◈ Автор: Рина Кент

◈ Автор: Рина Кент

◈ Книга: «Соблазнённый»

◈ Серия: «Нулевая команда – 1»

◈ Содержание: 26 глав + 2 эпилога

◈ Переводчик: Александрия

◈ Редактор: Настёна

◈ Обложка: Wolf A.

Переведено для группы « Золочевская Ирина и её друзья »

Внимание!

Текст переведен исключительно с целью ознакомления, не для получения материальной выгоды. Создатели перевода не несут ответственности за его распространение в сети. Любое коммерческое или иное использование, кроме ознакомительного чтения, запрещено.

Приятного прочтения!

Глава 1

Власть – это безумие.

Как только вы почувствуете ее вкус, то больше не сможете ощутить ничего.

Когда она проникает под кожу и течет в крови, то превращается в яд. Либо вы находите противоядие, требуя больше власти, либо вы умираете.

Лучший способ урвать власть – использовать человеческий разум.

Люди просты.

Заставьте их жаждать чего-то.

Дайте им то, чего они жаждут.

А затем выхватите это прямо у них из рук.

Когда они упадут, только вы сможете поймать их или позволить им разбиться вдребезги.

Глава 2

Как кто-то может обладать такой... властью?

Я стою за стойкой кофейни, расставляя посуду, но не обращаю внимания на свою задачу.

Прошло две недели с тех пор, как я начала свое маленькое приключение в Англию из моего дома во Франции. И хотя мое англофильское (прим. — любящий все английское) сердце ликовало от того, что я наконец-то смогла посетить Лондон, самым интересным для меня оказался не Букингемский дворец и не Биг-Бен. История и достопримечательности Англии не заинтересовали меня так сильно, как группа, сидящая за большим столом в центре кофейни.

Это место далеко не самое шикарное в Лондоне, но оно уютное и славится особыми подачами бариста. Стены украшают успокаивающие персиковые обои. Повсюду расставлены круглые деревянные столы в старинном стиле. Несколько декоративных ламп свисают с потолка, освещая теплым светом группу из двух женщин и трех мужчин. Они приходят сюда каждое утро, чтобы выпить кофе перед работой.

Все они одеты либо в дизайнерскую одежду, либо в сшитые на заказ костюмы. Моя коллега, Нэнси, сказала мне, что они либо врачи, либо инженеры, либо генеральные директора. Они определенно подходят под клише элиты и привилегированных слоев населения.

Они смеются.

Все, кроме одного.

Того, кто стал объектом моего сталкерского внимания.

Доктор Доминик.

Он небрежно откинулся в кресле, словно ему принадлежит весь мир и нет дела до окружающих его крестьян. Его темно-каштановые волосы коротко подстрижены по бокам, но достаточно длинны в середине, чтобы быть зачесанными назад. Сшитый на заказ черный костюм облегает широкие плечи и придает ему внушительный, полный самообладания вид. Его резкая линия челюсти и темно-карие глаза излучают такую властность, что кажется, щелкни он пальцами, и вся кофейня рухнет перед ним.

Даже пытаться не нужно. Он улыбается одной из шуток своего друга, но блеск безразличия не покидает эти пугающие, манящие глаза.

Он умеет очаровывать людей. Он делает это так тонко, что это незаметно. Единственная причина, по которой я улавливаю его мысли, заключается в том, что мой отец – военный и всегда учил меня читать людей. Это еще одна тактика, с помощью которой папа старался защитить меня.

Я заметила, как Доминик занял королевский трон среди своих друзей. Он смеется и шутит, у него жестокая, но при этом располагающая ухмылка, которую, я уверена, он унаследовал от Сатаны. Оставаясь обворожительным, Доминик манипулирует своими друзьями, заставляя их выполнять его приказы. Сначала он тешит их самолюбие, говоря им то, что они хотят услышать, а затем нападает. Никто из этих крутых адвокатов, врачей и руководителей компаний ничего не замечает.

Он заставил одного адвоката поспорить с другим другом на свой новенький, дорогущий «Ягуар», просто сыграв на его самолюбии. В другой раз он заставил друга, выигравшего эту машину, предложить ее женщине из их круга, просто потому что.

Я наблюдала за ним изо дня в день, ожидая, что он приготовит для своей свиты. Иногда это что-то незначительное, например счет. В других случаях – такой дорогой автомобиль, как тот «Ягуар». Мне стало любопытно. Я от природы любопытна, но Доминик оказался на высоте. Это любопытство переросло в привычку, а через две недели стало навязчивой идеей.

Я очарована Домиником.

Я часто удивляюсь, как, черт возьми, никто больше не замечает его манипуляций. Конечно, он достаточно скрытен. Легкость, с которой такой хищник, как он, может прятаться у всех на виду, иногда пугает меня, но в основном я поражаюсь тому, что мне довелось изучать такой случай вблизи, а не читать о нем в книгах и курсах по психологии.

— Камилла! — с шипением зовет Самир, мой босс, с порога кладовой.

Я перевела взгляд с Доминика на Самира – или Сэма, как его все называют. Это крупный мужчина лет сорока с прекрасной оливковой кожей – результат его ближневосточного происхождения.

Он показывает на кладовку позади себя и на все не распакованные коробки. Я смущенно улыбаюсь. Нужно было разобрать их, но пришла группа Доминика, и я поступила по-человечески – оттянула время.

Я бросаю последний взгляд на Доминика, который длинными худыми пальцами крутит ложку в кофе.

Странное тепло проникает в мое тело. Это тепло, появляющееся из ниоткуда, часто случается в последние несколько дней.

Я подхожу к Сэму с огромной ухмылкой на лице.

— Коробки никуда не денутся.

Он сужает на меня свои темно-зеленые глаза.

— Не знаю, почему я принял тебя сюда.

Я продолжаю широко улыбаться.

— Потому что я такая очаровательная?

Уф. Ненавижу, как «р» звучит в моем французском акценте. Сколько бы я ни тренировалась вместе с телепередачами, он не исчезает.

Сэм щиплет меня за ухо.

— Перестань быть ребенком и делай свою работу.

Я высвобождаюсь и выпячиваю грудь.

— Я не ребенок. Мне двадцать.

— Заканчивай свою работу, маленькая засранка. — Он смеется надо мной, прежде чем направиться к баристе. Я смотрю ему в спину. Мне очень не нравится, когда меня называют ребенком. Именно так меня воспринимали в моем маленьком городке на юге Франции. Даже когда я получила диплом бакалавра и два года проучилась на юридическом факультете. У меня еще есть следующий год, чтобы закончить аспирантуру и осуществить свою мечту.

Как только я сдам экзамен и стану адвокатом, то подам на Сэма в суд за то, что он назвал меня ребенком.

Я вздыхаю и поднимаю легкие коробки, чтобы сложить их в узком складском помещении. Наверху есть небольшое вентиляционное отверстие и желтый свет, освещающий ряды коробок.

Эта работа такая скучная и нудная.

Я благодарна Сэму за то, что он дал мне работу. Он даже снял мне комнату над кофейней, рядом с домом своей семьи, где его жена кормит меня бесплатно. Если бы они считали меня одним из своих непокорных детей, я бы долго не продержалась. Я бы сбежала обратно во Францию уже через неделю, когда почти все мои сбережения иссякли.

Родители оберегали меня всю мою жизнь. После жизни в качестве ветерана войны, папа решил сбежать от цивилизации и построил дом на вершине холма в маленьком городке в Марселе. Как будто этого было недостаточно, он выбрал место, где ближайший город находится более чем в тридцати минутах езды.

Двадцать лет там.

Целых чертовых двадцать лет.

Я прочитала больше книг, чем можно сосчитать, и в общем-то стала ботаником. Хотя отчасти это связано с папиным влиянием – психология и защита очаровывали меня больше всего.

На летних каникулах мне надоело жить в тени родителей. Я взяла паспорт, свои сбережения и улетела в Лондон. Я очень люблю своих родителей, но мне нужно нечто большее. Что-то, хоть что-нибудь, что избавит меня от всего этого бреда маленького городка.

По крайней мере, на лето.

Я могла бы поехать в Париж, но это недостаточно авантюрно. Я хотела пролететь над морем.

Приключения не включают в себя складирование коробок.

Второй раз за сегодня я отказываюсь от кладовки. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что Самира нет в поле зрения, а затем возвращаюсь к прилавку.

Один из посетителей в проходе, напротив группы Доминика, поднимает руку. Я беру меню и иду к нему.

Я обслуживаю все столики, окружающие группу, но не их. Наблюдать издалека безопаснее. Если я подойду ближе, то почувствую, как меня затягивает на орбиту Доминика и выхода не будет.

Мужчина, которому на вид около пятидесяти, берет меню. Я киваю и возвращаюсь назад. По дороге я улавливаю глубокий, слегка хрипловатый голос Доминика. У меня подгибаются пальцы ног. Не знаю, почему у меня такая реакция на него. Добавьте к этому четкий британский акцент, и я, в общем-то, в восторге.

— У тебя вчера был замечательный гала-концерт, — говорит он одному из своих друзей. — Тебе стоит попробовать еще раз.

Я фыркаю. Ну вот. Начало очередной серии манипуляций.

За прилавком я застаю свою коллегу Нэнси, болтающую по телефону. У нее нежно-розовые волосы и огромные голубые глаза. Женщина из группы Доминика поднимает руку.

Нэнси подталкивает меня:

— Иди.

Я качаю головой и толкаю ее.

Она пожимает плечами и идет к ним. Я наблюдаю за реакцией Доминика, но он только улыбается. Есть такая штука в его улыбке. Я называю ее «полное дерьмо». Это тот тип улыбки, которую голливудские актеры демонстрируют в камеру все время. Она ослепительная и яркая, но совершенно фальшивая.

Он абсолютно фальшивый.

Почему, черт возьми, я так зациклена на нем?

Потому что он может вырвать тебя из безопасного образа примерной девочки. Он может стать твоим приключением.

Я заглушила этого маленького демона на своем левом плече.

Ни одно приключение не стоит того, чтобы связываться с опасным мужчиной.

Маленький ангел на моем правом плече говорит, и я киваю.

Но я пришла сюда за приключениями, merde (с фр. дерьмо).

Раздосадованная тем, что пришлось выслушать гипотетических демона и ангела, я возвращаюсь в кладовку. Группа Доминика попросила счет, и все они поедут на своих ослепительных машинах по лондонским пробкам.

Если мне повезет, смогу увидеть их завтра. О. Это же выходные.

Мои губы кривятся. Нужно почитать какую-нибудь психологическую литературу, чтобы отвлечься.

Это становится опасной одержимостью.

Я вздыхаю и возвращаюсь к укладке коробок. Я надеваю наушники, включаю «Coldplay» и напеваю, поднимая коробки.

Волоски на моей шее встают дыбом. Как и каждый раз, когда он заходит в кофейню. Я сглатываю, и это слышно даже сквозь музыку в ушах.

Я медленно поворачиваюсь, вытаскивая наушники. Мой желудок сжимается, когда я встречаюсь взглядом с насыщенными карими глазами Доминика.

— Здравствуй, Камилла.

Глава 3

Доминик здесь.

Нет ничего странного в том, что он находится в кофейне, учитывая, что он был ее завсегдатаем еще до моего появления. Странно, что он здесь, в этой маленькой кладовке, и разговаривает со мной.

Вблизи от него пахнет гвоздиками и глубоким мужским ароматом, от которого у меня слабеют колени. Его черный пиджак натянут на широкие плечи, как вторая кожа. Он нависает надо мной, доминируя одним лишь своим присутствием, блокируя выход – и любые рациональные мысли. Его осанка прямая, но не жесткая. Он ведет себя с безграничной легкостью, словно ему принадлежит это место и все, кто в нем находится. Если кто-то не подчинится, он разорвет его на куски и растерзает, просто потому что может.

Мне требуется секунда – или несколько – чтобы закрыть рот и вновь обрести голос.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Он показывает на бейджик на моем фартуке, и я не могу не проследить за его худым пальцем.

Я ненадолго закрываю глаза и проклинаю свою глупость.

— Точно. Чем я могу помочь?

Возможно, он хотел сориентироваться в кофейне. Хотя, возможно, он знает это место лучше, чем я.

— Ты француженка. — Его глубокий голос с легкой хрипотцой творит странные вещи в глубине моего желудка. Мне всегда нравился британский акцент – в конце концов, я англофил в душе, но в его исполнении он звучит в десять раз более грешно и заставляет меня думать о том, как он говорит порочные вещи.

Я прижимаю одну из коробок с кофейными зернами к груди, чтобы сосредоточиться на чем угодно, только не на нем. И чтобы скрыть бешеный ритм своего сердца.

— Да.

Его указательный палец поглаживает нижнюю губу, пока он, кажется, погружен в свои мысли. Я приостанавливаю свою работу. Как, черт возьми, я могу сосредоточиться на чем-то, кроме движения указательного пальца по его губам назад-вперед? По спине пробегает жар. Когда это в маленькой кладовке стало так жарко?

La vache (с фр. Черт возьми).

Я слишком долго любовалась.

Я поднимаю глаза на него и задыхаюсь от того, как он наблюдает за мной. Его глубокие карие глаза темнеют от интереса и чего-то еще, что я не могу определить. Мое тело напрягается, и я едва удерживаю свой вес на полках.

Указательный палец Доминика опускается с губ, и я проклинаю его и себя за то, что он запретил мне смотреть шоу.

— Встретимся за обедом.

Это не просьба и не приказ. Это простое заявление, как будто он уже все решил, и остается только согласиться.

Именно так работают социопаты. Они просто очаровывают людей своим природным обаянием и всепоглощающей уверенностью. В следующий момент я понимаю, что буду бороться за свою жизнь – или, что еще хуже, за то, чтобы остаться в живых.

Может, Доминик и притягивал меня с самого начала, как дьявол в ад, но если он думает, что я одна из тех доверчивых девушек, которые неосознанно поддаются его обаянию, значит, у него есть и другая причина.

Я задвигаю коробку на место и поворачиваюсь к нему лицом. Если папа чему-то и научил меня, так это никогда не убегать и смотреть правде в глаза.

— С чего ты взял, что я хочу встретиться с тобой во время обеда? — я так рада, что мой голос звучит ровно.

— Интуиция.

— Интуиция?

— Ты наблюдала за мной, Камилла.

Жар поднимается к моим щекам. Он знал все это время? Я думала, что была достаточно осторожна.

— Я следила за вашей группой. — Я продолжаю стоять на своем.

— Почему? — его вопрос застает меня врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты наблюдала за нами?

— Все в кофейне так делают. Богатые, молодые и красивые привлекают внимание.

Я горжусь тем, как мне удалось выпутаться из этой ситуации.

— Возможно.

Доминик приближается ко мне, и его близость будто включает отопление в маленьком пространстве. Мне так хочется наклониться ближе и вдохнуть его кружащий голову аромат глубоко в легкие и, возможно, в воспоминания.

— То, как ты смотришь, – это другое.

Он оценивает меня сверху вниз. На мне только шорты и майка без рукавов, прикрытая неброским фартуком из кофейни. Хотя его взгляд ничего не выдает, я не могу удержаться от желания поерзать.

Глубокий, уничтожающий взгляд Доминика снова встречается с моим.

— Ты не похожа на человека, которого привлекает то, что интересует остальных.

— Откуда ты это знаешь?

— Интуиция.

— Ты всегда следуешь своей интуиции?

— Возможно. А может и нет, — он ослепительно ухмыляется. — Встретимся за обедом и выясним это.

Он приманивает меня.

И это работает.

Сказать, что он мне интересен, значит преуменьшить масштаб происходящего. Я хочу вонзиться в него зубами и высосать все, что он может предложить, как какой-нибудь вампир.

Bah alors ( с фр. Ну что ж). Это жутко.

Но я действительно хочу узнать больше. О его типаже я читала только в книгах и некоторых реалистичных фильмах. Это первый раз, когда я встречаюсь с социопатом и, возможно, псевдопсихопатом в реальной жизни.

Я сбежала из дома ради этого приключения.

Только... один взгляд в эти затуманенные карие глаза, и я понимаю, что Доминик может разорвать меня на части. Я могу и буду жалеть об этом.

А что за приключение без риска?

— D’accord, — говорю я, а затем быстро повторяю: — То есть, ладно.

Он снова ухмыляется. Уверена, он думает, что, как обычно, только что получил то, что хотел. Нет необходимости сообщать ему, что я знаю о том, что он из себя представляет. Это может привести в действие его безжалостную, стремящуюся к завоеваниям сторону.

Я просто буду считать его своим приключением. У меня захватывает дух при мысли о том, какие уловки у него в рукаве и смогу ли их распознать.

Доминик подходит ближе, зажав меня между собой и полкой. Тепло его тела переполняет меня, и мое дыхание сбивается. Он кладет листок бумаги в мой фартук.

— Что это? — спрашиваю я.

— Адрес.

Его указательный палец тянется ко мне, и он теребит мою нижнюю губу так же, как делал это ранее со своей.

Как будто кто-то поджег мое тело. Стон застревает в глубине моего горла. Мне требуется все мое самообладание, чтобы не открыть рот и не засосать его палец внутрь.

Мои глаза встречаются с его глазами. Между нами проскакивает разряд молнии, и я задыхаюсь. Его указательный палец перестает водить туда-сюда, но он не убирает его с моих губ. Доминик, кажется, захвачен моментом так же, как и я. А может, он играет свою роль? Со сколькими он уже так делал? Их мозги тоже готовы были вылететь?

После долгого, тягостного молчания он говорит:

— Не переодевайся.

— Почему?

Все еще держа палец на моих губах, он наклоняется ко мне. Его горячее дыхание щекочет мою кожу, и по ней бегут мурашки. Его губы касаются мочки моего уха, и я вздрагиваю.

Его глубокий, властный тон сковывает мои мышцы.

— Потому что я так сказал, Камилла.

Глава 4

Я смотрю на его спину, очерченную облегающим пиджаком, когда он выходит из кладовой. Его шаги размеренны, уверенны и так чертовски властны.

Мой рот все еще открыт, а сердце покалывает.

Потому что я так сказал, Камилла.

Почему, черт возьми, это так меня заводит? Я несколько раз моргаю, чтобы собраться с мыслями.

Должно быть, вся эта встреча была сном.

Моя одержимость Домиником достигла уровня галлюцинаций.

Мне нужен психотерапевт. Он бы получил массу удовольствия со мной.

— Ка-а-а-а-м! — Нэнси врывается в кладовку. Ее розовая челка разлетается по лицу, она прыгает вверх-вниз с самым взволнованным выражением лица. — Что здесь делал чертов Доминик Джонсон?

Ладно. Значит, это был не сон.

Или Нэнси сумасшедшая, как я. Что вполне правдоподобно, если учесть, что она прыгает так, будто принимает таблетки счастья – или наркотики.

Я пожимаю плечами.

— Он хотел пригласить меня на свидание..., наверное.

Это звучит очень странно, когда я говорю это вслух. Доминик пригласил меня на свидание, потому что знал, что я за ним наблюдаю.

Вообще-то, теперь, когда я не отвлекаюсь на его близость, все это действительно опасно.

Это правда, что социопаты любят внимание, но оно должно быть на их условиях. Нежелательное внимание – вроде моего нездорового любопытства – не приветствуется. Может, он приглашает меня на свидание, чтобы как-то заткнуть мне рот?

Но как он собирается это сделать? Если бы он хотел меня похитить, это было бы проще сделать, не вступая со мной в контакт. Может, он хочет сначала поиграть с моей головой?

Merde (с фр. Дерьмо).

Теперь я действительно хочу знать, что он для меня приготовил.

Нэнси перестает прыгать и размахивать руками. Она застывает на месте. Даже глаза у нее почти выпучились.

— Нэнси...? — я провожу рукой перед ее лицом, беспокоясь за нее.

Она делает глубокий вдох, а затем произносит:

— Он пригласил тебя на свидание? Как на свидание? Как будто ты ему чертовски интересна?

— Наверное, — на самом деле я не уверена. Его трудно читать.

— Боже мой! Боже мой! — она снова начинает прыгать, только на этот раз обнимает меня. — Иди и возьми его, девочка! Когда переспишь с ним, я хочу знать все грязные подробности. Мне так интересно, какой он в постели.

Это Нэнси. Никакого фильтра.

Я отстраняюсь и хочу сказать ей, что еще рано говорить о том, чтобы спать с ним, но кого я обманываю? Скорее всего, именно этого Доминик от меня и хочет. Судя по тому, как он меня оценил и как произнес: «Потому что я так сказал», он быстро перейдет к сексу.

По моим щекам разливается тепло, потому что... я могу ему позволить.

— Хочешь, одолжу тебе одно из своих платьев? — спрашивает Нэнси.

— Нет. Я в порядке.

И это не потому, что он сказал мне не переодеваться, а потому, что я отказываюсь становиться хамелеоном для кого бы то ни было. Возможно, именно поэтому меня бросил мой школьный парень Пьер.

Он сказал, что я слишком вспыльчива. Не иду на компромиссы. Мне нравится все контролировать.

J'en ai marre, Camille (c фр. Как мне это надоело, Камилла). Это были его последние слова.

Тогда мне было так больно. Я была привязана к нему, а он сказал, что я ему надоела. После той душевной травмы я решила никогда больше не подвергать себя такой уязвимости. Я провела два года в колледже, отказываясь от любых ухаживаний, и просто сосредоточилась на учебе.

Доминик другой. Я сомневаюсь, что он предложит мне какие-либо отношения. Я смотрю в зеркало напротив кладовки. Мои щеки раскраснелись, а в зеленых глазах, которые я унаследовала от папы, сияет улыбка.

После двух недель, проведенных в Лондоне, я наконец-то нашла свое приключение.

Я так взволнована и немного напугана тем, что может сделать со мной Доминик.

Место, в котором Доминик попросил меня встретиться с ним, – это подпольный бар при отеле. Зданию, похоже, несколько десятков лет, и я рада, что это не один из тех нелепо дорогих отелей. Но и дешевым его тоже не назовешь – так, золотая середина.

Я не могу не задаться вопросом, почему он выбрал именно это место. Неужели для того, чтобы я чувствовала себя более непринужденно, а значит, он мог заставить меня согласиться на все?

Для этого ему не нужна обстановка. Его личность достаточно властная.

Я опускаюсь на табурет у барной стойки и заказываю кофе. На работе я пролила сок на свои шорты, поэтому переоделась в джинсовую юбку до середины бедра. Мне всегда нравилось носить короткие вещи. Наверное, это влияние мамы. Она говорит, что мои ноги слишком стройные и красивые, стыдно их прятать.

На моем лице нет ни капли косметики. Я никогда этим не увлекалась и не собираюсь начинать ради Доминика.

Я уже пообедала, так что он не будет чувствовать себя обязанным угощать меня. В любом случае я здесь не ради еды. Чем быстрее мы перейдем к тому, что он хочет, тем лучше.

А я убеждена, что он чего-то хочет. Такие, как он, всегда хотят.

У меня смена через два часа, так что это хороший повод сбежать.

Моя защита готова. Осталось только дождаться его хода. От одной мысли об этом у меня захватывает дух.

Это чувство похоже на то, когда я играла в шахматы с папой. У него мощный стратегический ум, и предугадать его следующий ход практически невозможно. Однако я все равно испытывала волнение и азарт каждый раз, когда пыталась его прочесть.

Если бы я не сбежала из дома, папа бы так гордился мной, если бы узнал, что я обнаружила социопата. Только... ну, он учил меня читать людей только для того, чтобы я избегала типов Доминика, а не зацикливалась на них.

Бармен, который выглядит ненамного старше меня, улыбается, ставя передо мной чашку кофе. Надо отдать должное британцам – в их пабах есть кофе. Это одна из лучших вещей, которые они когда-либо делали.

— Спасибо. — Обе мои руки обхватывают чашку, и ее тепло проникает прямо в мои кости. Было бы лучше, если бы у меня была с собой моя любимая кружка, но да ладно.

— Француженка? — спрашивает бармен, протирая стакан. У него мальчишеские черты лица и высокое телосложение. Несколько этнических татуировок выглядывают из-под рукавов его футболки. Я всегда испытывала слабость к татуировкам.

— Да. — Я делаю глоток кофе и подавляю стон. Это лучший напиток, который когда-либо изобретали люди. Не знаю, почему они предпочитают алкоголь этому раю. В нем есть странный привкус. Он не плохой, просто немного странный. Наверное, это какое-то фирменное блюдо этого заведения.

— Что привело вас в Лондон? — бармен продолжает разговор со мной. Здесь пусто. Есть только пара, тихо разговаривающая за дальним столиком, и мужчина азиатской внешности, который пьет пиво и вздыхает.

— Вы наполовину британка? — спрашивает он.

— Почему вы так думаете?

— У вас нет трагического акцента, как у большинства французов, которые приезжают сюда.

—Эй! — я не могу не чувствовать себя защитницей, хотя и сохраняю легкий тон, с которым он обратился ко мне. — У британцев тоже ужасный французский акцент.

— Touché (с фр. Туше), милая, — он смеется. — Так вы наполовину британка?

— Нет. Я наполовину арабка. — Я делаю еще один глоток кофе. — Моя мать – северо-африканка из Марокко.

Он приподнимает бровь, и его взгляд пробегает по моим светлым волосам, зеленым глазам и бледному цвету лица.

— У вас нет арабских черт, милая.

— Знаете, не у всех арабов оливковая кожа. — Хотела бы я иметь такую. Никакое лежание на пляже не смогло дать мне загар. — Моя мать – европейка. Большинство членов ее семьи родились и выросли во Франции.

Я вздыхаю. Если бы только у нас была семья, которую я могла бы навестить в Касабланке.

Прожив всю жизнь в Марселе, я могу свести с ума кого угодно.

— Надеюсь, Лондон вам по душе? — спрашивает бармен с блеском в своих ярко-голубых глазах. Затем смотрит мне за спину. Его улыбка исчезает, а брови сходятся вместе.

Волоски на шее встают дыбом. Странное чувство проникает под кожу, образуя мурашки. Я проглатываю полный рот кофе. Даже не оглядываясь назад, я знаю. Я просто знаю, что Доминик прибыл.

Общительный бармен кивает и уходит на другую сторону барной стойки.

Тепло окутывает меня. В буквальном смысле. Твердая грудь прижимается к моей спине. Я крепче сжимаю чашку с кофе, когда горячее дыхание Доминика, как и раньше, щекочет мне ухо:

— Ты сменила шорты.

В его голосе звучит неодобрение и легкое раздражение.

Я сглатываю и поднимаю плечо. Я могла бы сказать ему, что пролила сок на свои шорты, но по необъяснимой причине этого не делаю. Я хочу оценить его реакцию. Это наполняет меня одновременно страхом и волнением.

— Понятно, — он отступает назад и наконец-то открывает мне вид на себя, стоящего сбоку. Одна рука у него в кармане, а другая небрежно лежит на барной стойке.

Он в том же костюме, что и утром. Только теперь он сбросил галстук. Первые несколько пуговиц расстегнуты, и несколько тонких темных волосков выглядывают наружу. Его полуофициальный вид и то, как белая рубашка натянулась на груди, вызывают у меня ненормальный голод.

— Тебе нравится бросать мне вызов, Камилла? — что-то в его взгляде притягивает меня, как сирены притягивают рыбака. Теперь я знаю, каково это – быть околдованной.

Я снова пожимаю плечами:

— Может быть.

Губы Доминика кривятся в ухмылке, и она совсем не похожа на ту, что была раньше. Она показывает его истинную сущность – приспешник дьявола.

— Мы должны это исправить.

— И что ты собираешься делать? — Dieu ( с фр. Боже). Я флиртую с социопатом.

— Дело в том, что... — Доминик наклоняется вперед и кладет руку на край моего табурета. Он не прикасается ко мне, но энергетический импульс почти душит меня. — Готова ли ты к тому, что я собираюсь делать с тобой все, что захочу, Камилла?

— Oui... то есть да. — Я чуть не захлопываю рот рукой, но не делаю этого. Это уловка, приключение. Если для этого придется отправиться в неизвестную поездку с Домиником, то так тому и быть.

Je suis désolé, Papa (с фр. Я сожалею, папа).

Он на мгновение замолкает, словно не ожидая, что я так быстро соглашусь.

Черт. Я не ожидала, что соглашусь так быстро.

Его указательный палец потирает нижнюю губу, и все исчезает. Все, кроме этого пальца и губ.

— Обычно я не даю вторых шансов, но... — его пытливые глаза снова блуждают по моему лицу. Интересно, что он ищет. — Подумай еще раз, Камилла, потому что как только ты скажешь «да», я буду иметь полное право делать с тобой все, что захочу.

Я делаю несколько прерывистых вдохов. Мне хочется поправить его и сказать, что у него нет никаких прав и что, с юридической точки зрения, я могу отозвать свое согласие, когда захочу.

Его слова должны поднять боевую тревогу и заставить меня бежать. Но я все время думаю о том, что он сказал «делать все, что захочу».

Что может понравиться такому мужчине, как Доминик?

— Да.

Как только это слово срывается с моих губ, Доминик хватает меня за руку и спускает с табурета. С моих губ срывается тихий вздох, когда я, спотыкаясь, следую за его широкими шагами. Сердце в груди бьется все громче и громче.

На что я только что подписалась?

Глава 5

Голова становится туманной. Сколько бы я ни вдыхала, мои легкие отказываются работать.

Я вижу только спину Доминика, очерченную пиджаком, но этого достаточно, чтобы мое тело заработало на полную мощность.

Трудно угнаться за его широкими шагами, даже несмотря на то, что я обута в плоские сандалии. Мы останавливаемся перед лифтом, значит, поднимаемся в номер.

Я мысленно проверяю. Я на высоте.

Все в порядке.

Я дышу через нос и пытаюсь остудить пылающую войну на щеках. На самом деле я занимаюсь сексом на одну ночь.

Хотя, формально, сейчас время обеда.

— У меня смена через два часа, — говорю я как можно спокойнее. Мне нужно выложить это, чтобы было ясно, что все, что он задумал, не превышает лимита. Конечно, два часа я переживу.

Доминик бросает взгляд через плечо:

— Этого будет более чем достаточно.

Тук-тук, тук-тук...

Разве можно получить сердечный приступ от волнения?

Рядом с нами стоит мужчина. На нем длинная куртка в разгар лета. Его хмурый взгляд блуждает по мне.

Я пытаюсь его игнорировать.

У Доминика другие планы.

Взяв меня за руку, он притягивает меня к себе. Его взгляд настолько суров, что у меня горят щеки. Мужчина даже не дожидается лифта. Он смотрит на часы и идет в противоположную сторону.

Это. Власть. Полный контроль. Доминику даже не нужно говорить, люди сами становятся в очередь за ним.

Неужели я просто в числе этих людей? Я смотрю на его холодное, спокойное выражение лица. Хотя я думала, что мне все равно, какой он меня видит, мне не нравится, что я могу быть для него незначительной остановкой. Я хочу быть особенной.

— Я знаю, кто ты, — говорю я, пока лифт не спеша добирается до нас.

— Кто я? — Доминик поднимает бровь. Невероятно, как такой маленький жест может в десятки раз улучшить его и без того ухоженный вид.

Я встречаю его взглядом:

— Ты социопат.

Он продолжает поднимать бровь:

— И?

— Что «и»?

— Какое это имеет отношение к делу? — его большой палец ласкает тыльную сторону моей руки, и этот интимный жест застает меня врасплох.

— Ничего, — пролепетала я. — Просто хочу сказать, что знаю твою натуру и все равно согласилась. Ты меня не обманул.

Возможно, не стоит наносить удар по его запутанной паутине манипуляций, но я не стану еще одним бессмысленным именем.

Он улыбается. Я замираю. Это уже не та улыбка. Она достигает его глаз, и я клянусь, Сатана вот-вот выйдет поиграть. Что я только что натворила?

— Тогда я активизирую свою игру.

— Как?

— Ты знаешь, кто я, и все равно пришла.

Я медленно киваю:

— И что?

— У меня есть соблазн трахнуть тебя за то, что бросила мне вызов, Камилла, — слова прокатываются по моей коже, как жаркие поцелуи с открытым ртом.

Mais putain (с фр. Какого черта).

Доминик просто сказал, что трахнет меня, и я возбудилась. Нет, я завелась не на шутку. Мысль о том, что надо наброситься на него, вырывается на передний план моего мозга.

Лифт звякнул, и его двери распахнулись. Я заметно вздрагиваю, когда картинка разбивается вдребезги.

Люди выходят, не удостоив нас взглядом. Я удивляюсь, что они не видят, как пульс бьется у меня в горле.

Когда мы заходим в лифт и двери закрываются, волоски на моем затылке встают дыбом. Кто-то наблюдает за мной.

Зачем кому-то следить за мной? У меня даже нет знакомых в Англии, кроме людей в кофейне Самира.

Доминик дергает меня за руку, которая все еще находится в его руке, и мое внимание переключается на него.

Он смотрит на меня с легким раздражением:

— Куда ушли твои мысли?

— Ничего важного.

— Если это неважно, тогда почему об этом думаешь? — он резко отстраняется от меня и снова берет меня за руку, так что я оказываюсь вровень с его твердой грудью. Моя грудь задевает его пиджак, и соски мгновенно встают. Дрожь прокатывается между бедер. Его свободная рука обхватывает мою спину, твердая и непреклонная.

— Когда ты со мной, все твое внимание сосредоточено на мне, — его властный тон проникает мне под кожу. — Это ясно?

— А если я скажу «нет»? — я не свожу с него глаз. Я отказываюсь сдаваться.

Такие люди, как Доминик, никогда первыми не разрывают зрительный контакт, и именно это делает их пугающими и излучающими непоколебимую уверенность. Нормальные люди избегают долго смотреть в глаза из-за смущения или интимности жеста. Доминику на это наплевать, потому что он лишен стыда и сочувствия к другим.

Он заглянет в вашу душу, вторгнется в нее, разорвет ее на части и не подаст виду. Хуже того, он будет тихо плакать на ваших похоронах после того, как зарежет вас.

Вот что делает социопатов антисоциальной аномалией.

Он по-прежнему пристально смотрит на меня, вероятно, пытаясь запугать, чтобы я отступила.

Я не отступаю.

Голос Доминика звучит нейтрально:

— Тогда я буду поступать с тобой так, как мне, черт возьми, заблагорассудится. Ты испытываешь мое терпение, и я борюсь с желанием наказать тебя.

Oui (с фр. Да)!!!

Мне удается не закричать на весь мир и вести себя бесстрастно.

— Обещания.

В его глубоких карих глазах мелькнуло удивление, а затем они вспыхнули.

— Что ты только что сказала?

— Обещания. Обещания... — размышляю я.

Oh. Dieu (с фр. О. Боже).

Удовольствие от его провокации слишком затягивает.

Доминик, похоже, собирается что-то сделать, но его прерывает открытие дверей лифта. Он вытаскивает меня за руку. На этот раз угнаться за ним почти невозможно.

К счастью, мы идем недолго. Мы останавливаемся перед комнатой семьсот семнадцать. Он проводит карточкой, и дверь со щелчком открывается. Он заходит внутрь, держа меня на хвосте.

Доминик отпускает меня, когда мы оказываемся в центре комнаты. Я массирую запястье от силы, с которой он меня сжимал. Кожа уже покраснела. Он сильный, явно властный и... Я не могу понять его.

Во что я ввязалась?

Va-t-en, Camille. Retourne à la France (с фр. У-хо-ди, Камилла. Возвращайся во Францию). Я почти слышу голоса родителей, ругающих меня.

Я отгоняю эти мысли. Я уже приняла решение сделать это, и не позволю своей трусости или скрытому воспитанию отговорить меня от этого.

Помещение просторное, похожее на люкс. Он разделен на две комнаты. Одна – спальня, дверь которой открыта, другая – гостиная, в которой я стою. Рядом со мной стоит круглый деревянный стол с художественной хрустальной вазой по середине.

Доминик снимает пиджак и аккуратно вешает его на один из стульев. Затем закатывает манжеты рубашки до локтя. Мои губы приоткрываются при виде его больших, сильных предплечий.

Bah alors. C’est trop chaud ici (с фр. Ну что ж. Здесь слишком жарко).

— Хочешь включить кондиционер? — спрашивает он, направляясь к шкафу и наливая себе воды.

— Что?

— Ты что-то бормотала о том, что жарко?

Он понимает по-французски? Хотя это не должно удивлять. У него есть все, что нужно, так почему бы не добавить языки к идеальному сочетанию.

И теперь я хочу услышать, как он говорит по-французски.

— Ничего, — я ерзаю на месте, потом останавливаюсь. Я не люблю ерзать.

Все еще сжимая стакан с водой, он садится на диван напротив меня. Одна из его рук откинута на спинку дивана. Ноги раздвинуты. Он выглядит расслабленным, даже безразличным, пока вращает воду в стакане. Пылающий взгляд его глаз заставляет меня сжать бедра.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь... — Доминик показывает на меня. — Раздевайся.

Глава 6

Я смотрю на Доминика, который небрежно откинулся на своем месте. Он действительно это сказал. Я не выдумываю.

То, как властно прозвучали его слова, творит с моим телом всякие глупости. Мои пальцы так и чешутся выполнить его приказ.

А потом... что? Я окажусь полностью в его власти, и у меня не будет выхода.

Разве это не то приключение, которого я так жаждала?

— Сделай это за меня, — мой акцент сильнее, чем обычно.

Он поднимает бровь, продолжая пить воду:

— Я сказал тебе раздеться, Камилла. Я не говорил, что сделаю это за тебя.

Я выпячиваю грудь.

— Я хочу, чтобы это сделал ты.

— Ты снова бросаешь мне вызов, — его глаза ожесточаются. — Я не терплю, когда мне бросают вызов.

Он ставит бокал на стол. Звук минимальный, но с таким напряжением, которое сжимает мое горло, он похож на взрыв бомбы.

Доминик поднимается с естественной грацией и угрозой.

— Если я сделаю это за тебя, то придется заплатить, малышка.

Малышка.

Почему мне нравится, как это звучит?

Если я все равно останусь обнаженной, безопаснее было бы просто снять одежду, но я не собираюсь играть в безопасную игру. Сегодня я пойду на такое, на что никогда не думала, что способна. Я исследую ту часть себя, о существовании которой даже не подозревала.

Я не ботанка, у которой голова была занята только книгами. Я – авантюрная petite salope (с фр. Маленькая шлюшка).

— Обещания, обещания, — размышляю я.

Как и в лифте, глаза Доминика сужаются и темнеют. Эта перемена пронзает меня страхом и чем-то первобытным.

Он настигает меня в несколько шагов. Я вздрагиваю и ударяюсь поясницей о край круглого стола.

Не знаю, чего я ожидала, когда просила Доминика раздеть меня, но точно не думала, что он будет относиться к этому как к битве. Его пальцы впиваются в нижнюю часть майки, он стягивает ее через голову и бросает на пол. Затем расстегивает мою джинсовую юбку и позволяет ей упасть вокруг моих лодыжек. Я едва могу выйти из нее.

Каждый раз, когда его пальцы касаются моей кожи, она покрывается тысячей мурашек.

Я стою перед ним в несочетаемом черном кружевном бюстгальтере и хлопковых трусах. В свое оправдание могу сказать, что я не знала, на что подписываюсь. С таким человеком, как Доминик, я должна была знать лучше.

Темные глаза буравят меня с неистовой силой. В животе закрутились мурашки, как будто его взгляд превратился в грешные губы, которые прочертили дорожку по моей чувствительной коже.

Как будто это мой первый раз.

Я не девственница и не такая уж неопытная. Хотя до сих пор единственная, кто доводила себя до оргазма.

С дерзостью, о которой и не подозревала, я тянусь за спину и расстегиваю бюстгальтер. Доминик проводит указательным пальцем по нижней губе, наблюдая, как я снимаю бюстгальтер и бросаю его рядом с юбкой. Мои соски, украшенные бусинками, торчат, словно умоляя Доминика обратить на них внимание. Маленькая – не то слово, которым я бы описала свою грудь, но и большой ее не назовешь. Однако Доминик выглядит так, будто борется с собой, лакомиться ею или нет.

Его напряженный взгляд переходит с моей груди на лицо:

— Наклонись над столом.

— Что?

Его рука обхватывает мой затылок, а большой палец поглаживает кожу. Жест мягкий, но в его тоне сквозит темная, горячая ласка.

— Я сказал. Наклонись. Если повторюсь еще раз, наказание будет больше, чем я уже приготовил для тебя.

Болезненная дрожь пробегает по моим венам, когда я медленно подчиняюсь. Я хватаюсь обеими руками за край стола и наклоняюсь так, что мои груди упираются в прохладное дерево.

Сзади меня воцаряется тишина. Я пытаюсь оглянуться, но ракурс не самый удачный. Мне едва удается разглядеть его рельефное предплечье и дорогие часы на запястье.

Дрожь от волнения и неизвестности заставляет мой пульс участиться.

— Это еще одно обещание? — я стараюсь говорить непринужденно.

Его длинные пальцы впиваются в мои трусики, но он не снимает их. Он гладит мои бедра. Между них проскакивает молния удовольствия. Моя щека, прижатая к дереву, горит.

— Ты бросаешь мне вызов с того самого момента, как я встретил тебя. — Он сжимает мою задницу, и стон застревает в глубине моего горла. — Во-первых, ты флиртовала с барменом, когда должна была встретиться со мной.

— Я не флиртовала.

— Ш-ш-ш. Когда я говорю, ты слушаешь. — Доминик снова сжимает ее, и на этот раз я стону. — Во-вторых, ты продолжала трепаться, как будто имела на это полное право.

Я хочу сказать, что имею, но его рука творит какую-то магию с моей попкой. Я не могу просто снять заклинание.

— Есть несколько правил. Первое: ты делаешь все, что я скажу, не задавая никаких вопросов. — Он наклоняется так, что его тепло струится по моей спине, но я по-прежнему не вижу его. — Второе: никаких разговоров, пока я не спрошу тебя о чем-то. Третье: ничего личного. Когда два часа закончатся, мы снова станем незнакомцами.

Мое приключение. Два часа и все.

Я хочу этого.

— Любое нарушение моих условий – и ты будешь наказана. — От его контролируемого голоса у меня по спине бегут мурашки. — Если ты скажешь «стоп», все закончится. Это ясно?

Я киваю. Никогда не думала, что предвкушение может обострить мои чувства. Я ощущаю, как мое тело становится слишком чувствительным. Рука Доминика касается меня только через трусики, но и этого достаточно, чтобы я ощутила его – его силу, его контроль и его ауру.

— Скажи это словами, — приказывает Доминик.

— Да.

Он убирает руку и, прежде чем я успеваю оплакать потерю, говорит властным тоном:

— Считай.

— Что считать?

Шлепок гулко отдается в воздухе, будто жало, обжигающее мою задницу. Я вскрикиваю.

Больно!

Я пытаюсь приподняться, но властный тон Доминика останавливает меня на полпути:

— Если ты хоть как-то изменишь свое положение, то я ужесточу твое наказание.

Я резко вдыхаю через нос, но это не от страха, черт возьми. Моя кожа покрывается колючками от чего-то коварно больного.

— Если ты не хочешь ничего из этого... — он осекается, словно не хочет произносить следующие слова. — Слово «стоп» – и все закончится.

Я сглатываю, борясь с жжением на заднице. Даже если это происходит через нижнее белье, это больно comme le bordel (с фр. Черт возьми). Однако возбуждение отказывается ослабевать.

— Сколько мне еще терпеть? — спрашиваю я.

— Ты не можешь торговаться, Камилла. Либо ты остаешься, либо уходишь. Это чертовски просто.

Я задыхаюсь от того, как он произнес последнее слово. Может, он не хочет, чтобы я уходила. Я тоже не хочу уходить. Я прислоняюсь щекой к дереву и пытаюсь расслабиться. Это невозможно.

— Теперь, — пробормотал Доминик мне на ухо, отчего по коже пробежали мурашки. — Считай. Если ты не сделаешь этого, наказание увеличится.

Его рука опускается на мою задницу. Я вздрагиваю и кусаю губу от боли.

— Два.

Шлепок.

— Три!

Шлепок.

— Четыре! — мой голос срывается на всхлип.

Вместе со жжением приходит нечто совершенно необъяснимое. Я чувствую, как моя задница раскаляется докрасна. Обостренное удовольствие проникает сквозь жжение прямо в нежную кожу между ног. Мои соски пульсируют и больно прижимаются к жесткому дереву.

Et la merde (с фр. Дерьмо).

Кажется, я намокла.

— Тебе это нравится... — мрачно размышляет Доминик, массируя мою разгоряченную плоть. Я издаю стон.

— Я чувствую в тебе эту тьму, малышка, — его голос слегка хрипловат и так восхитителен. — Я хочу вывести ее наружу.

Я не знаю, о чем он говорит, но не могу об этом думать.

Еще один шлепок по заднице. И еще, и снова. Я считаю до десяти. Когда он заканчивает, я тяжело дышу. Мое зрение затуманивается от непролитых слез, голос становится хриплым, но я такая мокрая, что удивляюсь, как влажность не стекает по моим бедрам.

Доминик зацепляет большими пальцами мои трусики и спускает их вниз по ногам. Я небрежно откидываю их. Если бы это было несколько минут назад, возможно, я бы устыдилась того, насколько откровенной является эта поза, но сейчас мне все равно.

Ноги едва держат меня. Стол впивается в мой живот и бедра. Лоно и соски пульсируют так болезненно, что мне требуется все, чтобы не дотянуться до них и не освободить себя. Я не могу рисковать тем, что Доминик вышвырнет меня за непослушание.

Я еще не закончила. Я хочу большего.

Позади меня раздается глубокий хрип. Я бросаю взгляд через плечо и замираю. Доминик смотрит на мою задницу.

— Такая чертовски красивая.

Он сжимает в руке мое нижнее белье и засовывает его в карман.

Это... горячо.

Его сильная рука сжимает мою горящую задницу. Я вздрагиваю, даже когда он массирует ее.

— Ты была хорошей девочкой, Камилла.

Его палец пробегает по моим намокшим складочкам, и я прижимаюсь к столу. Мои ноги раздвигаются для него.

S’il te plait. S’il te plait...(с фр. Пожалуйста. Пожалуйста)

Я не буду умолять, если это поможет унять глубокую боль внутри меня.

Его палец дразнит меня возле входа. В горле возникает ком разочарования.

— Дом!

Он посмеивается. Звук темный и беззаботный, он оказывает странное воздействие на мое и без того чувствительное тело.

— Ты будешь наказана за это позже. — В его тоне нет ничего от игривости его смеха. — Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе?

Я судорожно киваю.

— Но мне нравится, когда ты такая мокрая и нуждающаяся.

Эти слова не должны оказывать на меня такого болезненного воздействия, но они оказывают.

— Доминик...

— Попроси вежливо, и я, возможно, передумаю.

— Теперь ты разыгрываешь карту джентльмена? — я задыхаюсь.

Его палец раздвигает мои скользкие складочки, но без трения это только сводит меня с ума.

— Я могу разыграть любую чертову карту, какую захочу. Все, что тебе нужно сделать – это принять, малышка.

— Connard... ( с фр. Мудак) — проклинаю я себе под нос.

Он шлепает по моей влаге. Я вскрикиваю и, клянусь, нахожусь в секунде от кульминации.

— Следи за этим ртом, пока я его не трахнул.

Я хочу этого. Merde (с фр. Дерьмо). Почему я так сильно этого хочу?

— Как скажешь, Дом... — я извиваюсь в его руках.

Его палец погружается в мое отчаянное тепло. Он стонет одновременно со мной. Я пытаюсь взглянуть на него, но он одной рукой сжимает мой затылок. Доминик не душит, но это достаточно сильно, чтобы не дать мне пошевелиться.

Он вводит в меня еще один палец. Мои глаза закрываются. Чувство глубокого давления охватывает мой живот. Трудно дышать, не говоря уже о том, чтобы думать.

Держа руку на моем затылке, его твердое, упругое – и очень одетое – тело накрывает мое сзади. Его пальцы с уверенной, сокрушительной настойчивостью проникают внутрь и выходят из моего тела.

Все это захватывает мои чувства. Моя задница горит. Моя шея находится под его контролем. Мое тело покрыто его телом, и каждый сантиметр кожи находится под его контролем. Ощущение полной беспомощности в его объятиях толкает меня в туманную фазу, о существовании которой я и не подозревала.

Я не чувствую ничего, кроме жесткого, приятного трения.

Входит и выходит.

Входит. Выходит.

В...

— Покажи мне эту темную скрытую сторону, — хрипит Доминик. — Покажи мне, из чего ты сделана, малышка.

В тот момент, когда его большой палец касается моего клитора – без шуток, он даже не дразнит его, а просто прикасается к нему – я взрываюсь по всей длине его пальцев. Мое тело содрогается, а конечности отказывают. Оргазм настигает меня с такой силой, о которой я даже не подозревала.

Я падаю. Или мне кажется, что падаю.

Чернота застилает мне глаза. Сильные руки окружают меня, а темнота засасывает в свои тиски.

Глава 7

Суть власти? Она не спрашивает разрешения.

Я и не прошу разрешения.

Доминик считает себя сильным и могущественным. Он думает, что раз он добился всего, к чему стремился, то имеет право на все.

Поскольку все падают к его ногам, Доминик заблуждается настолько, что думает, будто ему принадлежит весь мир. Молодой, самонадеянный и безрассудный.

Я долгое время пытался найти в нем слабое место.

Похоже, сегодня я нашел его в образе маленькой французской девочки.

Именно она станет причиной его краха.

Кто-то, вроде Доминика, разорвет ее на части.

Глава 8

Мои глаза распахиваются и яркий цвет бьет по ним.

Я накрываю голову подушкой. Я всегда просила маму не будить меня рано.

Жжение в заднице заставляет меня вздрогнуть.

Я рывком поднимаюсь и стону, когда моя чувствительная кожа соприкасается с простынями. Я прижимаю одеяло к подбородку, изучая окружающую обстановку. Спальня в отеле. Спокойная, белая и... безликая.

Воспоминания проносятся роем в моей голове. Шлепки. Болезненное удовольствие. Сокрушительный оргазм. Потеря сознания.

Ух ты. У меня был такой сильный оргазм, что я потеряла сознание.

Должно быть, Доминик принес меня в спальню. Я сморщила нос. Хотела бы я почувствовать это, когда он нес меня на этих сильных руках.

Я смотрю на часы на стене. Я сплю уже полчаса. Это не слишком долго.

Je pense (с фр. Как мне кажется).

До начала моей смены еще час.

Я закусываю нижнюю губу. Может, Доминику стало скучно, и он ушел? Я не могу его винить, ведь вроде как отключилась перед ним.

Я сползаю на край кровати. Моя задница пульсирует, и стон вырывается из меня. Я встаю и оборачиваю простыню вокруг своего тела. Осторожно выглядываю из-за приоткрытой двери.

Из другой комнаты доносится прохладный, глубокий голос Доминика. Я вздыхаю. Он не ушел.

Я вижу, как он стоит у огромного окна, смотрит на здания Лондона и разговаривает по телефону. Он стоит спиной ко мне. Он все еще в облегающей рубашке с закатанными рукавами. Держит руку в кармане, а другим предплечьем опирается на стекло. Между моих ног начинается пульсация, и я потираю бедра друг о друга.

— Я сказал, что это сделано, — он огрызнулся. Я так отвлеклась на него, что не слышала, о чем он говорит. То, как он произнес последние слова, поразило. Злобно и жестко. И это не тот тип властности, который превращает меня в вязкую массу. Он искренне разозлился. Мне жаль того, кому придется вынести его гнев.

Я не сомневаюсь, что он активно уничтожает всех, кто встает на его пути.

— Это будет на моих условиях, а не на твоих, — Доминик кладет трубку и нажимает несколько кнопок на телефоне, после чего снова прикладывает его к уху: — Я вернусь в лабораторию через час. Да. — Молчание. — Да. Отлично.

Опять молчание.

Я как будто забыла, что он врач. Я могу добровольно стать его пациентом. Хотя сплетница Нэнси упоминала, что он больше занимается исследованиями, чем практикой.

Жаль. Пациенты его упускают.

Если подумать, то нет. Не знаю, почему мне не нравится мысль о том, что он трогает женщин повсюду.

— Мне нужны результаты первой группы сегодня. Записывай все изменения, — говорит он. — Ты лучшая, Софи.

Я крепче прижимаю простыню к груди. Ненавижу это чувство в животе, будто расстроена или что-то в этом роде. Он может взять Софи или кого захочет.

Он кладет телефон в карман брюк и поворачивается. Его карие глаза смягчаются, и мои внутренности тоже. Клянусь, он меня околдовал.

Он доходит до меня за несколько шагов. Я не могу не восхищаться тем, как ловко и уверенно он двигается.

Я никогда не думала, что сила без усилий существует, но вот она.

Он заводит непокорную светлую прядь мне за ухо, а затем проводит указательным пальцем по моей щеке. Я вздрагиваю от его прикосновения. Только мне не холодно. Я чувствую только тепло.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он искренне обеспокоенным тоном, который застает меня врасплох.

Я прочищаю горло:

— Я в порядке. — Если не считать того, что у меня все еще болит живот и жжет задницу.

— Ты упала в обморок подо мной.

—Я... я не знаю, как это случилось. — Я сжимаю губы, прежде чем признаюсь, что это был мой самый первый оргазм от другого человека.

— Давай. Ешь. — Он указывает на поднос с едой, который я не заметила – возможно, потому, что была занята его разглядыванием.

— Я обедала. Я упала в обморок не потому, что была голодна.

Он поднимает густую, идеальную бровь.

— В таком случае, разве я говорил тебе прикрыться?

Я перевожу взгляд на него, но прежде чем успеваю принять решение о том, стоит ли снять простыню, Доминик вцепляется в нее и срывает с меня.

Я вскрикиваю и задыхаюсь, когда он притягивает меня к себе. Мои ладони упираются в его широкие плечи для равновесия. Мои ноющие соски задевают его рубашку.

— Ты ужасно разодетый, — бормочу я и смотрю ему в глаза. В этих темно-карих глазах можно заблудиться и не найти выхода.

Доминик ухмыляется, проводя указательным пальцем по моей щеке, спускаясь к шее, ключицам и правой груди:

— Твой рот должен заткнуться. Я говорю.

Высокомерие этого чертового мужчины. Почему он мне так нравится?

— А что, если я не хочу?

Его рука лежит рядом с моей грудью, а другая гладит мою пылающую щеку. Я задыхаюсь.

— Когда я закончу, тебе будет слишком больно. Ты будешь помнить мою руку на своей коже несколько дней. Не доводи меня до состояния, когда я не смогу сдерживаться.

Наверное, я больная на всю голову, потому что хочу увидеть версию, в которой он не сдерживается.

Его палец останавливается в дюйме от моего соска. Чертова дразнилка. Он проводит по нему первый, второй, третий раз. Я уже чувствую боль между ног.

Он цепляется за чувствительную вершину и щипает. Сильно. Я вскрикиваю, когда вспышка удовольствия пронзает меня до глубины души.

— Я хочу трахать тебя, пока ты снова не потеряешь сознание.

Я задыхаюсь, пока он продолжает наступление.

— Обещания, обещания...

Я не получаю предупреждения.

Доминик обхватывает меня за спину, а другой рукой – под коленями. Он перекидывает меня через плечо, а его рука обхватывает мои бедра. Я вскрикиваю, когда кровь приливает к моей голове, которая болтается у него на спине. Мои пальцы цепляются за его рубашку, пока он идет в спальню.

— Что ты делаешь?

Он шлепает меня по больной ягодице, и я вскрикиваю.

— Это предупреждение. Не дави на меня.

Я сжимаю губы, чтобы подавить стон и сосредоточиться на сжатии бедер.

Он бросает меня на кровать, и наслаждение разливается между моих ног. Возбуждение и трепет так бурлят в моем теле, что уверена – могу кончить от одного его прикосновения.

Доминик расстегивает ремень, и его темные, как ночь, глаза смотрят на меня. Я не могу не раздвинуть ноги.

— Хочешь мой член, малышка?

Должно быть, я выбросила свой стыд в окно, потому что киваю.

— Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты не перестанешь двигаться?

Я прикусываю уголок нижней губы и киваю.

Темный блеск охватывает его черты, когда он качает головой и тянется к поясу:

— Не так быстро. На колени.

Я должна была сказать «нет».

Я должна была убежать.

Но не убежала.

В том, как он приказывает и берет под контроль все мое существо, есть какое-то тошнотворное удовольствие. Есть что-то такое освобождающее в том, что я нахожусь в его полной власти. Я не знала, что во мне есть эта часть, но, видимо, она существует. Возможно, именно этого я всегда хотела от Пьера. Я хотела, чтобы он взял на себя ответственность, но он никогда этого не делал. Он позволял мне командовать им, как я хотела.

Доминик не дает мне дышать без его разрешения, и это чертовски сексуально.

Я сползаю с кровати и опускаюсь на колени на пол. Как может перспектива делать минет так сильно возбуждать меня?

Как только ремень ослаблен, Доминик протягивает руку и связывает обе мои руки за спиной. Мое сердце бьется так громко, что я удивляюсь, как он его не слышит. Как и в первый раз, когда он отшлепал меня, страх перед неизвестностью пронизывает насквозь.

Похоже, он удовлетворен, и откидывается назад. Путы достаточно тугие, чтобы мои руки не двигались, но при этом не до синяков.

Доминик пристально наблюдает за мной, потирая нижнюю губу. Как будто он художник, а я – его произведение. Он выглядит как гордый художник.

А я – чертовски возбужденное произведение искусства.

— Почему меня нужно связывать, чтобы сделать минет? — спрашиваю я.

Он смеется, звук темный и радостный.

— Это будет не минет, малышка. Я буду трахать твое милое личико.

Глава 9

Когда человек, с которым вы едва знакомы, говорит, что трахнет ваше лицо, нормальные люди должны бежать, верно?

Очевидно, я не нормальная.

Я застыла на месте. Внизу живота появляется трепет, и я не могу оторвать взгляд от того, как Доминик снимает брюки. Он стягивает их вместе с черными трусами-боксерами, но этот жест никогда не выглядел так изысканно.

Мои губы приоткрываются от его размеров. Не думаю, что мой рот сможет вместить его, и все же... о, как сильно я этого хочу.

Неосознанно мои губы разомкнулись еще больше. Пальцы на ногах и связанные руки покрываются мурашками. Я хочу прикоснуться к нему.

Его рука гладит твердый, толстый член от основания до кончика. Мои губы раздвигаются, и я не могу не облизнуть их. Никогда не думала, что мужчина, прикасающийся к себе, может выглядеть так чертовски сексуально.

— Ты хочешь этого, малышка? — в его глубоких темных глазах, прокладывающих путь к моей душе, есть намек на игривость.

Я стою на коленях, мои руки связаны за спиной, и я смотрю на самый прекрасный вид, который я когда-либо видела. Чего же еще желать?

— Oui (с фр. Да)...

Ухмылка играет на его губах, когда член касается моих губ.

Я ожидала, что он сразу же ворвется внутрь, но Доминик не спешит. Слишком медленно. Его член скользит внутрь моего рта. Он издает глубокий одобрительный звук, и мои бедра сжимаются. Это необъяснимая потребность угодить ему. В глубине души это приносит удовольствие и мне.

Мой язык проводит по его гладкой коже. Как бы хотелось, чтобы мои руки были свободны, дабы я могла сделать это лучше. Но, опять же, он связал меня, так что контролировать все будет только он.

Оральный секс меня вполне устраивал, потому что я могла контролировать темп с Пьером. С Домиником такого нет. Даже близко нет.

В его глазах плещется садистское удовольствие от осознания того, что я у него в подчинении. От его пристального взгляда мне хочется выпрыгнуть из кожи.

Я довольно быстро привыкаю к его огромным размерам и силе, сохраняя зрительный контакт. Эта грубая близость проникает под кожу и пробирает до костей.

Доминик запускает свои мозолистые пальцы в мои волосы и делает толчки все глубже и глубже, пока не упирается в заднюю стенку моего горла. Воздух выбивается из моих легких. Паника охватывает меня.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать, черт возьми.

У меня срабатывает рвотный рефлекс, и на глаза наворачиваются слезы.

Он вытаскивает член почти полностью. Я кашляю и захлебываюсь, слюна течет по бокам моего рта.

— Дыши. Вот так. — Его пальцы гладят мои волосы. Это контролируемое, но успокаивающее движение. — Ты должна доверять мне.

Ха. Я хочу сказать ему, что никогда не доверюсь социопату, но, как ни странно, в этот момент... Я смотрю в эти завораживающие, нечитаемые глаза и думаю, что доверяю ему. По крайней мере, пока.

Я задыхаюсь, слезы застилают глаза, но я снова открываю рот. Он создал монстра. Я не могу насытиться.

Он толкается до тех пор, пока не упирается мне в горло. Но он не душит меня. Его пальцы в моих волосах управляют моей головой и всем моим существом, как штурвалом. Доминик делает это снова и снова. Он вколачивается в мой рот и выходит из него, и из него сыплются резкие проклятия.

— Такая красивая. Такая чертовски хрупкая, — он ухмыляется, когда еще больше слез льется по моим щекам.

Ему нравится делать мне больно, а мне нравится, что он это делает. Как же это плохо.

Я не могу отвести от него взгляд. Все его тело напряжено. Его волосы уложены в идеальную прическу, а жилистые предплечья сгибаются при каждом движении. Его темные, пугающие глаза так и манят меня согрешить.

Несмотря на то, что он использует мой рот, я чувствую свое влияние на него. По тому, как сжимаются его плечи, и по тому, как он гортанно хрипит. Моя сердцевина пульсирует и болит от потребности.

— Блядь, Камилла, — рычит он, и я чувствую, как он дергается у меня во рту. Он кончает глубоко в мое горло. Я сглатываю. Или пытаюсь, во всяком случае. Сперма стекает по каждой стороне моих губ и по ключицам. Раньше мне никогда не нравилось глотать, но будь я проклята, если пропущу все, что может предложить Доминик.

Он вырывается, и я отпускаю его с хлопком, уже чувствуя потерю.

Я не разрываю зрительного контакта, хотя по моим щекам текут слезы и сперма. Никогда не думала, что кто-то может заставить меня чувствовать себя настолько использованной и одновременно довольной.

Доминик смотрит на меня с горячим выражением лица, как будто я какое-то чудо. Он тянется вниз и поднимает меня на ноги. Его руки обхватывают меня, пока он расстегивает мои путы. Его пальцы поглаживают внутреннюю сторону моего запястья, прежде чем отпустить их. Я перестаю дышать. Это, наверное, самая заботливая и интимная вещь, которую он делал со мной.

Я массирую больное место и пытаюсь уловить его выражение лица.

Его голова находится всего в дюйме от меня. Я хочу поцеловать его. Мне нужно его поцеловать. Это же будет справедливо после того, что мы сделали.

Но это должно быть только одноразовое приключение. Поцелуи – это для длительных отношений.

— Иди, приведи себя в порядок, — говорит он ровным тоном.

Разочарование сжимается внизу живота. Я начинаю поворачиваться в сторону ванной, но Доминик останавливает меня, взяв двумя пальцами за подбородок.

— Не задерживайся. Я еще не закончил с тобой, Кам.

У меня перехватывает дыхание. Кам. Он использует другое, уменьшительное, имя. Это должно быть хорошим знаком.

Я киваю и направляюсь в ванную, борясь с постоянным пульсированием в заднице и неудовлетворенной пульсацией в сердцевине.

Я задыхаюсь от вида в зеркале. Мои волосы растрепаны. Слезы и сперма размазаны по лицу. Слава богу, я не пользуюсь косметикой, иначе картина была бы трагической.

Улыбка растягивает мои губы. В глазах блестит искра. Я счастлива. Я просто счастлива, что могу пережить этот сокрушительный опыт с кем-то вроде Доминика.

Камилла – ботаник, девушка из маленького городка, переживает умопомрачительный роман на одну ночь с социопатом.

Способ окунуться в приключение.

Я брызгаю водой на лицо и стараюсь, чтобы волосы были как можно более послушными. Я нахожу банный халат и колеблюсь. Доминику не понравилось, что я раньше прикрылась простыней, и странно, что мне так комфортно быть голой рядом с ним.

И все же...

На моих губах заиграла озорная улыбка. Хочу проверить его реакцию. Я проскальзываю в халат и завязываю его, прежде чем вернуться в комнату отдыха.

Я замираю на пороге. Доминик сидит на кровати и ест с подноса. И он голый. Полностью. И брюки, и рубашка валяются на полу. Мои жадные глаза впиваются в его худую, но хорошо очерченную грудь.

Bah alors ( с фр. Ну что ж)!

У него есть татуировка! Как будто все в нем не было слишком манящим, но под этим идеальным костюмом у него должна была быть чертова татуировка.

По бокам от него тянется спираль с жирными буквами «No Regrets» (прим. — Без сожалений).

Судя по тому, что я о нем узнала, татуировка говорит о нем как нельзя лучше.

— Ты голодна? — спрашивает он, не поднимая головы. Его нагота ничуть его не смущает.

Он совершенно не стесняется. Горячий тип бесстыдника.

Я подхожу к кровати и сажусь рядом с ним, чтобы продолжить любоваться его мужественной красотой вблизи. Если он демонстрирует товар, то не может винить меня за то, что я наслаждаюсь этим зрелищем.

Я беру английские булочки. Раз уж он об этом заговорил, значит, я действительно голодна.

Может, хороший секс заставляет людей голодать? Не то чтобы мы дошли до самого секса.

Доминик наконец смотрит на меня и хмурится:

— Почему ты снова прикрылась?

Я поднимаю плечо, и напоминание о его «наказании» на моей заднице жжет. Это становится слишком сильной дофаминовой дымкой.

Он тянет за пояс халата и распахивает его. Мурашки пробегают по моей коже, когда его голодный взгляд пробегает по вершине моего декольте.

— Такую красоту не стоит прикрывать. — Он делает паузу, словно обдумывая свое заявление. — Она не должна быть прикрыта передо мной.

Он ведет себя как собственник. Почему я сдерживаю улыбку?

Я не могу не думать обо всех других женщинах, которых он приводил в этот отель, возможно, в этот же номер, и заставлял испытывать такие же сильные ощущения.

— Ты часто это делаешь? — я откусываю от булочки, стараясь не замечать его пристального взгляда.

— Это? — он опирается на руку. Доминик закончил есть и смотрит на меня любопытным взглядом.

— Ну, знаешь, вся эта одноразовая схема.

— Это единственное, что я делаю.

Я проглатываю еду, но не чувствую вкуса.

Конечно, я просто другое имя. Почему, черт возьми, я должна думать, что чем-то отличаюсь?

— Почему ты это делаешь?

Он потирает указательным пальцем нижнюю губу.

— Почему ты хочешь знать?

— Я просто... хочу.

— У меня нет отношений.

— Значит, ты просто встречаешься со случайными женщинами. — Это как проститутка за вычетом денежной части соглашения.

— В основном да.

Я смотрю на него из-под ресниц.

— Ты хоть помнишь их имена?

— А с чего бы?

Волна разочарования накатывает на меня, и мое настроение портится. Я ничего не ожидала от этого, но никогда не думала, что стану такой незначительной остановкой.

Я дала ему то, что не давала никому раньше. Черт. Он показал мне, что есть части, о существовании которых я даже не подозревала. Ненавижу, что они ничего для него не значат. Ненавижу, что он показал это тысяче до меня и покажет миллиону после.

— В конце концов, — продолжает Доминик слегка язвительным тоном, — ты же не помнишь имен всех мужчин, с которыми занималась чем-то подобным.

Я вспыхиваю. Знаете что? К черту его. У меня было достаточно приключений, которых хватит на всю жизнь. Будет лучше, если я избавлюсь от него сейчас, пока он не затронул более глубокий слой и не разорвал меня на куски в манере социопата.

Я скрещиваю руки.

— Да, я помню имена всех мужчин, с которыми спала, и вот он, один из них. — Я встаю. — Я думала о том, чтобы сделать их сегодня двумя, но оно того не стоит.

С настолько ровным голосом, на какой только способна, я бросаю салфетку на поднос:

— Bonne journée (с фр. Хорошего дня).

Мое крутое отступление перестает быть крутым, когда я вспоминаю, что моя одежда находится в комнате отдыха. Что ж, хорошо. Я не хочу переодеваться у него на глазах.

Я расправляю плечи и иду к двери в спальню.

«Fait demi-tour. Fait demi-tour (с фр. Вернись обратно. Вернись обратно)...» — напевает демон на моем плече.

Все во мне жаждет вернуться и прожить этот момент в полной мере, но гордость не позволяет.

От боли и разочарования у меня сводит живот, когда Доминик даже не зовет меня.

Я дохожу до двери. Как только открываю ее, ладонь захлопывает ее. По спине разливается тепло, когда глубокий, темный голос шипит возле моего уха:

— Куда, блядь, ты идешь?

Глава 10

Волоски на моей шее встают дыбом. Мое тело почти тает, прижимаясь к твердой – и очень обнаженной – груди Доминика.

Черт. Он совершенно голый.

Я стараюсь не думать об этом, пока говорю ровным тоном:

— Я ухожу.

— Нет. Не уходишь, — он говорит с намеком на раздражение – или разочарование?

Хотя каждая часть меня так и норовит закричать: «Bordel ( фр. черт возьми)» и просто остаться, я этого не делаю. Это связано с моей самооценкой. Может, я и хочу приключений, но я не хочу быть забытым именем.

Мои родители меня так не воспитывали. Папа всегда учил уважать себя. Если я не буду уважать себя, никто не будет уважать меня.

Я продолжаю стоять перед закрытой дверью.

— Да, это так. Ты не можешь заставить меня остаться.

Доминик сжимает мои плечи, и, хотя прикасается ко мне поверх халата, мою кожу покалывает. Он поворачивает меня к себе. Я прижимаюсь спиной к двери и стою лицом к нему.

В глубине его темных глаз вспыхивает недобрый блеск.

— Может быть, я смогу.

— Прости, что задеваю твое безграничное самолюбие, но нет, — я благодарна своему спокойному тону. — Я уверена, что ты оправишься со следующей безымянной женщиной.

— Ты не безымянная, Камилла, — он произносит мое имя, словно доказывая свою точку зрения. — Ты такая чертовски сложная, и это поведение меня раздражает. Черт. Я должен тебя отпустить.

— Тогда сделай это. — Я борюсь с болью, пытающейся прорваться наружу.

— Я не могу, — он вздыхает, как будто не хочет этого признавать. — Я, блядь, не могу. Я хочу от тебя большего, — его пальцы обводят мою челюсть. — У меня есть потребность сломать тебя и смотреть, как ты распадаешься на части, зная, что в глубине души ты этого хочешь, — он смотрит на меня с чем-то, чего я не могу понять. Трепет? — Тебе нравится темнота, которую я предлагаю, и черт меня побери, если позволю себе это.

Внутри меня что-то рушится. Не знаю, то ли это последняя стена сопротивления, то ли просто реакция, которую испытываю к этому мужчине. С тех пор как я впервые увидела его, он что-то затронул во мне. Чем больше он прикасается ко мне, тем сильнее я чувствую, как распадаюсь на части.

Я словно теряю себя для него и наслаждаюсь каждой секундой.

— У тебя есть другие женщины, — я притворяюсь бесстрастной.

— Другие женщины сбегают, как только я даю им выход, — Доминик проводит чувственным пальцем по моим щекам, его это забавляет. — Они точно не теряют сознание подо мной.

Я сглатываю, когда мои щеки вспыхивают от жара. Не уверена, почему он так гордится этим моментом. Это потому, что ему нравится, что я принимаю все, что он мне предлагает, или...?

— Останься, — его голос звучит властно – типичный голос Доминика – но в слегка опущенных плечах есть намек на неуверенность.

— Если ты не... — его палец проводит по моей шее, ключицам и ложбинке груди. Я вдыхаю с запинкой, пока мое сердце пульсирует.

Проклятые прикосновения Доминика.

— Я похищу тебя, — непринужденно говорит он, медленно, слишком медленно проводя пальцем по моей груди, но не по ноющему соску.

— Ты станешь преступником, — прохрипела я, пытаясь устоять на ногах.

Он ослепительно ухмыляется:

— Если смогу привязать тебя к своей кровати, это будет того стоить.

Мои губы приоткрываются. Я даже не уверена, шутит он или говорит всерьез. Одно могу сказать точно: он не остановится, пока не получит то, что хочет.

Может, стоит поступить разумно, сдаться и покончить с этим. Не то чтобы я не хотела его.

Но где в этом удовольствие?

Похоже, привычки социопата уже приелись мне.

— Я попытаюсь сбежать, — мой тон игривый. — Я буду худшим пленником, который только может быть.

— Ты будешь наказана.

— Я все равно сбегу.

Его другая рука тянется к моей заднице и сжимает ее. Я задыхаюсь, как от ожога, так и от влаги, скопившейся между бедер.

— Я буду доставлять тебе удовольствие, чтобы ты не думала о побеге.

Я сглатываю сквозь сухость в горле и смотрю на его грешный рот. Я хочу поцеловать его. Не знаю, почему мне нужна эта близость, но я просто хочу.

— Ты целуешь безымянных женщин? — спрашиваю я, прежде чем успеваю остановить себя.

Он качает головой, но его взгляд устремлен на мой рот. Может быть, поэтому я медленно облизываю губы.

Почему он не целует меня?

Звонит телефон. Я выныриваю из своих фантазий. Доминик бросает резкий взгляд на источник звука. Его телефон выглядывает из брюк, лежащих на полу.

На экране мелькает имя Софи.

Стрела ревности вонзается мне в грудь. Она звонит ему уже второй раз за час. Очевидно, она тоже не безымянная, раз он сохранил ее имя.

Он бросает на меня пронзительный взгляд:

— Не двигайся.

Не то чтобы я могла. Я продолжаю наблюдать за его задницей и уверенной походкой. Ничто не вычеркнет этот образ из моей памяти.

Он поднимает телефон и рявкает:

— Сейчас неподходящее время, Софи.

Подождите. Может, эта Софи – его жена или что-то в этом роде? Я никогда не думала о такой возможности, но тот факт, что он не заводит отношений, может означать, что он женат и периодически изменяет.

Я качаю головой. Это так глупо. Сомневаюсь, что Доминик из тех, кто женится.

Он молчит, слушая все, что говорит ему эта Софи. Я вижу его сбоку, но заметно, как расправились его плечи. Его губы кривятся в мальчишеской ухмылке, от которой у меня внутри все переворачивается.

— Будь начеку, — он зажимает телефон между плечом и ухом, одновременно засовывая ноги в трусы-боксеры и брюки. — Дай мне цифры. — Тишина, прежде чем его губы приподнимаются в довольной улыбке. — Отлично.

Мой желудок опускается, когда он продолжает перечислять какие-то технические термины. Я молча открываю дверь и направляюсь в соседнюю комнату. Нахожу свою одежду аккуратно сложенной на диване. Молча надеваю ее.

В груди образовалась пустота. Еще несколько минут назад я была готова уйти, но быть вычеркнутой из памяти – это больно.

— Bordel (с фр. черт возьми), — я ругаюсь, когда вспоминаю, что у него мое нижнее белье. Неважно. Я разглаживаю юбку и майку, затем надеваю сандалии. Я вижу, как Доминик увлеченно говорит по телефону, застегивая рубашку.

Мои зубы кусают губы. Он такой красивый, захватывающее приключение.

Так будет лучше. У меня ужасное предчувствие, что если останусь и позволю ему глубже проникнуть в себя, он уничтожит меня.

Я взрослая. Я могу уйти.

И я ухожу.

Я бесшумно выскальзываю из комнаты и закрываю за собой дверь. Звук захлопнувшейся двери тяжестью ложится мне на грудь. Пустота разъедает мое сердце.

Все кончено.

Глава 11

На следующий день я уже сидела в кофейне и автоматически улыбалась клиентам.

Самир дал мне тайм-аут и попросил остаться за прилавком. У него есть на это полное право. Хныкать перед посетителями – не самое лучшее занятие.

Я драматизирую.

Я проскальзываю за прилавок, чтобы присмотреть за кассиром. Будет лучше, если я спрячусь здесь до конца своей смены. Я смотрю на часы. Еще полдень. А впереди еще целый вечер.

Я вздыхаю и опускаюсь на сиденье за прилавком. В заднице вспыхивает жжение, и я вздрагиваю.

Fils de pute (с фр. Сукин сын).

Мне было трудно лежать или сидеть как обычно. В глубине души я даже не ненавижу это. У меня пульсирует между ног всякий раз, когда я вспоминаю, каким образом у меня появилась красная задница.

Ты будешь чувствовать меня на себе несколько дней.

Пульсация исчезает, когда я вспоминаю, как ушла.

Я втайне надеялась, что Доминик последует за мной. Но он не последовал. Он даже не появился сегодня. Хотя его группа не приходит по выходным.

Я кладу локоть на стойку и подпираю голову рукой. Я смотрю на беседующих покупателей и опускаю глаза. Прошлой ночью не получилось заснуть. С тех пор как я вышла из гостиничного номера, то все время воспроизводила случившееся в эротических, дотошных деталях.

Шлепки, рыдания, разрывы на части. Напряженность Доминика выгравирована на моей коже. Не думаю, что смогу стереть его из памяти в ближайшее время.

Часть меня потрясена тем, что я позволила совершенно незнакомому человеку делать со мной все эти вещи – и находить в этом нездоровое удовольствие. Но другая часть? Та, что более безумна? Эта часть желает, чтобы я никогда не выходила из того гостиничного номера. Может быть, если бы я этого не сделала, то не чувствовала бы себя не в своей тарелке сегодня.

Прошел всего день, а мне кажется, что я знаю Доминика уже целую вечность. Именно такое влияние он оказывает на меня.

С моих губ срывается зевок, и я закрываю глаза. Совсем ненадолго. Мне нужно поспать. Надеюсь, Самир меня не поймает.

В моем затуманенном полусонном сознании я снова оказываюсь в том гостиничном номере. Я стою возле стола, на котором упала в обморок, в джинсовой юбке, майке и сандалиях. Мое тело ноет, умоляя прикоснуться к Доминику.

Только... его там нет.

До меня доносится хрипловатый голос. Он приглушен и кажется, будто кто-то говорит из бутылки.

— Это она... да... он ничего не подозревает... об этом позаботятся...

Что?

Где Доминик?

Я стону, когда что-то щиплет меня за шею.

Mais qu'est ce qui… (с фр. Что происходит...)

— Если ты стонешь, то лучше бы тебе снился я.

Доминик!

Я резко открываю глаза. Я даже не поняла, что проспала так долго. Доминик облокотился на мой стул. Я тру глаза. Неужели я все еще сплю?

Это так жестоко.

Доминик – или его двойник – не исчезает. Он в том же вчерашнем черном костюме без галстука. Его лицо выглядит усталым, как будто провел всю ночь без сна. Даже его обычно безупречные волосы слегка растрепаны.

Его рука вцепилась в спинку стула, на котором я сижу, а другая сжимает стойку.

Я полностью под его пристальным взглядом. Это похоже на то, как он нашел меня в пабе. Только на этот раз его карие глаза холодны, а лицо искажено, словно он сердится на меня.

— Доминик? — пролепетала я, пытаясь скрыть головокружение, наполняющее мои внутренности. — Что ты здесь делаешь?

Его голос доносится до меня темной, горячей лаской:

— Ты просишь наказания? Я сдерживался с тобой, и мы должны это исправить.

Всего лишь слова, а мои чертовы бедра уже дрожат.

— Что...?

— Я сказал тебе не двигаться. Что ты сделала?

Его властный голос, словно язык, скользит по моему разгоряченному телу.

— Ты же надевал свою одежду, — я поднимаю плечо и смотрю на свои руки, лежащие на коленях. — Я думала, мы закончили.

— Разве я так сказал?

— Не нужно быть гением, чтобы понять это.

Он кладет два пальца под мой подбородок и наклоняет мою голову так, что я оказываюсь лицом к лицу с этими глубокими, дестабилизирующими карими глазами.

— У меня были срочные дела в лаборатории, и я только что закончил. Иначе пришел бы сюда и отшлепал тебя по заднице за неподчинение.

У меня перехватывает дыхание, и облегчение переполняет меня. Услышав это объяснение, я избавляюсь от всех сомнений.

Я вырываюсь из его объятий.

— Это все равно не имеет значения.

Может быть, это хорошо, что мы остановились. Я чувствую, что вступаю на скользкую дорожку. У меня сильное предчувствие, что если я отдамся на волю его загадочных методов, то, скорее всего, никогда не найду выхода.

Когда я не смогла уснуть, то всю ночь перечитывала о социопатах, чтобы напомнить себе, как легко попасть в их хорошо продуманную паутину.

— Это имеет значение, — он шипит, и несколько завсегдатаев бросают в нашу сторону любопытные взгляды.

Я неловко улыбаюсь им, а потом хмуро смотрю на него:

— Уходи. Ты привлекаешь внимание.

— Нет.

— Доминик. Просто уйди.

— Я уйду при одном условии. — Он предлагает мне эту дьявольскую ухмылку, полную ерунды. — Встретимся вечером.

— Нет. — Это прозвучало слабее, чем я хотела.

— Почему нет? — он продолжает ухмыляться в приводящей в ярость, восхитительной, манере. У него крошечная ямочка на правой щеке. Конечно, у дьявола тоже есть ямочка.

— Ты трусиха, Камилла?

Он дразнит меня. Я знаю, что да. Но это не значит, что я не поддаюсь. Мне нужно изучить, как отказать ему, когда все, чего я хочу, – это принести себя в жертву на его алтаре.

— В чем дело? — он наклоняется так близко, что я вдыхаю его кружащий голову аромат. — Ты боишься искушения?

— Прекрати.

— Прекрати ты, — этот его убеждающий тон. Свойственный социопатам. Почему, черт возьми, это так похоже на правду? — Я понимаю тебя, Камилла. Я чувствую в тебе эту тьму. Она есть и во мне. Позволь мне вытащить тебя наружу. Хватит прятаться и играть по общественным стандартам.

— А ты не играешь по общественным стандартам?

— Только ради моей цели. Но это, — он показывает на пространство между нами, — реальное. Ты чувствуешь это. Я чувствую. Перестань, блядь, бороться с этим.

В конце звучит нотка раздражения, и это меня бесит.

— Я не могу.

— Можешь. Просто ты слишком боишься сделать шаг вперед.

— Я не боюсь. Уходи, — я кладу руку на его бицепс и толкаю его, но он может быть и стальным. Я стараюсь не представлять его обнаженным. Это так трудно, учитывая, что я фантазировала об этом всю ночь и утро.

— Нет, пока ты не согласишься встретиться со мной сегодня вечером.

— Ты не принимаешь отказов, не так ли?

— Нет, когда уверен, что смогу тебя переубедить, — его палец тянется к моей нижней губе, и я отстраняюсь. Самир уволит меня за это.

— Прекрати, — шиплю я. — У меня сегодня смена.

— Возьми выходной, — произносит он с такой непринужденностью, словно мир управляется одним щелчком его пальцев.

— У нас мало сотрудников. Я не могу. — И я серьезно. Нэнси взяла выходной, и со мной здесь только Уильям – еще один сотрудник на полставки – и бариста. Я бы не стала бросать Самира во время загруженной ночи после всего, что он и его семья сделали для меня.

Доминик немного помолчал, словно прикидывая варианты.

— Тогда встретимся после.

Это будет около десяти тридцати. Поздно. Как и провести с ним ночь, поздно. На этот раз я не смогу воспользоваться оправданием в виде смены, чтобы сбежать. При этой мысли у меня запульсировало между бедер.

Стоп, гормоны, успокойтесь.

— Я подумаю об этом, — бесстрастно говорю я.

Темно-карие глаза Доминика буравят меня. Под фартуком на мне простое летнее платье без бретелек, но я не думаю, что он может увидеть его. Он как будто пытается представить меня голой.

— Ты не будешь об этом думать. Ты придешь, Кам.

Я сглатываю, воспринимая слово «придешь» в совершенно другом контексте (прим. – имеется ввиду игра слов «come» «приходить» или «кончать»). Проклятый Доминик. Почему из его уст и с этим грешным британским акцентом все звучит непристойно?

Он лезет в пиджак и достает черную карточку. На ней нет ничего, кроме адреса, выгравированного элегантным золотым шрифтом.

— Встретимся здесь.

— Где это?

Он подмигивает:

— Ты узнаешь, когда приедешь.

Ублюдок. Он снова приманивает меня. Неужели уже догадался, что любопытство – моя слабость? Так и хочется препарировать его вблизи и узнать, что скрывается за маской, которую он всегда носит.

Он протягивает руку под стойку и сжимает мою все еще болящую задницу. Я задыхаюсь и глушу звук тыльной стороной ладони. Мой взгляд блуждает по сторонам, ища, не заметил ли кто.

— Не опаздывай, иначе я тебя накажу, — его дыхание обдувает мое ухо. — Ты же знаешь, я люблю наказывать тебя, малышка.

Доминик снова подмигивает, прежде чем выйти за дверь с полной и абсолютной уверенностью.

Я осталась сидеть на своем месте с разгоряченными щеками, больной попой и пульсирующей болью между ног.

Вот это приключение для моей задницы. Это как броситься в эпицентр урагана.

Выхода нет.

Я и не хочу выхода.

— Что хотел Доминик?

Я вздрагиваю от голоса Самира. Мне требуется секунда, чтобы спрятать карточку в карман фартука и повернуться лицом к боссу. Очень надеюсь, что он не видел, как Доминик ущипнул меня за задницу.

— Э-э... ничего. Просто спросил кое о чем.

— О чем? — Самир нахмурился, скрестив руки. — Он никогда не приходит по выходным.

Точно. Не приходит. Значит ли это, что он приехал сюда только ради меня?

— Может, ему было по пути? — я притворяюсь невеждой.

— Будь осторожнее с этим, малая.

Ближневосточные черты лица Самира кривятся от беспокойства, и это вызывает ужас в глубине моего желудка. Самир может вести себя как крутой босс, но он всегда был беззаботным человеком. Впервые я вижу его таким обеспокоенным.

— Что ты имеешь в виду?

Он глубоко вздохнул, распрямляя руки.

— Я знаю Доминика с его двадцати с небольшим лет. Он не плохой человек. Он просто неправильно устроен.

Как в случае с социопатом, неправильно. Я не думаю, что Доминик из тех, кто активно причиняет боль другим, но я также не сомневаюсь, что он будет наступать на людей, чтобы получить то, что хочет.

— Он пропускал занятия и работал как маньяк ради своей научной карьеры, — Самир звучит задумчиво.

— Он пропускал занятия? — почему Нэнси никогда не упоминала об этом?

Самир постукивает пальцами по голове.

— Доминик – гений. Он перескочил больше четырех классов. Не каждый может стать исследователем в тридцать лет.

Bah alors (с фр. Ну что ж).

Я знала, что он умный, но это чертовски умно. Неудивительно, что он чувствует себя не в своей тарелке среди своих друзей. Он моложе их.

— Люди, с которыми он общается, – зло. — Самир постукивает рукой по сердцу. — Я чувствую это. Вот. Я смотрю в их глаза и вижу Сатану. Astaghfir Allah (прим. Не приведи Боже).

— Его друзья не кажутся мне слишком злыми? — я в замешательстве. Да, они немного поверхностны, как все богатые снобы, я полагаю, но не настолько.

— Нет, не эти, — Самир делает петлю рукой. — Другие. Он не приводит их сюда. Я видел его с ними в дорогих ресторанах.

Другие?

В какую группу попал Доминик?

— Держись подальше, маленькая засранка. — Глаза Самира излучают родительскую ласку. — Это мир больше, чем мы с тобой. Ты же не хочешь навредить своим родителям?

— Не беспокойся об этом, Сэм! — я встаю и касаюсь его плеча. — Со мной все будет в полном порядке.

Я отправляюсь в кладовую, внезапно набравшись сил даже на скучную работу. Достаю карточку из фартука и широко улыбаюсь. Мое любопытство к Доминику все время возрастает до угрожающего уровня. Оно превратилось в голодное животное, а Доминик сует ему в руки огромный стейк.

Пришло время действовать.

Глава 12

Кто-то мудрый однажды сказал: «Лучше, чтобы тебя боялись, чем любили».

Если Доминик понимает только страх, значит, страх и будет.

Будет так забавно наблюдать за тем, как он падает на колени. И все из-за девушки, которая не смогла остаться в стороне.

Ничтожные маленькие людишки.

Глава 13

Когда Доминик сказал, что узнает, когда я приеду, мои мысли устремились в какой-то подпольный развратный клуб. Я бы не стала объясняться ему. Честно говоря, я пришла только для того, чтобы уйти.

Клубные сцены – это не то, что я люблю. Даже если это будет с Домиником. Кроме того, он наверняка постоянно приводит сюда своих безымянных женщин. Я по-прежнему отказываюсь быть еще одним приобретением.

Вся поездка на такси прошла в молчании. Отчасти потому, что водитель такой мрачный, что у меня мурашки по коже. Он не удостоил меня взглядом и не проронил ни слова. Он просто смотрел в боковые зеркала.

Вторая часть – потому что я погружена в свои мысли и все время дергаю за бретельки платья. Это маленькое черное платье, которое мама купила мне в начале лета. Уверена, она не представляла меня в нем для встречи с социопатом.

Я надела красные туфли на каблуках, которые были у меня уже год, но я так и не нашла для них подходящего случая. Мне даже не стоило их упаковывать. Будто я предчувствовала, что они понадобятся в такой момент.

Когда мы наконец приехали по указанному адресу, я расплачиваюсь с водителем и выхожу, не взяв сдачи. Как только он отъезжает, я осматриваю место.

Я замираю. Это не какой-то сомнительный клуб. На самом деле это один из самых богатых районов в центре Лондона. Такое ощущение, будто смотрю на здание прямо из брошюр «Идеальные дома». Квартира в таком месте должна стоить целое состояние, а органы некоторых людей распроданы на черном рынке.

Неужели он здесь живет?

Я покачала головой. Доминик ни за что не дал бы мне свой адрес. В отелях случаются случайные вещи. Как вчера.

Я бросаю последний взгляд на себя. Сегодня я немного подкрасилась. Единственное, что бросается в глаза, – это красная помада, которую Нэнси заставила нанести.

Я поглаживаю свои распущенные волосы в поисках непокорных прядей и проверяю телефон. Уже одиннадцать. Я так опаздываю, и все из-за того, что нарядилась.

Пойдем, Камилла. К новым приключениям.

Я киваю сама себе и прохожу через вращающуюся дверь здания. Холл-приемная впечатляет еще больше, чем снаружи. Белый мрамор сияет под мягким белым светом.

Даже стойка – чистый мрамор. За ней стоит джентльмен в костюме дворецкого и белых перчатках и улыбается, увидев меня. На вид ему не больше сорока, но его волосы совершенно белые.

На его бейджике написано: «Дэвид».

Он говорит с акцентом, напоминающим дикторов BBC:

— Чем могу вам помочь, мисс?

Я роюсь в своей маленькой сумке в поисках карточки и показываю ее мужчине.

— Я здесь, чтобы встретиться с Домиником? — не знаю, почему это прозвучало как вопрос.

Дэвид даже не вздрогнул.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Камилла.

Он кивает.

— Пожалуйста, следуйте за мной.

Необъяснимая яма ревности снова охватывает меня, когда я следую за размеренными шагами Дэвида. Ему не показалось странным, что кто-то приходит к Доминику так поздно, а значит, у последнего всегда были поздние ночные посетители. Например, некоторые безымянные женщины.

Мой характер вспыхивает, когда я стою рядом с Дэвидом, пока он нажимает на кнопки лифта. Мне так хочется уйти, и к черту Доминика.

— Мы ждали вас более тридцати минут назад, мисс.

Я прерываю свою цепочку мыслей.

— Мы?

— Да. — Мужчина не отрывает нейтрального взгляда от лифта. — Доктор Джонсон сказал, что вы прибудете в десять тридцать.

— Доктор Джонсон так уверен в себе, — пробурчала я, стараясь сохранить вежливость. Доминик был так уверен, что я приду.

Я должна отшить его, чтобы он понял, что не все падают к его ногам.

— Прошу прощения? — спрашивает вежливый дворецкий.

— Ничего, — я отмахиваюсь. — Передайте доктору Джонсону, чтобы он оставил свои привычки для женщин, которых сюда приводит.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Женщин? — он хмурит брови. — Ни одна женщина, кроме вас, не посещала резиденцию доктора Джонсона, мисс. На самом деле, это чудо, что он дома. Все свое время он проводит в лаборатории.

У меня перехватывает дыхание, и я почти поддаюсь на уговоры. Почти. Натура Доминика – социопата – меня почти доконала.

— Он велит вам говорить это каждой женщине?

— Нет, мисс, — его тон абсолютно серьезен. — У меня нет причин лгать.

Лифт дзинькает. Мужчина нажимает на кнопку «P», проводит карточкой и приглашает войти.

— Пожалуйста.

Мысль о том, чтобы сбежать, исчезает. Мне интереснее узнать, где живет Доминик. Не могу поверить, что он действительно пригласил меня к себе.

Я вхожу в лифт. Дэвид на секунду задерживает на мне взгляд с нечитаемым выражением лица. Не знаю, почему он напоминает взгляд таксиста. Это испаряется так же быстро, как и появилось. Должно быть, мне все привиделось.

Дэвид кланяется, когда двери закрываются:

— Приятного вечера.

Лифт поднимается все выше и выше, а мое сердце бьется все чаще. Теперь, когда я снова окажусь в одном месте с Домиником, то не могу не вспоминать вчерашний день. Интересно, что он приготовил для меня сегодня.

Лифт дзинькает, и в темноте это звучит призрачно. Я не стала спрашивать у администратора, под каким номером находится квартира Доминика. Я нащупываю карточку, но на ней нет номера. Когда пытаюсь спуститься вниз и спросить Дэвида, двери лифта полностью открываются, открывая квартиру – или, скорее, гостиную с темными диванами.

Это один из тех лифтов, которые открываются прямо в квартиру. Как же мне постучать в таком случае?

Может, Доминик спит? Как он узнает, что я пришла? Дэвид с ним не связывался.

Мой взгляд останавливается на мягком освещении в лаунж-зоне. В ней огромная стеклянная стена с видом на лондонские здания. Как и в отеле.

Сверкающие вдали огни завораживают меня. Они так далеко и в то же время так близко. Вроде как Доминик.

Серьезно? Неужели теперь я буду сравнивать все с этой загадкой?

Когда двери лифта начинают закрываться, я вхожу в квартиру. Возможно, стоит снять каблуки, чтобы не испачкать ковры.

Я все еще обдумываю эту идею, когда позади меня появляется тень. Я готова закричать, но сильная рука останавливает меня. Мое сердцебиение учащается от страха и волнения, а горячее дыхание щекочет уши.

— Ты опоздала. Как мне тебя наказать?

Глава 14

Я задыхаюсь от силы, с которой Доминик держит меня. Что-то в моем теле оживает, как тогда, когда он шлепал меня на столе или трахал лицо.

Это грубое чувство незнакомое.

Страшное.

Захватывающее.

Я не могу нормально думать. Мой разум, кажется, перестает работать рядом с этим мужчиной.

Зажав мне рот рукой, он толкает меня вперед. Я вскрикиваю, падая на диван головой вперед. Мое платье задирается до середины бедер. Прохладный воздух щекочет мою разгоряченную кожу.

Доминик еще не закончил.

Он дергает за молнию так сильно, что я боюсь, как бы он не порвал платье. Он стаскивает ткань с моих рук на пол, и я оказываюсь в черном кружевном белье. На этот раз оно совпадает.

Он стонет, и я пытаюсь посмотреть на него. Он запускает сильную руку в мои волосы, удерживая меня на месте. Я поворачиваю щеку так, чтобы она лежала на прохладной коже. Я глубоко вдыхаю. Это запах Доминика.

Интенсивный.

Экзотический.

Умопомрачительный.

— Я хочу посмотреть на тебя, — простонала я и оперлась на руку. Доминик заводит обе мои руки за спину и хватает их одной сильной рукой. Мое тело падает обратно на диван. Прохладная кожа обхватывает мои запястья.

Мой пульс учащается, и внутри меня зарождается импульс потребности. Он делает это уже второй раз. Почему мне кажется, что я хочу, чтобы он связал меня навсегда?

— Надо было думать об этом, когда пришла поздно, — его властный тон шепчет рядом с моим ухом. Наконец-то я вижу его. Он все еще завязывает кожаный шнурок на моем запястье, и он... только в боксерах.

Putain (с фр. Черт).

Почему он такой сексуальный? Разве у него не должно быть недостатков или чего-то такого, что сделает его более человечным?

Мои бедра сжимаются от желания, когда я вижу его рельефный пресс и татуировку «No Regrets» (прим. пер. «Без сожалений»).

Доминик пахнет сногсшибательным мужским гелем для душа и кожей. Есть также намек на его естественный запах, который не идет на пользу моему и без того разгоряченному телу. Темно-каштановые пряди небрежно падают ему на лоб. Они наполовину влажные, что придает ему грубовато-красивый вид.

Когда он заговорил, его брови нахмурились:

— Я думал, ты не придешь.

— Я тоже так думала.

Зафиксировав мои запястья за спиной, он проводит пальцем по моей нижней губе.

— Почему передумала?

Я задыхаюсь. Трудно подобрать слова, когда он прикасается ко мне.

— Не могла остаться в стороне, — легкомысленно отвечаю я. — Ты используешь на мне какие-то чары?

— Действительно, Камилла?

Я качаю головой – насколько это возможно, пока моя щека лежит на подушке.

Он кивает с нечитаемым выражением лица и встает.

— Тебе лучше быть готовой к тому, что должно произойти.

Я напрягаюсь, чтобы поймать его взгляд.

— Обещания, обещания...

Я не успеваю предупредить, как он стягивает с меня трусы. Я шиплю, когда ткань трется о мою все еще болезненную задницу.

Mon Dieu (с фр. Мой Бог). Он порвал белье.

— Что у тебя за проблема с моим нижним бельем?

— Оно всегда мешает, — его голос звучит рассеянно, когда он опускает руку к моей заднице. Он сжимает одну половинку и массирует другую. Я вдыхаю, испытывая одновременно удовольствие и боль. По его одобрительным звукам я понимаю, что ему нравится то, что он видит.

— Чертовски красиво. — Его поглаживания твердые и успокаивающие, и это вырывает из меня стон. — Я знал, что твоя кожа будет выглядеть великолепно с моими отметинами на ней.

Я не упускаю гордости в его тоне. Ему нравится, что он оставил на мне свои следы. Мне это тоже нравится. Что же это делает со мной?

— Я не могу нормально сидеть со вчерашнего дня, — я хотела захныкать, но вышло задыхаясь.

— Хорошо. Я был занят твоими мыслями, как и ты моими.

Он думал обо мне?

Я не могу это проанализировать. Его рука опускается на мою задницу. Сильно.

— А-а-а-а! — я вскрикиваю, когда жжение пронзает меня до глубины души, а на глаза наворачиваются слезы. Как такое болезненное может быть таким приятным?

— Это тебе за опоздание. — Шлепок. — Ты больше не будешь опаздывать, малышка, м? — Шлепок.

— Нет! — я кричу, а затем заглушаю жаждущий звук кожей. Уверена, что он может почувствовать мое возбуждение, если просто раздвинет мои стиснутые бедра. Мое лоно трепыхается, а соски пульсируют в лифчике.

Всего три шлепка, а я уже так жажду, что чувствую, как напрягся живот. Как будто боль усиливает мое удовольствие.

Доминик возвращается к массажу моей попки, и я стону от боли. Его прикосновения оказывают успокаивающий сюрреалистический эффект.

Другой рукой он вцепляется мне в волосы и оттягивает голову назад, так что я смотрю в его карающие глаза сквозь будто мутное видение.

— Не заглушай свои крики ради меня. Никто не услышит тебя, кроме меня. — Его палец опускается мне между ног, и я хнычу, когда он касается моих чувствительных складок.

Доминик хмыкает:

— И я хочу услышать твои крики, малышка.

Я судорожно киваю, потому что, очевидно, стала немой. Он добавляет еще один палец, и я стону. Он не сводит с меня своих горячих глаз. Эти глубокие карие глаза заставляют меня желать свободного падения во грех. Они заставляют меня делать то, чего, как знает мой мозг, делать не следует.

Доминик продолжает входить и выходить из меня. Я не протяну долго. Я не могу. Я была готова всего к трем шлепкам. Мрачный взгляд его глаз – спусковой крючок для душераздирающего удовольствия.

— Покажи мне свою темноту, детка, — он шепчет мне на ухо. — Падай. Я поймаю тебя.

И я падаю.

Dieu (с фр. Боже).

Я падаю. Я сжимаюсь вокруг его пальцев так сильно, что это разрывает мои внутренности. Я выкрикиваю свое освобождение и падаю. Я просто падаю. Потому что, видимо, доверяю Доминику, поймать меня.

Он отпускает мои волосы, но не убирает руку с дивана. Моя голова опускается на его ладонь, и я тяжело дышу. Мое тело все еще содрогается от последствий сокрушительного оргазма.

Мы смотрим друг на друга: я – с поникшими глазами, Доминик – с жесткими.

Словно уловив мои мысли, Доминик убирает свою руку из-под моей щеки, а другую – изнутри меня. Клянусь, мое нутро сжимается вокруг его пальцев, пытаясь удержать внутри. Он переворачивает меня так быстро, что я вскрикиваю, когда моя горящая задница упирается в прохладную кожу.

Доминик нависает надо мной в мгновение ока. Он дергает за бретельки моего лифчика. Он рвется под его пальцами и падает на меня лоскутами.

— Мне этого не хватало, — он ворчит, хватаясь за обе мои груди, в то время как его сильные бедра обхватывают мою талию. Я стону от боли в сосках под его натиском.

— Прошел едва ли день.

— Долгий, блядь, день, — прохрипел он у вершины соска, прежде чем прикусить его своим горячим, обжигающим ртом. — Ты все равно будешь наказана за то, что ушла вчера.

Я выгибаю спину, пытаясь пошевелить связанными руками. Поза напрягает мои плечи, а задница все еще горит, но болезненное удовольствие от того, что я полностью отдаюсь на милость Доминика, – или от отсутствия таковой – проходит через меня.

Его язык ласкает мой сосок, а пальцы сжимают другой. Всплески удовольствия захлестывают меня. Я бьюсь об него. Тело Доминика прижимается к моему. Я задыхаюсь, когда чувствую, как его твердая плоть упирается мне в живот.

— Дом... — задыхаюсь я.

Он с хлопком отпускает мой сосок, и я оплакиваю потерю. Мои губы приоткрываются, когда я вижу жесткие линии на его лице.

— Заткнись.

Разочарование застревает в глубине моего горла.

— Почему?

— Потому что от твоего голоса мне хочется привязать тебя к себе и никогда не отпускать, Камилла. — Он стягивает трусы-боксеры.

Его кулак обхватывает толстый член, и, как вчера, я не могу отвести взгляд. Предэякулят уже покрывает кончик. Он проводит своей эрекцией по низу моего живота и по моим влажным складкам.

— Посмотри, что со мной делаешь.

— Дом... — Dieu (фр. Боже). Чей это нуждающийся голос?

— Заткнись, Кам, — его голос резкий и болезненный, и я чувствую его каменную твердость у своего входа.

— S’il te plait (с фр. Пожалуйста), Дом, — я умоляюще смотрю ему в глаза. Мое тело покачивается под ним.

— Ты бросаешь мне вызов. Я уничтожаю свои гребаные вызовы, так почему же я не уничтожаю тебя, малышка? Мм-м?

Я сглатываю. Он сомневается в своей природе. Это должно быть хорошо. Или нет. Может быть, когда он поймет, что я не должна давить на него, то сожжет меня.

Только мне все равно.

Это одна ночь, и я хочу ее всем своим существом.

— Почему ты провоцируешь меня, а потом принимаешь все, что я бросаю в твою сторону? — он все еще проводит своей эрекцией вверх и вниз по моим скользким складочкам. Дразнит меня. Сводит меня с ума.

— Je veux tout (с фр. Мне нужно все). — Я хочу от него всего. Я не хочу, чтобы он сдерживался. Когда-либо.

Его сильные руки ложатся по обе стороны от моего лица, лаская мои щеки. Его рот прижимается к моему. Он с силой вонзается в меня одновременно с этим. Я задыхаюсь в его рот, но он глотает это. Его язык открывает рот и проникает внутрь.

Это не поцелуй. Это притязание. Безумие.

Он целует меня с такой свирепостью, которую я никогда не знала. Он поглощает мои стоны, мои крики и мое проклятое дыхание. Он целует меня так, как никогда не целовал раньше и никогда не поцелует снова.

Он садится и притягивает меня к себе на колени так, что мои пульсирующие ягодицы упираются в его бедра. Я вскрикиваю от новой глубины. Его толщина растягивает меня изнутри, разрывая на части.

— Attend (с фр. Подожди)... Дом... — я дышу ему в губы. Я не могу найти в себе силы говорить по-английски.

— Расслабься, — он молвит уголком рта и облизывает мою нижнюю губу. — Доверься мне.

Странно, что я доверяю. Несмотря на то, что знаю, кто он такой, я верю, что он не причинит мне вреда. По крайней мере, не в том смысле, с которым я не согласна.

Доминик возвращается к поцелуям, покачивая бедрами. На этот раз медленнее, словно смакует меня. Я стону, привыкая к его размерам и подавляющей силе.

Его нежная фаза резко обрывается. Он вбивается в меня и набрасывается на мои губы. Он почти не дает мне возможности дышать. У меня голова идет кругом от нехватки воздуха, я чувствую его внутри себя, а его язык вытворяет нечестивые вещи в моем рту.

Он усиливает толчки. Одна его рука сжимает мое бедро, а другая обхватывает мою спину поверх связанных рук, словно, не давая мне рассыпаться.

В каком-то смысле так оно и есть.

— Нравится, когда тебя трахают до потери сознания, малышка? — бормочет он мне в губы.

Я издаю утвердительный звук и бормочу по-французски.

— Что это было, Кам? — он улыбается мне в губы и входит в меня так глубоко, что я задыхаюсь.

— Oui. Oui (с фр. Да. Да)!!!

— Тебе нравится?

Он выходит из меня почти полностью, и прежде чем я успеваю пожаловаться, снова входит в меня. Внутри меня все взрывается.

Я кричу «да». Он шлепает меня по заднице, и я кончаю, прижимаясь к нему всем телом.

Если бы все романтические романы, которые я украла у мамы, были правдой, Доминик последовал бы за мной прямо сейчас.

Но он этого не делает.

Он укладывает меня на спину и перекидывает мои ноги через свои широкие плечи. Он продолжает входить, и входить, и входить.

Его грудь гладкая от пота, а выражение лица – по-звериному дикое. Безумие нарастает. Его рука проскальзывает под мою задницу, и я шиплю, а затем вскрикиваю, когда он шлепает ее. Я настолько чувствительна и неистова, что кончаю снова и снова с криком.

На этот раз Доминик хрипит. Я чувствую эту черноту, но не могу не залюбоваться тем, как вздрагивает его большое тело и как опускаются веки над темными глазами.

Когда он рычит и изливается в меня, я улыбаюсь и отдаюсь темноте.

Он отымел меня.

Буквально.

Образно.

Мне понравилась каждая секунда.

Глава 15

Свежий аромат кофе щекочет мне нос.

Мм-м-м... Мой наркотик.

Я открываю глаза и сажусь, как лунатик – или зомби.

Задницу жжет, и я останавливаюсь.

Fils de pute (с фр. Сукин сын).

Воспоминания о прошлой ночи нахлынули снова. Восхитительная боль между ног заставляет меня кривиться и одновременно улыбаться, как идиотке.

Я переспала с Домиником.

Нет. Вообще-то он трахал меня, пока я не отключилась. Снова. Я просто очень устала, а он слишком интенсивный. Я массирую запястья. Они не покраснели, но воспоминание о том, как они были связаны, вызывает дрожь по позвоночнику.

Я почти не помню, как Доминик развязал меня и понес на своих сильных руках. Странно, как я стала ему доверять.

Папа всегда учил меня не доверять незнакомцам, и я принимала его слова близко к сердцу, но по какой-то причине я не считаю Доминика незнакомцем.

Мой взгляд блуждает по комнате. Она большая и очень минималистичная. Стены оформлены в серых и черных тонах. Большая кровать стоит на высокой архитектурной платформе. Есть две тумбочки и все.

«Все свое время он проводит в лаборатории», — слова Дэвида звучат у меня в голове. Похоже, Доминик использует это место только для того, чтобы переночевать.

Я вижу то, что, как предполагаю, является ванной комнатой. Будет ли у меня время принять душ перед отъездом? Возможно, стоит сначала спросить его.

Аромат кофе так и выманивает меня из сна. Я откидываю покрывало и влезаю в свое черное платье, лежащее на краю кровати. Белья нет. Пещерный человек порвал его.

Я направляюсь в такую же просторную ванную комнату с большим душем. Чищу зубы запасной щеткой, затем умываю лицо.

Тяжелое чувство поселилось в глубине моего желудка, когда я направляюсь к источнику запаха кофе.

Вот и все.

Мое приключение официально завершено. Мы с Домиником подписались на одноразовую акцию.

Теперь мне предстоит спуститься с облаков и разбиться о мир живых.

Кухня, гостиная и столовая объединены в одно большое пространство с видом на огромное стекло... Вчера вечером вид из него казался сказочным, но в утреннем свете это просто еще один пасмурный, хмурый день в Лондоне.

Или, возможно, так можно передать мое настроение.

Я останавливаюсь возле кухонной стойки, когда вижу, как Доминик бросает что-то в кастрюлю. На нем только мешковатые шорты. Вот и все. Его сильные мышцы спины обращены ко мне, а темные волосы взъерошены. Я в растерянности, какой вариант мне больше нравится: шикарный вид доктора или непринужденный.

Он оборачивается, и когда видит меня, его губы приподнимаются в этой душераздирающей улыбке. Прежде чем я успеваю вернуть улыбку, он берет меня под руку и сужает глаза.

Какого черта?

— Если ты не возражаешь, я просто возьму кофе. — Я направляюсь к машине. — Я не могу нормально функционировать без утреннего кофе. Могу упасть на улице или еще что-нибудь.

Я сжимаю губы. Мой способ изобразить спокойствие – это словесная рвота.

Тепло разливается по моей спине, когда позади меня появляется Доминик.

Я крепче сжимаю кофейник. Мое дыхание становится тяжелым, и мне приходится сосредоточиться, чтобы налить кофе в кружку, а не разлить по столу или по себе.

Ого. Кто бы мог подумать, что наливание кофе требует такой концентрации?

— Почему ты одета? Опять, — в его голосе слышно раздражение.

Я поворачиваюсь лицом к нему. Огромная ошибка. Теперь я смотрю на его рельефный пресс, завитки татуировки, щетину на щеке, клочок тонких волос на груди, уходящий ниже... ниже...

Я прочищаю горло и сосредотачиваюсь на его лице.

— Мы закончили, не так ли?

Он кладет руки по обе стороны от меня на стойку, так что я оказываюсь в клетке.

— Кто сказал?

Quoi...? (с фр. Что..?)

— Что ты имеешь в виду?

В его темных глазах плещется злость.

— Я еще не закончил с тобой, малышка.

Клянусь, мое сердце вот-вот выскочит из груди. Тяжесть, возникшая ранее, превращается в дрожь внизу живота.

— Я думала, ты делаешь только одноразовые вещи.

Он ухмыляется.

— Технически это два раза.

— Дом!

Его глаза пылают.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь.

— Я серьезно, — я стараюсь, чтобы это звучало именно так. — Проще, если это будет один раз.

Мои пальцы обводят кружку с кофе. Будет больно, если он позволит мне выйти за дверь, но лучше пострадать сейчас, чем потом. А он причинит мне боль. Социопаты никогда не успокаиваются. Они физически не способны на это.

— Тогда мы сделаем это дважды, — он толкается в меня, в его голосе звучит игривость, смешанная с темнотой. Стойка впивается мне в спину. — Потом три раза, потом, может быть, четыре, пока мы не забудем считать.

Я качаю головой, несмотря на то, что по коже пробегают мурашки.

— Хватит думать. — Его ладони сжимают мою щеку, и кажется, что он заглядывает мне в душу. Так ведь поступает дьявол, верно? — Твоя голова так много работает.

— Я не шлюха, у которой голова не работает, — в моем тоне звучит укор.

— Очевидно, — он искренне улыбается. — Иначе я бы тебя не поцеловал.

— Ты играешь со мной.

— И что, получается?

— Я здесь только на время летних каникул, — пролепетала я. Не знаю, зачем мне это нужно. — Я вернусь во Францию меньше чем через три месяца.

— Тогда оставайся здесь со мной, — он даже не замешкался.

— Что? Нет. Я не могу.

— Почему?

— Потому что у меня есть квартира рядом с моим боссом.

— Думаю, мы должны согласиться, что моя квартира более удобна, чем чердачная комната твоего босса.

— Подожди. Откуда ты это знаешь?

— Неважно, — Доминик прижимается губами к моим. Это быстро и нежно, но заставляет мой разум и сердце работать в ускоренном режиме.

— Останься, — шепчет он мне в губы. Когда я ничего не говорю, он продолжает: — Мое предложение похитить тебя остается в силе.

— Ты не можешь просто шантажировать людей.

Он ухмыляется.

— Конечно могу.

— Что я получу, если останусь? — я использую властный тон.

— Лучшее место?

Я качаю головой.

— Я готовлю вкусный завтрак.

— Заманчиво. — Поскольку я ни черта не умею готовить. Но ему не нужно это знать.

Он наклоняется и кусает мочку моего уха. Я вздрагиваю и подавляю стон. Его горячее дыхание на моей коже посылает по мне шлейф удовольствия.

— Я буду трахать тебя до потери сознания каждый день, пока ты не станешь зависимой. Я буду заполнять эту тугую киску и есть ее до тех пор, пока она не будет помнить только мой язык, мои пальцы и мой член. Я буду опустошать тебя до тех пор, пока ты не станешь умолять меня остановиться. И даже тогда, — его голос понизился до дрожи, — я не остановлюсь.

Oh. Dieu (с фр. О. Боже).

Его пошлые разговоры возбуждают меня до предела.

Я хочу этого.

Когда он отстраняется, я уверена, что он видит, как краснеют мои щеки.

— Это низко, — бормочу я.

Он поднимает плечо.

— Если это даст мне то, чего я хочу...

— Я не соглашалась остаться.

Он притягивает меня к себе за талию.

— Тогда позволь убедить тебя. Уверен, я смогу придумать пару аргументов.

Одной рукой сжимая кружку, я кладу другую ему на плечо. Не уверена, хочу ли притянуть его к себе или оттолкнуть.

Кого я обманываю? Мне было ужасно любопытно узнать о нем еще до того, как он заговорил со мной. А теперь, когда мое любопытство распробовало, насколько силен Доминик, я ни за что не упущу возможность изучить его вблизи и лично.

Это то самое приключение, ради которого я сюда приехала. Остается надеяться, что в процессе я не потеряю себя полностью.

— Останься, Камилла.

— Ты не спросишь, есть ли у меня кто-то во Франции?

Он сужает глаза.

— Есть?

— А что, если есть?

— Я тебя не отдам. Он был достаточным идиотом, чтобы отпустить тебя. — Доминик делает паузу. — Хм. Я не знаю, хочу ли поблагодарить этого ублюдка или убить его. На самом деле, я поблагодарю его, а потом убью на хрен. — Его суровый взгляд падает на меня. — У тебя кто-то есть?

Я сдерживаю ухмылку.

— Нет. И если мы делаем это... — я останавливаюсь, прежде чем сказать «что бы это ни было»: — Тогда тебе тоже лучше никого не иметь.

— Так ты останешься?

— Я посмотрю, сдержишь ли ты свои обещания.

Его беззаботная ухмылка пускает стрелу прямо мне в грудь. Вот оно. Я уверена, что он использует какую-то черную магию.

— О. Я сдержу. Но ты должна перестать падать в обморок на меня. — Он убирает непокорную прядь с моего лба. — Твой пульс и жизненные показатели были в порядке. Ты обычно теряешь сознание после оргазма?

Я прикусываю нижнюю губу и качаю головой.

— Думаю, это потому, что все было так сильно и интенсивно.

«Я никогда в жизни не испытывала такого сильного наслаждения». Последнюю мысль я оставляю при себе, поскольку эго Доминика и так слишком велико.

— В таком случае мне лучше начать убеждать, — он опускает голову, губы нависают над моими, но он не целует меня.

Дразнит.

— Чтобы убедить меня, нужно многое.

— Убеждать – мое мастерство. — Он взваливает меня себе на плечи. Я вскрикиваю, а потом срываюсь на хихиканье, когда он несет меня в спальню.

На какое-то мгновение мы с Домиником были счастливы.

Глава 16

Проходит неделя или около того, и я как в тумане.

Иногда я звоню маме, чтобы она сказала мне, что я действительно сбежала, и она может простить меня, а может и не простить, после возвращения.

Я улыбаюсь покупателю, автоматически киваю и направляюсь в кладовую. Я часто бываю рассеянной на работе. Лучше заботиться о запасах, чем о посетителях.

Оказавшись в небольшом складском помещении, я достаю счет и перепроверяю доставленные товары.

Я кусаю конец ручки, но вместо того, чтобы увидеть полки, заставленные коробками с кофе, переношусь в прошлую ночь, когда Доминик взял меня на кухонной стойке. Это было жестко, грубо и неконтролируемо. Мои бедра в синяках, и мне очень больно, удивлена, что снова не потеряла сознание.

Думаю, я начинаю привыкать к уровню интенсивности Доминика и его невозможной выносливости. Поначалу было тяжело. Я всегда так уставала и хотела спать после каждого умопомрачительного оргазма. Но он приучает мое тело к своему безумию.

А это и есть безумие.

Он был простым любопытством, которое переросло в одержимость, а теперь это сокрушительное приключение. Я просто не могу насытиться им и тем, как работает его мозг.

Каждый раз, засыпая в его объятиях, я не могу отделаться от мысли, что все это выходит за рамки секса и физической связи. Мне нравится не только то, как он овладевает моим телом, но и то, как прижимает меня к себе и зарывается головой в мою макушку.

Это заставляет меня чувствовать то, что я не должна чувствовать.

Когда я на работе, то только и делаю, что считаю часы, чтобы вернуться в квартиру.

Я поднимаю несколько коробок и расставляю их по соответствующим полкам.

Хотя даже если вернусь раньше, его там не будет. Доминик – серьезный, неутомимый трудоголик. Не то чтобы это было неожиданно для гения его уровня.

Мне нравится, когда мы сидим за завтраком или поздним ужином – он делает меня толстой от них – и рассказывает мне о последних изобретениях или новинках в области медицины. Однако он не говорит о своих реальных исследованиях. Это, похоже, является своего рода высшим секретом.

Он также слушает, как я часами рассказываю о своей студенческой жизни. В отличие от многих, Доминик не слушает только для того, чтобы показаться вежливым. Во-первых, ему плевать на вежливость. Это всего лишь маска, которую он надевает при других, но никогда – передо мной. А я люблю его высокомерие и контроль больше, чем напускную вежливость.

Когда я рассказываю о своей жизни и учебе, он пристально наблюдает за мной с ноткой восхищения в темных глазах.

Я рассказала ему о своих родителях. О своей североафриканской части семьи. О нашем маленьком городке. О нашем доме, похожем на особняк, который папа построил в глуши. Временами у меня возникает желание затащить Доминика к себе домой. Хочу, чтобы он увидел, где я выросла.

Когда я в мимолетном разговоре упомянула Пьера, Доминик пришел в ярость и трахнул меня грубее, чем обычно. Он ни капли не сдерживался. Это было слишком восхитительно. Думаю, можно снова упомянуть Пьера. Он не сравнится с Домиником, но я могу использовать свои неудачные отношения с ним, чтобы получить безжалостный, умопомрачительный секс.

Честно говоря, не понимаю, почему он такой собственник и, смею сказать, ревнивец? У него были все его безымянные женщины. Когда я возразила, Доминик сказал, что они были только такими. Безымянными. Но у меня были отношения с Пьером. Он произносил слово «отношения» с таким презрением и постоянно называл его «ребенком». Надо отдать должное Доминику, он может опустить любого, кто ему не нравится.

Доктор Джонсон – идеальный человек, чтобы похвастаться перед любым бывшим. Он обаятельный, привлекательный и так хорошо сложен внешне. Под ним скрывается версия, которую я хочу держать при себе.

Но потом я вспоминаю, что это всего лишь приключение. Однажды вся эта дымка тоже рассеется.

Розоватая голова Нэнси выглядывает от входа в кладовую. Она оглядывается, как будто собирается совершить преступление, прежде чем побежать в мою сторону.

— Я же просила тебя рассказать мне все подробности, девочка!

Я притворяюсь удивленной, проверяя счет.

— О чем?

— О том, как хорош доктор Доминик в постели! — я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, но она поднимает руку. — И не пытайся отрицать это, девочка. Он смотрит на тебя так, будто ты ему принадлежишь – и это чертовски сексуально, между прочим, – так что не может быть, чтобы он не накормил тебя своим волшебным членом. — Она делает паузу, затем шепчет: — Это было волшебно, да? Пожалуйста, скажи, что мои фантазии верны.

У меня что-то сжимается в груди. Ненавижу, когда Нэнси фантазирует о Доминике.

— Возьми свои фантазии и умножь их, потому что он разрушает их во всех отношениях.

— Проклятье. Черт, — ее рот открывается.

Сэм зовет ее, и она снова ругается.

— Мне все еще нужны все грязные подробности.

Я толкаю ее, смеясь.

— Иди или Сэм натравит на тебя берсерка (прим. переводчика – викинг, с ранних лет, посвятивших себя служению Одину – верховному скандинавскому божеству).

— Подробности потом, — она бросает на меня строгий взгляд, прежде чем выйти за дверь.

Я качаю головой. Я ни за что не расскажу ей. Моя история с Домиником – только наша. Я чувствую себя такой защищенной, когда делюсь этим. Нэнси должна потерять свой интерес к Доминику, потому что он мой.

Странно. Я никогда не считала его своим, а теперь считаю. Будь я проклята, если подпущу к нему любую другую женщину.

Звонит мой телефон. Мама.

— Bonjour, ma belle (с фр. Доброе утро, моя красавица), — говорит она своим медовым тоном. Слышен шум волн, разбивающихся о берег. Должно быть, она рядом с утесом. Нам всегда нравилось там гулять.

— Bonjour, Maman (с фр. Доброе утро, мама). Как дела?

— Ты не моя красавица, раз сбежала.

Я закатываю глаза.

— Это только на лето.

Я не знаю, говорю ли это, чтобы напомнить себе или ей. Внезапно я не хочу, чтобы лето заканчивалось. На мой взгляд, оно прошло слишком быстро.

— Et je suis toujours ta belle, Maman (с фр. И я все еще твоя красавица, мама).

— Ты всегда получаешь то, что хочешь, не так ли?

— Не все. Папа все еще сердится? — мой тон осторожен. Он отказывается отвечать на мои звонки.

— Он одумается. Он слишком балует тебя и никогда не думал, что ты от него сбежишь.

— Я не убегаю. У меня каникулы.

— Он так не считает. — Пауза. — Ты же знаешь, что мы лишь сделали то, что должны были, чтобы защитить тебя, верно? Твой отец – военный, он слишком быстро становится подозрительным. У него пессимистичный взгляд на мир.

Я вздыхаю, прислонившись к полкам.

— Я это понимаю. Я воспитывалась в тени вас обоих, но мне нужно выйти из нее. — Я не чувствовала себя по-настоящему живой, пока не попала сюда – и не встретила Доминика.

— Я понимаю, но твоему отцу нужно еще немного времени, ma belle (с фр. Моя красавица). — В ее голосе звучит улыбка. — Итак, все ли хорошо в Лондоне?

— Absolument. T'inquiète (с фр. Абсолютно. Расслабься).

Мама – моя лучшая подруга всю жизнь. Не было ничего, о чем бы я ей не рассказала. Включая всю эту драму с Пьером.

Я раздумывала над тем, чтобы рассказать ей о Доминике, но моя логическая сторона воспротивилась этому. Доминик старше меня на десять лет, и хотя я не вижу этой разницы в возрасте, мама могла бы, а от папы она ничего не скрывает. Он будет здесь через три часа, чтобы забрать меня обратно. Хуже того, папа научил меня читать людей, и он разбирается в этом лучше меня. Если он хоть раз поговорит с Домиником, то поймет его натуру.

Стоит ли говорить, что все пойдет наперекосяк.

— Я рада за тебя, моя Камилла, — теплый голос маман наполняет меня спокойствием. — Не говори отцу, что я с тобой разговариваю. Он думает, что мы оба тебя наказываем.

Я улыбаюсь, когда Уильям, мой коллега, машет мне рукой от двери.

— Послушай, мама. Мне нужно идти. Я поговорю с тобой позже.

—Prends soin, ma belle. Bisous (с фр. Береги себя, моя красавица. Целую).

— Bisous. Bisous (с фр. Целую. Целую).

Как только я повесила трубку, Уилл вошел внутрь. Он старше меня на год или примерно так. У него золотистые светлые волосы, квадратная линия челюсти и мечтательные голубые глаза. Нет нужды говорить, что именно благодаря ему у нас много посетителей-подростков. Они с Нэнси научили меня всему, когда я только пришла.

— Что случилось? — улыбаюсь я.

— Самир попросил меня помочь с коробками. — Он пинает одну, как будто обиделся. — Он говорит, что я привлекаю слишком много внимания. А я не привлекаю!

— Конечно привлекаешь, — я подталкиваю его в бок. — Сэм консервативен, так что делай всё, что хочешь, но за его спиной.

Он поднимает коробки и пихает их в совершенно неприличной манере.

— Думаю, он был не против, пока я не начал флиртовать с его дочерью.

Я смеюсь.

— О, mon Dieu (с фр. О мой Бог). У тебя хватило смелости сделать это?

Он ухмыляется в манере золотого мальчика.

— Она милашка.

— Ух ты. Я удивлена, что он не уволил тебя.

— Я тоже. — Его брови сошлись. — Думаешь, уволит, если узнает, что я с ней целовался?

Я задыхаюсь.

— Ты не делал этого!

— Вроде как делал.

Я похлопываю его по плечу в знак шуточного соболезнования.

— Было приятно знать тебя, Уилл. Я буду плакать на твоих похоронах.

— Не сглазь, — ворчит он. — Мне снятся кошмары о том, как Сэм бежит за мной с гребаным топором!

Мы оба смеемся так сильно, что у меня болит живот, и я сгибаюсь.

Появляется тень Сэма. Уилл подавляет мой смех, зажав мне рот рукой. Его плечи все еще трясутся от смеха, и я изо всех сил стараюсь молчать, но у меня не получается. Я представляю, как Самир бежит за Уиллом с топором, как в фильмах ужасов.

Уилл, должно быть, представляет себе нечто подобное, потому что продолжает фыркать, пытаясь подавить смех.

— Кажется, он ушел. — Он поворачивается, чтобы посмотреть на дверь, и мы оба замираем.

Доминик.

Он стоит у входа, как мрачный жнец.

Bordel (с фр. черт возьми).

Глава 17

Широкие плечи Доминика не позволяют свету проникать внутрь кладовой. Он также мешает мне вдыхать воздух.

Он одет в приталенный темно-коричневый костюм, который подчеркивает его развитую грудь и зловещий взгляд. У меня бы потекли слюнки, если бы не суровый взгляд его глаз. Он выглядит настоящим дьяволом.

После минуты молчаливого запугивания он направляется к нам и легко, слишком легко, оттаскивает Уильяма от меня. Словно мой коллега – мешок с гнилой картошкой.

— Убирайся, — рычит Доминик. Его уничтожающий взгляд оценивает Уильяма так, словно собирается расчленить его и танцевать на его останках.

Я никогда не видела его плечи такими напряженными. Его сильная челюсть подрагивает, а кулак, прижатый к боку, сжимается и разжимается.

Доминик никогда не был жестоким человеком – если не считать извращенного секса. Я никогда не видела, чтобы он был склонен к какому-либо виду насилия. Он предпочитал использовать свой мозг, чтобы манипулировать любым человеком для выполнения его просьбы.

Но этот Доминик? Он выглядит таким неуправляемым, словно готов совершить убийство.

Даже Уилл бросает на него настороженный взгляд, прежде чем обратиться ко мне:

— Камилла? С тобой все будет в порядке?

— А что ты сделаешь? Мм-м? — тон Доминика спокоен, но за ним скрывается бушующий ураган, который снесет все на своем пути.

— Иди, Уилл, — я начинаю направлять его к двери, но останавливаюсь, когда Доминик бросает на меня такой суровый взгляд, что я вздрагиваю.

Oh, Dieu (с фр. Ох, Боже).

Он может быть таким страшным. Его сила проникает мне под кожу, захватывает меня, душит, возбуждает.

В хорошие дни Доминик внушает страх. Разгневанный Доминик смертельно опасен.

Уилл неуверенно кивает и выходит. Я выдыхаю. Я только что спасла его от того, что Доминик собирался с ним сделать.

Я закрываю дверь и встречаюсь взглядом с Домиником.

— Что это было...

Слова застревают у меня в горле, когда Доминик встает передо мной и хлопает рукой по двери рядом с моей головой. Я вздрагиваю, и ненавижу, ненавижу это, но между моих бедер начинается пульсация, просто наблюдая эту его сторону.

— Никаких других людей. — Он спокоен. Слишком спокоен. Это опасно. — Никаких других гребаных людей, Камилла, а? Ты помнишь свое условие?

За то время, что я его знаю, Доминик называл меня полным именем, только когда был зол или раздражен. В данном случае речь идет о версии, наполненной яростью.

— Он коллега, — я стараюсь быть бесстрастной, но мне с трудом удается держать бедра сомкнутыми.

Рука Доминика поднимается и обхватывает мою шею. Она твердая и непреклонная. Паника бурлит в моем горле. Он может задушить меня. Убить меня. Но он этого не делает. Дрожь удовольствия пробегает по моему позвоночнику. Другая его рука обхватывает мою челюсть. Его большой палец прижимается к моей нижней губе, и мне так хочется засосать его.

— Мне все равно, кто он такой. Ты никому не позволяешь прикасаться к себе. Это ясно?

Он не ждет ответа. Он обхватывает мою шею и челюсть, чтобы заставить меня кивнуть.

— Он что-нибудь сделал? — его голос звучит убийственно. Как будто он пойдет и забьет Уилла до смерти, если я скажу «да».

— Нет, — я скривилась. В этом маленьком местечке слишком жарко, и мне слишком нравится безумная реакция Доминика.

Может, его безумие передается мне?

Его большой палец поглаживает мою челюсть, но это не нежность. Это так же жестоко, как и монстр внутри него. Он хрипит, наклоняясь, и прикусывает мою нижнюю губу. Я хнычу, а между ног закипает удовольствие.

— Тебе повезло, чертовски повезло, что он ничего не сделал, Камилла. Я не очень хорошо реагирую на то, что люди прикасаются к тому, что принадлежит мне. — От его горячих слов по моей коже пробегают мурашки. — Ты ведь моя, правда, малышка?

— А ты мой? — спросила я в ответ, задыхаясь.

— Когда я задаю вопрос, ты отвечаешь. Ты не задаешь своих.

— Я не отвечу, пока не ответишь ты мне.

Доминик рычит.

— Камилла.

Я бросаю на него вызывающий взгляд.

Обхватив мою шею рукой, он другой рукой нащупывает пуговицу на моих шортах и стягивает их вместе с нижним бельем с моих ног.

Я задыхаюсь, мои глаза расширяются.

— Я на работе!

Он ухмыляется. Зловеще и чертовски очаровательно.

— Надо было думать об этом до того, как меня разозлила.

— Дом!

— Он прикасался к тебе. — Он снова наклоняется и прикусывает мою нижнюю губу так сильно, что я боюсь, что из нее пойдет кровь. — Он держал свою гребаную руку на этих губах. Эти губы – мои. — Доминик резко обхватывает меня, и его встречает моя гладкость. — Эта киска моя. Каждый дюйм твоей кожи – мой, чтобы трахать, наслаждаться и владеть.

Я хнычу от его прикосновений. Я дрожу и схожу с ума от того, как возбуждают его слова.

Доминик не останавливается. Он занят своим поясом и брюками. Мне ничего не остается, как обхватить его ногами за талию. Я так тяжело дышу, что, кажется, у меня начинается гипервентиляция. Что, если Самир придет? Нэнси? Что, если Уилл приведет кого-нибудь? Я больше никогда не посмотрю им в лицо.

Мои мысли улетучиваются, когда Доминик одним толчком входит в меня.

Oh. Dieu (с фр. Ох. Боже).

Мое горло сжимается. Его крепкая рука на моей шее вызывает чувство клаустрофобии, но при этом странно приятное. Тот факт, что мой босс может заглянуть к нам, заставляет мои ноги дрожать от возбуждения.

Быть с Домиником – все равно что кататься на американских горках, не имея возможности остановиться.

Это опасно.

Он опасен.

Почему мне это так нравится?

Он вонзается в меня сильнее, словно наказывая. Он растягивает меня изнутри. Мои стенки сжимаются вокруг него, как в тисках. Моя спина ударяется о дверь с каждым толчком. Я в смятении. Мои нервные окончания дрожат от возбуждения. Я не могу думать. Я даже не могу нормально дышать. Я могу только чувствовать. Нуждаться. Падать.

— Ты. — Шлепок. — Только. — Шлепок. — Блядь. — Шлепок. — Моя.

Я подавляю крик, кусая его плечо через пиджак. Мои глаза наполняются слезами от интенсивности того, что происходит внутри меня. Я сейчас взорвусь и упаду в обморок или что-то в этом роде. Я так близко, что это разрывает на части.

— Скажи это, — требует Дом, замедляя свои толчки.

— Je suis à toi (с фр. Я принадлежу тебе). — Я дышу ему в рот. Я готова сказать ему все, что угодно, лишь бы он снял боль.

— Скажи это еще раз. — Его толчки ускоряются.

— Я твоя... Твоя... А-а-а... — Яростная волна захватывает меня. Я кричу.

Доминик проглатывает звук своим ртом.

В этот момент мне уже все равно, войдет ли кто-нибудь. Я так довольна и счастлива. Я словно вылетаю из собственной оболочки. Плечи Доминика вздрагивают, прежде чем тепло заполняет мои внутренности.

Одно только ощущение того, как его сильное тело проникает в меня, заставляет меня снова и снова оказываться в этом месте.

Он отпускает мою шею, и она кажется пустой. Я попрошу его сделать это сегодня вечером, пока мои руки связаны. При одной только мысли об этом у меня подергивается киска.

Пылающие глаза Доминика поглотили меня целиком.

— В следующий раз, когда я скажу, что ты моя, ты скажешь это в ответ, или я нагну тебя в любом, блядь, месте и напомню об этом.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать – сама не знаю что, – но Доминик прерывает меня, прижимаясь к моим губам своими.

Поцелуи с ним стали наркотиком.

Он стал наркотиком.

Я так обречена, потому что не хочу выходить из наркотического опьянения.

Два часа спустя, после того как мы отдохнули остаток вечера и поужинали на свежем воздухе, мы с Домиником входим в здание, где находится его квартира.

Сейчас только десять, что очень рано для обычного графика Доминика. Возможно, он будет работать из дома.

Он держит мою руку в своей. Мурашки пробегают по позвоночнику, когда его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони. Эти мелкие жесты выжигают мне мозг.

Иногда, когда он думает, что я сплю, он укрывает меня и просто наблюдает. Когда я просыпаюсь, а он уже на работе, я нахожу записку, что завтрак готов. Когда мы находимся на улице, он держит руку на моей талии, как будто не может перестать прикасаться ко мне.

Временами я думаю, не является ли это частью его стратегии, чтобы заставить меня упасть, а потом рассмеяться мне в лицо. Для него все будет спектаклем. А я останусь с разбитым сердцем.

Из вращающихся дверей выходит женщина, одетая в дорогое платье и большую шляпу. Должно быть, она одна из соседок Доминика, но я никогда ее раньше не видела. Он одаривает ее своей наглой ухмылкой, а она в ответ дарит ему фальшивую улыбку.

Как только она скрылась из виду, я заявляю:

— Ты такой лицемерный. Зачем улыбаться, если не хочешь?

— Я не лицемерю. — Он бесстрастен. Он действительно верит в свои слова.

Я останавливаюсь возле вращающейся двери, и Доминик делает то же самое.

— Без обид, Дом, но это так. Я стараюсь видеть в тебе лучшее, но знаю, что ты из себя представляешь. Не нужно мне врать.

— Я не лгу тебе, малышка. Мне не нужно, когда я с тобой. — Он делает паузу, словно обдумывая свои слова. — Я также не лицемер. Лицемер – это тот, кто лжет себе, что каждый его ужасный поступок – правильный. Они знают, что это неправильно, но пытаются замаскировать это под правильность. Я так не делаю. Я признаю все, что делал и буду делать. Я знаю, что устроен иначе, и использую это в своих интересах. Мне плевать на то, что приемлемо, а что нет, лишь бы получить то, что я хочу.

Социопат. Вот кто такой Доминик. Мне действительно следует перестать быть предвзятой, видя в нем только хорошее.

— Ты используешь свою природу в отношении меня?

Он приподнимает бровь и поглаживает тыльную сторону моей руки.

— Почему бы тебе самой не сказать мне, Кам? Ты ведь умная, правда?

— Я не знаю. Иногда грань размывается.

— Ты думаешь, я причиню тебе боль? — его голос бесстрастен. Абсолютно нейтральный.

— Я знаю, что ты не склонен к насилию.

— Хм-м-м... Я бы не сказал, что совсем не склонен к насилию. Я просто умею подавлять порывы. — Его глаза сужаются с пугающей темнотой. — Если только кто-нибудь снова тебя не тронет. Я не уверен, что смогу подавить себя.

Ух ты. Значит, сегодня он подавлял порыв? Он был близок к тому, чтобы убить Уилла. Что хуже? Не думаю, что он почувствовал бы какие-либо угрызения совести.

Вот с каким человеком я связалась. Так почему же я не убегаю? Я жажду большего от него, как болезненного животного для своей следующей добычи.

Хотя в данном случае добычей являюсь я.

Доминик приподнимает мой подбородок, и я смотрю снизу-вверх на его тьму, вырвавшуюся на свободу и открытую. Когда я рядом, он не пытается скрыть себя.

— Помнишь, я сказал, что понимаю тебя?

Я киваю.

— Ты тоже меня понимаешь, Кам.

У меня дыхание перехватывает в горле. Возможно, это метод дефлорации, то, что он использует, чтобы ослабить интерес к себе, но я верю в это. Все, что меня волнует, – это чтобы он не надевал передо мной маску.

Мы заходим в здание. Дэвид стоит у стойки администратора и кланяется, увидев нас. Доминик кивает, и я прижимаюсь к его плечу.

— Почему ты так делаешь всегда, когда видишь Дэвида? — спрашивает Доминик, как только двери лифта закрываются.

— Он немного странный.

Доминик сужает глаза.

— Он что-то сделал тебе?

— Нет. Просто у меня странное предчувствие, вот и все. — Мне кажется, он смотрит на меня слишком долго, и мне это не нравится. Я решаю сменить тему. Я давно собиралась поговорить об этом, но Доминик всегда держит мое тело словно в тумане. Я не нахожу на это времени.

— Ты не пользуешься презервативами.

Он пожимает плечами.

— Мы оба чисты. Нам не нужен барьер.

— С другими женщинами тебе тоже не нужен был барьер. Я правильно понимаю? — я стараюсь казаться невозмутимой.

Он качает головой.

— Я никогда раньше не занимался сексом без презерватива.

— Почему со мной?

Его указательный палец в задумчивости потирает нижнюю губу.

— В первый раз я так сильно хотел тебя, что даже забыл об этом. После этого я решил, что нам это не нужно.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбаться как идиотка. Постойте. Я никогда не упоминала о том, что мне делали укол.

— Как насчет того, если я забеременею?

— Да будет так. — Его лицо и голос совершенно бесстрастны.

Quoi..? (с фр. Что..?)

Кажется, я не совсем правильно его расслышала, потому что он не против, чтобы я забеременела.

Прежде чем успеваю задать ему вопрос, у него звонит телефон. Доминик достает его. На экране высвечивается имя «Аид». Странное имя. Это что, шутка между друзьями?

Доминик нахмуривает брови, а его челюсть дергается.

— Что это? — осторожно спрашиваю я.

— Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться. — Он выключает телефон и бросает его обратно в карман. Он поворачивается ко мне лицом и улыбается. У меня подгибаются пальцы на ногах. — Более того, раз уж ты ботаник...

— Я не ботаник. — Я хмурюсь. Он называет меня так с тех пор, как увидел все книги, которые я беру в библиотеке.

— Ладно, не ботаник. Не хочешь помочь мне найти несколько занудных книг?

Я заправляю прядь за ухо.

— Я подумаю об этом. — Шучу. Я сделаю это. Я люблю искать информацию.

— У меня есть кое-какие награды.

— Какие?

— Например... — его палец проводит по моей челюсти. — Заставлю тебя кончить столько раз, что завтра ты не сможешь пойти на работу с этим подонком.

Я сглатываю и сдерживаю улыбку.

— Могу я получить предварительный просмотр моего вознаграждения?

Рука Доминика обхватывает мою талию, и он притягивает меня к своей эрекции.

— Дай мне посмотреть, что могу с этим сделать.

Смеясь, я не знаю, почему чувствую на себе злые, недобрые взгляды.

Глава 18

План приведен в действие.

Доминик повеселился по-своему.

Пришло время и мне повеселиться по-своему.

Глава 19

Я чувствую, что он наблюдает за мной.

Если открою глаза, меня целиком поглотит величественное присутствие Доминика. Я подсела на эту легкую харизматическую силу и природное обаяние с тех пор, как встретила его, и время еще не ослабило чары.

Я не открываю глаза.

Мне нужно многое обдумать. Потерявшись в Доминике, я снова отвлекусь. Я была потеряна в нем два месяца.

Целых два месяца.

Каждый день я говорю себе – это в последний раз. Завтра я возьму свой чемодан и вернусь во Францию. Каждый день я нахожу себя в его объятиях, в его постели, в его душе.

В общем, везде, где есть он.

Иногда Доминик смотрит на меня всю ночь. У него есть кресло напротив моей стороны кровати. Он просто сидит там – голый или полуголый.

Когда я впервые об этом узнала, мне стало жутко. Даже если он хочет посмотреть, он мог бы сделать это, находясь со мной в постели.

Но потом я поняла еще одну особенность Доминика: он почти не спит. Если вообще спит. Он сказал, что это вошло в привычку еще со времен его интернатуры.

Иногда, когда он сводит меня с ума от нужды, мне кажется, что я его знаю, но в другое время, как сейчас, я не уверена.

Мое любопытство – моя погибель.

Вот я и здесь. Прямо в его ловушке. Как одна из тех наивных подружек, которые не понимали, что с ними происходит.

Только я знала. Я знаю.

Я нырнула, точно зная, что меня ждет.

Я стала зависима от каждого слоя, который он предлагает.

Да, у него огромный круг друзей, но я чувствую, как он одинок с ними. Он всегда фальшив и только улыбается им.

Именно в этой квартире я увидела настоящего мужчину. Он с энтузиазмом относится к своим исследованиям. Дотошный в повседневной жизни. Чертовски интенсивный во время секса. Я не знаю, чего ожидать от него.

Невозможно думать здраво, когда он наблюдает за мной. Несмотря на то что вокруг моего туловища натянута простыня, между ног уже развивается бурная деятельность. Этот ублюдок приворожил мое тело к себе.

Я вздыхаю и открываю глаза.

Вот он. Король на своем троне. Кресло простое, но сидящий в нем мужчина придает ему десятикратную харизму.

Тусклый свет раннего утра проникает через огромные стеклянные окна. Серый цвет бросает жуткую тень на сильные черты лица Доминика, но я могу различить пронзительный взгляд его карих глаз, обращенный на меня. Он одет в черные шорты. Его твердая грудь расслаблена. Длинные ноги вытянуты перед ним, скрещиваясь в лодыжках. Витки татуировки на боку тянутся к изрезанному животу.

У подбородка образуется шпиль из рук. Оба его локтя опираются на подлокотники кресла.

Его взгляд расчетлив, что означает неприятности. Он никогда и никому не показывает этого выражения, а если и показывает, то лишь на несколько секунд, прежде чем скрыть свою истинную сущность и приступить к манипуляциям.

Его процесс таков: Расчет. Манипуляция. Результат.

Чаще всего внешнему миру виден только результат. Он работает так чертовски быстро, сжигая все шаги, чтобы получить желаемое.

Но в последнее время он постоянно бросает на меня расчетливый взгляд. Я не уверена, теряет ли он бдительность или ему не стоит труда маскироваться рядом со мной.

Глупое сердце надеется на последнее.

Другой вариант: он не может пройти через этап расчетов, когда находится рядом со мной. Я мысленно качаю головой, чтобы не питать больших надежд.

Все это может быть частью его плана, чтобы я ослабила бдительность, и он поглотил меня.

Больше, чем сейчас.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я, все еще сжимая простынь на груди. Если он посмотрит на меня такими сексуальными глазами или, что еще хуже, прикоснется ко мне, наши рты будут заняты не разговорами, а мне отчаянно нужно поговорить с ним. Я сбита с толку, и мне нужно понять, почему, черт возьми, я не прекращаю наши отношения.

Через месяц возобновляется учеба в колледже, и мне придется оправдываться перед родителями за то, что сбежала без их одобрения.

Доминик не двигается, пристально глядя на меня, как будто я все еще сплю. Затем до меня доносится его слегка хрипловатый голос. Прохладный британский акцент всегда заставлял меня быть начеку.

— О чем ты думала?

Он понял, что я не сплю. Неужели он знал и все остальные ночи?

— О многом.

— Например?

— Например... — я замялась, не уверенная, что хочу ступать на эту территорию. Мне ведь нечего терять – разве что быть выгнанной из квартиры.

Возможно, именно поэтому мой язык завязался в узел. При этой мысли мое сердце опускается в темные ямы желудка.

Я не хочу уходить.

— С каких пор ты боишься говорить мне все, что у тебя на уме, Кам?

Раз он использует мое прозвище, значит, хочет быть ближе ко мне.

Fils de pute (с фр. Сукин сын).

Не могу поверить, что я мысленно записываю все эти подробности о нем. С таким же успехом можно написать книгу о Доминике.

— Я не боюсь. Это...

— Почему ты колеблешься? — он опускает руки, его густые брови нахмурились. — Ты не умеешь колебаться. Что случилось, малышка?

— Ты случился, Дом. Тебя не так-то просто понять, если ты не заметил.

Он приподнимает бровь.

— Похоже, у тебя не было проблем, когда ты раскусила меня в том кафе.

— Я не разгадывала тебя. Только наблюдала, — я издаю невеселый смешок. —Даже когда я приблизилась, читать тебя по-прежнему чертовски трудно.

Он делает паузу, и, если мне не показалось, его плечи напрягаются.

— Ты жалеешь об этом?

На этот раз я искренне улыбаюсь и указываю на татуировку на его боку.

— Не жалею.

Я по-прежнему считаю, что Доминик – мое самое большое приключение. Эту историю я бы рассказала своим внукам:

«— Послушайте, дети. Ваша бабушка сбежала в Англию и бросилась в объятия социопата. Ей было так весело с ним, что она не замечала его сущности и концентрировалась только на положительных сторонах. Возможно, ваша бабушка в то время была настолько обведена вокруг пальца, что не понимала, что ее разыгрывают».

Способ рассказать самую тревожную историю несуществующим внукам.

— Могу с уверенностью сказать, что мне потребуются годы, чтобы понять тебя.

Его губы дрогнули в легкой улыбке.

— Хорошо.

— Почему это хорошо?

— Мне нравится быть твоим подопытным. У тебя есть столько лет, сколько ты захочешь, чтобы покопаться во мне своим любопытным носом.

У меня нет лет. Месяц – это все, что я получаю.

Глупая, склонная к самоубийству часть, которая не сможет прожить достаточно долго, чтобы увидеть своих внуков, хочет остаться. Я могу изучать его. Может быть, даже...

Нет. Я отогнала эту мысль так же быстро, как она появилась. Если я пойду по этому пути – остепениться и жить нормальной жизнью, в которую Дом даже не верит, – я окажусь самым большим неудачником в этой игре.

Не знаю, когда начала считать это игрой. Возможно, с того дня, когда он бросил мне вызов, чтобы я отпустила свою темную сторону.

Доминик не из тех, кто проигрывает. Никогда. Но и я тоже. Может, он и старше меня на десять лет, и его мозг меня восхищает, но я никогда не считала себя ниже него.

— Куда ты опять ушла, Камилла? — он раздражен. Некая черта характера Дома? Ему нравится владеть всем моим вниманием, как и каждым сантиметром моей кожи.

— Скажи мне что-нибудь, Дом. — Я сажусь, прижимая простыню к груди. Светлые пряди падают мне на лоб, и я откидываю их назад. — Почему ты пригласил меня на свидание в тот день?

— Ты вроде как нравишься мне.

Мое глупое сердце делает кувырок. Не знаю, шутит он или на самом деле, но поскольку он Доминик, я выбираю первый вариант и качаю головой.

— Я серьезно.

— Я тоже серьезно.

За моей грудной клеткой образуется воздушный шар, и, клянусь, мое сердце вот-вот разорвется.

Ух ты. Полегче, сердце. Мы пытаемся покончить с собой из-за того, что можем нравиться Доминику? Это так недальновидно.

Я сглатываю и продолжаю закрывать свое сердце от игры. Возможно, это один из методов давления Доминика.

— У тебя был скрытый мотив, почему ты пригласил меня на свидание. Какой?

— Почему ты согласилась? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Я слишком любопытна для собственного блага. Ты интригуешь.

— Хм-м-м...

— И? — подталкиваю я.

— «И» что?

— Я сказала тебе о своих причинах. Теперь назови мне свои.

— Ты не должна ожидать, что к тебе будут относиться так же, как ты относишься к другим, малышка.

— Перестань коверкать слова и скажи мне. — Я использую свой властный голос.

— Я отшлепаю тебя за такой тон, — его глаза сверкают. — Ты делаешь это нарочно, не так ли?

Я прочищаю горло.

— Не знаю, о чем ты говоришь. — Я облизываю языком нижнюю губу, и Доминик повторяет это движение. — Скажи мне, и я позволю тебе делать все, что хочешь.

Он хихикает, но это скорее мрачно, чем забавно.

— Я и так делаю с тобой все, что хочу.

Да. Делает. Это был слабый козырь. Я берусь за убийцу.

— Дом... пожалуйста?

Его спокойный взгляд переходит на мое лицо.

— Ты наблюдала за мной.

— Ты привлекаешь внимание. Многие люди наблюдают за тобой. Почему я?

На какое-то время он выглядит задумчивым.

— Ты фыркнула.

— Что?

— Когда я разговаривал со своим другом Джейком, ты фыркнула, проходя мимо.

Я озадаченно смотрю на него. Моя челюсть, наверное, падает на пол.

— Мое фырканье скрепило сделку?

— Ты знала, что я лгу. — Его темные глаза впиваются в мои. Как будто они оголяют меня и собирают заново. — Я заметил, что под этим мешковатым фартуком скрывается привлекательная женщина.

Шарик, который я надула раньше, сжимается от разочарования. Теперь все слишком ясно. Я – вызов для Доминика. Кто-то, кто не ест с руки, как его друзья-снобы или остальные члены общества.

У меня защемило сердце. Ну что ж, он – мое приключение, а я – его вызов. Думаю, мы можем считаться квитами.

Тогда почему слезы грозят пролиться по моим щекам?

Но я ценю его честность. Больше всего в Доминике мне нравится то, что он никогда не притворяется рядом со мной. Он оставляет это для своих фальшивых друзей.

Поскольку я всего лишь вызов, пройдет не так много времени, прежде чем я ему надоем. Шарик взрывается.

Да какая разница? Я все равно уеду через месяц.

— Рада быть остановкой на твоем путешествии с вызовами. — В моих словах больше колкости, чем я хотела.

La vache (с фр. Черт возьми).

Это проявление эмоций, и хищники, вроде Доминика, улавливают это.

Я готовлюсь к удару.

Доминик говорит мрачным зловещим голосом:

— Я же говорил тебе. Я уничтожаю своих соперников. Ты больше, чем вызов, Кам.

— Меня сбросят с Марса? — мой тон дразнящий. — У тебя там есть приспешники Дьявола, которые помогут в моем полном уничтожении?

Он смеется, звук глубокий и искренний.

— Я сказал, что ты мне нравишься, не так ли? Я не уничтожаю тех, кто мне нравится.

Воздушный шар возрождается. Глупое сердце.

— Но я должен был знать, с кем имею дело, и расспрашивал о тебе, — добавляет Доминик с греховной ухмылкой.

— Это называется преследованием.

Он пожимает плечами, как будто ему все равно. На самом деле, я уверена, что это не так. Доминик живет на грани морали. Я даже не уверена, что у него есть мораль. Он бесстыден, и в этом часть его обаяния.

— Я не обвинял тебя в преследовании, когда ты все это время наблюдала за мной, малышка.

Я скрещиваю руки.

— Я не следила за тобой.

— Я тоже. Нам нужно заново дать определение преследованию. Я возражаю против твоего предыдущего обвинения, мисс будущий юрист.

Аргх. Он так хорошо умеет переиначивать слова на свой лад. Я надулась.

— Ты такой социопат, Дом.

— Я не социопат.

— Так говорит каждый социопат на свете.

— На самом деле, я не патологический. — Он выпрямляется еще больше. — Я просто знаю, чего хочу, и добиваюсь этого.

Это точное определение социопата, но я этого не говорю. Сейчас не время спорить. Кажется, Доминик чувствует себя комфортно и настроен на разговор.

Это мой шанс поглубже разобраться в человеке, которому я отдала свое тело, и другие вещи, о которых я не хочу думать.

— Откуда ты знаешь, что не социопат? — спрашиваю я.

— Я не родился таким. Это не в моих генах. Это правда, что я не чувствую боль людей, но и не получаю удовольствия от их несчастий также, — Доминик ухмыляется. — За исключением тебя. Мне нравится мучить твое тело, пока оно не начнет молить об освобождении. Мне нравится, когда ты выкрикиваешь мое имя, а мои следы остаются на твоей фарфоровой коже.

Вспышка удовольствия пробегает у меня между ног. Мне требуется немного времени, чтобы сориентироваться.

— Тебе бы понравилось, если бы мне действительно было больно?

Он качает головой.

— Самое большое удовольствие я получаю от того, что знаю, что тебе это нравится. Твои нуждающиеся звуки сводят меня с ума, малышка.

Я мазохистка в ответ на его садизм. В этом плане мы полностью совместимы. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы подавить улыбку. Затем скрещиваю руки, понимая, что Доминик может использовать это, чтобы отвлечь меня от расспросов.

В отличие от психопатов, социопатами не рождаются. Их делают суровые обстоятельства, в которых они оказались в юности.

Доминик много говорит о своей профессии, но никогда – о своей семье. Сколько бы я его ни расспрашивала. В его квартире нет ни одной семейной фотографии.

Я выбираю безопасный вопрос.

— Но ты часто манипулируешь. Почему ты это делаешь?

Он молчит долгие напряженные секунды.

Я просчитываю варианты, как подтолкнуть его, не давя на него. В Доминике есть одна особенность: когда он чувствует, что на него нападают или давят, он полностью уходит в себя и прекращает любое общение.

Я смягчаю голос и говорю правду:

— Я просто хочу лучше понять тебя.

В его глазах мелькает мрачное удовольствие.

— Почему?

Потому что я по уши в тебе, чертов ублюдок.

— Считай это моим вкладом в развитие человечества, — отвечаю я легким тоном. — Я планирую написать книгу о вскрытии сознания социопата. Эта идея, как ни странно, мне нравится.

Он слегка улыбается.

— Ярлык социопата мне не подходит. Я не импульсивен, не иррационален и не имею жизненного плана. Я просто научился приспосабливаться. — Он делает еще одну паузу. Он использует много пауз в своей речи. Еще один способ запугивания. Манипулирования. Людей беспокоит тишина, и они обычно заполняют ее. Либо они ерзают, либо просто забывают о теме.

А я нет. Я смотрю ему прямо в глаза.

Доминик улыбается так широко, что его идеальная улыбка становится очевидной. Его ямочка появляется только тогда, когда он искренне улыбается. Как будто он рад, что я всегда прохожу его тест на молчание. После еще нескольких секунд тишины, просто чтобы подшутить надо мной, его ухмылка исчезает.

— Я был брошен в детстве. Я жил на улицах как ничтожество, и мне пришлось измениться, чтобы выжить. Если бы этого не сделал, то умер бы.

— Ох.

Я прикусила нижнюю губу, так как в горле образовался ком. Я догадывалась, что у него было какое-то темное прошлое, но никогда не думала, что оно настолько мрачное. Не знаю, почему всегда считала его одним из богатых снобов, с которыми он тусовался. Мне и в голову не приходило, что из ничтожества он превратился в короля их круга.

То, как устроен Доминик, теперь имеет больше смысла. Люди могут стать устрашающими, когда им нужно выжить. Вероятно, он выбрал самую изощренную форму – манипуляцию.

— Я переходил из одной приемной семьи в другую, — его голос звучит совершенно отстраненно, как будто он говорит о третьем лице. — Потом меня усыновила богатая семья. Единственная причина, по которой они взяли меня к себе, заключалась в том, что это хорошо отразилось на их «благотворительном имидже». Со мной обращались так же, как и со всеми остальными. В том доме всегда было холодно, он был наполнен интригами, обманом и ложью. Спустя годы вторая жена моего приемного отца изменила ему с его бухгалтером, они лишили его денег и сбежали. Он умер от сердечного приступа, когда я учился в медицинском колледже. Его наследие для меня ничего не значило. Единственное, что я получил от этой семьи, – привилегированное образование. Когда я был ребенком, все, чего я хотел, – это преподать урок тем ублюдкам, которые оставили меня голодать. Я хотел, чтобы они пожалели о том, что бросили меня, когда увидят, как я добился успеха. А сейчас мне на них наплевать.

Я хочу сглотнуть, но не делаю этого, боясь издать звук. Я не могу даже представить себе его воспитание. Его не хотели видеть настоящие родители и использовали приемные. Неудивительно, что он стал железным человеком. Он никогда не знал любви, и, конечно, не может ее отразить.

— Ты хочешь поговорить об этом? — хрипло спросила я.

— Это так банально, — его голос и лицо замкнуты. — Я думал, мы так не делаем.

— Нет, я делаю это, Дом. — Мне так и хочется его обнять. — Когда людям больно, нормальные люди проявляют сочувствие.

— Ты имеешь в виду жалость.

— Может, хоть раз перестанешь коверкать слова?

Он улыбается, только на этот раз это его полная дерьма ухмылка. Он пытается отгородиться от меня.

Ну, не сегодня.

— То исследование о помощи таким детям, как ты...? — я запнулась. Он как-то упоминал о нем, но я не обратила внимания, потому что считала, что речь идет о снобах. Я никогда не думала, что это имеет отношение к брошенным детям.

Его глаза искрятся чем-то загадочным. Достижение. Он чувствует себя реализованным. Это согревает мою грудь.

— На финальной стадии и скоро начнется.

Одна мысль о том, сколько ада он пережил в детстве, заставляет мое сердце биться о грудную клетку. Мама и папа – мой мир. Может, мне и нужна фаза бунтарства, но я не могу представить себе жизнь без них.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, Дом.

Он бросает на меня раздраженный взгляд.

— Почему ты извиняешься? Извиняться должны только родители, которые меня бросили.

— А ты бы принял их?

— Я бы сказал им, чтобы они шли в нахуй.

— Логично.

Он качнул головой в сторону.

— Если пытаешься разгадать меня до конца, это будет проблемой.

— Почему?

— Потому что я тебе больше не буду интересен.

На этот раз я не могу сдержаться и прыгаю прямо к нему на колени. Простыня падает по обе стороны от меня, так что моя обнаженная грудь оказывается прижатой к его груди. Он издает удивленный звук, но его руки обхватывают мою спину. Мои руки сами обхватывают его шею, а ноги опускаются ему на колени. Я утыкаюсь носом в его ключицу, затем поднимаю на него глаза и шепчу:

— Мне всегда будет интересно с тобой.

Он приподнимает бровь.

— Да?

— Да. Ты мне вроде как нравишься. Может быть, немного.

В его чертах появляется игривость.

— Посмотрим, что я могу сделать, чтобы это стало большим.

— Пытаешься заставить меня влюбиться в тебя или что-то в этом роде? — поддразниваю я.

— Ты должна, — он дразнится в ответ. — Я рекомендую.

Мои пальцы вплетаются в его густые пряди.

— Тогда попробуй убедить меня.

Он усмехается.

— Убеждать – это мое умение.

Доминик наклоняет голову и прижимается своими губами к моим. Все начинается со сладкого смакования, но потом язык Доминика находит мой, и я замираю. Поцелуй глубокий, грубый и страстный одновременно.

Я засыпаю в его объятиях. Мое ухо прислушивается к его успокаивающему сердцебиению.

Засыпая, я чувствую на себе взгляд.

И это не Доминик.

Глава 20

Я просыпаюсь в пустой постели и ощущаю стойкий аромат лосьона после бритья Доминика.

Спать, прижавшись к нему, вошло у меня в привычку с тех пор, как я запрыгнула на него в кресле той ночью, две недели назад. Но он все равно уходит раньше, чем я просыпаюсь. Если бы только я не спала так крепко.

Я разочарованно вздыхаю и сажусь, проверяя телефон. Мама прислала мне сообщение с добрым утром. В это время она занята по хозяйству, иначе я бы ей позвонила.

Папа все еще не разговаривает со мной. Мама говорит, что я такая же упрямая, как и он. Мы всегда были одной командой, и мне больно, что мы не разговариваем. Я вернусь примерно через неделю и налажу с ним отношения.

Надеюсь.

При мысли об отъезде тревожное чувство охватывает мою грудь.

Я отодвигаю простыни.

Сегодня у меня выходной в кофейне, так что я просто уютно устроюсь в постели и почитаю некоторые из своих заданий для юридического университета.

Возможно, я прилетела сюда и привязалась к социопату, который по-прежнему настаивает, что не социопат, но у меня есть мечта, от которой я никогда не откажусь.

Защищать беспомощных людей, которых обманывают, – вот к чему я стремлюсь. Я собираюсь предать их обидчиков земле.

Какое же лицемерие. Моя мечта – бороться с мошенниками, но я связана с манипулятором. Не только его простынями, но и его телом, его изворотливым умом и тем человеком, который скрывается внутри.

Зачем ему понадобилось рассказывать мне о своем тяжелом детстве? Теперь я буду так искренне видеть в нем все самое лучшее.

Что, возможно, и было его планом с самого начала.

Чертов ублюдок.

Я быстро принимаю душ, потому что тело требует кофе. Я не беспокоюсь о том, чтобы надеть одежду. Просто оборачиваю полотенце вокруг тела, позволяю мокрым светлым волосам упасть на плечи и шагаю по коридору.

Не хочу драматизировать, но утренний кофе – как воздух.

Квартира Доминика огромна, но не настолько, чтобы соперничать с особняком, построенным папой. В конце концов, мы говорим о квартире, а не об особняке.

В ней четыре спальни. Одна из них – его кабинет. Я несколько раз пыталась проникнуть туда, но он заперт, и ключ есть только у Дома. Я задавалась вопросом, не хранит ли он там трупы, и однажды принесла ему выпить. Выглядело все как обычный офис. Что немного разочаровало. Мне не нужны были трупы, но я была заинтригована тем, что он создал, когда был наедине с собой. Его мозг настолько завораживающе закручен, уверена, из него выходят невообразимые вещи.

Возможно, это его исследования. Я рада, что он направляет эту разрушительную энергию на что-то хорошее.

Я с визгом останавливаюсь на пороге просторной кухни.

Доминик.

Он в черных трусах-боксерах. Мышцы его спины напрягаются, когда он поворачивается к плите.

Вихри от татуировки «No Regret» (прим. «Без сожалений») расходятся по его спине и плечам. Вся моя тяга к кофе почти сходит на нет.

Доминик вызывает большее привыкание, чем кофе. Ха. Никогда не думала, что какой-то человек может быть важнее моего волшебного кофе.

Что он вообще здесь делает? Он каждое утро выходит на пробежку и обычно сейчас был бы уже в лаборатории.

Не то чтобы я жаловалась. То есть, я вижу все эти мускулы, от которых текут слюни. Жаловаться просто кощунственно.

Я стою и любуюсь его задом. От одного только вида у меня между бедер начинает пульсировать.

Он оборачивается, и когда замечает, что я его разглядываю, на его губах появляется лукавая ухмылка.

— Что? — я притворяюсь безразличной и направляюсь к кофеварке. Он всегда готовит её для меня. — Ты такой сногсшибательный, это несправедливо.

Он на секунду задумывается, посыпая яйца солью.

— Почему несправедливо?

— Такие люди, как ты, не должны получать красивую упаковку. Это помогает быть тем, кто ты есть.

Он потирает нижнюю губу указательным пальцем.

— Может, мы становимся теми, кто мы есть, потому что у нас есть эта упаковка.

Я наливаю кофе в свою кружку, на которой написано «La vie commence après la première tasse de café» (с фр. Жизнь начинается после первой чашки кофе) – это единственная посуда, которую я привезла из Франции. Она старая и немного великовата, но это драгоценный папин подарок с тех пор, как я пристрастилась к кофе.

Я делаю паузу, обдумывая слова Доминика. Так как я не наполнила свой организм кофе, у меня нет настроения шутить раньше времени, поэтому я просто прекращаю.

Доминик, как придурок, ухмыляется, сообщая о своей победе, когда мы садимся друг напротив друга за обеденный стол.

Вокруг нас витают ароматные запахи. С завтраком он постарался на славу сегодня. Джем, мармит (прим. – питательная паста для бутербродов), яйца и даже бекон. Все выглядит аппетитно, но не больше, чем полуголый мужчина, смакующий яичницу. Локоны его всклокоченных темно-каштановых волос падают на лоб. Сегодня он выглядит довольно ручным, если не считать усталости.

Он похож... на самого себя.

Меня охватывает головокружение. Я думала, что нахожусь выше всех подростковых эмоций, но оказалось, что рядом с Домиником мои гормоны ведут себя чертовски громко и требовательно.

Я делаю глоток из своей кружки, чтобы не наброситься на него. Горький черный кофе – самый райский вкус на свете. Я закрываю глаза и тихонько стону.

— Что мне сделать, чтобы стать этим кофе?

Мои глаза распахиваются, и я чуть не выплевываю полный рот кофе.

Доминик с довольным видом наблюдает за мной, доедая яичницу.

Что ж, можно играть вдвоем. Я изображаю насмешливый тон:

— Могущественный Доминик опустится до уровня простого кофе?

— Эй, если ты зависишь от меня и можешь начать свой день только после меня, то я не против.

Мои пальцы крепче сжимают кружку с кофе. Он выглядит невозмутимым, даже расслабленным, но я не уверена, имеет ли он это в виду или просто издевается надо мной, как обычно.

Я не хочу возлагать большие надежды на то, что он их разрушит, поэтому я уклоняюсь.

— Тебе стоит попробовать кофе, он такой вкусный.

— Вы, французы, так помешаны на кофе, что это просто смешно.

— А вы, англичане, так одержимы чаем, что это более чем нелепо, — отвечаю я.

— Вы выпиваете шестьдесят целых и две десятых миллиарда чашек в год. Это безумие.

Он пожимает плечами, как будто это не имеет значения.

— Я не любитель чая.

— Я заметила. Ты аномалия.

Он снова пожимает плечами. Только на этот раз ему определенно все равно.

Я делаю себе сэндвич. Обычно я не ем много по утрам, но Доминик меня балует, и британский мармит мне нравится.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спрашиваю я. — Разве ты не должен работать?

— Я взял выходной.

Это редкость. Я ухмыляюсь, набивая рот сэндвичем. Я уже на половину закончила.

— Это совпадение. У меня тоже сегодня выходной.

— Это не совпадение, Кам.

Ох.

Мои щеки пылают, а в груди начинает расти воздушный шар. Доминик – трудоголик, рабски работающий в своей лаборатории даже в выходные, взял выходной ради меня.

— По какому поводу? — я обгрызаю свой сэндвич, не обращая на него особого внимания.

— Я покажу тебе Лондон. Подумал, что с тех пор, как ты приехала сюда, у тебя не было достойной экскурсии. Раз уж я такой хороший спортсмен, то вызвался быть твоим гидом.

Мое сердце подпрыгивает от волнения, но мне удается скопировать его веселый тон.

— Ты не просто хороший спортсмен, ты просто ангел.

— Да?

— Да. У тебя даже самый яркий нимб во всей Англии. Можешь поверить, я не видела его с тех пор, как была во Франции.

— Я рад, что показал тебе дорогу. Кто знает, что бы случилось, если бы ты не нашла меня?

Я потягиваю кофе, дразнящее настроение улетучивается. Да, кто знает, что бы случилось? Провела бы здесь несколько недель, удовлетворила свою ботаническую англофильскую сторону, а потом вернулась бы во Францию. К этому моменту я бы уже покаялась перед родителями и пила бы свой кофе на вершине холма, уткнувшись носом в книгу.

Сейчас все это кажется невозможным.

Я так запуталась в паутине Доминика, что выбраться будет невозможно.

Он стучит по столу перед моей кружкой.

— Где теперь твои мысли?

— Не очень приятное место, — признаю я.

Я жду, что он надавит и заставит признаться во всех этих спутанных чувствах и мыслях – даже не уверена, что сама их понимаю, – но он молчит. Возможно, тоже не хочет этого слышать. Возможно, ему слишком комфортно в той непринужденной обстановке, в которой мы живем.

Раньше я тоже думала, что мне комфортно.

Теперь уже нет.

Я хочу от него большего и не представляю, как этого добиться.

Выражение лица Доминика невозможно прочесть, когда он указывает на мой недоеденный сэндвич.

— Ты закончила?

— Да. — Я бросаю сэндвич, потеряв всякий аппетит. — Почему?

Он отталкивается от стула и двумя длинными шагами добирается до меня. Одна его рука обхватывает меня за спину, а другая просовывается под ноги. Он поднимает меня на руки с бесконечной легкостью. Я вскрикиваю и задыхаюсь, когда его жадный рот находит мой. Его язык проникает внутрь, и я стону.

Я обхватываю его шею. Мои пальцы впиваются в его волосы, когда я отвечаю на его страсть своей ненасытностью.

Когда Доминик отстраняется, я задыхаюсь. Я так рада, что он держит меня. Мои ноги не выдержали бы.

— Вот почему. — Его темные, сверкающие глаза рассекают мою душу и выставляют ее на всеобщее обозрение с большой надписью: «Под чарами Доминика».

Мне уже все равно.

Он покусывает мочку моего уха, посылая искры удовольствия между моих бедер. Его легкая встрепанность обостряет мое внимание к нему.

В последний раз он сжимает мою щеку и встречается со мной взглядом.

— Я заслуживаю этого за то, что каждый день готовлю тебе завтрак.

— Уверена, мы сможем придумать что-то еще. — Я задыхаюсь, глядя на его губы. — Ведь ты такой великолепный шеф-повар.

Его рот нависает над моим, и прохладное дыхание щекочет мои губы. Он в доли секунды отстраняется от поцелуя, но продолжает чертовски дразнить.

— Чем бы ты меня наградила?

— Все, что захочешь, — пролепетала я, глядя на его губы.

Он наклоняется еще ближе, и я вдыхаю только его кружащий голову аромат, но он все еще не целует меня, черт возьми.

— Что угодно?

Моя голова качается вверх-вниз. Видимо, я больше не в состоянии произносить слова.

Он хмыкает, собираясь что-то сказать, но я прерываю его.

—Oh, la ferme, Dom (с фр. Ох, заткнись, Дом). — Я прижимаюсь губами к его губам. Вскоре мое желание встречается с неконтролируемым желанием Доминика.

Его язык проникает внутрь, и дыхание вырывается из моих легких. У меня поджимаются пальцы на ногах, и меня пронзают волны желания.

Страшно представить, как сильно оживает мое тело в его объятиях. Если я уйду, то не думаю, что смогу пережить эту ломку.

Все еще целуя меня до потери сознания, Доминик несколькими длинными шагами несет меня в спальню. Как только я оказываюсь на кровати, он забирается на меня и с безумной настойчивостью целует, спускаясь по челюсти к мочкам ушей и ключицам. Он сосет и покусывает, сводя с ума.

Мои соски напрягаются и выпирают. Несмотря на то что полотенце мягкое, они почти болят от такого напряжения.

Его пальцы нащупывают край полотенца, и он произносит:

— Давай избавимся от этой отвлекающей штуки.

— Отвлекающей? — с трудом выдавливаю я.

— Я даже не смог нормально позавтракать из-за этого.

Прежде чем я успеваю вникнуть в смысл сказанного, Доминик разрывает полотенце, и я оказываюсь перед ним совершенно голой.

Свирепый голод появляется в его карих глазах, когда обшаривают каждый сантиметр кожи. Мое тело оживает, а внутренняя поверхность бедер пульсирует. Я такая мокрая, что, кажется, он это видит.

Он всегда так на меня действовал. И не только физически. Он постоянно стимулирует мой разум, сердце и тело. С ним не бывает скучных моментов.

Доминик использует полотенце, чтобы примотать мои запястья в изголовье к столбику кровати. Я полностью в его власти. Он раздвигает мои бедра и устраивается между ними.

— Ты чертовски красива, Кам.

От глубокой искренности на его лице в сочетании с моими собственными эмоциями я погибаю. Я склоняю голову, чтобы поймать его губы. Кручу бедрами, чтобы он тоже почувствовал мое желание. Раздается шорох одежды, когда он возится со своими боксерами, а затем его эрекция дразнит мой вход.

— Я хочу отшлепать тебя по заднице, но мне чертовски нужно быть внутри тебя, малышка.

Он входит в меня одним восхитительным, глубоким рывком. Я кричу ему в рот и держусь за столбик кровати.

Поскольку я уже готова, Доминик не дает времени на адаптацию. Он находит свой ритм в один миг. Он вбивается в меня так грубо и жестоко, как нам обоим нравится. Как оба жаждем этого. Матрас и наши тела смещаются от интенсивности каждого толчка.

Это дико, необузданно и так неконтролируемо. И я так близка к краю. Это безумие, насколько он соответствует моим безумным сексуальным предпочтениям, которые открыла для себя только с ним.

Он выходит из меня, почти полностью, а затем снова входит. За моими веками вспыхивают звезды. Голова запрокидывается назад в беззвучном крике. Я издаю беспомощные звуки, похожие на стоны и хныканье, но более насыщенные.

— Тебе это нравится, Кам? — он ворчит.

Я судорожно киваю. Я так, так близко.

Он обхватывает рукой мое горло и снова вонзается. На этот раз я рассыпаюсь вокруг него. Дрожь проходит по моему телу, когда я разрываюсь на части. Доминик делает еще несколько толчков, прежде чем разразиться проклятиями. Мышцы его спины напрягаются. Он рычит, когда тепло заполняет мои внутренности.

Мы лежим так, а он все еще глубоко во мне. Наше тяжелое дыхание – единственный звук в комнате.

Доминик снимает с меня путы и гладит запястья с внутренней стороны, хотя полотенце мягкое.

Я чувствую себя такой довольной и в дурацком дофаминовом ореоле. Может быть, именно поэтому говорю:

— Кажется, я в тебя влюбляюсь.

И тут я паникую. В мой мозг, которым Доминик тщательно манипулирует, возвращается здравый смысл. Я собираюсь опровергнуть свои слова. Стану защищаться. Скажу, что это все из-за сексуальных чар.

У меня нет шанса.

Доминик переворачивает нас так, что он оказывается на спине, а я – сверху. Он с жаром говорит мне на ухо:

— Не возвращайся во Францию. Останься со мной.

Глава 21

— Устроить ему засаду. Сейчас.

Доминику пора подчиниться.

Глава 22

Верный своему слову, Доминик возит меня по всему Лондону.

Мы гуляем в Гайд-парке и даже едим мороженое – или я ем. Доминик просто наблюдает за этим, качая головой, как самый настоящий террорист мороженого. Кто ненавидит мороженое?

Доминик, очевидно, придурок.

Мы все время гуляем и разговариваем, как обычная пара. Он даже обнимает меня за талию все это время. Нет нужды говорить, что таю больше, чем рожок мороженого в жару в Англии.

К обеду подошвы моих ног просят избавить их от страданий, а футболка прилипает к спине от пота. Я вздыхаю от облегчения, когда мы заходим в ресторан с кондиционером, чтобы пообедать.

Несколько посетителей говорят:

— Немного жарковато. — Это преуменьшение века, но так уж устроены британцы.

Где же лондонские дождливые дни, когда они так нужны?

Мы с Домиником сидим сзади. Здесь темнее и уютнее. Людей тоже нет. Идеально.

Пока мы пьем прохладительные напитки, я продолжаю и продолжаю рассказывать Доминику о местах, которые все еще хочу посетить. Биг-Бен, Дворец и многое другое. Я посетила их на первой неделе прибытия сюда, но все становится особенным, когда он рядом со мной. Я рассказала ему о своих англофильских наклонностях и страсти к английской литературе. Единственная реакция Дома?

— Ты такой ботаник.

Ну, он такой социопат. Но он улыбнулся, когда назвал меня ботаником, и я улыбнулась в ответ, назвав его социопатом.

Официант, пришедший нас обслуживать, крупный и высокий, с аккуратной прической. Он громоздкий и кажется прямо из армии. Не знаю почему, но он не похож на официанта. Как будто видела его раньше, но где?

После того как официант принимает наш заказ и уходит, Доминик отпивает из своего стакана. Он одет в белую рубашку на пуговицах и темные брюки. Ткань натянута на его худых мышцах плеч, и я вспоминаю, как цеплялась за них, когда он разносил мой мир на куски в душе.

В горле пересохло, и я сделала еще один глоток воды. Будь проклято совершенство, которым является Дом. Неужели он не может быть менее съедобным или что-то в этом роде? Я всерьез подумываю о том, чтобы наброситься на него в туалете.

Ух ты. Сбавьте обороты, гормоны.

— Есть что-то интересное в официанте? — спрашивает он неторопливо, почти беззаботным тоном, но я чувствую, как он напрягается.

Я притворяюсь, что ничего не знаю. Он, конечно же, использует свои манипулятивные приемы.

— Красавчик-официант?

Он сужает глаза, но вскоре скрывает это.

— Этот самый.

Я перебираю приборы на столе и говорю невинным тоном:

— Он был красив, тебе не кажется?

Доминик даже не пытается скрыть свой гнев. В его напряженных карих глазах клубится тьма. В хорошие дни Доминик внушает страх, но этот взбешенный Доминик – плохая новость. Он всегда был собственником, так что я играю с огнем.

Что еще хуже? Мне это нравится.

Мне нравится все, что связано с насыщенностью Доминика и тем, как он далек от нормальности. Это как ежедневная захватывающая поездка.

Он – безумие, а я устала быть здравомыслящей.

Его взгляд сверкает жутким блеском.

— Хочешь пошалить с красавчиком-официантом, Камилла? Хм-м?

Это по-королевски взбешенный человек. Хочется продолжать давить на его кнопки, но я не сомневаюсь, что он повалит меня на колени и отшлепает прилюдно.

Я смягчаю голос:

— Нет. Ты и так меня выматываешь.

Его губы дрогнули в легкой улыбке.

— Умный ответ.

— Хм-м-м, — поддразниваю я. — Никогда не думала, что социопаты могут быть такими ревнивыми.

— Я не ревную. Ревность – это когда у тебя чего-то нет. Ты уже моя. — Его глаза темнеют, как будто он бросает мне вызов. — Не так ли, малышка?

— Я подумаю об этом, — притворяюсь невинной.

Он рычит.

— Я отшлепаю тебя по попке за это, а потом не позволю кончить, как бы ты ни умоляла.

— Беру свои слова обратно. Я твоя, — мой тон становится умоляющим. Он действительно становится дьяволом, когда решает помучить меня. — Забери свое наказание обратно.

Он ухмыляется:

— Я подумаю об этом.

Я смеюсь.

— Боже. Интересно, каким был бы мой первый раз, если бы Пьер обладал хотя бы толикой твоего доминирования.

Доминик вертит в руках стакан с водой, и я чувствую, как его настроение темнеет, образуя вокруг нас толстый слой.

— Не сравнивай меня с тем мальчишкой.

— Он не был таким уж ребенком.

— Если он отпустил тебя и не дал того, что тебе нужно, значит, он чертов ребенок.

— Ты злой.

— Я реалист, и тебе это во мне нравится, — говорит Доминик совершенно искренне.

Мне многое в нем нравится, но ему не обязательно это знать.

— Ты любила его? — его голос нейтрален, но я чувствую, как он напряжен.

— Я думала, что любила. Теперь думаю, что заблуждалась.

Я была привязана к Пьеру. Любовь гораздо сильнее и всепоглощающая. Мои чувства к Доминику одновременно пугают и придают сил. Я свободно падаю и никогда не достигну дна. Я не хочу достигать дна. Пьер был безопасным, и я думала, что, возможно, безопасности достаточно.

Но это не так.

Не знаю, потому ли, что мой отец – сильный человек, но меня привлекают властные, контролирующие мужчины.

Доминик – именно такой и даже больше.

Его тьма говорит с моей. Моя связь с ним не ограничивается его безумными прикосновениями к моей коже. Она глубже, сильнее и не поддается контролю.

Доминик выглядит довольным, даже счастливым, и я горжусь тем, что это стало причиной.

— С сегодняшнего дня не упоминай при мне этого парня, иначе я найду его и убью.

— Ты ревнуешь.

— Нет. Просто мне чертовски не нравится, что у него была ты.

Что, в общем-то, и есть ревность. Я сдерживаю ухмылку и осушаю свой бокал. Затем смотрю на дату на экране телевизора и хмурюсь. Стоп. Уже прошла половина августа? Мысленно подсчитываю, когда в последний раз делала противозачаточный укол.

Горло перехватывает, а желудок скручивает в узел.

С момента последнего укола прошло больше тринадцати недель. Я нахожусь в серой зоне, и Доминик кончает в меня все это чертово время.

— В чем дело? — спрашивает Доминик, похоже, заметив мое волнение.

— Мне нужно обновить укол, — слова вылетают из моего рта быстрой чередой. — У меня прошла тридцатая неделя. Не могу поверить, что забыла об этом!

Он кивает.

— Хорошо.

— Хорошо? — спрашиваю я, озадаченная. — Я могла бы сейчас носить твоего чертового ребенка, а ты предлагаешь только «хорошо»?

Он наклоняется ко мне, и между его бровей появляется легкая складка.

— И что?

— И что?! — я повышаю голос, жар заливает мои щеки. Почему, черт возьми, он так беспечно относится к этому? — Я не могу иметь от тебя ребенка!

Его лицо застывает. Тишина опускается между нами, как бомба. Остается только болтовня в ресторане. Доминик медленно откидывается назад, его голос становится каменно-холодным.

— Рождение отпрыска социопата было бы трагедией.

В груди защемило. Я была такой жестокой.

Bordel (с фр. Дерьмо).

Я слишком остро реагирую. Возможно, никакого ребенка и нет. Я смягчаю свой тон, несмотря на панику, все еще скрывающуюся внутри меня.

— Дело не в том, что я не хочу от тебя детей. Просто дети – огромная ответственность.

Похоже, мое заявление его утешило, но Доминик выглядит задумчивым, потирая нижнюю губу.

— Ты самый решительный человек из всех, кого я знаю, Кам. Уверен, что если ты на что-то решишься, то сможешь этого добиться. Если будет ребенок, я никогда не оставлю тебя одну. Я не боюсь ответственности. Если у меня будет ребенок, я не откажусь от своего права быть отцом. Я никогда не стану таким, как родители, бросившие меня.

У меня подгибаются пальцы на ногах и учащается сердцебиение. Я никогда не представляла Доминика в роли родителя, но после того, что он рассказал мне той ночью, я вижу его в другом свете.

Он не хочет повторять то, что сделали с ним родители. Это ранило его до такой степени, что он отвернулся от всего человечества.

Но он никогда не поворачивался ко мне спиной.

Я уверена, что и не отвернется, если у нас будет ребенок.

В голове мелькнула мысль. Сильные руки Доминика, обнимающие меня сзади, когда мы впервые встречаемся с нашим малышом. Он улыбается, счастлив быть отцом, и ребенок улыбается в ответ.

— Ты всегда можешь сделать аборт, если не хочешь этого.

Моя глупая мечта разбивается вдребезги. Я задыхаюсь, положив в защитном жесте руку на живот, словно ощущая своего несуществующего ребенка.

— Я бы никогда не убила свою плоть и кровь.

Доминик слегка улыбается.

— Даже если это разрушит твое будущее?

— Не разрушит. Многие матери учатся и воспитывают своих детей. Это будет трудно, но я справлюсь.

— Я уверен.

— Только будь осторожен, когда твоя будущая жена-сноб спросит, почему ты посылаешь чеки во Францию.

Его глаза сверкнули озорством.

— Правда?

Моя грудь напряглась. От одной мысли о том, что в его постели будет спать другая женщина, которую он свяжет, накажет и оттрахает до потери сознания, у меня закипает кровь.

Она будет есть завтрак, который он готовит, и ежедневно вступать с ним в перепалки.

Я ненавижу его будущую жену. Она такая сука.

Я подавляю ревность и продолжаю дразнящим тоном:

— Ну да. Я имею в виду, что к тому времени у меня будет муж французский адвокат, но я расскажу ему о своей незапланированной беременности. Ошибка молодости и все такое. Он настолько щедр, что воспитал бы моего ребенка как своего собственного.

— Или... — Доминик замолкает, делает паузу, словно поддразнивая, а затем говорит: — Не будет никакой снобистской жены и уж точно никакого гребаного мужа французского адвоката, потому что ты будешь моей женой, и нашего ребенка будем воспитывать мы оба.

Если бы я что-нибудь пила, то уже захлебнулась бы. Официант возвращается с моей пастой и стейком Доминика. Мы оба молчим, но Доминик смотрит на меня с вызовом. Как будто он жаждет, чтобы я ему противостояла.

Я вспоминаю, что он сказал мне сегодня утром.

Не возвращайся во Францию. Останься со мной.

Я проигнорировала это, потому что подумала, будто это уловка послесексуального допамина. Но я была серьезна, произнеся, что влюбляюсь в него, так что, возможно, он тоже имел в виду то, что сказал?

В конце концов, он сейчас говорит о чертовом браке из-за гипотетического ребенка.

Меня охватывает головокружение. Этот воздушный шар растет в моем сердце, пока я почти не лопаюсь от счастья.

Как только официант удаляется, я ставлю оба локтя на стол и наклоняюсь ближе, пока мое лицо не оказывается всего в нескольких дюймах от лица Доминика. Я не настолько наивна, чтобы думать, что запугаю его, но мне нужно быть как можно ближе, чтобы прочитать изменения в его глазах. На таком расстоянии он вполне съедобен. Его опьяняющий запах после бритья кружит голову и разжигает потребность до глубины души. Эти губы манят меня в грех.

Я отрываю взгляд от его рта и сосредотачиваюсь на его глазах.

— Ты говорил серьезно?

— Когда я лгал?

— Ох, дай посчитать, — я притворяюсь задумчивой. — Доступ закрыт. Слишком много, чтобы считать.

— Когда я тебе лгал?

Я делаю паузу. Нет. Доминик всегда был честен.

— Может, и так. Откуда мне знать?

Он поднимает плечо, затем ухмыляется:

— Учитывая, что в твоей утробе растет мой ребенок и все такое, ты должна мне хоть в какой-то степени доверять, тебе так не кажется?

— Дом! Ты серьезно или просто играешь?

Он сокращает расстояние и прижимается губами к моим.

— Совершенно серьезно, Кам.

Я отшатываюсь назад и падаю на сиденье.

Он серьезен.

В нем нет ни озорства, ни расчета. Он хочет, чтобы я осталась. Мое сердце словно отращивает крылья и рвется навстречу палящему солнцу.

Я уже думала, что слишком глубоко вляпалась в этого мужчину, но, черт возьми, кажется, я действительно влюблена в него. Я уже вижу, как наша малышка – потому что у меня точно будет девочка – бегает и прыгает вокруг, а Дом охает и берет ее на руки. Я буду ждать их со множеством поцелуев и...

Образ рассыпается.

— Я не могу остаться, — говорю я с таким напором, что у Доминика сжимается челюсть. Тогда я быстро выпаливаю: — Мне нужно учиться. Я не могу и не хочу отказываться от своей мечты и просто быть мамой твоего малыша, пока ты будешь сексуальным доктором, исследователем и обладателем всех возможных чертовых титулов. Через десять лет ты можешь стать министром здравоохранения. Черт. Ты можешь даже стремиться стать премьер-министром.

— Я никогда не хотел, чтобы ты бросала учебу. Тот, кто это предлагает, – абсолютный ублюдок с комплексом неполноценности. — Он режет свой стейк, но не подносит кусок мяса ко рту. — Как твой французский адвокат.

— Эй! Я бы встретила французского адвоката в университете. Он бы меня подбадривал.

— Пока не поймет, что ты намного умнее его, и у него не разовьется комплекс неполноценности. Он начнет изменять тебе с глупой блондинкой, чтобы подпитать свое мужское эго. В конце концов, ты узнаешь об этом, и твоя гордость не позволит остаться с ним. Ты бросишь этого жалкого ублюдка в одно мгновение. — Доминик спокоен, как будто весь этот сценарий – реальность. Уверена, так он хочет вычеркнуть из моей памяти идею о французском адвокате.

— Так что я экономлю твое время и стресс. Я бы никогда не попросил тебя выбирать между твоей мечтой и мной. — Он встречает мой взгляд. — Ты можешь получить и то, и другое.

Мои губы раздвигаются.

— Как?

— Учись здесь. У нас в Англии блестящие юридические вузы.

Я обдумываю слова Доминика. Ароматный запах пасты манит меня, и я погружаюсь в него. Это божественно. Я и не думала, что так проголодалась. Есть какой-то странный привкус. Не уверена, соус это или что-то другое. Возможно, особая приправа этого ресторана.

Если подумать, то обнаружила похожий вкус в некоторых блюдах, которые заказываю на вынос, когда Доминика нет дома.

Набирая в рот пасту, я качаю головой:

— Я люблю Англию, но меня не интересует британское право. Я хочу быть полезной для своей страны.

— Ботаник и патриот. Восхитительно, — его тон отстраненный. Я уверена, что он не находит ничего из этого достойным восхищения.

Я прекращаю есть. Голова кружится, как будто я выпила алкоголь. Странно. Я сосредотачиваюсь на Доминике.

— Я не могу бросить родителей. Я могу быть бунтаркой, но это должно быть только на лето, — я вздыхаю. — Я скучаю по ним и по своему месту для чтения на вершине холма. Тебе стоит приехать и посмотреть на него. Вид великолепный.

Доминик не спеша пережевывает кусок мяса и кажется самым спокойным человеком на свете, но его плечи напрягаются.

— Рад быть хорошим мимолётным увлечением, Камилла.

Ненавижу, когда он так меня называет. Как будто возводит между нами стену.

Я протягиваю руку и сжимаю его теплую ладонь.

— Ты не интрижка. Это началось так, но ты сразу же поднялся.

Его взгляд устремляется в мою сторону.

— Да?

— Да. Ты такой ублюдок, который отказывается следовать правилам интрижки.

Его губы подрагивают.

— Правила никогда не были моей фишкой.

— Ясно. — Я погладила тыльную сторону его руки большим пальцем. — Я говорила об этом раньше. Я влюблена в тебя. Я хочу посмотреть, к чему это приведет. Мы будем в разных странах, но, возможно...

Он убирает свою руку из-под моей.

— Я не буду делать это на расстоянии. Мы слишком физически близки для этого.

Мое горло сжимается при мысли о том, что не смогу прикасаться к нему, когда захочу. Это пытка.

— Дашь мне время подумать об этом? — спрашиваю я. Должна быть какая-то золотая середина во всем этом.

Определенно.

Надеюсь.

Доминик делает паузу, чтобы раздразнить меня или подумать, понятия не имею.

— Я не из тех, кто ждет.

— Попробуй для меня. — Я снова беру его руку в свою, поднимаю и целую ладонь. — Пожалуйста.

— Если я буду ждать, ответ будет благоприятным для меня?

— Ты не всегда можешь получить то, что хочешь, Дом.

— Конечно могу. Я буду ждать, только если ответ будет положительным.

— Перестань быть таким сложным и просто постарайся быть терпеливым.

— Смотря что. Ответ будет «да», верно?

— Дом!

— Вместо того чтобы ждать... — он прерывается, его голос темнеет одновременно с игривостью и серьезностью. — Я женюсь на тебе, прикую к своей постели, буду трахать и засуну в тебя как можно больше детей. Ты будешь связана со мной навечно, и ни о каких гипотетических гребаных мужьях не может быть и речи.

Моя челюсть едва не падает на пол. Я хочу этого.

Почему, черт возьми, я так сильно этого хочу? Я едва сдерживаюсь, чтобы не прижаться к его коленям и не умолять о той картине, которую он нарисовал в моей голове.

Когда я теряю дар речи, Доминик протяжно и глубоко вздыхает.

— Думаю, я могу попытаться быть терпеливым.

— Merci (с фр. Спасибо)! — я визжу, наклоняюсь и целую его долго и грубо. Меня не волнуют посторонние. Тот факт, что Доминик ждет моего ответа, заставляет счастье бурлить во мне.

Когда я отрываюсь, он смотрит на меня с игривым, но ласковым блеском. Я снова погружаюсь в пасту с новым аппетитом.

— Если кто-то увидит тебя, то может подумать, что ты ешь за двоих.

Я закатываю глаза.

— Дом!

— Что? Я сейчас молюсь, чтобы ты забеременела, тогда мне не придется долго терпеть.

— Ты теперь молишься?

— Эй, если это удержит тебя здесь, я пойду в каждую церковь, мечеть и храм и встану на колени.

— Ух ты, да это просто дьявольское намерение.

— Дьявол? Какой дьявол? — он смотрит вокруг с притворной невинностью. — Ты сказала, что я ангел с самым ярким нимбом, помнишь?

Моя голова откидывается назад со смехом. Мне нравится наше легкое подшучивание друг над другом. Не думаю, что смогу забыть об этом.

В моей голове уже проносятся картинки, как я буду делать это каждый день. С Домиником будет нелегко жить. Он сложный. Его ум устроен по-другому. Он всегда будет пытаться выкрутиться. Но мне нравится в нем все это и даже больше.

Папа говорил, что моя любовь к острым углам может привести меня к гибели, но с Домиником я готова рискнуть. Я никогда не любила нормальных, а этот мужчина настолько далек от нормальности, насколько это возможно.

Я уже собираюсь ответить что-то умное, как вдруг темнота окутывает мое зрение. Я моргаю, но чернота не уходит. В ушах раздается протяжный гул. Мое тело содрогается, и Доминик становится неясным.

— Кам!

Сильные руки окружают меня, но я падаю. Я не чувствую ни ног, ни рук, но я падаю.

Вниз.

Вниз.

Вниз...

— Дом... я не чувствую себя так... г-хорошо... — Даже слова звучат невнятно, как будто у меня нарушена речь.

Официант, который был раньше, наблюдает за мной с легкой ухмылкой. Я узнаю его. Таксист, от которого у меня мурашки побежали по коже, когда в первый раз пришла в квартиру Доминика.

Я пытаюсь покрепче сжать бицепс Доминика, сказать ему, чтобы он бежал, но у меня не получается.

Мир становится черным.

Глава 23

К этому моменту вы, возможно, задаетесь вопросом: кто такой, черт возьми, Аид? И что случилось с той прекрасной француженкой, которая заставляет Доминика Джонсона сходить с ума?

Всему свое время.

А теперь присаживайтесь и слушайте внимательно, потому что это будет важно.

Есть старая поговорка: каждой истории нужен старый добрый злодей. Вы могли бы подумать, что Доминик Джонсон и есть злодей этой истории. В конце концов, он злобный, манипулирующий и лжец.

Он должен был остаться таким, но где-то напортачил.

В частности, с тех пор, как в его жизни появилась эта девушка, которая сейчас лежит без сознания на стуле. Я не могу допустить, чтобы он отвлекся от игры.

Я начинаю прибыльный бизнес, который принесет мне и моим инвесторам чертову уйму денег. Как и любой бизнесмен, я набрал лучших, чтобы они стали основателями моей компании «Яма».

Джонсон – один из лучших. Более того, он гений. Стресс, тревога и сомнения не пугают его.

Всего за несколько лет он прошел через три версии препарата, который мне нужен в формуле стартапа моего бизнеса. Я вложил деньги в его исследования, которые изначально были направлены на борьбу с иммунитетом брошенных детей.

Что-то, к чему он может иметь отношение. Поначалу я согласился с его доводами. Пока он считает меня благодетелем, это устраивает нас обоих.

Тип «Альфа», первая версия препарата, который Джонсон любит называть лекарством, убила всех мышей. Тип «Бета» имел серьезные побочные эффекты, и поэтому Джонсон отказался испытывать его на людях. Теперь есть тип «Омега», который Джонсон должен испытать на перспективных испытуемых, отобранных мной для этого проекта.

Пятьдесят детей. Их возраст варьируется от семи до двенадцати лет. Бездомные. Брошенные. Нежеланные. Выброшенные. Уличные беспризорники. Люди называют это похищением, но я спас их от жалкой жизни. Я дал им дом. Теплую еду и постель. Они станут основой моей компании убийц.

В подпольном мире верность – это все. Мне не нужны простые киллеры, наемники или бывшие военные. Я хочу, чтобы дети были воспитаны и закалены так, как мне нравится. Тип «Омега» усилит их способности и сохранит их верность мне.

Вот почему мы здесь.

Я должен убедиться, что этот чертов доктор выполнит свою часть сделки.

Я иду туда, где Джонсон проверяет пульс своей француженки и кричит, чтобы вызвали скорую.

Но никого нет.

Я убедился, что ресторан опустел, прежде чем войти.

Джонсон поднимает голову и замирает, увидев меня. Он медленно выпрямляется и закрывает девушку от моего взгляда, как будто это ее спасет.

Если я захочу, чтобы она умерла, ничто не поможет ей выжить.

У него был такой большой потенциал, чтобы стать таким же, как я, но он позволил себе слабость.

Убийство ее не принесет результата. А вот использование его чувств к ней – да.

Я следил за ней с тех пор, как почувствовал его интерес к ней и понял, что она станет удобной.

А я всегда делаю выгодные вложения.

Слабость – наша погибель. Я ушел из семьи и сменил имя, чтобы никто меня не узнал. Тот человек из прошлого был слабаком.

Фениксы восстают из пепла. Или, в моем случае, дьявол.

Родился Аид, а Аид не остановится ни перед чем ради власти. Я строю свою собственную подпольную империю, которая начинается с «Ямы».

«Яма» опирается на Тип «Омеги» Джонсона.

Я не только заставлю его испытать наркотик на подопытных, но и заставлю продолжить исследования, вдруг он сможет придумать более сильную разновидность.

Я непринужденно сажусь на стул Джонсона. Вытягиваю ноги перед собой, скрещиваю их в лодыжках и переплетаю пальцы.

— Что ты натворил?

Несмотря на то, что вены на его шее вот-вот лопнут, Джонсон старается сохранить максимально отстраненный тон. Он знает, что я использую любой гнев или эмоции против него. Либо он недостаточно старается скрыть свои чувства, либо забота о девушке настолько сильна.

Он медленно приближается ко мне, намереваясь запугать. Из-за угла появляется Неро. Сегодня он одет как официант, помогал подливать девушке в еду и следил за ней все это время. Он встает рядом со мной. Он застывает в широкой позе, а его массивные руки скрещены за спиной.

Моя правая рука и наемник. Сильный. Он поможет мне создать более сильную армию с пятьюдесятью детьми и Типом «Омега».

Джонсон не останавливается, пока не оказывается на небольшом расстоянии. Его не пугает Неро. Джонсон не из тех, кого можно запугать, но достаточно глуп, чтобы показать свою слабость к девушке. С таким же успехом он мог бы объявить об этом в газете «Дейли Мейл».

— Я спросил. Что, черт возьми, ты с ней сделал? — выдавил он, положив одну напряженную руку на стол передо мной.

— Ничего особенного, — я делаю паузу, чтобы оценить выражение его лица. — Пока.

Ему удается держать лицо под контролем, но рука, лежащая рядом, сжимается в кулак. Вскоре он разжимает ее.

— Чего ты хочешь, Аид?

Всегда в точку. Вот что мне нравится в Джонсоне. Он именно тот тип гения, который нужен для создания армии моих ассасинов. Как только они станут достаточно взрослыми, чтобы быть наемными убийцами, они превратятся в золотые рудники.

— Мы начнем тестировать «Омегу», — говорю я. — Больше никаких проволочек.

— Я все еще изучаю побочные эффекты...

— С каких это пор ты стал полицией этики?

Он сжимает челюсть и бросает еще один взгляд на девушку, словно желая убедиться, что с ней все в порядке. Слабак, блядь.

— Я бы не согласился на твои инвестиции, если бы у меня была порядочность, но я не буду подвергать жизни детей опасности.

— Ты не подвергаешь их опасности. Ты их спасаешь, Джонсон. Они бы умерли на улицах и стали бы еще одной статистикой. Еще один промах правительства, но мы делаем им одолжение. Даем шанс укрепить их слабые тела, не так ли?

Джонсон на мгновение замолчал.

— Мне нужно больше времени, чтобы это было безопасно...

Он прерывается, когда я поднимаю руку. Через секунду Неро оказывается за спиной девушки, скорчившейся на стуле. Его пистолет направлен ей в висок.

Глаза Джонсона чуть не вываливаются из глазниц. Его тело наклоняется к ней, но он не двигается. Он знает, что я могу разнести ей голову за секунду.

Поэтому, как умный человек, медленно поворачивается ко мне лицом и негромко произносит:

— Она не имеет к этому никакого отношения. Отпусти ее, мать твою, или я клянусь...

— Она – мой билет против тебя, Джонсон. — Я наклоняюсь вперед так, что оба моих локтя оказываются на столе. — Ты смеешь игнорировать мои звонки и тянуть время? Никто мне ни в чем не отказывает. Я возьму тебя за кишки и убью медленной смертью, прежде чем ты снова скажешь мне «нет», — я показываю на девушку. — Твой выбор прост. Испытать Тип «Омега» или смотреть, как твоя французская кукла умирает ужасной смертью. Ах. Я закопаю ее так глубоко, что ты даже не найдешь ее тело.

На этот раз он не пытается скрыть свою реакцию. Сжав кулаки, он обрушивает свой кулак на мое лицо и сбивает меня с ног. Это больно. Я никогда не был физически крепким человеком.

Неро направляет пистолет на Джонсона, держа руку на плече девушки. Я качаю головой и встречаю яростный взгляд Джонсона с улыбкой. С разгневанными людьми легко. Злым людям не все равно.

— Не впутывай ее в это дело, — рычит он.

— Испытание «Омега», — мой тон спокоен.

Он отталкивает меня.

— Что именно вы ей дали?

— Образец Типа «Омега». Мои люди подмешивали его в ее напитки и еду с того самого дня, когда ты пригласил ее на свидание. Бармен. Секретарша в вашем здании. Таксисты. Она выглядит живой, нет? Еще одна причина проверить ее.

— Ты, блядь... — он дышит через нос, затем бормочет про себя. — Вот почему она падает в обмороки.

— Что за риск без побочных эффектов?

— «Омега» еще не стабильна. Дети умрут.

— Они и так были мертвы. — Я встречаю его взгляд и указываю на пистолет Неро. — Теперь скажи «да» или смотри, как ей вышибают мозги.

— Хорошо. Я начну тест, а ты оставишь ее в покое.

Я улыбаюсь. Глупые, гребаные маленькие люди. Даже Джонсон может быть охвачен такими бессмысленными эмоциями. Я застегиваю куртку.

— Если что-то случится, она всегда будет у нас в качестве разменной монеты. — Я похлопываю его по напряженному плечу. — Береги ее, Джонсон.

— Еще кое-что. — Через секунду он уже у меня перед носом, его ноздри пылают. — Я создал «Омегу». И если я решу похерить ее и всю вашу организацию, то сделаю это. Если ты, близко или далеко, снова будешь угрожать жизни Камиллы, я уничтожу тебя и искупаюсь в твоей гребаной крови.

Вот это уже больше похоже на того безжалостного Джонсона, которого я знаю. Тем не менее, он будет поддерживать «Омегу», потому что это его единственная гарантия того, что я не трону его французскую куклу.

Я улыбаюсь на выходе.

«Яма» официально запускается.

Пусть начнется веселье.

Глава 24

У меня пульсируют виски. В горле сухо и песчано, как в пустыне.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что лежу на кровати в квартире Доминика. За окном наступила ночь. Мягкий белый свет освещает комнату.

Простыни шуршат, когда я сажусь, обхватив голову руками.

Доминик сидит на краю кровати и держит в руках бутылку воды. Я выхватываю ее и выпиваю половину одним глотком. Прохладная жидкость успокаивает горло.

Как только я заканчиваю, Доминик забирает бутылку. Я провожаю взглядом его широкие плечи, обтянутые белой футболкой. Ткань облегает его мышцы, когда он поворачивается, чтобы поставить бутылку на тумбочку.

Я прикусываю нижнюю губу, любуясь открывшимся видом. Я забываю даже о пульсирующей боли в виске.

Как может простое движение превратить меня в сгусток нужды?

Доминик снова смотрит мне в лицо, но, хотя он и замечает, что я смотрю на него, не демонстрирует ни одной из тех раздражающих ухмылок. Его лицо закрыто.

— Привет, — говорит он.

— Salut (с фр. Привет), — я улыбаюсь и показываю на свою голову: — Что случилось?

— Мы долго гуляли под солнцем. Ты упала в обморок от жары.

— Ох, — я надулась. Кто, черт возьми, так делает? Это отстойно. Я испортила шанс провести сегодня с Домиником столько времени, сколько физически возможно.

— Ты устала? — он берет мою руку в свою и кладет два пальца на точку пульса на моем запястье. Он хмурит брови. — Ты чувствуешь рвоту или обморок? Кружится голова? Была ли в последнее время какая-нибудь странная усталость?

Этот шарик растет в моем сердце, когда я понимаю, что Доминик, который никогда ни о ком не беспокоился, беспокоится обо мне.

— Не думаю, что я беременна, если ты об этом спрашиваешь, — говорю я шутливым тоном. — Я не буду пока связывать тебя.

Доминик так сильно стискивает зубы, что у него щелкает челюсть. Он отбрасывает мою руку, как будто коснулся огня.

Мой желудок опускается.

— Я пошутила, — шепчу я.

Мы всегда шутили. Почему он защищается сейчас?

Он снова встречает мой взгляд, и на этот раз в его глубоких карих глазах светится нежность, от которой замирает сердце.

— Мне жаль, — его голос тихий. Искренний. Спокойный. Слишком спокойный.

Доминик не умеет извиняться. Он относится к тому типу бесстыдников, которые берут то, что хотят, когда угодно и как угодно, без каких-либо сожалений.

Поэтому, когда он ни с того ни с сего извиняется, я понимаю, что что-то не так. Абсолютно неправильно.

Сегодня нам было так весело. Мы даже разговаривали о гипотетическом будущем, которое начинает мне нравиться без моего согласия.

Что изменилось между этим полуднем и настоящим моментом?

— Должна ли я бояться? — пробормотала я, борясь с комом в горле.

Нежность исчезает с его лица. Его темные глаза погружаются в пугающую пустоту. Они мрачные, глубокие и совершенно пустые. Мои пальцы впиваются в простыни, и по позвоночнику пробегает дрожь.

— Бояться? Ты должна быть в ужасе, Камилла. — Его голос монотонный, совершенно лишенный того Доминика, которого я знаю. — Ты настолько наивна, что думаешь, что со мной в безопасности? Может, ты решила, что особенная, потому что мы трахаемся? Ты просто еще одна моя жертва, Камилла.

Его слова жалят. В носу начинает покалывать, а в глазах появляется давление, но я сдерживаюсь. Он нарочно говорит жестоко. Ни одно из этих слов не является правдой. Тот мужчина, который обнимал меня сегодня во время прогулки по улицам, был искренним. А этот – нет.

— Ты лжешь. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Я единственная, кто может распознать твою ложь, помнишь, Дом? Я не знаю, почему ты врешь, но оставь это. Я не верю ни единому твоему слову».

Маска монстра все еще держится на его лице.

— Ты достаточно верила мне, когда я заставлял тебя думать, что ты особенная. Я сделал это только для того, чтобы поиздеваться над тобой. Ты бросила мне вызов, Камилла, а я люблю уничтожать свои вызовы.

— Лжец, — спокойно произношу я. — Я уже заняла уютное местечко в твоем сердце, ты же знаешь. Мы с твоим сердцем как лучшие приятели, и оба согласны, что ты лжешь сквозь зубы. Так что попробуй еще раз, Дом.

Я не успеваю предупредить, как губы Доминика прижимаются к моим. Его сильная рука хватает меня за затылок, а его рот захватывает меня. Я задыхаюсь, а потом стону.

Он опускает плечи, и в его поцелуе чувствуются страсть, капитуляция и сожаление. Все сразу.

У меня кружится голова, когда он дает нам столь необходимый воздух. Я теряюсь в его неспокойных глазах. Доминик раскрывает мне свою душу. В ней нет ни пустоты, ни расчетов, ни необходимости оттолкнуть меня. Есть только глубокое чувство печали, которое сбивает с толку.

Я протягиваю руку и провожу ладонью по его щетинистой щеке. Все во мне зудит от желания стереть этот подавленный взгляд.

— В чем дело, Дом? Можешь рассказать мне все.

— Никогда не выходи замуж за французского адвоката.

— Ну... хорошо? — уверена, что выгляжу такой же растерянной, как и говорю. — При чем здесь французский адвокат?

— Я серьезно. Ты же знаешь, что я достаточно безумен, чтобы убить этого ублюдка.

Я улыбаюсь.

— И снобистская жена тебе не нужна?

Он ухмыляется, и у меня в груди становится легче.

— Ты единственная женщина для меня, малышка.

Мое сердце готово отрастить крылья и взлететь, но Доминик останавливает его голодным поцелуем. Медленный и интимный, он выбивает дыхание из моих легких.

Тепло окутывает мое тело, когда Доминик притягивает меня к себе. Каким-то образом наша одежда оказывается на полу. Каким-то образом мы привязаны друг к другу.

Когда Доминик погружается в меня, то не входит с такой силой, как мы привыкли. На этот раз он не торопится, осыпая поцелуями мою шею, мой рот и все мое тело. Он не связывает и не удерживает меня. Он смакует и не отрывает взгляда, доводя меня до трепетного наслаждения. Интимность и обожание в его взгляде разрывают меня.

Буквально.

Образно.

Когда я выкрикиваю его имя, это похоже на то, как будто я на волоске от смерти.

Я люблю его. Больше нет смысла отрицать.

Я люблю своего социопата

Утром я слишком измучена и едва могу открыть глаза.

Прошлой ночью Доминик так крепко прижимал меня к себе, что было немного больно.

Сегодня утром его нет в комнате. Наверное, уже ушел на работу. Не могу поверить, что испортила время, проведенное с ним в его редкий выходной.

Я запихиваю ноги в шорты и натягиваю через голову майку. Принять душ было бы хорошей идеей, но я слишком сильно наслаждаюсь Домиником для этого.

Спотыкаясь, я иду на кухню, потирая глаза и нуждаясь в кофе, как в воздухе.

На столе уже стоит кофейник. Тосты и джем тоже. Я с трудом сдерживаю визг. Посмотрите, как меня избаловали. Я наливаю кофе в свою любимую кружку и делаю первый глоток. Голова болит меньше, и хаос постепенно исчезает.

Когда сон постепенно покидает мои глаза, я откусываю от тоста с джемом, мгновенно доедаю его и перехожу к следующему. Не знаю, почему всегда голодна в этот период.

Это глупо и нелепо, но я вижу наше совместное будущее. Я, он и та маленькая девочка из моих снов. С Домиником нелегко жить. Он нервный и ненормальный, но мне это в нем нравится. Он – все и даже больше, чем я ожидала от приключения.

Только теперь он может стать моим постоянным приключением.

Я бы никогда не бросила учебу ради него или кого-то еще – не то чтобы он этого хотел, – но уверена, мы сможем что-нибудь придумать. Я могу изучать европейское или международное право. У меня по-прежнему будут мои мечты и он.

Я улыбаюсь в свою кружку, пока все эти маленькие образы заполняют мою голову. Я уже витаю в облаках, когда у меня за спиной кто-то откашливается.

Он не пошел на работу! Может, мы все-таки повторим вчерашний день?

Широко ухмыляясь, я разворачиваюсь, готовая наброситься на него и...

Моя улыбка сходит на нет.

На пороге кухни стоит Доминик с чемоданом в руках. С моим чемоданом.

В нем нет той пустоты, которая была у него вчера, когда он был злобным монстром. Он также одет в свой рабочий костюм.

Ужас сжимает мою грудь, когда я осторожно ставлю кружку с кофе на стойку. Звон тяжело отдается в окружающей нас гробовой тишине.

— Мы отправляемся в путешествие? — шучу я. — О, это северная Англия? Я всегда хотела туда съездить. Может, и в Шотландию? Я была влюблена, просто глядя на брошюры, и...

— Ты едешь домой, Камилла.

Его спокойные слова пронзают, как тысяча ножей. Мои губы дрожат, и хаотичные, болезненные эмоции кружат мне голову.

— Почему?

— Я достаточно развлекся. — На его лице появляется улыбка, полная дерьма. — Пришло время покончить с этим.

— Иди на хуй, Дом. — На этот раз мои глаза наполняются слезами, и я едва могу их сдержать.

Не доставлю ему удовольствия увидеть, как плачу.

Я налетаю на него и выхватываю из его рук свой чемодан. На самом верху лежат мой паспорт и билет на самолет.

По моей щеке скатывается слеза, потом еще одна, еще и еще. Всхлип вырывается из горла, когда я вспоминаю прошлую ночь. Всю эту страсть, любовь и нежность. Он прощался. Я должна была догадаться об этом, но была слишком захвачена своими глупыми чувствами, чтобы понять это.

Раз я проснулась в его постели прошлой ночью, значит, он уже планировал выгнать меня.

Я смотрю на него затуманенными глазами. В них есть намек на боль, но она так аккуратно спрятана под поверхностью, что не знаю, есть ли она на самом деле или мне все привиделось.

Когда он замечает, что я пытаюсь что-то выудить, то напрягается, а потом говорит насмешливым тоном:

— Ты плачешь? Ты, конечно, не поверила в эту сказку, Камилла.

— Ты не прекрасный принц, Дом. Ты чертов злодей.

— Тебе повезло, что ты выжила после этого злодея.

— Забавно, — я издаю невеселый смешок. — Мне всегда нравились злодеи.

На его лице появляется нечитаемое выражение. Кажется, он собирается что-то сказать, что-то сделать, но потом прячется за этой пустой маской.

Он не удерживает меня. Он не хочет этого.

Пузырь вокруг моего сердца лопается.

Я прохожу мимо него, чтобы не разрыдаться у него на глазах.

— Ты только что оттолкнул единственного человека, который любит тебя таким, какой ты есть. За то, что ты есть. Я желаю тебе умереть в одиночестве, Доминик.

И с этими словами я выхожу за дверь. У меня дрожат ноги, а слезы не перестают затуманивать зрение. Когда лифт закрывается, а Доминик не идет за мной, я отказываюсь от борьбы и разражаюсь слезами.

Мое приключение закончилось. Кончилось.

Кончено.

Глава 25

Я стою в кабине наверху, а мои партнеры – по обе стороны от меня. Стекло позволяет нам видеть, что находится внизу, но они нас не видят. Просто знают, что мы здесь.

Бог оставил их, но мы – их новые боги.

Сопливые дети выстраиваются в ряд, когда Неро и его охранники пинками заставляют их двигаться. Некоторые плачут. Некоторые просто терпят шлепки и идут дальше.

Те, кто терпит, интересуют больше всего. Что-то подсказывает мне, что они тоже выживут.

— Нулевая команда, — говорю я, не оборачиваясь к своим партнерам. Их здесь десять. Остальные акционеры обычно наблюдают из тени.

— Нулевая команда? — эхом отзывается доктор Слоан. Она будет входить в команду, которая будет наблюдать за испытанием «Омеги». Доминик говорит, что она нестабильна, и он не спал, пытаясь ее улучшить, но его мнение не имеет значения. Когда я скажу, что пора испытывать, тогда и будет.

— Это их название, — я улыбаюсь, поворачиваясь лицом к своим партнерам. Мужчины и женщины. Англичане, американцы, русские, итальянцы и выходцы с Ближнего Востока. Все они в моих партнерах. Я за разнообразие, лишь бы у них были деньги, необходимые мне для создания армии.

В конце концов, мои ассасины будут убивать их политических противников или тех, кого они хотят устранить.

Я обращаюсь к Доминику, который стоит в углу с торжественным выражением лица. У него был такой стервозный вид с тех пор, как он отправил французскую куклу обратно в ее страну месяц назад или около того. Но он знает, что лучше не перечить мне. Я всегда могу найти ее и убить. Никто не скроется от меня на этой земле.

— Доктор Джонсон – крестный отец «Омеги», — продолжаю я. — Он начнет тестирование в ближайшие несколько дней.

Джонсон ничего не говорит.

Я улыбаюсь своим предвкушающим партнерам.

— Это исторический момент, дамы и господа. Ваша армия создается. Сейчас. — Я смотрю на детей и выделяю смельчаков. — Давайте назовем их. Ворон, Призрак, Тень, Туман, Ястреб, Шрам, Пламя...

Моя «Нулевая команда».

Глава 26

Пять месяцев спустя

Что значит жить дальше?

C'est de la merde (с фр. Это полный бред).

В тот день я едва попрощалась с Самиром и Нэнси. Я вернулась во Францию, заплаканная, опустошенная и вся пропахшая запахом Доминика. Как влюбленная идиотка. Как подросток-бунтарь, ползущий к родителям.

Мама обняла меня, и я проплакала у нее на груди, как мне показалось, целый день. Я снова и снова извинялась за то, что беспокоила ее и вела себя как всезнайка.

С папой все было иначе. Мне пришлось умолять его несколько дней подряд, пока он наконец не обнял меня.

Я плакала еще сильнее в его объятиях, но не потому, что он долго не мог меня простить, а потому, что он предупреждал меня. Он сказал это большими заглавными буквами:

— Ты умная девочка, Камилла, но тебе нравятся острые края, которые режут глубоко.

Мне нужно было разрезать себя, чтобы вернуться к его словам.

Иногда мое глупое сердце отказывается вспоминать тот день, когда Доминик выгнал меня из дома. Я просто вспоминаю, как он пробудил мою дикую, темную сторону. Как спала в его объятиях. Как мы гуляли по лондонским улицам, будто самая счастливая пара.

Все, что происходило в те месяцы, казалось сном. Или кошмаром. В зависимости от того, с какой стороны на это посмотреть.

Я вернулась в университет. Это немного сложно, но я справляюсь. Может, это и наивно, но знаю, что могу что-то изменить. Однажды я получу диплом и стану голосом тех, кого не слышат.

Тяжело дыша, я добираюсь до вершины холма, откуда открывается вид на яркое Марсельское море. Вид на скалистый берег и искрящуюся воду просто восхитителен. Обычно в январе здесь холодно, но сегодня зимнее солнце такое сияющее и теплое. Я не смогла удержаться и пришла сюда, чтобы сделать домашнее задание.

Я сижу у своего любимого камня на вершине холма. Это всегда было моим любимым местом для чтения. Я одинока и спокойна. Только шум волн сопровождает меня.

Я такая ботанка.

Сердце замирает при воспоминании о том, как Доминик сказал мне это, одарив очаровательной ухмылкой, о которой до сих пор мечтаю.

Я кладу руку поверх свитера на свой набухший живот. Оказывается, Доминик действительно обрюхатил меня. Этот ребенок, наверное, единственная причина, почему я не в депрессии. Он дает мне повод усердно работать над будущим.

Теперь мой живот виден больше. Городские жители и мои коллеги начинают бросать на меня взгляды.

К черту их осуждающие взоры. Мне почти двадцать один, и я достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения.

Мои собственные родители так спокойно относятся к моей беременности. Мама даже расплакалась от радости, когда я сообщила ей новость. Она продолжает набивать дом детской одеждой. Папа усадил меня и поговорил тет-а-тет. Он всегда так делал.

Он сказал, что поддержит меня в любом решении, которое я приму. Затем предложил слетать в Англию и привезти мне отца малыша на коленях. Я отказалась.

Не хочу, чтобы Доминик знал. Я не сомневаюсь, что он возьмет на себя ответственность, особенно если учесть, что у него нет родителей. Но я не стану привязывать его к себе после того, как он грубо выгнал меня. Я рожу этого ребенка не для того, чтобы завоевать его или кого-то еще. Я рожу этого ребенка, потому что влюбилась с первого взгляда, когда увидела на мониторе изображение крошечного инопланетянина и услышала бешеное сердцебиение.

Доминик не имеет никакого отношения к моему решению. Я скучаю по нему – до смерти. Он разрушил меня до такой степени, что у меня не осталось эмоционального пространства, чтобы впустить в себя другого мужчину, но он также и тот, кто оттолкнул меня.

Я чувствую себя виноватой за то, что прячу от него ребенка, но к черту его. Он забрал у меня нечто более ценное. Он забрал мое тело, мое сердце и мою душу, а затем оставил меня с разбитыми эмоциями.

Я больше никогда не буду прежней беззаботной, хотя и занудной Камиллой. Он перекроил мой мир, а потом выбросил, как будто я была незначительной.

Но я виню только себя. Я знала, что он разобьет мое сердце, и все равно преподнесла ему его на золотом блюдечке.

Может быть, когда мне станет не так горько, я подумаю о том, чтобы сказать ему, что он отец.

Я открываю блокнот и просматриваю свои записи для предстоящего теста. Учеба и беременность могут быть чертовски сложными, но я не из тех, кто сдается.

На второй секунде чтения за спиной раздаются шаги. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть папу.

Блокнот выпадает у меня из рук.

Доминик.

Я моргаю. Один раз. Дважды. Но он все еще здесь.

Это не сон.

Он одет в отглаженный темно-синий костюм, который подчеркивает его широкие плечи и придает суровый вид. Его волосы теперь короче по бокам, но все еще длинные посередине.

Он смотрит на меня со спокойным выражением лица, но на этот раз в нем нет пустоты. Нет скрытых мотивов, чтобы причинить боль и оттолкнуть меня. Он выглядит неуверенным, но в то же время усталым.

Доминик здесь.

Мое сердце замирает от предвкушения и счастья. Желание броситься в его объятия так сильно, что я едва сдерживаюсь.

Но... к черту его.

Этот ублюдок выгнал меня. Он разбил мне сердце так, что я больше не могла собрать осколки. Кем он себя возомнил, чтобы без предупреждения заявиться в мое убежище? Не через один, не через два и даже не через три месяца. Ему потребовалось целых пять месяцев. Прошло целых сто пятьдесят три дня.

Не то чтобы я считала или что-то в этом роде.

Его взгляд опускается к моему животу, и он замирает. Я вижу в его глазах расчет, а затем осознание. Он смотрит на мое лицо с благоговением, как будто этот засранец на самом деле счастлив, что я беременна его ребенком.

Я поднимаю блокнот, кладу его на камень и встаю. Это требует усилий, но мой голос звучит спокойно:

— Ребенок не твой. Я не настолько безумна, чтобы носить твое семя.

Это всего лишь расплата за то, что я пережила с тех пор, как он обидел и оттолкнул меня.

— Лгунья. — Доминик приближается уверенными, но как будто осторожными, шагами. Когда он оказывается прямо передо мной, его губы изгибаются в искренней, заставляющей замирать сердце улыбке. — Мы с твоим сердцем лучшие друзья, и оба согласны, что ты врешь сквозь зубы, Кам.

Слезы наворачиваются на глаза, даже когда я пытаюсь их сдержать. Дурацкие гормоны.

Все чувства, которые я подавляла, вырываются на поверхность. Я была так несчастна, а теперь, когда он здесь, это превращает меня в сущий бардак.

Я толкаю его в грудь обоими кулаками.

— Ты выгнал меня, Дом! Ты не можешь так поступить, а потом прийти сюда через целых пять месяцев и ждать, что я брошусь в твои объятия. Так не бывает.

Наступает пауза, прежде чем он говорит спокойным тоном:

— Думаешь, я хотел расстаться с тобой? Я сходил с ума без тебя, но должен был принять это решение.

— Почему? Просто скажи мне, почему!

Его темные глаза встречаются с моими, и их глубокая искренность не дает мне покоя.

— Я не могу много рассказывать об этом, но ты была в опасности. Люди, с которыми я работаю над своими исследованиями... эксцентричны. Они не боятся угрожать всему, что я люблю, чтобы заставить меня выполнить их просьбу.

У меня перехватывает дыхание. Слова Самира отдаются в моем мозгу. Он сказал, что Доминик связался не с теми людьми. Это одно из его последствий?

— Что ты имеешь в виду?

Он качает головой и берет мою руку в свою теплую.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Поверь мне. Я защищаю тебя.

— Но...

Он прикладывает палец к моим губам.

— Мне нужно, чтобы ты знала, что я без ума от тебя, малышка. Ты единственная, кто не убежал в другую сторону, увидев мою истинную сущность. Напротив, тебя тянуло ко мне именно из-за этого. Я думал, что смогу наблюдать за тобой со стороны, пока ты живешь как нормальный человек, но обманывал себя. Каждый день я смотрю на ту кружку, которую ты оставила, и представляю, как ты доставляешь мне неприятности своими постоянными поддразниваниями. Насколько это трогательно?

Я невольно смеюсь.

— Очень. У социопата растет сердце?

— Оно всегда было с тобой, Кам, — отвечает Доминик с неуверенным выражением лица. — Если примешь меня обратно, я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Я выпячиваю подбородок.

— С чего ты взял, что я не двигаюсь дальше?

Его глаза потемнели.

— Я сказал тебе, что убью любого, кто прикоснется к тебе.

Я прикусила нижнюю губу.

— Ты... был с кем-нибудь?

Он качает головой.

— Я же говорил тебе. Ты единственная женщина для меня. — Он сужает глаза. — А теперь скажи имя того ублюдка, которого я должен убить.

— Ты испортил меня для всех, засранец.

Я обхватываю его за талию и зарываюсь лицом в его твердую грудь.

Оh, Dieu (с фр. Ох, Боже).

Как же я соскучилась по этим объятиям. Я задыхалась последние месяцы, но, наверное, впервые чувствую себя живой с тех пор, как вышла из его квартиры.

Руки Доминика крепко обхватывают меня, и он вдыхает запах моих волос.

— Я так скучал по тебе, Кам.

— Я тоже, — мой голос заглушает его пиджак.

Мы остаемся так некоторое время, а потом он говорит:

— Похоже, все эти молитвы сработали.

Я поднимаю на него глаза.

— Молитвы?

— О твоей беременности.

Мои губы растягиваются в широкой улыбке.

— Ты посетил все церкви, мечети и храмы и встал на колени?

— Конечно. — В его глазах сверкает блеск. — Как и подобает доброму ангелу, которым я являюсь. У меня самый яркий нимб, помнишь? Моя молитва была услышана очень быстро.

— О чем еще ты молился?

— Чтобы сжечь любого французского адвоката, заинтересованного в тебе.

Я смеюсь.

— Это не очень-то ангельски с твоей стороны, Дом.

Он пожимает плечами.

— Мне нужно устранить любого конкурента. Уверен, даже ангелам это не помешает.

— Не сомневаюсь.

Он прижимается губами к моему лбу.

— По соображениям безопасности ты не можешь вернуться со мной в Англию, но я могу приезжать сюда.

— Почему я не могу поехать?

— Не хочу, чтобы ты приближалась к этим опасным людям.

Его лицо замкнуто.

— Есть более опасные люди, чем ты? — я хотела поддразнить его, но вижу, как он напрягся.

— Да, и они жестокие.

У меня перехватывает дыхание.

— Дом... ты же в порядке, да?

— Буду, — он подмигивает. — Я же умный, помнишь?

— Я беспокоюсь. Во что ты ввязался?

— В то, из чего могу выбраться, не волнуйся. — Он проводит ладонью по моим щекам. — Ты же знаешь, я сделаю все, чтобы ты была в безопасности, верно? Мне все равно, кого мне придется сжечь, чтобы ты осталась жива.

— Знаю. — Кажется, он хочет это услышать.

— И ты все равно будешь со мной?

— Не думаю, что у меня есть выбор, — я улыбаюсь, растворяясь в нем. — В тебе есть что-то от меня.

— И что-то от меня в тебе, малышка. — Его суровый взгляд смягчается. — Только смерть помешает мне защитить тебя.

— Эй, не говори так. — Я встаю на цыпочки и быстро целую его в губы. — Не позволяй Элоизе услышать это.

Он поднимает бровь.

— Элоизе?

Я ухмыляюсь и кладу его ладонь на свой живот.

— Это имя нашей малышки.

Его выражение лица становится любящим.

— У меня нет права голоса, чтобы назвать ее каким-нибудь не очень французским именем?

— Не будь таким ксенофобом (прим. ненавидящий иностранцев), Дом, — я закатываю глаза. — Что такого плохого в Элоизе?

— Ничего, — он улыбается в совершенно очаровательной манере. — Я просто хочу видеть это разгоряченное выражение лица, когда ты раздражена.

— Ты такой социопат, Дом.

И я люблю его за это.

— Твой любимый социопат.

Он наклоняется и захватывает мои губы в жадный поцелуй.

Эпилог

Три года спустя

Летний ветерок развевает мои волосы, когда я лежу на шезлонге. На мне простое летнее платье, и я пытаюсь сосредоточиться на учебнике по праву.

Это трудно.

Нет. Это невозможно.

Элоиза хихикает, бегая по пляжу. Ее темно-каштановые волосы растрепались по всему лицу. Ей достались волосы отца и часть его упрямого характера, но ярко-зеленые глаза – мои и папины.

Доминик заключает ее в объятия, и она смеется так громко, что начинает фыркать. Я не могу не улыбаться, как идиотка.

Моя книга лежит забытая. Доминик одет только в черные шорты. Вид его хорошо очерченных мышц навевает воспоминания о том, как я держалась за его талию сегодня утром.

Между ног зарождается пульсация. Физическое возбуждение с Домиником никогда не ослабевало. Я все еще бросаю ему вызов, чтобы быть наказанной до бесчувствия. Он все еще связывает меня и вызывает один сокрушительный оргазм за другим. Но иногда, когда кажется, что ему тяжело работать, он просто позволяет мне обнять его, пока засыпает.

Теперь он никогда не рассказывает мне о своих исследованиях, но это и не нужно. Я знаю, что он связан не с теми людьми. Он сказал, что делает все возможное, чтобы выбраться, защищая меня и Элоизу, и это все, что мне нужно знать. Я всегда буду гордиться тем, какой он гениальный человек, несмотря на то, что его исследования пошли по ложному пути.

Он по-прежнему летает между Францией и Англией, но я согласна с таким образом жизни. Мы все живем в огромном папином особняке. Мои родители воспитывают Элоизу так же, как и мы с Домиником. Поскольку мы оба работаем, она находит убежище у бабушки и дедушки. Папа балует ее до смерти. Проживание в особняке было единственным условием папы, когда Доминик попросил у него моей руки.

Мы сыграли небольшую семейную свадьбу перед рождением Элоизы, и это была самая лучшая свадьба, о которой я могла мечтать.

Доминик и Элоиза – единственное, чего я хочу от жизни.

Элоиза занята строительством своего замка из песка. Доминик говорит ей, что принесет воды, и идет в мою сторону.

Я закусываю нижнюю губу, наблюдая за тем, как ловко движется его тело. Все это мое. Он мой.

Муж садится рядом со мной и шепчет чертовски хриплым голосом:

— Если и дальше будешь так смотреть на меня, я потребую тебя прилюдно.

— Что? — я притворяюсь невинной. — Я сосредоточена на своей книге.

— Ага. — Он тянется к моим волосам и поглаживает прядь за ухом. — Как ты себя чувствуешь?

Он спрашивал об этом все время с момента нашего воссоединения. Он заставляет меня проходить полную проверку здоровья каждый месяц. Он даже не хочет, чтобы я заводила еще одного ребенка, потому что это может навредить моему здоровью. Он говорит, что Элоиза – это все для него, но скоро я смогу убедить его подарить ей брата или сестру.

— Перестань быть для меня доктором ОКР, Дом. Я в порядке, — я улыбаюсь и провожу пальцем по щетине на его щеке. — Но буду очень рада, если мы найдем укромное местечко.

Он смотрит на Элоизу, которой наскучил замок, и она плещется в воде своими крошечными ножками.

— Ты имеешь в виду, что есть место, где этот маленький демон не будет мне мешать?

Я хихикаю.

— Что ж, она крепко спит, если слишком устала, так что давай поиграем с ней, пока она не уснет.

— Хм-м-м. Интересно, кто научил тебя таким манипуляциям, жена?

Я изображаю непонимание, обвиваю руками его шею и притягиваю к себе.

— Мне тоже интересно.

Его губы находят мои, и он целует меня долго и глубоко, пока я не задыхаюсь. Поцелуи Доминика никогда не менялись. Он всегда был и всегда будет энергичным мужчиной, который сметает все на своем пути. Взамен он отдал мне свою обнаженную душу. Свое сердце. И свою редкую теплоту.

— Папочка! — зовет Элоиза, стоя перед нами. Ее блестящие зеленые глаза слишком выразительны, словно они могут заглянуть в душу.

Мы отстраняемся друг от друга, и она берет Доминика за указательный палец, а затем и мой. Она улыбается нам обоим. Мы с Домиником щекочем ее, пока она не разражается смехом.

А затем Доминик заключает нас обеих в свои сильные, надежные объятия.

На мгновение мы почувствовали себя счастливыми.

Такими безгранично счастливыми.

Конец

Или нет?

Расширенный эпилог

Доминик

Я встретил Камиллу в неподходящий момент своей жизни.

Тогда я не верил в это, но теперь верю. Нельзя встретить правильного человека в неправильное время. В конце концов, это приводит к обратному результату.

Тогда она была просто девушкой-бариста в моем привычном кафе. Она неделями наблюдала за мной, как любопытный котенок. Какой бы интерес она ни испытывала, он, казалось, не был удовлетворен.

Поначалу я ее не замечал. Фоновые люди всегда оставались на своем месте – на заднем плане. Бессердечный, да, но мне просто наплевать на людей.

Я играю в игру жизни. Друзья. Вечеринки. Дорогие рестораны. Блестящая карьера. У меня есть все, чтобы намекнуть на нормальную, идеальную жизнь.

Когда я был моложе, то думал, что это из-за того, что мой приемный отец был перфекционистом и требовал совершенства взамен. Я был для него благотворительным фондом и должен был платить ему сполна. Идеальные оценки. Идеальные манеры.

Идеальные... вещи.

Он не заботился обо мне, но я вспоминал о его образе успешного бизнесмена, поэтому нужно было соответствовать.

Я так и делал. И продолжаю это делать даже тогда, когда он находится в шести футах под землей.

Только когда мне исполнилось двадцать, я осознал, что делаю это не ради него, даже если его твердая рука поощряла это.

Я делал это для себя.

После того как меня бросили перед школой-интернатом в возрасте пяти лет, а может и меньше, стало страшно. Шел сильный дождь. У ступенек школы собралась лужа. В сознании пятилетнего ребенка эта лужа казалась такой большой, что я думал, будто утону. Я плохо помню те дни, но запомнил, что мне было страшно.

Это раздражающее чувство. Сомнение. Неизвестность. Ничтожность.

Когда меня привели в эту школу, я стал мишенью для мальчишек постарше. Они несколько раз избили меня, чтобы показать, кто здесь главный и что я должен отдавать им половину своей порции еды.

Тогда и началась вся эта игра в выживание.

В те первые недели я часто голодал. Персонал, казалось, не заботился об этом, а после того как меня бросили взрослые, я не доверял никому.

У меня был выбор: смириться с тем, что меня бьют, или отказаться от еды. Я мог бы прятаться за столовой, как другие слабые дети, и поглощать свою кашу, как вор.

Я не стал этого делать.

Вместо этого я сидел и наблюдал за этими более взрослыми хулиганами. То, что меня бросили, закалило меня в юном возрасте. Эти хулиганы просто хотели власти. Предположение, что они правят интернатом, давало им ощущение... чего-то. В то время я не знал, что это было за нечто – сейчас понимаю, что оно было грандиозным, – но я знал, что если хочу сбежать от них, то должен добавить к этому что-то.

Я шпионил за персоналом. В школу неоднократно поступали пожертвования, но сотрудники прятали угощения и никогда нам их не давали. Когда я узнал, где они их прячут, то рассказал об этом старшим мальчикам.

Они получили свои лакомства. У меня была моя еда и мой покой.

После этого все превратилось в бесконечный цикл. Когда я чего-то хотел, то манипулировал, чтобы получить это. Со временем ложь становилась все легче, как и сюжеты манипуляций.

Игра в послушного мальчика привела к тому, что меня усыновили. Игра в благотворительность в моем приемном доме привела к тому, что меня приняли. Игра в отличника принесла мне уважение, и я даже прогуливал уроки.

Когда я встретил Камиллу, я играл в социальную игру, потому что... власть. Она могла привести меня куда угодно, и у меня было много планов относительно моих исследований.

Мои друзья были из старого общества, и мы вместе учились в частной элитной школе – благодаря моей приемной семье. Каждое утро мы сидели в этом кафе, чтобы они могли похвастаться своей карьерой, последними приобретениями и прочей ерундой.

Я использовал любой шанс, чтобы потешить их самолюбие, потому что никогда не знал, когда они мне понадобятся. Иначе я бы не проходил через эту лицемерную, скучную рутину каждый день.

Они были лучшими адвокатами, генеральными директорами и инженерами. Даже если их карьера не помогла бы мне, то их престижные фамилии – точно.

В глубине души я им не нравился. Меня усыновили, я был моложе и смог подняться по ступенькам успеха в тридцать лет. Когда я пропустил четыре класса, они были в первых рядах. Я оттеснил их в сторону и поднялся выше.

Они терпели меня только потому, что я играл на их самолюбии и никогда не позволял им проявлять высокомерие. Я всегда просил их совета, даже когда не нуждался в нем, просто чтобы дать им понять, что они имеют надо мной какое-то преимущество.

Они никогда его не имели и никогда не будут иметь.

Когда я стоял перед старой деревянной дверью этой школы, промокший под дождем, то принял одно решение.

Никто не будет иметь надо мной власти.

Когда я начал свое новое исследование, посвященное противоядию для детей с иммунодефицитом, я отказалась от власти, которой обладал научный совет по этике.

Нестандартно. Неприемлемо.

Я часто слышала это слово.

Неприемлемо.

Для меня не было ничего неприемлемого. Причина, по которой я выбрал клинические исследования вместо того, чтобы стать крутым хирургом, как того хотели мои преподаватели, заключалась в свободе. Хирургия была утомительной и скучной. Все, что нужно, – это разрезать, наложить швы и повторить.

Ничего из этого меня не интересовало.

Клинические эксперименты, напротив, были моим королевством. Я начинал что-то с самого начала и наблюдал, как это процветало до самого конца. Мое творение.

В своей лаборатории я чувствовал себя богом, а богов не сдерживают.

Этим занимался комитет по научной этике. Сдерживание.

Какой-то идиот, испугавшийся своих гениальных коллег, решил, что науке нельзя давать волю. Все остальные идиоты последовали за ним, и создали это правило о сдерживании исследований.

Если я не мог получить желаемое законными методами, то тогда в ход шли незаконные.

Правила никогда не были моей стихией.

Я разговаривал с Синди, инженером, которая активно работала над тем, чтобы сместить своего отца с поста генерального директора их семейной компании, когда впервые заметил Камиллу.

Она стояла за прилавком, расставляя и переставляя посуду. Именно это и выдало ее. Возможно, она страдала ОКР и переставляла их снова и снова, чтобы добиться желаемого результата, но люди с ОКР никогда не отвлекаются от своей задачи. Ее пальцы были заняты посудой, но взгляд был устремлен куда угодно, только не на них.

Это первое, что я заметил. Ее глаза. Не их лесной зеленый цвет, а теплый, искрящийся блеск в них. Это было редкое живое зрелище в моем мире.

Она была стройной, в нелепом фартуке и простых белых сандалиях. Ее лицо было маленьким, мягким и привлекательным. Это было все, о чем я подумал вначале. Она была трахабельной, даже несмотря на то, что выглядела намного моложе.

Однако я никогда не считал Камиллу юной. В ней чувствовалась зрелая элегантность, смешанная с невинностью, которая притягивала меня, как хищника к добыче.

Камилла наблюдала за мной, когда думала, что я не смотрю. Но она не знала, что я тоже наблюдаю за ней.

Ее смех вызывал привыкание. Ее слова были приглушенными, когда она разговаривала со своей розоволосой коллегой.

Самир, владелец кафе, относился к ней как к своему ребенку, но она никогда не казалась ребенком. Она казалась мне полноценной женщиной.

Когда я впервые подошел к ней, то стремился к тому, чего всегда хотел от женщин. Секс на одну ночь в безличном гостиничном номере. Я не заводил отношений; я просто удовлетворял сексуальные желания, и все.

Женщины хотели меня за положение в обществе и внешность, а я хотел их за их тела. Просто. Поверхностно.

Но это было все, что нужно.

С тех пор как я поговорил с Камиллой, я должен был понять, что она не похожа ни на одну другую женщину, или что она будет именно той, в ком не подозревал, что нуждаюсь.

Она не поддалась на мои уловки или поверхностную внешность, она нырнула глубже. На самом деле ей было любопытно узнать меня из-за моей больной, мерзкой натуры.

То, как ее тело прижималось к моему, доставляло такое удовольствие, о котором и не подозревал.

В ней была невинность, которую я жаждал исследовать. Я чувствовал скрытую тьму, которую желал вывести наружу.

Где-то между тем, как она рассыпалась на моих руках, и тем, как смотрела на меня, пока я трахал ее лицо, я решил, что она моя.

Я никогда не считал что-то своим, но этот любопытный французский котенок был моим.

Я даже не сопротивлялся.

Впервые в жизни кто-то увидел меня – настоящего – и не убежал.

Она вышла за рамки и влюбилась в это. В меня.

Несмотря на то, что знала, кто я.

Те три месяца, что мы провели вместе, были самыми счастливыми днями в моей жизни.

Своим остроумием, обаянием и полной покорностью она подчинила меня себе. Она взяла мое сердце и сжала его в своих руках.

Видимо, она забрала и мой рассудок, потому что одна мысль о том, что она может быть с другим мужчиной, приводила в ярость.

Чувство собственничества по отношению к Камилле удивило меня. Оно было первобытным и угрожало моему жестокому контролю.

Тогда я понял, что нет пределов тому, на что я готов пойти, чтобы Камилла всегда была моей.

Пока Аид не сделал ее мишенью.

Он был тем нелегальным путем, который я выбрал для своих исследований. Он предложил инвестиции, и я сразу же согласился. Я знал, что он планирует гнусные вещи с лекарством, но не придавал этому значения, потому что планировал облапошить его, как только закончу свои исследования.

Но я не знал, что Аида никто не обманет.

Он уловил мою слабость.

Камилла.

Он угрожал убить ее, если я не дам ему «Омегу» – летучий наркотик, который все еще проходил испытания. Аид планировал с помощью «Омеги» создать свою подпольную организацию убийц «Яма», и ему надоело, что я тяну время.

Камилла уже тогда текла в моих жилах. Хотя я поклялся никогда и никому не позволять иметь надо мной власть, я уже слишком глубоко увяз в отношениях с Камиллой. Блядь. Я планировал создать с ней семью.

Я хотел сохранить ее.

Аид все разрушил.

Вот почему я встретил ее в неподходящее время. Это не работает, когда ты встречаешь нужного человека в неподходящее время.

Если бы я встретил ее раньше, то не стал бы связываться с Аидом. Но в моей жизни бесполезно думать о том, что-если.

Я должен был отпустить ее, чтобы защитить. Ей нужно было вернуться во Францию, потому что Англия больше не была для нее безопасной.

День, когда я выгнал ее из своей квартиры, был самым болезненным в моей жизни. Мне пришлось быть с ней жестоким и заставить ее поверить, что она ничего для меня не значит.

С каждой слезинкой, скатывающейся из ее глаз, мне казалось, что меня режут по живому. В тот момент, когда за ней закрылась дверь, я услышал, как разбивается мое сердце.

В тот день я плакал.

Не помню, чтобы я плакал в детстве. Однако, осознав, что потерял единственное, что придавало смысл моей жизни, слезы потекли по моим щекам.

Месяцы, которые я провел в одиночестве после ее ухода, были самым пустым, самым отвратительным временем в моей жизни. Она являлась мне во сне, а когда я просыпался и обнаруживал, что ее сторона кровати пуста, то желал смерти.

Раньше я никогда не желал смерти. Ни когда меня бросали. Ни когда меня избивали. Ни тогда, когда усыновили в качестве благотворительной организации.

Я пережил все это. Я пережил все.

Я не смог пережить Камиллу.

Тогда я понял, что не могу притворяться, что не могу жить без нее.

Отправиться на её поиски во Францию было эгоистичным решением, но я больше не мог просыпаться в пустоте. Я должен был рискнуть и просто пошел на это.

Она боролась со мной. Конечно, боролась. Камилла была гордой, умной женщиной, и я разбил ей сердце. В процессе я разбил и свое, поэтому пришлось заставить ее это понять.

Как и я, Камилла не могла бороться со взрывным чувством, которое мы испытывали. Это была не просто любовь. Это было нечто большее, яркое и всепоглощающее.

Она простила меня, и с каждым мгновением, проведенным с ней, я понимал, что не заслуживаю этой женщины. Она снова подарила мне свое сердце, и на этот раз я планировал защитить его своей жизнью.

Я прижимаю к себе нашу спящую малышку, пока Камилла приподнимается в кровати. Мы только что вернулись из больницы в особняк моего тестя в маленьком городке на юге Франции. Здесь мы живем, когда я не в Англии, пытаясь расторгнуть контракт с Аидом – не подвергая свою семью опасности.

Улыбка Камиллы сияет и полна жизни, когда я заключаю Элоизу в объятия и обнимаю их обеих сзади.

— Разве она не прекрасна? — голос Кам полон эмоций, когда она смотрит на нашу новорожденную дочь. Ее английский безупречен, но она говорит с французским акцентом, который звучит для меня как музыка.

— Она похожа на свою мать. — Я целую ее белокурые волосы.

Моя жена поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и впивается в мой рот страстным поцелуем.

— Я люблю тебя, Дом. Я так сильно тебя люблю.

— И я люблю тебя, малышка. Без тебя моя жизнь не имела бы смысла.

Камилла – свет для моей тьмы.

Солнце для моего мрака.

Мой смысл жизни.

Я сделаю все, чтобы защитить ее и Элоизу. Даже если придется превратиться в злодея ради детей из Нулевой команды, которую собрал Аид.

Камилла еще крепче прижимается ко мне, и мы улыбаемся нашей девочке.

Это всё, что мне нужно.

Конец

Далее «Крик Ворона», история дочери Дома и Кам, Элоизы.

(Примечание автора: вы должны дочитать «Крик Ворона» до самого конца, чтобы узнать о будущем Дома и Кам. Все не так, как кажется).

«Ворон» Отрывок

В тот момент, когда мои пальцы соприкасаются с его плечом, большая рука обхватывает мое запястье, и все мое тело подается вперед.

Я вскрикиваю, протягивая руки, чтобы ухватиться за что-нибудь для равновесия. В итоге хватаюсь за что-то теплое.

Что за...?

Мои веки медленно приоткрываются, и на меня смотрят самые страстные глаза, которые я когда-либо видела в своей жизни. Я стою перед ним на коленях, ноги по обе стороны от его твердых бедер, а обе руки лежат на его голых плечах. Мой халат спутался, а ночная рубашка задралась до середины бедер.

Мой пульс учащается от близости и от того, насколько крошечной я себя чувствую по сравнению с его размерами. Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Я никогда раньше не была так близко к мужчине.

Как олень, попавший в свет фар, я просто смотрю в ледяные голубые глаза, которые никогда не должны были появиться в моей жизни. Или в моем доме. И вообще нигде рядом со мной.

Вместо обещанной смерти в них сияет нечто совершенно иное. Зловещее обещание. Темное путешествие. Вместо безопасного оцепенения, которое я должна была чувствовать, сердцебиение отдается в ушах, заставляя дрожь пробегать по позвоночнику.

Впервые за целую вечность оцепенение не овладевает мной полностью. Что-то царапает поверхность. Что-то дикое, неизведанное и... захватывающее.

Захватывающее.

Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз была взволнована. Что вообще значит «взволнован»?

Полагаю, это связано с мурашками, ползущими по моим конечностям.

— Нарушаешь свое собственное правило, не так ли? — он говорит с завораживающим британским акцентом. Его голова наклоняется в сторону, пока его нос не оказывается невероятно близко к пульсации на моей шее. Он вдыхает мой запах в течение нескольких секунд, пока я не начинаю чувствовать, что мое сердце вот-вот выскочит из груди.

— Хм? — через несколько секунд мне это удается, потому что, видимо, я превратилась в немую.

— Ты сказала никогда не подниматься на твой этаж, так что же ты делаешь на моем?

Хороший вопрос. Для чего я вообще сюда пришла?

Было что-то срочное, затем у него случился приступ, потом он дотронулся до меня, а дальше... ничего. И все. Все сразу.

Его пальцы скользят по моим ключицам, легкие, чувственные, едва ощутимые. Я подавляю вздох, когда по всему телу пробегает дрожь.

Сочетание аромата его кожи, его твердой груди, прижимающейся к моей до боли тяжелой груди, и его крепких рук, обнимающих меня, – это уже слишком. Добавьте его прикосновения, и моя кожа оживает под его пальцами.

Желание отдаться этому чуждому ощущению настолько сильно, что я не могу ни о чем думать, кроме него.

Как будто ждала этого момента всю жизнь. Как будто ждала, что он разожжет все, что таится внутри меня.

Что, черт возьми, со мной не так?

Что бы ни происходило в моем теле, этого не должно было случиться. Особенно с беглецом, о котором я не имею ни малейшего представления.