был только мой. Знаете что? Думаю, я сделаю это. Думаю, я загоню его в угол и предложу потрахаться. Сейчас мне даже неважно, где. Этот мужчина — мой. А та сучка из школы? Рэйвен? Я собираюсь втереть ей в лицо, что я трахнула единственного мужчину, который когда-либо заинтересуется её ханжеской задницей. — Трина. Конечно, это говорит Трина.

Я оборачиваюсь, сжимаю руки в кулаки, и открываю дверь кабинки. Три девушки у раковин выглядят обдолбанными, когда оборачиваются, широко раскрыв глаза и покраснев от смущения.

Смотрю на Трину, на её фальшивые светлые волосы и джинсы, на которых слишком много дыр. Дизайнерские. Слишком дорогие для «Инферно». Откуда, чёрт возьми, эти девчонки вообще знают об этом месте?

Я подхожу к ней, мои шаги целенаправленные и уверенные. Протягиваю руку, хватаю за волосы, и притягиваю к себе. Трина вскрикивает и хватается руками за волосы, когда я толкаю её голову вперёд, прямо к хрупкому зеркалу. Оно разбивается вдребезги, падая на пол и в грязную раковину. Две её подруги кричат; от страха они разбегаются в разные стороны.

Но Трина выплёвывает в мой адрес слова ненависти, которые только ещё больше подстёгивают меня.

— Ты грёбаная психопатка! Прекрати! Ты уродливая, тупая сука! — Её ногти царапают мои руки и запястья. Я чувствую, как сдирается кожа, кровь стекает по моим рукам на ее молочно-белые волосы.

Тупая пиздушка.

Осколки стекла отражаются в моих глазах, а она смотрит на меня, кровь стекает по её лбу и покрывает зубы. Трина улыбается мне, коварно и злобно.

— Ты ревнуешь, да? Он не хочет тебя, я уверена. Не выносит твою уродливую задницу.

Опускаю руку в раковину, всё ещё влажную и мокрую от последнего мытья рук. Я хватаю скользкий осколок стекла и сжимаю его в руке. Лорна и Делани снова кричат, выбегая из комнаты так быстро, как только могут.

Как только Трина понимает, что я делаю, кричит. Гортанно, в ужасе. Её крик превращается из ненависти в раскаяние, когда она умоляет сохранить ей жизнь.

— Он мой. Каэлиан. Мой, — рычу я.

Я не сдаюсь, ярость, ненависть и эмоции берут верх над всем остальным. Сжимая осколок так сильно, что он врезается в пальцы, вонзаю его прямо ей в шею. Трина задыхается и булькает, её глаза широко раскрываются, полные боли и страха, кровь стекает по осколку и вниз по шее.

Я вытаскиваю лезвие и снова втыкаю его ей в шею.

Туда-сюда.

Туда-сюда.

Быстрые движения, так быстро, что осколок свистит на ветру, и при каждом погружении кровь хлюпает по стеклу.

Я продолжаю, пока она не обмякает, кровь покрывает мои ладони, брызги разлетаются по лицу, одежда становится тёмно-красной. На бледном кафельном полу образуется лужа, и мои глаза расширяются, когда наступает ясность.

— Ох, дерьмище, — шепчу я, опуская её на пол. Трина ударяется затылком о раковину, и удар эхом разносится по ванной, прежде чем она падает на пол.

Она мертва.

Она так чертовски мертва.

— Твою мать!

Я встаю на колени и переворачиваю Трину на спину. Её глаза и рот всё ещё открыты, но в её взгляде отражается только смерть. Опускаю руки и хочу вытереть кровь, мои ладони погружаются в тёплую субстанцию, когда я пытаюсь её отмыть. Всё, что у меня получается, — это размазать кровь по телу, пока использую тело Трины как швабру. Она абсолютно не впитывает красное месиво.

— О, блядь, мне пиздец, — скулю я, бросаясь к кабинке и хватая туалетную бумагу. Я возвращаюсь к телу, на рулоне остаются отпечатки крови. Вдавливаю тонкие квадратики в кровь, и они сразу же становятся красными, распадаясь от густой жидкости.

— Твою мать, — стону я, вытягивая всё больше и больше туалетной бумаги, пока рулон не заканчивается. Вокруг меня образовывается куча туалетной бумаги, и мои глаза наполняются слезами.

Охуеть. Я только что убила человека. По своей воле. Легко. Без малейших колебаний.

Я встаю, с моего тела капает кровь, когда наклонившись, хватаю Трину за лодыжки, и начинаю тащить её через ванную к кабинке, совершенно не понимая, что делаю.

«Что я должна делать с мёртвым телом?»

За ней тянется кровавый след, и как раз в тот момент, когда я собираюсь затащить Трину в кабинку, дверь туалета открывается, и там стоит он.

Каэлиан.

Он выглядит полным ярости и совсем не шокированным, когда пялится на меня.

— Что, блядь, произошло? — рычит Каэлиан. Он быстро закрывает дверь, защёлкивая замок, о существовании которого я и не подозревала.

— Я-я не знаю, — шепчу я, чувствуя оцепенение.

Каэлиан указывает на тело.

— Ты не знаешь, какого хрена ты тащишь тело по полу? — Он смотрит на меня обвиняющим взглядом. — Ты вся в долбанной крови. Что ты сделала?

У меня отвисает челюсть, но мне нечего сказать. Думаю, я в таком же шоке, как и труп. Опускаю взгляд и вижу, что всё моё тело покрыто кровью. Я похожа на Кэрри после того, как её окунули в ведро с кровью. Ни один сантиметр не остался нетронутым.

— Ты что, совсем, блядь, себя не контролируешь? Убиваешь кого-то, когда вокруг сотни людей? — орёт Каэлиан на меня.

Я отпускаю её ноги и закрываю лицо руками, потому что у меня раскалывается голова.

— Мне очень жаль! Она... она, блядь, болтала без умолку и никак не могла остановиться! — хватаю себя за волосы и тяну, чувствуя, что схожу с ума.

Каэлиан делает шаг вперёд, хватает меня за руки и притягивает их к моей талии.

— Возьми себя в руки, Рэйвен!

Он сжимает мой подбородок, пока боль не пронзает меня насквозь. Каэлиан приподнимает мою голову, и мы встречаемся взглядами. Они успокаивающие и холодные, безэмоциональные и отстранённые.

И всё же он здесь. Со мной.

Он защищает меня.

Каэлиан хочет спасти меня от меня самой.

— Пришла в себя? — цедит Каэлиан сквозь зубы.

Я киваю, хотя его пальцы, держащие мой подбородок, делают это едва заметным.

Однако он замечает.

Каэлиан всё замечает.

— Я здесь, — шепчу я.

Каэлиан кивает, отпуская меня.

Когда в дверь начинают колотить, моё сердце начинает биться со скоростью мили в минуту. Меня поймают. Меня поймают, и я отправлюсь в тюрьму. Я больше никогда не увижу Арию и не смогу защитить её от чудовищных родителей.

— Боже мой, — шепчу я, и слёзы текут по моему лицу.

Каэлиан указывает на меня пальцем:

— Заткнись, — подойдя к двери, он хлопает по ней. — Иди нахуй отсюда.

— Пошёл ты! — кричит женский голос по другую сторону.

Каэлиан оборачивается, уставившись на меня с раздражённым выражением на лице. Затем оглядывается по сторонам и замечает вентиляционное отверстие под потолком.

— Туда.

Мои глаза округляются.

— Чего? Ты хочешь, чтобы я протиснулась через вентиляционное отверстие размером с ботинок?

Он прищуривается.

— Ты облажалась, Рэйвен. Смирись с последствиями, — качает Каэлиан головой, облизывая губы. — Ты хоть знаешь, кто она?

Я качаю головой.

— Может, Трина и сука, но её отец — богатый конгрессмен и не будет сидеть сложа руки, когда его дочь больше не вернётся домой. Это... это грёбаный бардак.

Блядь. Ох, твою мать. Я забыла об этом.

— Итак, я отправляюсь в тюрьму, — хлопаю себя по бокам руками и чувствую, что обречена. Моя жизнь полностью закончена.

Каэлиан вздыхает.

— У тебя нет другого выбора, кроме как смириться с этим, Рэйвен. Я засуну её в вентиляцию. Тебе придётся тащить её вниз, пока не дойдёшь до конца. Вентиляция должна закончиться возле моей машины. Мы отвезём тело в лес.

Я хмурюсь, Каэлиан угрюмо смотрит на меня, поднимает палец и тычет мне в лицо.

— Ты справишься с этим и будешь иметь дело с грёбаными последствиями своего проёба.

Я сглатываю комок в горле, глядя на кровь. Кругом кровь. На данный момент тело Трины, должно быть, почти пустое.

— А как же беспорядок?

— В «Инферно» всегда есть кровь. Это тебя в туалете с тупой сучкой довольно трудно объяснить. Если бы кто-то обратился в полицию, — качает головой Каэлиан. — Реджи никогда бы им этого не позволил, но я не собираюсь рисковать.

Каэлиан подходит к вентиляционному отверстию и без колебаний открывает крышку. Вернувшись к телу, он поднимает тело Трину, она совершенно обмякшая, и с неё капает кровь.

— Чёрт побери, мне следовало бы надрать тебе задницу за это, — ворчит он, взваливая тело Трины себе на плечи и заталкивая верхнюю половину тела внутрь вентиляционного отверстия. Он хватает Трину за бёдра и задницу, пропихивая нижнюю половину внутрь.

Шипение срывается с моих губ, когда я наблюдаю за его руками на её коже, пока Каэлиан проталкивает тело до конца, прежде чем обернуться и посмотреть на меня, опустив глаза.

— Ты ревнуешь.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Нет, я, блядь, не ревную тебя к трупу.

— Ты охерительно ревнуешь.

Моя грудь пылает от гнева, и я делаю шаг вперёд, процедив сквозь зубы:

— Заткнись на хрен, Каэлиан. Я никого не ревную, — огрызаюсь я.

Он делает шаг ко мне, его глаза черны как ночь. Каэлиан хватает меня, и я пинаю его.

— Опусти меня!

Он запихивает меня в вентиляцию, прямо на тело этой мразоты.

— С тобой я разберусь позже. Отнеси её так далеко, как сможешь. Встретимся на другой стороне.

Я пытаюсь встать, но мой позвоночник натыкается на вентиляционный короб со всех сторон.

— Какого... как, чёрт возьми, я должна тащить тело вниз, когда я едва могу двигаться?

Каэлиан вздыхает, как будто я доставляю ему неудобства, и, наверное, так оно и есть. Я заварила этот бардак, и он единственный, кто должен его разгребать.

Схватившись за переднюю часть вентиляционного отверстия, Каэлиан бросает на меня последний взгляд, прежде чем закрыть её.

— Иди, Рэйвен. Иди прямо сейчас.

Я замираю на мгновение, и он хлопает ладонью по передней части вентиляционного отверстия.

— Я сказал, иди!

Я начинаю двигаться, проскальзываю мимо тела и опускаюсь на живот. Это неудобно, и мне приходится двигаться, как червяку, но понемногу мне удаётся тащить Трину. Каждая часть моего тела гулко ударяется о серебристую клетку, в которой я заперта.

К тому времени, как добираюсь до другого конца, я задыхаюсь, от запаха крови с металлическим привкусом и переизбытка распутных духов сводит желудок. Слышу эхо позади себя, и моё сердце колотится в груди со скоростью миллион миль в минуту, когда готовлюсь к худшему: полиция, мои тётя и дядя, кто угодно, чёрт возьми, поймает меня, пока я протаскиваю мёртвое тело через крошечный куб.

Пластик скрежещет по металлу, и свет проникает внутрь, когда за моей спиной открывается крышка. Я оглядываюсь через плечо и с мучительным стуком ударяюсь головой о крышку. Каэлиан смотрит на меня сверху вниз, кровь размазана по нему грязными пятнами.

— Как тебе удалось выбраться оттуда? Кто-нибудь задавал вопросы? — Я тяжело дышу, запыхавшись от своих усилий.

Каэлиан игнорирует меня, хватает за лодыжку и вытаскивает наружу. Его руки сжимают меня, сдавливая, отчего всё моё тело превращается в желе. Однако он отпускает меня, не удостоив даже мимолётным взглядом. Я наблюдаю за ним, Каэлиан быстро скользит взглядом по мне, прежде чем протягивает руку к телу.

Он держит Трину так, словно она ничто. Ничто, кроме пустого пакета, который нужно выбросить в мусорный бак. Каэлиан поднимает её, не напрягаясь, и идёт к своей машине с широко открытым багажником.

Когда Каэлиан запихивает тело внутрь, я замечаю, что его багажник уже выстлан брезентом. Он накрывает тело брезентом, прежде чем нажать на кнопку, и дверца опускается, закрываясь с тихим жужжанием и щелчком.

Его тёмные глаза останавливаются на мне.

— Садись.

Я сжимаю челюсти, прищуриваю глаза и обхожу машину сбоку. Он ведёт себя со мной как мудак без всякой причины. Каэлиан не понимает. Услышав о моем отце от Арии, а потом как эта тварь пиздела, я просто... сорвалась.

Но его, блядь, не волнует, как и почему; он едва удостаивает меня взглядом.

Моё лицо болит от того, что я так сильно сжимаю челюсти, глаза слезятся, когда сажусь в машину. Я не отрываю взгляда от окна, пока он выезжает с парковки на улицы Портленда.

Мой отец... ушёл навсегда. Как он мог оставить меня с таким количеством неясностей? Как мог умереть, когда за мной кто-то охотится? Как мог оставить меня, не сказав, что это будет в последний раз? В самый последний раз.

Он знал, и даже не смог мне сказать.

Я всхлипываю, вытирая слезу, прежде чем она успевает скатиться по моей щеке.

Машина быстро сворачивает влево, мой взгляд прикован к лесу вокруг нас. Сколько времени прошло с тех пор, как мы проехали Портленд и уже оказались в лесу на окраине города?

Рука Каэлиана накрывает мой затылок, и он притягивает меня к себе, пока наши глаза не встречаются.

— Почему ты плачешь?

Я открываю рот, но из него не выходит ничего, кроме тихого вздоха.

Его глаза сужаются в щёлочки.

— Что, на хрен, произошло?

На этот раз у меня текут слёзы, и я собираюсь вытереть их, но Каэлиан бьёт меня по рукам.

— Прекрати. Твои эмоции — это часть тебя. Скрывай их только тогда, когда тебе это нужно. Прямо сейчас, ты должна рассказать мне, что, чёрт возьми, произошло.

— Мой отец умер, — шепчу эти слова, и каждая буква, гласная и согласная отдаются мучительной болью на моем языке. Кажется, что слова вырывают из меня, и теперь в моей груди зияет рана, которую я не могу закрыть простым пластырем.

— Мой отец мёртв! — кричу, наклоняясь, пока не ударяюсь головой о грудь Каэлиана. Боль разрывает мою душу, и я испытываю такие мучения, каких никогда раньше не испытывала.

Я чувствую... чувствую, что осталась одна.

Я так, так одинока.

Каэлиан сжимает мой затылок, и прижимает мою голову к своей груди, его сердце бьётся медленно, ровно, успокаивающе, сильно.

Он — всё.

А я — ничто.

Мои гортанные крики эхом разносятся по машине, превращаясь в болезненные вопли. Каэлиан молчит, и я не знаю, сказал бы он что-нибудь, даже если бы ему было что сказать.

Трудно что-либо делать, когда чувствуешь, что потеряла всё.

Трудно существовать.

Трудно дышать.

Моё лицо немеет от боли в сердце, и я чувствую, что моя душа покидает моё тело, и я всего лишь пустая оболочка, которая трескается и рассыпается невесомой пылью.

Я понятия не имею, сколько проходит времени. Это могут быть секунды, или минуты, или часы, насколько я знаю. Но, в конце концов, Каэлиан запрокидывает мою голову, и в его глазах таится смесь, которая поглотит меня, если буду смотреть на неё слишком долго.

Каэлиан прикладывает большие пальцы под глаза и вытирает мои мокрые от слёз щёки.

— Пора позаботиться о теле.

Он отпускает меня, выходит из машины и оставляет дверцу открытой. Каэлиан даёт мне возможность выбора. Я могу принять участие, или он позаботится об этом за меня.

Странное ощущение в груди: что-то среднее между ничем и всем сразу. Онемение и боль сталкиваются в сильнейшей буре, которая заставляет меня думать, что я могла бы взлететь, если бы мне дали шанс.

Я выскальзываю из машины, наблюдая, как Каэлиан вытаскивает её мёртвое тело из уже открытого багажника. Тело Трины выглядит мокрым, кровь полностью пропитала одежду. Но Каэлиан поднимает тело с лёгкостью, и мне противно смотреть, что она в его объятиях. Ненавижу за то, что сучка говорила о нём, и то, как Трина будет упокоена, — что он положит её туда.

Ненавижу, что последнее прикосновение к её коже, пока она находится под открытым небом, — это его руки. Ненавижу, что она чувствует его сердце и тепло его кожи. Я ненавижу всё это.

Ненавижу её.

Ненавижу... всё.

Я бросаюсь вперёд, хватаюсь пальцами за ткань её рубашки и тяну, пока тело не выскальзывает из его рук, падая на твёрдую землю.

— Какого хрена?

Я выставляю ногу вперёд и бью её в лицо. Я слышу, как хрустит кость, и предполагаю, что от силы моего удара у неё сломался позвоночник.

— Рэйвен! Какого хера ты творишь? — Каэлиан делает шаг в мою сторону, отталкивая меня с дороги.

Я впиваюсь ногтями в руки Трины.

— Не трогай её, — рычу я.

Каэлиан моргает, глядя на меня.

— Это мёртвое тело.

Он снова делает шаг к ней, но я взмахиваю кулаком и бью Каэлиана в плечо.

— Держись от неё подальше, мать твою!

Я чувствую, что хватаюсь за соломинку, чтобы не рехнуться. Словно теряю последние остатки человечности, которые у меня ещё оставались.

Того, что от меня осталось, больше нет.

Пришло время. Я такая, какой должна была быть.

Теперь я такая.

Я потеряла себя полностью.

Я убийца. Я чувствую себя настоящим маньяком.

— Я пытаюсь разобраться с твоим ёбаным бардаком, Рэйвен. Какого хрена ты делаешь? Хочешь, чтобы я ушёл? Я позволю тебе вырыть яму и избавиться от тела самостоятельно. Хочешь, чтобы тебя поймали? Оставь её задницу здесь. В данный момент ты могла бы оставить её в туалете в «Инферно», и у тебя было бы больше шансов выйти сухой из воды. Хочешь делать это дерьмо сама? Отлично.

Каэлиан вытирает руки о грязные штаны, готовый уйти.

Готовый бросить меня.

Оставить меня... одну.

— Нет! Остановись! — кричу я, мой голос эхом разносится по лесу.

Каэлиан останавливается, напрягаясь телом, когда смотрит на меня.

— Какого хрена тебе от меня надо, Рэйвен? Чего ты хочешь? Я не понимаю твоих эмоций. Они мне чертовски чужды, так что не проси меня разгадывать твою головоломку.

Моё сердце чуть не выпрыгивает из груди. Я перевожу взгляд с Трины на Каэлиана, затем останавливаюсь на нём.

— Она говорила о тебе в сортире. Хотела прикоснуться к тебе, поцеловать тебя и... блядь. Я сорвалась. Я, блядь, сорвалась, ясно? И не хочу, чтобы ты был последним, кто прикоснулся к её развратной заднице!

Каэлиан пристально смотрит на меня мгновение, затем поворачивается ко мне спиной и идёт к своей открытой машине.

— Куда ты собрался? — завываю я.

Каэлиан роется внутри, вытаскивая лопату, спрятанную за брезентом. Он подходит к дереву и начинает копать, не говоря мне ни слова. Я наблюдаю, как тот разгребает ветки и сосновые иголки. Некоторое время Каэлиан копает яму, широкую и глубокую.

Он уже копал ямы для трупов. Он уже хоронил мёртвых.

Солнце, наконец, садится, и единственным источником света остаётся луна, которая всё ещё висит над нами в чистом небе. Меня не было намного дольше, чем следовало. Ария, наверное, скучает по мне, гадая, где я и всё ли со мной в порядке. Я понятия не имею, что делают мои тётя и дядя, но, взглянув на свою окровавленную одежду, понимаю, что когда войду в свой дом, столкнусь лицом к лицу с дьяволом.

Каэлиан выпрыгивает из ямы и смотрит на меня сверху вниз.

— Положи её туда.

Он не трогает её.

Каэлиан уважает мои желания.

Я подскакиваю, хватаю Трину за руки и затаскиваю в яму.

Шлёп.

Она падает в глубину с неуклюжим облачком грязи.

Каэлиан тут же принимается за работу: сгребает грязь и без раздумий засыпает тело сверху. Он такой отстранённый, такой равнодушный к ней и ко всей ситуации в целом. Его не пугает смерть. Каэлиан живёт ради неё.

Когда яма засыпана, Каэлиан прикрывает её, чтобы всё выглядело естественно. В воздухе веет прохладой, и я понимаю, что времени у меня больше нет. Мне нужно попасть домой.

Он бросает лопату прямо в грязь и смотрит на меня. Взгляд, который говорит, что я этого не выдержу. Чего бы Каэлиан от меня ни хотел, это разобьёт мою и без того хрупкую душу вдребезги. Пот стекает по его виску, волосы вокруг ушей влажные, а я дрожу от холода.

Он направляется ко мне.

— Остановись, — требую я, поднимая руку.

Каэлиан не слушает.

Он продолжает идти ко мне, и в тот момент, когда Каэлиан уже почти достиг меня, я бросаюсь наутёк. Бегу к машине так быстро, как только могу, но Каэлиан быстрее, и всего через несколько шагов настигает меня, обхватывает рукой за талию и прижимает к машине.

— Пожалуйста, я не могу. Мне нужно домой, — всхлипываю я.

Он дышит мне в ухо, и это свирепое рычание отдаётся вибрацией во всей моей груди.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как твоя ревность взяла над тобой верх.

Каэлиан наклоняется вперёд, выдёргивает прядь волос из моего хвостика и накручивает её себе на палец.

— Хорошо, что ревность тебе идёт. Ты выглядишь чертовски сексуально с огнём и яростью в глазах.

Я пристально смотрю на него.

— Я не ревную.

Каэлиан кладёт руку мне на шею. Сжимает её, прижимая вплотную к машине.

— Ревность тебе идёт. Ложь — нет, я чувствую запах любой лжи. Каждый раз. Не делай этого снова, или будут последствия.

Я сглатываю, тяжело дыша через нос, и слегка киваю ему.

— Смерть меня не волнует, а вот то, что ты бесчинствуешь и убиваешь всех, кто попадается тебе на пути, — да. — Он тянется к поясу моих леггинсов и стягивает их с моей задницы, пока они не оказываются на бёдрах. — Ты — котёнок. Дикое, молодое, чертовски безумное животное, не знающее границ. Которое не понимает правил.

Каэлиан пальцами проникает в меня, острая боль длится всего мгновение, пока он не погружает средний палец в меня до конца.

— Правило номер один: никогда не выставляй себя напоказ. Кивни, если поняла меня.

Я киваю, его пальцы медленно погружаются в меня и выходят из меня. Снова и снова, пока у меня не подкашиваются колени и во мне не остаётся ни капли сил.

— Сегодня ты нарушила первое правило. Ты выставила себя напоказ почти сотням людей, сделав глупую ошибку, совершив публичное убийство. Это самая идиотская, безрассудная идея, которая когда-либо приходила тебе в голову.

Каэлиан вытаскивает палец из меня, и мне хочется ахнуть от боли потери. Но мгновение спустя я чувствую тепло его твёрдого члена, касающегося моей задницы.

Чувствую себя нуждающейся и распутной и снова толкаюсь в него, отчаянно нуждаясь в любой ласке. Я так сильно этого хочу. Мне это нужно. Мне нужен он.

В то время как остальная часть меня чувствует себя потерянной и одинокой, Каэлиан кажется единственным, кто даёт то, что мне нужно в данный момент.

Он заполняет мою пустоту.

Каэлиан кладёт руку мне на бедро и крепко удерживает, когда входит в меня. Я чувствую жжение, такое сильное, что у меня слезятся глаза, а между ног вспыхивает жгучий огонь. Он наклоняет голову и впивается зубами между моей шеей и плечом, сосредотачивая боль на шее, а не там, где его член разрывает меня на две части.

— Ты же не собираешься лишать жизни другого человека, пока я не научу тебя, как это делать правильно, верно? — Каэлиан погружается до упора, пока нас больше ничто не разделяет. Его бедра прижимаются к моей спине, а его тепло — к моему холоду.

Я молчу, судорожно выдыхая, когда он выходит и погружается обратно.

— Верно? — цедит он сквозь зубы.

— Верно, — стону я, наклоняя голову вперёд и прижимаясь лбом к прохладному боку его машины. Каэлиан сжимает пальцы на моей шее и возвращает меня в вертикальное положение.

Он наклоняет мою шею в сторону, пока мои губы не соприкасаются с его губами.

— Я спасу тебя от всех, но не смогу спасти тебя от самой себя.

Я чувствую себя такой потерянной и такой обретённой.

— Я сумасшедшая, — шепчу ему в губы.

— Мы все иногда бываем немного необузданными.

Я смотрю ему в глаза, желая, чтобы Каэлиан исправил всё, что во мне не так. Сделал меня нормальной, чтобы я не чувствовала себя сломленной изнутри.

— Мне кажется, что я никого не достойна. Ни тебя. Ни своей кузины. Ни себя. Даже мой отец не остался со мной.

Каэлиан выходит и толкается обратно с такой силой, что я ударяюсь бёдрами о машину. Он рычит, наклоняется вперёд и впивается в мои губы. Боль смешивается с удовольствием. Я целую его в ответ, прерывисто дыша, пока наши вдохи не сливаются в одно целое.

— Только ты можешь пробраться сквозь хаос. Я не понимаю твоих эмоций, но буду крепко держать тебя, когда ты будешь погружаться в эти воды. И вытащу тебя на поверхность, когда ты будешь тонуть в этом безумии. Я вдохну воздух в твои лёгкие, когда ты будешь задыхаться от всепоглощающей смерти. Ты — убийца. Я — убийца. Мы боремся со смертью. Мы создаём смерть. Мы одинаковы. Я никуда не уйду, — вдыхает эти слова в мои губы Каэлиан, и я наконец-то чувствую, как во мне воцаряется спокойствие. В груди у меня всё сжимается, и на этот раз я целую его всецело, глубоко и отчаянно, пока он ускоряет темп.

Он трахает меня.

Ночью, в тишине леса, с луной, нависшей над нами. Ничто не может нас остановить. Мы дикие и необузданные. И мы одно целое.

Мы оба наслаждаемся смертью. Лишение жизни успокаивает наши души.

Если родственные души существуют, то я, возможно, нашла свою.

Каэлиан пальцами сжимает мою шею, и ощущение его члена внутри меня больше не причиняет боли, а приносит огромное удовольствие. Оно разливается по моим ногам и заставляет колени слабеть. Моё озябшее тело становится тёплым от его прикосновений, и вскоре мы покрываемся потом, прижимаясь друг к другу в ночи.

Каэлиан ускоряется, вжимая мое тело в его машину, пока у меня между ног не начинает покалывать, а его дыхание не становится рваным. Он сжимает моё бедро, впиваясь подушечками пальцев. Однако я приветствую боль, упиваюсь ею, желая её ещё больше, жадно её ощущая.

— Я хочу, чтобы ты кончила в ночи, Крошка Ворон. Пусть моё имя вырвется из твоего горла, словно я — единственное, что даёт тебе жизнь, — рычит он мне в ухо.

Так и есть.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать. Затем чувствую, как его член дёргается внутри меня, пока мои стенки не сжимаются вокруг него, и он не достигает самых дальних глубин меня. Я чувствую его в своём горле, и его толчки становятся дикими. Неистовыми.

— Кончай. Сейчас же, — требует Каэлиан, и я отпускаю это, мои ноги подкашиваются. Он держит меня прямо, трахая моё безвольное тело. А затем тоже кончает, я чувствую, как подрагивает его член, когда он опустошает себя глубоко внутри меня.

— Каэлиан! — кричу я, и мой голос эхом отражается от деревьев.

Он прижимается ко мне, пока пот на его теле не остывает, а затем осторожно выходит. Каэлиан натягивает мои штаны и поправляет их, прежде чем отойти от меня.

На мгновение меня охватывает пустота. Затем я понимаю, который час, и кровь стынет в моих жилах.

Пора возвращаться домой.

Каэлиан — шестнадцать лет

— Каэ, — говорит Габриэль, стоя в дверях.

Поднимаю взгляд от домашнего задания и вижу ухмыляющегося брата. В его глазах светится азарт, который я нечасто вижу у него. По крайней мере, когда дело касается меня. Мы с братьями чертовски близки, но мы не лезем не в своё дело. Думаю, они обычно так и делают, но когда дело касается меня, всё становится гораздо серьёзнее. Так почему у него такой вид, будто он разыгрывает какую-то шутку. Это просто сбивает меня с толку.

— Что происходит?

Габриэль прикусывает губу, раздумывая, не рассказать ли мне всю подноготную, но он уже стоит здесь, так что я сомневаюсь, что у него действительно есть выбор.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он.

— Может, тебе стоит рассказать мне, прежде чем показывать? — опускаю взгляд на учебник, записывая очередное уравнение, для решения которого не требуется никаких усилий.

Шаги брата, входящего в мою комнату, заставляют меня снова поднять на него глаза. Не знаю, какой у него план или идея, но то, что он зашёл в мою комнату, — это необычно. Никто никогда не заходит в мою комнату.

Я кладу карандаш на бумагу и закрываю учебник.

— Скажи мне, Гейб. Я не в настроении играть.

Он снова ухмыляется.

— Тебе понравится. Обещаю. Но ты должен мне доверять.

В этот момент Маттео подходит к моей двери.

— Ты заставил его сказать «да»?

Я прищуриваюсь, переводя взгляд с одного на другого.

— Я не в настроении для кисок. Мне плевать, что это элита или что вы там себе думаете. Спасибо, нет.

— Нет, чувак. Лучше, — говорит Маттео, едва сдерживая волнение. Как самый младший в семье, он почему-то всегда сверхподвижный.

Я приподнимаю бровь.

— У тебя есть для меня убийство?

Габриэль качает головой.

— Нет.

Считайте, что я заинтригован. Если они думают, что мне понравится больше, чем убийство, что ж, пусть это будет гребаное море оружия и денег.

Я встаю и хватаю свою толстовку со спинки стула.

— Если мне это не нравится, я сваливаю.

Мои братья улыбаются мне, а я подавляю раздражение и придаю своему лицу заинтересованное выражение.

Ради своих братьев я сделаю всё, что угодно. Даже если это испортит мне вечер.

— Где мы? — спрашиваю я, когда мы заезжаем на парковку в самом центре города. Это более приятный район, хотя и уединённый, на этом уровне парковки нет других машин.

Мой брат только что получил права, и родители подарили ему «Кадиллак». Поэтому, конечно, он захотел поехать на своём новом «Кадиллаке», а не на моем «БМВ».

Маттео младше нас обоих. Он, скорее всего, угонит грёбаную машину, прежде чем у него появится шанс добраться до нашего дома.

— «Инферно», — говорит Маттео с заднего сиденья.

Морщу лицо и пытаюсь вспомнить, слышал ли я когда-нибудь это название раньше. Не слышал. Никогда не слышал об «Инферно» или о чём-то, что с ним связано. Я провожу много времени в ресторане «У Морелли», и мои тёти и дяди рассказывают мне о бизнесе по отмыванию денег.

Как мои братья узнали об «Инферно», я понятия не имею.

— Как вы нашли это место? — спрашиваю я, когда мы вылезаем из тачки. Дорогой звуковой сигнал, щелчок замка и мерцание огней — единственные звуки и свет в темноте ночи. Мы подходим к двери в конце гаража, и Габриэль открывает её, открывая ведущую вниз лестницу.

Вниз, вниз, вниз.

— Кто-то в «У Морелли» болтал об этом. Мне не потребовалось много времени, чтобы узнать об этом месте и понять, что оно собой представляет, — пожимает плечами Габриэль.

— Так что это? Что мы здесь делаем? — спрашиваю я.

Чем ниже мы спускаемся, тем холоднее становится температура, и когда мы достигаем подножия лестницы, появляется цементный туннель, который, кажется, тянется бесконечно.

— Думаю, это место тебе понравится, — говорит Габриэль, пока мы идём по туннелю.

Я смотрю на них, но их эмоции под замком. Они ничем себя не выдают, и инстинкт подсказывает мне стать подозрительным, хотя в этом нет необходимости, когда дело касается моих братьев. Но когда ты блуждаешь по подземному городу Портленда в неизвестном направлении, всё начинает казаться странным.

Эхо от стука наших ботинок затихает, когда сквозь стальную дверь, которая с каждым шагом становится всё ближе, просачиваются отдалённые звуки криков, радостных возгласов и свист.

— Народ, — прищуриваюсь, глядя на них.

Я пиздецки ненавижу толпу. Прямо-таки ненавижу её. Количество людей, которые окружают тебя, дышат на тебя и натыкаются на тебя. Чёрт возьми, это уже слишком.

Я замираю на месте.

— Я не собираюсь на какую-то грёбаную вечеринку или что-то в этом роде.

Габриэль подходит ко мне с отсутствующим выражением лица.

— Это не вечеринка. Поверь мне, Каэ. Тебе чертовски понравится.

Я делаю глубокий вдох, зная, что могу ему доверять. Он мой брат. Они оба мои братья.

Я киваю им.

Габриэль хватается за ручку и тянет на себя. За дверью оказывается куча огней, раздаются крики и происходит ещё столько чёртовой хрени. Я прищуриваюсь, пытаясь разобраться во всём этом.

— Добро пожаловать в «Инферно». — Габриэль поднимает руку и показывает мне огромный ринг для боя. Посередине двое мужчин, окровавленные, в синяках и опухшие. Они дерутся друг с другом так жестоко, что у меня слюнки текут.

— Что это за место? — спрашиваю.

— Это идеальное место для тебя, брат. Ты можешь провести всю свою жизнь, закапывая трупы. Но мы все видим, каким сдержанным ты становишься за это время. Почему бы тебе, чёрт возьми, не подраться с людьми? — говорит Маттео, стоя рядом со мной.

— Это не просто бойцовский ринг. Это больше, чем просто ММА, бокс или типа того. Это просто жестокое дерьмо. Здесь люди могут умереть. Здесь убивают. Здесь хоронят секреты, и разгуливает смерть, — говорит Габриэль, в его глазах читается азарт.

Я наблюдаю за мужчинами на ринге, один из которых явно сильнее другого. Один из них падает на пол, а другой наваливается на него сверху, избивая до потери сознания. И кровь разлетается по воздуху. Разбрызгивается по кремово-белому покрытию ринга. И я чувствую жар своего тела, когда один из бойцов теряет сознание, а тот, кто сверху, стоит, его тело покрыто потом и кровью, и он с гордостью принимает победу.

Это выглядит великолепно.

— Думаю, я могу попробовать. — Маттео, кажется, так же очарован, как и я.

— Нет, — огрызаюсь я, свирепо глядя на него.

Маттео усмехается.

— Да ладно, чёрт возьми. Я могу справиться с горсткой этих ублюдков в одиночку. По одному за раз? Это ерунда.

— Маттео... — начинает Габриэль.

Я мотаю головой из стороны в сторону.

— Ты не дерёшься, Маттео. Не здесь.

— Идите к херам, вы оба.

Он складывает руки на груди, и я отвожу взгляд, не желая ввязываться в это. Маттео ещё долго будет пытаться добиться своего, но ему не победить. Мой младший брат не выйдет на ринг. Он слишком дикий и взбалмошный. Его убьют, потому что он не сможет себя контролировать.

— Хочешь подраться? Я говорил с владельцем, и он сказал, что ты можешь участвовать, если хочешь, — говорит Габриэль, наклоняясь ко мне.

Я наблюдаю, как победитель покидает ринг, а уёбка в отключке выносят два здоровенных мужика.

— А папа знает об этом месте? — спрашиваю я.

Габриэль ухмыляется, и на его щеках появляются ямочки.

— Да, он знает владельца.

— Кто владелец?

— Я, — раздаётся голос у меня за спиной.

Я резко оборачиваюсь, всё тело напрягается, когда оказываюсь лицом к лицу с человеком того же возраста, что и мой отец. В темно-сером костюме он выглядит также элегантно. Его лысая голова блестит, а по всему черепу вьётся множество татуировок, которые заканчиваются за ушами. Мужчина выглядит угрожающе и улыбается мне, его белоснежные зубы сверкают в тускло освещённой комнате.

Всё это место имеет свою изюминку. Здесь темно, сыро и немного грязно. Оно не шикарное, не элитное или что-то в этом роде. Но и не обветшалое. Оно просто... чертовски грубое.

Я заинтригован этим местом и человеком, который стоит передо мной.

— Реджи Гейтс. Приятно наконец-то познакомиться со старшим сыном Дрого Морелли, — протягивает руку мужчина, и я на секунду замираю, прежде чем схватить её и крепко сжать.

— Каэлиан.

— Я был бы рад, если бы ты стал частью ринга. «Инферно» открыт семь дней в неделю. Мы будем рады видеть тебя здесь в любое время. Дрого рассказал мне кое-что о своих детях и сказал, что ты, Каэлиан, можешь разорвать кого угодно на части, даже не сбив дыхания.

— Тебе стоит попробовать, братан. Думаю, это будет весело, — говорит Габриэль рядом со мной.

Отвожу взгляд от Реджи и смотрю на своих братьев. Маттео всё ещё дуется из-за того, что я не разрешаю ему драться, а в глазах Габриэля светится восторг. Он хочет, чтобы я дрался.

— Ага, я попробую.

— Отлично. Увидимся на другой стороне. — Реджи хлопает меня по спине, и я стискиваю зубы, чтобы не снести ему голову с плеч.

Как только он уходит, Габриэль и Маттео оказываются рядом со мной, и мы направляемся к рингу.

— Тебе что-нибудь нужно? Я, наверное, могу достать тебе шорты или что-нибудь из одежды.

Опускаю взгляд на свою толстовку, джоггеры и кроссовки. Это не мой обычный наряд, в котором я дерусь или убиваю, но это лучше, чем джинсы или костюм.

Я качаю головой.

— Я в порядке.

Стягиваю с себя толстовку и футболку и наклоняюсь, чтобы снять кроссовки и носки. Осталась только голая спина и черные джоггеры.

Я смотрю на ринг. Он большой, больше, чем тот, что есть у меня дома в спортзале. Канаты более потёртые, а на ковре больше крови. Обычно я дерусь со своими братьями или тренируюсь один. В прошлом году у меня был тренер, но он стал бесполезен, когда мне постоянно удавалось уложить его на лопатки.

Я ни с кем не дрался ради удовольствия. Боль всегда приводит к смерти. Боль никогда не была игрой.

Могу ли я драться с кем-либо из этих людей, не убивая их?

Я бросаю взгляд на Габриэля.

— Что будет, если кто-то умрёт?

Уголки губ Габриэля приподнимаются, и я понимаю, что он спокоен. Он знает, что здесь я могу быть самим собой, что бывает нечасто и не везде. Мне приходится скрывать своё истинное «я» от мира, чтобы не оказаться в тюрьме или не умереть.

— Люди постоянно умирают на ринге. Здесь, в «Инферно», это просто ещё одна жертва. От тел здесь избавляются незаметно. Приходить сюда — это почти как в тайное гребаное общество или что-то вроде того. Не разрешается обсуждать это место с незнакомыми людьми. Любой след, ведущий сюда, всё испортит. Этого места не существует в реальном мире, и они хотят, чтобы так оно и оставалось. Это просто... секретик.

Это место словно создано для таких монстров, как я.

Я хватаюсь за канат и проскальзываю на ринг. Меня окружают сотни людей. Они взрослые, что заставляет меня думать, что я, вероятно, единственный шестнадцатилетний подросток в этом месте, не считая моих братьев.

Это место не для детей.

Чувствую любопытство толпы к тому, кто я такой. Почему я стою на ринге, если они никогда не видели меня раньше. Вижу, как они оценивают меня. Крепкий, но подтянутый парень с темными волосами и ещё более тёмными глазами. Интересно, чувствуют ли они смерть, окутывающую мою кожу, или думают, что я какой-то глупый мальчишка, который вот-вот истечёт кровью у них на глазах?

Толпа начинает кричать, вопить изо всех сил, когда в тени появляется фигура.

Она направляется ко мне, и я сжимаю кулаки, слушая, как хрустят костяшки пальцев.

Я готов. Я уже давно готов. Между школой и семейным бизнесом у меня не так много времени, чтобы выплеснуть стресс и напряжение, которые испытываю каждый день. Убийство людей — это редкость, с которой я не могу ничего поделать, не могу выполнять это так часто, как считаю нужным. Но с возрастом я становлюсь более скрытным, пытаюсь понять, как мне быть незаметным в своей работе. Но теперь у меня есть это место.

«Инферно».

Мужчина выходит на свет, и я вижу его лицо, щетину на подбородке, накачанные мышцы так напряжены, что на руках проступают вены.

Он выходит на ринг, и я задаюсь вопросом, услышим ли мы сигнал, или гонг, или что-нибудь ещё, что послужит сигналом к началу нашего боя.

Однако ничего не происходит. Этот мужчина пристально смотрит на меня, и не успеваю я опомниться, как он приближается ко мне, его шаги быстрые и тяжёлые. Пол подо мной сотрясается, и я пригибаюсь, когда мужчина наносит удар кулаком. Проскальзываю под ним, сердце бешено колотится в ушах, когда тот снова приближается ко мне, и на этот раз он всё-таки касается меня, ударяя кулаком в спину.

Я делаю шаг вперёд, неуклюже спотыкаясь, пытаясь устоять на ногах.

У меня раздуваются ноздри, когда он снова наносит удар, и на меня словно обрушивается ведро воды. Я очищен от всего, от разума, от души, от всего.

Пустота. Темнота.

Я сосредотачиваюсь, бросаясь через ринг, чтобы он не ударил меня снова, когда разворачиваюсь и оказываюсь с ним лицом к лицу.

Мужик ухмыляется, как будто уже знает, что у него есть преимущество передо мной. Он долбанный клоун, вот кто он, его кулаки сильны, но небрежны, когда костяшки пальцев соприкасаются с моей кожей.

Я выпрямляюсь, смотрю ему прямо в глаза, и его ухмылка чуть-чуть сходит на нет.

Он подбегает ко мне, и я херачу его кулаком в челюсть. Мужчина отшатывается, подносит руку к лицу, осознавая, что произошло.

Всё его ебло становится красным.

Мужик бросается на меня, наклонившись всем телом вперёд. Он хочет навалиться на меня всем своим весом, хотя не должен. Теперь его нижняя часть тела не может удержать равновесие.

Я взмахиваю ногой, подбрасывая его в воздух, и он падает животом на пол.

Воздух вибрирует от его гнева.

Мужчина перекатывается на спину, быстро вскидывает ногу и пинает меня в бок. Я падаю на него сверху, сильнее сгибая колени, так что они упираются ему в живот.

Он громко стонет, и я склоняюсь над ним, нанося удар в носяру.

Треск.

Отвожу кулак назад, наблюдая, как его нос сгибается в сторону. Кровь хлещет из ноздрей, мужчина кашляет, и брызги крови забрызгивают моё лицо.

Чума.

Заношу кулак, нанося ему сильный апперкот прямо под подбородок. Всё его тело отклоняется вверх от силы удара.

Его глаза закрываются, и я понимаю.

Он в отключке.

Я дышу над ним, всё его тело в крови, синяках и переломах, а он лежит подо мной без сознания.

В комнате воцаряется тишина, затем она внезапно взрывается криками. Девушки орут во всё горло, и верёвки трясутся, когда они пытаются приблизиться ко мне хоть на дюйм.

Ёбаный ад. Слишком много людей.

Я встаю, чтобы не тратить больше ни секунды на этого ублюдка, и соскальзываю с ринга рядом со своими братьями.

— Срань господня, Каэ! Это было безумие! — кричит мне в ухо Маттео.

Габриэль кладёт руки мне на плечи и подпрыгивает.

— Ты хренов зверь, братан. Грёбаный зверь!

Я хватаю одежду и как можно быстрее натягиваю её на тело. Толпа не утихает, а наоборот, становится ещё громче. Я вижу, как толпа приближается к нам, и выпрямляюсь, глядя на братьев.

— Давайте убираться отсюда.

По одному моему взгляду на толпу они понимают, что я чувствую, и кивают мне. Мы выбегаем оттуда, и всю дорогу мои братья кричат мне в ухо.

Они рады за меня, но я едва ли понимаю хоть слово из того, что они говорят. Всё это — сплошной гул голосов и слов. Моя кровь кипит, а кожа вибрирует от волнения.

Это место создано для меня. Создано для таких, как я.

Я думал, что одинок в этом, но это не так.

Я нашёл место, куда могу прийти и быть собой. Монстром. Психопатом. Тем, кто может разорвать всех и вся на своём пути.

Здесь я могу быть тем, кем всегда был.

Убийцей.

Рэйвен — одиннадцать лет

Солнце садится, небо становится туманно-оранжевым. Мои веки тяжелеют, но я ещё не готова ко сну.

Я смотрю на своих родителей, которые работают в поле. Между холмами и нашим сараем на заднем дворе стоят мои родители с черным брезентом в руках.

Их последняя жертва лежит поверх ткани, обнажённая и избитая. Я знаю, что мой отец недавно занимался с ней сексом, судя по белой жидкости у неё между ног.

Очередная вечеринка, закончившаяся смертью. Кажется, каждая их вечеринка заканчивается очередной ямой, вырытой на моем заднем дворе.

Я наблюдаю, как они копают, передавая друг другу единственную лопату, которая у нас есть. Другой стоит и наблюдает или курит сигарету, их пальцы в красных пятнах, а остальная одежда коричневая от грязи. Солнце — единственное, что освещает их в этот момент. Если они в ближайшее время не закончат и не похоронят её, им придётся ждать утра, а это никогда не предвещает ничего хорошего.

Хоронить ночью нехорошо, но в северных районах Калифорнии слишком много диких животных. Змеи, дикие кошки — всё, что угодно, может притаиться вдалеке. Да и вонь на следующий день стоит ужасная. Только один раз они оставили тело до утра, и я знаю, что больше они этого не сделают.

На следующее утро тело было разорвано в клочья и воняло на весь наш двор. Сухой горячий воздух пустыни — не лучшее место для гниения трупа.

Они работают и работают, а я наблюдаю за ними до тех пор, пока мой локоть не начинает болеть от подоконника в моей спальне. Под ногтями у меня на пальцах остаются красные пятна. Всего несколько часов назад я стояла над её плачущим телом и вырезала у неё на лбу своего фирменного ворона. На мольбу в её глазах было больно смотреть, но я уже достаточно насмотрелась, чтобы игнорировать крики и мучения.

Я как в тумане наблюдаю, как они заканчивают рыть яму. Мой отец вскакивает, бросает лопату на землю и наклоняется, хватая женщину за руки. Мама нагибается, поднимая её ноги, и они раскачивают тело взад-вперёд, как скакалку, прежде чем разжать пальцы, и тело падает в яму.

Клянусь, я слышу, как её мёртвое тело падает в грязь с другого конца поля.

Мой отец хватает маму и глубоко целует её. Мама обхватывает его за плечи, и это становится настолько интимным, что я чувствую себя неловко и опускаю глаза. Мне не нравится наблюдать за ними, когда они так себя ведут.

Звук хрустящего гравия заставляет меня поднять глаза, и я вижу множество огней, приближающихся к дому.

Кто бы это мог быть? Сюда никто никогда не приезжает. Только если у нас не вечеринка.

Я наблюдаю, как мои папа и мама расходятся, и даже отсюда ощущаю их панику. Они начинают бежать к дому, их тела быстро скользят в темноте. Я вскакиваю с кровати и выбегаю в коридор, когда родители врываются через заднюю дверь.

— Рэйвен! Рэйвен, где ты? — разносится по дому испуганный мамин голос.

— Я здесь! — Из моей груди тут же вырываются рыдания, когда мама бросается ко мне. У неё трясутся руки, мой отец стоит прямо за ней, его глаза безумны, а кожа влажна от пота.

— Вы обе, выходите через заднюю дверь. Я сразу за вами. — Его приказ звучит властно и не оставляет места для споров. Я оглядываю свою комнату, размышляя, что мне взять с собой и когда мы вернёмся.

— Нет времени, Рэйвен. Иди с матерью. Прямо сейчас.

Мой отец подталкивает нас, буквально выталкивает через холл к входной двери. Мама идёт открывать дверь, и как раз в тот момент, когда мы растворяемся в ночи, отец останавливает нас.

— Подождите.

Он наклоняется и целует и меня, и маму.

— Я люблю вас. Вас обеих.

— Кэш, нет. — В голосе моей матери звучит предостережение.

«Что она знает, чего не знаю я?»

Мама пытается затащить меня обратно в дом, но папа толкает её вперёд.

— Я люблю тебя. Иди!

Он толкает нас в последний раз, затем захлопывает дверь у нас перед носом, запирая её за нами.

Мама тихо плачет, затаскивая меня во двор, за высокие кусты и траву. Проходит всего мгновение, прежде чем я слышу грохот, и крик «Полиция!» эхом разносится в ночи. Мама заталкивает меня за большой куст. Трава, поросшая сорняками, колет мои босые ступни. Воздух сухой, но в то же время прохладный, и я жалею, что на мне нет ничего, кроме шорт и футболки.

Я присаживаюсь на корточки, и мама обнимает меня сзади, и мы наблюдаем за нашим домом вдалеке. Он ярко освещён, по дому и двору ходят люди в тяжёлой форме и касках. Из машин выпрыгивают большие собаки и тянут офицеров к сараю, а потом по всему двору.

Ко всем могилам.

Я не совсем понимаю, что происходит, но думаю, что это плохо. Это то, чего мои родители никогда не хотели, и это происходит прямо сейчас.

Мама издаёт беззвучный крик, когда отца вытаскивают из дома. Они ставят его на колени, сковывая руки наручниками за спиной. Он склоняет голову к земле, и слёзы текут по моим щекам.

Он выглядит таким побеждённым.

Один из копов подходит к моему отцу с большой чёрной дубинкой в руке. Он замахивается назад, и бьёт дубинкой отца по щеке с такой силой, что тот пролетает через двор и бесформенной кучей падает на землю.

Мы с мамой задыхаемся, плачем, рыдаем. Отец долгое время лежит без сознания у нас во дворе. Пока они вытаскивают девочку из могилы, пока выносят вещи из нашего дома, пока вокруг всего нашего дома натягивают жёлтую ленту.

В конце концов, они поднимают его на ноги и встряхивают, чтобы он очнулся. Они что-то обсуждают, но я не слышу ни слова из того, что говорит мой отец, хотя мне кажется, что они разговаривают вечно. Тела медленно начинают извлекать из земли, и я вижу, как отец понимает, что его поймали. У него большие неприятности.

Как только они запихивают папу на заднее сиденье полицейской машины, она уезжает, но все остальные остаются. Интересно, ждут ли они нашего возвращения?

— Пойдём, Рэйвен. Нам нужно идти. Когда взойдёт солнце, они будут обыскивать мили вокруг нашего дома. Мы должны быть уже далеко.

С усталыми ногами и испуганным разумом я позволяю маме поднять меня на ноги, и мы уходим. Уходим в ночную даль. Это был последний раз, когда я видела свой дом, последний раз, когда мои ноги ступали по нашей земле.

Последний раз, когда мы были семьёй.

Проходит много времени. Очень много.

Почти целый год статей и новостей о моём отце и нашем ужасном доме. Моего отца окрестили «Убийцей Ворон». Ужасающее имя и ярлык, навешанный на наш дом и нашу семью. За мной и моей матерью началась охота, но нам удалось остаться в стороне. Остаться в тайне. Мама коротко подстригла меня, как мальчишку, и покрасила в рыжий цвет. Потом она тоже покрасила волосы и подстригла их, хотя у неё они не такие короткие.

Мы уехали из города и из Калифорнии перебрались в Неваду, где остановились недалеко от Лас-Вегаса в маленькой квартирке. В ней даже нет спален, но это всё, что может позволить себе моя мама, работая на ближайшей заправке.

Она... другая. Не такая счастливая и не такая дружелюбная, как раньше. Мама отдаляется от меня, за исключением тех случаев, когда плачет и хочет обнять меня и не отпускать. Всё своё свободное время она проводит за просмотром новостей о моём отце. Около месяца назад начался суд, и она с тех пор не может оторвать глаз от экрана. Мама плачет каждый раз, когда камера показывает на моего отца.

Я знаю, что ей не терпится узнать, что же произойдёт.

На нашей территории обнаружено тридцать четыре трупа. Насколько я знаю, это не предвещает ничего хорошего. Чего они не знают, так это того, что тел гораздо больше, и они не были похоронены на нашей территории.

Но она по-прежнему смотрит все детали. Мой отец уже сменил двух государственных защитников. Никто не хочет работать с серийным убийцей, который признается в убийствах. Который объясняет садистские поступки, которые он совершал на протяжении многих лет.

Это громкое слово. Садист.

Мой отец — садист.

Мне пришлось залезть в мамин телефон, пока она спала, чтобы найти определение этого слова, но когда я его нашла, меня тошнило целый день. Мне не нравится, каким мрачным и злым рисуют моего отца. Я не знаю его, как садиста. Я знаю его, как человека, который укладывал меня спать и играл со мной по утрам.

Я определённо папина дочка. И всегда была ближе к отцу, чем к матери. Она любит меня безоговорочно, но папа всегда любил меня больше, чем воздух. Наша любовь была особенной, и я знала это столько, сколько себя помню.

Я скучаю по нему.

Я так по нему скучаю. Мне бы хотелось, чтобы мы могли вернуться. Я бы сделала всё, чтобы вернуться в наш маленький дом.

Но теперь я застряла в этом месте с матерью, которая, кажется, больше не существует половину времени.

Я встаю с дивана и вытягиваю руки. Предполагается, что утром мама должна работать, а это значит, что у меня есть время до полудня, прежде чем я смогу что-то сделать. Мне велено оставаться дома. Я не хожу в школу. Не выхожу на улицу и не играю с соседями.

Я остаюсь здесь и ни с кем не разговариваю, кроме мамы.

Подхожу к телевизору и включаю его, и в нашей маленькой квартире тут же раздаются голоса из программы новостей. Я собираюсь пойти на кухню, чтобы взять рисовые хлопья на завтрак, когда красный сигнал экстренных новостей останавливает меня на полпути.

«Вынесен вердикт по делу Кэша Кроу, «Убийцы Ворона»».

Я едва моргаю, едва перевожу дыхание, ожидая продолжения. Мне хочется закричать и броситься на поиски мамы. Я не хочу выяснять, что происходит с моим папой, без мамы. Если она услышит об этом на работе, я боюсь, что у неё случится психическое расстройство. Тогда люди могут узнать о нас.

Я очень не хочу снова пускаться в бега.

На экране появляется женщина в темно-розовом пальто и бело-розовом шарфе, обмотанном вокруг шеи. Ни один волос не выбивается из причёски, когда перед её лицом появляется огромный микрофон.

— Присяжные вынесли вердикт по делу штата Калифорния против Кэша Кроу, известного как «Убийца Ворон». Подсудимому предъявлены обвинения по тридцати четырём пунктам обвинения в умышленном убийстве первой степени. Двадцать пунктов обвинения в сексуальном насилии. Тридцать четыре пункта обвинения в применении пыток. Тридцать четыре пункта...

Голос продолжает и продолжает, но я не могу ни на чём сосредоточиться, потому что ковёр касается моих колен, и я падаю на пол. Из чьей-то груди вырывается рыдание, и оглядываясь, понимаю, что оно исходит от меня.

Я хочу к маме.

Я хочу к папе.

Ползу к дивану, используя его как рычаг, чтобы подняться. Я никогда больше не увижу своего отца. У меня были лишь краткие беседы с моей мамой о том, что означают эти различные обвинения, но я точно знаю, что только по одному обвинению в убийстве первой степени можно получить пожизненное заключение.

Папа будет заперт навсегда. Он умрёт там.

Я всхлипываю, встаю и, спотыкаясь, иду через всю квартиру в ванную. Вытирая лицо, толкаю дверь и включаю свет, но от открывшегося передо мной зрелища у меня перехватывает дыхание.

Моя мать смотрит на меня. Её глаза пусты и холодны, тело обнажено и в порезах.

Вода в ванне тёмно-тёмно-красная.

Её рука свисает над ванной, от запястья до локтя идут толстые, длинные порезы. На полу валяется острый нож, весь в красном. Покрытый её кровью.

Мои рыдания стихают, и меня охватывает оцепенение.

Я падаю на пол, вода и её кровь смешиваются на белом кафеле. Мои руки мгновенно покрываются кровью, пока я ползу по полу ванной. К листку бумаги, прикреплённом к закрытой крышке унитаза. Написано почерком мамы, хотя и неровным. Как будто она писала в спешке или была очень расстроена, когда писала это. Касаюсь пальцами влажных краёв и провожу пальцем по буквам, желая, чтобы частичка её души ожила, чтобы она дышала со страниц.

Я бросаю листок на пол и бросаюсь к маме, прижимая пальцы к её шее и надеясь, умоляя, чтобы она была ещё жива. Но её нет, и мне не следовало питать надежду, что мама жива.

Её больше нет.

Я снова смотрю на бумагу, сосредоточившись на словах.

Меня зовут Нэнси Кроу.

Я замужем за Кэшем Кроу.

Мою дочь зовут Рэйвен Кроу.

Она невиновна.

Пожалуйста, спасите её.

Нэнси.

Я хватаю листок, прижимая написанное её почерком к груди, и новый приступ рыданий вырывается у меня из груди. Сползаю вниз, на мокрый пол, и мои пижамные штаны мгновенно становятся влажными, когда я прижимаюсь головой к полу. В позе эмбриона позволяю словам мамы проникать в мою грудь, пока провожу свои последние минуты, часы, дни, сколько бы времени мне ни оставалось с ней. Я просто хочу, чтобы это было только для меня.

На это уходит два дня. Через два дня её коллеги позвонили в полицию, и копы приехали, чтобы проверить состояние здоровья. Когда ответа не последовало, управляющий квартирой впустил полицейских, и запах сразу же дал о себе знать.

Случилось что-то плохое.

Полицейские нашли меня на полу в ванной, всю в крови, обезвоженную, замёрзшую, голодную и обмочившуюся. Я провела несколько дней в больнице и в службе защиты детей, пока дело не было полностью закрыто. У меня никого не осталось. Мой отец был заперт, а моя мать не смогла вынести жизни без моего отца.

Пришлось немного покопаться, но они нашли сестру моей матери и её мужа в маленьком городке в штате Орегон. Через неделю меня забрали тётя Глория и дядя Джерри, пообещав, что они обо мне позаботятся.

Жаль, что, садясь в их машину, я не знала, что выхожу из одного ада и попадаю в другой.

Только этот будет намного, намного хуже.

Рэйвен

— Ты уверена, что с тобой всё будет в порядке? — спрашивает Каэлиан с водительского сиденья.

Смотрю на него, мой дом прямо по дороге. Я припарковалась в лесу, вдали от дома и посторонних глаз. Каэлиан забрал меня здесь раньше, прежде чем мы поехали в Калифорнию. Теперь, когда я вернулась и нахожусь на расстоянии вытянутой руки от своего дома, мне кажется, что всё вокруг наполнено злом, с которым я не уверена, готова ли иметь дело.

Но время пришло, и прошло слишком много времени с тех пор, как я ушла. Мне, по сути, уже сказали, что я не могу выходить из дома, но я пошла против их приказа и сделала то, что хотела. Ушла не на один день в библиотеку и не на несколько часов. Я ушла на целый день. И даже больше.

Я вернусь вся в крови, со смертью на руках, пахнущая сексом. Если раньше я не попала в ад, то теперь точно попаду.

Киваю. Что бы ни случилось, завтра я выйду оттуда, чтобы продолжить свой бой. Я больше не позволю им запирать меня в их метафорической камере. Если для этого придётся взять с собой Арию и больше никогда не возвращаться, значит, так тому и быть. Но я покончила с ними. Если сегодняшний день чему-то меня и научил, так это тому, что я устала слушать всех подряд. Мне надоело быть под контролем зла.

Я сама выбираю свой путь.

На хрен злое прошлое моего отца. К чёрту тётю и дядю. К хренам подражателя. На хер их всех.

Каэлиан многому научил меня за то время, что мы провели вместе. Но самое главное, я могу принять эту манию внутри себя, и мне необязательно быть самой себе злейшим врагом.

Я могу быть собой, сумасшедшей и всё такое. И могу наслаждаться каждой долбанной секундой этого.

Я наклоняюсь и быстро целую его.

— Со мной всё будет хорошо. Увидимся завтра в «Инферно».

Я тянусь к дверной ручке, но в последний момент Каэлиан хватает меня за руку и притягивает обратно к себе.

— Это чертовски херовый поцелуй, Рэйвен, — говорит Каэлиан за мгновение до того, как его рот прижимается к моему: пухлые губы и острые зубы сталкиваются в схватке с тревогой. Я чувствую это в нём. Каэлиан не знает, что произойдёт, и это его не устраивает. Он хочет защитить меня и предотвратить то, что неизбежно произойдёт, но парень не может управлять судьбой.

И я думаю, что это его самая тяжёлая битва.

Я откидываюсь назад, затаив дыхание и чувствуя головокружение от его властных губ. Слегка улыбаюсь Каэлиану, выскальзываю из его «БМВ» и сажусь в свою машину. Затем завожу её, и он ждёт, пока я выеду из леса, прежде чем отъехать и направиться домой.

Время встретить музыку судьбы.

Сворачиваю на главную дорогу и быстро выезжаю на нашу длинную подъездную аллею. Свет выключен, и мне должно быть легче от мысли, что они, возможно, заснули, полностью забыв обо мне и моих недостатках, но я знаю, что это не так.

Как будто весь дом замер и ждёт, когда разверзнется ад. Я подъезжаю к машине тёти Глории, выключаю фары и глушу мотор. Мгновение сижу, слушая стрекотание сверчков на улице и наблюдая за ночными светлячками, кружащими в воздухе.

Глубоко вздохнув, убираю телефон в карман и выхожу на улицу. Гравий скрипит под моими ботинками, и я поднимаюсь по ступенькам крыльца, делая глубокий вдох, прежде чем вставить ключ в замок. Ощущение зловещее, когда раздаётся громкий щелчок, отпирающий дверь.

Я медленно открываю дверь, едва в состоянии что-либо разглядеть. В доме царит кромешная тьма, не горит ни один светильник. Но дом не кажется пустым.

Он странно... полон.

Я снимаю обувь, вешаю ключ на крючок на стене и вхожу внутрь. Моё сердце бешено колотится в груди. И я прерывисто выдыхаю. Затем оглядываюсь по сторонам, испытывая неприятное ощущение, что за мной наблюдают, но никого не вижу. Никого.

— Эй? — шепчу я, надеясь, что это Ария, и она пришла предупредить меня о том, в каком настроении находятся мои тётя и дядя.

Но мне никто не отвечает.

По коже бегут мурашки, и я бросаюсь к лестнице, когда из темноты появляется тень.

Блядь.

— Ах ты, маленькая шлюха, — рявкает тётя Глория с тяжёлой сковородой в руке.

У меня от шока расширяются глаза, когда она поднимает руку, готовая ударить меня по голове. Я бросаюсь наутёк, но тут меня обхватывают руки, и, подняв голову, вижу, что это дядя Джерри удерживает меня на месте.

— Время покаяться, Рэйвен, — говорит дядя, подталкивая меня к тёте Глории как раз в тот момент, когда она опускает руку, и дно сковороды касается моего лба.

Всё погружается во тьму.

Приоткрываю глаза, и чувствую, как лоб пульсирует. Я открываю глаза и вижу флуоресцентный свет надо мной. Касаюсь рукой лба. Чувствую неприятную, болезненную шишку между глаз.

Там, где тётя Глория ударила меня.

Я шиплю сквозь зубы.

— Зашибись.

Я сажусь, и мои глаза расширяются, когда вижу, что снова нахожусь в подвале. Обнажённая. Ни на мне, ни в камере со мной нет ни клочка одежды.

Мой рот наполняется желчью при мысли о том, как мои тётя и дядя раздевают меня, глядя на моё обнажённое тело. Испытующий взгляд дяди и его изучающие пальцы.

Я прочищаю горло, мой желудок сжимается от отвращения.

Я прижимаю руки к телу и понимаю, что мои запястья и лодыжки скованы. Кроме того, обычно меня приковывают не здесь. Длинная тяжёлая цепь тянется из моей импровизированной камеры, прикреплённая к цементному полу подвала.

Как будто они передвинули вещи и создали что-то вроде тюремной камеры в углу подвала. С двух сторон меня окружают решётки, с двух других — кирпичные стены.

Здесь больше ничего нет. Здесь нет никого, кто мог бы меня спасти. Надо мной нет ничего, кроме лампы, более яркой, чем в кабинете врача, что делает невозможным ощущение комфорта внизу. Я делаю шаг вперёд, надавливая на прутья, которые тянутся от потолка до пола. И те не двигаются с места. Они надёжно закреплены.

Я дёргаю за цепи, и они лязгают о металлические прутья камеры, но в остальном не двигаются. Как будто они... планировали это. Как будто они всегда знали, что я окажусь здесь в ловушке, обнажённая и одинокая.

Я сажусь у стены, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Интересно, как долго они будут держать меня здесь на этот раз. Будет ли Каэлиан интересоваться, где я? Будет ли он искать меня?

Убьют ли меня тётя и дядя на этот раз? Неужели на этом всё закончится?

Я бы сражалась с ними насмерть. Сражалась бы с ними, пока не превратилась в окровавленное тело на полу. Ненавижу, что они одержали верх, напав на меня в темноте, пока я была слаба.

Каэлиан был бы недоволен.

Он так многому меня научил, но когда пришло время использовать свои чувства и определить, что что-то не так, я оступилась. Упала духом, хотя знала, что что-то не так. Хотя знала, что иду в логово льва и не выберусь оттуда живой, если не буду бороться изо всех сил.

И всё же я сижу здесь, голая и напуганная. И в их власти делать всё, что им заблагорассудится. Они могут убить или пытать, или оставить меня гнить здесь, пока от меня не останутся кости и пустое сердце.

Я сижу в углу, моя обнажённая кожа замерзает на влажном цементном полу. Ни одеяла, ни ведра, чтобы сходить в туалет. Ничего, что сделало бы их хоть немного человечнее.

Это хуже, чем тюремная камера.

Здесь только я и четыре стены.

Я то и дело задрёмываю, из-за закрытых окон невозможно разобрать, ночь сейчас или день. Чувствую себя потерянной и одинокой. Я не слышала ни звука голоса Арии. Я скучаю по ней.

Я скучаю по Каэлиану.

Моё сердце сжимается в груди, на глаза наворачиваются слёзы, и я опускаю голову между коленей. Такая потерянная. Мне так холодно.

Так одиноко.

Некоторое время спустя меня выводят из оцепенения звуки шагов. Не уверена, спала ли я или мой разум онемел, но моя шея затекает от неудобного положения, а конечности покалывает от напряжения из-за холодного воздуха подвала.

Дверь открывается с другой стороны подвала. Сквозь коробки, прачечную и пустые места на шаткой старой деревянной лестнице проникает свет со второго уровня. Я не уверена, означает ли это, что сейчас день, или они просто включили свет.

Из-за разницы в освещении закрываю лицо руками, чтобы прикрыть глаза. Мне больно, и я знаю, что это означает, что прошло много времени с тех пор, как я здесь.

По лестнице начинают спускаться шаги, каждая ступенька скрипит от гнили и возраста. Когда раздаются вторые шаги, я зажмуриваюсь. Вдвоём.

Вдвоём — это нехорошо.

Я молчу, и они тоже, когда направляются ко мне. Тётя Глория идёт первой, а дядя Джерри сразу за ней. Взгляды на их лицах способны переломать кости.

В их взглядах сквозит жестокость и ненависть.

— Рэйвен, — говорит моя тётя, подходя к воротам. Она поднимает деревянную трость и стучит ею по прутьям. — Ах ты, маленькая шлюха, — снова стучит по прутьям.

Вздрагиваю и опускаю плечи, как побитая собака. Я чувствую себя такой сильной, когда меня нет рядом с ними, но, когда они рядом, превращаюсь в испуганного, слабого маленького ребёнка, каким они хотят меня видеть.

Мой дядя стоит позади неё, на его лице смесь ярости и возбуждения. Этот мужчина болен. Настоящий психопат, если он получает удовольствие от боли и страха детей.

И это говорит девушка, которая только что несколько раз ударила другую девушку осколком зеркала в ванной, а затем занялась сексом, а на её руках всё ещё была кровь мёртвой девушки.

Мой дядя лезет в задний карман и достаёт знакомую пару латексных перчаток.

Мои глаза расширяются, всё тело напрягается от страха.

— Нет, пожалуйста. Нет.

Я встаю, прижимаясь спиной к кирпичной стене позади меня. Хочу утонуть в ней. Раствориться в ничто. Не хочу, чтобы они прикасались ко мне. С болью я справлюсь. Я переживу боль. Но когда он прикасается ко мне, я чувствую себя грязной. Использованной. Его прикосновения задерживаются, и я знаю, что это его собственный тревожный секрет.

Ему нравится это прикосновение.

Тётя достаёт из кармана связку ключей и размахивает ими передо мной, прежде чем взять один из них.

— Ты нарушаешь наши правила, ты убегаешь, делая Бог знает что. Потом возвращаешься вся в крови, — поворачивает ключ, глядя мне в глаза. — Ты — отродье дьявола. Демон, как и твой отец. Ты идёшь к нему, потому что в тебе, как и в нём, течёт нечистая кровь! — кричит тётя, взмахивая тростью и ударяя меня по руке.

Я всхлипываю, подавляя рыдания.

— Скажи мне, Рэйвен. Ты отдавалась мужчине? Ты совершаешь гнусный грех добрачного секса?

Отрицательно качаю головой. Ложь может дорого мне обойтись, но я не могу сказать «да». Может быть, они не смогут выяснить? Не знаю, но я боюсь последствий, если признаюсь, что у меня был секс.

Дядя заходит в клетку, и я отшатываюсь от него и его рук в перчатках. Тётя Глория берётся за основание цепей и начинает тянуть их, с каждой секундой натягивая всё сильнее. Довольно скоро я осознаю, что цепь на моих руках тянется вверх, и мои руки тянутся по бокам, как будто у меня выросли крылья. Тётя оборачивает одно из звеньев вокруг основания, фиксируя мои руки на месте.

Она начинает тянуть меня за ноги, и ухмылка дяди перерастает в улыбку, когда мои ноги начинают разъезжаться.

— Нет. Нет! — трясу головой, пытаясь вырваться, но это бесполезно Моё тело принимает форму буквы «Х», и я издаю вопль из-за своего незащищённого положения.

Это так неудобно, и это именно то, чего они хотят. Им нравится, что я нахожусь в таком уязвимом для них положении. Тётя и дядя питаются моим страхом и болью.

— Я спрошу тебя ещё раз, Рэйвен. Занималась ли ты сексом до брака? — спрашивает тётя Глория, крепко сжимая трость.

Я качаю головой, сглатывая рыдания. Не хочу, чтобы они знали о степени моего страха.

— Давай, Джер. Проверь, — кивает тётя Глория, и дядя Джерри шагает ко мне.

Мотаю головой из стороны в сторону, но это ни к чему не приводит. Я вырываюсь, пытаюсь лягаться, ударить его головой. Стараюсь делать всё, что в моих силах. Но через секунду дядя уже рядом со мной, его тело вплотную прижимается к моему, а рука в перчатке оказывается у меня на спине.

— Я, пожалуй, предположу, что ты была непослушной, грешной девочкой, Рэйвен. Я чувствую запах твоих грехов. Вижу их в твоих глазах. Как ты думаешь, мы хотим, чтобы ты была такой? Мы пытаемся помочь тебе, но ты, похоже, не хочешь нашей помощи.

Дядя Джерри скользит рукой по моим ягодицам, раздвигая их пальцами. Я крепко сжимаю их, напрягая все мышцы, которые у меня есть, чтобы защитить себя, но это бесполезно против его пугающе сильных пальцев. Дядя просовывает пальцы мне между ног и погружает один внутрь. Один длинный палец погружается в глубину моей интимной зоны, к которой никто не должен прикасаться без моего согласия. Это единственное место, где бывал Каэлиан, и он единственный, кого я хочу там видеть.

Но мой дядя действует решительно, его палец несколько раз входит и выходит, а затем он вынимает его.

Я задыхаюсь, слёзы текут по моему лицу от отвращения и ужаса.

Дядя отдёргивает руку и смотрит на меня с ненавистью, прежде чем перевести взгляд на свою жену.

— Она испорчена, Глория. Она отдалась дьяволу.

Тётя Глория не произносит ни слова и не смотрит мне в глаза. Она отводит свою трость назад и хлещет ею по моей груди и рёбрам. Затем, отведя трость назад, снова хлещет меня.

— А-а-а! — кричу я. Ощущение такое, будто пламя обжигает мою кожу. Она бьёт снова и снова, пока у меня перед глазами не начинают мелькать звезды.

Мой дядя пятится, пока не выходит из клетки. Я слышу, как тот снимает перчатки, от щелчка резины меня подташнивает. Потом он возвращается, встаёт рядом с тётей Глорией, с Библией в руках. Дядя опускается на колени, держа Библию в левой руке, а правую подняв к небу. Закрывает глаза и начинает произносить слова. Смесь английского и чего-то непонятного.

Тётя подходит ко мне, и кончик трости врезается в мою кожу, и я чувствую, как от давления образуется синяк.

— Ты тупая шлюха! — кричит она мне в лицо. Тётя бьёт тростью по моим плечам, шее, голове, снова и снова.

— Пожалуйста, прекрати! — кричу я.

— Я не должна была позволять тебе жить со мной! Это было ошибкой с самого начала! Твоя шлюха-мать не хотела тебя, ни одна семья не хотела тебя, и мы точно не хотели тебя! Но нам пришлось взять тебя, и я жалею, что мы это сделали! Ты шлюха! Ты грех! Ты — дитя дьявола! — орёт она во всё горло.

— Мне жаль! Мне жаль! — рыдаю я, моё тело мокрое от пота и слёз. Я чувствую себя неправильной, чувствую себя запятнанной. Чувствую, что смысл жизни на данный момент ничего не стоит.

Зачем я вообще здесь?

— Просто убей меня! — кричу я. — Если ты так сильно меня ненавидишь, просто покончи с этим!

Я всхлипываю, а удары хлещут меня сзади и спереди, по ногам, по заднице. По шее бьют так сильно, что кажется, будто у меня пропал голос. По моему влагалищу бьют так сильно, что кажется, будто лужа крови заливает внутренности.

— Остановись! Остановись! — Голос Арии пробивается сквозь мои крики, её вопль настолько пронзителен, что я чувствую его в своей душе. Тётя Глория прекращает свои удары, а дядя Джерри — свои молитвы. Сквозь затуманенные глаза я вижу дрожащее тело Арии на вершине лестницы.

— Прекратите! Вы — монстры! Прекратите причинять ей боль! Она не сделала ничего плохого! — давится рыданиями Ария, и её голос эхом разносится по лестнице.

— Иди в свою комнату, Ария! — кричит тётя Глория.

У Арии вырывается рычание, в её голосе столько гнева, что я чувствую его прямо у себя в груди.

— Я ненавижу вас! Я ненавижу вас обоих! Я… я звоню в полицию! — Ария захлопывает дверь, топот проносится надо мной.

— Хватай её, Джерри. Хватай её сейчас же! — орёт тётя Глория.

Дядя Джерри захлопывает Библию, вскакивает на ноги и, едва взглянув на меня, устремляется вверх по лестнице.

Тётя Глория подходит ко мне, и я чувствую запах её лака для волос и мыла на коже.

— Ты умрёшь здесь, внизу. Ты не будешь есть. Ты не будешь пить. Ты никогда больше не ляжешь спать. Я позволю тебе умереть и сгнить, и на твоём теле не останется ничего, кроме этих цепей.

Она отступает назад, из её груди вырывается низкое рычание.

— Я ненавижу тебя, Рэйвен. Я ненавижу в тебе всё.

Тётя отводит трость назад, а затем наносит мне последний удар по голове.

Больно. Очень больно.

Я в оцепенении склоняю голову набок, пока она отходит от меня, закрывая клетку и направляясь наверх.

Я издаю стон, всё моё тело кричит от боли, от тяжёлого удара в висок моё тело дёргается с каждым биением пульса.

Я чувствую, как у меня начинает течь из носа, и смотрю вниз затуманенным взором, наблюдая, как кровь капает из носа на цемент подо мной.

Я почти погружаюсь в мучительный сон, когда до моих ушей доносятся крики Арии. Они причиняют боль.

Страшную.

Ужасную.

Так много боли.

Распахиваю глаза и дёргаю свои цепи, пока кожа на пальцах не трескается.

— Ария! — ору я. — Не делайте ей больно! Не делайте ей больно! — Мои голосовые связки разрываются от громкости моего голоса.

Я натягиваю цепи и борюсь с ними, пока из моего тела не вытекает вся энергия.

От меня ничего не осталось.

Последнее, что я слышу, прежде чем меня накрывает боль, — это голос Арии, выкрикивающей моё имя.

Каэлиан

Я наблюдаю за тем, как двое мужчин бессмысленно избивают друг друга на ринге. Сегодня вечером толпа оживлена, как мне кажется, всегда, когда Рэйвен тут. Им нравится смотреть, как она дерётся. Нравится её сила, её сексуальность. Нравится, что она не скрывает этого и ведёт себя как грёбаная дикарка.

Нет никого лучше Рэйвен, и именно это притягивает меня к ней.

Вот только её здесь нет.

Рэйвен должна была быть здесь час назад, драться на ринге. Одолеть мужчину вдвое крупнее её. И должна была уйти окровавленной, и тогда я бы трахнул её в раздевалке, потому что в ней есть что-то чертовски дикое, когда она вся в крови.

Но Рэйвен пропала, и что-то не так. Я чувствую это нутром, как и Роско. Странно, но он хотел её увидеть, и она к нему неравнодушна. В чертах её лица появляется мягкость. Но теперь Роско сидит рядом со мной с тем же выражением на морде, что и у меня.

Она меня бросила?

Попала в аварию?

Я знаю, что всё это неправда. И сдерживаю себя, чтобы не потерять рассудок, потому что чувствую, что что-то не так.

Я почувствовал это, когда оставил Рэйвен у машины вчера вечером. Что-то неописуемо было не так. Чувство ужаса. Чувство, что в груди что-то не так. Я почувствовал это, когда Рэйвен попыталась отстраниться от меня прошлой ночью, поэтому притянул её к себе, чтобы поцеловать ещё крепче. Мне хотелось дать ей силы, в которой Рэйв нуждалась, чтобы победить в той битве, которую она вела со своими тётей и дядей.

Рэйвен достаточно сильна, чтобы втоптать этих старых ублюдков в грязь, но сейчас, когда её здесь нет, я знаю, что это не так. Она не победила их.

Они добрались до неё.

Роско смотрит на меня, словно знает, что мы собираемся заняться каким-то дерьмом, от которого у него будет полный живот.

Я протягиваю руку и провожу пальцами у него за ухом. Роско наклоняет голову к моей руке, и я почёсываю его за ушком.

— Мы должны найти её, Рос, — бормочу я, мой голос едва слышен из-за ударов плоти надо мной. Но он слышит меня, потому что Роско всегда меня слышит.

Роско рычит, и я понимаю, что он говорит мне, что нам нужно идти.

— Пошли.

Тридцать минут спустя я мчусь по дороге с такой скоростью, что грязь взметается за мной облачным шлейфом. Роско сидит рядом со мной, его тело напряжено, шерсть на спине стоит дыбом. Деревья становятся всё гуще, когда я выезжаю из города в дикую местность. Её тётя и дядя живут на маленьком клочке земли, который изолирован от всего остального, за исключением жутковатого вида церкви примерно в миле от них.

Это совпадение, что они живут вдали от всех? Возможно, но я думаю, что это чертовски хорошая возможность помучить Рэйв.

Я рычу, звуча так же свирепо, как и Роско, когда сворачиваю налево и въезжаю на их подъездную дорожку. На улице выключен свет, подъездная дорожка и двор погружены в непроглядную тьму.

Я паркуюсь позади машины Рэйвен и достаю телефон, отправляя ей ещё одно сообщение, которое остаётся без ответа.

Я: Где ты, на хрен?

Я сижу и смотрю на дом, постукивая телефоном по колену в ожидании ответа.

Но ответа нет.

Ворваться туда может быть колоссальной ошибкой. Я могу испортить весь прогресс, который она пытается достичь с тётей и дядей. Может быть, всё хорошо, и Рэйв использует этот день, чтобы сгладить ситуацию, а я могу просто буквально разнести всё в клочья.

Или… или она может лежать мёртвая на полу, пачкая красным ковёр.

— Чёрт побери!

Я распахиваю дверь, и Роско следует за мной по пятам. Тихо закрываю дверь, и мы поднимаемся по лестнице к входной двери. Я поворачиваю ручку, но обнаруживаю, что она заперта.

Я рычу и ударяю кулаком по маленькому стеклу, разбивая его вдребезги. Просовываю руку в щель и открываю дверь изнутри.

Как только дверь открывается, до моих ушей доносятся крики.

Роско издаёт низкое рычание.

Моя кожа становится горячей, когда я наступаю на стекло и пробираюсь внутрь. И уже собираюсь бежать наверх, когда понимаю, что это крики не Рэйвен. Нет, это, должно быть, Ария.

Я прохожу через гостиную и кухню, открываю дверь в ванную на нижнем этаже.

— Где она, блядь? — рычу я.

Роско скребётся в закрытую дверь, открываю её и вижу лестницу, ведущую в подвал.

«Подвал».

Роско мгновенно мчится вниз по лестнице, и моя защита повышается.

— Роско, стой.

Перепрыгивая через две ступеньки, я спускаюсь в подвал и включаю свет.

— Ни хрена. Себе, — моргаю, глядя на Роско, который царапает прутья клетки. Клетки, в которой заперта Рэйвен.

Обнажённая. Избитая. Окровавленная. В синяках. В кандалах.

Мертва? Жива?

— Рэйвен! — выкрикиваю я.

Она шевелится, слегка приподнимает голову и смотрит на меня пьяными глазами.

Она под кайфом? Что, чёрт возьми, с ней не так?

— Рэйвен! — снова кричу я. Её взгляд фокусируется, и она смотрит на меня, дезориентированная, пытаясь понять, что происходит.

Когда Рэйв видит меня, несколько раз моргает, прежде чем её глаза наполняют слёзы.

— Каэлиан, что ты здесь делаешь?

Роско скулит и продолжает царапать клетку, в которой она заперта. Я осматриваю её снизу-вверх и вижу, что она зацементирована, а сверху прикручена к деревянным балкам.

Я рычу, протягивая руку к дереву, а другой хватаясь за дверцу клетки. Затем тяну изо всех сил, и дерево трескается. Я бросаю металлические прутья на землю. Потом бросаюсь к ней, не зная, куда деть руки.

Роско начинает лизать Рэйв ноги и бока, скуля и ища свой собственный способ спасти её.

Я иду вдоль цепей, смотрю на потолок и опускаюсь на пол, где к земле прикреплена массивная металлическая петля, а цепи прикручены болтами.

— Пиздец, я разорву этих ублюдков на части.

— Помоги. Помоги. Пожалуйста... — Рэйвен тяжело дышит, глядя на меня, её глаза всё ещё безумные, не вполне осознанные.

Я подхожу к закреплённой петле и тяну, цепи лопаются пополам. Они быстро ослабевают, и Рэйвен падает на землю с тяжёлым металлическим лязгом. Я бросаюсь к ней, поднимаю на ноги и осматриваю. Рэйвен всё ещё прикована к наручникам, но я могу разобраться с этим дерьмом. По крайней мере, теперь её руки свободны.

— Где они? — цежу я сквозь зубы.

Рэйвен поднимает ослабевшую руку и указывает вверх.

— Ария. Арии нужна помощь.

Я прислушиваюсь, крики стихли, но это, должно быть, та, кого я слышал раньше. Кузина.

Родители причиняют боль собственному ребёнку?

Всё моё тело бросает в жар, и единственная долбанная мысль, которая у меня на уме, — это убийство.

— Я убью их на хрен.

Я поднимаюсь на ноги, готовый броситься вверх по лестнице и разорвать их на куски, как это сделал бы Роско.

Но Рэйвен хватает меня за лодыжку, слабая и испытывающая чёртову боль.

— Нет. Нет. Они мои, — стонет она.

Я наклоняюсь, убирая её пальцы от своей лодыжки.

— Ты не можешь, Рэйвен. Ты сейчас слишком слаба. Их дебильное время вышло.

Она качает головой, хватаясь за мои штаны, чтобы подняться на ноги.

— Нет, — выплёвывает Рэйвен. — Я, чёрт возьми, могу это сделать.

Провожу языком по верхним зубам. Я жадный мудак и хочу их для себя, но позволю ей эти убийства за всё, что они с ней сделали.

— Если они что-нибудь сделают с тобой — что угодно, на хрен, — или если ты дрогнешь, ты отойдёшь в сторону, и я их прикончу.

Рэйвен выглядит взбешённой, но через секунду кивает.

Роско терпеливо сидит рядом с ней, защищая её. Рэйвен наклоняется и прижимается лицом к его шерсти.

Это... странно. Видеть, как кто-то нежно относится к моей собаке. И видеть, как моя собака наслаждается этим. А не сдирает кожу с лица.

Ещё один крик разносится по дому, и лицо Рэйвен краснеет, когда она начинает подниматься по лестнице. Цепи лязгают и волочатся за ней. Рэйвен идёт целеустремлённо, хотя и медленно и пошатываясь. Я обнимаю её за обнажённую талию, разглядывая рубцы и синяки на её коже. Толстые и длинные, как будто её били чёртовой трубой или чем-то в этом роде.

Слышу, как скрипят мои зубы от того, как сильно я их стискиваю.

Мы проходим по главному этажу и поднимаемся по лестнице на второй этаж. Крики теперь слышны отчётливее, от боли и страха, исходящих от кузины Рэйвен, у меня сводит живот. Это единственный человек, с которым она чувствует связь в своей жизни.

Я не могу представить, что чувствует Рэйвен. Если бы этот звук издавал один из моих братьев — один из членов моей семьи — люди, причиняющие им боль, были бы уже похоронены.

— Прекрати, Ария! Успокойся, и скоро всё закончится! — раздаётся женский голос, от которого я прикусываю верхнюю губу.

Тётя.

Рэйвен ускоряется, её шаги становятся увереннее, когда мы поднимаемся на второй этаж. Она врывается в комнату, Роско сразу за ней. Когда я вижу, что происходит, мои глаза, блядь, видят только красное.

Роско рычит, бросается вперёд и вонзает зубы в лодыжку суки. Я наблюдаю, как кровь попадает ему на зубы и капает на бежевый ковёр.

— А-а-а! — визжит тётка, отпуская свою дочь и оборачиваясь. Она выглядит шокированной, увидев нас позади себя, но тут же направляется к источнику своей боли.

Трость в её руке — которой, как я предполагаю, она била Рэйвен — опускается и бьёт Роско по голове.

Только Роско такой же, как я. Обычная собака завизжала бы и заскулила, но Роско только оскалил зубы, разозлившись ещё больше.

Рэйвен делает шаг вперёд, обхватывает тётю за шею цепью, свисающей с её рук, и стаскивает её с кровати, подальше от Роско.

— Ты тупая пизда. Я тебя чертовски ненавижу, — выплёвывает она, таща свою тётю по полу. Рэйвен переворачивает её на живот, упираясь ногой ей в затылок и дёргает.

Цепь натягивается туго, спина тёти выгибается, когда её голова запрокидывается назад, и из неё тут же вырывается булькающий звук.

— Что... Боже мой! Глория!

Дядя отпихивает собственную дочь — больной ублюдок — и бросается к ней. Я поднимаю руку и хлопаю ею по его груди. Он смотрит мне в глаза, видит тьму, зло и останавливается. Его глаза расширяются, когда приходит осознание.

Ему пиздец.

Ублюдок пытается уйти, но я заставляю его оставаться на месте, пока моя свирепая девочка убивает его ёбаную жену.

— Нет! Рэйвен, нет! — кричит кузина с кровати, её нижняя половина полностью обнажена. Я скрежещу зубами и сдерживаю себя, чтобы не убить этого ублюдка за то, что он так прикасается к своей дочери.

Однако Рэйвен слишком далеко зашла. Мне не нужно видеть её глаза, чтобы понять, что они черны как ночь. Сейчас в ней нет ничего, кроме тёмной души, ведь она забирает жизнь своей тёти. От этого моя кровь согревается, а кости гудят от возбуждения, когда я наблюдаю, как сука передо мной делает свой последний вдох.

Сука задыхается, каждый вдох выдыхается с трудом, она хватается пальцами за цепи, которыми запирала в подвале свою собственную племянницу. Рэйвен, чёртова сила, стоит над ней, голая, избитая, в синяках, её пальцы белеют, когда она тянет, тянет, тянет за эти цепи, пока её тётя не обмякает.

Мертва. Исчезла.

— Нет! — кричит кузина с кровати, из её горла вырываются ужасные вопли.

Её дядя падает на пол, и я хватаю его за рубашку, когда он пытается проползти подо мной.

Рэйвен отпускает тётю, и её тело с тяжёлым стуком ударяется о пол. Ослабив цепи на шее тёти, она встаёт и смотрит прямо на дядю.

— Ты ублюдок, — рычит Рэйвен, и её голос не похож на её собственный. Она кажется одержимой, и так оно и есть.

Яростью. Ненавистью.

Местью.

Я отпускаю дядю, отступая назад, но всё ещё загораживая ему выход. Ему некуда идти. Никаких вариантов.

— Рэйвен, нет! Остановись! — кричит Ария, садясь и готовясь броситься на Рэйвен.

Делаю шаг к кровати, удерживая её. Рэйвен в таком состоянии, что даже не замечает свою кузину. Она хватает конец цепи, размахивает ею, прежде чем швырнуть в своего дядю.

Они со стуком ударяют его по голове, и ублюдок падает на пол, в агонии хватаясь руками за череп.

Рэйвен бьёт его снова. И снова.

И снова.

Она бьёт собственного дядю на глазах у кузины, не заботясь ни о чём и ни о ком. Кровь разлетается по воздуху и заливает её обнажённое тело.

Меня должен беспокоить тот факт, что я возбуждаюсь от крови, окрашивающей её кремовую кожу. То, что она совершает убийство и разрывает на части единственного члена семьи, который у неё есть.

Она безумная. Маниакальная. Всё перевернулось с ног на голову.

И она никогда ещё не была так прекрасна.

Кузина истошно вопит у меня на руках, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так отчаянно кричал, как эта девушка. Её крики такие отчаянные, голос срывается, становится хриплым, как будто она курила пятьдесят лет.

Я опускаю взгляд на дядю. Его лицо напоминает кашу. В этот момент невозможно разглядеть черты его лица или даже кожу. Его внутренности — вот его внешность.

Я наклоняюсь вперёд, протягиваю руку и хватаю Рэйвен за плечо.

Её взгляд затуманен, с лица стекает кровь, волосы прилипли к коже. Она в полном беспорядке. Охуительно безупречна.

— Он сдох, Рэйвен.

Она смотрит вниз, отпускает цепи и отступает назад.

— Нет! Зачем! Зачем! — кричит кузина, её тело дрожит в моей хватке.

Рэйвен моргает, словно впервые замечает здесь свою кузину.

— О, чёрт, — шепчет она, делая шаг вперёд.

Её кузина карабкается назад, пока не ударяется спиной о стену позади.

— Оставь меня в покое! Оставь меня в покое, Рэйвен!

Лицо Рэйвен бледнеет и краснеет одновременно.

— Он прикасался к тебе, Ария!

Словно только что заметив, что обнажена по пояс, Ария натягивает простыню на ноги.

— Он хотел убедиться, что я не грешу! — По её лицу текут слезы, а из носа стекают сопли. Она вытирает их тыльной стороной ладони. — Может, они и не правы... но они были моими родителями, Рэйвен! И ты их убила!

Рэйвен отводит взгляд от своей кузины, наши взгляды встречаются, и у меня сжимается сердце от выражения её глаз.

Пустота.

Только чистая пустота.

Рэйвен

Ария ненавидит меня.

Она искренне, по-настоящему ненавидит меня.

По её глазам вижу, что она никогда меня не простит. Я смотрю на пол и вижу её мёртвых родителей, лежащих на полу. Кровь впитывается в ковёр, мои ступни издают отвратительный хлюпающий звук каждый раз, когда я сгибаю пальцы ног.

— Я, э-э... — сглатываю, не зная, что сказать. Я чувствую себя в полной жопе. Чувствую, что это было настоящим пробуждением для меня. Я убила не просто одного человека, теперь я убила четверых.

Я больше не невиновна. Меня больше нельзя спасти.

То, чем я всегда хотела стать, уже здесь. Теперь я — это я. Той, кем была до этого, больше нет. Плоть, кровь и кости моего существа жестоки. Я — чудовище, каким меня воспитал мой отец.

Я убийца.

— Мне нужно идти, — бормочу я, направляясь к выходу из комнаты.

Каэлиан хватает меня за запястье, его пальцы сильные и властные.

— Куда, черт возьми, ты идёшь?

Я едва могу сосредоточиться, когда его глаза изучают мои. Они успокаивают и вселяют уверенность. Каэлиан знает, через что я прохожу. Знает, какое безумие я испытываю. Он может мне помочь. Может провести меня через это.

Но я скольжу взглядом по Арии и вижу только ненависть. Она презирает меня за то, кто я есть, что я сделала, за что я выступаю.

Я вырываю своё запястье из его хватки. Нагнувшись, роюсь в брюках тёти Глории и достаю маленькую связку ключей. Я расстёгиваю кандалы, стягивающие мои запястья и лодыжки, окровавленные и испачканные плотью моего дяди. Всё расплывается. Всё не так.

— Я чудовище, — бормочу, чувствуя, что эти слова пропитаны кровью моих тёти и дяди. Они пропитаны болью, которую я испытывала всю свою жизнь. Всё, через что мне пришлось пройти. Эмоции, которые я хоронила, сдерживала и копила годами, превращая себя в бомбу замедленного действия...

Взорвались.

— Я чудовище, — повторяю я. Моё тело холодеет. Опустошается. Полностью лишается... всего.

Я выхожу из комнаты, игнорируя ненависть, исходящую от Арии, и необычное чувство, исходящее от Каэлиана, которое так на него не похоже.

Я не могу разбираться с ними, когда даже не знаю, кто я сейчас.

Врываюсь в свою комнату, хватаю первую попавшуюся рубашку и натягиваю её на себя. Она закрывает мне верхнюю часть бёдер. Я слышу, как Каэлиан борется с Арией, но не обращаю на них внимания, пока мчусь вниз по лестнице. Я не знаю, куда иду. И понятия не имею, что делаю.

Мне просто нужно... свалить.

Как только оказываюсь на нижней ступеньке, несусь через кухню. Звук ботинка по линолеуму заставляет меня навострить уши, и я оборачиваюсь.

Мои глаза расширяются, когда я вижу человека в маске. Высокий, широкоплечий, весь в чёрном с головы до ног. Его лицо закрыто пластиковой блестящей маской. Глаза вырезаны, и за маской они кажутся чёрными.

Чёрными и злыми.

Я судорожно вздыхаю, окаменев.

«Неужели это подражатель?»

Я бросаю взгляд на лестницу, зная, что если поднимусь наверх, то Каэлиан защитит меня. Но человек в маске замечает это и делает шаг влево, преграждая мне путь.

Я бросаюсь направо, к входной двери. Но мужчина позади меня действует быстро, и я чувствую, укол в шею, по венам разливается холодок.

Блядь. Наркота.

Протягиваю руку, когда мои ноги превращаются в желе, и хватаюсь за блок ножей на стойке. Если бы я только могла защитить себя, у меня, возможно, был бы шанс.

Но я не могу, потому что всё моё тело превращается в ничто. Затем мой разум.

Потом душа.

От меня не осталось и костей. Только пепел на земле.

И всё погружается во тьму.

Каэлиан

Я слышу грохот, за которым следует хлопанье входной двери.

Прищуриваюсь и выглядываю из окна Арии, но крыша закрывает мне вид на фасад дома. Я указываю на Арию.

— Оставайся здесь, мать твою.

Я сбегаю по ступенькам, окидывая взглядом комнату. Включаю свет, и комната приобретает жёлтый оттенок, и мой взгляд падает на пол в кухне. Рядом с раковиной лежит блок ножей, каждый из которых беспорядочно разбросан по полу.

Грёбаная борьба.

«О, твою мать».

Я мчусь к входной двери и открываю её так быстро, что дребезжит стекло. И вижу, что машина Рэйвен всё ещё припаркована на прежнем месте, но, взглянув в конец подъездной дорожки, замечаю вдалеке задние фонари, прежде чем машина поворачивает и выезжает прямо на дорогу.

«Блядь, блядь, блядь».

Я слышу топот шагов наверху и стискиваю зубы, не в настроении разбираться с наглым ребёнком, когда буквально чувствую, что с моей девочкой что-то не так.

Я взбегаю обратно по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и вижу Арию в комнате Рэйвен, она распахивает окно и перекидывает ногу через край.

— Да хрен тебе, — сквозь зубы выдавливаю, врываясь в комнату. Обхватываю девчонку за талию, и она испускает полный ужаса крик. Я бросаю её на кровать, свирепо глядя на неё. — Твою кузину только что похитили.

Её глаза на долю секунды расширяются, наполняясь слезами и ужасом.

— Ч-что?

Я рычу, чувствуя, как меня тянет в разные стороны. Мне хочется броситься за Рэйвен, но знаю, что как только сделаю это, Ария сбежит. Возможно, в полицию, и тогда мне придётся расхлёбывать этот бардак.

«Блядь, блядь, блядь, блядь».

Я достаю телефон из кармана и набираю номер Габриэля.

— Йоу. — Его ленивый голос, сопровождаемый кашлем на заднем плане, заставляет меня стиснуть челюсти. Если он, блядь, под кайфом, то, возможно, он для меня бесполезен.

— Ты и Маттео нужны мне здесь. Прямо сейчас.

— Где ты? — кричит Маттео на заднем плане.

Я бросаю взгляд на Арию. Она ёрзает, словно снова готова сорваться с места. Я кладу руку ей на плечо, удерживая на месте.

— Я у Рэйвен. Приезжайте, чёрт возьми, прямо сейчас, — вешаю трубку и кладу телефон в карман.

Взглянув на Арию, я вздыхаю.

— И что мне теперь с тобой делать?

— Каэлиан! — Моё имя разносится по маленькому дому Рэйвен.

Бросив быстрый взгляд на Арию, я спускаюсь вниз, наблюдая, как двое моих братьев заходят внутрь. Они оглядываются по сторонам, и на их лицах отражается отвращение, когда они видят тошнотворное количество священных предметов, расставленных по всему дому. Стены, прилавки, столы — всё, куда ни глянь, наполнено чем-то религиозным. Это... охерительно много.

— Чувак, это отвратительно. — Лицо Маттео искажается от ужаса.

— Что, чёрт возьми, не так с этими людьми? — спрашивает Габриэль.

Я качаю головой. Сейчас не время.

— Следуйте за мной.

Я направляюсь через кухню, и они оба останавливаются, глядя на ножи.

Глаза Габриэля расширяются, и он бросает на меня многозначительный взгляд.

Я качаю головой, поднимаясь по лестнице в комнату Арии. Тётя и дядя лежат там, где их оставила Рэйвен, они чертовски окровавлены, и всё, чем они когда-то были, просачивается на ковёр Арии.

— Что за... — начинает Габриэль.

— Ты не... — вступает Маттео.

Я качаю головой.

— Рэйвен убила их, — наклоняюсь и поднимаю цепи. — Эти ублюдки заперли её в подвале. Избитую. Голую. Думаю, этот ублюдок даже прикасался к ней, — пинаю её дядю по голове, кровь и кусочки мозгового вещества прилипают к моему ботинку.

Я вытираю ногу о ковёр.

— Вот дерьмо, — шепчет Габриэль.

Я бросаю цепи.

— Это не самая большая моя проблема, — смотрю на них. — Рэйвен, блядь, убежала, а когда я услышал какую-то хрень, спустился вниз. Ножи валялись на полу, а на подъездной дорожке скрылся свет фар.

Я выдыхаю всё до последней капли воздуха, что есть в моей груди.

— Думаю, подражатель добрался до неё.

— И ты не пошёл за ней? — кричит на меня Маттео.

Я качаю головой, выходя из комнаты Арии и направляясь в комнату Рэйвен. В углу комнаты лежит Ария, связанная, с кляпом во рту, привязанная к подножию изголовья Рэйвен, свернувшаяся калачиком на полу.

Маттео хихикает.

— Это совсем не смешно, но вроде как смешно, — проводит он руками по лицу.

— Что, блядь, происходит? — рявкает Габриэль.

— Это Ария, — присаживаюсь на корточки, вынимая изо рта разорванную простыню. — Она в полном дерьме, но я не могу её отпустить. Девчонка наверняка побежит в полицию.

— Я не побегу! Не побегу! Обещаю, не побегу, — всхлипывает Ария.

Я переглядываюсь с Габриэлем, и он кивает.

— Определённо побежит.

— Мне нужно, чтобы ты отвёз её домой, пока я не найду Рэйвен, — говорю я.

Лицо Маттео морщится.

— А как же тела? Тебе нужна наша помощь?

Я качаю головой.

— Всё под контролем. У меня есть идея. А потом мне нужно найти мою девочку. — Странно говорить это братьям, но они знают. И, честно говоря, нет причин скрывать это от них. — Просто отвези Арию домой. Мне нужно идти.

Ария плачет, а мы с братьями смотрим друг на друга. Моя опора. Моя кровь. Единственные люди в мире, на которых я могу положиться.

Габриэль хватает Арию, как тряпичную куклу, и перебрасывает её через плечо, прежде чем мы спускаемся по лестнице. Я останавливаюсь, когда добираюсь до кухни, и Маттео смотрит на меня через плечо.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Я включаю конфорки на газовой плите, затем включаю духовку, оставляя дверцу открытой. Через несколько мгновений дом наполняется запахом газа.

Глаза Габриэля расширяются.

— Я отнесу её в машину.

Я киваю, выходя на улицу и направляясь в их отдельный гараж. Мой взгляд мгновенно падает на красный жбан в углу комнаты. Я беру его, выхожу обратно и вижу, что Маттео и Габриэль наблюдают за мной из-за машины.

Я возвращаюсь в дом, разливаю бензин от плиты, обхожу кухню и направляюсь к входной двери.

— Держи, — бормочет Маттео, протягивая мне зажигалку.

Я открываю крышку и щелкаю ею, наблюдая, как вспыхивает жёлтое пламя.

Бросив зажигалку в дверной проем, наблюдаю, как пламя разрастается, перемещаясь из дверного проёма в дом.

Я действую быстро.

Бросаюсь к своей тачке, завожу её и выезжаю задним ходом с подъездной дорожки. Габриэль следует прямо за мной, и мы направляемся к границе их участка, наблюдая, как пламя продолжает расти.

Бум.

Газовая плита взрывается, весь дом заливается жёлтым светом, а затем превращается в огромное, обжигающее пламя.

Я оборачиваюсь, смотрю на машину Габриэля и вижу, что они с Маттео улыбаются.

Они тоже рады избавиться от таких странных ублюдков, как эти.

Бросив взгляд на заднее сиденье машины, вижу рыдающую Арию, которая смотрит на свой дом так, словно ей будет не хватать этой жизни. Как будто она будет скучать по этим людям.

«О, малыш, ты жила во лжи».

Я киваю Габриэлю и Маттео, и отъезжаю от этого дома в последний раз. Я больше не могу терять время.

Пора отправляться на поиски моей девочки.

Рэйвен

Моя шея кричит от боли, когда я с трудом открываю глаза. Тяну руки вверх, но они скованы, не позволяя мне пошевелиться. Я моргаю, глядя вниз, и вижу только поношенную рубашку, касающуюся верхней части бёдер.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу незнакомую комнату. Тёмная, похожая на подвал. Похожая на тот подвал, из которого я только что сбежала, но он не такой же. Он другой.

Похоже, оно находится внутри полуразрушенного дома: по кирпичным стенам тянутся черные полосы и следы от воды. По углам висят огромные паутины и скопления пыли. Это место выглядит заброшенным, и, если я не ошибаюсь, так оно и есть.

Я оглядываюсь назад: мои руки привязаны к спинке стула, лодыжки — к ножкам, а сам стул, судя по виду, прикручен к полу.

«Что случилось?»

Я вспоминаю, и всё, что вижу, — это ярость.

Я, душащая тётю Глорию до смерти.

Я, избивающая дядю Джерри до полусмерти.

Ария, смотрящая на меня так, словно не может вынести мысли о том, что будет рядом со мной ещё хоть секунду.

Я убегающая. Делающая то, что у меня получается лучше всего.

Помню, я была внизу и увидела чёрную фигуру в тени. Преследующую меня.

Вкалывающую мне что-то.

А потом темнота.

Моё дыхание становится прерывистым от паники. Я задаюсь вопросом, не конец ли это для меня? Может, это моя судьба, и мне суждено стать злом лишь на мгновение? Может быть, мир не смог справиться с тем, какой плохой я стала, и хотел избавиться от меня, пока была такая возможность.

Может быть, подражатель — мститель и знал, что я только посею в мире зло.

А может, мне вообще суждено было стать никем.

Просто вспышка во вселенной. Что-то, о чём можно забыть.

Я слышу шаги наверху, как будто кто-то только что вошёл в здание, или дом, или где бы я ни находилась.

Щелкает замок, и дверь со скрипом открывается, полоска света проникает вниз по лестнице.

На лестнице раздаются шаги. Тяжёлые. Медленные. Мужские шаги. Это единственный вариант.

Чёрная фигура, та самая, что была у меня на кухне, подходит и встаёт передо мной. Чёрная маска, которую можно увидеть в фильмах ужасов. Она закрывает всё лицо, устрашающе, почти насмешливо наблюдая за мной.

Неужели это подражатель?

— Кто ты? — шепчу я.

Фигура наклоняет голову набок, как будто мой вопрос был сложным. Это не так; он был простым, и тот факт, что я нахожусь в таком положении, вызывает во мне чувство поражения и ярости.

— Скажи мне, кто ты! — кричу я.

Ничего. Ни шороха, ни звука, ни слов. Даже дыхания не слышно. Только маска, которая выглядит такой коварной, что я задаюсь вопросом, что за монстр скрывается за ней.

— Дай мне выбраться отсюда! Клянусь, я не скажу ни слова! Пожалуйста! — кричу я.

Ни звука.

Ярость против поражения. Поражение против ярости. Позволю ли я этому загадочному мужчине сломить меня или буду бороться с ним изо всех сил? Я должна отпустить сейчас, когда разрушила отношения с единственным человеком, который что-то для меня значит, но борьба в моей крови отказывается разбиваться в пух и прах.

— Если ты, блядь, не отпустишь меня, клянусь, я разорву тебя на части своими грёбаными зубами! — рычу я.

Таинственный мужчина делает шаг ко мне и поднимает руку, обтянутую чёрной кожаной перчаткой, и я едва успеваю моргнуть, когда рука достигает маски. Мужчина обхватывает пальцами переднюю часть, и, словно в замедленной съёмке, маска сползает с лица, открывая человека, скрывающегося за ней.

У меня раскрывается рот, и из него вырывается потрясённый вздох.

«Какого хера?»

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

Notes

[

←1

]

Чарльз Мэнсон (1934 – 2017) — Американский серийный убийца, преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «семьей» и, по официальной версии прокуратуры США, являлась деструктивной сектой, члены которой в 1969 году, подчиняясь приказам Мэнсона, совершили ряд жестоких убийств, в том числе убили беременную актрису Шэрон Тейт. Был приговорён к смертной казни, впоследствии заменённой на пожизненное лишение свободы. Умер в тюрьме.

[

←2

]

Университетская куртка чисто американская вещь. В Штатах её называют letterman или varsity jacket, но несмотря на все названия, это всегда короткая куртка с контрастными рукавами, трикотажным воротником, манжетами, поясом и резинкой. Своим внешним видом очень походит на бомбер. Основные характерные черты — контрастные по цвету или фактуре рукава и нашитые знаки отличия.

[

←3

]

Наркотик молли или экстази — это синтетическое вещества из группы метамфетаминов с психостимулирующими и галлюциногенными свойствами.

[

←4

]

Имя Рэйвен (Raven) переводится как «Ворон».

[

←5

]

Мой племенник (ит. яз.)

[

←6

]

Сэндвич «Рубен» (сэндвич Рубена, Рувим-сэндвич) — американский гриль-сэндвич, состоящий из солонины, швейцарского сыра, квашеной капусты, русского соуса и кусочков ржаного хлеба. После сборки сэндвич готовится на сковороде или в ростере (сэндвичнице).

[

←7

]

Эторфин — это опиоидный анальгетик, применяемый для лечения крупных животных, в частности в зоопарках и цирках. Например, он позволяет погрузить животных в медикаментозный сон, чтобы осмотреть, вылечить зубы или обработать копыта.