НЕПИСАННАЯ ЛЮБОВЬ

НЕПИСАННАЯ ЛЮБОВЬ

КНИГА: Неписанная Любовь

АВТОР: Лорен Ашер

СЕРИЯ: Миллиардеры Лейкфронта #2

Просим НЕ использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер, Пинтерест.

Перевод группы: https://t.me/dreambooks1

Предупреждение о содержании

Случаи причинения себе вреда в прошлом (порезы), родитель отказался от ребенка, случаи жестокого обращения со стороны супруга или родителей, пренебрежение родительскими обязанностями, упоминания о смерти одного из родителей, дегенеративные заболевания глаз, отсутствие продовольственной безопасности в детстве, компульсивное переедание.

Аннотация

Рафаэль

Элли Синклер – безнадежный романтик, пишущий песни о любви.

Я – страдающий трудоголик, который мог бы стать источником вдохновения для создания сотни альбомов о расставании.

И в теории у нас нет ничего общего, кроме моего сына.

Я избегал Элли восемь месяцев до нашей летней поездки.

Четырнадцать дней. Два острова. И одна няня, к которой у меня не должно быть никаких чувств.

Я знал, что мне предстоит провести какое-то время вместе с Элли, но наслаждаться ее обществом?

Такое не входило в наши планы.

После развода я поклялся защищать свое сердце любой ценой.

Даже если для этого придется разбить сердце ей.

Элли

Что может быть хуже работы на сварливого отца-одиночку?

Признаюсь, я еще в школе когда-то была тайно в него влюблена.

К счастью, мы с Рафаэлем Лопесом изменились с тех пор, как закончили школу.

Он – миллиардер, имеющий свою компанию и ребенка, о котором нужно заботиться.

Я – безработный автор песен, которого он нанял присматривать за сыном и учить его музыке.

Мы вполне мирно уживались, пока один отпуск все не изменил.

Границы стерлись, вернулись старые чувства к Рафаэлю, а я столкнулась с новой дилеммой.

Быть няней его сына – это одно, но желать большего?

Звучит как песня о разбитом сердце, которая только и ждет, чтобы ее написали.

Это небольшой путеводитель по главам для любителей горячих сцен, а также для тех, кто предпочита ...

Это небольшой путеводитель по главам для любителей горячих сцен, а также для тех, кто предпочитает их избегать.

Глава 39.

Глава 49.

Глава 57.

Глава 59.

Глава 62.

Тем, кто считает себя сломленным.

Тем, кто считает себя сломленным.

Я надеюсь, что вы найдете человека, который будет восхищаться вашими шрамами такими, какие они есть.

Они – знак вашей борьбы и свидетельство вашей силы.

Без названия

Глава 1

Элли

— Невероятно, — очевидно будучи мазохисткой, я продолжаю пролистывать статью на компьютере, не обращая внимания на то, как сжимается мой желудок с каждой предательской строчкой.

Любимица Америки и всемирно известная звезда фолк-попа Ава Роудс, как ожидается, выпустит свой второй альбом этим летом под лейблом «MIA Records». Впервые лейбл узнал о ней во время вечера открытых микрофонов в одном из местных баров Лос-Анджелеса, где Дариус Ларкин увидел будущую звезду во время исполнения кавер-версии песни «Lies and Stolen Lullabies ». Позже, в том же году, Ава выпустила свой дебютный альбом « Looking Glass », получивший признание критиков, который возвел ее на вершину ее карьеры и был удостоен премии «Грэмми».

Журналист продолжает хвастаться успешным первым альбомом Авы, который сделал из нее звезду и стал лучшим альбомом года. Тот самый альбом, в создании которого я принимала участие, хотя люди об этом не знают, поскольку мое имя никогда не указывалось в кредитах¹.

Тупая боль в груди возвращается, и все благодаря невидимому кинжалу, который Ава всадила мне в спину год назад.

— Все в порядке?

Я поднимаю глаза и вижу, что меня пригвоздила к месту пара насыщенных карих глаз. Цвет и глубокий подтекст в них могут казаться теплыми и приветливыми, но человек, которому они принадлежат, совсем не такой.

Проработав у Рафаэля Лопеса няней его сына в течение восьми месяцев, я думала, что привыкла к его пугающему взгляду, но он и сейчас имеет такую же власть надо мной, как и при нашей первой встрече.

Объективно, мой босс красив. Лицо, которому место на обложке журнала, глубокий голос, в котором звучит спокойная властность, и достаточный рост и мышечная масса, чтобы я – высокая девушка, живущая в этом городе – почувствовала себя маленькой и ничтожной. Он соответствует всем требованиям.

Горячий отец-одиночка с эмоциональным багажом больше, чем в лондонском аэропорту Хитроу во время Рождества? Есть.

Гениальный технологический миллиардер, который объединился со своим кузеном, чтобы создать «Dwelling», самое популярное приложение по недвижимости на рынке? До боли банально, но тем не менее впечатляет, так что есть и есть.

Филантроп, цель жизни которого – найти и спасти животных, подвергшихся жестокому обращению, а после приютить их в своем амбаре на заднем дворе? Тройное попадание и тройная угроза.

На самом деле, я могла бы потратить следующие тридцать минут на перечисление положительных качеств Рафаэля, но ничто, и я имею в виду абсолютно ничто, не сможет компенсировать его самый большой недостаток.

Он мой босс.

Глупая искра влечения, которую я испытывала к нему с тех пор, как мы были подростками, перестала иметь значение, когда меня наняли в качестве няни для его сына. Хотя поначалу было трудно игнорировать то, как бешено колотилось мое сердце, когда на меня смотрел мой бывший одноклассник, потребовалось всего несколько встреч, чтобы разрушить созданную мной в голове фантазию об отце-одиночке с озера Вистерия.

Моя перемена в сердце никак не связана с его сменой гардероба после развода и эстетикой дровосека, которой он придерживается последние два года, а скорее с грубым характером, который к этому прилагается. Я могу смириться с неимоверным количеством фланелевых рубашек и мытьем его пыльных ковбойских сапог, но мне претит его постоянная угрюмость и настойчивое стремление заставить меня чувствовать себя чужой, несмотря на то что я работаю на него уже почти год.

Он встает по другую сторону кухонного островка, отбрасывая тень на мраморную столешницу.

— Что случилось?

Я отшатываюсь.

— Почему ты спрашиваешь?

Он почесывает густую короткую бороду, которая покрывает половину его лица и шею.

— Разве это имеет значение?

Отчасти да, ведь раньше он никогда не беспокоил меня своими вопросами. Поэтому, чтобы не показать свою уязвимость, я стараюсь сохранять равнодушие.

— Все нормально, — я закрываю ноутбук с удивительным самообладанием.

— Если собираешься врать мне в лицо, то хотя бы смотри мне в глаза, когда делаешь это.

— Я не вру, — я отвожу взгляд от его глаз.

— Хорошая попытка. Теперь попробуй снова, не разрывая зрительного контакта. Тогда сможешь меня убедить.

Перед глазами мелькает образ того, как я обхватываю руками его горло. Я не склонна к насилию, но что-то в Рафаэле всегда пробуждает во мне все самое худшее.

Его глаза сужаются.

— Ты снова представляешь мое убийство?

— В детальных подробностях.

— Яд?

— Удушье.

В его глазах появился редкий блеск.

— С чего вдруг такие внезапные перемены?

— Нико предложил.

— Мой сын теперь дает советы по убийству?

— Ты серьезно удивлен? Его любимый комикс – про злодея.

Его рот искривляется на долю сантиметра. Этот маленький, обыденный жест развеивает мое плохое настроение из-за Авы и заменяет горечь энтузиазмом.

— Ты улыбнулся!

— Нет, — его губы сжимаются в тонкую линию, но уже слишком поздно.

— Я точно знаю, что видела, — я сдерживаю ухмылку, подходя к магнитной доске, прикрепленной к холодильнику, и ставлю отметку под висящей на ней фотокопией страницы его выпускного альбома из старшей школы.

Я была всего лишь в средней школе, когда он перешел в старшие классы, но все знали, кто такой Рафаэль Лопес. Все ученики школы Вистерия были помешаны на нем, включая меня, хотя я отрицала бы это до последнего вздоха. Честно говоря, не быть помешанным на нем было невозможно, учитывая его разрушительную внешность, неземную фигуру и обаятельную, но занудную личность.

За то время, что мы с Нико ведем счет улыбок Рафаэля, я еще не видела ни одной, похожей на ту, что была в его школьные годы. Эта фотография – доказательство того, что даже самые яркие звезды могут померкнуть, став лишь малой толикой того, чем они когда-то были.

Трудно поверить, что человек, выигравший награду «Лучшая улыбка», сделал это всего двенадцать, а теперь уже тринадцать раз за последние три месяца, с тех пор как я в шутку придумала этот счетчик, чтобы снизить напряжение в доме.

Нико сохраняет с отцом дистанцию, а Рафаэль из кожи вон лезет, чтобы избежать неловких ситуаций с сыном, и им обоим не помешало бы немного юмора в их жизни.

Да поможет им Бог, если ты думаешь, что хорошо умеешь шутить.

Я – тот самый друг, к которому люди приходят, когда им нужно выпить или поплакать, а не тот, к кому они обращаются, чтобы посмеяться, но я делаю все, что в моих силах.

— Однажды я разорву эту фотографию на сотню кусочков, — говорит Рафаэль мне в спину.

— Попробуй, и тогда вместо нее я повешу какую-нибудь твою детскую фотографию, — я закрываю маркер и возвращаю его на место над доской.

Его глаза сужаются.

— Что ты имеешь в виду?

— Оказывается, у твоей тети есть целая коллекция фотоальбомов, посвященных тебе.

Он дважды моргнул.

— Она тебе их показывала?

— Да. Прямо перед тем, как мы посмотрели старые домашние видеозаписи, — мой взгляд скользит по нему. — Для такого угрюмого и асоциального человека ты, конечно, слишком любил быть в центре внимания, когда был моложе. Но кто бы мог подумать, что у тебя был еще и караоке-автомат?

Его загорелые щеки медленно розовеют.

— Это был автомат Лили, а не мой.

— Неужели? Позволь не согласиться, учитывая как часто ты держал этот микрофон.

— Она и Далия заставили меня.

После обвинения обеих подруг его семьи я только сильнее хочу смутить его, хотя и знаю, что он говорит правду о том, что автомат принадлежал сестрам Муньос.

— Никто не просил тебя так усердно петь песни Spice Girls. Это я могу гарантировать.

Его румянец быстро распространяется на все лицо.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я достаю свой телефон.

— У меня где-то здесь было видео, которое поможет освежить твою память. Дай мне секунду…

— Ты записала его?

— Конечно. Когда у нас с Нико плохой день, ты, одетый в спортивный костюм Spice Girls, всегда поднимаешь нам настроение.

— Я был спортсменом.

— Который знал все слова песни «Wannabe».

Он вздыхает так, будто я – самое большое неудобство в его мире.

— Напомни мне, почему я тебя терплю?

— Потому что ты любишь своего сына больше, чем меня.

На его лбу появляется длинная складка.

— Ты не настолько мне противна.

— Но нравлюсь ли я тебе?

Он проводит ладонью по короткой бороде.

— Я еще пока не решил.

— Могу я как-нибудь ускорить этот длительный процесс принятия решения?

— Уволиться?

Я хихикаю про себя, и его взгляд падает на мои губы.

— Что? — я вытираю уголок рта.

Он качает головой.

— Ничего.

Я достаю мобильный телефон и на всякий случай дважды проверяю, не застряло ли у меня что-то в зубах.

— Элли!

Телефон выскальзывает у меня из рук, когда Нико выкрикивает мое имя с противоположной стороны дома. Мобильник падает на пол, и я с шипением ругаюсь, наклоняясь, чтобы поднять его. Светлые волосы спадают вперед и свисают вокруг моего лица, закрывая обзор на все, кроме светящегося экрана телефона.

У основания шеи покалывает, и я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть, что взгляд Рафаэля сосредоточен на моей заднице.

О боже мой. Почему он на меня пялится?

Я переминаюсь с ноги на ногу, и его взгляд скользит по длине моих леггинсов, подтверждая истину. Если бы это был кто-то другой, я бы восприняла это как комплимент после того, как провела слишком много лет, придираясь к своей внешности и жалуясь на маленькую грудь, задницу и едва заметные изгибы, но Рафаэль – не кто-то другой.

По крайней мере, не для меня.

Я не ожидала увидеть, как он разглядывает меня, но совру, если скажу, что это меня ничуть не возбуждает.

Мой желудок сжимается, когда я выпрямляюсь. Внезапное движение вырывает его из временного оцепенения.

Прежде чем я успеваю пробормотать хоть слово, его взгляд в мгновение ока превращается из разгоряченного в скучающий. Если бы я не была так шокирована его интересом, то удивилась бы тому, как он изменил свои черты лица за миллисекунду.

За те месяцы, что я работала на Рафаэля, он не проявлял ни малейшего интереса ни ко мне, ни к какой-либо другой женщине в городе. Ходили слухи, что Рафаэль ни с кем не встречался с тех пор, как развелся со своей бывшей женой Хиллари более двух лет назад.

Проработав здесь восемь месяцев, я могу подтвердить, что, несмотря на то, что Рафаэль – один из самых привлекательных холостяков в городе, он совершенно не заинтересован в каких-либо связях, в том числе платонических.

Нико снова зовет меня, и его нетерпение становится моим спасением.

— Иду! — я бросаюсь к выходу из кухни.

— Элеонора? — глубокий голос Рафы заставляет меня обернуться.

Дрожь пробегает по позвоночнику, когда я поворачиваюсь лицом к ворчливому гиганту напротив меня.

— Почему ты продолжаешь называть меня так?

Я удивляюсь, как ему удается без труда пожимать плечами, учитывая, сколько, должно быть, весят его мышцы спины.

Я сдерживаю желание сказать что-нибудь такое, за что меня могут уволить.

— Все называют меня Элли.

— Я знаю, — говорит он после долгой паузы.

— И все же ты продолжаешь называть меня полным именем по какой-то раздражающей причине, — обычно я спокойна, но в Рафаэле есть что-то такое, что, кажется, провоцирует мои когти.

— У тебя с этим проблемы? — его равнодушный тон действует мне на нервы.

Я борюсь между тем, чтобы высказать свое мнение и проигнорировать его очевидную попытку задеть меня.

— Элли! — на этот раз Нико кричит громче, решая за меня.

— Уже иду! — я делаю несколько шагов в сторону коридора, но останавливаюсь на полпути. — Ты что-то хотел? — спрашиваю я Рафаэля тошнотворно-сладким голосом.

— Уже нет, — он подходит к холодильнику и распахивает дверцу, отчего бутылки на боковых полках начинают дребезжать. Я не принимаю его поведение близко к сердцу, поскольку за последние несколько минут он говорил со мной больше, чем за всю неделю.

Рафаэль всегда был угрюмым, но в последний месяц мне с трудом удается заставить его говорить больше, чем несколько слов за раз. Большинство разговоров заканчиваются так же, как и начались, – я задаюсь вопросом, зачем вообще пыталась наладить с ним контакт.

Такие люди, как Рафаэль, плохо уживаются с такими, как я. Я слишком много чувствую, а он почти ничего не чувствует. Противоположности не притягиваются, что бы ни говорили учителя на уроках естествознания в четвертом классе, развлекая детей магнитами.

Я выбегаю из кухни, пока Нико не начал искать меня. Мои шерстяные розовые носки, которые Нико подарил мне на Рождество, потому, что я ношу слишком много черного, заглушают звук моих шагов, когда я иду по длинному коридору к задней части дома.

Несмотря на то что у Рафаэля достаточно денег, чтобы в один прекрасный день сделать своих пра-пра-пра-правнуков миллиардерами, он купил за миллион долларов землю на окраине Лейк-Вистерии, вдали от озера и его видов. Сначала я думала, что он выбрал этот участок, потому что ему нужно было место для амбара и животных, которые там живут, но потом узнала истинную причину.

Рафаэль скрывается от всего мира.

Несмотря на отсутствие соседей, все в доме Лопесов кажется очаровательным: яркие краски, которые Нико выбрал сам, кинозал с самыми удобными креслами с откидными спинками и выбранными нами новыми блокбастерами, а также комната для няни, которая втрое больше моей старой квартиры в Лос-Анджелесе. Здесь есть все, что мне нужно, и даже больше: отдельный вход для гостей, приватная зона отдыха, великолепная ванная похожая на спа и кровать с балдахином, на которой я чувствую себя принцессой.

Нико стоит возле лифта, который Рафаэль установил, чтобы его сын мог легко перемещаться по трехэтажному дому, и постукивает кроссовком по деревянному полу с раздраженным выражением на милом маленьком личике. Он выше других детей своего возраста благодаря ДНК своего отца, что создает иллюзию, будто он старше.

— Почему ты так долго? — он хватает меня за руку и тянет внутрь кабины лифта.

— Я отвлеклась.

— На что?

— Твой отец улыбнулся.

— Правда? — Нико смотрит на меня нетерпеливыми глазами.

Этот взгляд – главная причина, по которой я вообще создала счетчик улыбок, потому что, осознает это Рафаэль или нет, его сын дорожит его улыбками. Они символизируют надежду и счастье – то, чего так не хватало в этом доме в последнее время, хотя я так и не поняла, почему.

Я протягиваю руку к его темным волосам и нажимаю кнопку подвального этажа.

— Совсем немного, но я его поймала.

— Ого. Два дня подряд, — недоверчиво говорит Нико.

— Похоже, я все-таки выиграю наше пари, — полушутя поддразниваю его я. Если Рафаэль будет улыбаться каждый день в течение тридцати дней подряд, то Нико разрешит мне одолжить его любимую фигурку на месяц.

Для ребенка эти ставки выше, чем мой выигрыш и уход на пенсию в двадцать девять лет.

— О нет, — он притворяется расстроенным.

— Ничего страшного, если ты проиграешь. Я даже соглашусь на совместное пользование.

Он с хихиканьем ударяет меня бедром, и я в отместку ерошу его темные волосы. Улыбка на его лице исчезает, когда он смотрит на меня сузившимися глазами.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Ничего, — его защитный тон застает меня врасплох. Хотя я привыкла к подобному тону его отца, я никогда не слышала, чтобы Нико говорил так раньше.

Нико, нахмурившись, снимает очки и протирает линзы краем голубой футболки. Он всегда любит сам выбирать себе очки, и сегодня они в толстой красной оправе, которая подходит к его футболке с изображением комиксов и красным баскетбольным кроссовкам.

Двери лифта открываются, но он слишком сосредоточен на протирании линз, поэтому я блокирую двери, чтобы они не закрылись, и жду. Он все больше расстраивается, пытаясь справиться с задачей, но я воздерживаюсь от помощи, как бы мне этого ни хотелось.

Как и любой другой восьмилетний ребенок, Нико хочет быть самостоятельным, особенно учитывая заболевание пигментным ретинитом², диагностированное у него около восемнадцати месяцев назад. Согласно моим поискам в Google, поощрение самостоятельности очень важно, особенно когда его зрение прогрессивно ухудшается и он все больше расстраивается из-за необходимости полагаться на других.

Он надевает очки обратно с тонко сжатыми губами.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Да, — он щурится, глядя мне в лицо, а потом трет глаза.

— Ты уверен?

— Да, — его резкий тон удивляет меня, когда, выходя из лифта, он прижимается ко мне всем телом, так сильно напоминая в этот момент своего отца.

Я быстро встряхиваю головой.

— Хорошо, сэр. Сбавьте обороты, пока я не заставила вас сегодня практиковаться на диктофоне.

Мой комментарий, похоже, кажется, выводит его из того мрачного настроения и он вздыхает.

— Извини.

— Все в порядке. Мы все иногда бываем раздражительными, — я выхожу за ним из лифта и иду в подвал.

Вскоре после того, как меня перевели из репетитора Нико по музыке в няню, Рафаэль превратил недостроенный подвал в музыкальную студию для своего сына, в основном благодаря барабанной установке, которую ему купила крестная. Большое открытое пространство оснащено звукоизоляцией, современными технологиями звукозаписывающей студии и инструментами, которых хватит для создания целого альбома, если бы я захотела.

При этой мысли у меня сводит желудок, но я быстро прихожу в себя.

Я кручу кольцо, прикрывающее татуировку на мизинце.

— На чем ты хочешь сыграть сегодня?

Взгляд Нико мечется между витриной со струнными и духовыми инструментами и ударной установкой, а затем останавливается на черном рояле.

— На пианино.

— Правда? — если бы не Рафаэль, настаивающий на том, чтобы Нико занимался на фортепиано и скрипке как минимум два раза в неделю, я сомневаюсь, что он стал бы играть на чем-то, кроме барабанной установки. Обычно мне приходится вырывать барабанные палочки у него из рук.

— Сегодня я хочу попробовать что-то новое, — Нико направляется к скамейке с таким выражением лица, что у меня защемило сердце.

Я сажусь рядом с ним, игнорируя желание спросить, в чем дело.

— Покажи мне, на что ты способен, маленькая рок-звезда.

Глава 2

Элли

К тому времени, когда я укладываю Нико спать, я уже готова упасть в обморок от перенапряжения после нашего сегодняшнего долгого занятия. Нико должен был готовиться к выступлению на Клубничном фестивале, который состоится в июле этого года, но что-то в его неугомонной энергии и остаточной сварливости подсказало мне, что ему нужно время, чтобы разобраться со своими чувствами, поэтому я составила ему компанию, пока он выплескивал свои эмоции на клавишах из слоновой кости своего пианино.

Если бы у душевной боли Нико был звук, то его ноты соответствовали бы сентиментальной композиции – задушевной, проникновенной и чертовски желаемой, что выглядит как болезненная тоска.

Даже музыка, которую он слушал, принимая душ, навевала меланхолию, хотя я делала вид, что не замечаю этого, пока складывала белье в его комнате по соседству.

— Ты можешь почитать со мной? — Нико выпячивает нижнюю губу.

Я смотрю на будильник в стиле супергероев на его тумбочке.

— Я бы с удовольствием, но уже поздно, а тебе завтра в школу.

— Пожалуйста, — он сжимает руки вместе. — На этот раз только одну историю. Обещаю.

Мне всегда было трудно отказать Нико. Это один из моих самых больших недостатков, особенно когда речь идет о милых малышах, у которых щенячьи глазки и хорошие манеры в качестве суперсилы. Если бы Рафаэль был здесь, он бы закатил глаза и отчитал меня за это, но он закрылся в своем кабинете.

В последние несколько месяцев за процесс укладывания Нико в постель стала отвечать только я, и я знаю, что Рафаэль перестал стараться из-за неловкого напряжения между ним и его сыном. Я изо всех сил пытаюсь убедить своего босса попробовать еще раз, но он утверждает, что Нико хочет читать сказки только со мной.

Мы с Нико не всегда были так близки, особенно учитывая его проблемы с доверием к окружающим, но постепенно наша связь из-за музыки распространилась на все аспекты нашей жизни – от развода родителей до любви к Формуле-1 – и мы создали крепкие отношения, которыми я дорожу.

— Элли? — Нико постучал по моему плечу.

Я глубоко вздыхаю.

— Хорошо. Подвинься.

Он аккуратно снимает свои фигурки с левой стороны кровати и ставит их на тумбочку. По сравнению со всеми остальными игрушками, которые валяются по всему дому, пока он не будет готов снова с ними играть, он особенно бережно относится к фигуркам, которые Рафаэль создал с помощью 3D-принтера. Мой босс сам разработал и раскрасил их, и я стараюсь не думать об этом только потому, что это заставляет меня чувствовать тепло и нежность, зная, что он потратил месяцы, работая над каждой из них для своего сына.

Нико с улыбкой похлопывает по пустому месту рядом с собой.

Я достаю две новые книжки с его книжной полке и протягиваю их ему, чтобы он выбрал. Между комиксом о его любимом супергерое и короткой книгой на шрифте Брайля я уже знаю, что выберет Нико, но все равно предоставляю ему возможность выбора.

— Какую из них мы будем сегодня читать?

Он прищуривается, глядя на обложку, и мне кажется, что прошла целая вечность. Для ребенка, который весь прошлый месяц говорил о том, как он рад этому комиксу, ему как-то трудно дается сегодня выбор.

— Даю тебе три секунды. Раз… два…

Мои брови приподнимаются к линии роста волос, когда он убирает руку от нового выпуска своего любимого комикса и берет книгу на шрифте Брайля.

Я проверяю его температуру тыльной стороной ладони.

— Ты заболел?

— Нет, — он отталкивает мою руку и открывает книгу с такой силой, что корешок трещит.

Прежде чем он успевает прочитать хотя бы предложение, я выхватываю книгу у него из рук и сажусь на край его кровати.

— Эй.

Он пытается выхватить книгу обратно, но я кладу ее вне его досягаемости.

— Что происходит?

— Ничего, — он смотрит прямо перед собой.

— Я не люблю допыт…

— Тогда не делай этого.

— Но я беспокоюсь о тебе.

Он молчит, почти задушив меня своим напряжением, нарастающим между нами. Если Рафаэль так чувствует себя всякий раз, когда Нико отгораживается от него, то теперь я могу понять его плохое настроение, потому что это очень неприятно.

Я еще не готова сдаться, поэтому пытаюсь снова.

— Ты всегда можешь поговорить со мной о чем угодно. Неважно, насколько все плохо.

Его взгляд падает на свои руки, сжимающие в кулаках плед в смертельной хватке.

— Я не могу. Только не об этом.

Я сжимаю пальцами его подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Почему не можешь?

— Потому что я боюсь, — его напряженный голос едва слышен из-за шума кондиционера.

— Чего? — я терпеливо жду, пока он сделает глубокий вдох, и разочаровываюсь, когда он замолкает.

— Это как-то связано с твоей мамой? — спрашиваю я самым мягким голосом.

Он качает головой так сильно, что с кончиков его волос слетают капли воды.

— Папой?

Его нижняя губа дрожит, а глаза наполняются слезами.

О черт. Что сделал Рафаэль? Я прикусываю губу, чтобы не задать этот и еще десять других вопросов одновременно.

Его голос едва слышен, когда он спрашивает:

— Ты обещаешь никому не рассказывать?

У меня в животе заурчало от неуверенности. Я не должна давать подобных обещаний, но если это означает, что Нико поделится тем, что его беспокоит, то так тому и быть.

Я игнорирую свои опасения и киваю.

— Конечно.

Проходит еще тридцать долгих секунд, прежде чем он снова начинает говорить, а мое сердце учащенно бьется.

По его щеке скатилась одна слеза.

— Мое зрение ухудшается. В последнее время мне все труднее видеть в темноте, а угол зрения становится все более узким.

Я чувствую себя так, будто меня только что ударили в живот.

— О, Нико.

Еще одна слезинка бежит по водянистой дорожке к его дрожащему подбородку.

— Я переживаю.

— Конечно, — я делаю глубокий вдох. — Почему ты не сказал отцу?

— Потому что не хочу, чтобы он снова грустил.

Моя грудь сжимается, когда я впитываю боль на его лице, как свою собственную.

Я не могу подобрать слов, прижимая его к себе и желая сделать хоть что-нибудь, кроме как сидеть и ждать, пока время украдет все, что у него осталось.

Однажды Нико потеряет зрение почти на совсем, если вообще не полностью. Это несправедливо, учитывая его юный возраст. Такой ребенок, как он, заслуживает того, чтобы познать жизнь и весь мир без диагноза, который висит у него над головой, напоминая ему, чем он отличается от других детей его возраста.

Я смахиваю его волосы с глаз.

— Твой отец хотел бы знать, если бы у тебя были проблемы.

— Нет, не хотел бы.

— Конечно, хотел. Почему ты думаешь об обратном?

Нико так долго не отвечает, что я ошибочно думаю, что он заснул.

— Он плакал после приема у врача, — говорит он дрожащим голосом.

Я замираю.

— Когда?

— В январе, — его подбородок дрожит. — Я слышал его… в ванной.

— Ты уверен?

Он кивает.

Мое сердце разрывается от жалости к этим двум Лопесам, когда я понимаю, что они страдают в тишине, хотя могли бы положиться друг на друга. Но как бы я ни старалась сблизить их, они оба продолжают сопротивляться.

— Он не знает, что я его видел, — он шмыгает носом, и от этого звука трещина в моей груди расширяется.

Я обнимаю его.

— Это нормально, что люди плачут. Абсолютно нормально и может быть полезно.

— Да, но не тогда, когда причина во мне, — его глаза опускаются.

— Но он плакал не из-за тебя. Он плакал за тебя, — я не уверена, что заставляет мое сердце болеть сильнее: Рафаэль, переживающий из-за состояния здоровья своего сына, или Нико, наблюдающий, как его отец опускается на самое дно, которое должно было остаться в тайне.

Трудно выбрать, особенно когда я представляю, как плачет мой холодный, эмоционально недоступный босс.

Не в первый раз. В памяти всплывает воспоминание о том, как давным-давно подросток Рафаэль сломался на парковке в канун Рождества, совершенно не подозревая о том, что я сижу в машине, припаркованной рядом с его.

Тогда я понятия не имела, почему Рафаэль плакал, но мне удалось собрать все воедино после того, как Жозефина однажды рассказала, что годовщина смерти его матери приходится на двадцать третье декабря.

Воспоминание исчезает, когда Нико снова заговорил.

— От этого не легче.

Я крепко сжимаю его руки.

— Мне жаль.

Он прижимается ко мне.

— Это не твоя вина.

— Нет, но я все равно виновата. Ты держал это в себе все это время…

Я должна была надавить. Задавать больше вопросов. Сделать что-то серьезнее, чем нелепый счетчик улыбок в надежде свести Нико и его отца вместе, думая, что это поможет.

Я делаю глубокий вдох и высказываю мнение, которое Нико будет неприятно услышать.

— Тебе придется рассказать ему об этом.

Его руки крепко обхватывают меня.

— Обязательно.

— Когда?

Он вздрагивает.

— После нашей поездки?

Я отстраняюсь, чтобы получше рассмотреть его.

— Нет. Ты не можешь ждать три недели, чтобы рассказать ему о чем-то подобном.

— Почему нет?

— Потому что он твой отец. Он должен знать, что с тобой происходит, чтобы помочь.

— Если я расскажу ему сейчас, это ничего не изменит, — его плечи опускаются, словно они в одиночку несут груз всего мира. — Мои зрение уже никогда не станет лучше.

Как бы мне ни хотелось отрицать правду, Нико прав. Мы ничего не можем сделать, чтобы изменить его диагноз, но это не значит, что он должен бороться в одиночку. Он может рассчитывать на нашу поддержку во всем.

— Если тебе страшно, я могу поговорить с ним вместо тебя.

На его лице промелькнуло выражение чистого отчаяния, когда его пальцы впились в мою руку, прямо над крошечными татуировками в виде бабочек.

— Нет! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Элли. Не говори пока ничего. По крайней мере, до окончания нашей поездки.

— Почему ты хочешь подождать?

— Сегодня он улыбался, а вчера смеялся!

Пропасть в моей груди становится все глубже, когда я вспоминаю звук, который застал меня врасплох. Хотя смех Рафаэля не был громким или сильным, он был мягким и достаточно впечатляющим, чтобы заставить Нико улыбаться весь оставшийся день.

— Он больше никогда не засмеется, — в туманных глазах Нико появились слезы. — Я не хочу портить ему настроение перед нашей поездкой.

Мой глубокий вдох, возможно, и не успокоит мое сердце, но даст мне время очистить голову.

— Мне нужно, чтобы ты был честен со мной и рассказал, насколько все ухудшилось после твоей проверки в январе.

Он просит воспользоваться моим телефоном и выводит на экран пример своего текущего зрения. Оно стало тусклым по краям, как будто он видит мир через бинокль, о чем врач предупреждал Рафаэля, учитывая состояние здоровья Нико. Все не так страшно, как я думала, но все равно беспокоит меня, учитывая, насколько он юн.

Хотя я не хочу рисковать своей работой ради тайны, я не уверена, что у меня есть выбор, если я не хочу разрушить доверие Нико. Если бы его безопасность действительно была под угрозой, я бы в один миг предала его доверие, чтобы защитить, но я предпочту поверить ему.

Я тяжело вздыхаю.

— Я дам тебе время до празднования дня рождения.

Его лицо приобретает нездоровый оттенок зеленого.

— Но это же через неделю!

— Либо так, либо мы скажем ему сегодня вечером.

Мне невыносимо настаивать на своем, особенно когда Нико надувается и говорит:

— Я не хочу, чтобы он грустил перед нашими каникулами.

— Это справедливо, но ты знаешь, что это правильно.

В ответ он лишь глубоко вздыхает.

Я поднимаю его подбородок, чтобы он мог посмотреть мне в глаза.

— Он может быть временно несчастлив, но поездка поможет ему почувствовать себя лучше.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю, — может, я и не уверена наверняка, но я никогда не слышала, чтобы хоть один человек сказал, что он плохо провел время на Гавайях.

Учитывая все усилия, которые Рафаэль приложил к планированию этой особенной поездки для своего сына, включая отмену первоначального маршрута по Европе, потому что Нико стал одержим Гавайями в этом году после просмотра ста часов видео об этом месте, я знаю, что он хорошо проведет время.

Или я на это надеюсь.

— Хорошо. Хорошо. Я скажу ему после следующих выходных.

Этот мини-Лопес станет моей погибелью, потому что если Рафаэль груб по краям и держит свое сердце за ледяной стеной, то Нико носит его гордо на рукаве, чтобы все видели.

Я сделаю все, чтобы защитить его и свое сердце, даже если для этого придется дать обещание хранить секрет, который не должен быть моим.

Глава 3

Рафаэль

Мне не нравится, когда кое-какая няня находится в моем личном пространстве и вмешивается в мою повседневную жизнь, но ради Нико я готов пойти практически на все. Хотя я мог бы легко воспитывать сына с помощью своей семьи, Нико нужна материнская забота в его жизни.

Ему нужна Элли, как бы мне ни было неприятно это признавать.

Я напоминаю себе об этом, прислонившись к стене напротив двери в спальню сына и глядя на часы Richard Mille, раздражение от которых растет с каждой секундой. Назойливые бриллианты на циферблате сверкают, пока маленькая стрелка тикает в направлении к цифре десять.

Обычно я не так строг ко времени отхода ко сну, но в последнее время Нико ведет себя более раздражительно, чем обычно, и виновата в этом только его светловолосая няня, нарушающая комендантский час.

Ее мягкий смех доносится через дверь и по коридору, а вскоре за ним следует воздушное хихиканье Нико. Этот душевный звук, исходящий от моего сына, – единственная причина, по которой я нанял человека, не имеющего опыта работы с детьми и склонного сводить меня с ума.

Когда Хиллари ушла более двух лет назад после того, как я подал на развод, Нико начал меняться. Его переменчивое настроение и раздражительность, хотя и понятные, были невыносимы, особенно когда я чувствовал свою ответственность.

Это я подал на развод, и хотя Нико никогда не винил меня в том, что его мама ушла, я не могу не думать, что он так считает.

Наши отношения стали еще более напряженными после того, как восемнадцать месяцев назад он узнал о своем диагнозе «пигментный ретинит». Постепенно его состояние стало трудно игнорировать, поскольку зрение ухудшилось, и он начал отдаляться от всего, что любил, – друзей, семьи, музыки и меня.

Музыка всегда была для Нико отдушиной, поэтому в отчаянной попытке помочь ему я почти год назад оплатил уроки музыки в «Сломанном Аккорде». Поначалу Нико не давал мне покоя. Он был тихим и немотивированным и отказывался брать в руки инструмент, но с помощью Элли он постепенно раскрылся.

В течение четырех месяцев мне казалось, что у нас с Нико наконец-то все наладилось, но в начале года произошла еще одна неудача.

Я не могу преодолеть эту проблему, как бы ни старался. Спросив его, что не так, я ни к чему не пришел, а уступки его желаниям лишь временно ослабляют напряжение между нами.

Конечно, смена места нашей летней поездки с Европы на Гавайи, как того хотел Нико, вызвала у него улыбку и сказанное шепотом «спасибо», но хорошее настроение Нико длилось недолго.

По крайней мере, не со мной.

Элли отвлекает меня от моих мыслей, выходя из его спальни и тихонько закрывая за собой дверь, прежде чем прислониться к ней.

Ее лесные глаза закрываются, и она испускает тяжелый вздох. Ее длинные светлые волосы лежат на талии, а их цвет кажется скорее серебряным, чем золотым из-за лунного света, проникающего через окно.

Мне редко удается взглянуть на Элли так, чтобы она этого не заметила. Обычно она фиксирует каждый мой взгляд, улыбку и фразу, заставляя меня в последнее время чувствовать себя объектом исследования с этим ее дурацким счетчиком улыбок. Поэтому вместо того, чтобы сразу же заявить о своем присутствии, я долго разглядываю ее.

Элли не любит яркие аксессуары и одежду с дизайнерскими надписями, как, например, девятимесячная подружка моего кузена, Далия Муньос. Она также не из тех, кто следит за последними тенденциями в макияже или прическах, как Лили, другая сестра Муньос. На самом деле Элли отлично справляется с задачей скрывать свою индивидуальность, приглушая ее ограниченным выбором черной, белой и серой одежды. Я удивлен, что она не покрасила свои светлые волосы, чтобы соответствовать образу эдакой Барби, к которому она стремится, учитывая, что она предпочитает темные цвета.

Если бы не маленькие, изящные татуировки, разбросанные по всему телу, я бы счел ее настолько же интересной, как чистый холст.

Лжец.

Прекрасно. Она интересна, как холст, окрашенный только одним цветом.

Черным.

Глубокий, чернильный оттенок, подходящий к мрачной музыке, которую она включает поздно ночью, когда думает, что все уже спят. Она не знает, что я иногда слушаю ее из тени, но мне трудно сопротивляться тяге к ней. Ее музыка говорит со мной так, как никогда не скажут слова, и я не могу удержаться от того, чтобы не привязаться к ней в этом смысле.

Если дело только в музыке, как ты объяснишь, что тебя тянет к ней прямо сейчас?

Эта мысль выводит меня из оцепенения, и под моим ботинком скрипит половица, когда я выхожу из темного угла.

Глаза Элли распахиваются.

— Боже правый! Как долго ты там стоишь?

Несмотря на учащенное сердцебиение, я сохраняю спокойное выражение лица.

— Достаточно долго, чтобы заметить, что Нико уснул позже нужного времени.

Она встает во весь рост. Хотя она выше большинства женщин в городе, без обуви она доходит мне только до подбородка.

— Мы занимались с ним по Брайлю.

— Удивительно, что вам удалось вообще что-то сделать, учитывая сколько вы смеялись.

Ее глаза сужаются.

— Уверена, что юмор для тебя – чуждое понятие, но люди обычно смеются, когда читают что-то смешное.

— Неужели, — отвечаю я равнодушным голосом.

Что бы она ни собиралась сказать, ее прервал зевок.

— Это мой сигнал идти спать, — она пытается пройти мимо меня.

Не задумываясь, я вцепляюсь в ее локоть, прежде чем она успевает обойти меня. Тепло ее кожи просачивается сквозь тонкий барьер моей, посылая волну жара по моей руке.

Мне хочется стряхнуть ее и убежать от этих ощущений, но я продолжаю крепко держать ее, спрашивая:

— Как дела?

— Что? — она смотрит на мурашки, появляющиеся на ее коже.

Я отпускаю ее и делаю длинный шаг назад.

— Как у него дела с практикой по Брайлю?

— О, — она качает головой. — Хорошо, хотя, к сожалению, он унаследовал от тебя свое нетерпение.

Я смотрю на нее.

— Он против?

— Немного, но мы работаем над этим. Знаешь, если у тебя будет свободное время, тебе не мешало бы потренироваться с ним.

От постоянного страха у меня сводит живот, и я тону в негативных мыслях. Я очень старался заниматься с Нико, но за последние несколько месяцев мой сын постепенно закрылся от меня, и я не могу понять, почему. Что-то изменилось после каникул, и никакие попытки выяснить причину не помогают.

Ты мог бы спросить Элли, что она думает. Я отбросил эту мысль. Она не поймет, ведь у них с Нико совсем другие отношения, которые я одновременно люблю и ненавижу.

Я завидую той беззаботной и легкой связи, которая есть у Элли с моим сыном. И хотя я знаю, что несправедливо винить ее в их связи, я ничего не могу с собой поделать.

У Элли есть то, что я хочу. Нико с удовольствием проводит с ней все свободное время, в то время как меня он отталкивает без всякой задней мысли, заставляя чувствовать себя бесполезным и подавленным – две эмоции, которых я десятилетиями пытался избежать.

— Почему бы тебе не присоединиться к нам завтра во время вечерней сказки? — спрашивает она своим нежным голосом, который угрожает пробиться сквозь мою защиту.

— Нет, — я выгляжу еще большим засранцем, чем обычно.

— Почему нет? — то, как она смотрит на меня, заставляет меня чувствовать себя неловко, но не из-за того, как она это делает, а скорее из-за того, что она может увидеть, если будет смотреть достаточно пристально.

Труса, который предпочитает прятать свой стыд за ложью.

— Я не очень в этом хорош, — говорю я.

Морщины рядом с глазами Элли разглаживаются, и она перестает глазеть на меня.

— Я тоже не эксперт в этом. Когда у меня возникают трудности со словом или предложением, я говорю что-нибудь нелепое, и это всегда смешит Нико.

— Должно быть, это мило, — я едва ли могу заставить своего сына разговаривать со мной дольше нескольких минут, но вот Элли смешит его без всяких усилий.

Ее ледяной взгляд возвращается с местью.

— Что это значит?

— Ничего. Я бы присоединился к вам, но у меня уже есть планы на завтрашний вечер с Джулианом.

Она сморщила нос, как обычно, когда я выводил ее из себя.

— С каких пор?

Примерно десять секунд назад.

— С сегодняшнего дня.

— Спасибо, что предупредил в последнюю минуту.

— А у тебя были планы получше? — вопрос прозвучал неправильно.

— Удивительно, почему у тебя нет настоящих друзей.

— Некоторые из нас предпочитают не тратить время на бессмысленные отношения.

Вместо того чтобы еще больше разозлиться на мои слова, Элли смотрит на меня взглядом, который я видел слишком много раз по всему городу.

С жалостью.

— Мне жаль таких людей, как ты, — говорит она, заставляя меня замолчать. — Ты работаешь весь день, чтобы держать всех на расстоянии, потому что один человек дал тебе для этого повод.

Скорее, три человека – двое из них привели меня в этот мир.

Но я не говорю этого.

Я вообще ничего не говорю.

Мне легче держать свои чувства в узде, когда я не признаю их. Называйте это трусостью или подавлением, но я предпочитаю термин «выживание». Потому что думать – значит чувствовать, а я не уверен, что смогу контролировать себя, когда начну.

Моя токсичная черта не в том, что у меня нет чувств, а в том, что я чувствую слишком много и сразу, поэтому я подавляю их, вместо того чтобы научиться с ними справляться. Я всегда был таким, задолго до того, как моя мать собрала чемоданы и бросила нас с отцом.

Элли качает головой.

— Неважно. А теперь, если ты меня извинишь, я хочу немного отдохнуть, — она обходит меня, и запах ее фруктового геля для тела остается в воздухе еще долго после ее ухода.

Глава 4

Рафаэль

Мой рабочий день проходит в напряженной обстановке: в приложении для поиска недвижимости «Dwelling», которым я владею и управляю, произошел сбой, а инвестор устроил неприятности, поэтому у меня пока не было возможности увидеться с Нико. К тому времени, когда я заканчиваю работу и выхожу из своего офиса, он уже ложится в постель, а Элли нет в его комнате.

Я задерживаюсь у его двери, пока вчерашние слова Элли снова не настигают меня.

Знаешь, если у тебя будет свободное время, тебе не мешало бы потренироваться с ним.

Прежде чем я решу отказаться от этой идеи, я стучу в дверь спальни Нико.

— Элли?

С трудом сдерживая ком в горле, я поворачиваю ручку.

— Нет. Soy yo (Это я).

Улыбка Нико померкла.

— Hola, Papi (Привет, папа).

Боль ударяет меня прямо в грудь при виде его разочарования, но я игнорирую ее, делая нерешительный шаг внутрь.

— Vine a decirte buenas noches (Пришел пожелать тебе спокойный ночи).

Он натягивает плед до подбородка.

— Buenas noches (Спокойный ночи).

Я присаживаюсь на край его кровати, чувствуя себя в данный момент скорее чужим человеком, чем его отцом.

— Хочешь, почитаем вместе сказку, прежде чем я уйду к дяде Джулиану?

— Нет, — поспешно отвечает Нико.

Острый укус отказа не мешает мне попробовать еще раз.

— Элли сказала, что мне будет полезно попрактиковаться с тобой в чтении по Брайлю.

На его лице мелькает выражение полнейшей паники.

— Почему?

— Потому что я не очень в этом хорош?

Он испустил долгий вздох.

— О.

Я объясняю его необычную реакцию тем, что он слишком взволнован перспективой провести время рядом со мной.

Я беру книгу на его тумбочке.

— Что скажешь?

Он качает головой.

— Я не хочу читать с тобой.

Его слова, сказанные шепотом, можно было бы выкрикнуть мне в лицо.

— Николас… — я набираюсь храбрости и делаю глубокий вдох, от которого болят легкие. — Я сделал что-то не так?

Он смотрит на книгу в моих руках с тоскливым выражением лица.

— Нет.

— Тогда почему ты больше не хочешь читать сказки вместе со мной?

Его губы поджимаются.

— Ты же не против почитать их с Элли.

От его дрожащего подбородка у меня в груди все болит.

Ты только делаешь хуже.

Напрягая мышцы, я кладу книгу обратно на тумбочку и целую его в макушку.

— Не волнуйся об этом. Я буду тренироваться самостоятельно и удивлю тебя своими навыками.

Он еще глубже погружается в матрас.

— Я люблю тебя.

Тупая пульсация понемногу стихает.

— Te quiero, mijo. Con todo mi corazón (Я люблю тебя, сынок. Всем сердцем).

— Прости, — бормочет он, когда я уже подхожу к двери.

— Тебе не за что извиняться. Просто знай, что я всегда рядом, если ты захочешь попробовать почитать вместе, — отказ в любом виде причиняет боль, но нет ничего больнее, чем получить его от своего сына.

Твой собственный ребенок не хочет видеть тебя рядом, мерзкий голос саморазрушения возвращается с новой силой.

Сын. Муж. Отец. Список моих неудач растет, и мне некого винить, кроме себя. Это я был слишком занят развитием своей компании, чтобы уделять внимание жене, и она нашла человека, готового занять мое место. Я не ожидал, что подача на развод даст моей бывшей зеленый свет на то, чтобы сбежать в Орегон со своим новым парнем и оставить все свои обязанности.

Свою ответственность за восьмилетнего ребенка, обожающего супергероев, увлекающегося музыкой.

Нико прерывает меня на середине моей нисходящей спирали, спрашивая:

— Ты можешь позвать Элли?

Я смертельной хваткой дергаю за ручку двери.

— Конечно.

— Я был удивлен, когда ты вчера попросил меня о встрече сегодня вечером, — мой кузен, Джулиан, опускается в кожаную кабину напротив меня, выглядя немного уставшим после долгого рабочего дня на одной из его строительных площадок. Его черная рубашка покрыта опилками, а щеки раскраснелись после работы под ранним июньским солнцем.

Может, мы и не братья, но благодаря похожим карим глазам, темным волосам и острым челюстям, унаследованным от отцов, мы можем обмануть любого, что мы братья.

В то время как Джулиан стрижет свои волосы, чтобы они были короткими, мои длиннее и отчаянно нуждаются в стрижке, о чем он говорит мне каждый раз, когда я его вижу.

— У тебя есть расческа? — спрашивает он.

— Да.

— Тебе подсказать, как ею пользоваться?

Я провожу руками по своим густым волосам.

— Твоя мама будет стричь меня завтра.

— Хорошо, потому что еще неделя и ты вступишь в клуб мужских пучков, — он притворно вздрагивает.

— Как будто я когда-нибудь позволю им настолько отрасти.

Он бросает на меня еще один взгляд.

— Снова, — добавляю я. После того как я подал на развод и узнал о дегенеративном заболевании глаз Нико, я не лучшим образом заботился о себе. У меня было слишком много проблем, чтобы думать о чем-то еще, кроме своего неудачного брака и расстроенного ребенка, поэтому уход за собой отошел на второй план.

— Пока мама будет тебя стричь, Далия может посмотреть твой гардероб. Она с удовольствием поможет тебе выбрать одежду для Гавайев, если ты ей позволишь, — глаза Джулиана сияют. У него всегда такое забавное выражение лица, когда он говорит о своей девушке и подруге нашей семьи, Далии Муньос.

Хотя однажды я укорил его за то, что он держался от нее подальше, мои опасения были необоснованными, потому что мой кузен никогда не был так счастлив, как в последние девять месяцев, когда они с Далией начали встречаться.

В отличие от меня, Джулиан никогда не ложился в постель с неподходящей женщиной, чтобы заполнить пустоту. Наоборот, он был ответственным и терпеливым, в то время как я был безрассудным и отчаянно нуждался в терапии. Черт возьми, мне и сейчас она не помешает, но я отложил это личное путешествие на потом, потому что не готов взглянуть в лицо своему прошлому. Мне было достаточно сложно понять, почему я привязался к такому человеку, как Хиллари, поэтому мне нужно время, чтобы разобраться в своих проблемах, прежде чем возобновить сеансы терапии.

Может быть, даже несколько лет.

Я игнорирую ком в горле и спрашиваю:

— Что не так с моим гардеробом?

Конечно, раньше я больше внимания уделял своему внешнему виду, но только потому, что меня слишком сильно волновало мнение окружающих. Я хотел нравиться. Быть желанным.

А теперь я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Он внимательно осматривает мою одежду.

— Хочешь знать мое честное мнение?

На самом деле нет, но это не мешало Джулиану высказывать его не раз. Я не знаю, почему моя семья беспокоится о моей одежде и внешнем виде, но их беспокойство необоснованно.

То, что я больше не одеваюсь, чтобы произвести впечатление, не означает, что я в депрессии.

По крайней мере, не снова.

Он показывает на мою фланелевую рубашку.

— Тебе не мешало бы пересмотреть свой гардероб перед поездкой.

— По мнению кого?

— Всех, кто тебя любит.

Я закатываю глаза.

— Вы все просто накручиваете себя, потому что вам нечем заняться.

— Нет. Мы накручиваем себя, потому что любим тебя настолько, что видим, что ты делаешь.

Я напрягаюсь.

— И что же я делаю?

— Маскируешь свою неуверенность уродливой одеждой, потрепанным внешним видом и характером грубее, чем наждачная бумага повышенной жесткости.

— По крайней мере, позволь мне сначала выпить пива, прежде чем ты начнешь глубоко изучать мои психологические проблемы.

— К черту пиво. Нам понадобится что-нибудь покрепче, чтобы разобраться со всем этим.

— Pendejo (Придурок), — пробормотал я.

— Cabeza dura (Вот упрямый), — Джулиан тихонько смеется, поднимая руку, чтобы привлечь внимание бармена. Прежде чем я успеваю достать бумажник, мой кузен открывает счет своей черной картой и заказывает нам два пива из пивоварни, расположенной в нескольких городах отсюда.

Джулиан скрещивает руки на груди, разбрасывая вокруг опилки.

— Итак, какова истинная причина, по которой ты мне позвонил?

— Мне нужна причина, чтобы провести время со своим кузеном?

Его правая бровь подозрительно изогнулась.

— Нет, но в последнее время ты постоянно ищешь любой повод, чтобы этого не делать.

Дыра в моей груди расширяется.

— Прости. Все было… непросто.

В последнее время мне проще держаться подальше от семьи, чем отвечать на их вопросы о моих отношениях с Нико. Я знаю, что они исходят из лучших побуждений, и, проведя первое десятилетие своей жизни в мечтах о такой семье, как у них, я должен быть благодарен за их любовь и внимание, но временами это может угнетать.

Особенно когда мне кажется, что я подвожу не только Нико, но и их.

— Что случилось? — спрашивает Джулиан.

Я делаю глубокий вдох и смотрю в лицо своему страху.

— У нас с Нико проблемы.

Его глаза расширяются.

— Правда?

Я вздыхаю.

— Да.

— Поэтому ты избегаешь воскресных обедов в доме Муньосов?

— Да, — семьи Муньос и Лопес проводят вместе каждое воскресенье с тех пор, как мы были детьми, но в последнее время я делаю все возможное, чтобы избегать этого семейного ритуала, планируя мероприятия и встречи с друзьями Нико.

— Что случилось? — спрашивает Джулиан.

— Нико отдалился от меня и ведет себя странно, и я не могу понять почему.

Он поглаживает свой подбородок.

— Когда все это началось?

— Примерно в начале года.

— Значит, примерно в то же время, когда его мать отменила свой приезд в город?

Я киваю.

— Это и еще кое-что, — например, Нико настаивал на том, чтобы Элли присоединилась к нам на летних каникулах, в то время как я категорически был против этого.

— Ты спрашивал его, что случилось?

— Конечно, спрашивал.

— И что?

— Он замкнулся и не хочет говорить об этом.

— Похож на его отца.

Я сверкнул глазами.

Он смотрит вдаль, потягивая пиво.

— Ты не думал спросить об этом Элли?

— Нет, — это слово прозвучало резче, чем предполагалось.

— Ты хочешь сказать, что нет, ты не думал об этом, или нет, ты предпочитаешь быть упрямой задницей и избегать просьб о помощи любой ценой?

Я скрежещу зубами.

Джулиан наклоняет голову.

— Значит, последнее. Я так и думал.

Ненавижу, как легко Джулиан читает меня. Зная его почти всю жизнь, я привык к этому, но это не делает его менее раздражающим.

— Сомневаюсь, что она сможет помочь, — если уж на то пошло, то разговор с ней заставит меня почувствовать себя еще большим неудачником.

Он наклоняется вперед, опираясь на локти.

— Только не говори мне, что ты слишком гордый, чтобы спросить ее.

— Гордость тут ни при чем.

— Ты уверен?

— Уверен, — если бы мне было дело до моей гордости, это означало бы, что она у меня вообще есть, а я потерял ее вместе с чувством собственного достоинства давным-давно.

Он усмехается себе под нос.

— Для человека, который так чертовски умен, ты иногда можешь быть настоящим тупицей.

Я поднимаю свое пиво в издевательском тосте.

— Я всегда могу рассчитывать на твою поддержку.

— Мы всегда были откровенны друг с другом, так что я не собираюсь сейчас врать, чтобы случаем не обидеть тебя.

— Верно, но это не значит, что тебе нужно быть таким прямолинейным.

Губы Джулиана изогнулись в уголках.

— Я такой прямолинейный, потому что мне не все равно.

— Я знаю, — я бы сделал для него то же самое, даже если бы это заставило его злиться на меня день или два.

Он делает глубокий вдох.

— В глубине души ты согласен со мной насчет разговора с Элли, даже если не хочешь это признавать.

Я откидываю голову назад с покорным вздохом.

— Да. Я знаю.

Глава 5

Рафаэль

Я наполовину надеялся, что Элли будет спать к тому времени, как я вернусь домой. Делает ли это меня трусом? Безусловно, но, по крайней мере, это дало бы мне еще немного времени, чтобы подготовиться к такому глубокому разговору.

Я всегда умел подавлять свои неприятные эмоции. Поначалу это был чисто инстинкт выживания, потому что я не хотел давать тете и дяде повод отказаться от меня. Поэтому я научился защищать свои чувства к биологическим родителям с помощью токсичных навыков преодоления и готовности сделать все для кого угодно.

Акцент на токсичности.

Я сделал себя настолько чертовски нужным для всех, что никто не мог представить, как от меня избавиться. Капитан футбольной команды. Президент выпускного класса и Король Бала. Любимый племянник, преданный отец и верный муж.

Это позволило мне чувствовать себя неуязвимым и полноценным… или позволяло, пока моя лживая жизнь не рухнула, научив меня за несколько месяцев о себе большему, чем я узнал за все тридцать один год своей жизни.

Когда я вхожу в дом, меня встречает мягкое бренчание гитары. Я направляюсь в ту сторону, откуда доносится звук, и останавливаюсь возле входа в гостиную. Элли еще не заметила меня, но, впрочем, она никогда ничего не замечает, когда погружена в музыку.

Я чувствую, что вторгаюсь в ее личное пространство, но не хочу нарушать его и объявлять о своем присутствии до того, как она успеет закончить играть популярную песню, которую я сразу же узнаю.

Впрочем, мое оправдание, чтобы задержаться в тени, звучит неубедительно, особенно когда одна песня перетекает в другую, и в следующий момент я понимаю, что простоял там уже тридцать минут.

Элли не знает, что мне нравится слушать ее игру. Ее музыка умеет пробираться сквозь мою защиту и заставлять меня чувствовать, и я не хочу отпугнуть ее от игры в доме, если она узнает, что я подслушиваю ее. Сама мысль о том, что это может произойти, тревожит меня почти так же сильно, как и другая причина, по которой я слежу за Элли, пока она остается в полном неведении.

В ней есть что-то такое, что каждый раз притягивает меня, и это не имеет никакого отношения к ее музыке. Я так и не определил, связан ли мой интерес с ее красотой или с секретами, которые она прячет за робкими улыбками и песнями, от которых у меня щемит в груди.

Отчасти потому, что я не хочу этого знать.

Все, что я знаю, это то, что для человека с загорелой кожей, яркой улыбкой и золотистыми волосами, который выглядит как олицетворение солнечного света, она отлично справляется со своей работой, скрывая это за душераздирающими музыкальными композициями и призрачными мелодиями, которые остаются со мной еще долго после того, как она прекращает играть.

Музыка, которую она играет, имеет леденящий душу меланхоличный характер, который совершенно не похож на жизнерадостные песни Нико, и я всегда задаюсь вопросом, кто вдохновляет ее на эти печальные мелодии.

Я несколько раз топаю ногами, и музыка совсем замолкает, когда я вхожу в гостиную.

— Я дома, — говорю я ей в спину.

Она поворачивается и смотрит на меня из-за дивана.

— Я думала, ты задержишься допоздна.

— Я передумал, — я сажусь на диван напротив нее.

— Тогда мне пора идти спать. Нико хотел, чтобы завтра перед школой я заехала на рынок и купила его подруге кексы на день рождения, — она поднимается со своего места и тянется к своему незаконченному нотному листу.

— Подожди. У тебя есть секунда?

— Конечно.

— Мне нужен твой совет.

Она показывает на себя.

— Мой?

— Да, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Она смотрит на меня несколько секунд, прежде чем кивнуть.

— Эм… хорошо, — она возвращается на свое место на диване и кладет гитару на кофейный столик. — Хочешь что-нибудь выпить?

— Да, черт возьми, — говорю я, не задумываясь.

Она направляется к барной стойке и наполняет стакан моим любимым бурбоном, причем мне даже не приходится указывать на бутылку. Когда она протягивает мне стакан, чтобы я взял его, кончики наших пальцев соприкасаются друг с другом, отчего по моей коже проскакивает несколько искр.

Она отдергивает руку.

— Спасибо, — я делаю глоток своего напитка.

— Лучше? — она снова садится.

— Нет.

— По шкале от одного до десяти, насколько больно было это признавать?

— Не меньше восьми.

В ее глазах снова появился озорной блеск.

— Лучше, чем десять.

— Подожди немного. Я уверен, мы доберемся и до десятки, — мои губы дергаются, но я сдерживаю себя, прежде чем Элли добавит это к своему нелепому счетчику улыбок.

— Итак, какой совет тебе нужен от меня?

Я тяжело вздыхаю.

— Уверен, ты заметила, что мне трудно найти общий язык с Нико.

Ее веселье угасает вместе с огоньком в глазах.

— Верно.

Я думал, она скажет что-то большее, чем просто «верно».

Ты знал, что просить у нее совета – плохая идея.

Джулиан ошибался. Элли не знает, как помочь мне, когда у нее совсем другие отношения с Нико.

— Мне жаль это слышать, — она отворачивается на несколько секунд, прежде чем ее взгляд возвращается ко мне.

— Он говорил с тобой об этом?

— Частично.

— Но он что-то упоминал?

У нее уходит несколько секунд на ответ, что еще больше усиливает мою тревогу.

Может быть, все хуже, чем ты думал.

Прежде чем заговорить, она трижды наматывает шнурок от своей толстовки на указательный палец.

— Ты спрашивал его о том, что может быть не так?

— Да, но у меня не получается выстроить с ним диалог.

— Может, тебе стоит попробовать еще раз?

— Какой в этом смысл? Он всегда находит способ отвергнуть меня.

К ней приходит осознание.

— О, Рафа. Мне очень жаль.

От жалости в ее голосе у меня сводит живот, и я чувствую стыд.

— Забудь, что я что-то говорил.

Ее кожа бледнеет.

— Я бы хотела рассказать тебе больше. Правда, хотела бы.

— Он… что-то говорил тебе?

Ее лицо теряет часть своего цвета.

— Не совсем.

— Это не значит «нет».

— Нет, но и не «да». Мы нечасто говорим о тебе.

Каким-то образом ее попытка заставить меня почувствовать себя лучше срывается, только усиливая мое растущее разочарование.

— Ну ты мне прям помогла.

— Эй. Я понимаю, что ты злишься, но…

— Злюсь? Ты думаешь, это злость? — моя чувствительность вылетает в окно вместе с самосохранением. — Мой сын больше не хочет проводить со мной время. Когда бы я ни пытался – будь то совместное чтение книги, просмотр фильма или видеоигры, – он замыкается и отталкивает меня, и знаешь, кого он просит вместо меня?

Она не смотрит на меня.

— Меня?

— Да, — шиплю я. — И как, по-твоему, я должен себя при этом чувствовать? — я не пытаюсь скрыть свою ненависть. Я не знаю, кто меня больше злит – она или я, но ярость и беспомощность становятся всепоглощающими, когда я направляю их прямо на нее.

— Это заставляет меня ненавидеть тебя, — произносить эти слова как-то неправильно. Тетя учила меня не ненавидеть никого, включая родителей, но я не могу придумать другого способа описать жгучую боль в груди всякий раз, когда смотрю на Элли. Ревность, ярость и стыд, кажется, проявляются в виде странного приступа изжоги, который не может устранить ни одна бутылка Антацида³.

— Ты действительно так ко мне относишься? — ее монотонный тон действует мне на нервы.

— Да, — говорю я с чуть меньшей уверенностью.

Она так долго не отвечает, что я начинаю сомневаться, ответит ли она вообще.

— Не думаю, что ты такого обо мне мнения, потому что если бы это было так, ты бы меня уже уволил.

Я скрываю тот факт, что поражен ее честностью, стиснув челюсти и сузив глаза.

Последовала еще одна долгая пауза, прежде чем она заговорила снова.

— Невзирая на твою ошибочную злость на меня, мне важно помочь тебе в твоих отношениях с Нико.

— Зачем?

— Потому что в глубине души я знаю, что ты хороший человек, даже если изо всех сил пытаешься доказать обратное.

Я чувствую себя так, словно Элли положила меня на операционный стол и вскрыла, обнажив все сломанные части, которые я прятал. Правда в том, что я был хорошим, и это стало скорее слабостью и обузой, чем знаком чести. Есть причина, по которой хорошие люди всегда финишируют последними, и обычно она заключается в том, что все вырываются вперед, перешагивая через них.

Я опускаю взгляд, когда стыд прокладывает себе путь через меня, выжимая из моего тела каждую унцию уверенности.

Вздохнув, Элли встает, и я готовлюсь к ее уходу, как того и заслуживаю, но удивлен, когда она обходит кофейный столик и садится рядом со мной. Наши бедра соприкасаются, и по моей ноге пробегает жар.

Я никогда раньше не был так близок к ней. Я старался предотвратить любую возможность, которая могла бы привести к такой близости, и быстрый вдох напомнил мне, почему. Элли пахнет свежесобранной клубникой и любимой бомбочкой Нико для ванны, и этот запах одновременно дурманит мою голову и сердце, когда я делаю еще один глубокий вдох.

Я всегда испытывал к ней… интерес. Каждый раз, когда я отвозил Нико на уроки музыки в «Сломанный Аккорд», глаза Элли загорались в соответствии с ее яркой улыбкой, на время ошеломляя меня. Я уверен, что она считала мое молчание и общую задумчивость частью моего характера, и хотя она не ошибалась, частично в этом была виновата и она.

Какое бы влечение я к ней ни испытывал, со временем оно трансформировалось в нечто гораздо менее желанное, а мои отношения с сыном стали еще более напряженными.

Я ревновал.

Я хочу оттолкнуть ее, но тут она шокирует меня, прикладывая ладонь к моей спине и поглаживая ее кругами. Это движение скорее успокаивает, что меня беспокоит.

Сидеть рядом друг с другом – это одно, но прикасаться? Совершенно неуместно и непрофессионально, но я не могу найти в себе силы встать и отойти.

Вместо этого я сижу, неподвижно, как статуя, пока Элли пытается успокоить меня, человека, который не заслуживает и унции ее сочувствия или сострадания. В лучшем случае, я был маловежливым, а в худшем – ворчливым, неуверенным в себе засранцем, который вымещал на ней свою ревность.

Все эти прошлые инциденты уходят на второй план, пока она утешает меня, и мое тело, которое поначалу было слишком напряженным, постепенно расслабляется с каждым движением ее ладони по моей широкой спине.

Ты придешь в себя через секунду, обещаю я себе, отталкиваясь от ее прикосновений.

— У меня был опыт общения с плохими отцами, и ты не из их числа, сколько бы ты ни убеждал себя в обратном, — ее слова проникают сквозь мои стены и восстанавливают разрушенную часть меня.

Я молчу целую минуту, хотя хотел бы делать это дольше, как только говорю:

— Иногда я чувствую себя беспомощным.

— Я не могу даже представить, каково это – быть на твоем месте, — она сжимает мое плечо. С ее стороны это сугубо платоническое чувство, но у меня в груди замирает сердце.

Я поворачиваюсь к ней лицом и тут же жалею об этом, поскольку ее глаза накладывают на меня какие-то чары. Слабое освещение подчеркивает темные оттенки зеленого и карего в ее глазах, и я не могу оторваться от них.

Я никогда раньше не видел таких глаз, как у нее, и, возможно, это к лучшему, потому что от одного лишь украденного взгляда у меня мурашки по коже.

Я хочу свалить вину на алкоголь в моем организме, но это оправдание кажется дешевым. Проблема во мне, а не в нескольких бутылках пива или паре глотков бурбона.

Прежде чем я успеваю отреагировать, громкий стук с другой стороны дома отвлекает наше внимание. Она вдыхает, и мой желудок подпрыгивает, когда тишину пронзает резкий крик.

— ¡Papi! (Папа!).

— Николас! — в панике я ударяюсь о кофейный столик и спотыкаюсь. — Я иду!

С сердцем в пятках и Элли позади меня я бросаюсь бежать. Комната Нико кажется слишком далекой, когда я мчусь на звук его криков.

Я распахиваю дверь в его спальню, не обращая внимания на то, что ручка навсегда впечаталась в гипсокартон, и бросаюсь внутрь. Мои трясущиеся ноги грозят подкоситься при виде Нико, свернувшегося в клубок на полу. Кровь засохла на его рассеченном подбородке и пропитала пижаму с изображением динозавра, а слезы заливают пухлые щечки.

Судя по окровавленной подножке и ковру, лежащему под странным углом, я предполагаю, что Нико, должно быть, споткнулся и врезался подбородком в деревянную стойку, прежде чем упасть на пол.

— О боже! — голос Элли выводит меня из ступора.

Я падаю на колени перед Нико. Я не успеваю предупредить его, чтобы он оставался на месте, как он с криком бросается в мои объятия. Все мое сердце разрывается от этого звука, и мне приходится оттаскивать его от себя, чтобы получше рассмотреть рану.

— Больше нигде не болит?

— Нет, — голос Нико хриплый от слез.

Элли опускается на пол рядом с ним и надевает ему на голову очки. Трясущимися руками я проверяю, нет ли у него других повреждений, и все это время он плачет от боли. Каждая слезинка на его лице ощущается как пуля, выпущенная мне в грудь.

На секунду меня ошеломляет кровь, сочащаяся из его раны, и мой желудок переворачивается.

Это что, кость…

Элли впивается ногтями в мою руку, вырывая меня из круговорота мыслей.

— Мы должны отвезти его в больницу.

Нико плачет в возражении.

Я задыхаюсь из-за кома в горле.

— Я… Он…

— Сначала нам нужно найти что-нибудь, что поможет остановить кровотечение. Я пойду поищу, а ты побудь с ним, хорошо?

Нико переползает обратно ко мне на колени и обхватывает мою шею руками, отвечая на ее вопрос за меня. Элли ищет все необходимое в ванной, а я поправляю Нико в своих объятиях, чтобы можно было нести его, не задевая при этом рану на подбородке.

Нико смотрит на меня заплаканными глазами.

— Мне очень жаль. Очень, очень жаль.

— Тебе не за что извиняться, — хотя выражение его лица и его постоянная настойчивость в извинениях заставляют меня сомневаться в том, что это правда.

Глава 6

Элли

Чувство вины мешает мне посмотреть Рафаэлю в лицо. С тех пор как мы вошли в больницу, мне стало не по себе, и это не связано ни с окровавленным подбородком Нико, ни с видом доктора, сшивающего его разорванную кожу.

К счастью, Нико выглядит лучше, чем когда мы нашли его истекающим кровью на полу спальни, но в его глазах нет того особенного блеска, несмотря на то что доктор изо всех сил старается отвлечь его забавными историями о своих собственных детях.

— Все готово, — доктор выкидывает использованные принадлежности в корзину для медицинских отходов и говорит, что скоро вернется.

Нико играет в игры на телефоне Рафаэля, а мы, взрослые, сидим в неловком молчании и ждем доктора.

По мере того как растет мое беспокойство, на груди появляется заметная крапивница. Никакие почесывания не облегчают зуд, и я издаю разочарованный стон.

— Все в порядке? — взгляд Рафаэля падает на мою черную толстовку.

Широко раскрытые глаза Нико переходят на мои, и я засовываю руки в передний карман.

— Я в порядке.

— Если тебе нужно выйти…

— Я сказала, что в порядке.

Рафаэль поджимает губы, воздерживаясь от дальнейших вопросов.

Через несколько минут тот же врач снова входит в палату и задает несколько дополнительных вопросов о травме и боли Нико. С каждым ответом Нико у меня в животе все туже завязывается узел, и я готова свернуться калачиком от дискомфорта. Рафаэль постоянно поглядывает на меня краем глаза, что только усиливает боль в животе.

Доктор дает Нико указание проследить за движением ее миниатюрного фонарика, а затем спрашивает:

— Как твое зрение?

Нико вздрагивает. Рафаэль украдкой бросает на меня взгляд, но я смотрю прямо перед собой, не обращая внимания на зуд на коже.

— Когда была твоя последняя проверка?

— В январе, — отвечает за него Рафаэль.

— Вы заметили какие-нибудь изменения с тех пор? — доктор просматривает медицинскую карту.

Рафаэль замирает, в то время как каждый мускул моего тела напрягается.

Нико не обращает внимания на фонарик, уставившись на свои колени.

— Да.

— Ты ничего не говорил, — говорит Рафаэль.

— Мне жаль, — Нико – милый, невинный Нико – смотрит на меня в поисках поддержки и тем самым выдает меня.

Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойное выражение лица, хотя мои руки дрожат в кармане толстовки, а Рафаэль смотрит на меня так, будто я его главный враг.

— Ты знала?

Я теряю дар речи.

— Ты. Знала? — спрашивает он грубым тоном.

Я опускаю взгляд, желая стереть выражение недоверия и отвращения с его лица.

— Да.

Чуть больше часа спустя мы наконец подъезжаем к дому. Рафаэль глушит двигатель и тихонько отстегивает ремень безопасности. Я делаю то же самое и выхожу из машины, вдыхая свежий воздух, не испорченный гневом и пьянящим ароматом Рафаэля.

Рафаэль вытаскивает Нико с заднего сиденья и прижимает его к груди, стараясь не разбудить. Мои скованные движения кажутся роботизированными, когда я следую за ними в дом.

Не успела я пройти через фойе, как Рафаэль заговорил.

— Оставайся здесь, — бормочет он низким голосом. Я ошеломленно повинуюсь, стоя у входа в дом и засунув руки в карман, ожидая неизбежного.

Рафаэль не торопится укладывать Нико в постель, а мое сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди. Хотя я бы точно не отказалась от еды, чтобы снять напряжение, потому что пробраться в свою комнату после просьбы Рафаэля оставаться на месте только усугубит мое положение.

Хотя куда уже хуже?

Я проклинаю себя, когда вдалеке закрывается дверь. Мурашки бегут по коже, когда шаги Рафаэля отражаются от сводчатого потолка. Он выходит из темного коридора и приглашает меня следовать за ним в гостиную.

Идя за ним, я словно пробираюсь сквозь зыбучие пески.

— Садись.

Я следую его приказу и опускаюсь на диван напротив его любимого кожаного кресла. Он направляется к барной стойке в углу и наливает себе бурбон, а затем садится по диагонали от меня. Никто из нас ничего не говорит, пока он подносит бокал к губам и делает глоток.

Его глаза прикованы к моим, а адамово яблоко подрагивает, когда он проглатывает содержимое стакана. Моя кожа вспыхивает, и я отворачиваюсь, когда кровь приливает к ушам.

— Я могу все объяснить.

— Не нужно.

— Но…

Он опирает свой бокал на мускулистое бедро.

— У меня к тебе один вопрос.

— Хорошо.

— Ты знала.

— Это утверждение.

Его челюсть сжимается так сильно, что я опасаюсь за состояние его зубов.

— Когда я вчера говорил с тобой о нем, ты знала? — каждое слово он произносит с усмешкой.

— Да, но…

— Тогда это все, — он подносит стакан ко рту.

— Мне очень жаль. Хотела бы я вернуть все назад. Я даже не представляла, что такое может случиться, или…

Он прерывает меня ледяным взглядом.

— Но ты не можешь, не так ли?

— Нико умолял меня ничего не говорить.

— Если бы мне нужны были объяснения, я бы их попросил.

— Я заслужила шанс…

— Ты ничего не заслуживаешь, — шипит он себе под нос.

Если бы я пошла против воли Нико и все рассказала, этого бы не произошло.

Но это произошло.

Я делаю глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Несмотря ни на что, мне очень жаль. То, что Нико пострадал, было случайностью.

— Как и взять тебя на работу.

Мой резкий вдох только еще больше раздражает его.

Он не удосуживается взглянуть на меня, когда говорит:

— Я должен был знать, что тебе нельзя доверять.

Весь мой мир замирает, пока я осмысливаю его слова.

— Что?

— У тебя нет опыта общения с детьми, и это хорошо видно.

Глубокий вздох, Элли. Он имеет полное право злиться, так что не нужно разжигать его огонь своим.

Мои руки сжались в плотные кулаки.

— За то время, что я здесь работаю, я совершила одну ошибку…

— Ошибку, из-за которой мой ребенок попал в больницу!

Я изо всех сил стараюсь подавить свой гнев, как учила меня мама.

— Мне очень жаль.

— Тебе повезло, что я не подал на тебя в суд.

— Что? — мой голос дрожит, как и руки по бокам. Ненавижу себя за проявление слабости, но не могу остановить взрыв эмоций, захлестнувший меня.

Он выглядит равнодушным к моей вспышке гнева, пока ковыряется в невидимой ворсинке.

— Если это все…

Его холодная реакция вызывает в памяти воспоминания о том, как Ава поступала так же. Как она отмахнулась от меня, словно я никогда не имела значения. Как будто мы не дружили пятнадцать лет, прежде чем она позволила мужчине и его вранью встать между нами… Боже, я никогда не забуду эту боль.

Рафаэль лишает меня возможности ответить.

— Завтра я отвезу Нико к тете с ночевкой, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы освободить свою комнату.

Должно быть, я ослышалась.

— Прости?

— Я подготовлю Нико к школе и сам отвезу его туда. Тебе лучше быть в своей комнате в это время.

— Могу я хотя бы попрощаться с ним?

Рафаэль прерывает меня одним единственным «Нет».

Я быстро моргаю, пока не перестаю контролировать свои слезы.

— Так это все? Я больше не смогу за ним присматривать?

— Нет, Элеонора. Ты уволена.

Глава 7

Элли

Уиллоу, которая была моей лучшей подругой с тех пор, как я переехала в Лейк-Вистерию в средней школе, не задавала никаких вопросов, когда я появилась в ее бунгало на берегу озера посреди ночи с залитыми слезами щеками и машиной, набитой моими личными вещами. Я подумала, что могу подождать до утра, чтобы собрать вещи в своей комнате, но потом подумала, каково это – сидеть тихо, пока Нико занимается своими утренними делами, совершенно не подозревая, что я больше не его няня.

Поэтому, как и в тот раз, когда Ава уволила меня с должности автора песен, я исчезла посреди ночи. Этот вариант показался мне лучше, чем отвести Рафаэля в сторону и умолять вернуть мне работу, потому что я не уверена, что смогу пережить еще один разговор, подобный нашему последнему.

Я не склонна к конфронтации. Конечно, я могу нахамить в ответ, потому что я все-таки дочь своей матери, но когда дело доходит до конфликта, я скорее убегу, чем буду отстаивать свою позицию перед тем, кто причинил мне боль.

Даже если это означает, что конфликт не будет закончен.

Проснувшись утром, я обнаружила, что Уиллоу уже на кухне и наливает нам обоим по чашке кофе. После нескольких глотков для смелости я вкратце рассказываю ей обо всем, что произошло.

Уиллоу хмурится, прислонившись к кухонной стойке.

— Значит, он просто уволил тебя, не дав возможности объясниться?

— Да.

— Вот засранец.

— Именно.

— Нет, ну. Он был прав, когда злился на тебя за то, что ты хранила от него этот секрет, но он мог бы поступить немного иначе.

Я отмахнулась от ее слов.

— Что есть, то есть. Я была неправа, и это мое наказание.

Она хмурится.

— Я знаю, что сейчас все хреново, но тебе все равно лучше без Рафаэля. Он всегда воспринимал тебя и твое время как должное, — неприязнь написана на ее веснушчатом лице ясно, как день. Ее бледные щеки, и без того розовые от утренней пробежки, потемнели еще больше, когда она нерешительно заправляет за ухо прядь рыжевато-оранжевых волос.

С тех пор как мы стали лучшими подругами в средней школе, я никогда не видела, что Уиллоу сдерживалась и не высказывала свое мнение, поэтому я, мягко говоря, удивлена.

— Раньше ты никогда ничего не говорила.

— Потому что после того, как все закончилось с Авой и звукозаписывающей компанией, ты впервые за несколько месяцев выглядела по-настоящему счастливой. У тебя появилась цель. Нико стал идеальным для тебя решением, и наоборот, даже если его отец слишком упрям, чтобы это понять.

В отличие от Уиллоу, которая не проронила ни слова после того, как Ава уволила ее, потому что решила поверить в мою историю о том, что случилось с Дариусом, я боролась. Сильно.

Я до сих пор чувствую вину за то, что из-за меня Уиллоу потеряла работу своей мечты – менеджера Авы, хотя она неоднократно говорила мне, что все равно бы ушла, потому что наша дружба была превыше всего.

Куда ты, туда и я, сказала она, прежде чем собрать свои вещи и переехать со мной на озеро Вистерия.

Тупая боль в груди превращается в сильную.

Уиллоу продолжает, когда я молчу.

— Мне все равно, прав ли был Рафаэль, когда уволил тебя. Он был неправ, когда не дал тебе хотя бы попрощаться.

— Я же не дала ему шанса передумать, прежде чем сбежать.

— Он тебя не заслуживает, —Уиллоу похлопывает по моей сжатой руке. — Я удивлена, что ты терпела его так долго.

— Он был не так уж плох.

— Но был ли он хорош?

Ее вопрос поставил меня в тупик. В каком-то смысле Рафаэль даже добросовестно относился ко мне. Он дал мне работу, несмотря на мою неопытность как няни, и хорошо платил мне, но я все еще боролась с его ворчливым характером.

Я готова была многое терпеть от него только потому, что люблю Нико и финансовую свободу, которую я обрела благодаря щедрой зарплате Рафаэля. Получая ежемесячные выплаты и бесплатное жилье, я откладывала большую часть своих денег в надежде когда-нибудь подать на Аву в суд.

Для начала мне нужно было преодолеть свою маленькую проблему с конфронтацией и найти адвоката по авторским правам, который не убегал бы в противоположном направлении, как только я упоминала ее имя.

Стук во входную дверь застал меня врасплох.

— Кто это?

— Лоренцо.

— Он теперь приходит к тебе домой? Вы что, друзья или что-то в этом роде?

Недавно Уиллоу взяла Лоренцо Виттори, новоиспеченного миллиардера, проживающего в городе, в качестве PR-клиента. Решение было принято быстро, тем более что моя лучшая подруга обожает сложные задачи, а Лоренцо – самая сложная из них, ведь его цель – заменить мэра Ладлоу, семья которого живет здесь с момента основания города в 1800-х годах.

В отличие от Ладлоу, которые воспитывают своих детей с серебряными ложками во рту и правилами этикета мадам Вирджинии, имя Виттори – синоним греха, разврата и международной игорной империи с миллиардными оборотами. Семья Виттори специализируется на всех семи смертных грехах: роскошные отели-казино расположены по всему миру.

Сказать, что он не подходит на роль мэра, значит сильно преуменьшить, но, в отличие от меня, Уиллоу не отступает перед трудностями.

Она смеется.

— Нет, мы не совсем друзья, но ему бы они не помешали.

— Тогда что он делает здесь в такую рань?

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь подслушал наш разговор об операции «Фальшивая невеста». Ты же знаешь, как быстро распространяются слухи в этом городе.

Мои брови приподнимаются к линии роста волос.

— Значит, найти ему фальшивую невесту – это уже целая операция?

— Да, но она еще на стадии планирования, так что не волнуйся.

— С чего бы мне волноваться?

— Потому что как только Лоренцо узнает, что тебя уволили и ты ищешь работу, он может попытаться тебя нанять, но как твоя лучшая подруга я должна настоять на том, чтобы ты отказалась. Он не годится для брака. Поверь мне на слово.

Лоренцо колотит кулаками о входную дверь, пока Уиллоу не пускает его внутрь. Они обмениваются несколькими тихими фразами в прихожей, прежде чем моя лучшая подруга возвращается на кухню, а Лоренцо следует за ней.

Температура в комнате падает на несколько градусов, и у меня по позвоночнику пробегает холодок, когда мы с Лоренцо встречаемся взглядами. Как бы я ни ценила предупреждение Уиллоу, я ни за что на свете не соглашусь на фиктивный брак с человеком, вызывающим у меня подобную реакцию, каким бы привлекательным или богатым он ни был.

— Привет, — он наклоняет подбородок в мою сторону, демонстрируя свою угловатую челюсть, когда останавливается перед устаревшей столешницей напротив меня. Ему явно некомфортно в своем костюме, дизайнерских аксессуарах и с модной стрижкой, но никто об этом не догадается, благодаря уверенности, которую он излучает.

Я стремлюсь достичь того уровня пофигизма, которое есть у Лоренцо.

Я откинулась в кресле и скрестила руки на груди.

— Я слышала, ты ищешь жену.

Он бросает на Уиллоу язвительный взгляд.

— Я думал, мы договорились держать это в секрете.

— Ты можешь ей доверять.

— Я никому не доверяю.

Я показываю на себя.

— Эй. Я еще здесь.

Его темные глаза скользят по мне без малейшего интереса.

— Ты не замужем?

— Нет.

— Хотела бы стать миллионершей?

У меня вырывается смех.

— А кто бы не хотел?

— У меня есть предложение.

— Брось это. В мире даже у Виттори не найдется столько денег, чтобы убедить меня стать твоей женой.

Он не выглядит оскорбленным, потому что для этого нужно чувствовать что-то, кроме безразличия, но он воротит нос от моего замечания.

— Неважно. Я все равно не люблю блондинок.

Уиллоу вздыхает.

— Это исключает половину подходящих женщин в этом городе.

Его клинический взгляд встречается с ее.

— Или рыжих, если уж на то пошло.

— Она была популярна с восьмого класса, — я не обращаю внимания на то, что в груди у меня щемит от тоскливого взгляда, который всегда появляется в глазах у Уиллоу, когда она думает о своем женихе, который заканчивает ординатуру по внутренней хирургии в Вашингтоне. Я не завидую их отношениям на расстоянии, но мне хочется такого же общения. И как у моей мамы с отчимом.

Вместо этого социопат предлагает мне сыграть роль его фальшивой невесты, потому что я одинокая и безработная.

Лоренцо смотрит на часы уже в третий раз с момента прихода, и это мой сигнал к тому, чтобы уйти. Я и так доставляю Уиллоу немало неудобств.

— Как бы весело это ни было… — я соскальзываю с табурета и направляюсь к выходу.

— Куда ты собралась? — Уиллоу показывает на мою недоеденную миску с хлопьями.

— К моим родителям. Я хочу добраться туда до того, как мама уйдет на работу.

— Я думала, ты останешься у меня.

— Я боюсь, что еще одна ночь на твоем гостевом матрасе может испортить мне позвоночник, — я потираю затекшие мышцы у меня на шее.

— Ты можешь спать со мной в кровати!

— Спасибо, но твой храп будет мешать мне спать всю ночь.

Она отмахивается от меня, и я разражаюсь хохотом.

— Добавь к моему списку еще и отсутствие храпа, — говорит Лоренцо.

Уиллоу бросает в него глазами кинжалы, а затем снова смотрит на меня.

— Ты уверена?

— Да. Уверена.

— Если передумаешь, у тебя всегда будет свободная комната здесь, — Уиллоу обнимает меня. Она сделала такое же предложение, когда мы переехали обратно на озеро Вистерия после того, как Ава выгнала меня.

Я отвечаю на ее объятия.

— Я знаю.

— Я даже могу купить новый матрас, чтобы подсластить эту сделку.

Я смеюсь, несмотря на слезы, застывшие на веках.

— Оставь деньги на свою свадьбу. Они тебе понадобятся с твоим то вкусом.

Глава 8

Рафаэль

Прошлой ночью я не спал до поздней ночи, работая над очередным 3D-супергероем для коллекции Нико, и мне с трудом удается встать с постели. Я никогда не был ранним человеком, но Элли…

Дерьмо.

На секунду мне эгоистично захотелось, чтобы Элли все еще была здесь, чтобы помочь мне. Глупая мысль, и я корил себя за навязчивую реакцию, пока выползал из-под одеяла и спускался вниз, чтобы приготовить Нико завтрак.

После прошлой ночи блинчики кажутся лучшим выбором, поэтому я достаю ингредиенты и приступаю к приготовлению любимого блюда Нико. Обычно я готовлю большой завтрак по субботам, когда Элли уходит на целый день, но сегодня нужно что-то особенное.

Подкуп.

Я так увлекся размышлениями о том, как сообщить Нико эту новость, что в итоге сжег два блина. Если бы Элли была здесь, она бы выгнала меня с собственной кухни и взяла на себя мою задачу, потому что, в отличие от меня, ей нравится готовить. Она даже с нетерпением ищет новые рецепты, в то время как я придерживаюсь проверенных семейных – зеленые спагетти, моле, посоле⁴ и филе-миньон на гриле.

При воспоминании об Элли у меня в груди снова защемило, и я занялся приготовлением завтрака для Нико, чтобы отвлечься, пока не придет время его будить.

Нико стонет и натягивает на голову плед, когда я открываю жалюзи, напоминая о своем присутствии.

— Я приготовил тебе блинчики, — я поднимаю плед и щекочу ему ступни.

— Перестань! — шипит он, брыкаясь.

— Нет, пока ты не встанешь с кровати.

Он кряхтит и возмущается, скатываясь с кровати с лохматой головой и страшным хмурым взглядом.

— Для человека, который собирается съесть блинчики с черникой, ты слишком ворчливый.

Его глаза сужаются.

— Со взбитыми сливками?

— Да.

— И клубникой?

— Тебе нравится клубника? — я притворяюсь будто не знаю.

Его голова откидывается назад со стоном.

Я веду его к двери.

— Конечно, я добавил клубнику. Как будто я могу забыть, что ты любишь ее больше всего.

Он молча следует за мной, и я напрягаюсь, когда мы проходим мимо комнаты Элли. Возвращается то же самое тошнотворное чувство ужаса, и мои шаги подсознательно замедляются, пока Нико не проходит мимо меня. Я настолько отвлекся, что не заметил, что дверь была открыта, пока Нико и вовсе не распахнул ее.

— Элли? — он делает шаг внутрь и останавливается. — Ты здесь? Папа приготовил блинчики.

В отличие от Нико, я не был в комнате Элли с того дня, как она переехала, но я быстро понял, что что-то не так. От пустого шкафа, полного вешалок, до ключа от дома, оставленного на комоде, – намеки на предыдущую няню Нико остались, а вот ее вещи – нет.

— Где вещи Элли? — Нико смотрит на меня, нахмурив брови.

Я не отвечаю ему, в основном потому, что не знаю, как это сделать. Меньше всего я ожидал, что Элли улизнет посреди ночи, но, опять же, я не давал ей повода задерживаться здесь.

Несмотря на то, что я зол на Элли, утаившую правду, я не могу перестать чувствовать себя мудаком за то, как выгнал ее. Вчера вечером я сказал, чтобы она съехала в течение суток, даже не подумав о том, есть ли ей вообще куда пойти.

У нее есть лучшая подруга, которая живет в городе – это я знаю, – но есть ли у нее место для нее? Я также знаю, что ее мать живет где-то в Лейк-Вистерии, но Элли не рассказывала о ней раньше, так что я не знаю, какие у них отношения.

Почему тебя это волнует? Она больше не твоя проблема.

Если это так, то почему у меня в груди вдруг защемило? И как объяснить напряжение, нарастающее у меня под черепом и пульсирующее с каждым ударом сердца?

Нико трясет меня за руку достаточно сильно, чтобы я отвлекся от своих мыслей.

— Почему все ее вещи пропали? — его голос срывается на последнем слове.

Мой ответ застревает в горле, когда он смотрит на меня глазами, до краев наполненными слезами. Я знал, что этот разговор будет трудным, но надеялся, что он подождет до того момента, когда я успокою его блинчиками, новым супергероем, напечатанным на 3D-принтере, который пополнит его растущую коллекцию, и важным разговором о том, что всегда нужно говорить друг другу правду.

— Ты заставил ее уйти, да? — на его лице появляется мрачное выражение, которое я слишком часто узнаю на своем собственном, и от этого у меня мгновенно сводит желудок.

Я опускаюсь перед ним на колени, чтобы мы оба были на уровне глаз.

— Я знаю, что ты любишь Элли, но я не могу позволить ей больше заботиться о тебе после того, как она скрыла от меня правду.

Вместо того чтобы поддаться слезам, грозящим пролиться, Нико со всей силы толкает меня, и я отшатываюсь, прежде чем восстановить равновесие. Мой ребенок ни разу в жизни не был агрессивным. Нико – любвеобилен, а не любитель драться, поэтому я удивлен его реакцией.

В шоке и с разбитым сердцем, хотя и не обращаю внимания на боль в груди, я пытаясь дотянуться до него.

Он уклоняется от моих объятий.

— Ты сказал ей уйти?

— Да.

— Почему? Почему? Почему? — он снова толкает меня, но на этот раз я лучше подготовлен к удару, как по сердцу, так и по телу.

Я мягко сжимаю его запястья.

— Используй свои слова, а не руки.

Он пытается освободиться из моей хватки.

— Нет.

— Николас, — умоляю я. — Ты же знаешь, я не мог позволить ей остаться после того, что случилось.

— Она моя лучшая подруга, — отчаяние сквозит в его голосе.

— Она была твоей няней.

— Нет! Ты не понимаешь! — он пытается вырваться из моих объятий и терпит неудачу. — Она хотела рассказать тебе, но я запретил ей, — по его щеке скатывается одинокая слеза.

Я ненавижу себя за то, что причинил ему такую боль, и еще больше ненавижу Элли за то, что она вообще поставила меня в такое положение. Если бы она не ушла посреди ночи, у меня было бы время лучше подготовить Нико к ее отъезду.

— Она – взрослая, а ты – ребенок. Может, ты и не знал, как лучше, но она знала.

Он снова и снова качает головой.

— Ты забрал у меня лучшего друга.

— Я найду тебе кого-нибудь лучше…

— Нет! Мне нужна Элли!

— Это невозможно.

— Ты всегда заставляешь всех уходить!

Я отпускаю его, слишком ошеломленный его убийственным ударом, чтобы сделать хоть что-то, кроме как сидеть неподвижно, пока мой сын бежит обратно в свою комнату. Он захлопывает дверь с такой силой, что дверная рама трясется.

Я не знаю, сколько времени прошло, но я не встаю до тех пор, пока боль в коленях не сравняется с болью в груди.

Ты всегда заставляешь всех уходить. Слова Нико преследуют меня.

Моя мама. Моя бывшая жена. Элли. Список продолжает расти, как и мои проблемы с доверием.

Поскольку я не люблю, когда еда пропадает зря, и слишком часто ложился спать голодным, я съедаю порцию блинчиков Нико и свою, а мысли о ненависти к себе составляют мне компанию за кухонным островком.

Просто обычный вторник.

Глава 9

Элли

Я еду к маме на южную сторону города, подальше от ослепительных особняков на берегу озера и бунгало Уиллоу на набережной, которое выдержало испытание временем, несмотря на попытки застройщика и кузена Рафаэля, Джулиана Лопеса, купить его.

Мои мама и отчим живут на южной окраине города, недалеко от школы Нико и городской ярмарки, где проходят знаменитые фестивали на озере Вистерия, посвященные всем четырем временам года. Наш район обветшал и далеко не так гламурен, как остальная часть города, но моя мама сделала все возможное, чтобы превратить ветхий дом с тремя спальнями в жилище, в которое хочется приезжать каждую неделю.

Мой отчим, Берт, открывает дверь с самой большой улыбкой.

— Элли София Синклер. Какой приятный сюрприз.

— Правда? — я осматриваю их пустую гостиную. Она сильно изменилась с тех пор, как я была ребенком, благодаря нескончаемым идеям моей мамы по декорированию и готовности Берта воплотить их, несмотря на его нелюбовь к ручному труду и часовую поездку в любимый магазин домашнего декора моей мамы.

— Чем мы обязаны этому случайному визиту? Сегодня даже не суббота.

Моя улыбка спадает.

— Меня уволили.

Его седые брови сходятся вместе.

— С кем мне поругаться?

Мой смех больше похож на всхлип.

— О нет. Только не слезы. Я не очень хорошо с ними справляюсь, — отчим заключает меня в свои знаменитые медвежьи объятия. Они всегда заставляют меня снова почувствовать себя маленьким ребенком, даже после того, как я переросла его на несколько дюймов, когда мне исполнилось двенадцать.

— Беатрис! Иди сюда скорее. Нашей дочери нужна твоя помощь, пока я иду убивать ее босса.

— Бывшего босса.

Он крепко сжимает меня.

— Нет, если я смогу помочь.

— Что? — моя мама выбегает из кухни с облаком мучной пыли за ней. — Элли? Что ты здесь делаешь?

— Привет, мам, — я вырываюсь из объятий Берта и вытираю слезы с лица.

Берт мягко подталкивает меня в сторону мамы.

— Присмотри за ней, пока я буду искать свой топор.

— Он в гараже. На нижней левой полке рядом с банками с краской.

— Мам.

— Что случилось? — она обнимает мою голову ладонями и целует в лоб.

— Я расскажу тебе, но сначала ты должна убедить Берта не убивать Рафаэля.

Он стоит так высоко, как только позволяет его рост в сто семьдесят сантиметров.

— Я не собирался его убивать.

— Или угрожать телесными повреждениями, — добавляю я. — Что будет делать моя мама, если тебя посадят в тюрьму?

Мама сжимает мои щеки.

— Он подождет, пока я найду способ оказаться там вместе с ним.

— Вы двое безнадежны, — простонала я, бросаясь на диван.

— К счастью, — Берт притягивает маму к себе и целует ее в макушку. Она прижимается к нему с самой глупой улыбкой на лице.

Когда я была ребенком, я считала отвратительным, что моя мама запала на моего учителя музыки, который давал мне бесплатные уроки, потому что она ему тоже нравилась, но теперь я не могу насытиться их любовью. Приятно осознавать, что моя мама рядом с человеком, который заботится о ней так же, как и я, особенно после того, как ее брак с моим биологическим отцом потерпел неудачу.

Мы не часто говорим о нем, в основном потому, что мы оба приложили усилия, чтобы избавиться от его психологического насилия, но это не значит, что я никогда не думаю о нем, особенно когда так легко увидеть, насколько Берт добрее и терпеливее.

Мама и Берт суетятся вокруг меня, помогая разгрузить машину и перенести вещи в мою детскую спальню. Я беру на себя инициативу по распаковке вещей. Когда все разложено по местам, я ложусь на розовое плед с оборками и смотрю на звезды, приклеенные к потолку.

Забавно, что год назад я делила маленькую квартирку в Лос-Анджелесе с Авой и Уиллоу, днями писала песни, а ночами работала официанткой, чтобы оплатить счета в ожидании своего большого успеха. Теперь я снова в своей детской спальне, как будто и не покидала ее.

Все выглядит так же, как и раньше: стены увешаны концертными плакатами и сказочными лампочками, которые Берт повесил, когда я училась в средней школе. Даже моя тумбочка и стопки дневников в нижнем ящике остались нетронутыми.

Мама осматривает мой недавно организованный шкаф, полный толстовок, леггинсов и футболок.

— Обязательно носить так много черного?

— Там есть и белая одежда.

— И синяя, — Берт подмигивает мне.

Мама хмурится.

— Ты одеваешься так, будто у тебя траур.

— Идеально, поскольку в обозримом будущем я буду скорбеть о своем трудовом статусе.

Берт улыбается, а вместе с тем и напрягается, когда спрашивает:

— Что скажешь, если мы вместе сыграем, пока твоя мама занимается своими делами?

— Я не знаю…

— Да ладно. Я даже купил для тебя новую гитару, чтобы ты ее опробовала.

Мои губы поджимаются.

— Я уже сказал, что нашел ее во время шопинга в «Чужом Сокровище»? Оказывается, она подписана Коулом Гриффином и Фиби Монтгомери.

— Ты шутишь.

— Нет. Владелец магазина подтвердил, что она настоящая.

Я спрыгиваю с кровати.

— Боже мой! Ты должен мне ее показать!

Я понятия не имею, как гитара, подписанная Коулом Гриффином, легендарным лириком и фолк-музыкантом, и его соавтором, оказалась в нашем городском магазине подержанных вещей, но я должна это увидеть.

Берт смеется себе под нос, пока я следую за ним из моей спальни в его импровизированную музыкальную комнату, которая служит домашним офисом моей мамы. Это место навевает множество приятных воспоминаний о том, как мы часами проводили время вместе, пока он учил меня играть на тех же инструментах, на которых я учу играть Нико.

Учила играть.

Мое горло сжимается вместе с сердцем.

Глубокий вдох, Элли.

— О чем ты думаешь? У тебя такой вид, будто ты съела лимон, — спрашивает Берт.

— Ни о чем, — я смотрю на акустическую гитару с подписями Коула и Фиби, прежде чем вспомнить. — О нет.

— Что?

— Я забыла гитару в доме Лопесов.

Лицо Берта бледнеет.

— Хочешь, я схожу за ней?

— Нет, — поспешно говорю я.

— Я не против небольшой поездки. Было бы неплохо посмотреть, как живет другая половина города.

— Они не другая половина. Они – одна десятитысячная процента.

— Зачем использовать математику, если можно просто сказать «грязные богачи»?

Я со смехом качаю головой.

— Я ценю твое желание помочь, но нет. Я и так достаточно навязываюсь.

— Навязываешься? Кому? Позволь мне переговорить с ними, — он, как полный болван, обыскивает пустую комнату в поисках пропавшего человека.

Кто-то должен защитить этого мужчину любой ценой, потому что он – национальное достояние.

— Я не хочу быть обузой.

Он бросает на меня полный раздражения взгляд, протягивая гитару, чтобы я взяла ее.

— Нет, ты не обуза. Но если ты настаиваешь на помощи, то тебе стоит поскорее найти новую работу. Наш счет за воду удвоится в следующем месяце благодаря твоей любви принимать душ.

Я натягиваю аккорды средним пальцем, вызывая у него глубокий смех.

— Вы нанимаете сотрудников в музыкальный магазин? — спрашиваю я.

— Для тебя – всегда, хотя должен предупредить… некоторые из новых детей, которые приходят на уроки музыки, очень грубые. Во всем виноваты эти приезжие миллионеры, которые клянутся, что их дети – следующие Шопен и Бетховен.

Я корчу гримасу.

— Надеюсь, я справлюсь.

— Я знаю, что справишься. Ты же Синклер, в конце концов.

В моей груди теплеет. Мой отчим – самый искренний, добросердечный человек, которого я когда-либо встречала, и мне повезет, если я найду партнера, который будет хотя бы наполовину таким, как он. Пусть я никогда не называла его папой, но он мой отец во всех смыслах, поэтому я и взяла его фамилию.

Берт начинает напевать начало нашей любимой песни, и мы играем вместе, пока я не забываю о своей жизни и обо всех проблемах, которые ждут меня позже, например о возвращении моей любимой гитары.

Глава 10

Рафаэль

Я трижды пытаюсь завязать разговор с Нико во время поездки в дом моей тети на берегу озера в северной части города. Я надеялся, что он расскажет о том, в какой летний лагерь он хочет поехать или торт с каким вкусом он хотел бы получить на свой день рождения, но он полностью игнорирует меня. Он даже надел свои наушники в стиле супергероев, пока я говорил.

Даже моя тетя, которой всегда удается заставить Нико улыбаться и смеяться, не может вывести его из плохого настроения, когда мы приезжаем к ней домой. Он настолько погружен в свои мысли, что почти забывает поприветствовать ее, пока она не напоминает ему об этом.

С неохотным стоном он целует ее в щеку, прежде чем отвернуться от нас обоих.

— Что случилось? — Жозефина смотрит, как Нико уходит в гостевую спальню со своим рюкзаком. Ее темные, профессионально окрашенные волосы и сияющая от загара кожа позволяют ей выглядеть моложе своих пятидесяти семи лет. Если бы не ее редкая хмурость, подчеркивающая несколько морщин вокруг карих глаз и рта, я бы предположил, что ей около сорока.

Я провожу рукой по своим непокорным волосам.

— Вчера вечером с ним произошел несчастный случай, и нам пришлось поехать в травмпункт.

— Это уже не говоря о его швах, — она смотрит на меня, насупив брови и скрестив руки на груди.

Я испускаю глубокий вздох.

— Это долгая история.

— Отлично. Ты можешь поделиться ею, пока я буду стричь тебе волосы, — она тащит меня на кухню. От вида тамалес⁵, готовящихся на плите, у меня пересохло во рту и заурчало в животе.

— Сначала стрижка. Ужин после, — она выдвигает для меня табуретку, а затем собирает необходимые инструменты.

Она выкладывает несколько расчесок, пульверизатор с водой и электробритву. Серебряная электробритва, которую она вставляет в розетку, блестит от солнца, светящего в окно с видом на озеро Вистерия, и дразнит меня.

Иногда у меня возникает соблазн попросить ее сбрить мою короткую бороду, но я быстро отгоняю эту мысль. Когда-то я брился не реже двух раз в неделю, но теперь уход за бородой кажется мне огромным трудом. Если бы не Нико, который ненавидит, когда она достигает определенной длины, я бы вряд ли стал ее подстригать.

Тетя ободряюще сжимает мое плечо.

— No te preocupes (Не волнуйся). Я использую ее только для того, чтобы подровнять тебе кончики.

Это немного ослабляет напряжение в моих плечах. Жозефина укладывает мои волосы с тех пор, как в средней школе мне сделали ужасно неудачную стрижку, поэтому я доверяю только ей, что она не испортит их полностью. Она может подшучивать надо мной, чтобы я нашел хорошего парикмахера, раз уж я могу себе его позволить, но я знаю, что втайне ей нравится меня стричь, поэтому и не думаю о том, чтобы найти ей замену.

Как и нам с Джулианом, ей нравится чувствовать себя полезной, даже в таком простом деле, как стрижка моих волос.

Я ничего не хочу так сильно, как сделать тетю счастливой до конца ее дней. Она заслуживает этого после всего, что сделала для меня, включая то, что взяла меня к себе и вырастила как собственного сына, когда мой отец скончался вскоре после смерти моей матери.

Я занимаю место у стойки и жду, пока она устроится за барной стойкой.

— ¿Dime lo que está pasando? (Расскажи мне, что случилось), — она берет в руки пульверизатор.

— Я уволил Элли.

Тетя направляет пульверизатор мне в лицо и брызгает водой в глаза.

— Эй! — я хмуро вытираю капли. — Зачем это было нужно?

— Как ты мог так поступить с ней?

— Как я мог так поступить с ней? А как же то, как она поступила со мной? И с Нико?

Ее брови нахмурились.

— Что ты имеешь в виду?

Я рассказываю ей все, что произошло за последние двадцать четыре часа, пока тетя расчесывает мои волосы. Когда я заканчиваю, то заглядываю через плечо.

— Ты прав. Она не должна была держать состояние Нико в секрете.

До этого момента я не понимал, насколько сильно нуждаюсь в подтверждении своих чувств, потому что, когда Нико обращался со мной как с врагом народа номер один, я сомневался, правильный ли выбор я сделал.

— Я знаю, — говорю я со вздохом.

— Pero… (Но…) — она начинает фразу.

— Только не говори, что теперь ты будешь ее защищать, — бормочу я себе под нос.

Тетя меняет расческу на бритву и бросает на меня знающий взгляд.

— Нет. То, что она сделала, было неправильно, но я уверена, что у нее были веские причины рисковать своей работой ради такого секрета.

Я качаю головой в недоумении.

— Ни одна причина никогда не будет достаточно веской.

— Для тебя – нет, но для Нико, вероятно, была, поэтому он и попросил ее ничего не говорить.

Я думаю о словах тети до конца дня и задаюсь вопросом, почему мой сын вообще скрыл от меня правду, и, что еще хуже, почему Элли с ним согласилась.

В групповом чате «Детский стол», где состою я, Джулиан и сестры Муньос, раздаются уведомления о трех новых текстовых сообщениях. Я подумываю проигнорировать их и вывести лошадь на прогулку, как и планировал, но любопытство побеждает.

Я похлопываю Пенелопу по боку и прошу ее потерпеть несколько минут, прежде чем достать свой телефон.

Лили: Ты уволил Элли?!

Далия: Что? Не может быть.

Лили: Да.

Рафаэль: Кто тебе сказал?

Тетя обещала ничего не говорить до этих выходных, пока мы с Нико наконец-то не посетим воскресный обед после того, как весь последний месяц их пропускали, так что я не знаю, как Лили узнала.

Я не успеваю продумать список вероятных подозреваемых, потому что мой телефон снова подает сигнал.

Лили: Неважно. Сосредоточься на текущем вопросе.

Далия: Она мне нравилась.

Лили: Мне тоже. Она пекла лучшее шоколадное печенье.

Далия: И домашний хлеб, и пасту, и пиццу. Серьезно, у этой женщины больше рецептов, чем у Бетти Крокер.

Лили: Не забудь про ее посоле. Если бы я не знала, откуда она, то решила бы, что она тоже мексиканка, потому что это слишком вкусно.

Лили: Осмелюсь сказать, это было вкуснее, чем у Жозефины.

*Лили удалили сообщение*.

Далия: Хитрюга.

Далия: Жаль, что я уже сделала скриншот.

В ответ Лили отправляет эмодзи водяного пистолета, направленного на улыбающееся лицо.

Джулиан: Вы ведь понимаете, что это групповой чат?

Они обе отвечают одним сообщением: «да».

Рафаэль: Могу сказать, что вы обе слишком обеспокоены тем, почему ее уволили.

Мой кузен отправляет мне личное сообщение, вместо того чтобы ответить в общем чате.

Джулиан: Я так понимаю, что разговор с Элли прошел удачно?

Рафаэль: К сожалению, он был прерван из-за того, что Нико нужно было срочно везти в больницу.

На моем экране высвечивается имя Джулиана и его фотография. Я колеблюсь между тем, чтобы перевести звонок на голосовую почту, и тем, чтобы ответить, но выбираю последнее.

Мой кузен опережает меня и спрашивает:

— С ним все в порядке?

— Да. Только нужно было наложить несколько швов на подбородок, благодаря Элли.

— Слава богу. Что случилось? — спрашивает он своим бесцеремонным тоном.

Я рассказываю ему ту же историю, хотя и более подробно, чем в разговоре с тетей, упоминая, что я последовал его совету и рассказал о своих чувствах, только чтобы узнать, что она предала мое доверие.

— Черт, — Джулиан присвистнул себе под нос.

— Ага.

— И что ты собираешься делать?

— Найду кого-нибудь, кто заменит ее после того, как мы вернемся из поездки.

— Хм.

— Что?

— Ты уверен, что поездка все еще состоится?

— А почему нет?

— Потому что Нико не так давно прислал мне сообщение, в котором спрашивал, свободен ли я и не хочу ли поехать на Гавайи. Я думал, что он шутит, но теперь все стало понятно.

Я чещу лицо, ругаясь себе под нос.

— С чьего телефона он написал?

— С маминого.

Я протяжно вздыхаю, как может только родитель.

— Я не просто так сказал ей следить за ним.

— Да, но ты же знаешь, как она любит быть крутой бабушкой, — мой кузен смеется. — В любом случае, Нико также сказал мне, что вечеринка по случаю его дня рождения отменяется, пока его няню заново не наймут.

— Что он сделал?

— Далия и Лили тоже получили это сообщение. О, и можешь проверить, не получила ли его и его мама. Не думаю, конечно, что она собиралась приходить, так как не появилась на двух последних праздниках.

У основания моей шеи заныло от надвигающейся головной боли.

— Чтоб меня.

— Кстати, о маленьком дьяволе, — говорит он. — Он только что спросил меня, можем ли мы полететь на моем частном самолете вместо твоего. Мне согласиться? Я всегда хотел побывать на Гавайях, и теперь у меня есть отличный повод для этого.

Я потираю висок большим пальцем.

— Невероятно.

— Согласись, впечатляет, насколько он умен.

— Да. Если бы он только прилагал такие же усилия к домашним заданиям.

Джулиан тихонько хихикает.

— Что будешь с ним делать?

— Понятия не имею.

К моей досаде, оказалось, что не только Нико скучает по Элли. Я тоже скучаю, хотя никогда не думал, что это возможно. Несмотря на все мои усилия забыть о ней, это невозможно из-за всех тех маленьких напоминаний, которые она оставила по всему дому.

Толстовка, забытая в сушилке. Бутылка с водой из нержавеющей стали, которую она называла своей бутылкой для эмоциональной поддержки, оставленная сушиться на полке для посуды. Ее гитара, брошенная на кофейном столике, нетронутая после несчастного случая с Нико.

Последние несколько ночей я спускался вниз, ожидая услышать звуки гитары, но натыкался на тишину.

Возможно, если я избавлюсь от самого напоминания о ней, то и чувство вины, лежащее на моих плечах, исчезнет, поэтому я за долю секунды решаю написать ей сообщение.

Рафаэль: Ты оставила здесь свою гитару и несколько вещей. Не хочешь встретиться где-нибудь, чтобы я мог отдать их тебе?

Следующие пять минут я провожу в ожидании ответа, а потом раздражаюсь, когда вижу, что она просто прочитала мое сообщение.

Рафаэль:Нико присвоил твою бутылку себе, так что удачи в попытках вернуть ее.

Я застонал от того, насколько жалко я звучу.

Чтобы не писать ей снова, я занялся раскрашиванием новой миниатюрной фигурки, которую напечатал. Мое последнее творение заняло две недели проб и ошибок, и я чуть не сломал свой принтер за тридцать тысяч долларов, пытаясь повторить последнего любимого супергероя Нико, но оно того стоило.

Когда рука разболелась, а глаза заслезились от усталости, я выключил настольную лампу и отправился в спальню, проверяя телефон на наличие новых сообщений. В то время как в групповом чате Муньос-Лопес двадцать пропущенных сообщений, а в групповом чате «Детский стол» еще десять непрочитанных, от Элли так и не пришло ни одного сообщения.

Я не имею права злиться из-за того, что она меня игнорирует, но это так, и я не совсем понимаю, что с этим делать.

Глава 11

Рафаэль

Решимость моего сына достойна восхищения. Уверен, я был бы впечатлен тем, сколько усилий он приложил, чтобы заставить меня пересмотреть свое решение в отношении Элли, если бы не был так расстроен его молчаливым поведением.

Сначала он отменил свой день рождения и попросил мою тетю связаться с центром развлечений, расположенным в нескольких городах отсюда, чтобы вернуть мне первоначальный депозит. Затем он позвонил моей помощнице Ариэль – номер я дал ему только для экстренных случаев – и попросил отложить нашу семейную поездку до дальнейшего уведомления.

По словам моей тети, он звонил и Элли, но она не отвечала.

Говорят, что нельзя вести переговоры с террористами, но что делать, если террорист – мой восьмилетний сын? Уступлю ли я его требованиям или буду стоять на своем, несмотря на сомнения в правильности своего решения уволить Элли? Наступит ли момент, когда я проглочу свою гордость, брошу полотенце и скажу: «К черту, Элли совершила ошибку, и я должен простить ее за это»?

Как бы заманчиво ни звучал этот вариант, я не могу сдаться. Мои проблемы с доверием очень глубоки, а секрет Элли прорвал старый шрам, словно дешевую оберточную бумагу.

— ¿Papi? (Папа?).

Услышав голос Нико после его самозабвенного молчания, я пугаюсь. Я роняю кисточку и поднимаю взгляд от миниатюрного злодея, над которым работал.

— Что случилось? — я сохраняю непринужденный тон, откинувшись на спинку стула.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Правда? — волнение сквозит в моем голосе, выдавая мои эмоции.

Он не улыбается, и в его глазах нет той особой искры, когда он кивает, но я не теряю надежды.

Ты знал, что он одумается.

— Пойдем сюда, — я отхожу от стола и направляюсь к дивану на противоположной стороне моей комнаты отдыха. Нико волочит ноги за мной, а потом садится на свой любимый стул. Его ноги болтаются над землей, когда он откидывается назад, а кроссовки светятся, когда подошвы стучат друг о друга.

Как бы он ни старался вести себя по-взрослому, он всегда будет моим маленьким мальчиком.

Я сажусь.

— Что случилось?

Он смотрит на сложенный лист бумаги на своих коленях.

— Извини меня.

Я моргаю.

— За что?

— Что держал ухудшение своего зрения в секрете.

— Все нормально.

— Нет, не нормально, — он разворачивает лист бумаги. Желчь подкатывает к моему горлу, когда одна из слезинок Нико капает на отксерокопированную страницу, которую Элли сделала из моего школьного альбома. По центру страницы проходит разрыв, разделяя мое лицо на две части.

Я был так сосредоточен на ненависти к дурацкому счетчику улыбки Элли, что не заметил, как много он значил для моего сына.

Еще один способ, которым ты его подвел.

— Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, — листок дрожит в его руке.

— Я счастлив, — я встаю со своего кресла и опускаюсь на колени перед ним, чтобы мы были на уровне глаз.

— Нет, не счастлив, — он качает головой. — Ты грустишь, злишься, боишься, но никогда не счастлив. Не по-настоящему, — он показывает на фотографию, где я улыбаюсь после победы на чемпионате штата по футболу в младших классах. — Не так.

Мое сердце и раньше было разбито, но это никогда не было даже близко похоже на это. Мне становится невыносимо больно, когда я перевожу взгляд с фотографии на коленях Нико на выражение его лица.

В каком-то смысле он прав. Я уже не так счастлив, но только потому, что изначально это было не по-настоящему. В то время я верил в это, но жизнь научила меня большему. Настоящее счастье – беззаботное, не требующее никаких раздумий и сомнений – не является для меня чем-то естественным. Я никогда его не испытывал, и, возможно, никогда не испытаю, но одно я знаю точно.

— Я счастливее всего, когда я с тобой, — мой голос дрожит. — Никогда не сомневайся в этом.

— Правда? — его нижняя губа дрожит.

Я постукиваю пальцем по фотографии.

— То, что я больше не показываю это, не значит, что это не так.

— Даже если я заставляю тебя плакать?

— А? — я сомневаюсь, правильно ли я его понял. — О чем ты говоришь?

— Я слышал тебя, — шепчет он себе под нос. — Видел тебя.

У меня по позвоночнику пробегает холодок.

— Когда?

— После приема у врача. В январе.

Ох, блять. В моей жизни было много тяжелых моментов, но этот день вошел в тройку самых тяжелых. Я думал, что мы идем на плановый осмотр по поводу его пигментного ретинита, так что в худшем случае я ожидал нового рецепта на очки, а оказалось, что состояние Нико прогрессирует настолько быстро, что к двадцати годам он, скорее всего, ослепнет окончательно. И хотя зрение, скорее всего, не пропадет полностью, ему будет трудно всю оставшуюся жизнь.

Я всегда чувствовал себя виноватым за то, что неосознанно передал ген ПР⁶ своему сыну, но в тот день я достиг дна.

Я сглатываю, несмотря на кислоту в горле.

— Ты рассказал об этом Элли?

Он кивает.

Mierda (Дерьмо). Так вот почему Элли не хотела рассказывать мне об ухудшении зрения Нико? Она пыталась уберечь меня от дальнейшего смущения?

Боже. Мне стыдно и противно за то, что я выгляжу таким чертовски слабым перед ними обоими.

Я хватаю его за руку и утешительно сжимаю ее.

— Мне жаль, что ты увидел меня таким.

Извинения кажутся недостаточными, особенно теперь, когда я знаю, что Нико носил эту тяжесть в себе более пяти месяцев. Неудивительно, что он держался на расстоянии и избегал меня любой ценой.

Я не могу эмоционально поддержать себя, не говоря уже о том, чтобы помочь ему, поэтому он нашел кого-то получше.

Он делает глубокий вдох.

— И мне жаль, что мое зрение настолько ухудшилось.

— Ты идеален такой, какой есть. С пигментным ретинитом или без него.

— Но если бы я был идеальным, ты бы не плакал. И Элли все еще была бы здесь, потому что она не хранила бы мой секрет.

Никогда еще я не ненавидел себя так сильно.

— Ты ни в чем не виноват. Ни в чем, слышишь?

Он крепче сжимает лист бумаги.

— Да, я знаю. Она хотела рассказать тебе, но я заставил ее молчать.

И тут меня осеняет, что я никогда не выиграю эту битву с сыном, что бы я ни говорил и сколько бы ни пытался его успокоить. Я не могу ожидать, что восьмилетний ребенок, испытывающий сильные эмоции, поймет мою логику, и мы с ним можем ходить туда-сюда днями, а может, даже неделями или месяцами, и Нико всегда будет винить себя в том, что случилось с Элли.

Уверен, что на его месте я поступил бы так же.

Мне нужно отбросить свои проблемы с доверием и научиться прощать Элли, или же я могу продолжать бороться с сыном по этому вопросу, зная, что причиняю ему еще большую боль в процессе.

Мне будет трудно, но я постараюсь дать Элли второй шанс ради Нико, ведь он – это все, что имеет значение.

Единственная проблема?

Она может не захотеть возвращаться.

Позже вечером, как только Нико ложится спать, я нахожу контакт Элли и звоню ей. Звонок длится, кажется, целую вечность, но потом его резко обрывает система голосовой почты.

Вместо того чтобы оставить сообщение со всеми своими путаными мыслями, я пишу ей следующее:

Рафаэль: Привет. Мы можем поговорить?

Мне кажется, что прошло пять часов, прежде чем я получил ответ, хотя на самом деле прошло всего пять минут.

Элеонора (няня): Нам не о чем говорить, так что удали мой номер.

Я не собираюсь играть в игры разума.

Рафаэль: Это касается Нико. У него не все в порядке.

Имя Элли загорается на моем экране, и я сразу же отвечаю.

— С ним все в порядке? Есть какие-то новости от офтальмолога? — ее беспокойство кажется искренним, что только заставляет меня чувствовать себя еще более виноватым. Независимо от моих личных чувств к Элли, она заботится о Нико даже тогда, когда это уже не является обязательным условием ее работы, а такую преданность за деньги не купишь.

Мне ли не знать, ведь я плачу его матери сотни тысяч долларов, а она не может потрудиться выполнить свою часть договора об опеке.

— Он в порядке, и нет.

— Он уже ходил к своему врачу?

— Пока нет. Самое ближайшее время, на которое мы смогли записаться, – завтра.

Ее выдох заставляет динамик потрескивать.

— Это хорошо. Ты ухаживаешь за его швами на подбородке?

— Да.

— А ты промываешь их дважды в день?

Я не замечаю маленькой улыбки на своем лице, пока не становится слишком поздно.

— Я промываю их каждый день по три раза, так как он очень любит есть.

— Еще лучше. И ты не используешь перекись водорода или спирт, верно? Это вредно для швов.

— Да.

— А вы записались на прием, чтобы снять их?

— Да.

— Хорошо. Надеюсь, все заживет до его поездки.

— Насчет этого… — я на мгновение задумываюсь, но ничего не слышу с ее стороны, поэтому спрашиваю: — Ты тут?

— А? Да?

— Вообще-то, если подумать, я бы предпочел поговорить об этом лично.

— Нет.

— Элл…

Она не дает мне закончить.

— Я рада, что с Нико все в порядке, и все такое, но я не заинтересована в личном разговоре.

— А если это означает, что ты вернешь себе работу?

Она замолкает.

— Элеонора? — спрашиваю я, прежде чем проверить, не сбросился ли звонок.

— Я больше не буду на тебя работать.

— Даже если я извинюсь за то, что уволил тебя таким образом?

— Даже тогда.

— Почему нет?

Ее вздох не сулит ничего хорошего.

— Послушай. Хотя я не согласна с тем, как ты меня уволил, ты имел на это полное право. Может, я и не родитель, но я могу только представить, как бы я отреагировала, если бы мой ребенок пострадал из-за кого-то другого.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы обдумать ее слова. Хотя я не ожидал, что она признает мое чувство чрезмерной заботы, я благодарен ей за это, потому что чувствую себя немного менее виноватым за свою реакцию.

Она продолжает:

— Если уж на то пошло, я сожалею, что скрывала от тебя этот секрет. Я знаю, что должна была рассказать, и хотя я не жалею о том, что не нарушила доверие Нико, я хотела бы, чтобы это не повлияло на то небольшое доверие, которое ты мне оказал в процессе.

Она повесила трубку, оставив меня до конца ночи размышлять о том, как, черт возьми, мне убедить ее вернуться.

Глава 12

Элли

— Нет. У нас был уговор, — я утапливаю пятки кроссовок в траве. Полуденное солнце палит на нас с Уиллоу, заставляя меня потеть в леггинсах уже после того, как я только что вышла из машины.

Уиллоу сцепляет наши локти и направляет меня ко входу в Парк Променад, где собирается толпа, чтобы купить билеты на сегодняшнюю благотворительную игру по софтболу. Когда стало известно, кто будет играть против команды Лоренцо, люди пришли заранее, чтобы занять лучшие места на трибунах и траве. Некоторые из них притащили с собой стулья, пиво и еду, превратив парк в свою собственную вечеринку.

Все знают о неприязни Джулиана Лопеса к Лоренцо Виттори, и хотя эти двое, похоже, на время оставили свои разногласия в стороне, остальные жители города не поняли этого. Они уже делают ставки на то, кто первым нанесет удар.

Уиллоу тянет меня к полю.

— Пойдем. Я обещала Лоренцо и нашей команде, что мы их поддержим.

— Ты же сказала, что я буду наблюдать за игрой с трибун! — то, что она настояла на том, чтобы я надела футболку команды Виттори, теперь имеет гораздо больше смысла.

Ее лицо краснеет.

— Один из наших игроков застрял в пробке по дороге из Детройта, так что ты заменишь его, пока он не приедет.

— Уиллоу.

Ее обручальное кольцо сверкает, когда она вскидывает руки вверх.

— Это будет весело!

— По чьему мнению?

Она показывает на детей, играющих на поле.

— Посмотри на всех этих детей, которые с радостью собирают деньги на новую игровую площадку.

— Нам действительно нужно продавать билеты на игру и просить пожертвования? Разве Лоренцо не может просто купить им новую?

— Он мог бы, но это не так впечатляюще, как собрать весь город на веселую игру и помочь собрать средства на улучшение жизни общества, верно?

Я нахмурилась.

— Верно.

Она подмигивает.

— Рада, что мы согласны. А теперь будь хорошей спортсменкой и помоги мне, пожалуйста.

— Хорошо, — я перестаю волочить ноги и позволяю ей вести меня к вывеске, рекламирующей сегодняшнюю игру по софтболу и то, что вырученные средства пойдут на строительство нового парка ближе к южной части города, где живет большинство людей.

Я пыхчу и отдуваюсь, следуя за ней.

— Ненавижу организованный спорт.

— Это объясняет, почему ты стала первой в истории школы Вистерия, кто завалил физкультуру.

— Учительница меня ненавидела.

— Продолжай говорить себе это.

Я бросаю на нее взгляд, но она только смеется.

— Послушай. Все, что тебе нужно делать, это стоять на поле и выглядеть красиво, пока Берт, Лоренцо и мои братья делают всю тяжелую работу.

— Отлично, — говорю я со вздохом.

— Отлично! Ты лучшая, — она быстро обнимает меня.

Я отвечаю ей тем же. Независимо от того, как я отношусь к спорту, я не собираюсь позволить Лоренцо проиграть игру из-за одного отсутствующего игрока после того, как Уиллоу приложила много усилий для планирования этого мероприятия.

— Элли! — Лили Муньос бежит по софтбольному полю, похожая на модель из спортивного журнала со своими длинными, подтянутыми ногами, розовым спортивным костюмом и яркой улыбкой, которая достигает ее глаз цвета меда. Хотя она не такая высокая, как я, ей не нужно наклонять голову назад, чтобы посмотреть мне в глаза, что очень приятно.

— Я знала, что это ты! — ее улыбка расширяется, когда она обнимает меня.

Хотя мы с Лили учились в школе с разницей в год, многие наши факультативы совпадали, поскольку никто из нас не интересовался спортом или изучением другого языка. Мы обе были участницами группы, работали над ежегодным альбомом и вели школьное утреннее шоу. Точнее, я контролировала шоу, а она его вела, потому что Лили всегда была безумно красива.

Я первой отстраняюсь от объятий.

— Что ты здесь делаешь?

— Джулиан подкупил меня, чтобы я подменила Далию, потому что у нее что-то случилось с графиком съемок.

— Видишь? Мы не единственные, кто так делает, — Уиллоу улыбается.

— Что они предложили тебе за участие? — спрашивает Лили.

— Поездку в Вегас.

Она смеется.

— Надеюсь, это стоит того, чтобы пережить следующие несколько часов в присутствии Рафы.

— Рафаэль здесь? — я медленно поворачиваю голову в сторону своей лучшей подруги.

Ее глаза выпучиваются, прежде чем она делает вид, что кто-то позвал ее по имени, и ускользает, прежде чем у меня появляется шанс задушить ее.

— Уиллоу!

— Не забывай держаться в задней части поля! — кричит она и убегает к скамейкам, где сидит Лоренцо и смотрит в нашу сторону.

— Как дела? — Лили возвращает мое внимание своим вопросом.

Я пожимаю плечами.

— Нормально.

Она хмурится.

— Мне жаль, что я так и не написала тебе. Я хотела, когда узнала, что Рафа тебя уволил, но он запретил нам спрашивать тебя об этом.

Трава хрустит под моими кроссовками, когда я опускаюсь на пятки.

— Мм.

Она гримасничает.

— Я знаю, что он может быть…

— Ворчливым, невыносимым, параноидальным засранцем?

Ее глаза расширились, когда она заметила что-то позади меня. Я поворачиваю голову и смотрю на мужчину, который смотрит на меня с таким видом, будто я – проклятие его существования.

— Продолжай, — говорит Рафаэль. — Мне кажется, что ты только начала.

Вся кровь в моем теле поднимается к лицу.

— Знаешь что? Я только что поняла, что мне нужно сходить в туалет до начала игры. Увидимся на поле! — Лили быстро сжимает мою руку, прежде чем броситься к скамейкам другой команды, где все игроки одеты в одинаковые футболки «Lopez Luxury».

— Элеонора, — у Рафаэля дергается челюсть.

— Рафаэль, — я делаю шаг в противоположном направлении.

Он делает шаг ко мне.

— Не ожидал увидеть тебя здесь.

Я вздрагиваю от его тона.

— Почему?

— Ты ненавидишь спорт.

— Откуда ты это знаешь?

— Однажды вы с Нико поругались из-за этого.

Мои брови взлетают вверх.

— И ты это запомнил?

— Трудно забыть, когда кто-то рассказывает историю о том, как он однажды праздновал забитый гол в ворота своей команды.

Ладно, если серьезно, он запоминает каждую мою фразу, и если да, то почему?

Я делаю еще один шаг назад.

— Ну, я здесь ради благотворительности.

Его взгляд падает на мою футболку, где спереди красуется логотип «Vittori».

— Ты в команде Лоренцо?

— Да.

— Я не знал, что вы знакомы, — мышца на его щеке подергивается.

— Едва ли, но моя лучшая подруга, Уиллоу, спланировала это мероприятие.

— И ты решила принять в нем участие?

— Принуждение – более подходящий термин.

Он не выглядит ни капли веселым, что только усиливает напряжение у меня в груди.

— Что ж, эта встреча была забавной и все такое, но мне нужно пойти к скамьям, чтобы подготовиться. Поднять боевой дух команды и все эти веселые спортивные штучки, — я поворачиваюсь на пятках и замираю, когда пальцы Рафаэля обхватывают мою руку.

Он поворачивает меня лицом к себе.

— Мы можем поговорить секунду? Пожалуйста.

Я выдергиваю руку из его хватки, надеясь, что он не заметил мурашек на моей коже.

— Я немного занята.

Не хочу показаться стервой, но я не могу с ним говорить, потому что не знаю, как это сделать. Проведя столько лет в откладывании неудобных разговоров, я так и не выработала навык их ведения.

— Как насчет после игры?

— Извини. У меня есть планы.

Крошечный тик в его челюсти выдает его эмоции.

— Отлично. А что насчет завтра?

— Тоже все занято. Вообще-то, мой календарь забит до нового года.

— Сейчас июнь.

Я фальшиво улыбаюсь.

— У меня столько дел, которые нужно успеть сделать сейчас, когда у меня много свободного времени. Не то чтобы я ожидала, что ты поймешь, ведь ты работаешь на себя и все такое.

— Ты могла хотя бы выслушать меня.

— О, как в ту ночь, когда с Нико произошел тот несчастный случай? — может, я и не люблю конфронтации, но если Рафаэль достаточно сильно на меня надавит, он добьется своего.

— Я же сказал тебе, что все это было ошибкой.

Я напрягла позвоночник.

— Ну, твоя ошибка стала для меня тревожным звоночком.

— И что это значит?

Я набираюсь храбрости и делаю глубокий вдох.

— У нас ничего не получалось. Ты недостаточно ценил меня и мое время, а я слишком ценила твою семью. Со временем все становилось только хуже, так что, уволив меня, ты только ускорил этот процесс.

Пронзительный свист и чей-то выкрик моего имени вдалеке спасают меня, и я ухожу, прежде чем Рафаэль успевает ответить.

После трех ужасных подач Уиллоу кричит:

— О, слава богу, ты здесь! — она машет рукой игроку, которого я подменяла, а затем указывает в мою сторону. — Элли, ты свободна.

Клянусь, я слышу, как один из братьев Уиллоу радостно кричит, но не принимаю это близко к сердцу. Дальняя часть поля кажется космическим пространством с тем расстоянием, которое мне предстоит пройти.

— Все в порядке, — я вытираю пот со лба и поднимаю большой палец вверх, а затем направляюсь к маме на трибуны. Сегодня неоправданно жарко, благодаря надвигающейся на этой неделе тепловой волне, а отсутствие тени только ухудшает ситуацию.

В какой-то момент после четвертой подачи Лоренцо снимает футболку и заслуживает бурные аплодисменты со стороны других женщин, наблюдающих за игрой. Берт в шутку тоже пытается снять свою, что вызывает у меня стон, а у мамы – свист.

На трибунах, окружающих поле для софтбола, собралось много людей из города. Я надеялась увидеть Нико в толпе, но, обнаружив, что его нет, только разочаровалась. Боль в груди, которая не покидает меня с той ночи, когда с ним случился несчастный случай, усиливается и всегда дает о себе знать, когда я думаю о нем.

Нико был моей тенью на протяжении многих месяцев, поэтому, когда его больше нет рядом, я чувствую себя так, словно лишилась жизненно важного органа. Я скучаю по утрам, когда умоляла его встать с постели, и по послеобеденным прогулкам в амбаре с животными почти так же сильно, как по нашим совместным урокам музыки.

В том, что я все это потеряла, виновата только я сама.

— Ты молодец, — мама обхватывает меня за плечи и прижимает к себе, вытаскивая из мрачного душевного пространства.

— Я почти ничего не делала.

— Я видела, как ты бежала за мячом.

Мои щеки горят.

— Я убегала от него.

— Хм. Трудно сказать с такого расстояния, так что вряд ли кто-то заметил.

Я с досадой сдуваю с глаз выбившуюся прядь волос.

Некоторые женщины затаили дыхание, когда Рафаэль прошел мимо наших трибун и направился к домашней базе. Он вытирает лицо подолом рубашки, давая всем возможность рассмотреть, что находится под ней. Его пресс, которого я никогда раньше не видела, дает мне еще восемь причин держаться от него подальше.

То, чего Рафаэлю в последнее время не хватает в характере, он с лихвой компенсирует физически. По его подобию можно было бы делать мраморные статуи, потому что его тело вылеплено до совершенства.

Словно почувствовав мой взгляд, он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. В его глазах что-то вспыхивает, и я быстро отвожу взгляд, мои щеки пылают от того, что я попалась на его удочку.

— Думаешь, он захочет быть с женщиной постарше? — Сюзетт, хозяйка местного свечного магазина, шепчет своей подруге Герти, которая всегда доставляла почту ему домой.

— Ты и дня не протянешь с мужчиной, у которого такой характер, как у него, — Герти насмехается. — Он не разговаривает. И точка.

— А кто говорил о разговорах?

Герти фыркает, а я закатываю глаза.

Мама наклоняется и шепчет:

— Теперь я понимаю, почему ты была влюблена в него все эти годы.

— Мам, — я шикаю на нее.

— Что? У тебя был хороший вкус, даже тогда.

— Я не была влюблена в него, — я в панике оглядываюсь по сторонам.

— Мы что, будет притворяться, что ты не исписала всю тетрадь по математике надписями «Элли Лопес»? Или что ты не называла его «Король Бала»?

Я провожу рукой по горлу в безмолвной просьбе заткнуться, но уже слишком поздно. Словно акулы, почуявшие кровь в воде, Герти и Сюзетт поворачиваются и смотрят на нас.

— Элли. Я так рада тебя видеть, — Герти похлопывает меня по бедру.

Я всегда ношу леггинсы и брюки, но все равно беспокоюсь о том, смогут ли люди заметить мои шрамы через ткань.

Мама заверила меня, что их не видно, но я все равно время от времени паникую, особенно когда кто-то прикасается ко мне.

Я прочищаю горло.

— Привет, Герти.

— Я вчера проходила мимо их дома, чтобы передать посылку, но Рафаэль сказал, что ты там больше не живешь.

Мое лицо краснеет.

— Да.

— Все в порядке?

Мама наклоняется вперед.

— Она больше не работает на него.

— Что? Почему? — Катия, женщина, владеющая лучшим индийским рестораном в Мичигане, бросает на меня жалостливый взгляд.

— Нико сказал, что ее уволили, но я не хотел в это верить, — объявляет один из сотрудников школы, сидящий на нижней трибуне, заставляя всех ахать и переговариваться.

— Все в порядке, Элли. Не расстраивайся. Ты продержалась дольше, чем все остальные няни вместе взятые, — Сюзетт сжимает мою руку.

— Если тебе нужна новая работа, мы с женой хотели нанять няню, — добавляет Антонио, отец семерых детей.

Я натягиваю свою лучшую извиняющуюся улыбку.

— Извините. Моему отчиму нужна помощь в «Сломанном Аккорде».

Моя мама с энтузиазмом кивает.

— Наша Элли такая. Всегда готова помочь, когда нам нужна ее помощь в музыкальном магазине.

Чем больше я думаю о возвращении на работу репетитором, тем меньше мне этого хочется. Это похоже на еще одну неудачу в моей жизни, и все потому, что я сделала неправильный выбор.

А чем еще ты можешь заниматься?

Я никогда не училась в колледже, а сочинять песни сейчас не вариант, так что «Сломанный Аккорд» – мой единственный выход, хочу я там работать или нет.

Единственный, кто мешает тебе писать новые песни, – это ты сама.

— Тебе обязательно было объявлять об этом перед всеми? — шепчу я маме, когда все снова сосредотачиваются на игре.

Она морщится.

— Прости. Я не думала, что это так быстро разлетится.

— Ты шутишь? Я готова поспорить, что через час все в городе будут знать, что меня уволили.

— Час? Скорее, тридцать минут.

Глава 13

Рафаэль

— Не могу поверить, что ты убедил меня прийти сюда, — Джулиан хрипло дышит, пытаясь привлечь внимание бармена. В «Last Call» собрались все, кто присутствовал на игре, поэтому большинство сотрудников заняты обслуживанием других посетителей.

Я прислоняюсь к стойке.

— Ты бы выглядел как обиженный неудачник, если бы проигнорировал приглашение Лоренцо.

— Это потому, что я он и есть.

— Только потому, что ты проиграл ему.

Джулиан и Лоренцо враждуют с тех пор, как наследник казино попытался скупить недвижимость вокруг озера. Лоренцо держит Джулиана в напряжении, и хотя я согласен, что в этом парне есть что-то странное, меня это не настолько волнует, чтобы испытывать к нему какую-то неприязнь.

Если он хочет стать мэром, пусть становится. Пока это не касается меня, а мои пожертвования городу ответственно расходуются, мне нет никакого дела до политики Лейк-Вистерии.

Единственная причина, по которой я захотел посетить сегодняшний праздничный вечер в «Last Call», – это то, что я подслушал, как кто-то сказал, что Элли будет здесь. После того как она бросила трубку вчера вечером, а сегодня отказалась выслушать меня, это, возможно, мой лучший шанс поговорить с ней, и я не собираюсь упускать его из-за уязвленного самолюбия Джулиана.

Мне нужно заставить Элли работать на меня, и чем быстрее она снова приступит к своим обязанностям няни, тем скорее мы с Нико сможем преодолеть все трудности и начать восстанавливать наши испорченные отношения. Это будет нелегко – отнюдь нет, особенно учитывая, как на Нико повлияли мои собственные проблемы, – но он стоит этих усилий.

Мой сын – лучшая часть моей жизни, и я уничтожу всех своих демонов, чтобы у него не было своих.

Джулиан хмурится еще сильнее, указывая между нами.

— Мы проиграли, и ты, кстати, совсем не помог.

— Я говорил тебе, что не хочу играть.

— Но это не значит, что ты должен был позволить другой команде выиграть.

Я скрежещу зубами.

— Я и не позволял.

— Тогда объясни, почему ты всегда позволял Элли украсть свободную базу, а сам стоял рядом с таким видом, будто никогда не видел женщину.

— Я… отвлекся.

— На что? На ее задницу?

С впечатляющей скоростью я бью его по руке достаточно сильно, чтобы он вздрогнул.

— Cállate (Заткнись), — я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто его не услышал.

Я не собирался отвлекаться на Элли, но ее задница крала мое внимание каждый раз, когда она пробегала мимо меня с выражением полной сосредоточенности на лице.

Джулиан хмуро потирает бицепс.

— Блять. Сколько килограмм ты уже тягаешь в зале?

— Достаточно, чтобы ты снова засомневался в том, что причина в заднице Элли.

Улыбка на лице Джулиана посылает мне предупреждающий звоночек.

— Не нужно оправдываться. Элли – одинокая, добро… — он замолкает, когда я поднимаю кулак. — Я собирался сказать «добросердечная», pinche pendejo (чертов придурок).

Я игнорирую желание ударить его, пока он сосредоточен на том, чтобы снова привлечь внимание бармена.

— Я сейчас вернусь, — говорю я и направляюсь мимо группы людей, ожидающих свободного места у бара. Я быстро оглядываюсь вокруг в поисках Элли, но не нахожу ее, хотя замечаю двух людей, которых никак не ожидал увидеть вместе.

Лоренцо что-то шепчет Лили на ухо, от чего у нее раздуваются ноздри и краснеют щеки. Я знаю, что она может держать себя в руках, когда дело касается мужчин, но мои защитные инстинкты дают о себе знать.

Прежде чем я успеваю вмешаться, она толкает Лоренцо в грудь, что вызывает у него только смех. Он тянется к ее руке, которой она его толкнула, и целует ее в костяшки пальцев.

Я делаю вид, что не замечаю, как она перекатывается на пятках в своих кроссовках. Точно так же делаю вид, что не замечаю, как сверкают глаза Лоренцо, когда он ловит то же движение секундой позже.

Я люблю Лили как сестру, но сегодня вечером у меня есть свои проблемы, и ни одна из них не включает заклятого врага Джулиана.

Я возвращаюсь в бар и вижу, что Джулиан убирает свою черную карточку в бумажник.

— Вот, — Джулиан передает мне бутылку Modelo, а сам тянется за своей. — Итак, какой у тебя план?

— У меня его нет, — кроме того, чтобы появиться здесь.

— Ты мог бы начать разговор с того, как сильно Нико скучает по ней.

— Уже пытался.

Его брови приподнимаются.

— Черт. Я думал, это сработает.

— Я тоже, — Элли оказалась сложнее, чем я думал, но я не собираюсь сдаваться при первых же трудностях.

— Как насчет того, чтобы повысить ей зарплату?

— У меня такое чувство, что ее гордость стоит больше, чем любое предложение, которое я готов сделать.

— Тогда тебе просто придется играть грязно. Уверен, Нико готов пролить несколько слез, лишь бы вернуть Элли.

— Я не собираюсь использовать своего сына как пешку на одной из твоих шахматных досок.

— Это не использование, если он сам этого хочет.

— Это отвратительно.

— Так же как и уволить Элли, не дав ей второго шанса. Она была лучшим, что случилось с Нико за долгое время, и ты не можешь этого отрицать.

Всплеск горячей ревности пронзает мою грудь.

Джулиан бросает взгляд в мою сторону.

— Что это за взгляд?

— Не было никакого взгляда.

— А мне показалось, что было.

— Перестань искать ответы, которые ты не получишь.

Он вскидывает бровь.

— Извини. Трудно не лезть, когда ты аж позеленел от зависти.

— Я не завидую.

— В следующий раз попробуй сказать это, не трясясь от зависти.

Я тяжело вздыхаю.

— Хорошо. Немного, но я работаю над этим.

— С чего бы тебе вообще завидовать?

— Потому что если бы кто-то попросил Нико выбрать между мной и Элли, я не уверен, что мне понравился бы ответ.

Взрыв смеха Джулиана заставляет меня нахмуриться.

— Я сказал что-то смешное?

— Ты действительно думаешь, что твой ребенок не выберет тебя?

Я не отвечаю ему.

Он стирает улыбку со своего лица.

— Ты действительно так думаешь.

— У них какие-то особенные отношения.

Его осеняет понимание.

— Поэтому ты уволил Элли?

— Нет.

— Тебя пугают их отношения, — заявляет он, полностью игнорируя меня.

— Я никогда этого не говорил.

— Рафа, — Джулиан кладет руку мне на плечо и сжимает его. — Да ладно, чувак. Ты же знаешь, что у Нико достаточно большое сердце для вас двоих.

Я пытаюсь стряхнуть его руку, но он не ослабляет хватку на моем плече.

— Никто не сможет заменить тебя. Он поклоняется земле, по которой ты ходишь, независимо от того, через какие трудности ты сейчас проходишь.

Я сдерживаю тяжелый вздох.

— Хотелось бы мне, чтобы наши отношения улучшились.

— Может, поездка поможет.

— Если она вообще состоится.

Джулиан делает долгий глоток из своей бутылки пива.

— Может, ты мог бы…

Я перестаю обращать на него внимание, как только краем глаза замечаю светлые волосы Элли. Ее окружает группа людей на несколько лет моложе меня, и все они аплодируют, когда двое парней из моей бывшей футбольной команды появляются с подносом, уставленным пустыми рюмками и бутылками текилы.

— Быть молодым и пить коктейли без последствий, — Джулиан с тоской вздыхает.

— Ты на два года старше их.

Он гримасничает.

— Как только тебе стукнет тридцать, вся твоя жизнь покатится вниз.

Я хмурюсь, когда замечаю, что Элли смеется с одним из парней, и моя грудь сжимается от беззаботного выражения ее лица, когда она улыбается нескольким людям, которые заключают ее в объятия.

Боже. Что с тобой такое?

Джулиан оглядывается через плечо.

— Она выглядит счастливой, — он смеется себе под нос. — О, смотри. Они поднимают тост за то, что она безработная.

Я бросаю на него язвительный взгляд.

— Я вижу.

Я вижу все, включая то, как какой-то придурок, в котором я узнал своего одноклассника из выпускного класса, обнимает ее и небрежно целует в щеку.

Это ее парень? Она ходила на несколько свиданий – об этом я узнал из подслушанных разговоров и ее просьб об отгулах, – но я не помню, чтобы она упоминала о своих отношениях.

Только не говори, что ты ревнуешь?

Нет, конечно, я не ревную. Весь дискомфорт, который я испытываю по отношению к ней, вызван исключительно моими опасениями по поводу разговора с ней. Мой сын рассчитывает, что я смогу наладить отношения между нами, и я уже могу сказать, что это будет нелегко, учитывая, что она поднимает тост за то, что я придурок.

Возможно, будет лучше, если я позволю Элли немного расслабиться, выпив несколько рюмок, прежде чем требовать от нее уделить мне немного времени. Поэтому вместо того, чтобы направиться в ее сторону и оттащить ее от двух парней, приближающихся к ней, я провожу время с Джулианом, к которому в конце концов присоединяется его девушка, крестная мать Нико, Далия.

Я ищу в баре ее сестру, Лили, надеясь, что она спасет меня от роли третьего лишнего, и разочаровываюсь, когда не нахожу ее.

Я люблю Далию почти так же сильно, как и своего кузена, но это не значит, что мне нравится проводить с ними время вместе. Быть третьим лишним заставляет мою кожу зудеть, а грудь болезненно сжиматься, и я отчаянно ищу способ сбежать.

К счастью, кто-то запускает старый караоке-автомат, который работает с тех пор, как родители Джулиана проводили время вместе в этом же баре несколько десятилетий назад, и Далия быстро присоединяется к очереди желающих. Джулиан просит меня спасти его, но я лишь подталкиваю его к ней.

Несколько человек пытаются завязать со мной разговор, но их попытки проваливаются, как только я даю лишь несколько односложных ответов. Я не пытаюсь быть придурком, но я не самый приятный собеседник.

Я осматриваю заднюю часть бара, где сидела Элли, и обнаруживаю, что ее место пустует. Люди у сцены свистят, а потом начинают скандировать «Элли».

— Я смотрю, вы все специально меня напоили, — за голосом, который я узнаю где угодно, следует мягкое хихиканье.

Затем слышатся несколько подтверждающих возгласов. Из динамиков, расположенных вдоль сцены, начинают звучать первые аккорды песни.

— Я люблю тебя! — кричит женщина сбоку, и я следую за звуком к Уиллоу, которая держит свой телефон в воздухе, высоко над толпой, чтобы она могла записать выступление.

Элли качает головой с небольшой улыбкой.

— Некоторые из вас, возможно, уже слышали версию этой песни…

— К черту Аву Роудс! — кричит кто-то.

Ава Роудс, поп-звезда? Я знал, что она выросла здесь и все такое, но я не особо слушал ее музыку, кроме нескольких популярных песен, которые нравятся Далии и Лили. Большинство людей здесь не являются ее поклонниками, хотя я никогда не интересовался, почему. Я просто полагал, что это как-то связано с тем, что она бросила город, в котором выросла.

И без того раскрасневшиеся щеки Элли стали пунцовыми.

— В любом случае не думаю, что кто-то из вас слышал ее раньше в такой вариации.

Она начинает играть и закрывает глаза.

Ее нога стучит по изношенному деревянному полу под ней, а бедра двигаются в такт музыке, снова привлекая мой взгляд к ее ногам. Я пытаюсь контролировать свои блуждающие глаза, но это становится все труднее, когда над ее головой загорается прожектор.

Словно сирена, зовущая меня к водной могиле, Элли погружает меня в гипнотический транс, как только ее губы раздвигаются и из ее уст вылетает первая строчка текста. Я хочу только одного – утонуть в звуках ее хрипловатого голоса.

Я никогда раньше не слышал, как она поет. Когда играет, она всегда молчит, но, учитывая ее несомненный талант, не пойму, почему она так редко выступает.

В час ночи я лежу в постели и гадаю, какой муж сегодня

придет домой и встретит меня.

Может быть, тот, за которого я вышла замуж, или тот, от

которого пахнет дешевыми розами и низкосортным виски?

В три часа ночи, истекая кровью, я умоляю кого-нибудь прийти

и спасти меня и моего ребенка.

Зловещая лирика сплетает историю о жестоком муже и его сломленной жене, а медленное нарастание припева заставляет всех покачиваться в такт мелодии. Хотя фоновая музыка похожа на популярную песню, которую знает большая часть людей, ее текст другой. Мрачнее.

Эта версия больше в направлении фолк-музыки, и мне не нужно дослушивать песню до конца, чтобы понять, что она лучше оригинала.

Мягкий голос Элли наполнен эмоциями, а ее глаза блестят, когда она доходит до последнего куплета. Я не слышу ее, потому что слишком увлечен наблюдением за слезой, скатывающейся по ее щеке, и свидетельством боли, написанной на ее лице как день.

Она стерла ее кончиком татуированного пальца, но я все равно увидел ее.

Так же, как и вижу ее.

У меня нет права интересоваться ее жизнью и прошлым, о котором я почти ничего не знаю, но не могу отрицать сильного давления в груди, которое я чувствую всякий раз, когда смотрю на нее. Такое же, как и когда она только начала работать на меня, еще до того, как меня поглотили мои бурные эмоции, и мне следует быть осторожнее, учитывая мое прошлое. Я здесь не из-за интереса, который Элли пробуждает во мне, когда я меньше всего этого ожидаю.

Я здесь из-за Нико.

Звучит последний аккорд, и бар разражается аплодисментами, преждевременно прекращая заклинание, которое она на меня наложила.

Заклинание?

Блять.

Элли заправляет за ухо выбившуюся прядь волос и протягивает микрофон следующему в очереди, словно не она только что подняла планку в стратосферу.

— Да ну, я ни за что не поднимусь на сцену после такого, — человек, стоящий рядом со сценой, исчезает в толпе.

— Кто-нибудь еще хочет попробовать? — она трясет микрофоном.

Никто не вызвался, и я их не виню. С таким голосом, как у нее, она могла бы делать гораздо больше, чем быть няней моего сына, и тогда возникает вопрос, почему она этого не делает?

Глава 14

Элли

Сотни пар глаз провожают меня в конец бара, но я делаю вид, что не замечаю этого, исчезая в одном из незанятых туалетов. Мне нужно снова взять под контроль свое сердцебиение, прежде чем я выйду и встречусь со всеми.

Не знаю, о чем я думала. Это стало ясно, когда мои друзья предложили мне сделать то, что я не делала уже много лет, – спеть перед толпой.

Я люблю все, что связано с музыкой, кроме выступлений, поэтому я и не выступала с тех пор, как жила в Лос-Анджелесе.

Репортеры всегда говорят о том, что Аву заметили в баре, и это правда, но они никогда не упоминают об еще одной женщине, которая пела рядом с ней.

Я никогда не стремилась к славе, как Ава, но мне всегда нравился кайф, который я получала, когда свет приглушался и начинала звучать музыка. Может быть, поэтому сегодня я вышла и спела от души. Может быть, на три минуты своей жизни я хотела выйти из тени и напомнить себе, кем я была до того, как Ава разбила мне сердце.

Миссия выполнена.

Вместо того чтобы провести остаток ночи, прячась в грязной уборной, я отпираю засов и выхожу в темный коридор, ведущий обратно в бар. Я успеваю сделать всего несколько шагов, как путь мне преграждает крупный мужчина, занимающий почти все пространство.

Он так же широк, как и высок, а его мускулистые руки почти касаются локтями стен, когда он скрещивает их на груди. Дорогая черная кожаная куртка скрывает его мускулы, но я могу сказать, что этот человек серьезно относится к своим тренировкам.

Я делаю шаг вперед, и деревянный пол скрипит под моими кроссовками. Мужчина поворачивается ко мне лицом и поднимает брови.

Мне требуется две секунды, чтобы узнать в нем знаменитого музыканта.

— О боже! Ты…

Теплая ладонь закрывает мне рот.

— Прошу тебя, ничего не говори.

Его горячее мятное дыхание обдает мое лицо, когда мои глаза встречаются с его глубокими синими глазами. Я так чертовски шокирована, что даже не пытаюсь убрать его руку. Вместо этого я молчу, разглядывая тонкий белый шрам, прорезающий его щетину, и копну темно-каштановых волос, задевающую воротник его кожаной куртки.

Я едва ли узнала в нем Коула Гриффина, потому что в последний раз видела его фото от папарацци, когда он сломал нос, у него была короткая стрижка, густая борода и такие же темные глаза.

Он делает глубокий вдох.

— Прости, что так отреагировал. Черт, я действительно не хочу, чтобы люди знали, что я здесь, так что, прошу тебя…

— Отойди от нее к чертовой матери.

Рука, прикрывающая мой рот, отдергивается, когда Рафаэль отталкивает от меня дико популярного музыканта. Позвоночник Коула врезается в стену, и он издает болезненный звук, когда его затылок ударяется о кирпичи.

Рафаэль поворачивает голову в мою сторону, его ноздри раздуваются от каждого тяжелого вдоха.

— Ты в порядке? — спрашивает он слегка раздраженным, низким голосом.

Мое сердце – этот предатель – сжимается, когда он берет меня за подбородок и осторожно приподнимает его, чтобы получше меня рассмотреть. Его большой палец проводит по моей коже, и мое дыхание на мгновение сбивается.

— С ней все в порядке, придурок, — Коул со стоном потирает основание позвоночника.

Прикосновение Рафаэля выводит меня из оцепенения, и я отталкиваю его. Я не замечаю, как открывается его рот, когда я бросаюсь к Коулу.

— О боже. Мне так жаль.

— Почему ты извиняешься перед ним? — огрызается Рафаэль.

Я игнорирую его.

— Принести тебе пакет со льдом или что-нибудь еще?

Коул поднимает большой палец вверх.

— Я справлялся и с худшим, дорогая.

— Еще раз назовешь ее дорогой, и я проверю эту теорию на практике, — Рафаэль нависает надо мной, как тень.

Я застонала.

— Ты можешь не угрожать ему?

— Ты защищаешь этого парня?

— Как тебя зовут? — улыбка Коула, очаровательная и уверенная, не заставляет мое сердце учащенно биться, а желудок – переворачиваться, как улыбка мужчины, возвышающегося у меня за спиной.

— Элли, — я протягиваю руку и молюсь, чтобы он не заметил, как она дрожит. Любой человек на моем месте отреагировал бы так же, а тот, кто говорит иначе, просто лжец, потому что это Коул Гриффин. Легендарный вокалист. Гениальный лирик. Дитя любви двух Рок-Богов.

Каждый, у кого есть радио, слышал его музыку, и вот он здесь. В Лейк-Вистерии!

Коул берет мою руку и целует ее тыльную сторону, а Рафаэль наблюдает за этим с раздувающимися ноздрями. Прикосновение губ Коула к моей коже не вызывает и доли той реакции, которую вызвал Рафаэль, прикоснувшись к моему подбородку, и я не знаю, что с этим делать.

— Элли, — Коул пробует на вкус мое имя своим глубоким, хриплым голосом. — Ты та девушка, которая пела на сцене, верно?

Я киваю.

— У тебя замечательный голос, — он отпускает мою руку, и она на секунду повисает в воздухе, прежде чем я вспоминаю, как вести себя как нормальный человек.

Стыд сменяется застенчивостью.

— Прости, что вела себя как абсолютная чудачка. Ты просто застал меня врасплох.

— Это я должен извиняться за то, что напугал тебя.

Я тихонько рассмеялась.

— Все в порядке. Я понимаю. Не каждый день в городе появляется кто-то вроде тебя.

— Кто-то вроде него? — спрашивает Рафаэль, глядя на Коула.

Серьезно, что с ним такое, и почему мое сердце трепещет при одной только мысли о том, что он слишком меня опекает?

Коул хихикает.

— Я привык оказывать такое влияние на людей.

Рафаэль усмехается.

— Ты когда-нибудь слышал о скромности?

Я бросаю на него взгляд через плечо, а затем возвращаю свое внимание к Коулу.

— Если не возражаешь, позволь спросить, что ты вообще здесь делаешь?

— Мой менеджер предложил мне уехать на некоторое время и остановиться в его доме у озера. Подумал, что это поможет мне справиться с писательским застоем и со всей остальной ерундой.

— Ну и как успехи? — спрашиваю я.

— Не очень, но у меня такое чувство, что теперь все изменится, когда я нашел тебя.

Слова Коула заслуживают смертельный взгляд Рафаэля. Пока я стою в стороне, задыхаясь от тестостерона, заливающего тесный коридор, эти двое мужчин оценивают друг друга. Они, вероятно, могли бы запросто подраться, учитывая их одинаковый вес и телосложение, хотя я бы поставила на победу Рафаэля, потому что мой бывший босс в данный момент выглядит просто убийственно.

Несколько человек, которые, кажется, заинтересованы в том, чтобы воспользоваться уборной, быстро отворачиваются, когда видят Рафаэля, что только усиливает мое смущение.

— Ты что-то хотел? — спрашиваю я его на удивление нейтральным голосом.

— Да.

— Это может подождать?

— Нет.

Забавный взгляд Коула мечется между нами.

— Твой парень?

— Нет, — говорим мы с Рафаэлем одновременно.

— Телохранитель?

Я проглатываю подступающий смех.

— Ни в коем случае, — хотя Рафаэль ведет себя именно так: он стоит рядом со мной, как сторожевой пес, готовый к нападению.

— Тогда почему он здесь? — Коул упирается носком ботинка в стену, отчего его черные джинсы растягиваются настолько, что его колено выглядывает из зияющей дыры.

— Я задаюсь тем же вопросом, — я бросаю обвинительный взгляд на Рафаэля, но он не замечает этого, его глаза устремлены прямо на Коула.

Певец смеется себе под нос, словно пошутил над чем-то у себя в голове.

— В общем… эта песня. Черт, ты умеешь петь, доро… — он замолкает, когда голова Рафаэля поворачивается в его сторону. — Элли.

Почему-то мне кажется, что Рафаэлю больше не нравится, когда он называет меня Элли, чем дорогая.

Я заправляю прядь волос за ухо, чтобы было чем занять руки.

— Спасибо.

— Ты сама написала песню «Late Nights»?

Его вопрос заставляет меня замереть.

— К чему ты спрашиваешь?

Как бы мне ни хотелось заявить, что это была оригинальная версия песни, я держу свой рот на замке, а правду – в тайне глубоко внутри себя, вместе со всеми остальными секретами, которые я хранила с тех пор, как год назад переехала обратно в Лейк-Вистерию.

— Потому что это было великолепно.

Мои брови подпрыгивают в удивлении.

— Правда?

— Да. Честно говоря, она понравилась мне больше, чем оригинал.

— Я согласен, — говорит Рафаэль, заставляя мою грудь сжаться. В отличие от слов Коула, комплимент моего бывшего босса проникает в мое сердце и остается там.

Ты должна злиться на него. А не падать в обморок от того, что он ведет себя хоть сколько-нибудь мило после того, как восемь месяцев был крайне неприятен.

Может, именно поэтому у меня такая реакция. Я так изголодалась по вниманию со стороны Рафаэля, что теперь меня будоражит даже самое минимальное его проявление.

Верно. Говори себе это и дальше.

Коул продолжает:

— Мне очень понравилась грубость текста. У меня даже мурашки пошли.

Я дважды моргаю.

— О, вау. Спасибо. Это очень много значит из уст от такого человека, как ты.

— У тебя есть агент?

— Нет, — в этом слове звучит горечь, которая заставляет меня содрогнуться.

— А ты никогда не думала о том, чтобы найти его? Ты могла бы заработать кучу денег, если бы написала еще одну подобную песню с правильным человеком.

Я вздрагиваю.

— Мне это неинтересно.

— Почему?

— Просто неинтересно.

Рафаэль подходит ближе, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы казаться уважительным, но при этом стоит достаточно близко, чтобы напомнить мне, что я не одна. Я не должна быть благодарна за его присутствие, но ничего не могу поделать со своей инстинктивной реакцией. Есть что-то такое в его близости, что успокаивает меня. Оно заставляет меня чувствовать, что если я попрошу, он заберет меня отсюда, не требуя объяснений.

Коул поднимает руки.

— Я не хотел тебя обидеть.

Я мгновенно начинаю оправдываться.

— Ты не обидел меня, — моя грудь вздымается от глубокого вдоха. — Было приятно познакомиться с тобой и все такое, но я должна вернуться к своим друзьям, пока они не решили, что я их бросила.

В его глазах вспыхивает паника.

— Подожди.

Рафаэль напрягается.

Коул проводит рукой по лицу.

— Я все испортил. Черт.

Я наклоняю голову в замешательстве.

— Что испортил?

— Мое первое впечатление.

— Первое впечатление подразумевает, что после него последует еще какое-то, — руки Рафаэля упираются мне в спину, когда он скрещивает их на своей точеной груди, используя самый старый прием запугивания. Хотя на Коула это, похоже, не действует, но действует на меня.

Это должно быть первым признаком того, что со мной что-то не так.

Коул смотрит на нас обоих, прежде чем наконец сказать:

— Я не пытаюсь к тебе приставать или что-то такое.

Рафаэль, кажется, не верит ему, но я верю. Кроме того, что он назвал меня дорогой, он больше не проявил ни малейшего интереса к тому, чтобы флиртовать со мной.

Коул удивляет меня, говоря:

— Я бы с удовольствием выпил кофе, если ты свободна.

Я дважды моргаю.

— Ты хочешь выпить кофе со мной?

Он смеется.

— Эм, да?

— Почему?

— Тебе придется согласиться, чтобы узнать, — его подмигивание заставляет меня засмеяться.

— Она занята, — Рафаэль подходит ближе, расцепляя руки, и снова удивляет меня, когда его рука обвивается вокруг моего плеча. Если бы он был кем-то другим, я бы сочла это движение тихой претензией, но речь о Рафаэле. Я ему даже не нравлюсь, так что не понимаю, почему он так реагирует.

Разве что…

— Конечно, — говорю я. К черту. Может, мне и неинтересно писать песни, но какого черта Рафаэля так беспокоит сама идея, что я проведу время с Коулом? Я могу выпить с ним чашечку кофе.

Рафаэлю же было все равно на мои чувства, когда он не позволил мне попрощаться с Нико, так почему я должна проявлять какую-либо вежливость по отношению к нему?

Рафаэль изо всех сил старается скрыть свое удивление.

— Что?

— У меня гибкий график, — я мягко улыбаюсь Коулу.

Глаз Рафаэля дергается.

— Я думал, у тебя нет свободного времени.

Моя ухмылка расширяется.

— Как оказалось, есть.

Он хмурится.

— Как удобно.

Глаза Коула загораются, когда он достает свой телефон из заднего кармана.

— Воскресенье подойдет?

Я киваю.

— Отлично. Ты не против дать мне свой номер, чтобы мы могли связаться друг с другом если что?

— Конечно, — я диктую свой номер, пока Рафаэль постукивает указательным пальцем по своему напряженному бицепсу. Мое сердце повторяет ритм его ударов, и они наполняют мои уши ровным гулом.

Сердитая жилка над левым глазом Рафаэля снова пульсирует, когда он поворачивается к Коулу спиной.

— Могу я поговорить с тобой, пожалуйста? Наедине.

— Хорошо, — мне нужно поставить точку в этом разговоре, иначе он не отстанет от меня, пока я этого не сделаю.

— Скоро увидимся, Элли, — Коул убирает телефон обратно в карман и прощально подмигивает мне через плечо, после чего исчезает через запасной выход, оставляя меня наедине с человеком, с которым мне меньше всего хотелось бы разговаривать.

Глава 15

Рафаэль

Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы узнать человека, который загнал Элли в угол в заднем коридоре возле туалетов «Last Call». Может, я и не в курсе заголовков таблоидов и сплетен о знаменитостях, но каждый, у кого есть доступ в интернет, знает о неблаговидной репутации этого музыканта.

Наркотики. Женщины. Проблемы с гневом и пьяные буйства.

Элли – последний человек, которого Коул Гриффин должен втягивать в свою разрушительную спираль, и я планирую напомнить ей об этом, как только он выходит через дверь запасного выхода.

Она поворачивается, чтобы направиться к главному коридору, ведущему обратно в бар, но останавливается на полпути, когда я говорю:

— Ты же не думаешь всерьез пойти с ним выпить кофе? — первое, что я озвучиваю.

Первое и очень неправильное.

Но ничего не могу с собой поделать. Я по умолчанию недоверчивый человек, поэтому, хотя Коул и сказал, что Элли его не интересует, я ему не верю, особенно учитывая те несколько статей, которые я видел.

Она оборачивается.

— Я не думаю об этом. Я сделаю это.

— Он – одна большая проблема.

— Я не из тех, кто верит всему, что пишут в СМИ.

— Может, тебе стоит и поверить.

— Почему?

— Он обманщик.

Она складывает руки на груди.

— И что? Не то чтобы это было твоим делом, но я планирую просто выпить кофе, а не переспать с ним.

От нежелательной картины того, как они вдвоем занимаются именно этим, у меня сводит желудок. Я делаю все возможное, чтобы прогнать эту мысль, но не раньше, чем представляю, как Элли улыбается ему, краснея так же, как несколько минут назад, когда он улыбнулся ей.

Ревновать к отношениям Элли с моим сыном – это одно, но испытывать тот же самый зуд внутри при мысли, что она может быть с другим мужчиной?

Это, мягко говоря, настораживает.

Я должен думать об Элли как о няне Нико, а не как об одинокой девушке, которая имеет полное право улыбаться, краснеть и смеяться с другим мужчиной.

Я вытираю лицо, разочарованно хмыкнув.

— О чем ты на самом деле хотел поговорить, Рафаэль? — тон Элли выводит меня из равновесия.

— Ты мне нужна, — эти слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю подумать, как это звучит.

Блять.

В ее глазах мелькает неуверенность.

— Я тебе нужна?

— Нико и мне, — поправляю я. — Если раньше я думал, что между нами были плохие отношения, то теперь, когда ты ушла, они стали хуже, чем когда-либо.

Она опускает свой щит напускной храбрости.

— Мне жаль.

— Мне тоже. За некоторые вещи.

— Правда?

— Да. Твои слова заставили меня задуматься о кое-чем.

— Какие слова?

— О том, что я не ценю тебя и твое время.

— Ох, — она больше ничего не говорит, и я принимаю это за знак продолжать.

— Это заставило меня понять, что ты никогда не жаловалась на свою работу. Даже когда я в последнюю минуту рушил все твои планы или вел себя как мудак, когда ты этого не заслуживала.

Она издает полунасмешливый, полувопросительный звук, и я бросаю на нее взгляд, но продолжаю.

— Даже если я злился, что ты скрыла от меня правду, и из-за несчастного случая с Нико, я должен был лучше отнестись к тебе после всего, что ты сделала для моей семьи. Ты помогла вернуть моего сына, и за это ты заслуживала гораздо большего, чем то, что я сделал… Ты заслуживала второго шанса.

Она быстро моргает, но ее глаза все еще затуманенные.

— Спасибо. Я не понимала, как сильно мне нужно было это услышать.

— Мне жаль, что я не сказал этого раньше.

Она отводит взгляд и вытирает уголок глаза.

— Без тебя все не так, как раньше, — серьезно говорю я.

Она снова поворачивается ко мне лицом.

— Он не такой, как раньше, — добавляю я.

В ответ она лишь протяжно выдыхает.

— Из-за этого я чувствую себя ужасно, — она сосредотачивается на невидимой точке позади меня. — Но…

В моей жизни было достаточно отговорок, чтобы распознать их первый признак.

— Я готов сделать все, чтобы вернуть тебя. Повысить тебе зарплату. Давать дополнительный выходной каждую неделю. Назови мне любое условие, и я его выполню.

— Моя зарплата или выходные никогда не были проблемой, и ты это знаешь.

— Тогда чего ты хочешь?

— Того, что было нарушено между нами.

— Что? — спрашиваю я.

— Доверия.

Мои плечи напрягаются.

— Мне нужно время.

Она выдыхает.

— Я говорю не только о тебе.

Я смотрю на нее в замешательстве.

Ее глаза опускаются в пол, как будто смотреть мне в лицо – слишком сложная задача для нее.

— Ты ясно дал понять, что сможешь избавиться от меня в любой момент, а я давным-давно пообещала себе, что больше не позволю кому-либо заставлять меня чувствовать себя так.

Я скрежещу зубами.

— Я не могу вернуться в прошлое и изменить свою реакцию.

— Я знаю, и как бы мне ни было неприятно это признавать, ты был прав, уволив меня. Если несчастный случай с Нико что-то и доказал, так это то, что я совершенно не гожусь на роль его няни, — ее голос дрожит.

— Это чушь собачья.

Она смотрит на меня удивленными глазами.

— До тебя у нас было семь нянь. Все они были очень квалифицированы для этой работы, но ни одна из них не вернула моего ребенка так, как это сделала ты.

Ее подбородок дрогнул.

— Я просто делала свою работу.

— Нет. Ты делала гораздо больше, — я делаю глубокий вдох. — Я не хочу видеть, как Нико снова превращается в тихого мальчика, который не смеется, не улыбается и не занимается музыкой. Боже, это уничтожит меня, если я снова увижу его таким. Поэтому я прошу – черт, я даже готов умолять, – если это убедит тебя вернуться.

Наступает неловкое молчание, и мое беспокойство возрастает. Ее жесткий взгляд, кажется, смягчается, и это дает мне некоторую надежду.

— Тебе не нужно меня умолять, — говорит она мягким голосом.

— Я в отчаянии, Элеонора, — мой голос напряжен.

Она слегка толкает меня, и я теряю равновесие, но не из-за ее силы, а из-за небольшого смешка, который она издает.

— В достаточном отчаянии, чтобы перестать называть меня полным именем? Потому что, хотя я и люблю его, оно напоминает мне о моей бабушке.

Я усмехаюсь, притворяясь, что тепло в моей груди – это результат моих нервов, а не реакция на ее прикосновение.

— Что угодно, только не это.

Сначала я делал это исключительно для того, чтобы досадить ей, но потом обнаружил, что мне нравится, как она вздрагивает каждый раз, когда я называю ее полным именем. Она всегда так мило закатывала глаза.

Мило?

Дерьмо. Не мило.

Смешно. Смешно закатывала глаза.

— Ладно, — пробормотала она. — Ну, эта небольшая беседа была замечательной и все такое…

— Хорошо. Я перестану называть тебя Элеонорой.

Она покачивается на пятках.

— Я должна отказать…

— Но ты этого не сделаешь, потому что ты нам нужна.

— Хорошо. Я соглашусь, но только если ты повторишь это еще раз, умоляя на коленях.

Из меня вырывается короткий, но глубокий смех, который удивляет нас обоих.

— О боже!

Я поднимаю ладонь вверх.

— Не…

— Ты смеялся! — ее улыбка прорезает ледяной внешний слой моего холодного сердца. Я несколько месяцев гадал, каково это – быть свидетелем безудержное счастье Элли, и это гораздо приятнее, чем я ожидал.

Но меньше всего нам нужно, чтобы я умилялся из-за одной-единственной улыбки, как бы сильно она мне ни нравилась. Поэтому я поднимаю глаза к потолку и молю о помощи.

— Кажется, я со школьных времен не слышала, чтобы ты смеялся, — она будто говорит сама с собой.

Эти слова удивляют меня.

— Следишь за мной с тех самых пор, да?

Ее щеки становятся розовыми.

— Нет.

Мое тело горит от этой мысли.

— Уверена в этом?

— Ты же понимаешь, что не все в старшей школе были одержимы тобой? — ее щеки из розовых превращаются в пунцовые.

— Ничего страшного, если ты была в меня влюблена, — по словам Далии и Лили, большая часть школы была в меня влюблена.

— Ты был не в моем вкусе.

— Я был во вкусе каждого, — поддразниваю я, наслаждаясь тем, как румянец разливается по ее шеи.

— Сначала ты посмеялся, а теперь еще и шутишь? Кто ты такой и что ты сделал с прошлым Рафаэлем?

Не уверен, но у меня такое чувство, что Элли сможет подтолкнуть меня к знакомству с новой версией меня, хочу я этого или нет.

Глава 16

Элли

На следующее утро я появляюсь в доме Лопесов рано утром с чемоданом, полным моей одежды, и с бодростью, которой не хватало всю прошлую неделю.

Мой босс открывает входную дверь в дорогих джинсах, демонстрирующих его мускулистые бедра, черной футболке, которая облегает его тело, но не бросается в глаза, и его заветных часах Richard Mille. Бриллианты сверкают в лучах утреннего солнца, поднимающегося позади меня, но я быстро отвлекаюсь на вены, струящиеся по его руке.

Физически Рафаэль – один из самых привлекательных людей, которых я знаю. Забудьте. Он и есть самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, а это говорит о многом после нескольких лет, проведенных в Лос-Анджелесе среди моделей, актеров и начинающих музыкантов.

Я не могу сдержать трепета в животе и учащенного сердцебиения, когда смотрю на него, хотя изо всех сил стараюсь не обращать на это внимания.

Я поднимаю взгляд и вижу, что его темные глаза уже сфокусированы на моем лице.

— Не обращай на меня внимания, — он ухмыляется. Это мимолетное выражение так напоминает мне о его более юной версии, которая улыбалась так же часто, как и смеялась, и меня удивляет, что я хоть раз смогла увидеть его в таком настроении.

Я качаю головой.

— Я вижу, ты отказался от стиля дровосека.

— Тебя это расстраивает?

— Ни чуть, — хотя «расстраивает» – не совсем подходящее слово. Скорее, я переживаю за себя, хотя никогда не признаюсь ему в этом вслух.

Он прислонился к дверному косяку.

— Это потому, что я больше не буду рубить дрова для каминов?

Я подавилась следующим вдохом.

— Почему это должно меня расстраивать?

— Потому что иногда я замечал, как ты пялилась на меня через окно.

Я молюсь, чтобы земля провалилась подо мной и поглотила меня целиком, потому что в аду наверняка лучше, чем здесь.

— Я не пялилась на тебя, — мой защитный тон выдает меня.

— Подумал, что лучше будет выразиться вежливо, чем сказать правду.

— Какую?

— Ты пускала слюни.

— Хватит фантазировать, — говорю я с шипением.

Он пожимает плечами, не обращая на это ни малейшего внимания.

— Не нужно смущаться. Мило видеть, на что ты готова пойти, чтобы подсмотреть за мной.

Мило? Клянусь, я никогда не ненавидела это слово сильнее, чем сейчас.

— Pendejo (Придурок), — я выругалась словом, которое он сам уже говорил бесконечное количество раз.

Его брови приподнимаются.

— Прости?

— Ты сам меня слышал.

— Это плохое слово.

— Я знаю, — я ухмыляюсь.

Его губы подергиваются, когда он заносит мой багаж в холл.

— Ты забыла, что я твой босс?

— Ха. Должно быть, это вылетело у меня из головы, когда ты начал со мной флиртовать, — я прохожу внутрь, слегка покачивая бедрами.

Нет ничего приятнее, чем видеть, как его щеки окрашиваются в розовый цвет.

— Я не флиртовал, — он не запинается на словах, что впечатляет, учитывая его взволнованное выражение лица.

Теперь уже я ухмыляюсь.

— Хорошо.

— Я серьезно.

— Конечно.

— Будешь продолжать в том же духе, и я снова тебя уволю.

— Нет, не уволишь, потому что это я тебе нужна.

Он не подтверждает мои слова, но мы оба знаем, что это правда. Рафаэль доказал это новым контрактом, который включает в себя повышение зарплаты, снижение нагрузки с шести до пяти дней в неделю и щедрое выходное пособие, если он сочтет нужным расторгнуть наш договор.

Его новые условия обеспечивают не только финансовую, но и эмоциональную безопасность. Он явно пытается учесть мои слова о том, что меня не ценят, и за это я ему благодарна.

Когда я направляюсь в сторону кухни, на меня обрушивается запах свежеиспеченного печенья и слабый намек на бекон, а мой желудок издает возмущенный звук.

— Голодна?

— Вообще-то, умираю с голоду.

— Надеюсь, именинник тоже, потому что я приготовил слишком много еды, — он потирает затылок.

— Нервничаешь? — спрашиваю я.

Он опускает руку.

— Это так очевидно?

— Нет, — вру я.

Его глаза сужаются.

— Очевидно.

— Все будет хорошо.

— С ним было… трудно.

— Ну, в конце концов, он твой сын.

Он бросает на меня взгляд.

— И что это значит?

— Ты умный парень. Уверена, ты разберешься.

— Ты думаешь, я умный?

— Не ведись на комплименты. Это непривлекательно.

На его лбу появились хмурые морщины.

— Мне было любопытно.

— Мое мнение? Вау. Тебе, должно быть, очень одиноко, раз уж ты хочешь услышать мое мнение.

Небольшая розовая полоска на его шее заставила меня усомниться в том, что он сказал правду о своем любопытстве. Трудно поверить, что такой миллиардер, как Рафаэль, может быть настолько застенчивым, чтобы искать поддержки у других, но, в конце концов, он тоже человек.

Иногда.

Бросив прощальный взгляд, Рафаэль направляется в комнату Нико. Я следую за ним по коридору, который ведет к спальням в задней части дома.

Рафаэль останавливается перед дверью, обклеенной постерами с комиксами, и отходит в сторону, чтобы уступить мне место. Не желая портить сюрприз на день рождения Рафаэля, я тихо стучу в дверь.

— Уходи! — кричит Нико. — Я не хочу глупых блинчиков на день рождения в этом году.

Рафаэль вздрагивает рядом со мной. Он пытается скрыть это, смещая свой вес, что только заставляет меня сочувствовать ему еще больше.

Я хочу испытывать к нему неприязнь, особенно после той боли, которую он причинил нам с Нико, уволив меня, но не могу найти в себе силы даже попытаться. Он может вести себя холодно и равнодушно, но он все еще человек с чувствами, целями и страхами. Он не сможет учиться на своих ошибках, если я не дам ему шанс.

Рафаэль смотрит на злодейские постеры Скотоса, Эребуса и Эйдолона, приклеенные к двери, и страдания прилипают к нему, как вторая кожа. Если мы войдем в спальню с таким видом, Нико наверняка снова замкнется в себе, так что мне нужно попытаться его развеселить.

Я притворно вздыхаю, прежде чем прошептать:

— Никаких блинчиков? Все хуже, чем я думала.

Рафаэль даже не смотрит в мою сторону. Я хватаю его за руку и оттаскиваю от двери Нико, чтобы он не подслушал наш разговор.

— Я знаю, ты говорил, что все серьезно, но я даже предположить не могла, что отношения между вами настолько испортились. И что дальше? Никакого праздничного торта?

— Я рад, что тебя все это забавляет.

Что ж… Непростая публика.

— А что, если я скажу тебе, что могу сделать так, что ты будешь выглядеть героем в его глазах?

Он усмехается.

— Ну, конечно.

— Ты сомневаешься во мне?

— Не в тебе.

— Тогда в ком?

— В себе, — его слова пронзают меня насквозь, и я тянусь и сжимаю его напряженный бицепс.

Легкое покалывание, распространяющееся по руке от прикосновения, заставляет меня слишком быстро отпустить его.

— Все наладится.

— Как? Его состояние не улучшится.

— Нет, но вы оба сможете встретить неизвестность вместе. Как команда.

Хмурый взгляд Рафаэля рассеивается.

— В последнее время мы не выглядим как команда.

Его слова проделывают дыру в моей груди.

— Может, и нет, но это не значит, что вы не можете снова стать единым целым.

Его долгий выдох заполняет тишину.

— Просто доверься мне.

Его взгляд встречается с моим, и на кратчайшую секунду я вижу человека, который прячет свои страхи и боль за жестким взглядом и бесконечной хмуростью.

Я вижу его, и, черт возьми, меня охватывает желание заключить его в объятия и пообещать, что все будет хорошо.

Но потом я вспоминаю, как легко он оттолкнул меня, и желание утешить его сменяется настоятельной необходимостью защитить себя от новой боли.

Я отворачиваюсь и прочищаю горло.

— Готов?

Он кивает.

Я стучу второй раз.

— Я сказал, уходи! — Нико кричит достаточно громко, чтобы его было хорошо слышно через дверь.

— Я могу уйти, но тогда ты пропустишь, как мы с твоим папой будем наслаждаться самыми вкусными праздничными блинчиками на свете.

Рафаэль поворачивает голову в мою сторону.

— Я думал, ты ненавидишь блины.

— Он этого не знает, — честно говоря, я и не подозревала, что Рафаэль в курсе, ведь он обычно готовит их по субботам, когда меня здесь нет.

— Элли? — визг Нико вызывает у меня улыбку.

Я открываю дверь и вижу, что он спешит надеть очки. Прошла всего неделя с тех пор, как я видела его в последний раз, но время, казалось, шло медленнее.

В моей груди что-то щелкнуло, как будто недостающий кусочек моего сердца вернулся на свое законное место. Я никогда не думала, что работа няней Нико приведет к такой сильной любви, но это случилось.

Я больше никогда не хочу рисковать нашими отношениями. Я получила тяжелый урок, поэтому впредь буду осторожна ради нас обоих.

— Элли! — Нико спрыгивает с кровати и бросается в мои объятия. — Ты вернулась!

Я приготовилась к очередному хмурому взгляду Рафаэля, который всегда появляется, когда Нико проявляет ко мне какую-либо привязанность, но вместо этого на его лице появилось нейтральное выражение.

Радикальное улучшение, по меньшей мере.

Может быть, он не так безнадежен.

— Твой отец извинился передо мной.

Нико отстраняется от меня и убирает руки с моей шеи.

— Правда?

— Да. Ему было плохо от того, что он уволил меня. Сказал, что не может спать по ночам, зная, что меня нет рядом с вами.

Рафаэль посылает взглядом в мою сторону ледяные кинжалы.

Я сдерживаю ехидную ухмылку.

— Он не мог спать? — спрашивает Нико. — Он мне ничего не говорил.

— Ага. Он умолял меня вернуться.

— Значит ли это, что ты останешься? — настороженный взгляд Нико скользит от меня к его отцу. Счастье, которое Нико испытывал от моего неожиданного появления, исчезает в мгновение ока, когда на смену его яркой улыбке приходит хмурый взгляд.

С этими двумя мне придется потрудиться. Мы никак не можем провести следующие пару недель в отпуске, ходя вокруг друг друга на цыпочках и игнорируя очевидное напряжение.

Я сдвигаю очки Нико на переносицу, чтобы привлечь его внимание.

— Я останусь, но только если ты этого хочешь.

Он обхватывает мою шею руками и сжимает ее до тех пор, пока каждая артерия не начинает протестовать.

— Конечно, я хочу, чтобы ты осталась!

— Ох, отлично, — я притворяюсь, что чувствую облегчение. — Я волновалась, что ты уже забыл обо мне.

— Никогда, никогда, никогда!

— Уверен? Потому что тебе, наверное, понравилось, что тебе не нужно есть овощи и фрукты.

Его очаровательный маленький носик сморщился.

— Papi (Папа) все равно заставлял меня их есть.

— Как он смеет заботиться о твоем здоровье, — говорю я с притворным возмущением.

Никто из них не смеется.

Так, ладно.

Нико обхватывает меня ногами за талию и сжимает так крепко, как только может.

— Тебе больше нельзя уходить. Поняла?

— Никогда? А если я тебе надоем?

— Нет. Никогда. Правда, Papi (Папа)? — Нико нерешительно смотрит на отца.

Меня парализует, когда Рафаэль поднимает на меня глаза.

— No te preocupes, mijo (Не волнуйся, сынок). Если она убежит, я верну ее тебе.

По моей коже бегут мурашки. К счастью, мой босс этого не замечает, хотя я с болью осознаю, что они означают.

Сколько бы раз я ни говорила себе, что Рафаэль меня не привлекает, мое тело всегда будет уличать меня в жалкой лжи.

Но это не значит, что тебе нужно вести себя так же как и оно.

Ради всеобщего благополучия мне лучше заблокировать все остаточные чувства к нему и сосредоточиться на том, зачем я здесь. Нико нуждается во мне, и я не собираюсь разрушать наши отношения из-за того, что его отец заставляет мой желудок переворачиваться, а сердце бешено биться.

Глава 17

Элли

Нико быстро изменил свое мнение о вечеринке по случаю дня рождения. Хотя первоначальные планы были отменены, Жозефина Лопес, специалист по организации мероприятий в городе, взяла на себя ответственность и за короткие двадцать четыре часа превратила часть участка Рафаэля в идеальное место для вечеринки с оружием Nerf. Здесь были установлены надувные полосы препятствий, стрелковые форты и интерактивная зона для тренировок. Даже круглая пиньята, которую Жозефина выбрала сама, когда гостила у родственников в Мексике, была в сине-оранжевой тематике.

Рафаэль беспокоился, что мало кто придет, учитывая, что о празднике было объявлено в последнюю минуту, но все оказалось лучше, чем я ожидала.

После тридцати минут, в течение которых Нико не отходил от меня ни на шаг, я сказала ему, чтобы он шел играть со своими друзьями.

— Ты правда не уйдешь? — спрашивает он.

— Нет, если только ты этого не захочешь.

Один из друзей кричит Нико, чтобы тот шел играть, но он продолжает стоять на месте.

Я беру со стола один из пистолетов Nerf и опускаюсь перед ним на колени.

— Не трать свой день рождения на беспокойство обо мне. Я все время буду здесь, защищая твой торт от всех, кто захочет попробовать его раньше времени, — я уже заметила, как несколько детей разглядывали торт, сделанный на заказ Аланой Кастильо, и не сомневаюсь, что им удастся украдкой, когда никто не видит, слизнуть немного глазури.

Нико не решается взять у меня игрушку.

— Нико! — зовет его другой ребенок, но он их игнорирует.

— Я обещаю, что никуда не уйду.

— Поклянешься на мизинчике? — он протягивает его мне.

Я смыкаю свой мизинец без татуировок вокруг его пальца.

— Клянусь своей жизнью.

— Хорошо. Но я буду приходить каждые тридцать минут, чтобы убедиться, что ты не сбежала с тортом.

— Договорились.

Проходит совсем немного времени, и меня оттаскивают от десертного стола Далия и Лили Муньос. Лили передает мне магазин, полный поролоновых пуль, и бластер Nerf Hail-Fire.

— Зачем мне это? — я рассматриваю игрушку.

— Ты в нашей команде. Только врозлые, и девушки против парней. А победители получат бесплатный день в спа, — Лили заряжает игрушку поролоновыми пулями.

— Серьезно? Девушки против парней? Нам что, опять пять лет?

Далия передает мне синий пластиковый нагрудник.

— Я знаю, знаю, но ты просто не видела, насколько Джулиан выглядел самодовольным, когда поспорил, что мы им проиграем.

Лили приподнимает бровь.

— Ты ведь понимаешь, что так он пытался уговорить тебя сыграть, да?

— Да, да. Я это поняла, — Далия отмахнулась от сестры. — Но он не планировал, что мы завербуем Элли.

Я качаю головой.

— О нет. Я последний человек, которого вы захотите видеть в своей команде.

— Почему? — спрашивает Лили.

— Потому что я достаточно часто играла с Нико, чтобы понять, что я абсолютная неудачница в этом?

— Не волнуйся. Я тебя прикрою, — она с улыбкой показывает на свою игрушку.

— Лили выстраивала моих Барби в ряд и использовала их в качестве мишеней для стрельбы, — говорит Далия.

У меня открывается рот.

Лили со смехом пихает сестру.

— Это было только один раз!

— Только потому, что Джулиан сказал тебе, что из фигурок Lego мишени получатся лучше.

— Не хочу этого говорить, но он был прав. Они всегда издавали самый приятный звук, когда падали и разбивались на части.

Мы с Далией обмениваемся взглядами.

— Видишь? Лили заставит большинство парней молить о пощаде через десять минут или меньше.

— Эм…

— Пожалуйста, — Лили помогает мне зарядить пистолет. — Нам нужна еще одна девушка в команду, и ты – самая подходящая кандидатура.

— Отлично, — если мне повезет, кто-нибудь выстрелит в меня в течение первой минуты.

Вдалеке раздается звонок.

— Начинается! Поехали! — Лили устремляется к полю, заполненному сотней различных надувных препятствий, и мы быстро теряем ее из виду, когда она исчезает за одним из них.

— На парнях неоново-оранжевые нагрудники. Ты можешь стрелять в них в любое место, кроме глаз, — Далия убегает в противоположном от сестры направлении.

Несмотря на свое нежелание, я бегу по центру лабиринта полосы препятствий и пролезаю под одной из маленьких надувных арок. Я держу игрушечный пистолет наготове и сосредоточенно жду, пока кто-нибудь избавит меня от страданий.

— Выходи, Элли.

Я едва слышу, как Рафаэль называет мое имя за учащенным биением моего сердца.

— Чем быстрее ты сдашься, тем быстрее мы сможем покончить со всем этим и разрезать торт Нико.

Проведя последние тридцать минут под маленькой аркой, встроенной в один из надувных матрасов, и убеждая себя, что на самом деле мне не нужно в туалет, я отказываюсь сдаваться. Далия и Лили рассчитывают на мою победу, поскольку все, кроме меня и Рафаэля, выбыли из игры, и будь я проклята, если Рафаэль обманом заставит меня сдаться.

Идите к черту взрыв мочевого пузыря или будущая мочекаменная болезнь, потому что я не проиграю.

Маленькая веточка трещит под его кроссовкам, когда он приближается к моему укрытию. Мой палец замирает на спусковом крючке, в миллисекунде от того, чтобы закончить игру.

— Я был удивлен, когда узнал, что ты осталась последней, — говорит он на этот раз издалека.

Может быть, если я подожду, пока он отойдет, то смогу отползти и подкрасться к нему сзади.

— Я даже буду хорошим парнем и притворюсь, что попал в тебя, — его голос затихает, когда он отдаляется.

Я выпускаю самый маленький выдох.

Шаги Рафаэля останавливаются.

Дерьмо.

— Попалась, — на этот раз он говорит уже у меня из-за спины.

Черт. Черт. Черт! Я приподнимаюсь на локтях и ползу к свету в конце арки, но меня тащат через противоположный конец. Моя грудь скользит по траве и грязи, когда Рафаэль вытаскивает меня из-под надувной арки.

— Перевернись.

— Нет! — я потянулась за пистолетом, но Рафаэль отшвырнул его в сторону.

— Стрелять тебе в спину не так весело.

— Почему… — мой вопрос прерывается, когда Рафаэль переворачивает меня.

В ход идут мои тренировки по самообороне, и я использую элемент неожиданности, чтобы повалить его ногами. Он приземляется на меня под странным углом, выбивая воздух из моих легких, а его колени врезаются в землю по обе стороны от меня.

— Что ж, все пошло не по плану, — прохрипела я.

— Черт возьми, — его твердые мышцы трутся о мою мягкую кожу, когда он приподнимается на локтях. — О чем, черт возьми, ты думала? — он тычет в царапину на руке, совершенно не понимая, что лишает меня кислорода.

Мой выдох звучит напряженно.

— Не уверена, что я вообще думала.

— Где ты вообще этому научилась? — он смотрит на меня в полном шоке, совершенно не замечая, как его тело вдавливает мое еще глубже в землю.

— Уиллоу записала нас на занятия по самообороне, когда мы только переехали в Лос-Анджелес, — я коснулась его руки. — А теперь, если не против, не мог бы ты встать? Кажется, у меня отказало левое легкое.

Он ругается себе под нос.

— Прости.

Волна жара распространяется от моих щек до пальцев ног, когда его тело в последний раз трется о мое, прежде чем он вскакивает на ноги и хватает с земли брошенный пистолет Nerf.

— Мы можем объявить ничью, — говорю я.

Он поднимает руку, и я смотрю в ствол игрушечного пистолета.

— Значит, так все и закончится?

Он не улыбается, но его глаза смягчаются по краям.

— Ничего личного, — его палец нависает над курком.

— Я спасу тебя, Элли! — кричит Нико с другого конца поля.

— Слава богу, я могу рассчитывать хотя бы на одного Лопеса.

Нико бежит прямо к отцу, но, к сожалению, не успевает спасти меня от пенопластовой пульки, которая попадает мне прямо между глаз.

— Нет! — кричит Нико, поднимая пистолет Nerf на отца и стреляя. — Все за ним!

Сотни поролоновых пуль попадают в Рафаэля одновременно со всех сторон, а двадцать друзей Нико стреляют в него. Он бормочет проклятия под нос, а я взрываюсь от смеха.

Этот редкий звук застает врасплох не только меня, но и Рафаэля.

Его темный взгляд падает на мои губы.

— Ты думаешь, это смешно?

Еще один смех вырывается из моего горла, когда пенопластовая пуля попадает ему в глаз.

— К черту, — практически рычит он.

В одну секунду я лежу на спине, а в следующую меня уже тянет в объятия Рафаэля, который использует меня в качестве живого щита.

— Прекратите стрелять! — кричит Нико своим друзьям, но они его не слушают.

Пульки попадают мне в глаза, грудь и ноги, заставляя меня шипеть от боли.

— Ой!

Губы Рафаэля прижимаются к моему уху.

— Теперь тебе не так смешно, правда?

Мой желудок сжимается, когда он проводит губами по раковине моего уха.

Что дальше? Мурашки по коже во время переговоров о захвате заложников? Возьми себя в руки, Элли.

— Ты был прав. Теперь отпусти меня.

— Я сделаю это, как только они остановятся.

— А ведь когда-то я считала тебя джентльменом.

— Это была твоя первая ошибка, — Рафаэль поднимает мои ноги с земли, пряча лицо за моей спиной. Я пытаюсь вырваться из его объятий, но стальная хватка, обхватившая мою талию, не ослабевает.

— Остановитесь! Вы делаете ей больно! — в панике кричит Нико.

Я вырываюсь из объятий Рафаэля, но только потому, что моя задница трется о что-то, обо что не должно.

О что-то, что оказалось гораздо больше и тверже, чем ожидалось.

Вот дерьмо!

Мы оба заговорили одновременно.

— Ты…

— Я не…

Никто из нас не успевает закончить фразу, как Нико бросается ко мне и обхватывает мои ноги руками.

— Мне очень жаль, Элли! Они не послушали меня, когда я сказал им остановиться!

Я разглаживаю пальцами его влажные волосы.

— Это не твоя вина, что твой отец использовал меня как щит.

Нико смотрит на отца.

— Зачем ты это сделал?

— Она смеялась, когда в меня стреляли, — Рафаэль пожимает плечами.

— Сколько тебе лет? Пять? — Нико смеется.

Я протягиваю кулак Нико, чтобы он ударил по нему.

— Неплохо.

Когда я подняла глаза, то думала увидеть Рафаэля, который, как обычно, глазел бы на нас, но какого было мое удивление, когда его взгляд бы… спокойным. В каком-то смысле даже необремененным.

Хотя я бы не назвала его счастливым, он не выглядит так, будто может взорваться от ревности, а это приятное изменение по сравнению с нашими обычными напряженными отношениями.

Я хочу выяснить, что послужило причиной такой перемены в нем, но Нико не дает мне ни единого шанса, прежде чем оттащить меня от отца, заявляя, что будет охранять меня до конца дня.

Глава 18

Рафаэль

Я и не подозревал, насколько нуждался в смехе Нико, пока это наконец не произошло. Точно так же, как я не знал, насколько важно видеть, как он улыбается мне без груза моего несчастья, лежащего на его маленьких плечах.

К тому моменту, когда мы готовы резать торт, Нико улыбнулся мне целых три раза и дважды рассмеялся, то есть больше, чем за последние два месяца вместе взятые. Я настолько захвачен его хорошим настроением, что не замечаю, как ко мне приближается Элли, пока не становится слишком поздно.

В один момент я фотографирую Нико и его друзей, а в другой – огромный кусок торта летит мне в лицо. Громкий смех Нико ошеломляет меня почти так же сильно, как и то, что Элли смотрит на меня с овечьим выражением лица.

Нико знает, что я ненавижу тратить еду зря, но звук его смеха заглушает мое раздражение. Я провожу рукой по лицу, чтобы убрать крем с глаз, но только делаю хуже.

Элли гримасничает.

— Нико попросил меня сделать это в качестве подарка на его день рождения.

— Неужели? — я бросаю на сына фальшивый взгляд возмущения. Он кривится, его щеки красные от хриплого смеха.

— У тебя здесь кое-что… — Элли протягивает руку и размазывает глазурь на моей щеке по короткой густой бороде, окрашивая грубые волосы в сине-оранжевый цвет. — Упс.

Я слишком ошеломлен тем, как она провела пальцами по моим губам, чтобы что-то делать, кроме как смотреть. Наши глаза встречаются на короткую секунду, и что-то пробегает между нами.

Возможно, осознание взаимного влечения? Оно слабое, но все равно ощущается, мои губы покалывает от одного ее прикосновения, хотя я не совсем уверен, что Элли чувствует то же самое.

Конечно, я несколько раз ловил на себе ее взгляды, но никогда не придавал этому значения.

Момент был украден, когда Лили подошла ко мне и предложила Элли тарелку с большим куском торта.

— От именинника.

Прежде чем Элли успевает взять торт из протянутой руки Лили, я выхватываю его и впечатываю весь кусок ей в лицо. Ее тихий удивленный вздох заполняет тишину, прежде чем Нико нарушает ее громким гоготом.

Элли в шоке смотрит на меня, глазурь прилипла к ее светло-каштановым ресницам и мягким, розовым губам. Она выглядит так чертовски нелепо, что я не могу удержаться от смеха.

Толпа вокруг стола с тортом затихает, и я чувствую, как на меня устремляются не менее тридцати пар глаз. К счастью, мои пылающие щеки не заметны под размазанной глазурью, иначе мое смущение стало бы очевидным для всех вокруг.

Покрытые глазурью брови Элли взлетают вверх к испачканной синей глазурью линии волос.

— Что? — спрашиваю я грубым голосом.

— Ничего, — она качает головой, сбрасывая при этом несколько кусочков глазури.

— О, подожди. У тебя здесь кое-что… — я повторяю ее слова, размазывая большой кусок глазури по щекам Элли. Мой большой палец случайно проводит по ее нижней губе, и по моей коже пробегает искра осознания.

Резкий вздох Элли словно вырвался прямо из моих легких.

Я делаю шаг назад на звук смеха Нико и его друзей и вижу, что моя семья смотрит на нас с разными выражениями. На лице моей тети застыла тревожная улыбка, а Далия и Джулиан перешептываются между собой, их взгляды возвращаются к нам с плохо скрываемым интересом.

Мое лицо нагревается от нежелательного внимания, и я снова поворачиваюсь к Элли.

Элли, похоже, не волнуют все остальные, так как она спрашивает меня:

— Как ты смотришь на то, чтобы отомстить маленькому зачинщику?

На моих губах появляется небольшая улыбка.

— Мне нравится ход твоих мыслей.

Она ухмыляется.

— Можешь поймать его, пока я буду брать торт?

Я киваю. С впечатляющей скоростью Элли крадет кусок торта со стола, а я обхватываю Нико и прижимаю его к своей груди.

— Нет! — кричит он, прижимаясь ко мне. — Простите меня!

Подумать только, я потратил все это время на ревность к ее отношениям с моим сыном, хотя мог бы попытаться стать частью этих отношений. Никто не говорил, что мы не можем разделить опыт общения с Нико вместе, но своим поведением я сделал это невозможным.

С этого момента я буду работать над этим.

Очевидно, что мои проблемы с Нико не исчезнут по волшебству из-за веселой вечеринки по случаю дня рождения, но это новое начало. В том числе, чтобы отодвинуть ревность в сторону и ценить его отношения с Элли такими, какие они есть.

Искренние.

— ¡Papi! (Папа!), — кричит Нико.

Элли испускает тихий смех, который я скорее чувствую, чем слышу, и от этого звука у меня в груди становится тепло, а по коже бегут мурашки.

Мы обмениваемся взглядами, но на этот раз я быстро скрываю свои истинные чувства. Те, которые я не имею права испытывать, потому что речь идет о няне Нико. Она всегда под запретом, независимо от того, как замирает мое сердце от ее близости.

К счастью, она, похоже, не замечает моей дилеммы, так как впечатывает бумажную тарелку в лицо Нико и смотрит на меня с очередной сжимающей сердце улыбкой, способной поставить мужчину на колени.

Боюсь, если не буду осторожен, этим мужчиной могу оказаться я.

Без моей просьбы моя семья вызвалась помочь убрать после вечеринки, как только уйдет последний ребенок. Лили убирает остатки еды и торта, а Джулиан, его мама и я занимаемся уборкой. Не успела Элли взять пакет для мусора, как Далия спросила, не могла бы она зайти с ней в амбар и проверить все, что может понадобиться животным, пока мы будем в отъезде.

Мне не хотелось обременять семью заботой о них, но они не позволили мне попросить кого-то еще. Я не из тех, кто делает ставки, но я даю Далии неделю на уборку стойл, прежде чем она бросит тряпку и попросит Джулиана подменить ее.

Мой телефон жужжит в кармане, и я бросаю пакет с мусором на землю, чтобы проверить, кто мне написал.

Достаточно одного имени, чтобы у меня свело желудок и испортилось настроение.

Хиллари: Передай Нико, что мне жаль, что я не смогла приехать.

Затем она отправляет чек на электронную подарочную карту в любимый магазин кроссовок Нико.

Мне хочется рвать и метать. Я хочу кричать. Я хочу взять свой телефон и выбросить его в озеро за домом.

Но вместо этого я набираю радушный ответ.

Рафаэль: Ты еще можешь приехать на Клубничный фестиваль в следующем месяце.

Хиллари клянется, что приедет, поскольку Нико играет специальную музыкальную композицию для всего города, но я скептически отношусь к этому, учитывая, что она всегда отменяет поездку прямо перед мероприятием.

Хиллари: Я уже забронировала билет.

Рафаэль: Отлично.

Я убираю телефон в карман и возвращаюсь к уборке. Джулиан бросает на меня несколько обеспокоенных взглядов, но я отворачиваюсь от него и сдерживаю свою агрессию до тех пор, пока ярость не превращается в крошечный уголек отвращения.

Я знал, что она сегодня не придет, но Нико надеялся на ее присутствие.

Он всегда надеется.

Нико слишком юн и полон любви, чтобы увидеть свою мать такой, какая она есть, а я не из тех, кто будет говорить о ней плохо, чтобы добиться его расположения. Однажды он узнает правду, и я буду готов собрать его разбитое сердце, когда его мать неизбежно разобьет его вдребезги.

В отличие от моего милого, сентиментального сына, я на собственном опыте убедился, что не стоит доверять ничему, что вылетает из уст моей бывшей жены. Она может быть матерью моего ребенка, и за это я всегда буду оказывать ей больше милости, чем она заслуживает, но я никогда не позволю ей приблизиться настолько близко, чтобы снова причинить мне боль. Ей или любой другой женщине, если на то пошло, поэтому я держу их на расстоянии и не допускаю никаких возможностей для близости.

Одиночество может быть временным, но разбитое сердце?

Этот эмоциональный ущерб может остаться на всю жизнь.

Глава 19

Элли

После вечеринки Далия просит меня рассказать о том, как ее семье нужно ухаживать за животными в амбаре, пока нас не будет. Хотя Рафаэль подумывал нанять кого-нибудь для этого занятия, чтобы не причинять никому неудобств, ему отказали, заявив, что животные – это часть семьи.

Далия уже знакома с Пенелопой, скаковой лошадью, которую чуть не усыпили из-за травмы, поэтому я пропускаю знакомство и рассказываю о ее потребностях в уходе. Пенелопа – единственное животное, которому я не стала менять имя, в основном потому, что ей не нравилось ни одно, что я придумывала.

С тех пор я поняла, что лошади – довольно своевольные животные.

Мы подходим к следующему ряду стойл, и я показываю на темно-коричневого козла.

— Итак, Джек Ди боится громких звуков. Если он их услышит, то может упасть в обморок.

Глаза Далии расширяются от ужаса.

— Это не так страшно, как кажется, — я указываю на двух других коз. — Джонни Ви и Джимми Би не любят, когда их держат порознь, так что убедись, что ты позволила им спать в одном стойле, иначе они будут биться головами о стены и мешать спать всем остальным животным.

Эти три козы живут здесь всего месяц, но они заявили о себе с того самого дня, как Рафаэль спас их от жестокого хозяина, который бросил их умирать в клетке.

Она подавляет смех.

— Как ты их различаешь?

— Вот это Джонни. Его слишком часто били по голове, поэтому Джимми всегда рядом и заботится о нем. У них обоих одинаковые белые пятна на левой и правой ногах, а у Джека белое пятно между рогами.

— Рафа дал им имена?

— Я позволила себе творческую вольность, поскольку он все еще называл их козлами один, два и три.

Она фыркнула.

— Ты большая поклонница виски?

Я морщу нос.

— Не очень, но мой отчим – да.

Затем я официально представляю Далию Жозе, Патрону и Хулио – трем поросятам, которых Рафаэль приютил сразу после того, как я начала здесь работать. В тот день, когда он их спас, я впервые осталась с Нико наедине, так как ему пришлось ехать в несколько городов, чтобы спасти свиней и Бакарди, самую маленькую овцу, которая когда-либо существовала.

— Что с ней случилось? — она опускается на колени перед пугливой овечкой.

— Несчастный случай на шерстяной ферме, — у меня замирает сердце при виде различных шрамов на ее теле.

Нижняя губа Далии подрагивает.

— Напомни мне, чтобы я больше никогда не покупала ничего из шерсти.

Я ободряюще улыбаюсь ей.

— Рафаэль работает над тем, чтобы закрыть это место и найти новый дом для других овец, но у него возникло несколько юридических проблем.

Она поднимается с пола и снимает несколько кусочков сена, которые прилипли к ее одежде.

— Удивляюсь, как он находит время на все это с его графиком работы.

— Это важно для него, — отвечаю я.

Ее глаза смягчаются.

— Я знаю. Он всегда был таким, с тех пор как мы были детьми и он хотел спасти всех бездомных кошек в городе.

— Да?

— О да. Жозефина это ненавидела.

— Почему?

— Она называет их агрессивными существами.

Мой нос подергивается от отвращения.

— Правда?

— Да, но это не мешало Рафе кормить кошек, когда она спала.

У меня вырывается смешок.

— Похоже, его увлечение бродячими животными началось уже в юном возрасте.

Она смотрит на Бакарди.

— Думаю, он видит в них себя.

Мое сердце снова забилось, пропуская удар.

— Как?

— Это не моя история, — она идет к следующему стойлу и меняет тему, делая вид, что только что не отодрала один из многочисленных слоев Рафаэля.

Я всегда знала, что Рафаэль неравнодушен к животным – это стало очевидно, когда в мои должностные обязанности вошла забота о них, – но мне никогда не приходило в голову задуматься, почему мой босс был непреклонен в вопросе заботы о стольких животных, подвергшихся жестокому обращению. Я по глупости решила, что это потому, что он посмотрел документальный фильм или что-то столь же трогательное, но слова Далии говорят о нечто более глубоком.

Что-то, что я хочу узнать, хотя бы для того, чтобы лучше понять этого загадочного человека, который прячет свое мягкое сердце за толстой глыбой льда.

Думаю, он видит в них себя.

Все знают, что Рафаэль был усыновлен родителями Джулиана, но причина, по которой они это сделали, достоянием общественности не является. Конечно, люди строили свои предположения о его воспитании, но я никогда не обращала особого внимания на городские сплетни. Подростком я едва ли могла находиться с ним в одной комнате и не краснеть, не говоря уже о том, чтобы слушать истории о нем, не выдавая своей влюбленности.

Я прошла долгий путь с тех застенчивых, неловких дней, но это не значит, что я застрахована от мужчины с трагической предысторией и любовью к сломанным, брошенным вещам.

Воскресенье обычно не является моим свободным днем, но Рафаэль все равно дал мне выходной, поскольку я уже согласилась выпить кофе с Коулом. Он предложил взять мне кофе в кафе «Сердитый Петух», поэтому я прохожу мимо стойки и ищу его по всему заведению, но не нахожу.

Я достаю телефон и пишу ему сообщение.

Элли: Привет. Ты уже здесь?

Он отвечает мгновенно.

Коул: Я выскользнул через задний выход.

Элли: Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть веская причина ошиваться возле мусорных баков.

Коул: Кто-то узнал меня, и я запаниковал.

Коул: Клянусь.

Я облегченно вздыхаю и направляюсь к задней стенке. Хотя я не проводила много времени рядом с известными людьми с тех пор, как Ава обрела популярность после того, как вышвырнула меня, я могу только представить, насколько подавляющим должно быть это чувство, особенно для такого человека, как Коул, который стал знаменитым еще до своего рождения.

Я открываю заднюю дверь и вижу музыканта, прислонившегося к стене, с низко натянутой на лицо кепкой и солнцезащитными очками, скрывающими его глаза.

Он протягивает мне вторую чашку.

— Ты просила грязный чай⁷, верно?

— Спасибо, — я с радостью выхватываю у него напиток со льдом и делаю большой глоток. — Знаешь, если бы ты не хотел, чтобы тебя узнали, я бы предложила встретиться где-нибудь в другом месте.

Он гримасничает.

— Я думал, люди не обратят внимания.

Я не могу удержаться от смеха.

— Ты шутишь?

— Мой агент сказал мне, что никому здесь не будет дела до того, кто я такой.

Я смотрю на него, не моргая.

— Ты хоть понимаешь, насколько ты знаменит?

Коул, несмотря на то что его родители – знаменитые рок-звезды, сделал себе имя в жанре инди-фолк. Его музыка немного отличается от музыки Авы, хотя они часто попадают в одни и те же плейлисты и в итоге соревнуются за награды на премиях. Если бы не альбом Авы, Коул, скорее всего, выиграл «Альбом года».

— Такое трудно забыть, — ворчит он.

— Должно быть, иногда это тяжело, — говорю я.

— Да, бывает, но потом я вспоминаю о хороших вещах, которые сопутствуют такой работе, как моя.

— Например?

— Общение с людьми через мои песни. Заставлять их чувствовать себя увиденными и услышанными с помощью моих текстов.

— Это самое приятное, — мои губы изгибаются сами собой.

Его улыбка не вызывает ничего, кроме дружелюбия.

— Я знал, что ты поймешь.

— Да, — я сосредотачиваюсь на каком-то месте вдалеке.

— Итак… — ну, поехали. — Я помню, ты говорила, что больше не пишешь песен.

— Ага.

— Могу ли я как-то убедить тебя попробовать?

У меня было ощущение, что он хотел встретиться именно поэтому, но какая-то часть меня надеялась, что я смогу избежать этой темы еще немного.

— Я не писала песен с тех пор, как… — закончить предложение оказалось невозможно.

«Silver Scars» была последней песней, которую я написала до того, как музыкальный продюсер и новый бойфренд Авы, Дариус Ларкин, разрушил мою карьеру. Это была единственная песня, на которую меня вдохновила я сама, и это была одна из причин, по которой я попросила Аву и Дариуса удалить все свидетельства о ней со своих компьютеров.

Я не хотела, чтобы люди по всему миру знали, как я отношусь к себе и что скрывается за моими шрамами. Я также не могла смириться с мыслью, что кто-то другой будет петь о них, даже если этот кто-то окажется моей лучшей подругой на тот момент.

Песня «Silver Scars» была и всегда будет моей историей, и никакие уговоры Авы не смогли убедить меня позволить ей оставить ее, так что, по крайней мере, я могу спать спокойно, зная, что песня стерта с их жесткого диска.

Я не могу разглядеть глаза Коула сквозь темные тени, но чувствую, как они путешествуют по моему лицу.

— Не уверен, слышала ли ты об этом, но недавно я потерял своего соавтора.

Я кладу руку на сердце.

— Что-то случилось с Фиби? — все, кто любит музыку Коула, знают о Фиби, его лирическом соавторе и давней подруге. Их всегда считали одной силой в индустрии.

Пластиковый кофейный стаканчик мнется под натиском его руки.

— Мы решили расстаться.

— Что? Почему? Она была потрясающей!

От его горького смеха у меня по позвоночнику пробегает холодок.

— Да, я думал так же, пока она не легла в постель с другим.

Мой рот открывается.

— Она тебе изменила?

Все, у кого есть доступ к интернету, знали о романе Коула и Фиби и о том, как сильно Коул ее любит. Он сиял всякий раз, когда речь заходила о ней во время интервью, так что если она изменила…

— Черт, — пробормотала я себе под нос. Неудивительно, что он отдал их гитару в магазин.

Он делает длинный глоток через свою соломинку.

— Ага.

— Не могу в это поверить, — я предпочла проигнорировать недавние заголовки сплетен, в которых Коула пытались представить серийным изменщиком, из-за которого разрушились его отношения, потому что считала, что они пытаются раздуть ненужную драму.

Оказалось, что это у Фиби был роман, а не у него.

— Положительный тест на беременность довольно быстро все прояснил.

Я чуть не выплюнула свой кофе.

— У тебя будет ребенок?

— Нет, черт возьми. Я в этот момент заканчивал свой тур по Америке.

— Дерьмо.

— Похоже на то.

— Мне жаль.

— Достаточно жаль, чтобы помочь мне написать песню?

Я смеюсь над его дерзостью.

— Нет, но хорошая попытка.

— А как насчет денег?

— У меня уже есть работа, — слабое оправдание, особенно если учесть, что я могу писать песни и при этом оставаться няней Нико, но это не значит, что я должна это делать.

Некоторые мечты должны оставаться разбитыми, и это одна из них.

— Это потому, что Ава Роудс украла твои песни? — спрашивает он без всяких колебаний.

Я вздрагиваю.

— Я никогда этого не говорила.

— Я знаю, но вчера я немного покопался в интернете и кое-что узнал.

Я бросаю на него взгляд.

— Украла – это слишком громко сказано.

Его правая бровь вздергивается.

— И все же ты не отрицаешь этого.

Я не могу подобрать нужных слов, поэтому просто молчу.

Он сдвигает солнцезащитные очки, чтобы я могла лучше рассмотреть его глаза.

— Я могу познакомить тебя с нужным человеком, который поможет тебе получить заслуженную награду.

Мир замирает, когда я повторяю его слова в своей голове.

— Это безумие.

— Может быть, но это и правильно.

Я уже пыталась связаться с несколькими адвокатами, но у всех был один и тот же ответ.

Я не подхожу для этого дела.

После того как мне в третий раз отказали, я уже начала терять надежду на то, что когда-нибудь получу упоминание или авторские отчисления за свои песни. Теперь, если Коул может помочь мне связаться с нужным человеком, стоит хотя бы попробовать, даже если это приведет в очередной тупик.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Лучший адвокат в индустрии, который без проблем разберется с кем-то таким популярным, как она.

— Я не думала, что это возможно.

— Возможно.

— Но позволь мне предположить, что ты поможешь мне, только если я помогу тебе, — нотка горечи вырывается наружу, удивляя нас обоих.

Он качает головой.

— Вопреки тому, что обо мне говорят, я не засранец. Если тебе нужна контактная информация адвоката, я дам ее тебе. Без всяких условий.

— Правда?

— Да.

— Докажи.

Он достает из кармана свой телефон, разблокирует его и нажимает на экран. Через десять секунд на мой телефон приходит новое сообщение. На всякий случай я перепроверяю текст.

— Все еще не доверяешь мне? — он ухмыляется.

Я крепче сжимаю телефон.

— Я уже однажды обожглась.

— Я понимаю.

— Спасибо, — я с трудом выговариваю слова, чувствуя, как сдавливает горло.

— Без проблем. Это меньшее, что я мог сделать после того, как ты согласилась встретиться со мной и выслушать меня. Если передумаешь, напиши мне, — он вздергивает подбородок в мою сторону и уходит в направлении Мейн-стрит, оставляя меня с тяжелым чувством в груди, которое никак не проходит.

Уиллоу вскакивает с дивана.

— Что значит, Коул Гриффин предложил тебе работу, а ты отказалась? Ты с ума сошла?

— Она просто скучная, как и все в этом городе, — Лоренцо впервые за весь день поднимает глаза от своего мобильного телефона и наконец-то удостаивает нас своим вниманием. Привлечь его к этому разговору было не самым разумным решением, но мне отчаянно нужно чье-то мнение. Уиллоу и мои родители – единственные люди, которым я рассказала о предательстве Авы.

Я отмахнулась от него. Он пожимает плечами и возвращается к экрану своего телефона, не обращая внимания на Уиллоу, которая убивает его взглядом. Я думала, что он сможет прояснить мою проблему с Авой, но, очевидно, это не так.

Взгляд Уиллоу смягчается, когда он обращается ко мне.

— Ты должна позвонить ему и спросить, в силе ли его предложение. Прямо сейчас, пока он не передумал или не нашел кого-то другого.

— Нет.

— Почему нет?

По правде говоря, чем больше я обдумываю предложение Коула, тем больше хочу его принять… или, по крайней мере, пока страх снова не постучится, напоминая мне о моем прошлом.

— Я уже год не писала полноценных песен, — говорю я вместо этого.

— У тебя не было веских причин для этого, — отвечает она.

— А что, если я способна написать только один хит?

— Технически, у тебя было четырнадцать хитов и три песни, ставшие трижды платиновыми, так что это невозможно, — говорит Лоренцо, не поднимая глаз.

У Уиллоу открывается рот.

— Откуда ты это знаешь?

Он встряхивает свой телефон.

— Интернет.

Я опускаюсь на потертый кожаный диван.

— Хорошо, но нет никакой гарантии, что я смогу успешно повторить все это снова.

Глаза Уиллоу смягчаются.

— Ты никогда не узнаешь, если не попробуешь.

— Я…

Улыбка Лоренцо выходит отрепетированной и не достигает его холодных, мертвых глаз.

— Хотите знать мое мнение?

Мы с Уиллоу одновременно говорим «нет», за что получаем хмурый взгляд.

— Я пытаюсь быть милым, — говорит он ровным тоном, от которого у меня на затылке волосы встают дыбом.

Мой нос подергивается.

— Боже, прошу тебя, перестань. Это для тебя неестественно.

Я не так давно знаю Лоренцо, но понимаю, что он дает советы не потому, что он хороший парень. Он едва терпит нас с Уиллоу, даже из кожи вон лезет, чтобы напомнить нам, что мы не друзья, хотя учитывая как много времени он проводит здесь с нами, кажется совершенно обратное.

Сначала я беспокоилась, что он может заинтересоваться Уиллоу, но не сразу поняла, что их отношения далеки от романтических. Он относится к ней как к надоедливой младшей сестре, а она называет его своим давно потерянным четвертым братом.

Лоренцо явно одинок и ищет общения, и его просто съедает изнутри осознание того, что он нашел его в нас.

Его глаза сужаются.

— Ты просто хочешь, чтобы я заткнулся, потому что Уиллоу слишком милая, чтобы обвинять тебя в твоем дерьмовом решении.

Такое ощущение, что он ударил меня в живот.

— Прости?

— Я думаю, что отказать Коулу очень просто. Наверное, это самое простое, что ты когда-либо делала, кроме побега из Лос-Анджелеса, если уж говорить начистоту.

Глаза Уиллоу расширились.

— Стоп. Давай не будем переходить к…

Я прерываю ее, говоря ему:

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Не хочу тебя расстраивать, но ты не такая уж сложная и многослойная, какой себя выставляешь, хотя вы, артистичные натуры, очень любите себя такими изображать, — он отряхивает невидимую ворсинку со своих брюк и отбрасывает ее в сторону. — Полагаю, это делает вашу музыку лучше.

Моя кровь закипает под кожей.

— Ты такой засранец.

— Лучше так, чем быть трусом.

Я вскакиваю на ноги и тычу пальцем в его сторону.

— Я не трусиха.

— Тогда почему ты ему отказала?

Я вскидываю руки в отчаянии.

— Потому что я боюсь!

Он издает довольный звук и возвращается к экрану своего телефона, притворяясь, что он только что не заставил меня признать правду вслух.

Как бы я ни ненавидела Лоренцо за то, что он так на меня надавил, он прав. Я трусиха. Трусиха, которая боится показать себя и снова обжечься.

— Бояться – нормально, — мягкий голос Уиллоу пробивается сквозь холод, окружающий меня. — После того как Дариус воспользовался тобой – нет, после того как он домогался тебя – ты имеешь полное право бояться возвращения на сцену.

Ноздри Лоренцо раздуваются.

— Что он сделал?

— Мы не будем об этом говорить, — говорю я решительным тоном, не оставляя места для дискуссии.

Уиллоу беззвучно произносит «извини», прежде чем заговорить.

— Коул кажется хорошим парнем.

Я вздергиваю голову.

— Как и Дариус когда-то.

Глаза Лоренцо сужаются, но, к счастью, он воздерживается от дальнейших вопросов о нем.

— Но теперь ты более осторожна. Ты знаешь, каких признаков стоит остерегаться, и у тебя есть возможность уйти в любой момент.

Я вздыхаю.

— Я не уверена.

Уиллоу обнимает меня.

— Не позволяй своему страху перед прошлым остановить тебя от будущего, которого ты хочешь.

— Я же не хочу бояться.

— Никто не хочет.

— Но я все время думаю… А что, если у меня не получится?

Уиллоу отпускает меня с насмешкой.

— Как будто ты можешь написать плохую песню.

Я бросаю на нее взгляд.

Она хмыкает.

— Мы не считаем среднюю школу.

— Коулу может не понравится все, что я напишу.

Улыбка Уиллоу маленькая, но уверенная.

— Ну, ты никогда не узнаешь, если не попробуешь.

Глава 20

Элли

За всю свою жизнь я дважды летала на самолетах, и оба раза пережила, стиснув зубы, в холодном поту и с урчанием в животе, которое никак не утихало. Раньше мне легко удавалось избегать этого страха, поскольку моя семья выбирала места для отдыха, куда мы могли доехать на машине, но теперь у меня больше нет такой роскоши.

Уиллоу предложила мне выпить какую-нибудь таблетку, которая поможет перенести перелет, но я так и не набралась смелости поговорить с Рафаэлем о приеме прописанных лекарств во время рабочего дня. Признаваться в своем страхе вслух было глупо, особенно перед человеком, у которого есть собственный частный самолет и паспорт, в котором проставлены штампы многих стран, поэтому я держала свои страхи при себе.

Когда я предложила, чтобы я полетела коммерческим рейсом, а Нико и Рафаэль – на частном самолете, Нико наложил вето на эту идею, но потом вызвался лететь со мной. Его отец был против, но Нико не отступил, только потому, что я по секрету сказала ему, что мне нравятся большие самолеты. Я никогда не объясняла почему, но, к счастью, он и не спрашивал.

Рафаэль же несколько раз задавал мне вопросы, почему я хочу лететь коммерческим рейсом вместо частного самолета, но я всегда находила выход из положения, прежде чем мне приходилось отвечать ему.

Как и сегодня.

К счастью, Нико отлично справляется с задачей отвлечь меня от кружащихся мыслей и вопросов его отца, таская за собой по терминалу аэропорта. За то короткое время, что мы ждали наш самолет у выхода, мы посетили три разных магазина, и я купила по завышенной цене упаковку кислых жевательных червячков, подушку для сна на время долгого перелета, книжку-раскраску и упаковку из пятидесяти штук цветных карандашей.

— Элли, — то, как Рафаэль произносит мое имя, заставляет меня резко вздохнуть. Я уже должна была привыкнуть к тому, что он больше не называет меня Элеонорой, но мое сердце все равно уходит в пятки каждый раз, когда он его произносит.

Он протягивает мне посадочный талон, чтобы я взяла его.

— Ты обронила его в магазине.

— Виновата, — мои пальцы дрожат, когда я тянусь к бумажке.

— Ты в порядке? — он делает шаг назад, и мои пальцы хватаются за воздух.

— Да. А почему я не должна быть в порядке? — я натягиваю маленькую, хотя и очень напряженную улыбку.

Он хмурится.

— Ты вся дрожишь.

— Мне холодно, — я обхватываю руками свое тело.

— Тогда почему ты вспотела?

Мои пальцы подергиваются от раздражения. Как мы перешли от счастливого игнорирования существования друг друга к тому, что он проверяет мое состояние, как будто ему не все равно, и какой лучший способ вежливо попросить его остановиться?

Когда я не отвечаю, он спрашивает:

— Тебе плохо или что-то такое?

— Элли! Смотри, что я нашел! — Нико, мой рыцарь в светящихся кроссовках, бежит к нам с новым выпуском своего любимого комикса.

— Ого. Где ты его взял? — я быстро вступаю с ним в разговор, хотя знающий взгляд Рафаэля преследует меня еще долго после того, как мы покупаем новый комикс Нико и покидаем книжный магазин в аэропорту.

Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие и собранность, но никакие ободряющие сообщения от Уиллоу и моей мамы или безмолвные молитвы к высшим силам не спасают меня от всепоглощающего чувства тошноты, когда нас зовут на посадку в самолет.

К счастью, Рафаэль не обращает внимания на то, что я уронила по дороге чехол с гитарой, хотя и бросает на меня странный взгляд, когда идет за ним. Я жалею, что взяла ее с собой, но не могла смириться с мыслью оставить ее, в том числе потому, что все еще не уверена, хочу ли я принять предложение Коула написать для него песню.

Кто знает? Может быть, во время нашего путешествия ко мне придет вдохновение.

Нико ничего не знает о моих переживаниях, что является замаскированным благословением, ведь меньше всего мне хочется волновать его из-за самолета. Он ведет нас троих, выглядя гораздо старше своих девяти лет, благодаря тому, как ему удается катить свой чемодан и одновременно разговаривать с бабушкой.

— Si, Abuela. Yo te llamo cuando lleguemos (Да, бабушка. Я позвоню, когда мы приедем).

Мое сердце колотится в груди, когда Нико проходит перед нами и передает свой посадочный талон первого класса улыбающейся сотруднице авиакомпании.

Несмотря на то что Нико обычно путешествует на частном самолете Рафаэля, он ведет себя как профессионал, засовывая посадочный талон в передний карман своего миниатюрного чемоданчика, прежде чем отправиться в рукав до самолета.

Кислота подступает к горлу, когда сотрудница аэропорта приглашает меня пройти вперед. Мои ноги примерзают к ковру, тело парализует страх, пока не срабатывает реакция «дерись или беги».

Нет. Я не могу.

Мысль о том, чтобы сесть в этот самолет и провести несколько часов в маленькой металлической трубе с сотнями людей, оказавшись во власти турбулентности и незнакомого мне пилота, кажется невозможной.

— Мэм? — сотрудница хмурится. — Ваш посадочный талон, пожалуйста?

— Я сам, — Рафаэль засовывает руку в карман моей толстовки, и холодный ужас в животе сменяется волной тепла. Хлопчатобумажная ткань не позволяет его пальцам касаться моей кожи, но мое тело все равно реагирует.

— Просто дыши, — шепчет он мне на ухо, протягивая женщине посадочный талон. — С тобой все будет в порядке.

Правда? Потому что в данный момент я не чувствую ничего даже близко похожего на порядок.

— Нико ждет нас. Видишь? — напомнил мне Рафаэль.

Я была так занята паникой, что совсем забыла о Нико. Мы еще даже не добрались до Гавайев, а я уже все испортила.

Будет чудом, если к концу наших двухнедельных каникул у меня еще будет работа.

— Мисс, с вами все в порядке? — спрашивает сотрудница.

— Смотря что вы подразумеваете под «в порядке».

Она гримасничает.

— Она шутит, — Рафаэль меняет мой посадочный талон на свой. После быстрого сканирования мы оба получаем разрешение на посадку.

Жаль, что мои трясущиеся ноги не хотят подчиняться.

Рафаэль кладет руку мне на спину и слегка подталкивает.

— Я знаю, что это тяжело, но с тобой все будет в порядке, — его теплая и успокаивающая ладонь прижимается к моему позвоночнику, заземляя меня.

Рафаэль, предлагающий мне утешение, – это не то, что я когда-либо думала, но я никогда не откажусь от эмоциональной поддержки во время перелета.

Он легонько подталкивает меня одной рукой, а другой катит оба наших чемодана.

— Давай. Чем быстрее мы сядем в самолет, тем быстрее ты привыкнешь.

Он ведет меня по нескончаемому рукаву, в котором, кажется, жарче, чем в аду, благодаря июньскому солнцу, бьющему в металлическое покрытие.

— Ты не говорила мне, что боишься летать.

— А ты и не спрашивал.

— Вполне справедливо, — его негромкая усмешка щекочет мне ухо и вызывает дрожь по позвоночнику. — Теперь я наконец-то понимаю, почему ты не хотела лететь на частном самолете.

— Ты видел, какого он размера? Он крошечный, — на фоне огромного самолета, к которому мы идем, частный самолет Рафаэля выглядит как одна из игрушек Нико.

— Нехорошо оскорблять размер мужчины, — в его голосе звучит намек на улыбку.

— Рафаэль Анджело Лопес. Ты только что пошутил про член? — я украдкой бросаю взгляд на своего босса, щеки которого розовеют.

— Как ты узнала мое второе имя?

— Так же, как я узнаю большинство вещей.

— Моей тете нужно научиться держать рот на замке, — его румянец усиливается.

Я привыкла быть жадной до улыбок Рафаэля, но еще больше мне нравится, как его щеки краснеют от смущения, особенно когда причиной этого являюсь я.

— Эй, улитки! Быстрее! Здесь жарко! — кричит Нико.

Рафаэль отрезвляется, и его серьезная маска возвращается, когда он еще раз слегка подталкивает меня.

— Ты в порядке? — Нико смотрит на меня, когда мы наконец добираемся до двери самолета.

— Да. Просто немного тошнит.

— О нет!

Я натягиваю свою лучшую ободряющую улыбку.

— Да, но со мной все будет в порядке.

— Хорошо, потому что это будет долгий полет, — он протягивает слово «долгий», что еще больше разжигает мою панику.

Рафаэль, кажется, замечает, как я теряю самообладание, и ободряюще сжимает мою шею. Этот жест гораздо более интимный, чем он, вероятно, хотел, и от него у меня замирает сердце.

Стюардесса машет рукой, привлекая наше внимание, и Нико хватает меня за руку и тянет к открытой двери кабины.

— Пойдем!

Я следую за ним, не протестуя, потому что, несмотря на свои личные страхи, я готова сделать для Нико Лопеса все, что угодно, в том числе пережить десять часов страданий и укачивания, если это сделает его счастливым.

Нико болтает со мной без умолку на протяжении всей посадки в самолет. Я стараюсь поддерживать разговор, а он, кажется, забыл о том, что меня укачивает, пока я не снимаю с себя пропотевшую толстовку и не запихиваю в рот таблетку Драмина⁸.

— Ты все еще плохо себя чувствуешь? — спрашивает он самым громким шепотом из всех возможных.

— Вроде того?

— Почему?

К счастью, от необходимости отвечать меня спас не кто иной, как Рафаэль.

— Николас? — зовет его отец с сиденья позади меня.

— ¿Si, Papi? (Да, папа?).

— Ты не против поменяться со мной местами?

Он слегка хмурится.

— Почему?

— Потому что мой иллюминатор не открывается.

— Хм, — Нико наклоняется и шепчет мне на ухо: — Papi (Папа) любит летать с открытым иллюминатором, потому что он пугливый как кот.

Что ж, Рафаэль будет очень разочарован, когда узнает, что я предпочитаю, чтобы оно было закрыто.

— Нико, — говорит Рафаэль слишком серьезным тоном.

— Хорошо.

Они меняются местами. Поскольку Рафаэль купил четыре билета, чтобы никто не сел рядом, Нико растягивается на двух больших сиденьях.

— Пристегнись, пожалуйста, — Рафаэль встает и ждет подтверждающего щелчка двух металлических деталей, сцепляющихся друг с другом.

Мое сердце, которое и так бешено колотилось, грозит разорваться, когда Рафаэль проскальзывает в щель между мной и сиденьем напротив моего.

Я никогда раньше так остро не ощущала присутствие кого-то еще, и мое тело замирает, когда он протискивается мимо меня, чтобы занять свое место.

— Привет, — говорит он, усаживаясь в кресло рядом со мной.

— Привет, — я смотрю в его темно-карие глаза.

Нам редко выпадает шанс быть так близко друг к другу, и я не совсем понимаю, как я к этому отношусь. С одной стороны, мне трудно отвести взгляд, а с другой – я отчаянно пытаюсь уклониться от его глаз.

К счастью для нас обоих, он портит момент, поднимая шторку иллюминатора.

— Нет! — я поспешно накрываю его руку своей.

— Тебе не нравится смотреть в окно?

— Абсолютно нет.

Он хмурится.

— Почему?

Поскольку мое самосохранение было потеряно где-то между рукавом и салоном первого класса, мне нечего терять, если я буду откровенна.

— Это усиливает мою тревогу.

— Хм.

— Что?

Он на мгновение задумывается.

— Чего ты боишься больше всего? Клаустрофобии? Крушения? Турбулентности? Взлета или посадки?

— А есть вариант «все из вышеперечисленного»?

Его губы слегка изгибаются в уголках.

— Ты так сильно ненавидишь полеты?

— Абсолютно ненавижу. Весь этот процесс – кошмар от начала и до конца, так что, может, лучше я поменяюсь местами с Нико и дам вам двоим насладиться всем этим первым классом.

Он игнорирует мое предложение и спрашивает:

— Сколько раз ты летала на самолете?

— Два.

— За всю свою жизнь?

— Нет, за последний месяц.

Он гримасничает.

— Конечно, два раза за всю жизнь. Одной поездки мне было бы достаточно.

Он наклоняет голову.

— Но ты согласилась поехать в эту поездку.

— Потому что это важно для него, — шепчу я, показывая большим пальцем на ряд позади нас.

Я никогда не предполагала, что Нико захочет, чтобы я присоединилась к нему и его отцу в поездке, чтобы создать неизгладимые визуальные воспоминания, но раз уж меня пригласили, я не могла отказаться. Даже после того, как Нико уговорил отца поменять первоначальную поездку в Европу на тропический отпуск, плохо подходящий для тех, кто хочет скрывать свои шрамы как можно дольше.

Рафаэль смотрит на меня самые долгие пять секунд в моей жизни.

— Спасибо, — его горло заметно сжимается от сильного глотка. — Это много для него значит.

Прилив тепла разливается по моей груди, но обрывается, когда сообщение о взлете заканчивается, и самолет резко начинает двигаться.

Мое дыхание становится все более поверхностным, когда самолет катится к взлетной полосе, и моя смертельная хватка на подлокотниках становится все крепче, когда костяшки пальцев побелели от недостатка крови.

Рафаэль поднимает взгляд от моих рук.

— Ты должна была сказать мне об этом.

Я смеюсь себе под нос.

— И что бы ты сделал?

— Предложил Ксанакс⁹?

— И сразу бы дал его мне?

— Нет, но я бы направил тебя к кому-нибудь, кто мог бы помочь. Или, по крайней мере, дал бы тебе несколько советов перед долгим полетом.

— О, так ты теперь эксперт по авиафобии?

— Если учесть, что когда-то я чувствовал то же самое, то да.

— Правда? — я подумала, что Нико шутит, потому что мне трудно поверить, что Рафаэль боится – или боялся – чего-то обыденного, вроде самолетов. Он кажется таким… сильным и стойким.

— Ага. Как ты думаешь, почему мне нравится летать с открытым иллюминатором?

— Если ты хочешь… — я сглатываю комок в горле. — Ты можешь…

— Все нормально.

Объявление о взлете начинает мигать на большом экране передо мной, напоминая мне обо всем, что может пойти не так во время полета. Я не могу отвести взгляд от короткого видеоролика, в котором рассказывается о спасательных плотах, аварийных выходах и о том, как важно сначала надеть кислородную маску на себя, прежде чем помогать кому-то еще.

Рев двигателей только усиливает мою тревогу, поскольку самолет и мое сердцебиение набирают скорость.

— Давай сыграем в игру.

— Милая идея, но мне придется вежливо отказаться, потому что, не уверена, заметил ли ты, но я нахожусь в двух секундах от того, чтобы потерять свой чертов разум.

Не обращая на меня внимания, он спрашивает:

— Ты бы предпочла никогда больше не играть на инструменте или потерять способность петь?

Мой вздох едва слышен за шумом двигателей.

— Прости?

— Ты должна выбрать что-то одно.

— Я не хочу, — мое сердце замирает, когда колеса отрываются от земли.

Ты застряла здесь на несколько часов и ничего не можешь сделать…

— Держу пари, ты бы предпочла отказаться от своего голоса.

Подождите. Что?

— Что было бы чертовски обидно, если тебе интересно мое мнение.

Мне трудно дышать, и это не имеет никакого отношения к взлетающему самолету.

— У тебя самый красивый голос, который я когда-либо слышал.

Все мое лицо, наверное, напоминает помидор.

— Ты говоришь это, чтобы отвлечь меня.

— С каких это пор я стал делать ложные комплименты?

Я слишком ошеломлена, чтобы ответить.

— Так что бы ты выбрала?

Я решаю подыграть ему и ответить, поскольку он явно делает это ради меня.

— Не то чтобы я хотела перестать петь, но никогда больше не играть на инструментах – это не вариант. В каком-то смысле они заставляют мою душу петь.

Он наклоняет голову в молчаливом любопытстве.

— И каково это?

— Каково что?

— Иметь что-то, что заставляет тебя чувствовать себя живым.

Мне трудно придумать подходящий ответ, поэтому я молчу, обдумывая его вопрос. Неужели у Рафаэля нет ничего такого, что заставляет его сердце гореть, или он закрыл себя от возможности когда-либо почувствовать это?

Я не уверена, но боюсь того, что может произойти, если я буду упорно искать ответ.

Глава 21

Рафаэль

В конце концов Элли заснула, что, как мне казалось, было невозможно, особенно если учесть, как она волновалась весь полет. Как только адреналин выветрился, ее тело сдалось, и она выбрала мое плечо в качестве подушки, а купленная ею подушка осталась у нее на коленях. Я мог бы оттолкнуть ее, но я все еще чувствую себя виноватым после ее предыдущего признания, поэтому сижу неподвижно, как статуя, пока она опирается на меня.

Когда Нико уговорил меня пригласить Элли в нашу летнюю поездку, я решил, что она согласилась из-за бесплатной возможности отдохнуть, но это было даже не близко к истине.

Как и я, она здесь ради Нико. Пусть будет проклято беспокойство, связанное с поездкой.

Ее стремление сделать все возможное для каникул моего сына наполняет меня благодарностью, настолько сильной, что она переполняет меня, как и мысль о том, что Элли сделала для Нико больше, чем когда-либо делала его мать.

Если бы моя бывшая жена испытывала подобный страх, я бы и близко не подпустил ее к самолету, не говоря уже о том, чтобы выдержать десятичасовой перелет ради нашего сына.

— Как долго она собирается спать? — шепчет Нико через щель между нашими креслами.

— Я не знаю, — отвечаю я тихим голосом.

— Может, нам стоит поскорее ее разбудить?

— У нас в запасе еще несколько часов, — я украдкой смотрю на женщину, которую когда-то считал раздражающей, когда она прильнула к моему боку, прижимаясь своим теплым телом к моему.

Проходит совсем немного времени, и ее мягкий храп постепенно убаюкивает и меня.

Чья-то рука обхватывает мою, и я резко просыпаюсь.

— Что за… — я смотрю вниз и вижу, что пальцы Элли зажаты между моими. Самолет трясет, когда мы попадаем в небольшую турбулентность.

— Рафаэль, — ее голос, полный паники, заставляет меня действовать.

— Все в порядке.

— Ни черта не в порядке! — и без того белое лицо Элли еще больше бледнеет, когда самолет трясет.

— Она в порядке? — шепотом спрашивает Нико.

— Скоро будет. А ты?

— Да! Это как тот космический аттракцион в «Дримленде», — Нико говорит своим бодрым голосом, и это помогает мне немного расслабиться. Элли, похоже, не разделяет его настроения, так как ее хватка на моей руке становится все крепче и крепче, пока она не начинает покалывать от недостатка кровообращения.

Кровообращение. Точно.

Ее тяжелое дыхание отвлекает меня от моих мыслей. Прошло много времени с тех пор, как кто-то, кроме Нико, искал у меня утешения, и я быстро осознаю, насколько плох в этом, когда говорю:

— Статистика в нашу пользу. Только один из каждых одиннадцати миллионов самолетов терпит крушение.

Она в ужасе смотрит на меня.

— Один из одиннадцати миллионов?

— Если верить Google, то да.

— Но разве за день не совершается не менее ста тысяч рейсов?

Блять. Я немного перестарался.

Самолет слегка снижается, и у меня сводит живот. Ее смертельная хватка на моей руке не ослабевает, и я ободряюще сжимаю ее, несмотря на протест моих суставов.

— Мы могли бы…

Она не дает мне закончить предложение.

— Если ты предложишь поиграть в игру, я тебя убью.

— Я собирался посоветовать сделать несколько глубоких вдохов, но если планирование моего убийства тебя отвлекает, то милости прошу. Я даже подкину тебе парочку идей.

— Ты уже составил завещание?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто хочу убедиться, что Нико обеспечен на всю жизнь и все такое.

Наверное, со мной что-то не так, потому что это единственное правдоподобное объяснение тому, как теплеет в моей груди при мысли о том, что она заботится о моем сыне настолько, что волнуется за его благополучие, если меня не будет рядом.

Самолет снова качает.

— О боже! — простонала она. — Мы умрем.

Несколько человек в салоне первого класса смотрят на Элли с осуждающими выражениями, а я смотрю на них поверх ее головы, пока они не опускают глаза.

Кто бы мог подумать, что мой хмурый взгляд можно превратить в суперспособность?

Когда я опускаю глаза, то вижу, что Элли смотрит прямо перед собой, а по ее лицу катится одна-единственная слеза. Это задевает меня больше, чем хотелось бы, и я инстинктивно провожу по ее щеке подушечкой большого пальца.

— Элли.

Ничего.

— Эй.

Ее молчание съедает меня, когда она делает большой глоток воздуха.

— Эль? — я произношу это прозвище, не задумываясь. — Háblame, — моя испанская речь выводит ее из состояния тревоги, в котором она находилась.

Она поворачивается и смотрит на меня.

— Что это значит?

— Поговори со мной, — перевожу я.

— Не могу, — прохрипела она.

— Ты плачешь.

Она поспешно вытирает щеки.

— Это так неловко.

— Согласен. Если ты будешь продолжать в том же духе, у меня не останется выбора, кроме как использовать это в качестве шантажа в один прекрасный день.

Она смеется. Ничего особенного, но это немного снимает растущее напряжение в моем теле, пока самолет снова не тряхнет. Хотя я преодолел свой страх перед полетами много лет назад, я все еще ненавижу турбулентность, так что отвлечение Элли пойдет мне на пользу.

— О чем эта татуировка? — я провожу пальцем по тонкой полоске звезд, опоясывающей весь ее средний палец.

— А?

— Твоя татуировка, — я касаюсь постоянного черного кольца.

— О. Это, — она нахмуривает брови. — Я дала себе обещание, когда была моложе.

— И какое же?

Она смотрит на наши руки.

— Что бы ни случилось, как бы тяжело ни было, я не сдамся.

Снаружи грохочет гром, а по самолету хлещет дождь.

Я пытаюсь отвлечь ее другим вопросом.

— Почему ты выбрала именно этот палец?

Она сглотнула и подняла на меня глаза.

— Средний палец ассоциируется с нашей жизнью и идентичностью, так что мне показалось, что это правильно.

— Ха. А я-то думал, потому что это лучший палец, чтобы слать людей к черту.

Еще один смех вырывается из ее уст, но этот приятный звук обрывается очередным раскатом грома.

— А как насчет этой? — я показываю на тройную ноту, расположенную на внутренней стороне ее правого запястья.

— Она символизирует мою семью. Берта, мою маму и меня, — она указывает на каждую ноту по очереди. — У них такие же татуировки.

— Я не знал, что ты единственный ребенок.

— Ты никогда и не спрашивал.

— Я был засранцем, — чувство вины сменяется любопытством. После того как я знаю Элли почти год, я должен быть в состоянии сам ответить на такой простой вопрос.

— Совсем чуть-чуть.

Я бросаю на нее взгляд.

— Но, отвечая на твой вопрос, скажу, что меня воспитывали как единственного ребенка, но у меня есть сводные братья и сестры по отцовской линии. Но я с ними никогда не встречалась.

Я знаю, что лучше не заводить подобных разговоров, особенно если учесть, как она встревожена.

— А что насчет этой? — я поворачиваю ее руку и прослеживаю путь по чистой коже до полумесяца возле локтя.

Ее и без того бледное лицо полностью теряет цвет, и она без предупреждения отдергивает руку.

— Мне просто понравилось, как это выглядит.

— Если хочешь, чтобы мы начали доверять друг другу, перестань мне врать.

Ее глаза сужаются.

— Ты хочешь знать правду?

Я киваю.

— Это единственная татуировка, о которой я жалею, — она достает наушники и затыкает ими уши, фактически отгораживаясь от меня.

Десять минут спустя летняя гроза официально прошла, и капитан обещает, что остаток полета пройдет спокойно. Элли шепотом говорит «спасибо» за то, что я помог ей справиться с тревогой, и снова уходит в себя.

Я привык к тому, что няня Нико молчит. Это была одна из главных причин, по которой я нанял ее, потому что, в отличие от других, она не пыталась произвести на меня впечатление или заставить меня открыться ей. Мы оба занимались своими делами и общались только тогда, когда это касалось Нико.

Это была пара, созданная на небесах… до сих пор.

Я должен быть благодарен, что Элли снова установила четкую границу, но вместо этого я ощущаю горький вкус одиночества, поскольку мы снова игнорируем присутствие друг друга.

Ты всегда можешь предложить ей быть друзьями.

Только вот ничто так не говорит о моем жалком положении, как просьба к няне моего сына, которая работает у меня на зарплате, стать моим другом. Бог свидетель, мне бы она не помешала, но это не значит, что я буду заставлять Элли стать моей подругой.

Как бы сильно мне этого ни хотелось.

Глава 22

Элли

Я чуть не разрыдалась, когда мы вышли из самолета в Гонолулу. Не хочу показаться драматичной, но я видела, как моя жизнь промелькнула перед моими глазами во время того случайного шторма. В моей голове прокручивались любимые моменты и самые большие сожаления, что было горько-сладким напоминанием обо всем, что я не закончила.

— Ты сделала это, — от похвалы Рафаэля у меня сердце разрывается.

Серьезно? Мы падаем в обморок из-за простого «ты сделала это»?

— Ты была как большой ребенок, — насмехается Нико.

Я слегка подталкиваю его.

— Не все из нас могут быть такими храбрыми, как ты.

— Очевидно, потому что я крут, — его широкая, глупая ухмылка вызывает у меня такую же.

Мы следуем за его отцом в зону выдачи багажа. Мы с Нико играем в гоночную игру на его портативной игровой консоли, пока Рафаэль ждет наши чемоданы вместе с другими людьми у трапа. Мы оба хотим выбрать любимого гонщика Формулы-1 в качестве своего игрового персонажа, поэтому в результате трех быстрых раундов игры в «камень-ножницы-бумага» Нико забирает Элиаса Круза. В итоге он выигрывает обе гонки, отчасти потому, что я отвлекаюсь на все, что происходит вокруг.

Рафаэль и Нико получили свои сумки одними из первых, поэтому нам приходится стоять и ждать, пока появится мой чемодан с перевесом. Я знала, что это плохая идея – позволить маме и Уиллоу собирать мне гардероб для поездки, но они силой заставили меня выбрать одежду, в которой я не получу тепловой удар на Гавайях.

Пять мучительно долгих минут спустя Рафаэль снял мой чемодан с конвейерной ленты, не напрягая ни единого мускула, хотя и оторвал наклейку «Тяжелый груз» с ручки.

— Что ты туда положила?

— Тело.

Нико хихикает, а Рафаэль гримасничает.

— Шучу! Всего несколько вещей.

— Например?

— Пять пар обуви, пара книг, металлоискатель Нико, семь его фигурок и половина моего шкафа, — да, я переборщила с вещами. Подайте на меня в суд.

— Ты переезжаешь? — спрашивает Рафаэль своим сухим голосом.

— Я серьезно подумываю об этом, потому что я ни за что не сяду на обратный самолет.

Нико вздыхает.

— Но как же нам тогда добираться до Кауаи?

— Туда не ходит паром?

Нико поднимает глаза на отца в поисках ответа.

Рафаэль качает головой.

— Нет.

Моя надежда умирает вместе с волнением Нико.

— Не волнуйся, Элли. Нам необязательно постоянно куда-то летать. Мы можем остаться здесь, на Оаху, — Нико накрывает мою руку своей.

Если бы этот малыш не занимал большую часть моего сердца, я бы с радостью отдала ее ему в этот момент, потому что эта поездка должна быть посвящена ему и всему, что он хочет. Я не позволю своему страху перед самолетами помешать ему и создать особые воспоминания, пока он еще может наслаждаться этим.

Я ободряюще похлопываю его по плечу.

— Это очень мило с твоей стороны, но нет необходимости менять наши планы. Если я пережила полет сюда, то смогу пережить еще один покороче.

Он обнимает меня с улыбкой.

— Ты самый лучший и храбрый человек, которого я знаю!

Комплименты не от одного, а от двух мужчин Лопесов расчувствовали меня. Должно быть, у меня скоро начнутся месячные или что-то в этом роде, потому что нет другого разумного объяснения тому, что всепоглощающая волна эмоций занимает место в моей груди.

В затылке начинает печь, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть Рафаэля, который смотрит на меня со странным выражением лица.

— Спасибо, — тихо произносит он, отчего у меня в груди снова становится тесно и больно.

То же самое чувство я испытывала в самолете, когда он делал все возможное, чтобы я чувствовала себя лучше. Моя тревога была слишком велика, чтобы справиться с ней самостоятельно, и я прижалась к первому человеку, который мог помочь мне почувствовать себя в безопасности. Но теперь, когда мои страхи не подпитывают мои поступки, у меня осталось мрачное напоминание о наших обстоятельствах.

Рафаэль может нравиться мне как человек, но дальше этого дело не пойдет из-за маленького мальчика, который цепляется за мои ноги, как за якорь. Ради него я готова пойти на все, в том числе оттолкнуть его отца, лишь бы сохранить работу няни.

Потому что у меня есть чувство, что если я позволю кому-то вроде Рафаэля приблизиться, то не смогу остановить себя от желания получить то же самое в ответ. От желания большего.

А этого никогда не случится, поэтому мне нужно взять свои запутанные чувства под контроль и вспомнить, кто здесь действительно важен.

Николас Лопес.

Рафаэль подносит ключ от номера к датчику, и лифт оживает, начиная подниматься.

— На каком этаже я живу? — спрашиваю я, пока цифры продолжают увеличиваться.

— Ты будешь жить в нашем номере, — отвечает он раздражающе-безразличным голосом, который, как я быстро поняла, он использует всякий раз, когда защищается и чувствует себя неловко.

Хорошо, потому что он не единственный такой.

Мы можем жить в одном доме, но номер в отеле – это совсем другое. На озере Вистерия дом Рафаэля размером с дворец, и у нас достаточно места, чтобы держаться подальше друг от друга. Если я не хочу его видеть, то могу просто подняться на другой этаж.

Номер-люкс в отеле будет крошечным по сравнению с ним. Мне негде будет от него спрятаться.

В отличие от меня, Нико, судя по его яркой улыбке, идея пришлась по душе.

— Ура! Мы сможем не спать всю ночь, смотреть фильмы, рассказывать истории и играть в игры!

Рафаэль бросает на него взгляд, полный «ну удачи тебе».

— Хм… — я прикусываю нижнюю губу.

Рафаэль смотрит на меня так долго, что я уже вспотела, когда он снова заговорил.

— Если тебе удобнее жить в собственном номере, я могу попросить своего помощника забронировать его тебе.

— Нет! Останься с нами! Пожалуйста, — Нико складывает ладони вместе. — Это будет весело. Клянусь.

Я должна принять предложение Рафаэля и остаться в отдельном номере, но моя решимость рушится, когда я вспоминаю, сколько он заплатил за пять ночей здесь. За двести тысяч – да, двести – я думала, что у нас хотя бы будут отдельные номера, чтобы назвать их домом на ближайшие несколько дней.

Просить Рафаэля заплатить еще больше, несмотря на его статус миллиардера, противоречит моему характеру.

— Хорошо, — уступаю я.

Нико вскидывает кулачок в воздух.

— Да!

Я поворачиваюсь лицом вперед и сосредотачиваюсь на цифрах, мигающих над дверью лифта.

Это всего лишь люкс, говорю я себе.

Двери раздвигаются, открывая вид на огромный пентхаус.

Подумать только, ты переживала из-за того, что будешь жить в маленьком номере.

Я на шатких ногах выхожу из лифта и попадаю в огромную гостиную с видом на Тихий океан. Светлые тона дерева, дорогая белая мебель и со вкусом подобранные голубые акценты сразу же настраивают меня на нужный лад, сочетая прибрежный шик с роскошью.

Когда я росла с матерью – менеджером магазина и отчимом – репетитором по музыке, моя семья бронировала места на парковке для автофургонов и сетевые отели, а не пятизвездочные «люксы» с кухней шеф-повара, сауной и собственным балконом с джакузи, где с комфортом могут разместиться десять человек.

Все эти детали удивительны, но ничто не вызывает у меня большего восторга, чем белый рояль, стоящий перед пейзажем лагуны внизу. Я не могу описать безмятежный вид береговой линии, но он отличается от нашего озера дома. Белые волны. Разноцветные зонтики и полотенца на песчаном пляже. Пальмовые ветви колышутся на ветру, отбрасывая тени на людей, остановившихся полюбоваться видом.

Чувство спокойствия нахлынуло на меня, как одна из волн, разбивающихся о берег, и я хочу написать об этом.

Я хочу писать.

Не знаю, о чем будет песня, но ощущение знакомое, и я рада, что все-таки взяла с собой гитару.

Пальцы чешутся от желания взять ручку.

— Это…

— Потрясающе, — Нико прижимается лицом к двустворчатой стеклянной двери, занимающей всю стену.

— Я вижу что-то голубое, — говорю я, используя нашу игру как способ проверить его зрение. Если спросить его прямо, он только почувствует дискомфорт, поэтому я давно научилась использовать такие игры, как «Я шпион», чтобы узнать его состояние.

Улыбка Нико расширяется.

— Волны, на которых мне не терпится прокатиться! — он показывает знак Шака¹⁰, заставляя меня рассмеяться.

— Ты понял.

Он поглаживает подбородок.

— Я вижу… что-то зеленое.

— Пальмовые ветви?

Он качает головой.

Я осматриваю пляж в поисках чего-то зеленого, прежде чем замечаю это.

— Мусорные баки!

Он прижимается лбом к стеклу и щурится.

— Нет.

— Кусты?

На его лице появляется мрачное выражение.

— Разве это не очевидно?

— Эм… — черт.

У меня не хватает духу сказать Нико, что он снова столкнулся с цветовой дискриминацией из-за своего диагноза. В панике я оглядываюсь через плечо, надеясь, что Рафаэль ответит на мой сигнал бедствия.

Наши глаза на короткую секунду встречаются, после чего он подходит и смотрит на береговую линию.

— Может, это Элли нужно проверить свое зрение, потому что я, кажется, нашел.

— Может быть! — Нико смеется, заставляя глаза Рафаэля расшириться, а заодно и мои.

Давление в моей груди немного ослабевает, когда Рафаэль отвечает:

— Пляжные полотенца.

— Да! — Нико поднимает руку, чтобы отец дал ему пять.

Рафаэль на секунду ошеломленно смотрит на него, прежде чем ударить по его ладони.

— О. Пляжные полотенца, — я притворно хмыкаю.

— Все в порядке, Элли. В следующий раз ты выиграешь, — Нико с улыбкой похлопывает меня по руке, прежде чем уйти.

— Спасибо, что помог, — шепчу я Рафаэлю, когда Нико сворачивает налево и забегает в единственную комнату на этой стороне номера.

— У него и раньше были проблемы с различением розового и оранжевого, но зеленый и синий – это что-то новенькое.

— Знаю.

Его хмурый взгляд говорит больше, чем слова.

— Это моя! — Нико кричит из комнаты, а потом хихикает.

Угрюмое настроение Рафаэля, кажется, исчезает при этом звуке, а счастье его сына действует как целебный бальзам на его больное сердце. Контроль над своими эмоциями – это не маленький подвиг, и меня переполняет гордость за то, что он, очевидно, отодвинул на второй план свои собственные заботы, чтобы сделать сына счастливым.

— Это должна была быть моя комната, — ворчит Рафаэль.

— Слишком поздно! — я скорее слышу, чем вижу, как Нико забирается на кровать и прыгает на ней. — Теперь она вся моя.

Мы с Рафаэлем смотрим в правую часть номера, где в тридцати сантиметрах друг от друга находятся две двери.

— Думаю, это наши, — говорю я веселым голосом.

Рафаэль удивляет меня, бесшумно исчезая за дверью справа, оставляя мне номер с видом на океан.

Я не могу сдержать визг, который вырывается из меня, когда я вхожу внутрь. Панорамное окно, выходящее на лагуну, – это здорово, но не так потрясающе, как кровать с балдахином и белым пологом, как в сказке.

Я борюсь между желанием упасть на кровать со вздохом – к черту микробы из аэропорта – и исследованием роскошной ванной комнаты.

— Если ты все еще не уверена, что хочешь жить с нами в одном номере, я могу забронировать тебе отдельную комнату.

— Ты с ума сошел? — я поворачиваюсь на пятках и вижу Рафаэля, прислонившегося к комоду возле двери.

— Зависит от того, ретроградный ли сегодня Меркурий или нет.

Мои губы кривятся, и я издаю небольшой смешок.

— Ты смешнее, чем я думала.

— Это хорошо?

— Я еще не решила.

Он не смеется, но его глаза светятся от удовольствия.

Если я не буду осторожна, то могу стать зависимой от того, как он смотрит на меня, особенно в такие моменты, когда его бдительность ослабевает настолько, что я могу разглядеть человека, скрытого за ворчливым образом.

Рафаэль первым прерывает взгляд, заложив руки за спину.

— В любом случае, если ты передумаешь, я могу попросить Ариэль забронировать для тебя комнату.

Я качаю головой.

— А тебе придется потратить здесь еще сто тысяч долларов? Ни в коем случае, — я не собираюсь использовать его в своих интересах, как это сделала его бывшая жена. Я подслушала достаточно разговоров, чтобы понять, как сильно она влияет на Рафаэля.

Вместо того чтобы почувствовать облегчение, как я надеялась, его взгляд становится жестким.

— Деньги – не проблема.

— Очевидно, если ты выкидываешь двести тысяч долларов на номер в отеле, в котором мы почти не будем проводить время.

— Нико заслуживает только лучшего, — в его голосе слышатся нотки раздражения.

— Не знаю, что может быть лучше, чем это, — я отвечаю на его ворчливость мягким тоном.

— Ты так думаешь? — его нерешительность не должна меня радовать, но после восьми месяцев, в течение которых я думала, что его эмоциональный диапазон как у кирпичной стены, я не могу не наслаждаться крупицами человечности, проглядывающими сквозь него.

— Ага. Тебе будет трудно убедить его уехать через пять дней, — если учесть все развлечения, которые запланировал Рафаэль: дни на пляже, глубоководную рыбалку и поход к знаменитому водопаду, Нико будет обожать это место.

— Я беспокоюсь о тебе, а не о нем.

— Обо мне? Почему? — спрашиваю я.

— С острова есть только один путь, и ты его ужасно боишься.

— Но если ты будешь держать меня за руку, я смогу все преодолеть! — я прижимаю руки к груди и хлопаю ресницами.

Он почесывает бороду средним пальцем.

— Ужин заказан на семь.

Он поворачивается, чтобы покинуть мою комнату, но не раньше, чем я улавливаю намек на улыбку на его лице. Если все пойдет так, как я хочу, она будет первой из многих за время нашей поездки, если я буду продолжать делать всякие мелочи, которые заставляют его улыбаться.

Глава 23

Рафаэль

Нико все еще готовится к нашему первому ужину в Гонолулу, потратив двадцать минут на то, чтобы провести экскурсию по нашему номеру для Далии, Лили и моей тети во время их видеозвонка, поэтому я сижу на диване и жду его и Элли. Потрясающий вид на океан должен привлечь мое внимание, но мои мысли быстро возвращаются к моим обязанностям.

Следующие две недели, проведенные вдали от работы, должны пойти мне на пользу, но я все равно чувствую себя виноватым за то, что оставил Джулиана одного разбираться с «Dwelling», пока меня нет. У него и так хватает забот с собственным бизнесом, но когда в прошлом году я подумал о том, чтобы взять отпуск, он взял на себя смелость позвонить моей помощнице и попросить ее вычеркнуть эти дни из моего календаря.

Две недели не кажутся большим сроком, но для меня это самый длинный отпуск за последние годы. Он уже давно назревал, хотя я не уверен, что смогу расслабиться, зная, что Элли будет с нами все это время.

Дверь спальни Элли открывается, и она выходит, как будто я ее наколдовал, просто подумав о ней. К счастью, она отвлекается на что-то в своем телефоне, что дает мне время оправиться от шока.

Элли Синклер всегда была красивой, но сейчас она выглядит просто великолепно в белом платье в пол, подчеркивающем ее мягкие изгибы и загорелую кожу. Я могу подобрать только одно слово, чтобы описать ее, и это – неземная.

Я превращаюсь в человека, который борется со временем, пытаясь уловить как можно больше деталей, прежде чем она заметит, что я смотрю на нее так, словно она моя.

Блять.

Вот оно. То глубокое чувство желания, которое я отрицал последние восемь месяцев. Игнорировать свое влечение к ней было несложно, особенно когда доминирующей эмоцией была ревность, но теперь, когда она исчезла, я остался с чем-то гораздо худшим.

С желанием.

Я чувствовал его на дне рождения Нико, ощущал маленькие искорки влечения то тут, то там, например, когда держал ее за руку, тайком слушал ее музыку или подолгу смотрел на нее, но теперь, когда мы отдалились от нашей жизни в Лейк-Вистерии, я позволяю себе по-настоящему признать его.

Почувствовать его.

Я никогда ему не поддамся, но на несколько секунд я представляю, что Элли и я – два разных человека. Я не какой-то измученный отец-одиночка с проблемой брошенности, а она не няня моего сына.

В моих фантазиях она – женщина, которая притягивает мое внимание, как только я ее вижу. Сначала она будет притворяться незаинтересованной, утверждая, что я не в ее вкусе, но я-то буду знать, что это не так. Я видел, как она смотрит на меня, когда думает, что я не обращаю на нее внимания. Как у нее сбивается дыхание, когда я прикасаюсь к ней.

Она хочет меня так же сильно, хочет она это признавать или нет.

— Элли! Посмотри на мои новые туфли! — Нико выбегает из своей комнаты, разрушая иллюзию.

Элли смотрит на моего сына с ослепительной улыбкой, и, клянусь, весь мой мир на секунду замирает.

Я резко встряхиваю головой, вычеркивая эту мысль из памяти. На минуту я забылся, но, наблюдая за Элли с моим сыном, я вспомнил о нашей главной проблеме.

Она всегда будет его няней, так же как я всегда буду ее боссом. Поэтому, хотя я могу желать ее издалека, действовать в соответствии с моим влечением противоречит правилам.

Несмотря на то, как сильно я хочу их нарушить.

Поездка в ресторан проходит спокойно, Нико играет в игру на моем телефоне, а Элли большую часть пути любуется видом на пляж. Я наблюдаю за ней краем глаза, пока веду джип, который арендовал на время нашего пребывания на Оаху, хотя несколько раз заставляю себя отвести взгляд.

Они с Нико поддерживают беседу на протяжении всего ужина, останавливаясь лишь для того, чтобы откусить от своих рыбных блюд.

Я никогда не видел Элли такой расслабленной в моем присутствии. Конечно, два мартини с манго, которые она выпила после того, как я настоял на том, что все в порядке, помогли ей немного расслабиться, но мне также хочется эгоистично верить, что она чувствует себя комфортно благодаря мне.

С тех пор как она вернулась на прошлой неделе, я стараюсь быть менее… ну, менее похожим на себя, и мне кажется, что это работает. По правде говоря, я не уверен, кто я такой. После стольких лет, проведенных в попытках стать тем, кем, как мне казалось, меня хотят видеть люди, я переживаю кризис идентичности.

Несмотря на мою внутреннюю дилемму, даже Нико кажется счастливее рядом со мной, хотя я все еще замечаю несколько проблесков беспокойства с его стороны.

Как сейчас.

— ¿Papi? (Папа?), — спрашивает Нико.

— ¿Si, mijo? (Да, сынок?).

— ¿Qué piensas? (Что скажешь?).

— ¿De qué? (По поводу чего?).

Он бросает на Элли раздраженный взгляд.

— Я же говорил, что он нас не слушает.

Я вздрагиваю и выпрямляюсь на стуле.

— Извини. Я немного заблудился в своих мыслях.

— Звучит пугающе, — шутит Элли, эффективно снижая напряжение.

Я бросаю на нее взгляд, но она быстро отводит глаза, давая мне возможность увидеть ее профиль и цветок, спрятанный за ухом.

Когда мы шли на ужин, Нико собственноручно сорвал для нее этот цветок, его розовые лепестки выделяются на фоне ее светлых волос. Уверен, Нико научился этому ловкому жесту в одной из любимых тетиных теленовелл, и это вызвало лучезарную улыбку Элли.

На какую-то мимолетную секунду он заставил меня пожалеть о том, что я не подумал об этой идее первым.

Я повернулся к сыну.

— О чем ты хотел меня спросить?

Нико пожимает плечами, глядя в свою тарелку.

— Это было глупо.

— Я говорил тебе, что нет глупых вопросов, если ты достаточно смел, чтобы их задать.

— Я сказала то же самое, — Элли делает глоток своего напитка.

Нико ковыряет еду кончиком вилки.

— Мне интересно, почему тебе нравится спасать животных.

Это невинный вопрос, но он не задавал его мне раньше, так что я в замешательстве.

У меня в горле сжимается ком.

— Что сподвигло тебя к такому вопросу?

— Разве ты не заметил, что во время ужина вокруг ходили цыплята? — спрашивает Элли.

Поскольку я немного отвлекся на нее, то нет.

— Ах, да, — говорю я вместо этого. — Цыплята. Кто мог их не заметить?

Она бросает на меня знающий взгляд, который я игнорирую.

— Я же говорил, что это был глупый вопрос, — ворчит себе под нос Нико.

Я протягиваю руку и разжимаю его кулак.

— Это хороший вопрос, но я не стану на него отвечать, если ты будешь продолжать в том же духе.

Он поднимает глаза.

— Правда?

— Да.

— Ладно. Извини.

В моей груди нарастает паника, но я изо всех сил стараюсь ее скрыть… и, кажется, мне это удается, пока глаза Нико не вспыхивают беспокойством.

— Ничего страшного, если ты не хочешь отвечать.

Я делаю глубокий вдох и начинаю.

— Ты знаешь, что я люблю животных.

Он с энтузиазмом кивает.

— Возможно, у меня нет цыплят…

— Пока, — перебивает он с улыбкой.

— Это мы еще посмотрим, — я продолжаю свой рассказ: — Но когда я переехал на озеро Вистерия, я нашел кое-кого получше.

— Кого?

— Кошек.

Нико скорчил гримасу.

— Бродячих?

Я киваю.

— Мерзость, — его нос подергивается.

— Эй. Нельзя так говорить. Они все равно животные.

— Извини. Abuela (Бабушка) сказала мне, что у них водятся всякие микробы и жучки, и лучше держаться от них подальше.

На моих губах появляется небольшая ухмылка.

— Она их просто боится.

— А ты нет?

— Нет.

— О.

— Когда я был немного старше тебя, я начал откладывать деньги из своего пособия, чтобы покупать для них еду.

В глазах Элли загорелся интерес.

— Твоя тетя не упоминала об этом.

— Я человек с множеством загадок.

— Я вижу, — ее рот кривится в уголках, посылая еще одну волну тепла в мою грудь.

— Значит, все началось с того, что ты полюбил кошек? — недоверчиво спрашивает Нико. Благодаря его упрощенному взгляду на жизнь мне легче открыться, хотя я колеблюсь совсем по другой причине. Делиться своим прошлым с сыном – это одно, но делать это в присутствии его няни?

Это должно заставить меня задуматься, но я чувствую лишь желание продолжить свой рассказ. Присутствие Элли странно успокаивает, но это уже разговор на другой день.

Я отгоняю эту мысль.

— Это было потому, что мне было жаль их.

— Почему?

Расслабься, Рафа.

— Ты помнишь, что Tía y Tío (дядя и тетя) усыновили меня? — мы говорили об этом в прошлом году, но я никогда не уточнял, почему меня усыновили. Только то, что я переехал из Мексики на озеро Вистерия, когда мне было примерно столько же, сколько ему, после смерти обоих родителей.

Нико утвердительно кивает.

— Моя жизнь до переезда в Лейк-Вистерию была не самой лучшей.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что у всех животных есть грустные истории?

Глаза Нико наполняются слезами, и я сжимаю его маленькую ручку в своей.

— У меня тоже была такая история.

— Была? — его голос дрожит.

— Да. У моих родителей были… проблемы, — с азартными играми. Наркотиками. Изменами. Мной. — Они не заботились обо мне так, как должны были.

Элли наклоняется вперед и сжимает мое плечо так, что я и не подозревал, что нуждаюсь в этом. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, и замечаю, что сочувствие льется из нее густыми волнами.

Она вскользь упомянула о своем плохом отце, пытаясь подбодрить меня, но, думаю, до сих пор я не понимал, что она имела в виду. Мы смотрим друг на друга одинаковыми взглядами, полными гноящейся боли, которая, кажется, никогда полностью не уйдет, сколько бы времени ни прошло.

С каждым прошептанным признанием Элли собирает в ладони еще одну струну моего сердца, навсегда привязывая меня к себе.

Мне и так нелегко справиться с влечением, так что если ей удастся прорваться сквозь мою эмоциональную защиту, я проиграю.

Я первым разрываю зрительный контакт и встречаюсь с водянистым взглядом сына.

— Я не люблю говорить об этом, в основном потому, что сейчас со мной все в порядке, но именно по этой причине мне нравится спасать раненых животных. Потому что мне тоже было больно, и я знаю, каково это.

Мой сын удивляет меня: он спрыгивает со стула, заползает ко мне на колени и обхватывает своими маленькими ручками мою шею. Его объятия согревают холодную часть моего сердца, которая всегда боялась заводить с ним подобные разговоры, отчасти потому, что я не хотел, чтобы он видел меня слабым или сломленным.

Я хочу, чтобы он воспринимал меня как сильного, способного родителя, который всегда будет рядом с ним, даже в самые тяжелые времена.

— Мне жаль, что ты пострадал, Papi (папа), — Нико обнимает меня.

Я обнимаю его в ответ.

— Это не твоя вина.

— Я знаю, но мне все равно жаль. И грустно.

Я смотрю на Элли и вижу, что она смотрит на нас туманными глазами.

— Ты настоящий супергерой, — говорит она.

Я никогда не считал себя героем чьих-либо историй, и в первую очередь истории Нико, но заявление Элли заставляет меня желать этого.

Глава 24

Элли

Я вызвалась уложить Нико спать. Когда я выхожу из его спальни после двух сказок на ночь, я обнаруживаю Рафаэля, сидящего перед пианино. Он нерешительно нажимает на одну из клавиш, а затем отдергивает руку, делая вид, будто его застали за чем-то, чего он не должен был делать.

Черт. Как мило видеть его таким неуверенным.

— Если ты боишься разбудить Нико, то не стоит. Он спит как мертвый, — говорю я, пугая его.

Он еле заметно улыбается.

— Я знаю.

— Тебе интересно научиться играть? — спрашиваю я, не задумываясь.

Он смотрит на клавиши.

— Пока не уверен.

Я подхожу к пианино и предлагаю ему пересесть. Наши бока соприкасаются, когда я сажусь рядом с ним, и его бедро постоянно прижимается к моему, пока я провожу руками по клавишам.

— Фортепиано было первым инструментом, на котором я научилась играть.

Он слегка поворачивается, чтобы получше меня рассмотреть.

— Правда?

— Да. Мама сама меня научила.

— Я думал, тебя учил отчим.

— Сначала нет. Он стал учить меня уже позже, когда мы с мамой переехали на озеро Вистерия.

Рафаэль с интересом наклоняет голову.

— Ты родилась не здесь?

— Нет. Я с озера Уиндермир. Когда моя мама подала на развод, ей захотелось сменить обстановку, но она не могла уехать далеко из-за прав на опеку, поэтому озеро Вистерия было очевидным выбором.

— Хм. Близко, но не слишком.

— Именно, — я начинаю играть простую мелодию, чтобы заполнить тишину, и мое тело мягко покачивается в такт музыке. Рафаэль вздрагивает, когда я прижимаюсь к нему, но в конце концов расслабляется, когда одна песня переходит в другую.

— Я хотел присоединиться к группе. Еще в школе.

Я так удивлена его заявлением, что случайно нажимаю не на ту клавишу.

— Хотел?

Он кивает.

— Что тебя остановило?

Он снова замолкает, но я отказываюсь упускать этот кусочек информации, пока он не расскажет больше.

— Только не говори мне, что ты беспокоился о том, что испортишь свою репутацию, или что-то подобное, — поддразниваю я. Участие в оркестре школы Вистерия не было самым желанным факультативом, но людям нравились наши выступления настолько, что они оставались на перерыв и посещали наши сезонные шоу, поэтому я никогда не чувствовала себя неловко, будучи частью группы барабанщиков. Я даже гордилась этим, особенно после того, как мы выиграли чемпионат штата.

Он смотрит на меня уголком глаза.

— А если и так?

— Я бы сказала, что это невероятное клише, — и разочарование.

Мы с Рафаэлем никогда не вращались в одних кругах, не только из-за разницы в возрасте, но и потому, что он был популярным спортсменом, который постоянно был в центре внимания, а я была случайной девушкой, играющей на барабанах в сторонке. Он понятия не имел, кто я такая, и, честно говоря, я начинаю думать, что так было лучше.

— Я был глупым, одержимым мнением окружающих о себе подростком, так что да, клише вполне сюда подходит.

Я продолжаю играть, используя песню для обдумывания его признания.

— Может быть, это и хорошо, что ты так и не присоединился к группе?

Его лоб покрывается складками замешательства.

— Почему?

— Потому что если бы ты присоединился, я бы тебя возненавидела.

— Меня все любили, — на его губах появляется лукавая ухмылка.

Я закатываю глаза.

— За такое отношение ты бы заработал удар барабанной палочкой в глаз.

— Нет ничего плохого в уверенности.

— Нет, но ее переизбыток делает тебя раздражающим. Особенно в таком возрасте.

— Никто, кажется, не возражал.

— Только потому, что никто не признавал твою уверенность такой, какая она есть.

Чрезмерно компенсирующей.

Я не осознаю, как прозвучали мои слова, пока он не смотрит на меня с прищуренным выражением лица.

Черт.

Если он узнает о моей влюбленности, это будет, мягко говоря, неловко, так что мне нужно постараться получше скрыть, как много я знала о нем тогда.

Иногда об этом легко забыть, по крайней мере до тех пор, пока мое сердце не начнет биться в его присутствии, словно я снова стала подростком. Я уверена, что у пятнадцатилетней меня случился бы сердечный приступ от одной только мысли о том, чтобы сидеть так близко к нему. Играть для него музыку.

Но сейчас я просто чувствую комфорт в его присутствии. Конечно, при каждом нашем соприкосновении ощущается прилив энергии, но я больше не подавляю себя, находясь рядом с ним.

Я пожимаю плечами.

— Мы когда-нибудь встречались? Тогда? — спрашивает он, прежде чем я успеваю начать новую песню.

— Нет, — отвечаю я. Наши пути никогда не пересекались до сих пор, после того как наши жизни кардинально изменились из-за нашего выбора и обстоятельств.

Я могла видеть его бесчисленное количество раз, могла быть нелепо влюблена в него, когда он еще не знал о моем существовании, но мы никогда не встречались. По крайней мере, не официально.

Я могла знать, как он выглядит, когда плачет, и как ему нравится прятаться в компьютерном классе во время обеда, чтобы скрыться от всех, но это была лишь глубина нашей односторонней связи.

Я направляю боль в груди в музыку. Рафаэль начинает слегка покачиваться в такт мелодии, глядя на мир с закрытыми глазами и расслабленными плечами.

— Теперь ты заставила меня задуматься, — говорит Рафаэль, не открывая глаз.

— О чем? — я едва дышу, пока он продолжает.

— Если бы мы встретились тогда, я бы сделал все возможное, чтобы понравиться тебе, а не вызвать у тебя ненависть.

Ему не пришлось бы слишком стараться.

Точно так же, как ему не нужно стараться и сейчас.

Глава 25

Рафаэль

Наш второй официальный день отпуска летит к чертям, когда мне срочно звонит моя помощница Ариэль и сообщает, что моя бывшая жена присутствует на сегодняшнем заседании совета директоров «Dwelling». Отменять день с Нико мне хотелось меньше всего, особенно учитывая, с каким восторгом он говорил о нашей поездке на Северный берег, чтобы посмотреть на серфинг на больших волнах, но у меня нет выбора. Отсутствие на сегодняшней встрече только создаст мне дополнительные проблемы, поскольку моя бывшая посещает их только тогда, когда ей от меня что-то нужно.

К сожалению, моя двадцатилетняя безденежная личность не представляла, что ей когда-нибудь понадобится брачный контракт, ведь деньги были у Хиллари, а не у меня, поэтому судье ничего не оставалось, как присудить ей пятьдесят процентов акций моей компании.

Отсюда и ее способность посещать онлайн-встречи, подобные той, что проходит сейчас.

Моя помощница отключает микрофон.

— Мистер Лопес?

Я выхожу из оцепенения и смотрю в веб-камеру.

— Да?

— Мисс Уилсон задала вам вопрос о последнем финансовом отчете.

Возьми себя в руки.

— Хотите, я повторю его?

Я скрежещу зубами при звуке пронзительного голоса моей бывшей, но делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что однажды она заскучает или отчается настолько, что позволит мне выкупить оставшиеся акции компании.

Я смотрю в окно с видом на лагуну и семьи внизу. Нико, наверное, получает удовольствие, наблюдая за тем, как серферы бороздят океан, а я застрял здесь, разочаровывая его.

Вся эта поездка должна была помочь создать визуальные воспоминания, которые он сможет сохранить навсегда, а я подвожу его уже на второй день.

Может, он этого и не понимает, но ты успокаиваешь его мать вместо него.

Я вытесняю из головы все мысли о Нико и поворачиваюсь лицом к своей бывшей, игнорируя боль в груди, когда беру ее под контроль.

Красота Хиллари никогда не была проблемой. Дело в ее самовлюбленности, но я был слишком ослеплен ее блестящими карими глазами и идеальной улыбкой, чтобы заметить это, пока не стало слишком поздно.

— Какой был вопрос?

— Что с увеличением прибыли, о котором говорится в последнем отчете? — она притворно улыбается остальным сотрудникам и членам совета директоров. Некоторые отвечают ей взаимностью, но Джулиан продолжает хмуриться через свою веб-камеру.

Для такой женщины, как моя бывшая, внешность – это все, и это единственная причина, по которой она начала встречаться со мной еще в школе. Я был популярным парнем, который из кожи вон лез, пытаясь угодить всем, независимо от того, было это полезно или нет, а она была шикарной новенькой из Орегона, которая была готова терпеть мое удушающее обожание и хроническую неуверенность в себе в обмен на внимание и повышение социального статуса.

Между нами не всегда все было так уж плохо. Все пошло наперекосяк, когда я узнал, почему она оставалась замужем за мной, несмотря на растущую привязанность к другому мужчине. Конечно, неверность сыграла огромную роль в нашем разводе, но на самом деле именно ее притворство, что она счастлива в нашем браке, задурманило мне голову.

Единственной искренней эмоцией, которую она испытывала в последний год нашей совместной жизни, было ее счастье от того, что моя компания наконец-то вышла на биржу, и мне не нужен был адвокат по разводам, чтобы объяснить, почему.

Деньги были причиной нашего брака, так что вполне уместно, что они же привели нас и к разводу.

С долгим выдохом я переключил внимание на экран ноутбука. Сидеть на совещании и просматривать последний квартальный отчет очень больно, в основном потому, что я вижу знаки долларов в глазах своей бывшей жены. Без сомнения, к полудню она свяжется со своим адвокатом и потребует встречи с моим.

После окончания разговора мое настроение быстро меняется на мрачное и зловещее. На экране моего мобильного телефона мелькает имя Джулиана, но я не обращаю на него внимания, ожидая письма, которое, как я знаю, должно прийти.

Согласно нашему соглашению о разводе, первого января каждого года моя бывшая жена будет получать единовременную сумму в пятьсот тысяч долларов на покрытие своих ежегодных расходов и алименты.

Я мог бы поспорить с ней по поводу выплаты алиментов, поскольку она почти не проводит времени с Нико, но я считаю, что это хорошо потраченные деньги. Никто из нас не хочет, чтобы она выполняла соглашение суда о раздельной опеке, поэтому финансирование ее дорогостоящего образа жизни – небольшая цена за благополучие Нико и мое спокойствие.

Даже если из-за этого у меня на день-два испортится настроение.

Спустя три минуты мой почтовый ящик прислал уведомление полученного нового письма.

СРОЧНО: Запрос на увеличение супружеских и детских алиментов.

— Вот тебе и удачный день.

Темное облако над моей головой сгущается, когда Нико и Элли появляются три часа спустя, смеясь до хрипоты, когда они входят в номер, оставляя за собой песчаный след.

Я изо всех сил стараюсь изобразить улыбку, но у меня ничего не получается.

— Ты в порядке? — спрашивает мой сын, сильно нахмурившись.

— Да, — я закрываю ноутбук и поворачиваюсь в кресле. — Как вы провели время на пляже? — мой вопрос должен был прозвучать легко и беззаботно, но вместо этого он получился натянутым.

Плечи Нико опускаются.

— Ты так и не появился.

— Появилось несколько вещей, которые мне нужно было уладить, — например, твоя мать манипулировала мной, чтобы я финансировал ее пристрастие к покупкам и бойфренда, желающего стать управляющим хедж-фондом¹¹.

— Ладно. Как скажешь, — говорит он с легким укором в тоне.

Элли сжимает его плечо.

— Может, теперь мы сможем провести время все вместе? Что скажешь?

— Я устал, — Нико заходит в свою комнату и тихонько закрывает дверь.

Рот Элли кривится.

— Я написала тебе сообщение с вопросом, когда ты придешь, но ты не ответил.

— Я был занят, — огрызаюсь я.

Она даже не вздрагивает.

— Он очень ждал сегодняшнего дня. Он не переставал спрашивать о тебе…

— Если бы я хотел это знать, я бы спросил об этом сам.

Она отступает на шаг, как будто мои слова причинили ей физическую боль.

Мне хочется ударить себя по губам. Вообще-то, к черту губы. Хороший удар по яйцам – вот что я заслужил за подобные слова.

— Значит, вот как все будет, да? — ее брови приподнимаются вместе с голосом.

— Черт. Я просто злюсь, но это не оправдание для того, чтобы говорить как…

Она заставляет меня замолчать одним взмахом руки в воздухе. Я видел, как Элли расстраивается и разочаровывается, но никогда не видел, чтобы она смотрела на меня так, будто хочет разделать меня заживо.

— Мне неинтересно выслушивать очередные твои извинения, потому что, очевидно, ты не имеешь в виду ни одного из них, — она хмурит брови. — Для того, кто иногда может быть таким милым парнем, тебе не составляет труда превратиться в засранца, и это заставляет меня сомневаться в том, кто же настоящий Рафаэль.

— Эль, я…

Она смягчается на секунду, прежде чем ее взгляд снова становится жестким.

— Знаешь, что меня больше всего беспокоит в твоих извинениях?

— Что?

— Я им не верю, — как и Нико, Элли исчезает в своей комнате, оставляя меня одного разбираться с ядерными последствиями моего неудачного выбора.

Расстроив Элли и Нико, я провожу остаток дня в своей спальне, обсуждая алименты и содержание ребенка с адвокатом и терзаясь от отвращения к себе. В итоге получается, что если Хиллари не выйдет замуж за другого, то я буду оплачивать ее образ жизни, нравится мне это или нет.

Пока Нико и Элли ужинают в одном из ресторанов курорта без меня, страдания составляют мне компанию, пока я оцениваю решения, которые привели меня к этому моменту. Хиллари будет продолжать находить новые способы вывести меня из себя и просить больше денег, так что мне предстоит научиться перестать беспокоиться об этом.

Если я этого не сделаю, то буду продолжать разочаровывать самых близких мне людей.

Моего сына. Себя. Элли.

Я так много работал, чтобы создать ту жизнь, которая у меня есть. Я потратил свои двадцатые годы, пытаясь и терпя неудачи, чтобы приобрести богатство и безопасность, которые у меня есть сейчас, и что теперь? Конечно, я могу позволить себе шикарный отель и все, что пожелает мой сын, но что толку от всего этого, если он не хочет наслаждаться этим вместе со мной?

Когда я просыпаюсь на следующее утро, то не удивляюсь, что сын молчит. Больно быть отвергнутым после того, как у нас был хороший первый день здесь, но, к удивлению, это не так сильно беспокоит меня, как молчание Элли во время нашего похода к водопаду Маноа.

Нико легко заметить издалека по его разноцветным плавкам и туристическим ботинкам, в то время как Элли сливается с линией деревьев в своих темных леггинсах и спортивной футболке. Она идет рядом с моим сыном и несколько раз помогает ему, когда он спотыкается из-за проблем со зрением, а я иду позади них на случай, если я им понадоблюсь.

Нико невероятно независимый, но он не может скрыть, что иногда ему трудно идти с нами в ногу, учитывая плохую видимость во время части похода и общую новизну тропы.

Когда я ловлю его на том, что он спотыкается в третий раз, в моей груди снова появляется неприятное чувство, и я делаю несколько глубоких вдохов и сосредотачиваюсь на том, что находится в пределах моего контроля.

С ним все в порядке.

Он с Элли.

Он только сильнее расстроится, если ты попытаешься выделить его, что он не такой, как все, напоминаю я себе как мантру.

Наконец мы добираемся до водопада, и Нико с визгом бросается к воде.

— Никакого купания! — кричит Элли.

Нико оглядывается через плечо.

— Я услышал тебя в первые десять раз.

Элли смеется, но тут же сглатывает звук, когда я останавливаюсь рядом с ней. Кроме того, что она задала мне несколько основных вопросов о тропе, она делает вид, что меня не существует. Это триггерит прежнего меня, который ненавидит делать других людей несчастными, хотя я достаточно хорошо знаю себя, чтобы понять, что на этот раз это происходит по более здоровой причине.

Из-за стыда за то, что я так на нее набросился и подвел ее.

Нико начинает болтать с другим ребенком, чья семья начала поход за пятнадцать минут до нас, и делится всеми фактами, которые он знает о водопаде и его знаменитой истории.

— Не знаю, как он это делает, — говорю я, чтобы нарушить тишину.

Она напрягается при звуке моего голоса.

— Что?

— Он может так легко заговорить с кем угодно.

— Должно быть, он перенял это от своей тети или кого-нибудь более симпатичного, чем ты, — ее взгляд скользит по мне, а затем снова переключается на Нико.

— Послушай…

Она жестом показывает на моего сына, стоящего в тридцати футах от нас.

— Разве сейчас самое подходящее время?

— Поскольку он занят тем, что заводит нового друга, а я не хочу провести остаток дня в неловком молчании, то да.

— А в чем смысл?

— У меня есть несколько вещей, которые я хочу выкинуть из головы.

Она смотрит на меня незаинтересованным взглядом.

— Думаю, вчера ты уже многое сказал. Не так ли?

— Мне не следовало говорить то, что я сказал.

Ее челюсть сжимается.

Я делаю глубокий вдох.

— Мне стыдно за то, что я позволил своим эмоциям взять надо мной верх, — мой взгляд падает на воду, разбивающуюся о поверхность маленького пруда. — Я не знаю, что делать, — мой следующий вздох вырывается с трудом. — Каждый раз, когда мне кажется, что я делаю шаг в правильном направлении – что, может быть, я наконец-то смогу стать счастливым, – происходит что-то, что в итоге затягивает меня обратно в то же самое темное место.

Повернувшись, чтобы посмотреть на меня, я думал увидеть в ее глазах отвращение и жалость, но с удивлением вижу нечто совсем другое.

Восхищение?

Нет. Этого не может быть, ведь кто будет восхищаться таким беспорядком, как я?

Я оглядываюсь на Нико, который воспроизводит какую-то сцену из фильма для другого ребенка.

— Я выместил свою злость на Хил… – на кое-кого другого – на тебе, и это было неправильно.

— Да.

— Я знаю, что ты пыталась заставить меня чувствовать себя лучше, а я повел себя как придурок.

— Похоже, это постоянная наша проблема.

— А что, если я не хочу, чтобы она была постоянной? — мягко спросил я.

— Мы можем хотеть многого, но это ничего не значит, если мы не приложим усилий, чтобы это произошло.

Я молчу.

От ее недовольного вздоха у меня щемит в груди.

— Послушай. Мы уже проходили этот путь, и он всегда ведет в тупик, так что давай договоримся оставаться на своих собственных дорожках и держать себя в руках.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты никогда не хотел быть со мной друзьями, и, честно говоря, раньше меня это обижало, а теперь я начинаю думать, что мне так даже больше нравится.

Не стану отрицать, что ее слова больно ранят, хотя я изо всех сил стараюсь не обращать на них внимания. Я даже не совсем понимаю, почему они меня беспокоят, но, возможно, это потому, что я думал, что она говорит о чем-то… большем.

Наверное, мои чувства к ней односторонние.

Похоже, она воспринимает мое молчание как приглашение продолжить.

— Ты злишься – и вполне обоснованно, судя по тому, что я слышала о твоей бывшей. Никто этого не отрицает, но то, как ты позволяешь ей влиять на тебя, имеет значение, потому что это влияет на всех вокруг. И пока ты не научишься контролировать свои эмоции и направлять их на что-то другое, ты будешь постоянно повторять одни и те же пагубные ошибки, — Элли владеет своим языком как лезвием, разрезая меня и обнажая мои слабости.

— Откуда тебе это знать?

Ее снисходительный смех действует мне на нервы.

— Ты не единственный, кто боролся с токсичными отношениями.

Мое любопытство разгорается.

— У тебя были плохие отношения?

Она делает неровный вдох.

— Нет, но я была результатом таких отношений, что влечет за собой целый список проблем.

— Например?

Она кусает внутреннюю сторону щеки в тихом раздумье. Я могу сказать, что она не хочет открываться мне, и я не виню ее, учитывая что у меня такие же проблемы.

Но потом она удивляет меня, снова заговорив.

— Мой биологический отец, которого я отказываюсь называть как-то иначе, был ужасным человеком. Как и Хиллари, он использовал деньги, чтобы контролировать мою маму, и заставлял ее оставаться в эмоционально губительных отношениях, потому что угрожал оставить ее ни с чем.

Я не уверен, что сейчас вообще дышу.

— Он сказал, что будет бороться с ней за полную опеку, и это было главной причиной, по которой она оставалась с ним так долго.

Я узнаю боль в ее голосе. Чувство вины.

— Это не твоя вина, что она сделала такой выбор.

Ее тихий смех едва слышен за журчанием воды перед нами и хихиканьем Нико над тем, что сказал другой ребенок.

— Я знаю. Потребовалось несколько лет терапии, но в конце концов я поняла, что не должна чувствовать себя виноватой за решение мамы остаться, так же как и она не должна чувствовать себя виноватой за выбор, который я сделала.

— Какой выбор?

Ее взгляд падает на ноги.

— Просто глупые подростковые ошибки.

Ее ложь очевидна, но я не ставлю ее в известность.

Она поднимает глаза.

— Дело в том, что я понимаю твой гнев больше, чем ты думаешь, и поэтому знаю, что тебе нужно направить свои чувства на что-то здоровое, пока негативные эмоции не поглотили тебя.

— А что, если для этого уже слишком поздно?

— Ты сожалеешь о том, как вчера отреагировал? — ее вопрос возник из ниоткуда.

— Да. Конечно, жалею.

— Значит, для тебя еще не поздно, — она делает паузу. — Пока.

— И что ты предлагаешь мне делать?

Она пожимает плечами.

— Это тебе решать.

— Хорошо. Что ты сделала?

Улыбка, маленькая, но чертовски красивая, появляется на ее лице.

— Разве это не очевидно?

— А я бы спрашивал, если бы это было очевидно?

— Музыка.

Глава 26

Глава 26

Элли

На следующий день я проснулась, имея более высокий уровень понимания со своим боссом. В некотором смысле я была похожа на Рафаэля. Замкнутая. Невыносимо раздражительная. Молча страдала, пока моя мама беспомощно наблюдала, как ее единственная дочь вымещает свой гнев и печаль на своем теле.

Потребовалась терапия, музыкальный репетитор, который не отказался от меня, и решение судьи в пользу того, чтобы моя мать получила полную опеку, чтобы я наконец начала выздоравливать как физически, так и эмоционально. И хотя я, возможно, не понимаю всего, что переживает Рафаэль, я знаю о проблемах гнева достаточно, чтобы понять, что каждому человеку нужна отдушина.

Нам просто нужно найти его.

Спойлер: это не строительство замков из песка.

Рафаэль выглядит чертовски грустным, строя в одиночку жалкое подобие замка и бросая тоскливые взгляды на своего сына, и я не могу не пожалеть его.

Нико по-прежнему держится от него на неловком расстоянии. Я пыталась оправдать чувства Нико, одновременно давая ему понять, что Рафаэль больше не пропустит ни одной нашей совместной поездки, только если у него не появятся дела чрезвычайной важности, но Нико не воспринял это. Он все еще разочарован тем, что отец не поехал с нами посмотреть на серфинг на большой волне, и боится, что тот снова бросит его из-за работы.

Когда я рассказала об этом Рафаэлю, он, кажется, еще больше загорелся желанием доказать Нико, что тот ошибается. Так что пока Нико подружился с парой других детей и вызвался помочь им с песочным замком, Рафаэль остался там, где его оставил Нико.

Последние десять минут я застряла на одной странице своей книги, и все благодаря одинокому отцу, сидящему в трех метрах от моего шезлонга и выглядящему совершенно потерянным в своих мыслях. Он не стал снимать рубашку и заходить в воду, как я ожидала после ухода Нико, а предпочел задержаться неподалеку в надежде, что сын вернется.

— К черту, — я бросаю книгу на шезлонг и направляюсь к нему. Мои вязаные крючком топ и брюки развеваются на ветру, достаточно защищая меня от посторонних глаз, но при этом сохраняя кожу прохладной.

Он прикрывает глаза от солнца и смотрит на меня.

— Что?

— Ты выглядишь так, будто тебе нужна помощь, — я опускаюсь на колени на песок рядом с ним и отодвигаю ведерко в сторону.

— Я в порядке, — он смахивает песчинки со своей рубашки.

— Не уверена, что ты будешь говорить это через несколько минут, когда все это развалится, — каким-то образом он использовал слишком мало воды с одной стороны и слишком много с другой, в результате чего обе стороны рухнут по противоположным причинам.

Как по команде, одна башня рушится сама на себя, а другая полностью разламывается пополам.

Рафаэль испускает глубокий вздох, от которого у меня что-то щемит в груди.

— Тебе не нужно пытаться заставить меня чувствовать себя лучше.

Нико хихикает вдалеке, а Рафаэль хмурится, наблюдая за группой детей, помогающих другому родителю копать ров до океана.

— Знаешь, мы могли бы сделать замок лучше, чем этот, — подбадриваю я его, надеясь разжечь его соревновательную натуру.

Многие в городе говорят о соперничестве Джулиана и Далии, но многие упускают из виду Рафаэля. Он всегда стремился быть лучшим во всем. От спорта до клубов, он всегда стремился к величию, что было одной из многих причин, по которым люди стекались к нему.

Я. Я – люди.

Он просто не знал.

Я снова заговорила, когда он замолчал.

— На кону наша репутация.

Его губы подергиваются.

— Кто бы мог подумать, что ты так увлечена песочными замками?

— Ты шутишь? Я три года подряд занимала первое место во время наших семейных поездок в северный Мичиган.

Он передает мне лопату.

— Тогда я был неправ. Не знал, что передо мной настоящая чемпионка.

Я смеюсь, выхватывая у него пластиковый инструмент. Наши пальцы соприкасаются, отчего по моей коже рассыпаются искры.

Я быстро одергиваю руку и начинаю копать песок.

— К тому времени, как мы закончим, эти дети будут жалеть, что не помогли нам.

— Ты уверена в этом?

Я сканирую наши инструменты, прежде чем передать ему еще одну лопату.

— Ага. А теперь начинай копать.

После трех часов работы под нещадным солнцем мы с Рафаэлем наконец-то закончили песчаный замок. По сравнению с тем, что дети построили в пятнадцати метрах от нас, наш – просто шедевр. Несколько человек даже останавливаются, чтобы сфотографировать наше творение, что подпитывает мое эго до тех пор, пока голова не грозит взорваться.

Мои загорелые щеки растягиваются от улыбки.

— Что думаешь?

Рафаэль не отвечает, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, что он сосредоточен на мне, а не на замке.

У меня сводит живот, когда он отводит взгляд и прочищает горло.

— Я думал, ты блефуешь насчет первого места.

Я смеюсь.

— Правда?

— Да.

— Зачем мне это делать?

— Чтобы обманом заставить меня принять твою помощь?

Я пристально смотрю на него.

— У меня нет абсолютно никаких причин лгать о чем-то подобном.

Он почесывает свою короткую бороду.

— Я знаю.

— Но ты все равно сомневался во мне.

— К сожалению, — он почти незаметно вздрагивает, но я это замечаю.

— Тогда мне доставляет огромное удовольствие доказывать, что ты ошибался.

— Меньшего я и не ожидал, — он не улыбается, но его глаза сверкают, как океан перед нами.

— Вау! — Нико взбивает песок за собой, когда бежит к нам. — Это потрясающе.

— Жаль, что ты был слишком занят, чтобы помочь нам, — поддразниваю его я, бросая взгляд на Рафаэля.

Просто следуй моему примеру, пытаюсь сказать я.

Он поджимает губы, и я воспринимаю это как молчаливое подтверждение.

— Я не был слишком занят, — Нико опускает взгляд.

— Хм. Отсюда это выглядело именно так. Твой отец пытался привлечь твое внимание, но ты, должно быть, этого не замечал.

Его щеки розовеют под слоем солнцезащитного крема, который я нанесла на его кожу тридцать минут назад.

— Да, — он смотрит на отца. — Я думал, ты уйдешь на работу.

— Я же сказал, что не уйду.

Нико пожимает плечами.

— Он ни разу не прикоснулся к своему телефону, — добавляю я.

Нико прикусывает нижнюю губу, обводя глазами наш замок.

— Ты все это построил?

Рафаэль кивает.

— Вместе с Элли.

— Ничего себе, — Нико оценивает его со всех сторон.

Рафаэль колеблется, и я чуть не влезаю в разговор, чтобы заполнить тишину, но останавливаю себя прямо перед тем, как он говорит:

— Я был бы рад, если бы ты присоединился к нам завтра. Нам бы пригодились твои навыки в строительстве рва.

Нико останавливается на полушаге и смотрит на свои ноги в песке.

— А как же работа?

У меня в груди что-то екнуло, когда Рафаэль опустился на колени перед сыном.

— Я знаю, что ты разочарован вчерашним днем, и мне жаль, что все вышло не так, как мы хотели, но если ты дашь мне шанс, я хотел бы загладить свою вину.

— А что, если снова позвонят с работы?

— Я не узнаю, потому что выбросил телефон в океан.

Нико смеется.

— Это неправда.

— Ну, ты прав, но я, конечно, думал об этом, — поддразнивает он так, как я еще не видела.

— Хорошо. Потому что он треснутый и старый как и ты.

— Возьми свои слова обратно.

— Никогда! — Нико бросается прочь, но не раньше, чем Рафаэль обхватывает его руками и тянется к подмышкам, чтобы пощекотать его.

— Прекрати!

— Нет. Теперь ты весь мой, — говорит Рафаэль своим лучшим злодейским голосом.

— Элли! Спаси меня! — Нико тянется к моей руке.

Я делаю большой шаг назад.

— Прости. Не могу.

— ¡Para! (Перестань!), — Нико корчится на песке, но Рафаэль не обращает на него внимания. — ¡Papi! (Папа!). Элли тоже боится щекотки! Даже больше, чем я! — кричит он между большими глотками воздуха и хихиканьем.

Маленький предатель.

Голова Рафаэля поворачивается в мою сторону и обращает на меня свою маленькую, дьявольскую ухмылку.

Я делаю большой шаг назад и чуть не спотыкаюсь о ведро.

— Нет, не боюсь.

— Нет, боишься. Особенно за ноги, — Нико отбивает руки отца.

Я проверяю свое пустое запястье.

— Ну, вы видели, который уже час…

Прежде чем я успеваю закончить фразу, Рафаэль отпускает сына, который бежит ко мне с полностью вытянутыми руками, его ухмылка так напоминает мне ухмылку его отца в этот момент.

— Держи ее! — Нико врезается в меня, успешно опрокидывая. Сначала моя задница ударяется о теплый песок, а затем и спина, когда он прижимает меня к себе.

— Поймал! — он тянется к моей грудной клетке.

Я могла бы легко выскользнуть из-под него, но взгляд Нико на отца останавливает меня.

— ¡Papi! ¡Ayúdame! (Папа! Помоги мне!).

Рафаэль опускается на колени рядом с моими ногами и тянется к моей правой ступне. Его пальцы касаются задней поверхности моей икры, заставляя меня замереть, пока не сработали инстинкты.

— Нет! — я пытаюсь выдернуть ногу из его рук, но его хватка становится все крепче. Невидимое пламя пробегает по моей ноге, направляясь прямо к месту, которое не должно пульсировать.

Я подумываю отпихнуть Рафаэля, но мое тело замирает, когда его рука обхватывает мою лодыжку, словно кандалы. Он проводит кончиками пальцев по стопе моей ноги, и внутри меня начинается ад.

Рафаэль прикасается ко мне, и вместо того, чтобы убежать, я практически приглашаю его продолжить.

Я визжу, когда он щекочет мою ногу, не обращая внимания на тяжесть в животе, которая не имеет ничего общего с тем, что меня щекочут.

— Я же говорил, что она боится щекотки! — неистовый смех Нико подстегивает Рафаэля.

Я смотрю на мужчину, держащего мои ноги в заложниках.

— Я тебя ненавижу.

— Хорошо, — он ухмыляется, и вся надежда потеряна. Я сдаюсь после каждой из редких улыбок Рафаэля, их нехватка вызывает эмоциональный спрос и предложение.

То, что я боюсь щекотки, волнует меня меньше всего, потому что это странное покалывание в груди? Которое не прекращается даже после того, как Нико теряет ко мне интерес и Рафаэль освобождает меня от своей хватки?

Оно говорит мне, что я в полной заднице.

Глава 27

Рафаэль

Когда мы едем за гавайским мороженым после дня, проведенного на пляже, я получаю новое сообщение от Далии.

Далия: Как и просил, вот твой еженедельный фотоотчет, что все живы.

Она прикрепляет фото Джимми Би и Джонни Ви, потерявших сознание в своем стойле, с миниатюрными бутылочками виски, разбросанными вокруг них, фото Пенелопы с набором фиолетовых и розовых бантиков в гриве и размытое изображение Бакарди, как всегда, болтающейся в углу ее загона.

Рафаэль: Что случилось с гривой Бакарди?

Далия: Лили и Жозефина вчера пытались сделать ей стрижку, но она не поддалась.

Рафаэль: Она боится звука ножниц.

Далия: Мы поняли это после того, как Лили пнули по лицу.

Я знал, что это плохая идея – поручать заботу о животных моей семье, но они уверяли меня, что все будет хорошо.

Чувство вины сковывает мое сердце, когда я набираю следующее сообщение.

Рафаэль: Фред может заменить вас.

Далия: Я знала, что ты так отреагируешь.

Рафаэль: Это называется заботой.

Лили и Далия – мои младшие сестры, которых у меня никогда не было, поэтому иногда я не могу сдержать свою реакцию, особенно если виноват в этом я сам.

Далия: Я знаю, и мы любим тебя за это, но расслабься. Серьезно.

Далия: Бакарди в порядке. Лили в порядке. Все в порядке.

Рафаэль: Как лицо Лили?

Далия: Если не считать небольшого синяка на щеке, то все нормально.

Я тяжело вздыхаю и начинаю набирать сообщение Фреду, фермеру и моему ближайшему соседу, но следующее сообщение Далии заставляет меня остановиться.

Далия: НО, возможно, тебе стоит перестать заводить столько животных.

Я смеюсь себе под нос.

Рафаэль: Слишком поздно.

Один из фермеров в соседнем городе с трудом справляется со своими животными после смерти жены, и я уже согласился взять их на содержание, пока буду искать им более постоянный дом. Джулиан начал работать над планами по расширению амбара, потому что он считает, что к следующему году мне уже будет мало имеющегося помещения.

Далия: …

Далия: Мне жаль Элли. Не могу поверить, что она добровольно терпит девять животных.

Рафаэль: У меня только восемь.

Далия: Ты забыл посчитать себя.

Я посылаю эмодзи со средним пальцем, сдерживая улыбку.

Теперь, когда я думаю об этом, Элли ни разу не жаловалась на заботу о животных. Если уж на то пошло, она добровольно заботилась о них, даже давала им имена.

Я никогда не задумывался об этом, но теперь, после того как услышал, как Далия и Лили пытаются ухаживать за ними, мне стыдно признать, что я неосознанно воспользовался ее преимуществами. Я даже сказал, что она недостаточно квалифицирована для своей работы, хотя это было не так уж далеко от истины.

Элли могла бы сделать в своей жизни гораздо больше. Это стало очевидно после того, как Коул Гриффин проявил интерес к ее песне, но вместо этого она предпочла заботиться о Нико.

Она выбрала нас.

Не нас. А Нико, поправляю я себя.

Разочарование терзает мою грудь, его невозможно игнорировать, потому что на какую-то мимолетную секунду мне захотелось, чтобы это было правдой. Я хотел, чтобы она выбрала и меня.

Когда до отъезда на Кауаи оставалось всего несколько ночей в Гонолулу, я подумал, что неплохо было бы наконец воспользоваться джакузи после того, как Нико уснул, но обнаружил, что оно уже занято его няней.

Физическая реакция на вид Элли в бикини – это нормально, но чтобы из-за этого у меня встал?

Стыдно и, мягко говоря, неудобно.

К сожалению, пена и пузырьки, образующиеся под струями, мешают мне полностью рассмотреть ее тело, но одного вида ее груди достаточно, чтобы вызвать прилив тепла к моему паху.

Я думал, что сегодня она будет прятаться в своей комнате, играя на гитаре, поэтому удивлен, обнаружив ее на балконе, смотрящей на звезды с глубокой тоской.

К счастью, она так увлечена видом, что сначала не замечает меня, и это благословение, поскольку я слишком отвлекся на ее грудь. Грудь у нее небольшая и упругая, и я представляю, как она идеально ложится в мои ладони.

Судя по скромному выбору одежды Элли, я не думал, что у нее есть такой купальник, но бикини цвета лайма вполне может быть зеленым светом, учитывая то, как ведет себя мой член.

Я прикрываю свой увеличивающийся в размерах член полотенцем, когда она поворачивается и видит, что я смотрю на нее.

— Когда закончишь пялиться на меня, не мог бы ты повернуть рычажок? — она указывает на тот, который управляет струями.

Я игнорирую первую часть ее предложения и делаю то, что она просит, продлевая таймер на пятнадцать минут.

Отлично сыграно, Элли. Чертовски хорошо сыграно.

Она возвращается к созерцанию луны, незаинтересованно наблюдая за тем, как я возился, забираясь в джакузи и не замечая моего вставшего члена. Горячая вода сначала попадает на мои больные мышцы ног, и я вздыхаю.

— Отличные ощущения, правда?

— Нужно поставить такое же дома.

— Я бы не отказалась.

Мой член, кажется, согласен.

Несколько минут мы сидим в комфортной тишине, пока Элли не нарушает ее вопросом.

— Ты когда-нибудь задумывался о том, что там, далеко? — она со вздохом смотрит на небо.

— Неужели мы официально достигли того момента в наших отношениях, когда обсуждаем теории заговора?

Звук, который она издает, заставляет меня улыбнуться.

— На самом деле у нас нет отношений. По крайней мере, нормальных.

— С этим мы оба можем согласиться, — чувства, которые она медленно вытягивает из меня, не кажутся нормальными. На самом деле, они чертовски пугающие.

Ее тяжелый выдох снова переводит мой взгляд на ее грудь.

Она прочищает горло, и я поднимаю глаза, не испытывая ни малейшего стыда. Притворяться, что я не нахожу ее привлекательной, бесполезно, так зачем скрывать это?

— У нас будут проблемы? — спрашивает она с ноткой ехидства.

— А ты хочешь, чтобы они были?

Она первая отводит взгляд.

— Это была плохая идея.

Хорошо, что у нее нет доступа к моим мыслям, потому что у меня сотня плохих идей, проигрывающихся на повторе.

— Ты можешь уйти, — предлагаю я, не имея в виду, что это действительно так.

— И ты тоже.

— Этого не случится.

— Я пришла сюда первая, — она высовывает ногу и брызгает мне в лицо водой.

Прежде чем она отстраняется, я цепляюсь за ее ногу и дергаю достаточно сильно, чтобы она потянулась за ней. Она ругается себе под нос, когда ее затягивает под воду, но через пару секунд выныривает на поверхность с недовольным видом. — Я не хотела мочить волосы.

— Виноват.

В следующее мгновение вода брызгает мне на лицо и волосы.

Я притворно вздыхаю.

— Уф. А вот и ответочка.

Выражение чистого возмущения на ее лице заставляет меня рассмеяться.

Ее верхняя губа кривится.

— Ты такой засранец.

— Нам нужно поработать над твоими оскорблениями, Эль. Они немного однотипные.

— Перестань называть меня так, — прошипела она.

— Почему? Ты боишься, что тебе это начнет нравиться? — судя по тому, как она смягчается каждый раз, когда я использую это прозвище, я уже знаю правду. Она может притворяться, что презирает это сокращение ее имени, но ее глаза выдают ее.

— Это глупо.

— Прозвище? Или то, как ты реагируешь каждый раз, когда я его произношу?

Ее глаза сузились.

— Ты сегодня в настроении.

После того как Нико попросил меня уложить его сегодня в постель и почитать ему сказку, я чувствую себя на девятом облаке от счастья, так что, черт возьми, да, я в настроении. В отличном, на самом деле.

— Это называется быть счастливым. Попробуй вместе со мной.

— Ты под кайфом?

— Нет, но это тоже могло быть весело.

Она смотрит на меня.

— Что?

— Я просто… в шоке.

— Почему?

— Я не думала, что ты из тех, кто может курить.

— А ты ожидала, что мне понравятся такие же снеки¹², как и тебе?

Она выглядит ошеломленной.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Я увидел, что ты искала в Google, законно ли провозить их в самолете.

— Этому есть разумное объяснение.

— Не сомневаюсь.

— У меня повышенная тревожность!

— Думаю, триста пассажиров самолета были в курсе, да.

— Это был законный вопрос! — ее защитная реакция очаровательна, особенно с ее покрасневшими щеками.

— Я не говорил, что это не так, но в следующий раз удаляй историю поиска с домашнего компьютера.

Она закрывает рот рукой.

— Мне так жаль. Я думала, что удалила.

— К твоему сведению, если Нико когда-нибудь спросит тебя, что такое снеки, ты должна ответить «печенье». Поняла?

Она заливается смехом, и чувство удовлетворения охватывает меня, когда я понимаю, что причина этого звука – я.

— Да, думаю ты прав.

— Да, наверное, да, — я улыбаюсь, вспоминая, как мы с Джулианом пытались испечь пирожные с травой, но его мама не дала нам это сделать, а потом забрала траву себе.

Через несколько минут я замечаю, что Элли смотрит на меня.

— Что?

— Я пыталась представить, как ты вел бы себя под кайфом.

— Отдыхал?

— Неужели? А я думала, что превратишься в параноика.

— Эй, я могу и обидеться.

Она хлопает ресницами.

— Не стоит обижаться. В компании всегда есть один из таких типов людей.

— Да, и его зовут Джулиан Лопес.

Все ее лицо озаряется.

— Джулиан? Правда? Я даже и представить не могла!

— Я тоже. Первые пару раз, когда мы пробовали это в школе, он был спокойнее, чем обычно, но потом Далия однажды решила попробовать вместе с нами…

— О нет.

Я киваю.

— Ага. Ты же знаешь, каким он становится в ее присутствии.

— Это мило, — говорит Элли с ноткой тоски, от которой у меня что-то щемит в груди.

— Это раздражает.

— Что было дальше?

— Она была так расслаблена, что Джулиан забеспокоился, что у нее передозировка.

Элли улыбается.

— Это смешно.

— Отсюда и паранойя. Мне пришлось физически удерживать его от того, чтобы отвезти ее в больницу после того, как она заснула.

Плечи Элли сотрясаются от беззвучного смеха.

— А ты как реагируешь? — спрашиваю я.

Она смотрит на небо.

— Мечтательная?

— Она же человек, который не может заткнуться, пока обкуривается? Принято к сведению.

Она снова брызгает в меня водой, но на этот раз я не даю ей уйти от ответа, встаю и дергаю ее за руку. Она теряет равновесие на встроенном сиденье, и я притягиваю ее к себе, чтобы она не упала лицом в воду.

Элли падает на меня и случайно натыкается на мою эрекцию. С моих губ срывается тихий стон, и ее глаза со вздохом закрываются, а затем снова распахиваются.

Никто из нас не дышит, пока мы смотрим друг другу в глаза. Я не уверен, кто из нас наклонился первым, но я не могу заставить себя отстраниться, вместо этого предпочитая сократить расстояние между нами.

Элли приятно ощущается в моих объятиях. Правильно. Как будто она была создана для того, чтобы идеально вписаться в мои объятия, и поэтому невозможно отпустить ее.

Наши лица находятся всего в нескольких дюймах друг от друга, и я пользуюсь возможностью запомнить каждую деталь. Три родинки возле ее челюсти. Как трепещут ее ресницы, когда она опускает взгляд на мои губы. Как острые скулы уравновешивают ее знойные губы и лицо в форме сердца.

Я наклоняю голову, но прежде чем наши губы соприкасаются, Элли толкает меня в грудь, разрушая момент, который еще не успел произойти.

На секунду я забыл о себе. С тех пор как я вошел в джакузи, мир вокруг нас померк, и остались только мы с Элли.

Ни Нико, ни брачного договора. И никаких эмоциональных препятствий, стоящих на нашем пути.

Я был счастлив. По-настоящему счастлив, и все из-за нее.

В спешке я отпускаю ее, и она на мгновение замирает, прежде чем поймать равновесие на моих плечах. Осторожно – и с некоторой неохотой – я убираю ее руки и делаю шаг к лестнице.

— Я позволю тебе насладиться остатком ночи.

— Рафаэль, — зовет она, потянувшись за мной.

Я отворачиваюсь и выхожу из джакузи, а Элли остается, и на ее лице появляется выражение растерянности, когда она переводит взгляд с меня на плещущуюся вокруг нее воду.

— Куда ты идешь?

Туда, откуда я все еще пытаюсь сбежать.

В мой личный ад.

Рафаэль: Я чуть не поцеловал Элли.

Я мечусь по своей комнате. Уже поздно, поэтому я не жду от него ответа, но надеюсь, что он занят неизвестно чем.

К счастью, мне не пришлось ждать ответа слишком долго.

Джулиан: Уже поздно.

Рафаэль: Но ты не спишь.

Джулиан: Потому что ты меня разбудил…

Рафаэль: Прости.

Рафаэль: Может, стоит пожертвовать своим сном и помочь мне?

Джулиан: Кто отступил первым?

Рафаэль: Она.

Джулиан: Она что-нибудь сказала?

Рафаэль: Нет. Я ушел, прежде чем у нее появился шанс.

Джулиан: Хм…

Рафаэль: Что?

Джулиан: Ничего. Наверное, это был лучший вариант.

Меня захлестнуло разочарование, но именно поэтому я написал Джулиану. Из нас двоих он более ответственный кузен. Он уравновешен и, кажется, всегда найдет ответ на все вопросы, в то время как я принял несколько опрометчивых решений, которые изменили весь ход моей жизни.

Отсюда и моя нерешительность.

Рафаэль: Я сделал правильный выбор, верно?

Джулиан: Ты чувствуешь, что он правильный?

Да. Нет. Хрен его знает, поэтому я и спрашиваю.

Я одновременно и рад, что не поцеловал ее, и зол, что не воспользовался шансом, потому что кто знает, случится ли это когда-нибудь снова.

С дрожащим дыханием я отвечаю.

Рафаэль: Я не уверен.

Джулиан: Тогда ты принял правильное решение.

Джулиан: Пока что.

Рафаэль: Что значит «пока что»?

Джулиан: Ты не должен целовать ее, пока не поймешь, что не пожалеешь об этом. Потому что как только ты сделаешь этот шаг, пути назад уже не будет.

Мне неприятно это признавать, но Джулиан прав, хотя мне бы хотелось, чтобы это было не так.

Глава 28

Элли

Я чуть не позволила Рафаэлю поцеловать меня сегодня вечером, и что еще хуже, я бы не остановила его, если бы он это сделал. Зная, что я бы поцеловала его в ответ, я чувствую себя виноватой.

После того, как Дариус Ларкин поцеловал меня без моего согласия и разрушил мою дружбу с его девушкой, я поклялась, что никогда больше не окажусь в ситуации, когда человек, облеченный властью, сможет снова воспользоваться мной. И вот год спустя я здесь, рискую своей работой ради острых ощущений.

Я флиртовала с Рафаэлем. Я позволила ему обнять себя. Черт, я подумывала о том, чтобы поцеловать его, но, к счастью, опомнилась прежде, чем это произошло.

В глубине души я знаю, что Рафаэль не уволит меня из-за поцелуя, хотя не уверена, что дело ограничится только этим. Я бы хотела большего, чем он готов дать, и это уже само по себе причина держаться далеко-далеко от него.

Но, говоря себе это, я не останавливаю бабочек в животе, когда думаю о том, как Рафаэль смотрел на меня. О том, как его тело прижималось к моему, как его чл…

Нет.

В панике я пишу сообщение Уиллоу, наполовину надеясь, что она еще не спит в это время, ведь она почти никогда не спит. К счастью, мне не приходится долго ждать, так как через несколько минут мой телефон вибрирует от нового сообщения.

Уиллоу: Что значит, Рафаэль почти поцеловал тебя?

Элли: Ну, мы сидели в джакузи.

Прежде чем я успеваю ответить, приходит следующее сообщение от Уиллоу.

Уиллоу: В ГОРЯЧЕМ ДЖАКУЗИ? С твоим боссом?

Мои щеки пылают.

Элли: Я пришла туда раньше него.

Уиллоу: Но ты не ушла, когда он пришел.

Элли: Нет.

Уиллоу: Интересно.

Уиллоу: Какой купальник был на тебе?

Элли: …

Уиллоу: Я лучше воспринимаю визуально, так что помоги мне.

Я отвечаю, закатив глаза.

Элли: Зеленый.

Уиллоу: Неудивительно, что он к тебе присоединился. В нем твоя грудь выглядит просто феноменально!

Я отвечаю покрасневшим эмодзи.

Уиллоу: И что было дальше?

Элли: Мы разговаривали. Немного шутили.

Уиллоу: Флиртовали?

Элли: Вроде того.

Уиллоу: На этот вопрос можно ответить только «да» или «нет».

Элли: Хорошо.

Элли: Да.

Уиллоу: Я так и знала!

Уиллоу: Продолжай.

Элли: В общем, он обнял меня и, похоже, собирался поцеловать.

Уиллоу: Эй, эй, эй. Ты пропустила все самое интересное.

Элли: Например?

Уиллоу: Ты потрогала его?

Элли: Нет!

Уиллоу: Я разочарована в тебе.

Элли: Я почувствовала его…

Она посылает три эмодзи баклажана перед очередным сообщением.

Уиллоу: Он был твердым? Пожалуйста, скажи «да».

Температура моего тела подскакивает, а сердце колотится в груди при воспоминании о том, как он был возбужден.

Элли: Я не буду отвечать на этот вопрос.

Уиллоу: Значит, был! Приятно слышать.

Элли: Я вдруг слишком устала, чтобы переписываться… Поговорим позже.

Уиллоу: Подожди! Не оставляй меня на произвол судьбы!

Когда я не отвечаю сразу, Уиллоу прибегает к угрозам.

Уиллоу: Расскажи мне, что было дальше, иначе…

Элли: Ничего не было. Сначала я вырвалась из его объятий, а потом он отпустил меня и поспешно ушел.

Уиллоу: Никаких речей о том, что он хочет тебя, но не может получить?

Элли: Нет.

Уиллоу: Ну, это неприкольно.

Расскажи мне об этом. Со стоном я набираю еще одно сообщение.

Элли: Как мне завтра смотреть ему в глаза?

Уиллоу: Это он почти поцеловал тебя, так что это его проблема, а не твоя.

Мне кажется, что это проблемы нас обоих, потому что если раньше мы могли отрицать нашу химию, то теперь я не уверена, что это возможно.

По крайней мере, для меня.

После вчерашнего инцидента в джакузи, думаю, мне лучше провести воскресенье в одиночестве, пока Рафаэль и Нико отправятся на глубоководную рыбалку. Мне нужно время, чтобы прийти в себя и обдумать свой следующий шаг, но, к сожалению, Нико не позволяет мне избегать его отца.

— Но я хочу, чтобы ты поехала, — он хватает меня за руку и пытается вытащить из постели. Несмотря на свой рост, ему едва удается поднять меня.

— Я хочу выспаться, — застонала я, прежде чем набросить подушку на голову.

— Но ты уже проснулась!

Мне трудно бороться с этой логикой, поэтому я переворачиваюсь и притворяюсь мертвой.

— Что происходит? — глубокий голос Рафаэля прорывается сквозь мольбы Нико.

— Элли отказывается вставать с кровати.

— Почему?

— Она говорит, что хочет спать дома.

— Значит, нас таких двое.

— Papi (Папа), — говорит он со стоном.

— Если она не хочет идти…

Очевидно, что он не хочет, и это только усиливает мое смущение из-за прошлой ночи.

— Ты должна пойти! — Нико срывает подушку с моей головы, заставляя меня смотреть в глубокие карие глаза его отца. В те самые глаза, в которые я смотрела прошлой ночью, когда он крепко прижимал меня к своей груди, глядя на меня так, будто я имела значение.

Как будто я была его.

Взгляд Рафаэля опускается к моим губам. Взгляд мимолетный, но ощущение такое, будто он дернул за невидимую ниточку, обвивающую мое сердце.

Что-то изменилось между нами прошлой ночью. Энергия стала другой. Электрической. Опасной.

Кровь приливает к моей нижней половине тела – это еще одна причина, по которой мне нужно держаться подальше и взять себя в руки. Мне нужно побыть в одиночестве и переоценить нашу ситуацию, пока я не вспомню, зачем я здесь и что могу потерять, если позволю себе поддаться желанию.

Я рискую не только работой, но и отношениями с Нико, потому что Рафаэль ни за что на свете не позволит мне продолжать работать на него, если мы когда-нибудь перейдем эту черту. На его месте я бы так и поступила, а значит, мне нужно взять себя в руки и сосредоточиться на том, зачем я вообще приехала в этот отпуск.

Чтобы помочь Нико совершить путешествие всей жизни.

Нико показывает на меня.

— Скажи ей, что она должна поехать с нами.

Я молча прошу Рафаэля не обращать внимания на сына, но этот ублюдок делает вид, что не замечает этого.

— Эль.

Опять он произносит прозвище, от которого у меня замирает сердце. Глупо, конечно, что одно слово так влияет на мое сердце, но меня задевает не оно само.

А тот факт, что Рафаэль вообще дал мне прозвище, которое принадлежит исключительно ему.

— О. Эль! Мне нравится, — Нико хлопает в ладоши.

Рафаэль бросает взгляд на сына.

— Это мое прозвище.

Нико закатывает глаза.

— Значит, я не могу так ее называть?

— Рад, что ты понял.

Я проглатываю смех, а Нико смотрит на него, выглядя еще более смущенным, чем раньше.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Элли, — я похлопываю Нико по плечу и притворяюсь, что мои щеки не выдают того, как сильно мне нравится прозвище его отца.

— Тогда Элли, — Нико ухмыляется, а затем бросает на меня свой самый серьезный взгляд. — Но если ты не поедешь с нами, я начну называть тебя Элеонорой.

— Ты…

Нико гордо встает.

— Бойкотирую тебя? Да.

Не смей смеяться…

— Шантажирую, — поправляет его Рафаэль, взъерошивая волосы сына. — Я хорошо тебя научил.

— Между прочим, мне больше нравится, когда вы двое не ладите друг с другом, — я показываю на них обоих.

Нико протягивает кулак, а Рафаэль ударяет по нему.

Эти двое отправят меня в могилу раньше времени. Это я могу гарантировать.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Нико.

Я со стоном откидываюсь на борт маленькой рыбацкой лодки. Рафаэль не ослабляет такую же хватку на моих волосах, как та, в которой он сегодня держит мое сердце. Другая его рука нашла небольшую часть моей спины и больше не покидала ее, поглаживая кругами.

Предполагалось, что я буду держаться подальше от него и придерживаться одной стороны лодки, но тут мой желудок решил взбунтоваться после двадцати минут непрекращающейся тошноты. К счастью, я успела вовремя перекинуться через борт, а Рафаэль сразу же оказался позади меня. Он за секунду убрал мои волосы с лица и держал пряди в крепкой хватке, пока меня тошнило. Он даже провел мокрым полотенцем по моему лицу и прошептал успокаивающие фразы так тихо, чтобы только я услышала.

Рафаэль был так нежен, так чертовски мягок, заботлив и терпелив, что у меня на глаза навернулись слезы от несправедливости. От того, что я жажду утешения от единственного человека, которого не могу заполучить.

К счастью, я отвернулась от него, так что он не замечает моих эмоций, но от этого слезы не становятся менее настоящими.

Рафаэль не просто возрождает мою прошлую влюбленность в него за все те годы. Он, даже не подозревая этого, раздувает пламя и заставляет его гореть сильнее, чем когда-либо прежде.

Обо мне никогда так не заботился кто-то, кто не был моей семьей или Уиллоу, и это заставляет меня чувствовать так много всего сразу.

Жгучее желание. Непреодолимый страх. Безудержную печаль, зная, что это все, чем наши отношения когда-либо будут.

Собрав немного сил и вытерев рот тыльной стороной ладони, я встаю и прислоняюсь к лодке.

— Я говорила тебе, что нужно было оставить меня в отеле.

— Это моя вина, что мы не взяли лодку побольше.

— Твои способы передвижения вызывают серьезные сомнения, — я отчаянно пытаюсь облегчить дискомфорт, который испытываю из-за того, что испортила их рыбалку, потому что если я и ненавижу что-то большее, чем конфронтацию, так это причинять людям неудобства.

Я разобрала эту проблему на терапии, но это не значит, что время от времени я не возвращаюсь к подобному чувству вины. Невозможно не сделать этого, если так долго чувствовать себя обузой. Моя мама всегда была категорически против, но это не мешало мне винить себя за то, что она осталась с отцом, потому что хотела защитить меня.

Еще одна волна разбивается о борт лодки, и я смотрю на горизонт, молясь, чтобы внезапный приступ тошноты исчез так же быстро, как и появился.

Нико передает мне металлическую коробочку с мятными конфетами из рюкзака Рафаэля, и я кладу три конфеты в рот.

— Mijo (Сынок), можешь принести Эль немного воды? И попроси у капитана крекеры, пожалуйста.

— Конечно. Все, что угодно для Эль, — он показывает язык отцу и уходит в сторону передней части лодки. Она не очень большая, что, как объяснил Рафаэль, только усиливает качку.

У меня в животе бурчит.

— Это ужасно.

— Я уже попросил его повернуть назад.

— Нет! — я стою перед ним на шатающихся ногах. Следующая волна, налетевшая на борт лодки, выбивает меня из равновесия, но, к счастью, Рафаэль не дает мне упасть. Это возвращает меня к прошлой ночи и к тому, как крепко он держит меня за руку, особенно когда он снова отпускает меня в порыве.

Он скрещивает руки на груди.

— Тебя уже дважды тошнило.

— Возможно, третий раз будет удачным.

Он даже не ухмыляется.

— Перестань суетиться. В худшем случае, меня будет тошнить воздухом, потому что у меня в желудке уже ничего не осталось.

Его хмурый взгляд становится еще глубже.

— Скорее всего, у тебя обезвоживание.

— А ты слишком остро реагируешь, — я показываю на Нико, который с трудом удерживает воду в пластиковой бутылке, пока идет к задней части лодки. — Мне просто нужно немного воды, и я приду в себя.

Рафаэль, кажется, не впечатлен.

— Ты выглядишь бледной.

— Это мой солнцезащитный крем.

Похоже, он мне не поверил.

— Почему ты так настаиваешь на том, чтобы остаться?

Потому что я ненавижу быть обузой.

Хмурые морщины возле его глаз смягчаются.

— Это нормально – сказать, что ты неважно себя чувствуешь. Ты не испортишь нам день, если попросишь вернуться.

Я улыбаюсь сквозь тошноту.

— Через несколько минут я буду как новенькая. Просто подожди и увидишь.

Я не как новенькая. Даже близко нет, хотя я и дышу, но с трудом, и притворяюсь, что провожу время с пользой, потому что Нико наслаждается вниманием отца. Видеть, как они наконец-то ладят друг с другом, греет мне сердце, и я отказываюсь быть причиной отмены их планов на сегодня, несмотря на то, что чувствую себя дерьмово.

По предложению капитана я сажусь в заднюю часть лодки, а они стоят спереди, забрасывая удочки и одновременно узнавая все о Гавайях и их местной дикой природе.

Рафаэль постоянно поглядывает на меня, насупив брови, но я отмахиваюсь от него и продолжаю листать свой блокнот, пытаясь отвлечься от морских глубин и своего беспокойства, работая над новой песней.

Я не писала музыку с тех пор, как уехала из Лос-Анджелеса, но сегодня мне хочется приложить перо к бумаге, тем более что это обычно успокаивает мои нервы.

Моя рука дрожит, но не потому, что мне не терпится написать, а потому, что написание первой строчки кое-что символизирует.

Мое новое начало.

Даже если я никогда не соглашусь на предложение Коула написать для него песню, я собираюсь вернуть прежнюю себя, по одному песенному куплету за раз.

Пока Нико и Рафаэль проводят время на рыбалке, я попеременно смотрю на горизонт, чтобы побороть тошноту, и набрасываю случайные тексты, которые приходят мне в голову. Большинство моих строк не имеют смысла, но одна выделяется среди всех остальных.

В канун Рождества шел сильный снег,

Когда наши пути пересеклись в тот первый раз.

Я настолько застигнута врасплох, что перечеркиваю текст ручкой, пока его становится невозможным прочитать. Я думала, что почувствую облегчение от того, что стираю свидетельства моей первой встречи с Рафаэлем, но вместо этого в груди что-то щемит.

Что-то похожее на сожаление.

Я не писала песен о своей личной жизни со времен «Silver Scars», и вот я здесь, начинаю новую песню с упоминания о нем.

Я закрываю блокнот и достаю телефон, чтобы отвлечься на случайную игру, но ничто не может заставить меня забыть, как Рафаэль вдохновил меня на лирику.

И я не совсем понимаю, что с этим делать.

Нико хочет, чтобы после ужина мы прогулялись по пляжу. Когда я с радостью отнеслась к этой прогулке, Рафаэль, похоже, не разделяет этого настроения. Он кажется более ворчливым, чем обычно, и я могу только предположить, что это как-то связано со мной и испорченной рыбалкой на лодке.

Когда я попросила его сфотографировать меня, чтобы я могла доказать маме, что на мне было платье, которое она выбрала, он едва взглянул на меня.

Виной тому уникальный ретро-узор и яркие цвета. Мама нашла его, перебирая вешалки в консигнационном¹³ магазине города, а у меня не хватило духу сказать ей «нет», и я взяла это цветочное платье, несмотря на то, что оно не сочеталось со всем моим гардеробом.

Когда я надела его, то почувствовала себя красивой, но один взгляд на страдальческое выражение лица Рафаэля заставил меня усомниться в правильности своего выбора.

К счастью, Нико, похоже, отреагировал совсем не так, как его отец: он остановился у одного из кустов гибискуса и сорвал оранжевый цветок.

Он поворачивается и протягивает его мне.

— Красивый цветок для красивой девушки.

— Спасибо, — я с улыбкой прячу цветок за ухо. — Они быстро стали моими любимыми.

Нико пытается быть хитрым, заходя мне за спину, но я ловлю его на том, что он жестом призывает Рафаэля сделать то же самое. Мои щеки, и без того теплые от сегодняшнего солнца, вспыхивают, и я делаю вид, что не замечаю, как Рафаэлю не нравится эта идея.

Тихонько хмыкнув, Рафаэль дважды осматривает кусты, прежде чем выбрать подходящий цветок. Он осторожно отрывает его, и он напоминает мне о закате, а градиент его лепестков – о небе вокруг нас.

Он идеально подходит к моему платью.

В отличие от Нико с его милыми комплиментами, Рафаэль ничего не говорит, но ему это и не нужно.

Не тогда, когда он смотрит на меня с таким желанием, что мое тело дрожит.

Не уверена, что он вообще замечает это, но на короткую секунду его бдительность ослабевает, и я наконец вижу то, что он пытался скрыть на протяжении всего вечера.

Страсть.

Мое сердце пульсирует от потребности, и я сжимаю бедра вместе и молюсь, чтобы это прошло.

Вместо того чтобы ждать, пока я потянусь за цветком, Рафаэль заправляет свободную прядь моих волос за другое ухо, а затем кладет туда цветок. Его пальцы касаются чувствительной раковины, когда он отстраняется, и я подавляю дрожь.

Наше взаимодействие длится не более нескольких секунд, но время словно останавливается, чтобы подарить нам мгновение. Его глаза блуждают по моему лицу, впитывая каждую деталь, а я по кусочкам узнаю человека, который скрывается за бородой и постоянной хмуростью.

Я разочаровываюсь, когда он слишком быстро отстраняется, унося с собой свой пряный аромат, когда мир снова оживает вокруг нас.

Наши глаза снова встречаются, и сердце замирает в груди, когда меня охватывает сильное, запретное чувство тоски по тому, кого я не могу иметь, но всегда буду хотеть.

Я хотела Рафаэля Лопеса, когда училась в школе, и хочу его сейчас. Но, как и тогда, я знаю, что он никогда не будет моим.

Ни тогда. Ни сейчас. Ни когда-либо.

Мы с Нико уговариваем Рафаэля поесть с нами гавайского мороженого после ужина. Поездка в одно из местных заведений оказывается короткой, хотя очередь там длиннее, чем в прошлый раз.

Мы стоим за семьей с очень милым ребенком. Когда я говорю об этом его маме, она отвечает, что надеется, что ее сын хоть наполовину такой же милый, как мой. Я посмеялась над ее словами, прежде чем поправить ее, хотя Рафаэль, похоже, не разделяет моего веселья.

Он необычайно тих, а его поведение граничит с грубостью: он смотрит прямо перед собой, окидывая взглядом очередь, словно она его лично оскорбила.

Нико, кажется, ничего не замечает, но странное поведение Рафаэля никуда не девается, даже когда мы добираемся до начала очереди и делаем заказ, и его хмурый взгляд остается неизменным, пока мы ищем свободный столик.

— Элли? — Нико пробует мое мороженое, прежде чем попробовать свое.

— Да?

— У меня есть вопрос.

— А когда их у тебя не бывает? — поддразниваю я.

Он хихикает.

— Ты хочешь детей?

Я подавилась ложкой мороженого.

— Что?

Рафаэль качает головой.

— Это личный вопрос.

— И что? — невинно спрашивает Нико. — Мы с Элли друзья.

— Это не значит, что ты должен задавать людям вопросы о желании иметь детей.

— Почему?

Я вмешиваюсь:

— Твой папа прав. Я, может, и не против, но кому-то другому это может не понравится.

— О, — улыбка Нико превращается в хмурый взгляд. — Прости.

— Все в порядке. Но если отвечать на твой вопрос, то да. Я бы хотел иметь семью.

— И тоже хочешь выйти замуж?

Рафаэль со вздохом ущипнул себя за переносицу.

— Конечно. Если появится то самый, я бы вышла за него замуж.

— Тот самый? Как принц?

Я смеюсь.

— Нет. Тот самый не будет принцем, но я уверена, что он сделает меня счастливой.

Пластиковая ложка Рафаэля ломается пополам.

— Я сейчас вернусь.

Нико ничего не говорит о внезапном уходе отца, но у меня в животе бурлит, и аппетит пропадает.

Не знаю, почему наш разговор его задел. Рафаэль прекрасно знает, что я хожу на свидания, поэтому не понимаю, почему его удивляет мысль о том, что я хочу выйти замуж и создать семью.

Я не могу избавиться от ощущения, что мои ответы его как-то разочаровали, и это лишь усугубляет те сложные эмоции, которые накапливаются во мне всякий раз, когда я думаю о своем боссе.

Глава 29

Рафаэль

У меня нет абсолютно никакого права чувствовать себя разочарованным ответами Элли на вопросы Нико о браке и создании семьи, но я ничего не могу с этим поделать, что одновременно смущает и злит меня.

Несмотря на то что я отошел на несколько минут, чтобы взять свои эмоции под контроль, мне это не удалось.

Я догадывался о том, как Элли относится к браку и желанию иметь семью. Хотя она в основном ничего не рассказывает о своей личной жизни, я знаю, что она часто ходит на свидания. Я даже подслушал несколько тихих телефонных разговоров, которые подтвердили это.

Я полная противоположность тому, чего она хочет, и если раньше это не было очевидно, то сегодняшний разговор с Нико сделал это предельно ясным.

Элли хочет мужа, ребенка и будущее, которое не совпадает с моим, так что лучше мне смириться с этим сейчас.

Мои противоречивые чувства не покидают меня, когда я возвращаюсь к столу и доедаю свое мороженое, не обменявшись с ней больше чем десятью словами. Если Элли и замечает перемену моего настроения, она ничего не говорит во время обратной поездки, хотя и бросает на меня несколько взглядов краем глаза, когда ей кажется, что я не обращаю внимания.

Несмотря на то что я сосредоточен на дороге, у меня всегда покалывает кожу от осознания того, что она это делает. Еще один неприятный побочный эффект от ее близости, наряду с учащением моего сердцебиения, когда мы касаемся друг друга.

Это может быть лишь на кратчайшую секунду, но власть, которую она имеет над моим телом и разумом, не может не беспокоить.

Блять. Мне нужно взять себя в руки, и не только ради ее блага, но и ради своего.

Удивительно, но на следующее утро я просыпаюсь раньше Нико и Элли, что, возможно, впервые. Вместо того чтобы проверить свой рабочий почтовый ящик, я отправляю наши фотографии из поездки в семейный чат.

Моя тетя решила позвонить мне вместо того, чтобы писать смс.

— Hola, Tía (Привет, тетя), — я роюсь в своем чемодане в поисках плавок.

— ¿Cómo andas? (Как дела?).

— Bien, ahí vamos. ¿Y tú? (Хорошо. А у тебя?).

— Тоже хорошо. Похоже, Нико пока что нравится поездка.

Я улыбаюсь себе под нос.

— Да. Мне будет трудно заставить его уехать.

— Оставь это Элли. Куда бы она ни пошла, этот мальчуган пойдет за ней.

Моя улыбка исчезает.

— Да. Конечно.

— Хм, — говорит она.

— Что?

— Как у вас с ней дела?

— Нормально.

— Мы оба знаем, что это значит.

Я хмурюсь.

— Ты все еще злишься из-за того, что случилось с Нико? — спрашивает она без всякого осуждения.

— Нет. Я оставил это в прошлом.

— Тогда что не так?

Я поджимаю губы.

— Ничего.

Она хихикает себе под нос.

— Верно. Ну, если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я здесь.

Моя тетя говорила то же самое всю мою жизнь, но я никогда не принимал ее предложение. Когда я был моложе, я делал это, чтобы защитить ее от правды обо мне, а теперь я слишком гордый, чтобы признать свои трудности.

В чем-то я похож на своего дядю и Джулиана – у меня такая же гордыня, которая приносит мне одни неприятности.

Только потому, что ты слишком упрям, чтобы просить о помощи.

Я провел рукой по волосам.

— Я ценю это.

От ее разочарованного вздоха у меня в груди все сжимается.

— Конечно. Я знаю, что ты уже вырос и не нуждаешься во мне…

— Я никогда этого не говорил.

— Тебе и не нужно было.

Я подумываю сменить тему, но в последний момент решаю не делать этого.

— Если честно, я не знаю, как говорить обо всем.

— И ты никогда не научишься, если не попробуешь.

Я несколько секунд думаю, что ответить.

— Между Элли и мной все…

Она ахает.

— Что?

— Напряженно.

— Ох, — ее прежний энтузиазм сошел на нет.

— Не то чтобы она мне не нравилась как человек…

Она вклинивается в разговор, когда я не успеваю закончить предложение.

— Но она не интересует тебя как нечто большее.

Это неправда, но то, что она меня привлекает, не означает, что я могу что-то с этим поделать. Вчерашний разговор дал мне это понять.

— Я не могу, — честно отвечаю я.

Ее звук согласия немного ослабляет напряжение в моих плечах.

— После всего, через что ты прошел, я понимаю, почему.

Я удивлен ее словами.

— Понимаешь?

— Да. Если бы мне разбил сердце тот, кого я любила и кому доверяла, я бы не захотела снова в это влезать.

Может, моя тетя и не знает всех гнусных подробностей моего развода, но она может самостоятельно расставить все точки над «и», располагая той информацией, которая у нее есть.

— Но… — она позволяет этому слову зависнуть в воздухе, заслужив от меня хмурый взгляд. — Если бы я встретила правильного человека, то, возможно, передумала бы.

Проблема в том, что Элли может быть правильным человеком, но это не изменит того факта, что я ей не подхожу.

Хотя мне очень хочется, чтобы это было так.

Глава 30

Элли

Несмотря на беспокойство по поводу завтрашнего рейса на Кауаи, сегодняшний день должен был пройти в наслаждении нашим последним днем на Оаху, избегая тревожных мыслей, но у жизни были другие планы на меня.

С момента как проснулась, я превращаюсь в ходячую, говорящую катастрофу. Сначала я потеряла свой любимый медиатор, а затем пролила макиато на рубашку и полностью испортила свою одежду.

Ни одно из этих бедствий не сравнится с третьим и последним ударом невезения. Даже близко нет.

У Авы явно закончились хорошие идеи для песен, что объясняет, почему она предала меня еще раз со своим новым релизом.

Как мазохистка, я проигрываю последнюю песню Авы в пятый раз, прежде чем снова лечь на кровать. Я подкладываю под голову пропитанную слезами подушку, ложусь в позу эмбриона и закрываю глаза.

Песне «Silver Scars» не суждено было увидеть свет, не говоря уже о том, чтобы в одночасье взлететь на вершину музыкальных чартов, но я должна была предвидеть, что Ава нанесет последний убийственный удар.

Как от огнестрельного ранения в грудь, я истекаю кровью, но никого нет рядом, чтобы увидеть, как умирает часть моего сердца.

Уиллоу: Мне пришлось уговаривать себя не совершать убийство, поскольку ты не отвечала на звонки.

Уиллоу: Если верить Даркнету, есть люди, к которым можно обратиться за подобной работой.

Уиллоу: Их гонорары немного выходят за рамки моего бюджета, но кому вообще нужны двести тысяч долларов?

Я закрываю телефон и смотрю в потолок, пытаясь сдержать слезы. Воздух кажется более плотным, и я с трудом пытаюсь наполнить легкие кислородом.

— К черту ее и Дариуса, — хриплю я.

То, что Ава выпустила альбом, полный моих украденных песен, разрушило весь мой мир год назад, но я думала, что оправилась от предательства и двигаюсь дальше.

Не позволяй Аве снова уничтожить тебя.

Я провожу пальцем по ногам, обводя контуры своих шрамов. Татуировка на бедрах, которую я умоляла маму разрешить мне сделать, когда мне было всего шестнадцать лет, помогает мне держать себя в руках и служит важным напоминанием, когда я чувствую желание выплеснуть свои эмоции на теле, чтобы успокоить те, что у меня в голове.

Это тоже пройдет.

Обводить шрамы всегда успокаивает меня, помогая сосредоточиться.

Ненавижу, когда мне кажется, что я двигаюсь дальше – что я наконец-то делаю позитивные шаги к лучшему будущему, – но что-то обязательно затягивает меня обратно в темную яму сомнений и отвращения к себе.

Так чувствует себя Рафаэль? Потому что это ужасно.

Трясущимся пальцем я очерчиваю свой новый шрам, которому всего год. Он всегда вызывает у меня чувство стыда, потому что после нескольких лет терапии и позитивных стратегий преодоления рухнули под тяжестью моих эмоций, и я вернулась к нездоровым моделям поведения, с которыми так упорно боролось.

Однако, в отличие от прошлого раза, я не поддаюсь искушению. Я даже проверяю себя, хватая бритву в ванной, но кладу ее на тумбочку, и больше не прикасаюсь к ней.

Это всего лишь песня. Ты всегда сможешь написать другую, а она больше никогда не сможет украсть ни одну из твоих.

Вот только это была не просто песня. Это была та песня. «Silver Scars» – это моя история, а не ее, поэтому мы обе сошлись на том, что она удалит все записи и тексты со своего жесткого диска.

Боже. Как я могла быть такое глупой и доверчивой? Мне следовало дважды все проверить, чтобы убедиться, что Ава удалила все записи, но тогда я поверила ей на слово, потому что она еще не предала меня.

Мой телефон снова издает сигнал, но я не могу найти в себе силы прочитать сообщения, поэтому отключаю уведомления и накрываю голову подушкой. Слезы не заставляют себя долго ждать, и, начавшись, я уже не могу их остановить.

Слабый стук спустя пять минут прерывает мои рыдания. Мое тело каменеет, несмотря на то что мозг кричит, чтобы я убежала.

— Все в порядке? — вопрос Рафаэля вызывает еще больше слез.

Нет.

— Ага! — мой высокий голос причиняет боль моим собственным ушам.

— Ты уже долго не выходишь.

Я заставляю слезы остановиться, но мои глаза отказываются подчиняться.

— Мне сегодня нехорошо, — мой голос ломается. — Может, мне лучше держаться подальше от вас обоих, на случай, если это заразно.

Отличная идея, Элли. Изолировать себя от людей, которые могут помочь тебе почувствовать себя лучше. Это действительно сделает тебя счастливой.

Он не делает паузы, прежде чем спросить:

— Так вот почему тебе стало плохо вчера на лодке?

— Может быть!

— Тебе что-нибудь нужно?

— Нет.

— Я могу принести тебе лекарства или…

— Я в порядке! Спасибо за предложение, — мой голос звучит грубовато даже для моих собственных ушей.

Наступает напряженная тишина, и я молюсь, чтобы Рафаэль оставил меня в покое и отвел Нико на пляж, как мы изначально планировали. Они должны вместе строить замки из песка и провести наш последний день в Гонолулу весело, а не возиться со мной, человеком-угнетателем.

— Хорошо. Напиши мне, если что-то понадобится.

Последовал облегченный вздох.

— Спасибо.

Дверь в гостиничный номер захлопывается вскоре после этого, и Рафаэль с Нико оставляют меня в одиночестве, чтобы я погрязла в своей печали.

Оказывается, не только Рафаэль ненавидит себя за то, что доверился не тому человеку.

Я тоже.

Моя вечеринка жалости к себе длится всего один час. Как только будильник прозвенел на шестидесятой минуте, я сползла с кровати, побрызгала водой на лицо и позвонила единственным людям, которые заверили меня, что смогут помочь.

Поговорив на эту тему с мамой и Уиллоу, они сошлись во мнении, что лучший способ справиться с человеком вроде Авы – это заставить его пожалеть о том, что он вообще выбрал меня в качестве своей мишени.

Возможно, Ава и была любимецей Америки, но я нашла кое-кого получше.

Плохого парня Нэшвилла, Коула Гриффина.

И хотя я не хочу начинать свои рабочие отношения с Коулом с плохой ноты, но выбора у меня нет. Мне надоело быть невидимой сноской в чужой истории. Я заслуживаю признания за свою работу, даже если это означает, что мне придется столкнуться с одним из моих самых больших страхов и наконец-то признаться Аве во всей той боли, которую она мне причинила.

Пришло время признать, что у меня никогда не будет светлого будущего, если я всегда буду чувствовать себя жертвой своего прошлого.

Экран моего телефона загорается не прошло и десяти минут после того, как я написала Коулу сообщение, чтобы спросить, можем ли мы поговорить.

— Привет, — приветствует меня Коул со своей тягучей интонацией. — Как дела?

— Нормально. А у тебя?

— Хм.

— Что?

— Моя сестра научила меня не принимать это слово за чистую монету.

— У тебя есть сестра?

Он прочистил горло.

— Да.

— Я и понятия не имела.

— Мои родители предпочли не афишировать это.

— О, — о? Это все, что ты смогла сказать? Серьезно?

К сожалению, в данный момент я эмоционально истощена и не могу нормально общаться с людьми, так что это максимум, который Коул может получить.

Он усмехается себе под нос.

— В любом случае, поговори со мной. Что случилось?

— Помнишь, ты прислал мне информацию об адвокате?

— Да.

— Я так и не позвонила ему, — признаюсь я шепотом.

— Почему?

Я с трудом выговариваю слова.

— Я боюсь.

— Справедливо, но ты просишь только о встрече. Это не значит, что ты должна двигаться вперед, если не хочешь.

— Я знаю, — я падаю обратно на кровать.

— Тебе нужен мой совет?

— Ты уже проходил через подобное?

— Нет. Я предпочитаю отдавать людям должное за их работу и хорошо им платить, чтобы они снова захотели сотрудничать со мной, но я слышал о других, которым не так повезло.

Я хмурюсь.

— По крайней мере, я не одна такая.

— Нет, но это противоречит стандартам индустрии, так что тот, кто заставил тебя поверить в обратное, заслуживает того, чтобы на него подали в суд за каждую копейку, которую он тебе должен.

Мои плечи опускаются.

— Даже если это разрушит мою карьеру и репутацию в процессе?

— Ты украла чьи-то песни?

— Нет!

— Тогда не тебе нужно волноваться. А Аве.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Но она слишком популярная, — а я – никто.

— Отлично. Значит, у нее есть деньги, чтобы заплатить тебе за работу.

— Да, но у меня не так много улик, чтобы доказать…

— Они тебе и не понадобятся.

Это меня удивляет.

— Нет?

— Шансы на то, что такое дело дойдет до суда, невелики.

— Почему?

— Потому что Ава, скорее всего, захочет уладить дело, пока не пошли слухи и ее первозданный образ хорошей девочки не разрушился.

Я не могу удержаться от безумного смеха.

— Я потратила последний год, беспокоясь о том, что зря обращусь в суд?

— Я сказал, что они, скорее всего, захотят договориться. Этого может и не случиться.

Моя уверенность угасает.

— А.

— Но пока не беспокойся об этом. Прежде всего, тебе нужно связаться с адвокатом.

— Я знаю.

— Может, я организую вам встречу?

— Ты сделаешь это? Ради меня?

— Конечно.

У меня открывается рот от удивления.

— Почему?

— Мне нравится, когда хорошие люди побеждают.

— Это альтруизм с твоей стороны.

— Я бы не стал заходить так далеко…

Мне тяжело смеяться, учитывая тяжесть, давящую на грудь, но я все же улыбаюсь.

— Спасибо, что выслушал и предложил помочь. Это очень мило с твоей стороны.

— Отблагодаришь меня, написав песню для моего следующего альбома?

Я не колеблюсь, прежде чем ответить.

— Конечно.

— Правда?

— Да. Мне тоже нравится помогать хорошим людям.

Коул уже дважды доказал, что он не такой уж дикарь, каким его выставляют СМИ, так что пора дать ему шанс.

— Отлично! — похоже, он в восторге от этой идеи.

— Я хочу поэкспериментировать со своей гитарой и несколькими идеями, пока я в отпуске.

— Ты не в городе?

— Нет. На Гавайях.

— Красивое место. Может, оно тебя вдохновит.

Я вздохнула.

— Посмотрим.

— Если вдохновит, будет здорово, а если нет, то не стоит торопиться. Хорошая музыка требует времени.

Будем надеяться, что это не займет слишком много времени, потому что я хочу написать не только одну песню.

Я хочу написать целый альбом о возвращении.

Глава 31

Рафаэль

Когда Элли сказала мне, что не сможет присоединиться к нам, потому что нехорошо себя чувствует, я занервничал, что проведу день с Нико наедине. Я знаю, что это звучит нелепо – бояться собственного ребенка, но это правда. Элли была буфером во время нашего пребывания на Оаху, и без нее я боюсь, что наши отношения с Нико станут такими же, как и в последние шесть месяцев перед нашей поездкой.

Яркое солнце лишает меня зрения на несколько секунд, прежде чем мои глаза привыкают к нему.

— В бассейн или на пляж? — спрашиваю я сына.

В ответ он молча машет в воздухе своим металлоискателем.

Я веду его к безлюдному месту у берега, подальше от других детей, которые могут попытаться завязать разговор с моим сыном и увести его.

Мелочно ли это? Возможно, но, тем не менее, эффективно.

Первые двадцать минут или около того мы оба занимаемся своими делами. Нико играет с металлоискателем, который взяла для него Элли, а я коротаю время за просмотром планов, которые Джулиан прислал мне для расширения амбара.

В конце концов, соблазн проверить свой рабочий почтовый ящик становится слишком велик, чтобы его игнорировать, поэтому я открываю наше рабочее приложение и просматриваю его беглым взглядом. Я никогда не отсутствовал на работе дольше недели, и хотя я знаю, что Джулиан и моя помощница более чем квалифицированы, чтобы позаботиться обо всем, мне все равно трудно оставить все на них.

Джулиан сразу же осуждает меня за это, связываясь со мной через приложение.

Джулиан: Я вижу, что ты в сети. Если ответишь хоть на одно сообщение, я приму предложение Нико и приеду вместо тебя.

С этими словами я убираю телефон в пляжную сумку и встаю.

Он твой сын. Перестань нервничать и проведи с ним время.

С длинным, протяжным вздохом я подхожу к Нико.

— Привет.

Он щурится в мою сторону.

— Привет.

— Что скажешь, если мы вместе построим песочный замок?

— Но ты же занят.

Отлично. Пытаясь дать Нико свободу и не нагнетать обстановку, я еще больше все испортил.

— Твой tío (дядя) сказал, что если он снова увидит, что я работаю, то приедет сюда и надерет мне задницу.

Нико хихикнул.

— Не может быть, он не мог так сказать!

— Может. Он даже пригрозил отправить меня обратно в Лейк-Вистерию.

— Правда?

— Ага. Так что в этой поездке я больше ни за что не буду работать.

Все его лицо загорается.

— Хорошо! Работа – это скучно, — он практически пропевает последнее слово.

— Верно, но именно работа позволила нам поехать в эту поездку.

— И что? Разве ты не газиллионер?

— Николас, — говорю я тем самым строгим родительским голосом, который перенял от дяди.

Он закатывает глаза.

— Что? Все дети в школе говорят, что у тебя миллион долларов!

Всего несколько тысяч миллионов, плюс-минус.

Но все же никогда не рано учить сына важности денег и тому, как взросление без них повлияло не только на меня, но и на всю его жизнь.

— Но так было не всегда.

Его глаза расширяются.

— Да?

— Да. У моих родителей было много проблем, поэтому в детстве у меня не было много вещей. Мы никогда не ездили в отпуск и не имели красивого дома.

— А как же уроки музыки?

Я качаю головой.

— Определенно нет.

— У вас был телевизор?

— Да, но на нем было всего несколько каналов.

Моя жизнь была далеко не такой, как у Нико, а значит, я выполнял свою работу отца, даже если для этого приходилось жертвовать любовью и временем.

— Может, сейчас у меня и есть деньги, но так было не всегда, поэтому я много работаю, чтобы у тебя было все то, что я всегда хотел, но не мог получить.

— О, — он нахмурился еще сильнее. — Прости, что смеялся над твоей работой.

— Все в порядке. Я говорю тебе это не для того, чтобы ты почувствовал себя неловко. Я просто хочу, чтобы ты понял, почему работа важна для меня.

Он обхватывает меня за талию и крепко обнимает.

— Спасибо тебе за то, что ты много работал, чтобы мы могли поехать в отпуск.

Моя грудь сжимается, когда я ерошу его волосы.

— Не за что.

Я отвожу его подальше от океана, и мы возвращаемся туда, где оставили наши вещи. Напряжение между нами становится далеким воспоминанием, когда каждый из нас берет ведра и инструменты.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — спрашивает он меня тридцать минут спустя.

— Вроде того?

Как по команде, часть восточного крыла замка рушится.

Нико сгибается и смеется.

— Я знал, что Элли построила тот замок!

— Эй! Я помогал ей.

Его бровь снисходительно изгибается.

— Si tu lo dices (Как скажешь).

— Ты думаешь, я вру?

Его глаза сужаются.

— Мм… Твой нос всегда был таким большим, или он растет каждый раз, когда ты врешь?

Я отбрасываю ведро в сторону и хватаю его. Убедившись, что его очки закреплены ремешком вокруг затылка, я перекидываю его через плечо.

— Нет! — он бьет кулаками по моей спине, пока я мчусь к океану.

Вода щекочет пальцы ног, затем икры, а потом я вхожу в воду по пояс.

— Это твое наказание за то, что ты сказал, что у меня большой нос.

— Я пошутил!

Я притворно смущаюсь.

— А. Пошутил?

— Да! Клянусь!

Я прищурился.

— Хм. Твой нос тоже, кажется, вырос.

Ответ Нико обрывается с визгом, когда я со злодейским смехом бросаю его в океан.

Через несколько секунд он всплывает на поверхность со смертельным взглядом.

— Это нечестно.

— Как и жизнь, но ты привыкнешь.

Мой сын демонстрирует впечатляющую силу и скорость, когда набрасывается на меня. Я поймал его, и мы оба упали назад, а наши тела погрузились под воду. От соленой воды у меня щиплет глаза, и я закрываю их, чтобы встать.

Меня встречает свежий океанский бриз и глубокий смех Нико. Я не слышал его уже несколько месяцев, и это наполняет меня приливом отцовской гордости.

Ты сделал это.

И если все пойдет по-моему, я надеюсь сделать это снова.

Мы с Нико проводим тридцать минут в воде вместе, прежде чем он спрашивает, можем ли мы вернуться на пляж.

— Пойдем, — я поворачиваюсь и подставляю ему спину.

Он забирается на меня и обхватывает мою шею руками.

— Как ты думаешь, Элли в порядке?

До Гавайев, когда Нико упоминал имя Элли, меня всегда пронзал жаркий всплеск ревности. Но сейчас, когда я достаю телефон и отправляю ей сообщение с вопросом, не нужно ли ей что-нибудь, а также короткое видео, в котором Нико говорит, что скучает по ней, я отношусь к этому равнодушно.

Если ты равнодушен, то почему твое сердце учащенно бьется?

Предательский орган уличает меня во лжи, напоминая, что именно я чувствую по отношению к няне Нико. Чувства, которые я не должен был бы испытывать в первую очередь по нескольким причинам, но больше всего из-за ребенка, который является центром моей вселенной.

Хотя я не выиграл ни одной премии «Отец года», Нико позволяет мне почувствовать, что я снова в числе претендентов. Он не кажется таким напряженным или замкнутым, когда мы разговариваем во время обеда о планах отправиться на Северный берег для поездки на квадроциклах.

Все идет отлично, пока Нико не шокирует меня тихим признанием в середине обеда.

— Прошлой ночью мне приснился кошмар.

Мой мир перевернулся, пока я пытался обработать эту новую информацию.

— Правда?

Он кивает.

— Иногда они мне снятся.

Мое горло сжимается.

— Я этого не знал.

Его взгляд падает на оставшиеся креветки, которые он еще не съел.

— Это потому, что я не хотел тебя расстраивать.

Вместо того чтобы позволить своей грусти и ненависти к себе взять верх, я протягиваю к нему ладонь и сжимаю его руку.

— Я бы никогда не расстроился из-за такого.

То, что Нико молча боролся с ночными кошмарами, напоминает мне меня, и от этого мне становится физически больно.

— Я ценю то, что ты мне рассказал.

Он щурится.

— Правда?

— Конечно. Не знаю, рассказывал ли я тебе раньше, но мне тоже часто снились кошмары.

— О чем?

Несмотря на ощущение, что меня душит воротник футболки, я натягиваю маленькую, ободряющую улыбку.

— О том, что пугало меня в прошлом.

Его брови сходятся вместе под очками.

— Правда?

Я киваю.

— А что снится тебе?

— Мне снятся сны о том, что я ничего не вижу. Я слышу. Могу чувствовать запахи и прикосновения, но зрение пропало.

Мне хочется заключить его в объятия и никогда не отпускать, но я сижу на своем месте.

— Звучит пугающе.

Его подбородок дрожит.

— Однажды я заблудился в торговом центре. Внезапно все погрузилось во тьму. Никто не мог помочь мне найти тебя.

Я тянусь к его руке.

— Мне жаль, что тебе снятся такие кошмары.

Он смотрит на свои колени.

— Я не хочу, чтобы все стало черным.

Я качаю головой.

— Доктор сказал нам, что этого не случится.

— Я знаю, но что, если он ошибся?

— Ни один врач не может предсказать будущее, но у них есть научные данные, которые доказывают, что ты сможешь по-прежнему видеть. И есть вещи, которые мы можем сделать, чтобы помочь тебе.

— Но мое зрение уже не будет прежним. Оно станет только хуже.

— Ты прав, — еще одна острая боль пронзает мою грудь, но вместо того, чтобы позволить своему горю поглотить меня, я направляю его на то, чтобы помочь сыну справиться с его страхом. — Но мы максимально используем то зрение, которое у тебя есть.

Его хмурый взгляд превращается в улыбку.

— Значит, мы можем постоянно ездить в отпуск?

Я смеюсь, от чего его ухмылка только расширяется.

— Я подумаю об этом, — хотя я не могу ездить в отпуск так часто, как хотелось бы Нико, я могу сделать его моим главным приоритетом, чтобы у него было как можно больше ярких воспоминаний.

Мы переходим к более легким темам, например, к нашей будущей поездке с Элли на Гран-при Мехико в октябре, а затем отправляемся к месту сбора для нашей поездки на квадроциклах.

Мы с Нико с удовольствием исследуем живописные долины, грунтовые дороги и культовые места из фильмов на нашем двухместном квадроцикле. Улыбка Нико не сходит с лица, он постоянно смеется, пока я везу его, и мне нравится заставлять его визжать от резких поворотов и небольших кочек.

Мы уже несколько месяцев не получали такого удовольствия, и мне не хочется ехать обратно к месту высадки только потому, что я не хочу, чтобы сегодняшний день заканчивался.

Чтобы сделать Нико счастливым, тебе не нужны квадроциклы или пляж. Нужно просто быть собой.

— У тебя в бороде немного грязи, — он смеется, поглаживая мой подбородок.

— Может, мне стоит ее сбрить? — хотя моя борода всегда аккуратно подстрижена, песок и грязь, как сегодня, все равно попадают в нее, вызывая зуд.

— Правда? — его глаза расширились.

— Да, — я почесал щеку.

Он расплывается в улыбке.

— Ура!

— Тебе не нравится моя борода?

Его лицо краснеет.

— Я этого не говорил.

Он и не должен был.

— Хорошо. Тогда она тебе нравится?

Он прикусывает нижнюю губу.

— Думаю, да, — я обнимаю его и трусь лицом о его лицо, получая громкий смех и сильный толчок в плечо.

— Прекрати! — визжит он, когда я размазываю грязь по его щекам.

— Что ты сказал?

— Я сказал «прекрати»! — на этот раз он говорит громче.

Я отпускаю его.

— Ты должен был раньше сказать мне, что тебе она не нравится.

На его лице появляется мрачное выражение, после чего он опускает взгляд на свои ноги.

Мышцы моего живота сжимаются.

— Что случилось?

Он молчит.

— Я просто пошутил, — говорю я, чтобы успокоить его.

— Я знаю, — шепчет он.

— Я сказал что-то, что тебя расстроило?

Он качает головой.

— Ты можешь поговорить со мной. Я не собираюсь злиться или что-то в этом роде.

Он делает глубокий вдох.

— Я подслушал, как Далия и Лили говорили о тебе.

Мои легкие словно сдавливает какой-то невидимый груз.

— Что они сказали?

— Что ты красивый, но скрываешь это, потому что грустишь.

Mierda (Дерьмо).

Услышать правду из уст моего сына – тяжелый удар. Я спрятал свое отчаяние и стал кем-то другим, пока не перестал узнавать собственное отражение.

Легко было не замечать, каким неудачником я был, если заставить его совсем исчезнуть.

Слова Нико разжигают в моей груди новый огонек надежды.

Я опускаюсь перед ним на колени.

— Лили и Далия были правы.

Он поднимает голову.

— Они были правы?

— Да. Я перестал заботиться о себе, потому что мне было грустно.

Его нижняя губа дрожит.

— Но я не согласен с одним моментом, — добавляю я.

— С чем?

— Что меня называют красивым.

Он смеется.

— Теперь ты просто ведешь себя глупо.

— Нет. Я счастлив.

Его настороженность никуда не делась.

— Правда?

— Да, и я собираюсь тебе это доказать.

Через час я паркую джип у отеля. Нико с трудом тащит сумки с вещами, которые мы – ну, в основном я – выбрали для Элли, но он отказывается от моей помощи, пока тащит их обратно в наш номер.

Он выходит из моей комнаты, чтобы заглянуть в ее, но возвращается с хмурым видом.

— Она заснула.

— Может, ей все еще плохо?

— Это потому, что завтра мы снова летим на самолете?

Черт. Я даже не подумал об этом, но это могло бы объяснить ее состояние.

— Дай мне минутку.

Я звоню консьержу и прошу поговорить с туристическим агентом отеля. Нико роется в пакетах с купленными нами вещами, терпеливо ожидая, пока я закончу.

Пока я разговариваю по телефону, он случайно распыляет голубую пену для бритья на мой плед.

— Ой! Прости! — он бросается в ванную и возвращается с полотенцем. — Я сам все уберу! — он хочет как лучше, но беспорядок становится только хуже, так как он только размазывает ее повсюду. Я не знаю, как он вообще умудрился испачкать ею волосы, но несколько его прядей слиплись.

К счастью, через несколько минут я кладу трубку и наконец-то могу уделить ему все свое внимание.

— Давай приведем тебя в порядок, — я веду его в большую ванную комнату и кладу пакет со всем необходимым на столешницу. Нико достает свой детский набор для бритья и передает его мне.

— Ты можешь открыть его?

Я бросаю на него взгляд.

— Пожалуйста.

Я помогаю ему открыть упаковку настолько, чтобы он смог достать пластиковую бритву и пену для бритья.

— Это весело, — он хихикает, намазывая нижнюю половину лица. — Хо. Хо. Хо.

Я проглатываю смех, когда мою новую бритву обдает горячей водой после того, как я побрызгал пеной на лицо.

— Будет больно? — он проверяет лезвия.

— Нет, если только я не порежусь.

— А такое бывает?

— Иногда. Потому что у меня мало практики.

— Тогда, может, тебе не стоит бриться.

Моя грудь сжимается от намека на страх в его голосе.

— Со мной все будет в порядке, — я целую его в макушку, прежде чем последовать его примеру и покрыть бороду пеной для бритья. Нико быстро перестает волноваться обо мне, вместо этого предпочитая делать волнистые линии на своем лице пластиковой бритвой.

— Это круто! — смеется он.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться. Уверенной рукой я провожу бритвой от середины шеи вверх. Быстрым движением я обнажаю кожу, которая была скрыта в течение двух лет.

Два долгих, мучительных года.

Я не думал, что такое простое занятие, как бритье, может оказать на меня такое сильное воздействие, но мои следующие вдохи доказывают обратное.

Пришло время перемен. Я повторяю то же движение, обнажая еще один чистый участок кожи.

Ты делаешь это для себя. Меня. Не для Нико, хотя я рад, что он больше не будет ассоциировать мою неухоженность с моей печалью, и уж точно не для моей семьи, которая будет счастлива снова увидеть мое целое лицо.

Каждый взмах лезвия приближает меня к тому, чтобы отпустить старого себя. Сломанного себя. Того, что провел последние два года в тумане, почти не живя.

Я не могу быть счастливее от этих перемен. Я хочу выглядеть лучше, потому что мне не все равно. Потому что я хочу посмотреть на человека, которым был и принято того, кем могу стать.

Поправка: человеком, которым я хочу стать.

Глава 32

Элли

Я собиралась присоединиться к Рафаэлю и Нико на улице, но тяжесть, давящая на плечи и грудь, заставила меня остаться в спальне, где я могу полностью отдаться своим эмоциям через музыку.

Я бросаю гитару на кровать и достаю блокнот. Страница покрыта смесью незаконченных и неотредактированных текстов и идей песен.

Я всегда писала песни с женской точки зрения, вплетая свои личные истории в целенаправленные строки и легко узнаваемые тексты. Хотя писать с точки зрения Коула не должно быть сложной задачей, мне тяжело. Очень.

Со вздохом я падаю обратно на матрас и засыпаю на пару часов, пока меня не будит сильный стук в дверь.

— Элли? — спрашивает Рафаэль.

— Да? — я потираю уставшие глаза.

— Можно войти?

Мое сердце начинает учащенно биться.

— Конечно?

Дверная ручка поворачивается, прежде чем дверь открывается.

Я ахаю.

— О боже! — моя рука мгновенно тянется к чисто выбритому лицу Рафаэля, но я тут же отдергиваю ее.

Его слегка бледные щеки, которые я ни разу не видела за все время работы на него, становятся розовыми, когда его взгляд встречается с моим.

— Тебе не нравится?

Определенно не должно, но я одинокая женщина с разыгравшимися гормонами, поэтому, конечно, мне нравится чисто выбритое лицо Рафаэля. На самом деле, оно нравится мне гораздо больше, чем следовало бы.

— Это… мило, — удается мне сказать ровным голосом.

Он потирает щеку.

— Просто мило?

— Ты опять выискиваешь комплименты?

— Только потому, что ты начинаешь меня раздражать.

— Ты бы предпочел, чтобы я сказала, что ты сексуальный?

— Видишь? Неужели так трудно было это признать?

Я закатываю глаза с улыбкой.

— Любой в городе может сказать тебе это.

Его глаза фиксируются на моих.

— Меня не волнует чужое мнение.

Мой желудок ныряет на опасную, вызывающую бабочек территорию.

— Теперь у меня из-за тебя комплексы.

Мне приходится отвести глаза, потому что я не могу выдержать тяжести его взгляда. Понимаете, Рафаэль всегда был горяч, даже с его грубой эстетикой, но сейчас что-то изменилось.

Он изменился.

Я боюсь надеяться, потому что вдруг он сделает серьезный шаг назад, но в то же время так горжусь им. Мысль о том, что он вернул себе часть себя прежнего, став при этом кем-то новым, вызывает у меня невероятные эмоции. А как иначе, когда я вижу, как он поднимает себя с земли после того, как провел последние два года, погребенный под своей печалью?

— Элли?

— А?

— Шутки в сторону, ты хорошо себя чувствуешь? — по центру его лба проходит озабоченная морщинка.

— О. Да, — я сжимаю руки вместе, чтобы скрыть, как они дрожат.

— Нико хотел отдать тебе лекарства, — он кладет бумажный пакет на край моей кровати. — Он беспокоился о тебе. Я… э-э… тоже. Я написал тебе сообщение, чтобы узнать, как дела, но ты не ответила.

Часть меня замирает от намека на смущение в его тоне.

Я изо всех сил старалась держать свои чувства к Рафаэлю в запертом ящике с массивной табличкой «Не трогать». Это было легко, когда он вел себя так грубо, но теперь, когда он делает и говорит вещи, которые заставляют мое сердце пропускать больше ударов, чем поврежденная виниловая пластинка, у меня нет ни единого шанса.

И уж точно не тогда, когда он смотрит на меня так, будто мое самочувствие имеет для него значение, и проверяет, все ли со мной в порядке.

— Я знаю, что ты неважно себя чувствовала, поэтому не собирался тебя беспокоить… — его голос прерывается.

— Но?

Он не улыбается. Он светится.

— У нас с Нико сегодня был потрясающий день, и мне нужно с кем-то об этом поговорить.

Его счастье заразительно, и я впервые за сегодня тоже улыбаюсь.

— Расскажи мне все.

— Я не помню, когда нам в последний раз было так весело вместе, — он начинает вышагивать рядом с моей кроватью и останавливается прямо возле меня, а затем торопливо поворачивается. — Мы попробовали построить замок из песка, потому что он хотел сделать его вместе со мной. Но он и вполовину не был так хорош, как тот, который мы с тобой сделали два дня назад.

Я откидываю волосы на плечо.

— Очевидно. Я же чемпионка, в конце концов.

Он хихикает себе под нос, пополняя растущий список вещей, которые он делает, чтобы задеть струны моего сердца.

— Мы скучали по тебе, — говорит он, нанося невидимый удар по стене, защищающей мое сердце.

Я отворачиваюсь.

— Ты специально так говоришь.

Он прекращает вышагивать и подходит ко мне.

— Нет, я… подожди. Почему у тебя такие красные и опухшие глаза?

— А?

Меня охватило чувство потери, когда его улыбка сменилась хмурым взглядом.

— Ты… плакала?

Я перевожу взгляд на окно, из которого открывается вид на бескрайний океан.

— Нет.

Он берет меня за подбородок и поворачивает мою голову, пока я не поднимаю на него глаза.

— Я думал, ты сказала, что плохо себя чувствуешь.

Скорее, подавлено.

— Да.

— Все в порядке?

— Будет в порядке.

Его пальцы напрягаются на моей коже.

— Что случилось?

— Тебе не о чем беспокоиться. Увидимся за ужином? — сменить тему получилось далеко не гладко, но я надеюсь, что он воспримет это как намек на то, что разговор окончен.

Он смотрит на меня несколько тяжелых секунд, его рот открывается и закрывается один раз, прежде чем он отпускает мой подбородок, кивает, разворачивается и выходит из моей комнаты, словно только что увидел привидение.

Я жду, пока Рафаэль покинет мою комнату, чтобы открыть пакет, который он принес. Хотя он сказал, что все продукты выбрал Нико, правда становится ясна в первые десять секунд.

Рафаэль сам выбрал большинство из этих продуктов, но все заслуги отдал Нико.

Я уже ходила с Нико в магазин, так что он знает, что я люблю печенье с радужной посыпкой, а в качестве снеков предпочитаю клементины и вареную кукурузу, но его внимание к деталям обычно на этом и заканчивается. Когда я посылаю его в другой отдел за чем-то другим, он всегда возвращается с продуктами не той марки, что само по себе удивляет, учитывая, что дома у нас обычно продукты всего трех производителей.

Нико не может выбрать мою любимую газированную воду, не говоря уже о любимом вкусе, а вот Рафаэль, видимо, может. Удивительно, что он вообще это запомнил, учитывая что воду с лимонно-клубничным вкусом почти невозможно нигде найти, потому что ее всегда раскупают.

Я всегда думала, что Рафаэль слишком зациклен на мелочах, чтобы замечать их, но он продолжает доказывать, что я ошибалась.

Очень, очень ошибалась.

С каждым предметом, который я достаю из пакета, я быстро прихожу к выводу, что Рафаэль не просто обращает внимание.

Ему не все равно.

По крайней мере, со стороны. Таким образом, никто никогда не сможет предъявить ему за это.

Истина становится до боли очевидной, когда я достаю коробку любимого ромашкового чая, крекеры с солью моей любимой марки, на упаковке которых изображен маленький эльф, и несколько шерстяных носков.

Хотя это могла быть идея Нико, так как покупка носков стала нашей обычной шуткой, ясно как день, что их купил Рафаэль, потому что девятилетнему ребенку ни за что не пришло бы в голову выбрать носки с бутылками алкоголя.

Я прижимаю их к груди и улыбаюсь, вспоминая дом и восемь сумасшедших животных, которые ждут нашего возвращения.

Рафаэль даже принес мне еще таблеток Драмина, а также несколько других лекарств от укачивания с клейкой запиской:

— Извини, это не Ксанакс, но ты все равно можешь держать меня за руку.

Я падаю обратно на кровать с огромной улыбкой на лице и сердцем, раздувшимся вдвое больше своего обычного размера. Это не должно радовать меня настолько3, что я могу расплакаться, но чем больше я об этом думаю, тем труднее контролировать свои эмоции.

И винить в этом мне некого, кроме Рафаэля Лопеса.

Глава 33

Рафаэль

Нико стучит по моему плечу и спрашивает:

— ¿Papi? (Папа?).

— ¿Qué? (Что?).

— Тебе нравится Элли?

Вопрос возник из ниоткуда, или, по крайней мере, мне так показалось, пока я не понял, на ком Нико поймал мой взгляд. Элли сидит за барной стойкой в тропическом платье в пол, пока бармен готовит нам вторую порцию напитков.

— Ты все время на нее смотришь, — добавляет он, неосознанно избавляя меня от необходимости врать по поводу его вопроса.

Я переключаю свое внимание на сына.

— Она красивая.

Он ухмыляется.

— Ты так думаешь?

— Да, — признаю я, наивно полагая, что это заставит его перестать задавать вопросы.

— Ты хочешь на ней жениться?

К счастью, он не задал этот вопрос в тот момент, когда я потягивал последний глоток своего напитка, иначе он был бы весь в бурбоне.

Я потираю гладкую щеку.

— Я не планирую ни на ком жениться.

Он хмурится.

— Нет?

— Нет. Извини.

Его счастье исчезает, как солнце, садящееся позади меня.

— Это из-за мамы?

Да, но также и из-за меня. Мысль о том, чтобы полюбить кого-то настолько, чтобы посвятить ему всю оставшуюся жизнь, приводит меня в ужас после моего первого неудачного брака.

Я вздыхаю.

— Брак – это тяжело.

— Я знаю, но если тебе кто-то нравится, ты женишься на нем. Верно?

— Да, но не всегда. И я никогда не говорил, что мне нравится Элли.

Он закатил глаза.

— Но ты сказал, что она красивая.

— Да, но это не значит, что она мне нравится.

— Тогда почему ты все время смотришь на нее, как Tío (дядя) на Далию? Она ему нравится. Очень.

Я потерял способность составлять связные предложения. Я знал, что Нико умный, но не думал, что в его возрасте он может делать такие выводы.

Не то чтобы ты хорошо это скрывал.

Мне было трудно оторвать взгляд от Элли сегодня вечером, с тех пор как она вышла из своей комнаты в другом платье, на этот раз в оттенке тила, который подчеркивает зеленый в ее лесных глазах. Найти подходящий к нему цветок было практически невозможно, хотя я изо всех сил старался подобрать что-то к розовому цветку, который Нико выбрал к ее волосам.

Мое самообладание подверглось испытанию во время нашего ночного посещения традиционной гавайской вечеринки, и отвести от нее взгляд было почти невозможно. Когда некоторое время назад Элли вызвалась танцевать среди танцоров хула, я не мог отвести взгляд, даже после того, как она дважды поймала меня.

Нико понижает голос, говоря:

— Ничего страшного, если она тебе нравится. Я могу поделиться.

— Как щедро с твоей стороны, — говорю я.

— Хочешь, я спрошу ее, нравишься ли ты ей тоже?

— Николас…

— Я принесла напитки! — объявляет Элли.

— Наконец-то, — ворчу я.

Мой девятилетний сын подмигивает, хотя это больше похоже на подергивание. Подумать только, все это время я беспокоился о том, что моя тетя – сваха, в то время как мне следовало бояться своего сына.

Нико откидывает голову назад.

— Элли?

Я протягиваю ему стакан, наполненный его любимым фруктовым напитком на протяжении прошедших пяти дней – «Гавайское солнце Пасс-о-Гуава».

— Вот. Выпей это.

— Через минуту, — он отодвигает высокий стакан в сторону. — У меня есть вопрос.

— Слушай, Нико. Почему бы тебе не пойти и не проверить вон того цыпленка?

Элли бросает на меня странный взгляд.

— Ты хочешь, чтобы он пошел поиграть с дикими цыплятами?

Я сдерживаю стон.

— Тебе нравится мой папа? — спрашивает Нико певучим голосом. — Потому что ты ему нравишься.

Глаза Элли встречаются с моими.

— Он так сказал?

Нико вздыхает.

— Ну, нет, но он сказал, что ты красивая.

Ее щеки вспыхивают.

— Он никогда не говорил мне об этом.

— Он стесняется, — Нико не удается говорить это шепотом.

— Неправда, — говорю я.

— Значит, просто трусишь? — глаза Элли сверкают тихим вызовом.

Если она хочет, чтобы я назвал ее красивой, то я так и сделаю, но позже, когда моего сына не будет рядом, чтобы услышать, что еще я хочу сказать.

После ужина мы идем на смотровую площадку, с которой по словам менеджера курорта можно наблюдать за закатом, поскольку это наш последний вечер на Оаху. Нико понравилась эта идея, но он заснул после нескольких раундов игры в «Я шпион». Остаток пути мы с Элли провели, слушая негромкие песни Фрэнки Эстель, одной из любимых исполнительниц Нико и ее самой.

Я паркую джип на небольшой грунтовой площадке и пристраиваюсь возле багажника, а Элли достает из сумочки блокнот и направляется к пустой скамейке, обращенной к небу, испещренному оранжевыми и розовыми полосами. Волны разбиваются о скалы внизу, издавая успокаивающий звук, который можно слушать, пока я перебираю мысли в голове.

Мой разум и тело воюют друг с другом: голова предостерегает меня от близости с Элли, а руки чешутся от желания обнять ее и никогда не отпускать. Это как настоящая война: желать кого-то до боли и в то же время знать, что этого не может произойти по множеству причин.

Она хочет найти того самого, а я – не он.

— Хотя я польщена, что ты хочешь поглазеть на меня, ты упускаешь весь смысл нашей поездки сюда, — она поворачивается и смотрит на меня, изогнув бровь.

Попался.

С большей уверенностью, чем чувствую, я подхожу к скамейке и сажусь.

— Над чем ты работаешь? — когда я пытаюсь заглянуть на страницу, она закрывает блокнот.

— Над песней.

— Правда? Я думал, ты больше не пишешь музыку.

— Я решила попробовать еще раз.

— С чего вдруг такая перемена настроения?

Она поправляет цветок, который я положил ей за ухом сегодня вечером, и опускает руки.

— Я не хочу прекращать заниматься любимым делом, потому что мне страшно.

— Чего ты боишься?

Ее губы остаются плотно сжатыми в тонкую линию.

Прекрасно. Я заслужил это, особенно когда был закрытой книгой, но меня это беспокоит. Как и раньше, когда я заметил, что она плачет.

Уже дважды за день я чувствую раздражение из-за того, что Элли держит меня на расстоянии, и я пока не знаю, что с этим делать.

Да и не уверен, что хочу.

Я делаю фотографию заката, чтобы потом отправить ее в семейный чат, а затем убираю телефон обратно в карман.

— Что нашло на Нико сегодня вечером? — спрашивает она минуту спустя.

— Не знаю, — я пытался надавить на него, когда Элли ушла в уборную, но он не поддался и сменил тему.

— Это правда? — в ее глазах мелькнуло веселье.

— Что?

— Что ты сказал, что я красивая?

Мой рот искривляется в уголках.

— И кто это теперь выискивает комплименты?

— Мне любопытно.

— Почему?

Она отводит взгляд, ее щеки становятся такими же розовыми, как и небо.

— Забудь.

Я смотрю на нее, пока она снова не встречает мой взгляд.

— Я не собирался говорить сыну о том, о чем я действительно думал, если тебе это интересно.

Она издала дрожащий вздох.

— О чем?

— О том, что ты выглядела так чертовски великолепно, что мне было физически больно смотреть на тебя, потому что я знал, что ты никогда не сможешь стать моей.

Ее резкий вдох заполняет тишину.

— Это потому, что я няня Нико?

— Нет, это из-за меня.

Глава 34

Элли

— Что это значит? — мой блокнот падает на пол, когда я вскакиваю со скамейки. Я не склонна к конфронтации, но Рафаэль всегда вытягивает из меня огонь, который мне трудно погасить, даже с помощью глубоких вдохов и мантр йоги Уиллоу.

Его глаза смотрят на меня.

— Ты безнадежный романтик.

— Я предпочитаю термин «надеющийся».

Он прищуривается.

— Именно это я и имел в виду.

Я хмурюсь еще сильнее.

— Это так плохо?

— Теоретически, нет.

— Но ты, кажется, так думаешь.

— Только потому, что я никогда не буду тем самым, — говорит он с усмешкой, заставляя мои щеки вспыхнуть от смущения.

Конечно, я вскользь обмолвилась, что ищу того самого, например, когда мы покупали мороженое прошлой ночью, но это прозвучало не так по-детски, как ему показалось. Не то чтобы я искала какую-то особенную вторую половинку, отвергая людей налево и направо, потому что они не соответствуют нереальным ожиданиям.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть, как они дрожат от гнева.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть разборчивой и знать, чего я хочу.

Он наклоняет голову в молчаливом понимании.

— Ты права, нет.

— Тогда в чем твоя проблема?

— То, чего ты хочешь, и то, кто я есть, – две совершенно разные вещи.

— Звучит как оправдание.

— Или это просто констатация реальности?

Я хмурюсь так сильно, что мышцы лба начинает сводить.

— Я могу считать тебя красивой – могу считать, что ты самая великолепная женщина, которую я когда-либо видел, внутри и снаружи, – но это не меняет нашей реальности.

— И какова наша реальность?

— Мы хотим от жизни совершенно разных вещей.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу, если ты даже не спросил меня?

Его глаза опускаются к моему рту.

— Ты сказала достаточно прошлой ночью.

Так вот почему он выглядел таким сердитым после того, как сломал ложку пополам? Я чувствовала, что это связано с моими словами, но до сих пор не понимала, насколько сильно они на него повлияли.

Он встает и сокращает пространство между нами, пока наши груди не соприкасаются, а дыхание не становится синхронным. Его рука тянется к моей щеке, отчего по позвоночнику пробегает молния, а затем рикошетом отдается в груди.

Для человека, который утверждает, что он не тот самый, он умеет заставлять меня чувствовать, что это он, каждым своим прикосновением.

Он проводит большим пальцем по моей скуле.

— Тогда скажи мне, что ты не хочешь выходить замуж.

Я пытаюсь избежать его взгляда, но он поднимает мой подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Ты ведь не можешь, правда?

— Нет, — я имела в виду то, что сказала той ночью. Я действительно хочу выйти замуж, но это не значит, что я не стала бы ждать, пока кто-то вроде него тоже не будет готов к этому. Если бы я знала, что человек особенный, кольцо – это всего лишь символ, который я хотела бы получить из-за связанных с ним обязательств, но для него не было бы конкретного срока.

Я бы подождала, если бы это сделало кого-то вроде него счастливым. В конце концов, для меня важнее всего партнерство, а не какой-то юридически обязывающий контракт.

От его следующих слов у меня сводит желудок.

— Скажи, что ты все-таки не хочешь детей.

— Я не могу, — после того как я выросла единственным ребенком, которому не хватало брата или сестры, я хочу как минимум двоих, а может, и троих детей, в зависимости от жизненных обстоятельств.

— Я сделал вазэктомию, когда узнал о состоянии Нико.

Мое сердце сжимается.

Он не отводит взгляд, пока говорит.

— Я люблю его, но не хотел рисковать тем, что у меня будет еще один ребенок, который однажды может столкнуться с ПР. Я не хотел перекладывать на него это бремя из эгоизма, поэтому позаботился об этом заранее.

— Это нормально.

— Правда?

— Конечно. Ты, как никто другой, знаешь, что всегда есть такой вариант как усыновление.

Его глаза сужаются, и я сразу понимаю, что он мне не верит.

Могу сказать, что он и не хочет верить.

— Так ты не хочешь иметь собственных детей? — спрашивает он.

— Ну, да, я думала об этом, но а кто не думал?

Мышцы вокруг его глаз смягчаются.

— Я так и знал.

Его покорный тон подстегивает мое разочарование.

— Зачем ты вообще задаешь мне все эти вопросы? Что ты пытаешься доказать?

— То, что прикосаться к тебе… — он сжимает мои щеки между ладонями. — Хотеть тебя… Это может ощущаться правильным, но мы не можем быть более неподходящими друг для друга.

Я не осознаю, насколько сильно ранят его слова, пока из-за них не сбивается мое дыхание.

Его грустная улыбка должна была смягчить то, что он скажет дальше, но она имеет обратный эффект, заставляя ужас, нарастающий в моем животе, усиливаться.

— Я не хочу снова жениться и заводить детей. Я это уже проходил и едва выжил в первый раз. Черт, я до сих пор расплачиваюсь за это каждый день и, вероятно, буду расплачиваться следующие девять с лишним лет, а все потому, что у меня есть ребенок от человека, который его не заслуживает, — к концу его голос дрожит.

— Рафаэль, — говорю я прерывающимся шепотом.

Он успокаивающе гладит меня по щеке, отчего боль в груди становится невыносимой.

— Однажды, когда ты найдешь того, кого искала, ему лучше сделать все возможное, чтобы удержать тебя, потому что ты заслуживаешь такой любви, о которой пишут песни, — из уголка моего глаза выскользнула слезинка, и он смахнул ее подушечкой большого пальца.

Он отстраняется, но не раньше, чем крадет цветок, который подарил мне, прямо из моих волос.

Мое сердце раскалывается прямо пополам, образуя тысячу трещин, пока он идет обратно к джипу, забирая с собой все мои обманчивые надежды на то, что мы будем вместе.

На следующее утро я просыпаюсь от того, что Нико подпрыгивает на моей кровати и кричит, чтобы я вставала, пока яхта не отчалила без меня. Я понятия не имею, о чем он говорит, пока не проверяю свой телефон и не читаю загадочное сообщение от Рафаэля.

Рафаэль: Небольшое изменение в наших планах. Мы поплывем с Оаху на Кауаи на лодке, а не на самолете.

Убедившись, я собираю чемоданы Нико и свой, а он продолжает рассказывать об этой огромной яхте и обо всех развлечениях, которые мы должны попробовать в течение следующего дня.

Только Рафаэль заплатил бы семидневный гонорар за яхту, которую планирует использовать в течение двадцати четырех часов. Я должна была бы счесть это несносным, но, опять же, если он хочет потратить миллионы, чтобы помочь своему ребенку совершить путешествие всей его жизни, я не могу винить его за это.

Не знаю, из-за чего резко изменились наши планы, но не собираюсь жаловаться на то, что проведу день на яхте, хотя меня немного тошнит, когда я думаю о банковской выписке Рафаэля и рыбацкой лодке с того дня.

Час спустя водитель высаживает нас у частной пристани. Нико уже в тридцати метрах перед нами, потому что хочет рассмотреть все лодки, прежде чем мы найдем свою.

— Ты приняла Драмин? — спрашивает Рафаэль, везя наш багаж.

— Нет? — из-за утреннего сумасшествия я совсем забыла о нем.

Рафаэль заглядывает в свою сумку и достает упаковку таблеток.

— Вот.

— Ты тоже носишь их с собой?

— Поскольку ты забыла выпить их перед прошлой поездкой на лодке, я подумал, что неплохо было бы носить его с собой на всякий случай.

— Как заботливо, — обычно я считаю подобное романтичным, но после вчерашнего разговора это меня злит.

Он смотрит на меня, нахмурившись.

— Ты все еще злишься из-за прошлой ночи.

— Нет. Я злюсь, что ты продолжаешь посылать мне неоднозначные сигналы, — говорю я с легким укором.

Его лицо морщится.

— Я просто пытаюсь быть милым.

— Ну, может, тебе стоит прекратить, потому что, с моей точки зрения, это выглядит так, будто у тебя есть ко мне интерес, хотя мы оба знаем, что ты ничего не будешь с ним делать, — мой голос срывается в конце, и мне хочется немедленно взять свои слова обратно. Я не хочу, чтобы он знал, как сильно его слова прошлой ночью задели меня. Как сильно они ранили. Такое ощущение, что я предаю себя и еще больше открываю свое сердце тому, кто этого не хочет.

Он отверг меня. Все просто. Чем скорее я приму свою новую реальность, тем лучше для нас обоих.

Я даже не знаю, почему так расстроена, особенно когда это лучший вариант для моей работы, но это так. Может быть, потому, что ради Рафаэля я была готова поставить на кон свое положение няни Нико, а он поставил меня на место, заставив почувствовать себя дурой.

Рафаэль бормочет себе под нос что-то по-испански, чего я не понимаю, и протягивает мне нераспечатанную бутылку клубнично-лимонной газированной воды из той же сумки.

— Вот.

Мое сердце слегка подпрыгивает, но я мысленно сжимаю кулак, чтобы подавить чувство надежды.

Если наш разговор и научил меня чему-то, так это тому, что Рафаэль может быть милым и заботливым, но только от меня зависит, буду ли я держать себя в руках и помнить, что это не может быть чем-то большим.

Я не протестую, бросаю в рот таблетку Драмина, делаю глоток воды и продолжаю нашу прогулку. Мы легко догоняем Нико, который так и остался стоять перед серой суперяхтой.

— Это она? — спрашивает Нико.

Рафаэль качает головой.

— Иди вперед.

Нико останавливается через несколько яхт, эта еще больше, чем предыдущие.

— А эта?

— Нет. Но мы почти пришли, — Рафаэль указывает на конец дока, где сейчас пришвартована яхта размером с круизный лайнер.

Я останавливаюсь на середине пути.

— Ты шутишь.

— Надеюсь, на этот раз размер тебя устроит, — его губы кривятся.

Этот ублюдок арендовал не просто яхту, чтобы отвезти нас с Оаху на Кауаи. Он арендовал целый корабль.

Нико бежит к ней, а я следую за ним и его отцом, мои шаги механические, а позвоночник напряжен.

Стеклопластиковые и металлические поручни сверкают на солнце, на время ослепляя меня, пока я не надеваю солнцезащитные очки. Небольшая команда машет нам с разных уровней, а несколько человек уже спрыгивают с яхты и забирают у нас багаж.

Я смотрю на Рафаэля, чьи глаза скрыты за парой черных очков Ray-Ban.

— Ты арендовал эту яхту, чтобы отвезти нас отсюда на Кауаи?

— Да.

— Не слишком ли это… слишком?

Он пожимает плечами.

— Для тебя это гораздо веселее, чем самолет.

В моей груди вдруг стало тесно.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты сделал все это не ради меня.

— Хорошо. Не буду.

Нико ухмыляется.

— Но он сделал!

— Николас, — с прерывистым вздохом произносит Рафаэль его имя.

— Это правда! Он не хотел, чтобы ты боялась лететь на самолете.

Я не знаю, как на это реагировать. Я бы пережила сорокаминутный перелет с Оаху на Кауаи, но Рафаэль, спланировавший это, делает меня…

Злой? Счастливой? Чертовски грустной, зная, что он может быть заботливым, но это никогда не будет чем-то большим?

Все вышеперечисленное кажется подходящим ответом.

Рафаэль бросает на него язвительный взгляд, от которого его сын с хихиканьем устремляется вверх по трапу.

— Увидимся внутри!

— Ты не можешь делать подобные вещи после того, что сказал прошлой ночью, — говорю я тихим шепотом, чтобы не привлекать внимания команды, улыбающейся нам.

— Почему?

— У меня от этого эмоциональный шок.

Кажется, он на мгновение задумывается над моими словами.

— Мне очень жаль. Я постараюсь быть более… внимательным к этому.

Теперь я чувствую себя еще большей идиоткой, поэтому предлагаю ему что-то типа перемирия.

— Я ценю это. Благодаря тебе я могу официально вычеркнуть из своего списка желаний, что «кто-то арендовал для меня шестидесятиметровую яхту».

Я не вижу его глаз, но могу сказать, что он закатывает их.

— Эль?

— Ненавижу, когда ты меня так называешь.

— И все же ты не просила меня прекратить.

Я хмурюсь.

— Прости за неоднозначные сигналы, но просто постарайся насладиться этим. Ради меня, пожалуйста? — он поднимается на трап, словно это его личный подиум для миллиардеров.

Я смотрю на него, ничего не отвечая.

Он вздыхает.

— Если тебе станет легче, Нико сам выбрал эту яхту.

Я поднимаю на него глаза.

— Это не яхта, Рафаэль. А целый корабль.

— Ну, ты же просила меня арендовать яхту.

— Я пошутила!

Он недовольно почесал затылок.

— Хм. Ты казалась серьезной.

Я бросаю на него взгляд из-под солнцезащитных очков, следуя за ним на заднюю палубу.

— Мы отправимся, когда вы будете готовы, сэр, — капитан наклоняет фуражку в сторону Рафаэля.

Двадцать четыре часа на яхте с Рафаэлем и Нико звучат как веселое приключение, так что же может пойти не так?

Если судить по тому, как Рафаэль смотрит на меня, когда ему кажется, что я не обращаю внимания, ответ прост.

Все.

Глава 35

Элли

Ровно через тридцать минут после того, как мы покинули Оаху и сверкающую береговую линию Гонолулу, мое сердце снова учащенно забилось. У меня в груди что-то екнуло, как только Рафаэль вышел из своей каюты в плавках и тех же самых очках Ray-Bans.

Я должна была оставаться сильной, но один взгляд на то, как он наносит солнцезащитный крем, словно ловушка жажды¹⁴ в социальных сетях, отправил мои мысли прямиком в канаву, и с тех пор я не могу из нее выбраться.

Я изо всех сил стараюсь держать язык во рту, разглядывая его. Его тело – это то, чего хотят достичь большинство людей, нанявших персонального тренера и наделенных правильной генетикой, поэтому я не могу не восхищаться им.

Первое, на что я обращаю внимание, – это его пресс, а затем – яркие плавки с изображенными на них лобстерами, такие же, как Нико надел сегодня утром. Совершенно глупый узор, Далия купила им эти плавки, которые, как я полагаю, Рафаэль носит только потому, что это делает его сына счастливым.

Плавки доходят до половины массивных бедер Рафаэля, демонстрируя икры геркулесовых размеров, которые появились благодаря ежедневным тренировкам.

В какой-то момент между тем, как он закончил наносить солнцезащитный крем и с улыбкой подошел ко мне, я потеряла дар речи.

— Элеонора?

— Хм? — эти чертовы бабочки в моем животе снова начинают шевелиться, их невидимые крылья неконтролируемо трепещут, когда я отрываю взгляд от подтянутой, сверкающей груди Рафаэля.

— Ты в порядке? — он использует свою улыбку как оружие, нацеленное прямо в мое сердце.

— А почему не должна? — мой желудок переворачивается, и это никак не связано с тем, что лодка кренится на бок, когда мы преодолеваем очередную волну.

— Потому что ты даже не возмутилась, когда я назвал тебя Элеонорой.

— Мхм, — я слишком отвлеклась на рельефные мышцы его бедер, чтобы обращать внимание на слова, вылетающие из его рта.

— Нико должен выйти через пару минут. Он разговаривает по телефону с моей тетей, которая, кстати, передает тебе привет.

— Отлично, — я пытаюсь удержать свой взгляд над его плечами, но он опускается к его прессу.

Он прислоняется к перилам рядом со мной и смотрит на рябь волн.

— Хороший день.

— Ага.

— Кстати, твоя молчаливость творит чудеса с моим эго.

Я поворачиваюсь с разгоревшимися щеками и смотрю на горизонт.

— Я… оценивала.

От его понимающей ухмылки я могу упасть замертво прямо здесь и сейчас.

По крайней мере, последнее, что я увидела, было приятным.

— Это так мы сейчас называем приглядываться к кому-то? — спрашивает он.

Часть меня хочет пофлиртовать в ответ, но после прошлой ночи я должна держать дистанцию ради своего сердца.

— Я должна узнать, не нужна ли Нико помощь, — говорю я вместо этого.

Он хмурится и смотрит на море.

— Да. Хорошая идея.

Воспользовавшись моментом ясности, я возвращаюсь на яхту, прежде чем скажу или сделаю что-то еще, о чем потом буду жалеть, хотя мне трудно забыть выражение лица Рафаэля перед тем, как я ушла.

Это он ясно выразил свою позицию относительно наших отношений, так почему я должна переживать из-за того, что он выглядит отвергнутым?

Потому что он тебе нравится, независимо от того, испытывает он к тебе те же чувства или нет.

По словам Рафаэля, все, что Нико захочет на яхте, он получит, если это не потребует от меня ничего такого, от чего мне может стать плохо. Рафаэль подумал о моем благополучии, и я очень оценила этот жест после того, как Нико захотел покататься на вейкборде и тюбинге.

От одной мысли о том, чтобы оказаться на маленькой лодке, у меня сводило живот, поэтому я осталась на задней палубе, наблюдая за ними с яхты. Нико неплохо катается на вейкборде, поскольку Рафаэль и Джулиан уже несколько лет берут его с собой на озеро, но его отец – это нечто совсем другое.

От такого атлетически сложенного человека я и не ожидала ничего другого, но наблюдать за ним было таким зрелищем, которое я не ожидала увидеть вживую. Напряженные мышцы. Яркие улыбки. Пресс и мышцы напрягаются при каждом прыжке, повороте и вращении.

В какой-то момент я задаюсь вопросом, не пытается ли Рафаэль покрасоваться этими своими сальто и трюками, но я оставляю свои подозрения при себе, когда он с улыбкой возвращается на борт. Нико приходит в восторг от того, что видит на горизонте, и убегает в свою каюту за биноклем, который прихватил с собой.

Рафаэль находит меня на палубе – похоже, случайно, судя по тому, как он замирает на полушаге, прежде чем подойти к моему месту.

— Чем ты занималась? — спрашивает Рафаэль.

Я делаю вид, что поглощена какими-то каракулями, которые нарисовала рядом с несколькими незаконченными текстами песен.

— Ничем особенным.

Он складывает руки на груди.

— Работаешь над песней?

— Пытаюсь, — я закрываю блокнот и смотрю на него. Вода стекает по его лицу и волосам, а затем по загорелому торсу, но я не позволяю своим глазам задерживаться там надолго.

Как бы сильно они этого ни хотели.

— И каковы успехи? — он смотрит на обложку моего блокнота, совершенно не подозревая о текстах песен, спрятанных между страницами, вдохновленными им.

На всякий случай я засовываю его под ногу.

— Какая тебе разница?

Его глаза сужаются.

— Я просто пытаюсь быть вежливым.

— Не нужно так стараться ради меня.

Его губы поджимаются.

— Ты все еще обижена на меня из-за вчерашнего вечера?

Да, но я лучше умру, чем буду слушать, как он снова поднимает эту тему.

— Нет. Просто пытаюсь написать песню для Коула.

Черт. Я не хотела признаваться в этом.

Между его бровями появляется морщинка.

— Так вы теперь работаете вместе?

Мое сердце сильнее бьется в груди.

— Да, но это не помешает моей нынешней работе, так что не волнуйся.

— Я волнуюсь не об этом, — он смотрит на меня мрачным взглядом.

Я знаю, что провоцировать его – ужасная идея, но после того, как он оттолкнул меня прошлой ночью, я хочу залезть ему под кожу, как и он под мою. Оставить там неизгладимый след, подобный тому, что он оставил на мне.

Использовать его ревность к Коулу – мелочно, незрело и стратегия, которую я никогда раньше не применяла, но к черту все.

Я перекидываю волосы через плечо и улыбаюсь.

— Да. Коул был таким замечательным и поддерживал меня во всей этой истории с адвокатом. Он даже приложил все усилия, чтобы организовать мне встречу.

Левый глаз Рафаэля подергивается.

— Я не знал, что тебе нужно встретиться с адвокатом.

— Я понимаю.

— Я мог бы помочь.

— Да, но Коул уже предложил свою помощь. Можешь ли ты представить, чтобы кто-то был настолько любезен, не желая ничего взамен?

— О, я уверен, что он чего-то хочет, — пробормотал он себе под нос.

— И чего же? — я хлопаю ресницами.

— Он хочет тебя.

— Ха. Это может быть весело, к тому же, кто знает? Может, он тот самый.

— Ты заслуживаешь лучшего, чем такого парня, как он, — от его кислого выражения лица мне хочется улыбаться.

Рафаэль Лопес ревнует меня к другому мужчине. Мое сердце слегка сжимается при этой мысли, потому что быть причиной его ревности в кои-то веки заставляет меня испытывать головокружение.

Судя по напряжению на его лице и плечах, Рафаэль, скорее всего, ненавидит себя за это, что только делает осознание этого намного приятнее. Может, он и не хочет этого, но ничего не может с собой поделать.

Рафаэль умеет скрывать свои истинные чувства за маской, и мне отчаянно хочется сорвать ее, даже если это доставит мне неприятности.

— Продолжай в том же духе, и я могу начать думать, что ты ревнуешь.

— Я не ревную.

— Нет? — лжец, говорю я себе, вставая и проводя ногтями по его груди.

Его руки скручиваются в два тугих шара.

— Нет.

У меня вырывается смешок, и прежде чем я успеваю остановить себя, я спрашиваю:

— Неужели так трудно признать, что тебе небезразличен кто-то, кроме Нико и твоей семьи?

— Да, — говорит он с шипением.

— Почему?

Он не делает паузы, чтобы подумать. Чтобы вздохнуть. Даже не обдумывает свой убийственный удар, прежде чем нанести его.

— Они не дали мне ни одной причины не доверять им.

Я отступаю на шаг назад.

— Я думала… — меня так задели его слова, что я даже не могу закончить фразу, не выдав себя.

— Что? Что ты волшебным образом снова обретешь мое доверие всего через две недели после того, как ты его потеряла? — его резкие слова заставляют меня чувствовать себя глупо, потому что я действительно так думала.

Я жила в фантазиях, думая, что мы сможем восстановить то доверие, которое мы оба потеряли. Если быть честной, то мне следовало принять его мысли о том, что я буду врать о победе в дурацком чемпионате по песчаным замкам, как предупреждающий знак, но я проигнорировала его, как и другие, на которые закрывала глаза.

Рафаэль был абсолютно прав, когда говорил, что мы не подходим друг другу, но я не послушала его. Вместо этого я хотела заставить его ревновать к Коулу, чтобы доказать какую-то глупую истину, которая не нуждалась в доказательствах, и посмотрите, к чему это привело.

К куче душевной боли. Снова.

Слезы разочарования навернулись у меня на глаза, и я смахнула их. Плакать в присутствии кого-то – уже достаточно плохо, но делать это в присутствии человека, который вызвал эти слезы?

Стыдно.

Рафаэль протягивает руку, на его лице написано молчаливое извинение, но я делаю еще один шаг назад.

— Ты прав. Я думала, что ты можешь мне доверять, но, очевидно, я глубоко ошибалась, — я хватаю блокнот, поворачиваюсь к лестнице и ухожу с гордо поднятой головой, притворяясь, что Рафаэль не вырвал мне сердце во второй раз за двадцать четыре часа.

Надеюсь, я усвоила этот урок в последний раз.

Рафаэль Лопес не меняет свой круг близких людей, и мне пора понять, что я всегда буду только наблюдать за происходящим со стороны.

Глава 36

Рафаэль

Я крупно облажался. Это становится до боли ясно, когда Элли уходит, притворяясь, что мои слова ее не задели, хотя я точно знаю, что это не так. Ее боль была так же очевидна, как и слезы, грозящие вот-вот упасть, и вместо того, чтобы почувствовать удовлетворение от того, что я прогнал ее, я ощущаю огромное чувство потери.

Я не могу избавиться от этого чувства со вчерашнего вечера, когда сказал ей, что мы не подходим друг другу, а ее сегодняшняя попытка заставить меня ревновать только усилила это ощущение.

Мне нравится Элли, но я боюсь поддаться своим чувствам и пострадать после того, как закончились мои последние отношения, поэтому я продолжаю отталкивать ее. Продолжаю придумывать оправдания и находить миллион причин, по которым у нас ничего не получится. Некоторые из них могут быть обоснованными, но от этого правда не становится менее болезненной.

Если бы я был другим человеком, я бы не задумываясь начал с ней встречаться, но я такой, какой есть.

Испорченный сирота, у которого достаточно проблем с доверием, чтобы держать психотерапевта на быстром наборе, в то время как она красива, сострадательна и слишком идеальна для такого, как я. Я сломаю ее прежде, чем у нее появится шанс сделать то же самое со мной, и от одной мысли об этом мне становится плохо.

Несмотря на причины, по которым я держу ее на расстоянии, меня все равно мучает чувство вины, которое настолько сильно, что кажется, будто я задыхаюсь от него. Оно схватило меня за горло, не давая дышать.

С сердцем, полным ужаса, я спускаюсь вниз и обнаруживаю своего сына на террасе перед домом, который смотрит на океан, прижав к очкам бинокль.

— Hola, Papi (Привет, папа), — Нико предлагает мне воспользоваться им, но я качаю головой и сажусь на стул рядом с ним. — Ты в порядке? — спрашивает он.

— Мм… — я не хочу нагружать ребенка своими проблемами, поэтому я фальшиво улыбаюсь и пытаюсь использовать любимый трюк Элли, чтобы отвлечь его.

— Я вижу…

Лицо Нико озаряется.

— Что?

Я оглядываю яхту.

— Что-то красное.

Нико опускает бинокль и осматривает палубу.

— Эм… полотенце? — он показывает на розово-белое полосатое полотенце, лежащее подо мной.

Моя грудь, которая и так была неловко напряжена после разговора с Элли, начинает болеть.

— Нет.

Он хмурится.

— Хм.

Я специально меняю позу, привлекая внимание Нико к омарам на моих плавках.

— Твои плавки!

— Ты понял, — моя маленькая улыбка не достигает моих глаз.

Он закатывает глаза.

— Только потому, что ты мне намекнул, — он постукивает себя по подбородку. — Я вижу… что-то белое!

— Облака?

— Нет.

— Стекловолокно на лодке?

Он качает головой, и я провожу следующие несколько минут, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то белого, прежде чем вижу что-то бледно-желтое.

— Шезлонги?

— Да! Наконец-то!

Моя грудь снова вздрагивает. Я не знаю, как продолжить нашу игру, особенно учитывая, что Нико с трудом различает похожие цвета. Если бы Элли была здесь, она бы сказала что-нибудь, чтобы разрядить обстановку и поднять мне настроение.

Жаль, что ты снова ее оттолкнул.

Нико хмурится.

— Что случилось?

Я разрываю зрительный контакт и смотрю на океан.

— Я совершил ошибку.

— О, — он хмурится. — Какую?

— Я задел чьи-то чувства.

— Ты попросил прощения?

— Нет.

Он хмыкает себе под нос.

— Но ты должен сначала извиниться! Ты меня этому учил.

— Не знаю, сработают ли извинения на этот раз, — я сильно сомневаюсь, что Элли примет от меня извинения, которые не сопровождаются изменением моей личности.

Он прижимается ко мне. Я кладу подбородок ему на макушку, обхватываю его руками, и мы вместе смотрим на океан несколько минут, прежде чем он теряет терпение.

— Почему ты задел чувства другого человека?

Его вопрос застает меня врасплох, и я прошу его повторить.

— Человек, которого ты обидел. Почему ты это сделал? — спрашивает он.

Мне требуется несколько секунд, чтобы обдумать достаточно хороший ответ для девятилетнего ребенка.

— Я испугался.

— Чего?

— Сблизиться с ним слишком сильно.

— Хм, — он еще глубже прижимается к моей груди.

— Что?

— Я тоже боюсь сближаться с людьми.

— Правда?

Он начинает выводить невидимые узоры на моей груди.

— Я не хочу, чтобы они однажды бросили меня, — он делает паузу, чтобы сделать дрожащий вдох. — Как мама.

Я прижимаю его тело к себе.

— Я тоже этого не хочу.

Поскольку моя собственная мама бросила нас с отцом, я понимаю страх Нико. Я так и не смог с ним справиться, в том числе потому, что отец никогда не помогал мне пережить это. Мне не разрешалось горевать по матери, не говоря уже о том, чтобы показать хоть какую-то грусть по поводу ее ухода.

Мальчики не плачут, говорил он мне всякий раз, когда я думал о маме.

— Я дам тебе реальный повод для слез, если ты будешь продолжать в том же духе, — сказал он, находясь в приподнятом настроении от того, что выиграл на ставках на этой неделе.

В отличие от моего отца, я хочу дать Нико безопасное пространство, чтобы он мог высказать свои чувства, независимо от того, как я лично отношусь к его матери. В конце концов, мы оба виноваты в том, что наш брак не удался.

Вместо того чтобы лучше разобраться в себе, прежде чем вступать в серьезные отношения в семнадцать лет, я выбрал первую женщину, с которой у меня возникла связь, неважно, хорошая она была или нет, и цеплялся за нее. И, как и мои родители, я позволил своим негативным отношениям с бывшей женой повлиять на то, как я общаюсь с другими людьми.

С Элли.

Я крепче прижимаю к себе сына.

— Иногда люди уходят, как бы мы ни хотели, чтобы они остались.

Его плечи опускаются от разочарования.

— Это несправедливо.

— Я знаю.

— Тогда какой смысл сближаться с людьми?

Я обдумываю его вопрос. Я проделал огромную работу, чтобы держать людей на расстоянии, но что это дало мне, кроме хронического одиночества? Я потратил столько времени, избегая людей, потому что думал, что мне будет лучше, если я не буду сближаться с ними, но я далеко не счастлив.

Я целую его в макушку.

— Потому что жизнь – это поиск правильных людей, которые хотят остаться, и убедиться, что никто из вас никогда не уйдет.

Я смотрю на океан, прижимая Нико к себе, и жалею, что не могу уберечь его от новых страданий, но в то же время понимаю, что ничего не могу сделать, чтобы этого не произошло.

Все, что я могу – это стать для него хорошим примером для подражания, чтобы он не попал в те же пагубные сети, что и я. Я не хочу, чтобы он ко всем относился с опаской, потому что так жить нельзя. Я провел последние два года в таком состоянии и был абсолютно несчастен.

Я хочу стать лучше. Ради Нико. Ради Элли. Ради себя.

И я хочу начать прямо сейчас.

Весь остаток дня я чувствую себя неловко, Элли разговаривает со мной только в случае крайней необходимости. За ужином разговор ведет Нико, а Элли отвечает на его вопросы, не упоминая меня. Мне больно осознавать, что я – причина ее несчастья, особенно когда сравниваю ее поведение с нашими предыдущими ужинами.

Раньше ее глаза были ясными и выразительными, она втягивала меня в разговоры независимо от того, хотел я этого или нет, а теперь она почти не смотрит на меня.

Из-за этого я чувствую себя полным дерьмом, и мне нужно исправить ситуацию, пока она не вышла из-под моего контроля.

Позже той же ночью, как только Нико засыпает, я стучусь в дверь каюты Элли. Она не сразу отвечает, но сквозь щель я различаю слабый звук гитары.

Я сильнее стучу костяшками пальцев по двери.

— Элли.

Звуки прекращаются, но дверь не открывается.

— Мы можем поговорить о том, что случилось сегодня днем, пожалуйста?

Никакого ответа.

— Я хочу извиниться, — говорю я минуту спустя, когда она все еще не открывает дверь. — Я знаю, что не заслуживаю этого, но если ты дашь мне шанс, я бы хотел объяснить истинную причину своих слов.

Мое сердце учащенно бьется в груди, пока я молча жду. Вена на шее пульсирует с каждым ударом сердца, и я подумываю сдаться и уйти, но ноги не двигаются.

К счастью, мне и не нужно. От звука поворачивающегося замка и тихого скрипа петель, открывающих дверь, у меня сводит желудок.

Элли, нахмурившись, загораживает вход в свою каюту. Ее черно-белая полосатая пижама и брюки идеально сочетаются друг с другом, и хотя мне нравится этот наряд, я скучаю по ее татуировкам.

Она скрещивает руки на груди.

— Я устала, Рафаэль.

— Мы можем поговорить завт…

Она не дает мне закончить предложение.

— Нет. Я устала, — она подчеркивает это слово. — Мне надоело пытаться узнать тебя, и, честно говоря, я уже не знаю, стоит ли продолжать это делать.

Ей не нужно оружие, чтобы разорвать меня и сделать больно. Ее слов достаточно, чтобы оборвать меня на полуслове.

Я заслужил это, но от этого боль не становится меньше.

Она продолжает:

— Я была не права, когда повела себя так. Я позволила нашим… хм, — она делает жест между нами, не произнося проклятого слова, которое, как я знаю, она имеет в виду, — Затуманить мои суждения, и за это прошу прощения. С моей стороны было неуместно так на тебя давить.

— Несмотря ни на что, мне не следовало говорить те слова.

— Почему? Ты просто был честен. Я знаю, что ты мне не доверяешь и никогда не будешь доверять, так что ты имел право поставить меня на место, чтобы я больше не позорилась.

— Мне неприятно, что я заставил тебя так себя чувствовать, — говорю я, нахмурившись.

— Почему?

— Потому что мне не все равно.

Ее горький смех звучит как-то не так.

— У тебя забавный способ показать это.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Оставь меня в покое.

— Я не могу.

— Почему? Ты делаешь это уже восемь месяцев, так что это не может быть так сложно.

— Так было раньше.

— Раньше?

— До того как я понял, насколько мне не все равно.

Глава 37

Элли

Я сказала себе, что не поведусь на очередные извинения Рафаэля. Я уже делала это раньше, и посмотрите, к чему это привело.

К разочарованию. Досаде. Сердечной боли.

Мне надоело позволять ему притягивать меня и отталкивать в тот момент, когда между нами все становится слишком реальным. Нечестно продолжать ставить себя в такое положение в надежде, что мы сможем двигаться вперед.

Он был прав с самого начала.

Я действительно заслуживаю такой любви, о которой пишут песни. Не грустные, как те, которые мне нравится писать, а счастливые, под которые танцуют на свадьбах, потому что они безупречно описывают, каково это – любить и быть любимой.

— Знаешь, чего я хочу? — спрашиваю я с нотками гнева.

Кажется, его смутил мой вопрос.

— Чего?

Мой гнев подстегивает меня.

— Кого-то, кто заботится обо мне так чертовски сильно, что сделает все возможное, чтобы защищать меня, а не причинять мне боль, и я быстро прихожу к пониманию, что ты не такой человек. По крайней мере, не для меня.

Я видела, как Рафаэль ведет себя с людьми, которые ему небезразличны. Как он относится к Нико, Джулиану, своей тете и семье Муньос. Его поддержка, терпение и преданность непоколебимы, и он доверяет им настолько, чтобы впустить за свои стены.

Потому что они никогда не давали ему ни одной причины не делать того, напоминаю я себе, повторяя его предыдущие слова.

Глубоко укоренившаяся печаль овладевает его выражением лица.

— Что, если бы я захотел стать таким человеком? Для тебя?

— Что? — шок сменяется разочарованием, которое я испытывала раньше. Он должен был согласиться с моими словами, а не бросать мне вызов.

— Я сегодня много думал, — он оставляет это заявление без внимания.

Я продолжаю молчать.

— Ты не возражаешь, если мы присядем для разговора? — он наклоняет подбородок в сторону зоны отдыха внутри моей каюты.

— Думаешь, это хорошая идея?

— Я бы не хотел изливать тебе свои чувства посреди коридора, если ты не против.

Я подумываю сказать ему «нет» и послать его подальше, но любопытство не дает мне этого сделать. Вздохнув, я открываю дверь шире, давая ему достаточно места, чтобы войти.

— Не заставляй меня пожалеть об этом.

Он подходит ближе, намеренно задевая меня, когда заходит внутрь.

— Не заставлю.

Я закрываю дверь сильнее, чем нужно, полностью отгораживая нас от остального корабля. Его взгляд мечется между диваном и креслом, прежде чем он выбирает первое.

Я сажусь в кресло, скрещиваю ноги и жду.

Рафаэль разжимает сжатые руки и смотрит на меня.

— Насчет того, что я сказал ранее…

Я молчу. Не дышу. Даже не моргаю, пока он набирается храбрости, чтобы продолжить.

Он смотрит на свои руки, словно в них заключены все ответы на вопросы Вселенной.

— Мне трудно доверять людям.

Я киваю.

— Я всегда был таким, с самого детства, — он выпускает еще один дрожащий вздох. — Думал, что если буду держать людей на расстоянии, они не смогут причинить мне боль.

Я впиваюсь пальцами в колени, чтобы не потянуться и не схватить его за руку.

— Звучит одиноко.

— Какое-то время так и было…

— Но?

Его рот открывается, но тут же захлопывается, прежде чем он вытирает лицо рукой.

— Я никому не рассказывал об этом раньше.

Я дважды моргаю.

— Никому?

— Никому, кроме моего предыдущего психотерапевта.

— А как же твоя семья?

Он качает головой.

— Я не хотел, чтобы они смотрели на меня по-другому.

Мое маленькое капризное сердце сжимается от такого откровения.

От доверия.

Но крошечный голосок в моей голове напоминает мне, что я слишком часто обжигалась c Рафаэлем, чтобы возлагать на него большие надежды.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь? Ты даже не доверяешь мне.

Ему требуется несколько мгновений, чтобы встретить мой взгляд, но когда он это делает, я вижу, что его бдительность ослабевает. Сначала он хмурится, затем его глаза становятся менее напряженными, и только после этого я вижу сломленного человека, скрывающегося за угрюмой внешностью.

Я вижу в нем не слабого мужчину, а достаточно сильного, чтобы быть уязвимым со мной, зная, что я могу причинить ему боль. Что я могу взять его секрет и использовать его против него, если захочу.

Я всегда считала его красивым, но в этот момент…

Он прекрасен.

Его короткий вдох нарушает тишину.

— Как я могу ожидать, что ты заслужишь мое доверие, если не дам тебе такой возможности.

Я отворачиваюсь, не в силах выдержать тяжесть такого пристального взгляда дольше нескольких секунд.

— Хорошо.

Сказать что-то еще – значит выдать, как много его слова значат для меня, а после того, как он вел себя раньше, он не заслужил моей уязвимости.

Пока что.

Его глубокий вздох заполняет тишину.

— В юном возрасте у меня сложилось неправильное представление об отношениях. Что если я стану таким, каким, по моему мнению, меня хотят видеть люди, то они никогда не захотят меня бросить.

Моя нижняя губа подрагивает, и я прикусываю ее, чтобы скрыть, как сильно его слова меня задели. Было ли все это на самом деле, или человек, который привлек мое внимание в старших классах и заслужил звание «Лучшая улыбка», всегда притворялся только потому, что не хотел, чтобы его снова бросили?

Мысль об этом заставляет мое сердце чувствовать себя так, будто кто-то проткнул его тысячью иголок.

Он продолжает:

— Я как только мог угождал людям, но это не было похоже на жертву, потому что у меня было то, чего я, как мне казалось, хотел. Семья. Друзья. Безопасность, — его верхняя губа кривится. — Переезд на озеро Вистерия дал мне возможность переосмыслить себя, и в процессе убедить себя, что счастлив.

— Но это не так.

— Нет, но я обманом заставил себя поверить в это.

— Зачем?

— Потому что не хотел давать тете и дяде повод бросить меня.

Мой подбородок дрожит.

Он отводит взгляд.

— Я говорю тебе это не для того, чтобы ты пожалела меня.

Я не жалею его. У меня сердце разрывается от осознания, что он боролся с этим в столь юном возрасте. Зная, как сильно это влияет на него все эти годы спустя.

Между его бровями появляется морщинка от того, как сильно он хмурится.

— Подобный образ мыслей повлиял на многие мои отношения, включая отношения с бывшей женой.

У меня в животе завязывается узел ужаса.

— У меня и до нее были проблемы с доверием, но она только усугубила их.

Я потеряла дар речи.

— А потом она случайно забеременела, хотя обещала мне, что принимает противозачаточные средства.

Дышать становится непосильной задачей, а легкие горят так, будто я только что вдохнула ведро воды. Я сжимаю губы и сижу молча, пока он делает еще несколько вдохов.

Его смех грубый и горький.

— Я и так был не в себе, но это усугубило ситуацию в десять раз, — он делает паузу, прежде чем снова заговорить. — Но, несмотря на неожиданность, я чувствовал себя… счастливым.

Он смотрит сквозь меня, явно погрузившись в воспоминания из прошлого.

— Мне было двадцать два года, и я был чертовски напуган. Меня не ждало шикарное будущее в университете Лиги Плюща, как Джулиана и Далию, и меня это вполне устраивало, потому что я вообще никогда не подавал документы в университет, но у меня все еще были мечты. Небольших зарплат, которые я получал, работая в строительной компании моего дяди, было достаточно, когда я беспокоился только о себе, но все изменилось после того положительного теста.

— Ты хотел стать отцом?

— Раньше я не задумывался об этом, но как только Хиллари сообщила мне эту новость, я понял, как сильно этого хочу. Беременность, конечно, незапланированная, но для меня это не имело значения, потому что с того момента, как я услышал биение сердца, я знал, что Нико навсегда изменит мою жизнь, и оказался прав.

— Это точно, — я не могу сдержать улыбку.

Он пытается тоже улыбнуться, но безуспешно.

— Хиллари, похоже, тоже была рада стать матерью, но со временем я понял, что ее причины отличаются от моих.

По моему позвоночнику пробегает жуткий холодок.

— Что ты имеешь в виду?

— До того как она забеременела, между нами были… напряженные отношения.

Шок лишает меня способности говорить, поэтому я смотрю ему в лицо и жду, когда он продолжит.

— Мы уже дважды расставались – оба раза по ее желанию, – так что наши отношения не были прочными и готовыми к следующему шагу. Если уж на то пошло, то это я сомневался в том, что у нас получится что-то долгосрочное.

— Ты думаешь…

— Что она забеременела специально?

Я киваю.

— У меня были подозрения, но я никогда их не высказывал, потому что мне казалось, что это того не стоит. Что сделано, то сделано, и благодаря этому у меня есть Нико, так что злиться на нее было лицемерно, когда я был так чертовски рад.

— Ты не посчитал нужным выяснить, не обманула ли тебя мать твоего ребенка?

Он пожимает плечами, но я могу сказать, что эта мысль беспокоит его, хочет он это признавать или нет.

— Она сказала, что забыла принимать таблетки в течение нескольких дней, и я поверил ей на слово, — он качает головой. — Ошибка номер один, но неважно. Мы собирались стать родителями, независимо от того, обдумала она свой выбор или нет.

— Но почему ты женился на ней?

Он скорчил гримасу.

— Что? — спрашиваю я.

Румянец ползет по его шее и заливает щеки.

— Ее родители настояли.

— В каком веке они родились?

— В том, где они отреклись бы от нее и уничтожили ее трастовый фонд, если бы я не сделал то, что они хотели. Это не была огромная сумма денег, но ее было достаточно, чтобы больше финансово от них не зависеть.

— А как же строительная компания твоего дяди? — я забыла, как она называлась до того, как Джулиан переименовал ее в «Lopez Luxury».

— Моя тетя боролась с депрессией после внезапной смерти дяди, а Джулиан пытался помочь ей и управлять целой компанией в двадцать лет, не имея почти никакого опыта. Я помогал, как мог, но бизнес шел ко дну.

— Звучит как кошмар.

— Женитьба на ней в любом случае была временным решением. Я никогда не хотел подачек, особенно от ее родителей, но поскольку Джулиан изо всех сил пытался сделать строительную компанию прибыльной, а мои первые несколько идей приложений оказались массово провальными, оставалось либо принять помощь ее родителей, либо стать точно таким же, как мои родители.

— Это…

— Мой худший кошмар, — его взгляд падает на пустые руки. — Хотя я знал, что никогда не прибегну к наркотикам или другим похожим мерзостям, мысль о том, что я буду бороться с отсутствием денег и счетами, как они, подтолкнула меня к отчаянному решению, которым я не горжусь.

— Это несправедливо, — мой голос дрожит.

Его улыбка не достигает его глаз.

— Если я чему-то и научился, так это тому, что жизнь никогда не бывает справедливой.

Мама давно научила меня, что люди идут на большие жертвы ради безопасности и душевного спокойствия, и мы не можем осуждать их за их выбор, пока не пройдем по их пути, но мне все еще больно за него и за то, что он женился на той, в ком не был уверен из-за своей прошлой травмы.

Очень больно.

Я перестаю дергать за свободную нитку на своих спальных штанах.

— Почему же ты остался женат на ней после того, как стал миллиардером? Тебе же больше не нужны были деньги ее родителей.

Он пристально смотрит на меня.

— Что?

— Ты действительно хочешь услышать этот ответ?

— Да? — по крайней мере, я так думала, пока он не спросил меня об этом.

— Потребовалось время, но между нами все наладилось. Нико свел нас вместе, и несколько лет мы были счастливой маленькой семьей. Я думал, мы оба стремимся к тому, чтобы наш брак был крепким, — его неодобрительный смех режет меня, как нож. — Но как только Нико пошел в детский сад, трещины начали образовываться снова, на этот раз сильнее, чем раньше. Она вернулась к работе, а я сосредоточился на управлении строительством, пытаясь запустить приложение «Dwelling». Мы все больше отдалялись друг от друга, но было проще игнорировать возможные признаки и надеяться, что все наладится, как в прошлый раз. В какой-то момент я даже предложил завести еще одного ребенка, что, похоже, привело ее в бешенство.

— Но лучше не стало.

Он качает головой.

— Нет. Как и хуже, но только потому, что она выжидала, пока мое приложение не станет успешным, как утверждал ее отец, — его голос дрожит. — Он был моим первым инвестором, так что был со мной с самого начала. Он точно знал, что происходит за кулисами и сколько Хиллари может заработать, если компания выйдет на биржу, хотя я и понятия не имел, пока не подал на развод, — от его горького смеха у меня по позвоночнику пробегает холодок.

Желчь бурлит в моем желудке.

— Она оставалась с тобой из-за денег?

Его горло сжимается, когда он кивает.

— Ее родители сказали, что она в долгу перед ними за то, что они помогали нам с самого начала. Вот почему она осталась, несмотря на то, что влюбилась в одного из своих коллег.

Пока я не заговорила, он продолжает:

— Думаю, часть меня любила ее, поэтому было так больно. Я думал, что я ей небезразличен, а потом понял, что она притворяется лучше, чем я.

— Рафаэль… — я хочу обнять его, но остаюсь сидеть на месте, мое сердце физически болит от того, что я не могу дать ему хоть какое-то утешение.

Никогда прежде я не испытывала подобных чувств. Никогда не хотела успокоить кого-то так сильно, что мне было больно оставаться в стороне. Я не знаю, что с этим делать, но жжение в груди не утихает, пока я не подхожу и не сажусь рядом с ним.

Я обхватываю его руками и тяну, пока мы не оказываемся прижатыми друг к другу. Сначала он напрягается, но после нескольких движений моей руки по центру его спины его мышцы расслабляются, и он испускает вздох. Его рука ложится на внутреннюю сторону моего бедра, отчего по ноге пробегают мурашки, которые я изо всех сил стараюсь игнорировать.

Он чертовски старается скрыть свое дрожащее дыхание.

— Ее роман длился уже больше года, но я был так сосредоточен на том, чтобы моя чертова компания вышла на биржу, что не замечал этого. Я должен был понять, что это странно, что она продолжала работать, несмотря на то, что у нас наконец-то появились деньги, чтобы она могла быть матерью-домохозяйкой, как и хотела, но я решил, что ей просто нравится ее работа, — его смех горький и полный ненависти к себе.

Я прижимаю ладонь к его щеке.

— Ты не виноват в том, что кто-то воспользовался твоим доверием.

— Я пытаюсь убедить себя в этом, но все признаки были налицо. Если бы я просто остановился и обратил внимание, то смог бы избавить себя от боли, потраченных времени и денег.

— Это была обыкновенная ошибка.

— Похоже, я часто их совершаю.

— Знаешь, кем это тебя делает?

— Глупцом?

— Человеком.

Он смотрит вдаль, а я смотрю на него, вбирая в себя каждую деталь его лица.

Рафаэль может быть красив, но то, что делает его по-настоящему захватывающим, – это его сердце. Не удивительно, почему он хочет защитить его, особенно после всего, что он рассказал о Хиллари и ее семье.

Виню ли я его за то, что он не доверяет другим? Нет. Ни в коем случае, особенно после того, через что он прошел. Если бы я была на его месте, уверена, что мне было бы трудно сделать то же самое, и это только заставляет меня сопереживать ему еще больше.

Не знаю, сколько времени мы просидели в тишине, но он заговорил первым.

— То, что я сказал раньше о недоверии к тебе…

— Я понимаю, почему ты это сказал, — я не знала всех подробностей его развода, но теперь знаю… Неудивительно, что он не хочет жениться снова. Я тоже не уверена, что смогла бы.

Он качает головой.

— Я не это имел в виду.

— Ох.

Он делает долгий, затяжной вдох, от которого у меня замирает сердце.

— Я сегодня разговаривал с Нико и понял, что у нас с ним есть кое-что общее.

— Что?

— Мы оба боремся с тем, чтобы подпускать людей близко.

У меня вырывается смешок.

— О, расскажи мне об этом. Помнишь, какой ад устроил мне Нико в первый месяц занятий музыкой? — я подумывала о том, чтобы отдать его другому репетитору, но потом Берт напомнил мне о том, каким маленьким ужасом была я, когда только начинала заниматься в «Сломанном Аккорде», поэтому я продолжала упорствовать.

В конце концов Нико открылся, как я и надеялась, и с тех пор его любовь – это подарок.

Взгляд Рафаэля останавливается на мне.

— Да, это напомнило мне, что если мой сын научился впускать тебя, то и я смогу.

— Ты не обязан.

— Не обязан, но я хочу, — он сжимает мое бедро так, что у меня замирает сердце, и это не имеет ничего общего с моим страхом, что он заметит шрамы, скрытые под моими штанами. — Так же, как я хочу простить тебя за то, что ты держала в секрете ухудшающееся зрение Нико.

Давление в моей груди нарастает.

— Спасибо.

Его голова со вздохом откидывается назад, когда он прислоняется к дивану.

— Говорить об этом… лучше, чем я думал.

— Не зря люди говорят, что правда освобождает.

Его смех мягкий и в то же время чертовски сильный. Мой взгляд устремляется на его губы. Промах длится всего секунду, но Рафаэль, кажется, успевает уловить его, прежде чем его рот растягивается в самую наглую ухмылку, которая только может существовать на свете.

Я хочу поцеловать его прямо в его глупое лицо.

— У тебя ужасное выражение лица, — говорит он.

Я постукиваю себя по виску.

— Может, я хочу, чтобы ты так думал.

— Значит, ты не хочешь поцеловать меня прямо сейчас?

Вот дерьмо.

Глава 38

Элли

Я несколько раз моргаю.

— Будет ли это иметь значение, если я это сделаю?

— Может быть.

— Почему? Не похоже, что тебе не все равно.

Воображаемая толпа в моей голове приходит в ярость.

Пальцы Рафаэля сгибаются, прежде чем сложиться в кулак, и я, надеющийся и безнадежный романтик, верю, что это из-за меня.

— Мы не должны, — осторожно заявляет он.

Я киваю.

— Не должны.

Его глаза опускаются к моим губам.

— Это плохая идея.

— Согласна. Ужасная идея, которая может иметь серьезные последствия для нас обоих.

Его бедро задевает мое, когда он садится.

— К тому же это может быть худший поцелуй в моей жизни.

— Да, ты прав. Ты выглядишь как тип, который использует слишком много языка.

Он наполовину хихикает, наполовину смеется.

— Если ты и увидишь, что я использую слишком много языка, то только когда я буду между твоих бедер.

Моя душа покидает тело.

Он поворачивается так, что мы оказываемся лицом друг к другу.

— И ты ничего на это не ответишь?

— Дай мне минуту. Уверена, я что-нибудь придумаю.

— Без каламбура? — он прижимается к моей пылающей щеке.

— Что ты делаешь? — я отстраняюсь, но его вторая рука обвивает мою спину и удерживает меня на месте.

— Мне нужно поддерживать репутацию.

— Поддерживать репутацию? — я ахнула. — Что это за заявление в стиле Джейн Остин?

Его губы дрогнули.

— Это ты обвинила меня в том, что я использую слишком много языка.

— Ладно. Беру свои слова обратно.

Его большой палец нежно проводит по моей скуле.

— Слишком поздно, — его рука перемещается на заднюю часть моей шеи и надавливает, пока наши рты не оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. — На карту поставлена моя честь.

— Ты специально говоришь как персонаж из романа эпохи Регентства или…

— Эль.

— Да?

— Заткнись и поцелуй меня уже.

То, что он дал мне право решать, хочу ли я его поцеловать, значит для меня больше, чем он когда-либо узнает.

Я почти сдаюсь, но потом вспоминаю, почему я должна была сказать «нет» в первую очередь. После сегодняшнего излияния ревности на яхте я усвоила урок, и настало время заново провести профессиональную линию на метафорическом песке.

Глубоко вздохнув, я говорю:

— Не думаю, что это хорошая идея.

Девушка, которая была в него влюблена, кажется, не согласна.

Что плохого в одном поцелуе? Я уже целовалась со многими парнями, и некоторых из них я тогда даже почти не знала, так что это не должно быть большой проблемой, пока я не сделаю ее таковой.

Так ведь?

Его рука на моей шее крепко сжимается, посылая по моему позвоночнику вспышку удовольствия, прежде чем он отпускает меня и начинает отстраняться.

Черт.

Нет.

Сердце замирает быстрее, чем камень в океане, заставляя меня действовать сейчас, чтобы потом столкнуться с последствиями.

Я поднимаю указательный палец.

— Хорошо. Один поцелуй. В исследовательских целях.

Его ладонь скользит по моему позвоночнику, заставляя меня затаить дыхание, прежде чем он возвращается к излюбленному месту у основания моей шеи.

— Ты – нечто другое.

— Можешь называть меня сумасшедшей. Все нормально.

— Ты нечто большее, — он целует уголок моего рта, отчего мое сердце бьется так, будто я только что получила несколько ударов электрическим током в грудь.

Я не успеваю расспросить его, потому что мой разум полностью отключается, как только его губы прижимаются к моим.

Мои мысли затихают, а тело немеет, когда весь мир перестает существовать, а затем вновь оживает.

Пальцы ног подрагивают. Мой позвоночник покалывает. И мое сердце просто разрывается, когда Рафаэль Лопес целует меня так, будто был рожден для этого. Будто его губы были созданы для того, чтобы идеально соответствовать форме моих.

Сначала он медлит, и я следую его темпу. Это самая лучшая пытка, особенно когда он стонет, прижимаясь к моим губам, и глубже погружает пальцы в мои волосы.

Когда он не проявляет инициативы, чтобы зайти дальше, я дразню его. Сначала провожу ладонями по его груди и рукам, а затем провожу языком по уголку его рта.

Его тихий стон, едва слышный за звуком нашего дыхания, подстегивает меня. Царапая зубами его нижнюю губу, он открывает рот, и роли меняется.

В один момент мы сидим лицом к лицу. А в следующее мгновение я оказываюсь под ним, прижавшись спиной к диванным подушкам, а его рот поглощает мой. Это не мягкое притязание, а скорее полный захват моего разума и тела.

Мне нравится каждая секунда, и от мысли, что это может случиться только раз, у меня тяжело на сердце.

Я не знаю, как долго мы целуемся, но в горле образуется комок, когда я чувствую, что Рафаэль замедляет темп. Я прижимаюсь к нему, сама того не желая, и он вознаграждает мой всплеск потребности еще одним глубоким, обжигающим поцелуем, от которого у меня перехватывает дыхание и хочется большего.

Поцелуй с ним кажется таким чертовски правильным, что я боюсь, что все остальные всегда будут казаться неправильными.

И тут меня осеняет, что наша сделка была глупой с того самого момента, как мы ее заключили. Тысячи поцелуев было бы недостаточно, не говоря уже об одном.

Но я не могу найти в себе силы пожалеть об этом. Я отказываюсь, потому что лучше узнать, каково это – поцеловать Рафаэля один раз, чем не испытать этого вообще.

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я опроверг твою гипотезу? — спрашивает он со своей сексуальной ухмылкой.

— Боюсь, что нет, — вру я.

Его глаза шутливо сужаются.

— Ты лгунья.

— Вот, вот. Не все могут быть хороши во всем, — я похлопываю его по груди, отмечая, как быстро бьется его сердце. Мне приятно осознавать, что я не единственная, на кого повлиял один поцелуй.

— Я – не все.

— Нет, ты просто тот, кто использует слишком много языка.

Он наклоняется, и я резко вдыхаю, когда его губы почти касаются моих.

— Давай попробуем еще раз.

— Мы договорились только об одном, — говорю я, немного задыхаясь.

Его горящий взгляд встречается с моим.

— Я готов изменить условия.

— Нет, — особенно после того, как он заставил меня почувствовать это одним поцелуем. Моя голова все еще кружится, и не похоже, что это прекратится в ближайшее время.

— Если ты так хочешь… — он поворачивает бедра, и я делаю глубокий вдох, когда его твердый член вдавливается в меня.

Остановить его от большего – это не то, чего я хочу, но это то, что нам нужно. Это и новые границы, потому что этот мужчина разрушает их направо и налево.

У нас нет будущего, по крайней мере, такого, которое включало бы в себя подобные поцелуи. Становится мучительно ясно, что Рафаэль может быть моим другом, но не более того, не только ради меня, но и ради его сына, которому я нужна.

Неохотно вздохнув, Рафаэль отстраняется от меня и встает, протягивая мне руку, чтобы помочь сесть. Он не отпускает ее даже после того, как я села, так что на этот раз мне приходится отстраниться.

— Что мы будем делать дальше? — он складывает руки за спиной.

— Возможно, мы могли бы остаться друзьями, — я ненавижу эту идею, как только она покидает мой рот, но уже слишком поздно.

— Друзьями? — он звучит таким же удивленным, как и выглядит.

— Ты ведь помнишь, каково это – общаться с кем-то, кто тебе не родственник?

Его взгляд заостряется.

— Ты всех своих друзей так целуешь, или я исключение из правил?

Все мое лицо охвачено невидимым пламенем.

— Просто дразню тебя, Эль, — он делает паузу, чтобы подумать. — Если ты хочешь быть другом, то я могу это сделать, — он улыбается, а мое сердцебиение учащается, и я чувствую, как пульс колотится на шее.

Сегодня я совершила огромную ошибку. Точнее, две ошибки. Первая заключалась в том, что я думала, что могу поцеловать Рафаэля один раз и на этом все закончится, а вторая была еще хуже.

Мы могли бы остаться друзьями.

Мне хочется ударить себя по голове и по губам одновременно за то, что я предположила такое. С такими мужчинами, как Рафаэль, не дружат. В них влюбляются, хочешь ты этого или нет, потому что они обладают магнетизмом, который притягивает тебя на их орбиту.

Я попала в эту черную дыру в старших классах, когда впервые влюбилась в него, и сейчас у меня похожая ситуация, хотя на этот раз я не влюбляюсь в человека, которого никогда не существовало на самом деле.

Я испытываю чувства к настоящему Рафаэлю, и это приводит меня в ужас.

Глава 39

Рафаэль

Друзья. Сейчас эта идея звучит так же глупо, как и две минуты назад, когда я уходил от Элли, ведь мой член еще не успокоился из-за новой подруги. Разочарование преследует меня до самого дома, где я снимаю штаны, прежде чем забраться в кровать.

Ни за что на свете эта платоническая «Аве Мария» не сработает, но и альтернатива – перепихнуться, чтобы вывести друг друга из организма, – скорее всего, не сработает. Одна только мысль о том, что ее губы прижаты к моим, а пальцы запутаны в моих волосах, вызывает во мне очередную волну удовольствия, как будто она прямо здесь, рядом со мной, делает те самые чертовы вещи, о которых я мечтаю.

Моя нижняя часть тела болит от потребности, настолько сильной, что я не могу ее игнорировать.

Вздохнув, я спускаю боксеры и тянусь к своему члену. Головка уже влажная, и, сделав несколько движений ладонью, я набираю достаточно предэякулята, чтобы смазать свой член.

За последние два года ублажение себя больше походило на утоление зуда, чем на удовольствие, но сегодня все иначе.

Я закрываю глаза и позволяю своему разуму расслабиться. Мои пальцы лениво…

Нет.

Это не мои пальцы обхватывают мой член, а пальцы Элли. Она лежит в моей постели и смотрит на меня своими блестящими ореховыми глазами, которые преследуют меня во снах, пока она дразнит мой член кончиком языка.

Я извращенно представляю, как мой член погружается в ее рот, сантиметр за сантиметром, пока она не сможет больше терпеть. Она хочет – это видно по тому, как она пытается и терпит неудачу, – но не может.

Некоторых парней возбуждает, когда женщина с трудом пытается взять их до конца, но мне это не нужно, чтобы возбудиться. Я бы предпочел наблюдать, как Элли заглатывает столько моего члена, сколько может, а я сижу и наслаждаюсь этим шоу.

Настоящим представлением.

Она чередует поцелуи, посасывания и ласки, а я делаю все возможное, чтобы не потерять рассудок. Моя девочка – настоящая дразнилка, доводящая меня до края только для того, чтобы оттолкнуть от него.

Моя девочка.

Да, я могу привыкнуть к тому, как это звучит.

Элли мучает меня – это и лучшая, и худшая форма расплаты. Я буду делать то же самое, доводя ее до края и отстраняясь снова и снова, пока наконец не решу, что она может кончить.

Мой член подрагивает от этого зрелища, и из его головки сочится еще больше возбуждения.

Я снова закрываю глаза и сосредотачиваюсь. Медленные поначалу движения Элли становятся все быстрее, посылая ослепительно горячий поток по моей груди и прямо к яйцам.

У меня звенит в ушах, когда я кончаю на всю руку. Часть моей спермы вырывается наружу и попадает на футболку, превращая черную ткань в полный беспорядок.

Я не могу найти в себе силы, чтобы убрать его, не говоря уже о том, чтобы двигаться, и моргаю, глядя в потолок.

— Блять.

Я уже много раз доставлял себе удовольствие, но не уверен, что когда-либо кончал так сильно и быстро, и уж точно не просто представляя кого-то.

Я ни за что на свете не смогу просто дружить с Элли, которая может заставить меня кончить, даже не прикасаясь ко мне. И очевидно, что она хочет меня так же сильно, но отказывается делать первый шаг, так что же нам делать дальше?

— Мне жаль тебя, — говорит Джулиан на следующее утро, после того как я ввожу его в курс дела относительно Элли.

Я переключаю звонок на громкую связь, чтобы начать бриться.

— Мне нужен совет. А не жалость.

— Почему ты решил, что дружба – это лучшее решение твоей проблемы?

Я скриплю зубами.

— Это была не моя идея.

— Значит, ты поцеловал ее, а потом она предложила тебе быть друзьями?

— Да.

Джулиан смеется.

Я на мгновение задумываюсь о том, чтобы швырнуть телефон об стену.

— Я тебя ненавижу.

Он все еще хрипит, когда говорит:

— А ты не думал о том, что, возможно, разучился налаживать контакт с женщинами?

— Судя по тому, как она целовала меня в ответ, я в этом сильно сомневаюсь, — я не хочу больше говорить о том моменте, который мы разделили, и, к счастью, Джулиан не задает больше вопросов.

— Я не знаю, как тебе поступить дальше, — я слышу какой-то шорох, когда он прикрывает микрофон, но могу разобрать женский голос.

— Что думает Далия? — спрашиваю я со вздохом.

Наступает короткая пауза, а затем раздается легкое шарканье.

— Как прошел поцелуй? — спрашивает она слишком нетерпеливо.

— Ты уверена, что…

— Просто опиши мне его. Только без тошнотворных подробностей, которые могут испортить мне аппетит, пожалуйста.

Если бы она была здесь, я бы просто молча смотрел на нее.

— Все, что я знаю, это то, что мне физически было больно останавливаться.

Элли вернула к жизни маленькую частичку моей души и зажгла во мне огонь, которого я не чувствовал уже очень давно.

— Ну, этим все и сказано.

— В смысле? — спрашиваю я.

— Она тебе нравится.

Я присаживаюсь на кровать.

— Я никогда не говорил, что она мне не нравится.

— Тогда в чем твоя проблема?

Я прочищаю горло.

— Возможно, я сказал ей кое-что, из-за чего она может не испытывать ко мне ответной симпатии.

Далия вздохнула.

— Звучит хуже, чем есть на самом деле.

— Я очень сомневаюсь в этом.

Я потираю затылок.

— Я просто сказал, что мы хотим совершенно разных вещей в жизни. Что мы не подходим друг другу, даже если чувствуем, что это правильно.

— Ты серьезно винишь ее за то, что она предложила тебе быть друзьями? Ты практически умолял ее об этом! — кричит Далия в трубку.

Я не могу удержаться от усмешки.

— В любом случае, дружить – глупая идея.

— Да, может, и так, но это безопаснее, чем давать шанс кому-то вроде тебя.

— И что это значит?

— Ты красивый, замкнутый, ворчливый отец-одиночка с трагической предысторией, что делает тебя опасным для ее сердца.

— Ты считаешь меня красивым?

— Нет, — отвечает Джулиан на заднем плане, и я улыбаюсь.

— Я знаю, что ты не хочешь быть ее другом, но если ты не готов к большему, это может быть лучшим, что ты получишь.

Мысль о том, что мы с Элли останемся друзьями, не дает мне покоя.

— Мне это не нравится.

— Я и не думала, что тебе понравится, но это правда. Ты оттолкнул ее, так что теперь ты должен найти способ вернуть ее обратно.

— Как?

— Будь ее другом. Опусти некоторые из своих стен. Дай ей шанс заслужить твое доверие, и я уверена, что она ответит тебе тем же.

— Я стараюсь быть более… открытым, — последние две ночи были хорошим началом… черт, отличным началом для такого человека, как я.

— Я знаю, как тебе трудно доверять людям, тем более тем, кто уже однажды нарушил это доверие.

— Она совершила ошибку.

— Тот факт, что ты называешь это ошибкой, уже многое говорит о твоем прогрессе.

Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю, что она одна из хороших людей…

— Но ты все еще боишься впускать ее.

Я вздергиваю голову.

— Да.

— Я понимаю. Я чувствовала то же самое по отношению к Джулиану после разрыва помолвки.

— Но в конце концов ты ослабила бдительность.

Я слышу улыбку в ее голосе.

— Да, и это было второе лучшее решение в моей жизни.

— А какое было первым?

— Отпустить прошлое и построить совместное будущее.

В теории идея звучит прекрасно, но я не могу просто щелкнуть пальцами и забыть все, что сделало меня тем человеком, которым я являюсь сейчас.

Возможно, мне и не нужно.

Отпустить – не значит стереть прошлое. Это значит признать, каким я был, и в то же время работать над тем, чтобы стать тем, кем я хочу быть.

Это мой второй шанс все исправить. Моим предыдущим отношениям не суждено было продлиться долго, и я беру на себя частичную ответственность за то, что они развалились, потому что они никогда не были прочными.

Я был не уверен, но я не повторю эту ошибку снова.

Я собираюсь разобраться в себе и понять, чего я хочу от жизни, чтобы в следующий раз, когда Элли даст мне шанс – а она его даст, – я его не упустил.

А был уверен в нем.

Глава 40

Элли

Мы с Рафаэлем официально вступаем в новую немного напряженную фазу наших отношений, как только яхта причаливает на Кауаи на следующее утро. Мы, конечно, договорились быть друзьями, но невозможно отрицать, что всякий раз, когда мы встречаемся взглядами или случайно касаемся друг друга, между нами возникает сексуальное напряжение.

К счастью, Нико – лучший способ отвлечься, и мы провели наш первый день на острове, катаясь на зиплайне и совершая пешие прогулки. Поход, в который мы отправились, заставил Нико расплакаться, а затем и мои собственные глаза наполнились слезами, потому что наблюдать за тем, как он смиряется с ухудшением своего зрения, разбивает мне сердце.

— Как ты думаешь, я запомню, как это выглядит? — спросил он меня, фыркнув.

— Если нет, ты всегда сможешь вернуться и увидеть это снова, — ответила я.

— А что, если все будет выглядеть по-другому? — продолжал он.

— Самое лучшее в закатах – это то, что ты никогда не увидишь один и тот же закат дважды, — Рафаэль обхватил Нико за плечи, и мы втроем простояли у скалы, пока солнце не скрылось, оставив после себя розоватый оттенок, который проводил нас до арендованной машины.

Сегодня Нико захотел покататься на водных лыжах, и они с Рафаэлем отправились туда, а я осталась на пляже, обижаясь на себя за то, что не присоединилась к ним.

Словно почувствовав мой интерес, Рафаэль в упор спросил меня, не хочу ли я поехать с ними, но я придумала отговорку, что хочу поработать над своей песней.

Правда в том, что я не могу появиться перед ним в купальнике. Ночь, когда Рафаэль присоединился ко мне в джакузи, была очень интимной, и без пузырьков и пены, скрывающих мое тело, я рискую раскрыть свой самый темный секрет и вызвать сотню вопросов, на которые я не готова ответить.

Находиться на пляже – мой лучший выбор, даже если он кажется проигрышным.

После возвращения с водных лыж Рафаэль и Нико проводят остаток дня в воде, играя в игры, а я сижу в шезлонге в тени и работаю над песней, которую пишу для Коула. Мои пальцы болят от того, как долго я играю на гитаре, но я слишком близка к завершению.

Или, по крайней мере, была близка, пока меня не отвлек Рафаэль. Моя невнимательность вызвана не тем, что он без рубашки, хотя это, конечно, не помогает.

Нет. Меня полностью, безоглядно заинтересовал отец Рафаэль. Заботливый, увлеченный, терпеливый и любящий родитель, который не сделал ни единого перерыва с тех пор, как Нико попросил его пойти поплавать больше часа назад.

С моего места на пляже их не слышно, но мне хотелось бы слышать, судя по тому, как Нико время от времени откидывает голову назад в безудержном смехе в ответ на слова отца.

Может, Рафаэль и не хочет больше детей, но он рожден, чтобы быть отцом. Это я точно знаю.

Нико вскрикивает, когда Рафаэль подбрасывает его в воздух, наверное, в пятидесятый раз, и с плеском падает в воду. Руки Рафаэля, должно быть, горят, но он до сих пор не остановился.

До сих пор.

Нико плывет к нему, крича:

— Еще раз!

— Дай мне несколько минут.

Как только я наношу на кожу Нико еще один слой солнцезащитного крема, он хватает свой бинокль и отправляется обратно на пляж, а Рафаэль опускается на пустой шезлонг позади меня. Если бы я провела столько времени в воде с Нико, подбрасывая его и изображая дельфина, на котором он может кататься, мне бы понадобилось больше, чем несколько минут, но, опять же, Рафаэль – настоящая машина.

Он смотрит на меня и щурится.

— Что заставило тебя так улыбаться?

— Ты, — честно отвечаю я.

— И что я для этого сделал?

Моя улыбка становится еще ярче.

— Ты действительно замечательный отец.

Его уже загоревшие щеки темнеют.

— Ты так думаешь?

— Ты шутишь? Ты только что тридцать минут притворялся дельфином.

— Во-первых, я был акулой.

Я хихикаю.

— Виновата.

Он улыбается, и мое сердце замирает.

— Я давно не видел Нико таким счастливым, — свет в его глазах немного меркнет.

— Что? — спрашиваю я.

— Я просто беспокоюсь, что все это может исчезнуть.

— Никто не может быть счастлив вечно.

Он снова смотрит на океан.

— Поверь мне, я знаю.

Моя грудь неприятно сжимается от напоминания о его прошлом выборе делать других счастливыми в ущерб своему собственному счастью.

Я поворачиваюсь в шезлонге так, чтобы оказаться лицом к нему.

— У Нико будут прекрасные дни, как сегодня, но будут и плохие, как в ту ночь, когда он упал в комнате. Все, что ты можешь сделать, – это поддерживать его в хорошие и плохие дни.

Он вздыхает.

— Я ненавижу плохие дни.

— Я тоже, но они случаются, особенно с учетом быстрого прогрессирования его состояния.

— Меня раздражает, что я не могу это контролировать.

Я хмурюсь.

— Ты не можешь контролировать все, но можешь контролировать свою реакцию.

Он хмурится.

— Я не хотел так вести себя после приема у врача.

Я не собиралась поднимать эту тему, но если он хочет, то ладно.

— Я знаю, — говорю я мягким голосом.

— Мне все еще неловко, что он меня услышал.

— Почему?

— Потому что я должен быть сильным, а он увидел мою слабость.

Я несколько раз моргаю.

— Это тот урок, который ты хочешь преподать своему ребенку? Что плач или эмоции по поводу чего-то, что явно имеет для тебя значение, делают тебя слабым?

Он пристально смотрит на меня.

Я опускаю взгляд на свои колени.

— Когда Нико взял с меня обещание ничего не говорить о его ухудшающемся зрении, я подумала, что это потому, что он не хочет снова заставлять тебя грустить. Но, возможно, это было потому, что он не хотел показаться тебе слабым.

— Черт, — через несколько секунд его голова откинулась назад. — Я даже не думал об этом.

Я тоже не думала, пока он не начал называть себя слабым, потому что у него был момент слабости.

Рафаэль несколько раз моргает в направлении полосатого зонтика и шмыгает.

Вот черт.

Неужели я заставила его плакать? Я доводила до слез только свою маму и теперь чувствую себя ужасно, что сделала это и с ним.

— Ты в порядке?

Он трет глаза.

— В глаз попало немного песка.

Черт бы побрал этого человека за то, что он заставил меня влюбиться в него еще больше. Мы должны быть друзьями, черт возьми. Друзьями, которые думают о том, чтобы поцеловать друг друга, но тем не менее друзьями. Вот только сейчас он расстроен, а я хочу его утешить.

Черт.

Его мышцы напрягаются, когда я сажусь рядом с ним и убираю его волосы с глаз. Не уверена, замечает ли он, как реагирует на мои прикосновения, но от этого у меня в груди становится тепло.

— Все в порядке, — я глажу его по щеке.

Он отводит взгляд с остекленевшими глазами.

— Эль?

— Да?

— Я солгал.

Мое сердце замирает.

— О чем?

— На самом деле мне ничего не попало в глаз.

У меня вырывается смешок.

— У меня было предчувствие, но я не хотела думать лишнего, — мое собственное зрение затуманивается, когда я наблюдаю, как рушатся стены вокруг него.

— Мне жаль, — он добавляет еще один кусочек моего сердца в свою растущую коллекцию.

Я прижимаюсь к его щеке ладонью.

— Я прощаю тебя.

— Мой отец… — его дыхание сбивается. — Он говорил мне, чтобы я перестал плакать. Чтобы я вел себя как мужчина, — кажется, он подсознательно склоняется к моему прикосновению. — Когда я узнал, что состояние Нико ухудшилось, моей интуитивной реакцией было спрятаться, пока он не увидел, как я распадаюсь на части.

— Но тебе больше не нужно этого делать. Ты можешь разорвать этот круг и научить его, что чувствовать – это нормально. Что нормально зависеть от других, когда мы не можем поддержать себя самостоятельно.

— До сих пор я даже не осознавал, что внушаю сыну то же самое, — его голос дрогнул, и я обхватила его руками.

Его рука проводит по моей спине.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты есть, — его рука прижимается к моей спине, и я задыхаюсь, глядя ему в глаза.

В груди и в нижней части тела одновременно вспыхивает тепло, когда его взгляд опускается к моему рту.

— Эль… — что бы он ни собирался сказать, его прерывает крик Нико.

— Групповые объятия! — он бросается на меня сверху, и я визжу от того, что его плавки намочили мою одежду.

— Нет! — я отталкиваю его, но Рафаэль обхватывает нас обоих, фактически зажав меня между Нико и ним. Нико в ответ обнимает меня, со смехом прижимая к груди отца.

Впервые с тех пор, как я начала работать в этой семье, я задумалась о том, каково это – быть ее частью. Не как няня, а как нечто большее.

Глава 41

Рафаэль

На третий день нашего пребывания на Кауаи Элли – милая, слишком добрая для своего блага, и ей действительно стоит научиться говорить «нет» – соглашается присоединиться к нам с Нико, чтобы покататься на вертолете, несмотря на свой страх перед полетами. Я несколько раз говорил ей, что ей не нужно лететь с нами, но на третью попытку отговорить ее она вежливо попросила меня замолчать.

Нико все время держит ее за руку, и мне хочется сделать то же самое. Но вместо этого я обхватываю свои руки, прижав их к коленям, пока мой сын отвлекает Элли случайными фактами, которые он узнал об острове из многочасового просмотра видео.

— А где динозавры? — Элли нерешительно наклоняется вперед.

Нико с хихиканьем ударяет ее по плечу.

— Здесь нет динозавров!

Элли нахмуривает брови.

— Разве? Ты же обещал, что они будут.

— Нет! Я сказал, что их здесь снимали.

— Так они все еще существуют?

Он качает головой в недоумении.

— Ты ходила в школу?

— Конечно.

— Тогда разве учитель не рассказывал тебе о большой комете, которая убила всех динозавров?

— Я думала, они вернули их с помощью крови комара и ДНК лягушки, — поддразнивает она.

Нико откидывает голову назад с драматическим вздохом, а Элли улыбается. Несмотря на мои протесты против ее поездки, я рад, что Нико настоял на своем, потому что не могу представить себя здесь без нее.

Нужно быть особенным человеком, чтобы воспитывать чужих детей как своих собственных. Мать Нико не проявляет столько заботы и ласки по отношению к своему сыну, а ведь она родила его, поэтому я понимаю, насколько особенной является безусловная любовь Элли.

Последние десять дней я пристально наблюдал за ней, но сегодня мне впервые захотелось, чтобы она поделилась со мной хотя бы частью своей привязанности к моему сыну.

Жалко ли ревновать к собственному ребенку? Возможно, но в последнее время я достиг новых высот, поскольку провел часть нашего дня, пытаясь бороться за внимание Элли, как ребенок.

Я даже не уверен, когда именно я перешел от ревности к отношениям Элли с Нико к ревности к своему сыну, но это жалко.

Мои попытки украсть ее внимание продолжаются еще долго после полета на вертолете и во время ужина.

— Papi (Папа), я наелся, — Нико отодвигает от себя тарелку и со стоном поглаживает живот.

Я отмахнулся от своих мыслей.

— А как насчет овощей?

— Я съел почти все, но больше не могу, — он надувает щеки.

Большая часть его тарелки пустая, но несколько кусочков рыбы и его наименее любимый овощ из всех, брокколи, все еще нетронуты. Я бросаю взгляд на Элли, которая доедает последний кусочек своей еды.

Нормальный человек позволил бы персоналу забрать тарелку Нико, не задумываясь, но мысль о том, чтобы оставить еду, заставляет мой собственный ужин подползать к горлу.

Старые привычки умирают с трудом, а травма, кажется, длится вечно.

— Ты хорошо справился, — я беру его тарелку и ставлю ее поверх своей пустой.

— Фу. На ней мои микробы.

Мои щеки пылают от того, что Элли смотрит на меня, и мне интересно, о чем она думает. Ей противно, что я ем остатки еды моего сына? Или она сочтет меня слабым, раз я не могу преодолеть страх, который больше никогда не станет проблемой, пока я жив?

Моя бывшая жена презирала мое навязчивое поведение, как только обнаружила, что я ем остатки ее еды не потому, что все еще голоден. Ей потребовалось впечатляюще много времени, чтобы принять мою привычку, и только потому, что это было сложнее скрыть, когда родился Нико и я стал есть все, что они оба оставляли после себя.

Со временем, когда Нико подрос, я стал лучше предсказывать, сколько еды он съест за тот или иной прием пищи, но отпуск вернул контроль в руки поваров, которые готовят для нас.

Забавно, что у меня достаточно денег, чтобы до конца жизни привозить говядину Вагю¹⁵ из Японии и готовить ее для каждого приема пищи под руководством личного шеф-повара с мишленовской звездой, но вот я смотрю на тарелку Нико, как будто она может стать моей последней.

Я никогда не чувствовал себя слабее, чем в этот момент, зная, что не только Нико, но и Элли будут свидетелями моего смущения.

Элли удивляет меня, когда протыкает вилкой один из кусочков рыбы.

— Элли! Только не ты! — мой сын смотрит на меня с возмущенным видом. — Скажи ей, чтобы она так не делала, Papi (Папа). Пожалуйста.

Я слишком потрясен, чтобы говорить, не говоря уже о том, чтобы приказать Элли остановиться.

С небольшой улыбкой она отправляет кусок рыбы в рот.

— Вкусно. Осмелюсь сказать, что с твоими микробами она еще вкуснее.

Нико в полном ужасе.

— Фу!

Мой рот открывается по совершенно другой причине, но слова продолжают вырываться из меня, когда Элли снова тянется к нему, чтобы взять еще один кусок рыбы с тарелки Нико.

Прежде чем она успевает украсть еще один кусок, я сжимаю руку вокруг ее запястья.

— Ты не должна этого делать.

— Разве ты не собирался это съесть?

— Да.

— Тогда и я могу.

— Почему?

— Потому что это важно для тебя, — говорит она, непринужденно пожимая плечами, а мне кажется, что она вонзила вилку в мое сердце, а не в остатки еды Нико.

У меня никогда не было человека, который взял бы на себя бремя моего абсурдного страха вместе со мной. Моя семья знает о моей причуде, и Хиллари открыто заявляла о своей неприязни к моим психологическим проблемам, как она так некрасиво выразилась, но люди обычно не поднимают головы и молчат об этом.

Они ничего не говорят. Не смотрят. И уж точно не участвуют в этом, потому что это важно для меня.

Мне кажется, что мои легкие могут взорваться в любую секунду, не выдержав тяжести действий Элли и моего сердца.

Элли, кажется, совершенно не замечает моей борьбы, – или, по крайней мере, притворяется, что не замечает – так как засовывает вилку в рот, а затем медленно вытаскивает ее.

— Но ты же сказала, что слишком объелась для десерта, — Нико ворчит на Элли.

— У меня не было настроения есть мороженое.

Нико вскидывает руки вверх.

— Кто вообще так говорит?

Очень особенная женщина с сердцем в два раза больше.

Моя вилка дрожит в руке, когда я протыкаю ею предпоследний кусок рыбы на тарелке Нико. Элли, чертова Элли, с золотыми волосами в тон ее золотому сердцу, тянется под стол и ободряюще похлопывает меня по бедру.

Прежде чем она успевает отстраниться, я вцепляюсь в ее руку и держу ее прижатой к своему бедру, пока доедаю овощи Нико.

Обычный стыд, сопровождающий мою слабость, исчезает, и снисходительный голос в моей голове умолкает, когда я цепляюсь за руку Элли, как за спасательный круг.

Нравится мне это или нет, но она быстро становится моей, и вместо того чтобы бояться последствий, что я снова позволю кому-то приблизиться ко мне, я хочу принять возможность наконец-то разделить свое бремя.

Наконец-то сбросить стены и позволить себе просто быть собой.

Нико просит и Элли, и меня уложить его спать сегодня вечером, поэтому мы вместе помогаем ему лечь в кровать и читаем ему сказку. По его просьбе мы с Элли читаем его последнюю книгу как пьесу, причем она играет роль мамы, а я – папы. Он сидит между нами на большой кровати, вместе с пятью фигурками, которые Элли взяла с собой.

Элли так легко вписалась в нашу жизнь, что трудно вспомнить, какой она была до ее появления. Нико обожает ее, и я быстро понимаю, почему.

Тем не менее я не хочу разрушать то особенное, что у нас есть, навязывая ей идею дружбы, но это не значит, что у меня нет соблазна, особенно когда она смотрит на меня так, будто я кто-то особенный.

Как на кого-то достойного.

Нико со вздохом забирается под одеяло.

— Papi (Папа).

Я качаю головой и поворачиваюсь к нему лицом.

— Да.

— Почему ты ешь мою еду?

— А?

Глаза Элли опускаются на матрас.

Нико с трудом удерживает свои собственные открытыми.

— Я просто думал о маме и о том, что она не доедает мою еду.

Румянец на щеках Элли исчезает.

Я поднимаю плед Нико до его подбородка.

— Нет, не ест.

Он смотрит на Элли.

— Но ты же ешь.

— Да.

— Почему?

Я прочищаю горло.

— Помнишь, когда у нас появилась Пенелопа, и ты увидел ее ребра?

Нижняя губа Нико подрагивает, когда он кивает.

— Да.

— И она была так голодна, что пыталась съесть твои волосы?

Это, кажется, снимает напряжение.

— Да!

— Однажды я был таким же.

— Настолько голодным, что мог съесть чьи-то волосы?

Мои щеки горят.

— Не совсем, но достаточно голодным, чтобы пересчитать мои ребра.

Элли сжимает мою руку. Когда она начинает отстраняться, Нико кладет свою ладонь поверх наших обеих.

Мое сердце переполнено до предела. Никогда раньше оно не жаждало кого-то до боли, но что-то в Элли заставляет меня хотеть большего.

Чего именно, я еще не решил, в основном потому, что все еще работаю над своими проблемами, но знаю, что того, что у нас есть сейчас, недостаточно.

Нико поднимает на меня глаза.

— Прости, что посмеялся над тобой.

Я целую его в лоб.

— Не нужно извиняться. Я знаю, что это может быть… неприятно.

Глаза Элли смягчаются, и мне приходится отвести взгляд, потому что я не могу выдержать жалости в ее взгляде.

Нико улыбается.

— Мне нравится, что тебе нравятся мои микробы.

Я смеюсь.

— Нет, не нравятся.

— Нет, нравятся! Может, я тоже украду немного твоей еды.

— Нет, если я украду ее первой, — говорит Элли с улыбкой, которая проникает мне прямо в сердце.

Глава 42

Элли

Когда Рафаэль пригласил меня провести вечер на балконе, я не смогла ему отказать, особенно после того момента, который мы втроем разделили, укладывая Нико спать.

Постепенно Рафаэль раскрывается перед близкими ему людьми, и для меня большая честь быть свидетелем стольких важных для него моментов. Наблюдать за тем, как он становится более спокойным по отношению к себе и своему прошлому, поистине невероятно.

Мы расположились в шезлонгах под ночным небом, луна освещала береговую линию внизу.

Как и в его компании, тишина успокаивает, поэтому я не настаиваю на том, чтобы сразу начать разговор, да и он тоже.

Через несколько минут Рафаэль начинает первым.

— Насчет сегодняшнего вечера…

Я поворачиваюсь в шезлонге, чтобы лучше видеть его.

— Что насчет него?

— Уверен, у тебя есть вопросы.

— Ты не должен мне ничего объяснять, — мне достаточно того, что он рассказал Нико.

— Дело не в этом, — он проводит рукой по лицу. — Я хочу поговорить об этом с тобой.

Мое сердце делает небольшой кульбит.

— Хорошо.

Он смотрит на океан, его челюсть сжимается и разжимается с каждым глубоким вдохом.

— Знаешь, сколько времени потребовалось маме Нико, чтобы заметить мою привычку? — он произносит последнее слово с усмешкой, и мой рот на время перестает двигаться. — Нико уже было два года, — говорит он, когда я молчу.

— Это… — очень долго.

— Жалко, — он переводит взгляд с меня на звезды.

Тот факт, что Хиллари потребовались годы, чтобы заметить это, дает мне возможность многое понять об их браке. Я не часто обедала с Рафаэлем в доме, поэтому раньше не обращала на это внимания, но как только мы приехали на Гавайи, я начала улавливать подсказки.

Во-первых, я заметила, как он просил официантов указывать конкретные размеры порций и очень тщательно выбирал блюда, что могло бы создать впечатление, что он – жестокий придурок, если бы не его чрезвычайно щедрые чаевые и простое «спасибо», которое он писал внизу каждого чека.

Затем он продолжал говорить, что наелся после каждого приема пищи, и только потом съедал небольшие остатки на тарелке Нико. Он не выглядел счастливым от этого. На самом деле он выглядел чертовски несчастным, что было самым ярким признаком.

— Она думала, что я просто голоден из-за тренировок и физического труда на работе, — он не смотрит на меня. — Она даже не спросила меня, почему. Да и не интересовалась, — затем следует дрожащий вздох. — Честно говоря, она даже была раздражена этим.

Моя нижняя губа вздрагивает, но я смягчаю сдавленность в груди шуткой.

— Ну, меня это не беспокоит.

— Нет?

— Нет.

Он тяжело вздохнул, прежде чем снова заговорить.

— У моих родителей было не много денег. Все, что они зарабатывали, быстро тратилось на выпивку, азартные игры и все, что делало мою маму счастливой на этой неделе. Иногда из-за их безответственности у нас не хватало денег на еду, поэтому я научился не позволять себе тратить еду зазря.

Наш ужин лежит у меня в желудке, как свинцовая глыба.

Он отводит глаза.

— Это стало привычкой, или компульсивным перееданием, как сказал мой психотерапевт. Это своего рода травматическая реакция, которую я не могу контролировать, несмотря на то что у меня больше денег, чем я могу потратить за всю жизнь. В молодости я не знал границ дозволенного, поэтому, когда только переехал на озеро Вистерия, я ел до тошноты, что вызывало тот самый страх, что тетя и дядя устанут от моих проблем. Я был уверен, что в один прекрасный день они проснутся и решат, что им достаточно.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я нейтральным тоном, несмотря на то, что у меня болит сердце.

— Я был лишь немного старше Нико, и за короткое время успел повидать слишком много дерьма. Я был в полном беспорядке.

— Ты был ребенком.

Он смотрит на небо, словно хочет накричать на него.

— А они знали, насколько все было плохо с твоими родителями? — спрашиваю я.

— Нет. Мой дядя и его брат не были в хороших отношениях до его смерти, поэтому они не были в курсе ситуации, пока им не позвонили и не сказали, что мне нужен новый дом.

— О, Рафаэль.

Он больше не может смотреть мне в глаза.

— Они сделали выводы на основе медицинской карты и нескольких анкет, но они никогда не подталкивали меня к тому, чтобы рассказать об этом.

Он несколько раз сжимает и разжимает руки, прежде чем снова заговорить.

— В течение года мне удавалось избегать этой темы, но я не мог скрыть свои кошмары или навязчивое поведение. Однажды я подслушал разговор тети и дяди о том, что они подумывают отправить меня куда-нибудь лечиться.

Его дыхание, как и мое собственное, вырывается с дрожью.

— Лейк-Вистерия – маленький городок, и я слышал о паре детей в школе, которые уехали из-за проблем, поэтому я запаниковал, решив, что тетя и дядя устали от меня.

Невидимая лоза, покрытая шипами, обвивает мое сердце и сжимает его.

— Они просто хотели помочь тебе.

— Сейчас, когда я уже взрослый человек и у меня есть свой ребенок, я это понимаю, но тогда мне казалось, что весь мой мир рушится, — от отчаянной улыбки Рафаэля у меня защемило в груди.

Мне хочется взять его дрожащую руку в свою, но я остаюсь сидеть, не желая, чтобы у него сдали нервы и он закрылся от меня.

— Так что я менялся понемногу, чтобы никто не заподозрил.

— Что ты имеешь в виду под словами «я менялся»?

— Я не хотел, чтобы тетя и дядя беспокоились обо мне, поэтому я притворялся, что мне становится лучше. Что мне больше не снятся кошмары о родителях, что я больше не стараюсь полностью съесть свой ужин, потому что переедаю.

— Как? — вопрос прозвучал шепотом.

— Некоторые вещи давались легко, например, приложить усилия, чтобы завести друзей, или сосредоточиться на положительных моментах, игнорируя все негативные, которые со мной случались, в то время как другие вещи были более сложными, например, контролировать кошмары. С ними я ничего не мог поделать, но я обнаружил, что если просунуть одеяло в щель между дверью спальни и полом и спать в шкафу, то никто не услышит моих криков, — его голос ломается вместе с моим самообладанием, и по моей щеке скатывается слеза.

Я быстро смахиваю ее, чтобы он не заметил.

— Мне так жаль.

— За что ты извиняешься? Ты же не виновата в этом.

— Нет, но это не делает меня менее сожалеющей о том, через что ты прошел, — искушение свернуться калачиком рядом с ним и заключить его в свои объятия становится слишком сильным, чтобы игнорировать его, поэтому я следую за распутывающейся сердечной струной в своей груди к тому, кто продолжает тянуть за нее.

— Подвинься, — я делаю движение руками.

— Почему?

— Я хочу тебя обнять.

— Это становится для тебя привычкой, — он бросает на меня взгляд, который я тут же возвращаю. Вскинув бровь, он немного отодвигается, почти не оставляя мне места.

Хорошо сыграно.

Я прижимаюсь к его боку и прислоняюсь щекой к точке прямо над его сердцем. Оно бьется громко, хотя и немного быстрее, чем обычно.

Это заставляет меня улыбнуться.

Рафаэль подставляет мою голову под свой подбородок и обхватывает меня руками.

— Я рассказал тебе об этом не для того, чтобы ты меня пожалела.

— Это называется эмпатией, но если ты не хочешь… — я начинаю отстраняться, но вместо этого его руки крепко обхватывают меня.

— Если подумать, позволь мне рассказать больше трагических историй из моего прошлого. У меня есть из чего выбрать.

Я понимаю, что он шутит, чтобы разрядить обстановку, но в груди у меня все сжимается.

Я постукиваю по месту над его сердцем.

— Тебе не нужно притворяться, что тебе хорошо со мной.

Между его бровей появляется складка.

— Я не…

Я прижимаю палец к его губам.

— Я бы предпочла, чтобы ты вообще ничего не говорил, а не лгал мне в лицо.

Его взгляд падает на мою руку, и я отдергиваю ее, заметив, что от прикосновения к его губам осталось покалывание.

— Спасибо… за доверие, — говорю я, игнорируя комок в горле.

От его смелости мне тоже хочется открыться ему, хотя я не уверена, с чего начать. Рассказать историю, скрывающуюся за моими шрамами, всегда непросто, но для Рафаэля это не составило трудности, так что остается лишь вопрос, с чего начать.

Судьба, похоже, решила вмешаться, когда Рафаэль провел рукой по моему бедру, и я вздрогнула.

— Прости, — он убирает свои руки и кладет их обратно на подушку.

Тогда я принимаю решение. Оно не такое уж и трудное – после того, как он открылся мне, но все равно заставляет меня нервничать. Я никогда не знаю точно, как отреагируют люди и что они скажут, но у меня есть ощущение, что Рафаэль найдет время, чтобы понять меня.

Я кладу его ладонь на место, а затем провожу ею по рельефной коже.

— Моя реакция была вызвана не тобой.

— А чем?

— Шрамами.

Он молчит, нежно проводя большим пальцем по тому же месту. Если коснуться чуть левее, он найдет еще один шрам… а потом еще один. Это несложно, ведь мое тело прокрыто ими, хотя мое длинное платье отлично скрывает их от посторонних глаз.

— Что случилось? — спрашивает он, поглаживая мою кожу через ткань платья.

Я помню тот первый порез, как будто это было вчера. Гнев. Ненависть. Давление, которое нарастало в моей голове, не находя выхода.

Мама не могла мне помочь, по крайней мере, пока. Она боролась со своими собственными демонами, и самым большим из них был Энтони Дэвис.

Отец. Контролер. Насильник.

— Ты не обязана мне рассказывать, — говорит он минуту спустя.

— Я думала о том, с чего начать, а не о том, хочу ли я говорить об этом.

Мы оба смотрим на звезды и ночное небо, которое так напоминает мне мои собственные бедра и звезды, вытатуированные вокруг моих шрамов.

По небу проносится падающая звезда, и я воспринимаю это как знак.

— Когда я была моложе, мне было трудно контролировать свои эмоции.

Его большой палец продолжает поглаживать мой шрам взад-вперед, давая мне уверенность в том, что я могу продолжать.

— Мой отец был злым человеком, которому доставляло удовольствие принижать свою жену и дочь. Но никто этого о нем не знал, потому что для общества он был добропорядочным гражданином. Помощник шерифа с блестящим будущим. Заботливый муж и отец, каких показывают в кино и журналах, — в этих словах сквозит явное отвращение.

Сердце Рафаэля замирает у моего уха.

— Он абсолютно ничего не контролировал, по крайней мере с нами. Это был лишь вопрос времени, когда я поняла, что он склонен к агрессии, — я переворачиваю ладонь на его груди, чтобы он мог видеть шрам. — Мне было всего одиннадцать, когда произошел мой первый… инцидент.

Его сердце снова ускоряется.

— Инцидент?

— Самоповреждение, — я провожу большим пальцем по своему первому шраму на ладони. — Все началось со случайности. Кто-то купил мне одно из тех старинных ручных зеркал, и однажды, после того как отец набросился на меня за то, что я рисовала на своей коже перманентным маркером, я разбила его. Просто швырнула в стену и увидела, как оно разлетелось на сотню осколков.

— И что он сказал?

— Что только уродливые девочки так рисуют на своей коже.

— Вот ублюдок.

— Когда он вошел и увидел это, он сказал, чтобы я сама все убрала. И запретил маме помогать. Сказал, что если я хочу быть непослушным отродьем, то должна усвоить урок, убрав за собой, — я напрягаюсь при этом воспоминании.

Рафаэль проводит рукой по моему позвоночнику.

— Тебе было всего одиннадцать.

— Несмотря ни на что, мне не следовало бросать что-то в гневе. Так поступает он.

— Ты была ребенком, — его слова подражают моим прежним. — Тебе разрешено совершать ошибки и злиться.

— Да, но только не в моем доме. Все должно было быть идеально, включая меня.

В глазах Рафаэля горит огонь, его гнев кипит под кожей.

— Он когда-нибудь бил тебя?

— Нет, но ему и не нужно было этого делать, потому что его слова всегда несли в себе удар.

Рафаэль обводит тонкие косточки на моих руках.

— Думаю, твои татуировки только подчеркивают твою красоту.

Я с трудом произношу «спасибо», учитывая, как сильно сжалось мое горло. Никогда еще никто не смотрел на меня и не говорил со мной так, как он.

— Что случилось дальше? — спрашивает он.

— Когда я собирала осколки, я случайно порезалась, — мое дыхание сбивается. — Рука болела просто адски, но боль в голове наконец-то утихла, хотя бы ненадолго, — я провожу пальцем по одной из своих татуировок на руке. — Я почувствовала облегчение, — я грустно смеюсь. — Это длилось недолго, но это было неважно. Родился новый механизм преодоления трудностей, — моя покрытая шрамами рука сжалась в кулак.

— Резаться стало еще труднее, когда мама съехала от меня перед моим двенадцатым днем рождения и подала документы на развод. Проводить будни с ней, а выходные – с кошмарным отцом, едва не разрушило меня, но, к счастью, мама получила полную опеку надо мной как раз перед тем, как мне исполнилось четырнадцать.

Рафаэль подносит мою ладонь со шрамом ко рту и целует ее. Это незначительный жест, но он невероятно сильно воздействует на мое сердце.

Сердце, которое Рафаэль медленно завоевывает, осколок за осколком.

Он не отпускает мою руку, и я тоже не пытаюсь отстраниться.

Не думаю, что смогла бы, даже если бы захотела, судя по тому, как напряглась его хватка, когда я снова заговорила.

— Я сохранила кусочек зеркала, пока не нашла более подходящие… альтернативы.

— Они все еще у тебя?

— Что?

— Твои альтернативы.

Мое тело напряженно прижимается к его телу.

— Зачем тебе знать об этом?

— Я не собираюсь осуждать тебя за твой ответ. Мне просто любопытно.

— Через пару лет после того, как я завязала с этим, я избавилась почти от всего.

— И что ты оставила?

— Кусочек зеркала. Я пыталась избавиться и от него, но пока не смогла.

Он сидит в тишине минуту, и я не пытаюсь ее заполнить, вместо этого позволяя ему обдумать все, что я ему рассказала.

— Как долго это продолжалось?

— Достаточно долго, чтобы нанести вред моему телу.

— Ты когда-нибудь… — его голос срывается.

— Пыталась покончить с собой? — с таким же успехом можно спросить об этом в упор.

Он кивает, и мускул на его шее подрагивает.

— Нет, наверное, потому что мама добилась для меня помощи, в которой я нуждалась, и соглашения о полной опеке, которого мы оба отчаянно хотели. Это была долгая битва, потому что у моего отца были связи и родной город поддерживал его, но в конце концов после физического и психологического обследования судья вынес решение в пользу моей мамы. Я не уверена, сколько бы я еще продержалась, проводя время с отцом. Без мамы он был…

Монстром. Моя мама была запасным вариантом, поэтому, когда она ушла, я столкнулась с его гневом в одиночку, и это было поистине жалкое место.

Рука, обхватывающая меня, напряглась.

— Каким он был?

Я вожусь с одной из пуговиц на его рубашке и случайно задеваю волосы на груди.

— Вообще, ты не обязана мне говорить, — он запинается на словах. — Я знаю, что нелегко говорить о прошлом.

— В том-то и дело. Открыться тебе совсем несложно, — когда он не держит между нами дистанцию, Рафаэль заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Как будто демоны из прошлого не могут меня достать, сколько бы я о них ни говорила.

Он успокаивает мою голову.

Рафаэль, кажется, сидит так несколько минут, прежде чем мы продолжаем разговор. На этот раз мы придерживаемся более безопасных тем, рассказывая о планах на оставшуюся часть поездки, о том, как животные справляются без нас, и о том, как Нико взволнован тем, что скоро выступит на Клубничном фестивале.

Я почти забыла об этом, отчасти потому, что не хотела думать о том, что Хиллари приедет в гости. Ради Нико я надеюсь, что у нее все получится, но это не значит, что мне это должно нравиться.

Глубокий, успокаивающий голос Рафаэля в конце концов убаюкивает меня, и я даже не просыпаюсь, когда он несет меня в кровать.

Я помню, как он возился с моими туфлями на каблуках, прежде чем уложить меня в постель. Возможно, он даже поцеловал меня в лоб и что-то прошептал мне в макушку, но я уснула, так и не услышав этих слов.

Глава 43

Элли

— Итак, вы дружили с Авой Роудс с тех пор, как она переехала на озеро Вистерия, когда вам было четырнадцать? — спрашивает мисс Коппер, адвокат, к которой меня направил Коул, не поднимая глаз от своего блокнота.

В моей голове проносятся воспоминания, которые я так старательно пыталась забыть. Дышать становится все труднее, и если я не буду осторожна, то могу потерять сознание от недостатка кислорода.

Прошло всего пять минут после назначенного времени встречи, но мне кажется, что прошел уже целый час.

— Если вы не возражаете, мне нужно несколько минут, — я отключаю микрофон и выключаю камеру.

Дыши глубоко, Элли.

Я стараюсь успокоиться, но с каждым вздохом только больше накручиваю себя.

Я должна была догадаться, что сегодня будет плохой день, судя по мрачной погоде. Но все же я не теряла надежды и уговорила себя на консультацию с Коулом и адвокатом, несмотря на предупреждающий знак.

Когда вчера Коул связался со мной и спросил, смогу ли я встретиться с адвокатом, пока нахожусь в отпуске, я согласилась. Я думала, что справлюсь с этим без поддержки семьи или Уиллоу, но я ошибалась.

Не знаю, почему я решила, что это хорошая идея. Я никак не могу…

Нет.

Я могу справиться с этим, и я справлюсь, но мне нужен… кто-то. Кто угодно. Мне все равно, кто, но вариантов всего два, а так как Нико не слышал мою историю, то об этом не может быть и речи, и у меня остается только один человек.

Рафаэль.

По моим рукам побежали мурашки. После того как он уложил меня в постель прошлой ночью, я не разговаривала с ним, только спросила, сможет ли он развлечь Нико, пока я буду присутствовать на часовой встрече, поэтому мысль о том, чтобы позвонить ему, заставляет меня нервничать.

Трясущейся рукой я достаю телефон и все равно делаю это.

— Элли? — Рафаэль отвечает.

— Ты в гостиной?

— Да. Все в порядке?

— Хм… почти. Ты не против зайти ко мне в комнату?

Он не колеблется.

— Конечно. Я буду там через минуту. Дай мне пару секунд, я отдам Нико его планшет.

— Спасибо.

Он кладет трубку, и я провожу самые долгие шестьдесят секунд в своей жизни, вышагивая по комнате, пока не раздается тяжелый стук в дверь.

— Эль.

Я щелкаю замком и открываю дверь.

— Что случилось? — он заходит внутрь и оценивает обстановку.

— Помнишь, я упоминала Коула и того адвоката по авторским правам?

Его взгляд падает на компьютер.

— Да.

— Так вот, у нас сейчас как раз встреча, но я немного не в себе и не знаю, смогу ли я это сделать, — в моем голосе звучит паника.

Его хмурый взгляд становится еще глубже.

— Тебе нужно, чтобы я что-то сделал или с кем-то поговорил?

Я качаю головой.

— Ты можешь просто… побыть здесь, пока я буду говорить? Тебе не нужно ничего делать. Я просто…

— Все, что тебе нужно.

Он идет за мной к дивану и садится. Сделав несколько глубоких вдохов, я включаю микрофон и видео, а затем представляю Рафаэля, который с ворчанием отмахивается. Я уверена, что отсутствие у него энтузиазма связано с тем, что Коул улыбается ему в ответ.

— Рафаэль. Рад снова тебя видеть.

Он наклоняет подбородок.

— Коул.

— Итак, Элли, — адвокат не улыбается, но ее глаза немного смягчаются, когда наши взгляды встречаются. — Я спрашивала вас о ваших отношениях с Авой.

— Верно. Ава, — я подсознательно потираю татуировку в виде полумесяца на внутренней стороне руки, прямо над локтем. — Мы стали лучшими подругами в старшей школе, после того как она переехала в Лейк-Вистерию во время учебы в средней школе. Мы обе были новенькими в городе, поэтому легко сблизились.

Моя рука дрожит, и я сжимаю ее в кулак. Рафаэль поочередно разжимает мои пальцы, а затем переплетает их со своими.

Простое касание руки Рафаэля дает мне необходимую уверенность. Я не смотрю на него, рассказывая о переезде в Лос-Анджелес и о песнях, которые украла у меня Ава, но чувствую, как с каждой новой порцией информации на него накатывает гнев.

На то, чтобы перебрать все мелкие детали и улики, уходит немало времени, но как только я начинаю рассказывать о Дариусе Ларкине, настроение Рафаэля окончательно портится.

— Дариус был прекрасно осведомлен о моем участии в создании альбома, но не отметил мою работу, — я делаю глубокий, болезненный вдох. — Не знаю, имеет ли это значение для дела, но он… — я не могу найти в себе силы продолжать.

Рафаэль застывает рядом со мной.

Коул наклоняется вперед, выглядя абсолютно разъяренным.

— Я знаю о репутации мистера Ларкина среди женщин.

— А я – нет, — от смертоносного тона Рафаэля у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

Адвокат говорит:

— Он стремится найти молодые таланты. Как правило, это женщины, которые не имеют большого опыта в бизнесе и не знают о нем ничего, — ее грустная улыбка заставляет мою грудь сжаться до боли. — У них нет ресурсов, чтобы дать отпор, даже если бы они захотели.

— Я не знала, — мой голос звучит так тонко и отстраненно.

Я никогда не знала, что у Дариуса есть репутация. Мне даже не приходило в голову спросить об этом, потому что то, что он записал Аву в звукозаписывающий лейбл, должно было стать нашим большим прорывом после нескольких лет, проведенных в Лос-Анджелесе.

Когда я вернулась в Лейк-Вистерию, я сходила с ума, думая, что, возможно, сделала что-то, чтобы привлечь Дариуса и заставить его думать, что я заинтересована в нем в романтическом плане. Что если бы я не высовывалась, держала рот на замке или носила менее привлекательную одежду, он бы не заинтересовался мной.

Боже. Я столько месяцев винила себя, в то время как должна была винить его. Уиллоу говорила мне об этом, но совсем другое дело – услышать правду от совершенно незнакомого человека.

На глаза наворачиваются слезы, и никакое моргание не спасает. Рафаэль крепче сжимает мою руку, заземляя меня, пока правда вырывается наружу.

— Я не хотела его целовать, но он… — я замолкаю, думая как сформулировать то, что произошло. — Мне не дали выбора, но и я не сделала ничего, чтобы это предотвратить. Я просто стояла там, совершенно застыв, пока он… Ава вошла в студию звукозаписи и увидела нас, увидела, как он прикасается ко мне. Он целовал меня.

Как только слезы вырываются, я не могу их остановить.

— Когда пришла Ава, начался настоящий ад. Ее пришлось физически сдерживать после того, как она дала мне пощечину, но это не остановило ее слов. Она назвала меня грязной потаскухой. Шлюхой.

Вены на шее Рафаэля, кажется, готовы взорваться.

— Она сказала мне, что украдет мои песни, как я украла ее парня, — говорю я между всхлипами, совершенно не обращая внимания на то, что Коул и адвокат наблюдают за моими переживаниями. — Она была моей лучшей подругой более десяти лет, а я словно перестала ее узнавать.

Рафаэль обхватывает меня за талию и прижимает к себе. Я прижимаюсь щекой к его груди и плачу, а он шепчет ободряющие слова мне в макушку и гладит по спине.

В его объятиях я чувствую мгновенное облегчение, и это все, что мне было нужно, и даже больше. Он не перестает гладить меня по спине, позволяя ощущать свое присутствие, пока я плачу.

Когда слезы перестают течь и дыхание выравнивается, он прижимается ртом к моему уху и шепчет:

— Когда я с ним закончу, этот кусок дерьма пожалеет, что вообще на тебя взглянул.

Мое тело вибрирует, когда я смотрю в его темные глаза.

— Пожалуйста, не убивай никого из-за меня.

— Есть много способов уничтожить кого-то, не совершая преступления.

— Например?

— Зачем портить сюрприз?

— Продолжай говорить в том же духе, и я, возможно, сочту нечто подобное романтичным.

Его губы изогнулись в уголках.

— Может быть, я хочу, чтобы ты так и думала.

Мое сердце замирает, прежде чем снова забиться.

Коул прочищает горло.

— Как бы ни было интересно наблюдать за вашим флиртом, некоторым из нас есть чем заняться и о чем писать песни.

Я поворачиваюсь к нему с выпученными глазами и вижу, что он ухмыляется.

Он подмигивает.

Адвокат сжимает руки в кулаки.

— Что ж, Элли. Вы предоставили мне много информации о мисс Роудс, и хотя с юридической точки зрения это очень интересная ситуация…

Я уже пережила три отказа, так что поняла, что начинается очередное разочарование. Я сказала себе не надеяться на этот раз, и мне следовало знать наверняка.

После стольких лет, проведенных в неведении, мне нравится надеяться. Возможно, это делает меня наивной, но я предпочитаю быть мечтателем, а не пессимистом в любой день недели.

— Мне очень жаль, что вами так воспользовались. И мисс Роудс, и мистер Ларкин, — красные губы мисс Коппер сжались в тонкую линию.

Я напрягаюсь, прижимаясь к боку Рафаэля, и готовлюсь к следующему удару.

— Учитывая информацию, которой вы поделились, а также журналы и подробные записи, которые вы вели во время занятий, я думаю, мы можем приступить к расследованию дела, — продолжает она, но я уже ничего не слышу.

Боже мой.

После года попыток и неудач найти кого-то, кто будет представлять мои интересы, я наконец-то накажу Аву за то, что она сделала со мной. Мне даже не важно, выиграю ли я мировое соглашение или докажу, что помогала писать ее песни.

Я просто хочу получить шанс побороться.

Я даже не понимаю, что встреча закончилась, пока Рафаэль не выключает компьютер, пообещав, что я отвечу на письмо адвоката как можно скорее.

— Эль? — он машет рукой перед моим лицом.

Я несколько раз моргаю.

— Да?

— Спасибо, что позволила мне присоединиться к тебе.

Я поднимаю на него глаза.

— Не знаю, смогла бы я сделать это без тебя.

— Смогла бы. Я в этом не сомневаюсь, но я рад, что ты все равно хотела, чтобы я был здесь.

Мое сердце грозит выскочить прямо из груди.

— Я была готова сорваться, пока ты не пришел.

— Но ты держала себя в руках. Все, что я сделал, – это взял тебя за руку.

Он сделал нечто большее, и мы оба это знаем.

Он заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Ава приняла твою доброту и молчание за слабость, и я жду не дождусь, когда ты докажешь, что она ошибается.

— А как же Дариус?

— Не беспокойся о нем, — я уже видела такие улыбки, как у Рафаэля, и они всегда предвещают беду.

Рафаэль сказал, чтобы я немного отдохнула после встречи, и я так и планировала сделать, но потом меня посетило вдохновение закончить песню, над которой я работала для Коула. После всего, что он для меня сделал, я хочу дать ему что-то взамен.

Я направляю свою прежнюю грусть в новую песню. Это не та песня, над которой я работала изначально, и не та, что была вдохновлена Рафаэлем, но слова, кажется, льются из меня без малейших признаков остановки.

Я орденоносный солдат, выигравший войну с жизнью.

Собирал бесконечные шрамы, как медали за отвагу.

Пока мое тело не стало символом моей борьбы.

Вскоре появляется мелодия, и через несколько часов у меня уже есть готовая песня. Это первая песня, которую я закончила с тех пор, как Ава предала меня, и поэтому она занимает особое место в моем сердце.

Вполне уместно, ведь она похожа на ту, которую она у меня украла, но только лучше.

Если Коул не захочет ее петь, я ничуть не обижусь, но, по крайней мере, это доказывает, что я все еще умею писать песни.

Я кладу телефон на журнальный столик и записываю себя, поющую и играющую на гитаре. Это занимает несколько попыток, в основном потому, что я меняю некоторые формулировки и меняю несколько аккордов то тут, то там, но как только я закончила, я отправляю запись Коулу и надеюсь на лучшее.

Элли: Спасибо за все, что ты сделал, чтобы помочь мне прийти к этому моменту. Не уверена, что без тебя я бы набралась смелости и поговорила бы с адвокатом.

Я принимаю душ, бреюсь и сушу волосы феном. Занятие своими мыслями снимает волнение, и к тому времени, когда через тридцать минут зазвонил телефон, я была скорее взволнована, чем нервозна.

Коул: Я же говорил. Мне нравится смотреть, как побеждают хорошие люди.

Он ничего не говорит о песне, и мои мысли начинают крутиться в голове.

Неужели она не понравилась ему настолько, что он даже не хочет это комментировать?

Может, она ему понравилась, но не настолько, чтобы спеть ее?

Так много мыслей, чтобы написать целый альбом.

Мое сердце замирает с каждой негативной мыслью, но возвращается к жизни при следующем сообщении.

Коул: Я знаю, мы договорились, что ты напишешь только одну песню, но я передумал.

О нет. Это звучит не очень хорошо.

Коул: Как ты смотришь на то, чтобы попробовать написать целый альбом?

Я кричу так громко, что Нико и Рафаэль вбегают в мою комнату.

— Что случилось? — спрашивает Рафаэль, пока Нико демонстрирует боевую стойку, которой он научился на своем единственном занятии по тхэквондо.

— Извините. Я просто разволновалась.

Нико выходит из комнаты колесом, а Рафаэль еще раз осматривает меня.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Что случилось?

— Коулу понравилась моя новая песня.

Его улыбка маленькая, но искренняя.

— Ты уже закончила ее?

— Да. И он хочет, чтобы я написала еще!

На его лице появляется выражение, но я не могу понять, что оно означает.

— Я знал, что ему понравится все, что ты напишешь.

— Как?

— Потому что он может быть раздражительным, но он не дурак.

— Я… — мой телефон гудит от входящего звонка. — Я должна ответить.

Рафаэль закрывает за собой дверь. После его ухода в воздухе остается легкое давление, но я решаю обратить на это внимание позже.

Я отвечаю на звонок Коула.

— Надеюсь, я не был слишком откровенен.

— Нет. Вовсе нет. Я просто рада, что тебе понравилась песня.

— Понравилась? Это просто охренительно. Мой барабанщик прослезился, а он вообще не из таких людей.

Я смеюсь, прежде чем Коул начинает объяснять процесс написания песни, приближающийся срок сдачи и предполагаемую сумму денег, которую я могу заработать.

Я чуть не падаю в обморок от той приблизительной суммы, которую он мне называет.

Остаток разговора проходит в информационной перегрузке, и к тому моменту, когда он сообщает мне о подвохе, у меня уже голова идет кругом.

— Я могу отправить тебя в Европу, чтобы мы могли провести все свободное время, которое у меня будет во время европейской части тура, за написанием текстов. Сроки будут сжатыми, особенно с учетом количества концертов, на которых я буду выступать, но я чувствую, что мы справимся. В любом случае, мне всегда лучше работается в сжатые сроки.

— Европейская часть тура?

— Она начинается в середине июля.

— И как долго она продлится?

— Пять недель.

Черт.

— У меня работа.

— Они позволят тебе взять отпуск?

— Я не знаю, — узел в моем животе становится невыносимо тугим.

— Ты не обязана давать мне ответ прямо сейчас. Возьми выходные, чтобы подумать об этом, и свяжись со мной к понедельнику.

К понедельнику? Это же через три дня.

— Можно я возьму неделю?

— Конечно.

Семь дней могут показаться не таким уж большим сроком, но я бы не хотела портить остаток нашего отпуска, рассказывая о своем новом предложении о работе. Надеюсь, Нико и Рафаэль будут рады за меня, но я не уверена на сто процентов, что мой босс не заставит меня выбирать между двумя работами, которые я хочу.

И от одной мысли об этом у меня сердце разрывается.

Глава 44

Рафаэль

Сегодня Элли, кажется, потерялась в собственных мыслях. Думаю, после прошедшего дня ей не хочется много говорить, поэтому мы заказываем еду в номер, и во время ужина большую часть разговора ведем мы с Нико, а она то и дело вносит свои пять копеек.

Когда она уходит из-за стола после того, как все три тарелки убраны, Нико смотрит на меня с поджатыми губами.

— С Элли все в порядке?

— Думаю, да.

— Она выглядит грустной.

Я сжимаю его плечо.

— У нее просто был длинный день.

Кажется, он достаточно удовлетворен моим ответом, чтобы оставить все как есть, хотя я продолжаю думать о ней еще долго после того, как уложил Нико спать.

С неохотой вздохнув, я пишу единственному человеку, который может помочь мне в ситуации с Дариусом Ларкиным. Я слышал о нем достаточно, чтобы понять, что у него есть связи, которых нет у меня.

Я уже слышу, как Джулиан кричит мне в ухо, говоря, что это плохая идея, но мне все равно. Элли стоит заключить сделку с демоном Лейк-Вистерии, лишь бы этот кусок дерьма, продюсер, был безвозвратно уничтожен.

Лоренцо: Разве это не прекрасный сюрприз?

Рафаэль: Просто ответь на мой вопрос.

Лоренцо: Я могу сделать то, что ты хочешь.

Рафаэль: Что ты хочешь получить взамен?

Лоренцо: Что ты готов мне дать?

Отвечает вопросом на вопрос? Этот человек действительно рожден для политики.

Рафаэль: Зависит от того, насколько ты мне поможешь.

Лоренцо: Дай мне неделю и свое согласие.

Рафаэль: Готово.

Лоренцо: От тебя И твоего кузена.

Блять.

Я пишу Джулиану о просьбе.

Джулиан: Нет.

Рафаэль: Пожалуйста?

Джулиан: Все знают, что я его терпеть не могу.

Рафаэль: Именно поэтому он хочет получить твое согласие.

Рафаэль: Я бы не просил тебя об этом, если бы он мне не был нужен.

Точки появляются и исчезают дважды, прежде чем появляется следующее сообщение.

Джулиан: Я могу тебе помочь.

Рафаэль: Помочь мне, сказав «да»?

Его ответ приходит через пару минут.

Джулиан: К твоему сведению, это ужасная идея.

Рафаэль: Но ты сделаешь это?

Джулиан: Да. Сделаю.

У меня перехватывает горло от эмоций, когда я открываю другой диалог и отвечаю.

Рафаэль: Мы в деле.

Лоренцо: Я буду на связи.

Сегодняшняя встреча с адвокатом не только наполнила меня гневом из-за ситуации с Элли, но и заставила полюбопытствовать о песнях, которые у нее украли.

Вместо того чтобы поддержать Аву потоковым воспроизведением музыки, я нашел текст каждой из них и прочитал его. Одна из них под названием «Half Truths» привлекла мое внимание благодаря тексту, который рассказывает историю о человеке, пытающемся быть честным с собой и теми, кого он любит.

Хотя я знаю, что это не так, мне кажется, что это было написано для кого-то вроде меня, и я вижу, как ярые поклонники хвалят Аву за ее лиричность и уязвимость. За ее мужество.

Мне становится не по себе от осознания, что Элли изливала свое сердце, так и не получив признания за свою работу. Мое отвращение усиливается, когда я открываю последнюю песню Авы «Silver Scars». Ясно, что этот новый хит написала Элли, но, как и в других песнях, она не указана в кредитах.

Пыталась заглушить боль укусом стали,

Но только создавала новые шрамы, которые никогда по-настоящему не заживали.

Превратила свое тело в разбитый шедевр,

И все потому, что мне нужен был временный перерыв.

Я не могу дочитать до конца первый куплет. Не то чтобы я не хотел, потому что я хочу, но делать это без согласия Элли кажется неправильным, особенно когда она не принимала участия в выпуске песни. Хотя я понятия не имею, почему Ава решила выпустить ее именно сейчас, могу лишь предположить, что это было сделано для того, чтобы в последний раз ранить Элли.

Я закрываю телефон и смотрю в потолок.

Блять.

Неужели Элли так себя воспринимает? Как разбитый шедевр? Осознание того, что она провела Бог знает сколько времени, видя себя такой, приводит меня в такую ярость, что я теряю всякий контроль над собой и направляюсь прямо в комнату Элли.

Она не сломанный шедевр, и если мне нужно доказать ей это, я докажу.

К черту границы и линии. Мои необузданные эмоции, словно волна, стирают их с лица земли.

Я легонько стучу в деревянную дверь, чтобы не разбудить Нико. Через несколько секунд она распахивается, и передо мной стоит Элли в другой пижаме, скрывающей от моего взгляда ее татуировки и шрамы.

Ненавижу это, особенно теперь, когда я лучше понимаю, почему она их носит.

— Все в порядке? — спрашивает Элли.

— Нет, — я выплевываю это слово, прежде чем напоминаю себе, что нужно успокоиться. — Прости. Я просто расстроен, и мне нужно было тебя увидеть.

Она приглашает меня войти и закрывает за мной дверь.

— Что случилось?

— Ты сделаешь кое-что для меня?

— Сейчас? Уже десять вечера.

Я ищу в комнате ее гитару и протягиваю ей, чтобы она взяла ее.

— Вот.

Она в замешательстве смотрит на инструмент.

— Ты хочешь, чтобы я сыграла песню?

— Да.

— Почему?

— Потому что я не хочу читать о твоих серебряных шрамах. Я хочу услышать, как ты о них поешь.

Ее хватка на гитаре ослабевает, прежде чем она успевает ее поправить.

— Никто не должен был знать об этой песне.

Я проглатываю гнев.

— Но Ава предала тебя. Снова.

Она кивает.

— Ты споешь ее для меня? — спрашиваю я мягким голосом.

— Нет, — она делает шаг назад и качает головой. — Я пишу песни, но не исполняю их.

— А как же тот раз, когда ты пела в «Last Call»?

— Это было исключение.

— Тогда сделай его снова. Для меня.

Она качает головой.

Я просовываю руку под ее трясущийся подбородок и поднимаю его.

— Один раз. Это все, о чем я прошу, — когда она не отвечает, я повторяю напряженно: — Пожалуйста?

Она смотрит на меня стеклянными глазами.

— Почему?

— Потому что это первый и последний раз, когда я хочу услышать, как ты называешь себя сломанным шедевром.

Мне нужно услышать, как она поет эти слова, чтобы убедиться, действительно ли она сама в них верит.

Я беру ее за руку и веду в гостиную, где она устраивается на диване, а я сажусь на диванную подушку рядом с ней. Она дважды роняет медиатор, прежде чем сделать глубокий вдох и откинуть плечи назад.

— Я не пела ее уже очень давно.

— Мне все равно.

— Но у меня мало практики… — ее ошарашенный взгляд устремлен на все, кроме меня, поэтому я зажимаю ее лицо между ладонями и заставляю посмотреть на меня.

— Мне. Все. Равно, — с неохотой я отпускаю ее и откидываюсь на спинку дивана, молча заставляя себя сделать несколько глубоких вдохов.

Я понятия не имею, как должна звучать эта песня, но я должен был догадаться, что мелодия будет мрачной.

— Один раз, — говорит она, сделав паузу в игре пальцами.

— Это все, о чем я прошу, — я закрываю глаза и сосредотачиваюсь.

Ее пение начинается так тихо, что я едва слышу ее за гитарой, но постепенно ее голос, хриплый от непривычки, становится сильнее, вместе с ее уверенностью. Это разительный контраст со словами, которые она поет о себе.

Я слушаю, как она оценивает свое тело и мужчин, которые разочаровывали ее, заставляя чувствовать себя нежеланной. Я даже улавливаю упоминание об осколке зеркала, который она хранит уже более десяти лет, потому что не может с ним расстаться.

Я слышу каждое слово каждого болезненного стиха, заучивая текст.

Ее голос несколько раз дрогнул во время пения, но я не открываю глаза. Если я это сделаю, то скажу ей остановиться, а я не могу. Неважно, как сильно болит мое сердце.

Давление в груди становится невыносимым, но, к счастью, она играет последний аккорд, и наступает блаженная тишина. Когда я открываю глаза, то вижу, что они закрыты, а ее душевная боль запечатлена в каждой детали ее лица.

Я вырываю гитару из ее трясущихся рук и кладу ее на журнальный столик, а затем зажимаю ее лицо между своими ладонями.

— Я больше никогда не хочу слышать, как ты называешь себя сломленной снова.

Она пытается отвести взгляд, но ее лицо оказывается между моими ладонями.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты можешь себе представить.

— О, потому что у тебя пятьдесят с лишним шрамов по всему телу?

— Может, у меня и нет шрамов, которые ты можешь увидеть, но от этого они не становятся менее реальными, — я постучал по своему сердцу.

Вся ее непокорность угасла, и она обмякла в моих объятиях.

— Я завидую тому, что ты можешь их прятать, в то время как мои всегда на виду. Каждый день я вижу их, и они напоминают мне обо всех ошибках, которые я совершила. О том, какой слабой я была и всегда буду.

Мне хочется встряхнуть ее, но вместо этого я целую ее в макушку.

— Ты одна из самых сильных людей, которых я знаю.

— Ты бы так не говорил, если бы видел их. Они… отвратительны, — ее голос ломается, как и вся сдержанность, которую я обещал себе перед тем, как войти в ее спальню.

К черту это.

— Я хочу их увидеть, — сердце сильнее бьется о мою грудь.

Она вскидывает голову.

— Что?

— Дай мне взглянуть на них, прежде чем ты предположишь худшее.

— Рафаэль.

— Покажи мне, насколько они отвратительны на самом деле, — говорю я с большим трудом. Эти слова – и все воспоминания, явно связанные с ними, – выводят ее из равновесия.

— Отлично. Хочешь взглянуть на них? — она встает, ее тело пульсирует от гнева. — Посмотрим, как быстро ты передумаешь, — она хватается за пояс пижамных штанов и стягивает их вниз.

Я упираюсь рукой в спинку дивана, чтобы не потянуться и не схватить ее. Мои пальцы больно впиваются в материал, а ногти грозят разорвать ткань.

Не опуская глаз, я смотрю на нее и говорю:

— Ты прекрасна.

Она вздрагивает.

— Ты даже не смотришь.

— Это не изменит моих чувств к тебе.

— Ты просто так это говоришь.

Я встаю и подхожу к ней.

— Может, лучше, чтобы я доказал это?

Она вдыхает, когда я опускаюсь перед ней на колени. Я вижу шрамы, да, но они окружены бесчисленным количеством красивых татуировок. На одном из ее бедер тонким почерком выведена татуировка «Это тоже пройдет», едва заметная среди галактики звезд.

Когда я поднимаю взгляд, она смотрит прямо перед собой.

Я сжимаю ее ноги.

— Посмотри на меня, — когда она, наконец, переводит на меня свои красивые ореховые глаза, я говорю: — Ты можешь видеть разбитый шедевр, но я вижу только тебя.

Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь поцелуем к одному из ее шрамов. Мои губы касаются еще одного, потом еще и еще, и вскоре я уже сбился со счета, сколько раз я целовал ее бедра.

Слезы, которые она так старательно пыталась сдержать, предательски текут по ее коже, когда я шепчу ей сладкие слова похвалы. Ее тело дрожит, когда я приближаюсь к подолу ее пижамного топа, который свисает за линию трусиков, но я не поднимаю ткань.

У меня достаточно самоконтроля, но я чувствую, что он оборвется, как только я увижу ее самое интимное место.

Судя по тому, как напрягся мой член в штанах, я сделал правильный выбор, даже если это кажется абсолютной пыткой – держаться от нее подальше.

Ее сжатые руки дрожат.

— Это плохая идея.

Мои губы нависают над участком кожи.

— Я знаю.

— Мы должны остановиться.

Я не упускаю из виду, как она сжимает бедра при этих словах. Если я подниму ее топик, окажется ли она мокрой для меня?

Если я наклонюсь вперед, то смогу…

— Рафа, — в голосе Элли звучит одновременно боль и возбуждение, что задевает мое самолюбие и одновременно делает прямо противоположное.

Это моя девочка, всегда превращающая меня в ходячее, говорящее противоречие смешанных эмоций.

Против собственной воли я поднимаюсь на ноги и отхожу. Сердце протестует против того, чтобы сделать шаг к двери, но я делаю над собой усилие и полагаюсь на свое критическое мышление.

Где было это критическое мышление несколько минут назад, когда ты стоял перед ней на коленях?

— Куда ты идешь? — ее вопрос пронизан паникой.

— Если я задержусь, то в итоге сделаю что-то, о чем ты явно пожалеешь, — я поворачиваюсь обратно к двери.

— Кто сказал, что я буду жалеть? — спрашивает она.

Мой следующий шаг неуверенный.

— Я твой босс.

— А что, если бы ты им больше не был?

Я оглядываюсь через плечо.

— Это не вариант.

— А что, если бы был? — она проводит глазами по моему телу, задерживаясь на пульсирующей от желания области.

По моему телу разливается тепло, прежде чем я качаю головой.

— Этого не будет, — как и ее.

— Я не могу быть его няней вечно, — что-то мелькает в ее глазах, но я не могу понять, что именно.

Мысль о том, что она уйдет, что она уедет, – невыносима, и не только потому, что это отразится на Нико. Я хочу, чтобы она осталась, даже если для этого придется отбросить свои собственные потребности, чтобы удержать ее.

Я не уверен, как долго мы сможем поддерживать эти платонические притворные отношения, но мне просто нужно, чтобы она дала мне время.

Время, чтобы разобраться в своих проблемах.

Время, чтобы понять, чего я хочу в жизни и кто я на самом деле.

Но самое главное – время смириться с мыслью о том, что я могу не только разрушить свои стены, но и открыть свое сердце.

Я никогда не думал, что смогу влюбиться в кого-то после всего, что случилось с моим браком. Даже не задумывалс об этом.

Я был готов провести остаток жизни, воспитывая сына в одиночку, но во время этого отпуска я попал в ситуации, которые заставили меня усомниться в своей позиции. Они заставляют меня задуматься, действительно ли жизнь в одиночестве – это то, чего я хочу, в конце концов. Конечно, это безопасный выбор, но он же и самый одинокий.

Нико составляет мне компанию, а моя семья занимает важное место в моей жизни, но я начинаю сомневаться, достаточно ли мне этого.

— Рафа? — спрашивает Элли.

— Просто… дай мне время.

Она смотрит на меня с выражением, которое я не могу понять.

— Пожалуйста, Элли?

Она отводит взгляд и кивает.

Я должен почувствовать облегчение, но что-то в выражении ее лица заставляет меня усомниться в том, сколько времени у меня осталось.

Проснувшись на следующее утро, я обнаруживаю, что Нико уже одет в плавки для сегодняшней поездки на снорклинг. Ни он, ни Элли еще не заметили меня, поэтому я с ухмылкой наблюдаю, как она натирает его кожу солнцезащитным кремом.

— Ты уверена, что не хочешь поехать с нами? — спрашивает он.

Ее улыбка ослабевает.

— Да.

Напряжение в ее голосе заставляет меня приостановиться.

— Но ты же любишь морских черепах, — хнычет он.

— Я знаю, — ее долгий выдох усиливает мои растущие подозрения.

— Тогда почему ты не хочешь поехать?

Она молчит, пока я иду в гостиную.

— Хочешь присоединиться к нам? — спрашиваю я.

Ее глаза опускаются на колени.

— Я не могу.

Прослушав вчера вечером ее песню «Silver Scars», я точно знаю, почему она держится в стороне, и мысль о том, что она продолжает избегать совместных поездок из-за своих шрамов, несмотря на явное желание присоединиться к нам, расстраивает меня.

Я должен был догадаться, что есть веская причина, по которой Элли отказывается заходить в воду. Изначально я думал, что дело в том, что она не умеет плавать, но это явно не так.

Я должен был сам догадаться, когда она рассказала мне о своих шрамах и самоповреждениях, но я не понимал, насколько сильно все это влияет на ее психику, пока не услышал, как она поет эту песню.

Я не хочу, чтобы она пряталась от меня.

Как только Нико исчезает в своей комнате, чтобы ответить на видеозвонок от моей тети, Элли направляется в свою, чтобы одеться, но я останавливаю ее, прежде чем она исчезает внутри.

Она смотрит на меня со странным выражением.

— Что?

— Ты умеешь плавать?

— Конечно, я умею… — она смотрит на меня с прищуренным выражением лица. — Подожди. Почему ты спрашиваешь?

Мне не удается скрыть улыбку.

— Ты мне доверяешь?

Ее глаза сужаются.

— К чему этот допрос?

— Просто ответь мне, — желание заправить прядь ее золотистых волос за ухо становится слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я бы хотел, чтобы у меня и сейчас был цветок, только для того, чтобы найти еще одну причину прикоснуться к ней, заправляя его за ухо.

Идея.

— Да, — она вздыхает. — Я доверяю тебе.

— Тогда ты сделаешь для меня кое-что?

— Что?

— Ты присоединишься к нам сегодня? В воде.

Ее паническое выражение лица заставляет мое сердце неловко сжиматься в груди.

— Я думала, мы договорились.

Когда несколько месяцев назад я неохотно пригласил ее в поездку, она ясно выразила свою позицию по поводу плавания и водных развлечений, и я с готовностью согласился на ее просьбу.

До сих пор.

Я не хочу, чтобы Элли провела остаток нашей поездки, скрывая свои шрамы. Для меня они прекрасны, потому что символизируют то, что она преодолела в жизни, и я буду продолжать доносить эту мысль до нее, пока она наконец не поверит мне.

— Это может быть весело, — говорю я.

— Нико будет задавать вопросы.

— Я не против, но только если ты тоже.

Она прикусывает нижнюю губу.

— А что, если он посмотрит на меня по-другому?

— Не посмотрит. Ему может быть любопытно, потому что он еще ребенок, но он никогда не будет осуждать тебя или относиться к тебе по-другому, потому что я научил его этому.

Ее голова опускается к груди, и я подвожу руку под ее подбородок и поднимаю, пока наши глаза не встречаются.

— Доверишься мне?

Одним кивком головы она преподносит мне подарок, который я планирую беречь и впредь.

Ее доверие.

Глава 45

Элли

Я ищу в чемодане слитный купальник, который купила специально для этой поездки. Лаймово-зеленый, который я надела в ту ночь в джакузи, предназначался для особых уединенных случаев, а черный больше подходит для совместного времяпрепровождении.

Роясь в чемодане, я натыкаюсь на купальник, который точно не брала с собой, поэтому достаю телефон и отправляю Уиллоу фотографию.

Элли: Серьезно?

Уиллоу: Ты собираешься его надеть?!

Элли: Нет!

Уиллоу: У меня такое чувство, что ты очень скоро передумаешь.

Проходит несколько минут, прежде чем я наконец понимаю смысл сказанного Уиллоу.

Элли: Пожалуйста, скажи мне, что ты не избавилась от моего другого купальника специально.

Уиллоу: Конечно, нет!

Уиллоу: Но я не скажу тебе, где я его спрятала.

Следующие пару минут я провожу в поисках купальника, но все больше расстраиваюсь, когда не могу его найти.

Уиллоу: Просто попробуй надеть розовый. Если тебе все еще не будет нравится эта идея, тогда я скажу тебе, куда положила второй.

Вздохнув, я достаю скромный, но яркий слитный купальник, который купила, потому что меня вынудили. Спина открыта, демонстрируя татуировку «Прогибайся, но не ломайся», которую я вытатуировала вдоль изгиба позвоночника. Бретельки изящные, с короткими оборками, расходящимися веером так, что облегают мои плечи и шею.

Цвет подчеркивает мой новый загар и прекрасно сочетается с моими светлыми волосами, но я чувствую себя нелепо, надевая что-то такое нежное и невинное с тем количеством татуировок и шрамов, которые у меня есть.

Я делаю фотографию себя в розовом купальнике и отправляю ее Уиллоу.

Элли: Это была ужасная идея. Я больше никогда не пойду с тобой по магазинам.

Уиллоу: ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Уиллоу: Ты прятала эти бедра под джинсами и толстовками все это время?

Уиллоу: А еще, ты сделала новую татуировку на бедре? Не думаю, что видела ее раньше.

Элли: Да, и хватит менять тему.

Уиллоу: Извини, твои сиськи отвлекли меня на секунду.

Я знала, что мне не следовало покупать несколько купальников в одном бутике в городе, который мы любим, но в тот момент бесконечные комплименты Уиллоу придали мне достаточно уверенности, чтобы купить три купальника из летней коллекции этого года, вдохновленной различными вкусами мороженого.

Это должно было стать для меня первым сигналом, что это ужасная идея, но я не смогла устоять перед розовым слитным купальником с женственными рукавами. Оно было слишком милым, чтобы от него отказаться. Я собиралась приберечь его для прогулки на лодке по озеру с нашими друзьями, но у Уиллоу явно были другие планы.

Элли: Я выгляжу как кукла.

Уиллоу: Да, черт возьми. Как думаешь, Рафаэль захочет с тобой поиграть?

Она добавляет подмигивающий эмодзи.

Со стоном я бросаю телефон на кровать. Я обматываю саронг¹⁶ вокруг бедер, чтобы немного прикрыть себя. Сетчатый прозрачный материал мало что скрывает, но в нем я чувствую себя более комфортно, так что пока оставлю его.

Ты мне доверяешь? Вопрос Рафаэля, заданный ранее, вертится у меня в голове.

Раз уж я собираюсь выйти на улицу в таком наряде, то ответ до боли очевиден.

Бросив последний взгляд в зеркало, я с гордо поднятой головой направляюсь в гостиную. Нико отвлечен игрой, в которую играет на телефоне Рафаэля, но его отец полностью, бесповоротно сосредоточен на мне.

Его глаза темнеют, медленно спускаясь по моему телу. Незнание его мыслей сводит меня с ума, и я испытываю искушение разрушить чары и спросить его мнение.

Когда он добирается до моих ног, его глаза из-под капюшона возвращаются к моим, прежде чем он проводит кончиком языка по нижней губе.

На краткий миг мне хочется, чтобы нам не приходилось бороться с нашим влечением. Мы могли бы просто существовать без каких-либо проблем, сдерживающих нас.

Как бы сильно я ни любила Нико, во мне постепенно зарождаются серьезные чувства к его отцу, которые невозможно игнорировать, как бы я ни старалась, а это может привести только к одному.

К неприятностям.

Рафаэль прерывает нашу прогулку к пляжу, чтобы сорвать цветок гибискуса с куста. Я быстро полюбила их с Нико соревнование за самый красивый цветок, хотя тот, что Рафаэль сорвал сегодня, возможно, лучший из всех. Не потому, что это мой любимый цвет – ярко-розовый, – а из-за того, как он смотрит на меня, заправляя цветок за ухо.

— Спасибо, что доверяешь мне, — его палец касается раковины моего уха, прежде чем он отстраняется.

По моей коже пробегают мурашки.

— Мне будет не хватать этих цветов, когда мы вернемся домой.

Он наклоняет голову.

— Правда?

— Да. Я сохранила их все.

— Почему?

— Хотела иметь что-то особенное на память об этом отпуске.

Его выражение лица такое, будто он хочет что-то сказать, но тут Нико дергает меня за руку.

— Моя очередь!

Я приседаю, чтобы он мог положить свой цветок на противоположную сторону моей головы. Он не торопится, проверяя, не выпадет ли он из моих волос.

Когда он закончил, я небрежно поцеловала его в щеку.

— Спасибо, маленькая рок-звезда.

Он ухмыляется.

По моей шее пробегают мурашки, и я поднимаю взгляд и вижу, что Рафаэль смотрит на нас.

— Что?

— Ничего.

Он говорит это вслух, но выражение чистой тоски на его лице?

Оно говорит обо всем.

Вчера вечером, когда он узнал о моей песне и шрамах, связанных с ней, я подумала, что Рафаэль был добр просто так. Он сказал, что мои шрамы прекрасны, потому что это часть моей истории, но я уже слышала разновидность этих слов раньше. У меня было несколько парней, которые, казалось, чувствовали то же самое, но потом я ловила их на том, что они пялились, когда я не вижу, или морщились, когда проводили по ним рукой. Я чувствовала, как они колеблются, когда целуют мои бедра. Я видела, как они по-другому обращались с острыми предметами, когда я находилась в комнате, вели себя так, будто я могла в любую секунду схватить лезвие и продолжить то, на чем остановилась много лет назад.

Но сегодня я чувствую истину в его словах и никогда в жизни не ощущала себя более красивой.

Нико не сразу замечает мои шрамы. Мы еще даже не успели сесть на лодку для подводного плавания, а я уже поймала его взгляд, хотя он быстро отвел глаза, покраснев щеками. К счастью, он воздерживается от расспросов о них, пока мы устраиваемся на лодке, но во время поездки к месту снорклинга то и дело бросает на меня украдкой взгляды.

В какой-то момент, когда я запихиваю в рот таблетку Драмина, он отводит Рафаэля в сторону и что-то шепчет ему на ухо, а я делаю вид, что ничего не замечаю. Я знала, что это произойдет, но то, что Нико знает о моем прошлом, заставляет меня трепетать сильнее, чем когда-либо прежде.

Я не хочу, чтобы он смотрел на меня по-другому или боялся меня. Предвкушение того, что может произойти дальше, разрушает мое волнение от встречи с морскими черепахами в дикой природе, и большую часть поездки на лодке я провожу в напряжении, думая о том, что спросит Нико.

Только когда мы достигаем места назначения и Рафаэль отлучается в туалет, Нико наконец набирается смелости и задает мне вопрос, которого я так боялась.

— Элли?

— Мм, — я выжидающе смотрю на него.

— Ты счастлива?

Я несколько раз моргаю, чтобы осознать его вопрос.

— В смысле счастлива?

— В целом. Ты чувствуешь себя хорошо?

— В основном да. Не каждый может быть счастлив все время, потому что это невозможно, но я чувствую себя хорошо большую часть времени.

— Это хорошо, — он поправляет маску для подводного плавания, чтобы очки удобно сидели на лице.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Papi (Папа) сказал мне, что иногда, когда людям очень-очень грустно, они причиняют боль себе, а не другим.

Так вот о чем шептались Рафаэль и Нико, пока я притворялась, что очарована океаном. Мы с Рафаэлем согласились с этим ответом еще в отеле, но меня все равно тревожит мысль о том, что Нико об этом знает.

Я делаю глубокий, очищающий вдох.

— Он прав.

— Так ты действительно сделала себе больно?

Мой взгляд падает на колени.

— Да.

— Потому что тебе было очень, очень грустно? — он хмурится.

— Было, но я больше так не делаю. Я поговорила с человеком, который помог мне стать лучше и научил меня, что нужно делать вместо этого.

Это, кажется, смягчает напряжение в его плечах.

— Мне грустно, что тебе было так больно.

Мое сердце словно уменьшилось вдвое.

— Теперь мне лучше. Честно.

Он протягивает мизинец.

— Ты клянешься?

Я соединяю свой мизинец с его и обещаю, прежде чем сказать:

— Тебе не нужно беспокоиться обо мне.

— Papi (Папа) сказал мне, что беспокоиться о тех, кого мы любим, – нормально, потому что это значит, что нам не все равно.

Мои глаза затуманились.

— Я тоже тебя люблю.

— Больше, чем кислых жевательных червячков?

Я киваю.

— И клубнично-лимонные газировки.

Пластиковые ласты на его коленях падают на пол, когда он вскакивает и заключает меня в объятия.

— Я люблю тебя больше, чем пианино, супергероев и Дюка Брасса.

— Ничего себе, сколько любви от такого маленького парня.

— Papi (Папа) говорит, что у меня самое большое сердце.

Второе по величине сердце, сразу после сердца его отца.

Глава 46

Рафаэль

После долгого дня, проведенного на воде, где мы плавали с маской и трубкой до боли в мышцах, мы заказываем обслуживание в номер и ужинаем вместе в обеденной зоне номера.

К концу ужина Элли так устала, что едва может держать глаза открытыми, когда садится на диван.

Нико протягивает Элли гитару, чтобы она взяла ее.

— Может, ты все-таки сыграешь песню? Пожалуйста.

— Может, я пообещаю сыграть две песни завтра?

— Нет, — Нико меняет стратегию, забирается на диван и щекочет ее ступню.

— Прекрати! Если ты еще раз так сделаешь, меня стошнит.

— Mijo (Сынок), — я поднимаю глаза от фотографии, которую отправлял в семейный групповой чат.

— Что?

— Оставь Элли в покое.

— Но она же обещала мне, — он выпячивает нижнюю губу, но эта стратегия перестала действовать на меня много лет назад.

Вздохнув, Элли садится.

— Хорошо. Одна песня.

— Ура! — Нико пару раз подпрыгивает на подушке, прежде чем успокоиться.

— Ему нужно усвоить, что «нет» значит «нет».

— Хорошо, что у него есть папа, который любит это слово. Он быстро станет профессионалом, — она ухмыляется.

Я чешу нос средним пальцем, а Элли смеется, настраивая свою гитару.

Мой телефон вибрирует у меня на бедре, и я проверяю групповой чат Муньос-Лопес. Я отправил несколько фотографий и пару видео, на которых Нико занимается снорклингом, ходит в походы и катается со мной на квадроцикле.

Tía (Тетя): Нико так напоминает мне тебя и Джулиана, когда вы были моложе.

Роза, Далия и Лили отвечают сообщениями, полными различных эмодзи.

Далия : Кто-нибудь собирается обратить внимание на очевидное?

На большинстве фотографий, которые я отправил, изображены мы с Нико, за исключением одной, которая понравилась Элли, с нашей поездки на снорклинг. Нико сидит между нами, обхватив нас руками, и улыбается самой глупой улыбкой. Элли смотрит в камеру с небольшой улыбкой, а ее тело расположено таким образом, чтобы скрыть шрамы за пластиковыми ластами.

Я пристально смотрю на фотографию, ища любые возможные подсказки. Если увеличить изображение, можно заметить слабый шрам, который Элли не заметила, но тогда человеку придется рисковать моим гневом, признавшись, что он так пристально разглядывал ее ноги.

Рафаэль: Что?

Далия: Ты улыбаешься!

Я совершенно не обратил внимания на эту маленькую, но очень важную деталь на фотографии.

Лили: Я забыла, как выглядит его улыбка.

Лили: И половина его лица.

Джулиан: По-прежнему самый некрасивый из кузенов Лопес.

Далия: Не слишком ли рано ты избавился от своих фланелевых рубашек?

Лили: Я голосую за «нет». Я добровольно разберу весь его шкаф.

Рафаэль: Эль никогда не жаловалась на мою одежду.

Далия: Теперь нас официально волнует мнение ЭЛЬ?

Блять.

Рафаэль: Опечатка.

Tía (Тетя): Эль! ¡Me encanta! (Мне нравится!)

Рафаэль: Пожалуйста, не называй ее так.

Tía (тетя): ¿Por qué? (Почему?)

Лили: Это очаровательно.

Далия: Думаю, ты мог бы придумать что-то получше, чем такое прозвище, но оно все равно милое.

Рафаэль: Успокойся, клубничная милашка.

Джулиан посылает эмодзи среднего пальца.

Я быстро отвлекаюсь от телефона, когда Элли тихонько напевает.

— А как насчет новой песни, над которой ты работала? — спрашивает Нико.

Хотя я рад, что она снова начала писать песни, моя грудь сжимается при мысли о том, что может произойти, если Коул захочет получить от нее больше песен.

Это всего лишь одна песня. Расслабься.

Элли хлопает глазами.

— Нет.

— Она звучит так хорошо, — мой сын улыбается.

— Откуда ты знаешь?

Щеки Нико розовеют.

— Возможно, я немного подслушал.

Я корчу гримасу.

— Я же говорил тебе, что невежливо вот так подслушивать.

— Я не хотел… сначала.

Это мой сын.

Элли перестает играть.

— Она еще не закончена.

Я прочищаю горло.

— Я не знал, что ты работаешь над другой.

Пытайся не выглядеть самодовольным засранцем.

Она опускает взгляд на свою гитару.

— Да. Я просто обдумываю несколько идей.

— А ты можешь сыграть то, что у тебя уже есть? — спрашивает Нико.

Элли смотрит на меня, а затем ее взгляд возвращается к гитаре.

— Как насчет другой песни? Может, одну из твоих любимых?

Нико гримасничает, и Элли, будучи милой и доброй душой, соглашается.

— Тебе не нужно уступать ему.

— А ты попробуй сказать «нет» этому личику.

Как по команде, Нико выпячивает нижнюю губу и шевелит ею.

— Видишь?

Я пожимаю плечами.

Серьезно, Элли слишком балует Нико, но раз уж я не могу сказать ей «нет», кто я такой, чтобы судить?

Элли начинает играть свою новую песню, и мы с Нико очаровываемся ее пением.

Моя мама говорит, что нужно смотреть в будущее,

Но я не могу видеть в темноте.

Поэтому двигаюсь в оцепенении,

Не попадая в цель.

Мои друзья говорят, что завтра будет новый день,

Но я заперта в бесконечной ночи.

Без звезд на небе, чтобы указать мне путь,

Я возвращаюсь к пропавшему свету.

Доктор говорит, что нужно двигаться вперед,

Но я не могу перестать идти назад.

Так я и застряла в бесконечной пытке,

Не имея возможности избавиться от проклятия.

Ее голос гипнотизирует и создает настолько яркую картину, что я не могу не задаться вопросом, реально ли то, что она говорит. Она продолжает петь, и следующий куплет заставляет меня еще больше усомниться в этом.

Я устала слушать, как они говорят мне

Как я должна жить.

Что если я хочу быть счастливой,

Я должна узнать, что значит прощать.

Голос Элли затихает, когда музыка совсем останавливается.

— И это все? — разочарованно хнычет Нико.

Щеки Элли становятся розовыми.

— Пока да.

— Мне нравится, — он кивает. — Но…

Она бросает на него взгляд, и он поднимает руки вверх.

— Я знаю, но я подумал, что ты могла бы изменить ее, чтобы она звучала вот так, — он протягивает руку, и Элли, нахмурившись, кладет свою гитару в его раскрытую ладонь.

Нико кладет гитару себе на бедро и играет оригинальные аккорды Элли.

— Вот как это звучит сейчас, — мой сын повторяет те же аккорды из начального куплета без ошибок.

— Точно, — она кивает.

— Но что, если сделать вот так? — он немного меняет звучание, изменяя скорость вытягивания аккордов, что, кажется, добавляет немного больше нарастания мелодии перед первым бриджем¹⁷.

Я не очень разбираюсь в музыке, но от того, что сделал Нико, лицо Элли загорается.

— Сыграй еще раз.

Нико повторяет тот же звук, и Элли сияет.

— Ты гений.

— Правда?

— Да! Мне нужны мой блокнот и телефон, — Элли спрыгивает с дивана, целует Нико в макушку и бежит в свою спальню.

— Вот тебе и неумение двигаться! — Нико кричит ей в спину с широкой ухмылкой на лице.

— Если ты будешь продолжать наглеть, то я никогда не скажу Коулу Гриффину, что ты помог написать его песню! — кричит она из коридора.

У Нико открывается рот, и он смотрит на меня.

— Подожди. Коул, о котором говорила Элли, – это Коул Гриффин?

— Да.

Нико едва не роняет гитару.

— Dios mío (Боже мой). И ты ничего не сказал?

— Я понятия не имел, что ты знаешь, кто это.

— Его все знают! Это же Коул Гриффин!

Знание того, что мой девятилетний ребенок слушает песни с текстами о депрессии, тревоге и разбитых сердцах, не делает меня счастливым родителем, но Нико всегда интересовался музыкой, поэтому я не могу ожидать, что ему не будет интересно узнать о великих людях нашего поколения.

— Его песни не для детей твоего возраста.

— Как и песни Элли, но ты разрешаешь мне слушать ее.

— Она другая.

— Потому что она тебе нравится?

— Николас, — мои щеки вспыхивают.

В его глазах появляется озорной блеск, из-за которого я всегда попадаю в неприятности.

— О. Ты начинаешь смущаться.

Я опускаю голову на руки и стону.

— Хватит болтать. Прямо сейчас. Пожалуйста.

— Только если ты признаешь, что Элли тебе нравится больше, чем подруга.

— Хорошо. Она мне нравится.

— Хорошо, но она тебе нравится или она тебе нравится-нравится?

Ради всего святого.

— ¡Por el amor de Dios, si! (Ради всего святого, да!). Она мне нравится-нравится. Теперь ты счастлив?

Мне не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что Элли вернулась со своим блокнотом. То, как у меня заныла шея от осознания этого, уже говорит о том, что она услышала то, что я сказал, но я все равно оборачиваюсь, чтобы убедиться.

Судя по ее расширенным глазам, я был прав.

Глава 47

Элли

Сегодня утром я чувствую себя так же растерянно, как и вчера вечером, после того как услышала, как он признался Нико, что я ему нравлюсь. Хотя я рада узнать о его чувствах, это усложняет ситуацию, потому что он мне тоже нравится.

Возможно, даже больше, чем нравится.

Я не хотела признаваться себе в этом, но отрицание правды не идет мне на пользу. Нам с ним придется смириться с тем, что это событие означает для наших отношений.

Если эти отношения вообще есть.

И хотя Нико кажется меньшим препятствием теперь, когда он хотя бы знает, что я нравлюсь его отцу, это не решает нашей главной проблемы.

Рафаэль по-прежнему мой босс.

Этой правды трудно избежать, поэтому я проигнорировала его стук в дверь прошлой ночью, пока не смогла поговорить с голосом разума.

Моей мамой.

— Элли! Я получила твои фотографии! — восторгается моя мама. — Они просто великолепны.

— Ты бы гордилась мной. Я вчера каталась на лодке, и меня ни разу не стошнило.

Она смеется.

— Посмотри, как за две недели ты победила укачивание и страх перед самолетами! Что дальше? Змеи?

— Только через мой труп.

Она хихикает.

— Я так по тебе скучаю! Не могу дождаться, чтобы увидеть тебя и услышать все о твоем путешествии, когда ты вернешься.

— Да, я тоже.

— Но ты же позвонила мне, чтобы поговорить не об этом? — моя мама всегда обладала особым шестым чувством, когда дело касалось меня.

Я падаю обратно на кровать.

— Не совсем.

— Что происходит?

— Помнишь, как Коул Гриффин нанял меня, чтобы я написала ему песню?

— Как тут забудешь? Я прослушала несколько его альбомов с тех пор, как ты упомянула его имя во время нашего последнего разговора, и он действительно хорош.

— Я знаю.

— Его песни грустные, но он идеально подходит тебе по лирике.

— Что ж, я рада, что ты так думаешь, потому что он спросил меня, не хочу ли я помочь ему написать следующий альбом.

— Правда? — визжит мама, и я слышу, как Берт вбегает в комнату, чтобы проверить ее. — Коул Гриффин попросил Элли помочь ему написать альбом! — говорит она ему, и я улыбаюсь. Мама пыталась подтолкнуть меня к тому, чтобы я вернулась и снова попробовала писать песни, но я сильно сопротивлялась.

— Я не сомневался, что это произойдет, — говорит Берт.

— Я в восторге.

— Конечно! Это грандиозно! — мама кричит так громко, что у меня трещит динамик.

Я отвожу телефон от уха.

— Есть только одна проблема.

— Какая?

— Он хочет, чтобы я поехала с ним в Европу, пока он в туре.

— Если поездка в Европу – это проблема, я с радостью займу твое место, — шутит Берт.

Мама толкает его.

— И в чем дело?

— Я не знаю, смогу ли я поехать.

— Почему?

— Потому что у меня уже есть работа, и я никак не могу взять такой отпуск на пять недель.

— Элли, дорогая, — мягкий мамин голос заставляет меня сделать паузу.

— Что?

— Я знаю, что тебе нравится семья Лопес, и ты предана им до глубины души…

— Думаю, они мне больше чем просто нравятся.

— Они или он? — спросила она слишком знающим тоном.

— Он.

Она издает подтверждающий звук.

— Ну, это, конечно, немного усложняет дело.

— Я не знаю, что делать, — я закручиваю шнурок своей толстовки вокруг указательного пальца. — Я не ожидала, что он вызовет старые чувства, не говоря уже о новых.

— Хм.

— И я ему тоже нравлюсь, — я вспоминаю вчерашний день и то, как он признался Нико, что я ему нравлюсь. Я чувствовала себя чертовски взволнованной, пока наша реальность не рухнула вокруг нас.

— Ну, тогда это еще большая причина для тебя подумать о другой работе.

Я знала, что она это предложит, но все равно от этих слов у меня сжалась грудь.

— Я знаю, что это неправильно – испытывать такие чувства к своему боссу…

— Я этого не говорила, но в твоих ли интересах продолжать работать на него, если у тебя возникли настоящие чувства?

Нет, что только добавляет нам еще одну проблему.

— Я боюсь перемен.

— Если бы это было не так, я бы забеспокоилась, потому что ты любишь сомневаться.

— И трижды подумать, — добавляет Берт.

— Что она всегда говорила, когда была моложе? — спрашивает его моя мама.

— Четыре раза, чтобы быть уверенной? — предлагает он.

Мама смеется.

— Да! Я знала, что ты так и подумала.

Я не могу не засмеяться вместе с ней.

— Ладно. Я поняла. Мне нравится обдумывать свои варианты.

Мама хмурится.

— Мы просто дразним тебя. Любой человек на твоем месте сомневался бы, соглашаясь на такую работу, особенно после того, что ты пережила в прошлый раз.

— Я имею в виду, что хочу согласиться на предложение Коула, но не хочу при этом потерять Рафаэля или Нико.

— Потому что тебе не все равно, — отвечает мама.

— Именно.

— Ну, моя милая девочка, если ты им тоже небезразлична, то они будут рады и поддержат тебя в твоем стремлении к мечте, потому что ты, как никто другой, заслуживаешь этого.

Я издаю дрожащий вздох. Моя мама права, хочу я с ней согласиться или нет.

Мама продолжает:

— Ты отдала этой семье более восьми потрясающих месяцев своего времени в качестве няни. Переход на другую работу не отменяет этого, но может открыть дверь для нового типа отношений.

Наш последний день на Гавайях – горько-сладкий. Последние две недели мы жили в нашем собственном пузыре, состоящем из трех человек, и хотя я не могу дождаться возвращения домой и возвращения к привычной жизни, мне будет не хватать этого ощущения.

Несмотря на то что Нико катался на каяке по острову, сегодня на десерт у него были и пирог Хула, и фруктовый лед, а закат мы наблюдали со специальной смотровой площадки, слушая его любимый альбом Дюка Брасса, моральный дух к моменту нашего возвращения в гостиничный номер все еще был низким.

— Может, посмотрим фильм?

Мы с Рафаэлем переглянулись.

— Уже поздно, — говорит Рафаэль.

Нико подбегает к отцу и выпячивает нижнюю губу.

— Пожалуйста.

Рафаэль смотрит на него и говорит:

— Нет.

Черт. Он даже не вздрогнул, когда сказал это.

Теперь у Нико новая цель, он бросает отца и мчится ко мне.

— Что скажешь, Элли? Я даже позволю тебе выбрать фильм.

Я прикусываю губу.

— Я не уверена.

Рафаэль закатывает глаза, а я отмахиваюсь от него.

— Пожалуйста? — Нико сжимает руки в молчаливой мольбе. — Ты будешь самой лучшей няней на свете.

После разговора с мамой я понимаю, что мое пребывание в роли няни подходит к концу, поэтому сегодня я чувствую себя очень сентиментальной.

Когда мы вернемся на озеро Вистерия, нам с Рафаэлем придется поговорить о моей работе, но сегодня я могу притвориться, что ничего не изменится.

Я снова смотрю на его отца.

— Может, мы вместе решим, какой фильм посмотреть?

— Ты можешь отказаться.

Мой правый глаз подергивается.

Вздохнув, он кивает.

— Отлично.

Нико вскидывает кулак вверх.

— Да!

Мы с Рафаэлем выбираем фильм, который никто из нас раньше не смотрел, а Нико берет закуски с кухни. Я выбираю сторону удлиненного дивана, а Рафаэль устраивается на противоположной стороне и закидывает ноги на подушки, только для того, чтобы Нико перетащил отца на мою сторону, чтобы мы могли «разделить одеяло».

Никто из нас не осуждает его за прилипчивость, пока он со вздохом устраивается между нами, хотя мы обмениваемся взглядами поверх его головы.

В конце концов Рафаэль кладет свои длинные ноги на кофейный столик и закидывает руки на спинку дивана. Возможно, это самый старый трюк в книге флирта, но он заставляет мое сердце биться быстрее, когда его пальцы ласкают мою шею и плечи.

Я делаю глубокий вдох, что вызывает у него ухмылку. Когда я бросаю на него взгляд, Рафаэль делает вид, что смотрит фильм.

Отлично. В эту игру могут играть двое.

Я протягиваю руку и провожу ногтями по его затылку. Он откликается на мои прикосновения и стонет, но Нико не замечает этого, потому что увлечен экшн-сценой.

Как только я отстраняюсь, Рафаэль тянет мою руку обратно, и следующие пять минут я провожу, почесывая его голову.

В конце концов Нико ловит меня и начинает умолять сделать то же самое. Как кошка, он склоняется к моим прикосновениям с глупой улыбкой.

— Это так приятно.

Следующие тридцать минут они с Рафаэлем проводят в спорах, кто будет следующий. Нико просит меня провести ногтями по его руке, туда и обратно, прежде чем решить, что я делаю самую лучшую легкую щекотку, после чего Рафаэль просит меня сделать то же самое, чтобы он мог решить, правда ли это.

В конце концов, я говорю им, что устала и чтобы они попросили меня в следующий раз, когда мы вернемся к озеру Вистерия.

Мне интересно, будет ли следующий раз.

Все мои сомнения по поводу того, должна ли я остаться, были развеяны сегодня вечером, потому что я больше не могу терпеть эти эмоциональные качели.

Я хочу Рафаэля Лопеса, и хватит притворяться, что это не так.

Позже вечером, перед тем как лечь спать, я пишу Коулу два слова, которые решают мою судьбу.

Элли: Я в деле.

Глава 48

Рафаэль

После того как Элли разволновалась во время нашего ночного перелета домой, а я просидел с ней пару часов, болтая обо всем на свете, пока она наконец не задремала, мы без проблем вернулись на озеро Вистерия.

С тех пор как мы вернулись в мой дом и к восьми животным, которые, к счастью, остались живы, Элли вела себя ненормально тихо, настолько, что я забыл, что она вообще была в доме. Только когда она заглянула ко мне в кабинет во время ужина, чтобы сообщить, что еда готова, я понял, что она не взяла Нико с собой на пруд или в парк в городе.

Как бы мне ни хотелось провести с ними время, мне нужно было начать наверстывать упущенное за две недели. Я так занят, отвечая на электронные письма, проверяя аналитику приложения «Dwelling» и пересматривая задания со своим помощником, что не успеваю съесть то, что приготовила Элли, до тех пор, пока они не закончат и не уберут свою посуду.

После четырнадцати дней, проведенных на Гавайях, где мы вместе принимали почти все блюда, сегодня на кухне стало неспокойно.

Мне это не нравится.

Отвлечение себя работой не уменьшает одиночество, как раньше, и сегодня я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме пустоты в груди, которую, кажется, заполняет компания Нико и Элли.

Я скучаю по хихиканью Нико и маленьким улыбкам Элли. Скучаю по тому, как она раскрепощалась после коктейля и делилась интересными историями из своего детства и времени, проведенного в Лос-Анджелесе. Она всегда издавала самый милый полунасмешливый-полушутливый звук, когда я делал ехидное замечание, а ее глубокий смех – что случалось нечасто – всегда наполнял меня безудержной гордостью.

Я скучаю по ней, как будто она не находится сейчас в подвале с Нико, помогая ему репетировать его музыкальную композицию для Клубничного фестиваля. Как будто я не провел последние две недели, постоянно находясь рядом с ней и впитывая ее внимание.

В прошлом меня бы беспокоило то, что я так забочусь о ком-то, кто не является членом семьи, но теперь я не боюсь.

Я полон вдохновения.

Начиная с завтрашнего дня я буду отдавать предпочтение ужину с Элли и Нико, даже если для этого придется задержаться на работе, чтобы закончить свои дела. Я даже заведу бар с манговой маргаритой, поскольку она ее обожает, и всеми вкусами «Гавайского солнца», поскольку их любит Нико.

После того как я поел, убрал остатки еды на завтра и помог уложить Нико спать, я ищу Элли. Я помню, как она сказала мне, что хочет проверить животных, как только Нико уснет, поэтому я отправляюсь на улицу.

Я подхожу к амбару и останавливаюсь у входа, как только слышу ее разговор.

— Я буду скучать по возможности видеть вас каждый день.

Одна из коз скулит.

Скучать по ним? Почему?

— Я только что вернулась сюда и теперь снова уеду, — она вздыхает.

Уедет? Куда?

— Я тоже люблю проводить с тобой время, — она хихикает себе под нос, когда вторая коза начинает шуметь. — Я постараюсь возвращаться как можно чаще… если он меня не возненавидит.

Она говорит обо мне? Какого черта я должен ее возненавидеть?

Я думаю обо всех способах провести с ней больше времени, а она думает об этом?

Все, что она говорит, не имеет смысла, поэтому я мысленно прокручиваю в голове последовательность сегодняшних событий, ища подсказки, почему Элли разговаривает с животными так, будто планирует не возвращаться.

Только на днях я сказал ей, что она не может…

Я не могу быть его няней вечно.

В тот момент мне показалось, что что-то в этом заявлении было не так, но я проигнорировал это, потому что предположил, что она говорит о далекой перспективе. Но не сейчас.

Шарканье ног в загоне для коз, а затем закрытие двери и задвигание замка заставили меня напрячься. Элли еще не видела меня, поэтому я любуюсь ею, как произведением искусства.

Может, она и не в платье, как в те ночи на Гавайях, но и не в привычных леггинсах и толстовке.

Мое сердце замирает от гордости. Она одета непринужденно, но ее футболка и шорты несут в себе столько смысла. Возможно, ей потребовалось время, чтобы почувствовать себя достаточно комфортно в присутствии Нико и меня, но я бы ждал столько, сколько потребуется для нее.

— Рафа? — ее голос вывел меня из задумчивости.

— Эль, — мой голос грубый и гортанный.

— Как долго ты тут стоишь?

Я отталкиваюсь от одной из опорных колонн амбара.

— Достаточно долго.

Я не знаю всех фактов, но вспомнил достаточно, чтобы понять, что она должна мне ответить на несколько вопросов.

Ее лицо бледнеет.

— О.

Я отвожу взгляд, надеясь, что это облегчит боль в груди.

— Ты уезжаешь?

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки.

— Может, нам стоит зайти в дом…

— Просто ответь мне.

Она оглядывает весь амбра, прежде чем ее взгляд снова падает на меня.

— Я боюсь того, как ты отреагируешь.

— Возможно, в прошлом я не очень хорошо контролировал свои реакции, но я не буду злиться на тебя за то, что ты была честна со мной.

Она смотрит на меня так, будто не верит, а я смотрю в ответ, пока она не поверит.

После долгого вздоха она наконец говорит:

— Коул хочет отправить меня в Европу, чтобы я помогла ему написать альбом, пока он будет в туре.

Резкая боль пронзает мою грудь, достаточно сильная, чтобы мне было больно сделать следующий вдох. Элли скрещивает руки, словно ожидая, что я наброшусь на нее.

Поэтому я делаю несколько глубоких вдохов и держу под контролем черты своего лица. Я чувствовал, что это может произойти, особенно после того, как прочитал слова всех песен, которые она написала для Авы, но реальность ударила меня сильнее, чем я думал.

— Как долго? — спрашиваю я нейтральным тоном.

Она улыбается мне дрожащей улыбкой.

— Пять недель.

Блять. Это гораздо дольше, чем мне хотелось бы, хотя она все равно успеет к нашей поездке на Гран-при в Мексике.

— И когда ты уезжаешь?

— После Клубничного фестиваля.

— Значит, до этого времени ты останешься с нами?

— Да. Я ни за что не пропущу выступление Нико, — ее улыбка маленькая, но уверенная.

Я не хочу, чтобы она уезжала, но я также хочу для нее только лучшего. Она великолепна и талантлива, и пора кому-то это признать, даже если этим человеком окажется Коул.

Я хочу, чтобы Элли сияла так, как ей было предназначено, но это невозможно, если она останется со мной в темноте.

Мне чертовски больно осознавать, что придется отпустить ее, но в то же время я понимаю, что это лучшее решение для нее, а значит, и для меня.

Даже если сейчас это кажется неправильным.

Голова кружится, но сердце спокойно. Никаких пропущенных ударов. Пульс не скачет. Кровь не шумит в ушах и не пульсирует в висках. Честно говоря, если бы не тот факт, что я все еще дышу, я бы усомнился в том, что оно вообще до сих пор бьется.

Моя улыбка искренняя.

— Я рад за тебя.

Ее брови поднимаются к линии роста волос.

— Правда?

Я киваю, несмотря на напряжение в шее.

— Я также невероятно горжусь тобой. Я знал, что ты талантлива, но получить работу у Коула? Это возможность сделать карьеру.

— Эм…

Я подхожу и притягиваю ее к себе.

— Это нормально – радоваться этому.

Ее лицо сморщилось.

— Но я чувствую себя так противоречиво.

— Я могу помочь принять решение.

— Как?

Моя рука нащупывает ее спину.

— Для начала, я не собираюсь делать тебе конкурентоспособное предложение.

— Не собираешься? — она наклоняет голову.

— Нет.

Между ее бровей появляется хмурый взгляд.

— Ты мог хотя бы выглядеть расстроенным из-за моего отъезда.

Да, но в каком-то смысле я чувствую себя свободным и могу делать то, что хочу, теперь, когда между нами больше нет ни ее работы, ни Нико, и это уже само по себе повод для радости.

Я обхватываю рукой ее шею.

— Эль?

— Да?

— Ты ведь знаешь, что нравишься мне, правда? — я провожу большим пальцем по ее щеке.

— Ну, я слышала, как ты сказал это Нико несколько дней назад, да, — она выглядит смущенной, пытаясь уловить ход моих мыслей.

— Вспомни это через секунду, хорошо?

— Чт…

— Ты уволена.

Ее протест затихает, когда я прижимаюсь к ее губам и целую ее так, как давно хотел.

Как будто я умирал от желания.

Ничто не сдерживает нас, я вливаю все силы в наш поцелуй, показывая ей, что я чувствую, не произнося ни слова.

Когда она в моих объятиях, я счастлив и полон надежд. Как будто я больше не застрял в обратном направлении, потому что нашел самую яркую звезду, которая выведет меня из темноты.

Элль Синклер.

Глава 49

Элли

Мы с Рафаэлем уже целовались, и хотя это было невероятно, но не так, как сейчас, и я знаю, что ничто и никогда не сравнится с этим.

Власть и страсть сталкиваются, когда наш поцелуй превращается в битву за обладание, и я быстро оказываюсь на стороне проигравших, поскольку Рафаэль властвует над моим ртом, как и над моим сердцем. Он – целая армия, претендующая на каждый фрагмент моего разума, тела и души, пока я размахиваю белым флагом капитуляции.

Что бы он ни захотел, он получит это, лишь бы не переставал целовать меня вот так.

Мое сердце грозит сдаться, как и ноги, но Рафаэль удерживает меня в вертикальном положении.

В его объятиях я забываю об окружающем мире и позволяю себе чувствовать. Его обожание. Мое отчаяние. И надежду, распускающуюся в моей груди, как сорняк, корни которого, кажется, никогда не закончатся.

Не знаю, сколько мы так простояли, потерявшись друг в друге, но в конце концов Рафаэль хватает меня за бедра и приподнимает. Мои ноги инстинктивно обхватывают его талию, прежде чем он вдавливает меня в одну из опорных колонн амбара.

Он возвращается к поцелуям, в то время как его член вдавливается в меня. Я прижимаюсь к нему, вызывая у него стон, а мой язык дразнит его в танце томных поглаживаний и мимолетных прикосновений.

Он толкается в меня, и моя голова со стоном откидывается назад.

— Боже.

Его глубокая усмешка заставляет мои внутренности сжиматься, когда он начинает целовать мою челюсть. Шею. Ключицы и грудь. Он наносит на мою кожу невидимые татуировки в виде своих губ.

Хм. Придется оставить эту фразу для нашей песни.

Со стоном он отрывает свой рот и несет меня к лестнице под сеновалом, а я оставляю дорожку поцелуев на его шее.

Он ставит меня на ноги.

— Поднимайся.

Когда я остаюсь стоять на месте, он шлепает меня по бедру, а затем указывает на чердак сверху.

— Сейчас же.

Я бросаю на него взгляд, который заслуживает шлепка по другой ягодице.

— Я должен был позволить тебе уехать, — он сужает глаза.

Я закатываю глаза.

— Никто не просил тебя увольнять меня.

Он кладет руки по обеим сторонам лестницы, фактически толкая меня.

— Я так захотел.

Я сверкаю глазами.

Он целует кончик моего сморщенного носа.

— А как бы ты еще получила свое выходное пособие?

Я моргаю.

А потом моргаю еще раз.

Я даже не задумывалась о пункте о выходном пособии в нашем контракте с новым сотрудником или о ста тысячах долларов, которые я могла бы получить, если бы он снова меня уволил.

Мои глаза выпучились.

— О боже!

— Я предпочитаю использовать менее формальное имя Рафа, но у тебя особый случай, так что Бог тоже подойдет.

Я шлепнула его по плечу.

— Ты должен был просто позволить мне уволиться!

— Я хочу быть уверен, что о тебе позаботятся, — он целует уголок моего рта, и я теряю дар речи.

Этот мужчина может говорить, что я ему нравлюсь, но я не дура. Я знаю, что его чувства сложнее, поэтому именно мне предстоит взрастить его привязанность и помочь ей расцвести, пока у него не останется другого выбора, кроме как признать ее.

Я обхватываю его за шею и целую так крепко, что он забывает о своей первоначальной миссии – поднять меня по лестнице. Не знаю, сколько времени мы так стоим, наверстывая упущенное время и нарастающее сексуальное напряжение, но я вкладываю в этот поцелуй все.

Свою признательность, преданность и любовь.

Никаких условий. Никаких планов. Никаких ожиданий, только шанс показать ему, как все может быть, если только он готов рискнуть.

С неохотным стоном я отстраняюсь и тянусь к лестнице. Мои конечности дрожат, когда я поднимаюсь на второй этаж. Чердак амбара небольшой, но очаровательный, с кушеткой длиной в человеческий рост, стоящей у окна, выходящего на часть владений Рафаэля. В одном углу стоит потрепанный письменный стол с его последними планами по расширению амбара и парой книг, которые я забыла унести в дом.

Мы оба неоднократно проводили здесь время, но никогда не делали это одновременно – до сих пор.

Рафаэль обхватывает меня сзади и упирается бедрами в мою задницу.

— Мы должны действовать медленно.

— Твое тело, кажется, говорит об обратном.

Он поворачивает меня, и моя кожа покрывается мурашками от предвкушения.

— Я пытаюсь сделать все правильно.

— Ты можешь начать завтра? Потому что я очень, очень хочу выбрать неправильный путь, — я тянусь к подолу его рубашки и начинаю поднимать ее.

Его ноздри раздуваются.

— Эль.

Я провожу пальцами по его прессу.

— Скажи это еще раз.

— Эль, — на этот раз он застонал, когда я просунула руку внутрь его треников.

— Все еще хочешь медленно? — я хватаю его член и двигаю ладонью один раз.

В следующее мгновение я взлетаю в воздух и с грохотом приземляюсь на кушетку. Волосы падают мне на глаза, и я со смехом отбрасываю их в сторону.

Кушетка прогибается под весом Рафаэля, когда он ставит одно колено на матрас.

— Я прикоснусь к тебе при одном условии.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Каком?

— Позволь мне пригласить тебя завтра на свидание.

Мой ответ прост.

— Конечно.

Он ухмыляется.

— Ты не собираешься играть в недотрогу?

Я сдерживаю смех.

— А ты хочешь?

— Ты можешь заставить меня поработать для этого.

— Как ты думаешь, что я собираюсь делать сейчас? — я подмигиваю, раздвигая ноги.

Его взгляд падает на мои раздвинутые бедра, и его ноздри раздуваются. Моя уверенность в себе не ослабевает, когда я стягиваю через голову топик, открывая взгляду простенький бюстгальтер, разбросанные шрамы и множество татуировок.

Я никогда не думала, что буду соблазнять Рафаэля Лопеса, не говоря уже о том, чтобы говорить о свидании, но вот я здесь, с раздвинутыми ногами и сердцем в горле.

— Блять, — он вытирает лицо рукой.

— Уже жалеешь?

— Только об одном.

— О чем?

— О том, что я так долго ждал, чтобы попробовать тебя на вкус, — он расстегивает пуговицу на моих джинсовых шортах, и мое сердце замирает в груди, когда он снимает их.

Мое типичное опасение по поводу шрамов все еще сохраняется. Я попросила татуировщика добавить звезды вокруг шрамов, но не для того, чтобы скрыть их, а чтобы превратить мои бедра в полотно, вдохновленное одной из моих любимых песен.

И все же я не могу не стесняться старых шрамов. В конце концов я научилась быть более осмотрительной, выбирая места, которые легко могут остаться незамеченными почти всеми. Мой живот. Внутренняя сторона верхней части бедер. За линией трусиков.

Боже, что он подумает, если увидит это? Думаю я, вздрагивая и отводя взгляд.

Он опускается на колени и проводит руками по моим бедрам.

— Mírame (Посмотри на меня).

Мой широко раскрытый взгляд возвращается к нему. Рафаэль проводит рукой по моей плоти, но на этот раз я не вздрагиваю, потому что слишком сосредоточена на том, что вылетает из его рта.

— Ты одна из самых сильных людей, которых я знаю, — его прикосновение мягкое. Заботливое. Исследовательское, от которого у меня в животе порхают бабочки.

В последний раз, когда я считала, у меня было более пятидесяти шрамов, так что это делает меня полной противоположностью сильной, но, судя по тому, как Рафаэль смотрит на меня, я решила ему поверить.

Он проводит губами по одному из старых шрамов.

— Все, что я вижу, – это человека, который решил жить.

Моя нижняя губа подрагивает.

— Ту, кто решил продолжать бороться, даже когда у нее были причины сдаться, — он проводит кончиком пальца по одной из моих татуировок, и мое зрение расплывается по краям, а на ресницах появляются слезы. — Ту, кто превратил свои шрамы в падающие звезды, — он опускается на колени и целует мой самый новый шрам, который всегда вызывает у меня чувство стыда.

Выскальзывает одна слезинка, и я смахиваю ее, потому что не хочу портить момент.

Но ему, похоже, все равно: он повторяет жест, на этот раз целуя шрам рядом с предыдущим.

— Ты воин, Эль, — он проводит губами по особенно уродливому шраму. — Ты отлично сопротивлялась, но тебе больше не придется сражаться с этими демонами в одиночку.

Одна слеза превращается в две, и в следующее мгновение я понимаю, что мои щеки уже мокрые.

Рафаэль заменяет мои прошлые воспоминания совершенно новыми, не спеша целуя каждый шрам.

К тому времени, когда он заканчивает, мое горе превращается в тоску, настолько сильную, что я боюсь, что могу сгореть. Моя нижняя часть тела пульсирует, и я отчаянно хочу сжать бедра вместе, но его колено не дает им раскрыться, вызывая новую волну тоски.

Он опускает поцелуй прямо на мою киску, и я давлюсь воздухом.

— Тебе нравится? — его губы нависают надо мной, осыпая меня мягкими поцелуями, пока он пробирается к моему нижнему белью.

— Я знаю, что ты ждал долго, очень долго, но я уверена, что ты сможешь разгадать эту загадку сам.

Его правая рука прослеживает путь к моему нижнему белью, а другая тянется к моим ягодицам.

— О, Эль. Чего я только не хочу сделать с этим ртом.

Рафаэль проводит костяшкой пальца вверх и вниз по моему центру, посылая струйки удовольствия по позвоночнику. Он прижимает подушечку большого пальца к моему клитору, и я резко подаюсь вперед, задыхаясь. Он сдвигает мои трусики в сторону, ухмыляясь, глядя на мокрое пятно, проступающее сквозь хлопок.

Если бы я не лежала, я бы упала, когда он провел кончиком языка по моему центру.

— Ты намокла для меня.

— Ты собираешься и дальше констатировать очевидное, или действительно можешь что-то сделать с этим? — я покачиваю бедрами.

Его губы пересекает коварная ухмылка.

— Продолжай говорить в том же духе, и я заставлю тебя поработать ради этого.

— Как?

Он обхватывает рукой мое запястье и тянет его к центру.

— Разве это не очевидно?

Указательным пальцем он проводит по моему входу, медленно двигаясь вперед-назад, пока я не начинаю дрожать.

— Похоже, тебе это нравится, так что мне придется придумать новое наказание.

Я вздрагиваю, когда он просовывает кончики наших пальцев внутрь.

— Может быть, так.

Моя голова откидывается назад, стон вырывается из моих губ, когда он вводит оба пальца вместе. Я содрогаюсь от каждого толчка, и в моей нижней части тела нарастает глубокое давление.

Он издает недовольный звук.

— Нет. Это тоже не сработает. Тебе это слишком нравится.

— Продолжай пробовать. Я уверена, что в конце концов ты поймешь, что к чему, — мое тело содрогается, когда он тянет обе наши руки к моему клитору. Когда он щиплет его, это причиняет слабую боль, и мои бедра подрагивают от резкого пульсирующего ощущения в глубине живота.

— Хорошая идея, — его глубокая усмешка заставляет мои внутренности пульсировать. Он стягивает с меня трусы и бросает их на землю поверх шорт. Мои губы раздвигаются, но протест затихает, когда Рафаэль перекидывает мою правую ногу через плечо, а затем делает то же самое с левой.

Он обхватывает меня за задницу и притягивает ближе к своему лицу. Его хватка собственническая. Требовательная. Такая чертовски горячая, что кажется, будто моя кожа может загореться. Возможно, так оно и есть, потому что я вся вспотела, а он еще даже не попробовал меня на вкус.

Мои бедра прижимаются к его голове, когда он проводит носом по моему центру и делает глубокий вдох.

Мои щеки вспыхивают от этого резкого движения, но смущение быстро сменяется возбуждением, когда он высовывает язык.

— Рафаэль, — его имя – не более чем стон, когда я хватаю его за волосы.

Он стонет, прижимаясь ко мне, посылая приятную вибрацию прямо к моему клитору. Я украдкой бросаю на него взгляд и замираю, когда вижу, что его глаза прикованы к моим. Наши взгляды не отрываются друг от друга, пока он наклоняется вперед и проводит языком по моему центру, собирая мое возбуждение с удовлетворенным стоном.

В моем мозгу официально произошло короткое замыкание, но я слишком потеряна в дымке вожделения, чтобы думать об этом.

Рафаэль, похоже, чувствует то же самое: его глаза закрываются, когда он овладевает мной. Поначалу его движения ленивы и доводят меня до безумия, пока он не пытается узнать, что мне нравится. Каждая дрожь, каждый вздох и толчок моих бедер, кажется, поощряют его, и он становится хозяином моего тела в мгновение ока, доводя мое удовольствие до слез, только чтобы отказать мне в освобождении.

Каждый раз, когда я приближаюсь к нему, он отстраняется, заставляя меня все больше разочаровываться с каждым отложенным оргазмом.

— Кажется, я нашел твое новое наказание.

— Иди к черту.

— Зачем мне это делать, если вместо этого я бы предпочел трахнуть тебя? — его язык снова погружается в меня, когда он возобновляет свою пытку.

Проходят минуты, а он не собирается останавливаться.

— Рафаэль, — умоляю я со слезами на глазах, когда он вводит в меня один палец.

— Еще раз, — он проводит языком по моему клитору, прежде чем пососать, и мой таз сильнее прижимается к его лицу.

— Рафаэль. Пожалуйста.

— Mi estrella (Моя звездочка).

Мое сердце разрывается от этого ласкового слова.

Его темп переключается с исследовательского на уничтожающий, когда он добавляет второй палец и ускоряется. Его язык быстро присоединяется и скользит по моему клитору, прежде чем он всасывает его достаточно сильно, чтобы заставить меня вздрогнуть.

За веками вспыхивают звезды, на время ослепляя меня, и я с криком кончаю.

Рафаэль не перестает гладить, лизать и сосать, пока я не обмякаю и не задыхаюсь под ним. Осторожно положив мои ноги обратно на кушетку, он подползает ко мне сзади и притягивает к своей груди. Его член прижимается к моей попке, но когда я предлагаю что-то с этим сделать, он говорит, что просто хочет насладиться моментом.

Он нежно поглаживает меня, пока я отдыхаю минут десять, прежде чем мы возвращаемся в дом, на случай, если Нико проснется.

Рафаэль тащит меня в свою комнату, утверждая, что хочет пообниматься, и я не могу ему отказать.

Завтра мне нужно будет начать процесс переезда, но сегодня…

Сегодня я притворюсь, что завтрашний день никогда не наступит.

Глава 50

Рафаэль

Утро наступает слишком быстро, хотя я не спал до тех пор, пока не отвел Элли в ее комнату и не уложил в постель.

Я задерживаюсь рядом, наблюдая за ней и обижаясь на то, что сегодня она официально переедет. Вчера вечером я пытался отговорить ее от этой идеи, но, когда она объяснила свои доводы, я неохотно согласился.

Она хочет не торопить события и дать нам возможность разобраться во всем, не давая Нико повода для надежд, и в глубине души я знаю, что она права.

В течение следующих двух недель Элли по-прежнему будет приходить к Нико, чтобы он мог постепенно привыкнуть к жизни без нее, но она больше не будет проводить здесь ночи. Она утверждает, что было бы слишком заманчиво остаться здесь навсегда, и я пока не вижу в этом ничего страшного.

Хотя я не хочу, чтобы она возвращалась в дом своих родителей, я понимаю, что для того, чтобы двигаться вперед, мы не можем продолжать цепляться за то, как все было раньше.

Ради Элли я надеюсь, что Нико хорошо воспримет новость о ее новой работе, но я совершенно не представляю, как он отреагирует. Вчера вечером мы с Элли договорились, что разговор о ее отъезда будет вести она, поэтому, даже если мне захочется вмешаться, я сказал ей, что не буду этого делать.

Когда соблазн разбудить Элли становится слишком велик, чтобы его игнорировать, я выхожу из ее комнаты и направляюсь на кухню, чтобы приготовить завтрак для нас троих.

Час спустя в комнату входит Нико, зевая. Элли следует за ним, одетая в очередные шорты, которые возвращают меня к прошлой ночи, когда ее ноги были…

— Buenos dias, Papi (Доброе утро, папа), — Нико подходит и обнимает меня.

— Я приготовил завтрак, — я указываю на круглый стол под окном, выходящим на задний двор и небольшой пруд вдалеке.

Мой сын сидит в уголке и улыбается той же улыбкой, что выложена у него фруктами на оладушке. Мы с Элли садимся рядом и втроем наслаждаемся обществом друг друга.

Мы обмениваемся историями и смеемся на протяжении всей трапезы, и это почему-то в десять раз лучше, чем на Гавайях, немного из-за того, что я нахожусь в комфорте собственного дома, но в основном из-за всего того, что произошло с Элли прошлой ночью.

Она была… всем.

В моей груди нарастает давление при мысли о том, что я больше не буду просыпаться с ней, но я обещаю себе, что это ненадолго.

Я не позволю этому случиться.

Когда мы все убираем тарелки, Элли смотрит на меня и кивает. Я тянусь к ее руке под столом и переплетаю наши пальцы так, чтобы Нико этого не заметил.

Как бы мне ни хотелось держать ее руку на виду, я не готов к такому шагу с Нико, да и она тоже.

— Давай принимать все по одному дню за раз, — сказала она вчера вечером, когда я держал ее в объятиях.

— Как же мы будем ходить на свидания, если ты проведешь пять недель в Европе? — спросил я.

— Придется проявить изобретательность, — она усмехнулась, и на этом все закончилось.

Элли сделала неглубокий вдох.

— Нико, я хотела с тобой кое о чем поговорить.

Нико опускает свой стакан с апельсиновым соком.

— О чем?

— Помнишь, я писала песню для Коула Гриффина?

— Да? — его нахмуренные брови так напоминают мне мои собственные.

— Так вот, ему понравилось.

Нико поднимает руку, чтобы Элли по ней ударила.

— Ура! Ты молодец.

Ее щеки раскраснелись, и она похлопала его по плечу.

— Спасибо.

— Так он собирается оставить ее себе?

— Да.

— А как насчет песни, с которой я тебе помог?

Элли улыбается.

— Я рада, что ты спросил, потому что оказалось, что Коул хочет, чтобы я помогла ему не только с одной песней.

Глаза Нико расширяются.

— Правда?

— Да. И он сказал мне, что ты можешь быть указан в кредитах.

— Не может быть!

— Поздравляю. Возможно, ты самый молодой автор песен в истории.

Нико ухмыляется.

— Если тебе понадобится еще помощь, я возьму с тебя всего лишь газиллион долларов.

Мы с Элли оба смеемся над этим.

— Ну, не знаю, смогу ли я позволить себе тебя, но если хочешь мне помочь, то у тебя есть такая возможность.

— Вау.

— Довольно круто, да?

— Конечно! Поздравляю! — на этот раз он протягивает кулак, и Элли ударяет по нему своим.

— Спасибо, — она смотрит на меня, и я киваю.

Пора с этим покончить.

— Если я хочу работать с Коулом, мне придется поехать с ним в Европу.

Мой сын улыбается.

— Это так круто! Ты должна поехать.

Как Элли может выглядеть такой счастливой и в то же время грустной? Я хотел бы стереть выражение ее лица, но мы оба ничего не можем сделать.

Ее рука крепко сжимает мою.

— Если я буду работать на Коула, я больше не смогу быть твоей няней.

— Но разве ты не сможешь вернуться, когда закончишь?

— Я так не думаю… — она прикусила губу, пока та не покраснела.

— Как долго тебя не будет? — спрашивает Нико.

— Пять недель.

— Это не слишком долго. Правда, Papi (Папа)? Элли может потом сюда вернуться! — его улыбка меркнет, когда он смотрит на меня.

— Нет, mijo (сынок). Она больше не может работать на меня.

— Но почему? — его голос дрожит.

— Элли должна продолжать писать музыку для других людей, потому что она действительно хороша в этом.

— Но… — плечи Нико опускаются с поражением.

Элли убирает мою руку, чтобы опуститься на колени рядом с его стулом.

— Но я тебя не брошу.

— Нет, бросишь, — несколько слезинок падают ему на колени.

— Нет. Я всегда буду частью твоей жизни.

— Но ты уезжаешь, — прежде чем я успеваю его успокоить, Нико в спешке покидает кухню.

Элли поворачивается ко мне со слезами на глазах.

— Я не знаю, смогу ли я это сделать.

— Сможешь.

Всхлип вдалеке, а затем хлопок двери разрушают контроль Элли над своими слезами, и одна из них скатывается по ее лицу.

Мое сердце словно раскалывается на две части: Нико и Элли тянут его в разные стороны. Хотя мне бы хотелось, чтобы она осталась с нами навсегда – и потому, что Нико ее любит, и потому, что она мне… нужна, – она заслуживает того, чтобы выбрать себя и свое будущее. Мы всегда будем здесь, но такая возможность, как дает ей Коул, не будет длиться вечно, и именно это я говорю себе, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы Элли могла за нее ухватиться.

— Он поймет.

Она качает головой.

— Нет, не поймет.

— Поймет, как только осознает, что я не повторю ошибку прошлого раза, когда уволил тебя, — я сыграл свою роль в недоверии Нико, когда уволил Элли после несчастного случая, и теперь мне предстоит это исправить.

Слезы текут по щекам Элли, пока мы следуем за криками Нико к их источнику.

Я стучу в дверь гостевой ванной комнаты, расположенной рядом с лифтами.

— Николас?

Его крики затихают, когда он шмыгает носом.

— Что?

— Мы можем с тобой поговорить? Пожалуйста?

— Я не хочу.

Элли вздрагивает рядом со мной.

— Я знаю, что ты сейчас расстроен, но Элли не бросает…

— Нет, бросает!

— Нико, — Элли дергает дверную ручку и приоткрывает дверь. — Можно мне войти?

— Зачем? Ты просто будешь врать мне, как мама!

Хотя его слова ощущаются как выстрел из дробовика в грудь, я не могу представить, что чувствует Элли, когда Нико сравнивает ее с Хиллари.

Она сжимает мою руку, и я отвечаю ей тем же, как бы говоря, что мы справимся с этим. Вместе.

— Я никогда не лгала тебе и никогда не буду, — Элли напрягает позвоночник и открывает дверь.

Мой сын сидит на кафельном полу, подтянув ноги к груди и уткнувшись лбом в колени.

Элли опускается на колени рядом с ним, а я стою в дверном проеме, застыв на месте, пока она обхватывает Нико руками и прижимает его к груди.

— Мне жаль, что твоя мама давала обещания, которые не смогла сдержать, — я планирую исправить это как можно скорее. — Но я – не она. С тех пор как я начала работать на твоего отца, я ни разу не нарушила ни одного обещания, даже когда это означало потерять работу из-за тайны, которую я хранила, и я не планирую нарушать их и впредь, потому что твое доверие очень важно для меня.

Его лоб упирается в колени, когда он качает головой.

— Я не хочу, чтобы ты меня бросила.

— И я не хочу. Возможно, я буду работать на кого-то другого, но я всегда буду частью твоей жизни, независимо от того, буду я твоей няней или нет.

Нико смотрит на нее с красными, залитыми слезами щеками и налитыми кровью глазами.

— Будешь?

— Да. Ты навсегда останешься со мной.

Его нижняя губа подрагивает, когда он переводит взгляд с меня на Элли.

— Ты обещаешь?

— Своей жизнью. Ничто не сможет удержать меня от тебя.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — Нико прячет лицо за ладонями и всхлипывает.

Элли в панике смотрит на меня, и я опускаюсь рядом с ней на колени.

— Эй.

Плечи Нико сотрясаются от неровного дыхания.

Я поднимаю его подбородок.

— Это нормально – грустить.

— Это больно, — он постукивает по месту над сердцем.

Элли вытирает уголки глаз.

Внутри меня что-то трещит.

— Я знаю, ты боишься, что Элли не вернется, но она вернется.

— Но у нее больше не будет причин для этого.

— Я позабочусь о том, чтобы у нее всегда была причина вернуться, — говорю я ровным голосом.

— Сейчас я смотрю на свои самые большие причины, — она сжимает обе наши руки, и это немного ослабляет тяжесть, давящую на мои виски, плечи и грудь.

Я обхватываю их обоих и заключаю нас в групповое объятие.

— Мы не прощаемся.

Она с сопением кивает мне на одно из плеч.

— Нет.

Нико прячет лицо.

— Я рад за тебя, Элли, но мне также грустно за себя.

— Мне тоже, — искренне говорю я.

Элли высовывает голову из-под моей шеи.

— А мне трижды грустно.

Нико обхватывает нас за шеи.

— Я не хочу другую няню.

— Тогда у нас ее не будет, — моя первоначальная причина, по которой она нужна, больше не имеет значения, потому что Элли достаточно для Нико, будь она в его жизни в качестве друга или чего-то большего.

— Может ли Элли приходить к нам каждый день? Когда она не в Европе? — спрашивает он между приступами всхлипывания.

Она смеется.

— Я тебе так надоем.

— Это невозможно, — я улыбаюсь ей.

— Да. Он прав, — Нико кивает.

— Ты можешь навещать его так часто, как захочешь. Несколько раз в день, если хочешь, — я подмигиваю.

— Я имею в виду, что было бы неплохо, если бы я проверяла животных. Они практически мои дети.

— Безусловно. К тому же на следующей неделе у меня будет пополнение, и им нужны имена.

— Боже упаси назвать их свиньями номер один, два и три.

— А как насчет цыплят? — спрашивает Нико с возбужденной улыбкой.

Я бросаю на него взгляд.

— Пока нет.

— Ох, боже.

Элли поправляет очки на его носу.

— Цыплята звучат забавно.

Я почесываю подбородок.

— Если подумать…

Нико и Элли смеются, думая, что я шучу.

Если Нико я легко могу сказать «нет», то Элли – совсем другое дело, и это лишь вопрос времени, когда она это поймет.

Джулиан притягивает меня к себе и обнимает до треска костей.

— Я скучал по тебе, дружище.

Моя грудь напрягается, когда я обнимаю его в ответ, прежде чем впустить его в дом.

— Я тоже.

— Где Элли? — он оглядывается по сторонам.

— Она вернулась к маме.

— В гости? Сегодня даже не суббота.

Я качаю головой.

— Она съехала сегодня.

Нико все утро ходил за ней по пятам, пока она кормила животных, убирала в стойлах, перестирывала белье и готовила обед для нас троих. Это была горько-сладкая трапеза, но Элли уже пообещала вернуться завтра, так что Нико, похоже, воспринял ее отъезд в несколько лучшем настроении.

Несмотря на то что я планирую позже пригласить Элли на наше первое свидание, я уже тоже скучаю по ней. Не знаю, как переживу пять недель ее отсутствия, но следующие две недели до ее отъезда я проведу с пользой.

Он замирает на месте.

— Ты ее уволил?

— Формально да.

— Ты идиот.

Я бросаю в него следующие слова.

— Она все равно собиралась уволиться, поэтому я решил, что она получит выходное пособие.

Он дважды моргает.

— Это…

— Мило?

— Интересно, — его взгляд задерживается на мне на мгновение, прежде чем Нико бежит по коридору.

— ¡Tío! (Дядя), — он прыгает в объятия Джулиана.

— Ты вырос на целый фут¹⁸, пока я тебя не видел?

Нико смеется.

— Нет!

Мой кузен встает.

— Хм. Ты выглядишь выше.

— Правда? — Нико выпячивает грудь.

Я смеюсь.

Нико уже привык к этому звуку, но Джулиан поворачивает голову в мою сторону.

— Что? — говорю я.

— Очень здорово слышать твой смех.

— Ты заставляешь меня краснеть.

Его улыбка становится шире.

— Ты шутишь? Черт. Что добавляли в те напитки «Гавайское солнце?»

— Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы.

Джулиан притягивает меня к себе и гладит по макушке, как он делал, когда мы были моложе.

— Счастье тебе идет.

Я отпихиваю его.

— Влюбленность в Далию действительно изменила тебя.

— Просто подожди, пока это случится с тобой.

У меня такое чувство, что это может случиться раньше, чем я думал.

Глава 51

У меня уже было много свиданий, но я не помню, чтобы я так нервничала, стоя в гостиной родителей, пока мама суетилась вокруг меня, а Берт стоял в углу с улыбкой на лице.

— Ты надела платье, которое я тебе купила!

— Не слишком ли оно велико? — я дергаю за подол, но оно не тянется дальше бедер.

— Конечно, нет! Ты выглядишь великолепно, — говорит мама.

Ей не терпелось пройтись со мной сегодня по магазинам в поисках нового наряда для свидания. По тому, как она расплакалась, когда я вышла из примерочной в этом коротком платье, можно подумать, что я примеряю наряд на свадьбу.

— Может, мне взять топор и сказать ему пару ласковых на крыльце? — спрашивает Берт.

Я качаю головой.

— Я настаиваю на том, чтобы ты этого не делал.

— Это может быть весело.

— А еще тебя могут арестовать, так что не надо.

Мой отчим смеется, притягивая меня к себе и обнимая.

— Ему повезло, что ты дала ему второй шанс.

Мои губы изгибаются в уголках.

— Я счастлива, что сделала это.

Морщинки возле его глаз разглаживаются.

— Он тебе очень нравится, да?

— Совсем чуть-чуть.

Мама визжит, как будто она снова в начальной школе.

— Ты шутишь? Ты вся светишься.

— Ладно, хорошо. Он мне очень нравится, — как будто наколдовав его одними словами, Рафаэль звонит в дверь.

Мама хватает Берта и вытаскивает его из комнаты, но он все равно кричит:

— Обращайся с ней хорошо, иначе я познакомлю тебя со своим топором, — я открываю дверь.

Рафаэль протягивает мне розовый гибискус, который выглядит так, будто он сорвал его прямо с одного из кустов, которые мы видели на Гавайях.

Я пристально смотрю на него.

— Где ты его нашел?

— У меня есть свои источники.

Мои щеки раскраснелись, когда он заправил мои волосы за ухом, прежде чем положить за него цветок.

— Красивый цветок для потрясающей женщины.

Я слышу, как мама и Берт шепчутся, поэтому хватаю свою сумочку и закрываю за собой входную дверь.

Рафаэль сегодня оделся в льняную рубашку на пуговицах с закатанными до локтей рукавами и темные шорты. Хотя я была тайной поклонницей его более грубых нарядов и внешнего вида, не стану отрицать, что сейчас он выглядит все также привлекательно.

— Ты чудесно выглядишь, Король Бала.

Его сузившиеся глаза пробежались по моему лицу.

— Никогда больше не называй меня так.

Я ухмыляюсь.

— Боишься, что тебе понравится?

— Могу гарантировать, что нет.

Я высунула язык, и он с легким смехом поцеловал меня в щеку, после чего повел к своему пикапу. Он открывает передо мной дверь, садится на водительское сиденье и поворачивает ключ зажигания.

— Итак, какие у нас планы? — спрашиваю я.

— Это сюрприз, — он выезжает с подъездной дорожки дома моих родителей и сворачивает на дорогу, ведущую к озеру Вистерия.

— Мы уезжаем из города?

Он нажимает на педаль газа.

— Да.

— Не хочешь появляться со мной на людях? — поддразниваю я.

Его глаза прищуриваются в моем направлении.

— Я могу развернуться и пройтись с тобой по главной улице, если это сделает тебя счастливой. Я даже найду тебе корону и объявлю тебя своей Королевой Бала.

Я сверкаю глазами.

— Смешно.

— Тогда хочешь, чтобы я привязал тебя к себе?

— Заманчиво, но пока я вежливо откажусь, — я хочу побыть с Рафаэлем наедине еще несколько недель, пока все в городе не узнают о наших отношениях. Новость повлечет за собой сотни вопросов, на которые мне не хочется отвечать, поэтому я предпочту отложить это на как можно более поздний срок.

Он усмехается.

— Я так и думал.

— Разве тебе не запрещено приближаться ближе чем на сто футов к главной улице после инцидента с пожарным гидрантом? — предположительно, Рафаэль не может приблизиться ни к одному из них после того, как сорвал один во время эпических пранков Джулиана и Далии в старшей школе.

— В прошлом году запрет сняли, — он наклоняет голову. — Подожди. Откуда ты об этом знаешь?

— Эм, — мои щеки горят, так как я не могу придумать ответ достаточно быстро.

В его глазах что-то вспыхивает, и он прищуривается.

— Ты ведь закончила школу на три года позже меня, верно?

— Да?

— Инцидент с пожарным гидрантом произошел, когда я был старшеклассником.

— Хах. Я и не знала. Ты же знаешь, как быстро здесь разлетаются слухи, — я сохраняю нейтральное выражение лица, несмотря на то, что оно выдает мои чувства, как кольцо настроения¹⁹.

— И ты знала, что я был королем бала.

Я скрещиваю руки.

— Как и большинство учеников.

— Но ты также помнишь, что я был лучшим.

— Я была членом клуба по составлению выпускных альбомов.

— И кто занимался разделом превосходных качеств?

— Какой-то младшеклассник, с которым ты не дружил, — ответ проскальзывает прежде, чем я успеваю обдумать вопрос Рафаэля.

Черт.

Его глаза сверкают озорством.

— Интересно, что спустя десятилетие ты помнишь не только про мои отличные оценки, но и то, дружил ли я с тем, кто занимался этим разделом.

— У меня отличная память.

— Ты делаешь записи в заметках в телефоне о самых незначительных вещах, чтобы не забыть о них, — его сухой тон соответствует выражению его лица.

— Еще не поздно заявить о своей невиновности?

— Ты не на суде.

— А мне кажется, что очень даже.

Его улыбка может затмить самого дьявола.

— Влюбиться в меня – не преступление, но если бы это было так, мы оба знаем, что ты была бы виновна по полной программе.

Я поднимаю подбородок и принимаю свою судьбу.

— И что с того?

— Я бы сказал, что это делает все гораздо интереснее.

— Неужели? Это делает все интереснее?

— Конечно.

— Пожалуйста, с этого момента поподробнее.

— Потому что я помню, как ты говорила, что я не в твоем вкусе.

Мои губы сжались.

— Теперь скажи мне. Насколько сильной была эта влюбленность? — он подносит мою руку ко рту и целует ее тыльную сторону, будто хочет отвлечь меня, чтобы я рассказала ему всю правду.

Хорошая попытка.

— Если бы я была влюблен…

— И мы оба знаем, что это так.

Игнорировать его легко.

— Я бы никогда не подняла с тобой эту тему.

— Даже если я буду пытать тебя?

Мои щеки вспыхивают, когда я вспоминаю его вид пыток.

— Даже тогда.

— Хм, — он смотрит на меня несколько мимолетных секунд, скорее всего, решая, насколько я серьезна. Ответ «смертельно серьезна», потому что позволить узнать Рафаэлю, как сильно я была в него влюблена, – совсем не вариант, тем более что я написала о нем ужасную песню, которую никогда не услышит свет.

Он улыбается себе под нос.

— Я все равно узнаю то, что хочу, с твоей помощью или без нее.

Я усмехаюсь.

— Удачи.

— Если моя вредная тетя и научила меня чему-то, так это тому, что родители не могут не выдать секретов о своих детях, если им задают правильные вопросы.

Черт.

Рафаэль проезжает через город, который я раньше не видела. В отличие от Лейк-Вистерии с его викторианской прибрежной эстетикой, этот город вдохновлен баварской деревней с открытыми темными деревянными рамами, красочными экстерьерами и мощеными улицами.

Я удивляюсь, когда он останавливается на парковке на главной дороге в город и выключает двигатель.

Я не узнаю окружающую обстановку, поэтому спрашиваю:

— Где мы?

— Лебкухен.

— И что мы здесь делаем?

— Увидишь через минуту.

Он велит мне подождать, пока он обойдет машину, откроет мою дверь и протянет руку, чтобы я за нее ухватилась. Я цепляюсь за нее и выпрыгиваю из пикапа. Держась за его руку, мы идем по причудливой асфальтированной дороге, на которой, кажется, расположено множество самых крупных магазинов города.

Через пять минут ходьбы Рафаэль останавливается перед музыкальным магазином с вывеской «Закрыто» на входной двери.

— Милая идея, но, похоже, они закрыты.

Он игнорирует меня.

— Ты ведь искала пластинку Фрэнки Эстель, верно?

Возможно, я вскользь упомянула об этом Нико, так как он…

— История поиска, — мои глаза расширяются.

Его глаза сверкают.

— Успокоительные закуски. Коллекционные записи. Что дальше?

Я могу поклясться, что очистила историю той ночью, когда искала…

Вибратор.

— Вот дерьмо.

Он обхватывает меня рукой и притягивает к себе.

— Значит, ты помнишь.

Румянец распространяется от моей головы до пальцев ног.

— Давай договоримся никогда больше не говорить о той ночи.

— О, Эль. Уже слишком поздно для этого, — его ухмылка таит в себе коварное обещание.

Я готова упасть замертво.

На самом деле, надеюсь, что так и будет.

Он быстро целует меня в губы, а затем проводит большим пальцем по нижней губе.

— Я умираю от желания узнать кое-что.

— Что?

— Ты когда-нибудь покупала его?

— Я…

Он останавливает меня.

— Просто ответь «да» или «нет».

У меня возникает соблазн обхватить его руками за горло, но я сдерживаюсь, потому что такие вещи могут не приветствоваться на первом свидании, как, опять же, и разговор о вибраторе.

Я бросаю на него взгляд, и он улыбается в ответ.

— Разве ты не должен быть против таких вещей? — спрашиваю я, изогнув бровь.

— С чего бы это?

— Потому что если я использую вибратор, то у нас явно есть проблемы.

Его смех быстро становится моим любимым звуком.

— Я за командную работу в спальне.

Мои щеки вспыхивают.

— И что это значит?

— Тебе не придется долго ждать, чтобы узнать, — он подмигивает.

Глава 52

Рафаэль

Когда я размышлял о том, куда сводить Элли на первое свидание, мой дом был заманчивой идеей, но мы с ней и так провели там достаточно времени. К тому же я не хотел, чтобы она чувствовала давление, заставляя ее зайти дальше, чем мы уже зашли, поэтому я потратил целый день, составляя карту музыкальных магазинов в близости от озера Вистерия, чтобы до туда можно было доехать на машине.

Я позвонил им заранее и предложил заплатить любую сумму, чтобы магазин был пуст и открыт после окончания рабочих часов, и они с радостью согласились, хотя Элли об этом не знает.

Она таращится на меня, когда я открываю дверь, несмотря на вывеску на двери.

— Здесь написано, что они закрыты!

— Наверное, вывеска весит неправильно, — я переворачиваю табличку и веду ее внутрь. — Видишь? — сотрудница машет нам рукой, предлагая осмотреться.

Я прижимаюсь губами к ее уху со спрятанным за ним цветком.

— Счастливой охоты.

Она издает взволнованный звук и хватает меня за руку.

— Ты должен мне помочь.

— Конечно. Как скажешь.

Она ухмыляется.

— Что ты ищешь? — спрашиваю я.

— Фрэнки Эстель – это, конечно, здорово, но я также люблю Корнелию Джонс, Виннифред Кармайн и Астрид и «Treble Makers», — она хлопает в ладоши и исполняет маленький счастливый танец, и я сразу понимаю, что сделал правильный выбор.

Я мог бы найти в Интернете все пластинки, которые она хотела бы собрать, и купить их, но я знал, что она будет счастлива, если мы будем физически посещать музыкальные магазины и вместе рыться в бесконечных коробках с пыльными пластинками.

Я сомневался, что это хорошая идея, потому что, когда я рассказал о ней Джулиану и Далии, они выглядели слегка озадаченными, но я должен был понять, что никто не знает мою девочку так, как я.

Следующий час Элли провела, перебирая пластинки, отвечая на мои вопросы и делясь со мной своими любимыми песнями и исполнителями. Я всегда ценил музыку, но, услышав, как она говорит о ней, я ожил, и, клянусь, я мог бы слушать ее вечно.

Она не находит ни одной из тех пластинок, которые искала изначально, но заставляет меня носить по магазину стопку возможных вариантов, которая растет с каждой просмотренной коробкой.

Когда она в конце концов просит меня положить ее на кассу, чтобы она могла решить, какую из них взять домой, я делаю вид, что не услышал ее, и направляюсь к входной двери.

— Подожди!

Я оглядываюсь через плечо.

— Пойдем. Нам осталось заехать в еще два магазина перед ужином.

— Мы должны заплатить!

Я смеюсь про себя и не обращаю на нее внимания.

— Рафа!

Мне очень нравится, когда она так произносит мое имя. Для этого я достаю из коробки пластинку, на которую она положила глаз, но так и не добавила в стопку, и кладу ее поверх остальных.

— Куда ты идешь?

Колокольчик над дверью зазвенел, когда я толкнул ее ногой, и она побежала за мной.

Элли встает впереди меня и останавливается.

— Подожди. Ты заплатил магазину, чтобы он не закрывался?

— Удивительно, что ты не догадалась об этом раньше.

Ее глаза сужаются.

— Ладно. Слушай. Я знаю, что ты богат…

Я притворно удивляюсь.

— Кто тебе это сказал?

Она легонько шлепает меня по плечу, смеясь.

— Брось. Будь серьезен.

— Я серьезен.

— Но…

— Раньше у тебя не было проблем с моими деньгами.

— Все было по-другому.

— Как по-другому?

— Я работала на тебя.

— А теперь ты моя…

Она поднимает брови в немом вопросе.

У меня внезапно пересохло во рту. Я не готов навесить на нас это клеймо, но знаю, что это серьезно. Эти чувства не случайны, хотя я пока не готов давать им четкое определение. Это было бы несправедливо по отношению к Элли, но я знаю, что хочу ее.

Всего пару недель назад я твердо решил провести остаток жизни в одиночестве, поэтому мне нужно время, чтобы понять, как будет выглядеть жизнь с партнером. Смогу ли я научиться отпускать свое прошлое и полностью довериться Элли? Смогу ли я снова жениться и расширить свою семью?

Если я не остановлюсь сейчас, то эта путаница никогда не закончится.

Я прочищаю горло.

— Ну, ты важна. А важные для меня люди не против, чтобы их время от времени баловали.

Если бы я не был так внимателен к ее выражению лица, я бы, наверное, не заметил, как померкла ее улыбка или как слегка потускнели ее глаза, но я замечаю все, когда дело касается ее, что является одновременно и благословением, и проклятием, судя по тому, как мой желудок сжимается от ее разочарования.

Она приходит в себя быстрее меня.

— Ты тоже важен для меня, — она встает на носочки и целует меня в щеку. — Спасибо.

— Готова?

Она кивает, и мы меняем тему разговора, пока идем обратно к машине, хотя я не могу избавиться от чувства, что каким-то образом разочаровал ее.

Я должен стать лучше для нее, иначе потеряю ее раньше, чем смогу заполучить.

Мы с Элли проводим остаток нашего вечера, бегая по музыкальным магазинам, пока она не просит меня заехать в сеть ресторанов, где еду приносят в машину. Я не был в этом заведении в стиле пятидесятых годов с тех пор, как был ребенком, и, видимо, Элли тоже.

Оказывается, она чрезвычайно ностальгична, чего я о ней не знал.

Песни. Детские шоу. Ее любовь к семейным традициям и одеялу, без которого она не может заснуть, несмотря на то что ей уже двадцать девять лет.

Я не могу отнести к себе такие личностные качества, но то, как она загорается всякий раз, когда говорит о том, что ей нравится, вызывает у меня интерес и желание умиротворить ее любовь к прошлому. Поэтому я отменил наш заказ в шикарном стейк-хаусе, как только заехал на одно из свободных мест у ресторана.

Я не позволяю даже Нико есть в моей машине, но достаточно Элли взмахнуть ресницами и сказать «пожалуйста» своим напряженным голосом, чтобы я сдался.

Если бы Джулиан узнал, он бы неделю поливал меня дерьмом.

К моему пикапу едет женщина в роликовых коньках и костюме в стиле пятидесятых, и мы заказываем бургеры, картошку фри и один клубничный молочный коктейль. Я знаю, почему Элли настаивает на том, чтобы разделить картофель фри и молочный коктейль, а не заказывать два, и это заставляет меня ценить ее еще больше.

Пока мы разговариваем и едим, Элли решает разобраться с моей акустической системой и включает Астрид и «Treble Makers», которые, очевидно, были великими во времена музыкальных автоматов и юбок-пуделей²⁰. Мне не нужно беспокоиться о том, чтобы притворяться или обдумывать свое следующее предложение, и любая тишина в разговоре скорее успокаивает, чем вызывает дискомфорт.

Она обхватывает губами соломинку и сосет, совершенно не замечая, как неудобно тесно стало в моих брюках, когда она пила молочный коктейль.

— Уверен, что не хочешь немного? — она протягивает мне пластиковый стаканчик.

— Нет, — я лучше понаблюдаю за ней, спасибо большое.

Она тихо смеется.

— Я думала, ты хочешь?

— Передумал, — мой взгляд падает на ее рот.

Ее лицо озаряется, и она демонстративно делает еще один глоток.

Я сужаю глаза.

Она закатывает свои с улыбкой.

— Только не говори мне, что беспокоишься о количестве потребляемых калорий или что-то в этом роде.

— Нет, — я ерзаю на сиденье.

— Ты всегда можешь сходить на тренировку, если чувствуешь себя виноватым, — она машет молочным коктейлем у меня перед глазами. — Это того стоит.

Чувство вины – последнее, что я испытываю, и, судя по ее дразнящей улыбке, она это тоже понимает.

Ее голос понижается, когда она говорит:

— Я даже присоединюсь к тебе.

Я моргаю.

— Я думал, ты ненавидишь тренировки.

— А я никогда не говорила, что буду принимать в них участие, — она подмигивает. — Оказывается, у меня аллергия на кардио.

— Это объясняет, почему ты завалила физкультуру, — она упомянула об этом однажды во время одного из наших походов на Гавайях, и с тех пор я никогда не забывал об этом.

Она недовольно сморщила нос.

— Тренер был абсолютным козлом.

— Я знаю. Терпеть его не могу.

— Разве он не тренировал футбольную команду?

— Да.

— Тогда почему ты его терпел?

— Потому что дяде нравилось, что я был в команде.

— А тебе нравилось? — с каждым разом Элли все более метко задает мне острые вопросы, как этот, и хотя я ценю ее внимание, уклоняться от правды становится сложнее.

Я делаю секундную паузу, прежде чем ответить.

— Нет.

Ее рот открывается.

— Но разве ты не был капитаном?

— Да.

— Но зачем тебе заниматься спортом, который ты не любишь?

Я смотрю в окно пикапа.

— Думаю, ты знаешь, почему.

— Я хочу, чтобы ты все равно мне рассказал.

— Почему?

— Потому что ты годами держал все это в себе, и я думаю, что тебе будет полезно открыться, — она ласково касается моего лица, и я снова поворачиваюсь к ней лицом.

Отлично. Я могу это сделать. Для нее.

— Мой дядя всегда говорил о том, как ему нравилось быть в футбольной команде и как он хотел бы, чтобы Джулиан пошел по его стопам.

— Так что ты пошел вместо него.

Я киваю.

— Джулиан был слишком сосредоточен на школе и внеурочных клубах, поэтому я воспользовался возможностью хоть раз оправдать их ожидания, — я опускаю взгляд, и стыд волнами сочится из меня. — Мой дядя был так счастлив. Он ходил почти на все игры, когда я присоединился к команде.

— Ты занимался спортом с тренером, который тебе не нравился, потому что это делало кого-то другого счастливым?

— Я знаю, это кажется глупым…

— Это не глупо, Рафаэль. Это чертовски грустно, что никто не обратил на это внимания.

— Если честно, я очень хорошо это скрывал, и не то чтобы я ненавидел спорт.

— Кто-нибудь догадывался о том, что ты на самом деле чувствуешь?

— У Джулиана были подозрения, но он никогда не говорил мне об этом.

— А ты не думал поговорить с ним об этом?

— Ну, нет, — а стоило ли? Мысль о том, чтобы вот так открыться ему, приводит меня в ужас, особенно когда он имеет право осуждать меня за то, что я вел себя подобным образом на протяжении двух десятилетий.

Я люблю своего кузена и не хочу, чтобы он думал, что я его обманываю или веду себя изворотливо.

Я просто… немного сломлен.

Элли на мгновение задумывается, прежде чем сказать:

— Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал.

— Хм?

— Будь всегда честен со мной. Даже если ты думаешь, что мне не понравится то, что ты скажешь, или то, как ты отреагируешь на что-то, я предпочту, чтобы ты сказал мне правду, а не прятался за ложью, потому что боишься, что это может меня оттолкнуть.

— Я могу это сделать, — я прочистил горло. — Я сделаю это.

Чем больше времени я провожу с ней, тем больше понимаю, что она права.

Я давал ей бесчисленные возможности сдаться и уйти, но она оставалась, снова и снова доказывая, что я могу ей доверять. Что я тоже могу ее любить.

До тех пор, пока готов рисковать.

Мне не хочется сразу же высаживать Элли, поэтому я проделываю долгий путь до ее дома и продлеваю наше свидание еще на двадцать минут только потому, что не хочу ее отпускать. Если бы она все еще жила со мной, я бы отвез ее домой и показал, как много для меня значит сегодняшний вечер.

Как много она для меня значит.

Сердце колотится в груди, когда я открываю пассажирскую дверь и помогаю ей выпрыгнуть из машины, моя ладонь потеет, когда я прижимаю ее к спине Элли и веду ее к крыльцу.

Несмотря на то, что она уже много раз целовалась, я нервничаю, собираясь сделать это сегодня. Возможно, это связано с тем, что я наконец-то смирился, что между нами что-то серьезное, а может, все дело в том, что она смотрит на меня с улыбкой, которая лишает меня дыхания и всех связных мыслей.

Я едва слышу, как она благодарит меня за сегодняшнее свидание из-за стука крови в ушах, но все равно киваю.

Мы останавливаемся перед ее дверью, и она поднимается на носочки и проводит губами по моим губам.

— Сегодняшний вечер был потрясающим. Спасибо еще раз.

Срабатывает мой инстинкт, и я притягиваю ее к своей груди, обхватывая рукой ее талию. Я прижимаюсь к ее рту и крепко целую ее. Она тает на мне, и я углубляю поцелуй, пока она не роняет пакет с пластинками у наших ног и не обхватывает руками мою шею.

По позвоночнику разливается тепло, и она отвечает на мои прикосновения своими, разрывая мой самоконтроль, прижимаясь губами и проводя языком по линии моего рта.

Прежде чем я успеваю сделать то же самое, входная дверь распахивается, и ее родители приглашают меня выпить.

Элли очень смущена тем, что ее застали за поцелуем, поэтому я подумываю отказаться от приглашения, чтобы помочь ей сохранить перед ними лицо, но тут ее отчим обхватывает меня за плечи и затаскивает внутрь, заявляя, что делает лучшие коктейли в городе.

Смелое заявление, но кто я такой, чтобы отказываться от бесплатной выпивки и возможности провести больше времени с Элли?

Ее родители добрые, что вполне логично, учитывая, какая Элли милая. Я знаком с Бертом, но никогда с ним не общался, кроме того, что звонил в его магазин, чтобы заказать уроки музыки для Нико.

— Пожалуйста, простите моего мужа. Он безобидный, — мама Элли отпихивает Берта и протягивает мне руку. — Я миссис Синклер, — я много где видел ее в городе, но мы никогда раньше не общались.

— Приятно познакомиться, — я пожимаю ей руку. — У вас прекрасный дом.

— Ты так думаешь?

Я вглядываюсь в теплые тона и со вкусом подобранный декор и мебель.

— Да. Напоминает дом моей тети.

Она озаряется улыбкой.

— Спасибо! Я сама все спроектировала.

— Беатрис! Мне нужна твоя помощь! — Берт кричит из кухни.

— Одну секунду, — миссис Синклер выбегает из комнаты.

Уши Элли окрашиваются в розовый цвет, как и цветок, который все еще лежит в ее волосах.

— Тебе действительно не нужно оставаться только ради того, чтобы выпить.

— Уже пытаешься от меня избавиться? — я ухмыляюсь.

— Я пытаюсь спасти тебя.

— Скорее, пытаешься спасти себя, — я засовываю указательный палец ей под подбородок и поднимаю его. — Ты действительно думала, что я откажусь от возможности посмотреть твои детские фотографии?

Ее мама высунула голову из кухни.

— Кто-то сказал «детские фотографии»?

— Я бы с удовольствием посмотрел на них, если они у вас где-то завалялись, — я ухмыляюсь, а Элли стонет.

— Конечно! Только давай я сначала принесу тебе выпить.

Я подмигиваю Элли.

— С удовольствием.

Вечер с семьей Синклер за выпивкой заставил меня задуматься о некоторых вещах, и я в тишине возвращаюсь обратно в фермерский дом, размышляя о сегодняшнем вечере.

Во-первых, Берт и Беатрис безумно любят друг друга, несмотря на то что женаты уже пятнадцать лет, и Элли отметила этот факт в двух случаях, когда их застали шепчущимися друг с другом и тихо хихикающими.

Во-вторых, Элли притворялась, что ее раздражают выходки ее родителей, но в ее глазах был особый блеск, когда она смотрела на них, и он немного угасал, когда она смотрела на меня.

Мне не нужно уметь читать ее мысли, чтобы понять, о чем она думает. Ответ был написан у нее на лице, и это абсолютно точно резануло меня по груди.

Она упомянула, что хочет выйти замуж, и после общения с ее родителями я понял, почему. Они действительно представляют собой пример того, что значит найти подходящего человека, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Что значит выбрать партнера, который сможет полюбить чужого ребенка, как Берт любит Элли.

То, что мама Элли, прошедшая через ад в своем первом браке, научилась любить заново, очень близко мне к сердцу. Сходство между нашими жизнями и прошлыми отношениями заставляет меня пересмотреть мое желаемое будущее.

Я давно поклялся не жениться, но, опять же, я говорил то же самое о влюбленности, и вот я здесь, медленно влюбляюсь в Элли.

Возможно, сейчас мне куда больше нравится эта идея, чем я думал изначально, и все это благодаря женщине, которая собирает мое сердце воедино, кусочек за кусочком, как ноты в одной из ее песен, превращая мою бесконечную грусть в полную надежд симфонию.

Глава 53

Рафаэль

— Когда ты пригласишь Элли на наш воскресный обед? — Джулиан берет в руки лопату и бросает за спину кучу грязи.

— Я жду, — я продолжаю заниматься своим делом – копать яму, достаточно большую для купленных растений.

— Чего?

— Подходящего момента.

— Ты не можешь прятать ее вечно. Мама собирается загнать ее в угол, хочешь ты этого или нет, — Джулиан вытер пот со лба.

— Я не прячу ее, — я наслаждаюсь ею без вмешательства моей любопытной семьи в наши дела.

— Ты уже знаешь, как расскажешь об этом Нико?

Я скрежещу зубами.

— Ладно. Чем на самом деле вызвана твоя любознательность?

Джулиан показывает на горшки с гибискусами вокруг нас.

— Если ты не заметил, ты попросил меня приехать и помочь тебе с тонной растений без всяких объяснений. Прости меня за мое любопытство.

— Я знал, что мне не следовало просить тебя о помощи, — когда я отправился в питомник в нескольких городах отсюда, я планировал купить только одно растение, но потом подумал, что будет лучше, если у меня будет большой выбор цветков для Элли. В следующее мгновение я понял, что скупил все представленные растения.

Он рассмеялся.

— Мы оба знаем, как ты относишься к присутствию людей на своей территории.

Я сверкнул глазами.

— Да и ты отлично напоминаешь мне почему.

Он показывает мне средний палец в перчатке, и я отвечаю ему тем же жестом. Мы продолжаем копать яму вдоль наружной боковой стены дома, пока Джулиан не нарушает блаженную тишину очередным вопросом.

— С каких пор тебя интересует садоводство?

— Это мое новое хобби, — я улыбаюсь про себя. Элли говорила, что мне нужно разобраться в том, что мне нравится делать без чьего-либо влияния, и идея ухаживать за садом, который напоминает мне о ней, звучит как хорошее использование свободного времени.

Джулиан хмыкнул.

— Я снова тебя потерял.

— Что?

— Ты думаешь о ней.

— Ты задал мне вопрос.

— И теперь у меня есть ответ, — он вонзает в грязь острый кончик лопаты. — Но я должен отдать тебе должное. Это чертовски романтично.

В ответ я лишь хмыкаю.

— Подумать только, мы будем делать это снова в следующем году, как только они завянут.

Я пристально смотрю на него.

— Что?

— Эти ребята завянут при первых заморозках.

Черт. Я был так увлечен покупкой цветов, что совершенно забыл об очевидной проблеме моего плана. И хотя я не могу спасти эти растения, я могу защитить будущие от суровых зимних условий озера Вистерия.

— Мне нужно, чтобы ты построил для меня теплицу.

Он показывает в сторону амбара.

— Мы еще даже не начали расширять амбар.

— Я знаю, но это важно.

— Достаточно важно, чтобы отложить планы по строительству амбара?

— Да.

— Ты хочешь сказать, что мы зря вырыли все эти ямы?

Я смеюсь.

— Мы пересадим их, как только начнет холодать.

— Мы?

— Я уже говорил, что ты самый лучший кузен на свете?

— Я твой единственный кузен, pendejo (придурок), — он смотрит на меня какое-то время, а потом качает головой. — На следующей неделе я дам задание своим ребятам приступить к работе над проектом теплицы.

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

Следующие несколько часов мы проводим, копая ямы. Грязь летит в разные стороны, а мои руки болят от каждого движения лопатой, но я чувствую себя умиротворенным.

Моя голова спокойна.

Да, я мог бы привыкнуть к садоводству. Вырывание сорняков и рытье ям удивительно успокаивает меня, особенно после того, как я столько времени провел за экраном компьютера.

К тому времени как мы закончили с ямами по периметру моего дома, мы с Джулианом промокли от пота. Я прихватил из дома несколько бутылок пива, и мы вместе выпили их и долго отдыхали на заднем крыльце.

— Не буду врать, когда ты сказал, что хочешь переехать сюда, я не понял этого решения.

Я хихикаю себе под нос.

— Здесь спокойно.

— А еще сюда очень трудно добираться, но да, можно сказать, что здесь очень спокойно.

Я пожимаю плечами.

— Элли и Нико здесь нравится.

— А тебе? — он задает вопрос так же, как Элли, и это заставляет волоски подняться на моей шее. У меня всегда были подозрения, что Джулиан может раскусить мою маскировку, как сказала бы Элли, но я отодвигала их в сторону и убеждал себя, что это не так.

Возможно, это было ошибкой. Джулиан всегда был слишком умен для собственного блага, и я явно его недооценивал.

Я киваю.

— Да. Мне здесь нравится. Очень, — изначально я выбрал этот участок, потому что устал от слишком близкого расположения к городу, но потом понял, что мне здесь нравится.

Он кивает.

— Хорошо.

— Почему ты спрашиваешь? — вопрос вырывается наружу, и он поворачивается ко мне лицом.

— Я знаю, какой ты.

Я притворно усмехаюсь.

— И что это значит?

Он оглядывает меня с ног до головы, отмечая, как я сжимаю пиво в руке.

— Если ты не хочешь говорить об этом, то все в порядке.

Я втягиваю воздух с большим усилием.

— Я просто…

Он качает головой.

— Послушай. Я не осуждаю тебя и не пытаюсь доставить тебе неприятности. Просто хочу, чтобы ты знал, что я рад, что ты наконец-то принимаешь решения, которые делают тебя счастливым, потому что ты провел слишком много времени в своей жизни, ставя чужое счастье выше своего собственного.

Он ударяет горлышком своей бутылки по моей в знак тоста, и мы выпиваем.

После нескольких глотков смелости я решаю, что хочу рассказать, понимая, что если я не начну открываться Джулиану сейчас, то не начну никогда.

Если я хочу быть хорошим примером для своего сына, мне нужно перестать рассматривать идею выражения своих чувств как слабость и начать видеть в ней то, чем она на самом деле является.

Силой.

Я сглатываю и говорю.

— Я долгое время думал, что поступаю правильно. Из лучших побуждений и все такое.

— Так обычно и бывает.

Я смотрю на пруд вдалеке.

— Поиск одобрения со стороны окружающих вызывал привыкание.

— Почему ты это сделал? — спрашивает он без намека на осуждение.

Я смотрю прямо перед собой, постукивая пальцами по колену.

— Честно? — я шумно выдохнул. — После переезда сюда мне было трудно.

Его взгляд смягчается.

— Я помню.

— Твои родители… Они очень старались помочь мне адаптироваться, но ничего не получалось.

— Исцеление требует времени.

— Сейчас я это понимаю, но тогда я боялся, что надоем им, как и все мои проблемы.

— Твоя травма – это не проблема, Рафа.

— Так говорит любимый ребенок.

Он усмехается.

— Одной из главных причин, по которой я так себя вел, было то, что я не хотел отнимать у тебя внимание.

Я моргаю пару раз.

— Что?

Он издал дрожащий вздох.

— Ты уже столько пережил, что бороться за их внимание казалось эгоистично с моей стороны, поэтому я стал более независимым.

Я ошеломлен признанием Джулиана. Все это время я считал его идеальным, потому что он хотел соревноваться с Далией, но, очевидно, в его истории есть нечто большее, чем я думал изначально.

Возможно, если бы мы поговорили по душам много лет назад, я бы понял его лучше, но Джулиан такой же, как я, замкнутый и слишком гордый, чтобы признать какую-то слабость.

— Мне очень жаль, — признаюсь я.

Он отшатывается.

— За что, черт возьми, ты извиняешься?

— За то, что перевернул твою жизнь с ног на голову.

— Ты так думаешь? — его мягкое хихиканье заставляет меня нахмуриться.

— Неужели я не заметил, как сам же и пошутил?

— Шутка в том, что ты считаешь, что тебе нужно извиняться за то, что ты был одной из лучших вещей, которые произошли с нашей семьей.

Я закатываю глаза.

— Ты специально так говоришь.

Он тычет в меня пальцем.

— Я никогда не говорю того, что не имею в виду. И точка.

Я думаю над его заявлением несколько секунд.

— Как ты можешь так говорить, если я все это время притворялся?

— Потому что мы знали, что ты притворяешься, и спускали тебе все это с рук.

Мое сердце замирает.

— Что?

Джулиан наклоняет голову.

— Ты думаешь, моя мама не знала?

— Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечами.

— Тебе придется спросить у нее.

— Ты думаешь, она знала?

— Ты ее сын во всех смыслах этого слова, Рафа. Что ты думаешь?

Ничего хорошего. Мне нужно поговорить с тетей и выяснить, как много она знает и, самое главное, почему она позволила мне продолжать этот фарс в течение многих лет, не сказав ни слова.

Лоренцо: Я свяжусь с тобой по поводу согласования.

Ох, черт.

Я нажимаю на статью, приложенную к сообщению.

Сегодня утром появились новости о том, что Дариус Ларкин, владелец «MIA Records», официально продал компанию конкурирующему владельцу звукозаписывающего лейбла, Джеку Дэвенпорту из «Cadenza Records». Продажа была осуществлена после того, как многочисленные свидетели рассказали о своем личном опыте работы с мистером Ларкиным, который включал в себя, но не ограничивался обвинениями в шантаже, хищнических юридических контрактах, сексуальных домогательствах и сексуальном насилии.

Я продолжаю читать. Некоторые свидетели предпочли сохранить анонимность, а несколько человек высказались публично. Их истории отличаются от истории Элли, но не менее отвратительны. Некоторые из них – певцы, которые так и не смогли добиться успеха, как гарантировал Дариус, а другим обещали лучшие возможности, лишь бы они согласились на интимные отношения.

Блять. Неужели Ава тоже так поступила?

Мой желудок завязывается узлом, когда я звоню Джулиану. Мой кузен, минуя любезности, говорит:

— Я только что получил письмо, в котором меня благодарят за то, что я согласился быть приглашенным докладчиком на политическом ужине Лоренцо в следующем месяце.

Я поперхнулся.

— Приглашенным докладчиком?

— Да. И знаешь, что я ненавижу больше, чем Лоренцо?

— Проигрыш?

— Речи, Рафа, — огрызается он. — Это чертов кошмар. Я знал, что не должен был соглашаться на эту авантюру.

Я поморщился.

— Мне жаль.

Он делает несколько глубоких вдохов, прежде чем спросить:

— Ты получил хотя бы то, что тебе было нужно?

— Да. Он все отправил.

— Поступил как дьявол.

Я вздыхаю.

— Он не настолько плохой.

— Возможно, мне стоит украсть эту цитату для своей речи. Что скажешь?

— Честно говоря, я удивлен, что он просит тебя выступить. Я думал, он попросит тебя поставить несколько табличек на газонах и публично признать его в «Last call» или что-то в этом роде.

— Он хочет, чтобы я выступил с речью. Публично, — я представляю, как Джулиан усмехается, говоря это.

— Могу ли я как-то отблагодарить тебя?

— Инсценировать покушение до того, как я поднимусь на трибуну?

Я хихикаю, и Джулиан неохотно соглашается.

— Я делаю это только потому, что ты мне дорог.

— Я ценю это.

— Ты мой должник, — ворчит он, прежде чем повесить трубку.

Кто-то стучит во входную дверь, и я бросаю телефон на стол и иду открывать.

— Ты имеешь к этому какое-то отношение? — Элли сует мне в лицо свой телефон. Статья отличается от той, которую я читал, но заголовок такой же.

Я смотрю на ее лицо и вижу опухшие, красные глаза.

— Эм…

Прежде чем я успеваю запаниковать из-за ее слез, она обнимает меня.

— Спасибо.

— Ты не… расстроена? — я не ожидал, что другой звукозаписывающий лейбл нагрянет и купит компанию Дариуса, так что надеюсь, что это не испортит ее судебное дело против Авы.

Она отстраняется.

— Расстроена? Нет!

Я выпускаю сдерживаемый вздох.

— Хорошо. Я не хочу испортить дело для твоего адвоката.

— Ты шутишь? Даже если так, это того стоит. Он любил эту компанию.

Теснота в моей груди немного ослабевает.

— Я рад, что он больше не сможет никого использовать в своих интересах.

— Все благодаря тебе, — она встает на носочки, чтобы поцеловать меня. — Ты действительно супергерой.

— Я не справился бы с этим в одиночку.

Она улыбается.

— Джулиан помог?

Я качаю головой.

— Нет.

— Тогда кто?

— Лоренцо.

После разговора с Джулианом на днях я провел некоторое время, погрузившись в свои мысли и одержимый тем фактом, что моя тетя знала о том, что я несколько лет притворялся.

Я подумывал проигнорировать эту тему, но когда через несколько дней я появился у нее дома, чтобы сделать очередную стрижку, мне показалось, что это самое подходящее время для разговора.

Хотя сама идея приводит меня в ужас.

Тía (Тетя) помогает Нико устроиться в комнате для гостей, а затем ведет меня на кухню. Она предлагает мне несколько закусок и стакан agua fresca (свежей воды), а я сажусь на табурет. Мое сердце учащенно бьется, пока она готовит свои инструменты, и я почти не обращаю внимания на ее вопросы о работе.

Она перестает распылять спрей на мои волосы.

— Рафа?

— ¿Si? (Да?)

— Та же стрижка, что и в прошлый раз?

Я сглатываю комок в горле и качаю головой.

— Оставить длину?

— Сделай короче.

Ее глаза расширяются.

— ¿Qué? (Насколько?)

— Ну, настолько коротко, насколько ты можешь, но при этом достаточно длинно, чтобы я мог провести по ним пальцами. И никакой бритвы.

— Ты хочешь прическу как раньше? — она не уточняет, но мне это и не нужно.

— Да. Как раньше.

Она улыбается все время, пока стрижет меня. Несколько раз я вздрагиваю, когда локоны волос падают вокруг моих ног, но тетя уверяет меня, что конечный результат будет выглядеть потрясающе.

На короткий миг я подумал, что она лжет, но когда она направил меня в гостевую ванную, я убедился в обратном. Меня переполняют эмоции, когда я рассматриваю свою новую стрижку. Как и просил, я по-прежнему могу хорошенько встряхнуть волосы кончиками пальцев, но длина только подчеркивает мои черты, а не скрывает их.

Тетя сжимает мою руку.

— Ты выглядишь… замечательно.

Наши взгляды встречаются в зеркале. Ее непролитые слезы заставляют меня чувствовать себя в равной степени счастливым и виноватым, зная, что причиной их появления являюсь я.

— Por favor. No llores. (Пожалуйста. Не плачь)

Она сжимает брови.

— Обещаю, что это слезы счастья.

— Я не хочу никаких слез. Счастья или нет.

Она отворачивается, шмыгая носом.

— Я ничего не могу поделать. Ты просто такой…

— Красивый? — поддразниваю я.

— Feliz. (Счастливый)

Я крепко обнимаю ее.

— Perdón, Tía. Por todo. (Прости, тетя. За все)

— За что ты извиняешься?

— За все, — мой голос дрожит. — Я не понимал, что причиняю тебе боль…

Она гладит меня по щеке.

— Может, мне и было больно за тебя, но ты никогда не делал мне больно, mijo (сынок). Nunca en tu vida. (Никогда в своей жизни)

У меня самого глаза слезятся, но я смаргиваю слезы, не потому что мне неловко, а чтобы не дать тете разразиться собственными рыданиями. Tía (Тетя) называла меня своим сыном бесчисленное количество раз, но сегодня я позволил себе поверить в это. Смириться с тем, что в этой семье мне найдется место для моего истинного «я».

Больше никаких пряток. Больше никакой лжи. Больше не надо притворяться, что я кто-то другой, только потому, что мне кажется, что так я больше буду нравиться людям.

— ¿Tía? (Тетя?)

— ¿Si? (Да?)

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— О том, что ты тайно встречаешься с Элли?

Я не могу удержаться от смеха.

— Нет, но об этом чуть позже.

— Хм. Que triste (Как грустно), — она вытирает глаза.

Я закатываю глаза.

— Это обо мне.

Она высовывает голову из ванной и зовет Нико, чтобы проверить его, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Что именно?

— Я хочу поговорить с тобой о том, что было раньше.

Она трясет головой так сильно, что несколько прядей ее волос разлетаются.

— Ты не обязан говорить со мной об этом.

— Я знаю, но все равно хочу.

Следующий час мы с тетей провели, сидя на полу в ее гостевой ванной, обмениваясь салфетками и историями, пока я изливал ей свою душу. Открыться Элли, Нико и Джулиану было приятно, но поговорить с тетей о своих трудностях…

Это было все, что мне было нужно, и даже больше.

В какой-то момент во время нашего разговора она обняла меня и с тех пор не отпускала. Она так давно не обнимала меня, и это моя вина. Я думал, что, держа ее на расстоянии, смогу защитить от боли, но, зная, что я страдаю, а она ничего не может с этим сделать, я сделал только хуже.

Она проводит пальцами по моим недавно подстриженным волосам.

— Ты всегда был одним из величайших подарков, которые преподносила мне жизнь.

Впервые я решаю поверить ей, а не искать сотню причин, чтобы отрицать это.

— Долгие годы я считала себя эгоисткой, потому что была счастлива, что ты есть в моей жизни, — признается она прерывающимся шепотом.

Моя грудь сжимается.

— Это не делает тебя эгоисткой.

— Делает, но я смирилась с этим. Мне просто жаль, что я не смогла избавить тебя от боли – как до смерти родителей, так и после.

— Я не чувствовал… — я останавливаю себя, чтобы не солгать. — Ты не могла ничего сделать, чтобы помочь мне пережить это.

— Я могла хоть что-то сделать. Я знала, что ты делал.

У меня щемит в груди.

— Я думал, что у меня лучше получается это скрывать.

Она гладит меня по щеке.

— Только потому, что мы с дядей позволили тебе в это поверить.

— Ты никогда ничего не говорила.

— Я бы хотела, — она опускает голову. — Может, если бы я придерживалась своего первоначального плана – отправить тебя к терапевту…

— Я не был к этому готов.

— Тем не менее, это была моя работа как твоей матери…

— Прекрати.

— Что?

— Чувствовать себя виноватой за прошлое, которое никто из нас не может изменить.

Ее глаза снова блестят, а на ресницах застыли слезы.

— Это тяжело.

Я крепко зажмуриваю глаза.

— Я знаю. Черт. Правда знаю.

Она снова заключает меня в объятия.

— Хорошо. Я обещаю прекратить, если ты тоже перестанешь.

— Договорились, — я обнимаю ее в ответ. — Я просто хочу отпустить все это и сосредоточиться на своем будущем.

— Тогда так мы и поступим.

Глава 54

Рафаэль

Я знал, что мое счастье не может длиться вечно. Последнюю неделю после возвращения на озеро Вистерия мы с Элли провели как в тумане, и было лишь вопросом времени, когда реальность настигнет меня.

Хотелось бы только, чтобы и мой сын не пострадал.

— Нико, — зову я его.

Он захлопывает дверь своей спальни и щелкает замком.

— Я не хочу уходить!

Я все равно дергаю за ручку двери.

— Но ты так старался ради этого.

Они с Элли два месяца подряд репетировали его песню для Клубничного фестиваля, и слышать, что он больше не хочет выступать из-за нее…

Это заставляет меня впасть в ярость.

Я знал, что Хиллари может сорваться, но не хотел говорить Нико об этом на случай, если она сдержит свое обещание. Он так надеялся на это, что отнимать у него эту надежду казалось несправедливым.

И посмотри, к чему это привело.

Я прислонился лбом к двери.

— Все, кто тебя любит, будут там.

— Мне все равно! Я бросаю!

— Что бросаешь?

— Музыку! Какой в ней смысл? — рыдания Нико слышны через дверь. У меня болит в груди от этого звука, и я жалею, что не могу избавить его от боли. Хотелось бы сделать хоть что-нибудь, кроме как стоять рядом, не в силах защитить его от единственного человека, которому всегда удается причинять ему боль.

Я не знаю, что, черт возьми, делать. Я тоже ее ненавижу, но она его мать. У нее есть законное право общаться с сыном и видеться с ним, даже если это происходит редко, и я ничего не могу с этим поделать.

Я достаю телефон и отправляю Элли сообщение «СОС», а затем снова дергаю за ручку двери Нико.

— Ты позволишь мне войти? Пожалуйста?

Он игнорирует меня и пытается заглушить свои крики, как я полагаю, подушкой.

— Я здесь, если буду нужен тебе, — я сползаю на пол и прислоняюсь спиной к двери.

Беспомощность, которую я испытываю по отношению к сыну, слишком сильно напоминает мне мое детство, и это вызывает во мне тьму, которую я никак не могу уничтожить.

Не знаю, сколько времени я просидел так, периодически проверяя Нико, но я потерял всякое представление о времени, пока дверь в дом не захлопнулась. Звук шагов Элли отражается от высокого потолка, прежде чем она поворачивает за угол и появляется, как ангел, одетый в черное.

— Привет, — она сползает на пол и обнимает меня.

— Он не хочет открывать дверь. Говорит, что навсегда завязывает с музыкой.

— Хочешь, я попробую что-нибудь сделать?

— Ты можешь, но не думаю, что это увенчается успехом. Он в шоке.

К черту мою бывшую жену. Первым делом в понедельник я свяжусь со своим адвокатом и найду лучшее решение нашей проблемы. Если она не хочет присутствовать в жизни Нико, хорошо, но я не позволю ей вести себя с ним так же, как она вела себя со мной.

Мне все равно, сколько это будет стоить в долгосрочной перспективе и почувствует ли она, что наконец-то победила. Цена моей гордости – ничто по сравнению с ценой разбитого сердца Нико.

Кулак Элли стучит в дверь.

— Нико.

Наступает тишина.

— Ты позволишь мне войти? — спрашивает она.

Тишина становится удушающей.

— Если ты не хочешь идти сегодня, ничего страшного. Я не буду на тебя обижаться.

Его шмыганье слышно через дверь.

— Не обидишься?

— Конечно, нет. Я слышала эту песню тысячу раз. Более того, может быть, я сама поднимусь туда и сыграю ее лучше тебя.

— Ну, конечно, — ворчит он.

Элли вздыхает.

— Хм. Хочешь поспорить?

Он хмыкает.

— Я знаю, что ты делаешь.

— И это работает?

— Нет, — хотя, похоже, он звучит неуверенно.

— Открой, пожалуйста, дверь. Мы с папой волнуемся за тебя.

Мягкое шарканье, а затем металлический щелчок задвигающегося замка заполняют тишину, прежде чем дверь открывается.

Я дергаюсь, но успеваю поймать равновесие, прежде чем падаю на пол. Элли вскакивает и заключает Нико в объятия.

— Мне жаль, что твоей мамы сегодня не будет.

Он прижимается к ней и плачет.

— Я очень хотел, чтобы она на меня посмотрела.

Она успокаивающе поглаживает его по спине.

— Я знаю.

— Я подумал, что если сделаю ее счастливой, она захочет чаще приезжать.

Мы с Элли обмениваемся взглядами. Ее остекленевшие глаза добавляют напряжения к тому, что уже нарастает в моей груди.

Заявление Нико так напоминает мне то, что я сказал бы в детстве, и мне не по себе от осознания того, что этого никогда не произойдет. Он не может сделать несчастного человека счастливым. Только они сами могут это сделать, а его мама чертовски хочет, чтобы все остальные чувствовали себя такими же несчастными.

Я все исправлю, даже если для этого придется лететь в Орегон и самому поговорить с матерью Нико. С ее играми разума покончено, потому что ставки теперь другие. Теперь мне нужно заботиться о двух людях, и ни один из них не заслуживает ее дерьма.

Это я втянул нас в эту историю, а значит, я единственный человек, который может нас из нее вытащить.

— Можно я расскажу тебе одну историю? — спрашивает Элли, охлаждая мои гневные мысли.

Нико кивает, и она несет его на кровать. Он устраивается у нее на коленях, а я сажусь рядом с ними обоими.

Элли зачесывает волосы Нико назад.

— Когда-то я была такой же, как ты.

Его глаза расширяются.

— Была?

Она кивает.

— Мой отец никогда не ходил на мои шоу или сезонные концерты и не слушал, как я репетирую. Он говорил, что музыка делает меня мягкой и заставляет витать в облаках.

Мне хочется обнять ее и прижать к себе навсегда, но я сжимаю кулаки и не поддаюсь порыву.

Мой сын ахает.

— Не может быть.

Элли хмурится.

— Да. Я почти совсем бросила музыку, потому что мне было очень грустно.

— Но ты же такая потрясающая.

Она улыбается.

— Спасибо.

Он вдыхает.

— Подожди! Если бы ты бросила, то не стала бы моим репетитором!

— Именно.

— И моей няней?

— Да.

Его рот открывается.

— И тогда ты бы не встретила Коула Гриффина.

— Нет, наверное, не встретила бы.

— Ого.

Элли хихикает.

— Жизнь похожа на ряд домино. Один выбор приводит к падению следующего и так далее.

На лице Нико мелькают разные эмоции, по мере того как углубляется его понимание мира.

— Я пытаюсь сказать, что если бы я бросила музыку, потому что она не нравилась моему отцу, то не оказалась бы здесь, с тобой.

Он обхватывает ее за шею.

— Спасибо, что не бросила музыку.

Мы сидим в тишине, Элли успокаивает Нико, а я потираю центр ее спины маленькими кругами.

Мы с Нико всегда были вдвоем, даже когда здесь была Хиллари, но теперь я понимаю, что мне не придется делить радости и неудачи воспитания в одиночку. Я могу рассчитывать и на Элли, потому что она любит моего сына без всяких условий, зарплат или алиментов, удерживающих ее здесь.

Понятно, что она могла бы полюбить любого ребенка, но мне повезло, что она выбрала моего.

И впервые с тех пор, как она заговорила о детях, я задумался о том, каково это – растить одного из них как команда.

Вместе.

Клубничный фестиваль в Лейк-Вистерии – самое большое событие в году, даже большее, чем другие, которые проходят осенью, зимой и весной. Моя тетя, как организатор городских мероприятий, месяцами дорабатывала каждую деталь, и фестиваль в этом году действительно один из лучших.

На ярмарочной площади фестиваля выстроились ряды палаток, в которых представлено все, что связано с клубникой. Еда, напитки, одежда. Что ни назови, все будет украшено клубникой.

Нико любит этот фестиваль с самого детства, и я рад, что он решил прийти, несмотря на решение матери.

Мы с Элли приехали на Клубничный фестиваль, Нико одет в свой любимый костюм и самые модные очки, которые он бережет для особых случаев, как сегодня.

На сцене уже установлено пианино, которое отчим Элли одолжил команде организаторов мероприятия, и море горожан заняли все места. Вместе мы с Элли ведем его за кулисы, где он разглядывает толпу из-за занавеса слева от сцены.

— Как ты себя чувствуешь? — Элли опускается на колени и поправляет его галстук-бабочку.

— Хорошо.

— Хм. Нужно лучше, чем просто хорошо, — она тянется к нему, чтобы пощекотать, и он корчится от смеха.

— Отлично! Отлично!

Она подмигивает.

— Намного лучше.

Я наклоняюсь и целую его в макушку.

— Я горжусь тем, что ты пришел, mijo (сынок).

Он хватается за лацканы и выпячивает грудь.

— Если я хочу однажды стать рок-звездой, я не могу бросить музыку.

Элли обнимает его, а я делаю то же самое.

— Все, пожалуйста, поприветствуйте Николаса Лопеса!

— Это я! — он бросается к выходу, совершенно забыв о нас. Мой сын – чертовски хороший артист, он кланяется толпе, а затем драматично проводит руками по клавишам.

Количество зрителей удвоилось за то короткое время, которое потребовалось ему, чтобы отметиться и пройти за кулисы, и это заставляет мою грудь вздыматься от гордости за то, что талант моего сына оценили так много людей.

Вздохнув, я обнимаю Элли и кладу подбородок ей на плечо.

Она вырывается из моих объятий и поворачивается ко мне лицом.

— Нас могут увидеть.

— А ты бы предпочла, чтобы нас не видели?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Да, но не по той причине, о которой ты, наверное, думаешь.

— Верно, — я громко выдыхаю, заслужив от нее небольшой хмурый взгляд.

Она оттаскивает меня подальше от сцены, глубже в тень.

— Я не стыжусь нас. Просто… — слова с трудом слетают с ее губ, и она отвлекается на первые несколько нот песни Нико.

Я беру ее за подбородок и заставляю посмотреть на меня.

— Что?

Ее рука проводит по центру моей груди.

— Я просто хочу еще немного побыть с тобой. Когда все узнают, они никогда не оставят нас в покое

— Раз уж ты заговорила об этом… может, нам стоит навсегда сохранить это в секрете? Так мы сможем избежать попыток моей семьи украсть тебя у меня.

Она смеется, толкая меня в плечо.

— Я имела в виду несколько недель, не больше.

— Хорошо. Я справлюсь с этим, — я тяну ее в тень, а затем снова обхватываю ее за талию.

Она прижимается ко мне, пока Нико играет песню, которую они репетировали бесчисленное количество раз. У меня по рукам бегут мурашки от мелодии, плывущей по воздуху, а глаза затуманиваются, когда я смотрю на него.

Мой сын рожден, чтобы блистать, и я так горжусь тем, что являюсь его отцом.

— Он действительно удивительный, — шепчет Элли.

— Я знаю.

— Нет, серьезно. Однажды он станет знаменитым. Запомни мои слова и сегодняшнюю дату.

— К счастью, у него есть ты, которая поможет ему пройти через этот процесс после окончания школы.

Она наклоняет голову и целует мою линию челюсти.

— Ты думаешь так далеко вперед?

— Да, думаю.

Улыбку на лице Элли я никогда не забуду в этой жизни.

Глава 55

Элли

Рафаэль прижимается ртом к моему уху и шепчет:

— То, как я пытаюсь контролировать себя, сводит меня с ума.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, вызывая легкую ухмылку у Далии, которая сидит за коктейльным столиком, обняв Джулиана.

У меня было ощущение, что отправляться в «Last Call» после фестиваля – плохая идея, в основном потому, что здесь будут все наши знакомые, но сестры Муньос настояли на том, чтобы мы пошли гулять, пока Жозефина и Роза присмотрят за Нико. Большинство молодых жителей города переместились в бар, как только фестиваль закончился, превратив его во встречу выпускников.

Лили, которая была главным зачинщиком сегодняшних планов, исчезла сразу же, как только мы пришли, оставив Далию, Джулиана, Рафаэля и меня на импровизированное двойное свидание за одним из высоких столиков рядом с барменами, неустанно работающими над тем, чтобы не отстать от требовательных посетителей.

До сих пор нам с Рафаэлем удавалось сохранять дистанцию, но с каждым украденным взглядом и случайным прикосновением, когда никто не смотрит, задача усложняется. Я думала, что буду счастлива, сохраняя наши отношения в тайне, но с каждой минутой я чувствую не облегчение, а мучение.

Это была твоя идея, говорю я себе, когда Рафаэль тянется под стол и берет меня за руку, пока Далия рассказывает историю о том, как она столкнулась с поклонником ее шоу о дизайне интерьера. Джулиан слишком сосредоточен на своей девушке, чтобы обращать на нас внимание, хотя Далия знающе улыбается мне, когда замечает, как я предупреждающе сжимаю бицепс Рафаэля.

На протяжении всего рассказа пальцы Рафаэля касаются моих бедер. Каждое мягкое движение его мозолистой руки вызывает волны тепла в моем животе, и к тому времени, когда Далия заканчивает свой рассказ, я уже осушила свою порцию водки Seltzer.

— Хочешь пить? — несносная ухмылка Рафаэля привлекает мой взгляд.

Далия подавилась смехом, а Джулиан наконец-то вышел из оцепенения, вызванного Далией.

— Я бы не отказался от еще одной порции, — он смотрит на Далию с мягкой улыбкой, которую приберегает исключительно для нее.

— Я тоже, — отвечает она с ухмылкой.

Большой палец Рафаэля проводит по моему позвоночнику, прежде чем он обхватывает рукой спинку моего стула.

— А ты?

Мой ответ застревает в горле, поэтому я только киваю. Губы Рафаэля изгибаются по краям, и он еще раз мимолетно касается моего затылка, прежде чем отстраниться.

— Мы скоро вернемся, — Джулиан опускает поцелуй на макушку Далии.

Прищуренные глаза Рафаэля мечутся между ними и мной, и что-то в моей груди перекатывается от выражения его лица.

Это ты хотела сохранить ваши отношения – нет, скорее недоотношения – в тайне.

Чем больше времени проходит, тем меньше мне это нравится. Когда я это предложила, я думала, что это даст нам время пережить эту новую главу без сотен людей, которые будут обсуждать и сплетничать о нас, но после сегодняшнего дня я уже не уверена.

Скрывать нашу связь как-то неправильно.

Далия опирается на локти и шепчет:

— Ты и Рафаэль, да?

— А что насчет нас?

Она ухмыляется.

— Все еще держишь все в секрете?

Мое лицо краснеет.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не волнуйся. Я тоже как-то была на твоем месте.

— Э-э…

Ее улыбка расширяется.

— Если ты когда-нибудь планируешь выиграть семейный вечер игры в покер, нам нужно поработать над твоим выражением лица.

— Я… — слова ускользают от меня.

Она протягивает руку и слегка сжимает мою ладонь.

— Я просто дразню тебя. Приятно наконец-то видеть Рафаэля счастливым, так что спасибо тебе. За все.

У меня начинают гореть глаза.

— Ты благодаришь меня? За что?

— За то, что вернула его нам.

Мое горло раздувается от сдерживаемых эмоций.

— Я ничего не сделала.

— Ты еще и скромная. Неудивительно, что он одержим тобой.

Одержим? Мной?

Покалывание пробегает по моей груди, а затем проделывает дыру в сердце.

— Да, одержим. Во время воскресного обеда, на который мы постоянно умоляем его привести тебя, он трижды упоминал твое имя, — глаза Далии сверкают, а затем сужаются, когда она рассматривает что-то позади меня.

— Что? — я поворачиваюсь и смотрю в направлении ее взгляда. Мне не требуется много времени, чтобы найти причину того, что прервало наш разговор.

Джулиан занят разговором с барменом, а Рафаэль, прислонившись к столешнице, хмурится на брюнетку, в которой я узнала его одноклассницу из выпускного класса. Она обхватила рукой его бицепс, предъявляя права, которые ей не принадлежат.

Всплеск горячей ревности пронзает центр моей груди, когда она откидывает голову назад и смеется. Я сжимаю руки под столом, и мое неглубокое дыхание, скорее всего, слышит Далия.

Я знаю, что Рафаэль не заинтересован в этой женщине. Это очевидно по тому, как он кривит губы и напрягает плечи, но я не могу контролировать ревность, бушующую внутри, и это пугает меня.

В прошлых отношениях я никогда не испытывала подобных чувств. У меня не было для этого серьезных причин, потому что я никогда не заботилась о ком-то так, как о Рафаэле.

Я хочу быть его, так же как и он моим, и хочу, чтобы все, включая секс-бомбу с идеально накрашенными красными губами и венерологической улыбкой, знали об этом.

— Элли? — спрашивает Далия, когда я поднимаюсь на ноги.

— Вернусь через секунду.

— Она ему не интересна, — говорит она с нотками паники.

— Я знаю.

Она пытается встать на ноги.

— Я могу пойти туда и…

Я ободряюще улыбаюсь ей через плечо.

— Не нужно. Я сама разберусь.

Может, я и не очень хорошо знаю эту женщину, но она вот-вот поймет, кто я такая.

Глаза Рафаэля находят меня, как только я начинаю проталкиваться сквозь толпу, и мои щеки разгораются, когда я следую за тянущим чувством в груди прямо к мужчине, который держит другой конец моей сердечной струны.

Его глаза сверкают плохо скрываемым весельем, когда он поворачивается ко мне лицом.

— Привет.

— Привет, — повторяю я в ответ.

Женщина смотрит на меня.

— Могу я вам чем-то помочь?

— Нет, но у меня такое чувство, что это я могу тебе помочь.

Маленькая ухмылка Рафаэля превращается в полноценную улыбку.

Ублюдок.

По центру ее лба проходит складка.

— В каком смысле?

— Он занят.

— Правда? — ее рука опускается.

Рафаэль смотрит на меня, давая мне право решать, как много я хочу, чтобы люди знали о наших отношениях.

Я киваю.

— Да.

Широко раскрытые глаза женщины мечутся между нами двумя.

— О.

Я поднимаю руку и с улыбкой шевелю пальцами.

— Теперь, если вы не возражаете… — я сохраняю легкий тон, не желая провоцировать ненужную драму с жительницей этого города.

После быстрого извинения женщина поспешно разворачивается и покидает бар.

Рафаэль хватает меня за руку и целует костяшки пальцев.

— Ревность тебе идет, Эль.

Я провожу ладонью по его руке, стирая невидимое пятно, оставленное другой женщиной.

— Ты не… злишься?

Он задыхается от смеха.

— На что? Нет, черт возьми.

Я выдыхаю.

— Мне не нравилось, что она прикасалась к тебе. Это вызвало во мне…

Он обхватывает мою талию и притягивает меня к себе.

— Чувство собственничества?

— Желание убивать.

Его губы подергиваются.

— Я бы извинился, но видеть, как ты предъявляешь свои права, было очень сексуально.

— Я просто… — действительно заявляла о своих правах.

Черт.

Он кладет руку мне под подбородок и поднимает его.

— Теперь моя очередь.

Его глаза опускаются к моим губам, и я покачиваюсь на ногах.

— Люди смотрят.

— Хорошо, — на его лице появляется небольшая улыбка, прежде чем он прижимается своими губами к моим. Я едва слышу, как люди вокруг нас улюлюкают и кричат из-за стука моего сердца в ушах, но мне все равно.

Этот мужчина принадлежит мне, и завтра все в городе будут знать об этом.

Поскольку времени до поездки в Европу остается все меньше, я хочу использовать каждый момент, проведенный с Нико, поэтому решаю провести воскресное утро с ним и Рафаэлем, несмотря на то что обычно у них выходной. Позавтракав и прокатившись на квадроцикле по территории фермы, я отправляюсь на главную улицу и встречаюсь с Уиллоу в закусочной «Ранняя пташка». Поскольку большая часть города еще не оправилась от вчерашнего Клубничного фестиваля, в закусочной относительно тихо и пусто для выходного дня.

Уиллоу приподнимает меню, чтобы закрыть наши лица, и приглашает меня вперед.

— Мы от кого-то прячемся? — я оглядываю ресторан.

— Джессика умеет читать по губам, — она наклоняет голову в сторону пожилой женщины, сидящей за столешницей. — А Ками – подслушивает, — она наклоняет подбородок в сторону Аланы Кастильо, Каллахана Кейна и их дочери Ками, обедающих через несколько столиков от нас.

Мой взгляд возвращается к ней.

— Что происходит?

Она еще раз оглядывается по сторонам, прежде чем прошептать:

— Помнишь операцию «Фальшивая невеста»?

— Трудно забыть, учитывая растущую стопку возможных кандидаток на твоем кофейном столике.

Она скорчила гримасу.

— Хорошо, что мне не придется больше ни с кем проводить собеседование.

— Ты нашла кого-то?

Она кивает.

— Кого?

Она недовольно морщит нос.

— Тебе это не понравится.

— Почему?

— Потому что мне придется попросить тебя держать все это в секрете от Рафаэля.

— Это всегда было секретом… — я сделала паузу и несколько секунд смотрела на нее. — Нет, — есть только одна причина, по которой Уиллоу хотела бы, чтобы я скрывала от Рафаэля операцию «Фальшивая невеста», и это может быть только потому, что…

Я сжимаю переносицу.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не думаешь о ней.

Она поджимает губы.

— Она не была моей первой кандидаткой.

— Это отличная причина, чтобы выбрать кого-то другого.

— И я выбрала.

— Но? — спрашиваю я.

— Лоренцо отказал всем остальным.

— Конечно, отказал. Рафаэль – наименьшее из твоих беспокойств, потому что как только Джулиан узнает…

— Лили знает об этом.

— И все равно согласилась?

— Не совсем.

— Уиллоу, — я произношу ее имя со вздохом.

— Я знаю, что это не идеальный вариант.

— Не идеальный? Она мне слишком нравится, чтобы подвергать ее таким пыткам.

— Лоренцо – не самый худший парень на свете.

— Он использовал этот слоган в своей анкете?

Моя лучшая подруга сверкнула глазами.

— С учетом того, что выборы приближаются, у нас нет вариантов.

Я опускаю голову на руки и вздыхаю.

— Я не могу скрывать это от Рафаэля.

Она делает небольшую паузу, прежде чем снова заговорить.

— Ты можешь доверить ему такой секрет?

— Надеюсь, что да, потому что скрыть правду не получится, — я ни за что на свете не смогу притвориться, что не знаю о фальшивых отношениях Лили и Лоренцо, особенно если это означает, что Лоренцо будет проводить время в кругу семей Муньос и Лопес.

Ее голова откидывается на виниловую стенку.

— Если он расскажет Джулиану…

— Я знаю.

— Лили не хочет, чтобы ее семья узнала правду.

Почему она вообще решила это сделать? Не похоже, что Лили нужны деньги, ведь Далия, Джулиан или Рафаэль могут в мгновение ока дать ей все необходимое, так что я не совсем понимаю, зачем ей понадобилось фиктивно встречаться с Лоренцо.

— Что она от этого получит? — задаю я вопрос вслух.

Уиллоу опускает меню.

— Честно? Понятия не имею.

— А Лоренцо знает, зачем ей это нужно?

— Нет, но он сказал мне, что намерен это выяснить.

На следующий день, пока Нико в летнем лагере, Рафаэль спрашивает, не хочу ли я вместе с Пенелопой сделать круг по участку во время обеденного перерыва, и я соглашаюсь. Рафаэль стал делать более длинные перерывы в работе, как из-за летних каникул Нико в школе, так и потому, что хочет воспользоваться тем небольшим временем, которое у нас осталось до моего отъезда в Лондон. Я ценю его самопожертвование, особенно когда ему приходится бодрствовать допоздна, чтобы компенсировать время, проведенное вдали от работы.

К счастью, Рафаэль не позволил Лили и Далии избавиться от его ковбойских сапог и любимого комплекта фланелевых рубашек, когда они помогали ему разбирать шкаф. Его пара потертых ботинок в сочетании с черной футболкой, выцветшими синими джинсами и кепкой с задом наперед действительно что-то делают со мной, особенно когда он наклоняется, чтобы взять кусочек сахара, который я случайно уронила, запрыгивая на седло Пенелопы.

Я застываю на месте, разглядывая его, а он с глубокой усмешкой забирается в седло позади меня. Сердце сжимается в груди, когда его руки обхватывают меня, а его тело прижимается к моей спине, прежде чем он берет поводья Пенелопы.

Я прислоняюсь к нему со вздохом.

— Ты не думал о том, чтобы приютить еще одну лошадь?

— Зачем мне это делать?

— Потому что тогда мы сможем ездить вместе.

— Ты хоть умеешь ездить верхом?

— Нет, но ты мог бы меня научить.

Его бедра прижимаются к моим.

— И упустить возможность прокатить тебя? Нет, черт возьми.

Я смеюсь.

— Справедливое замечание.

— К тому же, мне нравится делать это, — он целует чувствительное место на изгибе моей шеи. — И это, — он проводит рукой по внутренней стороне моего бедра, заставляя нижнюю половину тела нагреться.

— Сосредоточься на дороге.

Он хихикает мне в ухо, а затем издает щелкающий звук языком. Пенелопа увеличивает скорость, и мои пальцы впиваются в его руки.

— В следующий раз предупреждай!

Он снова смеется, пока мы направляемся к короткой тропе, которую он сделал вокруг своего участка.

— Итак… — я наконец-то набралась смелости затронуть тему Лили и Лоренцо после того, как размышляла над ней в течение пяти минут. По словам Уиллоу, она планирует объявить об их отношениях в ближайшее время, так что для меня будет лучше опередить новости.

Его руки обхватили меня крепче.

— Что?

— Я должна тебе кое-что сказать, — моя рука сжимает попону седла.

— Я так и думал.

Я дважды моргаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты почти ничего не говорила со вчерашнего дня.

— О, — может, Далия была права, и мне нужно поработать над своим выражением лица.

— Я думал, что быстрая поездка поможет тебе проветрить голову, но, похоже, нет.

То, как легко он меня читает, одновременно тревожит и впечатляет.

— Я… — я делаю паузу, когда он бросает на меня взгляд. — Нервничаю.

— Все в порядке? — он крепче сжимает поводья.

Я смотрю на его руки.

— Вроде того.

— Тогда почему ты нервничаешь?

— Потому что я хочу доверить тебе кое-что, но…

— Но?

— Возможно, ты захочешь рассказать об этом другим людям.

— Если это не касается благополучия Нико, ты можешь доверить мне все.

Окончательность его слов заставляет меня расслабиться.

— Ты обещаешь?

— Обещаю, — он целует мое плечо. — Ты можешь на меня рассчитывать.

Моя грудь болезненно сжимается.

— Хорошо.

Я сосредотачиваюсь на тропе на несколько мгновений, прежде чем набраться смелости и заговорить.

— Лоренцо искал фальшивую невесту.

— Зачем?

Я снова прижимаюсь к нему.

— Для выборов.

— Кампания по выборам мэра маленького городка так много для него значит?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю почему, но да.

— Хорошо…

— Уиллоу уже давно ведет поиски, но до сих пор они не увенчались успехом.

— Что изменилось?

— Лили.

Рафаэль случайно натягивает поводья.

— Что?

— Я знаю. Мне тоже было трудно в это поверить, — я бросаю быстрый взгляд через плечо и вижу, что его лицо бледнее, чем обычно.

— Это шутка?

Я вздрагиваю.

— Боюсь, что нет.

— Не могу поверить, что она решилась на такое. Брак – это огромная ошибка. Фальшивый он или нет.

Мое сердце словно пронзили тысячей иголок.

К счастью, он не видит моего лица, но я все равно делаю глубокий вдох и на всякий случай убираю болезненное выражение.

Я понимаю его сомнения по поводу женитьбы на ком-то, но от этого не становится менее больно. Даже хуже, потому что чем больше времени мы проводим вместе, тем больше я задумываюсь о нашем будущем.

Мне не нужны отношения, которые ни к чему не приведут. Мне нужна бесконечная дорога возможностей, и я хочу отправиться с ним в путешествие длиною в жизнь.

Дай ему время разобраться со своими проблемами.

Я понимаю, что встречаться с человеком, у которого есть бесчисленные причины не доверять кому-то еще, не должно быть легко. Нам предстоит пройти через препятствия, и брак – одно из них.

Я прочищаю горло, и в нем образуется тугой комок.

— Я не знаю, почему Лили согласилась на это, но, по словам Уиллоу, Лоренцо знает ее уже давно.

Он с проклятием проводит рукой по лицу.

— Джулиан будет в ярости, когда узнает.

— Я знаю.

— Почему она согласилась на это? — его голос звучит так чертовски растерянно.

— Никто не знает.

— Даже Уиллоу? — спрашивает он.

— Да.

— А Лоренцо?

— Он тоже не знает.

Он ворчит что-то себе под нос, прежде чем снова заговорить.

— Значит, Лили просто ни с того ни с сего согласилась стать его фальшивой невестой?

— Да.

Он со вздохом отстраняется.

— Мне это не нравится.

Я накрываю его руки, держащие поводья, своими.

— Лоренцо не плохой парень, — он манипулятор и корыстный, да, но он помог Рафаэлю с Дариусом и защитил множество будущих женщин от таких страданий, как у меня, так что я к нему неравнодушна.

— Да, но это не значит, что я хочу, чтобы он обручился с кем-то, кто мне как сестра.

Я вздыхаю.

— Она не должна знать, что ты знаешь.

— Я позабочусь о том, чтобы она не знала, но если я почувствую, что что-то не так…

— Тогда мы с тобой надерем ему задницу.

Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе.

— Я ценю, что ты доверяешь мне.

— Я не могла тебе не сказать.

Он качает головой.

— Это неправда. Ты могла бы промолчать, и я бы не узнал.

— Это был не вариант.

Он застывает позади меня.

— Почему?

— Потому что я не хочу хранить от тебя секреты.

Он поворачивает мою голову и целует, стирая все затянувшиеся тревоги, пока я не начинаю думать только о нем и о том, как я беспомощно влюбляюсь в мужчину, который однажды может разбить мое сердце. Надеюсь, он предпочтет защитить его, но это неважно.

Я готова повторить каждое мгновение, лишь бы оно закончилось тем, что я навсегда останусь в его объятиях.

Глава 56

Элли

В ближайшие семь дней у нас с Рафаэлем было еще два свидания, и ни одно из них не закончилось ничем, кроме поцелуев. Я ценю то, что он не торопит события, но у каждого есть свой переломный момент, и мой официально наступил несколько часов назад, после того как Рафаэль попросил меня помочь ему спасти котят, брошенных на обочине дороги.

Он рассказывал мне о своих днях, когда спасал бездомных кошек с озера Вистерия, но видеть его в действии – это совсем другое. Видно, что у него есть опыт в таких делах, потому что, как только мы нашли картонную коробку, он сразу понял, что нужно делать.

Благодаря неограниченным ресурсам Рафаэля мы осмотрели кошек у ветеринара и доставили их в амбар в течение часа, что впечатляет, учитывая тот факт, что клиника для животных даже не была открыта в то время, когда мы их нашли.

— Что? — он поднимает взгляд от серого котенка, которого кормит из бутылочки. Мы оба сидим в стойле, окруженные одеялами и милейшими котятами, но я вижу только его.

Я откидываюсь назад.

— Возможно, ты самый сексуальный мужчина на свете.

Его щеки становятся розовыми.

— Возможно?

— Я все еще думаю.

Его губы дрогнули.

— Могу я чем-нибудь тебе помочь?

— Снять с себя рубашку?

Он смеется, а я улыбаюсь, делая еще одну фотографию моего любимого папы-кота. Такими темпами я смогу сделать коллаж с его изображением.

Его румянец становится еще глубже.

— Хочешь попробовать?

Я беру в руки телефон и делаю, наверное, сотый снимок.

— Нет.

— Ты уверена?

— Да. Остался только он, так что я просто приму это и наслажусь моментом, пока я еще могу, — мой рейс в Лондон улетает завтра, поэтому я собираю воспоминания, как ежедневные цветы, которые Рафаэль кладет мне за ухо.

Его губы изгибаются.

— Только?

Он провел последний час, заботясь о шести малышах, а я бесполезно пускала слюни, ворковала и фотографировала котят.

Я притворно вздыхаю.

— Мне грустно, что завтра утром меня не будет здесь, чтобы увидеть, как ты снова это делаешь.

— Ты всегда можешь провести здесь ночь.

Я давлюсь воздухом.

Он вскидывает бровь.

— Нико останется у моей тети.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? — он сделал вид, будто Нико приезжает в гости, а не ночует у нас.

— Я не хотел быть самонадеянным.

— Самонадеянным? Я уже начала… беспокоиться.

— О чем?

— О том, собирался ли ты трахнуть меня до моего отъезда в Европу.

Он взрывается смехом.

— Я пытался быть джентльменом.

— Не стесняйся не быть им. Много раз, если ты готов.

Его глаза сверкают.

— Я запомню это.

Я легко отвлекаюсь на черного котенка, который прижимается ко мне. Я срываю его с одеяла и беру на руки.

— Интересно, как тебя назвать, — я рассматриваю варианты алкогольных напитков. — Может выбрать что-то из вкусов маргариты…

— Ни в коем случае.

— Хм. Марки пива?

— Нет.

— Как будто я собираюсь слушать человека, который назвал своих животных козлами один, два и три, — я прижимаю маленького черного котенка к груди и раскачиваю его взад-вперед, как ребенка. — С такой шерстью ты похож на Гиннес²¹.

Рафаэль издает какой-то звук, и я поднимаю голову, чтобы увидеть, что он смотрит на меня с полуприкрытыми глазами.

— Что?

— Ничего.

— Очевидно, что-то заставило тебя так выглядеть.

Он прочищает горло.

— Когда-нибудь ты станешь хорошей мамой. Вот и все.

От его слов мне вдруг становится беспричинно тепло.

— Ты так думаешь?

— Я знаю это, — он отводит взгляд.

Я могу сказать, что его мысли устремляются к неприятным темам, и после веселой ночи, которую мы провели, я не могу с этим смириться.

— Ну, к сожалению, у меня сейчас полно дел в качестве мамы шести кошек.

Он застонал.

— Прошу, только не привязывайся к ним.

Слишком поздно.

— Ты уже планируешь от них избавиться? Я только начала давать им имена, — шепчу я, как будто котята нас слышат.

Его голова откидывается назад, прижимаясь к деревянной стене стойла.

— Ни у одного разумного человека нет шести кошек, Эль.

Он смотрит на меня, пока я беру еще одного котенка.

— Посмотри Стелле в глаза и скажи, что отдаешь ее. Попробуй.

Его губы подергиваются.

— Судя по голубой ленточке на шее, я уверен, что это мальчик.

Я сверкаю глазами.

— Я так и сказала.

— Стелла найдет себе новый дом, как только он станет достаточно большим.

Я показываю на серого котенка, прижавшегося к его груди.

— А Корона?

— Она тоже.

— Пожалуйста, не избавляйся от них, — я выпячиваю нижнюю губу, как это делает Нико. Я не ожидаю, что это сработает, но Рафаэль с трудом произносит следующую фразу, так что, возможно, это все-таки сработает.

На этот раз я протягиваю ему двух серых котят.

— Миллер и Сэм хотят остаться.

Его ничего не выражающее лицо ничего не выдает.

Я беру в руки последнего котенка. Он меньше остальных, со светло-русым мехом и белым пятнышком на макушке.

— Я позволю тебе дать имя этому последнему.

— Нет.

— Важно, чтобы отец был привязан к своим детям.

Он вздыхает.

— Ты хуже Нико, когда он хочет добиться своего.

— Я приму это за комплимент.

Он смотрит на котенка в течение самых долгих десяти секунд в моей жизни и вздыхает.

— Рубия.

— Мне нравится, — я улыбаюсь и целую Рафаэля в щеку в награду за его послушание.

— Но…

Я поворачиваюсь и смотрю на него своими лучшими щенячьими глазами.

Он прищуривается.

— Не смотри на меня так.

— Я сделаю все, чтобы оставить их.

Его ноздри раздуваются.

— Все что угодно?

Я киваю с ухмылкой.

— Это мы еще посмотрим. А теперь тащи свою задницу в мою постель, пока я не передумал.

Мое сердце пульсирует от потребности, настолько сильной, что я подпрыгиваю на месте. Когда я дотягиваюсь до защелки на стойле, Рафаэль окликает меня по имени, и я оглядываюсь через плечо.

— Да?

— Возьми белую коробку в моем шкафу, но, что бы ты ни делала, не открывай ее.

Я хлопаю ресницами.

— Что-нибудь еще?

— Избавься от одежды.

Глава 57

Элли

Раздеться и найти белую коробку, о которой говорил Рафаэль, было легко, а вот следовать его указаниям – нет. Мое самообладание подвергается испытанию, когда я борюсь между тем, чтобы выполнить приказ Рафаэля или ослушаться его.

Часть меня хочет второе, но что-то подсказывает мне, что нужно держать руки при себе и ждать, поэтому следующие несколько минут я провожу, ворочаясь в постели.

Рафаэль не торопится покидать амбар, и это только подстегивает адреналин в моем теле. У меня было достаточно партнеров, чтобы понять, что мне нравится в спальне, но у меня такое чувство, что Рафаэль собирается проверить эти идеи на практике, начиная с того, что, черт возьми, находится в белой коробке.

Она не больше коробки из-под обуви и весит примерно столько же, сколько пара ботинок. Я подумала, что это может быть вибратор из моей истории поиска, но начинаю сомневаться.

Специальный лубрикант? Набор затычек? Может, анальные бусы или зажимы для сосков?

В голове проносятся мысли о всех возможных вариантах, пока вдалеке не хлопает дверь. Волоски на моих руках встают дыбом, а кожу покалывает от звука шагов. Мурашки бегут по рукам, когда я натягиваю простыню и ложусь поудобнее на кровати.

Сердце замирает от топота тяжелых ног Рафаэля, поднимающегося по лестнице, хотя я едва слышу его шаги в комнате из-за шума крови, приливающей к ушам.

— Ты не заглянула внутрь? — он стягивает через голову рубашку и бросает ее на пол, а затем срывает с себя шорты. Он стоит передо мной в одних трусах, которые почти не скрывают его эрекцию.

— Ты заглядывала внутрь? — он выделили каждое слово.

Я напряженно качаю головой.

— Уверена? — он ставит одно колено на кровать, затем другое. Матрас прогибается под его весом, когда он ползет по моему телу.

— Я хотела, но не стала.

— Это моя девочка.

Я никогда не знала, как сильно я хочу быть его девочкой, пока он не сказал это. Мое сердце бешено бьется, удары становятся такими быстрыми, что я начинаю беспокоиться о здоровье своего сердца.

Он крепко целует меня. Никаких прелюдий или предупреждающих взглядов. Не дразнит, не кусает, не смотрит с тоской на мой рот. Просто его губы прижимаются к моим, пока весь мир не потемнеет за моими веками.

Наши рты сливаются воедино, а мои мысли рассеиваются, и я думаю только о нем. В какой-то момент он отстраняется, чтобы убрать простыню между нами, но через несколько секунд его рот снова оказывается на моем, как будто и не исчезал.

То, как Рафаэль целует меня, вызывает почти такое же привыкание, как и то, как его пальцы блуждают по моему телу.

Его прикосновения успокаивают и в то же время притягивают, и я никогда не чувствовала себя более желанной, чем сейчас, когда он отползает назад и оказывается между моих ног.

Он проводит руками по моим бедрам с такой нежностью, что я чувствую себя драгоценной. Как будто он проведет остаток моей жизни, показывая мне, что считает меня шедевром.

Не сломанной, как я когда-то себя называла, а любимой.

Возможно, он еще не произнес эти три важных слова, и я не жду, что это произойдет в ближайшее время, но, глядя в его глаза, я могу сказать, что он это чувствует.

И я тоже.

В моей груди теплеет, пока он не торопится доставить мне удовольствие. Рафаэль доводит меня до грани безумия своим языком, только чтобы вернуть меня с края несколько раз, пока я не начинаю извиваться под ним, умоляя его сделать хоть что-нибудь.

— Заставь. Меня. Кончить, — говорю я между сильными толчками, и он ухмыляется.

— Я работаю над этим.

— Ты чертова дразнилка.

Он хихикает, прежде чем присосаться к моему клитору достаточно сильно, чтобы помутнить мое зрение. Мой крик вознаграждается, и он погружает в меня свои пальцы. Я прижимаю его голову, удерживая ее на месте, пока его пальцы вливаются в меня с огромной скоростью.

Его голова зажата между моими бедрами, и они оказывают достаточное давление, чтобы удержать его на месте, пока он, наконец, не загибает пальцы и не нажимает на мой клитор, заставляя меня кончить.

Наслаждение накатывает волной, обдавая меня теплом. Рафаэль не перестает прикасаться ко мне, пока мое тело окончательно не затихает под ним.

Я почти ничего не слышу за своим тяжелым дыханием, но звук разрыва упаковки презерватива вызывает у меня интерес.

— Я думала, ты сделал вазэктомию.

— Да, — на его лице появляется странное выражение, и мне становится противно от того, что причина этого в первую очередь во мне.

Если он хочет быть очень осторожным, чтобы не иметь детей, это прекрасно. Я не виню его после последнего случая со случайной беременностью.

Вместо того чтобы задавать ему дополнительные вопросы, я сползаю с кровати и выхватываю презерватив из его рук. Он начинает протестовать, но слова замирают у него на языке, когда я опускаюсь перед ним на колени.

Никогда за миллион лет я не представляла, что буду стоять на коленях перед человеком, в которого когда-то была влюблена, и смотреть на него сверху вниз, в то время как он смотрит на меня из-под закрытых век с ухмылкой, способной затмить самого дьявола.

— Mi belleza (Моя красавица), — он ласково гладит меня по щеке, и я таю в его прикосновениях, пока его пальцы не скользят по моим волосам.

Я наклоняюсь вперед и целую его бедро. Его мышцы напрягаются, и я повторяю то же самое с другой стороны, получая в этот раз резкий вдох.

Я провожу пальцем по его бедру, останавливаясь, когда приближаюсь к его возбужденному члену.

После того как он доставил мне удовольствие на чердаке амбара, мы поговорили о том, как давно ему делали приятное в последний раз.

Два года назад.

— И ты называешь меня гребаной дразнилкой, — его ровный голос заставляет мое тело пульсировать.

Улыбаясь, я обхватываю губами головку и сосу. Он дергается вперед с проклятием, и я не могу удержаться от смеха, когда он извиняется за то, что случайно вошел мне глубже в рот.

— Я в порядке, — я провожу руками по его бедрам, а затем снова раздвигаю губы, высовывая язык и беру в рот как можно больше его члена.

Его бедра дрожат, когда я медленно отстраняюсь, проводя языком по его твердой длине. Его ногти царапают мне кожу головы, но он не заставляет меня ускориться. Он не пытается войти глубже или ускорить темп.

Если что, он дергает меня за волосы в безмолвной просьбе замедлиться. При таком темпе бедняга может кончить раньше, чем успеет войти в меня.

— Эль, — хрипит он, когда я обхватываю его пальцами и начинаю двигать ладонью. Его соленая жидкость вытекает из головки и покрывает мой язык, и я сглатываю, что вызывает у него шипение.

Он отходит назад, и я выпускаю его с хлюпающим звуком. Он поднимает меня на ноги и забирает презерватив из моей руки, после чего усаживает меня на край кровати.

Легко толкнув его, я со смехом падаю назад, пока он раскатывает резинку по своему члену.

Вот и все, говорю я себе.

Может, мне, еще в школьное время, это и понравилось бы, но ничто не сравнится со взрослой мной, которая может оценить не только Рафаэля – мужчину, но и Рафаэля – любовника, защитника и друга.

Я рада, что наши пути не пересекались до сих пор, потому что я бы не узнала его настоящего, и от одной мысли о том, что это могло никогда не произойти, у меня щемит в груди. Рафаэль – это все, что я могла желать в партнере, и теперь он мой.

Я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы он почувствовал то же самое, потому что он того стоит.

Он раздвигает мои бедра, и я обхватываю его ногами за талию, а он прижимается к моему телу и целует меня. Одной рукой он гладит меня по щеке, а другой тянется между нами к его члену.

Он слегка надавливает, проникая в меня, и его тело дрожит, когда он входит глубже. Его поцелуй становится все более отчаянным, и мои губы покалывает, когда он наконец погружается до конца.

Мы оба замираем, и меня захлестывает волна счастья. Я не уверена, что когда-либо чувствовала себя такой довольной, такой полной.

Рафаэль вздрагивает, его глаза закрываются, а грудь вздымается от глубокого вдоха.

— Если ты кончишь первой, я буду очень зол на тебя.

— Хорошие девочки всегда кончают первыми. Я обещаю, — он проводит подушечкой большого пальца по моей нижней губе.

Он вновь обретает контроль над собой и медленно выходит из меня. Его руки проводят по бокам моих бедер и татуировкам в виде звезд, когда он снова входит в меня. Один раз. Два. Три, а потом я перестаю считать.

Я теряю счет времени, пространству и своему собственному имени, задыхаясь и постанывая, пока он продолжает мучить мое тело своими медленными толчками.

— Ты – та, в ком я даже и не думал, что буду нуждаться, — он делает паузу, и я тоже.

Наши глаза встречаются, и стена вокруг его сердца рушится.

Его пальцы впиваются в мои бедра, когда он отстраняется.

— Может, я и не тот, кого ты себе представляла, но я не остановлюсь, пока не почувствую, что достоин тебя.

Я поклялась себе, что не буду плакать, но, черт возьми, когда он так говорит, я не уверена, что смогу это контролировать. И все же я сосредоточиваюсь на ощущениях в нижней половине тела так же, как и в сердце.

Рафаэль не трахает меня. Нет. Он не торопится, шепча мне на ухо сладкие похвалы в перерывах между поцелуями, от которых у меня перехватывает дыхание. Каждый толчок – это обещание, а каждое прикосновение – клятва.

Он будет заботиться обо мне.

Он будет любить меня, когда мне трудно любить себя.

И он – тот, кого я ждала все это время.

От прикосновения к моему клитору весь мой мир рушится. Наслаждение пронзает меня до глубины души, и мир вокруг меня исчезает.

Его толчки не прекращаются. Даже когда он наконец с криком кончает. Наблюдать за тем, как Рафаэль кончает, – наверное, самое сексуальное зрелище, которое я когда-либо видела, и я запрятала это воспоминание подальше.

В конце концов, несмотря на все его усилия удержаться в вертикальном положении, его тело сдается, и он падает на меня сверху.

Я провожу рукой по его влажным волосам и говорю:

— Ты тот, кого я всегда должна была найти.

Он обхватывает меня руками и сжимает, как будто хочет сказать, что чувствует то же самое. Может, он этого и не говорит, но я знаю, что это так.

И мне этого достаточно.

Я начинаю засыпать, но тут же открываю глаза, когда меня настигает кое-какая мысль.

— Я только что кое-что поняла.

Рафаэль ворчит мне в макушку.

— Ты так и не показал мне, что было в коробке.

Его грудь вибрирует от тихого смеха.

— Что?

— Ничего важного. Я выиграл себе немного времени, чтобы закончить с котятами.

Мой рот открывается.

— А что, по-твоему, там было? — спрашивает он.

Я притворно захрапела, и только тогда он встряхнул меня.

— Скажи.

Я украдкой смотрю на него.

— Вибратор?

Его глубокий, темный смех говорит мне, что это еще не конец разговора.

Глава 58

Элли

Я знала, что этот день наступит. Это было невозможно игнорировать, особенно учитывая то, как помощник Коула проводил дни, координируя следующие пять недель моей жизни, но время пролетело слишком быстро.

— Всего пять недель, — говорит Рафаэль, когда мы останавливаемся у стеклянных раздвижных дверей, ведущих в аэропорт. Ранее он настоял на том, чтобы припарковать свой пикап и проводить меня до входа, и хотя я сначала сопротивлялась, я рада, что он пришел проводить меня.

Я обхватила его за талию и обняла так крепко, что он простонал.

— Ты хорошо себя чувствуешь перед полетом? — спрашивает он.

— Нет.

— Отлично. Что такое девять часов тревоги?

— Звучит как типичный день для меня.

Рафаэль хихикает. Он целует меня в макушку, прежде чем я отпускаю его.

— Ты уверена, что с тобой все будет в порядке?

Я делаю храброе лицо.

— Я постараюсь.

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Ты позвонишь мне, когда приземлишься?

— Уже в пятый раз отвечаю, да, — забавно, как мы перешли от того, что почти не разговаривали друг с другом, к тому, что ведем себя как два подростка, которые не могут уснуть, не поговорив обо всем на свете.

Поцеловав меня в последний раз, Рафаэль направляется обратно к переходу, ведущему к парковке. Я – эмоциональное существо, поэтому я уже плачу, даже не заходя в аэропорт.

Когда он замечает, что я вытираю уголки глаз, он смеется, а я отмахиваюсь от него, прежде чем повернуться к раздвижным дверям. Я делаю один шаг, а затем останавливаюсь, чтобы оглянуться через плечо.

— Если ты хочешь успеть на свой рейс, тебе пора идти, — говорит Рафаэль.

— Я знаю.

— Ты справишься.

Я показываю ему большой палец вверх, а затем откидываю плечи назад и направляюсь внутрь. Как только я вхожу в оживленный аэропорт Детройта, меня охватывает беспокойство, но я напоминаю себе, что уже бывала здесь и делала это однажды.

— Ничего страшного не происходит, — ворчу я про себя, направляясь к пункту контроля безопасности.

Я прохожу его без каких-либо заминок. Когда у меня остается время до вылета в Лондон, я заглядываю в несколько магазинов, хотя здесь нет Нико, который мог бы отвлечь меня сотней разных вопросов.

У меня болит в груди, и я потираю ее, вспоминая, как он выглядел, когда мы прощались с ним в доме Рафаэля. Если бы не его отец, уговаривавший меня уехать, вряд ли бы я нашла в себе смелость сесть в машину и оставить Нико, особенно после того, как увидела, как дрожит его нижняя губа, пока он пытается сдержать слезы.

Это всего лишь пять недель, Элли. Они будут здесь, когда ты вернешься.

Я направляюсь к своим воротам, только чтобы узнать, что мою группу вызвали двадцать минут назад.

— Черт, — я протягиваю служащему свой телефон с посадочным талоном и направляюсь вниз по мосту.

У меня дрожат ноги, когда я думаю о своей новой реальности на ближайшие девять часов, но я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на упражнениях, которым меня научил Рафаэль.

Когда глубокое дыхание не помогает, я представляю себе видео, которое он показывал мне о самолетах и беру желе Jell-O, и это, кажется, временно помогает, пока я не сажусь в самолет и человек, сидящей на моем месте, говорит мне, что я ошиблась.

— Нет. Мое место 17E.

Он проверяет свой телефон и показывает мне свой посадочный талон, подтверждая, что он сидит на правильном месте. Нахмурившись, я достаю телефон из переднего кармана рюкзака и снова проверяю свой посадочный талон.

6G?

Я иду в направлении салона первого класса. Пока вежливая стюардесса ведет меня к моему месту, я в замешательстве размышляю, не перевел ли Коул меня из бизнес-класса в первый в течение последнего часа.

— Спасибо, — сердце бешено колотится в груди, пока я с трудом поднимаю свою громоздкую ручную кладь в верхний отсек. С последним сильным толчком она задвигается на место, и я закрываю ее, прежде чем стюардесса говорит мне, что я должна сдать ее в багаж.

Я ни за что не расстанусь со своими ценными вещами.

Когда я сажусь в кресло, я уже нервничаю. Соблазн выйти за дверь не дает мне покоя. Если бы я хотела, я могла бы уйти и попробовать еще раз завтра. Сомневаюсь, что Рафаэль будет возражать против того, чтобы развернуться и заехать за мной.

— Эй.

Я поворачиваю голову в сторону, и мой рот открывается при виде того, кто сидит на соседнем сиденье.

Рафаэль садится рядом со мной, и я несколько секунд смотрю на него, прежде чем окончательно прихожу в себя.

— Что ты здесь делаешь?

— У меня появилось настроение съездить в Лондон.

— У тебя что?

Он пожимает плечами, как будто только что не взорвал мой мозг.

— Я не был уверен, что тебе нужно, чтобы я приехал, поэтому на всякий случай собрал ручную кладь и попросил свою семью присмотреть за Нико.

— О боже.

— Это не слишком?

Это…

Все. Я перебираюсь через средний отсек, разделяющий наши сиденья, и обхватываю его руками.

— Спасибо.

— Пока я не могу ездить за тобой по всей Европе… — он с тоской вздыхает. — Я подумал, что смогу хотя бы помочь тебе пережить самое трудное.

Мои глаза затуманиваются.

— Возможно, это одна из самых приятных вещей, которые кто-то когда-либо делал для меня.

— Нам нужно поработать над тем, чтобы установить для тебя более высокую планку.

— Ты шутишь? Если ты будешь продолжать в том же духе, никто не сможет с тобой сравниться.

— Как раз то, что мне нужно.

Я смеюсь, и он целует макушку моей головы.

Когда он протягивает мне руку, я с улыбкой беру ее. Я хочу сказать три громких слова, которые всю неделю крутились у меня в голове, и я хочу сказать их сейчас.

— Рафа?

Он поднимает глаза от своего телефона.

— Да?

— Я люблю тебя.

Его глаза смягчаются прямо перед тем, как его брови хмурятся. Он открывает рот, но тут же закрывает его.

— Тебе не обязательно говорить это в ответ. Я просто хотела, чтобы ты знал.

Он подносит наши переплетенные пальцы к губам и целует тыльную сторону моей руки.

— Когда я скажу это – а я обещаю, что скажу, – это будет где-то без свидетелей.

— Я помогу тебе.

Он сжимает мою руку.

— Договорились.

Глава 59

Рафаэль

Вчера Джулиан назвал меня сумасшедшим, когда я сказал ему, что все-таки решил лететь в Лондон, но я поправил его и сказал:

— Нет. Я влюблен.

Это, похоже, заставило его замолчать. Хотя он без колебаний согласился позаботиться о Нико, пока меня не будет несколько дней, он все же ворчал по поводу кормления из бутылочки шести котят. Далия, напротив, не может насытиться ими, наводнив наш групповой чат фотографиями Джулиана, хмурящегося на камеру в окружении Стеллы, Миллера, Сэма, Короны, Рубии и Гиннес.

Наверное, я выглядел так же, пока Элли уговаривала меня оставить котят, хотя внутри я уже согласился, как только она дала первому имя и заговорила о совместном воспитании.

Я хотел сказать ей, что полюбил ее с первого взгляда, но это было неправильно, поэтому я ждал. Хотя должен был догадаться, что она меня опередит. Я планировал сказать ей об этом перед тем, как отправил ее в постель, но потом занервничал и решил повременить.

Теперь это не имеет значения. Ее признание придало мне больше уверенности в том, что я скажу ей это, когда такси довезет нас до отеля. Всю поездку Элли провела, прижавшись лицом к окну, любуясь городом, а я наблюдал за ней.

К тому времени, как мы вошли в наш номер, мне до смерти захотелось прикоснуться к ней.

Она делает первый шаг, обхватывая меня за шею.

— Я все еще не могу поверить, что ты полетел со мной. Почему ты не сказал, что думал об этом?

Я обхватываю ее за талию.

— Я не знал, поеду или нет.

— Что подтолкнуло тебя к этому?

— Я еще не был готов смотреть, как ты уходишь.

Ее глаза смягчаются.

— Потому что…

Вот и все. Я провожу ладонями по ее рукам, прежде чем обхватить их сзади.

— Я знаю, что я не тот человек, в которого ты, возможно, мечтала влюбиться…

— Мне любопытно. Как ты думаешь, о ком я мечтала?

— О ком-то, от кого у тебя могут быть дети, для начала.

— Это можешь быть ты, если захочешь.

Я хмурюсь.

Она поглаживает место над моим сердцем.

— Усыновление – тоже вариант.

— Ты говоришь это сейчас, но ты можешь передумать.

— Я долго и упорно думала об этом.

— Правда?

— Да, и хотя я ценю твое внимание к моим потребностям, в этом нет необходимости. Я знаю, чего хочу.

— И чего же?

— Тебя, — она нежно целует меня. — При любых условиях я готова получить тебя. Нико с братьями и сестрами или без них. В браке или без брака. Пока ты предан мне и только мне, это все, что мне нужно.

— Ты заслуживаешь мужа и красивый дом на берегу озера с белым забором и парой собак, которые бегают вокруг, — хотя я и подумываю о том, чтобы изменить свою позицию в отношении брака, я все еще не уверен в этой идее, хотя мне бы хотелось, чтобы было иначе.

Это Элли. Не Хиллари.

Элли отвлекает меня от мучительных мыслей вопросом:

— Кому нужна собака, если можно завести коз?

Я не могу удержаться от смеха, и тугой комок в моем горле разжимается.

— Не забудь о свиньях.

— И об овцах.

— А я упоминал, что у меня есть еще и лошадь? И шесть котят, которых я каждый день кормлю из бутылочки?

Ее глаза блестят.

— Все, чего тебе не хватает, – это цыплят.

— Сколько ты хочешь?

— По крайней мере, целый курятник.

— Считай, что мы договорились.

Она прижимает ладонь к моей заросшей щетиной щеке.

— Разве ты не видишь? Ты был тем, с кем я себя представляла, Рафаэль. Это всегда был ты.

Я отворачиваюсь, не в силах выдержать выражение чистого обожания на ее лице.

Элли проводит большим пальцем по моей коже, безмолвно желая, чтобы я посмотрел на нее.

— Ты так беспокоишься о том, что я заслуживаю лучшего, что не перестаешь думать о том, чего заслуживаешь ты.

Мои легкие сжимаются, прежде чем совсем перестать функционировать.

— Ты заслуживаешь быть с той, кто уделит тебе время, — она толкает меня к кровати и встает между моими раздвинутыми бедрами. — С той, кто будет приходить снова и снова, чтобы быть рядом с тобой, даже если ты отталкиваешь ее, потому что напуган, зол или несчастен, — она прижимается губами к моему лбу. — Она не бросит, не сбежит и не обманет. Она будут бороться за тебя, даже если это означает борьбу против тебя, потому что жизнь – это зона боевых действий, а любовь – самое большое оружие, которое у нас есть, — ее рот прижимается к моей правой щеке, затем к левой.

— Тот самый существует, но не в том смысле, о котором ты подумал, что я имела в виду, как некую родственную душу или что-то космическое. Для меня тот самый – это тот, кто готов сделать все возможное, чтобы стать тем, кого я заслуживаю, не потому, что ему суждено любить меня, а потому, что он так решил.

Она опускается на мои колени, а ее рот впивается в мой в страстном поцелуе, который поглощает меня до глубины души.

По моей коже бегут мурашки. Пальцы Элли зарываются в мои волосы, а ее бедра вращаются, когда она упирается в мой член. Моя хватка на ее бедрах становится все крепче от ее безумных движений, и я стону, когда она трется об меня под нужным углом.

Она отстраняется, но я снова накрываю ее рот своим. Моя хватка на ее шее так же сильна, как и ее хватка на моем сердце.

В конце концов мой контроль ослабевает, и я переворачиваю ее на кровать. Она смеется, ударяясь о мягкий матрас, а я быстро расправляюсь с ее одеждой, хотя на мгновение мне приходится бороться со спортивным бюстгальтером, пока она не помогает мне снять его.

Она повторяет мои торопливые движения, и я теряю пуговицу на рубашке от того, как сильно она дергает за ткань.

Несмотря на желание трахнуть ее жестко и быстро, я замедляю темп и просто наслаждаюсь тем, как Элли смотрит на меня без намека на стеснение, несмотря на то что ее тело выставлено на всеобщее обозрение. Ее доверие ко мне значит для меня очень много, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы сохранить его.

— No merezco a alguien tan hermosa como tú (Я не заслуживаю такого прекрасного человека, как ты).

Она не просит меня перевести эти слова, но, судя по тому, как пылают ее щеки, она поняла достаточно.

Я осыпаю ее кожу легкими поцелуями, а затем смыкаю рот на соске. Она задыхается, когда я сосу его, а ее руки впиваются в мой затылок, перебирая пряди, пока я провожу языком по покрытой мурашками вершине. Ее спина выгибается, и она издает напряженный стон, когда мои зубы царапают чувствительный бутон.

Я не спеша поклоняюсь то одной груди, то другой, мои движения медленные и расчетливые.

— Рафаэль, — со стоном произносит она, дергая меня за волосы. Я поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. — Пожалуйста, — она покачивает бедрами.

Я сползаю с нее, ухмыляясь, а затем обхватываю рукой ее лодыжку и дергаю достаточно сильно, чтобы она вздохнула. Она скользит по покрывалу, прежде чем я отпускаю ее.

Ее бедра свисают через край кровати, и я раздвигаю их, пока она не открывается для меня.

— Ты вся течешь.

— У меня есть несколько идей, как решить эту проблему.

— Моя единственная проблема в том, что я еще не трахнул тебя.

Ее глаза расширяются, когда я опускаюсь на колени, раздвигаю ее ноги, чтобы дать мне пространство, и опускаю свой рот к ее киске. Я поглаживаю ее, и поворачиваю язык, пока она не начинает извиваться и стонать подо мной, выгибаясь бедрами и умоляя об освобождении.

Я мог бы провести целую вечность между ее бедер, и все равно этого было бы недостаточно.

Даже близко нет.

Ее ногти впиваются в покрывало, когда она кончает, и я улыбаюсь, глядя, как ее идеальный мир рушится из-за меня.

Ублажать ее – мой новый наркотик. Кайф, который не похож ни на что, что я когда-либо чувствовал раньше, и я хочу преследовать ее до конца своих дней.

Точно так же, как я буду преследовать ее до конца света и обратно, потому что я люблю ее.

Она замирает, а я надеваю на себя презерватив и ползу по ее телу, пока наши рты снова не сливаются воедино. Сначала она целует меня нерешительно, запятнанная вкусом своего освобождения, но затем ее язык вырывается и проводит по моей нижней губе, заставляя меня вздрогнуть.

Я выпрямляюсь и медленно погружаюсь в нее. Ноги Элли обхватывают мою талию, еще больше открывая ее для меня, а ее пятки упираются мне в поясницу. Я закрываю глаза, и мое тело содрогается, когда я проникаю в нее дюйм за дюймом, пока со вздохом не опускаюсь полностью.

Я хочу, чтобы этот момент длился как можно дольше. Хочу наслаждаться выражением обожания на ее лице и чистым чувством радости, которое нарастает в моей груди, когда я понимаю, что могу чувствовать себя так всю оставшуюся жизнь, если только не буду мешать себе.

Она гладит меня по щеке, и я открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня снизу. При таком освещении ее лесные глаза кажутся скорее карими, чем зелеными, а темнота радужки подчеркивает более глубокие тона.

Я быстро целую ее в лоб, а затем медленно отстраняюсь. Мой член блестит на свету, полностью пропитанный ее возбуждением, и я на несколько мгновений отвлекаюсь на вид того, как я погружаюсь в нее, прежде чем она возвращает мое внимание к своему лицу.

Я обхватываю ее голову руками, удерживая на месте, пока я медленно ввожу и вывожу свои бедра из нее. Секс в такой позе кажется интимным. Как будто я обнажаюсь перед Элли, и мне некуда спрятаться, пока между нами нарастает наслаждение.

Я поднимаюсь на колени и углубляю позицию. С каждым движением бедер Элли отползает назад, и я обхватываю рукой ее горло, удерживая на месте.

Ее дикие глаза мечутся между моим лицом и членом, когда я ускоряю темп, а ее пятки впиваются в мою спину. Давление нарастает у основания моего позвоночника, мои яйца напрягаются, но я отказываюсь сдаваться, пока Элли не кончит первая.

Мои пальцы на ее шее сжимаются сильнее, а ее глаза закатываются на затылок, когда я меняю угол наклона, попадая в то место, которое заставляет ее пальцы впиваться в мое бедро достаточно сильно, чтобы оставить следы.

Я толкаю ее бедрами, заставляя ее тело содрогаться от каждого толчка, и она отвечает протяжным стоном и еще несколькими царапинами на моих бедрах.

— Mi estrella (Моя звездочка).

Она вздрагивает подо мной.

— Тебе нравится, когда тебя называют моей звездочкой?

Она качает головой.

— Мне нравится, когда ты называешь меня своей.

Я наклоняюсь вперед, и наши губы оказываются в сантиметре друг от друга.

— Если это не было очевидно, то позволь мне объяснить все предельно ясно. Ты моя, Эль. Во всех смыслах этого слова, с этого момента, потому что я люблю тебя.

— Скажи это еще раз.

Я отстраняюсь, только чтобы снова войти в нее.

— Я люблю тебя.

Слеза скатывается по ее лицу.

— Я люблю каждую вещь в тебе, — я двигаю бедрами, заставляя ее задыхаться. — Твой разум. Твои шрамы. Но больше всего – твое сердце.

Дрожащей рукой она прижимается к моей щеке и смотрит на меня блестящими глазами, полными надежды.

— Я тоже тебя люблю.

С последним толчком она испытывает оргазм, с криком сжимая мой член. Я не прекращаю двигаться, мои толчки становятся все более отчаянными, пока она не оседлает волну удовольствия.

Несмотря на желание трахать ее, пока не взойдет солнце, я физически не могу больше сдерживаться, и мой разум, тело и душа разлетаются на куски, когда я кончаю. Мои яйца болят от потребности освободиться, и кажется, что это длится вечно.

В конце концов, когда мой член перестает дрожать, я со вздохом падаю на нее сверху. Ее дрожащие пальцы перебирают мои волосы, посылая по позвоночнику вспышку удовольствия.

Я могу привыкнуть к этому.

К ней и к любви, которую она с такой готовностью дарит.

И к любви, на которую я хочу ответить взаимностью, потому что она – та, без которой я не представляю жизни.

Глава 60

Элли

Поскольку завтра Коул приезжает играть на местной лондонской сцене, мы с Рафаэлем проводим его единственный день здесь, исследуя город. Мы посещаем несколько известных достопримечательностей, исследуем Риджент-стрит и дорогие магазины, тусуемся в местном пабе, а затем возвращаемся в отель, чтобы подготовиться к ужину.

Когда мы возвращаемся в номер, я в шоке обнаруживаю три новых пакета из «Liberty London» на маленьком столике рядом с нашей кроватью.

Я поворачиваюсь лицом к Рафаэлю.

— Скажи, что ты этого не делал.

— Я собираюсь быстро принять душ и побриться, — бесстрастно говорит он и направляется в ванную.

В предвкушении я разворачиваю первую коробку и обнаруживаю то самое платье, которое примеряла в магазине. Я сказала Рафаэлю, что оно не стоит этих денег, и до сих пор остаюсь при своем мнении, но, очевидно, он с этим не согласен. Роскошное платье было с огромным ценником, который ассоциируется у меня со свадебными и бальными платьями, и у меня возникло искушение попросить его вернуть платье, пока у меня не было возможности его испачкать, но я передумала.

Рафаэль может воспринять мою просьбу как оскорбление в свой адрес, а у меня не хватит духу испортить его грандиозный жест своей неуверенностью.

Даже если это означает надеть гламурное платье стоимостью в два ипотечных платежа моих родителей.

В следующей коробке – пара туфель на каблуках, на которые я засмотрелась, причем моего размера, а в последней коробке – то, на что я сегодня даже не взглянула.

Золотая заколка для волос в форме падающей звезды, которая, как я собираюсь притворяться, сделана из поддельных камней, а не драгоценных.

Mi estrella (Моя звездочка), – так он меня называет.

Следующие несколько минут я разглядываю сверкающие на свету драгоценные камни, попеременно то закалывая заколку на волосы, то вытаскивая ее и аккуратно укладывая обратно в маленькую коробочку.

— Тебе нравится? — спрашивает Рафаэль, поймав меня на том, что я вырываю несколько волосков в процессе снятия заколки.

Мне она нравится, но я не могу так говорить, когда не собираюсь ее оставлять.

— Из какого она магазина? — я погладила брил… – нет, поддельные драгоценные камни. Насколько я знаю, все эти камни могут быть созданы в лаборатории, что, хотя и дорого, не то же самое, что добытые прямо из земли.

Продолжай убеждать себя в этом.

— Я купил ее в Лейк-Авроре, когда Джулиан покупал кольца.

Я поворачиваю голову в сторону двери, где стоит Рафаэль в одном лишь полотенце.

— Что?

— Я рад, что Джулиан притащил меня с собой, иначе я бы ее не нашел, — он подходит ко мне, вырывает заколку из моего сжатого кулака, осторожно берет часть моих волос и закрепляет ее возле уха. — Красиво, — он смотрит на меня, а не на заколку, и по моему позвоночнику пробегают мурашки.

— Она же дорогая.

— А что, если я скажу, что это не так

— Мы обещали не врать друг другу.

— Технически, я не врал.

Конечно, не врал. Для миллиардера, я уверена, это едва ли нанесет урон его банковскому счету, но для меня это значит гораздо больше.

Я пытаюсь нахмуриться, но не получается.

— Я не могу принять это.

— Но ты примешь.

— Не слишком ли много уверенности?

Он наклоняется и прижимается ртом к моему уху.

— Пожалуйста, Эль? Ради меня?

Я вздрагиваю от его просьбы.

— Хорошо.

Его лукавая ухмылка выглядит так, будто хочет познакомиться с моим кулаком.

— Иди собирайся, пока мы не опоздали, — он торопливо разворачивает меня и шлепает по заднице.

Я бросаю на него взгляд через плечо и хватаю новое платье, туфли на каблуках и косметичку.

После тридцати минут приведения себя в порядок в ванной и получения смс с одобрением от лучшей подруги я вхожу в комнату с гордо поднятой головой и только привстаю на своих новых каблуках, как взгляд Рафаэля прослеживает путь от моей головы до пальцев ног.

— Ты выглядишь…

Мои легкие сжимаются.

— Divina (Божественно), — это слово срывается с его языка, а в животе у меня поднимается волна жара.

Он проводит языком по губам, и сердце замирает в груди, когда он подходит ко мне и притягивает к себе в поцелуе.

— Я думала, мы опаздываем, — говорю я с хрипотцой.

— Это того стоит, — он тянется к моей руке, но я ускользаю от него, прежде чем он успевает испортить мне тридцать минут работы.

— Нет! Не подходи, — я бросаюсь к двери так быстро, как только позволяют мои каблуки.

Он хихикает, следуя за мной.

— Пока.

Еще одна дрожь предвкушения пробегает по моей коже, вызывая мурашки.

С волной вновь обретенной уверенности я направляюсь к лифту, покачивая бедрами и вызывая очередной стон у мужчины, который с каждым днем собирает кусочки моего сердца.

После ужина и двух раундов невероятного секса Рафаэль вырубается, а я остаюсь в полном сознании из-за смены часовых поясов и нарастающего беспокойства по поводу завтрашнего первого рабочего дня. Мне трудно заснуть, поэтому я достаю свой блокнот для написания песен и перелистываю страницы, останавливаясь на той, к которой я не прикасалась с тех пор, как мы были на Гавайях.

Я знаю, что некоторые песни никогда не должны быть закончены, но всякий раз, когда я думаю о том, чтобы оставить недописанной ту, что я начала о Рафаэле, меня охватывает сильное чувство потери. Поэтому в порыве вдохновения после того, как Рафаэль признался мне в любви, я начинаю с того места, на котором остановилась в тот первый день на яхте.

В канун Рождества шел сильный снег,

Когда наши пути пересеклись в тот первый раз.

Не могла поверить, что ты меня не заметил,

Но, опять же, я не заметила тебя.

Я уставилась на текст песни так пристально, что у меня заслезились глаза. Соблазн перечеркнуть их все еще присутствует, но его затмевает желание продолжить.

Не для Коула, а для себя.

«Silver Scars» преподали мне несколько тяжелых уроков, в том числе о том, что не стоит делиться с другими всеми песнями, которые я пишу. И хотя я могу закончить начатую песню о себе и Рафаэле, я не собираюсь передавать ее Коулу, чтобы он использовал ее в своем следующем альбоме.

Это наша история любви, а не история для всего мира, и я планирую оставить ее такой.

Моя муза продолжает спать, совершенно не замечая, что я тихонько бренчу на гитаре рядом с ним.

Какой отец, такой и сын. Они с Нико могут проспать концерт тяжелого рока, даже не шелохнувшись.

Когда я думаю о том, что Рафаэль завтра уедет, у меня физически щемит в груди, но потом я напоминаю себе, что должна быть благодарна за то, что он сейчас здесь.

Мы сможем продержаться пять недель, потому что, несмотря ни на что, мы оба любим друг друга.

Я качаю головой и вновь сосредотачиваюсь на своей песне. Процесс создания конечного продукта каждый раз проходит по-разному, в зависимости от того, на чем я сосредотачиваюсь – на написании текста или на оттачивании мелодии.

В этот раз у меня есть четкая картина истории, которую я хочу рассказать, и мелодии, которой я хочу ее сопроводить. В отличие от большинства моих других песен, которые, как правило, имеют схожее меланхоличное настроение, эта песня следует другому ритму. В ней, конечно, есть грусть, но она вместе с тоской присутствуют с самого первого аккорда.

— Я не слышал ее раньше.

Я вздрагиваю от сонного голоса Рафаэля.

— Прости. Я не хотела тебя будить.

— Не извиняйся… — его ответ прерывает зевок. — Я и не заметил, как заснул.

Плед, который я накинула на его тело, падает, когда он садится у изголовья кровати и трет глаза.

— Это та песня, которую ты написала для Коула?

— Нет.

Он выглядит смущенным.

— Ох.

— Она только для меня, — я незаметно закрываю блокнот. Хотя сомневаюсь, что Рафаэль сможет собрать все кусочки вместе, ведь я написала только один куплет, ему не понадобится много времени, чтобы догадаться, о ком эта песня, когда я продолжу ее писать.

— Можно послушать?

— Нет.

— После всего, что мы сделали, ты все еще стесняешься? — его лукавая улыбка напоминает мне ту, что была у него раньше, когда его голова была зажата между моих бедер.

Цвет заливает мои щеки, делая их горячими на ощупь.

— Нет. Просто я еще не закончила.

— Значит, ты дашь мне послушать, когда закончишь?

— Конечно. Как только она будет написана, я дам тебе ее послушать.

Его глаза сужаются.

Я улыбаюсь.

— Ты интригуешь, — хмуро говорит он.

— А ты слишком много говоришь для человека, который всего несколько минут назад казался мертвецки спящим.

Без бороды, закрывающей половину лица, его румяная кожа полностью выставляется напоказ, выдавая его.

Я вздыхаю.

— Как долго ты слушал?

— Несколько минут. Клянусь.

Мое сердцебиение успокаивается. В лучшем случае он слышал весь первый куплет, так как я перебирала аккорды, пытаясь довести звук до совершенства.

— Эта песня звучит иначе, чем остальные.

Моя голова, вместе с моим миром, наклоняется.

— Что?

— Это… Я не знаю, как это описать. Она просто другая.

Он прав. В отличие от других моих песен, эта счастливая. Даже с надеждой. Как бесконечный эпилог нашей неоконченной истории любви.

Истории любви, которая только началась, и самые лучшие ее части еще не написаны.

Глава 61

Рафаэль

Вместо того чтобы вернуться на озеро Вистерия, я в последний момент передумал и поменял рейс с Детройта на Портленд. Моя бывшая жена не отвечает ни на звонки Нико, ни на мои сообщения с тех пор, как неделю назад отменила свою поездку на Клубничный фестиваль, и хотя я не против больше никогда с ней не разговаривать, мой ребенок заслуживает большего.

Я останавливаю машину перед воротами, перегораживающими ее подъездную дорожку, прижимаю палец к кнопке вызова на механической коробке и жду. Наконец, через пару минут в динамике раздается голос Хиллари.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она своим раздраженным тоном.

— Нам нужно поговорить.

— Ты прилетел сюда, чтобы поговорить?

— Да, — я скриплю зубами.

Ворота открываются, и я завожу арендованную машину на гравийную дорожку и паркуюсь у красивого дома с видом на озеро. На мгновение я оцениваю вид, ведь я за него заплатил, а затем делаю глубокий вдох и направляюсь к открытой входной двери.

Хиллари стоит, скрестив руки на груди, и хмурится, что мне очень хорошо знакомо. Ее короткие темные волосы подчеркивают точеное телосложение, а дизайнерская одежда демонстрирует ее тонкую фигуру и изящные черты лица, брючный костюм цвета слоновой кости делает ее гораздо более ангельской, чем она есть на самом деле.

Ее красные губы скривились.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— То, что мне давно следовало сделать, — огрызаюсь я.

Она оглядывается по сторонам, как будто соседи за милю могут нас услышать.

— Заходи в дом.

Типичная Хиллари, которой всегда наплевать на всех, кроме тех, чье мнение действительно важно. Когда-то и я был таким же, но теперь я изменился.

Элли открыла мне глаза на возможность принимать себя таким, какой я есть, без всяких притворств, и теперь, когда я почувствовал этот вкус, я не могу представить, что вернусь к тому, каким был раньше.

Я следую за Хилари внутрь, она закрывает дверь и поворачивается ко мне лицом.

Ее ноздри раздуваются.

— Что ты на самом деле здесь делаешь?

— Ты все время игнорировала звонки Нико и мои.

— Я была занята.

— Прекрати это дерьмо, — раньше я предпочитал пассивность перевозбуждению, но теперь с этим покончено. Или Хиллари станет родителем, или я буду бороться с ней за полную опеку, потому что она все равно этого не хочет.

Ее лицо краснеет.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? Извиниться за то, что не смогла приехать на фестиваль?

— Да, Хиллари, извиниться было бы неплохо после того, как ты пообещала приехать, но отменила поездку всего за час до того, как твой сын должен был выйти на сцену.

Она не выглядит ни капли оскорбленной моим тоном, что только подстегивает мое разочарование.

— По какой-то чертовой причине Нико хотел, чтобы ты была там, потому что он всегда этого хочет, хотя я ни за что на свете не смогу понять, почему, когда ты только и делаешь, что разочаровываешь его.

Ее ледяной взгляд трескается на долю секунды, прежде чем она принимает прежнее выражение лица.

Хорошо. Это меньшее, чего она заслуживает после того, как снова заставила моего сына плакать.

— Я провел последние два гребаных года, прикрывая тебя, потому что, независимо от того, как я к тебе отношусь, он видит в тебе хорошее.

Она отводит взгляд.

— Я хотела быть там.

— Но тебя не было.

Она скорчила гримасу.

— Это сложно.

— Это обычное твое оправдание, и, честно говоря, мне оно надоело. Черт, я устал задолго до того, как мы развелись.

— Не проявляй неуважения ко мне в моем собственном доме, — когда она говорит таким пронзительным тоном, она так похожа на свою правильную, великосветскую мать, что у меня по позвоночнику бегут мурашки.

Она скрещивает руки, и тогда я замечаю тонкую полоску бледной кожи, которая отличается от остальной части ее безымянного пальца.

Черт меня побери.

Как давно она помолвлена со своим парнем, и почему мне потребовалось столько времени, чтобы понять это?

Кровь стучит в ушах, виски пульсирует, а в голове крутится мысль о том, что Хиллари хранило это в секрете неизвестно сколько времени, а я оплачивал ее счета.

Ты здесь ради Нико. Не ради себя.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь приглушить свой гнев, пока он не превращается из ревущего огня в горящий уголек в моей груди.

— Я понимаю, что ты меня терпеть не можешь, но больше всего ты причиняешь боль своему сыну.

Она, по крайней мере, выглядит слегка несчастной из-за этого. Возможно, с ней еще не все потеряно, но я не буду ни на что надеяться.

Она делает глубокий вдох.

— Я просто…

— Что?

Ее верхняя губа кривится.

— Я ненавижу ездить в этот проклятый город, зная, что все знают о моей…

— Интрижке.

— Да, — говорит она с шипением. — Подними эту тему в пятидесятый раз, почему бы и нет? Прошло уже немало времени с тех пор, как ты в последний раз напоминал мне об этом.

Я скрещиваю руки.

— Мы все делаем выбор, который имеет последствия.

— Но это не значит, что я хочу, чтобы мне напоминали о них каждый раз, когда я туда приезжаю!

Я сделал паузу.

— Значит, все дело в твоей репутации? Ты это хочешь сказать?

— Ты не понимаешь, каково это – быть мной.

— Нет, не понимаю. Наверное, мне трудно понять, каково это – быть таким родителем, который больше заботится о своей репутации, чем о собственном гребаном ребенке.

Она вздрагивает. Я не хочу ее жалеть, но какая-то часть меня все же жалеет, потому что я понимаю, что она всегда будет пустой внутри, пока для нее мнение других людей важнее ее собственной крови.

— Мы оба выросли с двумя разными типами дерьмовых родителей, но главное различие между нами в том, что ты стала такой же, как они, в то время как я сделал все возможное, чтобы этого не произошло.

Ее лицо бледнеет.

— Я....

Я говорю, пока она молчит.

— Никто и никогда не сможет заполнить пустоту от отсутствия матери. Ты, как никто другой, должна это знать.

Она смотрит на свои ноги.

Я протираю рукой лицо.

— Исправь это и стань матерью, которая нужна Нико.

— Или что? Ты подашь на меня в суд?

Мои губы кривятся от отвращения.

— Я не собираюсь угрожать тебе деньгами, чтобы ты образумилась.

Я всегда буду платить алименты, но ее алименты, которые составляют восемьдесят процентов от того, что я ей плачу, будут аннулированы, как только я позвоню своему адвокату и сообщу новость о тайной помолвке Хиллари.

— Как благородно с твоей стороны, — усмехается она.

Я тянусь к двери, но останавливаюсь и оглядываюсь через плечо.

— Нико не хотел бы этого, потому что независимо от того, отвечаешь ты ему взаимностью или нет, он любит тебя, хотя, если ты будешь продолжать в том же духе, настанет день, когда он перестанет это делать. Это я тебе обещаю.

— А если нет? Что тогда? — отчаяние сквозит в каждом ее слове.

— Молись, чтобы этого никогда не случилось, потому что в тот момент, когда он захочет убрать тебя из своей жизни, я сделаю так, что ты перестанешь быть частью нашей.

— Три букета за одну неделю? — Элли поворачивает камеру, чтобы я мог рассмотреть цветочную композицию, которую отправил ей в номер перед тем, как она заселилась в отель в Лиссабоне. Я хотел, чтобы по прибытии в Португалию у нее была частичка меня, как я делал это в других странах, которые она посетила.

— Тебе нравится? — я выбрал летнюю композицию, которую посоветовал местный флорист, хотя и сомневался, поскольку Элли говорила, что не очень любит розы.

— Да. Цветы прекрасны, как и остальные букеты, — она со вздохом раскинулась на кровати. Солнце еще не село, а она уже готовится ко сну.

Меня снова охватывает желание полететь в Европу, чтобы увидеть ее. Прошло всего семь дней с тех пор, как я оставил ее одну в Лондоне, а мне кажется, что прошла целая вечность.

Блять.

Не знаю, скучал ли я когда-нибудь по кому-то так – на самом деле, я знаю, что не скучал. Даже когда меня бросила Хилари.

Конечно, я скучал по своей бывшей жене, но не так. Я не сходил с ума в ее отсутствие, и меня не мучило ежедневное желание бросить работу и последовать за ней по пятам.

Боже, я испытываю искушение поступить именно так, но мне нужно думать о Нико и о своем бизнесе.

— Ненавижу, когда мне приходится их выбрасывать, — вздыхает она про себя.

Ее слова подкидывают мне новую идею, и я клятвенно обещаю приступить к ее реализации, как только мы попрощаемся.

— Я скучаю по Элли, — Нико уплетает свой ужин. Я думал, что он будет более голодным после целого дня, проведенного в летнем лагере, но его аппетит соответствует его плохому настроению.

— Я тоже, — говорю я, проталкивая через себя немного еды.

— Правда?

Я вздыхаю, чувствуя щекотку в груди, которая возникает всякий раз, когда я думаю о ней.

— Да. Очень.

— Сколько еще осталось до ее возвращения?

— Слишком долго, — отсутствие Элли ощущается с того момента, как мы просыпаемся в тихом доме, и до того, как я засыпаю каждую ночь.

Я скучаю по ней больше, чем мог себе представить, а до ее возвращения домой остается еще четыре недели.

Нико странно смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — его вилка скребет по тарелке.

— Ты уверен в этом?

Он вздыхает в своей манере, которая заставляет его казаться старше своих лет.

— Я просто…

— Да?

— Помнишь, я спросил тебя, нравится-нравится ли тебе Элли?

— Как можно забыть об этом? — поддразниваю я.

— Думаешь, ты ей тоже нравишься-нравишься?

Я смеюсь, что заставляет его нахмуриться.

— Я смеюсь не над тобой, — уточняю я.

— О, — кажется, он мне не верит.

— Твой вопрос просто застал меня врасплох.

— Почему?

— Потому что из всего, что я ожидал от тебя услышать, этого не было в списке.

Он кусает внутреннюю сторону щеки.

— Мне просто интересно…

— Что?

— Если ты ей нравишься-нравишься, и она тебе нравится-нравится, ты бы когда-нибудь…

— Начал встречаться с ней?

— Что?

— Попросил бы ее стать моей девушкой, — я знаю, что это понятие ему больше знакомо, ведь за последний год у него их было три.

— О да. Это.

— Ты был бы не против, если бы я это сделал?

— Если бы ты сделал что? Попросил Элли стать твоей девушкой?

— Да.

— Да, черт возьми! Я люблю ее.

Я делаю глубокий вдох.

— Я не хочу, чтобы ты слишком перевозбудился, но…

Глаза Нико загораются, когда он кивает.

Слишком поздно. Он уже практически вибрирует от восторга.

Я приковываю его к месту своим пристальным взглядом.

— Этого может и не случиться.

— Но ведь может и случиться?

Я отгоняю беспокойство и говорю:

— Да. Однажды.

Нико вскидывает кулак вверх.

— Да!

Между мной и Элли все еще довольно ново, но наша связь достаточно серьезна, чтобы мы могли признаться, что любим друг друга. Скрывать эти чувства от Нико мне не нравится, поэтому я не хотел просить ее стать моей девушкой, пока мой сын не знает о нас. Элли согласилась, когда я упомянул об этом. Она сказала, что он – большая часть нашей жизни, поэтому хранить от него подобный секрет кажется несправедливым, особенно после нашей поездки в Лондон.

— Так когда же у меня появится брат?

Я поперхнулся.

Фотография Коула и Элли на экране моего телефона дразнит меня, вместе с жирным заголовком, что Коул был замечен в Португалии с прекрасной блондинкой.

Моей прекрасной блондинкой.

Элли может оставаться неизвестной для широкой публики благодаря своим темным солнцезащитным очкам, но я могу найти ее в толпе среди сотен людей. Рука Коула прижата к ее спине, пока охранники отгораживают их от толпы, ожидающей у какого-то элитного ресторана. Рот певца находится рядом с ее ухом, и кажется, что он шепчет ей какой-то секрет, который не дано узнать всему оставшемуся миру. Улыбка Элли небольшая, но присутствует, а ее глаза закрыты непрозрачными линзами.

Судя по фотографии, я не могу хорошо ее разглядеть, что только усиливает бурлящую кислоту в моем желудке.

Благодаря своим мазохистским наклонностям я читаю статью, и с каждой строчкой у меня в горле затягивается комок.

Коул Гриффин был замечен в городе со своей группой, но всеобщее внимание привлекла женщина, которую он держал за руку.

Держал. За. Руку.

Что-то в моей груди вздрагивает при следующем предложении.

Кто-то, близкий к источнику, сказал, что Коула и его таинственную спутницу видели в разных городах европейской части его тура.

Его спутницу?

К черту этих журналистов.

Она моя.

И все же, глядя на них двоих вместе, на то, как идеально они вписываются в жизнь друг друга, я думаю, не обманываю ли я себя, думая, что она – моя.

Это не первый раз, когда женщина тебе изменяет. Голос, который я неделями пытаюсь искоренить, снова появляется, отравляя мои мысли домыслами «что если».

Что, если Элли и Коул соединятся на каком-то более глубоком уровне и поймут, что подходят друг другу больше?

Что, если Элли решит, что ей нравится мотаться по городам, писать музыку до раннего утра с ним рядом?

Что если…

Прекрати, говорю я себе.

Контролировать свою ревность оказывается непросто, особенно когда я не могу выбросить из головы фотографию Элли и Коула.

Хотя я хочу верить, что Элли не изменит мне, мне трудно избавиться от этого чувства, поэтому я игнорирую ее звонок, который раздается через десять минут.

Я не могу говорить с ней, когда чувствую себя так.

Ревность не привлекает, как и неуверенность перед другим мужчиной, поэтому я лучше промолчу, чем стану таким уязвимым, особенно когда у нас с Элли впереди еще четыре недели ее путешествия по Европе.

Еще четыре недели, в течение которых она, возможно, влюбится в другого мужчину.

Мои зубы скрипят, и я изо всех сил стараюсь выкинуть эту мысль из головы.

Элли любит меня. Не Коула.

Но сколько бы раз я ни повторял себе это, я все равно беспокоюсь о том, что это может произойти.

Четыре недели – долгий срок для разлуки.

Элли звонит мне еще два раза, но я переключаю оба звонка на голосовую почту. Вскоре приходит сообщение, и я неохотно его читаю.

Элли: Привет. Скучала по разговорам с тобой. Позвонишь мне, когда будет возможность? Я постараюсь не спать.

Я бы хотел быть достаточно сильным, чтобы позвонить ей, но моя неуверенность в себе доминирует над моими мыслями, превращая их в яд с каждой минутой.

Ты выше этого, напоминаю я себе.

Дело в том, что я думал, что так оно и есть, но всего одна фотография напомнила мне о том, насколько я испортился из-за интрижки Хиллари.

Отталкивание Элли не решит твоих проблем.

Но я все равно это делаю.

Глава 62

Элли

От жужжания телефона у меня замирает сердце. Рафаэль не ответил на мое сообщение, в котором я просила его позвонить мне, что только усиливает мое беспокойство по поводу фотографии, опубликованной папарацци.

Я думала, что новое сообщение от него, но мое беспокойство сменяется отвращением, когда на экране появляется имя старого контакта Авы.

Ава: Подозреваю, что ты имеешь отношение к разрыву Фиби и Коула.

Она приложила ту же самую фотографию Коула и меня, которая циркулирует в Интернете и социальных сетях.

Желчь подкатывает к горлу, когда я читаю ее следующее сообщение.

Ава: Я должна была догадаться, что ты неравнодушна к занятым мужчинам. Должно быть, опять из-за проблем с отцом.

Мне хочется написать ей что-нибудь ужасное, но противостоять Аве после такого сообщения – проигрыш. У нее всегда будет такое искаженное представление обо мне, и ничто из того, что я скажу или сделаю, не изменит его.

Гневные слезы наворачиваются на глаза, а тело вибрирует от ярости, настолько сильной, что я боюсь, как бы у меня не лопнули кровеносные сосуды от давления, нарастающего в голове. Желание унять боль переполняет меня, а пальцы чешутся в поисках чего-нибудь острого.

Я обыскиваю свою сумку в поисках единственного предмета, который я прячу глубоко во внутреннем кармане. Пальцы дрожат, когда я хватаюсь за осколок старого зеркала и вытаскиваю его.

Смотреть на свое отражение – это как удар в грудь, и на меня обрушивается еще одна мощная волна эмоций.

Злость. Печаль. Страх. Все они смешиваются вместе, создавая внутри меня торнадо беспорядка. Я все крепче держусь за осколок зеркала, теряя контроль над реальностью.

Сообщение Авы и звук голосовой почты Рафаэля повторяются в моей голове, создавая симфонию печали.

Я направляю зазубренный край зеркала на свое бедро, но останавливаюсь, когда острый кончик оказывается рядом с цитатой, которую я вытатуировала много лет назад.

Это тоже пройдет.

Я делаю глубокий вдох и говорю себе, что физическая боль не избавит от эмоциональной. В конце концов мне станет только хуже, если я позволю своим демонам победить.

Тебе не нужен кусок зеркала.

Я бросаю осколок на пол и со всхлипом падаю обратно на кровать. Не знаю, как долго я плачу, но в конце концов я начинаю практиковать стратегии, которым меня научил психотерапевт. Глубоко дышать. Сосредоточиться на всех пяти чувствах. Перечислять рестораны по алфавиту от А до Я.

Это занимает больше времени, чем обычно, но как только я успокаиваюсь, я снова звоню Рафаэлю. Когда мой звонок попадает на голосовую почту, меня захлестывает новая волна разочарования, грозящая поглотить меня, но я сосредотачиваюсь на подсчете звезд, вытатуированных на моих бедрах.

Как только у меня перестает сбиваться дыхание, я пересылаю своему адвокату сообщения от Авы. Мисс Коппер отвечает мне, что Ава еще пожалеет о том, что сказала это.

Я еще раз пытаюсь дозвониться до Рафаэля, но снова попадаю на голосовую почту. Мне чертовски больно осознавать, что меня наказывают за то, что было не в моей власти.

Это страшно – дать кому-то такую власть над моим счастьем. Я знаю, что он стоит риска, поэтому его молчание, когда он мне нужен, слишком ранит меня, но это не мешает мне сомневаться, что такое поведение будет происходить каждый раз, когда мы столкнемся с новой проблемой.

Я молюсь за нас обоих, чтобы этого не случилось, но после сегодняшнего дня я не слишком уверена, и это само по себе пугает меня.

На следующее утро я просыпаюсь с новым чувством надежды. Я могла бы сдаться и повернуться спиной к достигнутому прогрессу, но вместо этого я боролась ради себя. Это было нелегко, особенно когда желание порезаться возвращалось, но мое будущее слишком радужно, чтобы снова потеряться во тьме прошлого.

Поэтому вместо того, чтобы упаковать зеркало обратно в сумку, как я уже делала в прошлом, я выбрасываю его в мусорное ведро, где ему самое место, вместе с надеждой на то, что мы с Авой пройдем через это судебное дело цивилизованно.

Возможно, в этот раз она застала меня врасплох своими обидными сообщениями, но я больше не повторю этой ошибки.

Это я обещаю.

Со вчерашнего вечера я несколько раз пыталась связаться с Рафаэлем, но он не отвечал на мои звонки, хотя вчера поздно вечером прислал мне сообщение, извиняясь за то, что не брал трубку.

Сообщение было пресным, и это сказало мне все, что я хотела знать.

Мое сердце болит весь следующий день и вдохновляет на новую песню, которая начинается с грустного начального куплета, который заставляет Коула спросить, все ли со мной в порядке и в пятый раз извиниться за фотографию.

— Если ты еще раз извинишься, я тебя ударю.

Он постукивает по бугорку на носу.

— Куда угодно, только не сюда, пожалуйста. Моя бабушка и так уже достала меня тем, что я не дал ему срастись как следует.

Я закатываю глаза.

Он вздыхает.

— Я знаю, что не могу контролировать фотографии, но я все равно чувствую себя виноватым.

— Виноватым настолько, чтобы помочь мне закончить эту песню? — я использую ту же логику против него, получая от этого высокого человека, который постепенно превращается в друга, укоризненный взгляд и раздражение.

Мы продолжаем работать над нашей песней, и я отгоняю все мысли о Рафаэле и глупой фотографии папарацци.

К концу дня, когда я возвращаюсь в свой номер в отеле, я раздражена и чертовски хочу поговорить с Рафаэлем, хочет он этого или нет.

К счастью, он звонит мне первым, что спасает меня от чрезмерного обдумывания этой идеи. Облегчение бьет меня прямо в грудь, когда на экране моего телефона высвечивается его имя и наша фотография, сделанная на Гавайях.

Несмотря на незрелое желание отправить его звонок на голосовую почту, я сразу же отвечаю.

— Привет. Подожди секунду, — я нажимаю кнопку видеозвонка и жду.

Вздохнув, он принимает запрос, открывая мне вид на свое точеное лицо и пухлые губы, сжатые в тонкую линию.

Я не утруждаю себя любезностями.

— Я так понимаю, ты видел фотографию.

Он молчит.

Я хмурюсь еще сильнее.

— Рафаэль.

— Да, видел, — мышцы на его челюсти подрагивают.

— И что? Ты планируешь срывать на мне злость в неопределенном будущем?

— Нет.

— Ну, судя по тому, как ты отстранился, мне кажется именно это.

Я нуждалась в тебе, хочу сказать я. Ты должен был стать тем, на кого я могла бы рассчитывать, мысленно добавляю я.

Прошлой ночью я чувствовала себя чертовски потерянной, а тебя не было рядом, чтобы помочь мне найти выход из темноты, соблазняюсь признаться я, даже если это приведет к конфронтации с ним.

Он проводит рукой по лицу и ругается про себя по-испански.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Все, что угодно, лишь бы ты не обвинял меня в том, что даже не является правдой.

— Я знаю, что это не так.

— Тогда почему мне кажется, что ты все равно меня наказываешь?

Его ноздри раздуваются.

— Я в бешенстве.

— Потому что Коул прикоснулся ко мне? — папарацци поймали один единственный момент, когда Коул пытался помочь мне удержаться после того, как я споткнулась о дыру в асфальте, а СМИ превратили это в вихревой роман, предназначенный для продажи газет и кликов в интернете.

Он качает головой.

— Я знаю, что у тебя с ним ничего нет.

— Тогда почему ты злишься?

— Я злюсь на себя. Не на тебя.

Я моргаю в замешательстве.

— Что?

Он смотрит мимо камеры телефона и вглядывается вдаль.

— Я чувствую…

— Ревность? — предлагаю я.

Его глаза закрываются.

— Частично.

— Это нормально – время от времени испытывать подобные чувства, особенно после того, что ты пережил со своей бывшей. Я понимаю, почему что-то вроде этой фотографии может быть… спусковым крючком.

Он вздыхает.

— Я ненавижу быть неуверенным в себе. Это заставляет меня чувствовать себя жалким.

— Ничего страшного, если ты чувствуешь ревность и неуверенность, если только ты позволишь мне помочь тебе почувствовать уверенность в нас, а не отвернешься от меня.

— Отношения не должны быть такими.

— Не мог бы ты поделиться своим сводом правил отношений, чтобы я могла лучше понять эти архаичные убеждения?

— Эль.

Я не обращаю внимания на тепло, разливающееся по моей груди.

— Что?

— Я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Вот почему я держался подальше.

— Видеть тебя каким?

— Слабым, — говорит он с усмешкой.

— Единственная слабость, которую я вижу, – это твое решение отстраниться, а не опереться на меня, когда тебе это больше всего нужно, — мы могли бы поддержать друг друга, но он не позволил мне этого сделать.

Его голова повисла со вздохом.

— Ты права.

Я думаю о том, чтобы оставить свои чувства по поводу того, что он на один день притворился, что меня не существует, при себе, особенно учитывая то, каким растерянным он выглядит из-за своего выбора, но все равно решаю высказать их.

— Твоя реакция напугала меня. Я боялась, что ты… перестанешь со мной общаться.

Его глаза распахиваются.

— Нет. Возможно, мне нужно было немного времени, чтобы остыть, но ты тут ни при чем.

— Попробуй сказать это моей неуверенности.

— Черт.

— Ты мог бы мне пригодиться прошлой ночью, — шепотом признаюсь я. — Ты исчез и оставил меня одну, что только усугубило ситуацию.

— Что случилось?

— Ава написала мне.

Он ругается себе под нос, хотя я и не уверена, кому это адресовано – Аве или ему самому.

— Мне жаль, — он снова ругается. — Я должен был ответить на твой звонок или, по крайней мере, перезвонить тебе, когда немного успокоюсь.

Я смотрю на свои руки.

— Да. Ты должен был.

— Молчать так долго, как я… У тебя есть все основания расстраиваться из-за этого.

Я тяжело выдыхаю.

— Ты хочешь поговорить об этом? — спрашивает он.

Я качаю головой так сильно, что несколько волос разлетаются перед глазами.

— Ты… — он не заканчивает фразу.

— Нет, — я глубоко вдыхаю. — Я подумала об этом… на мгновение… но потом взяла себя в руки.

Он облегченно выдыхает.

— Я должен был быть рядом с тобой.

— То, что я делаю со своим телом, не входит в твои обязанности.

— Нет, но ты – женщина, которую я люблю, и осознание того, что тебе было настолько больно, что ты думала об этом, пока я сидел, злился и игнорировал тебя, заставляет меня чувствовать себя абсолютным дерьмом.

Моя грудь сжимается так сильно, что следующий вдох выходит как хрип.

— Ты можешь брать перерыв, чтобы успокоиться или проработать свои мысли, но игнорировать меня так, как ты это сделал, нечестно.

— Ты права.

Я медленно выдохнула.

— Я хочу… нет, мне нужно знать, что ты будешь рядом со мной, даже во время трудностей, — если он будет отстраняться каждый раз, когда ему становится страшно или его мучает прошлое, мы никогда не сможем двигаться вперед вместе.

— Ты можешь рассчитывать на меня, Эль. Мне жаль, что я заставил тебя сомневаться в этом из-за собственной неуверенности, но я больше не совершу такой ошибки. Я обещаю.

В течение следующих нескольких дней Рафаэль не изменяет своему обещанию быть рядом со мной, независимо от того, какие фотографии и статьи публикуются обо мне и Коуле в Интернете. Он даже несколько раз шутит по этому поводу, в том числе назначает мне сеанс у татуировщика, чтобы тот набил его имя на моем лбу, от чего я вежливо отказываюсь.

Если я собираюсь сделать татуировку в его честь, я бы предпочла что-то более скромное, хотя этот жест очень заботливый.

Следующие несколько дней путешествия будут долгими, благодаря ранним поездкам на поезде по Испании. Когда через три дня после разговора с Рафаэлем мы добираемся до Франции, я с трудом могу держать глаза открытыми в течение всего дня.

После того как в конце ночи я с трудом вставила ключ от отеля в щель, я наконец вошла в свой номер и обнаружила на прикроватной тумбочке коробку без надписи, а сверху – записку, напечатанную стандартным шрифтом.

Свод правил отношений Рафаэля

Правило № 1:

Если твоя девушка не хочет настоящих цветов, сделай ей вместо этого ее собственные.

С легким визгом я дергаю за розовую ленточку и разрываю коробку. Между слоями защитной бумаги лежит напечатанный на 3D-принтере цветок гибискуса, окрашенный в розовый цвет, и вторая записка.

По крайней мере его, можно упаковать в чемодан.

– Твой Король Бала

Я падаю на кровать с огромной улыбкой и прижимаю к груди свой новый цветок, пока случайно не засыпаю, так и не написав Рафаэлю спасибо.

На следующий вечер я возвращаюсь в свой номер и обнаруживаю еще одну белую коробку с запиской, прикрепленной сверху. Прежде чем прочитать послание, я отправляю Рафаэлю сообщение.

Элли: Ты меня балуешь.

Рафаэль: Напиши мне, когда откроешь.

Я осторожно снимаю записку с ленты и читаю ее.

Свод правил отношений Рафаэля

Правило номер 2:

Никогда не очищай историю поиска…

— О боже! — дрожащими пальцами я тяну за ленточку, пока весь бант не распускается и я могу легко снять верхнюю часть коробки.

Мой рот открывается, когда я достаю U-образный силиконовый вибратор и вторую записку.

Позвони мне.

– Твой Король Бала

Сердце бешено колотится в груди, когда я набираю контакт Рафаэля и звоню ему.

— Ты открыла?

Я осматриваю устройство со всех сторон в поисках кнопки.

— В моей истории поиска был другой.

Он усмехается.

— Да. Этот лучше.

— И чем же?

— Хочешь, я продемонстрирую?

Мое сердце замирает в горле.

— Конечно? — говорю я с писком.

— Включи громкую связь, прежде чем раздеться.

Я делаю то, что он просит, и снимаю штаны.

— Все, — приказывает он.

По моей коже пробегают мурашки.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Я смотрю на свой телефон и бросаю рубашку, лифчик и трусы в растущую кучу в углу моей комнаты.

— Счастлив?

— Пока нет.

Я достаю вибратор.

— Как я могу… — мягкое жужжание останавливает меня на полуслове, когда вибратор начинает пульсировать в моей руке. — Ты им управляешь?

Его мрачная усмешка посылает невидимое пламя по моему позвоночнику.

— Ты же не ожидала, что я пропущу все веселье?

От того, как быстро бьется сердце в моей груди, я могу умереть раньше, чем успею кончить.

— Ложись, — говорит он, прежде чем я слышу, как закрывается дверь с его стороны и скрипит кожаный диван в его кабинете.

Я следую его приказу и устраиваюсь на матрасе.

— Сначала потрогай себя.

Вибратор перестает вибрировать в моей руке, и я бросаю его рядом с собой. Глубоко вдыхая, я провожу им от сосков вниз к влажному центру, а затем отстраняюсь, пока Рафаэль слушает, его дыхание становится все тяжелее, когда он просит меня описать, что я делаю.

Зазвенел ремень, и что-то упало, прежде чем он застонал.

— Хотела бы я, чтобы ты был здесь и ласкал меня, — шепчу я, проводя указательным пальцем по своему возбуждению, прежде чем погладить клитор.

— Я могу быть там в эти выходные.

Я тихонько смеюсь, а затем стону, когда он говорит мне ввести один палец внутрь себя. Мои глаза закрываются, когда я представляю руки Рафаэля, а не свои собственные, медленно проникающие внутрь, а затем отстраняющиеся, чтобы подразнить мой клитор. Это он заменяет свою руку вибратором. Он же вводит силиконовый кончик внутрь, а затем прижимает другой конец к моей киске.

Я задыхаюсь, когда мягкая вибрация проникает в мою нижнюю часть тела, посылая через меня всплеск удовольствия, настолько сильный, что моя спина прогибается.

— Вот так, — голос Рафаэля становится глубже.

Я умоляю о большем, и получаю в награду еще один импульс вибратора, на этот раз отличный от предыдущего. С моих губ срывается стон, и Рафаэль что-то ворчит себе под нос. Ему не требуется много времени, чтобы понять, какой темп вибраций мне нравится, и уже через несколько минут я корчусь на матрасе, пот липнет к моей коже, а по телу разливается огонь.

Рафаэль, доставляющий удовольствие самому себе, только усиливает давление, нарастающее в моем сердце. Его тихие проклятия и приглушенные стоны усиливают мое удовольствие, пока я не начинаю умолять его позволить мне кончить.

Он переключает вибрацию на мою киску. От разницы между ней и той, что происходят внутри меня и в точке G, у меня на глаза наворачиваются слезы, и через десять секунд я кончаю.

Мое зрение становится абсолютно черным, я зажмуриваю глаза и погружаюсь в дымку оргазма, которая стирает из моего мозга все связные мысли. Я едва могу разобрать хрюканье Рафаэля, прежде чем крик заставляет мой динамик трещать. Это посылает через меня еще одну волну удовольствия, от которой у меня подгибаются пальцы на ногах и сводит мышцы, и все это благодаря вибрации, которая не прекращается, несмотря на то что мы оба кончаем.

Пусть нас разделяет целый океан, но Рафаэль не позволит мне забыть о нем. Ни на секунду ни на один день, и это заставляет меня ценить его любовь еще больше.

Следующие несколько дней пролетели слишком быстро: Коул, его команда и я мотались по нескольким городам Франции. Несмотря на то что первые две недели были веселыми и необычными, я начинаю чувствовать невероятную тоску по дому, и даже третий и четвертый подарки Рафаэля в виде клубнично-лимонных газировок и пары пушистых носков, которые выбрал для меня Нико, не могут меня развеселить.

Я призналась в этом Рафаэлю вчера вечером. Он сделал все возможное, чтобы поднять мне настроение, но это не помешало мне посмотреть авиабилеты позже тем же вечером, после того как мы повесили трубку.

Когда я прихожу в свой номер в отеле после долгого дня, проведенного на концертной площадке, выпытывая у Коула идеи песен перед его выходом на сцену, все, что я хочу сделать, – это принять душ, забраться в кровать и позвонить Рафаэлю.

Большая белая коробка с такой же розовой лентой, как и у других моих подарков, заставляет меня остановиться. Коробка почти такая же высокая, как Нико, хотя и не слишком тяжелая.

— Что это может быть? — я хватаю записку, прикрепленную к ленте.

Свод правил отношений Рафаэля

Правило № 5:

Дом там, где сердце.

Дом там, где ТВОЕ сердце.

Я тянусь к концу ленты и дергаю, пока она не падает на ковер в гостиничном номере. В нетерпении я разрываю бумагу и обнаруживаю коричневую коробку без опознавательных знаков.

Я кладу ее на край кровати и острым концом пинцета разрываю защитную ленту, что занимает у меня слишком много времени. К тому времени, как я открываю коробку, я уже вспотела и обессилела.

— Не может быть, — я достаю белую гитару, идентичную той, что была у Астрид во время ее работы в «Treble Makers». Она выглядит точно так же, как та, которую я видела, хотя черный ремешок с вышивкой отличается от ремешка гитара Астрид и имеет уникальный узор из цветов гибискуса со стеблями в форме нот.

Возможно, это самый красивый подарок, который я когда-либо получала.

Я так отвлеклась, рассматривая все мелкие детали, что чуть не пропустила ноты, которые Рафаэль засунул между струнами и грифом.

Сыграешь для меня сегодня вечером?

– Твой Король Бала.

Ноты выскальзывают из моих пальцев и падают на пол под звук тяжелого стука в дверь.

Я не смотрю глазок, прежде чем дернуть за ручку.

— Сюрприз! — Нико бежит прямо ко мне и обнимает меня за талию, пока мама, Берт, Уиллоу и Рафаэль стоят в коридоре.

Слезы наворачиваются на глаза.

— Вы правда здесь? — я отвечаю на свой вопрос, притягивая маму и Уиллоу в групповое объятие.

— Мы слышали, что ты скучаешь по нам, — Берт обхватывает плечо Рафаэля, едва дотянувшись до него, и притягивает его к себе. Щеки Рафаэля становятся розовыми, и я, отпустив маму и Уиллоу, обнимаю его.

— Спасибо.

Он целует меня в макушку.

— Может, ты еще не можешь вернуться домой, но это не значит, что я не могу вернуть тебя домой.

Однажды я выйду замуж за этого человека, и никто меня не остановит.

Даже он.

Глава 63

Элли

Коул крепче сжимает микрофон.

— Я бы хотел сыграть для вас новую песню.

Первый ряд людей, стоящих у сцены, срывается с места, а вместе с ним и мое сердце. Проведя с ним последний месяц в дороге, я должна была уже привыкнуть к тому, как он очаровывает толпу, но вот она я, снова изображающая звездопад из своего укромного уголка за кулисами.

Он продолжает:

— Видите ли, этим летом у меня появился новый друг.

Несколько девушек кричат, что любят его, что вызывает у него глубокий, растрепанный смех.

— И мы с ней вместе работаем над потрясающим альбомом.

Путешествие по Европе во время написания музыки было одним из лучших событий, произошедших со мной. Хотя мне не удалось осмотреть столько достопримечательностей, сколько я рассчитывала, я наслаждалась жизнью вместе с Коулом и его командой. Они профессиональны, креативны и заставляют меня выходить из зоны музыкального комфорта и пробовать новые виды звуков. Я даже научилась играть на банджо и мандолине, к восторгу Нико и удивлению Берта.

Если бы не Нико, я не уверена, что оказалась бы в таком положении. Став его няней и учителем музыки, я не только обрела новую цель, но и смелость вновь устремиться к своей мечте.

Вместе мы с Нико снова полюбили музыку и образовали вечную связь, и не проходит и дня, чтобы я не скучала по нему. Он ежедневно звонит мне по видеосвязи, чтобы узнать о, как он это называет, моем приключении по Европе. Каждый день я стараюсь уделить ему хотя бы несколько минут, независимо от того, нахожусь я на улице в поисках вдохновения или сижу в своем номере в отеле, переживая, как сильно я скучаю по нему и его отцу. С Рафаэлем мы тоже разговариваем каждый день, и это делает меня счастливой и вызывает невероятное чувство тоски.

Если бы Рафаэль не преподнес мне сюрприз две недели назад, я, возможно, не выдержала бы все пять недель, не сбежав домой, хотя он уверял меня в обратном.

— Она твоя девушка? — кричит случайный человек во втором ряду.

— О, нет. Определенно нет, — Коул показывает на что-то. — Она счастлива в отношениях с достойным парнем, который без колебаний надерет мне задницу.

Я прикрываю рот, чтобы подавить смех. Рафаэль немного потеплел к Коулу, исключительно потому, что видит, как много для меня значит весь этот тур, но это не значит, что они когда-нибудь станут друзьями.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сказали мне, что думаете о песне, когда я закончу. Возможно, мы даже сможем убедить ее автора подняться сюда и представиться, — он бросает взгляд на мое укромное местечко в кулисах, и я делаю шаг назад, как будто свет прожектора может найти меня, если он будет смотреть достаточно долго.

Вчера Коул спросил меня, может ли он сыграть одну из новых песен, которые мы написали вместе, потому что хотел посмотреть, как отреагируют люди. Я была удивлена, тем более что он еще даже не записал ее в студии, но он попросил довериться ему.

И вот я здесь, собираюсь послушать, как толпа отреагирует на мою песню вживую.

Коул поправляет пальцы на гитарных аккордах.

— Эта песня называется «Shades of Blue», ее написали я и замечательная Элли Синклер.

Громкость толпы возрастает примерно на двадцать децибел.

Я давлюсь воздухом.

— Боже мой. Он произнес мое имя. Вслух.

Один из членов команды хихикает у меня за спиной и говорит:

— Лучше привыкнуть к этому, потому что завтра все будут знать его.

Я не думала, что толпа может стать еще громче, но так или иначе это произошло.

Коул начинает играть первые несколько аккордов песни, которую я написала для толпы, состоящей из тысяч людей. Я знала, что она вызовет у меня эмоции, но не ожидала, что в первые же десять секунд у меня на глаза навернутся слезы.

Представлять будущее без тебя

Было все равно что смотреть через линзы, затонированные голубым цветом.

Оттенки темно-синего сливались с черным.

Пока я не перестал помнить.

Какой была моя жизнь до того, как ты вернулась и выбила ее из колеи.

Я смотрела видео с концертов Авы. Слушала, как она исполняет мою песню после того, как получила награду «Альбом года», на вручении которой должна была присутствовать и я. Я наблюдала со стороны, как все мои достижения были украдены кем-то другим, как мои мечты о том, чтобы когда-нибудь снова писать песни, были разбиты на тысячу осколков, только чтобы быть восстановленными в нечто гораздо лучшее.

Я потираю щеки. В какой-то момент ассистент Коула протягивает мне салфетку, отчего я плачу еще сильнее.

Он обнимает меня одной рукой за талию, и мне хочется, чтобы Рафаэль был здесь и разделил со мной этот момент. Увидел, как я сияю из своего маленького закулисного уголка, а мир слышит мою песню.

Я отгоняю эту мысль и наслаждаюсь моментом.

Песня пролетает слишком быстро, и я жалею, что мы не добавили еще один куплет, чтобы я могла еще немного понежиться в лучах света. Я так увлеклась, что не замечаю тишины в толпе, пока Коул с улыбкой не поворачивается лицом к кулисам.

— Эй, Элли. Думаю, им нравится твоя песня.

Моя грудь сжимается, когда стадион соглашается.

— Хочешь выйти сюда и дать им возможность самим сказать тебе об этом?

Коул точно умеет завести толпу. Смех. Крики. Плачь. Этот человек – настоящая звезда, и очевидно, почему билеты на его концерты раскупаются на ура.

Рев зрителей, пришедших на сегодняшнее шоу, вызывает у меня прилив адреналина, и прежде чем голос в моей голове проснулся, я выхожу на сцену и машу рукой.

Коул манит меня вперед, протягивая мне микрофон.

— Скажи привет.

— Привет, — прохрипела я.

Люди в первом ряду разражаются смехом, а мои щеки теплеют, как от яркого света, так и от легкого смущения.

Коул обращается к толпе.

— Итак, что мы все думаем о песне Элли?

Толпа становится все громче, когда Коул направляет микрофон и вращает его по кругу, и я понимаю, что улыбаюсь, поскольку наконец-то отпустила обиду, которую держала в себе больше года из-за Авы и Дариуса.

То, что они сделали, больше не имеет значения, потому что я решила двигаться вперед и прокладывать свой собственный путь. Песня за песней и день за днем я буду создавать себе имя.

И все это начнется сегодня.

— Я знаю, что вы, скорее всего, надеялись на лучшую альтернативу… — мой адвокат оставляет слова висеть в воздухе.

Учитывая, что мне нужно собрать вещи перед возвращением на озеро Вистерия, меньше всего мне хочется тратить время на видеозвонок с адвокатом и Рафаэлем, но мисс Коппер сказала, что это срочно.

По словам ее команды, адвокат Авы хочет заключить соглашение до конца недели, так что я оказываюсь перед невозможным выбором: либо принять деньги Авы и подписать соглашение о неразглашении, либо добиться рассмотрения моего дела в суде и рисковать остаться ни с чем.

— Значит, никто не узнает, что произошло на самом деле?

Мисс Коппер покачала головой.

— Нет.

— Но Элли будет указана во всех кредитах? — спрашивает Рафаэль.

Я смотрю на него по ту сторону экрана и одновременно мечтаю, чтобы он был здесь, держал меня за руку, пока мисс Коппер рассказывает новости.

Юрисконсульт мисс Коппер просматривает что-то на своем планшете.

— Мисс Синклер будет указана в кредитах каждой песни, которую она помогала писать.

— Но Ава останется в центре внимания общественности, — Рафаэль хмурится.

— Есть и другая альтернатива, — мисс Коппер прочистила горло. — Мы можем пойти в суд и представить наше дело судье.

— Они могут ей поверить.

— Но они могут поверить и тебе, — возражает Рафаэль, выгнув бровь.

Я усмехаюсь.

— Верно.

— Я не ожидаю, что вы примете решение об урегулировании сегодня, — это радует. — Хотя адвокаты Авы установили жесткий срок – конец недели.

— Почему? — спрашивает Рафаэль, когда я замолкаю.

— Скорее всего, они хотят все уладить до выхода следующего альбома Авы.

— Не дай Бог, чтобы о любимице Америки пошла плохая молва, — бормочу я себе под нос, заслужив глубокий взгляд Рафаэля.

Мисс Коппер поджимает губы.

— Ее пиарщики и так работают сверхурочно после всего, что случилось с Дариусом.

Рафаэль выглядит довольно самодовольным после этой новости.

— Вы рекомендуете мне взять деньги? — спрашиваю я. Если я это сделаю, то останусь без необходимости выступать перед судом, а мое имя будет указано в кредитах песни, но никто никогда не узнает, что на самом деле произошло между мной и Авой. Что помешает ей однажды снова поступить так с кем-то другим?

Мисс Коппер смотрит прямо в камеру, ее пронзительный взгляд приковывает меня к месту.

— Я не люблю давать рекомендации.

— Хорошо. Хорошо. Но если бы вы были на моем месте…

Ее губы подергиваются.

— Хорошая попытка.

Я вздыхаю.

— Могу сказать, что я выбрала эту профессию не для того, чтобы прятаться за бумагами и соглашениями о неразглашении.

Когда я начинала этот юридический процесс, идея молча договориться с Авой звучала привлекательно, особенно если это позволит избежать любой конфронтации, но теперь, когда мне представилась возможность сделать именно это, я чувствую себя…

Трусихой.

Судья может вынести решение в ее пользу, и я никогда не увижу ни цента за свою работу, но, по крайней мере, у меня есть шанс, что люди услышат мою версию истории, даже если это закрепит за мной место злодея в истории Авы.

— Вы можете дать мне ответ к пяти часам вечера в эту пятницу.

Я качаю головой.

— Нет.

— Ты уверена? — спросил Рафаэль, подняв брови.

— Я не хочу ждать до этого времени.

Мисс Коппер наклоняется вперед, опираясь на локти, отчего ее дизайнерский твидовый пиджак мнется.

— Тогда вы хотите договориться?

— Вообще-то, нет. Я хочу обратиться в суд.

Весь ад разразился менее чем через двадцать четыре часа после того, как мой адвокат подал мое дело в суд Калифорнии. Национальные новостные издания не перестают говорить о нас с Авой, и хотя факты в них ограничены, это не мешает людям строить догадки о нашем деле. Интернет-ищейки активно разбирают мою жизнь по косточкам, и мне пришлось закрыть все свои аккаунты в социальных сетях, чтобы случайные люди не узнали обо мне лишней информации.

Если бы не Рафаэль и Уиллоу, я бы отказалась от идеи подать на аву в суд. Моя лучшая подруга часами занимается моим пиаром, обращаясь к журналистам, чтобы рассказать им свою версию истории, а Рафаэль делает все возможное, чтобы я успокоилась, в том числе ограничивает мой доступ к интернету и телефону.

Его попытки отвлечь меня варьируются от умопомрачительного секса до наблюдения за тем, как он ухаживает за всеми животными в амбаре, в том числе заплетает гриву Пенелопе.

Видя, как он заботится не только о кошках, но и обо всех остальных животных, я наполняюсь таким теплом. Уиллоу обвинила меня в том, что у меня кинк на заботу, и это все его вина.

— На что ты смотришь? — он поправляет бант, который только что закончил завязывать на гриве Пенелопы, и начинает завязывать новый.

— Ты был бы отличным папой дочки.

Он почти незаметно улыбается.

— Ты так думаешь?

— Да, — я смотрю на его работу. Для человека со слишком короткими волосами, чтобы заплетать их, он точно знает, что делает. — Где ты научился так заплетать волосы?

— Далия и Лили в детстве заставляли нас играть с их куклами.

— Заставляли?

Его щеки вспыхивают.

— Ага.

— Ну, это сработало. У тебя это получается лучше, чем у меня.

Он возится с бантиком.

— Я в этом сомневаюсь.

— Я говорю серьезно. Хорошо, что у тебя родился мальчик, иначе ты бы каждый день заплетал волосы своей дочери.

Он прочистил горло.

— А ты бы хотела?

— Что?

— Дочь.

Его вопрос застал меня врасплох.

— Эм…

Мое беспокойство растет по мере того, как я думаю о том, чтобы сказать правду.

Конечно, я бы хотела, но я также понимаю, что Рафаэль может никогда не завести детей, так что…

— Рождение девочки может убить меня в процессе, но я бы хотел… иметь ее в будущем.

Мое сердце дрогнуло.

— Правда?

— Да. И я стал бы самым лучшим отцом девочки в мире, чтобы никто больше не мог со мной сравниться.

Я смеюсь, прежде чем притянуть его к себе и поцеловать.

— Значит ли это, что ты уже смирился с идеей усыновления ребенка?

— Когда-нибудь да. Но пока я просто хочу быть с тобой.

Аналогично.

Глава 64

Рафаэль

Я тянусь к дверному звонку и останавливаю себя. Когда я согласился с идеей пригласить Элли на воскресный обед в дом Муньосов, в теории это звучало неплохо. Моя семья хотела отпраздновать возвращение моей девушки на озеро Вистерия, скорее всего, потому, что им больше не придется терпеть мою ворчливую задницу после ее возвращения.

— Если они начнут доставать тебя своими вопросами, дай мне знать, — говорю я ей.

Элли смеется.

— Думаю, я справлюсь, но спасибо за предложение.

— Лили и Далия могут объединиться, чтобы выудить из тебя информацию о нас.

— Кто сказал, что они еще не пытались это сделать?

Я пристально смотрю на нее.

Она достает свой телефон и показывает мне их групповой чат с названием «Серебряные лисицы», скорее всего, названный не кем иным, как Далией, поскольку это ее любимое шоу.

Я простонал.

— Это уже началось.

— Ага, — она смеется. — Не волнуйся. Когда они спросили, не думаем ли мы о венчании в церкви, я подставилась под пулю ради тебя и сказала, что моя семья не религиозная.

Мои глаза выпучиваются.

— Ты что?

— Шучу!

Я выдохнул.

— Слава богу. Думаю, моя тетя и Роза упали бы в обморок.

— Я хочу сказать, что не была воспитана так, чтобы ходить на мессу²², как ты, но, полагаю, я готова принести жертву, когда придет время нам связать себя узами брака…

Я с трудом пытаюсь правильно дышать.

Она с усмешкой шлепает меня по плечу.

— Может, расслабишься? Никто не спрашивал меня о браке, детях или о чем-то еще, что может заставить беспокоиться таких людей с фобией ответственности как ты.

— У меня нет фобии ответственности.

— Нет? — ее глаза сверкнули.

— Нет. Просто мне неинтересно обсуждать все это с кем-то, кто не является тобой.

Она улыбается.

— Значит, ты не против жениться?

— Если ты и дальше будешь пытаться довести меня до остановки сердца, мы никогда не доживем до нашей свадьбы.

Ее улыбка становится шире.

— Это не значит «нет».

— Нет, не значит, — я нежно целую ее, а затем звоню в дверной звонок.

Роза открывает дверь в свой дом с яркой улыбкой, которую унаследовали обе сестры Муньос.

— Элли! Ты здесь! — она полностью игнорирует меня и заключает Элли в объятия. — Я так рада снова тебя видеть.

Роза затаскивает мою девушку внутрь, не удостоив меня ни единым взглядом.

— Я тоже рад тебя видеть, — восклицаю я.

— Закрой дверь, пока весь воздух от кондиционера не ушел, — она тащит Элли по главному коридору в сторону кухни.

— ¡Papi! (Папочка!), — Нико бежит по коридору.

— Хоть кто-то рад меня видеть, — я ловлю его и поднимаю на руки. — Как прошла твоя ночевка у Джулиана?

Нико рассказывает мне о своей ночевке, пока я следую за ним в дом. Все слишком заняты Элли, чтобы обращать на меня внимание. Я ожидал этого, когда сказал им, что она приедет сегодня, но наблюдать за тем, как все это происходит на моих глазах, – совсем другое дело.

Хотя я знаю, что Элли понравилась моей семье, когда они узнали ее как няню Нико, я хочу, чтобы они полюбили ее как мою девушку. Они важны для меня, как и она, поэтому я надеюсь, что они поладят.

После того как две недели назад Лоренцо грубо приняли как жениха Лили, я немного нервничаю, хотя мне хватает двадцати минут, чтобы понять, что я слишком остро реагировал.

Элли в порядке. На самом деле, более чем в порядке. Она с радостью проводит время рядом с моей тетей, пока та готовит свои любимые зеленые спагетти, и они обмениваются секретами для некоторых любимых рецептов Нико.

Я провожу время на кухне вместе с ними и делаю для Элли старательные заметки в ее телефоне. Обычно я смотрю игру в гостиной, но предпочитаю не сидеть с Джулианом, который отказывается оставить мою кузину и ее нового жениха наедине.

— Твой секретный ингредиент – мини-шпинат? — Элли смотрит на мою тетю широко раскрытыми глазами.

Тетя ухмыляется.

— Как еще я могу заставить Нико есть овощи?

— О боже! — она смотрит на меня. — Ты знал об этом?

Я поджимаю губы и бросаю невидимый ключ через плечо, вызывая смех у Далии и ее матери.

— Почему ты ничего мне не сказал? — Элли кладет руки на бедра и смотрит на меня с самым милым хмурым видом.

Я пожимаю плечами.

— Это совершенно секретно.

Ее глаза блестят.

— Значит ли это, что тебе придется убить меня, если я кому-то расскажу?

Tía (Тетя) ударяется бедром о бедро Элли.

— Он не убьет, но не стоит исключать меня. Джулиан говорит, что у него есть идеальное место, чтобы похоронить тело, если мне это понадобится.

— Ты слышал это, Лоренцо? — спрашивает Джулиан из гостиной, вызывая у Далии недоумение, а у Элли – смех.

Tía (Тетя) вздыхает.

— Я сказала ему вести себя хорошо.

— Он просто голоден, — предполагает Далия.

Элли и моя тетя вместе готовят обед, пока Роза и Далия накрывают на стол. Очевидно, что Элли вписывается в нашу семью, как недостающий кусочек пазла, словно она всегда была ее частью. В каком-то смысле, наверное, так оно и есть, но я никогда не обращал внимания на отношения, которые она поддерживает с моей семьей за пределами заботы о Нико.

С каждым вопросом, который они ей задают, я вижу, что они начинают уважать ее все больше, и это уважение удваивается, когда они замечают, как она инстинктивно передает мне свою тарелку с остатками зеленых спагетти. Брови Далии поднимаются, глаза моей тети слезятся, а Лили прячет улыбку за кулаком. У Лоренцо, ее fiancé (жениха), на лице выражение отвращения, когда его взгляд перескакивает с улыбки Лили на мою тарелку.

Посмотри, как выглядят настоящие отношения, придурок.

Даже Джулиан, который профессионально играет в покер, кажется, ошеломлен.

Элли, с другой стороны, даже не замечает этого, продолжая рассказывать Розе какую-то историю о своей маме и музыкальном магазине.

Когда они замечают, что я смотрю на них, все отворачиваются, а Элли…

Она поворачивается ко мне и улыбается, и, клянусь, я влюбился в нее заново.

Позже вечером, когда мы с Нико подвозим Элли к ее дому, ее родители приглашают нас внутрь, чтобы отведать домашнего печенья с какао-маслом и выпить чаю. Нико сначала сомневался, но после того как я ободряюще сжал его руку и пообещал уйти, когда он попросит, мы зашли внутрь.

Нико требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к семье Элли, скорее всего, из-за того, что ему все еще тяжело сближаться с людьми, с которыми он только что познакомился. Однако Берт не сдается после первой попытки, а мой сын упрямствует не долго, так как слишком заинтересован рассказом о том, как Берт был учителем музыки Элли до того, как начал встречаться с ее матерью.

— Значит, она всегда получала бесплатные уроки музыки? — спрашивает Нико.

— Ага. Она – попрошайка, — подмигивает Берт.

Я улыбаюсь, а Элли закатывает глаза, говоря:

— Я не просила тебя становиться моим репетитором, — она упоминает, что ей нужно в туалет, и исчезает в коридоре.

Глаза Берта сияют.

— Я пытался произвести впечатление на ее маму и хотел проводить с ней больше времени, — затем он рассказывает Нико о том, как Элли играла на барабанах, а ее мама пыталась найти видеозапись одного из выступлений.

Нико хихикает, а потом смотрит на меня.

— А Элли тоже может давать мне уроки вечно?

Берт ухмыляется.

— Если Элли откажется, я уговорю ее вместо тебя.

— А от чего я должна отказаться? — Элли снова появляется в коридоре, ведущем к спальням.

— Берт сказал мне спросить тебя, сможешь ли ты вечно давать мне уроки музыки.

Элли делает вид, что несколько секунд размышляет над этим вопросом.

— Конечно. Ты мой любимый ученик.

Нико смеется.

— Я твой единственный ученик!

Элли смотрит на меня с тайной улыбкой.

— Уже нет.

На прошлой неделе Элли официально стала моим репетитором по музыке после того, как поймала меня за игрой на одной из гитар Нико. Она утверждает, что делает одолжение моим ушам, обучая меня базовым аккордам, но я думаю, что ей нужен еще один повод, чтобы прикоснуться ко мне.

Нико ахает.

— У тебя есть еще один ученик? Кто? Ты должна мне сказать!

Элли пожимает плечами.

— Пока не волнуйся. Он может быстро сдаться.

Нико подбегает к ней и обнимает за талию.

— Не оставляй меня ради кого-то получше, — я усмехаюсь, заслужив мрачный взгляд сына. — Это не смешно.

— Я – другой ученик, mijo (сынок).

Его глаза расширились, когда он бегал взглядом между мной и Элли.

— Ты учишь моего отца?

— Ему нужна любая возможная помощь.

Я почесываю заросшую щетиной щеку средним пальцем, что вызывает смех у Берта и Элли.

— Что? — спрашивает Нико.

Ответ Элли прерывает ее мать.

— Я нашла его! — она бросается обратно в гостиную.

Элли смотрит в ужасе, а Нико вскидывает кулак вверх.

— Да!

Берт помогает матери настроить телевизор. На экране появляется дрожащее видео школьного оркестра, и Элли с ее светлыми волосами и высоким ростом легко узнать на футбольном поле.

Она смотрит на толпу с выражением чистой сосредоточенности на лице, играя на барабанах, а стандартная форма оркестра и шляпа на ней просто восхитительны.

Не могу поверить, что я не заметил ее тогда, но, опять же, рад этому, потому что я был не в том состоянии, чтобы оценить такого особенного человека, как она.

Жизнь свела нас вместе, когда мы больше всего нуждались друг в друге, и за это я всегда буду благодарен.

— Я ненавижу каждую секунду этого, — Элли опускает голову, закрывая глаза ладонями.

— Посмотри на свою форму! — Нико хихикает.

— Не смущайся, Элли. Ты была лучшей барабанщицей, которую когда-либо видела школа, — Берт с гордостью показывает на телевизор.

— И все же, — Нико надувает грудь. — Когда я пойду в старшую школу, я тоже буду играть на барабанах!

Я притягиваю Нико к себе.

— Уверен, что так и будет.

— Элли нравилось быть частью группы. Она даже ходатайствовала о том, чтобы они играли во время футбольного сезона, но это так и не удалось, — ее мама подмигивает.

Элли со стоном опускается на диван.

— Это правда? — я отвожу ее руки от покрасневшего лица.

— Мам, если ты меня любишь, то перестанешь говорить. Сейчас же.

— Что случилось? Неужели Рафаэль не знает о том, как ты была в него влюблена в то время? — Берт подмигивает мне.

Я так и знал.

— У меня были подозрения, — я бросаю на Элли режущий взгляд. — Но Элли не подтвердила их.

— О, — ее мама прикрывает рот.

— Полагаю, ты не знаешь и о «Короле Бала»? — щеки Берта растягиваются в улыбке.

Элли вскакивает с дивана.

— Отлично. Я официально отрекаюсь от себя и меняю фамилии.

— Хорошо, что ты практиковала «Элли Лопес» еще в школе, — отвечает Берт.

Все мы разражаемся хохотом, кроме Элли, которая, похоже, готова взять лопату и начать копать себе могилу. Она бормочет что-то о том, что ей нужно в туалет, а затем спешит уйти.

Я следую за ней по коридору и нахожу ее стоящей в конце коридора с головой, прислоненной к рукам.

Я прижимаю ее к груди и заставляю поднять на меня глаза.

— Не нужно смущаться. Думаю, это мило, что ты была в меня влюблена.

— Давай сделаем вид, что этого разговора не было, хорошо? — она не дожидается моего согласия, прежде чем сказать: — Хорошо.

Я хихикаю.

— Не думаю, что это возможно.

— Почему?

— Потому что ты фантазировала обо мне полжизни.

Она сверкнула глазами.

— Это неправда.

— Ты уверена в этом, Элли Лопес? — я провожу костяшками пальцев по ее щеке.

Ее тело вздрагивает, а глаза закрываются.

— Никогда больше это не повторяй.

— Не обещаю.

Ее глаза распахиваются.

— Почему?

— Потому что однажды я планирую воплотить твою школьную фантазию в реальность, — я накрываю ее рот своим и скрепляю свое обещание поцелуем.

Глава 65

Элли

Шесть месяцев спустя.

В день судебного заседания я нервничаю. Если бы не Рафаэль, сидящий на скамейке позади меня, достаточно близко, чтобы время от времени сжимать мое плечо, я могла бы рассыпаться под суровым взглядом судьи.

Ава в дизайнерском блейзере и брюках выглядит очень уверенно и правильно. Она не признает меня, не говоря уже о том, чтобы хоть раз посмотреть в мою сторону. Мне так больше нравится, хотя сердце предательски сжимается, когда мы случайно встречаемся взглядами во время ее выступления.

Я делаю то же самое вскоре после этого, вместе с другими очевидцами, включая Дариуса. Рафаэль выглядит убийственно во время дачи показаний, но характер моего парня немного остывает, когда Дариус признается, что я сыграла важную роль в процессе написания песни Авы.

Адвокат противоположной стороны вызывает для дачи показаний и Коула, но их план поймать меня на очередном выдуманном скандале с изменой срывается, когда Коул объясняет свой разрыв с Фиби.

Последний свидетель – бухгалтер звукозаписывающей компании – открывает мое будущее миллионера. Согласно их отчетам, прибыль, полученная Авой от моих украденных песен, превысила мои самые смелые мечты, и оказывается, что ее первоначальное предложение об урегулировании было лишь каплей в ведре, особенно если учесть музыкальные стриминговые платформы, роялти²³ и доходы от гастролей.

Я не удивляюсь, когда судья выносит решение в мою пользу, хотя мне трудно в это поверить, даже после того как она ударяет молотком и выносит окончательное решение.

— Поздравляю, мисс Синклер, — мой адвокат протягивает руку, а моя дрожит, когда я ее пожимаю.

Судя по деньгам, которые мне присудили, мисс Коппер купит еще много дизайнерской одежды, это уж точно.

— Я так чертовски горжусь тобой, — Рафаэль заключает меня в объятия.

Я несколько раз моргаю.

— Я ничего такого не сделала.

— Ты могла бы взять деньги и вообще избежать суда.

— Я не могла.

Он гладит меня по щеке.

— Я знаю.

Уиллоу оттаскивает меня от Рафаэля, обнимает и шепчет мне на ухо:

— Ты выиграла!

Мое лицо краснеет.

— Думаю, да.

— И каково это?

— Быть миллионершей? — спрашиваю я.

— Нет! Победить Злую Ведьму Западного Голливуда!

— Они так ее называют?

Уиллоу подмигивает.

— Тебе нравится? Я сама это придумала.

Мой смех прерывает стул, скребущий по мраморному полу, когда Ава поднимается на своих шпильках. Ни Рафаэль, ни Уиллоу, ни я не смотрим в ее сторону, что, похоже, злит ее, судя по тому, как она подходит к моей стороне зала суда и прочищает горло.

— Ава, — Коул встает перед столом, загораживая ее от посторонних глаз. — Я бы сказал, что рад тебя видеть, но моя бабушка учила меня не врать.

— Оу. Твоя мама была слишком занята, трахая своего охранника, чтобы самой научить тебя?

Насколько мал Голливуд? Потому что эти двое кажутся слишком знакомы друг с другом, а я совершенно не представляла об этом.

Смех Коула звучит резче, чем я слышала раньше, и заставляет волоски на моей шее встать дыбом.

— Возможно, тебе стоит приберечь свой острый язычок для новых песен.

— Если мне нужен будет совет по написанию песен от человека, который не получил ни одной награды за свои работы, я обязательно обращусь за помощью к тебе, — усмехается Ава.

— Кстати о наградах, ты должна отдать Элли свой «Грэмми», — Уиллоу встает рядом с Коулом, заслужив его взгляд. Его брови на мгновение нахмуриваются, а затем его лукавая улыбка возвращается на место.

Ава испускает долгий, драматический вздох.

— Элли?

Я напрягаюсь. Больше года я жалела, что Ава не дала мне шанс объяснить свою версию истории, но теперь я больше не чувствую себя так.

Я готова двигаться дальше. К лучшему.

Рафаэль вскидывает голову в ее сторону, и его грозное выражение лица напоминает мне темные тучи, надвигающиеся перед тем, как разразится небо.

— Она явно не хочет с тобой разговаривать, так что сделай нам всем одолжение и уйди.

Краем глаза я замечаю, как она искоса смотрит на него.

— А ты?

— Твой худший кошмар, если ты не найдешь ближайший выход.

Ава тяжело вздохнула.

— Подожди. Разве ты не Рафаэль Лопес?

Он игнорирует ее.

Коул направляет ее к выходу.

— Прощай, Ава. Передай Дариусу, что мы увидимся в аду.

Ее каблуки цокают по мраморному полу, когда она проходит через выход.

— Что это было? — спрашиваю я Коула, как только она уходит.

Он пожимает плечами.

— Я действительно не выношу ее парня.

— Поговори мне об этом, — говорит Рафаэль, прежде чем они с Коулом обмениваются взглядами. После моей поездки в Европу они стали дружелюбнее, тем более что Коул теперь чаще навещает Лейк-Вистерию в надежде, что мы вместе напишем еще один успешный альбом.

Я не собираюсь спрашивать Коула, почему он ненавидит Дариуса, но у меня есть ощущение, что это личное, наряду с гневом, который он испытывает к Аве. Я не знаю, что произошло за год, прошедший с тех пор, как я уехала из Лос-Анджелеса, но сомневаюсь, что когда-нибудь получу ответ от Коула, так что нет смысла долго раздумывать над этим.

— Кто-нибудь хочет выпить? — Коул натягивает свою обычную улыбку, хотя в его глазах по-прежнему застыл затравленный взгляд.

— Да, черт возьми, — Уиллоу откидывает волосы на плечо.

Рафаэль смотрит на меня, и я киваю.

— Только одну.

Уиллоу и Коул возвращаются на озеро Вистерия, а мы с Рафаэлем остаемся в Лос-Анджелесе на следующие несколько дней, чтобы завершить юридический процесс и оставить все, что связано с Авой, позади. К тому времени, когда мы будем готовы встретиться с мисс Коппер, чтобы подписать несколько документов и получить свой первый официальный чек, я уже отчаянно хочу вернуться домой и никогда не возвращаться.

Несколько папарацци пронюхали о нашей истории и решении судьи, а это значит, что мое имя сейчас на слуху в социальных сетях. Я думала, что лишение Авы звания любимицы Америки сделает меня счастливой, но все, что я чувствую, – это безразличие к ситуации, что является явным признаком того, что я готова двигаться дальше.

— Это все? — мой взгляд мечется между чеком, Рафаэлем, сидящим рядом со мной, и адвокатом, стоящим по другую сторону конференц-стола.

Мисс Коппер наклоняет голову.

— Вы ожидали большего?

Я смотрю на чек.

— Нет, но… — я надеялась, что это заставит меня почувствовать себя лучше или, по крайней мере, сделает меня немного счастливой от осознания того, что Аве наконец-то придется заплатить за свой выбор. Вместо этого я чувствую лишь безразличие ко всей этой ситуации.

Черт, сообщение от мамы о том, что Рафаэль, Нико и я можем прийти на ужин в эти выходные, вызвало у меня больше эмоций, а ведь мы делали это каждое второе воскресенье на протяжении последних шести месяцев.

— Но что? — спрашивает мисс Коппер.

— Я думала, что это будет иметь для меня больше значения.

Ее глаза смягчаются по краям, что для нее редкость. За те несколько месяцев, что я работаю с мисс Коппер и ее юридической командой, я поняла, что она настолько же безжалостна, насколько и умна.

— Я вижу, — говорит она.

— После столь долгого ожидания я просто…

— Разочарована? — предлагает она.

— Да.

Рафаэль берет меня за руку под столом в конференц-зале.

— Подобные дела могут вызывать у некоторых людей смешанные эмоции. С одной стороны, вы получаете законную компенсацию за то, что вас обидели, но с другой стороны, вы никогда не получите желаемого завершения. По крайней мере, если вы не будете добиваться этого сами.

— Я должна принять деньги? — адвокат уже получил свою долю от мирового соглашения, так что мне больше ничего не нужно делать, верно?

Она поджала губы.

— Технически вы должны физически принять чеки, но что вы решите с ними делать – зависит от вас. То же самое можно применить к любым будущим гонорарам.

— Значит, я никогда не смогу их обналичить, если не захочу?

Губы Рафаэля дрогнули.

— Нет, если не захотите.

Когда-то я не хотела ничего, кроме как получать вознаграждение за свою работу, но теперь, когда у меня появилась такая возможность, мне стало физически плохо.

Хотя я не приняла выходное пособие Рафаэля, я зарабатываю достаточно денег, работая с Коулом, так что мне не нужны деньги Авы. Более того, я не хочу иметь ничего общего с песнями, которые она у меня украла, или теми гонорарами, которые она на них заработала, особенно если, приняв их, я буду чувствовать себя еще хуже, чем раньше.

Я двигаюсь дальше. Я создала себе имя, которое не имеет к ней никакого отношения, и хочу, чтобы так оно и оставалось.

Поблагодарив мисс Коппер за все, что она сделала, я махом взяла чек со стола и вышла из конференц-зала с гордо поднятой головой и со своим парнем рядом.

По моей просьбе Рафаэль отвозит меня в местный банк, чтобы обналичить чек. Я никогда не видела столько денег на своем счету за один раз, но они остаются там всего десять минут, пока кассир выписывает мне кассовый чек для некоммерческой благотворительной организации, которая помогает детям, испытывающим такие же трудности, как и я.

Мне не нужно вспоминать название, потому что это та же самая благотворительная организация, которая помогла моей маме оплатить психологические услуги после того, как мой отец отказался это делать. Благодаря пожертвованиям, подобным тому, которое я собираюсь сделать, моя мама смогла найти психотерапевта, который помог мне, и я надеюсь, что мой анонимный вклад поможет многим другим.

Впервые за сегодняшний день на моем лице появляется улыбка, когда мы выходим из банка.

— Я горжусь тобой, — Рафаэль обхватывает меня за плечи и целует в макушку.

— Я ничего не сделала, только обналичила чек.

— Ты могла бы оставить эти деньги себе.

Я сморщила нос.

— Они мне не нужны, — именно поэтому я планирую пожертвовать все деньги, которые получу от ее работы.

Его глаза блестят.

— Я знаю, но многие люди все равно оставили бы их себе.

— Да, но многим людям не платят за то, что они пишут песни для Коула Гриффина, так что… — я подмигиваю.

Он смеется, и это, возможно, мой любимый звук, второй после смеха его сына.

Когда наш самолет приземляется в аэропорту Детройта, Рафаэль спрашивает меня, как я хочу отпраздновать окончание работы с Авой и судебного дела, и я говорю ему, чтобы он отвез меня домой.

Не в дом моих родителей, а в наш дом.

Его улыбка не сходит с лица на протяжении всей поездки к нашему дому на холме. Он просил меня переехать к нему уже месяц, но я все откладывала это, потому что хотела, чтобы мы были уверены, что оба готовы к следующему шагу. Честно говоря, я до сих пор удивлена, что именно он предложил это первым, учитывая его неприятие отношений чуть более полугода назад.

Сначала он сказал, что устал воспитывать наших шестерых кошек без меня и считает, что будет лучше, если я перееду к нему. Затем он попытался убедить Нико, но я, к удивлению Рафаэля, твердо сказала «нет», потому что все еще не была уверена, что это лучшая идея.

Только на прошлой неделе, когда он подарил мне золотые серьги в форме цветов гибискуса, я поняла, что мы оба готовы.

На те дни, когда я не смогу вставлять цветы в твои волосы, сказал Рафаэль, когда я открыла коробку.

Я знаю, что он не хотел довести меня до слез, но тогда я поняла, как сильно хочу просыпаться каждый день, чтобы он собственноручно выбирал цветок, чтобы вставить его в мои волосы. Те самые цветы, за которыми он часами ухаживает в своей новой оранжерее, только потому, что не хочет, чтобы я хоть один день прожила без них.

Я не хочу ни дня без него, потому что именно он вдохновил меня на самую великую из всех ненаписанных песен о любви.

Нашу.

Эпилог

Элли

Год спустя.

Улыбаясь, я достаю последнюю записку Рафаэля, приклеенную к конверту. Прошло уже более восемнадцати месяцев с тех пор, как он начал писать мне записки, и я сохранила все до единой в коробке среднего размера, надежно спрятанной в нашем шкафу. Эти маленькие листочки бумаги не перестают вызывать у меня ухмылку, независимо от того, есть с ними подарок или нет.

Я разворачиваю маленький листок бумаги и читаю написанную от руки записку.

Книга правил Рафаэля

Правило № 228:

Когда твоя девушка говорит, что хочет сделать новую татуировку, запиши ее на прием.

Мой рот открывается, когда я разрываю запечатанный конверт и достаю карточку записи на прием в местный тату-салон с сегодняшней датой и временем записи.

Однажды вечером я вскользь упомянула о желании сделать новую татуировку, прямо перед тем, как Рафаэль уснул, и я подумала, что он забыл.

Мне следовало знать наверняка. Если Рафаэль что-то и доказал за последние восемнадцать месяцев наших отношений, так это то, что он всегда слушает и делает заметки для своей книги правил.

Не торопясь, я бегу к его домашнему кабинету и распахиваю дверь.

— Ты записал меня на прием? — мой голос визжит от волнения.

Он поднимает палец, его губы дергаются в уголках:

— Мы можем встретиться через неделю и все обсудить.

Мои щеки пылают, когда кто-то на другом конце видеозвонка что-то говорит, прежде чем закончить встречу.

Я вздрагиваю.

— Извини.

Он выдвигает свой стул от стола, и я подхожу к нему, чтобы устроиться у него на коленях. Я обнимаю его за шею и притягиваю к себе для поцелуя.

Он отстраняется, прежде чем я успеваю углубить поцелуй.

— Я так понимаю, тебе понравился сюрприз?

Я тыкаю пальцем в его грудь.

— Кто бы мог подумать, что ты такой романтик?

Его бесстрастное пожимание плечами вызывает умиление.

— Иногда могу.

— Ты пойдешь со мной?

Его глаза загораются.

— Да.

Я быстро целую его в щеку, прежде чем спрыгнуть с его колен.

— Мне нужно понять, чего я хочу.

Его брови хмурятся.

— Ты еще не знаешь?

— Нет! — у меня в телефоне сохранена сотня разных идей.

Он с ухмылкой шлепает меня по попе.

— У тебя всего несколько часов, так что лучше займись этим.

Мы высаживаем Нико у дома Жозефины, а затем отправляемся в город. Аника, мой мастер по татуировкам, принимает меня с тех пор, как я сделала свою самую первую татуировку. Я давно с ней не виделась из-за этой суматохи.

Когда я пролистала все варианты, которые были у меня в телефоне, ни один не привлек мое внимания, поэтому я отправила ей сообщение и попросила сделать особый дизайн.

Пока Аника готовится к работе, Рафаэль ходит по маленькой комнате, ворча под нос, что я не разрешаю ему увидеть татуировку, пока она не будет готова. Мне бы не хотелось испортить сюрприз до того, как Аника закончит, поэтому, несмотря на его протесты, я держу себя в руках.

— Ты всегда можешь подождать снаружи.

Он бросает строгий взгляд в мою сторону.

— Нет.

— Тогда перестань вышагивать и иди возьми меня за руку, — я похлопываю по пустому табурету рядом со своим креслом.

Он бормочет что-то себе под нос, а потом садится, пока Аника готовит мое правое запястье к нанесению новой татуировки. Она наклоняется надо мной, кончик иглы прокалывает голую кожу на внутренней стороне моего запястья.

К этому времени я уже привыкла к временной боли, связанной с нанесением новой татуировки, поэтому не вздрагиваю, пока Аника завершает работу над индивидуальным дизайном. Рафаэль занимает мои мысли несколькими историями, в том числе о шести кошках, которые сделали наш амбар своим домом.

Я так увлеклась этой историей, что потеряла счет времени, пока Аника не объявила, что все готово. Как и Рафаэль, я не видела татуировку до этого момента, и я рада, что подождала.

У меня заслезились глаза, когда я взглянула на нее. Три цветка гибискуса, один из которых меньше двух других, разделяет один стебель, образующий трезвучие.

Дизайн потрясающий, а тонкая работа Аники просто феноменальна, но для меня важнее всего смысл татуировки.

Как и татуировка в виде музыкальной ноты на другом запястье, символизирующая отношения с мамой и Бертом, Нико и Рафаэль всегда будут иметь постоянное место на моей коже, чтобы соответствовать тому, что они занимают в моем сердце.

Грубый голос Рафаэля отвлекает меня от размышлений.

— Можно посмотреть? — взволнованный блеск в его глазах так напоминает мне его сына.

— Конечно, — я протягиваю ему запястье, чтобы он мог посмотреть.

На его лице мелькают разные эмоции – волнение, замешательство, удивление.

Не в силах больше выносить молчание, я начинаю шутить.

— Для тебя это слишком серьезно?

— Даже близко нет, — его глаза сверкают, и мне кажется, что я пропустила часть фразы.

— И что это значит?

На его шее появляются красные пятна.

— Ничего.

Он быстро меняет тему и спрашивает Анику об оплате, но я достаточно хорошо знаю Рафаэля, чтобы понять, что он сделал то, что обещал никогда не делать со мной.

Соврал.

— Нам нужно забрать Нико, — напоминаю я ему, когда он проезжает мимо улицы, ведущей к дому его тети на берегу озера.

— Он останется у моей тети на ночь.

— Правда? Почему? — Нико никогда не остается у Жозефины по будням, в основном потому, что нам не нравится нарушать его распорядок дня.

— Она предложила отвезти его завтра в школу.

— О. Это мило.

Его пальцы барабанят по рулю, совершенно не синхронизируясь с музыкой, звучащей из динамиков. Обычно молчание между нами никогда не бывает неловким, но сегодня оно наполнено напряжением и какими-то другими эмоциями, исходящими от Рафаэля, которые я не могу определить.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, как только он паркуется на нашей подъездной дорожке.

— Да.

— Ты уверен?

— Да, — он бросает на меня взгляд, прежде чем выйти из машины и направиться открывать мою дверь.

— Ну, ты ведешь себя странно, — говорю я, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Я просто… думаю.

О боже. Может, татуировка была плохой идеей, несмотря на то, что мама говорила обратное. Конечно, мы состоим в серьезных отношениях, но, может быть, татуировка, символизирующая это, делает все слишком реальным для него?

— Ты уверен, что не испугался сегодняшнего вечера? — я пытаюсь скрыть свое беспокойство легким тоном.

— Да, — он использует этот свой равнодушный тон.

— Тогда в чем…

Он не дает мне закончить.

— Эль, я обещаю тебе, что я не боюсь, не боюсь обязательств и не боюсь того, о чем ты подумала, — он переплетает наши пальцы и ведет меня в противоположном направлении от дома.

— Нет?

— Нет. На самом деле все совсем наоборот.

Мое сердце учащенно бьется в груди.

— Правда?

Он ведет меня на задний двор, где над нами мерцают бесчисленные звезды, а полная луна освещает ряд цветов гибискуса, который он посадил на прошлой неделе.

— У меня был план взять тебя с собой в очередную поездку на Гавайи в следующем месяце…

Я прерываю его.

— Правда?

— Да, — он вздыхает с улыбкой. — Но сегодня ты сделала татуировку, и все, о чем я мог думать, – это о том, как сильно я тебя люблю. О том, как однажды я хочу добавить еще один цветок к этой татуировке.

Мое зрение затуманивается.

— Я знала, что Нико в конце концов измотает тебя идеей усыновить брата или сестру.

Он улыбается, опускаясь на одно колено.

— Я хочу всего этого с тобой, Эль. Дети. Брак. Амбар, полный животных…

— Не забудь про курятник, — напоминаю я ему.

— И курятник, полный кур с яйцами, за которыми ты посылаешь меня каждое утро.

— Не ври. Тебе нравится заботиться о них.

— Мне нравится заботиться о тебе, и я надеюсь провести остаток своей жизни, занимаясь именно этим, пока ты хочешь меня.

— Тебе подойдет вечность?

Его улыбка растягивается по лицу.

— Идеально, — цветок дрожит в его руке, когда он протягивает его мне. — Ты выйдешь за меня замуж? У меня еще нет кольца…

— Да. Миллион раз да, — говорю я, прежде чем мои губы прижимаются к его губам, скрепляя его предложение обещанием любить его так же сильно, как он любит меня.

До конца наших дней.

После импровизированного предложения Рафаэль удивил меня обручальным кольцом из розового золота, которое он сделал для меня на заказ, черной безлимитной карточкой и просьбой сделать свадьбу небольшой и интимной.

Прошло десять месяцев, и вот мы уже собираемся пожениться перед семьей и друзьями в нашем недавно отремонтированном амбаре. Благодаря видению Лили в области цветочных композиций, умению Жозефины организовывать вечеринки и маминому вниманию к деталям, я не смогла бы найти лучшей группы женщин, которые помогли бы мне воплотить мою свадебную мечту в реальность.

— Ты дрожишь, — Уиллоу, моя подружка невесты, протягивает мне букет, пока мама и Жозефина суетятся с моей фатой. Мое платье из нежного кружева и дорогого шифона как из сказки. У него вырез в форме сердца, замысловатые детали на лифе и юбке, а также шлейф, который можно снять после свадебной церемонии.

— Я просто взволнована, — с тех пор как проснулась сегодня утром без Рафаэля, который спал рядом со мной, в моем животе постоянно порхали бабочки. Он и Нико остались у Джулиана и Далии, а я осталась в доме, чтобы подготовиться к знаменательному дню.

Команда парикмахеров и визажистов с шоу «Dahlia Redesigned» прибыла в дом в 8 утра, вооружившись мимозами, множеством горячих инструментов и косметикой, которой хватило бы на всю Sephora.

Вскоре после этого прибыли Далия и Лили. Может, официально они и не являются подружками невесты, поскольку мы с Рафаэлем хотели обойтись только подружкой невесты и шафером, но они все равно семья.

Моя семья.

Жозефина сжимает мое плечо.

— Джулиан сказал мне, что Рафаэль весь день выхаживал по дому.

— Правда?

Она смеется себе под нос.

— Ага. Он даже спросил, можно ли ему пробраться в дом, пока ты не оделась.

— Не может быть.

— Ага. Джулиану пришлось оттаскивать его от двери.

Я подавила смех.

— Это будет стоить того, чтобы подождать.

— Кстати, об ожидании… — Уиллоу проверяет что-то на своем телефоне. — Фотограф готов, а Рафаэль на месте.

Мое сердце бьется быстрее.

— О боже. Вот оно.

С мамой, держащей мой шлейф, и Уиллоу, которой поручено смотреть за моей фатой, мы медленно спускаемся по лестнице и направляемся к застекленным дверям, ведущим на улицу.

Я останавливаюсь на полпути, разглядывая творение Рафаэля, которое он запретил мне видеть до сегодняшнего дня. Именно ему пришла в голову идея держать все это в секрете от меня, и теперь я понимаю, почему.

Оказалось, что на участке, который он скрыл за временным строительным забором, была ниша с цветами гибискуса, которые стали идеальным фоном для нашей первой встречи. После того как мы обменяемся клятвами наедине и сфотографируемся, состоится официальная церемония для нашей семьи и друзей.

Он стоит ко мне спиной и возится с запонками. Щелчки фотоаппаратов вокруг нас наполняют тишину, а на моих губах появляется искренняя улыбка.

— Скоро увидимся, — мама целует меня, прежде чем Уиллоу отстраняет ее, оставляя меня одну.

Я иду по дорожке, ведущей к моему будущему мужу, и останавливаюсь в нескольких футах от него. Он не сразу оборачивается, и я прочищаю горло.

— Ты планируешь обернуться?

— Через минуту…

— Что ты…

Он срывает цветок с живой изгороди и поворачивается ко мне лицом. Его глаза расширяются, и он несколько раз моргает.

— Ты выглядишь… — он обрывает себя ругательством на испанском.

Моя улыбка растягивается еще шире, отчего щеки начинают болеть.

— Так хорошо, да?

— Mi estrella (Моя звездочка), — его глаза темнеют, и в них появляется выражение чистого желания, когда он берет меня в руки.

По моей коже бегут мурашки, когда я принимаю его. Я уже видела Рафаэля в костюме, но он в смокинге открывает в моей голове совершенно новые фантазии.

— Ты хорошо подготовился, Король Бала.

Его темные глаза блестят.

— Не могу дождаться, когда сменю это прозвище на новое.

— На какое?

— Муж, — его ослепительная улыбка заставляет мое сердце замирать, когда он подходит ко мне, заправляет цветок в мои волосы и притягивает меня для поцелуя, который оставляет меня хотеть большего.

Дополнительный эпилог

Рафаэль

Два года спустя.

— Ш-ш-ш, — Нико смотрит на меня через плечо.

— Я ничего не говорил, — шепчу я себе под нос.

Его взгляд переходит с моего лица на сапоги.

— Ты топаешь, как слон.

Мои глаза сужаются.

— У меня большие ноги.

— И все в пределах слышимости знают об этом, — его нос дергается, и я смеюсь про себя, чем заслуживаю еще один строгий взгляд от сына.

Я поднимаю руки в молчаливой покорности.

— Я буду вести себя тихо.

Его глаза закатываются за стеклами очков, и он направляется в нашу с Элли спальню. Я делаю легкие шаги и крепко держу поднос с завтраком, следуя за сыном. Нико заслуживает всяческих похвал за сегодняшнюю идею завтрака в постель, поскольку он не только ходил со мной за продуктами, но и помогал готовить этим утром.

Когда мы останавливаемся перед двойными дверями, Нико суетится из-за пролитого апельсинового сока, утверждая, что мое равновесие хуже, чем у него.

— Все идеально, — говорю я ему, когда он вытирает бок стакана манжетой своей рубашки с длинным рукавом.

— Почти, но… — он достает из заднего кармана конверт и засовывает его под цветок, который он собственноручно сорвал в моем саду. — Вот. Теперь все идеально.

Мое сердце сжимается при виде написанного от руки «Маме». То, что Нико любит Элли настолько, что называет ее своей мамой, приводит меня в восторг, в то время как другая часть меня болит, зная, что мой сын всегда будет испытывать трудности в отношениях со своей биологической матерью.

Хотя Хиллари видится с Нико несколько раз в год, не отменяя встреч в последнюю минуту, ее участие в жизни моего сына в лучшем случае минимально. Несмотря на мои попытки помочь им наладить отношения, я не могу заставить Хиллари стать матерью, которую Нико заслуживает, но, к счастью, мне и не нужно этого делать. Элли взяла на себя эту роль задолго до нашей свадьбы, и она раз за разом доказывает, что всегда будет ставить моего сына на первое место.

Постепенно Нико смирился со своими напряженными отношениями с матерью благодаря семейной терапии. Мои просьбы о том, чтобы Хиллари присоединилась к нашим сеансам, были отклонены, что, хотя и не удивительно, все же расстроило Нико.

Думаю, именно в этот момент он понял, что его отношения с матерью никогда не сравнятся с теми, что у него есть со мной… а теперь и с Элли.

Хиллари всегда находила оправдание тому, почему она не может прийти на сеансы, начиная от того, что она перегружена планированием свадьбы, и заканчивая тем, что ей пришлось присоединиться к своему новому мужу, когда он уезжал по работе, но я знаю правду.

Она слишком ослеплена гордостью и сильной неприязнью к месту Элли в жизни Нико, чтобы увидеть причину, и, как я и предсказывал, Нико в конце концов перестал выходить с ней на связь.

Голос Нико возвращает меня в настоящее.

— Готов?

Я прочищаю горло, прокашливаясь.

— Ага.

Он улыбается и распахивает дверь.

— С Днем матери!

Элли просыпается от звука голоса Нико. Она выглядит чертовски растерянной, сидя у изголовья кровати и расчесывая пальцами свои беспорядочные волосы.

— День матери?

Его улыбка становится шире.

— Ты забыла?

Она моргает.

И моргает еще.

Я со смехом качаю головой и ставлю поднос ей на колени.

— С Днем матери, — мои губы касаются ее макушки, и тут же Нико отталкивает меня с дороги и обнимает Элли.

— Я люблю тебя! — кричит он, чтобы все слышали.

Ее лицо смягчается, и она тает в его объятиях.

— Я тоже тебя люблю.

— Больше, чем моего отца?

Она тихо смеется.

— Это не соревнование.

Но если бы это было так, я бы не возражал против того, чтобы проиграть своему сыну. Если кто и заслуживает любви Элли больше всех, так это он.

Он вздергивает брови.

— Нет, но ты полюбила меня первым. Верно?

Она поднимает на меня глаза.

— Мм. Он и здесь преуспел.

— Она может любить нас обоих, — я притягиваю сына к себе и взъерошиваю его идеально уложенные волосы.

— ¡Papa! (Папа!), — он стонет, отталкивая меня.

Глаза Элли сверкают, мечутся между нами двумя, а затем падают на поднос с едой. Она берет стакан с апельсиновым соком и делает маленький глоток, затем накалывает вилкой кусочек фрукта и отправляет его в рот.

Ее взгляд падает на конверт, лежащий на тарелке, и она смотрит на надпись на лицевой стороне. Положив вилку обратно на поднос, она берет розовый конверт и разрывает наклейку, удерживающую верхнюю часть.

Открытка дрожит, когда она вытаскивает ее, и ее горло заметно сжимается, когда она открывает ее. Ее глаза метались из стороны в сторону, пока она читала записку Нико, и к тому моменту, когда она дошла до самого низа, они уже блестели.

Она закрывает открытку и кладет ее на тумбочку, прямо рядом с фотографией, на которой мы втроем запечатлены на нашей свадьбе год назад.

— Ты уверен? — спрашивает она Нико.

Он кивает.

— Это необязательно.

Мои брови нахмурились от смущения, но я не осмеливаюсь прервать их момент вопросом.

Нико поднимает подбородок и кивает.

— Я хочу этого.

Элли осторожно отодвигает деревянный поднос с едой в сторону и обнимает Нико.

— Ты всегда будешь моим во всех смыслах.

— А ты всегда будешь моей мамой.

Мое сердце сжимается при этих словах. Если я думал, что быть свидетелем личных клятв Нико и Элли друг другу накануне нашей свадьбы было тяжело, то оно меркнет по сравнению с этим.

Мокрые от слез глаза Элли встречаются с моими, и я в тысячный раз с тех пор, как мы полюбили друг друга, клянусь защищать ее и моего сына любой ценой.

Она берет меня за руку и тянет в свои объятия, а я обхватываю их обоих. Нико притворно стонет, а Элли смеется мне в ухо, отчего в моей груди становится тепло, а моя улыбка расширяется.

Я не знаю, что принесет будущее нашей маленькой семье из трех человек, но я знаю одно.

Эти двое – центр моей вселенной, и я планирую провести остаток своей жизни, доказывая им это каждый день, пока живу.

Бонус

Элли

— Dios mío (Боже мой), — шепчет Нико себе под нос, дергая за шнурок VIP-пропуска на моей шее.

Я осматриваю пит-лейн в поисках того, что его удивило. Проведя последние два дня в восторге от встречи с гонщиками Формулы-1, VIP-туров по гаражам различных команд и тренировочных заездов с трибун, я думала, что Нико уже привык ко всем этим волнениям.

Как будто ты можешь судить, говорю я себе. Я была не менее, если не более, отвлечена всем происходящим вокруг нас. Подслушивая интервью, замечая знаменитостей, слоняющихся по пит-лейну, и удивляя Рафаэля тем, что гонщик Формулы-1 катает нас по трассе на скоростном автомобиле, я испытываю сильнейшее перевозбуждение.

Если бы не Рафаэль, который держит нас в рамках графика и не дает попасть в беду, мы с Нико потерялись бы в первый же день.

— Элли! Смотри! — Нико снова потянул меня за пропуск, когда я не ответила ему.

— В чем дело? — спрашивает Рафаэль.

— Это он! — Нико переводит взгляд с наших лиц на гараж МакКоя, где его любимый гонщик Формулы-1 в данный момент стоит рядом со своим болидом. Элиас Круз, который вживую выглядит так же привлекательно, как и по телевизору, смеется над тем, что говорит другой мужчина, а затем притягивает его к себе для быстрого поцелуя.

Его быстро отталкивает брюнетка с широкой улыбкой и в шапке МакКоя с вышитым номером десять на передней части.

— Вот дерьмо! — восклицает Нико, закрывая рот рукой.

— Николас, — Рафа бросает на него взгляд, который вызвал бы страх у кого угодно, только не у его сына.

— Perdón, Papi (Прости, папа), — его невинное поведение быстро исчезает, когда он что-то рассматривает в гараже.

Я смотрю в сторону широко раскрытых глаз Нико и ахаю.

— Не может быть!

Рафаэль поворачивается, чтобы посмотреть, кто нас так удивил. Его брови хмурятся, а глаза сужаются, когда мы с Нико таращимся на него.

Джакс Кингстон – отставной британский гонщик Формулы-1, который раньше ездил с Элиасом, – оттаскивает брюнетку. Он обхватывает ее за плечи и шепчет ей что-то на ухо, отчего она краснеет и с тихим смехом шлепает его по руке. Я не сразу узнала его жену из-за больших солнцезащитных очков и шляпы, скрывающей ее лицо, но сверкающее кольцо с бриллиантом на левой руке доказывает, что это она.

— Кто это? — Рафаэль прищурился на татуированного мужчину со светло-коричневой кожей и коротко подстриженными кудрями.

— Джакс Кингстон! — отвечает Нико, дико размахивая рукой, чем заслуживает несколько взглядов окружающих.

Отставной гонщик поворачивается, и его хмурый взгляд быстро превращается в улыбку, когда он замечает Нико, подпрыгивающего на кончиках пальцев ног.

Может, он уже и не на трассе, но все замирают и смотрят, когда он идет к нам с уверенностью, которую невозможно подделать.

— О боже! — мое лицо пылает.

Взгляд Рафаэля переходит на меня.

— Почему ты краснеешь?

— Потому что это Джакс Кингстон, — я поперхнулась словами.

— И что?

— Ну, он… — я замолкаю, как только Джакс останавливается перед нами.

Британский гонщик протягивает руку Нико.

— А как тебя зовут?

— Нико! — он пожимает его руку так сильно, что я вздрагиваю.

— Приятно познакомиться, — Джакс отвечает ему еще одной ослепительной улыбкой.

— А это Элли, — представляет ее Нико, не спрашивая Джакса. — Она была в тебя влюблена, когда ты ездил за МакКоя.

Я могу умереть от смущения, когда все взгляды устремляются на меня. К счастью, Джакс выглядит скорее рассмешенным, чем удивленным признанием Нико, хотя то же самое нельзя сказать о Рафаэле.

— Это правда? — Рафаэль небрежно поднимает бровь.

Розовый цвет на моем лице только усиливается под их взглядами.

— Это было давно.

Улыбка Джакса расширяется.

— Я не так давно ушел на пенсию.

От взгляда Рафаэля у меня заколотилось сердце.

— И когда же это было?

— Достаточно давно, — я дергаю его за руку, чтобы привлечь его внимание.

— Я думал, что я твоя единственная любовь, — его губы сжимаются в тонкую линию.

— Возможно, ты был моей первой…

Джакс прикрывает свой смех кашлем, заслужив еще один смертельный взгляд Рафаэля.

— И я буду ее последней любовью, — говорит Рафаэль не мне, а Джаксу.

Джакс потирает заросшую щетиной щеку левой рукой, демонстрируя золотое обручальное кольцо на безымянном пальце.

Не буду врать. Тонкий намек на его жену выглядит непринужденно, очаровательно и автоматически заставляет меня любить его еще больше.

— Papi (Папа), — Нико вздохнул. — Ты ведешь себя глупо.

— Согласна, — я толкаю его отца локтем в ребра.

— Не волнуйся. Я все понимаю. Моя жена ведет себя так же, — глаза Джакса сверкают, когда он смотрит через плечо на женщину. Их взгляды встречаются, и она машет ему рукой с лучезарной улыбкой, после чего возвращается к разговору с Элиасом и его мужем.

Элиас делает паузу и зовет Джакса по имени.

— Буду через минуту.

— Ого, — говорит Нико. — Ты дружишь с Элиасом Крузом?

— Иногда, конечно, но в основном потому, что он крестный отец моей дочери.

Глаза Нико расширились за его оправой.

— Правда?

— Да. Оглядываясь назад, я должен был выбрать кого-то другого, потому что теперь я застрял с ним на всю жизнь.

— Я все слышу! — кричит Элиас в ответ, заставляя Джакса хихикать себе под нос.

Джакс разглядывает футболку Нико с MакКоем и временную татуировку в виде мексиканского флага на его руке.

— Ты его фанат?

— Да!

— Хочешь, я познакомлю тебя с Элиасом? — спрашивает он.

У нас билеты на встречу с ним через час, но мы с Нико ни за что не отказались бы от возможности провести время с Джаксом Кингстоном и Элиасом Крузом. Это все равно что сорвать джекпот VIP-билетов на Формулы-1.

— Можно? Пожалуйста? — Нико поднимает глаза на отца.

— Конечно.

Нико приклеивается к боку Джакса, когда тот поворачивается обратно к гаражу.

Рафаэль обхватывает меня за талию и притягивает к себе.

— Я бы не хотел отказывать тебе в дополнительном времени, проведенном с твоей первой любовью.

Я бросаю на него взгляд.

— Расслабься, Король Бала. Это было давным-давно.

Джакс смеется, ведя нас в гараж МакКоя. Он хлопает Элиаса по плечу, а затем наклоняет голову в нашу сторону и говорит:

— У тебя есть несколько фанатов, которые хотят с тобой встретиться.

— И кто же у нас здесь? — с улыбкой спрашивает Элиас.

Нико прыгает перед ним.

— Hola. Me llamo Nicolas. (Привет. Меня зовут Николас).

Глаза Элиаса загораются, когда он видит футболку Нико с номером Элиаса спереди и сзади.

— Хоть кто-то меня поддерживает, — он высунул язык в сторону жены Джакса, а затем протянул руку Нико.

— Я Элиас.

— Yo se (Я знаю), — Нико смеется себе под нос.

Мексиканский гонщик уделяет Нико пять минут своего безраздельного внимания и даже показывает ему гоночный автомобиль, на котором он собирается ехать во время сегодняшней квалификации к Гран-при Мексики. Вскоре его отзывают, но не раньше, чем Рафаэль успевает протянуть руку и поблагодарить гонщика за то, что тот выделил время для его сына.

— Это было так круто! — говорит Нико, как только мы выходим из гаража.

— Я знаю. Не могу поверить, что он позволил тебе примерить его шлем, — я смотрю на фотографию, которая стала моими новыми обоями.

— Лучший день в жизни! — Нико ухмыляется, занимая место на трибуне рядом с отцом. — Спасибо.

— Не за что, — Рафаэль взъерошивает его волосы, а затем берет меня за руку и переплетает наши пальцы.

— Это был и твой лучший день в жизни? — поддразнивает он.

Я закатываю глаза.

— Нет. Такого еще не было.

— И откуда ты это знаешь?

— Потому что я бы уже написала об этом.

Он наклоняет голову с любопытством.

— В нашей песне?

Мои губы растягиваются в улыбку.

— Я никогда не говорила, что она наша.

— Тебе и не нужно было, — он притягивает меня к себе в целомудренном поцелуе.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Мне потребовалось больше времени, чем хотелось бы, чтобы понять, что блондинка, которая застала меня плачущим в канун Рождества, – это ты, но я сложил два плюс два, как только услышал, что ты называешь меня Король Бала, — блеск в его глазах и тихое признание заставляют мое сердце замереть.

— И ты ждал этого момента, чтобы сказать об этом?

Он поднимает наши сцепленные руки ко рту и целует тыльную сторону моей ладони.

— Да.

— Почему?

— Мне нравится слушать, как ты играешь, думая, что я сплю.

Мой рот открывается.

Он прижимается губами к моему уху и шепчет.

— Скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Ты когда-нибудь планируешь дать мне послушать всю песню, когда она будет закончена?

Я пожимаю плечами.

— Может быть.

Его глаза сужаются до щелей.

— Это не «да».

— Только потому, что я не планирую ее заканчивать.

— Почему?

— Как и истории, некоторые песни никогда не должны заканчиваться.

— Даже наша?

Я качаю головой.

— Особенно наша.

Он поджимает брови.

— В какой-то момент должен быть последний куплет.

— Если и будет, то я не собираюсь его писать, — это я могу обещать.

Пока мы с Рафаэлем вместе, наша песня о любви будет оставаться незавершенной. Как мелодия без паузы или как песня без начала. Мы – история без конца…

И я бы не хотела, чтобы было иначе.

Конец.

Что ждет миллиардеров Лейкфронта дальше?

Что ждет миллиардеров Лейкфронта дальше?

Вы приглашены на вечеринку по случаю фальшивой помолвки Лили и Лоренцо, которая состоится в 2025 году.

Notes

[

←1

]

Информация о всех, кто принимал участие в создании.

[

←2

]

Пигментный ретинит (пигментная абиотрофия сетчатки) – наследственное дегенеративное заболевание сетчатки глаза, которое характеризуется развитием выраженных нарушений зрения вплоть до полной слепоты.

[

←3

]

Антациды – это лекарственные препараты, которые снижают протеолитическую активность желудочного сока и благодаря буферному действию нейтрализуют соляную кислоту.

[

←4

]

Традиционное мексиканское блюдо, представляющее собой густой суп с кукурузой и мясом (как правило, свининой или курятиной). В различных регионах Мексики существуют разные варианты посоле.

[

←5

]

Тамалес – это тонкая лепешка-тортильяс из крупноизмельченного маиса, сваренная на пару с мясом и чилийским перцем.

[

←6

]

Пигментный ретинит.

[

←7

]

Это смесь специй, смешанных в теплом успокаивающем напитке. Обычно включает черный чай, имбирь, кардамон, корица, фенхель, гвоздику и черный перец, но варьируется от региона к региону.

[

←8

]

Драмина – это лекарственный препарат, который помогает в борьбе с морской болезнью, кинетозом и другими видами тошноты и рвоты.

[

←9

]

Ксанакс – это противотревожное средство, которое угнетает нервную систему.

[

←10

]

Жест Шака – это популярный жест, который часто используется для передачи позитивных эмоций и дружелюбия.

[

←11

]

Хедж-фонд – инвестиционный фонд, который объединяет деньги инвесторов и вкладывает их с целью получить максимальную прибыль при наименьших возможных рисках.

[

←12

]

В оригинале употребляется «Edible» – это современное название для еды или напитков, в которых содержится марихуана. Они обычно предлагаются в качестве закусок или угощений и бывают самых разных вкусов и форм. Они выпускаются в виде сладостей, таких как мармелад или брауни, напитков, таких как кофе, чай и газированные напитки, а также капсул или настоек, которые можно принимать внутрь. Люди употребляют их в медицинских целях. Их действие может длиться несколько часов, но считается, что они оказывают более тонкое и продолжительное воздействие, чем курение марихуаны.

[

←13

]

Существует несколько видов продажи продукции через посредников. Один из наиболее распространенных вариантов – консигнация. Она предоставляет поставщикам и производителям возможность продавать товары напрямую конечным покупателям и при этом не создавать собственный отдел продаж или магазины.

[

←14

]

«Ловушка жажды» – это тип поста в социальных сетях, предназначенный для сексуального соблазнения зрителей.

[

←15

]

Иными словами мраморная говядина.

[

←16

]

Саронг – традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании.

[

←17

]

Бридж в песне – это своеобразное отступление от основной темы, небольшая передышка. Он может состоять из двух или четырех строк и четырех или восьми тактов.

[

←18

]

Тридцать сантиметров.

[

←19

]

Кольцо, которое содержит термочувствительный элемент, например жидкий кристалл. Цвет элемента меняется в зависимости от температуры пальца того, кто носит кольцо. Знаменитая причуда американской моды 1970-х годов.

[

←20

]

Юбка-пудель – это широкая фетровая юбка-качель однотонного цвета с рисунком, нанесенным аппликацией или перенесенным на ткань.

[

←21

]

Пивной бренд.

[

←22

]

Основная литургическая служба во многих формах западного христианства.

[

←23

]

Вид лицензионного вознаграждения, периодическая компенсация, как правило, денежная, за использование патентов, авторских прав, франшиз, природных ресурсов и других видов собственности.