Триша Вольф

«Темное безумие»

Вне серии

Автор: Алеата Ромиг

Название на русском: Темное безумие

Серия: Вне серии

Перевод: martina17, lildru, Sammy

Сверка: Amelie_Holman

Бета-коррект: Султана

Редактор: Amelie_Holman

Оформление: Skalapendra

Аннотация

Рождение Тьмы.

Он поставил под угрозу её рассудок.

Она разбила вдребезги его реальность.

Они толкнули друг друга… на край безумия.

Темный запутанный лабиринт ждет психолога-криминалиста Лондон Нобл, когда она влюбляется в своего пациента, осужденного серийного убийцу, Грейсона Пирса Салливана. Пока она распутывает узлы ловушек, ее рассудок подвергается испытанию при каждой игре, и ей приходится увидеть настоящее зло в окружающем ее мире.

Рождение Безумия.

Дуэт – это представление для двоих.

Но кто ведущий, а кто ведомый?

Похороненное прошлое всплыло на поверхность, и Грейсон Салливан, он же Мэнский Ангел, наносит ответный удар создавшей его системе, направляя психологическую атаку на женщину, которая прежде освободила его. Доктор Лондон Нобл проникает в глубины разума серийного убийцы, в которого она влюблена, в поисках ответов, в то время как убийца-имитатор угрожает их союзу. Кто они: партнеры, любовники или враги?

Финальная ловушка раскроет все тайны.

В моей профессии прошлое может быть таким же губительным, как и неправильные диагнозы. Стыд – концепция большинства грехов против нас самих.

Вопль прорывается сквозь навес, и я могу почувствовать агонию всем своим нутром. Крик, вырвавшийся из бездны нескончаемой боли. Это вынуждает меня поднять руку.

Я пошатываюсь, острые края камня впиваются в мои босые ноги, когда я тянусь за первым ключом.

Прости меня.

Сколь безумно ожидать зла еще задолго до его прихода?

~Луций Анней Сенека

Пролог

ВРАЧ, ИСЦЕЛИ СЕБЯ САМ

ЛОНДОН

Руки.

Мы не проявляем к ним должного уважения.

Воспринимаемые как должное, наши руки не получают внимания и признания, которого заслуживают. Скорее мы используем их. Благодаря им используем других. Поглаживаем наш жирок, ненавидим наши тела, особенно женщины. Мнем и дергаем кожу лица, проклиная прожитые годы. Никогда не признавая их красоту и силу – драгоценные инструменты, которые позволяют нам делать почти все, что угодно.

Сейчас я замечаю свои. Дрожащие и холодные. С уродливыми глубокими следами, оставленными нитью, которую я много лет постоянно наматывала на палец. Большим пальцем стираю грязь, которую не смыл пот, открывая выцветшие черные чернила вдоль тыльной стороны ладони.

Из меня вырывается лающий смех. Я смотрю на татуировку, изображающую ключ, пока картинка перед глазами не начинает расплываться. В уголках глаз собирается пот, жаля, словно иголкой.

Затем я поднимаю взгляд на висящие ключи.

Навес, состоящий из сверкающих серебряных, бронзовых и ржавых металлических ключей, удерживался наверху с помощью красных ниток – одеяло в небе, сотканное из крови. Ключи звенели, издавая темную, звонкую мелодию, которая пугала меня до смерти.

Он знает меня.

За своим тщеславием я скрывала уродство и подлость. И он видел меня насквозь.

В моей профессии прошлое может быть таким же губительным, как и неправильные диагнозы. Стыд – концепция большинства грехов против нас самих.

Вопль прорывается сквозь навес, и я могу почувствовать агонию всем своим нутром. Крик, вырвавшийся из бездны нескончаемой боли. Это вынуждает меня поднять руку.

Я пошатываюсь, острые края камня впиваются в мои босые ноги, когда я тянусь за первым ключом.

Прости меня.

Глава 1

ЗВЕРЬ

ЛОНДОН

– Доктор Нобл, Вы можете рассказать, о чем думал преступник, когда делал это? – адвокат указывает на экран на стене зала суда, на котором изображены обугленные останки изуродованного тела женщины.

Сидя за свидетельской трибуной, я стискиваю руками колени. Мои ногти цепляются за чулки, и я мысленно проклинаю себя, желая ощутить привычную нить. Повернувшись к экрану, я открываю рот.

– Возражение, ваша честь. Свидетель не знает, о чем думал подсудимый.

Мой взгляд перемещается на судью.

– Желаете опровергнуть, мистер Алистер? – Спрашивает она адвоката ответчика.

Костюм Армани такой же черный, как и его глаза; он разглаживает свой галстук по рубашке.

– Доктор Нобл – свидетель-эксперт, ваша честь. Ее сюда позвали, потому что она лучшая в своей области, а именно в понимании разумов криминальных лиц.

– Лиц с нарушенной психикой, – говорит прокурор достаточно громко, чтобы все услышали.

– Не заставляйте меня использовать мой молоток, мистер Хэтчер. – Судья приподнимает его в предупреждении. – Возражение отклонено. Доктора Нобл попросили дать показание на основании своего профессионального мнения о состоянии разума подсудимого. И так как она проделала весь этот путь, – судья Геллар красноречиво мне улыбается, из-за чего выглядит моложе, потому что сменила свое обычное нахмуренное выражение лица, – мне бы хотелось услышать его.

Прокурор прочищает горло, прежде чем сесть обратно. Я еще сильнее впиваюсь в колени, когда я вновь поворачиваюсь к экрану. Я лучший психолог в области криминальной психологии – точно не публичный оратор. Не важно, как много раз я вставала за трибуну, мне никогда не становилось легче. Я ненавижу выступать в суде перед людьми почти также, как и в колледже.

– После изучения ответчика, Чарльза Рикера, мне стало ясно, что у него есть классические признаки параноидальной шизофрении. Проще говоря, он страдает от специфической иллюзии: синдром Капгра. Чарльз Рикер, помимо этих иллюзий, считает, что его жена – клон...

– Возражение...

– Сядьте и заткнитесь, мистер Хэтчер, или я обвиню Вас в неуважении к суду.

Адвокат выглядит пораженным.

– На каких основаниях? – Он быстро идет на попятную: – Ваша честь.

Судья Геллар угрожающе взмахивает молотком.

– На том основании, что меня раздражает, когда меня прерывают. Дайте свидетелю закончить.

Прижав ладони к стулу, я выравниваю голос.

– По моему профессиональному мнению, обвиняемый верил, что правительство заменило его жену клоном, чтобы шпионить за ним. Он думал, что, если сожжет клона, то у него получится уничтожить контроль правительства над ним.

Мистер Алистер обходит стол и опускает руку на плечо клиента.

– То есть вы не верите, по своему профессиональному мнению, что Чарльз собирался убить свою жену, с которой был в браке двадцать четыре года.

– Нет, – произношу я, повышая голос на одну октаву. – Чарльз был неспособен отличить реальность от своей иллюзии. Он собирался уничтожить клон своей жены. А не свою жену. Он чувствовал себя под угрозой в своей выдуманной иллюзии.

– Спасибо, доктор Нобл. Больше нет вопросов.

Горькое чувство гложет меня изнутри, но я подавляю эту слабость. Было совершено жестокое убийство, но мужчина, сидящий напротив меня за столом подсудимого, – теперь под моей медицинской опекой – больше не способен на жестокость, которую проявил, когда зверски убил жену. В его глазах сожаление. И его расстройство не дало бы его подделать.

– Не хотели бы Вы допросить свидетеля, мистер Хэтчер? – спрашивает судья.

– Да. Спасибо, ваша честь. – Когда адвокат встает из-за стола обвинителя, я выпрямляю спину.

В таком положении каждый мой мускул в спине пронизывает невыносимая боль. Я приоткрываю рот, чтобы вдохнуть воздуха, а затем пытаюсь изгнать ее, представляя, что боль – это физический объект, от которого я могу избавить свое тело.

Хэтчер подходит к компьютеру и показывает фотографию. Увечья Марго Рикер в увеличенном виде. Каждый член суда как-то реагирует на это, некоторые отводят глаза.

– Доктор Нобл, – начинает он, показательно кивая головой. Я выгибаю бровь. – Так как Ваше экспертное мнение настолько востребовано, не могли бы Вы объяснить, почему, как Вам кажется, Чарльз Рикер зарезал свою жену разделочным ножом после того, как поджег ее.

– Возражение, – вмешивается защита. – Разве это вопрос, ваша честь? Свидетель уже ответил насчет своих мыслей о состоянии обвиняемого.

Судья ожидающе смотрит на Хэтчера.

– Доктор Нобл представила свои рассуждения только о причинах убийства, но не увечий, ваша честь. По моему мнению...

– Осторожно, советник, – предупреждает судья.

– Было заявлено, что подзащитный убил свою жену, чтобы избежать угрозы от правительства, – исправляется он. – А я лишь хочу выяснить, почему он не остановился после ее убийства.

Судья Геллар какое-то время обдумывает ответ, прежде чем кивнуть.

– Продолжайте осторожно, мистер Хэтчер.

Он вновь сосредотачивает пронизывающий взгляд на мне.

– Мне нужно повторить?

Боль в спине такая сильная, что может заставить упасть самого крепкого мужчину на колени. А я? Всего лишь становлюсь раздражительной.

– Я успеваю за Вами, спасибо. То, что вы видите на экране, можно сказать, было совершенно в состоянии аффекта.

– Вот именно, – говорит адвокат. – В состоянии аффекта. – Он поворачивается и смотрит на судью.

– Тем не менее, – продолжаю я уверенно, – я изучала Чарльза Рикера примерно месяц, прежде чем смогла выяснить точную причину, почему. Он искал доказательство.

Хэтчер слегка наклоняет голову.

– Доказательство?

– Да. Он искал компьютерный чип, который передавал всю информацию о нем правительству. Во время этих поисков его и задержала полиция.

– Его поисков? – Он кладет одну руку на пояс и подходит к экрану. Адвокат, похоже, пересмотрел фильмов о судебных процессах. – Вы говорите мне, что это, – он указывает на обугленную, содранную кожу, которая свисает с костей жертвы, – также было частью его иллюзии? Что Чарльз Рикер изрезал и проткнул свою жену тридцать раз только ради чипа?

– Да.

– Доктор Нобл. К сожалению, но мне и, наверное, всем в здании суда это кажется жестоким, разрушающим преступлением разгневанного человека. Мужчины, который не смог смириться с изменой жены. – Он кивает присяжным. – Как было доказано ранее.

– Возражение, – говорит защита. – Это лишь его мнение, ваша честь.

– Одобряю. Задавайте вопрос, мистер Хэтчер, или заканчивайте.

Разгневанный адвокат подходит к свидетельской трибуне.

– Вы вообще учли измену миссис Рикер, когда делали выводы? Что такое болезненное предательство жены, с которой он был в браке больше двадцать лет, могло подтолкнуть его переступить грань?

Я смотрю прямо ему в глаза.

– Да.

Он откидывает голову назад и разводит широко руки.

– Не хотите поделиться, доктор?

– Вы боитесь свою жену, мистер Хэтчер?

Мой сложный вопрос смыл ухмылку с его лица.

– Прошу прощения?

– Ваша жена, – я киваю на его руку, на которой золотое обручальное кольцо, – Вы будете бояться свою жену, когда она узнает об интрижке с вашей помощницей? – Я бросаю взгляд на блондинку, которая сидит за столом обвинителя. – Потому что согласно Вашему провокационному аргументу насчет мистер Рикера, Вы должны быть очень напуганы.

По залу пробегает коллективный вздох.

Его губы изгибаются в раздражении, но помимо этого он отлично справляется, приняв равнодушный вид.

– Это всего лишь попытка отвлечь суд от дела, и Вы не можете быть еще более не правы в своем мнении, доктор Нобл. Что лишь должно доказать, что психология не слишком поможет в убийстве.

– Когда Вы впервые зашли в зал суда, – говорю я, приподнимая подбородок, – то провели помощника до стола, направляя рукой за поясницу. – Он пытается прервать меня, но я поднимаю палец. – Что можно объяснить простым добрым рыцарством. Тревожно, но возможно. Но, тем не менее, не нужно быть психологом, чтобы понять, что между вами роман; каждый в этом зале мог заметить очевидные знаки. У Вашей помощницы можно увидеть след от обручального кольца. Вы крутили свое во время суда. Каждый раз, когда Вы касались его, то проверяли телефон. Что могло быть нервной привычкой, но наше подсознание выдает то, что мы больше всего хотим скрыть.

Адвокат смотрит на судью.

– Ваша честь, Вы не можете позволить этому...

– Вы начали это, мистер Хэтчер. – Судья Геллар слегка виновато пожимает плечами.

– Также, – продолжаю я. – Все это время, когда Вы меня допрашивали, помощник периодически проверяла Ваш телефон. – Он оборачивается, чтобы посмотреть. – Подозреваю, что вы оба ждете ответа от Вашей жены. Возможное подтверждение того, что Вы продолжительно сможете провести время вместе.

Блондинка дергается, когда телефон Хэтчера вибрирует на столе.

Судья Геллар вздыхает.

– Хотите проверить свои сообщения, мистер Хэтчер?

Он поворачивается лицом к судье, бросая на меня недовольный взгляд.

– Нет, ваша честь. Не имею ни малейшего желания играть в игры. – Затем он обращается ко мне: – Мне не удалось понять, как попытка опозорить меня доказывает, что Вы правильно оценили Чарльза Рикера, доктор Нобл.

Я ерзаю на месте, пытаясь облегчить пульсирующую боль в основании шеи. Мне официально надоело сидеть здесь.

– Преступление в состоянии аффекта – это сиюминутный порыв. Чарльз Рикер после тщательного анализа был уверен в течение года, что у его жены кто-то есть. Как и вы, мистер Хэтчер, миссис Рикер пыталась скрыть свой роман. Так что если вы говорите, что отношения на стороне – достаточный мотив для убийства... тогда я бы была осторожна насчет планов на выходные.

На его напряженное молчание я добавляю:

– Мои выводы и диагнозы полностью задокументированы в файлах, которые я отправила Вашему помощнику. – Я киваю на гору бумаг на их столе. – Если бы Вы были также заинтересованы в деле, как и в Вашей «внеклассной» активности, то прочитали бы отчеты и не попытались бы предъявить столь слабую попытку защиты.

На его лице мелькает гнев, затем он делает неторопливый шаг к своему столу.

– Я закончил, ваша честь. Больше нет вопросов.

Судья Геллар качает головой.

– Тут я согласна, мистер Хэтчер.

Через час после моего допроса судебный процесс закончился, и присяжные удалились для решения. К сожалению, от таких громких дел нельзя держать прессу подальше. Судья Геллар делает все возможное, чтобы обеспечить Чарльзу справедливый суд.

Я уверена в том, что смогла заставить присяжных увидеть за ужаснейшим преступлением Чарльза его болезнь. И мистер Хэтчер, я уверена, больше никогда не позовет меня для дачи показаний. То есть двойная победа.

Бодрящий весенний запах приветствует меня, когда я выхожу из здания суда. В Мэне так свежо весной, как будто каждому дан второй шанс. Я вдыхаю запах жасмина, позволяя ему очистить мой организм от закончившегося процесса. Я спускаюсь по ступенькам, осторожно пытаясь не спровоцировать очередной приступ, и мою руку охватывает боль.

Она острая и не нормальная. Когда я поворачиваюсь, на меня обрушивается холодная жидкость, и из-за шока перехватывает дыхание. Я бросаю свой портфель и вытираю с лица густое вещество.

Мои руки покрыты красным.

– Ты выпустила убийцу! – кричит женщина. Она бросает в меня металлическое ведро, на ее престарелом лице гнев. – Этот дьявол убил мою сестру. Сжег ее заживо и зарубил. Ее кровь на твоих рука, животное!

Мой рот приоткрывается и сразу же наполняется металлическим привкусом крови. Я закашливаюсь. У меня есть всего пара секунд, чтобы понять, что происходит, прежде чем она быстро сбегает по ступенькам под звуки сирены.

Глава 2

КРОВЬ

ЛОНДОН

Свиная кровь. Если верить другу-лаборанту, который любезно согласился проверить образец, сестра Марго Рикер окатила меня свиной кровью. Подозреваю, что для нее я была почти такой же плохой, как и копы. Потому что это единственное объяснение, почему она выбрала свиную кровь¹.

Или это или она держит свиную ферму...

И так как эта теория не ведет ни к чему хорошему, я, пожалуй, лучше остановлюсь на версии с копами и походом в мясную лавку

Я не стала выдвигать обвинения. Незачем этой семье страдать еще сильнее. И благодаря тому, что я избавила себя от похода в участок, мне удалось успеть на дневные сеансы с пациентами.

Два часа в душе, а потом в ванне, а затем еще чуть-чуть в душе, а я все еще чувствую остатки свиной крови на коже. Нет никакого смысла даже пытаться как-то отчистить дизайнерский костюм, он оказался в мусорке, как и мое достоинство. А ведь мне он так нравился.

Даже спустя десять лет мне сложно смириться с тем, как много денег я трачу на брендовую одежду, чтобы, в конце концов, выбросить ее. Бум. И это давящее, неприятное чувство лишь напоминание из прошлого – наше представления о себе настолько в нас укоренились, что никакие деньги это не исправят.

И хотя я роскошно одеваюсь, но смотря в зеркало, я все еще вижу ту бедную девушку из маленького городка. Ее бледную кожу, запавшие мрачные глаза и обесцвеченные волосы.

Я перебрасываю роскошные темные локоны через плечо и открываю дверь. Я потратила годы, помогая другим принять будущее, свободное от их прошлого, поэтому может показаться, что мне не знакомы такие проблемы. Тем не менее, я посещаю личного психолога, стараясь стать кем-то большим, чем бедная девушка из Холлоуза, штат Миссисипи.

И то, что меня облили свиной кровью, нисколько не помогает.

Поднимаясь на лифте, я использую время, чтобы заколоть волосы и закинуться мышечным релаксантом. Повторный душ не помог преодолеть вспышку злости. Горячая вода только разжигает эмоции. Настолько, что в приступе гнева я повернула рычаг до упора.

Это была плохая замена моему обычному контрастному душу, который пришлось пропустить из-за заседания суда. Что такое маленькая порция свиной крови в довершение всего? Надо будет сказать Лейси, чтобы записала меня к хиропрактику.

На шестом этаже двери лифта открываются. Мой этаж. Стучу девятисотдолларовыми шпильками по полированной поверхности полов и переработанной древесине. Стены в офисе успокаивающе серые. На стенах предусмотрительно на уровне глаз развешаны произведения декоративного искусства, чтобы мои высокооплачиваемые клиенты не пялились на закованных преступников, ждущих в приемной.

Мне следовало сделать ремонт сразу после того, как я арендовала этаж, и создать отдельную комнату ожидания – такую, где бы я могла спрятать неугодных посетителей, – но это бы означало, что я смирилась с действительностью, что позволило бы мне работать в прежнем направлении, а я хотела это прекратить.

Я пожимаю плечами, стряхивая напряжение утренних событий, и подхожу к стойке администратора.

– Боже, с тобой все в порядке? – Спрашивает Лейси вместо приветствия. Очевидно, слухи уже распространились. – Это было в новостях, – отвечает она на мой невысказанный вопрос. – Мне очень жаль, Лондон. Почему ты не взяла выходной?

Я растягиваю губы в натянутой улыбке. Признаю, кровавый душ с утра пораньше – это экстремальный способ встретить день, даже для меня – но у меня бывало и похуже. На меня плевали, душили, практически испражнялись... так что, по крайней мере, на этот раз мне не понадобился укол пенициллина. Тем не менее, я, вероятно, должна играть роль оскорбленного врача.

– Я в порядке, спасибо. Ничего такого, с чем бы я не справилась. В следующий раз напомни надзирателю, чтобы он не приводил заключенных, пока я не назначу им сеанс.

Лейси сообразительная. Лучшая в своей группе в Йеле. Я не упрекаю ее, а она привыкла к моему резкому настроению. Она крутит мобильный телефон, смахивая уведомления.

– Поверь мне, – говорит она, опустив глаза, – я ему говорила. Я не больше тебя хочу, чтобы они здесь терлись.

Лейси не только умна, но и красива. Длинные светлые волосы и пышная грудь. Заключенные не упускают возможности поглазеть на нее. Я расправляю плечи и поправляю очки.

– Я разберусь.

Надзиратель Маркс – высокий, долговязый мужчина с заостренными чертами лица. Он напоминает мне пугало, и от него исходит такая же жуткая вибрация, как от набитых соломой демонов из моего прошлого.

Надзиратель сидит в мягком кресле у моего кабинета, притоптывая черной туфлей. Двое осужденных в оранжевых костюмах сидят по обе стороны от него, еще трое охранников стоят на страже. Заключенные не так бы выделялись, если бы надзиратель разрешил им надевать одежду менее приметного цвета. Хотя, возможно во всем виноваты наручники на запястьях, прикованные к лодыжкам, а не безвкусные оранжевые комбинезоны.

Ещё один год.

Мои обязательства перед исправительным учреждением Котсуорта будут выполнены через год. Хотя именно работа с осужденными убийцами положила начало моей карьере (болезненное увлечение широкой публики серийными убийцами может стать гигантским трамплином), я удаляюсь от этой области исследований. Я в долгу перед Марксом и другими ему подобными, поскольку теперь мои исследования и методы преподаются почти во всех юридических университетах страны, но я официально двигаюсь дальше.

После семи лет напряженного изучения психики душевнобольных преступников я пришла к единственному выводу: серийных преступников нельзя реабилитировать.

Есть, конечно, редкие случаи, когда осужденные находят путь к Богу или другому божественному существу, возвышаясь над своими низменными желаниям. Но без возможности наблюдать за ними в цивилизованной обстановке, чтобы убедиться, что эти желания остаются под контролем, эффективность такой реабилитации доказать нельзя.

Скорее, терапия просто делает жизнь в тюрьме более сносной для надзирателей, охранников и врачей, которые ежедневно имеют дело с преступниками. Нет, я не верю, что реабилитация достижима. Особенно для Банди и Дамеров² всего мира.

Ими управляет внутреннее «я», и этот «я» – законченный монстр.

– Господин Надзиратель, – начинаю я, подходя к кабинету. – Мне не нужно напоминать вам, что заключенные не могут пользоваться комнатой ожидания.

Надзиратель Маркс встает и застегивает пиджак.

– Привет, Лондон. В новостях сообщили о несчастном случае рядом со зданием суда, мне так жаль. Надеюсь, это не повлияет на сегодняшние сеансы, но я пойму, если тебе нужно...

Я поднимаю руку.

– А где Райли?

Раздраженный тем, что я его перебила, он поджимает тонкие губы.

– Райли перевели. Он не достиг никаких успехов в программе.

Я достаю из сумочки ключ и поворачиваюсь к Марксу. Я могла бы заступиться за Райли, заявить, что, в конечном счете, мы увидим прорыв, но после сегодняшнего утра я чувствовала опустошение и апатию. Райли – яркий пример неудачной реабилитации.

Обдумывая это, я бросаю взгляд на двух заключенных, сидящих в приемной. Один открыто таращится на Лейси, в уголке его рта выступила слюна. Другой просто смотрит в деревянный пол.

Я чувствую, как к горлу подступает сардонический смех.

– Нет, – говорю я. – Я категорически не собираюсь брать двух новых пациентов.

Офицеры уже подходят к заключенным, чтобы увести их, но надзиратель Маркс бросает на них свирепый взгляд.

– Лондон, – начинает он, и мое имя звучит раздражающей мольбой в его гнусавом, укоризненном тоне. – Согласно нашей договоренности о финансировании, ты должна выполнять квоту. И теперь, когда Райли больше нет... – он замолкает, оставляя остальное невысказанным.

Я прижимаю пальцы ко лбу, раздражаясь от нарастающей боли в висках. Мне достаточно частных клиентов, чтобы практика была более, чем прибыльной. Если тюрьма приостановит финансирование до конца года, я смирюсь с этим.

– Один, – заявляю я, на всякий случай поднимая один палец, чтобы мои слова дошли до него через крепкую черепушку. – Я возьму одного пациента. Мы можем обсудить альтернативную терапию для другого. Существует определенные нормы, я не могу брать больше определенного количества клиентов. – Это правда.

С сокрушенным вздохом надзиратель кивает офицеру, стоящему ближе всех к пускающему слюни заключенному.

– Приведите Биллингса.

– Подождите. – Я еще раз быстро обхожу двух мужчин. – Только не этот. Он. – Я указываю на темноволосого мужчину, который во время нашего разговора ни разу не поднял головы.

Маркс ухмыляется.

– Уверяю тебя, если ты так загружена работой, Салливан тебе не нужен. Он – безнадежное дело. Его ждет перевод в тюрьму строгого режима в Нью-Касле. – Он останавливает взгляд на заключенном. – Прокурор запросил смертную казнь. Смертельная инъекция.

Я свирепо смотрю на него.

– И все же ты хотел потратить на него мое время.

Он пожимает плечами.

– Мне приходится отчитываться перед очень настойчивыми социальными работниками.

Когда надзиратель уже повел Салливана к лифту, я смотрю на Лейси и решаю, что безнадежный случай лучше, чем подвергать ее дискомфорту следующие несколько месяцев.

– Мне нравятся трудности, – я поворачиваюсь, чтобы отпереть дверь. – Когда состоится суд?

Начальник тюрьмы откашливается.

– Через три месяца. Тебе придется говорить от его имени. Ты уверена, что хочешь этого?

– Я должна дать честные показания. Что я всегда и делаю, – говорю я, входя в кабинет. – Приведите его сюда. Я заполню бумаги.

Я щелкаю выключателем, и комната озаряется теплым светом трекового освещения. Увлажнитель воздуха в углу источает аромат сандалового дерева, успокаивающий запах, эффект которого усиливает аквариум с соленой водой вдоль узкого коридора, примыкающего к моему кабинету. Вся комната выдержана в спокойных, прохладных тонах, но в остальном лишена деталей.

Я считаю, что лучше всего если во время сеансов осужденные будут как можно спокойнее, и специально не перегружала пространство, чтобы это не вызвало никаких нежелательных воспоминаний или эпизодов. Кроме того, другим моим клиентам тоже нравится эта атмосфера.

Убрав сумочку в ящик стола и заперев его, я веду мужчин в кабинет и смотрю на ковер под современным кожаным креслом. Офицер знает, что делать. Он отодвигает кресло в сторону и поднимает небольшой коврик, открывая привинченные к полу петли.

Было недешево установить их в офисе, и я заплатила из своего кармана, но решение установить напольные петли, которые можно скрыть, было намного более привлекательным, чем глазеть на скамейку для заключенных в середине комнаты.

Как только я заполняю бланки, а Маркс подписывает их, офицер приковывает к полу моего нового пациента. Длина цепи позволяет ему только стоять или сидеть. Никаких лишних движений во время сеансов.

В качестве дополнительной меры предосторожности я заперла все ручки и острые предметы в столе.

Однажды один заключенный воткнул карандаш в шею офицера во время попытки побега. С насильственными преступниками меры предосторожности не могут быть излишними.

Возвращаясь в приемную, надзиратель оглянулся.

– Должен предупредить тебя, что Салливан – заключенный третьего уровня. – Он хмурится, наблюдая за моей реакцией. – Я оставлю с тобой Майклза.

Я придвигаю кресло к желтой линии, проведенной в четырех футах от закованного в кандалы человека.

– Я ценю вашу заботу, и осознаю риск, но мои сеансы устроены иначе. Майклз, как всегда, может подождать снаружи. – Я встречаю взгляд его прищуренных глаз. – Я уверена, что если бы Салливан был слишком опасен, мы бы проводили этот сеанс в камере, а не здесь. Правильно?

А он чертовски хорошо знает, что этого не будет. Первый год после окончания колледжа я проводила каждый будний день, запертая в камере с заключенными. Мне до сих пор снятся кошмары – звук захлопнувшейся двери камеры, топот ног и лязг цепей по бетонному полу. Вонь мочи и фекалий –иногда их швыряют в меня. Освистывания и беспорядок.

Эти железные прутья преследуют меня.

Если надзиратель хочет продолжать наше сотрудничество, то сеансы будут проводиться на моих условиях.

Пренебрежительно махнув рукой, надзиратель уходит. Офицер коротко кивает мне, прежде чем покинуть кабинет. Еще несколько секунд звук закрывающейся двери кабинета эхом отдается вокруг нас. Жужжание аквариума заполняет внезапно повисшую, абсолютную тишину.

Не поднимая глаз, я открываю папку и просматриваю детали.

– Заключенный номер шесть-один-четыре. Грейсон Пирс Салливан. Как я могу вас называть?

Тишина затягивается, заставляя меня поднять глаза. Он больше не смотрит в пол, его взгляд прикован к моему лицу. При таком освещении я не могу сказать, голубые у него глаза или зеленые, но яркие радужки окружены густой бахромой ресниц. Коротко подстриженные волосы – стандартная стрижка для всех заключенных – дают возможность заметить несколько белых шрамов на голове.

– Мне нужно будет как-то к вам обращаться, – подсказываю я.

Мужчина передо мной не отвечает. Я использую это молчание, чтобы быстро прочитать досье. Обычно мне дается неделя, чтобы ознакомиться с информацией о новом пациенте, мне нравится иметь план лечения еще до первой встречи. Но учитывая обстоятельства, я должна сначала оценить его.

Хорошо. Я закрываю папку и кладу ее на подлокотник.

– Нам не обязательно представляться друг другу, но вы должны знать, что меня зовут доктор...

– Я знаю, кто вы.

Глубокий бас его голоса ударяет мне в грудь. Он снова так же быстро замыкается, эти немигающие глаза смотрят сквозь меня с непринужденной уверенностью. Прошло много времени с тех пор, как пациент нервировал меня.

Я прочищаю горло.

– Значит, у вас было преимущество изучить меня до того, как я смогла изучить вас. Это ставит меня в невыгодное положение, Грейсон.

Я предпочитаю называть его по имени, а не так, как его называют надзиратели и охранники. Это не очень похоже на реакцию, но, когда я произношу его имя, вдоль его челюсти дергается желвак.

– В вашем досье говорится, что вы были осуждены за пять убийств, – продолжаю я, не отрывая от него взгляда. – Вы отбыли год пожизненного заключения.

Он не отрицает убийства. По крайней мере, это уже что-то. Половина заключенных, которые приходят ко мне в офис, все еще защищаются. Изучают закон и во всем обвиняют адвокатов.

– Трупов не было, – говорит он.

Я киваю.

– Значит, вы надеетесь на апелляцию.

Что не имеет большого значения для штата Мэн, поскольку Делавэр – вот тот штат, о котором он должен беспокоиться.

– Только констатирую факты, доктор Нобл.

Мое имя мягко слетает с его языка. Он говорит с легким акцентом. Я пытаюсь найти в файле то, о чем он сказал. Пять обвинений в убийстве. Трупы не найдены. На ум приходит воспоминание, и я наклоняю голову.

– Corpus delicti. Тело преступления.

– Все верно.

– Жертв на месте преступления обнаружено не было, но крови и улик было достаточно, чтобы доказать факт убийства, – говорю я, вспоминая подробности. – Затем, в ходе расследования, были обнаружены видеозаписи. Кадры с убитыми жертвами. Видео просочились в сеть и стали вирусными.

Вот как один детектив связал улики с человеком, который в конечном итоге был привлечен к уголовной ответственности. Видеокамеры старого типа можно опознать по пленке. Ее отследили до человека, который купил камеру.

– Ангел Смерти штата Мэн.

Его ноздри раздуваются.

– Я думал, прозвища не одобряют.

– Не одобряют. Органы правопорядка. – Я скрещиваю лодыжки и откидываюсь на спинку кресла.

– Я не из правоохранительных органов. Я думаю, что прозвище или кличка дает публике связь – за неимением лучшего слова – с чем-то, что они не могут понять, но что все же очаровывает их.

Грейсон прищуривается. Он изучает меня так же пристально, как и я его. Если это правда, передо мной сейчас действительно сидит Ангел штата Мэн, то у меня есть шанс изучить один из самых запутанных психопатических умов.

Во время судебного процесса его личность скрывали от средств массовой информации. Пытались удержать прессу от превращения его в народного мстителя. Я несколько месяцев безуспешно пыталась получить у него интервью.

Моя кровь бурлит от волнения. Разогретая и наэлектризованная. Прошло много времени с тех пор, как меня так волновал объект исследования.

Я достаю телефон и пишу Лейси: «Отмени все встречи на сегодня».

– Итак, скажите мне, – официально начинаю я наше знакомство, – почему вы отказались встретиться со мной год назад? И почему вы здесь сейчас?

Он продолжает пристально смотреть на меня, но на самом деле я не нуждаюсь в ответе. Того, что рассказал надзиратель Маркс о предстоящем процессе, мне достаточно, чтобы составить обоснованное предположение.

Грейсон вот-вот будет осужден в другом штате. В том, где есть смертная казнь.

Он хочет, чтобы я спасла ему жизнь.

Глава 3

ГЛУБОКО ВНУТРИ

ГРЕЙСОН

У Лондон Нобл свои причуды. Симпатии и антипатии. Страхи. Все маленькие замысловатые черты, составляющие ее личность. Мне нравится раскладывать ее по полочкам.

Вместо контактных линз она носит очки. Длинные темные волосы убирает в пучок, но не стрижется. Не красит ногти. Всегда оставляет расстегнутой одну пуговицу на блузке. Скрещивает лодыжки, но не забрасывает ногу на ногу. То есть, пока мы не начинаем говорить о моих поступках. В этот момент я наблюдаю, как она скрещивает длинные ноги, крепко сжав бедра. Она не любит шум. Ей нравятся сложности. Она редко улыбается, а заработать ее одобрение еще труднее. Она страдает от боли в спине, но делает вид, что все в порядке. Она миниатюрная. Если сравнивать со мной, то почти как кукла. Тем не менее, она никому не позволяет смотреть на нее сверху вниз. Боится старости, боится устареть. Но вот, что самое интересное в моем психологе: я вызываю у нее любопытство.

Не в профессиональном смысле, хотя я уверен, что именно из-за этого вспыхнуло маленькое пламя. Но теперь оно переродилось в глубоко укоренившееся жутковатое любопытство. Любопытство, из-за которого хорошие девушки превращаются в плохих.

Я бы хотел запутать ее в своей паутине и всласть попировать.

– Что вы видите?

Из-за края планшета виднеются тонкие пальцы. На самом планшете изображено черно–красное пятно брызг на белом фоне. «Тебя».

– Я вижу бабочку.

Лондон опускает планшет, с непроницаемым выражением лица. По крайней мере, она пытается изобразить нейтралитет. Но я вижу под ее маской раздражение. Она отчаянно пытается меня разгадать. Пробраться в мою голову и пошарить там.

Прошла уже неделя, а она все еще не понимает. Там нечего искать. Я здесь не ради того, чтобы разобраться со своими психотическими наклонностями. Я здесь, чтобы реабилитироваться и с надеждой ждать возвращение в общество.

Я здесь ради нее.

– Вам нравятся игры? – спрашивает она, откладывая стопку чернильных клякс.

Мои губы искривляются в улыбке. Мне нравится играть в игры С НЕЙ.

– Зависит от игры.

– Вы воспринимаете наше время вместе как игру?

Вопросы. Постоянно эти утомительные вопросы. Каждый ответ она превращает в вопрос. Отказываясь впустить меня в свою голову. Я меняю позу, и в тихой комнате громко звенят кандалы.

– На самом деле, это вовсе не наше время, не так ли?

Она сводит тонкие брови.

– Вы считаете, я не уделяю время вашему лечению?

– Нет, – говорю я, выпрямляясь, насколько мне позволяют цепи. – Я чувствую, что вы уделяете время. Просто не тем вещам. Вы верите, что реабилитация возможна?

Она моргает.

– Не буду врать вам, Грейсон. У меня есть сомнения. Но мы не узнаем точно, если вы не будете всерьез воспринимать наши сеансы.

Интересно.

– Мне нравится, когда вы отвечаете на вопросы.

Она пытается скрыть улыбку. Закидывает ногу на ногу. Я глубоко вдыхаю, пытаясь почувствовать ее возбуждение.

– Мои ответы вам не помогут.

– Откуда вы знаете?

Она кладет руки на колени. Лондон не отрывает от меня взгляда, но я вижу, как ей хочется обернуть шнурок вокруг пальца. Она хорошо это скрывает – почти так же хорошо, как свою татуировку, – но однажды я это заметил. В кармане она прячет черную нить. На пальце видны бороздки на том месте, где она наматывает нить, снова и снова затягивая ее.

Интересно, почему она это делает, где она подхватила такую привычку.

– Вы сказали, что сомневаетесь, – говорю я, стараясь поменяться с ней местами. – Но что, если это не сомнение. Что если вы не хотите, чтобы реабилитация сработала.

У нее открывается рот. Из ее уст почти вырывается отработанный ответ, но она сдерживается.

– Почему я могу не хотеть, чтобы это сработало?

Я пожимаю плечами и снова расслабляюсь в кресле.

– Потому что это скучно – искать ответ, как вылечить больных и ненормальных. На самом деле вы хотите понять, почему вас так к этому тянет. Это гораздо интереснее.

Она слабо улыбается.

– Это логично. Конечно, мне интересна эта тема, и меня к этому тянет. Разобраться в твоем желании наказывать и убивать людей...

– Я никогда не убивал людей. – Никто из них не был человеком.

Она поджимает губы.

– Почему ловушки, Грейсон?

От ее вопроса я напрягаюсь. Не хочу об этом говорить.

– Почему бы и нет? Разве мы все – не жертвы какой-то ловушки? Жена в несчастливом браке. Ребенок, запертый в семье без любви. Женщина, попавшая в ловушку бесполезной, неудовлетворительной работы. – Я перевожу взгляд на ее рот. Атласно-розовые губы подергиваются.

– Теоретически. И эти ловушки не опасны для жизни.

– Но они могут быть…

– Ваши же ловушки предназначены для того, чтобы забирать жизни, Грейсон. Ваши жертвы вынуждены участвовать в них против воли.

Я глубоко вздыхаю.

– Это никогда не противоречит их воле. Их туда приводят их решения. Они должны нести ответственность за свои действия. Я лишь слежу за развязкой. Предлагаю им последний выбор, шанс искупить свою вину, а это больше, чем может предложить любой бог.

Ее рука медленно движется к карману, но вместо этого она кладет ее на подлокотник.

– Вы считаете себя богом? Предоставляющим своим жертвам шанс искупления?

Она может придумать что-то получше. Что-то получше этого невнятного лепета.

– Нет, я считаю себя охотником. Они не жертвы, а хищники, крадущиеся по лесу в поисках добычи. Если они оказались в ловушке охотника, значит, им не следовало заходить в этот лес.

Она облизывает губы. На мгновение появляется ее язык, чтобы подразнить меня. Один из ее грехов – соблазнение.

– Эта комната спроектирована как ловушка, – продолжаю я. – Вы заманиваете душевнобольных обещаниями выздоровления и свободы. Может, не физической свободы, а свободы от внутренних демонов. Как только они оказываются закованы в кандалы, – я дергаю цепи, – вы наслаждаетесь их страшными историями во имя психологии. Питаетесь ими, утоляя жажду извращенного любопытства. А потом публикуете статьи о бедных проклятых душах, у которых никогда не было шанса на спасение. Вы пожинаете славу, используя убийц и самих жертв.

Она тяжело и хрипло вздыхает. Ее вздох доносится до меня, скользит по коже, делая расстояние между нами невыносимым.

– Вы всегда так осуждаете людей?

Это линия допроса ни к чему нас не приведет.

– Нет, но мне всегда нравились паззлы.

– Паззлы, – повторяет она. – Почему?

Перед глазами непроизвольно всплывают воспоминания из детства. Я подавляю их.

– Мне нравится сама идея, что у каждой детали есть предназначение. Место, которому она принадлежит.

Лондон опускает ноги и выпрямляется, сидя в кресле. Она такая миниатюрная, что может свернуться в нем калачиком.

– Как вы думаете, где ваше место, Грейсон?

О, если бы она знала, как много значит этот вопрос. Но я здесь не для этого. Не ради своей истории. Это ради нее. Чтобы найти ее место в паззле. Пора начинать слой за слоем обнажать ее душу.

Я выдерживаю ее взгляд, не мигая.

– С вами, доктор Нобл. Мое место прямо здесь, с вами.

Между нами идет напряженная битва взглядов, и никто из нас не готов сдаться первым и отвернуться.

Но если я покажу силу, если она поймет, насколько я силен, то может потребовать моего перевода. Я решаю, что лучше не рисковать, провоцируя ее, и перевожу взгляд на цепь, лежащую у моих ног.

– Год назад я отказался от разговора с вами, – говорю я, наконец, отвечая на вопрос, заданный во время нашей первой встречи, – потому что я вам не доверял. – Я поднимаю взгляд.

Ее темные брови изгибаются.

– А теперь вы мне доверяете?

Доктор Лондон Нобл имеет репутацию человека, который выбивает осужденным убийцам более мягкий приговор или меньший срок. Она очеловечивает монстров. Она укрощает неукротимых. Она ответ каждому серийному убийце, приговоренному к смертной казни. Она их ангел милосердия.

Но за этим фасадом скрывается дьявол.

Мне потребовались месяцы, чтобы смириться с тем, что она не просто так появилась на моем пути. Сначала я отказывался от какой-либо связи с ней. Мы не могли быть большими противоположностями – и, тем не менее, ее имя продолжало преследовать меня, песня души, в которой моя собственная проклятая душа признала родственную.

Я наклоняюсь вперед, подбираясь к ней настолько близко, насколько позволяют цепи.

– Я верю в неизбежное.

Мой ответ нервирует ее. Тонкий столбик ее горла подпрыгивает, но выражение лица остается равнодушным.

– В каком-то смысле, судьбы ваши жертв стали для вас неизбежны. Вы считаете меня жертвой? Я совершила какой-то грех, о котором не подозреваю?

Ее резкие слова вызывают у меня настоящую улыбку. Не подозревает? Или это хитрость – часть ее соблазнения? У меня нет ответа. Пока нет. Сначала мне нужно собрать все кусочки ее паззла.

Все, что я знаю наверняка, это то, что у нас есть история.

Это не история любви – для этого мы слишком непостоянны, слишком взрывоопасны. Нет, наша история – поучительная.

Остерегайся.

– Вы переиначиваете мои слова, – говорю я. – Но вы не ошиблись. Все грешники – первые жертвы. Каждый, кто поддается злу, сам от него страдает. – Я провожу руками по бедрам, глядя на блестящий металл наручников. – Это инь и янь – тьма и свет, питающие друг друга и пожирающие. Змея, поедающая собственный хвост. Порочный круг.

Лондон не использует блокнот, чтобы конспектировать наши беседы. Она записывает их на видео, проигрывает запись. Она наблюдатель. Вуайеристка. Она обдумывает наши слова здесь и сейчас. Между нами нарастает тишина, она не торопится, обдумывая мои слова.

– Вы чувствуете, что не можете разорвать этот круг?

Мой взгляд останавливается на ней. Мне до ужаса хочется снять ее очки, чтобы я мог беспрепятственно смотреть ей в глаза.

– Никто из нас не бессилен. Выбор – самая сильная вещь в этом мире. У каждого есть выбор.

Она закусывает нижнюю губу, и от этого небольшого движения меня обдает жаром. Я сжимаю кулаки в ожидании следующего вопроса.

– Это мощное заявление само по себе, – говорит она, удивляя меня. – Но если вы оставляете своих жертв беспомощными, вынужденными делать только тот выбор, который вы им предоставляете, тогда на самом деле они не свободны выбирать, не так ли?

Я разжимаю руки. Пальцы скользят по коленям. Я забрался ей под кожу. Я вижу это по тому, как она прикасается к пальцу, сгорая от желания прикоснуться к маленькой нитке.

– Очень похоже на наши сеансы, – говорю я.

Она хмурится.

– Что вы имеете в виду?

Я поднимаю руки и трясу цепями.

– Если бы мы были на равных и могли честно выражать свои мысли, то мои ответы могли бы быть другими. – Я внимательно смотрю на нее. – И, я уверен, ваши вопросы были бы совсем другими.

Она замирает, и, если бы я моргнул, то мог пропустить, как ее руки слегка дрогнули. Я не отрываю взгляд от ее лица. Мы предназначены друг для друга – и никакие цепи, прутья и охрана не могут этому помешать.

На этот раз она прерывает контакт первой и смотрит на настенные часы.

– На сегодня хватит.

Меня охватывает разочарование. Где тот воинственный психолог? Куда делась ее решимость заставить меня взглянуть на мир ее глазами? Доктор Нобл – нарциссистка. Весь прошлый год я изучал ее и разрабатывал стратегию поведения с женщиной, с которой даже не встречался.

С резким выдохом я избавляюсь от нарастающего гнева. Завтра.

Нас ждет еще множество «завтра».

Глава 4

ЗАГЛЯНУТЬ ПОГЛУБЖЕ

ЛОНДОН

Пустой экран смотрит на меня, дразня нажать «Play».

Я ловлю свое отражение в затемненном широкоформатном экране и поворачиваюсь в сторону, разглядывая свои ноги и то, как юбка до колен облегает бедра. В моей голове мелькает мысль – мимолетное любопытство по поводу того, как меня видит Грейсон – затем она благополучно улетучивается, когда я поворачиваюсь к телевизору и нажимаю кнопку, чтобы воспроизвести запись.

На экране появляется изображение ржавой металлической комнаты. Уши улавливают низкий гул. Я прибавляю громкость, а затем останавливаюсь, когда в поле зрения появляется мужчина. Высокий мужчина с пивным пузом, в неаккуратном сером костюме.

Галстук болтается на шее, словно он постоянно его ослаблял. Грязные светлые волосы растрепаны, словно с ними обращались так же жестоко, как и с его галстуком. Он взволновано оглядывает тускло освещенную комнату. Ощупывает потускневшие стены, без устали ища выход, в то время как изо рта вылетает нить беззвучных проклятий.

Затаив дыхание, я смотрю, как он исследует каждый дюйм комнаты, а когда он падает на колени, хватаясь за голову, я вижу это. Вижу, как сверху спускаются тросы. Толстые черные тросы. На конце каждого – наручники. В переплетении кандалов виднеется большая сбруя.

Я лезу в карман и вытаскиваю нитку, которую держу наготове. Затягиваю ее вокруг указательного пальца, наблюдая. В комнате раздается искаженный голос.

– Брэндон Харви. У вас есть шанс освободиться из тюрьмы, которую вы создали. Вы обвиняетесь в растлении детей. Хотя вы победили систему и в глазах закона вы свободный человек, пришло время расплачиваться за свои грехи. Правосудие всевидяще.

– Пошел ты! – кричит мужчина.

– Наденьте сбрую. Затем пристегните наручниками запястья и лодыжки.

Мужчина показывает в никуда средний палец и выкрикивает непристойные слова, и вдруг из акустической системы раздается громкий шум. Панели вдоль стен одна за другой переворачиваются. Словно домино всю комнату покрывают лица детей – маленьких детей.

О боже. Я отшатываюсь, неловко нащупывая кресло, ноги не в состоянии выдержать мой вес.

– Лица ваших жертв будут напоминанием, – говорит голос. – Это ваш единственный шанс искупить вину. Сделайте выбор. Искупление или смерть.

Я пытаюсь представить, что мужчина, которого всего несколько часов назад видела в своем офисе, скрывается за камерой. Мужчина, с которым я виделась на прошлой неделе, похоже, не питает садистских наклонностей, но доказательства передо мной были неоспоримы.

Грейсон – садист.

Более того, он эксперт в области обмана.

Пока меня не затянуло в эти мысли, я достаю блокнот и записываю наблюдения. Мое внимание привлекает громкий лязг, и я вынуждена снова взглянуть на экран – и уже не могу отвести от него взгляд.

Мужчина в костюме выполняет инструкции, он непрерывно ругается, но все-таки заключает себя в сбрую и сковывает наручниками. Когда он оказывается накрепко связанным, тросы натягиваются, отрывая его от земли. Я снова слышу глухой шум, и пол под ним сдвигается, обнажая открытую панель. Из-под пола в комнату поднимается стул.

Но не просто стул... Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть пирамиду вместо сиденья, и вскоре меня осеняет. В голове всплывают далекие воспоминания из уроков истории, на которых говорили об орудиях пыток.

– Колыбель Иуды, – выдыхаю я.

Средневековое устройство пыток, расположенное прямо под извивающимся мужчиной, заостренный наконечник на сиденье направлен прямо между его раздвинутыми ногами. Я знаю, что вот-вот должно произойти, но даже осознавая это, я не могу перестать смотреть.

Веревка, намотанная на палец, перекрывает кровообращение, кончик пульсирует синхронно с учащающимся пульсом. По мере того, как тросы опускаются, мужчина вытягивается и трепыхается, его конечности дергаются под разными углами. Но бороться бесполезно, и он медленно опускается на металлическую пирамиду. Крики возмущения превращаются в крики боли, когда заостренный кончик орудия пыток соприкасается с его прямой кишкой.

– Пройдите это испытание, – говорит искаженный голос, – и сможете уйти. Вы испытаете ту же мучительную боль, которую причиняли своим жертвам. Как и вы, они были связаны и не могли бороться. Все, что вам нужно сделать, это продержаться двенадцать часов – по часу за каждую жертву – чтобы заслужить искупление.

Мои глаза ненадолго закрываются. Двенадцать часов. Я беру коробку с компакт-диском и перечитываю этикетку, ища продолжительность записи. Шесть часов.

– Я не могу! – кричит мужчина. – Отпусти меня! Мне жаль. Я так виноват.

С потолка падает веревка, свисая перед лицом мужчины.

– Вы можете в любой момент прекратить пытки, – объявляет голос. – Но, чтобы положить конец страданиям, вы должны быть готовы покончить с собой.

Жужжание становится громче, заглушая крики. Тросы ослабевают, и под действием силы тяжести тело опускается на опору. Я потрясена. Интересно, Грейсон наблюдал за каждой секундой пытки?

Грейсон чрезвычайно умен. В его досье говорится о гениальности. Учитывая IQ в 152 балла, он видит мир иначе, чем среднестатистический человек. Он по-другому смотрит на людей. Он по-другому смотрит на МЕНЯ.

Я тянусь к пульту, чтобы перемотать запись к концу, но передумываю. Чтобы изучить субъект – проникнуть в его голову, понять его, узнать мотивы – я должна пережить то же, что и они.

В большинстве случаев у меня нет возможности так близко подобраться к пациенту. Но Грейсон, записывающий свои «сеансы» с жертвами, дает уникальный шанс слой за слоем изучать его и его импульсы. Так я говорю себе, просматривая многочасовое видео, не в силах оторвать глаз от замученного педофила.

Если отставить в сторону профессиональное любопытство, я – человек, и меня передергивает от отвратительности происходящего, но смотря на лица детей в комнате, я не чувствую особого сочувствия. Считаю ли я, что пожизненное заключение – подходящее наказание за такое преступление? Не знаю. По крайней мере, на личном уровне. Можно ли оправдать Грейсона за то, что он взялся за наказание тогда, когда правосудие не сработало? Этот вопрос меня не интересует. Это не имеет отношения к его диагнозу.

И все еще остается вопрос, откуда Грейсон узнал о виновности мужчины. Он следил за ним? Поймал с поличным? Или это выдуманная реальность? Состояние бреда, когда он считает виновным любого, просто так, независимо от фактов.

Я тру лоб и делаю заметку, чтобы изучить жертву. Тела так и не нашли. Что он с ними сделал? Зачем? Чтобы помешать полиции и защитить себя, или он уничтожает останки, чтобы еще больше оскорбить жертву? Мешает близким жертв устроить надлежащие похороны?

Сколько усилий потратил Грейсон на то, чтобы изучить свою жертву, обосновать необходимость искупления и придумать не менее подходящее наказание, а затем исполнить его...

Что ж, для этого нужно верить. Независимо от психического состояния до, во время и после преступления, самой большой проблемой будет система убеждений Грейсона.

Если копнуть еще глубже, откуда у него вообще взялось такое безжалостное желание наказывать? Что им движет? Откуда взялось это желание, и когда он впервые его почувствовал?

Я мгновенно вспоминаю шрамы у него на голове.

Пытка. Самоистязание или это дело чьих-то рук?

Чтобы узнать ответы, мне нужен доступ к информации, которая отсутствует в папках с общим доступом. Его родители, окружение, в котором он вырос – необходимо сложить все эти факторы, чтобы выстроить аккуратный и более или менее точный профиль Грейсона Пирса Салливана.

Достаточно просто составить его профиль как преступника, изучая с профессиональной точки зрения. Но что насчет него как человека?

Акцент, который мне иногда удается расслышать, намекает на ирландское происхождение.

А пронзительные ледяные голубые глаза, которые смотрят прямо в душу.

Мужской аромат, который я ощущаю на наших сеансах.

Его голос… От хриплых звуков мне приходится сжимать бедра, чтобы унять боль.

Моя подсознательная реакция на его сексуальную привлекательность сама по себе тревожит, и все же мне приходится учитывать ее в наблюдениях. Это часть его натуры: харизма и решимость помогают ему заманивать добычу. Он охотник. В этом он сам признался во время сеанса.

И если честно, я никогда не была так очарована пациентом. Очарована. Я чуть не рассмеялась. Мое влечение гораздо глубже, чем просто очарование... какая-то часть меня жаждет его жестокости. Он свободен в том смысле, о котором большинство людей только мечтают – мрачный и беспощадный сон, в котором не действуют правила.

Я качаю головой, понимая, что тру ладонь. Подсознательная привычка и причина, по которой я вообще начала использовать прием с ниткой. Я сняла макияж, и теперь на моей коже виднелся вытатуированный ключ. А под выцветшими черными чернилами остался глубокий шрам.

Все это следы моей юности – способы, которыми я пыталась скрыть свою боль на протяжении многих лет. И каждый шрам может рассказать столько же, сколько и место преступления.

Я подавляю эту мысль и беру пульт. На сегодня внутреннего монолога хватит. Я решаю сразу перемотать к шестичасовой отметке отснятого материала. Все последние четыре часа изнурительных пыток Грейсон хранил молчание. Мне не с чем работать. Где он? Что делает?

Человек на экране весь в поту. Штаны порваны, а кровь, текущая из прямой кишки, пропитывает серую ткань и стекает по Колыбели Иуды. Должно быть, он решил, что страдал достаточно, или, что он заслуживает смерти – или, может быть, он считает, что Грейсон блефует, – потому что тянется к веревке.

Я съеживаюсь.

Один сильный рывок за шнур освобождает провода. Из динамиков доносится крик мужчины, когда наконечник на стуле пронзает его. Еще несколько секунд мучительной агонии, и вдруг я слышу резкий щелчок.

Голова мужчины отсоединяется от тела.

Я нажимаю на перемотку и останавливаю изображение. Поддавшись ближе и прищурившись, я смотрю на экран. Провод соприкасается с его шеей, и, промотав на кадр вперед, я ясно вижу, как он сдвинулся, отделив его голову от тела.

– Господи.

Я извлекаю диск и кладу его в футляр, чтобы вернуть детективу. Бросаю взгляд на стопку папок на столе, это зарегистрированные случаи смерти жертв Грейсона, которые отдал мне детектив Лакс, надо сказать, не слишком охотно, чтобы помочь мне в исследованиях.

Прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я запихиваю папки в сумку. Некоторое время назад я решила не брать работу на дом. Чтобы попытаться вести жизнь помимо работы.

Наполовину начатые увлечения загромождают мою заброшенную квартиру.

Я насыпаю корм в аквариум и запираю офис. По дороге домой передо мной проносятся кадры из видео, я на автомате следую к квартире.

Если у обвинения в Нью-Касле есть это видео, то любые показания, которые я могу предоставить, не будут иметь значения. После просмотра такой мучительной и ужасной смерти – независимо от того, что совершила жертва – любое жюри присяжных признает Грейсона виновным. Его действия предумышленными.

Это безнадежный случай.

Глава 5

ПСИХОПАТИЯ

ЛОНДОН

Я настраиваю видеокамеру, направляя на лицо Грейсона.

– Скажите, о чем вы думаете.

Когда он ничего не отвечает, я разворачиваюсь и ухожу из обзора камеры.

– Мы собираемся попробовать кое-что новое, – говорю я. – Я не собираюсь задавать вопросы. Просто хочу, чтобы вы говорили о том, что у вас на уме.

Он проводит ладонями по макушке. У него стали отрастать волосы. Я приказала сотрудникам тюрьмы не брить ему голову, пока он не закончит терапию. Я хочу посмотреть, как повлияет исчезновение шрамов на его поведение в целом и отношение ко мне.

Он до сих пор не рассказал, откуда они появились, и есть ли у него еще. Судя по термобелью с длинными рукавами, которое он предпочитал носить под комбинезоном, несмотря на не по сезону теплую погоду, я могу с уверенностью предположить, что шрамов больше.

Есть много способов скрыть их – как физические шрамы, так и эмоциональные. Физические замаскировать достаточно легко. Знаю это по опыту. Гораздо больше меня интересуют его эмоциональные раны – те, которые, вероятно, привели к расстройству.

– Сегодня я получу официальный диагноз, док? – сегодня утром у Грейсона сильный акцент, голос усталый.

После первого месяца я увеличила количество сеансов до трех в неделю. Чем раньше я определю план лечения Грейсона, тем скорее смогу вернуться к другим пациентам. Я боюсь, что некоторые могут начать страдать от моего пренебрежения, но лучше сосредоточить все внимание на Грейсоне, а не рисковать своим психическим здоровьем, отвлекаясь.

До суда осталось меньше двух месяцев, поэтому я мало что могу предложить стороне защиты. Я должна прекратить сеансы... но я ненасытна. Конечно, серийный убийца, приговоренный к смертной казни, и СМИ, пристально следящие за ходом дела, вызывают особый интерес, но здесь нечто большее.

У него есть ответы.

До того, как видеозаписи обнаружили, он легко адаптировался в обществе. У него была постоянная работа. Романтические отношения. Ничего серьезного, но он выглядел как нормальный взрослый мужчина. Он удовлетворял свои садистские потребности и импульсы, не отнимая у них жизни. Не своими руками – он заставлял своих жертв убивать за него.

У него есть ответы, но он держит их при себе.

Я скрещиваю руки на груди. После месяца интенсивных разговоров я все еще не хочу наклеивать на него ярлык.

– Если я поставлю диагноз, что-то изменится?

Он цокает, качая головой.

– Вы задали вопрос.

Я сохраняю строгое выражение лица. В последнее время я слишком сильно наслаждаюсь своей работой. Между нами установилось некое подобие непринужденности, отчего он мог позволить себе подтрунивать надо мной.

Очарование Грейсона обезоруживает. Еще одна уловка. Суть его личности. Но это ерунда, только верхушка айсберга. Я хочу копнуть глубже. Даже если мне придется долбить лед.

– Больше не буду. Можешь начать с чего тебе угодно.

– Что вы хотите узнать больше всего?

Затаив дыхание, я понимаю, как сильно хочу задать ему один конкретный вопрос. Его взгляд скользит по моему телу, медленно и напряженно. Если бы я не изучала его так внимательно, то могла бы предположить, что взгляд имеет сексуальный подтекст, но именно так Грейсон читает людей. Он дает им немного того, чего они хотят, чтобы проанализировать их реакцию.

Он делает это так интуитивно, что я не могу расслабиться, мне приходится постоянно контролировать свои микровыражения. Когда я постоянно переключаю его внимание с себя и снова на него, это похоже на партию в настольном теннисе.

– Как насчет того, чтобы начать с твоей работы? – предлагаю я.

Он выглядит безразличным к моему выбору темы, но мне нужно только, чтобы он расслабился. Цель этого сеанса – записать выражение его лица. Мне нужно базовое выражение комфорта для сравнения эмоциональных сигналов. По мере того, как мы углубимся в его терапию, мне нужно будет читать его так же легко, как он читает меня.

Кандалы стучат по деревянному полу, когда он садится поудобнее.

– Я работал руками, – просто заявляет он.

Я усилием воли останавливаю себя от того, чтобы попросить его уточнить.

Его губы кривятся в понимающей усмешке. Грейсон не улыбается – он ухмыляется. Я уверена, что во внешнем мире, используя свое обаяние как оружие, он может снять трусики с женщин одной улыбкой. Однажды я мельком увидела ямочку на его щеке, и могу представить, как выглядит улыбка Грейсона «во все тридцать два зуба». Кажется, большинство женщин используют термин «альфа-самец».

Его взгляд снова скользит по моему телу, и на этот раз я чувствую дискомфорт. Я тщательно подобрала обтягивающую юбку-карандаш, которая подчеркивает изгибы. Верхние пуговки блузки расстегнуты. Я долго крутилась у зеркала, думая, какой наряд отвлечет Грейсона.

Это строго научная тактика – обмануть его в надежде, что он раскроется больше во время сегодняшнего сеанса. И все же это не мешает разгораться жару между моими бедрами, пока его взгляд жадно пожирает меня.

Он не торопится. Когда его взгляд останавливается на моем лице, он говорит:

– Сварка. На побережье. Гипербарическая сварка, или, как ее еще называют, подводная сварка. Я работал с кораблями и трубопроводами.

Я прекрасно это знаю. Эту информацию легко найти, и я знала ее наизусть. Я жду, пока он продолжит, но теряю терпение. Почему мужчина с IQ в 152 балла предпочитает работать руками?

Он тяжело вздыхает.

– Да, мне нравилось, – отвечает он на мой невысказанный вопрос, и я позволяю себе слегка улыбнуться.

Я жду. Наблюдаю, как его язык скользит по нижней губе. В уголках рта зарождается ухмылка.

– Посмотрите, как вы напряжены, – говорит он. – Необходимость задавать свои маленькие вопросы, напрягая каждый мускул в теле. Особенно бедра. – Его взгляд падает на ноги, и я поворачиваюсь на стуле, чтобы он не мог их видеть. – Давайте. Спрашивайте.

– Почему сварка?

– Вы имеете в виду, почему я не поступил в университет и не построил карьеру, более подходящую для моего уровня интеллекта?

Поднимаю подбородок.

– Вообще-то, именно это я и имела в виду. Разве родители не поощряли ваше образование? – Он пока отказывался обсуждать родителей. Но я не перестану искать ответы.

Он пожимает плечами.

– Мои «родители» поощряли меня как можно меньше.

Я приподнимаю бровь, ожидая продолжения, но он отворачивается.

– Океан тих, – вместо этого говорит он. – Когда ты внизу, даже твои мысли звучат тихо. Все просто исчезает на фоне этого безмятежного морского простора.

Я импульсивно бросаю взгляд на аквариум с соленой водой.

– Думаю, вы жаждете того же, – говорит он, привлекая к себе мое внимание.

Я не подтверждаю, но и не опровергаю его слова.

– Разве вы не собираетесь задать вопрос, доктор?

Я медленно качаю головой.

– Мы здесь ради вас. Главное не то, что я думаю по этому поводу, а что думаете вы.

– Но разве вы не умираете от желания узнать, чего, как я думаю, вы жаждете?

Да. Ответ прожигает меня, опаляя заднюю часть горла, но я сдерживаюсь.

Он подтягивает штаны и садится прямее.

– Держу пари, вы держите здесь аквариум, потому что жаждете того же момента уединения.

У меня вырывается легкий смешок.

– Так теперь вы здесь доктор?

Выражение его лица меняется, и у меня перехватывает дыхание.

– Я хотел бы задать вам вопросы. Мне бы очень понравилась эта игра.

Если благодаря этому его бдительность ослабнет – хотя бы на долю секунды, – тогда я согласна.

– Хорошо, давай сыграем. – Я сажусь на стул и скрещиваю щиколотки. – Нет, Грейсон. Я не жажду одиночества, потому что каждый день провожу время в одиночестве. – Я вызывающе поднимаю брови.

– Это не то же самое, – возражает он. – Одиночество и уединение – разные понятия.

Я делаю вдох, с силой заставляя легкие расшириться.

– Так значит, это такой вы меня видите? Одинокой?

Он качает головой.

– Сегодня я доктор. И я задаю вопросы. Вы одиноки?

Я провожу языком по зубам, пытаясь скрыть порыв нахмуриться.

– Иногда да. Время от времени каждый чувствует себя одиноким. Такова человеческая природа.

Он погружается в игру, в свое представление.

– Но вы думаете, что справляетесь с этим лучше большинства. Не так ли? Почему? Потому что вы психолог?

Я сдерживаю смех.

– Нет, потому что мне не нравится… – Я резко останавливаюсь.

Он наклоняет голову.

– Что вам не нравится? Отношения? Слишком сложно? Слишком интимно?

– Я не особо люблю людей, – признаюсь я.

Уголок его рта приподнимается.

– Психолог, который не любит людей. Как так получилось?

Я выдыхаю.

– Мне интересно изучать людей, а не то, что они могут делать или чувствовать по отношению ко мне, – поясняю я. – В этом разница между обычным потакающим своим слабостям человеком и самосознательной личностью. Как психолог, который много лет этому учился, я понимаю людей на таком уровне, которого нет у большинства. В целом люди эгоистичны и утомительны. Я просто предпочитаю анализировать их, а не стремиться к близким отношениям с ними.

Он скрещивает руки на коленях, пристально глядя на меня.

– Это либо самый правдивый ответ, либо самый уклончивый. Что в любом случае раскрывает ваш страх.

От холодных мурашек на затылке я замираю.

– Мой страх. Вы собираетесь поставить мне диагноз, доктор Салливан?

Он откидывается на спинку, прерывая зрительный контакт.

– Разве вы еще сами не поставили себе диагноз?

– Это логичное предположение. – И ошибочное. Я никогда не анализировала себя. Даже в колледже, когда каждый студент-психиатр рассматривал свои мозги под микроскопом. В то время у меня была теория, согласно которой, прежде чем один человек сможет поставить диагноз другому, сначала ему придется победить своих внутренних демонов.

Крайне сложная задача. Вскоре я поняла, что легче сосуществовать с демонами, чем изгонять их. Как только я приняла это, мне было достаточно легко двигаться вперед, даже добиться успеха. И мне это удалось. Забраться прямиком на вершину карьеры.

– Логичное предположение, – повторяет Грейсон. – Тогда, то, что вы патологическая лгунья, это тоже логическое предположение?

Он хочет заманить меня в ловушку. Вызвать реакцию. Я выпрямляюсь, стараясь не обращать внимания на боль в пояснице. Грейсон хмурится. Недостаточно, для выражения беспокойства, но лишь слегка, чтобы показать, что он замечает мой дискомфорт.

– Вы чувствуете, что я солгала? – Спрашиваю я.

– Нет, – говорит он. – Я не думаю, что вы лжете пациентам. Я думаю, вы лжете самой себе. Особенно о страхах.

Я говорю тихо и бесстрастно.

– Это суровая оценка. Даже если так, то мы все в какой-то степени лжем себе. Так разум нас защищает. Если бы мы осознали, насколько мы незначительны, ну, – смеюсь я, – тогда мы могли бы потерять волю к жизни.

– Потерять волю к жизни. Интересно. – Он подается вперед, глядя на меня, как на паззл. Он любит паззлы.

Я еще глубже вжимаюсь в кресло. Прикасаюсь ко лбу, желая избавиться от внезапной боли.

– Вы много думали о предстоящем суде? – перевожу я тему.

– От чего вы пытаетесь защититься?

– Что?

– Вы сказали, что ложь себе – это защитный механизм. Я хочу знать, чего вы так стараетесь избежать. От чего вам нужна защита?

Я хватаюсь за подлокотники и приподнимаюсь, чтобы встать.

– Я не играю в ваши игры, Грейсон. Мое терпение вышло.

– Кто вас обидел? – он поднимается со своего места так быстро, что я отшатываюсь, в то время как его цепи натягиваются.

Я смотрю на столешницу, под которой скрывается тревожная кнопка. Грейсон следит за моим взглядом, затем смотрит на меня.

– Вперед, давайте. Нажмите на нее, – подначивает он.

Я поднимаю подбородок, успокаивая дыхание.

– Если я это сделаю, то это будет наша последняя сессия.

Уныние наполняет его глаза прежде, чем он успевает скрыть выражение лица. Я напоминаю себе, что это не настоящая эмоция, он умелый манипулятор.

Он доказывает это, когда отступает и трет шею.

– Я буду скучать по нашему общению, доктор Нобл. Вы мне помогаете.

Хотите знать, когда вам лгут? Следите за жестами: дернуть за ухо, прикоснуться к волосам. Потереть шею. Только с Грейсоном я не решила, лжет ли он о моей помощи ему или что он будет скучать по нашему общению – скучать по мне.

– Вы хотите, чтобы я поверила, что вы сделали это не специально?

Он пытается изобразить смущенное лицо, но не может долго удерживать его. Он расплывается в улыбке, на щеке появляется ямочка. Мои ноги начинают дрожать от его чар.

– Может, я хочу, чтобы вы спросили, какая часть всего этого правда.

– Миссия выполнена. Если вы намеренно решили манипулировать этими сеансами, то видимо хотите умереть. Я еще раз вас спрашиваю, это игра? Ваша последняя выходка перед казнью? Вы намеренно тратите мое время, потому что ваше уже вышло?

Он сжимает кулаки так крепко, что цепи начинают дрожать, под комбинезоном вздуваются напряженные мускулы. Я чувствую, как на него накатывает гнев. Это первая настоящая реакция, свидетелем которой я стала – настоящая эмоция.

Я его напугала.

– Вы – не игра, – говорит он сквозь зубы.

Я втягиваю воздух.

– Меня учили распознавать ложь. Возможно, вы искусны в обмане, но я умею его обнаруживать, Грейсон. Я хочу знать правду.

– Ложь вам не принесет мне пользы. Я хочу, чтобы вы познали истину.

То, как он говорит… сама фраза «познать истину». Он не просто хочет, чтобы я узнала ее, он умышленно подобрал такие слова. Я чувствую покалывание.

– Вам нравилось заставлять жертв страдать? Вам нравилось пытать их, убивать? – Я подбираю слова столь же тщательно. Мне нужно понять, садист он или это лишь маска. Теперь, когда он ослабил щиты, я могу легче считать его ответ.

– Да, – признается он. – Мне понравилось. Ни капли вины.

Я, наконец, выдыхаю.

– Вы не можете чувствовать вину или сожаление, если получаете удовольствие от страданий и боли других. Вы получаете удовольствие? Возбуждаетесь, наблюдая, как ваши жертвы страдают? Достигаете сексуального удовлетворения и разрядки?

На лице его отражается чистый экстаз, в глаза подергиваются дымкой, словно он вспоминает, что чувствовал. Когда взгляд снова обрел осмысленность, а яркие голубые глаза устремляются на меня, интенсивность взгляда пронзает меня до самой глубины и вызывает пульсирующую боль, от которой мои бедра сжимаются.

– Это несправедливо, что вы знаете мои секреты, – говорит он, – в то время как я ваши – нет.

– Это признание? – не позволяю перевести тему я.

Он один раз кивает в подтверждение.

– Таким я родился. Потратил годы, пытаясь понять, почему. Потом мне стало скучно, а потом я устал. Сейчас важно лишь то, на что я решаю направить свою… садистскую природу. Если вы так это называете.

Я поднимаю голову, стиснув зубы.

– Именно так. Вы заблуждаетесь, если считаете, что можете использовать садизм во благо.

Что вы герой, использующий свое расстройство для наказания виновных. Это не так, Грейсон. Вы не можете быть судьей, присяжными и палачом.

– И все же так и есть, – говорит он, опускаясь в кресло. – Это просто выбор – принять то, кем мы являемся. То же самое можно сказать и о вас. Вы используете свою болезнь в общении с пациентами.

Леденящая волна страха лишает меня дыхания.

– Вот почему я здесь, – продолжает он. – Вот почему тогда в приемной вы выбрали меня, а не придурка, пускающего слюни. Вы сделали выбор. Тот, который выгоднее для вас. Просто признайте это. Признайте, что родились такой же свободной, как и я, чтобы мы могли закончить с этими бессмысленными разговорами и узнать, на что мы действительно способны.

Я отступаю, увеличивая расстояние между нами, чтобы при следующем вздохе не почувствовать его запах.

– Чего вы хотите? – Простой вопрос, но ответ расставит все по местам.

Его стальной взгляд фокусируется на мне.

– Я хочу жить. И я хочу тебя.

Время останавливается. Именно честность, которую я прочла в его глазах, не позволяет мне разорвать этот мучительный момент. Я знаю, что становлюсь частью его расстройства. Я его единственная связь с внешним миром, но я отказываюсь ее разрывать. Я могу это использовать. Этично ли это? Нет, совсем нет. Но такого как Грейсон больше не существует. У меня больше не будет такой возможности.

Я откидываю челку с глаз и снимаю очки.

– В вашей ситуации может быть только один выход. Поскольку вы очень цените выбор, я предлагаю выбирать с умом. – Я разрываю связь, повернувшись к письменному столу и беря блокнот. – Симфорофилия. Вы знаете этот термин?

– Парафилия – это сексуальное отклонение. – Он ухмыляется, но взгляд его глаз остается выжидающим. – Я сделал домашнее задание перед нашей первой встречей. Считаете, что у меня отклонение? Ничего нового.

Я приподнимаю бровь.

– Но конкретно ваше отклонение очень даже новое, – возражаю я. – По теме симфорофилии нет никаких эмпирических исследований. – Отчасти поэтому я не прекращаю сеансы. Документация на основании подтвержденного случая будет первой в своем роде и единственным исследованием, в котором фигурирует серийный убийца. Другие причины – личная мотивация.

– Я чувствую ваше волнение, – говорит Грейсон, растягивая губы в улыбке. – Или это возбуждение? – Он втягивает воздух, заставляя меня краснеть.

Я облизываю губы и открываю блокнот.

– Широкое определение простое: вы испытываете сексуальное удовлетворение от инсценировки катастроф. Однако это слишком просто. Конкретно ваше отклонение – это садистская симфорофилия. Мы собираемся копнуть глубже и выяснить, почему вы обратились к театральной психодраме вместо того, чтобы поджигать или устраивать дорожные аварии. И ваша виктимология... Ваш процесс выбора жертвы является ключевым моментом.

Большинство психопатов испытывают облегчение, когда, наконец, получают объяснение, почему они такие, какие они есть, даже если они восстают против лечения.

Только не Грейсон. Опущенные краешки рта и поднятые брови говорят о недовольстве.

– Вы не согласны с диагнозом?

В повисшей тишине слышно его ровное дыхание.

– У каждого замка есть ключ.

Я хмурюсь.

– Это метафора.

Его рот сжимается в твердую линию. Он больше ничего не скажет. Я решаю, что на этом достаточно, и заканчиваю сеанс. Я пересекла комнату и открыла дверь, чтобы позвать офицера.

Я жду в приемной, пока Грейсона отстегивают от напольных кандалов и надевают наручники, чтобы перевезти обратно в Котсворт. Это утомительный и шумный процесс, который вызывают у меня вспышку раздражения каждый раз, когда звенят цепи и щелкают замки.

Когда он готов, сотрудник тюрьмы сопровождает его к другим вооруженным офицерам в комнате ожидания. Проходя мимо, Грейсон касается моей руки. Просто легкое поглаживание, которое можно было бы принять за случайность, но от прямого контакта кожу в точке соприкосновения жжет огнем. Удар пальца по ладони достаточно силен, чтобы овладеть всеми моими чувствами.

Это не было случайностью.

Я закрываю дверь и накрываю ладонью место, которого он коснулся.

Глава 6

ВЗАПЕРТИ

ГРЕЙСОН

Двери тюрьмы закрываются совсем не с таким лязгом как в кино. В современных учреждениях, таких как Котсворт, используются решетчатые двери с толстой панелью из оргстекла, чтобы заключенные третьего уровня, такие как я, не имели никакого контакта с внешним миром.

Мне приказывают войти в белую камеру и встать лицом к койке. Когда я оказываюсь спиной к офицерам, один из них снимает с меня наручники, затем дверь камеры встает на место с глухим щелчком и звуковым сигналом. Как только дверь закрывается, запирая меня внутри, я оборачиваюсь.

Котсворт не практикует одиночное заключение. Теперь это называется ограничением повышенной безопасности. Весь прошлый год у меня была одна комната размером шесть на восемь. Пространство скудно украшено единственными вещами, которые я ценю в этой жизни.

Мне не нужно много вещей. Слишком много вещей могут загромождать жизнь, отвлекать от того, что действительно важно.

На единственном пластмассовом столе сложены коробки с паззлами. На последнем собранном был изображен живописный вид на побережье штата Мэн. Отправлено одной из поклонниц. У меня их несколько. Охрана называет их «ждулями».

В центре камеры к потолку прикручена перекладина для подтягиваний. Разработанная так, чтобы заключенные не могли причинить себе вред. А на самой длинной стене висят два больших плаката: Келлский замок и лабиринт. Плакат с лабиринтом я достал сам. Другой был подарком поклонниц.

Свет гаснет, и тусклая дорожка на потолке освещает камеру жутким оранжевым свечением. Оставался час до кромешной тьмы. Я стягиваю комбинезон, кидаю его в угол и подтягиваю рукава. Ложусь на койку и смотрю на оранжевые отблески на потолке.

В тюрьме все зависит от графика и порядка. Большинство сокамерников провели всю жизнь в хаосе, что делает тюремное заключение мучительным наказанием. На меня строгие правила действуют по-другому. Когда я рос, мне говорили, когда есть, когда спать, когда срать. Быть здесь – все равно, что вернуться домой, и я жду своего часа так же, как и там.

Ничто не остается прежним.

Изменения – это единственная константа, на которую вы можете положиться.

Вы либо адаптируетесь, либо нет. Этот выбор делит заключенных на две категории. Те, кто ждут, и те, кто восстают. Один умный человек однажды сказал мне, что ожидание чего-то может свести с ума здравомыслящего человека. И это место полно безумия.

Поскольку мне не нужно беспокоиться о том, что я сойду с ума, я жду.

Делая обход, охранник проходит мимо моей камеры, а значит, следующие тридцать минут я проведу наедине с собой.

Я спрыгиваю с койки. Плакат лабиринта легко снимается, и под ним обнаруживается настоящее сокровище.

Коллекция фото и статей, которые я накопил за последние девять месяцев, выстроена в виде спиралевидного коллажа на стене, начиная с того момента, когда я впервые начал свое исследование, и до ее последнего испытания. Газетная вырезка о нападении на ступеньках здания суда. Первый день нашей встречи и мое подтверждение того, что я нужен Лондон.

Я провожу пальцем по щеке Лондон, изображение настолько правдоподобно, что я могу вспомнить ощущение ее мягкой, теплой кожи. Кожа на ладони испорчена шрамом, который она пытается скрыть, и чернилами, которые иногда выглядывают, чтобы подразнить меня своими секретами.

Внешнее кольцо расширяется, скудная информация, полученная из самых глубоких вод Сети. Девушка с крашеными светлыми волосами. Постоянная участница судебных разбирательств. И трагедия, которая изменила ее жизнь.

Я снимаю со стены последнюю фотографию Лондон с распущенными волосами и подношу ближе, разглядывая золотые пятнышки в глазах. Прежде чем гаснет тусклый свет, я вставляю изображение в центр коллажа и отступаю на несколько шагов, оказавшись под перекладиной для подтягиваний.

Я одержимый человек. Я знал, что она станет меня проверять. Когда она впервые попросила о встрече, я усомнился в ее намерениях относительно того, почему она так сильно этого хотела. Другие падальщики легко сдались, но не она – она настаивала. В то время я не воспринимал ее усилия всерьез, но все же это вызвало у меня любопытство. Чем больше я смотрел на нее, тем больше я видел ее неистовство, а потом учуял его в ее офисе.

Теперь я чувствую ее запах – сладкий аромат сирени, смешанный с возбуждением.

У любого, кто отчаянно нуждается в ответах, есть демоны, которых нужно кормить.

И на наших встречах ее демоны живут и процветают. Почти жестоко продолжать провоцировать ее, но, чтобы принять правду, ей нужно отказаться от своего натренированного образа мыслей.

Если я одержим, то она увлечена – взрывоопасная комбинация.

Я стягиваю боксеры и отбрасываю их в сторону, затем хватаюсь за перекладину. Я подтягиваюсь вверх, сжимая руки, пока подбородок не касается перекладины. Я повторяю движения по три раза за подход: вверх, вверх, вверх и пауза. Я смотрю на Лондон, на ее бездонные карие глаза, пышную фигуру в форме песочных часов, которую она не может скрыть дорогими костюмами. Я представляю, как она скрещивает ноги прямо передо мной, сжимая их, чтобы скрыть боль, которая пульсирует между этими мягкими, манящими бедрами.

С каждым подтягиванием мой член становится все тверже. Напряжение в мышцах распространяется вниз по телу, пока не достигает кончика члена, умоляя о разрядке. Мышцы под кожей горят, когда я увеличиваю количество повторений. Адреналин поступает в кровь, учащая пульс. Я почти слышу ее ... ощущаю ее вкус... представляю, как она борется с веревками, как ее обезумевший голос зовет меня по имени ...

Я делаю еще одно повторение, и из меня вырывается глубокий стон. Я замираю наверху, крепко прижимаясь подбородком к холодной перекладине, когда меня накрывает разрядка. Член пульсирует, живот напрягается, когда я толкаюсь бедрами вперед, отчего ощущение освобождения прокатилось вниз до икр. Звук спермы, падающей на цемент, смешивается с моим тяжелым дыханием, усиливая оргазм, прежде чем я разжимаю руки.

Я падаю на колени, прижимая ладони к прохладному полу. Я все еще тяжело дышу, но она уже исчезает из моих мыслей. Заведя руку за спину, я стягиваю рубашку, чтобы скрыть беспорядок, зажмуривая глаза, затем снова опускаюсь на пятки. Я цепляюсь за голову.

Каждый шрам на моем теле горит.

Моя плоть требует наказания, но я цепляюсь за воспоминания лица Лондон, пока желание не утихает. Ощущая покалывание и головокружение, я смакую это чувство, прежде чем оно исчезает. С ней я не жажду жестокого обращения. Я так долго его подавлял, черт возьми, что уже почти не мог остановиться, но она мой ответ. Она мое спасение.

Кровь кипит. Холодный воздух касается гладкой кожи, как жестокая ласка, и я приветствую это. Проводя руками по шрамам на груди, я вспоминаю о каждой жизни, что была отнята в то время, как я наблюдал. Каждая из них вырезана на мне, клеймо, скрепляющее мою судьбу, наказание, которое я нанес себе за удовольствие, которое испытал во время их страданий.

Я не одинок.

Это осознание было первым сломанным звеном в моих цепях.

Я не согласен на меньшее, чем она. Она – моя вторая половинка.

Я снова вешаю плакат, не удосужившись одеться. Прежде чем гаснет свет, я беру ее фотографию с собой на койку. Я прослеживаю ее черты, снова запоминаю их.

В камере темнеет, и я кладу фото под подушку. Провожу руками по предплечьям, отслеживая чернила, которые не могут полностью скрыть шрамы. Мое напоминание о том, что секреты не могут оставаться секретами вечно.

Лондон хочет ответов, я могу дать их ей. Вопрос только в том, как далеко она готова зайти, чтобы их получить.

Глава 7

ВСЕ ЗАПУТАНО

ЛОНДОН

Звук разбитого стекла. Покореженного металла. Шорох по асфальту. Запах разлитого бензина

Я расслабляю веки, стараясь не форсировать воспоминания.

– После этого только чернота, – говорю я, складывая пальцы на коленях. – Теперь я могу открыть глаза?

Я слышу, как Сэди глубоко вздыхает.

– Давай попробуем еще раз. Помни о технике дыхания. Позволь тьме окутать тебя.

Смиренно кивнув, я делаю вдох. Задерживаю дыхание на пять секунд, затем выдыхаю. Повторяю три раза. Каждый выдох вызывает резкую боль в пояснице. Я делаю еще один вдох, и у меня вырывается проклятье, а руки автоматически сжимаются в кулаки.

Я открываю глаза.

– Сегодня слишком больно. – Я сгибаю пальцы, чтобы справиться со стрессом. – Мне жаль, что тебе пришлось проделать весь этот путь.

Она наклоняет голову.

– А мне не жаль. Независимо от того, добьемся мы чего-нибудь на этом сеансе или нет, я все равно была рада навестить подругу. – Она улыбается тепло, но отрепетировано. Меня это не беспокоит, потому что это не значит, что она чувствует противоположное тому, что говорит. Сэди испытывает чувства не так, как обычные люди.

Еще в университете мы обнаружили, что у Сэди социопатические наклонности, возникшие в результате похищения, произошедшего, когда она была подростком. Ее пытали несколько дней, а затем она стала свидетельницей того, как ее похитителя убили во время ее спасения. Она смогла использовать свой опыт, чтобы построить головокружительную карьеру криминалиста в сфере поведенческого анализа.

Только самые близкие люди знают, что ее отработанные манеры – это спектакль с целью вписаться в общество. Вот почему я попросила ее помочь мне справиться с некоторыми последствиями моего собственного прошлого, которые я не могла преодолеть самостоятельно. Вернее, я отказалась от попыток преодолеть их. Откровенность и проницательность Сэди могут обидеть, но это также может дать мне необходимый толчок.

– Ты действительно хорошо разбираешься в эмоциях, – говорю я, улыбаясь. – Но со мной тебе не нужно притворяться. Ты же знаешь.

Ее лицо расслабляется.

– Теперь я делаю это так часто, что не осознаю. Это рефлекс. Как будто я настоящий человек или что-то типа того, – усмехается Сэди.

Я почти тянусь к ней, но вместо этого решаю вытащить шнурок из кармана. Сэди – одна из немногих, кому я доверяю достаточно, чтобы ослабить бдительность.

– Ты такая же настоящая, как и все остальные.

Выражение ее лица меняется, становится более серьезным, когда она улавливает смену темы.

– Твой последний пациент, – начинает она, – расскажи мне о нем.

Я приподнимаю бровь.

– Вот это поворот. – Она пожимает плечами, не извиняясь. – Ну, раз уж я не могу обсуждать наши сессии… что ты хочешь знать? – Я затягиваю нитку вокруг пальца.

– Как ты справляешься, и почему после стольких лет вдруг задумалась об операции.

– Причина и следствие. – Разматываю нитку. – Это так просто, не правда ли?

– Просто.

Я убираю нитку в карман и складываю руки вместе, скрывая шрам на ладони, который начал пульсировать.

– У меня контрперенос³, – признаю я.

Сэди не реагирует. Контрперенос – нормальное явление в нашей сфере.

– Значит, это настоящая причина, по которой я здесь.

– Я подумываю об операции... еще мне нужно решить, следует ли мне прервать работу с этим конкретным пациентом.

Сэди выпрямляется, и я впервые замечаю, что она надела блузку с V–образным вырезом, который позволяет мне увидеть шрам вдоль ее ключицы. Шрам, который она скрывала с того дня, как мы встретились.

– Ты испытываешь раздражение во время сеансов?

Я качаю головой.

– Нет.

– Тебя отвлекает боль в спине? Может ли боль быть внешним проявлением эмоций, проецируемых на пациента? Ты чувствуешь волнение? Тревогу?

Я снова качаю головой.

– Хотела бы я, чтобы все было так просто. Я уже сталкивалась с этим раньше. – Я делаю паузу, мысленно упорядочивая слова, прежде чем их озвучить. – Он меня привлекает. – Но это еще не все...

В зеленых глазах Сэди нет осуждения.

– Это чисто физическое влечение?

Я облизываю губы.

– Физическое… и частично эмоциональное. Грейсон умен. И знает об этом. Увлеченный. – Я глубоко вздыхаю. – Возможно, это первый случай, когда я верю, что действительно могу помочь пациенту реабилитироваться.

– И ты этого хочешь.

– Конечно. – Я вспоминаю наш последний сеанс. – Он манипулятор. И я знаю, они могут быть опасными, но, клянусь, во время нашей последней сессии произошел прорыв. Мне просто нужно проработать свои эмоции, потому что я боюсь, что без меня его приговорят к смертной казни.

Сэди откидывается назад. Она сидит в моем кресле. Сегодня пациент – я.

– Ты сказала, что боишься. Страх – сильная эмоция. Чего еще ты боишься?

Я быстро качаю головой, сдерживая издевательский смех. Я знаю эту тактику, я знаю, что она делает, и все же мне от этого не легче.

– Хочешь знать, есть ли какая-либо связь между мыслями об операции и тем, что мой пациент находится в камере смертников?

Она дергает головой, пожав плечами.

– А она есть?

Я прикусываю нижнюю губу.

– Я так не думаю. Причины, по которым я отложила операцию, не имеют ничего общего с тем, как я реагирую на своего пациента.

– Лондон, мы никогда не рассматривали вопрос о твоей вине выжившего, – говорит она. – Ты предпринимаешь какие-то шаги, чтобы бороться с этим?

– Ну, я же подумываю об операции, не так ли? – Я смотрю на аквариум. – Прости. Я сегодня не в лучшем настроении.

– Нет, ты права. Это важный шаг к тому, чтобы, наконец, осознать, что ты не несешь ответственность за смерть отца.

Ее слова резкие и быстрые, словно пощечина. Моя рефлексивная реакция столь же резка.

– Я никогда не говорила, что виню себя...

– После аварии ты отказалась от операции, которая избавила бы тебя от болей в позвоночнике, – настаивает она. – Ты каждый день живешь с болью, потому что той ночью ты была за рулем машины. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что ты заставляешь себя страдать из-за чувства вины, Лондон. И теперь, когда твоего пациента, вот-вот приговорят к смертной казни, в то время как ты думаешь, что можешь ему помочь, ты снова страдаешь от вины. Ты проецируешь свой стыд на пациента, который – если ты его не спасешь – умрет, и ты будешь в этом виновата. Ты хочешь рискнуть карьерой из-за того, что отказываешься бороться с виной? Ты когда-нибудь спрашивала себя, почему чувствуешь такую потребность заступаться за убийц?

Жестокая честность. Именно поэтому я допустила Сэди до своих мыслей. Я вытираю пот со лба. А когда смотрю на руку, то под слоем макияжа вижу вытатуированный ключ. Мои виски стучат синхронно с участившимся сердцебиением.

– Мне нужен перерыв. – Я встаю и иду к мини-холодильнику, чтобы взять бутылку воды. Я делаю большой глоток, прежде чем передаю бутылку Сэди.

Она принимает ее и ставит на пол.

– Слишком сильно для второй сессии?

Я фыркаю от смеха. Затем, посерьезнев, смотрю ей в глаза.

– Я убила своего отца.

Я никогда не произносила эти слова вслух.

Сэди не вздрагивает.

– Твой отец погиб в автомобильной катастрофе.

Я киваю, хотя мне виднее.

– Я идентифицирую себя с ним, – говорю я. Естественно, что я имею в виду Грейсона. – Мой пациент – Ангел Мэна. Безжалостный убийца. Никакого милосердия, хотя его прозвище говорит об обратном. И я прекрасно понимаю его логику. Все его жертвы заслуживали наказания. И я идентифицирую себя с ним, потому что я рада, что они мертвы.

Между нами наступает тишина, которая становится слишком громкой, и я больше не могу глядеть в пол. Я поднимаю взгляд. В выражении лица Сэди до сих пор нет ни намека на осуждение, и почему-то это только усугубляет ситуацию.

– Я знаю. – Я откидываю челку. – Мне нужно прекратить наши сеансы.

– Нет, – говорит она, и это меня шокирует. – Тебе нужно копнуть глубже, доверься себе, изучи перенос и контрперенос между тобой и пациентом.

Я хмурюсь.

– Психоанализ? Я думала, ты давно согласилась, что я плохо разбираюсь в фрейдистских методах.

– Просто ужасно. – Она искренне улыбается. – Но было бы непростительно не дать тебе бросить себе вызов и удерживать тебя от великого открытия только из-за небольшого страха.

– Бросить себе вызов, – повторяю я, отчетливо слыша страх в своем голосе. – Это предписание врача?

Она вздергивает темные брови.

– Вообще-то, да. Тебе не нужно, чтобы я говорила, что делать, или давала разрешение. Если твой пациент приговорен к смертной казни, ты должна принять это и признать, что это не отражение тебя или твоей жизни. Опасность не в твоих личных чувствах к пациенту. Это можно исправить. Несколько сеансов, и мы с этим разберемся, а ты продолжишь свою работу.

Я цепляюсь за ее последние слова, ожидая, когда она скажет «но». Всегда есть какое-то «но».

Она наклоняется ближе.

– Опасность заключается в том, чтобы выяснить причину. Есть определенные двери, которые наш разум держим запертыми, чтобы защитить нас. Будь то подавленные воспоминания или отрицание, – ее взгляд не дрогнул, – мы неспроста вешаем на эти двери амбарный замок. Как только ты его сломаешь, пути назад не будет. Тебе придется принять новую реальность, а это может быть опасно.

Я знала, что, позвав Сэди, я не смогу и дальше скрывать правду. Она была мастером в своем деле.

– Боюсь, что я уже запустила процесс.

Она берет меня за руку, и я ей позволяю. Такое утешение вы предлагаете человеку, потерявшему любимого, у которого в груди дыра вместо сердца. Хотя Сэди рядом, я отправляюсь в это путешествие одна.

Я не боюсь того, что ждет меня за чернотой. Я знаю, что там прячется, таится. Угрожает. Я боюсь, что, рассказав правду, я потеряю остатки своей человечности.

– Расскажи мне, что произошло до аварии. Позволь мне быть твоим якорем, – Сэди кладет ладонь на мою руку, крепче сжимая.

Ее вопрос бьет, словно кнут, отчего время трещит по швам, и прошлое перетекает в настоящее. Сначала кадры воспоминаний краснеют по краям, а потом их полностью заливает кровь.

Столько крови.

Если бы Сэди знала правду – если бы она знала всю историю, – то могла бы передумать насчет совета установить более глубокую связь с моим пациентом. Несмотря на долг врача, из темных уголков моего разума шепчет голос. Предостерегает меня. Чтобы защититься, мне нужно избегать Грейсона.

Он опасен.

Я тяжело сглатываю. Как только я начну, то уже не остановлюсь, пока у меня не закончится воздух.

– У него на шее был ключ...

Глава 8

СИЛА ТЯЖЕСТИ

ЛОНДОН

Существуют законы, которые можно нарушить, и законы, которым мы должны подчиняться. Как один человек может на их основе решать судьбу другого?

Я прокручиваю в голове этот вопрос, в то время как внутри меня начался обратный отсчет, тикающая стрелка на часах жизни Грейсона. У меня осталось меньше месяца на то, чтобы сформировать результаты психоанализа, а передо мной встала дилемма: Каким законам мы подчиняемся? Человеческим или вселенским?

Человеческие законы существуют на протяжении довольно длительного периода времени, они меняются и меняются довольно часто. То, что когда-то считалось грехом, караемым смертью, теперь является простым выражением сексуальных предпочтений, политики, религиозных убеждений. Через сто лет грех в его нынешнем представлении может стать забавным времяпрепровождением, так сейчас мы оглядываемся назад на предков, которые когда-то считали мир плоским. Или как мы возмущаемся невежественностью Салемских процессов над ведьмами.

Наша система правосудия и наши убеждения являются прямым отражением политики, основанной на том, что мы готовы принять, – на том, что может принять общество в целом. Но есть законы, с которыми мы не можем спорить, например те, которые регулируют наше существование.

Существует явление, сила, которая притягивает все, что имеет массу, друг к другу. Гравитация, которую мы каждый день принимаем как должное, – это беспрекословный закон.

Сила тяжести.

Два объекта сталкиваются друг с другом и повреждения не предотвратить, потому что этот закон нерушим.

То же самое относится к действиям Грейсона, его грехи создали черную дыру в системе правосудия. Он мчится к своей судьбе со сверхзвуковой скоростью, и нет внешней силы, достаточно сильной, чтобы остановить это.

Даже я не столь сильна.

– Лондон?

Обеспокоенный голос Лейси вырывает меня из мыслей, и я перевожу взгляд с телефона на секретаршу.

– Надзиратель Маркс уже на пути сюда, – говорит она таким же усталым голосом, как и я. Она опускает трубку телефона. – Мне жаль.

Со вздохом кидаю мобильник в сумочку.

– Тогда тебе придется поговорить с ним лично. Ты справишься. – Я натянуто улыбаюсь. – Просто скажи, что моему пациенту понадобилась неотложная помощь.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть сомнение на ее лице. Я не из тех, кто сбегает. Несмотря на прорыв на сессии с Сэди, я считаю, что продолжать встречаться с Грейсоном – неправильно.

Сэди хочет, чтобы я погрузилась глубже. Но я не хочу утонуть.

А в нем я тону.

До недавнего времени я могла забыть о прошлом, не боясь, что оно повлияет на мою карьеру, и я знаю, что во всем, что происходит сейчас, виноват Грейсон. Я не хочу противостоять своим страхам. Я хочу, чтобы они вернулись в темный угол и сгнили там.

Я смогу подготовить материалы для суда, просмотрев записи с сеансов. Я подготовлю заключение, а затем забуду это дело и пациента, заперев мысли о них в дальнем темном уголке, где им самое место.

Приняв решение, я уже от него не отступаю.

– Это все? – спрашиваю я, уже поворачиваясь, чтобы уйти. Мне нужно уехать отсюда до их прибытия.

Она поднимает палец.

– Еще кое-что. Детектив Фостер оставил кучу сообщений. Хотите перезвонить?

Имя мне незнакомо.

– Нет. По крайней мере, не сейчас. Если он позвонит снова, попросите его связаться со мной по электронной почте. – Я получаю много ходатайств от следователей и сотрудников правоохранительных органов, и просто отвечаю на них все.

– Будет сделано, – отвечает Лейси. – Постарайся повеселиться в этот выходной, Лондон.

– Спасибо. Я буду на связи. – Я расправляю плечи, направляясь к лифту, с каждым уверенным шагом решимость и убежденность лишь набирают силу. Я нажимаю кнопку «Вниз», и меня охватывает чувство облегчения, когда серебряные двери открываются.

Мои глаза встречаются с его.

Всего лишь секунда, мгновение времени, но в тот момент, когда наши взгляды встречаются, вся решимость и уверенность ускользают, как какое-то беспозвоночное, в которое я превратилась. Я уношусь отсюда. Я лечу. Пронзительные голубые глаза Грейсона видят меня насквозь, и от них нигде не скрыться.

Надзиратель Маркс что-то говорит, но я ничего не слышу. Мой взгляд попадает в ловушку глаз человека, который отказывается меня отпускать. Постепенно возвращаясь в реальность, я замечаю, что на руках Грейсона больше нет велорукавов.

Его руки обнажены, и становится видно черные и серые рисунки на коже. Татуировки – это щит. Вам приходиться присмотреться, чтобы увидеть, что скрывается под ними. Блестящие шрамы, которые даже чернила не могут скрыть полностью. Я ношу такую же маску.

Когда сила тяжести дает о себе знать, мы бессильны остановить столкновение. Осознание того, что нас затягивает в черную дыру, мало помогает предотвратить неизбежное. Как однажды сказал Грейсон: Мы предназначены друг для друга.

– Лондон, ты уходишь?

Я моргаю, давая себе несколько секунд, чтобы сосредоточиться на мужчине слева от меня. Я поворачиваюсь к Марксу.

– Не сегодня.

Растерянно приподнятая бровь – единственный реакция, которую я замечаю, пока я поворачиваюсь к офису. Не сегодня. Словно зная, что я собираюсь сбежать, Грейсон специально снял один из своих щитов, чтобы заставить меня вернуться.

Мне следует прислушаться к сирене, воющей в голове. Но простая истина заключалась в том, что я не в силах. Он делает меня безрассудной.

Я исчезаю в ванной комнате, примыкающей к офису, в то время как сотрудники тюрьмы приковывают Грейсона наручниками посреди кабинета. Стоя у раковины и держась руками за чистую мраморную чашу, я жду, пока утихнет лязг цепей и замков.

Я даю себе достаточно времени, чтобы вернуть свои щиты на место, затем поднимаю подбородок, вхожу в комнату и киваю задержавшемуся офицеру. Он уходит. От глухого щелчка закрывающейся двери офиса моя спина напрягается, щелчок звучит громко и неотвратимо, словно меня заперли внутри.

Отойдя от видеокамеры, я подхожу к краю стола и прислоняюсь к твердому дереву. Обычно я сижу в кресле ближе к нему, но сейчас мне необходимо отдалиться от него и опереться на что-то.

– Ты не включила запись, – замечает Грейсон.

Он не спрашивает, но я слышу в его голосе вопрос. Я прочищаю горло.

– Когда я провожу психоаналитическую терапию, то предпочитаю не делать запись. Я обнаружила, что, практикуя свободные ассоциации, пациенты лучше реагируют, когда за ними не ведется наблюдение.

Грейсон внимательно наблюдает за мной, отслеживая мои движения. Он ждет, как я отреагирую на его обнаженные руки. Раньше, слишком поглощенная собственными эмоциями, я не давала ему достаточной реакции. Я знаю, что он тоже чувствовал эту связь.

Я могла бы подождать, пока он первым начнет разговор, узнать, что побудило его показать сегодня свои шрамы, или я могу начать сеанс, бросившись в омут с головой.

Я тону.

– С чего такое изменение методов? – спрашивает он, заставляя меня встретиться с его холодным взглядом. – Разве я не сотрудничал, док?

Я облизала губы. Спокойный вдох.

– Свободные ассоциации – это еще один инструмент, который мы можем использовать, чтобы раскрыть подавленные эмоции или воспоминания. Его цель не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы узнавать.

Он наклоняет голову.

– А что еще ты не знаешь? Если только этот метод не работает в обоих направлениях. Я так много хотел бы узнать о тебе, Лондон. Я хочу узнать, каково чувствовать тебя под собой. Я хочу узнать, каково чувствовать твои волосы в руке...

– Остановитесь.

Он подчиняется. Прижимаясь плечами к стулу, он выставляет руки напоказ. Я ошибалась – а я редко ошибаюсь, – думая, что он скрывает шрамы от стыда. Интеллект Грейсона всегда был моим самым большим противником. Я напрасно полагала, что смогу его просто перехитрить. Он ничего не выдаст мне ни о своем прошлом, ни о себе.

Он лишь кропотливо собирает информацию. Обо мне.

Это закончится сейчас.

– Во время этого сеанса вы также больше узнаете обо мне, – говорю я. – Этот метод работает в обе стороны.

Он садится прямее.

– Нам не нужны эти хитроумные методы. Если хочешь что-то знать, просто спроси. Я отвечу.

– Отлично. – Я отталкиваюсь от стола и передвигаю стул за желтую линию. – Для этого необходимо доверие, Грейсон. Доверие между врачом и пациентом, и я верю, что ты не навредишь мне действиями или словами, и можешь быть уверен, что я также не наврежу тебе.

Он замирает, и ни единый мускул на его лица не дрогнул, что бы означало, что моя близость его нервирует. Но за этой неподвижности я вижу его тревогу. Затем он легко сжимает руку в кулак и кладет ее на стул.

– Я чувствую запах твоего лосьона для тела, – говорит он. Он прикрывает глаза и делает вдох. – Сирень. – Уголок рта приподнимается в ухмылке. – Я попросил одну из поклонниц прислать мне свежие цветы, чтобы они стояли в камере.

Игнорируя провокационное замечание, я сохраняю спокойствие.

– Такое чувство, что сегодня ты защищаешься.

Его улыбка исчезает.

– Это не вопрос.

– Мы практикуем свободные ассоциации. Я могу озвучивать свои мысли так же, как и ты, не сдерживая их.

Он снова смотрит в камеру.

– Ты беспокоишься о том, что можешь узнать?

Я смотрю на свои скрещенные лодыжки.

– На самом деле, так и есть. – Когда я поднимаю взгляд, его поведение заметно меняется. Он становится более напряженным. Более серьезным. Словно ему больше не нужно играть и притворяться.

– Мы можем начать с простой словесной ассоциации, – начинаю я. – Я произнесу слово, а ты скажешь первое, что придет в голову. Суть в том, чтобы не задумываться над ответом. Могу я верить, что ты так и сделаешь?

– Можешь быть уверена, я сделаю все, о чем ты меня попросишь.

Я с силой сглатываю, не отрывая от него взгляда. Он бесстрастен.

– Начнем с простого. Животное.

– Свинья.

– Соль.

Он смотрит на рыбу.

– Водоем.

– Цветы.

– Сирень.

– Палец.

– Нить.

– Прошлое.

– Боль.

Я делаю паузу.

– Ты ассоциируешь со мной каждое слово.

Он поднимает бровь.

– Я делаю что-то не так?

– Нет. Нет, если это твой естественный порыв. Наша цель – передать мне твои эмоции и желания. Это называется переносом. Если только ты не специально подбираешь слова, которые, по твоему мнению, вызывают у меня дискомфорт...

– Ты просила о честности. Не сомневайся, можешь не рассчитывать на меньшее.

Я сжимаю губы.

– Хорошо. Деньги.

– Карьера.

– Голод.

– Ненасытность.

Я скрещиваю ноги, отмечая, как он взглядом следит за моими движениями.

– Плохое.

– Хорошее.

– Смерть.

– Наказание.

– Любовь.

– Болезнь.

– Женщина.

На этом он делает паузу.

– Ты.

– Секс.

Его ноздри раздуваются.

– Трах.

– Грех.

– Спасение.

– Счастье.

Он делает выпад вперед. У меня нет времени отреагировать. Парализованная, я жду, что будет дальше. Он не трогает меня, но он близко – достаточно близко, чтобы я ощутила запах его лосьона после бритья.

– Так не бывает, – говорит он. – Прекрати задавать стандартные вопросы и получишь ответы.

Я стою на месте, не отступая. Я дрожу, но не от страха. Каждая молекула в теле сражается за то, чтобы приблизиться к нему.

Прикоснуться к нему.

Я перестаю сдерживать дыхание и выдыхаю, в то время как Грейсон делает резкий вдох, словно пытается украсть этот воздух, что вызывает во мне первобытную дрожь.

– Ответ за ответ, – наконец говорю я.

Это вызывает у него улыбку.

– Хорошо. – Он откидывается на спинку стула, не прикасаясь ко мне. Я не уверена, что чувствую – облегчение или разочарование. Обе реакции сбивают с толку.

Я складываю руки вместе, собираясь с мыслями.

– Откуда ты?

Он не колеблется.

– Из Делавэра.

Я приподнимаю бровь.

На его щеке появляется ямочка.

– Ну, родился в Келлсе. Северная Ирландия.

– Что привело в Штаты?

Он качает головой.

– Моя очередь. Откуда ты?

Мои плечи опускаются. Он задает вопрос так, будто уже знает ответ.

– Из Холлоуза, Миссисипи.

– Это ненастоящее место.

– Настолько настоящее, насколько это возможно, – возражаю я.

– Фермерское сообщество? – Давит он. – Или оно известно чем-то… другим.

Я упираюсь локтями в бедра.

– Расскажи мне о шрамах, Грейсон.

Мой вопрос производит именно тот эффект, на который я надеялась. Его внимание смещается с моего прошлого на его.

– О каком именно?

Я рефлекторно перевожу взгляд на его руки.

Пальцы скользят по испещренному чернилами предплечью. Он наблюдает за мной, пока я слежу за его движением.

– Некоторые были подарком, а некоторые – наказанием. У моего отчима был особый способ выражать и то, и другое.

Это первый раз, когда он сообщил мне об отчиме.

– Значит, твой отчим обижал тебя.

Веселая улыбка освещает его лицо.

– Тебе не нравится следовать своим собственным правилам.

– Туше. Спрашивай.

Он прикусывает нижнюю губу, когда думает. Мое дыхание становится размеренным, слишком громким, слишком откровенным.

– Боль в спине. Скажи мне, что случилось.

Я смахиваю челку со лба, резко дергая головой. Затем я озвучиваю отработанный ответ, который придумала много лет назад.

– Когда я была подростком, то попала в автомобильную аварию. Сломала спину в нескольких местах. Больше всего пострадал поясничный отдел. Я так полностью и не восстановилась.

Его глаза щурятся от разочарования.

– Это не все.

– Это все, Грейсон. Это все, что есть.

– Почему ты закрываешь татуировку на руке? Расскажи мне об этом. Почему ты вообще ее сделала?

– Ты задал свой вопрос, – перебиваю я. – Моя очередь.

– Нет. Ты не ответила честно. Поэтому я хочу получить ответ на этот вопрос.

Я быстро втягиваю воздух. Мое волнение растет.

– Я сделала ее, когда была молода...

– Примерно во время аварии?

Я колеблюсь.

– Да. И, как любой подросток, я сделала это спонтанно. Из-за требований профессиональной этики сейчас я ее скрываю.

– Тогда почему бы просто не свести ее?

Мое сердце беспорядочно колотится, биение пульса в висках вызывает резкую паутину боли в голове. Я потираю затылок.

– Даже не знаю, почему, – говорю я, не имея другого ответа.

На данный момент это, кажется, утолило его любопытство. Он не давит, требуя продолжения.

– Все твои шрамы от отчима? – Спрашиваю я. – А что насчет мамы?

– Нет. Не все.

Когда я тарабаню пальцами по подлокотнику, он вздыхает. Будет справедливо, если он раскроет больше, если ожидает от меня большего взамен.

– Мама любила смотреть. Но мы не будем говорить об этом сейчас. Ты не готова.

– Сама моя работа заключается в том, чтобы быть готовой поговорить с тобой обо всем, Грейсон.

– Но не сегодня. – Он касается широкого шрама на предплечье, эмоции скрываются за суровой маской. – Кое-какие я нанес себе сам, – признается он. – Боль, которую я причиняю себе, служит наказанием, когда я возбуждаюсь, наблюдая за их страданиями.

Их страдания. Его жертвы. Если у меня и возникали какие–либо сомнения относительно того, является ли мой пациент садистом, Грейсон одной фразой их развеял.

– Ты выглядишь… удивленной.

Я открываю рот, но не могу подобрать слова, чтобы передать то, что я чувствую. Отвращение. Ярость. Тошноту. Это приемлемые ответы, но я их не чувствую. Тревогу. Любопытство. Очарование. Темный уголок моего разума захватывает все больше пространства. Я чувствую притяжение.

Я прикасаюсь ко лбу, давая себе время собраться с мыслями и отгородиться от него.

– Я не удивлена, просто размышляю. Я редко сталкиваюсь с такой откровенностью. – Я смотрю на него. – Не приправленной стыдом.

От его пристального взгляда атмосфера сгущается.

– Чего я должен стыдиться? Я мог быть слабым, как Банди или BTK⁴, и от моей болезни страдали бы невиновные. Вместо этого я научился контролировать свои порывы и направлять их на нечестивых. Я даже научился управлять своими желаниями, нанося себе увечья вместо того, чтобы терять себя, позволяя другим наносить их. И позволь мне сказать, Банди и многие другие страдали за это освобождение. Они пировали, а затем наказывали себя. Удовольствие и сожаление, снова и снова. Это гораздо более порочный круг, чем тот, который создал я.

Я чувствую силу его слов, чувствую, как они манят меня – и я бессильна против них. Я хочу большего. Я хочу закрыть шторы и укрыться от мира осуждения, прожить этот час, где не место стыду.

Когда вы сталкиваетесь с гравитацией черной дыры, силой настолько мощной, что даже свет не может вырваться из ее водоворота, у вас нет шансов противостоять тьме. Даже если я смогу найти какой-то лучик света в этом темном мире, тьма поглотит его, если я буду и дальше двигаться этим курсом.

– Итак, скажи мне, – говорит он, вытянув руки вдоль подлокотников, – как ты получила такое имя? Лондон очень необычное имя, особенно для маленького городка в Миссисипи.

– Мне сказали, что моя мать назвала меня в честь… – я замолкаю. Улыбка. – Она назвала меня в честь своей любимой мыльной оперы.

Он хмурится.

– Тебе сказали, – повторяет он, подчеркивая мою оговорку.

От него ничего не ускользнет. Обращает внимание на каждое слово и интонацию. Моя очередь уклониться. Я смотрю на часы.

– Итак, мы договорились, – говорит он, привлекая мое внимание. – Сегодня мы не будем говорить о матерях, док.

Я выпрямляю спину.

– Это может быть темой другого дня. – Темой, к которой я не буду прибегать, так как мне нечего сказать. Осталось всего несколько размытых фотографий, которые сохранил мой отец, и ее сад на заднем дворе. – Большинство моих пациентов тратят годы на эту тему. У нас не так много времени.

От упоминания о том, что его время кончается, его лицо каменеет.

– Тогда на что у нас есть время?

– Боюсь, сегодня уже ни на что.

Когда я начинаю вставать, он сдвигается вперед.

– Мы очень похожи, – начинает он.

Пора заканчивать сеанс – разумно прекратить его прямо сейчас, – но любопытство заставляет меня откинуться назад и остаться.

– Чем же?

Он смотрит на камеру.

– Мы оба любим записывать наши сессии. Я использую это для размышлений.

Я качаю головой.

– Я бы не стала это сравнивать, Грейсон. Это не одно и то же.

– Разве? Мне любопытно. Для чего ты используешь все эти записи? Чтобы возбудиться?

– Мы закончили.

– Ты трогаешь себя, когда просматриваешь их?

Я встаю.

– Ты видела мои записи?

Я поправляю оправу очков.

– Да.

– Все?

Стыд проникает в наше священное пространство. С профессиональной точки зрения, одной, двух или даже трех записей сеансов пыток Грейсона было бы достаточно для постановки диагноза. Но, как и сегодня, несмотря на предупреждения, желание испытать… почувствовать эту запретную связь между нами, было слишком велико.

– Да, – честно отвечаю я. Я профессионал. И как профессионал я имею полное право углубиться в историю пациента.

Но в его глазах блестит вызов разоблачить темные желания, скрывающиеся во мне.

– Какая понравилась тебе больше всего?

Правила психоанализа просты: никаких правил. В этом безопасном убежище я могу признаться, как меня взволновала, как возбудила картинка того, как женщину связали и мучили, пока ее конечности не сломались. Но я не признаюсь об этом вслух. Я отказываюсь уступать ему.

– На сегодня все, – объявляю я. Поправив юбку, иду в коридор, забыв о том, как близко ко мне находится осужденный.

Грейсон не забыл.

Мое шествие в другой конец кабинета прерывается, когда он хватает меня за юбку. Каждый мускул в теле напрягается, волосы на коже встают дыбом, все чувства обращены на него и на то, что он схватил юбку.

В одно мгновение я понимаю, что он намеренно рассердил меня, чтобы вызвать именно такую реакцию.

Звук цепей усиливает мое беспокойство, затем меня тянет назад. Вынужденная подойти к нему, я смотрю вниз, туда, где он сжимает подол юбки, стягивая ткань в кулак.

– Отпусти меня, – требую я, едва сдерживая дрожь в голосе.

Он медленно скользит взглядом по моему телу, прежде чем посмотреть мне в глаза.

– Ты хочешь прикоснуться к моим шрамам.

Голым бедром я ощущаю тепло его кожи, грубые костяшки пальцев соблазнительно контрастируют с гладкой поверхностью. Я сглатываю.

– Это было бы неуместно.

– Но ты все равно хочешь. – Он отпускает ткань по одному пальцу за раз, пока я не оказываюсь на свободе. Но не целиком. Вызов в его глазах все еще держит меня в плену. – Я хочу, чтобы ты прикоснулась.

Мы должны быть подобны двум одинаковым полюсам магнита – мы должны отталкивать друг друга. Но наши магнитные поля притягиваются, сталкиваясь.

Словно боясь, что спугнет меня, он нежно кладет руки мне на бедра, и я вздрагиваю.

– Но если ты это сделаешь, то я прикоснусь к тебе, – бросает он вызов.

Это не просто запрещено. Это опасно.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая его мужской аромат, наказывая себя за то, что собираюсь сделать. Несмотря на то, что сердце колотилось в явном предупреждении, я кладу свою руку на его. Провожу ладонью по огрубевшим пальцам к запястью. Где плоть покрывают косые шрамы. Рубцовая ткань гладкая и жесткая, как повязка из проволоки, спрятанная под кожей. Некоторые более свежие, и мысль о том, как он наносит раны в приступе эротического извращения…

У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы соприкасаются с внутренней стороной моего бедра.

Я закрываю глаза от натиска эмоций. От того как его грубая ладонь задевает мое бедро, а юбка собирается складками у запястья, меня охватывает чувство эротичного и запретного.

– Смотри на меня.

В крови бурлит желание, опаляя вены. Я мгновенно распахиваю глаза.

Взгляд голубых глаз Грейсона держит меня в заточении, а рука клеймит мою кожу. Он медленно двигается вверх, шершавые подушечки его пальцев исследуют меня словно карту, пока он оценивает мою реакцию.

У меня вырывается всхлип, и приходится закусывать губу, чтобы сдержать второй. На его челюсти ходит желвак, но он продолжает мучительно медленно скользить рукой вверх. Я дрожу от интимности прикосновений. Чем увереннее становится его прикосновение, тем больше мне хочется вонзить ногти в его плоть. Мои пальцы, лежащие на его руках, сгибаются.

Как будто зная, о чем я думаю, он облизывает губы и говорит:

– Сделай это.

Приказ прокатывается по телу, между бедрами призывно пульсирует, и когда я сдаюсь, его пальцы скользят по шву трусиков. У меня перехватывает дыхание от шока осознания, и я отступаю, разрывая связь.

Я не прекращаю пятиться, пока не оказываюсь за желтой линией. Горячий взгляд Грейсона следит за мной, его грудь поднимается и опускается от неровного дыхания. Черты лица напряглись, как будто он чувствует ту же удушающую боль, которая обжигает мои легкие. Комната пульсирует с каждым его вдохом в гармонии с биением моего сердца.

Я схожу с ума.

Взволнованная, я поворачиваюсь к нему спиной и провожу руками по юбке, направляясь в приемную. В считанные минуты офицеры сковывают Грейсона и уводят. Он молчит, не произносит ни слова. Не давая ни малейшего намека на назревающую между нами бурю.

Я стою в центре офиса, чувствуя тяжесть произошедшего. Деревянный пол уходит из-под ног. Гравитации достаточно одного легкого толчка, чтобы завладеть мной.

Глава 9

ПАЗЗЛ

ГРЕЙСОН

Жужжащий звук сигнализирует о закрытии двери в камеру. Я стою, сцепив руки за спиной, пока не стихают шаги охранников. Подойдя к койке, я глубоко вдыхаю, ощущая стойкий запах сирени. Цветы засохли. Паззлы покрывают мертвые лепестки.

Я терпелив, но даже у меня есть предел.

Год в тюрьме перенести было легче, чем мучительные секунды, когда я касался ее.

Еще не время.

Свет погас, давая мне возможность уединения. Я поднимаю язык и достаю предмет, взятый из кабинета Лондон. Размером всего в два дюйма, металлический язычок пряжки ремня, который было нелегко достать, но это было приятное испытание.

Я улыбаюсь, втыкая серебряный стержень под картонную коробку паззла. У меня заканчиваются тайники.

Скоро.

Смахнув со стола кусочки паззла, разворачиваю старую статью, разглаживаю складки. Я читал ее уже много раз, но каждый раз как я ее перечитываю, то получаю новый кусочек головоломки. Точно так же, как мои паззлы, Лондон состояла из мелких деталей, крошечных подсказок, которые я мог обнаружить и сопоставить.

Холлоуза, штат Миссисипи, не существует. Но есть Салливанс Холлоуз, хотя это место не найти ни на одной карте. Я не виню ее или кого-либо из жителей городка Майз в том, что они хотят забыть прошлое. Новые имена и новые истории. Это все, что нужно для создания другой личности.

Как много она помнит? Интересно, может она полностью переписала свою личность, а ее воспоминания превратились в какой-то кошмар, который снился ей давным-давно.

За двенадцать лет девять молодых женщин в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет пропали без вести. Может показаться, что это не так уж много, но для городка с таким небольшим населением как Майз, это ужасно. В статье утверждается, что большинство из них посчитали беглянками. Эти девушки были известны беспорядочными половыми связями. А в маленьком городке осуждение перевешивает истину. Это легче принять. Статья полна подозрений и закостенелых суждений. Они даже не завели дело.

Но есть одна важная деталь, которая месяцами не давала мне покоя. Не то, о чем сказали в статье, не то, что упомянули… а то, о чем умолчали.

Дата, когда исчезновения внезапно прекратились.

Я кладу статью под последний паззл. Он завершен только наполовину, но уже показалась большая часть картины. Я беру со стола зазубренный кусок и кручу в пальцах, представляя золотые пятнышки в ее глазах.

Она слишком долго жила двойной жизнью. Моя цель – разделить ее. Как и паззл, на который я сейчас смотрю, женщина, которая мне нужна, прячется в деталях. Она похоронена под ложью.

Похоронена. Мне это нравится. И так я открываю трехмерную модель на столе. Я несколько месяцев добавлял все новые и новые слои. Это плохая замена моделям, которые я создавал дома, используя сварочный аппарат, но я оценил задачу использовать только подручные средства. Многослойная бумага и гофрированный картон. Импровизированная конструкция ловушки, которую еще предстоит реализовать.

Как и ребенку, играющему с кукольным домиком, 3D-модель позволяет мне утолить мою одержимость. Я отрываю уголок от одной из коробок с паззлами и складываю картон в прямоугольник. Не идеально, но грубая коробка подойдет. Я с улыбкой встраиваю кубик в модель.

Это только вопрос времени, когда все части встанут на свои места, и картина будет целостной.

Я беру модель, задвигаю ее под стол, а затем возвращаюсь к паззлу. Портрет Лондон, который я искусно вырезал поверх паззла. Кусочек находит свое пристанище, легко скользит на место, дополняя рисунок глаз, которые меня очаровывают. Я касаюсь костяшками пальцев лица Лондон, возбужденный дразнящим ощущением скошенных краев соединенных частей головоломки.

Она почти готова.

Она почти моя.

Свет гаснет, и я остаюсь в темной пустоте мечтать о ней до утра.

Глава 10

ПОЛЕТ

ЛОНДОН

Воспоминания обманчивы.

Мозг устроен таким образом, что, воспроизводя прошлое, он искажает нашу реальность. Наш разум формирует и выстраивает воспоминания каждый раз, когда мы думаем о них, меняя тонкие детали, изменяя факты. Нет двух людей, которые помнят события прошлого одинаково, независимо от того, присутствовали они там в данный момент или нет.

Большинство людей этого не знают, а когда они узнают правду, это может напугать.

Супружеская пара непрерывно спорит об одном и том же, ночь за ночью оба абсолютно уверенные, что другой из них не прав, что он ошибается.

Они оба правы. Их воспоминания искажены призмой восприятия, на которую влияет, кто они и во что они верят.

Однажды я написала на эту тему работу, еще на первом курсе. Сразу после колледжа, я решила разобраться в том, как формируется мозг убийцы. Возможно, причина в воспитании – взрослении и опыте, – которые взращивают убийцу, или на разум повлияло восприятие первых, решающих лет, за которые в нем развились зачатки убийцы.

Большинство будет утверждать, что это одно и то же. Нет никакой разницы между тем, как мы вспоминаем свое прошлое и фактическим прошлым – в любом случае в результате создается монстр.

В основном это правда. Трудно отделить какой-либо факт от вымысла. Так зачем вообще обсуждать теории и придираться к деталям?

Я была молода, а в юности склонялась к психологии масс. Я больше никогда не вспоминала о своей диссертации или о том, как ее можно было использовать в лечении пациентов. Это не имело отношения к области моих исследований, поскольку я продолжала карьеру, занимаясь серийными убийцами и их реабилитацией.

И для того, чтобы двигаться вперед, мне необходимо было перестать мучиться собственными воспоминаниями о прошлом. Сколько раз я прокручивала детали? Насколько мой разум исказил эти события? Были ли мои воспоминания вообще реальными или это просто обрывки правды вперемешку с кошмарами? Как старая кассета, которую записывают снова и снова, теперь мои воспоминания воспроизводят искаженную, потрепанную версию.

Я засовываю руки в карманы пальто и иду по извилистой тропе через пышный сад птичника. Птицы поют под мелодию в моей голове, их пронзительный крик вторит моему беспокойству.

Я надеялась, что прогулка по одному из моих любимых мест успокоит меня. Я много лет часто приходила сюда, чтобы упорядочить мысли. Но мелькающие птицы поют все громче, как будто они знают мою тайну и теперь делятся ею друг с другом на своем чирикающем языке.

Я беззвучно смеюсь над своей паранойей. Птицам наплевать на меня и на то, что я натворила. Я схожу с ума.

Холодок касается моей кожи, и я снимаю заколку, позволяя волосам упасть, и трясу локонами, чтобы они скрыли шею. Я слишком много раз прокручивала в голове свой последний сеанс с Грейсоном, анализируя его, раскладывая по минутам, вспоминая детали. Ощущения и эмоции, которые он вызывал. Тоска… И я боюсь, что с каждым разом, я искажаю то, что произошло на самом деле.

Наш разум настолько могущественен, что выстраивает связи и чувства вокруг одного момента, превращая что-то незначительное в значимое событие. Полное страсти и восторга. На самом деле, любой коллега, узнавший о моей ситуации, просто пришел бы к выводу, что контрперенос препятствует моей способности отстаивать роль врача над пациентом.

Я уступила желаниям Грейсона, а вы никогда не можете просто давать пациенту все, что он пожелает, независимо от того, насколько ваши желания совпадают. Нет, вычеркните это. ОСОБЕННО, когда ваши желания совпадают.

Это не просто опасно. Это неэтично.

Но ощущение его грубых рук на коже… Я закрываю глаза всего на секунду, позволяя воспоминаниям снова затопить меня, прежде чем я похороню их. Я делаю глубокий вдох, ощущая очищающие силы сада, в то время как вечернее небо темнеет, затянутое грозовыми тучами.

Больше не слышно пение птиц. Внезапная тишина атакует мои чувства, и я замечаю, что не одна.

Я оборачиваюсь.

– Вы следите за мной, детектив…?

В немного полноватом мужчине, одетом в черный плащ поверх дешевого костюма, легко распознать полицейского. Я воспитывалась городским шерифом, так что меня не обманешь. Его ухмылка подтверждает мою теорию.

– Фостер. Детектив Фостер, – говорит он. – Я просто наслаждался пейзажем. Решил, что мы сможем поговорить, когда останемся наедине.

Я смутно припоминаю, как Лейси упоминала детектива с таким именем. Я обнимаю себя в защитном жесте и заглядываю ему за спину. Птичник скоро закроется. Я иду к выходу.

– Мы можем поговорить обо всем, о чем захотите, в моем офисе. В рабочее время.

– Я пытался, доктор Нобл. С вами сложно связаться. – Когда я пытаюсь пройти мимо, он сует мне папку из манильской бумаги. – Вам нужно это увидеть.

Несмотря на то, что я прекрасно понимаю, что он делает, меня все равно одолевает любопытство. Детектив это знает и умело использует свои навыки. Я беру папку.

– Вы не первый психиатр, которого он обидел.

Я прищуриваюсь от выбранных им слов, затем открываю папку. Когда я смотрю вниз, у меня перехватывает дыхание. Но я сдерживаюсь и не позволяю отвращению отразиться на лице, рассматривая изображение.

Я перехожу на следующую страницу и просматриваю профиль жертвы.

– Доктор Мэри Дженкинс.

Я продолжаю бегло читать. Почему это имя звучит знакомо?

– Невролог из Хопкинса. Ее обвинили в неэтичном обращении с пациентами, – продолжает он, заполняя пробелы. – Но так и не привлекли к ответственности.

У меня сжимается желудок. Неэтичные действия – это общая терминология, не передающая суть обвинений в жестокости, выдвинутых против нее. Мне вспоминаются подробности истории нейробиолога из Мэриленда, которая возродила варварскую практику лоботомии.

Образы умершей доктора Дженкинс отражают весь ужас процедуры. Колотые раны над веками указывают на то, что она стала жертвой собственных болезненных методов. Мертвые глаза смотрят в камеру, пустые и невыразительные. Интересно, фотографии сделали до или после смерти, поскольку они довольно точно изображают пострадавшего от лоботомии.

Затем в голову приходит одна мысль.

– Откуда взялись фотографии? Их нашли на месте происшествия?

Детектив Фостер хмурится.

– Я показываю вам фотографии замученной и убитой докторши, а это единственное, что вас волнует?

Закрываю папку.

– Полагаю, вы проделали столь долгий путь, чтобы показать мне это, так как хотели посмотреть на мою реакцию. Мне жаль вас разочаровывать. – Поскольку в штате Мэн не обнаружили жертв лоботомии, связанных с делом Грейсона, детектив, должно быть, прибыл сюда от лица прокуратуры Делавэра. – В противном случае вы бы просто отправили это мне по электронной почте. – Я отдаю ему папку. – Вы здесь, чтобы убедить меня не давать показания в Нью-Касле.

Он расправляет плечи.

– Я читал о вас, доктор Нобл. Знаю, как вы работаете. Знаю, что если вы предстанете перед жюри и начнете болтать о жестоком детстве Салливана, то этот монстр может избежать смертной казни.

Я приподнимаю бровь. Детектив прекрасно понимает, что давление на свидетеля является преступлением. Но, по моему опыту, чаще всего правила суда нарушают именно офицеры закона.

– Но отвечая на ваш вопрос, – он достает из кармана пачку сигарет, – Салливан не всегда избавлялся от тел. Это было обнаружено на месте происшествия. Он совершенствует свои методы.

Я наклоняю голову, когда он закуривает и выпускает струйку дыма. Забавно, что он выступает за смертную казнь и пристрастился к привычке, которая с каждой затяжкой приближает его к могиле.

– Я бы сказала, что он перестал совершенствовать свои методы год назад. То есть, если преступник действительно был пойман. – Я смотрю на папку в его руке. – У вас есть доказательства, связывающие его с этим убийством?

Грейсон признался мне в убийствах. Я не буду свидетельствовать о его невиновности. Мне просто нравится наблюдать, как глаза детектива горят при этой мысли.

– Вы можете взглянуть на все улики, доктор Нобл. Я перешлю их вам.

– Спасибо. – Я собираюсь уходить, чувствуя, что это подходящий момент для завершения дискуссии, но он хватает меня за рукав пальто, останавливая.

– Я надеюсь, что после того, как изучите улики, вы поймете, как поступить правильно.

Я отстраняюсь от него и скрещиваю руки.

– Правильные поступки, детектив, это моя работа. И никакое принуждение со стороны вас или любого другого полицейского из Нью-Касла не удержит меня от этого.

Он поднимает руки в защиту.

– Никто вас не принуждает, доктор. Мы все на одной стороне, не так ли? На стороне, которая хочет справедливости для жертв? – Он бросает сигарету и тушит ее носком ботинка.

Я фыркаю.

– Жажда справедливости не дает нам права на убийство, детектив. Теперь, пожалуйста, свяжитесь с моим офисом, если у вас возникнут дополнительные вопросы.

И я ухожу. Он ждет, когда я отвернусь от него и зовет меня.

– Он проткнул ей череп ледорубом. Но умерла она не от этого.

Мои шаги замедляются, но я не останавливаюсь.

– Она истекла кровью, – кричит он.

Выход уже совсем близко. Я толкаю решетчатую дверь и выхожу на тротуар, где забиваюсь в нишу между зданиями. Прижавшись спиной к кирпичу, задерживаю дыхание. У меня болит голова, задняя часть шеи пульсирует.

Меня нелегко потрясти. Я имела дело с гораздо более настойчивыми полицейскими, когда давала показания в суде. «Меня застигли врасплох», – говорю я себе. За несколько мгновений до его вторжения я была чертовски уязвимой.

Но я не могу убедить себя. Я чувствую дурноту, когда в памяти всплывает образ доктора Дженкинс и ледоруба. Смерть в результате черепно-мозговой травмы – медленный и особенно жестокий способ умереть. По сути, вы не истекаете кровью – не так, как изобразил детектив Фостер. Скорее, опухоль внутри черепа разрушает мозг, обрывая работу жизненно важных органов.

И все же я вижу гениальность ее смерти, ее кончины, задуманной так, чтобы соответствовать ее преступлению. Я не сомневаюсь, что Грейсон заманил доктора в созданную им ловушку, но меня это не пугает. Не так, как надеялся детектив.

Моя связь с Грейсоном гораздо глубже, чем просто перенос.

Когда я смотрю ему в глаза, я вижу себя. Не отражение женщины, а пустое эхо моей запятнанной души.

Если он – зло, то мне грозит опасность влюбиться в дьявола, или я сама дьявол?

Я снова прижимаю голову к стене, достаточно сильно, чтобы выбросить эту мысль из головы. Затем я иду домой.

Несмотря на страх, я все еще контролирую разум и эмоции. И я отказываюсь признавать, что влюбляюсь в пациента. Я отказываюсь влюбляться в убийцу.

Глава 11

УЗЫ

ЛОНДОН

Как много людей могут сказать, что они заглянули в глаза убийце?

Большинство никогда не столкнутся с такой реальностью. Это фантастика, которую можно увидеть только по телевизору, на безопасном расстоянии от любых угроз или развращенности. Для меня это ежедневный вызов.

В первой паре глаз, в которые я смотрела, таилась душа убийцы.

Глаза, в которые я смотрю сейчас – теперь я отчетливо могу различить, что они голубого стального цвета – смотрят на меня. Понимающий взгляд Грейсона видит меня насквозь, и каждая молекула моего тела восстает в отрицании, желая демонстративно отринуть эту правду.

Он не знает... Он не может знать. Но паранойя одерживает вверх над логикой.

– Тот, кто убийствами поддерживает свое безумие – фанатик, – говорит Грейсон, прерывая мои мысли. – Вы считаете себя фанатиком, доктор Нобл? Или просто... страстной?

Я сажусь ровнее, делая небольшие резкие выдохи, чтобы уменьшить давление в спине. С тех пор, как вчера вечером я сбежала от детектива, у меня началась полномасштабное обострение.

Я снова меняю положение и отвечаю:

– Вольтер.

Улыбка Грейсона отражается в этих ледниковых глазах.

– Все верно.

– Но вы процитировали его лишь частично. В первой части говорится, что энтузиаст берет восторг и грезы и воплощает мечты в реальность. Как вы думаете, в чем разница между энтузиастом и фанатиком? Как вы думаете, что хотел сказать Вольтер?

– Это не основы классической литературы. Я задал вам вопрос.

Я поджимаю губы. Мне не нужно много времени, чтобы обдумать ответ.

– Я со страстью отношусь к своему делу.

Он качает головой.

– Это шаблонный ответ.

– Так что же вы хотите?

Его взгляд останавливается на моем лице, и меня поразило напряжение, которое я там увидела.

– Мы еще не готовы к тому, что я хочу, – говорит он. – Начнем с того, чего я не хочу. Никакой отработанной или отрепетированной психочепухи. Будьте честны со мной.

Я глубоко вздыхаю, чувствуя усталость от наших сеансов. Предполагается, что во время терапии сломается пациент, а не врач. Но его стены такие же прочные, как в тот день, когда он вошел в мой кабинет.

Я поднимаю папку с пола и кладу себе на колени.

– Вы хотите говорить прямо?

– Да.

– Поскольку вам не запрещено говорить то, о чем думаете, вы хотите того же от меня.

– Да.

Я смотрю на него.

– Скажите мне, Грейсон, каково это иметь возможность и силу просто выпаливать все, что у вас на уме, и не заботиться о том, как это воспримут.

Уголок его рта приподнимается.

– Освобождающе.

Я облизываю губы. У меня слишком пересохло во рту, чтобы говорить. Я позволила ему залезть мне в душу, и он наслаждается моим смятением.

– Это считается безумием? – Спрашивает он. – Это огорчает всех этих самодовольных хренов, на которых нам на самом деле наплевать?

– Свобода делать и говорить то, что хочет один человек, всегда беспокоила других, – признаю я, но тут же продолжаю. – Вам это может показаться бессмысленным, но именно поэтому общество предпочитает скрывать сокровенные мысли. Чуткий человек не хочет никого обижать или доставлять неудобства окружающим. Чтобы… вписаться, за неимением лучшего слова, мы должны… – я замолкаю, не в силах завершить мысль.

– Мы, доктор? – Грейсон придвигается вперед. – Скажите, что мы должны делать.

Я отбрасываю челку с глаз и поправляю очки.

– Управлять нашими страстями.

Он агрессивно смотрит, обезоруживающий взгляд словно препарирует меня.

– Как это сделали вы?

Я замираю от страха.

– Что?

– Вписались. Вы справились со своими страстями или просто живете в иллюзии?

Я с хлопком закрываю папку.

– Этот сеанс определённо двигается не в ту сторону, и поэтому он окончен.

Я встаю со своего места.

– Но у нас останется всего лишь одна встреча.

Обида в его голосе звучит настолько искренне, что я останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему.

– Я уже закончила и подготовила все бумаги для суда. Нам больше не придется встречаться. – Я выдергиваю страницу из папки и вздрагиваю. – Черт. Порезалась бумагой.

На кончике пальца появились красные бусинки.

За секунды, за которые я оцениваю ранку, Грейсон двигается. Он хватает меня за руку и тащит к себе. Его хватка служит двум целям: не дать мне сбежать и заставить кровь прилить к ранке.

Он берет палец в рот. Рев наполняет уши, сердце бешено колотится от ощущения, как он высасывает кровь. Я чувствую это тыльной стороной колен, ощущаю электрический ток, пробегающий по телу, от которого подгибаются ноги.

– Остановись. – Еле слышно произношу я, но этого достаточно.

Грейсон отстраняется и отпускает мою руку. Он поднимает цепь с пола, скользит ею по ладони, затем потирает узор на замке.

– Боюсь, что, когда дело касается тебя, Лондон, я никогда не смогу обрести такой контроль.

Я отступаю, увеличивая расстояние между нами.

– Это не имеет значения. В любом случае, это конец.

В его бледных глазах вспыхивает гнев.

– Твоя ложь на меня не действует. Ты чувствуешь все то же, что и я.

Я качаю головой и отхожу еще на шаг.

– Неправда. И ты не можешь чувствовать. Ты не способен на это.

Помимо выброса адреналина в кровь я чувствую явный укол лицемерия.

Письменный стол с тревожной кнопкой находится всего в нескольких футах от меня. Как только Грейсон встает, я бросаюсь к столу. Я слышу лязг цепей, но знаю, что я в безопасности, ведь он не сможет меня достать. Волна облегчения прервалась, когда он схватил меня сзади и швырнул на край стола.

Прижавшись грудью к моей спине, он закрывает мне рот ладонью. Я тянусь к кнопке, но его рука оказывается первой. Он хватает меня за запястье и отводит руку, а затем упирается ладонью в дерево, прижимая меня к столу. От обрывистого дыхания внутри все горит.

– Мы не выйдем отсюда, пока ты хоть раз не признаешь правду.

Шеей ощущаю его теплое дыхание. Рот касается моего уха.

Я с усилием моргаю, когда он кладет на стол тонкий кусок металла. Узнаю серебряный язычок от пряжки ремня. Мысленно проклинаю себя. Я была так одержима тем моментом, когда он пленил меня. Его рука скользнула по моему бедру… другая крепко держалась за мою талию. Он использовал меня, черт возьми. Как слепа я была. Как наивна.

– Ты бы никогда не была так беспечна, если бы не хотела снять эти цепи. – Он усиливает хватку, позволяя мне почувствовать цепь, все еще сковывающую его запястья. Холодный металл трется о спину. – А теперь скажи правду.

После чего его рука исчезла. Я задыхаюсь, цепляясь ногтями за стол.

– Я буду кричать, – угрожаю я.

Он перекидывает цепь через мою голову и закрепляет на шее, сильнее прижимая мою спину к груди.

– И я раздавлю тебе трахею.

Звенья цепи пощипывают кожу, пока он угрожает в ответ. Но затем так же внезапно он ослабляет цепь, позволяя мне сделать беспрепятственный вдох. Только когда страх быть задушенной исчезает, возникает новый. Грейсон задирает мне юбку.

– Все твои разговоры о контроле и морали… – Он раздвигает мои ноги, пальцы обхватывают бедро. – Ты девиант, Лондон. Я знаю, как ты живешь – прячешься в темном уголке.

Я хнычу и качаю головой.

– Вы ошибаетесь, Грейсон. Вы все это придумали...

– Перестань. – Он зарывается пальцами в мои волосы и дергает. Пучок распускается, и он прижимается ближе, чтобы понюхать волосы. – Я хочу, чтобы ты доказала, как хорошо справляешься со своими страстями. – Другая рука поднимается на дюйм выше. Живот дрожит от этого ощущения. – Если ты не возбудишься, я пристегну себя наручниками к полу и никогда больше к тебе не прикоснусь. Но если ты... тогда ты исповедуешься мне во всех своих грязных грехах.

Он тянет меня за ногу, раздвигая их, двигаясь вверх по бедру. Он окружает меня, край стола впивается в живот, но боль только усиливает чувственные ощущения от каждого его прикосновения. Глубоко внутри расцветает боль, пульсация вызывает жар между ног… и я знаю, что он это чувствует. Я зажмуриваюсь.

Когда он достигает сосредоточия жара, я вздрагиваю. По шву нижнего белья скользит палец, дразнящая угроза, прежде чем он полностью меня хватает. Я взбрыкиваю, но он проводит пальцами, надавливая на лобок и вызывая новую волну возбуждения.

У него вырывается низкий стон.

– Я могу чувствовать тебя сквозь тонкий слой ткани, Лондон. Ты влажная.

Его слова вонзаются в меня как пули, и каждая точка удара взрывается. Каждое поглаживание зажигает меня, как взмах спички, и у меня больше нет сил. Контроль ускользает, как песок сквозь пальцы, когда мои руки разъезжаются по столу, а желание вырываются на волю.

– Ты возбудилась, – говорит он. – Так же, когда смотрела мои видео. – Он с силой сжимает мое горло. – Признай это.

Я прерывисто выдыхаю.

– Нет.

– Врушка. Ты не могла оторвать взгляд от экрана, да? Расскажи, насколько ты возбудилась, когда следила за пытками Жизель. Ее конечности связаны, тело растянуто… пока она не исповедуется в грехах.

Раньше он никогда не называл своих жертв по имени. Это кажется слишком интимным, и эта интимность вызывает во мне страстное желание, пробуждая голод.

– Признайся, – выдыхает он мне на ухо. Он усиливает хватку на горле, прижимая мою голову к плечу. – Признай правду, Лондон.

Я изо всех сил пытаюсь удержать последний кусочек контроля, отказываясь признавать, что я чем-то похожа на него, пока он не просовывает руку под трусики – и уже касается меня без всяких преград. Цепочка трется о грудь, стимулируя чувствительные пики.

– Я не могу, – выдавливаю я.

– Твое тело говорит правду, даже если ты врешь.

Затем он проскальзывает внутрь меня, его пальцы мастерски двигаются, как будто последние три месяца он изучал меня. Я охаю и отталкиваюсь от него, не в силах сдержать ответной реакции тела. Он глубоко проникает в меня, и все, что я могу сделать, чтобы не упасть, это схватить его за шею и прижаться к нему.

– Сейчас я внутри тебя… – Зубы задевают мое плечо. – Под твоей кожей. Я хочу сломать тебя, чтобы собрать воедино. – Он сжимает руку, от нехватки кислорода у меня начинает кружиться голова, но я очень хорошо осведомлена о каждой эрогенной зоне на своем тела – и хочу, чтобы он поработал над всеми.

Мне не нужно говорить это вслух: он прав. Тело предает меня каждым стоном и движением, когда я ищу разрядки. И когда он разрывает блузку, я его не останавливаю. Я выгибаюсь к его груди и прижимаюсь ближе, когда он стягивает бюстгальтер, чтобы коснуться меня – кожа к коже.

Мы превратились в клубок конечностей и плоти, и стремимся стать еще ближе. Я замечаю чернила на его руке и на этот раз так близко, что я могу обрисовывать узор из кусочков паззла. Меня охватывает дрожь, заставляя мурашки пробежать по коже.

– Я – паззл, который ты собираешь по кусочкам, – шепчу я.

Он издает рычание. Его пальцы входят глубже, надавливая сильнее, он больше не сдерживается. Он толкает меня на стол, моя грудь прижимается к прохладной деревянной поверхности. И по мере того, как его пальцы погружаются еще глубже, стимуляция сосков доводит меня до предела.

Я слышу, как рвется ткань, чувствую трение о кожу бедра, когда он рвет трусики. Затем он обхватывает меня за талию и переворачивает лицом к себе, и теперь уже нет никакой возможности отрицать то, что происходит между нами.

Наши взгляды встречаются.

Он склоняется надо мной. Убирает волосы с глаз. Действие настолько нежное, что у меня перехватывает дыхание.

– Ты моя идеальная пара.

Я вздрагиваю от его слов.

– Тебя это пугает? – Спрашивает он.

– Да.

Губы искривляются в жестокой улыбке.

– Но ты все же хочешь этого.

Я сглатываю.

– Да.

И это все, что ему нужно. Он перебрасывает мою ногу через плечо и берет меня ртом. Я выгибаюсь над столом, желая сжечь все запреты. Я жажду быть такой же свободной, как он – и все остальное, что не имеет значения, исчезает.

Прикосновение Грейсона… он пробует меня на вкус, такой дикий и раскованный… это опьяняет. Я никогда и ни с кем не была так уязвима. Боже, восторг и чистое плотское наслаждение – это слишком. Это все, что я чувствую – все, что я хочу чувствовать.

Это блаженство. И это ад.

Я была проклята задолго до того, как Грейсон нашел меня, и именно темная частичка моей души взывала к нему.

Я горю.

Я отправила в огонь весь свой мир, чтобы насладиться этим моментом, и пока он пожирает меня, вкушает меня, поглощая силу воли, я сжигала все дотла ради него – снова и снова.

Он чувствует мгновение, когда я расслабляюсь, и поднимается.

– Посмотри на меня, – требует он. Он движется надо мной, находя рукой мою шею и заставляя посмотреть на него. Его пальцы внутри меня, большой палец с силой прижат к клитору. – Скажи это. Скажи, кто ты. Признай правду.

Его пальцы не перестают поглаживать, лелея боль, обжигающую мою плоть, в то время как другая рука сжимает мое горло. Меня захлестывают чувственные ощущения. Подступающий оргазм тянет меня вниз. Я хочу хоть раз вкусить свободу.

– Убийца.

Как только открывается правда, меня охватывает неподдельное удовольствие. Огонь опаляет мышцы и жжет кости, пожирая меня, как лесной пожар. Я слышу порочный стон Грейсона, после чего его рот оказывается на стыке моей шеи и плеча. Он впивается зубами в мою кожу, пока я трусь о его руку, преодолевая последнюю волну эйфории.

Когда я возвращаюсь на землю, в тихой комнате слышно лишь наше дыхание, тяжелое и громкое. Ко мне возвращаются чувства. Осознание того, где мы находимся, что мы сделали. Возвращение в реальность ощущается как удар.

Грейсон гладит меня по шее, осматривая следы, которые он наверняка оставил.

– Я понимаю тебя. Нечего стыдиться. – Он целует меня мягкими и требовательными губами, что полностью контрастирует с примитивным актом, который мы только что пережили.

Дикость. Мои кожа и разум чрезмерно чувствительны. Кровоточащие от его резких прикосновений.

Я позволяю нашим языкам переплетаться в поцелуе, моя ладонь прижимается к его груди, считая громовое сердцебиение. На вкус он как дурман. Как наркотик. Как свобода. Я чувствую его эрекцию, когда он проталкивается между моих ног, снова разжигая возбуждение… И я отворачиваюсь, прерывая поцелуй.

Я отталкиваю его. Одергивая юбку, говорю:

– Ты должен идти.

Я сползаю к краю стола, но он удерживает меня за бедра.

– Я понимаю, как ты напугана, – говорит он. – Этот момент, когда ты в первый раз произносишь это вслух… Дороги назад нет, Лондон. Ты и так слишком долго держала это взаперти. Как только ты спустишь монстра с поводка, то уже не сможешь снова его запереть.

Несмотря на то, что Сэди предупредила об этой пугающей неизбежности, я с вызовом смотрю ему в глаза.

– Посмотрим.

Я отталкиваю его и направляюсь в ванную, по пути схватив порванное белье. Брызгаю прохладной водой на лицо, избегая смотреть в зеркало. Если посмотрю, то увижу эти преследующие меня воспоминания, а сейчас я слишком слаба, слишком уязвима, чтобы противостоять им.

Успокоившись, я поправляю блузку и возвращаюсь в кабинет, где Грейсон снова прикован к полу наручниками. Все кажется таким... безмятежным. Как будто последние полчаса были только фантазией.

Он смотрит в мою сторону.

– Значит, завтра в то же время?

Еще недавно я чувствовала себя такой уверенной, такой удовлетворенной. Теперь на этом месте пустота. Я выхожу из кабинета, чтобы позвать офицера.

Глава 12

ГРОБНИЦА

ГРЕЙСОН

Общак, также известный непосвященной публике как «Общий блок», имеет свои преимущества. Здесь не такие строгие правила, поэтому ловкий парень может приобрести определенные труднодоступные предметы, если предложит подходящую цену.

Немного сложнее воспользоваться этой валютой в условиях повышенной безопасности, но и это возможно. Все сводится к спросу и предложению. Вещи, которые мы воспринимаем как должное на воле, в тюрьме имеют гораздо большую ценность. Снаружи, если вам нужен рецепт, вы идете в аптеку. Здесь вы должны заплатить правильному охраннику.

До моего перевода оставалось меньше сорока восьми часов, а время – мой враг. Быть запертым в этой камере – все равно, что быть погребенным в гробнице. Для внешнего мира я уже мертв.

И так же, как мертвому не нужно имущество, я обо всем позаботился. Моя камера – пустой, чистый лист, готовый к новому жителю. При подготовке к переезду в Нью-Касл было выброшено все – все, кроме паззла с Лондон.

Фотографии, исследования, доказательства моей одержимости… все исчезло. Все заперто внутри меня. Заперто, заперто. И только у одного есть ключ.

Я смотрю на законченный портрет Лондон, где каждая изогнутая деталь идеально сочетается друг с другом, стыки на ее лице представляют собой тонкий лабиринт, который я снова и снова наносил на карту.

Я прикасаюсь к скошенным краям, вспоминая ее вкус, похожий на сладкую сирень. Ощущать ее в своих руках. Мягкое тело, прильнувшее к моему, рассыпающееся под моим прикосновением. Когда кусочки соединяются вместе, ты испытываешь пьянящее удовлетворение, не похожее ни на что другое в этом мире.

Мы совершенная пара.

Испытав это совершенство, это в высшей степени соблазнительное удовлетворение, вы уже не сможете жить без него. Она становится необходимостью, частью моей зависимости, и так же, как я не могу преодолеть свою манию, отсутствие Лондон вызывает беспокойство, меня пожирает страх, что я не смогу ею обладать.

Я расхаживаю по камере. Как животное в клетке, ждущее, когда распахнутся ворота.

Мы проходим испытания. Она не сможет запереть зверя, спущенного с поводка, а я не могу вернуться к тому человеку, которым когда-то был. Этот человек знал только один способ выживания: в одиночку. Изоляция – это инстинкт выживания. Но я больше не жажду изгнания, чтобы принять покаяние – я нашел единственное, что может освободить меня, и за это я убью.

Возле камеры раздаются шаги. Тяжелый стук ботинок по цементу вызывает у меня приступ адреналина. Я слишком этого хочу.

– Доставка из «общака», – объявляет охранник, показывая в окошко пакет. Он держит его на своей стороне и, прищурившись, смотрит на меня. – Это было недешево.

Я стою на некотором расстоянии от двери.

– Я удвою платеж и переведу его на твой счет.

Он смеется.

– Думаю, ты уже не сможешь потратить эти деньги, когда умрешь. – Он толкает посылку.

Я хватаю пакет и прячу за спиной. Ощупываю содержимое.

– Если спросите меня… это пустая трата денег. Мог получить то же самое в лазарете. – Продолжает он бормотать себе под нос, уходя.

Как только гаснет свет, разворачиваю бумажный пакет. В небольшом мешочке лежат три большие белые таблетки. Я с улыбкой читаю оттиск. Пенициллин.

Взять с собой лекарства будет непросто. Я открываю пустую коробку от паззла и отодвигаю картон вдоль края, а затем запечатываю внутри таблетки. Я вздрагиваю от мысли о том, где мне придется прятать таблетки, когда придет время.

Прежде чем исчезнет оранжевое свечение верхнего освещения, я снимаю велорукава и становлюсь на колени перед карманным зеркалом, прислоненным к столу. Я наклоняюсь назад, чтобы посмотреть на свежие чернила между лопатками.

Самой сложной частью были наброски. Надо было убедиться, что изгибы выровнены, что линии гладкие. Я выкапываю чернила и заточку из полого отделения в основании койки. Нелегкий подвиг – держать охранников в неведении относительно контрабанды. Щепку от скамейки длиной с указательный палец, которую я подобрал во дворе, я использую как ручку для тонких острых зубчиков, которые мне удалось стащить с кухни. Еще один плюс от моей связи с общим блоком.

Расставляю точки словно иголкой, чтобы растушевать черными чернилами. Обмокнуть и проколоть. Повторить. Это утомительный процесс, но результат стоит затраченных усилий. Сосредоточившись на процессе, я представляю ее руку – чернила, которые она так старается скрыть.

Затем, после утомительного повторения, на штриховку накладывается самый важный элемент. Я не могу забрать модель с собой, но могу снять размеры и перенести особенности. Формула. Все важные детали нужно спланировать заранее. Запасы. Проверить список предметов. План исполнения.

И самое главное: Лондон.

Без нее ничего не получится.

Рука дрожит, предвкушение подпитывает мой адреналин.

Лондон утверждает, что я не способен чувствовать – что я психопат без капли эмпатии.

Не могу сказать, что я не согласен с ее оценкой.

Однако есть разные виды психопатов. И, как и многие ее коллеги, она не осознает, что неэмпатичный вид может существовать и существует.

Я тому доказательство.

«Ограниченный круг сопереживания» – вот как это называется, но для того, чтобы это понять, легче всего провести параллель с мертвым деревом. Представьте, что у дерева отрезали все ветви. Это дерево всю свою жизнь было в темноте, медленно умирая и разлагаясь, и вдруг на него посветило солнце и из ствола вырывается крошечная веточка. Стебель тянется к солнцу, приближаясь к единственному свету, который он когда-либо знал.

Одна живая конечность на мертвом дереве.

Лондон – это солнечный свет, и эта новая веточка – чувства, которые я могу испытывать только к ней.

Для моего вида любовь трудна, но не невозможна.

С каждым разрывом на коже, каждым пятном на плоти, я иду вразрез со своей природой, чтобы доказать ей это. Как и многие неизведанные магистрали, дорога любви и сочувствия была непривычным путем для нейронов в моем сознании. Если не заботиться о чем-то, оно умирает. Я родился со способностями, как любой другой человек рождается со способностью чувствовать, сопереживать, любить – только мне никогда не приходилось проявлять эти эмоции. Они слабы и неразвиты.

Безделье – мать пороков… и все что из этого следует.

Я улыбаюсь про себя.

А потом была она. Сработали синапсы, открывая забытую и бездействующую дорогу. Я никогда не чувствовал никакой связи с человеком...

До нее.

Я жажду этого диковинного ощущения. Жажду взрастить это темное маленькое семя, что она посеяла в моей душе. Моя собственная версия любви может быть извращенным существом, но это создание голодно и требует, чтобы его накормили.

Глава 13

РАЗОБЛАЧЕНИЕ

ЛОНДОН

Я вытащила из чемодана все юбки. На кровати уже валяется куча черных и серых брюк, пока я пытаюсь подобрать наряд, который не соблазнит ни меня, ни Грейсона, одновременно размышляя о сегодняшнем сеансе.

С губ срывается невесёлый смешок. Я бросаю пару старых брюк в открытый чемодан. Сеанс. Вот как я это называю. Позволить пациенту – очень больному пациенту – сделать мне куни в моем же кабинете.

Я с проклятием застегиваю чемодан.

Пациенты и раньше находили меня привлекательной. Как я призналась Сэди, я много раз имела дело с переносом… но никогда на таком уровне. Никогда с такой интенсивностью и искушением. И я никогда не поддавалась этим искушениям – никогда не позволяла случиться тому, что произошло сегодня в моем офисе.

Я закрываю глаза и падаю на кровать. Кожу все еще покалывает, и я все еще чувствую тепло от его прикосновений. Я непросто испытывала соблазн затеряться в том моменте экстаза, рискнуть слишком многим… это было опасно. Вот почему я собираюсь приехать в Нью-Касл пораньше. Чтобы оказаться от него на расстоянии шестисот миль и покончить с этим испытанием.

Мобильный, лежащий на прикроватной тумбочке, вибрирует.

Я хмуро смотрю на телефон, прежде чем развернуться и схватить его.

– Доктор Лондон Нобл.

– Доктор Нобл, это генеральный прокурор Ричард Шэфер. У вас есть минутка поговорить?

Я сажусь.

– Да, конечно. Чем могу помочь, мистер Шэфер?

– Просто хотел поздороваться и убедиться, что вы получили материалы, которые отправил мой офис.

Убираю челку с глаз.

– Спасибо. Да, хотя и не подозревала, что вы сами будете выступать в суде. – Ноутбук стоит у изножья кровати. Я притягиваю его к себе и открываю.

Честно говоря, занимаясь завершением оценки Грейсона и нашими сеансами, я так и не посмотрела на новые материалы. Другой психолог сказал бы, что я подсознательно избегаю их, так как не могу справиться с вероятным исходом, и это могло быть правдой.

Пока генеральный прокурор продолжает объяснять, почему он лично возглавляет это дело, я просматриваю доказательства. У них есть собственный свидетель-эксперт – местный терапевт, специализирующийся на душевнобольных, который свидетельствует, что в тюрьме Грейсон будет опасен. Для себя и для других.

Я усмехаюсь.

– Простите? – тушуется Мистер Шэфер.

– Я ценю вашу уверенность, – оправляюсь я, – но эти показания экспертов, подтверждающие, что Грейсон Салливан будет опасным заключением? Мистер Шэфер, при всем уважении, он провел более года в тюрьме без каких-либо дисциплинарных взысканий. Он был образцовым заключенным.

Прокурор прочищает горло.

– Да, образцовый заключенный… в одиночной камере. Без взаимодействия с другими преступниками. Боюсь, что у тюрьмы Нью-Касла нет того же финансирования, что у штата Мэн, чтобы обеспечить необходимый контроль над Салливаном. – Туше. – Вы главный психолог в этой области. Вы часто выступаете свидетелем в судебных делах об убийстве…

Моя спина напрягается. Остерегайтесь людей, которые начинают отвешивать вам комплименты еще до того, как узнают вас – они усыпляют вашу бдительность перед тем, как атаковать.

– И именно вы заявили, что невозможно доказать реабилитацию без предварительного тестирования субъекта в нерегулируемой среде.

А вот и атака. Он сделал домашнее задание.

– Так что вы можете понять сомнения властей. Салливан просто слишком большая угроза, слишком большой риск. – Он громко вздыхает. – А еще есть семьи, доктор Нобл.

– А что насчет них?

– Знаете ли вы, что совсем недавно Верховный суд отклонил постановление об отмене смертной казни в Делавэре? В первую очередь в ожидании этого дела. Это говорит о многом, доктор.

– Это говорит о страхе и невежестве, мистер Шэфер. По моему профессиональному мнению, Салливан не представляет угрозы для кого-либо внутри исправительного учреждения. Он жаждет стабилизировать хаос в этом мире, а в такой структурированной среде он просто отсутствует.

Собеседник выдерживает долгую паузу.

– Я уверен, что, как психолог, вы понимаете необходимость чувства завершения. Эти семьи заслуживают и нуждаются в таком завершении.

Он твердо придерживается своих взглядов. Ничто из того, что я говорю сейчас или скажу на суде, этого не изменит.

– Я глубоко сочувствую семьям. Я всегда стараюсь передать это во время дачи показаний.

– Но это ваша окончательная позиция.

Я расправляю плечи.

– Именно. В противном случае я бы оказала плохую услугу своей профессии.

– Понимаю. Спасибо, что уделили время, доктор Нобл. Счастливого пути!

Звук обрывается, звонок завершается.

Я откладываю телефон в сторону и бросаю взгляд на папку, в которой хранится мой отчет по Грейсону.

Независимо от моих личных ощущений, с профессиональной точки зрения, отправить пациента в камеру смертников – тяжелое бремя для любого врача. Решение суда зависит от моих показаний, жизнь Грейсона балансирует на весах. Вторая попытка обвинения связаться со мной и поговорить только еще больше это доказывает.

Поскольку генеральный прокурор лично выступает за то, чтобы Грейсона приговорили к казни за его преступления, весы правосудия склонятся не в лучшую для него сторону.

Я открываю папку и начинаю дорабатывать отчет. Мой страх полюбить человека, способного на такие зверства, не может стоять на пути того, что я в глубине души считаю правильным.

Скоро Грейсон окажется в сотнях миль от меня. Я никогда больше не увижу его и не заговорю с ним. Чего тут бояться?

***

Звуки из моих кошмаров оживают, когда я вхожу в исправительное учреждение Котсворта. Я стою перед решетчатой дверью, пока охранник проводит по моему телу ручным металлоискателем.

– Чисто.

Он отходит в сторону, и громкое жужжание предшествует лязгу открывающегося дверного механизма. Дверь открывается, и я с силой шагаю вперед, заставляя себя войти в тюрьму. Сунув папку под мышку, радуюсь тому, что эта часть учреждения не граничит с камерами, где меня приветствовали бы свисты и возгласы.

Я попросила о приватном сеансе с пациентом перед его судом. Надзиратель без колебаний предоставил мне эту привилегию.

Меня ведут к другой зарешеченной двери, где второй охранник прикладывает карточку-ключ, чтобы я могла войти. Дверь открывается, и на другой стороне появляется Грейсон. Сердце подскакивает к горлу, свист в ушах на мгновение дезориентирует меня.

Я не ожидала, что он уже будет меня ждать. Мне нужно было больше времени, чтобы… подготовиться. Я захожу в комнату и поворачиваюсь к охраннику.

– Вы мне не понадобитесь. Спасибо.

Он бросает на меня презрительный взгляд, затем впивается взглядом в Грейсона.

– Я должен все время находиться в пределах семи футов от него. Буду ждать прямо за этой дверью. – Охранник проверяет ремень, демонстративно поправляя электрошокер.

Наконец, мы остаемся одни, дверь закрыта, и я смотрю на своего пациента. Строго говоря, в пределах этой комнаты он не обязан быть прикован к скамейке, но его лодыжки и запястья в наручниках и прикованы цепями. Он сидит в центре, свесив руки между ног. И смотрит на меня.

Пространство между нами кажется слишком незначительным, воздух слишком разреженным, а расстояние слишком коротким.

– Здесь нет камер, – говорит он. – Никто не смотрит. Если ты думала, что они могут спасти тебя от меня.

Я кладу папку на стол, единственный щит, который у меня есть.

– Я знаю, что мы одни. Я попросила об этом. Но, находясь здесь... я несу большую ответственность за свои действия.

Он улыбается.

– Чувство вины не заставило себя ждать. Не так ли, детка?

Я поправляю очки, игнорируя его язвительный комментарий.

– Сегодня я пришла к вам, не как врач, не на наш последний сеанс, а как женщина, чтобы сказать, что все, что бы ни было между нами, кончено. Это вышло из-под контроля, и, может быть, это моя… Нет, я профессионал. Вина лежит только на мне. Я поступила неэтично, а то, что произошло вчера… было неуместным.

Он растягивает губы в улыбке, голубые глаза все так же холодны.

– Неуместно? Не думаю, что это подходящее слово. Это было чертовски сногсшибательно. Я попробовал твои желания на вкус. Я чувствую их даже сейчас. Эта темная навязчивая идея, которая развращает тебя, делает тебя моей.

Я упираюсь руками в край стола. Любовь к нему отправит меня прямиком за грань рассудка. Я должна освободиться от этого, освободиться от него.

– На суде я буду выступать за помилование, Грейсон. Принимая во внимание жестокое обращение, которому вы, вероятно, подвергались в детстве, а также условия воспитания, вы росли в идеальной – как по учебнику – среде, способствующей развитию психотического расстройства.

– Это твое профессиональное или личное мнение?

– И то и другое. С надлежащими лекарствами и терапией вы сможете приспособиться к нормальной жизни.

– К нормальной жизни… за решеткой.

– Конечно.

– По-настоящему садистский подход. И ты еще утверждаешь, что совсем не похожа на меня. Почему бы тебе заодно меня не кастрировать? Это было бы менее жестоко и гораздо менее мучительно.

– Я не знаю, чего еще вы хотите. Это все, что я могу вам предложить.

– Я хочу тебя. Ты мой доктор. Так будь гребаным доктором.

– Это невозможно. Я пришла сюда из вежливости. После суда вы больше никогда меня не увидите.

Он вскакивает на ноги. Моя реакция запаздывает, я слишком поздно вспоминаю, что он не полностью ограничен в движении. Когда он приближается ко мне, я отступаю назад.

– Грейсон, все кончено. – Я поднимаю руки. Кандалы на лодыжках замедляют его приближение, но не останавливают.

– Это никогда не кончится. – Он встает между дверью и мной. – Чтобы это закончилось, один из нас должен умереть.

От страха перехватывает дыхание.

– Позволь мне уйти.

– Мы оба не сможем хранить твой секрет, Лондон. То есть, если не проработаем его во время наших сеансов. – Он проводит пальцами по изгибу моей груди.

– О чем ты говоришь? – Мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Чем ближе он подходит, тем меньше размером я чувствую себя по сравнению с ним.

Он прижал меня к стене.

– Небольшие городки такие консервативные, им сложно подозревать одного из своих. Никто не хочет думать, что среди них прячется убийца.

Я прижимаюсь спиной к стене, когда он возвышается надо мной.

– Но ты знала правду и сделала то, что у тебя хорошо получается. Соврала. И с тех пор ты лжешь. Даже самой себе.

Я сглатываю.

– Я сейчас закричу.

– Давай, – дразнит он. – И я соглашусь на интервью с первым попавшимся репортером и объявлю, что твой отец был монстром, которого ты прикончила.

Из комнаты словно исчез весь воздух. Флуоресцентные огни мерцают и гудят, мое дыхание становится слишком громким, пока я пытаюсь втянуть воздух в сжавшиеся легкие.

Он облизывает губы, его тело прижато к моему.

– Кусочки паззла были на виду... их просто нужно было соединить вместе.

– Ты сумасшедший. Ты бредишь. Построил вокруг меня альтернативный мир, который не имеет ничего общего с реальностью...

Он накрывает мои губы своими, заставляя замолчать. Поцелуй жесткий, чувственный и грубый. Я стону ему в губы, а потом упираюсь ладонями в его грудь и толкаю, разрывая связь.

Он снова садится, не отрывая взгляд от моего лица.

– Все те пропавшие девушки. Ты видела их? Видела, как их пытали? Как долго ты была соучастницей, прежде чем решила убить своего отца?

Стены белой комнаты начинают дрожать по краям. Покрываются красными трещинами. Я закрываю глаза. Чернила на руке горят. Я накрываю их ладонью и потираю обожжённую плоть.

– Три месяца.

Стоило сделать признание, как меня охватило чувство облегчения. Давление в голове немного ослабевает. Я открываю глаза. Ожидаю увидеть высокомерие на лице Грейсона, наконец-то сломившего меня, но он мрачно смотрит на меня с пугающим удивлением в глазах.

– К счастью для тебя, коронер был пьян. Не смог отличить предсмертные травмы от посмертных. Не автомобильная авария убила твоего отца. Он уже был мертв, когда ты решила врезаться в дерево.

Я с тревогой смотрю на дверь.

– Все это домыслы.

– А большего мне и не надо. Одних слухов будет достаточно, чтобы тебя уничтожить.

Он прав. Если сейчас начнется расследование против моего отца, с применением передовых технологий и полицейских процедур, то можно будет доказать, что это он был Жнецом Холлоуза. По слухам, этот монстр похищал молодых девушек посреди ночи. Так матери говорили дочерям, чтобы они не бродили поздно по городу.

– Что он сделал с телами?

– А что вы сделали с телами? – Задаю встречный вопрос.

По его лицу скользит жестокая улыбка.

– Конечно же, похоронил их.

У меня дрожат руки. Семейный дом по-прежнему зарегистрирован на мое имя. Стоит заброшенный с мертвым садом и бесплодным полем кукурузы. Сгнил до основания. По факту, я владею кладбищем.

– Вы должны рассказать семьям, где покоятся их близкие, Грейсон. Если вы это сделаете, суд будет более благосклонен.

Он поднимает бровь.

– Я расскажу, если ты расскажешь.

Я отталкиваюсь от стены. Запускаю руку в волосы.

– Это безумие. Мне ничего не грозит.

– Куда ты собираешься?

– Я ухожу.

– Нет. Мы еще не закончили. – Черты его лица ожесточаются. – Иди сюда, Лондон.

Все, что мне нужно сделать, это постучать в дверь. Я перевожу взгляд с Грейсона на дверь, и меня охватывает страх. В насколько большую катастрофу мог превратить мою жизнь Грейсон?

Я медленно иду к нему.

– Тебе бы понравилось разрушать мою жизнь в СМИ, не так ли?

– Заманчиво… – Он хватает меня за талию и тянет к себе на колени. – Но у меня на уме нечто гораздо большее.

– Отпусти… – Я отталкиваю его.

– Мне нужно знать, что ты чувствовала, – шепчет он. – В тот момент. Когда ты его убила… как это было? Что ты использовала?

Ошеломленная, я смотрю на него сверху вниз.

– Ты монстр.

– Я твой монстр. Ответь мне, и я буду в твоей власти. Целиком и полностью. – Он гладит меня по руке. Грохот цепей заставляет меня открыть глаза. Воспоминания всплыли на поверхность. – Ты же хочешь мне рассказать.

Мое тело напряжено, он мастерски подводит меня к признанию. Мой разум вырубается, как выключатель, которым он может кликать по своему желанию, и я позволяю ему прижать меня к себе. Я сажусь на колени к человеку, который угрожает всему, что мне дорого. Моей свободе. Моей морали. Моему здравомыслию.

– Ключ, – шепчу я дрожащими губами. – У него на шее был ключ. От темной клетки в подвале, где он их держал. Я вырвала его и воткнула ему в яремную вену.

Его пальцы мягко убирают мои волосы с глаз, снимают очки. Нежное прикосновение резко контрастирует с твердостью, которую я чувствую под собой. Он возбужден.

– Что ты чувствовала? – Спрашивает он. Его рот в сантиметрах от моего, он пробует мое отчаянное дыхание на вкус.

– Я чувствовала себя… свободной, – признаю я. – Парящей. Как будто я могу сделать что угодно.

– Ты можешь, – поощряет он. – Это в твоей природе.

Острая боль пронзает грудь. Нет. Срабатывает моя внутренняя сигнализация, говорящая, что я ухожу от реальности. Я пытаюсь встать, но он крепко сжимает мои бедра. Я ощущаю его желание, он прижимается к самой интимной части моего тела. Вожделение сжигает любые намеки на разум.

Я качаю головой. Надеваю очки.

– Мы не можем делать то, что хотим. Должны быть границы, правила.

Он упирается в меня лбом.

– Мы можем создать свои собственные правила.

Мои руки скользят по его предплечьям. Нежно касаюсь шрамов, которые он носит снаружи, которые резонируют с моими внутренними ранами. Рядом с ним моя боль улетучивается, словно мы действительно управляем нашим собственным миром. И это опьяняет.

МИР БЕЗ БОЛИ.

Я с ним, и было бы так легко нырнуть в омут с головой. Просто отпустить. Никаких пряток, никакого стыда. Он нашел меня. Он раскрыл мою гнусную тайну, и он с волнением ждет, что я отпущу веревку, связывающую меня с нынешней жизнью.

Но все имеет цену. Я рискую потерять то, что делает меня человеком. Людям свойственно ощущать боль, и это значит, что я все еще чувствую.

– Нет. Я не собираюсь снова губить себя. – Я вырываюсь из его объятий и встаю, отступая, пока плечи не упираются в стену.

– Я не сдамся, – предупреждает он, но не преследует меня. – Мы созданы друг для друга. Разве ты не чувствуешь боль, когда мы расстаемся? Разве ты не хочешь, чтобы это прекратилось?

Я сглатываю. Он слишком засел у меня в голове. Мне нужно уйти.

– Охрана.

– Ты моя, Лондон. Мы можем танцевать этот жестокий танец, пока не истечем кровью или можем сдаться. Выбор за тобой. Но ты станешь моей.

– То чудовище, порожденное в грехе и смерти, погибло в автокатастрофе. Ее больше нет.

– Тогда моя миссия – воскресить ее.

Я стучу в дверь, пока она не открывается. Я бросаюсь в дверной проем, мимо охранника, не слушая вопросов, и выбегаю на открытое пространство. Свежий воздух омывает мою разгоряченную кожу, но боль преследует меня, вонзаясь в спину словно раскаленный прут.

Я кричу.

Глава 14

ОТПРАВНАЯ ТОЧКА

ГРЕЙСОН

У меня были только теории. Кусочки правды. Вырезки из газет и старый отчет коронера. Но страх – великий двигатель мысли. Все, что мне потребовалось, это пригрозить Лондон, и вот она уже вернулась в прошлое и переживает тот единственный момент экстаза, который себе позволила.

Она прирожденная убийца.

Это в нашей ДНК. Гениальный ориентир для чистильщика.

Звучит как что-то отвратительное – признать себя убийцей. Но мы все рождаемся с определенной целью. Некоторым суждено быть врачами и спасать жизни, другим – юристами и адвокатами. Так что не так с нашим призванием? Мир перенаселен и полон грязи, от которой нужно избавиться.

В наши дни с таким призванием служить только в жаркой адской бездне.

И все же это может быть красиво. Как новый вид искусства.

Я прислоняюсь головой к подголовнику, представляя, как юная, более раскрепощенная Лондон вонзает идеальную копию своей татуировки в шею отцу. Для этого необходимы немалые усилия – чистая сила, порожденная жаждой убийства. У меня начинает кипеть кровь.

Этот мужчина дал ей единственную жизнь, которую она знала, а она в одно мгновение ока его прикончила. Волосы растрепались, кожа блестит от пота, глаза сверкают. А затем на ее лице воцаряется безмятежное выражение. То самое, которое я увидел, когда ее тело обмякло после оргазма.

Я хочу вернуть это. Я хочу видеть это снова и снова.

В штанах становится тесно. Я ерзаю, перемещаю ноющую часть своего тела. Я отказываюсь давать себе разрядку, пока моя прекрасная Лондон мне не подчинится.

– Полчаса до прибытия. – Офицер Майклс оглядывается через плечо. – Когда мы приземлимся, просто дай мне один повод пустить пулю тебе в голову.

Он говорит тихо, чтобы только я мог услышать. Его праведный гнев вызывает у меня улыбку. Он тоже был создан для убийства, но он отказывает себе в этой милости. Вместо этого он выбрал профессию, благодаря которой постоянно ходит по краю, всегда держа указательный палец на спусковом крючке.

Какое мучительное существование.

Я придвигаюсь вперед, и он заметно напрягается.

– Когда придет время, эта честь выпадет не тебе.

Он кривится от отвращения.

– Сдай назад, зэк.

Я подчиняюсь, переводя взгляд на иллюминатор самолета. Прямо над моей головой лежит ящик с моими скудными пожитками, в котором хранится мой билет из этой жизни. Нет, у Майклса не будет такого шанса, потому что для этого есть слишком много других желающих.

Я склоняюсь к окну, чтобы увидеть дугу горизонта. Все, что кажется цельным и бесконечным, имеет изгиб, и всегда кончается.

Нью-Касл приветствует меня дома.

***

– Всем встать. Суд идет. Председательствует уважаемый судья Артур Ланкастер.

В зале суда раздается громкое шарканье. Скамьи забиты любопытными. Судья – худощавый стареющий мужчина, утонувший в черных одеждах. Он приказывает всем сесть, и я на мгновение оглядываюсь, ища ее взгляд.

Лондон здесь нет.

Назначенный судом адвокат толкает меня, чтобы я смотрел прямо. Сегодня утром он прислал мне в камеру черный костюм и синий галстук. Он требует, чтобы мои татуировки были прикрыты, а волосы аккуратно подстрижены. Как будто моя презентабельная внешность каким-то образом может повлиять на присяжных.

Я вижу на их лицах отвращение. Чтобы найти присяжных, которые еще не знают ужасных подробностей этого дела, пришлось бы проводить судебное слушание в глухой деревне на другом конце света.

– Не смотрите им в глаза, – советует адвокат. – Еще нет. Я скажу, когда будет пора.

Не проблема. Мне нужно взглянуть только в одни глаза. Она будет здесь. Ее экспертные показания будут заслушивать позже, но обычно Лондон присутствует во время всего заседания. Однако я не обычный пациент. Она наказывает меня за поведение – за то, что я знаю о ее грехах.

Она будет здесь.

Под столом я сжимаю руки в кулаки.

Адвокат смотрит на меня.

– Я не буду показывать кадры, использованные в предыдущем судебном разбирательстве, если в этом не будет необходимости, – говорит он. – Это может сработать, а может и не сработать в вашу пользу. Но, чтобы прояснить, – он смотрит мне в глаза, – записей убийства этих жертв не существует, верно?

Ни одной, что обнаружила бы полиция.

– Никаких записей.

– Хорошо. – Он поправляет галстук и встает.

Прошло всего несколько минут с начала судебного процесса, а обвинение, не теряя времени, разыграло самую шокирующую и ужасающую часть спектакля. Стены подпирают фотографии с места преступления, демонстрирующие увеличенные изображения жертв. Жертвы, постоянно подчеркивает обвинитель это слово, вбивая это присяжным в головы.

Называть жертв монстрами было бы слишком иронично.

Но это лишнее, они уже пережили свой суд и его последствия.

Никто не может это отрицать.

– Детектив Фостер, как были обнаружены эти новые улики? – Спрашивает адвокат у коренастого человека за трибуной.

Детектив смотрит на присяжных, когда отвечает.

– Технически это были старые улики. Просто у нас не было достаточно данных для сравнения. В то время обвиняемого не было ни в одной базе.

Признаюсь, я был небрежен. Моя первая попытка потребовала огромных усилий, я все время был на взводе. К тому времени, как я поддался желанию, я был почти низвержен. Изнуренный, уставший бороться с нуждой. Я испытывал неистовую тягу, требующую ответа – какого-то действия, которое нужно было предпринять, чтобы положить конец этим стремлениям. Я никогда не мог себе представить, что стану настолько зависим, что мне придется снова утолить эту жажду.

Убив людей, называвших меня своими родителями, я думал, что темные мысли, наконец, исчезнут. Я был их порождением и надеялся, что часть меня умрет вместе с ними. И даже переезд в Америку в нежном юном возрасте не остановил эту тягу. Ничто не могло это остановить.

Я боролся с этим слишком много лет. Уставший и опустошенный.

Первый раз произошел слишком быстро. Во второй раз я вел себя уже более осторожно. Мне нужен был определенный порядок, чтобы продолжать дальше. Я знал, что первые попытки всегда будут преследовать меня, и вот я здесь, и меня судят за неосторожное движение.

Но все же, этот кайф.

Вы никогда не сможете повторить свой первый раз. Как два влюбленных в агонии страсти, смущающиеся на первом свидании. Это так же эротично, как и чувственно.

– Преступник оставил отпечаток ладони на орудии убийства. – Детектив указывает на увеличенное изображение вала шкива. Доказательства не могут быть более убедительными. Я помню ту ночь, когда я собрал это хитроумное устройство, и моя перчатка застряла в полуоси.

– По прошествии стольких лет это дело превратилось в висяк, – подсказывает адвокат. – Что заставило вас снова запустить поиск по отпечатку ладони?

– Почерк убийцы. Способ и четкая картина Ангела убийств штата Мэн были похожи на преступления, произошедшие здесь, в Нью-Касле. Стоило попробовать, чтобы узнать, найдется ли совпадение.

– И оно нашлось, детектив? Совпадение?

– Да. – Он обращает внимание на схему рассматриваемого отпечатка ладони. Пронумерованные точки сравнения доказывают, что он действительно совпадает с моим отпечатком.

– Больше никаких вопросов, ваша честь.

Мой адвокат встает из-за стола.

– Детектив, нет никаких сомнений в том, соответствует ли этот отпечаток отпечатку обвиняемого, и поэтому он точно был на месте происшествия. Однако есть ли у вас другие доказательства?

Детектив хмурится.

– Что вы имеете в виду?

– Извините. Позвольте мне пояснить. Были ли обнаружены какие-либо другие улики, которые могли бы связать мистера Салливана с преступлениями, за которые его сегодня судят? Или это единственное доказательство, связывающее его со всеми четырьмя убийствами, которые были совершены похожим способом?

– Это главное доказательство, это верно.

– Вы хотите сказать, ваше единственное доказательство, – возражает мой адвокат.

– Протестую, – вмешивается генеральный прокурор.

– Поддерживаю. Присяжные проигнорирует это заявление.

– Прошу прощения, ваша честь. Но, детектив Фостер, мне трудно понять эту логику, этот процесс, если хотите. Давайте разложим все по полочкам для присяжных, ладно?

Детектив кивает.

– Конечно.

Я не могу оторвать взгляд от Аллена Янга, шагающего по залу суда. Он еще новичок, и держу пари, прокуратура думала, что сможет размазать и меня, и его по стенке. Его выступление отчасти театрально, но именно его способность завоевывать доверие присяжных не может не восхищать. Он им нравится, даже если меня они презирают.

– На шкиве был обнаружен отпечаток ладони мистера Салливана, но мы уже знаем, что мой клиент работал в том же рыбацком районе, что и жертва. Возможно ли, что мистер Салливан когда-либо использовал шкив для загрузки на лодку своего водолазного снаряжения?

– Это возможно, но маловероятно, – отвечает детектив Фостер. – Чартерное судно, на котором работал мистер Салливан, имеет собственное погрузочно-разгрузочное оборудование.

Янг не упускает ни одной детали.

– Но это возможно, учитывая, что в то время поступало множество отчетов о неисправном оборудовании на лодке.

Детектив нахмурился.

– Маленькая вероятность.

– Спасибо. Теперь обсудим различия между делами. После того, как вас впервые вызвали на место происшествия, детектив, вы составили первоначальный отчет, и в нем говорится, что смерть жертвы, более чем вероятно, произошла в результате несчастного случая? Что, по-видимому, потерпевший повесился из-за иска о неисправном оборудовании?

– Так и есть, но после вскрытия, я изменил мнение.

– Правильно. Судмедэксперт сообщил об ушибах, то есть синяках на шее пострадавшего, что подтверждает причину смерти от удушья. Как если бы его задушило веревкой.

– Да, все верно. Но вскрытие также выявило несколько повторяющихся ушибов. Как будто веревку натянули, ослабили, а потом снова затянули. Как будто кто-то пытал жертву перед смертью.

– Разве не может быть, что эти ушибы были вызваны тем, что жертва боролась с веревкой, пытаясь ослабить ее на шее?

– Возражение, ваша честь. Свидетель не является врачом или экспертом.

– Поддерживаю, – говорит судья. – Согласен. Детектив Фостер не в состоянии ответить на этот вопрос.

Детектив выглядит раздраженным из-за того, что ему не дали ответить.

Янг быстро меняет тему.

– Но в отличие от других мест преступления, где было совершенно точно ясно, что имеет место отвратительное убийство, это первое дело – дело, где вы нашли единственную предполагаемую улику – имеет ряд отличий, верно? Например, ловушки, которые устроил преступник для совершения убийств? Шкив ведь нельзя считать ловушкой, верно?

– Это не редкость для первого убийства, – возражает детектив. – С каждым убийством серийный преступник становятся лучше и смелее, так же совершенствуются и его методы. Разница между первым местом преступления и другими – всего лишь разница между любителем и профессионалом.

Мой адвокат улыбается.

– По вашему мнению?

– Да. По моему мнению, сложившемуся после пятнадцати лет детективной работы.

– Вы когда-нибудь допрашивали жену потерпевшего в связи с его смертью?

– Конечно. Мы допросили всех, кто был связан с жертвой.

– Но только после того, как обнаружили второе место преступления, и после того, как отозвали первоначальное заявление о случайной смерти жертвы.

Детектив Фостер ерзает.

– Все верно.

– Итак, резюмируя факты, у вас нет никаких доказательств, связывающих обвиняемого с другими убийствами, а само убийство, с которым вы можете его связать, отличается от других преступлений. Вы сами сказали, что первое преступление не столь продумано, и все же это единственное место преступления, где были обнаружены какие-либо улики. Это само по себе отклонение от почерка убийцы, не так ли, детектив? Разве методичный убийца совершит такую вопиющую ошибку? И все же вы хотите привлечь к ответственности обвиняемого по всем четырем убийствам и убить его с помощью смертельной инъекции?

– Возражение, ваша честь! Мистер Янг издевается над свидетелем.

Детектив пытается вмешаться, но Янг сворачивает речь еще до того, как судья выносит решение.

– Хорошо, хорошо. Это все, ваша честь.

– Я все же принимаю решение об исключении этого последнего заявления из протокола, мистер Янг, – говорит судья.

Я начинаю с уважением относиться к штату Делавэр. Аллен Янг почти заставил меня усомниться в собственных воспоминаниях.

– И вот вам разумные сомнения, – шепчет мне адвокат, садясь на место.

Разумное сомнение. В совершении других убийств. Недостаточно, чтобы спасти меня от пожизненного заключения… но, может быть, достаточно, чтобы не попасть в камеру смертников.

В голове появляется странная легкость, чувство похожее на надежду. Оно ощущается так же чуждо, как мои вновь обретенные эмоции к Лондон.

– Теперь, если ваш психолог поработает своей волшебной палочкой, я бы сказал, что у вас есть хороший шанс просить суд о милосердии.

– Она справится, – заверяю я его. Для него это дело также важно, как и для меня. Такой случай может заставить его карьеру взлететь. И я мудро потратил свое время на Лондон. Она будет здесь. Я в этом убедился.

– Объявляю перерыв, – объявляет судья. – Мы возобновим работу завтра в девять утра.

– Надеюсь, вы правы. Сделайте все возможное, чтобы она села за эту кафедру. – Янг собирает свои папки в портфель и уходит, оставив меня с офицерами, которые сковали меня наручниками, чтобы сопроводить в тюрьму в здании суда.

Я еще раз оглядываю зал и, сжав зубы, отмечаю отсутствие Лондон. Она будет здесь. Не только моя судьба зависит от ее показаний.

От них зависит ее жизнь.

Глава 15

ТЮРЬМА

ЛОНДОН

Первая тюрьма, которую я увидела, была в подвале нашего дома.

Мой отец превратил чрево дома в ад. В камеру, в которой он держал украденных им девочек – где он их мучил. Пока они не становились полностью бесполезными, они оставались в этой темнице, голодать в кромешной тьме, пока он не оборвет их жизнь.

Он закопал их под садом моей матери.

«Она мертва», – сказал он мне, когда я спросила его, почему… КАК он мог это сделать. – «Мертвой женщине все равно, а значит и нам не следует беспокоиться». – Таков был его простой ответ.

Первую девушку я нашла случайно. В годовщину смерти матери повсюду царила печаль. Я хотела поухаживать за ее заброшенными цветами. Отец был вне себя от ярости, когда я показала ему разложившееся тело… вот откуда я узнала. Это была необычная реакция человека – даже не просто человека, а полицейского – на обнаружение трупа на заднем дворе.

А потом я вспоминаю сияющий блеск ключа. Этот проклятый ключ, который всегда висел у него на шее. Все слилось воедино, кусочки жизни, на которые я никогда не обращала внимания, внезапно сложились в очень уродливую, злобную картину.

Подвал.

Мысли перескакивали от детали к детали, связывая их воедино, и я поняла, почему мне запрещено посещать его личное убежище. Внезапно я поняла, что находится внизу.

В течение трех месяцев я прислушивалась. В тишине ночи я кралась через дом, прижималась ухом к половице, боясь услышать то, во что мой разум не позволял мне поверить.

Слабый крик прорвался сквозь землю и проник в самую душу.

Там была еще одна девушка.

Я закрываю глаза, просто на мгновение, чтобы сосредоточиться. Воздух в этой части здания суда душный и влажный. Офицер ведет меня к камерам, где под усиленной охраной и наблюдением содержится Грейсон.

– Пожалуйста, оставьте свою сумочку и личные вещи, – приказывает офицер, ставя рядом пластиковый контейнер. – Затем проходите.

Я оставляю вещи и прохожу через металлоискатель. Мне сказали пройти по короткому коридору до последней камеры справа.

Я иду по коридору к Грейсону с теми же чувствами, с какими спускалась по тем ступеням много лет назад. Сердце сжалось. Кровь стучит в ушах.

Мне запрещено заходить к нему, можно лишь разговаривать через решетку. Через то же холодное железо, которым был заполнен подвал отца.

– Тебя сегодня не было.

Я засовываю руки в карманы куртки.

– Нет. – Это ложь. Я стояла у дверей зала суда, прижавшись спиной к стене, слушая, как идет процесс. Но Грейсон уже знает, что я лгунья.

Я втягиваю воздух.

– Ты, правда, боишься умереть?

Уголок его рта приподнимается.

– Разве не все боятся смерти?

– Это не ответ.

– Мы больше не на терапии, док.

Я молчу и жду ответ. У нас заканчивается время, поэтому казалось бы, что напряжение должно зашкаливать. Но нас окружает странное спокойствие.

– Я не боюсь смерти, – наконец говорит он. – Не так, как большинство людей. Я считал, что, как только они убьют меня, моя жизнь, моя цель… все закончится. Завершится. В этом нет ничего страшного. Я почти радовался этому, возможности избавиться от этих кровожадных порывов. – Он хищно и агрессивно следит за мной взглядом. – А потом появилась ты.

– Не понимаю, как я вообще имею к этому какое-то отношение.

Он поднимает голову.

– Ты не можешь бояться потерять то, о существовании чего даже не подозревал. Ты все изменила, Лондон. Теперь я не могу просто перестать – потому что я слишком тебя хочу. Я хочу то, во что мы могли бы превратиться вместе.

– Это бред. Даже если ты выживешь...

– Если?

Я сглатываю.

– Грейсон, мы никогда не будем вместе. Ты серийный убийца, сидящий в тюрьме. Пожизненно. – Мой голос разносится по камере, и истина слов доходит до меня, словно эхо. – Кроме того, как я уже говорила ранее, ты переживаешь перенос. Твои чувства ко мне ненастоящие.

– Потому что я не умею чувствовать.

– Да. Ты манипулятор. Ты манипулируешь эмоциями, и сам в них запутался.

Он спрыгивает с койки.

– Десимпатия⁵, – медленно произносит он. – Я подготовился. Почему ты не упомянула об этом в своей оценке? Если это так чертовски ясно, то почему в заключении об этом не сказано ни слова?

Я издевательски смеюсь.

– Десимпатичные социопаты – это миф. Мечта жен и подружек психопатов во всем мире – способ справиться с реальностью. Убедить себя в том, что мужчины, которых они любят, действительно любят их в ответ.

Черты его лица каменеют.

– Признай, что в моем случае это возможно.

– Ни за что.

Его взгляд становится расчетливым, пока он наблюдает за моим лицом. Читая на нем мысли, которые я не озвучу.

– Тогда что насчет вас, доктор Нобл? Если ты ничего не чувствуешь ко мне, зачем ты здесь?

– Не знаю, – признаю я.

Но это всего лишь еще одна ложь.

Он криво улыбается, и на щеке появляется озорная ямочка.

– А я знаю. Ты пришла узнать, расскажу ли я всему миру о твоем секрете.

Я облизала губы.

– Я устала от этого танца, Грейсон.

Он подходит ближе, кладет руки на решетку.

– Скажи мне правду о том, что произошло, и никто никогда не узнает.

Я чувствую его волнение. Его бледный взгляд светится нетерпением. Он хочет стать свидетелем того, как я заново переживаю прошлое, ощутить мои эмоции.

– Как ты узнала? – спрашивает он.

Я прижимаю руку ко лбу, зажмуриваю глаза, мысленно желая, чтобы боль в голове утихла.

– Я была бы дурой, если бы поверила тебе.

– Но это часть терапии, – говорит он. – Доверие. Пациент и врач. Доверяющие друг другу.

С моих губ срывается слабый смех. Детали незначительны. Я перечисляю их, будто зачитываю список покупок. Стерев из голоса любую эмоцию, от которой он мог бы получить удовольствие.

– Я вошла в подвал, там была девушка, – говорю я. – Она была моего возраста, слишком обезвожена, чтобы плакать, дрожащая, с красными следами от плети, кожа покрылась волдырями и синяками. – Я смотрю на него, воспроизводя воспоминания. – Она была красива. Я пыталась освободить ее, – шепчу я. – Я знала, что поступаю правильно. Но у меня не было ключа. Я не думала позвонить в полицию или побежать к соседям…

– Потому что твой отец был шерифом, – добавляет он.

– Поэтому, и потому что не хотела, чтобы кто-нибудь узнал. В любом случае, никто бы мне не поверил. Наверное. – Я качаю головой. – Я сама до конца не верила, пока не увидела ее. К тому времени было уже поздно отступать.

Я медленно подхожу к решетке, и вот уже рука Грейсона накрывает мою. Его палец гладит мой. Он касается резинки на запястье.

– Ты знала, что убьешь его.

– Да, – говорю я. – Я фантазировала об этом несколько месяцев. Обдумывая, как это сделать… что я буду ощущать… – я оборвала себя. – Я не кралась туда. Я знала, что он в курсе, знала, что он последует за мной в подвал. Я специально привела его туда. – Я отворачиваюсь.

Грейсон протягивает руку через прутья и притягивает мое лицо к себе.

– Как ты планировала убить его, Лондон?

– Я собиралась сбросить его с лестницы.

Его палец скользит по моей челюсти.

– Но в первый раз ты потерпела неудачу.

– Он был больше. Сильнее. И я видела по его глазам. Этот блеск. Как будто он меня ждал.

Меня окатывает волна стыда. Мне не нужно говорить это вслух, он меня не заставляет. Мне было шестнадцать. Как и девочке в клетке. Мой отец ждал меня.

– Он задушил ее, – продолжаю я. – Он убил ее не сразу. Играл с ней. Смотрел на меня, пока душил ее. Полагаю, в наказание за угрозы ему. Я стала бы следующей, – говорю я, и внезапно в прохладе комнаты ощущаю тот же запах сырости, как в подвале. – Я просто знала. Поняла каким-то образом. Он собирался убить меня. Поэтому вместо этого я убила его.

Большой палец очерчивает мою щеку, прежде чем коснуться шрама на ладони.

– Но не раньше, чем он кое-что забрал у тебя.

МОЮ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.

Я смотрю на покрытую шрамами кожу, испачканную черными чернилами и косметикой.

– Он хотел, чтобы я была частью этого. В то время я думала, что он пытался спасти меня… – Я поднимаю взгляд, и у меня вырывается ругательство. – Я хотела верить, что он любит меня. Любит какой-то нездоровой любовью и хочет сделать меня частью своего секрета, чтобы он стал общим. Или чтобы я перестала представлять для него грозу. Я много лет размышляла об этом и поняла, зачем он вложил в мою руку нож и покончил с жизнью той девушки. После долгих лет изучения психических заболеваний и расстройств я поняла, что это его возбуждало. Вот и все. Ничего больше.

Он скользит взглядом по моему лицу.

– А тебя это возбуждало?

Я прикусываю губу, пока рот не наполняет металлический вкус крови.

– В тот момент, когда я ощущала грубую власть лишить жизни… да. Я была не просто наблюдателем, – признаю я. – Я чувствовала каждое движение лезвия. Как нож рассекает плоть, как вибрирует, ударяясь о кость. Я погрузилась в это ощущение, прежде чем усилием заставила себя вернуться – вырвать руку из его руки. И так получилось, что лезвие пронзило мою ладонь. – Я переворачиваю ее, показывая заживший шрам. – Он позволил мне убить его. – Я убираю руку. – Может быть, он был потрясен тем, что я отказала ему, или, может быть, в конце концов, он устал от своей болезни… но в обычных обстоятельствах я бы никогда не смогла одолеть его.

– Но ты одолела.

– Он пришел убить меня. Нож он не взял. У него не было никакого оружия. Я позволила ему схватить меня за горло. Подойди достаточно близко… после чего я схватила ключ и вонзила его в шею, чтобы выиграть время. Я пошла за ножом, но он не понадобился. Я разорвала яремную вену. Он быстро истек кровью.

Я смотрю на руки, вспоминая покрывавшую их кровь.

– Затем ты решила скрыть убийство.

Я качаю головой.

– Нет. Я подстроила аварию не для того, чтобы скрыть преступление. Я планировала умереть в той катастрофе. Чтобы положить конец порочному наследию, но проснувшись в больнице раненой, но живой, я словно… переродилась. Новая жизнь. Новый шанс. – Я смотрю ему в глаза. – Я больше не та девушка. Она умерла, Грейсон. Ее я тоже убила. И нет ничего, что ты можешь сказать или сделать, чтобы вернуть ее. Мой собственный отец потерпел неудачу, поэтому у тебя нет никаких шансов. Моя воля сильнее болезни.

Он отстраняется, разрывая связь.

– Твоя боль не умерла вместе с отцом, равно как и твоя тяга к убийству. Ты смогла подавить эту потребность, работая с клиентами, но сдерживаться становится все труднее, не так ли?

Я вытираю лицо.

– Я сказала то, что ты хотел. Теперь мне нужно знать, что это останется между нами.

Его улыбка давно исчезла, он смотрит вниз и обводит татуировку с кусочком паззла на внутренней стороне предплечья.

– Тебя могут оправдать. Тебя могут даже посчитать героиней за то, что ты сделала. Но ты все же взяла закон в свои руки, что, по сути, неверно в нашей системе правосудия. Ты не лучше любого из убийц, которых лечила. Ты лицемерка и нарцисс. Ты ненавидишь меня, но больше презираешь себя.

– Поклянись! – кричу я.

Он поднимает на меня горящий взгляд.

– Я никогда не смогу поделиться тобой с другими, Лондон. Я слишком эгоистичен.

Подняв подбородок, я поправляю куртку, разглаживая складки.

– Тогда прощай, Грейсон. Увидимся завтра в суде. В последний раз.

Я ухожу от камеры и от него, оставляя позади частичку себя. Он знает мой секрет, знает о темном и пугающем чудовище, которое я скрываю не только от всего мира, но и от самой себя. Я не знаю, сохранит ли он этот секрет в тайне. Он страдает садистской симфорофилией⁶, он психопат, который любит инсценировать катастрофы, а затем наблюдать.

А что значит уничтожить меня? Для такого садиста, как Грейсон, это будет главной катастрофой его жизни.

Глава 16

ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬСТВО

ЛОНДОН

В районе здания суда в центре Нью-Касла между рядами красных дубов примостилась одна одинокая сосна. Я сижу на ступеньках здания суда и смотрю, как ее тонкие ветки трепещут на легком ветру.

Оно не принадлежит этому месту. Не знаю, как это дерево попало сюда, как оно выросло посреди городской инфраструктуры, но, скорее всего, скоро его срубят. Заменят другим красным дубом или березой, чтобы идеально выровнять улицу.

Но сейчас она здесь.

Раньше я часто смотрела на сосны из окна дома. Рядом росли высокие, плотно стоящие тонкие сосны, которые скрипели и качались во время бури. И я наблюдала, просто смотрела в густую темноту – как сосны покачивались взад и вперед, словно танцуя под какую-то мелодию. Как будто они успокаивали себя посреди всего насилия.

Это зрелище должно было приносить успокоение. Оно не должно было пугать.

Но после спокойствия, начинается буря. Ваш страх больше, когда угроза неминуема, когда она совсем рядом – ожидание воплощения худших страхов парализует больше, чем само событие.

И от бури не укрыться.

Я беру стаканчик с кофе, портфель и иду в здание суда, где жду, когда меня вызовут. Я чувствую тепло костюма, нагревшегося на солнце, и вздрагиваю, войдя в комнату с кондиционером. Допив, я выбрасываю стаканчик, когда судебный пристав называет мое имя.

Я чувствую его взгляд, когда вхожу в зал суда. Я смотрю строго вперед, следуя за приставом к трибуне. Он открывает для меня ворота, и я коротко киваю, прежде чем встать рядом с судьей.

– Поднимите вашу правую руку.

Произнеся клятву, я сажусь за трибуну. Я проделывала одно и то же действие столько раз, что обычно действую на автомате. По шаблону. Но на этот раз все по-другому. Я как никогда раньше чувствую осуждение, исходящее от стороны обвинения. Я пристрастна, связана с обвиняемым нитью, которую нужно разорвать.

Свет становится ярче. Звуки слишком громкие. Воздух слишком густой.

– Здравствуйте, доктор Нобл.

Адвокат защиты закрывает вид на Грейсона до того, как я подаюсь соблазну посмотреть на него.

– Как ваши дела? – спрашивает он.

– Все в порядке, спасибо.

– Прекрасно. Рад слышать. – После краткого изложения моих профессиональных достижений он спрашивает. – Можете ли вы сказать нам, как долго вы проводили оценку мистера Салливана?

Юрист молод и привлекателен. Я замечаю, как присяжные наклоняются вперед, внимательно к нему прислушиваясь. Его свежее лицо и забавные манеры – долгожданное отвлечение от тяжести этого испытания.

– Почти три месяца, – отвечаю я.

– Этого времени достаточно, чтобы поставить диагноз пациенту?

– Да. Как правило, я могу предоставить пациентам полный диагноз и план лечения в течение двух недель.

– Тогда почему мистеру Салливану потребовался более длительный период оценки?

Я выпрямляю спину.

– В середине первоначальной оценки я заметила признаки серьезной мании, которые, по моему мнению, нуждались в более тщательной оценке.

Я выхожу за рамки сценария. Мистер Янг с любопытством смотрит на меня, затем идет к столу защиты и берет папку с моим заключением.

– Каков официальный диагноз мистера Салливана? – спрашивает он.

– Мистер Салливан страдает от антисоциального расстройства личности. Он показывает высший уровень болезни, что классифицирует его как опасную личность. Он болен садистской симфорофилией, что означает, что он получает сексуальное удовлетворение от постановки и просмотра жестоких катастроф. Как садист Салливан получает удовольствие от страданий других, а его душевное заболевание делает его высококвалифицированным манипулятором.

Адвокат моргает, смотрит на прокурора, как будто ожидает возражения. На этот раз во время дачи мной показаний с этой стороны зала возражений не будет.

Мистер Янг начинает снова, пытаясь нащупать нить нашей первоначальной переписки.

– Доктор Нобл, разве вы не заявляли устно, что мистер Салливан – образцовый сокамерник. Что, несмотря на его расстройство, он не представлял угрозы для кого-либо в тюрьме, поскольку в ней отсутствует хаос, который служит триггером для его заболевания?

Я улыбаюсь. У него хорошая память, он вспоминает то, что я рассказала ему о разговоре с генеральным прокурором.

– Да, все верно. Так я и сказал обвинению. Но это было до того, как я сделала окончательное заключение. Как я уже сказала, мистер Салливан – опытный манипулятор, и поэтому требуется больше времени, чтобы поставить ему правильный диагноз и определить уровень опасности, которую он представляет.

Адвокат пролистывает оценку, которую я изменила накануне вечером. Он был настолько уверен в моих показаниях, что даже не попросил копию заключения перед судом.

– План лечения, который вы изначально считали наиболее подходящим для мистера Салливана, заключался в том, чтобы лечить его медикаментозно под вашим контролем, проводить продолжительные сеансы терапии и постепенно интегрировать его в общество, где он может стать продуктивным членом исправительного заведения. – Он смотрит на меня с угрозой в глазах. – Вы все еще считаете, что это лечение может помочь мистеру Салливану?

– Позвольте сказать это как можно проще, – говорю я. – Жертвы мистера Салливана, как он считал, были виновны в совершении преступлений. Преступлений, которые, по его мнению, заслуживали самого строгого правосудия. Вам кажется хорошей идеей вводить его в общество преступников, мистер Янг?

Шок на лице юриста усиливается от коллективной волны согласных шепотков, которая прокатывается по комнате.

– Порядок, – требует судья.

В этот момент я смотрю в глаза Грейсону. На его лице нет злобы, только намек на ухмылку. Пронизывающий взгляд впивается в меня.

Я распрямляю плечи.

– Кроме того, я обнаружила, что мистер Салливан страдает нехарактерным бредовым расстройством, связанным с его психопатией. Он считает, что между ним и жертвами выстраивается крепкая связь, после чего он зацикливается на них, его сознание создает альтернативную реальность. Другими словами, тактика манипуляции, которую он применяет к жертвам, воздействует на его сознание, в результате чего он верит в собственную ложь. Это дает ему возможность наказывать, калечить и убивать без вины и угрызений совести. – Я делаю вдох, прежде чем продолжить. Я ДОЛЖНА продолжить. – Любой, с кем вступает в контакт Грейсон Салливан, рискует стать частью его фантазий и тем самым получить физический или моральный вред. Он один из самых опасных людей, с которыми мне приходилось контактировать, и я чувствую, что не могу продолжать его лечение. Я не считаю, что в случае мистера Салливана возможна реабилитация.

В зале воцаряется тишина, и мистер Янг откашливается.

– Спасибо, доктор Нобл. Больше ничего, ваша честь.

После напряженного момента судья смотрит на генерального прокурора.

– Вы хотите провести перекрестный допрос, мистер Шэфер?

Адвокат привстает.

– Нет, ваша честь. Обвинению нечего добавить.

– Пожалуйста, проводите доктора Нобл с трибуны, – просит судья судебного пристава. – Суд объявляет часовой перерыв, после чего мы выслушаем заключительные аргументы.

Я вздрагиваю от суматохи, поднявшейся в комнате, когда люди встают. Я не могу поверить, что все закончилось и хватаюсь за край трибуны, чтобы помочь себе подняться. На дрожащих ногах я прохожу мимо Грейсона, меня одолевает невыносимое, болезненное желание посмотреть ему в глаза. Веревка, связывающая меня с ним, натягивается.

Когда я поддаюсь желанию, и наши глаза встречаются, слова не нужны. Я все вижу по его лицу, осознание того, что я сделала. Я солгала по присягой, в открытом суде поставив пациенту неправильный диагноз. Теперь никто не услышит и не поверит его словам про меня.

Таким образом, я саботировала не только свою карьеру, но и малейший имеющийся у него шанс.

Я только что приговорила Грейсона к смерти.

И мой секрет умрет вместе с ним.

Глава 17

ИСПОЛНЕНИЕ ПРИГОВОРА

ГРЕЙСОН

– Всем встать.

Я встаю вместе со своим адвокатом и дергаю сдавивший горло галстук.

– По крайней мере, в этот раз не было видео, – шепчет Янг в мою сторону. – Удачи.

Удача не на моей стороне. Лондон об этом позаботилась. Мой адвокат потерял весь энтузиазм, который испытывал в начале процесса. Ее показания потрясли всех присутствующих. И, наверное, любого профессионала в ее сфере. Единственный человек, которого не удивил ее резкий переход от спасителя к обвинителю, – это я.

Я подавляю улыбку. Я наслаждался каждой секундой, наблюдая, как она подчиняется своему инстинкту убийцы.

Когда входит жюри, я смотрю куда угодно, но не на них. Мне не нужно видеть их опущенные головы и серьезные выражения лиц. Я знал, как закончится это разбирательство еще до того, как оно началось. Я ищу Лондон. Теперь она единственное, что имеет значение.

Однако ее здесь нет, чтобы засвидетельствовать свою победу. Я представляю, как она сидит одна в каком-то гостиничном номере, ожидая приговора. Компанию ей составляет чувство вины. Забавный факт о вине: это непростая эмоция, которую часто принимают за стыд.

Лондон нечего стыдиться. Кто бы не стал защищать свою жизнь? Я угроза, которую она не может допустить. Я не оставил ей другого выбора.

– В деле штат Делавэр против Грейсона Салливана, обвиняемого в убийстве первой степени, каково ваше решение?

– Виновен, ваша честь.

Это привлекает мое внимание, и я смотрю на судью. Он, уже прищурившись, наблюдает за мной. Просмотрев список обвинений, он окончательно объявляет обвинительный приговор, вынесенный присяжными, затем благодарит их за службу и снимает с них обязанности.

– Перед вынесением приговора я сам хотел бы сказать несколько слов, мистер Салливан, – говорит судья. – Если бы не мучительно медленный механизм нашей системы правосудия, я бы лично позаботился о том, чтобы ваша казнь была тут же приведена в исполнение. Убийства, в которых вас признали виновным, – это тяжкое и отвратительное деяние самого ужасного типа. За тридцать лет работы судьей я никогда не видел более вопиющего пренебрежения к человеческой жизни. Вам есть, что добавить до вынесения приговора?

Мой адвокат пинает меня, давая сигнал встать и продекламировать отрепетированную просьбу о помиловании.

Так что я подчиняюсь. Встаю и поднимаю подбородок.

– Да, ваша честь. Я заявляю, что ад пуст и все дьяволы здесь. – Зал суда взрывается. Судья стучит молотком, пытаясь утихомирить болтающих. Мой адвокат опускает голову.

Я улыбаюсь. Я всю жизнь ждал возможности процитировать Шекспира.

– Грейсон Пирс Салливан, – произносит судья, перекрикивая суматоху. – Настоящим вы признаетесь виновным и приговариваетесь не более чем к ста годам тюремного заключения за каждую отнятую вами жизнь. Вы будете заключены в исправительное учреждение максимального строгого режима в Нью-Касле, где проведете время до введения смертельной инъекции, – он наклоняется над кафедрой. – И ни один бог не помилует вашу душу.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я ему, подмигивая.

Он смотрит на меня, но не в замешательстве. Большинство смертных приговоров в Делавэре были вынесены судьей Ланкастером. Тридцать лет закон был его орудием убийства. Он убийца, который использует закон для убийства своих жертв, и он наслаждается каждым моментом – последний триумф перед тем, как государство навсегда отменит смертную казнь.

– Уберите этого монстра из моего зала суда.

Он в последний раз стучит молотком, последняя нота моей жизни.

Наручники сковывают мои запястья. Кровь бежит по суженным артериям, начинает кружиться голова. Перед глазами вспыхивают огни. У меня прерывается дыхание, и я изо всех сил пытаюсь втянуть воздух через ком в горле. Легкие горят.

Янг первый замечает.

– Салливан, все в порядке. Мы подадим апелляцию. Это еще не конец… – Он замолкает, когда у меня начинается припадок.

Все мышцы охватывает дрожь, челюсть сжимается. Я чувствую, как по подбородку стекает пена из рвоты.

– Нам нужен врач! – кричит Янг.

Офицер позволяет моему телу упасть на пол. Наручники впиваются в кожу, тело дрожит. Но, прежде чем мир меркнет, я вижу ее. Смотрящую на меня. Ангел милосердия, который заберет боль.

Лондон наклоняется и прижимает мягкие пальчики к моей шее.

– Он в шоке. Анафилактический шок.

Ее глубокие карие глаза широко раскрыты, когда она смотрит вниз. Я пытаюсь сосчитать золотистые частички. Они расплываются и тускнеют, пока я не теряю ее из виду. Мне удается сказать ей одно слово, пока не гаснет свет.

Убийца.

Глава 18

ОСВОБОДИ МЕНЯ

ЛОНДОН

– Пенициллин, – я просматриваю результаты анализов Грейсона. – Не хотите объяснить, как мистеру Салливану дали данное лекарство, в то время как в его медкарте черным по белому указано, что у него на него аллергия?

Этот вопрос адресовался офицеру, отвечающему за питание Грейсона в тюрьме здания суда. Я задавала этот вопрос всем офицерам, которые контактировали с ним за последние сорок восемь часов. Я не детектив и официально больше не психолог Грейсона, но я добьюсь от них ответа.

Офицер качает головой.

– Мне очень жаль, мэм. Я не знаю.

Я резко вдыхаю.

– Хорошо. Спасибо.

Я иду по коридору, чтобы вернуть анализы в комнату неотложки, но меня останавливает детектив Фостер.

– Вас здесь быть не должно. Я возьму это. – Он забирает карту.

– Я как раз ухожу. – Я пытаюсь сделать именно это, но массивный детектив снова встает на моем пути.

– Что вы здесь делаете?

Я скрещиваю руки.

– Один из моих пациентов попал в больницу, детектив. Я делаю здесь то же, что и вы – пытаюсь выяснить, как это произошло, и, более того, определить, как это отразится на моем пациенте.

Он медленно кивает.

– Знаете, в журнале посещений значится только один человек. Вы. Я нахожу это очень интересным.

– Осторожно, детектив. Кто-то может подумать, что вы намекаете на то, что респектабельный доктор отравил пациента.

– Я ни на что не намекаю. Я прямо спрашиваю, давали ли вы Салливану пенициллин, чтобы отсрочить его перевод.

– Невероятно, – бормочу я себе под нос. – Детектив Фостер, вы хотите, чтобы мне пришлось выполнять работу не только за врачей этой отсталой больницы, но также и за вас. Как вы думаете, сколько людей желают Грейсону смерти? Семья жертв, сотрудники полиции… вроде вас…

– Его уже приговорили к смертной казни, – обрывает он.

– Его приговорили не вчера, – возражаю я. – Похоже, в то время чаша весов как раз склонялась в его сторону. – Я поднимаю брови.

Он тяжело вздыхает.

– Не спешите возвращаться в Мэн, доктор. Возможно, мне придется снова вас допросить.

Я вскидываю руки.

– Ладно. А теперь могу я увидеть моего пациента?

– Никак нет. Салливан находится под строгой охраной. Допускаются только полиция и медицинский персонал.

Он проводит меня в комнату ожидания. Я нахожу стул, который за последние восемь часов я уже стала считать своим. Голова разрывается от усталости, и я на мгновение закрываю глаза.

На то, чтобы доставить Грейсона в «скорую», потребовалось слишком много времени. Больница находится всего в пяти милях от здания суда, и доставка в больницу не должна была занимать пятнадцать минут. Эти пятнадцать минут стоили Грейсону потери сознания.

В темном уголке моего разума шепчет тревожный голос, насмехаясь надо мной. Ты сама этого хотела. Я хотела. Я хотела смерти Грейсона. Я хотела устранить угрозу. Моя стойкость сильнее чувств к нему.

Я моргаю, чтобы избавиться от сухости в глазах. Я не смогла бы пролить слезу, даже если бы попыталась.

Большинство психологов могут ставить диагнозы и лечить пациентов, потому что они о них заботятся. Они обладают чувством сопереживания и черпают из него силы, чтобы отдавать себя и помогать тем, кого мир обычно избегает.

Я не могу сказать о себе того же.

Я не сопереживаю своим пациентам. Я сочувствую им.

У нас с Грейсоном есть что-то общее… мы связаны какой-то темной силой… и все же я знаю, что мы разные. Я лучше его. Я лучше его, потому что сильнее и заслуживаю того, чтобы жить и помогать людям. А чтобы это продолжалось и дальше, он должен проиграть.

Так что да, я хотела его смерти. Но не так. Я хотела, чтобы система правосудия убила его. Я не хотела испытывать чувство вины. Ненавижу ощущать эту пустую боль в груди и хочу, чтобы она прекратилась.

– Доктор Нобл.

Я резко открываю глаза. Передо мной стоит врач скорой помощи.

– Да?

– Могу я поговорить с вами? – спрашивает он.

Я хватаю сумочку.

– Конечно, доктор Розленд.

Медицинскую карту Грейсона еще не доставили. Я сомневалась, что Грейсон бы выжил, если бы медперсонал тратил время на ненужные тесты. Так что я повсюду разбрасывалась своим именем, чтобы убедиться, что доктор Розленд знает, какие анализы провести.

Меня ведут в крыло неотложки, где лежит Грейсон.

– Не волнуйтесь. Я получил разрешение. – Доктор смотрит в мою сторону. – Врач должен видеть своего пациента.

– Спасибо.

– Он проснулся, – говорит он. – Уверен, что как только я разрешу его допрашивать, у вас уже не будет возможности с ним поговорить. Он просил об этом с тех пор, как проснулся.

Я хмурюсь.

– Доктор Розленд, вы рискуете, разрешая мне пройти сюда. Не думаю, что детектив Фостер оценит ваши усилия.

Он снисходительно машет рукой.

– Фостер – горячая голова. Позволь мне с ним разобраться.

Я улыбаюсь. Похоже, врач скорой помощи регулярно общается с детективом.

– Что ж, я ценю это. Салливан… уникальный пациент.

Он кивает.

– Я заметил. Сканы его мозга впечатляют. Позор, что кто-то с таким большим потенциалом занимается… Позор.

Я опускаю голову, когда мы проходим мимо двух офицеров, охраняющих коридор.

– Вы узнали, как он получил антибиотик? – Спрашиваю я.

Когда мы добираемся до палаты, он останавливается у двери и смотрит на меня.

– Да. Он сам ввел себе лекарство.

Мое сердце колотится о грудную клетку. Двойной удар бах-дах-бамп выбивает кислород из легких, и я с трудом вдыхаю воздух с примесью антисептиков, прежде чем дверь в палату открывается.

Один офицер стоит на страже за дверью, другой – в палате рядом с Грейсоном. Его лодыжки прикованы к каталке. Левая рука прикована наручниками к перилам.

Он проснулся. И, когда я вхожу, смотрит на меня затуманившимся взглядом.

– Сколько лекарств ему дали? – спрашиваю я доктора Розленда.

Он остается в дверном проеме.

– Предостаточно, – отвечает он. – Еще несколько минут, и мистер Салливан, возможно, уже не выкарабкался бы. Скорая сказала, что вы делали искусственное дыхание до тех пор, пока его не перевезли. – Он натянуто улыбается. – Он обязан вам жизнью.

Я прикрываю глаза. Укол вины проникает еще глубже.

– Я дам вам минутку, – говорит доктор, закрывая дверь.

Я шагаю вперед, но офицер вытягивает руку.

– Вы должны держаться от него на расстоянии пяти футов⁷.

Я откладываю сумочку, чтобы заняться чем-нибудь, только бы не смотреть на человека, которого я предала.

– Спасибо, – говорит Грейсон, – за спасение моей жизни, док.

Я вздыхаю и смотрю ему в глаза.

– Ты пытался покончить с собой?

– Тебе больно?

– Что?

– Ты поранилась, спасая мою жизнь? – Он кивает на меня. – Это вернулось. Ты хромаешь.

Я даже не заметила боль.

– Нет, – отвечаю я. – Я не ранена. А теперь скажи правду. Ты ...?

– Нет, я не пытался покончить с собой. – От успокоительных его акцент усиливается.

Поднимаю подбородок.

– Врач сказал, что ты принял более тысячи миллиграммов пенициллина. Это можно было бы считать попыткой самоубийства. Особенно, если тебе хорошо известно, что даже половины этой дозы достаточно, чтобы убить тебя.

Он сонно моргает и пожимает плечами.

– Может, я сделал это только для того, чтобы еще раз тебя увидеть.

Я сжимаю губы.

– Хватит нести чушь, Грейсон. Ты сам хотел оборвать свою жизнь. Я понимаю эту логику. Если ты должен был умереть, то хотел, чтобы это произошло на твоих условиях. – А не моих. – Я права? – Я подхожу ближе.

– Извини, док. В этом вопросе ты чертовски ошибаешься.

Все происходит быстро. Охранник останавливает меня. Свободной рукой Грейсон хватает охранника за запястье и тянет его на каталку. Придавливает шею охранника локтем. В суматохе появляется пистолет.

Грейсон тычет пистолетом в висок офицера.

– Сними с меня наручники, – требует он. Но он приказывает не охраннику. Он смотрит на меня.

– Нет.

Его взгляд ожесточается.

– Через пять секунд я спущу курок. Хочешь, чтобы на твоей совести была еще одна жизнь?

Я облизываю губы. Грейсон никогда не убивал человека выстрелом пистолета. В этом я уверена. Инстинкты подсказывают мне, что он не сделает это и сейчас – что это идет вразрез с его пристрастиями, убеждениями… но ведь он никогда раньше не оказывался в таком положении.

Я отняла у него шанс на жизнь, и он позаботится о том, чтобы у меня его тоже не было.

Я выбираю спасти человека.

Я открепляю ключи от пояса офицера и начинаю освобождать щиколотки Грейсона.

– Отпусти его.

Грейсон ждет, пока я освобожу его запястье, затем осторожно встает, двигаясь вместе с охранником. Охранник сыплет угрозами, пытаясь предупредить офицера у двери о вооруженном преступнике. Грейсон бьет его по затылку. Полицейский не падает ни после первого, ни после второго удара, и мне приходится отвести взгляд, когда Грейсон избивает его, пока он, наконец, не падает на пол.

– Ты – животное, – говорю я.

В уголках его рта появляется улыбка.

– Рыбак рыбака видит издалека, детка.

Дверь палаты неотложной помощи открывается.

Грейсон разворачивает меня и прижимает к груди. Под подбородком я чувствую давление стального ствола. Меня трясет, но пистолет заставляет меня задрать голову, и я не хочу позволять страху отразиться на лице.

– Брось оружие! – кричит офицер.

Грейсон не подчиняется. Он все усугубляет, удерживая меня на месте.

– Уверен, вам есть, что терять, так что не стоит геройствовать за минимальную зарплату, офицер. Сначала я убью эту женщину, а затем буду стрелять, пока обойма не опустеет, убивая как можно больше людей, прежде чем меня пристрелят. – Полицейский целится в Грейсона. – А теперь закрой дверь и опусти пистолет.

После напряженного противостояния офицер закрывает дверь. Он еще несколько секунд целится в Грейсона, но, затем кладет оружие на пол.

– Оттолкни его, – приказывает Грейсон.

Коп неохотно подчиняется.

– Скоро здесь будет подкрепление, – пытается заверить меня он.

Грейсон толкает меня в спину.

– Раздень копа, – говорит он. – Штаны и рубашка. Сейчас же.

Я закусываю губу, опускаясь к бессознательному мужчине, затем медленно снимаю с него ботинки. Замечаю пистолет на полу, но Грейсон первым его подбирает. Он использует наручники офицера, чтобы приковать его к перилам каталки, прежде чем бьет его пистолетом по голове.

Я ругаюсь, зная, что вот он. Этот момент. Я должна бежать. Он полностью свихнулся.

Я бормочу, стягивая штаны с мужчины.

– Если ты убьешь меня, то никогда не сможешь отомстить по-настоящему. Ты ничего не можешь сделать мертвому человеку.

Грейсон хватает меня за шею и тянет вверх, притягивая к себе.

– Хотел бы я, чтобы ты также грязно говорила во время нашей терапии.

Меня охватывает гнев, подпитываемый выбросом адреналина. Я пытаюсь ударить его коленом, но он с легкостью блокирует удар. Он стонет и крепче сжимает мои волосы. Я замечаю на подносе шприц и прыгаю за ним, не обращая внимания на боль, которую мне пришлось испытать, чтобы вырваться из его хватки. Я слышу, как рвутся волосы.

Дрожащими руками я направляю иглу на его шею.

– Клянусь Богом, я разорву твою яремную вену еще до того, как ты нажмешь на спусковой крючок.

Он пристально наблюдает за мной, прикусив губу, чтобы сдержать улыбку.

– И я знаю, насколько ты в этом хороша. Я с нетерпением жду возможности поиграть позже, – говорит он, затем его рука накрывает мою, выкручивая ее, пока я не роняю шприц. – Но сейчас я просто хочу, чтобы ты расслабилась.

Я тяжело дышу.

– Сделай это быстро.

– Отлично. – Он хватает меня и прижимает к стене. Сердце подскакивает до горла, его взгляд темнеет. Затем он прижимается ко мне в поцелуе, крадя последний воздух. С блеском в глазах он отстраняется. – Но я не заберу жизнь.

– Тогда какого хрена ты хочешь?

Он поспешно заканчивает снимать с копа одежду и переодевается. Натянув штаны и пояс, он сбрасывает больничную рубашку и через голову надевает белую футболку. Я замечаю татуировки на его спине, и у меня вырывается ругательство. Я отступаю к двери, но он замечает движение.

Я останавливаюсь.

– Ты думаешь, я хочу убить тебя из-за того, что ты сделала, – начинает он, хватая рацию и прикрепляя ее к поясу. – Но это говорит твоя вина. Ты научилась чувствовать ее, чтобы смешаться с остальными. – Он выплевывает последние слова. – Отпусти ее. Она лишь мешает. На твоем месте я поступил бы точно так же.

Он хватает мою сумочку и вытаскивает телефон. Уронив его на пол, он топчет его, а затем закидывает сумку мне на плечо.

– Ты можешь видеть без очков?

Я прищуриваюсь.

– У меня астигматизм. Так что да… и нет.

Он снимает очки и кладет их в сумку. Затем разворачивает меня спиной к своей груди и прижимает дуло пистолета к голове.

– Черт. Грейсон, какого черта ты от меня хочешь?

– Будь хорошим заложником и открой дверь.

Даже находясь под действием адреналина, мне удается соединить весь паззл. Кусочек скользит и с щелчком встает на свое место. И я – тот кусочек паззла, который он придумал, чтобы вырваться на свободу.

– Ты использовал меня, – обвиняю его я.

– Честно говоря, мы использовали друг друга.

Я открываю дверь.

Глава 19

ВЫЗОВ

ГРЕЙСОН

Тридцать два шага до служебного лифта. На плане этажа это расстояние кажется коротким и легким. В реальной жизни – с заложником, кричащими медсестрами и копами, целящимися в твою голову – каждый шаг кажется милей.

– Ни один из нас не выберется живым, – говорит Лондон. – Они выстрелят в меня, чтобы достать тебя, Грейсон. Ты дважды осужденный серийный убийца. Ты не покинешь эту больницу.

Я вдыхаю ее аромат. Сладкая нотка сирени подпитывает храбрость и заставляет адреналин вырабатываться быстрее, тем самым прогоняя туман успокоительного.

– Они не выстрелят в известного врача. Власти не хотят, чтобы их засудили.

Она глухо смеется.

– Значит, ты меня использовал. Это был план. Почему-то ты решил, что, если приведешь меня сюда, это даст тебе наилучшую возможность для побега.

Я притягиваю ее ближе, и мы отступаем еще на шаг.

– Оставим этот разговор на потом.

– Салливан. – Детектив Фостер направляет пистолет вверх. – Я кладу оружие. – Он поднимает одну руку и наклоняется, чтобы опустить оружие на пол. Затем он приказывает другому офицеру сделать то же самое. – Давай закончим все здесь. Если ты освободишь доктора Нобл, мы все забудем о произошедшем. Тебя не станут привлекать к большей уголовной ответственности.

Я ухмыляюсь.

– Это не очень хороший аргумент, детектив.

Он хмурится, когда понимает, на что я намекаю.

– Но ты же не хочешь навредить своему доктору? Она единственная, кто был на твоей стороне.

Я делаю еще два шага к лифту.

– Опять же, не лучший аргумент. Она бросила меня на растерзание волкам. Или ты пропустил ее очаровательную речь в суде?

– Салливан, не… не двигайся… – предупреждает он.

Я слышу, что он повысил голос: он понимает, что проиграл этот раунд. Я тяну Лондон к стене, используя ее, чтобы защитить правый бок, следя за офицерами слева от нас и двигаясь к дверям лифта.

– Нажми на кнопку, – говорю я ей. Она подчиняется, и, когда двери открываются, я затаскиваю ее внутрь. – Увидимся внизу, – говорю я Фостеру перед тем, как двери закрываются.

Я нажимаю кнопку «Вестибюль» и отсчитываю секунды. На счет «десять» я нажимаю кнопку «Стоп». Кабина резко останавливается.

– Что ты делаешь?

– Доверься мне, – говорю я, и ох, это прекрасное выражение чистой ненависти на лице Лондон горячит мою кровь. Когда она в ярости, от нее захватывает дух.

– Мы не команда, – говорит она. – На суде я сказала, что ты бредишь. Боже, я была права.

– Я знаю. Между прочим, это было великолепно. – Я засовываю пистолет в ремень на спине и сдвигаю часть потолка кабины. – Ты должна гордиться – тем, как хладнокровно заставила присяжных убивать без угрызений совести. Они должны благодарить тебя за то, что избежали кошмаров из-за этого решения. На то, чтобы осудить меня, потребовалось менее двух часов

Я встаю на поручень и поднимаюсь через потолок.

– Я ничего не…

– О, еще как сделала. Можешь перестать лгать. – Я смотрю на нее сверху вниз. – Дай мне нитку. – Я протягиваю руку. Она в замешательстве хмуриться. – Давай, Лондон. Дай мне эту чертову нитку, что ты держишь в кармане.

Она ругается и извлекает черную нить.

– И остальное, – требую я. – Я знаю, что у тебя есть больше.

Она протягивает катушку ниток. Я распутываю его и протягиваю ей один конец.

– Обвяжи ее вокруг красной кнопки.

Она подчиняется.

– Ты сказал, что не хочешь причинить мне вред. Ты меня отпускаешь?

Я показываю ей пистолет.

– Ты же умная девочка. Дай мне руку.

Я затаскиваю ее на крышу лифта, и у нас остаются секунды, чтобы узнать, сработает ли этот план. Я веду ее к лестнице сбоку от шахты и затем накрываю ее собой.

Я тяну за нитку.

Лифт трясется и катится вниз, продолжая свой путь в вестибюль.

– Поднимайся, – приказываю я.

Добираемся до крыши больницы. Вытащив Лондон из шахты, я избавляюсь от пистолета. Она с тревогой смотрит на слуховое окно, где я спрятал оружие.

– Мне никогда они не нравились, – говорю я. – В том, чтобы застрелить кого-то, нет никакого искусства.

Она делает шаг назад.

– Я ухожу, Грейсон.

Я смотрю в темнеющее небо.

– Который сейчас час? – Когда она не отвечает, я хватаю ее за руку и снимаю ее часы за тысячу долларов. Я включаю радио, прикидывая, как разворачиваются наши поиски. – У тебя меньше одной минуты, чтобы сделать выбор, – говорю я ей. – Через десять минут они будут здесь и перекроют центр города. Потом у нас будет двадцать минут, чтобы выбраться из штата. Итак, у тебя есть одна из этих минут. Решай.

Она запустила руки в волосы.

– Ты даешь мне выбор?

– Я даю выбор каждому. Ты делаешь выбор с первого дня нашей встречи. – Я протягиваю ей руку. – Ты можешь вернуться, попытаться снова погрузиться в жизнь, полную лжи, или можешь пойти со мной и узнать, насколько глубоко уходит кроличья нора, и получить свои ответы.

Она качает головой.

– Я не могу.

Я тяжело дышу.

– Можешь. Ты можешь делать все, что хочешь, и я обещаю, что отпущу тебя.

У нее вырывается нервный смех.

– Это чертово безумие. Ты с ума сошел!

– Это ваше профессиональное мнение, доктор?

Взглянув на горизонт, она качает головой.

– Я никуда с тобой не пойду.

– Даже если это поможет узнать правду? – Говорю я, и она сосредотачивается на мне. – Открыть все, что твой отец от тебя скрывал?

В ее задумчивых глазах видна тоска, желание разоблачить то, что ее пугает. Одного любопытства недостаточно – такому нарциссу, как Лондон, нужно пообещать ее историю. Она. Она. Она. Это питает ее тщеславие.

Она закрепляет сумку на шее.

– Они собираются убить тебя. И клянусь Богом, Грейсон... я буду там, чтобы посмотреть на это.

Она берет меня за руку.

Я сжимаю ее ладонь, чувствуя скошенный шрам.

– Надеюсь, что так и будет.

Но не раньше, чем мы закончим все это.

Я тащу ее за собой к краю здания. Ее боль замедляет нас. Однако так мы сможем быстрее всего выбраться из центра города с наименьшими усилиями.

Рядом слышны звуки лопастей вертолета, рубящих воздух.

Я позволил ей первой спуститься к пожарной лестнице.

– Не смотри на землю, – приказываю я. Она ругается все время, пока спускается, но ей удается это сделать.

Полицейские сирены отражаются от цемента и кирпича, больница практически забаррикадирована. Я хватаю ее за руку и веду к густой заросли деревьев и кустов, которая скрывает автостраду.

– У нас есть минута, чтобы добраться до моста, прежде чем собаки уловят наш след. – Я смотрю вниз, оценивая движение. Тьма укроет нас, но ненадолго.

– Зачем ты это делаешь…? – Произносит она вслух, но это звучит как вопрос ко мне.

Я глажу ее по щеке.

– Ты знаешь, зачем… знаешь, зачем ты здесь. Чтобы узнать ответы, которые он скрывал от тебя.

На глаза наворачиваются слезы, но она морганием прогоняет их. Она не плачет – слишком высокий уровень адреналина. Хорошо. Это поможет ей пережить боль.

– Мы уезжаем, Лондон. Сейчас же.

Гонка к мосту – наша самая большая проблема. Мы пересекаем шоссе, и звуки розысков остаются позади. Машины останавливаются посреди улицы, раздаются гудки. Осталось тридцать секунд.

Я набираю темп, когда мы достигаем середины. Я слышу ее судорожные вздохи. Я ощущаю ее боль, и я бы забрал ее, если бы мог. Уже видно пункт назначения. Еще пять секунд и мы на месте.

– Остановись.

Она сгибается пополам, чтобы отдышаться.

– Мы на открытом месте!

Я смотрю через мост.

– Нам вниз.

Ее глаза расширяются, и она качает головой.

– Нет. Я не собираюсь умирать ради тебя...

Я обхватываю ее за талию и прижимаю к себе. Она пинается и ругается, когда я прижимаюсь к цементным перилам.

– Ты уже сделала свой выбор.

Я переваливаюсь с ней через край.

Речная вода встречает нас ледяным ударом. В плечо врезается камень. Я пытался попасть в самый центр Брендивайна⁸, но это вообще неглубокая река.

– О Боже! – Бормочет она и вытирает лицо. – Я ненавижу тебя.

Я обнимаю и прижимаю её к себе.

– Ты ведешь себя так, как будто никогда не плавала в реке, деревенская девушка.

Она бьет меня по рукам, брызгая водой.

– Это безумие…

Я поворачиваю ее к себе и обхватываю лицо, чтобы заглянуть в ее карие глаза.

– Это намного больше, чем безумие. Вот что делает с человеком навязчивая идея. – Я тяжело сглатываю. – Поверь, я перепробовал все, чтобы забыть тебя, чтобы выбросить тебя из головы… Но я не могу. Я только пытаюсь разобраться в этой неразберихе. Мы связаны и принадлежим друг другу. Я уже мертвец. Так что, если я умру в погоне за недостижимым... тогда это смерть, которой можно гордиться.

Она моргает сквозь капли воды, взгляд скользит по моему лицу.

– Ты делаешь это, потому что веришь, что можешь…? Чувствовать любовь? – Она качает головой, пытаясь вырваться из моих рук. – Господи, Грейсон. Это сумасшествие. И невозможно. Ты болен и запутался.

– Тогда мы будем болеть вместе.

Я отталкиваюсь от дна и встаю, таща с собой Лондон.

– Оставайся на берегу. Передвигайся по воде. Собаки не смогут отследить нас по воде.

Она справляется, но я чувствую, что она становится вялой. Она быстро устает. Как только выветрится адреналин, ей будет слишком больно, чтобы продолжать идти. Мне просто нужно вывести нас на окраину города. Тогда я смогу позаботиться о ней.

Я улыбаюсь про себя. Забота – странная вещь.

В прошлом году у меня еще не было четкой цели. Чем больше я изучал и узнавал Лондон, тем больше менялась моя цель. Но одна вещь оставалась неизменной.

Она.

Она и есть моя цель.

Поскольку в будущем меня ждет лишь камера смертников, короткая жизнь, полная раскаяния, больше не подходит. Я заплатил долг этому миру, миру, который ограбил меня, который превратил меня в убийцу и теперь хочет за это наказать. Я ничего ему не должен.

Но для нее… я могу быть чем-то большим. Я могу быть цельным. Вместе мы станем единым целым и сможем удовлетворить желания, которые мучили меня в течение нескольких месяцев. Жажда найти свое место.

Она мое спасение. А я ее долгожданное наказание.

Глава 20

ХИМИЯ

ЛОНДОН

Пересекать грязную речку с осужденным убийцей в бегах… Вот уж не думала, что моя жизнь закончится так. А она закончится. И закончится плохо. У этого безумия нет другого логического исхода. Детектив Фостер уже объявил меня сообщницей Грейсона, и когда он обнаружит пистолет, который выбросил Грейсон, то придет к выводу, что я добровольно помогла ему сбежать.

Если я не погибну, то меня будут разыскивать за пособничество и соучастие.

Я все еще пытаюсь осознать, что именно двигало мной тот момент, когда я взяла его за руку.

Я знаю, что он убийца. Я знаю, что он психопат. Я знаю, что, когда его бред рассеется, он расстроится еще больше, и я, скорее всего, стану его следующей жертвой.

И все же на один единственный момент, отметя все беспокойства, я позавидовала его уверенности. Силе быть свободным от стыда. Оглядываясь назад, могу предположить, что эта уверенность – вероятный побочный эффект его неспособности обрабатывать эмоции... и больше его ничто не сдерживает.

И я попаду в ад за то, что завидую ему.

Я осталась с ним не из-за клятвы Гиппократа. Я здесь не для того, чтобы спасти его. Когда на суде я сказала, что у него нет никаких шансов на реабилитацию, я не соврала. Он совершенно слетел с катушек.

Я здесь по одной простой причине: из-за самой себя. Я эгоистка.

Влечение, которое я почувствовала к Грейсону во время нашей первой сессии, управляло каждым моим решением, принятым с того момента. В этом он не ошибается. Я связана с ним так сильно, что чувствую его в своих венах. Он яд в моей крови. Я пьяна им.

Я в ловушке собственной иллюзорной веры в то, что могу воскресить прошлое и найти какой-то ответ, который освободит меня от наследия отца… и я официально потеряла рассудок.

– Я не могу этого сделать, – говорю я, волоча ноги. Каблуки давно отвалились. – Я не могу продолжать.

Я не уверена, говорю ли об эмоциональном состоянии или об огненной адской боли, пожиравшей мое тело. В данный момент они примерно выравниваются, и я падаю на колени.

Грейсон опускается рядом и берет мою сумку.

– У тебя здесь есть лекарства?

Я киваю.

– Но они не помогут. Я зашла слишком далеко. – Единственное, что могло бы облегчить боль в этот момент, – это потерять сознание. Было бы неплохо покинуть эту реальность.

Я замечаю пятна крови на его мокрой рубашке, пока он роется в сумочке в поисках обезболивающего. Он выдавливает две таблетки и скармливает мне, заставляя открыть рот.

– Жуй, – приказывает он.

У меня недостаточно сил, чтобы спорить. Я разгрызаю пополам каждую таблетку и глотаю горькие кусочки, пока они не растворяются.

– Тебе больно.

Он не замечает рану на плече. Вместо этого Грейсон обнимает меня, прижимая к груди, как какой-то герой.

У меня вырывается невеселый смешок.

– Большинство женщин заканчивают тем, что связывают жизнь с копиями своих отцов. Всегда их осуждала. Но, похоже, я ничем не отличаюсь.

Он не реагирует, пробираясь через мелкий ручей.

– Ты хоть представляешь, куда идешь? – Требовательно спрашиваю я.

– Да, – наконец отвечает он. – Туда.

Я наклоняю шею и вижу торговый комплекс, примыкающий к ручью. Реконструированные магазины, разноцветные таунхаусы.

– Сомневаюсь, что мы получим достойное обслуживание. Уверена, наши лица уже мелькают по всем новостям.

– Мы не собираемся делать покупки. – Он выбирается на берег и ставит меня на ноги. – Оставайся здесь.

Как будто у меня есть выбор. Жидкий огонь пронизывает каждую мышцу. Подступает тошнота.

Беги. Эта мысль бьется у меня в голове, и я в нескольких секундах от того, чтобы подчиниться, когда слышу, как заводится двигатель. Он угоняет машину. Ну, конечно. Это единственный способ выбраться из штата в установленные им сроки.

Я закрываю глаза и считаю до десяти.

Я блокирую боль и влечение к Грейсону и стараюсь думать только о последствиях. Когда мы закончим бежать, что тогда? Если я не смогла уйти от него на крыше, когда за нами охотился весь мир, хватит ли мне сил отказать ему… в чем-либо вообще?

В любых неблагополучных отношениях обычно присутствует один созависимый партнер. И прямо сейчас я должна решить, кто будет главным: я или он.

– Пойдем.

Сильные руки Грейсона подхватывают меня, а затем снова уносят в только ему известном направлении. Дверь устаревшего Форда Таурус приоткрыта, двигатель работает. Он усаживает меня на пассажирское сиденье и пристегивает.

Уже ночь, и на улице достаточно темно, чтобы наше бегство прошло незамеченным. Я расслабляюсь. Мы одни. Я устала бороться с неизбежным.

Я закрываю глаза.

***

Я просыпаюсь от сильного приступа боли.

Пытаюсь дотянуться до спины, но рука не двигается. Ее покалывает, и я стону. Я открываю глаза и вижу, что запястья прикованы наручниками к дверной ручке. В голове вспыхивает паника, и я дергаю наручники.

Боюсь, что нас поймали, пока не осознаю, что за рулем находится Грейсон. По мере того, как сонливость спадает, я оцениваю обстановку. Сейчас ночь. Фары освещают грязное лобовое стекло.

– Почему я в наручниках? Где ты их достал?

Он смотрит вперед.

– Мы почти на месте. А наручники шли в комплекте с моим новым нарядом. – Он все еще одет в полицейскую форму.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

– Я спросила не об этом. Почему я прикована, и где это – это «место»?

Он протягивает руку между сидениями и берет воду в бутылке.

– Выпей.

С разочарованным вздохом я дергаю наручники, пока запястье не начинает кровоточить.

– Закончила? – Спрашивает он.

– Пошел ты! – Но внезапно я понимаю, как хочу пить. Я наклоняю бутылку ртом и глотаю. Когда я заканчиваю, он ставит бутылку в подстаканник. – Ты сказал, что отпустишь меня в любой момент.

– Я никогда этого не говорил. – Он оглядывается. – Я сказал, что отпущу тебя. И я отпущу. Но нам предстоит долгий путь.

– Я не заложница, Грейсон.

– Нет, ты не заложница. Ты узница собственной тюрьмы. Как только ты от нее освободишься, то можешь уходить. Но не раньше, чем ты сдашь тест.

От того как он произносит «тест», у меня в жилах стынет кровь.

– Я не буду убегать. Я приняла решение быть здесь.

– Ты попытаешься сбежать, независимо от принятых решений. Все бегут от правды о себе. Я не могу этого допустить.

Я откидываюсь на сиденье. Оцениваю свое состояние и ситуацию. Кожа липкая и чешется от засохшего пота. Я босиком, ноги и ступни в пыльной грязи. Тело ноет, но не слишком сильно. Мы в угнанной машине.

Во всех смыслах и определениях я выгляжу и ощущаю себя как пленница.

Я психолог, и мне нужно действовать как психологу и поговорить со своим пациентом.

– Как ты добыл машину? – Спрашиваю я.

– Правильное место, правильное время, – уклончиво отвечает он. В ответ на мой нетерпеливый взгляд, он продолжает. – Новые модели оснащены защитой от кражи. Просто нужно было найти подходящую модель для угона.

Несмотря на все, что я узнала о его психике, я понимаю, что ничего не знаю о нем как о человеке.

– Ты научился этому в детстве? У своего отчима?

Он улыбается.

– Не все замкнутое пространства принадлежат тебе, Лондон. Можешь перестать пытаться подавить меня. Ты никогда не контролировала ситуацию.

Мои щеки обжигает жар. Острый гнев из-за того, что он прав, опаляет нервы.

– Как долго ты это замышлял?

Он держится за руль обеими руками.

– Сначала я смирился. Думаю, ты бы назвала это периодом охлаждения. Но потом ты попросила об интервью.

– Так это моя вина, что мы оказались здесь?

– Нет, – говорит он низким и размеренным голосом. – В этом нет ничьей вины. Это все равно, что обвинять небо в том, что оно голубое. У него нет цвета – это видимое явление, происходящее из-за слоев озона и кислорода.

– Мы всего лишь кучка молекул, наш мозг запрограммирован на формирование нашей личности, нашей идентичности. Это предопределено. Никакое воспитание или жестокое обращение не могло изменить никого из нас.

– Это точно неизвестно, Грейсон. Это долгая дискуссия, которая ведется десятилетиями. Это лишь твое мнение.

– Неужели? – Он смотрит на меня. – Сколько лет и скольких пациентов ты пыталась реабилитировать?

Я не отвожу от него взгляда, не в силах ответить.

– В тот день, когда я ждал в приемной, ты выбрала меня не потому, что может быть, только может быть, я был ответом на твой вопрос о том, возможна ли реабилитация. Ты выбрала меня, потому что я был доказательством того, что это не так.

Я качаю головой.

– Нет.

– Да, Лондон. Без твоей помощи я не смог бы спланировать все до деталей. Я хорош. Чертовски хорош и да, умен – но это была сложная стратегия, рассчитанная на длительный период времени, и для ее исполнения требовалось, чтобы все правильные элементы встали на свои места. И ты сделала это возможным.

На каком-то уровне такая вероятность существовала. Как гениальный манипулятор, Грейсон понял мои слабости и использовал их для достижения желаемого результата. А я тщеславный психолог, который пыталась контролировать нестабильные отношения с пациентом.

И провалилась.

– Это не то, чего я хотела.

– Это то, что тебе нужно, – говорит он. – Ты кричала в пустоту, требуя ответа, и пустота тебя услышала. Это предопределено.

– Ты законченный психопат, – говорю я.

Мы сворачиваем с шоссе. Через несколько миль машина выезжает на грунтовую дорогу, и мое беспокойство возрастает. Я снова пытаюсь освободиться от наручников, но вскоре мы оказываемся на затемненной подъездной дорожке.

Он ставит машину на парковку.

– Оставайся здесь. – Он смотрит на меня.

Я наклоняю голову, чтобы козырек не мешал выглянуть в окно. Нас окружают лесные пейзажи. А посреди густых деревьев на фоне ночного горизонта стоит большой дом в современном стиле.

Если он привез меня в дом, значит, никто не знает, что он существует. У большинства моих пациентов были скрытые убежища. Вторые дома. Трейлеры. Склады. Это было их логово для убийства. Секретное место, куда они привозили своих жертв.

Я замираю от паники. Настоящей паники. По мере того, как осознаю реальность ситуации.

Грейсон привез меня в свое логово.

Что я наделала.

Я чувствую, как трудно дышать, когда он лезет в карман и вытаскивает связку ключей.

– Помнишь, во время сеанса я говорил, как мне нравится решать головоломки. Есть что-то приятное в том, чтобы собрать кусочки вместе. Я собирал их всю свою жизнь, ища тот, который положит конец моим страданиям. Ты была паззлом, Лондон. И как только я тебя увидел, то уже не мог не начать складывать кусочки. Ты создала в моей жизни неизвестную переменную, которую я должен был расшифровать. Ты была ключом.

– Ключом к чему?

Он не отвечает. Вместо этого он подходит, чтобы открыть наручники.

– Ключ к чему, Грейсон? Боже, ты понимаешь, как безумно это звучит? Я бы никогда не поставил тебе диагноз «шизофренник», но ты заставляешь меня усомниться в моих способностях как психолога.

Он удерживает мои запястья вместе. Кожа болит, крепкая хватка сковывает мои руки. Его лицо оказывается так близко к моему, что я задерживаю дыхание.

– Ты забываешь, что я попробовал тебя, – говорит он, его слова горячим шепотом обжигают мои губы. – Я был внутри тебя. Я чувствовал твои отчаяние и тоску. Боль, которую ты переживаешь, не физическая. Ты умираешь из-за наказания, которое не получала, но знаешь, что заслуживаешь его.

Я моргаю. Сердце сжимается в груди.

– Я хочу уйти. Сейчас же. Прямо сейчас, Грейсон. Отпусти меня.

Он кладет ладонь мне на щеку.

– Господи, какая ты красивая. – Затем его губы пробуют мои. Сначала медленно и неуверенно, затем все глубже он целует меня, и я приветствую это. Наши движения становятся неистовыми, когда я вкладываю все эмоции в поцелуй, умоляя его. Когда он разрывает поцелуй, я снова говорю. – Пожалуйста, отпусти меня.

Он облизывает губы, скользя взглядом по моему лицу.

– Не выйдет, док. Ты была очень, очень плохой девочкой.

Он тянет меня через сиденья. Я пинаю дверь босыми ногами, борясь с ним. Тишину ночи нарушают крики.

Когда он вытаскивает меня из машины, слышны лишь мои безумные мольбы, гуляющие среди сосен.

Глава 21

ТЕСТ

ГРЕЙСОН

Большинство из нас преследует страх перед неизвестным. Даже Лондон, с ее знаниями и умениями бросать вызов разуму, умирает от ужаса от того, что не знает, что ее ждет на другой стороне. Ее тело дрожит. Адреналин поступает в организм. Мое прикосновение стало для нее злонамеренным действием, а не утешением.

Я провожу пальцем по ее волосам, пытаясь успокоить ее. Ей нужно быть спокойной, чтобы приступить к следующей части.

Землистый запах леса смешивается с ее слабым запахом сирени, и это кажется правильным. Как будто она принадлежит этому месту. Как будто она дома.

– А сейчас я должен тебя приковать, – говорю я ей.

Она пытается сопротивляться, но мышцы ослабли. Энергия почти иссякла. Тело истощено и измучено. Если она позволит, это может стать для нее переломным моментом.

Она расслабляется напротив меня.

– Грейсон, пожалуйста. Я просто хочу зайти внутрь. Я голодна и обезвожена. Я вся в грязи. Я знаю, что ты не хочешь этого делать. Ты можешь сопротивляться этим желаниям. Ты не хочешь сделать мне больно.

Я прижимаюсь губами к ее макушке.

– Дело не только в твоем наказании. – А еще и в моем. – Как ты думаешь, почему единственный человек, к которому я испытываю чувства, оказался нарциссическим социопатом?

– Пожалуйста, – шепчет она.

Я качаю головой, отрывая ее от груди.

– Нам обоим нужно кое-что выяснить, Лондон. И существует только один способ это сделать.

Ее запястья в грязи и синяках. Под цепями виднеются темно-красные кольца засохшей крови. Я тащу ее к тонкой сосне и обвязываю цепь вокруг ствола. Ее хныканье начинает меня беспокоить.

– Ты не какая-то слабая несчастная жертва. Ты знаешь, почему ты здесь.

Она издает крик. Это крик разочарования, а не страха. Она плечом отбрасывает со лба спутанную челку.

– Когда я освобожусь… – она замолкает, в ее тоне ясно слышна угроза.

Я беру лопату и смотрю на нее.

– Я буду ждать тебя. – И втыкаю лопату в землю. – Здесь нет всего, что бы я хотел, – говорю я ей, бросая землю в кучу. – Большинство вещей я добавлял в список мысленно. Пришлось сделать некоторые исключения. Но я построил для тебя прекрасную трехмерную модель. Собственную головоломку. Твою собственную ловушку, Лондон. – Я смотрю на нее. Она дрожит у дерева, прижав колени к груди. – Не могу дождаться, когда ты ее попробуешь.

– Ты не сделаешь это, – говорит она. – Все перепуталось. Нет камеры. Я тебя знаю, Грейсон. Где страх? Где фотографии моих жертв? – Ее голос пропитан гневом. – Нет. Ты не можешь сделать это, потому что это противоречит твоим убеждениям и схеме действий.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть в ночное небо.

– Как я уже сказал, пришлось сделать некоторые исключения. – Я снова копаю, наслаждаясь ощущением черенка, трущегося о ладони. – За тобой тянется длинный след жертв, Лондон. Я позволю тебе самостоятельно вспомнить их лица.

– Ты садистский ублюдок, никаких жертв нет!

К тому времени, как яма вырыта, солнце начинает выглядывать из-за деревьев. Затихли сверчки. Лес спокоен, нас окружает свежий утренний воздух. Я бросаю лопату и затаскиваю деревянный ящик в только что выкопанную землю. Придется использовать ящик для перевозок. Сам по себе это не гроб, но этого будет достаточно.

Я прибиваю еще несколько досок по бокам, чтобы закрыть зазоры, затем вылезаю и становлюсь на колени перед Лондон. Она истощена. Ее одежда была покрыта грязью, а сама она дрожит. Ее голова опущена, и я кладу руки на ее щеки, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Ты можешь положить конец нашей боли, – говорю я. Я потираю ее щеки большими пальцами, убирая следы засохших слез. – Покайся, Лондон. Освободи себя. Признай правду о том, кто ты и что сделала, и на этом все закончится.

Ее взгляд сосредотачивается на мне. Затем она плюет мне в лицо.

– Ты не мой гребаный священник.

– Отлично. – Я освобождаю ее запястья и поднимаю на ноги. – Увидимся в аду, детка.

Ее крики усиливаются, словно у нее появляется второе дыхание. Я тащу ее к ящику.

– Лондон Грейс Нобл, вы виновны в укрывательстве убийцы. Вы осквернили жертв своего отца, похоронив последнюю девушку и сохранив останки всех жертв в секрете. Вы прятались за законом, используя его как щит. Таким образом, вас ждет та же участь, что и жертв вашего отца.

– Сволочь! – Она рывком отталкивается от меня. – Ты лицемер. Ты убивал людей и хоронил их. Как и он.

– Нет. Это были не люди – они были монстрами. Девочки, которых твой отец так нагло забрал из этого мира, были невинны. Девочки, которые не прожили достаточно долго, чтобы кого-то обидеть. И все это время ты молчала о них, как о грязном секрете. Ты заслужила наказание хотя бы за это. Следует похоронить и забыть о тебе, как и о них.

Я опускаюсь и обхватываю ее за талию, перебрасывая через плечо. Она бьет меня кулаками по спине, когда я прыгаю в яму. Ее миниатюрное тело достаточно легко запереть в ящике. Я захлопываю крышку.

– Да пошел ты… – кричит она. – Ты обманул меня. Ты солгал мне. Выпусти меня! Пожалуйста. Боже, Грейсон... не делай этого.

Мои руки дрожат, когда я забиваю первый гвоздь, запирающий ее внутри.

– Я не лжец, Лондон. Я сказал тебе это еще в первый день. Пришло время встретиться со своим истинным «я» и принять его, принять обманщицу, которой ты всегда была.

Грохот превращается в приглушенные удары, когда я засыпаю ящик землей. Я засыпаю яму более чем на четверть. Этого веса достаточно, чтобы удержать ее внизу. Ее крики еле слышны, и сделав последний бросок почвы на могилу, я ложусь на свежую землю.

И жду.

Глава 22

МОГИЛА

ЛОНДОН

Я похоронена заживо.

Паника – это живое существо, обитающее со мной внутри этой гробницы – единственное в кромешной тьме, что говорит мне, что я все еще жива. Я прижимаю ладони к дереву. Мое дыхание отражается от крышки, грудь горит, когда я втягиваю воздух.

Занозы цепляются за кожу. Боль обостряет мои чувства.

Он не может позволить мне умереть.

Но я смотрела видео. Я была свидетелем того, на что пошел Грейсон, чтобы исполнить свои наказания.

Меня снова обуревает страх, и я бьюсь о дерево, отчаянно пытаясь ощутить вкус свежего воздуха.

– Помогите!

Сквозь щели в досках в рот и глаза сыпется поток грязи. Я в панике вытираю лицо. Бью локтями о ящик. Я чувствую, как боковые стенки смыкаются. Коробка сжимается, поглощая меня. Вот дерьмо. Я сильнее нажимаю на крышку, предплечья горят от напряжения.

Сверху ссыплется еще больше грязи. Я ощущаю песок между зубами и поворачиваю голову, чтобы сплюнуть. Между тревожными вдохами я слышу, как что-то ползет по ящику. Двигаясь по рыхлой грязи, пытаясь найти путь внутрь. Ожидая, пока их еда сгниет.

О Боже. Я не могу так умереть.

Бремя незавершенной жизни – тяжелый груз, давящий на мою грудь. Болезненное сжатие усиливает беспокойство, пока я не начинаю задыхаться.

Каждый быстрый, сдавленный вдох я делаю с осознанием того, что он может быть моим последним. Каждый вздох содержит все меньшее и меньшее количество жизненно важного кислорода, которого жаждут мои легкие.

Успокойся.

Я повторяю это в голове, задерживая дыхание, заставляя себя успокоиться – расслабляя каждый мускул и каждый орган, жаждущий воздуха.

Дыши.

Я делаю неглубокий вдох. Медленный и ровный. Губы дрожат. Слезы текут из уголков глаз, а тело покалывает: организм переполняет адреналин. Головокружение сменилось эйфорическим спокойствием.

Я ненадолго задерживаюсь в этом состоянии. Прислушиваюсь к медленному дыханию. Чернота – густой и бесплотный кошмар. Тонкая хлопковая паутина опутывает разум, абстрагируя от происходящего. Кажется, будто прошли часы, пока я переключалась между двумя состояниями. Паникой и покорным принятием.

По мере того, как плывут мысли, я вспоминаю все, что откладывала на потом. Невыполненные цели. Мечты. Счастье.

Вырывается слабый смешок. Я учила пациентов не стремиться к чему-то столь эфемерному и бессмысленному, как счастье – это идея, а не цель. И все же я здесь, смотрю смерти в лицо, жалея, что не была немного более легкомысленной и счастливой.

Но на этот вопрос никогда не было ответа. На тот, который каждый задает себе: что сделает меня счастливой? Муж? Ребенок? Я фыркаю. На самом деле, об этом я не жалею. Я никогда не смогла бы прилагать достаточно усилий и уделять времени чему-то настолько всепоглощающему, как материнство.

Тем не менее, меня бесит тот факт, что меня лишили такого шанса. Жестокое напоминание о том, что я сама выбрала Грейсона. Я выбрала эту судьбу.

Я делаю вдох, чтобы наполнить легкие, и моргаю в темноте. Сожаление – это слабость. Я не могу позволить себе быть слабой.

Кроме того, у меня есть более насущные проблемы, чем мелочные сожаления.

Например, тела, закопанные на заднем дворе земли, зарегистрированной на мое имя. Я всегда планировала переместить их, избавиться от них… и теперь это тоже решит кто-то за меня. Девочек найдут. Кто-то купит мой семейный дом и снесет его. Перестроит. Перекопает сад мертвецов, и, слыша мое имя, люди будут вспоминать этот фильм ужасов, а не работу, которой я посвятила свою короткую и бесполезную жизнь.

С осознанием этого наступает паническая атака, захватывающая все чувства. Темнота смыкается, царапающие звуки усиливаются, от ощущения, что под кожей ползают жуки, из горла вырывается яростный крик.

Спокойные воды моего принятия бурлят. Внутри меня гремит буря, когда я атакую дерево. Я бью руками, пинаю ногами. Впиваюсь пальцами в смертельную ловушку, загоняя щепки под ногти. Я почти чувствую металлический привкус крови в разреженном, затхлом воздухе, и превращаюсь в бешеное животное, борющееся за свободу.

Полная решимости я борюсь со своей тюрьмой, и задеваю ногой какой-то предмет. Но замечаю это не сразу, слишком охваченная паникой, сжимающей в тисках мое тело и разум. Я поворачиваюсь на бок и упираюсь плечом в крышку, затем останавливаюсь. Я слушаю звук своего дыхания, усиливающийся в замкнутом пространстве. Думай. Думай. Думай.

Я анализировала Грейсона несколько месяцев. Я забралась ему в голову. Я его понимаю. У меня есть преимущество перед остальными жертвами. У него есть правила, и его болезнь требует, чтобы он их соблюдал.

Сделав три глубоких вдоха, я подавляю страх и замедляю дыхание. Береги кислород. Затем я спокойно подталкиваю ногой небольшой предмет вверх. Когда он оказывается у моего колена, я изгибаюсь и хватаю его.

Телефон.

Боже мой. Облегчение превышает тревогу. Я открываю устройство, и экран освещает внутреннюю часть ящика. Я тут же использую свет, чтобы осмотреться вокруг, ища защелку или отошедший гвоздь или что угодно, что поможет мне выбраться.

– Черт возьми.

Мне не выбраться из-под земли. Даже если бы я смогла, что дальше?

Дрожащими руками я набираю 9-1-1 и нажимаю «Звонок».

Мне отвечают три длинных гудка.

– Дерьмо… – В верхней части экрана нет палочек связи.

Он играет со мной. Но нет, дело не только в этом. Должно быть что-то еще… точно. Грейсон записывает своих жертв. Он наблюдает за ними. Он дает им выбор, черт возьми. Где же мой выбор?

Из устройства раздаются помехи. Затем голос:

– Однажды ты сказала, что не любишь людей, потому что они эгоистичны. Мне интересно, возможно дело не только в их эгоизме, возможно ты проецируешь на них ненависть, которую испытываешь сама к себе, к тому, что тебе не нравится в самой себе. – Голос Грейсона наполняет влажную тьму. – То, что ты хотела бы изменить, но не можешь. Это головоломка, загадка. Лондон, ты вся состоишь из маленьких кусочков паззла.

Я осматриваю устройство. Это радиотелефон с кнопкой сбоку. Я нажимаю кнопку.

– Единственное, что я хочу изменить, это мое мнение. – Я тяжело вздыхаю. – Если ты сделаешь это, Грейсон… если ты убьешь меня, это не принесет тебе никакого удовлетворения. Ты знаешь, что это будет тебя мучить.

Следует долгая пауза, пока я жду ответ. Я закрываю глаза. Грейсон слишком умен, чтобы его можно было легко обмануть. Он изучал меня последние несколько месяцев так же, как я изучала его. Он знает, как я говорю, как лгу. Знает правду. Он хочет, чтобы я играла в его игру, но большая его часть хочет, чтобы я выиграла.

Там, где все его жертвы потерпели неудачу, я должна добиться успеха.

– Ты сказал, что дашь мне ответы, – пытаюсь я снова. – Я последовала за тобой сюда. Я оставила все позади, чтобы быть с тобой. Чтобы получить эти ответы. Ты не можешь позволить мне умереть без ...

– Ты хотела посмотреть, насколько глубокой окажется кроличья нора, – говорит он. – Понравилось ли Алисе ее приключение в Стране чудес? Нет, она была в ужасе. И если подумать, все это было в ее голове. Обычно самые пугающие вещи в этом мире существуют лишь в нашей голове.

– Грейсон, пожалуйста, помоги мне...

– У меня нет ответов для тебя, Лондон. Как и в случае с Алисой, они в твоей голове. Я просто даю тебе средства, инструменты, чтобы их откопать.

Откопать…

Я повторяю его слова, ища разгадку – кусочек головоломки, который подкидывает мне Грейсон. Откопать… откопать… откопать.

Выкопать.

Зажимаю кнопку.

– Выкопай, – шепчу я.

Он ждет, пока я продолжу.

По щеке бежит слеза. Обжигающий адреналин течет по венам.

– Выкопай их. – Бью по крышке. – Выкопай их! – Он хочет, чтобы я освободила девочек.

Повисает тишина. Сырой воздух прилипает к коже, вытягивая из меня жизнь. Тусклый свет телефона гаснет. Лица жертв насмехаются надо мной, издеваясь из-за того, что я оказалась на их месте.

Затем я слышу царапанье. Слабый звук все усиливается, и мне уже не кажется, что я брежу. Наконец раздается глухой удар.

Крышка открывается. На меня падает грязь, но я вижу руку, которая вытаскивает меня.

Грейсон вытирает грязь с моего лица, пока я глотаю чистый воздух, страдая от недостатка кислорода.

– Ублюдок, – выплевываю я. Моя рука летит к его лицу. Он не позволяет ей достигнуть цели.

Обхватив запястье, он вытягивает мою руку в сторону.

– Побереги энергию. Первый тест всегда самый простой.

Первый тест.

Наконец я ощущаю действие обезвоживания и недосыпания. Мое слабое тело сдается, и я падаю.

Глава 23

ОБУЗДАТЬ СТРАСТЬ

ЛОНДОН

На закрытых веках пляшет свет. Холодное прикосновение влажной ткани к лицу выводит меня из темноты.

Веки тяжелые, как будто я проспала слишком долго, страдая от болезненного похмелья. Когда мне удается открыть глаза, Грейсон уже рядом. Я вздрагиваю. В тусклом свете я замечаю, что он помылся и побрился. Я наслаждаюсь свежим ароматом шампуня и мыла, прежде чем внутренняя система тревоги не заставляет меня полностью проснуться.

– Где я? – Требовательно спрашиваю я.

Но стоит бросить единственный взгляд на ванную комнату, и я все понимаю. Зажженные свечи освещают маленькую комнату, делая ее уютной. Даже романтичной. У меня скручивает живот.

– Скоро я включу генератор, – отвечает Грейсон на мой невысказанный вопрос о свечах.

Я сижу, прислонившись к стене. Грейсон прижимает ко лбу влажную тряпку.

– Я собирался дать тебе поспать, но от тебя начинало вонять.

Я выхватываю ткань из его руки.

– Это случается, когда тебя хоронят заживо, – рявкаю я.

Он не сердится. Его рот сгибается в самодовольной полуулыбке.

– Полотенца в шкафу. Все, что тебе нужно, уже есть в душе. – Он встает. – Я оставлю тебя.

Я смотрю, как он выходит из комнаты, закрывая за собой филенчатую дверь. Я отбрасываю ткань, вскакиваю на ноги, и меня сразу начинает шатать. Опираясь на стену, я подкрадываюсь к двери и проверяю ручку. Заперто.

Снаружи.

Господи. Я нахожусь в доме, созданном для пленников.

На тумбочке я нахожу бутылку с водой и выпиваю половину, прежде чем сообразить, что там может быть наркотик. Жду в ожидании дезориентирующего эффекта. Как только туман в голове начинает рассеиваться, я допиваю остатки и пытаюсь вспомнить, как сюда попала. Мы пересекли границу штата? Да, Грейсон сказал, что это часть его плана – выбраться из Делавэра за двадцать минут. Но как давно это было? Как далеко мы уехали?

Раздается стук в дверь.

– Я оставил для тебя одежду в комнате для гостей. Ту, что на тебе, можешь выбросить.

Я упираюсь ладонями в край тумбы. Я не могу совершить еще одну ошибку. Я больше не могу его недооценивать.

– А еда? – Мне нужна энергия.

– Я приготовлю для тебя что-нибудь.

Я жду, пока не стихнут его шаги. Потом расстегиваю испачканную блузку и снимаю грязные брюки. Вся одежда отправляется в мусорную корзину возле унитаза. Вода нагревается слишком долго. Я ныряю в холодный душ, радуясь тому, что чувствую что-то чистое на коже.

В середине купания вода начинает нагреваться, и я предполагаю, что это благодаря генератору, о котором упоминал Грейсон. Моя голову, я анализирую каждую деталь информации, которую он мне дал, обдумываю его слова, обстановку, мое затруднительное положение. Мне нужна дополнительная информация.

Мне нужно подавить страх и делать то, чему меня учили: слушать.

Я выключаю воду и ступаю на холодный деревянный пол. Плотно обернувшись полотенцем, я ищу зацепки. Вся ванная комната отделана светлой и темной мелиорированной древесиной. Душ и раковина из белого фарфора с современной сантехникой. Свет свечи отражается от высокого косметического зеркала, создавая вокруг сияние, которое мне бы даже понравилось, если бы не тот факт, что я была в ловушке.

В нормальных обстоятельствах я бы никогда не использовала расстроенное состояние пациента, чтобы обманывать его… но это ненормальные обстоятельства. А мой пациент – не обычный пациент.

Я должна оставаться начеку. Я должна его перехитрить. С такими мыслями, я остаюсь начеку, когда дверь в ванную открывается. Готовая сразиться с Грейсоном единственным оружием, которое у меня есть.

Однако к такому я была не готова. Грейсон стоит в дверном проеме без рубашки, ни капли стеснения. Не скрывая татуировки и шрамы. Плечо перевязано марлевой повязкой, а джинсы с низко висят на бедрах, подчеркивая подтянутое тело, которое раньше я изучала только наощупь.

Я подтягиваю полотенце повыше, заворачиваю плотнее.

– Не забудь так же сильно сжать бедра, – замечает он.

Я ощетиниваюсь, но прикусываю язык, заставляя себя не реагировать.

Он скрещивает руки.

– Тебя можно описать разными словами, Лондон. Смирение не одно из них. – Он скользит взглядом по моему телу, и я чувствую этот взгляд, как будто он физически касается моей обнаженной кожи.

Я прочищаю горло.

– Мне нужна одежда.

Он отталкивается от дверного косяка и идет вперед. Я отступаю, но он настигает меня прежде, чем я успеваю ускользнуть. Большинство проведенного вместе времени он был прикован к стулу, поэтому сейчас, когда он возвышается надо мной, я вспоминаю, насколько он выше меня.

Он проводит пальцем по плечу, вниз по руке, оставляя за собой след из мурашек. Затем он хватает меня за запястье и поднимает его, чтобы осмотреть. На каждом из запястий красуются тёмно-красные полосы в местах, куда впивались наручники.

– Сядь на тумбу, – говорит он.

Я приподнимаю бровь.

– Одежда, – требую я.

Без предупреждения он хватает меня за талию и усаживает на тумбочку. Я впиваюсь в него ногтями, но он легко отрывает мою руку и переворачивает. В мягком свете свечей он осматривает мои ссадины и синяки.

Раскаленный воздух искрит между нами. Его прикосновения слишком интимны, слишком знакомы, мое тело в полной боевой готовности, реагируя на него и каждое прикосновение пальцев к моей коже. Я еле дышу.

Молча он тянется над моей головой к шкафчику за марлей и антисептиком. Я невольно ощущаю аромат его одеколона. Это чистый, морской запах – и я представляю, что, это его запах; так он всегда пах до заключения. Дразнящая мысль.

– Сначала ты причинил мне боль, а потом вылечил, – говорю я, качая головой. – Твой диагноз становится все лучше, Грейсон.

Его пальцы скользят по чувствительной коже моих поцарапанных запястий.

– Даже охотник-садист предпочитает здоровую добычу.

Я пытаюсь отдернуть руку, но он усиливает хватку.

– Не двигайся.

Выпрямляюсь.

– Тебе это нравится. Избавлять меня от боли.

– Ничто другое не заводит меня так сильно. – Коварная улыбка искривляет его губы, уничтожая остатки моего сопротивления.

Пульс учащается, пока я позволяю ему лечить и перевязывать мои запястья. Я пытаюсь думать, осмысливать, но его голая грудь находится всего в нескольких дюймах от меня, и все, что я могу делать, это смотреть на его шрамы. Одна косая черта поверх другой – всего одиннадцать. Он ловит за пристальным разглядыванием.

– Ты нанес их сам, – говорю я, и он смотрит вниз.

– Да.

Я вспоминаю фрагменты наших сессий, когда он говорил о себе и о том, как сам себя наказывал.

– Это количество жизней, которые ты забрал?

– Да.

Он был осужден за девять убийств. На нем красуются два дополнительных шрама. Я сглатываю.

– Я стану номером двенадцать? Еще один шрам на твоей плоти?

На сжатой челюсти появляется желвак.

– Я не позволю этому случиться.

Он заканчивает обматывать мое левое запястье, и я сжимаю руку в кулак.

– Как ты можешь не позволить этому случиться, если не можешь контролировать свои импульсы. Вот почему я здесь, не так ли? Потому что ты был одержим мной – какой-то связью, нашей «неизбежностью». А потом ты фантазировал о побеге, пока не осуществил его.

Он кладет руки на мои бедра, его лицо оказывается слишком близко к моему. Тени танцуют на его лице. Мерцание свечей придает его чертам темную хищную красоту.

– Слишком много непредвиденных обстоятельств, чтобы учесть их все. Я должен был сосредоточиться на наиболее вероятных, но мы – ты и я, Лондон – всегда были случайностью. А сейчас мы прорабатываем различные переменные, чтобы посмотреть, к какому результату это приведет.

Я смотрю ему в глаза. Нахожу и наматываю на палец нить от полотенца.

– Менее умный человек с твоим расстройством просто сошел бы с ума. Его давно бы заперли вместе с остальными безумными преступниками. Но ты... твой IQ преображает твое безумие, Грейсон. Оно может показаться гениальностью, даже имитировать его, но это все равно безумие.

Он слегка наклоняет голову, еще больше приближаясь ко мне.

– Что для одного человека безумие, то для другого – гениальность. Это ты хочешь сказать?

Мои плечи напрягаются, его близость нервирует.

– Ты похоронил меня, – говорю я, в моем хриплом голосе отчетливо звучит обвинение. – Где в этом гениальность?

– Терпение, любовь моя. Достаточно скоро ты поймешь это. – Он опускает голову и глубоко втягивает воздух. Пульсация дыхания на моем плече вибрирует по телу словно предупреждение.

Грейсон отодвигается, оставляя между нами небольшое пространство. Затем, взяв белую свечу, он медленно проводит пальцем сквозь пламя.

– Прикоснуться к тебе – все равно, что осмелиться войти в огонь.

Он насмехается над огнем, намеренно играя с фитилем, пока пламя почти не гаснет. Затем он двигается. Его руки скользят по поверхности тумбы, преодолевая расстояние, разделяющее нас. Его большие пальцы, словно перышки касаются моих бедер, но меня словно пронизывает молнией.

– Ты всегда была слишком соблазнительной, – говорит он. – Манящей, чарующей… заставляющей меня сомневаться в себе. Соблазнение – один из твоих грехов, ты знала об этом? Ты знаешь о своей силе?

Я облизываю губы, прекрасно осознавая, как он смотрит на мой рот. Однако это сложный вопрос: насколько сильно можно надавить на него, при этом, не зайдя слишком далеко и не толкнув за край? Это может иметь неприятные последствия.

Я готова пойти на такой риск.

– Я никогда не чувствовал себя слабым, пока не встретил тебя, – говорит он, поднимая полотенце по моим бедрам. – Это может свести мужчину с ума. Это желание. Нужда. Жажда того, что ты знаешь, вредно для тебя.

Я перестаю сопротивляться и позволяю ему бедром раздвинуть мои колени.

– Я тоже виновата, – признаю я. – В том, что желаю плохие вещи, что хочу тебя.

Его рука нетерпеливо скользит по спине, затем он зарывается пальцами в мои влажные волосы. Сорвавшись с цепи, он сжимает мои волосы в кулак и тянет, обнажая шею. Я закрываю глаза, чувствуя, как он покрывает шею поцелуями, губы и язык уговаривают меня уступить, пока он спускается поцелуями до плеча.

Он останавливается, когда дотрагивается до моего уха.

– Ты погибель.

Я открываю глаза. Забыв о возбуждении, я отстраняюсь и смотрю на него.

– Я устала от этой игры, Грейсон.

– Тогда перестань играть и покажи мне себя. – Он крепче хватает меня за волосы, другой рукой он сжимает верхнюю часть бедра, притягивая меня к себе.

Резкое трение его джинсов между ног лишает меня дыхания, и я выставляю вперед руки. Кладу ладони ему на грудь, оставляя между нами пространство для воздуха.

– Отпусти меня… – Его губы захватывают мои в безжалостном поцелуе, проглатывая мольбу.

Я толкаю его грудь, ненавидя саму себя за то, что замечаю напряженные мышцы, за то, как мое тело реагирует на твердость, давящую на внутреннюю поверхность бедра. Впиваясь пальцами в мою задницу, он притягивает меня к себе, моя борьба лишь разжигает огонь.

Я вонзаю в него ногти, и я выцарапываю себе свободу так же, как я царапалась в ящике. Он переживает атаку так, словно питается болью. Я нахожу повязку на его плече и бью рану кулаком. Он издает гортанный рев прямо мне в рот, прежде чем вырывается, тяжело дыша.

– Я хочу уйти, – требую я. – Я хочу выбраться из этой больной игры.

Он берет мою руку и прижимает ее к груди, накрывая царапины, покрывшиеся алыми бусинами.

– Ты здесь – прямо здесь – потому что так решила. Это твое место.

– Я не хотела быть твоей пленницей... твоей жертвой.

– Кем же тогда ты хотела быть? Моей рабыней любви? Тайной любовницей? Хотела трахаться, как животные, в перерывах между посещениями заключенных? – Он глухо смеется. – Думаю, для уважаемой доктор Нобл этого недостаточно. А может быть наоборот. Ты думала, что я буду твоим грязным секретом. Твоим питомцем. Которого ты будешь выводить, когда захочешь поиграть, а потом снова запирать, когда закончишь. – Он подходит ближе, прижимая эрекцию между моих ног. – Скажи-ка. О чем ты думала?

Я ненавижу его. Ненавижу то, как он с помощью слов заползает мне в голову. Ненавижу то, как его прикосновение обжигает мою плоть. Ненавижу то, как мое тело невольно выгибается к нему навстречу, ненавижу боль внизу – пульсирующее тепло, которое требует удовлетворения.

– Я ненавижу тебя, – шепчу я.

– Ты ненавидишь все, кроме меня.

– Перестань трахать мне мозги… – Сжав руки в кулаки, я бью его в грудь. Слепые удары попадают в любое место, куда мне удается попасть.

Грейсон стонет и стаскивает меня с тумбы. Сильные руки тянут меня вперед, и я оказываюсь прижатой к стене. Он подходит ко мне вплотную, сжав меня за запястья и подняв руки над головой. Мои легкие борются за кислород.

– Так ты пытаешься обуздать свои страсти? – Говорит он мне в губы. – Давай посмотрим, насколько ты это освоила.

Сложив мои запястья вместе, Грейсон освобождает одну из рук. Он скользит ею по моей руке, пока не достигает полотенца. Быстрым рывком он срывает единственный барьер, разделяющий нас.

Я не просто без одежды: я обнажена. Незащищенная. Уязвимая.

Его кожа, касающаяся моей, тепло его тела, наше необузданное желание… это реально. И разрушительно. Воздух вокруг нас искрит от напряжения, угрожающего взорваться.

Он раздвигает коленом мои ноги, и я не сопротивляюсь. Ноющая боль усиливается после того, как он мгновенно накрывает меня рукой. Я дрожу от его прикосновения и выгибаюсь навстречу, стремясь ощутить его грубую кожу.

– Скажи «нет», – шепчет он, ловко просовывая пальцы между моими бедрами. – Скажи хоть слово о том, что это не то, что тебе нужно, и я остановлюсь.

Но он уже знает правду. Скользя пальцами по клитору, он чувствует, насколько я мокрая, слышит тоску в прерывистых стонах, которые я пытаюсь подавить.

– Скажи мне, что ты хочешь этого, скажи. Скажи мне, что ты хочешь нас.

Я прикусываю губу, отказываясь сдаваться полностью.

– Я могу хотеть физического удовлетворения, – наконец говорю я, когда напряжение в теле достигает пика. – Ничего нового. Это ничего не значит.

От звука расстегиваемой молнии все внутри меня дрожит. Желание – опасная эмоция. Если она обретает определённую силу, то все остальные эмоции отходят на второй план. Я хочу Грейсона, и ненависти недостаточно, чтобы остановить меня.

Его рука скользит по моему бедру, когда он достает член. Шелковистое прикосновение к животу учащает мой пульс, сердце болезненно стучит о ребра.

– Ты такая сильная, Лондон. Такая чертовски сильная и упрямая. – Я чувствую, как он гладит себя и закрываю глаза. Ноющая боль между ног перерастает в резкую пульсацию. – Я люблю все в тебе, даже твою порочность. Это заводит меня и сводит с ума. Плохие вещи, что ты делала. Я должен презирать тебя за то, что ты есть, но ты поймала меня в свою паутину, и вот я уже сам умоляю тебя осушить меня.

Я задыхаюсь, стоит ему коснуться меня, и это место немедленно опаляет огнем.

Я открываю глаза и в зеркале вижу татуировку между его лопатками. Чернильная замочная скважина, темная и свежая, нарисованная от руки. Внутри заштрихованы числа и формулы – уравнение, которое я не могу разобрать, но я знаю, что оно важно. Что это означает?

– Смотри на меня.

Я подчиняюсь. Я смотрю прямо на него, замечая жаркий огонь в глубине бледно-голубых глаз. Его руки уверенно двигаются, пока он продолжает гладить себя. Я больше не могу бороться с желанием.

– Трахни меня.

Уголки его рта приподнимаются в понимающей улыбке. Я дрожу, наблюдая как меняются его черты. Он наклоняется, полностью прижимаясь своим телом к моему.

– Скажи это еще раз, – шепчет он мне на ухо.

Я сглатываю, едва справляясь с прерывистым сердцебиением.

– Трахни меня.

Он кусает меня за плечо, у меня вырывается крик, и он просовывает член между моими гладкими губками – поддразнивая, но не входя. Он так же быстро отстраняется и толкается членом туда-сюда. От его движений мне становится еще больней. Вырвавшийся у него стон эхом прокатывается по моему телу, а затем я чувствую, как тепло выплескивается на мой живот.

Потом он меня отпускает. Мои руки падают, мускулы слишком слабы, тело жаждет удовлетворения. Живот обдает холодом от его спермы, и я тяжело дышу при виде его члена, пульсирующего после извержения.

Грейсон ничего не говорит, наклоняясь и поднимая полотенце. Он бросает его мне.

Мне едва удается поймать его и прикрыться. Приходит осознание реальности.

– Ты использовал меня.

Он натягивает джинсы и застегивает их, прежде чем подойти ко мне.

– Теперь мы в расчете.

Я отталкиваю его от себя, тело переполняет разочарование.

– Если мы ведем счет, значит, за тобой должок. На уровне шести футов под землей.

Его губы касаются моей челюсти, но я слишком истощена, чтобы снова оттолкнуть его.

– Обожаю твой грязный ротик. Но тебе следует больше стараться обуздать свои страсти.

Нахмурившись, я смотрю, как он выходит из комнаты. Вытеревшись, я задуваю одну из свечей, но стыд не оставляет меня даже в тусклом свете. Я хочу погрузить во тьму весь мир, чтобы спрятаться в тени.

Мгновение спустя я слышу грохот. Мгновенно насторожившись, я бросаюсь к двери, но на моем пути встает Грейсон. Он хватает меня за талию и пристегивает наручники к моим забинтованным запястьям.

– Нет…

Повсюду тьма. Дом Грейсона лишен света. Эта тьма преследует меня, пока он тащит меня в черную комнату.

Глава 24

КЛЕТКА

ГРЕЙСОН

Чтобы сломить человека, вы должны лишить их воли к жизни. Лондон знает это слишком хорошо. Именно эту тактику она применяет к своим пациентам. Постепенно лишая их всякой надежды.

Надежда.

Именно надежда дает человеку силы бороться, упорствовать и побеждать. Жить. Лишите их надежды, и останется лишь податливая оболочка, которую можно изменять и придавать любую форму. Мне не нужно соглашаться с такой тактикой, чтобы оценить процесс, структуру. Это гениально.

Можно сказать, что это взывает к сварщику во мне и любителю загадок. Мне больше нравится строить, чем сносить, и поэтому мы с Лондон идеально подходим друг другу.

Мы дополняем друг друга. Вместе мы единое целое.

Все эти годы я упускал важный аспект. Одних пыток недостаточно. Физической боли недостаточно. Психологический аспект – полное умственное разрушение – ломает человека. Как ветка дерева, если на разум достаточно надавить, то он сломается от малейшего толчка.

Признаюсь, это недавнее открытие. Я старомоден и склонен придерживаться проверенных и надежных методов. Но после встречи с ней этого уже недостаточно. Но я надеюсь, что она оценит мои методы так же, как я восхищаюсь ее методами.

Я поворачиваю ключ, запирая дверь камеры, и кладу ключи в карман. Лондон свернулась клубком посреди комнаты и выглядит поверженной. Но мне виднее. На ней одна из моих футболок и мои спортивные штаны. Она растрепанная и невероятно красивая.

Я обустроил этот подвал не для нее – я построил его с мыслью, что однажды оно послужит определенной цели. Что доказывает, что мы суждены друг другу. Причудливый изгиб самой судьбы.

Идеально.

– У твоего отца горел свет в подвале? – спрашиваю я ее. Я снова зажигаю свечу, которая погасла, пока я пытался посадить ее в клетку.

– Ты сделал эту клетку для меня? – парирует она. – Как долго ты это планировал?

Я приседаю и ставлю тарелку с едой в окошко у пола. Спагетти и две таблетки от боли.

– Не ешь все сразу, – это не самая свежая еда, но мало что может храниться долго, не испортившись.

– Ответь мне.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, Лондон. Не все происходящее – заговор против тебя. Это уже паранойя. – Я стучу по виску. – Я сварил эту клетку, потому что я сварщик. Это то, что я делаю. Я и сам провел в ней некоторое время, глядя на решетки, привыкая к ним. – Провожу рукой по холодному железу. – Я провел год в одиночной камере. Я могу быть очень терпеливым человеком. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется.

Она садится, убирает волосы с лица.

– Можешь хотя бы сказать, где мы находимся?

– На самом деле ты хочешь знать не это. Наше местоположение ничего тебе не скажет. – Я сажусь, удобно устраиваясь напротив нее. – Ты хочешь знать, насколько велика вероятность того, что нас найдут власти. Этот дом записан не на мое имя. Технически он не принадлежит мне или кому-либо, кто может быть со мной связан. Пройдет достаточно времени, прежде чем тебя найдут.

Искра надежды вспыхивает в ее темных глазах.

Я дал ей ровно столько информации, сколько необходимо, чтобы поддерживать в ней силы. Ей понадобится эта крошечная вспышка надежды, чтобы выжить в этом подвале.

– Мне нужно избавиться от машины. – Я встаю и отряхиваю джинсы. Приятно выбраться из оранжевого комбинезона. – Не могу рисковать, что ее заметят. Это было бы безответственно.

– Не оставляй меня.

Голос у нее слабый и тоненький. Она выглядит почти беспомощной на полу в окружении кованых прутьев. Она выглядит потерянной.

Еще один ее грех: обман. Она овладела искусством двуличия. Ей приходилось жить во лжи, чтобы обмануть других. Как любой нарцисс, она даже сама верит в эту ложь. Весь ее мир построен на этой лжи. Когда Лондон действительно достигнет предела, только тогда дамба сломается, и правда вырвется наружу.

Однако у меня нет столько времени. Я не настолько самоуверен, чтобы думать, что у меня все получится. Ее ум – самое сильное ее оружие. И опять же, это ее специальность, а не моя. Ей нужен толчок.

Положив руки на решетки, я говорю:

– Странно сознавать, что именно на нас влияет. Что нас определяет. Люди не помнят хорошего. Они помнят то, что разрушает их.

Она встает на колени. Держась ниже меня, создавая иллюзию моей власти над ней. Она эксперт. Я улыбаюсь.

– Ты разрушил меня, Грейсон. Моя жизнь не сказка. Наказание, которое ты мне навязываешь… Я уже его понесла. Я уже заплатила за все грехи, которые совершала в своей жизни.

– Неужели.

Она щурится.

– Ты знаешь, что это так.

Я прижимаюсь лбом к решетке.

– Твои пациенты тоже пострадали. Конечно, это были больные люди. Там, где нам с тобой удавалось направлять болезнь, контролировать побуждения и прятаться на виду, им не так повезло. Им не хватает контроля над импульсами. Но вот тут-то и появляется хороший доктор. – Я улыбаюсь ей. – Ты лучшая в своей области.

Она встает.

– Иди к черту.

Я смеюсь.

– К какому именно?

На ее хмуром лице появляется выражение отвращения.

– Я пыталась помочь своим пациентам, несмотря на мир, в котором их бы казнили и истребляли. Как паразитов. – Она убирает волосы с глаз. – Когда реабилитация становилась все более и более маловероятной, я все равно боролась за своих пациентов.

– В тебе есть что-то от Флоренс Найтингейл, не так ли? Ты немного влюбляешься во всех своих пациентов, которые дают и принимают, жертвуют и истребляют, как влюбленная пара. За исключением того, что для тебя все дело заключается в том, чтобы принимать.

Она с опаской смотрит на меня.

– О чем ты говоришь?

– Ты артистка, Лондон. Твоя терапия похожа на танец. Кровавый балет, в котором ты искажаешь и ломаешь умы своих пациентов, как тело танцора. Ты пожираешь их дары, а когда они ломаются и оказываются опустошенными, ты бросаешь их в ближайшей психушке.

Она стоит неподвижно, оценивающе глядя на меня. Она не добыча. Она охотник.

– Ты придумал очень интересную историю, Грейсон. Ничего из которой не соответствует реальности.

Я поднимаю голову.

– Когда начались головные боли?

Ее единственный ответ – растерянно приподнятые брови.

– Могу поспорить, что в последнее время они участились. Становились более болезненными, более длительными.

– В этом году я работала больше, чем когда-либо за свою карьеру. Конечно, я буду физически расплачиваться из-за этого.

– Ты действительно много работала. А что насчет Тома Мерсера?

Она качает головой.

– А что насчет Тома?

– Находясь в тюрьме, ты встречаешься с множеством неприятных людей. Многие из них были твоими пациентами. Том был очень беспокойным человеком. То, что он говорил… – Я цокаю. – Если бы ты уже не уничтожила его, он мог бы оказаться в моем списке.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? Том Мерсер был помещен в психиатрическое отделение Котсворта как больной шизофренией, лечившийся лекарствами. Он был одним из моих самых известных пациентов.

– Который повесился на простыне.

Она бледнеет от шока.

– Зачем ты это делаешь. Почему ты лжешь?

– Да ладно. Разве ложь один из симптомов моего расстройства?

Она меряет камеру шагами, не глядя на меня.

– Нет, но тебе нравится создавать тщательно продуманные катастрофы. Я не стану твоей жертвой. Я не стану твоей следующей катастрофой.

– О, Лондон. – Мне нравится произносить ее имя, на вкус оно как свежая сирень. – Как ты думаешь, почему я с самого начала был так очарован? Когда мы встретились, ты уже была прекрасной катастрофой.

Она бросается на клетку. Как дикое животное, она хватается за решетку и, содрогаясь в неистовом припадке, сотрясает свою тюрьму. Я неподвижно стою с другой стороны. Решетки не поддаются.

– Пошел ты. Пошел ты… – Она снова и снова повторяет это, хриплая мантра срывается с ее губ.

Тяжело дыша, она повисает на решетке, ухватившись за прутья, она еле удерживает себя в вертикальном положении. Я кладу свои руки на ее.

– Есть только один выход, – говорю я. – Ты достаточно умна, чтобы найти его.

Она сосредотачивает на мне взгляд.

– То, что было ранее – между нами – что-нибудь для тебя значило?

Я прижимаюсь губами к ее пальцам, вдыхаю ее запах.

– Это значило все.

– Тогда ты не можешь этого сделать, Грейсон. Ты сбит с толку… думаешь, это любовь? Десимпатичные социопаты не мучают своих близких. Ты должен защищать меня от своей болезни, а не навязывать ее мне.

У меня вырывается смех.

– Но это же миф, не так ли?

Она хмурится.

– А я – лжец, не так ли?

Я протягиваю руку через решетку и хватаю ее за затылок, притягивая к себе, чтобы попробовать ее на вкус. Я не тороплюсь, просто ощущая ритм ее дыхания, прежде чем отпустить ее.

– Поскольку я люблю тебя, я дам тебе то, что никогда никому не давал раньше. – Ее глаза расширяются, когда я отхожу от клетки. Она цепляется за свою надежду, ожидая услышать слово «свобода». Но я не могу ей этого позволить. Только в ее власти освободиться.

– Вот тебе единственная подсказка, Лондон, – говорю я и беру свечу. – Думай об этом как о своей исповеди. Доктор Мэри Дженкинс была слишком горда и слишком тщеславна, чтобы признать то, что ты можешь рассказать по секрету. И только клетка услышит твой шепот.

У нее вырывается истерический смех.

– И видеокамера, верно? – Проходя мимо, она садится рядом с тарелкой и смотрит на еду. – Я не такая, как доктор Дженкинс. Я не делала лоботомию своим пациентам.

– Нет, не делала. Это было бы слишком очевидно. Ты умнее. Талантливо используешь импульсное управление. Но, тем не менее, как и другие, ты попала в свою собственную сеть. – Я иду к двери. – Пора признаться в своих грехах, Лондон. Ты пытала своих пациентов. Ты уничтожила их разум. Ты играла в Бога, пытаясь найти себе лекарство. Как только ты это признаешь, дверь камеры откроется.

Она поднимает взгляд от тарелки.

– Ты хочешь, чтобы я призналась в этом?

– Да.

Она поднимает руки в знак капитуляции.

– Отлично. Я признаюсь в этом. А теперь открой эту долбаную дверь.

Я останавливаюсь у выхода.

– Ты же знаешь, любовь моя, не все так просто.

Мимолетно, но на секунду на ее лице промелькнула паника. Ее вот-вот бросят. В клетке, в такой же, в какой ее отец держал девочек. Она цепляется за одежду, ища случайную нить, ее волосы растрепаны. Дикая и безумная.

– Я хочу увидеть досье Тома Мерсера, – говорит она.

Я потираю затылок.

– Это требование сложно удовлетворить…

– Я хочу его увидеть, – рявкает она.

Я тяжело выдыхаю.

– Ладно. – Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Нет, – говорит она, останавливая меня в дверях. – Мой отец не зажигал свет в подвале. Он держал их в темноте.

Я смотрю ей в глаза. Я обещал освободить ее, и я это сделаю. Освобожу ее от боли и от деформированной человечности. Но сначала ей предстоит столкнуться с темнотой. Даже она это знает.

С самого начала люди разделяли добро и зло. Двух существ, борющихся за господство. Я не верю в божественных существ. Жизнь намного проще. Мы сами себе боги и дьяволы. Способные на самое низкое зло и на великую праведность. Мы устанавливаем свои собственные правила и создаем свои собственные небеса и ад.

Выбираем их каждый день.

Я гашу пламя и закрываю дверь, отрезая ее от света. Оставив Лондон воевать со своими демонами в своем личном аду.

Глава 25

УБЕЖИЩЕ

ЛОНДОН

Однажды я проводила консультации для женщины, которая боялась остаться одна. Муж бросил ее ради более молодой женщины, дочь сбежала из дома, чтобы учиться в колледже, и ей все время было не по себе. Она не могла заснуть, не могла совладеть с собой. Ежедневно страдала от панических атак.

– В доме слишком тихо, слишком безмолвно, – сказала она во время одного из наших сеансов. – Ненавижу тишину.

Именно эта пациентка в начале моей карьеры подтолкнула меня сменить стезю и бросить терапию скучающих домохозяек и мужей, переживающих кризис среднего возраста. Я помню, как сильно я ее ненавидела, когда сиделf напротив женщины, заламывающей руки. Я не могла ей сочувствовать. Я никогда не ненавидела тишину. У меня никогда не было тревожной потребности быть в окружении людей.

– Уединение – это испытание, – сказала я ей.

Уединение показывает истинных нас. Изоляция – это не одиночество – это отсутствие шума и отвлекающих факторов. Она заставляет нас признать свою ценность. Если окружаете себя людьми, то отвлекаетесь от единственного человека, достойного вашего времени: от самой себя.

По правде говоря, я полагала, что она была глупой, никчемной женщиной, которая могла бы вязать салфетки перед телевизором. Она тратила мое драгоценное время на свое жалкое существование просто потому, что не могла оставаться наедине с собой. Она была эгоисткой. Она не нравилась себе, поэтому пыталась сделать мою жизнь такой же монотонной.

Это была моя последняя сессия в качестве психолога общей практики.

Я все больше и больше погружаюсь в воспоминания о прошлых сессиях, когда тишина становится слишком громкой. Когда мне дают слишком много времени, чтобы подумать. Как и сейчас, тишина почти осязаема, чернота застилает окружающий мир.

Уединение – это испытание.

Я всегда наслаждалась временем, проведенным в одиночестве, никогда не боялась оказаться в изоляции – но, возможно, я была слишком сурова по отношению к пациентке. Может, именно такое одиночество она переживала. Абсолютное онемение всех чувств.

Я бы сравнила это со смертью, если бы не знала, что значит быть похороненной заживо.

Я вытягиваю руку за пределы клетки, к полоске света, просачивающейся через затемненное окно. Я понятия не имею, сколько прошло времени, но, должно быть, сейчас день. Мне кажется, я уже несколько часов провела в этой темной комнате, в этой клетке, забившись в угол и пытаясь дождаться выхода Грейсона. Но время относительно, не так ли? Может, для Грейсона прошло всего несколько минут.

Он меня испытывает. Это тест, который я не могу провалить.

Луч дневного света недосягаем, но я все еще тянусь к нему, представляя, как тепло касается моих пальцев. Странно, но это утешает.

Я убираю руку. Где-то в этой комнате стоит камера. Грейсон наблюдает за мной так же, как раньше наблюдал за своими жертвами. Если бы это был кто-то другой, я бы попыталась их подкупить. У меня много денег. Я могла бы даже предложить свое тело. У меня практически отсутствует стыдливость или эмоции, связанные с физическими прикосновениями и сексом. У меня вырывается хриплый смешок. За исключением, очевидно, Грейсона. Признаю, быть с ним… такой соблазнительный огонь… Я жажду этой порочности. Я жажду его.

Он словно наркотик, и я не могу избавиться от этой зависимости. Я подтягиваю футболку и вдыхаю запах ткани. Я словно испытываю ломку между приемом наркотика. Руки дрожат, кожа становится липкой, мне не терпится получить еще одну дозу. Это так больно, так плохо для тебя… Но так чертовски приятно, когда ты получаешь желаемое.

Я отпускаю футболку. Грейсона нельзя подкупить. У него есть свой наркотик, и я должна удовлетворить его ненормальные желания, если хочу выбраться отсюда живой. Я должна найти способ дать ему то, что он хочет, не жертвуя слишком многим.

От запаха спагетти сводит живот. Я пыталась не обращать на них внимания, даже вытолкнуть из клетки. Там может быть что-то подмешано. Однако, если рискнув, я на шаг приближусь к выходу из этой адской дыры...

Я подтягиваю еду и беру с тарелки таблетку. Разламываю пополам и проглатываю половину, а остальное кладу в карман. Я ем лапшу и томатный соус руками, а не вилкой, ухмыляясь, когда вспоминаю, как женщина облила меня свиной кровью и назвала животным. Я облизываю тарелку, как животное в клетке, в которое я превратилась.

Затем я пододвигаю тарелку к двери камеры. Она с громким лязганьем ударяется об угол клетки.

– Теперь доволен? – Спрашиваю я. Слишком голодная, чтобы думать о чем-то еще, я поглощала лапшу, не обращая внимания на то, что туда вероятно подмешали наркотики. Скорее всего, галлюциногены, чтобы усилить мои впечатления. Я громко смеюсь от этой мысли. Грейсон всегда не просто запирал жертву в клетке. Это слишком легко. Я часами наблюдала за пытками. В тщательно продуманных ловушках всегда был ужасный подвох. Подозреваю, что скоро у меня начнутся галлюцинации, пик безумия, когда клетка превратится в подвал отца.

Потому что именно этого он и хочет, верно? Как и в случае с могилой, я буду страдать, как страдали жертвы отца. Меня накажут вместо Жнеца Холлоуза, за его преступления.

Минуют секунды, но ничего не происходит.

– Я разочарована в тебе, Грейсон. Ты упустил отличную возможность. Это могло стать твоей лучшей ловушкой.

Но мысль не уходит. Подвал предстает в моем сознании, словно я сама дала жизнь воспоминаниями, просто подумав, что это может случиться. Они вертятся в голове, выскальзывая из темных углов. Углы клетки изгибаются и деформируются. Тени обманывают.

Я зажмуриваюсь в темноте. Чертов узкий лучик света. Интересно, Грейсон специально оставил его, чтобы поиздеваться надо мной.

Как только семя посажено, я не могу его искоренить. Я расхаживаю по камере. Взад и вперед. Пытаясь выкинуть эту мысль из головы или довести себя до изнеможения.

Может, я так и не выбралась из подвала отца. Может, я всю жизнь прожила в фантазии, а на самом деле он все это время держал меня в ловушке в этой сырой тюрьме.

– К черту это, – я приседаю в углу и обнимаю ноги. Я могу переиграть его в этой игре. Он не может просто держать меня здесь. Я должна есть. Мне нужно ходить в туалет. С внезапной вспышкой страха я припоминаю, что заметила что-то по другую сторону камеры.

Я ползу туда, выставляя вперед руки, пока что-то не нахожу. Я обвиваю руками ободок. Ведро.

– О Боже.

Я вскакиваю на ноги и кричу. Кричу, пока легкие не воспламеняются, а живот не начинает болеть от чрезмерной нагрузки на мышцы. Я кричу сквозь гневные слезы, и когда мой голос срывается, я проклинаю Грейсона горячим шепотом.

Никто не отвечает.

Тишина нарастает до тех пор, пока в ушах не начинает звенеть.

Меняю позу. Меряю клетку шагами. Делаю обычные упражнения, чтобы уменьшить боль в спине. Стараюсь не принимать вторую половину таблетки. Терплю неудачу и все равно принимаю. Потом принимаю вторую. Пытаюсь заснуть и пытаюсь считать. Отпиваю из бутылки с водой, которую он мне оставил. Сдерживаю мочевой пузырь, отказываясь использовать гребаное ведро.

Неоднократно повторяю все вышеперечисленное. Меняю порядок, выполняю действия наугад, пытаясь сделать что-то… новое.

Как много времени понадобится Грейсону, чтобы избавиться от машины? Час… день… несколько дней? Тишина становится густой и тяжелой, давя на меня в темноте. Я теряю ориентиры. Мои чувства сбиты с толку. Используя остатки света, пытаюсь увидеть свои руки. Их покрывает холодная влага – то же самое ощущение, которое я испытала в тот день. Я помню густую кровь… как он покрыла мою плоть, просачиваясь в каждую пору. Прямо до костей.

Вытираю руки о волосы, чтобы избавиться от влаги. Избавиться от этого ощущения. Теперь передо мной отчетливо предстаёт картинка. Девушка в зеркале с залитыми кровью волосами и в грязной одежде. Я бросаю в нее бутылку с водой, ожидая, когда разобьется стекло.

Но единственный звук, который следует за ударом бутылки о землю, – это раскат грома. Я резко оборачиваюсь. Гаснет свет.

– Черт возьми.

Я прыгаю и хватаюсь за верхние перекладины. Пальцы соскальзывают, и я падаю. Боль простреливает спину. Согнувшись пополам, я делаю размеренные вдохи, мысленно проверяя самочувствие. Потом пробую еще раз. Со стоном хватаюсь за прутья. Руки горят, но я цепляюсь и начинаю раскачиваться. Набирая обороты, я раскачиваюсь взад и вперед, уговаривая себя, прежде чем врезаться босыми ногами в дверь камеры.

Боль пронизывает мое тело. Я падаю на пол, выбив из легких воздух. Прежде чем я успеваю закричать, к горлу подступает острая тошнота, и я перекатываюсь на бок. Я пытаюсь дотянуться до ведра, но оно слишком далеко. Меня выворачивает прямо здесь, на полу.

Я корчусь, пока в желудке не становится также пусто, как в комнате, и внутри не останется ничего, кроме желчи. Горло горит, и я мысленно проклинаю себя за то, что выбросила воду. Когда я переворачиваюсь на спину, внутри меня оживает дышащий демон – боль. Он бушует, пробираясь к лопаткам. Всасываю воздух и выдыхаю. От внезапного мерцания на глаза наворачиваются слезы, и я моргаю.

Вспышки усиливаются, и я не могу сказать наверняка от боли это или из-за шторма. Раскат грома вторит каждому щелчку света. Свет и тьма. Сердце бьется быстрее, кровь болезненно пульсирует в ритм, синхронизируясь с мерцанием. Подобно кинопленке сквозь дымку боли я вижу поцарапанные изображения. Мой разум проигрывает битву.

Дождь стучит по жестяной крыше. Стук становится быстрее, сильнее, создавая вибрации и отбрасывая пляшущие тени на веках. Я пытаюсь заснуть, но шторм на улице мне мешает. Это напоминает мне, что скоро он будет дома.

Из прошлого до меня доносится журчание ручья среди сосен. Среди тонких ветвей гуляет ветер, словно насмехаясь надо мной. «Ты знаешь».

Я качаю головой, лежа на полу. От этого движения тело переворачивается и срывается с обрыва, и я по спирали падаю вниз, мне некуда приземлиться, мне не за что ухватиться.

– Перестань.

Журчанье ручья становится громче. Оно больше не исходит от деревьев. Я вижу его ботинки, спускающиеся по ступенькам, доски прогибаются под его весом. Я слышу лязг ключа, входящего в замок, затем скрип открывающейся двери.

Она в панике. Спрашивает, что делать. «Что мы будем делать?»

Я смотрю на девушку рядом со мной. «Будем хорошими девочками».

Я резко открываю глаза.

Нет. Нет, нет, нет.

Я пытаюсь подавить воспоминания и ползу к полосе серебряного света. Где она? Боже, где она, черт возьми?

От падения что-то во мне сломалось. Одна из запечатанных дверей сорвалась с петель.

Я слышу голос Сэди: «Как только ты сломаешь замки, пути назад не будет».

Насколько глубокой окажется кроличья нора?

Голос Грейсона ведет меня к свету, я царапаю ногтями пол. С каждым толчком мой спинной мозг пронизывает раскаленный прут. Я поглощаю эту боль, даже приветствую ее, потому что она настоящая. Я знаю, что она существует и почему.

Но воспоминания слишком быстро наполняют мой разум. Подавляя. Голова раскалывается, пытаясь отделить правду от вымысла.

«Он накачал меня наркотиками». Грейсону пришлось накачать меня наркотиками. Я цепляюсь за эту надежду, отчаянно желая, чтобы образы, атакующие мою голову, снова растворились в бездне. Но там, где когда-то царила тьма, теперь горит свет, освещающий заполненные призраками уголки.

Я дотягиваюсь до прутьев и крепко держусь, еще глубже погружаясь в эту нору.

«Я не дочь своего отца».

Не по крови. Не была рождена безымянной, безликой женщиной, которая умерла после моего рождения. Это не ее сад. Это не наш дом. Я родилась в тот день, когда он меня похитил. Перенес меня в свой мир замков, ключей и решеток. Я родилась в темном мире – после того, как меня вырвали из света.

– Он похитил меня.

Даже когда я все больше погружаюсь в воспоминания, психолог во мне отрицает все это. Подавленные воспоминания не заслуживают доверия. Они редко бывают точными. Это способ, с помощью которого мозг перераспределяет воспоминания, сортирует множество моментов, которые не укладываются в голове. Я хочу и дальше отрицать произошедшее, но теперь мне кажется, что у меня с глаз сняли пелену. Все стало так ясно, так ярко.

Так реально.

И я никогда не чувствовала себя более одинокой.

«Ты знаешь».

Я знаю. Я всегда знала о девушках, потому что когда-то была одной из них. Пока он не вытащил меня из камеры и не оставил для себя. Он был копом. Он был гребанным шерифом. Конечно, он также был моим защитником. Я охотно осталась в убежище и оставила тот мир позади, навсегда забыв о нем.

Человек, которого я убила, не был моим отцом. Но пациенты, которых я пытала, чтобы понять, кто я, что я...внезапно их стало слишком много. По двери бежит трещина, из щелей просачивается свет, мой мозг не выдерживает напряжения.

Я вырубаюсь.

Глава 26

ДО САМОЙ СМЕРТИ

ГРЕЙСОН

Спустя сорок шесть часов в клетке Лондон проигрывает бой.

Разум – порочное место.

Я нажимаю кнопку «Стоп» на диктофоне, затем отмечаю время в блокноте. Первую половину времени она потратила, проклиная меня, обвиняя и перечисляя способы, которыми я должен умереть, – эта часть мне понравилась. Она не осознает, насколько она талантлива, и какое преображение ее ждет. Я улыбаюсь, когда записываю ее предположение о наркотиках. Неплохая идея. Может быть в следующий раз.

Последние четыре часа… Были для нее самыми тяжелыми. И самыми показательными. Даже такая волевая женщина, как доктор Нобл, не может держать демонов взаперти вечно. Сейчас я наблюдаю за ней через экран компьютера, пока она спит, обняв себя руками.

Отрицание требует огромных умственных усилий. Вы должны быть абсолютно слепы, совершенно заблуждаться, чтобы не сломаться, столкнувшись с истиной в ее простейшей форме. Независимо от поступков, Лондон не страдает идиосинкразическими убеждениями. Она не бредит. Овладение искусством лжи было механизмом выживания, чтобы защитить себя, чтобы позволить ей стремиться к величию, несмотря на боль и вред, причиняемый окружающим.

Пришлось просто потянуть за ниточку, пока катушка не распуталась, раскрывая правду. Я наслаждаюсь аналогией, пока моя рука летает по странице журнала. Я хочу помнить наш момент. Потом это будет важно.

Могу ли я заявить, что знал все ответы до того, как впервые вошел в ее кабинет? Нет, совсем нет. Необычно для меня. Обычно я провожу обширное исследование по теме, перед тем как начинаю действовать. Но с ней… она была другой, особенной. В случае с ней было только ощущение.

То, что я всю жизнь воспринимал как чушь. Я работаю с фактами и доказательствами, а не с инстинктом или интуицией. Я верю тому, что великие умы до меня проверяли, изучали и доказывали.

Но, как я уже сказал: она другая. Я почувствовал родственную связь с ней, и это побудило меня препарировать наши отношения на части, расчленить их и сложить так, чтобы я мог проанализировать их и понять.

В данном случае, полагаясь на инстинкт, я пошел против своей природы. Доверяя этому странному новому ощущению, которое согревает мою кровь всякий раз, когда я думаю о ней. Любовь – если это действительно она – решила, что мы подходим друг другу, и предоставила доказательства. Наконец.

Я переворачиваю страницу, прижимая шариковую ручку к блокноту, и снова щелкаю, запуская видеозапись. Волосы в красивом беспорядке закрывают лицо, покачиваясь на полу, она снова и снова шепчет: «Он не мой отец».

Я приближаюсь к экрану, все внутри меня трепещет. Этот момент слишком искренен, чтобы быть игрой. Признание слишком конкретное, явное. Это ее правда – и ее правда совпадает с моей. Именно поэтому меня так тянуло к ней, и именно поэтому мы принадлежим друг другу.

Мы украденные дети, воспитанные монстрами.

И теперь она тоже это знает.

– Я хочу выйти. – Голос Лондона еле слышен. Я прибавляю громкость. – Выпусти меня из этой долбаной ловушки.

Она так близка, но еще не до конца понимает. Это не ловушка. Погребение, клетка… это подготовка к ее ловушке. Она не может войти, пока не будет подготовлена, пока ее разум не будет открыт и не будет готов принять нашу реальность… принять нас.

Она так близко.

Я закрываю запись и возвращаюсь к прямой трансляции. Я с хрустом наклоняю голову, затем встаю и потягиваюсь. Так же, как и тело Лондон, мое подверглось испытаниям. Она прошла через это не одна. Я был с ней. И когда она попадет в ловушку, я также буду с ней.

Я смотрю в окно, предвкушая момент, когда она увидит наш шедевр.

До встречи с ней я провел бесчисленные часы в этой комнате, проектируя и создавая. Моделируя. Это мой дом вдали от дома, и когда его не станет, я буду его оплакивать, но потом восстановлю. Больше, лучше, сложнее. Вместе с ней.

Закатываю рукава и, потянувшись за спину, прослеживаю вытатуированные уравнения между лопатками. Затем я достаю чертежи, те, которые набросал по выгравированным чернилам на коже. Строительство ее ловушки началось девять месяцев назад в камере размером два на три метра. Я внес небольшие обновления, и теперь он почти готов.

Я вложил в это все силы. Это мое сердце и душа, если они у меня еще остались. Я построил ее для нее, движимый какими-то чужеродными эмоциями, которые поглотили меня и изводили, пока я не был вынужден уступить. Есть тонкая грань между страстью и одержимостью – и я переступил эту грань в тот момент, когда увидел ее.

Однако я не прислушался к своим собственным предупреждениям. В ходе наших запутанных отношений я стал зависим от ее успеха. Как много может выдержать разум? Даже когда вы знаете, что надвигается катастрофа, вы не можете отвести взгляд. Все мы немного этим страдаем.

Эта ловушка испытает всех нас.

***

Я представил этот момент на закате. Есть в сумерках что-то такое, что подходит этой сцене. Звездная пыль, рассыпанная по бледному небу, а на заднем плане – стрекотание сверчков. Конечно, у нас будет собственный оркестр криков и скрипов механизма, саундтрек к идеально поставленному балету. Танец Лондон.

Я беру последний ключ и щелкаю по нему, чтобы посмотреть, как он вращается. Блестящее серебро блестит в лучах заходящего солнца.

Убедившись, что все на месте, я поворачиваю к себе экран ноутбука и включаю микрофон.

– Пора просыпаться, любимая.

Лондон шевелится, потом резко поднимает голову и оглядывается.

– Подлый ублюдок. Выпусти меня отсюда!

В ней все еще полно сил для борьбы. Хорошо. Полностью сломать ее не получится.

– Ты готова?

Она поднимает руку и показывает мне средний палец. Полагаю, этого ответа достаточно.

Я направляюсь к ее комнате, ощущая себя ребенком, бегущим в кондитерскую. Я кручу брелок для ключей, шаги мои торопливые, нетерпеливые. По крайней мере, я предполагаю, что именно так будет чувствовать себя нормальный здоровый ребенок в ожидании особого угощения. Мне не с чем сравнивать, главной эмоцией моего детства был страх.

Я включаю свет. Увидев, что я приближаюсь к камере, Лондон начинает беспокоиться. Я не могу удержаться от улыбки. Я сгораю от нетерпения.

– Прошла всего пара дней, – говорю я, глядя на ее взлохмаченный вид. – Ты ужасно выглядишь.

В ее взгляде нет той вызывающей искры, которую так мне нравится.

– Я больна, Грейсон. Мне нужен врач.

Я со стоном открываю дверь камеры. Я думал, что к настоящему времени мы закончим с враньем.

– Мы уже установили, чем ты болеешь, детка. И от этой болезни… нет лекарства. – Я заслоняю собой выход. – Максимум, что ты получишь, – это меня.

Она нетвердо встаёт на ноги, обхватив руками талию.

– У меня жар, ублюдок. Мне нужно…

– У меня есть антибиотики. – Я захожу внутрь и вешаю платье на решетку. Лондон впервые замечает черное атласное платье. – У меня есть лекарства от любых болезней. Уже темнеет. Нам нужно привести тебя в порядок и одеть.

Она не отрывает взгляд от платья.

– Что это за фигня.

– Твой вечерний наряд. Полагаю, ты проголодалась.

Она сжимает руки в кулаки по бокам.

– Я не твоя гребаная игрушка.

– Лондон, я был чрезвычайно терпелив. Пойдем.

Она поднимает бровь.

– Заставь меня.

Я провожу рукой по волосам. Двух дней было недостаточно. Но у нас мало времени. Во всех смыслах и целях для ее ловушки платье не является обязательным требованием. Но она носит свои дорогие костюмы и юбки-карандаш как доспехи, чтобы защитить себя. Я хочу, чтобы она вышла из зоны комфорта.

К тому же я очень старался подобрать идеальный наряд. Черный атлас будет прилегать к ее изгибам, фиолетовая комбинация под ней будет соответствовать стеклянным бусинкам на жемчужной шали. Напоминает мне ее запах сирени. От предвкушения у меня пульсирует в паху.

Я сдергиваю платье с вешалки и расстегиваю молнию.

– Снимай одежду.

Она отступает.

– Нет.

– Значит, еще два дня в клетке?

В ответ раздается смех.

– У тебя не так много времени. – Она скрещивает руки. – Может у меня и температура, но ты забываешь, что я все еще твой врач. Я вижу, как ты напряжен. Вижу тревожные движения и прерывистое дыхание. То, что меня ждет за пределами этой клетки, намного хуже, чем то, что я испытала внутри нее. И ты знаешь, что меня ищут. Они приближаются, не так ли?

Бросив платье на пол, я подхожу ближе.

– Если ты не разденешься, я сделаю это за тебя. И получу удовольствие в процессе.

Черты ее лица ожесточились.

– Тебя похитили в детстве, – предъявляет она, делая еще один шаг назад. – Вот почему ты отказался говорить о родителях во время терапии.

Я останавливаюсь перед ней.

– Оставим игры разума на потом. – Я бросаюсь к ней, давая секунду на то, чтобы среагировать и отвернуться, после чего обнимаю ее за талию.

Она слишком слаба, чтобы сопротивляться. Я прижимаю ее к полу, завалив на спину, зажав запястья коленями.

– Я надеялся, что мы сможем поработать перед ужином. – Она извивается подо мной, когда я хватаю футболку и рву ее пополам.

– Ты – больной…

– Это мы тоже уже установили. – Я передвигаюсь, чтобы стянуть с нее штаны.

Она отводит руку. Прежде чем я успеваю воспрепятствовать, она замахивается вилкой.

– Можешь отужинать с дьяволом, поехавший ублюдок.

Вилка застревает у меня в животе, под грудной клеткой. Точно так же она когда-то ударила ножом другого мужчину, который осмелился запереть ее в клетке. Я смеюсь над иронией, сжимая столовый прибор.

Она отталкивает меня коленями, затем ползет к двери и, поднявшись на ноги, выскакивает из камеры.

Я переворачиваюсь и собираюсь с силами. Стиснув зубы, я выдергиваю вилку. Рука вся в крови, рубашка насквозь мокрая. Я накрываю рану ладонью. Это больно, но не смертельно.

Я иду по коридору следом за ней, когда слышу крик. Мне не требуется много времени, чтобы найти ее. Она растянулась на полу, попав ногой в веревочную петлю.

Я хватаю ее за штаны и освобождаю, прежде чем перевернуть ее и оседлать ноги.

– Полагаю, ты намеренно старалась избежать жизненно важные органы.

Она плюет мне в лицо, и мне нравится, как подпрыгивают её сиськи от этого движения.

Я провожу языком по нижней губе, пробуя ее на вкус. Затем, накрыв руками ее шею, я наклоняюсь.

– Сладких снов, Лондон.

Я усиливаю нажатие.

Она глотает воздух, и я чувствую пульс под пальцами. Она впиваются ногтями в мои руки. Я наблюдаю, как ее глаза наливаются кровью, когда от давления лопаются сосуды. Когда ее руки ослабевают, я сжимаю сильнее и прижимаюсь губами к ее губам, пробуя на вкус ее поверхностные мольбы, прежде чем она отключается.

Глава 27

ТЬМА

ЛОНДОН

Как только я прихожу в себя, меня мгновенно охватывает паника.

Я не открываю глаза. Я держу их сомкнутыми, моля вернуть это мирное забвение – это блаженное ничто. Но так же, как он украл мой мир, так же он возвращает меня в реальность, помахав нюхательной солью у меня под носом.

Я отворачиваюсь, все еще сонная.

– Почему я не могу пошевелиться?

У меня хриплый голос, горло болит, а шея ноет. По животу прокатывается волна тошноты. Я не могу двигать головой без боли в плечах.

– Ты душил меня. Почему ты просто не убил меня?

Я слышу царапающий звук, и, когда я осмеливаюсь открыть глаза, вижу сидящего рядом со мной Грейсона.

По мере того, как проясняется зрение, проясняются и остальные мои чувства. Мы на веранде, с гор доносится бодрящий вечерний воздух. Сияние задрапированных светильников заполняет пространство, отгоняя темноту. В нос ударяет запах еды, от голода у меня текут слюнки и сжимается живот. Затем я замечаю отсутствие чувствительности в конечностях, и немею от страха.

– Изначально я не задумывал использовать веревку, – говорит Грейсон, беря стакан с водой. – Но не мог устоять.

Я смотрю вниз. Я связана толстой черной веревкой. Она проходит через все тело и врезается в кожу. А еще на мне это чертово платье.

– Сдерживаемая своими собственными установками, – продолжает он. – Своими собственными ограничениями. Как ты избавишься от сковывающих тебя пут, которые ты сама на себя наложила?

Я моргаю, не впечатлённая.

Он пожимает плечами и подносит к губам бокал.

– Строгая аудитория. Я подумал, что метафора уместна. Ты постоянно так туго наматываешь эту маленькую веревочку на пальцы, что перекрываешь кровоток. Точно также ты отрезаешь себя от жизни. За тем ты отправишься в лабиринт, следуя крикам, где найдешь последнее испытание.

Лабиринт? И тут я слышу это – звук, который не замечала ранее, пока он его не упомянул.

Из темноты до моих ушей доносятся крики.

– Кто это? Что ты наделал, Грейсон?

Он заставляет меня попить воды, и я изо всех сил пытаюсь протолкнуть ее сквозь сжатое горло. Но кое-что все еще… не работает.

Я отворачиваюсь и замечаю, что волосы, спадающие на голые плечи, влажные.

– Ты накачал меня, – обвиняю я.

– Я не хотел, если это что-то значит.

– Не значит. Что ты использовал? – В голове туман. Я должна знать, не возникнут ли у меня побочные эффекты. Мне нужно подумать. Подготовиться.

– Хлороформ. – Он говорит об этом так небрежно, беспечно. – Тебе нужно было принять ванну, а, как бы заманчиво это ни звучало, борьба с тобой в душе заняла бы слишком много времени. – Затем он берет меня за руку. – Ты боишься.

– Я не боюсь тебя.

Он зажимает мою руку своими.

– Ты напугана, Лондон. Руки холодеют, когда из конечностей отливает кровь. Это стандартный психологический ответ. – Он меня отпускает. – Давай поедим.

Он придвигает тарелку ближе, затем отрезает кусок стейка. Я пытаюсь вытянуть голову в сторону криков, но это больно, а благодаря ночной тьме, за верандой ничего не разглядеть.

– Я никогда не спрашивал, но предположил, что ты не вегетарианка.

Измученная голодом, я наклоняюсь вперед и откусываю мясо с вилки.

Он отрезает еще один кусок.

– Насколько восстановилась твоя память? – Спрашивает он, предлагая мне стейк.

Я беру еду, медленно пережевывая. Я не хочу снова об этом вспоминать. Однажды я позволила своему разуму ускользнуть... Я не могу позволить себе снова потерять контроль.

– Достаточно.

– Ты помнишь, сколько тебе было лет, когда тебя забрали? – На этот раз Грейсон выбирает морковь, приготовленную на пару. – Я хорошо помню. Мне было семь лет. Слишком взрослый для проявлений избирательной памяти, когда разум подавляет плохие вещи, чтобы защитить себя. – Он кормит меня морковкой. – Должно быть, ты была младше.

– Не знаю, – признаю я. Я даже не знаю, было ли то, что я испытала в клетке, реальностью или вызванным наркотиками бредом. – Почему бы тебе самому не сказать? Кажется, ты уже все обо мне знаешь.

– Если бы я знал все, нас бы здесь не было. И если бы мы оба знали ответы на все вопросы, мы бы уже давно прошли эту хрень с ухаживаниями.

Я смеюсь. Я ничего не могу с собой поделать. Я совершенно свихнулась.

– Ухаживание. Полагаю, это можно считать свиданием с психопатом. Романтический ужин после небольшой прелюдии с удушением.

Крик стихает и теперь едва слышен. Он вытирает мне губы тканевой салфеткой.

– Итак, ты предпочитаешь что-то более приземленное, например, ужин и кино. Где бы я утомил тебя своими карьерными достижениями. А ты бы заставляла себя льстить мне, ласкать мое эго, в то время как я бы надеялся, что к концу вечера ты достаточно опьянеешь для быстрого, небрежного траха.

Я смотрю на него.

Его губы изгибаются в улыбке.

– Тебе ведь нравятся эти пытки, не так ли?

– Знаешь, что нравится мне еще больше? Когда люди держат свое слово. Ты сказал, что отпустишь меня, если я признаюсь в жестоком обращении с пациентами и неправомерном поведении. – Вздёргиваю подбородок. – Уверена, ты где-то прячешь запись моего признания… Так что, ущерб нанесен. Моя карьера наверняка будет разрушена. Файлы конфискованы. Других экспертов будут просить переоценить моих пациентов и методы лечения. Ты выиграл, Грейсон. Еще одно удачное наказание вынесено и исполнено.

Он отодвигает тарелку, и я мысленно оплакиваю потерю еды.

– У меня есть записанные признания, но они бесполезны. Ты была в полубреду, явно под давлением из-за того, что тебя похитил сумасшедший. – Он встает и смотрит на меня сверху вниз. – Но выдержать и пройти испытание ты должна не поэтому.

Он встает и отпинывает стол, чтобы ему хватило места встать на колени. Мою грудь сковывает тревога. Я замечаю пятно крови на его рубашке. В том месте, где я его ударила. Я смотрю на нож на столе.

Я пытаюсь встать, но мои ноги связаны так же крепко, как и руки. Голые пальцы ног царапает бетон.

Он кладет руки мне на бедра, и я мгновенно реагирую. Контраст прохладного атласа и тепла его тела воспламеняет кожу. Я одновременно хочу сбежать от него и стать к нему ближе.

– Ты знаешь, кем была эта девушка? – Спрашивает он. От ощущения его прикосновения воздух из легких улетучивается. Его руки медленно поднимаются, шелковистое платье скользит по коже. – Девушка в клетке с тобой. Кем она была?

Я с усилием делаю вдох.

– Я точно не уверена, – отвечаю я. Перед моими глазами непроизвольно всплывает грязное лицо. – Но я думаю... я думаю, что любила ее.

Честность – это все, что у нас осталось. Что бы Грейсон ни планировал, мой единственный выход – это правда. Он видит меня насквозь, может заглянуть за маску, которую я показываю всему миру. Но в отличие от него, Грейсон меня не осуждает. Во всяком случае, если я признаюсь в самых темных и тревожных сторонах моей психики, это может выиграть мне время.

И если быть полностью честной, я хочу рассказать ему. Его забрали – он понимает, что значит жить жизнью похищенного ребенка, воспитанного людьми, которые его украли… и это восхитительно. Но это также связано с тем, кем он является, и с ответами, которые открылись ему после осознания себя.

Он скользит ладонями по моим ногам. Я чувствую шероховатость кожи. Я хочу этого – и ненавижу себя за это.

– Любила, – повторяет он, как будто пробует слово на вкус так же, как я делаю это мысленно.

– Она показалась мне знакомой, – говорю я. – Как семья. Как…

– Сестра. – Он смотрит на меня.

Как только я слышу это слово, меня пронзает узнавание.

– Миа. – Мелкие детали, быстрые кадры нашей жизни наполняют мою голову. Ее грязные светлые волосы щекотали мне лицо. Ее улыбка. Ее слезы. Ее смех.

Затем…

Он забрал ее у меня. Поток воспоминаний усиливается. Ее вырвали из клетки, увели из подвала, забрали от меня. Мне не нужно восстанавливать все воспоминания, чтобы понять правду.

Она похоронена с другими.

– Лондон, дыши. – Голос Грейсона возвращает меня к свету, и я сглатываю обжигающий комок в горле.

– Я не хочу вспоминать, – признаюсь я. И я, правда, не хочу. Если он пытал ее на моих глазах, если он убил ее… мой разум защитил меня, укрыв от зла, с которым не мог справиться ни один ребенок. Даже сейчас боль, сжимающая мою грудь, настолько чужеродна, что я не могу ее выносить. Я не хочу ее чувствовать. – Она не может быть моей сестрой, – шепчу я.

– Есть только один способ узнать наверняка.

При этих словах мой взгляд останавливается на Грейсоне, привеченный его заявлением.

– Выкопай их, – говорю я. Только на этот раз, когда слова вырываются из моих уст, они имеют совершенно другой посыл. Если у меня была сестра, анализ ДНК это докажет. Это докажет так много...

– Ты никогда не сможешь получить ответы от него, – замечает Грейсон. – Но если ты пройдешь последнее испытание, они тебе больше не понадобятся.

Он кладет голову мне на колени, и меня поражает рефлексивное желание погладить ее. Между нами вспыхивает желание. Я собираю силу воли в кулак, пытаясь хоть немного сохранять здравомыслие.

«Думай». Единственный вопрос, который я бы задала своему отцу, это «почему».

Но вообще-то, я уже это знаю, не так ли? Я на протяжении многих лет изучала и анализировала его расстройство. Девушка, моя сестра Миа, была намного старше меня. Она была ровесницей девочек, похороненных у нас на заднем дворе. Она была того возраста, что его привлекал. А я? Я просто оказалось на пути.

Возникает вопрос: почему он меня оставил?

– Он не любил меня, – рассуждаю я вслух. – Не так, как родители любят своего ребенка. Он ухаживал за мной. Я была проектом. А когда я его подвела, то превратилась в еще одну непослушную девушку-подростка, которую нужно было наказать.

Грейсон сжимает мои ноги, возвращая меня на землю. И я ему позволяю.

– Он собирался убить меня, – говорю я, теперь зная, что это абсолютная правда. Мой отец – единственный отец, которого я знала – ждал, когда я достигну совершеннолетия.

– Если бы ты не убила его первая. – Он находит мой взгляд, задирая платье выше колен. – Чувство, эмоция, которую мы называем любовью, – это всего лишь химическая реакция в мозгу. Реакция, которую мы никогда не переживали, но значит ли это, что мы изверги? – Он уткнулся носом в мои бедра, его губы подняли мое платье выше. Жар опаляет мою плоть. – Мы любим друг друга или просто сходим с ума друг от друга? Я знаю, что я безумец – я без ума от тебя. Одержимость – это гораздо более сильная эмоция, чем любовь.

Пыл его прикосновений усиливается, и меня опаляет жаром. Чувственное ощущение его ладоней на моих бедрах, кожа к коже, пробуждает во мне плотское желание, которое может быть сродни любви. Я хочу Грейсона, несмотря на – или, может быть, из-за – того, что он делает со мной, что никто другой не посмеет.

– Я не родилась такой. – Я отворачиваюсь, мои пальцы отчаянно ищут веревку.

– Мы не родились в тот день, когда впервые сделали вдох. Мы родились в тот момент, когда украли его.

Я закрываю глаза, чувствуя грубую и болезненную правду его слов.

– Мы чудовища. – Я беспомощно смотрю на него, не способная сделать вдох. – И наша любовь – чудовищная эмоция, которая нас уничтожит.

– Возможно. А может она избавит нас от неуверенности и боли, – говорит он. – Все правильно, Лондон. Мы родились без угрызений совести и вины, потому что созданы для того, чтобы забирать жизнь. Стыд, который ты чувствуешь, вина… все это нереально. Ты приучила себя чувствовать несуществующие эмоции. Твой разум отгородился от определенных областей реальности, чтобы укрыть тебя от того, кем ты являешься на самом деле.

– Убийцей, – шепчу я. Шея в основании черепа пульсирует, и я закрываю глаза. – Нет. Ты болен. И я тоже. Нам нужна помощь.

Его глубокий смех вибрацией отражается на моих бедрах.

– Я болен. Болен от любви. Но всякая любовь – это болезнь. Люди творят друг с другом разные вещи... пары используют обман, чтобы попытаться изменить друг друга. Сделать кого-то лучшей версией самих себя во имя любви. Мы просто более честны. Нам не нужно приукрашивать процесс.

Я качаю головой.

– До того, как появился ты, со мной все было в порядке.

Он целует меня в бедро, затем встает и нависает надо мной.

– Ты была не в порядке, Лондон. Ты тонула.

Я смотрю, как он идет к концу стола, и снова пытаюсь освободиться от толстой веревки. Я не могу потерять контроль над реальностью. Я должна оставаться морально сильной, но я больше ни в чем не уверена – даже в самой себе.

Грейсон возвращается с папкой. Он роняет ее на стол, и содержимое рассыпается на белой скатерти.

– Я не смог получить доступ к файлам пациентов. Не без того, чтобы выдать нас. Это слишком опасно. – Он выудил страницу из кучи. – Но я смог достать это через Интернет. Надеюсь, этого будет достаточно.

Он кладет страницу мне на колени, заголовок слишком смелый, чтобы ошибиться.

– Осужденный серийный убийца троих детей повесился в психиатрической больнице, – читает он вслух. Сверху ложится еще одна страница. – Поджигатель-убийца найден мертвым в камере. – Потом еще одна. – Осужденный насильник кончает жизнь самоубийством.

Страницы продолжают накапливаться, каждый заголовок все громче, в каждом фигурирует новое имя. Давление нарастает, пока боль в моей голове не взрывается, и я кричу:

– Хватит...

Встав передо мной на колени, Грейсон касается моих волос.

– Мне нравится, когда они распущены. – Он опускает пряди на голые плечи, и накидывает на меня вышитую бисером шаль, его прикосновения успокаивающие и нежные. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении, преодолевая приступ тошноты.

– Я не убивала их, – говорю я так тихо, что едва могу различить собственный голос.

– Нет, – говорит он, убирая распечатанные страницы с колен. – Ты их не убивала. Ты просто дала им возможность убить себя.

Мир накренился.

– Как и твой последний пациент или жертва, Дейл Райли.

Я зажмуриваюсь, молясь, чтобы мир пришел в норму.

– Нет. Райли вышел из программы.

На его лице появляется кривая улыбка.

– Вот как ты это называешь? Вышел из программы. Мне нравится. Ты особенная, Лондон. Ты не просто работаешь, но еще и преуспеваешь. Все вокруг тебя, весь мир поверили в твою ложь. По правде говоря, Райли пустил пулю себе в голову. Украл оружие охранника и прямо сюда… – он подставляет два пальца под подбородок, – бам.

Я поворачиваю голову, больше не в силах смотреть в его ледяные глаза.

– Видишь ли, Лондон. Теперь, когда ты узнала правду, ты больше никогда не увидишь лжи. Ты свободна.

– Свободна, – повторяю я, пытаясь понять смысл. Слово звучит странно.

– Никто не понимает тебя лучше меня. Нет никого, кто знает тебя так близко, кто будет любить тебя так страстно. – Он гладит меня по лицу, затем кладет руку на мою, лаская скрытый под татуировкой шрам на ладони. – Мы даже отмечаем себя одинаково. Наши убийства высечены и начерчены на нашей плоти.

Я сглатываю.

– Я забрала только одну жизнь.

Он приподнимает брови.

– Ты забрала шесть жизней. Не своими руками, но ты сломала их разум, посадила темное семя и взращивала его, пока у твоих жертв не остался только один выход. – Он тянется к ножу. – Мы одинаковы.

Мои веки слишком тяжелые, чтобы держать их открытыми. Я прикрываю их, поскольку покачивающее движение убаюкивает меня. Если я позволю ему убить меня, просто покончу с собой, завтра мне не придется снова сталкиваться с этой правдой. Все может закончиться на этом моменте.

Внезапное движение отбрасывает меня назад. Я слышу как что-то рвется, и моя рука оказывается на свободе. Я открываю глаза, когда Грейсон использует нож, чтобы освободить второе запястье. Он вкладывает нож в мою руку.

– Ты отрицала то, кто ты есть, – говорит он. – А я был слаб. Как и тебе, мне нужно за многое ответить. Мои жертвы не заслужили той милости, которую я им оказал, предоставив возможность искупить вину. Мы здесь не просто так. Теперь, когда мы нашли друг друга, нам больше не нужно подчиняться их законам.

Я смотрю на него – красивого темного бога, возвышающегося над своими безумными творениями.

– Ты сошел с ума.

Его улыбка сногсшибательна.

– Не могу дождаться, когда ты присоединишься ко мне.

Я сжимаю нож, адреналин впрыскивается в кровь.

– Но я даю тебе выбор. После этого такой возможности больше не будет. Это наш финал.

Я смотрю в темноту, затем на него. Мою грудь покалывает от предвкушения.

– Какие у меня есть варианты?

– Год назад, до того, как меня арестовали, я преследовал мужчину. Он должен был стать моей следующей жертвой. Теперь он твой. Мой подарок тебе.

Крики прекратились, но я с шоком осознаю происходящее.

– Нет. Грейсон, пожалуйста. Ты не можешь так со мной поступить.

– Я всего лишь открыл тебе правду. Но я заставляю тебя, наконец, сделать выбор, прекратить лгать, Лондон. Не могу передать, как сильно я хочу, чтобы ты сделала именно это.

– Я не буду играть в эту игру. – Я бросаю нож, подчеркивая свою точку зрения.

– То есть ты собираешься вернуться в свой мир и… что? Признаться властям? Потерять лицензию и, возможно, даже попасть в тюрьму?

«Нет. Я отказываюсь страдать так, как эти подонки». Я подавляю эту мысль.

– Я так не думаю. – Он берет нож и снова кладет мне в руки. – Так что выбирай. После всего, что мы обнаружили, после всего, что ты узнала. Ты думаешь, что стоишь выше того, чтобы лишить человека жизни?

– Да.

– Давай это выясним.

Он поворачивается к темноте.

– У тебя есть время до утра, чтобы решить. Освободись от веревки, пройди лабиринт и сделай выбор. Ты можешь либо постараться излечить нашу жертву, либо покончить с ней.

О Боже.

– Начинай.

Глава 28

ЛОВУШКА

ЛОНДОН

Что это значит – быть свободной?

За свою карьеру профессионального психолога я консультировала множество пациентов, каждый из которых был так или иначе стеснен, скован, связан ментальными ограничениями. Даже личности с самыми сильными расстройствами, считавшие себя свободными, находились под властью тяжелого психоза.

Исключите материальное, и наше существование будет заключаться лишь в мыслях.

Все мы – мысли, рожденные характером. Каждое новое мгновение, каждое новое направление и путешествие, на которое мы решаемся, сначала зарождается в мыслях. И эта мысль здесь, это моя трансформация.

Меня окрестила тьма.

Я заглянула в себя и узрела истину. Неискаженную образом, который мы создаем для себя. Столкнувшись с такой откровенностью, вы можете либо принять ее, либо сломаться.

Никто не может пережить абсолютное разрушение своего разума. Мы созданы не из закаленного стекла, а из хрупкого хрусталя, и по мне уже пошли трещины.

Использовала ли я свои знания, чтобы извратить умы шестерых мужчин? Была ли я орудием убийства? Или Грейсон запудрил мне мозги?

Какая реальность истинна?

Босые ноги ударяются о землю, когда я мчусь к опушке леса. Дом Грейсона зловеще возвышается на фоне ночного неба, его мерцающие огни окружают его словно нимб. Света достаточно, чтобы разглядеть дорожку, ведущую к забору. Я почти на месте.

В темноте раздается треск статического электричества.

– Прикосновение к забору приведет к слишком быстрому завершению игры, любимая. Ты же этого не хочешь.

Я тяжело дышу и смотрю на колючую проволоку. Я слышу жужжание электричества, бегущего по плетеной металлической ограде. Ублюдок. Я оглядываюсь, отчаянно ища еще один способ сбежать.

– Есть только один выход, – продолжает бестелесный голос Грейсона. – И он там.

Передо мной открывается выход в садовый лабиринт, окруженный высокими стенами из зелени.

– Это безумие, – шепчу я себе. – Что, если я откажусь? – Уже кричу я. – Что, если я просижу здесь всю ночь?

Единственный ответ – стрекотание сверчков.

– Дерьмо. – Я хватаюсь руками за голову, рвано дыша. Я чертовски устала. Из-за боли в спине мне кажется, что я раскололась на две части. И нижняя половина моего тела превратилась в паутину боли.

Еще я думаю об искуплении. Эта мысль приходит ко мне, когда я слышу неистовый крик, пронзивший тьму ночи. Где-то посреди лабиринта какой-то человек ждет своей участи. Одна из жертв Грейсона. Что он натворил, из-за чего оказался здесь? Достоин ли он спасения?

Кто имеет право делать такой выбор?

Я не спаситель, и точно не герой. Но я отказываюсь быть тем мерзким существом, которым изображает меня Грейсон. Я не плохой человек, такого просто не может быть. В моих венах течет не кровь моего отца.

У меня есть выбор.

Я подтягиваю платье, освобождая лодыжки, и бегу ко входу в лабиринт. Я принесла клятву Гиппократа и я не могу позволить гравитации затянуть меня в черную дыру… пока нет.

Добравшись до решетчатой арки, я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Легкие горят от нехватки воздуха. Я опираюсь на зеленую стену. В ладонь вонзаются шипы, и я отстраняюсь.

Здесь крики громче. По коже пробегают мурашки. Над высокими изгородями виднеется сияние, освещающее ночное небо, и я знаю, что это моя цель. Я вхожу внутрь.

Кожа покрывается липким потом, зубы начинают стучать от холода. Чем глубже я вхожу, петляя между стен из темной зелени, тем холоднее становится ночной воздух. С наступлением темноты температура падает.

– Черт побери, – ругаюсь я, упираясь в тупик. Я разворачиваюсь, вцепившись в спутанные волосы. – Куда мне идти?

Раздается искаженное шипение акустической системы, и я поворачиваюсь на звук.

– Ты слишком нетерпелива. Направляйся на восток. Ты найдешь своего пациента в центре.

– Гребаный восток, – выдыхаю я, дыхание превращается в пар. Где здесь восток? Вместо этого я гонюсь за светом, путешествуя по лабиринту, полагаясь на тени и инстинкт.

Тишину, до сих пор служивую мне единственной спутницей, нарушает лязг. Я улавливаю слабое клацанье и следую за звуком, волоча за собой по потертой дорожке подол платья. Когда я поворачиваю за угол, лабиринт становится светлее. Шок пронизывает мою грудь острым шипом.

Нет.

Сначала я отказываюсь смотреть – видеть – поэтому перевожу взгляд на руки. Мысли теряются в пустоте, когда меня затягивает водоворот.

Затем я смотрю на ключи.

Навес из сияющего серебра, бронзы и ржавого металла, удерживаемый красной нитью – одеяло в небе, сотканное из крови. Ключи лязгают в унисон, играя темную мелодию, от которой меня пробирает до костей.

Из меня вырывается трескучий смешок. Я смотрю на ключ, вытатуированный на плоти, пока не затуманивается зрение. В уголки глаз попадает пот, и меня словно игла пронзает боль.

Он знает меня.

Я скрывала уродливую и мерзкую суть под маской тщеславия. И все же он ее увидел.

В моей профессии прошлое может иметь такие же ужасные последствия, как и неправильный диагноз. Стыд является причиной большинства грехов.

Вращаясь и мерцая, как танцующие звезды на черном небе, ключи отражают отблески прожекторов. Два фонаря освещают стеклянный контейнер посреди поляны. Резервуар, до краев наполненный чем-то похожим на воду. Над ним подвешен полуобнаженный мужчина.

Он кричит, борясь с путами.

– Помогите!

Я пытаюсь повернуться, чтобы вернуться в лабиринт, но голос Грейсона меня останавливает.

– Под твоим пациентом находится смертоносная смесь, содержащая высококонцентрированную серную кислоту. Смертельная концентрация, способная растворить плоть и кости. Чтобы помочь ему, Лондон, нужно соблюдать правила. Если ты сочтешь, что его жизнь достойна того, чтобы ее спасти.

– Пошел ты! – Я оглядываюсь, пытаясь понять, где он. Цепляюсь за бисер на шали, накинутой на плечи, и тяну за него. Она рвется, и стеклянные бусинки падают на землю. – Как мне его спасти?

– Есть путь, по которому ты должна пройти. Камни укажут дорогу. Встань на каждый и выбери ключ. После сделанного выбора, пациент будет либо опускаться, либо подниматься выше. – Он делает паузу. – Я отобрал для вас два особенных ключа. Один сбросит его вниз, другой – спасет.

Как мне узнать, какой из них какой?

Дыхание обжигает грудь, я смотрю на контейнер. Внутри виднеется лабиринт спутанных и переплетенных трубок. Господи.

– Примешь слишком много неправильных решений, и твой пациент погибнет смертью, очень похожей на смерть его жертв. Но каждое искреннее признание, которое ты получишь от него, наставляя на путь истинный его черную душу, отодвинет его дальше от роковой смерти.

Я провожу рукой по волосам.

– Что он сделал? – Кричу я. – В чем заключается его расстройство?

– Я невиновен! – Плачет мужчина.

– Заткнись! – Я смотрю на ключи. – Скажи мне, Грейсон, или я не буду знать, как ему помочь.

Я жду. Холодный воздух покалывает кожу. Наконец, голос возвращается.

– У Роджера особая парафилия⁹. Это педофилическое расстройство, но я уверен, что ты обнаружишь множество других пороков под этой гнилой плотью.

Я киваю себе. Хотя педофилия не моя специальность, у меня были два пациента с таким диагнозом. Меня мутит. Есть несколько парафилий, от которых меня тошнит. Грейсон сделал мудрый выбор. «Я не могу этого сделать».

– По крайней мере, семеро детей пострадали из-за болезни Роджера, – продолжает Грейсон. – И четверо были убиты, вырваны из этого мира руками Роджера. Их останки растворены и захоронены. Ему было предъявлено обвинение только в отношении одного – его племянника, – но суд не возбудил уголовное дело из-за недостаточности доказательств.

На ослабших и дрожащих ногах я ступаю на первый камень.

– Почему ты просто не предоставил властям доказательства?

– Этот человек не проявил пощады к своим невинным жертвам, а значит и сам ее не заслуживает.

Точно. Я пытаюсь вразумить психопата.

– Я не могу этого сделать. Ты знаешь, я не могу этого сделать…

– И последнее, – обрывает меня Грейсон. – Ты должна знать, что последняя жертва Роджера, мальчик по имени Майкл, до сих пор не найден.

Я смотрю на человека, болтающегося над контейнером с кислотой. О боже.

Акустическая система со скрипом выключается, пока я балансирую на камне, обретая равновесие.

Сверху доносится вопль, и я слышу агонию в нем. Крик, вырванный из бездны нескончаемой боли. Это заставляет меня поднять руку.

Я балансирую на камне, цепляясь босыми ногами за зазубренный край, и дотягиваюсь до первого ключа.

«Прости меня».

Кончики моих пальцев касаются ключей, прежде чем я хватаю один из них. Закрыв глаза, я дергаю вниз.

Скрежет эхом разносится по поляне, а затем тело Роджера дергается и падает. Он кричит, и он неровного вопля я стискиваю зубы.

– Стой-стой! Не делай этого. Ты убьешь меня.

Я дышу сквозь тошноту, поднимающуюся внутри живота.

– Если я не попробую, он все равно убьет тебя. – Я перехожу к следующему камню и встаю на носочки, моя рука дрожит под подвешенными ключами. Пламя лижет поясницу. В игре Грейсона нет логики. Один из ключей может освободить этого человека, или все они могут приговорить его к смерти.

Я хватаю бронзовую фигурку и тяну.

Роджер опускается еще на дюйм.

Дерьмо. Запаниковав, я пропускаю следующий камень и изучаю бак. Он выше меня. Может, шести футов высотой и выглядит как вертикальный аквариум.

Господи. Грейсон чертовски хорошо изучил меня, чтобы создать соответствующее испытание. В моем офисе был аквариум, который служил источником спокойствия. И теперь он превратил его в смертельную ловушку.

Не обращая внимания на мольбы мужчины, я осматриваю остальное. Закрепленный наверху деревянный брус заставляет Роджера парить в воздухе, толстые металлические тросы удерживают его вес, торс опутан кожаной упряжкой.

Это виселицы палача. Простая, но надежная конструкция. Я хожу по периметру, изучая ловушку Грейсона. Ища способ освободить Роджера, не опуская его в чан с кислотой.

– Пожалуйста, помогите мне, – умоляет он.

Даже если бы я была достаточно сильна, чтобы отодвинуть эшафот и оттащить его от резервуара, Грейсон бы этого не допустил. Как будто в ответ на мои мысли, на ловушке скрипит шестерня, и Роджер приближается к жидкости.

– Боже… вот дерьмо… – Всхлипывает он, его дряблое, молочно-белое тело дрожит от жалких криков.

– Господи. Заткнись. Просто заткнись. – Я убираю волосы с лица. – Почему бы тебе не помочь мне, Роджер? – Говорю я, решая вернуться к третьему камню. – Расскажи мне о себе. Как и я, ты здесь по какой-то причине. Мы влипли оба, хорошо?

– Хорошо, – уступает он.

Пока он рассказывает о том, что работает в местном супермаркете, упаковщиком мяса, я считаю камни впереди меня: три. Я прикидываю, сколько дюймов осталось до того, когда ноги Роджера коснутся серной кислоты. Может, пять... Я не могу сказать точно.

Вдоль навеса из веревок висит еще несколько ключей, но с камней их не достать. «Соблюдай правила». Но Грейсон не следует правилам. Он их ломает. Он нарушает законы общества. В случае с Грейсоном, каждая деталь – это тест.

Я отрываюсь от камня и прыгаю, взмахнув рукой.

– Что ты делаешь?

– Тише, Роджер. – Я снова подпрыгиваю и утаскиваю за собой ключ.

Раздается глубокий стон, исходящий от шестерен, затем Роджер опускается. Даже ниже, чем в прошлый раз, пальцы ног задевают поверхность. Его яростные возгласы сводят меня с ума, и я кричу. Вцепившись руками в волосы, я вырываю их с корнем.

Я потерялась в море ключей. Лязгая наверху, они переливаются насмешливой мелодией. Их слишком много.

Я прижимаю ладонь к животу, черное атласное платье становится слишком тесным. Я с усилием наполняю лёгкие воздухом. «Ты думаешь, что стоишь выше того, чтобы лишить человека жизни?» Вопрос Грейсона не дает мне покоя. Пор какой-то причине он выбрал именно эту жертву… Почему?

Я ступаю на камень, босые ноги покрыты волдырями и ноют от боли.

– Расскажи мне о своих жертвах, Роджер.

Я замечаю, как он замирает в темноте. С такого расстояния и без очков я вижу только силуэт, но я могу прочитать его манеру поведения, то, как напрягается его жестко закрепленное тело.

– Зачем? Какое они имеют значение?

Никакого отрицания. Никакого раскаяния. «Какое они имеют значение». Если бы этот человек сидел в моем кабинете, я бы сделала заметку исследовать антисоциальный спектр, чтобы определить, проявление ли это какой-то конкретной психопатии. Но мы не в моем кабинете, и у меня есть время только признать, что она есть.

– Я психолог, – говорю я, на мгновение помедлив, прежде чем взять следующий ключ. – Я могу вам помочь. Ну, теоретически. По правде говоря, мне все равно, выживете вы или умрете. Я просто не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести.

Вот оно. Жестокая честность. Где бы ни был Грейсон, я уверена, что его губы расплылись в дьявольской улыбке.

– Если это правда, и вы совершили преступления, в которых вас обвиняют… тогда этот человек по ту сторону громкоговорителя не позволит вам уйти отсюда живым. Я не уверена, что могу сделать что-то, чтобы вас спасти.

– Что, черт возьми, с тобой не так? – Кричит он мне. – Боже, ты такая же больная, как и он.

Я пожимаю плечами. Может быть. Вероятно. Но адреналин в крови иссяк, и физическое истощение не способствует проявлению терпения. Еще до того, как Грейсон вошел в мой офис, я уже все решила. Настоящих садистов невозможно реабилитировать.

Даже если бы в моем распоряжении было все время вечности, чтобы излечить этого человека, я бы не добилась успеха.

Где-то в глубине души шепчет голос. Я уже была раньше на этом месте, стояла у обрыва. Это был момент, когда я впервые осознала, что веду нескончаемую битву, веду ментальную войну, у которой нет конца.

Во время этого открытия, этого принятия я сломала человеческий разум. Я настроила его психоз против него, и этот психоз поглотил его. Стал его концом.

Моя грудь горит, дыхание прерывистое. Я втягиваю в легкие прохладный воздух, чтобы погасить этот пожар. «Теперь, когда ты узнала правду, ты больше никогда не увидишь лжи. Ты свободна».

Свободна. Свободна говорить и действовать без стыда.

– Мне не стыдно из-за того, что я сделала, – говорю я, опираясь на камень. – Мне стыдно, что я скрывала это от себя. – Слабость, которой я поддалась, когда проснулась на больничной койке. Отрицание. Я подпитывала иллюзию, потому что не могла – не хотела – принять правду.

Я смотрю на подвешенного.

– Где Майкл, Роджер?

Он крутится, пытаясь освободиться, но у него нет шансов.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Я нетерпеливо сдуваю челку с глаз, уперев руки в бедра.

– Ты похитил маленького мальчика. И где-то спрятал его. Если хочешь, чтобы я тебя спасла, ты скажешь мне, где он. Майкл жив?

Моя рука поднимается вверх. Я дразняще щелкаю по ключу.

Он кричит:

– Да! Хорошо. Да. Мальчик жив.

Я дергаю ключ. Тело Роджера поднимается выше. Всхлип облегчения сотрясает его тело.

Внезапно я понимаю, что Грейсон играет по своим собственным правилам. Он управляет механизмом. Ключи привязаны к веревкам, а веревки прикреплены к хитрому устройству, которым управляет Грейсон. Он держит все под контролем.

Мы держим все под контролем.

Жизнь Роджера зависит только от Роджера.

«Мы даем им возможность покончить с собой».

Если я хочу спасти этого человека, все, что мне нужно сделать, это выбить из него признание. Здесь должна быть загвоздка – Грейсон никогда не давал ни одной из своих жертв реального шанса. «Он делает это для меня».

– Где Майкл? – Спрашиваю я.

Он не отвечает. Затем, когда я беру ключ, он говорит:

– Подожди. Я не готов.

– Как не были готовы дети, которых ты украл и убил. – Я хватаю ключ и тяну за него.

Роджер падает. Пальцы ног задевают кислоту, и он кричит.

– Итак, где ты держишь мальчика?

– Пошла… – Он сгибает колени, пытаясь удержать ступни над кислотой. – Если я скажу … тогда я сяду в тюрьму. Ты знаешь, что делают в тюрьме с такими, как я?

– Ты боишься этого больше, чем смерти? – Бросаю я вызов. – Если так, то скажи. Если ты выбираешь смерть, то этот человек тебе поможет. Он предоставит тебе свободу умереть.

– Свобода? – Он плюет в меня. – Ты сумасшедшая.

– Это уже второй раз, когда ты оскорбляешь мое душевное состояние. – Я спрыгиваю с камня, и в этот раз моя спина уже не воет от боли. Я с облегчением вздыхаю. – Ты оказываешь себе медвежью услугу, Роджер. И у тебя есть всего лишь несколько часов, чтобы сделать выбор.

Не в силах сохранять такое положение, он опускает ноги. Оглушительный крик эхом разносится по лабиринту, когда его ноги погружаются в жидкость.

– Боже, пожалуйста, я не хочу так умереть.

Я встаю на камень.

– Как погибли твои жертвы?

Его дыхание затуманивает воздух вокруг его головы.

– Иди к черту.

Я там уже была. Я встаю на носочки и беру ключ. Металл приятно холодит разгоряченную кожу.

– Подожди, – снова говорит он, изо всех сил стараясь держать изъеденные кислотой ноги над резервуаром. – Я ничего не мог с собой поделать. Это болезнь.

– Как? – Требую я ответа.

– Дерьмо. Отлично. Блять. Хорошо. Я их душил. – Он раскачивается, пытаясь вылететь за пределы контейнера.

На меня накатывает жестокое воспоминание об отцовских руках на моей шее. Отвращение перерастает в ярость.

– Ага. Я их задушил, – повторяет он, на этот раз легче, как будто ему приятно это признавать. В каком-то смысле, Роджер теперь тоже свободен.

Я сжимаю ключ в руке. Затем тяну. Роджер снова возносится. Он с облегчением вытягивает ноги.

Я перехожу к последнему камню. Я уже поняла, как это работает, даже если до Роджера еще не дошло. Неважно, сколько ключей болтается у меня над головой: на самом деле мне нужно выбрать между двумя. Это мой настоящий выбор. Грейсон знает меня – он понимает меня, предугадывает мои действия.

Один ключ освободит педофила. Один ключ положит конец его жизни.

Я изучаю ключи. Сияющие бронзовые, ржавые металлические, блестящие серебряные. Они красивы. Я никогда не признавалась в этом – даже тогда, – но когда я вытатуировал ключ поверх шрама, я запечатлела убийство. Это был мой трофей. Теперь я могу это признать.

Навес из кроваво-красных нитей и ключей переливается темной мелодией, которая взывает к моей душе. Нет, я не родилась такой. Меня похитили, обработали, и я переродилась в другом мире, который обычный человек видит только в кошмарах. Я никогда не боялась монстров, потому что один из них уже был внутри меня.

– Я хочу знать, где мальчик, – надавливаю я на Роджера.

Пот льется с его спутанной редеющей шевелюры. Здесь и сейчас он предстает таким же жалким, какой он есть в жизни. Он качает головой.

– Я не могу сказать.

– Можешь и скажешь. – Я колеблюсь между двумя ключами. Первый – позолоченный. Новый и незапятнанный. Второй – ржавый. С покореженными зубцами, серебро пообтерлось и поблекло. Это копия ключа, который вытатуирован на моей плоти.

Грейсон выбрал его для меня.

– Что ты видишь, когда думаешь о Майкле? Что ты чувствуешь, Роджер? – Моя рука поднимается в воздух.

Роджер находит силы, чтобы оттянуть упряжь. Его ругань разносится в ночи, пока он царапает кожу.

– Он особенный, – наконец, говорит он. – Я наблюдал за ним дольше всех. Боже, какой он красивый. Детские голубые глаза. Тонкие светлые волосы подстрижены под горшок. А кожа мягкая и нежная.

Хотя он потерялся в воспоминаниях, его нижнее белье демонстрирует, что на самом деле он не чувствует раскаяния. Эрекция натягивает грязный материал. Я с отвращением отвожу глаза.

Однако я должна знать, способен ли этот человек измениться. Я снова смотрю на Роджера.

– Ты можешь отпустить его? – Я не спрашиваю, отпустит ли он его. Я спрашиваю, сможет ли. Для такого мерзкого человечишки, как он, эти фразы не взаимозаменяемы.

Его рот дергается, когда он пытается сформулировать слова. Микровыражение лица о многом говорит. Я плохо вижу, тем более в темноте, но все же он не может скрыть истинные чувства.

– Да, – кричит он. – Хорошо? Я отпущу его. Освободи меня, и я отведу тебя к нему.

Лжец.

– А что насчет остальных? – Настаиваю я. – Что насчет детей, которым ты причинишь боль в будущем? Как мы можем верить, что ты исправился и никогда больше не навредишь и не убьешь другого ребенка?

Его смех разносится по поляне.

– Ты серьезно? – Он смотрит на меня. – Ты гребаный психотерапевт. Ты знаешь, как работает моя болезнь. – Он глубоко вздыхает. – Я попробую, хорошо? Я обращусь за помощью. Я буду ходить на собрания. Я надену на член чертов пояс верности! – Он еще сильнее борется с упряжью, сковывающей его. – А теперь вытащи меня отсюда, гребаная ты пизда.

Да, помимо парафилии, у Роджера было множество других расстройств. Среди которых женоненавистничество и мизогиния. И в будущем он не изменится. Если мы его отпустим, то он, возможно, проведет какое-то время в тюрьме. Но, в конце концов, его отпустят. Освободившись, он снова начнет охотиться на невинных.

Когда дело касается хищников, охотящихся на детей, наша система правосудия терпит неудачу. В случаях, когда дело касается именно тех жизней, которые нуждаются в максимальной защите и убежище. Грейсон стал жертвой такого же монстра, как Роджер, и мы с сестрой тоже. И никого из нас уже не излечить.

– Чего ты ждешь? – Кричит Роджер. – Сделай это!

«Один его освободит. Второй – убьет».

Я дергаю ржавый ключ.

Крик Роджера разносится по лабиринту, прежде чем он ногами вперёд ныряет в резервуар с кислотой.

Он опускается на дно контейнера. Вода пузырится и пенится, сначала розовая, а затем темно-красная. Плоть раскачивается в стороны и ударяется о стенки, а затем всплывает на поверхность. Я не отворачиваюсь – не могу. Я наблюдаю за разворачивающейся картиной ужасной смерти.

Проходят минуты, а может, и секунды. Жидкость превращается в пастообразную субстанцию, слишком густую, чтобы можно было разглядеть Роджера.

В голове – вакуум. Все мысли испарились в ночи. Есть только я. Чистейшее чувство принятия сливается с естественным порядком. Мое существование в равновесии.

Затем я чувствую, как мою талию обнимают руки.

Грейсон прижимает меня к груди. Я откидываю голову назад, чувствуя, как его сердце бьется в такт с моим. Его твердое тело прижимается ко мне, и он произносит:

– Наше первое убийство.

Глава 29

ОСВОБОЖДЕНИЕ

ГРЕЙСОН

Ночной воздух гудит от напряжения, которое заряжает и обволакивает нас. Я чувствую его электрические импульсы, вибрирующие на коже Лондон.

Наше первое убийство.

Меня тянет к ее теплу, как мотылька к пламени, словно ее тело может отогнать демонов нашего прошлого. Она мой храм, и я хочу преклонить колени у ее ног и восхвалять ее.

– Я горю, – говорит она. Адреналин все еще циркулирует в ее крови, ее плоть горит под моими руками. У меня напрягаются мышцы от того, как сильно мне хочется прижать ее тело к себе.

Ей не нужно объяснять. Я понимаю, что она чувствует. Я дрожу от возбуждения из-за нашего убийства – я не могу перестать прикасаться к ней. Всё между нами переливается эротическим соблазнением.

– Ты восхитительна, – шепчу я ей на ухо. – Такая живая. – Я нахожу застежку платья и расстегиваю молнию на спине. Пальцы скользят по ее коже, все мое существо пылает, отчаянно желая прикоснуться к ней.

– Может я и прошла твой тест, но провалила свой. – Ее тело окаменевает.

Мальчик. Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моем лице. Мы так близки к тому, чтобы стать единым целым.

– Если бы ты знала, что мальчик в безопасности, чтобы это изменило? Ты бы приняла другое решение?

Она поворачивается в моих руках, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Как?

Я заправляю прядь волос ей за ухо.

– Доверие, Лондон. Это следующий шаг. Ты должна мне доверять. Ты думаешь, я бы хотел, чтобы ты страдала из-за смерти невинного ребенка?

Она моргает, глядя на меня.

– Он все время был в безопасности.

Я прижимаюсь губами к ее лбу, не в силах сдержать себя.

– Мы не монстры, – говорю я, скользя руками по спине и талии, сжимая атласное платье. – Но мы и не святые. Мы хищники, и нас нужно кормить.

Она тоже прикасается ко мне – ее руки прослеживают татуировки и шрамы на предплечьях, ладони гладят грудь, пальцы зарываются в волосы и поглаживают затылок. Каждое изучающее меня движение вызывает волну возбуждения.

Нас больше ничего не сдерживает. Мы свободны.

– Это бы ничего не изменило, – признает она. – А теперь я никогда не смогу насытиться. Как мы сможем остановиться? Можно бесконечно пытаться заполнить пустоту внутри нас. Нам всегда будет нужно все больше и больше, пока эта потребность нас не поглотит.

Я глажу ее щеку и смотрю в темные глаза. Золотые крапинки сияют, отражая блеск ключей.

– Нам никогда не придется останавливаться. Никогда. Мне больше не нужно нести этот крест, как и тебе больше не нужно жить во лжи. Между нами нет стыда. Что до сводящего с ума желания… – Я стягиваю платье, позволяя ему упасть на землю. – Мы найдем способ удовлетворить его.

Залитое звездным светом, ее тело до боли невероятно красиво. Наконец-то дразнящая плоть в пределах досягаемости. Я опьянен видом. Я наклоняюсь к ее плечу, ощущая на коже намек на сирень – мой афродизиак, мой наркотик. Я зависим от нее.

У нее перехватывает дыхание, когда я обхватываю руками тонкую талию. Затем, когда она запрокидывает голову, поддавшись магии момента, я с поцелуями накидываюсь на ее плоть. Жадно подчиняя каждый обнаженный дюйм тела.

Она переводит взгляд на ловушку, где наша жертва превращается в ничто.

– Это слишком… продолжай прикасаться ко мне, Грейсон. Я горю. Мне нужно больше.

– Боже, мне нравится, когда ты грязно выражаешься. Расскажи мне обо всех плохих вещах, которые мы собираемся сделать. – Я падаю на колени. Провожу по мягкой коже ягодиц, наслаждаясь тем, как она сжимает мои плечи, пока ее бедра подрагивают от желания.

– Мы можем сделать что угодно, – говорит она, и я чувствую, как ускользает контроль при звуке ее хриплого голоса.

Я провожу пальцами по бедрам, затем перекидываю одну ногу через плечо и впиваюсь губами в нежную плоть на внутренней стороне бедра. Она вздрагивает, почувствовав укус, и я стону, когда ее жар опаляет мне лицо. Руки зарываются в мои волосы, когда я целую и покусываю ее бедро, услышав ее хриплый, прерывистый крик я становлюсь таким твердым, что становится больно.

А потом я пробую ее на вкус. Схватив ее за задницу и прижав сладкий центр ко рту, я скольжу языком между шелковистыми губками. Она мокрая и горячая, и я чувствую каждое сокращение ее мускулов, когда она трется о мое лицо.

– Грейсон… – В ее устах мое имя звучит как молитва. Это сводит меня с ума. Потребность в ней невыносимая. Мое желание растет, и я ласкаю ее языком, пока не начинают чувствовать, как она пульсирует.

Я отстраняюсь и поднимаюсь на ноги. Беру ее на руки, размещая прямо напротив болезненно твердого члена, который хочет только ее.

– Возьми меня, – выдыхает она мне в рот, прежде чем прикусить мою нижнюю губу. Я стону, зарывшись рукой в ее волосы и прижимая к себе. – Трахни меня, пока я не начну умолять тебя остановиться… пока мы не окажемся на грани смерти.

– Дерьмо. – Я дрожу, опуская ее на землю. Каждый мускул и сухожилия напряжены в предвкушении. – Господи, ты чертовски совершена. Я никогда не буду сдерживаться с тобой. Это было бы грехом.

Она пытается снять с меня рубашку, ногти впиваются в мою кожу. Это и мучение, и наслаждение, и чистейшая эмоция. Я с шипением выдыхаю, когда ее пальцы касаются свежей раны на животе.

– Сделай это еще раз, – говорю я.

Она гладит рану, которую нанесла уверенной рукой, одержав надо мной верх.

– Значит, это и есть любовь?

Я жажду ее боли, как мои легкие жаждут кислорода.

– Это и есть наша любовь.

– Тогда сделай меня грешницей, Грейсон. Я не хочу искупления. Я хочу нас.

Я целую порезы на ее запястьях. Отметки, которые оставил я сам. Желание отметить ее становиться все больше, хочется сделать ее своей так, как не может никто другой. Я провожу зубами по ее плечу, а затем вонзаюсь в шею, издав тихий, задыхающийся крик.

Полные нетерпения мы стягиваем мою одежду в неистовстве небрежных прикосновений и разгоряченных признаний. Ненасытные. Боль переросла в стаккато, бьющееся между нами, пульсируя ненасытной потребностью. Быть ближе. Кожа к коже. Ощущение твердой земли под ногами помогает поверить в реальность происходящего. Ночь ясна и безупречна. Ничто не может нас остановить.

Я перекатываю ее на себя, изучая обнаженное тело, обнаженную грудь. Она раскинулась передо мной без тени стыда в бездонных глазах. Выгнув спину, она потирается скользкими губками о мой стояк. Из меня вырывается череда ругательств.

– Блять. Ты меня убиваешь. – Я поднимаюсь навстречу движениям сексуальных бедер.

Она падает на меня, волосы ниспадают ей на плечо, создавая занавес, скрывающий нас от мира. Я позволяю ей заключить меня в клетку рук и ног, неоспоримая сила, исходящая от нее, заставляет сердце биться чаще. Она носит свой грех красиво.

– Что, если бы я могла? – Шепчет она мне в ухо. Ее зубы пронзают мою плоть, когда она опирается о землю, чтобы с силой насадиться на меня, отчего моя сдержанность разбивается вдребезги.

У меня вырывается рык, и я ловлю ее запястье. Поднеся ее руку к горлу, прижимаю пальцы к яремной вене.

– Если собираешься дразниться, лучше будь готова подтвердить слова делом.

В ее глазах зажигается порочный огонек.

– Ты серьезно.

– Я бы охотно перенес любую пытку, если бы она исходила от твоих рук. Моя болезнь прекрасно подходит твоей. – Я подношу ее пальцы ко рту и посасываю подушечки, ощущая ее лихорадочное возбуждение. – Прикоснись к себе, – приказываю я.

Она подчиняется. Откинувшись назад, она прижимает нежные пальчики к клитору, потирая его и разжигая желание. Я стону, ощущая, как ее раскаленная плоть скользит по мне. Никакие пытки не сравнятся с ощущением того, как она обхватывает меня. Оргазм нарастает, она сжимает меня бедрами, мышцы напрягаются, край уже близко.

Совершенно потеряв контроль, я поднимаюсь и обнимаю ее за поясницу. Я прижимаю ее к себе, перехватив ее вздох, и погружаюсь в нее. Наши взгляды встречаются. Каждая мучительная секунда, которую я провожу внутри нее, ощущается как вечность.

Ногти врезаются мне в спину, и это простое действие заставляет ее тело изогнуться вокруг меня, вызывая взрывную реакцию. Я врезаюсь в нее. Схватившись за траву позади себя, я безудержно толкаюсь в нее. Ее хриплые крики срываются у моего рта. Я пробую ее мольбы, на каждую отвечая резким толчком.

Находясь внутри нее, я обретаю веру.

Это рай. Единственное небо, которому я хочу поклоняться.

Теперь она моя правда – и мы сами создадим правила.

Она достигает пика, а следом и я. Наши тела поднимаются и опускаются в тандеме, вздымаются выше, и тут же низвергаются. Эмоции, сотрясающие наши тела, почти невозможно вынести. Желание причинить боль и испытать ее непреодолимо. Это слишком. Чувств слишком много. Это сводит с ума.

– Сделай мне больно, – умоляет она.

Меня охватывает сильная дрожь.

Если боль – единственная эмоция, которую вы когда-либо испытывали, то это все, чего вы жаждете. Это дает понять, что вы живы.

Я касаюсь всех чувствительных местечек на ее теле. Царапаю кожу, оставляя на ней грязные следы. Песок трется между нами, пока мы трахаемся. В этом действии нет ничего нежного, просто удовлетворение потребности. Мы ведем себя вульгарно и непристойно. Трахаемся как два ненасытных, диких животных, которые жаждут друг друга.

Я прикусываю твердый сосок, и она запрокидывает голову, наслаждаясь резкой болью. Мысли наполняются всеми способами, которыми я могу причинить ей боль. Я чувствую, как от меня ускользает контроль.

Я обхватываю ее сзади за плечи, заставляя выгнуться и обнажить передо мной сиськи. Когда я вонзаюсь в нее, здравомыслие уступает потребности быть глубже.

– Мне надо больше.

– Тогда, сделай блять больше, Грейсон. Сделай мне больно.

Я рычу и толкаю ее на землю, закидываю ее ногу через плечо, наши бедра ударяются друг о друга. Ее пальцы скользят по твердым кубикам мускулов у меня на животе, пока я врезаюсь в нее. Но мне по-прежнему нужно больше.

Ее миниатюрное тело идеально прилегает ко мне, умоляя меня вертеть ею так, как я захочу. С низким рычанием я переворачиваю ее и просовываю руку под таз, приподнимая красивую задницу. Затем я хватаю ее за запястья и сцепляю на спине.

В такой позе она уязвима и обнажена, мой член пульсирует, когда я располагаюсь позади нее. Сердце бешено колотится. Я толкаюсь в нее до упора. Она вздрагивает от силы толчка, но затем вращает сексуальными бедрами, умоляя о большем.

– Черт побери, – выдыхаю я, вонзаясь глубже, прижимая запястья к центру стройной спины.

У нее вырывается гортанное проклятие, ее центр пульсирует и сжимается вокруг меня. Я как голодное животное, которое не чувствует сожаления, меня накрывает сладкой агонией желания одновременно наполнить ее и овладеть ею.

Я отчаянно трахаю ее. Я трахаю ее жестко. Прямо на холодной, твердой земле под открытым ночным небом, я занимаюсь любовью – единственным способом, который знаю, с женщиной, которая стала смыслом моего существования с тех пор, как я впервые попробовал ее на вкус.

На меня обрушивается оргазм. Я потерян. Я снова и снова как мантру произношу ее имя.

Она кончает бесстыдно. Она кончает, забыв о сдержанности. Она кончает с такой силой, что чуть не выталкивает меня, но я снова врезаюсь в нее, преодолевая сопротивление.

На несколько нежных секунд, пока мы с Лондоном приходим в себя, эфемерное блаженство сменяет боль, и я падаю на нее, тяжело дыша, накрывая ее рот губами, чтобы я поглотить каждую частичку ее и этого момента.

Эйфория.

Она толкает меня на землю и прижимается сбоку.

– Покой, – шепчет она.

Я обнимаю ее. Никогда раньше я не ощущал покоя. Я прижимаю ее к себе, позволяя этой чужеродной эмоции овладеть мной так же, как она завладела мной. Так мы лежим под красным навесом, пока ее дыхание не выравнивается.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Но слишком скоро мир и его постоянное давление напоминают мне, что у меня впереди еще много работы. И у Лондон есть только один способ стать полностью свободной.

Глава 30

ПЛАМЯ

ЛОНДОН

Лицо опаляет жаром как из печки. Поразительный контраст горячего и холодного вырывает меня из сна без сновидений, разрушая кокон спокойствия и удовлетворенности.

В кои-то веки разум избавлен от всех размышлений о прошлом и настоящем. Но затем в мысли просачивается реальность, увлекая меня в новое царство тревог.

Яркий оранжевый и красный мерцают у меня на веках. Я тянусь к Грейсону и слышу дребезжащий звон, когда холодный поцелуй металла обжигает стиснутое запястье. С трудом открываю глаза, внутри орет сигнал тревоги, кровь стучит в ушах, приливает к артериям.

Я чувствую себя дезориентированной. Одурманенной. Я несколько раз моргаю, чтобы прояснить зрение, и открывшееся передо мной зрелище оставляет дыру в моей груди. Высоко в утреннее небо вздымается огонь. Пламя контрастирует с темно-синим цветом и сливается с мозаикой красных и оранжевых рассветных облаков.

– Грейсон… – говорю я, от паники не способная вымолвить больше ни слова. Затем, когда я начинаю выкрикивать его имя, в меня врезается осознание того, где я нахожусь, и что происходит.

Я дергаю за наручники. Цепь опоясывает эшафот, приковывая меня к ловушке, которую мы с Грейсоном использовали, чтобы убить человека. За лабиринтом виднеется дом, охваченный огнем. До моих ушей доносятся треск и хлопки горящей древесины, а затем слабые звуки сирены.

Я в отчаянии оглядываю себя. Я снова одета в черное атласное платье, которое выбрал для меня Грейсон. В голове витает иррациональная мысль – что это, должно быть, еще одно испытание. Я поднимаю глаза. Один из ключей должен освободить меня. Только ключей больше нет.

В груди вспыхивает сосущая, резонирующая боль.

Грейсон сказал мне, что отпустит меня.

О Боже. Я же это не выдумала. Я же не нафантазировала все, что произошло между нами. Нет, мои воспоминания все еще на месте, нетронутые. Все произошедшее все еще со мной, и мой внутренний мир упорядочен как никогда ранее.

Нет только Грейсона.

Он отпустил меня.

Я тяну наручники, отчаянно пытаясь сбежать, найти его и...

И что?

Мы умчимся в закат, как ненормальные Бонни и Клайд? Убегая от закона, живя любовью, опасностями и… обидой. Это каприз маленькой девочки. А не реальная жизнь женщины.

Я опускаюсь на землю. Такое ощущение, что кости превратились в желе, а мышцы – в кашу. Реальность – в черную дыру.

Я была полностью поглощена моментом наслаждения, здесь и сейчас, но Грейсон думал наперед.

Тем не менее, он не оставил мне выбора. Он решил за меня.

Вспышки полицейских огней отражаются от сосен. По мере того, как пламя вздымается все выше, дым поднимается в утреннее небо, крики пожарных и полицейских, перебивающих друг друга, слышатся все ближе. На меня накатывает печаль. Поселяется у меня в животе. У меня под животом поселяется угрюмость. Острое и ужасающее чувство страдания.

Затем голоса доносятся до поляны.

– Доктор Нобл?

Тупые когти меланхолии тянут меня вниз. Я не могу ответить. Я не могу дышать.

– Доктор Лондон Нобл. Я нашел ее! С вами все в порядке?

Мой невидящий взгляд цепляется за важную деталь. На темном костюме передо мной висит значок ФБР, прикрепленный к серому галстуку.

– Я специальный агент Нельсон. Теперь вы в безопасности.

Агент кладет руку мне на голое плечо в знак утешения.

– Пришлите сюда помощь! – кричит он.

Я сворачиваюсь в клубок возле эшафота. Цепляюсь за его основание. Всего несколько минут назад я была свободна. Свободна так, как я никогда не осмеливалась представить, с яркими цветами и текстурами. И в мгновение ока меня отбросило обратно в унылый и полный вины мир.

Что-то внутри меня надломилось, в горле застревает комок. Я задыхаюсь от горечи. Но я с усилием делаю вдох, подавляя боль. Я должна.

Когда-то я притворялась. Я снова смогу. По крайней мере, теперь я знаю разницу.

Пока агент обходит резервуар по периметру, я поднимаю свой щит. Заканчивая обход, он ругается себе под нос:

– Пресвятая дева Богородица.

– Пожалуйста, снимите это с меня, – успеваю я сказать.

Агент Нельсон обращает свое внимание на меня.

– Конечно. – Он надевает латексные перчатки. Пока он работает с механизмом наручников, на поляне появляется все больше агентов и полицейских.

В считанные секунды судебно-медицинские эксперты в форме и в защитных комбинезонах огораживают поляну желтой лентой и отмечают место преступления. Пластиковые щиты закрывают то, что всего несколько часов назад было священным убежищем для меня и Грейсона.

– Мне очень жаль просить об этом, Лондон. – Агент пытливо глядит мне в глаза. Он совершенно ни о чем не сожалеет. – Но мне нужно, чтобы вы прошли медицинское обследование.

Краска заливает мою грудь.

– Вы имеете в виду комплект для изнасилования.

– Да. – С громким щелчком наручники спадают с запястий. Он встряхивает мешок с уликами и засовывает их внутрь. Единственный намек на его раскаяние – небольшая складка в уголках глаз. Мы оба профессионалы. Это стандартная процедура. – Также после этого мне понадобится ваше заявление.

Я потираю припухшие царапины на запястьях – болезненное напоминание о том, что я потеряла. Агент Нельсон пытается помочь мне встать, но я отмахиваюсь от протянутой руки.

– Я в порядке, – уверяю я. И так и есть. Постоянно преследующая меня боль исчезла, стоило лишь мне принять саму себя.

Позже я проанализирую это явление. Но сейчас я не могу об этом думать.

– Я готова, – объявляю я.

Агент ведет меня из лабиринта к машине скорой помощи, припаркованной вдали от пожара. В некогда мирных лесах царит хаос, пока пожарные борются с адом, стараясь не дать ему распространиться.

Я смотрю на огонь, позволяя теплу коснуться кожи. Глубоко внутри я ощущаю это – биение пульса хаоса и катастрофы. Бледное небо лишь подчеркивает шедевр Грейсона. Я смотрю, как дразняще танцует пламя, пока агент меня не уводит.

– Должно быть, единственные улики были в этом доме, – говорит один их проходящих мимо агентов, глядя на тлеющий дом. – Пока мы ничего не нашли.

Агент Нельсон кивает ему.

– Продолжайте искать.

Я закрываю глаза. Всего на секунду, чтобы собраться с мыслями. Я не могу этого сделать. Не без него. Грейсон сказал, что я была ключом, но это именно он открыл меня. Теперь мы оба обречены.

Медицинский персонал укутывает меня теплым одеялом, уводя подальше от места происшествия. Агент Нельсон следует за ними.

– Доктор Нобл, он там? – Спрашивает он.

Я бросаю взгляд на почерневший, обугленный остов дома. Огонь все еще горит, ярко-оранжевый, красный и бушующий, облизывая сосны и выбрасывая угли в сумрачное небо.

Грейсон сжег все это ради меня.

Он освободил меня несколькими способами.

И тем самым он разрушил мои шансы добраться до него. У меня осталось столько вопросов, и все ответы на них превратились в пепел.

Полагаю, некоторые вещи должны оставаться в тайне. Ответы не даются просто так. Ты должен их отыскать.

И когда я отвечаю агенту, я не кривлю душой.

– Да, – говорю я. – Он там.

Агента медленно качает головой, и становится видно, что он мне не верит.

– Как вы меня нашли? – Спрашиваю я.

Он отрывает взгляд от огня и снова сосредотачивается на мне.

– Анонимный звонок, – просто говорит он.

Молодая врач скорой помощи уговаривает меня сесть в машину. Она задает мне стандартные вопросы о моем самочувствии, затем приступает к работе, перевязывая самые большие порезы, стараясь не повредить возможные улики на мне.

И тут меня осеняет, что платье конфискуют.

Я подавляю свой гнев и смотрю на агента.

– Анонимных звонков не бывает, – говорю я, не пытаясь скрыть обвинение в голосе.

Нахмурившиеся светлые брови образуют бороздку между глазами.

– Нет. Нет, – признается он. – Звонок привел властей к похищенному мальчику, который находился на складе. Затем они отследили звонок до номера, зарегистрированного на имя Грейсона Салливана. Этот адрес был указан при регистрации.

Я поворачиваю голову, чтобы скрыть свое возмущение. Грейсон знал, что, как только полиция соединит все ниточки, то обнаружит это место. Это так смело, что почти глупо. Не скажешь, что это поступок очень умного человека или преступника. Конечно, ФБР должно это понять.

– С мальчиком все в порядке? – Спрашиваю я.

Нельсон кивает.

– Да. Родители с ним в больнице.

Я плотнее затягиваю одеяло.

– Человек, который его похитил, находится в том вонючем контейнере.

– Господи. – Агент проводит рукой по взлохмаченным волосам. – Вы были свидетелем этого?

Обдумываю вопрос. В горящем доме Грейсона нет. Я знаю это. Так же, как и агент.

Испытания, которые я выдержала и прошла, дали мне все ответы, которые я когда-либо искала. Больше не надо прятаться. Больше не надо подавлять себя. Больше не надо лгать. Ради меня Грейсон сжег все, что у него есть. Чтобы я могла начать все сначала. Так что, когда я буду готова – действительно готова – мы сможем начать все сначала.

Я доверяю ему.

Он нашел меня, сложив кусочки паззла. Так же и я найду его. Этот агент и любой чиновник, занимающийся охотой на Салливана, – мои новые лучшие друзья.

– Лондон? – Вопросительно произносит ФБРовец, привлекая мое внимание.

Я поворачиваюсь к огню.

– Да, я была свидетелем убийства. У меня есть все ответы, что вам нужны.

По прошествии напряженной минуты он спрашивает более приглушенным тоном:

– Могу ли я позвонить кому-нибудь, чтобы они проведали вас?

Обычно этот вопрос выводит меня из себя. Болезненное напоминание о том, что я одна. Но, как я однажды сказала пациентке, быть одной и одинокой – это разные вещи. Я больше не выбираю одиночество, и где-то там есть человек, который мне нужен. И он ждет меня.

Я смотрю на агента ФБР.

– Да. Созовите пресс-конференцию. Мне нужно сделать объявление.

«Выкопай их».

«Он не мой отец».

Я должна применить преподанные мне уроки, иначе никогда не найду ответы на остальные вопросы.

Теперь я знаю, кто я есть.

Глава 31

ПОСЛЕ

ГРЕЙСОН

Если врата в ад существуют, то они располагаются в городке Майз, штат Миссисипи.

Я включаю кондиционер и вытираю пот с затылка, проклиная жару. Затем увеличиваю громкость, чтобы расслышать ее голос сквозь шум выпускаемого воздуха. Через 24 часа после спасения Лондон выступает с речью для СМИ.

Я провожу пальцем по изящному изгибу ее лица, плоский экран не сравнится с ее мягкой кожей. Я опускаю руку и сжимаю ее в кулак.

– Мне тяжело делать это объявление, но я больше не в состоянии носить это бремя, – говорит Лондон в микрофон. Вспышки фотоаппаратов ее не смущают. Она прирожденная актриса.

Я ухмыляюсь, удобнее устраиваясь в кресле автофургона. Для всех остальных доктор Нобл – действительно обремененная душа. Выжившая. Героиня. Для меня она темная богиня, которой следует опасаться

– В течение долгих и тяжелых часов плена у меня случился нервный срыв. Срыв – это единственный способ описать то, что произошло. – Она останавливается, чтобы посмотреть в пол. Как скромно. – Из-за заточения в моей голове всплыли подавленные воспоминания о человеке, который меня похитил.

Меня охватывает трепет. Крики репортеров нарастают, вопросы выкрикиваются в унисон, и я спрыгиваю с кресла, не в силах сдержать волнение.

Доверие.

Для меня это так же ново, как и для Лондон.

С большим трудом выхожу из дома на колесах. На заднем плане звучит ее голос, взывающий ко мне, но я отстраняюсь, зная, что теперь это лишь вопрос времени – когда мы окажемся вместе.

Ветхий дом стоит на акре мертвой земли. Передний двор усеян кукурузной шелухой. На сайдинге отслаивается потрескавшаяся краска. В разбитом эркерном окне виднеется заплесневелый и обшарпанный интерьер. Стены и фундамент на месте, но в доме не осталось ничего живого.

Дом детства Лондон.

Я вхожу, входная дверь практически падает с ржавых петель. Половые доски скрипят под ботинками. Это было ее началом. С чего начались ее воспоминания.

Я должен увидеть клетку.

Вход в подвал закрыт на замок. Это единственная дверь в доме, которая осталась в неплохом состоянии, как будто она периодически возвращалась, чтобы убедиться, что никто не сможет ее открыть. Интересно, сколько раз в году она посещает этот подвал, где прячется столько секретов.

Она больше не подвластна этому страху

Я достаточно легко взламываю замок, затем кладу его в карман, удаляя все свидетельства ее причастности. Когда я прохожу в темную и сырую гробницу, от вида прутьев сердце начинает биться чаще. Это красиво. Кованое готическое и средневековое железо. Черная тюрьма, полная кошмаров.

Я провожу здесь некоторое время, ощущая ее присутствие. Убеждаюсь, что здесь нет ничего, что могло бы связать ее с преступлениями отца. Затем, прежде чем вернуться в фургон, оставляю подсказку, которую поймет только она.

Скоро здесь будут старые добрые полицейские. Чтобы рыть и копать. Откопать девушек и темные секреты Лондон.

Теперь, когда она свободна, я могу быть терпеливым. Я готов быть тем, кто ей нужен. Я оставил ей подсказки, кусочки моего паззла. Моя история откроет для нее правду.

Она меня найдет.

Нет, наша история – не о любви. Это предупреждение.

И это еще не конец.

Конечно, никто не обращает внимания на предупреждения. И, если наша история началась со слова «Осторожно», то моя история начинается с угрозы.

«Не входить».

И начало эта история берет в самом аду.

Ад пуст. Все бесы здесь.

~ Уильям Шекспир

Глава 32

Я, МОНСТР

ГРЕЙСОН

Совершенство.

Предполагается, что его можно достигнуть, если человек достаточно усердно трудится, достаточно жертвует, достаточно решительно настроен, чтобы добиться своего… но это само определение помешательства.

Что представляет собой эта сводящая с ума абстракция, которую мы называем совершенством?

Для каждого это что-то свое.

Для кого-то это блаженный момент полного и абсолютного удовлетворения, победы. Это сладкий проблеск небес. Мгновение, когда демоны уходят, а врата медленно открываются, предоставляя нам возможность мельком взглянуть на нечто святое.

Мы достигли вершины горы. Мы победили. Мы пожинаем плоды.

Ах, но эта награда не дается даром. У нее есть цена.

Страх.

Позвольте мне сорвать пластырь.

Страх управляет нашей жизнью – этот душераздирающий ужас потери. Как только мы достигаем совершенства, на нас накатывает беспокойство, как демоническая сила, которая пытается украсть наш свет.

Правда – это щепотка соли на свежую рану.

После того, как мы пробуем сладчайшее совершенство на вкус, смакуя его на языке, все остальное кажется безвкусным. Или хуже того – тошнотворно-кислым. Быстро превращающимся в гнилую горечь, от которой мутит.

Чем выше мы поднимаемся, тем ниже падаем. На сокрушительно низкий уровень.

А внизу нас ждет жаркая адская яма.

Может быть, именно здесь мы с Лондон совершили нашу первую ошибку. Полагая, что мы можем разлить по бутылкам наш идеальный кусочек рая. Увековечить его. Оставить только друг для друга.

Может быть, мы еще можем.

Но чем выше мы взлетали, заряжая друг друга, правя проклятым миром, который склонялся и дрожал перед богоподобными монстрами, которыми мы стали, тем больнее было наше падение.

Мы есть совершенство.

И мы – страх, который скрывается за ним.

Мы чествуем друг друга и живем только ради побед... и даже сейчас, когда я преклоняю колени перед своей темной богиней и молюсь о ее милосердии, Я ни о чем не жалею.

Мы действительно были счастливы.

Может быть, мы еще можем.

Замки и ключи – симфония моей жизни. Шедевр, мое создание. Мой страх привел нас к этому моменту.

Острое, как бритва, лезвие ножа вдавливается в мою шею и распарывает кожу, и я издаю шипение. Я ищу в ее усыпанных золотом глазах искру, которая говорит мне, что она готова. Ее дикие глаза полны отвращения и презрения, грудь вздымается, блестящие капли пота покрывают гладкий лоб.

Мой прекрасный ангел милосердия, теперь ставший моим мстительным ангелом смерти.

– Сделай это, – приказываю я.

Ее рука не дрогнула. Холодная сталь дразнит разгоряченную плоть.

– Закрой глаза, Грейсон. – Ее хриплый голос заманивает меня в ее жестокие и любящие объятия.

Я прижимаюсь к ножу, пуская кровь.

– Я хочу видеть удовлетворение, которое это приносит тебе.

Она с трудом сглатывает, ее нежная шея вздрагивает. Я чувствую сухость в горле. Мою жажду по ней невозможно утолить. Даже сейчас, когда она сжимает оружие обеими руками и начинает водить лезвием по моей коже, я жажду еще раз попробовать ее на вкус.

Смерть от руки возлюбленной. Высшая награда и наказание за наше совершенство.

Я не мог и мечтать о более совершенном финале.

Глава 33

ПЛОТЬ ОТ ПЛОТИ МОЕЙ

ГРЕЙСОН

Ритм неспешно пульсировавшей музыки отдавался в крови.

В этом есть определённая магия. Атмосфера таинственности. Это слишком мощное и непередаваемое явление, чтобы описать – его можно только почувствовать. Этот опьяняющий ритм. Несущийся по организму. Адреналин, текущий по венам. Как ласки любовницы, заставляющие тело дрожать, а кожу воспламеняться от предвкушения.

Это чувство может испытать только действительно свободный человек.

Живой человек.

Ритм пульсирует в груди, когда я пересекаю клуб. Извивающиеся тела не оставляли свободного места, обнаженная кожа, пот – в воздухе витает запах похоти и алкоголя. Я смотрю, как толпа поднимается и опускается, как волна. Вздымается и сталкивается. Зов сирены манит меня ближе.

Я передвигаюсь мимо танцующих тел, как крадущийся волк. Я словно в замедленной съемке скольжу среди них, замечая каждое облизывание губ. Покачивание бедер. Прикосновение к брови. Расширение зрачков.

Я хищник, и это притягивает их внимание как гравитация. Как мужчины, так и женщины поворачиваются в мою сторону, следя глазами за моими движениями. Гипнотическая сексуальная привлекательность – это приманка. Охотнику не нужно преследовать добычу. Я подобен яркому красочному цветку, которое привлекает насекомое, а затем захлопывает лепестки вокруг своей трапезы...

Я чувствую, как их тянет ко мне.

Сила нарастает, испуская феромоны, чтобы привлечь их. Музыка управляет нами, рождая танец охотника и добычи. Это возбуждает.

Я прислоняюсь к стене ночного клуба. Держу в поле зрения все углы и вход. На мне темная одежда, скрывающая татуировки, которые крутят по новостям и в Интернете. Я использовал контактные линзы, чтобы поменять цвет глаз с голубых на карий. Волосы отросли уже достаточно, чтобы не соответствовать описанию.

Но здесь – среди других хищников – мне не нужно прятаться.

Они меня приветствуют.

Это мои охотничьи угодья.

Ритм музыки меняется. Быстрее. Сильнее. И мой взгляд привлекает блондинка, входящая в «Голубой Клевер».

Все мое тело вспыхивает огнем.

Как мотылек, летящий на пламя, я вижу только ее; ее яркость затмевает все остальное. Клуб исчезает. Музыка становится далекой и приглушенной на фоне крови, стучащей в ушах. Каждый мускул в теле напрягается. Грудь опаляет жгучей болью, поднимающейся по горлу. Я так хочу вкусить ее, что у меня выделяется слюна.

Шесть недель в бегах, и это первый раз, когда надо мной нависла угроза быть пойманным.

Она скользит по комнате, как бессмертная богиня среди подданных. Она грешница и она святая. Дразнящая короткая черная юбка. Ангельские карие глаза с золотыми пятнышками заманивают в прозрачную паутину обещанием спасения.

И я попался с ловушку. Полностью. Она владеет всем моим существом. Плотью и костями. Моя черная душа принадлежит ей. Она сражает меня одним взглядом. Если она потребует, чтобы я преклонился перед ней прямо здесь, я упаду на колени. Каясь в грехах и умоляя ее уничтожить меня.

Она приближается, не сводя с меня взгляда, и я готов выпрыгнуть из кожи вон, чтобы дотянуться до нее. Я прижимаюсь спиной к стене, чтобы прийти в себя. Плечи ноют от неровной поверхности. У меня встал от предвкушения, пока я наблюдаю, как двигаются ее стройные ножки, а расстояние между нами все сокращается.

Три слова и я раскрыт:

– Я нашла тебя.

Мои глаза закрываются при звуке ее голоса. Я хватаю ее за шею и притягиваю к себе, заигрывая с прядью темных волос, выглядывающей из-под парика. Я склоняю голову ей на плечо и делаю вдох. Сирень.

Миниатюрное тело Лондон идеально подходит моему, делая меня цельным. Моя вторая половина. Две части головоломки, соединенные вместе. Идеально сочетающиеся.

Я провожу ладонью по ее бедру, снова запечатлевая в памяти ощущение ее мягкой кожи.

– Боже, ты настоящая.

Ее хриплый шепот дразнит мое ухо.

– Во плоти.

Я сжег свою крепость дотла, чтобы освободить ее. В глазах закона она невиновна. Пожар дал мне время сбежать, пока власти просеивали пепел в поисках моих останков.

А Лондон? Теперь она вне подозрений. Она жертва.

Только я знаю, каким смертоносным может быть мой психолог, и, ощущая ее сейчас, ее запах, плывущий вокруг меня… прямиком в мои вены… Я нахожусь под ее чарами. Она соблазнительница. Заманила меня за много миль, и теперь я здесь.

Большим пальцем нащупываю пульс на ее шее.

– Ты сделала это, – резко шепчу я ей. – Ты привела меня сюда.

Ее блестящие губы изгибаются в знойной улыбке.

– Мне пришлось.

Мое сердце стучит под ее рукой.

– Это опасно. Ты опасна. – Я рискую всем, чтобы быть здесь, но без нее жизнь бессмысленна. Я провожу руками вверх по ее телу, чувствуя каждый дюйм. – Без сумочки.

Она прищуривается.

– Никаких документов. Ищешь прослушку?

Я замираю и снова прижимаю ее к себе.

– Было бы глупо не проверить.

– Ты параноик.

Я улыбаюсь.

– Это диагноз?

– Это чертово наблюдение.

– Меня разыскивает ФБР, – говорю я, проводя подушечкой пальца под нижней губой. Она тает от прикосновения. – Это может превратить человека в параноика.

– Меня ты не должен подозревать, – отчеканивает она. – Даже не думай. Я рискую так же, как и ты, Грейсон.

– Принял к сведению, док. – Она огонь и жизнь. Она привносит краски в мой мир. Я ждал ее всю жизнь, даже не осознавая, что она была недостающей частью меня. Плоть от плоти моей. – Но ты все еще опасна.

Шелковистые губы касаются шеи. Она открывает рот, чтобы попробовать меня, язык скользит по коже, и меня охватывает сильная дрожь.

– Раньше это тебя не останавливало. – Ее хрипловатое заявление согревает кожу.

Я воспаряю под ее прикосновением.

– И не остановит в будущем.

– Грейсон, – говорит она, ее голос полон эмоций. – Я нашла способ быть вместе.

Я напрягаюсь.

– Еще не время.

Музыка меняется на провокационную мелодию, преображая атмосферу вокруг нас. Лондон встает на цыпочки и обнимает меня за шею, говоря на ухо.

– Ты должен мне доверять. – Ее тело покачивается, и я следую за ней, она уводит нас от стены, вовлекая в медленный танец. – Однажды ты дал мне выбор, теперь я предлагаю его тебе.

Ее тело такое хрупкое в моих руках, что я могу сломать ее. Но я позволяю ей вести.

– Прямиком в кроличью нору, – говорю я, вспоминая момент на крыше больницы, когда я протянул ей руку.

Она кладет голову мне на грудь.

– Вместе.

Мелодия нарастает, увлекая меня за собой. Погружаясь в музыку, я прижимаю ее к себе, зная, что теперь никогда не смогу ее покинуть. Выбор всегда оставался за Лондон. Я мог проектировать ловушки, но она завлекала нас в них.

Она завлекла меня сюда...

Она проводит по моему горлу чем-то мягким, и когда она отстраняется, я вижу высушенный клевер. Губы искривляются в улыбке. Подарок, который я оставил ей в темнице ее детства. Я дал ей одну маленькую подсказку, и она поняла этот тонкий намек и использовала его, чтобы направлять меня.

Когда она в следующий раз появилась в новостях, к ее пиджаку был приколот клевер. В газетной статье было ее фото – потерявшей голову и сжимающей в руках голубую салфетку. Кто-то еще не обратил бы на них внимания. Но для меня они не вписывались в картинку.

Иногда наше внимание привлекает что-то неправильное. И Лондон, и я... мы очень, очень неправильные. Воплощение порочных и грешных. Она художник, а я ее холст, ждущий, когда она завершит нашу историю.

Затем, недавно в Интернете она назначила дату – когда объявила о том, что агент Нельсон едет в Мизе для раскрытия личностей погибших девочек.

Я следил за ее историей, и она это знала. Я последовал за ней до «Голубого клевера», потому что мы принадлежим друг другу.

Я ждал достаточно долго.

Пока она раскрывала ужасную историю своей жизни миру, выкапывая мертвых девочек в саду дома ее детства, я сам был достаточно занят, оставляя ложные следы по всей стране. Оставляя маленькие хлебные крошки, чтобы оперативная группа ФБР не расслаблялась.

Мы вернемся к этому позже.

Прямо сейчас я голоден. Я жажду попробовать ее на вкус, я слишком долго себе в этом отказывал.

Лондон прижимается к моему уху.

– Ты голоден, – шепчет она. – Ненасытен. Я чувствую твое желание.

Скрипя зубами, я хватаю ее за тонкую ткань юбки и сжимаю в кулак. Прежде чем захватить ее рот в поцелуе, заглядываю в глаза – бездонные карие омуты, мерцающие золотом. Я стону от поцелуя, ее вкус – это наркотик, введенный в мой страждущий организм.

Внезапно я вновь начинаю слышать оглушающую музыку. Я пьян от нее и покачиваюсь под влиянием ее чар. Только одна вещь может сравниться с этим восхитительным ощущением, и я не могу больше отказывать себе в этом. Я отстраняюсь и разворачиваю ее лицом к клубу.

Схватив ее за бедра, прижимаю к груди. Мои глаза закрываются, когда она обнимает меня за шею, прильнув ко мне.

Я опускаю голову и шепчу:

– Выбирай.

Заманить меня сюда недостаточно. Лондон думает, что она может дразнить зверя без каких-либо последствий… давай проверим эту теорию. Если она готова положить конец этому преследованию, значит, она готова забирать жизни.

Я чувствую, как крупная дрожь прокатывается по ее телу.

– Ты думаешь, я не готова.

– Я думаю, что если я преодолел весь этот путь, сунувшись прямо под нос ищейкам, тебе придется это доказать.

– Разве я уже не доказала это, когда утопила педофила в баке с кислотой? – В ее словах слышится праведный гнев.

Я улыбаюсь при воспоминании о нашем первом убийстве.

– Твои руки все еще выглядят чистыми, – приглушенно говорю я. – Я хочу видеть их грязными. Я хочу видеть их в крови.

Ее тело отвечает на мой вызов сильной дрожью. Затем ее бедра врезаются в меня, подначивая меня. Мы с Лондон боролись за власть с тех пор, как я вошел в ее кабинет. Если бы она только осознала, какую власть имеет надо мной… какой урон может нанести.

– Обычно ты не так отбираешь жертв, – говорит она дрожащим голосом. – Это слишком импульсивно.

– Нет… это новый метод. Это мы. Это наш способ отбирать жертвы. – И это чертовски сексуально. Я провожу рукой по ее бедру, тонкая юбка чуть не разрывается под моей ладонью. – Ты уже много лет отбираешь жертвы, Лондон. – Подтолкнув щекой, я заставляю ее повернуть голову. – Доверяй своим инстинктам.

Моя душа как радар улавливает другие черные души. Я могу заметить их в толпе. Почувствовать что-то неуловимое, что делает нас похожими. Одинаковыми.

Проклятыми.

Убийцами.

У Лондон тоже есть такая способность. Благодаря этому она чертовски хороша в своей работе. Она способна почувствовать темную нить, пронизывающую существо убийцы. И потянуть за эту нить, пока она не распутается. Дергая за кончик, пока он не окажется полностью в ее власти....

Она художник.

Я беру ее руку в свою, провожу подушечкой пальца по ладони, ища следы бороздок, покрывающих ее плоть. Теперь они глубже. Как будто она часами наматывала маленькую веревочку, затягивая ее до тех пор, пока палец не начинал пульсировать.

Стискиваю зубы. Время, проведенное в разлуке, было мучительным не только для меня.

Ее плечи напрягаются.

– Некоторые вещи никогда не меняются. – Защищаясь, говорит она, от чего меня бросает в дрожь.

Я просовываю руку ей под юбку. Она сжимает бедра вместе, когда я провожу по внутренней стороне бедра. Она запрокидывает голову мне на грудь. Когда Лондон потирается о меня, все органы чувств вспыхивают, я отвожу ее трусики в сторону, ища доказательства ее возбуждения.

Судя по жару, охватившему ее, – и влаге, пропитавшей ткань трусиков – она одобряет мои действия.

– Блять. – Мои зубы практически крошатся под давлением сжатой челюсти.

Самоконтроль – вот что помогало мне так долго скрываться.

Есть еще одна причина, по которой мне пришлось уехать, бросив Лондон в ловушке, пока мое логово полыхало, озаряя утреннее небо.

Она делает меня чертовски безрассудным.

Моя эрекция болезненно прижимается к джинсовой ткани. У меня возникает соблазн вытащить нож из кармана и провести стальным лезвием по изгибу ее задницы, срезая ее трусики. Я словно животное, спущенное с цепи. Дикое, неприрученное. Я хочу нагнуть ее через ближайший стол и трахнуть на глазах у всех присутствующих.

Адреналин болезненно курсирует по венам. В ушах ревёт кровь. Мастерски потираясь бедрами о сдерживаемый джинсами член, она поднимает руки над головой и опускается ниже, греховно скользя своим телом по моему, как чарующая богиня, коей она и является. Доказывая, что я всего лишь простой смертный в ее божественном присутствии.

Пьянящий стон вырывается наружу. Она меня убивает.

Я никогда раньше ни с кем не танцевал. Никогда не имел такого шанса. Никогда не жаждал попробовать.

До нее.

Лондон заставляет меня отчаянно желать попробовать все, что я упустил… попробовать все это впервые вместе с ней.

– Прикоснись ко мне, – шепчет она, беря мои руки и положив их на тонкую талию.

Бушующий внутри огонь медленно тлеет, пока я расслабляюсь рядом с ней. Моя темная любовница, и в то же время разумный психолог. Вот почему я выбрал ее – она знает, что мне нужно.

Благодаря ей я больше не жажду боли, которая всегда была связана с удовольствием. Не было одно без другого. Мое тело покрыто шрамами от мучительных порезов, которые я нанес себе, пока страдали мои жертвы.

– Мы можем быть свободными, – говорит она, соблазняя меня еще больше.

И вот так напряжение, скручивающее мой позвоночник, исчезает, высвобождая сдерживаемую ярость. Я сжимаю ее горло, пока она трется своими бедрами о мой член. Господи. Вырывается низкий рык.

Сладкое. Блять. Совершенство.

«Мы можем быть свободными». Свободными испытать все прекрасные ощущения, в которых было отказано нам обоим.

Музыкальное крещендо в виде разноцветных огней кружится в задымленной комнате. Мы скрыты за дымкой – всего лишь еще одни посетители. И все же мы прямо на виду у всех. Превыше остальных скучных придурков, мы берем то, что хотим. Владеем этой жизнью.

Мы боги.

Я откидываю искусственные светлые волосы в сторону, чтобы заклеймить ее. Зубы вонзаются в плечо, пальцы касаются ее бедра, когда я прижимаю ее ближе, толкаясь в нее все сильнее и быстрее, с каждым голодным движением отчаянно желая оказаться внутри нее.

Ее тихие стоны вибрируют в моей груди.

– Выбирай, – говорю я.

Черт возьми... пока она окидывает взглядом зал в поисках жертвы, я готов поклясться богом, влаги на моей руке, засунутой в ее трусики, становится только больше.

– Он, – говорит она.

Я прищуриваюсь и сразу нахожу ее жертву. Его легко обнаружить. Я тоже его приметил. Я притягиваю Лондон еще ближе, наблюдая, как мужчина в тонком джемпере с V-образном вырезом хватает невысокую блондинку за руку. Он не применяет силу, ему не хватает смелости, чтобы привлечь внимание. Но его намерения предельны ясны.

– Идеально. – С большим трудом я отстраняюсь от Лондон. Я оставил достаточно места между нами, чтобы с резким стоном поправить член. Искушение поднять ее и прижать к стене клуба все еще слишком велико.

Ее протестующий стон вызывает огненную боль во всем теле, и я разворачиваю ее, прижимая к кирпичной стене. Ее дыхание обжигает грудь.

– Я собираюсь провернуть с тобой страшные вещи… – обещаю я.

Ее глаза сияют от похоти, когда она смотрит на меня, а затем нежно целует шею. Я закусываю губу, позволяя боли отрезвить меня.

– Не заставляй меня ждать. ОПЯТЬ. – Она проскальзывает под моей рукой, но я ловлю ее.

– Зажги, детка, – говорю я, по одному отпуская ее пальцы.

Я закидываю руки за голову и прислоняюсь к стене. Лондон идет, покачивая бедрами и излучая естественную сексуальность, как неоновая вывеска, приглашая всех присутствующих мужчин обратить на нее внимание.

Лондон – сексуальная. Воплощение изысканной порочности. Захватывающая дух богиня. Но Лондон в образе… со смазанным макияжем и в обтягивающей одежде… является злом во плоти. Если бы я не знал, что скрывается под маской, у меня бы не хватило силы воли ей отказать.

У меня и сейчас нет столько силы воли.

У нашей цели нет шансов избежать ловушки. Она спотыкается и падает прямо к нему в руки. Маленькая демонстрация, чтобы показать, как она пьяна. Она смеется от своей неловкости. Слишком шатается, чтобы стоять самостоятельно, она опирается на его руку, чтобы удержаться в вертикальном положении.

Он предлагает ей напиток, и она неуверенно отмахивается. Ей уже достаточно. Его темные глаза блестят в пляшущих лучах. Она еще раз пьяно поглаживает его по руке, прежде чем отшатнуться.

Он не отрывает от нее взгляда.

Он оглядывает клуб, обращая внимание на всех, кто мог быть свидетелем их столкновения, прежде чем поставить коктейль на стойку вместе с хрустящей банкнотой. Через несколько секунд он направляется к выходу, следуя за Лондон.

Я отталкиваюсь от стены. Держась на расстоянии, я иду за ним через клуб и выхожу навстречу влажной летней ночи.

Мой пульс учащается от жажды охоты, адреналин подскакивает.

ЖИВОЙ.

Ощущение жизни, которое может испытать только действительно свободный человек.

Лондон – это музыка, пробуждающая мою душу. Она причина, по которой мое сердце бьется. Я жив для нее – я свободен благодаря ей, и теперь нас не остановить.

Глава 34

ПОРОЧНАЯ ИГРА

ЛОНДОН

Нежный ночной воздух оседает на коже, от чего шелковая блузка прилипает к груди. Я шатаюсь, стараясь казаться беспомощной, пьяной жертвой. Чем ближе звучат тяжелые шаги, тем сильнее нарастает пульс.

Мужчина позади меня не жертва.

Он выбрал свою судьбу, как только последовал за мной из клуба.

Во время одного из наших первых сеансов Грейсон сказал, что его жертвы похожи на хищников, крадущихся по лесу в поисках добычи. Если они попадались в ловушку охотника, значит, они изначально были не в том месте.

Для нас этот момент решающий. Вопрос не в том, БУДЕМ ЛИ мы охотиться вместе, а в том, КОГДА.

Грейсон увидел наше будущее – что мы сможет сделать вместе – еще до того, как я смогла вообще узнать истинную себя.

Мы – неизбежность.

Как только я избавилась от всей лжи, разорвала цепи, которые давили на меня, я словно переродилась. Я шла по тлеющим углям от одной жизни к другой, к новому началу. Становясь другой женщиной – той, которая больше не боится темных уголков своего разума.

Время, которое я провела вдали от Грейсона, только укрепило мою решимость. Я знала, что он ждал каждый мой знак, и это упрочило связь между нами. Он ждал, когда я полностью приму новую реальность. Ждал, что ФБР отвлечется. Ждал идеальный момент, когда все механизмы, которые он приготовил, придут в движение и объединят нас.

Умело спланированный и подстроенный случай.

Всегда на шаг впереди остальных, мой пациент обвел весь мир вокруг пальца... и мы все просто пытаемся не остаться позади.

Преследующий меня сейчас мужчина тоже отчаянно пытается не остаться позади, во власти мира, который больше не принадлежит исключительно мужскому полу. Когда он оценивал потенциальных жертв в клубе, в его глазах горел гнев. Возможно, он не осознает, почему так враждебно относится к женщинам, возможно, он презирает свою мать. Возможно, он недавно пережил стресс, который довел его до крайности – от него ушла жена или девушка. Его унизили. Возможно, эти обиды копились всю его жизнь… и теперь он готов исправить это, расправившись со мной.

Каковы бы ни были его причины и оправдания, второго шанса у него не будет. Грейсон больше не дает шанса искупить вину, как и я больше не пытаюсь излечить.

Излечить по-настоящему порочных и испорченных людей невозможно.

Я чувствую, что мужчина приближается, темная тень растет и поглощает свет. И когда тьма опускается на меня, я знаю, что он здесь, чтобы забрать свой приз. Руки стискивают мою талию в тугих тисках.

– Шшш, – воркует он, накрывая рот влажной рукой. – Мы просто немного повеселимся, детка. Ты же не хотела просто уйти, расстраивая меня? Завести меня, – он трется промежностью о мою задницу, – а затем исчезнуть. Ты знаешь, что происходит с маленькими дразнилками?

От кислого алкогольного дыхания меня подташнивает. Я качаю головой, притворяясь беспомощной. Позволяя ему поверить, что у него все под контролем. Хотя я сомневаюсь, что ему это нужно. Этот раз у него не первый.

В его голосе нет сомнения. Никакой дрожи или заикания, которые бы выдали нервозность, сопровождающую первое нападение. Он возбужден и не испытывает ни капли беспокойства или сомнений в том, что он не сможет справиться из-за неопытности или употребления алкоголя. Скорее, он выглядит уверенным. Он знает, что у него достаточно времени.

– А дразнилки должны быть наказаны, – говорит он. Его рука внезапно исчезает с моей талии, и я слышу щелчок оружия – ножа. Его локоть впивается мне в спину. Он толкает меня в кирпичную стену. – А теперь я хочу, чтобы ты прижала ладони к стене. Ты поняла?

Я хнычу в его руку в подтверждение.

– Хорошо. Сделай это по-настоящему красиво и легко, и мне не придется оставлять отметины на этом симпатичном личике.

Он отодвигается, позволяя мне дотянуться до кирпича. Звук расстегивающейся молнии эхом отскакивает от стены.

– Шуми, сколько хочешь, – говорит он с ворчанием, разрывая обертку презерватива, – но если ты закричишь, тебе будет только хуже.

Мои ногти впиваются в кирпич. Он в любом случае причинит мне боль. Это именно то, чего он жаждет. Изнасилование никогда не связано с сексом. Оно связано с тем, чтобы сделать другого своей собственностью. С доминированием над жертвой. С утверждением власти одного человека над другим.

И зная, что, в конечном счете, эта власть будет у меня…?

Я напеваю. Предвкушение гудит под кожей.

Он доходит до края моей юбки, прежде чем замирает. И затем я чувствую дрожь, нерешительность. Он потерял власть.

– Боюсь, я не могу позволить твоим грязным ручонкам испортить это прекрасное создание.

Голос Грейсона глубокий и твердый. На улице, без громкой музыки или разговоров, я слышу переливы его ирландского акцента и тонкие чувственные басовые нотки, которые ласкают мою кожу, как самый дорогой шелк.

– Повернись, детка, – говорит Грейсон, и я медленно разворачиваюсь, чтобы встретиться лицом к лицу с напавшим на меня.

Мужчина, который угрожал меня наказать, теперь кажется гораздо более послушным. Его руки безвольно свисают по бокам, в одной руке он сжимает обертку презерватива, в другой – нож. Грейсон забирает у него оружие, а затем прижимает к его шее другой клинок – выкидной нож. Тот факт, что Грейсон носит с собой оружие, не должен меня удивлять.

Судя по горячему взгляду Грейсона, он задается вопросом, возбуждает ли это меня. Да. Да, возбуждает.

– Ты что... коп? – Выплевывает мужчина. – Это ловушка.

Грейсон вонзает острие ножа глубже.

– Да ладно, ты умнее этого. Будет ли коп использовать выкидной нож? – Мужчина молчит. – Как дела у нашего друга? – спрашивает меня Грейсон.

Я скольжу взглядом вниз.

– Немного увял. – Его когда-то возбужденный пенис теперь болтается над распахнутой ширинкой. Грейсон украл его власть, его контроль – его мужественность.

– Я не хочу проблем, – заявляет парень.

Прижимаясь к его спине, Грейсон тихо говорит:

– И она тоже. Думаю, проблемы просто сами тебя находят. – Потом, обращаясь ко мне: – Где именно находится яремная вена? Здесь или здесь? – Он перемещает острие лезвия. Или это сонная артерия?

Он подмигивает мне, и я чувствую себя как школьница, на которую обратил внимание первый парень в школе. Так волнующе.

– Все время путаю, – продолжил Грейсон. – Как глубоко резать, чтобы достать до сонной артерии? Придется прорезать сухожилия и мышцы. Звучит грязно. – Он толкает мужчину в плечо. – Давай прогуляемся.

Закрыв глаза, парень умоляет:

– Пожалуйста...

– Не надо. – Грейсон произносит одно слово, чтобы заткнуть его. – Не стоит начинать умолять. Еще слишком рано.

Несколько шагов по переулку спустя Грейсон смотрит на меня с невысказанным вопросом в глазах. Он хочет, чтобы я выбрала место убийства.

Это слишком спонтанно. Сколько раз пациенты говорили мне, что поспешные решения привели к их поимке? Возможно, это еще одно испытание и Грейсон все еще сомневается в моей трансформации...

– Здесь, – говорю я, указывая на затемненный склад.

Грейсон согласно кивает, и я чувствую волну облегчения.

– Дело не в том, что мне не нравится выбранный тобой переулок, – говорит Грейсон нашей жертве. – Это хорошее место. Красивое и уединенное этой темной ночью. Просто я бы выбрал другое.

Находить локации для убийств – это специальность Грейсона. С годами он совершенствовался. Тщательнее выбирал места, где у него будет достаточно времени, чтобы мучить своих жертв. Я поставила Грейсону диагноз: психопатия: садистская симфорофилия. Он испытывает удовлетворение от инсценировки катастроф.

Однако за его расстройством скрывается нечто гораздо большее. Мужчина методичен. Один только его высокий интеллект усложняет его психологический профиль... а добавьте к этому неспособность сопереживать.

Я отвергала такую вероятность в академических кругах и на протяжении всей моей профессиональной карьеры, и все же я не могу отрицать мое собственное желание поверить в невозможное – что преступник-психопат может испытывать чувства к одной женщине.

Не только чувства. Любовь.

Эта всепоглощающая, неуловимая эмоция, вокруг которой вращается мир.

Возможно, я стала такой же сумасшедшей, как те женщины, которые пишут серийным убийцам, сидящим в тюрьме. Полагая, что они особенные – что только они смогли проникнуть через какой-то защитный слой, окружающий их каменное сердце.

Нет, я не настолько сошла с ума. Уже нет. Между мной и Грейсоном существует какая-то уникальная химия, которую нельзя описать общей терминологией или сравнить с любовью. Она не имеет причин. И когда я наблюдаю, как он ведет нашу жертву на заброшенный склад, я признаю, что даже боюсь его.

Среднестатистического психически здорового человека эмоция любви может заставить совершить немыслимое. Тогда на что способен Грейсон?

Он толкает мужчину на цементный пол, затем смотрит на меня. В его глазах горит зловещая искра. Это похоже на прелюдию, предвкушение нарастает, и я чувствую в нем что-то, чего раньше не было.

Он тоже меня боится.

Грейсон заставляет мужчину снять мокрую серую рубашку, и, связав ему стяжками лодыжки и запястья за спиной, обыскивает на предмет других инструментов. Еще один нож засунут в сапог. Моток проволоки в заднем кармане. Тонкий рулон скотча. Заготовку стандартного ключа. Я приподнимаю бровь.

Заклеив ему рот, он медленно приближается ко мне. Стягивает с меня светлый парик, позволяя ему упасть на пол, затем подходит ближе, чтобы провести пальцами по прядям моих родных русых волос.

– А вот и ты, – говорит он. Когда он проводит пальцами по моему плечу и вверх по шее, его дыхание становится затрудненным. – Я никогда не знала, насколько приятным может быть прикосновение.

Я снимаю руку с шеи, взяв обе его ладони в свои. Расстегнув пуговицы на его манжетах, я закатываю рукава его темно-серой рубашки, обнажая шрамы и татуировки, покрывающие его предплечья.

– А вот и ты, – шепчу я.

Пока я провожу ладонями по его рукам, чувствуя каждый выпуклый и гладкий шрам, Грейсон возвышается надо мной, грозная сила, давящая на мои органы чувств. Его прикосновение, его запах, соблазн в напряженном взгляде… Я всегда была его пленницей.

Ничто и никто не мог предотвратить наше столкновения. Так же, как сейчас, когда он сжимает меня, схватив рукой за шею и прижавшись своим ртом к моим.

Непреодолимая сила.

Он наклоняется, чтобы подхватить меня ниже, а затем поднимает к себе. Я кукла в его руках. Хрупкая и ломкая. Он держит меня на весу, прижимая меня к металлическому контейнеру. Икры ударяются о стальной край, когда я сажусь на него. Руки Грейсона касаются моих бедер, поднимая юбку на дюйм, прежде чем он, наконец, прерывает поцелуй.

На его лице появляется болезненное выражение. Ему не нужно говорить ни слова, потому что я чувствую ту же боль в груди. Невыносимое ощущение, что чего-то не хватает.

Это опасность. Наша опасность. Не угроза за дверьми этого склада – гонящиеся за нами сотрудники ФБР и полиции. Не тот осуждающий мир, который лицемерно совершил бы убийство, только чтобы увидеть нас мертвыми. Нет, за этими стенами нет ничего столь мощного, чтобы по-настоящему угрожало кому-то из нас.

Опасность для каждого из нас заключается в другом.

Властное желание потреблять, потреблять и потреблять, пока мы не насытимся… но мы никогда не насытимся. Мы – бесконечная бездна, требующая полного удовлетворения, наша болезнь – наш враг. Мы страдаем неутолимым голодом.

– Моя болезнь такая же, как твоя, – шепчу я ему.

Пылающее узнавание горит в глубине его глаз. Он делает выпад, дикий и безумный, хватая меня за запястья. Он подкрадывается ко мне, коленом раздвигает мои ноги, пока он шарит по моему телу, как дикое животное. Каждая эрогенная зона оживает благодаря грубому прикосновению.

Резкий стук привлекает внимание Грейсона, и он издает низкий рык. Он прикусывает мою нижнюю губу, в темных омутах под контактными линзами кипит обещание. Затем он отпускает меня и встает. Он поправляет выпуклость на джинсах, прежде чем повернуться к насильнику.

– Знаешь, я предвкушал этот момент, – говорит Грейсон, огибая мужчину, пытающегося подползти к роллетным воротам. Схватив его за лодыжку, Грейсон тащит его обратно в центр. – Это должен был быть подарок на наше воссоединение. Какое-то время я фантазировал об этом моменте… как буду наблюдать, как она играет…

Грейсон – не спонтанный убийца. Все его поступки заранее продуманы до мелочей. Он редко имеет физический контакт с жертвами. Единственное, что он знает о ней наверняка – это виновна ли жертва в ужасном преступлении.

Это важно для него. Это означает, что власти не будут слишком рьяно оправдывать жертву. Есть более достойные пострадавшие, которые требуют времени и усилий, в отличие от педофилов. Или коррумпированных врачей, которые мучают пациентов. Или насильников.

Это все ради меня? Он внезапно изменил свой порядок действий только ради того, чтобы объединить наши две техники вместе? Или ему действительно нужны доказательства. Однажды я убила ради него, но именно Грейсон дернул рычаг. А не я.

– Но, – со стоном добавляет Грейсон, таща прозрачную пленку к центру. Затем он лезет в задний карман мужчины и вытаскивает бумажник. – Но, Ларри Флеминг, – он смотрит на мужчину сверху вниз, – Серьезно¹⁰? Какая неудача. Что ж, Ларри, я уверен, что смогу быстро отыскать на тебя какую-нибудь грязь. Кучу неприятных вещей, например, тот факт, что ты, вероятно, уже сидел.

Ларри заикается, вставая на колени. Он мычит сквозь малярную ленту. Грейсон срывает ее и так быстро прижимает лезвие к шее Ларри, что мужчина подавляет крик боли.

Дрожащим голосом Ларри говорит:

– Меня ложно обвинили, и я все равно отсидел свой срок!

Грейсон разворачивает плечи. Он хватает телефон Ларри с одного из ящиков, от Грейсона исходит безмолвная ярость. Он роняет телефон на пол и разбивает его. Сильно дернув парня за воротник, Грейсон поднимает Ларри на ноги. Наклоняется ближе к уху.

– Она красивая, правда?

Ларри не отвечает.

Щелчок из выкидного ножа эхом разносится по складу, лезвие снова оказывается у горла Ларри. Ларри, заикаясь, выдавливает:

– Д-да.

Грейсон смотрит на меня.

– Раздвинь ноги, Лондон. Точно так же, как ты делала в своем кабинете. Красиво и медленно… и оставь их так.

В груди что-то трепещет.

– Ты заметил?

Он неторопливо кивает.

– Я заметил все.

Я расставляю ноги и делаю вид, будто собираюсь закинуть одну на другую, но вместо этого опираюсь на руки, медленно раздвигая бедра. Взгляд Грейсона падает на точку между ними. Я чувствую жар его взгляда, когда он облизывает губы.

– Так чертовски сексуально, – говорит Грейсон. – Разве она не сексуальна?

Ларри кивает.

– Прикоснись к себе, – говорит мне Грейсон.

По его команде в моем центре сразу же вспыхивает боль. Просовывая руку под черную юбку, я смотрю только на Грейсона. Человек, который бросил вызов моему рассудку и спас меня. Я жива – по-настоящему жива – только когда я с ним.

Грудь Грейсона поднимается и опускается, пока он наблюдает за мной, вторя моему собственному тяжелому дыханию. От блеска в его глазах во мне все ноет, пульсация такая глубокая и горячая, что я не могу не потереться бедрами о твердый контейнер.

Он хватает Ларри за волосы и откидывает его голову назад.

– Остерегайся, – говорит Грейсон, в его голосе слышится низкая угроза. – Она соблазнительница. Соблазнение – одно из ее талантов. Только посмотри на нее... Разве ты не хочешь ее? Разве ты не жаждешь ее?

Ларри молчит. Но выпуклость на его штанах говорит за него.

Грейсон тяжело вздыхает.

– По правде говоря, Ларри, ты недостоин. Она могла бы сломить твой разум, как ветку, не вспотев, а затем заставить тебя пресмыкаться у ее ног, умоляя ее сделать это еще раз, прежде чем ты перережешь себе горло, просто чтобы прекратить мучения.

Лунный свет просачивается из грязного окна, играя на лезвии, которым Грейсон вертит туда и сюда, назад и вперед.

– Может быть, никто из нас не достоин, – продолжает Грейсон, – но ты, блять, просто букашка на ее сапоге.

Лезвие скользит к горлу Ларри. Его уже всего трясет. Изо рта вырывается бессвязный лепет проклятий и молитв. А пристальный взгляд Грейсона направлен на меня.

Точно так же, как когда ранее я выбирала ключ, чтобы покончить с жизнью человека, Грейсон ждет моего решения. В любом случае Ларри не может уйти отсюда живым. Он знает, кто мы. Он знает слишком много. Он умрет от моей руки или руки Грейсона.

Или от обоих.

Я спрыгиваю с контейнера и направляюсь к Грейсону, притягиваемая к нему, как свет к черной дыре. Но в моем случае я – доброволец – его гравитационное притяжение захватило меня охотно.

Когда я останавливаюсь напротив него, жертва оказывается зажата между нами, а Грейсон возвышается надо мной. Лицо с резкими чертами подчеркивает контрастирующую красоту. Мой возлюбленный, мой дьявол. Я кладу руку поверх его и, не отрывая взгляда от его глаз, провожу клинком по горлу насильника.

Убить нелегко. Для этого требуется сила. Я крепко и твердо сжимаю руку Грейсона, когда вонзаю клинок еще глубже, рассекая хрящ. На меня накатывают воспоминания о том, как сталь ударяется о кость. Вибрация рикошетом проходит через лезвие, когда оно прорезает мышцы и сухожилия... и внезапно я снова оказываюсь в том темном подвале. Рука отца лежит поверх моей, отнимая жизнь.

Меня осеняет. Грейсон никогда ничего не делает импульсивно. Выбор жертвы, необдуманное убийство, склад. Выбор всегда делала я, но он так и задумал.

Меня превратили в убийцу против моей воли, и Грейсон освобождает меня от этого опыта. Воспроизводя его, делая его нашим.

Я захвачена, одурманена. На мгновение на лице жертвы появляется выражение шока, прежде чем на шее появляется темно-красная линия. Капли крови стекают по горлу, а затем бурная река проливается на его грудь. Влажное бульканье эхом разносится по замкнутому пространству.

Тепло разливается по тыльной стороне руки. Влажный жар крови. В воздухе витает медный туман, запах убийства действует как афродизиак.

Я наблюдаю за нашей жертвой, а Грейсон наблюдает за мной. Я чувствую, как его взгляд сверлит меня, следя за каждым движением, каждой реакцией.

Грейсон отпускает тело, и оно оседает на пленку. Он, не задумываясь, позволяет жертве бесцеремонно упасть. Мой взгляд скользит вверх, и когда я смотрю ему в глаза, меня охватывает мука голода. Боль нарастает, ненасытная, требующая утоления. Когда Грейсон обходит лужу крови, сверля меня взглядом, эта боль проникает глубже, заставляя выгнуться.

Он преследует меня, как охотник, словно он умирает с голоду, и роняет клинок, прежде чем схватить меня за бедра и поднять на руки. Я уже так близко. Дрожащая, на грани, едва способная удержаться за его плечи, пока он направляется к контейнеру.

Его движения первобытны. Продиктованы нуждой. Он кладет меня на стальную поверхность и задирает юбку, пальцы оставляют за собой красный след. Юбка и трусики оказываются сдернуты с бедер одним быстрым движением.

Он не спрашивает – ему это не нужно. Ему не нужно спрашивать, возбудило ли меня наше убийство, он получает ответ, когда пробует меня на вкус, тело без слов дает ему знать. Наше общение за пределами простого разговора. Наше желание можно утолить только необузданной чувственной плотью и кровью.

Как только он оказывается меж моих бедер, его рот накрывает мой, и меня охватывает неутолимая жажда. Резкий пульс усиливает боль, боль настолько приятную, что я стискиваю зубы, в то время как каждый мускул во мне сокращается, а лоно сжимается в ожидании, когда его наполнят.

Грейсон поднимает взгляд, одновременно вкушая меня и наблюдая, как на меня накатывает волна. Я ломаюсь от одного щелчком языка, слишком возбужденная, чтобы сдержаться. Но этого недостаточно. Совсем не достаточно. Оргазм только усиливает потребность чувствовать его внутри себя.

– Ты мне нужен. – Это звучит как мольба, но Грейсон уже поднимается, чтобы заклеймить то, что принадлежит ему.

Он держится одной рукой за контейнер, а другой тянется к застежке джинсов. Я мельком вижу его твердую длину, когда он расстегивает молнию, мой киска снова начинает пульсировать от этого эротического зрелища.

– Ты на вкус как грех, – говорит он, выпрямляясь. Затем он просовывает руку мне под поясницу, решительно передвигая меня, чтобы создать идеальный угол.

Никакой сдержанности. Грейсон входит в меня одним мощным толчком, прижимая рот к моему, чтобы проглотить крик. Я хватаюсь за его шею, цепляюсь за него, пока он заполняет пустоту. Бедра дрожат от удара, грудь ноет от трения о его плоть.

Он сжимает мои бедра и снова вонзается в меня, сильнее, его поцелуй крадет кислород из легких. Я расстегиваю пуговицы, отчаянно пытаясь убрать все преграды между нами, в то время как он задирает блузку, чтобы полностью открыть меня.

Я дергаю воротник, прерывая поцелуй, и, наконец, стягивая рубашку с его плеч. Затем кладу ладонь на обнаженную грудь. Ощущение грубых косых шрамов – столько же, сколько его убийств – посылает возбуждающую дрожь в мое тело, когда он погружается глубоко в меня.

Это безумное отчаяние возвращается, оно неутолимо. Безумие поглощает нас – больше, ближе. Недостаточно. Никогда недостаточно. Как только он избавляется от рубашки, я пытаюсь приблизиться, мне жизненно важно почувствовать его. Его стон рикошетом проходит сквозь меня, когда он хватает меня за зад и с силой прижимает к себе, приподнимая меня в воздух.

Ноги охватывают его стройную талию, я качаю бедрами, объезжая его, пока он упирается в единственную твердую поверхность, чтобы мы не упали. Все происходящее ощущается грязным, грубым и чертовски прекрасным.

Он хватает меня за волосы, двигаясь навстречу каждому покачиванию моих бедер.

– Блять, – выдыхает он. – Ты, блять, меня ломаешь.

Мое тело отзывается на его слова, сжимая его член, я провожу ногтями по его спине.

– Еще, – требую я.

Он стаскивает меня с контейнера и, поддерживая рукой за спину, врезается в меня сильными порочными толчками, которые сносят мне голову. Я приглушенно стону в его шею, зубы упираются в мышцы, мне нравится, как его пульс бьет по моему языку. Металлический вкус крови наполняет мой рот, и я не уверена, моя ли это или его – прокусила ли я его кожу или прикусила губу – но это доводит меня до грани.

Мы как вампиры, высасывающие друг друга досуха; жидкий огонь опаляет нас изнутри, когда мы истекаем кровью, истощая наши вены. Боль – единственный способ утолить потребность, которую не может удовлетворить секс.

Грейсон упирается спиной в балку, его толчки становятся дикими и безудержными. Я тянусь рукой к его шее, мне хочется почувствовать учащенное сердцебиение, почувствовать себя ближе к нему. Его глаза вспыхивают.

– Сделай это, – бросает он вызов.

Я сильнее сжимаю пальцы, и он опускается на пол, усаживая меня сверху. Я отчаянно трусь о него и трахаю его, пока пульс под моей ладонью учащается.

Власть.

Острые ощущения от лишения жизни – возможность распоряжаться ею – ощущения, как она буквально ускользает из ваших пальцев...

Его рычание вибрирует по всему моему телу, а член твердеет и пульсирует внутри меня. Я отпускаю его горло, и мы оба кончаем. Меня накрывает блаженной волной экстаза, когда я скачу на нем.

Тяжелое дыхание обволакивает мое лицо, на его лице прекраснейшее выражение агонии и удовольствия. Мы гедонисты – и нам нечего стыдиться.

Он сидит на холодном твердом полу, словно в этом нет ничего особенного – словно он к этому привык. Грейсон провел год в тюрьме, но дело не только в этом.

Я прикасаюсь к нему. Начиная с пальцев и заканчивая кончиками ногтей. Я касаюсь его грубых рук, настоящий контраст гладких и потертых шрамов, татуировок, покрывающих руки. Я чувствую, как мышцы под его плотью все еще сокращаются, когда его дыхание выравнивается.

Мои руки скользят по плечам и груди, очерчивая рельефные мускулы, изборожденные шрамами. Я изучаю его тело, и он позволяет мне, удивление в его взгляде поражает меня.

– Кто-нибудь когда-нибудь прикасался к тебя так? – спрашиваю я.

Мышцы его шеи напрягаются от сильного глотка, и я чувствую это движение под ладонью, когда провожу по его шее.

– Никогда, – отвечает он хриплым голосом.

– Я хочу знать каждую частичку твоего тела, – говорю я, касаясь пальцами его рта. Я провожу пальцем по нижней губе, наслаждаясь мягкостью, голодом, который поднимается во мне.

Я медленно подхожу к нему, накрывая его рот и с любовью пробуя его на вкус, как будто мы делимся секретом – делимся пониманием друг друга, к которому никто другой не может получить доступ.

Когда я отступаю, я чувствую, как сильная рука прижимается к моей груди, моему сердцу.

– Оно бьется быстрее моего, – признает он. – Означает ли это, что ты любишь меня?

– Тебе нужно официальное заявление?

– Да, – честно говорит он.

– Я люблю тебя, Грейсон. Не то чтобы я не способна любить... Просто никогда раньше никто не вызвал во мне таких чувств. И я не хочу снова расставаться с тобой.

Он на мгновение обдумывает мой ответ, не убирая руки. Затем отвечает:

– Ты все еще сомневаешься, способен ли я любить тебя?

Я смотрю на бойню, которую мы устроили вместе, и он прижимает мое лицо к себе. Так что он видит ответ в моих глазах. Я беру его руку в свою. Наши руки все еще в следах крови.

– Нет, – говорю я чуть громче шепота.

Он вопросительно прищуривается.

– Но есть некоторые сомнения.

– Только из-за того, что я видела, Грейсон. Из-за того, что диктует разум. Но я верю, что ты меня любишь. По-своему. Что ты попытаешься защитить меня.

– Способен ли я причинить тебе боль?

Я не колеблюсь.

– Да.

Сделав глубокий вдох, он принимает этот ответ. Мы не похожи на другие пары, которые сорятся, доказывая свою точку зрения. Некоторые вещи нужно принимать, особенно если мы не можем изменить результат.

Он замечает, что я изучаю его глаза, и осторожно снимает линзы, открывая ярко–синий цвет его радужки. В груди у меня что-то сжимается.

– Я не хочу причинять тебе боль, – признается он.

Я кладу руку ему на грудь, чувствуя бешеный пульс бьющегося сердца.

– Я знаю.

Любовь и одержимость так тесно связаны, что эмоции, вызванные одержимостью, легко ошибочно принять за любовь. А когда вашим миром правит одержимость, легко стать рабом ее побуждений.

У Грейсона нет опыта в переживании эмоций крайнего спектра. Его реакция может быть непостоянной. Разум и тело проявляют милосердие друг к другу, отключая друг друга, когда физическая или душевная боль становится слишком сильной.

На Грейсона внезапно обрушился ливень эмоций, это сродни тому, что у него внезапно восстанавливаются чувствительность нервных окончаний после того, как он побывал в пожаре. Только вместо милосердной смерти его разум разлетается на тысячу осколков.

Я закрываю глаза от этой мысли, и Грейсон крепче прижимает меня к себе, возвращая обратно в реальность.

– Я ни на кого не охотился с тех пор, как покинул тебя тем утром.

Его признание застает меня врасплох. Я обнимаю его, прикрываясь от холодного воздуха.

– А убийство в Брауншвейге? Миннеаполисе? В отчетах говорилось...

– Кажется, у меня есть подражатель.

Он произносит это легкомысленно, но за показным спокойствием скрывается волнение. Большинству серийных убийц не льстит подражательство. Скорее, это оскорбление.

– Ты знаешь…?

– Нет. – Он слегка качает головой. – Пока нет. Но я узнаю.

Конечно, если бы Грейсон знал, кто подражатель, то уже бы от него избавился.

– Это может еще больше усложнить ситуацию или… – Я снова смотрю на нашу жертву, только теперь в новом свете. Насильник мог послужить более важной цели. – Нам нужно избавиться от тела.

– Мне нужно, – подчеркивает Грейсон. – Тебе нужно вернуться к своей жизни.

Но мои мысли уже далеко впереди. Я окидываю взглядом каждый уголок склада, и понимаю, что это не просто пустующее здание. Когда-то это был гараж.

– У этого места гораздо больший потенциал.

– Мне нравится выражение твоего лица, – говорит Грейсон, нежно перебирая мои волосы. – Как будто кто-то вот-вот пострадает.

Я перевожу на него взгляд.

– Это то, что ты чувствуешь, когда работаешь над новой ловушкой? Когда все встает на свои места, и ты понимаешь, что это сработает.

– По-разному. Что ты чувствуешь? – Честно отвечает он. Он действительно хочет знать, испытать то, что я чувствую.

– Это кажется чем-то религиозным… как прозрение.

– Прозрение, – повторяет он, спокойное выражение смягчает резкие черты его лица. Редкая ямочка на щеке. – Ты была моим прозрением.

Тогда я растворяюсь в нем. Целиком и полностью. Я теряюсь в голубизне его глаз, в мягкости губ и в красных каплях на наших руках. Красивое и жестокое прозрение, которое может спасти нас или еще больше проклясть, озаряет нас прямо здесь, во тьме, породившей нас.

Глава 35

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

ГРЕЙСОН

Убийство.

Возможно, желание лишать жизни заложено в нашей ДНК? Наследственная черта, передающаяся из поколения в поколение. Или это сбой в работе мозга? Все эти нейроны, которые дают осечку. Или это нечто большее, нечто иное, что невозможно усвоить в лаборатории?

Природа или воспитание.

Извечный вопрос, мучающий ученых и врачей всего мира.

И все же это утомительный вопрос. Скучный. И ответ никак не повлияет на результат. Просто спросите доктора Лондон Нобл. Доктора, которая потрясла мою реальность. Женщина, которая пробралась в мою разлагающуюся душу и воскресила меня. Как феникс, рожденный из пепла, я превратился в нового человека.

Благодаря ей меня больше не мучает этот вопрос.

Благодаря мне она приняла свою природу.

Единственная гарантия заключается в том, что, если вы совершите убийство, оно будет у вас в крови. У вас появится вкус к убийству. Вы начнете жаждать этого, как алкоголик жаждет следующей рюмки.

Одного убийства никогда не бывает достаточно.

Ночное небо над Роклендом как черное покрывало с россыпью городских огней, отбрасывающих туманное сияние на горизонт. Я в машине Ларри – той, которую он припарковал у «Голубого клевера». Ларри в багажнике.

Я нарушаю одно из своих правил: в штате Мэн пользоваться только общественным транспортом. Некоторые из самых осторожных и дотошных преступников были пойманы из-за глупого нарушения правил дорожного движения. Банди. Крафт. Сын Сэма. Но сейчас это необходимый риск.

Я никогда не строю ловушку после совершения убийства. Гораздо сложнее придумать историю, соединить все части воедино и создать дизайн, когда убийство завершено. Вы остаетесь с ограниченными возможностями. И массой ошибок.

Это похоже на работу в обратном направлении. Проектирование наоборот. Но мы с Лондон создаем что-то новое — что-то запутанное и гениальное одновременно. Нам придется работать и реализовывать все по мере развития нашей истории.

Признаюсь, несмотря на мою дотошность, меня это волнует.

То, как она светилась, когда рассказывала… Как я могу ей в этом отказать? Даже если я знаю, что шансы на успех невелики. Я подсчитал их. Если мы потерпим неудачу – а, скорее всего, так и произойдет – это все равно будет впечатляющий финал.

В чем заключается ее гениальный план? Привести подражателя к нам.

Для этого нам понадобится достаточно большая приманка. Яркий и блестящий крючок с наживкой, перед которой он не сможет устоять.

Блестящая серебристая рубашка Ларри только добавляет приятную нотку иронии.

Я въезжаю в самую густую часть лесопарка. Уже слишком поздно для прогулок, но никогда не знаешь, когда группа подростков или пара пьяных любовников решат воспользоваться уединенным местечком.

У меня есть десять минут, чтобы обставить сцену.

Достать Ларри из багажника. Прислонить к скамейке. Надев пару латексных перчаток, написать на его груди запекшейся кровью слово «НАСИЛЬНИК». Согнуть его пальцы оцарапать ногтями мою руку. Это необходимо сделать сейчас, до того, наступит окоченение. Затем отогнать машину на гравий и дать задний ход, чтобы уничтожить следы шагов и протектора.

В создании сцены нет никакой похоти – это просто бизнес. Эмоции здесь недопустимы. Здесь нет права на ошибку.

Я еду на машине Ларри в центр города и паркуюсь в пяти кварталах от улицы с ночными клубами. Выбор не особо шикарный, но даже в небольшом прибрежном городе есть какой-никакой кабачок. Теперь у меня есть двадцать минут. Я нахожу бар без камер. Надев отвратительную блестящую рубашку Ларри, я общаюсь с группой женщин в клубе, отпуская уничижительные комментарии, которые они наверняка запомнят. Затем я заказываю напитки себе и женщинам, используя кредитку Ларри. Я закрываю счет и оставляю карту на стойке, прежде чем выйти из бара.

Скажем «спасибо» Ларри за то, что в «Голубом клевере», он расплачивался наличными.

Итак, за тридцать минут я изменил историю местонахождения Ларри. Свидетели опишут мою лицо и яркую рубашку цвета металлик. И это отлично: показания очевидцев часто ненадежны. Полиция предположит, что из-за алкоголя свидетели слепили двух мужчин в одного. Сложат два и два и та-да. Какие они молодцы, что связали подозреваемого и жертву вместе.

Обычно я не возвращаюсь на место преступления, но повторюсь, это необходимый риск. Мне нужна полиция, чтобы установить эту связь. Я выбрасываю рубашку Ларри в мусорное ведро, а затем оставляю машину на другой стороне парка.

Полиция предположит, что Ларри был убит в другом месте и привезен в парк. Это тоже нормально. Главное, чтобы они не решили, что его убили где-то недалеко от Лондон. Она живет в полутора часах езды от Рокленда.

Полиция также предположит, что, учитывая судимость Ларри, он нападал на женщин за пределами своего города, надеясь, что так его будет сложнее вычислить.

Но большая рыба, которую мы хотим поймать – причина, по которой я переживаю все эти неприятности – это сам подражатель. Подражатель должен знать, что я здесь.

Поездка на автобусе до Портленда занимает больше времени, чем мне хотелось бы, а маленькая девочка, сидящая напротив, не перестает пялиться на меня. Она совсем маленькая, с блестящими черными волосами и белой кожей — как миниатюрная фарфоровая кукла. На ее матери грязная униформа официантки, она, ссутулившись на сиденье, отсыпается после ночной смены. Следы от игл усеивают ее предплечье.

– Было больно?

Раздается звонкий голос девочки, еле слышный сквозь рев мотора автобуса.

Я смотрю на свою руку и замечаю выпуклый белый шрам, торчащий из-под рукава толстовки. Я натягиваю манжету на запястье.

– Да, – честно отвечаю я ей.

Она с любопытством наклоняет голову.

– Твоя мама помогла тебе?

Я смотрю на ее мать, что не обращает внимания на то, как ее дочь заводит разговор с незнакомцем. Потом я смотрю на девочку. Ей не может быть больше пяти.

– Моя мама только усугубила ситуацию, – говорю я и придвигаюсь ближе. – Тебе не следует разговаривать с людьми, которых ты не знаешь.

Она яростно кивает, как будто ей уже говорили это раньше.

– Но я знаю тебя. Ты дяденька из телевизора.

Мой рот расплывается в улыбке. Она не сказала «плохой дяденька». Я снова смотрю на ее мать и говорю:

– Ты умеешь хранить секреты?

Она кивает, ее шелковистые кудряшки подпрыгивают.

– Хорошо. Ты не можешь рассказать об этом никому, кроме своей матери, ладно? – Когда она соглашается, я говорю: – Скажи маме, что дяденька из телевизора сказал, чтобы она перестала втыкать иголки в руку и выпила большую чашку кофе, прежде чем пойдет на работу, иначе он скоро нанесет ей визит.

Ее темные глаза округляются, и она улыбается.

– Обещаешь?

Я подмигиваю ей.

– Это секрет, помнишь? – Затем я встаю и хватаюсь за поручень, решив выйти на следующей остановке. Скоро нахлынет утренняя толпа, а я слишком утомлен, чтобы рисковать, что кто-то еще заметит Ангела штата Мэн.

Я захожу в квартиру, как только восходит солнце. Маленькая студия в центре города совсем не похожа на мои типичные места обитания. Она не просторная и не привлекательная. Но она удобная, и несколько необходимых мне вещей наготове на полках возле двери. Остается лишь схватить их и броситься наутек.

Я опустошаю карманы – ножи, проволока, скотч – и складываю все в ящик под полкой. Я держу при себе проволоку на случай, если ситуация потребует менее грязного способа ликвидации. Я накрываю инструменты тканью, а затем кладу деньги Ларри в бумажный пакет, который храню там же.

Наличные всегда необходимы, когда ты в бегах. Я не святой, несмотря на то, каким меня пытается изобразить пресса. Чтобы выжить, человеку нужны деньги. Мои жертвам они больше не нужны. А мне – да.

Мне пришлось бросить фургон. Он слишком заметный, чтобы передвигаться на нем по прибрежным городкам. Люди запомнят фургон, а местные не любят чужаков.

Буквально вчера я заплатил хозяину наличными за аренду квартиры. Неделя за неделей. Для него я Джеффри Кинси. И пока у меня есть деньги, он обращает на меня внимания не больше, чем на свою громкую, ворчливую жену, которая ругает его в коридоре.

Здесь есть два окна: одно для наблюдения, другое для побега в случае необходимости. Камеры наблюдения работают круглосуточно и ведут запись из каждого угла комнаты и над главной дверью.

Я принимаю душ, чтобы избавиться от зловония Ларри, а не потому, что мне нужно избавиться от улик. Преступники постоянно совершают ошибки, даже самые умные. Глупые, досадные ошибки. Оперативная группа поразмыслит над этим некоторое время: как сбежавший преступник, которого они преследовали неделями, и который ускользал от них на каждом шагу, вдруг совершает такую серьёзную ошибку, позволяя жертве поцарапать себя. Как он мог оставить эпителиальные клетки под ногтями жертвы.

Поскольку почерк этого убийства сильно отличается от моего, властям понадобятся доказательства в виде ДНК, чтобы связать это преступление со мной. Это мой им подарок.

Потом начнутся теории. Отклонение в почерке побудит специалистов размышлять о том, почему мое поведение так резко изменилось. По мнению специалистов, я буду регрессировать, деградировать.

Существуют естественные стадии развития, и человек всегда должен прогрессировать. После первых убийств, я оставлял тела на виду. Я был молодым и дерзким любителем и в то время не стеснялся хвастаться.

Конечно, сейчас я стал умнее. Гордость – путь к падению и все такое, поэтому я начал избавляться от своих жертв. Я хоронил их в разных местах. Следующим логичным шагом в развитии стало уничтожение останков. Не оставляйте никаких доказательств. Нет тела – нет дела. Огонь, как мы хорошо знаем, – разрушительная сила, естественное очищающее средство земли.

После того, как я сжег свое тайное место для убийств, даже оперативная группа смогла сделать разумное предположение относительно моего следующего уровня развития.

Этот регресс должен их достаточно обеспокоить.

Но что действительно им не нравится, так это местоположение. Как близко я нахожусь к Лондон.

Теперь все начнет развиваться очень быстро.

Я наливаю чашку кофе и сажусь в потертое кресло. Я накинул на него покрывало, чтобы грубая, зараженная микробами ткань не касалась меня. Пока солнечные лучи струятся сквозь темные окна, создавая калейдоскоп цветов на цементном полу, в голове возникают мысли о Лондон. Ее атласная кожа. Аромат свежей сирени. Татуировка-ключ на руке, которую она больше не скрывает.

Прикосновение мягкой, нежной руки, накрывшей мою и забравшей жизнь.

Этого достаточно, чтобы привести меня в чувство… но надолго эффекта не хватит. После нашего первого убийства в лабиринте ключей тяга к насилию стала еще сильнее. Союз с Лондон открыл ящик Пандоры – и то, что должно было стать спасением, угрожает превратиться в сводящее с ума пламя, которое поглотит меня.

Трясущейся рукой я провожу по влажным волосам, и у меня вырывается смех. Я не лучше наркомана в автобусе. Вожделею чего-то очень плохого. Нуждаюсь в ней больше, чем в кислороде. Хочу ее больше, чем свободы.

Зачем еще мне быть в штате Мэн? Я начинаю реализацию еще сырого плана, в результате которого меня могут поймать, а возможно даже и убить.

Ради нее.

Я был создан, чтобы убивать… а не любить.

Она уничтожила меня.

Однако шесть недель ожидания, наблюдения, пряток и безысходности, пока я вел умную игру, имели свои минусы. Но мы должны дать нашим врагам время проявить себя. Мы не можем бороться с тем, чего не видим: это все равно, что бесцельно метаться в темноте.

Именно так ловят большинство преступников, находящихся в бегах, и ловят быстро. Они пытаются бороться со всеми вокруг. Но ФБР мне не враг. Местные власти в каждом городе страны мне не враги. Большинство из этих людей приходят утром на работу и уходят вечером. Возвращаются домой к своим семьям и выплачивают ипотеку. Или они просто пытаются найти, с кем можно потрахаться.

Это просто люди. Выполняющие свою работу.

Врага немного сложнее обнаружить, если вы не знаете, где искать.

Этот враг одержим.

И он не остановится ни перед чем.

Я встаю и иду в спальню, где храню карту и коллекцию сувениров, спрятанные под кроватью. Не самое тайное место, но мне нужно всего лишь спрятать все это от любопытной жены домовладельца.

Я прикрепляю доску к стене и отступаю назад, следя взглядом за черной ниточкой на карте. Она связывает точки, обозначающие мое местоположение за последние шесть недель. Вторая нитка — красная – совпадает с черной. Даты сдвинулись всего на пару дней. Затем третья нить — синяя — появляется рядом с первыми двумя. Отстает от графика на четыре дня.

Все три нити обозначают одно – даты появления. Оба мужчины, обозначенные красной и синей веревкой, объявились до того, как были обнаружены тела.

Они оба появились до того, как произошли убийства.

Естественно, я оставил для них довольно очевидный след из крошек, но только один из нас поставил спектакль двух жертв – и это был не я.

Сами сцены – ловушки – должны были предупредить следователей о том, что убийства были совершены кем-то, пытающимся подражать моему почерку. Опять же, большинство людей делают работу только чтобы получать зарплату.

Только перфекционисты, одержимые и дотошные, достаточно внимательны, чтобы сделать все правильно.

Я скрещиваю руки и смотрю на появляющийся узор. Не отвожу взгляда от карты, линий и фотографий. Расфокусировав взгляд, я позволяю всем деталям слиться воедино, превратившись в коллаж. В лабиринт.

ФБР и полиция спрашивали об одном и том же, задавали одни и те же вопросы, пытаясь найти смысл, пытаясь установить связь, которая ответит на вопрос «почему» и, в конечном счете, «где». Пытаясь установить связь, которая приведет их ко мне.

Почему я отпустил доктора Лондон Нобл?

Красной ручкой обвожу фото Лондон. Вновь и вновь. Она занимает центральное место на доске. Для меня она ответ на все вопросы. И для двух фанатиков она может оказаться ключом ко всему.

Обстоятельства моего побега побудили некоторых людей присмотреться к ней более внимательно. Их интерес к доброму доктору настораживает и внушает опасения.

Лондон проницательна и умна. Возможно, она даже лучший манипулятор, чем я. С интуицией приходит сила. Сила сотворить практически все, черт возьми, что мы хотим. Но поскольку мы не созданы для этого мира, мы стоим особняком, мы – другие. И в этом как наше преимущество, так и слабость.

Мы мишень для тех, кто обучен обману.

Познакомьтесь со специальным агентом ФБР Рэндаллом Нельсоном.

Он спас Лондон, бросившись в пылающий дом, как рыцарь на белом коне. У этого агента на меня настоящий стояк. Это почти клише, но ведь все уже было когда-то раньше, не так ли? Каждому настоящему преступнику нужен его немезида. Рыцарь–полицейский, преследующий сумасшедшего плохого парня. Великая игра в кошки-мышки.

Агент Нельсон объявил себя инь для моего янь.

И он использует Лондон, чтобы добраться до меня.

Он может стать препятствием или средством для достижения цели.

Однако агент Нельсон – только один их этапов процесса устранения. Есть второй элемент в виде одержимого детектива, который поклялся прикончить меня голыми руками. Мы не можем упускать из виду детектива Фостера. Он всю дорогу сидел на хвосте у Нельсона, следуя за ним по пятам. Он никуда не денется.

Фостер может представлять меньшую угрозу, но он все равно остается еще одним препятствием, которое необходимо преодолеть. Я уже совершил ошибку раньше, недооценив его. А я учусь на своих ошибках.

Я неделями оставлял им крошку за крошкой, к этому времени они, должно быть, изголодались. И были готовы к большой сочной трапезе. Ларри должен занять их на какое-то время. Я не могу разом выложить им все ответы. Это сведет их с ума. Как и детей, их надо кормить понемногу. Крошечные ответы, которые они могут проглотить, не подавившись.

Мы не хотим, чтобы они задохнулись. Еще нет.

Сначала нужно осуществить задумку Лондон.

Я мог бы взять ее с собой в бега. Осесть в Канаде. Она могла бы даже открыть новую практику под вымышленным именем. Мы могли бы передвигаться, никогда не задерживаясь на одном месте слишком долго.

Но что это за жизнь?

Нет, с такими талантами Лондон заслуживает большего. Лучшего будущего. Блестящего.

Более того, зачем убирать идеально расположенную шахматную фигуру?

Теперь вся картинка оказывается в фокусе. Лондон находится прямо в центре расследования. Она может протянуть руку и физически прикоснуться к нашим врагам. Она играет самую важную роль во всем этом.

Процесс устранения.

Как только вы устранили препятствия, вы свободны. ФБР не может вечно тратить деньги налогоплательщиков. Ресурсы заканчиваются. Дела остывают. И, в конце концов, сбежавших преступников признают мертвыми, когда все ниточки ведут в никуда.

Теперь, когда мне видна общая картина, пришло время заняться деталями. Разрезать их на крошечные аппетитные кусочки.

Я делаю пометку на новом месте. Рокленд – место преступления, которое опрокинет первое домино. Привязываю черную нить к кнопке. Мэн – мой конечный пункт назначения. Здесь все началось, здесь все и закончится.

Агент Нельсон – красная нить и детектив Фостер – синяя, следуют за мной по пятам. Кто первым доберется до Рокленда?

Глава 36

ЗЛОЙ УМЫСЕЛ

ЛОНДОН

У всех пресс-конференций один запашок. Смесь несвежего кофе и лосьона после бритья с легкими нотками мяты и кожи. Похоже на церковь. Даже у человека, стоящего на трибуне, крайне серьезное выражение лица, как у пастора, произносящего отработанную речь для паствы.

Я научилась смотреть в центр подиума. Таким образом, я не копирую выражение лица говорящего, когда отключаюсь. Люди имеют тенденцию считывать сигналы на лицах других людей. Врожденный навык, который мы развиваем в детстве, чтобы научиться сочувствовать.

А когда на меня направлено столько глаз и камер, важно, чтобы я не хмурилась и не улыбалась, давая средствам массовой информации повод для красочных заголовков.

– Изучив то, что осталось от улик, я пришел к выводу, что при рассмотрении этих дел была допущена вопиющая небрежность. – Прокурор штата Кайл Сэндоу обращается к прессе, сурово глядя в камеру. – Таким образом, Департамент полиции Мизе получил указание передать все относящиеся к делу улики, касающиеся покойного шерифа Малькольма Нобла и убитых, в Федеральное бюро расследований.

Я сижу в первом ряду, рядом с агентом Нельсоном и детективом Фостером, который с прошлой недели стал моей тенью. Здесь присутствуют все, что либо значащие сотрудники правоохранительных органов. Даже руководитель оперативной группы ФБР, проводящей розыск.

Расследование в Мизе никого не интересует. Как и пять недель назад. Собравшаяся толпа ждет, чтобы услышать новости, которые подтвердят возвращение Ангела Мэна.

Новостные станции уже извлекают выгоду из убийства в Рокленде, опережая власти, заявляя, что либо их родной ангел-мститель вернулся домой, либо в городе появился новый игрок, в их заявлениях слышится надежда. Люди воспринимают Грейсона как своего мстителя, а СМИ обожают, что из-за него их рейтинги взлетают.

Я заявилась сюда вопреки совету адвоката, чтобы изучить толпу. Убийца-подражатель ничем не отличается от любого другого серийного убийцы – он подпитывается публичностью, требуя признания своих действий. Он оставался в курсе следствия, но не подбирался настолько близко, чтобы его поймали.

После того, как СМИ растрезвонило об убийстве Ларри Флеминга, город Бангор в штате Мэн снова стал центром внимания, что только придавало энергии нарциссу-подражателю. Он не смог бы устоять перед встречей всех основных игроков в одном месте.

Лицо Сэндоу принимает торжественное выражение.

– Поиски Грейсона Салливана продолжаются, и сейчас ФБР возглавляет это расследование. В настоящее время у нас нет новой информации о его местонахождении. – Сэндоу собирает бумаги. – Спасибо.

Тишину комнаты разрушает шквал вопросов. Один репортер встает и требует объяснений, почему Малькольм Нобл, подтвержденный Жнец Холлоуза, почитается как покойный шериф, а не как убийца, каким он был на самом деле. Другой хочет получить комментарии на недавнюю статью, в которой утверждается, что внимание ФБР ко мне препятствует их усилиям по задержанию Ангела убийцы из штата Мэн. Еще больше голосов спрашивают об убийстве в Рокленде и его «предполагаемой» связи с Грейсоном Салливаном.

Сэндоу быстро уходит с трибуны, оставив без ответа вопросы журналистов.

Я принимаю это за знак и спешу из комнаты, прежде чем на меня накинутся стервятники. Выйдя в холл, я нахожу хорошее место, чтобы наблюдать за уходящей толпой. Отказ Сэндоу говорить об убийстве, скорее всего, вызовет раздражение подражателя. Ему нужна информация – факты по поводу дела. Не теорий и раздутых сенсаций из СМИ.

С профессиональной точки зрения мне более чем любопытно наблюдать реакцию подражателя на убийство – его реакцию и последующие действия, как он будет прогрессировать. У меня никогда раньше не было возможности поговорить с убийцей-подражателем. Признаюсь, с тех пор как Грейсон рассказал мне о нем, мне так не терпелось провести исследование по этому вопросу, что все это вылилось в нездоровую одержимость раскрыть его личность.

Меня замечает репортер, и его лицо озаряет нетерпение. Прежде чем он успевает загнать меня в угол, я прохожу сквозь толпу в холле и выхожу через черный ход.

Снаружи меня встречает пасмурное небо. Душный влажный воздух оседает на коже. Атмосфера накалена, надвигается летняя буря. Аллея темнеет, когда наплывающие, наполненные водой, облака закрывают солнце.

Я глубоко вдыхаю, наполняя легкие и удивляясь тому, как быстро я двигалась, чтобы выбраться на улицу. Ни один укол боли не помешал моему бегству. Я выгибаю спину и делаю еще один вдох, просто чтобы проверить поясницу.

Разум не перестает удивлять. В один момент я страдаю от острой боли в спине, которая не давала мне покоя после пожара, а в следующий момент я даже не могу вспомнить, как чувствуется эта боль.

Я излечилась или этот сладкий проблеск избавления от боли – лишь прелюдия к моему концу? Как благословенное онемение перед смертью, когда отключаются все болевые рецепторы.

– Они никак не успокаиваются, не так ли?

Я закрываю глаза при звуке грубого голоса агента Нельсона.

– Нет, – отвечаю я просто и честно.

– Хотел бы я сказать, что это последняя пресс-конференция, – он говорит. – Но публика заинтригована вашей историей. Они сгорают от любопытства.

У меня вырывается сардонический смешок.

– Скорее, шокированы. – Количество разъяренных писем, простых и электронных, которые я получила после первой пресс-конференции, на которой я объявила о похороненных на заднем дворе дома моего детства мертвых девочках, о которых я внезапно вспомнила, привлекло ко мне много негативного внимания.

Я привыкла, что меня презирают за то, что я делаю – мою карьеру сложно назвать блестящей. Но никогда ранее меня не обливали такой грязью на национальном уровне. Нарцисс во мне хочет исправить ситуацию, но мой адвокат удерживает меня от повторного участия в каких-либо выступлениях.

Я поворачиваюсь и смотрю на агента.

– Неужели нет никаких новых данных о местонахождении Салливана?

Его лицо ничего не выражает. Эти агенты хорошо поднаторели в этом деле.

– Тебе ничего не угрожает.

– Я спрашивала не об этом.

Он проводит рукой по своим лохматым, грязно-светлым волосам. Такая прическа – легкий бунтарский вызов ФБР. И знак для меня. Всякий раз, когда он пытается водить меня за нос, он тянется к своим волосам. Видимо, в прошлом с другими женщинами это работало.

– А что насчет убийства в Рокленде? – Захожу я с другой стороны. – Кажется, пресса полагает, что здесь есть связь. Сэндоу даже не затронул эту тему, он сознательно ее проигнорировал. Такое поведение говорит о многом.

– Всегда анализируешь, – бормочет он.

– Профессиональная деформация.

Его ноздри раздуваются.

– Тебе следует поменьше смотреть новости, Лондон. Ты лучше всех знаешь, как репортеры могут исказить правду.

Я рискую, когда пытаюсь направить его в неверном направлении. Нельсон умен, и чем больше времени мы проводим вместе, тем больше он узнает мои жесты. Но мне нужно от него немного информации. Намек на то, связывает ли он убийство некоего Ларри Флеминга с Грейсоном.

Когда ставки достаточно высоки, вы идете ва-банк.

Поскольку Грейсон ничего не делает наполовину, я уверена, что он оставил на Ларри визитную карточку. Свою ДНК или другую неопровержимую улику, которую ФБР найдет в ближайшее время, если еще не нашла.

Иначе зачем еще агент Нельсон пришел бы сюда?

– Есть предположение, что Салливан покинул страну, – говорит Нельсон, засовывая руки в карманы. – Но я не могу сообщить тебе детали. Это не подтверждено, и все, что я скажу, может подвергнуть тебя опасности. Чем меньше ты знаешь...

– Тем лучше, – заканчиваю я за него. Он лжет. Я скрещиваю руки. – Вы знаете, на чем я специализируюсь. Нет никого, кто мог бы помочь вам проникнуть в сознание Салливана лучше, чем я. Я – актив, агент. Не жертва.

– Не могу с этим не согласиться, – перебивает детектив Фостер. – Означает ли это, что ты готова сделать признание?

Мое внимание переключается на громоздкого детектива, выходящего из черного входа. Детектив Фостер был самым громким моим обвинителем, публично заявляя, что я помогла Грейсону сбежать.

И то, что некоторые неприятные подробности моего прошлого вышли на свет, только подливает масла в огонь.

Я поправляю очки, чтобы получше рассмотреть его. После суда он сильно прибавил в весе.

– Детектив Фостер, может мне следует запланировать прием по поводу вашего стрессового питания? Вы же знаете, что заедать разочарование вредно для здоровья.

На его румяном лице появляется насмешливая улыбка.

– Спасибо за предложение, док. Но, по правде говоря, я немного боюсь оказаться под твоей опекой. Или я должен сказать, влиянием?

Агент Нельсон раздраженно фыркает. Он тоже не большой поклонник детектива из Нью-Касла.

– Вам не обязательно посещать пресс-конференции, Фостер. Зачем вы явились?

Детектив поправляет ремень дешевых брюк.

– Мне нравится оставаться в курсе событий. Забавно, что Сэндоу ничего не сказал о Рокленде. – Он лезет в карман за пачкой сигарет. – Вам это не кажется интересным, агент Нельсон? Поскольку на жертве была обнаружена ДНК Салливана... выглядит так, будто ФБР пытается скрыть улики. Почему?

У меня перехватывает дыхание от неверия. Я перевожу шокированный взгляд на Нельсона.

– Это правда?

Когда Нельсон не вернулся сразу после совещания в Мизе, я решила, что он остался там, чтобы провести судебно-медицинскую экспертизу останков моей сестры. Как он и говорил. Тот факт, что у него была зацепка по делу Грейсона и он ничего мне не сказал, доказывает, что я добилась с ним очень маленького прогресса.

Нельсон подлетел к Фостеру.

– Я хочу, чтобы ты убрался с моего места преступления, Фостер. Если придется, я вынесу запретительный судебный приказ.

Фостер усмехается.

– Вы, федералы, меня не напугаете.

– Если вы передадите в прессу хоть одно слово…

– Извините меня, джентльмены, – говорю я, переводя взгляд с одного мужчины на другого. – Этот уровень тестостерона превышает мою дневную дозу, поэтому мне лучше вернуться к своим пациентам.

– Я надеялся, что вы сможете ответить, где находились в ночь убийства жертвы, – говорит Фостер, прерывая мое отступление. – Прямо за углом есть участок… – он кивает, в сторону трехэтажного здания. – Уверен, парни в форме не прочь одолжить мне комнату для допросов.

– У вас здесь нет юрисдикции, детектив. Мой адвокат и я согласны, что ваш навязчивый интерес уже граничит с преследованием. – Я использую любую возможность, чтобы упомянуть при Фостере своего адвоката. Он вздрагивает, вспоминая, как Аллен Янг размазал его во время суда над Грейсоном.

– Позвольте мне вызвать офицера, который вас сопроводит, – тихо говорит мне Нельсон.

Я качаю головой.

– Нет. Я в порядке. Мой офис всего в нескольких кварталах отсюда.

– Тогда я сам вас провожу, – возражает он.

Побежденная, я киваю в знак согласия. Постоянное наблюдение стало новой нормой в моей жизни. Чем пристальнее они наблюдают за мной, тем более отдалившейся от Грейсона я себя чувствую.

А теперь Нельсон скрывает от меня детали расследования. Я должна это исправить.

Я поднимаю подбородок в сторону Фостера.

– Если хотите меня допросить, то позвоните моему адвокату. Вы с ним уже знакомы. – Я разворачиваюсь в сторону аллеи.

Фостер преграждает мне путь.

– Некоторые вещи просто не сходятся.

Он как дворняга с костью. Я разочарованно вздыхаю и начинаю проверять уведомления на телефоне, игнорируя его.

Он постукивает незажженной сигаретой по руке.

– У вас нашли ушибы на шее, которые не могли быть следствием автомобильной аварии. Ваш отец, – он с ехидной улыбкой делает паузу, – простите, Малькольм получил смертельную травму наружной яремной вены, которую неправильно опознали, как порез стеклом разбитого окна автомобиля.

Я расслабляю мышцы, выражение моего лица невозможно прочесть. Мне и раньше приходилось сталкиваться с более умными и жесткими противниками, с некоторыми из них я встретилась совсем недавно, когда делала официальное заявление в ФБР. Если Фостер думает, что я собираюсь выложить чистосердечное признание в переулке, он не заслуживает моего даже небольшого уважения.

– Адвокат, – медленно произношу я.

Он кивает, затем отступает в сторону.

– Я получу ответы, доктор Нобл. Скоро.

– Не обращайте на него внимания, – говорит Нельсон, проводя меня мимо детектива. – Он понимает, что бессилен, и это сводит его с ума.

Я оглядываюсь, удивленная такой проницательностью.

– Я знаю.

Агент Нельсон в основном молчит, пока мы идем к моему офису. Утренний шум города успокаивает, несмотря на безжалостную духоту. С того дня, как Нельсон обнаружил меня, прикованной к одной из смертельных ловушек Грейсона, он постоянно присутствует в моей жизни, наблюдая за мной. Когда он не может присутствовать лично, он следит за тем, чтобы неподалеку всегда был полицейский. Подозреваю, что он хочет, чтобы я поверила, что он мой друг. Или даже мой поклонник. Тот, кому я могу доверять.

Но все его намерения становятся понятны, если заметить осторожные взгляды, которые он бросает на меня, когда думает, что я не вижу. Я – подозреваемая. Возможная ниточка к Грейсону. Но Нельсон довольно опытен в искусстве двуличия, каким он и должен быть настоящий агент.

Хотя, я лучше его.

Мое обучение не ограничивается только теми годами, которые я посвятила исследованию поведения людей. Я стала учиться обману с того момента, как Малькольм Нобл отнял у родителей меня и мою сестру.

Люди используют друг друга. Я не виню агента за его тактику. Я использую его точно так же. Он мой единственный способ обнаружить любые новые зацепки по делу Грейсона. Он мой единственный способ узнать, обратится ли ФБР против меня.

Мне нужно, чтобы он мне доверял.

Хотя Фостер не может сказать ничего, что еще больше бы запятнало мою репутацию, я не настолько тщеславна, чтобы думать, что я выше закона. В моем заявлении агенту Нельсону и ФБР подробно упоминались обвинения, выдвинутые против меня детективом. Вот почему агент рядом со мной никак не отреагировал на Фостера.

Я рассказала обо всем так, как помнила:

Человек, которого я считала отцом, пытался задушить меня после того, как я обнаружила мертвую девушку в подвале. Он запер меня в камере, пока избавлялся от ее тела, затем он заставил меня вести машину, когда я прекрасно понимала, что еду навстречу собственной смерти... Усталая и обезумевшая, я врезалась в гигантский дуб.

Когда я очнулась, то не помнила ни жертв Малькольма, ни его нападения на меня. Несчастный случай замаскировал мои травмы так же, как и его, и правоохранительные органы списали весь инцидент как трагический несчастный случай.

Вскоре после этого я покинула Мизе, штат Миссисипи, когда получила стипендию в университете. Да, тогда мне было только шестнадцать, но поскольку я училась на дому и рано сдала экзамены, у меня не оставалось ничего – ни семьи, ни друзей – что привязало бы меня к этому месту.

Остальное, как говорится, уже история.

Ясно. Лаконично. Понятно. В моей истории нет дыр, если не знаешь, где искать.

Психолог ФБР провела со мной беседу и посчитала, что в результате травм от нападения и аварии, я забыла об ужасных событиях. Я даже прошла сканирование мозга, которое показало, что повреждения на моей правой и левой лобных долях, возможно, образовались из-за травмы головного мозга средней или тяжелой степени во время аварии, что стало дополнительным подтверждением моей истории подавления воспоминаний. А также оправдывало меня в любых связях с Малкольмом или Грейсоном.

Повреждение лобной доли. Области мозга, которые контролируют поведение, суждения и импульсный контроль. Не говоря уже о сексуальном поведении. Невролог мог бы написать обо мне диссертацию.

Тем не менее, если бы следователи Мизе проявили должную осмотрительность и поставили под сомнение улики, я могла бы быстрее восстановить воспоминания. Но мне пришлось пережить еще одно ужасное событие, чтобы вспомнить правду.

Так говорится в моем файле. В отчете с подписью и печатью в папке ФБР из манильской бумаги. Электронные данные защищены государственной системой безопасности.

После того как, обнаружились пропавшие мертвые девочки, а небольшое население Мизе ужаснулось от того, что их всеми любимый почивший шериф Нобл оказался чудовищем, агент Нельсон и его начальство решили, что нет необходимости посвящать прессу в подробности, чтобы а) не помешать расследованию и б) не дать СМИ устроить еще больший цирк.

Они уже заняты, разгребая останки девяти молодых женщин и разыскивая сбежавшего серийного убийцу. Пока все части паззла сходятся, они меня не трогают.

Грейсон позаботился о том, чтобы к моей истории было не подкопаться.

– Вы должны были мне сказать, – говорю я, нарушая затянувшееся молчание.

Нельсон засовывает руки в карманы брюк.

– Ты права. Прошу прощения. Мне следовало известить тебя о том, что Салливан находится неподалеку. – Он смотрит не меня. – Я принял это решение. Я чувствовал, что ты пережила достаточно стресса.

Им руководило не рыцарство. Для ФБР я была прекрасной подсадной уткой. Сколько агентов наблюдает за мной прямо сейчас?

– Ты хорошо справилась… там, – говорит Нельсон, когда мы приближаемся к ступеням здания. – Как только пыль уляжется, возможно, ты сможешь написать книгу. Расскажи свою историю.

Я склоняю голову и слегка качаю ею.

– Нет. Я рассказала уже достаточно. Что бы ни было там похоронено… – я постукиваю виском, – я бы предпочла не вспоминать об этом.

Когда я смотрю вверх, морщинки вокруг его глаз становятся мягче, а взгляд – понимающим.

– А если это будет касаться твоей сестры?

Моя грудь вздымается, когда я набираю воздух в легкие.

– Если... когда ты узнаешь ее личность, я должным образом почту ее память. И похороню ее останки.

Но это не то, о чем он спрашивает. Как только ее личность раскроется, то и моя тоже. Я буду знать, кем я была до того, как Малькольм украл меня, и кем были мои родители. Ответ на вопрос, живы ли они, был получен еще в самую первую неделю.

Поступило много заявлений от тех, кто хотел привлечь к себе внимание. Появлялись люди, объявляя меня своим давно потерянным ребенком. Или те, кто утверждал, что знали моих родителей.

И я работала над тем, чтобы вылезти из этой дыры.

Я Лондон Грейс Нобл.

Моя мертвая сестра... мои покойные родители... Они не имеют никакого отношения к тому, кто я. Разум не принимает альтернативную реальность – две жизни не могут существовать в одной форме. Жизнь, которую я прожила, не изменится по мановению палочки, как только я узнаю имя, данное мне моими биологическими родителями.

Меня воспитывал человек, которого я знала как своего отца, который – во всех смыслах – был добр ко мне до того момента, пока я не раскрыла его злую тайну. Сейчас, оглядываясь назад, я ясно вижу несоответствия, но в то время мой юношеский ум не находил ничего подозрительного, я вела абсолютно нормальную жизнь.

Никто не знает абсолютной правды ни о ком.

По мере взросления мы становимся все более и более ограниченными в том, в какой степени можем измениться. В нынешнем возрасте мои личность и образ мышления уже прочно укоренились. И то, что я узнаю свои корни, мало что изменит.

Неуверенный движением Нельсон смахивает волосы с моих глаз.

– Очень жаль. Это был бы захватывающий рассказ. Полный громких слов и психологических терминов, которые никто не может понять.

Я позволяю себе рассмеяться. Это то, что ожидается от женщины, которую влечет к мужчине. Она льстит ему, потакая его чувству юмора.

– Признаюсь, я бы с удовольствием прочитал это хотя бы для того, чтобы ответить на несколько моих собственных… – он замолкает.

Я насторожилась. От меня ожидалось, что я попрошу закончить предложение. Это подтвердит мой интерес к нему и его мыслям. Но психолог во мне видит изменение его дыхания. Расширение зрачков. Его адреналин просто взлетел. Он отрепетировал этот вопрос, отрепетировал момент. Если бы это был обычный разговор, его поведение бы не изменилось.

Он готовится соврать.

Я облизываю губы, привлекая его внимание к моему рту.

– Что вы хотите знать, агент?

Он оставляет руку на моей шее, движение с оттенком доминирования.

– Ключ, – говорит он. – Что случилось с ключом?

Ключ, который Малькольм Нобл носил на шее. Тот, который я воткнула в его яремную вену, чтобы положить конец его жизни.

Орудие убийства.

Никто, кроме Грейсона, не знает всей правды о том, что случилось той ночью. Что мой «отец» заставил меня помочь, забрать жизнь девочки. Что я, в свою очередь, убила его, когда он на меня напал. Что я врезалась в дерево, пытаясь покончить с собой…

Правда намного мрачнее, чем история, которую я рассказал ФБР.

Я подхожу к нему ближе и кладу руку ему на грудь. Мое касание служит двум целям. Отвлечь его от моего сердцебиения, которое учащается, когда я вру, и сместить фокус его внимания на сексуальное напряжение между нами.

Он может быть федеральным агентом, но он все еще остается мужчиной. Простым в своих желаниях. Секс – проверенный метод контроля.

Я глубоко вдыхаю, позволяя своей груди касаться его груди.

– Я не помню, – говорю я, и мой голос дрожит. – Должно быть, он потерялся в какой-то момент во время его нападения… или во время аварии. Я не знаю и не уверена, что хочу вспоминать…

Он хочет стать героем моей истории. Он хочет трахнуть меня, не чувствуя вину.

Этого никогда не произойдет. Моей сказке нужен антигерой. Мужчина, который заглянет в черную бездну моей души и облизнется, жаждя поглотить меня.

Все, что нужно сделать, это посмотреть на скан моего мозга, чтобы убедиться в этом.

Когда он отстраняется, то прищуривается, взгляд замирает на том месте, где большой палец лежит на моей шее. Я замазала тональным кремом синяк, оставленный грубым прикосновением Грейсона. Нельсон замечает это и мне интересно, возбуждает ли его мысль о том, как грубо я трахаюсь, стараясь забыть обо всех проблемах.

– Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. – Он отступает, не предпринимая никаких действий.

Я киваю, скромно заправляя прядь волос за ухо.

– Обязательно. Спасибо.

Я поднимаюсь на верхнюю ступеньку и поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как он уходит. Пока он удовлетворен моими ответами, но как только пыль уляжется – как он выразился – у него появятся еще вопросы. Эти мелкие несоответствия, которые побуждают мужчин вроде него выполнять свою работу и преуспевать в ней.

У него больше общего с теми людьми, на которых он охотится, чем он думает. Как еще он мог заниматься такими делами, залезать в головы извращенцев, чтобы привлечь их к ответственности? Если агенту Нельсону придется пережить одно или два ужасных события, то, возможно, он сам превратится в злодея.

Как и Грейсону, Нельсону нужно, чтобы все кусочки точно соединялись друг с другом. Он не успокоится, пока не получит все ответы.

Глава 37

ПЕШКА

ГРЕЙСОН

У каждого убийцы есть почерк. Даже подражатель, пытающийся подражать другому убийце, оставляет после себя личную визитную карточку. Почерк, как отпечаток пальца, отличает его преступление от других.

В отличие от мотива убийцы, его почерк заложен глубоко в психике. Это навязчивая идея, которая возникает еще до его первого убийства. И точно как одержимый, убийца не сможет отрицать свое плотское желание совершить это действие.

Он вынужден следовать почерку.

Мой почерк довольно прост: пытки. Лондон обнаружила это достаточно легко, заметив, что я получаю удовольствие от постановки сцен, в которых мои жертвы в конечном итоге умирают.

Не все, что я делаю, должно быть тщательно продуманным. Для меня, красота кроется в простоте.

Но этот один аспект дает нам очень четкое представление об убийце-подражателе.

Если присмотреться, то можно увидеть, где линии убийств перекрывают друг друга, а где нет, создавая тем самым новый узор – его почерк.

В сегодняшней газете есть интересный заголовок: «Власти подтвердили два убийства, связанных с одним убийцей».

Вторая жертва убийства была обнаружена в другом парке Рокленда. Тот же почерк – перерезанное горло, тело выброшено. Но пресса не раскрывает никаких других подробностей. Нет никаких упоминаний о том, было ли что-то написано кровью на груди жертвы.

Мне нужна эта информация.

Прошла всего неделя с тех пор, как обнаружили Ларри, и агент Нельсон и детектив Фостер примчались к месту преступления. Семь дней между жертвами.

Интересно, что думает Лондон. Как она оценивает эскалацию нашего маленького подражателя. Он злится, что пресса не обращает на него внимания? Или что власти отказываются объявить, что я появился в Мэне?

Мне так любопытны ее мысли, что я ищу подсказки в газетах. Онлайн. В новостях. Но федералы держат Лондон в безопасном месте. Никаких заявлений от доброго доктора.

Если подытожить, то это доказывает, что у нашего подражателя есть инсайдерская информация. Общественности так и не рассказали о том, что нашли мою ДНК. Не знаю точно, но верю, что прилежный подражатель, а он пока такой, не будет действовать только на основе теорий. Особенно, если она исходит от СМИ.

Наш подражатель имеет доступ к местам преступления.

Нельсон прибыл в Рокленд первым, объявив, что это место преступления принадлежит ФБР, несмотря на то что местная полиция возражала и писала кипятком.

Фостер появился следом, как всегда наступая Нельсону на пятки. У него нет официальной власти в Рокленде, но он работает не ради зарплаты – он подпитывает свою одержимость. Он преследовал меня со времен убийств в Нью-Касле, и не может допустить, чтобы какой-то бравый молодец из ФБР налетел и украл его славу.

Мы не можем подобраться ни к одному из этих героев – они слишком осведомлены, слишком непостоянны. Итак, нам нужна точка зрения со стороны. Способ пробраться на места преступлений без того, чтобы заявляться на них физически.

Я отрываю взгляд от газеты и вовремя отмечаю нашу цель.

Техник судебно-медицинской экспертизы Майкл Лоусон работает в Департаменте полиции Рокленда. Ему двадцать пять, всего несколько месяцев назад у него родился ребенок, и на нем висит ипотека, которую он не может себе позволить с такой-то зарплатой. Он полностью поглощен жизнью.

Идеальный кандидат.

ЧЕГО ТЫ БОИШЬСЯ?

Это вопрос, который я задаю всем своим жертвам. Это мой первый ход на шахматной доске – наше первое взаимодействие. Ответ – подсказка для создания ловушки. Разговор не обязательно должен происходить лично. Наши ответы лежат на поверхности. Стоит только присмотреться.

Мы можем разобрать любого человека до самых простых инстинктов, просто раскрывая его страхи. Каждый выбор, который мы делаем или сделаем, основан на том, что нас пугает. Страхи направляют нас.

Возьмем, к примеру, нашу цель. Давайте разберем его на кусочки.

Сейчас он сидит на скамейке. Полуденное солнце светит ему в спину, пока он роется в телефоне. Его не очень интересует то, на что он смотрит – главное не смотреть на женщину в элегантном костюме, стоящую в полуметре перед ним.

Она прекрасна. Блестящие светлые волосы падают на плечи упругими волнами. Серая юбка-карандаш облегает изгибы – не слишком пошло, но места для воображения почти не остается. Она элегантная и чувственная.

Остальные пешеходы, стоящие у автобусной остановки, тоже ее замечают. Один мужчина без стеснения пялится на нее.

Лоусон поднимает козырек бейсболки ровно настолько, чтобы мельком увидеть женщину. Затем он снова смотрит на телефон. Это второй раз, когда он проверяет ее с момента прибытия.

Людьми управляет страх быть разоблаченными.

Внезапно к ней подходит самоуверенный мужчина, глазеющий на нее ранее. Между ними происходит короткий обмен репликами. Она наклоняет голову с извиняющимся выражением лица, затем он кивает, прежде чем вернуться на исходное место.

Не нужно быть специалистами по поведению, чтобы понять, что произошло.

На заднем плане наша цель также наблюдает. Его поведение немного изменилось. Он более решительно щелкает пальцем по телефону. Несколько раз прикасается ко лбу. Его нога нервно трясется. Альфа-самец был отвергнут, так как он надеется завоевать ее расположение?

Отказ – один из наших основных страхов.

Согласно покойному доктору Альбрехту, этот страх подпадает под основную иерархию страха – страх эго-смерти. Страх унижения и краха достоинства. Я узнал об этом от Лондон.

Лоусон так сильно боится неудачи, что это вызывает у него физическую реакцию. Он становится возбужденным, злым. А что такое гнев, как не естественная реакция на страх? Так наш мозг обрабатывает информацию, чтобы мы могли принимать решения.

Все так просто.

Более того, как мы можем использовать его страх, чтобы манипулировать и привести к желаемому результату?

Я отмечаю дату и время на своей газете, когда автобус останавливается. Лоусон направляется к своему вечернему месту назначения, и я следую за ним.

Поездка на автобусе не занимает много времени, и мы оказываемся в самом центре портового района. Я продолжаю следовать за Лоусоном, когда он выходит из автобуса и направляется в противоположном направлении от своего дома.

Я заворачиваю за угол, и вот тогда это случается.

Мужчина в деловом костюме узнает меня.

Сначала это медленное осознание. Он отрывается от телефона, затем снова смотрит вниз, а потом его глаза останавливаются на моем лице и расширяются в узнавании. Никакой ошибки, это тот момент, когда все чувства обостряются, адреналин впрыскивается в кровь.

Нет смысла пытаться убежать, спрятаться или отрицать, кто я. Мой единственный вариант действий.

Его рот дергается, естественная, нервная реакция, когда он говорит: «Хорошая работа». И показывает большой палец вверх.

Я наклоняю голову, оценивая язык его тела, выражение лица. Он мне не угроза.

Он не станет звонить в полицию. Этот человек считает меня мстителем. Ангелом штата Мэн. Героем. Чистильщиком.

Я прочитал все статьи в Интернете и в газетах. Репортеры опрашивали людей, которые говорили, что я делаю то, что полиция выполнить не в силах.

Давайте кое-что проясним: я не гребаный герой.

Мой выбор жертвы не основан на каких-либо обязательствах по избавлению мира от грязи. Мой выбор жертвы исключительно корыстный – продуманная формула, разработанная, чтобы не вызывать подозрений.

На протяжении многих лет серийные убийцы нацеливались на проституток не из-за их презрения к женщинам – хотя некоторые действительно страдали этим – а в основном, потому что проституток никто не будет искать.

Конечно, полиция подумала об этом, и поэтому отстрел проституток больше не вариант.

Таким образом, мои жертвы – подонки. Сексуальные преступники и отбросы общества, настолько отвратительные, что власти не будут тратить ресурсы на расследование их убийств.

Это не делает меня хорошим человеком. Это просто делает меня умнее остальных.

Но, чем бы дитя ни тешилось. Доверься большому дяденьке, он охотится за злыми людьми. По правде говоря, я рассматриваю это только как еще одно средство прикрытия. Еще один способ спрятаться и обезопасить себя.

Я коротко киваю мужчине, прежде чем прохожу мимо него, не говоря ни слова.

Заминка стоит мне почти минуты, прежде чем я нагоняю Лоусона, когда он направляется дальше в район порта. Я слежу за ним до того же бара, в котором он появлялся последние две ночи. Это его привычка, его распорядок – расслабиться после напряженного дня с двумя кружками пива, а затем пойти домой к семье.

Я не захожу внутрь. Вместо этого я захожу за угол, записываю время и отправляюсь в Портленд.

В течение года я фантазировал о том, как мы с Лондон будем работать в паре. Партнеры. Сообщники. Любовники. Препятствия есть, они есть всегда, но ее невероятные таланты дали нам возможность преодолеть их, превратить в возможности.

Тщательно расставленная шахматная доска, на которой все игроки – фигуры. Даже Лондон намеренно помещена на нашу доску – это моя любимая фигура.

Нам нужна пешка.

Создание ловушки подобно ухаживанию за возлюбленной. Необязательно, чтобы все было в жестких рамках. Вы должны следовать дизайну. Превратить это в анимацию. Создайте романтику с помощью тонких штрихов и изящной стратегии. Танцуйте со своей возлюбленной, и она хорошо и жестко вас трахнет.

Потому что это всегда единственное, чего мы хотим.

До Лондон я был слишком напорист. Я был зверем. Я был слишком самоуверен и использовал физическую силу, чтобы заманивать жертв в ловушку, заставляя их сделать выбор.

Выбор.

Ключевой элемент.

Время, проведенное Лондоном в клетке, многому меня научило. Люди готовы взять на себя вину; они восприимчивы к своей вине. Человеческий разум – это паутина стыда, которая только и ждет, чтобы ею воспользовались.

Манипуляции.

При правильном использовании это мощный инструмент.

В автобусе я раскрываю газету и переношу дату и время в блокнот.

Список имен. Список грехов.

Некоторые мужчины ведут маленькие черные книжки своих завоеваний. Я веду список людей и их преступлений. Разбирая их на детали до самой гнилой сути.

Один из этих игроков не терял время.

Я приезжаю домой к вечерним новостям. Они идут на заднем фоне, пока я прикрепляю карту на стену. Я добавил фото, соединяя их нитью, создавая сетку, в которой перечислены убийства, места, даты и время.

Местные власти не подтвердили версию о том, что недавние ужасающие убийства двух мужчин из Рокленда связаны с неуловимым Ангелом Мэна, который все еще находится на свободе. Оперативная группа ФБР, проводящая национальный розыск, не сделала никаких заявлений, касающихся преступлений сбежавшего осужденного, несмотря на то что у убийств есть, по крайней мере, одна общая черта: преступник, судя по всему, преследует жертв на основании их судимости. Прямо как Ангел штата Мэн – Грейсон Пирс Салливан.

По крайней мере, СМИ идут в нужном направлении. Я уверен, что подражатель следит за репортажами так же внимательно, как Нельсон и Фостер. Примечательно, что оба этих игрока имеют доступ к местам преступлений и записям, и судимости.

Кроме того, они больше всех одержимы идеей поймать меня.

Я стою и смотрю на карту. Замечаю детали – структуру грубой диаграммы – но мой разум видит больше. Я скольжу взглядом по фото и заметкам, ни на чем не останавливаясь. Я расфокусирую взгляд. Разум выходит за пределы простого рисунка, нарисованного нитью. Трехмерная конструкция поднимается со стены и собирается в линии и узоры. Мысленная картина всего.

В детстве меня регулярно избивали из-за мечтаний. У моей матери не хватало терпения из-за того, что в детстве я легко отвлекался. Я часто проводил время в шкафу, учась взламывать дверной замок. Но теперь я позволяю ловушке сформироваться.

Лондон предрешила конец игры, но нужно сделать много ходов, прежде чем мы доберёмся до конца.

Это экстаз. Когда детали сходятся, и каждая часть рабочей модели легко соединяется. Я чувствую это в своей крови. Эйфория.

Глава 38

УТОПАЯ

ЛОНДОН

Когда раздается звонок, он застает меня посередине сеанса терапии с одним из давних пациентов.

– И как это заставляет вас относиться к своему начальнику? – спрашиваю я Синтию, стараясь не смотреть на телефон.

– Ну… – начинает она, уже заламывая руки, лежащие на коленях.

Мои мысли уплывают вдаль, как только она начинает монотонно рассказывать о своей начальнице-женщине и их проблемах. К счастью, она одна из моих легких пациентов. Синтия может гундеть целый час без единого слова с моей стороны.

Я думала, что могу достаточно легко перейти на полный день работы в сфере общей практики, но мои пациенты только и делают, что обсасывают свои «чувства». Столько грёбаных чувств. Грейсон не ошибся, когда сказал, что я использовала свою болезнь, работая со своими пациентами, но я решила работать с убийцами не только поэтому.

Психопаты только имитируют эмоции.

Когда я слушаю, как пациенты разговаривают, разговаривают и разговаривают – бесконечная, бессмысленная, самовлюбленная болтовня о чувствах и проблемах – по большей части мелодраматических – меня тошнит. По вечерам прихожу домой и блюю. Меня рвет, едва я успеваю переступить порог.

Не знаю, сколько еще я смогу этим заниматься.

Было совершено еще одно убийство, предположительно подражателем, хотя некоторые важные детали убийства не были обнародованы, так что я не могу сказать точно. И признаю, в глубине души у меня возникает вопрос, сделал ли это Грейсон…

Я терплю неудачу и все-таки бросаю взгляд на телефон. Мое сердце обрывается. Пропущенный звонок от агента Нельсона, а потом смс: «У меня есть информация о твоей сестре».

Мир рушится.

После этого ничего не будет прежним. Это момент яркого осознания.

Мы живем как белки в колесе – вихрь одних и тех же мыслей, одна и та же рутина. Привычный комфорт. Нам скучно, но мы слишком заняты, чтобы это заметить. Скука медленно нас убивает.

Пока что-то вдохновляющее не прервет нашу траекторию, и мы перескочим с привычных рельсов на новую трассу.

Вдохновение – это пища для жизни.

И мы так его жаждем, так в нем нуждаемся…что, когда осознаем, что голодаем, и этот вкус впервые касается языка, мы оказываемся способны на гениальные свершения.

Песня, фильм, роман – единственная фраза или фрагмент – мы узнаем это в одно мгновение. Сначала мы неподвижны в темноте, а затем оказываемся выброшенными на яркое солнце. Свежие и сфокусированные.

Грейсон был таким вкусом для меня. Он мой прорыв. Я жаждала его обещания гениальности, и эта гениальность разрушила мой мир, подарив мне сестру, о существовании которой я даже не подозревала.

– Синтия, – перебиваю я. – Мне очень жаль, но я только что получила сообщение. Это срочно. Нам нужно перенести прием.

Она вздрагивает, но потом приходит в себя.

– Конечно, доктор Нобл. Я понимаю.

Я провожаю ее из офиса, снова извиняюсь, а затем захлопываю и запираю дверь. Я наваливаюсь на дверь, пока собираюсь с силами. Затем я делаю звонок.

Агент Нельсон отвечает после второго гудка.

– Ты получила мое сообщение.

– Да.

Время, кажется, остановилось, пока я жду ответ.

Затем:

– Мия Прескотт.

Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на его голосе, ни на что не отвлекаясь.

– По останкам судмедэкспертиза установила, что ей было от шестнадцати до восемнадцати лет. Состояние разложения указывает на то, что она умерла где-то двадцать лет назад. Но все это ты уже знаешь.

Я знала. Я достаточно восстановила память, чтобы поверить, что у меня есть сестра. Тот факт, что она существует... что у нее – что у нас – есть имя, делает это неопровержимым.

– У меня есть команда, которая общается с семьями жертв, – продолжает Нельсон. – Я поручил паре агентов сосредоточиться в первую очередь на Мии.

Я ценю, что он называет ее по имени.

– Спасибо. Ты знаешь что-нибудь еще?

Он откашливается.

– Быстрый поиск по имени дал результат. Но…

– Нельсон, пожалуйста, – говорю я. – Ты знаешь, что я могу справиться с этим, и у меня есть достаточный уровень доступа, чтобы самой раздобыть информацию…

– Я знаю, – отвечает он. – Я хотел сделать это лично, но я благодарен, что ты сначала спросила меня. Хорошо. Мия Прескотт была объявлена мертвой после обнаружения тел Жаклин и Филиппа Прескоттов. Их выбросило на берег реки Огайо недалеко от Цинциннати. Предполагалось, что двое их детей, Мия и Лидия, тоже утонули, но их тела так и не были обнаружены.

Все вокруг взрывается при звуке имени.

Лидия.

– Сестра Жаклин упорно продолжала искать детей, пока не заболела раком яичников и не умерла через пять лет после сестры.

У меня была тетя.

– Лондон, – выдыхает он мое имя. – Почему бы нам не встретиться. Я могу дать тебе копии отчетов. Нам не стоит говорить об этом по телефону.

– Хорошо, – просто отвечаю я.

– Классно. Супер. Дай мне пару часов.

Я заканчиваю разговор и засовываю телефон в карман куртки.

Лондон Нобл.

Лидия Прескотт.

Два мира сталкиваются, и внезапно каждый факт, который я когда-либо знала, ставится под сомнение. Как будто обложку моей жизни сорвали, и я уже не знаю, что скрывается под ней.

Я иду к столу. Встав перед ним, я смотрю на бумаги, папки, кофейные чашки. Провожу руками по столешнице. Содержимое с приятным грохотом падает на пол.

Раздается стук в дверь.

– Лондон? Все в порядке?

Упершись ладонями в край стола, я падаю в кресло.

– Все в порядке, Лейси.

Момент неуверенного молчания, затем звук удаляющихся шагов.

Я закрываю глаза. Я неделями спрашивала агента Нельсона о подвижках в деле, но не получала никаких новостей. Затем в Рокленде происходит второе убийство – всего в нескольких часах езды отсюда – и у него появляются ответы для меня.

Ответы, которые приведут меня в Холлоуз и уведут отсюда.

Как удобно.

Возможно, Нельсон и ФБР считают, что я в опасности. Или они думают, что я мешаю расследованию. В любом случае, я должна остаться в городе, чтобы удостовериться, что ловушка, которую мы с Грейсоном расставили для подражателя, сработает. То есть, если подражатель действительно находится в штате Мэн.

Я смотрю на Дали, висящего на стене офиса. За произведением искусства скрываются часы обширных исследований, личных заключений и открытий. Все мои исследования по делу Грейсона. Я вела своего рода дневник – мои мысли о человеке, а также убийце.

Мои записи служат более важной цели, но они расставляют все по полочкам и также вызывают зернышко сомнения. Даже без подражателя Грейсон должен развиваться. С его интеллектом и опытом убийцы его методология должна прогрессировать.

А не деградировать.

Ненавижу сомнения. Я пытаюсь подавить их, но не могу избавиться от мысли, что расстроена его поведением. Более того, я сама ступаю в неизвестные воды. Мы ступаем на неизведанную территорию, и я должен продолжать подвергать сомнению этот процесс, иначе могу утонуть.

Один из нас должен держать все под контролем.

Я нажимаю на интерком и говорю Лейси, чтобы она забронировала билет на рейс до Миссисипи.

Глава 39

ОБРАТНАЯ СТОРОНА

ГРЕЙСОН

Запах алкоголя и сигарет наполняет вечерний воздух. Эта часть городской гавани напоминает мне ливневую канализацию. Грязную, сырую и кишащую отходами. У каждого красивого города есть обратная сторона.

В уютном районе, где я вырос, рядами стояли теплицы. Не всякое зло происходит в подвале. Иногда, чтобы добраться до воды, копать приходится довольно глубоко. Глубина как раз достаточная, чтобы оборудовать специальную комнату, где ваши крики никто не услышит, а солнце из теплицы никогда до вас не доберется.

Запах грязи и удобрений всегда вызывает теплые воспоминания о моем втором доме. За эти годы у моих надзирателей было много детей. Иногда целых пятеро детей одновременно делили сырую темную комнату. Наверное, поэтому я не возражал против одиночного заключения. Я не люблю быть в толпе, окруженный людьми. Мы были злой Семейкой Брейди¹¹. У нас были мать и отец, и правила.

Правила были крайне важны.

Правила были подкреплены страхом.

Правила так глубоко укоренились, врезались в мой мозг, что после первого года в неволе мой юный ум поверил, что они правят миром. Так оно и работало: вот почему вообще существовала жизнь на земле. Чтобы служить этим правилам и моим правителям.

У каждого ребенка была цель. И никто не нарушал правил. Мои похитители не были неразумными деревенщинами или работягами. Они были умны, хитры и искусны в манипуляциях.

Я полагаю, именно там я всему научился.

Для меня манипуляции – вторая натура. Лондон достаточно легко это поняла. Я помню тот первый проблеск страха в ее глазах – момент, когда она спросила, кто все контролирует.

У нее есть сила, но она все еще боится потерять контроль. Этот страх потери.

Страх. Страх. Страх. Он заставляет мир вращаться.

Когда я иду дальше в центр города, туда, где блики заходящего солнца отражаются от зданий, а шум скрывает мое присутствие, я двигаюсь вдоль затененных городских линий. Эти темные закоулки есть в каждом городе. Они делают меня невидимым. Я просто еще один человек, идущий по улице.

Я накидываю капюшон куртки на голову. Смотрю на тротуар, пока иду к входу в бар, мой пульс хаотично бьется, ускоряя кровь в венах. Это чувство сильнее страсти к охоте.

Каждый день, когда я появляюсь на улице, может стать днем, когда он найдет меня.

Специальный агент Нельсон объявил о своем присутствии, вновь обещая схватить Ангела штата Мэн. По крайней мере, так утверждается в кратком выпуске новостей. После того, как в местном отделе ФБР произошла утечка и все узнали об обнаруженном ДНК, властям пришлось сделать официальное заявление.

По пятам за Нельсоном следует детектив Фостер, возникая, везде, куда направляется агент. Фостера немного сложнее отследить, поскольку он не появляется в СМИ с такой же частотой, как ФБР.

Я толкаю двери «Убежища», бара, который часто посещает Лоусон. Трудно не чувствовать себя непобедимым, когда все сотрудники правоохранительных органов штата Мэн ищут тебя. Вот он я, мальчики. Идите и схватите меня.

Но здесь нет копов. Только группа шумных ребят из колледжа, две проститутки, несколько бородатых байкеров в коже и одинокий бармен. Несколько бездомных крутятся у бара, тоже стремясь сбежать от своей повседневной жизни.

Эклектичная смесь сломленного, забитого и скучающего. Толпа, в которой легко остаться незамеченным. Именно здесь наша цель появляется каждую ночь, сбрасывая утомительные дни, как омертвевшую кожу.

Я нахожу место в кабинке в дальнем углу. Отсюда я могу видеть вход, бар, толпу и туалет. Заказываю пиво у единственной официантки.

– Конечно, малыш, – говорит она в надежде получить чаевые побольше, после чего уходит. Но ее остекленевшие, пустые глаза показывают, что она не испытывает ко мне никакого сексуального интереса.

Однако шумные парни из колледжа не так восприимчивы, и один из них хлопает ее по заднице, когда она проходит мимо их столика, зарабатывая неистовый смех друзей.

Она игнорирует их с отработанной апатией женщины, которая видела слишком много в свои годы. Я знаю этот тип. Ее жизнь полна никотина. Каждое достижение окрашено желтым оттенком разочарования.

Сцена вызывает воспоминания о моей матери.

Ее пустые голубые глаза, остекленевшие и отстраненные. Толстая рука отчима ударяет по ее бледной щеке. Это не плохое воспоминание. Просто воспоминание. Как и любое другое воспоминание из моего детства. Все они были похожи.

Она возвращается с моей выпивкой, и на этот раз я киваю ей с сочувствием. Я уверен, что у нашего прошлого есть кое-что общее. Судя по потемневшей коже под ее глазом, которая плохо скрыта косметикой, я делаю вывод, что у нее с моей матерью больше, чем одна общая черта.

Я потягиваю пиво. Я не часто пью – мне не нравится ощущение потери контроля. Но было бы слишком подозрительно сидеть здесь без напитка в руке?

Вот мой отец был пьяницей. Старик мог уговорить две бутылки виски за ночь. В конечном итоге это и отправило его в могилу. Болезнь печени. Кислый запах виски все еще вызывает у меня тошноту. Единственное воспоминание из детства, которое оказало на меня прямое и глубокое воздействие. Хотя я подозреваю, что Лондон категорически с этим не согласится.

Мои губы кривятся в улыбке, когда я смотрю на дверь, ожидая, что она войдет. Как будто я могу заставить ее материализоваться с помощью одной мысли. Я делаю еще глоток, просто чтобы почувствовать жжение. Это подходит уколу разочарования, которое я испытываю.

Лондон вернулась в родной город и борется с правительством, чтобы получить останки сестры. Я внимательно следил, когда она и мой бывший адвокат появлялись по телевизору, раскрывая темные секреты ее жизни. Отсматривал интервью с психологами, пытающимися объяснить загадку ее состояния. Даже слушал выступления нескольких неверующих, которые подвергали ее слова сомнению и пытались опорочить ее.

Также было начато расследование о местонахождении ее потерянной семьи. Как в одной большой гребаной мыльной опере. Это приносит телевидению хорошие рейтинги.

«Кто такая на самом деле Доктор Лондон Нобл?» – вопрошал один репортер во время передачи последних новостей.

Судя по всему, на самом деле она Лидия Прескотт.

Я провожу рукой по голове и откидываю капюшон. Сомнение – это гноящаяся язва. Вначале она маленькая, едва заметная, но вы знаете, что она есть. Чем больше вы прикасаетесь к ней, исследуете ее, теребите, тем больше она становится, пока не превращается в черную зияющую рану.

Лондон хорошо играет свою роль. Может быть, слишком хорошо. Она активно ищет информацию о своей прошлой жизни и помогает властям прочесать штат в поисках безумца, который похитил и пытал ее.

Все, что ей нужно сделать, это проехать час в сторону побережья.

Я здесь, детка.

Входная дверь распахивается, и заходит наш лаборант. Лоусон сегодня припозднился, и с усталым выражением лица направляется прямо к бару, чтобы заказать пиво. У него был беспокойный день.

Два ужасных убийства за одну неделю, и давление растет.

Я опускаю голову и смотрю в стакан. Местным в этом баре было бы наплевать на меня, но Лоусон работает в системе. Он знает мое описание. Он работает на местах преступления, которые ФБР связало со мной.

Так что мы ждем. И смотрим.

С каждым глотком пива Лоусон погружается в свою зону комфорта. Он уже выпил третий бокал – на один больше, чем обычно выпивает перед тем, как пойти домой.

Время от времени он бросает взгляд на двух женщин в конце комнаты. Он заходит сюда достаточно часто, чтобы знать, чем они зарабатывают на жизнь. С его страхом быть отвергнутым, снять проститутку – естественный шаг. Но его страх слишком велик – даже когда он допивает четвертое пиво, он не может набраться храбрости, чтобы подойти к ним.

Интересно, как он познакомился со своей женой?

Махнув рукой, он просит у бармена счет.

Я осушаю бокал и бросаю на стол щедрые чаевые. Не слишком щедрые – я не хочу, чтобы официантка присмотрелась ко мне больше, чем необходимо. Ее безразличие делает этот бар безопасным убежищем для нас. Для Лоусона и меня.

С этой мыслью на рану просыпается новая порция соли. Лондон – моя гавань. Подобно раку, это гноящееся сомнение распространяется все шире.

Если я хочу ускорить спектакль, мне нужны ответы. Сейчас же.

Пьяные мальчики из колледжа вступают в ссору с байкерами, и я пользуюсь шумихой, чтобы подкрасться к одной из проституток. Она уже выбрала парня на ночь, готовясь встретить его у входа, чтобы тайком вместе уйти.

– Ты должен предложить больше трехсот, сладкий, – говорит она мне, натягивая куртку. – В противном случае ночь у меня уже занята.

Я кладу ей в карман пачку наличных.

– Пятьсот. Пересчитай, если хочешь.

Она поворачивается ко мне, еще раз окидывая взглядом.

– Ты не выглядишь так, будто отчаянно нуждаешься в свидании.

– Это для моего друга. – Я киваю в сторону бара, где Лоусон оплачивает счет. – Он застенчивый.

Она медленно кивает.

– Ах. Тот парень. – Она снова с любопытством оглядывает меня. Она работает в этом баре, но никогда меня раньше не видела. Я не друг Лоусона.

Я кладу ей в карман еще одну пачку наличных.

– Еще двести, если не будешь меня упоминать. Он действительно застенчивый. Скажи ему, что это халява. – Я оглядываю бар. – Сначала убедитесь, что он выпил пива. – Я даю ей бутылку. – Поможет ему расслабиться.

Она проницательная девушка. Ей приходится быть такой. Она берет бутылку и быстро убирает ее под куртку.

– Это убьет его? – Она поднимает руку. – Знаешь что, малыш. Я не хочу знать. Только не показывайся здесь снова.

– Заметано. – Я благодарно киваю ей и иду к выходу.

Околачиваясь в переулке возле бара, ожидая, пока появится Лоусон, я обнаруживаю, что кайфую. Жаль, что здесь нет Лондон. Никто не может сломать разум так, как она. Я знаю, потому что видел ее в работе. Изучал ее технику на записях. Ища способы совместить наши методы.

Ларри был просто маленьким кусочком того, на что мы способны вместе.

Я замечаю, как Лоусон и проститутка выходят из бара, и выжидаю несколько секунд, прежде чем достать спрятанную спортивную сумку и последовать за ними. Они идут рука об руку, смеются. Опьянение Лоусона смягчает его страхи.

Я знаю, как вернуть их обратно.

В отличие от Лондон, я с легкостью смог отпустить свою прежнюю жизнь, словно гелиевый шарик. Он поднялся, воспарил, исчез. Закрылся солнцем. Я порвал все связи с мальчиком, рожденным в Хеллс Келлс.

Может быть, Лондон нашла ниточку к прошлой жизни, что была украдена у нее. Нить, которая свяжет события в ее жизни в одну веревку. Ей нравятся эти новые нити. Возможно, это ее мертвая сестра. Или богатые, респектабельные родители, которыми она теперь может гордиться, в отличие от человека, которого она убила, чтобы спастись от его порочного наследия.

Что ж, если моя прекрасная сирень снова станет жертвой своих ядовитых иллюзий, можно предпринять только одно действие – оторвать отравляющие лепестки.

Пора напомнить доктору Лондон Нобл, кто она такая.

Глава 40

ДИССОЦИАЦИЯ

ЛОНДОН

Два месяца назад я наблюдала, как власти выкапывают тела.

Девять разложившихся молодых женщин были эксгумированы из безжизненного сада и кукурузного поля за моим домом.

Я смотрела, как техника заехала во двор, и ее металлические когти врезались в землю. Мой задний двор превратился в кучи сухой грязи – земля давным-давно погибла. Я помню, как кашляла, задыхаясь от пыльного воздуха. Какая-то часть меня чувствовала стыд, гадая, вдыхаю ли я частицы мертвых девушек.

Затем я повела агента Нельсона и команду криминалистов в подвал, где обнаружила сорванный клевер, о котором никому не сказала. И стыд испарился.

Я знала, что Грейсон был там, чтобы избавиться от всех компрометирующих меня улик. То немногое, что они могли обнаружить, только подтвердит мою историю. Кровь отца все еще осталась на цементе. История, изложенная уликами, совпадала с моей.

Грейсон и я... мы были не вместе, но работали в тандеме. Наши движения синхронны и просчитаны, остальной мир не сможет за нами поспеть. Мы были превыше них. Мы были не вместе, но у меня никогда не было никого ближе, чем он.

Я смотрю на дом. Гнилой и разлагающийся. Окна заколочены досками, прибитыми к обшивке сайдинга. Я скрещиваю руки на груди, решив, что дом моего детства выглядит гораздо более заброшенным, чем тогда, когда я была здесь в последний раз. Тогда двор кишел криминалистами и сотрудниками правоохранительных органов. Федеральные агенты заполонили крошечный фермерский дом, как термиты, снующие повсюду.

Желтая лента с места преступления огораживает двор, простираясь по периметру. Сзади пустые могилы избороздили поле. Никто их не заполнит.

Лидии Прескотт здесь не место. В отличие от Лондон Нобл.

Я так долго и упорно боролась с этой связью, но кровь, пропитывающая эту землю, окрашивает мои кости. Плавает в моем мозгу. Это часть меня так же, как и Грейсон.

Мы связаны.

Я чувствую присутствие агента Нельсона еще до того, как он подходит достаточно близко, чтобы я его услышала.

– Ты всегда знаешь, где меня найти, – говорю я, не сводя глаз с дома.

– Незачем здесь оставаться, – говорит он, умело уклоняясь от моих обвинений. – Штат не отдаст останки Миа. Пока нет.

Я крепче сжимаю руки вокруг своего живота. Высокие сосны отбрасывают темную, четкую тень на дом, их ветви тянутся по небу, как тонкие паучьи лапки. Прямо как когда я была ребенком.

– Чего ты ищешь, Лондон?

Нельсон до сих пор называет меня этим именем. Они достаточно похоже, не правда ли? Лидия и Лондон. Я понимаю, как Малкольм мог его выбрать. Он всегда говорил мне, что мама назвала меня в честь своей любимой мыльной оперы.

Впервые мне стало интересно, кто похоронен в безымянной могиле на кладбище Мизе, которую я раньше навещала.

У меня никогда не было матери.

– Ничего, – наконец отвечаю я, отворачиваясь от дома. Нельсон смотрит на меня, прищурившись. – Пойдем.

Мы медленно возвращаемся к нашим машинам. К его стандартному внедорожнику, выданному ФБР, и моему арендованному седану. Что я искала? Ответ? Ключ? Еще один кусок головоломки?

Грейсон сюда не вернется.

Он мастер головоломок, и уже разгадал все секреты, принадлежащие этому месту. Не осталось ничего сокрытого, недосказанного.

– В детстве у меня были светлые волосы, – внезапно говорю я.

Агент бросает на меня настороженный взгляд.

– Я думаю, все дети светленькие. Не так ли?

Я вспоминаю свои окрашенные светлые волосы. Платиновый блонд. Я верила, что хотела этого – что умоляла об этом своего отца. Но, как и большинство воспоминаний, оно было искажено.

– Да, но мои были практически белыми. Он красил мне волосы, пока мне не исполнилось двенадцать. Думаю, к тому моменту он решил, что меня уже никто не узнает.

Тринадцать – возраст ответственности¹². Не помню, чтобы Малькольм был религиозным, но это мнение уже стало догмой в обществе. Считается, что человек становится взрослым, чтобы понимать, что хорошо, а что плохо.

Подобно древу познания, которое породило запретный плод, человек, который вырастил меня, готовился предложить мне знание, которое превратило бы меня в его глазах из ребенка в женщину. Он слишком привязался к маленькой девочке со светлыми волосами. Это не было эмоциональной привязанностью – Малькольм не был способен образовывать родительские узы. Это была имитация отношений. Психопат может научиться этому поведению, чтобы использовать его.

Особенно со своими жертвами.

Лидия испытывает эти отношения – эту связь – с сестрой, которую она никогда не знала. Лидия могла любить Миа. Лидия была бы способна на самую глубокую любовь.

Ей здесь не место.

Нельсон провожает меня до машины и кладет руку на крышу.

– Это не твоя вина.

Я смотрю на него. Уходя в его тень, чтобы заслонить заходящее солнце, я прислоняюсь к двери машины.

– С чего ты решила, будто я думаю, что это моя вина?

– Я работал над бесчисленным количеством дел, Лондон. И почти всегда в таких обстоятельствах жертва полагает, что она должна была знать. Они перебирают подробности своего прошлого, пытаясь понять, как они могли быть такими слепыми, когда ужасная правда внезапно становится кристально ясной.

Я качаю головой.

– Дело не в этом. – Не совсем. На каком-то уровне я знала – должна была знать. Я пытаюсь понять, почему я так долго ждала, чтобы что-то предпринять.

Могла ли я спасти Лидию, пока не стало слишком поздно?

Нельсон перебрасывает мои волосы через плечо. Он часто так делает. Потом он обычно уходит, но не сегодня. Может быть, дело в отдаленности от цивилизации или в том, что с этим местом связано так много эмоций, но внезапно он хватает меня за шею. Проводит большим пальцем по нижней губе, его взгляд прослеживает очертания моего рта.

Затем он наклоняется.

– Агент, – говорю я суровым тоном, называя его по должности, чтобы воззвать к его профессионализму.

Я поворачиваю голову в момент, когда он пытается меня поцеловать, и замечаю вспышку боли на его лице, прежде чем снова посмотреть на дом.

Он громко выдыхает, когда отпускает меня и отходит.

– Это было неуместно. – Признает он, но не извиняется.

– Именно, – соглашаюсь я. У этого фарса есть свои пределы.

Предполагалось, что я добуду у него информацию, используя его ресурсы, чтобы раскрыть личность убийцы-подражателя. Вместо этого я совсем запуталась. Погрузилась в свою собственную историю и боль.

Если Нельсон окажется бесполезным для достижения моей цели, то тогда пора наладить связь с кем-то более ценным.

Он пригвождает меня взглядом. Нельсон, как и большинство мужчин, плохо переносит отказ. Через несколько секунд боль трансформируется в гнев. Я его ранила.

– Мне пора, – говорю я, но он не двигается. Он не дает мне сесть в машину.

– Не так я это представлял, – говорит он. Расстегнув пуговицу костюма, он кладет руки на бедра. – Я достаточно проницателен, потому что это часть моей работы. И я заметил твой интерес, Лондон. Или ты просто пыталась отвлечь меня?

Когда адреналин упадет и у него будет время подумать, он почувствует раскаяние за свои действия – или, по крайней мере, должен почувствовать. Это раскаяние превратится в вину, а вина еще больше запутает его мысли обо мне. Если я скажу или сделаю что-нибудь, то это еще больше его спровоцирует, а потом заставит его чувствовать себя оправданным.

Я ничего не говорю и вытаскиваю из кармана ключи. Пытаюсь обойти его. Он стальной хваткой берет меня за предплечье, удерживая меня на месте.

Во мне вспыхивает тревога.

– Отпусти меня.

После короткого противостояния он убирает руки. Он поворачивается и запускает пятерню в волосы.

– Мне жаль. Я думал... не знаю.

Я ослабляю хватку на ключах. Я сжала в кулаке кольцо, три ключа были зажаты между пальцами, превращаясь в оружие. Если Нельсон это заметил, то не подал вида. Вставляю ключ и открываю дверь машины.

– Это было сложное дело, – говорю я. – Учитывая недавние убийства в Мэне, я не могу представить, под каким давлением ты находишься. Я прошу прощения, если каким-то образом ввела тебя в заблуждение.

Легкий смешок заставляет меня выпрямиться.

– Не надо применять на мне свои психологические штучки. – Он снова застегивает пиджак. – Я еще и мужчина. Не только федеральный агент.

Я сажусь в машину, удаляясь от него на безопасное расстояние.

– Влечение ко мне – прямой результат твоей одержимости поймать Грейсона.

Я начинаю закрывать дверь, но он ловит ее раньше.

– Что ты сказала?

У меня в ушах стучит пульс.

– Чувства, которые ты ко мне испытываешь, являются корреляцией…

– Ты назвала его Грейсоном.

Назвала, и теперь не могу пойти на попятную. Я встречаю острый взгляд агента Нельсона и задаюсь вопросом, кто кого тут водит за нос. Был ли его порыв мгновение назад истинным желанием или отрепетированным методом ослабления моей защиты? В любом случае ущерб нанесен.

– Он был моим пациентом, – поясняю я. – И я был потрясена... только что. – Слабое объяснение: кроткая, пугливая женщина против репрессивного мужчины. Но вроде работает.

Выражение лица Нельсона смягчается.

– Мне очень жаль, – снова говорит он, затем тяжело вздыхает. – Ты права. Дело в этом. И этот гребаный Фостер. – Он хмурится. – Прости.

– Все в порядке, – говорю я, позволяя ему воспользоваться предоставленной мной возможностью восстановить свое эго.

– Он постоянно путается под ногами. Думаю, это Фостер слил информацию про ДНК в прессу. – Он проводит рукой по лицу. – Судя по твоим наблюдениям, ты думаешь, он нормальный? Твоя оценка может помочь обеспечить запретительный судебный приказ, чтобы Фостер исчез с моего места преступления.

По правде говоря, в этот момент я нахожу, что поведение обоих мужчин граничит с одержимостью и, возможно, они уже свихнулись в этой погоне за Грейсоном. Но я говорю:

– Трудно правильно оценить кого-то, лишь случайно периодически сталкиваясь с ним, агент.

Он кивает, но продолжает.

– И ситуация с Салливаном обостряется. До сих пор убийства были разрозненными, похожими по своему характеру. Если он убивает так близко… – Он замолкает, затем смотрит на меня. – Он слишком близко к тебе.

– Я думала, ты сказал, что мне ничего не угрожает.

Он взвешивает свой ответ.

– Позволь мне отвезти тебя обратно.

Это первый раз, когда он заговорил со мной об убийствах в Рокленде. Агент мог беспокоиться обо мне, опасаясь, что Грейсон попытается меня увидеть… или того хуже. Или он становится подозрительным. Зная, что я его единственная реальная связь с Грейсоном, он не хочет, чтобы я исчезала из его поля зрения.

Я сжимаю руль одной рукой, а другой берусь за ручку двери.

– Мой самолет улетает меньше, чем через час. Думаю, для наших профессиональных отношений будет лучше, если я сяду в этот самолет.

Его взгляд упирается в то место, где раньше он заметил синяк на моей шее.

– Салливан пытался связаться с тобой?

Мое лицо выражает недоумение.

– Если бы пытался, то ты узнал бы об этом первым.

Некоторое время он изучает меня, а затем кивает.

– Я позабочусь о том, чтобы охрана была в аэропорту к твоему прилету.

– Спасибо, агент Нельсон.

Он закрывает дверь машины и смотрит, как я уезжаю. Я поглядываю в зеркало заднего вида и вижу, как он стоит, скрестив руки – грозный силуэт на мрачном фоне моего прошлого.

Я могла солгать ему. Я могла использовать свою привычную оговорку, используя пациентов как причину, по которой мне нужно быстро вернуться к работе. Наверное, мне следовало это сделать, позволив его эго полностью восстановиться.

Но нам с агентом Нельсоном пора перестать притворяться.

Он никогда не спрашивал меня напрямую о проверке на изнасилование после того, как меня доставили в больницу. Результаты были прикреплены в мой файл, и я уверена, что он их прочитал.

Результаты были неточные. Не было никаких доказательств, что Грейсон принудил меня к сексу, как и обратного.

В то время я думала, что агент просто пришел к выводу, что, основываясь на почерке Грейсона, такое поведение в отношении жертвы было не в его стиле. Это было крайне маловероятно, и поэтому проверка подтвердила мое заявление, что похититель не подвергал меня сексуальному насилию.

Но бывают такие моменты, как сейчас, когда я задаюсь вопросом, сомневается ли Нельсон в результатах? Возможно, он гадает, не свидетельствует ли моя оговорка, когда я назвала Грейсона по имени о близости с пациентом. Ни в малейшей степени вынужденной.

Я сворачиваю с шоссе на дорогу к аэропорту.

Но говоря правду, я врач. Эта проверка была провалена с самого начала. Не сложно сделать это, если знаешь как. К сожалению, агент Нельсон достаточно умен, чтобы прийти к такому же выводу.

Глава 41

ИЗМЕНЕНИЕ

ГРЕЙСОН

– Он весь твой, – Чарити засовывает руки в кожаную куртку и направляется к выходу из комнаты мотеля.

Я пять минут ждал внутри, пока Чарити – я сомневаюсь, что это ее настоящее имя – одевалась в ванной. Лоусон спит на кровати, его запястья связаны за спиной.

Недавно большинство мотелей перестали использовать изголовья с открытыми рамами. Меньше вероятность того, что вы войдете и обнаружите человека, привязанного к кровати или прикованного наручниками. Приходится импровизировать.

– Он все выпил? – спрашиваю я, прежде чем она открывает дверь.

– Да. До капли, – говорит она. – Номер снят на его имя. Удачи, сладкий. – Она уходит, а я запираю за ней дверь на цепочку.

Я стягиваю капюшон. Задергиваю шторы. Кладу горелку на стол и смотрю на время. Лоусон продержался полчаса, прежде чем потерял сознание.

Открыв небольшую спортивную сумку, я достаю скотч, стяжки и прочие инструменты. Надеваю перчатки, прежде чем натянуть на его лицо черную лыжную маску, отверстия для глаз и рта оказываются на затылке.

Он начинает просыпаться, когда я разрезаю галстук, которым Чарити связала его запястья. Я переворачиваю его и сковываю запястья стяжками, а потом быстро расправляюсь с остальным.

– Что происходит? – спрашивает Лоусон, вялый.

Он не под наркотиками. Сознание еще затуманено после ночной пьянки. Пиво, которое должно была дать ему Чарити, содержало очень важный компонент, необходимый для следующего представления. И судя по палатке из простыней, она сказала правду.

– Заткнись, – говорю я ему. – Твои запястья связаны для твоей же безопасности. Если ты двинешься, попытаешься сбежать, стяжка вокруг члена окажется туго стянутой. Чем больше ты двигаешься или сопротивляешься, тем туже она будет. – Я отступаю на несколько шагов. – Ты понял идею.

Бунтовать – в нашей природе. Лоусон паникует, пытается освободить запястья и воет, когда давление пластиковой стяжки на его члене усиливается.

– Ты сможешь выбраться через несколько часов, – говорю я. – Когда закончится действие Виагры. – Я выбрасываю пивную бутылку в мусорное ведро. – А пока мне нужны ответы.

Он начинает кричать, и я прижимаю кончик лезвия к его горлу.

– Есть еще один способ закончить все быстрее. – Я надавливаю кончиком ровно настолько, чтобы пролить кровь, чтобы он понял серьёзность моих намерений.

– Какого хрена…? – Лоусон все еще был в панике, но, по крайней мере, перестал дергаться. Прогресс.

Жду, пока он успокоится. Затем сажусь напротив кровати.

– Чего вы от меня хотите? – Спрашивает он.

Это правильный вопрос. Это не лучшая моя ловушка, но иногда дешево и сердито – лучший вариант. Скромная ловушка, подходящая к преступлению. Я уверен, что его жена, сидящая дома с новорожденным, со мной согласится.

Лоусон не может знать, кто я. Информация, которая мне нужна, может выдать мою личность. Даже невнимательный техник может собрать все детали воедино. Я мог бы просто убить его, когда закончу, но тогда останется тело. Еще одно грязное убийство.

Кроме того, я стараюсь приберечь настоящее развлечение для более крупной рыбы.

– Один мой друг пропал, – начинаю я. – Полиция не разглашает информацию о последнем убийстве. Мне нужно знать, является ли эта жертва моим другом. – Я делаю паузу. – Он должен мне денег.

Лоусон тяжело дышит через маску.

– И это все?

– Много денег, – добавляю я.

– Жертву зовут Кристиан Зинковски. А теперь отпустите меня.

– Как прискорбно, – говорю я, вставая. – Это действительно мой друг. – Я стою у изножья кровати. – Мне нужно знать, кто его убил.

Он колеблется, прежде чем сказать:

– У меня нет этой информации.

– А я думаю, что есть. – Я пинаю кровать, заставляя матрас подпрыгнуть. Лоусон матерится, каждое движение заставляет его вздрагивать.

– Ты расскажешь мне все, что знаешь о Кристиане Зинковски и месте преступления. Я знаю, что расскажешь, потому что, несмотря на все, что ты натворил сегодня вечером, ты не хочешь, чтобы твоя семья пострадала. Чарити любит собирать фотогалерею своих клиентов. У нее не очень хорошая память. Ей нравится вести журнал имен и фетишей. Что им нравится. А что нет. – Я наклоняюсь к его уху. – А иногда, когда клиент особенно сильно ей не нравится, она любит рассылать копии его семье. На работу. Удивительно, как с помощью современных технологий легко добраться до нужных людей одним нажатием кнопки. Это как взорвать бомбу, только взрываются жизни.

После этого Майкл Лоусон рассказывает мне все, что знает.

Я записываю разговор на телефон, а когда он заканчивает, собираю свое оборудование, оставляя его привязанным к кровати с закрытым лицом.

– Вы так и бросите меня здесь? – спрашивает он, в его голосе слышна паника.

Я останавливаюсь у двери, снова задаваясь вопросом, стоит ли мне просто убить его. Я не люблю оставлять дела незавершенными. Это небрежно. Я смотрю на кровать, где он замер все еще в той же позе. Спина упирается в изголовье. Запястья привязаны к члену.

С другой стороны, кому он, черт возьми, скажет?

– Теперь можешь кричать о помощи, – говорю я, приоткрывая дверь. – Или можешь подождать несколько часов, когда твой обмякший член выскользнет из стяжки. Выбор за тобой.

Я жду у открытой двери, чтобы посмотреть, какое решение он примет. Этот выбор важнее, чем он думает. Один крик положит конец его жизни.

Он не шевелится и не говорит ни слова. Возможно, он умнее, чем среднестатистический бюджетник.

– Подумай о бабушке и бейсболе, – говорю я и закрываю дверь.

Я еще ненадолго остаюсь у дверей, просто чтобы убедиться. Лоусон молчит и я пересекаю парковку.

Может быть, я становлюсь мягче. До встречи с Лондон я бы не оставил Лоусона в живых.

Я понимаю, что такое любовь: эмоция, чувство. Это химические вещества в мозге – те же химические вещества, которые определяют личность и расстройства. В определенном возрасте изменить то, кем мы являемся и как мы себя ведем, практически невозможно.

Но если происходит что-то значительное – изменение химии, впервые испытываемые эмоции – повлияет ли это на химический состав мозга? Изменило бы это человека, его расстройство?

Люди выходят из комы. Люди, которые никогда не прибегали к насилию, внезапно совершают убийство. А психопаты впервые испытывают любовь.

Куда, черт возьми, катится этот мир?

Полагаю, эти вопросы нужно задать психологу.

К счастью, я знаю одного. И очень близко.

Глава 42

ЗАВИСИМОСТЬ

ЛОНДОН

Гудение аквариума заполняет мой офис. Отсутствие шума из зала ожидания делает обычно незаметный звук оглушающим в слишком тихой комнате. Я откидываюсь в кресло, закрываю глаза, позволяя жужжанию успокоить разум. Пациенты ушли. День закончен.

После напряженного утра я успешно сбежала от офицеров, присланных агентом Нельсоном, чтобы встретить меня в аэропорту. Два агента ФБР, которые иногда его сопровождают. Я знаю, они всегда наблюдают. Они перешли от попыток быть вежливо незаметными к абсолютной назойливости. Они зависают в вестибюле здания, возле стойки регистрации. Один даже пытался сегодня разбить лагерь в моем офисе.

К счастью, агентов вызвали в Рокленд для более важных дел, чем защищать меня. Судя по всему, в бюджет ФБР не включены расходы на «нянек». Кроме того, их расходы так урезали, что агент Нельсон вынужден возвращаться в штат Мэн на машине, а не на самолете. Это может быть моим единственным шансом связаться с Грейсоном.

Возможно, в этом и был замысел агента Нельсона. После того, что произошло между нами, в Холлоузе, я мало верю, что он хоть сколько-то мне доверяет. Так что есть шанс, что его милые агенты все еще прячутся и наблюдают.

Я могу пойти сейчас. Прямо сейчас. Замаскироваться как в «Синем клевере». Надеюсь, что Грейсон почувствует мою потребность…

Или я могла бы быть терпеливой. Поверить, что мы с Грейсоном все еще работаем в тандеме.

Но так ли это?

С тех пор, как я узнала о Лидии, на меня, словно прозрачная вуаль, опустилась своего рода отчужденность, чувство отстраненности от Грейсона, которое меня пугает. Чем больше я думаю о девушке – о женщине – которой я могла бы быть, тем больше я позволяю себе видеть ее глазами и чувствовать ее сердцем.

Я очарована, и я напугана.

Я до боли затягиваю нитку вокруг указательного пальца. Это снимает часть давления в голове, и я качаюсь на стуле назад и вперед, глядя в окно с видом на центр города.

Прежде чем я смогу приступить к осуществлению своего плана, мне нужно подтверждение. Это разумно. Я не какая-то влюбленная девчонка, переживающая из-за паузы в общении с парнем. Я страдаю от ломки. Как и любой наркотик, вожделение-секс-любовь закачивает в мозг эндорфины. И когда эти эндорфины поступают реже, желание может быть таким же сильным, как тяга к дозе героина.

Я пристрастилась к Грейсону и к тому, как он заставляет меня чувствовать.

И все же так же сильно я его боюсь.

Это нездорово, но нет такого понятия, как «здоровые отношения». Любое взаимодействие с другим человеком, которое изменяет химические вещества в мозгу, будет рискованным. Когда мы состоим в романтических отношениях, наше поведение меняется. Это научно доказано.

Любовь – та всепоглощающая любовь, о которой сочиняют сонеты, – это недолговечное чувство.

Такую любовь невозможно поддерживать. Это дикое и страстное чувство, которое пожирает вас, как лесной пожар, пылает все сильнее и бушует, пока не наступает момент, когда единственное, что ему остается – это угаснуть. Таковы мы с Грейсоном: лесной пожар. Мы будем жечь друг друга, пока наши ресурсы не иссякнут.

Такая любовь также ослепляет.

До Грейсона доверие было образной идеей. Достигаемой только в том случае, если человек ослеплен эмоциями. Вы не можете подвергать сомнению то, чего не видите – то, о существовании чего не знаете.

Я кладу ниточку в карман и поворачиваюсь к столу. Решение принято. Я беру трубку офисного телефона, чтобы перезвонить в ответ на сообщение Лейси, отправленное несколько часов назад.

Доверие.

«Оно придет со временем», – сказал Грейсон. Я двигаюсь, он движется. Мы – тень друг друга, спаянная друг с другом болью, удовольствием и гедонистической болезнью, которая соперничает даже с величайшими бандами серийных убийц.

Мы дуэт – мы принадлежим друг другу. Одно не может существовать без другого.

Отлично. Я могу это принять. Но я хочу принять это с широко открытыми глазами.

Оператор переводит меня в отдел судебно–медицинской экспертизы, и, прежде чем я успеваю повесить трубку, сомневаясь в себе, на линии раздается уверенный голос Кэлвина.

– Привет, Лондон. Ты же знаешь, что присылаешь мне самые интересные штучки?

Это правда. Например, свиная кровь, которой меня облили после суда. Кэлвин – мое доверенное лицо в местной лаборатории. Он берет дополнительную работу за отдельную плату. Его официальная зарплата едва покрывает аренду.

– Кто-то же должен подкидывать тебе работы, – говорю я, открывая ящик стола. Я вытаскиваю пузырек, который держу взаперти. – В остальном этот город довольно скучный.

– Ну, ты об этом позаботишься, не так ли?

После минуты банального разговора Кэлвин переходит к делу.

– Генеалогия – не моя специальность, но я могу нацарапать для тебя отчет по образцу, который ты прислала на прошлой неделе. Ты сейчас за компьютером?

Я открываю ноутбук.

– Безопасно отправлять такое по интернету?

– Обычного хакера бояться не стоит. Если это то, чего ты опасаешься. ФБР? Возможно, стоит.

Секунду я колеблюсь, но потом решаюсь:

– Отправляй.

Моя квартира находится под наблюдением. Единственное безопасное и надежное место, где я могу хранить результаты своих исследований по Грейсону – это на работе. Эти стены охраняются условиями конфиденциальности врача и пациента. ФБР может отслеживать мои данные и получать к ним доступ, но не может их использовать. Не против меня или Грейсона.

Я поднимаю пузырек. Стекло охраняет несколько темно-коричневых волосков. Я закрываю глаза и вспоминаю момент, когда Грейсон вошел в меня, и я схватила его за волосы, выдернув несколько волосков.

Я обернула их вокруг пальца, для сохранности переплетя с ниткой.

Подавляя воспоминания, нажимаю «открыть».

– На что я смотрю?

Кэлвин изложил основы: группа крови, наследственность, ближайшие родственники. Затем он говорит:

– Но я подумал, что ты ищешь что-то более интересное. Учитывая наследственность, я пробил ДНК через международную базу данных и попал в точку. Выбился родственник, имеющий довольно большой список обвинений в преступлениях против детей.

Я нахожу имя в отчете.

– Шейн Салливан. – По мере прочтения мне становится дурно.

– Судя по всему, его разыскивали по обвинению в торговле детьми в целях сексуальной эксплуатации. Но когда власти, наконец, настигли его, он и его жена были найдены мертвыми. Жестоко убитыми. Нарезанными на кусочки. Довольно отвратительно, а?

В полицейском протоколе, приложенном к документу, говорится, что их смерть была неестественной. Грубое сконструированное приспособление с маятником использовалось, чтобы «порезать» их тела. Перечитывая описание, я понимаю, что это приспособление могло быть чем-то большим, чем инструмент для убийства и нанесения увечий. Возможно, он был разработан для получения ответов. Чтобы решить загадку... и неудача привела к их расчленению.

На месте преступления в одной из больших теплиц был обнаружен паззл, сделанный вручную из щепок. Изображения и слова, нацарапанные на кусочках мозаики, никак не помогли властям в поисках убийцы. У дуэта было много сомнительных связей, местная полиция пришла к выводу, что какая-то криминальная сделка пошла не так, как надо. Дело было закрыто.

Что ты пытался разгадать, Грейсон?

– Спасибо, Кэлвин. Это хорошая информация. О, еще кое-что. Там говорится, как умерла его мать? Я не вижу свидетельства о смерти в документах.

– Это потому, что его нет, – говорит он. – Она еще жива.

Холодный страх пробежался по коже.

– Хорошо. Спасибо, – выдавливаю я и кладу трубку.

Прежде чем сорваться, я прохожу через офис и открываю шкаф для хранения документов, где храню конфиденциальные сведения о пациентах. Я достаю файл Грейсона и несу его к столу.

Было бы проще запустить поиск на компьютере, но неразумно. Чисто технически данные в папке были собраны не под запись. Я выключила камеру, но оставила диктофон. Я неэтична. Я давно это установила. Я прокручиваю даты вниз, ища, в частности, одну сессию.

«Моя мама любила смотреть. Но мы не будем об этом говорить. Вы не готовы.»

Заявление, которое сделал Грейсон, когда я спросил его о матери. Но на какую мать он ссылался? Биологическую или женщину, которая держала его в плену?

Читая отчет, сравнивая с сеансами Грейсона, я прихожу к ужасному выводу. Все дети были проданы семейной паре родственниками.

Грейсона не похитили. Кто-то продал его.

Единственный вероятный подозреваемый – его собственная мать.

В животе появляется сосущее чувство.

Он убил своих кровных родственников, чтобы сбежать из ада, в котором не должен страдать ни один ребенок. И все же он не вернулся к матери после освобождения. Он сбежал из Ирландии, оставив ее в живых. Она не подверглась его мести.

Почему?

Я распечатываю отчет, выделяя и подчеркивая области, представляющие интерес для дальнейшего исследования, а затем прикрепляю новый материал к своей личной пробковой доске, спрятанной под картиной Дали. Грейсон изучал меня почти год до нашей официальной встречи. Справедливо, что и я немного покопаюсь в его прошлом.

Есть причина, по которой он отказывается давать мне ответы.

Я хочу их знать.

Не только из-за любопытства. Это способ сохранить статус-кво.

Грейсон одновременно освободил меня и избавил меня от моего прошлого. Я не уверена, считает ли он, что я могу сделать то же самое для него… или он решил, что я уже это сделала.

Его импульсы не изменились. Изменилось то, как он их реализует. Его расстройство переросло в командную динамику, а это требует доверия. То, чего его лишили в раннем возрасте. Лишил человек, которому он должен был доверять больше всего в мире.

Его собственная мать продала его дьяволу.

Я возвращаю картину на стену и открываю нижний ящик картотеки. Записи сеансов с пациентами организованы по имени, дате и диагнозу.

Когда я впервые приехала домой после того, как жертв моего отца подняли на свет, офис был моим главным пунктом назначения. А конкретно этот ящик. Ящик, где видеозаписи умерших пациентов ждали подтверждения моей халатности.

Я запустила видео своего последнего сеанса с Томом Мерсером и, затаив дыхание, ждала событий, которые, как я знала, должны были вот-вот произойти. Альтернативные воспоминания, которые я создала, были стерты, пока я находилась запертой в клетке Грейсона. Но этого было недостаточно. Нужно было увидеть это собственными глазами. Услышать своими ушами. Пережить эти сеансы, на этот раз не введённая в заблуждение собственным разумом.

Полагаю, это что-то сродни болезненному пробуждению.

Вот только улики – единственные реальные доказательства моего преступления – были стерты.

Кассеты были пусты.

В то время я предположила, что сделала это сама, своего рода контрмеры против обыска, принятые, чтобы защитить себя. В моей памяти все еще были дыры. Пробелы. Не все восстановилось. Логично, что я скрыла доказательства своего преступления даже от себя.

Я проверяю записи раз в неделю. Просто чтобы убедиться. Не доверять собственному разуму – страшная вещь.

Экран телевизора мерцает.

Я вытаскиваю кассету и возвращаю в картотечный шкаф, давление в висках ослабевает, но лишь незначительно. Запись все еще существует.

Доверять.

У Грейсона есть запись моего признания. Оно выбито под давлением, и вряд ли власти сочтут его подлинным. Оно могло быть поддельным или вырвано с помощью манипуляцией. Мой адвокат мог разработать сильную линию защиты. И все же меня беспокоит само существование этой записи.

У любого партнерства серийных убийц есть общий недостаток: самодовольство. Один или оба становятся слишком беспечными. Эта беспечность рождается не на доверии, она порождается властью.

Один доминирует над другим. Доверие эксплуатируется.

Все всегда сводится к власти и контролю.

У Грейсона есть кое-что на меня, что ставит его в позицию власти. И, должна признаться, что испытываю проблемы с доверием в наших отношениях.

Лидия никогда бы не вступила в такие отношения.

Я прижимаю ладони к поверхности стола, позволяя ей охладить меня. Отпечатки рук остаются на дереве, когда я собираюсь. Это была тяжелая неделя.

Я запираю стол, чтобы убедиться, что все в безопасности, прежде чем уйти.

Звук настигает меня возле двери, и я останавливаюсь. Дыхание звучит слишком громко в замкнутом пространстве. Затем дверь открывается.

Глава 43

МЕСТО, ГДЕ ТЕБЕ НАДО БЫТЬ

ГРЕЙСОН

Выражение ее лица стоит риска. Я вхожу в офис Лондон и тихонько закрываю за собой дверь. Приглушенный щелчок эхом разносится в помещении, запечатывая нас внутри.

– Привет, док.

Она разжимает кулаки.

– Господи, Грейсон. Что ты здесь делаешь? Ты…

– Сошел с ума? – Заканчиваю я.

Она роняет сумочку на стол.

– За мной наблюдают. Ты ведешь себя безрассудно. Если бы ты был моим пациентом...

– Я все еще...

– …я бы предположила, что ты деградируешь. Что у тебя появляются признаки неуравновешенности. И да, возможно, немного безумия. – Она закусывает нижнюю губу. – И ты не мой пациент.

– Кто я тогда? – Я пересекаю кабинет, подходя достаточно близко, чтобы почувствовать запах ее геля для душа с сиренью. И нотки лаванды в волосах.

Она заметно дрожит, когда смотрит на меня.

– Опасность.

Ее волосы распущены, беспорядочно ниспадают на плечи. Именно так, как мне нравится – она, словно, знала, что я приду. Я убираю прядку ей за ухо, наклоняюсь и шепчу:

– А ты парадокс.

Между нами возникает напряжение, и она физически реагирует на мою близость, мое прикосновение. Воздух наэлектризован. Я чувствую, как прерывается ее дыхание, оно толчками ласкает мою кожу. Я медленно снимаю с нее очки и кладу их на стол, теперь смотря ей прямо в глаза.

– Кроме того, – говорю я, отступая назад и беря ее за руку. – По общему мнению, это самое безопасное место. – Я веду ее в приемную, и она мне позволяет. Провожу пальцем по аквариуму, подмигивая ей. – Хорошие воспоминания.

До того, как она успевает среагировать, я прижимаю ее к стеклу и хватаю за талию. В комнатах темно, но она освещена отблеском аквариумной воды. Я приближаюсь к ее рту, наблюдая, как она морщится, словно ей больно. Та же самая огненная боль опаляет мое тело. Даже предвкушение прикосновения к ее коже обжигает.

Самый лучший вид предвкушения.

– Парадокс – это не совсем комплимент, – говорит она тихим хриплым голосом.

Касаясь ее губ, я нахожу ее взгляд.

– Не для того, кто любит головоломки. – Я касаюсь ее губами в нежном поддразнивании. – Ты моя любимая головоломка, Лондон.

Ее руки ищут меня, ногти впиваются в ткань рубашки. Как будто она так же отчаянно хочет, чтобы огонь опалил ее.

– Это не игра.

Я провожу руками по ее тонкой талии, касаюсь груди, и наконец, достигаю шеи, скольжу ладонями ей на затылок и запрокидываю голову назад, лаская большими пальцами линию подбородка. Она идеально мне подходит.

– Иногда я забываю, что ты любишь, когда твоих пациентов легко контролировать, – замечаю я. – Полагаю, это касается и мужчин.

Жар приливает к ее щекам.

– Поведение, связанное с поиском острых ощущений, тебе не свойственно. Тебя поймают. – Ее глаза вспыхивают. – Снова.

Мои губы изгибаются в улыбке.

– Откуда ты знаешь, что в прошлый раз я не позволил себя поймать?

Ее взгляд скользит по моему лицу, когда она пытается разглядеть правду.

– А это так?

Я медленно качаю головой.

– Мне долгое время удавалось избегать стражей правопорядка.

– Грейсон… – Она пытается оттолкнуть меня, но движения нерешительны. – ФБР может появиться здесь в любое время. Тогда уже я буду в опасности.

Я смотрю на напряженное выражение ее лица. Она говорит всерьез. Она боится за меня. Я нежно ласкаю ее щеку.

– Тогда давай устроим им представление.

В ее глазах вспыхивают искры неповиновения. Доктор Лондон не любит отступать.

– Я вижу тебя, – шепчу я ей в губы. – Я почувствовал твою боль на расстоянии долбанных миль. Я знаю, что тебе нужно. – Я захватываю ее рот, соединяя наши губы вместе. Я заглушаю мир и его угрозы – страх, боль – одним поцелуем.

Она единственное, что успокаивает мои темные желания. Спокойный тростник среди моего шторма.

Лондон целует меня в ответ с жестким требованием, от которого у меня остаются синяки. Наслаждение циркулирует в венах, и я жажду большего. Никто никому не дает – только берет. Мы пожираем друг друга.

Я прижимаю ее запястья к стеклу, лишая ее контроля. Она любит это и ненавидит. Так же как она ненавидит любить меня – но я ее собственное порочное желание, потребность движет ее действиями вопреки суждениям.

Она кусает меня и пускает кровь. Это действие пробуждает мое желание, наполняя вены жидким пламенем. Рецепторы боли и удовольствия борются за доминирование. В поисках воздуха она отворачивается, прерывая поцелуй.

– Стой, – говорит она, тяжело дыша. – Ты должен идти.

В мгновение ока меня охватывает злость, обжигая так же жарко, как желание.

– Это говорит Лондон или Лидия?

Ее горящий взгляд подобен моему огню, но тело становится как лед. Она высвобождает запястья и отталкивает меня в сторону. Потеря ее прикосновения ощущается сродни агонии.

Она входит в темный кабинет, скрещивает руки на груди.

– Где ты достал форму?

Как иронично. Добрый доктор избегает отвечать на вопрос.

Я прислоняюсь к стене, следя, как она включает лампу.

– Охранники оставляют их на ночь в шкафчиках, – говорю я и начинаю расстегивать рубашку. – Подумал, что никто не будет задавать вопросы офицеру службы безопасности, шатающемуся по зданию. – Я стягиваю форменную рубашку и бросаю ее на письменный стол, затем вытаскиваю белую футболку из брюк. – Но, на самом деле, ты не это хочешь знать.

Она смотрит на меня с серьезным выражением лица.

– Если учитывать последний раз, когда ты украл форму? Нет, не это. Я хочу знать, пострадал ли кто-нибудь в моем здании.

– Тебя действительно это беспокоит? Или ты боишься, что это убийство могут связать с тобой?

Она делает глубокий вдох.

– Ты знаешь, что это было бы неразумно.

Конечно, она права. Мое поведение сродни поведению пещерного человека. Я мог бы выхватить член и пометить территорию, и это бы ее не удивило. Она оценивает меня, ожидая следующего моего шага.

Я иду к ней.

– Я никому не причинил вреда. – Это не ложь. Лоусон все еще жив и невредим.

Она кивает.

– Ты должен придумать способ предупреждать меня. Дать знать… – Она замолкает с разочарованным вздохом. – Это нечестно, что ты всегда знаешь, где я нахожусь, а я понятия не имею, где ты.

Я не успеваю дотянуться до нее. Вот он, источник ее гнева. Это вызывает кривую улыбку на моем лице.

– Быть в бегах утомительно. Вдобавок к скучному роману. – Я отодвигаю кресло для пациента и пинаю коврик, обнажая напольные наручники. – Ты хочешь, чтобы я присел? Чтобы ты смогла покопаться у меня в голове. Дай своей докторской натуре оторваться.

Она не удивлена.

– Я просто была бы благодарна за небольшое предупреждение, Грейсон. Я не люблю сюрпризы.

Я приподнимаю бровь.

– Как те, что преподносит наш дружок-агент? Он так хорошо себя ведет, не правда ли?

Я почти чувствую, как у нее волосы встают дыбом.

– Ты настроен враждебно, – обвиняет она.

– Мне скучно, Лондон. Есть разница. – Я сажусь в кресле. – Бьюсь об заклад, у тебя здесь где-то есть запасные цепи и наручники.

Она подходит ближе.

– Ты так сильно мне доверяешь? И позволишь мне заковать тебя... лишить тебя возможности сбежать?

– Я доверяю твоим суждениям.

В комнате становится тихо. Лондон проводит ладонями по юбке, разглаживая воображаемые складки.

– Ты бы в любом случае взломал замок, – говорит она. – Кстати, где ты этому научился?

Я улыбаюсь ей, избегая ответа на вопрос.

– Когда я был в наручниках, ты чувствовал себя комфортнее. Может быть, это та искра, которой нам не хватает. Разве ты не чувствуешь это в последнее время? Что что-то не так?

– Ты завидуешь агенту Нельсону? – Прямо спрашивает она, меняя тему. Никаких танцев с бубном, когда место занимает профессионал.

– Он одержим, – говорю я. – Я не могу ревновать. Я сочувствую… Нет, это неправильно. Мне его жаль.

Ничто не сравнится с тем экстазом, который я испытываю с Лондон. Если честно, это плохая попытка заполнить пустоту. Когда вы взлетаете так высоко, последующее падение оставляет зияющую дыру, и эту зависимость гораздо труднее утолить.

Я слишком хорошо понимаю побуждения Нельсона. Сводящая с ума потребность увидеть ее... услышать ее голос... спланировать момент встречи. Мне его очень жаль.

Кипящий взгляд Лондон обжигает мою кожу.

– Его разум, вероятно, уже превратился в игрушку для жевания. – Я провожу ладонями по кожаным подлокотникам, наслаждаясь свободой, которую никогда не испытывал здесь раньше.

– Я бы не узнала, – говорит она, обращая на себя мое внимание. – Я не оценивала его.

Я хмурюсь.

– Ты настоящий чертов парадокс.

– Я не играю с тобой в игры, Грейсон.

– И все же ты умираешь от желания узнать.

Между нами разгорается борьба силы воли. Она уступает первой.

– Отлично. Тогда скажи мне, почему.

– Из-за твоего желания принять Лидию. – Я тоже могу быть упрямым. – Стать этой лучшей версией тебя, которая, по твоему мнению, была украдена. Не отрицай этого. Не забывай, что я хорошо тебя знаю.

Она мгновенно возводит защитные стены. Она защищает Лидию от мира Лондон, что означает скрывать от меня эту часть себя.

Опасность.

Она сама так сказала. Я представляю угрозу для этой хрупкой части ее личности, которую она отчаянно хочет защитить. Как не смогла защитить себя или свою сестру. Психология – это маленькая гадкая головоломка.

– Ничего подобного, – наконец говорит она. – Лидия Прескотт не была бы здесь сейчас. Она бы не была с тобой. Здесь только я.

Я внимательно изучаю ее. Насколько опасна для нас Лидия?

– Думаю, что смог бы соблазнить Лидию, – говорю я.

– Какая дерзость с твоей стороны. – Лондон качает головой. – Это вызов?

– Ты же знаешь, как я люблю вызовы.

Она ищет в кармане костюма ниточку.

– Я не позволю тебе превратить это в грязную игру, – говорит она, наматывая черную нить на палец.

– Для меня это не игра. – Я продвигаюсь вперед. – Кому еще ты можешь довериться?

Что-то вспыхивает в ее глазах, когда она смотрит на меня.

– Ты хочешь… что? Провести сеанс психоанализа? Поработать над моими чувствами?

Я киваю на стул напротив меня. Ее стул.

Она глубоко вздыхает.

– Ты умен, Грейсон. Наверное, ты запомнил все расстройства, которые упоминаются в книгах, но вряд ли ты достаточно квалифицирован.

– И ты мне не доверяешь, – заканчиваю я. – Во всяком случае, не свои мысли.

Она пожимает плечами.

– Можно утверждать, что дело не столько в недоверии к тебе, сколько в том, что я манипулировала своими пациентами, что привело к моему недоверию ко всем.

– Это уже начало. – Я снова киваю на ее стул.

– У нас нет на это времени. – Она трет лоб.

– Это влияет на тебя, поэтому мы найдем время.

Проходят секунды, пока она обдумывает варианты, затем она отодвигает стул к желтой линии. Я не прикован и не представляю для нее физической опасности. Тем не менее, она мысленно отдаляется от меня в свою безопасную зону.

– Расскажи мне о Лидии. – Это самое простое начало.

Ее взгляд останавливается на мне.

– Лидия бы никогда не предала своих пациентов.

Я слегка улыбаюсь, призывая ее продолжать.

– Лидия бы никогда не забыла своих родителей. Она бы никогда не стала лгать властям или помогать преступникам. Особенно убийцам. – Ауч. – Лидия никогда бы не была возбуждена в такой ситуации, как эта.

Ее слова пересекают пространство между нами и захватывают меня. Я вцепляюсь пальцами в подлокотник, сохраняя контроль. Лондон – мастер, когда дело касается психологической войны. Она знает, как отвлечь меня, но я нее ее доктор.

Я ее проводник.

– А что бы сделала Лидия? – Продолжаю я.

Она насмешливо выдыхает.

– Я не знаю.

– Что ты чувствуешь, когда думаешь о Лидии?

– Отстраненность. Словно я сама не своя. Думаю, я испытываю легкую форму деперсонализации, вызванную сильной тревожностью. – Она цепляется за нитку. – Некоторая форма диссоциации.

– Как ты справляешься с тревогой?

У нее сбивается дыхание.

– Я погружаюсь в работу. В дела пациентов.

– Отвлечение?

Она качает головой.

– Нет… форма терапии. Способ сохранить контроль. – Нитка оказывается так туго намотанной на палец, что его кончик белеет.

Я внимательно изучаю ее, позволяя взгляду неспешно блуждать по ее скромно скрещенным лодыжкам, ногам, телу. Она напряжена – она способна почувствовать моя взгляд, словно агрессивное прикосновение.

– Кто больше чувствует, что теряет контроль? – Спрашиваю я. – Лидия или Лондон?

Она встречается со мной взглядом.

– Прямо сейчас, Лидия. Она бы так не открылась.

– Не мне, – завершаю я ее мысль. Я сажусь, провожу рукой по предплечью, привлекая ее взгляд к чернилам и шрамам. Я даже позволяю проявиться своему акценту. – Что Лидия чувствует насчет меня?

– Грейсон… – Она снова касается лба, создавая барьер. – Я знаю, что ты пытаешься сделать.

– Отвечай.

Ее взгляд останавливается на мне.

– Если бы я никогда не стала тем, кем стала, мне было бы страшно. Тревожно. Но больше всего… любопытно.

Улыбка скользит по губам.

– Я и правда пробуждаю у хороших девочек любопытство. Это приманка. Этот неопределенный талант, который есть у нас обоих. Что привлекает добычу к хищнику.

Ее дыхание учащается.

– Для тебя Лидия была бы всего лишь добычей.

– Ты недостаточно ей доверяешь. Она сильнее, чем ты думаешь. Раздвинь ноги.

Застигнутая врасплох, она смотрит на меня убийственным взглядом.

– Это неэтично.

Я подвигаю стул вперед и, сажусь обратно, раздвигая ее лодыжки.

– Шире.

Ее грудь быстро поднимается и опускается, дыхание затруднено. Со сдержанностью, которая мне неподвластна, Лондон небрежно приподнимает юбку и раздвигает колени.

– Еще шире, – говорю я хриплым голосом.

Она раздвигает бедра, пока ее колени не касаются подлокотников.

Я облизываю губы, бесстыдно исследуя взглядом каждый дюйм ее обнаженной кожи.

– Я хочу говорить только с Лидией.

Напряжение похоти потрескивает в воздухе. Ее раскрытая позиция делает каждое мое слово провокативным, эротическим. Вызывая эмоции, которые Лондон пытается подавить.

– Недавно, – говорю я, – я провел важную встречу с человеком, который работает на месте преступления в Рокленде.

Ее глаза расширяются.

– Грейсон, что…?

– Слушай, – перебиваю я ее. – Я сейчас разговариваю с Лидией. Она бы никогда меня не перебила, правда?

Мне нравится это «никогда бы не» игра. Очень полезная.

Она с трудом сглатывает.

– Никаких манипуляций, – говорит она.

– Я никогда не причиню тебе вреда. – Я слишком восхищаюсь интеллектом Лондон, чтобы пытаться так ее обмануть. – Я просто хочу познакомиться с Лидией. Понять эту сторону тебя. Для меня это важно.

Она кивает.

– Снимай пиджак.

На этот раз она подчиняется без сопротивления. Она снимает пиджак и накидывает его на спинку стула.

– Второе убийство в Рокленде помогло сузить круг подозреваемых, – говорю я.

Она быстро моргает.

– Как ты выбрал жертву?

– Я ничего не выбирал. Это сделал подражатель.

Она неуверенно прищуривает глаза.

– Ты думала, что это я, – с благоговением говорю я. Теперь ее осторожное поведение имеет смысл.

Лондон приподнимает подбородок.

– Если честно, я не была уверена. Время между убийствами казалось слишком коротким. Почерк было достаточно легко имитировать, упрощенное подобие, – она облизывает губы, – но при этом убийство было более импульсивным и индивидуальным. Я думала, что подражателю потребуется больше времени, чтобы убедиться, что это ты, прежде чем сделать ход.

Я наклоняю голову.

– Если ты думала, что это я, то, должно быть, волновалась. Беспокоилась, что я предал нас.

– Твое пристрастие к пыткам и лишению жизни всегда будет управлять тобой, – холодно говорит она.

– Несмотря на нас, – добавляю я.

– Несмотря на кого-либо или что-либо, но да.

Я внимательнее ее изучаю. Ищу подсказки.

– И, если бы у меня поехала крыша, на что бы ты пошла, чтобы защитить себя? Чтобы защитить Лидию?

– Это несправедливый вопрос, – говорит она. – Поскольку ты явно держал меня в неведении относительно того, что кого-то подозреваешь, я должна предположить, что ты сделал это специально, чтобы проверить меня.

Я улыбаюсь.

– Мы команда, Лондон. Ты уже прошла все проверки.

Она сводит ноги.

– В команде так себя не ведут. Я не знаю, что это, но... это не то, что я могу классифицировать.

– У нас нет альфы, – говорю я, соглашаясь с ее оценкой. – В дуэте всегда должен быть главный.

– Именно.

– Но кто это решил?

Она рефлекторно потирает вытатуированный на руке ключ.

– Какая разница. Мы уже доказали, что это важно. Иначе наш дуэт распадется. Людям, перенесшим травму в молодости, сложно доверять. – Она втягивает воздух. – Кто-то должен взять на себя ответственность.

Иметь партнера – это новый опыт и для меня и для Лондон. Это как танцевать, в процессе выясняя, кто будет вести.

– Это должна быть ты, – решаю я.

Она отрывается от игры с ниткой.

– Почему?

– Потому что ты можешь жить публично. У тебя приличная карьера. Ты безупречна. И потому что я доверяю тебе, Лондон. До тех пор, пока Лидия не берет над тобой верх.

Она мгновение обдумывает это, потом говорит:

– Подконтрольный партнер обычно использует манипулятивную тактику, чтобы повлиять на доминирующего и контролировать его. Я полагаю, это довольно точно нас описывает. – Ее легкий смех ласкает мою кожу.

– Давай считать это прелюдией, – говорю я.

– Подожди... – ее веселье ослабевает. – Кто подозреваемый? Мне нужно знать, чтобы понять их мотив. Подражатель не так уж сильно отличается от типичного серийного убийцы, но есть заметные отличия. У них есть причина, почему они хотят убивать. Он одержимый фанат? Нет. – Она сразу отвергает это. – Не все подробности были раскрыты общественности. Это значит…

– У подражателя есть инсайдерская информация. – Если бы Лондон не отвлеклась на расследование в Мизе, то поняла бы это раньше. Это заставляет меня задаться вопросом, не было ли это отвлечение намеренным.

После минутного размышления она качает головой.

– Нет. Это огромный риск, Грейсон. Ты пытаешься вывести игру на такой уровень, что она в любом случае закончится плохо, даже если не считать риск для меня, тебя, для всего.

– Это не теория, Лондон. Это факт. Лишь двое мужчин подходят под профиль подражателя. Это означает, что либо детектив Фостер, либо агент Нельсон подрабатывают Ангелом штата Мэн.

– Это просто смешно. – Она откидывает челку со лба, отвергая теорию. – Как места преступлений в Рокленде это подтверждают?

– Наш подозреваемый провел свое собственное исследование, переняв мой почерк. Он хорош. Достаточно хорош, чтобы обмануть большинство, но, как ты знаешь, почерк – это ритуал. Почерк будоражит тебя. Тяга испытать убийство... соблазн сделать его своим... Каждый человек становится жертвой гордости. Мы простые животные. – Я равнодушно пожимаю плечами. – Вот где мы терпим неудачу.

– Как ты все это узнал?

– Я рискнул, – признаю я. – О чем могу позже пожалеть, но нам нужна была информация. – Она приподнимает бровь, не впечатленная. – Один из судмедэкспертов имеет слабость к девушкам по вызову.

Она тяжело вздыхает.

– Ты оставил его в живых.

– По-видимому, привязанность к тебе сделала меня мягкотелым. – Я улыбаюсь. – Как бы Лидия отнеслась к разговору на такую тему?

Она слегка раздвинула ноги, расслабляясь в кресле.

– Она бы была заинтригована.

Хорошо.

– Я собрал достаточно данных, чтобы понять, что мои подозрения относительно почерка верны. Он имитирует все, как идеальное эхо, за исключением одной детали: в конце он балует себя. Мои убийства техничны и продуманны. А он наслаждается ощущением, как жизнь покидает тело. Он ничего не может с собой поделать. Каждая созданная им ловушка приводила к ушибам на шее жертв. Легко объясняется конструкцией ловушки, но если присмотреться, то легко понять, почему он выбрал именно такой дизайн. Для того чтобы он сам мог убить их, а не ловушка. – Меня охватывает отвращение. – На самом деле, это оскорбление моего мастерства.

Лондон скользит пальцами по бедру. Эта часть всегда волновала ее – детали.

– Вот почему смерть Ларри должна была быть другой – изменения в почерке, – продолжаю я. – Убийца находится к жертве слишком близко, что делает убийство более личным. Нам нужно было проверить теорию.

Ее рука замирает.

– Нам? Я не участвовала в твоей задумке. Ты держал меня в неведении.

Я провожу руками по подлокотникам.

– Ты была слишком близко и к Фостеру, и к Нельсону. Любой намек на то, что ты подозреваешь одного из них, может подвергнуть тебя опасности.

– Я не куплюсь на это, Грейсон. Думаю, это вопрос доверия. Ты все еще работаешь в одиночку. У меня есть прекрасная возможность оценить их поведение.

Я рефлекторно собираюсь отрицать ее обвинения, но останавливаюсь. Нами управляют наши страхи, и я боялся Лондон с того момента, как нашел ее. Несмотря на уровень интеллекта, я ничем не отличаюсь от обычного человека, опасающегося отказа, потери.

– Ты права, – признаю я. Ее брови приподнимаются в ответ на мое признание. – В твоем прошлом была огромная, неизвестная переменная, и я не знал, как ты отреагируешь на новые детали.

Она снова в задумчивости прикасается к татуировке с ключом.

– Как видишь, это было сложно.

Что-то вроде вины пронизывает меня.

– Сейчас я здесь, – говорю я. – Тебе нужно справляться со своей диссоциацией в одиночку. – Я планирую вытеснить Лидию из ее головы.

Она прищуривается, как всегда оценивающе.

– Мне не нравится расстояние, которое я чувствовала между нами последние две недели. Даже когда ты был в тюрьме, даже после нескольких недель разлуки после побега, я не чувствовала такой отдаленности. – Она вздыхает. – Признаюсь, отчасти это я виновата. Внешнее давление заставляет нас обоих нервничать.

– Ты рискуешь всем, – говорю я ей.

Она встречается со мной взглядом.

– Это мой выбор.

Я ей верю. Я подавляю сомнения.

– Я не позволю этому повториться.

И вот так мы с Лондон снова становимся слаженной командой.

– Идет. – Она горячо мне улыбается. – Так что давай подумаем об этом теоретически и практически. Неважно, кто подражатель, мы все равно покончим с ним.

– Это неизбежно. Побеги и преследование утомляют. Ни одна из сторон не может продолжать это вечно. Лучше положить этому конец на наших условиях.

Некоторое время она обдумывает это и добавляет:

– Нам нужны они оба.

Я киваю.

– У каждого из них есть своя роль.

– Детектив Фостер – животное. Он способен на убийство и едва ли проявлял достаточно терпения в собственных расследованиях. Есть много общего.

По коже бегут мурашки, пока она рассуждает. Меня возбуждает ее ум.

– Я думал над этим. Но в последний год у агента Нельсона было много проблем на работе. Это могло послужить… как это называется?

– Стрессором¹³, – подсказывает она.

– Стрессором. Его карьера в ФБР – это его жизнь. Любая угроза карьере, например, недостаточный уровень раскрываемости, может толкнуть такого перфекциониста как он за край.

Она перестает постукивать пальцами по ноге, и внезапная печаль на лице приглушает мое возбуждение.

– Недавно Нельсон потерпел еще одну неудачу, – говорит она. – Я отвергла его заигрывания.

Медленно полыхающий огонь обжигает мою шею сзади.

– Интересно, – говорю я скрипучим голосом. Первобытный неандерталец внутри меня поднимается на дыбы, Лондон грозит жесткий секс, в процессе которого я заявлю о своих правах, как дикое животное, в которое она меня превращает.

– Как думаешь, он нас подозревает? – Спрашивает она.

Это разумное опасение. Если Нельсон, как и Фостер, верит, что на самом деле Лондон моя сообщница, то захватывать мою территорию – естественный шаг для таких зверей, как мы.

– Ты красива, – говорю я ей. – Независимо от мотива, я не сомневаюсь, что он хочет тебя. – И это осознание лишает меня остатков самоконтроля.

Как будто чувствуя, что моя сдержанность ускользает, Лондон выгибает спину, поднимает руку и задирает облегающую юбку до бедер.

– Было бы еще интереснее, если бы они оказались напарниками. Два неожиданных союзника, объединившиеся для охоты на убийц. Которые, в свою очередь, сами становятся убийцами. – Каковы шансы?

Не смотря на слова, что-то в ее поведении изменилось. Обсуждение окончено.

– Как ты выбил информацию из судмедэксперта? – Спрашивает она с хрипотцой.

– Кто хочет знать? Лондон или Лидия?

– Обе.

Ключ к успеху – найти способ объединить враждующие берега, ведущие войну внутри нее. Я не могу допустить, чтобы какая-то часть Лондон была моим врагом.

– Я надел стяжку ему на член, привязал ее к запястьям и натянул так, что при любом движении, стяжка давила сильнее. Могу только представить, как больно ему было каждый раз, когда он боролся. Что Лидия об этом думает?

– Она возбуждена.

Я впиваюсь зубами в губу, хватаясь за подлокотники.

– И ты думаешь, что он не сообщит об этом? – Интересуется она.

– Думаю, он не хочет, чтобы кто-нибудь знал, как он оказался в такой компрометирующей – не говоря уже об унизительности – ситуации. Особенно его жена.

– Тем не менее, ты рисковал.

Я встаю и, завожу руку за голову, чтобы стянуть рубашку. Я иду вперед и встаю перед ней. Она дрожит. В ее глазах горит похоть.

Я хватаюсь за подлокотники и наклоняюсь над ней.

– Все, что я делаю каждый божий день – это риск для тебя. – Затем я встаю на колени, беря ее за икры. Сильным рывком я дергаю ее ниже, чтобы ее задница оказалась на краю сиденья.

Когда я нежно целую внутреннюю часть ее бедра, она резко втягивает воздух и этот звук вызывает дрожь в моем члене. Я ласкаю ее кожу языком, нежно целуя выступившие мурашки.

– Это новая форма пыток? – Спрашивает она, грудь вздымается под блузкой.

Я улыбаюсь, не отрываясь от нее, и протягиваю руку, чтобы начать расстегивать ее блузку. Провожу под юбкой, касаясь вершины между ее бедрами, и оставляю горячий поцелуй на обнаженном животе.

– Я могу быть романтиком, – говорю я, поддевая пальцем трусики. Она горячая и мокрая, трусики уже влажные. – Я одновременно могу заняться любовью с Лидией и трахнуть Лондон. – Я опускаю тонкий материал ей на колени, заставляя ее задрожать.

Она тянется к моим волосам, ища точку опоры. Затем я расстегиваю пуговку за пуговкой, с благоговением открывая взгляду нежную кожу, прокладывая путь к ее груди поцелуями. Ее светло–розовый атласный бюстгальтер отделан черным кружевом. Это одновременно такое невинное и сексуальное зрелище что-то переворачивает во мне.

У меня вырывается тяжелый стон. Член упирается в молнию брюк. Каждый изгиб ее бедер и спины сводит меня с ума. У Лидии нет шансов. Я беру ее за задницу и приподнимаю ягодицы, получая беспрепятственный доступ, чтобы удобнее зарыться головой между ее бедрами.

Я беру ее нежные губки в рот, отчего одна издает сладчайший стон, а по ее телу пробегает дрожь.

Немного отклонившись, я говорю:

– Каждый раз, когда Лидия начинает бороться за контроль, вспоминай, как я прикасаюсь к тебе. Вот так.

– Боже, если мы начнем, мы никогда не остановимся. Ты должен меня отпустить.

– Никогда. Ты находишься именно там, где я хочу.

Из офиса доносится мелодия. Мобильный телефон Лондон. Она открывает глаза, чары развеялись.

– Это он.

Глава 44

ДУЭТ

ЛОНДОН

Звук телефона раскалывает наше священное пространство, и я напрягаюсь, постепенно возвращаясь в реальность. Я позволила вызову перейти на голосовую почту, но вскоре вновь раздался звонок.

– Не обращай внимания, – советует Грейсон и делает все, что в его силах, чтобы убедить меня последовать совету. Он лижет губы, ласкает клитор, усиливая боль в киске.

– Не могу. Я знаю, что это он. – Мне не нужно называть его имя. Внезапная напряженность в плечах Грейсона означает, что он понимает, что я имею в виду агента Нельсона. – Если я не отвечу, он пришлет агентов ко мне на квартиру и сюда, или придет сам.

С ворчанием Грейсон отпускает меня и отстраняется.

Для него это нелегко. Грейсона трудно запугать, но он умен и знает, когда нужно обуздать свою дерзкую натуру.

Я встаю и торопливо разглаживаю одежду перед тем, как отправиться в офис. Сумочка лежит на столе, где я ее и оставила. Я выуживаю из нее телефон. Имя Нельсона мигает на экране.

Я приготавливаюсь.

– Агент Нельсон, – обращаюсь к нему официально. На данном этапе не нужно притворяться. Игры остались позади.

– Лондон, как дела? – Его голос звучит резко, напряженно.

– Отлично. – Я тверда, как пуленепробиваемое стекло – и так же нерушима. Пока не чувствую, как Грейсон подошел сзади. – Есть какие-то новости?

– Что? Нет. Ничего такого. Я ничего не слышал от тебя с тех пор, как ты вернулась в Бангор. – Между нами повисает пауза. – Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Мне пришлось отозвать Силкса и Махони, они не могут охранять тебя из-за того, что у преступлений в Рокленде слишком низкий приоритет, а финансирования не хватает.

– Все нормально. Я понимаю. Я действительно в порядке. Нет необходимости тратить на меня ресурсы агентства. – Грейсон прижимается к моей спине, осторожно касаясь бедер. Его преднамеренное подслушивание отвлекает.

– Твоя защита не напрасная трата ресурсов. Я хочу, чтобы ты знала, что я беспокоюсь о твоей безопасности – она важна для агентства, несмотря на политику. – Когда я не отвечаю сразу, он добавляет: – Ты дома?

– Нет, – шепчет Грейсон мне на ухо, пока его руки блуждают по застежке моей юбки.

– Нет, – вторю я, не обращая внимания на звук того, как Грейсон расстегивает молнию. Грубые подушечки пальцев прослеживают ее путь, отчего у меня почти пропадает голос. – Я задержалась в офисе. Есть много дел, которые нужно наверстать.

Если хотите убедительно соврать, то лучше говорить полуправду. Я смотрю на картину Дали и, пока моя юбка скользит по ногам, чувствую себя более чем незащищенной. Исследование прошлого Грейсона точно можно отнести к сверхурочной работе.

Нельсон понимает мой ответ по-своему.

– Скоро твоя сестра будет дома, – уверяет он меня. – Ты потратила слишком много времени на борьбу с системой. Пусть все идет своим чередом.

Я закрываю глаза от наплыва эмоций, чувствуя, как Грейсон откидывает мои волосы за спину. Он наклоняется, чтобы прижаться губами к моему затылку, а его рука скользит вокруг моего живота, он запускает пальцы под кружевной край моих трусиков.

– Спасибо, – удается выдавить мне. – Я очень признательна за вашу помощь в этом деле, агент Нельсон.

Длительная пауза, во время которой я полностью поглощена ощущением рта Грейсона, его горячей кожи, прикосновений, а затем:

– О том, что произошло в…

– Ерунда, – говорю я, снова сосредотачиваясь на разговоре.

– Нет, это было неуместно. Мое эго было слишком ранено, чтобы признать это, но... Лондон, обычно я так не поступаю. Я хочу, чтобы ты это знала. Этого никогда ранее не происходило, особенно на работе. – Я слышу его тяжелый вздох. – Прошу прощения.

Грейсон придвигается ближе, прижимаясь губами к моему уху.

– Завтра.

– Все в порядке, – говорю я. – Я понимаю. Фактически, это моя работа – понимать. Думаю, мы должны встретиться завтра. Если у вас есть время.

– С радостью. – В его голосе слышится облегчение. – Мне нужно закончить несколько дел в Рокленде, но когда я вернусь, то позвоню тебе.

– Замечательно. Тогда поговорим позже. – Я отключаюсь до того, как Грейсон увлекает меня прямо на место преступления, и кладу телефон на стол. – Зачем мне с ним встречаться?

Я хватаюсь за край стола, когда он опускается на пол, скользя руками вниз по моему телу. Мозолистая кожа пальцев цепляет шелк бюстгальтера и трусиков.

– Потому что он твоя цель, – говорит он, проводя по изгибу моего бедра. – И потому, что агент одержим тобой. Он все равно найдет способ увидеться с тобой. Лучше сделать это на своих условиях.

– Он не одержим мной. – Я впиваюсь ногтями в дерево, когда он заводит пальцы за край моего нижнего белья, обнаружив эрогенную зону, отчего у меня начинает дрожать голос. – Он одержим тобой.

Он прикусывает мою плоть, прежде чем взять зубами резинку трусиков и медленно потянуть их вниз. На этот раз он не останавливается, пока они не оказываются у моих лодыжек.

– Это то же самое, – говорит Грейсон, вставая на ноги. Придерживая меня одной рукой за талию, другой он освобождает место на моем столе. – Мы идем в комплекте. – Затем уверенными, быстрыми движениями он разворачивает меня и усаживает на стол.

Я завожу руки за спину, пытаясь удержать равновесие, пока Грейсон нависает надо мной, словно хищник над добычей. Я скольжу взглядом по диагональным шрамам на скульптурной груди. Татуировки на его руках доходят до четко очерченных предплечий. Во время наших сессий у меня были фантазии, очень похожие на то, что происходит сейчас… и осознание того, что я здесь, в моем офисе с Грейсоном, только обостряют ощущения.

– Тебе нравится зажимать меня в угол, – говорю я с насмешкой в голосе.

На щеке у него появляется небольшая ямочка, а на лице расцветает редкая дьявольская улыбка.

– Я люблю тебя зажимать. Точка. – Он нежно гладит мое лицо и запрокидывает мою голову, целуя меня, наслаждаясь мной. Грубые накрахмаленные брюки униформы трутся о мой клитор, превращая пульсирование между ногами в острую боль.

Я хватаюсь за его шею, чтобы притянуть его ближе, желая его всего сразу.

Моя страстная реакция подталкивает его к краю, он дрожит от напряжения, а затем он хватает меня за задницу, прижимая к себе. Он поднимает меня со стола без особых усилий, отрываясь от меня, только чтобы сказать:

– Я хочу, чтобы ты села в это гребаное кресло.

Гортанный хрип в его голосе скользит по моей коже, как резкое прикосновение, его ирландский акцент обволакивает. Я обвиваю ноги вокруг талии, прижимаясь к нему, как нарисованные чернилами кусочки паззла на его теле соединяются вместе. Раскрепощенная. Бесстыдная. Я трусь о твердость в его грубых штанах, которая разжигает мою страсть. Мне нравится ощущать его напряженные мускулы, пока он несет меня в кабинет, чтобы оправдать свое заявление.

Он падает в кресло для пациентов, я падаю вместе с ним. Это кощунство по отношению к моей профессии. Я плюю в лицо своей практике.

И чувствую себя так, словно очистилась.

Я хватаюсь за подголовник, мои волосы прикрывают нас непослушной вуалью, пока Грейсон снимает с меня бюстгальтер, обнажая грудь. Он не нежен, он почти рвет нежный материал, уже не сдерживаясь. Близости недостаточно, мы все еще слишком далеко друг от друга, и он сжимает изгибы моих мягких бедер и сильнее прижимает меня к эрекции. Мы, как голодные и развратные дикари, нападаем друг на друга. НАМ НИКОГДА НЕ БУДЕТ ДОСТАТОЧНО.

Общаемся без слов. На плотском уровне. Неважно, ссоримся мы или миримся. Бросаем вызов друг другу или подчиняемся нашим слабостям. Разговариваем или трахаемся. В конечном счете, все это не имеет значения – мы зарываемся глубже, исследуя темную бездну нашей психики, которую некоторые могут назвать душой.

Для людей с ограниченным эмоциональным диапазоном это безумие.

В приступе эмоциональной перегрузки Грейсон с равной долей безразличия может признаться в любви или убить меня. И то и другое успокоит его чрезмерно возбужденное состояние и вернет в зону комфорта.

Я могла бояться того, на что он способен, но не боюсь. Если бы он руководствовался одним разумом, то никогда бы не рискнул так, как сегодня, придя сюда. Поступая так, он действует наперекор своей сущности. Он здесь, чтобы воссоединиться со мной, утолить голод, который ведет нас обоих к неизвестному пункту назначения.

Это захватывает.

Это пугает.

И ни один из нас уже не способен изменить курс.

Как только я съехала с рельсов, я стала принадлежать ему, точно так же как посвящение в его сокровенные мысли делает его моим. Это больше, чем доверие – это зависимость. Мы больше не сможем выжить друг без друга.

Даже под угрозой разоблачения. Даже под угрозой смерти.

Лидия никогда не переживет этого.

Он сожрет ее так же, как сейчас пожирает меня.

Когда Грейсон пирует на моей плоти, раскрывая свою первобытную мужскую природу, страстно желая моего тела, я чувствую себя всесильной. С помощью своих мозгов он заставил самых умных людей выглядеть как идиоты, и ощущение того, что из-за меня он теряет контроль, почти доводит меня до оргазма.

Его пальцы зарываются в мои волосы, он тянет за них, обнажая мою шею, чтобы почувствовать меня на вкус. Мышцы живота сокращаются от моего прикосновения, когда я дотрагиваюсь до ширинки брюк. Резкое шипение дает мне понять, что он так же обезумел от желания, как и я.

Мое сердце бешено колотится, когда я расстегиваю молнию. Неконтролируемыми толчками он освобождается от боксеров, и я обхватываю рукой его твердую длину, наслаждаясь тем, как одно действие меняет выражение его лица. Сквозь смесь удовольствия и боли его глаза горят в безмолвном вызове.

Приподнявшись, я скольжу киской по его стволу… полностью до головки, покрывая гладкую кожу своей влажностью. Слышу его тяжкий стон, невыносимая агония, мои мышцы сжимаются, чтобы приглушить болезненную потребность почувствовать его внутри себя.

Он выдерживает мучительно медленное поддразнивание всего несколько секунд, прежде чем нетерпеливо толкается навстречу моим бедрам, прерывая мой танец, сбивая мое дыхание и прокладывая себе путь прямо в сердцевину моего тела.

Приятная дрожь пробегает по спине, сменяя приступ боли, и я теряюсь – полностью сдаюсь, когда он овладевает мной в жестком ритме.

– О, Боже, черт… – он бормочет неразборчивые ругательства, прерываясь только для того, чтобы вонзиться глубже, крепче прижать меня к себе, стать единым целым.

Когда жажда становится слишком большой, Грейсон страстно целует меня, и его руки крепко обвивают мою поясницу. Он поднимает нас с кресла и опускается на пол, укладывая меня так, чтобы он мог снова войти в меня.

Я вонзаю ногти в его плечи, когда он закидывает мою ногу себе на плечо, чтобы трахнуть меня так сильно и глубоко, как он хочет, без каких-либо препятствий. Каждый раз, когда он выходит, мое тело протестует, мускулы охватывает горячий спазм, вены горят от адреналина, циркулирующего в теле.

– Не останавливайся, – прерывисто говорю я.

Чувство приближающейся кульминации охватывает, мне больно, пока он снова не наполняет меня. Каждый толчок заставляет кружиться по спирали. Я выгибаюсь, мышцы напрягаются, он жестко вонзается в меня… все ощущения выливаются во взрывной оргазм.

Звуки исчезли, вокруг словно вакуум, а затем потом все вернулось. Кожу покалывает, он в последний раз вонзается в меня, твердый как камень, стенками я чувствую, как он пульсирует. Это так чертовски горячо – я обнимаю его, пока он стонет мне в шею.

Во внезапной тишине слышно только наше тяжелое дыхание. Прохладный воздух приносит облегчение моей покрасневшей коже. Вес его тела, обмякшего на мне, кажется солидным. Приятная тяжесть. Затем я чувствую, как из уголков глаз стекает струйка влаги. Шок выбивает воздух из моих легких.

Я смахиваю влагу с виска.

Грейсон приподнимается на локтях, пристально глядя на меня.

– Адреналин, – объясняю я.

Но, судя по глубокой бороздке между бровями, он мне не верит. Он взмахом убирает влажные волосы с моих глаз, его палец прослеживает путь слезы. Я удерживаю его взгляд, пытаясь прочитать его мысли. Он ничего не говорит, нежно прижимаясь губами к моему виску.

Действие настолько трогательное, показывающее его удивление моим эмоциональным состоянием, что я покорена его восприимчивостью. Я отчаянно пытаюсь сдержать тревогу и глажу его по щеке, задаваясь вопросом, откуда появилось это внезапное понимание – это истинная связь или тщательно продуманные чувства.

– Что ты чувствуешь? – Спрашиваю я.

Взгляд льдисто-голубых глаза скользит по моему лицу.

– Очарование.

Это честный ответ. Большинство мужчин либо преуменьшали значение момента из-за испуга, либо преувеличили, мучаясь неуверенностью. Грейсон не может испытать эмоциональную тягу, но он осознает ее – он знает, что между нами она существует.

Я провожу пальцами по вытатуированной замочной скважине между его лопатками, обрисовывая узоры и числа. Я тоже им очарована. Еще с первой секунды, как увидела его.

Я глажу его по голове, чувствуя скрытые шрамы.

– Как это случилось? – Вырывается у меня вопрос.

И в ту же секунду Грейсон замыкается. Я читаю боль в его глазах, прежде чем он переводит взгляд на настенные часы.

– Наш сеанс кончился, док.

Потом его утешительный вес исчезает. Он подбирает футболку с пола и протягивает ее мне. Я использую ее, чтобы прикрыться, пока иду в ванную в офисе, по пути хватая блузку. Когда я возвращаюсь, Грейсон снова одет в форму работника службы безопасности и стоит перед картотечным шкафом.

В моей голове мелькает мысль; вопрос о том, впервые ли Грейсон проник в мой офис.

Сомнение – ужасная вещь.

– Тебе что-то нужно? – Спрашиваю я, подбирая юбку и нижнее белье в том месте, где бросила. Я заканчиваю одеваться, с силой отгоняя сомнения.

– Да. Мне нужно, чтобы ты забралась в голову Нельсона, – говорит он, поворачиваясь ко мне лицом. – Ты уже с ним сблизилась. Я справлюсь с Фостером.

– Отлично. Но мне пора. – Проверяю свой телефон. – Если агенты все еще следят за мной, а я проведу здесь больше двух часов, они что-то заподозрят.

Грейсон склоняет голову, внимательно наблюдая за мной. Он крадется ко мне, темный кабинет скрывает его черты, пока он не оказывается прямо передо мной.

– Держись к нему поближе, но если получишь какие-то доказательства того, что подражатель – это он, и что он слетает с катушек, уходи. Беги подальше.

– Я могу справиться сама.

– Я знаю, что можешь. – Он берет у меня телефон и кладет его на стол. – Меня беспокоят не твои действия. Я беспокоюсь о том, что сделаю я.

Я искоса смотрю на него. Я не учла реакцию Грейсона на угрозу в мой адрес. Ему никогда раньше не приходилось сталкиваться с эмоциональной перегрузкой. Если Нельсон причинит мне боль… на что окажется способен Грейсон? Что это с ним сделает?

– Я понимаю, – говорю я.

Он хватает меня за шею, большой палец оказывается на артерии.

– Иногда прошлое остается прошлым, Лондон. Теперь это не имеет к нам никакого отношения.

Это реакция на мой предыдущий вопрос и на мое отстраненное поведение сейчас. Грейсон может только изображать чувства, чтобы сливаться с обществом, но тщательное изучение этого вопроса сделало его мастером в расшифровке эмоций других.

Я тоже потратила бесчисленное количество часов на это исследование. Я знаю, что его поведение в комнате терапии показывает, что прошлое для него важно, существует какая-то связь, которую он отчаянно пытается разорвать.

А пока я киваю, а затем обнимаю его, наслаждаясь последними секундами с ним.

У всех нас есть секреты, и я не могу судить слишком строго. Я скрываю от него определенные вещи. Некоторые варианты нашей ловушки и мои исследования его прошлого. Я приняла решение, которое может разрушить наш и без того нестабильный мир. Мои действия как его второй половинки можно расценить как предательство. Но действия как его психолога, это предательство гораздо более серьезно. Это может нанести непоправимый ущерб не только ему, но и НАМ.

Но если он не даст мне ответов, теперь я знаю, где их найти.

В его доме. У той женщины, которая подарила Грейсону эту мрачную жизнь.

У его матери.

Глава 45

РУССКАЯ РУЛЕТКА

ГРЕЙСОН

Чтобы избежать свидетелей я использую туалет в близлежащем парке, чтобы переодеться в обычную уличную одежду. Потом выбрасываю украденную форму в мусорное ведро. Я на пятнадцать минут опоздал на автобус до Портленда. Это рискованно, но я ловлю такси вместо того, чтобы стоять полчаса на остановке в городе, где мое лицо показывают в каждом телевизоре.

Пластиковая перегородка между мной и водителем вызывает плохие ассоциации. Это напоминает тот день, когда полиция ворвалась в мою квартиру с ордером на обыск и затащила меня в патрульную машину. Хорошие времена.

По привычке я тут и там подмечаю мелкие подробности из жизни водителя.

В удостоверении говорится, что ему двадцать три года. В козырьке у него есть фотография молодой женщины. На заставке мобильного стоит фото той же девушки. Он уже пропустил три звонка от Скайлер, сразу отправляя ее на голосовую почту. Я смотрю в зеркало заднего вида и замечаю темные круги под глазами. Он слишком молод, чтобы испытывать столько стресса.

Присмотревшись, я мельком замечаю визитку на передней панели. На карточке красуются слова: акушер-гинеколог.

Скоро у водителя начнется новая жизнь, и, как и большинство из нас, он борется с переменами.

Будучи украденными детьми, мы с Лондон никогда не знали своих корней. Они были вырваны злыми монстрами. Похитителями невиновности. Наши драгоценные первые мгновения в этом мире испорчены, стерты.

В отличие от Лондон, у меня есть некоторые воспоминания из моей предыдущей жизни. Полагаю, в некотором роде это меня отличает – не уникальность, а скорее акклиматизация. Не то чтобы рожденный для этого мира, а скорее адаптировавшийся.

«Мы родились не в тот день, когда сделали первый вдох. Мы родились в тот момент, когда украли его».

Я сказал это Лондон, и правда этого утверждения до сих пор не дает мне покоя, как и ее темно-золотые глаза.

Лондон копается в моем прошлом.

Так же, как я склонен подмечать подробности из жизни водителя по вещам в машине, в офисе Лондон есть подсказки к разгадке ее тайных поисков. История запросов в криминалистическую лабораторию. Поиск в браузере моего родного города. Генеалогический отчет.

Я мог бы предположить, что Лондон как психологу необходимо изучить и понять мое происхождение, но в основном она просто любопытствует. Шрамы на моем теле для нее как дорожная карта – и ей нужно пройти по этим дорогам до моего рождения. Узнать, какое событие породило такое чудовище.

В каком-то смысле мы оба были жертвами. Потеря, которую мы понесли, не физическая, но смерть нас самих. Наша личность травмирована. Мы вынуждены восстанавливать нашу психику, собирая ее из отколотых и поврежденных фрагментов.

Но в процессе мы обрели кое-что еще.

Знание.

Вы когда-нибудь получали подарок только для того, чтобы разочароваться после того, как сорвали блестящую оберточную бумагу и обнаружили, что внутри? Что, если бы вам больше никогда больше не пришлось испытать это разочарование. Всегда понимать внутреннюю природу вещь, как все работает и чего ожидать от других.

Звучит заманчиво. Хотя, есть подвох. Вам никогда не придется разочаровываться, но и никогда удивляться. Тот краткий момент изумления, когда вы получаете что-то неожиданное.

Люди живут ради этого дерьма.

За всю мою жизнь Лондон была единственным сюрпризом.

Я сорвал оберточную бумагу и заглянул внутрь, имея лишь смутное представление о содержимом... а она оказалась чем-то намного большим, чем я ожидал.

Она – блестящий подарок, который я даже не мечтал получить.

Я отчаянно боюсь сломать ее.

Лондон нужно перестать копать.

Напрягшись, я смотрю в боковое зеркало, где отражаются фары машин. Синий седан следует за нами с тех пор, как мы выехали из центра.

– Высадите меня здесь, – говорю я водителю.

Он с недоумением смотрит на меня в зеркало.

– Я не могу здесь останавливаться.

– Подъезжай сюда, – говорю я, теряя терпение. Я просовываю пятьдесят долларов через решетку в перегородке.

– Хорошо, чувак. Как скажешь.

Мы останавливаемся на обочине шоссе, и я смотрю, как мимо нас проезжает синий седан. Выйдя из такси, даю знак водителю опустить окно.

– Женись на девушке и найди работу получше. Глупо задумываться над тем, кем быть – отцом или таксистом.

Его глаза в тревоге расширяются, но я хлопаю такси по крыше и ухожу, прежде чем он находит слова, чтобы возразить мне. Что я могу сказать? В глубине души я довольно хороший парень.

Двигаясь на восток, я пересекаю следующее шоссе. Я останавливаюсь на середине и жду. Заметив, что седан разворачивается, я ругаюсь.

Я мог сбежать, скрыться от загадочного незнакомца, но мне любопытно. На шоссе не видно ни одной машины с мигающими синими и красными огнями. Если бы на меня кто-то донес, к этому моменту повсюду бы уже были копы.

Загадочный незнакомец не заставляет меня долго ждать. Седан направляется сюда, прямо на меня. Я захожу в заросли вдоль шоссе, чтобы спрятаться, но сначала стараюсь, чтобы он меня заметил. Машина медленно ползет, затем останавливается на обочине.

Машины мчатся по шоссе, и я пользуюсь звуками гудков, чтобы еще глубже окунуться в заросли деревьев. Если этот парень был у меня на хвосте со времен Бангора, он не сдастся и сейчас.

Он очень хочет поймать меня. И он хочет, чтобы я сам попался.

Я пробираюсь сквозь деревья и выхожу на заднюю парковку большого торгового центра. Это место слишком открытое, слишком публичное. Я быстренько осматриваю окрестности и замечаю церковный шпиль неподалеку.

Я улыбаюсь. Идеально. Определившись с пунктом назначения, я огибаю здание. Я двигаюсь не слишком быстро, чтобы не потерять его. Этому парню не хватает скрытности несмотря на то, что он, вероятно, думает иначе. Я слышу его тяжелые шаги по гравию.

Этот городок – одноразовая остановка. Его основная цель – обслуживать проезжающих мимо путешественников. Это означает, что дорога практически пуста, когда я пересекаю главную улицу. Перед затемненной церковью стоит один-единственный уличный фонарь.

За небольшим кирпичным строением находится кладбище. Это такое клише – погоня на кладбище, но открытые могилы – отличная тема для разговора.

Его шаги уже рядом, и я нахожу приличного размера надгробие, чтобы спрятаться. Отсюда я могу разглядеть его профиль. Он задыхается и наклоняется отдышаться. Затем, выпрямляясь, он прижимает ладонь ко рту и щелкает зажигалкой. На фоне ночи прекрасно видна оранжевая вспышка. Дым поднимается вверх, тонкий усик скользит к фонарю.

Он начинает двигаться в противоположном направлении, поэтому я поднимаю камень и бросаю его. Камень ударяется о надгробие. Мужчина рывком останавливается, затем вытаскивает пистолет из кобуры и направляется на кладбище. Адреналин от охоты пульсирует по венам, как расплавленная лава. Это опьяняет. Мой почти самый любимый наркотик.

Я встаю за деревом, скрытый темнотой, пока он стряхивает пепел с сигареты и кладет окурок в карман. Очень внимательно с его стороны.

Когда мне начинает казаться, что он готов сдастся, я заявляю о себе. Я подхожу к нему сзади и, поскольку он собирается прикурить еще одну сигарету, наматываю проволоку на шею.

Жировые складки мешают мне ухватиться покрепче. Я давлю на проволоку, мышцы напрягаются. Пару секунд он в шоке, но затем набрасывается и хватается за проволоку, сражаясь, пытаясь освободиться. Он толкает меня, борясь, прежде чем мне удается опустить его на землю.

Во время драки он роняет пистолет. Когда он почти теряет сознание, я ослабляю хватку и позволяю ему сделать хриплый вдох. Я беру пистолет и засовываю его за пояс.

– Ты, должно быть, самый храбрый полицейский или самый глупый, – говорю я, перемещаясь в полосу лунного света, чтобы он мог видеть мое лицо.

Детектив Фостер кашляет, глаза выпучены от давления. Проходит еще несколько секунд, прежде чем он может говорить.

– Салливан… – бормочет он, тяжело дыша.

– Курение убивает. – Я становлюсь рядом с ним на колени и достаю нож.

Прижав руку к горлу, Фостер смотрит на лезвие.

– Пошел ты на хуй.

Фостер – сюрприз. Один из тех редких подарков. Я не ожидал такой смелости от грузного сыщика. Должно быть, давление на работе заставило его сделать такой опрометчивый шаг.

– Я знал, что ты не сможешь держаться от нее подальше, – говорит он, наконец, переводя дыхание. – И я знал, что она в этом замешана. Просто нужно было наблюдать и ждать. Я знал, что ты появишься.

Он получает баллы за настойчивость. Я сосредоточился на Нельсоне как на большей угрозе. Но в его упорстве есть что-то подозрительное. Я вращаю ножом, лезвие блестит в свете луны.

– В вашем плане есть изъян, детектив. Где ваше прикрытие?

Он сжимает зубы и прищуривается. Упертый.

Я киваю. Затем распахиваю его плащ.

– Я заметил, что у вас нет значка. Вы его потеряли? Разве за это вас не ждет выговор?

– Ты собираешься меня убить? – Говорит он, уклоняясь от моего вопроса.

Я смотрю на него.

– Ответьте мне, и я сделаю это быстро и безболезненно.

Подпрыгивание его адамова яблока развеивает часть бравады.

– Я потерял его, – говорит он. – Обязательное отстранение, замаскированное под неоплачиваемый отпуск.

Вот как Фостер мог следовать за мной по стране. В новостях не упоминали о его отстранении, но это не особо резонансная история. Лондон и мертвые девушки. Розыск серийного убийцы. Расследование ФБР. Никого особенно не волнует стареющий, толстый детектив из Нью-Касла.

Желание поймать меня – преступника, который сбежал прямо в его городе – стоило детективу Фостеру карьеры. Для такого упрямого человека, как он, это огромный провал.

Достаточно ли этого, чтобы полицейский со стажем более двадцати лет сорвался и начал мучить и убивать?

Я в этом не уверен, но он преследовал Лондон. Разбил лагерь возле ее работы и, вероятно, недалеко от ее дома. Если он считает, что Лондон – моя сообщница, он опасен для нее. Свихнувшийся полицейский, который считает, что может нарушить закон, чтобы добраться до меня.

– Я не могу тебя отпустить, Фостер. В последнее время я слишком много рисковал. – Поднимаю лезвие к его подбородку. – Сегодня вечером ты это доказал.

Даю ему несколько секунд, чтобы осознать серьезность ситуации. Что он будет делать? Однажды он меня удивил – может, он способен на большее.

Он бросается к оружию.

Крепко схватившись за нож, он ранит ладонь. Кровь проливается на манжеты пальто. Ему удается лишить меня равновесия и опрокинуть на росистую землю. Из его рта вылетает слюна, когда он кряхтит сверху, все еще пытаясь выхватить нож из моих рук.

– Ты стоил мне всего, ублюдок. – В ярости Фостер бьет меня по голове. Он ударяет меня по уху, и я отпускаю оружие.

Мне удается просунуть ногу под большой живот и оттолкнуть его. Он приземляется на спину с ножом в руке. Я встаю и стою над ним.

– Ты не ровня доктору Нобл. Шатаясь вокруг нее, как извращенец со стояком, ты выставляешь себя абсолютно некомпетентным.

Он хрипло втягивает воздух.

– Я не единственный, у кого стояк на доктора, – говорит он. Его рука движется быстрее, чем я предполагал. Острый как бритва край лезвия вонзается в мою голень. Боль наступает с задержкой – уровень адреналина в крови слишком высок. Я наступаю на запястье Фостера и вытаскиваю нож из мясистых пальцев.

– Кроме того, – говорю я, дочиста вытирая лезвие о его воротник. – Ты ошибаешься насчет нее. Твоя озабоченность добрым доктором затуманила взгляд. Тебе нужно забрасывать сеть шире. – Положив руки на колени, я приближаюсь к его лицу. – Если только это и не есть твой план. Подставить Лондон.

Страх омрачает его лицо, мешая мне оценить его реакцию. Я не могу его прочесть. Фостер дрожит от ярости и беспокойства, маскируя любой намек на шок.

– О чем ты говоришь, ублюдок?

Ответ неутешительный. Поскольку я больше не могу позволить ему путаться под ногами.

– Мы должны сделать так, чтобы все выглядело правдоподобно, – говорю я. – Может быть подозрительно, если я просто уйду, тебе не кажется? – Я ставлю ногу ему на предплечье и хватаю за запястье.

Он хмурится в непонимании, пока от надгробий не отражаются тошнотворный хруст ломающихся костей. Наконец, на его лице появляются настоящие эмоции. Я чувствую, как под ботинком трескается лучевая кость Фостера.

Множество нецензурных слов раздаются в ночи, пока Фостер проходит стадии шока, боли и страха. И, наконец, наступает ярость.

– Ты, ублюдок… – Его тирада продолжается, слюна летит во все стороны, пока он баюкает сломанную руку у груди. Раскинувшийся на спине детектив похож на перевернутую черепаху, его конечности бьют о землю, но он не может перевернуться.

– Перелом не остановит тебя надолго. – Я тянусь к его талии и отцепляю наручники. Затем тащу Фостера к заколоченному надгробию, в которое кинул камень. Конечно, это не открытая могила, но сойдет. Кроме того, я не могу травмировать детектива. Он нам еще пригодится.

Он пинает меня, но ему слишком больно, чтобы достойно мне противостоять. Я приковываю одну манжету к его пухлой щиколотке, а другую – к оголенной арматуре надгробия. Он кричит, когда стальные наручники врезаются в его плоть.

– Тебе стоит подумать о диете, старик. – Я кладу ключи от наручников в карман, думая, что они будут красиво выглядеть на шее Лондон.

После бесполезной попытки освободиться, Фостер сдается. Задыхаясь, он смотрит на меня.

– Меня не волнует, что говорят СМИ, ты убийца. Просто гребаный убийца, как любой другой преступник, запертый в тюрьме.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ним, и – я отдаю ему должное – он не вздрагивает.

– Ты действительно думаешь, что сейчас самое время меня прикончить? – Мой тон очень серьезен.

В его глазах вспыхивает настоящий страх. Впервые детектив, который каждый день на работе смотрел смерти в глаза, понимает, что сегодняшний день может быть для него последним.

Я залезаю в карман его пальто и достаю телефон.

– У тебя есть два варианта, – говорю я, кладя телефон рядом с его головой. – Сними наручники или позови на помощь.

Он прищуривается.

– Ты даешь мне выбор?

Я пожимаю плечами.

– Не очень большой выбор. Ты можешь перегрызть себе лодыжку вместо того, чтобы столкнуться со своими коллегами отдела и другими властями… не говоря уже о СМИ, которых ты так ненавидишь. Но я не думаю, что у тебя хватит на это смелости.

Сжимая раненую руку, Фостер переводит взгляд на телефон. Я встаю.

– Удачи.

Когда я начинаю уходить, он говорит:

– Просто скажи мне, что она в этом замешана.

Я закрываю глаза.

– Да ты просто не можешь успокоиться. Даже ради своего собственного блага.

– Я детектив, – ворчит он. – Если док помогла тебе сбежать, я это выясню.

Нет, не выяснит.

Я разворачиваюсь и забираю телефон Фостера. Просматривая сообщения и последние звонки, я качаю головой.

– Ты ни с кем не связывался со вчерашнего дня. – Засовываю телефон в карман. – Какая неудача. Никто не знает, где ты, и ты единственный, кто видел меня в офисе Лондон. Ты единственный, кто может ее предупредить.

Из-за боли ему требуется какое-то мгновение, чтобы понять, что я имею в виду.

– Что тебе от нее нужно?

Я достаю «глок».

– Ты растратил мое милосердие. Мое сочувствие не бесконечно. – Я достаю магазин и одну за другой выщёлкиваю пальцем пули.

– Что ты делаешь? – Спрашивает Фостер.

Вставляю пустой магазин и оттягиваю затвор. Наклонив пистолет в сторону Фостера, я показываю ему магазин.

– Выбери пулю, – говорю я.

Все еще прижимая сломанную руку к груди, Фостер смотрит на бронзовые пули, рассыпанные вокруг его головы, отказываясь играть в эту игру.

– Как всегда упрямишься, – бормочу я и сам выбираю пулю. Я поднимаю ее, затем заряжаю патрон и опускаю затвор. Громкий щелчок заставляет Фостера зажмуриться.

– Ты когда-нибудь играл в русскую рулетку, Фостер?

Его глаза резко распахиваются.

– Ты сумасшедший. Нельзя играть в рулетку с гребаным «глоком»...

– Конечно, можно. – Я взвожу курок и прижимаю дуло к его виску. – Правила очень просты. Отвечай на вопрос честно, и я тебя не застрелю.

Он пытается вывернуться и издает сдавленный крик, когда наручники дергают его ногу назад.

Я приставляю пистолет к его голове.

– Закончил? – Он бросает на меня смертоносный взгляд, но на этот раз не двигается.

– Что, черт возьми, ты хочешь знать? – Выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

– Ты когда-нибудь причинял вред животному? – Спрашиваю я.

– Какого…?

– Честно, Фостер. Сейчас это очень важно. Я узнаю, если ты солжешь.

Он тяжело дышит, боль усиливается, несмотря на адреналин.

– Нет. Никогда.

Я наклоняю голову, изучая его. Решив, что он говорит правду, я дергаю затвором, освобождая пулю.

– Минус одна, – говорю я и бросаю пулю через плечо.

Фостер стукается головой о землю, когда резко расслабляется, тяжело дыша.

– Это какой-то больной психологический эксперимент?

– Что-то вроде того. – Заряжаю еще один патрон в патронник и взвожу курок. – Осталось тринадцать пуль. Спорим, ты жалеешь, что загрузил сегодня полный магазин.

– Боже.

– Вы когда-нибудь применяли оружие на работе?

– Нет.

Мы продолжаем разговор, пули кончаются, а он дает мне ответы, которые я хочу знать. Пока мы не доходим до финального раунда.

К этому моменту Фостер перестает потеть. Он впадает в шок. Однако я до сих пор не получил нужного мне ответа. Он или нет оставляет свою подпись на жертвах.

Я вставляю пулю.

– Это не русская рулетка, если только иногда ты не направляешь эту чертову штуку на себя, – хрипло говорит он. Его глаза закрыты.

Я толкаю его стволом, пробуждая.

– Справедливо. А теперь обрати внимание. – Я вытягиваю его руку, и он едва сдерживает крик. Я вкладываю «глок» в его трясущуюся ладонь, помогая положить палец на спусковой крючок. – Не нарушай правила.

Он недоверчиво смотрит на меня. Быстро моргает, пытаясь убрать с глаз жгучий пот, затем опирается на локоть и целится мне в голову. Я опускаюсь, чтобы ему было легче. Я прикладываюсь лбом вплотную к дулу.

Он едва может держать пистолет, но я отдаю ему должное – упрямая решимость не позволяет ему уронить оружие.

– Спрашивай, – говорю я.

Холодная сталь дрожит у лба. Фостер улыбается.

– Пошел ты на хуй. – Палец дергается, он нажимает на курок, и затвор с громким щелчком возвращается в исходное положение. Глаза Фостера расширяются. Он снова пытается спустить курок, и я забираю пистолет.

Я показываю ему пулю в руке.

– Никто не проходит испытание, – говорю я, вставляю пулю, на этот раз не роняя ее в другую ладонь. – Прости. Не совсем верно. Лондон прошла.

– Поэтому ты оставил ее в живых?

Я проверяю пистолет, убеждаюсь, что он заряжен, и поднимаюсь на ноги.

– Ты детектив, – говорю я, направляя на него оружие. – Узнай сам.

– Подожди! – Фостер поднимает руку, словно хочет остановить пулю. – Ты не можешь этого сделать…

Вообще-то могу.

– Я не люблю оружие. Это так скучно. Но наша игра меня вдохновила. – Я провожу пальцем по спусковому крючку и целюсь.

Проезжающие машины слишком далеко, чтобы кто-нибудь услышал выстрелы.

Глава 46

НЮАНС

ЛОНДОН

У входа в больницу толпятся репортеры и операторы. Агент Нельсон ругается и направляет свой внедорожник к задней части здания.

– Еще раз повторю, что тебя здесь быть не должно, – говорит он.

Когда ранее этим утром стало известно, что детектива Фостера госпитализировали, в моей квартире появились Нельсон и группа агентов.

Фостер сделал краткое заявление для прессы, в котором заявил, что на него напал Грейсон Салливан. Власти все еще ждут результатов анализа ДНК, но СМИ уже везде это раструбили. И когда Фостер публично заявил, что заметил Грейсона внутри здания моего офиса, разразился хаос. По всему городу активизировалась полиция, общенациональная охота теперь сосредоточилась в Бангоре.

Мне сразу выделили охрану. Меня допросило ФБР, где пришлось неоднократно заявить, что я не имею никакого отношения к сбежавшему осужденному. После того, как меня выпустили, мне пришлось связаться с адвокатом, чтобы помешать ФБР обыскать мой этаж. К сожалению, все, что удалось Аллену Янгу – это отложить обыск. А пока не выписали ордер на обыск, он работает над защитой файлов моих пациентов.

Мне пришлось разразиться настоящей тирадой, чтобы покинуть собственный дом и навестить Фостера в больнице.

Я еще не поняла, что это означает, и входило ли в изначальный замысел Грейсона.

«Я займусь Фостером».

Так сказал Грейсон перед тем, как покинул меня, но такой уровень импульсивности совершенно для него нехарактерен. Поверить не могу, что после вчерашней ночи Грейсон позволил произойти такому безумию. Скорее мы недостаточно серьезно отнеслись к Фостеру, и вот к чему это привело.

Еще до суда Фостер стал для меня занозой в одном месте. А теперь его любительские поиски и дерзкое выступление перед СМИ снова превратили мою жизнь в цирк.

Агент Нельсон звонит другому агенту, уже находящемуся в отделении скорой помощи, а затем поворачивается ко мне.

– Десять минут. Затем мне придется увести тебя оттуда.

Ошеломленная, я смотрю на него.

– Я – подозреваемая?

Он смущается.

– Нет, – нерешительно отвечает он.

– Я под арестом? – Нажимаю я.

– Конечно, нет. Лондон...

– Тогда я свободный гражданин, агент. И хотя я ценю все, что ФБР сделало для моей защиты, откровенно говоря, я устала выполнять приказы. И прямо сейчас я собираюсь поговорить с Фостером.

Нельсон проводит рукой по волосам, тяжело вздыхая.

– Я не защитил тебя. – Он отворачивается, и я открываю рот, чтобы успокоить его, но он продолжает. – Я был неправ, отозвав твою охрану. Фостер – позор, но он был там, когда меня не было. Тебе могли причинить вред… или даже хуже. Салливан был в здании твоего офиса одновременно с тобой. – Затем он смотрит на меня. – Меня пугают… его мотивы. Что могло случиться.

Я смотрю ему в глаза, пораженная тем, насколько правдоподобной кажется его вина.

– Если бы Салливан хотел меня убить, он бы уже это сделал.

Он продолжает пристально на меня смотреть.

– Есть вещи похуже смерти.

Воздух во внедорожнике сгущается, между нами повисает тишина. С тех пор как Нельсон впервые обнаружил меня на месте преступления, он считает, что нездоровая одержимость Грейсона своим психологом – это то, что одновременно сохраняет мне жизнь и подвергает величайшей опасности.

Да. Есть вещи похуже смерти. Грейсон истязал меня и оставил в живых. Нельсона это смущало больше всего.

На этом спор заканчивается, и я берусь за дверную ручку.

– Опасные серийные убийцы – моя специальность, агент Нельсон. – Я открываю дверь. – Спасибо за ваши усилия, но я могу позаботиться о себе.

Я выскакиваю из внедорожника и закрываю дверь, прежде чем он успевает снова выплеснуть на меня свои чувства. Прямо сейчас я не могу справиться с тревогой из-за обыска в офисе и из-за того, что он окажется серийным убийцей, за которым должен охотиться.

И Фостер, и Нельсон были в моем поле зрения несколько месяцев, и я не подозревала ни одного из них. В глубине души я начинаю сомневаться в своих способностях, но я должна снова взять все в свои руки.

Я должна быть доктором Лондон Нобл.

Я бросаюсь к боковому входу в больницу, уворачиваясь от пары слоняющихся репортеров. Я слишком встревожена и не смогу справиться со СМИ. Автоматические двери со свистом открываются, и отчетливый запах антисептика ударяет в нос, когда прохладный воздух обдувает лицо. Пока я иду к стойке регистрации, кожу покалывает от стоящей в воздухе стерильности.

Я не сомневаюсь, что мне придется использовать свое влияние, чтобы посетить детектива. Я готовлюсь к битве, но когда администратор смотрит на меня, ее ярко-зеленые глаза расширяются.

– Я доктор Лондон Нобл и...

– Доктор Нобл? – Повторяет она.

– Да… – Осторожно подтверждаю я.

Она поворачивается к монитору и печатает.

– Вы в списке одобренных посетителей Маршалла Фостера. – Она смотрит на меня. – На самом деле, вы единственная, кто значится в этом списке.

От удивления я приподнимаю брови.

– Он принимает посетителей?

– Да, – отвечает она, нажимая кнопку на клавиатуре. Дверь справа от меня с жужжанием открывается. – Поверните налево, он будет во второй палате справа.

– Спасибо.

Прежде чем перейти в отделение скорой помощи, я замечаю, как в здание заходит агент Нельсон. На короткое время мы встречаемся взглядами, затем я ухожу.

Я знаю, что в его голове крутится тот факт, что Грейсон использовал меня, чтобы сбежать из больницы. Я прохожу мимо нескольких агентов в коридоре, их взгляды были нацелены на меня. Возможно, тирада Нельсона о защите была лишь уловкой. Может, он рассчитывает на появление Грейсона.

А может, я параноик. Или тешу себя надеждой.

Я нахожу палату Фостера и стучу один раз перед тем, как войти.

Одна его рука в гипсе, а под глазами пурпурные синяки. Я перестаю считать количество синяков по мере приближения. Его налитый кровью взгляд фокусируется на мне.

– Он сделал это с вами. – Это не вопрос, но мне почему-то нужно подтверждение.

Фостер согласно кряхтит. Затем он кивает на пластиковый стаканчик с соломинкой на подносе рядом с каталкой.

Я закатываю глаза и беру воду.

– Я вам не медсестра. – Но все-таки позволяю ему сделать пару глотков, прежде чем поставить стаканчик обратно на поднос. – Зачем вы следили за моим офисом? Следили за мной?

Фостер прочищает горло.

– Я знал, что он вернется за тобой. Это был всего лишь вопрос времени.

Я кладу руки на бедра.

– Что ж, вы это доказали. Для всего мира. Вы читали последние новости?

– Меня не волнует, что говорят эти засранцы.

Я достаю телефон и открываю интернет.

– Полицейский из маленького городка напал на серийного убийцу и выжил. – Заголовок звучит как статья о герое войны, но в ней самой над Фостером подтрунивают. Типичный Барни Файф¹⁴, пытающийся в одиночку преследовать одного из самых опасных преступников вне закона.

– Детектив Маршалл Фостер из полицейского управления Нью-Касла был обнаружен сегодня рано утром возле безымянной могилы на кладбище у шоссе девяносто пять, – зачитываю я вслух. Безымянная могила – уже похоже на Грейсона. – У детектива забрали оружие и мобильный телефон, его рука была сломана, сам он получил множественные травмы. Он был найден прикованным наручниками к арматурному пруту надгробия, и находился в состоянии шока к тому времени, когда власти прибыли на место происшествия. Фостер был обезвожен и бредил об Ангеле Мэна и его следующей жертве.

Я отрываю взгляд от телефона.

– Какая следующая жертва?

Его суровый взгляд пронзает меня.

– Ты.

Я кладу телефон в карман, скрещиваю руки. Я не уверена, является ли его заявление признаком беспокойства или угрозой. В статье также говорилось, что Фостер был временно отстранен от службы, и действовал самостоятельно, отслеживая Грейсона по всей стране. Он пострадал от серьезного стресса, и у него нет семьи. Если бы он был моим пациентом, я бы решила, что он сбрендил и утратил связь с реальностью.

Срыв может сделать его способным не только на преследование – он может быть опасен. Для себя и других. Будет ли поспешно сказать, что человек, посвятивший большую часть своей жизни соблюдению закона, внезапно – словно кто-то переключил рубильник – начинает убивать?

Может, я предвзята, но лично я считаю, что мы должны бояться больше всего людей, которым поручено соблюдать закон и защищать нас.

– Не беспокойтесь обо мне, – говорю я, предлагая ему еще воды. – Меня хорошо защищают, детектив.

Он качает головой в ответ на мое предложение.

– Но не прошлой ночью, Лондон. Когда Салливан был внутри твоего офиса. Он не ворвался к тебе, что наводит меня на мысль, что, что бы он ни делал, это еще хуже.

Я поставила стаканчик. Фостер никогда не обращался ко мне так неформально. Не по имени. Я изучаю его, ища хоть какие-нибудь признаки тактики Макиавелли. Детектив гораздо хитрее, чем кажется, но он недостаточно проницателен, чтобы быть мастером манипуляции.

И он чертовски серьезен.

Что бы ни случилось между Грейсоном и Фостером, детектив верит в мою невиновность.

– Я думала, это ты громче всех будешь кричать, что я в сговоре с Грейсоном. Что у нас было какое-то тайное воссоединение. С целью… – Я машу рукой. – Погубить всех.

Он усмехается.

– Это просто тактика. Чтобы рассердить тебя в надежде, что ты проболтаешься о чем-нибудь федералам.

Я медленно киваю. Верно. Должно быть, прошлой ночью Грейсон чертовски сильно его взбесил. Я осматриваю его гипс.

– Как вы сломали руку?

– Он ее сломал. – Его здоровая рука сжимается в кулак. – Я не знаю, почему Салливан был там, но я знал, что он будет. Он еще с тобой не закончил. Ты в опасности. Тебе нужно уезжать, Лондон. Спрячься, пока его не поймают или не убьют.

Я приподнимаю бровь.

– Насколько сильные вам дали лекарства?

– Я серьезно, – раздраженно говорит он. – Он пытался меня убить.

– Если бы Грейсон хотел вашей смерти, Фостер, вы были бы мертвы. – Я наклоняюсь к его уху. – Что означает, что вы для чего-то ему нужны.

Когда я отстраняюсь, он внимательно наблюдает за мной.

– Я ценю вашу заботу, – говорю я, – но вам следует больше беспокоиться о себе. Как вам хорошо известно, пребывание в больнице не гарантирует вам безопасность. Теперь для вас везде небезопасно.

По его заплывшим глазам я вижу, что он мне верит.

– Ты права. Он меня не убил. Он мог бы, но оставил меня в живых. Выстрелил в меня из собственного пистолета и промахнулся.

Я молчу, ожидая, пока он проведет связь.

– То, что он говорил… о чем он спрашивал меня… – Он качает головой и морщится. – Это было похоже на то, что он хотел узнать что-то конкретное. А когда не узнал, просто… ушел.

Я продолжаю молчать. Но заявление Фостера рассказывает мне больше, чем он думает.

– Ты забралась в его сбрендившую голову, – говорит он мне. – Объясни мне.

Я поднимаю брови, качаю головой.

– Его расстройство сложное. Есть много разных причин его действий, возможных теорий... и я не могу знать наверняка.

Фостер прищуривается.

– Зачем ты пришла?

– Попросить вас больше не разговаривать с прессой. – И лично заглянуть в глаза Фостеру, чтобы убедиться, убийца ли он.

Я раздраженно вздыхаю.

– Средства массовой информации не сообщают правду, Фостер, – говорю я. – Они перекрутят все, что вы расскажите, и изложат худшую версию истории, которая навредит нам обоим. – Я кладу руку на его, затем залезаю в сумочку и вытаскиваю карточку. Я засовываю ее ему в гипс. – Это телефон моего адвоката. Я сообщила ему о ситуации. Пожалуйста, позвоните ему, прежде чем выступать с речами перед прессой.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и он говорит:

– Аллен Янг? Ты серьезно?

– Вы помните, каким жестоким он был. Именно поэтому я воспользовалась его услугами. Всегда пожалуйста.

Он хмурится.

– Спасибо, док. Постарайся держаться подальше от неприятностей.

Уголки моих губ приподнимаются в маленькой улыбке, прежде чем я покидаю палату неотложной помощи.

Агент Нельсон ждет в холле.

– Подслушиваешь? – Говорю я, проходя мимо него.

Он легко догоняет меня большими шагами.

– То, что я выполняю свою работу, не делает меня плохим парнем.

Я искоса смотрю на него, но ничего не говорю.

– Хочешь верь, хочешь нет, – говорит он, – но я согласен с Фостером. Тебе небезопасно оставаться в Бангоре.

Мое первое желание продолжить спорить с ним. Но я подавляю его и беру несколько секунд, чтобы обдумать варианты.

– Может, Фостер, наконец, в чем-то прав. Сегодня я уеду. – Я миную стойку регистрации и направляюсь к двойным дверям.

Агент Нельсон останавливает меня, прежде чем я столкнусь с толпой журналистов.

– Позволь мне найти тебе безопасное место.

Я устанавливаю дистанцию между нами.

– Не нужно. Пожалуйста. Я не хочу ехать в какой-нибудь конспиративный дом ФБР. – Я убираю челку с лица. – У меня есть, где остановиться. У друга. Там я буду в безопасности.

– Могу я узнать, кто этот друг?

– Ты работаешь в ФБР, – говорю я, выходя на улицу. – Не сомневаюсь, что ты все узнаешь еще до конца дня.

Собственно, я на это рассчитываю.

Глава 47

СИЛА ВНУШЕНИЯ

Грейсон

Слетелись стервятники.

Рой голодных и жадных падальщиков проник в каждый город и поселок от Портленда до Бангора. Команды телевизионщиков, журналисты, правоохранительные органы, фанаты серийных убийц. Все, кто надеется получить свои пятнадцать минут славы, наводняют этот штат и заставляют меня все дальше уходить в тень.

Не отрывая взгляда от ноутбука, я делаю повтор. Я опускаюсь вниз, напрягая мышцы, и снова подтягиваюсь. Мой подбородок касается края деревянной балки, и внезапно я снова оказываюсь в камере три на два метра. Белые стены. Решетки. Шаги охранников. Я со стоном отпускаю перекладину, грудь тяжело вздымается.

Репортер на мониторе упоминает Фостера, и я увеличиваю громкость.

«Сообщается, что детектив из Нью-Касла поправляется и содержится в отделении интенсивной терапии под усиленной охраной. Больше никаких новостей…»

Он скоро поправится. Ему нанесен урон, но он не сломлен.

Несмотря на вмешательство Фостера и его безмозглые интервью, я остаюсь в том же штате, в котором меня когда-то поймали. Я был задержан и отбыл год пожизненного заключения в исправительном учреждении Котсуорт.

Смело или безрассудно?

Я слышал, что безопаснее всего спрятаться прямо под носом врага.

Не уверен, является ли это утверждение хоть сколько-то правдой, поскольку не могу вспомнить, кто первым произнес такие нелепые слова, но оно соответствует моему делу, моей цели, и вот я здесь.

Фостер спровоцировал меня, так что теперь мой выбор ограничен. Либо я приступаю к заключительной фазе, либо ударяюсь в бега.

Только один вариант соответствует моей цели.

Лондон.

Нить, связывающая нас, слишком крепка, чтобы ее можно было разорвать простой угрозой пленения или смерти. Черное или нет, мертвое или нет… но мое сердце бьется из-за нее.

Это немного мелодраматично, но для меня все в новинку. Я чувствую себя так, словно болен любовью и готов петь баллады под ее окном. Или похоронить ее заживо…Что для нас является явным подтверждением преданности. Не многие обладают такой самоотдачей, такой верностью своей второй половинке.

Любовь — это боль.

Настоящая любовь – а не та, что воспевается в поэзии – это агония.

Она разрывает твою душу, обнажает ее, сводит тебя с ума и требует оправдать наше существование.

Любовь – это безумие.

Я вытираю лицо и натягиваю футболку. Адреналин циркулирует по венам. Я пару раз машу руками, затем встряхиваю их.

Пора.

Дерзкий героизм Фостера вынуждает меня начать следующий этап раньше, чем планировалось. Я должен сделать шаг назад, переосмыслить и перестроить домино. Детектив Фостер не подражатель. Наша маленькая игра это доказала. Независимо от причины, лежащей в основе мотива убийцы, подражатель всегда испытывает уважение – восхищение – по отношению к объекту своего исследования. Тщательный анализ и воссоздание убийства говорит об уважении ко мне со стороны подражателя, а Фостер по-прежнему ненавидит меня так же сильно, как и в первый день нашей встречи.

Теперь, когда Фостер вычеркнут из нашего списка, я могу сосредоточить свои усилия на Нельсоне. Он наиболее вероятный подозреваемый.

И он сейчас с Лондон.

Я стискиваю зубы. Думаю, здесь я совершил серьезную ошибку.

Но если ФБР бдительно наблюдает за Лондон, это может сработать.

Мое внимание привлекает сцена на мониторе. Репортер стоит перед офисом Лондон и сообщает последнюю информацию. Это не прямой эфир. Запись сегодняшнего утра.

Лондон только недавно возобновила свою практику. Из-за внезапно обрушившейся славы, доктор Нобл стала весьма востребованным специалистом. Настоящие психопаты и девианты ехали к ней со всей страны. После того, как мое имя перестало мелькать на первой полосе, это безумие немного улеглось.

Согласно новостям, она снова закрыла свою практику. На кадре отчетливо видны толпы СМИ, кружащие перед ее офисом. Затем появляется агент Нельсон. Мой интерес резко повышается.

Я с любопытством наблюдаю, как Нельсон и пара его доверенных лиц рассекают толпу, отталкивая нежелательные препятствия.

«Источники сообщают, что доктор Нобл временно закрыла практику. Как вы можете видеть, агенты ФБР перекрыли здание в центре Бангора, место последнего появления Ангела Мэна».

Сцена меняется, и в кадре мелькает Лондон на выходе из больницы, где лежит Фостер. В горле появляется комок от внезапных чувств. Пульс учащается. Грудь сжимается.

Я думаю, это чувство сродни ностальгии. Трудно чувствовать тоску по дому, когда единственное место, которое ты когда-либо называл домом, было тем, откуда ты пытался сбежать. Но это самое похожее чувство, с которым я могу сравнить эту эмоцию.

Она мой дом. И она моя болезнь.

Я не отталкиваю это странное чувство – я цепляюсь за него. Я жажду любой эмоции, что связана с ней. Затем я приступаю к работе. Я использую огненную боль в груди, чтобы двигаться вперед.

Я сажусь за ноутбук, и запускаю программу, которую я скомпилировал для маскировки прокси. Я не разбираюсь в технологиях, но Интернет устроен как любая другая система. Вам просто нужно понять механику.

Вы можете быть умным, даже гением, но одновременно и чертовски глупым. Использовать интернет для охоты на агента Нельсона, в то время как ФБР отслеживает мою активность в Интернете, не самое разумное решение.

Это можно было бы охарактеризовать как глупость. Высокомерие. Самонадеянность.

Или отчаяние.

Но усиливающаяся боль в груди мешает думать логично. До сих пор я никогда не понимал концепции жертвоприношения.

Деятельность Нельсона довольно хорошо замаскированы. Он использует оборудование и каналы ФБР, что делает его практически невидимым в сети. Но каждый оставляет след. Отчетливый онлайн–след.

Я также следил за его следами в реальности. Во время моих ночных прогулок я расставил контрольные точки. Устанавливал баннеры. Серия фото, которые станут для него триггером.

Видите ли, несмотря на его натуру подражателя, он также девиант. Просто без фантазии.

С ним связано множество неизвестных переменных. Самое большое неизвестное: ЗАЧЕМ. У него есть инсайдерская информация, помогающая избежать наказания за убийство. Есть определенные триггеры, вызывающие стресс, чтобы в конечном итоге определиться с КОГДА. Нам не нужен мотив, чтобы поймать его, но было бы полезно его узнать, чтобы усовершенствовать конструкцию ловушки.

Однако нам нужно, чтобы агент Нельсон как можно скорее поддался своим импульсам. Мы сжимаем сроки. Если я пойду на дно, то мой коллега пойдет со мной.

Я достаю карту и отмечаю контрольные точки. Локации на его маршрутах к местам преступлений в Рокленде.

Для кого-либо еще стратегически размещенные плакаты социальной рекламы горячих линий по проблемам домашнего насилия не имеют никакого значения. У Нельсона эти картинки пробуждают его извращенные пристрастия. Чем дальше он двигается, тем ярче становятся изображения. Эротические изображения. Бросающиеся ему в глаза.

Сила внушения.

По мере того, как Нельсон перемещается в течение дня в погоне за своей целью, он будет взволнован. Обеспокоен. Его подсознание уже на грани.

В наше время, если кто-то хочет потрахать тебе мозги, это несложно. Чтобы узнать пароль учетной записи, не требуется особых технических навыков. Заполните почтовый ящик спамом с запрещенной порнографией. Атакуйте учетные записи пользователя в социальных сетях, чтобы получать нужный контент. Активируйте веб-рекламу во время поиска в Интернете, чтобы рекомендовать девушек по вызову тем, кто ищет освобождения.

Некоторые ключевые слова, такие как «освобождение», являются триггерами.

Вызывающие воспоминания образы пробудят его, подтолкнут к действию в соответствии с его импульсами.

Один умный человек однажды сказал мне, что ожидание чего-то может свести с ума здравомыслящего человека. Его мудрость помогла мне прожить год в Котсуорте. Этот человек был моим биологическим отцом, и это то немногое, что я о нем помню. Он также заявил, что, когда начнет зарождаться безумие, нет ничего плохого в том, чтобы подтолкнуть судьбу.

Возьми инициативу в свои руки.

Если люди не хотели быть управляемым, то почему управлять ими так чертовски легко?

Заключительная подготовка гарантирует, что, когда агент начнет действовать в соответствии со своими импульсами, он окажется там, где я хочу. В контролируемой среде. Это важно. Это ключ.

А ключ есть у каждого замка.

Глава 48

СОЮЗНИК

ЛОНДОН

Когда мой самолет приземляется в Вашингтоне, горизонт Вирджинии окрашен в оттенки золотого и розового. В последний раз, когда была в столице, я выступала на конференции по криминальному поведению. Я почти не видела город.

Несмотря на то, во что верит агент Нельсон, в этот раз на достопримечательности тоже нет времени.

Я выхожу из самолета, и вижу Сэди, встречающую меня у выхода. На ней обычные джинсы и футболка, пистолет удобно спрятан у бедра. Я улыбаюсь, обнимая ее, успокоенная присутствием.

– Наконец-то ты снова на моей территории, – говорит она. – Где твои сумки? Я возьму их, и мы сможем ... – Сэди замолкает, глядя на мое лицо. Не прошло даже минуты, поведенческий аналитик уже заметил мою нерешительность.

– Я знаю, что это не светский визит, – говорит она, понижая голос. – Я слежу за новостями. Так скажи мне, зачем здесь ты на самом деле, и чем я могу помочь.

– Боже, Сэди. Ты уже так мне помогла… – Я смотрю на взлетную полосу за окном. Когда приходится иметь дело с Сэди, я ужасная лгунья, и она заслуживает моей честности.

– Лондон. Что случилось?

Я встречаюсь с ее ярко-зелеными глазами.

– Мне нужно, чтобы ты купила мне билет на самолет.

Но это еще не все, и она внимательно меня изучает. Неприметную внешность. Джинсы и футболку, которые я надела в самолете. Зеленые контактные линзы, скрывающие карие радужки. Ее осеняет, и она поджимает губы.

– Господи, – бормочет она.

– Мне это необходимо, Сэди. Мне больше некого просить.

– У тебя неприятности?

Я качаю головой.

– Мне нужно всего два дня. Два дня, в которые никто не будет знать, где я.

– Например, тот агент ФБР, который ходит за тобой хвостом?

Я улыбаюсь. От нее ничего не скроешь.

– Именно.

Она молча обдумывает просьбу. Я практически слышу, как в ее голове крутятся шестеренки.

– Ты собираешься с ним встретиться?

– Нет, – честно отвечаю я. Я знаю, что она имеет в виду Грейсона. Он был главной темой нашего последнего сеанса. – Мой пациент не в Ирландии, но я поеду туда из-за него. Это единственный способ получить нужные мне ответы.

После еще мгновения пристального наблюдения она кивает в сторону более уединенной зоны оживленного аэропорта. Мы находим несколько свободных сидений у массивных куполообразных окон от пола до потолка. Высокий сводчатый потолок расписан в кремовых и бледно-желтых тонах. Из-за света ламп кажется, будто он покрыт золотом.

– Что заставило тебя вернуться в Колумбию? – Спрашиваю я, специально меняя тему. – Ты снова работаешь в Арлингтоне?

Сэди вздыхает.

– Не совсем. Теперь я консультант. Помогаю старому напарнику. Вот и все.

Я приподнимаю бровь.

– То есть ты заключила долгосрочный договор аренды на квартиру в Вашингтоне только для работы консультантом. – Перед моим приездом она сказала, что сняла квартиру, и я могу остаться у нее столько, сколько нужно.

– Кроме того, моя мать… – Она замолкает. Сэди никогда сильно не распространялась о подробностях личной жизни. – Мне нужно быть рядом. Но что касается работы, давай просто скажем, что я не исключаю возможность возвращения. – Она переводит взгляд на окно. – Это было единственное место, которое действительно ощущалось... как дом.

Это удивительное заявление для Сэди. Моя университетская подруга никогда не привязывалась к какому-то месту или человеку. На предыдущей работе она путешествовала по штату Вирджиния, занимаясь профилированием преступников. То, что она хотя бы задумывается о том, чтобы поселиться в одном месте, означает, что ей не просто здесь нравится – она сформировала семейные узы с другими людьми.

Для моей подруги это почти невозможно.

– Я рада за тебя, – серьезно говорю я.

Ее мимолетная улыбка подтверждает мой вывод.

– Когда мы в последний раз говорили, ты боролась с контрпереносом твоего пациента. – И снова Сэди превращается в профессионала. – Учитывая все, что произошло, скажи мне, скажи честно, зачем ты отправляешься в эту поездку.

«Все, что произошло». Она ссылается на мое похищение. Психологические пытки. Открытие, что меня похитили, что у меня были биологические родители и сестра… Все в результате действий Грейсона – моего пациента.

На месте Сэди, я бы серьезно задумалась над тем, чтобы сдать меня полиции вместо того, чтобы позволить мне покинуть страну.

Я смотрю ей в глаза, ничего не скрывая.

– Мне нужен последний кусочек паззла.

Я не стремлюсь раскрыть ложь – Грейсон говорил правду. Я в это верю. Он просто не рассказал мне всю правду.

Я пытаюсь понять, почему Грейсон вообще обратил на меня свое внимание.

– Я чувствую себя как на качелях, – признаюсь я. – Мотаюсь туда-сюда между двумя своими личностями. Обе одинаково живы и одинаково сломлены. Это не может продолжаться вечно, и, когда качели остановятся, мне нужно убедиться, что перевесит правильная личность.

Она внимательно меня оценивает, этот проницательный взгляд срывает слой за слоем. На этот раз я не боюсь того, что она найдет. Сэди – единственный человек, которому я могу доверить свои секреты.

Она торжественно кивает.

– Когда отправление?

Проверяю телефон.

– Меньше, чем через час, – отвечаю я, успокоившись. – Девять часов до Дублина с пересадкой в Бостоне. Самый быстрый и самый дорогой рейс, который я смогла найти.

– Отлично. – Она встает.

– Куда ты собираешься?

Она ненадолго оборачивается.

– Взять свой паспорт.

Я сдерживаю улыбку, когда меня охватывает облегчение. Пока Сэди нет, я быстро перебираю сумку и проверяю новости в Интернете. Фостер покинул отделение интенсивной терапии, но по-прежнему находится в больнице. Агент Нельсон был замечен, отправляющимся из Бангора в Портленд. Я нахмурилась, проверяя новость про Портленд. Что такого в Портленде?

Сэди возвращается, когда я уже начинаю беспокоиться.

– Не уверена, что это успокаивает, – говорит она, вкладывая конверт в мою руку. – Но тебе невероятно повезло, что наше описание совпадает. Цвет волос. Рост. Единственное заметное отличие – это цвет глаз, но ты об этом позаботилась.

Я полностью осознаю, мне повезло.

– У меня уже были контактные линзы, – признаюсь я. – Мой врач предложил их мне, и я согласилась несмотря на то, что никогда не планировала их использовать. – Я улыбаюсь и качаю головой. – Грейсон сказал бы, что это не совпадение и не удача. Что мы целенаправленно строим свою жизнь. И приводим события в движение задолго до того, как поймем, с какой целью.

Она приподнимает бровь.

– Кто-то верит в судьбу?

– Больше похоже на то, что нас с самого начала тянуло друг к другу, потому что наше подсознание решило, что в какой-то момент мы будем друг другу полезны.

Она смеется.

– Я скучала по тебе, Лондон, но не по головной боли, которую вызывает дружба с тобой.

Я примиряющее улыбаюсь.

– Туше.

Она придвигается ближе и понижает голос.

– Я приложила к документам свои водительские права, а также одноразовый телефон и кредитную карту. Лимит в десять тысяч. Делай то, что нужно, а обо всем остальном мы позаботимся позже. А теперь отдай мне свой телефон. – Увидев, что я растерянно смотрю на нее, она поясняет. – Чтобы тебя не отследили.

Я отдаю ей свой мобильник.

– Спасибо. – Ее доверие помогает мне утвердиться в своем решении. Я достаю бумажник и вручаю ей кредитную карту. Она пытается отмахнуться. – Это для того, чтобы подтвердить мое местонахождение. Безлимитная. Повеселись.

Принимая карточку, она усмехается:

– Что ж. Может, я зайду в парикмахерскую. И обновлю гардероб. Так что я могу насладиться городом как уважаемая доктор Нобл. – Она откидывает волосы и вздергивает нос.

– Ты меня дразнишь?

Она сближает большой и указательный пальцы, пока между ними не остается чуть больше дюйма.

– Самую малость. – Затем на ее лице появляется серьезное выражение. – Будь осторожна.

Я обнимаю ее. Я удивлена, когда Сэди обнимает меня в ответ.

– Обещаю.

А потом я уезжаю со своей новой личностью, и лишь смутным представлением с чего мне начать после прибытия в Дублин. Веря в то, что мы с Грейсоном – и наш замысел – не станем причиной катастрофы.

Моя метафора с качелями может превратиться в реальную ловушку смерти, но и то, и другое уже давным-давно было приведено в движение.

Глава 49

БОЖЕСТВЕННЫЕ МОНСТРЫ

ГРЕЙСОН

За последние двадцать четыре часа новости о нападении на Фостера стали вирусными. Некогда мирные фанатики и протестующие столкнулись и начали войну друг с другом. Драки, беспорядки. Повсеместная истерия. Полицейские в шлемах и бронежилетах заполонили улицы. Новости полны сообщений о нарастающем безумии. Для наведения порядка вызвали сотрудников правоохранительных органов со всего штата.

Столько же часов я не спал.

Хаос превратился в своего рода убежище, которое помогает мне скрываться, пока оперативная группа сосредотачивает свои силы в Бангоре. Имя Лондон не исчезает из выпусков новостей, но самой ее не видно.

Меня сжирает беспокойство. Не знать, где она – где Нельсон – это не дает мне спать. Растет раздражение. Я жажду освобождения. Импульсы никогда не удается подавлять надолго.

Идя по улицам, я начинаю задаваться вопросом, возможно, я заразен, распространяю психоз и отравляю умы. Все это могло быть в моей голове. Все происходящее вокруг может быть искаженным восприятием мира, в то время как на самом деле я сижу в кабинете Лондон в смирительной рубашке.

Я тру лицо руками, дезориентированный, умирая от желания выпить кофе. Я слишком мало сплю. Это меня убивает.

Я натягиваю капюшон и вливаюсь в толпу работников, курсирующих по Рокленду. Это тот же путь, по которому Нельсон идет к месту преступления. Он проходит прямо мимо бара Убежище.

Я ныряю в бурлящий поток маленьких рабочих муравьев, мигрирующих по тротуару. Впереди хорошо виден большой деревянный знак – вывеска бара. Агент Нельсон видел его раньше. В сети у него постоянно сплывают случайные рекламные объявления, манящие его в бар с обещанием легкодоступных девушек. И возможностью быстро снять напряжение.

Я занимаю пост в кофейне через дорогу. Два зайца. Один выстрел. Я заказываю большой кофе у баристы, мучащегося от похмелья, затем сажусь у окна, где могу наблюдать.

Я уже опустошил кружку, а Нельсон так и не появился.

Я оставляю на столе несколько долларов и ухожу. Я не могу рисковать оставаться на одном месте слишком долго. Может быть, Нельсон не хочет поддаваться соблазну днем. Когда я снова выхожу на свет, боль пронзает мой череп. Черные пятна пляшут перед глазами.

Я поворачиваю в переулок и прижимаюсь спиной к кирпичной стене. Вдох через усилие. Затяжной аромат сирени, все еще остающийся на моей куртке, частично рассеивает боль. Я использую эту передышку, чтобы добраться до автобусной остановки.

Мне нужно поспать. Даже величайшие умы не могут функционировать без сна.

По дороге в Бангор я думаю о маленькой девочке, похожей на китайскую куколку и ее матери. Казалось бы, ее проблему так легко решить. Убрать мать из уравнения, и у нее появится шанс на лучшую жизнь.

А может, и нет.

Она может оказаться в ужасной приемной семье с ужасными людьми.

Я слишком хорошо знаю о монстрах, которые используют систему.

Я моргаю, прогоняя темные пятна из поля зрения, глаза уже сами закрываются. Мысли путаются. Если бы не Лондон, я бы, наверное, уже убил бы Нельсона. Это кажется наиболее логичным решением.

Но если он умрет, доказательство его тайной деятельности умрет вместе с ним.

Никто не поверит, что есть убийца-подражатель. Особенно, если подозреваемым будет федеральный агент.

Лондон права. Он нам еще нужен. Терпение.

Я продолжаю двигаться, поворачиваю обратно в Рокленд, чтобы засесть у бара и подготовиться к встрече с Нельсоном. В конце концов он там появится. Но сначала я просто хочу взглянуть на офис Лондон. Всего один взгляд – как маленькая доза для наркомана. Чтобы приглушить желание. Автобус проезжает мимо здания, и я выглядываю в окно.

Группа протестующих кружит перед крыльцом. У меня на губах появляется улыбка, когда я понимаю, что они скандируют имя Лондон.

Протестующие в ярости, сердитые на систему, которая позволяет таким животным, как Ангел штата Мэн, разгуливать на свободе.

Я полагаю, что объяснять им, что психологи слабо связаны с правительством, бесполезно. Этих людей невозможно поколебать. Они твёрдо верят в свои убеждения – какими бы нелепыми они ни были. Они добиваются мира, требуя исполнить смертную казнь над осужденным убийцей.

Какая ирония.

Их пение засело в голове. Мне это даже нравится.

По правде говоря, мы жестокий вид. Мы никогда не будем жить в мире. Сама Земля зародилась в результате насилия. Она не появилась в пустоте космоса по мановению волшебной палочки. Она возникла в результате огромного взрыва. Мы предрасположены к насилию, потому что оно заложено в самих атомах, из которых мы состоим.

Убийство.

Войны.

Гитлер. Чингисхан. Александр Великий. Они убили тысячи, миллионы. Они убивали ради власти. Они использовали страх и милосердие как оружие. Зло в чистом виде. На крови, которую они пролили, были построены цивилизации.

Я слышал, как ученые утверждали, что эти люди были безумны, но что такое гениальность, как не безумие? Психическое заболевание – это распространенный эвфемизм зла.

Очень немногие убийцы–садисты действительно сумасшедшие. Наоборот. Им приходилось держать все под контролем, чтобы избежать наказания за убийство. И получать от этого прибыль.

Ярые фанатики поклоняются мне и Лондон. Преклоняют колени у ее офиса, восхваляя ее как богиню, в то время как протестующие плюют им в лицо.

С таким же успехом мы могли бы быть богами.

На протяжении веков богов так же часто изгоняли, как и поклонялись. Толпы ненавидели их за неудачи, но также всегда боялись. Страх сильнее любви. У богов нет сострадания. Вот почему они могут убивать тысячами.

Кто-то должен владеть этим страхом, этой властью. А те, кто слишком слаб, чтобы смириться с естественным порядком, могут лишь прятаться и осуждать из своих безопасных уголков. Мы боги, и нас нужно бояться.

Я смеюсь про себя.

Или, возможно, я просто ненормальный.

Глава 50

РАЗДЕЛЕННЫЕ ОКЕАНАМИ

ЛОНДОН

Существует причина, по которой я не вожу машину.

Я ругаюсь и пытаюсь одновременно рулить и переключить передачу на крошечной арендованной иномарке, которая при этом скрежещет. Я виляю не на ту полосу и быстро выравниваю машину.

– Черт возьми.

Я ужасный водитель.

Я приземлилась в Дублине час назад, и все было прекрасно, пока я не обнаружила, что утром поезда или автобусы до Келлса не ходят. Время уже поджимало, и единственным выходом было подавить страх и арендовать машину. Я использовала кредитную карту Сэди, и вот теперь я пробираюсь по извилистому двухполосному шоссе в предрассветные утренние часы.

Тяжелая чернота, окутывающая небо, не помогает, вокруг туман и фары еле освещают дорогу впереди.

Должно быть, я сошла с ума.

Безумием было вообще садиться на рейс до Ирландии, но я еще и надеялась выследить мать Грейсона. Что я ожидаю найти?

Проверяю время на одноразовом телефоне. Почти 5:00 утра. Поиск по имени Ребекка Салливан выдал мне ее последний известный адрес. Я могу только надеяться, что она все еще там, и, когда я заявлюсь к ней в такой час, она не захлопнет дверь перед моим носом.

Я зашла слишком далеко.

В буквальном смысле.

Я замечаю впереди небольшой дорожный знак, сбрасываю скорость и, как улитка, сворачиваю. Уличные фонари освещают путь через вереницу одинаковых кирпичных таунхаусов. Я нахожу дом, в котором, по последним сведениям, жила Ребекка, и паркуюсь у дороги.

Размеренно дыша, цепляюсь за руль. Затем, наконец, отрываю пальцы и оставляю тепло машины. Хлопок дверцей машины разносится по причудливому району. Тряся руками, я думаю о резинке в кармане пиджака, пока иду по подъездной дорожке.

Я почти у двери, когда лай собаки заставляет меня вздрогнуть, и на крыльце загорается свет.

– Дерьмо.

Я замираю на месте. Неуверенная в том, что сейчас произойдет, или что мне делать дальше.

Открывается входная дверь.

– Кто вы?

Голос женщины огрубел, как будто она курила большую часть своей жизни. У нее сильный северно-ирландский акцент, напомнивший мне мелодию, которую я иногда слышу в глубоком голосе Грейсона. Меня пронизывает фантомная боль.

Я делаю шаг вперед, поднимаю подбородок.

– Здравствуйте. Меня зовут...– Я останавливаю себя, чтобы не произнести по привычке свое имя. – … Сэди Бондс. Я работаю в американских правоохранительных органах...

Она усмехается.

– Да, я это вижу. Что вам надо в такую рань, черт возьми?

В тусклом свете я с трудом различаю ее лицо, но она одета в бледно-розовый халат, ее волосы с проседью собраны в беспорядочный пучок. Она с усилием пытается успокоить черного лабрадора и, наконец, хлопает в ладоши, чтобы отправить скулящую собаку обратно внутрь.

Я засовываю руки в карманы, холодное утро и нервозность заставляют меня дрожать.

– Ребекка Салливан?

– Ради всего святого, – бормочет она, закрывая дверь. Когда она поднимает глаза, я могу ясно различить белый шрам вдоль щеки. Она быстро склоняет голову, чтобы закрыть лицо волосами. – Я думала, что вы давно оставили это дело. Его здесь нет. Давно не имел ничего общего со своей матерью. – Она снова усмехается. – Чертовски дольше, чем «давно».

Мои плечи опускаются, напряжение оставляет меня. Это не мать Грейсона.

– Простите, что побеспокоила вас, мэм.

– Подождите-ка, – она запахивает халат и туго затягивает пояс. – Что вы вообще хотели от Бекки?

Она не его мать, но знает, где она.

– У меня есть вопросы. То, что знает только она, что могло бы помочь властям...

– Вы не получите никаких ответов от Бекки, говорю вам. С таким же успехом можете возвращаться в Штаты. Мальчик больше сюда не приедет. Не после того, что с ним сделали.

Я прищуриваюсь, пытаясь уследить за ее быстрым потоком слов с акцентом.

– Вы знаете, где я могу найти Ребекку?

Она машет рукой в воздухе.

– Она слетела с катушек. – Когда я поднимаю бровь, она уточняет. – Бекки в сумасшедшем доме. И скатертью дорога.

Как выяснилось, женщина, в настоящее время проживающая в доме Ребекки, была ее единственной живой родственницей, которая заботилась о ней до тех пор, пока не перестало поступать пособие по инвалидности. Насколько я поняла, Бекки стала обузой, и сестра позволила больнице ее забрать. «И скатертью ей дорога» были ее последние слова перед тем, как она захлопнула дверь перед моим носом.

Еще один час отважного вождения, и я въезжаю в «Мидоу Хэлс Сервис», психиатрическую лечебницу на окраине Дублина. Я объезжаю парковку, пока не нахожу место, а затем пытаюсь найти в интернете отделение, в которое мне следует обратиться.

Согласно информации на сайте, лечебница еще не открылась. У меня вырывается разочарованное проклятие. Я поспала в самолете, и сейчас была слишком взвинчена и выбита из колеи, чтобы отдохнуть. Какого черта я здесь делаю…

Следующий час я провожу за чтением новостей в Интернете, и когда захожу на сайт местной газеты, мое сердце сжимается. ФБР получило ордер на обыск моего офиса. В отчете говорится, что агент Нельсон возглавил поиски.

Никто и не сомневался.

Я оставила тебе сюрприз, Нельсон.

Теперь я задаюсь вопросом, не была ли его забота о моей безопасности связана с тем, что он хотел убрать меня с дороги.

Я отправляю сообщения Лейси и Янгу, прося убедиться, чтобы хотя бы один из них присутствовал во время обыска. Когда ни один из них не отвечает, меня охватывает чувство тревоги, но потом я вспоминаю о разнице во времени. Дерьмо. Я отправляю еще одно сообщение с просьбой удостовериться, что ФБР не лезет в файлы моих пациентов.

Я с трудом втягиваю воздух в легкие.

Кассеты пусты.

Но беспокойство все равно не покидает меня полностью. Это не первый раз, когда я обманываю себя ложным чувством безопасности. Единственное, что меня беспокоит, так это то, что кто-то другой, а не Нельсон, обнаружит мой тайник за картиной Дали. Но все, что там есть, не может быть использовано в качестве улик. Единственное в чем меня можно обвинить, это в чрезмерной навязчивой привязанности к пациенту.

Я была осторожна, обставляя сцену.

Я слышу хлопок дверцы машины, и это привлекает мое внимание. Подняв голову, я замечаю мужчину, идущего к учреждению. Я быстро кладу телефон в карман и беру ключи. Выйдя из машины, я следую за мужчиной ко входу в здание.

– Извините, – говорю я, бегом нагоняя его.

Он оборачивается, холодный ветерок ерошит тонкие белые волосы.

– Да? Как я могу вам помочь?

– Вы американец. – Это звучит как обвинение, и мужчина улыбается.

– Так и есть. Вы заблудились?

– Нет, извините, – говорю я, собираясь с мыслями. – Я здесь, чтобы навестить пациента.

Его улыбка становится все тоньше.

– Посещения разрешены с девяти.

Он поворачивается, чтобы уйти, и я пытаюсь снова.

– Прошу прощения, но я здесь ненадолго… и мне очень важно увидеть этого пациента. Не могли бы вы хотя бы подсказать мне, с кем поговорить, мистер…?

– Доктор Коллинз, – поправляет он. Во мне разгорается искра надежды. Я чувствую родство с ним не только потому, что он мой земляк, но и потому, что он коллега. – А вы?

Я протягиваю руку.

– Доктор Нобл.

Чем я рискую? Мне нужно, чтобы он мне доверился.

Доктор Коллинз пожимает мне руку и кивает в сторону входной двери.

– Проходите. Поговорим внутри. Сегодня утром чертовски суровая погода.

На моем лице мелькает улыбка.

– Спасибо.

Он ведет меня по коридору в свой офис, где намного теплее.

– Присаживайтесь, доктор Нобл.

Я кладу куртку на спинку стула. Я чувствую себя не в своей тарелке в чистой и аскетичной психиатрической палате. Взглянув на свои джинсы и простой свитер, я задаюсь вопросом, почему Сэди – при всем своем образовании – хочет работать в полиции. Мне также любопытно, специально ли она так одевается – чтобы сбить других с толку.

– Кофе? – Спрашивает доктор, показывая на машину.

– Да, пожалуйста.

Он заправляет аппарат.

– Откуда вы?

– Из Мэна. Я криминальный психолог со своей частной практикой в Бангоре.

Он медленно кивает.

– Вы проделали немалый путь. Должно быть, этот пациент имеет большое значение. Хотя я не могу не задаться вопросом, что нужно криминальному психологу от одного из наших пациентов. – Он ставит передо мной белую кружку. – Большинство из них больше не имеют связей с внешним миром.

Я обхватываю чашку руками, все больше согреваясь.

– Ребекка Салливан может располагать информацией о местонахождении одного человека или, возможно, другой информацией, которая могла бы привести к его аресту. – Это с трудом можно назвать правдой, но не такой уж подозрительной. Сотрудники полиции ищут всех, кто как-то связан с Грейсоном, хотя его местонахождение официально установлено.

На переносице врача образуется бороздка.

– Следуйте за мной, пожалуйста.

Резкое изменение поведения и эта просьба удивляют меня. Спустя небольшую паузу я встаю.

– Извините, я все еще не привыкну к смене часовых поясов.

Доктор Коллинз только натянуто улыбается в ответ. Упоминание имени Ребекки встревожило его? Сначала я боюсь, что меня выведут из здания, но он сворачивает в коридор и ведет меня в другое крыло больницы.

– Жаль, что вы сначала не позвонили, – говорит он, отодвигая занавеску и жестом приглашая меня пройти первой. Затем он вставляет ключ-карту, и с звуковым сигналом дверь открывается.

– Почему?

– Потому что тогда бы вам не пришлось пускаться в столь долгое путешествие. – Он жестом приглашает меня войти в первую комнату.

Когда я захожу внутрь, мой взгляд останавливается на сгорбленной женщине, свернувшейся в кресле. Ее бессмысленный взгляд устремлен в стену, глаза смотрят невидяще.

– Бекки уже несколько лет не реагирует на лечение, – продолжает он. – Полагаю, что сейчас это называется неполным восстановлением, но вам придется простить мои старые привычки. Я все еще называю это «устойчивостью к лечению».

Я не могу оторвать взгляд от сморщенной женщины – женщины, в которой, несмотря на ее хрупкость и глубокие морщины, я могу различить черты лица Грейсона.

– Мне очень жаль, но она устойчива к лечению от…?

– Шизофрении, – прямо говорит он.

Пол внезапно уходит из-под ног. Я падаю в пропасть, голова кружится, эмоции переполняют, в ушах шумит, и я с грохотом возвращаюсь в настоящее.

Все сразу складывается.

Я чувствую, как доктор наблюдает за мной. Я сглатываю и поворачиваюсь к нему лицом.

– С вами все в порядке, доктор Нобл? – Спрашивает он, с любопытством наклоняя голову.

– Да, простите. Как я сказала, смена часовых поясов. – Будучи врачом, который хотел поговорить с этой пациенткой, я должна была знать о ее состоянии. Ясно, что доктор Коллинз удивлен моей неосведомленностью. И я шокирована тем, что об этом не было упомянуто ни в одной из статей в интернете.

Ответы неудержимым потоком приходят ко мне. Неясное чувство, которое я всегда ощущала возле Грейсона, внезапно обрело объяснение. Именно это он скрывал.

Еще раз пользуясь проявленным ко мне доверием, я говорю:

– Доктор Коллинз, я знаю, что это очень большая просьба, но раз уж я проделала этот путь, могу ли я получить доступ к ее медкарте?

Он внимательно меня изучает.

– Это крайне большая просьба, но я склонен удовлетворить ее. – Он смотрит на Ребекку. – Думаю, в данный момент, это навряд ли может ей навредить.

– Спасибо…

– При условии, что вы будете полностью честны со мной, – заканчивает он.

Момент истины.

– Ее сын – мой пациент.

На его лице появляется понимание.

– Я не знал, что у нее есть сын. – Он думает о чем-то еще недолгое время, затем поворачивается к настенному экрану. Он совершает ряд действий, ругает технологии, а затем берет в руки мобильный телефон. – Эмили, не могли бы вы подойти в палату Бекки Салливан?

Я скрываю свое удивление.

– Еще раз спасибо, доктор Коллинз.

Он смотрит на часы.

– Я надеюсь, она будет в надежных руках во время вашего визита, – говорит он, подразумевая вопрос.

Я киваю.

– Конечно.

– Я вернусь, как только закончу обход.

И я остаюсь наедине с матерью Грейсона.

Я подтягиваю стул ближе к ней и складываю руки на коленях.

– Привет, Ребекка. Или тебе больше нравится Бекки? – Она остается в кататоническом состоянии. Как долго длятся эпизоды? И как часто?

Дверь открывается, и женщина – я полагаю, Эмили – вкатывает тележку в комнату. Она заходит в систему, давая мне доступ только к файлам Ребекки.

– Когда закончите, просто нажмите сюда. – Показывает она на экране.

Я благодарю ее и приступаю к работе, начиная с самых ранних записей. Будучи психологом, я изучаю историю болезни Бекки с профессиональной точки зрения. Ее поведение на протяжении многих лет, согласно данным, по характеру похоже на поведение многих, страдающих шизофренией. Болезнь обнаружили рано, в подростковом возрасте, так как в анамнезе имелась установленная история психических заболеваний. И, как и многие другие, Бекки то продолжала, то прекращала лечение. К девятнадцати годам она окончательно отказалась от лекарств.

Я оцениваю ее как врач. Понимаю ее поведение и даже почему она прекратила лечение. Но как человек, я ненавижу эту женщину.

На личном уровне – потому что я знаю и люблю ее сына – я хочу встряхнуть ее, потребовать ответа, почему она отказалась от лекарств, решив вместо этого заняться самолечением. Здесь было множество отчетов о передозировке героином. Сложить ее болезнь и наркотики – и это создаст невыносимо токсичную обстановку для ребенка.

Это подтверждается другими записями, рассказами о домашнем насилии. Синяки, ушибы, переломы костей. В карте не указано имя парня или супруга… невозможно определить, был ли в этом замешан биологический отец Грейсона. Но я с болью могу предположить, что Грейсон также подвергался насилию.

Большинство пациентов, страдающих психическими заболеваниями, занимаются самолечением, и все же к Бекки я отношусь с большим вниманием. Я отношусь к ее действиям строже.

Я всего лишь человек.

– Я лечила вашу болезнь у нескольких пациентов, – говорю я вслух, хотя знаю, что она не ответит. – Если бы вы были моим пациентом, я бы позаботилась о том, чтобы вы получили необходимое лечение. Возможно, сегодня вы бы даже жили здоровой жизнью, все еще в обществе, могли функционировать и вносить свой вклад.

Я переключаю экран и открываю другой файл. Он датируется примерно тем временем, когда Грейсон, возможно, жил с ней.

– А поскольку вы были матерью, я бы позаботилась о том, чтобы ваш ребенок не пострадал. Полагаю, в этом можно винить врачей. О Грейсоне должен был кто-то позаботиться.

Краем глаза я вижу, как Бекки моргает.

Это первое движение, которое она сделала с тех пор, как я вошла в комнату. Я поворачиваюсь к ней лицом.

– Грейсон, – говорю я снова.

Моргание.

Как можно незаметнее, я оглядываю комнату и замечаю камеру в углу над дверью. В большинстве учреждений есть видео для наблюдения за пациентами, но не аудио. Я не уверена, что данный госпиталь следует этой политике, но прямо сейчас готова рискнуть.

Я подкатываю тележку ближе к Бекки. Она сжимает подлокотник, пальцы ее побелели.

– У тебя был сын, Бекки. Его звали Грейсон.

Еще пара неистовых морганий дали мне понять, что она слушает.

– У тебя была несчастная семья, не так ли? Сестра, которая перестала заботиться о тебе, когда перестало приходить пособие. Брат, который издевался над ними и торговал ими. Которому ты продала собственного сына... ради чего? Денег? Наркотиков? Или просто потому, что забота о Грейсоне стала невыносимой?

Ее рот дергается, все лицо странно искажается. Затем я слышу:

– Демон.

Это слово едва слышнее вздоха, но я его слышала. На всякий случай я еще раз повторяю его имя.

– Грейсон.

– Демон, – шепчет она, ее молочные глаза смотрят на меня.

Я киваю один раз. Ребекка Салливан в бреду считала собственного сына демоном.

– Что ты с ним сделала?

Но так же быстро, как появилась, Бекки ушла. Она невидяще уставилась мимо меня.

Я знаю достаточно, чтобы провести связь. Точно так же, как Грейсон работает, чтобы собрать паззл воедино, я могу видеть скошенные края деталей, которые ломают картинку, разрывая жизнь на части.

Я щелкаю по клавиатуре, чтобы выглядеть занятой для камеры. Не сводя глаз с экрана, я разговариваю с Бекки. Она все еще где-то там.

– Это все из-за болезни, Бекки? Или какой-то эгоистичной части тебя так нравилось мучить сына? Как я уже сказала, я лечила больных шизофренией, большинство из них никогда не прибегали к насилию. Иронично, учитывая, что я посвятила себя работе с уголовниками. Но это правда. С правильными лекарствами и планом лечения ты могла бы вести нормальную жизнь. – Я смотрю в ее сторону. – Если только у пациента нет склонности к насилию. Тогда употребление уличных наркотиков будет похоже на подливание масла в огонь. Безумие опустошает разум, неконтролируемое пламя сжигает и сжигает...

Губы подергиваются. Просто небольшая реакция, но она есть.

Я понижаю голос на более интимный тон.

– Однажды у меня был пациент, который считал, что у него под кожей живут насекомые. Он царапал плоть ногтями, пока руки не оказывались в крови. И вот на что это похоже, не так ли, Бекки? Все злые вещи, что ты видела и натворила, находятся в ловушке внутри тебя, они ползают внутри как насекомые. Извиваются под кожей, паучьи лапки щекочут изнутри... но ты не можешь до них добраться. Ты не можешь двинуться, чтобы даже попытаться.

Один из ее пальцев подпрыгивает. Ногти впиваются в подлокотник, и я улыбаюсь.

– Даже не знаю, что хуже, – говорю я. – Разрывать ногтями кожу до кровотечения или быть парализованным страхом. Ощущать каждый укус и не иметь возможности это остановить.

Я тянусь и так легко, как могу, провожу пальцами по ее руке. Она вздрагивает, и на мгновение мне кажется, что у нее на глаза навернутся слезы. Но она скрывает страх. Она заперта вместе с ним в глубокой могиле.

– Теперь, когда я знаю, чего он боится, – шепчу я ей, – я собираюсь его освободить.

Я встаю и закрываю все окна. Я ухожу от матери Грейсона и еще раз благодарю доктора Коллинза, выходя в мир полностью вооруженная. До отъезда мне предстоит еще одна остановка, и я следую указателям на домах, направляясь по адресу, который запомнила из медицинской карты Бекки.

Я могла бы поступить так, как предложил доктор Коллинз: я могла бы позвонить. Я могла бы выследить Бекки с помощью интернета, при необходимости могла нанять частного детектива. Я могла бы получить доступ к ее истории болезни. Я бы пришла к такому же выводу, находясь за много миль отсюда, не пересекая океан.

Но я прилетела сюда не поэтому.

Подъезжая к дому, я понимаю, что мне нужно видеть это собственными глазами. Я хочу взглянуть на дом, в котором Грейсон провел детство, и представить себе мальчика внутри – точно так же, как он касался прутьев в моем подвале, благоговейно поглаживая металл, дотягиваясь до меня сквозь время и пространство.

Дом старый – вероятно, он был старым, еще когда здесь жил Грейсон. Теперь он стоял заколоченный, проклятый. Заброшенный. Океанский бриз ласкает высокую траву перед домом, серая древесина потрескалась и пропиталась солью, годами выдерживая натиск моря. Этот небольшой извилистый участок побережья океана называется Норы.

Я завязываю волосы в хвост и иду к дому. Я вспоминаю документы, которые Кэлвин прислал мне о происхождении Грейсона. В документах говорилось, что именно в этом доме был совершен обыск – дом, в котором его дядя занимался торговлей детьми. В какой-то момент Бекки, должно быть, жила здесь с Грейсоном. Я не уверена, что случилось раньше – предложение продать Грейсона ее брату или настойчивое требование брата забрать у нее Грейсона… Но это не имеет значения.

Единственное, что имеет значение это то, что его мать ушла, а Грейсон остался.

Я подхожу к дому и ищу слабо прибитую доску. Наконец одна подается, и когда она отходит, я вижу желтую полицейскую ленту, приклеенную к двери. Я думаю о том кошмаре, который, должно быть, происходил здесь, о том, как власти находили жертв, и понимаю, почему дом заперли и забыли. Стоящий в стороне от других, это дом-призрак.

Навалившись на дверь, мне удается ее открыть, и я оказываюсь в центре гостиной, позволяя интуиции подсказать мне направление. Один из моих пациентов убивал женщин в собственном доме, прямо под носом у жены и детей. Подвалы – идеальные места для убийства. Они держат весь мир и даже самых близких к преступнику людей в неведении.

Однако этот дом находится недалеко от океана. Подвала нет. Гаража нет. Я иду по узкому коридору, заглядывая в тесные спальни, все кажется на виду. Незащищенным.

Где?

В одном из приоткрытых окон спальни я замечаю оранжерею.

Они разбросаны повсюду вдоль берега. Практически в каждом доме есть хотя бы одна крытая теплица. У некоторых домов есть несколько рядов прозрачных построек.

Меня одолевает любопытство, и я выхожу через заднюю дверь и распахиваю дверь теплицы. Лозы и сорняки почти перекрыли вход, но как только я захожу внутрь, то нахожу ответ.

То, что осталось от примитивного маятникового устройства, размещается в задней части теплицы. Ржавые ловушки для животных, которые использовались для сдерживания жертв Грейсона, были конфискованы в качестве доказательства, как и мачете. Веревка и мешки с песком, необходимые для подъема мачете, все еще здесь, а также большой деревянный стол, к которому привязывали жертв, пока оружие опускалось вниз, чтобы положить конец их жизни.

Прошедшие годы не уничтожили кровь, пропитавшую дерево и веревки.

Я отворачиваюсь и замечаю это.

Посреди земли огромная дыра.

– О Боже.

Самодельная крышка с замками лежала в стороне, прислоненная к ряду горшков. Это была дверь, а внизу…

Я смотрю в дыру.

С этого ракурса я могу разглядеть обшитые досками стены. Они были оббиты. Звукопроницаемы. Каждую стену украшают ржавые кандалы.

– Господи Боже.

Как долго Грейсон здесь мучился?

Я встаю на колени и достаю телефон, используя фонарик, чтобы рассмотреть все получше. Цепи свисают с потолка темной комнаты. Это не просто подсобное помещение, чтобы прятать детей, предназначенных для продажи, это камера пыток.

То, что осталось от комнаты, демонстрирует явные признаки садистской, педофильной жестокости. Пьянящий землистый аромат смешивается с чем-то более металлическим… кровью. От ядовитого запаха меня тошнит и почти выворачивает. Я собираюсь отвернуться, но что-то в углу притягивает мое внимание, и я замираю.

Рядом с корзиной с грязными старыми игрушками лежит стопка коробок с паззлами.

Собранные паззлы выровнялись у одной из стен, изображения голубого неба, океанов, городских пейзажей. А в дальнем конце – деревянные резные фигурки с детскими рисунками.

– О, Грейсон.

Представляю, каким умным был Грейсон, даже в детстве. Он самоучка, самородок, явно никогда не имевший возможности получить официальное образование. Тем не менее, он был умнее своих поработителей. Сколько раз он взламывал эти замки? Сколько раз он пытался убежать? Сколько раз его затаскивали сюда, чтобы наказать?

Я закрываю глаза, вспоминая его шрамы. От головы до груди и рук. Они покрывают его полностью.

Я делаю обжигающий выдох и избавляюсь от боли. Эта комната – другое измерение ада. Грейсона держали здесь, в цепях и связях, запертого от мира…

Замки.

Комок пламени застревает в горле.

– Ты ключ, – сказал мне Грейсон. Я думала, что это метафора о его освобождении… но ему нужно не это. Он не хочет что-то освобождать – он хочет это запереть.

И кто лучше подходит для этой цели, чем психолог, овладевший искусством забывания.

Глава 51

ПРОЗРЕНИЕ

ГРЕЙСОН

Каждая жизнь следует шаблону.

Подобно тому, как у убийцы есть почерк, у каждой жизни есть свое предназначение и путь, что-то, что отличает нашу жизнь от жизни остальных. И делает ее уникальной.

История повторяется.

Это поговорка появилась неспроста. И мне не потребовалось много времени, чтобы понять это, даже в молодом возрасте я мог видеть рисунок. Структуру. Я мог понять последовательность в паззле и предвидеть следующий фрагмент. Я знал, что будет дальше.

Мои самые ранние воспоминания наполнены страхом. Когда я посмотрел в глаза матери, я увидел свое будущее, неизбежную ловушку. Мою ловушку. Мой конец… все в ее невменяемом взгляде.

Конечно, я пытался сбежать. Целью моей жизни было сбежать от этого страха. Взломать замок только для того, чтобы быть схваченным и снова запертым в аду. Бесконечный цикл.

Часть рисунка моей жизни. Мой путь.

Я глубоко вдыхаю, ощущая вкус омытого дождем асфальта посреди влажной ночи. Я останавливаюсь, когда попадаю в переулок возле черного хода «Убежища». Я хочу насладиться этим моментом.

Рисунок жизни человека практически невозможно нарушить.

Как я уже говорил ранее, я смог вытерпеть пару лет, прежде чем навязчивые желания начали сводить меня с ума. Поэтому, как у тикающей бомбы, я обнуляю счетчик с каждым убийством.

Но так я просто выигрываю время. Вряд ли это здоровый план лечения.

Я попадал из одной тюрьмы в другую. Вновь и вновь. Пока секундная стрелка не перестанет тикать навсегда.

Я зарываюсь руками в карманы, касаюсь переключателя. Облегчение. Потом сворачиваю в переулок. Я иду по длинной подворотне с единственной мыслью, бьющейся в голове. Я мог убить детектива Фостера и агента Нельсона. Это было бы самым простым решением.

Как только у меня не осталось сомнений, что один из них был убийцей-подражателем, я мог бы с легкостью убить Фостера, прежде чем он выследил меня до офиса Лондон. А Нельсон? Лондон могла выманить его в уединенное место, где мы оба могли бы не торопясь насладиться убийством.

Но так же, как головоломку необходимо собрать полностью, так и игру нужно играть до конца.

Лондон может думать, что я зашел слишком далеко, что моя болезнь управляет разумом, тяга к созданию тщательно продуманных ловушек и упорядоченному хаосу, слишком сильна, чтобы ее преодолеть. Что я поставил под угрозу нас обоих.

Это правда… в некоторой степени. Вот почему меня однажды поймали. Чем сложнее ловушка, тем выше риск.

А еще есть проблема моей гордости. Y-хромосома управляет моими действиями, мысль о том, что мир верит, что эти убийства были совершены мною – издевательство надо мной и моей работой.

Я действительно ненавижу ублюдка за это.

Но в конце концов все дело, не в том и не в этом. Она всегда была моей целью, моим предназначением - даже до того, как я полностью осознал это.

Лондон была моим прозрением.

Такое красивое слово. Прозрение. Только его звук, вкус слогов, танцующих на языке, дуновение воздуха на губах. Когда произносишь это слово, это похоже на снизошедшее на тебя поразительное осознание, как если бы какая-то мощная сила вливала чистое знание в твою голову. На мгновение все проясняется.

Совершенно и первозданно.

Каждая ошибка и сплетенная паутина были для нее.

Чтобы она могла проследить за подсказками, собрать паззл воедино.

Она мой ключ.

У каждой жизни есть свой путь и мой путь был определен в тот момент, когда мать выплюнула меня из своего гнилого чрева. Связь, пропитанная безумием, - тюрьма, из которой я не могу сбежать.

Сначала я вижу небольшой ручеек крови. Дождевая вода течет по асфальту, словно густое моторное масло. Затем замечаю одинокую туфлю на высоком каблуке, брошенную посреди переулка. Моя собственная кровь бурлит. Пульс учащается. Густой запах смерти отравляет воздух.

Я ступаю прямо по крови, не задумываясь, будто притягиваемый к телу силой магнита.

Она прислонилась к кирпичному зданию, юбка задрана, рубашка разорвана, спутанные волосы закрывают лицо. Отчетливые синяки покрывают шею. Она красивая, она - подарок. Я знаю, что она принадлежит мне, по слову, кровью написанному у нее на груди.

Шлюха.

Даже когда ты знаешь, что грядет дальше, сломать шаблон своей жизни практически невозможно. Я становлюсь на колени перед женщиной, очарованный, и тянусь к ее шее, чтобы проверить пульс. Адреналин течет по венам, как расплавленный воск, сгущая кровь, мое сердце бьется слишком сильно, слишком быстро, заглушая звуки в переулке.

Я почти не замечаю щелчок предохранителя.

Мир замирает. Время останавливается. Звук проезжающих вдали машин, как будто, стихает, слышно лишь биение двух сердец, борющихся за доминирование в пустоте. Я начинаю убирать руку с ее шеи.

- Не двигайся.

Я останавливаюсь на полпути.

- Ваша работа, агент Нельсон? Ушибы на шее, прямо над рваной раной… - Я поворачиваюсь к нему, - эта привычка сведет вас в могилу. Простите за каламбур.

Он направляет пистолет мне в лицо.

- Не моя. Твоя. Твой новый почерк. Доказательство того, что ты деградируешь. Встань.

Я встаю на ноги.

- Конечно. Иначе как бы еще вы меня поймали? Это делает все более правдоподобным.

- Мой уровень раскрываемости в девяносто семь процентов делает это чертовски правдоподобным. Выкинь оружие, которое у тебя в кармане. Достань его… медленно.

Я держу одну руку в воздухе, а другую опускаю в карман. Достаю нож.

- Брось его на землю, - говорит он.

Я бросаю нож в его сторону. Лезвие ударяется о гравий и приземляется у его ног.

- Что теперь?

- А теперь, - он подбирает нож, - отдай мне все остальное оружие, и мы покончим с этим, как достойные люди.

Я подчиняюсь, кладя меньший нож, проволоку и ленту на земле.

Нельсон отпихивает их к мертвой женщине. Затем он выкидывает лезвие и намеренно режет себе руку.

- Смотри, как все произошло. Сначала я пошел в бар. Хозяин узнал твое описание. В условиях нехватки ресурсов… - он кряхтит, нанося еще один порез на груди. - Вместо того, чтобы беспокоить команду из-за еще одной ложной зацепки, я решил проверить ее самостоятельно. - Он роняет окровавленный нож на землю. - Случайная встреча. Поймал преступника с поличным. Ты напал на меня, а я защищался. Одна пуля прямо в голову.

Мгновение я смотрю ему в глаза, затем перевожу взгляд на жертву. Теперь я ее узнаю. Черити. Проститутка. Бедная Черити. Может, я слишком увлекся попытками вызвать у Нельсона желание убивать. Он даже не мог продержаться сутки, прежде чем убил первую встречную.

Небрежно.

- И к счастью для тебя, - говорю я, - твою версию нельзя проверить.

Он улыбается.

- Мне не нравятся оставлять хвосты.

- Мне тоже. Но я уже это знаю, потому что наблюдал, как ты копировал меня, повторял.

- Чтобы погрузиться в сознание убийцы, нужно приспособиться… и на время влезть в его шкуру.

- И как тебе моя шкура?

Он вздергивает подбородок.

- Должен признаться, мне понравилось. Еще больше понравится, когда я буду погружаться в сознание Лондон.

Мои руки сжимаются в кулаки.

Он замечает мою реакцию, и его улыбка становится шире.

- У меня не было этой навязчивой идеи. Не сразу. Но я знал, что она ключ к тому, чтобы добраться до тебя. - Он подходит ближе. - Если бы не наша докторша, ты бы сбежал из страны. Черт, мы бы не стояли здесь прямо сейчас, ты бы не был под прицелом, если бы просто уехал. Что такого в Лондон, что ты не мог ее отпустить?

Я делаю длинный выдох сквозь стиснутые зубы.

- Если тебе приходится спрашивать…

Нельсон, возможно, с деланной легкостью произносит этот вопрос, но жгучее желание разгадать секрет моей тяги к Лондон вспыхивает в безумных глазах.

- Ты не можешь скопировать все, - говорю я. - Лондон нравятся настоящие злодеи.

Он поднимает пистолет.

- У нее вкус сирени. Ты знал об этом? – Насмехается он. - Я с нетерпением жду возможности показать ей, насколько я настоящий…

Животное во мне атакует. Первобытный рев одержимости раздается в ночи. Это мне не свойственно, но я человек и я не идеален. Я дикий и кровожадный.

Нельсон готов к атаке. Возможно, это часть его замысла: сделать борьбу между нами еще более правдоподобной. Я наношу сильный удар ему в челюсть. Удовлетворение от того, что я слышу тошнотворный хруст, охватывает меня, заставляя желать новой бойни.

Он ударяет меня рукоятью пистолета по голове, зрение затуманивается, я падаю на клени. Ко лбу прижимается холодная сталь.

Тяжело дыша, Нельсон говорит:

- Заставить тебя исчезнуть было бы поэтической справедливостью, но я просто не могу отказаться от славы.

- Теперь это у тебя в крови, - говорю я, глядя на него. - Жажда убийства.

Его палец приближается к спусковому крючку, и я закрываю глаза. Вижу лицо Лондон, и хотя все между нами должно закончиться не так, я рад, что встретил ее. Хоть и недолгим, но она была моим спасением.

Проходит вечность, пока я жду взрыва.

В аллее разносится звук сирен. Мигающие огни ударяют по векам. Когда я открываю глаза, страх, который я вижу на лице Нельсона, усиливает чувства и подпитывает сознание, возвращая меня в реальность.

Я настороженно прислушиваюсь к шагам, разносящимся по тротуару. Раздаются голоса:

- Опустите оружие.

Сжав зубы, Нельсон отрывает ствол от моей головы и кладет пистолет на землю.

- Я из ФБР, - объявляет он.

Нас окружают двое полицейских, они берут Нельсона под стражу и обыскивают его, а другой заламывает мне руки за спину.

- Встать, - приказывает он. Затем нецензурная брань наполняет воздух, когда он замечает мертвую женщину. - У нас жертва! - Кричит он.

Нельсон бросает в мою сторону язвительный взгляд, пока офицер вынимает значок из внутреннего кармана его костюма. Его глаза молча говорят о том, как он сожалеет о невозможности совершить столь желанное убийство.

- Рад, что мы смогли найти вас вовремя. - Прорывается сквозь хаос голос Фостера. Детектив подходит прямо к Нельсону. – Черт возьми, агент. Нельзя быть слишком осторожным, когда дело касается этого ублюдка. - Он смотрит на меня.

Меня обыскивают, затем надевают наручники и с силой опускают на землю, гравий впивается мне в колени. Детектив Фостер во второй раз меня удивляет.

Нельсон получает обратно свой значок и оружие и, поправляя костюм, говорит Фостеру:

- Как вы здесь оказались?

- Что? Никакой благодарности? – Самодовольно спрашивает Фостер. Его рука все еще на перевязи. Он все еще в синяках и потрепан, но гордый вид омолодил его лет на десять. Он сияет от удовлетворения. - Не волнуйтесь, агент Нельсон. Я обязательно заявлю, что это была общая работа. - Увидев возмущенное выражение лица Нельсона, Фостер говорит. - Техник с места преступления привел оперативную группу к «Убежищу». Сказал, что заметил слоняющегося здесь Салливана. Было несложно заметить, что вы получили ту же наводку. Вы незаметны почти так же, как слон в посудной лавке. К счастью для всех нас, мы быстро сюда добрались.

Когда взгляд Фостера останавливается на жертве, его гордое лицо превращается в печальную гримасу.

- Не достаточно быстро. - Затем он поворачивается ко мне, - но это твое последнее убийство, Салливан. Мне не терпится увидеть, как ты умрешь.

Я заговорщицки улыбаюсь Фостеру, и он отступает на шаг. Я чувствую, как в нем бушует тревожное настроение. Он проделал весь путь до этой точки, следуя моим хлебным крошкам, даже не понимая, как он сюда попал.

Лоусон. Если бы я не оставил его в живых, у него бы никогда не было времени подумать о нашем разговоре. Иронично. Я пощадил его жизнь, и он спас мою.

Прежде чем офицер уводит меня, я смотрю на Нельсона.

- У каждого охотника есть свой кит, - говорю я, улыбаясь. Фостер на несколько недель отставал от Нельсона, выслеживая убийцу-подражателя так же, как Нельсон выслеживал меня. У детектива есть свой «Моби-Дик» - просто он этого еще не осознает. - Поимка неизбежна.

Агент Нельсон подходит ко мне.

- Многое может случиться между задержанием и тюрьмой.

Предвкушение охватывает меня.

- Вы беспокоитесь о том, что я могу сказать?

Черты его лица ожесточаются.

- Только если ты беспокоишься о своем докторе. В последнее время она была довольно уязвимой.

Перед глазами появляется красная дымка.

Акт убийства сам по себе интимен. В последние мгновения перед смертью человека, у вас появляется шанс увидеть его настоящего. Открытым нараспашку, со всеми секретами. Я никогда раньше не хотел убивать из личных соображений. Несмотря на безразличие к жертвам, для них я все еще абстрактный демон - отражение их грехов.

Месть. Жадность. Даже любовь. Все это личные мотивы для совершения убийства, и я не испытывал ни одного из них.

До этого момента.

Когда меня тащат в патрульную машину, я осознаю новую истину. Я страдал, проживая предназначенный мне путь с того дня, как я попал в ту темную подземную комнату, и я ни разу не боялся, что этот путь коснется другой жизни. Впервые за время существования я чувствую изменение. Моя судьба изменилась.

Я собираюсь получить удовольствие от убийства агента Нельсона самым личным и болезненным способом.

Глава 52

Folie à Deux

ЛОНДОН

К тому времени, как самолет приземляется в Бангоре, я абсолютно истощена. Быстрая пересадка в Вашингтоне позволила нам с Сэди обменяться документами. Она вернула мой телефон и, нахмурившись, рассказала, что множество уведомлений вынудило ее выключить его из-за опасений, что «этот специальный агент Нельсон» отследит телефон и обнаружит ее. Сэди, мягко говоря, не любит ФБР.

Как только я села в самолет, то включила мобильный, а затем мне захотелось сразу же его выключить из-за нахлынувшего потока смс и голосовых сообщений. Вместо этого я выключила звук и приготовилась к вылету домой.

Телефон вибрирует в кармане. Я вздыхаю, решая, что не буду отвечать на звонки, пока не приземлюсь. Когда сразу же после этого на моем телефоне гудит уведомление, сопротивление становится бессмысленным. Я игнорирую знак «no cellphone» и открываю текстовые сообщения.

В легких не остается воздуха.

Сердце останавливается.

Нет.

Грейсона задержали.

Я втягиваю воздух, силой заставляя легкие работать, пока перечитываю сообщение Аллена Янга, пытаясь найти в нем другой смысл. Руки дрожат, пока я печатаю ему ответ, но потом я останавливаюсь.

Открываю браузер и ввожу в поисковик имя Грейсона, голова болит от давления. Я открываю первую статью, и мир переворачивается.

"Ангел штата Мэн пойман."

Шасси касаются земли, и движение отдается во всем теле. У меня есть всего несколько часов до того, как его доставят в исправительное учреждение Котсворта.

Я игнорирую звонки и сообщения от агента Нельсона по пути домой, где я поспешно принимаю душ и переодеваюсь в одежду, которая более подходит доктору Нобл. Надеть костюм - это как будто снова оказаться в родных объятиях.

Вспыхивает мимолетная мысль о Лидии - что моя другая, лучшая половина сделала бы в этих обстоятельствах - но сейчас я слишком занята, чтобы позволить ей взять верх. Я подавляю ее так же легко, как вызываю такси. Решение принято.

У меня нет ни одной лишней секунды.

Пока такси приближается к офису, я с ругательством убираю телефон в карман. Я проштудировала все репортажи и статьи, ищу хоть что-нибудь, что угодно, что опровергло бы арест Грейсона, но ничего не нахожу. Машина останавливается, и я возвращаюсь в реальность.

Машину окружает толпа репортеров.

- Подъедьте сзади, - прошу я водителя.- Вы можете подождать меня там.

Он жмет на гудок, заставляя съемочную группу и прохожих отпрянуть.

- Вы уверены, что хотите выйти их машины? - Спрашивает он, останавливаясь у черного входа. - Я не уверен, что смогу подождать…

Здесь тоже толпятся люди, но не так много.

- Вы можете. - Я оставляю сумочку на заднем сиденье, чтобы такси не уехало, затем вылетаю из машины и мчусь к двери, пытаясь прикрыть лицо. Вспыхивают камеры, и мне в лицо тычут диктофоном.

- Доктор Нобл, как вы относитесь к аресту Грейсона Салливана?

- Вы беспокоитесь, что он снова сбежит?

- Вы боитесь, что он придет за вами?

Боже. Я отмахиваюсь от вопросов и влетаю в здание, затворив за собой дверь. На дверь лифта наклеена полицейская лента. В раздражении я срываю ее. В порыве безумия я бросилась на работу, даже не проверив, можно ли заходить в здание.

Теперь, когда Грейсона поймали...

Я закрыла глаза. Сконцентрироваться на себе. После этого, расставив приоритеты, я нажала кнопку лифта.

Грейсон посадили в камеру. Это факт. Скорее всего, властей больше не интересуют ни я, ни моя практика. По крайней мере, на данный момент.

Когда я выхожу, на этаже необычайно тихо. Я ругаюсь, когда обнаруживаю, что дверь офиса открыта.

- Они могли хотя бы все закрыть.

Я толкаю дверь. Остатки моего терпения тут же улетучиваются.

За столом сидит агент Нельсон и листает мой ежедневник. Он не поднимает взгляд, просто продолжает нагло вторгаться в мою личную жизнь.

- Сначала я думал, что ты помчишься к нему. - Он что-то помечает в блокноте. - Но потом понял, что это твоя гавань. Где ты хранишь секреты.

Помимо воли я перевожу взгляд на картотечный шкаф.

- Ты бы сначала захотела проверить в каком состоянии твой офис, - продолжает он и поднимает глаза. - Убедиться, что все в порядке.

Я расслабляю мышцы лица, чтобы на нем не отражалось никаких эмоций. Трудно сохранять невозмутимое выражение, когда я мельком вижу стену за Нельсоном - мои исследования по Грейсону выставлены напоказ. Дали валяется на полу.

- Я действительно планирую увидеть Грейсона, - говорю я, заходя в кабинет. – Для интервью. В отличие от некоторых, я могу отбросить личные чувства, чтобы сделать свою работу. Прямо сейчас его состояние ума может дать нам понимание...

Нельсон резко встает.

- Теперь ты можешь перестать мне лгать.

Я расправляю плечи.

- Я вам ничего не должна. Никаких объяснений. И я абсолютно уверена, что срок действия ордера на обыск истек, поэтому вежливо прошу вас покинуть мой офис, агент.

Он отталкивает кресло и поворачивается к стене, проводит пальцем по листам на пробковой доске.

- Я чувствую себя дураком. Я яростно доказывал начальству, что ты невиновна, но это не Салливан на тебе зациклился, а ты – на нем. Зациклилась на собственном пациенте. – Он переводит взгляд на меня. - Ты любишь его?

Это не праздный вопрос любопытного агента ФБР. Нельсон показал истинного себя. Его голос полон обиды. Костюм помят, как будто он не спал несколько дней. Он потерпел какую-то неудачу во время ареста Грейсона.

- Откровенно говоря, - говорю я, - это не ваше дело. ФБР не должно волновать, как я провожу сеансы и мои терапевтические методы.

Он обходит стол, приближаясь ко мне.

- Мне следовало связать это с неоднозначным результатом проверки на изнасилование. Что такого в этом плохом мальчике, что превращает умных женщин в шлюх?

Я медленно пячусь к двери.

- Вам нужно уйти. Сейчас же. Вам нужно поспать, агент.

Он проводит рукой по лицу.

- Нет. Думаю, мне нужно не это. Мне нужно то, что ты дала Грейсону. Ты его муза. Ты повлияла на его творческий гений.

Я сжимаю ручку двери, и он останавливается.

- Теперь, когда Грейсон за решеткой, кто будет нести ответственность, Нельсон? Об этом ты подумал?

Притворство окончено. Нельсон никогда не хотел, чтобы Грейсона схватили живым - это слишком большой риск. Умный преступник, обвиненный в убийствах, которых он не совершал, мог нанести серьезный ущерб настоящему виновнику даже из тюрьмы.

А я любовница Грейсона. Доказательства моей привязанности висят на стене позади агента. Часы, дни, недели, которые я посвятила пациенту, который похитил меня и пытал… это просто неестественно. Я должна была усерднее работать, чтобы Грейсона поймали, а не тратить время на его освобождение. Так это видит Нельсон. Плоды моего труда.

Что означает, что я знаю об убийствах подражателя.

Для него я такая же угроза, как и Грейсон.

- Одержимая фанатка, которая заканчивает начатое, - говорит он, легкомысленно махнув рукой. - Или, может быть, ты просто не справилась с этим. Человека, которого ты любишь, снова посадили. Осуждение не только пациентов, но и коллег. Карьера разрушена. В этом время года количество самоубийств всегда растет.

Я делаю долгий вдох, думая, как выиграть время.

- Детектив Фостер был бы оригинальнее. В тайне я болела за него. Ты оскорбляешь методы Грейсона.

Он ухмыляется, но беззвучно.

- Фостер - позор правоохранительных органов. Он и понятия не имеет.

Я приподнимаю бровь.

- Согласно отчетам, он следил за тобой. Пришел по твоим следам прямо на место преступления. Бьюсь об заклад, ты совсем измучился, прокручивая это снова и снова. Думая, что бы случилось, если бы Фостер пришел на десять минут раньше… - я замолкаю с насмешкой в голосе. - Не стоит недооценивать людей. Главная причина, по которой ловят серийных убийц, заключается в том, что они начинают верить, что их невозможно остановить. И начинают совершать глупые ошибки.

Что-то в его взгляде тускнеет, гаснет. Он смотрит сквозь меня. Почувствовав больше уверенности, я отхожу от двери к шкафу для хранения документов. Я не уйду отсюда без того, за чем пришла.

Нельсон выходит из оцепенения, и я замираю.

- Кто перерезал насильнику горло? - Внезапно спрашивает он.

Я остаюсь неподвижной. Просто объект, не представляющий угрозы.

- Ты говоришь бессвязно, Нельсон. Мы можем пойти в терапевтический кабинет. Я могу помочь тебе...

- Кто перерезал его гребаное горло, Лондон? - Он наступает на меня. – Ты не думала, что после всей проделанной работы и моих исследований, я не распознаю отклонение в почерке?

Сейчас он стоит так близко. Я чувствую тепло его тела. Ощущаю запах лосьона после бритья. Вижу каждую складку на черном костюме. Смотрю в безумные глаза.

- Я, - признаюсь я. - Я положила руку на руку Грейсона, и, хотя мы оба провели лезвием по его шее, это было мое решение.

Его ноздри раздуваются. Целенаправленным движением он берет меня за руку и переворачивает, обнажая татуированный ключ, который я больше не скрываю.

- Точная копия орудия убийства. Твой трофей. Ты убила Малкольма Нобла.

- Докажи.

В мгновение ока Нельсон ударяет меня по лицу.

От удара я врезаюсь в дверь. Прикрываю щеку, зрение затуманивается. От шока я толком не чувствую боль. Я настороженно смотрю на него, пока он нависает надо мной, тяжело дыша.

- Мне не нужно это доказывать, - говорит он, хватая меня за плечо и таща через комнату. Смахивает все с рабочего стола на пол. Затем толкает меня на столешницу. - Мне просто нужно спрятать концы в воду.

Я борюсь с его хваткой и переворачиваюсь на спину. Пинаю его.

- Есть свидетели, - выдавливаю я, нанося удар. - Все эти люди там внизу...

Мои слова смущают его только на секунду, затем он проталкивается между моих ног, заканчивая мою борьбу. Руки сжимают мое горло.

- Кричи, - смеется он сквозь стиснутые зубы. – Ты умрешь от сломанной шеи при падении в шахту лифта. Никто не будет меня допрашивать. Я гребаный закон.

Пальцы сжимаются, перекрывая мне кислород. Я царапаю его руки, хватая ртом воздух.

- Тогда почему бы просто не сделать это сейчас, - отвечаю я. Его хватка слабеет, он прищуривается. - Ты не можешь. Точно так же ты не можешь допустить, чтобы твои жертвы умерли от действия ловушки. Это должен быть ты – ты должен чувствовать, как жизнь утекает из них под твоими руками...

Это были не мои слова, а Грейсона, но это правда. Как бы ни началась эта садистская игра для Нельсона, теперь он полностью ее принял. Он стал монстром, на которого сам охотился. Когда Грейсон сядет, убийства должны прекратиться.

И Нельсон не может этого принять.

Хватка на моей шее усиливается, слезы затуманивают взгляд. Огненные змеи пронзают легкие и обвивают горло. Он трясется, мышцы напряжены. Из его рта капает слюна, пока он выдавливает жизнь из моего тела.

СЕЙЧАС Я УМРУ.

- Ты всегда будешь в его тени, - хриплю я, но он меня слышит.

В его безумных глазах вспыхивает страх. На короткую секунду воздух возвращается в легкие, и я жажду еще. Я подавляю панику и провожу ногтями по его лицу. Он разъяренно рычит, затем одна из рук, обхватывающая мою шею, исчезает. Я втягиваю воздух в легкие, как животное, борющееся за выживание.

- Думаю, тогда мне нужно попробовать его музу на себе, - говорит он. Он расстегивает пряжку ремня, и мое тело охватывает новый приступ парализующей паники.

Рука крепко сжимает горло, он с трудом расстегивает штаны, и я снова оживаю. Я бьюсь и кричу, но голос почти пропал, вырывается лишь жгучий шепот. Этого не достаточно. Нельсон легко справляется со мной, задирая юбку и разрывая нижнее белье.

Он встает между моих ног, и я не могу понять. Несмотря на панику, страх…я еще могу думать. Нельсон не следует сценарию. Это не вписывается в профиль - профиль убийцы, который подражает Грейсону.

Скольким преступникам подражал Нельсон? Сколько личностей он на себя примерил? Он сходит с ума.

Всего одна секунда. Это все, что мне нужно.

Я провожу руками по столу, гнев преодолевает отчаяние. Этот человек не сделает меня жертвой. Я хватаюсь за что-то твердое и целюсь ему в шею.

Он кричит, когда нож для открывания писем врезается ему в плечо.

Я промахнулась, но этого достаточно. Рука отрывается от горла, я вытаскиваю серебряный предмет и опускаю руку вниз, целясь в ногу.

- Блять!

Я чувствую, как теплый поток крови накрывает руку, и, дрожа, переворачиваюсь. Я трачу полсекунды, чтобы беспрепятственно втянуть воздух в легкие, затем скатываюсь со стола. Ноги еле держат, я шатаюсь, но не падаю на колени. Нельсон сжимает рану на бедре, сквозь пальцы виден красный цвет.

Недостаточно. Нужно, чтобы он не мог двигаться.

Каждый мускул и кость в теле ноет от боли, я опираюсь рукой на стол и пинаю. Я бью ему по яйцам. Он падает на колени. Я снова атакую, ударяя его в то же место и повалив на землю.

Он изрыгает ядовитые проклятия - и я использую это, чтобы определить его местонахождение, когда я падаю перед шкафом для хранения документов. Достаю кольцо с ключами из кармана. Ключи брякают в дрожащих руках, но мне удается вставить правильный и выдернуть нижний ящик. Я протягиваю руку и хватаю предмет, приклеенный к нижней стороне верхнего ящика наверху.

Закрываю глаза, легкие изо всех сил пытаются удержать воздух, когда я сжимаю в ладони ржавый ключ.

Бросаю последний взгляд на Нельсона, лежащего на полу, затем наполовину ползу, наполовину бегу к лифту. Все сюрреалистично. Оторвано от реальности. Каким-то образом я успокаиваю нервы достаточно, чтобы поправить волосы, распустив их, чтобы прикрыть шею. Одергиваю блузку и костюм. Поправив размазанный макияж, я готовлюсь к встрече с толпой.

Такси все еще ждет меня у черного входа. Это кажется таким неправильным - сколько времени прошло? Мне кажется, что я отбивалась от Нельсона несколько часов, но когда я сажусь в такси и вытаскиваю телефон из сумочки, вижу, что прошло всего несколько минут.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

- Все в порядке?

Нет, все не в порядке.

- Пожалуйста, отвезите меня прямо в полицейское управление Рокленда.

Он переводит обеспокоенный взгляд на дорогу, и машина срывается с места. Я расслабляюсь на сиденье, адреналин спадает, оставляя лишь истощение.

Я все еще сжимаю ключ в руке, зубчики впиваются в ладонь.

Я закрываю глаза. Прямо рядом с Нельсоном, спрашивающим меня о ключе… орудие убийства. Он был прав - практика всегда была моим прибежищем. Мои самые страшные секреты хранятся там, в безопасности. Скрытые от посторонних глаз.

Так больше не может продолжаться. Теперь Грейсон моя гавань. Мои секреты живут внутри нас.

Я провожу пальцем по карману костюма, чувствуя очертания флэшки USB. Я не думая сунула ее в карман в лифте, слишком взбудораженная из-за столкновения. Флэшка была приклеена к ключу. Только один человек мог поместить ее туда.

Во время поездки я продолжаю делать глубокие вздохи, все больше успокаиваясь. Собираюсь с мыслями и готовлюсь.

Я уже бывала в тюрьме раньше, навещала пациента, которого посадили за пьянство в общественном месте. Я стояла по другую сторону решетки, боясь подойти к ней слишком близко, размышляя, насколько они напоминают мне камеру в подвале отца. Я узнала название бренда на дверном замке камеры - то же самое, что было на двери в клетке моего отца.

Случайность или судьба?

Дрожащими пальцами я открываю захваченный из дома медальон, кладу ключ внутрь и накидываю цепочку на голову. Нахожу в сумочке тонкий шарф и прикрываю им цепочку и багровые синяки на шее.

Затем пилочкой я соскребаю кожу и кровь из-под ногтей и прячу в пудренице. Делаю звонок.

- Янг, - командую я, когда он отвечает. - Дай мне доступ к Грейсону.

Он говорит о процедуре, регулировании и строгом исполнении… но я ничего не слышу.

- Сделай это, - требую я и кладу трубку.

Я совершаю последний звонок перед тем, как мы останавливаемся перед зданием, где под усиленной охраной находится Грейсон. Я плачу таксисту и покидаю безопасное пространство машины с прижатым к уху телефоном.

Я говорю в спешке, стараясь изложить все быстро.

Агент Нельсон стал не просто осложнением. Он стал препятствием. Он непредсказуем. И сейчас это пугает меня больше, чем стены между мной и Грейсоном.

Я выключаю телефон и поправляю костюм. Если бы дело было просто в убийстве агента ФБР, то все было бы легче. Одна большая доза сукцинилхолина¹⁵ и одной проблемой стало бы меньше. Но мы не зря расставили таким образом фигурки на доске - и уже слишком поздно менять правила игры.

Подняв подбородок, я шагаю к тюрьме, с каждым шагом обретая уверенность. Доктор Лондон Нобл имеет статус и власть свергнуть любого чиновника. Я верила в это раньше – должна поверить в это и сейчас.

Выше всякой критики.

Агент Нельсон не единственный, на чьей стороне закон.

«Ты его муза».

Снова неверно.

С того момента, как на той крыше я вложила свою руку в руку Грейсона, все дальнейшее было моим выбором. Я задавалась вопросом, когда между нами установилась связь… и теперь я знаю. Это было тогда. Именно в тот момент.

В нашем Folie à deux – "парном безумии" – доминирую я.

Главной всегда была я.

Глава 53

ПРЕДОПРЕДЕЛЕННЫЙ КРАХ

ГРЕЙСОН

Серый шлакоблок и железные прутья. Ловушка моей собственной конструкции. Все так знакомо, что мне должно быть комфортно, но я уже исходил камеру вдоль и поперек. Дикое животное. На этот раз все по-другому. Потому что на этот раз снаружи остался кое-кто, кто имеет значение.

Я недооценил Нельсона.

Так что я заслуживаю наступившие последствия. И я буду охотно отбывать наказание и войду в камеру смертников с высоко поднятой головой, пока Лондон останется на свободе и невредима.

Пока такой ублюдок, как Нельсон, не трогает ее.

Я мучаюсь от недостатка информации. Где она… что с ней происходит. Если я позвоню раздолбаю-копу и скажу ему, что на моего психолога охотится агент ФБР, поверит ли он мне? Или я подвергну ее еще большему риску?

Мой план прост: позволить себя поймать и сбежать. Такова моя жизнь. Бесконечный цикл моего гребаного существования. Пока я не сойду с ума. С короткими перерывами, когда я могу прикоснуться к ней... попробовать ее... испытать сладкий вкус небес… Она – неожиданная переменная, которая нарушила ход моей жизни.

Она все изменила.

Я дьявол с сердцем. Чистое безумие. Но, в конце концов, даже дьявол любил этот мир так страстно, так горячо… так сильно, что отверг небеса. В горле зарождается безумный смех, и я не уверен, что смогу его остановить.

Они забрали одежду, оставив спортивные штаны и простую белую футболку. В камере не осталось ничего, что я мог бы использовать – они не были уверены, что безопасно, а что нет – поэтому забрали все. Только тонкий матрас как для детской кроватки и унитаз с раковиной.

Я снова ищу, просматривая каждый дюйм. Пытаюсь найти изменение, признаки ремонта, модернизации или чего-либо еще, что я упустил из виду раньше.

Я несколько месяцев изучал схему этого здания, этой клетки. Я обдумал каждую деталь и ее возможное использование. И я знаю, что выхода нет. Не без помощи Лондон.

Я был не прав, так сильно полагаясь на нее, но тогда это был наименее вероятный результат. Планировать потенциальный сценарий не то же самое, что проживать его. По правде говоря, она вообще не должна была участвовать. Одно лишь ее существование изменило мой курс, и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова его контролировать.

Лондон сказала, что мы слишком высоко замахнулись. Нельсон был слишком большой целью. Я не уверен, что привело к тому, что я оказался здесь – моя гордость или отчаянное желание быть с ней. Снова. Я смеюсь. Зажимаю ладонями уши, как будто могу остановить болезненную пульсацию в мозгу.

Не мы выбрали Нельсона, а он – нас. Он сам встал на нашем пути и сделал это возможным. Но мое желание было слишком сильно – я никогда ничего не хотел до встречи с ней, никогда не жаждал быть свободным, пока ее золотистые глаза не увидели меня настоящего.

И тут передо мной предстает она. Мой ангел милосердия. Рассеивающая туман безумия.

– Пятнадцать минут, – говорит охранник, сопровождающий Лондон. – Не подходите ближе трех футов. Попробуете что-нибудь выкинуть – и вылетите отсюда. Ты понял, Салливан? – Обращается он ко мне.

Я киваю, и охранник отходит, создавая иллюзию уединения.

Я не могу оторвать от нее глаз. За считанные секунды я проанализировал каждую клеточку ее тела, ища признаки боли или страдания. Она слишком собрана, все стены возведены, чтобы не пускать никого внутрь.

– Похоже, мне суждено навестить тебя в камере, – говорит она. Ее голос хриплый, напряженный. Я не уверен, почему ей больно – от произнесенных слов или от самого процесса, но ей определенно больно.

– Сними шарф.

– Нет, – говорит она, ненадолго отводя глаза. – Пока нет. Сначала мне нужно поговорить с тобой, и я хочу, чтобы ты меня выслушал.

Ярость закипает в крови. Я подхожу к прутьям и обхватываю руками холодное железо, чтобы погасить пламя.

– Я слушаю.

Она смотрит на свои ладони. Проводит большим пальцем по чернильному ключу и шраму вдоль ладони.

– Почему ты выбрал меня, Грейсон?

Когда она снова смотрит мне в глаза, я не отвожу взгляд.

– Я хочу знать правду, – требует она.

Правду? Поверила бы она, если бы я сказал, что сначала я сам не знал почему. Что я был поглощен ею, одержим… что она пугала меня так же сильно, как завораживала. И только если разбирать этот вопрос слой за слоем, то в итоге останется одна-единственная причина:

– Потому что ты лучшая.

Мой ответ не шокирует и не оскорбляет ее. Я дал ей ответ, который она уже нашла.

– В твоей семье есть больные шизофренией, – говорит она, пытаясь раскрыть правду обо мне. – После нашего первого сеанса я решила, что ты пришел ко мне, потому что хотел, чтобы я спасла тебе жизнь. Я не совсем ошибалась, не так ли?

Я делаю глубокий вдох, смакуя ее запах. Я освободил ее, чтобы она могла запереть моих демонов.

– В любых отношениях есть компромисс, док.

– Есть, – хрипло шепчет она и пристально смотрит на меня. – Я много раз изучала снимки твоего мозга. Я показывала их тебе. Никаких признаков шизофрении, Грейсон. Ты боишься унаследовать болезнь матери совершенно напрасно.

Итак, она познакомилась с моей дорогой мамочкой.

– Как поживает Бекки?

– Не реагирует на лекарства.

Я медленно киваю, обдумываю это.

Лондон не останавливается.

– После официального диагноза, – говорит она, – ты мог больше не возвращаться. Прекратить сеансы. Я больше не была тебе нужна. Ты подпитываешь обманчивый страх болезни, которая не существует. И может никогда не появиться...

– Появится, – перебиваю ее я.

Она облизывает губы.

– А если нет, если ты никогда не станешь жертвой своего безумия, как тогда я буду вписываться в твою головоломку?

Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на лице.

– Ты, правда, думаешь, что когда-нибудь станешь мне ненужной?

Она пожимает плечами, качая головой.

– Я считаю, что каждый становится ненужным, когда их полезность заканчивается. Ты выбрал меня, потому что я была лучшей? – Насмешливо спрашивает она. – Нет, Грейсон. Ты выбрал меня, потому что я была достаточно хороша, и у меня был секрет, который ты мог использовать. Средство манипуляции на случай, если и когда наша договоренность больше не будет тебе выгодна.

Я не отрицаю.

Она обнимает себя в защитном жесте.

– Почему ты просто не убил меня? Почему? – Требовательно спрашивает она.

Я медленно выдыхаю.

– Ох, Лондон. Не искушай меня. Это жестоко.

– Где копии записей моих пациентов? – Внезапно спрашивает она.

Мое выражение лица ожесточается.

– Там же, где запись твоего признания, конечно.

Мое признание ее не расстраивает. Я подумал, что, в конце концов, она все поймет – ведь я спрятал их не от нее. Скорее, приберег самое лучшее напоследок.

– Страховка? – Она подняла бровь.

Я безрадостно усмехаюсь.

– Не та, что ты думаешь. Я защищал тебя.

– От кого?

– От себя, – говорю я. – От Лидии, само собой. Мы люди, Лондон. Мы колеблемся. Мы сомневаемся в себе. Я не мог рисковать потерять тебя.

Она резко кивает.

– Ты не мог рисковать потерять свои вложения. В конце концов, ты упорно занимался этим делом. Какая польза будет от доктора Нобл, если она сломается?

Я провожу пальцами по столу, желая прикоснуться к ней. Сейчас она прямо полыхает.

Я молчу, и она смотрит в коридор. Охранник уткнулся в телефон. Лондон понижает голос.

– Для тебя манипуляция как прелюдия.

Я хмыкаю.

– Прости. В следующий раз подарю тебе цветы.

Ее глаза пронзают меня.

– В следующий раз?

Ее голос звучит так недоверчиво, что это обжигает мою кожу.

– Зачем ты пришла?

Она отвечает не сразу. Вопрос повисает между нами, словно провод под напряжением, и, если его разрубить, наша хрупкая связь взорвется.

– Потому что я видела твой дом, Грейсон. – Ее глаза блестят, заставляя меня опустить взгляд. – Я видела, где ты вырос… как ты вырос. С того момента, как ты придумал свою первую ловушку, чтобы спастись, ты искал ответы. Я понимаю, почему ты решил со мной связаться. Ты боялся, что будешь страдать от той же болезни, что мать. Боялся, что потеряешь рассудок. И это заставило тебя цепляться за надежду, что я смогу тебя вылечить. Но есть кое-что еще. Что ты ищешь?

Я отхожу от решеток, увеличивая расстояние между нами. Эта боль чувствуется как физическая и мне еще предстоит обдумать ее, когда Лондон уйдет. Боль кажется настоящей. Ощутимой. Я использую это.

– Пять минут! – Кричит охранник.

– Может быть, это проклятие, – говорю я низким голосом. – Может быть, это мое наказание. Может, это судьба. Может быть, это теория хаоса, и ничто не имеет смысла или причины. Но какой бы ни была цель этого безумия, таково мое предназначение. Я потратил всю жизнь, пытаясь его изменить. Изменить паззл… и единственный ответ, который я получил, – это ты. – Я подхожу ближе. – Я никогда не встречал никого и ничего столь близкого к свободе, как ты.

– Ты никогда не будешь свободен. Ты обречен бесконечно повторять этот разрушительный цикл. И погубит тебя не безумие, а эти решетки. Ты будешь снова и снова попадать сюда, попытаешься сбежать, но все еще будешь заперт в этой темной комнате.

– Убирайся из моей головы, док.

Она изучает меня, ни капли не беспокоясь.

– Если твой страх достаточно силен, то безумие проявится. Твой разум об этом позаботится. – Она снимает очки, позволяя мне посмотреть ей прямо в глаза ее глаза. – И когда этот день наступит, я не уверена, что смогу тебе помочь.

– Ты должна.

– Потому что ты помог мне?

– Да. Это цена. Сделка. – Я наклоняю голову. – Разве ты не благодарна мне за все, что я тебе показал? Если бы ты могла повернуть все вспять, то стала бы?

Она качает головой.

– Нет. Я бы не стала, но я не знаю, как...

– Ты поймешь. – Я сжимаю руки в кулаки. – Если наступит день, когда тебе придется убить меня, ты это сделаешь.

На ее лице появляется испуганное выражение, но также быстро оно исчезает. Она уже думала об этом раньше. Ей пришлось. Мы друг для друга такая же угроза, как и спасение.

Даже если болезнь матери не погубит меня, то это может сделать моя любовь к Лондон.

ЛЮБОВЬ – ЭТО БЕЗУМИЕ.

– Если ты не можешь мне помочь, у тебя нет другого выбора, кроме как покончить со мной, Лондон. Обещай мне.

– Наверное, я не смогу… – Она замолкает, задумавшись. – Но Лидия может.

Мои губы медленно растягиваются в улыбке.

– Тогда я думаю, мы все-таки не должны от нее избавляться.

– Лидия Прескотт так же важна, как и мальчик, который все еще заперт в темной яме под оранжереей. – Она тяжело сглатывает, морщась. – Как твой врач, как женщина, которая тебя любит, я прошу тебя обнять его. Он тебе не враг. Перестань пытаться сбежать, Грейсон.

Я с силой втягиваю воздух. По спине ползет жар. Злость окрашивает все вокруг в красный.

– Да ты сорвала пластырь, – говорю я. – Полагаю, это справедливо. Кажется, эти решетки пробуждают в нас честность, детка.

Она кивает, как будто вспоминая пребывание в клетке, где я запер ее, заставляя вспомнить прошлое, которое она пыталась похоронить.

– Замок и ключ, – говорит она. – Мы – неизбежность.

Я улыбаюсь.

– До смерти?

В ответ она стягивает шарф. Я пристально слежу за ее действиями, движением руки, как она просовывает руку под шарф, чтобы снять его, одновременно доставая что-то из медальона.

Охранник в конце коридора не замечает этот маневр, в отличие от меня. Только я не могу сосредоточиться на том, что она заворачивает в шарф. Я вижу только рубцы, синяки – темные отпечатки пальцев на ее шее.

Я сжимаю прутья так сильно, что пальцы начинают болеть.

Я убью его.

Я знаю это так же точно, как то, что чертово небо голубого цвета.

Лондон замечает нарастающее во мне напряжение и произносит:

– Нет. Он все еще нам нужен. – Она бросает взгляд на охранника. Он наблюдает за нами. – Это мой выбор. Мой.

Ярость бушует внутри меня.

– Тогда тебе лучше первой добраться до него.

Несмотря на мои попытки быть больше, чем… лучше, чем… обычные люди, я не бог. Я состою из крови и костей, а Лондон поселилась у меня в голове. Так глубоко, что я чувствую, как она становится частью меня. Боль никогда не прекратится. Желания никогда не прекратятся. Я человек, и я слаб, и она по-прежнему мой единственный шанс на свободу. Моя потребность в ней не угаснет.

Охранник встает.

Я отпускаю прутья, руки горят.

– Дай мне шарф.

Лондон делает быстрый вдох.

– Ты это спланировал? – Спрашивает она. – Еще тогда. До всего. Ты спланировал все это с такой тщательностью, чтобы на случай каждого возможного исхода был свой план действий? Или этому было суждено произойти?

– Как в ужасной шекспировской трагедии, – говорю я ей. Я запомнил более сотни различных замков. Как только я увидел вытатуированный ключ на ее руке, то точно знал, что это за замок и какого производителя. Оставалось только получить чертежи. И достать записи о том, какие тюрьмы и изоляторы в штате Мэн пользовались данными замками. – Я выбрал Рокленд не только из-за его красоты, – это все, что я произношу вслух.

Ее мягкие губы приоткрываются. Она переводит взгляд на решетку, исследуя ее сверху донизу. Камера в ее подвале изготовлена той же компанией, которая много лет назад оборудовала камеры в полицейском участке ее отца. Я уверен в этом, потому что специально узнал. И тот же производитель изготовил камеру, в которой я нахожусь сейчас.

Она понимающе улыбается.

– Мы – извращенный вид неизбежности. Это не судьба. Просто мы обречены.

Наверное, она права. Если ты вылез из подвала или подземелья, то вряд ли будешь светлым ангелом… Скорее темной тварью. Демоном, загорающимся на свету.

– Ты все так же красива, – говорю я хриплым голосом с акцентом, который я пытаюсь скрыть. – Мой темный ангел.

Ее взгляд фокусируется на мне.

– Как ты узнал, что я соединю все точки?

Я качаю головой.

– Я не знал. Это судьба, Лондон. Переменная между нами, которую я никогда не мог разобрать на части и проанализировать. Мы неотвратимы. Неизбежны. Единственная тюрьма, из которой я не хочу сбегать.

Она смотрит на шарф в руке, глядя сквозь ткань на ключ, спрятанный внутри.

– Это может не сработать.

Да. Возможно, это не сработает. Наверное, даже не должно сработать. Шансы на то, что ключ, которым открывалась клетка из ее детства, совпадет с замком этой камеры, очень малы. Я уже посчитал. Вычислил шансы. Но, как и мы, он может быть деформирован и превращен во что-то идеальное.

Парочка грубых движений и ключ Лондон будет точно соответствовать замку.

– Мы связаны на более глубоком уровне, – говорю я ей. – Через решетки, клетки и тюрьмы… в буквальном смысле и фигуральном. Вот почему ты никогда не стала бы для меня расходным материалом. Ты идеально мне подходишь.

Верит ли она мне? Некоторыми вещами нельзя манипулировать. Мои чувства к ней реальны.

– Я не герой, Лондон, – говорю я. – Но я и не злодей.

– Время вышло, доктор, – кричит охранник.

Лондон движется быстро. Она бросается к камере и проталкивает шарф сквозь решетку.

– Он заберет меня, – шепчет она. – Позволь ему забрать меня.

Я хватаю шарф и пытаюсь дотронуться до ее руки, отчаяние накрывает меня, когда ее оттаскивают.

– Отпусти ее!

Два охранника прижимают Лондон к стене, давая мне достаточно времени, чтобы засунуть ключ в рукав – как дешевый фокус.

– Брось его, Салливан, – приказывает офицер.

Я отпускаю тонкий материал. Шарф беззвучно опускается на цементный пол.

– Отойди, – приказывает он мне.

Пока охрана выпроваживает Лондон, я не свожу с нее взгляда, пока она не пропадает из вида. Пока она не исчезает в коридоре. Я подхожу к задней стене камеры, полицейский отпирает дверь и забирает шарф.

– Гребаные фанатки, – бормочет он, осматривая его. Затем нюхает. – Хотя пахнет хорошо. Ты заполучил горячего доктора, Салливан. Я сохраню его. – Он насмехается надо мной, и я ему позволяю.

Как только они уходят, я устраиваюсь в углу. Провожу подушечкой большого пальца по зубцам ключа. Предвкушение заставляет меня улыбнуться. Я жду, пока все не затихает, чтобы начать подпиливать зубцы ключа, используя край стальной раковины.

Меньше, чем через два часа приедет бронированный грузовик с небольшой армией, чтобы перевести меня в колонию. Они не торопятся, проводят соответствующие приготовления. Чтобы убедиться, что у меня нет шанса на побег.

А затем Нельсон схватит ее.

Единственный шанс Лондон – что Нельсон побоится прикоснуться к ней.

Я работаю над ключом, пот обжигает глаза. Мне это нравится.

Когда наступит время, я уйду. И удостоверяюсь, что по пути нанесу достаточно урона, чтобы Нельсон знал, что я жажду крови.

Глава 54

ГДЕ-ТО МЕЖДУ

ЛОНДОН: МЕСЯЦ СПУСТЯ

Правила ведения психологической войны у всех разные. Насколько далеко кто-то зайдет, чтобы деморализовать своего противника и доминировать над ним, зависит от его убеждений. От желания и потребности победить… И заставить врага страдать.

Когда в крови пульсирует жажда насилия, желание убивать становится неотъемлемой частью тебя. Это сокровенное и неуправляемое чувство – словно любовник, одержимый только одним чувством, одним стремлением, который не остановится ни перед чем не ради победы.

Для Грейсона и меня эти границы размыты больше, чем у остальных. Мы можем так же легко совершить убийство, как и заняться любовью. И то и другое доставляет нам высшее наслаждение и чувство обладания другим.

Любовь и убийство. И то и другое подпитывает одна эмоция.

– Доктор Нобл? Вы меня слышали?

Я поднимаю взгляд и заправляю прядь волос за ухо. Надзиратель Маркс стоит передо мной во всей своей долговязой пугающей славе.

– Да. Мне жаль. Я просто подумала, что мы совершили полный цикл.

Он усмехается.

– Так и есть. Спасибо вам за это. – Он показывает файл с моей последней оценкой пациента для исправительного учреждения Котсуорт. – Я знаю, что сказать, что последние несколько месяцев были для вас нелегкими, – это явное преуменьшение…

Я натянуто улыбаюсь.

– …Но вы выполнили свои обязательства перед учреждением, – говорит он. – Я счастлив отпустить вас раньше срока. – Он делает шаг к лифту и останавливается. – Кстати, куда вы теперь?

Я оглядываю пол, заставленный наполовину заполненными коробками.

– Возьму отпуск на несколько недель, а затем у меня планы на западном побережье.

Надзиратель торжественно кивает.

– Смена обстановки – это хорошо. Что ж, удачи, Лондон.

Я провожаю надзирателя Маркса, затем даю Лейси выходной. Теперь, когда обязательства перед Котсуортом выполнены, а мои клиенты получили другого психолога, мне остается только собирать вещи

– Ты уверена, что тебе не нужна помощь? – Спрашивает Лейси, хватая сумку.

Я со вздохом качаю головой.

– Осталось немного, так что я справлюсь. Займусь дипломом. Больше никаких отговорок. – Я строго смотрю на нее, затем улыбаюсь.

Когда этаж пустеет, я наслаждаюсь тишиной, не торопясь собирать вещи.

Любая нормальная, здравомыслящая женщина может бояться оставаться одна в месте, где недавно на нее напал ненормальный агент ФБР, но мое сомнительное здравомыслие – не та причина, по которой я решаюсь испытать судьбу.

Все дело в скуке.

Прошло почти четыре недели с тех пор, как я в последний раз видела агента Нельсона, и каждый день я думаю, не придет ли он за мной сегодня. Ожидание… незнание… это невыносимо.

Я бы предпочла, чтобы он выпрыгнул на меня из-за темного угла, чем продолжать жить в этой болезненной неопределенности.

Я бросаю коробку на стол и начинаю очищать полки.

Объявление об официальном закрытии моей практики было опубликовано сегодня утром. Так что, если агент скрывался в тени, сейчас самое время нанести удар.

Гадая, предпримет ли он какую-либо попытку, я передвигаюсь по офису, и вскоре кабинет пустеет. Это заняло не так много времени, как я думала.

Я запечатываю последнюю коробку, резкий звук отрываемого скотча – последняя нота в мелодии моей жизни здесь. Задумавшись, я отрезаю ленту и разглаживаю ее по краям коробки.

Грейсон еще не вышел на связь.

После побега из-под стражи он, по-видимому, покинул штат Мэн. Я могу только строить догадки относительно того, как это произошло, все сообщения однобоки, запутаны и не содержат достаточно фактов. Во время побега были ранены три офицера, но это были легкие ранения. Учитывая состояние, в котором я оставила Грейсона, я сильно удивлена, что никто не погиб.

Могу представить, как Грейсон использует оставленный мной ключ, чтобы открыть камеру. Встревоженные копы мчатся по коридору. Раздаются выстрелы. Он отбирает дубинки и электрошокеры и использует против офицеров. Кровавый след ярости Грейсона.

Раньше он никогда не был способен на неожиданные эмоциональные всплески. Впрочем, я не уверена, было ли это сделано в состоянии аффекта или специально. Чтобы запугать Нельсона.

Что, если честно, сработало.

Когда охота на Грейсона увела власти на юг, ко мне обратилось начальство Нельсона и спросило о его местонахождении. Я была последней, кто видел агента, разговаривал с ним. По данным ФБР, Нельсон уже вызывал подозрения тем, что влез в дело Грейсона вопреки их желанию.

Нельсон находился под следствием, и его звездный арест не принес ему никакой пользы. Хотя ему дали небольшую скидку в связи со смертью жены и ребенка в прошлом году, он все равно должен был пройти психологическую экспертизу, прежде чем вернуться на работу в поле.

За все время, которое я провела с агентом Нельсоном, он ни разу не упомянул об аварии, в которой погибла его семья. С другой стороны, раскрыть серьезный фактор стресса криминальному психологу было бы глупым шагом. Правду говорят, ФБР – лучше всех умеют хранить секреты.

Ну, почти лучше всех.

Я складываю коробки перед дверью, завтра их заберут грузчики, а потом иду выключить свет. Меня охватывает момент ностальгии, я смотрю на резервуар с соленой водой, теперь уже без рыбок, и молча прощаюсь со своей практикой.

В последний раз заперев дверь, я кладу ключ на стойку администратора и решаю пойти домой живописным маршрутом. Я не стала разрывать договор аренды таунхауса, так как Мэн всегда будет моим домом. Я просто не уверена, что снова открою здесь практику. По крайней мере, не в ближайшем будущем.

Мне нужно время.

Время и расстояние.

Сад с вольером для птиц красив на закате. Прогулка по извилистым тропинкам через пышную зелень всегда успокаивала меня после тяжелого дня. Я даже не особо люблю птиц... Я прихожу сюда ради сада и тропинок. Прудов.

Я никогда особо не задумывалась, почему это место так на меня влияет. Я не могу не задаться вопросом, не ассоциирую ли я себя с гигантской птичьей клеткой на подсознательном уровне. Ощущая некоторый комфорт в окружении железных прутьев. Я засовываю руки в карманы и мысленно смеюсь над собой и своей чрезмерно аналитической натурой.

Я впервые здесь с тех пор, как детектив Фостер последовал за мной в сад. Я почти ожидаю увидеть его, когда поворачиваю за угол. С парящим вокруг него облаком сигаретного дыма и насмешливым выражением лица, готового отругать меня за то, что я иду домой в одиночку.

За последние несколько недель злобный детектив и я сблизились. Как ни странно, Фостер проявил себя почти как герой, защищая меня от прессы после побега Грейсона, когда Янга не было рядом.

Я даже предоставила ему доказательства нападения Нельсона на меня – эпителиальные клетки, которые я извлекла из-под ногтей после того, как поцарапала агента. Кажется, мое доверие и убежденность в заговоре ФБР с целью защиты агента Нельсона укрепили его веру в то, что я не имею никакого отношения к последним действиям Грейсона.

Перед приездом в тюрьму Рокленд, я позвонила Фостеру из такси, чтобы обезопасить себя от любых будущих нападений обезумевшего агента и подстраховать Грейсона. Если со мной что-то случится, я хотела, чтобы хотя бы один человек заподозрил, что это может быть не дело рук Грейсона.

Я скрывала правду, что Нельсон – убийца-подражатель, зная, что без доказательств это будет пустое обвинение, которому федералы вряд ли поверят. Но я могла использовать нападение Нельсона на меня, чтобы доказать сдвиги в его психическом состоянии. И пока этого достаточно.

Я все еще довольно хорошо умею читать людей. И на данный момент Фостер уверен, что Грейсон представляет угрозу для нас обоих. Что объединило нас в какой-то болезненной попытке защитить друг друга, поскольку никто другой не пострадал так, как мы.

К настоящему времени детектив должен уже был вернуться в Нью-Касл. Тем не менее, он заявил, что после краха карьеры ему незачем возвращаться. Он устроился здесь частным сыщиком, утверждая, что наслаждается свободой выбора собственных расследований. Но я верю, что, как и я, он ждет.

Чувство дежавю овладевает мною, и я останавливаюсь. До ушей доносятся шаги. Я оборачиваюсь с электрошокером в руке.

Молодой человек в синей почтовой форме поднимает руки.

– Ого...

– Чего вам надо?

Теперь я с опаской отношусь ко всем вокруг. Я изучаю парня, он кажется безобидным, но я знаю, как обманчива внешность. Мини-тазер, который я держу пристегнутым к ремню, возвращается на свое место на втягивающемся шнуре.

– Довольно удобно, – говорит парень и нерешительно делает шаг вперед. Я замечаю в его руке небольшой сверток.

– Не двигайся, – говорю я. – Что это?

Он протягивает его мне.

– Это для доктора Нобл, – заявляет он. – Я заходил в ваш офис, но он был закрыт. Потом кто-то сказал, что вы только что вышли из здания, и я видел, как вы направились сюда. Вы доктор Нобл? Это срочная доставка…

– Сколько вам заплатили, чтобы доставить его лично?

Его щеки окрашивает виноватый румянец.

– Важно, чтобы я доставил это вам сегодня.

Черт возьми. Это неправильно. Если Грейсон хотел бы связаться со мной, то сделал бы это сам. Он не вовлекает других, но, может быть, сейчас он слишком далеко. Может быть, это единственный способ связаться со мной.

– Кто дал его тебе? – Спрашиваю я. Когда он пожимает плечами, я давлю сильнее. – Это был мужчина? Как он выглядел?

– Я его не видел, – признается он. – Послушайте. Босс передал это мне и сказал, что заплатит наличными, чтобы я доставил его поскорее. Но это дерьмо меня пугает...

– Хорошо. Дай сюда. – Я забираю посылку и жду, пока парень уйдет, чтобы убедиться, что я одна, прежде чем начать ее осматривать.

Несмотря на высокие деревья и уединенность вольера, здесь я слишком уязвима. Курьер доказал, насколько легко выследить кого-то, если ты настроен решительно. И все, что ему было нужно, это немного денег.

Нельсону нужно гораздо больше...

Я вскрываю коричневую упаковку.

Парень сказал, что доставка срочная, а я уже несколько недель жду, когда что-нибудь случится. Внутри находится черная картонная коробочка. В тревоге я поднимаю крышку верх, и мое сердцебиение учащается.

На ложе из ворсистой хлопчатобумажной ткани покоится клевер.

Я оглядываю сад, в груди сжимается.

– Грейсон…

Я закрываю коробку и выхожу из вольера, чувствуя, что меня не одну одолевают мрачные мысли.

Все началось здесь. Здесь должно и закончиться.

Ударные биты манят меня. Это похоже на гравитацию, втягивающую меня сквозь двери «Голубого клевера». Знойная музыка вводит в гипнотический транс, который тянет меня сквозь толпу плотно прижатых тел.

Я была здесь раньше. Знакомое, дразнящее обещание витает в воздухе – обещание побега. Свобода. Я все еще чувствую намек на нее, когда завораживающие цвета кружатся в дымном воздухе над танцполом.

У нас был план. У нас были мы.

Но тогда я замаскировалась, была в образе, скрывая свои желания в ту ночь. Больше не было ни Лидии, ни Лондон. Осталось только мое желание принадлежать ему.

На этот раз нет маски, чтобы скрыться. Дизайнерский черный костюм облегает мои изгибы, как идеально подогнанные доспехи. Лодочки нюдового с черным цвета гармонируют с дикой атмосферой и, вероятно, стоят дороже, чем наряд любого из присутствующих.

Я осознаю, как сильно выделяюсь, когда пересекаю танцпол. Женщины оценивают меня, мужчины выглядят жаждущими подкатить ко мне, словно я заблудилась или рыщу в округе, охотясь и жаждая крови.

Именно поэтому я выбрала этот клуб в качестве нашего секретного места встречи. Никто бы не заподозрил, что я приеду сюда. Доктор Лондон Нобл сюда не вписывается.

Может, мне не стоило так выделяться. Чтобы удостовериться, что увижу его первой, еще до того, как он меня заметит – но это часть стратегии.

«Позволь ему забрать меня».

Я выслеживаю жертву.

Музыка меняет скорость, ритм становится быстрее, под стать моему учащенному сердцебиению. Раздраженная, я отмахиваюсь от двух мужчин в дешевых костюмах и устраиваюсь в глубине зала, где в прошлый раз обнаружила Грейсона. Дым, вибрируя, стелется по полу среди неоновых вспышек, ритм становится все интенсивнее, и тела сливаются в плотную массу, закрывая мне обзор.

Впервые за несколько месяцев я чувствую боль в пояснице. По привычке я меняю позу, чтобы компенсировать нагрузку из-за каблуков, и волна тревоги пронзает меня.

«Это неправильно».

Дымовая машина выплевывает пары, и у меня перехватывает дыхание. Голова кружится. Темный клуб внезапно становится слишком ярким. Я протискиваюсь сквозь толпу к выходу, цепляясь руками за одежду и волосы.

«Что-то не так».

Эта мысль поражает меня, когда кто-то прижимается ко мне сзади. Сильная рука обвивает талию. Раздраженная, я хватаю мужчину за запястье.

– Отвали.

– Я бы, наверное, мог подчиниться, но лучше бы завалил тебя.

Хриплый голос Нельсона доносится до моих ушей сквозь ревущую музыку. Я напрягаюсь, мертвой хваткой цепляясь за его руку.

– Где Грейсон?

Это самый важный вопрос. Все дальнейшие действия зависят от его ответа.

Он перекидывает мои волосы через плечо, грубые пальцы поглаживают шею.

– Тссс… Так ты испортишь сюрприз. – Затем он с силой прижимается ко мне, давая почувствовать пистолет, спрятанный у него на поясе.

Я вырываюсь из хватки и поворачиваюсь к нему лицом.

– И что ты собираешься делать? Застрелишь меня? – Я оглядываю толпу в клубе. – Это не какой-то голливудский фильм, Нельсон. Ты не можешь ткнуть мне пистолетом в бок и увести куда подальше. Если собираешься убить меня, то сделай это. Сейчас же. На глазах у всех.

Он ухмыляется.

– Боже, ты действительно наглая сучка.

– А ты просто жалкий подражатель, – бросаю я в ответ. – По крайней мере, теперь мы можем быть честны друг с другом.

Он шагает ко мне и понижает голос.

– Ты действительно хочешь устроить сцену? Тогда как ты узнаешь, что я сделал с твоим любовником?

Правила ведения психологической войны у всех разные. Насколько далеко кто-то зайдет, чтобы деморализовать своего противника и доминировать над ним, зависит от его убеждений. От желания и потребности победить… И заставить врага страдать.

Возникает вопрос: кому это нужно больше?

Мне.

– Отведи меня к нему, – требую я.

Я больше не трачу ни секунды. Мы уже привлекаем слишком много внимания. Я ухожу с танцпола, и Нельсон берет меня за руку.

– Чтобы не потерять друг друга, – говорит он.

Прохладный ночной воздух удивительно приятен. Холод прогоняет часть тошнотворного страха, поселившегося внутри и разраставшегося в клубной жаре. Я убираю руку и спускаюсь по ступенькам.

– Твой телефон, Лондон.

Не оборачиваясь, я достаю телефон из кармана костюма и передаю ему через плечо.

– Он жив?

Вопрос оставляет после себя кислое послевкусие. Я закрываю глаза.

Слышу отчетливый хруст телефона под его ботинком. Затем бывший агент встает передо мной. В тусклом свете уличного фонаря я различаю царапины на его лице. Они почти зажили, но еще видны. Он замечает, что я осматриваю его и хмурится.

Я улыбаюсь.

– У всех есть шрамы, Нельсон. Это то, что нас определяет

Без возражений он заставляет меня идти. Мы движемся по старому маршруту, точно по тому пути, который я уже однажды проделала. Я знаю, что он собирается свернуть за угол в переулок, а затем направить меня в темный переулок между зданиями.

– Быть в бегах от полиции… – Опять начинаю я. – Ты вывел всю эту заварушку с подражательством на новый уровень.

Он все так же молчит.

– Зачем ты это делаешь, Нельсон? Ради кайфа? Чтобы насладиться тем, как обвел федералов вокруг пальца?

– Ты не поймешь.

– Понимать – моя работа. Попробуй. – Когда он молчит, я добавляю, – Я знаю о твоей семье. Что с ними случилось.

– Ты ничего не знаешь, – рявкнул он, проводя рукой по растрепанным волосам.

– Тогда объясни мне. Заставь меня понять.

Он рассерженно хмыкает.

– Ты чертовски раздражаешь. – Только он может рассказать свою историю. – Я работал над делом, – говорит он. – Я должен был быть с ними. Но этот урод… Из-за всех этих правил и бюрократии я не смог упечь его за решетку. Так что мне пришлось сесть ему на хвост и ждать. Просто ждать, пока он не сделает ход, чтобы я мог поймать его с поличным. Я думал, что не смогу жить спокойно, если он убьет другую девушку, стоит мне отвернуться.

Я замедляю шаги, и Нельсон подстраивается под мой темп.

– Я ошибался. Я понял, что не могу жить с чувством вины за то, что не нахожусь рядом со своей женой. С маленьким сыном. Если бы я был с ними, ничего бы не случилось.

– Ты этого не знаешь. Не можешь знать.

– О, могу. Я знаю, что если бы я был с ними, ей бы не пришлось ехать поздней ночью за лекарством для него. За рулем был бы я, а не она. Так что, когда дело доходит до «плохих парней», – он ставит кавычки в воздухе, – я больше не тяну. Если я знаю, что он виновен, то он мой. Не нужно тратить время на составление протокола.

Я смотрю на него.

– Неважно, как далеко тебе нужно зайти, чтобы поймать плохого парня. Независимо от того, сколько жертв...

– По-моему, я оказал миру услугу. Я герой. У каждой из моих жертв был список обвинений длиной в милю. Подонки и ублюдки. Они знали, что это произойдет, и без них мир стал лучше.

Мания величия. Только Нельсон не герой этой пьесы. Он не может им быть.

– Ты использовал базу данных ФБР, чтобы выбрать жертву, – говорю я, обдумывая все. – Небрежно.

Он усмехается.

– Кто бы говорил, Доктор Смерть.

Я кидаю на него косой взгляд.

– Откуда ты узнал о «Голубом клевере»?

Молча, он идет по переулку в белой футболке и джинсах, совершенно непохожий на собранного агента ФБР, которого я помню. Он идет так, будто мы просто гуляем. Беззаботно. Не планируя ничего плохого.

Я для него не угроза. По крайней мере, не в обычном понимании. Частично исчезновение Нельсона объясняется тем, что он хотел избежать обвинений в нападении на меня. Но главная причина – побег Грейсона от правоохранительных органов. Нельсон одержим навязчивой идеей, потребностью схватить Грейсона. И он не хочет, чтобы ФБР ему помешали.

Нельсона нельзя недооценивать. Требуется немалая сила воли, чтобы отвернуться от привычной жизни в погоне за другой.

Что делает его опасным.

Он человек, которому нечего терять.

Мы достигаем места назначения. Я сама выбрала этот заброшенный гараж. Наконец Нельсон смотрит на меня и говорит:

– Ты мне сказала. – Он достает ключ, и я замечаю, что замок на ржавой металлической двери совершенно новый. Он толкает дверь и взмахом руки приглашает меня войти.

Когда я вхожу в гараж, у меня в голове всплывают воспоминания о Грейсоне. Я чувствую его повсюду.

Потом я вижу замки.

Я снова оказываюсь перед лабиринтом со сверкающими ключами. Только теперь мерцающие серебряные, золотые и бронзовые вещи смотрят на меня глазами с ржавыми выемками и ртами в виде замочных скважин.

– Это не твоя ловушка, – хрипло говорю я. Я узнаю конструкцию, детали – часы тщательного изучения и исследования потрачены не зря.

– Я не могу сказать, что это плоды моего труда, – говорит Нельсон, подходя ближе. – Но я могу ими воспользоваться.

Я чувствую резкий укол в шею, и реагирую. Я борюсь с Нельсоном и хватаюсь за иглу, глубоко погружающуюся в шею, когда зрение размывается. Меня охватывает сонливость, мышцы расслабляются.

Нельсон ловит меня до того, как я падаю на цементный пол. Я еле дышу, бешено бьющееся сердце – единственная часть моего тела, которая все еще борется.

– Я наживка, – шепчу я.

Он убирает волосы с моего лица и обнимает меня.

– Другого пути не было, Лондон.

Грейсон придет.

Это последняя мысль перед тем, как меня поглощает темнота.

Смерть свою встречай

~ Ромео и Джульетта

Глава 55

ГРЕЙСОН

Совершенство.

Предполагается, что его можно достигнуть, если человек достаточно усердно трудится, достаточно жертвует, достаточно решительно настроен, чтобы добиться своего… но это само определение помешательства.

Что представляет собой эта сводящая с ума абстракция, которую мы называем совершенством?

Для каждого это что-то свое.

Для кого-то это блаженный момент полного и абсолютного удовлетворения, победы. Это сладкий проблеск небес. Мгновение, когда демоны уходят, а врата медленно открываются, предоставляя нам возможность мельком взглянуть на нечто святое.

Мы достигли вершины горы. Мы победили. Мы пожинаем плоды.

Ах, но эта награда не дается даром. У нее есть цена.

Страх.

Страх управляет нашей жизнью – этот душераздирающий ужас потери. Как только мы достигаем совершенства, на нас накатывает беспокойство, как демоническая сила, которая пытается украсть наш свет.

Правда – это щепотка соли на свежую рану.

После того, как мы пробуем сладчайшее совершенство на вкус, смакуя его на языке, все остальное кажется безвкусным. Или хуже того – тошнотворно-кислым. Быстро превращающимся в гнилую горечь, от которой мутит.

Чем выше мы поднимаемся, тем ниже падаем. На сокрушительно низкий уровень.

А внизу нас ждет жаркая адская яма.

Может быть, именно здесь мы с Лондон совершили нашу первую ошибку. Полагая, что мы можем разлить по бутылкам наш идеальный кусочек рая. Увековечить его. Оставить только друг для друга.

Может быть, мы еще можем.

Я улавливаю низкие басы, когда прохожу мимо «Голубого клевера». Натягиваю капюшон, укорачиваясь от пьяной смеющейся компании. На этот раз вернуться в Мэн было труднее. Раньше власти предполагали, что я сбежал куда подальше, теперь же меня ждали.

К счастью, агент Нельсон оставил мне след из хлебных крошек. Он хочет, чтобы я пришел сюда. Это означает, что у него есть рычаги воздействия. Она у него.

«Позволь ему забрать меня».

Слова Лондон преследовали меня, задавая направление с тех пор, как я сбежал из тюрьмы. Это ее идея, и, поскольку она доминирующее лицо в нашей паре, я уступил ее просьбе. Хотя это было непросто: я дважды настигал Нельсона и оба раза выжидал. И наблюдал.

Никто не может бежать вечно.

У таких мужчин, как мы, есть только два выхода. Быть пойманным или убитым.

Но в отличие от Нельсона у меня есть преимущество – красивый темный ангел, бросающий вызов условностям.

Я замечаю блестящий замок на двери гаража. Он открыт, что выглядит как приглашение. Когда я открываю дверь, то даже не пытаюсь скрываться. Нельсон ждет меня, Лондон ждет меня… так что вот он я.

И пусть игра начнется.

Я захожу внутрь, и как только я вижу ее, мое сердце пропускает удар. Оно бьется только ради нее.

Подвешенная под потолком на гидравлическом подъемнике Лондон парит, как ангел, словно видение.

Рот и глаза завязаны, но она меня слышит. С нее сняли одежду – тело выставлено напоказ, если не считать тонкого лифчика и трусиков. Металлические тросы охватывают запястья и талию… удерживая ее в воздухе… как красивую сломанную марионетку.

Тросы закреплены вокруг стрел подъемника – желтых стальных балок, поддерживающих автомобиль, – и она свисает ниже. Тросы поднимаются к потолку, туго натянутые как струны пианино. Нельсон перекинул их через вторую подъемную штангу, и они спускаются оттуда как струи дождя. Но вместо капель на концах тросов свисают гири с замками.

Я отвожу взгляд, чтобы изучить механизм. За несколько секунд я разгадываю схему.

Лифт установлен на таймер. Опускаясь с каждой минутой. Обратный отсчет закончится тем, что Лондон погрузится в 8-футовый транспортный контейнер.

Это прекрасно, правда, прекрасно.

Ловушка, которую мы с Лондон начали проектировать в первую ночь, что провели здесь, теперь завершена, в полной мере реализована. Ловушка, которой я бы восхитился, если бы не следы Нельсона, отравившие все вокруг.

– Я подумал, – раздается голос Нельсона, – как жаль, что ты никогда не имел удовольствия играть главную роль в одной из своих ловушек.

Я снимаю капюшон и расстегиваю молнию.

– Что в контейнере?

– Концентрированное соединение серной кислоты, – отвечает он. – По твоему рецепту.

Я ухмыляюсь и отбрасываю куртку.

– Подделка до последней детали. – Но я понимаю, какой ущерб будет нанесен обнаженной коже Лондон при погружении в смесь. Это меня отрезвляет.

– Это все перфекционист во мне. У меня есть причуды. Например, вот эти замки… только для тебя. Это метафора.

Я уже устал от его голоса.

– Очень умно. – Я оглядываюсь и замечаю под болтающимися замками закрытый глубокий таз.

– Вперед, иди. Открой его.

Я подхожу к емкости и открываю крышку.

Ключи.

По крайней мере, таз до верху заполнен сотнями блестящих ключей… которые были превращены в смертоносное оружие. Их края заточены до остроты ножа.

Шипение эхом разносится по гаражу, и гидравлический лифт опускается на деление ниже. Я смотрю на Лондон. Она сильная, но ее тело реагирует на толчки, мускулы дрожат, когда она колеблется всего в метре над контейнером.

Замки над моей головой лязгают в унисон, поднимаясь еще на несколько сантиметров выше.

– С того момента, как я нашел доктора живой, я понял, что она ключик, который приведет меня к тебе, – говорит Нельсон. – Признаю, какое-то время тебе удавалось ускользать от меня. Ты загадка. Влюбленный убийца-психопат... Это не только смешно, но и противоречит всем профилям, которые составило на тебя ФБР.

– Я не какой-то профиль.

– Но будешь. Видишь ли, с каждым убийством я пытался залезть тебе в голову, но мне не нужно разделять твою одержимость, чтобы победить. Мне нужна только она.

Лондон – это намного больше, чем просто одержимость.

– Если ты попытаешься вытащить ее из ловушки, – продолжает Нельсон, – я нажму кнопку на рычаге управления подъемником. Она может пережить погружение в кислоту... но больше не будет такой красивой.

Я стискиваю зубы и оборачиваюсь, ища мужчину, но слышу только голос.

– Ты мог бы просто застрелить нас обоих. Избавить нас от мучений.

Он цыкает.

– Ты думаешь, я делаю это ради тебя? Ради нее? Мне плевать, как вы, двое, в конце концов, убьете друг друга. Она умирает от твоей руки – от твоей ловушки – что означает, что я могу вернуться.

– Для тебя нет пути назад, Нельсон. Тебе слишком понравилось жить в моей шкуре. Возможно, сначала ты просто хотел залезть ко мне в голову, чтобы поймать меня, но со временем тебе стало комфортно. Потому что в противном случае – вот он я. – Я поднимаю руки. – Ты меня поймал.

Мой голос эхом разносится по гаражу.

Я опускаю руки.

– Ты не хочешь меня арестовать. Ты хочешь, чтобы я умер. Чтобы ты мог дальше убивать, используя ми методы. Идеальная схема.

В его напряженном молчании я слышу ответ. Нельсон намерен удостовериться, что ни я, ни Лондон не уйдут отсюда живыми.

– Быть в бегах утомительно, – говорю я. – Уж я-то знаю. Это действует на нервы. Показывает нам, из чего мы сделаны. Я никогда не перестану охотиться за тобой, Нельсон. ФБР – меньшая из твоих проблем.

Еще один пронзительный свист шестерен лифта, и Лондон спускается ниже. Предупреждение, что Нельсон готов начать игру.

Даже если я спасу ее, мы не сможем просто уйти. Единственный вариант, при котором Нельсон станет героем, – это если мы умрем. Он превратится во взбунтовавшегося агента, который пустился во все тяжкие, чтобы поймать сбежавшего убийцу.

Вот только Лондон в процессе становится жертвой.

Здесь должно произойти две смерти. Вот что нужно.

– Только один ключ отпирает ее кандалы, – говорит Нельсон. – Приступай.

Я смотрю на Лондон, ангельски красивую. Ее темные волосы спутаны, тушь размазалась по фарфоровым щекам. Малярная лента закрывает глаза и рот, и все же она говорит со мной, подбадривая меня.

– Все закончится здесь, – сказала она на этом самом месте, когда я держал ее на руках. Она увидела будущую ловушку еще до того, как я сам смог ее распознать.

Я начинаю с замков, осматривая каждый из них. Замок Гудини и три других замка-головоломки. Я игрался с ними в детстве. Я мог бы использовать отмычку, которую всегда держу при себе, но это было бы нарушением правил. И Лондон может пострадать.

Нельсон хочет крови.

Я закатываю рукава и становлюсь на колени перед тазом с ключами, замечая странный блеск. Проведя рукой по поверхности, я сдвигаю несколько ключей.

Лезвие бритвы.

– Проклятие. Это будет больно.

Стиснув зубы, я ощущаю прилив своего рода спокойствия и погружаю руки в озеро острых предметов. Краем глаза я вижу, как Лондон пинается, ища край контейнера. Ей до него не дотянуться. У нее всего пять минут, прежде чем пальцы ног коснутся кислоты.

Пяти минут более чем достаточно.

Могу предположить, что Нельсон не стал бы класть ключи сверху, он хочет, чтобы я зарывался глубже, пока лезвия режут кожу. Я достигаю дна емкости, стиснув зубы от острой боли.

Я испытывал вещи и похуже. Я сам делал вещи хуже – я ранил свою плоть глубже, чем могут эти лезвия. Я копаюсь в тазу без единого вздрагивания, не желая тешить эго Нельсона.

Мне не нужно пробовать все ключи. Я знаю, что ищу. Я знаю, на что будут похожи канавки зубчиков, как они войдут в замочную скважину и легко повернутся с приятным щелчком. Это мой любимый звук, если не считать мягкий голос Лондон.

Эта ловушка была создана для меня.

Раздается жужжание, я слышу шипение подъемника. Тело Лондон опускается ближе к кислоте.

Когда я вытаскиваю серебряный ключ, он окрашен кровью. Я быстро осматриваю его, затем кладу на цемент. Ныряю обратно. Тонкие порезы образуются на запястьях. Лезвия врезаются в плоть, сдирая кожу. Но я продолжаю, пока не нахожу второй и третий.

Пот заливает глаза, и я дрожу от адреналина, когда достаю последний ключ.

Я опираюсь на бортики и делаю размеренные вдохи. Затем встаю на ноги, сжимая ключи окровавленными руками.

Взяв замок Гудини, я откручиваю винт со скошенной кромкой на задней стороне, затем вставляю ключ и поворачиваю. Замок открывается, я бросаю его на пол, мешок с песком падает.

– Держись, Лондон. Я иду к тебе.

Следующий замок-головоломка так же прост. Сдвигая вбок золотой клапан, чтобы выровнять внутренний механизм, я понимаю, что это не ловушка. Нельсон знает, что я могу взломать замок – абсолютно любой замок. Я жду начала настоящего веселья.

Второй замок открывается со щелчком. Груз опускается, и я хватаю трос прежде, чем он успевает проскользнуть через подъемную штангу.

– Возьмись за балку над тобой, – кричу я Лондон.

Теперь ее запястья свободны, поэтому она хватается за подъемный рычаг и цепляется за стальную балку.

Я делаю глубокий вдох, переходя к последнему замку. Ключ выскальзывает из руки, скользкой от крови, и у меня вырывается проклятье. Шестерни на лифте скрипят, я смотрю вверх и вижу, что он опускается еще на несколько дюймов.

Ее ноги касаются кислоты. Крик Лондон приглушен, но от агонии в ее голосе мою грудь пронзает боль сильнее, чем от миллиона бритв.

Она подтягивает колени к талии, держась подальше от кислоты. Но ей больно. Она слабеет.

– Держись! – Последний замок открывается.

Я мчусь по гаражу и взбираюсь на большой транспортный контейнер, чтобы добраться до подъемника.

– Я здесь. – Усевшись на край контейнера, я хватаю Лондон за руки и помогаю ей обхватить ими шею. Когда я прижимаю ее к груди, она дрожит.

Я снимаю трос с ее талии. Затем прошу держаться за меня, пока веду ее мимо станков. Я оглядываю гараж в поисках Нельсона. Он все так же скрывается.

Быстро осматриваю ее ступни. От кислоты пострадали только пальцы, но ей нужно прикрыть их и начать лечение.

Лондон срывает ленту со рта, оставляя красный след на обожжённой коже.

– Это не вся ловушка…

– Я знаю. – Как можно осторожнее я снимаю малярную ленту с ее глаз. Она морщится от боли и несколько раз моргает, чтобы прояснить зрение. – Ты в порядке?

Она несколько раз кивает, все еще дрожа от адреналина, ее кожа мокрая от пота.

– Со мной все будет нормально, но нужно отвезти тебя к врачу.

Видя непонимающее выражение, она сжимает мое лицо дрожащими руками.

– Бритвы...

– Были отравлены аконитом.

Нельсон стоит рядом с контейнером, нацелив на нас пистолет. Я прячу Лондон за спину.

– Это потрясающе, – говорит Нельсон. – Бескорыстный, героический убийца-психопат. Кажется, это оксюморон.

Теперь я чувствую – яд распространяется по организму.

Кожа покрывается липким потом. Шипы холода и жар пронзают тело, нервные окончания не реагируют должным образом. Мышцы подергиваются, начинаются спазмы. Вскоре последует тошнота. Судороги. Паралич. Удушье.

Мучительная смерть.

Сколько времени прошло с тех пор, как первое лезвие порезало кожу? Пять… шесть минут?

У меня мало времени.

Я преклоняю колени перед Лондон.

– Достань нож из моего кармана.

Паника в блестящих глазах сменяется ужасом.

– Что? Я не...

Глубокий смешок Нельсона действует на и без того натянутые нервы.

– О, это бесценно. Просто идеально. – Он стучит дулом пистолета по виску, словно раздумывает. – Да, Лондон. Тебе придется. Убийство из милосердия… чтобы прекратить его боль. Ты же не хочешь, чтобы он погиб мучительной смертью.

Я сглатываю и решительно смотрю на нее.

– Приставь лезвие к моему горлу.

– Грейсон… – Она закрывает глаза. Она знает, что это единственный выход, но борется с судьбой.

– Доверься, – шепчу. Я облизываю губы, во рту пересохло.

Неуверенно удерживая равновесие, она наклоняет голову и нежно целует меня в шею. Она говорит быстро и шепотом, ее слова предназначены только для моих ушей. Затем она скользит рукой в передний карман моих брюк и сжимает мой новенький выкидной нож.

– Я недооценил тебя, Нельсон, – кричу я ему, не отрывая взгляда от прекрасного лица Лондон.

Когда меня не станет, он либо выстрелит в нее, либо утопит в кислоте, закончив работу. Спектакль будет завершен. Это действительно гениально. Лондон и я – сообщники, любовники – уничтожены своими собственными ловушками. Своими руками.

Такой идеальный финал.

Может быть, именно здесь мы с Лондон совершили нашу первую ошибку. Полагая, что мы можем разлить по бутылкам наш идеальный кусочек рая. Увековечить его. Оставить только друг для друга.

Может быть, мы еще можем.

Но чем выше мы взлетали, заряжая друг друга, правя проклятым миром, который склонялся и дрожал перед богоподобными монстрами, которыми мы стали, тем больнее было наше падение.

Мы есть совершенство.

И мы – страх, который скрывается за ним.

Мы чествуем друг друга и живем только ради побед... и даже сейчас, когда я преклоняю колени перед своей темной богиней и молюсь о ее милосердии, Я ни о чем не жалею.

Мы действительно были счастливы.

Может быть, мы еще можем.

Острое, как бритва, лезвие ножа вдавливается в шею и царапает кожу, и я со свистом выдыхаю. В ее усыпанных золотом глазах я ищу искорку, которая скажет мне, что она готова. Ее дикие глаза полны ненависти и презрения, грудь вздымается, блестящие капли пота усеивают лоб.

Мой прекрасный ангел милосердия, превратившийся в мстительного ангела смерти.

– Сделай это, – приказываю я.

Ее рука тверда. Холодная сталь дразнит разгоряченную плоть.

– Закрой глаза, Грейсон. – Ее хриплый и грубый голос, обволакивал меня своей жестокостью и любовью.

Я прижимаюсь к ножу, вызывая кровь.

– Я хочу видеть удовольствие, которое это принесет тебе.

Она напряженно сглатывает, ее нежная шея пульсирует. Я чувствую ее силу у горла. Моя жажда по ней неутолима. Даже сейчас, когда она обеими руками сжимает оружие и начинает водить лезвием по коже, я жажду еще раз попробовать ее на вкус.

Смерть от руки возлюбленной. Высшая награда и наказание за наше совершенство.

Я не мог и мечтать о более идеальном финале.

Глава 56

ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

ЛОНДОН

– Брось оружие!

Мои руки неподвижны, лезвие дрожит от крепкой хватки. Тонкая полоска красных бусинок стекает по горлу Грейсона. Я смотрю на кровь, наполненную ядом.

Я узнаю грубый голос. Но стою на месте, не опуская нож.

Я должна закончить.

– Я сказал, брось, Лондон, – кричит детектив Фостер, нацелив на меня пистолет.

– Она не может. – Нельсон направляет оружие на Фостера. – У нее нет выбора. Ей придется убить его.

Я смотрю на детектива. Он в замешательстве, но, в конце концов, переводит оружие на Нельсона.

– В чем дело? – Вопрошает Фостер.

Нельсон шагает влево.

– Не… – Звук щелчка предохранителя разносится по помещению. Агент замирает. От царившего в комнате напряжения тяжело дышать.

Воспользовавшись тем, что они сосредоточены друг на друге, я оцениваю состояние Грейсона. Он слабеет. Лоб уже покрылся потом, лицевые мышцы дергаются от спазмов. Я знаю симптомы – я их заучила. Скоро начнутся судороги.

Ему недолго осталось.

В нашем сценарии есть два возможных исхода: прибытие Фостера приводит в движение первый.

– Я готов, – говорит Грейсон. – Ты тоже готова.

Я втягиваю воздух. Затем начинаю выступление:

– Ты охотился на подражателя, – говорю я Фостеру. Я ловлю его взгляд и смотрю ему прямо в глаза. Его глок по-прежнему направлен на Нельсона. – Убийства в Брансуике и Миннеаполисе. Вторая жертва в Рокленде. Даже проститутка, на которую ты наткнулся… – Я позволила ему самому осознать правду. – И ты был так близок к поимке убийцы. Работал вместе с ним почти все расследование.

Он хмурит густые брови. Когда правда, наконец, доходит до него, он сосредотачивается на мужчине перед собой.

– Я знал, что с тобой что-то не так.

Нельсон меняет позу, выпрямив плечи и вздёрнув подбородок.

– Ты не часть этого, Фостер. Неуклюжий, изгой-детектив, ты даже официально не занимаешься делом.

Раздается выстрел.

Тишина нарушена. Гремит стрельба, порождая громкое эхо и оставляя в ушах приглушенный звон. От страха я роняю нож. Грейсон прижимает меня к контейнеру и закрывает собой.

Я слышу громкий стон боли, а затем раздается еще один выстрел.

– Ненавижу оружие. – Я еле слышу голос Грейсона, от звона, шумевшего у ушах. – Вот как ты хочешь объявить о своем наследии, Нельсон! – Кричит он. – Истребляя своих жертв… Не очень оригинально.

Внезапно я больше не чувствую вес тела Грейсона. Он стонет, когда получает пинок по ребрам, а меня пронзает острая боль в затылке. Я падаю назад, голая кожа горит, когда Нельсон тащит меня по холодному металлу.

– Вставай, – бурчит Нельсон, дергая меня за волосы и заставляя встать.

Я набрасываюсь на него, целясь ногтями в лицо, но он легко отражает атаку и ударяет мне в висок прикладом пистолета. От боли голова раскалывается, перед глазами темнеет. Развернув, он притягивает меня к груди. Прижимает дуло к моей пульсирующей от боли голове.

Несмотря на боль, я бью ногами по полу, пытаясь найти опору, пока он тащит меня к контейнеру. Нельсон берет меня в захват, придушивая. Грейсон наблюдает за нами сквозь дымку боли и беспомощности, в то время как аконит разрушает его организм.

В ярости, я собираюсь с силами и хватаюсь за руку Нельсона, впиваясь в нее ногтями.

– Отпусти меня…

– Ни за что, – говорит он мне в ухо. – Ты прекрасна в роли заложницы, Лондон. Не подведи меня.

Когда зрение проясняется, я вижу Фостера. Он спрятался за опорную балку, используя ее как щит. Он придерживает руку в гипсе. Между пальцами просачивается кровь. Его подстрелили.

Грейсон умирает. Фостер ранен. Не знаю, насколько сильно, но он вряд ли сможет противостоять Нельсону. Я жертвенный агнец на алтаре побега Нельсона. И жива только, пока не превращусь в обузу. Тогда он от меня избавится.

Происходящее предстает кристально ясно. Настолько ясно, что я чувствую вкус кислоты, наполняющей воздух.

Я ловлю взгляд Грейсона и прекращаю сопротивляться. Ясность, которую я чувствую, отражается в его чистых голубых глазах. Он проигрывает битву, его осознание ускользает. Пора.

Когда Фостер выходит из-за укрытия, подняв пистолет, я действую.

Я опадаю, как тряпичная кукла. Нельсон разочарованно рычит, пытаясь поднять меня. Фостер делает выстрел. Пуля пролетает мимо Нельсона, едва не попадая в цель. Нельсон отказывается от борьбы и отпускает меня. Целится в Фостера.

В хаосе о Грейсоне все забыли.

Он поднимается, собрав последние силы ради одного рывка. Нельсон замечает его слишком поздно. Грейсон нападает на Нельсона, и пистолет летит на пол. Я ползу к нему, но когда беру его в руки, проходит уже слишком много времени.

Грейсон держит Нельсона в тисках, обхватив рукой шею.

– Нож, – командует Грейсон.

На одно мгновение – предельно ясное мгновение – наши взгляды встречаются, и я знаю, что мне делать.

Я держу нож в руке. Ищу взглядом Фостера. Он медленно передвигается, опираясь на стенку. Сломанная рука ему мешает. Не торопясь, я подхожу к Грейсону. Борьба с Нельсоном ослабляет его еще больше. Он больше не может его удерживать.

Я встречаюсь взглядом с Нельсоном и с улыбкой вонзаю лезвие ему в грудь. Он извергает шокированное, непонятное восклицание – что-то про суку. Я поворачиваю лезвие, глубже вонзая его в грудную клетку.

Краем глаза я замечаю, как Фостер тянется к краю контейнера.

Осталось несколько секунд.

Поскольку Нельсон быстро становится мертвым грузом, Грейсон чуть не падает.

– Я слишком слаб… – Он замолкает.

– Скоро увидимся, – говорю я Грейсону.

– В аду, детка. – Подмигивает он.

Я упираюсь босыми ногами в пол и толкаю Грейсона.

Грейсон вместе с Нельсоном переваливаются через край. Толчок лишает меня равновесия, и я поскальзываюсь на крови.

– Грейсон...

Все происходит так быстро, в мгновение ока.

Я карабкаюсь к краю контейнера и заглядываю через него, сжимая металл, как будто это единственная сила, удерживающая меня от того, чтобы распасться на части.

Я вспоминаю, как быстро растворился хищник в лабиринте – через несколько минут я уже не могла различать части его тела. Плоть и кости превратились в жижу.

Подо мной бурно кипит смесь серной кислоты. Пары раздражают глаза. Сверху уже пузырится толстый слой пены, мешая мне рассмотреть бойню внизу.

Потом меня оттаскивают. Фостер толстой рукой обнимает меня за талию, увлекая от края. Он говорит мне не смотреть. НЕ СМОТРЕТЬ.

Я прижимаюсь к нему, все мышцы как желе. Каждый приступ боли приближает наступающий срыв.

– Не смотри, Лондон, – снова говорит Фостер. Он кряхтит от боли. – Это конец. Они оба ушли. Ты в безопасности.

Я закрываю глаза. Не знаю, пытается ли он успокоить меня или себя. Он делает звонок, и через несколько минут прибывает полиция, а за ней – ФБР. Вскоре я оказываюсь укутанной в грубое одеяло, точно так же как утром, когда я проснулась, а Грейсона уже не было.

Смерть и свобода иногда означают одно и то же. Смерть – это форма свободы – свобода от тюрьмы жизни.

Моей целью было освободить Грейсона. И, в конце концов, мне это удалось.

Глава 57

ПОЧЕМУ ТЫ¹⁶

ЛОНДОН

Злодей. Герой. И жертвенный агнец.

Именно из-за этого недостающего элемента – жертвы – история не была закончена раньше. Финал связал все воедино. Конец.

Если верить репортажам, герой в этой истории повторил мой рассказ о ночных событиях и подтвердил смерть обоих злодеев. Фостер – надежный свидетель.

А властям нужен был надежный свидетель.

Криминалисты не смогли извлечь достаточно останков для идентификации. К тому времени, как они прибыли, чтобы достать Нельсона и Грейсона из контейнера, кислота растворила тела. ДНК, необходимого для анализа, не осталось. Те костные фрагменты, что они извлекли, были слишком повреждены и рассыпались при осмотре. Не осталось зубов, соответствующих стоматологическим записям.

Единственные, кто мог объяснить останки – то, что от них осталось – психолог и бывший детектив.

Спустя двенадцать часов допроса меня отпустили, и я немедленно покинула город, чтобы спастись от обезумевшей прессы. Я слышала, кто-то уже взялся за книгу и, возможно, сценарий для фильма.

Людей очаровывает то, что невозможно постичь.

Специальный агент ФБР слетает с катушек и, чтобы лучше понять убийц, на которых охотится, начинает убивать сам. Осужденный серийный убийца, который убивает девиантов и садистов, вступает в бой со свихнувшимся агентом, в результате чего они оба погибают. Один одержимый детектив прибывает на место как раз вовремя, чтобы спасти психолога, на котором зациклились оба этих безумца.

Звучит как нелепая фантастика.

Только я жила в ней – и теперь мое имя стало прочно ассоциироваться с Ангелом Мэна.

Мы дуэт. Навсегда связаны.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие сухим теплым воздухом Сан-Франциско. Сейчас здесь царит бабье лето, и погода приятная, а воздух чистый. Символ нового начала.

Я каждый день гуляю по одному и тому же маршруту. Вырабатывая привычку. По одному и тому же маршруту я иду в кофейню, затем в парк, а потом обратно в трехэтажный особняк. Он расположен на углу, недалеко от суеты финансового района. Я живу в квартире на последнем этаже. Моя новая практика находится на нижнем уровне, приемная и кабинет раньше были гаражом.

В этом городе легко заблудиться.

Я поворачиваю за угол и иду в парк. Попивая кофе, я направляюсь к скамейке под большим дубом, как и последние шесть недель. Я смотрю, как мамочки гуляют с малышами по парку. Собаки бегают по травке, а их хозяева бросают им игрушки.

Я почти допила кофе и уже поворачиваюсь, чтобы выбросить чашку в мусорное ведро, когда над парком проносится легкий ветерок. До ушей доносится легкий звон. Я замираю, ожидая снова услышать лязгающие нотки.

Звук повторяется, и я смотрю на ветви дерева.

Наверху мерцают два серебряных ключа.

Сердце замирает.

Я встаю на скамейку и тянусь вверх. Сжав ключи, срываю их с ветки. Маленькие предметы чувствуются тяжелыми, металл холодит разгоряченную кожу, в то время как сердце болезненно стучит в груди.

Чтобы не отклоняться от схемы, я кладу ключи в карман и иду знакомым маршрутом домой. По пути я постоянно касаюсь пальцами ключей, прослеживая бороздки, гравировку букв и цифр.

Оказавшись в офисе, я опускаю жалюзи и приглушаю свет. Затем кладу ключи на стол и изучаю числа.

– Камера хранения, – говорю я вслух.

Это я предложила выбрать замки-головоломки. И как только эта идея воплотилась в жизнь, имело смысл только дополнить дизайн ловушки магическим элементом, который отдает дань уважения одному из величайших мастеров побега.

Комбинация Гудини и Шекспира. Мне всегда нравился театр.

Джульетта планировала инсценировать свою смерть, но не продумала детали. Если бы у нее было немного больше терпения, они с Ромео уехали бы в закат.

Я открываю ноутбук и подключаюсь к защищенному соединению. Его разработал Грейсон и оставил мне ключ к нему на USB-накопителе, который я обнаружила приклеенным на скотч в офисе вместе с ключом. Я ищу номера на ключах, определяя, к какому складу они принадлежат.

Когда я спросила Нельсона о том, как он узнал о «Голубом клевере», тот сказал, что это я ему рассказала. Это правда. Я привела его туда, упомянув место в записях, которые хранила за картиной Дали. Я спрятала подсказку в том месте, которое, как я знала, он обнаружит, но скроет от ФБР. Я даже оставила Нельсону проект ловушки. Нехитрое устройство, которое я сконструировала сама, используя идеи Грейсона и добавив чуточку от себя. Ловушка настолько идеально подходит динамике нашей команды, что Нельсон не смог устоять перед тем, чтобы присвоить ее. Украсть. Использовать против нас.

Это был огромный риск.

Я не была уверена, что Нельсон проглотит наживку. С каждым днем он становился все более неустойчивым и к тому времени, когда он прислал мне приглашение в «Голубой клевер», я знала, все что угодно может пойти не так.

Той ночью, когда мы с Грейсоном занимались любовью в заброшенном гараже, мы проработали не все детали. Чтобы домино опрокинулось в нужную сторону, нам надо было удостовериться, что один аспект точно будет выполнен.

Я хватаю сумочку, запихиваю в нее ключи, а затем запираю дом. В этот раз я направляюсь по маршруту, которым ранее никогда не пользовалась. Я сажусь на троллейбус до другого конца города. Захожу в кофейню, отмечая каждого, кто заходит после меня. Когда я ухожу, за мной никто не идет.

Я сдерживаю улыбку. Я еще не закончила.

К тому времени, когда я подхожу к складу, по моей спине стекает пот. Я снимаю пиджак и накидываю его на руку, осторожно приближаясь к будке охраны.

– Извините, – говорю я, привлекая внимание охранника. Мужчина расслабленно сидит, положив ноги на стол и играя в телефоне.

Через несколько секунд он реагирует:

– Просто проходите.

Я улыбаюсь.

– Спасибо.

Я обхожу шлагбаум, который охранник не удосужился поднять, и нахожу нужный блок. Собравшись с духом, я вставляю один из ключей в замок.

Поднимаю роллетную дверь.

Она откатывается с оглушительным грохотом, который действует мне на нервы.

Блок пуст. Здесь нет ничего, кроме снежного шара в углу.

Оглянувшись через плечо и удостоверившись, что я все еще одна, я захожу внутрь. Я поднимаю шар и смеюсь.

– Ну, конечно, черт возьми.

Поездка на пароме до острова Алькатрас занимает пятнадцать минут. Я держусь за перила, нервы на пределе из-за волнения и страха.

Я оставила мобильный дома. Единственный способ узнать мое местонахождение – проследить за мной. Я научилась отслеживать это – развились охотничьи навыки, которые дремлют во всех нас.

Никого больше не беспокоит доктор Лондон Нобл. Моя роль слишком скучна, слишком банальна, чтобы представлять интерес. История намного увлекательнее, если я оказываюсь всего лишь жертвой на фоне главных игроков – злодеев и героев.

Я разработала тщательно продуманный план, но считаю, что самым впечатляющим достижением стало то, что я осталась невидимой.

Я схожу с парома, и следую к гидам, которые распределяют туристов в разные части острова.

Я выбираю тюрьму.

Гигантский красный знак гласит: «Тур начинается здесь».

И здесь я начинаю. Экскурсовод проводит нас по коридорам, указывая на множество камер. Знакомая мука ностальгии охватывает меня при виде них. Я всю жизнь прожила в камере. Так или иначе.

Он не мог выбрать более идеального места.

К тому времени, как тур подходит к концу, я беспокоюсь, что промахнулась на день или даже на час. Нет. Я не отклонилась от своего шаблона.

Меня охватывает беспокойство, и я замедляюсь. Я не рассказывала Грейсону обо всех аспектах ловушки, пока разрабатывала ее. Некоторые элементы – например, аконит – были добавлены позже. У нас не было возможности подготовиться заранее.

Затем на ум приходит ужасная мысль: может, он идет не ко мне, а за мной.

Ощущаю, как меня берут за руку.

Я останавливаюсь. Держусь в стороне от остальной части туристической группы, пока они продвигаются вперед.

Несколько секунд я наслаждаюсь тем, как ощущение его грубой ладони ускоряет биение сердца. Адреналин вливается в вены и гудит под кожей. Затем я поворачиваюсь к Грейсону.

Глава 58

КОНЕЦ

ГРЕЙСОН

Что лучше идеальной смерти?

Имитация идеальной смерти.

Это не так легко. Это требует времени. Подготовки. Навыков. И сообщника, знакомого с тактикой манипуляции, которая обманет самых умных представителей власти.

Я втягиваю Лондон в одну из камер.

– Мы можем оказаться здесь в ловушке, – говорит она. Но ее глаза широко раскрыты от волнения. Золотые крапинки в них блестят.

– Я мог насладиться временем с тобой. – Я обнимаю ее, притягивая к себе, и пытаюсь скрыть боль, причиняемую ее прикосновениями.

Но ее не обмануть. Она немедленно закатывает рукава, чтобы проверить раны.

Шрамы на руках покрыты новыми красными и серебристыми отметинами. Порезы от бритвы все еще ноют, яд оставил неизгладимый отпечаток на нервных окончаниях.

– Со временем боль утихнет, – говорит Лондон, осторожно касаясь ран. Она смотрит на меня. – Есть какие-то побочные эффекты? Головокружение, паралич?

Мои губы изгибаются в усмешке.

– Добрый доктор всегда при деле.

Она хочет сказать что-то еще, и я накрываю ее рот своим. Краду ее вдох и наслаждаюсь ее запахом.

Как иронично, что то, из-за чего меня судили и признали виновным, теперь освободило меня. Вещественные доказательства. Состав преступления. Трудно доказать, что смерть имела место, если тела нет. Но не невозможно. Нужны веские косвенные доказательства и свидетель.

Свидетель, видевший смерть, всегда пригодится.

Съехавший с катушек агент ФБР, одержимый преследованием, сконструировал смертельную ловушку, чтобы положить конец моей жизни, и он это сделал. Грейсона Пирса Салливана больше нет.

Теперь меня зовут Каин Оуэн Хэнсли. Так сказано в моем свеженьком удостоверении личности.

Я подумал, что это уместно, учитывая, что Каин убил Авеля, а затем был обречен бесцельно блуждать по миру. Вот только я блуждаю не бесцельно. Больше нет.

У меня есть конкретный пункт назначения.

– Поверить не могу, что ты выбрал Алькатрас, – говорит Лондон, когда мы садимся на паром, идущий обратно на материк. – Ты сумасшедший.

Я улыбаюсь.

– Мне всегда было любопытно, смогу ли я сбежать отсюда.

Пока мы наблюдаем, как остров вдали все уменьшается, Лондон поворачивается ко мне.

– Что ж, к счастью для нас, тебе никогда не придется пробовать.

Я целую ее в лоб.

– Я постараюсь держаться подальше тюрьмы.

– О, я в этом уверена, Каин. Потому что теперь я устанавливаю правила.

Моя улыбка становится шире.

– Да, доктор.

У меня нет выбора, кроме как довериться ей. В конце концов, это она спланировала мою смерть. Я обязан ей своей свободой.

Пока Лондон разрабатывала ловушку, я оснастил контейнерный блок внутренней стеклянной камерой, которая не только обеспечивала стабилизирующую среду для концентрированной кислоты, но также имела отдельный отсек, скрытый от глаз. Как только рычаги подъемника опускались на определенный уровень, то шнур натягивался, сдвигая крышку контейнера еще и обнажая скрытый отсек. Что для посторонних глаз выглядело просто как часть хитроумной конструкции.

Но это была моя страховка.

Промах даже на дюйм грозил смертью или угрозой обнаружения. Я должен был предельно точно рассчитать угол падения, чтобы Нельсон упал в кислоту, и я мог использовать его собственный вес, чтобы оттолкнуться и приземлиться в скрытый отсек.

Затем у меня было десять минут, чтобы добраться до камеры хранения на имя Лондон и принять противоядие, которое она подготовила. Похоже, у нее был друг-ученый в отделе криминалистики, которому нравились интересные задачи. А деньги ему нравились даже еще больше.

«Ключ от противоядия под контейнером».

Она прошептала мне это прямо перед тем, как прижать нож к шее.

Затем она вонзила лезвие в Нельсона и толкнула нас в объятия смерти.

Прекрасно спланировано и выполнено.

Тем не менее, это было больше, чем просто риск. Все что угодно могло пойти не так. Фостер мог не заметить сообщение Лондон и прибыть слишком поздно. Он мог привести с собой наряд полиции, а большое количество свидетелей помешало бы нашему представлению.

Фостер мог оказаться проворнее и, несмотря на сломанную руку, быстро подняться к краю контейнера, не позволив нам разобраться с Нельсоном и не дав мне достаточно времени на побег.

Мне все еще некомфортно вспоминать, каким шатким был наш план. Я не привык полагаться на случай. Но изменение и принятие – часть становления любой пары. Дуэта. Команды.

Вот и все. Это финал.

Концовки – отстой. Но это логично, разве нет? Нам грустно, когда жизнь подходит к концу. Мы разочарованы, когда заканчивается что-то хорошее. Никто не хочет, чтобы наступил конец – мы созданы желать вечности. Так сложно положить конец чему-то интересному, на создание чего ушла целая жизнь.

Для нас с Лондон это должно было окончиться трагедией.

Все великие истории любви заканчиваются трагически. Классическая драма двух великих душ – вот что делает страстным их краткий союз. Эпичным. Великим. И всем нравится хорошая история любви. Дайте людям то, что они хотят, чтобы история могла закончиться без протестов. С аплодисментами.

Я изучаю профиль Лондон, пока она смотрит на залив. Она потрясающая, невероятно красивая. Моя темная богиня. Мой ангел и спаситель.

Есть одна неувязка... но я решил не тянуть за эту нить. Лондон была творцом, и она ждала нужного момента, прежде чем рассказать о части с ядом.

Я улыбаюсь про себя. Может, она думала, что мне понравится этот сюрприз. Возможно, это был апгрейд, сделанный в последнюю минуту. Или, может быть, она ждала большого откровения о моей жизни, прежде чем сделать свой окончательный выбор.

Она не говорит об этом. И я не буду поднимать этот вопрос. Но мне кажется, она отправилась в Ирландию, чтобы найти ответы. Она знала, что, возможно, ей придется разорвать наши отношения.

Я беру ее руку и переплетаю пальцы в замок. Связанные вместе.

Пока безумие удается сдержать. Страх, что гены однажды одержат верх над разумом, никогда меня не покидает. Несмотря на это, присутствие Лондон помогает сдерживать навязчивые мысли.

Потому что я знаю, что если этот день когда-нибудь наступит, Лондон меня не подведет. Она подарит нам трагический финал, которого мы действительно заслуживаем.

ЭПИЛОГ

ЛОНДОН

Кладбище Хоторна расположилось среди холмов в родном городе моей семьи. Падающие листья, переходящие от живого зеленого к оттенкам красного и оранжевого, собраны в углу кладбища, устилая холмики сухой травы.

Я была здесь уже дважды. Один раз чтобы увидеть, где покоятся мои родители, и сегодня, чтобы увидеть, что моя сестра Мия обрела последнее пристанище рядом с ними.

Жаклин и Филип Прескотты – мои биологические родители – делят одно большое алебастровое надгробие, поэтому я заказала Мии такое же с мраморной отделкой и купила участок рядом.

Я иду к надгробию, закутавшись в шерстяное пальто, темные волосы бьют по щекам на неумолимом ветру Цинциннати. У подножия их могил я останавливаюсь.

Ветви шелестят на ветру, единственный звук на тихом кладбище. Я одна, и внезапно понимаю, что, когда придет мое время, для меня здесь места не найдется.

Это логично. В конце концов, мне не место здесь, рядом с ними.

Моя жизнь ждет меня в Сан-Франциско, где Грейсон занимается нашим новым пациентом, знакомясь с будущей жертвой. Дэвид Лайман отдает предпочтение молодым девушкам. Он обратился ко мне, потому что его дочери скоро исполнится тринадцать. Он не признался мне в этом во время нашей установочной сессии, но Грейсон знает, где искать, чтобы узнать правду.

Я планирую использовать демонов Дэвида, чтобы убедиться, что он покончит жизнь самоубийством, прежде чем у него появится шанс нанести вред дочери.

Затем мы с Грейсоном на время переедем в другую страну. Наш план – не задерживаться на месте. Оставляя не более одной жертвы в каждом месте.

Моя смерть... Что ж, надеюсь, она наступит не скоро.

Я иду к середине участка и кладу одну веточку сирени на могилу матери, затем белые розы на могилу отца и Мии. Я узнала, что маме нравилось сирень – это был ее любимый цветок. В моем первом доме – в том, который я не могу вспомнить, – под окнами до сих пор растет сирень.

Кое-какие вещи заложены в нас. Даже если воспоминания глубоко похоронены, подсознание цепляется за них. Несмотря на то, что трагедия пытается лишить нас идентичности, остается след.

Я примиряюсь с Лидией.

Слева от меня раздается шум – треск ветки.

Я разворачиваюсь и замечаю белку. Сдерживаемое дыхание вырывается со свистом, затуманивая воздух. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и мое внимание привлекает фигура между деревьями. Массивная фигура...

Присматриваюсь еще, но вижу только белку. И просто тень сосны, падающая на могилы.

Это не первый раз, когда мне кажется, что я вижу Фостера. Время от времени моя паранойя усиливается, особенно когда вокруг становится тихо, слишком спокойно. Как сейчас. Я сбрасываю это жуткое ощущение и направляюсь к мощеной дорожке.

Я встречалась с Фостером прямо перед тем, как уехать из Мэна. Время от времени он связывается со мной, просто чтобы убедиться, что все в порядке. В каком-то смысле мы все еще остаемся друзьями.

Он спросил меня о ноже.

Хотя он подтвердил мои показания о событиях в гараже, технически он не присутствовал во время финального акта. В течение той минуты, пока он пытался подняться на контейнер, а Грейсон и Нельсон перевалились через край, Фостер не видел нас.

Во время нашего разговора я притворилась растерянной, но я понимала, что он на самом деле хотел знать: как нож Грейсона оказался на дне емкости с кислотой? К тому времени как команда судмедэкспертов подняла его на поверхность, он был сильно поврежден, но его все равно можно было бы идентифицировать. В отличие от мяса и костей, сталь довольно устойчива к серной кислоте.

Я сказал Фостеру, что, возможно, Грейсон пырнул Нельсона до того, как они упали. Все произошло так быстро...

Он кивнул и принял мой ответ. Но я все еще видела след сомнения в его глазах. Привычки старого детектива требуют, чтобы все точки в деле были расставлены над i.

Если Фостер окажется проблемой, мы с ним справимся. Может, Фостер даже осознает грозящую ему опасность… а может, он вообще ничего не подозревает, а мой разум меня обманывает.

Галька хрустит под ногами, пока я иду по тропинке, и внезапно я чувствую это – его взгляд на мне. Что он рядом.

Кто-то обнимает меня за талию, притягивая к себе.

– Ты должен это прекратить, – говорю я Грейсону, прижимаясь к его груди.

– А ты должна более бдительно относиться к окружающему, – возражает он. Затем он целует мою шею, прогоняя холод и одновременно посылая дрожь по коже.

– Ты думаешь…? – Начинаю я.

– Нет, – просто отвечает он. – Мы в безопасности, Лондон. Мы свободны.

Я дышу немного легче, принимая это. Через несколько месяцев мы уедем из страны, и тогда я, наконец, смогу расслабиться. Мы будем слишком далеко, чтобы мои демоны могли последовать за мной.

Когда мы покидаем кладбище, я изучаю профиль Грейсона. Думая о том, что, если бы я действительно была в безопасности, его бы здесь не было. Затем я выбрасываю эту мысль из головы и беру его за руку.

Грейсон говорит, что я его ангел, но это он присматривает за мной. Мой темный защитник.

Не все демоны рождаются во тьме. И не все ангелы ищут света. Иногда обстоятельства требуют сочетания того и другого. Нет добра и зла. Только время, проведенное между раем и адом, где мы обретаем покой.

И любовь.

Даже самые порочные монстры заслуживают любви.

Конец

Бонусная сцена

«Мы родились не в тот день, когда сделали первый вдох. Мы родились в тот момент, когда украли его».

~Грейсон Пирс Салливан

1

ЗА ВУАЛЬЮ

ЛОНДОН

Однажды я сказала Грейсону, что наша чудовищная любовь поглотит нас.

Что такая всепоглощающая страсть, как наша, не может быть стабильной. Мы горим слишком яростно, любим слишком самозабвенно. Проливать кровь самоотверженно, но истекать кровью только ради друг друга.

Прошедшее время не смогло приглушить пламенную страсть. Мы стали еще более ненасытными, чем когда-либо… и нам нужно как можно скорее утолить эту жажду.

- Доктор Нобл, о чем вы задумались?

Этот вопрос вырывает меня из мыслей. Я поворачиваюсь к пациенту, сидящему в моем кабинете. Я выпрямляю ноги и снова закидываю одну на другую, отмечая, как его глаза следят за движениями. Дэвиду Лайману хочется, чтобы я поверила, что нравлюсь ему. Но я не его тип. Я слишком взрослая и слишком много знаю о его пристрастиях.

На самом деле он не хочет, чтобы я к нему присматривалась.

Я поправляю очки и кладу сцепленные руки на колени.

- Думаю, чтобы копнуть глубже и найти ответ, нам нужно продолжить сеансы психотерапии.

Он протяжно вздыхает и потирает затылок — красноречивое, преднамеренное действие, которое подразумевает разочарование. Втайне Дэвид наслаждается, когда внимание сосредоточено только на нем. И ему очень нравится, когда мы изучаем его темную тайну. Исследуем все мелкие неприятные детали.

Дэвиду сорок пять. Он достаточно привлекателен. Смуглая кожа собирается в морщинки в уголках его светло-зеленых глаз. В песочно-светлых волосах заметна седина. Его зубы выбелены до блеска, и когда он улыбается, девушки легко становятся жертвами его обаяния.

- Конечно. Вы тут эксперт, — говорит он, печально пожимая плечами. - Просто будьте нежны, копаясь в моих мыслях.

Я слабо улыбаюсь:

- Вы можете доверять мне, Дэвид.

- Конечно, — соглашается он.

- Прилягте.

Пока он поудобнее устраивается на диванчике, я подхожу к эркеру и задергиваю шторы, скрывая яркое солнце Сан-Франциско. Даже спустя несколько месяцев я до сих пор не приспособилась к этому великолепию, к тому, насколько это заставляет меня чувствовать себя незащищенной, выставленной напоказ.

В этом городе нет теней, в которых можно было бы укрыться.

Тем не менее, Грейсон создает свою собственную тьму. Он способен отыскать убогие места и мутные заведения, куда он притягивает слабые умы, как вампир заманивает добычу. Его желания больше не руководят им, но он находит способы подпитываться охотой, выслеживая потенциальных жертв в поисках идеальной.

Точно так же, как я нахожу способы обуздать свой аппетит через работу. Небольшие мысленные подталкивания тут, крошечные предложения для моих пациентов там. Грейсон и я, мы поддерживаем друг друга. Пока жажда лишить жизни не станет слишком сильной. Тогда и начнется настоящая охота.

Познакомьтесь с Дэвидом Лайманом.

Мой нынешний пациент обратился ко мне, потому что его дочери скоро исполнится тринадцать. Возраст расцвета. Дэвид хотел бы, чтобы я поверила, что его искушение в отношении несовершеннолетних девочек именно им и остается - искушением. Что он еще не поддался своим импульсам.

Дэвид посвятил меня в эту тревожную тайну во время нашей ознакомительной сессии.

«Я не хочу причинять им боль. Я не хочу причинять вред своей дочери… Пожалуйста, я болен, доктор Нобл. Мне нужна помощь. Я не хочу быть монстром.»

Однако монстр осознает свою природу, и он не может быть никем иным.

Некоторое время назад я потеряла веру в то, что таких пациентов, как Дэвид, можно реабилитировать. Правда в том, что вы либо принимаете монстра в себе, либо истощаете себя, пытаясь сражаться с этим дьяволом.

После первого сеанса Дэвидом занялся Грейсон. Он знал, где искать, чтобы узнать правду. Затем мы составили план, как обличить перед Дэвидом его дьявола.

Поворачиваясь, чтобы начать сеанс, я наклоняю маятник на своем столе. Серебряная стрелка покачивается взад и вперед, щелк-щелк, щелк-щелк… Щелчки наполняют темную комнату. Дэвид уже готов к трансу и быстро начинает впадать во внушаемое состояние.

Повернувшись к пациенту я мельком замечаю свое отражение в большом зеркале на стене. За двусторонним стеклом находится Грейсон. Я представляю его сидящим в кожаном кресле, вцепившимся в подлокотники. Точно также как в один из ранних сеансов в моем кабинете в штате Мэн. Где потребность Грейсона во мне – его желание заставить меня осознать правду о нас – заставила его встать со стула и броситься ко мне.

Я поднимаю подбородок, глядя в зеркало, гадая, вспоминает ли он сейчас тот же момент. Как он прижал меня к письменному столу и накинул цепь со скованных запястий мне на шею. Как он задрал юбку и прикоснулся ко мне, чтобы доказать, что я влажная, что меня возбудила его порочность. Как он заставил меня признаться в этом после того, как я посмотрела видео пыток его жертв.

И я призналась. Я впервые исповедовалась в своем грехе ему… и себе.

Затем он погрузил в меня пальцы.

- Теперь я внутри тебя. Под кожей. Я хочу сломать тебя, а потом снова собрать воедино.

Дрожь предвкушения пробегает по коже, когда я вспоминаю его слова, чувствую дыхание на своем ухе. Жар опаляет кровь, вены горят. Каждая эрогенная зона моего тела достигает пика в ожидании его прикосновения.

Грейсон был одержим головоломками. И я была его финальной загадкой.

Я тру шрам на руке, ощущая гладкую кожу и скошенные края татуированного ключа. Медленно и осознанно я поднимаю руку и хватаюсь за заколку, которая удерживает темные волосы в аккуратном пучке. Я распускаю волосы по плечам, как нравится Грейсону.

Я практически чувствую его желание по ту сторону зеркала, слабого барьера, который его не остановит. Ни один замок или тюремная камера не сможет удержать Грейсона надолго.

Я снимаю очки и кладу их на стол рядом с качающимся маятником.

- Начнем с того места, на котором мы остановились. Вы помните, когда мы были здесь в последний раз, Дэвид?

— Да, — просто и монотонно говорит он, голосом, лишенным эмоций.

- Хорошо, - После того, как с помощью психоанализа подготовили разум к погружению в гипноз, с каждым последующим сеансом вводить в него человека становится все легче. Последние пять месяцев я тренировала разум Дэвида, и, несмотря на его убежденность в том, что он ментально силен, он очень внушаем. Слабый ум – не такая уж большая преграда.

- Где ты сейчас находишься? - Спрашиваю я.

Смотря на гладкую поверхность потолка, он отвечает:

- В спальне.

Мое сердце стучит быстрее.

- В чьей спальне?

- Ее.

- Опиши, что ты видишь.

Он медленно моргает.

- Ее бледно-розовый шарф накинут на прикроватную лампу. На стенах развешаны постеры любимых звезд. Я не знаю их имен, но это молодые, красивые девушки. Провоцирующие. Вся комната пропитана их провокационной сущностью, соблазняющей меня войти внутрь.

Я подхожу к углу стола и облокачиваюсь на столешницу. Цепляюсь руками за край.

- Где она?

Его грудь поднимается, когда он делает глубокий вдох.

- В ванной. Я чувствую запах ее шампуня. Воздух наполняется ароматом клубники. Там влажно от ее запаха, и я не могу удержаться от того, чтобы не представить ее там, ее мягкую кожу, скользкую, влажную…

Он наклоняется поправить брюки, и мне приходится отвести взгляд, в животе все сжимается от отвращения.

- Ты позволяешь желанию управлять собой, - меняю я тему, чтобы взять ситуацию под контроль. - Это опасно. Помнишь, мы обсуждали, как сильно это навредит Бриар, если ты подчинишься импульсам?

Он не отвечает. Он затерялся в своих фантазиях.

— Дэвид, где ты сейчас?

Его дыхание участилось, он произносит:

- У двери в ванную. Я слышу звук воды. Она напевает песню. Дверь приоткрыта. Все, что нужно сделать, это толкнуть ее…

Я отталкиваюсь от стола.

— А что насчет боли, Дэвид?

Его глаза сомкнуты, брови нахмурены от недовольства. Он кладет руку на сердце.

- В груди колет.

- Именно. - Я лезу в карман юбки и достаю черную веревку, которую всегда держу наготове. Я накручиваю ее на указательный палец. - Мы никогда не сможем забыть о боли. Она начинается медленно, пробираясь сквозь внутренности, как осколки стекла, пока не достигает сердца. Туго. Твоя грудь сжимается в тисках. Чем больше ты думаешь о Бриар, чем ближе ты к ней подходишь, тем сильнее сжимаются мышцы.

Он царапает рубашку, кончики пальцев побелели.

- Я не могу дышать.

На этом этапе мы обычно останавливаемся. Разум – самая мощная сила. Ум делает боль реальной. Я готовила его несколько месяцев. По сути, я даю Дэвиду выбор: не причинять вреда дочери или пережить сердечный приступ.

Его дочь догадывается – хотя и подсознательно – об отклонениях отца. Она может испытывать беспокойство или тревогу, когда он обнимает ее, гладит по волосам или дарит неуместные подарки, но на каком-то уровне она догадывается. Разум пытается ее предупредить.

После того, как выяснилось, что человек, который меня вырастил, был Жнецом Холлоу, я поняла, что всегда каким-то образом осознавала, что он был демоном, который крал девочек и запирал их в подвале. Вот почему я знаю, что Бриар страдает. Вот почему я должна защитить ее.

И заодно покормить нашего монстра.

Я кладу нитку в карман и кладу ладони на спинку дивана, глядя на пациента.

- Боль не прекратится. Она будет только усиливаться. Смерть неминуема. Стоит ли твоя похоть риска? Если ты не можешь контролировать свое желание, чтобы пощадить ее, сможешь ли ты сделать это, чтобы спасти свою жизнь?

Черты его лица искажаются, когда он хватается за грудь. Битва между нашими желаниями, нашей эгоистичной природой, управляемой принципом удовольствия мозга, и желанием делать то, что в конечном итоге правильно, никогда не бывает легкой. И так как Дэвид с самого начала не показался мне человеком большого ума, у меня мало на него надежды.

- Мне нужно заполучить ее… хотя бы один раз, — говорит он. - Я больше не могу бороться с этим.

Я цыкаю.

- Это ужасно разочаровывает.

Но возбужденное трепетание в груди говорит об обратном. Адреналин горячит кровь, пульс учащается. Он идеальная жертва.

Пот выступает у него на лбу, когда он царапает грудь. Я позволила ему пострадать еще немного. Он должен дважды заплатить за свои грехи. В конце концов, он лгал. В ходе проверки Грейсон обнаружил, что Дэвид Лайман уже причинял боль девочкам.

Дэвид — злодей и лжец.

Никогда не следует лгать своему терапевту.

— Ты чувствуешь свою руку, Дэвид? - Я обхожу диван и приближаюсь к кабинетному бюро. - Онемение, покалывание в пальцах. Холодную боль, отдающую в сердце. Борись со своим выбором, если необходимо. Боль не знает границ.

Давление усиливается настолько, что он не в состоянии ответить. Я включаю проигрыватель и помещаю иглу на вращающийся диск. Соблазнительные ноты наполняют комнату, гипнотический ритм синхронизируется с ритмичным пульсом маятника. Дэвид не возражает против музыки, он уже слишком далеко.

И на этот раз я его не спасу.

В моей предыдущей карьере у меня было несколько жертв, которых я пытала подобным образом. Убийцы. Насильники. Девианты. Самые прискорбные и испорченные. Все они были моими пациентами и все заслуживали свою участь.

Еще в Мэне, специальный агент Нельсон звал меня «Доктором Смертью». В то время я думала, что это абсурдно и так банально. Впрочем, Нельсон и сам был довольно банален. Убийца-подражатель, который использовал методы Грейсона, а потом стал одержим им и убийствами. Это прозвище появилось после того, как он узнал о моих методах. Даже я сама не осознавала этого, пока Грейсон не открыл мне правду о том, как я ломала разум пациентов, которых считала безнадежными и неспособными к реабилитации, как убеждала их покончить с собой.

Я покачиваю бедрами в такт чувственному ритму, позволяя мелодии ввести меня в такой же транс, как и пациента. С таким же успехом я могла бы провести более тщательную работу с Дэвидом. Убедить его разум закончить жизнь чисто и без больших неприятностей. Избавив его дочь, жену и даже самого Дэвида от ужасной правды – но где же тут удовольствие?

Мы с Грейсоном разработали собственный метод. Мастерское сочетание навыков и командной работы. Смесь его творческого подхода с моими знаниями психологии.

Мы порочно прекрасный дуэт.

Я была нужна Грейсону, чтобы спасти его, а сама была проклята задолго до того, как он нашел меня. Темный зов моей души привлек его. Теперь мы связаны.

- Чтоб тебя, сучка. Заставь боль прекратиться.

Мольба Дэвида привлекает мое внимание. Я улыбаюсь зеркалу и поворачиваюсь к дивану.

— Ну, привет, Дэвид. Приятно, что ты присоединился к нам. - Я останавливаюсь рядом с ним, вне досягаемости, но достаточно близко, чтобы он точно знал, кто контролирует ситуацию. - Тебе пора уходить. Тебе нужно быть в каком-то важном месте.

Все еще борясь со своими импульсами, Дэвид перекатывается на бок, впившись пальцами в грудь.

— Я не могу уйти…

- Можешь. Бриар ты больше не нужен. На самом деле, без тебя у нее будет гораздо более счастливая и здоровая жизнь. Пришло время покинуть ее комнату и отправиться в то место, которое мы обсуждали.

Чтобы ослабить его сопротивление, я кладу руку ему на предплечье.

- Когда ты делаешь шаг назад от двери, боль в груди начинает стихать. Попробуй, Дэвид.

Он отчаянно кивает, откидываясь на подушку.

- А теперь вставай с дивана, — приказываю я ему.

Его ноги касаются пола. Я делаю шаг назад.

- Иди на звук музыки. Она зовёт тебя. Следуй за моим голосом.

Дэвид открыл глаза, он может видеть меня и комнату. Он слышит гипнотическое тиканье метронома и манящую мелодию музыки. Но его разум искажает окружающее. В ходе сеансов психотерапии я тщательно подготовила почву. Мы делали эти маленькие шаги вместе. Каждый раз на дюйм дальше.

Сегодня настало время ему добраться до места назначения.

Я продолжаю делать размеренные шаги, пока не дохожу до двери. Я поворачиваю ручку и вхожу в комнату.

Внутри находится пространство, которое мы с Грейсоном создали сами. Комната лишена окон и естественного света. Стены звукоизолированы. Интерьер можно описать как изысканный. Шикарная мебель в сочетании со множеством скрытых устройств для пыток.

Логово Грейсона.

Для Дэвида, в его голове, эта комната выглядит как кабинет. Место, где он чувствует себя наиболее комфортно. Его убежище. Здесь он хранит свои секреты. Второй ноутбук, на котором хранятся фотографии девушек. Одни уже стали его жертвами, другие — скоро станут.

Я включаю торшер, и комната освещается мягким оранжевым светом.

Когда Дэвид достигает нужного места, я поднимаю руку.

- Остановись. Вот здесь. А теперь встань на колени.

Сначала Дэвид сопротивляется.

— Мне нельзя здесь…

- Если не соблюдать правила, то боль вернется, — говорю я. – Ты уже чувствуешь, как она подкрадывается, нарастает. Давление. Стеснение в груди.

Черты его лица искажаются, когда он пытается встать на колени в центре комнаты. Прозрачный пластиковый брезент под ним сминается от неловких движений. Я неторопливо подхожу к шкафу и достаю стяжки, а затем возвращаюсь к нему, покачивая бедрами, и сковываю его запястья вместе.

- Все хорошо, Дэвид, — уверяю я пациента. - Ждать осталось недолго.

Я смотрю на настенное зеркало и поднимаю подбородок. Двустороннее зеркало в этой комнате не только для красоты, но еще и потому, что Грейсон любит смотреть. Так же, как ему нравилось наблюдать, как его жертвы выбирают свою участь в ловушках, которые он смастерил. Только сейчас мы научились не вести счет. Мы совершенствуемся.

Осознание того, что он находится за стеклом, хищно следя бледно-голубыми глазами за моими движениями, вызывает у меня мурашки. Я представляю одобрение на его лице: я единственная в мире, кто понимает его, знает, что ему нужно.

И ему тоже это нужно от меня.

Я напеваю под нос, с нетерпением ожидая следующей части, но одновременно желая продлить ее, чтобы накалить напряжение между нами.

Громкая музыка усиливает мое возбуждение, и я расстегиваю блузку, позволяя Грейсону увидеть кружевной черный бралетт под ней.

Затем я начинаю пытки.

Я обхожу пациента сбоку и приседаю.

— Ты думаешь о них сейчас? - шепчу я.

Он выдавливает дрожащее «Да».

- Ты постоянно думаешь о них, не так ли?

Он многозначительно кивает.

- Это зависимость, — признается он.

Я выпрямляюсь во весь рост. В своей профессии я часто слышу, что плохие вещи происходят просто потому, что тело и разум человека жаждут этих плохих вещей.

Но это не зависимость. Это слабость.

Мы с Грейсоном — живое тому доказательство. Любой из нас мог бы стать таким, как Дэвид. Но мы боролись со своей природой. Мы отточили разум, чтобы стать сильнее, чем наши телесные потребности, и использовали свои импульсы, чтобы наказать тех, кто больше всего этого заслуживает.

Мы не святые. Наша связь выкована в преисподней. Но, по крайней мере, мы не трусы.

В конце концов, трусость Дэвида сведет его в могилу. Я позаботилась об этом. Еще во время самой первой нашей сессии я посеяла в его сознании семя, которое поливала и лелеяла, чтобы оно росло и процветало. И оно уже дало плоды. Письмо, написанное его жене и спрятанное в их спальне, которое она позже обнаружит, с подробным описанием его измены. Как он бросил семью и сбежал с любовницей.

Он кое-что оставил для дочери - фонд со всеми его деньгами. Она может использовать их, чтобы построить счастливую жизнь. Людям в жизни Дэвида станет лучше после его эгоистичного ухода.

Я снова на него набрасываюсь.

- Ты понятия не имеешь, что чувствуют эти девушки. Ты не можешь почувствовать их страх, их отвращение и стыд, даже их вину. Сокрушительные страдания, которые они терпят из-за тебя. - Я хожу вокруг него кругами, моя ярость нарастает. - Нет, ты понятия не имеешь, что чувствуют твои жертвы, потому что ты самовлюбленный, жадный и эгоистичный мужчина. Заботящийся только о своих потребностях. Что ж… мы это изменим, Дэвид. Сегодня ты поймешь.

Сила, которая приходит с властью… она опьяняет. Я опьянена ее абсолютной чистотой, все мое тело горит очищающим пламенем, когда я смотрю в зеркало, отчаянно желая, чтобы Грейсон почувствовал этот огонь.

Я слышу его хриплый баритон:

- Прикоснись к себе.

И я подчиняюсь.

Я поднимаю юбку и просовываю руку между бедер. Зубами покусываю губу от возбуждения, тонкий материал трусиков уже влажный. Я слегка надавливаю на клитор, и оглушительная боль пронзает поясницу, мои глаза закрываются.

- Ты просил меня помочь твоей дочери. И я помогу, Дэвид. Но решение не в том, чтобы спасти тебя. Выход в том, чтобы спасти ее от тебя.

Когда я открываю глаза, то вижу дикий страх в его взгляде, и это чувствуется как веревка, стягивающая кожу, самая сладкая боль на свете.

— Прости, Дэвид, — говорю я хриплым, отрывистым голосом.

- Я соврала. Ты ничего не можешь сделать, чтобы избежать боли. Она становится все сильнее, всепоглощающей. Твоя грудь трещит от боли. Ты готов на все ради освобождения, но пощады не будет. Ты знаешь, что умрешь.

Словно по щелчку мой пациент выходит из транса. Его настигает волна острой и беспощадной боли, она сбивает его с ног, он растягивается на брезенте, воет и извивается – но только до тех пор, пока натиск не становится слишком сильным. Его мозг использует единственную возможную защиту и отключается, запуская психологическую защиту. Он замирает на полу. Конец.

Моя грудь поднимается и опускается от затрудненного дыхания. Тело дрожит на краю пропасти. Я гребаный провод под напряжением, который нужно заземлить, прежде чем я потеряю контроль.

Боль нарастает до крайней точки. Я смотрю в зеркало и сжимаю бедра, умоляя Грейсона прекратить мои мучения. Если бы он прикоснулся ко мне прямо сейчас… я бы шагнула за край. Он знает мое тело. Он знает, когда прикоснуться ко мне, а когда замучить ожиданием. Я хочу разлететься на осколки от его жестокого прикосновения и позволить ему с любовью снова сделать меня целостной.

Мой монстр тоскует по его монстру.

Он был прав. После того, как наши монстры оказались на воле, они могли свободно питаться и пировать. И мы вгрызались друг в друга с порочной потребностью уничтожать.

Мы ненасытны.

2

ТЁМНЫЙ БАЛЕТ ДЛЯ МОНСТРОВ

ГРЕЙСОН

Я слетаю с катушек, наблюдая за ее работой.

Лондон — темная богиня, которую нужно бояться. Святая для людей, ангел милосердия для моей проклятой души. И она представляет собой самое эротичное зрелище: она вызывающе двигает бедрами, дразняще поглаживая кожу в вырезе атласной рубашки.

Она смотрит в зеркало так, будто видит меня, видит, что делает со мной. Пухлые губы изгибаются в злой улыбке, и мой член дергается.

Это, черт возьми, моя самая любимая часть, за исключением, конечно, казни. Кульминационный момент переживания убийства. С Лондон мы достигли священных высот.

Она моя вторая половинка, моя пара.

Прошло слишком много времени с тех пор, как кто-либо из нас испытывал острые ощущения. Жажда сжигает нас. Мы слишком долго воздерживались, стараясь не привлекать ненужного внимания, теперь мы на грани. Такой самоконтроль можно поддерживать только другой формой близости.

И мы устраиваем пир плоти.

Раньше я никогда не верил, что способен испытывать такие эмоции. Явный психопат. Я думал, что любовь — это вымышленная сказка, которую проповедует слабое, тупое большинство, чтобы обрести спокойствие в жизни. Или что мир продавал идеал, чтобы правительство могло извлечь выгоду из невежества.

Я был тщеславен, но Лондон излечила меня от этого тщеславия, поставив на колени.

Она выше меня во всех отношениях, и я боготворю ее. Независимо от того, что я чувствую - любовь или нет - для меня это реально, и теперь я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее.

После нашего переезда СМИ нашли себе новую жертву, а Лондон благополучно избавилась от этого массового безумия, в которое превратилась ее жизнь. Теперь мы снова можем вести себя как темные существа, которыми были рождены, за одним исключением.

Грейсон Пирс Салливан мертв.

Каин Оуэн Хэнсли теперь несет на себе шрамы прошлого Грейсона, которые я прикрываю вместе с тату замков на руках. Я ношу контактные линзы, чтобы изменить цвет глаз с голубого на карий. И я позволяю Лондон командовать. Она моя муза и мое душевное равновесие.

После нашего переезда СМИ нашли себе новую жертву, а Лондон благополучно избавилась от этого массового безумия, в которое превратилась ее жизнь. Теперь мы снова можем вести себя как темные существа, которыми были рождены, за одним исключением.

Мысль о том, что в конце концов одного из нас поймают, не дает мне покоя. Я слишком умен, слишком хорошо знаю статистику, чтобы лгать себе об этом. Дело в том, что есть два вероятных исхода: убийцу либо посадят в тюрьму, либо убьют.

Никто не в силах прятаться вечно.

Меня ловили дважды. Я знаю свои способности и шансы сбежать. С каждым разом я становлюсь лучше, умнее. Но умнее становятся и власти, и с каждым разом сбежать становиться сложнее.

Конечно, на данный момент второй исход кажется все более вероятным.

Смерть придет за всеми. Мы рождаемся с осознанием того, что наша жизнь закончится. Это неизбежное следствие жизни. Никто не сможет обмануть Старуху с Косой. Но, несмотря на присущий мне эгоизм, я боюсь не за свою жизнь.

Страх перед смертью Лондон пронзает мою черную душу.

Когда придет время, когда мир обернется против нас и не будет другого выхода, я пожертвую собой ради нее. Умереть за Лондон — это конец, с которым я могу смириться. Даже если я знаю, что она сама может стать причиной моей смерти.

Сладкая, сладкая смерть, последний поцелуй возлюбленной.

Однако это будущее, которое еще не наступило. Наше время не бесконечно…

Но конец еще не наступил.

Сейчас, в данный момент, я наслаждаюсь ее разрушительной красотой. Я поклоняюсь ей как божеству. Блестящий ум и честный взгляд на этот мрачный мир соблазняют меня, как ничто другое. Прямо как сейчас, когда я наблюдаю, как Лондон танцует вокруг жертвы, шепча ему на ухо ужасающие подробности, во мне внезапно просыпается отчаянный и порочный голод, который только она в силах утолить.

Соблазнительный ритм музыки наполняет комнату, а вид покачивающихся бедер зажигает каждую клеточку моего тела. Мрачный балет, предназначенный только для меня и исполненный моей богиней.

Я нахожусь под ее чарами, совершенно очарованный, как и тот ублюдок в комнате. Затем, резко меняясь, она становится воплощением гнева, несущей возмездие. Она управляет пациентом с помощью слов, но со мной говорит каждым многозначительным взглядом. Она подводит его к грани смерти, а затем вырывает из ее объятий. Снова и снова она причиняет боль, словно ударом кнута.

По ее команде его накрывает физическая агония, и его разум ломается. Я наблюдаю, как он безрезультатно борется, пока его тело не сдается, в то время как Лондон упивается его страданиями.

Привлеченная к зеркалу, она смотрит сквозь отражающее стекло, словно может заглянуть прямо мне в глаза. Я вижу огонь, горящий внутри. Ее возбуждение осязаемо, вибрирующая атмосфера в комнате соответствует ее рваному дыханию.

Мои бедра дергаются вперед, а попытке потереться о джинсы, пока я мечтаю о том, чтобы погрузиться глубоко в нее.

Словно прочитав мои мысли, она тянет облегающую юбку вверх и скользит пальцами между бедер, прикасаясь к себе, заставляя меня поддаться вперед. Я встаю и упираюсь предплечьем в верхнюю часть зеркала, чтобы не потерять равновесие, член твердеет и упирается в молнию. Так больно и так чертовски приятно. Моя желание — опасная вещь.

Есть тонкая грань между любовью и одержимостью. И то, и другое доведет вас до крайности. И то, и другое легко заставит вас шагнуть за край. Для меня любовь и безумие это одно и то же. Лондон — мой собственный вид безумия. И я теряюсь в психозе Лондон, становясь ее добровольной жертвой.

Она садится в белое кресло и поворачивается лицом ко мне. Гладкие волосы ниспадают на плечи, золотые глаза смотрят прямо на меня, как нацеленное смертоносное оружие. Ее рубашка расстёгнута, обнажая кружевное белье под ней — она дразнит меня.

Я нетерпеливо касаюсь проволоки, обхватывающей запястье, порочная потребность пульсирует синхронно с манящим ритмом музыки. Пульс гипнотически стучит в венах, словно барабан, проволока становится тугой, сопротивляясь напору крови.

Лондон подзывает меня медленным движением пальца, маня забрать то, что принадлежит мне.

И я подчиняюсь. Беспрекословно.

Я отодвигаю панель в сторону, и ритм стаккато ударяет меня в грудь, вибрирующий рикошет гуляет по комнате. Это похоже на ту ночь, когда я впервые увидел ее после долгой разлуки. Она вошла в клуб в светлом парике и облегающей юбке, и я оказался в огне.

Она соблазнительница. Это всегда было ее величайшим грехом.

Когда я подхожу ближе, Лондон раздвигает колени, так медленно, что это причиняет физическую боль. Я проскальзываю между ее ног, возвышаясь над ней, и с силой хватаю за подбородок, заставляя посмотреть на меня снизу вверх.

Ох, как больно я могу ей сделать…

Она кажется хрупкой в моих руках. Готовой сломаться. Кожа такая мягкая, а кости тонкие. Меня охватывает непреодолимое желание схватить ее, и я уже начинаю сомневаться в своем самоконтроле. Хочется раздавить ее, чтобы удовлетворить эти импульсы… но все же я сдерживаюсь и вместо это целую ее.

Сирень.

На вкус она как сладкий цветок и одновременно порочный грех.

Бушующее во мне насилие затихает. Она — мой рай и ад на земле, и моя больная душа принадлежит ей. Хватает одного убийства, чтобы разбудить демонов. И одного поцелуя, чтобы их успокоить.

Подушечкой большого пальца я скольжу по ее складочкам, наслаждаясь этим интимным моментом между нами.

Хлопок предупреждает нас о том, что наша жертва оказалась на свободе. Очарованный Лондон как мотылек опасным пламенем, я почти забыл, что он здесь.

— Не могу решить, хочу ли я тебя сейчас или позже, — говорю я, скользя рукой по ее шее и сжимая воротник рубашки. Я осторожно стягиваю ее, прежде чем дернуть и снять полностью.

Ее дыхание сбивается, зрачки расширяются от похоти.

- Мы можем сделать это сейчас и позже.

Низкое рычание зарождается глубоко в груди, когда я жестко накрываю губами этот грешный рот. Наш поцелуй - грубые укусы и мягкое слияние губ. Мы берем, отдаем и опустошаем, никогда не в силах утолить эту жажду.

- О Боже… Какого черта? - Мужчина на брезенте прерывает нас, корчась на полу.

Лондон отстраняется.

- Позволь мне разобраться с ним.

Я сжимаю зубы от разочарования. Но после одного горячего взгляда от Лондон ярость утихает. Я никогда не смогу ей ни в чем отказать, особенно в прелюдии. Я меняюсь с ней местами и сажусь на кресло, пока она направляется к пациенту. Беру пульт со столика и выключаю музыку, желая слышать только Лондон.

Ее пациент корчится на полу со связанными за спиной запястьями и плюхается на живот, как умирающая рыба.

- Что, черт возьми, происходит?

Одетая только в юбку и бюстгальтер, Лондон сокращает расстояние между ней и добычей длинными, выразительными шагами, ее высокие внушающие ужас каблуки цокают по полу. Она опускается на колени.

- О тебе все узнали, Дэвид. Твой секрет больше не секрет.

Он переворачивается на бок и наклоняет голову, чтобы посмотреть на нее.

- Доктор Нобл? Господи, о чем вы, черт возьми, говорите? Это безумие.

Она снимает одну из туфель и засовывает ему в рот.

- В этой комнате нет места для лжи, Дэвид, — говорит она умиротворяющим и успокаивающим голосом. - Есть только правда и тиканье маятника. Ты слышишь?

Его глаза стекленеют, и он кивает.

Плавным движением Лондон поднимается на ноги, другим каблучком изящно переворачивает Дэвида на спину, а затем забирается на него сверху, садясь на грудь. Она знойно улыбается мне, прежде чем наклоняется, чтобы что-то прошептать ему на ухо.

Клянусь, мое черное сердце бьется только ради нее. От одного взгляда на нее, оседлавшей свою жертву, мое сердце ускоряется, кровь обжигает вены.

Глаза Дэвида наполняются страхом, и он начинает кричать. Лондон нажимает на туфельку, чтобы заглушить крик.

Я встаю и иду к шкафу, чтобы взять рулон малярного скотча. Несмотря на то, что меня чертовски заводит наблюдать как она играется, я начинаю терять терпение. Я уже не могу дождаться, когда этот кусок дерьма заткнется. Навсегда.

Я подхожу ближе и толкаю к ней рулон по полу. Она ловит его ладонью, поднимает голову, чтобы одарить меня еще одной понимающей улыбкой, прежде чем оторвать ее зубами. Она заклеивает рот пациента вместе с туфлей.

— Что ты ему сказала, детка? – Сейчас в моем голосе легко расслышать ирландский акцент. Он проявляется сильнее от предвкушения. Я засовываю руки в карманы, чтобы удержаться от соблазна сделать с ним что-то похуже.

Она пожимает плечами, как будто ее страшный талант ничего не значит. Но для меня он - все.

- Во время наших разговоров Дэвид признался, что боится уховерток¹⁷.

Я поднимаю голову.

Она отвечает на мой невысказанный вопрос.

- Ему кажется, что они заползают ему в уши, — говорит она, прокладывая ногтями дорожку вдоль его лица. Из его глаз текут слёзы. - Возможно, я помогла ему поверить, что ночью они залезают ему в мозг, чтобы полакомиться серым веществом. - Ее пальцы достигают мочки уха, и она щелкает по ней. От приглушенного крика по спине бегут мурашки наслаждения.

Поэтому под ее влиянием он верит всему ужасу, который она ему внушает. Когда Лондон снова манипулирует его нелепыми страхами, он снова отключается от страха.

Страх действует на меня как афродизиак.

Мой голод по ней огнем разливается по артериям. Я хватаю ее за волосы и запрокидываю голову. Я чувствую вкус страха на ее губах, и это создает эффект воспламенившегося жидкого кислорода. Я беру ее на руки и несу к столу.

- Что насчет него..?

— Позже, — говорю я, почти рыча. Я усаживаю ее на стол и задираю юбку до бедер. Я неторопливо рассматриваю ее, решая, с чего начать. - Ты же не хочешь испачкаться в крови.

Было бы глупо не бояться ее в той же степени.

Без предупреждения я завожу лезвие под тонкую ткань и разрезаю бюстгальтер. От тяжелого дыхания грудь вздымается, зрелище, вызывающее восхитительные воспоминания, от которых мой и так не прочный контроль ослабевает еще больше. Я медленно скольжу лезвием вверх по нежному изгибу груди, наслаждаясь дрожью Лондон.

Она смотрит мне в глаза.

— Ты сделаешь мне больно?

От этого вопроса порочный голод внутри меня разгорается сильнее. Но за ее игривым вопросом стоит серьезное намерение узнать правду.

Я провожу ножом выше, к впадине шеи, нажимаю на острие достаточно сильно, чтобы выступила капля крови. Она меня не останавливает. Все внутри сжимается от желания.

- Я не буду врать тебе, Лондон. Причинить тебе боль принесло бы мне столько удовольствия, сколько я никогда раньше не испытывал. Но… — я убираю лезвие и, наклоняюсь к ее груди, ловя языком красный след, — последующая боль утраты, которую я испытаю, если зайду слишком далеко… Я поднимаю глаза. - Ни одно удовольствие того не стоит.

У нее перехватывает дыхание. Она тяжело сглатывает и легким движением наклоняется вперед, забирает у меня нож, а затем обхватывает за шею. Она нежно и с любовью целует меня, гася адский огонь внутри.

Наконец она отрывается от меня, хрупкое дыхание согревает мои губы.

- Принять боль от твоих рук будет прекрасно. - Ее губы дрожат у моих, и демон внутри меня поднимает голову. — Сделай мне немножко больно, Грейсон. Я доверяю тебе, — говорит она.

Ей не следует. Я сам едва себе доверяю, порочный демон внутри меня так близок к тому, чтобы вырваться на свободу, он дрожит от желания ворваться в нее.

- Ты меня убиваешь.

На ее губах появляется насмешливая улыбка.

- Так покажи мне свою гибель.

Лондон боится меня, но она контролирует монстра. И она может управлять им одним словом.

У меня вырывается рык и, теряя контроль, я оказываюсь на ней. Подтащив ее задницу к краю стола, разрываю тонкие трусики. Она гладкая и мокрая, поэтому я с легкостью ввожу в нее пальцы. Я прижимаюсь ртом к ее шее, выразительный аромат сирени наполняет легкие.

Она ищет молнию на моих джинсах, а потом освобождает твердый и побаливающий от возбуждения член, тонкие пальцы скользят по нему, и у меня вырывается стон.

Изогнувшись в дугу, Лондон проверяет мою выдержку и обнажает шею. Лань во власти волка. Балансируя на опасной грани, я хватаю ее за шею и врезаюсь в нее.

Грубыми, несдержанными, жесткими толчками.

Она объезжает меня, хватая ртом воздух, с каждым погружением драгоценного воздуха в ее легких становится все меньше. Она царапает мне спину и руки, стремясь пролить кровь и причинить такую же боль.

Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы дать ей возможность сделать единственный вдох, прежде чем сжать сильнее, а из груди вырывается гортанный стон, в то время как безумие наслаждения охватывает меня.

Ярость и эйфория.

Эта любовь мучительна и прекрасна.

Мы взлетаем на небеса и ныряем на нижние круги ада. Мы движемся в тандеме. Дуэтом. Предвосхищая движения друг друга. Она знает, как сильно может подтолкнуть меня, прежде чем я шагну со скалы, и я знаю, что никогда не возьму от нее больше дозволенного. Собравшись с силами, я запираю зверя в клетке.

И все же этого недостаточно. Нам никогда не бывает достаточно. Я хочу видеть ее обнаженной и раскинувшейся передо мной так, чтобы я мог насладиться каждым восхитительным дюймом ее тела. Я вижу муку на ее лице и притягиваю к себе. Едва контролируя себя, я поднимаю ее со стола. Она обхватывает меня ногами, я впиваюсь в ее нежную плоть.

Я выхожу в центр комнаты, отпинывая бессознательную жертву с дороги, затем кладу Лондон на брезент, на который мы собираемся пролить кровь. Я стягиваю с нее юбку, чтобы увидеть ее полностью.

Мое мертвое сердце оживает и яростно бьется в груди. Она — неземное видение, раскинувшееся на брезенте, подарок, предназначенный только для меня, — и я заключаю ее в клетку своего тела, словно жадное, порочное животное, заманившее добычу в ловушку.

Она благоговейно проводит ладонями по моей груди, касаясь шрамов, лаская их — каждый болезненный порез, символизирующий отнятую жизнь. Наши взгляды встречаются, когда она скользит своими руками по моим, прослеживая татуировки, скрывающие боль моего прошлого.

Я ловлю ее руку и подношу ладонь к губам. Целую тату ключа, благоговейно прослеживая след от шрама, символизирующий одновременно ее побег и переход на темную сторону. Ее смерть и перерождение.

Лондон всадила копию этого самого ключа в яремную вену своего похитителя. Это ее трофей. Она не родилась убийцей. Эта болезнь не передалась ей по наследству.

Она была извращена, сломана, как и я. Мы оба корявые ветви одного и того же скрученного дерева.

Когда я поднимаюсь, чтобы снять ботинки и джинсы, она следует за мной, пользуясь тем, что мои руки заняты. Ее губы касаются моей груди, и она продвигается ниже, скользя языком в своем эротическом путешествии. Каждая мышца моего тела напрягается, когда она обхватывает горячим маленьким ртом мой член.

- Лондон… - Ее имя — мольба, произнесенная с благоговением. Я тянусь к ее волосам, зарываясь в густые пряди, чтобы управлять ее головой, одновременно глубоко толкаясь к задней части ее горла.

Я все еще ошеломлен из-за того, как сильно мое тело жаждет ее и из-за того, что она заставляет меня чувствовать. Я одинаково счастлив заниматься с ней любовью в безмятежном блаженстве или трахать ее, как дикое животное, или убивать вместе с ней, купаясь в крови жертвы.

Она —сирена, запутавшаяся в моей сети. Пойманная. Плененная.

Моя.

Мысли сводят меня с ума, заставляя отчаянно желать показать ей, каким испорченным она меня сделала.

Проволока на запястье обжигает плоть, взывая ко мне, я жажду увидеть, как она обвивается вокруг божественной шеи Лондон, и это почти ломает меня— зрелище слишком соблазнительное, чтобы сопротивляться. Но я отгораживаюсь от темных уголков своего разума. Я знаю, что, возможно, не смогу остановиться.

Взяв ее за руки, я с силой отталкиваю ее, что требует невероятного усилия воли. Не медля ни мгновения, я поднимаю ее за тонкую талию и притягиваю к себе.

Я вхожу в нее, не отрывая глаз от лица, чтобы иметь возможность наблюдать, как на нее накатывает экстаз. Это прекрасное и разрушительное зрелище проникает в меня с опьяняющей точностью.

Она впивается в меня ногтями и зубами, я ощущаю ее сладкие стоны своей кожей, и мои толчки становятся еще яростнее. Ее бедра крепче сжимают меня, а киска стискивает так сильно, словно я останусь внутри нее навсегда.

Я обхватываю ее грудь и сжимаю нежную плоть. Отмечая ее, ставя на ней клеймо гораздо более отчетливое, чем отпечаток пальцев. Моя кровь кипит и плавится, когда я полностью теряю разум и устремляюсь вперед, прижимая ее спиной к брезенту на полу.

Я хватаю ее за запястья и поднимаю руки над головой. Лондон извивается подо мной, потираясь клитором о мой член, и я чувствую себя так, словно спину опалило огнем.

- Раздвинь ноги, — командую я, мой акцент становится отчетливее из-за охватившей меня похоти. – Дай мне войти глубже.

Лондон открывается мне навстречу, и у меня вырываются невнятные ругательства, когда она принимает меня всего. Каждый дюйм оказывается похороненным глубоко внутри нее.

Сжимая запястья одной рукой, другую я запускаю в ее волосы, наклоняя голову так, чтобы обнажить горло. Затем подхватываю за поясницу и прижимаюсь, сливаясь с ее телом. Она выгибается, и я клянусь, что сломаю её хрупкие кости, когда буду врезаться в нее с неистовой силой.

— Грейсон… ещё.

Два эти слова производят у меня в голове эффект разорвавшейся гранаты.

Я бы отдал ей все… если бы только мог доверять себе и не дать тьме поглотить ее.

Но она моя богиня, и я обязан исполнить ее волю. Беру ее за горло. Пульс бешено бьется под моими пальцами в унисон с темными нотами моей души. Я чувствую ее жизнь, такую хрупкую, что хватит одного нажатия, чтобы ее оборвать.

Чем сильнее я сдавливаю, тем отчаяннее ее борьба — тело содрогается от потребности в воздухе, она брыкается подо мной, сводя с ума монстра внутри.

Ее боль — моя боль, а наши страдания — пик удовольствия.

Ее зрачки расширяются, золотистые радужки тускнеют, тело замирает — и я знаю, что она на грани. Еще несколько секунд без воздуха, и я отниму ее жизнь. Мой рот накрывает ее, в чувственном поцелуе воруя последние крохи дыхания.

Я ослабляю хватку, медленно отпуская ее горло один палец за другим, и стону, ощущая, как она делает первый так жизненно необходимый ей глоток воздуха. Она дышит прямо сквозь меня. Ощущение настолько переполняющее, что я замираю на грани толчка, меня охватывает чистая агония желания заполнить ее, пока я не чувствую, как ее стенки сжимаются вокруг меня, она выгибается и кончает.

— Черт возьми… — шепчу я ей в рот. Протяжными и сильными толчками я врываюсь в нее, преодолевая сопротивление мышц, сокращающихся в оргазме.

Она тянет меня за собой через край. Волны экстаза, исходящие от нее, накрывают меня, и я наконец подчиняюсь, рухнув в этот океана наслаждения. Это так чертовски приятно, что почти невозможно вынести. Я впиваюсь в плоть бедер, пока трахаю ее, пытаясь продлить последние секунды ее кульминации.

Я роняю голову в изгиб ее шеи, дыхание прерывается, легкие горят. Я чувствую, как она пытается сглотнуть, и это повергает меня в трепет. Я выпрямляюсь, смотрю на Лондон и благоговейно провожу пальцами по покрасневшему отпечатку на шее.

Нам не нужны слова. Мы не прячемся от своей боли - мы ею наслаждаемся.

Я в последний раз целую ее опухшие губы, а затем освобождаю ее. Когда я надеваю джинсы, пациент Лондон просыпается. Надо отдать должное этому ублюдку - у него безупречное чувство времени.

- Он проснулся, — объявляет Лондон. Я оглядываюсь и замечаю новую искру пламени в ее глазах.

И она заставляет.

У Лондон особое отношение к пациентам, причиняющим вред детям.

И как дети, украденные самыми дрянными людьми на свете, мы подготовили особое наказание.

Пока она терзает его разум, я снимаю проволоку с запястья. Я туго натягиваю ее, приближаясь к нашей жертве, и замечаю момент, когда в его испуганных глазах появляется осознание.

Восхитительно.

Мы уничтожаем. Мы любим и ненавидим, поклоняемся и убиваем. Мы говорим на языке проклятых и шепчем друг другу ужасные колыбельные, как другие влюбленные шепчут милые глупости.

Однажды Лондон сказала, что наша чудовищная любовь поглотит нас. Есть только один вариант того, как все это закончится. А до тех пор я буду ее темным ангелом. Я буду бороться со своей сущностью, чтобы защитить ее. Наше время не вечно, в конце концов мы окажемся в аду. Но не сейчас.

Это момент, ради которого мы были рождены.

Эпилог

Кроссовер: Жестокая болезнь

Лондон

Наш план состоит в том, чтобы после каждого убийства переезжать в новую страну. Продолжать двигаться. Всегда прятать или уничтожать тела.

Это стратегия, которую мы разработали, чтобы обеспечить себе безопасность.

От таких, как детектив Фостер, кто всегда наблюдает, словно неуклюжая тень. Он до сих пор держит со мной связь, поскольку в каком-то смысле мы остаемся друзьями. У Фостера все еще есть подозрения на мой счет, но я позабочусь, чтобы они так и остались всего лишь подозрениями.

Я убедилась, что меня никак не смогут связать с Дэвидом Лайманом. Не осталось никаких записей и карточки. Просто еще одна несчастная жертва собственного измученного разума, который бросил семью, чтобы начать новую жизнь с более молодой женщиной.

Как трагично. Еще одно клише.

Тем не менее, для его семьи это лучше, чем знать, каким мерзавцем он был на самом деле.

Поскольку в прошлой жизни Грейсон был подводным сварщиком, он использует свои навыки, чтобы избавляться от тел. Обитатели океана питаются тем, что мы дарим им. Возможно, Дэвида однажды выбросит на берег, но у нас есть план действий на случай, если это прискорбное событие все-таки произойдет.

Все вещи упакованы. С грузчиками уже договорились, чтобы они перевезли коробки и мебель на склад. Билеты у нас на руках. Два билета в один конец, забронированные в разное время, с вылетом в разные даты - в Германию, где у меня нашлась должность в научно-исследовательском центре психологии.

Собираясь закрыть ноутбук, я замечаю новое письмо от кого-то по имени Блейкли Вон.

С легким трепетом и преисполненная любопытства я открываю письмо и читаю. Затем проверяю время вылета на билетах, прежде чем отправить мисс Вон ответ. Согласие на просьбу о встрече.

В офис входит Грейсон. Он не скрывал шрамы и татуировки и был похож на прекрасного демона боли и пыток.

— Нам придется отложить поездку, — сообщаю я.

- Это отклонение от плана, — резко отвечает он. — Неразумно, Лондон.

Он, как всегда, прав. Мы и раньше рисковали. Очевидно, что в конечном итоге стратегия, непредвиденные обстоятельства и удача нас подведут. Мы не можем позволить себе никаких отклонений от тщательно разработанного плана.

Но появление нового игрока означает потенциальную новую угрозу.

И нет большего риска, чем небрежный серийный убийца.

— У одной из твоих жертв есть брат-близнец, — говорю я. — И, судя по всему, он был очень непослушным мальчиком.

Notes

[

←1

]

Отсылка на то, что американских полицейских часто называют свиньями.

[

←2

]

Известные американские серийные убийцы

[

←3

]

Контрперенос — это феномен, при котором психолог проецирует свои чувства и эмоции на пациента.

[

←4

]

Известные американские серийные убийцы

[

←5

]

Десимпатичные социопаты могут чувствовать эмоциональную связь с избранной группой людей, например, с близкими друзьями или членами семьи. Людей, которые не принадлежат к внутреннему кругу антипатичных социопатов, обычно считают объектами для достижения какой-то корыстной цели. Хотя они понимают, что такое сочувствие, они вряд ли проявят сочувствие или заботу о ком-либо за пределами своего ближайшего окружения.

[

←6

]

Симфорофилия (Symphorophilia) – сексуальное удовольствие от инсценировки какого-либо несчастья, например, ДТП.

[

←7

]

Полтора метра

[

←8

]

Река Брендивайн является притоком реки Кристина, расположенной на юго-востоке Пенсильвании и к северу от Делавэра в Соединенных Штатах.

[

←9

]

Парафилия предполагает сексуальное возбуждение от атипичных предметов, ситуаций, и/или объектов возбуждения (например, детей, трупов, животных).

[

←10

]

Ларри Флеминг – актер.

[

←11

]

«Семейка Брейди» (англ. The Brady Bunch) — американский комедийный телесериал, который транслировался на канале ABC с 26 сентября 1969 по 8 марта 1974 года. Роберт Рид, Флоренс Хендерсон и Энн Б. Дейвис сыграли главные роли в шоу, которое рассказывало об овдовевшем отце с тремя сыновьями, который женится на вдове с тремя дочерьми.

[

←12

]

Тринадцать – возраст ответственности – прим. пер. – концепция возраста ответственности заключается в том, что дети не будут наказаны Богом за грехи, пока не достигнут определенного возраста. Если ребенок умирает, не достигнув 13 лет, то автоматически попадает в рай.

[

←13

]

Стрессогенные факторы (стрессоры) – неблагоприятные, значительные по силе и продолжительности внешние и внутренние воздействия, ведущие к возникновению стрессовых состояний. Различают физиологические стрессоры: чрезмерная физическая нагрузка, высокая и низкая температура, болевые стимулы, затруднение дыхания и т. д.

[

←14

]

Бернард «Барни» Файф – вымышленный персонаж американской телевизионной программы «Шоу Энди Гриффита». Барни Файф – заместитель шерифа в неспешном, сонном южном городке Мейберри, Северная Каролина.

[

←15

]

прим. пер. Лекарственное средство, большая доза которого может вызвать брадикардию

[

←16

]

Прим. пер. «Почему ты, Ромео?» (фраза из «Ромео и Джульетта», выражающая сожаление из-за того, что Ромео принадлежит семье Монтекки)

[

←17

]

прим. пер. всеядное насекомое из отряда кожистокрылых