Каждому, кто никогда не верил в сказки, потому что понимал злодея.

И мне, за то, что я закончила писать лучшую серию в своей жизни.

ВНИМАНИЕ!

Это темный роман. В нем затрагивается болезненные темы. Он включает в себя, помимо прочего, яркие сексуальные сцены, насилие, серийные убийства, сексуальное насилие, торговлю людьми, упоминания о самоубийствах и суицидальных наклонностях, похищения людей и пытки. Если вы обнаружите, что что-то из этого или похожего на триггер сработало, пожалуйста, не продолжайте.

Плейлист

Hex Girl — Dreadlight, Maiah Wynne

Black Magic Woman — VCTRYS

Lifeless Stars — Palaye Royale

Heartless — Dermot Kennedy

I Need My Girl — The National

THE DEATH OF PEACE OF MIND — Bad Omens

Follow You — Bring Me The Horizon

Another Life — Motionless in White

Dial Tone — Catch Your Breath

Broken — Palaye Royale

Voices — Motionless in White

Destroy Myself Just For You — Montell Fish

Eternally Yours — Motionless in White

Machine — Neoni

Rain — Sleep Token

Pretty Little Fears — 6LACK, J. Cole

Talk to a Friend — Rain City Drive

Alkaline — Sleep Token

Sugar — Sleep Token

Spiracle — Flower Face

Shameless — Camila Cabello

A Thousand Years — James Arthur

Desert Rose — Lolo Zouaï

Sex and Candy — Alexander Jean

Let me Be Sad — I Prevail

Unknown/Nth — Hozier

Without You — Lapalux

Infra-Red — Three Days Grace

Past Life — Sølv

Lose Control — Teddy Swims

Whiskey N Honey — Hueston

Till Death do Us Part — Rosenfeld

«В конце концов, все взаимосвязано».

Чарльз Имз.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Привет! Это я, Монти! Прежде чем вы начнете читать эту книгу, я хотела бы сказать вам несколько вещей.

Во-первых, спасибо, что читаете. Я люблю вас и ценю.

Во-вторых, в этой книге упоминаются многие психические расстройства здоровья. Психическое здоровье — это целый спектр, оно отражается у всех по-разному, и я ни в коем случае не хочу сказать, что созданные мной персонажи являются эталоном этих конкретных расстройств и болезней. За год 43,8 миллиона взрослых страдают психическими заболеваниями. Каждый пятый взрослый в Америке страдает психическим заболеванием. Почти каждый двадцать пятый (десять миллионов) взрослый в Америке живет с серьезным психическим заболеванием. Я сама живу с психическими заболеваниями и последствиями неправильного диагноза. Я просто хотела сообщить всем, что при создании персонажей Сайласа и Коралины были проведены тщательные исследования, но я ни в коем случае не являюсь экспертом. Сайлас, то, кем он является, и травмы, которые он переживает в этой книге, могут не совпадать с тем, что пережили другие люди с этим расстройством. Поэтому, пожалуйста, не думайте, что раз я так написала своего персонажа, то это отражает судьбу всех людей, которые страдают и живут с этим заболеванием. Если у вас есть вопросы о психических заболеваниях, я настоятельно рекомендую вам обратиться к тем, кто сталкивается с ними не понаслышке.

В-третьих, я хотела бы поделиться некоторыми распространенными заблуждениями о шизофрении. Это одно из самых неправильно диагностируемых и неправильно понимаемых заболеваний в спектре психического здоровья. Поэтому, если вы перевернете страницу, то найдете информацию о шизофрении, взятую из WEB Md¹.

Если вы или ваш близкий человек борется с психическими расстройствами, пожалуйста, обратитесь к специалисту и попросите о лечении. Самое трудное для любого человека — попросить о помощи. Это не делает вас слабыми, это делает вас такими сильными.

С любовью,

Эм-Джей.

Миф № 1: Шизофрения значит, что у вас диссоциативное расстройство идентичности (DID²). Это одно из самых больших заблуждений о шизофрении. Согласно одному из опросов, 64 % американцев считают, что это заболевание связано с DID, при котором идентичность человека не является целой и складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей. Одними из самых распространенных симптомов шизофрении являются галлюцинации и бред, в том числе слышание голосов в своей голове и действие на основе ложных убеждений. Это не то же самое, что DID.

Миф № 2: Большинство людей с шизофренией жестоки или опасны. В фильмах и телепередачах кто является безумным убийцей? Часто это персонаж с таким заболеванием. Хотя люди с шизофренией иногда ведут себя непредсказуемо, большинство из них не склонны к насилию, особенно если они получают лечение. Люди с шизофренией чаще становятся жертвами насилия. Они также чаще причиняют вред себе, чем другим — среди людей с шизофренией высок уровень самоубийств. Когда люди с этим расстройством мозга совершают насильственные действия, у них обычно есть другие причины, например, проблемы с поведением в детстве или злоупотребление психоактивными веществами. Но само по себе это расстройство не делает человека физически агрессивным.

Миф № 3: Причиной является плохое воспитание. Особенно часто в этом обвиняют матерей. Но шизофрения — это психическое заболевание. У нее много причин, включая гены, травмы и злоупотребление наркотиками. Ошибки, допущенные вами как родителем, не приведут к развитию у вашего ребенка этого заболевания.

Миф № 4: Если у кого-то из родителей шизофрения, то и у вас она появится. Гены действительно играют определенную роль. Но если один из ваших родителей страдает этим психическим заболеванием, это не значит, что вы обречены на него. У вас может быть немного выше риск, но ученые не считают, что гены — единственная причина. Определенные вирусы, недостаточное питание до рождения и другие факторы играют роль во включении генов. Если один из родителей болен шизофренией, ваш риск заболеть этим заболеванием составляет около 10 %. Наличие более чем одного члена семьи, страдающего этим заболеванием, повышает риск.

Миф № 5: Люди с шизофренией глупые. Некоторые исследования показали, что люди с этим заболеванием испытывают больше проблем в тестах на умственные способности, такие как внимание, скорость и память. Но это не означает, что они не очень умны. Многие творческие и талантливые люди на протяжении всей истории человечества страдали шизофренией. Ученые даже ищут связи между генами, которые могут быть связаны как с психозом, так и с творчеством.

Миф № 6: Если у вас шизофрения, вам место в психиатрической больнице. Было время, когда людей с психическими заболеваниями отправляли в психушки или даже тюрьмы. Но теперь, когда специалисты знают больше об этом заболевании, все меньше людей нуждаются в долгосрочном лечении в психиатрических клиниках. Уровень необходимого вам ухода зависит от того, насколько тяжелы ваши симптомы. Многие люди с шизофренией живут самостоятельно, а некоторые — с семьей или в домах престарелых в своем районе. Важно поддерживать тесный контакт с врачом и иметь поддержку, которая поможет вам продолжать лечение по мере необходимости.

Миф № 7: Если у вас шизофрения, вы не сможете удержаться на работе. При шизофрении вам будет сложнее найти работу и ходить на нее каждый день. Но при правильном лечении многие люди могут найти работу, соответствующую их навыкам и способностям.

Миф № 8: Шизофрения делает людей ленивыми. При этом заболевании человеку может быть сложнее заботиться о своих повседневных потребностях, таких как одеться и искупаться. Это не значит, что человек ленив, просто ему нужна помощь в повседневных делах.

Миф № 9: Появляется при внезапном психическом срыве. Факт: у некоторых людей случаются серьезные психические события, которые приводят к диагнозу «шизофрения». Но симптомы могут появляться со временем, и их трудно заметить. Если у вас есть ранние симптомы шизофрении, вы можете:

— быть менее общительным;

— проявлять меньше интереса к обычной деятельности;

— отстраняться от повседневной жизни.

Другие симптомы, такие как бред и галлюцинации, могут проявиться позже.

Миф № 10: Это заболевание не поддается лечению. Хотя лекарств от шизофрении не существует, лечение может помочь вам справиться с ее симптомами и уменьшить ее влияние на вашу жизнь. Антипсихотические препараты помогут стабилизировать ваше состояние и снизить риск появления симптомов в будущем. Разговорная терапия и когнитивно-поведенческая терапия также являются полезными инструментами, которые могут показать вам, как лучше справляться со стрессом и жить в гармонии. Однако со временем шизофрения может усугубляться. Лечение обычно требуется до конца жизни.

Благодаря лечению многие люди с этим заболеванием могут жить полноценной, продуктивной жизнью.

ПРОЛОГ

ДО ОСВОБОЖДЕНИЯ

Февраль

— Ты не шизофреник.

Десять лет.

Десять лет я ждал, чтобы кто-то, кроме Розмари Донахью, сказал мне эти слова. Чтобы кто-то живой и чертовски компетентный подтвердил то, что я так долго знал.

Мой взгляд невозмутим от этого заявления. Я держу зрительный контакт с Дженнифер Л. Тако из медицинского учреждения «Эвергрин». Вот уже почти год я вижу ее три дня в неделю. Эта невысокая, седовласая женщина с родимым пятном цвета портвейна под левым глазом сказала мне единственное, что мне нужно было услышать с детства.

Я жду. Жду несколько минут в комфортной тишине. Жду, когда тяжесть спадет, когда появится чувство удовлетворения, но этого так и не происходит. Я не могу заставить себя чувствовать что-либо, кроме принятия.

Большая часть моей жизни была потрачена на то, чтобы жить во лжи, придуманной для защиты других. Были те, кто не заслуживал моего молчания, и те, кто всегда получал его по праву. И теперь я должен сидеть здесь с этой правдой — моей правдой — и пытаться понять, что это значит для моего будущего.

Буду ли я знать, как прожить жизнь, в которой нет лжи?

Дженнифер поправляет тонкую оправу овальной формы на переносице, кладет одну изящную ножку на другую и на ее лице появляется кислое выражение. Интересно, знают ли психотерапевты, что они дают нам инструменты, чтобы читать их?

— Я не знаю, какой врач считал этот диагноз приемлемым. Это было крайне опрометчиво и требует пересмотра его медицинской лицензии, — ее взгляд немного смягчается, когда она смотрит на меня через кофейный столик между нами. — Мне жаль, что мы никогда не сможем спросить его о причинах, Сайлас. Ты, по крайней мере, заслуживаешь объяснений.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, придерживая язык.

Пондероза Спрингс, город, который она никогда не поймет, пойдет на радикальные меры, чтобы скрыть свои мерзкие тайны и коррупцию. В мире нет такой клятвы Гиппократа, которая не позволила бы никому, в том числе и врачу, лгать, чтобы избежать негативной реакции.

— Да, — говорю я откровенно. — Мне тоже.

К этому врачу не осталось вопросов. Я знаю, почему он лгал моим родителям, почему подделывал медицинские заключения, чтобы они соответствовали его диагнозу. Мне жаль только, что он погиб в результате несчастного случая на лодке до того, как я смог заставить его проглотить собственные коленные чашечки за то, что он сделал с ней.

Конечно, Дженнифер ничего этого не знает. Это и не нужно, чтобы верно оценить меня. Никто никогда не узнает, почему Рональд Брюэр заставил любящих родителей и жестокий город поверить в то, что двенадцатилетний мальчик болен шизофренией.

Тайна. Клятва, которую я пообещал унести с собой в могилу. По сей день я держу данное ей слово. Это был единственный способ защитить ее.

Хотя мое обещание оберегать ее было нарушено в день ее смерти, я поклялся на ее надгробии, что никому не сойдет с рук причинение вреда Розмари Донахью. Никогда больше.

Плата за голову Стивена Синклера была фунт плоти³, и я готов был плюнуть в лицо богу, чтобы получить ее.

— Хочу сказать, что удивлена твоей реакции, — замечает Дженнифер, слегка наклонив голову. — Но с тех пор как я встретила тебя, Сайлас Хоторн, ты всегда был спокоен словно гладь воды. Никто не знает, какие глубины скрываются под ней, правда?

Уголок губ подергивается в ответ.

— Как долго ты знал, что не являешься шизофреником?

Я облокачиваюсь на спинку кожаного кресла, оглядываю кабинет из стекла и стали, скрещиваю руки на широкой груди и выпускаю тяжелый вздох.

— С пятнадцати лет.

Я понял это, когда мне было двенадцать; я знал, что я видел, но они так хорошо умели убеждать меня, что это все мое воображение. Они были непреклонны. Нет никакой девочки. Ее никогда не было, — говорили они мне.

Ее не существует. Ее голос звучит в твоей голове. Маленькая дурацкая игра, в которую играл со мной мой разум.

Снова и снова.

Неважно, что я говорил, никто мне не верил.

Поэтому я сдался и замолчал. Зачем говорить, если никто не придает значения твоим словам? Может быть, они так хорошо меня обработали, что я даже поверил им на какое-то время.

— Это тогда ты перестал принимать лекарство?

Я медленно киваю.

— Таблетки с витамином В.

На ее губах появляется улыбка. Я уверен, что мой терапевт не должен одобрять подмену лекарств, но Джен всегда была приветлива, и я думаю, что, учитывая мою не самую обычную ситуацию, улыбка вполне оправдана.

— У меня был эпизод, когда я… — я делаю паузу, ненавидя себя за необходимость спрашивать. Ненавижу себя за то, что они заставили меня усомниться в своем здравомыслии настолько, что я нуждаюсь в подтверждениях. — … когда меня сюда привезли, этот эпизод, что это было?

В моей памяти всплывают воспоминания о прошлой весне, фрагменты кошмара. Сэйдж Донахью возвращается в Пондероза Спрингс после смерти сестры. Голоса, которые пришли ко мне впервые в жизни, наблюдение за тем, как дом Фрэнка Донахью пылает, а демоны танцуют среди них.

Я вижу эти моменты, фрагменты и половину времени мне кажется, что это был не я. Я просто смотрю фильм, а главный герой, оказывается, похож на меня.

— Эпизод, который привел к твоей госпитализации, был психотическим срывом⁴. Ты пережил невообразимую травму — смерть человека, к которому был эмоционально привязан. Эта травма в совокупности с годами, когда тебе никто не верил, запустила спираль, которую не смог бы остановить даже ты сам, если бы захотел. Это неудачное стечение обстоятельств, но это не шизофрения.

Дженнифер перелистывает бумаги на коленях, нахмурив брови и продолжая говорить.

— Насколько я могу судить, эпизод, который они зафиксировали, когда ты был маленьким, был не таким же. В записях доктора Брюэра почти нет информации, и этого недостаточно, чтобы поставить такой серьезный диагноз пациенту в таком юном возрасте.

Я усмехаюсь, не в силах сдержаться.

Мой первый эпизод.

Я был ребенком, кричащим о помощи. Не из-за галлюцинаций или бреда. Меня никто не слушал, не хотел слышать. Я был в панике, напуган, и никто не мог поверить в то, что я видел.

— Судя по тому, что я узнала от твоих родителей и из скудных записей, у тебя были ранние признаки депрессии, и, вероятно, именно поэтому родители обратились к врачу. Они были напуганы внезапным изменением твоего поведения, и я думаю, что у них всегда были самые лучшие намерения в отношении тебя. Они и сейчас желают лучшего, но их вера была ошибочной. Мне жаль, что именно тебе пришлось расплачиваться за это, Сайлас.

Я перевожу взгляд на Дженн, понимая, что она действительно сожалеет. Что в какой-то степени ей небезразличен я и то, что произошло. Искренняя забота о моем здоровье привела ее к такому выводу.

Это объяснение. Ответ.

Уверенность, в которой, как мне ни неприятно это признавать, я нуждался.

Когда меня поместили сюда, я верил всему, что обо мне говорили. Каждому шепоту, каждой лжи, слухам и искаженной правде.

Потому что, когда Сэйдж вернулась и приближалась годовщина со дня смерти Розмари, я начал замечать кое-какие вещи, слышать их своими ушами. Я видел их, и они пожирали меня, пока я не поверил, что они реальны. Пока я не поверил тому, что они мне говорят, и не придал значения их лживым словам.

Я подумал: святое гребаное дерьмо! Они были правы; у меня шизофрения, а я не принимал лекарств с первого года средней школы.

Мой разум стал жутким местом. Я имею в виду, что так было и раньше, но тогда все стало по-другому. В тот год из гнусных корней проросли смертоносные шипы. Мой разум был наполнен черной слизью, которая проникала в каждую пору и душила меня обманом.

Она извивалась, ползала, кишела существами, которые многие и представить себе не могли. Мой монстр, демоны, тени, которые соскальзывали со стен и принимали человекоподобные формы. Они парализовали бы людей страхом.

Несмотря на то, что они ушли и до сих пор не появлялись после моей госпитализации, я смирился с воспоминаниями об их существовании, привык к этому. Я понял, что всегда буду гораздо более страшным чудовищем, чем мой разум и зло, которое он может породить.

Я намного хуже.

Потому что я есть и всегда был настоящим.

— Ты собираешься сообщать всем в Пондероза Спрингс, что прозвище «шизик» больше не приемлемо?

Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в бедра, и наблюдаю, как лицо Дженнифер искажается печалью. В уголках ее глаз появляются морщинки, когда она пытается одарить меня нежной, ободряющей улыбкой.

Она, возможно, думает, как ужасно, что этот бедный мальчик пережил все это.

— Я думаю, твои друзья и семья смогут помочь сообщить эту новость, как только тебя выпишут отсюда.

Без предупреждения мое тело напрягается, я расправляю плечи, а нутро скручивает.

— Нет.

Четко и ясно, без малейших сомнений, нет.

— Сайлас, — ее брови вздергиваются от удивления. — Я могу предоставить обширные медицинские доказательства и данные, которые я собрала за время твоего пребывания здесь. Я — твое доказательство этого ложного диагноза.

В горле нарастает зуд, он раздражает кожу во рту. Ком ваты застрял глубоко в дыхательных путях, и я сплетаю руки перед собой. По привычке я постукиваю большими пальцами.

Я качаю головой.

— Я не хочу им говорить. Пока не хочу. Я не… — я хмурюсь и поджимаю губы. — Врачебная тайна. Я никому не скажу, и вы тоже.

Дженнифер молча наблюдает за мной, анализируя каждое движение и выражение лица, я уверен. Независимо от того, что говорит ей ее диплом о моем поведении, я не изменю своего мнения.

Она это знает.

— Тобой и твоей семьей воспользовались. Вы все доверились специалисту, который не поставил во главу угла твое здоровье, он воспользовался тобой, когда твое состояние было уязвимым. Это, по меньшей мере, халатность. Никакие извинения не исправят того, что он сделал. Но сегодня вы можете поработать над исцелением. Ты, твои родители, друзья.

— У меня все еще депрессия, — замечаю я, откидываясь в кожаном кресле, заложив руки за голову, чтобы смотреть в потолок. — Хроническое, мать его, расстройство. Я не полностью излечен и здоров, Тако.

Ее вздох раздражения по поводу моего упрямства заставляет мои губы подрагивать. Прошел целый месяц, прежде чем я заговорил с ней, и даже тогда мне потребовалось время, чтобы давать ей больше, чем односложные ответы. Она знает, что если я не хочу что-то делать, то и не буду.

Однако это никогда не мешало ей пытаться, и я всегда восхищался этим в ней. Такая волевая, жесткая леди.

— Психическое здоровье — сложная штука. Вопросы длиною в жизнь, на которые мало ответов, и много моментов одиночества. Тебе позволено иметь надежду, — говорит она мне. — Тебе позволено начать с чистого листа и двигаться в новом направлении, Сайлас.

Я прикусываю язык и скрежещу коренными зубами, мышцы на челюсти подергиваются. Я прожигаю взглядом дыру в серо-пурпурном потолке.

— Они мне не поверят, и я их не виню, — говорю я вслух, хотя не собирался озвучивать эту мысль.

Надежда.

Сколько раз я пыталась рассказать родителям, надеясь, что они мне поверят. Пока однажды я не сдался.

В те моменты я хотел рассказать ребятам, надеясь, что они меня выслушают, но что-то всегда останавливало меня.

Впервые я почувствовал надежду, когда встретил Розмари, зная, что на этой чертовой Земле есть хоть один человек, который знает правду, а теперь что у меня осталось от этой надежды?

У меня осталась только боль от ее потери.

К черту надежду, потому что она давно меня заебала.

— Если ты не дашь им шанса, у них не будет возможности удивить тебя.

Я киваю, просто потому, что спорить с ней бессмысленно. Она не поймет. Нет такой степени, которая помогла бы ей постичь то, чему я научился в очень юном возрасте.

Всегда было лучше промолчать, чем рисковать, произнося слова, в которые никто не верит.

1. ТУСКЛЫЕ ЗВЕЗДЫ

Коралина

Восемь месяцев свободы

Ноябрь

Лист бумаги в моей руке потрепан.

Помят от того, что его засунули глубоко в пару ярко-оранжевых Vans, которые стоят в глубине моего шкафа. Удивительно, что он сохранил свой белый цвет с того времени, когда был вручен мне.

Я провожу большим пальцем по нацарапанным цифрам, и лунного света достаточно, чтобы четко их различить. Прислоняюсь спиной к стене родительского дома, белые рейки впиваются мне в спину, а покрытие крыши трется о бедра.

Ночное небо сегодня прекрасно. Многие люди даже не знают, что из-за полного отсутствия световых помех с Орегонского побережья открывается один из лучших видов на звездное небо и Млечный Путь.

Было время, когда я часами лежала на спине на этой крыше, пускала кольца дыма и размышляла о том, насколько огромна наша Вселенная. Улыбалась себе, когда звезды подмигивали мне, как бы весело дразня: Ты никогда не узнаешь всех наших секретов, но ты можешь восхищаться нашими истинами.

Слезы текут по моим щекам так небрежно, что я их даже не замечаю, пока не дует легкий ветерок.

Обычно я не такая. Плаксивая и грустная. Я нечасто вваливаюсь пьяной на крышу родительского дома, чтобы поплакать о том, что со мной случилось, пожалеть себя. Жизнь — это постоянный маятник боли. Каждый испытывает ее, и я не особенная.

Так что, возможно, это дорогой коньяк моего отца, который я украла из его кабинета, или запах дождя, приносимый ветром, вызвал эти эмоции, которые я тщательно хоронила.

Я продолжаю думать, что если я просто продолжу делать все так, как делала раньше, если я стану такой, какой была до похищения, жизнь вернется в нормальное русло. На прошлой неделе я тусовалась со школьными друзьями. Мы сидели в кафе, в которое часто ходили по четвергам во время летних каникул. Вчера мои мачеха и отец потребовали, чтобы я сходила на художественную выставку, и я пошла. Сегодня вечером я сижу на крыше и смотрю на звезды.

Чай в кафе «У Луки» был горьким и холодным. Друзья, которых я когда-то знала, оказались незнакомцами, их жизни движутся вперед, а моя застыла. Искусству, в котором я всегда находила радость, не хватало живости. И звезды уже не кажутся такими яркими.

Когда я стою перед зеркалом, выгляжу все так же. Я — та самая Коралина, которую узнают мои родные и друзья, но теперь я совсем другой человек. Раньше я никогда так не боялась. Дышать, двигаться, жить.

Внутри я все еще Цирцея⁵.

Я покинула этот подвал физически, но мысленно все еще живу в нем.

Ненавижу его. Презираю себя за то, что живу в страхе, в застое и не двигаюсь по жизни дальше. Меня похитили, избили, изнасиловали. И что? Есть миллионы людей, которые испытывают подобное. Мне повезло. Я не должна чувствовать себя такой чертовски несчастной.

Моя кровать, на которой я сплю с первого года средней школы, слишком мягкая. Здесь всегда слишком солнечно и шумно. Еда на вкус не похожа ни на что, кроме еды для поддержания жизни, а радость стала для меня недостижимой мечтой.

Жизнь не должна быть такой тяжелой.

Ветер треплет маленький листок бумаги между моими пальцами. Дрожащей рукой я набираю семь цифр, которые никогда не рассчитывала набирать. Обещала себе, что не буду. Но я в безвыходном положении. Ведь хуже не станет от этого звонка?

Когда раздается гудок, я сразу же хочу повесить трубку. Это глупо. Я выжила, вышла на другую сторону, где меня ждет моя богатая семья, готовая сделать меня блестящей и обновленной. Могло быть и хуже.

Палец замирает над кнопкой завершения вызова, но тут в динамике раздается хриплый голос.

— Коралина.

Мое имя слетает с его языка. Он не спешит. Он произносит его медленно, не торопясь и не сокращая, удерживая его во рту, пока не вырывается последний слог.

— Как ты узнал, что это я?

Мое сердце громко стучит о ребра, бешено колотится в груди от нервного напряжения. Я не ожидала, что он ответит. Возможно, какая-то часть меня надеялась, что гудки будут до тех пор, пока я не услышу его голосовую почту.

— Я наследник фирмы по кибербезопасности, — говорит он прямо, как будто это очевидно. — Ты в порядке?

Это просто три слова, которые я слышала на повторе в течение последних восьми месяцев, но когда они звучат из его рта, от него самого? От этого на глаза наворачиваются слезы, а грудь сжимается.

Боже, я ненавижу это.

Не знаю, как это объяснить, но я знаю, что он действительно имеет в виду именно это. Что он спрашивает не просто из вежливости, зная, что я совру и скажу, что со мной все в порядке. В его голосе, который звучит как ночь и потрескивающие угли, звучит искреннее беспокойство.

Из моей груди вырывается всхлип, и я зажимаю рукой рот, чтобы не выдать себя. Мои глаза плотно закрываются, а тело сотрясается. Я чертовски ненавижу плакать. Ненавижу показывать эту слабость, эту уязвимость, которой нет места ни в моей жизни, ни в этом городе.

— Где ты…

— Нет, не надо, я в порядке, — я тороплюсь со словами, трясу головой, чтобы никто не видел, и слышу в трубке шорох, словно он встает, чтобы прийти мне на помощь.

Совершенно к незнакомому человеку, которого он даже не знает.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала.

— Я тебя разбудила?

— Нет, — просто отвечает он.

До этого момента у меня не было никакого плана. Я даже не уверена, что знала, зачем полезла в дальний угол шкафа, чтобы выудить этот номер из забытой пары кед.

Когда он приехал ко мне в больницу, мне было горько.

Я думала, что ненависть и злость к себе будут толкать меня по жизни. Они подпитывали мою потребность жить, но за несколько месяцев ярость сдулась. Как проколотый воздушный шарик. Теперь у меня осталась только пустота в груди, которая ощущается как ножевые раны, пропитанные воспоминаниями.

Психотерапевт, к которому я ходила некоторое время, сказал, что это горе. Я скорблю о той девушке, которая умерла в подвале, и пытаюсь загладить свою вину перед той, которая осталась. Думаю, я просто устала.

Сон редко обходится без кошмаров, и дни наполнены тревогой, я постоянно оглядываюсь через плечо, все жду и жду того дня, когда мой монстр выполнит свое обещание.

Давление само по себе слишком велико. Тяжесть сломила мои плечи, и я устала задыхаться. Я не могу дышать. Почему никто этого не видит? Неужели они не видят, как я багровею? Руки моего разума душат меня?

Потому что каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу это.

— Ты сказал мне, что знаешь, каково это — сражаться с демонами, которых не видишь, — начинаю я, не зная, к чему веду, но надеясь, что конечный пункт имеет смысл. — Что ты имел в виду?

Слышится шум, скрип кровати и шорох одеяла. Приглушенные голоса затихают в ночи. Мои щеки краснеют, когда я качаю головой. Это было глупо.

— Прости, ты, наверное, занят…

— Я имел в виду каждое слово, — выпаливает он, прерывая мое стремление положить трубку.

Я прислоняюсь головой к стене дома и смотрю на звезды, гадая, где бы он ни был, он может заметить, насколько тусклым стало обычно яркое небо, или это лишь побочный эффект того, что со мной произошло.

В нашем разговоре воцаряется тишина, и все звуки на его стороне телефона затихают, когда в моем ухе раздается щелчок открываемой двери. Там, где он сейчас находится, тихо. Это заставляет меня задуматься, что он делает, способен ли он продолжать жить после всего, что случилось, или я, единственная, блядь, кто все еще застряла.

Он нарушает тишину голосом, похожим на гравий.

— Зачем ты позвонила?

Я бы рассмеялась, если бы могла. Такой же вопрос я бы задала, если бы девушка, которую я почти не знаю, позвонила мне в час ночи. Серьезно, зачем я ему позвонила? Кто он вообще такой для меня?

— Я…

— Не лги, — перебивает он. Не жестоко, не требовательно. Наоборот, это похоже на суровую правду, как будто он знал, о чем я думала, прежде чем я заговорила. — Я просто голос в телефоне. Не думай обо мне как о человеке. Только голос, только ухо.

Он ничего мне не должен. Ни унции доброты, ни секунды больше на этот нелепый телефонный звонок, но он все равно здесь. И это нежное добродушие что-то во мне ломает.

У меня никого нет.

Меня окружают люди и добрые пожелания, но я совершенно одинока со своими мыслями. Мне не с кем поговорить о переживаниях, которые преследуют мои сны и медленно подпитывают их.

Никто не понимает ни страха, ни стыда. То, что эти чувства не ушли просто так, когда меня спасли, что они существуют прямо на поверхности моей кожи. Тем не менее, никто не заботится о том, чтобы снять первый слой, все они слишком боятся того, насколько темной будет моя кровь, которая прольется на них.

Все они хотят знать об ужасах, произошедших в подвале. Новостные каналы хотят получить эксклюзив, газеты — прямые цитаты, чтобы подпитать человеческое любопытство, но никого не волнуют последствия того, что это сделало со мной.

Я всего лишь заголовок для Пондероза Спрингс. Трофей для моих родителей.

— У меня больше никого нет… — я проглатываю комок правды в горле. — Мне кажется, никто не понимает, что со мной происходит.

— Они не могут видеть демонов, да?

Я качаю головой, мои слова вырываются с трудом, пока я пытаюсь ответить.

— Нет.

Никто не видит ничего из этого. Как в одну минуту я чувствую себя сильной, а в следующую — ломаюсь. Как я ненавижу себя за то, что произошло, и чувство вины за свою слабость гложет меня. Это позор, которого я никому не пожелаю.

— Сегодня годовщина моего похищения.

Он позволяет молчанию затянуться, ничего не говоря. Я знаю, что это потому, что он хочет дать мне пространство, возможность набраться храбрости, чтобы я могла продолжать говорить. Наконец-то произнести вслух слова, которые я похоронила вместе с прежней Коралиной.

Восемь месяцев свободы, восемь месяцев заточения в новой тюрьме, и в этот раз я — надзиратель. Я никому об этом не рассказывала, ни полиции, ни психотерапевту, ни своей семье. Этот склеп внутри меня, и я говорю себе, что если буду держать его под замком, то в конце концов оно исчезнет.

Но он не человек, с которым я разговариваю.

Он просто голос.

— Я уходила с вечеринки, — я плотно закрываю глаза, надеясь, что когда я их открою, то снова окажусь в той ночи и не выйду из дома. — Это была первая вечеринка в колледже, на которую я пошла. Первая из многих.

Беззлобный смешок вырывается у меня изо рта, когда я вспоминаю текилу, которую мы с друзьями выпили.

— Ничего плохого не случается, когда ты только начинаешь жить, верно? Ни с богатыми, ни со мной. Никогда со мной.

Некоторые моменты той ночи я помню отчетливо. Громкая музыка, все люди, которых я знала и которых не знала. Рюмки текилы и то, как сильно у меня болел живот от смеха.

Я обнимала свою лучшую школьную подругу, девушку, которая теперь мне совсем незнакома, и кричала: Это лучшая ночь в моей жизни!

— Друг должен был отвезти меня обратно, но он напился и завалился на диван. Я не хотела ночевать в каком-то случайном месте, поэтому решила просто вернуться в кампус пешком. Путь был всего в несколько миль, не больше. Я даже не помню, как ушла с вечеринки. Это большая черная дыра в моем сознании. Но я…

Я подтягиваю колени к груди, опускаю лоб на колени и позволяю своему телу почувствовать боль от слез, когда прижимаю телефон к уху. Позволяю себе вспоминать, плакать и причинять боль свободно, без посторонних глаз.

Только голос на другом конце, который услышит меня. Чтобы судить меня.

— Когда я очнулась, то была голая, и мне было холодно. Они поливали меня из шланга и осматривали. Я до сих пор чувствую их руки по ночам, вижу вспышку фотоаппарата на своей коже, когда они вслух говорили о моем теле. За сколько они могут меня продать. Я даже не знаю, пыталась ли кричать, потому что от наркотиков у меня все расплывалось перед глазами. Они держали меня под таким гребаным кайфом, что к тому времени, как Стив… — я прикусываю язык, да так сильно, что металлический привкус крови заполняет мой рот. От его имени меня тошнит. — Я пережила ломку в первые несколько недель, проведенных в том подвале. Одна. Меня тошнило, и у меня были безумные мышечные спазмы. Это была душевная агония, и это было только начало. Лучше бы я умерла в том подвале, — рыдания срывают мой голос, и я плачу тяжелыми всхлипами в динамик телефона голосу, который мне ничего не должен. — Я хочу вернуться и умереть там. Он забрал у меня так много — почему бы просто было не забрать все? Зачем оставлять меня такой опустошенной!

Я кричу эти слова в потемневшее небо, умоляя дать ответ, который никогда не получу. Каждый день я задаю себе миллион вопросов, и ни разу не смогла найти на них ответа.

Почему я была так слаба? Почему я? Почему я любила его так сильно, что до сих пор чувствую, как угольки любви обжигают мои вены? Как он мог так сильно контролировать меня?

Мои крики прерывает ответ. Не от звезд, а от голоса на другом конце телефона.

— Чтобы наполнить.

— Что? — я опускаю голову, нахмурив брови.

Его тон — это твердая рука, спокойная вода.

— Жизнь оставила тебя опустошенной, чтобы у тебя было место заполнить его. Мы пустые только тогда, когда позволяем себе оставаться таковыми.

— Как? С чего мне начать? Я не…

— Узнай, Коралина. Ты жила не просто так. Выясни зачем.

— Разве ты не должен быть просто ухом? — я немного смеюсь, ладонью вытираю слезы со щек, глубоко вдыхая свежий воздух. У меня кружится голова от всех этих эмоций.

— И голосом, — замечает он, и хотя я не вижу его, но слышу ухмылку в его словах.

Мелкий дождь капает на мои руки. Природа хочет сказать мне, что мой сеанс эмоционального сброса подходит к концу. Но я задерживаюсь на несколько минут, испытывая облегчение от того, что у меня есть что-то, что угодно, что может заземлить меня еще на пару секунд.

Мне не обязательной быть Коралиной Уиттакер, выжившей в «Доме ужасов Синклера». Я не вундеркинд, отмеченный наградами, и не царственная дочь Джеймса Уиттакера. Я не старшая сестра девушки, из-за которой я заперлась в этом городе, и не младшая сестра брата, чье чувство вины перетекает в мое.

Я — Коралина. Я не в порядке, и что теперь? Пока этого достаточно.

— Я не хочу умирать, — шепчу я.

— Тогда не надо.

Дождь льет чуть сильнее, барабаня по крыше. Я слизываю капли с губ, позволяя воде смыть слезы с моего лица. Может быть, если дождь будет идти достаточно сильно, я не смогу заметить разницу.

— Я даже не знаю, как жить.

— Никто не знает.

Переступая границы дозволенного, я задаю ему еще один вопрос. Возможно, именно поэтому он положит трубку, потому что я мало что знаю о человеке на другом конце провода, кроме слухов и мимолетных встреч с ним, но все знают, что значила для него Розмари Донахью.

— Как ты выжил после того, как потерял Розмари?

Я всегда считала, что его горе прекрасно. Живое напоминание о любви, потерянной слишком рано.

К моему удивлению, он не повесил трубку и не сказал, чтобы я отвалила. Вместо этого он вздыхает. Из динамика доносится звук щелкающей зажигалки.

— Я этого не сделал.

Я усмехаюсь:

— Так ты мертв?

— Ты не знаешь? — и снова я слышу, как он ухмыляется. В своем сознании я вижу только его губы, поднятые в уголках. — Они говорят, что я мертв изнутри.

— Они называют меня проклятой. Интересно, что хуже?

Дождь продолжает усиливаться, мне нужно зайти внутрь, пока я не соскользнула с крыши и не воплотила в жизнь свои суицидальные мысли. Можно ли умереть случайно, если в планах уже было покончить с собой?

— Спасибо. Я у тебя в долгу, — тихо говорю я, охрипшим от слез горлом.

— Хорошо, — бормочет он, не заставляя меня давать больше, чем я готова, и принимая мое заявление.

Молния озаряет небо, и вдалеке раздаются раскаты грома.

— Не перезванивай мне. И я больше не буду звонить. Я просто…

— Я знаю, — он замолкает. — Ты не должна мне ничего объяснять. Я всего лишь голос, помнишь?

Я знаю, что этот телефонный звонок меня не излечит. Он не исцелит мои страхи и не залечит травму, хотя я отчаянно этого хочу. Но приятно быть живой, а не просто в порядке. Есть с кем поговорить, есть кто-то, кто знает, что я борюсь за каждый вздох.

После этого мне придется вернуться к холоду, оцепенению и бесчувствию, чтобы просто прожить день. Я позволяю себе один момент слабости, но не больше.

— Коралина, — говорит он, прежде чем я успеваю повесить трубку.

— Да, Сайлас?

Голос на другом конце снова напоминает мне, что он не просто голос или ухо. Что он человек, который тоже чувствует эту боль, эту пустоту внутри, и он ищет что-то, чем можно заполнить ее.

— Мне пришлось научиться не жить ради травм и потерь. Я живу вопреки им. Не дай ему победить.

ДВА ГОДА СВОБОДЫ

Март

2. ТИХИЕ ВОДЫ ГЛУБОКИ

Сайлас

Жизнь — это потеря.

А промежутки между — это всего лишь наши попытки справиться с ней. Отвлекаемся от неизбежных переживаний, прячемся от того факта, что, как ни прискорбно, все мы в конце концов умрем.

— Почти закончили, мистер Хоторн, мы должны еще раз проверить ваши показатели, прежде чем отпустить вас отсюда.

— На секунду я подумал, что мой отец восстанет из мертвых, Тейлор, — беззаботный смех, связанный с шуткой про его отца. — Скотт отлично справляется, как я и говорил в первые несколько раз.

На лице моего отца, обращенном к молодой женщине в красном халате, появилась улыбка, несмотря на то, что в данный момент его тело накачивают химикатами.

Он мог бы улыбаться до конца дня, это было бы неважно. Глаза никогда не лгут, а его глаза рисуют картину человека, который чертовски устал. Когда медсестра заканчивает проверку аппарата и спокойно оставляет нас в палате одних, я наклоняюсь и хватаю пустое судно на полу.

Мой стул царапает пол, когда я подвигаюсь ближе, держа судно у его груди. Так же плавно, как он улыбался до этого, он склоняет голову и опорожняет то немногое, что у него есть в желудке.

Я перевожу взгляд на белую, как яичная скорлупа, стену в противоположном конце палаты. Он ненавидит, когда его считают слабым, смотря на него, когда он на самом дне. Он всегда так делал. Я изо всех сил стараюсь защитить его гордость, пытаясь думать о чем угодно, кроме этой болезни, которая медленно убивает его.

В этот самый момент я нахожусь в промежутке между?

Готовлюсь к жизни без отца. Готовлюсь научить Леви и Калеба жить без него. Наращиваю мышцы в плечах, чтобы выдержать вес горя моей матери.

Но к смерти можно подготовиться не так уж и тщательно. Можно спланировать похороны, купить участок земли и прочитать книги о скорби, но в конечном итоге это не имеет значения. Смерть все равно каждый раз выбивает почву из-под ног.

Рак прогрессирует. Мы знали об этом с самого начала. Эти процедуры предназначены для моей матери, о чем, кажется, знаю только я. Папа не хочет умирать без ее ведома, он старался оставаться с ней так долго, как только мог.

Это эгоистично, если принять это за чистую монету, жестоко для некоторых, но когда люди не эгоистичны с теми, кого они любят?

Кроме того, Скотт Хоторн не отказывается от того, что любит, особенно от моей матери.

— Извини, — ворчит он, сжимая в ладони салфетку и поднимая ее, чтобы вытереть рот. — Говорил твоей маме, что йогурт в холодильнике был плохим сегодня утром.

Йогурт, точно.

Не один из многих тяжелых побочных эффектов химиотерапии.

— В следующий раз попробуем овсянку, — отвечаю я, не утруждая себя произнесением первой фразы. Он не слепой и не наивный. Он просто не хочет признаваться вслух своему старшему сыну. Хотя я вижу его насквозь.

Когда родители поймут, что через некоторое время мы тоже начинаем их анализировать?

Мой отец не будет никем, если не будет волевым до самой смерти, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы дать ему это.

— Ты просмотрел данные, которые я отправил…

— Мои мысли и оценка «Синк Технолоджи» уже в письме на твоей почте, папа.

Я иду к мусорному баку, выбрасываю испачканное ведро и поворачиваюсь обратно.

— Тебе нравится идея совета директоров выкупить их долю?

Компьютеры всегда были моей фишкой. В них есть смысл; они не задают вопросов, и обычно есть код, чтобы исправить проблемы, когда они не работают. Понять компанию моей семьи — не проблема; дело в людях, которые там работают.

Люди — не мой конек. Никогда не были моим увлечением и, вероятно, никогда не будут. Я понимаю эмоции, чувствую их, но я активно ненавижу их каждую секунду дня. А люди? У них их чертова тонна. И ни к одному из них нет инструкции. Ты не можешь перестроить их систему, и в половине случаев то, что ты видишь, никогда не является тем, что ты получаешь на самом деле.

Я со вздохом возвращаюсь на свое место и опускаюсь в кресло. Мне хочется закурить, хочется чего-нибудь, что избавит меня от запаха рвоты и клинических запахов больниц.

Последние два года я чувствовал себя в спешке, как будто мир заметил, когда я начала выздоравливать, и сказал: Вот. Вот все, что ты пропустил, пока горевал.

У меня от этого постоянно болит голова, все эти вещи, которыми мне приходится жонглировать.

— Их консультации по безопасности впечатляют. Прибыль приличная. Легко понять, почему совет директоров в этом заинтересован.

— Но?

Когда я смотрю на него, его бровь приподнята. Его глаза впалые, тело кажется все более хрупким с каждым днем. Я могу не понимать, как люди работают, но я могу их читать, и я понял это по человеку передо мной.

— Мне недостаточно того, что я хочу их выкупить. Их разведданные о киберугрозах слабы, и это еще мягко сказано. Реагирование на инциденты слишком медленное, — я прижимаю большой и указательный пальцы к глазам, надеясь, что от этого пульсация пройдет. — И я чертовски ненавижу владельца.

Он смеется. Тот самый смех, который я слышал почти каждый день в своем доме на протяжении всей своей жизни. Глубокий, исходящий из живота. Интересно, будет ли этот звук отдаваться эхом в коридорах, когда его не станет, или время и его украдет у меня.

Смерть — не враг.

Враг время.

— Да, он немного засранец.

Я насмехаюсь. Это мягкая оценка.

— Сынок, — его рука ложится на мою и сжимает ее. — Я знаю, что в твоем возрасте это много. Когда мне было двадцать два, я пытался понять, в какой бар я пойду. Я не хотел отдавать компанию в твои руки так рано, но…

— Я знаю, — говорю я просто. Ему не нужно тратить силы на то, что я и так понимаю. — Все в порядке.

— У тебя всегда это хорошо получалось, — появляется его беззубая улыбка. — Знающий.

Суровый диагноз, поставленный моему отцу прошлой осенью, означал, что в двадцать два года мне придется возглавить «Хоторн Технолоджи» в качестве исполняющего обязанности генерального директора, пока я не передам его по наследству. Я рано окончил школу и уже начал работать под его началом в компании, к большому неудовольствию многих людей.

Возможно, они бы помогли, если бы знали, что последнее, чего я хочу, — это учиться управлять многомиллиардной компанией. Однако я знаю, что их беспокоит не мой возраст.

Нам всем приходится идти на жертвы, и слушать шепот в офисе по поводу моей умственной состоятельности — это то, с чем я готов мириться ради него. Он любит меня, многое для меня сделал, и дать ему уверенность в том, что наследие нашей семьи находится в надежных руках, — это меньшее, что я могу сделать.

— У тебя хорошие инстинкты. Самые лучшие, Сайлас. Доверяй им всегда. Ты не потерпишь неудачу, — сурово говорит он, вселяя в меня уверенность. — Я сообщу совету директоров, что мы не будем двигаться вперед с «Синк Технолоджи».

Мой телефон пикает в кармане, когда я киваю ему. Вытащив его из переднего кармана, я вижу сообщение от Рука. Когда телефон разблокируется, созданный им групповой чат уже открыт, а самым последним сообщением является его фотография с сигаретой во рту, когда он отдыхает на пляже.

Солнце отражается от черных солнцезащитных очков, которые он носит, и на его коже проступает загар, которого я никогда раньше не видел. На груди у него несколько новых татуировок, и это заставляет меня задуматься о том, что мы пропустили в жизни друг друга из-за расстояния. Однако его ухмылка говорит о том, что это все тот же Рук, все тот же парень, которого я всегда знал.

Тэтчер: Твоя грудь похожа на школьную парту.

Рук: Я обнимался с кактусом и он нежнее, чем ты.

Я едва сдерживаю смех. Им двоим еще предстоит перерасти свои мальчишеские ссоры. Если кто-нибудь из них не прекратит их, они будут продолжаться вечно, пока не заденут чьи-то чувства, и это, безусловно, будут чувства Рука.

Все чувства Тэтчера связаны с Лирой. Для остальных у него ничего не осталось.

Алистер: Заткнись, мать твою.

Вот он. Отец Колдуэлл спешит на помощь. Удивительно, что он не посоветовал Руку пользоваться солнцезащитным кремом. Мы отдалились друг от друга, но в глубине души мы будем знать друг друга до седых волос.

Время, пространство, расстояние, смерть.

Ничто из этого никогда не отнимет у нас того, что мы знаем наверняка — что мы знаем друг друга до глубины души. Мы никогда не говорим об этом вслух, это просто предрешенный вывод.

Мы те, кто мы есть. Неважно, куда мы идем и как меняемся, всегда останется эта узловатая, перекрученная нить, связывающая каждого из нас. То, что мы нашли друг в друге в детстве, мы не хотим отпускать никогда.

Они для меня братья. Каждый из них. Крепче любой крови.

Тэтч — единственный парень, с которым я регулярно вижусь: мы оба решили остаться в Пондероза Спрингс после ареста Стивена Синклера. Мы даже вместе закончили колледж, и остальные ребята приехали поддержать нас.

Два года.

Прошло два года с тех пор, как мы нажали кнопку «play», чтобы начать жизнь без мести. Кажется, что они пронеслись так быстро, будто время совсем не прошло, а еще вчера я хоронил тела.

И все же я чувствую это в своей груди.

Время, которое ускользает от меня.

Оно измеряется моим горем и его этапами.

Принятие было самым болезненным.

— Как мальчики? — мой отец кашляет в кулак после вопроса, вероятно, уже заглянув через мое плечо на экран телефона. Он всегда был таким любопытным.

— Живы, — хмыкаю я, еще больше опускаясь в кресло.

— Шокирующе.

Уголки моего рта подергиваются. Он даже не представляет, насколько это шокирует. То, что мы пережили все предательства и смерти целыми и невредимыми и каким-то образом смогли двигаться дальше, как будто этого вообще не было.

По крайне мере, снаружи.

На каждом из нас остались шрамы, которые никогда не исчезнут. Глубокие раны, кровоточащие друг в друге, которые можем видеть только мы. Мы вышли живыми, но не невредимыми.

— Алистер только что женился, — говорю я ему, потому что именно так нормальные люди рассказывают о своих друзьях. Делятся обычными новостями из своей взрослой жизни.

Я чувствую тяжесть его взгляда и оглядываюсь на него. Его глаза расширились, а брови застыли в скепсисе.

— И девушка согласилась? Она пошла к алтарю по своей воле?

Из моего горла вырывается фырканье.

— Похоже на то.

Он качает головой, словно не может поверить в то, что я ему рассказал. Я его не виню. Алистер Колдуэлл никогда не был похож на человека, который собирался жениться. Скорее, он был похож на того, кто просто сидел бы в углу, пока не умер.

Мой отец видел его только в двух образах — злым или создающим проблемы. Есть вещи, которые моя семья никогда не поймет. Они никогда не говорили прямо, что не одобряют мою дружбу, но я видел это по их лицам. Однако они отказывались отбирать у меня то, что могло бы сделать мен несчастным.

Но они никогда не узнают их так, как я. Никто бы не узнал.

Никто не видел, как сильно такой человек, как Алистер, заботится о людях. Как легко он готов пожертвовать собственной жизнью ради того, кого любит.

Думаю, мы заботимся о них больше, чем большинство.

— Ты планируешь пойти к алтарю до того, как я умру? Или подарить мне внуков?

Я закатываю глаза, глядя на него.

— Ты слишком много времени проводишь, слушая маму.

Я ничуть не удивлен, что она втянула его в это. Если она попытается рассказать мне еще об одной незамужней дочери своих друзей, я перестану ходить на семейные обеды.

Я сделаю все, чтобы дать отцу то, о чем он просит, прежде чем он уйдет из жизни. Жениться на ком-то? Этого не случится.

— Я знаю, что потеря Розмари была для тебя тяжелой, — он кладет слабую руку мне на плечо. — Но тебе разрешено снова любить, малыш.

Моя челюсть сжимается.

Все так любят говорить мне это. Розмари хотела бы, чтобы ты был счастлив. Тебе разрешено жить дальше. Она хотела бы этого для тебя. Как будто они знают ее лучше, чем я.

Неужели они думают, что я не знаю этого? Что я не знаю, что она хотела бы, чтобы у меня была хорошая жизнь, чтобы я нашел кого-то, кого можно полюбить? Рози, наверное, миллион раз с тех пор как умерла, перевернулась в гробу от всего, что я делал. Я знаю, что она хотела бы, чтобы я жил дальше.

И часть меня так и сделала. Последние два года я смирился с тем, что она ушла и больше не вернется. Не любовь к Рози удерживает меня от того, чтобы отдаться другому человеку.

Я всегда считал, что любовь похожа на воду, на то, как она течет между телами и душами. Вы не можете остановить ее поток, потому что если один путь закрыт, она просто найдет другой.

Это та часть меня, которая отказывается любить снова. Я проклял свою душу, потому что знаю, что такое боль от потери человека. Я больше не буду так поступать с собой.

— Да, — единственный ответ, который я даю. Что еще я могу сказать?

Мой телефон жужжит в руке, и когда я опускаю взгляд на заблокированный экран, на этот раз это не сообщение из группового чата. Это электронная почта.

Я отключаю свою рабочую почту, когда меня нет в офисе и папа на химиотерапии — очень ответственно с моей стороны, — поэтому новое сообщение пришло на мой личный почтовый ящик. Я открываю его, ожидая получить спам, но мои брови сходятся вместе, когда я смотрю на сообщение.

Это неизвестный отправитель с прикрепленным зашифрованным видеофайлом и одной строкой текста.

Я еще не закончил с вами четырьмя. Пора возвращаться домой, мальчики.

Я молча надеюсь, что это вирус, пытающийся украсть мои банковские данные, и начинаю скачивать файл. Медсестра возвращается, отводя от меня внимание любопытных глаз отца, пока она отцепляет его от химиотерапевтического аппарата.

Тонкие волоски на спине медленно, один за другим, встают дыбом, а в комнате становится как-то слишком холодно. Я крепче сжимаю телефон, пока он продолжает загружаться, и неважно, как сильно я надеюсь, я знаю, что это не случайный хакер.

Удача никогда не бывает на моей стороне.

Голос отца, смешиваясь с голосом медсестры, уходит на задний план, все дальше и дальше исчезая из моего сознания, пока я сосредотачиваюсь на видео. Я быстро убеждаюсь, что громкость уменьшена, прежде чем нажать «play».

Меня встречает темный экран, но он остается таким всего несколько секунд. Вскоре мой экран освещается, а записывающий человек направляет камеру вверх. Передо мной разворачивается сцена, которую я уже видел.

Сцена, которую я пережил.

Рук, Алистер и я стоим вокруг зарождающегося костра. Рук раздувает пламя, а мы с Алистером хватаем изуродованный труп Коннера Годфри и швыряем его в пламя.

Мы все в крови избавляемся от тела посреди ночи на заднем дворе Лиры Эббот. Наши лица видны — мы не сможем отрицать этого или заставить адвокатов помочь выйти нам сухими из воды.

Каждая минута записана на камеру. На чужой телефон — бог его знает чей. Люди, которых я не знаю, люди, которым что-то от нас нужно.

Моя челюсть дергается, мышцы болезненно напрягаются. Волны эмоций захлестывают меня, их слишком много, чтобы справиться с ними. Все они смешиваются, ревут и переплетаются в ярости.

— Ты в порядке, сынок? — отдаленно слышу я.

Два года. И это все?

Два года до того, как этот гребаный город восстал из мертвых? Он был недоволен своим фунтом плоти? Он хотел сожрать нас целиком.

Я киваю, поднимая взгляд от телефона, чтобы посмотреть в обеспокоенные глаза отца.

Мы смотрим друг на друга. Я смотрю на лицо, которое знал всю свою жизнь. Человек, который любил меня без сомнений, без страха, поддерживал меня, а я не знаю, как с ним заговорить.

Без обмана. Без лжи.

Горечь, всепоглощающее чувство вины сжигают мои внутренности, скручивая кишки в жалкие спирали. Эти эмоции, этот чертов груз, который преследует меня с того самого момента, как мне поставили неверный диагноз, — это кандалы, тяжелые и невыносимые, которые волочатся за мной с каждым шагом.

Я хочу рассказать ему. Все.

Что я не шизофреник и никогда им не был. Я молчал, чтобы защитить Розмари. После выписки из отделения слова не складывались, потому что я не хотел, чтобы он ненавидел себя за то, что не поверил мне раньше, за то, что отвел меня к этому врачу.

Я так много хочу ему сказать, а в его песочных часах песчинки на исходе.

Неужели мой отец умрет, так и не узнав в полной мере своего сына?

Наступит ли время, когда я смогу быть с ним откровенным? Когда слов будет не так мало, а мой голос будет приятно слышать?

И снова я киваю.

Всегда было лучше промолчать, чем рисковать произнося слова, которым никто не поверит.

3. ПРОКЛЯТИЕ

Коралина

Я единственный человек в этом ресторане, который чувствует себя манекеном?

Поза, одежда и место для демонстрации. Когда они проходят мимо меня и смотрят, то восхищаются тем, как хорошо я выгляжу. Как отутюжен мой наряд, как блестят мои волосы.

Никто из них не подозревает, что я пластиковая, а может, хранят это в секрете. Официанты, которые без спроса доливают мне воду, представители элиты Пондероза Спрингс, которые проходят мимо, чтобы поговорить с моим отцом, — все они чувствуют, как пластик тает на моей плоти. Все они знают, что я фальшивка, мошенница, но просто ничего не говорят.

Я — разбитая, милая девушка, которая едва сдерживается в эмоциональном плане и которая изо всех сил пытается влиться обратно в этот поверхностный мир акул, как крошечная мелюзга. Я — их любимая внутренняя шутка.

Я использую вилку, чтобы ковырять еще один кусок лосося по завышенной цене. Это рыба, которая умерла, чтобы быть пережаренной и поданной людям, которые, вероятно, не могут ничего распробовать из-за многолетнего курения и лжи, сжигающей их языки.

— Перестань играть со своей едой.

Мои пальцы сжимаются вокруг прибора в руке. Не воткни в нее вилку. Не на людях.

В мае, через два месяца, мне исполнится двадцать два, а я сижу здесь и бормочу мачехе извинения под нос, чтобы не устроить сцену. Как только я чувствую, что ее критический взгляд переключается с меня, и она возвращается к предыдущему разговору, я ослабляю хватку на вилке.

Долгое время я не понимала, почему Реджина так сильно меня недолюбливает. Она знала меня с рождения и всегда предпочитала вживаться в архетип злой мачехи, а не любить меня, как родную. Только повзрослев, я поняла, что она видит, смотря на меня.

Я — неровность на дороге в ее хорошо вымощенной жизни. Я — плод интрижки, появившийся перед свадьбой ее мечты, и она всю жизнь заставляла меня расплачиваться за грех моего отца — влюбиться в другую женщину.

— Ты уже выбрала платье для фуршета по сбору денег, Коралина? — глубокий голос моего отца едва не раскалывает изящный фарфор.

Джеймс Уиттакер — это сила. Он — спрос в комнате, полной предложений. На все его вопросы ответ всегда «да», и смотреть ему в глаза — это риск.

Я встречаю его взгляд, и разница в нашей внешности становится все более заметной, чем старше я становлюсь. С каждым днем я все больше напоминаю свою мать, и это только подогревает его ненависть ко мне. Я — постоянное напоминание о любви, которую он потерял, о любви, ради которой он собирался все бросить.

Какая женщина заставит состоятельного, уже в каком поколении, мужчину отказываться от своего будущего успеха и известности ради нестабильной, посредственной женщины?

Проклятая.

Когда-то мы были близки, когда цвет моих глаз был скорее зеленым, чем карим. Он называл меня своим другом, пока мне не исполнилось тринадцать, и каждое воскресенье мы проводили на пристани. Я рисовала в своем этюднике, пока он ловил рыбу. Потом, две пряди моих волос стали белыми, и мы перестали проводить время вместе.

Я говорила себе, что мы отдалились друг от друга из-за моего похищения, но это ложь в утешение. Его связь с «Гало», которая, как он утверждает, была шантажом со стороны друзей по колледжу, только сильнее давила на наши натянутые отношения.

Мы разбили наш отношения на осколки много лет назад и так и не удосужились собрать их снова. Вместо этого мы решили стоять на них, как чужие люди, позволяя стеклу резать наши пятки.

Лучше оставаться в боли, чем признать правду.

Но я благодарна ему за это. За его неприязнь ко мне.

Она преподала мне самый важный урок, когда я выбралась из того подвала.

В этом мире нет ни одного человека, который позаботился бы о тебе лучше, чем ты сама.

— Я не пойду, — я беру стоящий передо мной стакан с водой и делаю маленький глоток, готовясь к натиску вопросов и пассивно-агрессивных оскорблений.

Мы на людях, а значит, разговор будет проходить в тишине и с принужденными улыбками. Окружающие нас стервятники так и норовят ухватить обрывки сплетен с чьего-нибудь стола, и последнее, чего хочет мой отец, — это еще больше негативного внимания.

Это помогает мне, потому что они не будут слишком давить на меня, когда на них смотрит столько людей. В конце концов, я — ребенок, который выжил. Их личный Гарри, мать его, Поттер. Это будет иметь плохой окрас в прессе, если они покажут, как мало их на самом деле волнует.

— Почему? Все ждут нас там как семью. Я даже сказал сыну сенатора Блума, что ты с нетерпением ждешь встречи с ним.

Карсон Блум, думаю я про себя, — самовлюбленный урод, который пытался заставить меня принимать кокаин в туалете на вечеринке по случаю переизбрания его отца, не верит в изменение климата и считает себя вторым пришествием Христа.

Все это, конечно, не имеет значения. Честно говоря, он мог бы быть членом коммунистической партии, и они бы не возражали. Лишь бы я вышла замуж за богатого, чтобы генофонд был переполнен пропитанными кровью деньгами и престижем.

Тогда, рассказывая обо мне, они смогут перечислять все мои достижения своим сверстникам. Как будто то, чего я добилась в своей жизни, является отражением их звездного воспитания.

Мои коренные зубы скрежещут, и я натянуто улыбаюсь.

— Тебе придется выразить сожаление. У меня вечером занятие.

Реджина насмехается.

— Уверена, ты можешь отменить его. Это же не обязательно. Ты и так проводишь с ними так много времени, не говоря уже о предстоящем благотворительном гала-концерте. Уверена, они поймут, если ты пропустишь один день.

От этого мелочного тона во мне снова поднимается желание уколоть ее этой вилкой, оставляя металлический привкус в горле. Возникают импульсы закричать, пока не разобьется стекло, или разбить все, что попадет в поле моего зрения, только чтобы они все увидели, что на самом деле живет внутри меня.

Показать им и всему этому гниющему городу, какая я бешенная и мерзкая внутри. Что я не пластмассовая, что я олицетворение ненависти и страдания к себе, которая наведет ужас на их сонные жизни.

Само мое существо напугает их настолько, что никто больше не произнесет мое имя вслух.

Левая рука мягко ложится на мою. Я не замечала, что сжимаю материал платья у бедра, пока мягкие пальцы не сжали мои. Я отпускаю полуночно-синюю ткань, ободряюще улыбаясь в ее сторону.

Она — постоянное напоминание о том, почему я сижу на этих ужинах молча, как марионетка с руками общества, засунутыми мне в задницу, и глотаю каждое жалкое слово. Прикусываю язык и заглатываю их напыщенную чушь.

Моя младшая сестра.

— Они бы не возражали, — поправляю я, — но это занятие — одна из немногих здоровых возможностей, которые есть у этих девочек. Это кажется более важным, чем тереть языками, не так ли?

Я подцепляю кусок рыбы, подношу его ко рту и медленно жую в ожидании ответа, молча надеясь, что они дадут мне повод сорваться. Моя челюсть остается зажатой, чтобы защитить Лилак, но я готова терпеть до бесконечности.

— Я думаю, то, что ты делаешь, просто невероятные вещи, Кора, — нежный голо Лилак — бальзам на мою разогретую кожу. Я смотрю на ее мягкие светлые локоны, благодарная за то, что, несмотря ни на что, она выросла добрым человеком. — Девочки там тебя обожают.

Если бы не она, я была бы на расстоянии целой карты от этого проклятого места. Я не обижаюсь на нее за ее возраст или за то, что в Пондерозаа Спрингс Лилак еще год будет сидеть на цепи. Еще год, и я смогу увезти ее далеко-далеко, где она будет вольна стать тем, кем захочет, на своих условиях.

Она не сделала ничего плохого и любила меня все свои семнадцать лет. В ее глазах я никогда не была проклятой, просто ее старшей сестрой. Лилак не заслуживает того, чтобы ее бросил единственный человек, который по-настоящему ее любит, потому что я не могу справиться с давлением.

Я буду молча страдать еще один год, а потом мы обе будем свободны.

На этот раз навсегда.

— Такая гуманная, — воркует Реджина, беря свой бокал за ножку и взбалтывая красную жидкость. — Как же ты собираешься найти мужа, если ты так предана филантропии? Ты ведь не молодеешь.

Я открываю рот, но отец быстро прерывает меня.

— Дорогая, ты же знаешь, что мы поддерживаем тебя, особенно твое творчество. То, что ты делаешь для этих девочек, достойно восхищения, но…

— Но? — вырывается у меня, когда я поворачиваю к нему голову.

Мой взгляд заставляет его закончить фразу, и, поскольку Джеймс не способен быть покорным кому-либо, он это делает.

— Тебе не следует проводить так много времени в окружении таких людей. Это вредно для твоего здоровья.

Вот оно.

Наконец-то в этом разговоре появилась хоть какая-то правда.

Сказать людям, что я выиграла художественную премию «Будущее поколение», — это титульное достижение. Люди, пишущие статьи о том, что моя будущая работа может изменить мир искусства, — это впечатляет. Тот факт, что я преподаю уроки искусства для выживших в «Гало», заставляет меня выглядеть доброй, но дело в том, что на самом деле мне на все это наплевать.

Приходится притворяться человеком, имеющим сердце. Здесь, в Пондероза Спрингс, это настолько важно для репутации, что в это почти можно поверить. Но внутри вы должны быть холодны и заботиться только о том, как вы выглядите и сколько денег лежит на вашем банковском счете.

Ни для них, ни для кого другого не имеет значения, что работа, получившая эту дурацкую гребаную премию, была создана мной в дни после неудачной попытки самоубийства. Что голос и желание создать что-то большее, чем я, — это все, что удержало меня от смерти.

Я не могу заботиться о группе женщин, которые приходят дважды в неделю на занятия.

Нет, все они либо изгои, либо наркоманки, паршивые овцы, которые портят мой имидж. Им наплевать, что эти люди не могут двигаться вперед в обществе, потому что, то, что произошло, держит их в оцепенении.

Пережитая травма заставляет их прибегать к наркотикам, некоторые из них так отчаянно хотят оцепенеть, забыться, что наполняют свое тело химическими веществами. Они не могут работать на обычной работе, потому что большинство из них боятся выходить из дома. Никому нет дела до того, что с ними происходит, потому что они счастливицы только потому, что выжили.

Как будто этого, блядь, достаточно.

Никто из них не замарал бы свою репутацию, чтобы понять их так, как понимаю я. Внутри? Я ничем не отличаюсь от всех девушек, которые входят в двери класса.

У меня как раз есть деньги, чтобы нарядить свою травму в пару туфель от Manolo Blahnik.

— Такие люди — это кто? Выжившие? — я вытираю рот, пытаясь избавиться от горького привкуса. — Ты знаешь, что ко мне в студию приходит пятнадцатилетний ребенок? Пятнадцатилетняя девочка. Ей было тринадцать, когда ее похитили, а потом продали. Скажи мне, что она за человек, Джеймс?

— Коралина, — предупреждает он, окидывая меня взглядом, чтобы напомнить, где мы находимся.

Как будто мне есть до этого дело.

Я качаю головой, думая о невозможности их привилегированного прикрытия, и бросаю салфетку на тарелку перед собой.

— Извините. Может, вам двоим стоит взять местную газету, чтобы освежить память? Кажется, вы забыли, что я тоже была одной из тех девушек, которых спасли от торговцев людьми, — я устремляю на отца холодный взгляд. — Должна ли я благодарить тебя, дорогой папочка, за то, что твоя дружба со Стивеном спасла меня от продажи? Или мою мать за те проклятые гены, которые сделали меня достаточно особенной, чтобы оставить?

Мой голос чуть выше приемлемого уровня. Может, им и не плевать на мнение других, но меня в этом городе всю жизнь называли проклятой. То, что они думают обо мне, не мешает мне спать по ночам.

Это делают демоны.

— Не говори с нами так, — шипит мачеха, обвиняюще указывая на меня пальцем. — Это мои деньги держат тебя в этой квартире и позволяют тебе давать эти бесплатные уроки. Тебе стоит помнить об этом.

— Деньги моего отца, Реджина. Забыла? Ты вышла замуж за члена этой семьи, не имея ничего, кроме дешевых туфель и надежды, — мои губы кривятся в злобной улыбке. — Но конечно, лишай меня наследства. Оно мне не понадобится, когда я продам свою часть «Элиты».

Они оба, кажется, лишились дара речи, когда им резко напомнили, что мой покойный дед оставил мне большую долю в нашей семейной компании по разработке нефтяных месторождений, которую не сможет отнять ни один адвокат. Мне было бы легко продать ее конкуренту, и именно так я и планирую поступить, когда Лилак закончит школу.

Раздраженная, почему-то все еще голодная, и уставшая от этого разговора, я упираюсь руками в стол и отодвигаю стул, собираясь уйти.

— Кора, — мягко зовет Лилак. — Не уходи.

Я встаю и на мгновение наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб — запах ее духов сладкий и цветочный. Когда я выпрямляю спину, мой большой палец разглаживает морщинки у нее на лбу.

— Увидимся завтра перед игрой. Напиши мне, если тебе понадобится помощь с домашним заданием по химии сегодня вечером.

Она кивает, принимая это задабривание. Я сделала все возможное, чтобы защитить ее от всего, что мне пришлось пережить, но все равно она знает, что находиться рядом с Реджиной и Джеймсом для меня тяжело.

Я позволяю им выставлять меня напоказ, как пони, только чтобы они оставили ее в покое. Если все внимание будет приковано к Проклятой, у них не будет времени, чтобы испортить Лилак. Она сможет спокойно жить.

— Я вызову для тебя машину, — Джеймс прочищает горло, на кончике языка повисло извинение, которое он никогда не произнесет вслух.

— Нет необходимости, — я отхожу от стола.

— Коралина…

— Просто отпусти ее, Джей, — Реджина убирает невидимую ворсинку с его костюма и улыбается. — Не нужно устраивать сцену. Увидимся в воскресенье на бранче?

Я даже не смотрю на нее, не говоря уже о том, чтобы ответить. Я просто отхожу от нашего углового столика, стуча каблуками по полу, когда выхожу. Я чувствую, как все взгляды устремлены на меня, практически слышу, как головы поворачиваются в мою сторону.

Пусть смотрят. Пусть глазеют на меня. Может, после моего ухода им будет, о чем поговорить.

Когда я наконец выхожу на улицу, и свежий воздух врывается в мои легкие, мне требуется всего несколько секунд, чтобы залезть в сумочку и нащупать там пачку сигарет и зажигалку. Мне нужно что-то быстрое, чтобы снять напряжение, прежде чем я начну ругаться на уличный фонарь.

На дне сумки загорается телефон с сообщением.

Отказавшись от никотина, я хватаю телефон, готовая быстро дойти до своей квартиры, но не могу пошевелиться. Когда я смотрю на незнакомый номер на экране, моя опора рушится, острый язык притупляется, а мои щиты падают.

Телефон выпадает из рук и разбивается о бетон под ногами. Мимо проезжают машины, люди двигаются, но я замираю, когда мой разум испускает крик, превращающийся в смертоносный рев.

Неизвестный: Ты скучала по мне?

4. ШАНТАЖ

Сайлас

У людей постоянно есть две версии себя.

Та, которую они представляют миру, которая существует на публике для всеобщего обозрения. И та, которую они скрывают, которой они являются, когда никто не смотрит.

Это не плохо, просто факт. У всех нас это есть.

Мои глаза следуют за головой с прямыми каштановыми волосами через оживленную главную улицу Пондерозаа Спрингс, разрешение камеры наблюдения приглушает брызги краски на ее белой футболке.

Несколько мужчин стараются не смотреть на нее, либо оглядываясь через плечо, либо полностью останавливаясь на месте.

Интересно, замечает ли она это?

То внимание, которое мужчины уделяют ей.

Как они не могут удержаться, когда она рядом. Они вынуждены пялиться. Восхищаться. Не красота удерживает их внимание — многие женщины красивы. Есть что-то еще, что-то необъяснимое в ее притягательности.

Интересно, не отсюда ли взялось ее прозвище? Задолго до того, как Стивен Синклер выкрикнул его в мой адрес. Это был вопрос, который я хотел задать с тех пор, как она вылетела из того дома ужасов с изодранными крыльями.

Как по часам, она приходит в студию в полдень, как и всегда, и вскоре исчезает из моего поля зрения. Двадцать минут — почти каждый день я вижу ее на экране в течение двадцати минут, и каждый раз я задаю себе одни и те же два вопроса.

С какой версией я имел дело в ту ночь, когда она мне позвонила? И что делает Коралину Уиттакер проклятой?

Слежка за людьми с помощью общественных дорожных камер незаконна и морально неоднозначна. Я не говорю, что то, что я делаю, правильно. Я говорю, что мог бы быть гораздо хуже, если бы захотел. То есть, технически? Я могу взломать почти все камеры, мимо которых она регулярно проходит, но это слишком, даже для такого человека, как я.

Я убийца, но меня также воспитывали в духе уважения к женским границам.

Мы не друзья, Коралина и я. Я не обязан ей своей заботой. Однако я знаю, как она звучит, когда ей страшно. Я почувствовал ее страх через этот телефон, а никто не заслуживает такого страха.

Поэтому, хотя девушка на экране для меня практически незнакомка, а я просто голос, который она слышала давным-давно, я хочу убедиться, что с ней все в порядке. Это своего рода утешение — наблюдать за этими двадцатью минутами ее дня, фоновый шум, чтобы заполнить пустоту на некоторое время.

— Сайлас! Ты еще здесь?

Я моргаю, отрывая взгляд от компьютера, и беру со стола телефон, снимая его с громкой связи и поднося к уху.

— Да, — бормочу я, прочищая горло.

— Что ты получил по электронной почте?

Моя челюсть дергается от раздражения. Не на Алистера, а на ситуацию. Не знаю, что раздражает меня больше: то, что нас шантажируют, или то, что человек, который это делает, хорош в этом. Гребаный хакер.

Вчера я получил еще одно письмо, на этот раз без видео, просто еще одно зловещее предложение.

Не заставляй меня приходить к тебе домой.

Ни подписи, ни имени. Только это гребаное видео, улика, которая может отправить всех нас в тюрьму, если ее опубликуют. Все, ради чего мы работали, чего мы избежали? Все будет разрушено одной утечкой в прессе.

Я чувствую, как возвращается головная боль, а может, она никогда и не уходила.

— Нет, — вздыхаю я. — Они передали его с помощью распределительных реле⁶. Там слишком много узлов, и мне понадобится минута, чтобы вернуться к первоначальному отправителю. Тот, кто его отправил, либо заплатил кучу денег за анонимность, либо намного лучше меня.

Ради своего эго я предпочту первое.

— Я притворюсь, что знаю, какого хрена ты только что сказал, — ворчит Алистер, а на заднем плане раздается унылое жужжание. Татуировочные машинки работают сверхурочно — вот почему он хотел дождаться этого звонка. Он не хотел быть дома, зная, что Брайар окажется слишком любопытной и узнает об этом до того, как мы разработаем план.

— Я пока не могу отследить их местоположение, — говорю я прямо.

Я пытался отправить вредоносное ПО в своем ответе на электронное письмо, но оно осталось непрочитанным, что хорошо для отправителя, но у меня остается длинный список вариантов, которые займут несколько недель, если я вообще смогу найти обходной путь.

Два долбаных года.

И это все, что мы смогли получить? Это все, что я получил?

К черту этот город и его неспособность позволить кому-либо выбраться живым. Я уверен, что сейчас, как никогда, он не остановится, пока не похоронит всех нас четверых.

Я провожу рукой по лицу, расстраиваясь больше из-за Рука и Алистера, чем из-за кого-либо еще. Мы с Тэтчером все еще живем здесь, он — по своей воле, а я — из-за обстоятельств. Но до этого момента мы могли просто тихо существовать.

Нам было слишком комфортно в нашей новой жизни, в наших ролях. Мы пытались забыть и двигаться дальше, построить для себя жизнь, не омраченную тьмой, отчаянно пытаясь стереть черную метку, которую наложило на нас это место.

Но есть вещи, которые мы никогда не сможем отпустить.

Вещи, которые не хотят отпускать нас.

— Рук уверен, что это обкуренный папенькин сынок, жаждущий мести. Его фамилия сильно пострадала, когда Стивена арестовали.

Я фыркаю.

— Истон Синклер, может, и специализировался на компьютерных науках, но он не лучше меня. Если бы в Японии упало дерево, Рук свалил бы все на него.

Алистер издает сдавленный смешок, и это приятно слышать. Его смех. Я не помню, чтобы мы были из тех детей, которые смеялись часто, но Алистер никогда не смеялся, а теперь мне кажется, что он делает это чаще.

Знакомое чувство вины начинает поселяться во мне, скапливаясь где-то в глубине желудка. Они никогда не скажут этого, но я — причина всего происходящего. Жизнь, которую они пытались начать? Разрушена из-за меня. Из-за моей безумной, отчаянной жажды мести.

Месть за Розмари началась с чувства вины за то, что меня не было рядом, когда она нуждалась во мне больше всего, и теперь будущее моих друзей в опасности, а я оказался там же, откуда и начинал.

— Он мог бы нанять кого-нибудь…

Два громких стука отдаются эхом в стенах моего кабинета. Я слегка откидываюсь в кресле, пытаясь разложить по полочкам события своей жизни. Та часть меня, которая должна разобраться со своим прошлым, и та, которая пытается создать некое подобие будущего.

— Я должен идти.

— Это в последний раз, Сайлас, — говорит Алистер с уверенностью в голосе. — Это последний раз, когда я возвращаюсь в это гребаное место. Даже если это убьет меня.

Он говорит всерьез. Каждое слово. Если мы не разберемся со всем этим и не начнем все с чистого листа в этот раз, он скорее умрет, чем это место удержит его здесь. Я почти завидую тому, что у него есть возможность уехать, что в Сиэтле он может быть тем, кем захочет, — новым Алистером, которого никто не знает.

Нет ни слухов, ни шепота. Он просто существует.

Я никогда не знал, каково это. Просто существовать без чьего-либо предвзятого мнения о том, кто я такой.

Я киваю, хотя он этого не видит.

— Услышал.

Когда телефон отключается, я говорю тому, кто стоит по ту сторону двери, чтобы он вошел, безмолвно молясь, чтобы это был не гребаный Тед из финансового отдела. У меня от этого парня чертова крапивница.

Должно быть, мои молитвы до кого-то доходят, потому что дверь открывает мой отец, в своем сшитом на заказ костюме, с непомерно высоко поднятой головой. В таком свете трудно даже представить, что он ослаб, не говоря уже о том, чтобы пройти через что-то настолько изнурительное, как химиотерапия.

Его шаги размеренны, когда он идет через комнату, парадные туфли щелкают по полу, и мне вдруг хочется выпрыгнуть из одного из стеклянных окон от пола до потолка позади меня.

Скотт Хоторн с печально известным каменным лицом, которое он обычно показывал Калебу и Леви, когда они прогуливали школу или разбивали мамину вазу. До этого момента я никогда не получал таких взглядов.

— Сынок, нам нужно поговорить.

Ни хрена себе.

Я откидываюсь назад, когда он устраивается в кожаном кресле перед моим столом, на поверхности которого разбросаны различные бумаги, которые я успеваю просмотреть, прежде чем он поднимает на меня глаза.

Из его легких вырывается кашель, и он на мгновение прикрывает рот рукой.

— Мне нужно кому-то позвонить? — спрашиваю я, рука уже тянется к телефону.

— Нет, — он отмахивается от меня, хмуря брови, пока переводит дыхание. — Я в порядке.

Дав ему секунду на восстановление самообладания, я откидываюсь на спинку кресла, складывая руки на груди.

— Мы с твоей мамой не думали, что это станет проблемой, ведь ты не должен был так быстро взять бразды правления в свои руки, — он потирает губы большим и указательным пальцами, выпуская тяжелый вздох. — Но, к сожалению, совет директоров не хочет уступать.

— Уступать?

Голосование за мое вступление в должность назначено только через несколько месяцев, а я уже обеспечил себе большинство голосов. Никто другой не может занять эту должность. Я — старший Хоторн, и совет никогда не отступал от этой традиции.

Еще одна волна вины обрушивается на меня. Неужели я сделала что-то не так? Может, я и не люблю эту работу, но она мне нравится настолько, что я борюсь за нее. По крайней мере, ради моего отца.

— Чтобы занять пост генерального директора «Хоторн Технолоджи», ты должен быть женат.

С тех пор как мне поставили ошибочный диагноз «шизофрения», я быстро научился контролировать свою мимику, сохраняя все, что я чувствую или переживаю под маской на лице.

Так всегда было проще — держать правду при себе, держать то, что я чувствую, внутри. Но сейчас, я уверена, шок, который я испытываю, очевиден в моих чертах.

Женат?

— Какой, блядь, сейчас год? — спрашиваю я.

Я всегда знал, насколько строг совет директоров, возглавляющий компанию, насколько дисциплинированными они были в прошлом, но это?

— Я знаю, это архаично, — он прижимает ладонь ко лбу. — Но твой прапрадед ввел это условие, и они никогда не отступали от него. Я пытался их переубедить, учитывая обстоятельства, но они непреклонны в своем мнении.

Мне хочется смеяться над этой злой шуткой, которую решила сыграть со мной Вселенная. Видимо, я — бесконечный повод для издевательств. Я отдаю и отдаю, а она хочет только брать.

Я отдал свой голос в обмен на молчание. Отдал свой покой в обмен на признание. А теперь? Единственное, чего я никогда, никогда не хотел делать снова, и она вынуждает меня?

Иди к черту.

— Сайлас, — отец произносит мое имя с глубокой печалью в голосе, и я перевожу взгляд на него. — Это не то, чего я хотел для тебя. Никогда. Я думал, что у тебя будет много времени, что у меня будет больше времени. Это было…

— Я знаю, — говорю я ему, потому что знаю.

Единственное, чего когда-либо хотели для меня родители, — это счастья. Это все, что они когда-либо требовали от своих детей.

Я прижимаю пальцы к глазницам, желая, чтобы головная боль исчезла, и вспоминая все приемы, которым Дженнифер научила меня на терапии, когда дело касалось борьбы со стрессом.

Но этот стресс? Весь этот стресс? Кажется, это слишком много для любого.

— Я разберусь с этим, — тупо говорю я, не зная, как мне с этим справиться, но знаю, что справлюсь. — Сколько у меня времени?

Если бы у меня было достаточно времени, чтобы уничтожить это видео, я мог бы побеспокоиться о поиске жены позже. Такую, которая не против жить в разных домах и подписать брачный контракт. Люди постоянно заключают выгодные браки по расчету, это не табу. Мне просто придется пройти через процесс поиска.

— В том-то и дело. Я этого не хочу.

Я вскидываю голову, приподнимая бровь.

— Мы обсуждаем продажу «Хоторн Технолоджи». Есть много инвесторов…

— Нет, — выдыхаю я, в моем голосе больше злости, чем мне хотелось бы при общении с отцом. — Ты работал на эту компанию. Наша семья работала на нее, и она не будет разрушена из-за меня.

Я не могу…

Я не хочу, чтобы из-за меня разрушилось что-то еще. Она не может развалиться. Я не позволю этому случиться.

Сердцебиение учащается, давление кувалдой врезается в мой череп. Мой отец умирает — есть ли у меня время, чтобы подготовиться к этому? Киберзлодей угрожает свободе моих друзей, а теперь я должен жениться.

Я чувствую, как мой разум начинает ползти к темному месту, ползет со сломанными руками к яме, из которой я едва вытащил себя в первый раз. В ушах ревет океан, а комната словно накренилась.

Я теряю контроль над ситуацией, чувствую, как он ускользает сквозь мои сжатые пальцы. Если я не могу контролировать свою жизнь, как я могу контролировать свой разум?

— Ты заслуживаешь жениться по любви, Сайлас, — говорит он с мягкой легкостью. — Ради счастья и радости. Не по прихоти, не по принуждению. Я хочу, чтобы ты познал счастье семьи.

— Папа, — задыхаюсь я, с трудом переводя дыхание.

Он умирает, бросая свою компанию из-за меня.

Мои друзья попали в беду из-за меня.

Розмари умерла из-за меня.

Это все моя вина. Во всем.

— Это не обсуждается, Сайлас. Я уже составил план, который представлю совету. Твоя мать уже согласилась…

В моем мозгу гудит сигнал, пока я несусь в темноту, хватаясь за что-нибудь, за что можно ухватиться, чтобы зло внутри не поглотило меня всего целиком.

Уверен, что со стороны я выгляжу вполне собранным и уравновешенным. Он не может видеть, что происходит у меня в голове — никто не может. Я ищу способ спасти все это.

Ты виноват. Это все твоя вина.

В груди все горит, слова, которые я хочу произнести, вертятся на языке, я готов умолять и извиняться. Кричать всему миру, что я старался, что это не моя вина.

Не надо…

Не вините меня.

Моя рука ловит ветку в моем сознании, цепляясь за нее изо всех сил, пока я висну прямо над омутом беспомощности. Существа щелкают зубами, жаждут меня.

По прихоти, не имея другого выбора, я впервые лгу отцу.

— У меня есть девушка.

5. БЕЗМОЛВНЫЙ МИРАЖ

Коралина

Я зависима.

Больше всего на свете я люблю заполнять пустоту.

Так получилось, что экстази и алкоголь — это то, что я использую для этого.

Если бы кто-то спросил, я бы обвинила во всем наркотики, которыми меня накачали, прежде чем отправить к Стивену. Погоня за кайфом была навязана мне. Это проще, чем признать, что я недостаточно сильна, чтобы прожить эту жизнь без суббот, которые я провожу под алкоголем или кайфом.

Но если честно? Если бы кто-то спросил меня, я бы, наверное, просто ответила им, чтобы они шли на хрен.

Под прикрытием дыма я проскальзываю в лаундж кальянного бара «Вербена», популярного среди местных жителей Западного Тринити-Фоллс и иллюзорного убежища для приезжих.

Фруктовый. Пряный. Земляной. Пьянящий.

Различные цветы и травы сгорают в ароматном дыму, придавая обстановке туманный оттенок. Кожу покалывает, когда мой любимый наркотик начинает действовать, заставляя меня гудеть. Словно молния вдалеке, приближаясь ко мне и готовая поразить меня в любой момент.

Когда я добираюсь до задней части бара, входная дверь подсвечивается красным неоновым светом. Один вышибала стоит в стороне, одетый в черное, и возвышается над посетителями бара с суровым взглядом.

Я открываю свой клатч, достаю старую сморщенную обертку от жвачки и протягиваю ее грозному мужчине, стоящему передо мной. Он держит ее между двумя пальцами, бросая короткий взгляд вниз, чтобы прочитать слова, нацарапанные на внутренней стороне фольгированной бумаги.

Безмолвный мираж.

Пароль верный. Мое платье достаточно короткое. И удача сегодня на моей стороне, или, может быть, дело в серебристо-дымчатом макияже глаз и темно-фиолетовой помаде. Возможно, все вместе. В любом случае, он кивает головой в сторону входа, и я проскальзываю мимо него, чтобы нажать на кнопку, открывающую дверь.

Когда фальшивая дверь открывается, искусственный туман окутывает мои ноги. Я пробираюсь глубже в дебри «Вербены» и оказываюсь в токсичном убежище, предназначенного для двух суббот в каждом месяце.

Ночной клуб в стиле подпольного бара жив.

Светится. Жужжит. Горит.

Это сочетание калейдоскопа красок и экстази внутри. Я плыву по воздуху, прокладывая себе путь, а мысли кружатся в голове, пока я любуюсь неоновыми трубками, вырисовывающими замысловатые узоры на стенах, потолке и полу.

Музыка струится по моим венам. Она никогда не звучала лучше, чем в этот момент. Все мои запреты сняты, и все, о чем я могу думать, — это поиск нирваны.

В темноте ночи я ищу искусственное счастье, чтобы заполнить пустоту моих пустых дней.

Я иду к полупрозрачной барной стойке в самом центре клуба, освещенной изнутри, чтобы создать идеальный визуальный эффект для тех, кто находится в состоянии кайфа. Когда я подхожу к краю, мои руки касаются прохладного материала столешницы, позволяя ему остудить мое разгоряченное тело.

Я оглядываю людей, окружающих бар со всех сторон, — круглая конструкция бара дает барменам возможность обходить стойку с алкоголем и бокалами на 360 градусов. Мельком, я замечаю фиолетовые волосы и поднимаю руку, чтобы привлечь внимание Тинкс.

Эксцентричная барменша, с наполовину выбритой головой, бросает на меня знающий взгляд, обхватывая пальцами бутылку Casamigos Blanco⁷ и проходя мимо клиентов, пока не доходит до меня и не ставит передо мной пустую рюмку.

— Скучала по тебе в прошлую субботу, девочка, — серебряное колечко на губах блестит на свету, когда она говорит, наливая прозрачную жидкость в стакан передо мной. Я так завидовала ей в первый вечер знакомства.

Как она могла свободно преподносить себя, как вторую кожу, без наркотиков, без последствий. Она могла просто быть собой.

— Ты упустила мои деньги, — я подмигиваю, наклоняюсь над стойкой, чтобы взять солонку из контейнера, и передаю ей свой клатч, чтобы она спрятала его за барной стойкой на ночь.

— Те чаевые, которые ты оставляешь, оплачивают половину моей аренды, сучка, — она пожимает плечами. — Не могу винить себя за то, что подлизываюсь к тебе.

Я заливисто смеюсь, зная, что этот непривычный звук мне позволено слышать только из-за наркотиков. Грустная жизнь, не правда ли? Невозможно смеяться, пока не утонешь в химических веществах.

Половина ее арендной платы даже не отражается в моих счетах. Большинство людей здесь работают всю жизнь ради четверти моего богатства, а я только родилась в нем? Вряд ли это справедливо, ведь я заслуживаю этого не больше, чем Тинкс.

Все дело в том, что мы родились по разные стороны.

Я — в Пондероза Спрингс, а она здесь.

В месте, где правила — это скорее предложение, а авторитет всегда встречается с презрением. Жители так сильно отличаются от тех, кто живет всего в двадцати минутах езды отсюда. Здесь они придерживаются непримиримой позиции и страстно желают восстать против богатых.

Вест-Тринити-Фоллс не притворяется. Сама его суть — свидетельство человеческого стремления к свободе и жизни на собственных условиях. Даже если это означает балансировать на грани законности и вызова статус-кво⁸.

Вот почему дети Спрингс так отчаянно стремятся пересечь городскую черту. Здесь? Где соленая прибрежная вода смешивается с запахом костров, а ночь наэлектризовывает ваши вены, мы можем делать все, что захотим.

Именно поэтому я сейчас здесь, чтобы быть тем, кем я хочу. Чтобы сбежать от ночных кошмаров и дневных грез.

— Принеси мне лайм, и я заплачу за следующие три месяца, — легкомысленно говорю я, проводя языком по тыльной стороне ладони, прежде чем насыпать на нее соль.

Я бы дала ей больше, если бы она попросила, но она этого не сделает. Я бы, наверное, отдала ей все, довольствуясь тем, что буду гнить под мостом до конца своих дней.

— Эй! Мне нужно еще пива!

Когда дьявол не может до тебя дотянуться, он посылает пьяного, эгоистичного чувака.

Какой-то парень протискивается к барной стойке, врезается в меня и бьет пустой бутылкой по стойке.

— Тебе нужно заткнуться, мать твою, — я поворачиваю голову и хлопаю ресницами. — Но мы все не можем получить то, что хотим, не так ли?

Тинкс не сдерживает смех, выхватывает пивную бутылку и ставит ее перед этим придурком, чтобы он мог вернуться к своей группе друзей, прячущихся в углу и пялящихся на женщин, с которыми у них никогда не хватит смелости заговорить.

— Сука, — бормочет он в мою сторону, с усмешкой разглядывая меня с ног до головы.

— Слава богу! — я кладу руку на грудь, немного надувшись. — Я на секунду забеспокоилась, что нравлюсь тебе.

Я уверена, что он уходит в замешательстве, гадая, помогло ли ему его чрезмерное оскорбление одержать верх или нет, но, пока мой язык слизывает соль с тыльной стороны ладони, меня это не волнует.

— У тебя золотое сердце под этой стервозной внешностью, Уиттакер.

— Нет, — я качаю головой, прижимаю рюмку к губам и запрокидываю голову назад, позволяя текиле сжечь в моем горле каждую каплю ответственности. — Это все заговор, чтобы обмануть карму и заставить ее перестать трахать меня.

Я тянусь вперед, вырываю лайм из ее пальцев и вгрызаюсь в мякоть фрукта, позволяя цитрусовым добавить огня в мое горло.

Я не очень хороший человек.

Я грубая, злая и язвительная, меня переполняют игнорируемые травмы и вопросы, на которые я никогда не получу ответов. Единственный человек, о котором я могу заботиться, — это Лилак.

Я не хорошая. Я в полном дерьме, и этого не исправить.

Но сегодня это не имеет значения. Есть надежда, что с каждой песней ди-джея, с каждой порцией обжигающей текилы я смогу уйти домой в оцепенении и уснуть на несколько часов. Я не буду чувствовать абсолютно ничего, зарывшись поглубже под одеяло из алкоголя и экстази.

Все для того, чтобы избежать того, что мой разум был настолько слаб, что позволил мне влюбиться в своего похитителя. Все для того, чтобы избежать того дурацкого сообщения, которое, скорее всего, было тупым розыгрышем.

Все, чтобы отрицать, насколько я все еще пуста.

Еще одна рюмка, и я готова переместиться на танцпол, чтобы в нужный момент, когда эффект от этой запрещенной конфеты будет достигнут, почувствовать, как кайф накатывает на берег, прямо здесь, готовый утопить меня в блаженстве.

— Коралина?

Я вздрагиваю, плечи напрягаются, позвоночник становится стальным.

Анонимность, которую дарит мне Вест-Тринити-Фоллс, — это то, чего я жажду больше всего на свете. Лишь несколько раз кто-то замечал меня здесь. Лишь трижды мне приходилось погружаться в ту версию себя, которую я ненавижу в единственном месте, где я обретаю полную свободу.

Арбузная жвачка на языке приобретает горьковатый привкус.

Когда я поворачиваю голову, то вижу пару больших любопытных зеленых глаз, устремленных на меня. Лучи света бьют по нашим лицам, пока я рассматриваю ее: волны черных кудрей, милое красное платье, вырисовывающее ее миниатюрную фигурку.

Она похожа на всех и в то же время ни на кого. Четкие, мелкие черты лица, из-за которых трудно поверить, что я ее не узнаю, но этого достаточно, чтобы я могла принять ее за кого-то другого.

— Мы знакомы? — спрашиваю я честно обвиняющим тоном, моя защита пытается отступить, но медлит из-за наркотиков.

Небольшая улыбка искривляет ее губы, когда она кивает.

— Лира Эббот. Мы вместе учились в старшей школе, средней и начальной.

Мои брови хмурятся. Пытаться найти ее в своей памяти оказалось непросто, может, из-за ситуации, а может, потому что я просто не могу вспомнить. Все, что было до похищения, расплывчато.

— Ничего страшного, если ты меня не помнишь. Мы едва знали друг друга, не говоря уже о том, чтобы разговаривать. Но я просто хотел подойти и…

— Если ты подошла сказать, что сожалеешь, или спросить о том, что случилось, — огрызаюсь я, глубоко выдыхая, раздувая ноздри, — то можешь уходить. Я об этом не разговариваю. Прости, что разочаровала.

Мои руки отталкивают мое тело от барной стойки, готовые раствориться в толпе. К ее достоинству, ее лицо остается спокойным, не задето моим тоном и явным обвинением. Похоже, что, что бы я ни сказала, она останется дружелюбной.

— Я пришла, чтобы купить тебе выпить, — она машет рукой за спину. — Ну, мы хотели угостить тебя выпивкой.

Еще два человека стоят позади нее, достаточно далеко, чтобы я сначала их не заметила.

Сэйдж Донахью с годами становится только красивее. Это краткий экскурс того, почему все были так очарованы ею в старших классах.

Возлюбленная Пондероза Спрингс, с ее естественными волнами клубничного блонда, веснушчатой бледной кожей и фирменными красными губами. Но сейчас в ней есть нечто большее. Возраст, зрелость, мягкость, ожидание…

Я провожу языком по нижней губе.

— Почему?

Заметив Сэйдж, кусочки головоломки складываются в единое целое.

Лира беззаботно пожимает плечами, отпивая свой коктейль оранжевого цвета, от которого у меня возникает желание сделать глоток.

— Никому не нужно выглядеть так одиноко в клубе.

— Я не одинока, — пытаюсь возразить я, защищаясь, но мне кажется, что это больше похоже на поражение. — Кроме того, разве я не должна купить вам три напитка? Ведь благодаря вашим парням я стою здесь, верно? Это меньшее, что я могу сделать.

— Муж, — новый голос достигает моих ушей. — И ты нам ничего не должна. Она просто старается быть милой.

Я перевожу взгляд на ее руку, обхватившую бокал. На безымянном пальце красуется татуировка в виде сплошной черной линии.

Я впервые вижу Брайар Лоуэлл вживую, она придвигается чуть ближе к Лире, которая на несколько дюймов ниже ее ростом. Проницательные глаза наблюдают за мной. Она настороже, готовая защитить свою подругу, если я отпущу еще одно язвительное замечание.

Если бы я была азартной женщиной, то поставила бы на то, что эта готовность защищать окружающих — причина, по которой один из самых жестоких и печально известных мужчин Пондероза Спрингс выбрал именно ее.

Я не сразу заметила и узнала их, но они точно узнали меня. Парни из Холлоу сыграли огромную роль в раскрытии «Гало». Кто знает, что случилось бы, без их помощи, с сотнями пропавших девушек.

— Послушай, — у меня перехватывает горло, когда я пытаюсь сглотнуть, мне нужно еще выпить. — Я не та девушка, с которой вам нужно быть милой. Я дерьмовый человек и еще худший друг. Вы могли бы найти себе кого-нибудь получше.

— Добро пожаловать в гребаный клуб, цыпочка. Но Лира хорошо умеет подбирать бродяг, — Сэйдж кладет руки на плечи Лиры и игриво сжимает их, прежде чем посмотреть на меня. — О, а это дерьмо про злую девчонку? На нее это не действует. Так что ты можешь прекращать свое экстази путешествие и сказать «да». Поверь мне, так гораздо проще.

В старших классах Сэйдж возможно и не взглянула бы на меня. А эта версия? Я с ней не знакома.

Прикусываю нижнюю губу.

Блядь. Из моего горла вырывается стон.

Экстази невероятен. Это лучший наркотик, но когда он начинает действовать? Он не берет пленных. Не зря его назвали приятным. Когда он начинает действовать, не остается ничего, кроме красоты, даже в этом уродливом мире.

Внутри теплится надежда. Эйфория бурлит в моих венах, тепло распространяется до самых пальцев ног. Я не могу найти причину, чтобы не сказать им «да». Я хочу свободно упасть в объятия мира, в котором я заслуживаю любви.

— Один шот? — я приподнимаю бровь.

— А разве может быть только один? — Сэйдж ухмыляется. — Что ты пьешь?

Я зачесываю выпрямленные волосы за спину, не торопясь, чтобы почувствовать пряди под пальцами.

— Есть что-то кроме текилы?

Брайар, впервые с тех пор как она появилась, улыбается.

— Слава богу, — она выдыхает и машет рукой Тинкс. — Я устала напиваться водкой с этими сучками.

***

Сэйдж была права. Одной рюмкой дело не ограничилось.

Когда по моим венам течет Молли⁹, а алкоголь проникает в организм, все вокруг приобретает яркие краски. Клуб — это калейдоскоп, ослепляющий мои глаза дымкой блаженства.

Ничто плохое не может коснуться меня здесь.

Неоновые огни пульсируют над полупрозрачным танцполом под моими ногами в такт музыке. Ди-джей миксует одну песню с другой, соединяя их воедино. Из колонок звучит новая песня, и клубничная голова справа от меня визжит, перекрикивая окружающий шум.

Ее тонкие, теплые руки хватают меня за плечи, раскачивая взад-вперед. Сияние огней на ее потной коже заставляет меня улыбнуться еще до того, как она заговорит.

— Мне нравится эта гребаная песня!

Моя голова откидывается назад от смеха. В этой толпе я лишь маленькая частичка огромного мира. Повсюду тела, блуждающие руки, покачивающиеся бедра. Сердце колотится в груди, голова плывет.

Я осматриваю небольшой круг девушек вокруг себя, когда Сэйдж отпускает мое тело. Руки Лиры и Брайар переплетены, они держатся друг за друга, танцуя синхронно. Их спины прижаты друг к другу, в волосах — вихрь светлых и черных прядей.

Светская беседа, которую мы вели раньше, сократилась до заказа напитков и криков о любимых песнях. Может быть, мы поговорили? А может, и нет? Я знала только, что никогда не была так счастлива просто существовать рядом с группой людей, которые не жаждали узнать, что со мной случилось. Никаких кровососущих пиявок, ищущих эксклюзива и подбирающихся ко мне только для того, чтобы получить свои тридцать минут славы.

Мы все здесь, чтобы повеселиться.

Они — потому что только что воссоединились, по словам Сэйдж, а я — чтобы сбежать. Мы сошлись в идеальном молчаливом столкновении.

Гармония в стиле EDM¹⁰, кажется, физически одушевлена. Потоки света, льющиеся из динамиков, целенаправленно скользят по мне, потрескивающие волны музыки обвиваются вокруг моей талии, побуждая мое тело танцевать.

Что бы подумала элита Пондероза Спрингс, если бы увидела меня сейчас?

Я поднимаю руки над головой, слегка сгибая их, и, покачиваясь, закрываю глаза, заразительный ритм завораживает меня. Он начинается постепенно, окружающие звуки создают напряжение в атмосфере. Ритм нарастает, медленно поднимаясь и заставляя вас чувствовать каждый такт на вершине американских горок.

Когда ритм достигает пика, все смолкает, я открываю глаза как раз в тот момент, когда снова раздается музыка, клуб движется как в замедленной съемке. Девушки вокруг меня начинают слегка подпрыгивать в такт, присоединяясь к остальным телам на танцполе.

Ослепительные улыбки, дикие волосы, стойкий запах травки.

Это эйфория.

Чисто человеческая индульгенция¹¹.

Но ничто хорошее не может длиться вечно.

В мире не так много наркотиков и алкоголя, чтобы отрицать этот факт.

Периферийным зрением я вижу это.

Сэйдж перестает прыгать, правая рука поднята прямо над головой, она медленно двигает бедрами в такт музыки. Напиток в ее руке плещется в стакане, переливаясь через край на танцпол.

Это не привлекло бы моего внимания, если бы не парень, незаметно проскользнувший за ее спиной. Я не успеваю среагировать, как он поднимает руку, что-то роняет в содержимое ее бокала и пытается проскользнуть мимо, как будто ничего не произошло.

Внезапно я оказываюсь не в «Вербене», утопая в блаженстве.

Мне восемнадцать, я иду домой с вечеринки в колледже и не помню, чтобы пила настолько, чтобы спотыкаться. Мое тело не похоже на мое собственное, оно реагирует нерастраченной яростью, о которой я и не подозревала.

— Эй, придурок! — кричу я, яростно впиваясь темными ногтями в ткань его рубашки и дергая его за предплечье. — Ты просто так ходишь и подсыпаешь всякую дрянь девушкам в напитки, ты, кусок дерьма?

Вибрация в клубе меняется в одно мгновение, враждебная энергия и напряжение настолько сильны, что я едва могу дышать.

— Что?

Может, это Брайар говорит или Лира. Я не могу расслышать наверняка за непрекращающейся музыкой.

Парень поворачивается, сальные светлые волосы падают ему на лицо, брови нахмурены от гнева, когда он вырывает свою руку из моей хватки.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — шипит он.

Я прикусываю язык так, что начинает идти кровь, тянусь так, чтобы взять напиток Сэйдж из ее руки.

Там, на самом верху ее напитка, плавает нерастворенная таблетка. Моя рука дрожит, когда я выплескиваю жидкость из стакана ему в лицо. Алкоголь стекает по нему.

— Какого черта! — он проводит рукой по лицу, вытирая его со злостью. — Ты получишь за это, тупая гребанная сука…

Я никогда раньше не была такой агрессивной, никогда не была из тех девушек, которые сначала набрасываются, а потом задают вопросы. Но сегодня, видимо, вечер, когда все впервые.

Мой кулак врезается ему в нос, едва я чувствую отдачу в руке. Кровь хлещет из его носа, просачиваясь, как водопад, на чистый пол под нами. Люди вокруг замечают враждебность, что приводит к хаосу.

Крики. Толкотня. Люди пытаются убежать до прибытия охраны.

Перед глазами все расплывается. Моя грудь вздымается, разум начинает закручиваться по спирали, а внутри бурлят эмоции, которым здесь не место. Я отвожу руку назад, готовая снова наброситься на этого парня, который, зажав нос, пытается отступить от меня.

Я просто хочу увидеть, как он истекает кровью. Захлебнется и умрет прямо здесь, на этом танцполе.

Как раз в тот момент, когда я снова замахиваюсь, чья-то рука обвивается вокруг моей талии. Она с силой дергает мое тело назад, и спина упирается в твердую грудь. Я корчусь в хватке, брыкаюсь ногами, но никуда не могу сдвинуться.

Господи, черт возьми, этот охранник большой.

Мои ногти впиваются в предплечье, обхватывающее мою талию, царапая его кожу, но я всего лишь котенок, нападающий на Годзиллу. Его почти не смущает мое сопротивление. Он просто отодвигает нас от толпы, которая собралась вокруг.

— Девочки! Я не могу их просто так оставить! — кричу я, лихорадочно оглядываясь по сторонам в поисках людей, с которыми я только что познакомилась, но которых не хочу оставлять на произвол судьбы.

Но когда я замечаю их мельком, то вижу, что их прикрывают три больших тела, уводя подальше от суматохи. Мой желудок скручивает от беспокойства, всплеска адреналина и алкоголя, которые создают внутри бурлящую смесь.

Меня вот-вот стошнит, и я уже собираюсь сказать ему об этом, как вдруг мы выходим из переполненного клуба в уединенный, тускло освещенный коридор. Куда мы идем? Куда он меня ведет?

Нет, нет, нет. Только не снова. Это не должно повториться. Пожалуйста.

Ноги опускаются на пол, в голове звучит тихое эхо музыки, а спина упирается в стену, обнаженную кожу покалывает, когда прохладная поверхность прикасается ко мне.

Мускулистые руки заключают меня в клетку. Я чувствую тяжесть цепей, сковывающих меня холодными одинокими ночами. Мой желудок урчит, требуя еды, которую мне не дают. Я отчаянно нуждаюсь в свежем воздухе, который не был бы таким противным на вкус.

Той борьбы, что была во мне раньше, больше не существует. Я позволила страху поглотить меня целиком и заморозить. Мои руки неконтролируемо трясутся, мысли в беспорядке, хаотичный вихрь прошлых и настоящих тревог. Непреодолимое чувство, что вот-вот произойдет что-то ужасное, не покидает мой желудок.

Разум — опасное место, а мой захватил шторм, закручивая и топя меня, пока я отчаянно ищу якорь среди бушующего ветра.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Боже, как я себя ненавижу. Полузадушенная мольба горчит в горле, и я чувствую себя жалкой из-за того, что произнесла ее вслух. Я качаю головой туда-сюда, прижимаясь к стене.

Я не могу вернуться в подвал.

Я не могу быть жертвой, только не снова.

Не могу.

Я задыхаюсь от воспоминаний о травме, которую ненавижу. Он сказал, что вернется за мной, и мне потребовалось время, чтобы понять, что он имел в виду не только физическую силу. Дышу поверхностно, крошечными вдохами, как будто легкие боятся впустить слишком много воздуха.

Стивен Синклер никогда не оставлял меня в покое.

Я чувствую его запах в воздухе. Ощущаю его присутствие за плечами с каждым шагом. Слышу его голос в своих снах. Я уверена, что только горько-сладкое милосердие рук смерти избавит меня от него.

Я разваливаюсь на части на глазах у всех, и я не могу остановить это.

Время теряет свою власть надо мной. Секунды растягиваются в вечность, но все происходит в ускоренной перемотке. Я остро чувствую каждое ощущение, каждый звук, каждое движение вокруг меня. Это похоже на то, как если бы мои чувства были на пределе, каждый сигнал безжалостно бомбардирует меня, заставляя чувствовать, что я вот-вот разлечусь на части.

Грудь сжимается еще сильнее, тело дрожит, мышцы напряжены, словно я готова бежать от невидимой угрозы. Стены словно смыкаются вокруг меня, прижимаются все ближе и ближе.

Мне нужно сбежать, найти безопасное место, хотя я не думаю, что когда-либо знала, что такое безопасность.

— В 1815 году Адольф Андерссен пожертвовал обе ладьи и ферзя, чтобы поставить мат Лионелю Кизерицкому.

Крошечные волоски на моей шее встают дыбом, а по обнаженным рукам разбегаются мурашки. Я едва слышу слова, мой мозг не улавливает смысла.

Только голос.

Ровный и спокойный, как ночное небо.

Сайлас Хоторн.

— Последний ход, 23.Qh6#¹², ей дали название «Бессмертная игра».

Теплые ладони, намного больше моих собственных, обхватывают мою голову. Кончики пальцев вдавливают произносимые слова в мой затылок, пряди моих волос проходят сквозь щели между его пальцами, пока его голос уговаривает меня выйти на сушу.

Мои брови дергаются, когда я открываю глаза. По щекам текут слезы — смесь разочарования, растерянности и страха. В коридоре темно, почти пусто, и все, что я могу различить, — это очертания его тела.

— Бобби Фишер, матч века произошел во время холодной войны. Люди годами говорили о том, что один шахматный матч стал символом политической войны. Фишер победил, став первым американцем, выигравшим чемпионат мира по шахматам.

По мере того, как он продолжает бредить, напряжение начинает ослабевать. Напряжение в груди постепенно ослабевает, и мое дыхание, хотя и прерывистое, выравнивается. Он говорит о том, что, как я думаю, является историей шахмат. Такая случайная, не относящаяся к делу тема, но не контекст отвлек мой мозг.

Дело в его голосе.

Тот самый, который шептал мне на ухо через динамик телефона и не дал мне прыгнуть навстречу своей смерти. Это смесь тьмы и тепла, низкий рокот, исходящий из глубины его груди. Одинокая свеча, мерцающая в бездне небытия.

— Shāh māt, король беспомощен или король побежден, переводится как…

— Шах и мат, — я давлюсь этими словами.

Экстази все еще течет по моему организму, алкоголь и адреналин бурлит. Я чувствую себя истощенной. Как будто, несмотря на то, что буря внутри меня утихла, я все еще стою под проливным дождем.

Он держит мою голову в своих руках, пальцы обвиваются вокруг основания моей шеи, притягивая меня к себе. Я прижимаюсь лбом к его груди, вдыхая запах табака и одеколона, пропитавший его рубашку и манящий меня ближе.

Мое тело стремится к нему, ища… я не знаю. Комфорта? Успокоения?

Мир все еще затуманен, и все, что я знаю, это то, что он — единственное, что удерживает меня от падения на землю.

— Коралина, — он шепчет мое имя как секрет. — Дыши для меня, Хекс. Дыши.

Я наваливаюсь на него всем своим весом, не уверенная, что он сможет это выдержать, но каким-то образом зная, что он это сделает. Прерывистое дыхание срывается с моих губ, когда я делаю медленные вдохи через нос.

— Не осуждай меня, Сайлас, — я крепко зажмуриваю глаза, чувствуя, как слезы текут по лицу. — Не…

Не говори никому. Не вспоминай об этом. Не думай обо мне как о слабой.

Это ужасно.

Моя уязвимость вытекает из меня, как из разорванных вен, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Неважно, что это видел только один человек. Одного человека достаточно.

Достаточно одного человека, чтобы понять, насколько ты слаб внутри, всего одного, чтобы уничтожить тебя. Я не могу позволить этому случиться, не тогда, когда я так близка к тому, чтобы выбраться из этого.

— Как я могу судить тот способ, который ты выбираешь, чтобы избавиться от своей печали?

Большая часть меня хочет оттолкнуть его, убежать и притвориться, что этого, черт возьми, никогда не было. Но меньшая часть так устала, а его руки такие невероятно теплые.

— Ты можешь…

Я замолкаю, не зная, что и как хочу спросить, просто знаю, что не хочу, чтобы он уходил. Еще нет. Мне нужно еще несколько секунд, чтобы прийти в себя, а потом я уйду. Я соберу осколки своей гордости и притворюсь, что это был сон.

Но мне нужно еще несколько мгновений.

— Что угодно, — шепчет он, не отрываясь от меня и не делая ни единого движения. Он откидывает мою голову назад, заставляя меня посмотреть ему в глаза. Один из его больших пальцев смахивает слезу с моего лица.

Это мой первый настоящий взгляд на Сайласа за сегодняшний вечер. Тот скудный свет, который есть в этом крошечном коридоре, отбрасывает отблеск на его лицо.

На мгновение мы становимся двумя незнакомцами в пустом пространстве, которых связывает только взгляд. Наше прошлое не пересекается, и мы совершенно незнакомы друг с другом. На секунду я позволяю себе представить мир, в котором он может привлекать меня без всяких последствий.

Его глаза темные, как земля, и такие чертовски пустые, просящие, чтобы в них поселилась жизнь, жаждущие искры. Я прослеживаю все его черты — от прямых, четких бровей до линии носа.

Веснушки, такие нежные и невинные, рассыпаны по его светло-коричневым щекам, а его губы такие манящие, что у меня возникает внезапное непреодолимое желание увидеть, как он улыбается. Просто посмотреть, как его пухлые губы изгибаются и демонстрируют, насколько я могу догадываться, ослепительно белые зубы.

Мне так хочется прикоснуться к нему, но я отказываюсь.

Я никогда не хотела этого, знать его, несмотря на его репутацию. Чтобы он узнал меня, увидел меня. Я не хотела, чтобы мы были двумя незнакомцами в пустой комнате, потому что я знаю, кто я такая и что бы я сделала с ним — с любым мужчиной, если уж на то пошло, — который подошел бы ко мне слишком близко.

Я — веретено, о которое мальчики прокалывают пальцы. Я оставляю их в коматозном состоянии только с воспоминаниями о моих прикосновениях.

Я не принцесса. Я — гнилое яблоко.

Яд, созданный, чтобы разрушать счастливые судьбы.

Я не гожусь ни для него, ни для кого.

— Отпусти меня.

6. ВОЗВРАЩЕНИЕ БУГИМЕНА

Коралина

— Мисс Уиттакер?

Я наклоняюсь, сидя на табурете и оглядывая холст перед собой. Я еще слишком молода, чтобы кто-то называл меня как-то иначе, нежели по имени. Но все становится немного понятнее, когда я вижу, кто стоит.

— Привет, Фэй. Коралина вполне сойдет. Я вообще-то не твой учитель, — говорю ей мягко, мягче, чем с большинством. Может быть, потому что она напоминает мне Лилак. — Могу я тебе чем-то помочь?

— Да, простите. Вы правы, я виновата, — ее щеки заливает румянец, и она заправляет за ухо прядь распущенных розовых волос. — Я хотела спросить… то есть, все в порядке, если нет… я не хочу быть проблемой или что-то в этом роде. Я просто подумала, если бы я могла…

— Что тебе нужно? — я обрываю ее на полуслове, зная, что она не любит болтать.

Я знаю, что это связано с ее юностью и тем, через что она прошла, но этот мир не будет для нее легким, хотя и должен быть. Если Фэй не научится требовать от жизни того, чего хочет, она будет отнимать все, пока у нее ничего не останется.

Даже если она погибает внутри, ее голос должен оставаться живым, иначе у нее не будет шансов выжить.

Быстро кивнув, она выпрямляется.

— Могу я взять с собой домой несколько красок? Только основные цвета. Мама сказала, что собирается накопить денег, чтобы вскоре купить мне собственные, но я просто хотела узнать, можно ли мне одолжить несколько штук до тех пор?

Мое холодное, затаенное сердце размораживается настолько, что я чувствую, как оно болит за нее. Ее мать-одиночка уже тратит деньги на то, чтобы возить ее из Уэст-Тринити-Фоллс, а с учетом цен на краску и того факта, что дома еще четверо детей, пройдет немало времени, прежде чем она их получит.

Я поворачиваюсь на своем табурете, прежде чем встать и подойти к стене с полками, которые тянутся по всей длине студии. Шкафы, полки и корзины заполнены различными средствами и материалами.

Достав один из своих запасных рюкзаков, я открываю его и начинаю наполнять. Фэй все еще учится, но у нее потрясающе получается рисовать акварелью. Так что вместе с акрилом я добавляю нераспечатанную упаковку акварельных красок Winsor & Newton, которыми я никогда не буду пользоваться, потому что ненавижу их. Я достаю кисти, плоские и круглые. Бумагу, пару небольших контейнеров, три палитры, рулон клейкой ленты, несколько карандашей и циркуль для рисования.

Это будет лучше, чем любая поездка за художественными принадлежностями. Краска дорогая, и, если она умна, она сохранит эти материалы надолго. Когда сумка почти полностью заполнена, я быстро закрываю ее и протягиваю к ней.

— Вот.

Этот мир отнял у нее так много. В свои пятнадцать лет она едва ли может что-то дать. Несправедливо, что еще до того, как эта девочка стала личностью, она получила необратимую травму.

Ее круглое лицо озаряется, глаза блестят тонкой пеленой слез.

Клянусь, если она заплачет, я ее выгоню.

Слезы — это не то, с чем я могу справиться. Ни для себя, ни для кого-то другого. Я ненавижу это делать, и я никогда не знаю, как помочь кому-то, кто плачет. Я предпочитаю по возможности избегать этого.

Это пустая трата воды и ничего не дает, кроме того, что в конце концов тебе становится хуже.

— Нет, нет, я не могу это взять, — она поднимает ладони вверх, сначала отказываясь. — Они ваши.

— А значит, я могу делать с ними все, что захочу. Возьми их, Фэй. Все, что внутри, можно заменить. Ты хороша, но тебе нужна практика. Считай, что это больше для меня, чем для тебя. Я буду выглядеть плохо, если у тебя ничего не получится.

Это заставляет ее рассмеяться, когда она шмыгает носом, сдерживая слезы, чтобы они не скатились. Я сделаю все, что в моих силах, если это означает, что она возьмет сумку. Я буду выглядеть как высокомерные Уиттакеры, из которых я родом, если это означает, что у нее будет хоть что-то хорошее.

Мягко и с благодарностью она берет у меня сумку, просовывая голову под ремень и позволяя ей повиснуть на плече.

— Спасибо, — она слегка качает головой. — Я даже не знаю, как отблагодарить вас за это.

— Выключи свет, когда будешь уходить, и мы квиты. Увидимся на следующей неделе, — я поднимаю бровь, снимаю холст с мольберта и кладу его на один из деревянных столов у стены.

Пока я привожу себя в порядок, перекинув тряпку через плечо, через динамики играет тихая музыка. Boston by Augustana открывает мой плейлист начала 2000-х.

— Что-то еще? — спрашиваю я, все еще чувствуя ее присутствие позади себя.

Я собираю все использованные сегодня кисти и палитры и быстро бросаю их в мыльную раковину, когда она говорит:

— Вы всегда советуете нам быть прямолинейными в нашем искусстве, и я думаю, что таким образом вы призываете нас быть прямолинейными в жизни. Поэтому, наверное, мне интересно, почему вы никогда не ходите на групповые собрания? Я думаю, вы могли бы помочь некоторым людям. Позволить им увидеть, какая вы нормальная, как хорошо вы адаптировались.

Я вздрагиваю, позвоночник становится стальным, а плечи напрягаются.

Нормальная.

Никто не может быть нормальным. Это общественный термин, навязанный людям, но, независимо от жизненного опыта, никто не является нормальным. Особенно я, но это тот образ, который я создаю для людей. Я даже не могу злиться на то, что она так считает.

— Я адаптировалась, потому что у моей семьи есть деньги. Я заплатила, чтобы быть в порядке. Если я приду на эти встречи с женщинами, у которых есть реальные проблемы, для них это будет просто пощечина.

— Это не…

— Иди, — я киваю головой в сторону двери, глядя на нее через плечо. — Передай маме привет, и увидимся в пять тридцать на следующей неделе.

Приняв это за окончание разговора, я наконец слышу звуки ее шагов, удаляющихся к открытой двери, похожей на гаражную. Вся передняя стена студии поднимается к потолку, полностью обнажая внутреннее пространство, когда дверь поднята.

Она пропускает внутрь порывы свежего воздуха, позволяя краскам и химическим запахам улетучиваться в другое место, поэтому я стараюсь держать ее открытой как можно чаще, хотя это случается редко, потому что погода в Орегоне та еще сука.

Когда я оборачиваюсь, она стоит на тротуаре, и смотрит в обе стороны, я произношу ее имя со своего места. Она поворачивается, ветер развевает ее короткие розовые волосы перед лицом.

— Кто-то сказал мне, что я выжила не просто так. Например, чтобы научить тебя. Дай себе возможность найти то, что тебе по душе. Исцеляйся на своих условиях, а не на моих.

Я знаю, что она спросила это только потому, что все мы ищем ответ на вопрос, как исцелиться и жить дальше, но правда в том, что жить дальше — это не универсальная формула. Именно это делает все намного сложнее — пытаться найти то, что заставляет тебя хотеть просыпаться по утрам.

Она улыбается, слегка помахивая мне рукой.

— Спасибо, Коралина.

Затем она переходит улицу и направляется к фургону своей матери, оставляя меня одну в студии. Фэй всегда уходит последней, в основном потому, что я позволяю ей побыть тут, пока ее мама не закончит работу, хотя и знаю, что не должна этого делать.

Привязанность не пойдет на пользу никому из нас. Я привязываюсь к ней, хотя знаю, что уйду. Чем больше она рядом, тем больше смотрит на меня как на образец для подражания, а я этого не хочу. На самом деле, я не та, на кого можно равняться или восхищаться.

Что произошло в том подвале? Что сделал мой разум, чтобы выжить?

Это чертовски унизительно и жалко. Я едва ли представляю, через что прошла Фэй или любая другая из этих девушек.

Для Фэй? Я собралась. Я исцелилась.

Но если бы она увидела меня прошлой ночью, рухнувшую в объятиях едва знакомого мужчины, сбежавшую в тот момент, когда я смогла перевести дух, отказавшуюся даже поблагодарить его за то, что он сделал?

Она бы увидела меня совсем в другом свете.

Она увидела бы то, что я делаю, когда смотрю в зеркало.

Я передергиваю плечами, приказывая себе забыть об этом воспоминании. За два года я ни разу не встретилась с Сайласом Хоторном. Это была разовая сделка. Я могу избегать его в дальнейшем. Мне никогда не придется видеть его вновь.

Я не спеша убираю большую студию с приемлемой арендной платой, которая была складом, а я переоборудовала его. Внутренние стены отделаны кирпичом. Бетонный пол украшают брызги краски. Несколько свободных мольбертов, расположенных по кругу, дает каждому художнику достаточно места, чтобы творить в уединении.

То, что появляется на чьем-то холсте, принадлежит ему, если только не дано разрешение принадлежать другим.

Потребовалось некоторое время, но мне удалось создать, как мне кажется, безопасное пространство. Даже со слабым запахом скипидара хорошо справляются лавандовые свечи, которые я постоянно зажигаю.

Я спускаюсь с металлической лестницы, стараясь не расплескать кувшин с водой, который держу в руке. Удивительно, что все эти различные планеты, свисающие с потолка в комнате, продержались так долго. Искусственный плющ вдоль стен нуждается в замене, а полы — в швабре.

Изначально я приобрела это место из эгоистических соображений. Мне нужно было пространство, куда я могла бы убежать, устроить там беспорядок, творить и дышать вдали от посторонних глаз. Где мои стены могли бы рухнуть, а я бы просто существовала.

Это очень утомляет — боязнь быть кем-то еще, кроме защитника и холодного человека.

Мои родители любят рассказывать своим друзьям, что в один прекрасный день это помещение превратится в мою собственную галерею, что я только начинаю осваиваться в мире искусства. Как будто я буду делиться с этими людьми всем, что создаю.

Им бы это понравилось. Позволить толпе любопытных людей топтаться вокруг моего единственного утешения только ради того, чтобы получить немного больше признания. Я вырвалась из организации по торговле людьми, которую мой отец неосознанно поддерживал, — разве этого недостаточно?

Искусство — это интимная вещь. Им не стоит делиться, пока художник не будет готов к тому, что на него посмотрят, не будет полностью уверен в своей любви к работе, прежде чем открыть ее для критики.

Когда я убираю веник в шкаф, у меня звонит телефон. Сердце замирает на секунду, всего лишь на мгновение, но когда я достаю его из кармана комбинезона и вижу имя Лилак, мелькающее на экране, я выдыхаю.

В тот момент, когда я нажимаю «Ответить» и прижимаю телефон к уху, из динамика раздается ее голос.

— Я не знала, что кто-то может носить так много черного, — говорит она. — Ты знала, что это был день фотографии, или специально оделась как пятый участник группы Kiss?

Я усмехаюсь, засовывая телефон между ухом и плечом.

— И тебе привет, милая сестренка.

— Привет, привет, отвечай на вопрос.

Лилак Уиттакер вытянула из своих родителей каждую унцию добра, когда родилась, и с возрастом только прибавила. Я искренне верю, что именно ее улыбка помогает мне жить, и я отдала бы весь мир за ее счастье.

В большинстве случаев я живу ради нее, а не ради себя. Обеспечение ее счастья и поиск ее радости помогают мне выжить. Каждый раз, когда наступает темнота и сны становятся слишком реальными, я думаю о ней.

Милой маленькой Лилак пришлось бы узнать, что я покончила с собой, потому что слишком устала жить дальше. Я никогда не хотела бы, чтобы она винила себя или чтобы ее преследовала моя боль. Я бы не заставила ее проходить через это.

Я буду страдать столько, сколько потребуется, если это означает, что она сможет сохранить свою радость.

— Какого хрена ты копаешься в моем школьном альбоме?

— Нашла его в коробке в шкафу. Это чертово золото, — она тихонько смеется, и я слышу, как переворачиваются страницы: — Ты, похоже, была по-настоящему увлечена эмо.

На моих губах появляется улыбка, когда я прохожу через студию, прихватив баллончик с чистящим средством и полотенце, чтобы вытереть табуреты.

— Черный — самый ненавистный цвет твоей матери. Я пыталась тихонько бунтовать.

Подросток может сделать многое, чтобы восстать против своей семьи, если растет с такими родителями, как у меня. С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы говорить, я испытывала пределы их терпения.

Я давала себе достаточно воли, чтобы раздражать их, но при этом сохраняла отличные оценки и художественные призы на полке, так что я все еще была хорошей маленькой призовой лошадкой в конюшне. Достаточно необузданной, чтобы пугать светских львиц.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мне больше не нужны были черная подводка для глаз и металлические шипы. Я могла делать все, что захочу, когда поступила в колледж, и именно из-за такого мышления меня похитили и заперли в подвале.

Вежливость по отношению к ним сейчас — это вежливость по отношению к моей сестре.

— Вы с Эмметом были милыми. Даже его подводка для глаз выглядит сексуально.

Я вздыхаю с потрясением. Я так давно не слышала его имени. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз вспоминала о нем?

Список парней, которых я погубила из-за своего проклятого сердца, невелик, но их достаточно, чтобы проследить закономерность. Эммет пострадал больше всех, я думаю. Мы любили друг друга так, как только могут любить шестнадцатилетние подростки.

И хотя официальная версия, что депрессия заставила его прыгнуть с моста, все всегда знали, что в этом моя вина. Даже его родители, которые не разрешили мне прийти на его похороны, знали.

То, что мы расстались за день до этого, не было совпадением. Я взяла на себя ответственность за прекращение отношений. Это была моя вина.

Моя мачеха может называть меня ведьмой, но в одном она права.

Я проклята.

Внутри меня живет проклятие, которое сокрушает мужские сердца. Мои кости сложены из колдовства и темной магии, которая сводит парней с ума. Проклятие, с которым я живу, превращает любовь в смертельное оружие.

Влюбиться в меня — это не страшно. Страшно то, что происходит, когда я влюбляюсь в них.

Все парни, которых я когда-либо любила, либо исчезли, либо умерли, либо сошли с ума. Магия — это не то, во что многие верят. Для кого-то проклятия могут казаться нереальными, но такое может происходить очень часто, прежде чем вы поймете, что связующей нитью в трагедиях всегда являетесь вы сами.

— Он приносил тебе мармеладных червячков, когда забирал меня на свидания. Он тебе нравился.

Говорить об Эммете, думать о том, какой я была в старших классах, — все это похоже на воспоминания о старом однокласснике. О ком-то, за кем я наблюдала, о ком слышала, но кого никогда по-настоящему не знала.

Невозможно измерить расстояние между тем, кем я была, и тем, кем я являюсь сейчас.

Расстояние между тем, кем я была, и тем, кем я являюсь сейчас? Световые годы.

— Ну конечно нравился. Я была ребенком, и он приносил конфеты. Мне до сих пор не с кем его сравнить, — даже то, что я не с ней, я вижу, как она вскидывает руки вверх. — Ты отказываешься встречаться, а значит, я не могу никого прожарить, как положено хорошей младшей сестре.

Надеюсь, она не затаила дыхание. Никакой другой человек больше никогда не войдет в мою жизнь с романтическими намерениями. Я имею в виду не то, как люди обычно говорят в шутку или в качестве прикрытия, потому что им еще не представилась подходящая возможность.

Я имею в виду, что даже если бы моя вторая половинка спустилась прямо с небес и судьба написала большими печатными буквами в зеркале, что этот человек — тот самый. Я бы все равно развернулась и ушла, словно не замечаю его.

— Мне нравится быть одной, Ли. Меня это не беспокоит.

Я отставляю табурет, убираю вещи для уборки в шкаф и прислоняюсь к одному из деревянных столов, на котором стоит массив небольших глиняных скульптур.

— Да, беспокоит.

Мои брови взлетают в удивлении.

— Прости?

— Никому не нравится быть одному, особенно тебе, Кора. Я понимаю, тебе нравится демонстрировать миру свою холодную, отстраненную версию, которая огрызается на людей, если они приближаются. Я не виню тебя. Но не лги и не говори, что тебе это нравится. Я тебя знаю.

Она младше меня, но не глупа. Я не могу оградить ее от всего, и, хотя она не все понимает, Лилак не нужны подробности. Она просто знает, что ее старшая сестра уже не та, которая исчезла той осенней ночью.

— Мне перечислить тебе деньги на Cash App или Venmo¹³ за терапию?

— Давай я приду к тебе вечером и приготовлю ньокки с коричневым маслом. Будем считать, что мы квиты.

Я слегка смеюсь.

— Во сколько…

— О боже, — внезапно говорит она.

Тон нашего разговора меняется с непринужденного на более тревожный. Моя рука тянется к телефону, я бросаю то, что делала, и начинаю оглядываться в поисках ключей, готовая немедленно ехать в дом наших родителей.

В телефоне она снова и снова повторяет:

— О боже, о боже. Этого не может быть, этого не может быть.

— Лилак, — мой голос резок, я пытаюсь вывести ее из паники, чтобы понять, что происходит. — Что случилось?

— Коралина, я… — заикается она. Страх засунул руку ей в горло и душит голосовые связки. — Новости. Включи новости.

Мое замешательство смешивается с беспокойством. Я напоминаю себе, что нужно дышать, сосредоточиться на каждом вдохе и выдохе. Когда я нахожу пульт от телевизора, он выскальзывает из моих потных ладоней и шлепается на пол.

Каким-то образом нажимаю кнопку включения, и экран загорается на случайном канале. Должно быть, экстренная новостная повестка заняла все местные каналы.

Голос ведущего новостей требует моего внимания, пока я пытаюсь вникнуть во все, что он говорит. Его голос усугубляет хаос, который бурлит внутри меня. Смятение, кости и зубы. Могилу моей травмы раскапывают с особой тщательностью.

— Коралина! Кора! Ты в порядке? Где ты? Я уже в пути…

В отдалении я слышу голос Лилак, когда мой телефон выскальзывает и падает. Колени не выдерживают моего веса, и я, спотыкаясь, двигаюсь вперед. Я тяну вперед руку и ударяюсь о стол, пока изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах, чтобы не рухнуть на пол.

Я знала, что это сообщение не было розыгрышем или какой-то случайностью. Я должна была довериться своим инстинктам. Надо было раньше вытащить нас с Лилак отсюда.

Передо мной появляется экран, окрашенный в красный цвет. Слева — необычный снимок, на котором запечатлено лицо, которое я знаю наизусть. Запах Old Spice ударяет мне в нос, вызывая головокружительную тошноту, от которой мое тело покачивается.

— Срочные новости. Вчера вечером из тюрьмы Римонд сбежал заключенный. Нам сообщили, что заключенного зовут Стивен Синклер, он был арестован чуть более двух лет назад за участие в национальной организации по торговле людьми в целях сексуальной эксплуатации. Правоохранительные органы считают его вооруженным и опасным.

Какая-то больная часть меня испытывает облегчение. Наконец-то игра в ожидание закончилась. Это никогда не было «если», всегда было «когда». С того момента, как я вышла из подвала, он пытался найти дорогу ко мне.

Я жила на грани, с затаенным дыханием, ожидая возвращения моего бугимена.

На экране снова появляется лицо Стивена. Мою грудь распирает, и я чувствую, как открываются шлюзы.

Я рассказала им. Я рассказала им всем. Кричала об этом несколько дней.

Я была его Цирцеей, и Стивен Синклер всегда возвращался за мной.

7. ПАДАЮЩИЕ ТЕНИ

Сайлас

Воющий ветер хлещет меня по лицу, пока я пробираюсь по едва заметной тропинке, заросшей кустарниками и деревьями. В воздухе витает запах соли, а когда я подхожу к началу тропы, то вижу длинный участок земли, который исчезает за горизонтом.

Три силуэта выделяются на фоне темнеющее небо.

Пик возвышается над изрезанным побережьем Орегона, заслоняя собой бухту Блэк Сэндс, пляж, о котором знают только местные жители. Я слышу, как волны разбиваются о зубчатые скалы, и один этот звук навевает воспоминания.

Мои ноги не ступали на эту землю с тех пор, как мы все расстались. Пик — уединенный, тайный, наш. Здесь мы выросли, разошлись в разные стороны, а теперь воссоединились.

С того момента, как мы нашли это место, оно стало нашим.

Завывания ветра доносятся из города у побережья. Город, который мы слишком долго называли своим домом. Это был наш переломный момент. Нам надоело жить в месте, где за каждым углом, вымощенным булыжником таится предательство и секреты.

Солнце медленно садится, скрываясь за облаками, пока я иду дальше к краю обрыва.

— Добро пожаловать домой, — приветствую я всех троих, мой голос подхватывает ветер.

Рук поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его светло-каштановые волосы выглядывают из-под козырька. На его лице улыбка, когда он заключает меня в крепкие объятия, как будто мы видим друг друга впервые с тех пор, как они вернулись. Но это Рук, и иногда ты просто должен позволить ему делать то, что он хочет.

Дым. От него всегда пахнет дымом.

Я похлопываю его по спине, отстраняясь, и киваю в сторону Тэтчера в знак молчаливого приветствия, его руки засунуты глубоко в карманы брюк, чтобы избежать физического контакта. Алистер последним переводит взгляд с обрыва, кожаная куртка натянута на его плечи.

Я уверен, что это та самая, со времен школы.

— С девочками все в порядке?

— На данный момент захватили мой дом, — ворчит Тэтчер.

— Никто не в восторге от того, что будет жить с тобой, кактус. Не выгляди таким обеспокоенным по этому поводу.

— Всего одна ночь после возвращения, а Рук уже кого-то убил, — челюсть Алистера дергается, и он расстроенно проводит рукой по губам. — Это место — черная гребаная дыра, а не дом.

— Я никого не убивал. Я накачал кое-кого наркотиками и помог ему спрыгнуть с моста. В глазах закона это две совершенно разные вещи.

Тэтчер закатывает глаза.

— Ты проучился на юридическом факультете всего две секунды. Остынь.

— На две секунды дольше, чем ты, — бормочет Рук, набирая в руку Скитлс и запихивая их в рот. — Возможно, эти секунды тебе еще пригодятся, когда ты зарежешь не того человека.

Нам всем будет по восемьдесят лет, а мы все еще будем спорить, как дети. А может быть, мы с Алистером будем разнимать старческие версии Рука и Тэтчера.

Тэтчер, который не может не оставить за собой последнего слова, просто самодовольно стоит, а ветер треплет его пиджак.

— В отличие от тебя, малыш, моя семья действительно любила меня, и мне не нужно работать в судебной системе, чтобы получить свое наследство.

Алистер издает сдавленный звук, смесь смеха и шока, но пытается замаскировать его кашлем. Я качаю головой, глядя в землю, прикусываю нижнюю губу и втягиваю воздух.

Рук выходит из себя, бормоча маты, а мы стоим и смотрим. Но упоминание о наследстве напоминает мне об одной из многих причин, по которым мы здесь собрались.

Я никогда не умел общаться, легко вступать в разговор или начинать со светской беседы. Когда я рос, я просто говорил то, что мне было нужно, и шел дальше. Большего никому и не требовалось.

За исключением той ночи в «Вербене».

В моей памяти всплывает Коралина, ее руки вцепившиеся в мою рубашку.

Впервые кто-то отчаянно хотел, чтобы я заговорил. Кто-то нуждался в этом. Я никогда не знал, каково это, когда кому-то нужен мой голос. Но с каждым словом, которое я бормотал, она таяла. Ее дикий взгляд исчез и она начала дышать.

— Мне нужно жениться.

Слово «блядь» срывается с губ Рука. Я поднимаю голову и вижу, что на меня смотрят три пары глаз. Ожидаемо, конечно. Я натягиваю капюшон на голову, когда с темнеющего неба начинают падать капли мелкого дождя.

— Это из-за твоего отца? — спрашивает Алистер. — Он же, черт возьми, не заставляет тебя жениться на ком-то, верно?

— Нет. Но совет директоров не даст мне право быть генеральным директором, пока я не буду состоять с кем-то в законных отношениях, — настойчивая головная боль возвращается прямо за глазными яблоками. — Папа хочет продать компанию.

— Так пусть продает.

— Нет.

Я скрежещу зубами, устремляя на Алистера надменный взгляд. Он не понимает, и я никогда не ожидал, что он поймет. Он бы позволил фамилии своей семьи сгнить, если бы полностью контролировал ситуацию, и я не виню его за это.

Моя семья? Она не такая, как его.

Это была одна из причин, по которой я чувствовал себя не в своей тарелке, когда познакомился с ними. У каждого из моих друзей было ужасное, жестокое детство, причиной которому стали их родители. Хотя мое детство было не очень хорошим из-за неправильно поставленных диагнозов, это никогда не было связано с тем, что мои мама и папа не любили меня.

Они не понимали этого.

Несмотря на то, что они облажались, поверив врачу, а не мне, они делали все, что могли, чтобы попытаться спасти меня.

— Мой отец всю свою жизнь любил меня. Это его фамилия, моя фамилия. Я не позволю ему умереть, зная, что его компания была продана.

— Значит, ты собираешься жениться? Найдешь фальшивую жену?

— Я сказал отцу, что у меня есть девушка.

Не самый удачный и продуманный ход. Но мне нужно было, чтобы он дал мне время, а он не собирался этого делать, пока я не дам ему надежду на то, что я действительно женюсь по любви.

Я сделал то, что должен был сделать. Я всегда так делаю.

— Сайлас, я говорю это с любовью, — говорит Рук, изображая на лице замешательство, — но какого черта?

Для него будет самая большая проблема. Я женюсь на ком-то по расчету. Это сведет его с ума. Потому что, несмотря на то, что две ночи назад я видел, как он заставил парня проглотить пузырек с лекарством и столкнул его с моста в ледяную воду, потому что тот пытался накачать наркотиками его девушку, сердце Рука доброе.

С того момента, как я потерял Розмари, он хотел только одного — чтобы я был счастлив. Я никогда не буду злиться на него за это, за то, как он меня оберегает, даже если его постоянное беспокойство о том, что я принимаю лекарства, раздражает меня до смерти.

Сказать ему должно быть проще, но именно потому, что он так защищает меня, этого не происходит.

— Я разберусь, — это все, что я могу сказать.

В конце концов, я разберусь. Но прямо сейчас? Я понятия не имею, что мне делать.

— Отлично, — Тэтчер хлопает в ладоши. — Потому что есть кое-что более важное, чем твоя предстоящая свадьба. Стивен Синклер вышел из тюрьмы и шантажирует нас. Что мы делаем с этой проблемой?

— Тебя даже нет на видео, придурок. Скорее всего, ты отделаешься предупреждением, — ворчит Рук, потянувшись в передний карман, чтобы достать заранее свернутый косяк. — Как он вообще выбрался?

— Помогли. Так мне сказали в тюрьме, когда я позвонил, чтобы убедиться, что он единственный заключенный, которому удалось сбежать.

Звук щелчка зажигалки раздается как раз перед тем, как облако дыма окутывает голову Рука.

— Надо убедиться, что папочка останется под замком, — бормочет он, глубоко вдыхая.

— Мы не можем просто ждать, пока Сайлас отследит электронный адрес. Мы должны действовать, — говорит Алистер. — Если это Стивен, мы не знаем, где он. Если это кто-то другой, то мы в такой же заднице.

Моя голова раскалывается от нарастающего давления.

Чувство вины, которое я ношу в себе, — неумолимый спутник, тень, которая следует за мной повсюду, куда бы я ни пошел. Это пустота в моем желудке, постоянное напоминание о том, что я подверг риску этих трех людей и тех, кого они любят.

Мой гнев и отчаянная жажда мести снова перевернули их жизни. Если что-то случится, если мы попадем в тюрьму или кто-то умрет, это будет на моей совести. Это будет моя вина, и это бремя легло на меня.

Эгоизм моего горя станет проклятием для них.

— Простите, — говорю я, не зная, как взять свои слова обратно или сказать что-то лучше, чем это.

— За что?

Брови Рука вздергиваются, белки его глаз краснеют от травы.

— Это моя вина, — я засовываю руки в передние карманы и смотрю на затянутое тучами небо. — Ваше возвращение, ребята. Шантаж. Все это. Это моя вина. Я не мог оставить смерть Розмари без внимания, мне нужно было отомстить. Вы не…

— Заткнись, нахрен, — голос Алистера грохочет вместе с раскатами грома вдалеке. — Мне не приставили пистолет к голове. Мы все знали, на что подписывались, и я бы сделал это снова. Ты не единственный, кто хотел этого. Мы все хотели уничтожить это место.

— Мы начали это вместе. И закончим вместе, — добавляет Рук. — Мы закончим и оставим эту чертову дыру позади. Все мы.

— Это значит, что мы должны идти по единственной тропе, которая у нас есть на данный момент, — бормочет Тэтчер. — И Руку это не понравится.

8. ГОЛОС НА ХОЛСТЕ

Коралина

— Теперь ты в безопасности.

Тогда почему я чувствую себя такой незащищенной? Почему мне кажется, что чем дальше мы идем, тем больше я теряю себя?

Меня лишают знакомой защиты, бросают в неизвестность, ничего не объясняя. Мои ноги подкашиваются, отчаянно хочется развернуться, вернуться назад. Я не хочу уходить.

Однако я знаю, что всегда лучше оставаться послушной, чем терпеть мучение от наказания.

По бокам от меня стоят два человека в форме, офицеры полиции, и каждый из них держит меня за плечи.

— 172, тоже Центральная. Мне нужна скорая помощь на Вест-Крю-Лейн, 1798. У меня девушка с серьезными рваными ранами на лице и руках.

— 10-4, 172, спасательная бригада в пути.

Их голоса — это телевизионные помехи, случайный шум, который разносится в воздухе, потрескивает на моей коже. Жужжание, которое наполняет мои уши, не достигая цели. Я едва различаю в них слова, только звуки.

Я никогда не думала, что встреча с другими людьми, с кем-то другим, кроме него, станет для меня таким потрясением. Для моей упорядоченной системы непривычно, что кто-то другой, кроме него, мог спуститься по ступенькам в тускло освещенный подвал. Что кто-то другой, кроме него, существовал.

Как давно я не видела другие лица? Как давно я не видела своего лица?

Болезненно твердыми руками они поднимают меня на последнюю ступеньку, затем ведут через открытую дверь в комнату, залитую солнечным светом. Я вздрагиваю, тут же закрываю глаза и прижимаю голову к плечу.

Мое тело отворачивается от резкого солнца, проникающего в новую комнату. Мне требуется несколько мгновений, чтобы адаптироваться, глаза слезятся, когда я моргаю от жжения. Я пытаюсь разглядеть пространство, но успеваю заметить лишь проблески, как мои глаза снова закрываются.

Комната предстает передо мной в виде вспышек между морганиями.

Полированная мебель, электронные устройства, безупречные предметы интерьера и все богатство, просачивающееся между ними. Это мозаика, крошечный кусочек большой картины. Верхняя часть его дома.

То, под чем я существовала.

Все это время надо мной был дом. Люди жили своей жизнью, суетились вокруг, совершенно не подозревая о моем присутствии всего в нескольких футах под ними.

Я опускаю взгляд, пока мы идем вперед, и смотрю на копоть и грязь, покрывающие мои ноги. Каждый шаг оставляет грязное пятно на блестящем деревянном полу. По пути к входной двери мы проходим мимо нескольких человек, и каждый из них расплывается, становясь неузнаваемым, а я в оцепенении позволяю своему телу поддаться их направлению. Провожу языком по нижней губе, ощущая омертвевшую кожу и трещины.

Когда мы подходим к открытой входной двери, я чувствую свежий воздух. Он настигает меня, как только мы выходим из дома на ступеньки. Он обжигает мне горло, а жаждущие легкие заглатывают его. В голове все гудит, мир кружится от резкого прилива кислорода.

Как давно я не чувствовала свежего воздуха?

У меня сводит живот, пока зрение пытается приспособиться, мои чувства переполнены хаосом снаружи, слишком много вещей происходит одновременно. Полицейские машины, загромождающие вымощенную подъездную дорожку, крики, солнце.

Волосы на затылке встают дыбом.

Над воем сирен и шумом раздается его голос, кричащий, горький и яростный, но он все равно как бальзам для моих взвинченных нервов.

— Стив… — мои сухие руки сжимают мне горло, и я не могу произнести его имя.

Кто-то крепко держит мою худую руку, нежно сжимая ее, чтобы принести мне хоть какое-то невербальное утешение.

— Все в порядке. Он уезжает. Мы забираем его. Он больше никогда не причинит тебе вреда.

Я не знаю, кто из них это говорит, потому что все, на чем я могу сосредоточиться, это на том, как моя грудь наполняется паникой.

Он уезжает?

Страх сжимает челюсти, вцепляется в мое сердце и пожирает то немногое, что осталось. Его острые зубы рвут и грызут едва бьющийся орган.

Страх — голодный зверь, как бы часто вы его ни кормили.

На другой стороне лужайки Стивен борется с несколькими офицерами, сопротивляясь им, когда они пытаются подтолкнуть его к открытой полицейской машине. Наручники застегнуты у него за спиной, а грязно-светлые волосы растрепаны и колышутся.

Слезы застилают глаза, скатываются по щекам и щекочут подбородок. Именно так выглядели его волосы в те ночи, когда он оставался со мной.

Мы вдвоем на тонком пожелтевшем матрасе, задвинутом в угол подвала. Я кожей чувствовала каждый ровный вздох его теплого рта, когда он опускал голову мне на грудь. Мои ладони помнят мягкость его волос, а пальцы жаждут шелковистых прядей.

Часами мы лежали так, глядя на мои рисунки углем, которые он разрешил мне приклеить к стене, и говорили о том, как прошел его день, пока он наконец не засыпал. В те минуты одиночества, когда не было произнесено ни слова, все казалось нормальным.

Не было ни боли, ни печали. Только мы.

Я была его. А он был моим.

— Коралина…

Мое тело двигается почти инстинктивно. Вырвавшись из рук, держащих меня, я, спотыкаясь, иду вперед. Мои хрупкие ноги шатаются подо мной, с трудом удерживая мой вес. Я двигаюсь по траве неуверенно, вяло, быстрее, чем ожидалось, пока не перехожу на уверенный бег.

Травинки задевают мои ноги. Ветер обдувает мои спутанные волосы, и я чувствую, как они колышутся у меня за спиной.

— Стивен! — кричу я. Сила моего крика разрывает и без того нежное горло, но я не могу заставить себя не обращать внимания на боль.

Мой голос привлекает его внимание, он поворачивает голову в мою сторону, нахмурив брови, пока ищет меня взглядом. С этого расстояния я замечаю его голубые глаза, суровые и всевидящие. Порывы ветра срывают с моего плеча испачканную белую рубашку, обнажая старую повязку.

Его суровый взгляд мгновенно смягчается, когда он находит меня, лицо расслабляется, а глаза опускаются вниз. Мой желудок сжимается, и мои следующие движения застают офицеров рядом с ним врасплох настолько, что они это позволяют.

Я бросаюсь к нему.

Обвивая руками его шею, я прячу лицо у него на груди. Звук захлопывающейся дверцы машины, когда он прислоняется к ней спиной, отдается глухим эхом. Меня окутывает запах дерева и специй.

Мое тело прижимается к нему так же сильно, как и моя душа. Он — мое притяжение. Моя земля, солнце и луна. Мой слух уже неизвестно сколько времени не слышал другого голоса. Я не чувствовала других прикосновений и не вдыхала воздух, которого он меня лишал.

Я едва помню свою жизнь без него. Мое собственное имя — чужое слово.

Стивен Синклер — мой дом. Мои запястья болят от его цепей, которые держали меня в безопасности. Его руки кормили меня, его поцелуй одновременно ломал и исцелял. Никто другой никогда не мог любить меня.

Только он.

— Не оставляй меня, — рыдаю я в его рубашку, впиваясь руками в его тело и притягивая его ближе. — Пожалуйста, ты обещал. Ты обещал, что никогда меня не бросишь. Я была хорошей.

Его вздох касается моей щеки. Ощущение его губ, прижавшихся к моей голове, заставляет меня еще сильнее утонуть в его нежных прикосновениях. Его голос звучит в моем ухе, успокаивая мой страх.

— Цирцея, моя милая девочка, — шепчет он. — Мы сможем вернуться, только если ты скажешь им правду. Скажи им, что я не держал тебя там. Ты хотела остаться со мной. Скажи им, и я никогда не оставлю тебя.

Цирцея.

Только Цирцея.

Полицейские, застывшие в шоке от моей вспышки, теперь снова пришли в движение. Они быстро хватают меня, с силой оттаскивая мои руки от него, но я отказываюсь отпускать их.

— Я… — рыдания заглушают мои слова, дрожь невыносима для моих хрупких костей. — Мне страшно, Стивен. Куда они меня везут? Ты не можешь уйти, пожалуйста!

Отстранение от его тела становится резким, тепло тут же сменяется горьким холодом покинутости. Меня обхватывают и тащат назад, но я продолжаю бороться. Ногти царапают и царапают, я кричу о нем.

Мы не можем быть врозь. Я не могу позволить ему оставить меня.

Неужели они не понимают? Неужели они не видят?

Он любит меня. Я люблю его.

Я плачу, я плачу, я плачу.

Я рыдаю до тех пор, пока не перестают капать слезы, пока все, что я могу делать, — это сухо дышать и трястись. Слезы захлестывают меня, пока глаза не закрываются, и все, что я слышу, — это его прощальные слова, когда он отстраняется от меня.

Последние слова, которые он сказал мне.

— Ты моя, и я вернусь за тобой, Цирцея. Я всегда буду возвращаться к тебе. Ты принадлежишь только мне.

Кто-то задевает меня плечом, проходя мимо, и я моргаю. Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, где я и что делаю. Шум голосов наполняет мои уши, и я переключаю свое внимание на людей, заполняющих мою студию, которую я превратила в выставочную витрину по этому случаю. Я моргаю сквозь туман, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь ощутить под собой почву моего настоящего.

Сосредотачиваюсь на шуме голосов, смешивающихся в моих ушах, на телах, движущихся по моей студии, выставленной для их удовольствия. Я чувствую, как все начинания преподносятся на серебряных тарелках.

Я в порядке. Его здесь нет. Я в порядке.

То сообщение, которое я получила на днях, усложнило мою нынешнюю жизнь. Мои ночные кошмары стали еще хуже, и вернулись воспоминания, возникающие из воздуха.

То немногое, что я успела сделать за последние два года, улетучилось. Унесло ветром. Одно сообщение от кого-то с тупым розыгрышем, и я снова расхожусь по швам, разрываясь на части и вынимая внутренности кровоточащими руками.

Я стою здесь, в этой комнате, полной людей, позволяя им восхищаться моей работой, позволяя им восхищаться мной, задаваясь вопросом, видят ли они в глубине души позор. Видят ли они, насколько я слаба, насколько глупой я себя чувствую из-за того, что влюбилась в своего похитителя.

Эти люди, которые пишут статьи, размышляя о том, что произошло, и выпрашивают слишком много интервью, осуждают меня. Как будто они знают, каково это было, как будто они могли бы выдержать и две секунды той пытки, которую я перенесла.

Никто из них не знает, что нужно было сделать, чтобы выжить. Что сделало мое тело, чтобы выжить.

— Это произведение потрясающее, Коралина.

Я вздрагиваю, когда мягкая рука касается моего локтя, поворачиваю голову и расслабляю плечи, узнав знакомое лицо.

Хеди Тенор.

Убитая горем мать из соседнего города. Ее единственная дочь, Эмма, была одной из многих девочек, спасенных из грузовых контейнеров моего отца после ареста Стивена.

Однако история Эммы не была похожа на историю спасения и радости. Она смогла продержаться всего три месяца, прежде чем тяжелые травмы оборвали ее жизнь на холодной и тихой больничной койке. В память о ней Хеди создала организацию «Свет».

Эта организация занимается поддержкой тех, кто пережил пытки секс-группировки, которой на протяжении десятилетий управляла семья Синклеров. На счету «Гало» тысячи жертв торговли людьми, пропавших без вести и убитых женщин. Но «Свет» помогает предоставлять ресурсы выжившим и их семьям.

Жилье, бесплатная терапия, групповые консультации, финансовая поддержка. Организация помогает справиться с любыми трудностями, с которыми они могут столкнуться, пытаясь вернуться в общество.

— Двести тысяч долларов кажутся слишком большой суммой, не так ли? Я имею в виду, что работа невероятная, но, черт возьми, это большой ценник, — она морщит нос, пребывая в блаженном неведении о богатстве окружающим нас в комнате, подносит к губам бокал с дорогим шампанским.

По крайней мере, мне кажется, что это шампанское. Я ничего не знаю об этом гала-вечере, кроме того, что мои работы будут продаваться. Я позволила организатору Реджины провести все мероприятие. Впрочем, для меня все это не имело никакого значения.

Когда-то это был обшарпанный склад с промышленным фасадом, возвышавшийся на углу улицы, и я несколько месяцев работала над его преобразованием, превратив его в художественную студию, где можно было бы вдохнуть жизнь в творчество. Рай для художников.

Я сохранила внешнюю отделку, мне нравится шарм кирпичей, повидавших виды. Я поднимаю взгляд на оригинальные стальные балки на высоких потолках, которые хорошо сочетаются с большими окнами во всю стену, которые я заказала, чтобы было как можно больше естественного света.

Бетонные полы отполированы до блеска, а брызги краски все еще украшают пол от прошлых занятий. Планировщик хорошо поработал, переставив прочные рабочие столы с принадлежностями, мольберты и доски для рисования. Стены склада украшены моими работами, которые расставлены так, чтобы гости могли ориентироваться в пространстве. Они даже переделали небольшой уголок, который когда-то был уютной гостиной с винтажными диванами и креслами, в элегантное пространство.

Оно изысканное, высококлассное, помпезное.

Все, что я ненавижу.

— Какой-то богатый засранец уже заплатил вдвое больше, — мои губы подрагивают в уголках. — За все.

Все высшее общество Пондероза Спрингс в сборе, а также мои мачеха и отец. Как они могли пропустить такое событие? Коралина Уиттакер, оставшаяся в живых, продает свои картины на разовой частной выставке?

Слишком хорошо, чтобы сплетники и толстосумы могли пропустить такое событие.

Глаза Хеди расширяются.

— Здесь двенадцать произведений искусства. Я никак не могу позволить тебе пожертвовать столько денег. Ты должна оставить часть из них себе.

Я пронзаю ее жестким взглядом.

— Ты можешь, и ты это сделаешь, — я быстро обвожу взглядом комнату, рассматривая людей в дизайнерской одежде и с гордо поднятыми носами. — Не испытывай чувства вины за то, что берешь деньги у этих людей. Уверяю, пусть лучше они будут в твоих карманах, чем в их.

Они используют свои деньги на наркотики и шантаж, тратят несметные суммы на новые яхты и эскорт. По крайней мере, так я могу хоть как-то контролировать, куда уходят эти деньги.

В любом случае, только так я могу спокойно ставить ценник на свое искусство. Зная, что это помогает Хеди и ее команде. Зная, что я чем-то помогаю.

— Ты занимаешься всем этим, преподаешь, подчиняешься этим людям, которые тебе явно не нравятся, но ты не приходишь ни на одну встречу? — она приподнимает светлую бровь, внимательно наблюдая за мной.

— Это комплекс, — я пожимаю плечами. — Есть другие люди, которым эти встречи нужны гораздо больше, чем мне. Я бы только зря тратила ресурсы.

Когда мы только познакомились, она несколько месяцев пыталась уговорить меня пойти на групповое занятие. Я предпочла бы вырвать свои глазные яблоки пинцетом, и я ей об этом говорила. Я не люблю изливать душу о своих травмах перед людьми, и я говорила серьезно.

Есть другие девушки, которым это нужно гораздо больше, чем мне.

Однако, когда она спросила, не хочу ли я предложить несколько бесплатных занятий для выживших, мой ответ был незамедлительным «да». Я от многого отказываюсь, но мне нужно было это, что-то, за что можно ухватиться, чтобы не уйти на дно.

Я никогда не преподавала искусство, и, честно говоря, я не считаю себя учителем. Я просто объясняю, какие бывают различные средства и как их лучше наносить на холст. Остальное — за ними. Все, что они хотят создать за те два часа, что мы проводим вместе, зависит только от них.

Они могут разговаривать или молчать. Писать или рисовать. Ваять или лепить. Никто не ожидает от них ничего иного, кроме того, что они будут сломлены, когда войдут сюда.

В искусстве тебе разрешают быть самой уродливой версией себя, только чтобы ты мог сделать из этого что-то прекрасное.

Она вздыхает, слегка наклоняя голову вправо.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь.

Я приподнимаю бровь.

— Что делаю?

— Это, — она указывает на меня. — То, что у тебя есть деньги, не означает, что твой опыт, то, через что ты прошла, не имеет силы, детка. Деньги никогда не избавят тебя от боли. Тебе позволено страдать. Тебе разрешено говорить об этом так же, как и другим людям.

В моем животе образовывается яма, тяжелые камни давят на меня, заставляя чувствовать тошноту. Я знаю, что у нее добрые намерения, и я слышу, что она говорит, но она никогда не поймет.

Вина, стыд.

С каждым днем я ненавижу себя все больше и больше, когда думаю о том, как жаждала его прикосновений по ночам, когда было холодно, что еда не имела значения, когда он спускался по ступенькам. Я просто хотела видеть его. Быть рядом с ним.

Меня тошнит от осознания того, как сильно я его любила. Что, черт возьми, со мной было не так? Кто так делает?

Вместо ответа я киваю, возвращая взгляд к своей картине и надеясь, что моего молчания ей достаточно, и, поскольку это Хеди, поскольку она добрая, так и происходит.

— Когда ты это нарисовала? — спрашивает она, плавно меняя тему.

— Чуть больше года назад.

Я вспоминаю целых четыре дня, которые я потратила на нее. Как в полночь я выскочила из постели и отправилась в эту самую студию, чтобы просто смотреть на пустой холст, пока за окном не начали петь птицы.

Мне потребовался целый день, чтобы взять в руки кисть. Чтобы заставить себя создать то, что я чувствовала в своей голове. Я видела все так ясно, но мои руки словно забыли, как рисовать. Что само по себе достаточно мучительно.

То, в чем вы хороши, то, что, как вам кажется, вы должны были делать, и вдруг вы не можете? Это душераздирающе.

Но когда кисть коснулась холста, включилась мышечная память. Каждый мазок и брызги, которыми была покрыта картина маслом, вытекали из меня, как кровь из разорванной вены.

— Как она называется? У картин ведь есть названия, верно?

Я уставилась на холст.

Картина представляет собой мужское лицо, разделенное на две части. Верхняя половина плавно переходит в темнеющий фон, а крошечный космос вдалеке добавляет сюрреалистический элемент. Нижняя половина лица видна. Мне потребовались часы, чтобы сделать ее правильно. Рот, очерченный жесткой линией, голубовато-серый оттенок кожи, неподвижность, словно он всего лишь статуя.

Никто не должен знать, кто вдохновил меня на эту работу. Большинство из этих картин, которые купил какой-то незнакомец, написаны из незаживающих, глубоких, болезненных уголков моей души.

Однако вселенная проницательна.

В последнее время она, кажется, постоянно напоминает мне, что есть один человек, который знает об этих уголках во мне. Слышал их. Стал свидетелем. Успокоил.

Мурашки разбегаются по рукам, когда знакомый голос отвечает на вопрос Хеди.

— Голос на холсте.

9. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Сайлас

Я пришел сюда не только по доброте душевной.

Когда я принял приглашение «Света», я знал, что Коралина — главный художник.

Я знал, что она будет здесь, и хотел ее увидеть.

После того, что случилось в «Вербене», и новостей о том, что Стивен вырвался на свободу, я хотел убедиться, что он не связался с ней. В этом не было никакого смысла, но я хотел убедиться, что с ней все в порядке.

Коралина Уиттакер — загадка для этого города.

Для меня.

Она — мираж, естественно возникающее оптическое явление, которое искривляет лучи света, создавая образ девушки, чье лицо знакомо, но на самом деле неизвестно.

Я восхищаюсь тем, во что она превратила себя. Как она превратила свою боль в ярость. Отбивалась от рук репортеров, которые задавали слишком много вопросов. Ожесточила свой взгляд, чтобы горожане перестали приближаться к ней на публике.

Она стала тем, кого боятся.

Я знаю, каково это.

Насколько проще быть устрашающим. Если люди боятся тебя, они не рискнут подойти близко.

По правде говоря, я не знаю Коралину.

Вообще не знаю.

Ни того, что заставляет ее смеяться, ни ее любимого цвета. Кем она хочет стать, когда вырастет, или есть ли у нее аллергия на моллюсков.

Вот что делает это… странным для меня. У меня есть связь с человеком, которого я почти не знаю.

Я не знаю ее так, как большинство, но я знаю ее так, как никто другой никогда не узнает.

Наши травмы — это родственные души, эмоциональные потрясения, которые разделяют два незнакомца на переплетении путей. Мы оба бежали, пытаясь забыть, и прошлое наказывает нас обоих за это.

«Свет», как организатор этого мероприятия, был для меня просто неким бонусом.

Хеди Тенор пришла в компанию моего отца, когда та только создавала организацию, и попросила нас стать соучредителями. По словам совета директоров, это был способ связать имя Хоторна с чем-то хорошим.

Я отказался.

Вместо этого я выписывал ей чек, когда им требовалось финансирование или пожертвование от имени Розмари. Я не хотел, чтобы эта организация, работа Хеди и ее боль стали инструментом маркетинга для «Хоторн Технолоджи».

Эти девочки заслуживают большего, чем просто жалость.

— Что ты видишь?

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее, неподвижно стоящую рядом со мной. Между нашими плечами расстояние в несколько дюймов. Знает ли она, насколько это очевидно? Как она физически и эмоционально держит других на расстоянии?

Я прослеживаю взглядом изгиб ее изящного носика, ногтями цвета индиго она заправляет прядь белых волос за ухо.

И что же я вижу?

Девушку, которой так или иначе восхищается почти каждый мужчина в этой комнате.

Не только потому, что она художник, а потому что она обаятельна. Это не имеет ничего общего с ее красотой. Многие женщины красивы, но именно так она незаметно привлекает к себе внимание, не подозревая о том, какой эффект производит на окружающих. Это проявляется в ее походке, жестах при разговоре, осанке.

В ее глазах появляется отрешенный блеск, из-за которого губы вытягиваются в прямую линию. Это делает ее неприступной, как будто ты не хочешь тревожить мысли, которые витают у нее в голове.

И все же…

Ты, блядь, ничего не можешь с собой поделать. У тебя практически нет выбора, кроме как увидеть ее поближе.

Не помогает и то, что серебристое платье, в которое она одета, облегает каждый изгиб, струится ниже груди и обнажает левую ногу чуть ниже бедра, подчеркивая изящество ее убийственной фигуры.

Я поворачиваюсь обратно к картине, засовывая руки в карманы.

— Человек, который слишком много думает и слишком мало говорит, — произношу я, гадая, оказывает ли мой голос на нее такой же эффект в этой освещенной комнате, как и в тени безмолвного коридора.

— В рейтинге Forbes «30 до 30» не упомянули, что ты искусствовед, — краем глаза я наблюдаю за тем, как она скрещивает стройные руки на груди.

— Ты веришь всему, что читаешь обо мне?

— То немногое, что я читала, похоже, было ложью, — я не упускаю из виду, как она выделила слово «немногое», желая напомнить мне о том, как мало я волнуюее. — Говорят, ты неразговорчив. Однако, похоже, это не так.

— С тобой.

Мой ответ удивляет ее. Может быть, это из-за честности, а может быть, из-за ее недоверия. Это правда, что я мало разговариваю, ни с незнакомцами и не ради веселья, но мне нравится разговаривать с ней.

Мне нравится знать, что кто-то хочет слышать мой голос, и, хотя она отрицает это, она хочет быть этим кем-то. Я думаю, что Коралина Уиттакер думает обо мне чаще, чем ей хотелось бы, чтобы я знал. Что она испытывает ко мне любопытство из-за той ночи в «Вербене»? Когда мой голос был единственным, что удерживало ее от падения за грань?

Я почувствовал это.

Эту связь. Ту, которую я почувствовал, когда увидел, как она покидает поместье Синклеров. Ту, что я почувствовал, когда навещал ее в больнице. Тот тайный язык, который понимали только мы двое, когда она звонила мне. Та маленькая ниточка судьбы, которая не позволяла мне отвести от нее взгляд в том клубе.

Она вибрировала между нами, как секрет.

Ее убивает, что она не может взять в руки ножницы и разрезать ее.

Меня убивает то, что я хочу большего.

Я не должен желать большего ни от кого. Особенно от нее.

— Это должно заставить меня почувствовать себя особенной?

Я поворачиваю голову в ее сторону, и наши глаза впервые за сегодняшний вечер встречаются. В них нет ни капли застенчивости. Она выдерживает мой взгляд, одна темная бровь выгнута дугой, накрашенные темно-красные губы образуют линию, которая не подразумевает веселья.

Сурово красива, с очень небольшим оттенком мягкости на лице.

Ее каштановые волосы спадают за плечи, а белые пряди спереди заправлены за уши, чтобы продемонстрировать бриллианты, пронзающие мочки. Каждое ее движение кажется расчетливым, как будто она отточила искусство самосохранения в мире, который учил ее быть осторожной.

— Что-то вроде этого, — дразню я, не разрывая зрительного контакта.

Она хочет, чтобы люди воспринимали ее равнодушной.

Но она не может скрыть теплоту в своих глазах цвета каштана. Они не могут лгать. Несмотря на отстраненность, холодное безразличие, напоминающее окружающим о дистанции, которую она держит между собой и миром, в глубине скрывается более мягкое существо.

Невидимая крепость, которую она возвела вокруг себя, защищает ее от всех. В том числе и от себя самой, я полагаю.

— Ты выследил меня, чтобы поблагодарить? — выдыхает она, сверкнув глазами. — Или тебе нужны извинения за то, что я сбежала из «Вербены»? Дай мне знать, что я могу покончить с этим, и мы могли бы вернуться к тому, что никогда не знали о существовании друг друга.

Думаю, какая-то часть меня может быть садистом, раз мне это нравится. Зная, как меня не беспокоит ее язвительность, упрямство, которое делает ее злой. Я не враг Коралине, но я представляю угрозу.

Она знает, что на меня такое отношение не действует, и это доводит ее до бешенства.

Это мило.

— Почему я заставляю тебя чувствовать себя неуютно, Коралина?

Ее голова дергается, брови нахмурены, как будто я ее ударил.

— Это не так, — твердо говорит она, высоко подняв подбородок.

— Ты напряжена, — бормочу я.

Уголок моих губ слегка подергивается, и ухмылка, которую я не могу предотвратить, расползается по моему лицу, когда ее брови взлетают к линии роста волос. Несомненный розовый румянец окрашивает ее загорелые щеки.

Может, я и не умею общаться с людьми, но разбираться с головоломками у меня получается охренительно.

Я ей не враг. Я — угроза.

Коралину тянет ко мне, и это ее беспокоит. Так сильно беспокоит, что я могу получить худший из ее ядов, если буду слишком настойчив.

— Прости? — Коралина насмехается, обижаясь или, по крайней мере, пытаясь обидеться.

— У тебя напряженная поза, руки скрещены — если ты продолжишь сжимать их так же сильно, то на коже останутся отметины от ногтей, — я слегка наклоняю голову, ловя момент, когда она ослабляет хватку. — Твое тело говорит мне, что тебе некомфортно. Я спросил почему.

Мимо проходит официант с подносом пузырящегося шампанского, и она берет бокал, осторожно держа его между пальцами, и опускает взгляд, прикрывая глаза.

— Я просто хочу знать, чего ты от меня хочешь. Я бы предпочла просто покончить с этим. Нет необходимости в прелюдии.

Я провожу языком по передней части зубов, прикусывая губу. Когда я киваю, молча хваля ее за сексуальный подтекст, она стоит прямо, самодовольная, словно только что передвинула свою пешку к моему заднему ряду, пытаясь перевести ее в ферзя, чтобы поставить шах и мат.

— Что я могу от тебя хотеть?

— Ну… — она вздыхает, подносит бокал с шампанским к губам и делает глоток, — теперь я в долгу перед тобой за две услуги.

Я собираюсь сказать ей, что это были не услуги. Ответить на телефонный звонок и успокаивать ее в коридоре — это не то, за что мне нужно отплатить. Я не делал этого в надежде, что она даст что-то взамен, но тут нас прерывают.

— Сайлас! — меня окликают, тяжелые шаги приближаются, и я смотрю на Дэниела Хайленда, директора по маркетингу фирмы. — Ты не сказал мне, что будешь здесь сегодня вечером.

Я хватаю его за протянутую руку и крепко держу, пока пожимаю ее.

Дэниел — это то, что я называю червем.

Черви — это самовоспроизводящиеся вредоносные программы, которые распространяются по сети без участия пользователя. Дэниел — червь. Он развращает тех, кто работает под его началом, превращая их всех в миниатюрные напыщенные версии себя.

Когда совет директоров проголосует за мое назначение, я первым делом уволю его с поста генерального директора.

Физически он безобиден, но на рабочем месте он токсичен. Особенно если учесть, что ему не нравится, что я вступаю в должность, да и вообще я. У меня нет ни времени, ни сил нянчиться с уязвленным эго на работе.

— Докладывать все тебе не входит в мои обязанности, — мой тон по отношению к нему гораздо более сдержанный, чем тот, который я только что использовал в разговоре с Коралиной.

Его ухмылка гнусная, фарфоровые зубы выглядят слишком фальшивыми и слишком большими для его крошечного рта.

— Ну да, ну да. Ты — босс. Ну, почти, — он усмехается, слегка покачивая головой. — Я столкнулся с твоим отцом перед самым выходом из офиса. Я даже не знал, что ты с кем-то встречаешься. Похоже, никто в офисе не знал.

Моя челюсть дергается, а пальцы сжимаются в карманах в кулаки. Пистолет на моем бедре, скрытый пиджаком, практически поет имя Дэниела, маленькая симпатичная пуля уже ждет в патроннике.

Именно из-за его болтливого рта большая часть фирмы узнала о диагнозе моего отца еще до того, как у него самого появилась возможность сказать об этом. Дэниел заверил нас, что он просто пытался снять стресс с плеч моего старика, но я видел его насквозь.

Он из тех, кому нравится лишать другого человека его гордости, лишь бы почувствовать себя важным.

— Мне нравится держать свою личную жизнь в тайне.

— Конечно, — он кивает, поджав губы. — Просто, учитывая твои проблемы с психическим здоровьем, я не знаю, как такой человек, как ты, сможет поддерживать серьезные отношения. Когда ты полностью возьмешь правление в свои руки, у тебя будет много забот, верно?

Даже если бы у меня была шизофрения, какого хрена он вообще влезает?

Дэниел не узнал бы о психическом здоровье, даже если бы оно ударило его камнем по лицу. Хотя я уверен, что к пятидесяти годам он покончит с собой от какой-нибудь формы поздней депрессии.

Он понятия не имеет, на что способен человек с таким расстройством. На что они способны, а на что нет. Для него это просто история происхождения злодея в триллерах. В его глазах я — жестокий, неконтролируемый маньяк. Что не далеко от истины для тех, кто живет с шизофренией.

Но обществу проще демонизировать психическое здоровье, чем потратить время на то, чтобы узнать о нем.

— Кстати, кто эта счастливица? Кто-нибудь из Пондероза Спрингс? Я прожил здесь все свои сорок пять лет. Вряд ли я ее не знаю.

Я знал, что он спросит. А почему бы и нет? Он знает, что я лгу. По крайней мере, он надеется, что я лгу. Все что угодно, лишь бы получить еще один шанс на мою работу.

У меня просто нет ни ответа, ни даже заготовленной лжи.

— Коралина Уиттакер.

Я поворачиваю голову вправо, когда ее гладкая рука обхватывает меня за предплечье и прижимается к моему телу. Я чувствую запах лаванды.

Она смотрит на меня снизу вверх, хлопая темными ресницами, словно предлагая мне подыграть. Это ее способ отплатить за услугу? Пытается помочь? Коралина понятия не имеет, на что она только что подписалась. Что это значит для Дэниела, для моего будущего.

Может ли проклятая девушка из Пондероза Спрингс стать моим спасением?

— Счастливая девушка, — она хмыкает с улыбкой, которая не успевает коснуться ее глаз, когда возвращает взгляд к Дэниелу. — Вы работаете с Сайласом?

То, как она произносит мое имя, маленькими иголочками колет мне шею, напоминая о том, как она произнесла его прошлой ночью. Чувство, которое я считал давно угасшим, зарождается в моем нутре.

Желание.

Желание услышать, как она снова произносит мое имя.

Вдыхает его. Стонет. Кричит.

Я прикусываю щеку изнутри, когда глаза Дэниела слегка расширяются, он только сейчас осознает ее присутствие, потрясенный тем, я уверен, что она вообще существует.

— Действительно, — он прочищает горло, стряхивая с себя удивление, но все еще смотрит на нее так, что мне становится не по себе. — Я только что видел твою мать, Реджину, перед тем как она ушла. Она ничего не говорила о том, что у тебя есть парень.

Ее острые ногти впиваются в ткань моего пиджака, пока она изображает очаровательную улыбку, выпрямляя позвоночник.

— Мачеха, — поправляет она. — Некоторые люди не любят обсуждать чужие личные дела. Но, кажется, вы любите? Немного сплетничаете, да?

Самодовольная улыбка Дэниела, кажется, тает, его глаз дергается, а мужественность сдувается от того, как Коралина смотрит на него свысока, хотя она на несколько дюймов ниже, даже на каблуках.

Этот мир научил ее носить свое богатство, а потом наказал за это. Но это не отменяет того, что она владеет им, как щитом.

— Хм, — хмыкает он, нахмурив брови. — Реджина всегда казалась женщиной, которая быстро делится интересными новостями. Помолвка ее приемной дочери кажется мне довольно интересной.

Вот оно.

Все это обернется полным дерьмом.

Моя маленькая невинная ложь о том, что у меня есть девушка, вылилась в то, что я рассказал отцу о том, что уже планировал сделать предложение. Я запаниковал — он допрашивал меня, требовал встречи с воображаемой девушкой.

Я сказал ему то, что он хотел услышать, чтобы он не волновался. Я разберусь с этим, а он сможет сосредоточиться на том, что у него есть небольшая возможность поправиться.

Я возглавил «Хоторн Технолоджи», чтобы снять с него стресс, а не для того, чтобы увеличить его. Я не подведу его, не после всего, что он для меня сделал. Я не могу.

И если это означает лгать? Я солгу.

Нет ничего, на что я не пойду ради тех, кого люблю.

— Быстрая помолвка, я полагаю? Как раз вовремя, Хоторн. Как раз перед тем, как совет директоров решил не объявлять тебя генеральным директором из-за твоего семейного положения.

Мысль о том, чтобы выстрелить этому парню в лицо, достигла апогея. Но он меньше всего меня беспокоит.

Рядом со мной девушка, играющая роль фальшивой невесты, на которую она не подписывалась, впивается ногтями мне в руку, готовая броситься к ближайшему выходу. От паники у нее трясутся пальцы, и я знаю, что она начинает чувствовать, как стены этой комнаты сжимаются вокруг нее.

Осторожно, не желая напугать ее еще больше, я убираю свою руку и обхватываю ее за талию, чтобы надежно прижать к себе. Это легко, как будто я делал это уже миллион раз.

Моя большая рука скользит по всему ее бедру, тепло ее тела распространяется по моему боку. Она слегка задыхается, тихий звук раздается в глубине ее горла. Я не тороплюсь, возможно, потому, что это единственный раз, когда мне позволено подойти так близко, не будучи укушенным.

Она поворачивает голову и смотрит на меня, глубокие карие глаза мерцают от света. В ней есть какая-то мягкость, когда она не защищена, и это так же захватывает дух, как и ее острые края.

Я нежно заправляю прядь ее волос за ухо, а затем провожу костяшками пальцев по ее щеке. Рукам, совершавшим порочные поступки, нельзя позволять прикасаться к таким нежным вещам.

— Когда ты знаешь, ты знаешь¹⁴, — спокойно говорю я, и ложь слетает с моего языка, как вода.

Она сосредоточенно смотрит на мое лицо, и я отказываюсь разрывать зрительный контакт, даже когда Дэниел делает очередной скучный комментарий.

— Кольца еще нет?

Я качаю головой, перебираю прядь ее белых волос и растираю ее между пальцами, все еще глядя на нее, когда отвечаю:

— Мы ждем, чтобы выбрать его вместе.

Мои глаза говорят ей, чтобы она продолжала смотреть на меня, не отворачивалась. Просто продолжай смотреть на меня. Дэниела не существует, и с ней все в порядке.

Мне нужно сказать ей, что со мной она в безопасности. По какой-то причине я знаю, что не позволю ничему плохому коснуться ее. Только не тогда, когда я рядом. Возможно, это из-за ее травмы, из-за этой связи между нами.

— Ну что ж… — Дэниел прочищает горло. — Кэролайн, было приятно познакомиться с тобой. Полагаю, мы увидимся на сборе средств для компании?

— Коралина, — я вскидываю голову, сверкая глазами, и произношу ее имя скорее как рык. — Мы будем там.

Когда мой коллега уходит, я чувствую, как она отстраняется от меня, ускользая из моей хватки, и, как я и ожидал, она направляется к выходу. Бежит, как и в «Вербене».

Убегает от меня, не подозревая, что погоня — одно из моих любимых занятий.

Я следую за ней, идя медленнее, так что к тому времени, как я оказываюсь за пределами ее студии, она уже держит сигарету между красными губами и роется в поисках, как я полагаю, зажигалки.

Потянувшись в карман пиджака, я достаю пачку спичек. Я держу их между пальцами, протягивая в качестве попытки заключить мир до того, как начнется настоящая война.

Она берет их у меня, поджигает одну и прикуривает. Прислоняется спиной к кирпичной стене снаружи, поднимая голову к небу, и вдыхает дым, прежде чем выпустить его в ночь.

— Ты сделал это специально? — спрашивает она, делая очередную затяжку. — Подставил меня, чтобы ты мог получить плату за одну из своих гребаных услуг?

Прежняя суровость вернулась в десятикратном размере.

Я чувствую, как сжимается моя челюсть, злюсь без причины, злюсь на то, что она думает, будто я использую ее. Но она меня не знает. Что еще она должна была ожидать?

— Почему ты думаешь, что у меня еще нет невесты?

Коралина поворачивает голову и смотрит на меня, держа сигарету между двумя пальцами. Воздух словно сгущается, наполняясь явным напряжением. На меня давит тяжесть ее гнева, уличный фонарь освещает изящные очертания ее лица, кожа ее ноги обнажена перед ночным воздухом.

— Если бы мой будущий муж держал кого-то так, как ты меня в «Вербене», я бы его убила. Это место рассказывает истории. Истории злых поступков, которые ты совершил, и о безнравственных чертах характера, которыми ты обладаешь, Сайлас Хоторн, — ее слова подхватывает ночной ветер, развевая их, как струйки дыма. — Преданность не одна из них.

Мне хочется быть с ней откровенным, дать ей понять, что я не такой, как обо мне говорят. Побуждение говорить и быть честным, потому что я думаю…

Думаю, Коралина знает, каково это, когда мир строит предположения о том, кто ты есть, прежде чем у тебя появится время разобраться в этом самостоятельно.

Пондероза Спрингс любит истории. Чем страшнее, тем лучше. Ей говорили, что она жертва, что она всегда будет жертвой. Проклятая женщина, которая имеет привычку попадать в токсичные отношения, как будто она была согласна на то, чтобы ее похитили. Мне сказали, что у меня шизофрения, которой я страдал в попытке скрыть преступление, которое я видел когда-то в детстве. Человек, чье молчание говорит о его психическом заболевании, а не о страхе, что ему не поверят.

Мы стоим здесь как два человека, которым рассказали о том, чего мы не хотели, и пытаемся извлечь хоть какую-то правду из слов, написанных кем-то другим.

— У моего отца рак, — честно говорю я ей, потому что впервые за долгое время чувствую, что могу. Я чувствую, что могу. — Я должен жениться, чтобы стать владельцем компании, носящей мою фамилию. Если я этого не сделаю, то мы ее потеряем.

Коралина кивает, стряхивая пепел на землю.

— Значит, это связано с деньгами, — хмыкает она, делая предположение, которое ей не следовало бы делать.

— Это связано с семьей.

С ее губ срывается ехидный смешок, прежде чем она делает еще одну затяжку и начинает говорить, выпуская дым.

— Каково это — иметь последнюю приличную семью в этом дерьмовом городишке?

— Я знаю, ты понятия не имела, во что ввязалась, Коралина. Но это соглашение может принести пользу нам обоим. Поскольку Стивен сбежал, я мог бы помочь…

— Мне не нужно, чтобы ты защищал меня от него, — она отталкивается от стены, в ней вспыхивает огонь при упоминании его имени. — Мне никто не нужен для защиты меня от него.

— Я могу предложить тебе не защиту, Хекс.

Прозвище выскальзывает прежде, чем я успеваю его поймать.

— Да? Что, например? Деньги? — она качает головой, на ее губах играет мрачная усмешка. — Мне достаточно моей фамилии, спасибо, красавчик.

Я провожу ладонью по губам. Черт возьми, она чертовски упряма. Так уверена в себе, пока я ее не поправляю.

— Месть, — быстро говорю я. — Я могу предложить тебе шанс отомстить.

И защиту, но эту часть я ей не скажу. Ей нужно чувствовать, что она контролирует ситуацию. Я не против дать ей это, пока что.

Она молчит несколько минут, словно обдумывая свои следующие слова, взвешивая варианты, прежде чем выбросить сигарету. Я смотрю, как она лезет в сумочку, достает помаду и компактное зеркальце.

Коралина не торопится, прорисовывая линии своих губ. Их мягкий изгиб словно приглашает прикоснуться к ним аппликатором. В простом наблюдении есть своя интимность.

Осторожно потерев губы между собой, она проводит мизинцем по уголку рта, чтобы стереть излишки.

— Мне это не нужно.

Крошечное зеркальце щелкает в ее ладони, когда она закрывает его, заставляя меня сморгнуть от наблюдения за ее губами.

— Желание отомстить означает, что мне все еще не все равно. А на Стивена Синклера мне уже наплевать.

Я стою на тротуаре совершенно неподвижно, пока ее каблуки стучат с каждым шагом, который она делает в мою сторону. Не думаю, что я смог бы пошевелиться, даже если бы захотел, учитывая, как тени отражаются от ее кожи и как решительно она смотрит в глаза.

В этой девушке что-то есть. Что-то, чего я не могу понять, но хочу схватить ее обеими руками и сжимать до тех пор, пока на ее теле не появятся красные следы от моих рук.

— Мне жаль твоего отца, Сайлас.

Ее маленькие ладошки пробегают по краям моего пиджака, убирая несуществующие ворсинки с моих плеч. Движение фальшивое, но ее глаза сияют искренностью.

— Но нет, — она дарит мне улыбку одними губами, быструю, нежную. Отвергая меня с изяществом. — Ты не захочешь привязываться к кому-то вроде меня. Это моя ответная услуга. Если ты веришь всему, что говорит тебе этот город? Поверь, что я проклята.

10. ПОЗДНЯЯ НОЧЬ

Коралина

Мои руки дрожат, когда я зажимаю кнопку питания на боковой панели телефона, наблюдая, как экран становится черным. Неотвеченные текстовые сообщения исчезают, когда я спокойно опускаю iPhone в мусорное ведро рядом с собой, слушая, как он ударяется о дно металлического контейнера.

Обеими руками хватаюсь за раковину, опускаю голову между плеч и вздыхаю.

Ты скучала по мне?

Ты забыла, на что похожа моя любовь?

Сегодня на тебе было платье моего любимого цвета.

Ты помнишь, что происходит, когда ты игнорируешь меня, девочка Цирцея?

Даже запертая в этой уборной закусочной, где мне видны все четыре угла, я все равно хочу оглянуться через плечо.

Я качаю головой, стискиваю зубы, чувствуя, как из глаза капает слеза.

Ночи длинные.

Я не помню, когда в последний раз мне удавалось выспаться, но сейчас часы тянутся так медленно. Мои глаза не закрываются, и я провожу время, сидя в своей гостиной, уставившись на входную дверь, с маленьким пистолетом на коленях, в ожидании.

Эти сообщения никогда не были розыгрышам. Это не шутка.

Это был он.

Я ждала этого момента с тех пор, как вышла из подвала. По-моему, ничего не изменилось, может быть, кроме того факта, что я больше не чувствую себя сумасшедшей, зная, что все внутри меня перевернулось с ног на голову. Я знала, что он вернется за мной.

То, что Стивен Синклер на свободе, ничего для меня не меняет.

За решеткой он держал меня в плену, и сейчас он будет делать то же самое.

Я готова к встрече с ним, и когда он появится, а я знаю, что он появится, я пущу ему пулю в череп.

Я сказала Сайласу правду две ночи назад. Я не хочу мстить. Я не хочу убивать его в качестве мести. Во мне нет желания морить его голодом месяцами, неделю кормить только сырым мясом в наказание за то, что он не признает правильных вещей. Мне не нужно ломать ему правую лодыжку или вывихнуть его плечо, чтобы почувствовать себя защищенной.

Я хочу, чтобы он умер.

Чтобы его больше не было на этой мерзкой планете. В моей жизни. В моей гребаной голове.

Я не боюсь его. Я устала от его игр.

Я выдыхаю, глядя на себя в зеркало в уборной. Быстро наношу консилер под глаза, скрывая фиолетовые мешки. Слегка встряхнувшись, я несколько раз пытаюсь изобразить улыбку.

Когда я убеждаюсь, что все выглядит правдоподобно, то выхожу в коридор, где меня встречает запах масла для жарки. Чем ближе я подхожу к главному обеденному залу, тем громче становится шум разговоров.

Закусочная «У Тилли» — это центр Пондероза Спрингс, одно из немногих заведений, которое не обновлялось с семидесятых годов и, похоже, больше подошло бы для маленького провинциального городка, чем для нашего.

Сюда часто заходят старшеклассники и студенты колледжей, но чего они ожидают? Это единственное заведение, которое работает круглосуточно. Где еще наркоманы и страдающие бессонницей собираются раздобыть еду?

Сегодня мы с Лилак не являемся ни теми, ни другими.

Я возвращаюсь в нашу угловую кабинку рядом с большим окном. Темнота сосен простирается на многие мили сразу за светящейся неоновым светом вывеской гравийной парковки.

Лилак ухмыляется, откусывая очередной кусок своего чизбургера с чили, капли соуса стекают по ее рукам, и это вызывает искреннюю улыбку на моих губах, когда я беру картофель фри.

— Не могу поверить, что ты вегетарианка, — ворчит она, с набитым ртом. — Это кажется незаконным.

— Через пять часов тебе будет плохо, — говорю я.

В восемь утра у нее тренировка. Если бы я была ее родителем, я бы сказала ей, чтобы она шла спать, когда она пришла в мою гостиную в пижаме и кроссовках и попросилась сходить поесть. Однако я не ее мать. Я ее сестра.

Ее высокий хвост, зачесанный назад, подпрыгивает, когда она качает головой и откусывает еще кусочек, чтобы доказать свою точку зрения. Лилак — потрясающая теннисистка. Лучшая из всех, кого когда-либо видела школа Пондероза, и это не потому, что у нее природный дар.

Она дисциплинирована сверх меры, сосредоточена и полна решимости стать лучшей.

Эта черта досталась ей от отца. Однако ей удается балансировать между стремлением к успеху и любовью к жизни гораздо лучше, чем мне или нашему отцу.

В тех случаях, когда ей хочется гамбургеров, я ее угощаю. Даже если сейчас три часа ночи, а я ненавижу «У Тилли». Она заслуживает таких коротких мгновений счастья, как эти.

— Твой бэкхенд¹⁵ вчера выглядел хорошо.

— Спасибо, — она ухмыляется, глотая еду. — Тренер говорит, что если я буду продолжать в том же темпе, то снова попаду на национальные соревнования.

Школа только что закончилась, а тренировки — нет. В апреле начинается межсезонье, и у нее есть все лето, чтобы поработать, прежде чем снова начнутся игры. Режим, которого она придерживается в межсезонье, строгий, но ей это нравится.

Я обязательно приезжаю за ней, чтобы забрать и накормить. Иногда я отвожу ее в стеклянный особняк, где живут родители, но большую часть времени она проводит со мной, уютно устроившись в моей свободной спальне.

Реджина и Джеймс хотят, чтобы она была дома, только когда приходят гости.

— Конечно попадешь. Ты лучшая теннисистка, которую я знаю.

Она закатывает глаза, откладывает бургер и вытирает руки, чтобы взять свой телефон, заваленный миллионом уведомлений. Каково это — быть подростком и иметь так много людей, с которыми можно поговорить?

Неужели, взрослея, мы просто жаждем тишины?

Или мы отдаляемся от людей из соображений выживания?

— Я единственная теннисистка, которую ты знаешь, Кора.

Лилак ухмыляется, глядя на экран, и закусывает нижнюю губу, прежде чем ее пальцы начинают бегать по экрану. Похоже, она решила ответить на сообщение как можно быстрее. Есть только одна причина, по которой вы так смотрите в телефон, и это не мемы с котиками.

— Кто этот мальчик? — спрашиваю я, игриво приподнимая бровь.

На ее губах появляется лукавая улыбка.

— Девочка.

Я беру еще одну картошку и макаю ее в стакан с ванильным молочным коктейлем, стоящий передо мной.

— О? Я думала, ты завязал с девушками после того, что случилось с Брит?

Она отмахивается от меня.

— Это было три месяца назад. Я с этим покончила. В любом случае, у нас были свободные отношения.

Я смеюсь над тем, как же ей подходит этот ответ.

С тех пор, как Лилак научилась говорить, она была сама по себе маленькой личностью, которую не беспокоили ограничения и правила, установленные миром. Когда я пытаюсь вспомнить, что было до похищения, у меня в голове остаются только воспоминания связанные с ней.

Она сделала свои первые шаги в десять месяцев, потому что отказывалась ползать. Мне только что исполнилось шесть, и она успела сделать пять шагов вперед, прежде чем упала в мои протянутые руки. Мы обе оказались на полу.

Я помогла ей вырвать первый зуб, когда ей было пять. Я увидела в интернете трюк с веревкой и дверной ручкой. Когда я попыталась захлопнуть дверь, чтобы выдернуть зуб, она закричала, сказав, что разберется самостоятельно. Реджина злилась из-за крови на полу. В ту ночь мы смеялись над этим под одеялом.

До своих восемнадцати лет, я делала ей прически по любому поводу. Заклеивала ее колени пластырем, когда она решила стать профессиональным скейтбордистом. Учила ее, как наносить макияж и ориентироваться в искусстве месячных. Я держала ее за руку во всех ее кошмарах, прогоняла монстра под ее кроватью и часами позволяла ей бросать в меня теннисные мячи, как в мишень.

Однажды в кафе репортер спросил меня, чего мне больше всего не хватало за те два года, что меня не было.

Я выплеснула свой холодный кофе ему в лицо, а позже, когда остыла, обдумала свой ответ.

Это была Лилак.

Я пропустила два года ее жизни, и каждый миг отсутствия убивал меня.

Месяцами я рыдала в том подвале. Страшно боялась, что она подумает, будто я бросила ее по своей воле. Что я бросила ее, не попрощавшись. Когда я попала в больницу, я хотела видеть только ее.

Я пропустила два года и поклялась, что больше не пропущу ни секунды.

— Ты расскажешь мне о ней или мне придется выпытывать?

Она молчит лишь мгновение, прежде чем взорваться информацией. Ее никогда не трудно заставить говорить о себе — ее знак зодиака Лев, и она никогда не позволяет мне забыть об этом.

— Она такая красивая, Кора. И она играет в футбол. Наши разговоры длятся часами, и они намного содержательнее, чем все те, что я вела с людьми из Пондероза Спрингс. Она просто… глубокая. Мы переписываемся о вещах, которые имеют значение, — делится она, а я просто улыбаюсь, слушая ее рассказ.

— У нее есть имя?

— Рис, — ее щеки краснеют, когда она это произносит.

Я позволяю ей болтать о ее увлечении, слушаю, как она читает совместные переписки между ними двумя, и одобрительно киваю, когда она показывает мне селфи этой девушки.

Я слушаю, позволяю ей быть подростком и наслаждаюсь ее способностью чувствовать такие вещи. Надеяться, знать, что у нее впереди вся жизнь, и что бы она ни делала, я буду рядом, чтобы поддержать ее.

— А Рис практикует безопасный секс?

— О мой гребаный бог, — из нашей кабинки доносится смесь стона и писка, когда она закрывает лицо руками. — Мы еще даже не встречались, мы познакомились в чате нашего школьного округа. О сексе речи не шло, Кора!

— Я не пыталась смутить тебя. Я просто спросила. В старших классах пансексуалов не учат безопасному сексу. Ты все еще можешь подхватить герпес от…

— Не продолжай. Я сейчас брошу в тебя этим бургером.

Я закатываю глаза.

— Так драматично.

Звенит колокольчик, стеклянная входная дверь распахивается. Внутрь заходит еще один ночной посетитель, но когда я смотрю на него, то по своей человеческой природе молча проклинаю вселенную.

Группа приковывает к себе внимание, словно темное облако. В закусочной повисает тишина. Даже лязг металла, издаваемый поварами в дальнем конце заведения, затихает.

Это эффект Парней Холлоу.

Так шутили мои друзья, когда парни входили в комнату. Когда на тебя давит груз их фамилий и репутаций, их сложно не заметить.

Будь то уважение или страх, люди останавливаются, смотрят и понижают голос при их появлении, независимо от того, куда они идут или где появляются. Их глаза сканируют ретро-интерьер закусочной, и в конце концов взгляд останавливается на пустой кабинке неподалеку от нашей.

Время, проведенное вдали от Пондероза Спрингс, не уменьшило их влияния. С годами оно только усилилось. В них есть все, чего боятся влиятельные придурки в Пондероза Спрингс.

В подростковом возрасте они были анархией, злобным лесным пожаром, который нужно было потушить, но не удавалось вовремя сдержать. Теперь, когда они стали взрослыми и получили полный доступ к деньгам и власти, которые дает их наследство, надежды на спасение нет.

Они используют свою силу, чтобы отомстить системе, которая превратила их в монстров, как только поддадутся искушению.

Богатые пожирают богатых.

Однако все знают правду.

У Парней из Холлоу всегда были более острые зубы.

— Как думаешь, они заплетают друг другу косички¹⁶? — Лилак шепчет через стол, на долю секунды оглядываясь на них через плечо, прежде чем повернуться обратно. Достаточно смело, чтобы пошутить, но не достаточно дерзко, чтобы они это услышали.

Я сдерживаю смех, пока они идут по проходу.

Алистер Колдуэлл, как всегда, лидирует; он ничего не знает, кроме как быть первым. Темные волосы. Темные глаза. Чертово темное сердце. Если у него когда-нибудь возникали проблемы, он был известен тем, что решал их с помощью кулаков. Было странно, что кто-то, кто ненавидел этот город так сильно, как он, владел такой его частью.

В шаге позади него возится со своей кожаной курткой Рук Ван Дорен, пока Алистер не толкает его. Он излучает бунтарство со спичкой, зажатой между зубами, и мальчишеской ухмылкой. Белки его глаз покраснели от травы. Уверена, что они здесь так поздно, именно из-за того, что он накурился и хочет есть. Интересно, он бросит курить до или после того, как последует примеру своей семьи и станет судьей?

— Как будто Тэтчер Пирсон позволит кому-то прикоснуться к себе, — говорю я, заставляя ее смеяться в свой молочный коктейль.

Тэтчер не ходит, он скользит, паря на своем огромном эго. Его история — любимая всеми страшная сказка: он не только наследник семьи-основателя, но и сын единственного серийного убийцы в Пондероза Спрингс. На его бледном лице, как и на свежевыглаженном костюме, считывается устрашение.

Смех Лилак привлекает внимание последнего парня их группы. Как будто мне нужна еще одна встреча с Сайласом Хоторном. Тихая таинственность, которая окутывает его, словно тень, падает на наш столик, когда он опускается в кабинку рядом с Руком.

Я человек, у меня есть глаза, и я не виню себя за то, что обращаю на него внимание.

Он выглядит слишком большим, чтобы поместиться в кабинке, его бицепсы напрягаются, когда он перекидывает руку через спинку сидения. Мышцы грозят разорвать в клочья его облегающую серую футболку с графическим рисунком.

Светло-коричневую кожу от кончиков длинных пальцев до горла украшают татуировки. Несколько рисунков, которые я, как художник, не могу оценить по достоинству с этого расстояния. На голове черная шапочка, скрывает его волосы, которые обычно коротко стрижены.

Тихий, невозмутимый, стойкий, с непоколебимой уверенностью в себе. Его присутствие — это требование без слов, приказ без голоса. Он — неудержимая сила, неизменная со времен старшей школы.

Я знала Сайласа еще до всего этого: до звонка, «Вербены», выставки. Все знали. Как он выглядит, его репутацию, историю, которую создал для него Пондероза Спрингс. Старший сын семьи Хоторнов с каменным взглядом, устрашающим поведением и диагнозом шизофрения.

Мои глаза скользят по его лицу.

Художники, которые рисуют лица или создают скульптуры, всегда стремятся к идеальному балансу симметрии. Совершенство без изъяна. Сайлас, сам того не подозревая, является, вероятно, лучшим в мире примером решения именно этой дилеммы.

Поразительно, насколько все сбалансировано. Острые, четко очерченные скулы, создающие тонкие тени, которые играют на его лице, подчеркивая сильную линию челюсти, которая сейчас напряжена. Суровая, жесткая красота, которая не позволяет не заметить его в комнате.

Прозвище «шизик», как его называли люди, было несправедливым и неоригинальным. Но если этому городу что-то и нужно, так это ярлыки. Думаю, даже тогда я понимала, что мне дали прозвище, которое никак не соответствовало моей истории.

Мы учились в одних и тех же школах практически все детство, и я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я проходила мимо него в коридорах или сталкивалась с ним. Мы вращались в разных кругах, и даже в юном возрасте, когда ты находишь группу людей? Ты остаешься в ней, не решаясь выйти из нее.

Вселенная, похоже, наверстывает упущенное время, снова возвращая нас в мир друг друга.

— Ооо… — Лилак хмыкает, на ее лице появляется довольная ухмылка. — Кого из них ты трахаешь глазами?

Я перевожу взгляд на нее, нахмурив брови.

— О чем ты, блядь, говоришь?

— Ты не перестаешь пялиться на кабинку с тех пор, как они сели, так что выкладывай. Кто из них тебе нравится?

Мне приходится физически удерживать взгляд на ней, чтобы он не вернулся к Сайласу. Прикусив внутреннюю сторону щеки, я качаю головой.

— Доедай, чтобы мы могли вернуться домой. Тебе вставать через четыре часа.

Лилак хмыкает, но слушается, спокойно поглощая чизбургер одной рукой, а другой рассеянно прокручивая телефон. Я стараюсь не обращать внимания на напряжение, царящее в моей и его кабинке.

Это оказывается непросто, учитывая, что наш последний разговор сводился к тому, что я стала его фальшивой невестой после того, как попыталась оказать ему простую услугу — поиграть в подружку. Вот что я получаю за попытку быть милой. Я облажалась и в итоге увязла гораздо глубже, чем планировала.

Я чувствовала себя дерьмом, оставив его разбираться с последствиями. Надеюсь, он сможет придумать ложь о том, что я изменила или бросила его, что-нибудь правдоподобное. Мне все равно, что он обо мне говорит, лишь бы я не была привязана к нему в романтическом плане. Даже если это фальшиво.

Я — последнее, что ему нужно добавить в список своих дел.

Я бросаю на него короткий взгляд, гадая, что творится у него в голове. Как ему удается справляться со всем этим. Я имею в виду, что его отец умирает, а он гуляет со своими друзьями, олицетворяя беззаботность.

Остановись, — резко говорю я себе. Не вмешивайся. Не думай о том, о чем думает Сайлас или как он себя чувствует. Держись подальше.

Уверена, он сможет найти какую-нибудь милую девушку. Красивую, более подходящую для того, что он ищет. Это будет несложно — он красив, и денег у него больше, чем у бога. Так будет лучше для нас обоих. Лучше для него, если честно. Мужчины не могут быть рядом со мной и затем выбраться.

Мертвецы не рассказывают сказок.

Лилак громко срыгивает, вытирая руки.

— Готова идти?

Я киваю, хватаю свою сумочку, вешаю ее на плечо, выскальзывая из кабинки, и смотрю прямо перед собой. Отказываюсь смотреть в их сторону, пока иду к кассе у входа.

Когда я лезу в бумажник за картой, за стойкой появляется официантка.

— Об оплате счета позаботились, — она улыбается, как будто это хорошо. Приятная новость.

— Это так мило…

— Кто? — перебиваю я сестру, сжимая в руке наличные.

Официантка, не ожидавшая моей реакции, в замешательстве сводит брови и молча указывает в сторону Сайласа, который сидит со своими друзьями, не подозревая о нашем разговоре.

Раздражение накаляет мои вены.

Я достаю двадцатидолларовую купюру и протягиваю ей в качестве чаевых, после чего поворачиваюсь обратно.

— Кора, куда ты идешь?

Мои спортивные штаны сползают с бедер, когда я направляюсь к их кабинке, не утруждая себя тем, чтобы поправить их, когда подхожу к краю стола. У меня такое чувство, что зубы вот-вот сломаются, если я буду стискивать их еще сильнее.

Четыре пары глаз устремляются на меня.

Бам.

Моя ладонь ударяет о красную поверхность, под ней лежат деньги. Я не обращаю внимания на остальных, встречаясь взглядом с парой карих глаз, которые намного темнее моих собственных, скрывающих секреты и неизвестные намерения.

— Раз уж прошлой ночью все было недостаточно ясно, позволь мне кое-что прояснить, — бормочу я, волосы падают мне на плечо, когда я подталкиваю к нему деньги.

Я лезу в сумку, достаю еще несколько двадцаток и бросаю их на стол.

— Меня не купишь, и это уравняет счет, — говорю я. — Ужин сегодня за мой счет, ребята.

11. ПАПИНЫ ДЕНЬГИ

Сайлас

В ушах звенит, когда очередная пуля пробивает мишень передо мной.

Не мощь оружия, которое заманило меня сюда, и не урон от пули, из-за которой я привязан к нему.

Дело в запахе.

Из ствола поднимается шлейф дыма, несущий аромат контролируемого хаоса. Это резкий привкус, сгоревшие химикаты смешиваются с металлическим оттенком раскаленного пороха. Угасая, он оставляет после себя мимолетный след сгоревшего углерода, землистость, необузданную мощь оружия.

Этот аромат — доказательство того, что в насилии есть своя красота.

Мой телефон вибрирует на деревянном столе передо мной. На экране высвечивается сообщение от Рука, дающее мне знать, что он здесь. Я убираю перед собой пустые патроны и вставляю еще один магазин в 9-миллиметровый черный «Каник»¹⁷, а затем засовываю его за пояс джинсов.

Я начинаю убирать со стола, разбирая снайперские винтовки, из которых стрелял днем ранее, и складывая все в черную сумку. На мгновение я задерживаю в руках пятидесятикалиберный «Дезерт Игл»¹⁸. Подаренный Розмари много лет назад, я теперь использую его только для стрельбы по мишеням. Для повседневного использования он непрактичен.

Две фразы, выгравированные на боковых сторонах металла, — это то, что я оставил при себе. На каждом моем пистолете, даже на том, что лежит у бедра, написано одно и то же.

Non timebo mala — слева.

Vallis tua umbra¹⁹ — справа.

Те же слова вытатуированы на внешней стороне моей левой и правой руки от запястья до костяшек пальцев. Рози начала эту традицию, выгравировав их на подарке, зная, как много значат эти слова, а я продолжил ее.

Я кладу пистолет в сумку, застегиваю ее и перекидываю через плечо, прячась от палящего солнца за соснами.

Когда я прохожу через заднюю дверь родительского дома, то понимаю, что не смогу быстро уйти, потому что из кухни доносится голос Рука. Отлично, чертовски здорово. Пройдет час, прежде чем мы окажемся за дверью.

— Это займет две минуты. Давай я тебя подстригу.

Когда я вхожу, мама дергает пряди волос Рука, стоя на цыпочках, осматривая длину от макушки до кончиков, словно он ребенок, и она проверяет его на наличие вшей.

— Я отращиваю их, ма, — бормочет он, ухмыляясь, в нескольких секундах от того, чтобы сказать ей да. У него всегда были проблемы с тем, чтобы сказать ей нет.

— Было гораздо проще, когда ты был маленьким и не мог сказать нет.

— Это было до или после того, как ты обкромсала его волосы? — мой голос сообщает о моем присутствии, когда я наблюдаю за ними из прихожей.

— Я не кромсала! Это было мило, — она взмахивает рукой в мою сторону, отмахиваясь от меня и выпуская Рука из-под своего материнского контроля. — В какие неприятности вы двое сегодня вляпаетесь

Рук ухмыляется, потирая руки, и я отвечаю, прежде чем он успевает ляпнуть лишнего и довести мою маму до сердечного приступа.

— Покер, — я прочищаю горло. — С друзьями.

В уголках ее теплых карих глаз появляются морщинки, и она слегка качает головой. Я не знаю, подозревает ли она, что я лгу, или нет. Она, наверное, сказала бы людям, что знает, когда я лгу, но я лгал ей почти всю жизнь, и она никогда этого не замечала, а может, потому что у нее не было причин для этого.

Зои Хоторн излучает нежность, вызванную временем и опытом, и в зрелые годы становится изящной. В каждой улыбке сквозит сочувствие. В ней все по-матерински, и мне повезло, что она у меня есть.

Всем ребятам тоже, особенно Руку.

Он, безусловно, ее любимец.

Свет на кухне освещает ее каштановые волосы, нежные серебристые полоски у корней, которые она отказывается красить. Ей нравится седина, она говорит, что это придает ей царственный вид.

— Пока вас не будет, Рук, может, ты уговоришь моего сына как-нибудь привести свою невесту. Видимо, мы недостаточно хороши для знакомства с ней, — ее голос игрив, что дает мне понять, что она шутит, но в глубине души я знаю, что вся эта ситуация ее расстроила.

— Скоро, мам. Я обещаю.

Как только я найду себе невесту.

На этой неделе за семейным ужином меня допрашивали. Свадебные планы, кто моя будущая жена, почему я до сих пор не рассказал им об этом. К счастью, по какому-то божьему промыслу Дэниел пока не упомянул об этом моему отцу на работе, но это лишь вопрос времени, когда это взорвется у меня перед носом.

На данный момент мой план прост.

Я собираюсь рассказать им правду о Коралине. Она оказалась не в том месте и не в то время, не зная о моей предстоящей свадьбе, и пыталась быть хорошим другом, помогая отпугнуть любопытного коллегу.

Если все пройдет удачно, у меня будет достаточно времени, чтобы просмотреть список подходящих порядочных девушек, готовых вступить в брак по расчету как минимум на два года. На бумаге это кажется незаконным. В Пондероза Спрингс?

Это будет легко.

Большинство дочерей и сестер остаются здесь, чтобы найти лучшее. Хотите быть лучшими, а как это сделать здесь? Деньги. Так получилось, что у меня их много.

Однако есть одна девушка, которой, кажется, ненавистна сама мысль о том, что она привязана к моим деньгам. Что забавно, учитывая, что она — единственная, кого я хочу.

Из чистого любопытства. Она понимает, что поставлено на карту, знает о Стивене. У нас общий враг, и это сделало бы нас отличными партнерами.

— Что ж, будьте осторожны сегодня вечером. Папа будет расстроен, что разминулся с тобой, но я не хочу его будить, — она крепко обнимает Рука и нежно целует его в щеку. — Спасибо за цветы, милый мальчик. Береги моего малыша.

— Всегда, ма, — бормочет Рук, позволяя ей прижаться к себе чуть крепче, чем обычно, а затем отстраняется.

Когда она подходит ко мне, чтобы подарить мне ту же любовь, я смотрю на нее сверху вниз.

— Я уже взрослый, ты же знаешь?

— И? Ты всегда будешь моим малышом. Обними меня, прежде чем уйдешь.

Я наклоняюсь вниз, обхватываю ее за талию и прижимаюсь так, чтобы она могла обхватить меня за шею. Она всегда пахла ванилью, с тех пор как я был ребенком. Теперь, где бы я ни находился, ваниль напоминает мне о доме.

— В следующий раз, когда ты войдешь в этот дом, тебе лучше взять эту девушку под руку, иначе я приму это на свой счет.

Я прижимаюсь губами к ее голове.

— Да, мэм.

Ненавижу это. Я всегда это ненавидел.

То чувство в животе, которое приводит к молчанию. Как дерьмово я чувствую себя внутри, зная, что лгу своей семье. Зная, что это все, что я, блядь, делаю.

Мое психическое здоровье, эта помолвка, Стивен.

Не думаю, что кто-то из них действительно знает меня.

Не совсем, не настоящего меня.

Признаться в этом, казалось бы, легко, но только не тогда, когда все знают, что ты особенный, с самого детства. Не тогда, когда, узнав правду, они начнут волноваться.

Попрощавшись, мы с Руком преодолеваем расстояние между кухней и входной дверью. Как только наши ноги ступают на крыльцо, я слышу щелчок зажигалки и чувствую запах сигаретного дыма.

— По шкале от одного до десяти. Какова вероятность того, что Истон попытается убить меня сегодня вечером?

— Одиннадцать.

***

Рук решил за всех, что стучать не обязательно. И мы втроем следуем за ним по удивительно пустым коридорам поместья Синклеров. В наших кутежах мы иногда натыкаемся на удачу.

Ходят слухи, что, став главой семейного дома, по вечерам в четверг Истон Синклер собирается со своими друзьями за игрой в покер, следуя по стопам отца.

Как они смогли позволить себе такой же образ жизни после того, как Стивен попал в тюрьму, — вот что я хочу знать. Вы не можете продолжать жить в роскоши, когда ваше имущество конфисковали.

Пистолет на моем бедре упирается мне в бок, гнев, который не принадлежит мне, заставляет сжимать кулаки. Я не удивлюсь, если Истон знал о девушке, которую держали в заложниках в доме его детства. Все это время он позволял ей гнить под его богатством из страха перед властью своего отца.

Он был трусом всю нашу гребаную жизнь; меня бы это не удивило.

— Откуда ты знаешь, куда идти? — спрашивает Алистер из-за моего плеча, пока я высматриваю домработниц или Лену Синклер, которая все еще носит обручальное кольцо и живет тут.

— Я здесь уже бывал, — громко говорит Рук, не заботясь о том, слышит ли его кто-нибудь. Думаю, он хочет, чтобы его поймали, чтобы внести еще немного хаоса в наш план. — Однажды я трахнул Сэйдж в бильярдной. Такое трудно забыть.

Тэтчер насмехается, держа язык за зубами, чтобы не сказать что-нибудь язвительное, я уверен.

Ненависть, которая то и дело вспыхивает между нами и единственным сыном Стивена Синклера, выходит далеко за рамки того, что Рук увел его девушку много лет назад.

Нет, наши фамилии столкнулись еще до нашего рождения.

Наше соперничество заложено в фундамент Пондероза Спрингс. Кровь, пропитанная ненавистью, разлилась по земле. Когда-то организация «Гало» была создана для мести, связывающая воедино людей Синклера, которые похищали, избивали, насиловали дочерей и сестер основателей Пондероза Спрингс.

Колдуэлл.

Ван Дорен.

Пирсон.

Хоторн.

Женщины из нашего наследия были ступенькой к тому, что превратилось в большую мерзкую организацию, которую организовал Стивен. Он похищал молодых невинных девушек и наживался, продавая их бог знает кому.

Нам суждено было ненавидеть друг друга, и хотя мне хотелось бы думать, что я выше вражды за наследие, трудно не продолжать ее, когда Истон Синклер — гребаный ублюдок, и был им с тех пор, как я его знаю.

Дойдя до конца коридора, Рук поворачивает налево и останавливается перед тяжелыми двойными дверями из красного дерева. Из-за них доносится музыка, и вместо того, чтобы потратить секунду на повторение нашего плана, он прижимает к ним две татуированные руки и толкает.

Никакой осторожности. Всегда.

Он вечно давит на газ, так он и умрет.

— Чертовски нетерпелив, — ворчит Алистер, открывая дверь.

— Давно не виделись, Синклер, — кричит Рук, раскинув руки в стороны. — У тебя есть местечко, чтобы сдать на нас?

Мы вчетвером входим в покерную комнату, окутанную дымом сигар. За завесой дыма четверо друзей Истона обмякли в своих креслах, едва обращая внимание на свои руки под действием наркотиков, алкоголя или поглощенные женщинами, которые слоняются по комнате.

Истон выглядит не намного лучше. Наверное, хуже всего за все годы, что я его знаю.

Его лицо уткнулось в шею какой-то девушки в коротком красном платье. ее тело, отвернутое от нас, взгромоздилось на покрытый зеленым войлоком стол, на котором были разбросаны фишки для покера. Бретельки ее платья свободно свисают с рук, когда он смотрит в нашу сторону через ее плечо.

— Убирайтесь на хрен из моего дома, — требует он, хлопая девушку по бедру, что заставляет ее отойти от стола к другим девушкам в комнате.

Левая сторона его лица почти зажила. Благодаря нескольким пластическим операциям шрамы от ожогов побелели и тянутся от глазницы до подбородка. Кожа в полоску, напоминающую о том, как Рук прижимал его лицо к выхлопной трубе мотоцикла.

— Скажи «пожалуйста», — ухмыляется Рук.

Дразнить Истона — его любимая игра.

Челюсть Истона сжата, он дергается от гнева из-за нашего вторжения, но это единственное, что в нем привычно. Он взмахивает рукой, хватаясь за горлышко бутылки с водкой. Его светлые волосы взъерошены, глаза покраснели, кожа болезненно бледная.

Похоже, время и к нему не было благосклонно.

— Отсоси мой член, Ван Дорен, — рычит он, прижимая кончик бутылки к губам и делая глоток жидкости, а затем вытирает рот тыльной стороной ладони. — Убирайся или тебя заставит полиция. Выбирай.

— Ты не в моем вкусе, чувак, — Рук держит руки глубоко в карманах, покачиваясь взад-вперед на пятках. — Мне очень нравится клубничный блонд. Может попробуешь покрасить волосы, и мы вернемся к этому вопросу?

Мне не нужно видеть, чтобы понять, что он ухмыляется, зная, что Истон превращается в кучку пепла, добиваясь девушку. Он заслуживает всего, чем живет сейчас, за то, через что заставил ее пройти.

Возможно, наши фамилии и породили нашу ненависть. Но Сэйдж Донахью? Она — бензин для этих двоих.

Истон заливисто смеется, откидывая голову назад.

Мои брови дергаются, и я бросаю взгляд на Алистера, который спокойно наблюдает за ним.

— Пристрастился к выпивке после того, как папаша попал в тюрьму? Какое клише, — говорит Рук.

Это его отрезвляет, раздается звон разбитого стекла, когда он ставит бутылку на стол. Его шаги вперед более скоординированы, чем я ожидал. Он идет, пока не оказывается лицом к лицу с Руком. Мой друг только ухмыляется, глядя, как человек, олицетворяющий всю боль его девушки, поднимает кулак.

— Прикоснись к нему, — щелчок предохранителя моего пистолета раздается в воздухе, и конец ствола стучит Истону в висок, — облегчи мне задачу.

Я наблюдаю, как он напрягается. Каждый крут, пока в дело не вступает оружие.

В комнате воцаряется тишина. Все застыли в полной неподвижности.

— Убирайтесь из этой гребанной комнаты, — ворчит Алистер, обращаясь к невинным свидетелям, все еще находящимся тут.

Я слушаю шарканье ног и тихий шепот, когда они выбегают из комнаты, пока держу пистолет у черепа Истона, наблюдая за его остекленевшими глазами, которыми он продолжает смотреть на Рука.

Очевидно, что причастие Истона к «Гало» было недостаточным, чтобы его арестовали вместе с его отцом и другими причастными, но мы знаем, что он следующий в очереди на то, чтобы занять это место.

А значит, любая информация, которой он располагает, нам нужна.

— Ты собираешься натравить на меня своих псов? Должен ли я ожидать, что Алистер начнет выбивать из меня все то дерьмо, которое ты хочешь? — Истон фыркает, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня.

Мой палец нажимает на курок. Чуть больше давления — и он мертв.

— Я слишком стар для игр с тобой, — отвечает Алистер, хватая его за плечо и толкая на пустой стул. — Ты все упростишь. Мы задаем вопрос, а ты отвечаешь.

Я прижимаю дуло пистолета к его лбу, надавливая для убедительности.

— Где он? — Тэтчер заговорил впервые с тех пор, как мы сюда приехали.

— Поконкретнее, — ухмыляется он. — Кто он?

Алистер хватает его за волосы и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него сверху вниз, на его болезненную, потную кожу, подсвеченную верхним светом.

— Я сказал, что слишком стар, а не то, что не буду играть с тобой. Если ты будешь умничать, будет только хуже. Где твой папаша?

Истон усмехается, проводя языком по сухой нижней губе.

— Это, блядь, бесценно.

Я направляю руку к стене, нажимаю на курок и чувствую, как удар по металлу отдается в моей руке, когда пуля вонзается в стену. Деревянные щепки разлетаются в воздухе.

— Если ты не начнешь говорить, будет много крови.

Его челюсть дергается, зубы скрежещут, когда он переводит взгляд на меня.

— Он не связывался со мной. Я узнал, что он сбежал из новостей, как и все остальные. Когда мы разговаривали в последний раз? Когда его арестовывали.

— Чушь собачья. Его единственный сын ничего не слышал от него за два года? Попробуй еще раз, Истон.

— Я хотел уйти, — он качает головой. — Когда я понял, что Сэйдж не собирается тебя бросать, я сказал ему, что хочу уйти.

— Следи за своим поганым ртом…

— Сколько бы ты ни ненавидел меня, это никогда не отнимет того, что она значит для меня, Ван Дорен, — перебивает Истон Рука, выдергивая голову из хватки Алистера. — Заканчивай с этим или убей меня.

Я не знаю всего, что произошло между ними тремя. Не знаю, какую травму пережила Сэйдж от рук Истона, мальчика, которого она знала всю свою жизнь. Но что я знаю? Она была пешкой в деле, в котором никогда не хотела участвовать. Их подростковые отношения быстро превратились в сделку, на которую она не давала согласия. Для ее отца это был способ расплатиться с долгами, а она была валютой.

Несмотря на все это, одно я знаю точно. Истон Синклер не любит Сэйдж.

Может быть, в его сознании с его искаженным представлением о любви она для него реальна. А может, он жаждал власти над ней и ее жизнью.

Но он не любит ее. Не так, как Рук.

Между ними огромная разница.

Один готов рискнуть девушкой ради власти. Другой готов отдать все ради нее.

Рук — мой лучший друг, но если бы стоял выбор: получить пулю или спасти Сэйдж?

Я бы был мертв.

— Хочешь сказать, что не ты снимал видео, которое нам прислали? — спрашиваю я, пытаясь вернуть разговор к сути дела. Они будут спорить часами, и это ни к чему не приведет.

Он вздыхает, проводя ладонью по губам.

— Да, я снял видео, как ты избавляешься от тела Годфри. Проследил за тобой от города до дома Лиры. Я записал его, но у меня его больше нет. Как только я отправил его Стивену, я удалил его.

Кулак Алистера рассекает воздух, нанося сильный удар в челюсть Истона, отчего его голова откидывается в сторону. Звук соприкосновения кожи с кожей эхом разносится по комнате, но за этим следует только смех Истона.

— Вы четверо такие чертовски тупые, — он сплевывает кровь на пол, а в его груди вибрирует усмешка. — Вы даже не можете понять, как сильно я хочу, чтобы Стивен умер. То, что он на свободе, влияет не только на вашу, но и на мою жизнь.

— Прибереги свои проблемы с папашей для психотерапевта, — жестко говорит Рук, скрестив руки на груди. — Мы не в одной команде.

— Я не должен никому из вас объяснять свое участие. Не стой здесь и не делай вид, что ты меня знаешь.

— Все это очень удобно для тебя, — давит Тэтчер, поправляя лацканы пиджака. — Ты ничего не знаешь. Ты в неведении. Ты просто невинный свидетель.

— Я же сказал, что не знаю, где он.

— Тогда откуда берутся деньги?

Пот струится по воротнику Истона, когда он закрывает рот и поджимает губы. В воздухе вокруг него ощущается привкус обиды и враждебности, как у собаки, которая рычит перед нападением, подняв шерсть дыбом.

— Я умнее тебя, Синклер. Это несложно посчитать. Ты и твоя мать даже глазом не моргнули с тех пор, как его арестовали. На бумаге? Вы оба должны были потерять все. И все же… — Тэтчер вскидывает бровь, широко раскинув руки. — Вы живете в богатстве, как будто ничего не случилось.

Я перекладываю пистолет, когда он двигается, откидываясь на спинку стула и потирая распухшую челюсть, прежде чем скрестить руки на груди.

— Твой отец — мудак, но Уэйн Колдуэлл заботится о своей любовнице, — он бросает взгляд на Алистера, вонзая ему в грудь знакомый нож. — Плата за молчание моей матери имеет хорошую цену.

От его резких слов мы теряем дар речи. Я крепче сжимаю пистолет, хмурю брови. Я хочу сказать, что удивлен, но отец Алистера годами спал с Лией Синклер.

В его словах есть вес, которого мне бы хотелось, чтобы не существовало.

— Не веришь мне? — он приподнимает бровь. — Выписки находятся в моем кабинете. Код к сейфу — 6598.

— Мой отец может засунуть свои деньги и член в любую мусорку, какую захочет, — ворчит Алистер. — Мне нужна гарантия.

— Позвони в гребаную «Стейт Фарм»²⁰, Колдуэлл.

Я прижимаю холодный металл пистолета к его виску и чувствую, как он вздрагивает. Я наклоняюсь ближе, мое дыхание касается его щеки, запах алкоголя и многодневного пота прилипает к его коже.

— Доказательства, Синклер. Доказательство того, что ты не помогаешь своему отцу.

Я наблюдаю, как сжимается его адамово яблоко; страх перед пулей висит в воздухе, давит на кожу, словно физический груз, от которого его не избавит никакое количество алкоголя.

— Если я помогу тебе, — его дыхание дрожит, — тогда я хочу что-то получить взамен.

Я чувствую, как уголок моего рта начинает подергиваться, образуя редкое выражение — ухмылку. Я поднимаю брови, презрительно смотря на него.

— Как насчет того, что ты даешь мне свой гребаный IP-адрес, а я не размазываю твои гребаные мозги по стене?

12. ПОДСНЕЖНИКИ

Коралина

Глухой стук банки с краской, падающей на пол, эхом отдается у меня за спиной.

Липкая акриловая жидкость пачкает мои ноги, пока я пытаюсь найти ключи и обуваюсь в первую попавшуюся пару тапочек возле входной двери. На плите горит свеча, которую я не потрудилась задуть.

Пусть горит.

Десять минут назад я была дома одна, тяжелая музыка играла через колонки в моей квартире, и я была поглощена тем, что должно было стать моей новой любимой картиной.

Десять минут назад все было хорошо.

Мои ноги шлепают по лестнице на паркинг, и я отпираю машину еще до того, как полностью спускаюсь. Мужчина прижимается к двери, ведущей в гараж, и держит ее открытой для меня с недоуменным выражением на лице.

Он в шоке.

Кто-то в моем состоянии выбегает из исторического жилого комплекса, где арендная плата выше, чем ипотечный платеж: естественные волны, разлетающиеся во все стороны, обтягивающая черная футболка, на которой больше дыр, чем материала, без лифчика, и джинсы, которые сидят так свободно, что мне приходится придерживать их на бегу.

Этот мужчина, возможно, мой сосед или кто-то из живущих на том же этаже, по крайней мере, заглядывается на пояс моего нижнего белья от Calvin Klein. Я надеюсь, что это отвлечет его настолько, что он не станет звонить в полицию, чтобы засвидетельствовать то, что он, вероятно, считает попыткой ограбления.

Моя грудь вздымается, дыхание вырывается быстрыми толчками, когда я сажусь на переднее сиденье своей машины, отказываюсь от ремня безопасности, и прикрепляю свой новый телефон к держателю, воткнутому в вентиляционное отверстие. Слезы стекают по моим щекам. От гула ожившего двигателя у меня дрожат руки.

Я быстро открываю чат с Лилак, пытаясь проигнорировать последнее сообщение, чтобы узнать ее местоположение, но мои глаза не могут удержаться. Они перемещаются к маленькому голубому текстовому окошку, и страх, который вызвали эти слова, снова охватывает меня.

Лилак: Драконий фрукт.

Это глупый, дурацкий фрукт, который Лилак ненавидит и от которого ее однажды вырвало, когда она была маленькой. Это глупо, но это наше кодовое слово. Я заставила ее придумать его, и она решила, что это будет забавно. Это должно было быть на случай, если случится что-то плохое, пока мы будем в разлуке, чтобы я знала, что ей нужна помощь, что она в беде.

Она безрассудная и дикая, иногда думает, что правила мира к ней не относятся, но… она не стала бы использовать это в качестве шутки. Лилак знает лучше, она знает, что это можно использовать только тогда, когда ее жизнь в опасности. Я научила ее этому.

Отвратительные, мерзкие, гребаные эмоции грызут мои внутренности.

Страх, вина, стыд.

Я научила ее защищаться. Как пользоваться перцовым баллончиком на брелоке и электрошокером, лежащим под сиденьем. Я учила ее уходить от проблем, убегать. Все то, что я хотела бы, чтобы кто-то показал мне в свое время, но страх говорит мне, что этого недостаточно.

Я не сделала достаточно, чтобы защитить ее.

Я скрежещу зубами, позволяя адреналину, бурлящему в моих венах, заглушить все остальное. Я нажимаю на газ, выезжая с парковки.

— Сири, — я жду ее роботизированного ответа, прежде чем снова заговорить. — Позвони Лилак.

Голос повторяет команду, прежде чем в машине раздается страшный гудок.

Гудок.

Я пролетаю на запрещающий красный свет. Слева от меня раздается визг сигнала, и я несусь сквозь поток машин, уверена, что избежала аварии на считанные секунды.

Гудок.

Из-за слез размывается карта на экране моего телефона, костяшки пальцев белеют, когда я сжимаю руль, резко дергаясь вправо, чтобы не пропустить поворот.

Гудок.

Ее последнее местонахождение в двадцати минутах езды от меня. Двадцать минут.

Гудок.

Прошло меньше пяти минут, прежде чем я пропала без вести. В один момент я шла домой. В следующий момент я была без сознания. Похищенная. Под наркотиками. Голая. Менее чем за пять минут я лишилась двух лет жизни. Что может случиться с ней за двадцать?

Гудок.

— Привет, это Лилак! Я здесь, но на звонки, естественно, не отвечаю. Если…

— Черт! — кричу я, обрывая ее заранее записанное сообщение голосовой почты. — Блядь. Блядь. Блядь!

Мои руки впиваются в руль, пока ладони не приобретают яркий оттенок красного. Я застряла за другой машиной, и красный свет, горящий над нами, дразнит меня.

Я опускаю голову на руль и трясу ей, пока горячие слезы не скатываются по моему лицу. Это не слезы печали, а слезы гнева, разочарования с оттенком паники. Мое тело настолько переполнено эмоциями, что у него нет другого выхода, кроме как слезоточить.

Надеюсь, что моя сестра попала в аварию или поранилась во время похода. Я много раз говорил ей, чтобы она всегда ходила с друзьями, когда исследует тропы, но сейчас? Я надеюсь, что она не послушала меня.

Я приму ее упрямство за альтернативу. Я хочу быть оптимисткой, верить в случайности. Но в глубине души я знаю, что она в беде, и он в этом замешан.

Стивен всегда был не слишком терпелив со мной, особенно когда я отказывалась с ним разговаривать.

Первые несколько месяцев в подвале я отказывалась открывать рот. Ни слова ему не сказала.

Так было до тех пор, пока он не вывихнул мне плечо.

Он часами держал меня на привязи. Тяжелые цепи, прикрученные к бетонному потолку, обхватывали мои запястья. Я висела там, над землей, пальцы ног едва касались пола, дразня меня, давая понять, что облегчение всего в нескольких дюймах от меня, и все, что мне нужно было сделать, — это заговорить.

Он продержал меня там с вывихнутым плечом два дня, пока я не начала говорить, как только ко мне обращались.

Вот что я получила за то, что игнорировала его сообщения.

Я думала, что он сразу придет за мной, но я была чертовски глупа, когда думала так. С ним никогда не бывает так просто.

Стивен хочет, чтобы я была сломлена. Понимаете, он хочет, чтобы я нуждалась в нем. Он разрушит все, будет морить меня голодом и мучить, пока единственным светом, который я буду видеть, не будет тот, что дает он.

Для меня не может быть ничего, кроме него.

И хотя я хочу быть оптимисткой, надеяться на лучшее, я знаю, что он что-то с ней сделал, потому что знает, что Лилак — единственное, что мне дорого.

Кто-то сигналит позади, заставляя меня подпрыгнуть, и я нажимаю на газ и проезжаю светофор. Я пытаюсь следовать указаниям на карте, тело дрожит, когда я смотрю на экран своего телефона, наблюдая, как расстояние между нами становится все короче и короче.

Лилак не выживет, говорит мне мой разум, и я знаю, что это несомненная правда.

Она не переживет Стивена.

Во мне всегда был порок, в моей душе — тьма. Я — побочный продукт интрижки, родилась проклятой и убила свою мать еще до того, как она узнала меня, чтобы доказать это.

Эта порочность, как дарована, так и украдена? Она помогла мне вынести Стивена Синклера.

Лилак — не я. Она хорошая, переполнена светом. Она не справится.

— Привет, Сири. Позвони…

Мне ведь понадобится помощь, верно?

Кому звонить?

Местной полиции? Они ничего не сделают — половина из них, вероятно, все еще работают на Стивена.

Нашему отцу? Я даже не уверена, что он ответит на звонок.

У меня никого нет, потому что я сделала себя островом. Однажды я посмотрела в зеркало и сказала, что лучше быть одной. Когда ты одна, никто не может причинить тебе боль.

Но в том-то и дело.

Когда ты одна, никто не может тебе и помочь.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, понимая, что мне нужно успокоиться. Мне нужна помощь, и сейчас я могу думать только об одном человеке.

— Позвони Сайласу Хоторну.

Мои руки поворачивают руль, когда я проезжаю поворот, и я тупо моргаю, пока телефон совершает вызов. Я начинаю ненавидеть гудки.

Зубы впиваются в нижнюю губу. Несмотря на то, что произошло в «Вербене», на мое стервозное поведение «У Тилли» и на гала-выставке, мне нужно, чтобы он ответил на этот звонок.

Я эгоистка, прекрасно понимающая, насколько я недостойна его доброты, но мне все равно нужно, чтобы он взял трубку.

К моему облегчению, он отвечает на втором гудке. Этот спокойный, ровный голос, словно потрескивающие угли, отражается от стекол моей машины, окутывая меня запахом сигаретного дыма и дорогого одеколона.

— Коралина.

От того, как он пробует на вкус каждый слог моего имени, меня пробирает дрожь. Он говорит это так, будто уже знает, что я в беде, будто ожидал моего звонка.

— Сайлас, — я делаю вдох. — Мне нужна…

Мне нужна помощь. Мне нужна помощь.

Она мне нужна, но я не знаю, как попросить. Как положиться на кого-то.

— Все, что тебе нужно, уже твое.

В самые мрачные моменты, когда паника сжимала мою грудь и грозила поглотить меня, именно его голос, воспоминание о нем снова и снова оттаскивали меня от края.

И я понятия не имею почему.

В нем есть что-то, какая-то нота или жужжание, что-то успокаивающее. Он поет колыбельные моему бешено колотящемуся сердцу, пока оно не вернется к нормальному ритму. Несмотря ни на что, я не могу отрицать, что он делает для меня.

Я для него никто. Я плохо с ним обращалась, но он отвечает. Я не хочу иметь с ним ничего общего, не хочу подходить к нему настолько близко, чтобы причинить ему боль, но мне все труднее оставаться в стороне.

Я хочу принять его искреннюю готовность помочь мне такой, какая она есть, но не могу. Каждый чего-то от тебя хочет взамен, и я хочу знать, что хочет он. Чего он хочет от меня? Зачем мне помогать?

— У моей сестры неприятности, и я не знаю, как это объяснить, но мне кажется, что Стивен в них замешан. Я не… — я сглатываю комок, образовавшийся в горле. — Я не знала, кому еще позвонить.

То, что происходит между нами, это не должно касаться Лилак. Дело не в нас или отсутствии нас, а в ней. У нас с Сайласом общий враг. Звонок ему поможет и ему добраться до Стивена.

Это всего лишь переходный период между нами двумя.

Это все, чем он может быть.

— Где ты?

***

Солнце уже начало садиться, когда я въезжаю в бухту Блэк Сэндс. От асфальтированной парковки до песчаного пляжа — около мили²¹.

У меня щемит в груди, когда я вижу пустые парковочные места и машину Лилак, стоящую в одиночестве. Я быстро выхожу из машины, бегу к окну «БМВ» со стороны водителя и нахожу ее телефон на пассажирском сиденье.

С этой парковки можно добраться до трех различных троп, которые ведут вверх и вниз к побережью, от двух миль до десяти.

Она может быть где угодно.

Я прикусываю язык, чувствуя, как ярость накаляет мои внутренности.

Если Стивен забрал ее, это будет его гибелью.

Я разорву его на куски своими зубами, буду перебирать кости одну за другой, пока он не превратится в жалкий мешок фарша. Когда я закончу, от него ничего не останется. Я не успокоюсь, пока его кровь не окрасит мои ладони.

Мои пальцы сжимаются вокруг ключей. Сжав их в кулак, я убеждаюсь, что ключ торчит, прежде чем ударить тыльной стороной ладони по окну. В моих ушах эхом отдается звон металла и бьющегося стекла.

По запястью проходит тупая пульсация, но я не обращаю на нее внимания, когда тянусь внутрь и отпираю ее машину изнутри. Открыв дверь, я осторожно, чтобы не задеть разбросанные внутри осколки, беру с пассажирского сиденья ее телефон.

Когда экран загорается, я испытываю облегчение.

Я не знаю, что ищу в нем. Я без зазрения совести вторгаюсь в ее личную жизнь, пролистываю последние текстовые сообщения, чтобы узнать, не должна ли она была встретиться с кем-то здесь сегодня, но ничего не нахожу.

Я просматриваю ее социальные сети, пытаясь найти хоть что-нибудь, что поможет мне выяснить, где она может быть или кто виноват, когда вдалеке раздается рев мотоцикла.

На стоянку въезжает мотоцикл, за которым следует культовый грифельно-серый «Додж Челленджер» Сайласа 1970 года выпуска. Я не удивлена, что он позвал с собой друзей, учитывая обстоятельства.

Если Стивен имеет к этому какое-то отношение, лучше, чтобы все они были здесь.

Хлопанье автомобильных дверей заставляет меня вздрогнуть. Они вчетвером движутся синхронно, нависшие тени, которые скользят в унисон. Какая-то часть меня всегда завидовала им, их связи. Они никогда не были одиноки, всегда были в стае.

Меня завораживала мысль о том, что нечто большее, чем наследие их семей, связывает их так крепко. Вы не просто общаетесь с человеком на протяжении всего времени. Что они делают друг для друга? Их связывают травмы и секреты.

Какими бы загадочными они ни были, я смотрю только на Сайласа. Эти глубоко посаженные карие глаза говорят то, о чем не может сказать его голос. Когда имеешь дело с кем-то вроде него, кто не говорит и не проявляет никаких эмоций, быстро учишься улавливать микродвижения.

Как сейчас, когда его брови хмурятся, а глаза чуть прищурены, разглядывая меня с ног до головы. Он беспокоится обо мне, проверяет, нет ли у меня травм, убеждается, что со мной все в порядке.

Когда он останавливает свой взгляд на моей руке, я инстинктивно опускаю взгляд на нее и смотрю на небольшую лужу крови, собирающуюся на земле внизу. Как будто мой мозг только сейчас напомнил мне о травме, в запястье появляется тупая пульсация.

Я поднимаю руку и смотрю на неровный порез, тянущийся от уголка запястья до костяшки пальца, из которого сочится кровь.

— Что случилось?

— Ничего, — отрывисто отвечаю я, вытирая запястье о джинсы, чтобы стереть немного крови. — Просто порез от окна машины.

Я не слабая.

Не внешне.

Я не покажу им, насколько я на самом деле сломлена.

Даже если один из них уже знает.

Невзирая на мое безразличие к нему, на мою внутреннюю борьбу с влечением и потребностью в дистанции, я знаю, что Сайлас сохранит этот секрет. Он не расскажет им о том, как я сломлена и напугана.

Сайлас Хоторн — хранитель секретов. Столкновение непреодолимой силы и неподвижного объекта²². Тихая вода, неведомые глубины которой наполнены тайнами, которые он унесет с собой в могилу.

— Я нашла ее телефон, но не нашла никаких упоминаний о том, куда она могла пойти, если она вообще ушла с этой парковки. Думаю, нам стоит разделиться.

Рук, Алистер и Тэтчер наблюдают за мной, все трое оценивают меня по-своему, делая выводы о том, что они знают и что видят. Взгляды, устремленные на меня, никогда не вызывали у меня дискомфорта, только чертовски раздражали. Я могу справиться с пристальными взглядами, но меня беспокоит их осуждение.

— Что? — огрызаюсь я. — На что ты уставился?

— Нет представления? — спрашивает Рук, приподнимая бровь. — Ты заплатила за наш ужин той ночью, и это заставляет тебя думать, что ты можешь отдавать приказы?

Они меня не понимают. Не понимают, и это нормально. Мне они тоже не понятны, но я пришла сюда не для того, чтобы заводить с ними дружбу. Я здесь не для того, чтобы сблизиться или болтать о наших печальных историях.

Я хочу найти свою сестру.

Я не звонила им. Я позвонила Сайласу. Если у них с этим проблемы, пусть обращаются к нему.

— Я не заинтересована в том, чтобы нас представляли друг другу. Не тогда, когда ты знаешь мое имя, а я знаю твое. Прямо сейчас это все, что нам нужно знать друг о друге, — резко возражаю я. — Температура падает. Если она находится где-то в бухте, то не переживет ночной погоды.

— Не обижайся, но почему мы должны тебе помогать? — этот вопрос исходит от Тэтчера, который, засунув руки в карманы брюк, смотрит на меня так, будто видит мой скелет. — Мы здесь только потому, что ты утверждаешь, будто это связано со Стивеном. Зачем ему сбегать из тюрьмы, только для того, чтобы преследовать твою сестру? Если ты воспользуешься ситуацией, тебе не понравится результат.

Мои коренные зубы скрежещут, челюсть дергается, когда я убираю телефон Лилак в задний карман. Краем глаза я наблюдаю, как Сайлас подходит ко мне чуть ближе, прежде чем заговорить.

— Она здесь не враг. Осторожнее, блядь, — голос Сайласа звучит резко, с жаром пронзая мою кожу и шокируя его друга, судя по выражению его лица.

Однако мне не нужно, чтобы кто-то меня защищал.

Я смотрю прямо в глаза человеку, которого они называют смертью. Того, кто, по слухам, заживо разделывает людей ради забавы и засыпает под звуки криков. Его суровые голубые глаза впиваются в меня, но я отказываюсь вздрагивать и отводить взгляд.

— Ты думаешь, я боюсь тебя, Пирсон? — жестокая улыбка тянется к уголку моего рта. — Я выдержала пытки, которые заставили бы тебя обделать свои брюки Brioni. Не позорься, пытаясь запугать меня.

Я некоторое время смотрю на них всех, а потом хватаюсь за низ футболки и отрываю длинный кусок ткани, чувствуя, как она поддается моим пальцам.

— По крайней мере, она знает бренды, — слышу я его бормотание под нос.

— Ты хочешь, чтобы Стивен умер, верно? Это здорово. Я тоже, — я обматываю черную ткань вокруг кровоточащего запястья, пока говорю. — Тебе нужно найти его, и я — твой лучший шанс. Так что либо мы помогаем друг другу, либо ты убираешься с моего пути.

Тэтчер слегка наклоняет голову, и я клянусь, что вижу в его взгляде вспышку уважения.

— Мне все равно, насколько печальна твоя история. Мы делаем тебе одолжение, находясь здесь.

Я не могу удержаться от насмешки.

— Значит, вы знаете, где он прячется? Какой у него план? — я качаю головой, удивляясь их невежеству. — Никто не знает его лучше меня. Я знаю, как он двигается, как думает. Если вы рядом со мной, вы на десять шагов ближе к нему.

— И мы должны верить тебе на слово?

Я угрожающе делаю шаг вперед. Что самое худшее может сделать этот чувак? Убить меня? Ему придется сделать гораздо больше, чтобы напугать меня.

Парни Холлоу — это детские игры по сравнению с тем, что я видела.

— Пусть он закроет тебя в подвале на два года, и тогда ты сможешь снова задать мне этот гребаный вопрос.

Холодные глаза Тэтчера сверкают, подбородок приподнимается, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты — детская забава по сравнению с тем, что я видела. Помогай или нет, — я пожимаю плечами, отводя взгляд. — Я собираюсь найти свою сестру.

Дневной свет на исходе, а у меня нет ни времени, ни терпения спорить с Тэтчером Пирсоном. У него есть свои причины опасаться меня, я уверена, но мне плевать.

Я звонила не ему.

Я позвонила Сайласу.

И сейчас я начинаю жалеть об этом решении.

Я оставляю их решать, что делать дальше, без меня, и направляюсь к деревянному причалу, который ведет к пляжу. В дальнем конце бухты Блэк Сэндс есть пещеры.

Подростки ходят туда курить травку и трахаться как кролики. Лилак умна. Если бы ей нужно было спрятаться, она пошла бы именно туда. Я заставляю свое сердце биться медленнее, дышу через нос и выдыхаю через рот.

В ушах воет ветер с океана, соленый бриз обдувает мое лицо, а причал превращается в мягкий песок. Я сжимаю пояс джинсов, зная, что у меня не было времени их сменить, но жалея, что не успела. Я в секунде от того, чтобы снять их и ускорить поиски в нижнем белье.

Ревущий океан неспокоен, он несется и разбивается о берег, темно-синие и насыщенно-оранжевые полосы разливаются по темнеющему небу. Бухта Блэк Сэндс всегда отличалась неповторимой красотой, особенно когда она пуста.

— Лилак! — я кричу ее имя в надежде, что она рядом и услышит. — Лилак!

Мне отвечает лишь эхо, гуляющее между соснами слева от меня. На несколько секунд воцаряется тишина, прежде чем ее имя снова выкрикивается из глубины деревьев, на этот раз более глубоким голосом, затем еще одним, потом еще.

Я чувствую себя неловко за то, что была так резка, зная, что они помогают, но я отмахиваюсь от этого.

Их бы здесь не было, если бы они не получали от этого какую-то пользу. Помни об этом, Коралина. За все приходится платить.

У меня болит горло, когда я снова выкрикиваю ее имя, а грудь сжимается от того, что та маленькая надежда, которая у меня была, начинает улетучиваться, оставляя меня гнить в панике.

Я помню боль от его ударов, помню, как по ночам я умоляла его ударить меня кулаками, лишь бы он не подвешивал меня на цепях. Я жила с постоянной, мучительной, потребностью в еде и физической близости. Как будто крошечное существо поселилось у меня внутри, царапаясь и напоминая мне о том, чего мне не хватало.

Он кормил меня лишь чуть, чтобы я была жива и зависела от него, отчаянно желая его возвращения, даже если это означало причинение мне боли в процессе.

Я мысленно представляю свою младшую сестру в этом сценарии, не в силах избавиться от этого. Ее светлые волосы перепачканы кровью и грязью. Спортивное, здоровое тело, изуродованное голодом. Я закрываю глаза и держусь рукой за живот, когда меня начинает тошнить.

Вокруг меня раздаются ее крики, пронзительные, разрывающие барабанные перепонки, когда она умоляет спасти ее. Звала ли она меня, когда он забрал ее? Думала ли она, где я? Злилась ли она, что меня не было рядом, чтобы защитить ее?

Руки у меня на спине, большие теплые ладони скользят по позвоночнику, когда человек, которому они принадлежат, описывает круги по моей спине. Пальцы скользят по моим бедрам, не сжимая, а просто касаясь кожи.

Легкий ветерок приносит с собой запах табака и дуба. Успокаивающий аромат пропитанной туманом земли в лесу, в котором есть что-то женственное. Он такой насыщенный, такой всепоглощающий, что я практически вижу, как капли дождя соскальзывают с сосновых иголок.

— Дыши для меня, Хекс. Дыши, — шепчет Сайлас, тихим шепотом, словно скрывая свой голос от ветра, как будто он подслушивает, ожидая, чтобы рассказать секреты морю. — Мы найдем ее.

С закрытыми глазами я слышу щелчок, шуршание ткани, прежде чем я чувствую, как его пальцы подтягивают мои джинсы на бедра. Сильные руки, такие мощные и в то же время чертовски нежные со мной.

Как будто я хрупкая. Как будто я не опасна для такого человека, как он.

— Она — последнее хорошее, что у меня осталось. Я не могу ее потерять.

— Я обещаю тебе, — говорит он, пока его пальцы продевают что-то в каждую петлю, полностью обхватывая мою талию. — Когда ты откроешь глаза, мы продолжим поиски, и ты не будешь думать о том, что случилось со Стивеном. Ты в безопасности.

Ремень.

Я чувствую, когда он затягивает его вокруг моей талии, кожа удерживает мои джинсы на месте, когда он застегивает его.

Я испытываю нечто среднее между благодарностью и раздражением.

Всю мою жизнь, особенно после возвращения в Пондероза Спрингс, люди смотрели на меня как на пазл, сломанный и недостойный того, чтобы его собрать, — слишком много работы для них.

Однако для Сайласа я словно стекло.

Он видит меня насквозь, способен понять, что мне нужно, без моих слов. Как будто, глядя на меня, он слышит каждую мысль, проносящуюся в моем мозгу.

— Расслабься и открой глаза, — уговаривает он, проводя большим пальцем по моей скуле. — Давай, посмотри на меня, Хекс.

Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как мои веки трепещут.

Сайласу Хоторну принадлежит фраза мертвые глаза.

В них царит тревожная тишина, словно окна в его мир лишены эмоций. Суровая красота и явная мужественность, которые он носит едва ли не лучше, чем свою облегающую черную футболку.

Как он выглядел, когда был жив?

— Хекс, — вздыхаю я. — Почему ты зовешь меня…

— Коралина!

Мое тело вздрагивает, словно наэлектризованное, от звука голоса Лилак, зовущей меня. Я поворачиваю голову в ту сторону, откуда он доносился, уходя от прикосновения Сайласа и направляясь на голос моей сестры.

— Лилак, я здесь! Где ты! — кричу я, перекрикивая завывание ветра, и бешено ищу, оглядывая глазами линию деревьев.

Я думаю, что мой разум разыгрывает меня, что это было всего лишь мое воображение, но я вижу, как она падает с дерева, запутываясь в высоких сорняках, и поворачивает голову в поисках меня.

Когда она находит меня, мир словно замедляется на секунду.

Наши ноги ударяются о землю, когда мы бежим навстречу друг другу. Мы не останавливаемся, пока ее тело не врезается в мое. Мои руки обвиваются вокруг ее шеи, ладони обхватывают ее затылок, прижимая ее слишком сильно к моей груди. От нее пахнет потом и грязью.

Облегчение, охватившее меня, мгновенно. Воздушный шарик сдулся. Я говорю себе, что никогда не приму это как должное — ощущение ее в своих объятиях. Ее безопасность. Я клянусь себе, что никогда больше не подвергну ее подобному риску.

Ничто не остановит меня от того, чтобы сделать все необходимое для ее защиты.

— Мне так жаль, — всхлипывает она, ее тело дрожит. — Я не знала, Кора. Клянусь, я не знала.

Под шум волн я слышу шаги Сайласа, который подходит достаточно близко, чтобы слышать наши слова, но при этом дает нам возможность побыть наедине.

— Все в порядке, — успокаиваю я, поглаживаю ее волосы и хмурюсь. — Что случилось, Ли? Чего ты не знала?

Этот вопрос вызывает еще один всхлип из ее горла, еще больше слез и икоты. Я пытаюсь подготовиться к худшему, приготовиться к тому, что она скажет, но она просто плачет, слишком напряженная, чтобы говорить.

— Лилак, посмотри на меня, — я зажимаю ее голову между ладонями, поднимая ее лицо так, чтобы смотреть на нее сверху вниз. — Очень важно, чтобы ты рассказала мне правду, хорошо? Все, что случилось. Я обещаю тебе, что не расстроюсь.

— Я такая глупая, Кора. Я должна была знать лучше. Ты учила меня, но я думала… — у нее перехватывает дыхание, прежде чем она снова начинает говорить. — Это казалось настоящим. Это было так чертовски реально для меня.

Я молчу, давая ей время выговориться. Чтобы она произнесла слова так, как ей нужно. Мои зубы впиваются во внутреннюю часть щеки, предвкушая.

— Я должна была впервые встретиться с Рис. Мы договорились встретиться здесь, так как обе любим пляж. Я была так взволнована, что приехала на тридцать минут раньше. Но появилась не Рис.

Моя кровь холодеет, ветер становится ледяным.

— Кто это был? — спрашиваю я.

— Стивен, — большие, жирные слезы капают из ее глаз, когда она смотрит на меня. Все, что я вижу, — это боль. — Рис никогда не существовало. Все это было уловкой, чтобы добраться до тебя. Все эти подарки, разговоры по ночам. Это была игра. Это был он.

Я чувствую так много и в то же время ничего не чувствую.

Меня охватывает оцепенение.

— Какие подарки?

— А?

— Что за подарки он тебе прислал?

— Цветы, — бормочет она, ее плечи успокаиваются, а тело перестает дрожать. — Экземпляр книги «Цирцея» с комментариями и пара рисунков углем.

Вернулась прежняя тошнота.

Он подарил ей мои рисунки, те самые, что висели на стенах той бетонной камеры, где он наблюдал за каждой мерзостью, которую сотворил со мной. Он подарил моей младшей сестре мою травму.

— Это… — прочищаю я горло, — это цветы были похожи на вывернутые тюльпаны?

Как будто мне нужно еще одно доказательство того, что это действительно он заманил ее. Как будто я и так не верю каждому ее слову. Мой разум все еще отрицает это. Возможно, так было с тех пор, как я услышала новость о его побеге. Мне нужны были конкретные доказательства.

Что он действительно вернулся за мной.

— Да, он сказал, что они называются подснежниками. Почему? — спрашивает она, выглядя растерянной, совершенно не понимая, что подарки, которые она получила, были для меня.

Стивен издевается надо мной.

Мои рисунки углем.

Книга с моим прозвищем.

Цветы, которые он приносил мне.

— В «Одиссее» Гомера Гермес дал Одиссею молибден, волшебную траву, чтобы защитить его от магии Цирцеи. Биолог назвал подснежник настоящим молибденом, — рассеянно произношу я, выплевывая слова, которые он сказал мне однажды ночью. — Стивен часто говорил мне, что, когда я ему надоем, и он будет готов меня отпустить, он заставит меня ими подавиться.

Я говорю это вслух не для того, чтобы она узнала, не для того, чтобы кто-то узнал. Слова просто вырвались наружу, как будто воспоминания нужно было произнести вслух.

Это подходит для него.

Видеть себя героем, Одиссеем, в нашей истории.

А я — злая, коварная Цирцея, которая обманом втянула его в любовь, заставив остаться со мной. Я не оставила ему выбора, говорил он мне. Это все моя вина, — говорил он, поглаживая мои волосы.

Проклятие в моей крови, эти колдовские глаза не позволили ему продать меня. Он должен был оставить меня у себя. Я заставила его держать меня там, в подвале. Он был пленником моей любви, моего тела и души.

Именно из-за моего проклятия он не мог меня отпустить.

Чего нельзя сказать о моей сестре.

Я выпускаю Лилак из объятий и поворачиваюсь так, чтобы видеть Сайласа, который стоит чуть позади меня, не шевелясь, и наблюдает за мной с тем же пассивным выражением лица, что и всегда.

В нем нет ни печали, ни сочувствия, только мертвые глаза.

— Нам нужно поговорить.

13. ЭТО НЕСЧАСТНОЕ СЕРДЦЕ

Коралина

— С ней все в порядке? — слышу я, как только закрываю за собой дверь.

Сайлас прислоняется к темному гранитному острову на своей кухне, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Его дом именно такой, каким я его себе представляла, хотя я об этом и не думала. Просто по дороге сюда я на мгновение представила его.

Здесь пахнет свежим кофе и его одеколоном — успокаивающая смесь.

Он дорогой, с грубым мужским характером. Открытая планировка с темным деревом и черными акцентами, угрюмая и пропитанная его запахом. Две спальни, приглушенное освещение, стены, выкрашенные в глубокий угольный цвет, — лучшее, что можно купить за деньги в Пондероза Спрингс.

Минималистичный интерьер, я уверена, созданный дизайнером, и идеально подходящий ему.

Отсутствие цвета, чистота — все это так отличается от моей квартиры, это физическое отражение нашей непохожести.

— Нет, — я тяжело вздыхаю, в груди напряжение. — Но она спит, и со временем все будет хорошо.

Я не лгала, когда сказала, что нам нужно поговорить, но я также не собиралась оставлять Лилак одну. Его квартира ближе к бухте, чем моя. Она заснула в машине, а это означает, что сегодня я, скорее всего, буду спать на диване Сайласа Хоторна.

Ближе, чем я когда-либо хотела быть к нему.

Я прохожу через гостиную на кухню и встаю на противоположной от него стороне острова, опираясь руками на прохладную поверхность. Подвесные светильники мягко освещают его лицо, и я не могу удержаться, чтобы не пересчитать несколько веснушек, которыми усыпаны его щеки и нос.

— Спасибо, — говорю я ему, проглотив свою гордость и понимая, что он заслуживает искренней благодарности с моей стороны. Даже если это происходит только сейчас. — За все.

Он смотрит на меня секунду, а затем берет белую квадратную коробку, лежащую перед ним, и открывает ее большим пальцем, чтобы показать медицинские принадлежности.

— Я в порядке. Я не…

— Я и не спрашивал, — вмешивается он, хватая несколько предметов и направляясь на мою сторону острова. Я наблюдаю, как Сайлас раскладывает бинт, пластырь и, как я предполагаю, перекись водорода. — Не хочу, чтобы ты истекала кровью на моей кухне.

Не спрашивая, он тянется вниз, осторожно поднимает мою руку и переворачивает ее ладонью вверх, после чего развязывает кусок ткани, пропитанный кровью.

Я не могу не вздрогнуть при виде пореза. Я почти не чувствовала его, пока адреналин не иссяк. Запах антисептика обжигает мне нос, когда он промывает рану. Жжение сильное, но я остаюсь неподвижной, словно его пальцы, обхватившие меня, — это якорь.

— Тебе нужно что-нибудь съесть, — бормочет он, обматывая бинтом мою руку. — У меня в холодильнике есть остатки говядины и брокколи. Могу разогреть для тебя.

Я качаю головой, глядя на него, пока он сосредоточенно рассматривает мой порез.

— Я не ем мясо.

— Ты вегетарианка?

— Технически, но все равно ем рыбу. Ты удивлен? Считаешь меня мясоедом? — я приподнимаю бровь, пальцами нащупывая пульс на запястье. Интересно, считает ли он мое учащенное сердцебиение?

В Сайласе есть какая-то мягкость, о которой никогда не говорилось в сплетнях. Спокойствие, о котором не упоминалось в суровых историях. Как будто он чувствует мои эмоции, эмоции всех, кто его окружает, и точно знает, когда требуется его внимание.

— Не удивлен, просто любопытно.

Когда он заканчивает, то поворачивается ко мне спиной.

Мышцы на его спине напрягаются под футболкой, когда он тянется за кофейной кружкой. Я быстро отвожу взгляд, разворачиваюсь к острову, опираясь на него локтями для опоры.

— Раньше Стивен… — я делаю паузу, осознавая, что он — один единственный человек, которому я открыто рассказываю о том, что со мной произошло. Мысль, что я уязвима, вызывает у меня тошноту, но в нем есть что-то безопасное. — Он заставлял меня есть сырое мясо. Теперь меня тошнит от его запаха.

Я слышу, как он двигается позади меня, прежде чем снова появляется на противоположной стороне острова, ставя перед собой темно-серую кружку.

— Ты хочешь, чтобы он был мертв? — спрашивает он. — Поэтому ты хотела поговорить? — он берет ложку и опускает ее в банку с медом, а затем выливает в кружку. Методично, как будто он делает это каждый день.

— Нет. Я имела в виду то, что сказала. Я не хочу мстить, Сайлас.

— Тогда почему ты здесь, Коралина?

Между нами воцаряется тишина, пока он продолжает размешивать мед в кофе, а я наблюдаю за ним. Наши глаза встречаются, и мы просто смотрим друг на друга.

О чем ты думаешь, Сайлас?

Что ты видишь, когда так смотришь на меня?

Видит ли он, какая я ужасная внутри? Видит ли он мои уродливые, эгоистичные стороны, которые выходят наружу в тот момент, когда я злюсь или боюсь? Или он ничего не видит? Еще одна девушка, еще одно лицо в толпе.

Он — стоическая статуя, которой можно восхищаться, но которую никогда не понять по-настоящему. Сайлас воплощает идею о том, что присутствие человека может говорить о многом без лишних слов.

— Я пришла спросить, нужен ли тебе еще кто-нибудь на роль фальшивой девушки?

Прямолинейно, быстро, без стеснения. Только так я могла перейти к делу, не дав себе отступить. Быстро оторванный, старый пластырь был причиной, по которой я хотела с ним поговорить.

— Нет, — он продолжает помешивать жидкость в кружке, глядя вниз, а потом снова на меня, но взгляд его глаз теперь другой. В уголках блестит игривость, которую я никогда у него не видела.

Он ухмыляется, не шевеля губами.

— Мне нужна жена.

Если я умру от остановки сердца, причиной смерти будет либо то, как он на меня смотрит, либо то, как он произносит слово жена. Возможно, и то, и другое, но, надеюсь, Лилак сможет получить страховку.

Жена.

Не паникуй. Не паникуй, мать твою.

Это причина, по которой я пришла сюда сегодня. Именно поэтому я буду спать на его диване, именно поэтому я в его гребаном доме.

— Если я сделаю это — если мы сделаем это — мне нужно, чтобы ты дал мне обещание.

Сайлас молчит, просто ждет, когда я продолжу, давая мне возможность высказаться. Это по-другому, это освежает — разговаривать с кем-то, кто действительно слушает, а не просто ждет ответа.

— Что бы ни случилось, ты вытащишь из этого Лилак, — я стараюсь, чтобы мой взгляд не дрогнул. Оттенки наших радужек сталкиваются, взгляд эбенового дерева и мокко, и ни один из них не уступает.

— Ты можешь использовать меня, чтобы сблизиться со Стивеном. Женитьба на мне выведет его из себя. Это выманит его. Я буду висеть на твоей руке и играть роль для «Хоторн Технолоджи». Но если в процессе со мной что-то случится, ты должен позаботиться о моей сестре. Только так я скажу да.

Защитить ее было единственной мыслью в моей голове, когда она упала в мои объятия. Одной меня недостаточно, чтобы обеспечить ее безопасность, особенно от такого человека, как Стивен Синклер.

Но четыре семьи-основательницы смогли бы.

Может, я и слишком гордая, чтобы иногда просить помощи у других, но для Лилак?

Я бы попрошайничала на улицах за мелочь.

Я сделаю все, чтобы обеспечить ее будущее.

Этого не должно было быть в планах, но и Стивен не должен был сбегать из тюрьмы. Я должна сделать то, что должна. У меня нет выбора.

— Она знает?

Я отгоняю мысленный туман.

— Что?

— Твоя сестра знает? — снова спрашивает он, слегка прищурив глаза. — Что ты убиваешь себя ради ее счастья? Что единственная причина, по которой ты все еще в Пондероза Спрингс, — это то, что ты не можешь ее бросить?

Острая боль пронзает мое сердце. Стены, окружающие меня, снова рушатся; я и не подозревала, что позволяла им разрушаться.

Если мы поженимся, я планирую дать обет молчания. Он не должен читать меня в таком состоянии. Я не позволю ему заставить меня чувствовать себя такой чертовски прозрачной.

Я сжимаю губы в плотную линию, чувствуя, как во мне нарастает напряжение. У меня возникает желание взбунтоваться, оттолкнуть его, отпихнуть за то, что он думает, что может подойти близко. Мой язык медленно скользит по передним зубам, и я качаю головой.

— Нет, — твердо говорю я. — Она в блаженном неведении. И так будет и дальше. Сегодня ночью у нее украли частичку невинности. Только через мой гребаный труп это повторится вновь.

Сайлас смотрит на меня тяжелым взглядом.

— Потеря невинности неизбежна. Это случается со всеми нами. Ты не можешь остановить судьбу, Хекс.

Я наклоняю голову, с вызовом приподнимая брови. В моем голосе звучит неподдельная убежденность.

— Посмотри на меня.

Не упуская ни секунды, он отвечает:

— Смотрю.

Словно жидкий бархат, он берет ложку и подносит ее к губам, слизывая с поверхности капли кофе, ни разу не прервав зрительного контакта. Мышцы на его руках напрягаются, когда он опирается на кухонный остров и подносит кружку ко рту.

На его предплечьях выступают толстые вены под слоями чернил.

Сайлас — тихий тип красоты.

Не кричащий. Он словно шепот на ухо в темноте. Он похож на звук, который издают мурашки, когда они появляются на моих руках, и его очарование отражается в холодном воздухе, скользящем по теплой коже.

Воздух вокруг нас гудит.

За этот брак по расчету придется заплатить, и платить будет мое сердце.

Хуже всего то, что не он разобьет его. Это сделаю я.

Я единственный злодей в этой истории.

Я делаю это ради Лилак, но я не буду эгоистичной по отношению к Сайласу Хоторну.

Его сердце не заслуживает того, что я могу с ним сделать.

— Правила, — я прочищаю горло. — Между нами должны быть правила. Как долго мы должны оставаться в браке?

Он постукивает пальцем по краю своей кофейной чашки.

— Два года, если верить совету.

— Я полагаю, ты хочешь, чтобы я переехала к тебе. Будет странно, если мы этого не сделаем, но я хочу, чтобы моя сестра осталась здесь, пока не разберемся со Стивеном. Мы с Лилак можем жить в одной комнате.

Он кивает, молча соглашаясь.

— Никакого секса, — я прикусываю нижнюю губу, мягко пряча улыбку, когда он кашляет, давясь напитком. — Ты можешь завести любовницу на стороне, да хоть сразу двенадцать.

Грохот кружки о мраморную столешницу отдается у меня в ушах, как гром, звук накаляет атмосферу. Его челюсти сжимаются, полуприкрытый взгляд сверлит меня. Проходят секунды, и я ощущаю их, как капли воды на своей коже.

— Ты планируешь сделать то же самое?

Мои глаза сужаются, в словах слышится вызов.

— А если да?

Когда он выпрямляется в полный рост, футболка задирается и виден его подтянутый живот. Я опускаю глаза на долю секунды, пока ткань не возвращается на место.

Воздух трещит.

Упоминание слова секс заставляет меня думать о сексе с ним.

Грязный, грубый секс.

Секс с Сайласом.

Я смотрю на его руки, на большие ладони, которыми он, вероятно, оставил бы синяки на моей заднице. Мы бы уничтожили друг друга в спальне. Ни один из нас не захотел бы отдать контроль, оставляя на телах друг друга синяки от поцелуев и глубокие царапины.

Я уже давно не испытывала вожделение, и мне не нравится признаваться, что я скучаю по этому. По тому, как оно лижет пятки, как тепло ползет к животу и сжигает изнутри.

Я повторяю его позу: стою прямо, скрестив руки, и не произношу ни слова, пока его глаза откровенно блуждают по моему телу. Мое эго говорит мне, что он думает о том же, о чем и я.

Сайлас наклоняется вперед, глаза сужаются, когда он обдумывает мои слова.

— Не договорились, — ворчит он, и от этого звука у меня по спине пробегают мурашки. — Никто не поверит, что я изменяю своей жене. Все знают, что происходит, когда кто-то прикасается к тому, что принадлежит мне.

— Я не принадлежу тебе, — я киплю, моя челюсть сжимается от гнева.

Внутри меня бурлят жар и раздражение, разгорается пламя.

— Сейчас не принадлежишь, — его зубы прикусывают нижнюю губу, заставляя меня содрогаться, а его взгляд скользит по моему телу. — Наедине ты можешь диктовать условия. Но для всего остального мира? Ты, блядь, моя, и я не буду делиться.

По позвоночнику пробегает электрический разряд.

Я не вещь, которой можно владеть, никогда больше.

Но я не могу отрицать, что мысль о том, чтобы позволить Сайласу Хоторну управлять моим телом, заводит меня.

Мне отчаянно нужно переспать с кем-то или хотя бы испытать оргазм, прежде чем это произойдет.

— Тогда остается воздержание до нашего развода, потому что я не буду с тобой спать.

Хотя я хочу этого, если бы наши обстоятельства сложились иначе, я бы сделала с ним ужасно пошлые вещи. Однако мы и так слишком близки. Секс только размоет границы, а это никому из нас не нужно.

Я не могу рисковать.

Его взгляд темнеет, и он молча ухмыляется.

— Тогда тебе лучше запастись батарейками, Хекс. Они тебе понадобятся.

Мои щеки вспыхивают, и в голове всплывает яркая картинка, как он смотрит, как я трогаю себя одной из своих игрушек. Но я отмахиваюсь от этого, нахмурив брови.

— Браки по расчету — обычное дело, Сайлас. Почему мы должны устраивать шоу на публику?

Огонь, горящий в его глазах, гаснет, эмоции исчезают почти сразу.

— Мои родители, — он вздыхает, проводя рукой по своей твердой челюсти. — Сердце моей матери будет разбито, если она узнает, что я женюсь не по любви. Я не сделаю этого с ней. Это мое единственное условие.

Как бы мне ни была неприятна концепция собственничества как наедине, так и на людях, я ее понимаю. Меня возмущает, что я это понимаю, но его преданность семье заставляет меня восхищаться им. Чего я никогда не ожидала от себя.

Сайлас тоже не хочет оказаться в такой ситуации. Я уверена, что в его планы не входило жениться на мне.

Но он сделает это, потому что должен.

Он сделает это, потому что любит людей, которые его окружают.

Мы два очень разных человека с очень похожим опытом.

Мне не нужно знать его мечты или любимый цвет, чтобы понять, кто он такой. Его преданность говорит громче всяких слов, а его непоколебимое стремление защитить тех, кто его окружает, отражает мое собственное.

Этого мне достаточно, чтобы идти вперед.

Этого достаточно, чтобы доверять ему.

— Быть убедительной с родственниками мужа, — я улыбаюсь ему, поджав губы. — Поняла.

Я уже знаю, что его мать возненавидит меня. Матери всегда меня ненавидят.

— Есть еще какие-нибудь правила?

— Да, — я киваю, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Не влюбляться. Я говорю это не для того, чтобы соблазнить тебя. Это касается нас обоих. Это должно оставаться как можно более фальшивым, иначе я уйду.

Это к лучшему — держать дистанцию, быть стервой. В конце концов, он будет мне за это благодарен.

Он делает еще один глоток кофе, задерживая взгляд на моем лице, прежде чем снова заговорить.

— Это твой самый большой страх, Хекс? Влюбиться?

Его вопрос настолько неожиданный, настолько чуждый, что я смеюсь в ответ.

— Нельзя бояться того, чего никогда не испытывала, — правдиво отвечаю я.

Сайлас любил, и, судя по тому, что я слышала, он отдавал всего себя. Я легко могла бы позволить ему влюбиться в меня, а потом выжать из него все. Использовать его эмоции в своих интересах. Позволить ему приблизиться ко мне, а потом уйти, как только он зайдет слишком далеко, или просто наблюдать, как он уничтожает себя, как и все парни, которые осмеливались пытаться до него.

Город может называть его злодеем, но внутри он влюбчивый парень. От него исходит запах. Благих намерений и романтики. Его чуткое сердце обливается кровью за тех, кто ему дорог.

Его легко понять, это написано в каждом сантиметре его существа — человек, который отдал бы абсолютно все ради тех, кого любит.

Я слишком проклята, чтобы заслужить такую преданность.

— Нет, Сайлас. Я не боюсь любви, — твердо говорю я. — Но тебе следует бояться меня. Я причиняю боль людям, которые пытаются заботиться обо мне, Хоторн. Не позволяй себе стать еще одной жертвой моего несчастного сердца.

14. ПРИВЕТ, РОЗИ

Сайлас

— Сайлас, когда мы поймем, чем это все обернется, можно у нас будет сад?

— Конечно.

— Я хочу выращивать гвоздики.

— Гвоздики?

— И пионы!

— Хорошо.

— Клянись.

Мы поняли, чем все обернулось, но единственный сад, который теперь есть у Розмари Донахью, — это цветы, которые я ежемесячно доставляю к ее надгробию.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз стоял здесь. Я провожу рукой по верху ее памятника. Камень подвергся эрозии, буквы ее имени стерлись — болезненное напоминание о прошедшем времени.

Розовые гвоздики.

— Привет, малышка Рози.

Теплый порыв ветра приветствует меня. Нежная ласка природного явления, приветствие в мире живых. Смерть и скорбь у всех разные, но по какой-то причине, когда я ее навещаю, мне кажется, что она здесь, со мной.

— Тебя нет уже четыре года. Это кажется нереальным, правда?

Знакомое чувство гложет меня изнутри. Мои ребра туго сжаты, что позволяет мне делать лишь поверхностные, быстрые вдохи. Это словно порез бумаги на чувствительной коже, нежелательное напоминание.

Это не что иное, как чувство вины.

Жадное, отнимающее много времени, чувство вины.

Я жив, а она нет.

Меня не было рядом, когда она нуждалась во мне. Я не смог ее спасти.

Если бы мы поменялись местами, как я много раз молил, жизнь Розмари была бы наполнена красками. Она бы наслаждалась каждым вздохом, каждым днем. Превращала бы даже худшие моменты в нечто прекрасное, потому что именно это она и делала.

Она была прекрасна.

Часть внутри меня, принадлежащая Рози, болит. Это не выбор, это непоколебимый факт. Она забрала себе частичку меня, которой больше ни у кого не будет. Она принадлежит ей — я никогда не отниму этого у нее.

Потребовалось время, чтобы понять, что дальнейшее течение жизни и скорбь не отняли моей любви к ней. Я думал, что если буду продолжать злиться, если причиню боль людям, которые причинили боль ей, это принесет мне покой. Погоня за местью лишь открыла новые двери для боли.

Я не горжусь тем, что я делал в состоянии траура, тем, что позволил своей ненависти к себе управлять мной. Хотя люди, причастные к смерти Розмари, заслужили свою участь за то, что они сделали не только с Рози, но и со всеми остальными похищенными ими девушками, я все еще о многом сожалею.

В основном о том, что раньше не понимал, что исцеление от ее потери — это не попытка забыть ее. Это был способ почтить ее память. Способ помочь ей обрести покой в загробной жизни, зная, что мне здесь хорошо без нее.

Мне приснился сон после того, как меня выписали из больницы, в ночь после того, как Лира убила Коннера Годфри.

Я наблюдал за Розмари, которую тянуло в разные стороны. Я видел, что она находится на перепутье, в сплошном белом небытии, одна ее рука тянется к земле, а другая тянется в противоположном направлении.

Она застряла, не в силах перейти из-за меня. Она не могла отпустить свою физическую оболочку, потому что волновалась за меня.

Пытаясь избавиться от чувства вины, я этим причинял ей боль. Это была суровая правда: я говорил себе, что все это ради Розмари, чтобы отомстить за ее смерть, а на самом деле просто пытался загладить вину за то, что не был рядом с ней, когда она умерла.

Мои глаза находят землю, под которой она покоится. Она слишком жесткая, чтобы покрывать девушку, которая была невероятно доброй и нежной.

— Надеюсь, когда я скажу тебе это, в этом будет смысл. Надеюсь, ты не расстроишься и поймешь, что на этот раз я делаю это по правильным причинам.

Снова порыв ветра, на этот раз более сильный, срывает капюшон с меня. Я качаю головой, проводя ладонью по растрепанным волосам. Она терпеть не могла, когда я пытался спрятаться за своими толстовками.

Поначалу мне было больно дышать без нее. Просыпаться, зная, что она больше никогда не откроет глаза. Было физически невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как будто кислород был напоминанием о том, что я жив, а она нет.

Иногда я ненавижу себя за то, что сейчас стало легче.

На самом деле время сделало ее потерю менее болезненной.

Из-за этого мне стало еще труднее вспоминать. Я помню, кем она была, как выглядела и что говорила. Она примерно так же реальна, как голоса, которые то появляются, то исчезают в моей голове. Те, что иногда обретают форму и расползаются по стене в виде теней.

Это мелочи, которые я растерял на пути к исцелению.

Теряю обрывки ее смеха, оставляя их позади. Забываю запах ее духов, звук ее шепота возле моего уха.

Это не больно, но иногда мне хочется, чтобы было больно.

С болью приходит воспоминание. Боль утраты — это постоянное напоминание о человеке, которого больше нет. Когда тебе больно, ты вспоминаешь все так отчетливо, потому что боль заставляет тебя это делать.

Когда тебе перестает быть больно, ты забываешь.

Рана постепенно перестает сочиться, кожа стягивается и образуется шрам. Он иногда зудит или покалывает, напоминая о том, что он есть, но в повседневной жизни вы едва ли вспомните о его существовании.

Розмари Донахью заслуживала того, кто всю жизнь будет страдать из-за нее.

Два года назад, перед тем как мы с парнями расстались, я стоял перед этой самой могилой и давал ей обещание. Я поклялся, что оставлю Стивена в прошлом, позволю ему гнить в тюремной камере, чтобы расплатиться за свои грехи.

Это из-за него я вынужден нарушить еще одно обещание, данное девушке, лежащей в шести футах под землей.

— Я говорил тебе, что оставлю Стивена в прошлом. Я обещал, что в следующий раз буду вести себя лучше, когда появлюсь здесь, — мое горло горит от тихой ярости, которую я слишком хорошо скрывал. — Но это не месть, Роуз. Это ради парней, ради Сэйдж. Их будущего. На этот раз либо он, либо мы.

На этот раз я не мщу. Теперь моя очередь жить по другую сторону медали. Я пытаюсь защитить тех, кого люблю, в то время как мужчина пытается отомстить нам за жизнь, которую мы у него украли.

Надеюсь, она знает, что все, что я делаю с этого момента, — не от жажды мести в сердце.

Я медленно двигаюсь так, чтобы сесть, прислонившись спиной к ее надгробию. Спина касается камня, я запрокидываю голову и смотрю в небо. Когда мы с Рози учились в средней школе, мы сидели спина к спине и смотрели на небо. Я слушал, как она рассказывала истории о зайчиках в облаках.

Часто забывают, что у нас были не просто отношения. Когда она умерла, я потерял подругу.

Роуз и я пережили травму, изменившую нашу жизнь, в которую никто, кроме нас, не верил. Мы верили словам друг друга, потому что прошли через это вместе. Это событие сблизило нас.

И вот теперь, когда я прихожу к ней в гости, я рассказываю ей о хорошем. Я рассказываю о женитьбе Алистера, зная, что она была бы счастлива, узнав, что озлобленный мальчик, которого она называла старшим братом, наконец-то позволил кому-то полюбить его. Несмотря на то, что ему бы это не понравилось, я рассказываю ей о Тэтчере, о Лире, с которой, я думаю, они стали бы лучшими подругами. Я хочу, чтобы она знала, что я стараюсь присматривать за Сэйдж, хотя Рук и сам неплохо справляется.

Я даю ей понять, что с нами все в порядке, что, несмотря на шантаж, который висит над нами, и возможность того, что нас посадят в тюрьму, если ее душа будет свободна, с нами все в порядке. Что мы справились и без нее.

Я говорю ей о плохом.

О том, что возможность того, что она встретится с моим отцом, наступит раньше, чем я когда-либо мог предположить. В результате я начинаю говорить о работе и Стивене, и в конце концов дохожу до части моей невинной лжи о том, что у меня есть девушка. Она бы рассмеялась, если бы была здесь — она бы посмеялась над моей паникой.

Я изливаю душу надгробию, которому ничего не остается, как слушать, и надеюсь, что девушка, которую я когда-то знал, услышит меня.

— Мама убьет меня, если узнает, что я лгу. Я просто не могу позволить папе умереть, зная, что дело всей его жизни продадут. После всего, что они пытались сделать для меня, Роуз, я не могу этого допустить, — я сглатываю комок разочарования в горле и вздыхаю, проводя ладонью по щеке. — А Коралина, она…

Коралина — что?

Упрямая. Волевая. Слишком, блядь, твердолобая. Девушка, которую мне хочется целовать каждый раз, когда она появляется в комнате.

В тишине этого кладбища я позволяю себе ухмыльнуться, слегка покачав головой.

— Коралина — это… Коралина. Я мало что знаю о ней, кроме того, что она художница, и она нравится Руку, что неудивительно — он фанат всех, кто подкидывает дерьма Тэтчеру.

Хотелось ли мне прострелить Тэтчу ногу за то, как он с ней разговаривал? Да, у меня было такое желание.

А еще, понравилось ли мне наблюдать, как она пережевывает его и выплевывает в одиночку? Безусловно.

Она всегда с таким храбрым выражением лица, но она в шаге от того, чтобы разбиться вдребезги. Когда мы наедине, я вижу это. Я чувствую это.

Я видел это на своей кухне прошлой ночью. Видел, когда она уснула на моем диване, свернувшись в клубок, защищаясь даже в бессознательном состоянии.

Стивен причинил ей боль. Никто, кроме нее и него, не узнает, что произошло в том подвале. Она так боится, что ее сочтут жертвой, что не позволяет себе исцелиться.

Я знаю, каково это — чувствовать эту травму, живую, дышащую рану. Быть привязанным к гневу, к жажде мести. Но, похоже, что прошлое Коралины поглотило ее. Это сделало ее жесткой, неприступной, и это сводит меня с ума, потому что я знаю, что она не такая. Она показывает мне проблески этого, но никогда не показывает всей правды.

— Думаю, — вздыхаю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — думаю, я хочу узнать ее ближе. Но она не собирается облегчить мне задачу, даже если я попытаюсь. Ей больно, и она чертовски гордая. Я вижу это каждый раз, когда мы смотрим друг другу в глаза. Это как продолжение ее самой — оно живет в каждой комнате, в которую она входит, как тень. Это в ее творчестве. Это убивает меня. Она знает, что может найти утешение, если впустит кого-то, но отказывается.

С Коралиной мне хочется говорить.

Разорвать себя на части, чтобы заполучить ее. Потянуть за ниточки, которыми она так туго обмотала себя, чтобы я мог увидеть, что скрывается под ними, когда она раскроется передо мной.

Есть что-то в том, как она двигается, как дерзко говорит, с затаенной свирепостью в каждом слове, как ее глаза ловят свет и тают, как мед, когда она смотрит на меня.

Эта связь между нами ощутима, она гудит в воздухе, и ее все труднее игнорировать. Скоро мы окажемся под одной крышей, и тогда ей негде будет от меня спрятаться. Она будет носить мою фамилию, существовать в моем пространстве.

Мы будем связаны как минимум на два года, и она не сможет сопротивляться мне так долго. Особенно если я немного надавлю. До этого момента я и не пытался.

Она сломается ради меня.

Я не боюсь проклятий, особенно если они похожи на Коралину Уиттакер.

15. ДОЧЬ ТВОЕЙ МАТЕРИ

Коралина

— Ты же сказала, что их здесь не будет.

— Их и не было, — бормочет Лилак, когда я поднимаюсь за ней по ступенькам в дом наших родителей. — Наверное, они рано вернулись из поездки.

Я пришла, потому что ей нужно было помочь собрать оставшиеся вещи. Обычно она проводит со мной большую часть времени, но я не хочу, чтобы она вообще уходила от меня сейчас. Нам легко удалось убедить Реджину, что Лилак хочет остаться у меня на лето и вернется домой, как только снова начнутся занятия.

Не уверена, что она действительно слушала наш разговор, просто кивала головой, листая журнал. В любом случае Лилак поедет со мной, а детали не имеют значения.

Рука Лилак хватается за ручку входной двери, но она открывается с противоположной стороны. Внутри стоит Реджина, одетая в идеально выглаженное зеленое платье, по цвету напоминающее сопли.

Ее крашенные светлые волосы накручены на бигуди, а на лице застыло выражение постоянного недовольства, когда она скрещивает руки на груди.

— Коралина, — фыркает она. — Когда ты собиралась рассказать нам с отцом о том, что помолвлена со старшим сыном Хоторнов?

Словно услышав ее, из-за угла появляется мой отец, как всегда, в брюках. Вот только выражение его лица отличается от того, что я ожидала. В нем нет ни презрения, ни осуждения; он выглядит почти счастливым.

Похоже, коллега Сайласа официально проболтался о том, что видел на выставке.

Я не хотела их видеть. Я действительно не хотела с ними видеться теперь, когда я знаю, что они узнали о моем предстоящем замужестве. Потому что, если Сайласу придется говорить об этом публично, это значит, что я должна быть убедительной для двух людей передо мной, которые называют себя моими родителями.

Я, черт возьми, надеюсь, что Сайлас не захочет устраивать настоящую свадьбу, потому что я не хочу, чтобы эти люди там присутствовали. Возможно, мне следовало упомянуть об этом, когда я излагала свои правила. Я виню в этом тот факт, что меня отвлекли его руки в этой футболке.

Сексуальная мозговая активность все портит.

Мне не нравится идея свадеб для того, чтобы быть с кем-то. Не в том смысле, что вы посвящаете друг другу жизнь, это нормально. А то, что вокруг полно людей, которые наблюдают за этим. По-моему, такие вещи должны происходить наедине. Я не хочу быть уязвимой перед всем миром, только перед одним человеком, который стоит напротив меня и ждет, когда я скажу «да». Только он сможет увидеть меня в состоянии нежности, когда все мои стены рухнут, и между нами не будет ничего, кроме рук.

— Привет, Реджина, — я надвигаю солнцезащитные очки на голову. — Джеймс.

— Это будет неловко… — Лилак бормочет себе под нос, проскальзывая в дом и направляясь к лестнице, готовая бросить меня к стервятникам, как предательница.

Но, возможно, это и к лучшему. Она ужасная лгунья.

Разговор между мной и Сайласом по поводу этого соглашения закончился уговором о том, что я могу рассказать Лилак правду, а он — своим друзьям. Это были единственные люди, которые могли знать о том, что происходит между нами.

— И куда это вы собрались, маленькая мисс?

Ли поворачивается к матери и поджимает губы, изо всех сил стараясь не выглядеть раздраженной.

— Я собираюсь собрать оставшиеся вещи. На лето я останусь с Коралиной. Я уже говорила тебе об этом, мама.

— Дорогая, Сайласу и Коралине понадобится личное пространство. Планировать свадьбу, заключать брачный контракт, — Реджина слегка хихикает. — Ни один мужчина не хочет быть обременен багажом.

— Но…

— Она не багаж, — вмешиваюсь я, и мы с мачехой встречаемся взглядами. — И мы хотим, чтобы она была с нами. Она останется со мной на лето, Реджина. Так у тебя будет больше свободного времени, которое ты сможешь проводить в загородном клубе.

Особенность женщины, стоящей передо мной в том, что в ответ на сарказм она всегда найдет способ ужалить посильней. Это почти никогда не является прямым оскорблением. Иногда это двусмысленный комплимент, а иногда — чистая низость.

Когда я училась в школе, я наговорила ей что-то. Сейчас уже и не вспомню, настолько это было незначительно, но после она переспала с моим учителем истории, и через два дня моя оценка в классе упала до тройки, что сильно подорвало мой средний балл.

У меня не было доказательств, но я была уверена, что она трахнулась с ним только для того, чтобы он понизил мою оценку.

Лилак удается ускользнуть по ступенькам, избегая продолжения разговора.

— Кольца нет? — Реджина подходит ко мне, щелкая каблуками, и берет мою руку, чтобы посмотреть на пустой палец. Ее когти царапают внутреннюю сторону моих ладоней.

— Мы еще не выбрали, — ехидно говорю я, вырывая свою руку из ее хватки.

Ее губы кривятся в едва заметной ухмылке, голова слегка наклоняется, словно она оценивает меня. Ее пристальный взгляд разглядывает мои простые шорты и футболку. Я поднимаю подбородок чуть выше.

Не помню случая, чтобы она не смотрела на меня так. Даже в детстве тяжесть ее снисходительного взгляда вызывала у меня беспокойство. Как будто я представляла собой некую угрозу, как будто все мое существо было для нее оскорблением.

Но я выросла, обрела стержень и узнала, что в мире есть чудовища пострашнее злой мачехи.

Я захожу в свой дом, где я жила, замечаю недавнюю перепланировку, которая соответствует новому стилю Реджины в этом году. Когда мне было четырнадцать, она была настолько одержима темно-сиреневым цветом, что перекрасила в него бассейн.

— Почему ты не представила нас друг другу на мероприятии?

Я перевожу взгляд на отца, стоящего в фойе, руки в карманах, Реджина идет закрыть входную дверь, заперев меня в этом доме, пока Лилак не закончит собирать вещи.

— Сайлас — скрытный человек, — ложь вырывается легко, в основном потому, что я думаю, будто это может быть правдой. — Мы оба такие. Мы не хотели ничего говорить, пока не были готовы.

В этом разговоре мне придется использовать подсказки из того, что я о нем уже знаю, и постараться избегать вопросов, которые вводят в ступор. Реджина расскажет о каждой детали своим друзьям в загородном клубе, и слухи распространятся как лесной пожар.

Я должна была, по крайней мере, сесть и поговорить с этим парнем о его любимом цвете. Мы даже не обозначили, сколько мы встречаемся. Как, по его мнению, я должна разыгрывать это на публике, если мы даже не знаем друг друга?

— Я просто не могу в это поверить. Мы боялись, что ты станешь старой девой, но, похоже, тебе повезло, — она смеется, обхватывая моего отца за талию и прислоняясь к нему. — Ты могла бы выбрать кого-нибудь более психически устойчивого, но с такой суммой денег это не имеет значения.

Она смеется, как будто это смешно.

Как будто она его знает и имеет право шутить о нем.

Медный привкус наполняет мой рот, давление от зубов ощущается на языке.

Реджина — всего лишь одна из крыс в этом лживом городе; это самопровозглашенные благородные люди, которые скрывают свои недостатки и скелеты под маской эгоизма и денег, залитыми кровью.

Они шествуют, как короли, по своим башням из слоновой кости²³, расталкивая людей на пути к вершине, строя империи на сломанных костях. Долгие годы мне говорили, что Парни из Холлоу — злодеи. Что их террор запятнал этот уважаемый город, в котором находится самый престижный университет страны.

Но нельзя испортить то, что уже изначально прогнило.

Они были просто козлами отпущения.

Именно поэтому «Гало» продержалось так долго. Полоумные, безмозглые приспешники смотрели на мальчишек, взрывающих церкви и устраивающих безрассудные розыгрыши, вместо того, чтобы снять пелену с глаз и увидеть, что люди, которым они поклонялись, были ложными идолами. Они покупали и продавали своих дочерей, как куски мяса. Превращали девушек в товар. Лишали их человечности и превращали в дойных коров.

— Реджина, я терплю тебя ради Лилак, — я подхожу к ней ближе, руки сжимаются в кулаки. — Я веду себя хорошо. Слушаю твое бесконечное нытье.

Я наблюдаю, как она немного съеживается в объятиях моего отца, но это не останавливает ее попытки открыть рот.

— Как ты смеешь говорить со мной…

— Но если ты еще хоть слово скажешь о Сайласе, если ты хоть раз подумаешь о нем плохо, я позабочусь о том, чтобы у тебя не осталось ничего, кроме твоей искрометной индивидуальности, когда я заберу свой кусок «Элиты», — я усмехаюсь, глядя на нее сверху вниз, и наклоняюсь вперед. — У бедности есть запах, и тебе не понравится, если он покроет тебя.

Одна мысль о том, чтобы остаться здесь и выслушать все, что она попытается сказать, выводит меня из себя. Поэтому я решаю не ждать. Я просто поворачиваюсь и иду к лестнице, чтобы помочь Лилак.

Чем быстрее она соберет свои вещи, тем лучше.

Я не хочу оставаться в этом доме дольше, чем нужно.

Поэтому в течение следующих тридцати минут я сглатываю свою ярость. Я позволяю ей кипеть под кожей, выплескивая ее на одежду, которую я яростно складываю и запихиваю в чемодан.

Раньше я позволяла ее комментариям стекать с меня, как вода. Я могла игнорировать их и жить дальше. Со многими людьми я веду себя именно так.

Проще уйти от конфликта и не тратить свои эмоции. Мне пока не надоело, что люди проходятся по мне. Стивен изменил это, и, думаю, я должна поблагодарить его за это.

Он выковал мой серебряный язык из криков агонии и создал мой стальной хребет из настоящего отчаяния.

Я — оголенный нерв.

Каждый глоток кислорода, каждое неприятное замечание, каждый двусмысленный комплимент в спину посылали мне острые, мучительные разряды боли. И что-то внутри меня пережевывало эту боль и превращало ее в гнев.

Злиться легче, чем грустить.

Злиться лучше, чем быть жертвой.

— Ты закончила собирать свои вещи в ванной? — спрашиваю я через плечо. Когда дверь открывается, я поворачиваюсь и ожидаю увидеть ее с сумкой, полной вещей, но вместо этого обнаруживаю отца.

Когда я смотрю на него, трудно увидеть что-то, кроме своей травмы.

Я больше не могу с нежностью вспоминать наши отношения, потому что теперь все они кажутся бессмысленными. Поездки на рыбалку и поедание пирожных ночью на кухне. Весь смех, который мы разделяли, превратился в пыль.

Когда моего отца арестовали за причастность к «Гало», он поспешил выложить все, чтобы спасти свою задницу. Утверждал, что не вмешивался, пока я не пропала. Он просто выполнял свои обязанности, чтобы вернуть меня домой в целости и сохранности.

Он рассказал полиции все, что нужно, и в обмен на это отсидел всего шесть месяцев. Он провел сто восемь дней за решеткой за то, что снабжал «Гало» грузовыми контейнерами, в которых перевозили девушек, ставших жертвами торговли людьми. Вот и все.

Все ради меня, говорит он. Все для того, чтобы вернуть меня.

Это из-за моей неприязни к таким людям, как он, я не могу ему поверить? Или просто интуиция подсказывает мне, что он лжец.

Поэтому, когда я смотрю на него, я вижу лишь человека, которого когда-то знала.

Мы незнакомцы, находящиеся в телах отца и дочери.

Он переминается с ноги на ногу, как будто ему неловко находиться со мной в одной комнате. Я хмурю брови, обращая внимание на белую сумку для одежды, перекинутый через его левую руку.

— Комментарий Реджины был неуместен, — он прочищает горло, желая сказать что-то еще, но я перебиваю его, не давая ему возможности уточнить, а вместо этого сужаю глаза.

— Ты пришел извиниться за нее? Если так, то можешь не беспокоиться, — я отказываюсь встречаться с ним взглядом и отворачиваюсь, чтобы свернуть еще одну толстовку Лилак в аккуратный квадратик.

Я чувствую его присутствие за спиной, как невидимую стену, сковывающую меня.

— Коралина, я… — он запинается, словно тщательно подбирает слова. — Ты счастлива? С Сайласом? Он делает тебя счастливой?

Мои глаза закатываются так сильно, что я боюсь, как бы они не остались в таком положении, и я качаю головой от его наглости. Несколько недель назад этот человек пытался свести меня с чуваком, который предложил мне отсосать ему в туалете.

— Почему тебя это волнует, Джеймс? — мой голос резок, но это его не пугает, а лишь заставляет испустить тяжелый вздох — звук, который хранит в себе всю усталость наших отношений.

Он никогда не умел хорошо справляться с моим поведением. Чем хуже я становлюсь, тем больше шансов, что он просто уйдет, как всегда.

— Ты моя дочь, и, несмотря на то, во что ты веришь, несмотря на некоторые мои поступки, я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Слишком поздно для этого, — злобно шиплю я, медленно разворачиваясь к нему. Он сделал еще несколько шагов в комнату, оказавшись чуть ближе ко мне, чем раньше.

— Ты пришел спросить, не могу ли я завести твои вещи в химчистку? — я указываю на сумку, перекинутую через его руку, и в моем голосе звучит гнев.

— Вот, — его рука протягивается ко мне. — Нора хотела бы, чтобы это было у тебя. Это платье, которое она хотела надеть на нашу свадьбу… — он неловко прочищает горло, прежде чем продолжить. — Возьми его. Избавься от него, надень его, что хочешь.

Неверие пронзает меня насквозь.

Я даже не знала, что он планировал жениться на моей матери. Черт, кажется, я впервые слышу, как он произносит ее имя вслух. Все, что я слышала, — это мерзкие гадости, которые Реджина говорила на протяжении многих лет, и предположения, вызванные ее гневом.

Когда я не двигаюсь, чтобы взять его, он проходит мимо меня и кладет сумку на кровать рядом с открытым чемоданом Лилак.

— Ты хранил его? После стольких лет? — спрашиваю я, и мой голос едва слышный шепот. Переводя взгляд с сумки на его лицо, я пытаюсь найти хоть каплю обмана.

— Да, — отвечает он, засовывая руки в карманы. — Точно не уверен, почему. Реджина сожгла бы дом, если бы узнала, но, возможно, это напоминает мне о том времени, когда все было проще. Когда я был молод и влюблен. Пока жизненные обстоятельства не помешали.

Я скрежещу зубами.

Несмотря ни на что, на гнев, на боль, на горечь, я вижу боль, застывшую на его лице. Я вижу образ молодого человека, прижимающего к груди младенца, в полном одиночестве в детской больницы, по его лицу текут слезы, когда он что-то напевает, зная, что любовь всей его жизни лежит холодная в соседней палате.

Все это не имеет смысла, он дарит мне это, он говорит со мной так. Все это бессмысленно.

— Я вижу в тебе так много от Норы. Тот же упорный дух, твои белые пряди. У тебя ее глаза.

Я сглатываю комок в горле.

— Зачем ты рассказываешь мне все это? Почему именно сейчас?

Я хочу верить, что все эти годы мы оба позволяли Реджине отравлять наши отношения, что она вбивала клин между нами. В его словах есть доля правды, которую я не могу отрицать, но прощение не вертится у меня на языке.

Джеймс пожимает плечами, проводит рукой по своим темным волосам, и уголки его губ трогает грустная улыбка.

— Есть много вещей, о которых я сожалею, Коралина. Надеюсь, когда-нибудь, когда ты будешь готова, мы сможем поговорить об этом.

После этого он оставляет меня, принимая мое молчание за ответ, и закрывает за собой дверь.

Я стою, пялясь на сумку с платьем, которое должна была надеть женщина, которую я никогда не знала, и чувствую, как тяжесть его слов оседает в моей груди. Мои пальцы расстегивают молнию сумки, раскрывая платье внутри.

Слои кружева и нежного шелка, затейливая вышивка бисером по лифу и пуговицы цвета слоновой кости по спине. В нем чувствуется элегантность, выдержавшая испытание временем.

Мои брови хмурятся в замешательстве, когда я замечаю под белым тюлем маленький выцветший листок бумаги, края которого пожелтели.

Это клятвы.

Мне кажется, что я заглядываю в мир, который никогда не был предназначен для меня, мир, который принадлежит только Джеймсу и Норе. Это напоминание о потерянной любви, невыполненном обещании, мечте, которая так и не осуществилась.

Когда я читаю, слезы жгут уголки моих глаз, и это заставляет меня задуматься.

Есть ли кто-нибудь настолько честный в этом мире, насколько они обещают в клятвах?

16. СВЕТ ПОГАС

Коралина

— Сколько за ночь?

Я поворачиваю голову в сторону голоса, вынимая сигарету изо рта.

— Простите? — я выпускаю дым в сторону стоящего передо мной мужчины.

Его светлые волосы зачесаны назад, синий костюм свежевыглажен, а бумажник раскрыт, большой палец перебирает купюры.

Он что, предлагает мне заняться проституцией прямо сейчас?

Словно безмолвно отвечая на мой вопрос, его взгляд блуждает по моему телу, и у меня в животе возникает неприятное ощущение. Я опускаю взгляд на платье на бретельках. Оно немного коротковато, и из-за открытой спины видна кожа, но даже в нем жарко, и сейчас середина гребаного дня. Что, черт возьми, с ним не так?

— Сколько за ночь? — повторяет он, его голос низкий и почти гортанный.

Я делаю шаг назад, насмешливо качаю головой и делаю еще одну затяжку, прежде чем бросить сигарету на землю.

Моя первая поездка в Портленд за несколько месяцев, и вот чем встречает меня город?

Наглость и невежество некоторых мужчин, которые на основании того, что на мне надето, считают, что я продаюсь? У меня в голове мелькает пугающая мысль. Так вот почему Стивен выбрал меня? Из-за того, как я выгляжу?

Подумав, я тут же отказываюсь от нее.

В том, что меня похитили, нет моей вины. Возможно, мне трудно принять некоторые вещи, но это не одна из них. Я ничем не заслужила того, что они со мной сделали.

— Как насчет того, чтобы отвалить.

Грозный голос, глубокий и угрожающий, раздается у меня за спиной.

Я чувствую его, как густой туман, который клубится вокруг меня, движется, как дымка.

Интуитивно или, может быть, потому, что его тон заставляет меня подпрыгнуть, я делаю шаг назад, мои черные туфли щелкают по тротуару. Моя спина прижимается к его груди, голова оказывается в нескольких дюймах под его подбородком.

Мистер банковский брокер, а может быть, управляющий акциями, сам делает шаг назад, выглядя слегка ошеломленным внезапным вмешательством. Страх заставляет его судорожно сглотнуть.

— Послушайте, я не хочу никаких неприятностей, — бормочет он, запихивая бумажник в карман и поднимая руки в защиту. — Я думал, она…

— Мне все равно. Уходи, пока у тебя еще есть возможность.

Я подавляю смех, но не над словами, а над тем, как мужчина бледнеет, поджимает хвост и убегает.

Когда он уходит, я поворачиваюсь лицом к рыцарю в сияющих доспехах, которого я не хотела и в котором не нуждалась, намереваясь сказать ему, что я сама могу сражаться в своих битвах, но решаю держать рот на замке, когда вижу его.

Темно-карие глаза Сайласа отражают солнце, суровое выражение лица как бы исчезает, когда он отводит взгляд от мужчины и смотрит на меня.

Серый костюм, который на нем, идеально сочетается с моим нарядом, как будто он был в моей комнате, пока я одевалась, и наблюдал, чтобы мы могли соответствовать друг другу. То, как он облегает мышцы его груди и рук. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и наклоняю голову, чтобы получше рассмотреть татуировки, покрывающие его шею и выглядывающие из-под верхней части костюма.

В его присутствии я чувствую себя физически маленькой.

— Я выгляжу так, будто продаюсь? — я вскидываю бровь, скрещиваю руки на груди, чтобы создать между нами некоторую дистанцию.

Он насмехается, надувая губы. Если бы я не знала его лучше, то подумала бы, что это мягкий смех, но на самом деле я знаю его лучше. Сайлас медленно поднимает указательный палец и убирает прядь белых волос с моего лица, его золотое кольцо сверкает на свету.

— За тебя нельзя назначить цену, — хрипло шепчет он, наклоняясь ближе, и его грудь касается моих рук. — Мужчины готовы платить миллионы, но это никак не связано с твоей внешностью.

Мой желудок переворачивается, к щекам приливает жар, но я усмехаюсь, чтобы скрыть эффект, который производят на меня его слова.

— Давай покончим с этим, — бормочу я, прочищая горло и поворачиваясь к нему спиной. — Мне нужно вернуться в студию сегодня вечером.

— Да, мэм.

Я слышу, как шаги Сайласа следуют за мной, когда мы проходим мимо бетонных ступеней и входим в здание суда.

Как только мы проходим через металлоискатели, охранник кивает головой в знак признательности и машет нам рукой, прежде чем обыскать сумку очередного посетителя.

Я пытаюсь сосредоточиться на стуке своих каблуков, когда иду, но все, о чем я могу думать, — это о том, что я направляюсь на получения свидетельства о браке.

Я выхожу замуж, черт возьми.

Я чувствую, как взгляд Сайласа пронзает мой череп, как будто он чувствует мою панику, сдирая глазами каждый слой опасений, пока страх просачивается в мои вены. Мы идем по длинному коридору, добираясь до лифта только после прохождения трех пунктов контроля безопасности.

Сайлас придерживает для меня дверь лифта, и я вхожу внутрь. Как только кнопка нажата, мои ладони слегка потеют. Я чувствую запах его одеколона и тепло, исходящее от его тела.

Я знала, что это произойдет. Я согласилась на это, но внезапно во мне вспыхивает паника.

Что, если это не сработает? Что, если Стивен убьет кого-нибудь, когда узнает? Что, если семья Сайласа узнает правду, что все это обман?

Что, если. Что, если. Что. Если.

Лязг металла и скрежет шестеренок заполняет мои уши. Душераздирающий вопль пронзает воздух, когда лифт внезапно дергается вверх. Мое тело бросается вперед, руки инстинктивно тянутся схватиться за поручни по обе стороны, когда свет мигает несколько секунд, прежде чем вернуться в нормальное состояние.

— Да вы блядь издеваетесь, — стонет Сайлас рядом со мной, нажимая кнопку экстренной помощи. В замкнутом пространстве раздается звуковой сигнал.

Я едва могу расслышать разговор между ним и компанией, обслуживающей лифт, из-за грохота в ушах. В горле зудит, по позвоночнику ползет жар.

Как будто мне нужен еще один знак, электричество полностью отключается, погружая нас в полную темноту. Женщина по громкой связи уверяет нас, что скоро кто-то придет на помощь, но уже слишком поздно.

Маленькое, темное пространство.

Я закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание и успокоить свои мечущиеся мысли. Никто не говорит о том, насколько удушающей является темнота. Как она формирует осязаемые руки, обхватывает горло и сжимает до тех пор, пока ты не забываешь, как выглядел свет.

Два года я провела, задыхаясь от темноты.

— Все будет хорошо…

— Это ошибка, — выплевываю я, прислонившись к стене позади себя. — Это знак того, что вся эта чертова история — ошибка.

Маниакальный смех срывается с моих губ, когда я качаю головой.

— Мы даже не знаем друг друга. Мы незнакомцы, и это глупая ошибка. Мы не можем так поступить…

— Остановись, — его голос отражается от стен. — Дыши.

Сердце замирает, когда я понимаю, что он придвинулся ближе, и его мятное дыхание щекочет мне лицо. Я думала, что его присутствие так близко только усилит мое беспокойство, но это не так.

Я хожу по натянутому канату, а он стал для меня надежной опорой. Он всегда рядом, когда мой разум закручивается в спираль, а мир движется слишком быстро.

Я вдыхаю, наполняя свой нос его запахом, а затем выдыхаю.

— Хорошая девочка, Хекс, — мягко хвалит он, нежно касаясь пальцами моей руки. — Спроси меня.

— Что? — шепчу я, делая еще один глубокий вдох и открывая глаза, хотя я не вижу его.

— Все, что тебе нужно знать, спроси меня, — его голос ровный. — Спроси меня. Позволь мне говорить с тобой. Пусть я буду не просто голосом.

Позволь мне поговорить с тобой.

С этого все и началось, да? И все из-за того, что я искала его номер телефона в своих кедах. Когда я разваливалась на части, его голос помог мне собраться с мыслями.

Может быть, мой мозг каким-то образом связал его голос с безопасностью, что-то вроде петли положительной обратной связи²⁴. Когда я слышу его, мне становится легче. Но я ощущаю себя тяжелым, сломанным человеком, которого тяготит боль.

Я прикусываю нижнюю губу. Как сказать ему, что мне нужно, чтобы он оставался голосом? Что я не могу хотеть знать его?

Как сказать, что я хочу знать о тебе все и даже больше? Кем ты был и где ты был. Я хочу знать, каково это — прикасаться к тебе, по-настоящему, черт возьми, касаться тебя.

Как мне сказать ему, что я хочу этого, но не могу получить?

Что он умрет, если я возьму то, что хочу.

— Какой твой любимый цвет? — тупо спрашиваю я.

Сайлас двигается рядом со мной, его плечо касается моего, и я слышу, как он отходит к стене и садится. Зная, что мы пробудем здесь какое-то время, я присоединяюсь к нему на полу, вытянув ноги перед собой.

— Апельсиновый, — произносит он, вздыхая при этих словах.

Я подавляю смех.

— Как неоновый оранжевый?

— Как красновато-оранжевый.

Я удивлена его ответом. Он кажется мне парнем, который любит серый. Большинство людей включают свой любимый цвет в свой дом или гардероб. Я ни разу не видела, чтобы он носил оранжевый, и не видела этот цвет в его квартире.

Наверное, это что-то личное.

— Какова наша история? — я устремляю взгляд вперед, наблюдая за простирающейся перед нами чернотой, позволяя ноге Сайласа прижиматься к моей, как напоминание о том, что я больше не заперта в том подвале.

— Ты увидела меня и безумно влюбилась. Потребовала, чтобы я женился на тебе.

На моих губах появляется ухмылка, и я поворачиваю голову в его сторону, хотя в темноте не могу разглядеть его черты.

— Ты просто пошутил, Хоторн?

Он пожимает плечами, подтверждая то, что я услышала в его голосе — ухмылку.

— Серьезно, ты не можешь привести меня в дом своей семьи и ожидать, что я буду вести себя правдоподобно, если у меня нет заготовленной лжи. Если бы все было иначе, как бы мы встретились?

На мгновение воцаряется тишина, только звуки нашего ровного дыхания, прежде чем он отвечает:

— В твоей студии, — говорит он, сильнее прижимаясь к моему бедру. — Хеди сказал, чтобы я пришел посмотреть на твою работу для «Света». Ты заканчивала занятия, одетая во что-то старое и мешковатое, комбинезон или футболку со множеством дырок. И я не мог уйти, не познакомившись.

У меня перехватывает дыхание, и я сворачиваю губы в трубочку. Это всего лишь история, всего лишь выдумка. Но скрытая часть меня желает, чтобы это было реальностью, хотя бы на мгновение.

— Я каким-то образом убедил тебя пойти на ужин, и это будет самая сложная часть этой истории, чтобы заставить мою семью поверить.

— Почему? — спрашиваю я, нахмурив брови в замешательстве.

— Потому что ты чертовски упряма.

Я громко смеюсь. Настоящий смех, который я чувствую глубоко в животе, несдерживаемый звук радости, потому что он прав.

— Я провел остаток вечера, пытаясь заставить тебя воссоздать этот звук, — он еще больше прислонился к моему боку. — Остальное — т, о чем моей маме не нужно знать.

Лифт дергается, и с моих губ срывается вздох. В ушах звенит отвратительный звук, и моя рука вырывается, хватаясь за его бедро. Ногти впиваются в кожу, а мой желудок опускается вниз.

Я зажмуриваю глаза, как будто это может предотвратить мою неминуемую гибель. Затем мое сердце начинает биться по совершенно другой причине. Рука Сайласа протягивается через меня, обхватывает мое бедро своей большой ладонью и притягивает меня к себе на колени.

Инстинктивно я раздвигаю ноги, усаживаясь на него, а мои руки ложатся на его плечи, чтобы удержать равновесие, пока он втискивает меня в свое пространство.

— Задай мне еще один вопрос, Хекс, — его дыхание обжигает мою шею, гравий в его тоне щекочет мою кожу.

Стук его сердца делает невозможным сопротивляться желанию прижаться к нему. Его пальцы выводят узоры на моих бедрах.

Это плохо.

Чертовски плохо.

Боль, глубокая и неослабевающая, пульсирует у меня между бедер. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь не обращать на это внимания, чувствуя, как по коже разливается жар. Стараясь не сделать какую-нибудь глупость, например, не прижаться к его коленям, как нуждающаяся кошка.

— Я… — я запинаюсь и спотыкаюсь о слова. Немного отстраняюсь от него, крепко сжимая руки на его груди, чтобы успокоиться. Мои колени упираются в пол под нами. — Ты задай мне вопрос.

— Твоя татуировка, — мягко говорит он. — Почему Медуза Горгона?

Я почти забыла о черно-серой татуировке на верхней части спины — с глаз долой, из сердца вон. Но воспоминания нахлынули снова: вспышка иглы и чернил, когда она была вытатуирована на моей плоти.

Именно так я чувствую себя в этот момент с Сайласом.

Глубокое жжение, слабое потягивание, когда игла проникает в кожу. Острая и тупая одновременно, она оставляет постоянное напоминание о пережитом.

Снова лифт трясется и содрогается вокруг нас, и я снова поддаюсь вперед, уткнувшись ему в грудь. Моя голова плотно прижата к его шее, а ладонь к холодной металлической стене.

— Я превращаю людей в камень, почему же еще? — в моем голосе звучит жар, который я не могу контролировать.

Его хватка усиливается, он до боли сжимает мои бедра так сильно, что моя кожа начинает гореть от этого ощущения. Все такое теплое — давление между моих бедер, его горячее дыхание у моего уха — я чувствую, как огонь разливается по моим венам.

— Ммм, — хмыкает он, прижимаясь губами к моей шее. Я чувствую вибрацию этого звука на своей коже, заставляя свои бедра сжимать его талию.

— Это не ответ, — задыхаюсь я, позволяя своему весу вжиматься в его колени и почти хнычу, когда чувствую, как его затвердевшая длина подо мной упирается в мои влажные трусики.

— Я пытаюсь решить, стоит ли мне и дальше позволять тебе говорить мне маленькую милую ложь, чтобы ты могла продолжать притворяться, — его зубы слегка задевают чувствительную кожу на моей шее. — Или сказать, что я вижу тебя насквозь.

Я учащенно дышу, заведя руку за его голову, чтобы создать пространство, и смотрю вниз. Темно, но я чувствую его взгляд на своих губах.

Мы наклоняемся друг к другу, мой лоб касается его лба.

Я чувствую его дыхание, словно секрет. Скрытый и неодолимый.

— Не надо, — я слегка качаю головой, чувствуя, как он замирает подо мной. — Это не по-настоящему.

Мои слова предназначены для того, чтобы напомнить ему, что это соглашение не настоящее, и, возможно, пролить свет на завесу вожделения.

— В темноте все не так, — бормочет он, и кончик его носа соприкасается с моим, — если темно, значит все ненастоящее.

Его рука движется вверх от моего позвоночника к основанию шеи, а затем он притягивает меня к себе, сжимая в сильной хватке.

Наши губы уже так близко, что почти соприкасаются, так близко, но недостаточно.

Разум начинает кровоточить.

Все, что происходит в темноте, остается здесь, говорю я себе. Я могу поцеловать его здесь, в темноте, и мы забудем об этом, когда она исчезнет.

Но лифт дергается в последний раз — похоже, единственное, что вокруг нас имеет ясный разум, это машина. Я отстраняюсь, грудь вздымается, когда я смотрю ему в глаза.

Нас больше не окутывает тьма.

Свет вернулся, и реальность тоже.

Нам удается отстраниться друг от друга, встать на ноги и направиться в противоположные концы лифта, как ни в чем не бывало. Я обхватываю себя за талию, щеки пылают, поскольку тишина только усиливает неловкость.

Сайлас прочищает горло как раз перед тем, как раздается звон, и двери открываются.

Снаружи стоят несколько сотрудников с озабоченными выражениями на лицах. Когда мы выходим, они сразу же начинают разговаривать с Сайласом. В конце концов, он мужчина, а я всего лишь хрупкая и изящная девушка.

Я воздерживаюсь от того, чтобы закатить глаза, и отхожу на несколько футов, чтобы хоть немного успокоиться. Мой разум делает такую вещь, когда он отгораживается от всего, замыкается в себе и ведет разговоры, в которые другие не посвящены.

В первый раз, когда я наткнулась на клуб «Вербена» в поисках кого-нибудь, с кем можно переспать, я отчаянно пыталась стереть память о теле Стивена внутри моего. Хотела избавиться от клеток кожи, которые он сжег кончиками пальцев, закрыть глаза и не видеть его сверху.

Я обнаружила, что это возможно только в том случае, если я контролирую ситуацию. Я должна быть сверху. Это должно быть быстро и только для бездумного блаженства, которое приходит с оргазмом. Дело было не в связи или чувствах, а в попытке стереть воспоминания о мужчине, который украл мое тело.

Сайлас Хоторн обхватил меня руками, и, хотя я лежала у него на коленях, ни разу не подумала ни о чем, кроме него. Я не чувствовала ничего, кроме его табачно-дубового запаха.

Даже в кромешной тьме в моей голове все еще стояло лицо Сайласа. Оно не исчезало ни на секунду.

Я не боюсь секса с ним. Я боюсь, что это будет не просто секс. Не тогда, когда между нами есть эта связь. Язык шепота. Тот, который он слышит, когда я в беде, и который позволяет ему знать, как меня поддержать. Слова, которые словно успокаивающий бальзам на моей коже после долгих лет стояния под палящим огнем.

Чтобы отвлечься, я лезу в свою маленькую сумочку и достаю телефон. Я планирую написать Лилак, спросить, что она хочет на ужин, чтобы заехать за ним по дороге домой, но на экране высвечивается незнакомый номер.

Неизвестный: Я бы не причинил ей вреда, Цирцея. Ты знаешь, что я бы не поступил так с тобой. Это было только для того, чтобы ты могла получить мои подарки. Они тебе понравились? Не забудь сказать шизофренику, чтобы он держал руки при себе, хорошо? Я скучаю по тебе. Скоро увидимся.

Как, черт возьми, он продолжает узнавать мой номер?

— Сайлас, — зову я, перекрикивая шум сотрудников суда.

Его глаза тут же переключаются на мои, не обращая внимания на всех, кроме меня. Его шаги сокращают небольшой промежуток между нами. Не произнося ни слова, я поворачиваю телефон так, чтобы он мог видеть экран.

— Можно мне? — он указывает на телефон, когда заканчивает читать, энергия, которая была у него в лифте, улетучивается, и на смену ей приходит мужчина, на лице которого читается гнев. — Я куплю тебе новый.

Я киваю, позволяя ему взять его из моих рук.

— Нам нужно подготовиться к тому, что он сделает, когда узнает, что мы женаты, — говорю я. — Он не воспримет это нормально.

— Именно на это я и рассчитываю.

17. СТАРЫЕ ПРИВЫЧКИ

Сайлас

— Может, ты перестанешь так громко жевать? — говорит Алистер, с громким стуком вышибая дерьмо из кресла на колесиках Рука, стоящего рядом со мной.

Я оглядываюсь и вижу, как Рук ухмыляется, поедая очередной доритос, громко клацая зубами, просто чтобы быть мудаком. Его пальцы перепачканы сырной крошкой, а ноги он закинул на мой стол. Я качаю головой, думая о том, сколько раз за годы нашей дружбы он поступал точно так же: прятался в какой-нибудь пещере, которую я придумывал, и перекусывал, пока я возился с компьютером.

Клавиатура под моими руками светится темно-синим светом. Стук искусственно пишущей машинки отдается эхом, когда я слегка поворачиваю голову, чтобы посмотреть на один из экранов поменьше слева от большого монитора с подсветкой, стоящего передо мной.

— Что именно ты делаешь, и почему я должен присутствовать при этом?

— Сближение, Тэтчер. Не делай вид, что не скучал по мне, — говорит Рук, указывая на экраны перед собой. — И он делает что-то классное с технологиями. Червоточины²⁵ и цифровые дымовые завесы²⁶.

Тэтчер закатывает глаза. В отражении одного из экранов я вижу, как он скрещивает руки, прислонившись спиной к металлическому столу позади себя.

— Ты хоть знаешь, что означают эти слова?

— Неа.

Я выдавливаю из себя смешок. Он находится со мной достаточно долго. Я удивлен, что это все, что он запомнил.

Зеленые цифры каскадом рассыпаются по экрану справа от меня, и на губах появляется ухмылка. После нескольких недель отслеживания электронной почты и анализа IP-адресов, паутина, которую он сплел, распутывается с каждым нажатием клавиш.

Я чувствую, как погружаюсь в работу. Все вокруг словно замедляется, тихий гул серверов и мигание лампочек превращаются в белый шум, окутывающий подвал моего дома. Это временное утешение от реальности. Полки с кабелями и печатными платами отбрасывают неоновые оттенки на стеклянно-металлический стол передо мной.

Моя игровая площадка. Мое убежище.

Неделями я просматривал полученные сообщения и анализировал каждый IP-адрес в обратном порядке. Если повезет, через несколько минут у меня будет оригинальный сервер электронной почты отправителя.

Я не смогу отследить его местоположение, но смогу сделать следующее, что гораздо лучше.

Существуют правила, которым вы должны следовать в отношении технологий, кодов и последовательностей, которые остаются неизменными. Но как только вы освоите их, поймете, как они работают, все будет в вашем распоряжении.

Когда я был маленьким, отец сказал мне, что каждый уважающий себя мужчина должен уметь играть в шахматы. Именно обучаясь этой игре, я полюбил компьютеры. Он перечислял ходы, используя алгебраические обозначения. Пешка за пешкой, король взят.

Хакерство — это одна большая шахматная партия. Вот почему я так хорош в ней.

— Не хочу торопить гения внутри тебя, но тебе нужно быть в здании суда меньше чем через час, — говорит Рук рядом со мной, как будто мне нужно напоминание, что сегодня за день.

Сегодня день моей свадьбы.

В моем сознании возникает лицо Коралины, пальцы слегка замедляют движение по клавишам, когда я вспоминаю, как три дня назад ее теплое тело прижималось к моему. Я провожу языком по зубам, все еще ощущая ее запах.

Лаванда и мед.

Простые ингредиенты, вызывающие привыкание к ее коже.

С тех пор она игнорировала все мои сообщения, за исключением сегодняшнего, когда я отправил ей время, когда нужно быть в здании суда в Пондероза Спрингс, на что получил простое: Ок.

Даже не полное слово.

Я не могу понять, избегает ли она меня, потому что ей не понравилось то, что произошло в лифте, или ей понравилось, и это ее пугает. Все в ней — загадка. В ней чувствуется мягкость, но с ней борется царственная твердость, которая отражается в ее остром язычке.

Как будто ее мозг чувствует, что она уязвима, и посылает ботов, чтобы отключить ее, предпочитая огрызаться на любого, кто осмелится подойти слишком близко, чтобы разрушить ее стены. Я знаю, что она чувствует это, эту связь между нами.

— Кстати, о твоей невесте, — говорит Рук. — Что с ней?

Я слегка поворачиваюсь к нему, приподнимая бровь.

Он убирает ноги со стола, наклоняется вперед и упирается локтями в колени.

— Она знает о твоей шизофрении?

А ты? Хочу спросить я.

Этот парень был моим лучшим другом на протяжении многих лет. Он заставлял меня есть, когда все, чего я хотел, — это сдохнуть. Поддерживал меня, когда мне было горько, радовался, когда я выздоравливал.

Ни один момент, хороший или плохой, не обходился без Рука Ван Дорена.

Но он все еще не знает меня.

Не полностью, не до конца, не так, как я знаю его.

— Она выросла в Спрингс, разве нет? — отвечаю я.

Рук вырос в жестокой семье с отцом, который внушил ему, что страдания должны стать его способом покаяния. Каждый день, даже когда я не вижу его, я знаю, что он борется за то, чтобы не гнаться за кайфом боли. Это любимый наркотик РВД.

Укус, жало, прилив страданий.

Это гниет в нем, как дурная привычка, и он борется за выздоровление.

В детстве мы гоняли друг друга по лесу вокруг Пика. Я был рядом с ним, когда мы убегали от полиции. Я знаю, что он боится потерять то хорошее, что есть в его жизни.

Сэйдж. Парней.

Улыбается, чтобы скрыть свой самый темный секрет. Что иногда он несчастлив. Иногда кошмары его прошлого все еще забираются к нему в постель и держат его в заложниках.

— Я просто хочу убедиться, что она знает о твоих лекарствах. Таким образом, ты не…

— Мне не нужна гребаная сиделка, Рук, — мой голос резкий, холодный и режущий. Самое печальное, что я даже не злюсь на него.

Я расстроен ситуацией.

Я не виню его за это. Я знаю, что он просто боится потерять меня после всего, что мы пережили, но из-за этого с ним невозможно разговаривать.

Единственный человек, которому я хочу рассказать все, как никому другому, но не могу, потому что он будет первым, кто вернет меня обратно в больницу.

Передо мной вспыхивает экран моего компьютера, на нем отображается IP-адрес отправителя. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, испытывая некоторое облегчение от того, что самая трудная часть работы выполнена.

— Это не Истон, — бормочу я.

IP-адрес, который он нам дал, не совпадает. Это означает, что уничтожение старого офиса Стивена на глазах у Истона, после того как мы держали его под дулом пистолета, было бесполезным.

Все, что мы узнали, — это то, что Уэйн Колдуэлл на самом деле оплачивает счета своей любовницы и ее единственного сына. Алистер говорит, что это его не беспокоит, напускает на себя важный вид и идет дальше.

Но я-то его знаю.

Я знаю, что в нем живет мальчик, который так и не получил от своего отца того детства, которого заслуживал, и ему больно. Именно поэтому, когда я зашел за ним сегодня, Брайар была с отвратительным настроением и избивала боксерскую грушу.

Раны, которые родители оставляют на своих детях, никогда не исчезают.

Они только растут вместе с ними во взрослой жизни.

— Это Стивен?

Я пожимаю плечами, глядя через плечо на Алистера.

— Возможно. Я не знаю точно. В любом случае, кто бы его ни прислал, у него скоро сотрется весь жесткий диск.

Специальное программное обеспечение, на разработку которого я потратил годы, было создано как раз для таких случаев. Проходит несколько минут, и я успеваю доставить вредоносную программу в их систему. Они даже не успеют понять, что она там, прежде чем она уничтожит их систему и самоуничтожится.

— Она сотрет видео? — спрашивает Тэтчер у меня за спиной.

Я киваю, откидываясь в кресле и закладывая руки за голову.

— Если только они не сделали копию, в чем я сомневаюсь, учитывая, насколько дерьмовые у них брандмауэры²⁷, она исчезнет в ближайшие двадцать секунд.

Одна проблема решена, осталось еще несколько.

По крайней мере, видео, как я сжигаю тело, не попадет в национальные новости.

— Не хотите отпраздновать эту маленькую победу?

Три головы поворачиваются к Алистеру, любопытство сквозит в каждом из нас.

— Брайар хочет сыграть в игру, — бормочет он, запихивая телефон в карман кожаной куртки.

В игру.

«Кладбище». «Лабиринт». «Перчатка». «Пик».

Все мы являемся участниками различных жестких игр, в которых хотя бы один из нас принимал участие за последние несколько лет, по-разному опасных и всегда неуравновешенных.

Нам было по пятнадцать, когда мы впервые участвовали в «Перчатке». В первый день весны Вест-Тринити-Фоллс и Пондероза Спрингс вступают в войну. Игры и места проведения меняются каждый год, но адреналин остается. В том году была игра «Беглец». Часть подростков ездила на машинах, играя в полицейских, а другая половина была сбежавшими заключенными. Задача состояла в том, чтобы украсть что-то ценное из города команды соперников и вернуться в родные края, не попавшись.

Мы выиграли после того, как угнали полицейскую машину из местного отделения Уэст-Тринити. Тогда же отцу Рука впервые пришлось вносить за нас залог, чтобы вытащить из тюрьмы.

Мы играли в игры с самого детства. Это всегда будет то, от чего адреналин течет по нашим венам, как жидкий огонь.

Рук фыркает, его губы украшает ухмылка.

— Уверен, что это не имеет никакого отношения к вашим игрищам: добыча/хищник, которыми вы оба увлекаетесь.

— Отвали, Ван Дорен. Ты заклеймил задницу Сэйдж. Зажигалкой, — Алистер поднимает средний палец в его сторону, но Рук в ответ просто показывает язык и улыбается, как ребенок. — К тому же, это была идея не Брайар. Это была идея Лиры.

Тэтчер тихонько посмеивается — редкий звук, который вырывается только в присутствии его девушки или при ее упоминании. Он прижимает большой и указательный палец к глазам и качает головой.

Лира поступает хитро, отправляясь к девочкам, зная, что Тэтч откажется. Не потому, что он не хочет играть, а потому, что, несмотря на все происходящее, его главный приоритет — защита любимой королевы жучков Пондероза Спрингс.

— Инициация в Общество одиночек для Коралины, — говорит он.

Несмотря на прошедшие годы, мы по-прежнему остаемся заложниками все той же пленительной жажды бунтарства, наши души опьянены острыми ощущениями от того, что происходит с наступлением темноты.

Мы всегда были созданиями ночи, в нас бурлил хаос, и мы были неуправляемы.

Куда бы мы ни пошли и как бы далеко ни отдалились друг от друга, мы навсегда останемся во власти тьмы.

— Во что играем? — спрашивает Рук.

— В прятки, — рот Алистера кривится в зловещей ухмылке. — В университете Холлоу Хайтс.

У меня кровь стынет в жилах при одной мысли о том, что мне придется искать ее, доказывая, что, как бы хорошо она ни сопротивлялась, ей не удастся избежать связи между нами.

Я до сих пор чувствую, как ее ногти впиваются в мои плечи, как она дрожит от моих прикосновений в лифте. Она хотела растаять и прогнуться подо мной, но ее разум отказывался.

То, что я застрял с ней в лифте, стало еще одним подтверждением того, что я уже знал до мозга костей. Мысль, которую я подавлял и пытался отрицать с того момента, как вышел из ее больничной палаты два года назад.

Я хочу Коралину Уиттакер.

То зловещее и болезненное существо внутри нее, которое царапает и кусает. То, что пугает ее. Я хочу, чтобы оно оставляло на мне следы. Оно кричит мне, когда она подпускает меня близко, умоляя провести языком по каждому квадратному дюйму ее упругой кожи.

Ее тщетные попытки отстраниться от меня только усиливают мой голод. Коралина хочет, чтобы я боялся ее, как будто это прекрасное, темное существо внутри нее — то, от чего нужно бежать. Она единственная, кто не видит, что это зов сирены.

Не ее внешность влечет мужчин в морские глубины, и они тонут в них ради возможности прикоснуться к ней.

Это аура таинственности, которая окутывает каждый ее шаг. Неприкосновенная, неосязаемая сила, заложенная в ее костях.

Она может бороться с ней, если захочет. Это ничего не изменит.

Что бы она ни приготовила, я проглочу это целиком.

— Нам нужны маски.

18. ЦУГЦВАНГ

Сайлас

В воздухе пахнет дождем, и в нем слышится гул, который дает понять, что скоро грянет молния.

— Думаешь, она появится?

Я провожу языком по нижней губе, когда между деревьями появляются фары. Машина Коралины медленно проезжает через уже открытые железные ворота, ведущие в университет Холлоу Хайтс.

Алистер выхватывает сигарету у меня из пальцев, делает долгую затяжку и выпускает несколько колец дыма, которые уносятся в темноту.

— Да.

Моя черная толстовка с длинными рукавами, натягивается на спине, когда я скрещиваю руки, прислонившись к капоту автомобиля.

Я приятно удивлен, учитывая, что когда я написал ей сообщение с предложением о сегодняшней игре, она оставила его непрочитанным.

Упрямая девчонка.

Она аккуратно заезжает на одно из многочисленных свободных мест на студенческой парковке, глушит двигатель и открывает дверь.

Я прикусываю нижнюю губу, когда она выходит, и ветер тут же треплет ее волосы. Они откидываются назад, образуя завесу каштановых локонов, она ловит их и заправляет две мои любимые, светлые пряди за уши.

— Я люблю запах взлома и проникновения, — Рук воет, кладя руку на плечо своей девушки.

Привыкнуть к встрече с Сэйдж Донахью было одной из моих самых сложных задач после выхода из больницы. Она — близнец моей погибшей бывшей девушки. Долгое время, глядя на нее, я видел только Розмари, но время оказалось тайным благословением.

Я больше не вздрагиваю, когда она появляется, и не избегаю смотреть на нее. Все их различия во внешности стали более очевидными. Она язвительная и иногда излишне драматична, в то время как Роуз была более спокойной. Их волосы — разных оттенков рыжего, глаза — разного цвета, носы — разной формы. Постепенно она стала просто Сэйдж, больше не являясь зеркальным отражением той любви, которую я потерял.

Меня успокаивало то, что часть Роуз, пусть и маленькая, продолжает жить в ее счастье. Я знаю, что ее сестра была бы счастлива видеть, как она становится тем человеком, которым, как она всегда думала, могла бы стать ее близняшка.

— Это не взлом и проникновение, если у тебя есть ключи, — Алистер с ухмылкой трясет ключами в руке, а затем засовывает их в карман.

— Это моя рубашка? — говорит Брайар, наклоняя голову, чтобы рассмотреть наряд Сэйдж.

— На тебе мои джинсы.

Я качаю головой, забавляясь, и выдыхаю ртом, оглядываясь на Коралину, которая медленно идет через парковку к нашей компании. Девочки бросаются к ней, улыбаясь, а Коралина выглядит испуганной от такого внимания. Даже нервничает, как будто она уже не одна из них.

Ее приняли в тот момент, когда она ударила взрослого мужика по лицу за Сэйдж.

Я наблюдаю за их общением, заглушая шум парней, и вижу, как ее плечи начинают расслабляться, а на губах появляется улыбка, прежде чем ее смех доносится до моих ушей.

Коралина может стать счастливой, если будет долго верить, что заслуживает этого.

Когда они начинают подходить немного ближе, ее глаза встречаются с моими, я позволяю ей наблюдать, как я наслаждаюсь ею.

Черные шорты едва прикрывают ее загорелые ноги. Обтягивающий черный кроп-топ от Thrasher²⁸ обтягивает ее сиськи, создавая в моем воображении образ моего члена, зажатого между ними. При этой мысли член дергается под джинсами.

Этот город говорил мне, что я мертв. Какое-то время часть меня была мертва.

Коралина Уиттакер пробудила во мне что-то.

Желание, тоску, потребность.

Боль, которую я никогда ни к кому раньше не испытывал. Мне не нужно, чтобы она любила меня. Дело не в любви.

Мне нужно, чтобы она была моей.

— У Рука такая же рубашка, — говорит Тэтчер, когда подходит достаточно близко, чтобы я мог расслышать его за воем ветра, облокачиваясь на машину рядом со мной, и Лира прижимается к его груди, когда он обнимает ее спереди.

— Значит, у него хороший вкус, — говорит она, поправляя на плечах кожаную куртку.

— Спорно, — бормочет он, прежде чем прижаться носом к голове Лиры и зарыться в ее распущенные волосы, как психопат. Я шучу, что он бы поселился внутри ее тела, если бы мог.

Что выливается в долгую дискуссию о ворарефилии²⁹.

— Теперь, когда все в сборе, давайте пройдемся по правилам, — Лира потирает руки. — У нас есть тридцать минут, чтобы спрятаться. По истечении этого времени каждый из нас отправляет текстовое сообщение своему искателю с одной подсказкой. Если вы не можете найти спрятавшегося человека, вам разрешается позвонить ему, чтобы получить подсказку. Но, подсказка в виде «горячо» или «холодно».

— Кто кого ищет? — спрашивает Коралина, скрещивая руки на груди и оглядывая группу в поисках ответа.

Когда ее взгляд останавливается на мне, ее осеняет понимание.

— Пары, поняла. Глупый вопрос, — говорит она, кивая. — Значит, ты будешь…

— Выслеживать свою невесту, — я прикусываю нижнюю губу, чтобы не ухмыльнуться.

Небо прорезает молния, складываясь на горизонте, как паззл, сопровождаемый раскатами грома, которые предупреждают о приближении бури.

— У вас, ребята, есть тридцать минут, чтобы найти нас, — говорит Брайар, продолжая повторять правила, — и вы не можете помогать друг другу. Вы должны охотиться в одиночку, мальчики.

Коралина поднимает бровь.

— А что получат победители?

— Это между тобой, — Рук указывает в ее сторону, а затем тычет большим пальцем в мою сторону, — и молчуном.

Пары вокруг нас начали расходиться, готовясь к тому, что девушки начнут прятаться. Коралина делает шаг ближе ко мне, стоя в нескольких дюймах от того места, где я опираюсь на капот своей машины.

У нее темные глаза, такие темные, что кажутся манящими. Притягивают тебя.

— Я уже начал думать, что ты не придешь.

— Я не собиралась, — она поджимает губы, румянец окрашивает ее щеки. — Но потом я вспомнила, что слышала обо всех этих печально известных играх, в которые вы четверо играли в старших классах. Подросток во мне не позволил отказаться от шанса воплотить в жизнь мою фантазию о том, что меня пригласили.

Я слегка прищуриваю глаза, наклоняя голову, и со смехом прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Ты запала на одного из самых кошмарных Парней из Холлоу в старшей школе, Хекс?

Она закатывает глаза, но румянец на ее щеках остается. Я просто подкалывал, но что-то подсказывает мне, что я не ошибся в своих догадках.

— Тебе бы так этого хотелось, — насмехается она, отмахиваясь. — Так что же я получу, когда выиграю?

Я отталкиваюсь от машины, делаю еще один шаг вперед, и смотрю на нее сверху вниз, засунув руки в карманы. Все в ней кажется маленьким по сравнению со мной.

— Чего ты хочешь? — мой голос — хриплое ворчание, более хриплое, чем обычно.

Коралина хмыкает, обдумывая варианты. Я опускаю взгляд на ее руки, ногти окрашены в голубой цвет и испачканы краской.

Она переводит взгляд на меня, глаза полны решимости.

— Ты должен открыть мне секрет, — наконец произносит она, уверенная в своих словах. — Кое-что, чего о тебе больше никто не знает.

Завывающий ветер доносит до меня все те истины, которые я никогда не произносил вслух. Мысль проносится в моей голове без моего согласия.

Поверишь ли ты мне?

Достаточно ли у меня веры в то, что, если я скажу ей, она поверит моим словам без вещественных доказательств? Или она будет такой же, как и все остальные, помещенной в коробку в моей жизни, коробку, до которой я не могу дотянуться, к которой я никогда не смогу прикоснуться.

— А когда выиграю я? — спрашиваю я.

— Если, — уточняет она, с вызовом смотря на меня. — Я дам тебе то же самое взамен.

Она говорит это так, будто этого достаточно. Как будто один ее секрет — это все, что мне от нее нужно.

— Таймер запускается через минуту! — кричит Лира со своего места.

Я поворачиваюсь корпусом, хватаю маску, которая лежит на капоте моей машины, и держу ее в одной руке, качая головой.

— Нет, — бормочу я, набираясь решимости. — Мне не нужен от тебя один секрет, Хекс. Мне нужны все.

Я натягиваю черную балаклаву на лицо, оставляя видимыми только глаза. Она собирается заговорить снова, готовая возразить, но я наклоняюсь ближе, мой рот оказывается совсем рядом с ее ухом, ее волосы пахнут лавандой.

Ее тело вздрагивает от моих прикосновений, заставляя меня ухмыльнуться под тонкой тканью, прикрывающей мое лицо.

— Когда я найду тебя, а не если, я дам тебе знать, чего я хочу, — шепчу я, касаясь губами ее ушка. — Начинай бежать.

***

Коралина

Университет Холлоу Хайтс — это шоу жути при свете дня, сошедшее прямо со страниц викторианской истории о привидениях.

А когда солнце садится, это кошмар.

Волосы на затылке встают дыбом, когда я пробегаю мимо колоннад района Кеннеди. Дождь хлещет по каменной кладке, вдалеке грохочет гром.

Тени от леса Пондероза вдалеке сливаются с ночью, их стволы изгибаются на ветру, словно скрюченные пальцы, манящие меня вперед. Совсем близко ко мне Тихий океан, волны которого обрушиваются на берег, соленый бриз проникает через арки. Горгульи, стоящие на страже кампуса, освещаются при вспышках молнии и, кажется, двигаются, когда снова погружаются во тьму.

Мы приглашаем к успеху, — гласит многолетний девиз университета.

Единственные приглашения, которые когда-либо рассылались с этого заведения, — это приглашения в ад.

Он построен на костях и выбитых зубах. Кровавые тайны пропитывают страницы книг в библиотеке Колдуэлла. Лживость и предательство просачиваются из каждой статуи и фонтана на территории.

Именно сюда люди отправляют своих детей, чтобы те стали великими лидерами, а вместо этого удивляются, когда те превращаются в продажных, жадных до денег животных.

В глубине души я рада, что так и не закончила учебу здесь.

Когда я врываюсь в тяжелые двери из красного дерева, внутри пугающе тихо. Каждый шаг эхом разносится по темным коридорам на мили вокруг. Здесь пахнет ужасом, и какая-то часть меня боится замедлить шаг, опасаясь увидеть призрака.

Сигнал будильника на моем телефоне заставляет меня чуть ли не выпрыгнуть из собственной кожи. Оглушительный звук, пронзающий тишину, напоминает мне, что у меня не осталось времени прятаться. Я быстро ныряю в одну из закрытых дверей аудитории на первом этаже факультета английского языка.

Дверь захлопывается за мной, когда я пересекаю комнату. Это аудитория в стиле актового зала, с бесконечными рядами сидений слева от меня. Зная, что скоро я должна отправить Сайласу подсказку, я решаю спрятаться за профессорским столом.

Я думаю, что Сайлас будет открывать двери каждой аудитории, заглядывая внутрь, чтобы найти меня. Поэтому я прижимаюсь спиной к дереву стола, позволяя большому массиву скрыть меня от двери.

Однако из-за этого я оказываюсь лицом к стене с высокими окнами, выходящими на площадь кампуса. Конечно он не стал бы разгуливать по улице под дождем.

У меня нет времени передумать, я открываю свой телефон, чтобы отправить ему сообщение. Когда я печатаю, мой пульс бьется в большом пальце, стук сердца отдается в ушах. Я не ожидала, что это будет так чертовски напряженно, но как только мы все разбежались с парковки, это превратилось в нечто большее, чем просто игра.

На меня охотятся.

Преследуемая главным хищником, который, по слухам, не остановится ни перед чем, чтобы получить то, что он хочет.

Ходят слухи, что если прийти в место, где я прячусь, в полночь, то можно услышать крики девушки, чья безответная любовь заставила ее покончить с собой.

В тишине комнаты раздается звук отправляемого сообщения.

Я быстро снимаю кожаную куртку, чувствуя себя глупо из-за того, что надела ее, зная, что буду бегать, и бросаю ее перед собой. Я прижимаю телефон к груди, слушая, как бьется пульс в ушах и пытаясь перевести дыхание, затем откидываю голову назад, ударяясь о деревянный стол позади.

Мои глаза фокусируются на шоу электрического света, танцующего по небу, на непроглядной тьме и на ветре, который танцует за пределами двора Холлоу Хайтс.

Не было никакой реальной причины, по которой я согласилась на это. Во всяком случае, веской.

Я сидела на полу, застеленном брезентом, и смотрела на чистый холст, пытаясь решить, стоит ли мне заказать тайскую еду и посмотреть шоу «Лучший пекарь Британии», когда Лира прислала очередное сообщение. Я не собиралась приезжать.

А потом эта маленькая вещь.

Искорка.

Она вспыхнула и пронеслась по моей груди, как падающая звезда. Мелькнула надежда, что, возможно, я смогу завязать дружбу. Что это может стать шансом не быть такой чертовски одинокой.

Когда я пыталась вернуться к прежней жизни, увидеть бывших друзей, попытаться двигаться вперед, у меня все время что-то не получалось. Я была слишком замкнутой или слишком резкой для людей, которых знала со средней школы. Со мной больше не было весело.

Это облегчило жестокую правду о моем будущем.

Я не заслуживаю той жизни, которая была у меня когда-то, потому что я стала другим человеком.

Более жестоким, более холодным.

Моя изоляция от людей была вызвана страхом — страхом, который я видела в зеркале каждое утро, когда просыпалась. Он жил под моей кожей, как тараканы зарывался в мою плоть, и только я могла его видеть. Страх, что я не заслуживаю ничего хорошего, потому что я нехорошая.

Так много добрых девушек, которых я встретила благодаря организации «Свет». Отзывчивые, заботливые сердца, которые улыбаются, несмотря на весь ужас пережитого. Они распускаются, как прекрасные цветы, и люди восхищаются их силой. Я восхищаюсь их способностью продолжать любить этот мир и доверять ему после того, что он с ними сделал.

Никто не восхищается тем, во что превратилась я.

Я не тюльпан, который можно вырвать из земли, поставить в вазу и любоваться, пока он не завянет.

Я превратилась в бесплодную землю. В безлюдную долину, где не могла бы процветать никакая жизнь. Вы не смогли бы обнять меня без того, чтобы я не разъела вас изнутри, в какую бы клетку вы не пытались меня посадить.

Они осуждают, они критикуют меня, они говорят мне, что я должна быть благодарна и учиться исцеляться. Как будто мой гнев — это не результат того, что я пытаюсь сбросить старую шкуру и залечить шрамы. Как будто мой гребаный гнев — это не то, что я учусь исцеляться.

Я заслуживаю своего гнева, а он заслуживает меня.

Громкий звонок моего телефона, и я бросаюсь отвечать, чтобы он заткнулся, пока не сдал мое укрытие.

— Алло? — шепчу я, не успевая проверить определитель номера, прежде чем нажать на неоново-зеленую кнопку.

— Коралина.

Этот гребаный голос. Его гребаный голос.

Это преступление.

То, как он произносит мое имя, напоминает грешников, которые скандируют «аллилуйя». Оно слетает с его языка, как молитва, которую он смакует, позволяя ей задержаться на губах. Его голос эхом разносится по комнате, цепляясь за воздух, словно он не хочет давать словам свободу и выпускать мое имя изо рта.

— Холодно, — бормочу я, вспоминая правила, о которых Лира говорила ранее.

Он мог получать только температурные ориентиры. Холодно, когда он далеко, тепло, когда он близко, горячо, когда он вот-вот найдет меня.

— Ты не холодная, Хекс, — хрипит он в динамик. — Я чувствовал, как ты горишь под моими руками буквально на днях.

Мой желудок сжимается, заставляя меня нервно сглотнуть. Этот разговор возвращает меня к той ночи на крыше, когда Сайлас не был Сайласом. Он был всего лишь голосом.

Голос, который исцеляет, успокаивает и заставляет мои бедра сжиматься.

Мне кажется нелепым, что человек, который известен молчаливостью, разговаривает со мной. То, что изгой, окутанный тайной, позволяет кому-то вроде меня услышать его голос.

Человек, о котором говорили, что он — беззвучная пустота, обладает голосом, который выворачивает меня наизнанку.

Очевидно, моя киска активируется голосом.

Теперь все стало еще хуже, потому что у меня есть конкретный образ того, как он выглядит.

Сайлас Хоторн был неотразим в плане внешности еще со школьной скамьи: стройный и подтянутый, он двигался так, словно мир был у его ног. Хотя мы с друзьями шутили об их царствовании террором, но у меня всегда перехватывало дыхание, когда он входил в помещение.

Сейчас? Он стал мужчиной.

Мускулистые руки, высокий и внушительный вид даже в самых больших залах, все в нем излучает силу. Он высечен из гранита, создан для войн во имя Римской империи, но в нем сердце греческого поэта, и каждая его жилка наполнена трагической любовью.

Вдалеке хлопает дверь, и я задыхаюсь. В пустых коридорах все звучит ближе, чем кажется, как будто он совсем рядом со мной.

— У тебя сердце колотится от осознания того, что я собираюсь тебя найти?

Я усмехаюсь, лгу сквозь зубы.

— Холоднее.

Мои уши улавливают звук его выдоха, как будто он смеется. Короткий, скрытый смешок.

— Ты только что смеялся? — шепчу я, не в силах удержаться от вопроса.

— Позови меня, и ты сможешь узнать, — он со свистом выдыхает воздух, насмехаясь надо мной.

Хлопает еще одна дверь, рикошетом долетает звук по коридору до аудитории, в которой я нахожусь. По позвоночнику пробегает страх, но не тот, которого я боюсь. Это больше похоже на страх, за которым люди гонятся. Такой, который адреналиновые наркоманы хотят собрать в бутылку и проглотить, когда им скучно.

— Хочешь знать, что ты подаришь мне, когда я выиграю, Хекс? — это прозвучало как угроза, как раз перед тем, как в моем ухе гремит очередной удар. — Вкус твоих ведьминых губ.

Я облизываю нижнюю губу при этой мысли, зная, что он поглотит меня своим ртом, если я позволю ему. Я мало что знаю о Сайласе Хоторне, но в постели он не делает ничего сладкого.

В нем есть неоспоримая энергия, которая дает мне понять, что я бы покинула его постель с синяками на шее и царапинами на коже.

Он не просто поцелует меня, он поглотит меня целиком и трахнет, если я не позволю ему это сделать.

Мои бедра прижимаются друг к другу, потираясь вверх-вниз, заставляя джинсовые шорты тереться о влажные трусики. Маленькая искра трения заставляет меня хотеть большего, заставляет меня хотеть всего этого.

Я прикусываю язык, пока свободной рукой прокладываю дорожку по моему телу. Ладонью тру грудь, и соски напрягаются вокруг металлических проколов, заставляя меня выгнуть спину навстречу собственным прикосновениям.

— Теплее, — напеваю я, когда мои уши улавливают звук его шагов по полу из слоновой кости.

Я провожу рукой по животу, вытягиваю ноги, закрывая глаза. В темноте этого класса я позволяю своему разуму блуждать, позволяю ему думать о том, как Сайлас смотрит на меня сверху вниз, наблюдает за мной.

Как его глаза впиваются в меня, как это было, когда я выходила из машины сегодня вечером.

— Ты сладкая на вкус, Коралина? Если бы я заключал пари, я бы сказал «да», — шепчет он, в его горле звучит порочное обещание. — Ты будешь капать на мой язык, как мед, да?

Его голос становится наэлектризованным, его руки — осязаемыми, он воспламеняет меня, практически заставляет просунуть руку в мои шорты. Я пытаюсь подавить стон, подступающий к горлу, когда подушечки моих пальцев скользят по центру трусиков.

Я мокрая, тонкая ткань пропитывается, с меня капает, словно мед, и все, о чем я могу думать, — это как Сайлас слизывает это.

Звук его шагов затихает вдали, и я напрягаю слух, пытаясь уловить, не откроется ли еще одна дверь, но ничего не слышу. У меня внутри все словно сжимается в комок, готовый разорваться, и только его тяжелое дыхание слышно на том конце линии, когда мои пальцы пробираются под нижнее белье.

— Ты прячешься где-нибудь, где никто не увидит, как ты трогаешь себя?

Я в панике распахиваю глаза и поворачиваю голову, глядя на закрытую дверь. Другого входа нет, и когда я смотрю в высокие окна, там нет ничего, кроме дождя. Ни единого намека на движение.

— Как…

— Если в следующий раз ты будешь стонать чуть громче, я смогу найти тебя, Хекс, — на его губах играет ухмылка — я слышу ее в том, как его слова изгибаются и обволакивают меня.

— Холодно, — задыхаюсь я, когда средний палец проскальзывает между моими складочками, посылая ударную волну удовольствия от кончиков пальцев ног до позвоночника. Боль разливается по всему моему телу, умоляя меня о большем, умоляя его о большем.

— Когда я найду тебя с рукой, все еще засунутой в трусики, ты позволишь мне заменить твои пальцы языком?

У меня перехватывает дыхание, когда его дразнящее подшучивание переходит в нечто более первобытное, с каждым словом из его рта вырывается низкое рычание. Когда я закрываю глаза, мне кажется, что он шепчет мне прямо в ухо, его губы трутся о чувствительную кожу моей шеи, бормоча каждое грязное слово.

— Очень холодно, — дразню я, круговыми движениями потирая свой клитор.

Мне совсем не холодно. Мое тело горит, в голове крутятся разные образы. Вспышки того, как Сайлас запускает руку в мои волосы, хватает, дергает меня назад, оставляет красные следы на моей заднице от того, что он так сильно трахает меня сзади. Выражение его глаз, когда он впервые увидит мои проколотые соски, и то, какой полной я была бы, если бы его член вошел в мое тело по самые яйца.

— Тссс. Тссс, — Сайлас щелкает языком. — Не лги себе, детка. Не притворяйся, что ты не хочешь, чтобы я оказался между твоих бедер и лизал твою киску, пока ты не зальешь мое лицо. Потому что именно это я и сделаю, если ты просто позволишь мне найти тебя.

Снаружи сверкает молния, за которой следует оглушительный раскат грома. Я выгибаю спину, бедра прижимаются к моему пальцу, когда я тру себя сильнее. С моего влагалища капает на ладонь, прерывистый стон смешивается с шумом грозы снаружи.

Я хочу, чтобы его темные глаза смотрели на меня снизу вверх, между моих ног, доводя меня до грани наслаждения и наблюдая, как я падаю с обрыва.

— Я раздвину твои бедра, заполню твое влажное влагалище своими пальцами. Растяну тебя так, чтобы тебе было приятно, и ты была чертовски готова для моего члена. Ты будешь для меня всего лишь узкой дырочкой, да?

Его слова заставляют меня дрожать, бедра дергаются, когда я прекращаю трение рукой. Я раздвигаю ноги, словно освобождая место для его широких плеч, как будто он уже здесь.

Это так хреново, но мое тело уже подчинилось его голосу. Я марионетка его голосовых связок, позволяющая ему манипулировать мной, как он считает нужным. Я бы позволила ему использовать мое тело как маленькую игрушку, просто как вещь, которую он может использовать и надругаться надо мной, пока не кончит.

— Я становлюсь ближе?

— Горячо, — выдыхаю я, мое тело энергично трахает мои пальцы. — Так чертовски горячо.

— Держу пари, ты уже близко, верно, детка? Я слышу, как твоя тугая киска сходит с ума, — он стонет так, словно ему физически больно. — Скажи мне, где ты, красавица.

Пот стекает между моих сисек под тканью топа, пока я работаю над собой, сильные волны удовольствия, исходящие от моего клитора, заставляют меня дрожать. Я неуклюже переключаю его на громкую связь, становясь на четвереньки, когда телефон со стуком падает на пол, не беспокоясь о том, что он найдет меня, согнувшуюся с рукой в трусах.

Мои бедра трутся о мою руку, эхо моих стонов и влажной киски разносится по классу. Я так близко, что ощущаю на языке предвкушение своего оргазма.

— Что, если я закончу до того, как ты придешь? — мое горло сжимается, и я издаю отчаянный стон, практически умоляя его найти меня, чтобы он мог трахать меня, пока мое тело не откроется для него.

— Тогда ты будешь такой хорошей девочкой для меня, Хекс.

Это неописуемое чувство. Эти слова словно рикошетят от стен вокруг меня, ударяя прямо по моему клитору. Мои бедра подаются вперед, доводя меня до предела. Это поражает меня, как товарный поезд, сердце бешено колотится в груди.

— Сайлас… — я всхлипываю, когда пульсация отдается эхом по всей моей нервной системе. Моя киска сжимается и разжимается, желая, чтобы ее заполнил он.

Я дергаюсь, покачиваясь от толчка, который слегка сотрясает мой живот. Моя грудь вздымается, когда я втягиваю голову в плечи, пытаясь отдышаться.

— Это самый легкий оргазм, который ты когда-либо получала от меня, — в его тоне слышится угроза, пропитанная неутолимой похотью. — Чтобы достичь остальные, тебе придется приложить гораздо больше усилий.

Я вздрагиваю от этого предупреждения, рука выскальзывает из моих шорт, когда я выпрямляюсь, становясь на колени в темноте.

На моем телефоне срабатывает будильник. Улыбка озаряет мое лицо, с губ срывается смешок. Оргазм и победа. Во мне поднимается волна подростковой гордости. Я только что победила Парня из Холлоу в одной из их собственных игр.

— Я выиграла, — говорю я на выдохе. — Плати, Хоторн. Раскрой мне свой секрет.

Интересно, выиграли ли остальные девочки или попали в такие же обстоятельства, как я?

— Мне нравится смотреть, как ты кончаешь.

Мои брови хмурятся, я в замешательстве. Удовлетворение, которое я испытывал несколько минут назад, сдувается, как воздушный шарик, и в комнате снова становится тихо.

Затем я слышу звук, который разбивает мое эго. Звук, пробирающий меня до костей, отчетливое постукивание, притягивающее мой взгляд к стене с окнами.

За окном теперь не просто темнота.

Прямо за стеклом стоит Сайлас, освещенный вспышками молний, которые отбрасывают зловещую тень на его лицо, позволяя мне видеть, как его глаза прожигают мои.

— Встань, блядь, с колен, Коралина, пока я не разбил это стекло, и ты не подавилась моей спермой.

Он наблюдал за всем происходящим. Он победил и ничего не сказал, просто чтобы увидеть, как я кончаю на руку.

Он медленно выводит указательным пальцем буквы на стекле размеренными штрихами, выводя слово, от которого мое сердце учащенно бьется.

Цугцванг³⁰.

— Английский? — огрызаюсь я, прикусывая язык, и смотрю на него, опираясь на стол позади меня, чтобы подняться на ноги. Мои колени все еще дрожат, но я отказываюсь показывать ему это.

— Немецкий, — ворчит он, и в его голосе слышится сарказм. Его голос грубый и хриплый от долгого молчания, и я ненавижу, когда от него у меня мурашки бегут по спине. — Любое твое движение только ухудшит твое положение.

— Еще один шахматный термин? Так? Что это значит для меня?

Все это было огромной гребаной ошибкой. Приехав сюда, я сделала это с ним. Я попала в яму, из которой никогда не смогу выбраться. Завтра я выхожу замуж за этого человека. Завтра придется сражаться за то, чтобы сохранить нетронутыми все стены, которые еще защищают его от меня.

Завтра война за защиту его сердца начнется по-настоящему.

— Неизбежный шах и мат, — он смотрит на меня прищуренными глазами, в которых видна вся ложь, которую я пыталась скрыть. Он знает, что то, что мы только что сделали, разрушило стену, которую я никогда не смогу восстановить.

— Это значит, что теперь ты моя, Хекс.

19. ДО САМОЙ СМЕРТИ

Коралина

Когда я была маленькой, может быть, восьми или девяти лет, мой отец и Реджина взяли меня на мою первую и единственную свадьбу. Тогда я не понимала, что все это значит. Все, что я знала, — это то, что это красивое историческое место, где пара обменялась клятвами.

Во время приема, пока родители танцевали и пили ночь напролет, оставив детей на попечение нянь и воспитателей, я выскользнула на улицу и через каменную арку попала в сад на заднем дворе, где лепестки роз висели на черных ветвях, как красные лампочки. Небольшие лужицы света от фонарей установленных по всему периметру, освещали дорожки, вьющиеся между живыми изгородями, украшенными кристаллами, которые мерцали, как звезды.

Именно у одного из таких фонарей мальчик по имени Джереми подарил мне цветок.

Необыкновенную красную розу, которую я поклялась хранить вечно. Мы были маленькими и понятия не имели, что приготовил для нас мир. Но в тот момент мы знали все. Мы чувствовали все. Крошечные сердечки играли в догонялки в парадной одежде, пока не упали на влажную траву и звонкий смех эхом разносился в ночи.

Перед уходом он посмотрел на меня, сжал мою маленькую руку в своей и сказал:

— Я люблю тебя.

Это было неправдой. Мы только познакомились, мы еще не знали, что означает это слово. Мы слышали, как его говорили наши родители, видели в фильмах, когда взрослые держались за руки.

Но для нас в том саду это была любовь.

Этого было достаточно.

Только несколько месяцев спустя я узнала от сплетничающих подруг Реджины, что мое проклятие впервые совершило полный круг. Джереми погиб в автомобильной катастрофе вместе со своими родителями, когда ушел из того сада.

Я не помню, плакала ли я, только то, что чувствовала себя виноватой, потому что не хранила розу, которую он мне подарил, вечно, как обещала ему.

Я еще не знал этого, но мое проклятое сердце уже унесло две жизни, прежде чем я начала верить, что моя мать передала мне что-то магическое.

Порча.

Сглаз.

Только об этом я и думала последние двадцать минут, пока стояла в туалете здания суда, пытаясь привести в порядок волосы, но они все равно отказывались подчиняться.

Я прижимаю вспотевшие ладони к раковине и смотрю в зеркало. Выбившиеся пряди разлетаются по лицу, словно издеваясь надо мной. Элегантный пучок, который я задумала, не выйдет, когда левая часть моих волос просто не держится на затылке.

— Может, нужен спрей для волос?

Я смотрю в зеркало, где отражается моя сестра. В одной руке она держит знакомую сумку для одежды, а в другой — то, что я считаю косметичкой.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, поворачиваясь так, чтобы мы оказались лицом друг к другу. — И почему у тебя это?

Ее симпатичные коричневые босоножки на танкетке щелкают по полу, когда она идет ко мне, желтый сарафан идеально сочетается с ее загорелой кожей, золотистые локоны обрамляют ее лицо.

Мы не могли быть более разными.

— Это платье слишком красивое, чтобы его не надеть, и я не позволю тебе выходить замуж в… — она с отвращением оглядывает мое простое черное платье с ног до головы, — в этом.

Свадебное платье моей матери.

Это была реликвия для чего-то большего, чем я. Я не хотела позорить ее память, надевая его на свадьбу, на которой только подписываются бумагами в здании суда. Такое чувство, что я проявляю неуважение к ее памяти.

— Это не настоящая свадьба, детка. Нам не нужна цветочница.

Он вздыхает, плечи опускаются, когда она подходит ближе и кладет платье на раковину рядом с косметичкой.

— Он тоже выглядит нервным, — она прислоняется к раковине рядом со мной и ухмыляется, толкая меня бедром. — Если это поможет.

— Когда ты его видела?

— Заглянула в зал суда, — ее глаза сверкают тем озорством, которое я так хорошо знаю.

Сайлас нервничает?

Подождите, конечно нервничает. Не похоже, что у него был большой выбор в этом вопросе.

— Когда ты стала такой любопытной? — спрашиваю я, тыкая ее указательным пальцем в плечо с игривой улыбкой на губах.

— Сестренка, я обычно лежала у тебя под кроватью, пока ты болтала со своими друзьями по телефону в групповом чате, — поддразнивает она в ответ. — Я всегда была любопытной. Ты только сейчас это заметила.

Я смеюсь, качая головой над ее глупостью. В самые мрачные дни она всегда была светом в конце туннеля.

— Хотя в смокинге он выглядит сексуально.

Я не могу сдержать румянец, который разгорается на моих щеках от ее слов.

— Боже мой, он тебе нравится, — задыхается она, словно поймала меня на лжи. — Он тебе так нравится!

Я закатываю глаза от ее чрезмерной реакции, пытаясь стереть с лица свои чувства.

Привлекательность — не причина, по которой я не пою свадебные дифирамбы и не закручиваю волосы от радости в локоны. Я знаю, как он выглядит, знаю, что есть сотни девушек, которые убили бы за то, чтобы оказаться на моем месте.

Он заставляет меня чувствовать себя уязвимой. Заставляет меня чувствовать себя в безопасности, чувствовать, что я могу открыть себя и знать, что он не сбежит, испугавшись того, что внутри.

— Нет, не нравится, — лгу я, ощущая горечь на языке. — Кроме того, это не имеет значения, Лилак. Это… это просто неважно.

С ее губ срывается разочарованный вздох, и она прекращает попытки заставить меня радоваться этому моменту. Она лезет в сумочку и достает оттуда серебристо-голубую булавку. Затейливо украшенная крошечными голубыми кристаллами и тонкой серебряной отделкой, она представляет собой потрясающее украшение.

— Тебе нужно что-то голубое, — Лилак крутит пальцем, заставляя меня повернуться. Решив не спорить с ней по этому поводу, я снова встаю перед зеркалом.

— Я знаю, что ты боишься, — шепчет она, перебирая пальцами мои волосы и собирая их в пучок. — Если притворюсь, будто я знаю, через что тебе пришлось пройти, не облегчит ситуацию, и доводы в пользу того, чтобы ты впустила меня, ничего не изменят.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока она поправляет мои волосы, напоминая мне о всех тех случаях, когда я делала то же самое для нее. Когда она успела повзрослеть?

— Но я думаю, что Сайлас мог бы стать хорошей парой для тебя, Коралина. И ты тоже могла бы стать хорошей парой для него. От вас обоих исходит печаль.

У меня внутри все переворачивается от беспокойства.

— Ты его не знаешь, — я расправляю плечи, когда она завязывает мне волосы на затылке. — Это ради твоей безопасности, Лилак. Дело не в любви. Не все об этом мечтают.

— Раньше ты мечтала, — заявляет она, встречаясь со мной взглядом в зеркале. — Раньше ты мечтала влюбиться. Возможно, ты этого не помнишь, но я помню. Каждую сказку на ночь, каждое свидание с Эмметом. Я восхищалась тем, как ты стремилась к любви. Теперь ты просто не обращаешь на это внимания.

Это было до того, как я стала этого недостойна, хочется мне закричать.

Я хочу, чтобы она поняла, но не знаю, как ей сказать.

Что часть меня все еще живет в подвале Синклера. Он забрал у меня то, чего мне никогда не вернуть.

Я не могу просто гнаться за любовью, потому что знаю, как чертовски горько послевкусие.

Любовь — это оружие, и я уже убила им слишком много людей.

Но она права. Я боюсь.

Страшно, что такой хороший парень, такой замечательный человек, как Сайлас, умрет из-за меня. Внутри я разрываюсь на две части. Та, что знает, чем все закончится, и та, что хочет быть эгоисткой.

Я хочу узнать его. Хочу знать, как он борется с вещами, которых нет, как он справляется с тем, что его разум постоянно играет с ним злые игры. Преследуют ли его по-прежнему днями и ночами. Я хочу знать, что его пугает, совпадает ли это с моими собственными страхами.

Я хочу его, но не больше, чем я хочу, чтобы он жил.

— Я бы хотела, чтобы ты видела себя такой, какой вижу я. Такой, какой тебя видят другие. Ты не такая холодная стерва, Коралина. Что бы ни пытался сказать тебе мир, — ее пальцы вдевают шпильку в мой пучок, надежно удерживая пряди на месте. — Ты добрая, и твое сердце создано для того, чтобы отдавать. Ты отчаянно защищаешь других, больше боишься причинить боль другим, чем себе. Тебе позволено впускать в себя любовь, Кора. Я не говорю тебе влюбляться в него. Я просто прошу, если представится такая возможность, оставайся открытой для нее. Я прошу тебя воспользоваться шансом стать счастливой. Видеть тебя такой грустной — это убивает меня.

Я люблю свою сестру, и когда я вижу едва заметные, блестящие в свете ламп, слезы в ее глазах, это убивает меня. Я бы сделала все, чтобы она была счастлива, но я не могу ей лгать.

Я не могу сказать ей, что попробую, потому что не могу.

Поэтому я поступаю так, как считаю нужным.

— Отдай мне это дурацкое платье.

***

Сайлас

— Сэр, — судья прочищает горло. — Если невеста не появится в ближайшие десять минут, нам придется перенести церемонию.

Я смотрю на короткий проход между деревянных скамей. Я не из тех, кто волнуется. Редко, если вообще когда-либо, сомневаюсь в себе. Но после вчерашней игры в прятки я понял, что вероятность того, что Коралина испугается, высока.

Может, это невежество подсказывает мне, что она все равно появится. Что она слишком упряма и сильна, чтобы отступить. Я знаю, как много Лилак для нее значит, и Коралина знает, что я сдержу свое слово. Если с ней что-то случится, о ней позаботятся.

Несмотря на нашу связь, она не станет рисковать безопасностью сестры.

Если письмо, которое я получил сегодня утром от того, кто, как я предполагаю, является Стивеном, говорит о том, что ей понадобится моя защита от него. Одной строчки было достаточно, чтобы я понял, что мой маленький вирус трахнул весь его план.

Думаешь, мне нужно видео, чтобы покончить с вами четырьмя? Эта игра только началась.

— Мне нужна минутка, — говорю я единственному человеку в этом зале — судье, сидящему на возвышении позади меня.

Я иду по проходу, толкаю ладонями большие двери. Когда они открываются в главное фойе, передо мной предстают сотни людей, снующих по алебастровому полу. Мужчины и женщины в рабочих костюмах, случайные незнакомцы, старающиеся не пропустить назначенные им судебные заседания.

Все это сильно отличается от тихой комнаты, которую я только что покинул. Я тянусь к карману, достаю телефон, готовый позвонить ей и выманить ее, но, похоже, мне не придется этого делать.

Среди моря безликих тел она спускается с широкой парадной лестницы. Ее волосы убраны назад, обнажая заостренные черты лица. Макияж отличается от ее обычной темной подводки. Он более мягкий, нейтральный. Солнечный свет из окон во всю стену освещает каждый ее шаг по мрамору и граниту.

Белое платье облегает каждый изгиб ее тела, как вторая кожа.

Я не ожидал, что она наденет свадебное платье, но теперь, когда оно на ней надето, я не хочу видеть ее ни в чем другом, завернутую в километры шелковой ткани, которые хочется разрывать зубами.

— Господи Иисусе, — бормочет проходящий мимо меня мужчина, останавливаясь, чтобы посмотреть на нее.

Интересно, что заставило его остановиться — глубокий вырез, открывающий вид на ее гладкую кожу, или тонкое кружево, украшающее ее руки?

Было бы легко отвлечься на ее внешность, но не это меня так заворожило. То, как она поднимает голову, не обращая внимания на устремленные на нее взгляды, и в каждом ее шаге ко мне нет ни капли чего-либо, кроме уверенности.

Шелк спадает вниз, образуя лужицу ткани, которая струится вокруг ее ног, когда она, наконец, подходит ко мне. На ее губах натянутая улыбка, когда она поднимает ткань на талии и размахивает ей.

— Чересчур?

Ее глаза мерцают в солнечном свете, как расплавленное золото.

Растопленный мед в кофе. Мои чертовски любимые глаза.

В них есть теплота, способная унять беспокойство, и проницательность, которая может пробиться сквозь всю эту чушь.

Глаза никогда не лгут.

Она одновременно нежная и яростная. Мед и каштан. Холодная и горячая.

Маленькая загадка.

— Идеально.

Ее щеки розовеют, когда она прочищает горло, и уверенность, которую она несла в себе всего несколько минут назад, тает под моим взглядом. Как будто то, о чем я думаю, заставляет ее стесняться.

— Готова? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы она взялась.

— Нет, — бормочет она, нервно кусая нижнюю губу, — я не могу…

Один шаг вперед, десять назад.

— Коралина, — я вздыхаю, гадая, что такого сделал с ней Стивен, что заставило ее так бояться меня. Что такого сказало ей ее прошлое, что заставило ее так не доверять другим.

— Нет, дело не во мне, — она качает головой, нахмурив брови. — Ты уверен, что хочешь этого? Я знаю, что ты делаешь это ради отца, но уверен ли ты, что он хотел бы этого для тебя? Уверен, что ты не хочешь жениться на любимом человеке?

Я мгновение колеблюсь, прежде чем ответить, внутренне ощущая, как уходят секунды, и понимая, что нам скоро нужно встретиться с судьей.

Ее вопросы повисают в воздухе, как густой туман, обволакивая меня. По правде говоря, я знаю, что мой отец не хотел бы этого для меня. Я не могу сказать ей об этом, потому что она использует это как предлог, чтобы избавиться от этого, и в этом все дело. Она хочет, чтобы я сомневался в этом. Хочет, чтобы я поджал хвост и сбежал, чтобы она не отвечала за то, что произойдет после того, как мы произнесем, что мы согласны.

Я потратил два года на месть, потому что это было то, чего я хотел.

Но если быть честным с самим собой, я хочу ее. Я хочу этого с ней.

Это не идеальные обстоятельства — жениться на ней до того, как мы по-настоящему узнаем друг друга, но я все равно хочу ее. Я хочу, чтобы эти два года у меня был доступ к этой девочке-мираж, потому что впервые за долгое время она заставляет меня чувствовать себя живым. Во мне есть искра, которой раньше не было, в которую я никогда не верил, что это возможно.

Эгоистично, но я хочу, чтобы следующие два года — семьсот тридцать дней я оберегал ее, знакомился с ее привычками, разгадывал ее тайны нить за нитью.

А остальное? Выманивание Стивена, спасение компании моей семьи? Все это стало дополнительным преимуществом.

— Я уверен. Ты единственная, кто здесь сомневается, — я слегка поворачиваюсь и берусь за ручку двери зала суда. — Мы упустим свой шанс, если…

— Остановись. Остановись на две секунды, — шипит она, хватая меня за рукав смокинга, чтобы я повернулся к ней лицом. — Хватит притворяться, что все под контролем. Хватит притворяться, что это то, чего ты хочешь. Твой отец умирает, а человек, виновный в смерти твоей бывшей девушки, хочет разрушить твою жизнь. На две гребаные секунды перестань быть таким надежным фундаментом и покажи мне трещины на своем фасаде.

Я провожу ладонью по линии челюсти.

— Что ты хочешь от меня услышать, чтобы ты пошла к алтарю, Хекс?

— Правду, — твердо говорит она, требуя ответа, к которому, я не уверен, что она готова. — Спокойный, хладнокровный Сайлас и сломленная, запутавшаяся Коралина. Ты всегда рядом, стараешься быть рядом со мной, с другими. Я не смогу в этом участвовать, если буду полагаться только я. Ты тоже должен немного положиться на меня.

Я скрежещу зубами. Вот в чем проблема молчания — все принимают твои чувства на веру. Они выстраивают ваше повествование без фактов и выкладывают его вам как истину, используя контекстные подсказки и всякую чушь, чтобы сплести паутину, позволяющую им понять вас.

Когда ты молчишь, никто не знает твоей истории.

Это война, которую мне пришлось развязать с самим собой, битва, в которой я сражался за Розмари. Я сражался годами. Позволяя миру говорить мне, кто я, что я чувствую и кем я стану.

Врачи, мои родители, мои друзья, даже Рози.

Никто меня не знает, потому что я никому не давал шанса узнать.

— Я через несколько месяцев потеряю человека, который вырастил меня, — я смотрю на нее сверху вниз, по-настоящему смотрю на нее всего мгновение. Ее загорелая кожа сияет на солнце, полные губы сжаты в прямую линию. — Я боюсь подвести его. Боюсь представить, какой будет жизнь без него. Боюсь, что у меня не будет достаточно времени, чтобы научиться успешно управлять нашей семейной компанией, прежде чем он умрет. Но у меня есть мать и два брата, которым я не могу позволить видеть этот страх во мне.

Я делаю шаг к ней, вторгаясь в ее личное пространство, медленно поднимаю руку и обхватываю ладонью ее щеку. Я провожу большим пальцем прямо под ее глазом и слегка надавливаю, чтобы она запрокинула шею и посмотрела на меня.

Я хочу, чтобы она увидела меня, чтобы она могла услышать эти слова и знать, что они никогда не были произнесены вслух ни для кого, кроме нее. Что это за части меня? Больше никто не слышал. Никто не знает.

— Я в нескольких шагах от того, чтобы позволить чувству вины за содеянное съесть меня заживо. Я не могу спать по ночам, потому что знаю, что причина, по которой Стивен пытается уничтожить моих друзей, — это я. Все, о чем я думаю, все, о чем я мечтаю, — это всадить пулю ему в череп и покончить с этим навсегда.

Я позволяю ей видеть меня, неподвижного. Я даю ей понять, что не собираюсь убегать от этого, от нее.

Я участвую в этом вместе с ней. Я тоже полагаюсь на нее.

— Я нахожусь в нескольких секундах от того, чтобы поцеловать твои гребаные губы, потому что ты выглядишь так прекрасно и все еще чувствуешь необходимость спросить меня, уверен ли я, что женюсь на тебе, — мой голос срывается на шепот.

Черты лица Коралины смягчаются, когда мой большой палец проводит по ее нижней губе. Мир напугал ее до неузнаваемости, ранил и сломил ее душу. И все же она стоит здесь, боясь причинить мне боль.

Несмотря на все, что нам обоим пришлось пережить, мне нужно, чтобы она знала, что я в этом участвую. Что бы ни случилось дальше, что бы я ни значил для нее, у нее всегда будет кто-то, на кого она может рассчитывать.

Больше, чем голос. Больше, чем номер телефона.

У нее всегда буду я.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, вдыхая ее аромат.

У нее перехватывает дыхание, голова еще больше отклоняется назад, как будто она открывает мне доступ, как будто она позволяет мне исследовать ее рот моим языком прямо здесь. Я впиваюсь пальцами в ее затылок, пытаясь сохранить самообладание.

— Но я не буду, — бормочу я, отстраняясь от ее лица, создавая пространство между нами двумя. — В первый раз я поцелую тебя, Хекс, когда сделаю своей женой.

Коралина проводит языком по нижней губе, задевая при этом мой большой палец.

— В мире нет никого, с кем бы я предпочел это сделать, — честно говорю я. — Достаточно ли я полагаюсь?

Она прочищает горло, медленно кивает и делает шаг назад, освобождаясь из моих объятий. Жар поднимается от ее шеи и окрашивает щеки.

— Мы должны… — она указывает на двери позади меня. — Нам, наверное, пора зайти туда.

Я прикусываю нижнюю губу и качаю головой. Эта чертова девочка.

Как будто изначально это была ее идея, я протягиваю руку и открываю дверь, чтобы она могла пройти. К моему удивлению, мы проходим весь путь до конца без единого звука и, наконец, стоим перед судьей.

— Рада, что все смогли прийти, — говорит она, поправляя свою черную мантию и очки на переносице. — Вы готовы начать?

Я полностью поворачиваюсь к Коралине, которая делает то же самое. Протягиваю ей обе руки. Я прохожу половину, и мне нужно, чтобы она прошла остальную половину.

Она делает глубокий вдох, прежде чем вложить свои руки в мои, и мило кивает головой.

— Отлично, — судья хлопает в ладоши, поднимает лист белой бумаги и читает по нему. — Коралина Уиттакер и Сайлас Хоторн, сегодня вы решили связать себя узами брака. Брак — это стремление к жизни, к тому лучшему, что два человека могут найти и проявить друг в друге. Он предоставляет возможности для совместного развития, с которыми не могут сравниться никакие другие отношения. Брак — это не просто церемония или лист бумаги; это соглашение между двумя людьми любить, уважать и беречь друг друга всю оставшуюся жизнь.

Мой большой палец гладит ее ладонь, как будто я пытаюсь одним простым жестом сгладить все эти годы одиночества, давая ей понять, что я здесь, такой же сломленный, и я все еще никуда не собираюсь уходить.

— У вас есть готовые клятвы или мне продолжить чтение по сценарию?

Я перевожу взгляд на судью.

— Будут стандартные…

— Вообще-то, — перебивает Коралина, — у меня есть кое-что, если вы не возражаете.

Я хмурю брови, когда она достает из-за выреза своего платья пожелтевший листок бумаги. Судья, стоя за своей стойкой, смеется над ее укрытием.

Она прочищает горло, щеки ее краснеют, когда она начинает.

— Сайлас, я обещаю быть твоим миром, когда вокруг будет только война. Быть твоим хранителем тайн и надежным убежищем. Сегодня я клянусь быть единственным человеком, который примет тебя таким, какой ты есть, и кем ты станешь, — она поднимает на меня глаза, удерживая мой взгляд, пока произносит последнюю строчку. — Пока смерть не разлучит нас.

Бумага выглядит слишком старой, чтобы принадлежать ей. Независимо от того, что она значила для нее, независимо от того, предназначалась ли она мне, у меня все равно сжимается сердце.

Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то в последний раз был моим миром? Как долго я вел войну, не имея времени на передышку?

— Мистер Хоторн? — говорит судья, призывая меня обменяться моими собственными клятвами с девушкой, стоящей передо мной.

Я наблюдаю, как она складывает бумагу и прячет ее обратно в декольте платья, прежде чем снова взять меня за руки. Коралина наклоняется ко мне, ее голос переходит в приглушенный шепот.

— Ты можешь произнести стандартную клятву. Я знаю, что это не было запланировано.

Я качаю головой, сжимаю ее руки, притягиваю ближе к себе.

— В этот день я клянусь сделать твою ярость своей, выдержать бурю твоей мести и навсегда сохранить тебя в безопасности. Я обещаю быть рядом с тобой. Что бы ни случилось, ты никогда не будешь одинока. Пока смерть не разлучит нас.

Каждое слово — правда, каждое обещание я намерен сдержать. Чего бы мне это ни стоило. Теперь дело не только во мне, но и в ней тоже.

— Коралина, берешь ли ты Сайласа в законные мужья до тех пор, пока вы оба живы?

Слова судьи повисают в спертом воздухе. Повисает тяжелая тишина, прежде чем она делает глубокий вдох и сжимает мои руки.

— Да.

— Сайлас, берешь ли ты Коралину в законные жены до тех пор, пока вы оба живы?

Осознание реальности этой ситуации должно наступить, но по какой-то причине все, о чем я могу думать, это о том, что когда все это закончится — суд прикажет мне поцеловать девушку, стоящую передо мной, мои губы будут скользить по ее губам, чтобы я мог ощутить сладость ее рта, растапливая языком все язвительные слова и ухмылки.

— Да.

— У вас есть кольца, которыми можно обменяться?

На лице Коралины отражается паника, но уголки моих губ приподнимаются. Может, я и не планировал давать клятву, но это я запланировал. Я лезу в карман и достаю оба кольца.

Протягиваю ей свое — простое золотое кольцо с гравировкой #dd4a3d на внутренней стороне. Мой маленький секрет, но она не замечает этого, когда надевает его мне на палец.

Медленно я оказываю ей ответную любезность, надевая ей на палец круглый бриллиант-солитер³¹ на золотом ободке в тон. Он не броский и не вызывающе большой; в нем есть скрытая красота, отражающая девушку, которая его носит.

— Властью, данной мне штатом Орегон, я объявляю вас мужем и женой, — судья делает жест, как будто это ей меньше всего нравится. — Теперь вы можете поцеловать невесту.

Глаза Коралины расширяются, когда моя рука скользит по ее волосам, притягивая ее ближе. Мне нужно привыкнуть к ощущению кольца на моем пальце.

— Ничто из того, что я могу дать тебе, не будет похоже на любовь, Сайлас.

— Тогда я притворюсь.

У нее перехватывает дыхание, но я проглатываю его.

Мои губы прижимаются к ее губам в жадном столкновении. Я не мягкий и нежный, терпение — последнее, чем я обладаю.

Губы Коралины приоткрываются под моими, подчиняясь еще до того, как я заставляю ее. Мои пальцы впиваются в ее волосы, удерживая наши рты вместе, и я вознаграждаю ее за хорошее поведение, проводя языком по ее языку.

Я погружаюсь и впервые пробую на вкус Ведьму из Пондероза Спрингс. Проклятая.

В кои-то веки в этом городе оказалось что-то близкое к правде. Ее рот — это колдовство.

Она дрожит в моих объятиях, из-за чего обеими руками хватается за перед моего смокинга. Притягивая меня к себе, она медленно, тщательно проводит губами по моим губам. Когда она поднимается на цыпочки, нуждаясь в дополнительном росте, чтобы быть ближе ко мне, как будто она не достаточно близко, я ухмыляюсь ей в губы. Свободной рукой обхватываю ее за талию, прижимая к своей груди, прежде чем оторвать ее ноги от пола.

Это именно то, чем никогда не должен быть первый поцелуй. В нем нет нежности и мягкости. В нем нет любви.

Тихий стон вырывается из глубины ее горла, заставляя меня прикусить ее нижнюю губу, чтобы она издала этот звук еще раз. Я втягиваю ее в рот, чтобы ощутить ее аромат, эту темную магию, проникшую глубоко в ее вены, которая ощущается у меня в горле как гребаный мед и сахар. Грудь Коралины трется о мою грудь, заставляя меня стонать. Ее тело молит меня об удовольствии, которое, я знаю, я могу ей доставить.

Я хочу трахнуть свою жену прямо в этом зале, и мне все равно, кто будет смотреть. Пусть они увидят, как она лежит раздетая на одной из этих деревянных скамеек. Пусть весь мир увидит, какая она податливая и чертовски хорошая для меня, с дрожащими ногами, когда она умоляет меня перестать доводить ее до оргазма, только чтобы я продолжал, пока она не кончит еще дважды.

Больше. Больше. Больше.

Это колдовство ее языка заставляет меня жаждать ее в нездоровых количествах.

— Извините, — неприятный голос судьи эхом отдается в моих ушах, заставляя Коралину немедленно убрать свои губы от моих. — Еще одна пара ожидает бракосочетания сегодня.

На долю секунды я задумался, не попросить ли Рука придумать способ уволить эту женщину. Вопреки своим желаниям я ставлю Коралину на ноги и смотрю, как она поправляет прическу и платье.

Мы покидаем это место как муж и жена.

Я знаю, что этот брак ненастоящий. С годами я очень хорошо научился отличать реальность от игр своего разума.

Но ничто не было более реальным, чем этот поцелуй.

20. МАМИНО БЕЗУМИЕ

Сайлас

Бах. Бах. Бах.

Еще одна громкая череда стуков в мою входную дверь.

— Черт возьми, — бормочу я, проводя рукой по лицу.

Вчера вечером я допоздна просидел в офисе над отчетами, а вернувшись домой, потратил два часа на установку устройства слежения на телефон Истона Синклера.

Хотя мы не нашли в поместье Синклеров ничего, что могло бы доказать, что он помогал отцу, я не собираюсь просто верить ему на слово. Не тогда, когда я знаю, что он — гребаная змея.

Я рывком открываю входную дверь и обнаруживаю своего младшего брата. Он все еще на несколько дюймов ниже меня, но выглядит гораздо старше, чем я помню с тех пор, как видел его в последний раз.

— Леви? — я хмурю брови. — Какого хрена ты здесь делаешь?

— Я, как лучший брат, сообщаю тебе, что ураган Зои появится на твоем пороге в ближайший час, — он прижимает бумагу к моей голой груди, заходя в квартиру.

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что он направляется на кухню, скорее всего, для того, чтобы совершить рейд на мой холодильник. С детства его живот, как бездонная яма.

Отложив газету, я чувствую, как головная боль немедленно атакует мой мозг.

Свадебные колокола для технологического миллиардера и нефтяной наследницы.

Газета «Пондероза Спрингс Трибьюн» с отвращением описывает наши спокойные отношения, не забывая упомянуть ужасную историю Коралины о торговле людьми для дополнительного контекста.

Как будто ее травма нужна, чтобы привлечь больше внимания к их дерьмовой газете. В левом углу помещена фотография, на которой мы вдвоем выходим из здания суда.

Я подавляю желание разорвать ее пополам и достаю телефон из кармана своих серых спортивных штанов. Я трижды звоню Коралине, прежде чем она отвечает, запыхавшись.

— Да?

— Ты нужна мне у меня дома в ближайшие тридцать минут, — бормочу я, потирая лоб, чтобы снять напряжение. — Это срочно.

— Что случилось? — она выбегает из комнаты, на заднем плане слышится эхо падения чего-то тяжелого. — Это Стивен?

— Хуже, — я вздыхаю. — Это моя мама.

Коралина судорожно втягивает воздух; я практически слышу через телефон, как она паникует. После свадьбы я сказал ей, что ей скоро придется познакомиться с моими родителями. Я планировал выиграть для нее столько времени, сколько ей понадобится, но, видимо, трех дней нам будет достаточно.

— Я скоро буду, — бормочет она в динамик, не давая мне больше времени ввести ее в курс дела, прежде чем повесить трубку, оставив меня с пустыми гудками.

Гребаная девчонка, поддалась панике, а потом не позволила мне отговорить ее от этой мысли по телефону, пока она не приехала. Я уверен, что она меня доконает.

Я закрываю входную дверь и медленно прохожу по прохладному полу на кухню.

— Поздравляю, — бормочет Лев, уплетая купленный в магазине маффин. — Мама тебя убьет. Приятно наблюдать, как золотой братец попадается.

Я закатываю глаза. Он удивляется, почему я называю его драматичным. Подхожу к кофеварке, завариваю новую порцию кофе, а затем беру две упаковки с таблетками. Одна — от усиливающейся мигрени, другая — от депрессии. Дженнифер Тако была бы очень горда, узнав, что я все еще принимаю их и не заменил на витамины.

— Мало того, что ты женился до того, как она познакомилась с твоей женой, так она еще и узнала об этом из газеты. Ты в полной заднице.

— Позволь мне самому побеспокоиться о нашей матери, — говорю я. — Почему ты вообще дома? Что-то случилось с твоей стажировкой в Бостоне?

Я смотрю, как медленно готовится кофе, не торопясь, словно это не единственная вещь в этой комнате, которая поможет мне пережить самый длительный день в моей жизни.

— Я тоже по тебе скучал, засранец, — я стою к нему спиной, но знаю, что он показывает мне средний палец. — У стажеров неделя каникул, и я хотел навестить папу.

— А Калеб?

Лев молчит, и это говорит мне больше, чем любые его шутливые словечки. Когда кофе достаточно, я наливаю его в кружку и поворачиваюсь к нему лицом, прежде чем повторить свой вопрос.

— Ты знаешь Калеба, Сайлас, — он вздыхает, откладывая наполовину съеденный кекс и опираясь на столешницу острова. — Он избегает своих проблем. Занимается серфингом, не отвечает на мои звонки. Избегает приезда домой, чтобы не сталкиваться с тем фактом, что папа умирает.

То, что Леви и Калеб близнецы, — лишь одна из их интересных черт. Они обладают целым набором личностных качеств, которые меняются и растут с годами. Леви изучает микробиологию в Бостоне, а Калеб учится в Калифорнийском университете и ходит на пары только для того, чтобы наши родители оплачивали его квартиру на пляже.

Но их связь всегда оставалась непоколебимой. До сих пор, пока наш отец не заболел, и не проявились различия между тем, как они справляются со стрессом.

Леви немного похож на меня, он хочет встретиться с проблемой лицом к лицу, чтобы решить ее. Калеб… Калеб боится. Думает, что если он просто не будет думать об этом, то все пройдет. Папа не болен, если он не приезжает домой.

Ни один из них не виноват, но я знаю, что однажды Калеб пожалеет о том, что не видел папу чаще, прежде чем тот умрет. Однако, это не мое дело. Я не буду заставлять его справляться с этим так, как, по моему мнению, он должен. Я просто буду рядом, когда все закончится, и помогу собрать осколки.

— Это эгоистично, что он так себя ведет. Он даже с мамой не разговаривает, — в его голосе слышатся нотки яда, когда я смотрю на него.

— Калеб справится с этим своим способом, когда придет время. В этом нет ничего эгоистичного. Дай ему время сделать это самому. Когда он будет готов, он вернется домой, — спокойно говорю я, зачерпывая ложку меда в свой кофе. — А ты? Как ты справляешься?

— Я в порядке, — он бесстрастно пожимает плечами. Это роботизировано и отработано. Наверное, именно так он отвечает маме, также он отвечает папе, друзьям на Восточном побережье, когда они спрашивают.

Может, Калеб и избегает, но Леви отмахивается.

Я подхожу ближе, пока не оказываюсь рядом с ним. Прислонившись спиной к кухонному острову, я смотрю на него сверху вниз, ожидая, что он встретит мой взгляд.

— Лев, посмотри на меня.

После нескольких мгновений молчания он медленно поднимает голову, и наши взгляды встречаются.

— Я не мама. Я не папа. Тебе не нужно так сильно защищаться от меня, — я скрещиваю руки на груди. — Здесь вам позволено грустить. Или злиться. Или радоваться. Чувствуйте все, что вам нужно чувствовать.

Они могут думать, что они мужчины, сильные и живут в мире сами по себе, но они всегда будут моими младшими братьями. Дети, которым нужно разрешение, чтобы они не были сильными все время.

Его отец умирает прямо у него на глазах; ему позволено сломаться.

— Тебе когда-нибудь было страшно, Сай?

— Все время, — честно говорю я ему.

— Мне тоже, — он тяжело сглатывает. — Я всегда боюсь. Жду звонка, что он умер. Каждый раз, когда звонит мой телефон, я чертовски паникую. Что мы будем делать, когда его не станет?

Слезы застилают уголки его глаз, и мне хочется забрать его боль. Хотелось бы найти способ сделать все это лучше, но ничто из того, что я говорю, не может этого исправить.

— Мы будем жить, мы будем помнить его и будем счастливы, потому что это то, чего он хочет для нас. Все, чего он когда-либо хотел. Это будет нелегко, и будут дни, когда тебе будет труднее, чем другим, но научиться любить память о ком-то, кого ты потерял, это то, что помогает. Просто нужно время.

Это то, что помогло мне оплакать Розмари, то, что поможет мне оплакать моего отца, когда он уйдет из жизни. Научиться любить память, то, кем они были на этой земле, вместо того чтобы сосредоточиться на том, что их здесь нет.

Горе — это не тяжелая битва.

Это процесс, в котором есть спады и повороты, а не только подъемы.

Леви кивает, принимая мои слова, но не слыша их. Он и не услышит, пока не будет готов, а это все, о чем я могу его сейчас попросить.

— Как ты это делаешь? — спрашивает он, хмуря брови. — Папа, «Хоторн Технолоджи», шизофрения? Мне чертовски тяжело, а ты, как всегда, за каменной стеной.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь придумать, как ответить, не нагнетая обстановку. Я не знаю, как сказать ему, что не хочу быть таким, но я должен. Ради него, ради Калеба и мамы. Если я сорвусь, начну пытаться объяснить правду о своем психическом заболевании, это будет слишком тяжело для них.

Я не могу переложить это на них, да и не должен — по крайней мере, сейчас.

Потому что в кухню заглядывает моя жена.

Надеть кольцо — это, конечно, еще не все, но называть Коралину моей? Легко.

При ее росте в пять футов³², каштановые локоны ниспадают каскадом на плечи, обрамляя резкие черты лица, в глазах светится любопытство, как будто она тоже ждет моего ответа.

Голод закипает внутри.

Кожаная куртка, в которой она уже несколько раз появлялась, наброшена на ее плечи. Это напоминает мне об Алистере и его одержимости курткой, которая была у него со школьных времен.

Крошечная белая майка, демонстрирующая ее живот, заставляет меня думать о том, как легко было бы разорвать материал зубами.

Коралина рассматривает меня, слишком увлеченная разглядыванием, чтобы понять, что я заметил ее присутствие, ее мягкие карие глаза обводят линии моего обнаженного тела. Если бы с нами в комнате не было моего младшего брата, я бы позволил ей продолжать.

— Коралина, — мой грубый голос заставляет ее перевести взгляд на меня, на ее щеках появляется румянец от осознания того, что она попалась.

Леви поворачивает голову так быстро, что у меня перехватывает дыхание. Я скрываю свое раздражение, поскольку он ведет себя так, словно никогда раньше не видел девушек.

Она одаривает его улыбкой одними губами и неловко машет рукой. Покачивая бедрами, она проходит дальше на кухню, дразня меня перспективой нагнуть ее, чтобы посмотреть, какого цвета у нее трусики.

— Привет, — тихо выдыхает она, теребя ремешок своей сумочки.

— Черт, — бормочет Леви себе под нос, как будто мы его не слышим.

Я мгновенно протягиваю руку и шлепаю его по затылку.

— Манеры.

Коралине приходится прикусить нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, и я ловлю себя на том, что безосновательно злюсь на ее зубы за то, что они скрывают одну из редких и прекрасных вещей, которые она делает.

Мне нравится ее улыбка. Мне нравится ее смех. Она мне нравится.

Для меня это странное ощущение — испытывать к кому-то симпатию. Я не был влюблен ни в кого со времен средней школы, и сейчас это чувство гораздо сильнее, чем могу понять.

— Леви, самый привлекательный брат, — он протягивает руку, чтобы пожать ее. — Как, черт возьми, этот засранец заполучил тебя?

Гребаные сиблинги³³.

Они созданы для того, чтобы постоянно действовать вам на нервы. Именно поэтому Рук так хорошо ладит с моей семьей.

— Разве ты не младший близнец? Можешь ли ты быть самым привлекательным, если есть твоя копия постарше? — она наклоняет голову, моргает, притворяясь смущенной, берет его руку и пожимает ее. — А мне нравятся молчаливые и задумчивые типы.

Он насмехается.

— Калеб хотел бы, чтобы у него был такой подбородок.

Как резинка, он тут же возвращается к своему дурацкому облику. Наш предыдущий разговор тает, весь его страх скрывается за одной ослепительной улыбкой.

Я еще несколько минут наблюдаю за тем, как она достает его, слушая их болтовню, прежде чем он направляется в ванную, оставляя нас наедине.

— Что за срочность? — спрашивает она, наклоняясь, чтобы убедиться, что Леви не слышит нашего разговора.

— Мои мать и отец уже едут сюда.

Ее глаза расширяются, прежде чем она опускает взгляд на свой наряд и снова поднимает его на меня.

— Ты не подумал упомянуть об этом раньше? Я бы надела что-нибудь, я не знаю… — она вскидывает руки в воздух. — Еще один гребаный свадебный наряд? Я похожа на Джека Потрошителя.

— Ты выглядишь сексуально, — бормочу я. — И моим родителям будет все равно, что на тебе надето, Хекс. Главное, чтобы они с тобой познакомились.

Она усмехается.

— Сомнительно. Как они вообще узнали? Я думала, ты собираешься выиграть нам время?

Я просто протягиваю газету, которую дал мне Леви, по столешнице островка в ее сторону, затем беру свой кофе и делаю глоток, пока она читает. Она морщит нос, просматривая страницу.

Ее носик делает то же самое, когда она собирается кончить.

Блядь.

Не думай об этом прямо сейчас. Думай о чем-нибудь другом, идиот. Я машинально опускаю взгляд на свою промежность. Последнее, что мне нужно, — это стояк, прежде чем моя мать ворвется в мой дом.

— Нашла любовь после дома ужасов? Как ты думаешь, им когда-нибудь надоест история с похищением?

— А тебе? — спрашиваю я. — Тебе никогда не надоедало, что они все еще говорят о том, что с тобой случилось?

— Да, — вздыхает она, прижимая большой и указательный пальцы к уголкам глаз, — но у меня толстая кожа, так что меня это больше не беспокоит. Я всегда буду чем-то особенным в этом городе, для этих людей. Что бы я ни делала, это никогда не изменится. Это просто…

— Утомительно, — я заканчиваю предложение за нее, наблюдая, как она убирает руку и кивает мне. Как будто только в этот момент она осознает, что мы скорее похожи, чем отличаемся.

Когда новостные каналы снова и снова передавали ее историю по всей стране, показывая одни и те же видеозаписи того, как она убегает из подвала только для того, чтобы броситься в объятия своего похитителя, я помню, как меня охватило глубокое чувство понимания.

Я понимал, что она чувствует.

Приходится выслушивать историю, которую люди придумали о тебе, потому что ты никогда не говорил правду публично. Как будто ты обязан был рассказать миру свою историю, иначе они просто придумают ее за тебя.

Для этого города она навсегда останется девушкой, которую похитили.

Но это не все, чем она является, и не все, кем она станет.

Интересно, знает ли она об этом?

— Тебе было трудно? — спрашивает Коралина. — Расти с шизофренией и чтобы все об этом знали?

Мне кажется, что она впервые спрашивает меня об этом. Впервые мы вдвоем затронули тему моего психического здоровья.

— Иногда.

И это не ложь.

Было чрезвычайно трудно знать правду о своем собственном разуме, но при этом позволять людям верить в обратное. Я постоянно спрашивал себя, как они могли не видеть этого? Как они могут не верить мне? И всегда находил ответ: а зачем им это?

— Я не хотела спрашивать об этом, — она делает паузу, пробегая взглядом по моему лицу в поисках любых признаков эмоций. — Я подумала, что если ты захочешь рассказать об этом, то расскажешь.

Я поднимаю бровь.

— А если бы я решил никогда не рассказывать об этом тебе?

Она поднимает одно плечо, беззаботно заправляя за ухо прядь белых волос.

— Мне было бы все равно. Это не мое дело.

Ее прямота, наглый, непоколебимый тон заставляют мои губы подрагивать. Я знаю, что ее слова искренни, суровы, но правдивы. Они не витиеваты, в них нет фальшивого сочувствия, которое пытается заставить меня чувствовать себя лучше.

— Тебе все равно, что я шизофреник?

— Мне важно, чтобы ты получаешь поддержку и медицинскую помощь, в которой нуждаешься, — она качает головой, тянется вниз и отрывает кусок недоеденного кекса Леви. — Я не совсем бессердечна. Но нет, мне все равно. Это психическое заболевание, а не чума.

Ее голос — словно порыв ветра честности, сдувающий все фальшивое сочувствие и советы, которые я слышал на протяжении многих лет. Я чувствую на себе ее взгляд, изучающий меня, как будто я всегда был с ней.

— Спасибо.

— Не надо, — Коралина хмурится. — Не благодари меня. Это сущий пустяк. Меня раздражает, что ты чувствуешь необходимость благодарить кого-то за то, что он относится к тебе как к человеку.

Как эта девочка считает себя жестокой, ума не приложу.

— Я…

— Сайлас Эдвард Хоторн!

Голос моей матери разносится по моей квартире, заставляя Коралину подпрыгнуть. Ее глаза расширяются, а рот приоткрывается.

— О, она назвала тебя полным именем. Ты в полной заднице, — смеется Леви, возвращаясь на кухню.

Я смотрю на Коралину, обхватываю ее за талию, молча давая понять, что она может прижаться ко мне, если ей это понадобится. Она нерешительно кладет руку на мою голую грудь и смотрит на меня.

— Готова, жена?

— Готова как никогда.

21. ЗНАКОМСТВО С ХОТОРНАМИ

Коралина

Я слышала, что если не вы сами решаете, хороший ли вы родитель, то ваш ребенок решает, хороший ли вы родитель.

Я не встречалась с Калебом, но, если судить по Сайласу и Леви, Зои и Скотт Хоторны — замечательные родители. Я никогда не была посвящена в семейную жизнь и не была ее частью. Мои родители не устраивали вечера семейных игр и не рассказывали о том, чему я научилась в школе.

Они быстро передали меня в руки нянек и достали со своих золотых полок только тогда, когда я понадобилась, чтобы придать своему внешнему виду более солидный облик.

Я была пешкой, лишним элементом образа счастливой семьи.

Эти люди, сидящие за столом, понимают друг друга и поддерживают друг друга так, словно это самая простая вещь в мире.

Я никогда не знала дома, который не напоминал бы мне место с рассыпанной под ногами яичной скорлупой, готовой разорвать меня на части за слишком быстрые шаги.

— Я несколько месяцев искала новое хобби. Эти занятия искусством звучат идеально. Когда ты их проводишь? — улыбается Зои, делая еще один глоток красного вина.

— В основном это для тех, кто выжил в «Гало», но в следующий четверг я разрешаю организации «Свет» провести мероприятие, на котором некоторые из моих учениц смогут продать свои работы. Не хотите ли прийти, чтобы они могли познакомиться с вами, прежде чем вы присоединитесь к классу? — я улыбаюсь в ответ, прежде чем взять с тарелки зеленую фасоль с чесноком.

— Рассчитывай на меня! — визжит она, хлопая в ладоши. — Посмотри-ка, дорогой, у меня новое хобби.

Что это говорит обо мне, если я ожидала, что она уйдет, как только узнает, кому я преподаю? Когда она поймет, что это был не клуб сплетен, заполненный женщинами из высшего общества, а терапия для девушек, которые познали жестокость жизни.

Наверное, я настолько привыкла к двусмысленным репликам и жалостливым взглядам, что не знаю, как выглядит искренняя, добрая душа.

Весь этот ужин изменил мои ожидания. Я думала, что моя работа заключается в том, чтобы держаться за руку Сайласа и выглядеть привлекательно. Я нервничала, что они сочтут меня замкнутой из-за моего наряда, ожидая увидеть меня в платье. Говорить, когда ко мне обращаются, есть правильной вилкой и не казаться неидеальной.

Но они не хотели от меня ничего подобного.

Несмотря на свои намеренные опасения, все, чего они хотели, — это узнать меня. Узнать человека, с которым их старший сын решил провести свою жизнь. У меня защемило в груди — я не ожидала, что буду чувствовать себя настолько виноватой за то, что солгала им, но они были так добры, так интересовались тем, кто я есть, с искренними намерениями, что я не могла не ненавидеть себя за то, что обманула их.

— Боже, помоги мне, я все еще расплачиваюсь за последнее увлечение, — бормочет Скотт, толкая локтем Сайласа, сидящего рядом с ним. — Помнишь, как она взялась за вязание?

— Мне приходилось носить вязаные свитера в школу каждый божий день в течение шести месяцев, — говорит Леви. — Знаешь, как все чесалось?

— Попридержи язык, Леви Винсент!

— Прости, мам, — бормочет он, запихивая в рот кусок стейка и улыбаясь ей мальчишеской улыбкой, которой, как подсказывает мне чутье, он пользуется, чтобы выпутаться из множества неприятностей в своей жизни.

Я улыбаюсь, прячась за бокалом вина и наблюдая, как они общаются друг с другом. Хотя Сайлас почти не разговаривает, я вижу, насколько комфортно ему здесь с ними. Какими расслабленными кажутся его плечи и черты лица. В его глазах светится огонек, который оживляет его лицо.

Рука Сайласа скользит по столу. Не обращая внимания на остальных, он начинает играть с кончиками моих пальцев, обводя круги вокруг ногтей, обводя подушечки пальцев. Так непринужденно, как будто он делал это миллион раз до этого.

— Значит, тебе нравится то, чем ты занимаешься, Коралина? — спрашивает меня Скотт, и мое внимание переходит к нему.

Может быть, это потому, что я его плохо знаю или видела только мельком, но для человека, который борется с раком, он выглядит совершенно здоровым. Я подозреваю, что именно отсюда Сайлас заимствовал свой фасад из каменной стены.

На их плечах могла бы лежать тяжесть всего мира, но они никогда не позволили бы никому другому увидеть это.

— Да, — киваю я. — В конце концов, я все равно хотела бы получить степень по истории искусств, но мне нравится преподавать. Я продаю свои картины только для оплаты аренды.

— Сайласу придется уступить одну из этих комнат, чтобы ты могла работать. Я уверена, что мы могли бы пригласить сюда подрядчика, чтобы расширить помещение, — замечает Зои, оглядываясь по сторонам, как будто видит, где бы она могла разместить дополнительную комнату, чтобы я могла рисовать.

— О, в этом нет необходимости…

— Уже сделано, — перебивает Сайлас, беря мой палец и проводя большим пальцем вверх-вниз, прежде чем покрутить кольцо. — Я хотел подождать, пока Коралина устроится, прежде чем превращать это место в зону строительства.

Я смотрю на него, пытаясь скрыть свое потрясение, когда наши взгляды встречаются. Весь день он был… другим. Его руки не отпускают меня; так или иначе, он прикасается ко мне. Он разыгрывает убедительное шоу, гораздо более убедительное, чем я, которая только что согрелась от прикосновения его рук к своему телу.

Это фальшивка, я знаю. Но иногда, когда его пальцы касаются моего тела или он притягивает меня к своей груди, это кажется слишком реальным.

— Это мой мальчик, — Скотт хлопает Сайласа по спине и ухмыляется. — Он хорошо с тобой обращается, да? Можешь сказать мне. Он еще не слишком вырос для меня, чтобы я не мог его наказать.

— Он немного ворчит, пока не выпьет кофе, но ничего такого, с чем бы я не справилась.

— Ну, если тебе понадобится, чтобы я держал его в узде, зови меня на помощь.

— Мистер Хоторн, при всем уважении, — я игриво приподнимаю брови, — у меня красный пояс по тхэквондо. Думаю, это он будет пытаться позвать вас на помощь.

В комнате раздается смех. Такой обычный звук в повседневной жизни, но которого мои уши были лишены так долго. Это… приятно.

Заметив, что все уже заканчивают есть, я упираюсь руками в стол, отодвигаю стул и отправляюсь на кухню, чтобы взять в холодильнике десерт, который принесла с собой Зои.

Я все еще слышу отголоски их смеха и разговоров, пока разворачиваю пирог и ищу на кухне Сайласа блюдечки в нескольких шкафах, прежде чем наконец нахожу нужный.

Руки обвиваются вокруг моей талии, пальцы прижимаются к животу, когда я ставлю тарелки на стойку. Я оборачиваюсь через плечо, сдерживая улыбку.

— Ты часто ко мне прикасаешься, — говорю я, когда он слегка сжимает меня. Тепло его рук ощущается как огонь на моей холодной коже. Тепло разливается по телу, заставляя меня сжимать бедра.

— Ты очень «трогательная», Хекс.

Его голос щекочет мне кожу, заставляя меня дрожать в его объятиях, но он только крепче прижимает меня к себе, зарываясь лицом в пространство между моей шеей и плечом, вдыхая мой запах.

— Я не думаю, что твои родители подглядывают за нами на кухне, — я кладу руки на столешницу, чтобы успокоиться. Трудно сосредоточиться, притворяться, когда ему так хорошо. Сильный и уверенный, каждый мускул его груди и живота прижимается к моей спине. — Теперь мы можем перестать притворяться.

Я задыхаюсь, когда он толкает меня вперед, прижимаясь нижней частью к моей заднице, заставляя почувствовать его твердый член. Моя кожа жаждет большего, по венам разливается жажда. Мое тело плавится и выгибается для него.

Нет никакого объяснения, почему он единственный, кто прикасается ко мне сексуально, и это не приводит меня в бешенство.

Руководства по посттравматическому стрессовому расстройству не существует — я имею в виду, я уверена, что кто-то его написал, но каждый справляется с ним по-своему. Никто не говорит о том, что в одну минуту ты целуешься с парнем в туалете клуба, а в следующую оказываешься под своим насильником. От одного этого запаха ты можешь упасть на пол в своей кухне, зажав голову между коленями, и задыхаться.

Я превратилась из молодой студентки колледжа, позитивно относящейся к сексу, в человека, который больше не верит в желание и сексуальное влечение.

Но Сайлас как будто знает, как удержать меня в настоящем. Двумя руками он прижимает меня к земле, отказывается отпускать и заставляет чувствовать все.

Это пугает.

— Это не для них. Это для меня, — шепчет он, касаясь моей кожи губами, оставляя легкие, как перышко, поцелуи.

— Я… — хныканье заглушает мои слова, когда он прижимает мое тело к стойке, моя сердцевина пульсирует, а он впивается в меня сзади.

Возникает непреодолимое желание прикоснуться к нему. Кожа к коже. Никакой одежды или преград. Только он.

— Когда они уйдут, ты позволишь мне окрестить это место? — он стонет, когда я откидываю голову ему на грудь, давая ему больше доступа ко мне. — Нагну тебя прямо над этой стойкой, посмотрю, как ты раздвигаешь ноги, и буду насаживать тебя на свой член, пока ты не будешь капать на пол моей кухни.

Я закрываю глаза, погружаясь в ощущение его рук, прижимающихся к моему животу и заставляющих наши тела быть вместе. Он не дает мне сомневаться, не позволяет долго размышлять, зная, что если бы я это сделала, то отстранилась бы, заставила бы отдалиться друг от друга, чтобы защитить нас обоих от гнева разорванной связи.

Падать весело, пока не ударишься о землю.

Когда один из вас остается с хрупкими костями, а другой мертв.

Позади нас раздается кашель и мое лицо горит. Я уверена, что я цвета пожарного гидранта. Я отхожу в сторону, освобождаясь от объятий Сайласа, и вижу, как его родители смеются, стоя в дверном проеме.

— Боже мой, — бормочу я, в то же время Сайлас спрашивает:

— Нужна с чем то помощь? — его челюсть напряжена, скулы дергаются.

— О, не будь таким заносчивым. Мы с твоим отцом тоже когда-то были молоды, — Зои обхватывает Скотта за плечи и притягивает к себе. — Мы не хотели мешать вам, голубки, но мы хотели кое-что обсудить с вами, прежде чем уйдем. Твоему отцу завтра рано вставать.

Я уверена, это означает, что «у него химиотерапия».

— Мы с твоим отцом разговаривали, — она смотрит на своего мужа, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Мы знаем, что вы состоите в законном браке, и мы так рады за вас двоих. Я просто хотела бы увидеть, как мой старший ребенок пойдет к алтарю. Из-за всего, что происходит, я…

Она замолкает, чувствуя, как к горлу подступает комок эмоций, и прикрывает рот рукой.

— Я бы хотел умереть, зная, что мне удалось увидеть, как женится хотя бы один из моих сыновей, — говорит Скотт, расправляя плечи. Он так непринужденно говорит о смерти, словно уже подготовился к ней. Несмотря на химиотерапию, он не молится о чуде; он просто смирился со своей участью. Я не знаю, что больнее: надеяться или смириться со смертью так скоро.

— Папа, — Сайлас прочищает горло. — Мы с Коралиной…

— Мы были бы рады.

Эти слова были произнесены с грустью и чувством вины. Последнее, что мне сейчас нужно, это устраивать свадьбу, но эти люди, эта семья заслуживают чего-то хорошего.

Его мать и отец понятия не имеют, почему мы это сделали. Все, что они знают, — это то, что их сын выглядит счастливым. Я не хочу отнимать это у них, пока нет.

— Действительно? — глаза Зои загораются. — Боже мой, это фантастика! Я думала, мне придется пустить в ход слезы.

— Карточка больного раком оказывается полезной, — шутит Скотт, и на его лице появляется такая же улыбка.

Я подхожу к Сайласу и обнимаю его за талию. Я знаю, мы этого не планировали и не обсуждали, но я не могу отказать его родителям. Только не так. Не тогда, когда я знаю, что просто пользуюсь их добротой, плетя красивую паутину лжи, в то время как мы с их сыном работаем над разрушением системы.

— Я не хочу тебя расстраивать, — говорит Зои, проходя дальше на кухню и приближаясь ко мне, прежде чем провести ладонью вверх и вниз по моей руке, успокаивая меня, как это сделала бы мать. — Мне посчастливилось родить трех неугомонных мальчиков, но я в тайне ждала, что у меня родится дочь. Больше всего на свете я бы хотела спланировать эту свадьбу для вас двоих, конечно, под вашим руководством. Мы могли бы узнать друг друга получше, потому что мне бы очень хотелось сделать это с тобой, Коралина.

Мне было больно осознавать, что у меня никогда не было возможности почувствовать, как меня принимает собственная мать, испытать безусловную любовь между ребенком и родителем.

Думаю, еще больнее осознавать, что я ей лгу.

— Конечно, Зои, — говорю я.

— Фантастика! Давайте пообедаем на следующей неделе, чтобы обсудить некоторые детали?

Я киваю, соглашаясь, как раз перед тем, как она заключает меня в объятия. В нос ударяет запах ванили, и я понимаю, что это сладкая нота в аромате Сайласа. Ваниль, как его мать, несущая свою любовь с ним, куда бы он ни пошел.

Когда она отстраняется от меня, у меня перехватывает дыхание. Скотт ласково улыбается своей жене, словно она держит в руках солнце. Сайлас обнимает меня за талию, а Леви присоединяется, спрашивая о пироге.

На краткий миг я позволяю себе представить, что было бы, если бы это была моя семья. Кем бы я стала, если бы руки, призванные вырастить меня, укрепили мой дух, а не заставили его ненавидеть? Если бы добрые слова давались свободно, а не с кислым послевкусием?

В кармане у меня жужжит телефон, и когда я достаю его, мои брови хмурятся.

— Кто это? — спрашивает Сайлас, стоящий рядом со мной, как будто заметил, что мои плечи напряглись.

— Мой домовладелец, — я чувствую, как холодок пробегает у меня по спине.

— Алло? — отвечаю я нерешительно, прижимая телефон к уху и отходя от всех.

— Мисс Уиттакер, это Йен из вашего дома, — начинает он. — Извините, что звоню вам так неожиданно, но служба безопасности только что сообщила нам, что в вашу квартиру вломились.

Мое сердце замирает, и время замирает.

Острые, как бритва, когти паники вонзаются в мою грудь и крепко сжимают ее. Я напоминаю себе, что Лилак сегодня с Реджиной в парикмахерской, что она в безопасности, но это не останавливает приступ страха.

Я слушаю, как Йен говорит мне, что полиция уже там, но его голос начинает затихать. Ничто больше не является безопасным — даже четыре стены моего дома, которые должны были стать убежищем от всего этого хаоса.

Реальность возвращается со своими проворными, холодными руками, напоминая мне, что это не моя семья. Что я не настоящая жена, и есть мужчина, который отказывается меня отпускать.

Ничего хорошего не бывает по-настоящему. Только не для меня.

Не навсегда.

22. РАНЕНЫЕ ЛЮДИ

Коралина

То, что раньше было для меня безопасным убежищем, превратилось в извращенное отражение живущего во мне беспорядка. Каждый дюйм этого места напоминал о том, как много мне приходится бояться. Я позволила себе слишком далеко отклониться от плана. Позволила Сайласу затянуть меня в себя и увести подальше от опасности, от которой он не мог меня защитить.

Стивен Синклер ворвался в мою квартиру.

Я чувствую его присутствие повсюду. Его злоба таится в каждой разбитой тарелке. В каждом разорванном куске ткани — его безумная одержимость. На каждой стене, забрызганной черной краской, остались отпечатки его пальцев.

Когда я брожу по развалинам своей квартиры, от запаха Old Spice у меня горят глаза. Он просочился в каждое мое воспоминание, загрязнив жизнь, которую я построила после него, просто потому что он мог.

Я едва вздрагиваю, переступая через груду битого стекла, и иду к своей спальне, пока Лилак на заднем плане разговаривает с Сайласом. Их голоса — это статический шум.

Дверь со скрипом открывается. Я отказываюсь плакать, не при людях, но когда вижу, в каком состоянии находится моя комната, поддаюсь искушению. Не от грусти, а от гнева, который кипит в моем желудке, переполняя вены.

Все мои текущие проекты уничтожены. Изрезаны, сожжены и разрушены так, что их невозможно спасти. Перья из подушек разбросаны по моей разбитой кровати. Моя одежда сорвана со своих мест, порвана и пропитана краской.

Но только один холст, стоящий на мольберте среди всего этого хаоса, приводит меня в ярость.

На картине, которую я уже начала писать, и которая показалась Сайласу очень знакомой, корявым почерком Стивена написано красной акриловой краской. К ней прибита газетная вырезка о нашей свадьбе, а под ней — записка.

Он никогда не избавит твое тело от воспоминаний обо мне. Если ты во мне, я отказываюсь покидать тебя. Тебе никогда не сбежать от меня, Цирцея.

— Кора? — раздается позади меня мягкий голос Лилак.

Я ослеплена яростью, красный цвет просачивается в мое зрение со всех сторон. Я чувствую только, как гнев бьется в моих венах, стучит в ушах, колотится в сердце.

Неужели он недостаточно поимел меня в том подвале? Он должен был напомнить мне, что у меня все еще есть сердце только для того, чтобы уничтожить последнюю его частичку.

В ушах стоит рев, такой сильный, что он почти ослепляет меня.

Ему было недостаточно взять только часть, он должен был получить все. Мозолистыми руками он ломал мне ребра одно за другим, вырывая из грудной клетки этот дурацкий орган, чтобы полакомиться им.

Он не собирался останавливаться, пока не сожрет меня целиком. Пока вся я снова не стану принадлежать ему, даже если не буду жива.

Я помню ту ночь, когда я молилась Сайласу в трубку телефона, сидя на крыше. Когда я умоляла вернуться и умереть в том подвале, где было так пусто, что я не хотела жить. Все, чего я хотела, — это чтобы оно забрало то, что от меня осталось, и оставило мое тело гнить в суровой земле в покое.

Наверное, в ту ночь звезды слушали меня, и они исполнили мое желание.

— Эй, — я чувствую нежную руку Лилак на своем плече. — Мы все еще можем спасти некоторые из этих вещей. Я знаю, все это выглядит плохо…

— Не трогай меня, — ворчу я, вырываясь из ее рук. Я не поворачиваюсь, чтобы увидеть печаль на ее лице. У меня нет сил, чтобы заставить ее чувствовать себя лучше прямо сейчас. — Оставь меня в покое.

— Коралина. Я не могу представить, каково это, но мы разберемся с этим вместе, хорошо? Полиция сообщила, что им удалось поймать одного из мужчин, убегающих из квартиры. Все будет хорошо, я обещаю.

— Лилак, — говорю я на рваном выдохе, — я прошу тебя дать мне немного пространства, иначе я могу сказать то, что не имею в виду.

— Я…

— Твоя беззаботная болтовня мне сейчас не поможет! — я поворачиваюсь всем телом и вскидываю руки. — Я просто хочу, чтобы ты оставила меня в покое.

Она вздрагивает, мои слова дают ей пощечину, и она отступает к двери с остекленевшими глазами. Я никогда раньше так с ней не разговаривала, никогда даже не повышала голос в ее сторону.

Во мне так много гнева, такого мощного, что я почти опьянена его силой. Я сейчас нестабильна и боюсь, что любой, кто вступит со мной в контакт, останется таким же разбитым, какой я себя чувствую.

— Она этого не заслужила.

Появляется Сайлас, прислонившись к дверному косяку, и просто смотрит на меня своими темными глазами. Глаза, которые видят слишком много, больше, чем я хочу, чтобы он видел.

— Если бы я захотела выслушать лекцию о своем поведении, я бы попросила об этом, — я скрежещу зубами. — Я знаю, что я сука, и я знаю, что она не заслужила.

— Ты не сука, Коралина. Тебе просто больно, вот и все, — говорит он.

Ненавижу, когда он так уверен в себе. Как будто он знает это наверняка.

Как будто он уверен, что я не ужасный человек, как будто он вообще меня знает.

— Ты заставил меня кончить один раз, и вдруг ты меня знаешь? — я недоверчиво смеюсь. — Приди, блядь, в себя и убирайся.

Он смотрит на меня, скрестив руки на груди грудью.

— Тебе нужно куда-то деть весь этот гнев, Хекс? Выплесни на меня. Отдай мне все, что у тебя есть.

Я отворачиваюсь от него, пытаясь найти в этой комнате хоть что-нибудь, что стоило бы спасти. Я пинаю бумаги и одежду, пытаясь понять, что скрывается под этим погромом.

Я очень стараюсь держать свой рот на замке; если бы у меня был клей, я бы заставила его закрыться, чтобы сдержать яд, который течет по моим венам, угрожая выплеснуться из горла на любого, кто подойдет слишком близко, кто попытается помочь.

Никто не сможет мне помочь. Никто не поймет, что я ненавижу себя за то, что хочу причинять боль другим людям из-за того, как причинили боль мне. Не потому, что это помогает мне чувствовать себя лучше или сильнее; после этого я чувствую себя дерьмом, но это дает всем этим мучениям хоть какой-то выход.

— Ты упряма. Ты не хочешь этого слышать, но я знаю, что ты делаешь. Я вижу это в твоих глазах, всю эту боль, которая просто гноится под кожей. Ты не можешь держать ее в себе вечно, Коралина. Это убьет тебя.

— Ты ни черта не знаешь о моей боли, Хоторн, — в моих словах яд, намерение ранить, заставить его убраться к чертовой матери из этой комнаты. Мне плевать, если это заденет его чувства. Мне все равно, если он меня возненавидит. Я просто хочу, чтобы он был подальше от пути моего разрушения, пока я не забрала все хорошее, что было в Сайласе, и не проглотила его целиком.

Я тычу в него пальцем, глаза горят от ярости.

— Твоя девушка умерла. Плачь об этом. Моя глазница была разбита вдребезги, потому что я недостаточно быстро открыла рот для его члена. Наши истории не похожи.

Я хочу остаться наедине со своей яростью, спрятаться подальше, чтобы спокойно страдать. Я не хочу, чтобы кто-то наблюдал, как я распадаюсь на части. Весь мир наблюдал по национальному телевидению за тем, как я теряю рассудок. Я стала историей века, миллионы глаз наблюдали, как я рассыпалась на мелкие осколки из стекла, и ситуация лишь усугублялась их жалостью ко мне.

Поэтому они порезались о меня. Я позволила им наступать на меня босыми ногами, и я вонзилась в их пятки, как крошечные лезвия бритвы.

Я хочу сломаться. Я хочу плакать и швыряться вещами в одиночестве, без посторонних глаз, в тишине, где единственное, что я слышу, — это биение собственного сердца.

— Мой лучший друг всю свою жизнь глотал свою боль, как ржавые гвозди, чтобы превратить ее в оружие. Я видел, как она пожирала его заживо, и теперь я наблюдаю за последствиями, — говорит он мне. — Хочешь быть подлой? Это не заставит меня уйти, Коралина. Я выдерживал бури гораздо более жестокие, чем ты. Ты не такая, какой тебя считает мир. Ты не стерва. Ты девушка. Девушка, которая подверглась насилию. Девушка, которая просто пытается выжить.

У меня такое чувство, что моя грудь вот-вот провалится внутрь, пустота там, где раньше было мое сердце, превратилась в черную дыру, которая всасывает всю доброту в комнате, чтобы выплюнуть ее обратно.

— Пошел ты, Сайлас.

Он проходит дальше в комнату, словно мои слова — это приглашение. Он стоит над моей разрушенной комнатой, в обломках моего дома, как статуя. Потрясающее произведение скульптурного искусства в пространстве чистой злобы.

— Если ты не научишься принимать тот факт, что ты была жертвой еще до того, как стала проклятьем, все, что ты будешь делать, — это продолжать ранить людей, которые не причиняли тебе вреда, — он наклоняет голову, наблюдая за мной. — Это то, чего ты хочешь? Вычеркнуть всех, чтобы не осталось никого?

— Я не была жертвой, — огрызаюсь я, чувствуя, как слезы скатываются по щекам. Я устала, устала от того, что Сайлас всегда находил меня такой разбитой. — Ты что, не умеешь читать газеты? Я была влюблена в него. Я хотела быть рядом.

Я подбираю лоскутки холста, словно это осколки моего сердца, и подбрасываю их в воздух, наблюдая, как они падают дождем на меня. Мой голос почти кричит.

— Это не жертва. Я не сломана — все мои деньги собрали меня обратно. Разве ты не видишь этого? Я сама просила об этом, Сайлас. Я сама напросилась на все это.

Ты просила об этом.

Ты любишь меня. Скажи, что любишь меня.

Ты хочешь остаться здесь со мной навсегда, верно?

Тебе повезло, что у тебя есть деньги, девочка. Это ужасно для тех, у кого их нет.

Могло быть и хуже, понимаешь?

Ты одна из тех, кому повезло.

Слова Стивена и жестокий шквал обвинений со стороны окружающих эхом отдаются в моих ушах, как тысяча маленьких молоточков, бьющих по моему разуму. Я так близка к тому, чтобы взорваться от ярости, способной поглотить весь мир, так близка к тому, чтобы разорвать зубами землю.

Но тут происходит нечто чудесное.

Пальцы Сайласа убирают прядь моих волос за ухо, а ладонь задерживается на моей щеке, впитывая слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать. Я медленно поднимаю на него глаза, нахмурив брови. Он смотрит на меня сверху вниз, прежде чем его губы растягиваются в мягкой улыбке.

Впервые с тех пор, как я узнала имя Сайласа Хоторна, он улыбается.

По-настоящему, мать твою, улыбается. Это грустная, душераздирающая и, несомненно, искренняя улыбка. Как будто он знает, что в этот момент мне больше всего на свете нужно что-то теплое, что-то доброе.

Он смотрит на меня, на мой беспорядок, как на человека, которому стоит улыбнуться. Это подарок, который он дарит очень, очень немногим людям. Подарок, который молча говорит мне, что я достойна его милости, его доброты.

— Нет, Хекс, — шепчет он, качая головой. — Ты сделала то, что должна была сделать, чтобы остаться в живых. Это никогда не делало тебя слабой. Это не значит, что ты сама напросилась. Это делает тебя выжившей.

Из моего горла вырывается всхлип.

Мне страшно.

Боюсь того, что я сделаю с теми, кто мне дорог. Невинные жизни разрушаются сломленными людьми, которым причинили боль, прежде чем у них появился шанс исцелиться. Я — пример в этом искусстве разрушения.

Я прошла через нечто ужасное, выжила, и все говорили мне, что мне повезло.

Но никто не показал мне, как жить с этим. С этим грузом, с этой болью, с этими воспоминаниями.

— Ты все еще живешь в режиме выживания. Тебе просто нужно научиться его выключать, детка.

23. ТЕМНАЯ СТОРОНА

Сайлас

В темноте моего домашнего кабинета царит тишина, позволяющая моим мыслям успокоиться. Дым от сигары клубится в воздухе. Держа стакан с бурбоном в руке, я откидываюсь на спинку кресла.

Смотрю на пистолет, лежащий на дереве передо мной, черный металл блестит в лунном свете, проникающем через окно за моей спиной.

Час назад именно из него я убил человека.

До сих пор чувствую запах пороха и крови, наполняющий воздух, слышу звук, который издает пуля, когда пробивает череп и проходит сквозь мозговое вещество.

Того человека, который несколько дней назад мог утешить разбитую Коралину, в этой комнате нет. Не сегодня.

Пальцы крепко сжимают стакан, поднося его к губам. Я делаю медленный глоток виски.

Чарли Монро бросил технический колледж в конце девяностых. Он работает, ну, точнее работал в ближайшем магазине по ремонту компьютеров. Имея дома жену и сына, Чарли был наивной жертвой обстоятельств, которой предложили деньги в обмен на услуги по взлому и, очевидно, вандализму.

Интересно, предупредил ли его Стивен Синклер о том, с кем он столкнется, когда его поймают? Какая участь постигнет его под дулом моего пистолета, если я узнаю, что это он поиздевался над моими друзьями? Моей женой.

Сначала он был храбрым. Они все такие.

Именно поэтому ломать их так чертовски весело.

— Полмиллиона за легкую компьютерную работу и разрушение квартиры какой-то цыпочки? — он смеется, от него пахнет затхлым запахом сигарет. — Это какая-то гребаная киска.

Руку потребовалось меньше двадцати минут, чтобы внести залог за этого крысеныша, засунуть его на заднее сиденье машины и отвезти в Пик, оставив его наедине со мной.

Наверняка он считал себя счастливчиком, проведя в тюрьме всего два дня, чтобы выйти сухим из воды.

Ствол моего пистолета со звоном ударяет его по голове. Кровь брызжет из раны почти сразу, и он хрипит, заваливаясь на бок, не в силах зажать пульсирующую голову из-за веревок, связывающих его руки за спиной.

— Полмиллиона — это все, чего стоит твоя жизнь, — хмыкаю я, глядя на него, стоящего на коленях на мокрой земле. — Как жаль.

Во мне кипит нерастраченная ярость, которую я хочу выпустить на этого идиота. Не спеша, пока пуля не оборвала его жизнь. Размозжить ему череп голыми руками или сломать позвоночник, но я хочу сохранить это.

Я хочу быть терпеливым и приберечь всю свою ярость для человека, который действительно ее заслуживает. Когда я наконец доберусь до Стивена Синклера, я заставлю его умолять меня убить его, захлебываясь собственной кровью. Я заставлю его молить меня о милосердной смерти.

Он пожалеет о каждой унции боли, причиненной им Коралине Уиттакер.

Я крепко сжимают пистолет в руке, горькая ярость ощущается во рту, как монетка, при мысли о том, через что он заставил ее пройти. Что она пережила в том подвале.

— У Стивена есть кое-что особенное для вас четверых. Он получит эту девушку, сколько бы людей вы ни убили, чтобы предотвратить это, — он ухмыляется, демонстрируя желтоватый цвет зубов.

— Чарли, — говорю я, присаживаясь перед ним на корточки. — Сегодня ночью эта пуля попадет тебе в череп.

— Так покончи с этим, котик.

— Если ты хочешь унести секреты Стивена с собой в могилу, я не буду на тебя обижаться, — я наклоняю голову, наблюдая за его реакцией. — Но твоя семья будет. Будет обидно, если все те деньги, которые ты им оставишь, просто исчезнут.

— Ты не можешь…

Я прижимаю дуло пистолета к его лбу.

— Я оставлю твоего сына в нищете. Все твои счета будут высосаны досуха, и все, что от тебя останется, — это твоя жена, проклинающая твое имя, пока она гниет на улице.

Его глаза расширяются, адамово яблоко подрагивает, пока он молча размышляет, не блефую ли я. Как будто у меня уже нет всего, что мне нужно, чтобы уничтожить его, и ему даже не нужно быть живым, чтобы увидеть это.

— Всего одна кнопка, Чарли. Это все, что мне нужно нажать.

— И все это ради какой-то сучки? — он насмехается, пытаясь вывернуться из своих оков. — Ты чертовски сумасшедший.

В темноте ночи, где есть только я и человек, которого собираюсь убить, я ухмыляюсь, обнажая зубы в оскале. Я встаю во весь рост, пихаю его ногой в плечо, заставляя перевернуться на спину.

— Гарантирую, — говорю я ему, надавливая ботинком на горло. — Еще одно слово о моей жене, и я оставлю твои кишки на пороге твоего дома. Думаешь, твоему сыну понравится найти то, что осталось от его отца?

У каждого человека есть слабое место, точка, где он ломается. Нужно только знать, как его найти.

— Что ты хочешь знать?

Он оказался бесполезным. Все, что он мне рассказал, я уже знал и не приблизился к поискам Стивена. Чарли был хакером, помогавшим рассылать электронные письма, и согласился помочь совершить акт вандализма в квартире Коралины.

Я ненавидел то, что Стивен знал, что делает. Специально оставляет Чарли в качестве приманки, зная, что мы его поймаем. Знал, что меня взбесит, когда я ничего от него не получу.

Все, что дала мне эта ночь, — гребаная головная боль и кровь на моей белой рубашке.

Убийство его не сняло ни злости, ни стресса. Мне не стало легче. Не тогда, когда я знаю, что человек, ответственный за причинение вреда Коралине, все еще там, дышит и играет со мной в шахматы.

Это только усугубило ситуацию.

Меня переполняет непролитая ярость, которую некуда деть. Я не могу быть тем терпеливым и добрым человеком, каким был с Коралиной в тот день, когда в ее квартиру ворвались.

Только не сейчас, когда весь этот шум поглощает меня. Чувство вины гложет меня изнутри. Кроме меня, винить в этом некого. Коралина переживает худший опыт в своей жизни, потому что я убедил ее, что выйти за меня замуж было правильным решением. Алистер медленно сходит с ума под тяжестью пребывания в этом городе и того, что его родители дышат ему в затылок.

Если бы я не позволил Розмари Донахью идти домой одной из библиотеки после той ссоры, никто из нас не оказался бы в таком положении.

Мой эгоизм стал причиной этой ссоры. Из-за моего эгоизма все эти люди, о которых я забочусь, оказались на пути самовлюбленного куска дерьма, который не остановится, пока не перестанет дышать.

Я не оставил нам выбора.

Либо убью его, либо позволю ему продолжать убивать нас.

Еще больше крови на моих руках независимо от того, кто совершит убийство.

Я бросаю взгляд на дверь своего кабинета и слушаю, как она со скрипом открывается. Темные волосы рассыпаются по плечам Коралины, когда она просовывает голову через щель в дверном проеме.

Сегодня я заставил ребят остаться здесь, пока грузчики заносили вещи Лилак и Коралины в дом, а девочек попросил прийти, чтобы помочь Коралине распаковать ее вещи.

Это был идеальный способ отвлечься, занять всех, чтобы она не заметила моего отсутствия, не усомнилась в моем поведении, и к тому времени, как она проснется утром, все вернется к нашей версии нормы.

По крайней мере, таков был план.

Она проходит босыми ногами внутрь и прижимается спиной к двери, отчего та со щелчком закрывается. Я провожаю взглядом линии ее обнаженных ног, мили гладкой, загорелой кожи, умоляющей прикоснуться к ней пальцами.

Мой член дергается под джинсами. Сегодня я вишу на волоске, и ее присутствие здесь, одетой в обтягивающую рубашку и обтягивающие шорты, не помогает.

От этого моя кровь только разгорается сильнее. Искушая меня сделать что-нибудь, о чем она, при свете дня, пожалеет.

— Это мои картины, — говорит Коралина в тишине. Я прослеживаю ее взгляд блуждающий по моему кабинету: вдоль серых стен висят ее работы, которые я приобрел на выставке.

Все двенадцать.

— Богатый засранец, который заплатил вдвое больше, — я наклоняю свой стакан в насмешливом приветствии. — Приятно познакомиться.

Даже в полумраке этой комнаты я вижу, как краснеют ее щеки, как нервы сжирают ее, пока она раскачивается взад-вперед на пятках.

— Зачем ты купил их все? Ради «Света»?

— Они казались слишком личными, чтобы быть в каком-то другом доме, кроме моего. Как будто они уже принадлежали мне.

Наши взгляды встречаются. Воздух между нами словно наэлектризовался. На мгновение она замолкает, изучая мое лицо, словно пытаясь набраться смелости, чтобы что-то сказать.

— Где ты был?

Я приподнимаю бровь.

— Уже играешь в ворчливую жену?

— Это правда? — требует она, и в ее тоне нет и намека на сомнение.

Мои пальцы крепко сжимают стакан в руке, когда я откидываюсь в кресле, глядя на нее поверх стола. Она ловко держится на расстоянии, прижавшись к двери, чтобы в любой момент сбежать.

Чем дольше она стоит, тем меньше я сопротивляюсь идеи увидеть, насколько красив ее колдовской ротик, широко раскрытый, с опухшими губами вокруг моего члена. Я хочу использовать ее чертово упругое тело как выход для этой ярости. К черту все чувство вины.

— Будь более конкретной, Коралина. Если хочешь что-то узнать, будь большой девочкой и спроси меня.

Она поднимает подбородок и смотрит на меня, а затем скрещивает руки на груди, словно это как-то защитит ее от меня.

— Ты сегодня убил человека, который помог разгромить мою квартиру?

Звук хруста его трахеи под моим ботинком эхом отдается у меня в ушах.

Я киваю, подношу стакан к губам и делаю глоток, прежде чем бросить пулю, которая пронзила Чарли Монро прямо между глаз, на свой стол.

— Сувенир, — говорю я сквозь грохот металла о дерево, наблюдая, как серебряная пуля катится по столу, прежде чем остановиться.

Это произвело больше шума, чем его тело, когда оно упало с вершины, разбившись о скалы и бушующее море внизу.

Ее глаза расширяются от шока, как будто она удивлена тем, что я сделал.

— О, боже мой.

Я изображаю замешательство, хмуря брови.

— Ты забыла, за кого вышла замуж, Хекс? Ты забыла, кто я такой, или игнорировала все слухи и надеялась, что я другой?

Я как-то уже говорил, что люди постоянно борются с двумя версиями самих себя.

Человек, который хочет существовать, когда никто не видит, заботится о Коралине. Хочет показать ей, как помочь себе исцелиться. Хочет быть плечом, на которое она может опереться. Этот человек может подарить ей мир.

А человек, которого я демонстрирую миру? Ему все равно, что она сейчас чувствует. Безжалостный человек, который, не колеблясь, отправит другого человека с воплями в ад, если он будет угрожать моим близким. Я видел слишком много коррупции и потерял слишком много людей, чтобы беспокоиться о том, насколько проклята моя душа. Этот человек принесет ей только войну.

— Черт возьми, Сайлас, — шипит она, в отчаянии проводя руками по волосам. — Почему? Почему ты, блядь, просто не мог оставить все как есть?

Я наклоняюсь вперед на стуле, ставя стакан на стол, глаза темнеют, а челюсть сжимается.

— Следи за своим гребаным языком, Коралина, — предупреждаю я, и угроза застревает у меня в горле. — То малое терпение, что у меня осталось, подходит к концу. Не спорь со мной сегодня вечером.

Она движется в темноте, прижав кулаки к бокам. Крошечный комочек гнева. Мне нравится наблюдать, как она пытается запугать меня. Она хлопает ладонями по столу напротив меня, волны волос падают ей на плечи, и в этих двух белых прядях отражается лунный свет.

— В твои обязанности не входит защищать меня. Я просила тебя присмотреть за Лилак. Таков был наш уговор, — она тычет указательным пальцем в стол. — Я не соглашалась на то, чтобы ты подыгрывал стереотипу мудака-альфы.

— Как насчет того, чтобы ты оказала услугу нам обоим, Коралина? — я скрежещу зубами. — Убирайся на хуй.

Она дергается, как будто я ее ударил. До меня доходит, что я впервые с ней так разговариваю. В первый раз, когда мне это понадобилось.

Я делаю это не для того, чтобы казаться злым. Я делаю это потому, что если она не уйдет, то, что я заставлю ее сделать дальше, приведет к тому, что она ляжет спать сытая и проснется с чувством полного сожаления.

Я не хочу, чтобы она ненавидела себя за то, что позволила себе быть со мной, даже если это всего лишь одна ночь.

Ее розовый язычок скользит по нижней губе, голова наклоняется, поскольку она играет в игру, которую собирается проиграть.

— А если нет? Что ты будешь делать, Хоторн?

На моих губах появляется ухмылка, языком провожу по передним зубам.

— Я буду трахать тебя, пока ты не сломаешься, — мой голос хриплый от вожделения. — У меня не хватит терпения быть ласковым с твоим телом. Я буду вытрахивать свою сдерживаемую агрессию в твою тугую киску, пока из нее не потечет по твоим бедрам. Так что вали отсюда на хрен или усаживайся задницей на мой стол и раздвигай ноги.

Она упрямая, ей приходится усваивать уроки на собственном горьком опыте, вместо того чтобы слушать, а я слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать внимание на то, как она себя чувствует по утрам.

Не тогда, когда все, на чем я сосредоточен, — это нагнуть ее задницу над этим столом и оттрахать ее на своем полу.

Коралина слишком прозрачна; я вижу, как она обдумывает варианты. Она хочет остаться, хочет отдаться мне, но боится. Так боится, что я жду, что она уйдет.

Оставит меня дрочить, пока я не обкончаюсь с ее проклятым именем на губах.

Но вместо этого она начинает обходить край моего стола. Ее рубашка свободно сползает с плеча, позволяя лунному свету увидеть белый шрам, проходящий через ключицу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Коралина проскальзывает между мной и столом, от ее влажных волос пахнет лавандой, и усаживает свой зад на столешницу, ноги болтаются прямо перед моими коленями.

— Я все еще должна тебе одну услугу, — мягко говорит она. — Так мы будем квиты.

Я ухмыляюсь, проводя рукой по челюсти. Я никогда не был человеком, который требует возврата долга, но если это оправдание, которое она хочет дать мне, чтобы я мог прикоснуться к ней, то отлично.

— Сними шорты, — приказываю я хриплым от вожделения голосом, застрявшим где-то в глубине моего горла.

Она беспрекословно выполняет мои просьбы. Как бы ей ни хотелось отрицать свое влечение, она больше хочет быть хорошей девочкой для меня. Медленно спуская шорты с длинных ног, не торопясь, она дразнит меня каждым дюймом исчезающей ткани. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу и чуть шире раздвигаю бедра, откидываясь в кресле. Мои пальцы расстегивают пуговицу на джинсах, затем молнию, я опускаю голову, нацелившись на черные шелковые трусики с кружевной отделкой, которые почти ничего не скрывают от моих голодных глаз.

— И трусики тоже.

Ее грудь вздымается, дрожащий вздох срывается с ее губ, пока она нервно следует моим указаниям. От стыда и желания ее соски твердеют, бутоны напрягаются под тонким материалом. Это смертельно опасная комбинация: необходимость делать то, что я говорю, чтобы я вознаградил ее, и чувство слабости за то, что она подчиняется приказам без боя.

Коралина Уиттакер любит вести себя прилично.

И нет ничего, что я любил бы больше, чем превращать упрямую женщину в нуждающуюся шлюху. Полностью, целиком в моей власти наблюдать, как она скулит и плачет, ожидая оргазма, которого она не сможет получить, пока я не разрешу.

Ее нижнее белье соскальзывает к лодыжкам, и, прежде чем она позволяет ему упасть на пол, я подхватываю его левой рукой, сжимая в кулаке мягкий материал.

Я зажимаю его зубами, запах ее возбуждения так близко к моему носу, что я издаю стон, когда рывком стягиваю джинсы, ровно настолько, чтобы вытащить свой пульсирующий член из боксеров. Толстый кончик покраснел, ноет и молит об облегчении.

Громкий вздох заставляет меня поднять глаза, как раз когда Коралина спрашивает:

— У тебя пирсинг?

Серебристый свет луны ловит металл вдоль моего ствола — три штанги, равномерно расположенные от основания до середины, сверкают, пронзая твердые мышцы моего члена.

Прежде чем ответить, я выплевываю ее трусики себе на колени.

— Если ты будешь умолять меня трахнуть тебя, я покажу, для чего они нужны.

Ее взгляд отрывается от моего лица и скользит вниз по моему телу, останавливаясь на моих пальцах, обхватывающих основание члена, на пирсинге, холодном под моей ладонью.

— Мы… — она сглатывает, переводя взгляд с моей талии на глаза. — Это не очень хорошая идея.

— И поэтому ты течешь на мой стол? — я хмыкаю, указывая глазами на ее киску.

Ее обнаженная, выставленная напоказ киска, розовая и умоляющая, чтобы я заставил ее кончить. Она хочет, чтобы я вошел в нее так глубоко, что она, черт возьми, не сможет этого вынести. Я провожу подушечкой большого пальца по набухшей головке, размазывая предэякулят.

Она краснеет, зрачки расширяются. Коралина наблюдает за каждым движением, пока я высвобождаю свой член полностью, поднимаю ее шелковые трусики и оборачиваю их вокруг моего ствола.

Ощущение моих мозолистых рук и ее нижнего белья, натягивающего пирсинг под моей ладонью, вызывает шипение у меня в горле.

Я двигаю ногами вперед, стул подо мной подкатывается ближе к краю стола, за которым она сидит, заставляя ее раздвинуть ноги шире, чтобы соответствовать размеру моих плеч. В результате мое лицо оказывается прямо напротив ее киски, как раз там, где я уже несколько месяцев умирал от желания оказаться.

— Не волнуйся, Хекс. Я не собираюсь трахать тебя сегодня вечером. Но ты пожалеешь, что я этого не сделал.

24. СМЕРТЬ СОЛНЦА

Сайлас

— Сайлас.

Ее стон раздается в темной комнате, проникая в мои уши, когда я целую верхнюю часть ее бедра. Костяшки пальцев Коралины так крепко вцепились в край стола, что побелели, как будто это поможет избавиться ей от боли между ее бедер.

Мои яйца напрягаются, когда рот оказывается так близко к пизде, которая умоляет наполнить ее струей за струей, пока она не сможет ходить без моей спермы, стекающей по ее бедрам. Я поддерживаю устойчивый ритм, ладонью поглаживая свой член вверх и вниз, а другой рукой провожу по внутренней стороне ее бедра.

— Положи ноги на стол, — дышу я. — Убедись, что ты держишь эти ноги раздвинутыми, а киску у меня перед лицом.

Жар от ее центра убаюкивает меня, пока она делает то, что ей говорят. Я кладу пальцы прямо на край ее киски и провожу дразнящим движением вверх и вниз по шву ее набухшей пизды. Выдыхаю, поток воздуха с шумом проносится мимо моих губ, обдувая ее влажную кожу.

— Подожди, я… я ничего не делала с тех пор, как… — заикается она, положив одну из своих рук мне на голову, чтобы удержать меня от пиршества. Она смотрит на меня сверху вниз с паникой в глазах и похотью на щеках.

— Используй слова, милая. Поговори со мной, — я провожу большим пальцем по ее коже, пытаясь выудить из нее слова.

— Каждый раз, когда я пыталась завязать отношения с кем-то еще, я не оставалась в моменте с ними, — она прикусывает нижнюю губу, выглядя при этом такой измученной и такой нуждающейся. — Я теряюсь в своих мыслях, в прошлом. Я хочу остаться здесь с тобой, Сайлас, но не знаю как.

Моя челюсть сжимается.

Я хочу ощутить вкус ее оргазма на своем языке. Хочу, чтобы она осталась здесь со мной.

Чего бы мне это ни стоило. Я должен сделать все, чтобы она доверилась мне.

Моя рука скользит поверх ее бедра, дотягиваясь до своего пистолета, и я оставляю теплый поцелуй на внутренней стороне ее колена.

Она наклоняет голову, чтобы посмотреть вниз, когда я слегка подталкиваю ее запястье рукояткой своего пистолета, предлагая ей оружие.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь убедиться, что ты остаешься со мной, — бормочу я. — И даю тебе контроль, если ты этого не сделаешь.

— Ты же не серьезно, — выдыхает она, тяжело дыша. — Ты позволишь мне приставить заряженный пистолет к твоей голове, пока ты…

— Я ведь это и сказал, верно? — перебиваю я, проводя нижней губой по внутренней стороне ее бедра, едва касаясь. Ее темные глаза горят желанием, когда я поднимаю взгляд от вершины ее бедер. — Это то, что заставляет тебя чувствовать себя в безопасности? Если этого достаточно, чтобы ты позволила мне попробовать тебя на вкус, прекрасно.

Я прижимаюсь лицом к ее коже, провожу кончиком носа по ее гладкой ноге, вдыхая и выдыхая стон боли. Один только ее запах сводит меня с ума, черт возьми.

— Я получу пулю в лоб, Хекс. Только убедись, что кончишь мне на язык, прежде чем нажмешь на курок.

— Я… я не могу…

— Забери гребаный пистолет, Коралина. Я больше не буду просить.

Я прижимаю металл к ее теплой коже, пока она неуверенно не протягивает руку и не забирает его у меня, обхватив дрожащей ладонью рукоять.

— Хорошая девочка, — я стону, продолжая толкаться бедрами в кулак, трение между кожей и тканью доставляет только боль. — Я довею тебе не убивать меня. Ты доверишь мне съесть твою киску.

Я наклоняюсь вперед, пресекая любые ее доводы. Мой язык проводит полоску по шву ее пизды, заставляя Коралину откинуть голову назад со скулящим стоном, от которого мой член подпрыгивает в моей руке.

Прохладный металл пистолета прижимается к моему виску, заставляя мою кровь нагреваться. Это единственный способ, которым я хочу умереть.

Вкус ее киски такой, как я и предполагал. Мускусный и сладкий, тающий в моем горле, заставляющий меня отчаянно желать большего.

Мой голодный рот проникает глубже между ее складок, и я стону, вбирая в себя ее влагу, а мой язык прижимается к ее клитору, обводя бутон маленькими кругами.

Ее киска горячее под моим губами, тело дрожит подо мной, когда я провожу пальцем по внутренней стороне ее бедра, останавливаясь совсем рядом с ее узкой дырочкой.

— Черт возьми, да, — всхлипывает она, тяжело дыша, когда она проводит ногтями по моим подстриженным волосам, отчего по позвоночнику пробегает холодок.

Я убираю руку с члена и использую обе, чтобы исследовать ее тело. Мои большие ладони находят путь к ее талии, затем скользят под рубашку, прослеживают контур ребер, а затем обхватывают ее сиськи.

Мои пальцы скользят по ее соскам, заставляя меня поднять голову.

— У тебя пирсинг? — бормочу я, возвращая ей заданный ранее вопрос и оставляя поцелуй на вершине ее бугорка.

Она смотрит на меня сверху вниз, лицо раскраснелось от экстаза, она мило кивает мне, покусывая нижнюю губу.

Эта гребаная девочка.

Рычание вырывается из глубины моего горла, когда я распахиваю переднюю часть ее рубашки, оставляя ее сиськи обнаженными, они висят, как спелые фрукты, и я могу впиться в них зубами. Две штанги с сердечками на концах, украшают ее темные соски.

Это мой райский сад, и я буду грешить каждый раз, если он будет похож на это.

Я подношу ладонь к ее рту, сжимаю щеки, заставляя ее надуть эти красивые губы.

— Сплюнь, — приказываю я.

И поскольку она так отчаянно хочет быть хорошей для меня, она так и делает.

Используя ее слюну в качестве смазки, я снова обхватываю рукой свой член и стону от ощущения ее слюны и трусиков, трущихся о каждую вену на моем стволе.

— Разве это делает нас квитами, детка? То, что ты позволяешь мне пользоваться твоим телом? Думаешь, я отпущу тебя после этого? Я могу трахать твой аппетитный ротик. Эта киска будет моим завтраком, обедом и ужином. А когда я почувствую себя гребаным садистом, я засуну свой член в эту тугую задницу, просто потому что могу, — во мне все кипит. — Мы никогда не будем квитами, — дразню я, и мой голос звучит, как шепот в темноте.

Коралина вскрикивает, когда я продолжаю свои исследования, полностью прижимая к ней язык, обвожу ее клитор, оказывая нужное давление, пока скольжу пальцем внутрь ее влажной дырочки.

Она сжимается вокруг меня, подавшись бедрами вперед, чтобы насладиться блаженством, которое дарит ей мой рот. Пистолет соскальзывает с моего виска и упирается в плечо, ее разум стремится к освобождению, а тело расслабляется подо мной.

Ее скользкая влажность покрывает мою ладонь, в ушах эхом отдаются хлюпающие звуки, когда я размеренными движениями погружаю палец в нее и вынимаю, дразня это нежное местечко, спрятанное глубоко в ее стенках.

— Сайлас, Сайлас, — задыхается она, дыхание становится все более неровным. Ее груди подпрыгивают вверх и вниз, заставляя меня покусывать ее клитор. Ее ноги напрягаются, бедра сжимаются вокруг моей головы, когда она тянется навстречу моему рту.

Я ухмыляюсь ей в кожу и убираю свой скользкий язык, оставляя ее без облегчения. Ее глаза расширяются, пальцы впиваются в кожу моей головы.

— Нет, я была близко, — это тихий жалобный всхлип, который ласкает мое самолюбие почти так же хорошо, как моя рука ласкает мой член.

— Ты же не думала, что я позволю тебе так легко кончить, правда, Хекс? — спрашиваю я.

Я откидываюсь на спинку кресла, обхватываю ладонью свой твердый член, двигая кулаком вверх-вниз. Предэякулят скользит по моему стволу, когда я со стоном прикусываю нижнюю губу.

— Пожалуйста, — шепчет она, сгорая от стыда за то, что так чертовски сильно во мне нуждается.

Мои бедра бьются о кулак, мышцы рук и ног напрягаются, когда меня охватывает наслаждение. Я прищуриваюсь, ее пальцы пытаются проникнуть между ее бедер.

— Поиграй со своими сиськами для меня. Покажи, как сильно ты этого хочешь. Как сильно ты хочешь оседлать мой член, — мой сдавленный голос низкий и хриплый. — И если ты хочешь трахнуть себя, используй для этого мой пистолет.

Я испытываю ее на прочность, зная, что она была так близка к этому и готова на все, чтобы достичь этой вершины. Но как далеко она готова зайти, чтобы получить меня?

Моя кожа воспламеняется, когда она вдыхает, нащупывая одну из своих грудей правой рукой, пощипывая сосок двумя пальцами и выгибая спину от наслаждения.

— Черт возьми, да, — стону я, и у меня перехватывает дыхание, когда она медленно проводит стволом моего пистолета по своим влажным половым губкам и приподнимает бедра, чтобы потереться о смертоносный металл.

То самое оружие, которое я использовал, чтобы совершить убийство сегодня ночью.

Она прекрасна, ведьма, лицо горит от блаженства, губы приоткрыты, а глаза полузакрыты, не отрывает взгляд от моего пульсирующего члена, пока я трахаю его рукой, наслаждаясь тем, как ее клитор трется о мой ствол.

Я поворачиваю и тяну запястье, приближая себя к оргазму.

— Какая, черт возьми, красивая киска. Такая жаждущая и готовая принять меня. Ты хочешь быть для меня маленькой грязной игрушкой, Коралина? Просто дырочкой, в которой я могу согреть свой член?

Ее киска сжимается вокруг ствола пистолета при моих словах, и она издает долгий, протяжный стон, который становится все громче и громче, словно она не может больше терпеть. Хриплые вздохи с ее пухлых губ говорят мне, что она снова близка к этому.

Я возвращаюсь в прежнее положение, хватаю ее за запястье свободной рукой и выдергиваю пистолет из ее влагалища. Крик, вырывающийся из ее легких, звучит музыкой для моих ушей. Это заставляет мои яйца покалывать, угрожая выплеснуть сперму мне на кулак.

— Сайлас! — умоляет она, извиваясь подо мной.

Никогда еще мое имя не звучало так хорошо, как сдавленный стон на ее порочных губах.

— Ты не ответила на мой вопрос.

Я заставляю ее пальцы разжать оружие, удерживаю его сам, и дразняще провожу языком по ее чувствительному бутону. Пятно ее возбуждения покрывает стол под ее задницей.

— Да! Да, я хочу быть твоей игрушкой, просто дырочкой для тебя. Пожалуйста, я сделаю все, что угодно.

— Продолжай умолять, малышка, — напеваю я. — Мне нравится слышать, как ты умоляешь меня.

— Мне нужно кончить, — умоляет она меня, между сисек у нее стекает пот, она не может сделать полный, глубокий вдох. — Мне больно… Боже, мне больно, пожалуйста.

— Здесь? — предполагаю я, проводя языком по ее пульсирующему клитору. Она резко стонет, насаживаясь на мой язык. — Эта киска болит прямо здесь?

Мой рот ласкает ее сердцевину снова и снова, облизывая ее, играя с ней.

— Да, Сайлас. Прямо здесь, прямо здесь.

Огонь пробегает по моим венам, когда мои бедра беспорядочно ударяются о кулак, сбиваясь с ритма. Мое затрудненное дыхание смешивается с дыханием Коралины, когда я стону между ее бедер.

— Я так близко, пожалуйста, не останавливайся, — в ее глазах стоят слезы. Боже, мысль о том, что ее милое личико покрыто слезами, потому что ей нужно кончить, заставляет мои бедра дрожать.

Я втягиваю ее клитор в рот, обводя языком вокруг бутона, прежде чем засунуть дуло пистолета в ее влажную дырочку, заставляя ее стенки растягиваться вокруг него, заставляя ее перелезть через край и погрузиться в океан эйфории.

Коралина закрывает глаза, выгибает спину, и ее крики наслаждения разносятся по всему кабинету. От силы оргазма ее начинает трясти, ее киска сжимается в крошечных спазмах вокруг металлического стержня, который находится внутри нее.

Когда ее ногти впиваются мне в плечо, я бесцельно толкаюсь в свою руку. У меня в животе взрывается неизбежный оргазм.

— Коралина. Черт возьми, детка, — стону я, когда достигаю оргазма. Напряжение во мне наконец ослабевает, когда толстые струйки спермы покрывают мои пальцы, растекаясь по ее шелковым трусикам.

Раскаленное добела блаженство разливается по мне, язык не может удержаться, чтобы не слизать вытекающие из нее соки, пока я содрогаюсь от толчков своего освобождения. Солоноватый и в то же время сладкий вкус ее возбуждения покрывает мой подбородок, когда я поднимаю голову. Она откидывается на стол, опираясь ладонями за спину, чтобы не упасть.

Она измучена. Устала и пребывает в блаженстве.

Если бы она только знала, что это только начало того, что я хочу сделать, прежде чем трахнуть ее. Как будто мой член согласен с этим, он дергается и твердеет, когда я встаю. Делаю шаг между ее бедер, она смотрит на меня, все еще пытаясь выровнять дыхание.

Я обхватываю ее сзади за шею, соединяя наши губы. Она стонет, сосет мой язык, чтобы насладиться вкусом своей влаги. Я едва представлял, как глубоко хотел бы зарыться в нее.

У нее есть я, и она даже не осознает этого, она так поглощена попытками держать меня на расстоянии, что не понимает, что я хочу ее боли. Я хочу, чтобы она кричала от боли и ноющей ярости. Того человек, которого она прячет от мира, того, кого она боится увидеть в зеркале.

Я хочу ее.

И я не знаю, что это значит для меня, для нас. Я никогда не был тем, кто ясно мыслит, когда на горизонте появляется что-то, чего я хочу.

— Открой, — приказываю я ей, наблюдая за тем, как ее брови хмурятся в замешательстве, но челюсть опускается, и розовые губы раскрываются для меня.

Я сжимаю ее щеки ладонью, прежде чем засунуть шелковые трусики ей в рот. Моя сперма пачкает ткань, некоторые капли все еще стекают с кружевных краев.

В глубине души я испытываю желание, которое накапливается с того самого момента, как я увидел Коралину. Это неистовый огонь, который мечется и стонет, бьется под землей так же, как под моей кожей. Это совершенно неожиданно и ошеломляюще, как будто оно не может насытиться само собой. Оно кровоточит и распространяется от прикосновения.

Солнце меркнет, и на смену ему приходят золотые искорки в ее глазах.

— Ты моя жена, Коралина Хоторн. Если я захочу покрыть себя кровью еще тысячи мужчин, чтобы защитить тебя, я это сделаю, — говорю я ей. — Они не смогут причинить тебе вред, и не ответить передо мной.

25. НАША ЧЕТВЕРТАЯ

Коралина

Никто не говорит о том, какие у него сильные руки.

Речь идет не о врожденной силе, которую они могут источать, а о чувстве, которое они могут вызвать, если их приложить к нужному человеку.

Некоторые руки могут просто существовать и вызывать эмоции.

У Сайласа такие руки.

Что лично для меня является самым прискорбным событием в мире.

Сегодня утром, пока он варил кофе, что он делает каждое гребаное утро, с раздражающей пунктуальностью наливая свой дурацкий кофейный сок³⁴, я наблюдала за ним из комнаты Лилак.

Технически это наша комната, поскольку мы живем в одной комнате, потому что я отказываюсь делить с ним постель. Я прикушу язык и буду спать на кровати, которая стоит напротив кровати моей семнадцатилетней сестры, пока она не поступит в колледж, просто чтобы не делить с ним одну кровать. Я одержу верх.

В общем, его руки.

Было ровно пять утра, а я все еще не могла уснуть. Что не ново — я никогда не сплю, а если и сплю, то не всю ночь напролет. Мой разум будит меня в любое время, просто чтобы напомнить, какой страшной может быть темнота.

Я не была уверена, лег ли Сайлас спать или у него, как и у меня, хроническая бессонница. Иногда в ночной тишине я ничего не слышу из его спальни, а в другие ночи я слышу, как со скрипом открывается дверь его спальни, прежде чем открывается дверь в подвал, и он исчезает в своей пещере, возвращаясь только в пять утра, чтобы сварить себе кофе.

И вот сегодня утром я смотрела на него из своей комнаты, на коленях у меня лежал этюдник, и все, на чем я могла сосредоточиться, — это его руки. И мышцы спины. Они пульсируют и вздуваются при каждом его движении. Хорошо очерченные, равномерно распределенные, они проступают вдоль позвоночника и переходят в узкую талию. Золотисто-коричневая кожа испещрена тенями от солнечного света.

У Сайласа Хоторна охренительно узкая талия.

Но его руки.

Руки у Сайласа большие, с широкими ладонями и длинными пальцами, которые двигаются с неуловимой грацией, когда он готовит кофе. Вены под его кожей вздымаются, словно горный хребет, проходя по костяшкам пальцев и переходя в запястья на руках.

Они сжимают и удерживают вещи с такой силой, но с такой мягкостью, какой я никогда не видела.

От его рук у меня в животе завязывается узел.

Желание почувствовать их на себе, желание, потому что один только взгляд на них заставляет меня вспомнить его прикосновения. Каждую секунду.

Все утро я потратила на то, чтобы привести в порядок свою художественную студию к сегодняшнему благотворительному мероприятию «Света», и все, о чем я могла думать, развешивая декорации, — это его гребаные руки на моем теле и ночь в его кабинете.

Когда завеса теней скрывала нас от посторонних глаз, а наши руки исследовали опасную территорию. По позвоночнику пробегает дрожь, сердцевина сжимается, словно я чувствую, как холодный металл его пистолета прижимается к моей разгоряченной коже.

Прошло три дня.

Он спокойно позволяет мне держать дистанцию, ни разу не затронув эту тему в случайных разговорах, которые нам приходится вести, когда мы оба сталкиваемся после возвращения домой с работы. Обычно он приходит домой позже меня и всегда задает один и тот же вопрос, когда входит в дверь.

— Вы двое ели?

Лилак всегда отвечает либо «да», сообщая, что на плите осталась еще еда, либо «нет» — и тогда мы заказываем еду на вынос.

Это чертовски болезненно по-домашнему.

Они сдружились без моего согласия. Раньше я не предполагала, что это станет проблемой, потому что они такие разные. Лилак шумная, постоянно бросается в глаза своей жизнерадостной натурой, а Сайлас… ну… не такой.

Вчера я пришла домой и обнаружила их в гостиной, оба сидели на полу с шахматной доской между ними. Он пытался научить ее, в то время как она постоянно ставила телевизор на паузу, чтобы углубиться в самоанализ каждой из своих любимых сцен из фильма «Движение».

Сайлас молчал, кивая головой, пока она говорила, но не в том смысле, что игнорировал ее, успокаивая, пока она не закончит. Нет, когда она делала паузу, он задавал вопросы. И я буквально видела, как сестра загоралась, отвечая.

Нет ничего, что она любила бы больше, чем людей, которые слушали бы ее текущие теории и убеждения. Это ее язык любви.

А мой язык любви — это когда люди хорошо относятся к моей сестре.

Это равносильно тому, как если бы мужчины держали на руках младенцев. У меня внутри происходит что-то странное.

В тот вечер перед сном мне пришлось напомнить ей, что это временно, и привязанность к нему только усложнит ей жизнь. Он не был чем-то постоянным — Сайлас Хоторн был мимолетным моментом в нашей жизни. Она знала, в чем дело. Но Лилак… ну, она — это она, и она не слушает.

Я должна буду быть рядом, чтобы собрать кусочки воедино, когда все это закончится, и она будет скучать по его обществу.

— Черт.

Баннер, который я пытаюсь повесить снаружи студии, снова выпадает у меня из рук. У меня есть ровно два часа до того, как начнут собираться люди, и эта студия — настоящая катастрофа. Ничего не готово, и с течением времени я все больше погружаюсь под воду.

— Дурацкие горячие, сексуальные руки, — я тихо ругаюсь, сжимая плакат. — Дурацкий одеколон, который так приятно пахнет, дурацкий язык, который…

— Похоже, мы появились как раз вовремя.

Я чуть не падаю с маленькой лестницы, на которой стою, когда оборачиваюсь, баннер развевается и падает на землю, когда я смотрю на людей, стоящих внизу.

Сидя на тротуаре перед моей открытой студией, Сэйдж смотрит на меня, прикрыв глаза от летнего солнца черными солнечными очками, и ухмыляется.

— Что вы, ребята, здесь делаете?

Медленно я начинаю спускаться по ступенькам лестницы, пока не оказываюсь на земле, где и должны быть ноги. К черту эту лестницу и к черту этот плакат.

— Звонил Сайлас, сказал, что тебе может понадобиться помощь, — Брайар ухмыляется и я предполагаю, что это толстовка с капюшоном, которая на ней, Алистера, судя по ее размеру, она доходит до середины бедра, а затем переходит в леггинсы в сеточку. — Похоже, он был прав.

— Знаешь, — хмыкает Лира, покачиваясь взад-вперед на пятках, — я начинаю обижаться, что ты не просишь нас сама.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, не зная, смогу ли сказать им правду.

Что я так привыкла к отсутствию поддержки, к тому, что все приходится делать самой, что забыла о существовании людей, готовые помочь мне сейчас.

— Не воспринимай это так, — говорю я. — Я со всеми такая. Просить — это не то, в чем…

— Ты хорошо разбираешься? Ни хрена подобного, — перебивает Сэйдж, поднимая на голову очки. — Не волнуйся, с этими двумя ты справишься. У меня получилось, просто нужно время.

— Вы делаете это потому, что я замужем за лучшим другом ваших парней? — спрашиваю я, глядя в лицо каждой из них и скрещиваю руки на груди. — Если мы просто будем вести себя вежливо, это нормально. Или это жалость? Из-за того, что со мной случилось? Мне просто нужно знать, почему вы так стараетесь быть со мной милыми.

Брайар склоняет голову.

— Почему ты такой скептик?

Я восхищаюсь прямотой ее вопроса, хотя уверена, что она хотела сказать: Почему ты такая сука?

Не то чтобы я хотела быть такой. Настороженной и недоверчивой. Но это тяжело, когда люди один за другим подводят тебя. Я хочу верить, что у них добрые намерения, но не могу избавиться от чувства недоверия.

— Ясмин, моя школьная подруга, — начинаю я, прекрасно понимая, что все знают дочь двух арт-магнатов, девочку, которую я знаю с детского сада. Мы вместе влюбились в искусство, и так же быстро этот шедевр дружбы распался. — Она была рядом со мной, когда меня спасли. Присылала мне посылки с пожеланиями выздоровления и цветы в больничную палату. Даже приходила и приносила домашнюю еду, пытаясь вдохновить меня вернуться к рисованию, — я облизываю нижнюю губу и вздыхаю, качая головой. — Да, но через три месяца после этого начался ажиотаж — люди узнали о том, что я рассказала только Ясмин. Шрамы, которые оставил на мне Стивен, пытки и унижения, которым он меня подвергал, все, что я рассказывала ей по секрету, стало достоянием общественности, и они, блядь, сожрали это.

Во мне что-то сломалось, когда я узнала, что незнакомые люди по всему миру читают о том, как меня заставляли есть из собачьей миски и справлять нужду в ведро, слушая подкасты и рассказы ведущих новостей о моем психическом состоянии.

Как можно влюбиться в человека, который вывихнул тебе плечо?

До похищения она, должно быть, увлекалась всякими извращениями.

Меня вскрыли, я была еще жива и могла чувствовать, в то время, как люди заглядывали в мои внутренности. Они совали туда свои любопытные руки, делая предположения, основанные только на том, что преподносили им СМИ.

Я стала историей. О том, что я все еще человек, было забыто.

Именно поэтому я с самого начала отказалась общаться со СМИ.

Ясмин была лишь первой, кто предал мое доверие.

— Ну и дрянь, — бормочет Брайар.

— Она все еще живет в Спрингсе. Мы могли бы…

— Тебе нельзя ее зарезать. Если тебя арестуют, Тэтчер обвинит нас, а я не собираюсь участвовать в его мелодраме, — вмешивается Сэйдж, прежде чем Лира успевает закончить предложение, заставляя ее закатить глаза.

— Я хотела сказать, что мы можем проколоть ей шины, — поправляет Лира, и хотя ее черты выдают невинную, застенчивую улыбку, в ее глазах есть выражение, которое говорит мне, что она убьет кого-нибудь, если придется. — В любом случае, мы пытаемся подружиться не для того, чтобы быстро заработать на таблоидах.

— Тогда почему?

— Чувиха, — вздыхает Сэйдж, как будто это очевидно. — Ты у нас четвертая.

Я хмурюсь.

— Четвертая что?

— Ты никогда не смотрела «Колдовство³⁵»? Культовую классику 1996 года?

Я качаю головой, отчего ее рот открывается в шоке, как будто я только что сказала ей, что совершила преступление.

— На эти выходные у нас запланирован вечер кино. С чистой совестью заявляю, я не могу допустить, чтобы ты еще больше вошла в наш мир, не посмотрев, как доминирует Файруза Балк, — приказывает она. — Но пока просто знай, что ты у нас четвертая. Если тебе понадобится время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, пусть будет так.

— Теперь ты часть Общества одиночек, — говорит Лира. — Забытые. Те, кто никогда не вписывался в иерархию Пондероза Спрингс. Ты по-прежнему можешь быть одинокой, просто мы будем одиноки вместе.

Старые собаки не могут научиться трюкам за один день, но какая-то часть меня жаждет того, что они предлагают.

Ощущение принадлежности.

Знание того, что есть люди, которым не все равно и которые будут скучать по тебе, если ты умрешь. Знание того, что ты не одинок и где-то вписываешься, каким бы маленьким ни было это пространство.

Как и в ночь пряток, в моей груди загорается искорка надежды.

Поэтому я предлагаю оливковую ветвь.

— Кто из вас знает, как повесить баннер?

***

Несколько часов спустя люди заполняют мою полностью украшенную студию. Хеди и другие члены совета директоров «Свет» уже выступили с короткими речами, и начался торг за картины девушек.

Это хорошая компания, за которую я должна благодарить Зои Хоторн. Она пришла с небольшой армией женщин и мужчин с большими карманами, желающих очистить свою совесть благотворительностью.

Мне было все равно, кто они; важно было лишь то, что деньги попадут в карманы выживших. Деньги, в которых некоторые из них отчаянно нуждаются, чтобы получить ресурсы, которые они заслуживают, чтобы исцелиться.

— Мисс Уиттакер!

Я перевожу взгляд на Фэй, которая прокладывает себе путь сквозь толпу, чтобы добраться до меня. Ее рваные шорты и розовые волосы выделяются среди богачей, как бельмо на глазу.

Но ей все равно. Улыбка на ее лице не может померкнуть из-за высокомерных людей. Не сегодня.

— Привет, Фэй, — я отвечаю ей теплой улыбкой.

Она, запыхавшись, останавливается передо мной.

— Мне называть вас миссис Хоторн, раз уж вы вышли замуж?

Я давлюсь собственной слюной, выплевывая ответ.

— С Коралиной по-прежнему все в порядке.

— Вы никогда не поверите, что только что произошло. Кто-то купил мою картину! Синтетический кубизм³⁶, с которой вы мне помогли. Она только что продана!

— Поздравляю, Фэй.

Моя улыбка искренняя. Чистое счастье, не тронутое тьмой. Поток радости в ненастную ночь. Никто не заслуживает этого больше, чем она. У нее вся жизнь впереди; радость, которую она испытывает, — это лишь краткий миг в жизни, которая, как я надеюсь, будет долгой.

Фэй застает меня врасплох, она обнимает меня и прижимает к себе.

Она обнимает меня.

Я знаю, как обниматься, но то, что меня застали врасплох, заставляет меня чувствовать себя неловко, когда я неуверенно обнимаю ее в ответ.

— Спасибо, — вздыхает она, крепче сжимая меня в объятиях. — Спасибо. Мне бы хотелось, чтобы эти слова были достаточно емкими, чтобы выразить то, что вы для меня сделали.

— Не стоит благодарности. Это все ты, — я нежно поглаживаю ее по спине, прочищая горло, когда отстраняюсь. — Отправляйся праздновать со своей семьей и передай маме привет.

Я смотрю, как она исчезает в толпе, направляясь к своей семье, и мои щеки горят от смущения. Не потому, что она обняла меня, а из-за откровенной физической привязанности на публике. Все эти люди считают меня неженкой, как будто мне не все равно. Превращают меня в мишень.

— У тебя действительно хорошо получается, — резкий голос Сэйдж доносится из-за моего плеча.

Поворачиваюсь к ней и ухмыляюсь.

— Стоять и выглядеть симпатично?

Она приподнимает бровь.

— Ты думаешь, что ты симпатичная?

Мой рот слегка приоткрывается, прежде чем ее губы расплываются в теплой улыбке. На секунду я увидела девочку, которой она была в старшей школе. Печально известную дрянную девчонку, которую все так боялись.

— Просто шучу, — она слегка подталкивает меня своим бедром. — Что касается преподавания — у тебя это хорошо получается.

Сегодня мне не по себе от всех этих похвал. Это не обыденное явление в моей жизни, никогда не было, и вдруг повсюду добрые слова, больше, чем я слышала за всю свою жизнь, и я не знаю, как к этому относиться.

— Так вы двое трахались? — прямо спрашивает она, ухмыляясь со знающим блеском в глазах.

Я кашляю, застигнутая врасплох.

— Что? Нет? Почему ты спрашиваешь? Он сказал…

— Рук догадался. Сказал, что у Сайласа посторгазмическое свечение, — она смеется.

— Разве тебе не неловко? Говорить мне об этом после того, как он встречался с твоей сестрой? — я поднимаю щиты, надеясь, что она отстанет, прежде чем я сорвусь и скажу что-нибудь, чего не следовало бы произносить вслух.

Я уклоняюсь и кусаюсь, когда люди подходят слишком близко, но у Сэйдж тоже есть зубы.

— Милая, не пытайся разозлить меня, — в глазах Сэйдж горит вызов, голубые глаза горят, когда она опускает взгляд на свои красные ногти. — Я задену твои чувства.

Сомневаюсь, что кто-то, включая меня, сможет переплюнуть Милашку Сэйдж Донахью. Ее гнев печально известен.

— Я не это имела в виду. Я просто… — я кусаю внутреннюю сторону щеки. — Говорить о подобном дерьме мне неловко. А я стерва, когда мне некомфортно. Мы просто… мы друзья.

Друзья, которые возможно дурачились, а возможно, и нет. Друзья, которые состоят в фиктивном браке. Это странная дружба, но это все, чем она является. Это все, чем она может быть.

— Конечно. И поэтому он только что пришел?

Я отворачиваюсь от ее ухмыляющегося лица, собираясь спросить, что она имеет в виду, когда замечаю высокую фигуру Сайласа, появившегося в дверях.

— Почему он здесь?

Он все еще одет в свой рабочий костюм, дорогой материал обтягивает его плечи, сужаясь к талии. Он выглядит дорого, даже влиятельно, и я не уверена, как люди умудряются верить, что он женился на мне.

Это заставляет меня вспомнить, что у нас намечается мероприятие с участием его компании. Это значит, что мне нужно придумать способ убедить людей, что я та, кто нужен Сайласу. Та, кто заслуживает его фамилию.

Чтоб меня.

— Потому что ему не все равно, — Сэйдж наклоняется ко мне и шепчет: — Никто не заботится так, как Сайлас Хоторн. У всех нас есть проклятие, Коралина. И это его.

Сэйдж отходит от меня, оставляя меня на произвол судьбы, и я безмолвно молюсь, чтобы он не нашел меня, но это невозможно. Как будто у него есть какой-то радар на меня.

Я решаю встретить его на полпути, поскольку его глаза уже нашли мои, и как только мы оказываемся достаточно близко друг к другу, он первым начинает говорить.

— Это место выглядит потрясающе.

— Девочки очень помогли. Спасибо, что позвонил им. Но тебе не обязательно было приходить. На работе, должно быть, много дел.

Я ерзаю под его тяжелым взглядом, который не отрывается от моего лица, словно он не хочет смотреть ни на что, кроме меня. Такое пристальное внимание со стороны кого-то ошеломляет.

— Это, — он обводит рукой пространство вокруг нас, — «Свет», помогает этим девочкам, это важно для тебя, да?

Я тихонько киваю, не зная, что ответить, так боюсь показать кому-либо, особенно ему, насколько мне не все равно.

— Тогда я буду здесь, — он поднимает руку, убирая прядь волос мне за ухо. — Если это важно для тебя, я могу пропустить совещание по бюджету ради этого.

Его пальцы проводят по моей щеке, легонько касаясь костяшками. Кольцо, на его безымянном пальце, поблескивает на свету, напоминая о связывающих нас узах.

Это первый раз, когда он прикасается ко мне с той ночи в его кабинете.

При мысли об этом у меня в животе становится теплее, бедра подергиваются, когда внутри разливается жар.

— Сайлас, — я прочищаю горло. — Насчет той ночи. Я…

— Ну, Джеймс, я никогда не думала, что доживу до этого дня! — голос, как скрежет ногтей по доске прерывает мой словесный понос. — Нам наконец-то удалось выследить счастливую пару!

Я заметно вздрагиваю, когда вижу, как Реджина и мой отец расталкивают толпу, шагая в паре, пока не оказываются перед нами. На ней шляпа с перьями, и она очень похожа на какаду.

Сайлас, всегда чувствующий язык моего тела, интимно обнимает меня за талию, кладет ладонь мне на бедро и притягивает к себе.

— Реджина Уиттакер, — она протягивает ему руку. — Приятно, наконец-то, познакомиться с тобой.

Сайлас берет ее за руку и из вежливости пожимает ее. Что мне действительно нравится в этом парне, так это то, что он никогда не заставляет себя улыбаться. Я имею в виду, что на самом деле у него на лице нет никаких эмоций, но мне нравится, что он не меняется в общении с разными людьми.

Сайлас — это Сайлас.

Что видишь, то и получаешь.

Но со мной все по-другому. Как будто это утверждение неприменимо, когда мы наедине. Иногда, Сайлас — это кто угодно, только не Сайлас. Он совсем другой.

Он из тех мужчин, которые покупают целую коллекцию твоих работ, потому что не хотят, чтобы у кого-то были те твои сокровенные частички, которые ты добровольно отдаешь людям. Он хочет, чтобы они были только у него.

— Джеймс.

Челюсть моего фальшивого мужа сжимается, когда он пожимает руку моему отцу, в его глазах знающий блеск, затаившаяся угроза. Сайлас знает моего отца; Джеймс даже не подозревает, насколько хорошо.

— Коралина, что это за наряд? У тебя не было времени переодеться перед мероприятием?

Я опускаю взгляд на поношенный джинсовый комбинезон и белую футболку.

— Это благотворительная акция, Реджина. Всем наплевать на мою одежду.

— Дорогая, этот рот, клянусь, — она наклоняется ко мне, касается моей щеки и качает головой. Я едва удерживаюсь, чтобы не откусить ей палец, когда она отстраняется. — Как у вас двоих обстоят дела с семейной жизнью? Лилак не слишком мешает? Я пыталась объяснить Коралине, что такому мужчине, как ты, нужно личное пространство.

Я пытаюсь скрыть шок на своем лице. Она заигрывает с ним? Передо мной? Перед моим отцом?

— Нам нравится, что она с нами. Она замечательная.

— Что ж, я надеюсь, что они обе заботятся о тебе. Я пыталась убедиться, что Коралина знает, как вести домашнее хозяйство, но она всегда была так увлечена своими маленькими рисунками.

Каждый раз, когда она открывает рот, я вспоминаю, почему мне хочется заткнуть его.

— Те маленькие рисунки, которые были проданы за полмиллиона долларов в мой выпускной год в старшей школе? — огрызаюсь я, кладя руку на живот Сайласа в защитном жесте, чувствуя, как под рубашкой проступает его пресс. — Мы заботимся друг о друге, Реджина.

— Я в этом не сомневаюсь, — она кивает, разглядывая меня так, как смотрела, когда я будучи подростком, спускалась по лестнице, оценивая каждый фунт моего веса, каждый предмет одежды.

— Сайлас, — мой отец прочищает горло. — Мы были бы рады пригласить вас как-нибудь на ужин. Наш шеф-повар готовит первоклассные ребрышки, которые прекрасно сочетаются с бутылкой шотландского виски. Ты любишь односолодовый виски?

— Я пью бурбон, — мышцы на его челюсти подергиваются, голос ровный, как жидкая ночь. — И я не ем мясо.

Я пытаюсь скрыть шок на своем лице, но мне это удается с трудом, когда я смотрю на него. Про бурбон я знала. У него в кабинете стоит тележка, в которую каждый вечер кладут лед, но мясо?

— С каких пор? — спрашиваю я.

Сайлас опускает взгляд, суровость в его глазах смягчается, и, как будто в этом нет ничего особенного, как будто это самая простая вещь в мире, он говорит:

— С тех пор, как ты сказала мне, что тебе не нравится запах.

Он выглядит почти оскорбленным, что я вообще могла думать иначе. Как будто само собой разумеющееся, что если мне что-то не нравится, то и ему это не понравится.

Я немного таю под взглядом этих темно-карих глаз, и мое сердце сжимается в груди. Это такой маленький жест, но это самое доброе, что кто-либо когда-либо делал для меня.

Моя рука, лежащая на его животе, скользит вверх к груди, и, хотя мои родители наблюдают за нами, я не могу удержаться от того, чтобы приподняться на цыпочки и поцеловать его в уголок рта.

Целомудренная и быстрая благодарность без слов.

— Похоже, нам не придется долго ждать внуков, Джей.

Тепло моего тела разливается ледяным холодом. Я опускаю ноги на землю и, прищурившись, смотрю на нее.

— Реджина, при всем уважении, но, черт возьми, какого хрена тебя это волнует?

— Прости? — выдыхает она, широко раскрыв глаза.

Я не планировала ничего говорить, но раз уж я уже начала, то это не остановить.

— Ни разу, ни разу в жизни тебе не было до меня дела. А теперь что? То, что я выхожу замуж за человека с деньгами, тебя это волнует? Я годами пыталась заслужить твою любовь, как будто для этого нужно работать, а не дарить ее безвозмездно, — я качаю головой от ее дерзости, злобно улыбаясь. — Я провела свое детство, из кожи вон вылезая, чтобы быть такой, как ты хотела, но тебе этого всегда было недостаточно. Так что спрошу еще раз: какого хрена тебя это волнует?

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Я воспитывала тебя, как могла, но ты всегда была такой… проблемной. С самого начала! — Реджина фыркает, как рыба, вытащенная из воды. — Джеймс, ты что, собираешься позволить ей так со мной разговаривать?

— Коралина…

— Я предлагаю, — перебивает Сайлас, обращаясь непосредственно к моему отцу, — тщательно подбирать следующие слова, Джеймс.

Мой отец всегда был непреодолимой силой, но Сайлас — непоколебимый противник. Они сражаются как титаны, и если бы мне пришлось делать ставку, я бы поставила на своего мужа. Фальшивый или нет. Сайлас — защитник по натуре; когда ты находишься в его окружении, никто не посмеет тебя тронуть.

— Вы двое можете что-нибудь купить или заняться собой, — отрезаю я, закончив этот разговор, устав от того, что разговариваю с ними, притворяясь, что им на самом деле не все равно.

Это мероприятие не о них, а именно это я и делаю, разговаривая со своими дерьмовыми родителями. Я не хочу лишать этих девочек такой возможности, поэтому я освобождаюсь из объятий Сайласа и выхожу на улицу подышать свежим воздухом.

И точно так же, как в тот вечер на выставке искусств, Сайлас следует за мной, встречая меня при дневном свете. Солнечные лучи падают на нас обоих, когда он засовывает руки в карманы. Я смотрю на него, по-настоящему смотрю на него в течении секунды.

Как бы я ни старалась это отрицать, он мне нравится.

Гораздо больше, чем я когда-либо хотела. Из-за него так чертовски трудно сдерживаться. Все, что он делает, все, что он говорит, вызывает у меня желание уступить.

— Что тебе нужно? — спрашивает Сайлас.

— Хм?

— Что тебе нужно? — спрашивает он снова. — Ты хмуришься, когда расстроена. Скажи мне, как это исправить.

Это именно то, о чем я говорю. Этот все замечающий парень, который видит меня насквозь с того самого первого телефонного звонка. Никто никогда не заботился обо мне так, как он. Никто не обращал внимания на то, как я двигаюсь и что чувствую, так, как он.

Всю мою жизнь меня заставляли верить в то, что я нелюбима. Что я проклятое, не заслуживающее любви существо, а Сайлас просто… С ним все выглядит так просто.

— Я говорю тебе, что мне нужно, чтобы почувствовать себя лучше, а ты просто исправляешь это? Щелчком пальцев? Что, если я скажу, что, проткнув Реджину вилкой, я почувствую себя лучше, Хоторн.

Он подходит ближе ко мне, проводя большим пальцем по морщинкам у меня на лбу.

— Ты управляешь монстром, Хекс. Все, что тебе нужно, уже твое.

Самое страшное не в том, что он считает себя монстром.

А в том, что я ему верю.

26. ЧЕРНЫЙ МЕД

Сайлас

— Где сегодня прекрасная Кэролайн, Сайлас?

Моя челюсть сжимается, когда я смотрю на Дэниела Хайленда, позволяя его вопросу на мгновение повиснуть в воздухе. Я даю ему шанс исправиться, но когда он ведет себя как дурак и не пользуется им, я делаю это за него.

— Дэниел, мою жену зовут Коралина, — говорю я, раздраженный его вопиющим неуважением. — Не заставляй меня напоминать тебе об этом снова.

Он подавляет страх быть уволенным. Теперь, когда я официально заменил своего отца, одобренный советом директоров в связи с моим бракосочетанием, его место в компании висит на волоске от его гребаных крысиных зубов, и он это знает.

Я поднимаю два пальца, показывая бармену, который быстро наливает мне еще один напиток, пододвигая янтарную жидкость ко мне через стойку. Мне нужна целая аптечка, чтобы продержаться остаток вечера.

— Должно быть, вылетело из головы, — он прочищает горло и откашливается в кулак. — Больше не повторится.

Я киваю ему, поднимаю бокал с бурбоном и делаю глоток. Он знает ее имя; он просто хочет залезть мне под кожу любым способом, не проявляя откровенного неуважения ко мне. Нет, он чертов червяк, поэтому он скрытен.

На мой молчаливый ответ он убегает, бормоча под нос, как побитая собака, оставляя меня размышлять в одиночестве впервые за сегодняшний вечер.

Наедине с девяноста миллионами мыслей, проносящихся в моей голове. Рабочий бред, с которым я не ожидал столкнуться так скоро. Свадебные планы моей мамы, которая хочет, чтобы мы поженились к концу следующего месяца. Я все понимаю — мы не уверены, сколько времени осталось у отца, и не то чтобы мы устраивали грандиозную церемонию. Это частная церемония, только наши семьи и друзья в соборе Святого Гавриила. Но это еще один дополнительный стресс в нашей жизни.

Коралина принимает все как должное и почти не вздрагивает, когда моя мама появляется с цветовой палитрой для репетиционного ужина и разными вкусами тортов. Не говоря уже о том, что Лилак отрывается по полной, подбирая цветы для церемонии, и уже несколько дней не перестает говорить о покупке свадебного платья.

С этим я могу согласиться. Коралина в белом — моя любимая эротическая мечта. Я не против снова увидеть ее в свадебном платье.

Присутствие Коралины в моем доме не так страшно, как я думал. Мне нравится, когда она рядом, несмотря на то, что с ней то жарко, то холодно. В один день она впускает меня, а в следующий — снова выставляет вон.

Это маленькая забавная игра, в которую мы играем.

Она притворяется, что я ей не нравлюсь, а я позволяю ей думать, что я в это верю.

Я не из тех, кто отрицает свои желания, и никогда таким не был. Я прямолинейный человек. Если я кого-то хочу, я этого хочу. Они узнают об этом, а я хочу Коралину.

Все больше и больше, чем дольше она находится в моем доме.

У меня начинает болеть голова, когда я вспоминаю о Стивене. Из-за этого, а также из-за того, что мне приходится присутствовать на благотворительном вечере на этой богом забытой работе, я жалею, что не взял с собой обезболивающие. Это даже не сбор средств — это мероприятие для общения с конкурирующими компаниями. А это значит, что у меня нет другого выбора, кроме как поддерживать беседу.

У моего отца это получалось гораздо лучше, чем у меня. Он умеет развлекать людей, болтать и смеяться. Я не из таких мужчин.

Но на работе, здесь? По крайней мере, я могу что-то делать. По крайней мере, мои руки не бездействуют.

Самое ужасное в ситуации со Стивеном то, что мы ничего не можем сделать. Нет никаких зацепок; с тех пор как он ворвался в квартиру Коралины, не было ни слова. Мы просто сидим, сложа руки.

Мы знаем, что он где-то рядом, наблюдает за нами. Мы чувствуем его в воздухе. Его присутствие витает в Пондероза Спрингс, как вирус.

Когда в голове всплывает мысль о Стивене, я инстинктивно оглядываюсь в поисках Коралины. Она ушла в уборную, но это было несколько минут назад, а значит, она втянута в разговор, из которого ей определенно нужно помочь выбраться.

Коралина милая, когда ей комфортно, но у нее острые зубки. И хотя то, как она показывала их своей мачехе на днях, меня завело, я бы очень хотел избежать необходимости сдерживать людей, пока она нападает на кого-то за то, что он засранец.

Я осматриваю банкетный зал, залитый мягким золотистым светом люстр. Люди грациозно двигаются, смеются и разговаривают друг с другом в своих дорогих нарядах. В углу играет группа из двух человек тихую музыку, а официанты разносят серебряные подносы с закусками.

Я уже собираюсь направиться в уборную, когда замечаю ее ярко-оранжевое шелковое платье-комбинацию в пол. Мне чертовски нравится, как она уложила волосы: гладко зачесала их назад и заправила за уши, чтобы подчеркнуть четко очерченные скулы.

Каждый раз, когда она укладывает волосы вот так, я думаю только о том, как бы намотать эти каштановые и белые пряди на свой кулак. Использую их как рычаг, чтобы засунуть свой член ей в глотку.

Я так увлечен ею, ее потрясающей фигурой в этом платье, что не замечаю, что она делает. Я не замечаю, что в данный момент она хлопает своими гребаными ресницами, глядя на мужчину в чертовом галстуке-бабочке.

Нет, пока один из его пальцев не проводит по всей длине ее руки.

Я провожу языком по щеке, допиваю остатки своего напитка и ставлю стакан на стойку.

Я не могу его винить.

Коралина — это темный мед.

Сладкая, неотразимая, но с изюминкой, как ни у кого другого.

Идеально выглядящая куколка для высшего общества, которая могла бы надеть туфли на каблуках и завоевать сердце любого встречного. Но в глубине души есть острота и коварство, которые говорят о том, что в постели она будет развратна.

Она — то, чего хочет каждый мужчина, стоящий в этой комнате, но никогда не сможет получить.

Потому что она моя.

Я встаю позади маленькой фигурки Коралины, возвышаясь над ней, и смотрю на мужчину перед ней.

— Сайлас, — выдыхает она, когда моя грудь касается ее спины. Что-то сжимается у меня внутри, когда я понимаю, что ей даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что это я.

— Карсон Блум, — говорит блондин, протягивая мне руку для рукопожатия. Мое появление никак не повлияло на него, в его улыбке уверенность.

Он определенно сын политика.

— Сайлас Хоторн, — я принимаю его предложение и кладу свою ладонь в его. — Ты слепой?

— Что? Нет. Почему… Эй, чувак, какого хрена? — он стонет, когда я сжимаю его сильнее, разрывая сухожилия. Костяшки моих собственных пальцев белеют от того, что я сжимаю его, и я слышу хруст под моей хваткой.

Я наклоняю голову.

— Это единственное объяснение, которое я могу придумать, почему ты не заметил кольца на ее пальце.

— Сайлас, прекрати, — шепчет Коралина, поворачиваясь ко мне лицом и упираясь руками мне в грудь.

Холод разливается по мне, как ледяной яд, не обращая внимания на боль, искажающую лицо Карсона, когда я продолжаю сжимать его. Он издает стон, а я прищуриваюсь в ответ.

— Еще раз тронешь мою жену, и следующий скандал, который твоему папочке придется скрывать, будет твое убийство.

Я отпускаю его руку и засовываю свою в карман брюк. Он прижимает запястье к груди, как будто боится, что я украду его у него.

Я киваю головой себе за спину.

— Спасибо, что пришел, Карсон.

Он даже не смотрит на Коралину, прежде чем сбежать. Как я догадываюсь, чтобы обратиться за медицинской помощью. Я раздраженно провожу рукой по подбородку, переводя взгляд на эпицентр стресса.

Гребаный сексуальный стресс.

Она думает, что это игра, что я шучу, когда говорю, что убью его, если он подойдет слишком близко. Я контролирую эту доску, и Коралина в двух шагах от того, чтобы получить мат.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? — она кипит от злости, глядя на меня так, словно ее злобное выражение лица действительно может напугать меня. Она постоянно использует его на Лилак. Это чертовски очаровательно. Как маленький котенок, который думает, что она большая злая пантера. Если она думает, что сломать руку галстуку-бабочке — это плохо, то просто пусть подождет, пока она не увидит, что я сделаю, когда мы вернемся домой.

— Мы уходим, Хекс, — ворчу я, проводя костяшками пальцев по ее щеке. — Сейчас же.

***

Коралина

— Ты не можешь так поступать, Сайлас. Если бы он сделал что-то, что мне не понравилось, я бы с этим справилась, — я вижу, как от смущения горят мои щеки, когда я захлопываю за собой дверь в его спальню.

Я рада, что моя сестра сегодня с родителями, потому что у меня такое чувство, что это будет громкий скандал. К сожалению, мои вещи находятся в его огромном шкафу, а это значит, что для того, чтобы избавиться от этого платья, нам придется продолжить этот разговор.

— Я более чем осведомлен о том, на что ты способна, Коралина.

— Тогда перестань ставить меня в такое положение, когда мне приходится постоянно напоминать тебе об этом.

— Не ставь меня в положение, когда я должен показывать тебе, каким безжалостным я могу быть, — мрачно говорит он, откидываясь на спинку кресла позади меня.

Я смотрю на него через зеркало: его ноги широко расставлены. Его невероятно сильные бедра в черных брюках так и манят к себе.

Не разглядывай его бедра, Коралина. Ты злишься.

— Я даже не могу объяснить, насколько сильно ты преувеличиваешь. Он безобидный.

Снимая серьги, я быстро отвожу взгляд и кладу их на комод рядом с собой. Ткань моего платья царапает поясницу.

— Мне плевать, даже если он чертов святоша. Никто не смеет прикасаться к моей жене, — голос Сайласа звучит хрипло, как будто он стоит у меня за спиной, прямо у моего уха.

Мурашки пробегают по моим рукам, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него в его мужской позе. Я вызывающе скрещиваю руки на груди, готовая открыть рот и отпустить очередной язвительный комментарий, но ловлю себя на том, что отвлекаюсь.

Он снимает галстук с шеи и в данный момент наматывает гладкий черный материал на свою загорелую руку, крепко сжимая его. По моей спине пробегает дрожь.

— Если он приблизится снова, — он замолкает, встречаясь со мной взглядом. — я всажу в него пулю из пистолета, которым трахал твою пизду.

Мой желудок сжимается от желания, когда я чувствую влагу на трусиках от его слов, вспоминаю, какое удовольствие Сайлас может доставить моему телу, когда я ему позволяю.

— Так вот что происходит? — я сглатываю, не обращая внимания на желание в горле. — Когда ты ревнуешь, ты начинаешь убивать.

И поскольку мы одни, поскольку есть только мы, а в тени я всегда вижу другую версию Сайласа, он ухмыляется, приподнимая одну сторону губ, демонстрируя мне свое высокомерие.

— Я не ревную, Хекс, — в его голосе звучит усмешка, темная и требовательная. — Я знаю, какова на вкус твоя нуждающаяся киска, и ты жаждешь именно моего члена. Я защищаю то, что принадлежит мне. Не путай эти два понятия.

— Я…

— Не отрицай, мать твою, — огрызается он, слегка покачивая головой. — Не выставляй себя лгуньей.

Я прижимаюсь спиной к комоду, чувствуя, что мне нужна опора. Мое тело слабеет, но голос остается твердым, и я пытаюсь поддержать образ, что он мне не нужен.

— Пошел ты.

Сайлас медленно начинает расстегивать несколько верхних пуговиц рубашки, обнажая золотисто-коричневую кожу под ней, заставляя мои бедра тереться друг о друга под платьем.

— Ты могла бы, если бы позволила себе. Сексуальное подчинение мне не делает тебя слабой, Коралина, — он наблюдает за мной, трахая меня взглядом. Интересно, видит ли он, как бьется мое сердце под его пристальным вниманием. — Ты хочешь командовать там? Я подготовлю почву, по которой ты сможешь ходить. Здесь? Отпусти свои мысли и позволь мне сделать так, чтобы тебе было хорошо, детка. Дай мне контроль, и я покажу тебе, как приятно это чувствовать.

Контроль.

Откажись от контроля.

С чего бы мне это делать, если я только что обрела подобие этого? С чего бы мне отказываться от всего этого ради какого-то гребаного парня?

Потому что ты ему доверяешь.

Назойливый голосок в моей голове повторяет эту мысль. Мои соски напряглись под одеждой, словно мое тело хочет поддержать мысль, высказанную мозгом.

Похоть — предательница.

— А если я захочу остановиться? Если я заблужусь в своих мыслях и не смогу оставаться в моменте с тобой?

Страх пытается взять верх над моим желанием, говоря мне, что у меня не может быть сексуальной жизни. Только не здоровой, где я могу жить в моменте со своим партнером. Страх говорит мне, что меня всегда будут преследовать руки Стивена.

— А потом ты говоришь «красный», и все прекращается.

— Так просто? — я недоверчиво усмехаюсь, ведь всегда все так просто. Как будто когда он это говорит, это закон.

— Это единственная простая часть в трахе со мной, Коралина, — его глаза горят в темноте от вожделения, как будто он до смерти хочет, чтобы я сказала «да», уступила. — Но да, это так просто. Со мной ты всегда будешь в безопасности, даже от меня самого.

Моя душа болит, сердце на самом деле пропускает удар и восстанавливает ритм. Я в страхе прикусываю внутреннюю сторону щеки.

Потому что я действительно верю ему. Мое сердце доверяет ему, и я отказываюсь позволить своему разуму принять это. Что впервые за очень долгое время я кому-то доверяю. Я верю его словам.

Я никогда не верила словам так, как верю его словам. С того момента, как мы поговорили в больнице, даже тогда, несмотря на всю мою сдержанность, я поверила ему, когда он сказал, что я могу ему позвонить. Вот почему я набрала его номер, потому что где-то глубоко под всеми моими страданиями я знала, что могу доверять ему.

А мое тело? Мое тело хочет его.

Отчаянно.

Мои каблуки стучат по полу, когда я делаю шаг вперед, проглатывая свою гордость во имя удовольствия. Но он поднимает ладонь, жестом приказывая мне остановиться.

— Ты хочешь меня? — он наклоняет голову, и тени пробегают по контурам его красивого лица. — Ты будешь ползать.

27. ПОЛЗАТЬ

Коралина

Не знаю, что хуже: то, что он заставляет меня признаться в том, как сильно я его хочу, или то, что он заставляет меня показать ему, как сильно мое тело нуждается в нем.

Прерывистый вздох срывается с моих губ, когда я подцепляю большими пальцами тонкие бретельки платья. Легкая ткань сползает с моих плеч, стекая по телу каскадом, словно вода. Одним движением материал опускается на пол.

Я выхожу из лужи оранжевой ткани вокруг ног, оставляя на себе только туфли на каблуках и кружевное белье. Совершенно беззащитна перед ним, никаких барьеров между моей плотью и его взглядом.

Это самое страшное, я думаю.

Позволить ему увидеть меня, как выглядит мое тело, что оставил на нем Стивен. Я покинула подвал, но он все еще остается на моей коже. Неровный белый шрам, который начинается на одном плече, пересекает ключицу и останавливается на другом. Маленькие отметины на коленях и бедрах, и хотя он не видит, мне стыдно за следы от ударов на спине. Их всего несколько, но они заметны вблизи.

Мое тело — не гладкая поверхность. Оно жесткое и покрыто шрамами. Это не сексуально — это отталкивающе.

— Черт.

Я встречаюсь взглядом с Сайласом, и у меня перехватывает дыхание.

Его глаза не изучают меня, оценивая каждое несовершенство, отмечая каждую мелочь.

Нет, они восхищаются мной.

Они жадно впитывают вид моей обнаженной кожи, его нижняя губа зажата между зубами. Этого достаточно, чтобы в моем животе вспыхнул небольшой пожар, и ко мне вернулась уверенность.

Я осторожно опускаюсь на колени, упираясь руками в пол перед собой. Мои глаза с тяжелыми веками пронзают его, когда я начинаю ползти, волосы каскадом рассыпаются по плечам, и я позволяю себе не стыдиться своего желания.

Когда я достигаю пространства между его бедер, то приподнимаюсь на коленях, кладя руки на его сильные ноги.

Сайлас наклоняется вперед, обхватывая мой подбородок двумя пальцами.

— Надуй эти чертовски красивые губки и скажи “пожалуйста”.

Я слегка прикусываю нижнюю губу.

— Пожалуйста, Сайлас.

Словно вознаграждая меня за мои мольбы, его пальцы расстегивают пуговицу на брюках, и он встает во весь рост, возвышаясь надо мной. Мне приходится вытягивать спину, чтобы, стоя на коленях, мое лицо достигало его талии. Все в Сайласе заставляет меня чувствовать себя маленькой в его присутствии.

Я кладу ладони ему на бедра, наблюдая, как он стягивает с себя брюки и боксеры, пока его твердый член не ударяется о его живот, отчего у меня слюнки текут, а нервы скапливаются где-то внутри.

Он толщиной с мое запястье, и я даже не хочу подсчитывать, сколько в нем дюймов. Потому что я не совсем уверена, что в моем, гораздо меньшем, теле поместится столько.

— Покажи мне свой язычок, красавица, — приказывает он, глядя на меня сверху вниз с тихим требованием в глазах.

Уже приоткрыв рот, я приоткрываю его чуть шире и смотрю на него, высунув язык. Сайлас сгибается в талии и грубо берет мое лицо одной рукой, а затем нежно целует меня в лоб.

Парадокс действий. Затишье перед бурей.

— Я хочу, чтобы ты смочила мой член своим ртом, чтобы я был готов к твоей киске, Хекс. Я не могу трахнуть твой рот так, как хочу, с моим пирсингом, — его дыхание теплое на моей коже, большой палец слегка поглаживает изгиб моей скулы. — Не хотелось бы сломать эти красивые зубы.

Его хватка на моем лице усиливается, прежде чем он плюет мне на язык, заставляя меня закрыть рот и проглотить. Виски и жар. Знакомый вкус наполняет мое горло, стон срывается с губ.

Я могла бы утонуть в нем. Пьянящий запах бурбона и дыма в его дыхании. Мой рот остается открытым, когда он убирает руку, направляя головку члена к моим ожидающим губам.

Мое тело совершенно неподвижно, когда он проводит по моим губам, оставляя их блестящими от предэякулята. Не в силах сдержаться, я облизываю языком, пробуя его на вкус, желая большего, когда беру головку в рот.

Его голова запрокидывается, из груди вырывается мучительный стон, когда мой влажный язык начинает работать. Я плавно покачиваю головой, осторожно захватывая лишь несколько дюймов, опускаясь до металлического стержня на середине его ствола.

Я сжимаю бедра, пытаясь создать трение для своего пульсирующего клитора, нуждаясь в его прикосновениях, но еще больше нуждаясь в его звуках удовольствия.

Мой рот поклоняется ему, вызывая пьянящие стоны из его горла. Пальцы впиваются в мои волосы, собирая пряди и удерживая их. Я ласкаю кожу нижней части его члена, проводя языком по бокам, используя слюну, чтобы покрыть каждый дюйм.

— Вот это девочка, — рычит он, пока я играю с верхним пирсингом, облизывая вокруг, прежде чем засосать головку обратно в рот. Каждая секунда, проведенная на коленях, заставляет меня хотеть его еще больше.

Я хочу, чтобы ему было хорошо. Заплатить за все то хорошее, что он сделал для меня. Каждый раз, когда я теряла самообладание, он поддерживал меня, бережно собирая воедино.

Я хочу, чтобы мое тело стало его утешением, как его голос — моим.

Он делает несколько неглубоких толчков в мой рот — достаточно, чтобы подразнить себя. Я не перестаю двигать языком, пока с его члена не капает моя слюна, сверкая в тусклом освещении. Когда он отстраняется, между моих бедер появляется влажность, а потребность в нем горит во мне, как лесной пожар.

Разрушающий. Обжигающий. Сжигающий все, что существовало до него.

Это захватывает каждую клеточку моего существа. Весь мой химический состав отчаянно пытается расплавиться и разделиться, пока не соберется снова воедино, чтобы стать всем, чего он хочет.

Сайлас заставляет меня желать разорваться на части и забыть все, чем я была до него, только для того, чтобы снова собрать себя по кусочкам и стать идеально подходящей для него. А не этой проклятой версией себя.

Я хочу быть кем-то, кто заслуживает его.

Его похвалы.

Рука в моих волосах резко дергает меня назад, и тихий стон срывается с моих губ, когда я поднимаю взгляд.

— Ты будешь хорошей девочкой для меня, Хекс? Позволишь мне воспользоваться твоими дырочками, пока из них не потечет моя сперма? — рычит он, его взгляд напряжен и непреклонен. — Будь уверена в своем ответе, потому что я собираюсь не просто трахнуть тебя. Я разрушу тебя. Твое тело не твое — оно мое. Это мой храм, которому я должен поклоняться, и мой же, черт возьми, храм, который я могу разрушить.

Мое сердце учащенно бьется. Его храм.

Быть только отверстием для его удовольствия — унизительно. Это должно оскорблять меня. Должно бесить, что меня лишают человечности, но это все, чего я хочу от мужчины, которому доверяю.

Все, чего я жажду от мужчины, которого я хочу.

Чтобы убрать все мысли, убрать все воспоминания и просто чувствовать.

Я пытаюсь кивнуть головой, но его хватка не дает мне этого сделать.

— Слова, детка. Мне нужны слова.

— Да, Сайлас. Я буду хорошей девочкой, — бормочу я, облизывая опухшие губы.

В его темных глазах мерцает голод, чистый, сырой голод.

Используя в качестве рычага мои волосы намотанные на его кулак, он поднимает меня с колен, заставляя ахнуть, прежде чем его рот оказывается на моем, чтобы выпить все до дна. Он пожирает меня, обнимает второй рукой за талию и поднимает.

Мои ноги инстинктивно обхватывают его, его твердый пресс трется о мою киску, заставляя меня стонать ему в рот. Наши языки кружатся и обводят друг друга, пока он ведет нас к кровати, поддерживая меня только одной рукой.

Я подпрыгиваю на матрасе, когда он отпускает меня, и нервно отползаю к изголовью кровати, он приближается ко мне, как хищник, готовый сожрать свою любимую добычу.

Мы сталкиваемся. Мы сдаемся, позволяя нашим телам получить то, чего они так отчаянно хотят. Я поддаюсь этой тяге к нему, которую так долго пыталась игнорировать.

Моя рука обхватывает его сзади за шею, когда он устраивается у меня между ног, и наши губы снова соприкасаются, словно не могут допустить, чтобы они расстались. Две сталкивающиеся звезды, которые веками ждали, чтобы соприкоснуться, отказываются разлучаться.

Сайлас стонет мне в рот, когда я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, игриво оттягивая ее. Мои руки блуждают по его плечам, ладони скользят к груди, где я хватаюсь за края его рубашки, разрывая ее. Пуговицы разлетаются по деревянному полу, но меня это не беспокоит.

— Мне нравилась эта рубашка, — бормочет он мне в губы, запрокидывая мою голову, чтобы провести языком по моему подбородку и оставить на коже засосы.

— Мне нравилась моя белая рубашка, которую ты разорвал несколько ночей назад, — я задыхаюсь, когда он прикусывает кожу на шее, царапая зубами. — Мы квиты.

Я тянусь к его члену, желая, чтобы он облегчил боль между моих бедер, но он отталкивает мою руку.

— Ты еще не готова ко мне. Сначала я должен трахнуть тебя ртом, детка. Мне нужно расслабить эту тугую киску, иначе я не помещусь, — он мычит, опускаясь ниже по моему телу, между моих раздвинутых ног.

Мой желудок сжимается, когда я думаю о том, как он растягивает меня. Кончики его пальцев медленно скользят вверх по моим бедрам, приподнимают край трусиков и стягивают их вниз по ногам, обнажая мою киску.

От этого зрелища у него вырывается стон, и он оставляет жадный поцелуй на внутренней стороне моего бедра, устраиваясь верхней частью тела у меня между ног.

— Такая чертовски красивая, детка.

Я царапаю ногтями кожу его головы, перебирая коротко подстриженные волосы, заставляя его мурчать, когда он толкается навстречу моим прикосновениям.

— Люблю, когда ты это делаешь.

Я так возбуждена, что не могу разобраться в мыслях, которые напрямую не связаны с моей киской, но я стараюсь оставить это на потом. Я краснею от его похвалы, мои бедра приподнимаются, когда он дует на мою влажную сердцевину.

Сайлас исследует внутреннюю сторону моих бедер, проводя ладонями вверх и вниз по коже, кончики пальцев оказываются в опасной близости от моего центра, но останавливаются, не двигаясь туда, где я больше всего в них нуждаюсь, и поднимаются обратно к коленям.

— Сайлас, — умоляю я, извиваясь под ним, все чертовски болит. — Пожалуйста.

— Да ладно, Хекс. Ты можешь лучше, — его голос ласкает мою кожу, большой палец скользит по клитору. — Умоляй меня.

— Все болит. Сделай так, чтобы мне стало легче, Сайлас, пожалуйста.

В ответ он нажимает большим пальцем сильнее, рисуя маленькие круги, заставляя меня шире раздвинуть ноги для него, впуская его внутрь. Я издаю глубокий горловой стон, когда чувствую, как два пальца скользят внутри меня, раскрывая меня без предупреждения.

— Оох, черт…

— Это даже не пол овина меня, детка, — бормочет он со зловещим смешком, словно ему не терпится почувствовать, насколько плотно будет, когда он войдет. Я удивляюсь, как хорошо моя киска раскрывается для него, пропуская его пальцы внутрь тугого отверстия.

Рот Сайласа заменяет большой палец, горячий язык проводит по чувствительному пучку нервов, играя с ним, словно он уже точно знает, что мне нужно, чтобы достичь желаемой цели. У этого мужчины развратный рот; каждое прикосновение к нужному месту заставляет меня выгибаться дугой на кровати.

Я прижимаюсь бедрами к его лицу, встречая каждый толчок его пальцев, когда он вводит и выводит их из меня. Мои руки вцепились в его плечи, нуждаясь в чем-то, что заземлит меня, прежде чем я взлечу с этого проклятого матраса.

Когда кончики его пальцев касаются этого мягкого местечка внутри меня, я откидываю голову на подушку. Меня захлестывают возбуждающие ощущения, внутри живота сжимается тугая лента. Мои бедра опускаются на восхитительных кругах, которые он очерчивает вокруг моего клитора, с каждым разом погружая пальцы все глубже.

Стоны, исходящие от меня непроизвольны, вырываются из моего горла, как будто они предназначались только для Сайласа. Как будто они ждали только его. Только для его ушей.

— Ты так близко, детка. Давай, будь умницей и кончи для меня, — он зарывается лицом между моих бедер, вибрация от его голоса массирует мое влагалище. — Боже, я не могу дождаться, когда почувствую, как ты вот так сжимаешь мой член.

Непристойные звуки, которые его рот и пальцы издают у меня между ног, сводят меня с ума. Его язык впитывает каждую каплю влаги из моей киски, пока он трахает меня пальцами размеренными толчками. Я уже на грани, и когда его зубы скользят по моему клитору, причиняя ровно столько боли, сколько нужно для наслаждения, я срываюсь с места.

Мои мышцы напрягаются, глаза закрываются, прежде чем я кончаю с пронзительным стоном, впиваясь ногтями в его спину. Меня переполняет самодовольство от осознания того, что он покинет эту спальню с моей меткой.

Я опускаю на него взгляд, наблюдая, как он продолжает погружать оба пальца в мои тугие стенки, снова и снова ударяя в одно и то же место, отказываясь останавливаться, отказываясь позволять мне упасть с высоты моего оргазма.

— Кончи еще раз. Я знаю, ты этого хочешь. Ты можешь это сделать, малышка, — говорит он между поцелуями в мою киску, его темные глаза, полуприкрытые и дымчатые, поднимаются и смотрят на меня.

Я не верю его словам. Не верю, что смогу кончать несколько раз подряд, но когда третий палец проникает в меня и без того заполненную, я почти слепну от раскаленного добела восторга. То же самое потрясающее чувство зарождается у меня в животе гораздо быстрее, чем я когда-либо ожидала, и у меня нет времени предупредить его, прежде чем мое естество начинает биться в конвульсиях, бедра сжимаются вокруг его головы, а моя киска толкается к его рту.

— Черт, черт, черт! — я плачу, потому что он все еще не останавливается, хотя я дрожу в его объятиях от второго оргазма. — Сайлас, прекрати, о боже, пожалуйста!

Его, кажется, это не беспокоит, он просто прижимает мои бедра к кровати предплечьем одной руки. Облизывает между моих ног, проводит языком вверх и вниз по моей нежной киске, не оставляя мне другого выбора, кроме как лежать и принимать его, дрожа.

В глубине моего сознания плавает безопасное слово «красный», но я не могу заставить себя его использовать. Потому что я не думаю, что действительно хочу, чтобы он останавливался. Мое тело хочет большего, независимо от того, насколько я перевозбуждена. Еще одно посасывание клитора и он проявляет помилование и отпускает. Его челюсть и губы влажные. Мои конечности кажутся липкими, расплавленными и бесполезными, когда я пытаюсь глубже зарыться в кровать.

Затуманенные темные глаза впиваются в мое тело, распростертое только для него, полностью раскованное и отданное в его власть.

— Посмотри, какой беспорядок ты устроила, — он качает головой и щелкает языком, показывая мне, какие мокрые его пальцы. Он ухмыляется, прикусывая нижнюю губу, и подзывает мне к себе пальцем. — Иди сюда, приведи меня в порядок своим волшебным ртом.

Собрав все силы, я приподнимаюсь с матраса, руки дрожат от нахлынувшего удовольствия. Я не обращаю внимания на свои вялые конечности, отчаянно желая быть хорошей для него.

В этот момент, когда я не могу ни о чем думать, когда я всего лишь оголенный нерв, чувствующий все, я хочу быть всем, что ему нужно. То, чего он жаждет.

Я опираюсь на его плечи, чтобы удержаться в вертикальном положении, моя насквозь мокрая киска соприкасается с основанием его члена, когда я придвигаюсь ближе. От жара наших тел, прижатых друг к другу, по мне пробегает дрожь.

Мои губы встречаются с его губами, я ощущаю терпкий вкус своей влаги, вызывающий привыкание, которое я впитываю. Провожу языком по его небу, облизываю его, прежде чем отстраняюсь и перехожу к его челюсти.

Я убираю беспорядок, который оставила на его лице, проводя языком по его коже, собирая остатки моего оргазма. Его руки сжимают мои бедра, прижимая свою нижнюю половину тела к моей, позволяя мне почувствовать его твердый член, прижимающийся к моим мягким складочкам.

Хриплые стоны возле моего уха подстегивают меня приподнять бедра навстречу его медленным толчкам, крепче сжимая его затылок. Мышцы его шеи твердые и упругие, словно стальные тросы, продетые под плотью. Каждый дюйм его тела гладкий и ровный, каждая мышца идеально очерчена.

Когда трение становится слишком сильным, я целую его чуть ниже уха.

— Ты мне нужен, пожалуйста.

После небольшой паузы он обнимает меня и укладывает обратно на кровать. Его большое тело нависает надо мной, и на мгновение я чувствую, как бьется его сердце в моей груди.

Это волнующий, самый интимный момент, который когда-либо мог испытать человек, чувствовать, как сердце другого бьется рядом с твоим собственным.

Это просто секс. Это просто секс. Это…

Руки Сайласа скользят по моему животу, ладони обхватывают мои тяжелые груди. Проводя пальцами по металлу, пронзающему мои возбужденные соски, он играет с черными сердечками по обе стороны от соска — результата решения, принятого в тот момент, когда я накачивалась экстази в «Вербене», и сейчас я рада этому.

— Они чертовски вкусные, — бормочет он, прежде чем обрушивает на них свой теплый рот. — Я собираюсь засунуть свой член между этими мягкими сиськами и трахать их, пока не кончу на твое милое личико. Но не сегодня.

Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, в голове у меня становится легко, а тело молит о том, чтобы его пальцы не покидали его. Он не торопится, осыпая поцелуями мою грудь, прежде чем подняться на колени, снять рубашку и бросить ее на пол.

Его подтянутый живот напрягается, когда он обхватывает основание своего члена большой рукой. Несколько дюймов остаются обнаженными, из-за его кулака и мой рот наполняется слюной, пока он несколько раз проводит по себе, прежде чем направить головку в мою влажную сердцевину.

— Сегодня ночью я собираюсь кончить прямо сюда, прямо в эту тугую киску. Полностью тебя наполню и оставлю течь.

— Я согласна, — стону я, хмурю брови и смотрю на него, наблюдаю, как он водит своим членом вверх и вниз по губам моей киски. — Я чиста. Ты…

— Ты думаешь, я был бы так близок к тому, чтобы трахнуть тебя, если бы не был чист? — его взгляд смягчается, когда он склоняет голову. — Со мной ты в безопасности.

Раньше все было так интенсивно, с преобладанием желания, а теперь нет. Во мне все еще кипит похоть, но теперь это не просто секс, потому что моя грудь сжимается.

Эмоции переполняют меня, захлестывают.

Когда кончик его члена проскальзывает в меня, я паникую. Я чувствую, что слишком глубоко погружаюсь в него. Я могу хотеть его физически. Но я не могу обладать им эмоционально.

Я не могу так с ним поступить.

Я прижимаю руку к низу его живота, останавливая его движение, и смотрю на него сквозь влажные ресницы.

— Я разобью тебе сердце.

Он замирает, его челюсть подергивается.

— Ты впустишь меня в свое.

Слишком поздно, думаю я, прежде чем его слова и тело лишают меня воздуха. Его бедра подаются вперед, проталкиваясь сквозь мои плотные внутренние стенки, медленно наполняя меня, заставляя мою киску принимать его длину.

— Срань господня, — стону я, покачивая бедрами. — Черт, я такая полная.

— Ты не будешь полной, пока я полностью не войду в тебя.

Я даже не хочу смотреть на то, сколько еще ему предстоит пройти, прежде чем он полностью войдет в меня. Мое тело вжимается в матрас, я не уверена, что у меня хватит места для него.

Твердое тело Сайласа вжимается в меня все глубже, прохладный металл его «лестницы Джейкоба³⁷» касается моего влажного центра.

— Расслабься ради меня, Хекс, — одна из его ладоней перемещается с моих бедер, слегка надавливая на низ живота. — Расслабься и впусти меня. Позволь мне доставить тебе удовольствие, детка.

Мои бедра раздвигаются невероятно широко, глаза распахиваются, когда он проникает в меня еще на пару дюймов, а пирсинг в виде штанги трется об основание моей киски.

— О черт, о черт, — стону я бессвязно, — я не думаю… Боже, я не думаю, что смогу вместить еще.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь дышать, пока он насаживает меня на свой член. Мне кажется, что он действительно делит меня пополам, намереваясь разорвать прямо надвое.

— Вот так. Это моя девочка. Всоси мой член в эту тугую киску, — стонет он, когда достигает пика, глядя вниз, туда, где соединяются наши тела, наблюдая за тем, как он терзает мою киску. — Посмотри на себя, Хекс. Принимаешь меня целиком, как хорошая девочка.

Он несколько раз двигается, давая привыкнуть к ощущению полноты. Позволяя мне прочувствовать каждый дюйм, прежде чем он начинает ускорять темп. Мое тело начинает двигаться ему навстречу, и от невероятного напряжения я поджимаю пальцы на ногах.

Я уже очень близко, и это не помогает, когда он начинает трахать меня по-настоящему, как и обещал. Сайлас Хоторн начинает разрушать меня. Внутри и снаружи.

Грубые, сильные толчки его бедер отправляют меня на орбиту. То, на сколько глубоко его член, заставляет меня пытаться отстраниться, но он не дает мне этого сделать. Нет, он хватает меня за бедра и возвращает на место, чтобы трахать меня так, как ему хочется.

— Блядь, Сайлас. Это уже слишком. Черт, ты у меня в животе, — я почти кричу, цепляясь за простыни под собой в поисках опоры, моя киска растянута до предела. Каждая жилка на его члене трется о мои чувствительные стенки, задевая что-то глубоко внутри меня, к чему никто раньше не прикасался.

Сайлас наклоняется к моему лицу и удерживает меня на месте, крепко сжимая мое горло. Длинные пальцы скользят по моей шее спереди, сдавливая ее, нащупывая кончиками пальцев мой пульс.

Он вонзается в меня толчками, от которых я вижу звезды, безжалостный к моему телу, когда он входит в меня полностью, позволяя мне почувствовать, как он погружается в меня до самого основания, прежде чем почти полностью выйти, только чтобы снова войти в меня.

Снова, и снова, и снова.

Изголовье врезается в стену от его темпа, кровать под нами сотрясается от силы, с которой он воздействует на мое тело.

— Ты такая чертовски мокрая. Такая чертовски тугая. Боже, ничто не ощущалось так хорошо, как ты, детка. Ты так охуенно меня принимаешь, — он опускает голову на мою грудь, втягивая сосок в рот. Экстаз наполняет мое существо, когда он выходит из меня, а затем подается бедрами вперед, двигаясь все быстрее и быстрее, использует свою хватку на моем горле, чтобы удерживать меня неподвижно, пока не кончит в меня.

— Так хорошо… — задыхаюсь я, выгибая спину. — Я собираюсь кончить снова, черт, Сайлас!

Наслаждение слишком велико. Я слишком заполнена. Я переполнена удовольствием настолько, что из уголков моих глаз текут слезы.

Сайлас одобрительно стонет, уткнувшись мне в кожу.

— Плач из-за меня, детка. Поплачь, потому что это так чертовски восхитительно, и ты знаешь, что ни один член не использует эту прелестную маленькую киску так, как я. Поплачь из-за меня.

Он снова становится на колени, обхватывает мои лодыжки руками, широко разводит мои ноги и заставляет мое тело двигаться ему навстречу, удар за ударом. Он врезается в мои стенки так, словно они были созданы специально для него, подстраивая мою киску под свой член, отказываясь выходить, пока я не стану идеальной для него.

— Я… Боже… — бормочу я бессвязно, мешанина слов и выражений, которую я никогда раньше не говорила.

— Ш-ш-ш, не разговаривай. Просто возьми это.

Я смотрю на него полуприкрытыми, затуманенными глазами, опускаю веки, наблюдая, как напрягаются мышцы его живота при каждом толчке, как блестит от пота его тело, как сосредоточенно нахмурены брови, как темные глаза сверлят меня хищным взглядом.

— Кончи для меня, Хекс. Намочи этот член, сожми меня.

Как будто мое тело просто ждало его команды, я чувствую, как сокращаются мои мышцы, спина выгибается над матрасом, и крик экстаза вырывается из моего горла. Яркие огни вспыхивают перед моими веками, когда я сотрясаюсь от хриплых стонов, охваченная стремительным потоком блаженства, которое на вкус как сладчайшая амброзия.

Именно так чувствовали себя боги, я уверена в этом.

Полная и абсолютная эйфория, как будто ничто не может их коснуться.

Я бьюсь в волнах, едва улавливая его хриплый голос надо мной, чувствуя лишь его толчки, не глубокие и быстрые.

— Скажи мне, куда я кончу сегодня ночью, — приказывает он, нависая надо мной в погоне за собственной разрядкой. — Скажи это, красавица.

— В мою киску, — бормочу я, вжимаясь в матрас под собой, позволяя мягкому материалу поглотить мое тщательно оттраханное тело. Мои внутренние стенки сокращаются, сжимаясь вокруг его члена, и я чувствую, как эти штанги трутся о кожу внутри меня.

Господи Иисусе, блядь. Как будто ему нужен был пирсинг с таким большим членом.

— Правильно, детка. Это все мое, все, блядь, мое, — стонет он, делая грубые, быстрые толчки, его бедра ударяются о мою липкую кожу, когда он теряет темп. — Черт, я собираюсь наполнить тебя. Собираюсь заполнить эту киску. Черт, черт…

Когда он кончает, изливая поток за потоком теплую сперму в меня, это восхитительный момент. На его обычно бесстрастном лице столько эмоций.

Брови нахмурены, зубы впиваются в нижнюю губу, голова откинута назад в удовольствии, пока он продолжает лениво кончать в меня, продвигая свою сперму глубоко внутрь.

У меня уже был секс раньше. До всего этого.

Я лишилась девственности на втором году средней школы с Йеном, но это было не то.

Я смогла полностью исключить свой разум из уравнения. Я заставила свою голову опустеть, и все, что я могла делать, — это чувствовать. Мое тело гудело, извивалось и поддавалось навстречу ему, бедра встречали его толчок за толчком. Я потерялась в вихре удовольствия, медленно тонула в омуте экстаза.

Не было страха. Не было воспоминаний.

Абсолютное, всепоглощающее блаженство окутывает мой разум и тело. Сайлас лучше любого экстази, который я когда-либо принимала. Ни один наркотик не сравнится с этим. Ничто плохое не может коснуться меня здесь. С ним.

Когда в темноте этой спальни раздается только наше тяжелое дыхание, мой желудок начинает сжиматься. Мои глаза наполняются слезами, и я понимаю, что нарушаю главное правило любовных отношений: не плакать после секса.

Но я ничего не могу с собой поделать, особенно когда знаю, что влюбляюсь в него.

Не в жестокой, грубой форме, когда кулаки ломают кости, а зубы прокусывают кожу, не так, как любовь ощущалась в прошлом. Не в том виде, в котором, по моим представлениям, любовь была до него.

— Коралина, — говорит Сайлас, смотрит на меня с тревогой в темных глазах. — Эй, поговори со мной. Ты все еще здесь, со мной?

Таким приторно-сладким, нежным голосом, что я, черт возьми, начинаю плакать.

Почему именно сейчас? Почему именно он?

Так много раз я молила о том, чтобы стать такой красивой, желанной женщиной, которая была бы милой и доброй. Ночами я падала на колени и молила любого бога, который мог бы меня выслушать, стать человеком, достойным настоящей любви.

Вместо этого мне сказали, что я проклята. Мне суждено было прожить только горькие ночи и мрачные рассветы. Вся моя жизнь была обречена на то, чтобы прожить ее под проклятием одной гребанной вещи — нелюбви.

Но Сайлас не торопится произносить мое имя, как будто это его любимое слово, которое он хочет произносить как можно медленнее. Он не торопится произносить его как дурное предзнаменование. Вместо этого он произносит его как пророчество, предназначенное только для него.

Сайлас не заставляет меня чувствовать себя проклятой.

Он заставляет меня чувствовать себя любимой.

— Почему ты не позволяешь мне спасти тебя от меня самой?

28. ПРОКЛЯТАЯ

Сайлас

Когда я возвращаюсь в спальню, Коралина закуталась в мою толстовку с капюшоном. Спрятанная под черной тканью, она сидит, прислонившись к изголовью кровати, подтянув колени к груди.

Отсюда она кажется такой маленькой, эта хрупкая, крошечная душа, и мне трудно поверить, что кто-то когда-либо боялся ее.

От теплой кружки в моих руках идет пар, когда я подхожу к ней. Штаны свободно свисают с моих бедер, когда я сажусь на край кровати, давая ей пространство, но протягивая чашку в ее сторону.

— Я не пью кофе, — бормочет она, вытирая лицо рукавом толстовки. Ее щеки покраснели, и она все еще плачет.

Не могу сказать, что это была та реакция, которую я хотел увидеть после нашего первого секса, но она непредсказуема. Это одно из многих качеств, которое мне в ней нравятся.

Каждый день чувствуется по-новому, и всегда есть, что открыть для себя.

— Это лавандовый чай, — я прочищаю горло. — Лилак говорила, что это единственное, что помогает тебе уснуть. Свежая лаванда, а не поддельное дерьмо. Это ее слова, не мои.

Она моргает затуманенными глазами, и мне приходится бороться с желанием протянуть руку и вытереть ее слезы. Единственный способ, которым я хочу ее утешить, — это последнее, что ей нужно.

Я хочу обнять ее, прикоснуться к ней, физически дать ей почувствовать себя в безопасности, но прикосновение — это спусковой крючок для Коралины. Трудно пройти этот путь, когда все, чего я хочу, — это прикоснуться к ней.

— Я думала, у тебя ее нет, — она неуверенно протягивает руку, забирает у меня кружку и прижимает ее к груди.

Я провожу рукой по шее, слегка почесывая ее.

— Я купил.

— Ты купил гребаную лаванду? Зачем?

Я сдерживаюсь от смеха, потому что именно этот вопрос задал Рук, когда я рассказал ему об этом. Я медленно киваю, подтверждая ее слова.

— Потому что она тебе нравится.

Когда же она поймет, что нет ничего, чего бы я для нее не сделал? Что если это то, чего она хочет, или это пойдет на пользу ее здоровью, я это сделаю. Я получу все, что угодно. Она хочет сад с лавандой? Я подарю ей два.

Она этого заслуживает.

— Это все фальшивка, Сайлас.

Как будто она пытается напомнить себе об этом, как будто она пытается заставить себя поверить в это, хотя я не думаю, что мы когда-либо притворялись. Я ни разу не притворялся с ней.

— Но это кажется настоящим, верно?

— Вот это меня и пугает, — она подносит чашку к губам, делает глоток и смотрит на меня поверх края, ее лицо скрыто капюшоном.

Я полностью поворачиваюсь, опуская одну ногу на пол.

— Почему ты так боишься причинить мне боль?

Наступает тишина, она смотрит мне в глаза, а я не могу ее прочитать. Я понятия не имею, что она хочет сказать. Ее пустой взгляд разбивает мне сердце: что бы ни заставило ее оттолкнуть меня, это пугает ее так сильно.

— Я знаю, что то, что я собираюсь тебе рассказать, покажется безумием. Как будто я все выдумала или все это только в моей голове, и, возможно, так оно и есть, но для меня это реально. Это вполне реально, и если я расскажу тебе… — она глубоко вдыхает, всхлипывая. — Когда я расскажу тебе, мне нужно, чтобы ты поверил мне, Сайлас. Пообещай, что не будешь заставлять меня чувствовать себя сумасшедшей.

Коралина понятия не имеет, насколько сильно я ее понимаю. Я отчаянно нуждаюсь в ком-то, ком угодно, кто подтвердит то, что происходит в моей голове. Она понятия не имеет, как далеко мне пришлось зайти, чтобы исказить правду, чтобы она соответствовала представлению других людей обо мне.

Что бы она ни сказала, я ей поверю, потому что знаю, как это больно, когда никто другой не верит.

— Я обещаю.

И этого достаточно. Моего обещания достаточно, чтобы она начала говорить. Я позволил ей впервые поделиться своей историей с тем, кто понимает, каково это — хранить тайну. Скрывать правду — значит нести ее на плечах, как столетнюю войну.

Это история, которая начинается с того, что, когда она была маленькой, она встретила на свадьбе мальчика, который подарил ей розу и был первым, кто сказал, что любит ее. История, которая закончилась тем, что мальчик погиб в автокатастрофе той же ночью.

Первая жертва проклятой.

— Я забыла о нем, как будто он ничего не значил, как будто он был всего лишь пятном в моей памяти. Я выросла и не вспоминала о нем до тех пор, пока не перешла в среднюю школу. Пока я не встретила парня по имени Райли.

Я хмурюсь, слушая, как она говорит. Я считаю, что задавать вопросы, когда людям есть что сказать, бесполезно. Если вы дадите другим возможность высказаться, они расскажут вам все, что вам нужно знать.

Коралине нужен был только надежный слушатель, которому она могла бы рассказать о своей печали, а остальное придет само.

— Мы встречались в шестом классе. У него была такая щель между зубов, что я думала, будто это самая милая вещь, которую я когда-либо видела. Он был похож на Джастина Бибера, — она смеется, как будто все еще видит его лицо в своем воображении. — В последний учебный день перед летними каникулами он поцеловал меня на лестнице. Это было быстро, мило, приятно. Все, что ты ожидаешь от первого поцелуя. Перед тем как уйти, он пробормотал «Я люблю тебя» так быстро, что я даже не успела сказать ему то же самое в ответ. Не могу вспомнить, имела ли я это в виду или нет. В тот вечер я несколько часов просидела у телефона, ожидая смс или звонка от него, но их так и не последовало. На следующее утро отец сообщил мне, что Райли утонул в соседском бассейне. Вот так просто он был, а потом его не стало.

Я смутно помню, как мальчик из нашего класса утонул, погиб в результате несчастного случая. Подобные вещи не остаются незамеченными в слухах. Я просто никогда не знал, что Коралина встречалась с ним.

Ее тихий плач переходят в рыдания, она отчаянно пытается вытереть слезы руками, плечи трясутся. Теперь, когда я уверен, что ее плач после секса был вызван не травмирующими воспоминаниями, я сокращаю дистанцию между нами.

Я беру у нее кружку с чаем и ставлю ее на тумбочку, прежде чем обнимаю ее. Я прислоняюсь спиной к изголовью кровати и сажаю ее такую маленькую себе на колени.

То ли она устала бороться со мной, то ли просто физически истощена сегодняшним днем, но она прижимается ко мне. Сдается, тает и опускает голову мне на грудь. Я позволяю ей найти убежище здесь, в моих объятиях.

— А потом Эммет, боже, Эммет… — она задыхается от слов, и мое сердце, блядь, разбивается вдребезги из-за нее.

Я прижимаю ее к своей груди, моя рука у нее на затылке, а другой рукой провожу вверх и вниз по спине, успокаивая ее. Мои губы прижимаются к ее макушке. Все, чего я хочу, — это защитить ее от этого, оградить от боли, потому что, черт возьми, больше никто не смог. Никто не позаботился о ней, и это одновременно раздражает и ломает меня.

— В 1997 году «Дип Блю» стал первым компьютером, победившим чемпиона мира по шахматам, — тихо говорю я, крепко прижимая ее к себе. — «Дип Блю» обменял слона и ладью на ферзя Гари Каспарова, пожертвовав конем, чтобы занять позицию на доске.

Коралина икает в моих объятиях, внимательно слушая, как я продолжаю.

— Это мой любимый матч всех времен, потому что у Каспарова был шанс. У него была выгодная позиция, но он сдался, впервые в своей карьере признав поражение. Когда его спросили об этом, он сказал, что потерял боевой дух.

Я чувствую, как Коралина слегка расслабляется, прижимаясь ко мне, и останавливаюсь, чтобы нежно поцеловать ее в висок, мой голос звучит нежнее, чем когда-либо.

— Нет поражения, если ты отказываешься проигрывать. Мы можем потерпеть поражение, только когда перестаем верить в себя, Коралина.

Она поворачивает голову и смотрит на меня снизу вверх, уткнувшись подбородком мне в грудь.

— Откуда ты так много знаешь о шахматах?

— Когда я был маленьким, я постоянно слушал шахматные матчи в наушниках. Это успокаивало меня, когда мне нужно было слишком много сказать, но не было места для разговоров.

Мы погружаемся в мой серый плед, прислушиваясь к дыханию друг друга. Приятно осознавать, что то, что приносило мне утешение в детстве, теперь может делать то же самое для нее.

Несколько минут мы сидим вот так, пока она не переводит дыхание и не продолжает говорить, заканчивая свой рассказ о своем давнем школьном парне Эммете, который покончил с собой сразу после того, как она с ним рассталась.

— Стивен был лишь подтверждением, единственным из них, смерти кому я действительно желала, а он выжил. Он всегда был так убежден, будто это моя вина, что я оказалась в его подвале. Что во мне было что-то такое, что превратило его в одержимого монстра, заставило его чувствовать, что он должен обладать мной, иначе он умрет.

— Вот почему он называет тебя Цирцеей, — выдыхаю я.

То, что когда-то было дурацкой шуткой, которую Реджина бросала ей в лицо, превратилось для нее в реальность. Коралина искренне верила, что она проклята. Что ее сглазили, чтобы погубить мужчин и мальчиков, которые решили полюбить ее.

Вот почему она так боится впустить меня, потому что боится причинить мне боль. Что само по себе говорит мне все, что мне нужно знать о Коралине. То, чего она даже в себе не замечает.

Она не жестокая и не злая.

Она готова прожить свою жизнь в одиночестве, если это означает, что она не причинит вреда другим людям.

— Если бы ты ценил свою жизнь, то перестал бы пытаться заставить меня влюбиться в тебя, — бормочет она, уткнувшись мне в грудь.

Я смеюсь, непривычный звук откуда-то из глубины моего горла. Звук, которым я не пользовался.

Ее глаза расширяются, и в них появляется немного больше света, чем раньше.

— Тебе следует больше смеяться, Сайлас. Почему ты так стараешься скрыть это?

— Я дал обещание одному человеку, которого поклялся защищать. Клятва, которой я придерживался очень долгое время, Хекс.

— Обещание молчать?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Что-то вроде этого.

Это побуждает ее выпрямиться, она садится на меня, ее ноги по обе стороны от моего тела. Я кладу руки за голову, и чувствую тепло между ее бедер.

— Дай мне его.

— Дать тебе что? — я приподнимаю бровь, перевожу взгляд на ее обнаженные бедра.

— Не это, — она закатывает глаза, улыбаясь. — Я дала тебе слово быть хранителем твоих секретов. Ты дал клятву, хранил секрет. Теперь ты можешь отдать его мне.

— Это моя клятва, — честно говорю я. — Я не знаю, поверишь ли ты мне.

— Сайлас, — она наклоняет голову, и волосы выбиваются из-под капюшона. — Возможно, у меня плохо получается справляться с эмоциями и общением с людьми. Я понимаю это. Но одно я могу тебе пообещать: несмотря ни на что, я буду верить тебе. Твой голос — это звучание, которому я доверяю больше всего на свете.

Какое противоречие со всем, что я слышал за всю свою жизнь. Я не шутил, когда сказал, что не уверен, стоит ли рассказывать ей про мое обещание. Я не знаю, и я не могу спросить разрешения у этого человека, потому что он мертв.

Мне не нравится предполагать, чего бы хотела Розмари, потому что никто не знал ее так, как она сама. Но если бы мне пришлось угадывать? Коралина — это та, с кем она хотела бы, чтобы я поделился этим.

Единственный человек в моей жизни, который провел свои годы, изображая себя тем, кем он не является, живя в истории, созданной не собственным голосом.

Я почувствовал это в тот момент, когда увидел Коралину. Я понял, что в нас есть что-то такое, чего никто другой никогда не сможет понять.

Я смотрю на нее, понимая, как много ей стоило рассказать мне о своем прошлом. Поделиться этими своими чертами со мной. Вот почему она опасна для меня, не потому, что у нее плохой опыт общения с парнями, а потому, что я хочу разговаривать с ней.

Я хочу сделать шаг навстречу, посмотреть, ответит ли она мне взаимностью. Я чертовски устал нести это на своих плечах в одиночку. Устал от того, что мир видит во мне только одно, и не знает, кто я внутри.

И я знаю, что именно ей нужно знать правду, потому что сейчас, когда я сижу здесь и смотрю на нее, в моих костях нет ни унции страха. В моей голове нет того грохочущего «что, если», как это бывает с парнями. Я знаю, что когда я скажу то, что собираюсь сказать, она поверит.

Потому что это Коралина.

Я — тот голос, который ей нужен. Она — те уши, к которым я хочу обратиться.

— Я не шизофреник.

Ее глаза расширяются, но, к ее чести, она быстро приходит в себя. Это лучше, чем я ожидал от ее первоначальной реакции. Я чувствую себя так, словно во мне открылись шлюзы, и поток воды, который удерживался, начинает литься.

Она вытекает из меня, как кровь из разорванных вен.

— Когда мне было двенадцать, — я прочищаю горло. — Я несколько месяцев ходил к психиатру. Мои родители были напуганы тем, какой я замкнутый. Они думали, что общение с кем-то, кроме них, пойдет мне на пользу.

Даже спустя столько лет я вижу, как я, уменьшенная версия себя, прихожу на эти встречи, часами сижу на кожаном диване, играю в шахматы и разговариваю ни о чем.

Со мной все было в порядке. Я просто был тихим.

— Я закончил свой дневной сеанс и ждал, когда мама заберет меня, когда услышал плач девочки. Я подумал, что она может быть в беде, поэтому пошел на звук. Шел на него, пока не обнаружил, что мой врач издевается над маленькой девочкой, — я вздрагиваю, на секунду отводя взгляд от Коралины, вспоминая вспышки того, что я видел. — Я запаниковал и начал кричать. Я просто хотел помочь ей, привлечь чье-нибудь внимание, чтобы его остановили. Но в итоге я узнал, как далеко заходят мерзкие люди Пондероза Спрингс, чтобы скрыть свои секреты.

Я рассказываю Коралине о том, как они накачали меня успокоительным, и когда я очнулся в больнице, то слушал, как этот ублюдок-психотерапевт говорил моим родителям, что у них сын-шизофреник.

Ярость закипает в моих жилах, когда я вновь переживаю воспоминания о том моменте, ощущая горечь предательства на своих губах, когда я умолял их выслушать меня, двенадцатилетний ребенок, умоляющий своих родителей доверять ему.

В тот день я умер. Не тогда, когда убили Розмари, а именно в тот день я умер.

Сына, которого они знали, которого растили, больше не было. Я умер и был заменен чем-то, что мне не принадлежало. Я стал гребаным трупом, и никто, кроме меня, не мог учуять мой гниющей запах.

Самое страшное? Я не могу на них обижаться.

Не тогда, когда у них не было выбора. Один врач сказал им, что все, что я видел в тот день, было галлюцинацией. Мысли в моей голове теперь запятнали мою реальность. Мать и отец были в ужасе за меня. Все, чего они хотели, — это помочь.

— Какое-то время они заставляли меня поверить в это. Что я все это придумал, — я провожу руками по лицу. — Потом я встретил Розмари.

Потом я встретил Рози, и все изменилось.

— Это ведь она была той девочкой, которую ты видел, да? — спрашивает Коралина, двигаясь ближе по мне, обнимает меня и ногтями поглаживает кожу головы.

Я киваю.

— Она никогда бы не рассказала мне о жестоком обращении, если бы я этого не видел. Никогда не рассказывала мне, почему она вообще ходила к психиатру. Рози умела хранить секреты. Даже от меня.

Я не знаю, почему мы никогда не встречались до того, как нам исполнилось пятнадцать, но, похоже, Вселенная знала, что мы нужны друг другу, чтобы выжить.

— Я пообещал ей, что никогда никому не расскажу, и она пообещала верить мне, когда я сказал ей, что голосов не было, что я не схожу с ума.

Я прожил всю свою жизнь с фальшивым диагнозом «шизофрения», чтобы сохранить ее тайну. Чтобы обезопасить ее. Потому что она была единственным человеком, который у меня был, и я не хотел ее терять.

— Мой психический срыв после возвращения Сэйдж был настоящим. Вся эта травма от потери Роуз, это просто… — я выдыхаю, прижимаясь к рукам Коралины. — Это было ужасно, но госпитализация была лучшим решением для меня. Если бы этого не случилось, меня бы здесь не было. Я бы сам не узнал правду.

Головной боли нет, только полное облегчение.

Плотины внутри меня рушатся сами собой. Я больше не чувствую себя запертым в собственной голове. Я — стремительная река, текущая, чувствующая.

— Ребята, — бормочет она. — Они не знают?

Я качаю головой.

— Рассказать им тогда означало бы предать Рози. Я не мог так с ней поступить.

Даже если бы мне этого хотелось. Даже несмотря на то, что я умолял ее позволить мне рассказать им, просто чтобы мои самые близкие друзья знали меня таким, какой я есть на самом деле, а не тем, кем меня считают в этом городе.

Но она отказалась, это был наш секрет. Я не мог рассказать им правду о Розмари. Поэтому я проглотил ее, разжевал, как гвозди, и жил с тем, что они протыкали мне горло каждый раз, когда я открывал рот.

Пока я просто не перестал говорить, потому что врать им было чертовски больно.

— Когда будешь готов, — шепчет она, зевая, — сам им расскажешь. Я буду с тобой. Мы можем сделать это вместе.

Я смотрю на нее, подношу ладонь к ее щеке и провожу большим пальцем чуть ниже глаза. Уголки ее губ приподнимаются в легкой улыбке. Видеть ее такой, уязвимой и открытой, я наполняюсь теплом.

Эта девушка — не проклятие, и никогда им не была.

Она — чертов подарок.

29. РОЗОВЫЕ ГВОЗДИКИ

Коралина

Последнее место, где я ожидал оказаться в своей жизни, — это у могилы Розмари Донахью.

Я не знала ее.

Мы ни разу не общались, у нас почти не было общих занятий. Я не пришла на ее похороны, хотя вся школа пришла. Я не знала ее.

— Надеюсь, ты любишь гвоздики, — бормочу я обветренному камню в земле, устанавливая купленные цветы на ее надгробии. — Гугл сказал, что розовые должны символизировать благодарность или что-то в этом роде.

Я воздерживаюсь от того, чтобы стукнуть себя ладонью по лбу. Что она сделает? Вернет их, если ей не понравятся эти гребаные цветы?

С моей стороны это уже кажется глупостью, как будто я все порчу. После прошедшей ночи с Сайласом, после того, как я услышала его историю, его правду, а затем не спали до рассвета, разговаривая, сегодня я хотела сделать только одно.

Я хотела поговорить с Розмари.

— Я знаю, это, наверное, действительно странно, что я вот так заявилась. Мы не знаем друг друга, но я не чувствую, что ты мне совсем чужая. Я влюбляюсь в человека, которого ты когда-то любила, и мне кажется, что это каким-то образом связывает нас. Я имею в виду, мы должны быть в некотором роде похожи, верно? Нам нравится один и тот же типаж.

Я испытываю искушение посмеяться над собственной шуткой, чтобы успокоить нервы, но когда тишина отвечает мне, я начинаю беспокоиться еще больше. Может быть, это потому, что я впервые открыто признаюсь в своих чувствах к Сайласу его умершей девушке.

Я чувствую себя образцом эмоциональной некомпетентности.

— В любом случае, это не то, что я хотела сказать, и если ты слушаешь, я надеюсь, ты поймешь, что я говорю серьезно, — я перевожу дыхание. — Спасибо. Спасибо тебе за то, что ты любила его. Я никогда не встречала человека, который был бы настолько достоин любви каждую секунду каждого дня, как Сайлас.

Я даже не уверена, что любви, которую я могу подарить, достаточно для такого мужчины, как он. Мое сердце похоже на грязный, почерневший, прогнивший орган, который я вручаю человеку с чистыми руками. Оно склеено старыми пластырями и жевательной резинкой. Оно не целое, оно разбитое и жалкое, и я знаю, что он заслуживает большего.

Возможно, он даже не примет его. На его месте, я бы не приняла.

— Спасибо тебе за то, что любила его, за то, что показал ему, как любить других. Его сердце помогло мне гораздо больше, чем я способна понять. Я думаю, что доброта, с которой все всегда говорят о тебе, передалась и ему, возможно, он этого даже не заметил.

Тишина кладбища окружает меня, и я немного благодарна ей за это в этот момент. Я могу говорить здесь все, что захочу, и это ничего не изменит, но мне приятно поблагодарить ее. Выразить свою благодарность.

— Я думаю, я так упорно сопротивляюсь ему, потому что поняла это с того первого телефонного звонка, понимаешь? — я делаю паузу, качая головой. — Я понимаю, что ты не можешь ответить на это. Извини. В любом случае, мне кажется, что еще до того, как он узнал меня, на той крыше, я была сломлена, и это было нормально. Он заставляет меня чувствовать, что достаточно быть просто Коралиной, проклятой и все такое.

В ту ночь один его голос принес мне больше утешения, чем все люди за многие годы. В нем есть уверенность, которой я никогда раньше не знала.

Доверие.

— Прости, что я так много болтаю. Я просто хотела поблагодарить тебя за все, что ты сделала для Сайласа, да и для меня, наверное, тоже. Я обещаю, что постараюсь сделать все возможное, чтобы защитить сердце, которое ты взрастила. Спасибо тебе, Рози.

Когда я произношу ее имя, теплый летний ветерок ласкает мое лицо, заставляя непроизвольно вздрогнуть. Я никогда не верила в загробную жизнь, но сейчас мне хочется верить, что она существует, и Рози меня услышала.

— Великие умы, да?

Голос нарушает тишину кладбища, и я отворачиваюсь от надгробия, обнаруживая копию девушки в шести футах под землей, держащую свой собственный букет цветов.

— Сэйдж, — вздыхаю я, лицо красное, уверена. — Я не… я не была… я…

— Я ничего не слышала, — она с улыбкой отмахивается от меня, подходит ближе и кладет маргаритки рядом с моими. — С моей сестрой твои секреты в безопасности.

Облегчение разливается по моему телу. Не то чтобы я стыдилась своих чувств к нему. Просто мне не нравится, что все постоянно знают о том, что происходит у меня в голове, особенно об этом.

Сэйдж повторяет мою позу, стоя рядом со мной и глядя на могилу своей сестры, и я думаю, это говорит само за себя.

Мы чувствуем себя как разные версии одного и того же отражения.

Мы выросли в похожих семьях, одна и та же репутация Пондероза Спрингс вдалбливалась в нас с раннего детства, мы постоянно думали о том, что думают другие.

— Не возражаешь, если я дам тебе несколько непрошенных советов? Рук говорит, что я должна сначала спросить, хотя я все равно собираюсь это сказать.

Я смеюсь и жестом прошу ее продолжать.

— Впусти его.

Я хмурю брови.

— Что?

— Он добьется своего в любом случае. Когда Парни из Холлоу чего-то хотят, они это получают. Это просто в их природе. Я знаю, каково это — носить маску, и я знаю, что ты боишься ее снять, но в жизни есть нечто большее, чем притворство. Впусти его. Твоем сердцу будет намного легче, чем если бы он разрушил эти стены силой.

Мы с Сэйдж чувствуем себя двумя сторонами одной медали.

Две девушки, которые так долго скрывали свои сущности, потому что знали: если мы покажем этому месту правду, они разорвут ее в клочья. Поэтому мы держали это близко к сердцу, слишком близко. Просто она чуть быстрее меня научилась впускать других.

— Что мне делать, если я уже впустила? — бормочу я.

Боже, как давно я не разговаривала с кем-то о проблемах с мальчиками? Как давно мне не с кем было поговорить?

— Тогда скажи ему, иначе он не остановится.

Это сложно, хочу сказать я. Сложно, потому что я знаю, что эмоционально мне лучше держаться на расстоянии. Физически мы уже были ближе, чем должны быть два человека. Этот человек был буквально в моих гребаных кишках прошлой ночью.

Будет лучше, если я сохраню этот секрет для нас с Розмари. Потому что если я скажу Сайласу, что люблю его, он не остановится. Он не остановится, пока это не убьет его, а я не хочу его потерять.

Я не хочу лишать Зои и Скотта Хоторнов их сына. Я не хочу красть его у парней. Я не хочу, чтобы они ненавидели меня за то, что я забрала его.

Легко говорить, что проклятие у меня в голове, пока не переживешь то, что пережила я. Пока не увидишь, как оно ранит людей.

— Ты не сломаешь его, понимаешь? — она поднимает бровь, словно видит меня насквозь. — Я не знаю Сайласа так, как Рук или другие парни, но я знаю его достаточно хорошо. Достаточно, чтобы знать, что он не прикасается к людям просто так. Он знает Рука с детства, и я видела, как они обнимались, может быть, два раза? И все же, похоже, он не может оторваться от тебя.

Может быть, потому, что я привыкла к тому, как часто Сайлас прикасается ко мне, я не замечала, как он это делает. Случайное прикосновение руки к моему бедру, когда он проходил позади меня, рука, обнимающая меня за плечи, легкое прикосновение, чтобы заправить прядь волос мне за ухо.

Похоже, что мы делаем часто. Мы не стараемся привлечь к себе внимание, потому что это как бы… для нас?

— Это не неловко для тебя? — спрашиваю я, пытаясь отвлечь внимание от себя и оглядывая нас. — Говорить об этом со мной, здесь.

— Нет, — тихо говорит она, проводя пальцами по надгробию сестры. — Я дала обещание. Несколько лет назад, после того как мой отец был убит…

— Я думала, что пожар, в котором он погиб, был несчастным случаем?

Сэйдж проводит языком по зубам.

— Ты точно знакома с моим парнем?

Хорошая мысль.

Рук Ван Дорен и огонь? Это никогда не было случайностью.

Приятно знать, что не только у меня есть скрытые секреты. Успокаивает. Мне не нужно знать подробности, потому что они не имеют значения. Просто приятно не быть одинокой в этом.

— Это было адресовано Роуз. Она уже умерла, и когда хоронили нашего отца, я поклялась, что, несмотря ни на что, не позволю Сайласу умереть в горе. Я поклялась, что позабочусь о том, чтобы он был счастлив. Так что нет, это не неловко, потому что я вижу, кем ты могла бы стать для него, кем он мог бы стать для тебя.

Я сглатываю комок в горле.

Могу ли я сказать ей? Что причина, по которой я боюсь, в том, что я на самом деле проклята, и это не просто прозвище, как бы мне этого ни хотелось?

— Я надеюсь, вы не думаете, что я пытаюсь заменить Розмари, заключив с ним соглашение. Я бы никогда так не поступила с ним или с кем-либо из вас. Я знаю, насколько она была важна. Я уважаю его любовь к ней. Любовь, которую вы все испытываете к ней.

И это чистая правда.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я проявляю неуважение к ее памяти. Я знаю, как она важна для всех них, особенно для Сайласа.

— Ты не замена ее, Коралина. Мы не воспринимаем тебя с этой точки зрения. Сайлас тоже. Ты не можешь заменить то, что было у них, потому что у вас совершенно другие отношения, — говорит она, глядя на меня. — Ты мне нравишься, Коралина. Я понимаю тебя. Я была как ты. И я не могу придумать лучшего способа для Сайласа почтить память моей сестры, чем снова влюбиться. Это все, чего она когда-либо хотела для него.

30. А ВОТ И НЕВЕСТА

Сайлас

— Войдите, — бурчу я, уже чувствуя, как в висках пульсирует головная боль.

Дверь распахивается, и внутрь вваливается последний человек, с которым я хотел бы сегодня иметь дело.

— Рад, что смог застать вас до того, как вы ушли, босс.

Я сдерживаюсь, чтобы не запустить ему в голову степлером, который лежит на моем столе. Дэниел говорит «босс» без всякого уважения. Это подкол, его пассивно-агрессивный способ напомнить мне, что я никогда не буду таким, как мой отец. Что я никогда не смогу соответствовать его наследию в этой компании.

Я наклоняюсь вперед, закрывая свой ноутбук, а он проходит дальше и садится на металлический стул перед моим столом. Он протягивает руку и пододвигает ко мне стопку бумаг.

Я смотрю на них, но не читаю, прежде чем заговорить.

— На что я смотрю, Дэниел?

— Наши новые преимущества в области безопасности конечных точек и ценностные предложения, — говорит он, гордясь собой за то, что сделал минимум. — Я знаю, что вы…

— В них говорится, что разработка программного обеспечения не завершена, — перебиваю я его, мое раздражение на Стивена и Дэниела смешивается воедино. Я хватаю бумаги и швыряю их ему в грудь. — Убери это с моего гребаного стола. Если отдел продаж не подготовит к сегодняшнему вечеру новые маркетинговые материалы для брандмауэров следующего поколения, можешь не приходить завтра в офис.

Он бледнеет и бормочет:

— Вы не можете меня уволить!

Я вскидываю бровь, умоляя его проверить меня прямо сейчас.

Дэниел качает головой, насмехаясь над тем, как невероятно я заставляю его выполнять свою работу. Он поднимает бумаги, которые разлетелись по полу, и указывает на меня пальцем.

— Я говорил совету, что так и будет. Ваше психическое расстройство делает вас непредсказуемым, вы думаете эмоциями, а не головой. Вы не подходите на должность генерального директора.

— Убирайся из моего кабинета, Хайленд.

— Тебе лучше надеяться, что вы с Кэролайн продержитесь в этом фиктивном браке. Это место будет моим, как только ты подпишешь бумаги о разводе.

Моя челюсть дергается.

Воздух в моем кабинете становится таким густым, что давление нарастает с каждым его словом. Это изнуряющий, удушающий жар, который исходит из глубины меня, как тепловые волны от раскаленного асфальта.

Дэниел продолжает нести чушь, стоя и болтая без умолку, думая, что я не стану его увольнять, потому что он так долго здесь работает. Потеря работы — это последнее, чего ему сейчас стоит бояться.

Моя ладонь находит прохладный металл пистолета. Как луна взывает к приливу, так и насилие взывает во мне. Подушечка пальца прослеживает изгиб курка, его знакомая сила пульсирует во мне.

Когда он поворачивается ко мне лицом, готовый поделиться со мной еще одним кусочком своего скудоумия, он замирает, застыв в шоке и ужасе, который длится всего две секунды, прежде чем звук вылетающей из патронника пули раздается между стенами моего кабинета.

От писклявого крика Дэниела у меня закладывает уши. Он падает на пол, зажимая ногу, а из раны чуть выше коленной чашечки вытекает темно-багровая жидкость.

Он корчится от боли, пытаясь отползти к двери, по его лицу текут слезы, а я встаю. Запах пороха и свинца наполняет мое сердце жидким адреналином.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, а он забивается в угол, пойманный в ловушку, ему некуда деваться, и у него нет другого выбора, кроме как смотреть в дуло моего пистолета.

Металл на боковой стороне пистолета отражает верхний свет.

Не убоюсь зла. Долина твоей смерти.

Я прижимаю ствол пистолета к его горлу, приподнимаю его подбородок, чтобы он был вынужден посмотреть на меня, желая, чтобы он увидел, как мало я ценю его жизнь.

— Скажи мне, Дэниел, — я наклоняю голову, в уголках моих губ появляется ухмылка. — Как зовут мою жену?

Его губы дрожат, и он отводит от меня взгляд, с трудом сглатывая, прежде чем прошептать одно слово.

— Коралина.

— Запомни это имя. Оно спасло тебе жизнь.

***

Кровь еще шумит у меня в ушах, когда я вхожу в свадебный салон, и сладкий аромат воздуха резко контрастирует с запахом пороха, оставшимся на моем костюме.

Я — смертоносная артиллерия, вхожу в это место, где пахнет женской мягкостью, адреналин все еще бурлит в моих венах, когда я наступаю на покрытый толстым ковром пол. Дизайнерские платья развешаны на вешалках по всему пространству, белый материал сияет, как прожектора.

— Сэр, — в поле моего зрения попадает женщина, одетая в простой черный костюм из юбки и пиджака. — Чем могу помочь?

— Где моя жена?

Мои руки остаются в карманах, и я ожидающе смотрю на нее сверху вниз. Я в дурном настроении, и единственное, что удерживает меня от того, чтобы не превратиться в огромного придурка для всех, с кем я сталкиваюсь, находится между бедер Коралины.

Мой разум находится в состоянии войны, и я хочу утешения, которое дает только ее тело.

На лице этой женщины появляется осознание.

— Мистер Хоторн, мне очень жаль… Я не знала, что вы присоединитесь к девичнику сегодня. Они в самом конце зала. Позвольте мне только посмотреть, прилично ли они…

— Вы и ваши сотрудники собираются на длительный обед, — перебиваю я, доставая из кармана бумажник и протягивая ей несколько стодолларовых купюр. — Переверните табличку на «Закрыто», когда будете уходить.

Я уже арендовал салон на этот день, а значит, мне не нужно было беспокоиться о том, что вокруг будут толпиться другие будущие невесты. Я знаю, что внимание нервирует Коралину, а я хотел, чтобы она наслаждалась сегодняшним днем. Настолько, насколько это вообще возможно в данных обстоятельствах.

— Конечно, — она откашливается, принимая оплату. — Ваша конфиденциальность — наша главная забота. Могу ли я помочь вам еще с чем-нибудь?

Я качаю головой, уже проходя мимо нее и направляясь к задней части магазина. Мои руки отдергивают темно-фиолетовую штору, которая делит магазин пополам между витриной и примерочной.

По комнате разносится смех, девушки хлопают, а Коралина стоит в центре комнаты на небольшой круглой платформе и кружится, ее свадебное платье цвета слоновой кости струится волнами вокруг ее тела.

— Вера Вонг, черт возьми, никогда не промахивается, — говорит Сэйдж со своего места на одном из роскошных диванов, держа в руке бокал с шампанским, но Коралина не обращает на это внимания.

В зеркальной стене перед ней отражаюсь я, стоящий у прохода. Мягкий розовый свет отбрасывает отблеск на ее лицо, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, темные волосы развиваются у нее за спиной, длинная фота закреплена на макушке, водопад ткани струится по ее спине.

Бальное платье без бретелек с глубоким вырезом, из-за которого мне открывается прекрасный вид на ложбинку между ее сисек. Топ из дорогого шелка переходит в волны тюля, которые собираются у ее ног.

Я кусаю нижнюю губу при виде черных шелковых завязок на ее талии.

— Сайлас, какого хрена! — бормочет Брайар, поворачиваясь ко мне лицом. — Видеть невесту в платье плохая примета.

— Похоже, что мне не все равно? — отвечаю я, потирая челюсть и пожирая глазами ее фигуру в роскошном платье.

— Это твой способ сказать нам, чтобы мы убирались к черту? — спрашивает Лира, выгибая бровь.

Я медленно киваю, наблюдая, как они, смеясь, как школьницы, собирают свои вещи. Я уже знал, что моя мама ушла, чтобы провести вечер с папой, а им остается только попрощаться со своей подругой, прежде чем я останусь с ней наедине.

Они тихо выскальзывают из примерочной, а я подхожу ближе к своей жене, которая все еще стоит на своем пьедестале в центре комнаты.

— Ты портишь мне девичник, Хоторн, — говорит она, наклоняя голову набок, и на ее губах появляется легкая ухмылка. — Что ты здесь делаешь?

Я подхожу и встаю рядом с ней на маленькой платформе, кладу руки ей на бедра и поворачиваю лицом к зеркальной стене перед нами. Я наклоняю голову, провожу носом по ее шее, вдыхая ее аромат.

— Весь день просидел за столом, думая о том, как ты ощущаешься под моими руками, — я сжимаю ее бедра, чтобы подчеркнуть это. — Я хочу воспользоваться этим телом.

Она задыхается, когда мой язык касается пульса у нее на горле.

— Это твой способ сказать мне, что физические прикосновения — это твой язык любви?

Я улыбаюсь, касаясь ее кожи, прижимая ее бедра к своим, заставляя ее попку тереться о выпуклость в моих брюках, которая не перестанет пульсировать, пока я не выплесну всю сперму до последней капли в ее тугую киску.

— Я думаю, ты можешь стать моим языком любви, Хекс.

Коралина задыхается, когда материал платья издает ужасный рвущийся треск. Я разрываю несколько слоев фатина на юбке, пока не чувствую, как ее голая попка прижимается к моей промежности.

— Без трусиков, Хекс? — я одобрительно хмыкаю. — Ты надеялась, что я появлюсь и трахну тебя в одном из этих платьев?

— Это винтажное платье Вера Вонг за четыре тысячи долларов.

— Уже нет. Теперь оно бесценно, потому что это будет платье, которое ты пропитаешь спермой для меня.

Ее грудь вздымается при глубоком вдохе, когда мои ладони блуждают по ее телу, скользя по шифону на животе, прежде чем опуститься в глубокий вырез, чтобы обхватить ее большие сиськи.

— Что-то случилось?

— Поговорим позже, — бормочу я. — Прямо сейчас ты увидишь, как я использую тебя.

Прикасаться к ней недостаточно. Покручивать пальцами ее чувствительные соски, играть с этим милым пирсингом недостаточно. Я хочу разорвать ее на части и похоронить себя в ее руинах. Я бы умер счастливым там.

— Ты собираешься трахнуть меня сейчас? — спрашивает она.

Я прищуриваюсь, глядя на нее в отражение зеркала, и беру ее за лицо, чтобы повернуть так, чтобы она видела меня. Я смотрю на нее сверху вниз, облизывая губы от того, какая она чертовски сногсшибательная.

Эти язвительные карие глаза светятся вожделением, отчаянно желая меня.

— Открой рот пошире и скажи «пожалуйста».

Не упуская ни секунды, она хлопает ресницами и говорит:

— Пожалуйста, не трахнешь ли ты свою жену, Сайлас?

Запрокидывает голову, высовывает свой розовый язычок, чтобы я плюнул на него. Именно это я и делаю, прежде чем прижаться к ее рту, просунуть язык между ее губ, пробуя и поглощая каждую каплю.

— Будь хорошей сучкой для своего мужа и встань на четвереньки, — моя рука шлепает ее по заднице, заставляя подпрыгнуть. — Лицом вниз, попкой вверх, красотка.

Я чмокаю ее в губы, прежде чем позволить ей высвободиться из моих объятий, ухмыляясь, когда она, пошатываясь, спускается с платформы, и без того слабая в коленях. Я поглаживаю свой член через брюки, потирая его по всей длине, пытаясь заглушить жар, пронизывающий меня. Но безуспешно.

Я не способен быть медленным. Быть милым и не торопиться.

Я хочу быть внутри нее. Я хочу, чтобы моя сперма вытекла из нее, чтобы я мог затолкать ее обратно своим языком.

Одной рукой я снимаю ремень, держа его в ладони, затем расстегиваю брюки и спускаюсь с платформы, следуя за ней, пока она ползет к зеркалу.

Устроившись поудобнее, она перестает смотреть на меня через отражение. Медленно опускаюсь на колени позади нее, откидывая то немногое, что осталось от ткани над ее талией. Сжимаю ее голую задницу и шлепаю по ней, на этот раз чуть сильнее.

— Сайлас! — скулит она, отшатываясь от меня.

Качаю головой, щелкаю языком, затем обматываю ремень вокруг ее нежной шеи и продеваю через пряжку, после чего затягиваю его. Волна удовлетворения проносится через меня, заставляя мой член дергаться, пока она задыхается.

— Сегодня тебе не удастся сбежать, Хекс, — наматываю кожаный ремень вокруг кулака, используя его как поводок, чтобы удержать ее на месте. — Ты будешь лежать прямо здесь и принимать каждый гребаный дюйм меня в свою пизду.

Коралина хнычет, прикусывая нижнюю губу, запрокинув голову к потолку и нетерпеливо кивая. Я ухмыляюсь, свободной рукой стаскиваю брюки, подставляя член холодному воздуху, отчего шиплю сквозь зубы.

Провожу пальцами между ее бедер, чувствуя, как ее влага пропитывает их. Издаю гортанный стон, когда я обвожу ее клитор, и вижу, как ее бедра раздвигаются шире, чтобы дать мне больше доступа к ее телу.

— Мне нравится, что ты уже течешь для моего члена, — я прижимаюсь бедрами к ее заднице, проводя своим членом по ее горячей коже. — Мне нравится, как жаждет меня эта хорошенькая киска.

Используя ее соки, я смазываю свой ствол, несколько раз надрачиваю его, прежде чем направить головку к ее входу. Коралина стонет, виляя попкой, когда я погружаю кончик в ее тело.

Я наблюдаю, как ее упругая киска засасывает меня в себя, каждый дюйм моей твердой длины проникает в ее теплую розовую плоть, пока я не погружаюсь до конца, пока между нами не остается никакого пространства.

Я погружаюсь глубоко в нее.

Облегчение, удовлетворение, дом.

Сила моего толчка заставляет ее положить ладонь на зеркало, пытаясь удержаться в вертикальном положении, пока я вжимаюсь в ее тугие стенки. Здесь так тепло, горячо, так чертовски влажно, что я не могу удержаться и запрокидываю голову к потолку, позволяя громкому стону вырваться из моей груди.

Черт, никогда еще мне не было так хорошо. Никогда больше не будет так хорошо. То, как ее киска растягивается для меня, освобождая место, желая получить всего меня.

— Эта сладкая киска создана для меня, детка, — ворчу я, неохотно отстраняясь, прежде чем сделать еще один резкий толчок. — Чертовски подходит для меня.

— Такая наполненная. Так много, — она сильнее прижимает руку к зеркалу, ее вторая рука лежит на нижней части живота, нащупывая меня там. — Боже, я буквально чувствую тебя в своем горле.

Я чувствую, как жар ее внутренних стенок притягивает меня каждый раз, когда я отстраняюсь, только для того, чтобы снова войти в нее, с каждым толчком пытаясь проникнуть глубже, желая погрузиться в каждый дюйм ее тела и впитать ее ДНК, чтобы она не могла провести ни секунды без того, чтобы я не проник в нее. Если бы я мог физически извлечь свою душу, чтобы соединить ее с душой Коралины, я бы это сделал.

И все же, я сомневаюсь, что был бы достаточно близок.

Ее маленькое тело загорается в моих руках с каждым движением, бедра дрожат, когда она произносит неразборчивые слова, заглушаемые криками удовольствия, которые захлестывают ее подобно водопадам экстаза.

Я хочу, чтобы она рассыпалась на части. Я хочу, чтобы мы оба рассыпались на части, пока от нас не останутся лишь осколки того, кем мы были. Все для того, чтобы мы могли снова собрать друг друга по кусочкам, пока не станем одним целым.

Мои бедра задают бешеный темп, я выхожу из нее лишь наполовину, прежде чем снова погрузиться в нее, не желая долго находиться вне ее тесных стенок. Ее хорошенькая попка шлепается о мой живот каждый раз, когда я погружаюсь глубже.

Мои темные глаза поднимаются к зеркалу, и я вижу, как ее сиськи вываливаются через верх платья, подпрыгивая от силы моих ударов. Ее голова опущена, когда она дрожит в моих объятиях, ее маленькое тело пытается принять меня и в то же время удержаться в вертикальном положении. Но она хочет поддаться наслаждению, хочет позволить ему сдаться.

— Посмотри, какая ты чертовски сексуальная, — я дергаю за ремень, который намотал на ее шею, заставляя ее посмотреть на себя в зеркало. Ее рот приоткрывается еще больше, веки опускаются, прикрывая, по крайней мере, половину этих оленьих глаз. — Такая хорошенькая шлюшка, опьяненная членом, детка.

Ее тушь размазалась по лицу, щеки пылают, платье порвано, а ноги широко раздвинуты, чтобы я мог терзать ее киску, пока не получу свою дозу. Черт возьми, она идеальна.

— Сайлас, — умоляет она сдавленным голосом из-за того, что я сжимаю ремень на ее горле. — Сайлас, Сайлас.

Она просто божественна. Разрушена и так близка к тому, чтобы кончить на мой член. Мой прекрасный, божественный беспорядок. Я вгоняю себя в нее с большей силой, с большим голодом, используя в качестве топлива всхлипы блаженства, срывающиеся с ее губ. Горячий пот и ее соки стекают по моим бедрам, ее киска присоединяется к ее крикам. Стены комнаты отражают эхо.

— Ты такая хорошая, блядь, девочка, принимаешь меня всего, вот так, Коралина, — я скрежещу зубами. — Я собираюсь наполнять тебя всю, пока ты не переполнишься мной.

Я говорю резче, чем хочу, но все кажется таким порочным, когда я пытаюсь насладиться каждым дюймом своей длины, проникающим в мой новый дом. Она смотрит на меня в отражении, ее глаза слезятся, и она тает для меня. Она мягкая и пропитывает все вокруг, поглощая меня, как волна.

Моя рука отпускает ремень, я кладу обе руки ей на бедра, сжимая ладонями ее нежную кожу, используя как рычаг, чтобы погружаться как можно глубже с каждым толчком. Она вздрагивает, сладко постанывая, так близка к тому, чтобы свалиться с обрыва, и мои яйца напрягаются, желая последовать за ней с этого обрыва.

Не чувствуя себя достаточно близко, я обхватываю ее руками за талию, притягивая к себе. Она вскрикивает от смены положения, мой член оказывается так глубоко внутри нее, пирсинг атакует ее точку G до такой степени, что это почти слишком.

Но мне никогда не будет достаточно.

Ее упругая попка упирается в верхнюю часть моих бедер, когда я толкаю ее вверх и вниз по своему стволу, используя ее киску, чтобы массировать мой член, как игрушку. Я трахаю ее так, словно она принадлежит мне, чтобы погубить, потому что так оно и есть. Я разрушу все, что она знала раньше, и упаду на колени, восхищаясь красотой того, во что она превращается.

Я прижимаюсь губами к ее шее, прерывисто дыша ей в ухо, ощущая вкус пота, стекающего по ее горлу.

— Намочи мой член, детка. Кончи на меня. Покажи мне, как тебе хорошо со мной, — стону я, чувствуя, как она уже начинает расслабляться, как тугая пружина внизу ее живота разрывается надвое.

— Черт, черт, черт, о боже мой, — ругается она, напрягаясь в моих объятиях.

Ее киска душит меня, изголодавшееся притяжение доводит меня до предела, когда она изливается на мои бедра, пульсируя вокруг моего члена, пока я не наполняю ее своей спермой.

— Коралина.

Ее имя звучит мольбой в изгиб ее шеи, пока я продолжаю изливать свою сперму в ее мокрую киску, трахая нас обоих на волнах нашего оргазма. Даже когда она вжимается в меня, как марионетка, потерявшая ниточки, она все еще стонет и хнычет, покачивая бедрами, встречая каждый мой толчок.

Я никогда не хочу выходить из нее, никогда не хочу покидать ее тело.

Она — опиум. Наркотик, вызывающий привыкание, от которого я никогда не захочу отказаться. Это едва уловимое, сладкое жжение наркотика, вводимого в кровь, его нити обволакивают твой разум, заманивая тебя в то укромное местечко, где прячется нежный шепот и сладкое облегчение.

В ее теле заключен покой. Тихий покой после того, как мир годами давал мне только войну. Тишина, которую жаждет хаос внутри меня.

— Сайлас, — шепчет она, откинув голову к моему плечу. — Думаю, у тебя получилось. Я официально разрушена.

Я наклоняюсь к ее шее и осыпаю поцелуями, проводя языком под ремнем, чтобы успокоить покрасневшую кожу. Улыбаюсь, пока нахожусь еще в ней.

— Ты тоже меня разрушила.

Разрушила страх любить из-за неизбежной потери.

Смерть — это не возможность, это необходимость для каждого из нас. Страшно осознавать, что в любой момент нас могут забрать, в одну секунду мы здесь, а в следующую — уже нет. Еще страшнее, когда ты любишь кого-то и знаешь, что, что бы ты ни делал, он умрет.

Но она того стоит. Стоит боли, стоит страха, стоит горя, если она уйдет раньше меня. Она на вес золота, и я хотел бы уничтожить всех, кто заставлял ее чувствовать себя не такой. Как будто любить ее — это сложно.

Любовь к Коралине Уиттакер стоит неизбежной смерти.

Тишина, повисшая в воздухе, разбивается вдребезги, как стекло, когда звонит мой телефон. Хорошие вещи редко бывают долговечными, и этот момент покоя? Ничем не отличается.

Одного предложения достаточно, чтобы война вернулась. Неудержимое разрушение. Здания рушатся, памятники рассыпаются, а все хорошее превращается в пепел.

— У нас чертова проблема.

31. О, БРАТ

Сайлас

Красно-синие полицейские огни освещают фасад дома детства Алистера Колдуэлла.

Кажется, он впервые ступил на эту территорию с тех пор, как два года назад покинул Пондероза Спрингс. В этих стенах не жило ничего, что стоило бы посетить. Сколько бы раз мать и отец ни пытались умолять его вернуться домой, вернуться и занять свое законное место, чтобы у них был сын, которому они могли бы передать свое наследие.

Как будто они не относились к нему, как к мешку с запчастями, с самого его рождения. Как будто они не создавали его в «чашке Петри»³⁸ на случай, если с его старшим братом Дорианом что-то случится.

Если бы они только знали, как сильно пожалеют о том, что выбрали его старшего брата своим наследником.

— Чертов трус! Даже не можешь выйти и посмотреть мне в лицо!?

Глухой удар тела Истона Синклера о дверь полицейской патрульной машины отдается эхом, когда я выбираюсь с переднего сиденья своей машины.

Я бросаю взгляд на Рука, мы оба стоим в нескольких шагах позади Алистера и Тэтчера.

Какое отношение к этому имеет семья Колдуэлл? Из всех мест, где мог появиться Истон, он выбрал именно это?

Тэтчер подходит к офицеру, который обхватил Истона руками, и пытается затолкать его на заднее сиденье с застегнутыми на спине наручниками.

— Не возражаете, если у нас будет несколько минут, прежде чем вы его заберете? — он поднимает несколько стодолларовых купюр между пальцами, ждет секунду, пока старший полицейский берет их у него, и убирает наличные в карман.

— У вас двадцать минут.

Он захлопывает дверцу машины, прежде чем развернуть Истона лицом к нам, позволяя ему облокотиться на машину, и отходит, чтобы дать нам время, за которое мы заплатили.

Глаза Истона затуманены, кожа бледная и потная. Я не знаю точно, сколько времени прошло, но если бы мне пришлось гадать, то я бы сказал, что прошло несколько месяцев с тех пор, как Истон Синклер был трезв.

От него мерзкими волнами исходит запах спиртного, и мой желудок сворачивается от аромата грязи и алкоголя.

— Конечно, вы четверо явились, — он скалит зубы. — Уэйн Колдуэлл позвонил тебе, чтобы ты его спас?

— Какого хрена ты здесь делаешь, Синклер? Стивен прислал тебя сюда, чтобы ты попытался нас подставить? — спрашиваю я.

— Почему бы тебе не спросить Алистера?

Истон Синклер всегда был предсказуем. Он выполняет приказы, как побитая собака, и редко сходит с намеченного пути.

Я не знал этого парня. Он не был тем человеком, которого я ненавидел с детства. Он был незнакомцем. Что делало его гораздо более опасным сейчас, прежде чем я смог бы предугадать его следующий глупый шаг. Сейчас? Царила атмосфера неуверенности.

Но не он застал меня врасплох.

Это сделал человек, которого я называл братом.

— Кто тебе сказал.

Что-то меняется, когда Алистер говорит. Все становится напряженным, затрудняя дыхание, превращая кипучую энергию в мстительный холод.

Плечи Тэтчера напрягаются, когда он смотрит на нашего друга, брови поднимаются в замешательстве, и в его глазах быстро, словно мимолетная искра, мелькает обида, прежде чем он возвращается к пассивному виду Пирсона.

— Стивен был достаточно любезен, что позвонил мне сегодня, просто чтобы сказать, что я всю жизнь носил неправильную фамилию, он почувствовал, что пришло время, — Истон выплевывает эти слова так, словно они обжигают ему язык. Его глаза остры, как ножи, и чистая ненависть, исходящая от него, была ощутима. Презрение и отвращение, направленное на Алистера.

— У твоего отца даже не хватает смелости выйти и посмотреть в лицо сыну, на которого он никогда не претендовал.

Вокруг нас сгущается напряжение, по мере того как связь, которую мы годами взращивали, ослабевает. Я чувствую, как нить, соединяющая нас четверых, рвется и извивается. Предупреждение о том, что мы находимся на грани разрыва, того, что, возможно, никогда не сможем восстановить.

Именно в такие моменты вы проходите настоящие испытания. Выбор в пользу кого-то после того, как он тебя обманул.

Настоящее испытание на верность.

Я просто не ожидал, что это испытание преподнесет Алистер Колдуэлл. Я всегда думал, что это буду я.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Уэйн Колдуэлл — мой отец, Ван Дорен. Научись понимать, блядь, что происходит, придурок! — Истон огрызается, отталкивается от машины, словно пытается подойти к нему, но он слишком пьян, чтобы стоять на ногах. — Наследник-наркоман. Гнилой запасной. И ублюдок. Полное трио для короля Пондероза Спрингс. Какая охренительная ирония.

Несмотря на то, что я старался этого не делать, я на секунду перевожу взгляд на Алистера. Просто чтобы увидеть его лицо, но обнаруживаю, что оно такое же невозмутимое, как и всегда.

— Где он, Синклер? Я знаю, что он позвонил не для того, чтобы ворошить старые воспоминания, — спрашивает он, игнорируя откровение своего новоиспеченного брата, игнорируя его, потому что он уже знал об этом, для него это не было шоком, как для всех нас.

— Ты же не Колдуэлла имеешь в виду, братан? — сплевывает Истон, пачкая слюной черную рубашку Алистера, ухмыляясь, гордый собой.

Раздается звук бьющегося стекла, когда Алистер хватает Истона за рубашку и швыряет его в полицейскую машину с такой силой, что разбивается стекло.

— Ты все еще больной на голову кусок дерьма, Синклер. Ты никогда не станешь мне семьей, — Алистер кипит, костяшки его пальцев белеют, когда он сжимает ткань рубашки. — Ты хочешь получить шанс сблизиться с отцом, о котором ты никогда не знал? Тогда я спрошу еще раз, где, черт возьми, Стивен?

Говорят, кровь гуще воды.

Те, кто это говорит, явно выросли не в Пондероза Спрингс.

— Я не знаю, где он сейчас, — он сглатывает, переводя взгляд на меня, боль его в спине, я уверен, притупилась из-за выпивки. — Но я знаю, где он будет в день твоей свадьбы.

Кажется, все вокруг затихает, когда возвращается офицер. Истона забирают у нас и отправляют в тюрьму на ночь, чтобы он остыл. Оставляя нас с большим количеством вопросов, чем ответов, и разбитой верой.

— Я… — начинает Алистер, но Рук перебивает его.

— Хочешь поговорить? Ты можешь сделать это на Кладбище.

***

Мои темные ботинки наступают на обветренный и потрескавшийся асфальт. Сорняки пробиваются сквозь трещины, на нем видны следы десятилетий заброшенности. Несмотря на пустынность этого места, запах бензина и крови все еще бьет мне в нос, напоминая о средней школе.

Кладбище — это бесплодное мертвое пространство, породившее анархию.

Заброшенный гоночный трек, который дети Пондероза Спрингс превратили в пристанище для бунтарей. Нелегальные драки, несанкционированные гонки и чистый адреналин.

Я проводил здесь большую часть своих выходных, дрался в травяном круге в центре трека, на котором стою сейчас.

Я вырос, наблюдая за драками Рука и Алистера. Это не в новинку для парня, который живет ради причинения боли, и для другого, которому эта боль нужна, чтобы выжить.

Но это был первый раз, когда это было со злым умыслом.

У Рука разбиты костяшки пальцев, когда он наносит еще один удар в челюсть Алистера. Когда он снова замахивается, чтобы атаковать, я обхватываю его руками за талию, поднимая с земли.

Он борется со мной, как ребенок, вырываясь из моей хватки.

— Как долго? — кричит он Алистеру, который сидит на земле и вытирает рукой окровавленный рот. — Как долго, черт возьми?

Я отпускаю Рука и кладу руки ему на грудь, чтобы он не набросился снова. Его волосы колышутся перед глазами, ярость, похожая на боль, искажает его лицо, когда он указывает мне за плечо.

— Как долго, черт возьми, ты знал, что он твой брат?

Алистер сжимает челюсть, отталкивается от земли, и смотрит на Тэтчера, который не удосужился протянуть руку. Мы чувствуем себя разделенными, и, похоже, я был единственным, кто понимал, к чему клонит Алистер.

Чувство вины проснулось в моем животе. Горячее и острое, оно бушует, как огонь, ожидая, что вот-вот поглотит меня.

— Как…

— Два года, — ворчит Алистер, сплевывая кровь на пожелтевшую траву. — Уэйн сказал мне прямо перед тем, как я уезжал из Пондероза Спрингс, я не думал, что мы сюда вернемся. Это не должно было стать проблемой, черт возьми.

— И ты не подумал упомянуть об этом, перед тем как уехал? — произносит Тэтчер, скрещивая руки на груди.

— Это не имело значения. Неважно как. Это ничего не меняет.

— Это все меняет! — кричит Рук, вскидывая руки в воздух.

Страх и боль пульсируют в моей груди.

Если я сейчас расскажу ему правду, изменит ли это все? То как он меня воспринимает? Не принесет ли им эта правда больше вреда, чем пользы?

Им, возможно, трудно признать, что каждый из нас значит друг для друга, но мне — нет. Может, я и не говорю этого вслух, но я всегда знал, что они значат для меня.

Я никогда не боялся любви, просто боялся потерять ее.

И прямо сейчас я боюсь, что моя правда разрушит эту шаткую связь. Что это будет той самой соломинкой, которая разрушит проклятие.

— О, так теперь имеет значение, кто наши родственники? — Алистер усмехается, темные волосы прилипают к его вспотевшему лицу. — Это определяет, кто я для тебя, Ван Дорен?

— Как, черт возьми, я могу доверять тебе, как я могу верить хоть одному слову, слетающему с твоего гребаного рта?

Правда вертится у меня на языке, умоляя меня выплеснуть ее, когда Алистер делает угрожающий шаг вперед. У меня возникает искушение ударить Рука, чтобы он не разевал свой окровавленный рот.

— Осторожнее, ты немного похож на своего отца. Не будь таким ханжой. Ты забываешь, что мы узнали о Сэйдж только после того, как ты трахнул ее и разбил сердце своему красавчику.

В груди у меня все сжимается, руки внутри натянули мои оголенные нервы. Их спор был только верхушкой айсберга, всего лишь предварительным просмотром того, какой будет их реакция на меня.

Я больше не мог молчать, не тогда, когда мне было так комфортно разговаривать с Коралиной. Она придала мне слишком много уверенности в собственных словах, в том, как легко она восприняла мой голос.

Из-за этого я не могу держать рот на замке.

— У нас у всех есть секреты, — чума внутри меня выплескивается наружу, — но это не значит, что нет доверия. Просто некоторые секреты тяжелее других. Их труднее разделить.

Рук переводит взгляд из-за моей спины и смотрит мне в глаза. Мои руки все еще на его груди, и какая-то часть меня хочет сжать его рубашку в кулаки просто чтобы убедиться, что он никуда не денется.

— Да? — спрашивает Рук, подергивая челюстью. — А у тебя какой?

Перед моими глазами проносятся все воспоминания, которые мы когда-либо пережили вместе. Я знаю, что после этого разговора воспоминания с Руком и ребятами могут стать всем, что осталось от Парней Холлоу.

Я провожу языком по пересохшим губам:

— Я не шизофреник.

Убираю руки с его груди, отступаю назад и поворачиваюсь лицом к каждому из них. Вес моих секретов давит на меня, пока я сглатываю.

— Я не шизофреник, — повторяю я, просто чтобы почувствовать это на языке.

Мой рот наполняется правдой, отчаянно желая большего, и я даю ее. Я наблюдаю за каждым из них, пока рассказываю все части своей истории. Каждую деталь секрета, который я хранил в себе гораздо дольше, чем следовало. Секрет, который я поклялся хранить при себе, только чтобы защитить Розмари.

Я рассказываю им об этом, потому что мы — ничто, если не можем быть рядом друг с другом в неизвестности. Это была причина, по которой мы нашли друг друга. Каждый из нас испытал невыразимую боль. Это был первый раз, когда я заговорил о своей.

Слова рвутся из меня, я так отчаянно хочу поделиться ими после долгих лет пыток. Они всегда вертелись на кончике моего языка, умоляя произнести их вслух, но страх был щитом.

Коралина помогла избавиться от этого. Это научило меня тому, что немного веры в чей-то голос имеет большое значение.

— Почему ты нам ничего не сказал? — голос Рука прерывается от недоверия. Возможно, ему жаль, что он не расспросил меня раньше. — Почему ты страдал в одиночестве?

Я смотрю на него, зная, что его мягкое сердце возьмет вину за это на себя. Что он уйдет отсюда и возненавидит себя за то, что я не мог ему довериться. Как будто это была его вина.

Но Рук никогда не был виноват. Он всегда был для меня солнцестоянием. Человеком, рядом с которым я мог просто существовать, не истощаясь. Он — топливо для моей души. Так было всегда. И так будет всегда.

— А ты бы мне поверил? Или ты бы подумал, что я просто так говорю, чтобы не принимать лекарства?

Повисает пауза, каждый из них знает ответ. Если бы я не рассказал им о жестоком обращении с Розмари, никто из них не воспринял бы мои слова как правду. Каждый из них слишком боялся бы последствий того, что я не буду принимать лекарства.

Я их не виню.

Я не сержусь на Алистера.

Я не испытываю ничего, кроме облегчения, зная, что те, кто был мне всегда близок, узнают меня. У каждого из нас есть своя история, невероятно трудная, блядь, история.

Они причиняют боль и кровоточат. Когда их не замечают, они становятся мифом. Но это не делает их менее реальными для нас. Я смотрю на них, зная, что, несмотря на ложь, одна правда — это наша прочная основа.

— Мы все — невероятные обстоятельства, которые являются абсолютной правдой.

32. ПИРСИНГ

Коралина

— Коралина, план сработает, — снова говорит мне Сайлас, запуская руки в мои волосы и удерживая мое лицо, — я обещаю.

— Но что, если он узнает, что мы перенесли свадьбу, и что тогда? Он появится с бомбой на груди? Сайлас это касается не только нас с тобой, но и твоей семьи, — бормочу я, сердце бешено колотится, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, как он рассказал мне о том, что сказал Истон.

— Он этого не сделает. Он не причинит тебе вреда. Мне просто нужно, чтобы ты доверяла мне.

Да? А как насчет тебя? Хочу спросить я, кто защитит тебя?

Пронзительный звук будильника моего телефона заставляет меня вздрогнуть. Я откладываю кисточку и провожу двумя руками по волосам.

Завтра я выхожу замуж во второй раз, и все, что я чувствую в своем животе, — это ужас. Сайлас говорит, что у него есть план. Я знаю, что доверяю ему.

Но слишком много жизней под угрозой, слишком много людей, которые стали мне дороги, могут пострадать под перекрестным огнем. Если Стивен узнает о том, что планируют сделать парни, это может стать катастрофой, и ради чего?

Ради меня.

Все это ради меня.

Я стискиваю зубы, когда прижимаю руки к черному холсту, толкая его вперед и наблюдая, как он падает на пол. Краска разбрызгивается по нему.

Я думала, что день, проведенный в моей студии, поможет успокоить нервы, но, по-моему, от этого стало только хуже. Я была наедине со своими мыслями, и никто не мог отговорить меня свернуть с этого пути.

Путь, который завел меня в опасные воды, за которые Сайлас возненавидел бы меня.

— Струсила, Хекс?

Я не успеваю закончить свою мысль, потому что Сайлас прислоняется к дверному проему. Сердце колотится у меня в горле и громко стучит в ушах.

Несправедливо, что он так хорошо выглядит в костюме. Невероятно сильный, мускулы невозможно скрыть под гладким черным материалом. Он ухмылялся, глядя на меня и приподняв бровь.

— Говорят, видеть невесту до свадьбы — плохая примета, Хоторн, — я встаю с табурета, оставляя холст на полу.

Он отталкивается от дверного косяка и проходит дальше в комнату, засунув руки в карманы брюк.

Я ненавидела себя за то, что, несмотря на то, что я хотела защитить его, держась на расстоянии и совершив глупость, например, позвонила бы Стивену и предложила ему себя, чтобы спасти Сайласа, я все равно хотела, чтобы он был рядом со мной.

Когда он в комнате, трудно не захотеть быть рядом с ним. Все его существование — бальзам для моей души. Как будто он был создан для того, чтобы успокаивать меня.

— У меня есть подарок для невесты. Который нужно было доставить лично, — он хмыкает и останавливается, когда оказывается передо мной. Смотрит на меня сверху вниз с улыбкой в глазах.

Я приподнимаю бровь.

— Ты можешь перестать покупать мне всякую ерунду, пожалуйста?

— Перестань быть той девушкой, которой хочется покупать, и я подумаю об этом, — бормочет он, наклоняясь вперед и целуя меня в лоб, прежде чем достать из кармана черную коробочку.

Несмотря на мой страх перед завтрашним днем, я позволяю себе насладиться этим моментом с ним. Не зная, сколько еще таких моментов у меня может быть. В глубине души я знала, что совершила бы глупость, если бы это означало, что он в безопасности. Даже если бы это заставило его возненавидеть меня.

Он с хлопком открывает коробку.

— Какой ты настоящий альфа-самец, — смеюсь я, глядя на кольца для сосков, лежащие поверх мягкого материала. — Боишься, что я забуду твои инициалы?

Два серебряных кольца для сосков, украшенных буквами С и Х с каждой стороны, смотрят на меня снизу вверх.

— Моя мама отдала тебе свои старые туфли. Лилак подарила тебе что-то голубое. Это что-то новое³⁹, — его глаза темнеют. Эти глаза похожи на мокрую землю, твердую почву, в которой могла бы зародиться жизнь, но предпочла этого не делать. Место, где можно пустить корни и расцвести. — Как напоминание о том, кому ты принадлежишь.

Я прикусываю нижнюю губу.

— По-настоящему или понарошку?

Его пальцы движутся, чтобы заправить мне за ухо выбившуюся прядь волос — его привычка, которая нравится мне все больше.

— Между нами никогда не было ничего фальшивого, Коралина.

Он подходит ближе, ни один из нас не произносит ни слова, пока я изучаю его лицо, мои глаза мечутся между его пристальным взглядом и губами. Дыхание Сайласа овевает мое лицо, он медленно наклоняется, пока его губы едва не касаются моих.

Я кладу руки ему на грудь, слегка отталкивая его.

— Я боюсь, что причиню тебе боль. Со мной что-то не так, — бормочу я.

Большие ладони обхватывают мои бедра, притягивая меня к твердой груди.

— Прикосновение к тебе всегда было для меня большим даром, чем любое проклятие, Хекс.

— А если это убьет тебя?

— Будет не так больно, как если бы я больше никогда тебя не поцеловал.

Подушечки его больших пальцев скользят по изгибам моих бедер, согревая кожу. Я провожу пальцами по линии его скул, ощущая мягкость кожи под моими прикосновениями, прежде чем он наклоняется вперед, соединяя наши губы.

Мне не следовало этого делать. Не тогда, когда я знаю, что буду делать после сегодняшнего дня. Я не должна впускать его в себя, чтобы не разбить себе и ему сердце, оттолкнув его.

Но его губы вызывают привыкание, они пожирают каждый дюйм моего тела, выпивают меня, словно он никогда не сможет насытиться мной. Мое тело — это колодец, в котором он любит тонуть.

— Будь хорошей девочкой и сними свою рубашку, — он прикусывает мою нижнюю губу и тянет материал вверх, к груди.

Меня охватывает желание, хочется поддаться удовольствию быть с Сайласом в последний раз. Я просто хочу побыть эгоисткой еще хоть мгновение. Поэтому я позволяю своему телу получить это и надеюсь, что он коснется меня так глубоко, что я никогда от него не избавлюсь.

Я подчиняюсь его правилам и снимаю с себя рубашку. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что под ней нет лифчика, потому что его ладони обхватывают мою грудь. Сжимают мягкую плоть, я выгибаюсь навстречу ему, задыхаясь.

Внизу моего живота разгорается огонь, я хватаюсь за его плечи для поддержки, когда он зарывается лицом в мою шею. Губы прижимаются к мягкому местечку между шеей и плечом.

— Сайлас, — я стону, чувствуя прикосновение его губ. — Я не смогу скрыть засосы в своем свадебном платье.

— Хорошо, — он ворчит, прикусывая мое горло, чтобы доказать свою правоту. — Пусть все знают, что ты принадлежишь мне. Это тело, эти колдовские губы, твое сердце. Все это мое.

Я знала, что к тому времени, как мы закончим, моя кожа будет покрыта фиолетовыми и красными отметинами. Отмеченная и запятнанная его ртом, чтобы весь мир знал, что я его.

Даже если это всего на несколько дней.

Мои руки обвиваются вокруг его шеи, в одну секунду я стою, а в следующую он поднимает меня за бедра, ноги обхватывают его талию, из-за чего моя обувь спадает, когда он поворачивается и несет меня в обратном направлении.

Мои руки жадно обводят линии его плеч и лица, когда он опускается на колени. Я опускаюсь горизонтально на пол.

Я задыхаюсь, когда моя спина ударяется о что-то холодное и мокрое.

— Что…

— Позволь своему телу творить для меня искусство, Хекс, — шепчет он мне в шею, проводя губами по моей груди, языком по моему затвердевшему соску, заставляя меня стонать.

Он не торопится раздевать меня и себя, и я рада этому. Я хочу наслаждаться каждой секундой происходящего. Сохраняя это в своей памяти, чтобы в будущем это стало для меня тайным местом счастья. Когда мир снова погрузится во тьму, Сайлас будет рядом, как луч света.

Они говорят, что Парни Холлоу — это чистая тьма, прогнившее зло.

Эти люди никогда не любили никого из них. Никогда не видели, что скрывается за завесой, и насколько ослепителен свет под ней.

Сайлас раздвигает мои бедра, открывая меня для себя. Прохладный воздух касается моего обнаженного тела, заставляя меня вздрогнуть, но его теплый рот заменяет холод. Одного только вида того, как он стоит на коленях, поклоняясь мне между бедер, достаточно, чтобы свести меня с ума.

Его длинные пальцы впиваются в чувствительную кожу моих бедер, широко раздвигая меня, чтобы его язык проник между моими складочками. Если я что-то и знала о нем, так это то, что он всегда был голоден. Он всегда отчаянно стремился доставить мне больше оргазмов, чем я могла бы испытать.

Он хотел, чтобы я была выжата и онемела, когда он закончит. Трахаться с Сайласом было равносильно тому, что разум пустеет, никаких мыслей.

Его жадный язык скользит по моему клитору, втягивая в рот комок нервов. Моя спина выгибается дугой, краска прилипает к коже, когда я двигаю бедрами навстречу его рту. Я кладу руку ему на плечо, а другую на голову, прижимаясь к его умелому языку.

— Трахни меня, — я задыхаюсь, когда его палец скользит в меня, массируя мои внутренние стенки с особым мастерством. — Боже, ты слишком хорош в этом.

Его глаза прищуриваются, он ухмыляется, глядя на меня между моих бедер. Большие руки скользят под меня, обхватывая мою задницу ладонями, крепко прижимая меня к своему лицу, прежде чем весь мой мир начинает вращаться вокруг своей оси.

Буквально.

Сайлас с легкостью переворачивает наши тела: теперь его спина лежит на холсте, а я сижу на его лице. Он продолжает водить губами вверх и вниз по моим складочкам, вырисовывая языком круги вокруг моего клитора. От давления моего веса на его рот мой живот сжимается.

— Ты будешь скакать на моем лице и смачивать мой язык, как хорошая девочка, детка, — он хмыкает, заставляя меня дрожать. — А потом ты оседлаешь мой член и позволишь мне наполнить эту тугую киску.

Я покорно киваю, приглушенные стоны эхом разносятся по пустой студии, когда я раскачиваю бедра взад-вперед. Ядро сжимается, я гонюсь за восхитительным трением между ног.

— Поиграй со своими сиськами, пока я трахаю тебя языком, Хекс.

Мои руки скользят вверх по телу, обхватывая грудь, игра с пирсингом вызывает у меня шипение удовольствия. Когда я с Сайласом, мне становится тепло. Эта пустота во мне подогревается его присутствием, и прямо сейчас я сгораю вместе с ним.

— Я так близко, — хнычу я, быстрее двигаясь на его языке, отчаянно приближаясь к краю.

Сайлас прижимает свой язык к моему клитору, двигая головой в такт моим резким движениям. Оргазм нарастает слабой волной, но волны увеличиваются. Мое дыхание становится неконтролируемым и прерывистым, когда мои бедра извиваются в его объятиях, но он прижимает меня к себе, не давая мне остановиться.

Когда его зубы скользят по моему клитору, я выкрикиваю его имя, падая с обрыва в омут экстаза. Моя кульминация течет сквозь меня, как вода, разливаясь по всему моему телу, заставляя меня дрожать от удовольствия.

Сайлас ласкает меня, продолжая лизать и играть с моей киской, пока я не начинаю умолять его остановиться. Умоляю его трахнуть меня. Моя рука опускается на холст, когда он двигает меня вниз по своему телу, пока я не оказываюсь верхом на его груди. Красная краска покрывает материал под нами, создавая завитки и всплески цвета, отмечая каждое движение, вызванное желанием, и я тихо радуюсь, что будет что-то физическое, что будет напоминать об этом.

Мы — искусство и разрушение. Все прекрасное, что находится между ними, теряется друг в друге.

— Ты будешь скакать на моем члене? Будешь хорошей женой, черт возьми, и позволишь своему мужу использовать эту тугую киску? — он ворчит, усаживая меня к себе на колени.

Вены его члена прижимаются к моей влаге, заставляя меня дрожать, когда я трусь об него. Мне нужен он внутри меня, каждый жестокий дюйм.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, приподнимаясь, чтобы он оказался на уровне моего входа. Медленно опускаюсь на него, наслаждаясь ощущением того, как его член заполняет и растягивает меня дюйм за дюймом. Восхитительная боль, сопровождающая принятием его, ощущение, как мое тело раскрывается только для него.

Губы Сайласа слегка приоткрываются, и он со стоном откидывает голову на холст. Когда он полностью входит в меня, я замираю, едва шевелясь, затем двигаю бедрами, медленно приподнимаясь, прежде чем снова опуститься. Стимулируя его член своими внутренними стенками.

— Сайлас, — я хнычу, впиваясь ногтями в его грудь в поисках опоры, наслаждаясь каждым дюймом его тела, погруженного в меня. Его руки сжимают мои бедра, помогая мне подпрыгивать вверх-вниз по его длине.

Мы двигаемся синхронно, трахая друг друга так, словно наши тела созданы для этого. То, как он прижимается своими бедрами к моим, и мое тело встречает его.

— Так хороша для меня, детка. Так хорошо принимаешь этот член, какая хорошая, блядь, девочка, — он стонет, приподнимаясь и прижимаясь губами к моим. Обхватывает мою талию и использует ее как рычаг, чтобы входить глубже.

Я провожу языком по его припухшим губам, слегка прикусываю их. Наши движения становятся быстрее по мере того, как в нас нарастает голод. Сайлас поднимает руку к моему лицу, засовывая большой палец мне в рот.

— Соси, — приказывает он, и мой язык уже повинуется, медленно посасывая, пока он не убирает его и не перемещает к моему пульсирующему клитору. Его толчки становятся все сильнее, заставляя мою задницу подпрыгивать с каждым глубоким ударом.

— Черт, черт, о черт, — бормочу я, ощущая, как его палец описывает круги вокруг чувствительного бутона, пока его член проникает в меня. Растягивая и массируя внутри, эти пирсинги вдоль его ствола трутся об меня.

Мои стенки сжимаются вокруг него, вызывая его стон в мою шею, заставляя его двигаться с настойчивостью. Как будто все, о чем он может думать, — это как я кончаю.

— Такая чертовски узкая. Так чертовски хорошо, — шепчет он напротив моей вспотевшей кожи, моя кульминация быстро приближается.

Сайлас идеально заполняет меня, каждый толчок попадает именно туда, куда я жажду. Его руки сжимают меня так крепко, что на моей коже останутся синяки, помечает меня. Он использует мое тело как выход для своих сексуальных желаний.

Узел в моем животе затягивается, его имя слетает с моих губ, как молитва.

— Кончи для меня, малышка. Высоси все из моего гребаного члена.

Я опускаюсь на него раз, второй, и все мои нервы на пределе, прежде чем я взрываюсь. Меня пронзает еще один оргазм, и вся его длина пропитывается моей влагой, пока он продолжает трахать меня. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, давая ему то, что ему нужно, чтобы достичь своего пика.

— Вот так. Вот так. Собираюсь наполнить эту киску до краев, — шепчет он мне на ухо, входя в меня до тех пор, пока не начинает стонать, прижимаясь к моей коже, пока его сперма наполняет мое тело. Опустошая нас обоих, пока он не замедляется и, в конце концов, останавливается.

Мы остаемся так, прижавшись друг к другу на холсте. Пот покрывает нашу кожу, пока мы слушаем дыхание друг друга. Я все еще трясусь от силы оргазма.

— Ты такая красивая, когда кончаешь для меня, Хекс.

Сайлас убирает волосы с моего лица, случайно измазывая мне лоб краской, и улыбается. Улыбкой, которая показывает зубы, дарит мне мой любимый подарок.

Свое счастье.

— Если ты не веришь в проклятие, зачем называешь меня Хекс? — я вздыхаю, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя слабость в конечностях.

Его пальцы мягко поглаживают мою шею сзади.

— Шестнадцатеричный.

— Хм?

— Это не значит «ведьма», детка. Это сокращение от шестнадцатеричной системы⁴⁰, — он бормочет, потираясь своим носом о мой. — С того момента, как я увидел, как ты покидаешь этот гребаный адский дом, между нами возникла тайная связь. Я понимал тебя, видел твою боль и хотел забрать ее. Как будто я знал, что тебе нужно, еще до того, как ты скажешь. Я не называю тебя ведьмой, я говорю, что ты — особый язык, который могу расшифровать только я.

Слезы обжигают глаза, тихо скатываясь по щекам.

Я знаю, что никто не понимает, в чем я нуждаюсь больше, чем он. В минуты хаоса он знает, как помочь мне обрести покой. Он ни разу не заставил меня почувствовать себя уязвимой или сломленной.

Он всегда видел во мне просто Коралину, и ему этого всегда было достаточно.

Мое сердце разрывается. То, что от него осталось, разбивается вдребезги.

Я люблю этого мужчину. Я люблю его, и это пугает меня. Я люблю его, и это единственная причина, по которой я знаю, что должна уйти от него.

Сайлас оставляет меня дома после того, как мы приводим себя в порядок. Отдавая честь свадебным богам, он проведет ночь с парнями на мальчишнике, оставляя меня наедине с сестрой готовиться к завтрашнему дню.

Оставляя меня делать выбор, за который, я надеюсь, он когда-нибудь простит меня. Когда у него будет время и возможность понять, почему я так поступила. Что принять это решение мне было не легко, и это было ради него. Ради тех, кого он любит.

Я не могла подвергать риску его и этих людей. Не ради себя. Я этого не стоила. Как бы Сайлас ни пытался убедить меня в обратном.

Наступает ночь, и моя сестра засыпает. Я сижу одна, слушая гудки телефонного номера, по которому никогда не хотела звонить.

— Вот и ты, Цирцея. Я ждал тебя.

33. РАЗЛУЧИТЕ НАС

Сайлас

Когда вы должны понять, что женщина, на которой вы женитесь, не придет?

Как долго вы стоите в конце прохода, ожидая, пока не убеждаетесь, что она оставила вас на произвол судьбы?

Возможно, если бы я не знал Коралину, я бы ждал дольше, но в тот момент, когда я подошел к священнику, готовому нас обвенчать, я понял, что что-то не так. Я чувствовал это всем своим существом, как предчувствие чего-то дурного.

— Где, черт возьми, моя жена?

Девочки смотрят на меня с беспокойством на лицах.

— Она должна была встретиться с нами здесь, чтобы подготовиться, но она не отвечает на звонки, и мы ничего не слышали от нее со вчерашнего вечера, — говорит Лира, она одета в красновато-оранжевое платье в тон цветам, украшающим внутреннюю часть часовни.

Я потираю челюсть, пробивая кулаком стену позади себя, потому что, черт бы ее побрал.

Я знал, что не должен был рассказывать ей о том, что запланировал Стивен, знал, что должен был оставить ее упрямую задницу в неведении, но не мог так поступить с ней. Умолчать — это все равно солгать, и она никогда бы не простила меня за сокрытие правды от нее, не после всех тех секретов, которыми мы делились. Не после того, как я пообещал, что она будет хранителем моих секретов.

— Ее телефон продолжает переключаться на голосовую почту, — бормочет Сэйдж, глядя на экран, как будто в нем есть ответы.

— Куда она могла пойти? Почему она просто…

— Потому что она не хочет, чтобы мы ее нашли. Потому что она сделала что-то чертовски глупое, — я прерываю Лиру, как раз когда дверь в раздевалку для девочек распахивается.

— Ее нет нигде, ни в церкви, ни дома, — Рук хмурится, его некогда отглаженный костюм теперь весь мятый после поисков.

Лучше бы я не знал Коралину так хорошо.

Жаль, что я не знал, что она собирается это сделать, жаль, что я оставил ее одну прошлой ночью. Я хочу забыться в этот момент, потому что, возможно, незнание принесло бы мне больше покоя, чем знание. Я прижимаю пальцы к глазам, тяжело вздыхая.

— Она ушла к Стивену, — я произношу эти слова, хотя они кажутся мне отравленными на вкус. Страх и ярость создают ядовитую кислоту в моем желудке, потому что она упрямая, но я также знаю, что сейчас она напугана. Напугана и без меня. Напугана и чертовски одинока, когда в этом нет необходимости.

В комнате царит атмосфера стресса и паники. Все пытаются придумать, как ее найти.

Вот что хорошо в знакомстве с Коралиной Уиттакер.

Я знал, что она рискнет улететь, с того момента, как встретил ее, и знал, что, когда расскажу ей о Стивене и нашем плане, мне понадобится страховка. Поэтому, хотя кольца для сосков, которые я ей подарил, были безобидными, в них также был микрочип.

— Черт возьми! — бормочу я, глядя на ее точное местоположение.

— Что? Где она?

— Я дам вам одну гребаную подсказку.

Коралина

Во мне нет страха.

Когда я смотрю через всю комнату на человека, который разносит в клочья то, что осталось от его кабинета, я ничего не чувствую. Несмотря на то, что хомуты впиваются в кожу моих запястий, я его не боюсь. Стивен Синклер может физически дотронуться меня руками, но никогда больше не сможет прикоснуться ко мне. Не так, как в том подвале.

Раньше я не знала, кто я такая. У меня не было ни личности, ни чувства собственного достоинства. Стивен смог вылепить мой разум, надругаться над моим телом и превратить меня в свою маленькую идеальную куклу. Ему было легко сломать меня, разрушить мой разум и превратить его в свою игровую площадку.

Сейчас же? Я знала, кто я, и эта девушка никогда, никогда не будет принадлежать Стивену Синклеру. Как бы сильно он ни ранил меня физически, он никогда не получит меня. Никогда не получит ту, которой я являюсь с Сайласом Хоторном, которая навсегда будет принадлежать ему.

— Они забрали все, что бы ты ни искал, оно, черт возьми, давно уже исчезло, — говорю я, когда Стивен перекидывает ящик своего стола через плечо, и остатки вещей с грохотом падают на твердый деревянный пол.

Я прожила под этим кабинетом в Поместье Синклеров два года, и это был первый раз, когда я могу как следует рассмотреть его.

Мы заключили сделку, когда я позвонила. Я приезжаю к нему по доброй воле, а он покидает Пондероза Спрингс. И оставляет в покое всех, кто тут живет.

Это был честный обмен. Я в обмен на их свободу.

Волосы Стивена свисают за уши. Пряди спутанных, вьющихся волос колышутся, когда он переводит взгляд на меня. Его губы изгибаются в оскале, обнажая пожелтевшие зубы, глаза сужаются.

Тюрьма не была благосклонна к бывшему декану Холлоу Хайтс. Его некогда светлые волосы теперь потускнели и покрылись серыми пятнами. Зубы пожелтели от плохой гигиены, а кожа приобрела болезненный вид. Хорошо сшитый костюм, который он когда-то носил, истаскался. Он источал страдания, показывая, как сильно разлагается его внутренняя сущность.

— Нам нужны деньги, детка, — он отрывается от своих маниакальных поисков, — я должен быть в состоянии позаботиться о тебе.

К горлу подкатывает желчь. Он говорит со мной как с ребенком.

— Если бы ты позволил мне снять деньги с моего счета…

— Мне не нужны деньги твоего отца, Цирцея. Я мужчина, я знаю, как позаботиться о тебе.

Моя челюсть напрягается, коренные зубы скрежещут друг о друга. Он смотрит на меня с другой стороны стола, в его взгляде вспыхивает гнев.

— Я бы поторопилась, Стивен, — язвлю я. — Каждая секунда, проведенная в Пондероза Спрингс, делает Сайласа на шаг ближе. Не говори потом, что я тебя не предупреждала.

— Ты думаешь, он станет твоим рыцарем в сияющих доспехах, Коралина? — он усмехается, и его смех, кажется, сотрясает воздух. — Ты ничего для него не значишь. Ты просто средство достижения цели для Хоторна.

Я ухмыляюсь, закатывая глаза:

— И что, Стивен? Я что-то значу для тебя. Я твоя особенная девушка.

Он швыряет бумаги и направляется к стулу, к которому привязал меня. Я шиплю, когда он хватает меня за волосы, больно дергает мою голову вверх, глядя на меня сверху вниз, словно я ниже его.

В нос ударяет его знакомый запах.

— Ты моя, Цирцея. Ты любила меня однажды, ты полюбишь меня снова. Я бы рекомендовал тебе забыть о Сайласе, так тебе будет намного легче.

Я никогда не любила его. Не совсем. Мой разум делал то, что было необходимо, чтобы выжить в той пытке. Я прикидывалась мертвой, как опоссум на дороге, пытающийся избежать смерти от браконьеров. Я приспособилась и делала то, что мне было нужно, чтобы выжить.

В том подвале не было любви.

Слюна скапливается у меня во рту, прежде чем я выплевываю ее ему в лицо.

— Иди на хуй.

Я ожидала, что он нанесет удар, ожидала ощутить металлический привкус во рту, прежде чем он заполнит мое горло. Моя губа запульсировала от пощечины. До боли знакомо. Жестокое обращение Стивена было похоже на то, как если бы ты вошел в дом своего детства, ты помнил его, знал его секреты и никогда не смог бы сбежать оттуда. Это навсегда часть тебя.

Я уже пережила его однажды и смогу сделать это снова. Даже если нет, я знала, что о Лилак позаботятся, а Сайлас будет в безопасности.

Теперь все закончится для всех. Они смогут быть свободными и счастливыми. Избавиться от цепей, которыми Стивен Синклер обмотал всех нас. Наконец-то все они могли двигаться к светлому будущему, и это оправдывало всю боль.

Он хватает меня за лицо, удерживая на месте:

— Мне снова придется учить тебя, как себя вести, Коралина?

Я обнажаю зубы в оскале, показывая кровь во рту:

— Я не та девушка, которую ты оставил гнить в том подвале, Стивен. На этот раз тебе меня не сломить.

Другая рука врезается мне в челюсть, кость на щеке пульсирует от боли. Слезы жгут уголки моих глаз от силы удара. Возможно, если бы я разозлила его достаточно сильно, подтолкнула достаточно далеко, он бы быстро покончил с этим для нас обоих.

Он замахивается, чтобы ударить меня снова, но этого не происходит.

За дверью раздаются удары.

Один, второй, на третий деревянные щепки разлетаются. Дверь полностью слетает с петель, когда Сайлас врывается внутрь.

Я вздрагиваю от исходящей от него волнами чистой силы, когда он входит в комнату, только что выломав дверь.

Стивен пятится от меня как раз в тот момент, когда Сайлас бросает взгляд в мою сторону. Он смотрит на меня всего секунду, прежде чем броситься на Стивена, как дикий хищник.

У меня внутри все переворачивается, когда Стивен пытается дотянуться до пистолета, лежащего на его столе, но он недостаточно быстрый. Как только он обхватывает рукоятку, большая ладонь Сайласа обрушивается на нее сверху.

Резким движением он хватает Стивена за руку, а затем ударяет ею о стол. До моего слуха доносится хруст кости, когда он повторяет процесс, пока пистолет не падает на пол, а кости в руке Стивена не раздробляются.

— Говорят, что использование оружия устраняет личный аспект убийства, — спокойно говорит Сайлас. — Это личное.

Хотя Стивен заметно боится, но с трудом сдерживает смех.

— Остальные три пса не хотят играть? — он бормочет, пытаясь вырваться из хватки Сайласа. Сайлас одним движением хватает его за шею и с силой швыряет на стол.

Его глаза сверкают от ярости:

— Сегодня никаких игр. На этом мы с тобой заканчиваем.

— Это никогда не закончится, — Стивен хрипит, задыхаясь, а Сайлас все крепче сжимает его горло, обеими руками вырывая воздух из легких. — Ты не сможешь убить память обо мне. Я буду жить в ней вечно.

— Смотри на меня.

Вены на руках Сайласа вздуваются, а хватка становится все крепче. Лицо Стивена приобретает неприятный оттенок темно-фиолетового. Каждый вдох становится борьбой, хватка за жизнь, которой он не заслуживает.

Два длинных года я представляла, как это будет выглядеть. Желала увидеть, как умирает Стивен, как тускнеет свет в его глазах и бледнеет его лицо. Это был мой утешительный сон на тонком матрасе в подвале.

Я никогда не ожидала, что он умрет от руки человека, которого я люблю.

— Посмотри на нее, я хочу, чтобы ты запомнил ее лицо и знал, что проведешь вечность в аду, расплачиваясь за то, что ты с ней сделал, — тихо шепчет Сайлас. — Если бы я мог убить тебя дважды. Я бы это сделал.

Я наблюдаю, как жизнь покидает Стивена, страх отражается на его лице, когда он судорожно старается сделать глоток воздуха. Часть меня хочет отвернуться, чтобы оградить себя от насилия, но я не могу.

Сайлас полностью завладел моим вниманием.

Я была свидетелем того, как он взвалил на свои плечи бремя вины, которая никогда не являлась его, наблюдала, как он молча страдал, слишком боясь сказать правду. Но в этот момент, когда человек, который чуть не разрушил его жизнь, испускает последний вздох, я кое-что вижу в Сайласе.

Ту тьму в нем, которая пугает других. Но не меня.

Он убивает не ради удовольствия или мести, а ради справедливости. Чтобы покончить с этим.

Смерть входит в комнату с холодными руками, она наполняет воздух, и тело Стивена Синклера, наконец, обмякает.

***

Запах горящей плоти едкий. В нем есть нотки кислого пота, вонь сточных вод.

Он въелся в ткань моего свадебного платья за семь тысяч долларов. Полагаю, стойкий запах — наименьшая из моих проблем, учитывая состояние ткани.

Порванная, заляпанная грязью, забрызганная кровью.

Это было уже не белое платье, знаменующее начало любовного союза, а прощальное одеяние, символизирующее конец романа ужасов, между страницами которого я провела несколько лет.

С каждым потрескивающим угольком, вылетающим из глубокой ямы в земле, приходит чувство облегчения. Я чувствую, как внутри меня снимаются еще одни оковы.

У меня впереди годы исцеления, это только начало моего нелегкого пути, но впервые с тех пор, как меня похитили, прутья моей золотой клетки расплавились, и, как бы ужасен ни был запах обгоревшей кожи, он пахнет свободой. Моей свободой.

— И что теперь? — Рук первым нарушает тишину, оглядываясь на Сэйдж, которую он притягивает к себе.

То, как Рук Ван Дорен смотрит на Сэйдж Донахью, — это произведение искусства. Как в «Сотворении Адама», только глаза в глаза. Пальцы, протянутые друг к другу, едва соприкасаются. Столько эмоций в таком простом жесте.

Все мы по разным причинам застряли в неверии. Освобождение для каждого из нас происходит по-разному. И все же Стивен Синклер, горящий на дне этой могилы, олицетворяет собой нашу тюрьму.

Один человек, связывающий всех нас. Один человек, который умер и освободил каждого из нас.

— «У Тилли?» — бормочет Лира, раскачиваясь взад-вперед на каблуках. — Мы не ели на банкете.

Отблески огня падают на наши лица, и именно Брайар смеется первой. Думаю, я не могу сказать наверняка, потому что, как только звук достигает моих ушей, с моих губ срывается собственный смех.

Мы все начинаем смеяться. И у каждого смех разный. Мужской и женский. Чистые человеческие эмоции в темноте ночи, которые жужжат громче, чем цикады на деревьях. От этого смеха у меня сводит живот, болят ребра, и рука сама тянется к Сайласу, чтобы держаться за него.

Тэтчер качает головой, нежно целует Лиру в макушку и бормочет себе под нос:

— Что же мне с тобой делать, маленькая мисс смерть?

Они были неожиданной парой, но что-то в них, похоже, сработало? Как мороженое и картофель фри. Одно было очень сладким, а другое — очень соленым. Но они уравновесили друг друга.

Точно так же, как Алистер в своей кожаной куртке излучал атмосферу «Иди на хуй, не разговаривай со мной», а Брайар — «Я очень милая, но мой грозный парень тебя ударит». Он был тенью, а она была светом. Одно без другого казалось неправильным.

Все они друг без друга чувствовали себя неправильными. Не в своей тарелке, и, наверное, так было и сейчас.

Я смотрю на Брайар, Сэйдж и Лиру, понимая в этот момент, что ненавижу Стивена Синклера, но какая-то часть меня благодарна за то, что я оказалась там. Они не вызывают у меня желания вновь пережить подвал, но оно того стоит.

Мы не были друзьями со старшей школы или братьями и сестрами, вынужденными заботиться друг о друге. Кровь и время, проведенное вместе, не имели никакого отношения к нашей связи.

Это была травма. Ужасное, отвратительное зло, которое будет жить с нами вечно, но которое и сплотило нас.

На пути боли мы встретили друг друга, схватились друг за друга и отказываемся отпускать.

Мы бы не встретились, если бы не боль. Мы бы не любили друг друга так отчаянно сильно, как мы любим, если бы не страх.

Мы крепко держимся друг за друга, потому что отказываемся терять это.

Мы знаем, что это редкое, хрупкое и всецело наше.

Я перевожу взгляд на Сайласа, обнаружив, что он уже смотрит на меня. Эта боль также привела меня к нему. Заставила наши пути пересечься, переплестись и соединиться. Пока мы не оказались здесь, вросшие в души друг друга, как два разорванных куска ткани.

Мы не подходили друг другу идеально, но мы подходим друг другу такими, какие мы есть.

Его большой палец проводит по моей разбитой нижней губе:

— Спроси меня, какой мой любимый цвет.

С тех пор как мы познакомились, он ни разу не отказался от меня. Никогда не видел во мне проклятую, испорченную вещь. Я планирую провести остаток своей жизни, чтобы отплатить ему за это. Неважно, насколько холодно у него в доме.

— Что смешного?

Чужой, но знакомый голос безжалостно напоминает нам, что Пондероза Спрингс — это гидра. С каждой отрубленной головой…

Вырастают две новые.

34. БЕЗГРАНИЧНЫЙ

Сайлас

Я поворачиваюсь первым, отодвигая Коралину за спину, но она быстро становится обратно, рядом со мной. Я люблю ее, но не в том настроении, чтобы терпеть ее упрямство.

Я не в том настроении, чтобы терять ее.

— Останься за моей спиной, — я говорю низким шепотом, и ее карие глаза сужаются. Она готова покачать головой, но я останавливаю ее. — Пожалуйста, Хекс.

Я не веду себя как альфа-самец. Я не говорю ей, что она не может защитить себя.

Я боюсь потерять ее.

Знакомый вкус наполняет мой рот, просачивается между зубами и заставляет мой желудок скручиваться.

Страх, ледяной холодный страх.

Я не могу ее потерять. Не могу. Не тогда, когда я только что ее обрел.

Истон Синклер стоит в темноте и, пошатываясь, крадется вперед. Пламя в здании позади нас отбрасывает мерцающий свет на его болезненное лицо. Он состоит из множества теней и шипящих оранжево-красных искр.

Он больше не тот парень, которого я помнил по юности, и даже не тот, из-за которого сорвалась моя вечеринка по случаю помолвки. Фиолетовые мешки под глазами и впалые скулы рассказывают тревожную историю о человеке, которого больше нет.

В его взгляде виден ущерб как физического, так и психического здоровья.

Он расстроен, истощен и держит в руках гребанный пистолет.

— Я думаю, разрушить мою жизнь было чертовски забавно для вас четверых, не так ли? — он чешет затылок о дуло пистолета, в его смехе слышится безумие. — Это запах гари от моего отца? Подождите, извините, отчима. Я все еще пытаюсь подобрать формулировку.

Нас больше, но это никак не успокаивает мое сердце, бьющееся о грудную клетку. Даже с пистолетом, засунутым в карман джинсов, одно движение — и он может пристрелить любого из нас, прежде чем я успею выстрелить.

Численность не имеет значения, когда кому-то нечего терять.

— Истон. Посмотри на меня.

Я хочу протянуть к нему руку, но Сэйдж делает пугающий шаг вперед, поднимая ладони, чтобы показать, что она не представляет угрозы, как, впрочем, и раньше.

— Теперь для всех нас все кончено. Тебе не обязательно…

— Заткнись.

В мгновение ока его эмоции переходят из состояния бреда в чистый гнев, и он взмахивает рукой в ее сторону, так что она оказывается прямо под дулом его пистолета.

Раздается общий вздох, когда Рук хватает ее за запястье, рывком прижимает к своей груди, а затем заводит себе за спину.

— Хочешь фунт плоти — возьми его у меня, — торгуется он, все еще держа запястье Сэйдж за спиной болезненным захватом. — Не впутывай ее в это дело.

Ясно, что, независимо от того, с какой целью Истон пришел сюда, он не уйдет, пока кто-то не истечет кровью. Что бы мы ему ни говорили, в его глазах есть выражение, которое говорит мне, что он слишком далеко зашел, чтобы его можно было оттащить от этого обрыва.

Он разбит вдребезги, и от Истона Синклера остались одни осколки. Это тот, с кем мы не знаем, как себя вести.

— Не впутывать ее в это? — он усмехается, звук рикошетом отражается от деревьев. — Что ты можешь предложить этой гребаной компании, Ван Дорен? Юмор? Потому что это точно не интеллект.

— Чего ты хочешь, мужик? Тебе нужны деньги? — спрашивает Алистер, пытаясь отвлечь его внимание от конкретного человека. Таким образом, если он выстрелит, то промахнется, если у него не будет определенной цели. — Мы можем дать деньги. Мы можем оказать тебе помощь.

— Помощь? Мне не нужна твоя помощь! — Истон — это бомба, которая тикает с каждой секундой, а у нас мало времени. — Почему я должен принимать твою помощь? Потому что у нас одна кровь? Да пошел ты! Да пошли вы все!

Его трясет от нахлынувшей ярости, пламя блестит в слезах. Независимо от его нынешнего состояния, он такая же жертва, как и мы. Иной оттенок серого морального цвета, только окрашенный в противоположный.

Он — наш злодей, как и мы для Пондероза Спрингс.

И хотя какая-то часть меня понимает его. Его гнев и обиду, но он также направляет оружие на людей, которых я люблю. Я не понимаю его настолько, чтобы пощадить его жизнь, если он сделает какую-нибудь глупость, например, выстрелит в одного из нас.

— Он не принадлежал тебе, чтобы убивать его, — он заикается, резко вытирая нос тыльной стороной ладони, пальцы дрожат вокруг оружия. — Это была не твоя месть. Вы даже не представляете, через что я прошел, что он заставил меня сделать, вы, гребаные идиоты. Он был моим завершающим шагом мести, а вы даже не позволили мне этого сделать!

— Ты прав, — я делаю шаг вперед, кивая головой, когда под ногами хрустят ветки. Пальцы Коралины впиваются в мой костюм, пытаясь удержать меня рядом, но я продолжаю идти.

Пока она не отпускает меня, а я стою впереди всех. Краем глаза я вижу, как Рук качает головой, но не хочет делать резких движений.

— Мы не знаем, что с тобой случилось, и никто не узнает, если ты не расскажешь об этом. Ты хочешь, чтобы мы узнали твою историю? Чтобы люди поняли, какой ты на самом деле? — спрашиваю я его, чувствуя, как потеют ладони. — Дай себе шанс рассказать, Синклер. Не будь им.

В воздухе повисает звенящая тишина, никто не двигается и не дышит, пока Истон пристально смотрит на меня.

В этом свете он больше похож на грустного мальчика, чем на мужчину, вышедшего на тропу войны. По крайней мере, он заслуживает шанса. Чтобы переписать свою историю, изменить финал.

Зло не рождается, его выбирают, и вы можете выбрать не принимать его.

— Просто убери пистолет…

— Ты отнял у меня все, — ворчит он, его сальные светлые волосы развеваются на ветру, мертвецко-голубые глаза не подают признаков жизни. — Ты забрал Сэйдж, — он направляет пистолет в ее сторону.

— Ты забрал мою фамилию, — он переводит оружие на Алистера.

— Ты забрал мою месть.

И в этот момент его взгляд останавливается на мне. Он глубоко вздыхает. Наклоняет голову, позволяя лунному свету подсвечивать слезы на его лице. Моя рука тянется к пистолету, находящемуся у меня за спиной, и позади меня раздается глухой звук шагов.

— А теперь я собираюсь кое-что у тебя забрать.

Иногда, как бы сильно мы ни хотели изменить финал, мы не можем.

Иногда конец — это просто конец.

Знакомый звук курка разносится по лесу.

Хотя это физически невозможно, время замедляется ровно настолько, чтобы я мог услышать тихий взрыв внутри оружия. Газ расширяется и загоняет пулю в ствол.

Забавно, как работает время.

Как оно замедляется, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Оно дает тебе возможность ощутить каждое движение этого момента. Дает тебе возможность запомнить каждую секунду, которая проходит в песочных часах.

— Поймайте его, черт возьми!

— Позовите на помощь.

Отдаленный звон бьет по ушам, в голове сумбур, а в груди — пылающее чувство.

Я опускаю взгляд, кладу руку на белую рубашку, застегнутую на пуговицы, и, когда отвожу ее, замечаю, что ладонь окрашивается в малиновый цвет.

— Черт.

Земля как будто уходит из-под ног, словно я стою на едва наполненном водяном матрасе. Колени подгибаются, не желая больше держать мой вес, и порыв воздуха наполняет мою голову.

Руки обхватывают меня, и я чувствую под спиной прохладную землю. Запах лаванды и меда, смешанный с порохом. Меня тошнит от этого запаха, когда к нему примешивается нечто столь жестокое.

— Сайлас. Нет, нет. Ты в порядке. Все в порядке.

— Черт, Коралина, он истекает кровью. Он истекает кровью!

— Тэтчер, отдай мне свою чертову куртку!

Надо мной мелькают руки. Сразу за этими бушующими ветвями сосны Пондероза расступаются ровно настолько, чтобы я мог увидеть ночное небо. Большинство людей не знают, что побережье Орегона — лучшее место, где можно увидеть Млечный путь. Никакие световые помехи не могут приглушить сияние звезд.

В моих ушах царит хаос, но во мне нет паники.

— Эй, посмотри на меня, пожалуйста.

Я медленно моргаю, глядя вверх. Волосы Коралины разметались по плечам и свисают мне на лицо. Я чувствую тепло ее коленей, когда она прижимает меня к своему животу.

— Ты такая теплая, малышка, — пытаюсь уловить ее прикосновения, ее запах, ее… — Ты чувствуешь, как мне чертовски холодно?

— Сайлас, не закрывай глаза. Смотри на меня. Вот так, просто смотри на меня, малыш, — она смотрит на меня сверху вниз, тяжелые слезы капают с ее лица на меня. Ее нежные руки обнимают мою голову, проводя по контурам моего лица.

В ее тоне звучит страх, паника, которую я не могу унять, потому что все вокруг оцепенело. Я едва чувствую свои пальцы, едва ощущаю, как моя трясущаяся рука поднимается, чтобы убрать прядь волос ей за ухо.

— Я мог бы смотреть на тебя вечно, Хекс, — шепчу я, и слова жалят меня в груди.

Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но это чертовски больно. Как будто лезвия режут мои легкие изнутри. Я кашляю, захлебываясь слюной в горле.

Красные брызги попадают на белое платье Коралины, и с ее губ срывается рыдание, которое я чувствую, прижавшись к ней.

— Пожалуйста, держись, Сайлас. Я знаю, что это больно, но с тобой все будет в порядке. С нами все будет в порядке, хорошо? — ее голос звучит как подзарядка, тело дрожит, когда она крепче прижимает меня к себе. — Мы поедем домой. Ты и я, мы поедем домой. Ты должен посадить больше лаванды, ты должен, потому что я не знаю, как. Хорошо?

Из уголков моих глаз текут слезы, но не от боли, а от грусти, которую я давно не испытывал. Глубокая печаль, которая унимает боль в груди.

Я не думаю, что смогу вернуться домой.

Но я не могу сказать ей об этом. Не тогда, когда мир и так отнял у нее достаточно. Я не хочу, чтобы она теряла веру в надежду. В свое будущее и в свет, который ждет ее в конце этого туннеля.

Никто не заслуживает света, как Коралина. Никто не нуждается в нем больше.

Несколько лет назад все, чего я хотел, — это умереть.

Сейчас я чувствую, как мое сердцебиение замедляется.

Сейчас я умираю, и все, чего я хочу, — это провести с ней еще один день.

Всего лишь еще один день, чтобы я мог насладиться ее смехом, почувствовать ее прикосновения, ощутить ее любовь.

Еще одна чашка лавандового чая.

Еще одна ложка меда в моем кофе.

Еще один день.

— Коралина, — я кашляю, произнося ее имя, мои губы становятся влажными от металлического привкуса.

— Помоги мне! Пожалуйста!

— Эй, эй… Сайлас, я здесь, чувак. Просто держись. Помощь уже в пути. Держись, ладно? Нет, нет, не закрывай глаза…

Рук.

— Вы, ребята, не должны никому рассказывать, — губа Рука дрожит, кровь все еще течет по подбородку. — Вы должны пообещать.

Мои маленькие кулаки сжимаются, в свои одиннадцать лет я ростом 5 футов 1 дюйм, а иногда и 5 футов 2 дюйма, когда ношу определенную обувь, мои шансы выбить дерьмо из отца Рука были невелики.

Но я хотел этого.

Я хотел этого так сильно, что мне хотелось вылезти из собственной кожи. Мне было не по себе от того, сколько гнева переполняло мое тело.

Это Рук.

Он ворует мармеладных червей и требует больше пластырей, чем обычный ребенок, но это Рук, и он не заслуживает того, чтобы его били.

Только не он. Только не тогда, когда я знаю, какой он добрый.

Особенно его отец.

— Поклянитесь на мизинцах, — он ворчит, вытирая губу рукавом. Он делает мужественный вид, но у меня такое чувство, что мы не должны были узнать этот секрет.

Мы не должны были увидеть стыд на его лице. Если бы я знал, я бы не согласился прокатиться здесь на велосипедах. Я бы никогда не поставил его в неловкое положение, появившись и раскрыв секрет, который он скрывал бог знает сколько времени.

Я бы подождал, пока он не будет готов рассказать мне.

— Я нихрена не клянусь на мизинцах. Это глупо, — ворчит Алистер, темные волосы падают ему на глаза, он скрещивает руки на груди. — В следующий раз дай ему сдачи. Я показал тебе, как сжимать кулак.

— Тогда поклянись! — кричит Рук. — Вы, ребята, не понимаете. Вы должны поклясться, что будете держать язык за зубами. Или я настучу о том, кто подложил пауков в ящик с нижним бельем Дориана.

Технически, это были все мы. Алистер был просто тем, кто подкинул их.

Нам с Руком потребовалось несколько дней, чтобы найти столько длиннонлапых пауков, не говоря уже о том, что нам пришлось иметь дело с Тэтчером, жалующимся на грязь.

— Клятвы ничего не значат, если нечем клясться, — тихо говорю я, хотя Руку не нужно было меня просить. Каждый секрет, каждый страх, каждую мечту.

Я буду хранить их для него. Хранить для них.

— Я не буду клясться своей семьей, — Тэтчер тянется к одному из яблок, лежащих на кухне, и откусывает кусочек. — Это просто дурной вкус, и это было бы ложью.

— Тогда есть идеи получше, гений?

Он подходит к холодильнику, а я до сих пор не могу понять, как он не вспотел насквозь в своем свитере, пока ехал сюда на велосипеде. Дорога от его дома до Рука занимает целую вечность.

— В греческой мифологии Стикс — одна из рек подземного мира, — бормочет он, доставая пакет с замороженным горошком и протягивая его Руку, который тот берет, прикладывая к свой распухшей губе. — В «Илиаде» и Одиссее» Гомер говорил, что боги клялись водой Стикс, это их самая крепкая клятва.

— Тогда мы поклянемся на водах Стикс, — Рук быстро говорит, кивая головой. Я даже не уверен, что он знает, что это значит, но он слишком боится, что у нас не будет какой-то привязки, которая сохранит наше молчание.

— Подожди, —Алистер лезет в передний карман и достает черный маркер. Сначала он хватает меня за руку и дергает ее к себе, а затем рисует на ней дерьмовый круг с черепом внутри и словами вдоль внутреннего контура.

Сверху написано «Прими меня», а внизу — «паромщик Стикса».

— Что ты делаешь, не рисуй на мне, — Тэтчер пытается избежать его прикосновения, но Алистер с небольшим трудом заставляет его стоять на месте.

— Что это? — спрашиваю я, глядя на чернила и покрасневшую кожу вокруг рисунка.

— Обол Харона⁴¹, — он бормочет, держа во рту колпачок от маркера. — Чтобы оплатить наш путь через Стикс в загробный мир.

Я хмурюсь, когда он рисует то же самое на Руке, потом на себе.

— Вот.

— Что именно делает это дерьмо?

Он засовывает маркер обратно в карман джинсов, затем отвечает.

— Так мы найдем способ вернуться друг к другу, — он смотрит на каждого из нас, стиснув зубы. — Мы воруем. Мы горим. Мы истекаем кровью. Мы клянемся, что, несмотря ни на что, мы вернемся друг к другу, даже после смерти.

Это глупый рисунок. Глупая клятва, которую мы даем. Кто знает, где мы будем через двадцать лет? Возможно, завтра мы даже не будем знать друг друга.

— Ты читал «Илиаду» и «Одиссею»? Кто-нибудь еще знал, что Али умеет читать? — говорит Тэтчер.

— Я тебя, блядь, ударю, если ты еще раз меня так назовешь.

Я качаю головой, глядя на отметину на своей руке.

Сейчас мне кажется, что это самый важный момент в моей жизни.

Неважно, куда мы пойдем и что случится, я буду помнить об этом. Я буду помнить, что у меня были друзья, которым в этот момент было не все равно, чтобы дать такую клятву.

Это хорошо.

Этого достаточно.

— На Стикс? — произношу я, и они отвечают в унисон.

— На Стикс.

Коралина плачет, и мне так хочется быть рядом, чтобы утешить ее.

Рук сделает это.

В голове звучит эхо.

Рук поможет ей справиться с горем, чтобы она не была одинока. Парни будут опираться друг на друга. Они будут заставлять друг друга двигаться вперед, потому что это то, что мы делаем. Мы движемся вперед.

— Я… я люблю тебя, — я задыхаюсь, невозможно холодно цепляясь за сознание, но сон — это песня, которую я не могу заглушить. У него сильные руки, и он затягивает меня в себя.

Коралина расплывается в тумане. Я не вижу ее лица и надеюсь, что она слышит эти слова и знает, что они всегда предназначались ей.

— Не надо, пожалуйста, — умоляет Рук, но умолять некого.

Бога здесь нет.

Ибо тень и долина принадлежат мне.

Я не боюсь зла.

— Клянись м-м…

Мой голос больше не работает. На этот раз он покидает меня навсегда.

— Я обещаю, Сай. Клянусь на Стиксе, она со мной.

— Нет! Рук, не говори так. Черт возьми, не говори так. Он в порядке, хорошо? Не говори так! Он в порядке. Малыш, ты в порядке…

Ее голос звучит как заклинание на расстоянии.

Я не думаю, что ее колдовские губы способны произнести заклинание, которое остановит это. Не тогда, когда это кажется таким неизбежным. Смерть всеобъемлюща. Она покрывало. Щит.

— С тобой все в порядке. Я тебя люблю. С тобой все будет в порядке. Я тебя люблю.

В пространстве витают громкие звуки, но темнота — это комфорт. Она приходит ко мне, когда уходит холод, и ничто не берет верх.

Я — воздух и все, что между ними.

Я безграничен.

35. ХОЛОДНЫЕ НОГИ

Сайлас

Ничего не болит.

Я ощущаю оцепенение, которое окутывает меня, словно куртка, призванная защищать от боли. Яркий свет ослепляет меня, когда я моргаю, пытаясь приспособиться.

Когда я смотрю вниз, меня окутывает жуткая тишина, высокая трава доходит мне до пояса, колышется вокруг моего тела, но ветра нет. Передо мной раскинулись яркие цветы, бесконечные по длине и цвету.

Полевые цветы такие яркие, что у меня режет глаза, но пчелы не жужжат.

Я протягиваю руку вниз, не в силах почувствовать зеленые стебли под ладонью, хотя они обвиваются вокруг моих пальцев. Это одновременно и все, и ничего.

Ощущение того, что я жив, но не живу по-настоящему, было ошеломляющим. Вся красота вокруг меня была насмешливой, даже жестокой. Это показало мне жизнь во всей ее чудесности, но оставило меня в ловушке внутренней пустоты небытия.

— Сайлас!

Чей-то голос нарушает тишину вокруг меня. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть назад, но ничего не вижу, только мили и мили цветов. Когда я поворачиваюсь обратно, хмурюсь, вдали начала вырисовываться фигура.

С каждым шагом она становилась все более четкой.

— Сайлас! — она снова кричит, на этот раз я вижу улыбку на ее лице, радость, которая окружает ее, словно нимб.

— Рози? — я задыхаюсь, произнося ее имя, слезы ручьем текут по моим щекам. Слезы радости от того, что с ней все в порядке, что она счастлива, что она здесь. Но они также пропитаны страданием, печалью, потому что я мертв.

Я умер и оставил Коралину одну.

Она останавливается в нескольких футах от меня, волны рыжеватых волос обрамляют ее лицо, на ней тот же наряд, что и в день нашей последней встречи.

— Я хотела прийти попрощаться, — она наклоняет голову, веснушки на ее щеках покрываются морщинками, когда она улыбается мне. — В прошлый раз мы так и не попрощались.

Мое тело, моя душа годами чувствовали тяжесть. Меня тяготило то, что я так и не попрощался с ней, что я был последним человеком, которому она доверила увидеться с ней перед тем, как ее убили.

— Мне очень жаль, Рози. Прости, что отпустил тебя домой одну, — мой голос звучит приглушенно для моих собственных ушей, но я знаю, что она слышит его, потому что она начинает хмуриться. — Прости, что я не защитил тебя, хотя обещал, что сделаю это.

— Это была не твоя вина, Сайлас. Я умерла, и в этом не было твоей вины.

Ее голос мягкий, ласковый, успокаивающий. Так похоже на нее.

— Ты не виноват в моей смерти, — ее улыбка возвращается, юность в ее чертах заставляет мою грудь гореть. Она так и не познала жизни, ей так и не удалось стать кем-то. Розмари была миром возможностей, обернувшимся трагедией. — Я умерла, и это нормально — простить себя.

В глубине души я слышу голоса. Рев и крики где-то вдалеке, но позади меня ничего нет. Чувство онемения начинает покидать меня, мои кости обретают тяжесть, и я чувствую ноги.

— Мои ноги замерзли.

У меня замирает сердце, когда я опускаю взгляд и вижу ее бледные ноги без носков. Слезы обжигают мои глаза, и я позволяю им упасть. Я хочу вернуть ее, забрать с собой, чтобы у нее был шанс почувствовать жизнь. Чтобы она снова увидела Сэйдж, чтобы снова влюбилась.

Я хочу дать ей бесконечные возможности. Я так сильно хотел этого для нее.

— У тебя всегда мерзли ноги без носков, — говорю я, горло сжимается.

— Эй, Сайлас? — ее голос теперь звучит шепотом, а цветы между нами начинают увядать. Холод возвращается в мое тело, и как бы сильно я ни хотел, чтобы Рози была счастлива, я хочу вернуться.

Я хочу вернуться к Коралине, потому что не могу оставить ее одну.

Я — разрушитель ее проклятий.

Я не могу стать еще одним человеком, которого она потеряет, любя. Я хочу быть тем человеком, который докажет, что ее можно любить, громко и бесконечно, не находясь при этом мертвым.

— Да? — спрашиваю я.

Розмари наклоняет голову, и сонная улыбка появляется в уголках ее исчезающего лица. Она погружается в покой.

— Можешь понести меня в последний раз?

Я хочу вернуться, но это? Это было «прощай», которое я так и не смог сказать человеку, проявившему ко мне доброту. Это было прощание с человеком, который показал мне, как любить, так что к моменту встречи с Коралиной я уже умел это делать. Кто научил меня так многому о себе еще до того, как я понял, кто я такой?

Это было прощание с чувством вины за то, что меня не было рядом.

Итак, я смотрю на нее в последний раз, зная, что до конца своих дней буду хранить любовь, которую мы с Розмари Донахью разделили навсегда. В знак памяти о ней и благодарности за все, что она сделала.

Она умерла, зная, что была любима многими, и это все, о чем каждый из нас может мечтать в конце своих дней.

— Всегда, девочка Рози.

36. ШЕСТНАДЦАТЕРИЧНЫЙ КОД

Коралина

Три месяца спустя

— Лилак! Ты опоздаешь! — кричу я из конца коридора.

Я слышу раздраженные шаги, доносящиеся из ее спальни. Я качаю головой, когда она появляется передо мной, перекидывая сумку через плечо.

— Как они хотят, чтобы мы чему-то научиться в такую рань, — она ворчит, протирая сонные глаза.

— Это твой выпускной год, как ты еще не привыкла к этому? Тебе нужно начать ложиться спать раньше.

— Сайлас говорит, что быть ночной совой — признак ума, — она бормочет, зевая, ее светлые волосы собраны в пучок. Я улыбаюсь ей: в последнее время они вдвоем все чаще ополчаются против меня.

Думаю, это потому, что Сайлас боится быть плохим парнем, ведь он знает, что одобрение Лилак много значит для меня. Поэтому он в основном балует ее.

— Твоя теннисная сумка у двери, бейгл с дополнительным сливочным сыром на стойке. Хорошего дня, Ли, — я наклоняюсь и целую ее в щеку.

Прежде чем я отстраняюсь, она притягивает меня к себе и обнимает, заставляя меня рассмеяться.

— Я люблю тебя, Коралина. Спасибо тебе, что ты счастлива.

У меня щемит сердце.

— Спасибо, что помогла мне обрести счастье.

Я смотрю, как она идет к входной двери, выскальзывает за порог и направляется в школу, а затем я иду в свою домашнюю студию.

Картина, которую я закончила вчера вечером, все еще сохнет на мольберте, а Сайлас стоит перед ней. Без рубашки, в серых спортивных штанах.

Штаны сидят низко на бедрах. Открывая мне прекрасный вид на его тело, я любуюсь изгибами его мышц, округлостью его задницы и силой талии.

Его кожа бронзовая от солнечного света, и всякий раз, когда он напрягается, мышцы перекатываются под кожей, словно танцуя.

С его стороны преступление так выглядеть.

Я крадусь к нему, обнимаю его за талию и прижимаюсь щекой к его спине. Вдыхая запах его геля для душа.

Я никогда не была большой любительницей физических прикосновений, пока не встретила Сайласа, и он показал, как мне это нравится. Теперь я чувствую, что не могу находиться с ним в одной комнате и не прикасаться к нему.

— Как называется эта картина? — спрашивает он, все еще глядя на картину маслом перед нами.

Одна из моих любимых черт в нем — это то, как он поддерживает мое творчество. Не только мою работу с организацией «Свет» и преподавание, но и мое собственное творчество. Он часами сидит со мной, пока я обсуждаю концепции, делится идеями и всегда интересуется конечным результатом.

Он заставляет меня чувствовать себя важной, даже когда я сама этого не чувствую.

— Разрушитель проклятий, — шепчу я.

Мужчина на картине очень похож на Сайласа. Как будто он мог выйти из рамы и стать отражением мужчины, которого я обнимаю.

У Сайлас дважды останавливалось сердце во время операции. Он дважды умирал и возвращался к жизни.

Он умирал и возвращался ко мне, чтобы доказать, что я не проклята. Я утверждаю, что именно то, что он бросил вызов смерти, разрушило мое проклятие. Сайлас был готов переступить через мрачного жнеца, лишь бы показать мне, что я стою того, чтобы вернуться.

Я хочу провести остаток своей жизни, чтобы отплатить ему тем же. Доказывать, что я достойна такой любви, как его.

— Так вот кто я, Хекс? — он хмыкает, поворачивается ко мне и обхватывает ладонями мое лицо. — Твой разрушитель проклятий?

— Ты — это все, Сайлас Хоторн. Всё, — я склоняюсь к его прикосновению, улыбаясь и прижимаясь губами к его большому пальцу, — даже если ты перекрасил свой офис в этот отвратительный оранжевый цвет.

Он смеется глубоким смехом, пропитанным виски. Вызывающий привыкание.

— У него есть название, ты в курсе? — он наклоняет голову, наблюдая за мной, говоря о цвете.

— Да, я знаю, уродливая оранжевая задница.

— Хекс, код #dd4a3d, — он улыбается, — носит имя Коралина.

— Я — твой любимый цвет?

— Ты моя любовь во всем, Хекс.

Я постепенно поняла, что прошлое не имеет значения, когда ты отдаешь остаток своей жизни кому-то вроде Сайласа. Когда знаешь, что он будет началом и концом всех твоих дней. Все, что было до него? Этого не существует, он этого не допустит.

Боль, обида, страдания.

Все это не имеет значения, когда я с ним. Я не проклятая ведьма из Пондероза Спрингс. Меня не трудно любить.

Сайлас любит меня, как дышит: легко, естественно, словно создан для этого. А я люблю его бережно, нежно, словно он — единственное, что поддерживает во мне жизнь.

Наша любовь — это нечто живое, дышащее, она наполняет нас до тех пор, пока не остается места ни для чего другого.

Возможно, это были клятвы, данные моей матерью моему отцу в том здании суда, но они должны были быть произнесены мной.

Я всегда буду его утешением, когда в мире будет только война. Каждый секрет, которым он делится, будут оберегать мои губы, и мои объятия будут его защитой. Я поклялась быть единственным человеком, который примет его таким, какой он есть, и кем он станет.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я люблю тебя.

Пока смерть не разлучит нас.

Сайлас

— Еще раз.

Коралина всхлипывает, когда моя рука скользит вдоль ее живота, впиваясь пальцами в ее теплую, вспотевшую кожу.

— Сайлас…

— Еще раз, Коралина, — бормочу я, расположившись между ее бедер, и провожу языком по ее киске. Низкие и нежные вибрации моего глубокого голоса посылают волны удовольствия прямо в ее центр, отдаваясь в клиторе, пока она не начинает плакать. — Разве ты не хвасталась, что справишься с этим? Разве ты не обещала быть моей хорошей девочкой, Хекс?

Она выгибается на кровати, пытаясь освободиться от веревки, которой ее запястья привязаны к изголовью.

— Я… я…

Я смотрю на нее. Встречаюсь взглядом с ее теплыми карими глазами, в которых отражается смесь возбуждения и удовольствия.

Я предупредил ее.

Сказал ей, что сделаю, если она позволит мне овладеть своим телом. Я был недоволен тем, что Коралина кончила. Мне нужно было, чтобы она сломалась. Чтобы увидеть, как эти стены рушатся вокруг нее, испытывая оргазм за оргазмом.

— Давай, — призываю я ее, вжимая ее бедра глубоко в матрас, чтобы она оставалась раздвинутой и податливой для меня. — Ты была такой хорошенькой для меня всю ночь. Ты можешь это сделать еще раз.

Я довел ее до предела. Один оргазм на моем пистолете, другой на моих пальцах, теперь я хотел довести ее до оргазма, прежде чем заставить ее принять мой член.

Больше. Больше. Больше.

Я просто хочу получить от нее больше. Всю ее.

Три месяца полной свободы кажутся ей раем. Стены, возведенные вокруг нее, рухнули, и она полностью впустила меня в свое сердце. Позволила мне создать там свой дом.

Она смотрит на меня сквозь влажные ресницы, слезы на ее щеках теплые и блестят в мягком свете лампы.

Выражение моего лица мрачнеет, я сажусь на колени и тянусь над ее телом к прикроватной тумбочке. Достаю силиконовый фаллоимитатор, который заставил ее купить несколько месяцев назад.

— Кто ты, хм? — шепчу я, прижимая игрушку к ее губам, как безмолвную команду открыться для меня. — Скажи это, Коралина.

— Я твоя. Твоя жена, — она задыхается, извиваясь подо мной. — Только твоя. Просто… просто средство сексуальной разрядки для тебя.

Слегка приоткрыв ее рот, я засовываю розовую игрушку между ее мягких губ, припухших от моих поцелуев.

Сжимаю ее бедро, а член сверлит дыру в штанах при мысли о том, что завтра они будут в синяках. Ее язык двигается по кругу, а рот сосет, но она не заглотила его полностью. Я засовываю глубже в ее горло, заставляя давиться, просто продолжаю, пока фаллоимитатор не станет приятным и влажным.

Я ухмыляюсь, глядя, как блестят ее глаза при мысли о том, что она доставила мне удовольствие.

Когда я удовлетворен, я возвращаюсь к ней между ног, ложусь на живот и покрываю поцелуями ее мокрую киску. Одной рукой прижимаю ее бедро к кровати, а другой провожу силиконовым членом по ее скользким складочкам.

— Верно, — соглашаюсь я, сжимая в руке ее бедро. — Моя развратная жена, которая живет для того, чтобы быть наполненной моей спермой, да?

Коралина кивает, зажмуривая глаза, когда я ввожу кончик игрушки в ее киску. Ее тугие стенки поглощают, засасывая в себя, и это не самый большой момент моей гордости — завидовать искусственному пенису.

Но, боже, она так чертовски красива.

Так чертовски хороша для меня.

С ее губ срывается сдавленный стон:

— Сайлас, я не могу. Это слишком. Так сильно.

— С тобой все в порядке, — успокаиваю я ее, — ты будешь лежать здесь и вести себя хорошо. Ты будешь хорошей девочкой для меня, Коралина.

Мне нравится.

Наблюдаю, как она дергается и извивается, переполненная удовольствием. Ее прелестная розовая киска набухла от такого внимания.

Она вся моя.

Моя упрямая, красивая жена.

Я засовываю игрушку глубже, своими плечами заставляю ее раздвинуть ноги, а она в ответ пытается сомкнуть их.

— Блядь! — кричит она, когда я накрываю ртом ее клитор. Сосу его, прикусывая зубами чувствительный пучок нервов, а затем ласкаю языком.

Мышцы ее живота сжимаются, бедра подаются навстречу моим прикосновениям, она борется с уже проигранной битвой. Ее киска хочет большего, но разум считает, что это слишком.

Я вгоняю в нее член короткими, резкими толчками, ускоряясь, чтобы соответствовать ритму, который задает мой язык. Ее возбуждение проникает в мой рот, заглушая ее наслаждение.

— Сайлас, я сейчас кончу, малыш. Я сейчас кончу, — она издает горловой стон, борясь со своими ограничениями, и прижимается к моему лицу.

Это моя любимая часть.

Я полностью убираю свои прикосновения, заставляя ее кричать в агонии. Она сопротивляется, словно взбешенный, маленький дикий зверек. Ухмыляюсь, откидываюсь на пятки. Расстегиваю брюки и опускаю их достаточно низко, чтобы достать свой ноющий член.

— Пожалуйста, о боже. Мне нужно… — она задыхается, не уверенная, хочет ли она большего или хочет, чтобы это прекратилось.

Я глажу себя, пока она смотрит на меня снизу вверх, волосы спутаны и растрепаны, лицо пылает.

— Используй свои слова, Коралина, — Вворчу я, размазывая предэякулят по кончику члена. — Что тебе нужно, детка? Ты хочешь кончить еще раз, да? Хочешь, чтобы я использовал эту тугую дырочку?

Когда она не отвечает, а только приподнимает бедра в воздух, я ползу между ними, вдоль ее тела. Рукой хватаю ее за щеки, заставляя смотреть на меня.

— Открой, — требую я, и ее губы приоткрываются для меня. Слюна брызжет у меня изо рта, капая ей на язык. — Скажи мне, чего ты хочешь. Чего ты заслуживаешь.

Я ослабляю хватку, чтобы она могла говорить, ожидая ответа, который последует после того, как она сглотнет.

— Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить. Трахни меня, Сайлас, пожалуйста, я умоляю тебя. Я опустошена без тебя.

Вот и она.

Моя испорченная малышка. Нежная и сладкая только для меня. Считает себя недостойной любви и привязанности.

— Ты не проклятие, детка. Ты чертово благословение.

Мои губы прижимаются к ее губам, это голодный поцелуй, в котором наши языки сплетаются друг с другом. Одной рукой я сжимаю основание своего члена, другая лежит рядом с ее головой.

И наконец, как я и хотел всю ночь, я ввожу себя в нее.

Развратный и отчаянный стон вырывается из ее легких, когда она растягивается вокруг моего члена. Она извивается вокруг меня, заставляя меня стонать.

— Я уже так близко, — она хнычет.

Мой рот опускается на ее сиськи, кружась вокруг чувствительного соска, а затем я прикусываю зубами симпатичный пирсинг с моими инициалами. Игриво оттягивая его.

Я пирую на ее груди. Облизывая и посасывая, не торопясь, чувствуя, как они подпрыгивают с каждым толчком в ее теплое тело.

— Держись, — приказываю ей, прижимаясь к ее коже, выхожу, а затем одним длинным толчком вхожу обратно. — Тебе пока нельзя кончать.

Она сжимается вокруг меня, напрягая все свое тело, чтобы не взорваться. Я приподнимаюсь на коленях, играя с ней в эту игру только потому, что знаю, что близок к этому. Заставляя ее кончить. Кончая в нее, я уже на пределе своих возможностей.

Обеими руками я хватаю ее за бедра, используя их, чтобы насаживать ее на свой член. Я опускаю взгляд, наблюдая, как вонзаюсь в нее, туда и обратно. Ее скользкие соки блестят на моем стволе, когда она принимает каждый дюйм.

— Вот и все, красотка, — я напеваю, быстрее двигая бедрами, слушая, как ее киска шлепается о мой таз. — Тебе приятно?

Она кивает и со стоном откидывает голову на подушки.

— Мне нравится, когда ты используешь меня. Я твоя хорошенькая маленькая шлюшка, кончающая от тебя.

Чтоб меня.

— Боже, от того, как ты унижаешь себя, мне становится чертовски больно, — я шиплю сквозь стиснутые зубы, нанося ей сокрушительный толчок. Я продолжаю оставаться внутри нее, просто покачивая бедрами.

— Посмотри на себя, — говорю я, вглядываясь в ее глаза, когда они встречаются с моими. Кладу ладонь ей на живот, надавливая, когда я выхожу и снова вхожу, чувствуя, как мой член проникает в нее. — Такая чертовски красивая. Ты чувствуешь меня в своей пизде, Хекс? Чувствуешь, как она умоляет меня наполнить ее?

— Боже, пожалуйста… пожалуйста…

Она извивается подо мной, двигая бедрами мне навстречу, толчок за толчком, и я начинаю терять себя в ее теле.

Скользкий, плотный жар, который затягивает меня обратно каждый раз, когда я выхожу. Заставляя кончать, не оставляя мне другого выбора, кроме как накачать ее по полной.

Ее киска — это рай, и я готов умереть тысячью смертей, чтобы остаться здесь навсегда.

От покалывания в яйцах у меня кружится голова, я крепче сжимаю ее бедра, используя ее киску как свою личную игрушку.

— Кончи для меня, красотка.

И потому что она такая чертовски милая, она делает это.

— Вот и все, — стону я, теряя ритм толчков в погоне за кульминацией. — Вот и все, блядь.

Она сжимается вокруг меня, содрогаясь на моей длине, и это все, что мне нужно, чтобы войти в нее в последний раз, прежде чем кончить.

— Да, да, да, — она кричит во время оргазма, а мои бедра продолжают продвигать мою сперму в ее киску, позволяя ей пережить блаженство.

У меня кружится голова, грудь вздымается, когда я дергаюсь внутри нее. Мои мышцы ноют от эйфории, я не в состоянии сдержать стоны удовольствия, которые срываются с моих губ.

Я покрываю поцелуями ее грудь, прокладываю путь вверх по шее, затем наклоняюсь и медленно развязываю ее запястья. Когда она освобождается, я ласкаю покрасневшие запястья.

— Ты здесь, со мной, Хекс? — шепчу я, уткнувшись в ее разгоряченную кожу. Я не тороплюсь, массируя ее пальцы и ладони.

Она знает, о чем я спрашиваю. Знает, что я хочу убедиться, что она не вернулась во времена, которые были до меня. Когда она не была в безопасности.

Коралина, моргая, смотрит на меня, и уголки ее губ растягиваются в мягкой улыбке, когда она кивает.

— Всегда здесь, с тобой.

Я позволяю ей вытянуть руки, переворачиваюсь на спину и тяну ее между своих бедер. Остаюсь с ней в постели. Позволяя своему телу обвиться вокруг нее, притягивая ее к своей груди.

Моя голова опускается в изгиб ее шеи.

Она теплая, от нее пахнет потом и сексом.

Она прижимается ко мне, и шепчет:

— Я беременна.

Я смотрю на нее сверху вниз.

— Что?

— Я беременна, — она улыбается, пряча лицо у меня на груди. — Я узнала об этом вчера утром.

Коралина дала мне все, все то, о чем я никогда не думал, что у меня будет. У меня собственная семья и любовь без условий. Я постоянно восхищаюсь ею, ее силой и преданностью тем, кто есть в ее жизни. А теперь она носит моего ребенка, нашего первого малыша, который появится у нас в доме. Какой счастливый ребенок.

Мне не было суждено выбрать Розмари. Наша связь была обстоятельством, подарком чего-то свыше, чтобы помочь нам пережить боль. Это никогда не отменит моей любви к ней, потому что она была настоящей и спасла меня. Но мне не пришлось делать выбор.

С той секунды, как я увидел ее, я выбрал Коралину. Сегодня, завтра и каждый последующий день. Я выберу любить ее, отдавать ей себя.

Потому что кроме нее не может быть никого другого.

Это мы, навсегда. Даже в неизбежной смерти.

37. ВЕЧНЫЙ СТИКС

Сайлас

Похороны знаменуют конец жизни.

Это происходит быстро, остро, и неважно, насколько хорошо вы были готовы к тому, что смерть заберет вашего любимого человека, это все равно причиняет боль. Боль, которую вы никогда не сможете предсказать, и единственный пластырь, единственная мазь, которая залечит рану, — это то, чего вы хотите меньше всего.

Время.

Это враг. Вор. Соленая вода на свежую рану. Пока однажды этого не случится. Пока однажды ты не взглянешь на свой неровный шрам, который больше не розовый, и не почувствуешь благодарность за то, что дистанция от боли помогла тебе вырасти.

— Как дела, малыш? — мамина рука ложится мне на плечо и нежно сжимает его.

Ее лицо красное от слез, которые не высохнут ближайшие месяцы. Сегодня моя мама похоронила своего лучшего друга. Человека, с которым она решила провести вечность, зная, что вечности не существует.

Любовь — злая штука. Она всепоглощающая и полна надежд, заставляющих поверить, что ты можешь обогнать смерть, что ты можешь поймать вечность, если будешь держаться за нее достаточно крепко.

— Я в порядке, мам, — говорю я ей, пока мы стоим рядом с гробом Скотта Хоторна. — Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Она моргает, вытирая слезы рукой, и пристально смотрит на меня. Интересно, вспоминает ли она дни моей юности или пытается не сломаться из-за того, что я так похож на отца?

— Я бы хотела, чтобы ты уехал.

Мои глаза расширяются, я хмурюсь. За все годы моей жизни моя мать никогда не говорила мне ничего подобного. Я чувствую, как у меня отвисает челюсть, когда я смотрю на нее с открытым ртом.

— Что?

— Не в этом смысле, глупый мальчишка! — она хлопает меня по руке, как будто это очевидно, что она имела в виду. Как будто это было не последнее, что я ожидал услышать от нее на похоронах моего отца. — Ты остался в этом городе для всех, кроме себя. Это никогда не было тем, чего ты хотел или что было хорошо для тебя. Мы с твоим отцом знали это, но ничто из того, что мы могли бы сказать, не заставило бы тебя уехать. Ты так много нашел здесь. Пондероза Спрингс навсегда останется частью тебя, Сайлас, но это не говорит о том, что ты обязательно должен быть ее частью.

С тех пор, как я пошел в старшую школу, они хотели, чтобы я убрался отсюда. Подальше от шепота и слухов. Я знаю, что этого они хотят, хотел бы мой отец, просто у меня никогда не было шанса понять, хочу ли этого я.

Было бы легко сказать, что в этом городе нет ничего, кроме зла. Город, который превратил меня в злодея, в страшную историю, в монстра, но все не так просто.

Это место хранит в себе воспоминания, которые невозможно переместить. Жизнь не вечна, но воспоминания — да. Пондероза Спрингс — город, который пуст и в то же время полон.

Ностальгия по детским играм живет в доме семьи Колдуэлл. Отголоски смеха доносятся с крыши средней школы, а кровавые костяшки и адреналин находят упокоение на кладбище. Победа царит в каждом мрачном доме, а хаос — на каждой улице.

Наши метки здесь, они останутся здесь.

Мы можем покинуть его, но воспоминания останутся с ним.

Как ты с этим распрощаешься?

— Папина компания, мама. Я не могу просто взять и уйти после того, как я только что занял должность генерального директора, — говорю я ей, что проще, чем объяснять все остальное.

— Твой отец заботился о твоем счастье больше, чем когда-либо заботился о компании, Сайлас. Мы думали, что ты уедешь после окончания университета, но когда Розмари умерла, твое горе заставило тебя остаться здесь. Я уже много лет наблюдаю, как ты перерастаешь это место.

Но не все воспоминания хороши.

Здесь также живет смерть. Тайны и боль. Ложь и непростительные поступки. Мы никогда не сможем гулять по территории Пондероза Спрингс, не думая о телах, которые мы здесь похоронили. О жизнях, которые мы отняли, и о тех, которые были отняты у нас.

Есть ли возможность оставить это позади? Это легко.

Построить жизнь с Коралиной, за которой не будут постоянно наблюдать и о которой не будут говорить. Дать моей девочке пространство, необходимое для выздоровления и роста. Быть рядом, чтобы наблюдать, во что она превращается, без чувства стыда на своих плечах.

— Я подумаю об этом, хорошо?

— Хорошо, малыш, — бормочет она.

Я обнимаю маму, крепко прижимая к себе ее маленькую фигурку. Нет никакой вины в том, что я не рассказал ей правду о своей шизофрении. Не тогда, когда правда не имеет значения.

Есть она у меня или нет, это не изменит того, как она меня любит. То, как она всегда меня любила. Вера — это не то подтверждение, которое мне нужно от нее. Вера была тем, что мне нужно было от самого себя.

Правда принесет в ее жизнь только чувство вины и печаль, а это совсем не то, что ей нужно, когда она начинает свой путь в скорби. Ей будет трудно простить себя за то, что она доверилась врачу, а не словам собственного сына, как будто у нее был выбор. Она забудет, как боялась за меня, и будет ненавидеть себя за то, что не поверила мне.

Я не буду так поступать с ней.

Люди в моей жизни, которым нужно знать, знают.

Это все, что имеет значение.

Похороны моего отца продолжаются, как и вся жизнь. Из вежливости я пожимаю руки, выслушивая соболезнования от людей, которые его не знали.

Когда последний человек покидает недавно отреставрированную церковь Святого Габриэля, я остаюсь один. Ну, по крайней мере, на короткое время.

Двери святилища открываются, и, когда я поднимаю взгляд со своего места на ступенях алтаря, я вижу, как Алистер, Рук и Тэтчер входят внутрь. Они одеты в различные костюмы и выглядят гораздо старше, чем я когда-либо помнил.

Прошло полгода с того дня, когда мы стояли над пустой могилой, пропахшей горелой плотью и секретами. Все мы были одеты по высшему разряду, одна из нас — в свадебном платье. Этот день должен был ознаменовать начало нового приключения.

Он ознаменовал горький конец нашей мести.

Алистер поклялся никогда не возвращаться сюда, но он был готов на все ради меня. Он бы и шагу не ступил в Пондероза Спрингс, если бы это не означало быть здесь, чтобы почтить память моего отца.

— Как ты думаешь, насколько сильно они разозлятся, если я сожгу это место во второй раз? — спрашивает Рук, опускаясь на одну из скамей, закидывая руки за голову и чувствуя себя как дома.

— У меня завтра самолет, и если тебя посадят в тюрьму, ты будешь сам, блядь, по себе.

Я ухмыляюсь Алистеру, молча соглашаясь, но также зная, что мы вытащим его, как только они кинут его задницу в камеру.

— Меня тошнит от похорон, — бормочет Рук, его глаза скрывают темные очки. — Будет приятно проснуться завтра, не беспокоясь о том, что кого-то из вас убьют.

— Ты только что сказал что-то, с чем я действительно согласен?

— Можем ли мы, черт возьми, пожалуйста, избавиться от «Американского психопата» прямо сейчас?

Тэтчер садится на скамью позади него и наклоняется вперед:

— Как хочешь, Ван Дорен.

На мгновение воцаряется тишина. Просто мы существуем, осознавая, что эта часть нашей жизни окончена. Последняя вражеская фигура убрана с доски, и мы полностью контролируем ход игры.

Ну, почти, но честно говоря? Истон Синклер волнует меня меньше всего в жизни. Я жаждал мести, и он дал мне возможность, которой не было ни у кого другого.

Шанс попрощаться с Розмари. Шанс извиниться. Шанс избавиться от чувства вины.

И хотя он выстрелил в меня, если я когда-нибудь увижу его снова? Я поблагодарю его за это и надеюсь, что Рук не будет рядом, потому что он не так снисходителен к Истону, как я.

— Ребята, вы помните, когда мы были детьми, мы пробирались в библиотеку Колдуэлла на Холлоу Хайтс, чтобы запустить бутылочные ракеты? — говорит Рук, заставляя меня вспомнить то время, когда мы были намного меньше и еще более безрассудны.

— Я помню, как Тэтчер сделал тебя козлом отпущения, — фыркает Алистер, скрещивая руки на груди и ухмыляясь. — Хотя это была его идея.

— Прежде всего, это была твоя идея, Али, — возражает Тэтчер. — Ты был зол на своего отца, я просто предложил тебе решение. Не вини меня в своей вспыльчивости.

— Мне кажется, мы уже спорили об этом раньше, — бормочу я. — Когда нам было лет по тринадцать, и мы сидели на заднем сиденье отцовской машины

Мой отец был тем, кто забрал нас из деканата после того, как нас засняли на камеру. Именно после этого я посвятил себя изучению того, как взломать камеры видеонаблюдения. Нет видео — нет преступления.

— Я не говорю, что буду скучать по Пондероза Спрингс, но, — Рук делает паузу и оглядывает каждого из нас, — это место объединяет нас, чтобы мы без него имели?

На этот вопрос нет ответа. Никто из нас не знает, что ответить, потому что я не думаю, что кто-то правда знает. Мы только что узнали, что можем быть совсем не такими, какими нас ожидали увидеть в этом месте.

— Знаете, мы могли бы купить это место, — Ррезко говорю я, не уверен, что говорю это всерьез, но я знаю, что не хочу их терять.

Может быть, это был мой предсмертный опыт и дефибриллятор для сердца, который вернул меня к жизни, но я бы сохранил Пондероза Спрингс навсегда, несмотря на боль и все остальное, если бы это означало, что я смогу сохранить парней.

— Что, черт возьми, мы будем делать с церковью?

— Я имею в виду Пондероза Спрингс, — я киваю в их сторону. — Алистер в любом случае унаследует большую часть земли. Каждому из нас принадлежит доля этого места, мы могли бы купить остальное и разделить. Мы могли бы сделать его своим.

Смогли бы мы превратить город ужасов в свой дом? Или, черт возьми, ущерб был огромен?

— Или мы могли бы его продать, — решительно заявляет Алистер, уже утвердившийся в своем решении, прежде чем мы вынесли его на голосование. — Этот город не определяет нас. Мы сами определяем себя.

Сохраним ли мы то место, которое создало нас, или продадим то, которое обрекло нас на проклятие?

Двери святилища снова открываются, но на этот раз в них входят наши лучшие половинки. Коралина ухмыляется, увидев меня, и, отпустив руку Сэйдж, направляется ко мне по проходу между скамей.

Я никогда не устану ждать ее в конце прохода. Сколько бы раз мы ни поженились, я буду ждать ее здесь каждый раз.

Я встаю, когда она доходит до нижней ступеньки, и спускаюсь вниз, чтобы встать перед ней. Заправляю ее волосы за уши, а большим пальцем провожу по нижней губе.

— Привет, Хекс.

— Привет, малыш, — выдыхает она, обнимая меня обеими руками за талию, а затем приподнимается на цыпочки, чтобы нежно поцеловать меня в губы. Быстро, коротко, моя любимая ее привычка.

Мне нравится все, что касается Коралины.

— У тебя все хорошо?

Я киваю:

— Сейчас лучше.

— О чем вы, мальчики, говорили? — спрашивает Брайар, сидя рядом с Алистером, и ухмыляется, совершенно не понимая, что наш разговор может изменить жизнь.

— Воспоминания, — отвечаю я просто.

Не ложь. Не правда.

Перед нами были дороги свободы. Дороги, по которым не ходила репутация печально известных Парней из Холлоу. Туда, куда не долетают далекие отголоски нашего мучительного прошлого.

Мы навсегда останемся внебрачными сыновьями Пондероза Спрингс, но теперь мы знаем, что это не все, чем мы являемся.

Мы — нечто большее, чем гнев, грех, род и молчание.

Алистер Колдуэлл — это нечто большее, чем гнев. Он яростный защитник, старший брат, тень, которая не может существовать без проблеска света.

Знайте, Рук Ван Дорен — это не внутреннее проклятие. Это благословение — быть свидетелем его сожжения, его ада, который поглощает и освобождает тех, кого он любит.

И Тэтчер Пирсон — не яблоко, упавшее со зловещего дерева. Он напоминает о том, что история нашей семьи не определяет наше будущее. Что любовь — это действие, а не слова.

Я больше, чем просто слова, которым никто не верит. Я — голос для тех, кто в этом нуждается.

Мы не такие уж нелюдимые создания тьмы, склонные к насилию. Есть люди, наши люди, готовые уйти в тень, чтобы показать нам жизнь за пределами мести и травм.

За пламенем нашей разрушительной ярости навсегда останется обсидиановая нить, сплетающая наши души. Она будет жить в нас как напоминание. О том, что когда-то мы были всего лишь четырьмя мальчиками, детьми, которые в темноте своей жизни создали семью из своего отчаяния.

Мы не были кровными родственниками, но это ничего не значит в масштабах всего этого.

Легко любить того, кто разделяет твою ДНК. Настоящий тест на безусловную любовь — это тот, кого вы решили никогда не бросать, независимо от родства.

Вот кем мы являемся друг для друга.

Семья.

— Куда мы отправимся отсюда? — спрашивает Рук, наклоняясь вперед и опираясь скрещенными руками на скамью перед собой.

Страх расставания тяжелым грузом лежит на его плечах. Я знаю, что мы никогда не оставим друг друга, не совсем так, но возможность того, что разные обстоятельства разлучат нас, пугает меня тоже.

— Куда захотим, — Алистер наклоняется к нему, ерошит его волосы, как он делал, когда мы были моложе. — Куда захотим, Ван Дорен.

Я крепче прижимаю Коралину к себе, целуя ее макушку, вдыхая запах ее волос. Зная, что мои руки обнимают человека, ради которого я бы отдал все на свете. Даже если она на самом деле проклята, и любовь к ней убивает меня, я умру удовлетворенным.

Я уйду с ее запахом лаванды в носу, с воспоминаниями о ее прикосновениях, отпечатавшихся на моей коже. Наполненный ею, я встречу смерть с благодарностью и одолжением.

Мое одолжение будет таким: я дам фору в следующем походе. Она упрямая, и ее чертовски трудно поймать.

— На Стикс? — предлагаю я.

На заре смерти, с новым началом на горизонте.

— На Стикс.

Это эхо, которое слышно через всю жизнь.

Конец… или еще не конец?

ЯЗЫЧНИКИ РЕКИ СТИКС

Держат ли Парни из Холлоу Пондероза Спрингс или продадут? Узнаем в серии «Язычники реки Стикс», следующее поколение серии «Парни из Холлоу», первая книга выйдет совсем скоро.

Книга 1: «ГНЕВ ИЗГНАННИКА»;

Книга 2: «ШЕПОТ ТЕНИ»;

Книга 3: «ПАДЕНИЕ КОРОЛЯ»;

Книга 4: «ЛОЖЬ СВЯТОГО»;

Книга 5: «ПЕСНЬ ВОРОНА».

«Язычники реки Стикс».

Неприятности — наше родовое пятно…

Перевод: мы прямо тут, в телеграмме

СЛОВА АВТОРА

Когда я была ребенком, все, чего я хотела, — это писать рассказы.

Я просто хотел вложить всю свою душу в книгу, а затем поделиться ею с людьми, просто надеясь, что это кого-то заинтересует. Большую часть школьных лет я провела в одиночестве, книги были моей единственной компанией, и теперь у меня есть вы все. Я не могу объяснить, какие эмоции это вызывает у меня. Что есть люди, которые читают эти строки и любят их. Я дорожу каждым из вас больше, чем вы когда-либо могли себе представить.

Спасибо вам за то, что не даете мне чувствовать себя одинокой. Спасибо вам за то, что вы — мое общество одиночек, за то, что дали мне дом. На страницах моих книг вы навсегда обретете пристанище.

Эта книга? Сайлас и Коралина — это работа, написанная с любовью. Я плакала и вопила, когда писала о них, чуть не вырвала себе волосы, а потом съела целую пинту «Бен энд Джерри». Я обожаю эту пару. Я обожаю эту историю. Спасибо, что дали мне возможность рассказать ее.

Парни из Холлоу — это событие, которое случается раз в жизни, оно познакомило меня со всеми вами. Эти мальчики и их истории — то, что я навсегда сохраню в своем сердце. Чем все закончилось? Это безумие! Это невероятно, и я не могу дождаться нашего следующего совместного приключения.

И последнее, спасибо тебе, маленькая читательница. За то, что присоединилась ко мне в этих приключениях и крепко держалась за меня. За то, что была рядом и поддерживала меня. Я не могу дождаться, когда ты увидишь, что я готовлю для тебя дальше.

Благодаря вам мои мечты сбываются, понимаете?

О, и мой любимый мальчик из Холлоу? Это Сайлас. Я просто обожаю молчаливых убийц.

Вся любовь в моем темном сердце,

МД.

Notes

[

←1

]

WEB Md (прим. пер.) — американская корпорация, которая публикует онлайн-новости и информацию о здоровье и благополучии человека. Веб-сайт WebMD также содержит информацию о лекарствах и является важным информационным сайтом в области здравоохранения и самым популярным сайтом здравоохранения, ориентированным на потребителя.

[

←2

]

DID (прим. пер.) — диссоциативное расстройство идентичности.

[

←3

]

Pound of flesh (прим. пер.) — буквально «фунт плоти» — законное, но непомерное требование; плата, безжалостно взимаемая с должника.

[

←4

]

Психоз (прим. пер.) — явно выраженное нарушение психической деятельности, при котором психические реакции грубо противоречат реальной ситуации, что отражается в расстройстве восприятия реального мира и дезорганизации поведения.

[

←5

]

Цирцея (прим. пер.) — малая греческая богиня магии, живущая на острове Ээе. Дочь Гелиоса, титана солнца.

[

←6

]

Распределительные реле (прим. пер.) — отправитель при помощи спец. оборудования или программных кодов, перенаправляет свое интернет-соединение через несколько серверов, чтобы скрыть свой след при отправлении данных.

[

←7

]

Casamigos Blanco (прим. пер.) — бренд текилы.

[

←8

]

Статус-кво (прим. пер.) — это текущее положение дел или состояние, которое сохраняется без изменений.

[

←9

]

Молли (прим. пер.) — таблетки экстази.

[

←10

]

EDM (прим. пер.) — представляет собой широкий спектр жанров и стилей электронной музыки, направленных, в первую очередь, для развлекательной индустрии.

[

←11

]

Индульгенция (при. пер.) — в католической церкви — освобождение от временного наказания за грехи, в которых грешник уже покаялся, и вина за которые уже прощена.

[

←12

]

23. Qh6# (прим. пер,) — одна из комбинаций в игре. Шахматная нотация — это способ, с помощью которого записываются партии. Она нужна для того, чтобы можно было повторно посмотреть партию, показать ее другу или просто написать шахматную книгу.

[

←13

]

Venmo (прим. пер.) — американский сервис мобильных платежей.

[

←14

]

Когда ты знаешь, ты знаешь (прим. пер.) — американская поговорка относится к вере в то, что ты интуитивно поймешь, когда найдешь «того самого».

[

←15

]

Бэкхенд (прим. пер.) — это удар по мячу после его отскока от корта, выполняемый слева или справа от корпуса теннисиста в зависимости от того, является игрок правшой или левшой.

[

←16

]

(при. пер.) — Она — моя сестра!

— Сестра?

— Это почти как брат, только мы заплетаем друг другу косички! — означает девичью дружбу.

[

←17

]

Каник (прим. пер.) — турецкий оружейный бренд, по-турецки читается «Джаник» (переводится как «место убежища»), хотя большинство англоязычных стран продолжают называть его «Каник».

[

←18

]

«Дезерт Игл» (прим. пер.) — самозарядный пистолет крупного калибра.

[

←19

]

Non timebo mala. Vallis tua umbra (прим. пер.) (от. лат.) — Не убоюсь зла. Долина твоей тени. Это похоже на древнюю надпись, появляющаяся в библейском переводе 22-го псалма в Вульгате. Nam et si ambulavero in valle umbrae mortis, non timebo mala — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.

[

←20

]

«Стэйт Фарм» (прим. пер.) (от англ. State Farm Insurance) — американская группа компаний, занимающихся предоставлением финансовых и страховых услуг.

[

←21

]

Одна миля (прим. пер.) — 1,6 километра.

[

←22

]

Непреодолимая сила и неподвижный объект (прим. пер.) — концепция неподвижного объекта и непреодолимой силы часто используется для иллюстрации парадоксальной ситуации, когда две противоборствующие силы одинаково сильны и неспособны преодолеть друг друга. Неподвижный объект — это то, что нельзя сдвинуть с места или изменить, в то время как непреодолимая сила — это то, что невозможно остановить или воспрепятствовать.

[

←23

]

Башня из слоновой кости (прим. пер.) — это состояние привилегированного уединения от практичности реальной жизни.

[

←24

]

Петля положительной обратной связи (прим. пер.) — набор логических причинно-следственных связей, которые связаны таким образом, что вызывают нарастающее (положительное) состояние или поведение в системе.

[

←25

]

Червоточины в компьютерах (прим. пер.) — это система простого управления потоком в компьютерной сети, основанная на известных фиксированных каналах связи.

[

←26

]

Дымовая завеса (прим. пер.) — функция вредоносной программы создавать «дымовую завесу» из безвредных HTTP POST- и GET-запросов, в которой она прячет свой основной трафик, смешивая его с большим количеством запросов.

[

←27

]

Брандмауэр (файрвол, межсетевой экран) (прим. пер.) — это система защиты компьютерной сети, которая ограничивает прохождение входящего, исходящего и внутрисетевого трафика.

[

←28

]

Thrasher (прим. пер.) — бренд одежды, изначально только скейтерской, а потом этот бренд был упомянут в песне известного рэпера, и мода пошла в народ.

[

←29

]

Ворарефилия (прим. пер.) — вид фетишизма, при котором человек получает удовольствие от фантазий быть съеденным или съесть другого человека.

[

←30

]

Цугцванг (прим. пер.) — ситуация, в которой обязанность сделать ход только ухудшает текущее положение.

[

←31

]

Бриллиант-солитер (прим. пер.) — крупный бриллиант, вправленный в ювелирное изделие отдельно, без других камней.

[

←32

]

5 футов (прим. пер.) — 1.52 метра.

[

←33

]

Сиблинги (прим. пер.) — термин, используемый в этнологии, социальной антропологии и других науках, который обозначает детей одних родителей.

[

←34

]

Кофейный сок (прим. пер.) — это жаргонное название, появившееся в начале 2000-х годов. Оно относится к напитку, приготовленному из кофейных зерен, которые обжариваются и измельчаются перед варкой в крепкую темную жидкость.

[

←35

]

«Колдовство» (прим. пер.) — американский подростковый сверхъестественный фильм ужасов 1996 года. Сюжет рассказывает о четырёх девочках-подростках-изгоях.

[

←36

]

Синтетический кубизм (прим. пер.) — это период в художественном движении кубизма, который длился с 1912 по 1914 год.

[

←37

]

Лестница Джейкоба или Иакова (прим. пер.) — это набор пирсингов для уздечки, каждая штанга (сережка) является ступенькой лестницы.

[

←38

]

Чашка Петри (прим. пер.) — прозрачный лабораторный сосуд в форме невысокого плоского цилиндра. В чашку с яйцеклетками добавляется капля с сотнями тысяч сперматозоидов. Запускается физиологичный механизм оплодотворения.

[

←39

]

Свадебная традиция (прим. пер.) — существует старинная примета, что на невесте должно быть что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы и что-то голубое

[

←40

]

Hex (прим. пер.) (от англ.) — имеет два значения: 1. Ведьма. 2. Шестнадцатеричная система счисления, широко используется в низкоуровневом программировании и компьютерной документации.

[

←41

]

Обол Харона (прим. пер.) — древнегреческие и римские литературные источники определяют эту монету как обол и описывают её как плату или взятку Харону, перевозчику душ через реку, которая отделяла мир живых от мира мёртвых.