Название: Миллиардер Скрудж по соседству

Название: Миллиардер Скрудж по соседству

Автор: Оливия Хейл

Серия: —

Перевод выполнен для группы Wombooks (https://t.me/+8Y0po5gZxCU2NWRi)

Перевод: @nonamehhe

Редактура и оформление: @aennaea

Вычитка: @raygrinn

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Холли

Я возвращаюсь домой на праздники с тремя целями. Провести время со своей семьей, наесться индейки и украсить настоящую елку. Не ту крошечную пластиковую, которая стоит в моей слишком маленькой городской квартире. Нет, настоящую, купленную, как всегда, на ярмарке рождественских елок в Фэрхилле.

Хочу, чтобы собака грызла мои ботинки, а родители тихо спорили о том, как приготовить индейку. Хочу, чтобы мой шумный и несносный брат снова был шумным и несносным, а не таким, каким бывает со своей невестой, неизменно вежливым, по-братски спокойным.

Чего я хочу, так это совершить путешествие во времени в прошлое, когда жизнь была легкой, а надежды большими, когда мир был моей раковиной. Другими словами, далеко от того, кто я есть сейчас. Просто еще одна двадцатидевятилетняя женщина, прожженный миллениал с долгами по кредитной карте и степенью магистра, которая обещала больше, чем дала.

Но Фэрхилл всегда одинаков.

Предполагается, что он останется прежним.

Однако в этом году Фэрхилл не такой.

Все начинается с того, что мама забирает меня с автобусной остановки. Мы едем по тихому заснеженному городу, когда я замечаю первые признаки катастрофы.

— Что происходит со старым центром искусств? — спрашиваю я. В окнах пусто и темно, дверь заколочена досками.

— О, его превращают в торговый центр.

— Торговый центр? А как насчет пожилой пары, которая раньше им управляла?

— Думаю, они вышли на пенсию. Переехали.

— Я всегда хотела посетить его, — говорю я. — Не могу поверить, что никогда не предоставлялось шанса.

Мама смеется.

— Дорогая, у тебя было двадцать девять лет, чтобы посетить этот центр искусств. Не похоже, что ты упустила что-то фантастическое. Мы с твоим папой ходили туда однажды. Единственной выставкой были фигурки, сделанные из дерева.

— И все же, — говорю я, звуча как ребенок и ненавидя это. — Предупредить было бы неплохо.

Я перевожу взгляд на дома, мимо которых мы проезжаем. Они все такие знакомые. Кирпич и дерево, и у каждого на крыше лежат тяжелые сугробы снега. Нигде на Земле не бывает такого снега, как в Фэрхилле. Даже в Чикаго он не держится. Не так, как здесь, сугробами, кучами и вихрями, как гигантское белое одеяло, которое месяцами отказывается приподниматься.

Мы проезжаем мимо заснеженного футбольного поля. Оно пусто.

— Мама, где рождественская ярмарка? Ее больше нет!

— Ее перенесли, — говорит она.

— Ее... что?!

— Не волнуйтесь, она все еще в городе. Сейчас на школьном футбольном поле.

— Но почему? Всегда была здесь. Мы могли бы дойти до нее пешком!

— Я думаю, город посчитал, что она занимает слишком много места, — говорит она. — Кроме того, средней школе нужны были помещения получше.

— Слишком много места, — бормочу я. Возможно, я звучу как сварливый старик, но Фэрхилл не должен меняться.

Это запрещено.

— Пока мы обсуждаем изменения, дорогая, я должна тебе кое-что сказать, — говорит она, неуверенно улыбаясь. — В этом году у нас может не быть рождественской елки.

Нет, ну это уже слишком.

— Что значит может не быть ёлки?!

— Я знаю, милая. Но все будет хорошо.

— Но почему?

— Эван звонил несколько дней назад. У Сары редкая аллергия на сосну.

Я качаю головой и глубже вжимаюсь в сиденье. По крайней мере, грелка для автокресла такая же тёплая, как всегда.

— Дерьмово.

— Да. Но мы не можем заставлять ее расстраиваться из-за этого. Мне нравится, что она наконец присоединяется к нам на праздники.

— Согласна, — говорю я. Мы провели мало времени с невестой брата. — Но все же… Рождество без елки?

— Мы выживем. О, и следующая новость тебе понравится, — ее голос повышается на октаву. — Это хорошая новость. Помнишь дом напротив нашего?

— Данбары?

— Да, — говорит она. Мы все еще называем его так, несмотря на то, что прошло более десяти лет с тех пор, как Данбары переехали. Та семья взорвалась скандалом и драмой. Лучший друг моего брата уехал и так и не вернулся.

— Итак? Что насчет него? — спрашиваю я. Мама делает драматические паузы, но я определённо не в настроении.

— Он продан, — говорит она.

— Продан?

— Ага. Семья из четырех человек переехала. Угадай, кто его купил?

— Город, — говорю я. — Что, превращают его в заправочную станцию?

Мама хихикает.

— Нет. Адам выкупил его обратно.

— Адам... В смысле, Адам Данбар?

— Именно!

Я пристально смотрю на нее. Долгое мгновение не могу придумать, что сказать.

— С какой стати ему покупать старый дом своих родителей?

— Даже не знаю. Твой отец предполагает, что он купил его в качестве инвестиции, но думаю, причина тому ностальгия. Мы спросили почему, и он на самом деле не дал ответа. Ты же знаешь, мужчина работает в Чикаго, — она поворачивается ко мне с полуулыбкой. — Так же, как и ты, Холли.

— Знаю, — говорю я, потому что уверена, что знаю. Адам Данбар — история успеха моего города. Занудный мальчик, переживший скандал с банкротством отца и арест их дома кредиторами. Подросток, который уехал из Фэрхилла в колледж Лиги Плюща и основал технологическую компанию.

Чудо-мальчик.

Завидный миллиардер.

Когда-то он был лучшим другом моего брата, за игрой которого в баскетбол я наблюдала со стороны, его темные волосы были влажными от пота, а длинные линии тела изгибались при движении. Он носил очки. Но однажды летом резко вырос, и я поняла, что он самый симпатичный мальчик в городе. Влюбленность была столь же сильной, сколь и односторонней.

— Сейчас он там живет, — продолжает мама — Хотя кажется ужасно одиноким. Дом слишком большой для одного человека.

— Это нелепо, — говорю я. — Что он делает? Воссоздает старые воспоминания?

— Возможно. Я сказала, чтобы он приходил, если что-нибудь понадобится, но Адам этого не сделал. Твой отец думает, что у него есть помощники для такого рода вещей, но я думаю, Адам просто не уверен. Знаешь, он давно уехал из Фэрхилла.

— Мхм, я в курсе, — я опускаю взгляд на свои руки, обтянутые парой огромных перчаток. — Эван знает, что Адам вернулся?

— Ну, я написала ему об этом.

— И?

Мама фыркает.

— Он ответил «круто». Иногда я не понимаю твоего брата, Холли.

— Иногда я тоже его не понимаю.

— Ты всегда отвечаешь полными предложениями, — говорит она, полная материнской гордости. Но затем наносит удар. — Когда в принципе соизволишь ответить.

Я стону.

— Мам, иногда я на работе или гуляю с друзьями. Я всегда отвечаю, просто не сразу.

— Я знаю, знаю. У тебя там очень важная жизнь. Я просто волнуюсь, милая. Ты слишком усердно трудишься на работе, за которую тебе платят слишком мало.

Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза.

— Мама, пожалуйста. Так уж повелось в наши дни.

— Да я знаю и не буду придираться. Ты только что вернулась домой. Просто подумай об этом, хорошо? В жизни есть нечто большее, чем работа, и не забывай, что компьютер испортит зрение. Вспомни, что случилось с твоим дядей.

— Джаррод пять лет носил очки, выписанные не по тому рецепту.

— И не жалеет ли об этом сейчас? — она подъезжает к нашей улице, и меня охватывает знакомое чувство дома. Я могла бы по памяти перечислить порядок расположения почтовых ящиков на Мэйпл-Лейн. Черный, синий, белый, снова белый, а потом красный, который я открывала тысячи раз.

Дом.

Широкая подъездная дорожка, гараж и двухэтажный дом, в котором я знаю каждый уголок.

Я выхожу на свежий мичиганский воздух. Нет ничего красивее, чем эта улица по вечерам, когда горят рождественские огни.

Я смотрю на дом Данбаров. В окнах темно, за исключением гостиной. Свет пробивается из-за задернутых штор.

— О, он дома, — говорит мама. Она проходит к багажнику, и я помогаю донести тяжелый чемодан. — Боже, милая.

— На самом деле я не переезжаю домой, — говорю я, и это кажется шуткой лишь наполовину. — Просто здесь слишком много рождественских подарков.

— О, тебе не следовало этого делать, — говорит она. — Нужно экономить деньги.

— На Рождество? Ты знаешь, что я должна победить в Тайном Санте.

Раздача подарков — лучшая часть праздника, и я эксперт в этом.

— Не так быстро, дорогая. Я много думала нал этим.

Таща гигантский чемодан к двери, колеса которого не движутся на заснеженной дорожке, я бросаю последний взгляд на улицу. Занавеска в гостиной в доме Данбаров возвращается на место, и я замечаю взмах руки. Видел ли Адам, как я возвращалась домой?

Помнит ли он хотя бы младшую сестру Эвана?

Даже тогда проводил большую часть своего времени за компьютерами. Был неловок на вечеринках и ненавидел репутацию своего отца. Мистер Данбар был самим мистером Кристмасом, основателем и генеральным директором крупнейшего рождественского магазина в штате. До того как приехала полиция и все закончилось тем, что он заказал билет в один конец из страны. Вскоре после этого Адам уехал из Фэрхилла и больше не возвращался.

Влюбленность угасла, но я никогда не переставала высматривать его в новостях и газетах.

То, что Адам Данбар живет через дорогу, сделает Рождество намного менее расслабляющим…

...и намного интереснее.

* * *

— Давай, парень. Ты можешь это сделать.

Уинстон пыхтит.

— Ты молодец, — говорю я. — Такой хороший мальчик.

Он бежит рядом, навострив уши при звуке моего голоса и продолжает тяжело дышать, как будто пробежал марафон.

Было время, когда он мчался рядом с велосипедом или бегал со мной. Конечно, это было больше десяти лет назад, но кажется, что происходило вчера.

Для Уинстона это не похоже на вчерашний день.

— Ты можешь это сделать. Знаешь, физические упражнения — пища для нашего ума.

Уинстон поднимает на меня взгляд. Темные глаза раздражены, но тверды. Такие же стойкие, какими были всегда. Усы придают ему достойный вид. Шнауцеры могут жить до шестнадцати лет и дольше.

— Вот и все, — говорю я. — Мы почти дома, а потом разведем огонь, и ты сможешь лежать перед ним как самый лучший мальчик на свете. Я обещаю погладить тебе живот. Просто никогда не умирай, ладно? Как насчет того, чтобы пообещать, что ты никогда, ни за что не умрешь? Я буду кормить тебя обувью, если сдержишь обещание.

Уинстон продолжает пыхтеть, ничего не подтверждая и не отрицая.

— Я приму молчание за согласие, — говорю я. — Это означает, что ты не можешь нарушить свое слово, приятель.

Глубокий голос прерывает мой односторонний разговор.

— Ты всегда разговариваешь с ним так, словно он на смертном одре? На его месте я бы счел это очень покровительственным.

Я замираю как вкопанная. Уинстон немедленно садится на холодный тротуар, тяжело дыша.

Адам Данбар стоит на подъездной дорожке у своего дома, опираясь на лопату. Прошло больше тринадцати лет с тех пор как я видела его в последний раз.

Это заметно.

Он выше, чем я помнила, возвышается над Уинстоном и надо мной. Худощавый мальчик, в которого я была влюблена, ушел. Адам пополнел, парка натянулась на широких плечах. Очков тоже нет, а темные волосы свободно падают на лоб.

— О, — выдыхаю я. — Привет.

— Привет, Холли Майклсон, — взгляд темных глаз падает на мою все еще тяжело дышащую собаку. — И привет, Уинстон.

Он виляет завитым хвостом.

— Ты вернулся, — произношу я. Не говоря уже о том, что мы сейчас на его подъездной дорожке в семь тридцать утра, чего я никак не ожидала, натягивая пижамные штаны и собирая волосы в пучок. По шкале от одного до десяти у меня сейчас твердый минус два.

— Ага, — говорит он.

— И ты в своем старом доме. Хм... просто в гостях?

Сквозь его темную бороду пробивается улыбка.

— Родители ввели тебя в курс дела. Не так ли?

— Да. Извини. Было невежливо предполагать, но да, мне сказали, что ты купил дом. Добро пожаловать обратно.

— Спасибо, — говорит он. Голос глубже, чем я помню. — Хотя это я должен был бы сказать это. Домой на каникулы?

— Да. Я понимаю, до Рождества ещё две недели, но почувствовала, что устала от города. Кроме того, ты знаешь, каким становится Фэрхилл на Рождество. Нет такого места, где я предпочла бы быть.

Адам смотрит на Уинстона сверху вниз, его губы поджимаются.

— Да. Что ж, с тех пор как открылась ярмарка, нас наводнили посетители. Люди приезжают в Фэрхилл со всего штата на знаменитую рождественскую ярмарку, но, несмотря на это, переполненность кажется несколько чрезмерной.

— Мне нравится ярмарка, — говорю я. — С июля мечтаю о горячем шоколаде с мускатным орехом.

— Сахар в чашке, — говорит он.

Я наклоняюсь, чтобы погладить Уинстона, пряча лицо от посторонних глаз. Значит, он не любит Рождество. Или сахар. Адам, которого я помню, не очень любил все из этого.

— Да, — бормочу я. — Ну, они мне нравятся.

Наше общение всегда было ограниченным. Никогда по-настоящему не проводили время вместе, только вдвоем. Что я должна сказать?

Он прочищает горло.

— Твоя мама сказала, что ты работаешь в Чикаго.

— Да, — говорю я. — Боже, она ведь не заболтала тебя разговорами обо мне и Эване, не так ли? Любит поговорить о том, чем мы занимаемся и кем работаем.

Еще одна короткая вспышка улыбки.

— Она этого не сделала.

— Хорошо. Уверена, ты был очень занят в эти дни. Я имею в виду, явно недостаточно занят, чтобы расчищать собственную подъездную дорожку. Но это хорошо. Приятно провести немного времени на свежем воздухе. Я отвлекаю тебя, не так ли?

А ещё я несу чушь.

Его взгляд тверд.

— Ты выросла, Холли.

— Ну да. Я была подростком, когда видела тебя в последний раз.

— Да. Мы все были такими, — он смотрит через дорогу на мой дом. — Эван вернется на каникулы?

— Ага. Думаю, все такие. Многие люди будут рады тебя видеть, — но когда я говорю это, становится интересно, правда ли так. Жители Фэрхилла часто говорят о Данбарах как о мифе или легенде. Некоторые с гневом из-за отца Адама, другие с благоговением относятся к работе самого Адама.

— Мхм, — говорит он. — Что ж, береги себя, Холли. Было приятно снова тебя увидеть.

— Да, ты тоже. И, эм, я не всегда так разговариваю с Уинстоном. Хочу, чтобы ты это знал.

Он поднимает лопату двумя руками.

— Только тогда, когда хочешь, чтобы он делал то, что ты хочешь.

— Полагаю, да. Звучит ужасно.

Он кивает Уинстону.

— Я бы на твоем месте сделал, как она говорит.

Я машу ему, когда мы переходим улицу. Уинстон фыркает рядом. Я чувствую то же самое, пока под нестиранным свитером и огромной папиной паркой сердце учащенно бьется.

Адам Данбар вернулся... и моя глупая, безответная влюбленность тоже.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Холли

Я сижу скрестив ноги на двуспальной кровати, положив ноутбук на колени и подложив подушки под спину. Каждый раз, возвращаясь домой, происходит одна и та же история.

Первые два дня кровать неудобная, прежде чем тело вспоминает, а потом мне как будто снова шестнадцать и это единственная кровать, которое тело когда-либо знало.

— Милая! — кричит мама, поднимаясь по лестнице. — Твой отец снова собирается что-то транслировать. Wi-Fi может замедлиться!

— Этого не произойдет. Такого не было уже много лет!

— Просто хотела предупредить, — я хихикаю и протягиваю руку, чтобы потрепать Уинстона за отвисшее ухо. Он тихо вздыхает, а хвост начинает вилять по одеялу. Наш Интернет мог бы вместить в себя десять подростков, играющих в World of Warcraft в высоком разрешении, но мама помнит время, когда мы с Эваном спорили о том, кто имеет право быть онлайн.

Я потираю место между бровями Уинстона. Его любимое.

— Кроме того, — говорю ему, — я просто выполняю легкую работу.

Это ложь. Я не пишу статью о моде поколения Z, какой должна быть для «новостного» издания. Я изучаю миллиардеров в сфере технологий.

Миллиардера, на самом деле.

Адам Данбар смотрит на меня с экрана. Он стоит на сцене, одетый в простые черные брюки от костюма и отглаженную белую рубашку. К воротнику рубашки прикреплен крошечный микрофон, а его взгляд сосредоточен на толпе. Даже название статьи впечатляет. Идеи Данбара поражают воображение на Сингапурской конференции по цифровизации политики в 2018 году.

Его борода гораздо аккуратнее, чем была вчера утром, подстрижена до короткой щетины. Темные волосы тоже короче и аккуратно поднимаются над загорелым лицом. Черты лица постарели.

Я просматриваю несколько других статей. Одна из них упоминает, как решение его компании запретить все разговоры о политике на рабочем месте привело к расслаблению среди рабочей среды. Несколько других технологических гигантов последовали их примеру, что привело к созданию более продуктивных комнат отдыха и менее спорных обеденных встреч.

Думаю, это очень разумно. Сосредоточено на конечном результате. Эффективно.

С каждой прочитанной статьей кажется все более странным, что я встретила его два дня назад через дорогу от дома моего детства. Состоялся реальный разговор, пусть и краткий.

— С тобой разговаривала настоящая легенда из реальной жизни, — говорю я Уинстону. — Даже заступился. Но тебе было все равно.

Уинстон иллюстрирует мысль тем, что не двигается ни на дюйм, зажав морду между передними лапами.

Чикагский вундеркинд продает половину своих акций Wireout, что является одной из самых высоких оценок технологической компании более чем за десятилетие. В результате продажи оценочная стоимость Wireout составляет 42 миллиарда долларов.

Глаза прочитали предложение один раз, затем дважды. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно на обычный кирпичный двухэтажный дом через дорогу. У него красивое крыльцо, и я помню, как Эван однажды сказал, что там есть отличный подвал.

Но это пустяк для человека с такими деньгами.

Человека, которого Фэрхилл никогда не ожидал увидеть снова. Возможно, я знала его когда-то, но в каждой из этих статей становится совершенно ясно, что больше этого человека не знаю.

«Сахар в чашке», — сказал он вчера о горячем шоколаде Фэрхилла. Комментарий прокручивался в голове несколько раз. Он хотел что-то подразумевать? Что не следует его пить или что я должна подумать о весе?

Я качаю головой. Бывший парень делал подобные комментарии. И, конечно, я немного прибавила в весе за последний год. Мне не двадцать два, и я нахожусь на пике замедленного роста и занятий спортом в колледже. Но нравлюсь себе.

Все больше и больше с тех пор, как бывший ушел из моей жизни.

Даже если это еще одна область жизни, где я зашла в тупик. Раньше я увлекалась многими вещами, а сейчас работаю над статьями о Бикрам-йоге и «что выбор эмодзи говорит о его личности?» для веб-сайта, который с каждым днем становится все более устаревшим. Мне почти тридцать, а журналистским мечтам нечего противопоставить.

Я снова смотрю на противоположную сторону улицы. В доме темно, он единственный на улице, где нет рождественских украшений или огней.

Адам Данбар всего на четыре года старше меня.

— Я наверстаю упущенное, — говорю я, а затем смеюсь. Потому что, конечно, этого не сделаю. Через четыре года я все еще буду снимать квартиру, потому что не могу позволить себе купить собственную и встречаюсь с вереницей мужчин, которые слишком часто разговаривают со своими матерями.

Телефон вибрирует.

Эван: Я только что просмотрел расписание игр, которое ты прислала на Рождество. Отличная работа. Но нужно больше шарад. Я что-нибудь придумаю.

Я хмурюсь и отвечаю брату:

Холли: Я уже запланировала игру в шарады на рождественскую тематику. 26-го с кузенами.

Он присылает смайлик Санты.

Эван: Да, но Саре не очень нравятся шарады. Думаю, стоит добавить одну на Рождество, только для семьи. Что-нибудь простое, чтобы согреть ее. Я исправлю это.

Холли: Хорошо. Отличная идея.

Снова Сара. Милая, но невеста моего брата, а не моя. Эта мысль заставляет чувствовать себя виноватой, и я отбрасываю телефон. Наши рождественские традиции тоже меняются. Возможно, неуловимо, но это так.

Внизу открывается входная дверь, и я слышу знакомые голоса дам, живущих на нашей улице. Куча «привет», «хо-хо-хо» и «как дела», шуршание снимаемых курток.

Мама проводит встречу с книжным клубом Мэйпл-Лейн.

Я совсем забыла об этой традиции и на цыпочках закрываю дверь спальни.

Но голос снизу останавливает меня.

— Ты можешь поверить, что он до сих пор не включил гирлянды?

— Нет, — говорит другой голос. — Эвелин разговаривала с ним всего два дня назад. Он сказал «нет». Не привел абсолютно никаких причин для этого. Можешь в это поверить?

— Ну, — говорит мама. — Ему может показаться, что это займет слишком много времени.

— Слишком много времени? С его деньгами мог бы попросить кого-нибудь. Это разрушает улицу, когда один дом остается без рождественских огней. Джейн, ты не хуже меня знаешь, что все эти люди приедут в Фэрхилл на рождественскую ярмарку, и многие из них проедут мимо, просто чтобы посмотреть на наши украшения. Мэйпл-Лейн знаменита!

— Я знаю, Марта, — говорит мама. У нее терпеливый голос.

— Его отказ повесить несколько простых лампочек погубит нас всех!

Я усмехаюсь. Марта говорит так, словно мы в шаге от апокалипсиса, но это обычный «режим». Она была на грани апоплексического удара, когда мусорщик приболел на неделю.

— Ты не можешь поговорить с ним, Джейн? — произносит мягкий голос. — Хорошо его знаешь, не так ли? Твой мальчик всегда проводил время с Данбарами, пока они не уехали.

Мама вздыхает.

— Это было давно. Я могу спросить, но если он уже сказал «нет» Эвелин... Нет, есть идея. Моя дочь тоже выросла с ним. Раньше они были друзьями. Холли! Холли, ты там, наверху?

Я хватаюсь за дверной косяк. Пожалуйста, не надо.

Лестница скрипит, когда она ставит на нее ногу.

— Холли! У тебя онлайн-встреча?

— Нет! Я иду!

Спустя пятнадцать минут и три ободряющих похлопывания по спине я натягиваю зимние ботинки. Чувствую себя совершенно неквалифицированной, чтобы убедить владельца бизнеса-миллиардера, пожалуйста, купить рождественские гирлянды для его же дома.

Я смотрю в зеркало в прихожей. По крайней мере, волосы сегодня не собраны в пучок. Светлые пряди ложатся ровно вокруг лица, и они недавно вымыты, потому что я ответственный взрослый человек. Слой туши помогает, но не может полностью скрыть усталые глаза.

Я открываю дверь и бреду по утоптанному снегу. Дом Адама выглядит таким же спокойным и пустым, как всегда. Занавески есть только на нижнем этаже и на одном из окон второго этажа.

— Это всего лишь сосед, — бормочу себе под нос.

Я стучу в его дверь без венка.

Ответа нет. Я оглядываюсь через плечо и сразу же жалею об этом. Шесть любопытных дам столпились у окна гостиной, наблюдая за мной.

Аудитория.

Потрясающе.

Я стучу снова и покачиваюсь на каблуках. Подожду еще три секунды, а потом смогу пойти домой и сказать, что по крайней пыталась.

— Кто там? — зовет низкий голос.

— Холли!

Адам открывает дверь. Пот блестит на широкой груди и стекает по плоскому животу. На груди у него пучок темных волос, а ниже пупка одной линией исчезают в шортах.

Пресс, — я думаю. — У него есть пресс.

— Холли, — говорит он. Я поднимаю глаза. Темные волосы прилипают к лбу, и он вытирает их полотенцем.

В ушах Адама наушники.

— Прости, — говорю я. — Не хотела прерывать то, чем ты занимаешься.

Он поднимает один палец.

— Дункан, у меня тут кое-что произошло. Перезвоню через две минуты.

Я отступаю, качая головой.

— Не надо, — я открываю рот.

Но он вытаскивает наушники.

— Уже сделано. Извини.

— Нет, это я должна извиниться. Ты… работаешь?

Он проводит полотенцем по шее. Мышцы на его плечах перекатываются.

— Собрание с командой.

— Оу, — я снова опускаю глаза. Он проводит собрания так?

— В это же время я делал упражнение на велосипеде. С таким же успехом мог бы попотеть, если придется терпеть собрания.

— Ну, верно. Хм, это умно. Экономит время.

— Ага. Не ожидал тебя увидеть.

— Нет, прости, что без предупреждения, — говорю я. — Боже, я, кажется, извинилась уже четыре раза. Тот, кто все время говорит, что ему жаль, намного хуже того, кто никогда не извиняется.

Его улыбка — белая полоска на фоне темной бороды и раскрасневшейся кожи.

— Можешь сказать это еще раз, а потом никогда не говорить.

— Ладно. Прости, что так много извиняюсь.

— Ну вот и все, — говорит он. — Ты хорошо выглядишь, Холли. На этот раз без Уинстона?

— Оставила его дома. Не была уверена, что он переживет переход через улицу.

— Хороший ход. Там много льда.

Я киваю и пытаюсь не обращать внимания на голую широкую грудь.

— Тебе не холодно? Извини, я буду краткой.

Адам делает шаг назад.

— Входи и я притворюсь, что не слышал, как ты снова извинилась.

— Черт. Спасибо, — я захожу в коридор, и он закрывает дверь. Я сжимаю руки в перчатках и осматриваюсь. Вдоль дальней стены стоят коробки. Нет ни ковров, ни занавесок. Вообще ничего, кроме огромного телевизора и двухместного дивана.

— Все еще устраиваешься?

Он фыркает.

— Нет. Не уверен, собираюсь ли вообще обустраивать тут что-то.

— О. Что ж, самое необходимое ты сделал. Телевизор, диван, велотренажер где-нибудь. Чего еще может хотеть парень?

— Тоже так думаю, даже если мне говорили, что выглядит печально. Мой ассистент критикует это каждый раз, когда у нас видео-собрание.

Я качаю головой.

— Тебе следует использовать один из этих зеленых экранных фонов.

— Это избавило бы от многих неприятностей, — он переворачивает наушники в руке, не сводя с меня глаз. Адам Данбар никогда не смотрел на меня так, когда я была ребенком — как на человека, с которым стоит поговорить. Не заканчивал собрания ради меня.

— Итак? — спрашивает он. — Ты сказала, что пришла сюда за чем-то? Если нужно одолжить муку или сахар, извини, что разочарую, но у меня нет ни того, ни другого.

Я издаю нервный смешок.

— Нет, спасибо. Все это у меня есть. Нет, это на самом деле… Боже, это довольно глупо. Но меня послали сюда с заданием.

— Заданием?

— Ага... Теперь, когда я разговариваю с тобой, не хочу этого говорить.

Он прислоняется к стене и скрещивает руки на груди. Это совсем не отвлекает.

— Звучит интересно, — говорит он. — Скажи мне.

Я закрываю глаза.

— Мама сегодня устраивает книжный клуб Мэйпл-Лейн.

— Хорошо. Не это я ожидал услышать.

— Они говорят о рождественских гирляндах.

Он стонет. Звук — глубокий мужской рокот, и я счастлива, что мои глаза закрыты. Нет необходимости видеть пресс, когда он так говорит.

— И ты туда же, Холли.

— Прости, — говорю я, а затем сразу же качаю головой. — Черт возьми, теперь я сказала это снова. Не стесняйтесь вешать рождественские гирлянды или нет. Я действительно не возражаю, но меня волнует, что говорят подруги моей матери, поэтому я здесь.

Адам приподнимает бровь.

— Как рождественские огни могут иметь такое большое значение?

— Это Мэйпл-Лейн, — говорю я, пожимая плечами. — И Фэрхилл в декабре. Ты забыл, как этот город сходит с ума по Рождеству?

— Должно быть, так и есть, — он смотрит через холл на пустую кухню. — На этот раз они явно прислали тяжелую артиллерию.

— Что? О, отправив меня? — я качаю головой голова. — Поверь, я больше не буду упоминать об этом.

— Я не люблю Рождество, — говорит он. — Какой смысл украшать дом, как чертову рождественскую елку? Это расточительно. Знаешь, световое загрязнение тоже реальная проблема.

— Эм, да. Насчет этого ты прав, — говорю я.

Было время, когда этот дом весь декабрь был освещен, как небоскреб, когда отец Адама был мистером Кристмасом. Дом был рекламой его магазина и всех новых товаров.

Адам вздыхает.

— Но они заставили бы меня сделать это просто для того, чтобы не портить внешний вид улицы. Это глупо.

— Ну, маленький городок. Продается вместе с территорией, когда покупаешь дом.

Темные глаза возвращаются к моим, задумчиво прищуриваясь.

— Скажи прямо. Настрою ли я город против себя, если не сдамся?

— Что ж, Адам, не думаю, что Фэрхилл когда-нибудь сможет выступить против тебя. Здешние люди так гордятся тобой. Прожил здесь всего десять лет, но ты их главный экспортер. Помнишь парикмахера на Мейн-стрит? Дэйва?

— Смутно.

— У него в витрине висит табличка, на которой написано, что он раньше стриг волосы Адаму Данбару.

Адам пристально смотрит на меня.

— Он правда это сделал?

— Ага. Суть в том, что потребуется гораздо больше, чем рождественские гирлянды, чтобы настроить людей против тебя, но...

— Здесь есть какое-то «но»?

— Да. Ты успешен и вернулся в место, куда такие люди, как ты, никогда не приезжают в гости. В данный момент мы не в Чикаго, Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Если откажешься развешивать рождественские гирлянды, то можешь сойти за… мне придётся это сказать...

— Скажи это.

— Заносчивого, — говорю я. — Слишком хорошего для Мэйпл-Лейн и Фэрхилла. Люди уже строят догадки о том, почему ты вообще купил это место.

Адам делает глубокий вдох, и взгляд опускается на его расширяющуюся грудь. Он проводит рукой по волосам.

— Отлично. Я подключу гирлянды. Полагаю, двух прожекторов не хватит?

Я усмехаюсь.

— Нет, не совсем. За городом есть место, где продают гирлянды, провода, рождественские украшения. Там должно быть много всего этого.

— Отлично. Кстати, не могу поверить, что сдаюсь. Не думаю, что я в долгу перед городом после того как он обошелся с мамой и со мной. Отец торговал рождественским дерьмом, а не я.

— Знаю, — говорю я. — Как бы то ни было, не думаю, что стоит это делать, если ты не хочешь.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Ага. Но если этого не сделаю, меня подвергнут остракизму. Подожди здесь.

Он проходит через полупустую гостиную и исчезает в подсобке, вне поля зрения. Мускулы перекатываются по его спине, а я опускаю взгляд на перчатки. Прямо под костяшкой указательного пальца правой руки дыра. Они у меня уже много лет. Каждый зимний сезон я говорю себе, что куплю новую пару. И каждую зиму не хватает на это времени.

Адам, с другой стороны, занимается спортом, одновременно проводя деловые собрания.

— Холли, — зовет он. — Твоя мама сказала, что ты журналистка?

О Боже. Я прочищаю горло.

— Да. Я училась в школе журналистики.

— Где ты работаешь?

— В онлайн-издании. Веб-сайте. На самом деле небольшом сайте.

Он возвращается с ручкой и блокнотом в руках.

— Можешь взять отгул после обеда?

— Ммм, да. Да. Я прямо сейчас пишу статью, но могу отложить.

С удовольствием. Я бы отложила ее навсегда, если бы могла.

Адам открывает толстую пачку бумаги и что-то на ней пишет. Отрывает листок и протягивает его мне.

Это чек.

— Что это?

— Ты выполнила миссию, — говорит он. — Я зажгу дом как чертову лампочку, если этого хочет книжный клуб «Мэйпл-Лейн». Но хочу, чтобы ты выбрала гирлянды.

Я смотрю на чек и неприличное количество нулей.

— Ты хочешь, чтобы я купила все украшения.

— Ты любишь Рождество, — говорит он. — Говорила это буквально на днях.

— Да, но...

— И могла бы взять отгул на вторую половину дня.

— Ага? Я только что это сказала.

Еще одна вспышка белоснежной улыбки, и сердце замирает в груди. Он был симпатичным семнадцатилетним парнем, чертовски умным и социально неуклюжим, долговязым, высоким и остроумным.

Несправедливо, что вырос с такой внешностью. Это разрушительно.

— Пожалуйста, — говорит он. — Я буду у тебя в долгу, Холли. Приходи позже, и мы развесим их вместе. Можем заказать еду. Как в старые добрые времена.

Я смотрю на чек.

— Ты можешь пожалеть об этом.

— Заставь меня, — говорит он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Холли

Я улыбаюсь, снова садясь на велотренажер. Холли Майклсон, младшая сестра Эвана, совсем взрослая. И симпатичная.

Тогда она тоже была симпатичной, но не в том смысле, который я действительно видел. Скорее моложе.

Не вариант. Не так, как сейчас.

Не так, как... нет.

Мы с Эваном может и не разговаривали больше десяти лет, но она все еще его младшая сестра.

И украдкой взглянула на мою грудь. Я видел это.

— Адам?

— Ага, — говорю я ассистенту. Дункан подключен к наушникам, сидит за много миль от меня. — Я вернулся.

— Речь идет о расписании на февраль.

— Я знаю. Продолжайте.

Но пока он перечисляет встречи и предложения на следующий год, а я снова начинаю крутить педали, мысли возвращаются к Холли.

Я не думал, что она ответит «да». Был на сто процентов уверен, что вернет чек. Не знаю, что заставило отдать его Холли. Возможно, чтобы посмотреть, согласится ли она. Повысить ставку. Бросить вызов так же, как она бросала мне. И, может быть, только может быть, нужен был предлог, чтобы провести с ней время.

Я заканчиваю встречи и принимаю душ. Только оделся, когда раздается звонок в дверь.

— Иду!

Холли стоит снаружи. На ней слишком большое зимнее пальто, светлые волосы убраны под бежевую шапочку. В руках коробки.

— Ты об этом пожалеешь, — говорит она.

Я широко открываю дверь.

— Входи, — говорю я. — Это что, северный олень?

— Да. Знаешь, ты сам дал карт-бланш с этим чеком.

— Ага, в курсе, — я смотрю через дверь на ее машину. — Сколько там еще?

— О, багажник полон.

— Холли, — стону я. Ее имя кажется сладким на языке.

Она ставит коробку в прихожей. Я натягиваю ботинки и направляюсь к машине. Два подхода спустя все покупки лежат в прихожей.

— Ты выложилась по полной, — говорю я. На коробках отвратительно веселые иллюстрации. Рождественские елки, Санта-Клаусы и улыбающиеся счастливые семьи. Всех одурачили, заставив думать, что коммерциализация — ключ к счастью.

— Может быть, не следовало этого делать. Но, — говорит Холли, поворачиваясь ко мне с предостерегающим блеском в глазах, — ты сам отправил меня выполнять поручения.

— Думаю, тебе нужен был перерыв. Скажи же, что не понравилось тратить такую возмутительную сумму на рождественские украшения.

Она останавливается спиной ко мне, не сводя глаз с упаковок.

— Ладно, хорошо. Мне понравилось. Думаю, я люблю Рождество так же сильно, как ты ненавидишь.

— Тогда, должно быть, действительно его очень любишь, — говорю я. Светлые волосы выбились из косы, завиваясь тонкими завитками у шеи. Ее свитер огромный, красный и пушистый. Это мило. Вся она милая, такая же, какой была в четырнадцать, сестра Эвана, краснеющая всякий раз, когда я с ней заговаривал.

Но сейчас она не краснеет.

— Итак? — спрашивает Холли, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. — Пойдем?

Следующий час для меня — урок терпения. Кабели, и кабели, и кабели, и я быстро обнаруживаю, что, хотя у Холли и творческий подход, она не сильна в электрике.

— Нужно купить распределительный щит, — бормочу я из коридора. — Нет никакого способа легко отключить все это в конце вечера.

— Тебе обязательно это делать?

— Да. Подумай о счетах за электричество. О световом загрязнении.

Она стоит на лестнице, которую откопала из гаража отца, и развешивает гирлянды вдоль балкона второго этажа. В ее голосе улыбка.

— Боже, да. Световое загрязнение!

— Это серьезная проблема.

— Конечно, — она высоко поднимает руки, и, несмотря на пуховик, над краем джинсов виден кусочек кожи. — Передай рулон гирлянд.

Я подношу его Холли. Руки коченеют от холода.

— Спасибо, — говорю я. — Но придется сказать, если я отвлекаю тебя от чего-то важного. Насколько мне известно, ты, возможно, усердно трудишься в сжатые сроки. В какой газете работаешь?

Она фыркает.

— Думаю, называть это газетой немного великодушно.

— Хмм? Подожди, нам нужно передвинуть лестницу. Давай, спускайся.

Холли соскальзывает вниз и приземляется с мягким звуком хруста снега. Макушка ее головы, включая кисточку на шляпе, достает мне до подбородка. Я передвигаю лестницу и держу ее ровно.

— Итак? — снова спрашиваю я. — Газета на самом деле не газета?

Она поднимается.

— Нет. Это онлайн-публикации.

— Онлайн-публикации, — повторяю я.

— На самом деле веб-сайт. Я пишу и исследую посты в блоге.

— О.

— Но не волнуйся. Еще несколько постов о прыщах и астрологии, и я буду в очереди на Пулитцеровскую премию. Еще лампочек?

— Осталось совсем немного.

Она прикрепляет конец ленты к дому, прямо над окнами нижнего этажа.

— Может, следовало взять больше гирлянд.

— Нет.

Холли смеется.

— Верно. Конечно нет. Но не волнуйтесь, мистер Скрудж, потому что у меня есть кое-что и для вашей лужайки перед домом.

— Жду не дождусь.

— У тебя такой взволнованный голос.

Она спускается по лестнице и приземляется передо мной с широкой улыбкой.

— Я купила семью северных оленей!

— Угу.

— Включая маленького олененка.

Я стону, и она снова смеется.

— Это будет мило! Давай, распакуем их.

Я следую за ней в заваленный коробками коридор.

— Глупые олени.

— Разве олень не был логотипом магазина твоего отца? — спрашивает она, наклоняясь, чтобы поднять олененка. Мгновение я наблюдаю за Холли.

— Да, — говорю я.

Но последнее, о чем хочу говорить, это об отце и его рождественском магазине. Единственном, ради чего работал весь год, и причине, по которой его никогда не было дома после наступления праздников. Он срывал куш с бедняг, которые думали, что Рождество — это не Рождество без глянцевой оберточной бумаги и надувных Санта-Клаусов на крышах.

Холли проходит мимо.

— Адам?

— Да. Иду, — я поднимаю большого северного оленя и выталкиваю его за дверь. Беглый взгляд на Мэйпл-Лейн показывает, что нет никого, способного стать свидетелем моего позора.

Холли эффектна и любит поговорить. Я слушаю счастливую, нервозную болтовню, пока мы устраиваем семейку животных на лужайке перед домом. Они из пластика, металла и лампочек, и выглядят совершенно безжизненными.

— Вот так! — говорит она. — Будет отлично смотреться в сумерках, когда ты их включишь.

— Поверю на слово, — я дергаю за воротник рубашки. — На улице холодно. Давай зайдем внутрь. Я обещал тебе поесть.

Она одаривает меня кривой полуулыбкой.

— Да, ты обещал.

— Не могу позволить младшей сестре Эвана голодать.

Я закрываю входную дверь и стаскиваю с себя куртку. Я на полпути в кухню, когда понимаю, что она еще не начала снимать свою. Стоит в коридоре, сцепив руки.

— Холли?

— Да. Послушай, ты не обязан приглашать меня на ужин, знаешь ли. Все в порядке, если сказанное ранее было просто из вежливости и уверена: ты безумно занят.

Я качаю головой.

— Не говори глупостей. Заходи. Тебе нравится китайская кухня?

Она кивает и начинает медленно расшнуровывать гигантские зимние ботинки.

— Да.

— Хорошо. Недалеко есть место, осуществляющее доставку на дом.

— Единственное в Фэрхилле, — говорит она. — Деннис привезет еду.

Я беру меню.

— Я, наверное, его лучший клиент.

Она заходит на кухню следом. Узкие джинсы облегают ноги под огромным красным свитером, а щеки раскраснелись от холода.

— Вау.

— Вау?

— Ты действительно совсем не обустроился.

Я оглядываю кухню. Здесь есть все необходимое, но это не дом. Краткий приступ смущения пронзает, когда я вижу все ее глазами. Маленькая Холли Майклсон, у которой всегда были большие мечты и глаза романтика.

— Нет. Полагаю, нет.

Она прислоняется к стойке.

— Я буду свинину Му Шу.

Я киваю, просматривая меню.

— Закажу крекеры с креветками и немного жаркое.

— Ой, спасибо.

— Это меньшее, что я могу сделать, — говорю я. — Ты, вероятно, спасла меня от дам из книжного клуба Мэйпл-Лейн, которые ломились в парадную дверь с вилами.

Холли улыбается, не сводя с меня глаз.

— Ты не производишь впечатления человека, который был бы против.

— Разве? Что ж, тогда, полагаю, я хотел твоей компании

Слова смелы. Они повисают в воздухе между нами, неожиданное предложение. Я не беру слова обратно. Это правда.

Она улыбается.

— Что ж, в таком случае, я так же хочу Пепси Макс.

— Сейчас закажу.

Двадцать минут спустя Деннис уходит, взяв приличные чаевые, а я возвращаюсь на кухню с белым пакетом, который пахнет как рай. Холли сидит на диване, скрестив ноги и с газетой в руках.

Поверх ее головы я вижу, какую страницу Холли читает. Черт.

— Еда здесь, — говорю я.

Она поворачивается и улыбка озаряет лицо.

— Chicago Tribune написали о тебе статью?

— Похоже на то, да.

— Как это к тебе попало?

— Прислал ассистент, — я раскладываю еду на столе. Статья, которую она читает, неплоха. Это было проверено и перепроверено дважды. Но странно видеть часть моей жизни в ее руках. Прошлое соприкасается с настоящим.

Кем я был и кем стал сталкиваются.

— Золотое дитя Фэрхилла, — говорит она. — Все так гордятся тобой, понимаешь? Но уверена, что ты это знаешь.

— Так не показалось, когда мне пришлось уйти, — бормочу я.

Холли оглядывается.

— О. Мне жаль.

Я качаю головой.

— Неважно. Пошли, еда остынет.

Она откладывает газету и присоединяется ко мне у кухонного стола. Рукава огромного свитера закрывают половину рук, и Холли приходится закатывать их перед едой.

— Как бы то ни было, — говорит она, — я никогда не хотела, чтобы ты и твоя семья уезжали. Я имею в виду, когда все произошло.

Я опускаю взгляд на порцию лапши.

— Да. Спасибо, Холли.

Минуту мы едим в тишине. Она нарушает молчание, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Я читала, что ты продал половину компании. Как так вышло?

Об этом я знаю, как говорить. Объясняю IPO и внешние инвестиции, а также ощущение того, что нахожусь в ловушке, несмотря на то, что я единственный, кто отдает приказы.

— Выход из системы был моей жизнью более десяти лет. Я бросил колледж из-за этого, ты знаешь. Теперь хочу больше свободы. Более здорового отношения.

Холли подпирает голову рукой, голубые глаза задумчивы.

— Это имеет смысл.

— Правда?

Она кивает.

— В статье, которую я только что прочитала, ты сказал, что раньше работал по девяносто часов в неделю. Не думаю, что это полезно для здоровья.

Я пожимаю плечами.

— В то время это было необходимо.

— Сколько у тебя сейчас? Шестьдесят? — в ее глазах пляшут искорки, на губах играет улыбка. — Пятьдесят?

— Я настаиваю на пятидесяти. Это более разумное число, да.

— Ты действительно работал раньше? Пока был... эм.

Ее взгляд опускается на мою грудь.

Улыбка становится шире.

— Да. Я часто провожу совещания, сидя на велотренажере. Почему бы и нет?

— Ну, я часто пишу в пижаме. Почти так же впечатляюще.

Я представляю Холли с распущенными волосами и в милой пижамке, сидящую перед ноутбуком.

— Определенно.

— Значит, ты не любишь Рождество, — говорит она, глядя на почти пустую коробку. — Адам, тогда зачем ты купил этот дом? Знаешь же, каким становится город.

Я стону.

— Тактическая ошибка с моей стороны.

— Будет только хуже. Осталось две недели до Рождества.

— Я знаю.

— Рождественская ярмарка в самом разгаре. Они уже устраивают прогулки на лошадях и в экипажах, мы с мамой вчера ходили на церемонию зажжения рождественской елки, там..

— Знаю, — говорю я, перебив ее монолог. — Придется придумать, как этого избежать.

Улыбка Холли становится кривой.

— Это лучшее время года.

— Самое напряженное, хаотичное, коммерциализированное время года.

— О, Адам. Нет.

Я снова пожимаю плечами.

— Мне не жаль.

— Но это самое лучшее, уютное, трогательное время.

Ее глаза серьезные, дразнящие и теплые, когда встречаются с моими. Как будто она видит меня, словно не оценивает и не обдумывает слова тщательно.

В ее взгляде нет осторожного планирования.

— Тогда придется показать это, — слышу я собственный голос.

— Я могу, — говорит она.

— Вечер пятницы. У тебя есть планы?

Она качает головой.

— Неа.

— Тогда Рождественская ярмарка. Посмотрим, сможешь ли переубедить меня.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Холли

— Думаю, ты предотвратила третью мировую войну, милая, — мама выглядывает из окна кухни на дом Данбаров, красные рождественские занавески раздвинуты. — Вот уж не знаю, как ты заставила его согласиться.

— Не уверена, что кто-то может заставить Адама согласиться на то, чего он не хочет делать, — говорю я. — Но пришлось сказать, что это более легкий путь.

— Умный человек, — кричит папа из гостиной. Он закидывает ноги на кофейный столик, пока мама в другой комнате. — Никто не хочет оказаться не на той стороне Мэйпл-Лейн, леди!

— Мы не такие уж и плохие, — протестует мама.

— Это не так, — говорю я. — Но не могу сказать то же самое о некоторых других. Марта — та ещё акула.

Мама смеется и опускает занавеску на место.

— Да ладно.

— Я не шучу.

Она никак это не комментирует. Вместо этого осматривают меня, останавливаясь на губах. Темно-красная помада.

— Ты куда-то идешь?

— Просто прогуляться, — я прохожу мимо нее на кухню и тянусь за домашним имбирным печеньем. — Рождественская ярмарка, помнишь?

— Разве ты не ходила с Фэллон чуть раньше на этой неделе?

— Да, но иду с Адамом.

Мама издает протяжный звук «ох», и я качаю головой.

— Не надо.

— Так вот почему он согласился развесить рождественские гирлянды.

— Мама, — протестую я. — Он миллиардер, который по какой-то причине решил спрятаться в Фэрхилле на несколько месяцев. Никто не знает, почему Адам купил старый дом, но всем известно, что не собирается оставаться. Он больше не наш.

— Мы этого не знаем, — протестует она. — Может быть, он поселится здесь. Откроет старый магазин отца.

— Это буквально последнее, что он собирается сделать.

Мама пожимает плечами и расправляет оберточную бумагу на кухонном столе. Заворачивает рождественские подарки для моего новорожденного двоюродного брата.

— Наверное, ты права. Это определенно плохо закончилось.

— Мягко сказано, — бормочу я.

Рождественский магазин Данбара прогорел. От одного из крупнейших в штате, экспортирующего товары по всей стране, до генерального директора и владельца, обвиняемого в растрате и мошенничестве.

Отец Адама бежал из страны и, насколько известно, до сих пор не вернулся. Об этом говорил весь город. Кредиторы наложили арест на дом.

Изо дня в день Адам и его мать стояли на улице.

Мама напевает себе под нос «Белое Рождество», когда кладет коробку с Лего на оберточную бумагу.

— Кстати об этом. Мы помогли им?

— Хм?

— Адаму и его матери. После того как магазин «Данбар» рухнул.

Она точными движениями разрезает бумагу.

— Ну, у них была семья, с которой те могли остаться, милая. Адам сразу же вернулся в колледж, а Эвелин некоторое время жила с сестрой.

— Ты ее видела?

Мама поднимает глаза.

— Раз или два, но мы никогда не были друзьями, милая. Просто по-соседски общались. Она держалась особняком.

Я провожу рукой по шее.

— Но мы не… Не знаю. Протянули руку помощи? Я помню, что многие люди были очень злы на мистера Данбара.

— Ну, некоторые потеряли много денег. В основном он присваивал деньги у клиентов компании, но там были и обычные люди. Несколько подрядчиков, которые потеряли заработную плату за сезон.

— Точно. Я помню.

Она начинает заворачивать подарок.

— Но в этом, конечно, не было вины Адама или его матери. Должно быть, нелегко было жить с ним как с мужем или отцом.

— Я плохо это помню, — говорю я. Мистер Данбар всегда был занят или находился на заднем плане. Приезжал на барбекю по соседству только для того, чтобы снова исчезнуть из-за телефонных звонков. Адам был одиноким персонажем, шел рядом с моим братом, они оба были в очках и склоняли головы над игрой или книгой. Даже тогда казался отстраненным. Не совсем из Фэрхилла.

— Ты не так уж много пропустила, — говорит мама.

Снаружи раздается автомобильный гудок. Из-за рождественских занавесок я замечаю гигантский джип, припаркованный возле дома. Нервы зарождаются в животе, трепеща тонкими, как паутинка, крылышками. Мне почти тридцать. В жизни было множество свиданий, много плохих, несколько хороших. И прошло больше десяти лет с тех пор как я была влюблена в Адама Данбара.

Но тело, похоже, этого не знает.

— Повеселись, милая, — говорит мама. — Помни, мы с твоим папой завтра рано уезжаем к тете и дяде.

— И вас не будет все выходные. Знаю, — говорю я. — Я позабочусь об Уинстоне.

— Спасибо, милая.

— Следи за прогнозом погоды! — кричит папа. — Предупреждают о приближении снежной бури, которая должна проходить к северу от нас, но я на всякий случай запасся дровами.

— Хорошо, так и сделаю!

— Пока!

— Пока, увидимся позже!

Я, наконец, выбегаю на скользкую подъездную дорожку. Адам сидит на переднем сиденье гигантского джипа и смотрит, как я, как Бэмби, пробираюсь к машине. В холодном воздухе от дыхания поднимается белый шлейф.

Мне приходится дважды потянуть, чтобы открыть пассажирскую дверь. Адам криво ухмыляется, наблюдая, как я забираюсь в машину. Густые волосы падают ему на лоб.

— Привет.

Мой голос прерывистый.

— Привет.

— Ты заставила ждать.

— Прости. Папа решил, что сейчас самое подходящее время прочитать лекцию о просмотре прогнозов погоды.

— Важное времяпрепровождение, — говорит Адам. Он заводит машину и все четыре колеса катятся по обледенелой улице, словно это детская игра. Сиденья пахнут кожей, деньгами и мужчиной.

Я думаю о крошечной «Хонде», все еще стоящей в слишком дорогом городском гараже. Прошло два месяца с момента его выпуска.

— Итак, — говорит Адам. — Малышка Холли Майклсон собирается показать рождественскую ярмарку.

Я стону.

— Малышка, — говорю я. — Как унизительно. Ты раньше именно так обо мне думал?

— Ну, ты была маленькой, — говорит он. — Всего четырнадцать, когда я уехал в колледж, верно?

— Ты помнишь?

— Я вчера занимался математикой, — он сворачивает с Мэйпл-Лейн, держа одну руку на руле.

— Ты всегда был хорош в математике, — говорю я. Комментарий глуп, но он улыбается. Этот изгиб губ.

— Помнишь это? — говорит он.

— Конечно, помню. Вы с Эваном иногда делали домашнее задание за кухонным столом.

— Я помогала тебе однажды. С математическим анализом.

Я киваю и складываю руки на коленях.

— Да. Спасибо, кстати.

Он снова смеется. В машине звук окутывает. С каждым жестом я чувствую, что все глубже погружаюсь в старую любовь.

— Почти уверен, ты уже сказала спасибо за это, Холли. Пятнадцать лет назад.

— Ну, на всякий случай, — говорю я.

— Что ж, не за что, — говорит он. — Мне было приятно.

Тепло разливается в груди, и я сосредотачиваюсь на предстоящей дороге, отводя взгляд от соблазнительных полуулыбок.

Улица перед средней школой заставлена машинами.

— Там может быть довольно много людей, — говорю я, констатируя очевидное.

— Половина, вероятно, не из города, — бормочет он.

Я улыбаюсь.

— Сказал как истинный житель Фэрхилла. Снова становишься одним из нас?

— Никогда, — говорит он, но не похоже, что именно это имеет в виду. Адам находит место напротив входа и паркуется как чемпион. Я наблюдаю за плавным вращением руля, за сильной линией его шеи, когда тот оглядывается через плечо.

Было бы намного проще, не останься он таким же, как прежде, с очаровательной полуулыбкой и интеллектом, но с добавленным слоем компетентности и мужественности.

Он ловит пристальный взгляд, и по лицу медленно расплывается улыбка.

— Все хорошо, Холли?

— Да, — говорю я. — Просто думаю о том, насколько ты возненавидишь ярмарку.

Он стонет.

— Не напоминай. Я делаю это ради тебя, знаешь же.

— О, правда?

— Да.

— Только потому, что купил дом в городе, в котором у тебя нет друзей, — усмехаюсь я, это задумывалось как поддразнивание, но тут же жалею об этом.

Должно быть, это отражается на лице, потому что Адам хихикает.

— Сурово, но справедливо. Не думаю, что четырнадцатилетняя ты сказала бы это.

— Она в ужасе внутри, обещаю.

Он улыбается и кивает в сторону окна.

— Может, еще немного напугаем ее и вместе сходим на рождественскую ярмарку?

— Давай, — говорю я.

Но, думаю, она бы не пришла от этого в ужас. Визжала бы от радости.

Вход забит и приходится протискиваться сквозь толпу, чтобы добраться до билетной кассы. Гигантские рождественские елки обрамляют вход, а из динамиков доносится напев Фрэнка Синатры.

— Охххх, — выдыхаю я. — Фантастика.

Адам фыркает.

— Посмотри на их сумки. Это торговый центр с рождественской тематикой.

Я подталкиваю его локтем.

— Они покупают рождественские подарки.

— Да, потому что ничто так не говорит о Рождестве, как расстаться с кровно заработанными деньгами и покупать вещи, которые никому не нужны.

— У тебя сегодня плохое настроение.

Он качает головой и бросает на меня мудрый взгляд.

— С возрастом приходит мудрость, малышка Холли.

— Ты должен перестать называть меня так.

Он покупает два билета на входе. Только когда мы оказываемся внутри, Адам отвечает:

— Почему?

— Я уже не маленькая. У меня есть работа, машина, квартира.

— В Чикаго, — Адам ведет меня вокруг киоска с попкорном. Аромат маслянистой кукурузы восхитителен и аппетитен, но далеко не так интересен, как этот разговор. — Я тоже там живу. Когда не покупаю недвижимость в Фэрхилле.

— Что часто случается.

Он фыркает.

— Один раз, и я не горю желанием повторять это.

Я прикусываю губу и хочу спросить, почему он вернулся, почему купил дом, но что-то подсказывает: он не станет говорить об этом посреди гигантской рождественской ярмарки.

Я сжимаю его предплечье.

— Тогда позволь провести полную экскурсию. По всем моим любимым местам.

— Боже, помоги, — бормочет он. — Показывай дорогу.

Несмотря на предыдущий комментарий, я веду его в Киоск с горячим шоколадом «Джинна». Гигантская очередь должна быть достаточным доказательством того, что это необходимо.

Но я на всякий случай перехожу в наступление.

— Конечно, шоколад содержит много сахара, но сегодня Рождество, — говорю я. — К тому же здесь холодно. Ни один визит не был бы полным без горячего напитка.

Адам смотрит поверх моей головы на гигантский медный чан с горячим шоколадом.

— Угу. Я в порядке, пока ем взбитые сливки.

— О. Ну, это можно устроить.

— Я имею в виду много, Майклсон. В огромных количествах.

Я улыбаюсь.

— Кто знал, что Адам Данбар такой сладкоежка?

— Все, кто когда-либо покупал для меня продукты, — говорит он. Затем хмурится. — Это прозвучало очень оторванно от реальности, не так ли?

Я смеюсь.

— Немного. Но, полагаю, такова твоя реальность, не так ли? Массажи шиацу после тренировок, личные помощники, обрабатывающие электронную почту, автомобили-монстры, которые идеально обслуживаются?

— Я ни разу не делал массаж шиацу.

Я цокаю языком.

— Столько денег и никакого смысла. Массажи — лучшая часть жизни.

— О, да?

— Да. На твоем месте я бы делала разные массажи на каждый день недели.

— Думаю, этого было бы трудно достичь в Фэрхилле.

— Тогда, когда вернешься в Чикаго, к модному образу жизни, ненавидящему Рождество.

— Модному образу жизни, — повторяет он. Адам качает головой, прищуриваясь, когда смотрит на меня. — Ты такая же, Холли. Такая, какой была, будучи ребенком.

— Точно такая же?

— Никогда не спускала Эвана с крючка. Вы были как близнецы, без разницы в возрасте.

— Мама определенно так же думала. Не знаю, жил ли ты здесь тогда, но она одевала нас в одинаковые наряды.

Адам стонет.

— Нет.

— Да. Есть фотографии, на которых мы с Эваном изображены моряками, ковбоями и даже астронавтами. Я действительно надеюсь, что это было на Хэллоуин.

Он смеется.

— Астронавты. Она возлагала большие надежды на ваши карьеры.

Мы продвигаемся вперед, очередь движется медленно.

— Да, но вместо этого получила страхового агента и журналиста-неудачницу. Стремись к звездам и высадись на Луну, верно?

— Ты не журналист-неудачница.

— Нет, нет, ты прав. Я одна из великих. Статья о появлении прыщей изменила жизни.

— Ты в начале карьеры. Многие люди такие. Это не делает тебя неудачницей. Назвала олимпийского спортсмена, провалившего тренировку, спортсменом-неудачником?

— Ты не можешь сравнивать меня с олимпийцем!

— Но почему нет? Кто знает, какие произведения ты напишешь через десять лет?

Я пожимаю плечами, щеки вспыхивают. Он прав, даже если я слышу ободряющую речь от человека, который к двадцати трем годам был миллиардером, вундеркиндом, гением программирования. Но последнее, чего хочу — это чтобы он подумал, словно я жалею себя.

— Ты прав, — говорю я.

— Черт возьми, конечно, — говорит он. — Но из твоих уст звучит неубедительно.

Я смотрю на ботинки. Кожа слегка потерта на носках, но они прослужили шесть зим, причём без единой жалобы.

— Наверное, я просто нахожусь в тупике. Но ты прав.

— Верно, — говорит он и сильно толкает меня плечом. — Почему бы тебе не написать статью о Фэрхилле? Посоветуйся с несколькими газетами. Это место созрело для журналистских расследований.

Я улыбаюсь.

— Ты имеешь в виду, что происходит так много сомнительных деловых сделок?

— Ну да. Странные персонажи скрываются за каждым углом. Зачем взрослому человеку тратить шесть месяцев в году на роспись керамических Санта-Клаусов лишь для того, чтобы продать их на Рождественской ярмарке? Они что, тайно хранят наркотики?

Я заглядываю ему через плечо, но люди в очереди позади не слушают. Поэтому поднимаюсь на цыпочки и шепчу ему на ухо:

— Почему за горячим шоколадом Джинни действительно такая длинная очередь? Что она кладет в напиток?

Его рука ложится на поясницу. Это обжигает даже сквозь одежду.

— А как насчет мафии с Мэйпл-Лейн, помешанной на рождественских огнях? Что они на самом деле скрывают?

Я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. Глаза Адама искрятся весельем, когда тот смотрит на меня.

— Звучит как убийственная статья.

— Журналистское расследование во всей красе.

— Следующий! — кричит Джинни. В воздухе витает густой аромат какао.

— Привет, Джинни, — говорю я. — Я бы хотела два горячих шоколада, пожалуйста. С большим количеством взбитых сливок.

Она улыбается нам обоим, щеки красные от напряжения и холода.

— Сейчас сделаю. Рада тебя видеть, Холли. Не было бы Рождества, если бы ты не вернулась в город!

— Нет, это было бы не Рождество без горячего шоколада, — протягиваю ей деньги и принимаю дымящуюся чашку. Адам берет свою, пробормотав «спасибо».

Джинни кивает.

— Рада видеть тебя здесь, Данбар.

— Спасибо.

— Следующий!

Мы прогуливаемся по ярмарке, мимо крошечного контактного зоопарка и киосков с рождественскими подарками. Он, наконец, делает глоток горячего шоколада.

— Признай, — говорю я. — Это просто фантастика.

Адам смотрит на меня поверх края чашки.

— Это здорово. На вкус именно такой, каким и должен быть горячий шоколад.

— Говорила же!

— Но это не значит, что подобное, — говорит он, указывая рукой на толпу, толпящуюся вокруг, — не является оправданием для компаний, зарабатывающих деньги.

— Ты безнадёжен. Да ладно, у меня есть еще один туз в рукаве.

Я провожу нас мимо киоска с керамическими Санта-Клаусами, в которых могут быть спрятаны наркотики, мимо человека, продающего перчатки, мимо киоска с хот-догами. Прямо туда, где толпятся дети и подростки.

— Нельзя сказать, что это коммерциализировано. Просто чистое, неподдельное веселье.

— Набрасывать обручи на оленьи рога? — спрашивает Адам, выгибая бровь.

— Именно! Или ловить безделушки. Выбирай, Данбар, — он снова приподнимает бровь.

— Не обязательно выбирать, чтобы быть превосходным во мнении, Холли.

— Ты не можешь быть превосходным во всем. По-человечески это невозможно. И хочу, чтобы ты знал: я тренировалась годами.

— Хм. Вообще-то, могу себе это представить.

— Боишься?

— Никогда, — он делает большой глоток горячего шоколада и лезет во внутренний карман пиджака за бумажником. — Давай посмотрим, что у тебя есть, малышка Холли.

Я качаю головой, а он улыбается, не раскаиваясь. Пять минут спустя мы стоим локоть к локтю, бок о бок, с пластиковыми обручами в руках, пока скучающий подросток обслуживает кабинку. Он смотрит что-то на телефоне и не обращает на нас никакого внимания.

Что и к лучшему, потому что это будет настоящая бойня. Я не проиграю.

— Давай, Рудольф, — бормочу я, крутя кольцо в руках. — Будь на моей стороне.

Адам фыркает.

— Ты молишься вымышленному персонажу?

— Он прямо перед нами, приятель, — я прицеливаюсь и бросаю обруч. Оно приземляется на одну из вершин рога и остается там — красное кольцо победы. — Да!

— Подожди, — Адам бросает три кольца подряд. Первые два проходят мимо цели, и только последнему кольцу удается зацепиться за острие рога.

Он ругается совсем не по-праздничному.

Я прислоняюсь к его боку.

— Не так просто, как ты думал, да?

— Все, что нужно, это практика.

— Правильно, — я бросаю оставшиеся два, и оба огибают концы пластиковых оленьих рогов. Я отвешиваю легкий поклон в его сторону. — Спасибо тебе, мой Господь и Спаситель, о Рудольф.

— Ты делала это слишком часто, — бормочет Адам.

— О, всего лишь каждую зиму.

— Вот и все. Я хочу реванш.

Мы играем еще дважды. Я выигрываю еще один раунд, но в финальном ничья. Больше благодаря неудачному броску, чем мастерству Адама, но он воспринимает это как победу.

— Не расстраивайся, — говорит он. — Это могло случиться с кем угодно.

Я тычу его в бок.

— Не будь самоуверенным. Я выиграла со счетом два ноль.

— Мы найдем что-нибудь, в чем я хорош. Ты когда-нибудь программировала? Создавала приложение с нуля?

— Нет, и это не рождественская игра, — говорю я. — Но эта — да. Когда-нибудь нырял за безделушками?

Адам смотрит на детский бассейн с плавающими безделушками.

— Я помню это, но очень смутно. Пожалуйста, скажи, что нам не нужно подставлять лица в воду.

— Воспользуемся удочкой. Это похоже на игру «Подсекай утку», но рождественское издание.

— Ну конечно. Потому что мы замерзаем, делая это.

Я хихикаю.

— Ты — лучик солнца.

— А ты слишком смелая, — говорит Адам. — Можно сказать, рыбалка — мой вид спорта.

— Правда?

— Нет.

Я снова толкаю его локтем, голова кружится. Ощущение, словно плыву.

— Прекрати!

— Но я быстро учусь. Поехали, Майклсон. Победитель получает славу.

Он ловит три безделушки за то время, которое мне требуется, чтобы поймать одну. Озябшие пальцы крепко сжимают удочку, и, несмотря на всю сосредоточенность, безделушки ускользают.

Адам выглядит довольным собой, когда звонит таймер. Я скептически смотрю на него.

— Не рыбак, да?

Он пожимает плечами.

— Если бы ловить рыбу было так же просто, как вытаскивать безделушки из детского бассейна, я стал бы чемпионом штата.

— Может, это и к лучшему. Ты выиграл одно, я выиграла другое. Мы в равных условиях.

— Так и есть, — говорит он. — Знаешь, я думал, что сегодняшний вечер будет худшим. Но пока все хорошо.

Я прижимаю руку к груди.

— Вау, какой комплимент. Я падаю в обморок.

Его улыбка превращается в смешок.

— Да, это не лучшая фраза, не так ли?

— Не совсем. Это так ты сбиваешь женщин с ног там, в Чикаго?

— Говоря, что нахожу терпимым проводить с ними время? Нет, — его рука возвращается к моей пояснице, скользя чуть ниже, чем необходимо. — Значит, ты в таком положении, что можешь быть сбита с ног?

Из-за нервов трудно говорить.

— Меня еще никто не сбивал с ног. Это относится и к личной жизни тоже.

— Какой позор, — говорит он. Не похоже, что Адам говорит это всерьез.

— Да. Действительно, очень грустно. Так что вместо этого я погружаюсь в праздничное настроение.

— Это единственное, чем хороши праздники, — говорит он. — Отвлекают людей от всего.

— Ты говоришь что-то хорошее о Рождестве?

Он морщится.

— Это утверждение, а не комплимент.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

Я улыбаюсь, а он смотрит на меня сверху вниз, темные глаза бездонны. Из-за них трудно удержать ход мыслей. Я бы хотела, чтобы мы могли остаться здесь навсегда, смеясь вообще ни над чем.

Его губы изгибаются.

— Ты говорила, что осталось сделать рождественские покупки?

— Ой! Верно! Нужно кое-что купить для игры в «Тайного Санту».

— Я пойду с тобой.

Я провожу нас мимо киосков, кивком здороваясь с несколькими людьми. Если Адам и замечает любопытные взгляды, брошенные в его сторону, то не подает виду. Здесь много людей, которые понятия не имеют, кто Адам такой… но местным жителям это известно.

Не знаю, смотрят они потому, что он Адам Данбар, гений Wireout и один из самых молодых миллиардеров, сделавших себя сами в Америке, или потому, что он Адам Данбар из печально известного рождественского магазина «Данбар».

Вероятно, и то, и другое.

Мы останавливаемся перед крошечным киоском, где Джош Перкинс продает снежные шары ручной работы. Внутри — резные копии Фэрхилла с главной улицей, Рождественской ярмаркой на ее новом месте и городской рождественской елкой в центре. Джош тратит на это месяцы.

— Привет, Холли, — он наклоняет голову к Адаму. — Кто твой друг?

— Это Адам, — говорю я. — Мы делаем кое-какие рождественские покупки в последнюю минуту.

— У тебя ещё почти две недели, так что не то чтобы в последнюю минуту, — говорит он. — Вы бы видели очереди в канун Рождества!

— Черт возьми, могу себе представить.

— Ищете что-то конкретное?

Я указываю на снежный шар среднего размера с изображением Фэрхилла в центре. Он на красивой белой подставке, украшенной нарисованными снежинками.

— Я бы хотела купить вот это, пожалуйста.

— Скоро будет. В подарочной упаковке?

— Нет, спасибо. Украшу дома.

— Вот и хорошо, — говорит Джош. — Эти руки хороши для лепки, а не для упаковывания.

— Не уверена, — говорю я. — Снежные шары очень красивые.

Он вполголоса соглашается и начинает заворачивать снежный шар в оберточную бумагу.

Адам наклоняет голову.

— Ты действительно покупаешь снежный шар? — бормочет он.

— Да, — шепчу я.

— Не могу в это поверить.

Я подталкиваю его локтем, чтобы тот молчал. Адам молчит, но ненадолго. Мы едва успеваем отойти на три фута, как он качает головой.

— Я ценю, что ты хочешь поддержать местный бизнес, но снежный шар? Что собираешься с ним делать?

— С тоской смотреть одиннадцать месяцев в году, — говорю я.

Адам качает головой.

— Не понимаю одержимости этим праздником.

— А я не понимаю твоей ненависти, — говорю я. — Но на самом деле это не для себя, а для невесты Эвана. Для семейного Тайного Санты.

— Тайного Санты, — повторяет он.

— Да. Мы делаем это каждый год, но Сара присоединяется впервые. Я хочу сделать для нее коробку со всем, что делает Фэрхилл Фэрхиллом. Познакомить с прошлым Эвана и его семьей, понимаешь? У меня есть несколько фотографий из ежегодника Эвана и его любимые рецепты, те, что всегда готовит мама. Я написала путеводитель по Фэрхиллу. Даже достала календарь пожарной охраны на следующий год. Эвану понравится, если Сара развесит дома полуодетых пожарных. И теперь у меня есть этот снежный шар!

По глазам Адама невозможно прочитать, о чем тут думает. Я крепче сжимаю коробку со снежным шаром.

— Звучит глупо?

— Нет. Звучит… очень похоже на тебя.

— Не уверена, комплимент это или нет.

— Да, — говорит он. — Поверь.

В горле пересохло.

— Спасибо.

— Тебе нравится Сара?

— Невеста Эвана?

— Да.

— Наверное. Она милая. И... именно то, что ему нужно. Будет забавно пригласить ее на Рождество.

Адам приподнимает бровь.

— Звучит неубедительно.

— Нет, нет, я уверена. Все пройдет действительно приятно. Просто, полагаю, это изменит атмосферу. У нее аллергия на сосну, поэтому мы не будем ставить рождественскую елку, как раньше, — я пожимаю плечами. — Это глупо. Мелочь, но я скучаю по нашей традиции.

Он кивает.

— Я понимаю.

— Несмотря на то, что рождественские елки — коммерциализированная чушь?

— Да, — говорит он. — Несмотря на это.

Это заставляет улыбнуться.

— Ты безнадёжен. Какие планы на Рождество, мистер Скрудж?

— Особо никаких, — говорит он. Адам поворачивается к центральной сцене. Школьный оркестр снова заиграл, мелодия дурацкой «Все, что я хочу на Рождество» разносится по ярмарке.

— Ты будешь здесь? В городе?

— Еще не решил.

— Понятно, — говорю я. Все еще не совсем понимаю, что произошло с его родителями после всего случившегося, и нет простого способа спросить. — Дай знать, если останешься, чтобы я могла подарить тебе собственный снежный шар.

Он стонет.

— Холли, не смей.

— Я видела, как ты смотрела на те, что стояли дальше. В глазах была похоть. Чистое, неподдельное желание.

— Похоть, — повторяет он, глядя на меня сверху вниз. — Нет, определенно не было.

— Да, — бормочу я. — В глубине души ты хочешь отпраздновать Рождество.

— Нет, — говорит он так же тихо. — Я действительно не хочу.

В горле пересыхает. У него темно-карие спокойные глаза, и я хочу узнать мужчину получше. Все в нем интересно. Адам Данбар, загадка, которую я так и не смогла разгадать.

Может быть, на этот раз он позволит.

— Эй, вы Данбар? — спрашивает мужской голос. Он стоит перед нами в куртке с рефлексивными бирками, прищурив глаза. — Адам Данбар?

Адам встречает взгляд мужчины средних лет холодным взглядом.

— Да, это я.

— Ленни Мауриц, — говорит он и протягивает руку. Адам пожимает ее. — Когда-то я работал на твоего отца. Он нанял строительную компанию дяди для расширения дома на Террелл-стрит.

— Знаю, кого ты имеешь в виду, — говорит Адам. В голосе нет злобы, но он холоден. Как будто знает, что сейчас произойдет.

Страх скручивает желудок. Пожалуйста, не надо, Ленни.

Но Ленни знает.

— Что ж, твой старик здорово надул нас. Годовой доход потерян, и мы не получили ни пенни. Дяде пришлось продать дом, — голос Ленни повышается, слышится гнев. — Ты знаешь, где он, не так ли? Я бы с удовольствием сказал, что люди здесь думают о нем.

— Я не знаю, где он, — говорит Адам.

— Уверен? Последнее, что я слышал, его не было в стране. Скрывается от правительства. Но неужели он действительно оставил бы единственного ребенка в неведении? Сомневаюсь в этом.

Его тон беспокоит меня.

— Адам не несет ответственности за то, что сделал его отец, — говорю я.

Ленни смотрит на меня так, словно удивлен, что здесь есть кто-то еще.

— Конечно, нет, — говорит он. — Но он мог бы помочь все исправить. Ничто из сделанного Данбаром не было правильным. Твой отец мудак, и я не боюсь это сказать.

— Очевидно, что не боишься, — бормочет Адам. Он тянется к внутреннему карману пиджака и достает бумажник. — Сколько компания твоего дяди потеряла в ожидаемом доходе? Сколько отец им должен?

— Достаточно, чтобы компания работала в течение года, — говорит Ленни. Он с подозрением смотрит на бумажник Адама. — Даже ты не можешь носить с собой столько наличных.

— У меня их и нет, — говорит Адам. Он протягивает визитку. — Свяжитесь со мной по электронному адресу с полным списком того, что вам и дяде причитается по аннулированным контрактам. Я позабочусь, чтобы вам заплатили.

Ленни смотрит на визитку в руке Адама.

— Немного поздновато, не так ли? Твоему отцу следовало сделать это много лет назад, ублюдок. Вместо этого он валяется на каком-то пляже с выпивкой и нашими деньгами.

Голос Адама отрывистый.

— Что ж, это лучшее, что ты можешь получить. Соглашайся или не соглашайся.

Ленни принимает визитку.

— Ладно.

— Я сожалею о том, что произошло в прошлом, — говорит Адам. — Но, боюсь, не могу сделать ничего большего, чем это. Я не знаю, где он.

— Спасибо, — говорит Ленни. Слова звучат неохотно. — Я буду на связи, если что. И ожидать полную сумму. Для дяди и его сотрудников тоже.

— Пожалуйста.

Ленни кивает нам обоим.

— Хорошо. Что ж... наслаждайтесь ярмаркой.

— Приятного вечера, — говорит Адам.

Мы стоим в тишине и наблюдаем, как Ленни растворяется в толпе. Я крепче сжимаю коробку со снежными шарами.

— Мне так жаль.

Адам кладет бумажник обратно.

— Пожалуйста, Холли. Не извиняйся.

— Но это неправильно, — говорю я. — Ты не должен был этого делать. Он даже не разговаривал с тобой, на самом деле.

— Знаю, — Адам прикусывает язык. Он широкими шагами пробирается сквозь толпу, и я вынуждена направиться следом. Мужчина ведет нас к более тихим стойлам в глубине зала.

— Адам, — говорю я, наконец-то хвата его за локоть. — Подожди, Адам, нам не обязательно уходить.

Он останавливается под аркой. Челюсть двигается, заостряясь под темной бородой.

— Не следовало приезжать сюда.

— Не говори так.

— Не на ярмарку. Я имею в виду Фэрхилл, — он проводит рукой по волосам, отводя взгляд от меня на толпу. — Думал, прошло достаточно времени.

— Так и есть. Этот парень придурок.

— Но он ведь прав.

— Ты не несешь ответственности за то, что сделал отец. Как мог быть таким?

Глаза Адама встречаются с моими и в них такая усталость от мира, какой я раньше не видела.

— Люди видят это по-другому. Особенно когда знают, что у меня есть средства, чтобы загладить вину.

— Это не значит, что ты обязан. Если решишь, думаю, это благородно. Тебе следует отдать должное. Не потому, что ты должен это сделать, а потому, что хочешь.

Он кивает, глядя мимо моего плеча.

— Тогда со мной и мамой обращались как с преступниками. В городе, в полиции.

— Сожалею об этом, — я придвигаюсь ближе, желая хоть как-то утешить. Но ничего нельзя сделать для раны, которой больше десяти лет.

— Все спрашивают, знаю ли я, где он, — Адам качает головой. — Чертовски унизительно продолжать говорить, что понятия не имею.

— Это не твое преступление, — повторяю я. Рука крепко сжимает его предплечье. — Адам, это произошло давно. Люди здесь думают по-другому. Но те немногие, которые считают так же, ну... пошли они к черту. Почему их мнение имеет значение? Ты сам себе хозяин, и чертовски впечатляющ.

Адам смотрит на меня долгим взглядом.

— Чертовски впечатляющ?

— Да, — румянец, выступающий на щеках, не имеет никакого отношения к этому моменту, и голос остается твердым. — Замечательно, что ты поступаешь правильно по отношению к Ленни, пусть и не должен отвечать за чужие грехи.

Он надолго замолкает.

— Ну а ты произносишь хорошие ободряющие речи.

— Спасибо. Это мой навык, — снова сжимаю его предплечье. — Мы можем уйти, но обещай: это потому, что ты хочешь уйти, а не из-за него. Не все ужасны в Фэрхилле.

— Нет, — тихо соглашается он. — Не все.

— Эй, вы двое! Поднимите глаза!

Я бросаю взгляд туда, где мимо проходит Джинни. Она несет гигантскую коробку с надписью «какао», а на лице улыбка.

Я поднимаю взгляд.

Мы стоим под веточкой омелы, развешанной на каждой арке Рождественской ярмарки. Эта традиция так же стар, как и сам Фэрхилл.

Адам замечает это.

— Только взгляни.

— Забавно, что ты остановилась именно здесь.

— Да уж... — он медленно наклоняет голову, давая время отстраниться. Я не двигаюсь.

Он прижимается губами к моей щеке, а борода щекочет кожу.

— Спасибо за сегодняшний вечер, малышка Холли.

— В любое время, — шепчу я. — Но я больше не маленькая.

Его глаза темные, бездонные.

— Нет, — соглашается Адам. — Ты определенно не такая.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Холли

На следующий день я превращаюсь в фейерверк.

Дом пуст, родители благополучно уехали к тете и дяде, так что мы с Уинстоном остались одни.

Что ж, на его планы, похоже, это не повлияло. Он проводит день, занимаясь тем, чем обычно занимается, а именно наблюдает за мной темными собачьими глазами со своего места на диване. Когда-то давно ходил по дому.

Я занимаюсь утренним пилатесом, принимаю душ и выпрямляю волосы. Зря? Может быть.

Но продолжаю поглядывать на дом через дорогу и прокручивать в памяти ощущение его губ на щеке и на сто процентов возвращаюсь к себе пятнадцатилетней, за исключением чрезмерного использования блеска для губ.

Я также включаю очень громкую рождественскую музыку. Мэрайя Кэри была саундтреком утра, и я фальшиво подпевала ее песням. На ногах любимые рождественские носки, чертовски высокие, пушистые и нелепые, с крошечными колокольчиками, вшитыми в резинку.

Я даже успеваю кое-что сделать. Документ на экране компьютера заполнен полностью. Сверху донизу, через один интервал, и все это о Фэрхилле.

Адам вчера шутил, но правда в том, что этот город интересный. Я знаю его как свои пять пальцев.

Внутри керамических Санта-Клаусов нет тайников с наркотиками, но должна быть какая-то мистическая тайна. Почему это рождественская столица штата? Как местные жители относятся к празднику?

Только начала писать вторую страницу, как раздается звонок в дверь. Я вскакиваю с дивана.

— Иду!

Уинстон кряхтит, с трудом спускаясь, чтобы присоединиться. Обязанности сторожевой собаки, по-видимому, по-прежнему имеют первостепенное значение.

Это Адам Данбар, высокий и собранный. Темные волосы покрыты крошечными снежинками после того, как тот перешел улицу.

— Привет, — говорит он. — Я не вовремя?

— Нет, нет, вовсе нет. Как дела? Нужно установить еще несколько лампочек?

Он морщится.

— Нет. Ты проделала очень тщательную работу.

— И ты это ненавидишь, — говорю я. — Нет, все в порядке. Тон как бы выдал тебя.

— Ненавижу это, — говорит он, но голос сух. — Но мне нравится не быть мишенью гнева Мэйпл-Лейн.

— Ты сделал правильный выбор. Эти дамы наводят ужас.

Он притворяется, что дрожит от страха.

— У тебя есть работа или можешь прогуляться?

— Мне не нужно работать, — говорю я. — В конце концов, сегодня суббота.

— Точно. Хочешь пойти со мной по делам?

Не нужно просить дважды.

— Давай. Могу я просто накинуть куртку и взять сумку?

— Нет, — говорит он. — Должна пойти прямо так, только в свитере и рождественских носках. У меня строгое ограничение по времени.

— Ха-ха, очень смешно. Сейчас вернусь.

Я оставляю Адама в коридоре и бегу через весь дом. Носки абсолютно нелепы, и я люблю их, но ни разу не подумала, что мужчина, который мне интересен, увидит их до того, как, знаете ли, влюбится. В меня.

Но теперь увидел.

— Я вернулась! — говорю я и тянусь за паркой. — Куда направляемся?

— Это сюрприз.

— О, звучит зловеще, — говорю я. — Это тот момент, когда ты признаешься, что все эти годы был серийным убийцей?

— Казалось, я говорил об этом пару дней назад, — говорит Адам. — Серийные убийства были старой работой. Сейчас я занимаюсь исключительно программированием.

— Неплохая смена карьеры!

Он кивает.

— Да, но серийные убийства учат всевозможным навыкам.

— Сохранять спокойствие под давлением, — невозмутимо отвечаю я. — Спокойно относиться к риску. Отлично завязывать узлы.

Адам ухмыляется.

— Садись в машину, засранка.

— Верно, верно. Мне самой заклеить руки скотчем или ты это сделаешь?

Он качает головой, все еще улыбаясь, и заводит машину. Мы проезжаем через Фэрхилл и мимо средней школы. Мимо главной улицы и гигантской закусочной, украшенной яркими мигающими огнями, которые я люблю. Проезжаем мимо городской площади и рынка рождественских елок.

Где он и паркуется.

— Мы идем в парикмахерскую? — спрашиваю я.

— Нет.

— В химчистку?

Он фыркает.

— Я действительно сказал «по делам», но не стал бы приглашать тебя с собой ради этого.

— В таком случае куда направляемся?

Адам наклоняет голову в сторону рядов деревьев на продажу.

— Ты сказала, что в этом году не будет рождественской елки, потому что у невесты Эвана аллергия, верно?

— Верно, — говорю я.

— У меня дома есть место.

Мой рот открывается.

— О.

Адам молчит, ожидая ответа. Но его нет. Я ошеломлена мыслью о том, что он предлагает это. Поэтому просто смотрю на ряды зеленых сосен под падающим снегом и пытаюсь не расплакаться.

Его голос немного грубоват.

— Хороший сюрприз? Потому что мне эта елка не нужна, знаешь же.

— Нет, это очень хороший сюрприз. Лучший в мире. Спасибо, Адам.

Он застегивает куртку.

— Что ж, пойдем выберем одну.

Я таскаю Адама вверх и вниз по рядам. Он настаивает, что первая елка, которую мы увидели — самая лучшая, но я знаю, что продавцы часто кладут самые лучшие в конце. К третьему заходу идет такой сильный снег, что приходится прикрывать глаза.

И тут появляется она. Идеальная.

Темно-зеленая, с толстыми сосновыми иглами и невероятно, несовершенно симметричная. Выглядит как из мультфильмов, за исключением сломанной верхушки.

Адам почти такой же высокий как елка.

— Она?

— Она та самая!

— Мы проходили мимо три раза.

— Нет.

Он хмурится.

— Определенно проходили.

— Ну, в таком случае, не давала о себе знать до сих пор. Разве она не прекрасна?

— Похожа на все остальные.

Я качаю головой.

— Ты программист, а не художник. Не похожа она на все остальные. Давай поднимем.

Адам сгибает колени и со стоном поднимает елку. Я тянусь за шатким кончиком, но он качает головой.

— Я сам.

— Уверен?

— Да. Но давай убираться отсюда.

Том и его сын Маршалл управляют рынком, как и каждый год. Они заворачивают елку.

— Возвращайся домой в целости и сохранности, Холли, — говорит Маршалл. — Похоже, снегопад в ближайшее время не прекратится.

— Упоминали что-то о снежной буре на севере, верно? Есть вероятность, что она пройдет здесь? — спрашиваю я. Это не должно повлиять на возвращение родителей домой, но я не могу не волноваться.

— Нет, — говорит Адам. Белые снежинки цепляются за его темные волосы и бороду как драгоценные камни. Это вызывает улыбку, поскольку не сочетается с серьезностью в глазах. — Предсказали, что она находится по меньшей мере в двух часах пути от нас.

Том хихикает.

— В том-то и дело, что погода, сынок, не прислушивается к прогнозам.

Мы с Адамом возвращаемся к машине с елкой. Она влезает, но едва-едва. Из-за снега трудно вести машину, поэтому я держусь за верхушку дерева, заглядываю на переднее сиденье между сиденьями и указываю куда ехать как навигатор.

— Я знаю дорогу назад, — ворчит Адам.

— Да, но прошло много времени с тех пор как ты здесь жил.

— Я вернулся два месяца назад.

— Поверни налево.

Он фыркает.

— Знаю.

— У тебя есть какие-нибудь украшения для елки?

— Да, — говорит Адам. — Я привез праздничные украшения из Чикаго.

— Правда?!

Его рот снова кривится, а взгляд такой, словно я спросила что-то глупое и из ряда вон выходящее.

— Холли.

— О, — говорю я. — Держу пари, у тебя ничего нет.

— Ни одного елочного шарика.

— Ты всегда был таким злым? Я помню тебя как милого друга Эвана.

Он фыркает.

— Милого. Это худшее слово.

— Что не так?

— Кто хочет, чтобы его называли милым? Ванильное мороженое — это мило. Правильно вставить флешку с первого раза — тоже мило.

Я смеюсь, чувствуя, как горят щеки.

— Ладно, ладно. Я думала, ты больше, чем просто милый. Ты был классным.

— Хорошо, теперь я знаю, что ты лжешь. Если и было что-то, чего я не знал в старшей школе, так это то, как быть крутым.

— Ты был для меня таким.

Адам постукивает пальцами по рулю.

— Тогда я рад, что произвел подобное впечатление, — говорит он. Адам паркует машину на подъездной дорожке к дому и хмурится, глядя в окно. — Завтра придется разгребать много снега.

— Тебе никто не поможет?

— Если знаешь кого-нибудь в Фэрхилле, кто может помочь, дай знать, — сухо говорит он.

— Робби раньше помогал. Это сын Сандерсонов. Но он переехал. Должна ли я забрать рождественские украшения из дома? Мы можем украсить елку.

— Да, конечно.

Я замираю, положив руку в перчатке на ручку двери машины.

— Ничего, если я приведу Уинстона? Не хочу, чтобы он долго оставался один.

— Делай что хочешь, — говорит Адам.

— Спасибо!

Десять минут спустя великое переселение завершено. Уинстону не хотелось идти пешком по толстому слою снега, что покрывает улицу, поэтому пришлось нести его, а Адам помог с одной из коробок, сухо спросив, помню ли я, что на самом деле мы купили только одну рождественскую елку.

Когда с этим покончено, Адам оказывается на двухместном диване, а Уинстон рядом с ним. Он лежит, как сфинкс, с серьезным выражением, пристально глядя на Адама.

— Ты находился рядом долгое время, — говорит Адам. — И был просто щенком, когда я видел тебя в последний раз.

— Он джентльмен в расцвете сил, — говорю я. — У тебя есть колонка?

— Есть. Зачем тебе?

— Мы не можем украшать елку без рождественской музыки.

Адам хмурится.

— Я не говорил, что буду украшать елку вместе с тобой.

Я упираю руки в бока и игнорирую нервный трепет в животе.

— Адам, перестань, — говорю я. Произносить его имя кажется роскошью. — Я не буду украшать елку в одиночку.

— Это все ради тебя, но я подвожу черту, помогая.

— Нет. Поднимайся, давай. Иди сюда.

— Господи, — бормочет он.

— Да, верно, скоро день рождения Христа, — говорю я. — Видишь, ты все знаешь о Рождестве!

Адам неохотно смеется.

— Уф, отлично. Елка вкусно пахнет, должен отдать тебе должное.

— Победа! — вскрикиваю я, пугая мужчину. — Теперь он любит Рождество!

— Я этого не говорил, — Адам открывает одну из коробок и в немом ужасе смотрит на блестящее содержимое. Я включаю рождественский плейлист в случайном порядке и из динамиков раздаются нежные звуки Эрты Китт, напевающей «Санта-Бэби».

Адам со стоном опускает крышку.

— Я пожалею обо всем, что произойдет сегодня.

— Это была твоя идея, — я подхожу ближе и тянусь за одним из украшений. Руки Адама касаются моих. Мы оба замолкаем, глядя на нагромождение безделушек.

— Это была твоя идея, — тихо повторяю я. — Еще раз спасибо. Это... очень, очень мило с твоей стороны.

— Не за что, — бормочет он.

Я кручу серебряную безделушку в руке и подхожу к елке. Сердце бешено колотится в груди, с каждым ударом усиливая прежнюю влюбленность. Только сейчас я чувствую себя по-другому. Пьяняще и настоящей и это то, на что мне, двадцатидевятилетней, определенно стоит обратить внимание.

— Является ли это свидетельством того, как мало у тебя друзей в городе, что готов тусоваться с младшей сестрой Эвана? — спрашиваю я. — Или свидетельством того, как сильно ты скучал по Эвану, что будешь проводить время с его заменой?

Темные глаза Адама наблюдают за тем, как я вешаю безделушку.

— Я не согласен с двумя вещами, которые ты только что сказала.

— Хм?

— Возможно, тремя.

— Как спорно.

Он улыбается.

— Во-первых, я тусуюсь с тобой не потому, что мне одиноко.

— Хм. Спасибо.

— Во-вторых, ты определенно не замена Эвану. Он бы с этим тоже согласился.

Я фыркаю.

— Забыл, как сильно мы ссорились в детстве?

— Нет, но также знаю, что это было давно. Я помню, как он гордился тобой.

Я смотрю на ветку, которую украшаю. Толстые, удивительно мягкие сосновые иголки царапают кожу. Кажется, прошла целая вечность с тех пор как мы с Эваном тусовались. Разрываясь между работой и невестой, он чаще всего занят по выходным, несмотря на то, что живет всего в нескольких кварталах отсюда, в Чикаго.

— Спасибо, — говорю я. — Знаю, он будет рад снова тебя увидеть.

Адам открывает пакет с безделушками. Он сосредотачивается на том, чтобы вынимать их одну за другой, протягивая мне. Но не отвечает.

Я смотрю на него.

— Адам?

Он крутит блестящего ангела в больших руках.

— Будет приятно увидеть его.

— Почему в твоем голосе нежелание? Я что-то пропустила? — Адам качает головой, губы кривятся. Он вешает безделушку на самую высокую ветку, куда я не могу дотянуться.

— Давай просто признаем, что я тот, кто позволил дружбе умереть. У меня не очень получалось поддерживать отношения со старыми друзьями, и он был бы прав, обвиняя меня в этом.

— Он не будет винить тебя. То есть, я этого не знаю, и, возможно, не следует говорить от его имени. Но вы учились в разных колледжах и в разных направлениях. Друзья отдаляются друг от друга. Такое случается.

Адам откидывается на спинку дивана, скрещивая руки на груди. Темными глазами наблюдает, как я украшаю елку.

— Может быть, — говорит он. — Но те девяносточасовые недели, о которых упоминал ранее? Эван не единственный друг, которым я пренебрегал.

Возможно, я попала прямо в точку, пошутив об одиночестве. Что-то сжимается в животе. Сострадание и внезапное понимание, которое прорывается сквозь фантазии о его успехе, привлекательности, представлении о том, кто он такой. Прямо к человеку, которого я всегда хотела узнать.

— Ты поэтому переехал? Чтобы немного замедлить ход событий?

Он вздыхает.

— Возможно, хотя не смог бы сказать этого два месяца назад.

— Тогда зачем купил дом?

Адам отвечает не сразу. Когда я оглядываюсь, он проводит рукой по спине Уинстона, прядь темных волос упала на лоб и скрывает глаза.

— Ты поверишь, если я скажу, что все еще не уверен?

— Да. И также никогда больше не буду спрашивать, если ты устанешь от этого вопроса. Уверена, за последние два месяца постоянно его слышал.

— Раз или два, — говорит он с улыбкой. — Ты пропустила место вон там.

— Да? О, ты прав, оно выглядит очень пустым.

Я исправляю это, и у Адама звонит телефон. Он одаривает меня извиняющейся улыбкой и надевает наушники. Я сосредотачиваюсь на оформлении, но слышу компетентный, командный тон, когда тот разговаривает с сотрудником. Вскоре уже сидит за кухонным столом позади меня с открытым ноутбуком.

Рождественская музыка из динамиков, елка, которую нужно украсить, и саркастичный красивый мужчина, которым можно наслаждаться. Я улыбаюсь про себя, когда заканчиваю украшать елку. Это не в доме родителей, но все равно великолепно.

Я опускаюсь на диван рядом с Уинстоном, когда все готово. Осталось сделать только одно... и я не хочу этого без Адама.

В конце концов он вешает трубку, коротко объяснив, что перезвонит позже и выключает ноутбук, присоединяясь ко мне.

— Прости, — говорит он с полуулыбкой. — Я был поглощен работой.

— Не беспокойся. Что-нибудь важное?

— Все важно, если ассистент имеет право голоса. Только посмотри на это. Хорошая работа.

Я ухмыляюсь.

— Почему это звучит так же убедительно, как если бы родитель смотрел на сотый рисунок ребенка с фигуркой из палочек?

Он закатывает глаза.

— Почему ты еще не зажгла гирлянду?

— Ждала тебя, — говорю я. — Готов?

— Еще бы.

Я вставляю вилку в розетку и елка тут же загорается. Теплое золотистое сияние исходит от елки и наполняет скудную гостиную. Это место становится похоже на дом.

— О, это так красиво, — говорю я, не в силах отвести взгляд от ёлки. — Спасибо, Адам. Знаю, ты этого не хотел, и подумать только, сделал только для того, чтобы я могла... спасибо.

Он серьезно смотрит на меня.

— В любое время, Холли.

Я опускаю взгляд на носки. Они респектабельные. Не видно рождественской модели, которую должна носить зрелая женщина.

— Я не хочу навязываться. Знаю, что у тебя есть работа. Империей нужно управлять, верно?

— Я не возражаю, — тихо говорит он.

— Нет?

— Нет, — Адам отталкивается от спинки дивана и идет на кухню. Во что бы то ни стало, это место он хорошо знает, место, где вырос. Но останавливается у кухонной стойки и смотрит на выцветшие шкафчики.

— Я собирался сделать… что-нибудь на ужин.

— Что-нибудь? — говорю я, ухмыляясь. — Это мое любимое блюдо.

Адам криво улыбается.

— Идеально, — говорит он. — Ты, случайно, не знаешь, как это приготовить?

— О, ты потерял рецепт?

— Не вышел процесс приготовления.

Я прохожу мимо него, касаясь рукой плеча. Оно словно стальное под свитером крупной вязки.

— Сочувствую, — говорю я.

Я открываю кладовку и ничего не могу с собой поделать, начиная смеяться.

Позади раздается мужской вздох.

— Да, знаю. Выглядит жалко.

— Это то, на что ты живешь? Макароны в упаковке с сыром?

— Да. И на силе воли.

— Конечно, — я с ухмылкой достаю единственную упаковку лапши. — Знаешь что? Я так часто видела тебя в Интернете. То есть, в интервью и статьях. Коллега даже написал о тебе. Ну, и не только.

— О чем он писал?

— Ммм. Что-то о моде технического директора.

— Мы модные?

Я улыбаюсь.

— Нет. В этом и есть смысл статьи.

— Ауч, — говорит он, потирая место на широкой груди. — Но продолжай.

— Дело в том, что я увидела все это и подумала: «Вау. Адам зашел так далеко. Интересно, помнит ли он вообще, что такое обычная еда». И хорошо, если помнишь. Обычная жизнь. Макароны с сыром в коробках, — я поднимаю их, словно нашла сокровище. — Ты не забыл.

Он подходит ближе и берется за противоположный конец упаковки, касаясь моего пальца.

— В магазине дальше по улице не было икры.

— А, — выдыхаю я. — Это многое объясняет.

— Подобная еда — определённо не то, чем должна питаться младшая сестра моего друга детства, — говорит он. — Можем заказать на дом, если хочешь.

Я облизываю губы.

— Уже поздно. Деннису не стоит выходить на улицу в такую погоду.

— Ты права. Хорошая мысль.

— Я не против макарон с сыром.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо, — говорит Адам, забирая коробку из моих рук. — Почему бы тебе не присесть, пока я вспоминаю, как это готовится?

Я опираюсь руками на кухонный островок и наблюдаю, как он включает плиту. Высокий и уверенный в себе, и за этим мужчиной скрывается тот самый подросток, в которого я была сильно влюблена.

— Я останусь, — говорю я. — Составлю тебе компанию.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Адам

У меня проблемы.

Поправка — у Холли проблемы. По крайней мере, если она продолжит разговаривать со мной вот так, открыто, поддразнивающе и непринужденно, как будто я один из самых любимых людей в мире. Ощущение того, что тебя видят — это бальзам, и только когда тот нанесен, я понимаю, как сильно в нем нуждался.

Вчера я отвез ее домой после рождественской ярмарки и когда наблюдал, как Холли подходит к двери родителей, в груди все сжалось.

«О черт», — подумал я.

Я хочу проводить с ней больше времени. Не только в Фэрхилле, но и в Чикаго. Хочу вызывать больше улыбок и смеха. Но с ней нет комфортной дистанции, никаких свиданий, запланированных заранее. Она знает, кем я был, и такое чувство, что так же видит, кем являюсь сейчас.

— Это было восхитительно, — говорит она и откладывает вилку.

Ее коса почти распущена; золотистые пряди обрамляют лицо и вьются по шее, огромный свитер скрывает фигуру, но ей идет. В нем она выглядит мягкой. Приветливой и уютной.

Интересно, как она выглядит под ним.

— Адам? — спрашивает она.

Я прочищаю горло.

— Ну, ты говоришь это потому, что вежливая.

— Нет. Я сто лет такого не ела, — она отодвигается от стола и тянется к моей тарелке. — Позволь мне помыть посуду, хорошо?

Я наблюдаю, как она ходит по кухне.

По моей кухне. Кухне, на которой я провел больше десяти лет, прежде чем пришлось покинуть ее, не имея даже дня на сборы. Кредиторы забрали все, вплоть до ожерелья на шее моей матери.

Я разжимаю челюсти и смотрю в окно. Пока мы ели, стемнело. Тусклый свет рождественских гирлянд не проникает на задний двор. Порыв ветра накрывает дом. Я чувствую, как это происходит, как стонут дерево и балки.

— Вау, — говорит Холли. — Там действительно ураган?

— Не думаю, что шторм нас миновал.

Ее руки замирают в раковине, маленькие пузырьки застревают на рукаве.

— У тебя есть резервный генератор?

— Да, — говорю я. — Но мы должны подготовиться, на всякий случай.

Она кивает. Я проталкиваюсь мимо нее, чтобы взять две пустые бутылки. Холли без вопросов берет их и наполняет водой. Мы не в первый раз в Фэрхилле зимой, и городские трубы замерзали не раз.

Следовало приготовить дома побольше еды.

Уинстон наблюдает, как я закрываю все окна со своего трона на диване, и когда приступаю к работе у открытого камина, издает собачий вздох.

— Да, — говорю ему. — Здесь холодно, не так ли?

Он поднимает густые мохнатые брови с усталым выражением.

«Да, идиот», — говорится в нем.

Снаружи завывает ветер.

— Холли, — говорю я. — Не думаю, что тебе стоит идти домой.

Она вытирает руки кухонным полотенцем.

— Из-за шторма? Мне просто перейти улицу.

— И все же не думаю, что это хорошая идея — открывать входную дверь. Выгляни в окно. На улицу.

Холли присоединяется ко мне.

— О, — бормочет она.

Под уличными фонарями улица кажется размытым белым пятном. Ветер бешено кружит снежинки и хаотично извивается, скрывая внешний мир из виду. Дома ее родителей не видно.

— Не хочу, чтобы ты выходила в это, — говорю я.

— Слава богу, я прихватила Уинстона.

— Да, удачно получилось, — я киваю в сторону ревущего камина и двухместного дивана. — Думаешь, получится пережить вечер со мной?

Я произношу эти слова небрежно, но грудь сжимается от неожиданного волнения.

Холли дразняще улыбается.

— Как бы вызывающе это ни звучало, да. Я попробую.

— Я знаю кое-что, способное облегчить задачу.

Я возвращаюсь на кухню и открываю верхний правый шкафчик. Бутылка «Олд Макаллан», которую привез с собой из Чикаго, ждет.

Когда я возвращаюсь, она сидит у камина, скрестив ноги и положив руки на столик у дивана. Рукава ее свитера прикрывают ладони.

— Мы будем пить?

— Надо же как-то согреться, — я хватаю два стакана и начинаю отвинчивать крышку на бутылке. Наполовину откупорив, останавливаюсь. — Это как-то неправильно.

— Почему же?

— Наливаю алкоголь младшей сестре Эвана.

Она смеется.

— Мне двадцать девять, Адам.

— Знаю. Прошла целая вечность с тех пор, как это вызывало беспокойство, но меня только что осенило, — я качаю головой и наливаю в каждый стакан по чуть-чуть. — Надеюсь, тебе понравится виски, потому что это единственное, что у меня есть.

— Макароны с сыром и Макаллан, — говорит Холли.

— Что могу сказать, я кулинарный гений, — я чокаюсь своим стаканом с ее. — Будем надеяться, что электричество не отключится.

Она делает большой глоток и морщится. Я прикрываю улыбку рукой, но Холли это замечает.

— Вкусно, — быстро говорит она.

— Говорил же.

— Но ничего себе. Это действительно согревает?

— Конечно, согревает.

Она делает еще один большой глоток, щеки разгораются.

— Мне нравится.

— Благодаря виски, огню и резервному генератору мы останемся в тепле, даже если отключат электричество.

— Ты уверен, что не возражаешь? Что я отсиживаюсь здесь?

Я качаю головой.

— Конечно, нет.

Рождественская музыка все еще тихо играет. Прошло несколько часов, и к настоящему времени тихие напевные голоса отошли на задний план. Это больше не раздражает. Теплое сияние рождественской елки переливается в мерцающем оранжевом свете камина. Оно танцует на золоте волос Холли и подчеркивает румянец на ее щеках.

Это не ужасно. Даже в этом доме, со всеми воспоминаниями.

Она откладывает стакан и одергивает рукава свитера.

— Не могу поверить, что я пью с чертовым Адамом Данбаром.

— Хм. Сыном самого страшного преступника в городе?

— Нет, нет, я не это имела в виду. Вовсе нет!

Верно. Она бы так не подумала, только не Холли.

— Основателем Wireout? — спрашиваю я, крутя стакан.

— Снова мимо, — она снова опускает взгляд на руки, сжимая их вместе. Сильный румянец поднимается к воротнику ее свитера. — Я действительно не должна это говорить. По правде говоря, немного смущает.

— Правда? Теперь ты должна сказать.

— Я бы хотела, чтобы ты сначала выпил побольше, — говорит она.

Я встречаюсь с ее голубым взглядом и подношу бокал к губам. Все еще наблюдая за ней, осушаю его. Ее глаза расширяются.

— А теперь? — спрашиваю я. — Какова моя награда?

Она неуверенно улыбается.

— Хорошо. Ну, что ж... Не забывай, я была ребенком, хорошо?

— Хорошо.

— Я была влюблена в тебя. В прошлом, я имею в виду. Когда ты жил здесь.

На моем лице медленно расплывается улыбка.

— Правда?

— Да, — Холли прижимает руку к пылающей щеке. — Не обращай на меня внимания, пожалуйста. Полагаю, небольшая часть меня все еще… ну, ты знаешь.

— Да, — говорю я. — Знаю.

— Это смущает. Скажи что-нибудь, Адам.

Я откидываюсь на спинку дивана.

— Ну, должен сказать, я вроде как это подозревал.

Она стонет и закрывает голову руками. Уинстон поднимает голову и переводит взгляд с нее на меня. В его собачьих глазах обвинение.

— Это мило, — говорю я. Было время, когда застенчивые, восхищенные взгляды Холли Майклсон заставляли меня чувствовать себя кем-то.

— Адам, это худший из возможных ответов. Давай просто забудем, что я что-то сказала, хорошо?

— Вряд ли. Ты видела, что происходило с моей семьей. Уверен, знала об этом от Эвана. Но после всего, что случилось, ты все еще… хорошо. Не стала смотреть на меня по-другому. Я оценил это.

Она одаривает меня полуболезненной улыбкой.

— Спасибо, наверное.

— Я серьезно, — говорю я и наливаю себе еще один стакан виски. Осушение его было драматичным шагом. — Знаешь, я и сейчас это ценю.

— Это? То, что я раскрываю свои самые сокровенные секреты?

Я усмехаюсь и протягиваю руку, чтобы наполнить ее стакан.

— Твоим самым сокровенным секретом являлось не то, что ты была влюблена в меня в пятнадцать лет. С тех пор ты многое пережила. Я хочу услышать о том, что ты сделала.

— Тьфу, нет. Потому что ответ — ничего. Тогда что ты имел в виду? — спрашивает она, наклоняя голову. — Насчет того, что ценишь это сейчас?

Я провожу рукой по шее.

— Как ты сейчас общаешься. Не хочу сказать, что ты все еще... конечно, нет. Но ты такая непринужденная. Это приятно. Знаешь, разговаривать с кем-то подобным. Особенно приятно, учитывая, что ты знала меня ребенком.

Холли снова закидывает ногу на ногу, слишком понимающе глядя на меня.

— Означает ли это, что другие люди в последнее время не ведут себя с тобой непринужденно? Не способны вести нормальную беседу?

— Да, но это не то же самое, — неуверенно говорю я, смотрю на стакан с виски и удивляюсь, как быстро первый бокал ударил в голову. — Как уже сказал, я много работаю. Это то, чем занимался последние десять лет. С тех пор, как бросил колледж. На самом деле, до этого. Было не так уж много времени для... дружбы.

— Или отношений? — спрашивает Холли. — С кем ты тусуешься в Чикаго?

— С людьми, — говорю я. — В основном, с руководящей командой на работе. Несколькими друзьями в индустрии.

Но они не пошли бы со мной на рождественскую ярмарку и не болтали бы без умолку в очереди за горячим шоколадом. И ни один из них не похвалил бы мои макароны с сыром искренне.

Холли выглядит задумчивой и быстрыми пальцами распускает косу. Она выглядит теплой, мягкой и такой удивительно обычной, без обильного макияжа или наигранности.

— Может быть, это настоящая причина, по которой ты купил этот дом. Хотел сбежать от своей жизни в Чикаго?

Я делаю еще один глоток виски. Обжигает.

— Может быть, да.

Она улыбается.

— Отлично. Я не буду давить.

Я откидываю голову на спинку дивана.

— Я все еще хочу услышать больше о твоей жизни в городе.

— Ух, нет, рассказывать особо нечего.

— Трудно в это поверить.

Она проводит пальцами по волосам и расчесывает их.

— Ну, это правда. Я ходила в J-school после старшей школы Фэрхилла.

— В Чикаго?

— Да. Стажировалась в the Gazette, и мне это понравилось. Думала, что вся моя жизнь пойдет в этом направлении. Но этого не произошло. Я встретила кое-кого на последнем курсе колледжа, и он работал в Милуоки. Мы переехали туда, и я попытался работать фрилансером. Новость: фриланс — это не так просто, как мне казалось в двадцать три года.

— Уверен, ты права.

— Я так же некоторое время работала ассистентом в местном колледже. Несколько лет все было хорошо. Но отношения испортились, — говорит Холли, слегка пожимая плечами. — Возможно, это к лучшему. У меня был выбор между возвращением в Фэрхилл или Чикаго.

— Удивлен, что ты не выбрала Фэрхилл, — говорю я. — Вижу, как сильно тебе нравится этот город.

Она криво улыбается.

— Нравится, но не думаю, что смогла бы жить здесь и работать полный рабочий день. Может быть, в будущем, но не сейчас. Кроме того, все мои друзья по колледжу находились в Чикаго.

— Так ты переехала обратно?

— Да. У меня крошечная квартирка, которую снимаю за слишком большие деньги, и работа. Я все еще подрабатываю фрилансером на стороне, но это... — она пренебрежительно машет рукой и опускает взгляд на свой стакан. — Сложно.

— Ты чувствуешь себя застрявшей, — говорю я.

Холли вздыхает.

— Да. Это похоже на то, как если бы я пыталась открыть дверь, которая просто не поддается, понимаешь? Я перепробовала все виды ключей, но ни один не подходит. Даже пробовала использовать кувалду, но дверь сделана из стали. Поэтому задаюсь вопросом, не стоит ли попробовать другую дверь, но каждый раз, когда я это делаю, кажется, что…. Не знаю. Может быть, я действительно близка к разгадке и следующий ключ подойдет? Боже, в моих словах нет никакого смысла.

— Так и есть, — говорю я. — О чем бы ты хотела написать?

Ее глаза встречаются с моими, становясь страстными.

— О людях и их проблемах. Я имею в виду реальных людей. Не знаменитостей, о которых вынуждена писать мелкими слойками. Длинные статьи о реальных проблемах, в которых я привожу цитаты экспертов. Хочу сообщать реальные новости. Хочу расстраивать людей или вызывать у них эмоции.

— Твои статьи не расстраивают людей?

— Может быть, тем, насколько они плохие, — говорит она с усмешкой. Холли подпирает подбородок рукой, глядя на меня. — Я показываю редкий взгляд на неудачу?

— Ты не неудачница, Холли, — говорю я. — Я говорил это раньше.

— Нет, конечно, это не так. Я могу украсить рождественскую елку, как чемпион. Но люди, о которых ты упоминал ранее, с которыми проводил время… ну, они же не застряли за дверями, которые не открываются?

Я провожу рукой по волосам и удивляюсь, насколько открытым могу быть. Прошло много времени с тех пор, как я слышал собственные мысли вслух. Не знаю, как они прозвучат с ней как с аудиторией, эхом отдаваясь здесь, в доме, в который я никогда не думал, что вернусь.

— Некоторое время у меня была противоположная проблема, — говорю я. — Слишком много дверей было открытых.

Холли не смеется и не глумится.

Она просто кивает, не сводя с меня глаз.

— Могу себе представить.

— В течение многих лет я сосредотачивался только на создании Wireout. У меня был однонаправленный ум, в буквальном смысле. Но потом я как будто в один прекрасный день поднял голову и внезапно добился успеха. Словно попал в другой мир. Тот, где меня награждали почестями и приглашали заседать в советах директоров. Внезапно акции моей собственной компании, которыми владел, больше не считались фактором риска, а стоили миллионы. Теперь миллиарды. Люди заметили, — я провожу рукой по волосам, желая произвести на нее впечатление, в то же время отчаянно желая, чтобы ее совсем не волновали мои деньги.

— Я понимаю, — говорит она. — Каждый, должно быть, хочет частичку тебя, верно?

— Да. Но и не я им нужен. Им нравится сама идея о том, чтобы обладать миллиардером, — я опускаю взгляд на свой стакан. — У меня тоже были отношения, которые закончились некоторое время назад. Та, кто казалась идеальной, на деле оказалась просто поверхностной. И я понял, что больше не вижу разницы.

— Так что ты продал половину компании, — бормочет Холли, — и переехал в Фэрхилл.

Я фыркаю, поднося стакан виски к губам.

— Звучит так, словно у меня кризис среднего возраста в тридцать три года.

— Даже если и так, то что? Знаешь, я не из тех, кто судит. Я двадцатидевятилетняя женщина, которая без всякой иронии носит рождественские носки с колокольчиками.

— Ах, но это мило. То, что я здесь отсиживаюсь — нет.

Она пожимает плечами.

— Зависит от обстоятельств. Судя по отсутствию мебели в этом месте, не думаю, что ты решил остаться. Верно?

— Ты права, — признаю я. — Этот дом появился на рынке. Знаешь же, как мы с мамой были вынуждены уехать. У тебя и твоей семьи были места в первом ряду.

— Адам...

— Все в порядке. Это было давным-давно, — отвечаю я. — Но когда дом появился на рынке, я даже не подумал, прежде чем позвонить и сделать предложение. Я знаю, как это звучит, кстати. Но это правда. Не понимаю, почему захотел его купить. Шанс увидеть снова? Попрощаться на моих собственных условиях?

Холли кивает. Она придвигается ближе, к краю дивана, на котором я сижу.

— Твоя мама была здесь?

— Да. В прошлом месяце провела продолжительные выходные.

— Как она отнеслась к этому, понравилось?

Я провожу рукой по подбородку и смотрю на пламя.

— Сложно. Думаю, ей труднее. Папины измены и коварство. Именно она потеряла мужа, у которого не было возможности развестись, когда тот бежал из страны.

— Однако ты потерял отца, — рука Холли ложится на мою, лежащую на диване. Теплые пальцы касаются тыльной стороны ладони.

— Начнем с того, что он был не таким уж замечательным, — бормочу я.

Ее рука сжимается. Я переворачиваю свою, нахожу ее пальцы. Тепло поднимается по руке от простого прикосновения. Губы Холли приоткрываются и с них срывается тихий вздох.

— Мне жаль, — говорит она. — Не уверена, была ли у меня возможность сказать это тогда, когда… все это случилось. Вы так быстро ушли.

Я смотрю на ее руку в своей. Мама тоже не любит говорить о произошедшем, так что это остается в запертом ящике, чтобы его никогда не доставали.

Холли хороший слушатель. И болтунья тоже.

— Я рад, что ты вернулась, — тихо говорю я.

Она придвигается ближе.

— Я тоже рада, что ты вернулся.

Свет выключается и комната погружается в темноту. Единственный свет исходит от камина, освещая комнату мерцающими тенями.

Холли вырывает свою руку из моей.

— Электричества нет.

Словно в подтверждение ее слов, снаружи завывает ветер. В ответ стонет весь дом.

— Похоже на то, — бормочу я. — Я проверю резервный генератор.

— У тебя есть свечи?

— Немного. Должны быть в ящике у плиты.

Я использую телефон как фонарик и направляюсь в подвал. Но, как ни стараюсь, электричество снова не включается. Тогда, должно быть, отключен весь район. Я приседаю, чтобы получше рассмотреть резервный генератор, который установил папа. Владельцы, которые жили здесь после нас, сохранили его.

— Черт, — бормочу я.

Они сохранили его, все верно. Но он был отключен. Аккумулятор не заряжен, потому что не был подключен к основной электросети. Вероятно, для экономии энергии в летние месяцы.

Следовало снова подключить его, но я, как идиот, этого не сделал. Даже не ожидал, что пробуду здесь так долго. Я не планировал проводить рождественский сезон в Фэрхилле. Но знаю, что в ближайшее время не уйду. По крайней мере, пока эта забавная блондинка, интригующая женщина, которая сидит наверху, все еще навещает своих родителей.

Я беру один из фонариков. Когда возвращаюсь наверх, Холли сидит на полу перед камином. По всей кухне и гостиной горят свечи. У нее на коленях Уинстон, а рука медленно поглаживает собачью шерсть.

Запасного обогревателя нет и, скорее всего, нас занесло снегом, а у меня только одна кровать и двухместный диван. Это будет долгая ночь… и я с нетерпением жду каждой минуты ее компании.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Холли

— Ты в порядке?

— Абсолютно, — я улыбаюсь Адаму и плотнее натягиваю одеяло, которое он дал. — Сижу прямо рядом с ревущим камином. Лучшее место в доме.

— Насчет этого ты права, — он проводит рукой по своим темным волосам и тянется за бутылкой виски и наполняет оба наших стакана.

Я нервничаю. Ничего не могу с собой поделать, я нервничаю и взволнована, и это больше не влюбленность. Это полномасштабное увлечение.

— Тепло, возможно, сегодня к нам не вернется, — говорю я.

Он кивает.

— Возможно, и нет. У меня хранится достаточно дров, чтобы поддерживать огонь в камине в течение нескольких дней, если понадобится.

— Может, стоит переночевать здесь, — я не могу смотреть на него, говоря это и похлопывая по коврику перед камином.

Голос Адама грубый.

— Наверное, это лучшее место. Ты устала?

— Пока нет, — говорю я. В тускло освещенной комнате его глаза кажутся темными, друг и незнакомец одновременно. — Может быть, стоит… поиграть в игру?

— Игру, — повторяет он. — Как ты могла заметить, здесь не так уж много вещей.

— Хочешь сказать, что не захватил с собой «Ключ» или «Монополию»?

Он одаривает меня легкой кривой усмешкой.

— Оставил их в Чикаго.

Я опускаю взгляд на свой напиток.

— Может быть, попробуем поиграть в «я никогда не»?

Адам встает с дивана и складывает длинные ноги под диванным столиком, усаживаясь на одном уровне со мной. Пламя заставляет его казаться больше, чем есть на самом деле. Не тем взрослым, утонченным мужчиной, который вчера ходил со мной на ярмарку.

Он поднимает свой стакан.

— Можем сыграть в это. Но я почти уверен, что смогу выпить больше, чем ты, малышка Холли.

— Извини? — говорю я. — Думала, ты согласился, что я уже не такая уж и маленькая.

— Это не так. Но говорить об этом забавно.

Я поднимаю свой стакан.

— Я никогда не испытывала ненависти к любимому празднику.

Адам стонет и подносит стакан к губам.

— Ты не можешь просто говорить что-то, чтобы заставить меня выпить, знаешь же.

— О. Разве не так работает игра?

— Нет.

— Упс, — говорю я. — Тогда подожди. Спрошу кое-что еще. Я никогда... не радовалась тому, что снежная буря дает мне повод провести с кем-нибудь время.

Адам хихикает, и от этого звука по спине пробегают мурашки. Он подносит стакан к губам и темными глазами наблюдает, как я делаю то же самое.

Алкоголь обжигает горло.

— Итак, — бормочет он. — Значит, мы это уладили.

— Ммм. Никто из нас не недоволен нынешней ситуацией.

— Ни капельки, — говорит он. — Отлично. Моя очередь. Никогда в жизни у меня… не было секса втроем.

Никто из нас не пьет. Я наклоняю голову, и он делает то же самое.

— Я был бы удивлен, если бы ты это сделала, — говорит он.

Я прикладываю руку к груди.

— Я не ханжа.

— Никто и не говорил, что ты такая, — говорит он.

— Отлично. Тогда моя очередь. У меня никогда не было романа с секретаршей, — обе его брови приподнимаются.

— Холли, ты всерьез думаешь, у меня есть роман с секретаршей?

Я смеюсь, пугая Уинстона, лежащего на коленях.

— Извини, это просто одно из тех клише о богатых, влиятельных мужчинах, понимаешь? Я должна была попробовать!

— Богатых, влиятельных мужчинах, — бормочет он. — Ну, у меня не было романа с секретаршей. Секретарши даже нет. У меня есть ассистент. Его зовут Дункан, и я ни разу не думал о нем в сексуальном плане.

— Держу пари, после этого ты так и сделаешь, — поддразниваю я. — Теперь, когда я вложила эту мысль в твою голову.

Адам проводит рукой по подбородку.

— Господи, надеюсь, я этого не сделаю.

Я снова смеюсь. Он улыбается, открыто и свободно.

— Мне нравится, когда ты смеешься.

— Ой, правда? — спрашиваю я.

— Очень.

— Что ж, тогда мне придется продолжать смеяться.

— Пожалуйста, — говорит он. — Итак, что я еще хочу знать? Хмм… Ты не обязана отвечать на этот вопрос, если не хочешь.

— О-о-о.

— Мне никогда не нравился кто-то, в кого я также был влюблен в детстве.

Я прикрываю глаза рукой.

— Адам.

Он смеется.

— Ты не обязана отвечать. Но я был бы рад, если бы сделала это.

— Ты настроен поставить меня в неловкое положение.

— Вовсе нет, — говорит он. — Я просто знаю, на какой ответ надеюсь.

Я медленно опускаю руку.

— Я никогда не надеялась, что человек, которому только что задала вопрос, выпьет?

Он хихикает и подносит стакан к губам. Адам не сводит с меня глаз, делая большой глоток виски.

— О, — шепчу я.

А затем делаю большой глоток виски.

Губы Адама изгибаются в полуулыбке. Это опьяняет, смешиваясь с жаром напитка, который прожигает меня насквозь, выжигая внутренности. Он протягивает руку, чтобы откинуть мои волосы назад. Легкие, как перышко, пальцы ласкают шею.

— Возможно, это плохая идея, но я очень хочу поцеловать тебя, Холли.

В моем сознании произошло короткое замыкание, и нет ничего, кроме его теплой руки на плече и глаз на моих. Он так близко.

Я наклоняюсь ближе, и Адам прижимается губами к моим.

Глаза закрываются.

Я целую Адама Данбара.

Но затем реальность просачивается внутрь, тепло его поцелуя, твердость руки, лежащей у меня между лопаток. Это приятно. Более чем приятно.

Он приподнимает голову на несколько дюймов. В его глазах вопрос

— Да, — шепчу я. Руки находят ткань его свитера крупной вязки и притягивают ближе. — Да.

Он мрачно усмехается и снова опускает голову. Адам целует меня медленно, неспешно и уверенно, как будто изучает форму губ и позволяет изучить его в ответ. Между ним и огнем тепло разливается по коже, и оседает глубоко в животе.

Я таю.

Я не знала, что поцелуи способны на такое. Заставить почувствовать, что я исчезаю и существую одновременно, становлюсь кем-то новым в его объятиях. Адам кладет теплую руку мне на шею. Он прерывает поцелуй и проводит большим пальцем по моей щеке.

— Спасибо тебе, метель, — бормочет он.

Мои руки под его свитером сжимаются в кулаки.

— Не останавливайся.

Он и не думал.

Его губы уговаривают мои раскрыться, добавляя темного жара языка. Я осторожно поднимаю руки к его шее и запускаю одну в волосы. Густые шелковистые пряди между пальцами ощущаются так... идеально.

Я тяну за пряди и Адам издает низкий горловой стон.

Я падаю или он толкает, трудно сказать, но некоторое время спустя осознаю, что лежу на ковре, а мужчина нависает сверху.

Адам целует меня так, словно впереди вся ночь. Томный и дразнящий, смешивающий легкое с глубоким. Это сводит с ума.

Он опирается на руку и мягким движением убирает волосы с моего лица.

— Как себя чувствуешь?

— Отлично. Даже превосходно, — я сгибаю колено и упираюсь им в его бедро. — Никогда еще отключение электричества не доставляло мне такого удовольствия.

Он улыбается и опускает голову мне на шею. Борода щекочет кожу, а затем он целует меня там, горячие губы прокладывают линию вверх к уху. Я зажмуриваюсь и неловко часто дышу. Шея — моя ахиллесова пята.

— Хорошо, — бормочет он. — Ты не слишком много выпила?

— Ровно столько, сколько нужно, — я притягиваю его к себе и снова целую. Внезапно становится ясно, что этого будет недостаточно. Не сегодня, а может быть, и никогда. Мы целуемся перед камином, кажется, целую вечность и мгновение ока. Когда он отрывается от меня, губы распухшие, а все тело наливается тяжестью от желания.

— Куда ты идешь? — спрашиваю я, приподнимаясь на локтях. — Адам?

Его глаза остекленели, когда тот скользит ими по моему телу. Только один раз и быстро, прежде чем смотрит в сторону кухни. Его челюсть двигается.

— Ты замерзаешь, и уже поздно. Я принесу постельное белье.

— Мне не холодно, — говорю я.

Он одаривает меня улыбкой, наполовину извиняющейся, наполовину самодовольной.

— Нет, но мне становится слишком жарко.

— О.

Адам поднимается по лестнице, а я все ещё лежу перед камином, ошеломленная. Неужели это только что произошло? Что будет, когда он вернется? Уинстон полностью предоставлен самому себе на диване и тихо похрапывает, вытянувшись.

— Не просыпайся в ближайшее время, — говорю я. Затем приходится зажать рот рукой, чтобы сдержать нервный смешок.

Адам возвращается, неся матрас и одеяло, перекинутое через плечо. Немного повозившись, мы расстилаем матрас перед камином. Ширма должна защитить нас от любого пламени, но другой вариант — спать в холодном доме, и это кажется менее безопасным.

— У меня есть только одно, — говорит Адам.

— Одно одеяло? Ничего страшного.

— Я могу поспать на диване.

Я с сомнением смотрю него.

— Ты не поместишься. Матрас достаточно большой для нас обоих.

— Да, точно, — он хватает виски и осушает стакан.

Желудок исполняет танец нервов и предвкушения.

— Если ты не против?

— Определенно не против.

— Хорошо, — я говорю себе быть храброй и тянусь за подолом свитера. Стягиваю его через голову и тут же жалею об этом, кожа на голой руке покрываются гусиной кожей от холодного воздуха. Слава Богу, что на мне кофточка.

Адам отворачивается и начинает расстегивать ремень.

Я не снимаю носки и джинсы. Это неудобно, но зато тепло. И кофточку тоже. Но когда он поворачивается спиной, я расстегиваю лифчик и засовываю его под свитер на полу. Есть пределы тому, насколько неудобно может быть во время сна.

Я ложусь поближе к огню и натягиваю одеяло.

Адам проверяет телефон.

— Уже почти одиннадцать.

— Пора спать, я полагаю.

— Да, — он подбрасывает дрова в камин, а затем стоит, выполнив все дела, и смотрит на свою сторону матраса.

Я пододвигаюсь, чтобы дать ему больше места.

— Уверен, что не против?

Он улыбается.

— Да. Но я знаю, что не смогу лежать рядом с тобой без желания снова поцеловать.

— Я не против. Вообще-то, именно на это и надеюсь.

Адам стонет.

— Ты ужасно влияешь на мой самоконтроль.

— Почему тебя нужно контролировать? — спрашиваю я и откидываю одеяло. — Давай.

Он ложится рядом и натягивает одеяло на нас обоих. Сразу становится теснее, но и теплее. Его тело рядом с моим — как собственная электростанция.

Я поворачиваюсь на бок.

— Адам?

Тот смотрит в потолок, нуждаясь в большом количестве времени, чтобы ответить.

— Да?

— Ты поцелуешь меня еще раз?

Он возбужденно вздыхает, а затем исполняет мою просьбу. Он сдается этому, и я сдаюсь ему, глубоким, умелым поцелуям, от которых пульс учащается. Вскоре его рука начинает теребить подол моей кофточки, поглаживая полоску кожи, видневшуюся над линией талии джинсов. Я запускаю руки в его волосы и выгибаю спину, желая прикосновений.

Желая их везде.

Он со стоном целует мою шею и скользит рукой вверх. Она теплая и большая. Адам касается нижней части моей груди, а затем останавливается там, рука застывает на ребрах.

— Боже, — бормочет он мне в шею. — Ты слишком много выпила.

— Нет, я не пьяна, — я довольно блестяще демонстрирую это, просовывая руку ему под свитер. Твердые, рельефные мышцы встречаются с моими любопытными пальцами. Ощущения даже лучше, чем в тот день, когда он открыл дверь без рубашки и весь потный.

— Холли, — бормочет он. Рот скользит вниз по моей груди и находит вырез кофточки, останавливаясь там. Так же, как и рука, только с другой стороны.

Иногда нужно брать дело в свои руки.

Я хватаюсь за подол кофточки и тяну вверх. Он помогает мне, обхватывает руками за талию, и я обнажаюсь.

Думаю, слава Богу, что мерцающий свет камина падает на меня. Пламя льстит.

— Срань господня, — бормочет Адам. Все протесты исчезают, когда он наклоняет голову и покрывает поцелуями мою ключицу. Его рука сжимает грудь, потирая сосок между пальцами.

По телу пробегает острая волна удовольствия.

Я провожу рукой по его спине и закрываю глаза. Я чувствую слишком много одновременно. Желание и нужду, нежность и застенчивость и что-то, чему не могу дать название, чувствую, что это может стать началом чего-то, и так сильно не хочу все испортить.

Губы обхватывают сосок, а я от неожиданности зарываюсь рукой в его волосы. Мне больше не холодно. Даже не помню, что такое холод. Он, должно быть, тоже, поэтому я хватаюсь за толстый свитер и тяну его вверх. Это нужно снять. Адам хватается за воротник свитера и стягивает его через голову, швыряя через всю комнату.

Теплый свет камина заставляет его кожу светиться, углубляет тени между мышцами. Он выглядит как бог, король, воин. Я поворачиваюсь, сгибая колени, чтобы он мог устроиться между ними.

Адам посвящает себя моим соскам. Это единственный способ описать происходящее, когда он ложится мне на грудь и чередует медленные посасывания с решительными покусываниями, заставляющими дрожать.

Я сжимаю его плечи, кожа теплая под ладонями и задаюсь вопросом, испытывала ли когда-нибудь женщина оргазм только от этого.

Я вот никогда. Никогда не думала, что это возможно. Но если он в ближайшее время не снимет с меня джинсы, Богом клянусь, я кончу только от стимуляции сосков.

— Адам, — шепчу я. — Адам!

Он отпускает мой сосок и покрывает поцелуями чувствительную кожу между грудей, возвращаясь к шее. Его рука целомудренно опускается на талию.

— Да?

— Я хочу тебя.

Он склоняет голову мне на плечо и делает глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться. Но я совсем не чувствую спокойствия. Я просовываю ногу между его ног и нахожу то, что искала, твердую выпуклость в джинсах. Он тоже этого хочет.

— Не нужно спешить, — говорит он, но голос звучит напряженно. Я трусь бедром о его длину, пока рука крепче сжимает мою талию.

— Я знаю. Если ты не хочешь, чтобы мы это делали, все в порядке. Но не останавливайся из-за меня, — я выгибаю спину, снова нуждаясь в прикосновениях. Его взгляд скользит вниз по моему телу, туда, где покоятся руки.

На молнию джинсов.

Его рука соединяется с ними и почти сама по себе расстегивает верхнюю пуговицу.

— Скажи мне остановиться, если все заедет слишком далеко, — говорит он. — Мы можем сделать это и завтра.

— Средь бела дня? — я приподнимаюсь на локтях и наблюдаю, как он стягивает джинсы с моих ног. Достаточно страшно быть обнаженной перед этой обладающей шестью кубиками, сильной, уверенной в себе версией Адама с тем светом, который есть сейчас.

Он замирает, положив руки мне на колени.

— Ты прекрасна, — говорит он. — Так великолепна, что мне страшно приглашать тебя на обычное свидание.

Я прикусываю губу.

— Ты бы пригласил меня на свидание?

— Я пригласил тебя на рождественскую ярмарку, — мрачно говорит он, стягивая узкие джинсы с лодыжек. — Вытерпел все это фальшивое рождественское веселье.

— Охх.

Он поднимает мою ногу и целует икру, колено, внутреннюю сторону бедра.

— Боже, надеюсь Эван не убьет меня, — бормочет он.

— Ты взрослый, — говорю я. — Я взрослая.

— Слава Богу, — он вытягивается рядом, снова находя губы. Адам целует меня с гипнотизирующей медлительностью и позволяет руке погладить внутреннюю поверхность бедра. Выше и выше, пока не начинает играть с резинкой нижнего белья. Он просовывает руку под ткань, и сильные пальцы касаются меня. Легко, словно боится, что я передумаю.

Я тяжело дышу напротив его рта.

— Адам, пожалуйста.

— Пожалуйста, а? — его пальцы становятся смелее, и каждое его прикосновение посылает сквозь меня крошечные электрические искры. — Черт, Холли. Ты так хорошо ощущаешься.

Я закрываю глаза. Рука проникает глубже, и он скользит пальцем внутрь. Я чувствую себя уязвимой и сильной в равной мере, застенчивой и уверенной.

— Такая мокрая, — бормочет он. Большой палец касается клитора, и у меня перехватывает дыхание. Он немедленно делает это снова, находя то самое место. — Здесь?

— Мм.

Адам мрачно усмехается. Я все еще в трусиках, лежу на матрасе у камина с закрытыми глазами. Не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что он делает.

Адам убирает руку, и я протестующе мяукаю, но тот ненадолго исчезает. Стягивает мои трусики вниз по ногам. Они доходят только до середины бедра, прежде чем его рука возвращается, дразня меня. Теперь, когда он знает, что мне нравится, пальцы сжимаются все сильнее, отчего дыхание учащается.

Адам целует меня в последний раз, прежде чем спуститься вниз по моему телу.

О.

— Ты не обязан…

Слишком поздно. Он покрывает поцелуями мою кожу, внутреннюю поверхность бедер. Его пальцы раздвигаются, а затем он лижет мой клитор. Я стону от удовольствия, рука находит сброшенное одеяло и крепко сжимает его.

Адам хихикает у меня между ног и принимается за работу, как будто никогда не хотел делать ничего больше. Словно открыл для себя новую любимую игрушку. Никогда еще мужчина так на меня не нападал.

Как будто это я делаю ему одолжение.

— Прекрасна, — снова бормочет он.

Я пытаюсь раздвинуть ноги, но не могу, собственные трусики ограничивают меня.

Адам замечает это. Он поднимает мои ноги, чтобы согнуть их пополам, предоставляя тем самым лучший доступ, а затем использует это.

Я дышу так часто, что с таким же успехом могла бы пробежать марафон. Язык, губы и пальцы сливаются воедино, пока он не начинает играть на мне как на инструменте, тело парит на грани.

— Адам, — умоляю я. — Адам, пожалуйста, я... О Боже!

Он скользит двумя пальцами внутрь и щелкает языком, и этого достаточно, чтобы подтолкнуть меня к оргазму. Я ощущаю его рот на себе, перед камином и посреди снежной бури, постанывая достаточно громко, чтобы перекричать вой ветра.

Адам в конце концов поднимает голову и опускает мои ноги. На его лице самая самодовольная улыбка, которую я когда-либо видела. Это напоминает о том, как он ухмылялся Эвану, когда тот забивал трехочковый в баскетболе. Гордый и немного безрассудный.

Но сейчас у него борода и фигура, и улыбка обещает еще больше удовольствия в будущем.

— Хорошая девочка, — говорит он.

Эти слова пронзают меня как выброс адреналина. Я не знала, что это мое, но слышать, как он произносит это грубым голосом…

Да. Да, да, да.

— Спасибо, — говорю я, что глупо.

Он надевает трусики обратно, что является неправильным направлением, и целует меня через ткань.

— Нет, — бормочет он. — Тебе спасибо.

Он приподнимается рядом со мной и обхватывает рукой талию, притягивая к себе. Как будто между нами все кончено. Но я чувствую твердую длину сквозь джинсы. Несмотря на все неторопливые, рыцарственные манеры, я хочу его.

— А как насчет тебя?

Он целует меня в лоб.

— Я не собираюсь испытывать судьбу.

Я хмурюсь. Мне это не нравится. Я буду для него хорошей девочкой, но также взрослой женщиной. И хочу его. Поэтому тянусь к джинсам и начинаю расстегивать пуговицы.

— Ты же не собираешься спать в джинсах, не так ли?

Адам стонет, но сбрасывает их и откидывается на одеяло.

— Нет, — соглашается он. — Я собираюсь пригласить тебя на свидание, знаешь ли. Приготовься.

— С нетерпением жду, — я поворачиваюсь, чтобы поцеловать его в шею, прямо под краем бороды. Бормотание комплиментов — опасные вещи, а оргазм придал мне смелости, дерзости и уверенности в себе. Поэтому я провожу рукой вниз по его твердому животу и под пояс боксеров.

— Господи, — шепчет он.

Эрекция в моей руке как камень, кожа горячая на ощупь. Я глажу его, и рука скользит как шелк по твердости под ней. Член большой и толстый, и я хочу, чтобы он находился внутри.

— Играешь с огнем, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Я сжимаю член крепче.

— Ну так сожги меня.

Адам чертыхается и переворачивает меня. Он хватает мои трусики и стягивает их вниз по ногам, раздвигая ноги.

— Презерватив?

Он снова чертыхается и закрывает глаза. Адам выглядит большим и сильным, стоя на коленях между моих ног, языки пламени мерцают на коже. Его эрекция направлена прямо на меня.

— Наверху, — говорит он дрожащим голосом. — Я возьму один.

— Хорошо.

Но он не двигается. Я подталкиваю Адама коленом, и тот приоткрывает глаз, полуулыбаясь.

— Секундочку. Ты меня немного перевозбудила, Холли.

— О, — говорю я. — Прости.

— Господи, не извиняйся, — он шлепает меня по бедру и встает, проходя через холодную комнату, как будто это его совсем не беспокоит.

Адам возвращается в рекордно короткие сроки и снова опускается на колени между моих ног. Я наблюдаю, как он надевает презерватив плавным движением, без промедления или колебаний.

— Ты в порядке?

— Да.

Он приподнимается на локтях и целует меня точно так же, как в первый раз час назад. Медленно, глубоко и многообещающе. Я приподнимаю бедра в намеке, но он просто смеется мне в губы.

Это просто так медленно.

Но когда Адам, наконец, наклоняется, чтобы принять нужную позу, мне приходится держаться за его плечи. Мы оба стонем от ощущения того, как он скользит внутрь. Член толстый у основания и это обжигает сладчайшей смесью удовольствия и боли.

— Черт, — бормочет он и начинает двигаться.

С каждым медленным толчком я вмещаю в себя все больше. Тело растягивается и раскрывается, пока полнота не распространяется по всему животу и не делает конечности тяжелыми. Адам целует меня, двигаясь. Его руки дрожат, и я не думаю, что это из-за веса тела.

Я обхватываю Адама ногами за талию и провожу ногтями по спине.

Кажется, это ослабляет тот поводок, на котором он себя держит. Его бедра врезаются в мои, глубоко и быстро, пока все, что я могу сделать, это держаться, дыхание становится прерывистым.

Адам стонет, кончая, склоняя голову мне на грудь. Я провожу рукой по его волосам и пытаюсь отдышаться. Судя по тяжелому дыханию, он делает то же самое.

— Мне тепло, — бормочу я.

Он усмехается.

— Спасибо Господи, по крайней мере, за это.

Я улыбаюсь, желая, чтобы он остался внутри навсегда. Но нет.

Он со стоном встает и направляется на кухню, и меня внезапно охватывает робость. Я накрываюсь одеялом. Огонь догорает до тлеющих углей.

Но Адам ушел только для того, чтобы выбросить презерватив. Он подбрасывает в огонь еще несколько поленьев и ложится рядом. Адам глубоко вздыхает и жестом показывает повернуться на бок, обвиваясь вокруг меня, обнимая рукой за талию. Я наблюдаю, как пламя костра возвращается к жизни, и восхищаюсь телом, плотно прижатым ко мне.

— Думаю, ты сломала меня, — шепчет он.

— Надеюсь, что нет. Я хочу это свидание.

— О, ты получишь его, — говорит он. — Я рад, что вернулся в Фэрхилл и снова встретил тебя, Холли Майклсон.

Я закрываю глаза и не думаю, что чувствовала себя когда-либо так комфортно, как сейчас.

— Я тоже, Адам Данбар.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Холли

Я просыпаюсь от резкого света. Без штор в гостиной так светло, что хочется прикрыть глаза, к тому же тут так холодно, и кончик носа замерзает над краем одеяла.

Матрас рядом со мной пуст. Адам, должно быть, недавно встал, поскольку я чувствовала его присутствие всю ночь. Лежать, прижавшись друг к другу, на матрасе было не особенно полезно для сна, но уютно и комфортно, и я ни капельки не возражала. Чувствовать, что он позади или рядом, что его рука обнимает меня, было самым успокаивающим ощущением, которое я испытывала за последние недели.

Что-то холодное и мокрое лижет щеку. Я смеюсь, отталкивая Уинстона. Темные собачьи глаза встречаются с моими под двумя кустистыми шнауцеровскими бровями.

— Доброе утро. Хорошо спалось?

Он запрыгивает на матрас и сворачивается клубочком там, где спал Адам. Уинстон победоносно вздыхает и закрывает глаза, это слишком мило, чтобы выразить словами. Я оставляю его в покое и ищу кофточку и нижнее белье. Затем заворачиваюсь в одеяло и отправляюсь на поиски Адама.

Я нахожу его на кухне. Волосы растрепаны, он в том же свитере, прижимает телефон к уху. Глаза Адама загораются, когда он замечает меня.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Хорошо спалось?

Я киваю.

— Да. Мне было очень тепло.

— Мне тоже, — он смотрит вниз на мои голые ноги, и улыбка становится шире. — Я пытаюсь разобраться в ситуации, — говорит он и слегка машет телефоном.

— В ситуации?

— С отключением электричества. По крайней мере, снегоуборочные машины в пути. Сможешь добраться до дома уже к полудню.

— Родители! — я тянусь за телефоном, забытым на кухонном столе. Они оставили несколько сообщений. Я отвечаю, что все в порядке и чтобы они не волновались.

«Езжайте осторожно» — добавляю в сообщении, потому что одному Богу известно, сколько снега лежит на дорогах между Фэрхиллом и Лонкастером.

Адам находит в одном из шкафчиков кофейник и наполняет его водой.

— Хочешь кофе?

— Конечно. Но как мы будем его нагревать?

Он ухмыляется.

— Камин.

Тридцать минут спустя он смешивает растворимый кофе в кофейнике с очень большим количеством пепла. Я сижу, скрестив ноги, на матрасе перед камином и любуюсь зимней страной чудес за окнами. Задний двор покрыт одеялом из белейшей, свежайшей пудры. В этот день нужно пить горячее какао и играть в игры. Посмотреть рождественский фильм или украсить пряничный домик.

Адам садится рядом, и я кладу голову ему на плечо. Он замирает, рука ложится на мое голое колено.

— Спасибо за вчерашнее, — говорю я.

Его рука сжимается.

— Спасибо, что составила мне компанию.

— Елка, еда... виски. Все это. Думаю, это считается вторым свиданием, не так ли? Рождественская ярмарка была первым.

Он долго молчит, и сердце сжимается. Возможно, это было самонадеянно с моей стороны. Вчерашние разговоры о свиданиях, возможно, были вызваны просто избытком виски.

— Ладно, — бормочет Адам. — Я расцениваю это как комплимент, Холли.

— Спасибо?

Он запрокидывает мою голову и прижимается поцелуем к губам. Я остро осознаю, что ещё не принимала душ и не умылась, но ему, похоже, все равно. Адам слегка улыбается и снова смотрит в окно.

Я не могу разглядеть выражение его лица.

— Ты сожалеешь об этом? — спрашиваю я, чувствуя, как замирает сердце.

— Ты ведь не позволишь мне ничего скрыть, правда? — говорит он, и сердце почти останавливается. Но затем он обнимает меня. — Нет, я не жалею, правда. Просто чувствую, что воспользовался преимуществом.

— Ты этого не сделал, — говорю я, щеки горят. — Если уж на то пошло, я была настойчивой. Мне жаль.

Он смеется.

— Я был готов. Ты меня очень заводишь.

— Правда?

— Думал, это было очевидно прошлой ночью, — сухо говорит он. — Я хочу продолжать видеться. Позволишь пригласить тебя на ужин на этой неделе?

— Да.

— Ты же будешь иногда заходить? Чтобы посмотреть на елку? — он кивает в сторону величественного создания в углу. — Знаешь, я понятия не имею, как за ней ухаживать.

Я прикусываю губу, улыбаясь.

— Да, приду. Не могу позволить тебе разрушить дух Рождества.

— Вот и отлично, — он берет мою чашку и ставит ее на стол, подальше от матраса. Затем обхватывает ладонями мой подбородок и целует. Это медленный и многообещающий поцелуй, я чувствую, как одеяло спадает с плеч.

Он прижимается своим лбом к моему.

— Ты мне очень нравишься, Холли.

— Ты мне тоже нравишься, — шепчу я.

— У нас еще есть часы до того, как снова включат электричество.

— И на что ты намекаешь? — я провожу руками по его шее. — Как мы скоротаем время?

Он легонько толкает, и я падаю обратно на матрас, притягивая мужчину ближе. Его улыбка кривая.

— Понятия не имею. Как следует развлекать гостя?

— О, я не знаю, — говорю я. Я пихаю одеяло, и оно спадает с тела. Сегодня так много света. Все его идеальные мышцы будут на виду... и я. — Ты мог бы снова назвать меня хорошей девочкой.

Его глаза загораются.

— Тебе это понравилось, не так ли?

— Да. Не знаю почему, но да.

Он прижимается головой к моей шее, и я смотрю в потолок, глаза трепещут, закрываясь.

— Здесь так светло, — шепчу я.

Он делает паузу. Темные волосы падают со лба мне на лоб, щекоча кожу.

— Ты великолепна, Холли. Чертовски нереальна. Я мог бы пообещать, что не буду смотреть, но соврал бы.

— Ох, — говорю я. — Ну, тогда, думаю, ты можешь смотреть.

Он ухмыляется.

— Хорошая девочка.

* * *

Встречаться тайно со своим соседом, когда живешь дома с родителями, сложно. Еще сложнее, когда вышеупомянутый сосед — городская знаменитость и национальная икона, Фэрхилл наводнен рождественским туризмом, а по Мэйпл-Лейн каждую ночь проезжают десятки машин, чтобы полюбоваться рождественскими огнями.

Но последнее, чего я хочу, так это чтобы родители прижались носами к стеклу гостиной и смотрели, как я иду к дому Адама.

— Через два города, — бормочет Адам рядом со мной. Рука ощущается тёплой тяжестью на пояснице, когда он ведет меня через ресторан. — Никто не должен видеть нас здесь.

— Никто не должен видеть меня здесь, — поправляю я.

— Поверь, людей не так уж сильно волнует мир технологий. Меня почти никто не узнает.

— Уверена, что борода помогает, — говорю я. Мы занимаем места в задней части зала, за самым уединенным столиком, как и просил Адам для нашего свидания.

Он проводит рукой по подбородку.

— Это новое дополнение. Что думаешь?

— Мне нравится. В нем ты выглядишь очень... сурово.

— Сурово?

— Да. Мужественно, я полагаю. Такой же, как... Неважно.

— Что ты собиралась сказать?

— Это не важно.

— Нет, это кажется очень важным, — он опускает меню, которое я держу в руках, чтобы скрыть смущенное выражение лица. — Такой же как что?

— Волосы у тебя на груди, — бормочу я. — Мне они нравятся.

— Серьезно?

— Да. Не знаю почему, но такие маленькие различия между нами заводят.

Его улыбка становится шире.

— Расскажи мне больше.

Боже, помоги, но я хочу поделиться своими мыслями.

— Ну, например, когда ты кладешь руку мне на грудь, и она выглядит загорелой, а волосы на твоей руке темные? На фоне моей бледной кожи? Мне это нравится. Кроме того, я не могу поверить, что говорю это вслух, — я закрываю лицо меню. — Убей меня прямо сейчас.

Адам смеется. Это теплый звук, восхищающийся.

— Не прячься.

— Ты, наверное, пересматриваешь решение проводить со мной время. Думаешь: «Вау, она странная», и завтра поедешь обратно в Чикаго.

— Этого не случится, — говорит он. — Мне все ещё нужно присматривать за рождественской елкой.

— Верно. Ты не можешь отказаться от своих обязанностей, — я просматриваю меню и встречаюсь с его танцующими глазами.

— Мне нравится, когда ты рассказываешь, что тебя возбуждает, — говорит он. — На самом деле, очень сильно.

Его взгляд опускается на мои губы.

— Я бы ответил взаимностью, но боюсь, что могу отвлечься, если сделаю это. Я привез тебя сюда, чтобы поужинать, знаешь ли. Не уходить же, заказав напитки только ради того, чтобы целовать тебя до потери сознания в машине.

— Твоя машина достаточно большая, — говорю я. — Мы могли бы сделать больше, чем просто целоваться.

Адам стонет.

— Холли, я пытаюсь быть джентльменом.

— Я ценю это, но ты не обязан быть им.

— Да. Потому что такое чувство, что это могло бы… хорошо. Я хочу, чтобы у нас с тобой все было правильно. Это, — говорит он, предупреждающе поднимая палец в мою сторону, — не может быть просто рождественским перепихоном.

Я прикусываю нижнюю губу, тепло разливается по груди.

— Нет?

— Нет, черт возьми.

Я с улыбкой смотрю на меню, подыскивая нужные слова и не могу найти ни одного. Все происходит быстро, и это прекрасно, и теплое чувство в груди угрожает ударить в голову.

— Кстати, я хотела кое-что сказать. Я начала писать статью о Фэрхилл. Как мы и шутили.

Он откладывает меню.

— Да ладно? Расскажи.

Что я и делаю, заваливая его историей. Как все начиналось и к чему идет, и у кого я хочу взять интервью. Он задает вопросы и слушает, не сводя с меня темных глаз с неподдельным интересом. В ответ рассказывает о своей работе и о том, как многое в ней сильно отличается от того, что он делал вначале. Оказывается, у нас много общего.

Ни один из нас не находится в месте, которое мы любим.

За исключением, конечно, этого момента. Потому что нигде я не хотела бы оказаться сильнее, чем в грязной закусочной в северном Мичигане с Адамом Данбаром.

После ужина он отвозит нас домой и паркуется на подъездной дорожке к дому Данбаров.

— Как мы это сделаем?

Я натягиваю шапку ниже на уши и смотрю в зеркало заднего вида. Дом родителей освещен, как обычно, так по-рождественски и красиво, что это вызывает улыбку. И я ничего не вижу через окна гостиной. Они опустили жалюзи. У нас нет зрителей.

— Начинаем, — говорю я. — Беги, беги, беги!

Адам смеется и ведет нас по заснеженной земле к входной двери. Я туго натягиваю шарф на лицо как грабитель банка. Адам смотрит на меня и снова хихикает.

Мы заходим в дом. Там очень тепло, ничто не сравнится с прошлыми выходными, когда мы провели их вместе перед камином. Я не могу смотреть на этот чертов камин, не краснея.

Адам осторожно снимает слои, в которые я закуталась с головой.

— Как думаешь, твои родители были бы сильно против?

Я просовываю руки в шлевки его джинсов.

— Нет, вовсе нет. Они были бы в восторге. В этом-то и проблема.

— И почему?

— Папа дал бы тебе свое благословение на предложение.

Адам усмехается.

— Очень великодушно с его стороны.

— Они бы делали всевозможные намеки.

— Так хотят видеть тебя замужем?

Я пожимаю плечами.

— Возможно, не замужем, но определенно остепенившейся. Они вместе с девятнадцати лет и, естественно, думают, что все остальные, кто не выбирает тот же путь, поступают неправильно.

— Что ж, тогда мы вместе поступаем неправильно, — говорит Адам. Он берет меня за руку и тянет вглубь дома. Несмотря на отсутствие мебели и произведений искусства, это пространство больше не кажется грустным. Только не с освещенной рождественской елкой и ароматом имбирных пряников, все еще витающим в воздухе. Вчера я заставила его испечь печенье вместе со мной, во время обеденного перерыва, когда я якобы повела Уинстона на прогулку. Адам протестовал, но мне потребовалось всего лишь посыпать его мукой, чтобы тот сдался.

Мы поднимаемся наверх и подходим к открытой двери его спальни. Кровать посередине, как обычно, в беспорядке. Мы хорошо использовали ее после выпечки имбирных пряников.

— Куда ты меня ведешь? — говорю я с притворным страхом в голосе.

— Просто хочу кое-что показать.

— Здесь?

— Да. Ты сказала, что кое-что тебе понравилось раньше.

— Понравилось?

Он отпускает мою руку и начинает расстегивать свою рубашку.

— Что-то, что тебя возбудило.

Я смеюсь, наблюдая, как он медленно обнажает прядь темных волос на груди. Глуповатая сторона скрывается под холодной, спокойной внешностью, которую он демонстрирует миру. Это напоминает об Адаме, которого я знала — об Адаме, о котором начинаю заботиться.

— Вау, — говорю я. — Ты рекламируешь себя, не так ли?

Он разводит руками, улыбаясь.

— Да. Изнасилуй меня, Холли.

Как девушка может отказаться от такого предложения?

* * *

После этого я лежу в его объятиях. Кожа Адама теплая и упругая под блуждающими пальцами, свидетельство ежедневных тренировок. Я же занимаюсь йогой не каждый день, а скорее три раза в неделю.

Проводить вместе время и видеть, как он себя ведет, немного раздражает. Я вдохновлена и привлечена, но это напоминает, что не реализую свой потенциал. Мне это не совсем подходит.

Глаза Адама закрыты, а дыхание глубокое. Не спит, но близок к этому. Усталость после оргазма — это то, что я нахожу невероятно милым.

— Адам? — шепчу я.

— Мм?

Я провожу пальцами по его груди и волосам, которыми восхищалась ранее.

— Отец – причина, по которой ты ненавидишь Рождество?

Он не открывает глаза.

— Отличная тактика, Холли. Утоми мужчину оргазмами, прежде чем приставать к нему с личными вопросами.

— Спасибо. Довольно умно, не так ли?

— Ммм. Очень.

Я прижимаюсь поцелуем к его коже, и грудь Адама вздымается от глубокого вдоха.

— Да, — говорит он. — Это короткий ответ.

— Быть сыном мистера Кристмаса, должно быть, нелегко, — говорю я. — Не думаю, что люди в городе понимали это, когда так высоко его хвалили. Я имею в виду, до приезда копов.

— Это было не так, — он находит мою руку и поворачивает, поднимая над грудью. Мои ногти выкрашены в темно-красный цвет, чтобы соответствовать платью, которое планирую надеть. — Рождество никогда не было спокойным праздником. Скорее самым беспокойным временем года.

— Могу себе представить.

— Каждый год он хотел превзойти показатели продаж предыдущего года. Мама помогала ему, как ты знаешь. Большую часть лет мы не праздновали дома.

— Совсем нет?

Адам улыбается. Это самоирония.

— Мы снимались в «Рождественском утре», кажется, до тех пор, пока мне не исполнилось десять. Но после этого они решили, что я достаточно взрослый, чтобы не притворяться. Папа работал весь день.

— Он был интересным персонажем.

— Интересным, — бормочет Адам. — Он был нарциссом и мошенником, а мать превратила погруженность в себя в форму искусства. Они, вероятно, были худшими людьми друг для друга.

— Мне очень жаль. Не похоже, чтобы в этом доме было хорошо расти.

Он пожимает плечами.

— По крайней мере, было много времени и свободы делать то, что я хотел. Не так уж плохо. Но Рождество? Определенно плохо.

— Я понимаю, почему ты думаешь, что все дело в коммерциализации.

— Больше, лучше, ярче, — бормочет Адам. Это один из старых лозунгов Данбара. — Что за праздничный сезон без гигантского чучела Санты, верно? Без снежных шаров, гирлянд и десяти различных видов оберточной бумаги? Люди влезают в долги, просто чтобы оправдать ожидания. Компании выпускают праздничные фильмы с участием вышедших на пенсию актеров из списка «С». Черт возьми, начиная с ноября, можно наклеить леденец на любой продукт и продавать его с двадцатипроцентной наценкой. Это смешно.

Его голос становится громче, а искренность проскакивает в каждом слове.

— Ты прав, — осторожно говорю я. — Но причина также в том, что он уехал на Рождество, я права?

Три долгих вдоха, на протяжении которых никто из нас не произносит ни слова. Но потом он вздыхает.

— Да, это так. Собственно говоря, в канун Рождества.

— Просто встал и ушел? — в то время я была молода, но не настолько, чтобы подслушивать все разговоры и не понимать, что происходит. Фэрхилл был полон домыслов, и в городе не находилось места, куда можно было бы пойти, чтобы спрятаться от этого. Мэйпл-Лейн повидала больше, чем положено прохожим.

Я помню, как люди приходили к ним домой, требовали объяснений от Ричарда Данбара и вместо этого встречали его бледную жену и сына с каменным лицом.

— Я находился дома во время каникул. Не уверен, помнишь ли ты это, — говорит Адам. — Он ушел прямо перед тем, как появилась полиция.

— Отличное время.

— Пожалуй, даже слишком. Остальное ты знаешь, — его рука длинными движениями проводит по моим волосам, приглаживая. «Данбары» закрылся неделю спустя. Все оставшиеся запасы были проданы в январе, в низкий сезон. Они получили гроши за то, что могли бы продать гораздо дороже десять месяцев спустя. Этого было недостаточно, чтобы покрыть долги. Даже близко.

— Он растратил все, верно?

— Да, перевел на личные счета. Даже не заплатил вовремя своим подрядчикам. Он рассчитывал на более крупные контракты, больше продаж. Ему всегда нужен был следующий сезон, чтобы скрыть растраты, но в конечном итоге финансовая пирамида рухнула.

— Не могу поверить, что он мог вот так оставить тебя и твою мать. Даже сейчас продолжает держаться далеко от вас.

— Его арестуют, если подумает вернуться.

— Да, но тогда он был бы здесь. С тобой.

— В тюрьме, — мягко говорит Адам.

— Да, но все же. Здесь. Ты мог бы навещать его.

— Он сделал свой выбор. Ушел из моей жизни. Кроме того, раньше он тоже был не очень хорошим отцом.

Я приподнимаюсь на локте и встречаюсь взглядом с темными глазами Адама. Его волосы красиво растрепаны, ниспадая по лбу.

— Он переехал куда-то в теплое место, верно? В страну Центральной Америки, где нет договора об экстрадиции?

— Думаю, да. Он связался со мной только один раз и не сказал, где был. Прислал фотографию пляжа.

— Как заботливо, — говорю я.

Адам фыркает.

— Очень.

— Это заставляет чувствовать себя лучше. Представь, человек, который потратил жизнь на создание рождественского бизнеса, теперь находится в месте, где никогда, никогда не будет снега.

На его лице появляется улыбка. Адам притягивает меня к себе. Кожа к восхитительной коже.

— Отличный момент.

— Да ну, правда? — говорю я. — Помнишь, когда видел его в последний раз?

— Да. Он садился в машину, когда я возвращался домой от друга. В багажнике был чемодан.

— Он признался тебе во всем? О том, что сделал?

— Просто сказал, что принял несколько нестандартных бухгалтерских решений и ему нужно залечь на дно на некоторое время. Возможно, это было преуменьшением века.

— Совсем чуть-чуть, — говорю я.

Он целует меня долго и восхитительно, прежде чем откинуться на подушку.

— Расскажешь, почему тебе это так нравится?

— Рождество?

— Да. Объясни.

Я снова прижимаюсь к его груди.

— Это трудно выразить словами. Все причины, которые ты назвал, являются весомыми аргументами против. Но мне нравится ощущение, которое дарит Рождество. Теплые, неясные чувства. Это как раз в году, когда получаешь пропуск. Тебе не нужно думать ни о чем сложном. Нет работы, нет проблем. Можешь пренебречь стиркой и счетами. В течение нескольких дней — оставаться дома, пить горячий шоколад и носить пижаму весь день напролет. Разрешено смотреть фильмы, которые не заставляют думать, они просто поднимают настроение. Это время года, которое просто позволяет отдохнуть.

Адам издает низкий грудной звук. На лице все еще скептицизм, но он слушает. Я снова приподнимаюсь на локте.

— Рождество – это обещание, понимаешь? Обещание, что у тебя будет время снова встретиться со своими друзьями, провести время с семьей в месте, где твои недостатки не имеют значения. Все украшения и подарки — это показуха. Они помогают усилить обещание, но не выполняют его. Есть ли в этом смысл? Имбирные пряники вкусные, но это не Рождество. Я люблю рождественские елки, гоголь-моголь и индейку, но это не в моем духе и Рождества тоже. Это традиция, комфорт и расслабление.

— Отдохнуть перед новым годом?

— Да. Еда, украшения — все это помогает настроиться на нужный лад. У тебя стресс, но потом чувствуешь запах имбирных пряников, выпекающихся в духовке, и думаешь про себя: «По крайней мере, это Рождество».

— По крайней мере, это Рождество, — бормочет он.

— Да. Знаешь, мы с Эваном больше не живем с родителями. Конечно, так же не живем вместе. И работа не всегда хороша. Год может быть трудным. Но ты знаешь, что всегда можешь положиться на рождественские традиции, те, которые вы создали сами или вместе с семьей и друзьями. Они никогда не изменятся. Поэтому, когда жизнь меняется, и все кажется ненадежным… ты приходишь домой, и играет та же песня, которую слышал всю жизнь, и на какое-то время все в мире кажется правильным.

— Рождество – это утешение для тебя, — говорит он.

— Именно. По крайней мере, так было раньше.

— Раньше?

Я смотрю на его кадык.

«Адамово яблоко», — думаю я, и это вызывает улыбку. Я провожу по нему пальцем, и он вздыхает.

— Пытаешься отвлечь меня от вопроса?

— А что, работает?

— Абсолютно нет.

— Все изменилось, вот и все, — вздыхаю я. — Не хочу, чтобы это прозвучало так, словно я ною.

— После того, как я только что хныкал из-за отца? Это новость десятилетней давности. Думаю, говорить о том, что тебя беспокоит, позволено.

— Ты не хныкал, — говорю я. Стыдно в этом признаваться, поэтому я обращаюсь к груди Адама, а не к нему. — Фэрхилл раньше был моим убежищем. Я всегда могла убежать в прошлое, когда в жизни что-то шло не так. С работой или с бывшим. Но все изменилось.

— Например, что?

— Эван нашел любовь всей своей жизни. Он женится на ней, и больше не будет моим, — качаю головой. — Боже, я понимаю, как это прозвучало. Я не это имела в виду. Просто... мы были так близки за последние десять лет. Ближе, чем когда-либо. Но он больше не тот человек, когда она рядом. Эван принадлежит ей в первую очередь, а семья теперь на втором месте.

— Но она милая.

— О, Сара лучшая. Действительно. Но сейчас она идеально подходит Эвану, понимаешь? Не Эвану из прошлого. И поэтому он не может быть Эваном из прошлого рядом с ней, — вздыхаю, переворачиваясь на спину. — И потом, у ее аллергия на сосну.

— Верно. Что за сучка.

Я толкаю Адама коленом, и он смеется.

— Просто шучу. Что еще?

— Ну, Уинстон умирает. Не в этот самый момент, я имею в виду. Но смерть приближается, он стареет, и я понятия не имею, как справлюсь, когда он уйдет.

Адам издает глубокий горловой звук. Мысль об Уинстоне заставляет голос дрожать.

— Знаю, я говорила, что чувствую себя застрявшей на работе, но правда в том, что я ее ненавижу.

— Охх...

— Мой босс – мудак, который не уважает выходные. Коллеги из кожи вон лезут, чтобы получить повышение, и не любят помогать друг другу, потому что видят в каждом конкурента.

В его голосе звучит улыбка.

— Тебе бы не понравилась такая обстановка.

— Ага. Я действительно, действительно, действительно ненавижу это. Раньше я любила писать, а теперь мне невыносимо писать еще одну статью о неудачных инъекциях ботокса.

— Увлекательный материал.

— Нет, это не так.

— Все меняется, — говорит он, — но не в твою пользу.

Он приподнимается на руке и смотрит на меня сверху вниз. Одеяло сползло до талии, обнажая сильные мышцы груди.

— Понимаю тебя. Я так чертовски устал от прослушивания. Знаю, что не должен этого говорить это или даже думать об этом. Звучит неблагодарно. Но это так.

— Ты поэтому приехал сюда?

— Да, я хотел вернуться в этот дом на своих собственных условиях. Но также нужно было выбраться из того места, в котором я находился.

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на него снизу вверх. Он выглядит задумчивым, сдержанным и открытым. И все одновременно.

— Что случилось в Чикаго?

Его губы кривятся.

— Ты молодец, знаешь ли. Когда-нибудь думала о том, чтобы стать журналистом? Брать интервью у людей, чтобы зарабатывать на жизнь?

Я хихикаю.

— Нет, но какая отличная идея!

— Я ими сыт по горло, — он наклоняет шею и долго целует меня.

— Хорошая тактика, — бормочу я. — Но я не забыла свой вопрос.

Он игриво стонет и утыкается головой мне в шею.

— Ты получишь сенсацию, чего бы это ни стоило.

— Срочно, срочно, прочитайте об этом! Все-все.

Адам улыбается. Я чувствую это на своей коже.

— Хорошо. Тяжелый разрыв отношений.

— О, — говорю я. У него были достаточно серьезные отношения, что пришлось уехать из города и уделить немного времени себе. Ревность обжигает мою грудь. Это иррационально, конечно, но неоспоримо.

— Это не то, о чем я хотел бы говорить с тобой в постели, — говорит он.

— Нет, нет, я была той, кто спросил.

— И ты не примешь «нет» в качестве ответа, — говорит он. В голосе слышится поддразнивание, теплота, которая успокаивает раздирающее чувство внутри. Но затем он продолжает: — Мы были вместе довольно долго, но, в конце концов, это не пошло на пользу ни одному из нас. Я упоминал об этом.

— Как долго? — бормочу я.

— Два года, я думаю, — Адам просовывает колено между моими, выравнивая наши тела друг относительно друга. Он переносит свой вес, но ложится на меня ровно настолько, чтобы я чувствовала себя восхитительно прикрытой.

Теперь он использует это против меня.

— А как насчет тебя, Холли? — говорит он. Большая рука убирает волосы с моего лба. — Ты добрая и забавная. Умная. И к тому же потрясающе красива. У тебя есть кто-нибудь в Чикаго?

— Нет, не совсем.

— Не совсем или нет?

Я снова толкаю его коленом, и он целует меня. Это извинение и вопрос.

— Нет, — говорю я. — Я недолго встречалась кое с кем, но летом это закончилось.

Его губы приближаются к моему уху.

— Интересно.

— Интересно? Это все, что ты собираешься сказать?

Адам смеется. Я чувствую себя окруженной им, укрытой и более увлеченной, чем когда-либо прежде.

— Да. Я вернусь в Чикаго на новый год. Не думаю, что смогу долго отсиживаться в Фэрхилле.

Мое сердце стучит в груди боевым барабаном.

— Забавно. Я тоже.

— Рассчитываю на это, — бормочет он. — Почему, по-твоему, я хочу вернуться?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Холли

Я слышу, как машина брата въезжает на подъездную дорожку.

— Холли! — кричит папа. — Эван дома!

Три секунды спустя из спальни напротив моей раздается голос мамы. Последние полчаса она заворачивала подарки, скрываясь от нас.

— Холли, Эван только что подъехал!

Они как два герцога, объявляющие о прибытии любимого ребенка. Я закатываю глаза и сохраняю документ, над которым работала. Статья зажила собственной жизнью. Слова так и полились из меня потоком, замечания о рождественском спектакле Фэрхилла. Является ли Фэрхилл местом отдыха, наполненным истинным духом Рождества или безудержной коммерциализацией? Это привело меня в кроличью нору истории города, не говоря уже об истоках рождественских традиций и тематики. Ни одна газета, возможно, не захочет опубликовать эту статью.

Но впервые за несколько месяцев мне хочется писать.

Я спускаюсь по лестнице как раз вовремя, Эван открыл входную дверь.

— Я дома! — ревет он. В одной руке набитая спортивная сумка, в другой — букет свежих цветов. Он протягивает их маме, которая, не теряя времени, заливается слезами. Уинстон радостно лает у его ног, виляя хвостом.

Я третья в очереди на объятия. Когда подходит очередь, Эван поднимает меня с пола.

— Цветы? — спрашиваю я ему на ухо.

— Поцелуй меня в зад, — шепчет он, а после громко отвечает: — Спасибо, Холлс. Всегда приятно подавать тебе хороший пример.

Когда благополучно встаю на ноги, я направляю удар в его сторону. Он уклоняется и делает вид, что наносит ответный. Уинстон предупреждающе лает.

— Уже ссоритесь, — говорит мама, но в голосе слышится радость. — Теперь мы все дома на Рождество. Поездка прошла нормально, милый?

Папа тянется к сумке Эвана.

— Давай я возьму это.

Я следую за заискивающими родителями и высокой фигурой Эвана. Он выглядит великолепно. Счастливый и здоровый, круги под глазами с прошлого лета исчезли. Темно-русые волосы аккуратно подстрижены и завиваются на затылке. На нем даже рубашка на пуговицах.

Это мой брат, тот самый парень, который в средней школе две недели подряд носил футболку со «Звездными войнами» и отказывался позволять маме стирать ее. Его комната была завалена коробками из-под еды на вынос большую часть нашего двадцатилетия.

Влияние Сары поразительно.

Я готовлю чашку кофе на кухне и слушаю, как родители расспрашивают его о поездке, прошедшей неделе, планах на предстоящую неделю, как дела у Сары и как дела на работе. Он переносит разбор полетов с большим терпением, чем было у меня.

Я выкладываю важную новость как только они замолкают.

— Рождественскую ярмарку перенесли!

— Что?! — говорит Эван. Наконец-то нашелся тот, кто реагирует на происходящие здесь изменения как следует.

— На самом деле много чего произошло, — говорит мама. — И не только в городе, но и прямо здесь, на Мэйпл-Лейн!

— Твой старый друг вернулся, — говорит папа. В его голосе звучит предвкушение, и я могу представить радость в глазах от того, что именно он расскажет Эвану о важные новости. Опередил маму. — Адам Данбар купил дом напротив. Он прямо сейчас здесь.

Наступает шокированная тишина.

— Он здесь? Адам?

— Да. Я написала тебе об этом, — говорит мама. — Но ты никак не отреагировал.

— Я думал, ты пошутила. Не очень смешно, конечно, но я и представить не мог, что ты серьезно. Адам Данбар вернулся в Фэрхилл? Вау.

— Холли проводила с ним время, — говорит папа. — Холли!

Я присоединяюсь к ним с двумя чашками кофе, скользя по деревянному полу на рождественских носках. Глаза Эвана широко раскрыты.

— Ты проводила время с Адамом?

— Да. На самом деле у него нет друзей в городе. Кофе?

— Да, спасибо, — Эван отодвигается в сторону на диване, и я сажусь рядом. — Итак? Как он? И еще, какого черта ты не написала об этом?

Я игнорирую последний вопрос.

— Такой же, я думаю. Ты знал его лучше, — я делаю глоток кофе, обжигая язык.

Не то чтобы я пялилась на него при каждом удобном случае, когда была подростком.

— Да, но сейчас он уже не тот. Он миллиардер, — ошеломленное заявление Эвана наполняет пространство. — То есть, думаю, я был последним человеком, который писал ему. Семь лет назад, может быть. Он всегда был занят.

— Он все еще очень занят. Но хочет тебя видеть, — говорю я и сразу чувствую себя нелояльной. Я не знаю мыслей Адама. Он, кажется, неохотно говорит об этом, как будто Эвану почему-то не понравится, что мы вместе.

Не то чтобы я понятия имела, как рассказать об этом брату. Я даже не знаю, кто мы такие, на самом деле. Еще слишком рано.

— Ха, — говорит Эван. — Чем вы двое занимались? Не знаю, как я вообще буду с ним разговаривать. Он живет совсем другой жизнью, чем мы.

— Он все тот же человек, — говорит мама. — Я все время с ним разговариваю!

— Ты кричишь на него с подъездной дорожки, — говорю я.

Она бросает на меня оскорбленный взгляд.

— Мы разговариваем. Буквально на днях я спросила, как он держался во время снежной бури. Адам сказал, что все сделал правильно и что вы двое присматривали друг за другом. Я подумала, что это мило. Вы общались через дорогу с помощью фонариков?

— Азбукой Морзе? — говорит папа со смешком. — Вы с Эваном были одержимы этим, помнишь?

— Это был один единственный раз, — говорю я.

— Да, и Холли так и не освоилась, — говорит Эван.

— Только потому, что ты стащил книгу кодов.

Он фыркает, ухмыляясь в кофейную чашку, и я не могу сдержать улыбку. Эван здесь, и есть несколько дней, пока не присоединится Сара. Уйма времени для некоторых старомодных братских шалостей.

— В любом случае, он очень милый, — говорит мама, как будто не слышала нашей маленькой интерлюдии. — Совсем не заносчивый, даже если стоит больше, чем Фэрхилл.

— Мама, думай шире, — говорит Эван. — Он мог бы купить штат.

Папа хихикает, и в этом звуке слышится гордость.

— Кто знал, что он станет таким успешным? Когда сидел за нашим кухонным столом и делал домашнее задание с вами двумя?

— Только не я, — говорит Эван. — Чем ты занималась с мальчиком-гением, Холли? Он уже знает город.

На меня смотрят три пары глаз, и мысленно я вижу его обнаженным.

— О, знаешь, — слабо говорю я. — Как обычно.

— Как обычно?

— Ходили на рождественскую ярмарку.

— Это еще не все, — говорит мама. Она практически улыбается. — На днях они ходили обедать. Я видела, как вы двое уезжали на его машине.

— Да, — говорю я, быстро кивая. — Мы обедали.

Просто пообедали.

— Они действительно ладят, — продолжает она. — Адам одинок, милая? Потому что я думаю, вы двое были бы прекрасной парой. Представь себе их детей, Крейг.

Папа закатывает глаза, но не выглядит недовольным. Он улыбается, проводя рукой по подбородку.

Протест исходит от Эвана.

— Мама, будь серьезной. Адам Данбар не собирается встречаться с Холли.

— Почему нет? Твоя сестра потрясающая!

Я старательно сохраняю непроницаемое выражение лица и делаю еще один глоток кофе.

— Да, она потрясающая, — говорит Эван. — Холли лучшая. Но он встречается с кем-то влиятельным.

Мама качает головой.

— Ни в коем случае. У него не было посетителей, кроме матери. Мы бы это увидели.

— Во-первых, это поведение сталкера, — говорит Эван. Он поворачивается ко мне за поддержкой.

Я поспешно киваю.

— О да. Перестань подглядывать за занавесками.

— Точно, — говорит Эван. — Во-вторых, Сара следит за его девушкой в социальных сетях. Кажется, ее зовут Виена или что-то в этом роде. Она занимается… На самом деле я не уверен. Что-то с одеждой или макияжем. Сказала, что у них просто перерыв, но они все еще вместе, — вздыхает он. — Честно говоря, не могу поверить, что знаю это. Но Сара рассказывает все, что узнает об Адаме, потому что в курсе, что мы были друзьями.

— Ха, — говорит мама.

Она выглядит так, как я себя чувствую.

Шокировано.

Но затем пожимает плечами и дерзко улыбается, глядя прямо на меня.

— Ну, это не конец, пока у него на пальце не появится кольцо. Разрыв — нехороший знак. Иди сюда, Холли!

Я изо всех сил стараюсь улыбнуться. Мокрый нос прижимается к руке, и я опускаю взгляд.

Уинстон кладет голову мне на колено, темные собачьи глаза смотрят снизу вверх. Я провожу пальцами по его мягким, бархатистым ушам.

У него перерыв с девушкой.

Что объясняет, почему Адам сбежал в Фэрхилл. Ему нужно было побыть вдали от нее, или ей от него. Но это всего лишь перерыв.

А перерывы всегда заканчиваются.

Рука Эвана обвивается вокруг моего плеча.

— Что скажешь? У тебя есть время поиграть в «Монополию» вечером? Я надеру тебе задницу.

Я улыбаюсь своей лучшей улыбкой. Сыграть несколько раундов старым набором — рождественская традиция. Картонка трещит по швам, и в ней не хватает всех двадцатидолларовых купюр, но никто из нас не купил бы новую версию.

Это мой любимый праздник. Вся семья снова вместе.

И я не собираюсь думать о потенциальной девушке Адама.

— Да, — говорю я. — Но ты будешь тем, кто проиграет.

* * *

Я заканчиваю с «Монополией» и вечерним горячим шоколадом и добираюсь до спальни, весело желаю спокойной ночи семье, прежде чем погрузиться в Google.

Каким-то образом я, должно быть, пропустила ее, когда гуглила Адама ранее, эту таинственную девушку. Но теперь, когда знаю, кого искать, я сразу же нахожу ее.

Просмотр фотографий незнакомки повергает меня в пучину отчаяния.

Она великолепна. Стройная и гибкая, с широкой, искусственно выбеленной улыбкой. Каждая фотография в социальных сетях выглядит идеально. Как будто она путешествует с личным фотографом.

Возможно, так оно и есть, насколько я могу судить.

Количество подписчиков впечатляюще… давайте просто признаем, что это больше, чем население Фэрхилла. Намного больше. Адам мог бы купить штат, и она —заселить его.

На фотографиях есть тонкие намеки на него. Лица никогда нет, но Адам там. Легко представить, кто сфотографировал Виену, позирующую в ванне с пеной на фоне горизонта Чикаго. Она опубликовала фотографию позднего завтрака восемь месяцев назад, а напротив нее — длинная мужская рука, сжимающая чашку кофе.

Я знаю эту руку.

И видела ее на своей коже.

Все, что мне остаётся — это выбросить телефон, отчего тот отскакивает от одеяла, целый и невредимый.

Вот с кем он встречается, когда не проводит несколько месяцев наедине с собой в Фэрхилле. Это жизнь, которой живет Адам. Дорогая машина, район в Чикаго, журнал, который берет у него интервью. Адам уже не тот, которым был когда-то. И это прекрасно. Великолепно. Теперь он стал намного большим.

Но я — нет. И никогда не осознавала этого так остро, как сейчас, когда карьера идет в никуда, нерегулярный график тренировок, крошечная квартира-студия и долги по кредитной карте. Я прижимаю ладони к глазам и пытаюсь не заплакать. Это не стоит того.

Но тело этого не знает, и эмоции, которые Адам заставил меня испытать, были слишком сильными. Средств защиты не осталось.

— Все в порядке, — бормочу я, сосредотачиваясь на глубоких вдохах. — Ничего не изменилось. На самом деле ты ничего не знаешь.

Но я вижу его девушку мысленным взором и слышу слова брата.

«У них просто перерыв».

Я все та же влюбленная девочка, какой была подростком, безнадежно влюбленная в лучшего друга брата.

Создаю фантазии из воздуха и строю будущее из нескольких улыбок.

Телефон вибрирует. Я делаю глубокий вдох, затем выдох, и обдумываю, не проигнорировать ли сообщение. Сразу же пойти спать. Задернуть шторы и не обращать внимания на дом напротив.

Но не делаю этого. Рука дрожит, сжимая телефон.

Это он.

Адам: Привет. Я так понимаю, Эван дома? Надеюсь, вы хорошо провели вечер, общаясь. Знаю, ты скучала по нему.

Слова кажутся размытыми. Это так вежливо, тон почти официальный. Он именно так переписывается со своей девушкой? Или я та знакомая, с которой Адам проводит каникулы?

Появляется еще одно сообщение.

Адам: Не буду беспокоить тебя в ближайшие дни, я знаю, что это семейное время. Дай знать, когда освободишься. Хотел бы тебя увидеть.

Я перевожу телефон в режим полета и ставлю на зарядку в дальнем конце комнаты. Затем выключаю свет и забираюсь в постель, натягивая одеяло до носа, и пытаюсь не думать ни о чем, кроме рождественских фильмов, которые завтра заставлю Эвана посмотреть.

* * *

У меня не очень получается. На следующий день мама приготовила гигантский семейный бранч. Мы едим не менее полутора часов, время от времени делая перерыв, чтобы поджарить бекона или еще одно яйцо. Эван ест как зверь, и я поддразниваю его по этому поводу. Он воспринимает подстегивание как приглашение продемонстрировать бицепсы.

— Ты такой подросток, — упрекаю его. Эван протягивает руку с газетой и хлопает меня по плечу.

— Прости. Кажется, я увидел муху.

Я показываю ему язык.

Он ухмыляется.

— И кого ты назвала подростком?

Мы возвращаемся к прежней динамике, находим равновесие, и это приятно. Кажется правильным. Похоже на традиции, о которых рассказывала Адаму. Маленькие закономерности, делающие мир знакомым среди хаоса жизни.

Эван уходит с мамой, чтобы сделать кое-какие рождественские покупки в последнюю минуту, а я провожу день с Уинстоном на диване, работая над статьей, время от времени наблюдая за искорками снега за окном.

Игнорируя сообщения Адама.

Вот так провожу и вечер. Глажу мягкие ушки Уинстона и наблюдаю, как он игнорирует попытки брата поиграть.

— Думаю, ему это неинтересно, — говорит Эван, но хмурится. Игрушка, которую он держит в руках, когда-то была любимой у Уинстона.

— Он очень устал за последние несколько дней, — говорю я. В тот вечер мы играли в шарады, используя приложение, которое я скачала на телефон. Категории указаны на экране.

Наблюдать за тем, как папа пытается разыграть названия песен, может быть, самое смешное из-за чего я смеялась больше всего за весь год. Мужчина старше шестидесяти не должен пытаться разыгрывать «Чмоки-чмоки» перед камином, но он это делает, и все остальные взвывают.

На следующий день Адам присылает еще одно сообщение.

На этот раз это фотография рождественской елки. Она выглядит красивой, зеленой и пышной, и он зажег ее, несмотря на солнечный свет, льющийся через окна.

Адам: Она все еще жива и здорова. Подумал, тебе следует знать, что я ее не убил. (пока что)

Пальцы порхают по клавиатуре прежде, чем я останавливаю себя, сердце подскакивает к горлу.

Холли: Это угроза?

Он отвечает сразу же.

Адам: Просто пытаюсь подстраховаться.

Адам: Как прошел твой день?

Я засовываю телефон в задний карман леггинсов. Кармашек — вторая лучшая деталь в них, сразу после узора с голубым оленем. Я знаю, что должна ответить. Но боюсь задать вопрос, боюсь услышать ответ, боюсь того, что это будет означать.

— Я пеку пирог с орехами пекан, — говорит мама. — Хочешь помочь, Холли?

Я дарю ей свою самую яркую улыбку и с головой погружаюсь в рождественские приготовления, убегая от трудных разговоров.

Несколько часов спустя на кухне вкусно пахнет. Я слышу, как папа и Эван спорят о том, как лучше поддерживать огонь в гостиной, и я закрываю глаза, впервые с тех пор, как услышала новости о девушке Адама, чувствуя себя цельной.

У меня есть это. Что бы ни случилось, у меня есть это.

— Когда приедет Сара? — спрашивает мама, прислонившись к дверному косяку гостиной. — Завтра, верно?

Голос Эвана теплый.

— Да, едет на автобусе. Она очень расстроена из-за того, что выходных так мало.

— Нет, нет. Мы благодарны за то, что она вообще смогла приехать, — говорит мама. — В следующем году мы должны пригласить сюда и родителей Сары.

— Спасибо, мама, — говорит Эван. В его голосе слышится терпение, которое принадлежит мужчине, потратившему последние месяцы на подготовку к свадьбе, вечеринки по случаю помолвки и медленное слияние двух очень разных семей. Он останавливается в дверях кухни и смотрит на миску с едой Уинстона.

— Кто последний давал собаке корм?

— Я давала, — говорю я. — Но это было несколько часов назад.

— Он к нему не притронулся.

Мы все осуждающе смотрим на корм. Он все еще там.

Что-то скручивается в животе, и мне приходится сглотнуть комок в горле. Все знают, что происходит, когда собака больше не хочет есть. Когда не хочет играть или гулять.

Мама вытирает руки о фартук. Это нервный жест, но в ее голосе звучит та же повелительность, за которую я цеплялась, будучи ребенком в трудные времена.

— Думаю, стоит посмотреть, свободен ли доктор Шелли завтра. Лучше сходить к ветеринару.

Эван встречается со мной взглядом.

— Мы все пойдем, — говорит он.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Адам

Что-то не так.

До Рождества осталось два дня, а Холли не сказала ни слова о том, как взволнована. Не присылает фотографии пряничного домика, который планировала украсить, хотя обещала сделать это на прошлой неделе. Также я редко видел, чтобы она выходила из дома, хотя и не хотелось становиться похожим на Марту Сандерсонс с Мэйпл-Лейн, которая смотрела на жизнь соседей так, словно это был самый увлекательный сериал.

Но хуже всего то, что она не отвечает на смс.

Вчера я встретился с Эваном. Мы пошли выпить кофе на Мэйн-стрит, в ту же закусочную, в которой он когда-то работал на летних каникулах. Это было мило. Сердечно и нерешительно, как будто два человека пытаются снова узнать друг друга.

Знаю, причина этой нерешительности — я. Как и тот, чья траектория ненормальна, это не то, чего ожидали окружающие. В его голосе было любопытство, но в то же время Эван казался настороже.

Я чертовски ненавидел это.

Это напомнило о том, как Холли говорила в первый день. Но потом она отбросила неосторожность, как будто увидела, что я все тот же Адам, которого она всегда знала, несмотря на годы, перемены в жизни и шикарную машину, из-за которой я выделяюсь, как больной палец в Фэрхилле.

Я не спросил его о Холли. А он, в свою очередь, не поделился никакой информацией добровольно. Но это вертелось на языке.

«Почему твоя сестра игнорирует меня?»

И вот я здесь, сижу на диване в пустом доме и смотрю на огонь с телефоном в руках. Она занята. У нее семья. Господи, сейчас праздники, и я знаю, что это значит для нее.

Но молчание так на нее не похоже, что я не могу устоять.

Адам: Привет. Все в порядке?

Я смотрю на текст, и внезапно жизнь больше не кажется фантастическим побегом из Чикаго.

Такое чувство, что я нахожусь в бегах. Пытаюсь облегчить раны прошлого этим домом, хотя правда в том, что прошлое никогда не изменится. Папа никогда не вернется. Мама не захочет проводить Рождество в этом доме, не говоря уже о городе. Не после того, как некоторые люди обошлись с нами после краха папиного бизнеса.

Я оглядываю гостиную. Воспоминания накладываются одно на другое, прошлое и настоящее. Что-то хорошее. Что-то плохое. А что-то с примесью горечи.

Пришло время отпустить это. И прежнюю жизнь здесь, и неудовлетворенность, которую я испытывал из-за Wireout.

Я не возьму это с собой в новый год.

Остаток вечера я провожу за ноутбуком, отвечая на электронные письма. Каким-то образом это стало лучшей частью рабочих дней. Когда-то этим было программирование, создание. Доработка продукта и приложения. Я был в самом разгаре. Теперь я прославленный руководитель... и ненавижу это.

Телефон вибрирует от входящего сообщения.

Холли: Прости. Плохо себя чувствовала сегодня.

Я закрываю ноутбук и тянусь за свитером. Натягиваю его через голову и иду к входной двери. Ноги в ботинках, пальто. На улице холодно.

Но это первый раз, когда она ответила за несколько дней.

Адам: Скажи, что не так.

Я пишу это, переходя улицу. В большинстве домов на Мэйпл-Лейн сейчас темно, час поздний. Жалюзи закрыты, двери заперты. Уличный фонарь отбрасывает призрачный свет на покрытую снегом землю. Я оглядываюсь, но поблизости нет никого, способного увидеть, как я захожу во двор Майклсонов.

Я зачерпываю пригоршню снега и леплю из него снежок. Нетрудно догадаться, какое окно принадлежит ей. Я был в этом доме, даже если это происходило больше десяти лет назад. Ее спальня — единственная, в окне которой все еще горит свет.

Чувствую себя идиотом.

А также чувствую себя более живым, чем за последние годы.

Отведя руку назад, я запускаю снежком в ее окно. Тот ударяется с глухим стуком.

Холли требуется несколько секунд, чтобы выглянуть, но к тому времени у меня в руке оказывается еще один холодный ком снега. Я улыбаюсь. В любую секунду могут проснуться ее родители. Я снова чувствую себя подростком.

— Адам, — произносит она одними губами. Я не слышу ее, но губы произносят мое имя. Узнал бы его где угодно. Я поднимаю телефон и демонстративно печатаю.

Адам: Выйди и скажи, что случилось.

Холли качает головой. Я вижу волосы, длинные и светлые, ниспадающие каскадом на обнаженные плечи. На ней только маечка на тонких лямках.

Встреча с Холли словно бальзам после последних дней неожиданной разлуки. За те две недели, что она вернулась в Фэрхилл, Холли стала необходимой частью моей жизни. Единственным человеком, с которым я хочу поговорить больше всего на свете. Возможно, это должно напугать, то, как быстро она проникла под кожу.

Но все, чего я хочу, это прижать Холли еще ближе.

Холли: Холодно!

Адам: Я согрею тебя.

Она смотрит на меня сверху вниз, и я вижу точный момент, когда та сдается. Мягкая улыбка расплывается по ее лицу, и мое сердце замирает в груди. Она говорит «да», продолжая хотеть меня так же, как я хочу ее.

Холли поднимает палец, и я киваю.

Минуту спустя она осторожно открывает входную дверь и выходит на цыпочках в зимних сапогах, пижамных штанах и толстой куртке. Ее волосы отдаются золотым ореолом под уличным фонарем.

— Что ты здесь делаешь? С ума сошел?

— Ты сказала, что плохо себя чувствуешь, — говорю я. — Что не так?

Она обхватывает себя руками.

— Пришлось отвезти Уинстона к ветеринару.

У меня замирает сердце.

— Ох, Холли. Что случилось?

— Он не двигался, не хотел играть… Я имею в виду, это продолжалось какое-то время, но теперь он еще и перестал есть.

— Что-то серьёзное?

— С ним все в порядке, — говорит она с облегчением. — Ветеринар был недоступен до сегодняшнего дня, поэтому мы все опасались худшего, но… Адам, у него разболелся зуб.

— Зуб?

— Да. Я никогда не думала, что у собак может быть абсцесс. Сейчас он дома, но немного растерян после приема успокоительного, — она качает головой, щеки краснеют от холода. — Я была убеждена, что это то самое. Ехали туда… Думаю, мы все боялись, что больше не вернемся с ним домой.

Я кладу руки ей на плечи и крепко сжимаю.

— Мне жаль. Знаю, как много он для тебя значит.

Холли кивает, покачиваясь на каблуках.

— Это было страшно. Прости, — говорю я. — Так вот почему тебе понадобилось немного времени?

— Да, — она смотрит вниз, на заснеженную землю между нами. — Но, Адам, это была не единственная причина.

— Хм?

Судя по тому, как она прикусывает нижнюю губу, Холли нервничает перед тем, как сказать следующую часть. Хочет ли она покончить с нами?

— Эван рассказал кое-что на днях, — говорит она.

— После того, как мы с ним встретились?

— Нет, раньше. Он упомянул кое-что, что его невеста увидела в Интернете. Очевидно, она следит за твоей девушкой в социальных сетях. Боже, просто говорить это вслух звучит глупо, — она делает глубокий, укрепляющий вдох, теплый выдох превращается в струйку белого дыма в морозном воздухе. — Твоя девушка публично заявила, что у вас просто перерыв. Что вы все еще вместе.

Внутри меня все замирает. Я встречаю красивый, нерешительный, неуверенный взгляд Холли и понимаю: то, что я скажу дальше, важно. Очень важно.

Но выходит нечто совершенно иное.

— Гребаная Виена, — говорю я.

Должно быть, я повысил голос, потому что Холли оглядывается на темный дом. Ее рука находит мою, оттаскивая обоих от входной двери к сараю. Ноги хрустят по снегу.

— Что ты имеешь в виду?

— У нас нет перерыва. Или, если и есть, то навсегда. Я больше с ней не встречаюсь. Сказать по правде, следовало покончить с этим намного раньше.

— Вы расстались?

Я киваю. В этот момент не хочу слышать о Виене, но мы здесь, и нужно стереть это выражение с лица Холли. Нерешительность и боль в ее глазах, как будто она уже одной ногой за дверью, готовая бежать.

— У нас никогда не было официального разрыва. Если она все еще продолжает говорить об этом в социальных сетях… Боже, — провожу рукой по волосам и нахожу их холодными и жесткими. — Думаю, она тяжело восприняла разрыв. Часто звонила мне. Делала странные замечания публично.

— Значит, это неправда?

— Ни в малейшей степени. Мне жаль, если это тебя напугало.

Она качает головой.

— Нет, это я зря испугалась. Должна была спросить тебя об этом. Должна была спросить о... Адам. Что мы делаем на самом деле?

— Снова узнаем друг друга.

— Но что будет после Рождества? Когда мы больше не будем соседями, вдали от Фэрхилла?

— Ты мне очень нравишься, — говорю я. Это правда, и я хочу быть с ней таким же честным, каким она всегда была со мной. С самого начала. — Я этого не ожидал, но рад, что такое произошло. Я хочу продолжать видеться с тобой в Чикаго.

— Сейчас я тебе нравлюсь, — шепчет она. — Но перестану, когда увидишь мою обычную жизнь.

Я приподнимаю бровь.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что у меня не все в порядке.

— Холли, ты уже произвела на меня впечатление, — говорю я, не в силах скрыть улыбку. — Мне не нужно, чтобы ты устраивала свою жизнь. Мне это не нужно.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, который ясно дает понять, что думает об обратном. Я хихикаю и подхожу ближе. Толстый материал куртки скрывает ее фигуру, но я кладу руки ей на талию.

— Мне жаль. Не следовало бы шутить прямо сейчас.

— Но это правда, — говорит она. — Я –беспорядок, а ты... ну просто Адам. Тренируешься, пока проводишь собрания!

Я запрокидываю ее голову.

— Холли, я десять лет избегал беспорядка. Возможно, пора перестать это делать.

Ее выдох согревает воздух между нами.

— Ах..

— Кроме того, я настоящий бардак, — говорю я. — Проводить время со мной не всегда легко. Репортеры могут задавать тебе вопросы, будет некоторое… освещение в СМИ. Моя жизнь долгое время не была обычной. Иметь дело со мной тоже нелегко.

— Ты того стоишь, — говорит она.

Я провожу большим пальцем по ее холодной щеке. Холли так прекрасна под уличным фонарем, что больно смотреть.

— Ты помогла осознать, чего я хочу.

— Правда?

— Да, я хочу жизнь, в которой не работаю по шестьдесят часов в неделю. Я хочу избавиться от горечи, — нахожу кончиком пальца ее нижнюю губу, полную и теплую. — Ты – самое настоящее, что было в моей жизни за очень долгое время.

— Ох...

— Позволь пригласить тебя на свидание в Чикаго, Холли, — говорю я. Слово «пожалуйста» вертится на языке. Ее тепло за последние две недели было таким, словно я снова увидел солнце, жару, и оно проникло в кости. Я не могу представить себе будущее без этого.

Ее губы изгибаются в легкой улыбке.

— Ты действительно хочешь продолжать встречаться со мной после Фэрхилла?

— Боже, да.

Она приподнимается на цыпочки и прижимается теплыми губами к моим. Это сладчайший вкус, бесконечно драгоценный и я целую ее в ответ под падающим снегом. Прижимаю к себе так близко, насколько позволяют тяжелые зимние куртки.

Когда она, наконец, отстраняется, голос дрожит.

— Адам, Адам, — говорит она. — Что ты делаешь на Рождество? Твоя мама приедет?

Я качаю головой и наклоняюсь, чтобы уткнуться носом в ее шею. От Холли сладко пахнет шампунем и какими-то рождественскими специями. Возможно, мускатным орехом или корицей.

— Нет. Она празднует с новым партнером в Чикаго.

Холли обхватывает теплыми пальцами мою шею.

— Приходи к нам домой. Пожалуйста?

— Я не хочу навязываться.

— Ты не навязываешься. Мама и папа были бы в восторге, Эвану и Саре это бы понравилось.

— А тебе? — спрашиваю я, проводя губами по ее подбородку. — Тебе бы это понравилось?

— Очень. Пожалуйста, Адам. Обещаю, будет здорово, даже если тебе не нравится Рождество.

— Если ты там, — говорю я, — как мне может это не нравиться?

* * *

— И, Дункан?

Мой ассистент делает паузу на другом конце провода.

— Да?

— Счастливого Рождества. Возьмите небольшой отпуск.

— Эм, да. Спасибо, сэр. Наслаждайтесь праздниками.

Я отключаю звонок и улыбаюсь шоку в его голосе. Это третий раз за один телефонный звонок. Сначала, когда я проинформировал его о возвращении в Чикаго после Рождества. Во-вторых, когда я сказал, что уменьшу свою рабочую нагрузку в следующем году. Он рассмеялся, как будто услышал шутку, прежде чем понял, что я говорю серьезно.

Wireout больше не нуждается во мне, не так, как это было вначале.

Пришло время найти новое увлечение.

Я кладу телефон в карман и прохожу через гостиную. Этот дом тоже поступит в продажу в следующем году. Он дал мне то, что было нужно. То, чего я жаждал годами, но так и не получил.

Завершение, осознание, что я никогда не получу этого в полной мере. Вчера я отправил Ленни электронное письмо и попросил назвать имена других семей, которых обманул отец.

Я верну все.

Холли была права. Я не обязан этого делать и это не моя ответственность... но кто-то должен взять это на себя. Если это будет не отец, то с таким же успехом могу быть я. Эти люди достаточно долго страдали от последствий.

«Проникаюсь духом Рождества», — с иронией думаю я. Холли бы гордилась.

Я хватаю гигантский букет цветов с кухонного стола и бутылку шампанского, которую взял с собой. В заднем кармане подарок, который я приготовил для Холли. Я не признаю этого, но совершенно точно нервничаю. Каков протокол, когда идешь в дом соседки, которая является семьей лучшего детства другом? Где также познакомишься с родителями той, с кем встречаешься?

Конечно, я виделся с ними раньше, но не с тех пор, как узнал, что их дочь — женщина моей мечты.

Я перехожу улицу и стучу в дверь.

Открывает Эван.

— Привет, чувак. Заходи. Счастливого Рождества.

Он проводит меня в дом, где кипит жизнь. Кухонный стол был перенесен в гостиную и красиво украшен гирляндой из сосен по центру. В воздухе витает густой аромат еды, а из гостиной доносятся звуки рождественской музыки.

Первой я встречаю миссис Майклсон. Она удивляет меня, обнимая и принимая цветы с радостной улыбкой.

— Спасибо! Какие манеры, Холли, иди посмотри на это. Адам принес цветы!

Я потираю шею.

— Спасибо, что пригласили меня, миссис Майклсон. Счастливого Рождества.

— О, зови меня Джейн, — говорит она. Ее руки заняты тем, что расставляют цветы в вазе. — Мы все так рады, что ты смог это сделать. Чем больше, тем веселее, как и положено.

Холли появляется в дверях. На ней темно-красное платье, облегающее изгибы, а светлые волосы рассыпаны по плечам. Она даже накрасила губы в красный цвет, отчего желудок скручивает от желания.

— Привет, — говорит она.

— Привет, Холли.

Она улыбается в ответ, слегка и интимно, отчего сжимается грудь.

— Мы пьем глинтвейн в гостиной. Хочешь присоединиться?

— Да, спасибо.

Требуется большая сила воли, чтобы не притянуть ее к себе, не обнять за талию или не поцеловать в висок.

Эван представляет меня своей невесте Саре. Она миниатюрная брюнетка с застенчивой улыбкой, голос немного дрожит, когда мы пожимаем друг другу руки.

— Поздравляю, — говорю я, указывая на ее левую руку. — Эван рассказал о помолвке. Вы назначили дату?

Эван выдвигает стул рядом с собой, и я присаживаюсь. Мы говорим о предстоящей свадьбе, и я пытаюсь сосредоточиться на разговоре. Но это трудно, когда Холли сидит прямо напротив меня на диване. Такая целомудренная, такая правильная, но улыбается в свой глинтвейн. Я еще не поцеловал ее.

Это похоже на преступление.

— О, посмотрите на это, — говорит мистер Майклсон. — Он хочет поздороваться.

Я смотрю вниз на собаку, сидящую возле ног. Хвост Уинстона стучит по ковру.

— Привет, приятель, — я глажу его по голове, замечая, что на шее красная бабочка. Это заставляет улыбнуться, без сомнения, зная, кто за произошедшее в ответе.

— Слышал, у него были какие-то неприятности?

— О, да, — говорит мистер Майклсон. — Он нас всех напугал, не так ли?

Семья рассказывает историю, и я слушаю ее, наслаждаясь тем, как одна тема переходит в другую. В их голосах нет напряжения. Нет натянутости. Никто не ждет телефонного звонка, чтобы прерваться.

Дом украшен в пух и прах, но все в порядке.… Мне это даже немного нравится.

Я замечаю, что у Санты не хватает половины бороды, Джейн замечает, что я смотрю на него, и хихикает.

— Холли сделала это, когда ей было восемь, — говорит она.

— Красиво.

Холли смеется.

— Лжец.

— Ты даже тогда была артисткой, — говорю я.

— Копаешь глубже, — предупреждает она, улыбаясь через гостиную. Я поднимаю руки в знак капитуляции, и мне приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от улыбки. Я на полпути к тому, чтобы по уши влюбиться в эту женщину.

Хорошо. Гораздо больше, чем на полпути.

По ходу вечера мы направляемся к обеденному столу. Здесь мило, тепло и дружелюбно, семья шутит и поддразнивает друг друга. Они регулярно протягивают руку мне и Саре, приглашая к разговору, задавая вопросы.

Мистер Майклсон — тот, кто благодарит нас всех за то, что пришли. Его голос звучит тепло, когда тот оглядывает сидящих за столом.

— Мы с Джейн так благодарны за вас, дети, и за каждое Рождество, которое проводим вместе. Это самое яркое событие прошедшего года. Что ж, оставшиеся бутерброды с индейкой, которые мы приготовим завтра, мои.

— Выпью за это, — говорит Эван. — Не могу дождаться.

У Холли мягкое выражение лица. Теплое и открытое. И в этот момент я вижу то, что замечает она. Рождество — прекрасная традиция. Это сахар, специи и семья, не приправленные горечью или ожиданиями.

Я вижу мир таким, каким его видит она, и хочу, чтобы в моей жизни было больше этого.

После ужина Эван и Холли приглашают всех обратно в столовую на представление «Тайного Санты». Ее щеки раскраснелись от еды и гоголь-моголя, глаза сверкают.

— Итак, все! Это момент, которого мы ждали весь год! Готовы?

Раздается хор одобрительных возгласов, и Холли достает огромный джутовый мешок с надписью «Игрушки Санты», вышитой крестиком сбоку. Он выглядит изрядно потрепанным.

Я откидываюсь на спинку стула и оглядываю комнату. Лица открыты и полны энтузиазма, внимание приковано к Холли, когда та раздает подарки голосом старомодной телеведущей. Каждый достают по одному, включая Уинстона, перед которым стоит огромная красная упаковка. Он с большим интересом ее нюхает.

— О, и у нас еще одна осталась... Это для Адама! — говорит Холли.

Я ставлю свое пиво.

— Прости?

— Это тебе, — повторяет она, протягивая тщательно упакованный подарок. — Счастливого Рождества!

Я принимаю его. Провожу пальцем по оберточной бумаге. На ней нарисованы крошечные пингвины.

— Не следовало этого делать, — говорю я. — Кто бы ни был ответственен за подарок.

— Придется сохранить его, пока правильно не угадаешь, кто тебе это подарил, — говорит Джейн. Она тепло улыбается в мою сторону. — Все, кто придет ко мне домой на Рождество, будут включены в игры.

— Спасибо, — бормочу я.

Не могу придумать, что еще сказать.

Возможно, Холли замечает это, потому что отвлекает всеобщее внимание.

— Давайте начнем!

Один за другим члены семьи Майклсон открывают подарки и пытаются угадать, кто из членов семьи купил его. В воздухе витает смех и ощущение хорошего настроения, что невозможно смотреть на них без улыбки.

— Клюшки для гольфа, — говорит мистер Майклсон. — Это может быть только от Эвана. Верно?

Эван фыркает и качает головой.

— Нет. Думаешь, я бы поощрял это? Прошлым летом ты слишком часто меня бил.

Мистер Майклсон не угадывает свою жену до последней попытки, и в этот момент она прикрывает рот, чтобы скрыть ухмылку.

Я внимательно наблюдаю за Холли, когда та открывает гигантскую упаковку. Ее щеки порозовели, губы растянулись в улыбке. Глаза расширяются, когда она видит, что внутри. Это фальшивая рождественская елка, разобранная на три части... но, судя по картинке на упаковке, когда ее соберут, та будет высокой и объемной.

— Вау, — говорит она. Руки роются в бумаге и вытаскивают крошечный пакетик. Это маленькие древесные освежители воздуха, которые вешаете в салоне автомобиля. — Они пахнут сосной. О мой Бог. Эван, это ты?!

Ее брат качает головой. Теплый взгляд Холли обводит одного гостя, останавливаясь на его невесте.

— Сара?

— Да, — говорит она. — Прости за аллергию. Эван сказал, что одна из твоих любимых традиций — украшать елку, а теперь ты не можешь этого сделать из-за меня. Я подумала…

— Нет, нет, пожалуйста, не надо так думать, — говорит Холли. — Мне не нужна настоящая елка!

Щеки Сары порозовели.

— Ну, я подумала, может, мы могли бы установить ее завтра? Украсить вместе? Мне бы не хотелось, чтобы у тебя было Рождество без елки.

Взгляд Холли встречается с моим, и я знаю, о чем она думает. У нее уже есть елка на это Рождество. В моем доме. Но жест милый, и в ее глазах любовь к невестке.

— Спасибо, — говорит она. — Это лучший подарок. Мне не терпится украсить ее.

— Я рада, — бормочет Сара.

Эван кладет руку на спинку ее стула.

— Эй, могу я присоединиться к этому женскому сеансу сближения?

— Если очень вежливо попросишь, — говорит Холли.

Когда Саре приходит время открывать свой подарок, вся семья затаивает дыхание в ожидании. Я встречаюсь с взволнованным взглядом Холли. Для нее настало время шоу.

Сара достает фотографию в рамке.

— О, взгляни. Это ты?

Эван стонет.

— Боже, посмотри на мои волосы. Не хочу, чтобы у тебя были эти фотографии.

— Нет, ты выглядишь мило, — говорит Сара. — Ой, Это еще не все!

Она достает календарь пожарных Фэрхилла, упакованный снежный шар, аккуратно сложенные рецепты. Коробка до краев наполнена местными деликатесами. Я узнаю меню на вынос от Денниса, некоторые блюда обведены ярко-красной ручкой. Скорее всего, любимые блюда Эвана.

Сара оглядывает комнату.

— Холли?

— Виновна по всем пунктам, — говорит она. — Это коробка со всем Фэрхиллом. Знаешь, заглянем в прошлое Эвана. Он, вероятно, сможет все это объяснить.

Он уже делает это.

— Ты добавила рецепт маминого мясного рулета? Боже, даже нашла запись моего школьного выпускного!

— Ага.

Эван и Сара склоняются над коробкой, блондинка и брюнет. Вскоре к ним присоединяются Джейн и Крейг.

Я перевожу взгляд на Холли.

— Отличная идея.

— Спасибо за помощь, — бормочет она, улыбаясь.

— Я ничего не делал.

— Неправда. Ты оказал моральную поддержку, когда я покупала снежный шар, — она опускает взгляд на подарок у меня на коленях. — Ты следующий, знаешь ли.

Я бросаю на Холли испепеляющий взгляд, и она прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. Она точно знает, как сильно я ненавижу все это.

Первый подарок — книга. На обложке изображен тропический пляж с двумя изображенными людьми, сидящими в шезлонгах. Мужчиной и женщиной.

Она называется «Роман на каникулах», и совершенно очевидно, что это любовный роман.

— Спасибо, — говорю я, чертовски смущенный. — Давно хотел почитать подобное.

Эван хихикает.

— Открой ее.

Внутри рождественская открытка.

«Счастливого Рождества, Адам,

извини, что приставала к тебе по поводу рождественских огней. Добро пожаловать обратно на улицу — мы рады, что ты у нас есть.

— Книжный клуб «Мэйпл-Лейн»

Ниже приведены все имена дам с Мэйпл-Лейн, включая Марту Сандерсон, женщину, которая несколько раз угрожала мне по поводу важности единообразия в уличном облике.

— Это, должно быть, от Джейн?

Она кивает.

— Остальные тоже подумали, что это отличная идея. Это книга, которую мы прочитаем в январе, хотя Марта предложила прочитать твою биографию. Ту, что вышла несколько лет назад?

— Не надо, — говорю я. — В ней полно ошибок. У меня не брали интервью для создания биографии.

— Ой. Им разрешено это делать?

— К сожалению, да.

— Тогда не станем этого делать, — говорит Джейн. — Я буду бойкотировать это.

— Спасибо за это. Правда.

Холли хихикает через стол.

— Думаю, мама хочет, чтобы ты вступил в книжный клуб. Подарить книгу — это довольно серьезный намек.

— Нет, я знаю, что ты занят, — говорит Джейн. Но ее глаза сверкают. — Конечно, мы всегда рады, если ты найдешь время.

— Мама, — протестует Эван.

— Не мамкай, — говорит она. — Знаешь же, что мы годами пытались привлечь мужчин, но ни тебе, ни твоему отцу это никогда не было интересно!

— Потому что ты читаешь такие книги, — говорит Крейг, кивая на книгу в моей руке.

Я прочищаю горло.

— Большое спасибо, Джейн. Я бы с радостью, но через несколько дней возвращаюсь в Чикаго. Я должен присутствовать на новогодней вечеринке. К сожалению, она была запланирована несколько месяцев назад.

— О, какая жалость, — говорит Джейн.

— В конце концов, придется вернуться в офис, — говорю я. — Кроме того, там есть люди, от которых я не могу держаться подальше.

Имеется в виду один конкретный человек, и она находится в этой самой комнате.

Остальные при этом вежливо хмыкают. Я чувствую стоящее за этим любопытство, но никто из них за весь вечер не спросил меня о Wireout. Никто не прокомментировал мою жизнь.

Ночь продолжается. Семья разговаривает друг с другом очаровательными способами, разговоры переходят в воспоминания и прошлые рождественские праздники, как танец. Эван — внимательный жених, всегда рядом с Сарой или что-то объясняет ей вполголоса.

Затем начинаются шарады. В семье царит жесткое соперничество, прерываемое хриплым смехом. Каким-то образом я ловлю себя на том, что разыгрываю популярный фильм перед ними всеми. Все смотрят на меня, кроме Уинстона, который занят гигантской банкой с лакомствами. Это смешно. А еще это самое веселое, что у меня было за последние годы.

Закончив, я сажусь рядом с Холли. Наши бедра соприкасаются, и мне до боли хочется взять ее за руку.

— Молодец, — говорит она.

Я толкаю ее в колено.

— Не надо относиться ко мне покровительственно.

Она хихикает.

— Я серьезно. Тебе весело?

— Очень.

— Лжец, — бормочет она. — Но спасибо за то, что ты здесь.

Я наклоняюсь ближе к Холли.

— У меня есть кое-что для тебя.

Она оглядывает комнату. Тихо играет рождественская музыка на заднем плане, мерцающий свет от камина согревает комнату. Никто не обращает на нас внимания.

— В ванной,— бормочет она. — После шарад.

Мы встречаемся там позже, когда семья измучена и тихо разговаривает в гостиной. Она ступает осторожно, чтобы не задеть колокольчики рождественских носков.

Мы долго смотрим друг на друга. На ее лице медленно расплывается улыбка, щеки раскраснелись от смеха.

— Привет.

— Привет, — шепчу я, а после целую. Мне чертовски необходимо после целого дня, когда мог только смотреть на нее, но не прикасаться. На вкус Холли сладкая и немного пряная от глинтвейна, как уют и домашний очаг.

Она сжимает ворот моей рубашки.

— Спасибо, что пришел. Знаю, это, должно быть, было нелегко.

Я качаю головой.

— Не благодари меня ни за что, — бормочу я. — Не сегодня. Не после всего, что сделала.

— О. Хорошо.

Я заглядываю ей через плечо. Иду на риск и тяну Холли в ванную, запирая за нами дверь.

— Адам?

— У меня есть кое-что для тебя, — я лезу в карман. Крошечный подарок не очень красиво упакован, но она, кажется, не возражает.

Холли вертит его в руках.

— Не стоило, — бормочет она. Холли снимает пластик, замечая керамического Санту с рождественской ярмарки.

— Боже. Ты купил мне наркотики?

— Может быть, — говорю я. — Придется разбить его, чтобы узнать.

Она поднимает на меня глаза.

— Разбить? Правда?

— Да.

Холли вертит Санту в руках. На ее лице улыбка.

— Не могу поверить, что ты действительно хочешь, чтобы я его разбила.

— Придется это сделать, чтобы достать тайник, — мое сердце учащенно бьется. Возможно, это слишком быстро. Слишком… странно. Но уже слишком поздно, и все, что я могу сделать, это наблюдать, как она заворачивает руку в полотенце и осторожно постукивает Санта-Клаусом по фарфору раковины.

Я хихикаю.

— Приложи немного силы.

Холли опускает руку. Санта разбивается на три больших осколка, обнажая свернутый лист бумаги внутри. Я повозился с отверстием в нижней части, чтобы оно поместилось.

Она поднимает лист с кривой усмешкой.

— Я на самом деле не знакома с наркотиками, Адам. Что это?

— Ты такая юмористка, — говорю я. — Давай, прочти.

Холли разворачивает листок бумаги, и ее глаза пробегают по строчкам.

Это распечатка электронного письма от главного редактора Chicago Tribune. Я поговорил с ней, когда те брали у меня интервью несколько месяцев назад, так что на прошлой неделе было легко отправить электронное письмо.

Порекомендовать журналиста.

Холли сжимает край раковины.

— О боже мой.

— Это всего лишь интервью, — тихо говорю я. — Они посмотрят на твое портфолио. Возможно, ты могла бы показать им статью о Фэрхилле.

— Черт возьми, Адам. Ты отправил электронное письмо редактору и попросил ее об этом?

— Да, — я провожу рукой по затылку.

Но тут Холли обвивает мою шею руками.

— Ты сумасшедший, — шепчет она. — Не могу в это поверить.

Я прижимаю ее к себе. Тепло тела прижимается к моему, бархат платья под руками. Приятно вот так обнимать кого-то. Немного покровительственно, собственнически, как будто ее место в моих объятиях.

— Приятный сюрприз? — спрашиваю я, уткнувшись в ее волосы.

— Это намного лучше, чем наркотики, — говорит Холли и вытирает глаза. — Ты дал мне шанс поразить редактора! О, я уже нервничаю.

Я сжимаю ее плечи.

— Не стоит. Ты великий писатель.

— Ты не читал ничего из того, что я написал.

— Ну, насчет этого, — говорю я.

— Адам?

— Я, возможно, гуглил твое имя. Пришлось прикрепить несколько статей к электронному письму, понимаешь?

Она прячет лицо в ладонях, и я снова притягиваю ее к себе, улыбаясь в волосы. Голос Холли приглушен.

— Пожалуйста, скажи, что ты не выбрал ту, которая про прыщи.

— Я выбрал несколько замечательных статей о меняющемся медиа-ландшафте, ту, которую ты написала, когда была стажером. Не волнуйся, — я запрокидываю ее голову, встречаясь взглядом. Впервые за целую вечность надежда так сильна, что это как боль в моей груди. Я хочу будущего с ней.

Она касается теплыми губами моих.

— Спасибо.

— Не за что, — бормочу я.

— Я действительно рада, что ты здесь.

— Я тоже, — опускаю руки, обхватывая ее изгибы. — Так скоро познакомиться с родителями...

Это большой шаг.

Она улыбается.

— Ага. Вся семья за один раз. Это тебя не отпугнуло?

— Ничего бы не случилось, — говорю я, целуя уголок ее улыбающегося рта. — Кроме того, они показались знакомыми.

Она смеется.

— Я знаю, что они…

— Холли? Ты там? Мы готовимся к следующему раунду, и ты нужна мне в команде, — кричит Эван через дверь.

— Секундочку! — говорит Холли.

— Кроме того, если ты смеешься в ванной, то делаешь что-то не так, — добавляет он через дверь. — Чудачка.

— Не лезь не в свое дело!

Я сжимаю губы, чтобы удержаться от смеха. Вся ситуация смехотворна. Я не видел Эвана много лет, и вот нахожусь здесь, в ванной с его младшей сестрой в доме их родителей на Рождество.

Я бы не променял это ни на что.

— У меня тоже есть кое-что для тебя, — шепчет она. Холли запускает руку в вырез платья и показывает дразнящий намек на темно-красное бюстье с кружевами. На ее щеках яркий румянец. — Нижнее белье на рождественскую тематику. Это сломит твою ненависть к празднику.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю через нос.

— Боже, Холли.

Я могу представить ее в нем. Застенчивая и уверенная в себе одновременно, глаза блестят, кружева облегают изгибы. Я так сильно хочу ее.

Она быстро чмокает меня в губы.

— Это на потом. Давай, я выйду первой, — она отпирает ванную и выглядывает наружу. Только для того, чтобы увидеть брата, прислонившегося к противоположной стене.

Он замечает меня за ее спиной, и его глаза расширяются.

— Что за...

— Эван, — испуганно говорит Холли. — Тебе не следует ждать возле туалетов.

Он переводит взгляд с меня на сестру и обратно, и его осеняет осознание. Я выхожу и закрываю за нами дверь.

— Мы встречаемся, — говорю я.

Холли поднимает на меня взгляд.

— Вау.

Я криво улыбаюсь ей.

— Кот вылез из мешка, не так ли?

— Я этого не ожидал, — говорит Эван. Его глаза так похожи на глаза Холли. Когда-то они были зеркалом, в котором отражалась моя собственная жизнь.

Тогда мы были лучшими друзьями, хорошо знали друг друга. Но с тех пор прошло десятилетие длиной в вечность.

Я готовлюсь к худшему.

Эван ухмыляется.

— Черт возьми, чувак. Ты переезжаешь в старый дом, а теперь встречаешься с Холли?

— Да. Одно было запланировано, а другое – нет, — осторожно говорю я.

— Ты пытаешься что-то пережить заново?

— Эй, — говорит Холли. — Мы никогда раньше не встречались.

— Твой брат избил бы меня, если бы мы встречались, — говорю я. Но смотрю на Эвана, произнося это. Семья значит для Холли все. После того, как я ужинал здесь в детстве, после того, как увидел их сегодня… Я понимаю почему.

Здесь есть тепло, которое растопило бы лед у кого угодно.

— Нет, — говорит Эван. — Я рад за тебя. Холли, знаешь ли, одна из лучших. Даже если она ужасна в «Монополии».

— Неправда. Я вчера проиграла из-за ошибки округления.

— Ты перепутала сотни с тысячами и потратила больше, чем могла себе позволить, — говорит Эван, протягивая руку, чтобы потянуть Холли за прядь волос. — Может, тебе стоит проверить зрение?

Тихий голос доносится из кухни.

— Эван, детка?

Он выпрямляется.

— Точно, Сара хотела еще глинтвейна.

Он исчезает в коридоре, даже не взглянув на нас. Холли вздыхает и делает вид, что вытирает лоб. На ее руке блестки, оставшиеся после разворачивания подарка.

— Извини, — говорит она.

— Я не возражаю, — я беру ее за руку. — Может, стоит рассказать и твоим родителям тоже?

— Думаю, стоит. Приготовься. Помни, что я сказала.

— Твой папа благословит меня на предложение, — говорю я. — Я помню.

Холли стонет, и я смеюсь, увлекая ее в гостиную. Он наполнен смехом, семейными воспоминаниями и традициями, вплетенными в праздник, который мне все еще не нравится... но он не так плох, когда рядом Холли Майклсон.

ЭПИЛОГ

Холли

Я потираю руки, ворча о том, что забыла перчатки. Даже в огромном вестибюле холодно, а я одета не для полярных температур на улице. Но если и есть один день в году, когда ты не можешь мыслить здраво, так это канун Нового года.

Мое серебристое блестящее платье ниспадает до колен и тонкие бретельки на плечах — единственное, что его поддерживает.

Это была импульсивная покупка.

Адам пригласил меня на новогоднюю вечеринку, на которую ему пришлось пойти по работе, но все зря — планы уже построены. Ужин с самыми близкими подругами из колледжа.

Которые, кстати, подумали, что стоит пойти на вечеринку к моему новому парню.

Поэтому я пошла на компромисс. Прибытие незадолго до полуночи позволит отпраздновать новый год вместе, что идеально. Но это также означает появление в месте, где Адам не Адам-с-другой-улицы и даже не Адам-сын-печально-известного-Данбара. Это место, где он Адам Данбар, основатель Wireout, миллиардер и гений. Мир, в котором я его никогда не видела.

Мир, в который меня никогда не приглашали.

Конечно он стонал из-за необходимости вечеринки, говоря, что хотел бы ее пропустить. Но лифт, которого я жду, позолочен, а воздух пахнет сиренью. Они прячут ароматические свечи в вестибюле? Устанавливают в стенах диффузоры для ароматов?

–– Верхний этаж, мисс, –– говорит служащий. Он расплылся в улыбке, как только я показываю приглашение.

Бабочки порхают все активнее с каждым этажом, на который поднимается лифт. Но я говорю себе, что Адам провел Рождество с моей семьей. Будет справедливо, если я увижу его работу, по сути, приемную семью, на Новый год.

Двери открываются, и я слышу людей прежде, чем вижу; звуки живой группы и безошибочно узнаваемую смесь голосов, когда собирается большая толпа. Я иду на звук, каблуки цокают по каменному полу.

Мы на крыше отеля «Раш», и вид на горизонт Чикаго захватывает дух.

Я прохожу мимо группы мужчин в смокингах. Разодетая в пух и прах к Новому году, и когда оглядываюсь вокруг, коктейльные платья, которые носят в этом зале, могут соперничать с подиумом. Адам говорил так, словно предпочел бы подвергнуться пыткам, чем находиться здесь, но стоя в огромном зале, глаза становятся как блюдца. Я понимаю, почему приглашение, которое он передал, имело такой вес.

Гости собрались здесь, чтобы пообщаться, увидеть других и быть замеченными, отпраздновать канун Нового года с людьми, которых считали равными себе. Если при этом приходилось жертвовать на благотворительность, что ж, это была небольшая плата.

Думаю, я могла бы написать отличную статью об этом.

Я пытаюсь смотреть сквозь толпы, коктейльные столики, живую группу, но не вижу Адама. Крошечные ремешки на каблуках впиваются в лодыжки. Я не видела его с тех пор, как мы попрощались в Фэрхилле. Он вернулся в Чикаго на два дня раньше меня, и мы провели последний день вместе перед камином в его доме.

Так же, как все начиналось.

Я вожусь с замком клатча, чтобы достать телефон. На часах одиннадцать сорок пять. До полуночи осталось всего пятнадцать минут. Я должна найти его.

Затем раздаются помехи в микрофоне. Музыка стихает, в толпе воцаряется тишина.

–– Всем добрый вечер, –– произносит низкий мужской голос.

Который звучит очень знакомо.

Адам стоит на сцене с микрофоном в руке. Он не сбрил бороду, несмотря на то, что угрожал сделать это еще в Фэрхилле, и, в отличие от большинства здешних мужчин, на нем нет смокинга. Черный костюм и белая рубашка без галстука.

Он выглядит как в своей тарелке. Широко расставленные ноги и выражение лица, которое невозможно прочесть. Это он, когда возвращается в свой мир. Человек, которого приглашали произносить вступительные речи, перерезать ленточки, финансировать новое больничное крыло.

Человек, который провел Рождество со мной и моей семьей.

–– От имени фонда я хочу поблагодарить всех присутствующих за то, что пришли сегодня вечером. Для меня очень важно, что вы закончили год с нами, но еще больше то, что готовы начать следующий год тоже с нами. Ни у кого из вас не было приглашений на вечеринку получше, не так ли?

По комнате разносится смех.

Вежливо, нетерпеливо. Не знаю, как он может это выносить — всеобщее внимание. Я была бы на взводе.

Адам оглядывает толпу.

–– Осталось всего пятнадцать минут в этом году. Если в вашем списке дел что-то осталось, предлагаю сделать это прямо сейчас. В противном случае, пожалуйста, возьмите бокал шампанского и сделайте пожертвование, если еще не сделали.

Его глаза находят мои, и, несмотря на расстояние, загораются. Я замечаю это.

–– С террасы открывается лучший вид на фейерверк, –– говорит он. –– Для тех, кто не привел кого-нибудь поцеловать под бой курантов. С наступающим Новым годом.

Снова вежливый смех, люди подталкивают друг друга локтями, пока все мое внимание приковывает только Адам. Он передает микрофон сопровождающему, пока позади оживает гигантский экран. Идет обратный отсчет.

Он сходит со сцены и прокладывает путь прямо сквозь толпу. Они наблюдают за ним и расходятся, как Красное море. Ясно, что сегодня вечером он здесь почетный гость.

Адам не сводит с меня глаз, и сердце учащенно бьется. Он делает это перед всеми: гостями, репортерами.

–– Привет, –– говорит он, губы изгибаются в интимной улыбке. Он запечатлевает поцелуй на моей щеке, а я прижимаюсь к нему и чувствую, как рука ложится мне на талию. –– Спасибо, что пришла.

–– Конечно, –– говорю я. Трудно игнорировать взгляды людей.

Его взгляд скользит по моему платью.

–– Ты выглядишь великолепно.

–– Спасибо. Ты тоже выглядишь очень даже ничего, –– руки чешутся погладить его бороду, но, к сожалению, мы не наедине. –– Ты не побрился.

–– Не хотел тебя разочаровывать.

–– Ты бы никогда не смог, –– говорю я. Но, просто представляя, как он щекочет шею, прокладывая дорожку поцелуев вниз по телу, я счастлива, что он оставил ее. Алам жестом подзывает официанта, который приносит два бокала шампанского. Люди возобновили разговоры, но все еще бросают любопытные взгляды в нашу сторону. Он игнорирует их и ведет меня на террасу, построенную как теплица.

–– Шикарное место, –– говорю я.

–– Да, у этой террасы есть только одно назначение, и оно предназначено для таких функций, как эта, –– его рука все еще на моей пояснице. –– Я рад, что ты здесь.

–– Ты уже дважды это сказал, –– поддразниваю я. –– Раньше было так плохо?

–– Невыносимо. Сухая еда, скучные светские беседы, а от этих ботинок у меня волдыри. Абсолютно невыносимо, –– я ухмыляюсь.

–– Звучит ужасно.

Он может быть разодет, импозантен и почитаем, и в костюме, который, уверена, стоит дороже, чем моя подержанная машина, но он все равно Адам Данбар. Глупый, сам по себе и честный со мной.

Я прислоняюсь к его боку.

–– Что ж, мой званый ужин был потрясающим. Никаких пыток.

–– Да? –– тихо говорит он. –– Я рад.

–– Подругам действительно интересно узнать о загадочном парне, с которым я встречаюсь.

–– Загадочном, –– повторяет он. –– Вообще-то ты знаешь его большую часть своей жизни.

–– Ты все еще загадка, –– говорю я. –– Не знаю, что ты предпочитаешь — кофе или чай по утрам, на какой стороне кровати спишь, что надеваешь в постель. Что, если я зайду к тебе на этой неделе и обнаружу, что ты спишь в обычной пижаме, как старый английский джентльмен? В шляпе, носках и всем остальном?

–– Ты смешная, –– говорит он. Но тут же наклоняет голову и произносит мне на ухо: –– По утрам только кофе, моя любимая сторона — та, на которой ты, и я не сплю в пижаме. Только в шляпе или без нее.

–– О, –– выдыхаю я. –– Приятно знать.

–– Ты проведешь ночь у меня?

–– Начнем новый год правильно?

Его глаза смотрят на меня с теплотой.

–– Именно.

–– Я бы с удовольствием. Возможно, я даже захватила зубную щетку. Хотя, наверное, не следовало в этом признаваться, верно? Это заставляет казаться самонадеянной.

Он снова улыбается.

–– Очень. Моя прекрасная девушка хочет переспать со мной. Я оскорблен.

Жар приливает к щекам.

Моя девушка?

Мы встречаемся всего несколько недель, но это кажется правильным. Как будто я знаю его целую вечность, и все же мне не терпится узнать все те мелочи, которые еще не успела выяснить.

–– Ты краснеешь? –– спрашивает он, запрокидывая мою голову.

–– Ты сказал «девушка». Ты это серьезно?

–– Если ты не против, то да.

Я слегка киваю, его рука все еще на моей щеке.

–– Я хочу этого. Очень сильно.

–– Значит, ты моя девушка, –– его большой палец описывает круг, проводя по моей челюсти. –– Ты честная, милая, забавная. Ты распространяешь магию, Холли. Это касается всех вокруг.

–– Ох, –– выдыхаю я.

–– Возможно, я одержим. Тобой.

–– Все в порядке. Я... ну, я могла бы быть полностью, по-глупому влюблена в тебя.

Его губы изгибаются.

–– Да?

–– Угу.

–– Что ж, –– бормочет он, опуская голову. –– Я тоже в тебя влюблен. Малышка Холли Майклсон.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он останавливает меня, прикасаясь губами к моим. Поцелуй мучительно сладок.

Я чувствую себя такой воздушной, что могла бы воспарить в этом гигантском здании с куполом. Он чувствует то же самое. Знание ощущается как подарок.

Адам поднимает голову и оглядывает переполненный зал. Люди начали скандировать.

Десять. Девять. Восемь.

–– Похоже, я поцеловал тебя слишком рано.

Семь. Шесть. Пять.

Я хватаюсь за лацканы его пиджака.

–– Все в порядке. Можешь поцеловать меня еще раз.

Четыре. Три. Два.

–– Слава Богу, –– бормочет он и прижимается своими губами к моим.

Один. Ноль.

Вокруг нас взрываются фейерверки, окрашивая небо в яркие цвета. Но я прижимаюсь к мужчине своей мечты и целую его в ответ так же страстно, как он целует меня.

Будущее и так достаточно светлое.

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ

Адам

Год спустя

— Ты в порядке? — спрашивает Холли. Она протягивает руку и кладет на мою, лежащую на руле.

Я отвожу взгляд от своего старого дома. Он до краев украшен рождественскими гирляндами, горит, как маяк.

— Да.

— Каково это? Видеть, что там живут другие?

— Хорошо, — говорю я и с удивлением обнаруживаю, что искренен. Сдать дом в аренду было правильным решением. То, что он пустовал, угнетало, не говоря уже о растрате и я не хочу там жить. Возвращение в Фэрхилл в те странные месяцы прошлого года дало именно то, что я искал, сам того не подозревая. Завершение и Холли. Я не мог желать ничего большего.

— Приятно видеть, что здесь рождаются новые воспоминания, — говорю я. — Арендаторы – семья с маленькими детьми, и это отличный район.

— Они очень милые, — говорит Холли. — Очевидно, мама приказала миссис Шин вступить в книжный клуб.

Это заставляет меня фыркнуть.

— На Мэйпл-Лейн ничего не меняется.

Ее рука похлопывает мою.

— В любом случае, это не главное. Готов зайти внутрь?

— Определенно.

— Это будет абсолютный хаос, — предупреждает она. — Сара и Эван уже приехали.

— Ага, хорошо. Мы должны надрать им задницы в «Монополии» после того, как в последний раз приглашали их на ужин.

Она улыбается.

— Я когда-нибудь говорила, что люблю тебя?

— Ага. Часто, очень часто. Но думаю, что смогу вытерпеть еще раз.

— Я люблю тебя, — говорит она, наклоняясь над консолью, чтобы быстро поцеловать меня. — Ты относишься к настольным играм со всей серьезностью, которой они заслуживают.

— Это проявление уважения, понимаешь?

Холли смеется и открывает дверцу машины. Я следую за ней в костюме, выходя на холодный мичиганский воздух. Зима прочно захватила эту часть страны и в ближайшее время не отпустит. Я хватаю и ее сумку, и свою, игнорируя протесты. Руки Холли полны подарков, которые та с любовью завернула неделю назад.

Она права, в доме хаос. Здесь тепло и пахнет выпеченным хлебом и корицей, а Уинстон расплывается у наших ног, на нем пара собачьих рогов.

— Я купила их для него, — говорит Сара. Она потеплела с тех пор, как прошлым летом вышла замуж за Эвана, и Холли нашла в ней настоящего друга. Они крепко обнимаются в коридоре, как будто не виделись несколько месяцев.

Эван полуобнимает меня.

— Поездка прошла нормально?

— Да. Правда, пришлось не торопиться и дорога заняла на час или два больше, чем следовало. На дорогах гололедица.

— Мы так же тащились, — говорит он. — Пойдем, налью тебе пива. Хочу спросить о некоторых инвестициях, которые наметил.

— Хм?

— Да. Помнишь, ты рассказывал о новой компании в Денвере? — я следую за ним на кухню. Наша старая дружба возвращается. Сейчас это по-взрослому, больше не основано на видеоиграх или девушках. Это спорт, семья и работа, в которых есть что-то глубоко знакомое. Он знал меня до того, как я стал тем, кто есть, точно так же, как я знал его до того, как он полностью стал самим собой. Такого рода связь незаменима.

Я не осознавал, как сильно этого не хватало, пока не обрел снова.

Джейн Майклсон прерывает сына, проносясь мимо него и притягивая меня к себе, чтобы обнять.

— Вы приехали.

Я обнимаю ее в ответ.

— Приехали. Еще раз спасибо за приглашение.

— Всегда и в любое время. Даже праздник не нужен, — она откидывается назад, глаза блестят. — Как дела у твоей мамы?

— Отлично. Вчера мы праздновали в Чикаго.

— Ты же знаешь, что ей здесь всегда рады, — говорит Джейн. — Было здорово снова увидеть ее прошлым летом.

Я киваю.

— Спасибо.

Однако шрамы мамы остаются глубокими, когда речь заходит о Фэрхилле, и наши отношения никогда не были такими, как у Джейн с ее детьми. Я завидую Холли в этом, но также благодарен. За то, чего достиг.

— Держи, чувак, — говорит Эван, протягивая открытое пиво. — Наслаждайся тишиной и покоем. Наши тетя и дядя приезжают завтра, а родители Сары будут здесь послезавтра.

Я киваю в сторону гостиной, где играет музыка, пока Крейг Майклсон рассказывает историю, которая заставляет Холли и Сару смеяться. Уинстон рявкает с дивана.

— Это и есть мир и покой?

Эван фыркает.

— Относительно.

— У твоих родственников со стороны невесты все хорошо?

— Да. Как обычно, знаешь ли, — говорит он, но затем одаривает меня злобной ухмылкой. — А может, и нет. Ты не можешь сказать, что ненавидишь родственников по линии своей невесты, не так ли?

— Мог бы, но это бы неразумный шаг, — говорю я. Я прикасаюсь своим пивом к его.

— Тебе позволено злиться. Я слышал, как мама намекала на брак. Извини, чувак.

Я оглядываю гостиную. Свет от пластиковой рождественской елки золотит светлые волосы Холли, но ярче всего сияет ее огромная улыбка.

— Все в норме, — я думаю о подарке, который подарю ей на это Рождество, и задаюсь вопросом, каким будет ответ.

* * *

— Сколько раз я бывал в этом доме ребенком, — говорю я, — и никогда не думал, что стану спать в спальне малышки Холли.

— Каково это? — она сидит, скрестив ноги, на кровати, которой едва хватает для двоих, в своей спальня детства. Стены желтые, покрывало связано крючком бабушкой. На ней рождественская пижама: фланелевые шорты с оленями и пушистые носочки. На красной футболке написано «Гангста-фантик» над кучей тщательно упакованных подарков.

— Чувствую себя так, словно делаю что-то не то, — говорю я. — Но одновременно и так, как будто мне наконец удалось сделать нечто правильно.

Холли хихикает и проводит щеткой по волосам. Они блестяще падают на плечо.

— Знаешь, если бы я понимала, что однажды ты переспишь со мной здесь, когда была тоскующим подростком, я бы вырвала волосы от нервов.

— Да ладно, ты никогда по-настоящему не психовала, — говорю я. — Типо, вообще никогда. Никогда не нервничала, когда мы разговаривали.

Она кладет расческу с широкой улыбкой.

— Адам, ты был самым большим увлечением моего детства. Я определенно нервничала. Если бы они продавали плакаты с твоим изображением, как с Backstreet Boys, ты был бы на этих стенах.

Комплимент звучит неожиданно. Она любит меня сейчас, и я никогда не устану это слышать. Но от осознания того, что Холли так сильно заботилась обо мне тогда, грудь сжимается.

— Хорошо, — говорю я, а потом не могу придумать, что еще сказать.

Ее лицо смягчается. Без макияжа и сияющая, Холли выглядит как ожившая мечта.

— Ты не тот, кто должен смущаться.

— Знаю. Я не смущаюсь.

— Тогда в чем дело?

Я опираюсь рукой о стену, чтобы собраться с духом.

Это тот самый момент? Может быть. Не особо романтично. Но это она, и это мы, а наше прошлое и наше будущее сталкиваются. Я так сильно хочу спросить ее, что кружится голова.

Но что, если Холли «пока нет»? Или, что еще хуже, «нет»?

— Адам? Ты странно себя ведешь.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Больше, чем когда-либо кого-либо любил.

Ее глаза теплеют.

— Иди сюда.

Я сокращаю расстояние между нами, и Холли притягивает меня к себе, мягко и тепло, пока я не оказываюсь рядом на узкой кровати. Ее руки обхватывают мое лицо.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она. Ее голос звучит как благословение. — Недавно я думала о том, как мне повезло, когда вернулась сюда на каникулы в прошлом году. Я ненавидела работу, которая была тогда, чувствовала себя застрявшей, ни с кем не встречалась… Но потом я встретила тебя снова. Что, если бы наши пути не пересеклись?

Моя рука обхватывает ее бедро, и два пальца скользят под подол рубашки, находя теплую кожу. Говорят, что из людей нельзя сделать дом, но, Боже, помоги, она буквально им и является.

— Холли, — говорю я. — Я больше не хочу жить без тебя.

Ее рука скользит по моим волосам.

— Я тоже.

— Раньше я не знал, чего мне не хватало. Насколько лучше могла бы быть жизнь с тобой, — говорю я. — Раньше я ненавидел не только Рождество. Я был… циником.

— Был? — поддразнивает она, но глаза тепло смотрят на меня.

— Во всяком случае, ещё большим циником, нежели сейчас, — я провожу большим пальцем по ее нижней губе. — Я не знал, сколь многим пожертвовал ради компании, пока ты не показала это. Пока не помогла вернуть себя. Прошедший год с тобой был лучшим в моей жизни, безусловно. Это даже не соревнование.

Она целует меня. Это так мило, что щемит в груди.

— Что случилось? — бормочет она. — Обычно ты не такой эмоциональный. Мне это нравится, не пойми неправильно.

Решение сделать это сейчас принимается за доли секунды. Я мог бы подождать, сделать больше, но это не мы. Это не я. Сейчас все реально, такого уже не будет, как этот момент, когда есть только мы двое и то единение, которое создали. Это потребовало доверия и храбрости с нашей стороны. Я чувствую, как кровь стучит в ушах, судьба ждет своего часа.

Она — мое будущее. Я могу только надеяться, что Холли позволит принадлежать ей.

Я высвобождаю руку.

— Адам?

— Одну секунду, — я тянусь за сумкой и коробкой. Она большая и бархатная, и на краткий миг паники я задаюсь вопросом, вспомнит ли Холли вообще, поймет ли шутку изнутри.

Но любовь — это всегда прыжок веры.

Глаза Холли расширяются, когда та замечает коробку.

— Это мне? До Рождества осталось два дня.

— Знаю, — я сажусь рядом с ней на кровать. Холли в пижаме, я в боксерах и футболке, в спальне ее детства, на часах одиннадцать вечера.

И все же у меня так перехватывает горло, что трудно произносить слова. Вместо этого я протягиваю коробку.

— Вау, — бормочет она, поглаживая коробку. — Что там?

Я кладу руку ей на колено, нуждаясь в мягком прикосновении обнаженной кожи, чтобы успокоиться.

— Открой ее, малышка.

Она развязывает бант и с улыбкой открывает крышку.

— Ты с ума сошёл. Ты уже подарил мне то же... о. Керамический Санта-Клаус Ларри?

— Да, — говорю я.

Рука Холли гладит крошечную вещицу, прежде чем перейти к серебряному молоточку рядом. Обе обвязаны атласными ленточками.

— Но мы еще не были на Рождественской ярмарке. Когда ты это получил?

— Подергал за кое-какие ниточки.

Ларри потребовалось несколько телефонных звонков, чтобы точно объяснить, почему я хотел, чтобы он вложил кольцо в одно из своих творений, но как только он понял, стал партнером-энтузиастом.

Холли прищуривается, глядя на меня.

— Ты снова купил наркотики?

У меня сжимается грудь.

Она вспомнила.

— Да. Подумал, что пришло время.

— Сколько граммов помещается в одно из них?

— Слишком много, — говорю я, а затем нужно покончить с этим, нужно, чтобы она увидела кольцо. Нужно знать ее реакцию. — Разбей его.

Ее улыбка полна восторга.

— Хорошо, ты даже подарил мне молоток. Вот и я...

Она опускает молоток на ничего не подозревающего Санту, безмятежно смотрящего снизу вверх. Он разбивается на пару осколков о бархат.

Обнажая платиновое кольцо с бриллиантом solitaire.

— Боже, — выдыхает она.

Я не могу думать из-за шума в голове, но каким-то образом мне удается опуститься перед ней на одно колено. Холли такая красивая, волосы распущены по плечам, и на ней рождественская пижама. Ранимая, настоящая, мягкая и моя, я надеюсь, на всю оставшуюся жизнь.

— Холли, — говорю я.

Ее глаза поднимаются, и она едва заметно кивает.

— Ты – самое замечательное, что когда-либо встречалось в моей жизни, — говорю я. — Жаль, что я не понял этого раньше, тогда тоже мог бы провести последние десять лет с тобой. Но я никогда не перестану быть благодарным за то, что вернулся в Фэрхилл и снова встретил тебя. В мире так мало людей, которыми я бы украсил рождественскую елку, милая, но ты одна из них. Единственная.

Она икает от смеха, и слеза скатывается по щеке. Я тянусь за кольцом среди обломков Санты.

— Я хочу, чтобы ты заставляла меня развешивать рождественские гирлянды в нашем доме, накупить все эти рождественские покрывала, заставила завести двух собак-спасателей.

Я хочу все это, навсегда.

— Меня устроит только одна собака, — шепчет она. Ее голос дрожит.

— Холли, — говорю я. — Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — выдыхает она. — Да, да, безусловно. Да!

— Слава богу, — я беру ее за руку и надеваю кольцо на палец, и вот она в моих объятиях, плачет на шее. Бархатная коробочка тяжелым грузом лежит между нашими телами. Ее сердцебиение такое же учащенное, как и мое собственное.

Я не могу вспомнить ни одного момента в жизни, когда был так счастлив.

Она откидывается назад, вытирая глаза.

— Ты засунул кольцо в Санта-Клауса, — говорит она с придыханием. — Как ты это сделал? Как оно поместилось туда?

— Возможно, я сделал Ларри предложение, от которого он не смог бы отказаться.

— Ты планировал это неделями, — шепчет она, глядя на свой палец.

— Твой папа помог, — признаю я. — Он ходил забирать его.

— Папа?

— Да. Вообще-то, благословил меня этим летом, — сделал это без приглашения, как она и предсказывала, что рассмешило меня.

Сразу после того, как я поблагодарил его.

— Адам, вау… Мы помолвлены.

— Да, — я сажаю ее к себе на колени на кровати, не в силах перестать прикасаться. Нуждаясь в близости. — Я знаю, что еще рано. Мы встречаемся всего год. Но мне не нужно..

— Мне тоже, — перебивает она. — Адам, я знаю, что чувствую. Это не изменится. Никогда, никогда.

Как этот невероятный человек стал моим?

— Мои чувства тоже не изменятся, — говорю я. — Если хочешь длительной помолвки, мы можем подождать. Но я не мог дождаться, чтобы спросить. Хотел, чтобы ты знала, насколько я серьёзен, насколько важна для меня.

Она прижимается своим лбом к моему.

— Спасибо. Но я чувствую то же самое. Вау. Мы помолвлены. Ты мой жених.

— А ты моя невеста.

— Мне это нравится, — шепчет она.

— Значит, ты не возражаешь? Что я сделал предложение в твоей детской спальне в доме родителей?

— Нет. В конце концов, именно здесь я сохла по тебе. Фэрхилл — это место, где мы снова встретились в прошлом году. Что может быть правильнее?

Я целую ее, прижимая к себе. Эту прекрасную женщину, которая перевернула мою жизнь с ног на голову и каким-то образом снова привела ее в порядок. В доме тишина, все в своих спальнях, поэтому приходится вести себя тихо. Но я ни за что на свете не откажусь заняться любовью со своей невестой после того, как сделал ей предложение.

Она прижимается губами к моему плечу, чтобы молчал, и я медленно толкаюсь, боясь, что кровать ударит о стену. Но это все равно один из лучших видов секса, который у нас когда-либо был, подпитываемый счастьем. Между нами растет напряжение, пока у меня почти не начинают слипаться глаза от удовольствия, и приходится уткнуться лицом в ее шею, чтобы не разбудить весь дом.

После этого Холли лежит в моих объятиях, водя рукой по груди. Я поднимаю ее ладонь и наблюдаю, как слабый свет от прикроватной лампы падает на бриллиант.

Я хихикаю.

— Что? — спрашивает она.

— Я только что понял, что Рождество теперь будет годовщиной этого. Нашей помолвки.

— О, ты прав.

— Что означает, — говорю я, — что у тебя наконец-то получилось. Теперь это мой любимый праздник.

Она прижимается щекой к моей груди.

— Я знала, что в конце концов ты передумаешь.

Перевод выполнен для группы Wombooks (https://t.me/+8Y0po5gZxCU2NWRi)

Перевод: @nonamehhe

Редактура и оформление: @aennaea

Вычитка: @raygrinn

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.