Без названия

Шеридан Энн

Шеридан Энн

МАНЬЯКИ: Развращенные Грешники №4

Авторское право © 2022 Шеридан Энн

Все права защищены

Впервые опубликовано в 2022 году

Энн, Шеридан

МАНЬЯКИ: Развращенные Грешники №4

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия — плод воображения автора. Любое сходство с реальными событиями или людьми, живыми или умершими, является полностью случайным.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любом виде переплета или обложки, отличном от того, в котором она опубликована, и без наложения аналогичных условий, включая это условие, на последующего покупателя.

Дизайн обложки: Шеридан Энн

Фотограф: Корабкова

Монтаж: Хизер Фокс

Форматирование: Шеридан Энн

Присоединяйся ко мне онлайн!

Присоединяйся ко мне онлайн!

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Для получения дополнительной информации о серии "Развращенные грешники" и всех других моих работ присоединяйтесь к моей группе Facebook Sheridan's Bookish Babes.

Здесь мы говорим всякую чушь, извращаемся по поводу сексуальных мужчин и пытаемся забыть, что иногда мир — дерьмовое место. :)

Давай, нажми присоединиться! Я знаю, ты хочешь!

Увидимся там!

Это последняя книга из серии "Развращённые грешники", и я не могу поверить, что мы уже здесь! По ...

Это последняя книга из серии "Развращённые грешники", и я не могу поверить, что мы уже здесь! Последние несколько месяцев за написанием этой серии пролетели незаметно. Я просто хотела быстро поблагодарить всех, кто присоединился к нам и влюбился в этих троих извращенцев. Я надеюсь, что эта последняя книга - именно то, на что вы надеялись.

Я не смогла бы закончить эту серию без последнего рисунка фигурок из палочек, и поэтому, пожалуйста, полюбуйтесь моей интерпретацией того, как вы все читаете последний отрывок!

Введение

Введение

Идет дождь, льет.

Я оплакиваю троих моих королей.

Дьявол должен жениться.

Они мертвы, я так думаю.

Этот феникс воскреснет утром.

Они мертвы.

Я чувствую это прямо в глубине души.

Их убили на моих глазах, и унесли тела, как трофеи.

Эти три выстрела навсегда останутся в моей памяти и будут мучать каждую минуту моей жизни.

БАХ! БАХ! БАХ!

Роман. Леви. Маркус.

Настоящие лидеры семьи ДеАнджелис и властители моего сердца.

Я отомщу.

Я разорву Джованни на части, если это потребуется.

Все, что я знаю, это то, что я не остановлюсь, пока не добьюсь своего.

Джованни ДеАнджелис умрет, и когда это произойдет, я буду претендовать на его трон.

Читателю рекомендуется соблюдать осторожность

Читателю рекомендуется соблюдать осторожность

Это официальное предупреждение!

Пожалуйста, имейте в виду, что в этой книге есть графические и жестокие сексуальные сцены, которые происходят не по обоюдному согласию и могут вызвать у некоторых читателей сильное раздражение. Если вы относитесь к тем, кого такие сцены могут задеть, пожалуйста, будьте осторожны.

Ооооох... Отвернитесь, пока еще можете!

Всем, кто без опаски ныряет в "МАНЬЯКОВ", удачи!

1

1

Они мертвы. Они, блядь, мертвы.

Маниакальный взгляд Джованни, когда он вонзал клинок в животы своих сыновей, всегда будет преследовать меня. То, как они упали в траву, то, как жизнь медленно угасала в их темных глазах ... Черт. То, как Леви умолял меня не смотреть.

Я всхлипываю, сама мысль разрывает меня на части изнутри.

Как я могла не смотреть? Как я могла отвернуться? Они втроем держали мое сердце в своих сильных, мозолистых руках, и в один разрушительный момент - они были украдены у меня.

Мое сердце болит. Никогда прежде я не испытывала подобных мучений.

БАХ.

БАХ.

БАХ.

Звук трех выстрелов эхом отдается в моей голове, и мое тело вздрагивает от каждого. Это мучительно. Как будто я чувствую, как пули пронзают их тела и разрушают то немногое, что осталось от моей души.

Теперь от меня ничего не осталось. Не без них.

Джованни - гребаный монстр. Он победил, как и всегда говорил, что победит.

Парни предупреждали меня, но я отказывалась слушать. Они говорили, что он заберет все, говорили, что он уничтожит все хорошее в мире и что он не остановится, пока все не преклонят перед ним колени. Я никогда не думала, что он заберет именно их. Все это время я видела себя его мишенью, искренне веря, что он уничтожит меня, чтобы уничтожить их.

Я верила, что мы сможем выжить. Я верила, что они трое справятся. Они должны были быть непобедимыми. Они должны были стать моей опорой, моими тремя дьяволами в самые холодные ночи.

Теперь все кончено, и у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний, которые преследуют мой разум, и шрамов, оставшихся на моем теле. Как я вообще могу быть в порядке? Как мне жить дальше?

Слезы текут по моему лицу, и я утыкаюсь головой в грудь парня с дредами, его руки обнимают меня, пока он уносится в ночь на своем мотоцикле, а колонна внедорожников мчится за нами.

Ветер треплет мои волосы и размазывает слезы по лицу, но я едва замечаю это. Я словно оцепенела. Оцепенела от мира. Бесчувственна к свежему аду, сеющему хаос в моем сердце. Бесчувственна ко... всему.

Прошло всего несколько минут с тех пор, как в ночи раздались выстрелы, и если бы я осмелилась посмотреть через плечо этого парня, я бы все еще видела особняк ДеАнджелисов, исчезающий вдали. Я все еще могла бы слышать крики павших солдат, умирающих в лужах крови, собирающихся в траве.

Роман. Леви. Маркус. Нет. Я отказываюсь верить, что их больше нет. Этого не может быть. Я едва успела их узнать.

Возможно, это карма... моя собственная версия ада… Наказание. Я перешла на темную сторону; я пожертвовала всем хорошим в себе, чтобы предаться этой тьме, и теперь карма настигла меня. Теперь мне приходится страдать от вполне реальных последствий. Вот что я получаю за то, что влюбилась в трех дьяволов ДеАнджелис.

Я уже никогда не буду прежней.

Я никогда не выживу.

Сегодняшний вечер не должен был так закончится. Я не должна была быть спасена женщиной, которая называет себя моей матерью, о чем я узнала всего несколько часов назад, и уж точно, черт возьми, я не должна была видеть, как падут мои три короля.

Сегодня вечером мы должны были восстать. Сегодня вечером мы должны были победить.

Чувак с дредами едет по улицам, и я цепляюсь за него, как за последний спасательный круг, отрывая заплаканное лицо от его груди только тогда, когда его голова поворачивается вправо.

Внедорожник Джии подъезжает к нам, и я наблюдаю, как опускается тонированное стекло, обнажая ее молодое лицо и озабоченно нахмуренные брови. Она поднимает руку, пока ее взгляд скользит по моему лицу, совершенно лишенный эмоций. Миллион вопросов проносится в моей голове, миллион мыслей и подозрений, но затем эти три выстрела звучат в моей голове, и каждая последняя мысль заменяется глухой болью.

Слишком быстро ее тяжелый взгляд отводится, и она замечает мужчину, за которого я цепляюсь.

— Остановись здесь, — кричит она в открытое окно.

Чувак с дредами кивает, и, не удостоив меня вторым взглядом, Джиа проносится мимо нас, прежде чем он успевает ответить. Он жмет на газ, мчась за ней со скоростью миллион миль в час, в то время как нервы наполняют мои вены.

Я с трудом сглатываю. Я благодарна, что она была рядом и спасла меня в самый последний момент, но как, черт возьми, она узнала, что я в беде? Наблюдала ли она за нами? Знала ли она, что мальчики нуждались в ее помощи так же сильно, как и я, только их оставили беззащитными и истекающими кровью на земле? Я знаю, что это темный мир, и каждый заботится только о себе, но, конечно же, она не настолько бессердечна, чтобы вот так оставить их позади, оставить их едва цепляющимися за жизнь, особенно учитывая, что она знает, как я к ним отношусь.

Джиа Моретти для меня всего лишь незнакомка, но она незнакомка, которая утверждает, что присматривала за мной всю мою жизнь, принимая во внимание мои интересы. Я чертовски уверена, что у нее была какая-то хреновая информация, учитывая, что она искренне верила, что мне было лучше жить со своим отцом, и что у меня была жизнь, о которой мечтал любой ребенок. Так что да, возможно, она и проверяла меня время от времени, но она никогда не заботилась о том, чтобы капнуть поглубже, чем кажется на первый взгляд, и из-за этого я не могу ей доверять. Ну знаете, не считая того, что она - главный конкурент семьи ДеАнджелис, и их главный враг. Я имею в виду, если это не самый большой красный флаг, который я когда-либо видела, то я не знаю, что это такое.

Кто знает, может быть, все это было какой-то уловкой, чтобы разлучить нас, чтобы забрать у парней то, без чего они не могут жить. Она знает, как они заботятся обо мне, как готовы пройти через самые жаркие ямы ада, только чтобы обезопасить меня. Черт, может, я даже и не ее дочь вовсе.

От этой мысли из глубины моей груди вырывается неподобающая леди усмешка, и в тот момент, когда звук слетает с моих губ, чувак с дредами отстраняется и опускает свой взгляд на меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он, его темные глаза сузились, выглядя как две глубокие ямы пустоты.

Я оскаливаюсь в ухмылке, а мои глаза наполняются ядом.

— Просто зашибись, — выплевываю я, наблюдая за тем, как он смотрит на меня в ответ. Это выглядит так, будто он пытается решить, собирается ли он превратить мою жизнь в сущий ад или сжалится над печальной, сломленной девушкой.

Его челюсть сжимается, и он задерживает мой взгляд еще на мгновение, прежде чем последовать за внедорожником Джии, подъезжающим к обочине. Грязь взлетает из-под ее шин, когда она нажимает на тормоза, и я зажмуриваюсь, когда облако пыли ударяет мне в лицо. Мотоцикл останавливается позади внедорожника, и я всматриваюсь в облако грязи, гадая, что, черт возьми, сейчас произойдет.

Чувак с дредами прижимает руку к своему уху, а его взгляд останавливается на заднем стекле внедорожника Джии, и я понимаю, что она дает ему указания. Он решительно кивает, и прежде, чем я успеваю спросить, что происходит, его сильные руки подхватывают меня под задницу, и он поднимает меня со своего мотоцикла.

— Что… Что ты делаешь? — Вырывается у меня, когда меня охватывает паника. Я цепляюсь за него, мой взгляд широко раскрыт, пока я лихорадочно осматриваюсь по сторонам. Он собирается бросить меня здесь? Пустит пулю мне в голову и оставит на съедение медведям? Черт, если они все это время собирались просто убить меня, я бы предпочла остаться с парнями. По крайней мере, тогда я могла бы умереть в их объятиях с их ласковыми словами о том, что все будет хорошо.

Парень не отвечает, и когда он начинает отходить от мотоцикла, моя паника только усиливается.

— Отпусти меня, — выплевываю я, вырываясь из его хватки, отчаянно пытаясь опустить ноги на землю, чтобы дать себе шанс убежать. Но куда я побегу? Обратно в особняк, чтобы сражаться за парней? Я не смогу, не став удобрением для самого нетронутого газона в стране. Джованни убил своих собственных сыновей, сыновей, которых я считала непобедимыми. Если он смог так поступить с ними, я могу только представить, какое дерьмо он бы сотворил со мной.

Если бы мальчики не были уже мертвы, они бы сами убили меня за то, что я только подумала о возвращении туда. Но я должна что-то сделать. Я должна дать отпор и все исправить, хотя, что бы я ни делала, они никогда не вернутся ко мне. Должен быть какой-то другой способ.

Я имею в виду… Джованни упоминал, что хотел, чтобы я стала его женой. От одной этой мысли меня тошнит, но это также способ сблизиться с ним.

Нет. Я не могу об этом думать. Это глупый план, который в итоге обернется против меня, как и все остальное.

Что за гребаная шутка. Джованни просто бредит, если думает, что я добровольно выйду за него замуж, буду спать в его постели каждую ночь, рожу ему ребенка и предоставлю доступ к империи Моретти. Я скорее умру, чем сдамся подобным образом. Кроме того, я не могу запятнать память мальчиков, сдавшись сейчас и став невестой их отца. Я не сделаю этого, даже если это будет означать установление мира между двумя семьями.

Чувак с дредами держит меня, как пленницу, в своих сильных руках, и я сопротивляюсь желанию расцарапать ему лицо. Это был бы удар ниже пояса. У парня действительно красивое лицо. Он красив, с острой челюстью и безупречной темной кожей. Он старше меня, может быть, ему лет тридцать пять, и по тому, как он себя держит, ясно, что он повидал немало мерзкого дерьма, но это только добавляет ему привлекательности. Разрушить это было бы преступлением против человечности, но удар по причиндалам не помешал бы.

— Я не причиню тебе вреда, детка, — бормочет он, направляясь к заднему сиденью внедорожника Джии. — Но, если ты будешь продолжать так сопротивляться, у меня не останется выбора, кроме как выебать из тебя всю дурь. Ты понимаешь меня? И поверь после того, как ты обрыдаешь всю мою гребаную футболку, я даже не буду чувствовать себя виноватым.

Вот дерьмо.

Мой взгляд встречается с его взглядом, и я впиваюсь в него убийственным взглядом, которым могли бы гордиться мальчики.

— Тогда отпусти меня.

Чувак с дредами крепче сжимает мою талию, прежде чем отпустить другую руку.

— С удовольствием, — бормочет он, обхватывая меня и распахивая заднюю пассажирскую дверь внедорожника. Я едва успеваю вскрикнуть, как он швыряет меня прямо на заднее сиденье и захлопывает дверь еще до того, как мое тело касается кожаного сиденья.

Инерция его броска отбрасывает меня на заднее сиденье, и, прежде чем я успеваю выпрямиться, Джиа нажимает на газ и срывается с места со скоростью миллион миль в час. Я изо всех сил пытаюсь удержаться в вертикальном положении, перелетаю через заднее сиденье и ныряю к ручке дверцы. Я дергаю изо всех сил, отчаянно пытаясь освободиться, но дверь не поддается.

— Не трать впустую свою энергию, — бормочет Джиа, ее темные глаза встречаются с моими через зеркало заднего вида. — Двери заперты, и поверь мне, когда я говорю, что тебе понадобится твоя энергия.

Прижав руки к коже по обеим сторонам бедер, я встречаю взгляд Джии, ненавидя то, как сильно он похож на мой.

— Чего ты от меня хочешь? — требую я, сжимая челюсть, а пальцы сжимаются в кулаки на кожаной обивке – я быстро понимаю, что нет смысла пытаться сбежать. Семья ДеАнджелис чертовски страшна, но тот факт, что все они бояться семьи Моретти, говорит мне именно то, что мне нужно знать: столкновение с семьей ДеАнджелис было лишь разминкой перед тем, на что способна семья Моретти.

— Я думала, что выразилась достаточно ясно, когда мы встретились сегодня днем на моем складе, — говорит она, и ее взгляд падает на дорогу впереди, когда я слышу рев мотоцикла, возвращающегося на место позади нас. — Ты, Шейн, наследница империи Моретти, и ты займешь мое место, когда придет время.

Я качаю головой, мои брови хмурятся в замешательстве.

— Я все это знаю, — выплевываю я, мое разочарование берет верх, так как слишком много вопросов проносится в моей голове. — Я просто... ты сказала, что я могу остаться с мальчиками. Ты сказала, что у меня еще есть время.

— Сделка заключалась в том, что ты могла оставаться с тремя сыновьями ДеАнджелис, пока они могли гарантировать твою безопасность. Теперь они мертвы. Они подвели тебя, так что у меня не осталось другого выбора, кроме как прийти и спасти тебя, пока Джованни не забрал тебя себе. Ты единственная наследница моей семьи, моей империи, и я не могу рисковать тем, что ты снова попадешь в лапы Джованни.

В моем горле образуется комок, по лицу текут беззвучные слезы.

— Они не мертвы, — бормочу я, понижая голос до шепота. — Они не могут быть мертвы.

Вздох Джии наполняет машину, и ее взгляд возвращается к маленькому зеркалу.

— Ты видела, что сделал Джованни. Ты слышала выстрелы. Ты только вредишь себе, цепляясь за надежду, что они могли выжить. Я уже давно живу в этом мире, Шейн. Вероятность того, что эти парни выживут... это невозможно. Сейчас тебе лучше двигаться дальше. С чистого листа.

— С чистого листа? — Я усмехаюсь. — Джованни убил их прямо у меня на глазах. Я была влюблена в них. Тут не может быть никакого ‘чистого листа’.

— Это был просто бизнес, Шейн. Каждая мафиозная семья сталкивается с подобными потерями. Это просто часть игры.

— Это был не бизнес, — выплевываю я. — Это было личное. Он убил их, просто чтобы убрать с дороги, чтобы заполучить меня для себя. Ты знаешь это, верно? Он планирует жениться на мне, чтобы получить доступ к твоей семье. Он убил их, чтобы добраться до тебя. Это не бизнес.

Джиа качает головой, когда колонна внедорожников, наконец, догоняет нас и выстраивается в конвой, оставляя Джию ехать прямо между ними, а парня с дредами на мотоцикле впереди.

— Я знаю, тебе трудно это понять. Ты еще не так долго живешь в этом мире, чтобы потеря не отразилась на тебе, но скоро ты поймешь, что это был необходимый шаг в войне, которая шла задолго до тебя.

Мои глаза вылезают из орбит, комок снова встает в горле.

— Необходимый шаг? — прошептала я, не в силах понять, почему она сказала нечто подобное.

— Да, — объясняет она. — Сыновья Джованни должны были умереть в какой-то момент. От руки их отца или от моей собственной.

— Твоей? — Я рычу, таращась на нее через маленькое зеркало. — Что за хрень? Почему ты вообще так говоришь?

Джиа сворачивает на шоссе и чуть сильнее жмет на газ, прежде чем тяжело вздохнуть.

— Сегодня днем на складе я увидела, как сильно они любят тебя. Это было по-настоящему и глубоко, чего многие из нас никогда не испытают, не говоря уже о том, чтобы быть достаточно удачливыми, чтобы испытать подобное от трех таких мужчин, — говорит Джиа, не отрывая своего смертоносного взгляда от дороги перед собой. — Когда пришло бы время мне забрать тебя домой, они ни за что не отпустили бы тебя. У меня не было бы другого выбора, кроме как уничтожить их, а жаль, потому что, будь у них время, они стали бы великими лидерами семьи ДеАнджелис. Они бы пережили ад, чтобы увидеть, как их семья достигает величия, но теперь у них никогда не будет такого шанса.

Джиа делает паузу на минуту, и мой взгляд опускается на мои колени, борьба быстро покидает мое тело.

— Так должно было быть всегда. Ты всегда должна была быть со мной, — объясняет она. — Я пыталась дать тебе время. Я хотела, чтобы в твоей жизни было хоть немного радости, прежде чем ты начнешь учиться управлять моей империей. Не буду врать, я думала, что смогу дать тебе больше времени, но планы изменились.

Мой взгляд снова поднимается.

— Планы? — Я усмехаюсь, болезненный смех клокочет у меня в горле. — Ты выбрала слишком удачный момент, не находишь? Ты просто случайно с визгом шин выскочила на подъездную дорожку в тот момент, когда я сбегала.

Глаза Джиа возвращаются к моим, быстро становясь холодными и жесткими, и если бы я не была так сломлена и поглощена горем, у меня, возможно, хватило бы ума прикусить язык.

— Что ты предполагаешь, Шейн?

Меня окружает тишина, и, глядя на

— Ты была там все это время. Ты знала о семейном собрании ДеАнджелисов и постаралась быть там, чтобы посмотреть, кто выйдет с него живым. Ты знала, что Джованни придет, ты знала, что он приведет свою армию, и ты сидела сложа руки и наблюдала за этим, как за развлечением в прайм-тайм. Он убил трех любимых людей моей жизни, а ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА! — Я кричу, мое горло тут же саднит, и горе захватывает мое сердце и раздавливает его.

Слезы текут по моему лицу, капая на верхнюю часть майки и пропитывая мягкий материал.

— Ты могла спасти их, — бормочу я, мой голос срывается от тяжести каждого слова, — и тот факт, что ты даже не попыталась, просто сидела и смотрела, как их убивали, только показывает, что ты за человек на самом деле. Мне лучше без тебя. Я не хочу иметь абсолютно ничего общего ни с тобой, ни с твоей дерьмовой семейкой.

Джиа внимательно наблюдает за мной, выражение ее лица жесткое и неподвижное, как маска, скрывающая ее истинные эмоции. Она не произносит ни слова, и молчание становится все тяжелее с каждой секундой, пока она наконец не смотрит на дорогу перед собой.

— Вот что произойдет, — говорит она мне, ее голос полон власти. — Ты будешь жить со мной, обучаться у меня, а потом станешь мной. Это твой единственный вариант. Я дам тебе ночь на то, чтобы погоревать, а с завтрашнего дня братья ДеАнджелис перестанут существовать в твоем сознании. Ты моя дочь, и поэтому я проявляю доброту, которую никогда не проявляла ни к кому, но попробуй перечить мне, Шейн Моретти, и ты поймешь, как получилось, что я стала главой этой семьи. Кровь не всегда гуще воды, и тебе придется заслужить свое место в моей семье. Это понятно?

Моя челюсть сжимается, когда я смотрю на женщину, которая так похожа на меня.

— Я хочу смерти Джованни. Я хочу голыми руками вырвать ему глазные яблоки и слушать его крики. Я хочу задушить его, перерезать кинжалом ему горло и вырвать органы из его тела один за другим. Я хочу оставить его сердце напоследок, просто чтобы почувствовать, как оно бьется в моей руке, и только тогда я раздавлю его для его сыновей и скормлю куски их волкам. Дай мне это, и я сделаю все или стану той, кем ты, черт возьми, захочешь.

Глаза Джии, сузившиеся и полные размышлений, возвращаются к моим через зеркало. Она рассматривает меня какое-то мгновение, прежде чем молча кивнуть и перевести взгляд обратно на дорогу.

— Возможно, я недооценивала тебя, — бормочет она. — Это все, чего ты хочешь?

Я качаю головой.

— Я хочу волков, Дила и Доу, а также новорожденного сына Джованни. Я дала обещание и намерена его сдержать. Кроме того, — говорю я, сузив взгляд и понизив тон, давая ей почувствовать вкус яда, который я выплескиваю на нее. — Это меньшее, что ты можешь сделать.

— Хорошо, — говорит она после долгой паузы, позволяя моему оскорблению отскочить от нее. — Волки - твои, а что касается оставшегося наследника ДеАнджелиса, то этот ребенок - не моя проблема, и меня он не волнует.

— Я не просила, чтобы он был твоей проблемой, — бросаю я ей в ответ. — Я воспитаю его как своего собственного, если потребуется. В любом случае, я намерена сдержать свое обещание. Так что сделай так, чтобы это произошло, или смотри, как я разрушаю все, что ты построила так же, как ты стояла в стороне и смотрела, как убивают Романа, Леви и Маркуса.

И с этими словами я отвожу взгляд к окну, игнорируя то, как ее глаза сужаются до узких щелочек, понимая, что добиться от меня сотрудничества будет далеко не так просто, как она думала.

2

2

Остаток пути проходит в тишине, и я ненавижу это. Хотя я бы все отдала, чтобы не представлять, как длинное тонкое лезвие пронзает их животы и заливает лужайку кровью, я бы также все отдала, чтобы не застревать в этом неловком молчании с моей матерью, особенно после угрозы разнести ее мир на куски. Вероятно, это был не лучший мой момент, но она обманывает себя, если ожидает, что я упаду на колени и буду умолять служить ей как верный мужчина, согласный на все.

Джиа, мать ее, Моретти.

Как, черт возьми, я вообще должна к ней обращаться? Мамочка? Мать? Родильница? Донор яйцеклетки? Почему-то мне кажется, что она не оценит термины "инкубатор" или "властолюбивая стерва", так что, думаю, пока что я буду называть ее Джиа.

Мы едем уже больше часа, и не проходит ни секунды, чтобы по моему лицу не скатилась слеза. Я не могу перестать вспоминать об этом. Черт, сейчас мне уже плевать, что со мной будет. Джиа может забрать меня, потому что теперь ничто не имеет значения. Они ушли, и я ни черта не могу с этим поделать.

Конечно, месть будет единственной причиной, по которой я буду просыпаться каждое утро, но после этого что останется для меня в этом мире?

Джиа ни словом не обмолвилась о моей сделке, и я действительно недостаточно хорошо ее знаю, чтобы понять, согласится она на это или нет. Она не похожа на человека, который заключает сделки с отчаявшимися людьми, особенно сделки, которые могут привести к войне, но она была бы дурой, если бы отказала мне. Отомщу ли я с ней рядом или сама по себе — это все равно произойдет. Не говоря уже о том, что она больна. Она сказала мне на старом складе, что жить ей осталось год, может быть, два, и хотя ждать два года, чтобы вырвать горло Джованни из его тела, - это испытание для меня, было бы очень здорово, если бы я могла сделать это с армией Моретти у меня за спиной... армией, которая, очевидно, станет моей.

Это будет прекраснейший день - наблюдать, как Джованни изо всех сил цепляется за жизнь. Бегает слева направо только для того, чтобы понять, что его загнали в угол, как в жестокой игре в кошки-мышки. Затем наблюдать, как краска отливает от его лица, когда начинается паника, и приходит понимаю, что его день, наконец, настал, и не иначе как от моих рук. Эта мысль заставляет меня дышать. Я просто надеюсь, что Джиа не заставит меня ждать.

Но если она скажет "нет"... Черт. Это будет настоящая гражданская война, и она не захочет, чтобы она постучалась в ее дверь.

Какие мерзкие вещи я хочу сделать с этим человеком... Надеюсь, я смогу восстановить справедливость для мальчиков, заставить их гордиться в последний раз. Но будет ли этого достаточно? Сможет ли его убийство самым жестоким, зверским способом компенсировать те ужасы, которые парни терпели от его рук все эти годы, компенсировать душевную боль и страдания, которые он им причинил? Нет, скорее всего, нет, но я могу попытаться.

Джиа делает несколько поворотов в дорогом жилом районе, и я знаю, что должна обращать внимание на каждый поворот, но это похоже на головоломку, и в таком состоянии я ни за что не смогу вспомнить, как отсюда выбраться. Это закрытая территория, и она чертовски уединенная. Здесь не могут случайно проехать и заявить, что заблудились. Если ты едешь по этим улицам и забрался так далеко, значит, ты приехал сюда с какой-то целью. Это лучшая система безопасности. Я уверена, что каждый житель здесь знает все машины своих соседей и точно знает, кто живет в каждом доме, сколько человек у них в штате и в какие часы они должны приходить и уходить. Здесь нет никаких сюрпризов. Бьюсь об заклад, все остальные жильцы такие же могущественные и опасные, как Джиа, и каждый из них отчаянно нуждается в уединении.

Мы едем по дорогам, вдоль которых выстроились массивные дома, укрепленные железными воротами, вооруженной охраной и системами безопасности. Каждый из них, стоящий в конце длинной подъездной дорожки, выглядит угрожающе. Я с недоверием смотрю на ряды возвышающихся домов. Кто, черт возьми, здесь живет?

Внедорожник останавливается на вершине холма, и Чувак с Дредами тормозит свой байк, чтобы ввести код ворот. Дом такой же большой, как и готическая тюрьма, предназначенная для того, чтобы держать парней в узде. Но, в отличие от старинного замка, спрятанного в лесу, это место выглядит совсем новым, возвышаясь на холме, как современная цитадель.

Скорее всего, замок ДеАнджелисов - это остатки того, что когда-то, сотни лет назад, служило домом для королевской семьи. Но даже в темноте ночи легко понять, что эта красота была построена исключительно для того, чтобы соответствовать высоким стандартам жизни Джии. Это очаровательный современный трехэтажный дом, но я поняла, что в этом мире то, что вы видите снаружи, не всегда соответствует тому, что внутри. Не удивлюсь, если под домом она устроила свое злодейское логово, как парни сделали в замке.

Черт... парни.

Я тяжело вздыхаю, и когда массивные железные ворота открываются, Джиа смотрит на меня через маленькое зеркало заднего вида.

— Добро пожаловать в мой дом, Шейн, — говорит она, мягко нажимая на газ и следуя за Чуваком с Дредами через ворота. Остальные внедорожники въезжают за нами и объезжают территорию. — Твой дом.

Тяжело сглотнув, я беспокойно заерзала на заднем сиденье.

Мой дом? Кого она обманывает? У меня уже есть дом с парнями, но, полагаю, этого дома больше не существует.

— У меня есть дела, — продолжает Джиа, поднимаясь по длинной подъездной дорожке и огибая бассейн потрясающего мраморного фонтана. — Я не ожидала увидеть тебя здесь так скоро. Если бы я знала, я бы выкроила немного времени, чтобы показать тебе окрестности и помочь устроиться.

Я хмурюсь, на самом деле мне наплевать на ее потребность нянчиться со мной, чтобы ей было легче после двадцати двух лет отсутствия.

— Зик покажет тебе твою комнату, — продолжает она. — Не стесняйся...

— Зик? — Вмешиваюсь я, встречаясь с ее взглядом в зеркале, когда она останавливает внедорожник.

Джиа указывает на Чувака с Дредами, который глушит двигатель и поворачивается к внедорожнику, ожидая инструкций. Ааааа, так у него есть имя. Зик. Мне нравится. Ему идет. Я снова поднимаю взгляд на зеркало.

— Ты трахаешься с ним, да?

Джиа поворачивается на водительском сиденье и смотрит на меня, ее глаза расширяются, когда она смотрит на меня в ошеломленном молчании.

— Что? — Я выплевываю, и на моих губах появляется недовольная гримаса. — Ты в ужасе от того, насколько это очевидно, или от наглости, с которой я осмелилась спросить? Потому что, честно говоря, ты вела себя как сука, когда спрашивала меня о мальчиках, так что я решила, что это не совсем запрещено.

Джиа сжимает челюсть, ее глаза чуть прищуриваются, пока она обдумывает, как ей поступить.

— У нас с Зиком профессиональные отношения, но не то, чтобы это тебя касалось. Иногда я опираюсь на него, когда мне нужно ...

— Потрахаться? — подсказываю я, высоко выгибая бровь, и смотрю через лобовое стекло на мужчину - гору, смотрящего на нас через тонированное стекло. — Держу пари, он трахается как порнозвезда. Он придурок, не так ли?

Джиа издает разочарованный стон.

— Если ты хочешь знать, то да. У нас с Зиком странные... отношения, — признается она. — Но знай, что я делюсь этой информацией только потому, что ты будешь жить со мной и, без сомнения, увидишь вещи, которые заставят тебя задуматься. Он рядом со мной, когда мне это нужно, а я - с ним. Однако мы не являемся... парой. И никогда не будем. Он волен спать с кем ему заблагорассудится, так же как и я.

Мои губы сжимаются в жесткую линию.

— Почему? — Я ворчу. — Это чертовски глупо.

— Прошу прощения?

— Ты явно влюблена в этого парня, и если он крутился рядом, то, очевидно, и он тоже.

Джиа качает головой и тяжело вздыхает, прежде чем быстро перевести взгляд в окно на Зика.

— Держать Зика на расстоянии вытянутой руки — это единственное, что удерживает мишень подальше от его спины. Невозможно занимать мое положение, не принося жертв. Уверена, этот урок ты уже начинаешь усваивать. Кроме того, зачем мне поступать так с человеком, которого я люблю? Зачем подвергать его жизнь ненужной опасности только для того, чтобы иметь возможность держать его за руку на публике? Любовь - это игра для глупцов, Шейн, которая делает тебя уязвимой. Лучше просто не влюбляться.

Я выдерживаю ее взгляд, жалость наполняет мою грудь.

— Звучит одиноко.

Черты ее лица становятся жестче, и я понимаю, что на мгновение забыла, с кем, черт возьми, разговариваю.

— Чего ты хочешь от меня, Шейн? Ты хочешь, чтобы я пошла и заорала во всю глотку, что мне нравится трахать прислугу? Ты хочешь, чтобы я пошла и начала отношения с парнем, которому придется смотреть, как я умираю? Нет, спасибо. Я лучше избавлю нас всех от душевной боли. А теперь, если я могу доверять тому, что ты достаточно умна, чтобы держать эту информацию при себе, я бы хотела пойти внутрь и подготовиться к встрече.

Я поднимаю руки вверх.

— Ладно, хорошо. Я оставлю это.

— Хорошо, — говорит она, ее глаза темнеют. — То, о чем ты просишь меня, о Джованни и его ребенке. Ты должна понимать, что я не отношусь к этому легкомысленно. Ты просишь меня подвергнуть риску свою семью ради вендетты.

— Ты говоришь мне - нет? — Спрашиваю я, мое сердцебиение учащается, и я готовлюсь к тому, чтобы броситься бежать отсюда.

— Нет, — говорит она мне. — Это не так. Я просто пытаюсь сказать, что подобная просьба требует тщательного рассмотрения. Я сообщу тебе о своем решении, как только оно будет принято.

Я пожимаю плечами.

— Просто знай, что мы не договоримся, если ты не сможешь меня поддержать. Я не начну обучение в качестве твоей маленькой протеже, пока глазные яблоки Джованни не окажутся в банке на моей трофейной полке.

Тихий смешок вырывается из глубины груди Джии.

— Помни о своем месте, Шейн. Ты начнешь обучение, когда я скажу. Я делаю все возможное, чтобы показать тебе доброту и понимание, но этого будет достаточно. Продолжай испытывать мое терпение, и я гарантирую, что последствия тебе не понравятся.

Не говоря больше ни слова, Зик появляется рядом со мной, дергает за ручку и позволяет мягкому ночному бризу проникнуть в заднюю часть внедорожника.

— Пойдем, — бормочет он, его взгляд становится жестким, когда он смотрит поверх машины на удаляющуюся леди - босса, которой физически необходимо увеличить расстояние, между нами, чтобы не обхватить руками мое горло.

Я выхожу из машины, и Зик остается рядом со мной, ведя меня вверх по лестнице, так близко, что бежать не представляется возможным. Его глаза сосредоточены исключительно на Джии впереди, наблюдая, как она отпирает входную дверь и вводит код безопасности.

— Что ты ей сказала? — бормочет он низким голосом, наполненным той чрезмерно покровительственной хрипотцой, которая исходит от глубоко одержимого человека, вроде того, как поступил бы Маркус, защищая мою честь.

— Ничего, — бормочу я, отказываясь поднимать глаза и встречаться с ним взглядом. — У нас просто была небольшая... беседа матери и дочери. Ну, знаешь, узнавали друг друга получше.

Зик замолкает, его рука крепко сжимает мой локоть. Он дергает меня назад, поворачивая, чтобы я посмотрела на него.

— Я не собираюсь повторяться, — рычит он, его вспыльчивый характер напоминает мне Романа. — Что ты ей сказала?

Я усмехаюсь, вырывая свою руку из его крепкой хватки.

— Ты действительно по уши влюблен в своего босса, не так ли? Возможно, тебе следует быть там, наверху, с ней, заставлять ее чувствовать себя лучше, а не здесь, предъявлять требования к мусору.

Он прищуривает глаза, наклоняясь ко мне.

— Что, черт возьми, ты об этом знаешь?

— Я знаю, что она держит тебя на расстоянии, когда вы оба явно влюблены друг в друга, и я знаю, что ты такая сука, что стоишь в стороне и позволяешь ей продолжать это делать. В глубине души это убивает тебя, не так ли? Она умирает, а ты так легко мог бы прийти и сделать ее последние дни на земле лучшими днями ее жизни, но она отказывается от тебя, отказывается ставить себя на первое место, потому что, несмотря ни на что, ее семья всегда будет на первом месте. — Я смотрю на него, выгибая бровь. — Звучит примерно так?

Его и без того смертоносный взгляд напрягается, и если бы я была умнее, я бы заткнулась в тот момент, когда вышла из внедорожника, но, видимо, горе, поглощающее меня, заставляет мне осознать, что без мальчиков мне абсолютно нечего терять.

— Ты не знаешь, о чем, блядь, говоришь, — рычит он так тихо, что мне приходится сомневаться, услышала ли я его вообще.

— Испытай меня, говнюк, — выплевываю я, не забывая о том, как он похитил меня из особняка ДеАнджелиса всего несколько часов назад - преступление, за которое он до сих пор не поплатился. — Что за мужчина будет стоять в стороне и смотреть, как умирает женщина, которую он любит, и не сделает ничего, чтобы показать ей, насколько хорошо это может быть?

Его челюсть сжимается, и я усмехаюсь, прежде чем сделать небольшой шаг назад и продолжить подниматься по лестнице.

— Не трудись показывать мне мою комнату, — бросаю я через плечо, оставляя его стоять позади меня и смотреть на меня так, словно он может убить меня одним только взглядом. — Я сама разберусь.

Взбегая по оставшейся части лестницы, я пытаюсь понять, как, черт возьми, я второй раз попала в эту дерьмовую ситуацию. Почему все эти мафиозные семьи хотят, чтобы я была у них на привязи? Я не создана для этого мира, но парни, черт возьми, позаботились о том, чтобы я в нем выжила. Но я не уверена, что смогу, не без них.

Я ударяю рукой по входной двери от пола до потолка, и три выстрела тут же воспроизводятся в моей голове, заставляя меня вздрагивать от каждого из них. Я задыхаюсь, пытаясь отдышаться, и с силой толкаю дверь, заставляя ее распахнуться.

Внутри не горит свет, за исключением нескольких лампочек в глубине дома, и хотя каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я начала искать выход, я слишком измучена, чтобы заботиться об этом. Но, как сказала Джиа, сегодня я скорблю, а завтра восстану, как гребаный феникс из пепла.

Пробираясь вглубь особняка, я прохожу через широкое фойе. Двойная лестница занимает центральное место в комнате: одна из них идет по левой стороне обширного помещения, а другая изгибается по правой. Это самая впечатляющая лестница, которую я когда-либо видела. Это место буквально создано для королевы. Это безумие, но Джиа не поймает меня на том, что я признаю это вслух.

Интересно, рассчитывает ли она, что после ее смерти это будет мой дом.

Предполагая, что спальни находятся наверху, я шагаю к левой лестнице и хватаюсь за изящные черные перила, чтобы подняться наверх. Едва я добираюсь до верха, как на лестничную площадку проникает свет из приоткрытой двери. Мои глаза расширяются, когда Джиа застывает в дверном проеме, ее рука все еще лежит на дверной ручке.

— О, — говорит она, как будто удивлена, что я действительно в ее доме. — Где Зик? Он должен был показать тебе твою комнату.

Мой взгляд опускается, и я поднимаюсь на последнюю ступеньку.

— Мы с ним не совсем сошлись во взглядах. Мы немного поссорились.

Джиа тяжело вздохнула и быстро посмотрела на запястье, чтобы проверить время.

— Следуй за мной.

Я следую за ней, стараясь держаться на расстоянии, пока она идет через фойе наверху. Мы проходим через неформальную зону отдыха, и Джиа останавливается, оглядываясь на меня.

— Твоя комната вон там, — говорит она, указывая рукой на дверь в самом дальнем углу. — Там есть отдельная ванная комната, укомплектованная всем необходимым. Я не ожидала, что ты придешь так скоро, поэтому еще не укомплектовала твой шкаф. Однако, у нас скорее всего один размер. Мой персонал без труда подберет тебе что-нибудь из одежды. Что касается твоих вещей, если у тебя есть что-то сентиментальное, что ты хотела бы, чтобы мы забрали из любых владений ДеАнджелисов, просто составь список, и я смогу назначить удобное время для моих людей, чтобы они пошли и... забрали их.

Тут нетрудно прочесть между строк, но я все равно киваю, ценя предложение, поскольку есть одна вещь, которую я оставила позади, одна вещь, возвращение которой означало бы для меня весь мир - кинжал Маркуса, который он подарил мне в первую ночь, когда пришел в мою камеру в замке. Все остальное может катиться к черту.

Я собираюсь пройти мимо нее, но она продолжает.

— Я не пользуюсь этой зоной отдыха, так что не стесняйся считать ее своей, — говорит она, оглядывая комнату, которая больше, чем моя старая квартира. — Я хочу, чтобы тебе здесь было удобно.

Я растягиваю губы в натянутой улыбке, действительно пытаясь найти в себе благодарность. Эта женщина не обязана принимать меня у себя... ну, я думаю, она вроде как обязана, но в любом случае это будет странно для нас обеих.

— Спасибо, — говорю я, отводя взгляд. — Тебе не нужно всего этого делать. Меня устраивает просто кровать для сна.

— Ты моя дочь, кровь Моретти - моя кровь - течет в твоих жилах, и дать тебе крышу над головой - это меньшее, что я могу сделать. Кроме того, с самого утра ты приступишь к обучению. Оно не будет легким. Оно будет жестоким и подвергнет тебя таким испытаниям, к которым не смогли бы подготовить даже сыновья ДеАнджелиса. Я не отношусь к этому легкомысленно, и ты тоже не должна, — объясняет она. — А теперь иди и приведи себя в порядок. Завтра у тебя важный день, и тебе нужно выспаться.

С этими словами Джиа уходит, и в тот момент, когда она сворачивает за угол, я прерывисто выдыхаю.

Чувствуя себя слишком незащищенной здесь, в открытой гостиной, я прохожу в свою новую спальню - миллионную комнату, которую я занимаю с тех пор, как все это дерьмо началось восемь месяцев назад. Хотя не буду врать, эта комната значительно лучше той, что я занимала в камерах замка или в пустынном подземелье Джованни. Но в данный момент какая разница? Я могла бы спать в грязном переулке за мусорным баком, и это ничего бы не изменило.

Мальчиков больше нет.

Это поражает меня сильнее, чем я могла предположить, и, когда я стаскиваю с себя окровавленную одежду и, спотыкаясь, бреду в ванную, меня захлестывают душераздирающие рыдания.

Парни мертвы.

И я никогда их больше не увижу.

3

3

БАХ!

Я открываю глаза, и вскакиваю с кровати, мои глаза, опухшие воспаленные, но быстро осматриваю комнату в поисках угрозы. Зик стоит в проеме моей открытой двери, восходящее солнце едва заглядывает в мое окно и поблескивает на его безупречной коже.

Мое сердце бешено колотится, когда я встречаюсь с его жестким взглядом. Неудивительно, что моя так называемая мать использует его как игрушку. В нем есть та сексуальность и манящая сила, которая была у парней, но при этом в его глазах есть жесткая грань, которая предупреждает, что нужно держаться на расстоянии. Он опасен во всех отношениях, идеальная пара для моей матери.

— Тренировка начинается через десять минут, — выплевывает Зик, ничуть не обрадованный тем, что видит меня, и, черт возьми, это чувство взаимно. — Не опаздывай.

С этими словами Зик вылетает из моей спальни, оставляя дверь широко открытой, а мое сердце - беспорядочно колотится в груди. Черт, мне нужно взять себя в руки. Одно дело быть в такой ситуации и знать, что парни придут за мной, но теперь я сама по себе, и я должна сделать так, чтобы все получилось. Это будет мой единственный шанс подобраться к Джованни. Без Джии и ее команды я в полной заднице.

Я делаю короткие, успокаивающие вдохи, когда воспоминания о прошлой ночи возвращаются ко мне, как навязчивый фильм, прокручивающийся в моей голове. Они обрушиваются на меня, как товарняк, отчего хочется упасть на колени, - тяжесть смертей мальчиков тяжело ложится на мои плечи, горе слишком велико, чтобы я могла его вынести.

Горе овладевает мной, и я с трудом делаю вдох. Джиа ожидает, что сегодня я буду двигаться дальше, просто встану с постели, как будто они никогда не имели значения, как будто я должна разделять ее презрение к ним. Этого никогда не случится, и она была дурой, даже предположив это.

Прошлой ночью я провела час, сидя в душе, пока горячая вода смывала кровь мальчиков с моей кожи и стекала в канализацию, и, наблюдая, как исчезают последние частицы, которые у меня остались от них, я снова и снова прокручивала в голове их последние мгновения. Боль в их глазах, когда они падали на траву. Отчаяние в голосе Леви, когда он умолял меня не смотреть. Я судорожно ворочалась в холодном поту, не в силах заснуть без того, чтобы эти три выстрела не будили меня снова и снова. Я знаю, что это было по-настоящему, но каждая клеточка моего тела кричит, чтобы они вошли в дверь и сказали мне, что это была какая-то дурацкая шутка. Я имею в виду, конечно, Роману бы это не понравилось, Леви бы закатил глаза, а Маркус смеялся бы до тошноты... но он бы загладил свою вину так, как мог только Маркус, и, черт возьми, я бы простила его еще до того, как кончила.

Я не могу без них. Я не могу больше терпеть эту боль. Я не знаю, как теперь существовать в этом мире без них.

Я опускаю голову на руки, пока проходят долгие, мучительные мгновения. Я не могу так сломаться. Я обещала себе, что утром восстану как феникс, но это слишком тяжело. Как мне встать и встретить день, зная, что их нет рядом, что я больше никогда не обниму их, не почувствую их прикосновений и не услышу тех сладких, произносимых шепотом слов?

Блядь.

Я должна сделать это. Я должна встать и тренироваться, я должна стать сильнее, свирепее и мудрее, иначе у меня не будет ни единого гребаного шанса. Если я собираюсь заставить Джованни заплатить за то, что он сделал, то я должна это пережить. У меня не будет бесконечного количества шансов. Будет только один, и когда это время придет, я буду готова.

Это холодное, жесткое осознание заставляет меня подняться на ноги, и я поворачиваюсь к отдельной ванной, провожу руками по лицу, вытирая слезы.

Я не отступлю.

Джованни ДеАнджелис облажался, когда начал свои отвратительные, извращенные игры с моими людьми, и за это он предстанет перед расстрельной командой. Он разозлил не ту суку.

Пройдя в ванную, я быстро выполняю свою утреннюю рутину. Тренировочной одежды не видно, но почему-то я верю, что Джиа что-нибудь приготовит для меня, когда я приду в тренировочную комнату - где бы она ни находилась.

Чертовски хорошо зная, что я превысила лимит в десять минут, установленный Зиком, я выхожу из своей спальни и спускаюсь по впечатляющей лестнице, обнаруживая Зика, стоящего внизу с хмурым выражением лица и пронизывающим меня насквозь взглядом. Если бы взгляды могли убивать... черт.

Его челюсть сжимается, и когда он смотрит на меня, у меня нет сомнений, что он видит, что я снова плакала, и я мгновенно ненавижу то, какой слабой это заставляет меня чувствовать себя, но я признаю это. Если бы эти слезы были о ком-то, кроме моих трех дьяволов, то я бы с радостью стояла здесь и позволяла ему называть меня маленькой сучкой, но я не буду извиняться за слезы, пролитые из-за них.

Зик разворачивается на пятках, заложив руки за спину. Он не говорит мне следовать за ним, но молчаливое требование налицо. Каждая косточка и фибра в моем теле говорит мне убираться отсюда, зная, что "тренировки" Джии Моретти, вероятно, не будет состоять из радуги и цветов. Это будет жестоко, и я буду молить о пощаде, но если она хочет сделать из меня гребаного воина, то так тому и быть. Я буду на высоте, как и ожидали парни.

Следуя за Зиком по огромному зданию, мы подходим к лифту. Напряжение охватывает мое тело в тот момент, когда закрывается дверь, запирая нас внутри. Этот ублюдок может оборвать мою жизнь голыми руками. Последнее, чего я хочу, - это оказаться запертой с ним в тесном пространстве, особенно учитывая смертоносную гримасу, появившуюся на его лице.

Миллион комментариев по поводу того, что его трусы видимо застряли у него в заднице, пытаются слететь с моих губ, но я заставляю себя прикусить язык, пока не ощущаю медный, металлический привкус крови. Я сомневаюсь, что этот чувак умеет прощать, и если я начну с ним не с той ноги, это только усложнит мои тренировки.

Лифт спускает нас в подвал, и ужас пронзает меня насквозь, моя кровь стынет в жилах от неизвестности. Мне не очень везло, когда дело доходило до знакомства с новыми людьми и приглашения прогуляться по их подвалам, но когда звякает лифт и тяжелая металлическая дверь отъезжает в сторону, впуская поток яркого света, у меня отвисает челюсть от удивления.

Я выхожу из лифта, с удивлением оглядываясь по сторонам. Это место обставлено как какой-то боевой рай, и если бы я снималась в фильме об охотниках на вампиров, то именно в таком месте я бы хотела тренироваться. Тренировочный уровень в подвале, должно быть, такой же широкий, как и сам дом наверху, и я удивлена, обнаружив здесь так много людей.

Мужчины проводят спарринг, сражаясь врукопашную, в то время как металлический лязг клинков разносится по комнате. Здесь есть тир и стена с учебным оружием, но что привлекает мое внимание, так это разъяренная женщина, стоящая в самом центре комнаты, ее взгляд пронизывает меня насквозь.

Я тяжело сглатываю, вспоминая ее слова прошлой ночью. Ты будешь жить со мной, ты будешь обучаться со мной, и тогда ты станешь мной. Я в жопе.

— Приготовься, девочка, — бормочет Зик, едва шевеля губами. — Если ты думала, что тренировка с этими отбросами ДеАнджелис была кошмаром, то ты еще ничего не видела.

Он отходит от меня, как будто это не он только что наполнил мои вены сильнейшим страхом, и снова прячет руки за спину. Зик широкими шагами пересекает тренировочный зал, останавливаясь и оборачиваясь только тогда, когда подходит к Джие.

Подходя ближе, я наблюдаю, как губы Джии сжимаются в жесткую линию, ее взгляд скользит по моему телу и замечает то немногое, что на мне надето.

— Ты опоздала, — огрызается она. — Мое время - деньги, а ты тратишь его впустую.

Я не пытаюсь что-либо ответить, и ее взгляд становится жестким, а глаза наполняются ядом, когда я просто смотрю на нее в ответ. Я думаю, сегодня мне придется нелегко, но в любом случае мне действительно все равно. Если она хочет выбить из меня все дерьмо под видом тренировки, то пусть будет так, по крайней мере, так я смогу что-то почувствовать.

— Тебе сказали, что ты будешь тренироваться сегодня, — говорит она, подходя ко мне, ее взгляд снова опускается на мое тело. — Почему ты не готова к своим урокам?

Я опускаю глаза, замечая отсутствие обуви и свободную майку, в которой я спала и которая немного открывает грудь сбоку.

— О, эм, видишь ли, когда мне было двенадцать, ко мне в дом не ворвался здоровенный волосатый чувак и не сказал, “Ты волшебник, Гарри", так что, к сожалению, у меня нет возможности наколдовать спортивный костюм.

Она отводит взгляд, и в ее глазах мелькает намек на смущение, когда она понимает, что, возможно, небольшая оплошность с одеждой для меня была ее собственной ошибкой, несмотря на ее заявление о том, что она даст мне все, что мне может понадобиться.

— Верно, — говорит она, плотно сжав губы. — Начинай с Зиком, а я распоряжусь, чтобы один из моих охранников принес тебе что-нибудь подходящее.

Мой взгляд падает на тело Зика, и я выгибаю бровь.

— О, ты собираешься поделиться со мной своим мужчиной, да? Я ждала, когда почувствую его тело на своем. Но скажи мне правила, могу ли я его укусить?

Лицо Джии краснеет от ярости, и она кладет руку на грудь Зика, не давая ему сделать именно то, что, вероятно, промелькнуло в ее собственной голове. Она смотрит на чудовище, стоящее рядом с ней, а ее глаза темные и злые.

— Принеси девушке какую-нибудь одежду: тренировочный топ, лосины и обувь, — огрызается она, прежде чем снова повернуться ко мне и указать на тренировочный коврик слева от нас.

Она идет к нему, каждый шаг наполнен такой властностью, что мне хочется отступить, но я не решаюсь. Вместо этого я высоко держу голову и встречаю ее прямо в центре мата. Затем, без малейшего предупреждения, ее руки вырываются, одна хватается за мое плечо, а другая наносит сокрушительный удар прямо мне в живот. Я сгибаюсь пополам в агонии, но она еще закончила. Ее нога вырывается вперед, ударяя меня по ногам, и я с тяжелым стуком падаю на задницу.

Джиа опускается на меня, прижимая колено к моему измученному животу и упираясь рукой в грудину, чтобы удержать меня.

— Это мой дом, девочка, — кипит она низким и яростным голосом. — Независимо от того, как ты ко мне относишься, ты должна проявлять уважение. Это понятно?

Стиснув челюсти, я протягиваю руку к ее горлу. Ее глаза на мгновение расширяются, но прежде чем она успевает отреагировать, я обхватываю ее ногами за талию и сбрасываю с себя. Джиа ударяется спиной о тренировочный коврик, половина ее тела оказывается на моем, и я, как молния, поднимаюсь и прижимаю ее к мату.

— Давай проясним одну вещь, — выплевываю я в ответ. — Ты привела меня сюда. Я не просила быть здесь, и я не хочу быть здесь. Единственная причина, по которой я не вылетела за дверь, это то, что ты - мой единственный шанс отомстить Джованни, но не пойми меня неправильно, с тобой или без тебя, я найду способ, — говорю я ей, мое сердце с каждой секундой колотится все быстрее. — Ты не имеешь права на мое уважение только потому, что это твой дом, ты должна заслужить его у меня, и сейчас ты делаешь это очень плохо. Я не стану подчиняться только потому, что ты мне так говоришь. Ты была права вчера, кровь не всегда гуще воды, и моя преданность этим трем братьям всегда будет превыше всего. Несмотря ни на что.

Я отталкиваюсь от нее, ярость и эмоции пульсируют в моих венах, я делаю шаг назад и смотрю, как она поднимается на ноги, все ее люди наготове, готовые и желающие расправиться со мной, если она попросит.

— Ты хочешь тренировать меня, — продолжаю я, с трудом сглатывая, — тогда тренируй меня, а не используй это как какой-то предлог, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Я прикушу язык и сдержу свое отношение, но ты тоже должна отказаться от этого дерьма.

Джиа мгновение изучает меня, ее взгляд сужается.

— Мне кажется, ты не понимаешь, насколько это серьезно, — говорит она мне. — Я тренирую тебя не только для того, чтобы ты научилась защищаться, и я чертовски уверена, что держу тебя здесь не для того, чтобы каким-то идиотским способом заявить на тебя права, — говорит она, подходя ближе ко мне и понижая голос. — Я паду. Неважно, через двенадцать месяцев или через двадцать четыре. Я паду, и все это окажется в твоих руках, хочешь ты этого или нет. Глядя на тебя сейчас, я не могу сказать, что испытываю уверенность. Ты слаба и полагаешься на свое отношение, чтобы выжить, и хотя забавно наблюдать, как ты ставишь себя в неловкое положение, из-за этого мои люди - наши люди - будут убиты.

Джиа выдерживает мой пристальный взгляд, когда я подхожу к ней, мои глаза сузились и полны огня. Лифт звякает где-то вдалеке, и я смотрю через ее плечо, как Зик выходит: его руки заняты спортивной одежды и парой кроссовок “Nike”. Его глаза встречаются с моими и тут же сужаются, видя явное напряжение между мной и его боссом.

У меня есть всего мгновение, чтобы сказать то, что нужно, прежде чем он подойдет достаточно близко, и момент будет упущен, поэтому я смотрю на свою мать, позволяя ей услышать гнев, горе и муку, которые переполняют меня.

— Если хочешь, чтобы я сказала то, что хочу, без всякой ерунды, то я скажу, — говорю я ей, жестко излагая факты. — Твоя первая ошибка - ты показала свое истинное лицо и позволила Джованни убить мужчин, в которых влюблена твоя дочь. Твоя вторая ошибка - предположить, что я с готовностью поведу и защищу членов твоей семьи, зная, что ты стояла в стороне и ничего не делала. Если ты хочешь, чтобы я стояла во главе твоей семьи, руководствуясь их интересами, тогда тебе нужно найти способ все исправить, потому что прямо сейчас абсолютно ничто не мешает мне уйти в тот момент, когда твое сердце перестанет биться.

Пара кроссовок “Nike” так сильно ударяет меня в грудь, что я отшатываюсь от Джии, и мой острый взгляд останавливается на Зике.

— Одевайся, — выплевывает он, становясь рядом с Джией, в его глазах скапливается яд.

Я сжимаю тренировочную одежду вместе с кроссовками, и я вырываю ее из его хватки. Шагнув вперед, я останавливаюсь прямо рядом с ним, поднимая на него взгляд.

— Я действительно с нетерпением жду того дня, когда она умрет и ты станешь моим безотказным мужчиной номер один, — бормочу я. — На твоем месте я бы сделала все, что в твоих силах, чтобы убедиться, что ты не окажешься тем засранцем, который изо дня в день будет драить туалеты. Будь осторожен, я не та сука, с которой ты хочешь связываться.

С этими словами я крепче сжимаю свою тренировочную одежду и прохожу через комнату, мое сердце бешено колотится в груди.

4

4

— Снова, — огрызается Джиа, прежде чем моя спина успевает удариться о тренировочный мат.

Я падаю на коврик с тяжелым стуком, дыхание со свистом вырывается из моих легких, когда я стону от боли. Мы занимаемся этим уже три часа, и мое тело измотано. Легкая испарина покрывает мою кожу, а легкие отчаянно нуждаются в кислороде.

Она стоит рядом, наблюдая, как Зик снова и снова надирает мне задницу, требуя, чтобы я стала лучше, и, черт возьми, он не сдерживается, хотя я и не ожидала ничего другого. Честно говоря, если бы он был снисходителен ко мне, я бы никогда не смогла уважать его. Парни никогда не были снисходительны ко мне на тренировках, они никогда не сдерживались, и я была благодарна им за это, но, судя по тому, насколько жесток Зик, они тренировали меня с заботой, с любовью. Но не Зик. Ему просто насрать, если я пострадаю.

Застонав, я перекатываюсь на живот, пытаясь подтянуть под себя руки и колени, но когда я слишком медлю, нога Зика проносится под моим животом, отбрасывая мои колени назад и наблюдая, как мое тело падает на мат с громким стоном.

— Вставай, — выплевывает он, раздраженный тем, что его заставили ждать.

Мои щеки раздуваются от тяжелого выдоха, я сжимаю челюсть, отчаянно пытаясь сдержать свой гонор, но этот ублюдок давит на меня, а после того, как я видела смерть мальчиков прошлой ночью, меня нельзя винить за то дерьмо, которое вылетает из моего рта.

Зик стоит надо мной, скрестив руки на груди, как последний придурок, которым он и является, и я поднимаюсь на четвереньки, двигаясь быстрее, чтобы избежать его гнева. Только на этот раз, когда я подтягиваюсь чуть выше, я выбрасываю руку вперед, сильно ударяя его по причиндалам.

Ублюдок даже не вздрагивает, когда мои костяшки пальцев ударяются о что-то твердое, настолько твердое, что кажется, будто это металл.

Я вскрикиваю, агония пронзает мою руку, а Зик просто наблюдает за мной с дерзкой ухмылкой на губах. Его рука сжимается в кулак, и он стучит костяшками пальцев по своим причиндалам, позволяя мне услышать твердый звук, исходящий снизу.

— Правда, Шейн? Ты - задиристый боец, которого обучали подонки ДеАнджелис. Ты не думала, что я приду готовым к дешевому удару по моему члену? Я оскорблен.

Хватая его за руку, я поднимаюсь на ноги и бросаюсь прямо ему в лицо.

— Назови их подонками еще раз, блядь, и я выпотрошу тебя, пока ты спишь.

Зик смеется и толкает меня рукой в плечо, заставляя отступить на шаг.

— Это могучий рев для такого маленького котенка.

Оскорбление причиняет боль, но я стараюсь скрыть это, не желая давать ему еще больше патронов, чтобы использовать их против меня. Если бы у меня был хоть какой-то способ задеть его и сделать ему больно, я бы давно это сделала.

Зик тут же возвращается к моей тренировке, совсем не облегчая мне задачу. Я блокирую его выпады, каждое мое движение становится все более небрежным с каждой секундой, усталость быстро берет верх.

— Итак, расскажи мне, — выплевываю я, наблюдая за каждым его движением. — Где ты был, пока убивали братьев? Смотрел шоу с гребаной ухмылкой на лице?

— Мертвый враг - это еще один ублюдок, который не может причинить вреда моей женщине, и еще одна ночь, когда я могу спокойно отдохнуть, так что можешь не сомневаться, что я следил за каждым моментом и убедился, что они пали по-настоящему, — говорит он с ухмылкой, его кулак пробивает мою защиту и наносит сокрушительный удар по ребрам, от которого они, без сомнения, станут черно-синими в считанные минуты.

Слезы щиплют мне глаза, но я не позволяю им пролиться. Как, черт возьми, я должна оставаться здесь с людьми, которые с радостью убили бы братьев, если бы их отец уже не сделал этого? Гребаный ад. Пройдет совсем немного времени, и один из этих придурков зайдет слишком далеко, и я случайно перережу ему горло в ответ.

Гнев пульсирует в моих венах, а в глазах горит огонь, из-за чего каждое мое движение становится все труднее контролировать.

— Сосредоточься, — рычит Джиа. — Ты не станешь лучше, пока твои мысли сосредоточены на этих мальчиках. Я уже говорила тебе, что сыновья Джованни не были моей проблемой, и я не оставлю места для их памяти в своей тренировочном зале.

Я усмехаюсь, мой пристальный взгляд быстро скользит в ее сторону, когда я ныряю под сильную руку Зика.

— О, но это стало твоей гребаной проблемой в тот момент, когда Джованни захотел сделать меня своей невестой, — выплевываю я. — Скажи мне, если бы парни были все еще живы, ты бы потрудилась вмешаться или ты планировала позволить им сделать за тебя всю грязную работу?

Зик отступает, его брови хмурятся, когда он поворачивается обратно к Джии.

— О чем, черт возьми, она говорит?

Урок номер один. Не поворачивайся спиной к своему врагу.

Я сжимаю руку в кулак, и, собрав все, что у меня есть, я отступаю назад и выбрасываю руку вперед, позволяя ей свободно взлететь и ударить Зика по лицу сбоку, разбивая ему нос и разбрасывая брызги крови по тренировочному ковру.

Из глубины его груди вырывается сдавленный рев, но прежде чем я успеваю поздравить себя с таким удачным ударом, защищая честь мальчиков, его рука поднимается и обхватывает мое горло. Он отрывает меня от тренировочного мата, и мои ноги болтаются всего мгновение, прежде чем он бросает меня вниз всем весом своего тела. Моя голова отскакивает от мата с такой силой, что я чувствую твердый пол сквозь защитную амортизацию.

Мое зрение затуманивается, и я ни черта не слышу, кроме резкого звона в ушах. Но, судя по тому, как вздуваются вены у него на шее, а лицо краснеет, он определенно что-то говорит.

Проходит всего мгновение, прежде чем мое зрение проясняется, а легкие начинают болеть. Я пытаюсь вырваться из его хватки за горло, хватая ртом воздух, но он так и не отступает. У меня начинает кружиться голова, и я не уверена, от недостатка кислорода или от полученного удара, но когда Джиа подходит к нам и успокаивающе кладет руку на плечо Зика, он немедленно отпускает меня.

Громкий звон начинает стихать, и я слышу ее приглушенный голос, когда Зик отрывается от мата.

— Иди и приведи себя в порядок, — приказывает она. — На сегодня достаточно.

Не оглядываясь, Зик уходит, оставляя меня с инкубатором. Она приседает, окидывая взглядом синяки на моей коже.

— Зик - не тот человек, которого ты хочешь сделать своим врагом, — говорит она мне. — Тебе не мешало бы это запомнить.

Я тяжело сглатываю, отталкиваясь ладонью, в то время как другая моя рука ищет затылок, чувствуя, что уже формируется шишка, и, черт возьми, она будет неприятной. Джиа настороженно смотрит на меня.

— Тебе нужно приложить лед, — говорит она. — За эти годы Зик подарил мне много таких, и поверь мне, будет только хуже, прежде чем станет лучше.

Я бросаю на нее взгляд, шатко поднимаясь на ноги. Я выгибаю бровь и встаю перед ней, отчаянно нуждаясь в бутылке воды, стоящей в другом конце комнаты.

— Мне нужно дать тебе номер горячей линии по вопросам домашнего насилия? — Бормочу я. — Или вам, ребята, просто нравится играть грязно?

Стоя спиной к Джии, я не вижу ее реакции, но почти чувствую, как острый взгляд впивается мне в затылок. Я хватаю свою бутылку с водой и делаю быстрый глоток, прежде чем рухнуть на спарринг-мат, исчерпав все свои силы до последней унции.

Вода словно дар небес, и я выпиваю почти половину своей бутылки, прежде чем Джиа закатывает глаза и медленно подходит ко мне.

— Делай маленькие глотки. Ты заработаешь себе травму, если будешь продолжать глотать ее, как свинья.

Мой взгляд встречается с ее.

— Я должна предположить, что тебе действительно не все равно? Потому что ты проебала свою возможность по меньшей мере сотню раз с тех пор, как я здесь.

— Я не дура, Шейн. Я не жду, что ты будешь заботиться обо мне или захочешь отношений матери и дочери, но не думай, что ты мне безразлична, потому что я подталкиваю тебя к тому, чтобы ты стала лидером. Отослать тебя после твоего рождения было самым трудным решением в моей жизни, но тогда я искренне верила, что поступаю правильно. Возможно, я ошиблась, — добавляет она. — Возможно, отослать тебя было не лучшим решением для тебя. Ты могла бы вырасти в этом доме, и я могла бы превратить тебя в ту сильную молодую женщину, которая, как я вижу, скрывается внутри тебя. Ты была бы достаточно умна, чтобы не влюбиться в этих мальчишек ДеАнджелисов. Возможно, ты даже сама покончила бы с ними.

Я изумленно смотрю на нее.

— Это твоя версия извинений? Потому что это отстой.

— Послушай, Шейн. Я хочу, чтобы мы могли поладить. Я знаю, ты не видишь этого сейчас, но я хочу, чтобы ты добилась успеха. Я желаю тебе всего наилучшего и верю, что со временем тебе здесь понравится. Однако это обучение необходимо. Когда придет время тебе занять мое место и править моей империей, я хочу, чтобы ты смогла принимать правильные решения, я хочу, чтобы ты смогла подняться и принять вызов обеими руками. Я хочу, чтобы ты сделала эту роль своей сутью, как сделала я, когда мой отец ушел из жизни.

Вздыхая, я делаю еще один маленький глоток, прежде чем закрыть бутылку и снова встретиться с ее смягчающимся взглядом.

— Тогда расскажи мне все. Как ты узнала, что Джованни забрал меня, и как, черт возьми, тебе удалось заключить сделку с парнями?

Джиа сжимает губы в жесткую линию, прежде чем вздохнуть и подойти чуть ближе.

— Если быть до конца честной, я не знала, что Джованни забрал тебя, пока его сыновья не устроили вечеринку в своем доме. Джованни на некоторое время пропал с радаров, поэтому, когда до меня дошли слухи о том, что его сыновья завели себе новую девушку, я занялась этим делом, а шок от осознания того, что это была ты... Я должна была вести игру осторожно. Я хотела взять их замок штурмом, как только поняла что ты там, но если бы Джованни узнал, что я в курсе его планов, он бы оборвал твою жизнь прежде, чем у меня появился бы шанс ее спасти. — Она делает паузу и еле слышно вздыхает, наблюдая за мной слишком пристально, чтобы это было удобно.

— Мои люди внимательно наблюдали за тобой. У этих мальчиков была известная репутация. Они не были нежны со своими девушками, и мне не хотелось, чтобы они использовали тебя таким же образом, но в твоих жилах течет моя кровь. Я знала, что ты будешь достаточно сильной, чтобы выдержать их издевательства. Тебе было хорошо там, где ты была, и я не хотела начинать войну из-за такого... пустяка.

У меня сдают нервы, когда она называет мое похищение - пустяком. Ничто из того, через что я прошла - оружие, ножевые ранения, ванна, - не показалось мне пустяком.

— Мы следили за каждым твоим шагом, пока ты не исчезла с радаров. Мальчики наделали много шума, и быстро распространилась новость о том, что Джованни похитил тебя. Поверь мне, когда я говорю, что тебя искало много людей, но только небольшая горстка с добрыми намерениями.

Я тяжело сглатываю, воспоминания о том, что произошло в той камере, преследуют меня, но я молчу, отчаянно желая услышать историю.

— У меня есть такие ресурсы, к которым у твоих парней не было доступа, и я смогла получить информацию о твоем местонахождении, но вот тут-то все и усложнилось. Мне нужно было принять решение. В тот момент мне было ясно, что у тебя сформировалась связь с братьями, которую я никогда не пойму, однако я не хотела лишать тебя ее так скоро. Я знаю о твоих... проблемах с братьями Миллер и о том, как яростно мальчики ДеАнджелис сражались, чтобы защитить тебя. Было ясно, что с ними ты в безопасности, несмотря на их репутацию. Был также риск, что, если бы мои люди штурмовали пустынные камеры Джованни, ты бы не пошла с ними. Девушку можно похитить не так уж много раз, прежде чем она сойдет с ума. Время было неподходящее, поэтому я договорилась о встрече с братьями и сообщила о твоем местонахождении, полагая, что они обеспечат твою безопасность и освободят тебя, когда придет время. Сделка заключалась в том, что я не хотела никаких осложнений. Они не должны были причинять тебе вреда или влюбляться в тебя каким-либо образом. Это должен был быть чистый разрыв.

Я качаю головой, зная, насколько они были напуганы, и что они согласились бы абсолютно на что угодно, если бы это означало мое возвращение - они бы пожертвовали своими жизнями, если бы она попросила.

— Могу себе представить, — говорю я ей. — Хотя ты знаешь, что они бы никогда меня не бросили. К тому времени они уже были по-настоящему влюблены в меня.

— Ну, они определенно не произвели на меня такого впечатления. Только когда я увидела тебя с ними лично, я поняла, что связь, которую вы разделяли, была гораздо большим, чем просто дружба.

Я усмехаюсь, ухмылка растягивается на моем лице.

— Видимо, тебя легко обмануть, — бормочу я. — Приятно это знать. Я буду иметь это в виду.

Джиа прищуривает глаза.

— Я не забуду, что ты это сказала.

Мягкая улыбка играет на моих губах при мысли о том, какими безумными в любви они были, хотя и по-своему странными.

— Знаешь, они бы пошли на войну, лишь бы я была рядом с ними.

В глазах Джии вспыхивает искорка, когда она кладет руку на мое плечо. Ее губы растягиваются в озорной усмешке.

— Я знаю. Я с нетерпением ждала этого.

Джиа дарит мне натянутую улыбку, которая, конечно, не достигает ее глаз, и, когда она начинает уходить, ее слова ударяют меня, как разрушительный шар. Она сказала, что, несмотря на репутацию мальчиков, она была готова оставить меня с ними. Она знала с той самой первой вечеринки, что они похитили меня, но отказалась спасать меня, когда я больше всего в этом нуждалась. До ванны, до выстрела в Маркуса и до того, как мои похитители стали для меня всем. Я была в ужасе, просыпалась посреди ночи, уверенная, что смерть стучится в мою дверь, но она так и не пришла.

Вскакивая на ноги, я разворачиваюсь на пятках и ускоряю шаг, чтобы догнать ее. Мое тело болит после жестокой тренировки с ее игрушкой, но я откладываю это в долгий ящик и высоко держу голову, чтобы, когда она повернется, я могла посмотреть ей прямо в глаза.

— Джиа, — кричу я ей вслед. — Подожди.

Она оборачивается, ее бровь приподнимается, и если я присмотрюсь, то, клянусь, смогу увидеть намек на нетерпение.

— В чем дело, Шейн? Мне нужно вправить нос.

Чувство вины вспыхивает в глубине моего нутра, но, вспомнив жестокие слова, которые Зик сказал о мальчиках, я отгоняю его.

— Да, похоже, это твоя проблема, — говорю я ей, делая еще один шаг, чтобы встать у нее на пути. — Мне просто нужно знать... это соглашение, которое мы заключаем, нужно исключительно потому, что тебе нужен наследник, не так ли? Больше ничего.

— Шейн, я уже говорила тебе, что я чувствую по этому поводу. Я рада, что у меня есть шанс узнать тебя как свою дочь.

Я качаю головой.

— Любая мать, которой действительно не наплевать, сделала бы все, что в ее силах, чтобы спасти свою дочь в тот момент, когда она узнала, что ее похитил такой человек, как Джованни ДеАнджелис, но ты думала об этом как о камере предварительного заключения, куда можно засунуть меня, пока у тебя не найдется на меня время.

Ее взгляд меркнет, отрываясь от моего тяжелого взгляда, и я продолжаю, прекрасно понимая, что ей неловко вести этот разговор.

— Скажи мне вот что, — прошу я. — Если бы ты не умирала, если бы у тебя было еще пятьдесят лет в качестве главы семьи Моретти, ты бы вообще потрудилась спасти меня? Если бы не было необходимости в наследнике...

Она потрясенно смотрит на меня, нахмурив брови.

— Конечно, я бы так и сделала. Когда бы пришло время и когда Джованни меньше всего бы этого ожидал, я бы нашла способ вернуть тебя. В твоих венах течет моя кровь, Шейн. Ты Моретти и, следовательно, принадлежишь мне.

— Ага, — усмехаюсь я. — Как собственность.

Джиа вздыхает, читая слова, которые я не произнесла вслух.

— То же самое касается и моих чувств к Зику, — начинает она. — Любовь — это слабость. Любовь делает нас уязвимыми и ставит мишени на спину людям, одновременно давая нашим врагам то, что они могут использовать против нас. Я не буду любить тебя, Шейн, если это то, о чем ты меня просишь. Я отослала тебя, чтобы тебя не могли использовать против меня. Ты здесь исключительно для того, чтобы стать моей наследницей, главой моей семьи, и никем больше. Если за это время мы успеем сблизиться и создать... дружескую связь, это будет замечательно. Однако не стоит надеяться на что-то более глубокое, потому что так ты только обречешь себя на разочарование.

Я пожимаю плечами.

— Какое это имеет значение? Меня всю жизнь подводили люди, которых я называла семьей. Я не ожидаю, что сейчас это каким-то волшебным образом изменится.

Она сжимает губы в тонкую линию, а в глазах вспыхивает гнев, который она с трудом скрывает.

— Если это все, — говорит она.

— Еще один вопрос, — выпаливаю я, прежде чем она успевает уйти. Она наблюдает за мной, нетерпеливо ожидая, поэтому я прерывисто вздыхаю, в ужасе от того, каким будет ее ответ. — Я здесь пленница?

Глаза Джиа расширяются от шока.

— Нет, — говорит она, ее брови хмурятся, когда она смотрит на меня полным ужаса взглядом. — Я объяснила тебе, что ты здесь для обучения. Мне кажется, я ясно дала это понять.

— Значит, я могу отказаться от этого в любой момент? — С вызовом спросила я, медленно вскидывая бровь. — Я могу решить, что эта жизнь не для меня, что я не хочу иметь с ней ничего общего, и вернуться домой, в свою дерьмовую квартиру, и жить так, как я планировала?

Джиа тяжело сглатывает, ее взгляд на мгновение опускается, давая мне понять то, что именно я хочу знать.

— Нет, Шейн, — говорит она. — Ты не можешь так просто уйти. Пока в тебе моя ДНК, ты будешь наследницей империи Моретти. Твое имя шепчут уста моих врагов, так что знай, что в тот момент, когда ты решишь сбежать от меня, они будут искать тебя. Это не тюрьма, и я не твой надзиратель. Однако ты не можешь уйти без моего прямого разрешения. Не будь глупой, дитя. Я предоставляю тебе полную свободу действий в моем доме, полный доступ, но если я получу хоть малейший намек на то, что ты собираешься сбежать, я без колебаний запру тебя.

Неподобающая леди усмешка вырывается из моего горла, когда я иду вперед, задевая ее плечом. Я останавливаюсь рядом с ней, гнев волнами накатывает на меня.

— Последний человек, который разозлил меня, случайно потерял свои органы из-за бензопилы, — говорю я ей. — Если ты говоришь, что это не тюрьма, тогда не представляй ее как таковую. Если ты укусишь меня, я укушу в ответ.

С этими словами я выхожу из тренировочного зала и возвращаюсь в свою комнату, где останусь до тех пор, пока Зик не ворвется в мою дверь первым делом утром.

5

5

Мое тело болит, когда я опускаюсь в ванну, и я с резким шипением втягиваю воздух сквозь зубы, когда ледяная вода касается моей кожи. Я тренировалась целую неделю, изо дня в день. Люди Джии врывались в мою комнату в любое чертово время, когда сочтут нужным, и требовали моего присутствия в тренировочном зале, иногда давая мне поспать всего несколько часов за раз. Джиа предупреждала меня, что тренировки будут жестокими, но я и представить себе такого не могла.

Слезы усталости текут из моих глаз, и я ненавижу себя за то, что не могу быть сильнее, но если я буду просто продолжать стараться, просто продолжать тренироваться, то в конце концов станет легче. Я чувствую, что начинаю совершенствоваться. Я все еще далека от того, чтобы защитить себя так, как могли мои мальчики, но я чувствую, как мышцы на моих руках становятся сильнее, рефлексы быстрее, а способность распознавать чьи-либо движения - точнее.

Парни тренировались годами, и никакие утренние занятия не смогут поднять меня до их уровня, но я должна продолжать пытаться, несмотря на то, как сильно я ненавижу это место.

С Джией я не обмолвилась ни словом с первой тренировки, хотя готова поспорить, что Зик отчитывается перед ней каждый день. Или это так, или в тренировочном зале есть камеры, а возможно, и по всей территории. Возможно, мне стоит проверить это, когда Зик неизбежно притащит мою задницу туда через несколько часов, по крайней мере, так я буду знать, куда показать средний палец, когда я войду.

Я изучила все: боевые навыки, обучение владению оружием, политику семьи Моретти - и все это гребаная чушь. Последнее, чего я хочу, - это быть посвященной в эту семью, хотя, как все мне постоянно напоминают, в моих жилах течет кровь Моретти, так что у меня нет выбора в этом вопросе.

Повезло же мне.

Вставьте сюда "закатывание глаз".

Как бы мне ни было неприятно это признавать, Зик - хороший тренер, несмотря на кривой нос и все такое. Он доводит меня до предела, и когда мое тело начинает отказывать, он ведет меня прямиком на стрельбище, всегда заставляя меня двигаться, всегда тренироваться, всегда подталкивает меня к тому, чтобы перейти ту грань, когда я хочу сдаться, и, черт возьми, я научилась держать рот на замке рядом с ним. Чем больше я ругаюсь на него, тем сильнее становятся его удары, но, по крайней мере, они заставляют меня что-то чувствовать.

Когда я не тренируюсь, когда я одна в этой огромной комнате, я мертва внутри. Я ни черта не чувствую.

Опускаясь в огромную ванну, я позволяю ледяной воде покрыть все мое тело, надувая щеки, когда холод пробирает до костей. Я ненавижу это, но моему организму это нужно, чтобы помочь восстановиться после интенсивных тренировок, от которых я страдала последние семь дней. Я опускаюсь в ванну все ниже и ниже, пока из воды не выступают только важные части моего лица, и я пытаюсь расслабиться, пытаюсь расслабить свои напряженные мышцы, и, черт возьми, через некоторое время это даже начинает приносить удовольствие. Или, возможно, вода просто настолько холодная, что я онемела и потеряла все чувства. Трудно заметить разницу, когда моей души больше не существует.

Как и каждый раз, когда я остаюсь одна, мой разум прокручивает в голове все, что произошло той ночью. Я выплакала больше слез, чем считала возможным, но они продолжают литься, когда я меньше всего их ожидаю.

Горе слишком велико, его слишком трудно пережить. Они нужны мне здесь, чтобы поддержать меня, сказать, что я справлюсь с этим. Я живу в полной темноте с того момента, как их тела рухнули на траву, как будто я все это время спала, и ничто не разбудит меня, пока я не узнаю, что с ними все в порядке, но этого никогда не случится. Джованни ни за что не позволил бы им выжить после этого. Его планы изменились, и предательство мальчиков стало последней каплей. Он собирается восстать, как все постоянно предупреждали меня, и это будет жестоко.

Поверхность воды отражает солнечный свет, льющийся через окно от пола до потолка, и, когда я выдыхаю весь воздух из легких, я все глубже погружаюсь в ее ледяные объятия. Холодная вода обжигает мне лицо, но я не осмеливаюсь пошевелиться.

В чем смысл? Для меня здесь ничего нет, только жизнь, полная трагедий. Джованни всегда будет побеждать. Даже если мне каким-то образом удастся пройти через это и положить конец его жалкой жизни.

Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть маленькой протеже Джии, и уж точно не хочу жить с постоянной мишенью за спиной. Я просто хочу обрести покой.

Мои легкие начинают болеть, и мое тело кричит мне, чтобы я вынырнула.

Я никогда не чувствовала себя такой подавленной, такой обиженной, такой полной отчаяния.

Тихий голосок пронзает мой разум. Мальчики были бы так злы на тебя прямо сейчас. Посмотри, какая ты слабая, сдалась, позволила Джованни победить. Они любили тебя не для того, чтобы ты проиграла бой, потеряла все, ради чего они работали. Они перенесли десять лет в их тюремном замке и целую жизнь издевательств только для того, чтобы ты отказалась от них сейчас. Мне так стыдно за тебя. Неужели они не достойны твоей борьбы? Они спасали тебя, они возвращали тебя с порога смерти снова и снова. Теперь твоя очередь забрать все, что они так заботливо приготовили для тебя. Возьми то, что тебе причитается. Ты не какая-то слабая сучка. Они сделали тебя сильнее. Забери все, что им причиталось.

Черт.

Я выныриваю из ванны, хватаюсь руками за бортики и вдыхаю воздух через рот, мои легкие напрягаются в ожидании облегчения, когда в моем воображении появляются их лица.

Как я могла быть такой гребаной идиоткой? Я не могу бросить все сейчас. Я должна пройти через это. Я должна все исправить и как-то выжить.

К черту Джию. К черту Зика. И к черту Джованни ДеАнджелиса. Этот ублюдок умрет от моей руки, будет у меня помощь или нет. Я должна выбраться отсюда. Я должна найти способ, потому что это именно то, чего Роман, Леви и Маркус ожидали бы от меня - нет. Это то, чего они потребовали бы от меня.

Хотя, если они гниют в самых глубоких ямах ада, я могу гарантировать, что они уже слишком заняты правлением другими ублюдками там, внизу, чтобы беспокоиться о той дерьмовой жизни, которую они вели здесь, на земле. Они были бы там, внизу, как дома, даже сам дьявол преклонил бы колени перед моими мальчиками.

Дотянувшись до дна ледяной ванны, я открываю сливное отверстие и вытаскиваю свое ноющее тело из ванны, ступая на мягкий коврик на полу и хватая большое полотенце с подогреваемой подставки. Обернув его вокруг своего ледяного тела, я крепко прижимаю его к себе, вытираясь насухо, и тут же бросаю его обратно на нетронутую плитку.

С важным видом направляюсь в спальню, открываю большие двойные двери встроенного шкафа и перебираю всю свою новую одежду. Здесь так много всего: футболки, леггинсы, джинсы, летние платья, халаты, не говоря уже об огромном ассортименте обуви на каблуках и ботинок. Я никогда не заглядывала дальше двух верхних ящиков - нижнего белья, тренировочных топы и тренировочных леггинсов... плюс мои кроссовки “Nike”. Мне не нужно все остальное дерьмо, и, как бы я ни ценила эту мысль, все это не в моем стиле. Моя одежда - в особняке ДеАнджелисов, и я не остановлюсь, пока не вернусь туда, чтобы завладеть каждой из них.

Чтобы выбраться отсюда, пришло время начать мою игру. Мне нужно быть сильной. Я должна быть готова, но еще больше мне нужен чертов план.

Несмотря на то, что я не видела Джию с моего первого дня здесь, я до сих пор понятия не имею, каковы ее намерения, когда речь заходит о Джованни или его новорожденном сыне. Она не дала мне ни единого намека на то, планирует ли она мне помочь, и поэтому мне остается только предположить, что она молчит, чтобы не сказать мне "нет", просто потому, что не хочет иметь дело с последующей вспышкой гнева.

Выскользнув из спальни, я крадусь по коридору к лестнице. Внизу я никого не вижу, но в этом нет ничего необычного. Хотя, откуда мне на самом деле знать? Я прихожу сюда только тогда, когда меня тащат в тренировочный зал, кроме этого, я никогда не утруждала себя поисками.

Лифт в тренировочный зал находится справа от лестницы, поэтому, когда я добираюсь до самого низа, я поворачиваю налево. Джиа предоставила мне полную свободу действий в этом доме, пока я играю по ее правилам, так что чему может повредить небольшое вынюхивание?

Дом больше и красивее, чем у Джованни, хотя я даже не думала, что такое возможно. Джиа бросила вызов всем препятствиям, когда строила этот шедевр. Здесь есть все, что может понадобиться женщине. Два огромных бальных зала, один из них размером с зал Джованни, а другой еще больше. Здесь есть официальная и неформальная гостиные, конференц-залы и три отдельные столовые... хотя "столовые", вероятно, неправильный термин для них, они больше похожи на обеденные залы.

Все отделано глянцевым белым мрамором, и меня поражает мысль о том, какое место могли бы создать Джиа и Роман, если бы им когда-нибудь дали возможность работать вместе. У Романа был невероятный вкус на детали, и я уверена, что в другой жизни из него вышел бы потрясающий архитектор. Джиа, с другой стороны, обладает навыками дизайна интерьера, о которых мечтает любой домовладелец. Каждый уголок каждой комнаты был тщательно продуман и идеально перетекает из одного пространства в другое.

Я не могу представить, сколько стоило построить это место. Это безумие... но здесь также тихо. Слишком тихо.

Когда я была с парнями, я всегда могла что-нибудь услышать: будь то рев волков, мчащихся по длинным коридорам, маниакальный смех Маркуса, придумывающего новые способы убить кого-то, или тяжелый грохот барабанов Леви, раздающийся в каждом углу дома. Однако Романа никто никогда не слышал. Когда он издавал звук, это должно было быть услышано. Он всегда был таким задумчивым, что мне становилось интересно, что же терзает его мысли, когда он остается один.

Тихий гул голосов доносится из длинного коридора, и я стою наверху, глядя вниз и закусывая губу. Коридор украшен большими дверями по обеим сторонам, все они закрыты, кроме одной в самом конце. Что-то кричит мне, что это личный кабинет Джии, место, где она проводит все свои теневые сделки и принимает решения, которые меняют жизнь людей, иногда в лучшую сторону, но я бы солгала, если бы сказала, что большинство этих изменений были хорошими.

Во мне вспыхивает любопытство, но действительно ли я хочу рисковать, спускаясь туда и подслушивая разговор, который предназначался не для меня? Особенно разговор, который должен вестись за закрытыми дверьми.

Да, черт побери, хочу.

Считайте меня дурой, но я ничего не добьюсь, если останусь в стороне.

Я крадусь по длинному коридору, как какой-то ниндзя, чувствуя себя самой крутой сукой на свете. Только с каждым моим вздохом мне хочется придушить себя. Я никогда раньше не пыталась дышать так тихо, но чем больше я это делаю, тем громче, кажется, получается. Что, черт возьми, со мной не так?

Мое сердце колотится так, словно в него попала большая доза крэка, и по мере того, как я продвигаюсь дальше по коридору, тон голосов становится отчетливее. Там женщина и мужчина, женщина явно Джиа, но мужчина… Я не знаю, его голос такой низкий, что я не могу его разобрать.

Я не проводила достаточно времени с охранниками Джии, чтобы узнать их голоса, но когда я слышу фамилию "ДеАнджелис", произнесенное через открытую дверь, я задерживаю дыхание, стараясь расслышать каждое слово.

— Этого не может быть, — говорит Джиа, и я хмурю брови, отчаянно желая понять, что, черт возьми, происходит и почему им нужно обсуждать дела семьи ДеАнджелис. Что-то случилось? Они готовят нападение на Джованни? — Даже шепота не было?

— Ничего, — отвечает мужчина, по его тону можно предположить, что это, возможно, Зик, хотя я могу ошибаться. — После нападения на прошлой неделе никто ничего не слышал, по крайней мере, о братьях. Организованы похороны четырех сыновей Виктора.

— А о Джованни ничего?

Наступает тягостная тишина, и я изо всех сил пытаюсь не вслушаться в звук своего пульса, тяжело бьющегося в барабанных перепонках.

— Ты же не думаешь... — Джиа не позволяет словам слететь с языка, как будто она не хочет рисковать, высказывая свои мысли вслух, как будто то, что она собирается сказать, может все испортить.

— Нет, — говорит другой голос, его тон тверже, подтверждая мои подозрения. Это определенно Зик. — Они не могли выжить. Это невозможно. Не после того, что с ними сделал Джованни. Плюс те три выстрела, которые раздались, когда мы уходили. Мы были бы дураками, если бы предположили, что это не были выстрелы на поражение прямо в черепа его сыновей.

Желчь поднимается у меня в горле при одной только мысли о том, что эти пули пробили мальчикам головы, но я сглатываю ее, чтобы услышать, что происходит в той комнате.

— Они самые крупные игроки в семье ДеАнджелис, — говорит Джиа. — Если бы они были мертвы, люди бы говорили. Семья ДеАнджелис поклялась в верности этим братьям. Если бы Джованни действительно убил их, оставшаяся семья боролась бы за свои жизни, умоляя о прощении, но ты говоришь мне, что нет ничего, кроме тишины?

— Совершенно верно, — отвечает Зик. — Если только Джованни не предал это огласке. Они могут быть мертвы, а семья просто еще не знает об этом.

— Нет, — говорит Джиа решительным и напряженным тоном. — Там было слишком много охранников. Даже если бы они поклялись молчать, информация уже просочилась бы. У этого есть только один возможный исход.

— Эти ублюдки все еще живы, — заканчивает за нее Зик, его голос похож на хриплый шепот, полный неверия и, если я не ошибаюсь, намека на благоговейный трепет.

Надежда пронзает мою грудь, когда я делаю прерывистый вдох. Неужели они действительно думают, что мои парни живы? Есть ли на самом деле шанс?

Тишина снова заполняет комнату, и я ловлю себя на том, что придвигаюсь ближе к двери, желая услышать каждое слово.

— Это просто невозможно, — бормочет Джиа, ее тон полон замешательства, и это звучит так, как будто она разговаривает сама с собой, размышляя вслух. — Ты видел их раны. Они не могли выжить после такого, но тогда...

— Этим парням приходилось преодолевать гораздо более серьезные испытания.

— Так ты думаешь, нам следует исходить из предположения, что они все еще живы?

Зик усмехается.

— Я предполагаю, что если они живы, если эти три выстрела не были направлены им между глаз, то они едва держатся.

Блядь, блядь, блядь. БЛЯДЬ.

Та тьма, которая поглощала меня последние семь дней, взрывается в моей груди, пробуждая дьявола, который живет внутри меня. Я ни черта не чувствовала с тех пор, как они были повержены, и впервые этот маленький лучик надежды начинает мерцать глубоко в моей груди.

Мои мальчики. Я, блядь, знала, что они не сдадутся без боя. Они бы не бросили меня вот так. Они здесь еще не закончили. Им нужно слишком многого достичь, слишком многое отдать.

Мои руки трясутся, когда меня охватывает потребность ворваться в офис Джии. Я должна выбраться отсюда. Если есть шанс, что они все еще живы, я должна добраться до них. Они спасали меня столько раз, что я не могу сосчитать, и теперь пришло время отплатить им тем же.

Слезы счастья текут по моему лицу, пока я пытаюсь сдержаться. Я знаю, есть большая вероятность, что Зик ошибается, что они действительно мертвы, но у меня нет выбора, кроме как верить, потому что без них у меня ничего нет.

Раздается тихий звук, возможно, Джиа опускается в большое рабочее кресло и испускает тяжелый вздох, звук, наполненный раздумьями и беспокойством. Мне приходится отойти, сдерживаясь, когда я слышу шаги. Зик обходит ее стол, становясь рядом с ней, вероятно, предлагая ей то немногое утешение, на которое он способен.

— Какой у нас план, босс? — Спрашивает он приглушенным голосом.

Наступает тишина, и я не сомневаюсь, что Джиа взвешивает все возможные варианты, прикидывая, как лучше поступить, чтобы при любом исходе семья Моретти осталась на вершине.

— Нет никакого плана, — наконец говорит она, и моя спина напрягается. Как у нее может не быть плана? Есть только один очевидный ответ на этот вопрос. Мы пойдем туда и спасем их. — Не говори об этом ни слова. Если эти мальчики у Джованни, они заперты и медленно умирают. Мы будем молчать и позволим природе идти своим чередом. Вскоре они будут заражены до такой степени, что, возможно, будут умолять друг друга забрать их жизни. Они умрут, и когда это случится, мы сообщим об этом Шейн, скажем ей, что ничем не могли им помочь, что мы пытались, но было уже слишком поздно. Месть зажжет в ней искру, и она начнет подталкивать себя к тому, чтобы самой расправиться с Джованни. Нам даже пальцем не придется шевелить.

— А что потом? — спрашивает он, в его тоне сквозит веселье. — Она вернется сюда? Пройдет совсем немного времени, и она поймет, что ты не больна.

Какого хрена? Не больна?

— Нет. Мы позволим ей уничтожить Джованни. Без него или его сыновей, которые продолжат род, вся семья ДеАнджелис рассыплется. Как только она выполнит свою задачу, мы пустим ей пулю в лоб и заберем новорожденного сына Джованни себе. Семья Моретти была построена на моей и только моей крови. Я сижу на троне, и я не хочу рисковать тем, что она ворвется сюда и попытается увести его у меня из-под носа. Поэтому пока что мы превратим ее в воина, который будет выполнять наши приказы. Она знает внутренние секреты этой семьи, и мы уничтожим их всех до единого, пока они окончательно не падут. Держи своих врагов близко, Зик. Семья Моретти только начинает действовать.

Что ж… блядь.

6

6

Что за хуйня только что произошла?

Я сижу в своей комнате, в голове у меня все идет кругом от того, что я только что узнала внизу.

Первое. Джиа - лживый мешок дерьма, который сделает абсолютно все, что потребуется, чтобы получить то, что она хочет – обманет любого, ударит ножом в спину, предаст свою кровь. Она трусиха и дура, и в какой-то момент я собираюсь заставить ее заплатить за то, что я услышала в стенах ее офиса, но сейчас у меня проблемы посерьезнее.

Второе. Велика вероятность, что мои мальчики все еще дышат, и если это так, то ничто не помешает мне добраться до них.

Наблюдая через окно своей спальни, я замечаю охранников Джии и начинаю запоминать их расписание и лица. Их здесь около пятнадцати человек, они работают посменно каждый день и ночь. Я то и дело вижу их в тренировочном зале и по дому, но есть еще около десяти, которых я видела всего раз или два за последнюю неделю.

Я понимаю потребность Джии в том, чтобы в ее постоянном распоряжении были охранники, но это немного смущает. Мальчикам никогда не требовалась наемная сила, чтобы выполнять работу. Они были друг у друга, и это все, что им когда-либо было нужно. Я сомневаюсь, что Джиа чего-нибудь добилась бы без линии наемных мышц за спиной. Семья Моретти может быть больше и сильнее семьи ДеАнджелис, но, по крайней мере, семья ДеАнджелис может гордиться тем, что ее законными лидерами являются люди, которые готовы пролить кровь, чтобы защитить ее. Я не могу сказать того же о Джии.

Она бесхребетная сука, и я не могу дождаться, когда раздавлю ее.

Дверь моей спальни с грохотом распахивается, и я поднимаю голову, замечая Зика, стоящего в дверном проеме. Его пристальный взгляд скользит по моему телу, без сомнения, он удивлен, увидев меня одетой и готовой к сегодняшней тренировке.

— Ты готова, — заявляет он, выгибая бровь, и на его лице появляется тень удивления.

Я отталкиваюсь от подоконника, не нуждаясь в обычном десятиминутном предупреждении, проглатывая каждый дерьмовый комментарий о том, что я услышала внизу, который так и норовит слететь с моего языка.

— Вау, ты сегодня наблюдателен, — говорю я, проходя прямо мимо него, ненавидя мысль о том, что поворачиваюсь спиной к человеку, который, скорее всего, будет ответственен за мою смерть. Но пока они не знают, что я подслушала их разговор в кабинете Джии, я должна быть в безопасности. Я надеюсь.

Мои руки пульсируют по бокам, то сжимаясь в кулаки, то разжимаясь, и я делаю все возможное, чтобы расслабиться. С тех пор как я узнала, что мальчики могут быть живы, я не могу сосредоточиться. Отчаяние выбраться отсюда движет каждым моим шагом, и усидеть на месте просто невозможно.

Мне нужно бежать.

Мне нужно разработать план.

Я должна найти способ добраться до них.

Ничто другое не имеет для меня значения, больше нет.

Парни могут страдать; они могут лежать в грязных камерах в агонии, медленно истекая кровью. Возможно, я - их единственный шанс на выживание. Черт, даже если это означает покончить с моей собственной жизнью только для того, чтобы спасти их, я бы сделала это. Сейчас мне нужно подыграть Джие больше, чем когда-либо, потому что альтернатива... блядь, я даже думать об этом не хочу.

Сбегая по ступенькам, я опережаю Зика, но все время чувствую, как его тяжелый взгляд впивается мне в спину. Я хватаюсь за перила внизу и огибаю угол, направляясь к смехотворно дорогому лифту. Нажимая на кнопку, я терпеливо жду, когда он прибудет, и к тому времени, когда дверь открывается, Зик уже здесь и стоит рядом со мной. Мы вместе молча заходим в лифт, и когда дверь за нами закрывается, его подозрительный взгляд медленно поворачивается ко мне.

— Почему? — спрашивает он низким и любопытным тоном.

Я пожимаю плечами, избегая его пронзительного взгляда.

— Не могла уснуть. Решила начать день с чистого листа.

Я чувствую, как его глаза еще больше сужаются, но когда звон возвещает о нашем прибытии в тренировочный зал и дверь начинает открываться, напряжение в маленькой металлической коробке спадает, и он, наконец, отводит взгляд. Я вбегаю в зал, зорко следя за каждым мужчиной: где он стоит, с кем спаррингует и какое оружие у него в распоряжении.

Я не позволю устроить на меня засаду в этом доме. Я слишком много раз становилась добычей ублюдков этого мира, и это дерьмо уж точно больше не повторится.

— Где ты хочешь меня видеть? — Бормочу я, чувствуя, что Зик нависает слишком близко.

Он бросает взгляд на стрельбище, его губы сжимаются в тонкую линию, когда он обнаруживает, что все дорожки заполнены.

— Тренировочный мат, — бормочет он с ноткой разочарования в голосе. — Нам нужно поработать над твоей скоростью и ловкостью. С ними проблемы. Постреляем после обеда.

Раздражение пронзает меня, когда я поворачиваюсь на пятках и марширую через комнату. Не только из-за его замечаний о моих недостаточных навыках, но и потому, что я всей душой мечтала о стрельбе или, по крайней мере, о какой-то форме обучения владению оружием. Не поймите меня неправильно, я не любительница стрельбы, мне это не особенно нравится, но когда я лежу на тренировочных матах и мое тело начинает болеть, эта сучка становится слишком эмоциональной. Я не всегда уверена, что смогу прикусить язык.

В тренировках Зика есть особый огонь, он доводит меня до предела и продолжает до тех пор, пока я не сломаюсь. Он безжалостен, но сейчас я не могу доверять своим эмоциям, чтобы они не помешали мне. Это будет одна из самых трудных вещей, которые я когда-либо делала, особенно потому, что несколько часов, которые я проведу здесь, - это еще несколько часов, которые будут страдать парни.

— Хорошо, на позицию, — говорит он, когда мы выходим на тренировочные маты. Он ненадолго замолкает, наблюдая, как я пересекаю мат и поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Мой взгляд быстро скользит через его плечо, когда я отмечаю свое новое положение в комнате, где теперь стоят охранники, как быстро они могут добраться до меня и от скольких мне нужно будет отбиваться, если до этого дойдет.

Зик замечает эти быстрые расчеты, и его взгляд чуть сужается, но он решает ничего не говорить об этом. Возможно, он считает, что я просто стала лучше разбираться в окружающей обстановке - этот урок он преподал мне сам, - а возможно, он думает, что я хитрая сучка и что-то замышляю. Этот засранец читает меня как открытую книгу, так что я не удивлюсь, если уже облажалась.

Я в заднице. В полной гребаной заднице.

Не сводя взгляда с Зика, я пытаюсь казаться разбитой, расстроенной девушкой, какой была до того, как подслушала его разговор с Джией, и хмуро жду его указаний. Его глаза остаются прищуренными.

— Я собираюсь напасть на тебя, — говорит он мне, не снимая своих подозрений, но определенно откладывая их в сторону, чтобы выполнить работу, которую от него потребовал его босс. — Я хочу, чтобы ты заблокировала меня. Тебе нужно будет следить за каждым моим движением. Следи за моими ногами, смотри, как я приближаюсь к тебе. Будь готова. Мои движения станут быстрее, точнее, и в тот момент, когда ты увидишь шанс, я хочу, чтобы ты нанесла ответный удар.

Тяжело сглатывая, я решительно киваю, не нуждаясь в дополнительных инструкциях, но я не понимаю, зачем он утруждает себя долгими, растянутыми объяснениями, когда он мог бы подвести итог простым: Я собираюсь надрать тебе задницу ради удовольствия, попробуй меня остановить.

Зик приближается ко мне, и я беру себя в руки, наблюдая за каждым его движением. За последнюю неделю я довольно хорошо поняла его стиль, но моя голова никогда не была такой ясной, как сегодня. Сегодня я готова ко всему.

Он переносит вес на правую ногу, и в этот момент его рука взлетает вверх, и я бросаю все, что у меня есть, в свою защиту. Его удар проходит прямо мимо моего лица, и без малейшего предупреждения моя рука, которая только что блокировала его удар, снова взлетает вверх, нанося резкий удар тыльной стороной ладони сбоку по его лицу.

Он быстро моргает, делая шаг назад, как будто никогда в жизни не был так сбит с толку. Он не ожидал, что я справлюсь, особенно когда все его внимание было приковано ко мне. Пока что единственные удары, которые мне удавалось нанести, это те, что происходили, когда он поворачивался спиной.

— Ты сегодня сосредоточенна, — говорит он, стараясь звучать так, будто кивает мне в знак одобрения, но в его тоне все еще сквозит подозрение.

Я нахмуриваю брови и внимательно наблюдаю за тем, как у него дергается челюсть. Наверняка этот засранец хочет потереть лицо, но в моем присутствии он не осмелится даже пальцем пошевелить и тем самым молча признать, что это действительно больно.

— Ты бы предпочел, чтобы я этого не делала? — Я бросаю в ответ, сохраняя свою боевую стойку, готовая к тому, что он нападет на меня с более жестким, сильным ударом. — Я и не знала, что выбивание дерьма из ничего не подозревающих молодых женщин - это то, что заводит тебя, но я буду иметь это в виду.

Он набрасывается на меня, его руки двигаются со скоростью молнии и доказывают, как многому мне еще предстоит научиться. Его большая рука смыкается на моем горле, крепко сжимая. — Не дави на меня, Шейн. Я сегодня не в настроении выслушивать твою чушь.

Я сохраняю спокойствие, поскольку поняла, что паника в подобных ситуациях никому не поможет. Поэтому вместо этого я вскидываю руку вверх, сжимая пальцы, и наношу коварный удар прямо ему в горло. Он немедленно ослабляет хватку на моей шее, и я делаю отчаянный вдох, когда он отшатывается, хватаясь за горло и пытаясь не закашляться. В его взгляде горит ярость, но я стою прямо.

— Ты задиристый боец, Зик, обученный подонками Моретти, — говорю я, подражая словам, которые он использовал по отношению ко мне во время нашей первой тренировки. — Ты не думал, что я приду готовой к удушающему? Я оскорблена.

Я обхожу его, все время не сводя с него своего пристального взгляда, наблюдая за неподвижностью его тела и ожидая, когда он нанесет удар. Его глаза не отрываются от моих, и его подозрение только растет, пока что-то, наконец, не встает на свои места. Что бы он ни думал, что знает, он не произносит ни слова, и я на мгновение задумываюсь, в какое дерьмо я себя втянула, но он снова бросается на меня, наваливаясь всем телом.

Я широко распахиваю глаза и слежу за каждым его движением, но он слишком быстр и продолжает наносить сокрушительные удары, но я не сдаюсь. За последнюю неделю я поняла, что значит сдаваться, и это не то, через что я хочу пройти снова, поэтому я продолжаю бороться, продолжаю блокировать, даже когда мои измученные легкие кричат, чтобы это прекратилось.

Зик приближается ко мне, каждый его шаг приближает его все ближе и ближе. Он пытается заставить меня отступить, загнать меня в ловушку между ним и стеной, когда некуда будет бежать, но я слишком много раз попадала в ловушки, чтобы позволить подобному дерьму случится снова. Поэтому с каждым шагом, который он делает ко мне, я отступаю в сторону, перемещая себя через мат и заставляя его поворачиваться, пока он не оказывается спиной к стене.

Он наносит мне удар за ударом, я блокирую его жестокие выпады предплечьями, но когда он преодолевает мою защиту и врезается своим сильным кулаком мне в ребра, я падаю, как мешок с дерьмом. Откатившись от него, я поднимаюсь на ноги, а Зик устремляется за мной, но я слишком медлю, и чувствую как его крепкая хватка обвивается вокруг меня. Если бы парни не научили меня, что именно нужно делать в такой позе, мне бы точно пришел пиздец, но, к несчастью для Зика, я не позволяю мудакам хватать меня сзади, больше не позволяю.

Я врезаюсь локтем ему в живот, изматывая его, как учил меня Роман, и прежде чем мудак успевает понять, что происходит, я ударяю задницей ему в пах, а затем сгибаюсь и использую инерцию от этого действия в своих интересах. Схватив его за руку, я резко дергаю его вперед, опрокидывая его тело прямо через голову, пока его спина не ударяется о тренировочный мат с тяжелым стуком.

Я падаю на него сверху, прижимая колено к его горлу, одновременно складывая пальцы пистолетом и прижимая их прямо к его виску.

— БАХ! Ты мертв, — говорю я ему, выгибая бровь. Несмотря на то, что эта тренировка ничем не отличается от всех остальных, он не знает, почему я так зла и взвинчена. Однако он знает, что я превзошла его, а такого определенно раньше не случалось.

Он снова прищуривает свой острый взгляд, и, прежде чем я успеваю опомниться, его рука обхватывает мое колено, сдавливающее его трахею, и с впечатляющей силой отбрасывает меня от себя. Я едва успеваю поймать себя, спотыкаюсь на мгновение, прежде чем балансирую на двух ногах, и к тому времени, как я набираюсь сил, Зик уже стоит передо мной.

Что-то привлекает мое внимание на полу между нами, и я рискую опустить взгляд, чтобы увидеть связку ключей. Должно быть, они выпали у него из кармана, когда я перекинула его через голову. Он не смотрит на них, но такой человек, как Зик, всегда осознает, что происходит вокруг.

Он не следит за ними, даже не комментирует, просто смотрит на меня, зная, что я знаю, что они там, зная, что я знаю, что он знает, что я знаю... черт. Я говорю как в старом эпизоде "Друзей".

Никто из нас не делает ни шагу.

— Ты знаешь, — говорит он, наблюдая за мной, как ястреб, и начинает медленно кружить вокруг меня. Я двигаюсь вместе с ним, не позволяя ему оказаться у меня за спиной.

Из моего горла вырывается ехидный смешок, и я выгибаю бровь, давая ему понять, насколько нелепым я считаю его комментарий.

— Что ты уронил ключи на пол и теперь пытаешься использовать их как приманку. Да, я, блядь, знаю. Они прямо у меня перед носом.

— Нет, — говорит он, его тон мрачнеет, заставляя меня сглотнуть от беспокойства. — Это не то, о чем я говорю, и ты это знаешь. — Зик продолжает кружить вокруг меня, и я внимательно наблюдаю за ним, мне это совсем не нравится. Напряжение в комнате меняется. Я больше не его ученица - я его добыча. Он понижает голос, сохраняя наш разговор в секрете от других охранников, тренирующихся здесь. — Ты сосредоточена. Ты насторожена, прощупываешь свое окружение. Твои рефлексы стали острее, чем были с момента прибытия сюда. Ты пересчитала мужчин в этой комнате пять раз с тех пор, как мы начали, и ты была больше заинтересована в том, чтобы защитить себя, а не набрасываться, как будто ты не хочешь рисковать получить травму. К тому же, ты смотришь на меня так, словно я в любой момент могу решить нажать на чертов курок. — Зик возвращается к тому месту, с которого начал, глядя мне прямо в глаза, расположившись прямо перед камерой наблюдения. — Ты знаешь.

Я качаю головой, мои глаза сузились на нем, в то время как мое тело кричит от беспокойства, не понимая, куда, блядь, двигаться дальше. Мое сердце бешено колотится, все остальные звуки в тренировочном зале исчезают.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Зик усмехается.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты дерьмовая лгунья?

В уголках моих губ появляется дерзкая усмешка.

— Все время, блядь.

Взгляд Зика опускается к ключам на коврике, затем медленно возвращается к моему, и тут же его мышцы напрягаются, и я готовлюсь к новой атаке. Он мчится ко мне, и я встречаю его в центре, его удары становятся сильнее, мощнее и обрушиваются на меня со скоростью миллион миль в час. Я стону и хриплю, пытаясь не отстать от его продвинутого уровня, но он быстро хватает меня за руки и валит на пол.

Он наваливается на меня сверху, его тяжелое тело врезается в мое и выталкивает воздух из моих легких с быстрым толчком. Я вскрикиваю, боль становится слишком реальной, а глаза расширяются от страха. Может, я и не призналась, что знаю о парнях, но он слишком ясно дал понять, что знает, что я пришла сюда готовая к бою. Он знает, что я готова сбежать отсюда, и он знает, что я готова сжечь ублюдка дотла, чтобы это произошло.

Мне пиздец.

Зик отступает, переворачивая мое тело и швыряя меня обратно на мягкие маты, прижимая мое лицо к коврику - ключи прямо перед моими глазами. Его колено опускается на мой позвоночник, а рука обвивается вокруг моей шеи сзади, прижимая меня еще сильнее. И хотя я вжата в мягкий тренировочный мат, могу заверить любого, кто будет слушать - в этом дерьме нет ничего комфортного.

Зик наклоняется, его движения усиливают давление на мой позвоночник. Он не останавливается, пока не оказывается прямо у моего уха, его большое тело загораживает и меня, и ключи от камеры наблюдения у лифта.

— Беги, — бормочет он так тихо, что мне приходится напрячься, чтобы расслышать его. — Забирай гребаные ключи и беги. Никогда не возвращайся сюда, разве что для того, чтобы всадить пулю в ее гребаную башку.

Мои глаза расширились, дыхание стало резким и болезненным, и не успел он опустить меня на мат, как уже отстранился.

— Мы здесь закончили, — рявкает он, прежде чем повернуться спиной и уйти. Он не оглядывается на меня, и я задаюсь вопросом: точно ли я услышала то, что думаю.

Не желая рисковать, я молниеносно протягиваю руку, хватая ключи, оставленные на мате.

7

7

Блядь. Это глупо.

Это чертовски глупо, но разве у меня есть выбор?

Я расхаживаю по своей спальне, пальцем скольжу по кольцу с ключами, перебирая их в руке точно так же, как я делала это с того момента, как вернулась в свою комнату более двенадцати часов назад.

Зик — заместитель Джии, он ее самый верный последователь, ее солдат и любовник, и теперь я должна поверить, что он предоставил мне ресурс, необходимый для того, чтобы уйти, предупредив, что если я вернусь, то лучше убить женщину, которая предположительно является моей матерью.

ЧТО ЗА ХУЙНЯ ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?

Во-первых. Я не могу доверять Зику. Я не знаю о нем достаточно, чтобы предположить, что он преследует мои интересы. Я также не могу доверять ключу в своей руке. В нем может быть GPS-трекер, то же самое касается и машины, к которой он прилагается. Если мне удастся каким-то образом выбраться отсюда, придется бросить машину и найти что-то другое, но это не должно быть слишком сложно. По крайней мере, я надеюсь.

Во-вторых. А что, если это какая-то тщательно продуманная подстава? Что, если я попытаюсь сбежать, а на другом конце меня будут ждать Зик и Джиа с пистолетом в руках и пулей в патроннике?

В-третьих. Джиа Моретти — не та женщина, которой я хочу переходить дорогу. Никто в здравом уме не захотел бы это делать, но я не знаю, какой у меня есть выбор, особенно после того дерьма, которое я услышала прошлой ночью.

В-четвертых. Роман, Леви и Маркус нуждаются во мне больше всего на свете, и абсолютно ничто не встанет у меня на пути. К черту Джию и ее змеиные наклонности. Я приняла решение. Я собираюсь спасти своих мальчиков, я собираюсь спасти их жизни, и когда они будут достаточно сильны, чтобы поддержать меня, мы разрушим всю империю Моретти.

Знакомый рокот мотоцикла доносится сквозь стены, и я поворачиваю голову к окну своей спальни. Я мчусь через комнату, широко раскрыв глаза и продолжая перебирать ключи, - предвкушение и тревога почти непередаваемы.

Несколько часов назад наступила ночь, и владения Джии погрузились во тьму, но из дома льется достаточно света, чтобы различить мотоцикл, с визгом выезжающий из подземного гаража и мчащийся по длинной подъездной дорожке.

Мне приходится напрячься, чтобы разглядеть хоть что-то из своего окна, выходящего на боковую сторону участка, но я не упускаю из виду колонну черных внедорожников, которые следуют за ним.

У меня перехватывает дыхание.

Никто ничего не говорил о том, что Джиа собирается куда-то уехать сегодня вечером, да и с какой стати им это делать? Это абсолютно не мое дело, особенно учитывая, что она не собирается когда-либо передавать мне свое состояние. Я бегу к своей двери, оглядывая огромное верхнее фойе. Я никогда не видела здесь никого, кроме Зика и Джии, поэтому предполагаю, что охранникам запрещено находиться на личных этажах Джии, но я не настолько глупа, чтобы сначала не проверить.

Горизонт чист, и я выбегаю в фойе верхнего этажа, бросаясь к окну, выходящему на фасад дома. Я прячусь за большими колоннами, чтобы, если Джиа оглянется назад, она не смогла увидеть мой силуэт, стоящий в центре и наблюдающий, как она уезжает.

В какой-то момент она сделает свой ход. Она скажет мне, что мои мальчики мертвы, и будет ждать, что я буду сражаться. Чем дольше я смогу откладывать это, тем лучше. Я не хочу давать ей повода сомневаться во мне, особенно сейчас.

Колонна внедорожников выезжает через железные ворота, а Зик ждет позади на своем мотоцикле, вероятно, отвечая за постановку ворот на охрану после их отъезда. Как только последний внедорожник выезжает, я наблюдаю, как Зик вводит код на клавиатуре, и когда ворота медленно закрываются, клянусь, он оглядывается на дом, его глаза находят меня, спрятанную за колонной, но он слишком далеко, чтобы я могла быть уверена.

Мотоцикл взревел, и, не теряя ни секунды, он устремился за внедорожниками как раз в тот момент, когда ворота заканчивали закрываться. Но как только тяжелые железные створки практически смыкаются, закрывая последний зазор, они отскакивает назад, как будто что-то блокирует их запорный механизм.

Мои брови хмурятся, и я смотрю на ворота, ожидая, что кто-нибудь подойдет и запрет их, но этого не происходит. Оставшиеся в доме охранники не выбегают чинить их, а двух охранников, которые обычно стоят у главных ворот днем и ночью, там даже нет.

Осознание обрушивается на меня, как сокрушительный шар. Правдоподобное отрицание.

Зик сделал это, чтобы дать мне выход, и когда Джиа заставит своих людей просмотреть записи, они увидят, что Зик ввел код, как обычно. Прямо как там, в тренировочном зале, когда Зик почти вручил мне ключи, но камера этого не зафиксировала.

Чтоб меня. Может, мне все-таки стоит ему доверять.

Все, что я знаю, это то, что ворота не будут оставаться открытыми долго. Это мой шанс, и, к черту все, я им воспользуюсь.

Я смотрю на уровень ниже меня, по двум массивным лестничным пролетам и ниже, в фойе. Я не вижу никакой охраны, но Джиа никогда бы не оставила свой дом без защиты. Охрана здесь, вопрос только в том, где она находится.

Не имея ничего, кроме ключа в руке, я спускаюсь по ступенькам, делая длинные, неглубокие вдохи, чтобы вести себя как можно тише. Я никого не слышу, но полагаю, что любой, кого наняла Джиа Моретти, готов нанести удар в любой момент.

Я ступаю на мраморный пол у подножия лестницы, и замираю. Личный гараж Джии находится справа, а главный гараж, где паркуются черные внедорожники, - слева. Мой взгляд падает на ключ. На нем изображен символ, который я не узнаю, но я не очень-то разбираюсь в машинах. Я знаю, что в этом ключе нет ничего особенного. Это обычный автомобильный ключ, и я могу предположить, что все, что припарковано в личном гараже Джии, скорее всего намного шикарнее, чем это.

Я иду налево.

Мои ноги едва касаются пола, пока я иду, крадучись и бесшумно, как учили меня мальчики, как лев, готовящийся к прыжку. Чтобы попасть в гараж, мне нужно пройти через три комнаты: официальную гостиную, кухню для прислуги и библиотеку. Это не должно быть слишком сложно. Если уж на то пошло, оставшиеся охранники должны быть в комнате охраны, недоумевая, какого хрена парадные ворота не закрылись должным образом.

Нервы зашкаливают, когда я прохожу через проем первой комнаты, и я делаю все возможное, чтобы не вертеть в руках ключи, как я делала это в своей комнате. Эта ерунда не принесет мне никакой пользы. В комнате, как я и ожидала, царит мертвая тишина, и я поворачиваюсь, быстро осматривая все вокруг.

Безопасно.

Я двигаюсь в сторону кухни для прислуги, и мое беспокойство удваивается. Если кто-то и поймает меня, то, скорее всего, именно здесь. Раздается тихое жужжание, и мои глаза расширяются, когда я замечаю микроволновую печь на другом конце кухни. Кто-то готовит ужин, но его и след простыл.

Я продолжаю красться, мои глаза бегают слева направо, когда позади меня раздается хриплый голос.

— И куда это ты, блядь, собралась?

Я резко оборачиваюсь, и ключ тут же скользит в маленький кармашек сзади моих тренировочных шорт. Передо мной стоит охранник, с ног до головы покрытый татуировками, и если бы я не была безумно влюблена в трех дьяволов-психопатов, то, возможно, именно такому парню я бы позволила перевернуть мой мир.

Выгнув бровь, я обвела взглядом кухню.

— Захотелось стакан воды, — говорю я ему, скрещивая руки на груди. — У меня сложилось впечатление, что я могу свободно здесь хозяйничать. Я ошибаюсь, полагая, что это так, или мне позвонить матери и сообщить, что ее охранники допрашивают меня в моем собственном доме?

Охранник делает шаг ко мне, его глаза блуждают по моему телу.

— Да ладно, детка, не стоит проявлять враждебность. Я просто задал вопрос. Это кухня охраны. Если ты голодна, то должна пользоваться своей личной кухней.

— Прости меня, — говорю я, у меня загорается идея, и я понижаю голос до соблазнительного шепота. — Будет странно, если я признаюсь, что на самом деле не знаю, где находится нужная мне кухня? Это просто первая, которую я нашла.

Охранник наблюдает за мной с минуту и делает шаг ко мне. Я провожу языком по нижней губе, отступая назад, и слегка покачиваю бедрами. Его губы кривятся в лукавой ухмылке, когда он видит голод в моих глазах.

— Не буду врать, это место - гребаный лабиринт. Мне потребовалось время, чтобы сориентироваться, когда я только начинал.

— Правда? — Спрашиваю я, мои глаза загораются, когда я отступаю еще на шаг назад, пока прохладная каменная стойка не касается моей кожи. Я судорожно втягиваю воздух, позволяя ему увидеть во мне невинную молодую девушку с большими глазами лани - идеальную девицу в беде. Тихий смешок срывается с моих губ.

— Знаешь, я думаю, ты здесь первый человек, который потрудился сказать мне хоть одно слово, которое не было приказом.

Он придвигается еще ближе, и у меня не остается сомнений, что в обычном мире этот парень - не кто иной, как хищник. Он пожимает плечами, и его наглая ухмылка становится шире.

— Что я могу сказать? — спрашивает он. — Я здесь, чтобы служить.

— Правда? — Я мурлычу, моя рука ложится ему на грудь. — Такой большой мужчина, как ты… Я не знаю. Похоже, от тебя одни неприятности, и я не уверена, обратил ли ты внимание, но в последнее время у меня было слишком много неприятностей.

Он придвигается еще ближе, пока его грудь не прижимается к моей, а его твердеющий член не упирается мне в живот. Он берет меня за бедра и поднимает на угол стойки, прежде чем позволить своим рукам опуститься на мои бедра, широко раздвигая их, пока я сдерживаю рвотный позыв.

— Какие еще неприятности? — спрашивает он, наклоняя голову и позволяя своему носу скользнуть вверх по моей шее, глубоко вдыхая. — Обещаю, я сделаю так, что ты не пожалеешь. Кроме того, кто знает, как долго ты здесь пробудешь. Мы могли бы интересно провести это время.

Улыбка расползается по моему лицу, и я показываю ему, насколько я готова.

— О, да? — Я поддразниваю. — Я не уверена, что ты справишься с этим. Мне нравятся мужчины, которые могут повалить меня на пол, доминировать надо мной, заставить меня кричать, пока у меня не подкосятся колени.

— Поверь мне, детка. Здесь у тебя не будет проблем. Я могу заставить тебя кончить так сильно, что об этом узнают все соседи. Тебе не понадобится ничего, кроме моего члена. Держу пари, ты чертовски тугая.

— Да? — Спрашиваю я, прикусив губу и наблюдая за греховным искушением, горящим в его темных глазах. — Докажи это. Покажи мне, на что способен этот язык, и если ты сможешь заставить меня кричать, тогда я позволю тебе нагнуть меня и трахнуть прямо здесь, на стойке.

Он низко стонет, его язык скользит по нижней губе, а пальцы впиваются в пояс моих обтягивающих шорт. Он начинает стягивать их к моим бедрам, и его взгляд в предвкушении опускается к моей киске, но прежде чем я поднимаю бедра, чтобы помочь ему снять с меня шорты, я рукой обхватываю его затылок, и я со всей силы ударяю его головой об угол стойки.

По кухне разносится гулкий стук, и парень даже не успевает вскрикнуть, как падает на пол, словно мешок с дерьмом. Я усмехаюсь, спрыгивая со стойки и перешагивая через его упавшее тело, закатывая глаза на ходу.

— Да, блядь, точно, придурок, — бормочу я себе под нос. — Спасибо за попытку.

И с этими словами я торопливо выхожу из кухни, поправляя пояс шорт на талии.

Добравшись до внутренней двери гаража, я поворачиваю ручку и проскальзываю внутрь как раз в тот момент, когда слышу громкие ругательства, доносящиеся с кухни.

— Джейсон? Джейс, чувак? Просыпайся. — Короткое молчание, прежде чем раздается громкое: — БЛЯДЬ. Маленькая сучка сбежала.

Вот дерьмо.

Я нащупываю ключ в заднем кармане шорт и достаю его, яростно нажимая на маленькую кнопку, поспешно закрываю за собой дверь и щелкаю замком, надеясь, что это как-то сэкономит мне несколько лишних секунд.

По гаражу разносится негромкое "бип, бип", и я мчусь к черному внедорожнику, когда с другой стороны гаража раздается скрежет.

— О, блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, — повторяю я, мчась к машине, не уверенная, сколько охранников может преследовать меня.

Распахнув дверь, я сразу же нажимаю на кнопку автоматической двери гаража, лихорадочно обыскивая машину. Сиденье сдвинуто вперед до упора, и в тот момент, когда я нащупываю кнопку запуска и завожу двигатель, дверь гаража распахивается.

— БЛЯДЬ! — рычит один из них. — ВЗЯТЬ ЕЕ.

Трое охранников мчатся к внедорожнику, один из них нажимает на кнопку гаражной двери, пытаясь остановить ее открытие, а другой выбегает перед машиной, как будто я не раздавлю его тупую задницу.

Тупой ублюдок. Плохой ход.

Я нажимаю на газ, и глаза мудака расширяются от ужаса, прежде чем он бросается в сторону, едва успев освободить мне дорогу, прежде чем машина с визгом выезжает из гаража, оставляя толстые черные полосы на нетронутом полу.

Сердце бешено колотится, когда я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и вижу трех охранников, которые мечутся, понимая, что им грозит верная смерть, если они дадут мне уйти. Мне почти жаль их. Почти.

Пройдет не так много времени, прежде чем они сообщат Джии о случившемся. Это мой единственный шанс, и я должна его использовать.

Летя по длинной подъездной дороге, я пристегиваюсь ремнем безопасности. Поездка может оказаться чертовски сложной, и, когда я проезжаю через открытые ворота, в моей груди поднимается волна надежды. Я могу это сделать. Я могу спасти их.

Я едва успеваю проехать двадцать секунд, как в зеркале заднего вида появляется свет фар, и горячая паника разливается по моим венам. Я не знаю, куда, черт возьми, я иду, и едва помню, как выбраться с этой дурацкой закрытой территории, но я должна выложиться по полной. Ребята полагаются на меня, и я не подведу их.

Еще сильнее нажимая на газ, я мчусь по улицам, моля Бога, чтобы ни один невинный человек не несся по дороге в противоположном направлении. Я поворачиваю то налево, то направо, и благодаря большому количеству поворотов у этих мудаков нет ни единого шанса поймать меня, по крайней мере пока.

После того как мне показалось, что прошла целая вечность, я наконец выезжаю из этого маленького коррумпированного городка и сворачиваю на главную дорогу. Мимо меня проносятся разъяренные водители, отчаянно пытающиеся добраться до дома, я сворачиваю и лавирую в потоке машин, сигналя клаксоном по ходу движения.

Я не очень уверенный водитель. Я жила недалеко от бара, где работала, и у меня никогда не было причин уезжать далеко. Мои навыки парковки задним ходом - полное дерьмо, но сегодня я испытаю их на практике. Я следую за уличными указателями, едва успевая прочесть их, прежде чем промчаться мимо.

Я поднимаю взгляд к зеркалу заднего вида, чтобы увидеть, как внедорожник охранника ныряет и лавирует в потоке машин, точно так же, как и я, но я ускоряюсь, надеясь, что на моем пути не будет красных светофоров или аварий. Пробки не совсем как в час пик, но я также не могла выбрать худшего времени для своего побега. Они всего в нескольких машинах позади, и мне нужно срочно что-то предпринять. Я должна оторваться от них, иначе у меня не будет ни единого шанса. Интуиция подсказывает мне выезжать на шоссе, но там я буду как на ладони, меня слишком легко будет сбить с дороги. Мне нужно избавиться от них до этого, и мне нужно сделать это сейчас.

Вырвавшись на перекресток, я поспешно сворачиваю налево с внутренней полосы, съеживаясь, когда встречный транспорт с ревущими клаксонами жмет на тормоза, проклиная меня. Это было вполне заслуженно, и если бы я была на их месте, я бы сделала то же самое.

Машины создают беспорядок на дороге, и я наблюдаю через зеркало, как другой внедорожник пытается проехать. Я поворачиваю направо, мое сердце колотится так быстро, что начинает болеть, или, возможно, это просто тошнотворная тревога пульсирует в моих венах. Я поворачиваю направо и снова направо, ускоряясь с каждым поворотом и слыша отчаянный визг шин. Подняв глаза, я не вижу другого внедорожника, но не сомневаюсь, что он вот-вот появится в моем зеркале заднего вида.

Я снова поворачиваю, и мои глаза расширяются, когда я вижу впереди торговый центр. Это рискованно. Торговый центр замедлит меня, но я могу бросить машину и украсть чужую. Им понадобится слишком много времени, чтобы прочесать все остальные машины, и к тому времени, как они поймут, что ищут, я уже буду далеко.

Нервы пронзают меня, но я двигаюсь вперед, въезжая на оживленную парковку торгового центра, я осматриваю слева направо, пока не нахожу темный угол. Поспешно останавливая внедорожник, я быстро покидаю его. Я была бы в полной заднице, если бы сейчас была середина дня, но ночное небо над головой только помогает мне сбежать.

Даже не потрудившись захлопнуть за собой дверь, я срываюсь с места, бросаю ключ от машины на дорогу и наблюдаю, как он проскакивает под рядом машин. Затерявшись в толпе, я замедляю шаг, чтобы не выделяться. Это будет похоже на извращенную версию игры “Где Уолли”.

Впереди меня идет женщина, ее черная толстовка перекинута через сумочку. Идя наперекор всему, чем я являюсь, я следую за ней глубже в ряды машин как раз в тот момент, когда другой внедорожник появляется у въезда на парковку.

Мой желудок скручивается в узел, когда я наклоняю голову, пытаясь спрятаться, в то время как женщина передо мной мечется между старой "Короллой" и "Порше". Она останавливается - пожалуйста, пусть это будет "Порше" - и поворачивается к старой "Королле". Я разочарованно вздыхаю. Придется обойтись этим.

Она замечает меня на мгновение позже, чем нужно, и я беру ее в захват, сжимая внутренним сгибом локтя ее шею, и сцепляю пальцы обеих рук в замок.

— Мне так жаль, — бормочу я, пока она борется за воздух и медленно сдается. — С тобой все будет в порядке.

Проходит всего мгновение, прежде чем женщина теряет сознание, и я осторожно опускаю ее на землю, ужасно стыдясь за себя, но нет ничего, чего бы я не сделала, чтобы добраться до мальчиков. Не теряя драгоценных секунд, я выхватываю у нее из рук сумочку и роюсь в ней, пока мои пальцы не нащупывают ключи. Отперев машину, я роюсь в ее кошельке, забирая те немногие наличные, что у нее есть, и пригибаю голову от внедорожника, который начинает объезжать стоянку. Положив ее сумку обратно на бок рядом с ней и оставив все ее кредитные карты нетронутыми, я поворачиваю ключ и позволяю маленькой "Королле" завестись.

Когда внедорожник останавливается возле моего брошенного, я наблюдаю, как охранники обходят других покупателей, пока я медленно выезжаю с парковки, делая все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания. Нервы не дают мне покоя, руки потеют, но не успеваю я опомниться, как отъезжаю от торгового центра, а охранники остаются чесать затылки, совершенно ошарашенные и совершенно охреневшие.

8

8

Мне требуется два часа, чтобы добраться до знаменитого особняка ДеАнджелисов. Я останавливаюсь снаружи, держась на приличном расстоянии, чтобы иметь хоть какое-то преимущество, прежде чем бездумно ворваться туда. Подъездная дорожка длинная, но даже глубокой ночью здесь царит жуткая тишина.

На территории дома нет ни единого огонька. Даже тех, что освещают подъездную дорожку по ночам. Когда я останавливалась здесь, они всегда были включены, несмотря ни на что, даже в середине дня. Царит холод, но я полагаю, что этого следовало ожидать после гребаной резни, произошедшей во дворе перед домом.

Я закусываю губу, глядя вперед на собственность, а мои руки трясутся на руле. Мое нутро кричит, что их здесь нет. Здесь слишком тихо, но я должна проверить, я должна знать наверняка, даже если для этого придется обыскать каждую комнату в этом огромном доме.

Выключив фары, я направляю дерьмовую "Короллу" вглубь участка, молча поражаясь тому, что старая груда металла смогла проехать так далеко. Я с тревогой смотрю на густые кусты, окружающие особняк ДеАнджелисов. У меня не слишком хороший опыт общения с этими кустами, но это единственный вариант, который у меня есть.

Выскользнув из машины, я прерывисто вздыхаю и начинаю свой путь через густые кусты, прислушиваясь к любым признакам того, что я, возможно, здесь не одна. С трудом сглатывая, я продвигаюсь вперед, крадучись ступая одной ногой перед другой. В последний раз, когда я видела эти кусты, Маркус прятался в них, стреляя во врагов, которые пришли за нами. Прошла всего неделя, но за это время так много изменилось. Я бы отдала все до последней частички себя, чтобы иметь возможность вернуться назад и изменить то, что произошло той ночью.

К тому времени, как я добираюсь до поляны на краю зарослей кустарника, я вся в поту, но не от пятнадцати минут пешего хода, а от явного беспокойства о том, что я могу обнаружить на другой стороне.

Вблизи я вижу дом ДеАнджелисов таким, какой он есть, - братской могилой. Кровь все еще окрашивает бетон, а вокруг стоит запах сырости, от которого у меня першит в горле. Тел не осталось, но это дерьмо было бы слишком очевидным. Один быстрый полет беспилотника ФБР над этим местом заставил бы все правоохранительные органы обрушиться на их задницы, а это не то, чем кто-либо из них может рисковать.

Черт, та ночь... Были убиты не только двоюродные братья мальчиков, но и многие люди Джованни, люди, которые, вероятно, пришли на работу, не зная, что Джованни приготовил для них, люди, у которых, вероятно, были семьи, ожидавшие их дома.

Все это было дерьмовым шоу, и оно не должно было так закончиться. Черт, этого вообще не должно было случиться.

Сделав шаг в сторону дома, я подавляю страх разоблачения. Между мной и домом не меньше двухсот ярдов, а до тех пор я буду на виду, ни деревьев, ни кустарников, ничего, что могло бы меня скрыть, только я и ухоженная трава.

Я ступаю ногой на газон, когда позади меня раздается треск ветки, и я поворачиваю голову, готовая кричать до тех пор, пока не сдадут легкие, но прежде чем звук успевает вырваться из моего горла, сквозь густые заросли деревьев сверкают две пары черных глаз.

У меня перехватывает дыхание, мои глаза расширяются.

Этого не может быть.

Проходит мгновение, и я, прищурившись, вглядываюсь сквозь деревья, жалея, что не могу видеть лучше, но через мгновение Дилл и Доу выступают из темноты. Я опускаюсь на колени, облегчение захлестывает меня, когда они направляются ко мне. Я падаю на лесную подстилку, ветки и мох прилипают к тыльной стороне моих рук, когда волки-убийцы принюхиваются прямо к моему лицу - их собственная версия проверки меня.

— Я знаю, я знаю, — шепчу я, обхватывая руками их большие головы и встречая их затравленные взгляды, ненавидя мрачную тьму, отражающуюся в них. Эти придурки прошли через ад, как и все мы. Им пришлось стать свидетелями того, чего не должно видеть ни одно животное, и из-за это у меня разрывается сердце. — Мы найдем наших мальчиков. С ними все будет в порядке.

Шатаясь, я поднимаюсь на ноги и чувствую себя в миллион раз лучше, зная, что Дилл и Доу прикрывают меня. Они не допустят, чтобы со мной что-то случилось. Дилл - тому доказательство. Этот здоровенный ублюдок уже получил за меня пулю - долг, который я никогда не смогу вернуть, хотя я дам ему абсолютно все, что он захочет. Бесконечный запас угощений - будет сделано. Почесать за ухом - будет сделано. Большой, жирный сочный стейк в три часа ночи - его желание для меня закон.

Я безумно люблю этих волков. Они стали моей семьей, моим домом, и от осознания того, что они в безопасности и им не причинили вреда, у меня словно гора с плеч свалилась.

— Ладно, ребята. Вы готовы? — Спрашиваю я, глядя через поляну на большой дом. Доу урчит, когда я чешу ее макушку, они пристраиваются чуть позади меня по бокам, как их учили мальчики, всегда прикрывая мою спину.

Мы выходим на поляну все вместе, и я вцепляюсь в шерсть на их шеях, пока они движутся вперед, их скорость помогает мне передвигаться по траве гораздо быстрее, чем я могла бы сделать это в сама.

Через несколько мгновений мы в безопасности особняка и обходим его сзади, держась в тени. Здесь три задних входа, и все три заперты. Я содрогаюсь при мысли о том, что могу поднять тревогу, но делаю то, что должна.

Схватив один из уличных стульев, я поднимаю его и прерывисто выдыхаю. Если бы кто-то был внутри, наверняка что-то бы уже произошло. Выдав желаемое за действительное, я на полном ходу бросаюсь к одному из многочисленных задних окон, позволяя металлическим ножкам стула пробить хрупкое стекло.

Оно разлетается на миллион осколков, крошечные фрагменты разносятся по комнате за окном, как дождь, а я тяжело сглатываю и стою неподвижно, как статуя, молча прислушиваясь к любому намеку на шум внутри. Ничего не происходит, и через мгновение я вхожу внутрь, задыхаясь, когда волки следуют за мной.

— Нет, — быстро произношу я, мои глаза расширяются, как блюдца, но, черт возьми, уже слишком поздно. Волки ступают по осколкам стекла так, словно это просто песок под их голыми лапами.

Я таращусь на этих здоровенных придурков.

— Вы что, тупые? — Спрашиваю я, наблюдая, как они важно проходят мимо меня, опустив хвосты и не издавая ни звука, как будто они так же, как и я, прислушиваются к шуму в доме. — Не приходите ко мне плакаться, когда порежете лапы и вам понадобится, чтобы кто-нибудь вас пожалел.

Дилл стоит впереди, его тело напряжено и неподвижно, он оценивает ситуацию, и через короткое мгновение эта напряженность исчезает, и он продвигается вглубь дома, Доу следует за ним. Дилл оглядывается на меня, и я задаюсь вопросом, пытается ли он отправить сообщение, дать мне знать, что в доме безопасно.

— Хорошо, — бормочу я, на всякий случай понизив голос. — Давайте найдем парней и уберемся отсюда.

Мы ищем уже час и ничего не находим, и чем больше времени проходит, тем лучше я понимаю, что люди Джии будут искать меня. Их первая остановка должна быть здесь, и, честно говоря, я немного обеспокоена тем, почему они до сих пор не появились... если только Джиа специально не попросила их не делать этого. В конце концов, она знает, что я планирую пойти за Джованни. Возможно, я играю ей на руку и даже не подозреваю об этом.

Доу обнаружила две потайные комнаты: одну - за книжной полкой в кабинете Джованни, другую - за камином в главной гостиной; о существовании обеих я даже не подозревала, но в любом случае обе они были пусты.

Как я и ожидала, мы нашли камеры под домом, и у меня кровь стыла в жилах, когда мы спускались туда, но Дилл и Доу не выглядели обеспокоенными. Они продолжали идти, продолжали искать, пока наконец не пришли к выводу, что их здесь нет.

Я тяжело вздохнула, когда мы двинулись обратно через лужайку, волоча ноги по подстриженной траве. Часть меня знала, что их здесь не будет, но я надеялась на это, мне нужно было, чтобы это было правдой. Сама мысль о них, умеющих для этого мира, одиноких и страдающих... черт. Я не могу это переварить.

В последний раз, когда Джованни пытался заставить кого-то исчезнуть, парням потребовалось несколько дней, чтобы найти меня, и это при том, что у них была целая жизнь на подготовку и ресурсы. Я здесь совсем одна, и если Джованни увел их куда-то вроде своих пустынных камер, то мне крышка - нам всем крышка.

Тяжесть наваливается на меня, и Доу толкает меня в бок, ее большое тело прижимается к моему. Я цепляюсь за ее шерсть, а ногтями чешу ее за ухом.

— Где они, черт возьми? — Я спрашиваю больших волков.

Доу поднимает свою большую голову, ее угольно-черные глаза впиваются в мои, когда мы скрываемся в кустах. Я натянуто улыбаюсь ей, не зная, почему пытаюсь утешить волчицу, как будто она может понимать человеческие жесты, но на тот случай, если она может, я хочу, чтобы она знала, что все будет хорошо.

Вспоминая все, что я знаю о Джованни, я пытаюсь сложить кусочки воедино. Он держал Фелисити в своей домашней камере несколько месяцев, прежде чем отвезти ее в пустынную камеру, он поместил и меня в пустынную камеру вместе с Арианой, но до этого...

Мальчики как-то упомянули, что их отец использовал их подземную игровую площадку в замке для своих собственных нездоровых игр… Что, если он привел их туда? Это было бы вишенкой на торте этого и без того хренового дерьмового шторма. Держать их взаперти в их собственных гребаных камерах, использовать их собственные инструменты против них, использовать пространство, которое они создали, - это отвратительно и кричит о Джованни.

Они должны быть там.

Вновь обретенная надежда ярко вспыхивает в моей груди, и я ускоряю шаг, продираясь сквозь густые кусты. Волки остаются со мной, помогая вести меня сквозь темноту, пока мы наконец не выходим с другой стороны и не находим дерьмовую "Короллу" именно там, где я ее припарковала.

Распахнув водительскую дверь, волки врываются внутрь, проскальзывая посередине между передними сиденьями, чтобы найти места для своих больших мохнатых задниц сзади, и еще до того, как за мной закрывается дверца машины, двигатель с ревом оживает, и я съезжаю с обочины, стремясь поскорее добраться до мальчиков.

Поездка долгая, и, несмотря на то, что мне потребовалось много часов, чтобы добраться до этого места, я боюсь, что эти несколько потраченных впустую часов сегодня дорого мне обошлись.

Напряжение нарастает, как будто волки знают, что это конец, что то, во что мы собираемся вступить, может оказаться фатальным. Тишина заполняет машину, а волки остаются настороже, их тела напряжены, словно они готовы к любой войне, готовы все исправить.

Приближаясь к замку, нервозность поселяется глубоко в моем животе.

Я понятия не имею, что мне делать, у меня нет никакого плана действий, только то, что я должна попасть туда и каким-то образом вывести их, если, конечно, они еще живы. Черт, я могу попасть в ловушку. Парни могли погибнуть на поле боя той же ночью, но я отказываюсь сдаваться сейчас.

Предполагая, что Джованни где-то здесь, я не еду по главной дороге. Вместо этого я направляюсь в густые заросли кустарника, окружающие участок, и отчаянно ищу незаметную грунтовую дорогу, которую мальчики проложили сквозь деревья. Сейчас уже далеко за три часа ночи, и события прошедшей ночи уже давят на меня, но одна только мысль о том, чтобы оказаться рядом с ними, увидеть и обнять их, подстегивает меня. Я готова пойти на все, лишь бы еще раз услышать эти глубокие, властные голоса.

Неделя, в течение которой я считала их мертвыми, разрушила мою душу, и теперь настало время вернуть то, что принадлежит мне.

Найдя узкую тропу, я сворачиваю с дороги и ныряю головой вперед в густые заросли деревьев. Волки встаю еще прямее, наблюдая за новым адом перед нами, как будто они в ужасе от того, что я собираюсь сбросить нас со скалы, и, честно говоря, учитывая то, как колотится мое сердце, и тревогу, пульсирующую в моих венах, это вполне реальная возможность.

— Давай же, — бормочу я, шаря глазами по кустам, осматривая каждый темный угол. — Где же это?

От отчаяния мой желудок скручивается в узел, пока я ищу маленькую пристройку, которую мальчики построили здесь в качестве своего убежища. Мне довелось воспользоваться ей всего несколько раз, и те несколько раз, когда я это делала, я была либо на грани смерти, либо уже без сознания. Я не помню, какой длины эта тропа и насколько глубоко она уходит в гущу деревьев.

Проходят минуты, и как раз в тот момент, когда я убеждаю себя, что повернула не туда, фары отражаются от темно-зеленой пристройки, замаскированной так, чтобы ее можно было спрятать за деревьями. Если бы свет фар не попал точно в цель, я бы проехала мимо. Я давлю на тормоза, шины с визгом останавливаются. Я заглушаю двигатель и выхожу из машины к темной пристройке, где только мягкий лунный свет указывает мне дорогу.

Волки устремляются за мной, когда я иду через пристройку, проскальзывая мимо старого "Эскалейда", которым, вероятно, не пользовались месяцами. Несколько бутылок с водой валяются забытыми на низкой скамейке, и я быстро открываю их, давая обоим волкам попить, прежде чем найти люк, ведущий вниз в длинный туннель.

В длинном извилистом коридоре кромешная тьма, темнее ночи, и я оглядываюсь в поисках фонарика или старой лампы, чтобы осветить путь, но ничего не нахожу. Я думаю, здесь мне придется полагаться на себя саму и свою память.

Волки спускаются за мной в туннель, и мы идем, кажется, целую вечность, с каждым шагом все ближе и ближе к разгадке моей судьбы. Мальчики построили туннель под кухней для персонала, ведущий в замок, и я понятия не имею, как мне спуститься на игровую площадку, не выдав себя. Если Джованни в замке, то мне конец. Остается надеяться, что замок не заперт, как Форт-Нокс.

Мои руки дрожат, когда я достигаю конца туннеля, и я стону, нащупывая тяжелый книжный шкаф, который ребята держали у входа, чтобы скрыть туннель.

— И как, черт возьми, я должна это сдвинуть? — Бормочу я, когда волки отступают, оставляя меня разбираться с этим самостоятельно.

Схватившись за старый шкаф, я делаю глубокий вдох и толкаю изо всех сил. Этот ублюдок не двигается с места, ни хрена не происходит, кроме того, что ломаются мои ногти. Я сдерживаю крик, разочарование быстро берет надо мной верх, когда я пытаюсь снова и снова, пока, наконец, не начинаю понемногу убирать его с дороги.

Пальцы кровоточат, ладони болят и покрываются волдырями, но я не останавливаюсь, пока не образуется достаточно большое пространство, чтобы мы с волками могли протиснуться. Мы проходим сквозь него, волки следуют за мной по пятам, и мы все напряженно вслушиваемся, пытаясь понять, что происходит в этой тюрьме.

В особняке ДеАнджелисов царила мертвая тишина, но в отличие от него здесь слышно тихое вибрирующее жужжание холодильника, слабый гул кондиционера, а если прислушаться, то, возможно, даже я слышу слабый плач новорожденного ребенка.

Моя спина напрягается. Я об этом не подумала. Все, на чем я была сосредоточена, - это спасение мальчиков, но если ребенок тоже здесь, если есть шанс, что я смогу спасти его... Черт. Нет ничего такого, чего бы я не сделала.

Поднимаясь на кухню для персонала, я оглядываюсь по сторонам, борясь с желанием включить свет. Уже поздно, есть большая вероятность, что Джованни крепко спит, но как насчет его охраны? Такой человек ни за что не сможет спать спокойно, зная, что его сыновья внизу, на игровой площадке, и каждый из них придумывает самые жестокие способы убить его. Нет, Джованни нужно, чтобы его постоянно окружали люди и следили за собственностью, как ястребы.

Не желая рисковать, проходя через дом, я веду волков прямо к выходу для персонала. Дверь не заперта, и я с облегчением вздыхаю, а на моей коже выступает легкая испарина. Волки следуют за мной прямо через дверь и, словно уже уловив запах мальчиков, устремляются к задней части дома. Я спешу за ними, отчаяние не знает границ, когда стараюсь держаться в тени.

Вокруг никого нет, ни охранников, ни камер, поэтому я мчусь, как чертов маньяк, ко входу на подземную игровую площадку. Волки с легкостью проносятся по длинной извилистой дороге, и я заставляю себя не отставать, каждый шаг длиннее и стремительнее предыдущего.

Уходящий вниз холм быстро выравнивается у подножия, и я спотыкаюсь, падая прямо на колени. Тихий крик вырывается из моей стиснутой челюсти, но я поднимаюсь на ноги, мои колени порезаны и кровоточат. Я не включаю большой верхний свет, это слишком заметно, но вдоль ряда камер, расположенных с каждой стороны, висят старые масляные лампы.

Волки убегают далеко вперед меня, и я даже не вижу, где они, но сейчас это не имеет значения. Я должна найти их. Я должна знать, что с ними все в порядке.

Схватив одну из масляных ламп, я спешу вдоль ряда камер, осматривая их слева направо. Я нахожу трупы мужчин, которых никогда не знала, законченные требуют, чтобы я остановилась и освободила их, другие называют меня грязной шлюхой и пытаются схватить меня через решетки, но я не обращаю на это внимания. Мы можем заняться спасением людей, как только у меня будет то, что мне нужно. Черт, да кто вообще знает, что эти люди сделали, чтобы оказаться здесь. Все, что я знаю, это то, что эти камеры были пусты, когда мы покинули это место несколько недель назад.

Камеры начинают пустеть, и я качаю головой - мне это совсем не нравится. Если бы они были здесь, я бы их уже нашла. Я должна была их найти, но я продолжаю идти, не желая останавливаться, пока не проверю все до единой.

Осталось пройти еще немного, но масляные лампы больше не освещают путь. Впереди нет ничего, кроме темноты, и я с трудом сглатываю, но продолжаю, не зная, что могу найти.

Протягивая масляную лампу, я стараюсь осветить как можно больше камер. Первая слева от меня пуста, и страх тяжело опускается у меня в животе, когда я поворачиваюсь направо и поднимаю фонарь. Камера использовалась, грязная, с лужами засохшей крови, размазанными по холодному бетонному полу. Я качаю головой, в ужасе от того, что могу обнаружить, когда тихий стон доносится из оставшихся камер, глубже в темноте.

Я поворачиваю голову, глаза расширяются, сердце бешено колотится.

Я знаю этот гребаный стон. Я знаю его, как собственную гребаную душу.

— Маркус? — Я бросаюсь к нему, слезы заливают мне глаза, и я несусь влево, прижимаясь к холодным металлическим прутьям. Наклоняю масляную лампу вперед, тусклый свет проникает в камеру, и я нахожу Маркуса лежащим на полу, его кожа липкая и бледная. — Маркус?

Он смотрит на меня сквозь маленькие щелочки, у него едва хватает сил, чтобы как следует открыть глаза.

— Я так и знал, — говорит он с тяжелым, побежденным вздохом, в его голосе слышна грусть. — Так выглядят небеса.

Его глаза блестят, и я быстро понимаю, что на самом деле он смотрит не на меня, а сквозь меня, как будто даже не видит, что я стою здесь, перед ним.

— Маркус, пожалуйста, — зову я, опускаясь на окровавленные колени и протягивая руку сквозь решетку, пытаясь взять его за руку.

Пальцами касаюсь его липкой кожи, и его глаза открываются немного шире, мягкая улыбка трогает уголки его губ.

— Такая чертовски красивая.

Блядь, блядь, блядь.

Что мне делать?

Я крепче сжимаю его руку, дергаю за нее, тяну, позволяя ей тяжело упасть на пол, - все, что угодно, лишь бы привлечь его внимание.

— Давай, Маркус. Это я, — умоляю я, слезы текут по моему лицу. — Посмотри на меня. Ты не умер. Я здесь. Приди в себя. Я прямо здесь.

— Императрица? — Позади меня раздается шепот, похожий на вопрос, и я снова хватаюсь за масляную лампу, выпуская руку Маркуса и практически бросаясь к темной камере через плечо.

Я врезаюсь в решетку, в груди сразу же начинает болеть, когда я обнаруживаю Романа, растянувшегося в дальнем углу, прислонившегося к задней стене, его голова тяжело опущена.

— Роман? — Я зову, мои глаза сканируют его измученное тело.

Его голова медленно поднимается, и усилие выглядит болезненным, но он не останавливается, пока его обсидиановые глаза не встречаются с моими, сама тяжесть его взгляда опускает меня на колени.

— Я же говорил тебе... бежать, — выдыхает он, откидывая голову к бетонной стене и отказываясь отвести от меня взгляд.

Я качаю головой, поспешно вытирая глаза.

— Я не оставлю тебя, — говорю я ему, позволяя ему услышать решимость в моем голосе. — Я не оставлю вас здесь умирать. Где Леви?

— Посмотри на нас, императрица, — выдыхает он, не утруждая себя ответом на мой вопрос. — Мы все равно что покойники. Спасай себя.

Я качаю головой, скольжу взглядом по решеткам, пытаясь придумать способ, как вытащить их. Должен быть ключ... что-нибудь.

Развернувшись, я мчусь к последней камере в задней части, страх тяжелым грузом ложится у меня внутри, когда я направляю масляную лампу на решетку. Тело лежит на полу, и я втягиваю воздух, обнаруживая Леви, распростертого на бетоне, неподвижного... не... Нет.

— Леви? — Я хватаюсь за прутья. — Леви. О Боже, нет.

Он отрывает голову от бетона, глаза открываются крошечными щелочками.

— Шейн? — бормочет он, как будто не может поверить в то, что видит. — Это ты, малышка?

Облегчение проносится сквозь меня, как гребаная ракета, и я снова падаю на пол.

— Да, Леви, — выдыхаю я. — Это я. Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

— Тебе надо было бежать, — говорит он мне и стонет, пытаясь подняться с пола, но это слишком сложно, и он довольствуется полуползанием, ставя одно колено перед другим, прежде чем рухнуть на пол. Он оказывается достаточно близко, чтобы протянуть руку через решетку и взять меня за руку.

Я крепко сжимаю его руку, цепляясь за него изо всех сил, поскольку воспоминание о том, как он умолял меня не смотреть, выворачивает меня изнутри.

— Тебе здесь небезопасно, — говорит он мне, его кожа такая же липкая и бледная, как у его братьев... только у Маркуса … черт.

Слезы текут по моему лицу, когда я смотрю в камеру прямо напротив камеры Леви и обнаруживаю Маркуса там, где я его оставила, бормочущего нежности о том, как прекрасно я выгляжу на небесах.

— Он умирает, да?

Леви кивает, и, похоже, ему требуется вся его энергия, чтобы поднять на меня взгляд, его темные глаза полны горя.

— Да, Шейн. Ему недолго осталось. У него инфекция. Но я рад, что ему удалось увидеть твое лицо в последний раз.

Я качаю головой.

— Нет, — требую я, вытаскивая свою руку из его слабеющей хватки и поднимаясь на ноги, отчаяние овладевает мной. Мой взгляд перемещается слева направо, от камеры Леви к камере Романа и обратно к камере Маркуса. — Я собираюсь вытащить вас отсюда. Мы не для того прошли через все это, чтобы вы, ребята, сдались сейчас. Я вам не позволю. Я собираюсь вытащить вас отсюда.

Леви грустно улыбается мне, и я смотрю на него в ответ, но в тот момент, когда на его лице отражается ужас, а глаза расширяются от страха, острое жало впивается мне в шею сбоку, и позади меня появляется тело.

— Так, так, так. Кажется, моя невеста вернулась ко мне.

— ИМПЕРАТРИЦА, — рычит Роман, его тело врезается в решетку с отчаянием, которого я никогда раньше у него не видела.

И вот так я бесформенной кучей падаю к ногам Джованни.

9

9

ЛЕВИ

— Не прикасайся к ней, блядь, — рычу я, ударяясь грудью о холодные металлические прутья, когда мои пальцы сжимаются вокруг них, хватая так чертовски крепко, что костяшки пальцев угрожают проткнуть кожу. Я тяну изо всех сил, как будто могу прорваться сквозь них, но, черт возьми, это бесполезно. Мы построили эти клетки так, чтобы они выдержали ядерную бомбу.

Шейн падает, масляная лампа с грохотом разбивается о пол, и короткие языки пламени растекаются по проходу между камерами, а мой отец смеется со злорадным удовольствием.

— Какой позор, — говорит он, его глаза блестят, когда он пинает ногой, врезаясь в ее ребра и наблюдая за отсутствием реакции.

— Клянусь гребаным Богом, — рычу я, снова дергая за решетку, отчаянно пытаясь добраться до нее. — Если ты, блядь, прикоснешься к ней, я разорву тебя на части своими гребаными зубами.

Мой отец усмехается, его больной взгляд медленно переходит ко мне.

— Посмотри, что с тобой стало, сынок. Ты превратился в животное. — Он смеется, присаживается на корточки и демонстративно убирает волосы Шейн с ее лица, проводит пальцами по ее щеке и нежной коже шеи. — Держу пари, моя новая невеста тоже будет животным. Тугой и чертовски скользкой. Мне будет чертовски приятно уничтожить ее. Я должен поблагодарить вас, мальчики, за то, что вы разогрели ее для меня, подготовили к тому, что должно произойти.

Желчь подступает к моему горлу, и паника разливается по венам. Она прямо передо мной, всего в двух коротких шагах, и я ни черта не могу с этим поделать. Она никогда в жизни не была так чертовски далеко.

Полный ужаса взгляд Романа метнулся в мою сторону, отражая реакцию, которая написана и на моем лице. Этот ублюдок едва может держаться на ногах, но будь я проклят, если он не отдает все, что у него осталось, когда обращает свой свирепый взгляд на моего отца.

— Ты умрешь за это, старик, — рычит он, его тон полон яда, глубокий и раскатистый, с такой грубой интенсивностью, какой я никогда не слышал у своего старшего брата. Он дергает за прутья своей камеры, и, клянусь, на мгновение я вижу, как они сотрясаются, но, возможно, мне это померещилось.

Мы сидим в этих гребаных камерах уже.... Черт, я не знаю, как долго. Мы находимся в постоянном состоянии темноты, не зная, когда восходит и заходит солнце. По моим прикидкам, может, четыре или пять дней. Все, что я знаю, это то, что мой отец сделал все, что в его силах, чтобы мы страдали.

Едва наши тела коснулись бетона наших камер, как у Маркуса начали проявляться признаки инфекции. Мы все были заражены, и, верный своей сволочной натуре, мой отец пришел и предложил нам антибиотики и бинты, чтобы перевязать наши раны, но у этого мудака хватило медикаментов только на двоих, так что, несмотря ни на что, нам пришлось сидеть здесь и смотреть, как умирает наш брат.

— ШЕЙН, — рычу я, зная, что в этом нет смысла. Она, блядь, меня не слышит. Что бы он ни вколол ей, это вырубило ее, но я должен попытаться. Она должна сопротивляться. Это наш единственный гребаный шанс.

Голова Маркуса резко отрывается от пола, мокрая от пота, когда его умирающие глаза осматривают открывшуюся перед ним сцену.

— Шейн? — спрашивает он, его глаза расширяются от страха, он выныривает из своей галлюцинации и быстро понимает, что это не гребаный сон, что она прямо здесь, перед нами. Так близко, но так чертовски далеко. Это жестокая гребаная пытка. Возможно, он и протянул так долго, но, наблюдая, как этот мудак нависает над ней с болезненным восторгом, сверкающим в его глазах, он пожалеет, что не умер.

По лицу Маркуса пробегает ужас, он чувствует ту же волну беспомощности, что и мы с Романом с той самой секунды, как она появилась здесь.

— Нет, — вздыхает он, просовывая руку под себя, чтобы перетащить свое тяжелое тело через камеру, пытаясь подобраться ближе к решетке, ближе к нашей девочке.

Мой отец сделал все возможное, чтобы оттянуть его смерть. Он давал ему достаточно воды, чтобы поддерживать жизнь, но недостаточно, чтобы облегчить его страдания. С каждой минутой ему становится все хуже, каждую минуту он умоляет о сладком облегчении смерти.

Если бы я мог, я бы, черт возьми, сделал это для него. Я бы обхватил руками голову моего брата и в одно мгновение свернул ему шею, избавив его от страданий, и, черт возьми, я знаю, что Роман думает о том же самом, блядь. Он моя кровь, мой брат во всех смыслах этого слова. Он прикрывал мою спину всю мою гребаную жизнь, и как бы сильно меня это ни убивало, я сделал бы это для него.

Я в ужасе смотрю, как руки моего отца скользят под ее телом, и качаю головой, когда он поднимает ее с пола, угрожая забрать единственное, что действительно имеет значение в этом гребаном мире.

— Нет, нет, нет, — выдыхаю я, испытывая страх, подобного которому я никогда раньше не испытывал.

Шейн лежит на руках моего отца, ее голова откинута назад под неудобным углом, и мне хочется закричать от беспомощности, болезненно бьющей по моим венам. Даже когда ее держали в подземельях моего отца, я не чувствовал себя настолько беспомощным. Я знал, что она переживет это, но это... это уничтожит ее.

Маркус смотрит на моего отца со слезами на глазах.

— Не делай этого, — умоляет он. — Возьми меня. Я все равно мертв. Пытай меня, перережь мне глотку, играй в любые больные игры, только не впутывай ее в это.

Моя грудь болит от его гребаных слов, но я не смею заставить его остановиться. Как бы отвратительно это ни звучало, Маркус мертв, и если он готов провести свои последние часы на земле в самых страшных мучениях, чтобы спасти любовь всей моей жизни, то я не собираюсь говорить ему "нет". Он знает, что, когда придет время, мы выполним свои обещания и наш отец заплатит за это. Маркус непоколебимо верит в нас, как и мы с Романом, если бы оказались на его месте.

Но, черт возьми... потерять Маркуса?

Я не могу. Мысль о том, что я отдам его в руки моего отца, заставлю его страдать еще больше, чем он уже страдает, вызывает глухую боль в моей груди. Это должно произойти быстро. Его нужно избавить от страданий.

Отец поворачивается, чтобы уйти, и я чувствую, как сдаюсь, зная, что именно он планирует сделать с ней. Он только и делал, что мучил нас своими играми, объяснял нам в мельчайших подробностях, что он планирует с ней сделать, и это реальность, которую я просто не могу принять.

Он смотрит на Маркуса сверху вниз с жалостью, но я не упускаю из виду смех в его глазах.

— Какая пустая трата времени, — говорит он, глядя на своего сына, когда перемещает Шейн у себя на руках и достает пистолет. Во мне вспыхивает волна надежды. Все, что ему нужно сделать, это нажать на курок, и Маркус избавится от этой агонии. — Я должен избавить тебя от страданий, — говорит мой отец, направляя пистолет прямо на Маркуса для смертельного выстрела. — Мне следовало бы усыпить тебя, как гребаное животное, но я с тобой еще не закончил. Это надолго, сынок.

И с этими словами он исчезает в темноте, забирая с собой нашу девочку.

Роман падает на колени, отчаянно хватаясь за прутья, его голова падает вперед, а Маркус плачет в камере рядом со мной. Это, блядь, убивает меня.

Я, спотыкаясь, возвращаюсь в глубь камеры, пока не ударяюсь спиной о бетон, а моя голова падает назад с тяжелым стуком.

— Мы подвели ее, — бормочу я, зная, что они думают об этом и чувствуют это так же сильно, как и я.

Мы ни черта не можем сделать. Она должна была, блядь, послушаться, когда мы сказали ей бежать и никогда не оглядываться. Она чертовски упряма, и, несмотря на то что мы не озвучивали свои опасения, мы знали, что есть вероятность того, что это может случиться, что она глупо рискнет всем только ради шанса, спасти нас из этого ада.

— Он собирается... убить... — Маркус прерывается, у него нет сил продолжать борьбу, но ему и не нужно, я точно знаю, что он хотел сказать, потому что я чувствую это так же сильно, как и он, эти слова практически выжжены на моей коже.

Мой отец собирается убить Шейн Мариано, и ему это чертовски понравится, но только после того, как он лишит ее всех остатков достоинства и воли к жизни, которыми она обладает. Он собирается уничтожить ее.

Роман медленно качает головой, призывая всю свою энергию, чтобы просто поднять глаза и встретиться с нами взглядом через темные камеры.

— Нет. Нет, — говорит он, отказываясь в это верить. — Шейн сильная. Она бросает вызов всем трудностям, и так было с самого начала. Она справится с этим. Она спасет нас от этого, и все, что нам нужно сделать, это дать ей шанс.

Я качаю головой, эта мысль, как яд, разливается у меня в груди. Я не могу позволить себе, чтобы такая надежда тянула меня вниз, предлагая мне какой-то покой, который никогда не наступит. Может быть, он говорит это ради блага Маркуса, чтобы дать ему повод для борьбы. Дать ему хоть малейший луч надежды, пока он медленно угасает. Это любезность, которую мы должны были оказать ему несколько дней назад.

— Это... невозможно, — говорит Маркус, с трудом выговаривая слова.

— Для нее было невозможно пережить ванну или то гребаное дерьмо, которое я с ней сотворил после того, как тебя подстрелили, но она пережила. Она боец, Марк. Поверь. Она придет за нами, и когда это произойдет, тебе лучше быть живым, потому что после того, через что ей предстоит пройти, ты будешь ей нужен. Ты нам всем будешь чертовски нужен.

Роман обращает на меня свой темный взгляд, молчаливо требуя, чтобы я верил каждому его слову.

— Ты действительно в это веришь? — Спрашиваю я. — Ты думаешь, она сможет справиться с этим?

Роман кивает, его кожа снова становится липкой.

— Если кто и может это сделать, так это Шейн. Она придет за нами, брат, — говорит он, убежденность и абсолютная вера в нее ясно читаются в его глазах. — И ничто не встанет у нее на пути. Она зашла так далеко, Леви. Теперь она не сдастся.

Тяжело вздохнув, я киваю. На каком-то уровне я знаю, что он прав, несмотря на мой страх перед тем, через что ей придется пройти, чтобы дойти до этого.

— Она не выйдет из этого той же девушкой, что и была.

— Нет, не выйдет, — признает он. — Именно поэтому нам нужно беречь силы. Мы должны быть готовы к ее приходу, потому что она ворвется сюда с оружием наперевес, и мы будем нужны ей за спиной, подготовленные и готовые забрать то, что принадлежит нам.

10

ШЕЙН

ШЕЙН

Пронзительный крик прорезает темноту, и я распахиваю глаза в знакомой комнате, которая мгновенно успокаивает меня, пока я не вспоминаю, что меня здесь быть не должно.

Я в своей комнате, той самой, которую занимала на верхнем этаже тюремного замка парней, и на мгновение я почти убеждаю себя, что все это - дерьмовый сон, что мы снова в замке, а мальчики спят в своих спальнях, что война в особняке ДеАнджелисов была просто дурным сном, и что их у меня не забрали, что моя мать - не лживый кусок дерьма... что Джованни не вколол мне в вены какую-то хрень и не взял меня в плен, в очередной раз.

Моя голова болит, а тело наливается тяжестью, но когда крик звучит снова, решимость пронзает меня насквозь. Я пытаюсь сесть, но тяжесть в руках и ногах намного сильнее, чем я осознавала. Осознав, что я связана, паника тут же начинает нарастать.

— Какого черта? — Я выдыхаю. Это не может повториться. Я была так близка. Все, что мне нужно было сделать, это открыть их камеры и найти способ освободить их, тогда мы бы выбрались оттуда, но у Джованни были другие планы.

Я натягиваю путы, и слезы наворачиваются на глаза, когда я понимаю, что именно он собирается со мной сделать. В конце концов, не зря же он называет меня своей новой невестой.

Я должна выбраться отсюда. Я не могу стать рабыней его больных желаний, не буду.

Я одна в своей комнате, и хотя все кажется таким знакомым, что-то не так. Полуденное солнце проникает в маленькое окно, но я не могу понять, в чем дело. Возможно, это одиночество. Раньше я слышала непрекращающийся бой барабанов Леви и завывающий смех Маркуса, но теперь я слышу только плач, который настолько чертовски громкий, что я боюсь за невинную душу, из которой он исходит.

Гребаный крик новорожденного.

Ребенок. Ребенок Романа.

Во мне вспыхивает надежда. Может быть, то, что я здесь, - это хорошо. Возможно, это именно то, что нам нужно, чтобы приблизиться к сыну Романа. Не проходит и двух секунд, как на меня обрушиваются тяжелые воспоминания: я вспоминаю язвительные слова, которыми Джованни выплюнул в адрес своего старшего сына, дразня его правдой.

Это вовсе не ребенок Романа.

Он Джованни, и, несмотря на то, что у меня нет права врываться и пытаться спасти этого маленького ангела, я чертовски уверена, что попытаюсь. А какой еще у меня есть выбор? Мальчики внизу, в камерах, умирают. Роман и Леви выглядели так, будто им тяжело, но у них еще есть время. А вот Маркус... Я никогда не видела, чтобы кто-то был так близок к смерти.

— Ему осталось недолго, — пробормотал мне Леви. Эти три слова опустошили меня.

Прилив эмоций, который я испытала, обыскивая эти ужасные камеры, был ошеломляющим, а всплеск надежды, когда я нашла их - был недолгим. Они были живы, но незнание того, как освободить их или доставить в безопасное место, заставляло меня чувствовать себя неудачницей. Их тела, изголодавшиеся и истощенные, были недостаточно сильны, чтобы вернуться к машине. Длинный туннель был бы для них непосильным испытанием, а Маркус? Как я собиралась ему помочь? Тащить его задницу всю дорогу? Мальчики попытались бы поддержать его, но это было бы слишком. Такая прогулка убила бы его.

Все эти неизвестные переменные перестали что-то значить в ту секунду, когда я почувствовала присутствие Джованни, и поняла, что мне крышка. Я увидела это в глазах Леви, страх и агонию от осознания того, что меня ждет. Черт. Я должна была сначала убить Джованни. Мне следовало придумать план получше, но я была слишком поглощена желанием увидеть парней живыми. Я была идиоткой, и теперь я здесь, привязанная к своей старой гребаной кровати, а в соседней комнате кричит новорожденный.

Кто-нибудь, пожалуйста, позаботьтесь об этом гребаном ребенке. Он в беде, ему нужна еда или новый подгузник... или… Я, блядь, не знаю. Я ни черта не смыслю в детях, но знаю, что им нужно внимание и любовь, чего он явно не получает. Он был бы так счастлив с нами. Мы могли бы предложить ему хороший, любящий дом, но теперь я не знаю, захочет ли Роман даже попытаться. Нужен ли он ему еще? Захочет ли он по-прежнему иметь последнюю частичку Фелисити, зная, что ребенок - его брат?

Черт. Столько всего произошло, так много, что у меня не было возможности разобраться с парнями, но какой в этом смысл? Какой смысл страдать из-за всего этого, если все закончится трагедией?

Мое сердце колотится от неизвестности, и я кусаю губу, пока она не начинает опухать. Я понятия не имею, как все это будет происходить. Я не знаю, будет ли это насилие или меня накачают наркотиками. Я не знаю, собирается ли он заявить права на мою фамилию, а затем отбросить меня в сторону, или он намеревается уничтожить меня на гораздо более глубоком уровне. Возможно, он просто подпишет документы о браке и сразу же пустит пулю мне в голову… Девушка может только мечтать.

Я не могу найти в себе сил наплевать на то, что на самом деле означает наш брак для семьи Моретти. Может быть, неделю назад мне было насрать, но меня используют как пешку в войне, которая никогда не была моей, и сейчас мне далеко не насрать. Если Джованни хочет завладеть состоянием Моретти, то это проблемы Джии. Что касается меня, то я буду вести свою гребаную войну единственным известным мне способом - я и гребаные парни у меня за спиной. Это все, что мне нужно в этом мире.

Проходят часы, пока я лежу в этой дурацкой кровати - кровати, которая хранит так много моих самых мрачных секретов и воспоминаний о парнях, но я не смею позволить себе стать их жертвой. Не то время и место.

По коридору раздаются тихие шаги слуг, которые ухаживают за ребенком, но никто не приходит проведать меня. Его хриплые рыдания на мгновение затихают, но потом он снова остается один и начинает кричать. Его жалобные крики повторяются снова и снова, как мучительная петля.

Мои пальцы кровоточат от попыток разорвать путы, и к тому времени, когда мои запястья и лодыжки становятся красными и ободранными, дверь моей спальни распахивается, и трое людей Джованни врываются внутрь. Мои глаза расширяются, и я издаю пронзительный крик, когда лезвие блестит на свету.

Черт, я мертва.

Охранники надвигаются на меня, и мной овладевают паника и ужас. Я наблюдаю за парнем с ножом, в то время как его друг хватает меня и прижимает своим весом к кровати.

— ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ, — кричу я, уверенная, что сейчас стану игрушкой, которую они пустят по кругу.

Третий охранник проходит в мою личную ванную, пока здоровяк продолжает удерживать меня, и я пробегаюсь взглядом слева направо. Тот, что с ножом, делает шаг в мою сторону, и я наблюдаю за ним, как гребаный ястреб, ожидая подходящего момента, чтобы поднять колено и вдавить ему нос обратно в череп, но он так и не наступает. Вместо этого острое лезвие разрезает мои путы.

На мгновение я удивленно замираю, гадая, не люди ли это Джии пришли забрать меня в ее тюрьму, но, когда здоровяк хватает меня и стаскивает с кровати, все чувства ложной безопасности улетучиваются.

Я едва держусь на ногах, когда он пихает меня в сторону моей личной ванной комнаты, нанося удары по ушибленным ребрам.

— ОСТАНОВИСЬ, — кричу я, сопротивляясь его захвату, но мое тело слишком слабое, слишком тяжелое от того, что Джованни вколол мне в шею. — ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ. ОТПУСТИ МЕНЯ.

Мудак отступает назад и дает мне пощечину, когда я впиваюсь ногтями в его лицо, а затем с отвращением запихивает меня в дверь ванной. Горячий пар струится по комнате, и я слышу знакомый звук душа. Самый крупный охранник держит меня неподвижно, когда третий мужчина заходит мне за спину и хватает сзади мой тренировочный топ, разрывая его посередине. Пока я борюсь с захватом нападающего, отчаянно пытаясь удержать клочок ткани на груди, третий мужчина сжимает в кулак материал моих шорт и проводит лезвием прямо по ним. Здоровенный охранник срывает с моего тела болтающиеся обрывки одежды, пока я не оказываюсь перед ними голой.

Все трое с отвращением смотрят на мое тело, прежде чем здоровяк хватает меня за руку и швыряет под обжигающую воду. Я пытаюсь увернуться от обжигающей воды, пока здоровяк свирепо смотрит на меня, давая понять, что порученная ему задача явно ниже его достоинства.

— Искупайся, — выплевывает он. — У тебя есть две минуты.

Ни один из них не двигается с места, и унижение захлестывает меня, когда я запоминаю их лица, зная, что получу сладкое удовольствие, покончив с их жизнями, когда придет время. Не имея выбора, я быстро умываюсь и мою волосы шампунем. Как раз когда я думаю, что закончила, от пола душевой отскакивает бритва, звеня о кафель.

— Побрейся, — говорит здоровяк, его глаза искрятся тихим, злым смехом. — Сбрей все.

Сжав челюсти, я наклоняюсь и беру бритву, делая все возможное, чтобы скрыть свои самые интимные места. Я провожу бритвой по ногам, изо всех сил стараясь не думать о том, к чему они меня готовят.

С унижением, бурлящим в груди, я быстро справляюсь с этим, прекрасно понимая, что если бы я делала это для кого-то из моих парней, я бы проявила гораздо больше заботы и внимания, но сейчас мне откровенно насрать.

Заявив, что я уже достаточно долго нахожусь в душе, парень, который меня раздевал, протягивает руку и выдергивает меня обратно, насмехаясь, когда я поскальзываюсь на мокрой плитке. Полотенце падает мне на голову, и я быстро подхватываю его, обматывая вокруг себя как можно лучше.

— Я могу пописать, или для этого мне тоже нужны зрители? — Огрызаюсь я.

Большой чувак машет рукой в сторону туалета.

— Конечно, принцесса. Никто тебя не оставит.

Гребаный ад.

Если бы я думала, что у меня будет возможность пописать позже, я бы потерпела, но прошло уже несколько часов, и мое тело начинает болеть. Уже далеко за полдень, а Джованни забрал меня рано утром. Я уже потеряла всякое чувство собственного достоинства после того, как эти придурки наблюдали за моим бритьем, что еще мне терять?

Я делаю это быстро, опускаюсь на унитаз и прикрываюсь полотенцем, пытаясь не обращать на них внимания, но это легче сказать, чем сделать. Три пары плотоядных глаз трудно игнорировать и в лучшие времена, но когда эти плотоядные взгляды исходят от таких мудаков, как эти, все, что я хочу сделать, это перерезать им глотки - всем без исключения.

Вставая с унитаза, я быстро спускаю воду и плотнее закутываюсь в полотенце. Главный здоровяк снова хватает меня за руку и тащит через дверь в спальню, пока с моих волос капает на дерьмовый ковер. Меня бросают на кровать, когда один из охранников подходит к моему шкафу и появляется мгновение спустя с большой коробкой. Он бросает ее к моим ногам, прежде чем достает фен и щипцы для завивки и протягивает их мне. Он переворачивает коробку вверх дном, позволяя заколкам для волос и косметике рассыпаться по полу.

— Приготовься, — говорит он, глядя на все это так, будто понятия не имеет, для чего все это нужно.

Раздраженно вздыхая, я перебираю содержимое, прекрасно понимая, что если я не буду выглядеть определенным образом, мне просто скажут начать все сначала. Я нерешительно поднимаюсь и двигаюсь через всю комнату к комоду, сваливаю все на него и смотрю на себя в зеркало. Охранники нависают слишком близко, но пока они держат руки при себе, это задание я могу выполнить без споров.

Высушив свои длинные волосы, я включаю щипцы в розетку и представляю, как хорошо было бы засунуть раскаленные щипцы каждому из них в задницу и сжечь их изнутри, но тогда запах горелого дерьма, наверное, остался бы со мной на всю жизнь.

Я быстро укладываю волосы и наношу макияж на лицо, которое перестает быть похожим на мое со всеми этими накладными ресницами и дымчатыми тенями для век. Я не заморачиваюсь с помадой, просто наношу легкий блеск на губы, прежде чем нанести слой румян на щеки. Я не прилагаю особых усилий, но они смотрят на меня мертвыми глазами, и понятия не имея, достаточно ли то, что мне удалось сделать, или нет.

Поворачиваясь к ним лицом, я скрещиваю руки на груди, прикрытой полотенцем.

— Что теперь? — Выплевываю я, не желая затягивать неизбежное. Чем скорее я встречусь лицом к лицу со своими демонами, тем скорее я смогу понять, как победить их.

Охранник, вошедший с ножом, указывает на мой шкаф, и я вижу белый чехол для одежды, висящий на открытой двери. Мой желудок сжимается.

Свадебное платье.

— Гребаный ад, — бормочу я, понимающе качая головой. — Этот мудак времени даром не теряет.

— Просто одевайся, — говорит здоровенный охранник, раздраженно стиснув зубы. — И не экономь на нижнем белье. Джованни очень разборчив в том, как, по его мнению, должны одеваться его женщины. Кружева лучше всего, — выплевывает он. — О, и не забывай улыбаться. Жена ДеАнджелиса всегда должна улыбаться.

— Пошел ты.

— Если бы ты не собиралась стать невестой моего босса, — говорит он, его глаза темнеют, — я бы трахнул тебя в тот момент, когда вошел в эту комнату и обнаружил тебя связанной.

Я усмехаюсь, пересекая комнату и пытаясь игнорировать горячие взгляды, исходящие от него и его друзей-ублюдков.

— В чем дело, придурок? Не можешь поставить женщину на колени без необходимости ее насиловать? Тяжелый случай. Хотя не вини себя, — говорю я, с отвращением скользя взглядом вверх и вниз по его телу. — Ты, конечно, не лакомство, и не делай вид, будто я не видела, как твой микрочлен напрягся в штанах, пока я принимала душ. Ни одна женщина в здравом уме не захочет такого. Теперь о твоем друге, — говорю я, глядя на чувака, который освободил меня от пут. — Вот ему есть с чем поработать.

Он рычит от гнева, и когда он бросается ко мне, я вхожу в гардеробную и жду всего мгновение, прежде чем захлопнуть дверцу с такой силой, что она врезается ему в лицо. Болезненный смех разрывает меня, когда я расстегиваю молнию на чехле с одеждой и впервые вижу дурацкое шелковое свадебное платье, которое, по мнению Джованни, я должна надеть, но смех стихает, когда пронзительный плач ребенка в соседней комнате проникает в гардеробную.

Мое сердце разбивается вдребезги.

Держись, малыш. Я приду за тобой, и тогда, обещаю, ты познакомишься со всеми тремя своими старшими братьями. Ты будешь в безопасности, любим и согрет. Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Просто дай мне еще немного времени.

Порывшись в ящике с нижним бельем, я выбираю самое отвратительное белье, которое могу найти, прежде чем снимаю платье с вешалки и неохотно надеваю его, ненавидя то, что оно сидит на мне идеально, и, черт возьми, оно действительно чертовски красивое.

По моему лицу катится слеза.

Сегодня я выхожу замуж не за того ДеАнджелиса.

Тяжело вздыхая, я быстро вытираю лицо и надеваю туфли на каблуках, которые прекрасно сочетаются с платьем. Подходящая по цвету вуаль легко скользит по моим волосам, и я позволяю ей упасть на лицо, прежде чем открыть дверцу гардеробной и приготовиться встретиться лицом к лицу с дьяволом.

Мальчики сказали мне, что я должна была бежать и никогда не оглядываться, и вплоть до этого самого момента я отказывалась их слушать. Я ничего так не хотела, как вернуться сюда и сделать все, что в моих силах, чтобы спасти их, но теперь я услышала их. Я услышала агонию в их голосах, отчаянное желание, чтобы у меня была лучшая жизнь, даже если это означало быть в бегах вечно.

Я не слышала их до этого момента.

Так вот, я никогда в своей гребаной жизни не хотела бегать так быстро.

11

11

Церковь огромная, и я сразу же ее возненавидела.

Дедушка ДеАнджелис сидит в самом начале, на его старых, дряхлых губах застыла больная ухмылка, а вокруг меня на скамьях сидят знакомые лица. Вся семья ДеАнджелис - или то, что от нее осталось, - должно быть, собралась на важный момент для Джованни.

Он стоит вначале прохода, наблюдая за мной, как ястреб, его глаза блестят миллионом темных секретов, и с каждым моим шагом по длинному проходу желчь поднимается все выше в моем горле.

Мое сердце бешено колотится в груди, и я едва слышу тихую музыку за громким стуком пульса в ушах. Люди пялятся на меня справа и слева, и я могу только представить, что им наговорили об этом союзе: что это значит для семьи ДеАнджелис - заполучить единственную живую наследницу состояния Моретти, плюс дополнительный удар по яйцам знаменитым сыновьям ДеАнджелис из-за того, что их отец украл единственную оставшуюся для них важную вещь - меня.

С каждым шагом к алтарю я напоминаю себе, что, не пройдя через это, у меня нет шансов снова приблизиться к парням. Если я сбегу сейчас, то рискую всем. К тому же, в этой самой комнате мне придется иметь дело с двумя или тремя сотнями мафиози. Бежать - не вариант, если только я не хочу получить пулю в спину.

Священник, стоящий в центре прохода справа от Джованни, выглядит так, будто его сейчас стошнит, и я молю Бога, чтобы этот парень был на моей стороне, что он, возможно, нашел какую-то лазейку в обетах, какой-то способ выкрутиться, но Джованни слишком умен, чтобы им можно было так играть. Я могу гарантировать, что вся часть "возражает ли кто-нибудь против этого союза", вероятно, будет случайно забыта. И, черт возьми, где, блядь, Джиа? Я знаю, что ей наплевать на меня, но, конечно же, в ее интересах что-то предпринять по этому поводу. Если подумать, то мне на руку, что ее не нет здесь прямо сейчас, по крайней мере, пока. Я буду более чем рада, если она приедет и "спасет" меня, как только мальчики окажутся у меня в целости и сохранности.

Когда я встаю перед Джованни, у меня сводит живот, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не наброситься на него. Такой человек, как он, без колебаний поставит меня на место, особенно на глазах у всех этих людей.

Тихая фоновая музыка начинает стихать, и мои руки становятся липкими от пота. Я с трудом сглатываю, мой взгляд прикован к Джованни, пока он наблюдает за мной, его жесткие темные глаза так похожи на глаза Романа, что это убивает что-то во мне.

— Не играй ни в какие игры, — предупреждает он меня низким и приватным тоном. — Сегодня никто не должен пострадать.

Я сжимаю челюсть, и сопротивляюсь желанию заплакать, когда священник начинает говорить, приветствуя гостей на самой грандиозной свадьбе года, объединяющей две семьи во имя мира. Понимая, что все это будет кучей пылающего дерьма, я позволяю своим мыслям вернуться к мальчикам и счастливым воспоминаниям, которые мы разделили. Мы еще вернемся к ним. Я знаю, что вернемся. Просто есть еще одно препятствие, которое мы должны преодолеть, прежде чем обретем покой.

Я больше не слышу ни единого гребаного слова, сказанного священником, пока исполняю свою роль у алтаря. Джованни все это время удерживает мой пристальный взгляд в заложниках. Проходят минуты, или, может быть, часы, я, честно говоря, не знаю. Я настолько оцепенела, что сейчас для меня ничего не имеет значения.

Маркус… эта искорка в его глазах. Она исчезла.

Я всхлипываю.

Джованни тянется к моим рукам, сжимая их в своих так чертовски крепко, что у меня на мизинце появляется мучительная трещина.

— Осторожнее, — предупреждает он меня, когда я сдерживаю яростный крик. — Не заставляй меня ломать еще один.

Слезы наворачиваются на глаза, но я не решаюсь их выпустить, когда священник подходит к нам ближе.

— Ваши клятвы, — говорит он, выжидающе глядя на Джованни, прежде чем повернуться ко мне, в его замкнутом взгляде мелькает грусть.

— В самом деле, — говорит Джованни, темнота в его глазах рассеивается, когда он устраивает шоу для своих верных гостей. Он усиливает хватку на моей руке, и огонь обжигает мой палец, когда он одаривает меня мягкой улыбкой, фальшь пронизывает его черты. Проходит мгновение, и он подходит ближе, не в силах удержать улыбку от превращения в усмешку. — Я, Джованни Роман ДеАнджелис, беру тебя, Шейн Александру Моретти, в свои законные жены с этого дня. Пока смерть не разлучит нас.

Его хватка на моих руках крепнет, и не нужно быть гением, чтобы понять, что в этой клятве не было слов о "любить и беречь", "в болезни и здравии", но чего еще мне следовало ожидать? Джованни буквально только что поклялся считать меня своей женой, в любом неопределенном качестве, пока я не умру, и от этого осознания у меня в животе сжимается ужас.

Он отпускает одну из моих рук и лезет в карман своего смокинга, прежде чем снова вытащить ее. Тонкое золотое колечко лежит на его ладони, и он быстро надевает его мне на палец, прежде чем снова сжать мою руку.

Священник поворачивается ко мне, изогнув брови, молчаливо предлагая произнести мою клятву, но я прикусываю язык. Не то чтобы я собиралась придерживаться того, что вынуждена сказать сегодня, но я думала, что впервые произнесу эти слова, когда буду стоять перед любовью всей моей жизни - возможно, в конечном итоге я вышла бы замуж за одного из мальчиков, предполагая, что они смогут решить, кому из них достанется честь. Но это… я никогда не хотела участвовать в этом.

Руки Джованни сжимаются вокруг моих, и болезненный вскрик срывается с моих губ.

— Нужно ли напоминать тебе, что поставлено на карту, если ты сегодня облажаешься? — говорит он, и мои мысли тут же возвращаются к трем возлюбленным моей жизни в камерах замка. — Приступай к делу.

Я тяжело сглатываю, и одна слезинка скатывается по моему лицу, когда я смотрю на сотни членов семьи ДеАнджелис, собравшихся в церкви, и ни у одного из них не хватает смелости что-либо предпринять. Поворачиваясь к Джованни, я даю ему именно то, что он хочет.

— Я Шейн Александра Мариано...

— Моретти, — рявкает Джованни, его глаза сверкают огнем. — Шейн Александра Моретти. Это то, что указано в твоем свидетельстве о рождении, и это имя, под которым ты принесешь свою клятву. Начни сначала.

Рокочущий смех заполняет большую церковь, и звук эхом отражается от высоких потолков, когда унижение захлестывает меня. Я никогда не видела копию своего свидетельства о рождении, так что откуда мне, черт возьми, знать, что в нем написано? Сделав медленный, глубокий вдох, я начинаю сначала, мой тон наполнен густым, смертоносным ядом.

— Я, Шейн Александра Моретти, — выплевываю я сквозь стиснутые зубы, — беру тебя, Джованни Романа ДеАнджелиса, в законные мужья.

Еще одна слеза скатывается по моему лицу, и я отвожу взгляд, чувствуя себя абсолютно мертвой внутри. Проходит мгновение, прежде чем Джованни снова сжимает мою руку, отчего ее пронзает жгучая боль.

— Продолжай.

Я, блядь, не могу этого сделать.

Гнев захлестывает меня, и я вырываю руку из его хватки, срываю кольцо с пальца и бросаю его на пол, позволяя ему закатиться далеко под скамьи, чтобы его никогда не нашли.

— Пошел ты.

По церкви проносится ропот, и я ожидаю, что меня вот-вот ударят рукой по лицу или приставят пистолет к голове, но Джованни лишь улыбается с извращенным удовольствием. Он указывает на мужчину, сидящего в первом ряду, и протягивает к нему руку.

Парень ухмыляется и встает, прежде чем передать ему телефон и вернуться на свое место, поправляя при этом пиджак. Джованни не произносит ни единого гребаного слова, молча поворачивая телефон, чтобы показать мне экран, в его темных глазах светится смех.

Мой мир рушится, когда я смотрю на телефоне прямую трансляцию с игровой площадки парней. Я качаю головой, моя грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания.

— Нет, — кричу я, вырывая телефон прямо у него из рук, когда вижу Маркуса избитым и окровавленным, скрючившимся в углу своей камеры, а над ним стоит мужчина с пистолетом, направленным прямо ему между глаз.

Это разрывает меня на части, и когда я снова смотрю на Джованни, я знаю, что он без колебаний нанес бы последний удар, чтобы покончить с Маркусом. Он всегда был тем, кто бросал вызов Джованни, всегда была тем, кто выводил его из себя самыми невыносимыми способами. Леви научился держать рот на замке, в то время как Роман просто делал все, о чем бы ни попросил его отец, чтобы все это дерьмо не свалилось на плечи его братьев. Но не Маркус. Он храбрый... или, может быть, просто чертовски глупый, и я знаю, что в глубине души, возможно, позволить этому человеку застрелить его и избавить его от страданий было бы благословением для Маркуса в данный момент, но мне невыносима мысль о том, что я потеряю его. Маркус сильный, он справится с этим. Ему просто нужен кто-то, кто спасет его, кому не наплевать. Ему нужен гребаный ангел-хранитель, и это именно то, кем я планирую стать.

Мой разум кружится от горя, когда я смотрю на Маркуса, избитого и истекающего кровью, и я едва замечаю, как рука Джованни тянется к телефону, прежде чем он убирает его.

— Продолжим? — требует он, чертовски хорошо зная, что загнал меня в угол, заставляя действовать, и я ни черта не могу с этим поделать.

Слезы туманят мне зрение, и я смаргиваю их, когда в горле образуется комок, из-за которого говорить почти невозможно. Джованни засовывает телефон в карман своего костюма и снова берет меня за руки, крепко сжимая их. Но на этот раз я не чувствую боли. Я совершенно онемела.

Пытаясь вспомнить, где я остановилась в своей клятве и что должна сказать дальше, я бросаю взгляд на священника, который выглядит бледным, как привидение, явно увидев экран телефона и осознав, насколько далеко зашло это дерьмо.

— Я… Я не могу вспомнить слова.

Священник кивает и смотрит на Джованни, его челюсть сжимается, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Повторяй за мной, — говорит он, прежде чем начать произносить клятву заново. — Я, Шейн Александра Моретти, беру тебя, Джованни Романа ДеАнджелиса, в законные мужья.

Проглатывая комок в горле, я произношу слова, которые уничтожат все, чем я являюсь.

— Я, Шейн Александра Моретти, беру тебя, Джованни Романа ДеАнджелиса, в законные мужья.

— Хранить и оберегать тебя с этого дня, — продолжает священник.

— Хранить и оберегать тебя с этого дня.

Ухмылка Джованни становится шире, и я слушаю следующую часть клятв.

— В лучшем и худшем, в богатстве и бедности, в болезни и здравии.

Мой желудок сводит от мысли, что мне придется сказать это, но, думая о Маркусе в той камере, я выдавливаю слова сквозь зубы.

— В лучшем и худшем, в богатстве и бедности, в болезни и здравии.

Священник выглядит мрачным, но неохотно продолжает.

— Любить и лелеять до тех пор, пока смерть не разлучит нас, согласно святому Божьему писанию, я клянусь тебе.

Закрыв глаза, я позволяю словам поглотить меня, разрушить каждую частичку себя, которая у меня осталась, и позволяю им превратить все в пыль, оставив от меня не более чем пустую оболочку. Эти слова обязывают, и хотя я не собираюсь придерживаться их, они заставляют меня чувствовать себя так, словно вокруг моего горла натянули поводок. Но мальчики ...

Я произношу эти гребаные слова.

— Любить и лелеять до тех пор, пока смерть не разлучит нас, согласно святому Божьему писанию, я клянусь тебе.

Джованни ухмыляется, в его глазах сверкают невысказанные секреты и планы на мое будущее, и каждый из них, я уверена, хуже предыдущего.

— Это было не так уж сложно, правда, жена? — Джованни насмехается. — По-настоящему тебя заставит мучиться то, что будет дальше. Из того, что я слышал, тебе нравится, когда тебя удерживают и трахают, не так ли? Ты шлюха, но с этого дня ты моя, и я могу делать с тобой все, что захочу.

Тьма окутывает меня, и я сдерживаю слезы, зная, что ни за что на свете не смогу выбраться из этого целой и невредимой. Независимо от того, как быстро я смогу обрести свободу, Джованни не станет ждать, чтобы изнасиловать меня, не будет ждать, чтобы вбить последний гвоздь в гробы своих сыновей. Это будет его больная игра, и она уничтожит меня.

Священник бросает взгляд на Джованни.

— Ты можешь поцеловать свою невесту, — решительно говорит он, испытывая отвращение к только что произошедшим событиям, хотя что-то подсказывает мне, что он абсолютно ничего не мог с этим поделать. Я не сомневаюсь, что он тоже участвует в игре, и его драгоценной жизни угрожают, чтобы обеспечить его сотрудничество.

Джованни не теряет времени и делает шаг ко мне. Он заводит мою руку за спину, сгибая при этом сломанный палец, заставляя меня вскрикнуть, и, едва мои губы раздвигаются, он прижимается своим ртом к моему, погружая язык в мой рот, а по моему лицу текут слезы боли и отвращения.

Это длится недолго, но оставляет во рту неприятный привкус. Мне хочется вырваться, но прежде, чем я успеваю это сделать, Джованни толкает меня обратно к алтарю, пока его верная семья аплодирует его новому браку.

12

12

Черный внедорожник останавливается в начале большой кольцевой подъездной дорожки, и я смотрю на замок. Было время, когда мне нравилось находиться здесь. Мне нравилось просыпаться в этой тюрьме, зная, что парни здесь, и что, несмотря на все дерьмо в мире, у меня было место, которое я могла назвать домом.

Больше нет. Я боюсь возвращаться в этот замок больше, чем ненавидела его в те первые несколько недель, когда была пленницей мальчиков. Я была в ужасе и уверена, что смерть стучится в мою дверь, и теперь я снова здесь, только я точно знаю, что меня ждет.

Джованни собирается консумировать наш брак. Он собирается прижать меня к себе и трахать до тех пор, пока я не истеку кровью. Мое единственное спасение в том, что у такого мужчины, как Джованни, скорее всего микрочлен, который не продержится дольше пяти секунд. Все закончится быстро, но это не отменяет того, насколько жестоким и болезненным это будет, того опустошения, которое обрушится на мое психическое здоровье, гордости, которую я потеряю, или того, что я останусь без чувства собственного достоинства.

Как, черт возьми, я должна вернуться туда, зная, что меня ждет?

Водитель, который является одним из многочисленных охранников Джованни, выходит из машины и направляется к заднему сиденью, в то время как мое сердце бешено колотится. Джованни уехал на своей машине, оставив меня в двухчасовой поездке размышлять обо всем, что только что произошло... обо всем, что должно произойти.

Черт.

Дверь открывается, и я отшатываюсь, когда охранник наклоняется и хватает меня за руку. Я вырываюсь, но этот ублюдок слишком силен, а я слишком подавлена. Он вытаскивает меня из внедорожника, и я с грохотом падаю на асфальт. Мои колени скользят по белому шелку, а когда он поднимает меня на ноги, платье цепляется за камни, легко разрывая ткань.

— Нет, — кричу я, умоляя всем, что во мне есть. — Пожалуйста. Пожалуйста, не возвращайте меня туда. Пожалуйста.

Охранник не обращает внимания на мой крик, пока тащит меня вверх по ступеням большого входа в замок. Ужас оседает с каждым шагом, и к тому времени, как мы достигаем вершины, я впиваюсь когтями в его руку, практически разрывая плоть на куски.

Охранник прижимает руку к сканеру, и тот вспыхивает зеленым, после чего щелкает автоматический замок и дверь отворяется. Охранник пытается удержать меня, и я использую это в своих интересах, вспоминая все, чему меня учили Зик и ребята.

Я разворачиваю локоть и наношу удар по его руке, попадая прямо в мягкое место под бицепсом. Охранник вскрикивает в агонии, и я вырываю руку из его крепкого захвата, а затем мчусь вниз по ступенькам.

Не сегодня, мудак!

Я бегу по ступенькам, перепрыгивая через две за раз, и я концентрируюсь изо всех сил, чертовски хорошо зная, что координация - это просто не мой конек. Вероятность оступиться и отправить свою задницу в полет через голову слишком велика. В последнее время мне не очень везло, и сейчас действительно не время проверять эту теорию.

Охранник бежит за мной, и я не смею оглядываться ни на секунду, но, если судить по звуку его шагов, ублюдок быстро догоняет.

Мое сердце бешено колотится, и я сдерживаю желание закричать, чтобы сохранить все оставшиеся силы. Я не ела и не выпила ни глотка воды с тех пор, как покинула дом Джии. Это было едва ли двенадцать часов назад, но с тех пор столько всего произошло, столько сил у меня утекло, и я не успею далеко уйти, как этот засранец настигнет меня.

Я ступаю на асфальт, и несусь как последняя сука, но охранник оказывается позади меня в считанные секунды, он обхватывает меня за талию, и опрокидывает нас на землю. Я челюстью ударяюсь о твердую дорожку, и я вскрикиваю, уверенная, что что-то сломала.

— Ты думаешь, мне это чертовски нравится? — прошипел охранник мне в ухо. — Ты не единственная, кому есть что терять. Прекрати бороться со мной.

Я бью ему локтем в горло, и он отпускает меня ровно настолько, чтобы я начала выбираться из-под него, но сегодня ему не до моего дерьма. Судя по всему, у всех был тяжелый день, и мне почти жаль этого урода. Я могу только представить, что у Джованни есть на него, чтобы заставить его выполнять свои приказы, но я не могу заставить себя беспокоиться об этом. Его проблемы касаются только его. У меня есть свои проблемы, и я не позволю обвинять себя в положении, в которое он попал.

Он набрасывается, хватает меня за лодыжку и дергает назад, прежде чем я успеваю вырваться, и я падаю обратно на подъездную дорожку - теперь мое белое платье точно испорчено. Он крепко хватает меня, заламывая мои руки за спину, и я боюсь, что мои плечи могут выскочить из суставов. Боль пронзает меня, когда охранник поднимает меня с земли, держась за мою спину и лишая возможности сбежать.

— Смирись и терпи, мать твою, — шипит он мне в ухо. — Нравится тебе это или нет, но теперь ты принадлежишь ему. От этого никуда не деться. Так что сделай себе одолжение и просто покончи с этим. Чем скорее ты позволишь ему трахнуть себя, тем скорее он оставит тебя в покое.

Я тяжело сглатываю, зная, что он прав, но я не могу принять это. Он собирается уничтожить меня. Он собирается забрать все, что у меня есть, и собирается использовать это против мальчиков.

Я не могу… Я не могу позволить этому случиться.

Рыдание вырывается из глубины моего горла, когда он заставляет меня подниматься обратно по лестнице. Каждый шаг как будто наливается свинцом, утягивая меня назад, и слезы текут по моему лицу. Страх поселяется глубоко внутри меня, и на мгновение я задаюсь вопросом, тоже ли самое чувствовала Жасмин, напуганная тем, что с ней должно было случиться.

Нет... Нет, я не должна сравнивать это с адом, через который прошла Жасмин. Ее связали, заткнули рот кляпом, выкрали из дома и жестоко изнасиловали. Это... это другое. Я вернулась сюда, чтобы спасти мальчиков, зная, что есть вероятность, что Джованни доберется до меня. Я знала, чего он хотел, и все равно пришла, рискуя всем, только чтобы увидеть, что парни живы.

Они возненавидят меня за то, что я позволила себе попасть в такое положение. Они сказали мне бежать, а я отказалась слушать, но, в конце концов, если я смогу вытащить их, если я смогу спасти их, все это будет стоить того, верно?

Черт.

Охранник проводит меня через парадную дверь, и огромный замок кажется теперь намного меньше. Не теряя времени, он ведет меня обратно в мою комнату, и тихий плач ребенка в глубине замка - единственное, что может отвлечь меня от мыслей о том, что должно произойти.

Он швыряет меня на кровать, и я падаю, моя воля к борьбе быстро тает, но когда он наваливается на меня сверху и переворачивает, я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Что ты...

Его бедра прижимаются к моей груди с обеих сторон, фиксируя мои руки по бокам, а одной рукой он сжимает мою челюсть. Я пытаюсь вырваться, в ужасе от того, что он может от меня хотеть, когда в другой его руке появляется маленькая таблетка. Он заталкивает ее мне в рот, и прежде чем я успеваю попытаться выплюнуть ее обратно, на мое лицо выливается кувшин воды. Я отплевываюсь от воды, но он держит мой рот открытым, заставляя сглотнуть или рискнуть захлебнуться в ней, и когда таблетка без труда проскальзывает в мое горло, он отпускает меня.

Вода заливает мое лицо и постель, когда мудак ставит кувшин обратно на маленькую прикроватную тумбочку.

— Ты еще поблагодаришь меня за это, — бормочет он, слезая с меня.

Он не говорит больше ни слова, просто поворачивается спиной и выходит за дверь, запирая ее за собой.

Я хватаю ртом воздух и вскакиваю с кровати, голова у меня уже начинает кружиться. Какого хрена он мне только что дал? Рогипнол? Или что-то гораздо худшее?

Дверная ручка дергается, и мои глаза вылезают из орбит, ужас обрушивается на меня дождем. Я слышу глубокие нотки голоса Джованни и мчусь через комнату, хлопаю дверью собственной ванной и утыкаюсь лицом в унитаз, заставляя то дерьмо, которое я только что проглотила, выйти обратно. Одно дело, когда тебя накачивают наркотиками и насилуют, но не иметь возможности дать отпор... черт возьми, нет.

Сильные приступы рвоты овладевают моим телом, когда я засовываю пальцы в горло, заставляя его сократиться, слушая звук ключа, поворачивающегося в замке.

Блядь. БЛЯДЬ. БЛЯДЬ. БЛЯДЬ.

Меня рвет снова и снова, мое тело быстро слабеет с каждой секундой. Что бы он мне ни дал, оно быстро растворяется в моем теле, и я могу только предположить, что это что-то гораздо хуже, чем рогипнол.

Шатаясь, я поднимаюсь на ноги, падаю вперед и ударяюсь о кафельную стену ванной. Голова кружится, тело становится все слабее и слабее. Я переставляю ноги, и снова спотыкаюсь, едва удерживаясь за вешалку для полотенец, чтобы не упасть.

Я выхожу в спальню, и мои глаза расширяются, когда я вижу Джованни, стоящего передо мной с кривой ухмылкой на лице.

— Теперь ты моя, Шейн. Нет смысла сопротивляться.

Я напрягаюсь, но иду вперед, полная решимости бороться изо всех сил.

— Я никогда не буду твоей, — выплевываю я, срывая кольцо со своего пальца и швыряя его в его глупую физиономию, по инерции моих движений я падаю на пол, мои исцарапанные колени ударяются о плюшевый ковер. — Ты никогда не будешь таким, как они. Никогда.

Джованни смеется и шагает ко мне, мой страх кричит мне встать и бежать, но мое тело слишком тяжелое. Я напрягаюсь, чтобы встать, но я терплю неудачу с каждой попыткой. Джованни запускает руку в мои волосы, закручивает их вокруг запястья, а затем сильно дергает и тащит меня через всю комнату.

Боль разрывает мне кожу головы, и я отчаянно сжимаю его руку, впиваясь ногтями в его кожу, отчаянно пытаясь унять боль.

— Ты боец, — говорит он с нездоровой гордостью, смех переполняет его грудь. — Мне это нравится. Фелисити была слишком податливой, слишком покорной. Одна моя угроза - и она уже лежала на моей кровати, практически умоляя об этом. Она была гребаной шлюхой, но она выполнила свою задачу. У меня есть мой сын, солдат, которого я должен слепить по своему образу и подобию, но одного солдата недостаточно. Мне нужна гребаная армия.

Он поднимает меня с пола и бросает поперек кровати так легко, словно я всего лишь мягкая игрушка. Я падаю на мокрый матрас, и делаю все, что в моих силах, чтобы отползти подальше, разозленная тем, как легко мое тело поддалось его наркотикам.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми.

Джованни смеется, медленно подходя все ближе и ближе.

— Ты моя жена, — говорит он, ядовито выплевывая последнее слово. — И каким бы я был мужем, если бы не трахал тебя до тех пор, пока ты не закричишь?

Я сопротивляясь, пытаясь приподняться на матрасе, но терпит неудачу снова и снова. Я никогда не чувствовала себя такой слабой и жалкой. Подкрадывается сонливость, и слеза скатывается по моей щеке. Пройдет совсем немного времени, и я больше не смогу бороться, мое тело сдастся, и я потеряю сознание, уступая каждому его больному, извращенному желанию.

Он подходит к краю кровати, наблюдая за мной, как лев за раненой птицей.

— Это ненадолго, Шейн, — бормочет он, его голос становится глубже... холоднее. — Сдайся. Отдайся мне.

Я качаю головой, мои челюсти сжимаются, слезы текут еще сильнее.

— Я не принадлежу тебе.

Джованни смеется.

— Очень хорошо, — говорит он, обходя мою кровать сбоку. Я слежу за каждым его шагом, с трудом сглатывая комок в горле и задыхаясь, когда лезвие блестит на свету. Он сжимает мою руку, и у меня даже нет сил отстраниться. Кончик лезвия прижимается к моей коже, высоко на внутренней стороне руки. — Сопротивляйся мне, и мои сыновья понесут наказание, — говорит он. — Сделай то, что от тебя требуется, и я, возможно, даже сохраню их жалкие жизни.

— Они скорее умрут, чем позволят тебе забрать то, что принадлежит им.

Джованни рычит, его хватка крепче сжимает мою руку.

— ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ МНЕ.

Мои глаза расширяются от страха, и как раз в тот момент, когда его лицо кривится в злобной ухмылке, кончик лезвия впивается в мою кожу. Я пытаюсь закричать, но крик так и не вырывается, а с моих губ срывается лишь жалкое хныканье. Все, что я могу делать, это смотреть, как острое лезвие скользит по внутренней стороне моей руки. Джованни отстраняется, а затем снова вонзает лезвие, как будто что-то ищет.

— Ага, — заявляет он, впиваясь пальцами прямо в мою открытую рану. Он резко дергает, и на этот раз крик вырывается из моего горла, как у гребаного моряка. В его пальцах появляется маленький стержень, и я быстро понимаю, что это мой противозачаточный имплант. — Тебе это не понадобится, — смеется он, перекидывая его через плечо и позволяя крови стекать по моей руке на мокрую кровать.

Он отпускает меня, но только для того, чтобы схватиться за материал моего платья. Он пытается разорвать его прямо посередине, но ткань тугая, и ему приходится снова воспользоваться ножом. Я не могу сдержать ухмылку, которая танцует на моем лице, мои глаза слегка закатываются от головокружения. Ткань разорвалась так легко, когда я упала, но сейчас этот мудак даже не может разорвать ее надвое.

— Любой из твоих сыновей разорвал бы это платье на ленты, когда их члены уже были бы глубоко внутри меня. В чем дело? Ждешь, когда подействует твоя маленькая голубая таблетка? — Выплевываю я. — У меня для тебя новости, старик, ничто из того, что у тебя есть, никогда не сравнится с ними. Ты можешь трахать меня, пока не взойдет солнце, но ничто из того, что ты со мной сделаешь, не заставит меня почувствовать твой маленький член. — Желчь подступает к моему горлу, и мое лицо искажается гримасой отвращения. — Держу пари, он старый и морщинистый, не так ли? Рыхлые серые лобковые волосы, который я буду находить в своей постели несколько дней, морщинистый мешочек до колен.

Его рука мелькает, как молния, и он сильно бьет меня по лицу, но я едва ли это чувствую. Вместо этого я, блядь, смеюсь.

— Задела за живое, да? — Дразню я, чувствуя тошноту, когда он срывает с себя пиджак и обнаруживает большие пятна пота под мышками.

Меня тошнит, я упираюсь ногами в матрас, пытаясь оттолкнуться, но у меня ничего не получается.

Он срывает платье с моего тела и пронзает лезвием мое белое нижнее белье, прежде чем схватиться за перед своих штанов и высвободить свой член.

Джованни хватает меня за ноги, тянет через кровать и заставляет раздвинуть их, пока слезы текут по моему лицу.

— Они убьют тебя на хрен, — рычу я, комок в моем горле становится все сильнее.

Он. Блядь. Смеется. И когда его глаза темнеют, а губы кривятся в мерзкой ухмылке, я понимаю, что это все. Момент, которого я так боялась.

Сонливость усиливается, и я хочу, чтобы это просто вырубило меня, но по какой-то чертовой причине мое тело держится, вынуждая меня быть свидетелем его мерзких действий. Все, что я знаю, это то, что однажды карма сожжет его заживо. Как только все будет сказано и сделано, как только мальчики окажутся в безопасности и будут процветать, я вернусь сюда и заставлю этого ублюдка заплатить.

Мои глаза закатываются, голова начинает клониться в сторону, тело быстро отказывается от борьбы.

И вот так он врезается в мое израненное тело, пытаясь заявить права на то, что уже безраздельно принадлежит его сыновьям.

Слезы застилают мне глаза, и я смаргиваю их, позволяя им намочить простыни у моей головы.

Он врезается в меня снова и снова, хватаясь за мои бедра, пока я просто лежу, не в силах бороться, не в силах позвать на помощь. Он стонет и кряхтит, когда тьма омывает мою душу, представляя, как именно я собираюсь забрать его жизнь из этого мира, представляя, как я разорву его на части, как я отрежу его гребаный член зазубренным ножом и скормлю ему, как я вырву его кишки прямо из его тела и услышу его крик.

Джованни быстро покрывается испариной, и я понимаю, что это будет быстрая гонка.

— Это все, на что ты способен? — бормочу я, вцепляясь пальцами в простыни. — Ты как гребаный отбойный молоток. Неудивительно, что Ариана так отчаянно хотела трахнуть буквально всех, кроме тебя. Держу пари, ты никогда в жизни не заводил женщину.

Он рычит, пытаясь отгородиться от меня, сосредотачиваясь на том, чтобы трахать меня на сухую.

— Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что у Леви самый большой член, в миллион раз больше, чем у того маленького кролика Джека, которым ты пытаешься меня трахнуть. Я даже не знала, что пенисы могут быть такими маленькими. Но Леви, он просто огромный ублюдок. Разъяренные вены с длинным стволом, который мне приходится обхватывать двумя руками. Держу пари, ты никогда раньше не мог заткнуть своим членом сучке рот.

Гнев горит в его глазах, и я чувствую, как его член быстро начинает сдуваться, и я смеюсь. Мои мужчины ДеАнджелис никогда бы не столкнулись с такой проблемой. На самом деле они использовали бы мои насмешки как гребаное оружие, отчаянно пытаясь доказать, что могут возбудить меня сильнее и быстрее, чем их братья, но здесь нет конкуренции. Все они обладают индивидуальными способностями, но когда все трое прижимают меня к стене... вот тогда и происходит волшебство.

Джованни трахает меня сильнее, отчаянно пытаясь удержать свою эрекцию, но с каждым сдавленным смешком, вырывающимся из глубины моего горла, его желание трахаться быстро угасает. К тому времени, когда я чувствую, что это не что иное, как вялый член, пытающийся войти в мою киску, его смущение становится слишком сильным.

— Черт возьми, чувак. Брось это, — смеюсь я. — Это просто стыдно, но не волнуйся, это будет хорошая история, которой ты сможешь поделиться с сыновьями, когда мы будем стоять над твоим трупом.

Я не успеваю заметить его кулак, пока не становится слишком поздно, но в одну секунду я смеюсь, а в следующую его кулак врезается мне в висок, вырубая меня.

13

13

Тяжелый удар разносится по моей комнате, настолько громкий, что я чувствую вибрацию в груди и распахиваю глаза. С моих губ срывается вздох, когда я в точности вспоминаю, что произошло, и через несколько мгновений эмоции захлестывают меня с головой.

Чувство вины. За то, что позволила этому случиться.

Злость. За то, что не смогла бороться.

Печаль. Из-за того, что не смогла сохранить себя для мужчин, которых люблю.

Стыд. За то, что этот мерзкий человек использовал мое тело в своих порочных играх.

Я не знаю, что произошло после того, как он вырубил меня. Я не знаю, продолжил ли он трахать меня, стал ли его вялый член каким-то образом снова твердым, хватило ли у него вообще сил продолжить. Но не имеет значения, заставил он себя кончить или нет, важно только то, что это произошло против моей воли и что этот ублюдок заплатит за это.

Я касаюсь виска, и морщусь от острой боли. Там определенно есть убийственная шишка, которая серьезно испортит мне день, но, по крайней мере, я восстановила какой-то контроль над своими конечностями.

Еще один громкий удар доносится из глубины замка, и я поворачиваю голову к двери, уверенная, что кто-то снова придет за мной, но когда дверь остается закрытой, я даю себе возможность вздохнуть.

Поднимаясь с запачканного матраса, я прислоняюсь спиной к изголовью и подтягиваю колени к груди, прижимая их к себе, как будто свернувшись в клубок, я могла бы обеспечить себе какое-то подобие безопасности. Проходят минуты, и я опускаю лоб на колени, а слезы свободно текут по моему лицу.

Он изнасиловал меня.

Он завладел моим телом, надругался надо мной, удерживал меня и силой вошел в меня без моего согласия. Как я вообще могу быть в порядке после этого? Я знаю, что заморочила ему голову, лишила его власти надо мной, но это не меняет того факта, что это все равно произошло. Не облегчает боль между ног, не помогает синякам быстрее сойти.

Джованни погубил меня, и за это я уничтожу его и всю его чертову армию, но для этого я должна оставить все это позади. Я не могу рыдать каждый раз, когда это бросают мне в лицо, каждый раз, когда воспоминания возвращаются, чтобы преследовать меня. По крайней мере, пока с ним не покончат. После этого я смогу сломаться, когда у меня будут парни, на которых я смогу опереться. Они помогут мне вернуть мою гордость, как делали это в прошлом. Они — моя опора, и я не смогу сделать это без них.

С ними должно быть все в порядке.

Маркус… он... у нас недостаточно времени.

Черт.

Поднимая голову с колен, я поспешно вытираю слезы. Я и так потратила столько времени впустую. Мальчики заперты на подземной игровой площадке без еды и воды, без возможности помочь друг другу. Роману и Леви приходится просто сидеть в своих камерах, наблюдая, как Маркус медленно угасает. Черт, со свадьбы прошло несколько часов, с тех пор, как я увидела запись в прямом эфире, он уже может быть... Нет. Я не могу так думать. Я должна верить, что у них все получится, потому что без них я этого не переживу. Они занимают три равные части моего сердца, и без них я никогда снова не буду целой.

Они для меня все, даже задумчивая задница Романа.

Быстро осмотрев свое тело, я проверяю свои травмы. Я вся в крови и синяках. Никто не потрудился зайти и обработать зияющую рану на моей руке, но на каком-то уровне я рада. Не думаю, что смогу вынести, если кто-то еще войдет сюда без приглашения. Что касается остального, я в основном невредима. Полосы крови украшают мою кожу и волосы спутались, а синяки в основном на бедрах. Моя челюсть ноет от столкновения с охранником, который набросился на меня, как гребаный полузащитник. Мой мизинец распух, но я не чувствую, что он сломан, как я думала изначально.

Со мной все будет в порядке. Я могу с этим справиться.

Схватив разорванную материю свадебного платья, разбросанную по кровати, я туго обматываю ею руку, где раньше был мой противозачаточный имплант, чтобы остановить кровотечение, прежде чем неуверенно поднимаюсь на ноги. Я такая же голая, как в день своего рождения, только теперь на мне столько дерьмовых шрамов и синяков, сколько ни одной женщине не пристало носить.

Я не зацикливаюсь на этом. Вместо этого я ношу их с гордостью, потому что это знаки того, кто выжил.

Остановившись у массивной встроенной гардеробной, я беру кое-что из одежды и свежее нижнее белье, стараясь не думать о том, что произошло в этой комнате. Я даже не оглядываюсь на кровать. С этого момента все остается в прошлом. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы покончить с этим. У меня было несколько минут, чтобы поплакать, оплакать свою потерянную гордость. Когда эти маленькие напоминания придут, чтобы уничтожить меня, я буду готова и буду ждать, чтобы уничтожить их всех до единого.

Джованни ДеАнджелис не будет определять меня. Только у меня есть на это право.

Голова кружится, тело все еще кажется тяжелым, но я отказываюсь зацикливаться на этом. Я могу сломаться и разбиться, как только выберусь отсюда, но до тех пор мне нужно оставаться сильной, оставаться той женщиной, которой хотела меня видеть моя мать, той, которую она боится. В конце концов, есть трое мужчин, которым нужно восстать из мертвых, и они не смогут этого сделать, пока кто-то не даст им силы для этого.

Их воинственные сердца все еще бьются, просто они погребены под кучей дерьма, боли и мучений. Но это ненадолго. Мои воины вырвутся на свободу, и это будет чертовски впечатляюще.

Черт, я не могу дождаться, когда увижу, как они восстанут. Они сожгут всю эту гребаную семью дотла.

С новой смелостью и решимостью, горящими в моих венах, я направляюсь в ванную. Я закрываю за собой дверь и, чтобы создать иллюзию уединения, щелкаю маленьким замком с обратной стороны двери, прежде чем залезть в душ.

Горячая вода каскадом льется на меня, и я быстро моюсь, особенно тщательно между ног. Когда я впервые встала, из меня не потекла жидкость, так что я могу только предположить, что он не кончил, но я должна быть осторожна. Забеременеть от Джованни было бы худшей вещью в мире. Есть много вещей, с которыми я могу справиться в этой жизни, но это не было бы одной из них. Есть риск, что Джованни может убить меня в любой момент, но быть беременной его ребенком означает, что он никогда не отпустит меня, никогда не перестанет приходить за мной или моим ребенком. Я скорее умру, чем устрою такой ад ребенку. Вот почему мне так важно найти этого ребенка и освободить его от этого дерьма. Не говоря уже о том, что я пообещала Фелисити защищать его ценой своей жизни.

Закончив принимать душ, я быстро одеваюсь и проверяю, полностью ли я прикрыта. В моей комнате нет ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия, но мне нужно быть уверенной, что если он придет снова, ему будет чертовски трудно получить какое-либо преимущество надо мной. Меня больше не накачают наркотиками, и я чертовски уверена, что не стану его игрушкой, но если он каким-то образом снова преодолеет мою защиту, я буду более чем готова. Кроме того, он чертовски ясно дал понять, что его маленькое драгоценное эго легко уязвить. Не должно быть слишком сложно забить последний гвоздь в этот конкретный гроб.

Не могу винить парня. У меня бы тоже был комплекс маленького члена, если бы мне пришлось соревноваться с такими мужчинами, как Роман, Леви и Маркус. Так вот, они настоящие гребаные мужики. Высокие, широкоплечие, с пронзительными глазами, которые пленяют женщину. Не говоря уже об их твердых, как скала, телах, острых челюстях и темноте, которая кричит о грязном альфа - плохом мальчике, который будет трахать тебя, пока ты не назовешь его папочкой. Они заботятся о своем бизнесе и защищают то, что принадлежит им, с животным чувством собственности и яростной преданностью, которые делают со мной такое, чего я никогда раньше не испытывала.

Они - моя семья. Все очень просто.

Черт. Мне нужно вернуть их домой.

В голове у меня стучит, когда я выхожу из ванной и направляюсь к двери. Если у меня есть хоть какая-то надежда выбраться из этой поганой маленькой тюрьмы, я должна знать, с чем работаю. Подойдя вплотную к дверной ручке, я разглядываю замок, размышляя, насколько сложно будет его взломать, или же мне стоит просто сломать всю эту чертову штуку.

Надавливая на ручку, я проверяю, насколько прочен замок. Я ожидаю сопротивления, но его не оказывается. Ручка продолжает вращаться, и мои глаза расширяются все больше и больше по мере того, как она опускается.

Пресвятая богородица всего милого и сексуального. Этого не может быть. Конечно, мне мерещится. Должно быть, у меня такой пиздец в голове, что у меня галлюцинации.

Я судорожно хватаю ртом воздух, мое сердце выпрыгивает прямо из моей гребаной груди, когда я в шоке смотрю на ручку. Самый тихий щелчок разносится по комнате, поражая мои барабанные перепонки сладчайшим звуком.

Дверь открыта. Она, блядь, открыта.

Джованни, должно быть, выбежал отсюда в таком гневе, что забыл запереть за собой дверь.

Он облажался. Он трахнул меня, подставил меня, а потом облажался так, что это будет означать конец его жалкой жизни.

Срань господня.

Позвольте мне сказать это еще раз для придурков сзади.

СРАНЬ ГОСПОДНЯ.

Почему я не попробовала открыть дверь раньше? Почему я потратила столько гребаного времени, принимая душ и рыдая о том, что Джованни сделал со мной? Я могла бы убраться отсюда давным-давно, к этому времени мальчики уже были бы на полпути сквозь густые деревья.

Злая ухмылка расползается по моему лицу, когда мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час, надежда разрастается внутри меня, как гребаный рак, заражая каждую клеточку моего тела. Миллионы мыслей и планов проносятся в моей голове, как гребаный ураган, каждая из которых требует внимания. Возможности безграничны, и все они сосредоточены на том, чтобы найти этого гребаного ублюдка и вонзить кинжал прямо ему в грудь, прежде чем его люди притащат меня сюда, брыкающуюся и кричащую.

Я качаю головой. Я не могу потерять себя из-за этого. Моя единственная задача - найти этого ребенка и увезти отсюда мальчиков. С Джованни мы разберемся позже. Черт, я могла бы даже настроить Джию против него и позволить ей самой расхлебывать свой гребаный бардак.

Успокаивая бешено колотящееся сердце, я медленно приоткрываю дверь чуть шире и задерживаю дыхание, в ужасе от того, что это может оказаться какой-то больной, извращенной шуткой. Возможно, они затаились в засаде, готовые снова схватить меня. Возможно, Джованни наблюдает за мной через камеры, предугадывая каждый мой шаг.

Черт возьми, это риск, но я готова на него пойти.

Я осматриваю все слева направо, а затем снова поворачивает налево. Кто-то был здесь, издавая громкие, тяжелые удары, и кто бы это ни был, мне нужно держаться от этого как можно дальше. Никого не видно, но я не собираюсь рисковать. Все это может обернуться самыми абсурдными и отвратительными последствиями, и я не хочу оставаться здесь, чтобы узнать, какими они могут быть.

Подавляя страх, я напоминаю себе, что меня тренировала не только правая рука Джии Моретти, но и трое мрачных жнецов, печально известные сыновья ДеАнджелиса. Если я смогла зайти так далеко, я, черт возьми, уверена, что смогу продолжать. Я прожила в этом самом замке несколько месяцев. Я знаю все его входы и выходы, его маленькие секреты... секреты, которые, возможно, Джованни еще не раскрыл. Здесь у меня преимущество.

Не желая терять время, я выхожу в пустой коридор, двигаясь как можно медленнее и пытаясь вспомнить, где находится каждая скрипучая половица. Мое сердце колотится так громко, что, клянусь, я слышу его снаружи своего тела, но если что-то и выдает меня, так это учащенное, тяжелое дыхание, похожее на то, как какая-то старая стерва пускает слюни на артистов живого шоу “Супер Майк”, за которыми я, возможно, слежу или не слежу в “Instagram”. Я должна прекратить это.

Подкрадываясь к комнате прямо рядом со своей, я тяжело сглатываю, прежде чем взяться за ручку. У меня есть один гребаный шанс.

Взять ребенка. Захватить пару подгузников. И валить отсюда на хрен. Об остальном мы можем побеспокоиться позже.

Нажав на ручку, я врываюсь в комнату, более чем готовая уложить какую-нибудь старую суку на задницу, но тут меня настигает худший вид дежавю - я врываюсь в комнату только для того, чтобы найти пустую кроватку.

— Нет, — выдыхаю я, мои глаза расширяются, когда я оглядываю комнату, мой острый взгляд мечется из угла в угол. Где он, черт возьми?

— Ребенка нет.

Я разворачиваюсь на пятках и тут же поднимаю руки, чтобы защититься. В дверях стоит пожилая женщина, ее глаза сужены, и она неуверенна. В ней есть что-то знакомое, и, когда она делает нерешительный шаг в комнату, я понимаю, что это одна из многих сотрудниц, которые работали на кухне замка, ухаживая за мальчиками последние десять лет, - ее было видно, но не слышно. Она здесь не для того, чтобы причинить мне вред, но кто знает, какие приказы ей отданы.

Я тяжело сглатываю и медленно опускаю руки, неуверенная в том, что она собирается делать.

— Где он? — Рявкаю я, выпрямляясь во весь свой рост несмотря на то, что надо мной возвышается пожилая женщина.

Она смотрит на меня острым взглядом, который она на протяжении многих лет не сводила с сыновей Джованни, постоянно опасаясь, что они могут сорваться в любой момент. Черт возьми, тех гостей, которых они приглашали, было бы достаточно, чтобы напугать кого угодно.

— Хозяин повез его кататься тридцать минут назад, — говорит она, настороженно глядя на меня, пока медленно проходит вглубь комнаты. — Тебе не удастся заполучить этого ребенка, — добавляет она, как будто может прочитать каждую мысль, проносящуюся в моей голове. — Он находится под усиленной охраной в любое время суток. Неясно, когда вернется Хозяин. Так что, если ты собираешься бежать, сейчас твой единственный шанс. Он считает, что ты будешь... нездорова еще несколько часов.

Я шокирована, но прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово, она выходит из дверного проема.

— А теперь беги, дитя.

Я осмотрю снова на пустую кроватку, мое сердце разрывается при мысли о том, что я оставлю его здесь.

— Я...

— Не будь глупой, девочка, — кипит она. — Забудь о ребенке. Ты не сможешь спасти его. Уходи, пока он...

Я слышу ее невысказанные слова громко и ясно.

Уходи, пока он снова тебя не изнасиловал.

Меня снова охватывает стыд от осознания того, что каждый человек в этом гребаном замке точно знает, что произошло в той комнате, но я отбрасываю это в сторону. Она права. Если этот ребенок сейчас с Джованни, у меня нет ни единого гребаного шанса. Я должна вернуться за ним, и я сделаю это с гребаной армией за спиной, а до тех пор - пришло время забрать моих мальчиков.

14

14

У меня трясутся руки, когда я выхожу из детской, минуя пожилую леди. Я бы сделала все, что угодно, чтобы иметь возможность остановиться и поблагодарить ее или как-то иначе предложить свободу от этой адской дыры, но все, что я могу выдавить, это короткая улыбка, прежде чем проскочить мимо нее. Решимость вытащить моих парней отсюда - единственное, что заставляет меня идти вперед.

Я осматриваю все вокруг и с каждым моим шагом, я слишком скоро понимаю, как быстро один из людей Джованни может поймать меня на попытке к бегству. Нервы пульсируют по моему телу, и я хочу, быть сильнее, восстановить все свои силы после того, как наркотик разрушил мой организм, но нищим выбирать не приходится. Если бы я ждала, пока начну чувствовать себя лучше, я, возможно, полностью упущу этот шанс.

Черт, мне просто нужно добраться до Маркуса, нужно знать, что с ним все в порядке. Роман и Леви сильные, они бы смогли пережить... черт. Я даже не знаю, сколько времени прошло. Все, что я знаю, это то, что любой промежуток времени может оказаться слишком опасным для Маркуса. Ему нужна помощь, и он нуждался в ней несколько дней назад.

Добравшись до лестницы, я останавливаюсь, прислушиваясь к любым звукам внизу и заставляя себя успокоиться. Мой пульс так чертовски громко стучит в ушах, что почти невозможно что-либо расслышать, но я не собираюсь все испортить.

Делая медленные, успокаивающие вдохи, я ненадолго закрываю глаза и концентрируюсь, как учили меня мальчики в ту первую ночь, когда мы посетили дом, построенный Романом, тот самый дом, который мы сожгли дотла.

С противоположной стороны замка доносится негромкая болтовня, возможно, охранники обсуждают смену кадров, перебирая бумаги. Слышно звяканье кастрюль и сковородок, может быть, даже тихое бормотание кухонного персонала, но что более важно, фойе у подножия лестницы и прилегающие к нему территории свободны.

Переводя дыхание, я начинаю спускаться, сохраняя быстрый темп, поскольку этот чистый путь может, перестать быть свободным. Я ступаю по полу, и мне приходится приложить все силы, чтобы не закричать от успеха, прежде чем я поворачиваю налево и пробираюсь через большой бальный зал к двери, ведущей вниз, в камеры замка.

У меня не самые лучшие воспоминания об этих камерах и времени проведенном там, и я уверена, что, вероятно, увижу там, то, что мне не понравится, но я помню, как мальчики рассказывали мне о проходе, который ведет на подземную игровую площадку. Не желая больше рисковать пребыванием в замке и на открытом пространстве, я толкаю дверь и спускаюсь по большим бетонным ступеням, прежде чем остановиться перед тяжелой дверью средневекового вида.

Я ненавижу эту чертову штуку. Я никогда не могла открыть ее в самый ответственный момент. Она тяжелая, но я буду стоять перед ней весь гребаный день, царапая ее когтями, пока мои кости не сломаются, лишь бы попасть туда, куда я хочу.

Ухватившись за большую железную ручку, я толкаю изо всех сил, сжимая челюсти и используя весь вес своего тела. Черт, если бы я не была такой чертовски худой, возможно, вес моего тела действительно помог бы, но, похоже, у меня не осталось ничего, кроме чистой мышечной силы.

Черт.

Я продолжаю пытаться, пока мой лоб не покрывается испариной, и вот тогда она, наконец, сдвигается с места. Слезы щиплют мои глаза, когда истощение угрожает овладеть мной, но я толкаю изо всех сил, полная решимости сдвинуть эту суку достаточно, чтобы проскользнуть внутрь. Я пытаюсь и пытаюсь снова, прикусывая язык, чтобы не закричать на эту дурацкую дверь, двигая ее дюйм за дюймом, пока, наконец, не могу просунуть руку в щель.

Холодок пронизывает воздух и пробегает прямо по моей спине, когда я вспоминаю, как мальчики пытали меня белым шумом и звуками открывающихся и снова захлопывающихся металлических дверей камер, но затем эти образы быстро сменяются образами Маркуса, держащего цепи.

Просунув руку в небольшую щель, я использую ее, чтобы навалиться на дверь, и когда я толкаю ее еще раз, она, наконец, достаточно сдвигается, чтобы я могла проскользнуть через эту щель.

Я бегу по бетонному полу, когда пролетаю мимо всех камер. Я не осмеливаюсь поднять глаза, в ужасе от того, что могу увидеть... или кого могу увидеть. Я понятия не имею, куда бегу, но я провела одну ужасную ночь, мчась в этом направлении, и сейчас я использую все, что узнала об этих проходах, чтобы увести себя глубже.

Я делаю четыре неправильных поворота, пока, наконец, не вырываюсь на открытое пространство, где стояла несколько месяцев назад, определяя, какой путь выбрать. В ту ночь я пошла прямо вперед, и это привело меня в маленькую комнату, где меня ждал Роман. Он вырубил меня буквально за мгновение, но этого времени было достаточно, чтобы понять, что это не то место, куда мне нужно.

Я мысленно пытаюсь составить карту замка надо мной, пытаясь определить свое местоположение. Если бы я была сейчас наверху, я была бы где-то рядом с главной столовой… Думаю, значит, любой путь справа от меня будет коротким и не приведет далеко, а вот путь слева может привести куда угодно.

Зная, что могу ошибаться, но все же поворачиваю налево и взлетаю, как гребаная ракета, темнота начинает поглощать меня. Тоннель ведет вниз, и, прежде чем я успеваю опомниться, я спотыкаюсь о крутые каменные ступени.

— Черт, — ворчу я, мое и без того измученное тело едва в состоянии выдержать это.

Мои ладони кровоточат, и я благодарю всех, кто присматривает за мной, за то, что я снова не ударилась лицом о землю. Поспешно поднимаясь на ноги, я продолжаю идти с надеждой, бурлящей в моих венах - лестница подтверждает, что я двигаюсь в правильном направлении.

Проходит почти пять минут, прежде чем я наконец добираюсь до двери и нащупываю перед собой ручку. Чем глубже, тем холоднее и темнее. Дверь большая и сделана из твердого металла, что говорит мне о том, что я нахожусь именно там, где нужно, только эта чертова штука оборудована клавиатурой для входа.

Ужас наполняет меня, когда маленький экран освещает темный коридор, и я щурюсь в темноту, потому что резкий яркий свет клавиатуры вызывает жгучую боль прямо в затылке.

Что это за гребаный код?

0000? 1234? 4321?

Черт. Нет. Они не сделали бы его таким простым. Ну, Маркус сделал бы, но Роман и Леви потребовали бы чего-то более сложного. Что-то, о чем их отец никогда не вспомнит. Может, день рождения? Нет, он запомнил бы каждый их день рождения... но не день рождения их матери.

Я мысленно возвращаюсь на тот пляж несколько недель назад, когда сидела на самом высоком холме, наблюдая, как мальчики копают могилу для своей матери. Мы сидели и разговаривали до захода солнца. Они рассказали мне все, что могли вспомнить, и я плакала беззвучными слезами, слушая, как они изливают все разбитые эмоции, омрачающие их сердца.

Но что они говорили о ее дне рождения? Двадцать какое-то апреля.

Я сжимаю руку в кулаки.

— Ну же, — бормочу я себе под нос, расхаживая по узкому проходу перед металлической дверью. — Ты проделала весь этот путь не для того, чтобы застрять сейчас.

Я запускаю руки в волосы и сжимаю их, отчаянно пытаясь вспомнить тот момент. Сомневаюсь, что электронный замок перезагрузится, если я ошибусь. Это не похоже на пароли от социальных сетей, которые дают три попытки, прежде чем отправить мне удобное электронное письмо со ссылкой для его смены. Если я ошибусь, мне крышка.

С дрожащими руками, я подхожу к клавиатуре и прислушиваюсь к своему чутью.

26 апреля.

Я начинаю набирать код, аккуратно нажимая на каждую цифру.

0 … 4 … 2 … 6

Прерывистый выдох вырывается из моих легких.

— О, черт, черт, черт, черт, черт, — дышу я, наблюдая и ожидая, чувствуя сильнейшую тошноту в животе, пока весь этот гребаный электронный замок не вспыхивает зеленым светом и автоматический запорный механизм не открывается изнутри.

— Срань господня, — вздыхаю я, наполняя щеки воздухом и выпуская его между губ, - мое облегчение не знает границ.

Я не жду больше ни секунды, толкаю дверь и позволяю ей распахнуться в темную комнату. Я прохожу в нее, не сомневаясь, что я именно там, где мне нужно быть. Дверь захлопывается за мной с тяжелым УДАРОМ, и я вздрагиваю, прежде чем встряхнуть руками, пытаясь взять себя в руки.

Комната маленькая, и, судя по водостоку в центре, я могу только предположить, что это одна из многих комнат пыток, которые мальчики встроили в подземную игровую площадку - комната, которую я так надеюсь однажды использовать на их отце.

Выбегая из комнаты, я пытаюсь сориентироваться, оглядывая затемненную игровую площадку. Открытое пространство, где я училась пользоваться бензопилой, находится слева, а все камеры – справа от меня. Я нахожусь примерно на полпути через игровую площадку, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не помчаться сразу в другой конец. Вместо этого я иду налево и начинаю перебирать огромное количество предлагаемых инструментов, качая головой, поскольку на самом деле понятия не имею, что я могу использовать, чтобы вскрыть металлические замки.

Я перебираю все подряд, и разочарование быстро берет верх. Здесь есть пистолеты и ножи, все виды оружия известные человечеству, но мой прицел не настолько хорош, чтобы пытаться расстрелять замки так же, как это сделали бы парни. А хотя...

Я хватаю пистолеты и все глушители, которые попадаются на глаза, не уверенная, какой из них лучше всего подходит для этой миссии и какой вообще подходит к какому оружию. Черт, я едва могу мыслить здраво, и мысль о таком громком выстреле заставляет меня нервничать, но какой еще у меня есть выбор? Может быть, болторезы? Если бы я знала, где их найти, тогда, возможно, но время поджимает.

Я видела, как Роман делал это раньше, и доверяю его выстрелу больше, чем чему бы то ни было, даже в самые худшие времена он сможет справиться с задачей. Я знаю, что он сможет.

Парни были в самом дальнем конце камер, в самом темном углу, так что я начинаю двигаться вперед, ныряя в длинный ряд клеток, а отчаяние управляет каждым моим шагом. Сердце бешено колотится, страх быть пойманной так близко к финишу лишает меня способности мыслить здраво.

Я проношусь мимо клеток, и заставляю себя двигаться быстрее.

Я, блядь, иду. Я повторяю это снова и снова, как мантру, желая, чтобы они продержались еще немного.

Еще десять камер.

Восемь.

Пять.

Черт, так близко.

Я иду. Я, блядь, иду.

Три.

Две.

Одна.

15

15

— Роман? — Кричу я, бросаясь к его камере и тут же падая на колени, не обращая внимания на то, что это открывает старые раны. Пистолеты вываливаются передо мной волной патронов и глушителей, прежде чем я успеваю взглянуть в это ангельское лицо.

Я тяжело сглатываю, ища его в темноте, но он прямо здесь, на коленях передо мной, его рука накрывает мою, когда я хватаюсь за металлический прут.

— Императрица, — говорит он, измученность в его тоне убивает что-то глубоко внутри меня. — Я знал, что ты вернешься.

— Как будто могло быть по-другому, — плачу я, крупные слезы текут по моим щекам.

Роман протягивает руку через решетку и обхватывает ладонью мое лицо, и я мгновенно прижимаюсь к ней.

— Ты гребаный воин, Шейн, — говорит он мне, его большой палец ловит падающую слезу и нежно стирает ее, и через мгновение, всего один взгляд в мои глаза, и он видит меня насквозь. Он точно знает, через какой ад я прошла по вине его отца. — Шейн...

Я качаю головой и протягиваю ему пистолеты с глушителями.

— Не надо, — отрезаю я, отказываясь встречаться с ним взглядом.

Он кивает один раз, молчаливо подтверждая, что сейчас мы не будем говорить об этом, но со временем он будет ждать, что я приду к нему, расскажу, что именно произошло и что я собираюсь с этим делать. И я смогу сделать это с гордо поднятой головой, потому что, несмотря ни на что, он и его братья будут прикрывать меня на каждом шагу.

Роман немедленно приступает к работе, перебирая оружие, подбирая то, что я бросала, и прикидывая, какие части и детали могут нам пригодиться.

Оглядываясь через плечо, я вижу едва заметные очертания Леви и Маркуса сквозь их камеры. Они сидят вместе, каждый из них ссутулился от изнеможения. Их камеры разделены решеткой, и меня убивает видеть, как Леви прижимается прямо к ней, держась за Маркуса всем, что у него есть, желая, чтобы его брат продержался еще немного.

Я не могу разглядеть его лицо, но знаю, что он смотрит на меня, знаю, что по его венам разливается чувство огромного облегчения, потому что я чувствую его так же сильно, как и он.

— Маркус....

— Все еще держится, — говорит мне Роман, его голос повышается за моей спиной, он встает во весь рост, чтобы нанести разрушительный удар по замку, удерживающему его в камере. — Ты действительно думаешь, что этот ублюдок умрет, прежде чем у него появится шанс еще разок полакомиться твоей маленькой тугой киской? Это все, о чем он был в состоянии говорить с тех пор, как ты ворвалась сюда прошлой ночью.

Не имея сил смеяться, я просто отхожу в сторону, позволяя Роману делать свое дело. Он не колеблется и не теряет ни секунды, нажимая на курок и выпуская пулю. По камерам разносится негромкий хлопок, эхом отдающийся по длинной игровой площадке, прежде чем тяжелый замок с грохотом падает на пол.

Он хватается за дверь камеры и открывает ее, прежде чем выбежать и упасть в мои объятия, позволяя своим братьям подождать еще немного.

— Я, блядь, знал, что ты придешь за нами, — бормочет он, его пальцы сжимают мою ноющую челюсть. Слезы продолжают стекать по моему лицу, и он ненадолго прижимается губами к моим, прежде чем опустить. Он делает успокаивающий вдох, прижимая меня к себе, и я ненавижу то, каким чертовски слабым он ощущается в моих объятиях - вялым и разбитым. Я уже видела, как он восстанавливался от пулевых ранений, как будто это были не более чем порезы бумагой, но в этот раз все по-другому. Прошло чуть больше недели, и хотя его ножевая рана начала потихоньку затягиваться, она еще не достигла того уровня, который должен быть, чтобы он был в порядке, даже близко.

Едва мы перевели дух, как Роман отпускает меня, зная, что нам предстоит выполнить гребаную работу, прежде чем мы получим шанс отпраздновать. Он бежит к камере Леви, и прежде, чем я успеваю догнать его, он уже прицеливается и делает быстрый выстрел, чтобы освободить своего младшего брата.

Его прицел идеален даже в этой ужасающей темноте, и когда я приближаюсь, чтобы схватиться за металл и сдвинуть решетчатую дверь, Роман уже движется к камере Маркуса.

Леви смотрит на меня широко раскрытыми глазами, отказываясь вставать и оставить Маркуса, поэтому я бросаюсь к нему, падаю перед ним, когда Роман делает свой последний выстрел и бросается в сторону своего брата.

Я опускаюсь перед Леви, стараясь не поранить его, и руками обхватываю его лицо.

— Ты в порядке? — Я вздыхаю, и слез становится больше с каждой секундой.

— Великолепно, — лжет он, мягкость его тона выдает, насколько сильно он на самом деле страдает. Он протягивает руку и хватает меня за подбородок, заставляя оторвать взгляд от сканирования его тела и встретиться с его темными глазами. Он притягивает меня ближе, его дыхание касается моей покрытой синяками кожи. — Он прикасался к тебе? — требовательно спрашивает он, с трудом сглатывая, как будто одна мысль о том, что произошло в замке, может убить его.

Я качаю головой.

— Нет, — бормочу я, эта ложь разбивает что-то глубоко внутри меня, но мне нужно, чтобы он сосредоточился на выздоровлении. Если я признаю это прямо сейчас, Леви может настоять на том, чтобы остаться здесь, просто чтобы он мог наложить руки на своего отца, но сначала ему нужно исцелиться. Нет ничего важнее, чем увидеть, как парням станет лучше. После этого они могут обрушить ад на кого угодно, черт возьми. Подходящее время придет, и когда это произойдет - я скажу ему правду, но сейчас, в темном углу этой камеры, он не может прочитать меня так же ясно, как Роман. — Я в порядке. Я просто хочу вытащить тебя отсюда. Ты можешь идти?

Леви стонет, перемещая свое тело, а я встречаю взгляд Романа через решетку, и оба мы думаем об одном и том же - как, черт возьми, мы должны вытащить их обоих отсюда?

Протягивая руку сквозь решетку, я нахожу руку Маркуса и крепко сжимаю ее.

— С тобой все будет в порядке, — шепчу я, задаваясь вопросом, действительно ли так будет. Прямо сейчас уверенность в моем тоне даже близко не соответствует страху, который я чувствую внутри.

Дыхание срывается с губ Маркуса.

— Шейн? — бормочет он, его голос едва слышен в гробовой тишине темных камер. — Это ты, детка?

— Да, Маркус, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул, когда страх начинает сковывать меня. Видеть его таким... это то, что всегда будет преследовать меня, это в миллион раз ужаснее, чем насилие, которому я подверглась от рук Джованни. — Я здесь. Все будет хорошо. Клянусь, я вытащу тебя отсюда. Ты не умрешь у меня на глазах.

Роман наклоняется перед Марком и просовывает руки под безжизненное тело брата.

— Давай, брат, — бормочет Роман, стискивая челюсти и поднимая Маркуса с пола. — Пора идти.

Леви стонет, когда вес Маркуса снимается с него, и я наклоняюсь, обнимаю его сзади за ребра и перекидываю его руку себе через плечо. Он хватается за металлические прутья и поднимается с пола, наваливаясь на меня всем своим весом.

Мы выходим из камеры Леви, и я останавливаюсь возле камеры Романа.

— Дай мне секунду, — предупреждаю я Леви, убедившись, что он удерживает равновесие, прежде чем опуститься на грязный пол, распихивая кинжалы в ножнах и патроны по карманам, и засовывая пистолет за пояс. Вскакивая на ноги, я снова хватаю Леви и пристраиваюсь за Романом.

Мы на финишной прямой, но нам предстоит долбаный пеший путь обратно к украденной Королле и еще двухчасовая поездка обратно к цивилизации за помощью. Я пытаюсь взять себя в руки и думать позитивно о ребятах, но мы даже близко не подошли к тому, чтобы выйти из затруднительного положения.

Мы проходим только половину длинного ряда камер, когда кожа Романа начинает покрываться легкой испариной.

— Какой у нас план? — говорит он, уже задыхаясь.

Мое сердце разбивается вдребезги. Маркус - тяжелый ублюдок и просить Романа нести его всю дорогу, когда у него открывая колотая рана и он неделю был без воды и еды, медленно истекая кровью - просто жестоко. Он слаб, все трое стучатся в дверь смерти, только Маркуса уже пригласили войти. Проделать весь этот путь через лес до машины было бы... блядь.

— У меня есть машина, — говорю я ему, тяжело дыша и пытаясь выдержать вес Леви, в ужасе от того, насколько сильно он похудел со вчерашнего вечера. — Она в лесу, где вы, ребята, вырыли тот туннель для побега.

— Черт, — ворчит Леви. — Если бы мы могли вернуться через замок и воспользоваться туннелем, мы могли бы спрятаться, сделать перерыв.

Роман замолкает, прислоняясь спиной к решетке и поправляя Маркуса на руках.

— Не можем, — ворчит он, усталость уже видна на его лице. — Слишком рискованно. Они нас поймают. У нас нет другого выбора, кроме как рвануть через эту гребаную лужайку и надеяться, что мы успеем добраться до леса до того, как начнут свистеть пули.

Я встречаю обеспокоенный взгляд Романа, моя грудь тяжело вздымается.

— Джованни не знает, что я ускользнула. Охрана меня пока не ищет, но пройдет совсем немного времени, и кто-нибудь поймет, что я сбежала. Это наш единственный шанс. Другого шанса сделать это у нас не будет.

Он откидывает голову назад, прислоняясь к решетке, а Леви хватается за одну из них позади нас, давая мне время перевести дыхание.

— Мы понесем его по очереди, — предлагает Леви. — Ты не можешь пронести его через всю гребаную территорию, не упав при этом в обморок.

— Посмотри на себя, — выплевывает Роман. — Ты едва можешь стоять. Тебе с ним не справиться. Не обманывай себя.

Я начинаю расхаживать, прижимая руки к вискам, когда боль пронзает меня насквозь, и я вспоминаю, как меня ударили по голове всего несколько коротких часов назад. Я поднимаю взгляд на Романа, у меня начинает формироваться идея.

— Нам нужно что-то, что выдержит вес Маркуса, — говорю я ему, шестеренки в моему мозгу отчаянно крутятся, пытаясь заставить это сработать. — Если бы я могла… не знаю... толкать его, как на тележке для покупок, или что-то в этом роде, тогда ты сможешь поддерживать Леви, и тогда, может быть... просто, может быть, у нас появится реальный шанс выбраться отсюда.

Роман смотрит на Леви, ведя молчаливый разговор, который я часто нахожу восхитительным, но только не сейчас, черт возьми. Мне нужно знать, о чем они думают, нужно знать, как это сработает... Если это сработает.

— Нет, — наконец говорит Роман. — Это, блядь, слишком рискованно.

— А у тебя есть идея получше? — Леви огрызается в ответ. Губы Романа сжимаются в жесткую линию, прежде чем он переводит дыхание и отталкивается от прутьев камеры, готовый пройти еще немного. Леви снова обнимает меня за плечи, но на этот раз ему не нужна такая большая помощь. — Я так и думал.

Роман бормочет что-то себе под нос, очень похожее на:

— Если бы ты уже не был мертв, я бы сам тебя убил.

— Хорошо, — вмешиваюсь я, прежде чем это зайдет еще дальше. — Просто скажи мне все, что ты, блядь, отказываешься мне сказать, и я все сделаю.

Роман сжимает челюсть, искоса поглядывая на брата, прежде чем болезненно выругаться.

— У нас был один большой парень, Большой Тони. Весил около 450 фунтов. Нам нужна была тележка, чтобы возить его задницу по территории. Она спрятана в сарае на заднем дворе, его не видно из замка. Но тебе пришлось бы пересечь всю гребаную территорию, подвергая себя риску, а я с этим не согласен.

Я усмехаюсь.

— А ты думаешь, я была согласна, когда тебя пырнули ножом прямо у меня на глазах? Думаешь, я была согласна смотреть, как ты падаешь на колени, и слушать, как ты кричишь мне бежать? Нет, это, блядь, убило меня, но иногда у нас нет гребаного выбора. Так что пошел ты со своей потребностью быть слишком заботливым мудаком. Я заберу гребаную тележку. Я единственная, у кого хватит сил сделать это прямо сейчас. Я достану эту гребаную штуку, а потом мы увезем отсюда этого большого ублюдка. Понял?

Роман сердито смотрит на меня, ему ни капельки не нравится эта идея, но у него не хватает духу спорить. Он знает, что это наш единственный шанс, и какой бы глупой ни была эта идея, в ней есть смысл.

Нам требуется почти двадцать минут мучительных шагов, чтобы, наконец, увидеть дневной свет, и к тому времени, когда послеполуденное солнце осветило наши лица, на рубашке Романа уже начала скапливаться кровь, но упрямый ублюдок не произнес ни слова.

Мальчики быстро находят место, где можно спрятаться, и, не оглядываясь назад и даже не попрощавшись, я уношусь, как разъяренный бык, чертовски хорошо зная, что время на исходе. Джованни наверняка уже заметил мое отсутствие. Я уязвила его самолюбие, а такие люди, как он, не могут с этим справиться. Он будет полон решимости уничтожить меня, что-то доказать, и он будет делать это столько раз, сколько потребуется, чтобы заставить меня либо передумать, либо пострадать настолько, что я просто никогда не захочу упоминать об этом снова.

Держась в тени, я бегу изо всех сил по периметру замка, вырываясь на открытое пространство лишь в самый последний момент. Сердце колотится не только от напряженного бега, и к тому времени, как я добегаю до скрытого садового сарая на заднем дворе, я уже уверена, что меня заметили.

Я прижимаюсь спиной к сараю и прислушиваюсь, пытаясь прояснить свой разум и сосредоточиться, как учили меня парни, и когда, кажется, в мою сторону не летят ни крики, ни пули, я возвращаюсь к работе. На то, чтобы найти тележку, уходит всего мгновение, и на всякий случай я прихватываю веревку. На выходе мне бросается в глаза небольшой холодильник, и я почти вздыхаю с облегчением, когда обнаруживаю, что он наполнен водой для садовников.

Я загружаю все, что там есть в тележку, и быстро ищу аптечку первой помощи. Сомнительно, что такой человек, как Джованни, или даже парни, будут соблюдать требования “OSHA” в отношении средств безопасности для своих работников, но где-то должны быть хоть какие-то гребаные бинты. Найдя небольшой набор у входа, я бросаю его туда же вместе с другими своими припасами. Этого будет недостаточно для того, что нужно мальчикам, но это должно хотя бы дать им лучик надежды.

Не желая, чтобы им пришлось ждать еще секунду, я хватаю тележку и мчусь через территорию, как чертова летучая мышь из ада. Я смотрю на замок, ненавидя то, как далеко мне еще предстоит идти, и зная, что достаточно одному охраннику пройти у одного окна, чтобы увидеть, как я мчусь по двору.

Бег занимает у меня всего мгновение, но кажется, что прошла целая жизнь, прежде чем я смогла снова нырнуть в тень замка. Мальчикам удалось пройти немного дальше, чтобы встретить меня посередине, и Роман, ни секунды не колеблясь, закидывает тяжелое тело Маркуса на тележку, обменивая его на бутылку воды.

Леви делает то же самое, и каждый из них пьет маленькими глотками, несмотря на то, что им нужно выпить все до дна. Пока они это делают, я не могу удержаться и не перехватить взгляд Маркуса. Он выглядит абсолютно побежденным, и это убивает меня. Наклонившись над тележкой, я нежно прижимаюсь губами к его губам.

— У нас все получится, — бормочу я, давая ребятам секунду отдышаться.

Маркус захватывает мои губы в свои, его кожа липкая и бледная. —

Спорим на эту сладкую попку, что так и будет.

Я улыбаюсь на это высказывание, и прежде чем успеваю ответить, его голова снова откидывается назад, он слишком измучен, чтобы держать ее прямо. Парни ополаскивают лицо водой, освежаясь, готовясь к тому, к чему никто из нас не готов: ни морально, ни физически. Они промывают свои открытые ножевые раны, очищая их от грязи, и прежде чем у меня появляется шанс по-настоящему задуматься о том, насколько это будет тяжело, я поднимаю глаза на двух величайших мужчин, в которых я когда-либо имела удовольствие влюбиться.

— Давайте, — говорю я им. — Нам нужно добраться до леса, пока они не начали нас искать. У нас мало времени.

Роман кивает, и маленькая искорка надежды начинает разгораться глубоко в моем животе, когда я вижу, насколько лучше он выглядит после этого небольшого перерыва и глотка воды. Черт, в его обсидиановых глазах даже появился этот знакомый блеск жестокой решимости. Он выдерживает мой пристальный взгляд на мгновение, прежде чем снова повернуться к Леви, хлопнув его по спине.

— Ты в порядке?

Леви кивает, сжимая челюсти и глядя на лес, словно прикидывая каждый шаг, который ему предстоит сделать, представляя, как он пересечет участок и войдет в густой кустарник, как футболист представляет себе, как его команда забьет победный тачдаун прямо под звуковой сигнал.

— Сейчас или никогда, — говорит он, его плечи подрагивают в предвкушении. — Давайте, блядь, сделаем это.

И вот так просто Роман мягко отталкивает меня в сторону, берется за ручки тележки и уносится через территорию. Мы с Леви следуем за ним по пятам, и даже с их травмами их широкие шаги переносят их через участок в миллион раз быстрее, чем я могла когда-либо мечтать.

Леви хватает меня за руку, увлекая за собой, удерживая нас четверых в тесной группе, не позволяя ни одному из нас отстать ни на секунду.

Моя кожа покрыта потом, и я могу только представить, какой ад сейчас испытывают парни, но мы продвигаемся вперед, доводя себя до пределов, о которых и не подозревали.

На то, чтобы пересечь широкий ухоженный газон, уходит целая вечность, и я более чем осознаю, что на траве остался след от колеса тележки. Я уверена, что бег не такой долгий, как кажется, но по густому лесу нельзя идти достаточно быстро.

Как только мы, наконец, врываемся в лес, мы продолжаем бежать ровно настолько, чтобы полностью скрыться в кустах, и только тогда Роман падает на твердую землю. Я опускаюсь рядом с ним, хватаю бутылку с водой из-под задницы Маркуса и открываю крышку.

Роман жадно глотает воду, а Леви падает на землю рядом с нами, его колени врезаются в покрытую мхом землю, и он хватается за живот, его руки мгновенно окрашиваются кровью.

— Дерьмо, — задыхаюсь я, когда обвиваю рукой вокруг головы Романа, прижимая его к своей груди, пока он закрывает глаза - его отчаянная попытка спасти меня и своих братьев чуть не стоила ему жизни. Потянувшись к Леви, я убираю его руку с живота и поднимаю рубашку, чтобы хорошенько рассмотреть рану. — Похоже, там инфекция.

Леви кивает, бросая на меня мрачный взгляд. Он давно знал, что рана заражена, но просто ничего не говорил.

— Почему? — Спрашиваю я, зная, что он точно знает, о чем я спрашиваю.

Он пожимает плечами и забирает бутылку с водой прямо из рук Романа.

— У нас есть причины для беспокойства поважнее, — говорит он мне. — Маркус - наш приоритет. Как только мы узнаем, что он выкарабкается, тогда мы сможем позаботиться об этом дерьме.

Я киваю, зная, что он прав. Мальчикам, может быть, и больно, и они едва держатся, но они справятся с этим, а вот чего они не смогут вынести, так это потери своего брата, а этого не произойдет при мне.

Отдышавшись, я поднимаюсь на ноги и сосредотачиваюсь на Марке. Он выглядит ужасно. Тряска от бега и неровная почва в лесу не пошли ему на пользу. Я прижимаю бутылку с водой к его губам, и он едва приоткрывает рот, чтобы я могла налить в него воды.

— Я слышала, моя волшебная киска - единственным, что поддерживало тебя на плаву? — Я поддразниваю его, не чувствуя этого, но желая улучшить ему настроение.

Он качает головой, когда я кладу бутылку с водой на место и меняю ее на аптечку.

— Не бывает волшебных кисок, — бормочет он так тихо, что мне приходится напрягаться, чтобы расслышать его. — Магия - для детей.

— Ах да? — Я ухмыляюсь, нахожу несколько антисептических салфеток, прежде чем задрать его рубашку и уставиться на инфекцию, разъедающую его колотую рану. — И как бы ты ее назвал?

— Назову ее тем, чем она является, — говорит он, тяжело сглатывая и стараясь не морщиться, когда я начинаю промывать его рану. — Чертовски тугой киской.

Я вскидываю бровь и на мгновение замираю, чтобы встретиться с ним взглядом и обнаружить, что он следит за каждым моим движением, словно все еще не может поверить, что я стою прямо здесь, перед ним. — Тугая киска, да?

— Совершенство, созданное для самых грязных мужчин, — говорит он мне, заставляя мои бедра сжаться, что только напоминает мне о том, что произошло в том замке. Я вздрагиваю от этой мысли, и если бы Маркусу не было так хреново, он мог бы даже заметить это движение, поэтому я сосредотачиваюсь на его ране и позволяю ему продолжать, зная, что разговоры о моей киске - верный способ разжечь тот огонь, который горит внутри него.

— Ни одна другая киска не смогла бы сжать мой член так, как это делает твоя, — продолжает он. — Это настоящий пиздец, Шейн. Ни один ублюдок без гребаных волос на груди даже не знал бы, как обращаться с этой сладкой киской, не знал бы, как трахнуть ее как следует, как заставить ее развалиться на части одним-единственным пальцем. Но ничто, ничто не сравнится со сладким вкусом твоего возбуждения на моем языке. Это то, что помогает мне оставаться на плаву, детка. Попомни мои гребаные слова, и в тот момент, когда я смогу раздвинуть эти красивые бедра и зарыться лицом в эту тугую киску - я сделаю это.

Я наклоняюсь ближе к нему, опираясь на борта тележки.

— Я ловлю тебя слове, — предупреждаю я его, серьезность наполняет мой взгляд, когда я смотрю глубоко в его стеклянные глаза, игнорируя тот факт, что половина его бессвязной речи не имеет смысла, в то время как остальная часть кажется невнятной. — И если ты не сделаешь этого для меня, если ты, блядь, умрешь у меня на глазах и не дашь мне в точности то, что обещал, я буду в бешенстве. Ты это понял, Маркус ДеАнджелис?

Маркус поднимает руку, используя все свои силы, чтобы отдать мне честь, прежде чем его рука тяжело опускается обратно на борт тележки.

— Твое желание для меня, блядь, закон, — говорит он мне. — А теперь увези меня отсюда на хрен.

С этими словами Роман и Леви поднимаются на ноги, и, поскольку мальчики едва держатся на ногах, после по меньшей мере часового пути по густому лесу я беру на себя управление Маркусом, делая все, что в моих силах, чтобы отвлечь их от жгучей агонии, разрывающей их ослабленные тела.

16

16

Ребята едва помещаются в "Королле", но пока это лучшее, что у нас есть.

Роман сидит рядом со мной, пока я веду машину, прижимает повязку к своей обнаженной талии, а Леви сидит прямо позади меня, положив голову Маркуса себе на колени. Леви - самый близкий к врачу человек, который у нас есть, и он делает все, что в его силах, но при ограниченных ресурсах, имеющихся в нашем распоряжении, он может не так уж и много. По крайней мере, до тех пор, пока мы не раздобудем приличные обезболивающие и сильнейшие антибиотики, и даже после этого ждать будет чертовски страшно. Могут пройти дни, прежде чем мы начнем видеть разницу, а до тех пор все, что мы можем сделать, - это обеспечить его водой и комфортом.

— Он выкарабкается, — говорит Роман, читая меня так же легко, как если бы эти слова были написаны у меня на лбу. Он тянется через переднее сиденье, его большая рука мягко опускается на мое бедро и сжимает, стараясь при этом не пересекать никаких границ, которые я, возможно, установила с тех пор, как он в последний раз мог свободно прикасаться ко мне. Теперь у меня нет сомнений, что он знает, что сделал его отец.

Я пробираюсь сквозь густые деревья, до упора нажимая на газ, пытаясь увеличить расстояние между нами и замком, в то же время отчаянно желая оказать Маркусу помощь, в которой он действительно нуждается. Черт, помощь, в которой нуждаются все трое парней. Чем скорее мы сможем вернуться к цивилизации, тем лучше.

Вздыхая, я пытаюсь взять себя в руки. Попадание в серьезную автомобильную аварию прямо сейчас не принесет нам ничего хорошего. Боже, это последнее, что нам нужно.

— Я знаю, — говорю я ему, начиная верить в это все больше и больше с каждой минутой. Маркус по-прежнему выглядит так, словно в любой момент может исчезнуть с лица земли, но вода, немного свежего воздуха и солнца на его коже уже сотворили с ним чудеса, хотя гонка к машине только еще больше вымотала его. Я никогда не видела его таким вялым, но все, что имеет значение, это то, что он все еще крепко держится за свою волю к жизни, и это гораздо больше, чем я могла бы желать.

Бросаю взгляд на Романа, и тяжесть давит мне на грудь, но прежде чем слова успевают слететь с моих губ, его глаза сужаются.

— Выкладывай, — говорит он, не из тех, кто любит, когда его заставляют ждать в темноте... последняя неделя буквально ожидания в темноте - лишнее тому доказательство.

Я натянуто улыбаюсь ему, не желая разбивать его сердце еще больше, чем оно уже разбито.

— Ребенок был там, — наконец говорю я ему, не уверенная, что он чувствует к ребенку прямо сейчас. Черт возьми, я сомневаюсь, что у него вообще был реальный шанс разобраться в своих эмоциях после того, как его отец так любезно сбросил на него бомбу - "он не твой ребенок". — Я слышала, как он плакал в комнате прямо рядом с моей. Безостановочно, как будто он был не счастлив... Или я не знаю. У меня нет особого опыта общения с младенцами, но я уверена, что они не плачут так много... или так громко, — добавляю я, отводя взгляд, не в силах выдержать тяжесть его взгляда. — Я, эээ… когда я уходила, я зашла в его комнату. Я хотела взять его с собой. Я пообещала Фелисити, что позабочусь о нем, ну, ты знаешь, обеспечу его безопасность и все такое, но его там не было. Джованни куда-то увез его, и у меня не было другого выбора, кроме как бежать без него.

Губы Романа сжимаются в жесткую линию, и более чем ясно, что он борется с тем, что хочет сделать с этим ребенком. С одной стороны, это ребенок Фелисити, тот, кого он так отчаянно хотел, тот, кому он хотел стать отцом и заботиться о нем. Он был так счастлив, зная, что станет отцом, и когда этот ребенок наконец родился, в нем проснулось всепоглощающее желание защитить его. Даже не взглянув на этого ребенка, он бы отдал свою жизнь только для того, чтобы знать, что тот будет процветать. Но теперь... зная, что ребенок никогда не был его, что его отец постоянно насиловал женщину, которую он любил, с целью зачать еще одного сына... да, я тоже чувствую себя не лучшим образом по этому поводу. Несмотря ни на что, этот ребенок все еще их биологический сводный брат. Кровь, которая течет в его венах, течет и в их венах, и это нельзя игнорировать.

У мальчиков есть шанс дать этому ребенку жизнь, которую они должны были иметь всегда, и что-то подсказывает мне, что они будут бороться за него. Несмотря ни на что, они не смогут оттолкнуть ребенка, потому что это просто не заложено в их ДНК. Они добрые и преданные, и если у них есть шанс спасти этого ребенка от того же ада, через который прошли они сами... что ж, в этом нет ничего сложного.

— Все в порядке, — наконец говорит Роман, убирая руку с моего бедра, так как его начинает тяготить эта тема. — Ты и так рисковала всем, чтобы вытащить нас. Это было бы невозможно сделать, когда у тебя ребенок на ру...

Роман обрывает себя, всматриваясь в густой кустарник вокруг нас, при этом опускает руку к пистолету, который лежит в подстаканнике между нами. Я выглядываю в его окно и ни черта не вижу, но любое внутреннее предчувствие, заставляющее Романа тянуться за оружием, - это чувство, которое нельзя игнорировать.

Его рука замирает, он прищуривается, разглядывая что-то в глубине за густыми деревьями, чего я явно не замечаю.

— Это...?

Я хмурю брови и пытаюсь всмотреться в деревья, но позволяю себе задержаться взглядом лишь на мгновение, прежде чем снова посмотреть на грунтовую дорогу, проложенную через лес.

— Что? — Быстро произношу я, желая знать, не придется ли мне в ближайшие три секунды освоить какие-нибудь эпические навыки драг-рейсинга. — Что ты видишь?

На губах Романа появляется ухмылка, а его рука расслабляется на пистолете.

— Не может быть, блядь.

Как только слова слетают с его губ, вспышка черного меха мелькает между деревьями, мчась рядом с машиной и не отставая от нас, как будто она была рождена для бега, и, черт возьми, может быть, так оно и есть. Леви смеется, его глаза светятся радостью, когда я нажимаю на тормоза и позволяю машине с визгом остановиться как раз в тот момент, когда два больших волка выбегают на дорогу перед нами, едва избежав гибели.

Я широко распахиваю дверь, и вылезаю с водительского сиденья, свирепо глядя на больших мохнатых ублюдков, уставившихся на меня с высунутыми из пастей языками.

— Вы большие засранцы, — визжу я, протягивая руки, но изо всех сил пытаясь на самом деле разозлиться на них. Все, что я чувствую, это чистое облегчение от осознания того, что с ними все в порядке. — Где, черт возьми, вы были? Я ужасно волновалась за вас.

Они сбежали с той игровой площадки, и, не буду врать, было бы неплохо, если бы они задержались, чтобы предупредить меня хотя бы за несколько секунд о том, что Джованни вот-вот воткнет мне в шею иглу. Я понятия не имею, как им удалось незаметно покинуть игровую площадку и куда они вообще убежали, но они жили в замке и в окружающем его лесу годами. Они знают эти владения лучше, чем кто-либо другой.

Оглянувшись на маленькую "Короллу", я понимаю, что у нас нет другого выбора, кроме как посадить Дилла на колени Роману, а Доу придется лежать на полу заднего сиденья, стараясь изо всех сил не вертеться и не задеть при этом Маркуса.

— Давайте, — говорю я им. — Залезайте.

Большие волки неспешно приближаются ко мне, и я не упускаю из виду, как высоко поднимаются их носы, несомненно, учуяв запах свежей крови, растекающейся по машине, и понимая, что это гораздо больше, чем просто какой-то ебаный сломанный нос или колотая рана в центре ладони. Волки обладают интуицией, гораздо большей, чем человек, и они знают, что это серьезно.

— Убило бы вас, засранцев, остаться рядом? — Спрашиваю я, открывая водительскую дверь, чтобы Дилл запрыгнул внутрь. — Вы бы мне очень пригодились, ребята, после того как бросили меня в тех камерах. Не знаю, может быть, было бы неплохо предупредить, что Джованни собирается вырубить меня гребаным шприцем в шею.

Дилл перепрыгивает через мое сиденье и неловко пытается вытолкнуть Романа со своего, делая при этом вид, что не понимает ни слова из того, что я говорю. Доу смотрит на меня большими волчьими глазами, требуя, чтобы я простила и забыла, и, черт возьми, когда моя семья в таком составе, нет ни одной вещи, которую я не готова простить и забыть.

Мое сердце замирает, и я чешу ее за ушами, а затем наклоняюсь и быстро целую ее в макушку. Ее язык снова высовывается наружу, и я закатываю глаза, открывая боковую дверь Леви. Доу тут же забирается в машину, пригнувшись, пока не остается достаточно места, чтобы она могла опуститься на живот и попытаться найти положение, которое обеспечит ей хоть малейший комфорт.

Закрыв дверь Леви и вернувшись на водительское сиденье, я оглядываюсь через плечо и вижу, что большая голова Доу покоится на сиденье, ее взгляд прикован к Маркусу, в то время как Дилл полулежит на коленях Романа, его большая голова зафиксировалась на подлокотнике между нами - он наблюдает за задним сиденьем точно так же, как и Доу.

Они действительно заботятся о нем, так же, как и мы, хотя они и дикие животные. Они считают Маркуса своей семьей, и если бы мы потеряли его, они почувствовали бы горе так же сильно, как и мы.

Проглатывая комок в горле, я снова переключаю внимание на дорогу и нажимаю на педаль газа, не желая терять ни секунды до того, как окажу парням необходимую помощь.

— Ты уверен насчет этого? — Спрашиваю я, останавливая маленькую "Короллу" за зданием, как раз там, где Роман парковался, когда мы были здесь в последний раз.

— Я уверен. Это единственное место, куда мы можем пойти без вопросов.

Я качаю головой, мои глаза расширяются от страха.

— Но Маркус… ему нужна больница, хирург... лекарства. Как он сможет получить это здесь?

— Под землей есть стерильные отсеки, — говорит он мне, берясь за ручку и собираясь выйти из машины. — Одного звонка мне достаточно, чтобы вызвать сюда врача. Поверь мне, императрица, это то место, где мы должны быть.

Он гребаный псих. Возможно, он забыл, что это за место.

Роман с беспокойством оглядывает массивное здание, хотя и не высказывает своих опасений, просто требует, чтобы я безоговорочно доверяла ему. Хотя, он никогда не давал мне повода сомневаться в нем... ну знаете, если не считать того, что он таскал меня по лесу и пытал, когда думал, что я стреляла в Маркуса много месяцев назад. Черт, кажется, что прошла целая вечность. Слишком многое произошло. Жду не дождусь, когда смогу просто смотреть "Netflix" и отдыхать с ребятами, не обращая внимания на всю эту драму, которая витает в воздухе. Что случилось с обычными скучными днями? Я бы все отдала, чтобы вернуть их.

Тяжело вздыхая, я выхожу из машины, в то время как Роман подходит к заднему сиденью, помогая Леви вытащить Маркуса из машины. Мое сердце разрывается, когда я смотрю на них: вижу заботу и страх в их темных глазах, ужас от осознания того, что Маркус может не пережить этого. Он всегда был таким сильным, несокрушимым, но прямо сейчас он едва держится.

Дилл и Доу обходят мальчиков с флангов, следят за окружающей обстановкой, и прикрывают нас, пока мы движемся к двери огромного склада... большого, мать его, склада, который, так уж получилось, используется как главный производственный центр Джованни.

— Он найдет нас здесь, — говорю я, подходя ближе к мальчикам, моя спина напрягается от беспокойства.

Леви качает головой.

— Он будет искать здесь, — подтверждает он, — но не найдет нас. Мик хорош в своем деле. Он сотрет видео с камер наблюдения и заметет наши следы. Мы можем залечь на дно здесь на несколько дней, дать Маркусу восстановиться, чтобы снова двинуться в путь, но после этого нам нужно начать составлять план.

Я тяжело сглатываю и киваю, мне это ни капельки не нравится, но если мы сможем вызвать сюда врача, кого-то, кто поможет Маркусу, то я готова сделать все, чего бы это ни стоило.

Мы подходим к задней двери, и Леви проводит рукой по клавиатуре, быстро набирая код, а затем позволяет сканеру сетчатки глаза сделать свое дело и отступает назад, когда дверь промышленного размера открывается. Она отъезжает, и мы быстро проникаем внутрь склада, но не раньше, чем Роман бросает еще один взгляд в переулок.

Мы проходим ко второй двери, и к тому времени, как она открывается, Мик уже там, встречает нас с другой стороны. На его лице отражается замешательство: он не ожидал увидеть нас здесь сегодня, но в ту секунду, когда он хорошенько разглядывает трех парней с волками по бокам, его глаза расширяются от ужаса.

— ТВОЮ МАТЬ, — выругался он, его глаза мечутся слева направо, пытаясь оценить все их травмы. — Что вам нужно?

Роман кивает в сторону двери, через которую мы только что вошли.

— Отгони машину и сотри камеры, — приказывает Роман. — Я не хочу, чтобы от этого остались хоть какие-то следы... и найди мне гребаного врача, который знает, что делает.

Мик кивает и начинает двигаться вперед, его телефон уже вытащен из кармана. Мы проходим мимо него, пока он вводит код и подносит телефон к уху. Он быстро исчезает за дверью, наверняка для того, чтобы отогнать машину, как было велено, но в ту секунду, когда дверь за ним закрывается - Мик уже вылетел из моей головы.

Мы идем через склад. Время приближается к восьми вечера, и я рада, что сегодня здесь не так много рабочих. Чем меньше людей знает, что мы здесь, тем лучше. Я не сомневаюсь, что Джованни уже понял, что мы сбежали, и этот ублюдок наверняка уже идет за нами. Несмотря на то, что мы уже выбрались оттуда, наше время все еще на исходе.

Мы должны опередить его. Нужно вернуть ребят в хорошую форму и решить, что нам делать дальше.

Мальчики рассматривают пачки таблеток с новой маркировкой, и я не могу удержаться от желания ухмыльнуться, глядя на их логотип на лицевой стороне маленьких упаковок. Очевидно, Джованни и в голову не приходило съездить сюда на прошлой неделе, и он понятия не имеет, что натворили ребята, хотя это только сделает происходящее еще более увлекательным. О, хотела бы я быть мухой на стене, когда он это поймет.

Высокие кучи денег скрывают нас от посторонних глаз, пока мы движемся по складу и останавливаемся у лифта. Леви нажимает на кнопку вызова, и тихое дзиньканье, раздающееся по всему складу, заставляет тревогу пульсировать в моих венах.

Я быстро оглядываюсь по сторонам, но, кажется, никто не обращает никакого внимания на то, что мы делаем. С облегчением вздохнув, мы заходим в лифт, и я с удивлением обнаруживаю, что в нем так много разных уровней. Большинство кнопок - стандартные, обычные серебристые, но в самом низу, отдельно от остальных, есть три черные, ни одна из них не подписана, и каждая требует сканирования сетчатки глаза для выбора.

Я хмурюсь, когда смотрю, как Леви нажимает среднюю черную кнопку и наклоняется к сканеру сетчатки. Нет ни дзиньканья, ни цифрового экрана, сообщающего, что сканирование одобрено, ни загорающейся кнопки, как в торговом центре, - проходит минута, и вот только что мы были заперты в металлической коробке, а в следующую секунду открываются двери в мир невероятного.

Мы выходим в лабораторный коридор с большими металлическими дверями по обе стороны и тяжелыми промышленными замками. Пахнет странно, как будто мы находимся глубоко под землей. Мне это ни капельки не нравится.

— Это что, какое-то бомбоубежище? — Вздыхаю я, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки.

Это похоже на ту хрень, которую показывают в фильмах ужасов перед тем, как сумасшедший психопат начинает гнаться за тобой с ножом. Разница лишь в том, что в данной конкретной ситуации психопаты - это мы.

Мы идем по длинному коридору, пока Роман не поворачивает к двери.

— Сюда, — говорит он, кивая на нее, безмолвно говоря Леви поторопиться и открыть эту чертову штуковину.

Леви встает передо мной, быстро отодвигая тяжелый засов, прежде чем открыть толстую металлическую дверь. Комната ведет вниз по крутой лестнице, и как только мы проходим через дверь, Леви снова быстро закрывает ее за нами. Дойдя до самого низа, мы обнаруживаем еще одну запертую дверь, которая кажется гораздо тяжелее и прочнее предыдущей, но Леви не может с ней не справиться.

Дверь открывается, и мы входим в стерильный бункер, который больше похож на хирургическую палату. В дальнем конце узкие кровати, небольшая ванная комната с душем и стена с оружием, наполненная всем, что может понадобиться человеку в нашем положении.

Роман сразу же направляется к хирургическому столу в центре комнаты и укладывает Маркуса на него, кровь мгновенно растекается по бокам и капает на чистый стерильный пол. Я подхожу к нему и сжимаю руку Маркуса в своей, ненавидя, что не знаю, как ему помочь. Дать ему понять, что я здесь, - это все, что я могу сделать для него сейчас.

Он проспал почти всю дорогу, и, не буду врать, то, что Леви постоянно будил его, чтобы убедиться, что он все еще с нами, ничуть меня не беспокоило, несмотря на то, как отчаянно он нуждался в отдыхе.

Роман срывает с себя разорванную рубашку и бросает ее на пол, а Леви начинает рыться в огромном количестве медицинских принадлежностей, но, судя по ворчанию и негромким ругательствам, у нас может не оказаться того, что нам нужно.

Леви возвращается со стопкой медикаментов, хотя я могу сказать, что он с нетерпением ждет прибытия настоящего врача. У него не так много сил, и скоро они все трое потеряют сознание.

— Он весь горит, — бормочет Леви, протягивая мне мочалку. — Намочи ее и промокни ему лицо, мы должны держать температуру под контролем.

Я делаю, что мне велено: спешу в маленькую ванную и быстро смачиваю мочалку, а затем выжимаю лишнюю воду и спешу обратно к Маркусу.

Парни начинают приводить его в порядок, но ему нужны антибиотики для борьбы с инфекцией и хирург, чтобы зашить внутренние раны. Кто знает, какой ад сотворил кинжал их отца с его органами? С каждой минутой мое разочарование только усиливается.

Где же этот врач?

Кажется, что прошла целая жизнь с тех пор, как Фелисити стреляла в Маркуса. Той ночью Леви, не колеблясь, нырнул прямо в рану, чтобы извлечь пулю и зашить его, но сейчас все по-другому. Тело Маркуса слишком слабо, чтобы бороться с этим. Ему нужна надлежащая медицинская помощь, чтобы убедиться, что он выживет.

Я хожу туда-сюда, поддерживая прохладу мочалки на его голове, прежде чем беру другую и стираю губкой засохшую кровь с его кожи. Я знаю, что это ему никак не поможет, но я всегда чувствую себя лучше, когда я чистая.

После того, что кажется целой вечностью, раздается стук в дверь, и Роман быстро бросается открывать. Появляется Мик с коробкой в руках и женщиной рядом с ним. Мой взгляд падает на женщину, и я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел таким настороженным и испуганным. Понятно, что Мик не объяснил ей, зачем она здесь, но когда она смотрит на Маркуса, лежащего на столе, в ее глазах вспыхивает понимание.

Я могу только предположить, что это доктор.

Не колеблясь, она идет через всю комнату и находит пару перчаток. Она быстро переговаривается с Леви, получая как можно больше информации, и начинает пичкать Маркуса лекарствами, которые, надеюсь, избавят его от страданий.

Пока доктор ухаживает за Маркусом, Роман перечисляет список вещей, которые ему нужно, чтобы Мик организовал: еда, лекарства, машина, побольше оружия и сотовые телефоны. Он перечисляет все, пока Мик ставит коробку к его ногам, и я вижу, как из нее высыпается содержимое. Невозможно не заметить огромное количество медицинских принадлежностей: запасные бинты, марля, скотч, шприцы... и, слава богу, куча лекарств, которые, я надеюсь, окажутся самыми сильными из всех, что могут понадобиться.

С нами все будет в порядке.

Мик убегает, полный решимости побыстрее стереть записи с камер наблюдения и журнал посещения со сканеров, прежде чем у Джованни появится шанс найти нас, но он не уходит, не заверив нас, что вернется со всем, что нам нужно. Роман отправляет с ним Дилла и Доу, давая указания, где их спрятать на время, и мое сердце разрывается еще больше, когда я вижу, как огромные волки следуют за ним.

Дверь за ним закрывается, и как только Роман падает на одну из маленьких кроватей и закрывает глаза, из глубины моей груди вырывается резкий вздох.

— Что случилось? — Спрашивает Леви, его глаза расширяются, когда он смотрит на меня с беспокойством.

Я осматриваю его тело, и хмурюсь в замешательстве.

— Выстрелы, — говорю я, чувствуя себя идиоткой из-за того, что не подумала об этом раньше. — Я слышала их, когда убегала. Их было три. Джованни застрелил вас всех, но... — Я смотрю на Романа, сканируя его с головы до ног, точно так же, как сделала с Леви. — Где пулевые ранения?

Роман поднимает руку, и я вижу кусок плоти, вырванный из боковой части его ладони, достаточно большой, чтобы причинить чертову уйму боли, но не настолько, чтобы такой человек, как Роман, беспокоился об этом.

— Предупредительные выстрелы, — бормочет он, закрывая глаза и позволяя руке упасть обратно на грудь. — Три выстрела в траву, один просто слишком близко.

— Черт, — выдыхаю я, приваливаясь к стене бункера и медленно сползая на задницу. — Я думала, это были выстрелы на поражение. Те первые несколько дней после... — Начинаю я, и на мои глазах наворачиваются слезы, когда я вспоминаю горе от мысли, что потеряла их. — Я думала… я думала, что вы мертвы.

— Потребуется гораздо больше, чем одна гребаная пуля, чтобы нас уничтожить, — бормочет Леви, прежде чем упасть на кровать и откинуться назад, его голова ударяется о подушку. Его глаза тут же закрываются, и через мгновение он проваливается в глубокий сон, и, черт возьми, возможно, Роман уже тоже крепко спит.

Желая, чтобы они как можно больше отдохнули, я держу свои мучительные воспоминания и комментарии при себе, сижу в тишине и наблюдаю, как доктор неустанно работает над Маркусом. Проходят долгие, мучительные часы, прежде чем она заявляет, что с ним все будет в порядке, и только тогда она переходит к Роману и Леви, очищая их раны и убеждаясь, что с ними все в порядке. После того как мальчикам оказана помощь, она роется в коробке, которую оставил Мик, и раскладывает лекарства, словно конфеты.

Она дает строгие инструкции по уходу за Маркусом, и я запоминаю каждую из них. Она быстро осматривает мою ушибленную челюсть и накладывает соответствующую повязку на рану на моей руке. Она не спрашивает, как все это произошло, и не спрашивает наших имен. Просто выполняет работу, за которую, как я могу только предположить, ей дохрена платят.

Поскольку ей больше не чем нам помочь, она бросает на меня последний любопытный взгляд, вероятно, задаваясь вопросом, как такая девушка, как я, могла вписаться в компанию этих троих парней. Она не спрашивает, и я не утруждаю себя тем, чтобы предложить ей ответ, прежде чем ее тяжелый взгляд опускается, и она выскальзывает за дверь, надеясь никогда больше нас не увидеть.

17

17

Три дня.

Три гребаных дня - это все, что нужно Маркусу, чтобы встать на ноги и заявить, что он какой-то несокрушимый бог. Черт, этот засранец близок к тому, чтобы считать себя бессмертным, но на самом деле ему еще предстоит пройти долгий путь. Всем троим. Каждый из них борется с разным уровнем инфекции, у Маркуса, очевидно, самый тяжелый.

Мик приходил и уходил, предлагая нам все необходимое, чтобы пережить несколько дней под землей, а затем объяснил, где мы можем найти машину, мобильные телефоны и достаточно наличных, чтобы продержаться. Он подтвердил, что все данные были стерты из их системы и что на второй день Джованни, как гребаный психопат, совершил налет на это место, как мы и предполагали, и Мик показал ему прямую трансляцию из бункеров, чтобы доказать, что нас здесь нет, а затем объяснил, что это было зеркальное отражение пустого бункера напротив нас.

Мальчики практически все время отдыхали, и я делала все возможное, чтобы им было комфортно, пока они выздоравливали, избегая при этом каждого пристального взгляда Романа. Он слишком много знает, и я чувствую, как он ждет, предвкушая тот момент, когда все мое горе обрушится на меня. Он не произнес ни слова, но скоро он подтолкнет меня к разговору, и в тот момент, когда я открою шлюзы, я боюсь, что не смогу остановиться. Не говоря уже о том, что мы находимся в замкнутом пространстве, и как только я заговорю об этом, Маркус и Леви узнают, и тогда ничто не сможет их остановить. Черт, я даже не поделилась главной новостью - я их новая мачеха.

Черт.

Это неправильно на очень многих уровнях.

Черт, сейчас я даже не знаю, боюсь ли я рассказать им об этом из-за их реакции или просто слишком боюсь посмотреть правде в глаза, признать, что там произошло, признать это и начать процесс выяснения, как это пережить. Я готова на все, лишь бы не вспоминать эти подробности, не произносить слова вслух и не видеть выражений их лиц.

Что они обо мне подумают? Будут ли они считать меня грязной? Подержанным товаром? Отвернутся ли они от меня, не имея возможности даже прикоснуться ко мне, не представляя, что сделал со мной их отец?

Дерьмо.

Сейчас я хочу сосредоточиться только на том, чтобы им стало лучше. Как только мы выберемся из этого бункера и найдем, где остановиться, где залечь на дно и обдумать наш следующий шаг, тогда мы сможем разобраться с неприятными деталями.

Маркус проходит передо мной в сотый раз за последние несколько минут, и я закатываю глаза, прислоняясь спиной к стене тесного бункера. Одно дело, когда они втроем были ограничены в движениях, но после трех долгих дней они просто немного разволновались. Я не виню их, и, побывав взаперти в этих камерах, они, вероятно, отчаянно нуждаются в свободе.

— Прекрати, блядь, расхаживать по комнате, — ворчит Леви, играя с пистолетом, вытаскивая патроны, прежде чем вставить их обратно, той же рутине он следовал в течение последнего часа. Но, эй, я не из тех, кто осуждает, - все, что угодно, лишь бы скоротать время. — У тебя разойдутся швы.

— Мои швы - не твоя гребаная забота, — парирует Маркус, его способность сохранять спокойствие давно исчезла.

Леви усмехается, бросая злобный взгляд на своего брата.

— Правильно, потому что я не собираюсь быть тем, кому придется заново накладывать швы, как я делал это вчера и позавчера. Сядь на свою сучью задницу.

В уголках моих губ появляется ухмылка, и я поднимаю взгляд из-под ресниц, наблюдая за шоу - болезненное возбуждение пульсирует в моих венах. Леви может коротать время, заряжая и перезаряжая пистолет, но я получаю удовольствие, наблюдая, как эти ублюдки вываливают свое дерьмо друг на друга, как три зверя в клетке. Затем им приходится провести следующий час, делая вид, что их не беспокоит их близость. Что я могу сказать? Это были долгие три дня.

Маркус свирепо смотрит на своего брата, и я испытываю трепет от того, насколько он возбужден. Это опасная игра. Он точно не славится своей способностью контролировать свои безрассудные эмоции, но, видя, как в нем горит огонь, становящийся сильнее с каждым днем, я чувствую себя на седьмом небе от счастья. Он не мой обычный, готовый трахаться по первому требованию, Маркус, но он точно на пути к этому.

— Может, мы просто свалим отсюда к чертовой матери? — спрашивает он, оглядываясь на часы, которые висят высоко на стене над дверью. Они показывают восемь вечера, и я вздыхаю, предвидя диалог, который сейчас состоится.

— Нет, — бормочет Роман, откидываясь на спинку кровати, его глаза сверлят дыру в потолке своим острым, как лазер, взглядом. — Мы выезжаем в девять.

— Какая разница? — ворчит он, его разочарование нарастает и отчетливо проявляется в его глубоком тоне. Он пересекает бункер и ударяет кулаками в стену, прежде чем опереться на них и издать низкий стон. — Я больше не могу этого выносить. Мне нужно выбраться из этой гребаной обувной коробки.

— В девять вечера, — в миллионный раз напоминает ему Роман, совершенно не жалея брата, которого он чуть не потерял всего три дня назад. — Ни минутой раньше. Ни минутой позже.

Протягивая руку, я кладу ее на бедро Маркуса, желая хоть немного утешить его. Он тут же опускает свою руку на мою и придвигается чуть ближе, нуждаясь в этой близости так же сильно, как и я.

У Романа были свои причины уйти в девять. Весь план, который они с Миком тщательно разработали, чтобы выбраться отсюда невредимыми и незамеченными, начинается, когда часы пробьют девять, и Маркус это знает. Он знает, что необходимо подождать, но он не совсем терпеливый парень. Ему нравится действовать первым, а с последствиями разбираться позже, и если бы они все еще не восстанавливались, возможно, мы бы рискнули.

Я не знаю, как Мик собирается это провернуть, но Роман настаивает, что он так хорош, как говорит, а я доверяю инстинктам Романа. Он никогда не подводил меня... за исключением того единственного раза, когда он поспешил с выводами и решил, что моему слову не стоит доверять, но теперь все это в прошлом.

При этой мысли я перевожу взгляд через всю комнату на Романа, чтобы увидеть идеальный контур моего укуса, вытатуированный на его руке. Время от времени, когда он погружается в раздумья, я замечаю, что он смотрит на татуировку, смотрит так, словно одной его воли должно быть достаточно, чтобы изменить прошлое. Его палец проводит по следам укуса, и это длится лишь мгновение, прежде чем он вздыхает и убирает руку. Эти моменты убивают меня. Я смогла отгородиться от этих воспоминаний, смогла заменить их новыми, но не Роман, он цепляется за все.

— До этого еще целый гребаный час, — бормочет Маркус, неумолимый в своем требовании убраться отсюда. — Что, черт возьми, я должен делать еще час?

— То же самое, что ты делал последние семьдесят два часа.

Маркус вздыхает, прежде чем его губы растягиваются в ухмылке, и он медленно наклоняет голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Нет, — говорю я прежде, чем слова успевают слететь с его полных губ. — Ни в коем случае. Я уже миллион раз говорила тебе, что мы не будем трахаться, пока твои швы не заживут должным образом. Я уже становилась жертвой этого дерьма раньше, и это больше не повторится. Ты можешь подождать.

— Давай, детка, — говорит он, присаживаясь передо мной на корточки, а его руки опускаются на мои колени. — Обещаю, я сделаю так, что ты не пожалеешь.

Закатывая глаза, я беру его руки в свои и убираю их со своих колен, улыбаясь ему в ответ.

— Я в этом не сомневаюсь, но ответ по-прежнему “нет”, — говорю я ему, не смея показать, что мысль о том, что я сейчас так уязвима, пугает меня до чертиков. Я знаю, что это иррационально, и мальчики никогда бы не причинили мне такой боли, никогда не отняли бы моего согласия, но это слишком рано, слишком свежо, и если бы у меня хватило смелости действительно сказать об этом, я знаю, что Маркус не посмел бы давить на меня прямо сейчас.

Его глаза сужаются, и на долю секунды я боюсь, что он читает мои мысли и пытается сложить кусочки воедино, но в тот момент, когда его глаза загораются, как рождественская елка, я тихо вздыхаю с облегчением.

— А как насчет того, — говорит он. — Если вместо того, чтобы я трахал тебя - ты трахнешь меня. Я могу просто лечь на спину и позволить тебе взять все под контроль, позволить тебе делать то, что ты хочешь. Это выгодно всем. Мои швы не разойдутся, ты сможешь взять все под свой контроль, делай со мной все, что захочешь, а парни получат охуенное шоу. — Он широко улыбается, делая паузу, как будто давая мне шанс все обдумать. — Почему я не подумал об этом раньше? Это же просто гениально. Мы должны были заниматься этим с самого начала, и эти семьдесят два часа пролетели бы незаметно.

Маркус качает головой, его улыбка гаснет.

— На самом деле, это немного удручает. Какая упущенная возможность.

Я усмехаюсь, и он поднимает брови, встречаясь с моим взглядом, но в его глазах все еще застыл вопрос.

— Ты спятил, если думаешь, что я собираюсь тебя трахнуть, но я определенно сделаю это в другой раз. Кроме того, камера в углу выглядит слишком подозрительно. Я бы поспорила на неделю оргазмов, что Мик все это время наблюдал за нами с членом в руке, ожидая, когда мы начнем трахаться.

— Не-а, — говорит Маркус, падая на задницу и опираясь на руки, не желая давить на меня дальше. Я сказала "нет", когда он спросил в первый раз, и если бы он всерьез пытался убедить меня, он бы поиграл со мной своим томным взглядом, перед которым, как он знает, я не могу устоять. Такой уж он джентльмен. — Мик не такой.

Смех вырывается из моего горла, и я поднимаю бровь.

— Откуда ты это знаешь? Ты вообще видел людей, с которыми тебе нравится общаться? Не думай, что я хоть на секунду забыла ту вечеринку, которую вы устроили в замке. Буквально все твои друзья либо серийные убийцы, либо находятся в списке самых разыскиваемых ФБР, либо отсидели в тюрьме за последние несколько лет. Что стоит добавить к этому списку несколько извращенцев? Или здесь есть место только для одного серийного убийцы-извращенца - Маркуса ДеАнджелиса?

Мои глаза сверкают, и он тут же подхватывает то, что я говорю.

— Если бы у тебя не было такой тугой маленькой попки, то мне не пришлось бы быть таким гребаным извращенцем рядом с тобой. Ты сама во всем виновата, Шейн Мариано.

— Черт, — говорю я, хлопая ресницами и изображая обожание. — Все это время вдали от тебя заставило меня забыть, каким милым ты можешь быть. Держу пари, ты говоришь это всем девушкам прямо перед тем, как перерезать им горло, чтобы посмотреть, как кровь пачкает их красивые белые платья.

Маркус усмехается, медленно покачивая головой, а его темные глаза искрятся весельем.

— Тебе лучше бы выкинуть эти грязные слова из своего хорошенького ротика, Шейн. Ты заводишь меня, и ты уже сказала мне "нет". Не обрекай меня на разочарование.

— Прости, — смеюсь я, похлопывая по месту рядом со мной и наблюдая, как он мгновенно придвигается ко мне, кладет руку мне на плечо и притягивает меня в безопасность своего теплого тела. Я расслабляюсь в его объятиях. Я сплю в их объятиях каждую ночь и остаюсь так близко к ним, как только возможно, просто чтобы иметь то тепло и ощущение дома, которое я получаю, когда нахожусь рядом с ними. Когда они обнимают меня, ничто не может причинить мне боль, даже плохие воспоминания, и за последние несколько дней я стала зависима от этого.

— Расскажи мне что-нибудь.

— Что, например?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю... что-нибудь. Нам нужно убить час. Расскажи мне что-то, чего я не знаю.

Маркус ухмыляется и бросает взгляд через всю комнату на Леви, который только и делает, что сидит в другом конце бункера, занимаясь своими чертовыми делами.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как застал Леви за дрочкой на Рональда Макдональда?

Что за хуйня на самом деле?

Леви вскидывает голову, а Роман стонет на своей кровати, слишком хорошо зная, как пройдет следующий час.

— Я не делал этого, — требует Леви, его глаза расширяются, когда он смотрит на меня, качая головой. — Клянусь, детка. У меня нет гребаного фетиша на клоунов. Я как раз переходил к цыпочке на другой странице. Не моя вина, что на следующей странице была реклама "Макдональдса" на весь лист.

Улыбка растягивает мои губы, когда я определяю свое развлечение на ближайший час.

— Правда? Ты уверен? Потому что, если тебе нужно, чтобы я надела рыжий парик и покрасила нос в красный цвет, я это сделаю, но я не буду натягивать на себя огромные клоунские ботинки.

Леви качает головой.

— Блядь, — выдыхает он, прислоняясь спиной к стене и свирепо глядя на Маркуса. — Тринадцать гребаных лет мы умудрялись не поднимать эту тему. Тринадцать лет, братан. Я думал, ты прикроешь мою спину.

Маркус смеется, его глаза мерцают от секрета, который, как он знает, похоронит его.

— Мило, что ты думаешь, что за тринадцать лет я не рассказал об этом каждому ублюдку, который попадался мне на пути.

Лицо Леви вытягивается, и на его резких красивых чертах появляется гримаса унижения.

— Клянусь, ублюдок, если бы ты сейчас не едва держался, я бы, блядь, разорвал тебя на куски.

Маркус подмигивает, поддразнивая брата.

— Это тоже мило.

Парни начинают перебрасываться оскорблениями, а я все глубже расслабляюсь рядом с Маркусом, впервые за неделю чувствуя себя по-настоящему умиротворенной. Их оскорбления идеальны, смертельны и порочны во всех нужных смыслах, и это заставляет меня задуматься, сколько долгих ночей они провели в этом огромном замке, занимаясь именно этим, заставляя себя проявлять творческий подход, чтобы оставаться на вершине игры.

Вскоре Роман встает, и я смотрю на большие часы.

8:59 вечера.

Он подходит ко мне, протягивая руку, и я жадно хватаюсь за нее, прежде чем он поднимает меня с пола.

— Ты готова? — спрашивает он, ведя меня к тяжелой металлической двери, в то время как Леви встает перед нами и медленно снимает замок с места.

Сделав глубокий вдох, я смотрю в обожающие глаза Романа, в то время как Маркус незаметно подходит ко мне сзади, прижимая руку к задней поверхности моего бедра, готовый в случае необходимости подтолкнуть меня вперед.

— Я готова.

— Хорошо, — говорит он, снова поднимая взгляд на часы. — Время игры.

Не проходит и секунды, как электричество отключается, и если Мик так хорош, как говорит, то обесточивается не только склад, но и весь гребаный город. Каждая камера, каждый сканер, каждый уличный фонарь полностью отключены, что делает практически невозможным отслеживание наших перемещений.

Дверь широко распахивается, и мы вылетаем, как чертовы летучие мыши, имея всего две минуты и шестнадцать секунд, чтобы пробежать шесть лестничных пролетов, выбраться со склада и добраться до новой тачки Мика, спрятанной на складе в конце квартала, прежде чем в городе заработают генераторы и восстановится электричество.

С этого момента мы сможем начать новую жизнь. По крайней мере, Мик пообещал, что заправит машину всем необходимым, чтобы начать все с чистого листа, если мы так решим, но я не думаю, что это произойдет в ближайшее время. Хотя, не буду врать, я ценю, что он пошел и купил каждому из нас новую одежду и позаботился о пополнении запасов всех лекарств, которыми накачаны парни.

Леви выбегает вперед, Роман хватает меня за руку и тянет за собой. Дверь на лестничную клетку была оставлена незапертой, и я могу предположить, что дверь наверху тоже. Проходит меньше четырех секунд, прежде чем мы ступаем на первую ступеньку, и еще меньше, прежде чем парни начинают мчаться вверх, словно это их величайшее испытание.

Звук наших шагов гремит в пустом лестничном колодце, эхом отражаясь от каждой стены. Леви преодолевает по две ступеньки за раз, в то время как Маркус следует за мной по пятам, его рука все еще на моем бедре, подталкивает меня вверх по лестнице со скоростью, которая пугает меня до чертиков.

Необходимость прокомментировать, насколько это тяжело для их тел, заставляет меня нервничать, но каждое предложение, которое я пытаюсь сформулировать, заменяется тихой мантрой. Не упадите, не упадите, не упадите.

Первый этаж пройден с легкостью, а вот когда мы поднимаемся на второй - мои бедра начинают гореть. Наверняка ребята могут заниматься подобным дерьмом весь день. Черт, наверняка они даже тренировались подниматься и спускаться по ступеням замка, но только не я. Бег - не моя стихия, но тренажеры? Нет, абсолютно нет. Нет, сэр. Не зря у меня никогда не было абонемента в спортзал, но если именно так выглядит мое будущее, то, возможно, мне пора записаться.

— Не тормози меня, детка, — говорит Маркус, чувствуя сопротивление, когда пытается подтолкнуть меня вверх по лестнице. — Я видел, как ты трахаешься. Эти бедра, блядь, выносливее моих. Ты справишься.

Он прав. Я могу скакать на этих ублюдках часами напролет, даже когда у меня горят бедра. Просто разум преобладает над материей. Когда я скачу на них, я стремлюсь к сладкой разрядке в конце, и это ничем не отличается. Если я приложу усилия, то буду вознаграждена на другом конце. Просто в этот раз награда будет другого рода.

Я ускоряю шаг, подстраиваясь под шаги Леви впереди меня.

— Ты гребаная богиня, Шейн, — говорит Роман, замечая вновь обретенный огонь, горящий в моих венах, пока он молча следит за временем.

Мы проходим третий этаж.

Четвертый этаж.

Пятый этаж.

Игнорируя боль, я преодолеваю ее, заставляя себя двигаться быстрее, пока не чувствую руку Маркуса на своем бедре, и не успеваю опомниться, как мы вваливаемся в дверь наверху, выводящую нас прямо в кромешную тьму склада. Я ни черта не вижу, но парни, кажется, мысленно составили карту этого места, как будто они провели каждый час своей жизни, готовясь к этому моменту.

Голоса раздаются по всему складу, и я напрягаюсь, чтобы расслышать их сквозь учащенное биение пульса о барабанные перепонки. Я не сомневаюсь, что они слышат звук наших ног, стучащих по полу склада, когда мы проносимся здесь, как гребаный торнадо, но прежде чем я успеваю подумать об этом, мы выбегаем через боковую дверь в холодную ночь.

— Время? — Леви спрашивает через плечо.

— Минута, двадцать восемь секунд, — отзывается Роман, его рука крепче сжимает мою.

— Черт, — рычит Леви, ускоряя шаг.

Это заняло слишком много времени. Нам все еще нужно спуститься по улице и вломиться на склад. Вероятно, его оставили незапертым, но это не меняет того факта, что за две минуты и шестнадцать секунд мы можем сделать не так уж много.

Я иду, и толкаю себя сильнее, полная решимости сделать это. Моя грудь резко вздымается, и я чувствую, что начинаю отставать, но Маркус тут как тут, прижимается ко мне и принимает нагрузку на себя. Пока я двигаю ногами, он может ускорять каждый мой шаг.

Осталось недолго. Все, что нам нужно сделать, - это попасть внутрь этого склада, и тогда я смогу остановиться. После всего, что мы пережили вместе, я не позволю, чтобы быстрый спринт стал моей погибелью. Нет, черт возьми, если я и паду, то только во время гребаной войны, с короной на голове и моими мужчинами за спиной.

— Двадцать секунд, — ворчит Роман, когда я вижу впереди склад, от одного вида которого у меня под задницей разгорается пожар и появляется цель, к которой нужно стремиться. Все не так уж плохо. Мы сможем это сделать... я думаю.

Проходит десять секунд, прежде чем мы наконец вбегаем в здание склада и сворачиваем за угол. Все гаражи выглядят абсолютно одинаково, и мои глаза бегают из стороны в сторону, осознавая, что нас окружают большие прожекторы и камеры. Они все еще выключены, но это ненадолго. Еще несколько секунд.

— Там, — кричит Леви, указывая через территорию. — Номер восемь.

Мы бежим, прекрасно понимая, что наше время стремительно сокращается.

— Пять секунд, — кричит Роман, когда Леви достигает старой роликовой двери. Не колеблясь, он протягивает руку и берется за маленькую ручку, прежде чем рвануть дверь.

— Три, — говорит Роман. — Две.

Паника охватывает меня, когда Маркус толкает меня в спину, делая последний шаг, и мы попадаем в безопасность складского гаража как раз в тот момент, когда электричество снова включается.

Я падаю на новенький "Эскалейд", прижимаясь лицом к блестящей черной краске.

— Твою мать, — задыхаюсь я, не в силах отдышаться, пока Маркус опирается локтями о капот, уткнувшись лбом в руку. — Ты в порядке?

Его челюсти сжимаются, и он опускает взгляд на свою талию, осторожно задирая рубашку, чтобы увидеть струйку крови, стекающую по напряженному прессу, к резкому V-образному изгибу мышц.

— Дерьмо, — говорит он, прижимая рубашку к ране, чтобы вытереть кровь, пока она не успела наделать еще больше беспорядка. — Со мной все будет в порядке. Мне просто нужна минутка.

Я киваю, понимая его лучше, чем он может себе представить, и это без ножевой раны или опасной для жизни инфекции. Будь я на его месте, я бы сдалась еще на втором лестничном пролете, но каждый гребаный момент он доказывает мне, насколько он силен на самом деле.

Блядь, я совсем не в форме.

Роман идет к водительской двери, а я быстро оглядываю небольшой гараж, проверяя, не засекли ли нас.

— Здесь нет камер, — говорит Роман, читая мои мысли, — но это не значит, что ночной охранник не был предупрежден об открытой двери. Мы должны двигаться. Сейчас же.

Я облизываю пересохшие губы, и я киваю, зная, что он чертовски прав, но на самом деле заставить мои ноги снова двигаться будет непросто. Мои колени подкашиваются, и я, спотыкаясь, обхожу машину и направляюсь к задней пассажирской двери, в то время как Маркус и Леви заходят с другой стороны.

— Знаешь, — говорю я, проходя мимо Романа и берясь за ручку. — Я всегда могу сесть за руль.

Роман смеется, рывком открывает дверь и мгновенно забирается внутрь, прежде чем начать искать ключи. Он протягивает руку и опускает козырек, ухмыляясь, когда ключи падают прямо в его ожидающую ладонь.

— Ни за что на свете, — говорит он мне, наблюдая в зеркало заднего вида, как я устраиваюсь поудобнее позади него.

Все четыре двери закрываются одна за другой с громкими хлопками, и прежде чем я успеваю спросить, куда мы направляемся, сверкающий “Эскалейд” с ревом оживает, а вибрации двигателя сотрясают всю чертову машину.

Роман, не теряя ни секунды, жмет на газ, и инерция прижимает меня спиной к сиденью. Шины визжат, и вот мы уже выезжаем со склада и мчимся мимо склада Джованни, как преступники в бегах.

18

18

"Эскалейд" останавливается у большого загородного участка, и я выглядываю в окно, нахмурив брови в замешательстве.

— Здесь мы остановимся? — Спрашиваю я, когда Роман нажимает на маленькую кнопку, чтобы опустить окно.

— Черт возьми, нет, — говорит Маркус, морщась при виде маленького домика в стиле хижины, который выглядит так, словно вот-вот рухнет. — Даже в отчаянном положении у меня остается пятизвездочный вкус.

Я усмехаюсь, подавляя комментарий, вертящийся у меня на кончике языка, когда Роман высовывается из открытого окна, прижимает пальцы к губам и издает оглушительный волчий свист, от которого у меня сразу закладывает уши.

— Что, черт возьми, это было...

Слова обрываются на полуслове, когда я вижу, как Дилл и Доу несутся по огромному загородному участку, их языки высунуты из пастей, а хвосты виляют из стороны в сторону – они выглядят как два счастливых маленьких щенка-убийцы. Они такие беззаботные, что я ловлю себя на том, что наблюдаю за ними с благоговением, и моя грудь сжимается от яростной ревности. Боже, что бы я отдала, чтобы почувствовать тоже самое.

Скоро. Очень скоро - я обещаю себе.

Леви вылезает из "Эскалейда", и к тому времени, как он доходит до багажника и распахивает дверь, Дилл и Доу уже там, запрыгивают в огромный багажник и просовывают внутрь, на заднее сиденье, свои огромные головы, а их горячее, мясное дыхание ударяет мне в лицо.

Я сдерживаю рвотный позыв, не в силах оттолкнуть их головы только из-за счастья в их глазах от того, что мальчики живы и здоровы. Леви садится обратно, и через несколько секунд Роман разворачивает машину и жмет на газ, не оставляя за нами ничего, кроме пыли.

Мы едем еще несколько часов, и вскоре Маркусу становится неудобно, и он начинает ерзать на своем сиденье. Он поворачивается, откидывая спину на сиденье и пытаясь вытянуться. И я не виню этого парня, со мной вот все в порядке, за исключением уязвленного самолюбия и кучи мрачных мыслей, которые преследуют меня каждый час бодрствования, и даже я уже готова выбраться из этой машины.

Всего несколько коротких дней назад я бы убила за возможность провести долгие часы в тесноте машины с этими тремя парнями. Теперь, когда я знаю, что они на грани полного выздоровления, это безрассудное отчаяние внутри меня начало ослабевать.

Сейчас меня терзают только глубокий гнев и ненависть. Это подпитывает меня, как никогда раньше.

К тому моменту, когда Роман выезжает на знакомую подъездную дорожку, Маркус уже растянулся на заднем сиденье, положив голову мне на колени, а мои пальцы запутались в его волосах.

— Здесь? Правда? — Удивленно спрашиваю я, глядя в окно на большой особняк, который, как я думала, никогда больше не увижу.

Мой вопрос заставляет Маркуса открыть глаза и сесть. Он смотрит в окно, его брови выгибаются точно так же, как у меня.

— Дерьмо, — бормочет он себе под нос, глядя на переднее сиденье машины и изучая твердую челюсть Романа. Беспокойство пронизывает его темные глаза, но ясно, что Леви и Маркус так же удивлены, что оказались здесь.

Роман не отвечает на мой вопрос, и, понимая, что ответа и не последует, я снова перевожу взгляд на обугленные остатки дома, построенного Романом. Всего несколько коротких недель назад мы сожгли это место дотла... вместе с их дядей внутри.

Пожар уничтожил переднюю половину огромного дома, но там еще осталось достаточно места, чтобы мы могли спрятаться, пока не сориентируемся. По крайней мере, я на это надеюсь. Кто знает, как он на самом деле выглядит внутри. Находиться здесь определенно рискованно, но какие у нас есть варианты? Я не думаю, что Джованни пришел бы сюда. Он скорее всего списал это место со счетов в тот момент, когда оно сгорело дотла.

Роман подгоняет "Эскалейд" к круговой подъездной дорожке и глушит двигатель. Он на мгновение замолкает, глубоко вздыхая, чего мальчики не замечают, но я замечаю. Ясно, что он ненавидит то, что мы здесь сделали с этим местом, что этот проект, который он так любил, был разрушен, несмотря на то, что его у него отобрали. Но он сделал бы это миллион раз, если бы это означало безопасность меня и его братьев.

Леви обходит "Эскалейд" и открывает для меня дверь, невольно лишая меня возможности побеседовать с Романом о его душевном состоянии. Я выхожу из машины, и Леви берет меня за руку, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается провести меня вокруг “Эскалада”, чтобы выпустить Дилла и Доу из багажника, они выскакивают вслед за мной, перепрыгивая прямо через заднее сиденье.

Маркус идет впереди, я и Леви сразу за ним, но только когда мы достигаем нижней ступеньки обугленного особняка, я слышу, как открывается и закрывается последняя дверца машины. Роман молчит, следуя за нами к главному входу, но, несмотря на то, что он ни черта не говорит, я чувствую его присутствие. Его присутствие нельзя игнорировать. Он просто из тех парней, которые входят в комнату и притягивают к себе взгляды всех до единого, даже не пытаясь. Он прирожденный лидер, точно так же, как Маркус и Леви. Но, в отличие от его братьев, это альфа-дерьмо, исходит от него, когда он даже не пытается.

Маркус останавливается у остатков входной двери, и, честно говоря, смотреть тут особо не на что. Он легонько толкает ее, и дорогое обугленное дерево рассыпается. Не желая задерживаться на этом и не проворачивать нож, уже торчащий из груди Романа, Маркус молча идет дальше, перешагивая через место захоронения входной двери и углубляясь в фойе.

Он втягивает воздух, и это единственное предупреждение, которое я получаю, чтобы подготовиться, а Леви крепче сжимает мою руку и ведет меня в особняк.

— Дерьмо, — говорю я, испуская тяжелый вздох, когда Леви следует за мной. Я останавливаюсь в центре, Леви идет позади меня, его руки лежат у меня на плечах, и мы смотрим на разрушения. Снаружи дом выглядит плохо, но здесь все выглядит намного хуже.

Маркус движется по широкому кругу, желая рассмотреть все поближе, когда я слышу тихое — Черт возьми, — доносящееся от несуществующей двери.

Мое сердце разрывается, и, словно почувствовав во мне потребность задать ему вопрос, он молча удаляется, избегая меня, как чумы, проходя через фойе. Он проходит мимо гостиной слева от нас, которая использовалась как личная комната Виктора для барбекю, и отводит взгляд, прежде чем пройти через переднюю часть особняка, его спина напряжена, и от него исходят волны эмоций.

Бросив на Леви расширенный, обеспокоенный взгляд, я безмолвно спрашиваю его, что, черт возьми, я должна делать. Мне неприятно, что Роман так сильно переживает, что его сердце, скорее всего, разрывается в груди, а я стою в стороне и ничего не делаю.

Леви натянуто улыбается и притягивает меня к себе, его сильная рука обвивается вокруг моего тела. Он наклоняет голову ко мне, и я закрываю глаза, когда его теплые губы прижимаются к моему виску.

— Иди, — бормочет он так тихо, что Маркус и Роман, которые находятся всего в нескольких шагах от него, не слышат. — Я не знаю, что ему нужно, но я знаю, что ты - часть этого.

Его мягкие губы отстраняются настолько, что я поднимаю голову, и, не останавливаясь, поднимаюсь на цыпочки и прижимаю свои губы к его. Наш поцелуй короткий и дает мне лишь малую толику той близости, которой я жаждала последние полторы недели.

Отстранившись от него, я двигаюсь по обугленным руинам фойе, проходя мимо Маркуса, который одаривает меня натянутой улыбкой, а его пальцы нежно касаются моих на ходу. Когда я догоняю Романа, мы проходим через заднюю часть фойе и попадаем в открытое жилое пространство. Оно такое же обугленное и разрушенное, как и парадный вход, но в нем теплится надежда, что все можно исправить.

Его острый взгляд скользит по жилому помещению, пока мы проходим по нему, не останавливаясь, чтобы рассмотреть мелкие детали, но я не сомневаюсь, что он молча разрабатывает план действий по восстановлению дома.

Придвинувшись к нему, я позволяю своим пальцам коснуться его пальцев, и он жадно берет мою руку, переплетая наши пальцы, а затем перекидывает наши соединенные руки через мое плечо и притягивает меня к себе. Я смотрю на него снизу вверх и замечаю, как четко очерчена его челюсть, как глубоко посажены темные глаза, которые выглядят такими разбитыми, и как слегка поджаты его губы.

Остановив его, я протягиваю другую руку и обвиваю ее вокруг его шеи, а большим пальцем провожу по его челюсти. Его глаза опускаются к моим, и лишь на мгновение он позволяет мне увидеть, насколько глубокое опустошение горит в нем.

Я провожу пальцем взад-вперед по его челюсти, пока медленно приближаюсь к нему, его вторая рука опускается на мое бедро, а его лоб мягко прижимается к моему.

— Ты в порядке? — пробормотала я, чувствуя, как тяжесть между нами давит на нас обоих.

Роман усмехается и поднимает голову ровно настолько, чтобы прижаться губами к моему лбу.

— Это дом, Шейн. Четыре стены и немного дизайна интерьера. Нет ничего такого, что я не мог бы восстановить, но это ничто по сравнению с тем, через что проходишь ты. — Он опускает взгляд, позволяя ему впиться в меня ровно настолько, чтобы я поняла, к чему он клонит. — Мне следовало бы задать тебе тот же вопрос.

Я тут же отвожу взгляд, не готовая идти на это. Даже близко.

Я начинаю вырываться из его объятий, и, несмотря на его здравый смысл и потребность удержать меня - он отпускает меня. За последние несколько недель я и так получила достаточно шрамов, и он ни за что на свете не попытается добавить к ним еще что-то.

— О чем, блядь, он говорит? — Строгий тон Маркуса звучит в тяжелой тишине. Оглядываясь через плечо, я вижу Леви и Маркуса, которые наблюдают за мной и Романом, нахмурив брови - гнев и замешательство кружатся в темных глубинах их глаз.

Блядь.

— Ничего страшного, — говорю я, ускоряя шаг и переходя в следующую комнату. — Я в порядке. Роману не следовало ничего говорить.

Роман усмехается, что только еще больше заводит парней. Если и есть что-то, что они презирают, так это то, что их оставляют в неведении, особенно когда дело касается меня. Узнать, что один из их братьев что-то знает, и у него не хватило порядочности поделиться? Вот это уже предательство самых грандиозных масштабов.

— Шейн, — требует Леви, когда я пытаюсь убежать, воспоминания о том дне возвращаются ко мне навязчивыми волнами, образ за образом, штурмуя мой разум.

Я толкаю дверь и захожу в комнату, которая не так сильно пострадала от огня, что позволяет мне понять, что, возможно, этот особняк все-таки можно спасти, но сейчас это самое далекое, что есть в моей голове.

Чья-то рука обвивается вокруг моего локтя, и я разворачиваюсь лицом к трем разъяренным братьям ДеАнджелис. Ну, двое из них злятся, а третий выглядит виноватым - настолько чертовски виноватым, что он заслуживает того, чтобы ему в задницу воткнули чертову шпильку. Этот ублюдок знал, что делал. Я днями наблюдала за этим на его лице: он отчаянно пытался расспросить меня, отчаянно хотел узнать подробности, чтобы зациклиться на них и подпитать свою ненависть к отцу. Но поднимать эту тему прямо сейчас, в присутствии его братьев, черт возьми. Он получит по заслугам, и это будет неприятно. Это все уловка, чтобы избежать его собственных чувств по отношению к своему дому, и за это он попадает на самый верх моего списка дерьма.

— Что, блядь, происходит? — Выплевывает Маркус, его эмоции всегда берут верх над ним. — Что ты от меня скрываешь? От нас?

Я сжимаю челюсти, мое сердце колотится, как у гребаного ягуара, пробирающегося сквозь самые густые джунгли. Мой взгляд останавливается на Романе, и я вырываю свой локоть из сильной хватки Леви.

— Ты мертв для меня, — выплевываю я, наслаждаясь тем, как мои слова заставляют его вздрогнуть. Я не это имею в виду, не совсем. Несмотря на его наклонности угрюмого засранца, я безумно люблю этого ублюдка, но, черт возьми, эти слова заставляют меня чувствовать себя лучше, пусть даже на секунду.

Я стремительно ухожу, прекрасно понимая, что теперь мне никак не избежать этого разговора. Мальчики получат нужный им ответ независимо от того, готова я им поделиться или нет, и я ни черта не смогу с этим поделать. Но если в процессе мне удастся сделать так, чтобы Роману было больно, то это меня более чем устроит.

Парни врываются за мной, и я едва успеваю сделать шаг в сторону, как тон Леви разносится по комнате, в его голосе слышится предательство, смешанное с грустью, которая заставляет меня остановиться.

— У нас нет секретов, — бормочет он. — Не здесь. Не сейчас. Не после всего, через что мы уже прошли. Если ты что-то скрываешь от нас...

Он позволяет словам раствориться в воздухе, но я все еще слышу их громко и ясно. Он спрашивает меня, почему я ему не доверяю, почему после всего, через что мы прошли, я все еще чувствую, что не могу поделиться с ним частью себя, но дело совсем не в этом.

Боль пронзает мою грудь, и я медленно поворачиваюсь к нему лицом, а горячие слезы жгут мне глаза.

— Ты серьезно думаешь, что после всего этого времени, после всего, через что мы прошли, я все еще не доверяю тебе? Что я намеренно буду хранить от тебя секреты? — спрашиваю я, слезы текут по моим щекам и пачкают верх моей майки. — А ты не думал о том, что, возможно, я еще не готова это обсуждать? Что мне нужно было увидеть, как вам становится лучше, прежде чем я подумала о том, что нужно мне? Может, я еще не смирилась с тем, что произошло? Что я даже не могу подобрать слова, потому что чертовски боюсь, что они снова разорвут меня в клочья?

Я падаю на колени, моя голова мгновенно падает на руки, а из горла вырываются тяжелые рыдания.

— Блядь, — говорит Роман, опускаясь рядом со мной, притягивая меня в свои объятия и прижимая к своей груди. — Прости меня, — бормочет он, его губы касаются моей шеи, пока он говорит. — Ты была такой сильной в последние несколько дней, что я подумал, может быть, это не повлияло на тебя или ты просто отмахнулась от этого, как от незначительного события. Ты всегда была так откровенна с нами, а тут не сказала ни слова. Я почти убедил себя, что все это мне привиделось. Я... я не думал. Прости меня, Шейн. Черт. Я не должен был…

— Я не буду спрашивать снова, — требует Маркус властным рыком, заставляя меня посмотреть ему в глаза. — Что, черт возьми, происходит? Кто-то причинил тебе боль, пока мы были взаперти? Джиа? Один из ее людей?

Роман нежно гладит меня по спине, а другой рукой вытирает одну из моих многочисленных слез.

— Они должны знать, Шейн. В какой-то момент ты останешься с ними наедине. Они будут целовать тебя и прикасаться к тебе, и ты позволишь им, потому что не хочешь их разочаровать, но внутри ты будешь умирать. Мы не сможем позаботиться о тебе, если не будем знать, что произошло.

Я перевожу взгляд на Леви, видя, как он начинает складывать кусочки мозаики. Он видел, как его отец воткнул шприц мне в шею, он видел, как я упала на землю, видел, как он унес меня, но Маркус - он абсолютно ничего не помнит о том, что там произошло.

Леви качает головой, в его глазах вспыхивает ужас, а также намек на отвращение к себе за то, что он не задал этот вопрос раньше.

— Скажи мне, что он не прикасался к тебе, — рычит он, его руки трясутся по бокам.

— Что за хуйня? — Маркус рычит, его взгляд возвращается прямо ко мне. — О чем, черт возьми, они говорят? Кто поднял на тебя руку, и какого черта я слышу об этом только сейчас?

Сделав несколько глубоких вдохов, я пытаюсь успокоиться. Как бы мне ни хотелось сказать Роману, чтобы он пошел и подавился членом - он прав. Возможно, я еще не готова обсуждать это, смотреть в лицо всему, что произошло, но рано или поздно Маркус или Леви прикоснутся ко мне, и это отправит меня в мир опустошения. Они должны знать, они все должны, и тогда мы сможем найти способ помочь мне двигаться дальше.

Вытирая глаза, я поднимаюсь на ноги и нерешительно делаю шаг назад, прислоняясь к стене, которая когда-то была девственно белой, но теперь покрыта сажей, следами пламени и грязью.

Протягивая руку, я беру Маркуса за руку, желая унять жгучее отчаяние, пульсирующее в его венах, когда Роман поднимается на ноги. Они втроем подходят ко мне, и, несмотря на желание иметь все пространство в мире, я позволяю им быть рядом.

Мой взгляд останавливается на Романе.

— Это не только то, что ты думаешь, — начинаю я, уродство пульсирует в моих венах и скапливается глубоко в груди, и он в замешательстве хмурит брови. — После того, как он…ну, ты знаешь, — начинаю я, потирая рукой шею, куда Джованни вколол мне наркотиками. — Я проснулась в своей старой спальне. Я была в отключке всего несколько часов. Мои запястья и лодыжки были привязаны к кровати и…

— Нет, — выдыхает Маркус, придвигаясь еще ближе и крепче сжимая мою руку. — Мой отец изнасиловал тебя, не так ли?

Я отвожу взгляд, у меня нет сил смотреть кому-либо из них в глаза.

— Да, — наконец говорю я, проглатывая комок в горле.

Маркус издает болезненный вздох, прижимаясь лбом к моему плечу, а Леви отворачивается, ударяя кулаками по стене и упираясь ими в нее. Он учащенно дышит, едва сохраняя остатки самоконтроля, ему нужно время, чтобы прийти в себя, чтобы смириться с тем, что я только что сказала. Но я пока не могу позволить им развалиться на части - если они хотели услышать меня, значит, они услышат все.

— Дело не только в этом, — говорю я им, и скольжу рукой под футболку Маркуса и прижимается к его груди, мне нужно почувствовать уверенное биение его сердца под своей ладонью, напоминающее мне, что каким-то образом, несмотря на все это, мы все еще живы.

— Что еще могло быть? — Спрашивает Роман, придвигаясь ближе с другой стороны от меня и сжимая мою руку в своей, как будто это его единственный спасательный круг.

Мой взгляд остается опущенным, и я сосредотачиваюсь на спине Леви, наблюдая за тем, как его футболка облегает тело, как материал натягивается на мышцах. Маленький участок кожи выглядывает из-под его футболки, и я не могу отвести от него глаз, изо всех сил сосредотачиваясь, когда позволяю словам слететь с моих губ.

— Я была привязана к кровати, когда вошли трое охранников вашего отца.

Маркус втягивает воздух, его рука сжимает мою до боли.

— Нет, — выпаливаю я, — не это.

Он немедленно ослабляет хватку, но не так сильно, как раньше.

— Что случилось? — он подсказывает.

Выдохнув еще раз, я продолжаю.

— Они вошли в мою комнату и сняли с меня путы. Раздели меня догола и заставили принять душ. Они смотрели, как я мылась, а затем бросили в меня бритву. Они заставили меня побрить все, пока их грязные взгляды блуждали по моему телу. У меня даже не было возможности воспользоваться туалетом в одиночестве. Я... даже после того, что ваш отец сделал со мной, я думаю, что это, возможно, было самой унизительной частью всего этого.

Слезы снова текут из моих глаз, а Роман целует меня в висок.

— Теперь с тобой все в порядке. Ты в безопасности.

Я цепляюсь за его слова, закрывая глаза и позволяя им впитаться и найти подтверждение где-то глубоко внутри меня.

Теперь я в безопасности.

Я в безопасности.

Не отрывая взгляда от маленькой полоски кожи, выглядывающей из-под футболки Леви, я наблюдаю, как он медленно поворачивается и смотрит на меня в ответ.

— Мне сказали привести себя в порядок, дали целую кучу косметики и средств для волос, а через двадцать минут велели надеть шелковое свадебное платье, висящее на дверце шкафа.

Все трое чертыхаются, когда очередная слеза скатывается по моей щеке, но я не обращаю на них внимания, зная, что если остановлюсь еще раз, то, вероятно, не смогу продолжить.

— Меня отвезли в церковь. Там была вся ваша семья, и они смотрели на меня с насмешкой на лицах, зная, что во мне течет кровь Джии. Им было наплевать, что я обычная девушка, которую заставляют выйти замуж за мужчину в три раза старше ее. Им было все равно, что со мной случится, и им даже было насрать, когда он ударил меня на глазах у всей гребаной аудитории.

Я прерывисто вздыхаю и опускаю глаза в пол.

— Когда дело дошло до клятв, я отказалась. Я хотела бороться, но он заставил меня сделать это. Он...

— Что он сделал? — Маркус выплевывает сквозь сжатые челюсти.

Мой сломленный и испуганный взгляд поднимается к темным глазам Маркуса, которые смотрят на меня в ответ только с любовью. Он не жалеет меня, не смотрит на меня как на грязную или использованную. Не поймите меня неправильно, он взбешен. Чертовски взбешен тем, что узнал об этом несколько дней спустя, взбешен тем, что я открылась не сразу, взбешен тем, что это вообще произошло, но эта любовь в его глазах придает мне как раз ту толику сил, которая мне нужна, чтобы рассказывать дальше.

— У него была прямая трансляция с тобой в твоей камере. Один из его парней… они причиняли тебе боль. Они собирались убить тебя, если я не сделала бы того, что он хочет, и я… я не могла позволить этому случиться. Нет ничего, чего бы я не сделала, чтобы спасти вас, парни. Вы должны это знать.

— Шшш, — успокаивает Роман, вытирая мою слезу. — Ты не обязана оправдываться перед нами. Мы бы поступили точно так же, будь ты на нашем месте. Ты - наш приоритет номер один. Мы любим тебя, Шейн, той глубокой, выворачивающей наизнанку любовью, которая однажды определенно убьет нас. Мы знаем, что ты спасла бы нас, даже если бы для этого пришлось пожертвовать собственной жизнью, потому что мы сделали бы то же самое для тебя.

Он снова прижимается губами к моему виску, и я делаю несколько успокаивающих вдохов, позволяя своему сердцу снова замедлиться. Закрыв глаза, я пытаюсь сосредоточиться.

— Он затолкал меня в машину, и меня отправили обратно в замок. Водитель затащил меня обратно внутрь, и, клянусь, я пыталась сопротивляться. Я пыталась вырваться, но платье и габариты охранника… я просто… я не смогла. Он отвел меня обратно наверх, запихнул таблетку мне в горло и ушел.

Холодок пробегает по моему горлу, когда я вспоминаю, как охранник навис надо мной, запихивая таблетку мне в рот, а затем залил меня водой.

— Как только он ушел, я побежала в ванную, чтобы меня вырвало, но к тому времени, как я вышла, ваш отец уже был там… я не знаю, что это было, но у меня уже кружилась голова и болели мышцы… я не могла себя контролировать. Я упала, и ваш отец схватил меня за волосы и потащил к кровати.

Слезы текут по моему лицу, пачкая майку, голос срывается, боль быстро настигает меня.

— Я пыталась отбиться от него, клянусь. Он вырезал противозачаточный имплант из моей руки и нес всякую чушь о том, как легко он взял Фелисити и...

Я оборвала себя. Нет смысла рассказывать остальное. Они знают, что произошло.

Леви встречает мой взгляд и отталкивается от противоположной стены, направляясь ко мне. Маркус и Роман отходят в сторону, и я падаю на его сильную грудь, закрывая глаза, а его руки обвиваются вокруг меня.

— Ты выбралась оттуда, Шейн. Это все, что имеет значение. Ты выжила, чтобы рассказать свою историю, и теперь ты станешь той, кто уничтожит его.

19

19

Чем глубже мы заходим в особняк, тем больше находим того, что уцелело после полыхающего пожара. В подземном гараже остались нетронутыми автомобили, полностью укомплектованная кухня, спальни и жилые комнаты. Если бы этот особняк был меньше, возможно, он не дожил бы до наших дней, но сейчас у нас достаточно места, чтобы залечь на дно и составить план уничтожения Джованни ДеАнджелиса... и, черт возьми, если этот план затронет и Джию, то я не буду против.

Естественно, с электричеством в особняке все так же хреново, как и с Джованни, но пока у нас есть еда и вода, мы будем в полном порядке. Хотя, не буду врать, полностью заряженный арсенал, переживший пожар, - тоже бонус.

Мы сидим в темной гостиной, у меня на коленях одеяло, и я прижимаюсь к Маркусу на диване. Леви исчез на единственной уцелевшей кухне десять минут назад, а Роман обыскивает особняк в поисках какой-нибудь зажигалки или спичек, чтобы разжечь огонь перед нами.

Ночь холодная, и хотя мы могли бы разойтись по отдельным спальням, которые выглядят так, будто в них никогда не жили, мысль о разлуке сейчас мне не по душе. Несмотря на то что последние несколько дней мы практически жили друг на друге, я все еще не могу выпустить их из виду. Итак, пижамная вечеринка на диване в гостиной.

Маркус опускается на огромный диван, натягивая на колени толстое одеяло, а его пальцы рисуют маленькие круги на моем плече.

— Ты в порядке? — шепчет он, поворачивая ко мне лицо и прижимаясь губами к моей голове в долгом поцелуе.

Я сжимаю губы в тонкую линию и сильнее прижимаюсь к нему. Прошел всего час с тех пор, как мы вчетвером стояли в обугленном фойе, и я выплеснула свой глубочайший стыд, и с тех пор мальчики ни на секунду не оставляли меня одну. Один из них всегда рядом со мной: поддерживает меня, наблюдает за мной, проверяет, что я не сломалась.

— Я в порядке, — пробормотала я, переводя взгляд на массивный камин прямо перед нами, обнаружив, что в этой темноте мне легче расслабиться.

— Я просто… я бы хотела, чтобы вы, ребята, не знали обо всем этом. Это заставляет меня чувствовать себя… не знаю… немного грязной.

Его тело напрягается рядом с моим, и Маркус без колебаний хватает меня и усаживает на свои мощные бедра, чтобы смотреть прямо мне в глаза.

— Послушай меня, Шейн Мариано, — требует он, беря меня за подбородок и удерживая мой взгляд, пока мои руки опускаются к его талии, запутываясь в мягкой ткани его футболки. — В тебе много чего есть. Когда мы впервые схватили тебя, ты была невинна...

— Невинна? — Я усмехаюсь, обрывая его. — Вряд ли я была невинна. Я позволила тебе заковать меня в цепи и трахнуть рукояткой ножа, и, если я правильно помню, я умоляла о большем. Вряд ли это кричит о невинности.

Маркус ухмыляется.

— Нет, ты права. Ты определенно не была невинной, но ты точно была другой, более мягкой версией той женщины, которой ты являешься сейчас. Ты прошла через ад, и да, кое-что из этого было нашей виной. У тебя есть шрамы, которые не должна носить ни одна женщина, и такие кошмары, которые напугали бы даже самого дьявола. Ты свирепая, преданная, разрушительная и чертовски великолепная во всех отношениях. Мне и моим братьям еще никогда так не везло, до того как мы встретили тебя. Ты снова сделала нас целыми и дала нам цель, когда мы были на грани того, чтобы сдаться. Ты много кто, но грязная - не входит в это число.

Я отвожу взгляд: его слова в равной степени распространяют тепло по мне, но в то же время заставляют меня чувствовать холод и опустошенность.

— Да, — настаиваю я, беря его руку и кладя ее себе на бедро. — Но когда ты касаешься меня здесь, я представляю только его руку. Когда ты наклоняешься ко мне, я вспоминаю, как он прижимался к моему телу. Мне так страшно, что когда я наконец снова почувствую тебя внутри себя, я точно знаю, что пронесется у меня в голове, и ничто не сможет избавить меня от этого грязного чувства. Я знаю, что ты не видишь меня такой, никто из вас не видит, но я не могу не чувствовать этого. Когда я с вами, ребята, я добровольно отдаю свое тело, но с ним... он украл его и надругался над ним, как будто имел на это полное право, и тело, которое я получила обратно, не ощущается как мое собственное... больше нет.

Маркус проводит пальцами по моему лицу, откидывая волосы назад, и я откликаюсь на его прикосновение, желая, чтобы он избавил меня от этой боли.

Слезы угрожают пролиться, когда я поднимаю взгляд и снова встречаюсь с его взглядом.

— Я не знаю, как я смогу снова отдаться вам, ребята, не чувствуя... этого.

Рука Маркуса скользит по моему лицу, а затем обвивается вокруг моей шеи сзади и притягивает меня к себе. Он нежен и дает мне возможность отстраниться, если мне это нужно. Но я соглашаюсь, потому что близость с ним, как и с любым из них, - единственное, что не дает мне рассыпаться на части.

Я принимаю руки к его сильной груди, а мой лоб опускается на его.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? — спрашивает он. — Ты - весь мой гребаный мир. Нет такой чертовой вещи, которую я бы не сделал, чтобы сделать тебя счастливой. Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе снова почувствовать себя комфортно в твоем собственном теле. Если это означает не прикасаться к тебе или спать в разных кроватях - тогда я сделаю это. Только скажи, детка. Я не собираюсь давить на тебя, и ты должна знать, что Роман и Леви тоже не будут. Мяч на твоей стороне, и мы не хотим, чтобы ты боялась говорить о том, что тебе нужно, потому что ты слишком озабочена тем, чего хотим мы. Ты понимаешь меня, Шейн? Все, чего мы хотим во всем этом гребаном мире, - это увидеть, как ты восстанешь, как феникс, и получишь все, чего заслуживаешь, и даже больше.

У меня вырывается тихий вздох, и я чуть приподнимаю подбородок, чтобы почувствовать, как мои губы прижимаются к его губам. Я нежно целую его, его слова значат для меня больше, чем он когда-либо сможет понять.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я, прижимаясь к его губам.

Между нами наступает тишина, каждый из нас просто живет моментом нахождения в объятиях друг друга, пока я наконец не возвращаюсь на его бедра. Я не отрываю от него глаз, когда Роман возвращается в комнату, направляясь прямо к камину и давая нам возможность побыть вдвоем. — А как насчет тебя? — Я спрашиваю его. — Мы сегодня много перемещались. Тот спринт по лестнице и к складу не мог быть легким для тебя.

Маркус пожимает плечами, его рука все еще лежит на моем бедре, и он проводит большим пальцем туда-сюда.

— Я в порядке, детка. Ничего такого, что не исправили бы несколько дней, проведенных с тобой в моих объятиях.

Улыбка расползается по моему лицу, и я быстро качаю головой.

— Даже не пытайся умаслить меня этим дерьмом, Маркус ДеАнджелис. Я провела три дня, запертая с тобой в бункере. Я знаю, когда ты пытаешься отвлечь меня. — Его глаза немного темнеют, и я приподнимаю бровь. — Что случилось?

Он вздыхает и неохотно задирает футболку, показывая мне яростную красноту, расползающуюся вокруг его раны, и засохшую кровь там, где он порвал швы во время нашей безумной пробежки.

— Черт, — выдыхаю я, пока Роман возится с камином позади меня. Я опускаю пальцы к припухлости и осторожно надавливаю на нее, ненавидя то, как Маркус шипит под давлением. — Почему ты ничего не сказал?

Марк бросает на меня взгляд, который говорит о том, что я должна сама догадаться, но я просто смотрю в ответ, заставляя его произнести слова вслух, чтобы услышать, как нелепо они звучат.

Он вздыхает и опускает взгляд на рану.

— Что я могу сказать, детка? Ты всегда будешь на первом месте.

Закатив глаза, я тяжело вздыхаю и смотрю в сторону входа в огромную гостиную, но никаких признаков Леви не вижу, поэтому оборачиваюсь и смотрю на Романа, который неуклонно разводит теплый огонь.

— Ты видел Леви? — Спрашиваю я. — Марк...

— Маркусу больше не нужно, чтобы этот мудак тыкал в него пальцем, — вклинивается Марк. — Просто заклейте это пластырем, и все будет в порядке. Клянусь, — добавляет он, видя выражение моего лица. — Я не сдвинусь с места всю ночь и утром буду как новенький.

Раздраженно вздыхая, я слезаю с его колен и пересекаю комнату к коробке с лекарствами и принадлежностями для оказания первой помощи, которую дал нам Мик. Мгновение спустя я возвращаюсь к нему со всем, что ему нужно, и, не колеблясь, забираюсь обратно к нему на колени. Стягивая его футболку прямо через голову, я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на ране, а не на шедевре подо мной.

Приступая сразу к работе, я намазываю его рану антисептическим кремом, медленно втирая его, прежде чем перевязать, понимая, что с наложением швов покончено. Их достаточно, чтобы затянуть рану, и нужно еще несколько дней, чтобы она зажила, и он будет как новенький. Я ничего не знаю о внутренних ранах, но Леви заверил меня, что, если все они будут соблюдать покой, мы выйдем на финишную прямую.

Схватив бутылку с водой, стоящую сбоку от дивана, я запихиваю лекарство в рот Маркусу, ухмыляясь, когда он морщит лицо.

— В чем дело? Не хватает практики запихивания чего-то в глотку? Я могла бы дать тебе несколько советов, — смеюсь я, когда Леви возвращается в комнату с полными руками еды, хотя, насколько я могу судить в темноте, в ней нет ничего питательного, но, вероятно, это лучшее, что у нас есть.

Маркус улыбается мне в ответ, и по моей груди разливается невероятное тепло. Я ненавижу, что мои проблемы мешают ему обладать мной так, как он действительно хочет и в чем нуждается, но он будет держать свои руки подальше любой ценой, потому что он просто потрясающий парень. Это не меняет того факта, что я хочу этого… я просто не знаю, как это получится. Ради них и себя я обязана хотя бы попытаться.

Мой язык скользит по нижней губе, а нервы поселяются в животе.

— Что случилось? — Спрашивает он, садясь немного прямее, чувствуя перемену во мне. Его вопрос мгновенно привлекает внимание Романа и Леви, и все трое смотрят на меня так, словно я вот-вот снова сломаюсь.

Быстро качая головой, чтобы развеять их беспокойство, я протягиваю руку вперед, нервно прикусывая нижнюю губу, прежде чем с трудом сглотнуть.

— Я хочу кое-что попробовать, — бормочу я, наклоняясь все ближе и ближе. Он нахмуривает брови, совершенно не понимая, к чему я клоню, но, тем не менее, желая этого. — Я хочу поцеловать тебя, — говорю я ему. — По-настоящему поцеловать тебя, но ты должен пообещать, что позволишь мне все контролировать. Ты не можешь потянуться ко мне, не можешь схватить меня или углубить поцелуй сверх того, что я уже делаю. Даже не стони, Марк. Я знаю, тебе трудно передать контроль, но мне... мне нужно знать.

Он кивает, его глаза фокусируются на моих, и на мгновение, клянусь, он выглядит таким же нервным, как и я, чего я никогда раньше в нем не замечала.

— Я не причиню тебе боль, — шепчет он, оставаясь неподвижным, как статуя, позволяя мне медленно наклоняться к нему. — У меня есть ты, детка. Я сделаю все, что тебе нужно.

Страх и тревога нарастают в моем животе, и чем ближе я оказываюсь, тем сложнее преодолеть их, но я доверяю Маркусу всем, что у меня есть. Если мне нужно будет остановиться, он не станет раздумывать или расстраиваться из-за того, что не получает от меня то, что ему нужно. Он ни на секунду не обидится на меня.

Мое дыхание становится прерывистым, когда я прижимаю руку к его груди, чтобы удержаться. Его руки убираются с моего тела, заставляя меня все время осознавать их присутствие.

Моя рука дрожит на его груди, но я не смею остановиться, решив увидеть, чего именно мне стоил Джованни.

Я с трудом сглатываю комок в горле, и тут же разрыв сокращается, и мои губы прижимаются к его губам. Пока все хорошо. Это не то, что я еще не исследовала с ними, поэтому я закрываю глаза и позволяю себе погрузиться в него, слегка углубив поцелуй.

Я чувствую на себе любопытные взгляды Романа и Леви, каждый из которых готов оттащить меня, если Марк хотя бы попытается потерять контроль и переступить мои границы. Но проходит секунда, и, когда мой язык проникает в его рот, а я растворяюсь в нем, а страх исчезает.

Я жадно целую его, забирая у него все, чего мне не хватало за последние несколько дней. Он утоляет мой голод, но не осмеливается подтолкнуть меня дальше того, что я готова дать. Его руки остаются там, где они есть, пока я физически не тянусь к ним и не кладу его руки на свое тело. Он притягивает меня ближе, но не прижимает вплотную к себе, как, я знаю, ему до смерти хочется сделать, давая мне пространство отстраниться, если и когда придет время.

Видя, что я в полном порядке, Леви и Роман возвращаются к своим делам, оставляя меня целовать Маркуса. С тех пор как я нашла их в камере, я не осмеливалась поцеловать никого из них больше, чем просто чмокнуть, и я не сомневаюсь, что ревность снедает Романа и Леви, но они также очень терпеливые мужчины... но не Маркус. Он другой породы.

Мое тело тает в его объятиях, и я целую его еще мгновение, пока тихий стон не вырывается из моего горла. Я не собираюсь расширять свои границы, а лишь исследую, где они находятся, поэтому осторожно отстраняюсь от него, а мое дыхание становится тяжелым и быстрым.

Марк держит меня прямо перед собой, наши глаза встречаются в темноте.

— Ты в порядке? — бормочет он, его пальцы касаются моей щеки, откидывая назад ту же прядь волос, которую он убрал всего несколько минут назад. Нервозность все еще светится в его глазах, и он выглядит неуверенным, правильно ли поступил.

Тяжело сглотнув, я киваю, чувствуя, как тепло взрывается во мне, растекается по венам и укрепляет то, чего, как я думала, у меня больше нет.

— Никогда не было лучше, — шепчу я, и на моих губах играет улыбка. — Спасибо.

— Вау, — говорит он, его нервозность исчезает. — Не могу сказать, что меня когда-либо раньше кто-то благодарил.

Леви усмехается, отправляя в рот хрустящий чипс.

— Вероятно, потому, что ты никогда раньше не прислушивался к тому, чего хочет женщина, — говорит он, прежде чем добавить с озорной ухмылкой. — А может, потому, что наша девочка не знала, что ты способен удовлетворить ее без помощи члена.

Маркус хватает бутылку с водой, стоящую сбоку от дивана, и запускает ею в голову Леви, его прицел, как всегда, идеален. Я смеюсь и соскальзываю с колен Маркуса, возвращаюсь к нему и сворачиваюсь калачиком у него под боком, чувствуя себя в миллион раз лучше. Это был всего лишь поцелуй, чертовски хороший, но я не сомневаюсь, что на этом мои проблемы не заканчиваются. Есть еще одно важное испытание, но я к нему не готова, пока нет.

Огонь потрескивает и освещает комнату мягким оранжевым свечением, которое каким-то образом помогает мне расслабиться. Мальчики опускаются на свои диваны, откидываясь на спинки и наслаждаясь тишиной, каждый из нас погружен в свои мысли. Мои веки тяжелеют, и как раз в тот момент, когда я собираюсь провалиться в глубокий сон на коленях Маркуса, я слышу тихое бормотание Леви на другом конце комнаты.

— Это наш последний шанс, — бормочет он, не сводя глаз с пылающего огня. — Что бы мы ни решили сделать, мы должны учитывать это. Мы не можем потерпеть неудачу, потому что альтернатива… он победит и снова заберет Шейн. Я этого не приму. Мы сделаем это или умрем, блядь, пытаясь.

Роман кивает.

— Хватит валять дурака.

— Итак, какой у нас план? — Я бормочу, зевая. — Найти ребенка, убить Джованни, уничтожить то, что осталось от семьи ДеАнджелис, и занять его место?

Леви усмехается.

— Близко, но нет. Мы больше не можем забрать этого ребенка.

Я поднимаюсь с колен Маркуса, и хмурюсь в замешательстве.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — Спрашиваю я, глядя на Романа в поисках какой-нибудь поддержки, но ничего не получаю. — Мы спасем этого ребенка, несмотря ни на что. Мы говорим о твоем брате.

Губы Леви сжимаются в жесткую линию, и на мгновение он выглядит несчастным от того, что собирается сказать, но преодолевает это.

— Нет, Шейн. Я знаю, у тебя доброе сердце, но раньше мы думали, что этот ребенок - сын Романа, наш племянник, но это не так. Поскольку выяснилось, что ребенок биологически принадлежит моему отцу, это уже не спасение - это похищение.

Я усмехаюсь.

— С каких это пор вы, ублюдки, испытываете отвращение к похищению людей?

Леви смотрит на Романа, который наклоняется вперед, упираясь локтями в колени и опуская подбородок на руки.

— Я не знаю, императрица. Думаю, сначала нам нужно сосредоточиться на том, чтобы уничтожить Джованни. Остальное приложится. Идти за ребенком - слишком рискованно.

Я встаю и качаю головой.

— Ни в коем случае. Подумай о своем детстве. Этот человек собирается устроить такой же ад и твоему брату, твоей крови. Вы трое нужны ему больше, чем когда-либо. Я дала обещание Фелисити, когда она умирала у меня на руках. Я сказала ей, что буду защищать ее сына, что я спасу его, и пока он остается на попечении Джованни, у меня ничего не получится. Мы будем искать этого ребенка, чего бы это ни стоило. Даже если мне придется делать это в одиночку.

Я пристально смотрю на парней, давая им понять, насколько я серьезна.

— Итак, что мы будем делать? Вы со мной или против меня?

Роман сжимает челюсти.

— Этот ребенок родился в результате обмана и предательства.

— Да, — усмехаюсь я, гнев закипает глубоко внутри меня. — Это так. Женщиной, которую ты любил, на которой хотел жениться, манипулировал и насиловал снова и снова, а вы все трое не знали этого, как и мы все не знали того, что ее держали в пустынных камерах Джованни. Возможно, она лгала тебе, чтобы защитить себя, но она также любила этого ребенка, и поэтому мы обязаны спасти ее ребенка - твоего брата. Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты надеялся, что этот ребенок станет твоим сыном, но тебе нужно отложить это в сторону, чтобы понять, что важно в жизни. У тебя есть шанс изменить жизнь к лучшему, и, черт возьми, Роман, если ты этого не сделаешь, я не думаю, что когда-нибудь смогу смотреть на тебя так же.

Затем, я разворачиваюсь на пятках и выхожу из комнаты, оставляя парней размышлять над этим, прекрасно зная, что в конце концов они поступят правильно..

20

20

Холодок проносится по большой гостиной, и я поднимаю голову с груди Маркуса, щурясь в ночь. Огонь едва держится, и я издаю тихий стон, откидывая одеяла и отрываясь от тепла дивана и широкой груди Маркуса.

Сейчас, наверное, около четырех утра. Я действительно не знаю, но что я точно знаю, так это то, что трое парней практически мертвы для этого мира. Несмотря на то, что они не были в комфорте собственного дома с собственными кроватями, им давно пора было хорошенько выспаться ночью, где они могли бы по-настоящему расслабиться.

Крадучись пересекаю большую гостиную, сажусь на корточки перед угасающим камином и тянусь за несколькими поленьями, чтобы подбросить дров в пламя, надеясь не разбудить ребят.

Посидев некоторое время, я наблюдаю, как загораются новые дрова и пламя становится больше, уже начиная заново обогревать комнату. Незаслуженная гордость теплится в моей груди, и я улыбаюсь про себя, когда встаю и возвращаюсь к дивану.

В то время как у мальчиков дела идут намного лучше, и они практически могут противостоять всему, что бросает на них этот гребаный мир, я не могу представить, насколько ужасным было бы добавить мужской грипп к нашему списку дел, которые нужно преодолеть. Черт, трое одновременно болеют “мужским” гриппом...

Дрожь пробегает по моей спине.

Черт возьми, - "нет".

Быстро осмотрев парней, я убеждаюсь, что они все еще спят, и тихонько вздыхаю. Неделя без них была сущим адом, особенно первые три четверти, когда я думала, что они мертвы. Но видеть, как разглаживаются морщинки на их обеспокоенных лицах, когда они спят, раскинувшись на диванах и полностью расслабившись, - это то чувство, от которого я никогда не устану.

С ними все в порядке. Они в безопасности. Они поправляются.

С нами все будет в порядке.

Возвращаясь к Маркусу, я протягиваю руку к кофейному столику и беру еще немного обезболивающего и антисептический крем. Взявшись за одеяло, я стягиваю его ровно настолько, чтобы не потревожить его, прежде чем хватаюсь за подол его футболки.

Почему это всегда должен быть Маркус? Не так давно он оправлялся от огнестрельного ранения. Не поймите меня неправильно, я буду бодрствовать день и ночь, чтобы помочь ему выздороветь, но мое сердце разрывается, когда я вижу его раненым.

Когда я снимаю старую повязку с его раны, мои пальцы слегка касаются его кожи. Его глаза трепещут, и он накрывает мою руку своей.

— Ты в порядке, детка? — бормочет он, слишком уставший, чтобы открыть глаза.

— Да, — шепчу я, поднося обезболивающее к его рту и вслед за ним бутылку воды к его пересохшим губам. — Прими это и засыпай.

Ему не нужно повторять дважды.

Маркус проглатывает таблетки и позволяет мне ощупывать его рану, медленно втирая в нее еще немного крема, прежде чем я быстро перевязываю все заново, желая беспокоить его как можно меньше. Он держит глаза закрытыми, и хотя у него такой вид, будто он спит, я знаю что это не так.

Как только я заканчиваю, я поднимаю вгляд на его лицо, и тянусь к нему, проводя пальцами по мягкой коже его лба, а мое сердце колотится от переполняющих меня эмоций.

— Ты знаешь, что я бы сжег дотла деревни, только чтобы иметь возможность провести с тобой еще один день? — бормочет он в ночь, его голос такой тихий, что я едва могу разобрать слова.

На моих губах появляется ухмылка, и я расслабляюсь, прижимаясь к его груди.

— Знаешь, когда мужчина делает подобные заявления, большинство женщин закатили бы глаза на мрачные обещания, которые, как они знают, их мужчина никогда бы на самом деле не выполнил, но ты... ты сделал бы это, даже не подумав дважды, и это то, что меня пугает.

Хриплый смех срывается с его губ, мягко вибрируя в груди.

— Никто никогда не говорил, что любовь - это не сложно, — говорит он мне, не стыдясь своего заявления о хладнокровном убийстве, пока его большой палец проводит взад-вперед по моей талии.

— Сделай мне одолжение, — бормочу я, поднимая голову с его груди, чтобы посмотреть на него. Он смотрит на меня усталыми глазами, на его мягких губах играет едва заметная ухмылка, он терпеливо ждет. — Не сжигай дотла ни одной деревни.

— Не могу ничего обещать, — говорит он, подмигивая.

Закатывая глаза, я снова падаю ему на грудь, тепло его тела передается моему, и я хватаюсь за одеяло, натягивая его до плеч, более чем готовая погрузиться в глубокий сон. По крайней мере, я бы так и сделала, если бы Дилл не вскочил на лапы, насторожив уши.

Я наблюдаю за ним, моя спина напрягается, а Маркус снова медленно засыпает.

— В чем дело? — Спрашиваю я, приподнимаясь и наблюдая, как Дилл пересекает большую гостиную к окну, низко опустив хвост, посылая этим волну беспокойства, пульсирующую по моему телу.

Тихое рычание вырывается из его груди, и через мгновение Доу присоединяется к нему, становясь рядом - их острые взгляды устремлены в окно. Я опускаю руку на бедро Марка, и я грубо встряхиваю его.

— Что-то не так, — говорю я, поднимаясь с дивана и пересекаю комнату, присоединяясь к волкам у окна.

— Что случилось? — Спрашивает Маркус, его резкий тон заставляет Романа и Леви очнуться от глубокого сна, все трое поворачивают головы в мою сторону, их лазерно - сфокусированные взгляды устремлены мне в спину.

Я качаю головой, не имея ни малейшего гребаного представления, пока смотрю в окно, неспособная увидеть или ощутить то, что привлекло внимание волков.

— Я не знаю, слишком темно. Я ничего не могу разобрать, но что-то есть… я не знаю, но что-то заставляет волков быть готовыми к нападению.

Сильные руки прижимаются к моим бедрам, и я удивленно ахаю, когда твердая грудь прижимается к моей спине. Я не слышала, чтобы кто-нибудь из них вставал, но к этому моменту я уже не должна удивляться. Роман нависает надо мной, пристально глядя в окно. Тишина наполняет гостиную, и единственный шум, который я слышу, - это тяжелый стук моего пульса в ушах.

— Блядь, — бурчит Роман за мгновение до того, как я вижу это - темную тень, пересекающую ухоженный газон. Но дело не только в этом. Мои глаза привыкают к темноте, и я, наконец, могу разглядеть это: повсюду люди - тени, движущиеся по территории, окружающие нас со всех сторон.

Роман хватает меня за локоть и тянет назад.

— Держись подальше от окон, — торопливо произносит он, и прежде, чем я успеваю ответить, он уходит, уже пересекая комнату со своими братьями, роясь в куче оружия, которое они притащили из оружейной именно по этой причине.

— Сколько? — Спрашивает Леви, готовясь к гребаной битве, выдержать которую они недостаточно сильны - пока нет. Они все еще выздоравливают, особенно Маркус.

Роман качает головой. — Невозможно сказать. Слишком темно. Они окружили нас.

Страх пронзает меня, и я направляюсь к мальчикам.

— Нет, — говорю я им. — Еще слишком рано. Мы к этому не готовы.

Роман оглядывается на меня, проверяя свой пистолет.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, императрица? Должен ли я сбегать туда и попросить их вернуться в более удобное время? Они здесь, готовы мы или нет, и у нас нет другого выбора, кроме как пойти туда и встретиться с ними лицом к лицу.

— Я знаю это, — выплевываю я в ответ, разочарование быстро овладевает мной. — Я просто… я не могу потерять вас, парни, снова.

Роман вздыхает и отходит от своих братьев, беря меня за руку.

— Ты не потеряешь нас, — говорит он мне, притягивая меня к своей груди и целуя в висок. — Мы пройдем через это так же, как прошли через все остальное. А теперь приготовься. Я не хочу, чтобы ты была не в состоянии защитить себя.

Я с трудом сглатываю и киваю, прежде чем высвободиться из его объятий и встать между Леви и Марком. Я хватаю все свои любимые игрушки: пристегиваю ножи к бедрам и проверяю, полностью ли заряжены мои пистолеты. Сколько раз девушка должна это делать? Почему мне так трудно удержать свое счастье?

Леви перепроверяет все, что я делаю, и это действует мне на нервы, но я знаю, что он делает это только потому, что непреклонен в стремлении обеспечить мою безопасность, а не потому, что не доверяет мне.

Марк неторопливо подходит к большому окну, зорко наблюдая за фасадом, его снайперская винтовка перекинута через плечо. Он смотрит вниз, на больших волков, и они наблюдают за ним, ожидая какой-то команды. Глаза Марка блестят от возбуждения, сама мысль о пролитии крови заставляет его собственную быстрее течь по венам.

— Хотите поохотиться?

Дилл издает странный звук, похожий на хмыканья, и, не оглядываясь, два волка выбегают из гостиной - любимая их игра вот-вот разыграется в эпических масштабах. Марк оборачивается и встречает мой взгляд, прежде чем посмотреть на своих братьев.

— Я поднимусь наверх, чтобы занять лучшую точку обзора, — объясняет он. — Он хочет ее. Он здесь не ради нас. Вы ведь понимаете это, верно? — добавляет он, отчего по моему телу пробегают мурашки. — Если с ней что-нибудь случится, пока меня не будет, я вырву ваши органы прямо через рот. Это понятно?

— Понял, брат, — огрызается Леви, почти оскорбленный тем, что Марк предположил, что я не буду в полной безопасности с Романом и Леви... хотя, учитывая то, что произошло в прошлый раз, могу ли я действительно винить его?

Маркус бросает на меня последний долгий взгляд и, даже не поцеловав на прощание, выбегает из комнаты, полный решимости довести дело до конца. Роман и Леви выходят следующими - рука Леви ложится мне на поясницу и ведет меня через особняк, обратно через обугленные руины, по которым мы с трудом пробирались всего несколько коротких часов назад.

Роман качает головой.

— Он не должен был найти нас так быстро.

— Он мог наблюдать за домом, — говорит Леви.

Роман усмехается.

— Или, что еще хуже, он мог добраться до Мика.

Леви чертыхается, когда мы входим в огромное, обугленное фойе, которое раньше было таким впечатляющим, но теперь представляет собой не что иное, как копоть и руины. Роман подходит к окну, смотрит на лужайку, нахмурив брови.

— Что случилось? — Спрашивает Леви.

— Я не узнаю никого из этих охранников.

Я подхожу к Роману, выглядывая наружу, чтобы получше разглядеть то, с чем нам предстоит столкнуться.

— У отца было почти две недели, чтобы пополнить свою охрану после последнего покушения на нас. Просто будь готов. Кто знает, из какой ямы он выкопал этих ублюдков, — заявляет Леви.

Я хмурю брови, наблюдая, как темные тени на лужайке медленно подходят ближе. Они так официальны, так синхронны.

— Они не охранники вашего отца, — говорю я им. — Они Джии.

— Откуда ты это знаешь? — Спрашивает Роман. — Ты узнаешь их?

Я качаю головой.

— Нет, но посмотри, как они двигаются. Они хорошо обучены и уже некоторое время работают вместе. Охранники вашего отца всегда были неряшливы и не умели работать в команде. Плюс, посмотри на их форму. Они все совершенно одинаковые, как оловянные солдатики, движущиеся под одним командованием.

Словно в подтверждение моей теории, Джиа Моретти, сука, известная также как моя мать, выходит из темноты в сопровождении Зика, и сквозь мою жесткую внешность прорывается до хрена нервов.

— Черт, — вздыхает Роман, его взгляд возвращается ко мне. — Я могу только догадываться, чего она хочет.

Тяжело сглатывая, я встречаю его тяжелый взгляд.

— Я не пойду с ней, несмотря ни на что, — говорю я им. — Она обучала меня убить вашего отца, а затем собиралась убить меня, как только я закончу за нее грязную работу. Она не хотела, чтобы я унаследовала ее империю. Эта сучка даже не больна.

Леви тяжело вздыхает, и я понимаю, что была идиоткой, не сказав об этом до сих пор. Я должна была рассказать им все это, как только нашла их, но единственное, что имело для меня значение, - это спасти их.

— Я знал, что ее “болезнь” была выдумкой.

Переводя взгляд с одного брата на другого, я пытаюсь успокоить свое бешено колотящееся сердце.

— Итак, каков наш план?

Роман качает головой.

— Мы пойдем туда и выясним, какого хрена ей нужно, — говорит он, как будто это так просто. — Позволь ей раскрыть свои карты и мы используем их против нее. Важно только то, что ты все еще нужна ей живой, по крайней мере, сейчас.

Мои губы сжимаются в жесткую линию.

— Нет, если только она не предположит, что ты собираешься убить своего отца. Тогда технически я ей ни к чему.

— БЛЯДЬ, — рычит Леви, хватаясь руками за голову. — Почему каждый ублюдок, которого мы встречаем, хочет увидеть тебя в чертовой могиле?

— Это ты мне говоришь, — усмехаюсь я, прежде чем направиться к двери. — Давайте просто покончим с этим. Надеюсь, мы сможем заставить ее отвалить к чертовой матери без необходимости пускать кому-то пулю в лоб.

— Маркусу это не понравится, — говорит Леви себе под нос, тяжело вздыхая, прежде чем потянуться к двери и натянуто улыбнуться мне. — Что нам терять?

Роман понижает тон, в его обсидиановые глаза проникает тьма.

— Абсолютно все.

Выходить в холодную ночь, чтобы противостоять армии Джии, - не совсем то, к чему я хочу привыкать. До сих пор мы всегда сталкивались с армией Джованни глубокой ночью, и хотя это тоже не самое приятное чувство, армия Джии - это нечто иное. Они сильнее и свирепее людей Джованни. Они играют по своим правилам и хорошо владеют искусством манипулирования.

Легкий ветерок дует мне в лицо, когда Роман и Леви обходят меня с флангов, больше не требуя, чтобы я оставалась позади них, как они делали в прошлом. Сегодня вечером мы выступаем на равных.

Люди Джии останавливаются, как только замечают нас, и мы немедленно начинаем спускаться по лестнице, не позволяя их присутствию запугать нас.

Джиа продолжает идти вперед с Зиком рядом, и я смотрю на него, ловя его жесткий, нервный взгляд. В последний раз, когда я видела его, он отдал мне ключи от машины для побега и сказал, что если я когда-нибудь вернусь, то только для того, чтобы всадить пулю в голову Джии. Если бы не он, я бы никогда не сбежала. Я бы никогда не нашла парней и уж точно не смогла бы оказать им помощь, в которой они так отчаянно нуждались.

Без Зика мальчики были бы мертвы, и за это я обязана ему жизнью, но он также тот человек, который согревает постель Джии по ночам. У него здесь другие намерения, и я не уверена, что ему можно доверять.

Мы спускаемся на нижнюю ступеньку, и Джиа наблюдает за мной, как ястреб, держась на приличном расстоянии, но не настолько, чтобы нам приходилось кричать, чтобы нас услышали. Она оглядывает Романа и Леви, сканируя их с ног до головы, вероятно, мысленно подсчитывая, сколько оружия на их телах и где могут быть их слабые места.

— Где еще один брат? — Комментирует она, ее взгляд острый и контролирующий.

— Мы здесь, — заявляет Роман, позволяя ей поверить в худшее, вместо того чтобы объяснить, что третий брат сейчас лежит на крыше особняка с винтовкой, направленной ей прямо между глаз.

Джиа прищуривает глаза, не веря в это ни на секунду, но не имея ничего другого, что говорило бы об обратном. Когда за спиной у нее целая армия, какое это имеет значение? Нас всего лишь небольшая горстка против гребаной империи. У нас нет ни единого шанса.

Взгляд Джии возвращается ко мне.

— Ты сбежала из моего дома, — заявляет она. — Ты знаешь последствия. Я объяснила тебе, что произойдет, если ты сбежишь.

Я киваю головой.

— Да, я слышала тебя громко и отчетливо. Я слышала угрозы, которые слетали с твоего языка, словно ты обмакнула их в яд, но знаешь что? Твои угрозы ни черта для меня не значат... да и для тебя тоже.

Взгляд Джии темнеет примерно так же, как у Романа, когда его испытывают, и становится ясно, что ей это не нравится.

— Ты понимаешь, как это выглядит? — она шипит. — В какое положение ты меня поставила? Моя дочь, моя наследница, добровольно рискнула своей жизнью, чтобы спасти подонков ДеАнджелиса.

Я смеюсь.

— И я бы сделала это снова.

Роман стонет рядом со мной.

— Прекрати ее провоцировать, — бормочет он себе под нос.

Упс.

— Твоей глупости пришел конец, — выплевывает Джиа. — Ты позоришь меня и то наследие, которое я оставлю после себя. Ты пойдешь со мной, нравится тебе это или нет, так что советую тебе тащить свою задницу сюда, прежде чем я буду вынуждена прийти туда и забрать тебя.

Леви вздрагивает рядом со мной, и я прикасаюсь своими пальцами к его, позволяя своему мизинцу обхватить его большой палец и чувствуя, как он медленно начинает успокаиваться.

— Значит, ты можешь натренировать меня, чтобы я убила Джованни, превратить меня в одного из своих солдат, симулировать болезнь, а потом убить меня, как только ты используешь меня для своих больных игр? Да, к черту. Это была хорошая идея, пока она работала, но я пас. До следующего раза.

Глаза Джии вспыхивают, и она понимает, что ее тщательно разработанный план по симулированию болезни и управлению гребаным миром рушится на глазах. Она судорожно пытается придумать, как меня обхитрить, но ничего не выходит. Мне это неинтересно. Я слишком много могу потерять, чтобы рисковать снова запутаться в ее паутине.

— Даю тебе три секунды, Шейн Моретти. Ты пересечешь лужайку и встанешь у меня за спиной. Ты попрощаешься со своими любовниками, а потом уйдешь.

Улыбка растягивает мои губы, и я сдерживаю смех.

— Я аплодирую твоей уверенности, правда, просто восхищаюсь. Это впечатляет, но я уже свыклась с этим. Ты не моя мать. Может, у нас и одна кровь, но ты ни черта не имеешь надо мной. Я устала играть по правилам других людей. Теперь я кукловод, и ты только что вошла в мой мир.

Зик прижимает руку к уху, и в одно мгновение все пистолеты на участке оказываются направлены на нас.

— Хочешь поиграть в игры, Шейн? Тогда именно это мы и сделаем.

Ее взгляд опускается на мою грудь, и я смотрю вниз, чтобы увидеть красную светящуюся точку у себя на груди, и смеюсь, поднимая глаза и обнаруживая точно такую же точку прямо у нее между глаз.

— В эту игру могут играть двое, — говорю я, наблюдая за тем, как Зик поднимает голову к крыше особняка и с шоком на лице ищет винтовку Маркуса. Он не ожидал, что мы будем так подготовлены, и это их вина. Они должны были знать, что, несмотря ни на что, мы прикрываем друг друга. — Знаешь, я удивлена, что ты потрудилась проделать весь этот путь сюда. В конце концов, разве у тебя нет проблем поважнее, чем выслеживать свою дочь-дегенератку по всему штату?

Она окидывает взглядом владения, определяя точное местоположение Маркуса, не торопясь, пытаясь придумать, как все это провернуть, хотя что-то подсказывает мне, что она подумывает покончить со всеми нами прямо здесь и сейчас. Но я уверена, что она знает, насколько неуравновешенным может быть Маркус. Он без колебаний нажмет на курок, и уж точно не будет ждать повода, чтобы сделать это.

Взгляд Джии возвращается ко мне, сузившись и показывая лишь намек на замешательство.

Крючок. Леска. Грузило.

— О чем ты говоришь? — требовательно спрашивает она, медленно продвигаясь вперед.

Роман и Леви следят за ее движениями, не говоря ни слова, но им и не нужно - их намерения ясно читаются в их темных глазах. Сегодня они не сдадутся. Джиа - всего лишь небольшое препятствие на пути к тому, чего они действительно хотят, и они без колебаний расправятся с ней и начнут войну, если это хоть на шаг приблизит их к победе.

— О, ты что, не слышала? — Я поддразниваю, зная, как сильно моя чушь действует ей на нервы, и, честно говоря, с этой маленькой красной точкой, зависшей у меня на груди, это не самая умная идея, но ей нужны ответы, и пока она их не получит, красная точка – это всего лишь пустая угроза. — Ты должна гордиться. Твоя малышка наконец-то вышла замуж. Теперь я ДеАнджелис.

Лицо Джии вытягивается, ее глаза расширяются, когда она смотрит на парней рядом со мной. Она устремляется вперед, ее мужчины беспрекословно следуют за ней. Она встает прямо передо мной, тыча пальцами прямо мне в грудь.

— Я не знаю, в какую игру ты играешь, но я позабочусь о том, чтобы брак не состоялся, даже если мне придется самой перерезать им глотки.

Меня разрывает от смеха, и я кладу руку ей на плечо и отталкиваю ее на шаг назад.

— Это мило, что ты считаешь одного из этих засранцев моим мужем. Я имею в виду, я бы хотела. Ты можешь представить, какими собственниками они были бы, если бы могли законно называть меня своей? Но подумай еще раз, дорогая мама. Ты была права: бегство от тебя действительно имело свои последствия, потому что теперь на пальце Джованни кольцо с моим именем.

Ее лицо снова вытягивается, и она отступает на несколько шагов, широко раскрыв глаза, быстро просчитывая каждый ее шаг и то, что это может означать для ее империи. Но я только усмехаюсь.

— Совершенно верно, Джованни ДеАнджелис только что открыл заднюю дверь прямо в сердце твоей империи, и ты ни черта не можешь с этим поделать.

Паника сквозит в ее взгляде, дикая и непредсказуемая, и в мгновение ока она выхватывает пистолет из кобуры, пристегнутой к бедру. Мои глаза расширяются, а время, кажется, замедляется.

Миллион вещей происходит одновременно.

Она поднимает пистолет и целится мне прямо между глаз, как раз в тот момент, когда рука Романа хватается за мою, сильно дергая меня. Маркус нажимает на спусковой крючок как раз в тот момент, когда Зик отталкивает Джию с дороги, но не раньше, чем она стреляет из своего собственного оружия, посылая пулю в нашу сторону. Леви бросается вперед, ловя пулю в плечо как раз в тот момент, когда Зик падает на землю, а пули, предназначенные Джии, теперь вонзились ему в грудь.

Из моей груди вырывается мучительный крик, а Джиа смотрит на Зика, в ее глазах на мгновение мелькает ужас, прежде чем она игнорирует его и вскакивает на ноги.

Роман бросается на защиту меня и Леви, бесстрашно стоя перед теми, кого он любит.

— УБЕДИСЬ, ЧТО ОН ЖИВ, — кричит Роман мне, вытянув пистолет перед собой, готовый сделать столько выстрелов, сколько сможет, если до этого дойдет, но их слишком много. Если Джиа решит превратить это в гребаную войну, мы падем.

Опустившись на колени, я бросаюсь к Леви. Кровь заливает землю, и меня охватывает страх.

— ЛЕВИ? — Я плачу, прижимая руку к пулевому ранению и пытаясь остановить кровотечение. — Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, будь в порядке.

Он стонет - его боль разрывает меня на части.

— ЧЕРТ, — рычит он, выплевывая это слово сквозь сжатые челюсти. — Я В ПОРЯДКЕ. Я В ПОРЯДКЕ.

— Их слишком много, — кричит нам Роман, когда Джиа поднимает руку - молчаливый сигнал своей армии начинать наступление на нас. — ЛЕВИ, — зовет Роман, отчаянно нуждаясь в какой-нибудь поддержке, кроме Маркуса, спрятавшегося на крыше.

Леви вскакивает на ноги, и когда я бросаюсь между ними, их огромные плечи отбрасывают меня назад. Кровь пропитывает футболку Леви, и я понимаю, что он не сможет долго с этим справляться, особенно после того дерьма, от которого он еще не до конца оправился.

Армия Джии стоит у нее за спиной, двое мужчин хватают Зика за руки и тащат его обратно в толпу, а она в чистой ярости смотрит на нас.

— Отдайте ее, — командует Джиа, на мгновение забывая, с кем, черт возьми, она разговаривает.

Роман усмехается.

— Приди и возьми ее.

Вот черт.

И этот мудак предупреждал меня, чтобы я не провоцировала ее. Он только что открыто пригласил ее атаковать.

Приготовившись к тому, что это будет бой всей моей жизни, Джиа медленно начинает переводить взгляд с меня на мальчиков. В ее глазах пляшет любопытство, и я напрягаюсь, когда понимаю, что игры далеки не закончены. У нее был момент паники и истерика, но теперь свирепый лидер семьи Моретти вернулся, и она снова может ясно видеть мир.

— Я заключу с тобой сделку, — говорит она, не сводя с меня глаз, но ее слова адресованы двум мужчинам, стоящим передо мной. — Один из знаменитых братьев ДеАнджелис пойдет со мной, и я сохраню ей жизнь... пока.

Я усмехаюсь себе под нос.

— Она чертовски ненормальная.

Ни за что на свете.

Я смотрю сквозь плечи мальчиков, готовясь сказать ей, чтобы она пошла и трахнула осла, когда плечи Романа опускаются, и Леви поворачивается ко мне. Я нахмуриваю брови и смотрю на него, когда он делает шаг ко мне, берет мое лицо в свои большие ладони и прижимается губами к моим.

— Я люблю тебя, — говорит он, встречая мой взгляд с преданной яростью, которая убивает меня изнутри.

— Какого черта ты делаешь? — Спрашиваю я, глядя на него так, словно он сошел с ума. — Не смей уходить от меня. Она играет с нами. Она делает это только для того, чтобы выманить меня.

Леви улыбается, притягивая меня к своей груди и крепко прижимая к себе.

— Я знаю, Шейн. Я, блядь, знаю, и поэтому ты не можешь прийти за мной.

Я смотрю ему в глаза, отчаяние наполняет мои вены, как свинец, раздавливая меня. Он отстраняется, и, прежде чем я успеваю опомниться, руки Романа обнимают меня за талию, крепко сжимая... слишком крепко. Леви отходит, и я качаю головой, мои глаза наполняются слезами.

— Нет, — кричу я ему. — НЕТ. ЛЕВИ.

— Прости меня, Шейн. Я чертовски люблю тебя всем, чем я являюсь, и если пожертвовать собой в угоду Джии Моретти - это то, что нужно, чтобы ты и мои братья сегодня выжили, то я так и поступлю. Ты понимаешь меня? Я люблю тебя, Шейн. Не делай глупостей.

Я пытаюсь вырваться из объятий Романа, но его хватка усиливается, и он начинает тащить меня обратно к лестнице.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричу я, вцепившись в его руку, пока Леви наблюдает за мной, с сердцем в руках.

— Скажи это, — просит Леви.

Я качаю головой, слезы текут по моему лицу.

— Не смей этого делать. Не поступай так со мной.

— Скажи это, — требует он.

Мое сердце разрывается, и из горла вырывается тяжелое рыдание.

— Пожалуйста. — Он просто наблюдает за мной, молча ожидая услышать те три слова, которые, как он знает, терзали мое сердце с того самого момента, как мы встретились. Он делает шаг назад, пока Роман оттаскивает меня еще дальше, и отчаяние переполняет меня. — Пожалуйста, Леви. Не делай этого. Мы сможем это пережить. Не бросай меня. Я люблю тебя так чертовски сильно.

Его темные глаза впились в мои, наполненные всем тем, что мы отказывались произносить вслух, всем тем, что он сдерживал в себе, сейчас это все прямо там - в его прекрасных глазах.

— Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя, Шейн. — Он задерживает мой взгляд еще на мгновение, пока безмолвное прощание повисает в воздухе между нами, и с этими словами он поворачивается спиной и идет в ожидающие объятия армии Джии.

— ЛЕВИ. НЕТ. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО СО МНОЙ, — кричу я, грубая интенсивность моих криков разрывает мне горло. Я борюсь с хваткой Романа, наблюдая, как Леви теряется в толпе солдат, его руки туго стянуты за спиной и связаны, когда он падает на колени. — ЛЕВИ. НЕТ. НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К НЕМУ. НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К НЕМУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Роман тащит меня вверх по лестнице, отрывая от земли, пока я борюсь с его железной хваткой.

— Нет, — всхлипываю я, наблюдая за тем, как Джиа просто стоит там с гребаной ухмылкой на губах, наблюдая, как я разбиваюсь на миллион маленьких кусочков. — Не делай этого.

— Мы еще увидимся, Шейн, — говорит мне Джиа, ее ухмылка становится шире, а в глазах пляшут искорки смеха. — Запомни мои слова. Мы еще увидимся.

— Если ты причинишь ему боль, — выплевываю я, горячие злые слезы текут по моим щекам, зная, что быть пленницей Джиа Моретти - это гребаный смертный приговор. — Клянусь Богом, я убью тебя, черт возьми.

— Я приглашаю тебя попробовать. — И с этими словами она поворачивается спиной и уходит со своей армией, в то время как Роман втаскивает меня в особняк, захлопывая за нами тяжелую дверь.

21

21

— Отпусти меня, — кричу я, хватаясь за руки Романа, пока он несет меня обратно в огромную гостиную, где мы крепко спали всего сорок минут назад. Я пытаюсь высвободиться, снова врезаю локтем ему в шею, все, что угодно, лишь бы освободиться, все, что угодно, лишь бы вернуться туда и спасти Леви. Я дам ей все, что она, блядь, захочет, даже если это будет стоить моей собственной гребаной жизни.

Горячий гнев закипает во мне, подавляя мои чувства и наполняя меня разрушительной яростью, которую у меня нет ни единого шанса контролировать.

Мое тело болит, сердце плачет, и моя гребаная воля к жизни исчезает.

Мне нужно, чтобы он вернулся.

Зачем ему понадобилось это делать?

Роман опускается на большой диван, его руки все еще крепко обнимают меня. Он изменяет хватку, поворачивая меня в своих объятиях, пока я не оказываюсь у него на коленях.

— Все будет хорошо, императрица, — обещает он мне, его слова произносятся шепотом, но в них почему-то все еще столько эмоций, что это убивает меня еще сильнее. — Мы вернем его. Несмотря ни на что, я обещаю тебе.

Рыдания вырываются из меня, преодолевая болезненный комок в горле. Я кладу голову на основание шеи Романа, и пытаюсь вдохнуть его аромат, и этим пытаясь отчаянно успокоить себя.

— Он ушел, — кричу я, моей боли нет предела. — Зачем ему это делать? Он просто ушел. Он просто бросил все и позволил ей уничтожить нас. Он даже не сопротивлялся, просто позволил ей забрать его.

Мои слезы пачкают футболку Романа, но он не осмеливается оттолкнуть меня, просто обнимает меня, позволяя своей руке блуждать вверх и вниз по моей спине, в то время как другой крепко прижимает меня к своему телу.

— Потому что он любит тебя, Шейн. Ты слышала, что он сказал. Нет ничего, чего бы он не сделал для тебя, даже если это означает пожертвовать собой, чтобы обеспечить твою безопасность. Ты - самое дорогое, что есть в его жизни. Ты - весь его гребаный мир, как и для нас с Марком. Если бы тебя снова похитили, причинили тебе боль... или еще что похуже. Это убило бы каждого из нас. Если бы он не ушел, императрица, это сделал бы я. То же самое касается Марка.

Я поднимаю голову, вытирая слезы, которые просто продолжают накатывать.

— Она собирается убить его, — предупреждаю я его. — Ты что, не понимаешь? Мы никогда его больше не увидим.

Роман качает головой.

— Ты не можешь так думать, императрица. Леви сильный. Посмотри, что он только что пережил. Мы доберемся до него, и он справится с этим вместе с нами.

Я кладу голову ему на плечо как раз в тот момент, когда Марк возвращается в комнату и опускается на диван рядом с нами. Я не вижу выражения его лица, но я чувствую его. Он так же сломлен, как и я, едва держит себя в руках, точно зная, что ждет его брата.

Рука Марка находит мою, зажатую между мной и Романом, и он сжимает ее, как будто это его единственный спасательный круг.

— Все будет хорошо, детка, — говорит он мне, но слова звучат больше так, будто он пытается убедить самого себя. — Мы вытащим его оттуда.

Я делаю медленные, глубокие вдохи, рыдания, наконец, начинают утихать, и напряженные, парализующие мысли, кружащие в моей голове, начинают утихать, позволяя легче смириться со всем, что только что произошло.

— Он ушел, — выдыхаю я, повторяя слова, которые выкрикивала всего несколько мгновений назад.

Ни один из парней не отвечает, чувствуя боль так же сильно, как и я.

Рукой Роман скользит вверх по моей спине, пока пальцами не обхватывает мою шею, медленно массируя, как будто пытаясь успокоить меня.

— Мы во всем разберемся.

— Как? — бормочу я, отрывая лицо от изгиба его шеи. — Она хочет меня. Пока ее кровь течет в моих венах, она никогда не перестанет приходить за мной. Она хочет убить меня. А что касается Леви - она собирается использовать его, чтобы выманить Джованни, но это не сработает, и когда она, наконец, поймет это, она уничтожит его и будет хвастаться этим. Мы этого не переживем. Она слишком сильна. Я видела ее дом и видела, какой империей она управляет. Семья, которую построил ваш отец, не может сравниться с властью Моретти. У нас нет ни единого шанса.

Роман притягивает меня к себе, прижимаясь своими губами к моим в долгом поцелуе, и в тот момент, когда он отстраняется, его лоб оказывается рядом с моим.

— Послушай меня, императрица, мы найдем способ пройти через это. Леви нуждается в нас больше, чем когда-либо, и я чертовски уверен, что не собираюсь подводить его сейчас, и я знаю, что ты тоже не собираешься этого делать.

— Как? — Спрашиваю я, заглядывая в его темные глаза. — Зик был нашим единственным шансом, но мы даже не знаем, выживет ли он.

— Зик? — Спрашивает Роман. — Ты имеешь в виду того засранца, который висит на Джии, как дурной запах?

— Да.

Роман выдерживает мой пристальный взгляд еще мгновение.

— Вот как ты выбралась, не так ли? Он помог тебе?

Я проглатываю комок в горле и киваю.

— Его назначили ответственным за мои тренировки, и он передал мне связку ключей, когда мы проводили спарринг. Последнее, что он мне сказал, - что если я вернусь, то лучше, чтобы пустить пулю между глаз Джии. В тот вечер у Джии были дела, и парадные ворота остались открытыми. Все, что мне нужно было сделать, - это найти путь из своей комнаты к парадным воротам, и я оказалась на свободе.

Маркус смеется, качая головой.

— Блядь, я так и знал, что этот мудак работает на федеролов.

— Федералов? — Спрашиваю я. — Ты думаешь, он работает под прикрытием, на ФБР?

— У нас всегда были подозрения, — говорит Роман. — Но помогать тебе бежать... ни один настоящий член семьи Джии никогда бы не пошел на такое предательство. Он ходит по яичной скорлупе. Но это не значит, что мы можем ему доверять. То, что он предпочел бы видеть нас живыми, а не ее, еще не значит, что он не посадит наши задницы за решетку.

— Дерьмо, — вздыхаю я. — Итак, что нам делать? Мы должны как-то попасть туда.

Роман качает головой.

— Сейчас ты расскажешь нам все, что помнишь о ее доме. Камеры, уровни, где находятся комнаты. Как ты думаешь, ты смогла бы составить план дома?

Я пожимаю плечами.

— Возможно, но я не видела всей территории. Я не знаю, что находится и за половиной дверей, но я могу воспроизвести те фрагменты, которые помню. Однако я не знаю, где она держит своих пленников и держит ли она их вообще в доме.

Маркус кивает.

— Скорее всего, так и есть. Ее приоритет номер один - убрать пальцы нашего отца подальше от ее империи, а это значит, что Леви только что стал ее самым важным пленником за всю историю. Она не упустит его из виду. Наше единственное спасение в том, что она не сможет убить его, пока не выманит нашего отца, а мой отец не из тех, кто просто появляется, когда его зовут. У нас есть время.

— Но сколько времени у Леви? Он уже ослаблен, он все еще пытается восстановиться. Есть не такое уж большое количество пыток, через которые может пройти один человек, прежде чем сдастся.

— Леви силен, — напоминает мне Роман. — Его готовили к этому. Нам просто нужно быть готовыми к тому, что он может оказаться уже не тем человеком, который ушел от нас сегодня ночью.

Мое сердце разлетается на миллион осколков, и я пытаюсь сдержать слезы, делая медленные, глубокие вдохи, прежде чем, наконец, снова встретиться взглядом с Романом.

— Хорошо, — наконец говорю я, чувствуя, как в горле растет комок. — Итак, мы планируем налет. Мы делаем домашнее задание и выбираем лучшее время для вторжения. Но что произойдет, если это не сработает?

Он качает головой, и меня бесит, что у него нет ответов на мои вопросы. Мне приходится напоминать себе, то, что у него нет ответов сейчас, не означает, что мы облажались, это просто значит, что нам нужно думать усерднее, нам нужно сыграть наши роли и все выяснить.

— Мы разберемся с этим, императрица. Не важно, насколько это сложно или сколько времени займет. Я не подведу его. Я не подведу тебя.

Он целует меня снова, его губы такие чертовски мягкие, что это почти преступно, и я не знаю, какую чушь он вкладывает в этот поцелуй, но он способен успокоить меня даже во время самого сильного шторма. Он держит мои губы в заложниках, давая мне мгновение отдышаться, прежде чем отстраниться совсем немного, едва на вдох между нами.

— Я люблю тебя, Императрица. Ты моя гребаная опора. Я живу, чтобы доставлять тебе удовольствие, — говорит он, его пальцы нежно касаются моей щеки. — Да, Леви - мой брат, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить его домой целым и невредимым. Но знание того, что его отсутствие убивает тебя так же сильно, как твое убило меня, заставляет меня стараться сильнее. Я не могу видеть, как твое сердце вот так разбито. Послушай меня, Шейн. Услышь меня, блядь, по-настоящему, когда я говорю тебе, что чего бы мне это ни стоило, вернуть его домой, я сделаю это. Он мой младший брат. Ты, Маркус и Леви - вы все, что у меня есть в этом мире, и я не позволю какой-то двуличной суке отнять это. И ты можешь поспорить на свою гребаную сладкую задницу, что Марк чувствует то же самое.

Я смотрю на Марка, и он кивает, сжимая мою руку в своей, прежде чем поднести ее к губам и запечатлеть нежный поцелуй на костяшках моих пальцев. Затем он позволяет ей опуститься, приземлиться на бедро Романа, когда встречает мои заплаканные глаза.

— Чего бы это ни стоило, — обещает мне Марк, его сердце бьется так же открыто, он выглядит таким же разбитым, как и я. Он натянуто улыбается мне. Одно дело, когда Марк выражает свои чувства ко мне, но когда речь идет об одном из его братьев - это воспринимается по-другому. Он собирается встать и выдерживает мой пристальный взгляд.

— Мне нужно выпить, — говорит он. — Я дам вам, ребята, минутку.

Я наблюдаю за тем, как он выходит из большой гостиной, и жалею, что не могу ничего для него сделать, но, как бы меня это ни убивало, он хочет побыть один. Он найдет бутылку самого дорогого виски, выпьет ее, а когда эффект пройдет - будет готов.

Я смотрю снова на Романа, и обнаруживаю, что его глаза все это время не отрывались от моего лица, и я не могу удержаться, чтобы не обвить руками его шею и не прижаться к нему, как раньше.

— Я доверяю тебе, Роман, — говорю я ему, мои слова хриплым шепотом касаются его теплой кожи. — Я знаю, что ты вернешь его домой. Я знала это с того момента, как встретила тебя. Ты их защитник, и Леви, и Маркуса. Ты всегда защищал их от худшего, того что мог сделать ваш отец, и часть меня задается вопросом, осознают ли они вообще, насколько все было плохо на самом деле.

Его руки сжимаются вокруг меня, притягивая мое тело вплотную к своему.

— Ты слишком наблюдательна для своего же блага.

— А ты слишком предан для своего, — говорю я ему.

— Это не так, — бормочет он, проводя пальцами по моим волосам.

Между нами воцаряется тишина, и я прижимаюсь головой к его груди, а по моему лицу все еще текут тихие слезы при мысли о том, какой ад придется пережить Леви, чтобы спасти меня от беды. Прошло всего десять минут, а я уже боюсь, что могли сделать с ним люди Джии. Он все еще восстанавливается, ему все еще больно, несмотря на храброе лицо, которое он надевает каждый раз, когда встречается с моим взглядом.

Черт, я люблю его так сильно, что это причиняет боль.

— Я люблю тебя, Роман, — шепчу я. — Я знаю, что говорила тебе это раньше, но мне нужно, чтобы ты знал, насколько серьезно я это говорю. Я так долго была такой упрямой и отказывалась признаваться в этом даже самой себе, но мысль о том, что Леви вот так забрали и он не знает, как сильно я его люблю… клянусь. Я использую каждый шанс, который у меня есть… мне нужно, чтобы ты знал.

Объятия Романа, кажется, смягчаются вокруг меня, когда он тихо выдыхает.

— Даже если бы ты не произнесла этих слов - Леви знает. Мы все знаем, потому что видим это в твоих глазах каждый раз, когда ты смотришь на нас. Это одна из причин, по которой я не избиваю их до полусмерти и не требую, чтобы ты была только моей. Я бы не отнял у них такую любовь, и я чертовски уверен, что не отнял бы ее у тебя.

Я отталкиваю его и смотрю в его темные глаза, внимательно слушая, как он продолжает.

— То, как ты выкрикнула эти слова, несмотря на страх и отчаяние в твоем голосе, я могу гарантировать, что эти слова повторяются в его голове снова и снова. Твои слова - это то, что поможет ему пройти через это.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, крохотная искорка надежды зарождается глубоко в моей груди.

— Я могу только надеяться, — говорю я ему, прежде чем снова упасть в его объятия и смотреть, как медленно восходит солнце, отбрасывая длинные тени на большую гостиную и напоминая мне, что сегодня новый день - новый день, чтобы выжить, новый день, чтобы процветать, и новый гребаный день, чтобы забрать то, что принадлежит нам.

22

22

Дни. Проходят гребаные дни, прежде чем звонок, которого мы так отчаянно ждали, наконец поступает на телефон Романа. Он бросается к нему, берет трубку с кухонной стойки и тут же отвечает на звонок. Он включает громкую связь, и его голос разносится по большой кухне.

— Мик. Есть информация?

Я спрыгиваю со стойки, мои глаза расширяются, когда я подхожу к Роману, мне нужно быть ближе, как будто это каким-то образом поможет мне лучше слышать разговор.

— Я отправляю тебе видео прямо сейчас, — говорит Мик, его голос наполнен странными эмоциями, которые я не могу понять. — Джиа отправила это твоему отцу.

Моя грудь вздымается от тяжелого, неистового дыхания, когда телефон Романа пикает от входящего видеосообщения. Маркус подходит ко мне, как только Роман открывает видео. Он меняет позу так, чтобы мы все могли видеть экран, и в ту секунду, когда начинается воспроизведение видео, у меня подкашиваются колени.

Маркус хватает меня за локоть, удерживая на ногах, пока мы смотрим на Леви на экране, его запястья скованы наручниками и удерживаются тяжелыми толстыми цепями над головой. Его ноги едва касаются земли, а красивая голова наклонена вперед, он уже измучен и готов сдаться.

— Дерьмо, — говорит Маркус, другая его рука опускается на мое бедро, когда он придвигается ближе ко мне.

Слезы наполняют мои глаза, и я беру телефон из рук Романа, поднося его ближе, изучая каждый сантиметр его кожи, который я могу разглядеть в затемненной комнате. Это не похоже на камеру. Она более просторная, но это определенно не пятизвездочный замок, в котором я жила, пока была в плену.

Роман запускает руки в волосы, его глаза темнеют, когда он начинает расхаживать по узкому проходу между кухонным островом и шкафчиками за ним.

— Только не говори мне, что ты переслал это видео моему отцу.

— Нет, я этого не делал, — говорит Мик, напоминая мне, что он все еще на линии, в то время как мои глаза остаются прикованными к экрану, наблюдая за Леви, болтающимся на цепях. — Подумал, что ты захочешь сохранить это в тайне. Это пришло минуту назад, и я сразу же позвонил тебе.

— Ты что-нибудь узнал? — Спрашивает Роман, когда в кадр входит мужчина с черной маской на лице. Я напрягаюсь, и испуганно вздыхаю, и этот звук заставляет Романа остановиться рядом со мной, снова заглядывая через мое плечо в экран.

— Да, моя команда сейчас работает над этим, — говорит Мик, не подозревая об ужасах, переполняющих мое сердце, от которых почти невозможно дышать. — Нам удалось открыть черный ход в систему наблюдения Моретти. Возможно, нам удастся наладить прямую трансляцию, но это будет непросто. Кто бы ни работал с ее техникой, он хорош, но не лучше меня.

— Хорошо, — огрызается Роман, его глаза прикованы к экрану. Человек в маске приближается к Леви с хлыстом в руке и, подобно молнии, наносит удар, оставляя красную, окровавленную отметину прямо на его груди, резкий треск раздается в динамике телефона. Леви вскрикивает, его голова запрокидывается назад в агонии, а звук парализует меня. — Сделай это.

Я прикрываю рот рукой, пытаясь подавить рвущийся из горла вздох, не в силах оторвать взгляд от видео. Ублюдок в маске наносит еще один удар, и я снова падаю на грудь Маркуса, едва удерживая себя в руках. Слезы застилают мне глаза, когда я наблюдаю за мучениями Леви и ненавижу те муки, которые, должно быть, терзают его сейчас.

Маркус издает тихое ругательство, его пальцы больно впиваются в мое бедро, пока он наблюдает за тем, как его брат проходит через ад.

— Леви сильный, — шепчу я, не уверенная, кого пытаюсь убедить. — Он справится с этим.

Кого я обманываю? Он только что прошел через ад, только что видел, как его брат чуть не умер. Сколько еще мы все можем это выносить? Это не первое родео Джии, и я не сомневаюсь, что она ломала мужчин гораздо хуже, чем Леви. Он не в том состоянии, его тело уже сломано, и, судя по красным отметинам на его загорелой коже и засохшей крови, покрывающей его тело, он уже прошел через мир ада до того, как было снято это видео.

Джиа не собирается облегчать нам задачу, и что еще хуже - эта сука травит нас. Она выманивает нас, и она знает, что это сработает. У нее есть все гребаные козыри, и мы собираемся ворваться туда с мишенями на спине.

Нам крышка.

Леви в жопе.

Мы не сможем спасти его. Но я, блядь, умру, пытаясь.

— Роман? — Говорит Мик, его тон понижается от беспокойства и чего-то более мрачного, чего-то, наполненного нервами и ужасом. — Возможно, у нас есть местоположение. Мы все еще ждем подтверждения, но я думаю, вам пора возвращаться сюда.

— У тебя есть два часа, — рявкает Роман на другой конец провода. — Лучше бы у тебя было что-то стоящее.

Он заканчивает разговор, даже не попрощавшись, и через несколько мгновений мы уже мчимся под проливным дождем, более чем готовые оставить эту дыру позади. Штормы сеяли хаос над этими горами в течение последних нескольких дней, и я не могу избавиться от ощущения, что гребаное небо созвучно моей разбитой душе. Это похоже на дурацкую шутку, но в какой-то момент должно выглянуть голубое небо.

Дилл и Доу сбежали вниз по лестнице, миновав нас в мгновение ока. Дождь прилипает к моим волосам, но для меня нет ничего важнее, чем сесть в этот "Эскалейд” и умчаться по гребаной дороге, становясь еще на шаг ближе к тому, чтобы вернуть его.

Мы забираемся во внедорожник, и не успевает за мной закрыться дверь, как Роман нажимает на газ. Мы летим обратно через разрушенную территорию, и каждый из нас погружается в гробовую тишину. Я снова и снова прокручиваю в голове видеозапись, словно мучая себя.

Никто не произносит ни слова, и, прежде чем я успеваю опомниться, мы въезжаем на знакомые улицы города. Последние два часа пролетели как один миг, но в то же время показались мне целой вечностью. Каждая минута, когда Леви остается в ее руках, - это еще одна минута, когда я впиваюсь когтями в собственную кожу. Но все почти закончилось, так и должно быть.

Пройдет немного времени, и она поймет, что Джованни не собирается реагировать на ее усилия, и вскоре ей надоест эта игра.

Мы находимся всего в нескольких улицах от главного склада, я нервничаю, и поднимаю голову, встречаясь с острым взглядом Романа через зеркало заднего вида.

— Что случилось? — спрашивает он, замечая страх в моих глазах и выплевывая слова прежде, чем я успеваю сформулировать свои мысли.

— Джиа точно знала, где нас найти, — говорю я. — В ту единственную ночь, когда мы были на открытом месте без дополнительной защиты. Разве это не слишком большое совпадение?

Маркус поворачивается на своем месте и смотрит на меня, его брови нахмурены, пока он обдумывает это.

— Она видимо отслеживала твои передвижения с той секунды, как ты покинула ее дом.

— Но как? — Спрашиваю я. — Я избавилась от ее охраны на парковке торгового центра. Они не видели, как я уезжала, не видели машину, в которой я была, и куда я направлялась.

— Может, у нее есть люди внутри. Мой отец меняет охрану, как туалетную бумагу. Любой из них мог появиться прямо из кармана Джии. Он мог привести ее прямо к нам.

— Как он мог привести ее к нам, если ваш отец даже не знает, где мы находимся? Тебе не кажется, что он пришел бы за нами, если бы знал, где мы? — Я качаю головой. — Ваш отец не знает, значит, и Джиа тоже не могла знать.

— У нее может быть кто-то, кто следит за всеми нашими владениями.

Я пожимаю плечами, но интуиция подсказывает мне, что это нечто гораздо более зловещее.

— Может быть, — говорю я. — Но если бы это было так, она бы схватила меня, когда я поехала к вашему отцу. Это было бы намного проще. Я была одна.

Роман смотрит на меня короткую секунду, прежде чем его глаза вылезают из орбит.

— БЛЯДЬ, — выплевывает он, прежде чем ударить по тормозам и съехать на обочину. Он выскакивает из машины, подходит к задней двери и распахивает ее.

— Что, блядь, происходит? — Я требую ответа, когда он протягивает руку и хватает меня за локоть, дергая через заднее сиденье. Он вытаскивает меня из машины, его руки блуждают по каждому дюйму моего тела, пока мимо нас проносятся машины, сигналя и выкрикивая проклятия из открытых окон.

— Ты права, — говорит он, пока Маркус наблюдает за нами из открытой двери. — Она следила за тобой, но не за каждым твоим шагом. У нее на тебе гребаный GPS-трекер, как и у нас.

Мои глаза вылезают из орбит, когда я начинаю лихорадочно обыскивать свое тело.

— Что за черт? — вскрикиваю я, пока Маркус тихо ругается про себя. — Нет. Нет, этого не может быть. Я бы знала. Я никогда не была в отключке и никогда... нет. Я бы знала, если бы она что-нибудь в меня ввела. Это невозможно.

Маркус усмехается, качая головой.

— Поверь мне, детка. Это чертовски возможно.

— Здесь, — говорит Роман, его руки останавливаются на моей спине, чуть ниже ребер, в мясистой части кожи. Он нащупывает что-то твердое, и его лицо мрачнеет, когда он понимает, что был прав. — Я должен вытащить это, — говорит он мне, его взгляд возвращается ко мне. — Она узнает, что мы приедем.

Я киваю, полностью соглашаясь, и вздыхаю, когда он ведет меня к другой стороне машины, чтобы закрыть нас от проносящегося мимо транспорта. Из окна Маркус высовывает руку с ножом, зажатым между пальцами, и Роман осторожно берет его.

Это будет больно, но, по крайней мере, это будет сделано быстро... чертовски быстрее, чем когда я пыталась вырезать такой же из собственной гребаной руки.

Мы подходим прямо к окну Маркуса, и я хватаюсь за его руки, пока Роман прижимает меня к машине.

— На счет - три...

— Нет, — тороплю я, зажмурив глаза. — Просто сделай это.

Ему не нужно повторять дважды. Острое лезвие протыкает кожу, и я прикусываю губу, сжимая руку Маркуса и пытаюсь придумать что-нибудь, что могло бы отвлечь меня от агонии.

— Прости, императрица, — бормочет Роман мрачным и страдальческим тоном, ему не нравится идея причинить мне боль еще больше, чем мне, но Роман не из тех, кто отступает. Он сделает то, что должно быть сделано, чего бы это ему ни стоило.

Я тяжело сглатываю, прогоняя боль из головы.

— Ты же понимаешь, что это означает, что Джиа знает, где находится склад, — выплевываю я сквозь сжатые челюсти. — Она может разрушить всю нашу операцию одним щелчком пальцев. Она использует это против вас.

Большой палец Маркуса скользит по костяшкам моих пальцев, привлекая мое внимание к его нежному, успокаивающему прикосновению.

— Нет, если я имею к этому какое-то отношение.

Острие ножа отрывается от моей кожи, и я прерывисто выдыхаю, наблюдая, как Роман держит между пальцами крошечное устройство, а кровь покрывает и маячок, и его руки. Он мгновение изучает его, прежде чем выбросить маленькое устройство в открытое окно проезжающей машины. Он вытирает кровь с лезвия о свои темные брюки и возвращает его Маркусу, прежде чем снова взглянуть на меня.

— Повернись. Мне нужно наложить швы.

Я качаю головой и вырываюсь из его рук.

— У нас нет времени. Нам нужно добраться до склада и посмотреть, какую информацию нашел Мик. Это всего лишь небольшой порез. Это может подождать.

Губы Романа сжимаются в жесткую линию, и прежде чем у него появляется шанс возразить, я уже обхожу машину с другой стороны и проскальзываю обратно в открытую дверь. Я закрываю ее с тяжелым стуком, и мгновением позже Роман возвращается на водительское сиденье, выезжая в полуденное городское движение.

Задние роликвые ворота уже открыты, когда мы въезжаем на склад. Мик стоит у пульта управления и, как только "Эскалейд" проезжает через ворота, нажимает кнопку, закрывающую роликовую дверь.

Через несколько секунд мы выходим из машины и следуем за Миком в его офис в центре главного этажа.

— Что у нас есть? — Спрашивает Роман, пока работники склада наблюдают за происходящим широко раскрытыми глазами, любопытство берет над ними верх. По одному выражению лиц мальчиков ясно, что что-то вот-вот произойдет.

Последние несколько раз, когда мы проходили здесь, мы были скрытны, прятались в тени, но не теперь. Прямо сейчас нам насрать. У нас одна цель, и ни что не встанет у нас на пути.

Мы заходим в техническую комнату Мика, и я не удивляюсь, обнаружив, что большое помещение кишит компьютерщиками, и их руки молниеносно бегают по клавиатурам. Помещение полностью закрыто для рабочих с противоположной стороны стены. Я помню, как вошла сюда в первый раз и была в полном восторге от одностороннего стекла, окружающего это помещение. Мы могли наблюдать за складом, пока рабочие занимались своими делами, не обращая внимания на наши взглядом. Но теперь помещение погружено в темноту, и мы находимся в полном уединении. Мы не видим сквозь стекло, а они не видят нас. Здесь главное - сосредоточиться и не отвлекаться.

Мик подводит нас к огромному экрану компьютера, но мое внимание привлекает другой.

На экране - лицо Леви, глаза закрыты, кровь запеклась в его коротких волосах, только угол подбородка отличается от видео, которое я прокручивала в голове во время долгой поездки сюда.

— Это еще одна запись? — Спрашиваю я, привлекая внимание мужчин. Они поднимают головы, и я указываю на экран. — Это другое видео.

— Мы проникли в систему наблюдения Джии, — объясняет Мик. — Это прямая трансляция.

Я почти падаю на экран, подбегая ближе, чтобы взглянуть на него.

— Ты можешь уменьшить масштаб? Мне нужно увидеть его тело.

Компьютерщик за столом делает именно то, что я прошу, и мое сердце разбивается вдребезги, когда я вижу на его груди следы от кнута. Их шесть, и каждый из них смотрит на меня как обвинение, обрушивая на мои плечи груз за грузом.

— Черт. С ним все в порядке? — Спрашиваю Я. — Они делали с ним что-нибудь еще с тех пор? Давали ему еду или воду?

— Ничего, — говорит парень-техник рядом со мной. — Он просто висит там. Может быть, все это время.

Роман стоит позади меня, его глаза сузились и полны вопросов, а Маркус мечется, его руки сжимаются в кулаки по бокам.

— Мне, блядь, нужно кого-нибудь убить.

— У тебя еще будет свой шанс, брат, — мрачно бормочет Роман, прежде чем повернуться к Мику. — Ты уже установил его местонахождение?

Мик кивает, сразу возвращаясь к делу.

— Да. Но тебе это не понравится. — Роман бросает на него тяжелый взгляд, и Мик спешит поделиться с ним необходимой информацией. — Ты был прав, она держит Леви в своей частной резиденции в часе езды от города. По пятидесяти камерам в доме и планировке, которую Шейн смогла составить, мы смогли определить, что Леви содержится в обитой войлоком камере под особняком. Мы не знаем, как получить доступ к подземной части особняка и насколько она велика, но если принять во внимание остальную часть ее дома, то можно гарантировать, что она вложила в нее много денег и усилий. Эти камеры не были предназначены для того, чтобы из них выходили люди.

Роман и Маркус кивают, как будто просто обсуждают, с какой начинкой они будут пиццу.

— Я не уверен в обычной повседневной охране Джии, но вокруг ее собственности полно охранников. Похоже, она ожидает нападения и готова к нему. Я не знаю, как вы, ребята, собираетесь пройти через это, но если кто-то и может сделать это, то только вы, сумасшедшие ублюдки.

Мик продолжает показывать нам кучу техники, которую мы будем использовать, словно в каком-то фильме про Джеймса Бонда, и я замираю, глядя на все это. Я никогда не думала, что ребятам нужно что-то, кроме них самих и оружия, но то, что у них в ушах сидит технический чувак, следящий за их передвижениями с помощью тепловых сигнатур и еще кучи непонятных мне вещей, лишь показывает, насколько это на самом деле чертовски опасно. Черт, в глазах Романа есть даже намек на нервозность, а Маркус выглядит так, будто готов уничтожить каждого, кто встанет у него на пути, и я могу гарантировать, что именно так он и поступит.

Парни готовятся к адской войне. Мы всего лишь три человека против гребаного шторма.

Следующие двадцать минут ребята изучают каждую деталь территории, за которой мы можем наблюдать. Они наблюдают за охранниками и выясняют, где те размещены на территории, отслеживают коды, вводимые в парадные ворота, и выясняют, где находится самое слабое звено.

Мы изучаем каждый уголок собственности, и время от времени мне задают вопросы, но по большей части мои глаза остаются прикованными к экрану, на котором я наблюдаю за Леви, чтобы убедиться, что он все еще держится.

После того как Мику рассказали о GPS-трекере, был разработан подробный план, а также даны инструкции по очистке склада и перемещению всего товара и наличных ребят на новое место, обеспечив рабочим тишину и безопасность.

Склад превращается в суматоху, все делают то, что им нужно, чтобы очистить это место, а все технические кролики остаются на своих местах, получив инструкции не двигаться, пока Леви не будет найден и не окажется в безопасности. После этого они могут, блядь, делать все, что им нужно, чтобы выбраться отсюда. Как только Джиа поймет, что мы идем, она задействует все свои артиллерийские орудия, чтобы победить.

Пока все заняты и готовятся к тому, что произойдет глубокой ночью, Роман и Маркус приближаются ко мне с мрачными лицами. Нервозность давит мне на грудь, пока я наблюдаю за ними прищуренными глазами.

— Что? — Требую я, поднимаясь на ноги, отдаленно осознавая, что все в комнате, кажется, игнорируют тот факт, что на меня надвигаются два серийных убийцы-психопата.

Роман бросает взгляд на Маркуса, и между ними передается безмолвное сообщение, а через мгновение он снова поворачивается ко мне, и на его лице написана новая решимость.

— Ты не пойдешь с нами.

Я отступаю на шаг назад, хмурюсь, и смотрю между ними в замешательстве. Наверняка он просто перепутал слова, потому что он никак не может иметь в виду то, что только что сказал.

— Прости? — Спрашиваю я. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что я не пойду?

Маркус делает нерешительный шаг ко мне, медленно протягивая руку, но я быстро отстраняюсь, зная, что эта дерьмовая идея должна была принадлежать ему.

— Ты знаешь, я считаю тебя невероятной, и если кто-то и может постоять за себя во время этого, так это ты. Не пойми меня неправильно, предполагая, что я думаю иначе, но тебя там быть не должно. Джиа хочет твою голову, и она не остановится ни перед чем, чтобы получить ее. У каждого из этих людей будет приказ убить тебя, всех нас, и мы не можем беспокоиться о тебе. Ты останешься здесь с Миком. Он даст тебе связь с нами, чтобы ты могла общаться с нами и видеть прямую трансляцию, но ты не пойдешь.

Я смотрю на него, и мое сердце медленно раскалывается где-то в самом центре, прежде чем снова поворачиваюсь к Роману.

— И ты согласен с этим?

Он опускает взгляд, обычно он был тем, кто сообщает новости, но когда он видит мое сердце, разбивающееся на его глазах, его решимость колеблется.

— Да, — наконец говорит он.

Тяжело вздыхая, я киваю и отворачиваюсь, ненавидя ощущение их острых, как лазер, взглядов, устремленных мне в спину.

Я не думала, что до этого дойдет, но ничто, даже Роман и Маркус, не помешают мне добраться до Леви. Я нужна ему больше, чем когда-либо, и после того, как Леви столько раз прикрывал мою спину, это чертова гарантия, что я буду прикрывать его. Я знаю, Роман и Маркус просто пытаются защитить меня, и я знаю, что у них есть действительно веские причины для этого, но я отдам свою жизнь, если это будет означать спасение Леви.

Меня ничто не остановит.

Не Роман. Не Маркус. И не Джиа, мать ее, Моретти.

Они не оставляют мне выбора.

23

23

Нервы не выдерживают, но они не сравнятся с чувством вины, которое терзает меня изнутри.

Они убьют меня. Черт, да я сама себя убью. Но никто, даже Маркус и Роман, не удержат меня под домашним арестом. Это слишком важно. Я нужна Леви. Ему нужно за что-то бороться. Ему нужен луч надежды, который прольется сквозь это дерьмо и поможет ему пройти через это, пока ребята не помогут освободить его. Но сейчас вся эта хрень с ожиданием середины ночи, чтобы сделать свой ход, не дает мне покоя. Одна мысль о том, чтобы подождать еще минуту, разрывает меня на куски.

Я смотрю в потолок комнаты мотеля "Пожар в мусорном контейнере", в которой мы с мальчиками ютимся с тех пор, как покинули склад четыре часа назад. Они мертвы для всего мира, глубоко спят с намерением восстановить как можно больше сил для налета на дом Джии. Они им понадобятся, особенно если у них не будет одного брата.

Время тянется чертовски медленно.

Я не сомкнула глаз, но я знала, что так будет еще до того, как мы приехали сюда. Как я могла уснуть после того, как увидела эту прямую трансляцию? За те часы, что я просидела перед экраном, Леви не подвергался новому нападению, но по тому, как он держал свое тело, было ясно, что он готов и готов к большему.

Выглянув в окно, я решаю, что ждала достаточно долго. Уже больше одиннадцати, и небо настолько темное, насколько это возможно. Большинство машин убралось с дорог, и ночная смена Джии уже давно должна была заступить на смену.

У меня нет плана. Я не представляю, как мне попасть внутрь и найти дорогу к Леви, но я должна попытаться. Мальчики не собираются уходить до двух часов ночи, а когда они проснутся, то обнаружат, что меня уже нет. Они помчатся за мной, и если все пройдет так хорошо, как я надеюсь, я уже буду с Леви, когда они приедут, и тогда они помогут нам выбраться оттуда. Конечно, мне, скорее всего, прочтут худшую из нотаций, а потом меня оттрахают с ненавистью, но я не оставлю Леви больше ни на секунду.

Они могут ненавидеть меня сколько угодно. Они могут разглагольствовать и бесноваться до тех пор, пока у них из горла не пойдет кровь, но они не могут отрицать тот факт, что если бы я была на его месте в той обитой войлоком камере под домом Джии, они сделали бы то же самое. Черт возьми, я только что вернулась в логово льва, чтобы спасти их сучьи задницы от их отца, рискуя всем. Если они не ожидают, что я попытаюсь что-то сделать, значит, они недостаточно хорошо меня знают.

Чувствуя себя виноватой, я соскальзываю с неудобной двуспальной кровати и бесшумно опускаюсь на колени, вытаскивая свернутую толстовку из-под кровати. Я спрятала ее здесь, как только вошла в дверь дешевого мотеля. Маркус проскользнул в ванную, пока Роман был снаружи, разговаривая с Миком по телефону, и я сделала свой ход. Я не могла рисковать, что они увидят, что я украла со склада. Если бы они знали, что я собираюсь сделать... черт.

Я скольжу рукой под ткань толстовки, и мой желудок скручивается, когда пальцы касаются холодного металла наручников.

Они на законных основаниях собираются убить меня, и Маркусу, возможно, это даже понравится.

Тревога пульсирует в моих венах, и я надуваю щеки в тяжелом вздохе, прежде чем наконец нахожу в себе силы подняться на ноги. Я потираю наручники между ладонями, пытаясь согреть холодный металл, а затем наклоняюсь над тесной двуспальной кроватью. Я задерживаю дыхание и, прежде чем отступить, как трусливая курица, которой я и являюсь, надеваю наручник на запястье Маркуса и медленно застегиваю его. Металл звякает, и я клянусь, что могу либо потерять сознание, либо меня вырвет. Я даже не хочу думать о том, что Маркус может сделать за долю секунды, проснувшись и приняв меня за незваного гостя.

Я застегиваю наручник на тяжелой раме кровати, прежде чем обращаю свое внимание на Романа в другом конце комнаты. Он растянулся на диване, и часть меня умирает. Парень не спал в нормальной кровати по крайней мере две недели. У нас были нелепые маленькие кровати в бункере, диван в его сгоревшем мега-особняке и ничего, кроме грязного пола камеры на игровой площадке замка. Им понадобится отпуск, как только они, наконец, справятся со всем этим дерьмом... при условии, что мы все пройдем через это живыми.

Пробираясь через дерьмовую комнату мотеля, я подкрадываюсь к Роману и стараюсь не пялиться. Роман - какой-то сверхчеловек, и я не сомневаюсь, что мой пристальный взгляд, задержавшийся на его лице на мгновение, может его разбудить.

Я двигаюсь очень осторожно, пот начинает покрывать мою кожу. Меня может стошнить. Черт, когда я пройду через дверь и сяду в машину, возможно, я так и сделаю. Блядь, я миллион раз бродила по его спальне, пока он спал, и не будила его, даже ночами ворочалась рядом с ним, возможно, несколько раз пинала его в голень, так почему, черт возьми, этот раз кажется таким рискованным?

Подойдя к нему сбоку, я беру наручник и медленно надеваю его на его широкое запястье, чувствуя себя при этом полным дерьмом. Наручники их не удержат. Скорее всего, они просто сорвут их, а если у них в штанах или под подушкой есть пистолет, то они прострелят себе путь на свободу, но этого достаточно, чтобы вывести меня за дверь.

Я лихорадочно ищу, к чему бы прицепить Романа, но все, что у меня есть, - это лампа, прикрученная к полу. Это не вызовет особых трудностей, но на данный момент это единственный шанс, который у меня есть.

Направляясь к двери, я оглядываюсь на своих спящих солдат, без сомнения зная, что скоро увижу их.

Выскользнув из комнаты, я убегаю.

Мой взгляд задерживается на “Эскалейде”, и я в миллионный раз отбрасываю эту мысль. Роману и Маркусу он понадобится. В нем все их оружие и планы. Без него... ну, им не совсем крышка. Они из тех, кто вступает в ситуацию вслепую и выходит оттуда похожими на богов. Машина им не нужна, но она определенно поможет, и я не сомневаюсь, что ночью наступит момент, когда мне понадобится эта помощь. Поэтому вместо этого я бегу к главной дороге.

В миле дальше по улице есть заправочная станция, и к тому времени, как я добираюсь до нее, мое сердце бешено колотится. Я не бегун, но сегодня вечером я гребаная звезда легкой атлетики, нравится мне это или нет.

Я прячусь в кустах, нетерпеливо ожидая. Это не самая лучшая моя идея на сегодняшний день, но когда девушка в отчаянии, никто не знает, что она может натворить.

Черный "Додж РЭМ" влетает на заправку и останавливается рядом с колонкой, а на моем лице расплывается улыбка. Парень, который вываливается с водительского сиденья, выглядит так, словно выпил десятую порцию бурбона за ночь, а отчаяние в его глазах наводит на мысль, что, возможно, какая-то цыпочка только что согласилась позволить ему трахнуть себя в течение целых четырех секунд, которые понадобятся ему, чтобы кончить и прохрипеть не то имя.

Бинго.

Я наблюдаю, ожидая своего шанса сделать ход, и, поскольку я классная сучка, я слежу за тем, чтобы он залил достаточно бензина, чтобы доставить меня туда, куда мне нужно. Проходит несколько минут, и в тот момент, когда он поворачивается спиной к своему "Додж РЭМ" и направляется в магазин, я, как гребаный неудачник, поднимаю кулак и делаю свой ход.

Я мчусь через стоянку, изо всех сил стараясь не шуметь, и, добравшись до большого грузовика, начинаю молиться Тейлор Свифт, чтобы в кабине не было пассажира.

Распахнув дверцу, я быстро осматриваюсь, прежде чем нырнуть головой вперед во внедорожник. Кабина пуста, и, пока мое сердце бешено колотится в груди, я отчаянно выдвигаю сиденье вперед, насколько оно позволяет, прежде чем нажать кнопку "Пуск" и почувствовать, как монстр-машина оживает подо мной.

Она громкая и вся вибрирует от мощности. Я поднимаю голову и наблюдаю за парнем через грязные окна. Он слишком занят, сканируя ряды презервативов, и, зная, что лучшего шанса у меня не будет, я давлю на газ и вылетаю на дорогу, как летучая мышь из ада.

24

МАРКУС

МАРКУС

— СУКА! — Голос Романа разносится по маленькому номеру мотеля, и моя голова поднимается с подушки, а глаза распахиваются, готовые к любой угрозе. Я отдергиваю руку назад, запястье саднит от острого холодного металла.

В комнате кромешная тьма, и я мгновенно ищу угрозу, прежде чем мой взгляд возвращается назад и обнаруживает, что моя кровать пуста, а запястье приковано наручником к гребаному изголовью.

— БЛЯДЬ, — рычу я, натягивая наручник, и проверяя его сопротивление.

— Она сбежала, — выплевывает Роман, вставая с дивана.

Я кладу руку на простыни рядом со мной, и тихо ругаюсь, изо всех сил пытаясь контролировать ярость, пульсирующую в моих венах.

— Постель холодная. Ее давно нет.

С дивана доносится тяжелый удар, и я улучаю момент, чтобы оглядеть Романа, обнаруживая в той же долбаной ситуации, только прикованного наручниками к чертовой лампе. Он тянет за наручник, гнев выплескивается из него, как гребаное цунами, разрушая все на своем пути.

— Я, блядь, убью ее, — выплевывает он, отводя от меня взгляд, чтобы скрыть панику в глазах.

— Становись в очередь, — выплевываю я в ответ, сажусь и поворачиваюсь, пытаясь найти слабое место в изголовье кровати, которое я могу использовать в своих интересах. Прошло слишком много времени с тех пор, как я проливал кровь, и я начинаю немного нервничать. Я жажду ее, нуждаюсь в ней. Это мой гребаный эликсир жизни, и прямо сейчас мысль о том, чтобы пролить кровь Шейн, стоит на первом месте в моем списке приоритетов.

К черту ее и ее дерьмовые маленькие игры. Вот каково это, когда тебя обыгрывают? Не могу сказать, что я когда-либо позволял кому-то вот так подставлять меня, никогда не подпускал кого-то достаточно близко, чтобы даже попытаться. Чертова маленькая соплячка. Ее упругая задница будет болеть, когда я закончу с ней.

Роману быстро надоедает лампа, и он вырывает всю эту гребаную штуку прямо из пола, а затем поднимает ее и позволяет наручнику упасть с нижней части. Он швыряет то, что осталось от лампы, через всю комнату, вымещая свою злость на дешевом металле, а затем пытается протиснуть руку через наручник на запястье.

Я усмехаюсь. Каждый гребаный идиот в наручниках всегда пробует это дерьмо. Ему следовало бы знать лучше.

Быстро поняв, что его попытки бесполезны, он подходит к небольшой двуспальной кровати и внимательно осматривает изголовье, пытаясь придумать, как, блядь, вытащить меня отсюда. Не буду врать, Роману не в первый раз приходится спасать меня от какой-то сумасшедшей цыпочки, приковавшей меня наручниками к кровати, но впервые он не смеется над этим.

— Я должен был, блядь, догадаться, — ворчит он, хватаясь за спинку кровати и отодвигая ее от стены, наваливаясь всем своим весом на узкие прутья, которые удерживают меня прикованным, и кряхтя, когда опускает их. — Она приняла это слишком легко. Там, на складе. Это было неправильно.

Прутья поддаются под его весом, но не настолько, чтобы освободить меня.

— Я знаю, — бормочу я, вспоминая тот момент, когда мы загнали ее в угол в технической комнате, но она слишком быстро согласилась. Мы с Романом обсудили это между собой, но в итоге решили, что она понимает, чем рискует. — Она может быть чертовски...

Я оборвал себя, не желая представлять, что может происходить с ней прямо сейчас.

— Она не могла уйти больше часа назад, максимум двух, — говорит Роман, побуждая меня повернуться к старым цифровым часам, прикрученным к прикроватной тумбочке. Сейчас чуть за полночь, но это слишком поздно. Если она уже вернулась в дом Джии, то сцена, на которую мы наткнемся, может стать тем, от чего никто из нас не сможет оправиться.

Как будто эта же мысль проносится в голове Романа, и он снова давит всем своим весом на металлический стержень, и тот снова прогибается, но уже ломаясь под давлением. Не теряя ни секунды, я снимаю наручник с прута и хватаю свою чертову футболку. Я натягиваю ее через голову, и снаряжение оказывается у меня в руках еще до того, как подол опускается до пояса.

Это намного раньше, чем мы планировали, но, когда, черт возьми, наши планы хоть раз осуществлялись? Черт, я не думаю, что мы когда-либо доводили план до конца. В нашем мире мы привыкли к тому, что все дерьмо летит нам в лицо, но, когда дело доходит до Шейн Мариано - или Шейн, мать ее, ДеАнджелис, как она теперь называется по закону, - мы, блядь, не можем с этим справиться. Она обвела нас вокруг пальца, и, как бы нам ни было неприятно это признавать, именно она дергает за ниточки.

Мы выходим за дверь через две гребаные секунды, и я выдыхаю, обнаружив “Эскалейд” там, где мы его оставили. Я хмурюсь, когда распахиваю дверцу и запрыгиваю на пассажирское сиденье.

— Зачем ей оставлять машину? — Огрызаюсь я, когда Роман забирается в машину рядом со мной и с тяжелым стуком захлопывает свою дверцу.

Он качает головой, выезжая задним ходом с парковки и взлетая, как гребаная ракета, когда шины визжат по асфальту, оставляя за собой толстые черные полосы от резины.

— Я предполагаю, что какой бы гребаный план ни пришел ей в голову, ей все равно нужно, чтобы мы пришли и спасли ее задницу.

— Ей пришлось бы украсть машину, — размышляю я вслух, не в силах сосредоточиться на дороге перед нами. — Это могло бы выиграть нам немного времени.

— Может быть, — говорит он, и резкость в его голосе говорит мне, что ему это не нравится, и это чувство слишком взаимно. — Мы можем только надеяться, что она слушала план и знает, как проникнуть внутрь. Если она опередила нас и ворвалась в дом с оружием наперевес через чертовы ворота...

— Она не склонна к самоубийству, — напоминаю я ему. — Гребаная соплячка с желанием умереть, но не самоубийца. Она будет действовать осторожно. По крайней мере, до тех пор, пока Леви не окажется там, где она хочет. После этого никто не знает, что она сделает, чтобы попытаться вытащить их оттуда.

— Черт, — бормочет он, стискивая челюсти. — Тогда нам лучше убедиться, что мы будем там, когда все пойдет наперекосяк. Я, блядь, не могу ее потерять. Не так.

В моей голове проносится мысль утешить его. Я должен сказать ему, что мы вернем ее, что мы спасем их обоих и каким-то образом выйдем из этой ситуации невредимыми. Но это не те отношения, которые я разделяю со своими братьями. И никогда не были. Сидеть здесь и обсуждать, как разрываются наши сердца при мысли о том, что Шейн попадет в плен к семье Моретти, - это слабость, это неправильно. Роман знает, где находится моя голова, так же как я знаю, где находится его долбанутая. Мы оба готовы, и это главное.

Я качаю головой, неверие затуманивает мой разум и мешает сосредоточиться. Я поворачиваюсь к Роману, и на моем лице появляется непроизвольная ухмылка.

— Она, блядь, надела на нас наручники, чувак, — говорю я с придыханием, разряжая обстановку в машине и пытаясь вытащить его из ямы, в которую его затягивает разум. — Как, блядь, мы позволили ей выйти сухой из воды?

Его глаза на мгновение вспыхивают, прежде чем он меняет выражение лица.

— Скорее, как, черт возьми, ей удалось найти две пары наручников и тайком вынести их со склада? — Он смеется про себя, а затем позволяет этому смеху угаснуть. — Если она каким-то образом выживет, то ей точно светит карьера контрабандистки, если она захочет. Очевидно, у нее талант.

— Вот дерьмо, — бормочу я, задыхаясь.

С ней все будет в порядке. Если бы она чувствовала себя не в своей тарелке, она бы подождала нас.

Гребаный ад. Я не могу лгать даже себе. Она бы не стала нас ждать. Она настроена добраться до Леви во что бы то ни стало. Я должен был догадаться, что в ту же секунду, как мы определим точное местоположение, она вылетит за гребаную дверь, и это наша вина.

Шейн относится к тому типу девушек, которые влюбляются по уши, и это именно то, что она сделала с каждым из нас. Она любит яростно и гордо, без вопросов и колебаний. Она приняла нас такими, какие мы есть, приняла то, что мы сделали, и за это она для меня - целый гребаный мир. Она сделала бы для нас все что угодно, и в любое другое время я бы боготворил ее за саму эту мысль. Но прямо сейчас ее комплекс героя действительно выводит меня из себя.

Если Шейн хочет выжить в этом мире и хочет процветать рядом с нами, то ей придется научиться заботиться о себе, причем быстро.

Проходит мгновение, и видимо голова Романа достаточно проясняется, чтобы взять свой телефон с центральной консоли. Он нажимает несколько кнопок, прежде чем раздается звонок по Bluetooth, и низкий голос Мика заполняет кабину.

— Что тебе нужно? — спрашивает он.

— Готовь своих парней, — говорит ему Роман. — Планы изменились.

— Мы готовы, — говорит он, и, не сказав больше ни слова, Роман заканчивает разговор и сильнее давит на газ.

Часовая поездка за город тянется, кажется, целую вечность. Роман не произнес ни слова с тех пор, как закончил разговор, и я тоже не утруждала себя этим. Мой разум сосредоточен. Настроен и готов. Я жажду кровопролития, как никогда раньше, и чем скорее я окажусь там и найду свою девушку, тем лучше.

Моя грудь болит из-за нее, кричит из-за нее, и я могу только надеяться, что она знает, что делает.

"Эскалейд" останавливается в нескольких улицах от въезда в закрытый квартал, где, как собачьи яйца, выделяется черный "Додж РЭМ". Мы понятия не имеем, какой код на воротах, и не считаем хорошей идеей играть с ними в угадайку и включать все системы сигнализации в округе.

Пистолеты заряжены, наушники вставлены, а ножи прикреплены к каждому доступному дюйму кожи. Я слышу, как Мик у меня в ухе проверяет связь, пока Роман надевает на грудь бронежилет. Не могу сказать, что мы когда-либо надевали их раньше, но сегодня гребаная война. Мы с Романом против гребаной армии Моретти, и с этой мыслью, крутящейся у меня в голове, я тянусь за другим жилетом и надеваю его.

Выдохнув, я встречаю тяжелый взгляд Романа.

— Ты в порядке? — спрашивает он меня.

Найти Шейн. Спаси Леви. Убраться нахуй оттуда, не умерев при этом.

Легко. О чем мне вообще беспокоиться?

Я коротко киваю ему, и в глубине моих глаз светится решимость.

— Я в порядке. — Отвечаю я ему, не утруждая себя тем, чтобы спросить то же самое в ответ. Я знаю, что он готов; я вижу это по тому, как он держит себя, как опускается его подбородок и темнеют глаза, словно две грозовые тучи, надвигающиеся, чтобы уничтожить все на своем пути.

Роман задерживает мой взгляд еще на мгновение, каждый из нас слишком хорошо осознает риск, осознает, что одно неверное движение может привести к тому, что любой из нас проведет вечность в неглубокой могиле. И с этими мыслями мы направляемся к закрытому поселку, более чем готовые пролить кровь Моретти.

25

ШЕЙН

ШЕЙН

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь.

О чем я только думала?

Я локтями ужаряюсь о твердую землю, когда проползаю сквозь густые кусты живой изгороди, окружающие владения Джии. Добраться до этого места было сущим кошмаром. Перелезть через забор внешнего квартала было нешуточным делом, а потом оказаться на заднем дворе какого-то богатого чувака тоже было не очень приятно. Его собака была не очень рада меня видеть, но, к счастью, бедняжка была перекормлена, стара и коротконогой. Я отделалась лишь небольшим ударом по заднице, когда пыталась перелететь через задний вход.

Действительно, это был не лучший мой момент, но все могло быть и хуже.

Я держалась в тени, прекрасно понимая, как много времени теряю впустую. Потребовалось почти тридцать минут, чтобы проложить себе путь к большому особняку Моретти, с каждой секундой сокращая разрыв до того момента, когда Роман и Маркус придут и надерут мне задницу за то, что я надела на них наручники в том дерьмовом мотеле.

Они никогда не простят мне этого. Ну, Роман не простит. Маркус, вероятно, просто отомстит, используя эту ситуацию в каких-нибудь извращенных сексуальных играх, и, честно говоря, я согласна на все, что он захочет сделать.

Я обошла участок Джии с той стороны, где мальчики планировали совершить свой торжественный вход, и именно так я сюда и попала. Я проползла под густой живой изгородью, локти вязли в грязи, а волосы цеплялись за живую изгородь. Не стану врать, что посиделки с пауками - не совсем мое развлечение, но если это значит добраться до Леви, то я сделаю это.

Это самая густая живая изгородь, которую я когда-либо встречала, и после того, как мне показалось, что прошла целая вечность, моя голова выглянула с другой стороны, открыв мне самый худший вид на территорию, но сейчас я приму все, что смогу получить.

Повсюду стоят охранники, каждый из них равномерно распределен, наблюдая за своим участком. Территория огромная, но с земли она выглядит в миллион раз больше, чем я помню. Хотя, когда я была здесь в последний раз, я не особо обращала внимание на ухоженные сады. Я была в состоянии траура, за которым последовало состояние бешенства. Это было похоже на худший вид ПМС.

Большие фонари освещают каждый участок территории, и я прерывисто выдыхаю. Бежать через них - все равно что прорываться через минное поле при побеге из тюрьмы: охранники готовы меня пристрелить. Небо все еще затянуто большими темными тучами, отчего ночное небо кажется намного темнее, но, к счастью, это мне на руку: углы прожекторов оставляют длинные тени, достаточно темные, чтобы я могла проскользнуть сквозь них... по крайней мере, я надеюсь.

Прогоняя нервы и тревогу, я думаю, что нет лучшего времени, чем сейчас. Тихо, как мышь, я выскальзываю из-под густой живой изгороди и прижимаюсь спиной к кусту, отступая в него, чтобы спрятаться.

Охранник обходит периметр, и я напоминаю себе, что я та самая девушка, которая выбралась из долбаной ванны Лукаса Миллера с тяжелыми ножевыми ранениями. Я девушка, сбежавшая из пустынных камер Джованни и прирезавшая людей, державших меня в плену. Я распилила насильника пополам, даже не моргнув глазом.

Я справлюсь. Мне просто нужно обратиться к той сумасшедшей стерве, которая живет внутри меня.

С каждым шагом охранник приближается ко мне, и я чувствую, как эта сука восстает внутри меня. Я забываю обо всех мелочах, которые делают этого охранника человеком, забываю о семье, которая, возможно, ждет его, забываю о студенческих займах, которые он никогда не планировал возвращать, забываю о датском доге на его слишком маленьком заднем дворе, который ему нужен не потому, что он любит его как домашнее животное, а потому, что он компенсирует им что-то другое.

Я все это забываю.

Единственное, что имеет значение, это то, что этот охранник - всего лишь еще одно препятствие, отдаляющее меня от Леви.

И с этими мыслями я набрасываюсь.

Я обвиваю руку вокруг его горла, зажимаю ему рот ладонью, чтобы заставить его замолчать. Я тащу его обратно в густые кусты, в то время как другой рукой опускаюсь к его бедру, вырывая нож из ножен. Он отшатывается, захваченный врасплох, и в слабой попытке спастись рычит в мою руку, пытаясь схватить меня, когда мы исчезаем в живой изгороди. С глаз долой, из сердца вон, но для него уже слишком поздно.

Я провожу ножом по высокой дуге поперек его горла, и кровь немедленно фонтаном хлещет ему на грудь. Мгновение он борется со мной, но быстро слабеет, и я опускаю его тяжелое тело на землю, делая все возможное, чтобы оставаться незамеченной и тихой.

Его глаза стекленеют, и я отворачиваюсь, еще не готовая чувствовать себя дерьмово из-за этого. Как только все трое мальчиков вернутся в безопасность нашего дома - где бы он ни находился, - тогда я смогу позволить себе скорбеть о жизнях, которые я отняла здесь сегодня ночью, но ни секундой раньше.

Мне нужно слиться с толпой, и мои губы кривятся.

— Извини, чувак, — бормочу я, снимая кепку с его головы и надевая ее на свою. Я подумываю взять и его форму, но... фу. Она пропитана кровью и испорчена, и хотя я в отчаянии, я не настолько в отчаянии.

Я беру его оружие, отстегиваю кобуры с его бедер и пристегиваю ее к своим, прежде чем беру пистолет с его бедра и засовываю за пояс своих брюк.

Желая убраться отсюда прежде, чем кто-нибудь поймет, что этот парень пропал, я выскальзываю из кустов, натягиваю кепку на лицо и опускаю голову. Я иду по тропинке, по которой должен был идти охранник, придерживаясь тени, что сложнее, чем кажется.

Нервы обрушиваются на мое тело, а руки быстро становятся липкими, и я не могу избавиться от ощущения, что каждый охранник на территории наблюдает за мной. На самом деле, они занимаются своими чертовыми делами, вероятно, недоумевая, какого хрена им дали задачу ходить кругами по территории всю ночь.

Впереди появляется тропинка, и я колеблюсь. Если я выберу ее, то привлеку к себе внимание, но если я этого не сделаю, то в конечном итоге буду ходить по одной и той же траектории часами. Она в основном скрыта тенью, и я понимаю, что это вполне может быть моим единственным шансом.

У меня дрожат колени, но я продолжаю ставить одну ногу перед другой, пока не выхожу на тропинку. Я начинаю подниматься к особняку на вершине холма, обходя других охранников и не поднимая головы. Никто не обращает на меня внимания, и я чертовски уверена, что не подниму голову, чтобы обратить на них внимание.

Путь долог, и как раз в тот момент, когда я думаю, что это сойдет мне с рук, тишину прорезает голос.

— Эй, черт возьми, куда это ты собрался? — Охранник задает вопрос со своего поста у обочины тропинки.

Мои глаза вылезают из орбит, и я пытаюсь найти, что сказать, бросая косой взгляд, стараясь скрыть свое лицо. Предполагается, что я играю роль охранника, и на мгновение я подумываю сказать ему, что у меня перерыв, но это само по себе рискованно. Джиа, вероятно, не дает своим охранникам перерывов. Поэтому вместо этого я понижаю голос и старательно изображаю Маркуса.

— Надо отлить.

Охранник ворчит, явно не впечатленный, но пропускает меня.

— Давай быстрее. Сучка-босс оторвет тебе задницу, если поймает на том, что ты прохлаждаешься.

Я выдавливаю из себя усмешку.

— Да, чувак. Я сделаю это быстро.

Я пролетаю мимо него, как гребаный торнадо, проносящийся по тихому городку. Быстро и прямо к цели. Не знаю, как, черт возьми, мне это сошло с рук. Наверное, дело в позднем часе и двойной смене, которую этот парень, вероятно, работает. В любом случае, я не собираюсь задерживаться.

Двигаясь по тропинке, я наконец-то добираюсь до главного дома. Я стою сзади, не осмеливаясь так явно бросаться в глаза у передней части дома. На участке разбит великолепный сад и бассейн, за который я бы умерла. С этой стороны дома есть три отдельные обеденные зоны на открытом воздухе, и я понимаю, что за неделю пребывания здесь я не успела оценить все, что построила Джиа. Не буду врать, если бы у нее было сердце в груди и если бы она была порядочным человеком, возможно, мне бы понравилось быть ее дочерью. Может, даже я навещала бы ее время от времени.

К черту это. Некоторое время назад я поняла, что люди никогда не бывают теми, кем кажутся, и Джиа - прекрасный пример этого.

Продвигаясь вглубь развлекательной зоны на открытом воздухе, я пытаюсь придумать план. Я точно не могу разбить окно, как это было в особняке ДеАнджелисов. Я имею в виду, почему у всех этих засранцев, боссов мафии, обязательно должны быть мега-особняки, и почему я чувствую необходимость продолжать вламываться в них? Это такой пиздец и определенно не та жизнь, о которой я мечтала, когда училась в старшей школе. Но, с другой стороны, какая девушка не мечтала бы о том, чтобы такие отчаянно преданные мужчины, как братья ДеАнджелис, приставали к ней каждую ночь? Не буду врать, если вламываться в дома — это то, что я должна делать, чтобы сохранить жгучие, извращенные отношения - то это то, что я собираюсь делать.

Я прижимаюсь спиной к стене дома и пытаюсь составить план. Я не настолько глупа, чтобы пройти прямо через заднюю дверь, так что это должно быть окно. Но какое из них использовать - главный вопрос. Какое из них доставит мне меньше всего хлопот?

Мой желудок сжимается и скручивается от нервного предвкушения, когда я прохожу мимо одной из многочисленных официальных гостиных и останавливаюсь, потому что на заднем крыльце появляется охранник, выпускающий перед собой клубы дыма. Боковая дверь приоткрыта, и во мне вспыхивает надежда.

Не могу сказать, что когда-либо ловила себя на том, что испытываю благодарность за сигареты. Мне всегда вдалбливали, что сигареты убьют меня, но сегодня вечером одна из этих маленьких раковых палочек может просто спасти мне жизнь.

Охранник стоит чуть поодаль от здания, не желая, чтобы дым проникал обратно в особняк и попадал в поле зрения. Что-то подсказывает мне, что Джиа не из тех боссов, которые слишком радуются, когда их охранники халтурят на работе и делают перерывы на сигареты, но тот факт, что он выбрал именно это место, говорит о том, что, возможно, в ее системе безопасности есть "слепое пятно", и я намерена им воспользоваться по полной программе.

Подкравшись поближе к охраннику, я не теряю бдительности, использую скрытность и бесшумность, которым меня обучили парни, и одновременно достаю свой верный нож. Не буду врать, мне хотелось бы иметь достаточно сил, чтобы просто сломать взрослому мужчине позвоночник, свернув ему шею, как это делают мальчики, но мне это просто не под силу. Поэтому, пока я не найду что-нибудь попроще, мне остается старое доброе перерезанное горло. Грязновато, но сойдет.

Этот засранец даже не замечает моего приближения. В одну секунду он затягивается сигаретой, и его внимание сосредоточено на телефоне, а в следующую - моя рука запутывается в его волосах, я запрокидываю его голову назад, и острое лезвие проходит по его горлу.

Он падает, как тяжелый мешок с дерьмом, и я стону от беспорядка, который он оставляет после себя. Он лежит на открытом месте, и любой может найти его тело, но какой у меня выбор? Если я оттащу его и спрячу тело, за ним останется длинный кровавый след, который будет так же очевиден, как если бы кто-то споткнулся о тело.

Ну что ж, будь я проклята, если сделаю это, и будь я проклята, если не сделаю. Я же не собираюсь отправляться на поиски садового шланга и тратить безумное количество времени на уборку за собой. Сегодня это просто не входит в мои планы.

Не желая больше тратить на это время, я оставляю парня на произвол судьбы и проскальзываю через заднюю дверь, убедившись, что она закрывается за мной. Официальная гостиная, в которую я вхожу, прекрасна. Куда бы я ни посмотрела, везде белый мрамор, а белый плюшевый ковер под моими ботинками - лучший вид ковра, который можно купить за деньги.

При этой мысли я смотрю на ноги, и оглядываюсь на комнату, которую только что испачкала кровью: кровь попала мои пальцы и уничтожила буквально все предметы, с которыми я соприкасалась.

Вот дерьмо. Этого тоже не было в моем плане.

Вопреки всему, во что я верю, я шаркаю ботинками по белому ковру, вытирая каждый мазок крови, оттирая, пока подошвы моих ботинок не становятся кристально чистыми, и абсолютно уничтожая при этом дорогой ковер в процессе. Затем, чтобы посыпать солью рану, я приседаю и вытираю кровь со своих рук.

Это необходимое зло. Я не могу позволить себе оставлять следы, чтобы кто-то последовал за мной по особняку. Это то же самое, что нарисовать мишень в центре лба и выстрелить из пистолета в самом центре помещения, чтобы привлечь к себе внимание. Заметать следы - это здравый смысл, и, учитывая, что все и так работает против меня, я должна сделать то немногое, что в моих силах, чтобы защитить себя. К тому же я уже слышу, какую чушь Роман вывалил бы на меня, если бы я позволила этому случиться.

Уверенная, что больше не буду оставлять следов, я прохожу через официальную гостиную, останавливаясь за огромными вазами и занавесками, чтобы лучше прочувствовать комнаты, в которые собираюсь войти. Я слышу охранников и прислугу в глубине дома, но с того места, где я стою, я ничего не вижу.

Я не настолько глупа, чтобы поверить, что Джиа крепко спит в своей постели наверху. Она где-то здесь. Моя единственная надежда заключается в том, что она отсиживается в своем кабинете, оставив всю грязную работу своим охранникам.

Убедившись, что путь свободен, я пробегаю через официальную гостиную и примыкающие фойе, прежде чем нахожу главный вход с двойной лестницей, которую я считала главной особенностью особняка. Идя на риск, я огибаю лестницу и прерывисто выдыхаю. Я слишком долго была на открытом пространстве, слишком многим рисковала, но я так близко. Я должна продолжать идти.

Огибая последний угол парадной лестницы точно так же, как я делала миллион раз за неделю пребывания здесь, я проплываю по примыкающему коридору и останавливаюсь возле лифта, который ведет в тренировочный комплекс внизу.

Я всегда предполагала, что тренировочный зал - это самая нижняя часть особняка. Зик всегда был тем, кто нажимал кнопку, и я никогда не обращала внимание, есть ли какие-нибудь уровни ниже, но этот лифт должен вести туда, вниз. Я потратила часы, обыскивая это место, прежде чем отвлечься, узнав, что мальчики все еще живы, и во время моих поисков я не нашла ничего другого, что могло бы подсказать другой путь к камерам внизу.

Я подношу руку к кнопке вызова, а сердце бешено колотится в груди. Эта дурацкая штуковина движется, как гребаная улитка, и я оглядываюсь через плечо, уверенная, что если я собираюсь это сделать, то сейчас самое время.

Я подпрыгиваю на цыпочках, мои колени дрожат от предвкушения, а моя рука нависает над пистолетом за поясом брюк.

Давай. Давай. Давай.

Можно подумать, что женщина с кучей налички может позволить себе лифт, подходящий для королевы. Но этот больше похоже на то, что мы вернулись в те далекие времена, когда лифтер буквально стоял внутри вместе с нами, закрывая двери и дергая за цепочку, чтобы поднимать и спускать нас.

Спустя, казалось бы, миллион лет, лифт дзинькает, и я проклинаю его ко всем чертям. Это самый тихий звон, который я когда-либо слышала, но прямо сейчас он звучит так, словно гребаный мяч-разрушитель пробивает стены.

Дверь открывается, и я торопливо захожу внутрь, прежде чем развернуться и нажать рукой на кнопку закрытия двери, прекрасно понимая, что внутри меня мог кто-то поджидать.

Я просматриваю кнопки. Есть два верхних уровня, которые ведут к спальням и гостиным, текущий уровень, на котором я нахожусь, а затем тренировочный зал ниже. Я хмурюсь, и качаю головой. Должно быть что-то еще. Какой-то способ спуститься в камеры Джии внизу.

Я оборачиваюсь, осматривая каждый уголок лифта, пока не нахожу единственную черную кнопку на стене. Она намного меньше других кнопок и в основном скрыта внутренним дизайном лифта. Протягивая палец к ней, нервы пронизывают меня насквозь. Есть большая вероятность, что эта кнопка включит какой-нибудь сигнал тревоги и испортит мне все самым ужасным образом, но что я теряю? Я не уйду отсюда без Леви, и пройдет совсем немного времени, и парни ворвутся сюда, чтобы спасти мою тупую задницу.

Я прерывисто выдыхаю, и нажимаю на кнопку с яростной решимостью.

Лифт начинает двигаться вниз, и я хватаюсь за пистолет, уверенная, что, если я права и дверь откроется в потайные камеры Джии, там будут поджидать охранники, и я буду готова. Я держу пистолет перед собой, палец нависает над спусковым курком.

Чем глубже лифт спускается, тем больше мой желудок наполняется беспокойством, но в ту секунду, когда из маленькой металлической коробки раздается тихий звон и дверь открывается, все сомнения во мне растворяются.

Трое охранников стоят в затемненной комнате, один смотрит в мою сторону, нахмурив брови, в то время как двое других сосредоточены на том, что, черт возьми, они делают.

Раздается выстрел моего пистолета.

Пуля глубоко вонзается в грудь первого охранника, а я двигаюсь молниеносно, бросаясь вперед и отвожу руку вправо, прежде чем у них появляется шанс среагировать. Их острые взгляды устремляются на меня, и их глаза расширяются от страха, когда снова раздаются выстрелы. БАХ! БАХ!

Одна пуля пробивает череп ближайшего охранника, отбрасывая его назад, в то время как другая попадает в плечо другого охранника. Он вскрикивает, и я делаю еще один выстрел - БАХ! Рука вздрагивает от мощного выстрела, но я продолжаю двигаться вперед, наблюдая, как он падает - одна пуля в плече, другая прямо в груди.

Я не останавливаюсь, чтобы убедиться, что они мертвы, потому что в ту секунду, когда я посмотрю на них сверху вниз и увижу, что они люди, истекающие кровью на полу - я сломаюсь. Моя совесть поднимется и раздавит меня, а я не могу позволить себе этого прямо сейчас. Все, что имеет значение, - это свернуть за угол и найти человека, которого я отчаянно хотела увидеть последние три дня.

Мои ноги движутся со скоростью молнии, несутся по темному полу, едва его касаясь. Я забегаю за угол и оказываюсь в широкой, открытой комнате с черными стенами и цепями, свисающими с решеток на потолке, и прямо там, в центре комнаты, находится причина, по которой я здесь.

Я заставляю себя остановиться, мой жадный взгляд скользит по каждому дюйму его тела, отмечая следы от хлыста на широкой груди. Он выглядит сильным, но измученным. Его грудь вздымается от тяжелого дыхания, и я не сомневаюсь, что каждое движение убивает его еще немного.

— Так, так, — бормочу я, и по моему лицу расползается дерзкая ухмылка. Облегчение не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала раньше. — Неужели это мой любимый ДеАнджелис.

Облегченный вздох срывается с губ Леви, пока он медленно поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, и боли, отражающейся в его глазах, почти достаточно, чтобы я упала на колени.

— Лучше бы Маркусу не слышать, как ты произносишь эти слова.

Я мчусь к нему, и моему отчаянию нет границ.

— Ты все неправильно понял, — говорю я ему, осматривая его путы и пытаясь сообразить, как, черт возьми, вытащить его отсюда. Пройдет совсем немного времени, и кто-нибудь обнаружит меня на камерах видеонаблюдения и решит что-нибудь предпринять. В конце концов, те выстрелы не могли остаться незамеченными. — Если я скажу ему, что ты мой любимчик, тогда он может провести остаток своей жизни, пытаясь убедить меня в обратном... а секс, когда этот мужчина на задании. Чееееерт. Возможно, это просто лучшая идея, которая мне когда-либо приходила в голову.

Леви качает головой, на его губах играет легкая улыбка, но усталость быстро берет свое.

— Вытащи меня отсюда, детка, — бормочет он, натягивая цепи и оглядывая комнату. — Где парни?

Мои губы кривятся в усмешке, и я прерывисто выдыхаю.

— Видишь ли, вот в чем дело...

Леви пристально смотрит на меня, и от его взгляда у меня пропадают слова.

— Что, блядь, ты натворила?

26

26

— Ты можешь потом на меня накричать? — Спрашиваю я, встречаясь с темными глазами Леви. — Сейчас действительно не лучшее время. Мы должны выбираться отсюда.

— А теперь без шуток, — бормочет он. — Ты пробралась сюда и только в самый последний момент решила сделать четыре гребаных выстрела. Ты что, теперь хочешь перебить всех охранников до единого?

— А ты бы предпочел, чтобы я справилась со всеми тремя охранниками голыми руками? — Спрашиваю я, оглядываясь в поисках какого-нибудь способа освободить его от цепей.

Леви ухмыляется.

— Почему бы и нет? Я много раз видел, как ты справлялась с тремя мужчинами, и у тебя никогда не было проблем с самообладанием. На самом деле...

Я смотрю на него непонимающим взглядом.

— Серьезно? Сейчас шуточки о сексе?

Его брови подпрыгивают, и, несмотря на агонию, терзающую его тело, он делает все возможное, чтобы оставаться в хорошем настроении.

— Кто сказал, что находиться в плену должно быть скучно? — Спрашивает он. — Хотя, я не собираюсь лгать, я удивлен видеть тебя, малышка. Представь, как мы могли бы повеселиться здесь вместе.

Мое лицо напрягается, пока я изучаю его чуть пристальнее.

— Они тебе что-то дали?

Он закатывает глаза.

— Нет. Это все я, детка. А теперь, если ты не против, будь добра, освободи меня от этих гребаных цепей, я был бы тебе очень признателен.

— Как? — Шиплю я, лихорадочно оглядываясь по сторонам, слишком хорошо осознавая, что время быстро истекает. — У меня есть пистолет, но я не уверена, что смогу точно выстрелить.

Он качает головой.

— Нет, цепи слишком толстые. Она может срикошетить и задеть нас обоих, или ты просто случайно подстрелишь меня.

— Если ты не станешь чуть более полезным, я могу просто пристрелить тебя нарочно, — бросаю я ему в ответ, и мой взгляд задерживается на рубцах у него на груди - я уже пытаюсь прикинуть, какие кремы мне нужно будет найти, как только мы выберемся отсюда. — Что мне делать?

Он тяжело сглатывает и испускает тяжелый вздох, от которого его губы кривятся в болезненной гримасе.

— Там, где были охранники. Там есть что-то вроде чулана или кладовки, где они хранят все свои гребаные игрушки. Проверь там.

Я выбегаю в коридор, туда, откуда охранники следили за Леви, и нахожу кладовку, как и сказал Леви, затем распахиваю дверь. Здесь есть всякое дерьмо, но мое внимание привлекает промышленный болторез. Я не знаю, хватит ли у меня сил справиться с ним, но я должна попытаться.

Поспешив обратно в странную камеру Леви, я сразу принимаюсь за работу, борясь с весом болтореза, не говоря уже о том, чтобы заставлять его делать то, что он должен делать.

— Каков план? — Спрашивает Леви, кряхтя, когда мои движения натягивают цепи и натирают его окровавленные запястья. — У тебя есть оружие? Джиа не позволит нам просто так уйти отсюда.

Я с трудом сглатываю и отказываюсь встречаться с ним взглядом, сосредоточившись на цепях над его головой.

— План состоит в том, чтобы выбраться, и у нас будет все оружие, которое мы сможем стащить у этих ублюдков.

— Черт возьми, детка. Ты правда ворвалась сюда, не подумав хорошенько?

— Это было ничуть не лучше плана, составленного твоими братьями, — бросаю я ему в ответ. — Они собирались оставить меня там. Заставить тусоваться с Миком, как маленькую сучку, которая не может за себя постоять. И для протокола, я думаю, что я чертовски хорошо справляюсь, раз зашла так далеко. Маркус не смог бы удержаться, чтобы не перебить каждого охранника в поле зрения. Это было бы шумно и грязно, что привело бы только к войне на лужайке и дало бы Джии столько времени, сколько ей нужно, чтобы спуститься сюда и прикончить тебя еще до того, как они войдут в парадную дверь. Так что не стесняйтесь благодарить меня в любое время.

Леви качает головой, и я не могу сказать, расстроен ли он или просто знает, что я права... возможно, и то и другое. Но в любом случае, сейчас это не важно.

— Я не могу разрезать цепи, — говорю я ему. — Я недостаточно сильна.

— Ты сильная, — говорит он мне, и в его темных глазах светится убежденность. — Продолжай пытаться. У тебя все получится. Кроме того, когда неизбежно появятся мои братья, ты действительно хочешь сказать им, что зашла так далеко, а потом сдалась? Маркус никогда бы не позволил тебе забыть это, а Роман заставил бы тебя отжиматься каждый день до конца твоей жизни. А теперь разрежь эти чертовы цепи.

Застонав, я пробую снова, напрягая мышцы до боли, пытаясь разрезать тяжелую цепь. Металл сопротивляется, но с образом Маркуса, смеющегося надо мной в моей голове, я нажимаю еще сильнее, пока цепь, наконец, не ломается под давлением. Болторез падает и едва не задевают голову Леви, когда цепи ослабевают, освобождая его от захвата. Он тяжело падает на пол, и я падаю вместе с ним.

— Ты в порядке? — Я бросаюсь к нему, широко раскрыв глаза. У него, наверное, болят руки. Он уже несколько дней нормально не стоял, болтаясь здесь без всякого облегчения. Я даже представить не могу, что чувствуют его плечи. Он делает глубокий вдох, медленно описывая руками круги, проверяя суставы, в то время как его мышцы, более чем вероятно, кричат от облегчении. — Леви?

Он качает головой.

— Мои плечи в заднице. Пройдут недели, прежде чем они вернутся в норму.

— Могу я что-нибудь сделать?

Он поднимается на ноги, на его лице видна каждая унция агонии, через которую прошло его тело, и он хватается за меня. Ему требуется мгновение, чтобы обрести равновесие, но как только он это делает, он выглядит точно так же, как тот свирепый засранец, который ворвался в мою дерьмовую квартиру месяцы назад.

— Нет, сейчас мы ничего не можем сделать. Давай просто выберемся отсюда и подумаем, что делать дальше.

Схватив его за руку, я вывожу его из камеры, и когда мы проходим мимо медленно истекающих кровью охранников на полу, Леви резко останавливает меня.

— Ну, привет, Ларри. Рад видеть тебя здесь. — Он приседает и снимает пистолет с бедра Ларри. — У вас, ребята, была возможность познакомиться? Это моя девушка, Шейн. Ну, та, которую ты обещал трахнуть прямо у меня на глазах. — Он рассматривает пулевое ранение в его груди, затем вдавливает кончик пистолета в отверстие и слушает его крик. — Ты должен простить Шейн, она новичок во всей этой истории с убийствами людей, но это круто. Не всем это дано, знаешь ли. Она научится делать более меткие выстрелы на поражение, ей просто нужно еще немного попрактиковаться.

Я скрещиваю руки на груди, вздыхая, когда он использует мои жалкие навыки как предлог, чтобы пытать этого парня, пока он медленно истекает кровью.

— В любом случае, — продолжает он. — Было очень приятно болтать с тобой последние несколько дней, но мне действительно пора идти. Но не волнуйся, я не забыл о своем обещании покончить с твоей жизнью. Итак, в заключение, это было весело, рад, что ты встретил Шейн, и увидимся в аду. — И с этими словами Леви встает и делает два выстрела прямо в ту же дыру в груди, которую я уже проделала, слушая его сладкие крики. Он улыбается, словно обретая некое подобие покоя, прежде чем приставить пистолет к лицу охранника и идеально выстрелить ему прямо в глаз.

Леви направляет пистолет на двух других охранников, делая смертельные выстрелы, которые я явно не смогла сделать, прежде чем указать мне собрать как можно больше их оружия.

— Ты в порядке? — спрашивает он, морщась и двигая плечом: выстрелы явно вызвали боль в суставах.

Я усмехаюсь, оглядываясь на него и протягивая ему кучу пистолетов и ножей.

— Мне следовало спросить тебя о том же.

Он смотрит на меня, как будто не понимая, почему я чувствую необходимость спрашивать его, как у него дела, и, закатив глаза, я тяжело вздыхаю, направляясь к лифту. Я нажимаю кнопку вызова, и Леви подходит ко мне, проверяя пистолеты и считая патроны.

— Приготовься, — говорит он, протягивая один мне. — Это может быть засада.

Леви осторожно делает шаг передо мной, и я сопротивляюсь желанию обругать его, когда двери открываются, и нас встречает лишь пустой лифт.

— А? — Я хмыкаю, мои губы растягиваются в уродливой усмешке. — Почему же они не пришли?

Леви качает головой.

— Я не знаю. Они могут ждать нас наверху. Не теряй бдительности.

Нервно захожу в лифт, дверь за нами закрывается, и я нажимаю кнопку первого этажа. Мы начинаем подниматься, и Леви снова быстро расправляет плечи, а его лицо искажается от боли.

— Знаешь, это действительно чертовски отстойно, — бормочет он. — Мне пришлось начать медитировать, просто чтобы попытаться забыть о боли.

Я бросаю на него взгляд.

— Ты умеешь медитировать?

Его губы растягиваются в слащавой ухмылке, и я вижу, как в его глазах вспыхивает смех.

— Абсолютно нет. Это, блядь, не сработало и только еще больше расстроило меня.

— Так тебе и надо, раз ты ушел...

— Не-а, — говорит он, взмахивая пальцами, как раз в тот момент, когда лифт оповещает о нашем прибытии. Он показывает мне сосредоточиться на двери, одновременно меняя позу. — В бою нет времени на - Я же тебе говорил, моя маленькая смертоносная убийца.

— Маленькая смертоносная убийца? — Я усмехаюсь, когда дверь медленно начинает отъезжать. Конечно, он мог бы придумать мне имя немного более... пугающее, чем это. Я имею в виду, я действительно в восторге от всей этой истории с перерезанием глоток. Если я собираюсь получить имя серийного убийцы, я хочу, чтобы это было что-нибудь крутое.

— Ну, в основном смертоносный убийца, — поддразнивает он, его глаза загораются желанием при мысли об уничтожении империи Моретти в ее стенах.

Дверь открывается, и мы с Леви стоим в тишине, уставившись в пустой коридор.

— Какого черта? — Вздыхает он. — Почему люди не пытаются убить нас?

В его тоне слышится нотка раздражения, как у восьмилетнего ребенка, который только что узнал, что должен поделиться мороженым со своей младшей сестренкой.

— Мне жаль, — бормочу я, выглядывая из лифта в пустой коридор. — Ты надеялся на засаду?

Он пожимает плечами и прижимает руку к моей пояснице, небрежно выводя меня из лифта, как будто мы были в вестибюле модного пятизвездочного отеля, а не в самом сердце логова его врага. Мы делаем всего три шага, прежде чем слышим стрельбу снаружи, и на лице Леви появляется ухмылка.

— Думаю, наше подкрепление наконец прибыло.

Я усмехаюсь, качая головой и вздыхая.

— Я же говорила тебе, что они не смогут пройти через парадную дверь, не устроив сцены.

Словно по сигналу, армия охранников врывается в открытое фойе мега-особняка, и если бы мы были всего на несколько шагов впереди в коридоре, то наверняка были бы сбиты с ног.

— Я полагаю, мы должны пойти и помочь им.

— А к чему такая спешка? — Бормочу я, и на моих губах играет улыбка. — Маркус никого не убивал уже как… несколько недель. Он, вероятно, проводит там лучшее время в своей жизни. Если мы пойдем сейчас, то только уменьшим количество его жертв.

Леви качает головой и кивает в сторону входной двери от пола до потолка через фойе.

— Хватит тянуть время. Вытаскивай свою задницу за дверь и... блядь.

Без предупреждения Леви вскидывает руку, и два громких выстрела эхом разносятся по коридору позади меня. Резкий вздох вырывается из моего горла, когда я оборачиваюсь и вижу двух истекающих кровью охранников на полу с ножами в руках, всего в шаге позади нас.

— Срань господня, — выдыхаю я, осознавая, насколько близко я была к тому, чтобы получить нож в позвоночник. — Наверное, я должна поблагодарить тебя за это.

— Ни хрена подобного, — говорит он приглушенным шепотом, совсем как мой. — Я принимаю сексуальные услуги в виде минета. И если ты собираешься взять меня глубоко в горло, я прямо сейчас позв...

Вида шести вооруженных охранников, направляющихся к нам из фойе, достаточно, чтобы Леви оборвал фразу на полуслове.

— Ну, это только что стало немного интереснее, — бормочет он, продвигаясь со мной дальше в фойе, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, вместо того чтобы оставлять нас пятящимися в коридоре.

Охранники окружают нас со всех сторон, и я слышу, как снаружи бушует битва, как выстрелы проносятся сквозь ночь, как люди кричат о пощаде. Ребята, должно быть, преуспевают там, а это значит, что нет причин, по которым мы не должны сделать то же самое здесь.

— Знаешь, что ты делать? — Спрашивает Леви, ставя нас спина к спине, естественно, выбирая сторону, на которой, по его мнению, будут самые сильные противники, а меня оставляя разбираться с отбросами.

На моем лице появляется ухмылка, когда я наблюдаю за тремя мужчинами, которых мне предстоит зарезать.

— Конечно, — говорю я ему, не желая признаваться, что мне интереснее узнать обо всей этой ситуации с глубоким горлом, чем о том, с кем мне предстоит столкнуться. — Меня обучал не кто иной, как член королевской семьи ДеАнджелис.

И тут же к нам устремляются охранники.

Я здесь не для того, чтобы валять дурака, поэтому вместо того, чтобы возиться с этой херней с рукопашным боем, я поднимаю правую руку и делаю три выстрела прямо перед собой. Охранник в центре падает на пол, а двое других подбегают ко мне сбоку. Я пытаюсь выстрелить еще раз, но они слишком близко, и пистолет выбивают у меня из рук – он катится по мраморному полу.

Разочарование разливается по моим венам. Я совсем не выспалась и действительно не в настроении, чтобы на меня нападали, но если эти парни готовы стряхнуть пыль с моих навыков, я более чем рада прийти на вечеринку.

Кулаки с ножами устремляются к моему лицу, и я отстраняюсь, прижимаясь спиной к Леви. Его рука вытягивается за спину, поддерживая мое тело, не удостоив меня ни единым взглядом. Я бросаюсь вперед, одна рука опускается к бедру, хватаясь за нож со свирепостью, к которой я не была готова.

Я наношу удар ножом, прочерчивая окровавленную дугу через руку охранника справа, а затем продолжая дугу прямо назад, вонзая в живот другого. Они оба кричат от ярости, и мой адреналин резко возрастает, часть меня хочет разобраться с этими парнями до того, как Леви справится со своими. Хотя, судя по звукам, доносящимся из-за спины - Леви пленных не берет.

Я сохраняю концентрацию и нападаю, предпочитая действовать в нападении, а не зацикливаться на защите. Летя вперед, я делаю низкий выпад ногой, сильно толкая охранника слева от меня и отбрасывая его назад. Он падает, но у меня нет ни секунды на колебания, когда другой справа бросается на меня. Его кулак летит вперед, и он успевает сделать всего один шаг, прежде чем рука Леви вцепляется ему в волосы сзади и дергает его назад, прямо на острие своего ножа, рассекая позвоночник и выходя из горла спереди.

— Извини, чувак. Без обид.

Леви смотрит на меня, и приторно-сладкая улыбка расползается по его великолепному лицу.

— Это уже двое, — говорит он. — Может быть, мне понадобится нечто большее, чем просто страстный раунд глубокого минета.

Его глаза расширяются, и прежде чем я успеваю отпрянуть, его рука поднимается, и идеально круглая пуля проносится мимо моего плеча и глубоко вонзается в череп последнего оставшегося охранника. Моя голова резко поворачивается назад, чтобы увидеть, как охранник падает на колени, прежде чем его тело рушится с тяжелым стуком.

— О, да ладно тебе, — стону я, вскидывая руки в разочаровании. — Этот был мой.

— Точно, — усмехается он, слыша, как снаружи затихает драка парней. — Давай, мы должны...

В большом фойе раздается медленный хлопок, и мы оба оборачиваемся, чтобы увидеть Джию, стоящую на нижней ступеньке парадной лестницы, и Зика рядом с ней. Меня охватывает чувство облегчения. Я не была уверена, что Зик выжил после ранения в грудь, но, по-моему, он выглядит более чем в порядке. Возможно, на нем был какой-то пуленепробиваемый жилет, а может, ранение в грудь было не таким страшным, как я думала.

— Впечатляет, — говорит Джиа, ее взгляд безразлично скользит по Леви, прежде чем упасть на меня и медленно начать двигаться к нам.

Леви заслоняет меня, он оттесняет меня своим плечом за себя в слабой попытке защитить меня от женщины, которая хочет насадить мою голову на кол.

— Тебе не хватает подготовки, — говорит Джиа. — Ты должна была справиться с теми охранниками вдвое быстрее. Я разочарована, но, полагаю, немного поздновато давать советы по тренировкам, потому что ты не проживешь достаточно долго, чтобы это имело значение. Ты никогда не окажешься на моем месте, никогда не будешь достаточно хороша для этого. Какая шутка. — Она вздыхает, ступая на нижнюю ступеньку и подходя еще ближе, ее каблуки стучат по дорогому белому мрамору. — Знаешь, на мгновение я подумала о том, чтобы позволить тебе остаться здесь, стать моей наследницей и возглавить мою империю, но мне не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько ты слаба. У тебя никогда не было того, что нужно, чтобы подняться, и никогда не будет.

Я опускаю руку на спину Леви, проводя по его коже, пока мои пальцы не упираются в пояс его низких брюк, прижимая его к себе.

Джиа продолжает двигаться к нам, ее взгляд снова падает на Зика.

— Покончи с ДеАнджелисом, — говорит она. — Я сама хочу покончить со своей дочерью.

Меня охватывает паника, и я качаю головой, мне нужно больше времени.

— В чем был смысл?

— Какой смысл? — выпаливает она в ответ, а Зик неловко останавливается, неуверенный, стоит ли ему продолжать.

— В чем смысл отправлять меня жить к моему отцу, — говорю я. — Тратить годы на финансирование того, что, по твоему мнению, было хорошей жизнью для меня. Почему бы просто не прервать беременность, если ты не хотела наследницу?

По ее лицу медленно расползается улыбка, и от вспышки жалости у меня сводит живот. Я точно знаю, что она собирается сказать, еще до того, как слова слетают с ее губ.

— Ты поверила всему этому? После всего, что ты узнала за последние несколько недель, ты собираешься стоять передо мной и задавать такие глупые вопросы? — Она смеется про себя. — О Боже, это почти комично - представить, что такой глупый ребенок попытается править моей империей. Если хочешь знать, это Максвелл так сильно хотел тебя. Для меня это никогда не имело значения, и он обещал, что я никогда больше не увижу вас двоих. Но твой отец был как дерьмо на подошве моего ботинка, сколько бы ты его ни оттирал, запах все равно возвращается. Он использовал тебя как разменную монету в течение двадцати двух лет. Если я не заплачу - это сделает Джованни.

Не буду врать - это задело. Но она права, мне нужно было верить, что она хотела для меня лучшей жизни. У меня было такое дерьмовое детство, что я цеплялся за идею, что все должно было быть лучше, что мне не суждено было так страдать.

Я должна была знать лучше. Я никогда не была чем-то большим, чем просто пешкой или платежным чеком для тех, кто должен был любить и защищать меня.

Прежде чем Джиа успевает продолжить разговор, в большое фойе справа от меня врывается Роман, вошедший через боковой вход. Его взгляд скользит по моему телу и падает на Леви, и хотя его лицо остается непроницаемой маской, скрывающей его эмоции, я чувствую, как его охватывает облегчение.

Роман останавливается справа от меня, оставляя, между нами, несколько футов, что дает Джии две отдельные цели, а не одну большую, и я наблюдаю за тем, как Джиа наблюдает за нами. Ее взгляд мечется из стороны в сторону, пытаясь придумать, как обыграть нас теперь, когда ее шансы на выживание начинают стремительно падать. Она может послать Зика, но он никак не сможет расправиться с одним из братьев до того, как другой сделает из нее посмешище.

— Решения, решения, — поддразниваю я, зная, что мяч на нашей площадке.

Ее челюсть сжимается, и как раз в тот момент, когда она собирается выплюнуть то, что, как я предполагаю, является очередным дерьмовым оскорблением, слева раздается бархатистый голос.

— Извините, я опоздал на вечеринку, — размышляет Маркус, заставляя мои губы растянуться в широкой улыбке. Он выходит в фойе, вертя нож в пальцах, и от лезвия отражается свет люстры прямо над Джией.

Его острый взгляд останавливается на мне.

— Шейн, — говорит он, его глаза темнеют и посылают мне чертовски неприятное напоминание о том, что я нахожусь на вершине его дерьмового списка. — Тебе чертовски повезло, что ты находишься в другом конце комнаты и что все это кровопролитие подействовало на меня крайне успокаивающе, потому что я чертовски зол на тебя, детка.

Я сжимаю челюсти.

— Серьезно? Ты хочешь поговорить об этом прямо сейчас?

Маркус останавливается прямо напротив Романа, и мы вчетвером образуем полукруг вокруг Джии, а он не говорит больше ни слова, просто сосредотачивается на текущем вопросе.

Джиа выглядит взволнованной, и так и должно быть. Ее охрана мертва, и мы окружили ее.

У нее остался последний спасательный круг, и, повернувшись к Зику и кивнув, она слишком быстро понимает, что у нее нет даже этого. Зик молча отходит от нее и направляется к парадной лестнице, завершая круг.

Она в ужасе смотрит на него.

— Что, блядь, все это значит? — кипит она. — Что ты делаешь?

Его губы растягиваются в кривой ухмылке, и он кивает в знак приветствия.

— Приятно познакомиться, — говорит он. — Меня зовут агент Байрон Дэвидсон, ФБР, но не стесняйся называть меня лучшим трахальщиком в своей жизни. Я знаю, как сильно ты любишь, когда тебя трахают.

— Вот дерьмо, — смеюсь я, возвращая ее внимание к себе. — Держу пари, ты не ожидала, что твой день закончится вот так, когда ты проснулась этим утром.

Глаза Джии вспыхивают, и точно так же, как три дня назад, стоя на ухоженной лужайке перед обугленными руинами дома Романа, она теряет контроль.

— ТЫ, — выплевывает она, ее рука опускается к бедру и сжимает пистолет. Она выхватывает его из кобуры и целится в меня. — Попрощайся, сучка. Ты никогда не получишь того, что принадлежит мне.

Ее рука вздрагивает, палец нажимает на курок в тот самый момент, когда я падаю на пол. Пуля пролетает над моей головой, в тот ж момент как рука Маркуса взмывает с силой, на которую не должен быть способен ни один мужчина, и нож вылетает из его пальцев с совершенным мастерством и точностью.

Пуля пробивает тяжелую входную дверь еще до того, как громкий ХЛОПОК эхом разносится по просторному фойе, и в тот же самый момент кончик ножа Маркуса проходит прямо через ее спину, перерезая спинной мозг.

Глаза Джии расширяются от шока, прежде чем она медленно падает на колени, едва держась на ногах. Тишина заполняет комнату - этот момент меняет всю гребаную игру.

Мое сердце бешено колотится в груди, когда Леви протягивает мне руку и поднимает на ноги. Глаза Джии не отрываются от моих, и я вижу в ее злобном взгляде, что она действительно думала, что переживет это. Я иду вперед, не зная, что сказать ей в этот последний миг, но, сделав последний шаг и оказавшись прямо перед ней, понимаю, что мне нечего сказать. Она была просто чудовищем без сердца и с черной, гниющей душой.

— Мы еще увидимся, — напоминаю я ей. — В один прекрасный день я присоединюсь к тебе в аду, и мне понравится смотреть, как ты горишь, но не так сильно, как мне понравится сжигать твою империю дотла.

И с этими словами я понимаю руку, и нажимаю на спусковой крючок в последний раз. Отступая назад, я смотрю, как тяжелая люстра падает с высокого потолка. Осколки толстого стекла глубоко вонзаются в ее кожу, обрывая ее жизнь и рассыпаясь каскадом по фойе, как волна мерцающих бриллиантов.

27

27

Мне бросается в глаза случайный бриллиант, и я подбираю его из-под обломков, полностью загипнотизированная тем, как он сверкает, но в то же время крича о мести, когда с его острого края стекает единственная капля крови.

Пыль едва оседает, когда Роман и Маркус направляются ко мне, под их ногами хрустят осколки бриллиантовой люстры. Зик - или агент Дэвидсон - стоит в стороне, скрестив руки на широкой груди, и смотрит сверху вниз на женщину, с которой он делил постель черт знает сколько времени. Выражение его лица непроницаемо, но я уверена, что миллион мыслей проносится сейчас у него в голове, и, вероятно, он также раздражен тем, что все эти годы напряженной работы пошли на смарку. Бьюсь об заклад, в понедельник утром ему предстоит заполнить адский отчет.

Маркус добирается до меня первым, и он мгновенно обхватывает мое горло, притягивая меня к себе, а его жесткий взгляд впивается в мой. Он не отводит взгляд, не моргает, просто продолжает смотреть, в его взгляде сквозят дикие эмоции. Я никогда не видела его таким несдержанным, и, черт возьми, думаю, мне это нравится. Мне всегда нравилось это дикое опьянение Маркуса. Он непредсказуем и безжалостен. Я никогда не знаю, чего от него ожидать, но добавьте к этому опасное отчаяние, и мое сердце забьется так же быстро, как и его.

Роман подходит к Леви, видя, что Маркусу нужно время, чтобы успокоиться. Он выводит его из окровавленных руин, и Зик следует за ними из комнаты, оставляя меня с человеком, который первым пленил мою душу.

— Я в порядке, — выдыхаю я.

Его подбородок опускается, а глаза устремляются глубоко в мою душу, даря мне тот самый дикий взгляд, которым он смотрел на меня, когда я только приехала в замок и он не знал, что за притяжение было между нами, когда он понятия не имел, почему, черт возьми, его сердце так сильно билось каждый раз, когда он был рядом со мной.

— Ты думаешь, что можешь надеть на меня наручники, а потом хлопать своими гребаными ресницами, как будто сама мысль о том, что ты сбежала от меня, не уничтожила меня? — рычит он, его голос такой низкий, что я чувствую его вибрацию у себя в груди.

Он тянет руку вверх, чуть сильнее сжимая мое горло.

— Не делай вид, что ты не знаешь, почему я так поступила, — выплевываю я в ответ, выдерживая его взгляд так же пристально, как и он мой, отказываясь сломаться. Ни сейчас, никогда-либо еще.

Глубокое рычание вырывается из его груди, а мои легкие начинают кричать, но я не осмеливаюсь сделать вдох. Маркус знает мои пределы, и хотя он наверняка раздвинет их, он никогда их не переступит.

Жар заливает меня, моя киска пульсирует от желания этого дикого мужчины, и, видя отчаяние и желание, горящие в моем распаленном взгляде, его рот припадает к моему горлу, он отпускает руку и скользит на мою задницу. Кусает меня в шею, недостаточно сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы заставить меня задохнуться.

Боль вспыхивает у основания моего горла, немедленно сменяясь ошеломляющим удовольствием, когда он целует меня там, его язык с отработанным мастерством скользит по моей коже. Его рука крепко сжимает мою задницу, и я упираюсь в нее, желая большего. Прошло слишком много времени с тех пор, как я чувствовала его в последний раз. Он нужен мне больше, чем дыхание.

Он разворачивает меня, прижимая спиной к своей широкой груди, пока я хватаю ртом воздух, уже скучая по ощущению его губ на своей шее, но почти сразу, я чувствую, как его бушующая эрекция трется о мою задницу. Маркус хватает меня за подбородок и заставляет запрокинуть голову, и, прежде чем я успеваю потребовать, чтобы он взял от меня все, что ему нужно, его рот накрывает мой.

Его язык проникает в мой рот, и я таю в нем, а его рука обвивается вокруг моего тела, скользя вверх по тонкому материалу майки и сжимая мою грудь. Он потирает мой сосок между пальцами, прежде чем резко ущипнуть его, и я ахаю ему в рот, когда потребность дико нарастает у меня между ног.

Если он в ближайшее время не прикоснется ко мне... Черт.

Словно читая каждую мою потребность, его вторая рука скользит вниз по моему телу и проникает между ног, обхватывает мою киску и крепко сжимает ее, ослабляя давление лишь на малую часть, пока он не использует ладонь, чтобы растереть меня.

Я стону ему в рот, уже задыхаясь и отчаянно желая большего, но в то же время боясь, что он будет снисходителен ко мне из-за того, что случилось с его отцом. Я не знаю, что это. Не знаю, удалось ли мне вдруг забыть о травме или я просто отложила ее на время, но все, что я знаю, - это то, что мне нужно почувствовать его внутри себя, нужно ощутить его прикосновения, нужно, чтобы он снова заставил меня ожить.

Прелесть Маркуса ДеАнджелиса в том, что он возьмет все, что я отдам, и, черт возьми, я отдам все, что у меня есть. Мое тело принадлежит ему, я - его спасение, как и он - мое.

Он разрывает наш поцелуй, и я задыхаюсь, когда его рот возвращается к моему горлу, а мой взгляд останавливается на месиве из крови и бриллиантов, разбросанных у моих ног.

— Я, черт возьми, люблю тебя, Шейн, — рычит он, как будто в этот самый момент мысль о том, что он любит меня, сеет хаос в его душе. Он отпускает мою киску, и я вскрикиваю, но слишком скоро его рука проскальзывает мне в штаны и касается моего клитора. — Никогда больше так со мной не поступай.

— Ты же знаешь, я не могу давать подобных обещаний, — предупреждаю я его, говоря ему то, что он уже знает.

Свирепый рык снова вырывается из него, и без предупреждения два толстых пальца проникают в меня, глубоко и грубо. Я задыхаюсь и немедленно начинаю тереться об него, прежде чем его большой палец находит мой клитор и потирает его маленькими тугими кругами, именно так, как мне это нравится.

— Ты сделаешь то, о чем я, блядь, тебя попрошу.

Моя рука врезается в его член, и он стонет от боли, прежде чем потереться о мою ладонь и позволить мне вытащить его из штанов. Его тяжелый член ложится в мою руку, и я крепко сжимаю его, останавливаясь у самой головки и ухмыляясь тому, как у него перехватывает дыхание, не зависящее ни от чего, кроме моей хватки.

— И стать твоей маленькой, на все согласной, сучкой? — Я усмехаюсь. — Да брось, тебе это наскучит через несколько секунд.

Он рычит в мою шею, и я начинаю двигать рукой вверх и вниз по его толстому, покрытому венами стволу, давая ему именно то, чего он хочет. Его интенсивность возрастает, он входит в меня все быстрее и жестче, а я кричу от потребности.

— Трахни меня, Марк, — тяжело дышу я.

Его пальцы изгибаются под идеальным углом, касаясь той единственной точки глубоко внутри меня, которая сводит меня с ума.

— Нет, — резко отвечает он, его тон предполагает, что это какая-то форма наказания, когда он снова ударяет по тому самому месту, и его пальцы, как самая смертоносная темная магия, движутся внутри меня.

я сжимаю основание его толстого члена.

— Трахни меня, или это сделает один из твоих братьев.

Его глаза горят поразительным количеством потребности и желания, и через несколько секунд его пальцы вырываются из моей киски, а мои штаны спущены ровно настолько, чтобы Маркус мог получить именно то, что он хочет, когда он нагибает меня, и его рука прижимается к моей спине, чтобы удержать меня.

Он глубоко входит в мое влагалище, и я вскрикиваю, когда удовольствие разливается по моему телу и наполняет меня.

— О, черт, — кричу я, снова поднимая взгляд на Марка и обнаруживая, что его глаза уже смотрят на меня, пылающие, как расплавленная лава, и он стонет от глубокого удовольствия. Он выдерживает мой пристальный взгляд, поднося пальцы ко рту и обсасывая их досуха, прежде чем медленно выйти.

Мое тело дрожит, предвкушение нарастает, когда он выдерживает мой голодный взгляд.

— Черт, Марк. Дай мне это.

Он снова врезается в меня, и каждый из нас стонет, - мы оба нуждались в этом больше, чем могли себе представить. Он трахает меня жестко, быстро и дико, растягивая мои стенки и погружаясь в меня очень глубоко. Его пальцы опускаются на мои бедра, больно впиваясь в кожу, и я кричу о большем.

Мой оргазм нарастает и нарастает, становясь интенсивнее с каждой секундой, и слишком скоро он сотрясает меня, наполняя мое тело неоспоримым удовольствием, обжигая каждое маленькое нервное окончание и заставляя меня ожить.

— МАРК, — кричу я, протягивая руку и хватаясь за его пальцы на моем бедре.

Моя киска сжимается вокруг его толстого члена, содрогаясь в спазмах, когда он трахает меня сильнее, отказываясь останавливаться, пока я испытываю кайф. Я тяжело дышу, пытаясь отдышаться, когда мои колени угрожают подогнуться подо мной, но он удерживает меня, входя при этом еще глубже, а его яйца упираются в мой клитор и посылают резкие толчки электризующего удовольствия, пронзающие мою сердцевину, пока, наконец, он не кончает жестко, изливая свое горячее семя глубоко в меня.

— Блядь, Шейн, — выдыхает он, ослабляя пальцы на моих бедрах и медленно двигая ими вперед-назад, пытаясь размять мою покрытую синяками кожу. Я приподнимаюсь, прижимаясь спиной к его широкой груди, пока он остается глубоко в моей киске. — Я не знаю, что, черт возьми, такого в том, чтобы видеть тебя покрытой смертью, но это каждый раз, блядь, ставит меня на колени.

Поворачивая голову, я поднимаю подбородок и ловлю его губы своими.

— Ты знаешь, что, нет ничего, чего бы я не сделала для тебя, — бормочу я. — Для тебя и твоих братьев, - теперь вы мой дом. Я принадлежу вам. Если кто-то из вас попадет в беду, я буду рядом, сражаясь на вашей стороне. Не пытайся снова заставить меня стоять в стороне, Марк, потому что так это будет заканчиваться каждый гребаный раз. Ты меня слышишь?

Он делает глубокий вдох, его рука обвивается вокруг моего тела и прижимает меня к своей груди.

— Я слышу тебя, детка. Мы были неправы, требуя, чтобы ты осталась. Мы видели безрассудную жажду крови в глазах Джии, и она не собиралась останавливаться, пока твое сердце не забьется у нее на ладони. Я не мог видеть дальше этого. Я уверен, что у Романа есть свои причины держать тебя подальше от всего этого, но когда дело касается тебя, я не вижу других причин.

Его лоб прижимается к моему, и я вдыхаю его, а мои колени начинают дрожать подо мной.

— Я знаю, — бормочу я, прежде чем неловко отстраняюсь от него и застегиваю брюки на талии.

Маркус засовывает свой член обратно в брюки и застегивает ширинку, когда я возвращаюсь к нему и снова завладеваю его губами.

— Пойдем, — шепчу я, с ужасом ожидая того, что последует дальше, прежде чем указываю на тело Джии, лежащее под тяжелым каркасом разбитой люстры, - ее глаза широко раскрыты и смотрят прямо на меня. — Нам нужно выяснить, что, блядь, все это значит для нас.

Марк кивает и просовывает свою руку в мою, а затем вытаскивает одинокий бриллиант из моей ладони.

— Что это? — спрашивает он, разглядывая его, пятна крови уже давно исчезли.

Я качаю головой, пожимая плечами.

— Не знаю, — бормочу я, пока он ведет меня через обломки. — Он просто искрился, и по какой-то причине я почувствовала необходимость взять его в руки. Не знаю, считай, что это первое, что появится на моей полке с трофеями.

У него отвисает челюсть, и он смотрит на меня так, словно только что увидел привидение.

— Не-а. Ты получаешь трофей только в том случае, если несешь ответственность за смерть, и, насколько я помню, именно мой нож застрял у нее в позвоночнике.

Я смотрю на него в ответ.

— Нет, — говорю я, выхватывая одинокий бриллиант из его руки. — Это чушь собачья, и ты это знаешь. Моя пуля сбросила люстру и раздавила ее. Все, что ты сделал, это парализовал эту сучку. Кроме того, если бы это было правилом, то, по этим правилам, я могла бы забрать язык твоего кузена с твоей полки.

Маркус наблюдает за мной, прищурившись.

— Я знал, что ты играешь грязно, но не знал, что ты настолько безжалостна, — говорит он мне. — Я честно заработал этот язык.

— Тебя там даже не было, — бормочу я себе под нос, пока он ведет меня на кухню, где агент Дэвидсон прислонился спиной к столешнице с кружкой дымящегося кофе в руках и аптечкой первой помощи, рассыпанной по дорогому граниту.

Роман нависает над Леви, чьи раны были очищены и перевязаны, и впивается пальцами в плечо Леви, ощупывая повреждения, в то время как лицо Леви искажается от боли.

— Черт, ладно, — выплевывает Леви, отстраняясь от Романа. — Это ни хрена не помогает.

— За то мне становится лучше, — бормочет Роман себе под нос, прежде чем замечает, что мы с Маркусом входим в комнату.

Все трое поднимают головы, в их глазах появляется странная нерешительность.

— Что? — Требую я, останавливаясь у входа. За последние несколько месяцев я видела этот взгляд более чем достаточно раз, чтобы понять, что он не означает ничего хорошего. — Выкладывайте. Я не спала, кажется, целую вечность. Давайте просто покончим с этим.

Роман собирается заговорить, когда агент Дэвидсон отталкивается от стойки и встает, между нами, привлекая внимание к себе.

— Поздравляю, — говорит он тоном, который наполняет меня тревогой. — Теперь ты самая могущественная женщина в стране.

Я смотрю на Романа и Леви, пока крепче сжимаю руку Маркуса.

— Подробнее.

Роман тяжело вздыхает и выглядит так, словно собирается окунуться в кислоту.

— Джиа мертва, императрица. Ты ее наследница.

Я качаю головой, понимая, на что они намекают, но мне это не нравится. Весь смысл этого был в том, что я не хотела иметь ничего общего с ней или ее империей, а теперь они пытаются сказать мне...

— Скажи эти слова, — умоляю я его, в груди поселилась непонятная тяжесть. — Мне нужно это услышать. Мне нужно точно знать, что ты мне говоришь.

— Шейн, — говорит Роман. — Ты наследница Джии. Ты глава семьи Моретти.

Маркус усмехается рядом со мной, качая головой.

— У каждой империи должна быть своя императрица.

— Нет, нет, нет, нет, — говорю я, качая головой, чувствуя, как к горлу подступает желчь. — Это дурацкая шутка, да? Я не могу править империей Моретти. Это... это чертовски смешно. Мне двадцать два, и у меня связь с вами, ребята. На моей голове будет красоваться огромная мишень.

Леви кивает, как будто уже миллион раз сталкивался с таким потрясением.

— Ага.

Я начинаю расхаживать по комнате.

Агент Дэвидсон подходит ко мне, его взгляд смягчается, чего я ни разу не видела за все время пребывания здесь, и я не могу не задаться вопросом, что он чувствует по поводу всего этого.

— Я могу заверить тебя, Шейн, - это определенно не шутка. Я работаю здесь под прикрытием более шести лет, и это настолько серьезно, насколько вообще возможно. Ты должна быть готова. Они заставят тебя выбирать - твоя семья или они.

— Они? — Спрашиваю я. — Кто это “они”?

— Семья Моретти, — говорит Дэвидсон. — Точно так же, как в семье ДеАнджелис есть все ее члены, такие же есть и в семье Моретти. Они настолько ужасны, насколько ты можешь себе представить, вероятно, очень похожи на остальных членов семьи ДеАнджелис. Они еще даже не знают о тебе, и в тот момент, когда им станет известно о смерти Джии, это превратится в гонку за ее место. Она слишком долго держала бразды правления этой семьей, и эти мужчины были в ужасе от нее, но ты... ты просто девушка, связавшаяся с семьей ДеАнджелис, у которой не было шанса проявить себя. Ты им не понравишься, и они сделают все возможное, чтобы сорвать корону с твоей головы.

Я заглядываю ему в глаза, отчаянно пытаясь найти какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.

— Разве я не могу просто... отдать это им? Уйти?

Леви качает головой, его большие темные глаза встречаются с моими.

— Это так не работает, детка. Если бы наш отец пришел к нам и сказал: "Мне это больше не нужно". Мы бы отобрали это у него и пустили пулю ему в спину в ту же секунду, как он отвернулся, чтобы убедиться, что он никогда не вернется и не предъявит права на лидерство. Ты ничем не отличаешься.

— Итак, что я должна делать?

— Сделай то, что сделал бы любой из нас, — говорит мне Роман. — Возьми дело в свои руки и пристрели любого, кто осмелится задавать тебе вопросы.

— Им не понравится, что мы вместе.

— Да пошли они нахуй, — говорит Маркус. — Если им это не нравится, я позволю им выбрать пулю, которой будет заряжен мой пистолет.

Мои руки дрожат, и я выдвигаю стул, - мне нужно сесть. Черт возьми, беспорядок, который Маркус оставил у меня между ног, меня сейчас даже не беспокоит. Я пытаюсь все обдумать, пытаюсь вспомнить небольшие фрагменты информации, которой Джиа научила меня, пока я была здесь, но знание того, что у нее были намерения убить меня, делает всю эту информацию ненадежной. Я не могу доверять ничему, что уже знаю.

Я гребаная королева империи Моретти.

Я одна из самых богатых и влиятельных женщин на планете, и как только об этом узнают, у меня за спиной появится самая большая мишень, которая когда-либо существовала.

Черт.

Просто еще один день из жизни Шейн Мариано… Моретти… ДеАнджелис.

Пытаясь примириться со всем, я поворачиваюсь к агенту Дэвидсону и позволяю ему увидеть самый настоящий страх в моих глазах.

— Что будет дальше?

— В офисе Джии есть защищенный мобильный телефон. Тебе нужно будет воспользоваться им, чтобы созвать срочное семейное собрание. Выбери время и дату, чем раньше, тем лучше, поскольку ты не можешь рисковать тем, что новости об этом станут известны до того, как у тебя появится возможность представиться. Члены семьи спросят, по какому поводу эта встреча, но ты не должна ничего говорить или выдавать свою личность, пока они не окажутся здесь, в этом доме.

Я киваю, понимая все это слишком ясно.

— Что произойдет на собрании?

— Это зависит от тебя, — говорит он, поднимая взгляд на Романа. — Я хочу предложить вам троим держаться подальше от этого собрания. Ваше присутствие недопустимо.

— Ни в коем случае, — говорит Роман. — Куда пойдет Шейн, туда пойдем и мы. Им придется вытолкнуть нас оттуда.

— Выталкивание не будет твоей проблемой. Тебе придется бороться с пулей в голове, — говорит агент Дэвидсон, а затем пожимает плечами, не заботясь о том, что мальчики могут пострадать. Они уже приняли решение, и не агенту Дэвидсону их переубеждать. Он честно предупредил их, и это все, что ему нужно, чтобы жить с чистой совестью.

— Хорошо, — говорю я, думая о нескольких собраниях, которые провели мальчики после того, как выгнали своего отца. Оно не может сильно отличаться от тех, что я уже видела. Я просто должна вести себя так, как будто это все принадлежит мне, пока они, наконец, не примут это. — Думаю, я справлюсь с этим.

— Собрание - не самая большая твоя проблема, — добавляет Роман, заставляя меня вскинуть голову, а агента Дэвидсона в замешательстве нахмурить брови. — Ты законно замужем за моим отцом, — напоминает он мне, как будто я нуждаюсь в ведре холодной воды, вылитом мне на голову. Видя раздражение в моих глазах и желая, чтобы я поняла что-то, чего я явно не понимаю, он подходит ко мне, присаживается на корточки перед моим сиденьем и берет меня за руки. — Твой брак с моим отцом означает, что, если ты падешь, вся империя Моретти по закону перейдет к нему. Ты понимаешь, что это значит? Какой властью он будет обладать?

Ужас тяжело разливается по моим венам, и краска отливает от моего лица.

— Срань господня, — выдыхаю я, тяжесть того, насколько это серьезно, ложится на мои плечи. — Мне нужно аннулировать этот брак как можно скорее.

— Именно так, — говорит он мне, и мрачное выражение появляется на его смуглом лице. — И ты должна сделать это так, чтобы не получить пулю прямо между глаз.

Что ж, блядь.

28

28

В официальной столовой полно людей, каждый из которых мощнее другого. Мои нервы на пределе. Я была бы в порядке, если бы это было нормальное собрание, на котором Джиа, не будучи сумасшедшей психованной сукой, представила бы меня семье как свою давно потерянную дочь, - но эта встреча нечто совсем другое. Кроме того, они уже напуганы из-за груды тел, мимо которых они прошли по пути к двери.

Я не собираюсь лгать, мертвые охранники в фойе были ничем по сравнению с резней, которую Роман и Марк устроили на лужайке. Я имею в виду, чеееерт. Они усердно поработали. Особенно Маркус. Было почти комично смотреть на разницу в количестве трупов. Роман совершал быстрые выстрелы на поражение, легкие и менее грязные, а вот Маркус – Маркус вырезал инициалы и отрубал головы слева, справа и в центре. Мудак, наверное, провел лучшее время в своей жизни на этой лужайке.

Если подумать, мне следовало потребовать, чтобы он принял душ, прежде чем прикасаться ко мне.

Отвратительно.

Я стою с агентом Дэвидсоном и мальчиками в гостиной, примыкающей к официальному обеденному залу, и слышу, как они с каждой минутой становятся все более шумными, гадая, что все это значит. Черт возьми, половина из них в ярости просто из-за звонка, который поступил в четыре утра, и теперь требуют ответов, но они не будут ничего требовать от меня.

Мне нужно выйти туда с высоко поднятой головой, и мне нужно установить правила с самого начала, иначе они никогда не будут уважать меня, никогда не увидят во мне своего истинного лидера.

Проклятье. Как они должны увидеть во мне лидера, если я сама себя таковой почти не считаю? Это будет дерьмовое шоу, особенно если учесть, что мальчики идут позади меня. Мне нужно быть честной с семьей Моретти по поводу моих отношений с парнями, и им придется научиться принимать это, иначе они могут уйти. Это будет нелегко, но я должна надеяться, что семья Моретти будет чуть более снисходительна, чем мудаки ДеАнджелисы, с которыми мальчикам приходится иметь дело каждый день.

Трахни меня в задницу и называй Фредом. Это будет ад.

Агент Дэвидсон отталкивается от края маленького кресла.

— Пора, — говорит он мне, каким-то образом держа себя в руках лучше, чем кто-либо другой, учитывая тот факт, что его прикрытие теперь раскрыто и он вот-вот войдет в комнату, полную влиятельных преступников, возможных насильников и убийц. Его единственная надежда - это то, что слухи о его личности не распространились, и, учитывая, что в то время в комнате были только мы, я сомневаюсь в этом. Но кто знает, какие уши могли подслушивать, какие разговоры перехватила система безопасности Джии.

— Ты же не хочешь заставлять этих мудаков ждать.

Мои плечи подпрыгивают от предвкушения, пока Леви не кладет на них свои руки и не удерживает меня неподвижно.

— Профессиональные сучки не подпрыгивают, — говорит он мне, когда его рука скользит к моему подбородку и заставляет поднять его. — Подбородок высоко, плечи расправь и говори тем тоном, которым разговариваешь с Маркусом, когда ставишь его на место. Они ни хрена не поймут, что у тебя нервы на пределе.

— Легче сказать, чем сделать, — говорю я ему, уверенная, что ему слишком хорошо знакомо это чувство. Я иду через комнату, мои глаза устали, а тело на взводе. — Давайте сделаем это.

Найдя в себе мужество, я толкаю большие двойные двери и вхожу в переполненную столовую. Мужчины в дорогих костюмах заполняют все пространство, и когда я обозначаю свое появление, все их взгляды устремляются на меня.

Они хмурят брови, в их темных глазах появляется замешательство, потому что они явно ожидали увидеть Джию на ее нелепых каблуках и в обтягивающем деловом платье, но вместо этого они видят ее более молодую, менее ухоженную версию, вероятно, удивляясь, почему я кажусь им такой знакомой.

Их взгляды задерживаются на мне всего на мгновение, а затем переходят на троих мужчин, стоящих у меня за спиной. В комнате воцаряется полный хаос: пистолеты взведены, и в адрес друг друга летят неприятные комментарии.

Высоко держа голову, как и сказал мне Леви, я продолжаю двигаться, и, насколько я могу судить, Мрачные Жнецы ДеАнджелис за моей спиной даже не дрогнули под тяжестью столкновения со своим врагом.

Занимая место во главе стола, я продолжаю стоять и готовлюсь к худшему.

— Что это значит? — выплевывает пожилой джентльмен слева от меня, в то время как другой рычит: — Что ты сделала с Джией?

Я приподнимаю руки, требуя от них тишины, и удивляюсь, когда они действительно подчиняются.

— Для группы людей, которые, как предполагается, возглавляют крупнейшую мафиозную семью в мире, - я разочарована, — размышляю я, всматриваясь в лица каждого из них и пытаясь понять, кто представляет наибольшую угрозу в комнате. — Я полагала, что присутствую на встрече с людьми, которые понимают важность профессионализма, но все, что я слышу, - это истерики и взрывы гнева с другого конца комнаты.

— Кем ты себя возомнила? — спрашивает тот же пожилой джентльмен с холодным и расчетливым взглядом. — Ты пришла сюда без приглашения, имея за спиной самых жалких представителей мафии ДеАнджелис.

Вместо того, чтобы клюнуть на наживку, я кладу руки на стол, заинтригованная тем, как медленно опускаются их пистолеты.

— Займите свои места, джентльмены, — начинаю я. — И тогда я смогу объяснить вам всем, зачем вас позвали сюда сегодня утром.

Я жду мгновение, наблюдая, как все они занимают свои места, их острые взгляды настороженно перебегают между мной и мальчиками, но присутствие агента Дэвидсона имеет большое значение для завоевания того небольшого доверия, которое я могу получить. Они знают его много лет, наблюдали, как он преуспевает рядом с Джией, завоевывает ее доверие и становится ее самым важным игроком. Если бы я представляла для них какую-то угрозу, он бы не стоял рядом со мной... по крайней мере, они так думают.

Стулья скрипят по мрамору, и через несколько коротких мгновений их неохотные взгляды возвращаются ко мне.

— Меня зовут Шейн Моретти, и я биологическая дочь Джии Моретти.

По залу проносятся вздохи и возмущение: одни мужчины шокированы тем, что Джиа хранила такой скандальный секрет, другие сразу же предполагают, что я лгу, а те, кто ближе всех ко мне, понимают, что их претензии на лидерство только что стали немного сложнее. Не нужно быть гением, чтобы понять, что именно этих мужчин мне следует опасаться.

Пожилой джентльмен справа от меня встает и хлопает ладонью по столу.

— Зик, это правда? Эта... эта женщина говорит правду?

Зик - или агент Дэвидсон, как я теперь знаю, - подходит ближе к столу, и на его лице остается маска безразличия, совершенно непроницаемая.

— Да, Алек, это биологическая дочь Джии. Она отослала ее новорожденной, потому что знала, как рискованно приводить ребенка в этот мир, — говорит он, и мое свидетельство о рождении появляется у него в пальцах, а затем он кладет его на стол. Он пододвигает его по полированному дубу к Алеку. — Джиа держала ее подальше из предосторожности.

Алек изучает свидетельство о рождении, прежде чем отодвинуть его в сторону, позволяя другим мужчинам вокруг него изучить его. Он поднимает голову, и его глаза, полные скептицизма, осматривает меня, прежде чем перевести взгляд прямо за мою спину, и тут его губы растягиваются в презрительной усмешке.

— Итак, какого черта единственной наследнице Джии стоять за нашим столом переговоров с братьями ДеАнджелис за ее спиной? Братьями, которые, по слухам, погибли от руки их отца?

Я поднимаю руку, прерывая его вопрос.

— Мы вернемся к этому, и я уверена, что все будет прояснено в кратчайшие сроки. Однако причина, по которой я здесь, гораздо важнее, — продолжаю я, задерживая его взгляд еще на мгновение, прежде чем обратиться к остальным за столом. — Рано утром моя мать - Джиа Моретти - была зарезана здесь, в своем собственном доме.

Мужчины вскакивают со своих стульев, снова крепко сжимая оружие, все их обвиняющие взгляды устремлены прямо на парней. Начинается хаос, и в мгновение ока к моему виску приставляют пистолет, а мужчины бросаются к мальчикам.

Парни не сопротивляются, просто стоят там, пока люди Моретти надвигаются на них. Я поворачиваюсь к Алеку, который стоит, держа палец на курке, и я прямо вижу, как в его голове вспыхивает коварный план своего будущего. Он не может убить меня, не подтвердив мою личность. В конце концов, если он нажмет на курок и в итоге обнаружится, что я та, за кого себя выдаю, а он убил единственную истинную наследницу империи Моретти, то на него будут охотиться только из чистой преданности Джии.

— Почему бы тебе не отозвать своих гончих, чтобы я могла объяснить все, что происходило за последние пару недель? — Предлагаю я, приподнимая бровь и не смея вздрогнуть от холодного ствола, приставленного к моей голове. — Или ты предпочитаешь и дальше выставлять себя дураком, демонстрируя истерику, заслуживающую награды?

Алек свирепо смотрит на меня, и я ему ни капельки не нравлюсь, но в конце концов отводит пистолет от моей головы, прежде чем кивнуть мужчинам, окружившим Романа, Леви и Маркуса.

— Мы можем поговорить, — выплевывает Алек. — Но подонки ДеАнджелиса не будут посвящены в наши семейные собрания. Они непредсказуемы и не заслуживают нашего доверия. Они будут содержаться в камерах до дальнейшего распоряжения.

Парни напрягаются и готовы к драке, им ни в малейшей степени не нравится идея оставить меня здесь беззащитной, но ничего не поделаешь. Если я оставлю их здесь, семья Моретти не услышит меня, даже не даст мне шанса объясниться, но если они уйдут, я, возможно, смогу завоевать их доверие.

— Прекрасно, — говорю я, кивая мужчинам, которые окружают моих мальчиков. — Отведите их в камеры. Однако, если кому-то из них будет причинен хотя бы малейший вред, я лично позабочусь о том, чтобы вы страдали.

Мальчики схвачены, их руки скованы за спиной.

— Шейн, — предупреждает Роман, не отступая, когда двое мужчин по бокам от него пытаются оттащить его. Он не сводит с меня взгляда, но я киваю, давая ему понять, что все в порядке и что я знаю, что делаю, но я знаю, что он видит нервозность в моих глазах, страх, что все это может пойти не по плану в считанные секунды.

Роман неохотно позволяет им увести его, и мое сердце разрывается от мысли, что мне приходится отправлять их в еще одну камеру, но с ними все будет в порядке. Как только эта встреча закончится, я сразу же спущусь туда и освобожу их из этих четырех тесных стен.

Когда парней увели, я снова перевожу взгляд на Алека и с вызовом машу рукой перед собой.

— Проходи и займи свое место, — говорю я ему, оставаясь на ногах, чтобы обратиться к ним всем.

Он неохотно садится, и я снова прижимаю руки к полированному дубовому столу.

— Хорошо, с чего мне начать?

— Почему бы не начать с самого начала? — Предлагает Алек, в его ответе звучит ехидный тон.

Я киваю, прежде чем окинуть взглядом море лиц, ни одному из которых я не могу доверять.

— Очень хорошо, — говорю я, возвращаясь к началу. — Чуть больше девяти месяцев назад я была похищена из своей городской квартиры силами ДеАнджелиса, — говорю я, пропуская несколько деталей, которые, вероятно, не сулят мне ничего хорошего. — В то время я не знала о своем происхождении, фактически, я понятия не имела, кем или чем вообще является семья Моретти, но Джованни ДеАнджелис знал, кто я такая. Он каким-то образом обнаружил, что Джиа укрывает дочь, и увидел в этом свой путь к успеху. Он планировал проникнуть в империю Моретти и использовать меня для этого.

— Как? — Выплюнул Алек, и в его глазах сверкнула ярость.

Я сдерживаю свой гнев, зная, что ехидные замечание сейчас далеко меня не заведут.

— Я уверена, вы все знаете, кем являются те трое мужчин, которые стояли за моей спиной. Это Мрачные Жнецы ДеАнджелис, родные сыновья Джованни - Роман, Маркус и Леви. Джованни так сильно боялся своих сыновей, что заточил их в замке, и, чтобы заручиться их сотрудничеством, он подарил им меня, чтобы они удержали меня, пока он не будет готов использовать меня в тех безумных играх, которые он запланировал. Из того, что вы только что увидели, ясно, что у меня установилась связь с тремя братьями ДеАнджелис, которые разделяют такую же взаимную ненависть к своему отцу, как и вы. Они пострадали под его властью, как и я.

Я прерывисто выдыхаю, прежде чем быстро собраться с мыслями, боясь показать какую-либо слабость и быть использованной. Расправив плечи, я продолжаю.

— Три недели назад Джованни устроил кровавую бойню у парадного входа своих сыновей. В ту ночь погибло много людей, и в результате его сыновья снова пострадали. Их закололи и бросили в камеры, где оставили на несколько дней, а инфекция начала разъедать их...

— Почему нас должна волновать гражданская война ДеАнджелисов? — Мужчина справа от меня возмущается. — Это не наша забота.

— Если это касается меня, то можете быть уверены, что это ваша забота, — огрызаюсь я, ненавидя слова, готовящиеся сорваться с губ, — особенно учитывая, что в ту неделю, когда сыновья Джованни были заперты в тех камерах, Джованни принудил меня к браку, а затем изнасиловал, чтобы консумировать союз.

Шок прокатывается по комнате, но я продолжаю, не желая задерживаться на деталях того дня. — Джованни планирует использовать свой брак со мной как способ проникнуть в империю Моретти. Он видит в этом своего рода ворота. Если я умру, пока Джованни будет моим законным супругом...

— Семья падет, — бормочет Алек, осознавая серьезность ситуации.

— Совершенно верно, — говорю я, понижая голос. — Предполагается, что силы Джованни действовали сегодня утром. Кровь Джии на его руках.

Шепот наполняет комнату, и я бросаю быстрый взгляд на агента Дэвидсона и ловлю его ответный. Он кивает, как бы говоря мне, что я хорошо справляюсь, прежде чем переключить свое внимание на стол.

— Убейте их! — кричит кто-то. — Убейте их всех.

Я снова повышаю голос, неуверенная в политике и правилах, которым я должна следовать, хотя и предполагаю, что все будет происходить примерно так же, как и в случае с мальчиками, когда они разбирались со своей семьей.

— Я не знаю, как это должно происходить, — признаю я. — Я предполагаю, что мы должны проголосовать за соответствующий план действий.

Алек усмехается.

— Мы проголосуем, как только подтвердим твою личность. Это свидетельство о рождении не более чем жалкая бумажка. Я требую полного анализа ДНК.

— Я более чем счастлива предоставить все, что эта семья сочтет нужным. Однако на это уйдут дни, и я не желаю стоять сложа руки, пока Джованни реализует свои планы по проникновению в эту семью, и я надеюсь, что исходя из вашей преданности Джии, вы не будете считать иначе.

Тяжелая тишина заполняет комнату, и все взгляды поворачиваются к Алеку, ожидая его ответа, но все, что я получаю, - это острый взгляд, от которого победа бурлит в моей груди. Получай, ублюдок.

— Хорошо, тогда решено. Все, кто за то, чтобы защитить империю Моретти, устранив Джованни ДеАнджелиса, поднимите руку.

Решение принимается единогласно. Все в комнате молча поднимают руки, и я киваю.

— Хорошо, — говорю я, прежде чем снова чувствую, как по мне пробегает нервный трепет. — Я считаю, что должна также сообщить вам, что у Джованни есть новорожденный сын. Мать этого ребенка имеет для меня большое значение, и я дала ей обещание, которое не нарушу. Я намерена взять этого ребенка к себе и воспитывать его - в качестве матери или просто опекуна, это еще не решено.

— Станет ли этот ребенок твоим сыном, как член семьи Моретти, твоим наследником? — Спрашивает Алек, наблюдая за мной прищуренным взглядом.

— Нет, — говорю я ему. — Это еще не обсуждалось, но, учитывая, что в его жилах течет кровь ДеАнджелисов и что у его старших братьев нет собственных детей, он, более чем вероятно, станет следующим наследником ДеАнджелисов. Однако все вы должны знать, что любое нападение на этого ребенка будет расценено как личное нападение и на меня, и на семью ДеАнжелис, и вся мощь обеих семей обрушится на виновных. Это понятно?

Все в комнате кивают, и я, наконец, начинаю чувствовать, как беспокойство покидает мою грудь, расслабляясь настолько, что могу нормально вздохнуть.

— Отлично, — говорю я, более чем готовая перейти к следующему вопросу. — Тем временем мы займемся организацией похорон Джии. Если кто-то знал ее лично и захочет высказать свои соображения по поводу того, что ей могло бы понравиться, я буду признательна. В течение часа я вызову патологоанатома для срочного анализа моей ДНК и сообщу вам, как только придут результаты. Я ничего не упустила?

— Что будет с сыновьями ДеАнджелиса, когда с Джованни... разберутся?

Я пожимаю плечами.

— Это их дело, однако я предполагаю, что они займут положение своего отца, как всегда и намеревались. Однако то, что я стою во главе этой семьи, является гарантией того, что между семьями больше не будет вражды. Мои отношения с мальчиками никуда не денутся, как и я сама. Это высечено на камне и навсегда останется неизменным. Если у кого-то с этим есть какие-либо проблемы, то вы можете уйти.

Алек снова встает, пристально глядя на меня.

— Ты предпочла бы этих выродков-убийц своему долгу перед семьей?

Я смотрю прямо на него в ответ, не колеблясь ни секунды.

— Если ты спрашиваешь меня, предпочла бы я счастье и любовь жизни, полной убийств, страха и предательства, то ты абсолютно прав, я бы так и сделала.

С этими словами я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к выходу.

— А теперь, если вы меня извините, в наших камерах внизу трое мужчин, которым требуется мое внимание. Вы все можете быть свободны.

29

29

Лифт звенит о прибытии, и я едва могу дождаться, когда дверь полностью откроется, прежде чем выскакиваю в маленький коридор и перешагиваю через три тела, которые мы явно забыли убрать.

— СРАНЬ ГОСПОДНЯ, — кричу я, врываясь в камеру и обнаруживая троих парней, прислонившихся к затемненным стенам. Взгляд Леви сосредоточен на его руках, а не на цепях, которые грудой лежат в центре комнаты. — Я ВЫЖИЛА.

Маркус вскакивает на ноги, а голова Романа поворачивается ко мне, его темный пристальный взгляд скользит по моему телу, но Леви просто продолжает смотреть на свои руки.

Я пересекаю камеру, присаживаюсь перед ним на корточки и заставляю его посмотреть мне в глаза.

— Пойдем, — говорю я ему. — Давай выбираться отсюда.

Он хмурит брови и смотрит на меня тяжелым взглядом, который кажется таким далеким. Он выглядит так, словно попал в мир боли, заново переживая те ужасные несколько дней, что он был прикован здесь, вспоминая жало хлыста, когда тот врезался ему в грудь. Я наклоняюсь, провожу пальцами по его лицу, и в одно мгновение он снова становится тем парнем, которого я в последний раз видела наверху, пытающимся защитить меня от своих заклятых врагов.

— Да, — говорит он, беря меня за руки и позволяя мне поднять его, явно потрясенный тридцатью минутами, проведенными здесь внизу. — Пошли.

Мы поднимаемся обратно наверх, и, поскольку нам больше некуда идти, и, нигде мы не будем чувствовать себя в безопасности, мы остаемся здесь, называя пока это место домом. Я рассказываю ребятам обо всем, что произошло во время встречи, и вздыхаю с облегчением, когда они подтверждают, что все, что я сказала о семье ДеАнджелис и их новорожденном брате, было правильно.

— Я думаю, нам нужно провести еще одну встречу с оставшимися членами семьи ДеАнджелис, — бормочет Роман, пока я веду их по мега-особняку, несмотря на то, что они уже изучили планировку, как изучали изгибы моего тела. — Они должны быть готовы, и мы должны знать, на чьей стороне они сражаются.

Я усмехаюсь.

— Мне нужно напоминать тебе, что все эти ублюдки до единого просто стояли и смотрели, как твой отец принуждал меня к браку, и ни хрена не предприняли по этому поводу? Они точно знали, что он намеревался сделать со мной в течение следующих нескольких часов.

— Доверься мне, — говорит Роман, останавливаясь посреди коридора и поворачиваясь ко мне, он берет меня за подбородок и заставляет встретиться с ним взглядом. — Я не забыл, и все они понесут наказания за свои действия. Но у нас есть приоритеты, и мы не можем сжечь те немногие оставшиеся мосты, которые у нас есть, пока не будем уверены, что они нам больше не понадобятся.

Я высвобождаю подбородок из его мягкой хватки и отвожу глаза. Я знаю, что он прав, и полностью согласна с его доводами, но это не значит, что мне это должно нравиться.

— Неважно, — бормочу я, как взбешенный подросток. — Но для протокола, твой дедушка получит мою шпильку прямо в свою задницу. Мне действительно не нравится этот парень.

Маркус сдерживает смех, обводя взглядом окружающие комнаты, и убеждаясь, что мы действительно здесь одни.

— Становись в очередь, — говорит он, прежде чем движением подбородка указать вглубь дома. — Если мы останемся здесь, я хочу, чтобы это место дважды прочесали.

Не говоря больше ни слова, Роман и Маркус обходят дом, убеждаясь, что никто из семьи Моретти не чувствует себя здесь как дома, и не прячется под моей кроватью с ножом.

Леви остается со мной, не желая покидать меня, и пока он со мной, я не вижу причин не привести его в порядок. В его волосах и на теле все еще есть засохшая кровь, и сейчас трудно сказать, его это кровь, оставшаяся после пребывания в камере, или же это последствия убийства охранников Джии в фойе.

Кроме того, в его плече есть незалеченная пулевая рана, полученная от Джии в ту ночь, когда она забрала его, и хотя она выглядит неплохо, в основном это просто уже поверхностная рана, мне бы не хотелось, чтобы в нее попала инфекция и причинила ему еще больше боли.

Эта война между Джией, Джованни и нами оставила у мальчиков шрамы, которые не должен носить ни один мужчина, но она подходит к концу. Я чувствую это. Не успеем мы оглянуться, как будем отдыхать на частном острове, нежась в лучах солнца, пока парни будут драться за то, кто трахнет меня первым. В конце концов, это, вероятно, превратится в очередную эпическую вечеринку вчетвером, но, черт возьми, о чем девушка еще может мечтать.

Леви сжимает мою руку, когда я веду его вверх по лестнице в комнату, которую я использовала всю неделю, пока жила здесь. Комната чужая, слишком чистая, слишком обезличенная, и в ней абсолютно нет ощущения дома. Не очень то приятно будет остаться здесь на... черт, я не знаю, как долго, но это определенно поможет мне с приходом на место Джии на вершине пищевой цепочки семьи Моретти. В этом доме у меня есть эксклюзивный доступ ко всем файлам Джии и семьи Моретти одним нажатием кнопки. Кроме того, потрясающий тренировочный зал и оружейная, построенные Джией, не останутся без внимания.

Заведя Леви в отдельную ванную комнату, я наклоняюсь под душ и поворачиваю кран до тех пор, пока не начинает струиться горячая вода и вокруг нас не начинает клубиться пар. Я подхожу к Леви, и мои руки опускаются к бинтам на его груди.

— Ты в порядке? — Спрашиваю я, медленно снимая их и морщась от того, как липкость стягивает его открытые раны.

Леви кивает, его губы сжимаются в жесткую линию, ожидая, что я потороплюсь и сниму бинты. На моем лице расплывается ухмылка, и я не могу не поддразнить его.

— Ты сражался в битвах, был ранен ножом, подстрелен и сталкивался лицом к лицу с худшими типами людей, но липкий бинт - это то, что тянет тебя ко дну?

Его рука обвивается вокруг моей талии, и я снимаю остатки бинта с его кожи и бросаю в таз.

— Тебе лучше следить за своим языком, соплячка.

Трепет пульсирует глубоко внутри меня, но я отгоняю его. Вряд ли сейчас время и место думать о моем женском стояке. Леви прошел через ад. Единственной мыслью в моей голове должна быть попытка понять, что для него сейчас лучше.

Я скольжу пальцами вниз по его сильному телу, пока не добираюсь до верха брюк и быстро расстегиваю пуговицу. Он поел, ожидая появления семьи Моретти, но после трех дней пребывания на цепях и недели на игровой площадке я не удивлена, обнаружив, что его брюки сползают с узких бедер. Он похудел. Они все похудели, но пройдет совсем немного времени, и они вернутся к нормальной жизни, будут править миром и напоминать женам, мужьям и детям, почему они властвуют над каждым их кошмаром.

Леви снимает штаны и хватается за край моей майки, прежде чем стянуть ее через голову. Он бросает ее за спину, и она приземляется где-то на полу, но я могу сосредоточиться только на нем. Он держит одну руку на моей талии, в то время как другая тянется к поясу моих леггинсов, но когда на его лице появляется гримаса боли, я быстро беру инициативу в свои руки, стягивая их с бедер, пока они не спадают полностью.

— Пойдем, — бормочу я, беря его за руку и ведя под горячий душ. Его большой палец проводит взад-вперед по моим костяшкам, словно пытаясь успокоить меня, хотя это я должна помогать ему. Всегда самоотверженный. Его боль не имеет для него значения, даже не фиксируется в его сознании, когда он думает, что кто-то другой может нуждаться в нем больше.

Боже, я люблю его. Он просто немного ненормальный, просто немного сломленный, но именно это делает его таким чертовски невероятным, таким сильным и всем тем, что мне всегда было нужно. Даже несмотря на страдания и боль, он никогда не терял надежды на что-то лучшее, никогда не отдавал себя тьме.

Вода каскадом льется на нас обоих, и он закрывает глаза, позволяя боли уйти. Я беру мочалку и намыливаю ее, прежде чем нежно прижать к его загорелой коже. Мой взгляд задерживается на его сильном, скульптурном теле, рассматривая его татуировки и шрамы, смывая каждую каплю крови и напоминание о пытках, которые он перенес за последние несколько недель.

Он заслуживает гораздо большего. Он заслуживает того, чтобы ему поклонялись и превозносили. Он и его братья - короли в моих глазах, и, несмотря на взгляды общества на них, - они всегда будут вызывать у меня глубочайшее уважение. Я не знаю, что бы я делала, если бы потеряла кого-нибудь из них. Мое сердце все еще колотится от боли при мысли о том, что я чуть не потеряла Маркуса.

Но я ни черта не почувствовала, когда оборвала жизнь Джии… кем это меня делает?

Черт.

Пальцы Леви сжимаются на моей талии, в то время как другая его рука касается моего подбородка, мягко приподнимая мою голову, пока он не находит мои глаза.

— В чем дело?

Проходит мгновение, и я перевожу дыхание, позволяю словам, которых я боюсь, вылететь на свободу.

— Я плохой человек? — Спрашиваю я его. — До того, как я встретила вас, ребята, мысль о том, чтобы оборвать чью-то жизнь, вызвала бы у меня тошноту. Если бы я знала, что все это будет моим будущим, я бы покончила с собой. Но прошло девять месяцев, и я никогда не была так счастлива. Бесчисленное множество людей погибло от моей руки, и я ничего к ним не чувствую. Я знаю, что через несколько месяцев я даже не вспомню об этом. А Джиа… я даже не вздрогнула. Это женщина дала мне жизнь, а мне было все равно - до сих пор все равно.

Он качает головой, когда моя рука задерживается на его руке, и мыльная пена медленно стекает по его накачанным мышцам.

— Ты неплохой человек, Шейн. Ты просто стала другой. Тебе нужно помнить, что ты видела и пережила то, что обычным людям просто не дано увидеть. Они могут прожить целую жизнь, прежде чем столкнутся с такой жестокой резней, к которой привыкла ты. Ты приспособилась, и из-за этого ты воздвигла щит вокруг своего сердца, удерживающий всех, на кого тебе плевать на расстоянии, и не позволяющий им причинить тебе боль. — Он на мгновение замолкает, и на его губах появляется улыбка. — Это иронично. Тебе пришлось научиться не пускать людей туда, куда мне и моим братьям пришлось научиться впускать тебя.

Я придвигаюсь к нему, и он обхватывает рукой мой затылок, прежде чем притянуть меня к своей груди. Я ахаю, не желая прикасаться к глубоким рубцам, покрывающим его кожу, но, тем не менее, он прижимает меня к себе. Между нами наступает мгновение тишины, когда мы просто стоим в объятиях друг друга, медленно делая глубокие вдохи и примиряясь со всем, что произошло.

— Я ненавижу, что тебе больно, — говорю я ему, пока опустошение нарастает в моей груди.

— И именно поэтому ты никогда не сможешь стать плохим человеком, — говорит он мне. — У тебя самое большое сердце, которое я когда-либо видел. Ты сильная и бесстрашная, идеальный баланс для меня и моих братьев. Ты преуспеешь как лидер семьи Моретти. Ты станешь самой могущественной женщиной на земле, но мы уже знали это.

Улыбка растягивает мои губы, когда я отстраняюсь и встречаюсь с его великолепными глазами, сверкающими в тусклом свете ванной.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда?

— Я знаю, — говорит он, и его ухмылка становится еще шире. — Ты кричала так, что услышал весь мир. Довольно сложно было игнорировать это. — Я прищуриваю глаза, и тихий смех вырывается из его груди. — Я тоже чертовски люблю тебя, малышка, даже несмотря на твои многочисленные недостатки.

— Недостатки? — Я смеюсь. — Умоляю, скажите, что это за ужасающие недостатки, которые так отвратительно привлекли твое внимание?

— Все просто, — говорит он мне, хватая меня за талию и притягивая обратно, наклоняясь, пока его губы не оказываются прямо над моими. — Ты соплячка. Ты не знаешь, как просто сидеть спокойно и делать то, что тебе говорят, и, черт возьми, неужели тебе так сложно прожить хотя бы один день, не вызывая у меня желания увидеть отпечаток моей руки на твоей идеальной заднице?

Его член напрягается, и я приподнимаю бровь, глядя на него снизу вверх, а жар медленно наполняет мое естество. Мои глаза темнеют от желания, и я позволяю ему увидеть, как непреодолимая потребность начинает наполнять мое тело.

— Ты должен простить меня, папочка, — мурлычу я, наблюдая, как его глаза расширяются от свирепого голода. — Я и не подозревала, что все мои недостатки так сильно беспокоят тебя. Как мне загладить свою вину перед тобой?

Глубокое рычание вырывается из его груди, и оно взывает к пороку, живущему внутри меня. Я никогда не была сторонницей всего этого папочкиного извращения, но однажды я подшутила над ним, и его глаза загорелись, как на четвертое июля, точно так же, как сейчас, и если это то, чего он хочет, то это именно то, что он получит.

Он сжимает челюсть, когда им овладевает смертельная серьезность, заставляя мое сердце биться еще быстрее.

— Встань на колени, — выплевывает он, сжимая свой твердый как камень член в крепком кулаке.

Несмотря на то, как сильно я хочу сделать именно это, потребность надавить на него трепещет в моей груди, проверяя эти новые границы и выясняя, где лежат наши пределы.

— А если я скажу - нет?

В его глазах вспыхивает огонь, и от одного взгляда на то, как он возбуждается, я уже практически пускаю слюну при мысли о его твердом члене у меня во рту, но это ничто по сравнению с пульсацией между моих ног. Боже, мне нужно, чтобы он прикоснулся ко мне.

Он обвивает рукой мое тело, медленно спускаясь к моей попке. Крепко сжимает ее, и в тот момент, когда я стону и отталкиваюсь от его руки, желая большего, он отпускает меня и обрушивает на нее резкий жгучий шлепок. Я задыхаюсь, мои глаза расширяются, а его взгляд пылает, как расплавленная лава.

— Твою мать, — выдыхаю я, задыхаясь от желания большего, шок и желание в моих глазах совпадают с растущей потребностью, сияющей в его.

— На колени, — произносит он, и эти слова наполнены властью, говорящей мне, что он больше не потерпит никакого неподчинения.

Не произнося ни единого слова, я опускаюсь на колени, его жилистый, толстый член оказывается прямо перед моим лицом. О, черт, мне нужно попробовать его на вкус, нужно свести его с ума от желания, нужно показать ему, насколько это действительно может быть вкусно и чего именно ему действительно не хватало последние несколько недель.

Вся эта история с папочкой может мне понравиться. Интересно, как к этому отнесутся Роман и Маркус? Все трое выдвигают требования, как чертовы дьяволы, коими они и являются.

О Боже. Моя киска сжимается от этой восхитительной мысли.

Слишком голодная, чтобы терять еще секунду, я провожу языком по губам, прежде чем открыть рот и наклониться. Он выпускает свой член, и он тяжело подпрыгивает передо мной, головкой касаясь моих влажных губ. Я беру его в руку, глядя в эти темные, горящие глаза, и медленно прикасаюсь к нему губами.

Удовольствие разливается по его лицу, и это уже стоит каждой секунды, хотя я почти не двигаюсь. Желая гораздо большего, я начинаю двигаться вверх и вниз по его толстому члену, обхватывая рукой его основание, и двигая ей вверх-вниз в соответствии с ритмом моего рта на его члене.

Я скольжу языком по его головке, и стону, пробуя на вкус эту маленькую капельку влаги, которая заставляет голод вспыхивать внутри меня. Мне нужно больше, нужно взять все, что он готов дать.

Рука Леви зарывается в мои волосы, двигая меня вверх-вниз и насаживая глубже на его член, пока я не чувствую его у себя в горле. Моя киска ноет, мои стенки сжимаются вокруг сладкой пустоты, отчаянно желая быть заполненной и растянутой до тех пор, пока я не смогу больше терпеть.

Скольжу языком по его кончику и спускаюсь вниз по стволу, и опускаюсь ниже, обхватываю его яйца, крепко сжимая именно так, как ему это нравится.

— Черт, Шейн, — стонет он, его рука сжимает мои волосы. — Покажи мне, на что ты способна.

Черт, он знает, как я люблю вызов.

Я заглатываю гребаную наживку и даю ему именно то, что ему нужно, и даже больше, его низкое рычание подстегивает меня. Вверх, вниз, обхватываю и сжимаю. Это опьяняет, но ничто не делает меня более влажной, чем его рука, сжимающая мои волосы, и его тело, содрогающееся от моих прикосновений.

Я ухмыляюсь смотря на его член, как голодный лев, и жду, когда меня угостят, а затем, как я и ожидала, он дает мне именно то, чего я хочу, и изливает горячую сперму мне в горло.

— О, черт, — стонет он, и это звучит как музыка для моих ушей.

Не тратя ни капли, я проглатываю все и, подняв взгляд, обнаруживаю, что его глаза, полные благоговения, уже прикованы к моим. Я медленно выпускаю его изо рта, но отказываюсь разжимать пальцы на основание его члена - потому что, черт возьми, почему бы и нет.

— Хорошая девочка, — выдыхает он, и, черт возьми, трепет, который пронзает меня и опускается к моей жаждущей киске, намного сильнее, чем я могла себе представить.

Леви наклоняется и сжимает мой подбородок своими сильными пальцами, поднимая меня на ноги и не сводя своих смертоносных глаз с моего разгоряченного взгляда.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

Мой голос срывается на хриплый шепот, и я потрясена. Каждый раз, когда я говорила ему о своих желаниях, я говорила об этом более чем откровенно.

— Я хочу, чтобы ты заполнил мою киску и трахал меня так, словно завтра не наступит.

Уголок его рта приподнимается в дерзкой ухмылке, и на мгновение я забываю обо всем, забываю причину, по которой мы вообще оказались в этом душе. Все остальное не имеет значения.

— О, я буду, мой маленький дьяволенок. Я собираюсь трахать тебя, пока ты не потечешь, — говорит он мне глубоким голосом, наполненным низким рычанием. — Но не раньше, чем я почувствую вкус твоего возбуждения у себя на языке и почувствую, как ты кончаешь на мои пальцы.

О, Боже милостивый.

У меня перехватывает дыхание, желудок сжимается, сгорая от такого сильного желания, что я знаю, что не смогу с ним справиться, но, черт возьми, я готова абсолютно на все, что готов сделать этот зверь.

Он заводит руку мне за спину и выключает воду, прежде чем обе его руки оказываются на моей заднице, поднимая меня вверх. Мои ноги обвиваются вокруг его талии, и прежде чем он выходит из душа, его губы обрушиваются на мои.

Леви крепко целует меня, выходя в комнату, и опускает мою задницу прямо в кресло перед окном от пола до потолка. Прохладный воздух касается моей кожи, и мои соски мгновенно твердеют, отчего голод в его глазах только усиливается.

Он разорвет меня на части, и это будет лучшее, что я когда-либо испытывала.

Леви опускается на колени, его взгляд блуждает по моему телу, как будто он не знает, с чего хочет начать, пока его глубокий голос не заполняет тишину комнаты.

— Раздвинь их.

О Боже.

Я раздвигаю колени, и наблюдаю, как его взгляд опускается к моей киске, его язык скользит по нижней губе, более чем готовый поглотить меня.

— Шире, Шейн, — приказывает он. — Я хочу видеть все.

Меня охватывает трепет, и я глубже усаживаюсь в кресло, давая себе пространство, чтобы раздвинуть ноги, насколько это возможно. Когда я чувствую прохладный ветерок на своих самых интимных местах, я знаю, что я настолько обнажена, насколько это возможно для человека, и что он получает абсолютно все, о чем просит, и даже больше.

Леви стонет, и этот звук зажигает меня, но не так сильно, как ощущение его пальцев, прижатых к моему клитору и медленно спускающихся вниз, смешивающихся с моей влажностью. Он проникает в мою сердцевину и внимательно наблюдает, как засовывает в меня два толстых пальца.

Он вынимает их обратно, и его глаза горят, когда он рассматривает их, видя, как они покрыты моим возбуждением. Он приподнимается на коленях, показывая мне взглядом встретиться с ним по середине, и я делаю именно это, прежде чем он запускает свои пальцы мне в рот. Я обсасываю их досуха, и прежде чем успеваю проглотить, его рот оказывается на моем, его язык погружается внутрь и я делюсь с ним моим вкусом.

Он не прекращает поцелуй, когда его пальцы снова проникают в меня, и я задыхаюсь ему в рот, мои глаза закатываются к затылку, и удовольствие проносится сквозь меня подобно мощному шторму.

— О, черт, Леви, — стону я в его поцелуй, прежде чем он медленно отстраняется и опускается ниже, всегда желая увидеть вблизи свою работу.

Я падаю обратно в кресло, мои руки блуждают по телу, каждое нервное окончание оживает, но, черт возьми, если он этого не сделает...

— О, черт, — стону я, запрокидывая голову, когда его теплый рот накрывает мой клитор, а язык с умелой точностью облизывает тугой бутончик.

Я тянусь вперед и запускаю руки в его волосы, удерживая его прямо там, когда он начинает ласкать меня, его пальцы двигаются внутрь и наружу, его язык кружит, и он посасывает и отправляет меня в мир сладкого блаженства. Я стону и задыхаюсь, не в силах удержаться на месте. Его пальцы поглаживают мою точку G, двигаясь взад-вперед, и моя киска сжимается вокруг них, отчаянно желая быстро наступающего освобождения.

— Черт, — стону я. — Черт, черт, черт.

Лучше этого ничего не бывает.

Его язык скользит по моему клитору еще раз, и я кончаю в порыве взрывного удовольствия, которое сотрясает все мое тело, пробегает по венам подобно электрическому току, достигая всех моих самых чувствительных местечек. Я поджимаю пальцы на ногах и закрываю глаза, запрокидываю голову назад в безвозвратном удовольствии.

Но он не останавливается. Его пальцы продолжают двигаться, а язык - работать, пока я испытываю кайф, а мои стены сжимаются вокруг него.

Святой ад. Почему я так долго сдерживалась? Ну... я точно знаю, почему, и по чертовски веской причине, но чееееерт. Я знала, что он позаботится обо мне, и никогда не заставит меня чувствовать себя так, как тот, кого нельзя называть, заставил меня чувствовать себя, пока рот его сына все еще обхватывает мой клитор.

Когда я наконец отхожу от эйфории, его глаза сверкают, и он отстраняется, освобождая меня от своих интенсивных прикосновений и давая мне возможность отдышаться. Я сажусь в кресле прямее, мое тело совершенно измучено, но все еще жаждет ощутить полноту его толстого члена, особенно после того, как он дал мне обещание трахать меня, пока я не кончу.

Я задерживаю взгляд на нем, но движение ниже привлекает мое внимание, и я обнаруживаю, что он снова тверд, как камень, а его член крепко зажат в руке. Он собирается сделать шаг, но я качаю головой.

— Даже не думай об этом, черт возьми, — говорю я ему, поднимаясь с кресла и опускаясь на него сверху, медленно насаживаясь на его член и ощущая это восхитительное проникновение, когда он растягивает мои стенки, и его хриплый стон звучит у меня в ухе. Как только я полностью опускаюсь, я сжимаюсь вокруг него, наслаждаясь тем, как глубоко он проникает. — Я руковожу этим шоу.

И, не раздумывая ни секунды, я скачу на его члене, как гребаная наездница, отдавая ему всю себя.

30

30

Мы подъезжаем к особняку ДеАнджелисов ровно в два часа дня, и до сих пор я думала, что со мной все будет в порядке. Черт, возможно, я даже была слишком самоуверенна в том, что смогу противостоять своим демонам, но теперь, когда "Эскалейд" остановился, реальная возможность того, что Джованни может быть внутри, серьезно беспокоит меня. Я разваливаюсь, как маленькая сучка.

Дорогие машины разбросаны по круговой подъездной дорожке, и я не вижу ни одного человека. Встреча была назначена на час дня, так что, полагаю, мы немного опоздали, но кто может нас винить? Это были тяжелые двадцать четыре часа.

Парни не торопясь выходят из машины, и на моем лице появляется ухмылка от того, что им просто насрать. Если их непреданным членам семьи придется подождать, значит, так тому и быть. Для них это ничего не значит, но, для протокола, - если они когда-нибудь провернут это дерьмо со мной, то на кону будут их яйца.

Прерывисто вздохнув, я присоединяюсь к ребятам, и мы вчетвером движемся к особняку, как сила, с которой нужно считаться. Только чем ближе мы подходим, тем больше я начинаю отставать.

Ступени, ведущие к парадной двери, ощущаются так, будто я иду в гору, каждая ступенька давит на меня, но я продолжаю, зная, что мальчики никогда не позволят этому повториться. Черт, вероятность того, что он здесь... мой муж. У меня начинается рвотный позыв. От одной мысли о том, что я вот так связана с ним, меня тошнит.

Роман с грохотом распахивает парадные двери, и я ухмыляюсь, когда тяжелый дуб ударяется о облицованные мрамором стены, оглушительный ГРОХОТ разносится по всему особняку. Я имею в виду, когда парни выходят на сцену, они действительно выходят на сцену. Я знаю это слишком хорошо. Им особенно хорошо удается войти в комнату и заставить женщину поверить, что ей предстоит пережить самые мучительные моменты в своей жизни.

Ах, сладкие воспоминания.

Едва мы проходим через дверь, как люди, набившиеся в фойе, поворачиваются в нашу сторону с широко раскрытыми глазами и отвисшими от шока челюстями, быстро понимая, что великая битва двухнедельной давности не унесла их жизни, как их всех уверял Джованни.

Я борюсь с желанием крикнуть ‘СЮРПРИЗ’ и просто следую за мальчиками, пока они идут через фойе, и перед ними освобождается дорога. Роман останавливается у двери и поворачивается к гораздо более молодой своей версии, парню, которому, возможно, около двадцати, вероятно, одному из многочисленных кузенов или троюродных братьев - слишком сложно сказать.

— Я хочу, чтобы вся территория была проверена в поисках моего отца. Возьми Тревора и Хулио и сделайте это быстро. Я хочу полный отчет через пять минут.

Парень кивает и тут же разворачивается на пятках, удаляясь, а его пальцы уже сжимают рукоятку пистолета, и несмотря на то, что он всего лишь ребенок, меня охватывает чувство безопасности, и мне становится легче переставлять ноги.

Мы входим в большие двери зала официальных собраний, и я не удивляюсь, обнаружив дедушку мальчиков, сидящего прямо во главе стола, как и в прошлый раз.

Маркус усмехается, не в настроении выслушивать чушь своего деда, и вместо того, чтобы устраивать большую сцену и разбираться с взаимными оскорблениями и убийственными взглядами, Маркус просто достает пистолет и приставляет его к голове деда.

— Не испытывай меня сегодня, папаша. Я не в настроении.

В глазах старика мелькает намек на страх, и когда он смотрит на Маркуса и видит, насколько тот готов нажать на курок, он берет свой стакан виски со стола, опрокидывает то, что осталось, и медленно отодвигает стул назад. Он обходит стол сбоку, занимая место, отведенное для заместителя главы семьи, которым, очевидно, по-прежнему являюсь я, но я не собираюсь драться с ним за это место. Кроме того, я ни за что на свете не отойду от них, чтобы присоединиться к остальным, особенно учитывая, что Джованни на свободе.

Любой из этих мудаков, которые собираются присоединиться к нам в зале собраний, без сомнения, хотел бы заполучить меня в свои руки только для того, чтобы предложить Джованни в обмен на неприкосновенность… или, по крайней мере, на кратковременную безопасность, которую он мог бы им предложить, но все равно не сможет обеспечить.

Остальные члены семьи следуют за нами в зал собраний, быстро занимая свои места за столом, не сводя любопытных взглядов с парней. С нашей последней встречи прошло не так уж много времени, но мне кажется, что я едва узнаю хоть одно лицо. Хотя, я полагаю, это случается, когда парни убивают любого, кто осмеливается выступить против них. Рискованная работа, я полагаю.

— Спасибо, что пришли, — начинает Роман, как обычно беря инициативу на себя.

— В чем дело? — спрашивает дедушка мальчиков, держа пустой стакан в ладони. — Вы заставили нас ждать целый час. Вы полагаете, что можете щелкнуть пальцами, и мы упадем на колени?

Леви бросает резкий взгляд на своего дедушку.

— Это именно то, чего мы ожидаем, — заявляет он. — В тот момент, когда эта семья поклялась нам в верности, их время стало нашим. Тебе нужно, чтобы я напомнил тебе о твоем месте, старик? После того ада, через который я прошел, чтобы попасть сюда сегодня, я был бы не прочь показать на тебе пример.

Роман наблюдает за обменом репликами, прежде чем медленно переключить свое внимание обратно на стол, давая понять, что вопросы его дедушки не стоят его времени.

— Мы не собирались заставлять вас ждать, — говорит Роман. — Однако есть несколько вещей, которые требуют нашего немедленного внимания.

Тихое бормотание разносится по комнате, и достаточно одного ядовитого взгляда Маркуса, чтобы все замолчали. Роман продолжает.

— Те из вас, кто присутствовал на свадьбе моего отца три недели назад, пожалуйста, встаньте.

Все до единого мужчины за столом встают, и их глаза расширяются, - они уже знают, к чему это приведет. Роман собирается что-то сказать, когда молодой двойник и еще двое входят в комнату и встречают тяжелый взгляд Романа.

— Здесь чисто, — говорит один из парней, резко кивая, прежде чем занять свое место за столом.

Роман подождал, пока они устроятся поудобнее и затихнут, прежде чем продолжить.

— Те из вас, кто пытался помешать свадьбе, займите свои места.

Ужас пронзает стол, напряжение в комнате сгущается, и становится почти невозможно дышать.

— Роман, — говорит парень слева от него, несколькими сиденьями дальше. — Ты должен понять, мы думали, что ты мертв. У нас не осталось выбора, и Джованни настоял, что твоя девушка - Моретти.

Все трое моих парней наблюдают за мужчиной, но заговаривает Маркус.

— Итак, ты хочешь сказать мне, Фрэнсис, что если бы я пришел в твой дом посреди ночи и перерезал тебе горло, ты бы не возражал, если бы я взял твою жену как свою собственную?

Фрэнсис не отвечает, но страх в его глазах выдает его мысли по поводу вопроса. Маркус подмигивает.

— Нечего сказать? — спрашивает он. — Ты либо верный слуга, готовый отказаться от своего самого дорого сокровища ради главы этой семьи, либо ты просто чертовски глуп. Что именно?

Фрэнсис отводит глаза, его взгляд упирается в большой стол.

— Ты прав, — бормочет он. — Я прошу прощения. Я чертовски тупой.

— Именно так я и думал.

Роман устает от допроса Марка и продолжает свое расследование.

— Те из вас, кто хотя бы сомневался в намерениях моего отца, займите свои места.

Трое мужчин занимают свои места, - один из них - младший двойник Романа, что заставляет меня задуматься, должен ли мне понравиться этот парень. В конце концов, если у него хватило смелости расспросить Джованни о его намерениях в столь юном возрасте, то он уже доказал, что станет силой, с которой нужно считаться. Учитывая годы и опыт, я уверена, что он будет доминировать в этом мире.

Роман кивает, ему не нравится то, что он видит.

— Последний вопрос, — заявляет он. — Те из вас, кто остался верен своей клятве верности мне и моим братьям и даже подумывал о спасении женщины, которую мы любим, занимайте свои места.

Еще один мужчина занимает свое место, и Роман тяжело вздыхает, разочарованный отсутствием борьбы со стороны его семьи.

— Я уверен, что вы все осознаете последствия, которые за этим последуют. Думали ли вы, что мои братья и я погибли от руки нашего отца или нет, но никаких тел найдено не было, никаких подтверждений смерти не было дано. В тот момент ваша верность все еще принадлежала нам, и мы считаем вашу неспособность спасти Шейн из лап Джованни ДеАнджелиса прямым предательством.

Я практически слышу, как сердце каждого начинает бешено колотиться в комнате, вижу, как пот покрывает их лбы, а руки вздрагивают по бокам, готовые схватиться за оружие, если до этого дойдет.

— Займите свои места, — говорит Роман.

Они все медленно делают то, о чем их просят, как кучка провинившихся детей в кабинете директора. Нервные взгляды заполняют комнату, испуганные взгляды ищут тех, кто испытывает то же чувство надвигающейся гибели. Они облажались, и они это знают. Но чтобы придать невысказанной угрозе дополнительный импульс, Маркус и Леви начинают обходить стол, медленно ступая за их спинами. Мужчины вздрагивают, когда они проходят мимо, зная, что они могут покончить с ними голыми руками в считанные секунды.

Я прячу ухмылку и пытаюсь казаться такой крутой, какой хочу быть. Моему делу точно не поможет, если меня поймают ухмыляющейся, как лису в курятнике.

— Почему же тогда твой отец утверждает, что она Моретти? Почему мы должны верить в обратное?

Роман усмехается и незаметно берет меня за руку, защищая от посторонних глаз в комнате.

— Когда я давал вам повод верить в обратное? — спрашивает он. — Шейн - Моретти. Мой отец был прав. Но она не просто Моретти, она и есть Моретти.

Смущенный шепот проносится по комнате, когда острые взгляды устремляются на меня, каждый из них полон обещаний и безмолвных клятв покончить с моей жизнью.

— Четыре дня назад Джиа Моретти напала на наш дом. Она сбежала с Леви и провела следующие три дня, мучая его.

Их дедушка с такой силой хлопает ладонью по столу, что стеклянный бокал трескается.

— Почему мы только сейчас услышали об этом?

— Потому что тебе не было необходимости знать об этом до сих пор, — бросает ему в ответ Роман, раздраженный тем, что его перебивают. — Прошлой ночью мы проникли в частную резиденцию Джии Моретти и вытащили оттуда Леви. Это было нелегко. Она предвидела наше появление и держала наготове охрану. Она выманила нас, как и собиралась, но подготовилась не так хорошо, как следовало бы. Рано утром Шейн Моретти, эта женщина, стоящая прямо рядом со мной, женщина, которую никто из вас не счел достойной спасения из лап моего отца, убила нашего злейшего врага всего лишь легким движением запястья.

— Что? — спрашивает дедушка мальчиков, стоя и уставившись на меня. — Джиа Моретти мертва?

Я делаю шаг вперед, выпуская руку Романа.

— Да. Я оборвала ее жизнь так же просто, как и оборву твою, если ты продолжишь сомневаться во мне и своих внуках.

Он тяжело сглатывает.

— Империя Моретти пала, — комментирует он почти с благоговением. — Кто встанет на ее место? У нее нет известных наследников.

— Подумай об этом, дедушка, — говорит Маркус с другого конца комнаты. — Почему мой отец был так заинтересован в принуждении к браку Шейн?

Все головы снова поворачиваются ко мне, и я поднимаю подбородок, зная, что все может пойти по одному из двух сценариев.

— Меня зовут Шейн Моретти, и я единственная живая наследница Джии Моретти. Я новый правитель империи Моретти.

Наступает гребаный хаос. Мужчины вскакивают на ноги, когда Леви разворачивается и заходит мне за спину, опуская руки на мои бедра.

— Просто дай им минутку, — бормочет он. — Им просто нужно время, чтобы почувствовать, что их мнение не имеет значение.

Я киваю, прислоняясь к нему спиной, наблюдая, как Роман молча достает пистолет из-за пояса брюк и аккуратно кладет его на стол перед собой, и вот так просто наступает тишина. Он облокачивается на стол, даже не потрудившись взять пистолет, - его присутствия достаточно для угрозы. Мужчины в этой комнате знают, насколько он быстр и насколько смертоносным может быть.

— С этого момента я заявляю, что семья Моретти больше не является нашим врагом. Любой шаг против них - это прямое нападение на меня и моих братьев.

С дальнего конца стола доносится насмешка.

— Итак, ни с того ни с сего ты встречаешь сучку с волшебной киской и забываешь, что действительно важно? Где твоя гребаная верность? Моретти были нашими врагами больше века, и ты ожидаешь, что мы просто подчинимся, потому что ты трахаешься с их новым лидером?

Пистолет вскидывается, пуля проносится по комнате, и голос замолкает.

— У кого-нибудь еще есть возражения против того, что мы заключили мир с Моретти?

Тишина. Абсолютная гребаная тишина.

— Хорошо, теперь это подводит нас к вопросу о нашем отце...

— СТОЙТЕ! — раздается резкий крик, и в комнату врывается женщина, за спиной которой стоит Филипп ДеАнджелис. Ее глаза покраснели, и она выглядит так, словно ее мир был вырван у нее из-под ног. — ЭТО ВСЕ БЫЛИ ОНИ, С САМОГО НАЧАЛА. ОНИ ВСЕ ЭТО СПЛАНИРОВАЛИ. ВСЕ ЭТИ УБИЙСТВА.

Дедушка мальчиков поднимается на ноги, гнев искажает его черты.

— Что все это значит? — выплевывает он, свирепо глядя на своего сына через комнату. — Ты не только опаздываешь на наше семейное собрание, но и приводишь свою жену? Ты что, не уважаешь наши законы?

Женщина шагает вглубь комнаты, все взгляды устремлены на нее, в то время как Филип остается маячить у нее за спиной, как маленькая испуганная сучка.

— Мне насрать на ваши семейные правила. Твоя дурацкая семья разрушила мою жизнь, управляла каждой ее секундой, а теперь я потеряла своих детей из-за этой чертовой войны. Войны, которую развязали эти... эти три монстра, — выплевывает она, указывая на Романа и Леви. — Я хочу, чтобы их привлекли к ответственности. Я ХОЧУ ИХ ГОЛОВЫ.

Роман бросает взгляд на маленького Романа-двойника и, ограничившись простым кивком, он, Тревор и Хулио встают и направляются к женщине. Она мгновенно начинает пятиться, видя угрозу такой, какая она есть, в то время как Филипп просто стоит там, даже не потрудившись защитить свою жену. Этот бесхребетный кусок дерьма. Я знала, что мы должны были убить его, когда у нас был шанс, но мальчики хотели проявить к нему милосердие.

Парни глупцы. Он должен был умереть, особенно после того, что он сделал с Арианой. Если бы это была семья Моретти, и я решала, пуля между глаз была бы единственным приемлемым ответом. Я не потерплю такого дерьма, только не под своей крышей. Все изменится, и я не сомневаюсь, что вызовет волну негатива... но об этом я буду беспокоиться в другой раз. А сейчас я хочу знать, какого черта эта сумасшедшая сука обвиняет моих мужчин в том, что они имеют отношение к ее дочерям.

Трое марионеток хватают женщину и толкают ее вперед, ставя на колени и держа за руки. Роман обходит стол, наблюдая за ней прищуренными глазами, в то время как мужчины за столом наблюдают с любопытством.

— Поскольку я чувствую себя великодушным, я собираюсь дать тебе шанс объясниться, прежде чем решать, насколько жестко я поступлю с тобой.

— Ты убил Антонио, ты и твои бесхребетные братья. Ты убил его и заставил всех поверить, что Роналду сделал это из-за его отношений с его женой. — По комнате разносятся вздохи, но она даже близко не закончила. — Ты все это организовал. Вы знали, что Виктор собирался напасть на Роналду, но вам было все равно. Вы позволили ему убить невинного человека, и все ради чего? Ради двух секунд, проведенных на вершине? Вы жалки, все трое. Вам должно быть стыдно за самих себя.

— С тебя хватит? — Спрашивает Роман скучающим тоном.

— Пожалуйста, — усмехается она. — Почему бы тебе не рассказать им всем, как ты убил Виктора в его доме и сжег его дотла? Или как насчет того, как ты зарезал Луи прямо здесь, за этими самыми стенами? Вы уничтожили всех крупных игроков и отвлекли остальных, пока пробирались сюда и забирали лидерство себе.

Их дедушка встает, на его лице отражается ярость.

— Это ты убил моих сыновей? — требует он, сжимая руки в кулаки по бокам.

Роман пожимает плечами, его лицо искажается от раздражения, когда он снова смотрит на женщину, стоящую на коленях.

— Я, блядь, не знаю, откуда ты берешь свою информацию, но если ты не жила в пещере, то тебе должно быть хорошо известно, что мой отец держал меня и моих братьев в качестве пленников в нашем замке. Когда был убит Антонио, да упокоится он с миром, мы были заперты в очень прочных стенах этого замка.

Дедушка усмехается и бормочет что-то себе под нос о том, что мальчики были более чем способны сбежать из своей тюрьмы, в то время как женщина качает головой, ее глаза расширяются от неуверенности, от страха поверить, что она только что обвинила Мрачных Жнецов ДеАнджелис в том, чего они не совершали.

— Нет, — говорит она взволнованно. — Он сказал мне. Он все время говорил, что это были вы трое.

— Кто сказал? — Леви сплевывает. — Мой отец?

— Да, — плачет она. — Он сказал нам прийти сюда и рассказать им всю правду. Он хочет, чтобы они отвернулись от вас, поверили, какие вы все по-настоящему мерзкие. Он забрал моих девочек. Пожалуйста. Он убьет их, если они мне не поверят.

Спина Романа напрягается, он прищуривается, глядя на женщину.

— Когда он их забрал?

— Сегодня рано утром, — говорит она. — Пожалуйста, они же просто дети. Невинные дети.

Тяжелые рыдания вырываются из ее горла, и Роман показывает своим маленьким последователям отпустить ее, позволяя ей свернуться калачиком у его ног, пока она плачет. Он поднимает голову на Филиппа, который все еще стоит у двери, уставившись прямо перед собой, ни на что конкретно, и выглядит так, словно вот-вот все потеряет.

— Как ты мог позволить ему забрать твоих детей? — Роман сплевывает, гнев пылает на его лице. — Ты настолько изголодался по его одобрению, что готов отказаться от всего, что имеет значение? Ты видел, как он обращался со мной и моими братьями, когда мы были моложе, до того, как он научился нас бояться. Они маленькие девочки. Ты знаешь, что с ними станет в его руках, для чего он их использует?

Лицо Филиппа зеленеет, и я в ужасе наблюдаю, как он поворачивается и сгибается пополам, хватаясь за большую вазу и его рвет в нее, пока он не падает на колени.

Роман поворачивается и встречает пристальный взгляд Маркуса с другого конца комнаты, прежде чем повернуться к Леви, они втроем ведут этот долбаный безмолвный разговор, который я всегда хотела расшифровать. Черт, если бы я могла, - это сделало бы мою жизнь намного проще.

Роман переводит взгляд на Филиппа.

— Если мы сделаем это, - ты исчезнешь. Ты заберешь свою семью и забудешь фамилию ДеАнджелис. Ты откажешься от всего, что когда-либо знал. Возьми девичью фамилию своей жены и уезжай. Вернешься сюда снова, даже чтобы просто отметиться, и мы проследим, чтобы ты был должным образом наказан за свои действия против Арианы. Это понятно?

Филипп кивает, с трудом сглатывая.

— Все, что угодно.

Наступает мгновение тишины, единственный звук доносится от плачущей матери на полу.

— Хорошо, — наконец говорит Роман, поворачиваясь к мужчинам, собравшимся вокруг стола. — Каждый мужчина, сидящий за этим столом, виновен в предательстве нашего доверия из-за ваших бесхребетных действий во время свадьбы моего отца с Шейн Моретти. Не обманывайтесь, виновные люди страдают от ужасных последствий, но я предлагаю вам шанс вернуть наше доверие.

Спины всех присутствующих в комнате напряглись, глаза расширились от страха, не понимая, чего от них требует Роман. Вряд ли эти мальчики когда-нибудь в жизни просили о чем-то свою семью, но стоять здесь и просить о помощи - это будет чертовски большая просьба.

— С этого момента новорожденный сын Джованни будет восприниматься как мой собственный. Этот ребенок - мой, и я буду воспитывать его по своему образу и подобию. Сейчас мой сын находится в плену у него вместе с двумя дочерьми Филиппа, и мы собираемся вернуть их. Армия ДеАнджелис восстанет вновь. Однако у нас нет необходимых технологий, чтобы выследить его. По крайней мере, недостаточно быстро.

— Что вы предлагаете? — Задал вопрос тот, кто говорил раньше.

— У Моретти есть технология, которая нам нужна. Я предлагаю объединить наши силы только для выполнения этой единственной миссии - вернуть детей туда, где им место, и похоронить Джованни там, где ему самое место.

И вот так комната превращается в гребаную зону боевых действий.

31

31

Маркус стоит рядом со мной, закатывая глаза, когда толпа выходит из комнаты. Был час споров, пока ребята, наконец, не настояли на своем и не дали понять, что объединение наших людей для этой миссии - не столько предложение, сколько враждебное требование.

Те, кто отказался, встретятся с мальчиками лично, и эта маленькая угроза перевесила весь мир. Но все сводится к тому, что я смогу сделать то же самое с семьей Моретти. Они и так меня недолюбливают, а теперь я должна предстать перед ними и предложить работать бок о бок с семьей, которая бессчетное количество раз обрушивала ад на их мир.

Отлично. Звучит весело.

Леви идет с пожилым джентльменом, провожая его, пока Маркус бормочет что-то о проверке чего-то в своей спальне наверху. Я наблюдаю, как он отходит от меня и направляется к двери, мои брови озабоченно нахмурены.

— Что ему могло понадобиться в его комнате? — Спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Романа.

Он качает головой, в его обсидиановых глазах искрится смех.

— Его кровать, — бормочет он, как будто это очевидный ответ, до которого я должна была догадаться сама.

— Он спал? — Спрашиваю я, с интересом приподнимая брови, так как усталость последних нескольких дней наваливается на меня еще сильнее, чем раньше. — Ну и черт. Я могла бы просто присоединиться к нему.

Я двигаюсь к двери, но он останавливает меня.

— Шейн, подожди, — говорит Роман, удерживая меня. Я поворачиваюсь и встречаю его взгляд, чтобы обнаружить намек на нервозность, плавающую глубоко в этих темных глазах. Он отводит взгляд, его губы сжимаются в гримасу. — Я эм… я хотел с тобой кое о чем поговорить.

Я хмурюсь, и придвигаюсь ближе, ища в его взгляде хотя бы малейший намек на то, что это может быть.

— В чем дело? — Спрашиваю я, моя рука поднимается к его груди.

Роман обнимает меня за талию, а нервы, кажется, только крепчают.

— Пойдем. — Он ведет меня к большому столу, прежде чем поднять и усадить на него. Он встает между моими коленями, а его руки опускаются на мои бедра, пока я терпеливо жду, как он сформулирует все, что ему нужно сказать.

Его губы сжимаются в жесткую линию, прежде чем он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Он встречает мой выжидающий взгляд.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что Роман - это не мое имя?

— Эээээм... нет? — Говорю я, и мое замешательство звучит как вопрос, не понимая, что могло заставить его так себя вести, особенно если учесть, что он начал с такой фразы. — В чем дело?

Его плечи расправляются, словно он набирается смелости, чтобы быть сильным и посмотреть в лицо своим демонам.

— Мое полное имя Джованни Роман ДеАнджелис второй, — говорит он мне, наблюдая, как мои брови удивленно взлетают вверх, а мое тело невольно вздрагивает при звуке этого имени, навевая воспоминания, о которых я не хочу думать. — С самого детства я отказывался от своего имени и вместо этого стал называть себя Романом. Я не хотел быть связанным с ним подобным образом, потому что... ну, я думаю, ты можешь это понять.

— Океееей, — медленно произношу я, прищурив глаза. — Думаю, я что-то упускаю.

Легкая улыбка появляется на лице Романа.

— Хорошо, — говорит он. — Я просто скажу прямо.

Я терпеливо жду в предвкушении.

— Имя в твоей свидетельстве о браке, в лицензии и во всех документах - "Джованни Роман ДеАнджелис". Я к чему клоню... что, если бы случайно нашелся какой-нибудь способ изменить документы, чтобы добавить “второй"?

Я пристально наблюдаю за ним, когда кусочки мозаики, наконец, начинают вставать на свои места.

— Тогда… я была бы замужем за тобой. А не за твоим отцом.

Он кивает, настороженно наблюдая за мной, ожидая момента, когда я либо рассмеюсь ему в лицо, либо скажу, что ни за что на свете не хотела бы этого, но я не поступлю так, потому что мысль о разрыве связи с его отцом значит для меня весь гребаный мир.

— Что ты думаешь? — Спрашивает он через мгновение, мое молчание, вероятно, вводит его в кому, вызванную тревогой.

— Я... ты вообще сможешь это сделать?

Он снова пожимает плечами.

— Да хрен его знает. Не то чтобы мне раньше приходилось манипулировать брачными документами, но я уверен, что где есть желание, там есть и способ.

— Но тогда мы были бы женаты...

Я позволила этой мысли повиснуть в воздухе, уверенная, что это не то, чего он действительно хочет. Если бы передо мной стоял Маркус и просил сделать эту грандиозную вещь, я бы поверила, но Роман... я не знаю, понимает ли он, во что ввязывается.

Тишина становится все тяжелее, и я наблюдаю за ним, как и он за мной. Нервная энергия снова начинает затуманивать его взгляд, и когда он качает головой и отводит глаза, я понимаю, что он готовится все прекратить. Взяв его за подбородок, я заставляю его разобраться с этим прямо здесь и сейчас так же, как он поступил бы, если бы мы поменялись местами.

— Почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот обделаешься? Тебе не нужно нервничать из-за этого.

На его лице появляется недоверчивое выражение, и он смеется, прежде чем наклониться ко мне и упереться руками в стол по обе стороны от моих бедер.

— Есть так много гребаных причин опасаться того, о чем я тебя спрашиваю.

— О, да? — Я бросаю вызов. — Например?

— С чего бы мне начать? — спрашивает он, прежде чем обрушить на меня список, которым он, без сомнения, мучил себя с тех пор, как эта маленькая идея попала в его мозолистые руки. — Во-первых, я убийца, хладнокровный убийца. Я нахожусь во всех списках самых разыскиваемых преступников в стране, а ты... ты - невинность, завернутая в красивый бантик. Я не хочу быть причиной, по которой тебя утянут на дно, к тому же мы оба знаем, что ты заслуживаешь человека, чья репутация сама по себе не станет мишенью на твоей спине. Во-вторых, я, блядь, этого не заслуживаю. Хочу ли я быть женат на тебе? Черт возьми, да, но я думаю, что Маркусу это нужно больше. Леви, вероятно, было бы насрать. Он не настолько сентиментален, так что, пока между вами двумя и в ваших отношениях ничего не изменится, ему будет все равно, но Маркус воспримет это как то, что я что-то забираю у него, как предательство худшего рода, и я не уверен, что смог бы так поступить с ним... но ради тебя, черт возьми, я бы это сделал.

Я ласкаю его щеку и начинаю чувствовать всю тяжесть того, о чем он меня просит, что это действительно будет означать.

— Роман, — начинаю я, прежде чем меня снова обрывают.

— Не надо, — говорит он. — Не надо нести мне чушь, которую ты собиралась сказать. Мы с тобой оба знаем, что после Фелисити идея жениться - это не то, что я бы рассматривал снова, особенно учитывая наши... уникальные отношения. Но Маркус, блядь, точно бы не отказался. Он сделал бы тебе самое охуенное предложение, какое только может пожелать девушка, подарил бы кольцо и опустился бы на одно колено. Он заставил бы тебя почувствовать себя гребаной принцессой. А это... это раздавит его, и тот факт, что я вообще спрашиваю тебя, будет для него пощечиной.

— Не говоря уже о том, — продолжает он, — что в какой-то момент мой отец умрет, и ты все равно будешь свободна от этого брака.

— Но я навсегда сохраню статус вдовы Джованни. Я не хочу быть связанной с ним ни в малейшей степени, даже после смерти.

— Вот именно, — говорит он. — Итак, тебе нужно сделать выбор. Я могу подготовить все эти бумаги, и ты сможешь официально называть меня своим мужем, или мы можем выйти за эту дверь и никогда больше не говорить об этом.

Мое сердце бешено колотится. Год назад мысль о том, чтобы быть замужем за одним из братьев ДеАнджелис, напугала бы меня до чертиков... ну, если быть до конца честной, мысль о том, чтобы быть замужем за кем-либо вообще, пугает меня. Мне всего двадцать два, я и близко не готова к такому важному шагу в своей жизни, но какой у меня остался выбор? Оставаться замужем за Джованни или стать женой Романа?

У нас нет гребаного выбора.

Я опускаю пальцы к поясу его брюк, и притягиваю его ближе.

— Ты действительно хочешь жениться на мне, Роман ДеАнджелис?

— Я бы вечно горел в аду за одну лишь возможность назвать тебя своей женой.

Комок нервов поселяется глубоко в моем животе и быстро начинает расти, прежде чем превратиться во взрослых бабочек, сеющих хаос в моем организме.

— Я имею в виду, ты же знаешь, что я могу быть стервой по утрам, верно? И я не очень хорошо воспринимаю требования, к тому же я сплю с твоими братьями, так что не могу гарантировать, что каждую ночь буду находиться в твоей постели. Ты уверен, что это то, чего ты действительно хочешь от жены?

Роман берет меня за подбородок, приподнимая его, пока наши губы не оказываются на расстоянии всего вдоха друг от друга.

— Ты - все, чего я хочу, — шепчет он. — Ты заставляешь меня снова чувствовать себя целым, и просто быть рядом с тобой напоминает мне, что мне есть ради чего жить. Все страдания и боль из моего прошлого не имеют значения, когда я с тобой, Шейн Моретти. Я уверен в тебе, блядь, как в самом себе, независимо от того, женаты мы или нет.

Я киваю и наклоняюсь еще немного, прикасаясь своими губами к его в нежном поцелуе.

— А ребенок? — Спрашиваю я его, отстраняясь, чтобы встретиться с ним взглядом. — В конце той встречи ты сказал, что собираешься воспитать его как своего собственного. Я люблю тебя и знаю, что уже неравнодушна к этому ребенку, но не думаю, что из меня получится хорошая мать.

— Я не прошу тебя быть его матерью. Какую бы роль ты ни хотела сыграть в его жизни, меня это совершенно устраивает, но мы с тобой оба знаем, что как только он вернется домой и ты будешь держать его в своих объятиях, зная, что нет ничего, что бы ты не сделала, чтобы защитить его, ты войдешь в эту роль, потому что ты такая, какая ты есть.

Мои глаза расширяются от страха. Быть его мамой? Срань господня. Я не могу нести ответственность за то, что испортила жизнь другому человеку, я едва справляюсь с собой. Черт, за последний год меня похищали по меньшей мере пять раз. Роман, конечно, не считает меня хорошим примером для подражания для своего ребенка.

— Ты уверен?

Роман кивает.

— Я вижу это по тому, как ты усыновила Дилла и Доу. Ты стала их семьей. Ты заботишься о них и защищаешь. Когда пострадал Дилл, это чуть не убило и тебя тоже, — настаивает он. — Я знаю, что ты еще не готова, и если ты решишь, что это слишком для тебя, я не буду тебя заставлять. Какую роль ты захочешь сыграть, зависит только от тебя. Я просто думаю, что ты втянешься в нее, даже не задумываясь об этом. Это будет так же естественно, как просыпаться по утрам.

— Ему придется называть меня мамой?

Роман смеется и качает головой.

— Пусть он называет тебя гребаной королевой, мне все равно.

Улыбка растягивает мои губы, и я снова наклоняюсь, позволяя ему захватить мои губы и держать их в заложниках столько, сколько он захочет.

— Так... мы это делаем? — спрашивает он, отстраняясь. — Я внесу изменения в документы?

Я тяжело сглатываю, волнение пульсирует в моих венах.

— Да, — отвечаю я ему. — Мы сделаем это, но не раньше, чем поговорим об этом с твоими братьями.

В его глазах мелькает неподдельный страх, и я смеюсь, снова притягивая его к себе.

— Если ты хочешь быть формальным в этом вопросе. Мы поженились почти три недели назад, что означает, что мы еще не консумировали наш брак, и, честно говоря, я удивлена, муженек, — поддразниваю я. — Я всегда считала тебя человеком, который покончит с этим еще до окончания церемонии.

Глубокое рычание вырывается из его груди, а его рука опускается на мой затылок. Он притягивает меня к себе и прижимается своими губами к моим, в то время как другая его рука обвивается вокруг моей поясницы, подтаскивая меня прямо к краю стола, пока я не чувствую, как он прижимается к моей сердцевине.

Я стону ему в рот, острая потребность в нем врезается в меня, как гребаный шар-разрушитель. Я чувствую, как его член твердеет под штанами, и он прижимается ко мне, только заставляя желание разгораться еще ярче.

Он хватает подол моей майки и срывает ее через голову, его глаза опускаются на мое тело и пылают желанием. Его рот находит мою шею, и я задыхаюсь от удовольствия, когда его умелые губы скользят по моей чувствительной коже.

— О, черт, Роман. Мне нужно почувствовать тебя внутри себя.

Его руки блуждают по моему телу, пока я тянусь к его футболке, срывая ее через голову. Я перекидываю ее через его плечо, пока мой жадный взгляд задерживается на его теплой коже. Он - это все, его идеальные татуировки, танцующие по всему телу при каждом движении, четкие линии пресса и грудных мышц, мышцы на руках, и, черт меня побери, этот V-образный изгиб мышц.

У меня текут слюнки, и я заставляю себя не задерживать взгляд на зловещем красном шраме на его животе. Вместо этого я закрываю глаза и просто чувствую.

Руки Романа обвиваются вокруг моего тела, и простым движением его запястья мой лифчик расстегивается, и бретельки быстро спадают с моих рук. Он срывает кружевную материю и отстраняется от моей шеи, в то время как его член продолжает тереться о мою сердцевину.

— Эти гребаные сиськи, — бормочет он, его тон искажен желанием, а его пальцы спускаются вниз и касаются изгиба моей груди, его большой палец останавливается, чтобы провести по моему торчащему соску. — Чертовски великолепно.

От его прикосновения по моей коже бегут мурашки, и хриплый стон срывается с моих губ, в предвкушение того, что должно произойти, и это согревает меня изнутри. Не в силах больше ждать, я протягиваю руку вниз, нащупываю пуговицу на его брюках и быстро расстегивают ее, прежде чем спустить брюки с его узких бедер.

Его неистовый толстый член высвобождается, и я жадно хватаюсь за него, наслаждаясь глубоким рыком, который раздается в его груди, и огнем, горящим в его глазах. Я тут же начинаю двигать рукой вверх-вниз, а большим пальцем скольжу по его кончику.

— Черт возьми, — ворчит он, упираясь кулаками в стол рядом с моими бедрами и роняя голову мне на плечо. Он стонет, его мягкое дыхание касается моей кожи, и не проходит и секунды, как ощущения становятся слишком сильными, и его руки снова оказываются на мне.

Роман крепко прижимает меня к своему телу, его губы впиваются в мои, а руки находят пояс моих брюк. Он опускает их вниз, обхватывая рукой мою талию и приподнимая меня достаточно, чтобы стянуть их с моей задницы. Мои трусики следуют за ними, и через мгновение одежда разбросана по залу для собраний, а я обнажена перед ним, готовая принять все, что он готов дать.

Его пальцы спускаются по моему телу к раздвинутым бедрам и находят мою киску, задевая чувствительный клитор и заставляя меня вздрогнуть, когда электричество пробегает по моему телу. Я задыхаюсь, шире раздвигая ноги, отчаянно желая большего, пока Роман улыбается мне в губы.

Он снова кружит вокруг моего клитора, и я крепче сжимаю его жилистый член, мои глаза закатываются от неоспоримого удовольствия, но он даже близко не закончил. Его пальцы опускаются ниже, смешиваясь с влагой прямо в центре моего естества, прежде чем медленно проникнуть глубоко в меня.

— О Боже, Роман, — стону я ему в рот, чувствуя, как он раздвигает пальцы, двигаясь по моим стенкам, когда они сжимаются вокруг него, пытаясь удержать его в заложниках.

Он входит снова и снова, его большой палец прижимается к моему клитору и поддерживает огонь глубоко внутри меня.

— Ты будешь моей женой, Шейн, — говорит он мне в губы глубоким и голодным тоном. — Вся, блядь, моя.

— Вся твоя, — говорю я ему, другой рукой обвивая его шею сзади и вцепляясь в него, а мои ногти впиваются в заднюю часть его плеча. — Теперь, черт возьми, возьми меня, Роман. Сделай меня своей.

Голод пульсирует в его темных глазах, и в одно мгновение он обхватывает меня рукой и подталкивает ближе к краю, одновременно вытаскивая из меня пальцы и выравнивая свой член с моим входом, практически насаживая меня на него. Он толкается глубоко, и я запрокидываю голову, когда он растягивает мои стенки, заставляя меня задыхаться от желания, пока он наполняет меня до отказа.

— О, черт, — кричу я, моя рука опускается на большой стол, чтобы не упасть назад.

Роман останавливается всего на мгновение, каждый из нас привыкает к его восхитительному вторжению, и когда моя киска сжимается вокруг него, он низко стонет, а его глаза говорят мне, насколько он в отчаянии. Он крепко обнимает меня, прижимая наши тела друг к другу, и только тогда прекращает наш поцелуй и встречается со мной взглядом.

Его пальцы скользят по моей щеке в нежной ласке, и я наклоняюсь навстречу его прикосновениям, наблюдая, как его потребность заявить права на меня берет верх.

— Ты готова, императрица? — спрашивает он, его губы растягиваются в дерзкой усмешке, пока другая его рука скользит между нашими телами и медленно начинает массировать мой клитор, заставляя меня задыхаться, когда моя киска снова сжимается вокруг него.

Я встречаюсь с ним взглядом, позволяя ему увидеть голод, сжигающий меня.

— Дай мне все, что у тебя есть.

И он больше не сдерживается.

Роман трахает меня как проклятый бог, входя глубоко, пока его пальцы ласкают мой клитор, дразня, массируя, потирая и нажимая. Я задыхаюсь, прижимаясь к нему, и наши тела покрываются потом. Я вскрикиваю, обвивая руки вокруг него, пока он боготворит каждый дюйм моего тела.

Я впиваюсь в его плечо, и он стонет, а моя киска сжимается вокруг его толстого члена. Его пальцы впиваются в мою кожу, когда мучительный вздох срывается с его губ, а выдох звучит очень похоже на мое имя. Я крепко сжимаю его, и он, в свою очередь, трахает меня сильнее, беря меня глубже и быстрее, зажимая мой клитор между пальцами.

Я обвиваю ногами вокруг его талии, прижимаю его крепче, и он, не колеблясь, хватает одну из моих ног и перекидывает ее через свой локоть, поднимая выше и трахая меня под совершенно новым углом.

— Черт, Роман, — выдыхаю я, мой оргазм начинает подкрадываться ко мне. — Еще.

Он улыбается, касаясь моей кожи, прежде чем отстраниться и встретиться со мной взглядом.

— Это приказ?

Я качаю головой и ухмыляюсь.

— Это гребаный вызов.

И всего через мгновение мои колени упираются в пол, и он прижимает мою грудь к холодным мраморным плиткам, высоко задирая мою задницу. Он обхватывает мои бедра, и я вскрикиваю, когда он снова вонзает свой толстый член глубоко в меня.

— БЛЯДЬ, ДА.

Я опускаю руку между раздвинутых бедер и маленькими тугими круговыми движениями массирую свой клитор, пока пальцы Романа смешиваются с влажностью, покрывающей нас. Он снова кладет пальцы на мою задницу и прижимается ко мне, заставляя меня застонать, когда дрожь проходит по моему телу.

Твою мать.

Мои глаза закатываются к затылку. Я долго не протяну.

Его пальцы на моих бедрах впиваются в кожу, и я прижимаюсь к нему, погружая его глубже в себя, пока нарастает мой оргазм, угрожающий отправить меня в мир блаженства. Роман доводит меня до предела, входит глубоко, пока я яростно массирую свой клитор. Он толкается пальцем в мою попку, наполняя меня еще больше, и как только он входит в меня еще раз, мой оргазм взрывается внутри меня.

Я вскрикиваю, прижимаясь лицом к холодному мрамору, пока моя киска пульсирует, превращаясь в дрожащее месиво вокруг него. Я сжимаю его, наслаждаясь своим кайфом, каждое нервное окончание оживает от чистого удовлетворения.

Он продолжает двигаться, пока я сотрясаюсь в экстазе, а затем с низким гортанным стоном жестко кончает, изливая горячие струи спермы глубоко в мое влагалище, замедляя свои движения до ленивой ласки. Он опускается на меня, его член все еще погружен глубоко в мою киску.

— Этого тебе было достаточно?

Я оглядываюсь через плечо и ловлю его губы своими, одновременно отталкиваясь от него и кружа бедрами.

— Ты чертовски прав, этого достаточно, — бормочу я, когда он обвивает меня рукой и снова начинает медленно кружить по моему клитору, посылая знакомое электричество, пульсирующее по моим венам. — Но теперь мне интересно, на что способен этот язык.

Он рычит глубоко в груди и захватывает мои губы своими.

— Приготовься, что тебя унесет к чертовой матери.

32

32

Все еще ощущая вкус Романа во рту, мы рука об руку выходим в огромную гостиную, которую за то короткое время, что мы здесь жили, уже успели сделать своей. В углу стоят барабаны Леви, а в примыкающем баре все еще стоят любимые напитки мальчиков. Не буду врать, я была уверена, что Джованни избавится от всего этого дерьма, но, полагаю, у будущего бывшего мужа не было времени на это между попытками восстановить свою империю и избежать расправы со стороны сыновей.

Никаких признаков Леви или Маркуса, и я не удивлена. Маркус, вероятно, погружен в сексуально-убийственный сон, а Леви... вообще-то, я понятия не имею, где он может быть, но уверена, что недалеко.

Роман отпускает мою руку и направляется через комнату к полностью укомплектованному бару.

— Мы празднуем, — говорит он мне. — Что я могу тебе предложить?

Я изумленно смотрю на него.

— Празднуем? — Я смеюсь. — Больше похоже на подготовку к битве. Я больше боюсь сказать Маркусу, что мы собираемся пожениться, чем когда Джованни появился здесь со всеми своими солдатами.

Роман пожимает плечами.

— Неважно, как ты на это смотришь, мы все равно празднуем. Ты освободишься от моего отца и больше не будешь носить его имя. Плюс ко всему прочему - Джиа мертва, и ты теперь лидер империи Моретти, и мы на миллион шагов ближе к тому, чтобы перерезать горло моему отцу. Не говоря уже о том, что тебя только что трахнули до полусмерти, и я думаю, это стоит отпраздновать.

Я закатываю глаза и качаю головой, пытаясь скрыть ухмылку, расползающуюся по моему лицу. Этот парень прав - действительно чертовски прав.

— Просто налей мне то, что сочтешь нужным, — говорю я ему, направляясь к барабанам в углу комнаты. Я пробегаюсь пальцами по высоким тарелкам, прежде чем опуститься к барабанам.

— Что ты делаешь? — Осторожно спрашивает Роман, наблюдая за мной краешком глаза.

Я отвожу глаза, и обхожу вокруг, замечая маленькое сиденье.

— Ничего.

— Не делай этого, — предупреждает он, наблюдая, как я тянусь за палочками. — Оно того не стоит.

Ухмылка появляется на моем лице, когда я кручу палочки в руках. Что я могу сказать? Сегодня я иду на всевозможные риски.

— Разве не ты только что сказал мне, что я новый лидер империи Моретти? — Задаю я вопрос. — И разве это не делает меня самой могущественной женщиной в стране?

Роман качает головой.

— Может, ты и самая могущественная женщина в стране, но, если ты коснешься его барабанов, он обрушит на твои плечи целую гребаную войну.

Моя ухмылка становится шире, глаза сверкают, и он медленно качает головой в знак предупреждения, а его руки замирают, пока он наливает нам напитки.

— Ини, мини, мини, мо, — говорю я, продолжая дурацкую игру их отца. — И как далеко я зайду?

И мгновением позже я воплощаю в жизнь мечты каждого ребенка о рок-звезде. Ударяя палочками по барабанам, я играю изо всех сил, позволяя звуку эхом разноситься по особняку. Я бью по высоким тарелкам, одновременно играя на басу, и не собираюсь лгать, у меня это неплохо получается.

На моем лице появляется злая ухмылка, и как только я поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с Романом, Леви врывается в гостиную, а его пальцы сжимаются на дверном косяке, чтобы быстрее протолкнуться в комнату.

Гнев горит в его взгляде, когда он бросается к ударной установке, готовый разорвать меня надвое.

— КАКОГО ХРЕНА ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТЫ... — его голос затихает, и он останавливается, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Это всего лишь ты.

Леви останавливается, сгибается пополам, чтобы отдышаться, и что-то подсказывает мне, что он, возможно, был на противоположной стороне особняка, но у меня нет возможности спросить об этом, потому что Маркус влетает следом за ним, и на его лице написана паника.

— РОМАН, ОСТАНОВИСЬ. НЕ ЕБИ...

Его слова затихают так же, как и у Леви, когда он видит Романа на другом конце комнаты. Он поворачивается ко мне, а глаза его и Леви встречаются с моими.

— Что, блядь, здесь происходит? — Маркус ворчит, направляясь к бару, в то время как Леви неторопливо приближается ко мне, а его глаза горят, когда он видит меня за своими барабанами.

Роман усмехается.

— Что еще важнее, почему, блядь, он еще не надрал ей задницу, как сделал это с тобой?

Леви оглядывается на своих братьев, и в его глазах пляшут искорки смеха.

— Потому что, в отличие от Маркуса, она выглядит чертовски сексуально, делая это. Кроме того, пока она позволяет мне продолжать трахать эту маленькую тугую киску, я позволю ей играть. Черт возьми, если бы она захотела спустить штаны и насрать на них, я бы отошел в сторону, поаплодировал и дал ей понять, какой шедевр она только что создала.

У меня отвисает челюсть, и я смотрю на него с отвращением.

— Ладно, — говорю я, кладя палочки обратно. — Почему вы, ребята, всегда заходите слишком далеко?

Леви ухмыляется, как будто он только что выиграл в какую-то игру, о которой я и не подозревала.

— Но это ведь отвлекло тебя от моих барабанов, не так ли?

Вот ублюдок.

Он берет меня за руку и поднимает наши соединенные пальцы у меня над головой, помогая мне встать, прежде чем подвести меня к бару и взять наши напитки. Он усаживает меня к себе на колени, и я морщусь, все еще чувствуя Романа у себя между ног.

— Мне любопытно, — говорю я, поднимая взгляд на Маркуса. — Что Роман имел в виду, когда сказал, что Леви надрал тебе задницу? Что именно произошло? Я имею в виду, ты ворвался сюда, как будто испугался повторения истории.

Маркус качает головой.

— Нет. Абсолютно нет. Мы это не обсуждаем.

Леви усмехается, его рука опускается на мое бедро.

— Ты рассказал ей о том, что Роману выстрелили в задницу, и что когда поймал меня за дрочкой, ты предположил, что у меня встал на гребаного клоуна, так почему бы нам не поделиться этой историей?

Щеки Маркуса становятся ярко-красными, и я в шоке смотрю на него.

— ТЫ ПОКРАСНЕЛ? — Я визжу, и мои глаза расширяются, а по лицу расползается злая ухмылка. — Не может быть, блядь. Великий Маркус ДеАнджелис на самом деле покраснел! Теперь ты просто обязан рассказать мне, что произошло.

Маркус смотрит на Романа в поисках помощи, но ему следовало бы знать лучше. Роман просто улыбается ему в ответ.

— В чем проблема, братишка? — спрашивает он, его брови подпрыгивают, а глаза искрятся смехом. — Не хватает смелости рассказать ей?

Леви смеется, и я не могу избавиться от ощущения, что только что пропустила какую-то внутреннюю шутку.

Маркус вздыхает и опускается на один из барных стульев.

— Отлично, — бормочет он, опрокидывая свой бокал и передавая его Роману за добавкой. — Мне было шестнадцать, и Леви был в фазе ‘чертовски зол на все’, поэтому, естественно, как его старший брат, я взял на себя обязанность издеваться над ним как можно больше, — объясняет он. — Однажды ночью он был особенно раздражен, поэтому я разделся до гола и взялся за его барабаны.

Мои глаза вылезают из орбит.

— Хочу ли я знать, что это значит на самом деле? — Спрашиваю я.

Он качает головой, его глаза загораются от воспоминаний.

— Нет, наверное, нет, — говорит он, когда рука Леви сжимается в кулак на моем бедре, - история явно все еще производит на него впечатление. — В любом случае, Леви погнался за мной, и я, блядь, сорвался с места как пуля. Я как раз успел надеть свои боксеры, когда этот ублюдок подошел ко мне сзади и натянул их так высоко как смог.

Вздох срывается с моих губ, пока я наблюдаю за унижением, омывающим лицо Маркуса. У меня никогда не было братьев и сестер, которые вытворяли бы со мной такое дерьмо в детстве, и, к счастью, я никогда не испытывала даже небольшого натяжения, которое не было бы нанесено самостоятельно из-за плохо сидящих стрингов, но я могу только представить, каково это было бы. — А что именно должно произойти, чтобы это было насколько плохо как я представляю?

— Скажем так, — говорит он, опрокидывая второй стакан виски. — Ткань натянулась до самой моей головы, а потом разорвалась в клочья. Я получил ожог задницы, и этот ублюдок чуть не оторвал мне правое яичко.

Я громко втягиваю воздух, мои глаза расширяются, а рука летит ко рту.

— НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ.

Его голова опускается, губы сжимаются в жесткую линию.

— Да. Я отсутствовал все лето и неделями не мог нормально ходить.

— Вот дерьмо.

Леви усмехается у меня за спиной.

— Так тебе и надо, брат. Я предупреждал тебя, что ты пожалеешь, если возьмешься за мои барабаны, и тебе просто нужно было проверить меня.

Маркус закатывает глаза, протягивая свой стакан Роману, чтобы тот налил еще, а я сжимаю губы в жесткую линию, чувствуя тошноту от того, что мне предстоит им сказать, и одновременно легкое волнение. Я не знаю, как все пройдет, но в любом случае никто из нас не покинет эту комнату, пока я не скажу то, что должно быть сказано.

— Эээм... в общем, мы с Романом вроде как хотели кое-что обсудить с вами.

Глаза Романа вылезают из орбит, когда он держит в руках напиток Маркуса, отказываясь давать ему в руки что-либо, что можно использовать в качестве оружие.

— Сейчас? — спрашивает он. — После того, как ему пришлось поделиться этой историей? Нет, выбери другое время, императрица. Сейчас не тот момент.

Маркус выхватывает стеклянный бокал из рук Романа и смотрит на меня прищуренными глазами.

— Если ты хоть на секунду подумаешь что-то утаить от меня, я буду сдерживать каждый твой гребаный оргазм, пока ты не расскажешь мне, что, блядь, происходит.

Я нервно смотрю на Романа, который просто пожимает плечами, как будто это мой бардак, и теперь это моя проблема - выбраться из него.

— Эээм... так вот, Роман думает, что, возможно, нашел лазейку, чтобы расторгнуть мой брак с вашим отцом.

Рука Маркуса останавливается на полпути к лицу, стакан зависает в воздухе над стойкой.

— Правда? — спрашивает он, и его глаза светятся надеждой.

— Да, — медленно произношу я, ненавидя себя за то, что именно я разрушу в нем эту надежду. — Эээм... это не столько лазейка, сколько поправка. — Его брови хмурятся, и он смотрит на меня в замешательстве, а Леви напрягается подо мной, уже понимая, к чему это приведет. — Итак, я уверена, ты в курсе, что Роман носит одно имя с твоим отцом, и мы подумали, что...

— БЛЯДЬ, НЕТ. АБСОЛЮТНО НЕТ! — выплевывает Маркус, вскакивая на ноги и немедленно принимаясь расхаживать по комнате. — Ты хочешь выйти замуж за этого мудака? ЧЕРТ. — Он поворачивается к Роману, и я вижу, как в его глазах нарастает гнев, но прежде, чем я успеваю что-то с этим сделать, Маркус уже переваливается через стойку, и его кулак летит прямо в челюсть его старшего брата.

Раздается тошнотворный хруст, прежде чем Роман сильно толкает Маркуса, отталкивая его на шаг в сторону и позволяя ему в этот момент ясности обрести контроль. Он свирепо смотрит на своего брата, качая головой и стискивая челюсти.

— Я, блядь, должен был догадаться, что ты вложишь эту гребаную идею в ее голову.

Роман потирает челюсть и сплевывает кровь в раковину бара.

— Дело не в том, что я пытаюсь ее увести. Черт, Марк. Ты должен знать ее лучше. Если бы это было так, она бы никогда даже не подумала об этом. Речь идет о том, чтобы освободить ее от брака с нашим отцом.

Маркус качает головой, наливает себе еще один бокал и опрокидывает его в себя. Стакан с грохотом ударяется о барную стойку и разбивается от силы удара.

— Мне это чертовски не нравится.

— Да не уже ли, — говорит Роман. — Ты ясно дал это понять.

Пальцы Леви нежно сжимают мое бедро, возвращая мое внимание к нему.

— Ты уверена в этом? Мой отец может умереть всего через несколько дней. Обе семьи будут работать вместе. В тот момент, когда он умрет, ваш брак не будет иметь значения.

— Формально - да, — говорю я ему, зная, что Маркус внимательно слушает, — но я все равно буду считаться вдовой Джованни. Даже после смерти я не смогу избавиться от этой связи с ним. Если бы я не была замужем за ним, если бы он не был моим мужем по закону...

Я замолкаю, и Леви медленно кивает.

— Послушай, я не собираюсь лгать, — начинает он. — Если бы кому-то из нас и посчастливилось заполучить тебя в жены, я всегда думал, что это, вероятно, был бы Марк, но если это то, чего ты хочешь, если ты можешь принять это решение и быть довольной им, тогда ты получишь мое благословение.

— Ты не расстроен или что-то в этом роде?

— Скажи мне вот что, — начинает он. — Брак с Романом как-нибудь повлияет на наши отношения? Будет ли это означать, что все внимание достанется ему?

Я качаю головой, в ужасе от этой идеи.

— Ни в коем случае. Это всего лишь бумажка, — говорю я, поворачиваясь к Маркусу. — То же самое касается и тебя. Да, технически я буду замужем за ним, но не то чтобы я просила об этом. Не то чтобы он становился на одно колено и требовал исключительности. Все, что мы делаем, - это улучшаем сложившуюся дерьмовую ситуацию. И если быть до конца честной, то, будь моя воля, я бы не была замужем ни за кем из вас. Я люблю вас всех одинаково, и я не верю, что наши имена написаны на бумажке - это какой-то финал, особенно в нашей ситуации. Это никогда не сработает.

Видя нерешительность на его лице, я встаю и перегибаюсь через барную стойку, прислоняясь к ней и протягивая руки, чтобы взять его теплые руки в свои.

— Что поможет тебе справиться с этим? — Спрашиваю я, встречаясь с его темными глазами.

Он пристально смотрит на меня, и в его глазах мелькает нервозность.

— После того как все будет сказано и сделано, когда все успокоится, я хочу провести церемонию клятв. Мы все трое и ты. Мы выложим все на стол, и ты официально станешь нашей.

Я хмурюсь.

— Что-то вроде свадьбы, но без свидетельства о браке в конце? — Я спрашиваю.

— Именно так. Мы приносим наши клятвы перед священником, перед нашими семьями и соединяемся в одно целое.

Мое сердце бешено колотится в груди.

— Ты действительно этого хочешь? — Спрашиваю я, отталкиваясь от стойки, чтобы подойти к нему поближе. Он кивает. — Я хочу, — говорит он. — Формально ты будешь замужем за Романом, но у тебя также будут равные узы со мной и Леви. Я имею в виду, если ты согласна на это.

Тепло разливается по моим венам, наполняя адреналином каждый нерв, пока я не обнаруживаю, что перелезаю через стойку и оказываюсь перед ним.

— Конечно, я согласна. Я так чертовски возбуждена, что это безумие.

Маркус ухмыляется и прижимается своими губами к моим, глубоко целуя меня, а его руки обвиваются вокруг моего тела. Его язык проникает в мой рот, и я стону, чувствуя себя в его объятиях как дома, как ни в одном из мест, где мы останавливались с момента знакомства.

Он отстраняется от меня, и его лоб прижимается к моему.

— Как бы то ни было, если этот мудак будет называть тебя - женой, а я нет, я собираюсь кастрировать его, пока он спит.

Я качаю головой и смеюсь, а затем поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с темными глазами Леви.

— Ты согласен на церемонию клятв?

Его губы кривятся, когда он тяжело вздыхает.

— А мне придется надеть костюм?

— Нет, — смеюсь я. — Приходи хоть с голой задницей во всей своей красе, мне все равно.

Леви стонет.

— Прекрасно, я полагаю, — говорит он, — но лучше бы после этого была чертовски эпическая вечеринка.

Закатывая глаза, я поворачиваюсь к своему почти мужу.

— А ты? — Спрашиваю я, не уверенная, почему я так нервничаю из-за реакции парней на это.

— Ты, блядь, знаешь это, детка. А теперь...

По особняку разносится громкое жужжание, и Роман обрывает фразу, переводя взгляд на Леви — Это входная дверь. Кто-то пытается проникнуть внутрь.

Все разговоры о свадьбах прекращаются, когда руки Романа летят под стойку, вытаскивая оружие и передавая его своим братьям. Дерьмовый маленький пистолет вкладывают в мою руку, и я свирепо смотрю на Романа.

— Прости, — говорит он, прежде чем перемахнуть через стойку и приземлиться прямо рядом со мной. — Это все, что у меня здесь было.

Он хватает меня за руку, и мы вчетвером, как один, вылетаем из гостиной, Маркус впереди, ведущий стаю, Леви позади, защищающий наши спины.

— Итак, ээээ… я полагаю, мне нужно позвонить?

— А? — Я хмыкаю, слишком озабоченная тем, кто пытается проникнуть в особняк.

Он закатывает глаза.

— Чтобы внести изменения в документы. Чтобы официально пожениться.

— О да, — говорю я, переводя взгляд слева направо, уверенная, что кто-то выскочит на нас в любую секунду. — Звони, но для протокола: мне понадобятся сверкающие бриллианты к этому дерьмовому несуществующему предложению, и лучше, чтобы они были совсем новыми. Мне не нужны обноски твоей извращенной бывшей.

Роман стонет и закатывает глаза, а Леви и Маркус усмехаются.

— Прекрасно.

Мы проносимся по особняку, слишком неподготовленные к этой новой атаке, но, когда мы входим в огромное фойе и Маркус направляется к окнам, его брови приподнимаются, прежде чем он начинает качать головой.

— Гребаный ад, — бормочет он, недовольный тем, кто стоит за дверью.

Он издает разочарованный стон, и в этот момент Роман и Леви как будто расслабляются, наблюдая за тем, как Маркус движется к входной двери и распахивает ее без малейшего предупреждения. Его пистолет по-прежнему поднят, он держится уверенно и крепко, делая его похожим на извращенного психопата, которого я успела полюбить.

— Что, во имя всего святого, ты здесь делаешь?

Так, так... кстати, о извращенных бывших Романа.

Ариана вскидывает руки, ее глаза расширяются, когда она видит Маркуса. Страх проносится в ее взгляде, когда она смотрит через его плечо, рассматривая сцену позади него: руку Романа в моей, оружие и Леви слева от нас.

В ее глазах мелькает намек на ревность, и я ухмыляюсь, гадая, что бы она подумала о весьма нетрадиционном предложении Романа. Черт возьми, да вообще обо всей этой церемонии клятв. В конце концов, Ариана живет по теории, что любой член ДеАнджелиса - хороший член. Гребаная корова, и подумать только, я действительно хотела ей помочь.

Она закрывает рот, не зная, как реагировать на это приветствие, поскольку, судя по всему, она предполагала, что придет в пустой дом. Маркус подается вперед, дуло его пистолета упирается ей в голову.

— Я не собираюсь спрашивать тебя снова, Ариана. Какого черта ты здесь делаешь?

Она тяжело сглатывает, в ее глазах читается нерешительность.

— Я знаю, где Джованни.

И вот так Маркус опускает пистолет и приглашает ее войти в особняк.

33

33

Aриана продержалась всего три минуты, прежде чем Роман вытянул из нее всю информацию и отправил ее обратно за дверь с напоминанием о том, что с ней случится, если она когда-нибудь снова появится здесь. Она плакала, как маленькая плаксивая сучка, и ее отослали, даже не взглянув на нее, и я не собираюсь лгать, я была слишком самодовольной во время всего этого.

Лучшие три минуты в моей жизни.

Мы стоим в тренировочном зале частной резиденции Моретти, а вокруг нас лучшие солдаты Моретти. Они не в восторге от того, что Роман, Маркус и Леви занимают их место, и еще меньше они обрадовались, узнав, что мы пригласили к себе лучших из людей ДеАнджелисов. Но в этом-то и прелесть моего положения. То, что я говорю, выполняется, и они могут либо научиться принимать это, либо узнать, каким лидером я буду, когда они выступят против меня.

Агент Дэвидсон тихо ускользнул, не заинтересованный участием в войне, частью которой ему не обязательно быть, особенно теперь, когда Джиа мертва и его задание официально подходит к концу. Хотя я уверена, что пройдет совсем немного времени, и люди Моретти начнут замечать его отсутствие.

Мальчики заняты проверкой оружейной, оценевая, к какому виду оружия у нас есть доступ, а затем они выходят все как один, оставляя других людей Моретти заканчивать каталогизацию всего, что у нас есть.

— Они здесь, — говорит Маркус, кивая в сторону лифта.

Я киваю и нервно выдыхаю. Когда я видела этих людей в последний раз, они не были полностью согласны с идеей работать бок о бок с нами, но у всех нас есть общий враг, которого нужно устранить. После этого я понятия не имею, что произойдет, но я уверена, что бы это ни было, это будет некрасиво. Я пришла к выводу, что в этом мире ничто не дается легко, и когда взрослых мужчин просят вести себя хорошо, как правило, все идет не так, как планировалось.

Мы поднимаемся на лифте на первый этаж и выходим в фойе как раз в тот момент, когда мужчины ДеАнджелис проходят через парадную дверь.

— Что это за место? — спрашивает парень, похожий на Романа, со своими приспешниками Тревором и Хулио по бокам.

— Это, — говорю я, широко разводя руки, когда Мик и его техническая команда входят следом за ними, неся коробки с техникой, в которой я никогда не разберусь, — было личной резиденцией Джии Моретти, а вот здесь, — добавляю я, указывая на трещину в мраморе, куда упала люстра и навсегда уничтожила Джию, — это место, где эта сука умерла.

Кто-то поднимает брови вверх, а остальные просто охают, уставившись на трещину на дорогом мраморе, как будто это какое-то волшебное место, которое подарит им сверхъестественные силы богов.

— Океееей, — говорит Маркус после минуты неловкого молчания. — Бойцы со мной, технари с Романом. Всем остальным... блядь, если я знаю. Разберитесь с этим сами. — И вот так Маркус неторопливо уходит с горсткой бойцов, следующих за ним.

Я смотрю на Леви и Романа. — Неужели это такая хорошая идея - поручить Маркусу знакомить бойцов ДеАнджелисов и Моретти? Вероятно, он спровоцирует какую-нибудь кровавую бойню.

Леви сжимает губы в жесткую линию, прежде чем выругаться.

— Блядь.

Он разворачивается на пятках и трусцой бежит за Маркусом, а Роман смотрит на меня сверху вниз.

— Похоже, ты застряла со мной, — говорит он, прежде чем повернуться к Мику и его команде. Он указывает кивком головы, и группа высококвалифицированных мужчин следует за нами через особняк.

Мы ведем их по лабиринту коридоров, пока, наконец, не заходим в огромную техническую комнату, которую оборудовала Джиа. Команда Моретти уже занята поисками, и когда Роман входит в дверь, они едва поднимают глаза.

Руководитель группы – Леннокс - стоит по стойке смирно, ожидая от меня инструкций, которые лишь вызывают волну беспокойства в моем организме. Я не привыкла к такому вниманию, но я должна привыкнуть к этому.

— Леннокс, — говорю я, указывая на Мика, — это Мик и его команда. Он техник ДеАнджелисов. Он компьютерный волшебник, так что я уверена, что для всех нас не должно быть проблемой найти нужную нам информацию.

— Конечно, — говорит Леннокс, поворачиваясь к Мику. — Я знаком с твоей работой. Она впечатляет.

— И твоя тоже, — отвечает Мик коротким кивком головы.

Леннокс неловко улыбается и отходит назад, указывая на свободные столы и стулья, расставленные по всей комнате.

— Чувствуйте себя как дома, и я покажу вам наши технологии.

И вот глаза Мика загораются, как в рождественское утро, а его команда влетает в комнату, как игрушечные солдатики, и начинают устанавливать свое оборудование еще до того, как мы успеваем уйти с их пути. Кажется, все они ладят друг с другом, и я быстро понимаю, что они не испытывают той враждебности, которую испытывают бойцы и непосредственные члены семьи. Эти ребята больше похожи на мозги по найму. Они приходят, делают свою работу и сваливают, пока их еще глубже не затянуло в этот дерьмовый мир.

Мы с Романом уходим, дав указания как можно скорее получить необходимую информацию, и, как и ожидалось, через час у нас есть полная карта собственности матери Джованни и подробная информация о том, как туда проникнуть.

Леннокс все еще работает над получением тепловых сигналов и пообещал, что к тому времени, как мы доберемся туда, у нас будет эта информация. Тем временем Мик снабдил всех устройствами связи и объяснил, как они будут прикрывать наши спины и направлять нас, а также потребовал эту модернизированную технологию для склада ДеАнджелисов.

Через десять минут из резиденции Моретти выезжает колонна внедорожников. Я сижу рядом с Маркусом на заднем сиденье, - Роман и Леви впереди, мы вчетвером сидим в тишине, а на наши тела экипированы всеми видами оружия, которые только могут подойти к нашей черной тактической форме. Ну, в основном, я остановилась на брюках и ботинках, потому что они выглядят чертовски эффектно, и сочетала их с укороченной черной майкой.

Кобуры обвиваются вокруг моих рук и бедер, а волосы собраны сзади в высокую косичку, заплетенную до самого конца. Я чувствую себя так, словно только что вышла из фильма о сексуальных убийцах - но парни. Святая матерь всего милого и сексуального! Они выглядят как секс на ножках, и я едва могу сосредоточиться. Мне никогда так не хотелось наброситься на них.

Очевидно, у меня слабость к мужчинам в форме. Кто бы мог подумать.

Поскольку владения матери Джованни находятся под усиленной охраной, мы не решаемся проехать мимо них, а сворачиваем в близлежащий лес, выключив фары, когда наша колонна внедорожников движется по слишком узкой туристической тропе.

Мы останавливаемся и ждем, пока наши команды соберутся вместе и будут ждать инструкций, и я замечаю тот самый момент, когда солнце опускается за горы вдалеке. Пройдет совсем немного времени, и мы потеряем то немногое, что осталось от света, и хотя атака глубокой ночью вызывает у меня слишком много воспоминаний, это именно то, чего Джованни ожидает от нас.

Роман прижимает руку к уху.

— Мик, ты меня слышишь?

Наступает короткая пауза, и солдаты вокруг нас замолкают.

— Хорошо. Где Леннокс с тепловыми сигнатурами? — Спрашивает Роман, его взгляд устремлен вдаль, в сторону дома, где содержится его сын - наш сын.

— Хорошо, а дети?

Еще одна пауза.

— Хорошо. Я проверю, когда мы будем на границе.

Мик не успевает ответить, поскольку Роман немедленно обращается к ожидающей армии.

— Судя по тепловым сигналам, около пятидесяти вооруженных охранников окружают ближайший дом, еще двадцать пять - внутри дома, и несколько - за воротами. Последний раз Джованни видели два часа назад в главном обеденном зале. Однако с тех пор он не попал ни на одну из камер наблюдения. Если вы найдете его, задача состоит в том, чтобы захватить его живым и доставить либо мне, либо моим братьям. Если вашей жизни угрожает непосредственная опасность и необходимо сделать смертельный выстрел, то сделайте его.

— Дети? — спрашивает один из солдат Моретти.

Роман кивает.

— Леннокс определил по тепловым сигнатурам, что трое детей находятся на верхнем этаже западного крыла. Вы ищете двух девочек, восьми и десяти лет, и новорожденного, которому меньше трех месяцев. Похоже, за ними кто-то присматривает. На данный момент невозможно определить, является ли это невинная няня, нанятая исключительно для присмотра за детьми, или же это вооруженный охранник. Будьте бдительны. Есть вопросы?

— Если мы доберемся до одного из этих детей? Что вы хотите, чтобы мы сделали? Охранять их, помогая нашим братьям, или взять под защиту?

— Под защиту, — говорит Маркус, как будто его солдат уже должен был знать это. — Вас привезли сюда, чтобы сделать две вещи - найти Джованни и спасти этих детей. Если они попадут к вам в руки, вы сообщаете через наушник о ребенке и подтверждаете свое местоположение. Ближайшие к вам бойцы будут прикрывать вашу спину, чтобы убедиться, что вы выберетесь оттуда с ребенком невредимыми. Если у вас на руках один из этих трех детей, ваша задача - не прикрывать спину брата. Она заключается в том, чтобы позаботиться о себе.

Солдаты кивают, понимая, что - жизни детей превыше их собственных, - и никто из них не возражает.

— Хорошо, — говорит Роман, не сводя глаз с тускнеющего дневного света. — Я надеюсь, все изучили план объекта по дороге сюда и знают, где им нужно быть? — Все до единого подтверждают, как мы и предполагали, и, решительно кивнув, Роман говорит: — Хорошо. Поехали.

Солдаты уходят в гущу деревьев, двигаясь с той скрытностью, которой были обучены парни. Они разбиваются на небольшие атакующие группы, и я наблюдаю за ними с благоговением. Они серьезно относятся к своей миссии, и ясно, что их обучали только лучшие люди, которых может предложить этот мир, - как семья ДеАнджелис, так и Моретти.

Я не сомневаюсь, что сегодня вечером мы победим. У нас ничего не может не получиться. На нашей стороне неожиданность, и мы приехали полностью укомплектованной командой, которую Джованни никогда не смог бы заполучить, как бы усердно он ни искал и кому бы ни угрожал, чтобы добиться своего.

Я встаю между Леви и Маркусом, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда я вижу, как глаза Маркуса загораются возбуждением от надвигающейся кровавой бойни, которую он собирается устроить. Черт возьми, с каждым шагом, который он делает, я почти уверена, что он все больше забывает о причине, по которой мы здесь. Но я знаю, что, когда дойдет до дела, Маркус сделает все возможное, чтобы спасти этих детей, даже если для этого придется сбежать, не пролив ни единой капли крови, как бы сильно он это ни ненавидел.

Роман идет впереди нас, расправив плечи и высоко подняв голову с яростной решимостью. Сегодня он не потерпит поражения. Не после всего, через что он прошел, чтобы дойти до этого момента, он с головой ушел в игру, и независимо от того, на какой риск ему придется пойти, он получит то, что принадлежит ему по праву.

Деревья начинают редеть, и когда я смотрю налево и направо, я не вижу ни единого человека, но я знаю, что они там, полностью окружают территорию и ждут указаний Романа. Здесь двадцать небольших групп, и мы стоим в тишине, слушая через наши маленькие наушники, ожидая подтверждения того, что все до единой группы находятся именно там, где должны быть. Кажется, что ожидание длится вечно, ведь некоторым из этих групп нужно пройти весь периметр участка и попасть на другую сторону, но мы будем ждать столько, сколько потребуется.

Стоя в кустах, мы внимательно осматриваем территорию, наблюдая за охранниками, которые стоят на подступах к воротам, вглядываясь в деревья и не замечая ни одного из нас. В доме горит свет, и мы отмечаем, где находятся люди, пока Мик и Леннокс передают нам информацию, подробно указывая местоположение всех охранников.

В уголках моих губ появляется усмешка, и Леви смотрит на меня сверху вниз.

— Что смешного? — Бормочет он, понизив голос.

Я качаю головой.

— Они точно сообщают нам, где они находятся, — комментирую я. — И что в этом интересного? Они слишком упрощают задачу.

Маркус усмехается, и я без сомнения знаю, что он всем сердцем согласен. Ему нравится погоня, ему нравится возможность поиграть со своей добычей, прежде чем уничтожить ее. Леви, с другой стороны, просто закатывает глаза, более чем довольный, тем, что знает, где находятся его цели, чтобы он мог подкрасться к ним и уничтожить, не рискуя поднять тревогу.

— Ты готова? — Спрашивает Маркус. — Пистолет заряжен? Проверила?

Я свирепо смотрю на него.

— Ты действительно думаешь, что после всего случившегося я не проверила свой пистолет?

Он выгибает бровь, и я пытаюсь удержать свой свирепый взгляд, но назойливая мысль в глубине моей головы, которая обычно говорит мне, что я забыла выключить выпрямитель для волос, хотя проверяла его двадцать раз, настаивает на том, что, возможно, я действительно забыла. Мой глаз дергается, когда во мне вспыхивает потребность перепроверить, но я не осмеливаюсь, пока он все еще смотрит на меня.

Его губы начинают растягиваться в дразнящей ухмылке, он точно знает, что делает со мной, и после долгой паузы Роман вздыхает прямо перед нами, даже не потрудившись оглянуться.

— Шейн, проверь свой гребаный пистолет, и Марк, перестань заставлять ее сомневаться в себе. Ты знаешь, что она проверила его, как только он оказался у нее в руках, когда мы сели в машину, и еще раз, когда она вышла, точно так, как мы ее обучали.

Во мне вспыхивает желание показать ему язык, но я приберегаю это до тех пор, пока не будет риска, что Роман обернется и вырубит меня. Я бы пропустила все самое интересное, а он заявил бы, что это "мера предосторожности".

Последнее подтверждение приходит от одной из наших групп прямо через территорию от нас, и мои плечи немедленно расправляются, весь нелепый легкий разговор затихает. Роман прижимает руку к уху, и его голос доносится до меня через маленькое устройство в моем ухе.

— Выступаем через три... две... одну.

Несмотря на то, что я не могу их видеть, я знаю, что каждая небольшая группа солдат быстро выходит из-за деревьев и бесшумно движется к собственности, не вызывая подозрений до самого последнего момента, что делаем и мы, направляясь к двум охранникам, стоящим у главных ворот.

Мы оказываемся слева от огромных кованых ворот и направляемся к ближайшему к нам охраннику. Бесшумно передвигаясь в тени, Роман и Маркус готовятся, внимательно наблюдая за своими целями.

Ближайший к нам охранник поворачивается спиной, и Роман делает свой ход, подбегая к нему сзади и закрывая ему рот рукой. Охранник даже не успевает вскрикнуть, как нож Романа перерезает ему горло. Охранник падает, и как раз в тот момент, когда другой справа от ворот разворачивается, Маркус оказывается рядом и прижимает его спиной к большой колонне. Маркус легко ломает ему шею, и с тяжелым стуком охранник падает к ногам Маркуса.

Мальчики затаскивают тела в маленькую будку охраны рядом с большими железными воротами, и каждый из нас перешагивает через них, проскальзывая через будку, чтобы получить доступ к собственности, вместо того чтобы привлекать внимание, пытаясь взобраться на высокие ворота или вообще по-идиотски открыв их.

— Вы, ребята, вообще знали об этой собственности? — Бормочу я, стараясь говорить как можно тише, насколько это возможно для человека.

— Не имели ни малейшего гребаного понятия, — бормочет Маркус позади меня. — Даже никогда не встречали эту женщину. Я даже не знаю ее имени.

Отлично. Это должно быть интересно.

Ночь тиха, и это говорит мне о том, что наши люди выполняют свою работу безупречно, и, осматривая территорию, я с удовольствием наблюдаю, как из тени выступают наши бойцы, хватая охранников, и легко расправляются с ними.

Мы выходим из будки и оглядываемся, когда рука Маркуса опускается на мое бедро, хватая мой нож и вытаскивая его из ножен. Он не сводит глаз с участка и, даже не взглянув на меня, вкладывает рукоять в мою ладонь, безмолвно призывая быть готовой ко всему, что может с нами случиться.

— Трое охранников приближаются к главным воротам, — слышу я через маленький прибор в своем ухе. Волнение захлестывает меня, и я крепче сжимаю нож. Услышав мягкий шорох ног по траве, я улыбаюсь и поворачиваюсь к приближающимся мужчинам. Готовая оставить свой след, я двигаюсь вперед, чтобы нанести удар, но в этот момент три огромных придурка выходят передо мной, загораживая мне обзор, пока они занимаются делом.

Я убираю нож в ножны и отступаю назад, скрещивая руки на груди в нетерпеливом ожидании.

Они убирают охрану в рекордно короткие сроки, прежде чем повернуться и посмотреть на меня, как какие-то герои.

— Серьезно? — Спрашиваю я, разглядывая их троих и игнорируя тот факт, что я очень впечатлена тем, как им удалось расправиться с тремя охранниками за считанные секунды, при этом избежав брызг крови. — Зачем я вообще здесь? Вы просто хотели, чтобы кто-нибудь понаблюдал за вашими убийствами? Я имею в виду, какой смысл, если вы собираетесь каждый раз вставать передо мной, как эгоистичные придурки? Я могу сама о себе позаботиться. Я прошла хорошую подготовку и совершила множество убийств мужчин вдвое крупнее меня. Думаю, я более чем доказала свою состоятельность. Итак, давайте подведем итоги, хорошо? Встанете передо мной еще раз и помешаете мне выполнять мою работу, и я, блядь, не выйду за муж ни за какого из вас.

В их глазах мелькает чувство вины, и я не сомневаюсь, что они точно знали, что делали, когда вот так шагнули передо мной.

— Отлично, — говорит он, указывая направо от меня. — Тогда этот парень весь твой.

Я разворачиваюсь на пятках, уже держа нож в руке, и вижу парня, выходящего из-за будки, его брови нахмурены, вероятно, он пытается понять, куда, черт возьми, подевались все остальные охранники.

Я набрасываюсь, как гребаный тигр, даже не давая ему шанса отреагировать.

Он высокий и невероятно крупный, и я без сомнения знаю, что у меня не будет ни единого шанса уложить его на задницу, поэтому я взбираюсь на ублюдка, как кошка на дерево. Он кричит, как маленькая сучка, и я проклинаю этого мудака. Звук был недостаточно громким, чтобы привлечь внимание других охранников, но этого было достаточно, чтобы ребята поняли, что я делаю это недостаточно быстро.

Я не трачу время на то, чтобы оглянуться на них, но чувствую, что они готовятся вмешаться, и это только еще больше меня бесит. Я забираюсь высоко на его тело, моя голова нависает над его головой и заставляет его поднять глаза, когда он хватает меня. Его ногти впиваются в мою кожу в попытке сбросить меня, но мои рефлексы слишком быстры, и когда он начинает рычать, поднимая тревогу, я вонзаю нож прямо в его открытое горло.

Он булькает от крови, стекающей в его горло, и я быстро выхватываю нож, чтобы полоснуть им по передней части его шеи, и угол наклона его тела гарантирует, что парни будут залиты его кровью, как водопадом.

Он медленно падает вперед, и я готовлюсь к тому, что по пути вниз просто отпрыгну и встану перед мальчиками.

Маркус улыбается мне, как будто только что встретил ангела, в то время как Роман и Леви выглядят отнюдь не довольными.

— Это было весело, — говорю я им, видя, как из-за спин парней приближается еще одна группа наших людей. — Теперь мы можем продолжить? Нам нужно спасти детей.

С этими словами парни вытирают кровь со своих лиц, и как раз в тот момент, когда другие солдаты идут нам навстречу, на территории раздается выстрел.

— Блядь, — выругался Роман, когда стрельба повторилась во второй раз. — Они знают, что мы здесь. Действуйте жестко. Пленных не брать.

34

34

Мы мчимся к дому, солдаты расчищают дорогу, чтобы мы могли добраться до дома без помех. Охранники мчатся к нам, и пули проносятся мимо моего лица. Еще несколько месяцев назад эти пули напугали бы меня до усрачки, но сегодня они просто выводят меня из себя.

Доставая пистолет, я открываю ответный огонь, стараясь при этом не пристрелить парней или кого-нибудь из наших людей. Присоединяются еще охранники, и Маркус, чертыхаясь, вытаскивает свой собственный пистолет.

— Вы, ребята, идите, я их задержу.

У нас даже нет возможности ответить, прежде чем он делает два идеальных выстрела на поражение, - его безупречное мастерство ни с чем не сравнится. Мы срываемся с места, и мне становится не по себе от того, что я оставляю его позади, но в центре зоны боевых действий Маркус процветает, а с другими солдатами за его спиной, я знаю, что с ним все будет в порядке.

Несколько охранников встречают нас, когда мы поднимаемся по лестнице, ведущей к парадной двери, и Роман делает быстрые выстрелы, не утруждая себя драматичной резней, поскольку у нас сейчас сжаты сроки. Каждое мгновение, когда охранники знают о нашем присутствии, - это еще одно мгновение, которое позволяет им ускользнуть... позволяет Джованни ускользнуть, а это просто недопустимо.

Пробравшись мимо вооруженных охранников, Леви выстрелом выбивает замок на входной двери от пола до потолка, и когда он с силой толкает ее, мы обнаруживаем, что охранники уже ждут нас. Они сразу же нападают, не давая нам шанса одержать верх, но, к несчастью для них, они недооценили силу, которой обладают Леви и Роман.

Это фойе не такое грандиозное, как те, в которых я сражалась последние несколько месяцев, и не дает большого пространства для передышки, и, несмотря на яростное желание присоединиться и покончить с этими людьми, я буду только мешать. Так что вместо этого я выскальзываю из-за спин парней и бегу к лестнице.

На полпути к лестнице я слышу знакомый звук ударов по плоти и поворачиваю голову влево, заглядывая через перила, чтобы увидеть, что некоторые из солдат Моретти уже преодолели лабиринт охранников. Один из них поднимает голову, осматривая свое окружение, и, найдя меня, его взгляд скользит по моему телу, чтобы убедиться, что я невредима. В этот момент между нами проскальзывает искра товарищества, настолько сильная, что мгновением позже мой нож пролетает в воздухе и глубоко вонзается в живот охранника, который движется за его спиной.

Его глаза расширяются, и он быстро благодарно кивает, но я не задерживаюсь на этом, у меня и так более чем достаточно забот. Я взлетаю по лестнице, оказываясь почти на самом верху, когда голос Романа разносится по фойе.

— ШЕЙН, ЗА ТВОЕЙ СПИНОЙ.

Я резко разворачиваюсь и тут же пригибаюсь, когда пара сильных рук тянется ко мне. Охранник падает, слегка потеряв равновесие из-за промаха, и я смещаюсь в сторону, отвоевывая как раз достаточно места, чтобы пнуть его ногой в грудь. Охранник отступает и скатывается вниз по впечатляющей лестнице, останавливаясь внизу, где его уже ждет Роман, готовый встретить его. Он не продержится больше гребаной секунды.

Когда Роман и Леви зачищают фойе, а слева от них появляются дополнительные солдаты, Роман оставляет Леви прикончить оставшихся охранников и бежит вверх по лестнице за мной.

— Мик, — говорю я, моля Бога, чтобы он меня услышал. — Мы на лестнице. Куда нам идти?

— В западное крыло, — говорит он резким и громким голосом мне в ухо.

Я мотаю головой слева направо, пока Роман быстро нагоняет меня.

— Западное? — В панике спрашиваю я. — Так: налево или направо. В КАКУЮ СТОРОНУ, МИК?

— Налево, — быстро отмечает он. — Идите по коридору до конца. Мы все еще получаем четыре тепловых сигнала из комнаты. Двое детей, младенец и взрослый. В коридоре чисто, как и в соседних комнатах.

Я срываюсь с места, когда Роман подходит ко мне, его пристальный взгляд осматривает пространство перед нами в поисках угроз, несмотря на заверения Мика.

— Есть что-нибудь о моем отце? — Спрашивает Роман. — Кто-нибудь уже нашел его?

— Нет, — отвечает Мик. — У нас ничего нет. Все тепловые сигнатуры подтверждены как охранники. Мне жаль, чувак. Он снова ускользнул от нас. Должно быть, он знал, что мы придем. Видимо, все еще есть члены семьи, которые остаются верными ему, но мы знали, что это возможно.

— БЛЯДЬ, — выплевывает Роман, останавливаясь в конце коридора, его разочарование берет верх над ним. — НАЙДИ ЕГО, — требует Роман. — У тебя под рукой лучшая гребаная техника. Выследи ублюдка любыми необходимыми средствами. Я хочу, чтобы он умер.

— Да, сэр, — отвечает Мик, его голос затихает до отдаленного бормотания, пока он передает его приказы Ленноксу и остальной технической команде.

Я кладу руку на его плечо, возвращая его внимание сюда и сейчас.

— Мы сосредоточимся на твоем отце позже, а пока нам нужно забрать этих детей, а тебе нужно познакомиться со своим сыном.

Как будто эти слова зажгли огонь глубоко внутри него. Он вскидывает голову, смотрит на дверь в конце длинного коридора и, не колеблясь, направляется к ней с пистолетом в руке. Я иду рядом с ним и испытываю ужасное чувство дежавю. Я была в подобной ситуации уже дважды, уверенная, что вот-вот распахну дверь и положу этому конец, только для того, чтобы мои надежды были разрушены.

— Ты готов? — Спрашиваю я его, держа пистолет в руке.

Он кивает.

— Как в прошлый раз, — говорит он мне. — Я беру на себя угрозу, ты берешь на себя детей.

Он видит убежденность в моих глазах, и я практически слышу обратный отсчет в его голове.

Три.

Два.

Один.

Роман врывается первым, высоко подняв пистолет, готовый устранить любую угрозу на нашем пути, когда я проскальзываю под его рукой в комнату.

Перед нами стоит женщина с поднятыми руками и слезами, текущими по ее лицу. Младенец плачет в углу, а две дочери Филиппа забились в самый дальний угол, держась друг за друга и тихо плача, совершенно перепуганные.

Я сразу узнаю женщину, которая помогла мне вырваться из лап Джованни, которая сказала мне бежать и никогда не оглядываться. Она знала, что в какой-то момент я приду за ребенком, но я не ожидала застать ее в таком состоянии, когда ее жизнь проносится перед глазами, а бомба, прикрепленная к ее груди, медленно отсчитывает время.

Четыре минуты и тридцать шесть секунд.

Тридцать пять.

Тридцать четыре.

— Мэй, — выдыхает Роман, глядя на женщину перед собой, женщину, которая молча заботилась о парнях, такую же пленницу этого замка, как и они, несмотря на ее возможность приходить и уходить.

— Просто уходите, — умоляет она, и слезы текут по ее лицу. — Забирайте детей и уходите. Здесь для меня ничего не осталось. Если ты попытаешься отключить ее, таймер остановится, и мы все погибнем. Ты должен забрать детей, Роман.

— Мэй, — повторяет он, качая головой. Оставить ее умирать - это не то, на что он способен.

— Роман ДеАнджелис, — огрызается она. — Не смей сейчас проявлять мягкость ко мне. Ты нужен этим детям. Уведи их отсюда. Сделай это сейчас.

— Шейн, — требует Роман, остальные его приказы не нужно произносить вслух. Мое сердце колотится от страха, даже простое прикосновение к ней может привести к взрыву. Я не могу так рисковать. Я должна забрать их и уйти, и как бы сильно это меня ни убивало, я собираюсь выйти за эту дверь с этими детьми на руках и не оглядываться назад.

Я подбегаю к кроватке в углу комнаты и наклоняюсь к кричащему ребенку, баюкая его на руках.

— В шкафу есть дорожная сумка, — инструктирует Мэй. — Возьми ее.

Я делаю, как мне сказали, и смотрю на таймер.

Четыре минуты и три секунды.

Черт. Мне все еще нужно вывести их из дома и подальше, чтобы бомба не задела их.

Хватаю детскую дорожную сумку, вешаю ее на плечо и бросаю взгляд через комнату на двух девочек.

— Мне нужно, чтобы вы обе очень медленно подошли ко мне, — говорю я им, встречая их полные ужаса взгляды, в то время как Роман продолжает умело разглядывать бомбу, которая может разнести нас всех на куски.

Три минуты и сорок восемь секунд.

Девочки кивают, хватая друг друга за руки, когда начинают идти ко мне, на цыпочках пересекая комнату, как будто боятся даже дышать, и, черт возьми, я думаю, что так оно и есть. Черт, да я тоже. Ребенок визжит у меня на руках, вероятно, ему давно пора спать или есть. Черт, может, ему просто нужно посрать, но сейчас я не могу с этим разбираться.

Девочки благополучно добираются до меня, и я, неловко держа ребенка, направляюсь к двери.

— Пошли, — говорю я Роману, ненавидя то, что он стоит как статуя, наблюдая, как таймер медленно отсчитывает время. — РОМАН, — требую я.

Он не двигается, и Мэй качает головой.

— Не будь дураком, Роман ДеАнджелис. Убирайся отсюда, пока еще можешь.

Он не двигается с места, и слезы наворачиваются на мои глаза, когда я отпускаю руку маленькой девочки и хватаю Романа за подбородок.

— Прекрати это, Роман. Эта бомба взорвется в ту же секунду, как ты к ней прикоснешься. Ты, блядь, не бросишь меня вот так, слышишь меня? Ты не можешь спасти всех, но этих детей? Ты, блядь, можешь спасти их. Я не смогу увести их отсюда достаточно далеко в одиночку. — Слезы текут по моему лицу, пока я наблюдаю за моментом, когда его осеняет осознание, и его сердце вырывается прямо из груди, разбиваясь на миллион осколков на полу передо мной. — Я не могу сделать это без тебя, Роман. Пожалуйста, мы должны идти.

Взгляд Романа падает на ребенка у меня на руках, прежде чем вернуться ко времени.

Три минуты и двенадцать секунд.

Опустошение выплескивается из него, когда он встречает полный боли взгляд Мэй.

— Прости, — выдыхает он прерывающимся голосом, хватая за локоть маленькую девочку, стоящую рядом с ним, и медленно начинает пятиться из комнаты.

Мэй сжимает губы в тонкую линию и кивает.

— Все в порядке, Роман. Я всегда знала, что у тебя самое большое сердце из них всех. Я не держу на тебя зла. Я не сержусь на тебя, но тебе нужно уйти, и уйти сейчас.

Роман кивает, и, сделав последний шаг, мы пересекаем порог спальни, и Роман поворачивается ко мне с паникой в глазах.

— Убираемся отсюда к чертовой матери.

Мы бежим, грохоча по коридору, Роман хватает обеих девочек, младшую на руки, в то время как старшая сестра спотыкается, пытаясь не отставать от нас, но Роман не позволяет ей упасть.

— МИК, — орет Роман. — ПРИКАЗ ОБ ЭВАКУАЦИИ. СЕЙЧАС ЖЕ! УВОДИ ИХ ОТСЮДА. У НАС БОЕВАЯ БОМБА, И ОНА ВЗОРВЕТСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ.

— Готово, — отвечает Мик, я слышу его голос у себя в ухе, и то же самое сообщение передается каждому солдату в нашей команде. — ПРЕРВИТЕ МИССИЮ. БОЕВАЯ БОМБА. Я ПОВТОРЯЮ. ПРЕРВИТЕ МИССИЮ. УБИРАЙТЕСЬ И СПАСАЙТЕСЬ САМИ.

Я крепко прижимаю ребенка к груди, когда мы спускаемся по лестнице. Я пытаюсь уберечь его от толчков, не уверенная, насколько дети хрупкие. Он продолжает плакать, и, черт возьми, если бы я могла, я бы тоже кричала во всю глотку, но с этим придется подождать, пока мы не выберемся отсюда в безопасный окружающий лес.

Мы несемся вниз по лестнице, и пока солдаты спасают свои жизни, выбегая из дверей и проламывая себе путь наружу через окна, только двое долбоебов бегут в противоположном направлении, и их глаза широко раскрыты, когда они ищут нас.

Леви ждет у подножия лестницы, подхватывая старшую сестру, а Маркус приобнимает меня, стаскивая сумку с плеча и облегчая мой груз, пока мы бежим к лестнице. Я понятия не имею, сколько времени у нас в запасе, но скорее всего много. Мы преодолели восемь лестничных пролетов и квартал по улице за две минуты, так что наверняка сможем сделать это еще раз с тремя детьми.

Блядь.

Мы вырываемся в холодную ночь, и тела усеивают каждый дюйм травы, кровь течет по дорожке и пачкает ухоженный газон, но я не задерживаюсь, чтобы проверить, сколько там тел наших солдат. Мы можем подсчитать численность, когда вернемся в резиденцию Моретти, при условии, что нам удастся вернуться.

Мои тяжелые ботинки шлепают по твердой земле, и я вздрагиваю, понимая, что мы должны уйти тем же путем, каким пришли. Мы не сможем перелезть через высокие ворота с детьми. Нам пришлось бы физически обойти их, а это заняло бы слишком много времени. Мы должны рискнуть пройти через сторожевую будку, чтобы вернуться к густым кустам.

Черт. Черт. Черт.

Я заставляю себя двигаться быстрее, слишком хорошо осознавая, что у меня на руках кричит ребенок. Мгновение спустя мы добираемся до будки охраны, и на то, чтобы пройти через нее и перешагнуть через трупы, уходят драгоценные секунды, которых у нас нет. Оказываясь за воротами, я чувствую сладкий запах свободы, и мы бежим так быстро, как только можем, а остальные солдаты уже углубились в безопасность густого леса.

Впереди маячат деревья, и мне кажется, что на каждый шаг у меня уходит целая жизнь и...

БУМ!

Я отрываюсь от земли, и лечу по воздуху, когда неистовый жар ударяет мне в спину. Земля стремительно приближается, когда руки обхватывают мое тело, прижимая меня к себе, и так же быстро, как все это произошло, я падаю на землю, но лишь бедром ударяюсь о твердую почву, поскольку большая часть моего тела защищена Маркусом.

Грохот эхом отдается в моих ушах, и голова кружится, когда чьи-то руки начинают тянуть меня к себе.

— ШЕЙН, — кричит Маркус, тряся меня. — С ребенком все в порядке? ШЕЙН. БЛЯДЬ.

Черт. Ребенок.

Я вырываюсь из крепкой хватки Маркуса, и опускаю взгляд к ребенку у меня на руках. Он молчит, и мое сердце колотится от ужаса. Он не замолкал с той секунды, как мы ворвались в ту комнату. Мои руки не запачканы, так что я не думаю, что он ударился о землю, но его точно могло тряхнуть от удара при нашем падении.

— Блядь, блядь, блядь, блядь, — кричу я, когда Роман бросается ко мне, опускаясь на колени рядом со мной. — Ну же, малыш. Будь в порядке. Пожалуйста, будь в порядке.

Я баюкаю его крошечное тельце, нежно прижимая к себе. Я чувствую учащенное биение его пульса сквозь хрупкую кожу, так что я знаю, что он жив, но его глаза закрыты, и он не издает ни единого чертова звука.

— Почему он не плачет?

Глаза Романа расширяются, и он берет ребенка из моих рук, поглаживая его по щеке.

— Ну же, малыш, — умоляет он, его тон измучен и полон душераздирающего страха, от которого мне хочется сломаться и закричать. Роман наклоняется к нему и дует ему в лицо, и от этого его маленькие обсидиановые глазки распахиваются, и самый громкий визг разрывает огненную ночь.

— Твою мать, — говорит Роман, встречая мой полный ужаса взгляд. — Я думал...

— Я знаю, — говорю я ему. — Я тоже.

— Пойдемте, — говорит Леви, девочки вертятся рядом с ним, пока особняк горит позади нас. — Нам нужно выбираться отсюда.

И вот так мы движемся обратно сквозь густые деревья и садимся во внедорожник, чтобы отвести наших людей домой и выяснить, как, черт возьми, мы собираемся найти Джованни.

35

35

— Что, черт возьми, нам с ним делать? — Спрашивает Маркус, его губы кривятся в замешательстве, когда каждый из нас смотрит через край кроватки на ребенка, ради которого мы перевернули небеса и ад, чтобы вернуть домой. Он лежит на дне кроватки, широко раскинув руки, и крепко спит.

После возвращения в резиденцию Моретти нам потребовалось всего две секунды, чтобы понять, что нам придется вызвать специалиста, который научит нас ухаживать за этим маленьким существом, и мы готовы были заплатить любую сумму, если это означало, что она появится в течение следующих десяти минут со всем, что нам может понадобиться. Хотя, если честно, большую часть этого нам пришлось ждать, но она успела захватить по пути молочную смесь, бутылочки и подгузники. Видимо, это все, что нам было нужно, чтобы пережить ночь. За остальным отправили Леви, как только солнце показалось над горизонтом.

Наша няня научила нас с Романом готовить бутылочку и менять подгузник, и, несмотря на беспокойство в ее глазах, она не осмелилась спросить, что сделали два бестолковых идиота, чтобы оказаться с ребенком на их попечении. Черт, она даже не выглядела испуганной мальчиками, хотя прекрасно знала, кто они такие, как только вошла в дверь. Все, что ее волновало, - это обеспечить ребенку наилучший уход, и именно на этом она сосредоточилась.

Возможно, мы оставим ее здесь в заложниках на несколько недель, это еще не решено. Честно говоря, я боюсь, как бы она не ушла и не заставила меня проходить через это одной, но Роман, кажется, воспринимает это так, будто он был рожден для этого.

Леви наклоняет голову набок, и этот жест ужасающе похож на то, как он наклоняет ее прямо перед тем, как решит кого-нибудь убить, но я наблюдаю за ним немного внимательнее.

— Я думаю, ему нужно одеяло, — говорит Леви, быстро кивая, как будто соглашаясь со своим собственным выводом. — Да, ему определенно нужно одеяло.

— Нет, — шиплю я, и ловлю одеяло как раз в тот момент, когда оно летит по воздуху к кроватке. — Женщина сказала, что в его кроватке не должно быть свободных одеял, игрушек или подушек. Это опасно.

— Что? — Леви хмыкает, кривя лицо точно так же, как Маркус делал это последний час. — Это смешно. Всем нравится иметь подушку в кровати.

Я закатываю глаза и отбрасываю одеяльце в другой конец комнаты, как бы подчеркивая свою точку зрения.

— Я знаю, подушки - это потрясающе, но что, если ему удастся перевернуться на животик, и его лицо окажется прижатым к подушке, и он не сможет пошевелиться. Или... или что, если одеяльце накроет его маленькое личико, и он не сможет дышать?

Глаза Леви вылезают из орбит, когда он смотрит на маленького парня сверху вниз.

— Черт возьми, ты уверена? — спрашивает он. — Откуда нам знать это дерьмо? Обычные люди просто знают это? Или есть что-то вроде… курса для мам, который должна пройти девушка, когда беременна?

— Я, эээ... я на самом деле не знаю. Мне так сказала та леди.

— Дерьмо, ну... а что еще?

— Хммм… я думаю, есть много вещей, которые нужно знать. Например, ты должен заставить его срыгнуть после того, как он выпьет бутылочку, чтобы у него не заболел животик и...

— Заставить его срыгнуть? — Спрашивает Маркус, его лицо ничего не выражает, если не считать слегка испуганных глаз. — Как, блядь, мы должны это сделать? Ударим маленького паренька в живот?

— Срань господня, — выдыхаю я, в ужасе глядя на него, прежде чем медленно перевести взгляд на Леви, а затем на Романа через большую комнату. — Давайте договоримся никогда не оставлять Маркуса одного с ребенком, пока он не научится хотя бы ходить - НЕТ. Нет, пока ему не исполнится пять и он не пойдет в школу. Этого времени должно быть достаточно.

Маркус смотрит на меня и хмурит брови в замешательстве.

— Я не понимаю... что в этом плохого? Это был серьезный вопрос? Я же не собирался делать это жестко, ну, знаешь, просто маленький любящий толчок в живот.

— Если только ты не хочешь, чтобы его стошнило на тебя, — бормочет Роман, пересекая комнату и снова выглядывая из-за бортика кроватки, — тогда я полагаю, что это не такая уж блестящая идея.

Маркус кивает, как будто мысль о рвоте даже не приходила ему в голову, и ему более чем отвратительна эта тема.

— Справедливо, — говорит он, отступая от спящего ребенка, понимая, что он не просто не в своей лиге в этом вопросе, а что он даже ногой не переступил порог. Однако у Леви, возможно, есть надежда для него. Может быть, посещение под присмотром.

Малыш начинает просыпаться, и мягкая улыбка расплывается на моем лице, когда я наблюдаю, как Леви наклоняется к кроватке и берет его на руки. Ребенок тут же начинает плакать, и лицо Леви наполняется болезненным, паническим страхом.

— О, черт, — вырывается у него, прежде чем сунуть ребенка прямо мне в руки, как будто я должна знать что-то лучше.

Еще и дня не прошло, а я уже так привязалась. Нетрудно понять, почему Роман настаивал на том, что я захочу быть в его жизни в качестве материнской фигуры. Мне только нужно понять, как держать его на руках так, чтобы он не визжал, как банши.

Я паникую, и Роман спасает меня, беря ребенка на свои умелые руки и наблюдая, как он успокаивается.

— Привет, малыш, — говорит Роман, когда малыш потягивается у него на руках и тут же прижимается к нему, впитывая ласку так, словно изголодался по ней. — Тебе нужна бутылочка?

Мое сердце действительно тает, черт возьми, но, как он это делает?

Я думала, что видеть мальчиков в форме - самое восхитительное, что я когда-либо видела, но, очевидно, наблюдать за тем, как они заботятся об этом милом, невинном ребенке, - вот что меня действительно заводит. По крайней мере, наблюдать за Романом в таком состоянии - да. Если бы Маркус взял его на руки, я бы, наверное, умерла от страха.

Ребенок начинает плакать, и Роман слегка покачивается, а я спешу через комнату и быстро хватаю бутылочку, которую мы приготовили непосредственно перед тем, как войти сюда, как будто мы знали, что, блядь, делаем. Я открываю крышку и протягиваю ему бутылочку, наблюдая, как Роман легко засовывает соску в рот ребенка.

Он усердно сосет, и его глаза удовлетворенно закрываются, прежде чем приняться за бутылку.

Я провожу пальцами по его голове, ощущая под кожей мягкие волоски.

— Ты уже придумал ему имя?

Роман качает головой.

— Нет, — говорит он. — У обычных родителей есть девять месяцев, чтобы придумать идеальное имя, а у меня был буквально один день. Это слишком большое давление. Что, если я выберу что-то, что будет звучать круто для ребенка, но во взрослой жизни люди будут думать, что он придурок? Я не хочу этого для своего ребенка. — Он замолкает и смотрит на меня испуганным взглядом, какого я, кажется, никогда у него не видела. — Что, если я испорчу своего ребенка?

Я качаю головой.

— Посмотри на себя, Роман. Посмотри, как сильно ты уже заботишься о нем. У тебя это получается от природы, и он это чувствует. Я не думаю, что ты можешь все испортить. Ты будешь ему отличным отцом. Черт возьми, я ревную. Мой отец был ужасен, как и твой. Ты знаешь, как выглядит дерьмовый родитель, поэтому точно знаешь, чего не следует делать.

Губы Романа сжимаются в тонкую линию, когда он снова переводит взгляд на ребенка, наблюдая, как тот делает большие глотки смеси, как будто никак не может насытиться.

— Ты уверена в этом? — Спрашивает он, тяжело вздыхая.

— Уверена, — отвечаю я ему, прежде чем снова посмотреть на мальчиков. — Вообще-то, пока вы все здесь, я хотела бы кое-что обсудить с вами.

Маркус прищуривается, уже с подозрением.

— В прошлый раз, когда ты сказала, что хочешь поговорить, ты сбросила мне на задницу бомбу типа "Я собираюсь выйти замуж за твоего сучьего брата". Лучше бы так не было.

На моем лице появляется ухмылка, и я смеюсь, пересекая комнату и становясь прямо перед ними, чтобы видеть их троих одновременно.

— Нет, дело определенно не в этом, — говорю я ему, надеясь как-то унять панику, бушующую в его груди. — Мне вроде как пришло в голову, что у нас на самом деле нет дома, — говорю я им. — Я не хочу жить в замке, потому что в течение десяти лет он был вашей тюрьмой, и, учитывая, как сильно вы пытались выбраться оттуда, я не думаю, что вы тоже захотите там находиться. Потом есть особняк ДеАнджелисов и... — Я отвожу взгляд и понижаю голос. — Там ваш отец...

— Я знаю, — говорит Леви, его голос успокаивает и заставляет меня снова чувствовать себя хорошо. — Именно там он над нами издевался.

Я киваю.

— Я тоже не хочу там жить, поэтому остается только здесь, в резиденции Моретти, но я не уверена, как вы, ребята, к этому отнесетесь. — Я снова смотрю на Леви, мой взгляд скользит к его покрытой шрамами груди, прикрытой одеждой. — Я знаю, что у тебя остались особенно неприятные воспоминания о пребывании здесь. Не говоря уже о том, что это место так долго было домом твоего врага. Если вас, ребята, это не устраивает, тогда я отброшу эту идею в сторону, не задавая вопросов, но, думаю… мне интересно, что вы думаете о том, чтобы сделать это место нашим домом?

Маркус прислоняется спиной к кроватке, скрестив лодыжки, и внимательно наблюдает за мной.

— Чего ты хочешь, Шейн? Ты действительно хочешь здесь жить, или это просто меньшее из трех зол?

— Я... — Я делаю паузу, пожимая плечами, поскольку действительно думаю об этом. — Я имею в виду, я думаю, я действительно не знаю. Этот дом прекрасен, но каждый раз, проходя через фойе, я вижу лицо Джии перед тем, как я сбила люстру.

— Тогда это не твой дом, — говорит Маркус как раз в тот момент, когда у Романа звонит телефон, и он неловко поправляет малыша, чтобы вытащить его из кармана. Он ждал звонка Мика, который сообщил бы нам, что у него что-то есть, но, судя по разочарованию на его лице, я могу только предположить, что номер, высвечивающийся у него на экране, принадлежит кому угодно, только не Мику.

Роман шагает к двери, поднося телефон к уху.

— Лучше бы у тебя были для меня хорошие новости, — говорит он, и его голос затихает по мере того, как он уходит дальше по коридору, а малыш с удовольствием отправляется на прогулку.

— Что все это значит? — Спрашиваю я, наблюдая, как они пожимают плечами, не желая вмешиваться в дела Романа, не то чтобы он действительно хотел делиться, если только это не имело отношения к ним или ко мне. Все остальное - его дело.

Маркус не сводит с меня взгляда, и я хмурю брови, наблюдая за ним в ответ.

— Что? — Медленно спрашиваю я.

Его губы сжимаются в жесткую линию, как будто он придумывает какой-то сверхсекретный план.

— А что, если мы не будем жить ни в одном из этих мест? — Бросает он. — Я имею в виду, нам придется выбрать одно из них и остаться там на некоторое время, но что, если мы полностью снесем дом, который построил Роман, и перестроим его под себя?

Мои брови мгновенно взлетают вверх, спина выпрямляется, а глаза расширяются от надежды.

— Это... может... это вообще возможно? Мы можем это сделать?

Он пожимает плечами.

— Не понимаю, почему бы и нет. Роман уже построил его однажды, так почему он не может сделать это снова? Мы все можем предложить то, что хотим, и Роман может спроектировать все с учетом наших пожеланий. Кроме того, похоже, ему предстоят бессонные ночи, так что у него будет проект, над которым можно поработать.

— Что он скажет по этому поводу?

— Что кто скажет и по какому поводу? — Спрашивает Роман, возвращаясь в комнату с ребенком на плече и убирая телефон в карман. Он поглаживает малыша по спинке, и я ухмыляюсь, когда малыш мощно отрыгивает. — Мы просто обсуждали возможность снести то, что осталось от дома, который ты построил, и перестроить его, сделав нашим новым домом.

Роман останавливается посреди комнаты, его рука застывает на спинке ребенка. Его глаза слегка расширяются, когда он поворачивается, чтобы взглянуть на меня, выглядя немного неуверенно.

— Ты бы хотела этого? — спрашивает он. — Ты не хочешь здесь жить?

— Я хочу жить там же, где и вы, ребята, в доме, где нет секретов и лжи, где мы все сможем почувствовать себя в безопасности и позволить ребенку расти и бегать, не опасаясь, что кто-то может пробраться на территорию и причинить ему вред, и где никто из нас не подвергался жестоким пыткам.

Его губы начинают растягиваться в широкую улыбку.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Потому что я думал о восстановлении этого дома с тех пор, как он сгорел дотла, но если ты действительно этого хочешь, я начну воплощать планы в жизнь.

— Я действительно хочу этого, — говорю я ему, подходя ближе и приподнимаясь на цыпочки, чтобы коснуться своими губами его губ. — У меня только одно требование… нет, два. Два требования. — Роман наблюдает, и его бровь выгибается от нетерпения. — Я хочу комнату для секса, — говорю я ему. — Ничего жуткого или чего-то в этом роде... на самом деле, может быть, это дерьмовая идея. Я имею в виду, что я должна буду говорить людям, когда устрою им экскурсию: "а вот тут меня по-настоящему трахнут." Нет, так нельзя.

Маркус усмехается, на его губах появляется ухмылка.

— Могу я спросить о твоем втором требовании?

Голод распространяется по мне, согревая изнутри, и я бросаю взгляд через всю комнату на Леви, наблюдая за тем, как он улавливает в моих глазах, что именно это за голод.

— Я хочу, чтобы барабаны были в каждой гребаной комнате.

Маркус и Роман просто пялятся, не понимая всей прелести этого, но Леви... он понимает. Он тихо стонет, и я прикусываю нижнюю губу, просто думая о том, как весело мы могли бы провести время со всеми этими ударными установками.

Роман качает головой.

— Ни за что на свете я не поставлю барабаны в каждой комнате, - у нас никогда не будет и минуты тишины. Что, если мы просто поставим их во всех основных гостиных, но не в столовых и ванных комнатах, и уж точно не в моей спальне.

Я скрещиваю руки на груди и делаю шаг назад, прищурив глаза.

— Я рассмотрю вариант с барабанами только в гостиных, и я также хочу добавить автомат для приготовления замороженного йогурта и печь для пиццы на кухне… О, и микроволновку для попкорна на вечер кино. И можно в нашем домашнем кинотеатре будут мягкие кресла-мешки? Такие огромные, в которых практически исчезаешь, когда прыгаешь в них. О! — Добавляю я, и волнение быстро берет верх. — И горку в бассейн? Разве это не было бы потрясающе? Я всегда мечтала о бассейне.

— Хорошо, — смеется Леви, пересекая комнату и притягивая меня в свои объятия, прижимаясь грудью к моей спине. Он наклоняется и прижимается губами к моему виску. — Может ты бы захотела создать дизайн вместе Романом?

Мои глаза вылезают из орбит, и я таращусь на него, прежде чем перевожу взгляд на Романа, уверенная, что он собирается пресечь эту идею на корню еще до того, как она начнет пускать корни. Мое сердце колотится от волнения с каждым мгновением все сильнее и сильнее.

— Это... можно мне помочь? Ты не возражаешь?

— Возражаю ли я? — Роман смеется. — Я ничего так не хотел бы, как построить с тобой дом.

Тепло разливается по моей груди, смешиваясь с чистой радостью, которая уже поселилась в моей душе.

— Думаю, ты даже не представляешь, во что только что ввязался.

Его телефон снова звонит, и он вздыхает, снова роясь в кармане.

— Запомни эту мысль, — говорит он мне, прежде чем его спина напрягается, и он поворачивается к братьям, пристально глядя на них. — Мик, поговори.

Тишина заполняет комнату, за исключением тихого воркования младенца. Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем Роман заканчивает разговор и сообщает нам то, чего мы так долго ждали.

— Мы нашли его.

36

36

На пустынную улицу падает дождь, единственный уличный фонарь отбрасывает отблеск на потрескавшийся тротуар. Сейчас мы далеко за городом, в гребаном захолустье, где нам не о чем заботиться, кроме самих себя.

Мы сидим в черном "Эскалейде", скрытом тенью, с выключенными фарами, наблюдая за захудалым мотелем на другой стороне улицы.

Вот оно.

Джованни ДеАнджелис расхаживает перед окном, двигаясь взад-вперед, снова и снова, а тусклое освещение комнаты отбрасывает его тень на старые занавески.

В ту же секунду, как нам позвонил Мик, мы сделали свой ход. Мы не собирались позволять этому мудаку снова улизнуть. Мы получили информацию, выяснили его местоположение и быстро узнали, что он один. У него нет ничего: ни охранников, ни детей, взятых в заложники, чтобы использовать их против нас. Только он и правосудие, ожидающее свершения.

Черт, я не могу дождаться. У меня такое чувство, что я ждала этого момента с той секунды, как он ворвался в замок и потребовал, чтобы я разделась для него. Он всего лишь эгоистичная свинья, слишком высокого мнения о себе, но без армии охранников за спиной, без его драгоценной мафии ДеАнджелис, готовой поддержать его, и без страха перед его угрозами, нависшими над нашими головами, он не что иное, как развлечение на вечер.

Это будет восхитительно.

Тому, что он со мной сделал, к чему он меня принудил, боли и страданиям, которые он причинил, - придет конец. Ни одна другая женщина не пострадает от его рук, ни один другой ребенок не получит шрамов от его жестокого обращения. Мы не сможем причинить ему столько боли, чтобы компенсировать мучения, которые он обрушил на самых близких ему людей, но мы, черт возьми, попытаемся.

Готова поспорить, что этот засранец мечется туда-сюда, пытаясь придумать, как ему довести дело до конца, как ему снова восстать, как ему снова оказаться на вершине пищевой цепочки. Держу пари, он в панике, держу пари, у него пена изо рта идет от страха. В конце концов, только слабак мог сбежать из этого особняка после того, как прикрепил бомбу к няне своего ребенка. Он знал, что мы придем, знал, что мы победим его, и был сукой, которая ускользнул, слишком напуганный, чтобы столкнуться с гневом за то, что он натворил.

Больше нет. Все закончится здесь.

Если бы он знал, что мы находимся снаружи, готовые сделать свой ход, я уверена, он бы сбежал. Он бы просунул свою сучью задницу в маленькое окошко ванной и сбежал, но он думает, что он в безопасности, думает, что ему все сошло с рук. Доказать, что он неправ, - будет кульминацией моего вечера.

Я не могу дождаться, когда увижу страх в его глазах. Это будет одна из тех милых историй на ночь, которыми я собираюсь поделиться с малышом, и он будет расти, узнавая чудеса этой ночи и понимая, что каждое ее чертово мгновение было не чем иным, как совершенством.

Я имею в виду, разве это делает меня плохой матерью? Возможно, рассказывать ему на ночь истории об убийстве насильника – его донора спермы - это не совсем то решение, которое приняли бы другие мамы. Хотя я не могу сказать, что другие мамы действительно находятся в нашей уникальной ситуации с двумя дядями-психопатами, жаждущими крови, и отцом, который может свернуть шею за две секунды.

Да, в этом нет никаких сомнений. Этот ребенок будет воспитан по образу и подобию Романа и отточит тот же невероятный набор навыков, который гарантирует ему процветание, когда придет его время править мафией ДеАнджелис. И я не сомневаюсь, что это произойдет. Я уверена в этом. Он поднимется так же, как поднялись мальчики. Однако он сделает это с теплотой в сердце и гордостью за свою семью, и когда этот день настанет, мальчики с радостью передадут ему бразды правления, зная, что он поднимет эту семью на новые высоты. Хотя, черт возьми, ему придется потрудиться, чтобы соответствовать чертовски высокой планке, которую установили его предшественники.

К тому времени, когда малыш подрастет и станет хозяином положения, мальчики уже поднимут семью ДеАнджелис на высоты, которые они никогда не считали возможными. Они превзойдут ожидания семьи Моретти и будут доминировать. Они будут самой могущественной семьей в мире, и ничто не сможет изменить мое мнение.

— Хорошо, — говорит Леви. — Мы его нашли. Он не знает, что мы здесь. Давайте сделаем свой ход, пока он не решил выглянуть в окно.

Не буду врать, у парня чертовски веская точка зрения.

Я сжимаю маленькую дверную ручку, и открываю ее, задерживая дыхание, как будто это каким-то образом сделает звук открывающейся дверцы машины менее громким. Я имею в виду, черт. Это звучит как гребаный выстрел в ночи.

Я осторожно закрываю дверь, держась за ручку, прежде чем аккуратно отпустить рычаг, и улыбка растягивается на моих губах, когда я вспоминаю, что сделала точно так же, когда ребенок впервые заснул после того, как мы привезли его домой.

Разумеется, мы оставили его дома. Конечно, мы не самые опытные в мире няньки, но мы бы не потащили его на первое убийство в таком юном возрасте. Мы подождем несколько лет, прежде чем развращать его маленький разум. По крайней мере, я знаю, что большинство из нас так и сделает. Маркус, с другой стороны… я не так уверена насчет него.

Мы оставили малыша на попечение нашей новой няни, дав строгое указание оставшимся в особняке людям Моретти присматривать за ней. Хотя она уже доказала, что является своего рода эпической заклинательницей младенцев, я все еще не доверяю ей.

Скользя в тишине ночи, мы держимся в тени, обходя единственный уличный фонарь, пока дождь целует мою кожу. Мы спешим по потрескавшемуся тротуару, наши черные толстовки натянуты высоко на головы. Роман и Маркус скользят глубже в ночь, прежде чем броситься бежать по боковому переулку, с глаз долой, из сердца вон, в то время как мы с Леви, как приклеенные, держимся возле стены здания.

Джованни находится на втором этаже захудалого мотеля, и, честно говоря, это кажется рискованным шагом. Если бы ему нужно было быстро скрыться, номер на первом этаже был бы более подходящим. Но кто я такая, чтобы судить о действиях людей, которые должны знать лучше?

Ухватившись за поручень старой металлической лестницы, я поднимаюсь по ней, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Леви следует за мной по пятам, и мое сердце бешено колотится, несмотря на то, что я знаю, насколько просто это будет. Мысль снова увидеть его лицо преследовала меня с той ночи, когда он украл ту невинность, которая у меня еще оставалась, и теперь я заберу все жалкие обрывки жизни, за которые он еще цепляется.

Я не могу дождаться. Это как впервые пойти в цирк и не знать, чего ожидать. Кровь бурлит в моих венах, впрыскивая адреналин и заставляя сердце биться от возбуждения. Мои руки дрожат, и я нервничаю, но прямо сейчас я чувствую себя более живой, чем когда мальчики похоронены глубоко внутри меня.

Сегодня Джованни ДеАнджелис станет нашей сучкой.

Несмотря на то, что Леви перепрыгивает через две ступеньки за раз так же как и я, он опережает меня на вершине, каким-то образом умудряясь сделать это в полной тишине, в то время как я грохочу, как гребаный грузовик, увязший в мокром бетоне. Мы поднимаемся на верхний уровень, и я следую за ним по пятам, пока мы заворачиваем за угол и исчезаем в тени здания.

Все остальные комнаты кажутся пустыми, но мы все равно сохраняем тишину, не желая рисковать и выдавать себя в такой ответственный момент. Мы крадемся к двери с номером 14 на лицевой стороне.

Занавески плохо скрывают его от посторонних глаз и отбрасывают тусклый свет на площадку перед его комнатой. Он все еще расхаживает по комнате, и когда мы останавливаемся перед его дверью, я не могу удержаться, чтобы не взглянуть на Леви и не заметить то же самое извращенное возбуждение, светящееся в его глазах.

Он ухмыляется мне, и, блядь, почему я так сильно хочу трахнуть его прямо сейчас?

Время и место, Шейн, и это точно не оно.

Не думай о барабанах. Не думай о барабанах. Не думай о барабанах.

Не теряя больше ни секунды, Леви ударяет ногой по дешевой деревянной двери. Она разлетается на куски под его силой, слетая с петель и влетая прямо в комнату. Мы врываемся в маленькое пространство как раз в тот момент, когда Джованни оборачивается с широко раскрытыми глазами.

Его рука автоматически тянется к пистолету, но этот придурок оставил его на тумбочке в другом конце комнаты, но, полагаю, именно этого и следует ожидать от человека, который сам никогда не занимался грязной работой.

Мы едва успели сделать свой ход, а этот мудак уже загнан в угол. Джованни стоит перед кроватью, всего в нескольких шагах от ванной, и, ни секунды не раздумывая, срывается с места, как летучая мышь из ада.

Леви даже не пытается его преследовать, поскольку Роман и Маркус выходят из ванной комнаты с самодовольными ухмылками на лицах. Джованни замирает на месте, его глаза расширяются от страха, он быстро отступает назад, отчаянно ища какой-нибудь другой выход, но бежать ему некуда. Мы полностью окружили его, и мое сердце еще никогда не было таким счастливым.

— Так, так, — говорит Роман у него за спиной, а он начинает пятиться к стене, занимая позицию, позволяющую видеть каждого из нас одновременно. — Тебя, безусловно, трудно выследить. Трудно, — продолжает он, — но не невозможно.

Краска отливает от лица Джованни, а в глазах вспыхивает паника, когда мы все начинаем медленно приближаться к нему.

— Вы об этом пожалеете, — шипит он.

Маркус заходится от смеха.

— Пожалеем, отец? Разве не ты учил нас ни о чем не сожалеть? Поздравляю, все твои уроки, преподанные с таким трудом, вот-вот окупятся. Мы именно такие, какими ты нас создал.

Его взгляд переключается на меня, и в его глазах кипит ярость.

— ТЫ. Это все твоих рук дело. Если бы ты не развратила их умы своим дерьмом, они были бы идеальными солдатами. Теперь они всего лишь комнатные собачки, — выплевывает в мою сторону Джованни, и я смеюсь.

— О, мой маленький злобный муженек, твои сыновья уничтожили бы тебя со мной или без меня. Не притворяйся, будто ты годами не предвидел этого. Это был всего лишь вопрос времени, но теперь это время пришло, и ничто не встанет у нас на пути. Ты издевался над ними всю их жизнь, ты запер их и мучил самыми ужасными способами, но теперь роли поменялись, и вся та сдерживаемая агрессия и ярость, которые они испытывают по отношению к тебе, наконец-то выйдет на свободу. Я бы на твоем месте подготовилась, — насмехаюсь я, — потому что до того момента, когда они, наконец, благословят тебя смертью, ты будешь испытывать самую мучительную боль в своей жизни. Ты будешь молить о смерти, ты будешь рыдать о прощении и пожалеешь, что когда-то перешел дорогу своим сыновьям.

И с этими словами Маркус движется к своему отцу, ударяя его кулаком со скоростью молнии и вырубает его. Он оборачивается, и ухмылка расплывается на его лице, когда он рассматривает свои треснувшие костяшки пальцев, а его глаза блестят от возбуждения.

— Оооо, это было так приятно.

Джованни подвешен в обитой войлоком камере, в которой Леви держали в плену всего несколько коротких ночей назад. Его тело безвольно свисает, и я не собираюсь лгать, от него уже исходит отвратительный смрад. Будь наша воля, мы бы поехали обратно в замок, чтобы воспользоваться игровой площадкой парней. В ней полно самых лучших игрушек, и я уверена, что мальчики с удовольствием воспользовались бы каждой из них, но это лишние два часа пути, а нам просто не терпелось заполучить его в свои руки.

Леви выходит вперед с ведром ледяной воды и выливает его на отца, с довольной ухмылкой наблюдая, как Джованни ахает и вскидывает голову. Его глаза расширяются от страха, когда он натягивает свои путы, и я вижу тот самый момент, когда он понимает, что это был не какой-то гребаный сон.

— Ааа, — говорит Маркус, небрежно прислоняясь к задней стене, вертя нож в пальцах. — Так мило, что ты присоединился к нам. — Он отталкивается от стены и медленно идет к отцу. — Ты же знаешь, как я люблю устраивать семейные праздники. Хорошие были времена.

Джованни плюет в него.

— Я прикончу тебя, мальчик. Отпусти меня сейчас же.

— Даже на пороге смерти ты думаешь, что имеешь власть над нами, — размышляет Марк. — Приятно видеть, что некоторые вещи никогда не меняются.

— Семья этого не потерпит, — рычит Джованни, в его глазах вспыхивает гнев, и он снова натягивает путы. — Они оторвут вам головы за это и не остановятся, пока не похоронят вас, и вашу маленькую сучку.

Марк смеется и подходит ближе к его лицу, прежде чем указать на небольшое пространство над дверью.

— Ты имеешь в виду семью, которая оказала полную поддержку? — спрашивает он, прежде чем послать в камеру пошлую ухмылку. — Передай привет, они все смотрят. Моретти тоже. Это будет их личный порнофильм, хотя, должен признать, это большое давление, все эти взгляды, устремленные на нас. Но не волнуйся, у меня есть несколько трюков в рукаве. Я уверен, что они получат массу удовольствия.

Роман стоит рядом со мной, выглядя скучающим от театральности Маркуса, но я знаю, что в глубине души он получает от этого такое же удовольствие, как и я.

— Давай, брат. Еще немного и я вмешаюсь.

Маркус цокает на него, поднимая палец и грозя им.

— Ну-ну, Роман. Играй честно. Ты знаешь правила, — дразнит он. — Закон "камень-ножницы-бумага" должен соблюдаться.

Роман закатывает глаза, и Маркус снова обращает внимание на своего отца.

— Помнишь, когда мне было шесть лет? Тогда ты впервые избил меня до полусмерти. За что? За то, что я болтал без умолку, как и полагается любому ребенку. — Кулак Маркуса врезается Джованни в живот, толкая его назад, и этот звук звучит музыкой для моих ушей. Он бьет его снова, его кулак врезается ему в челюсть, а затем в лицо с силой товарного поезда, выбивая зубы прямо изо рта.

Маркус смеется, получая от этого нездоровое удовольствие, и все, что я могу делать, это улыбнуться. Это такой драгоценный момент. Я надеюсь, что он нажал кнопку записи в прямом эфире, потому что я не сомневаюсь, что он захочет увидеть это еще раз.

Джованни сплевывает полный рот крови в сторону Маркуса, а Маркус только чуть громче смеется.

— Я удивлен, отец, ты всегда был таким собранным. Ты же не собираешься сейчас прибегнуть к плевкам?

Он обходит его, и Джованни смотрит прямо перед собой, не позволяя Маркусу сломить его, но это ненадолго. От него останется лишь оболочка еще до того, как Маркус будет хотя бы близок к тому, чтобы передать его Леви.

Маркус отступает назад, становясь перед отцом.

— А как насчет того случая, когда мне было восемь и я нашел того бездомного щенка? — говорит он с намеком на гнев в его обсидиановых глазах. Кончик его ножа прижимается к животу Джованни, и я затаиваю дыхание, глядя на него широко раскрытыми глазами. — У него была сломана лапа, и я ухаживал за ним, пока он не выздоровел. Он был первым, кого я полюбил, а ты приставил нож к моему горлу, заставляя меня свернуть ему шею. Это выбило меня из колеи, — говорит Маркус. — Ты знаешь, каково это?

Не дожидаясь ответа, Маркус медленно надавливает на нож, пронзая его живот. Джованни кричит в агонии, в то время как Маркус неумолимо продолжает движение, его точность идеальна. Достаточно глубоко, чтобы вызвать сильнейшую агонию, но не настолько, чтобы он истек кровью до того, как мы повеселимся.

Что я могу сказать? Маркус - настоящий джентльмен.

Маркус продолжает, мучая отца самым ужасным образом, сжигая его, как сжигали его самого, разрезая его, как резали его самого. Все нечистые воспоминания, живущие в самых темных уголках сознания Маркуса, воссозданы и освобождены от необходимости когда-либо мучить его снова.

Проходит сорок пять минут, прежде чем Джованни становится черно-синим, и становится очевидным истинный ужас того, что Маркус перенес от рук своего отца. Мое сердце разрывается из-за него, но с каждой секундой Маркус все выше поднимает голову, а тяжесть спадает с его плеч.

Маркус отходит в сторону, зная, что если он сейчас не остановится, то в конечном итоге убьет его прежде, чем у его братьев появится шанс испытать такое же чувство облегчения. Его глаза сверкают, как рождественским утром, и он спрашивает:

— Кто следующий?

Леви проводит языком по нижней губе, его глаза темнеют от убийственной ярости. Он подходит к отцу и просто смотрит на него, гордо расправив плечи.

— У тебя никогда не было силы, чтобы сломить нас, — говорит он ему. — Ты пытался. Черт возьми, ты правда пытался, но у тебя так и не получилось. Все, что ты сделал, - это позаботился о том, что, когда придет время, мы были более чем способны довести дело до конца. Ты не просто создал солдат, ты превратил нас в оружие, которое можно использовать по первому твоему зову, но каково первое правило игры с оружием, отец? Будь уверен в своей цели и в том, что за ней. Ты всегда был нашей целью, с самого начала, но был слишком занят собой, чтобы понять это.

— Из всего, что ты хотел сказать, парень, — выплевывает Джованни. — Это лучшее, что ты смог придумать? Ты никогда не был достаточно силен для этой жизни. Ты слабак.

Он больше не теряет времени, протягивает руку и освобождает удерживающие его цепи. Джованни тяжело падает на пол, его окровавленное тело растягивается, а Маркус и Роман приближаются с тяжелыми путами. Они надевают их на запястья и лодыжки Джованни, и вот уже Джованни - всего лишь демон с подбитыми крыльями.

Леви устраивается на груди отца, его колени по обе стороны от лица Джованни, и сильные бедра делают невозможным для Джованни отвернуться. И, черт возьми, я не могу сказать, что он когда-либо сидел на мне вот так, но я просто знаю, что легким Джованни угрожает разрыв под его весом.

— Это только твоя проблема, отец, — смеется Леви, вытаскивая короткий кинжал из ножен на боку. — Ты никогда не видел нас такими, какие мы есть, но не волнуйся. Мы всегда видели тебя. — Он наклоняется вперед, кончик ножа скользит по его коже, оставляя кровавый след. — Ты всегда был так слеп к окружающему миру, но слепому человеку не нужны глаза, чтобы видеть.

И в этот момент острие кинжала попадает ему в глаз.

Леви впивается в его глазницу, нож творит свое волшебство, а Джованни кричит, и от этого леденящего кровь звука у меня по коже бегут мурашки. Кровь льется из его глаза, когда Леви перерезает связки и мышцы, прикрепляющие глаз к черепу, и, когда ему наскучивает нож, он отбрасывает его в сторону и заменяет пальцами.

Он вытаскивает глазное яблоко прямо из головы, а его отец кричит, и я клянусь, что Леви даже не слышит этого. Как будто он настолько увлечен своей задачей, что весь остальной мир перестал существовать, и я его не виню.

Проходит мгновение, когда Леви встает и поднимает окровавленное глазное яблоко к свету, его лицо расплывается в улыбке, и гордость появляется на его красивом лице. Он кивает сам себе, как будто полностью удовлетворен, и когда собирается отбросить глазное яблоко в сторону, из горла Маркуса вырывается сдавленный писк.

Леви поднимает на него взгляд и видит его протянутую руку и умоляющее отчаяние в глазах. Леви вздыхает и бросает ему глазное яблоко, и Маркус ловит его в воздухе, прежде чем маниакально ухмыльнуться и сунуть эту чертову штуковину прямо в карман.

— И это все? — Спрашивает Роман, когда Леви встает рядом со мной. Леви кивает, а Роман хмыкает. — Хм, думал, ты будешь наносить удары часами.

Леви пожимает плечами, но в этот момент его глаза вылезают из орбит, и он бросается вперед, прежде чем Роман успевает приступить к делу. Леви присаживается на корточки и срывает фамильные кольца с пальцев отца.

— Они тебе больше не понадобятся, — говорит он с чересчур самодовольным видом. Я не совсем понимаю значение колец, но там, где замешан Леви, я уверена, это просто еще один удар ножом прямо в спину.

Оставив отца на Романа, Леви отходит в сторону, и я наблюдаю, как Роман снимает тяжелые путы с запястий и лодыжек его отца. Ублюдок сворачивается в клубок, держась за усугубляющиеся раны на талии, полученные от Маркуса.

Роман усмехается, глядя на открывшееся перед ним зрелище. — Жалкое зрелище.

Он качает головой, и я практически вижу все комментарии на кончике его языка, но ни один из них не достоин того, чтобы быть озвученным, ничего достаточно сильного, чтобы передать его сильное отвращение. Поэтому вместо того, чтобы разразиться целой тирадой о том, как его отец испортил его жизнь с того момента, как он научился ходить, Роман просто тянется к тяжелой цепи, свисающей с потолка.

Он тянет ее вниз и связывает его запястья, после чего кивает Маркусу, который нажимает кнопку. Цепи тут же начинают натягиваться, поднимая Джованни вверх, пока его ноги не оказываются болтающимися над залитым кровью полом.

Джованни смотрит на своего старшего сына единственным оставшимся глазом, и у него даже нет сил плюнуть в него. Кровь стекает по его лицу, и я чертовски уверена, что он описался в штаны, но по тому, как он смотрит на Романа, становится ясно, что он боится его больше всего. Маркус не в ладах с головой, а Леви... Леви, как всегда, в полной заднице, но Роман... Роман играет в игру. Роман - молчалив, он всегда думает, всегда планирует. Он безжалостен.

— Ты больше ничего у меня не заберешь, — говорит ему Роман. — Ариана. Фелисити. Шейн. Ты забрал их у меня и отравил их собой, но ты недооценил Шейн. Ее невозможно удержать, и единственная причина, по которой я до сих пор не оборвал твою жизнь, заключается в том, что я думаю, что она заслуживает этого больше.

Взгляд Джованни устремляется на меня, и я не вижу ничего, кроме страха.

— Ты слышал новости, отец? Священник случайно перепутал документы. Она никогда не была твоей. Забавно, как легко внести маленькую поправку в свидетельство о браке. Хотя, думаю, за это я должен благодарить тебя. Если бы ты не был таким эгоистичным, назвав меня своим именем, возможно, это было бы не так просто.

Лицо Джованни вытягивается, когда он понимает, что именно мы сделали, но Роман еще не закончил поворачивать лезвие у него в спине.

— Ты совершил самую большую ошибку в своей жизни в тот день, когда положил на нее глаз. Посмотри на нее, посмотри, как она сияет. Ты не сломил ее, ты только заставил ее осознать, насколько она чертовски сильна. Шейн собирается лишить тебя жизни, и тогда ей будут поклоняться как лидеру империи Моретти до конца ее жизни. В ее руках сила, и ты умрешь, зная, что все, к чему ты стремился, все, что ты отравил своим ядом, было напрасным.

Роман смеется и делает шаг назад, прежде чем вытащить пистолет. Он делает два идеальных выстрела, и я подпрыгиваю от неожиданности, звук эхом отдается в моей груди. Джованни вскрикивает, тяжелые стоны и всхлипывания наполняют комнату, поскольку оба его колена кровоточат.

Роман не ухмыляется открыто, как это делали его братья, но я вижу болезненное удовольствие в его глазах, и мне становится жарко. Нет ничего прекраснее этих мужчин, когда они находятся в своей стихии.

Он проходит через комнату к маленькому столику и просматривает набор инструментов, которые он разложил там чуть больше часа назад. Он оглядывается на своего отца и обдумывает свои возможности, зная, что, что бы он с ним ни сделал, его сердце должно продолжать биться, и, если быть до конца честной, если я не услышу, как он кричит, когда я прикоснусь к нему, я буду в бешенстве.

Роман берет острые, похожие на иглы гвозди длиной не менее тридцати сантиметров и одновременно тянется за молотком. Я не вижу, сколько гвоздей он взял, но слышу скрежет металла в его руках и знаю, что их должно быть по крайней мере четыре.

Встав перед отцом, он кладет гвозди к его ногам, держа только одну в руке, а молоток - в другой. Он осматривает обнаженный торс своего отца, не обращая внимания на раны, оставленные Маркусом.

— Не буду врать, отец. Это будет не очень приятно, но, пожалуйста, будьте паинькой и постарайтесь не шевелиться.

Затем, ни секунды не колеблясь, он прижимает острие к коже отца, прямо между ребер, и ударяет молотком по концу. Гвоздь протыкает его кожу, и Роман снова ударяет по нему молотком, позволяя гвоздю пробить легкое.

Меня охватывает головокружительное удовлетворение, и я бросаю взгляд на Маркуса и Леви, которые оба наблюдают за происходящим с дерзкими, восхищенными улыбками на красивых лицах. Я видела, как парни вытворяли действительно хреновые вещи, но это совершенно новый уровень безумия.

Гвоздь торчит из его тела, и даже малейшее вздрагивание вызвало бы агонию, пронзающую его тело. Но Роман ДеАнджелис никогда не был из тех, кто останавливается после одной пытки, поверьте мне, я знаю.

Он подхватывает с пола еще одну и прижимает ее к впадинке прямо под плечом, прежде чем ударить по нему молотком. Гвоздь пронзает плечо, и Роман не останавливается, пока не видит окровавленный кончик, торчащий из спины отца.

Гвоздь номер три проходит через бедро, а четвертый и последний проходит горизонтально через талию, начинаясь над левым бедром и пронзая правое. Это шедевр, абсолютно гениальный.

Считая себя полностью удовлетворенным, Роман поворачивается и встречается со мной взглядом.

— Ты готова?

Я удивленно смотрю на него.

— Я собираюсь трахнуть тебя очень сильно, когда мы закончим здесь.

— Чертовски, верно, так и будет.

И с этими словами Роман отходит в сторону, пропуская меня в перед.

37

37

Я надеваю на руки большие, толстые резиновые перчатки и натягиваю их до самых плеч, я готовлюсь посмотреть вниз на человека, который издевался над мальчиками, на человека, который причинял им невыносимую боль, убил их мать и обкрадывал их в течение многих лет. На человека, который запер их и чуть не зарезал на лужайке перед их семейным домом.

На мужчину, который изнасиловал нескольких женщин, вырезал семью Арианы, принудил ее к браку без любви и украл ее у Романа, впервые разбив ему сердце. На мужчину, который изнасиловал Фелисити, от которого она забеременела и которую запер в камере, где она в страхе родила своего ребенка и истекла кровью. На человека, который продал в рабство бесчисленное множество женщин и детей, и человека, который затем изнасиловал меня.

Он пытался завладеть мной, как сделал это в прошлом, пытался уничтожить меня и заразить мое сердце страхом, но он выбрал не ту сучку, с которой можно иметь дело.

Он безвольно висит, и по всему его телу торчат гвозди, там, где раньше были колени, зияют пулевые отверстия, его украшают колотые раны и отсутствует глаз. И, честно говоря, он никогда не выглядел так хорошо. По крайней мере, в моих глазах.

У Джованни нет сил поднять голову, но что-то подсказывает мне, что, когда дело дойдет до этого, он найдет в себе все силы, чтобы удовлетворить эту бушующую в моей груди потребность в страданиях.

Подхватив свой инструмент, я пересекаю обитую войлоком камеру и ухмыляюсь ублюдку.

— Ну, привет. Приятно встретить тебя здесь, — говорю я. — Я надеюсь, что твое пребывание было приятным.

Глубокое рычание вырывается из его груди, и я смеюсь, осматривая пространство вокруг себя.

— Ты должен простить меня, у меня так много вещей, и мне совершенно некуда их положить, — говорю я, прежде чем накидываю ручку больших ножниц на гвоздь, торчащий из его ребер. Я опускаю их вес на него и сладко улыбаюсь, и он рычит от боли. — Аааа, да. Это идеально.

Я подхожу к нему вплотную, а затем берусь за переднюю часть его брюк и срываю их. Брюки спадают до лодыжек, и я смеюсь, глядя на пятна мочи спереди на его старых боксерах.

— Аааа, дерьмо. Хорошо, что я в перчатках, — говорю я ему, прежде чем подмигнуть, просто чтобы довести унижение до предела. — Но все в порядке, я уверена, это случается с каждым.

Схватившись за края его боксеров, я стягиваю их вниз и обнажаю его вялый член, совершенно не впечатленная тем, что я вижу. Хотя, я уже видело это. Я не была впечатлена тогда и чертовски уверена, что не впечатлена сейчас.

— Ух ты, у тебя действительно мало общего с твоими сыновьями, да? — Спрашиваю я, потому что почему бы, блядь, не оскорбить размер его члена? — Все в порядке, но, между нами говоря, не похоже, что тебе он еще пригодится.

Я собираюсь схватить его, когда мне приходит в голову, что на самом деле у меня не так уж много опыта в этой области. Я резко оборачиваюсь, встречая тяжелый взгляд Маркуса, и, черт возьми, то, как он смотрит на меня, может заставить меня отложить это маленькое приключение. Но я не посмею. Мы уже более чем хорошо усвоили урок о том, что нужно доводить дело до конца. Если я не сделаю этого прямо сейчас, есть вероятность, что, когда мы вернемся, один из его верных последователей уже придумает, как вывезти его глупую задницу отсюда, а этого я просто не допущу.

Маркус приподнимает бровь, гадая, что мне могло понадобиться.

— Если я просто... отрублю его, он же не истечет кровью слишком быстро?

Маркус кивает и поднимает руку, описывая пальцами узкий круг.

— Зажми эту штуку, как кольцо для члена, и у тебя не должно возникнуть никаких проблем, к тому же ты не будешь так сильно залита кровью.

Я широко улыбаюсь ему и хлопаю ресницами, чувствуя всю любовь в мире.

— Спасибо.

Маркус подмигивает, и я поворачиваюсь обратно к Джованни.

— Не могу сказать, что я действительно рылась в прикроватных ящиках Джии, но что-то мне подсказывает, что она была скучной блядью, так что нам, скорее всего, не повезет с кольцом для члена, — говорю я ему. — Но не бери в голову, я изобретательна и в лучшие времена.

Протягивая руку, я снимаю резинку с волос, и по позвоночнику пробегает дрожь от ощущения, как толстая резина движется по моим волосам. Я поднимаю его член и завязываю резинку вокруг него, после чего решаю, что нужна вторая петля. Это, конечно, не очень красиво, но сойдет.

Джованни стонет, и я смеюсь.

— В чем дело, любимый? Я думала, тебе нравится грубость? — Спрашиваю я. — Но, между нами говоря, если бы ты не прикоснулся ко мне, я бы нашла другой способ покончить с тобой. Ты мог бы умереть со своим мужским достоинством там, где ему и положено быть, но я тебе не принадлежа, а мужчинам, которые трогают то, что им не принадлежит, нужно преподать урок, даже если они уже не смогут исправить свои ошибки.

Я щелкаю по кончику его члена, проверяя приток крови, и ухмыляюсь, когда он вздрагивает, заставляя каждый из гвоздей сдвинуться внутри его тела. Я жду мгновение, пока резинка сделает свое дело, и улыбаюсь мудаку, играя в свою собственную извращенную игру.

— Хикори-дикори-док, — ухмыляюсь я. — Джованни теряет свой член.

Маркус приглушенно смеется позади меня, и я оглядываюсь через плечо, снова встречая его взгляд, мои брови вскидываются от самодовольства, и, черт возьми, если это делает меня такой же ненормальной, как и он, то так тому и быть.

Роман скрещивает руки на груди и прислоняется спиной к стене, готовый наблюдать, как погибает его отец, со скучающим выражением на точеном лице, в то время как руки Леви нервно упираются в бока, так как предвкушение медленно убивает его.

Поворачиваясь обратно к Джованни, я снимаю ножницы с гвоздя, торчащего у него между ребер, и просовываю пальцы в ручки.

— Просто чтобы ты знал, — шепчу я, встречаясь с его одноглазым испуганным взглядом. — Я собираюсь действовать аккуратно и медленно.

Сжимая его член, я открываю ножницы и прижимаю холодный металл к основанию его члена. В конце концов, я хочу получить от него как можно больше, если для него будет отведено особое место на моей полке с трофеями, которую Роман, без сомнения, соорудит для меня.

Джованни судорожно втягивает воздух, его глаза широко открыты и наполнены непролитыми слезами и страхом, и в этот момент я отправляю это шоу в турне. Я сжимаю ножницы, наблюдая, как острые лезвия впиваются в его плоть. Джованни кричит, и это звучит для моих ушей как сладчайшая музыка.

Льется кровь, и я морщусь. Возможно, мне следовало подождать немного дольше, чтобы резинка успела сделать свое дело, но, черт возьми, у меня есть перчатки. Раскрыв ножницы, я сжимаю их снова и снова, и, хотя лезвия острые, мне все равно нужно несколько попыток, чтобы пройти сквозь плоть и мышцы.

В лучшем случае это грубая работа, но это лучшее удовольствие, которое я когда-либо получала, и когда его член наконец оказывается в моей руке, а яйца все еще прикреплены к нему, я поднимаю взгляд и вижу, что он бледен, как привидение, и на грани обморока. Он долго не протянет, и какая-то часть меня ненавидит, что это произойдет так быстро. Весь смысл резинки заключался в том, чтобы я могла оттянуть этот момент, но что есть, то есть.

Оборачиваясь, я встречаюсь взглядом с Романом, прежде чем отправить ампутированный член в полет.

— Лови.

Его рефлексы заставляют его руку взметнуться и поймать член в воздухе, прежде чем его лицо бледнеет, и он бросает его в Маркуса, у которого явно нет проблем с тем, чтобы держать в руках вялый член своего отца.

— Черт возьми, детка. Это не круто, — говорит он, и его лицо морщится от отвращения. — И теперь мне нужно в душ.

— Подожди, — говорю я, делая паузу и обеспокоенно глядя на него. — Ты не планировал принять душ после этого? И ты собирался позволить мне трахнуть тебя? Отвратительно, Роман.

Он закатывает глаза и фыркает, вероятно, с остроумным комментарием на кончике языка, но Маркус смеется и прижимает окровавленный член ко лбу Романа.

— Послушай, детка. Роман действительно мудак.

Кулак Романа никогда не двигался быстрее. Он наносит жестокий удар в челюсть Маркуса, отправляя его в полет через всю комнату, но тот не смеет уронить член. Я собираюсь выругаться на Романа, но он уже пересекает обитую войлоком камеру, выворачивая свои кишки в таз, а на лбу у него брызги крови.

Я качаю головой и поворачиваюсь обратно к Джованни, пока мальчики приходят в себя.

— Честно говоря, — говорю я ребятам, — я не задумывалась о чем-то большем, чем отрезать ему член, но мне кажется неправильным убивать его, когда вы все заслуживаете этого гораздо больше.

Леви прижимается ко мне сзади, его руки на моей талии, и он вдыхает мой запах вместе с запахом крови в воздухе.

— Что ты хочешь сделать? Выбор за тобой.

Все варианты проносятся в моей голове, пока я смотрю, как Джованни начинает истекать кровью. Он слаб и ни за что на свете не сможет сопротивляться. Убийство со стороны мальчиков кажется милосердным, слишком легким.

— Дилл, — наконец произношу я, вспоминая тот день, когда я побежала за ним в лес за особняком ДеАнджелисов. — Он тоже заслуживает того, чтобы получить свой кусок.

Леви кивает и отходит от меня.

— Считай, что дело сделано.

Леви выходит из камеры, и я смотрю, как он идет к маленькому лифту. Он нажимает кнопку и через несколько мгновений исчезает.

Пересекая комнату, я стягиваю с рук большие черные перчатки и бросаю их на пол, а затем становлюсь перед Романом. Я беру его руку в свою и качаю головой: костяшки пальцев разбиты, а по всей длине искусанных пальцев стекает струйка крови.

— Знаешь, мне неприятно, что ты, вероятно, разбил хорошенькое личико Марка, но ты же знаешь, как меня заводит насилие.

Роман хватает меня за подбородок, его пальцы впиваются в кожу, и, прежде чем я успеваю перевести дыхание, его губы обрушиваются на мои в обжигающем, доминирующем поцелуе. Его язык проникает в мой рот, и я прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя, как его член твердеет у моей талии.

Я слышу шаги Маркуса позади нас, как раз в тот момент, когда тихий звон лифта возвещает о возвращении Леви. Роман прерывает наш поцелуй, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Джованни, лежащего на полу в изломанном состоянии, когда Леви входит в камеру с Диллом по одну сторону и Доу по другую.

Дилл рычит, увидев человека, который всадил пулю ему в бедро, и я наблюдаю, как Леви делает жест рукой, призывающий Доу сесть рядом с ним. Рычание Дилла становится более злобным, и огромному волку не нужно объяснять, зачем он здесь, он и так все понял.

— Дилл, — говорю я, привлекая его внимание, и отступаю, давая ему пространство для работы. — Он весь твой.

И вот так Дилл нападает, его свирепые острые зубы впиваются в плоть Джованни, как тиски, и разрывают ее на ленты. Кровь дико брызжет по комнате, а по камере разносятся булькающие крики. Его рука полностью отрывается от тела, и мгновением позже Дилл разрывает ему горло, так как его зубы вонзаются прямо в артерию.

Хлещет кровь, и мгновением позже Джованни ДеАнджелис мертв.

38

38

Выйдя из ванной, я собираю волосы в пучок и закрепляю их заколкой. Было нелегко смыть всю эту кровь с моих волос, но теперь, когда я это сделала, я чувствую себя в миллион раз лучше. Я хватаю свой шелковый халат цвета шампанского и просовываю руки внутрь, а затем свободно завязываю его на талии, и на моих губах играет улыбка.

Джованни ДеАнджелис мертв.

Роман, Леви и Маркус - лидеры мафиозной семьи ДеАнджелис.

А я... дрожь пробегает у меня по спине. Я имею в виду, технически я знаю, как я стала лидером семьи Моретти, но КАК, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЭТО ПРОИЗОШЛО? Мне потребуется много времени, чтобы осознать это и смириться со всем этим. Но, с другой стороны, мне больше никогда не придется голодать или беспокоиться о том, что в разгар зимы отключат электричество.

Парни ушли в душ, и я почти уверена, что Маркус поторопился, только чтобы дать себе несколько лишних минут, чтобы выставить отцовский член на полку с трофеями. Хотя в какой-то момент ему придется показать мне, как сохранять это дерьмо, особенно если наша жизнь будет продолжаться именно так.

Выйдя из своей комнаты, я спускаюсь по лестнице в главную гостиную и направляюсь к бару. Мальчики наверняка задержатся на минуту. Роман пошел проведать ребенка, а Маркус разбирается с вялым членом, Леви же просто склонен долго принимать душ. Могу только представить, чем он там занимается, и, честно говоря, я немного ревную каждый раз, когда меня не приглашают.

Сегодняшний день - повод для праздника. Мальчики так давно нуждались в этом, еще до того, как я появилась в их невероятных жизнях, и после всего того ада, через который они прошли, они более чем заслужили это.

Схватив фужер для шампанского и пару бокалов, я наполняю их всеми нашими любимыми напитками - только лучшим шампанским для меня, самым дорогим виски для Романа и Маркуса и бурбоном для Леви.

Я едва успеваю наполнить бокал, когда Леви входит в дверь, его глаза встречаются прямо с моими и наполняют мою грудь теплом, на которое способны только он и его братья. Я никогда не знала такой любви. У меня было много парней, и многие проскальзывали в мою постель, но ни разу я не испытывала того, что они заставляют меня чувствовать. Я никогда не откажусь от этого, это моя зависимость, мой наркотик, и я полностью согласна с этим.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, шагая ко мне, а татуировки выглядывают из-под верхней части его футболки и обвиваются вокруг сильной шеи. Этот свежий мужской запах окутывает меня, и мои колени немедленно слабеют, тяжесть опускается в низ живота, и только он может унять это ощущение.

— Прекрасно, — говорю я ему, и легкий румянец растекается по моим щекам, а моя киска начинает пульсировать, нуждаясь в его прикосновениях, как никогда раньше. Я не помню времени, когда на наших плечах не висело бы дерьмо или угрозы смерти, и теперь, когда есть только я и он, у меня действительно есть шанс насладиться им, и, черт возьми, скажите мне, почему, блядь, я так стесняюсь?

Леви подходит прямо к стойке, наклоняется, чтобы взять мой подбородок пальцами, заставляя меня снова посмотреть ему в глаза.

— Ты покраснела? — бормочет он, его глубокий тон обволакивает меня и держит в заложниках. — Чего тебе стесняться? Я буквально сидел перед тобой и наблюдал, как ты трахаешь себя.

Мои щеки краснеют еще сильнее, а его глаза горят желанием. Я поднимаю подбородок выше, молча умоляя его о поцелуе.

— Тебе нравится, когда моя кожа краснеет от твоих прикосновений? — Дразню я.

Леви рычит, отпускает мой подбородок, и не прошло и секунды, как он перегибается через стойку и прижимается ко мне всем телом, обнимая меня за талию своими сильными, умелыми руками, давно забыв о моем бокале шампанского.

— Я чертовски люблю тебя, — бормочет он. — Ты знаешь, что на днях я запру своих братьев в той камере внизу, и ты будешь принадлежать только мне.

Приподняв подбородок, я касаюсь губами его губ.

— Я в этом не сомневаюсь, — говорю я ему. — Возможно, именно я застегну наручники.

Его губы захватывают мои, и он глубоко целует меня, а его язык борется с моим за господство. Я растворяюсь в нем, мои пальцы впиваются в ворот его футболки, пока я пытаюсь притянуть его ближе. Я чувствую, как бьется его сердце в груди, и это все, что я могу сделать, чтобы не протянуть руку и не забрать его себе.

Шаги разносятся по комнате, но я не смею отвлечься от Леви, впитывая его теплые ласки на своей коже, его мужской запах, который держит меня в заложниках и заставляет жар зарождаться между ног. Его тело такое большое, прижатое к моему, и я не могу насытиться.

Я слышу, как по стойке скользит бокал, и по тому, как он тут же опускается обратно, понимаю, что это Маркус. Я неохотно отстраняюсь и вижу, как он тянется за виски и наполняет свой стакан.

— Я подумал, не выйдешь ли ты подышать свежим воздухом, — бормочет он, снова поднося бокал к губам.

Мои глаза сверкают, когда я прислоняюсь к барной стойке, халат соскальзывает с моего плеча и обнажает свежевымытую кожу под ним.

— Ревнуешь? — Дразню я.

Он ловит мой пристальный взгляд и удерживает его, а его глаза темнеют от голода.

— Безмерно.

Дрожь пробегает по моему телу, и я стону от того, как рука Леви находит мою задницу и сжимает ее через тонкую ткань. Я снова прижимаюсь к нему, пока Маркус медленно встает, не желая отпускать мой взгляд.

Он держит меня в плену, перегнувшись через стойку, и я втягиваю воздух, а предвкушение горит в моих венах. Он пальцами касается моего плеча, и дрожь пробегает по моей спине, когда его губы наконец встречаются с моими. Он целует меня медленно, нежно и с такой страстью, что мое сердце гулко бьется в груди. Капельки воды, оставшиеся на его волосах после душа, стекают на мое лицо, когда его рука поднимается от моего плеча и смыкается у основания моего горла.

Леви придвигается ближе, его рука опускается ниже по задней части моего бедра и сминает шелковый халат своими толстыми пальцами. Затем его пальцы касаются моей обнаженной кожи, и я выдыхаю в рот Маркуса, постанывая, когда его пальцы достигают внутренней стороне моего бедра.

С другого конца комнаты доносится насмешка, и низкий тон Романа ласкает мой слух.

— Блядь, не могли подождать и двух секунд.

Я ухмыляюсь в губы Маркуса, он отстраняется и поворачивается к своему старшему брату.

— Будешь дремать - проиграешь, братишка, — говорит он, переваливаясь через стойку бара, как раз в тот момент, когда пальцы Леви касаются моей сердцевины, заставляя меня ахнуть и прижаться к нему, чувствуя, как он засовывает эти толстые пальцы в мое влагалище.

Я прикусываю губу, и мои глаза закатываются на затылок.

— О, черт, Леви, — стону я, а мое одобрение толкает его глубже. — Да.

Маркус подходит с другой стороны, его рука возвращается к моему горлу и сжимает его ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание. Он использует свою хватку, чтобы оттянуть меня от края стойки, меняя угол, под которым пальцы Леви массируют мои внутренние стенки.

Маркус откидывает мою голову назад и снова захватывает мои губы своими, на этот раз целуя меня глубже, голоднее, с решимостью, от которой по комнате разносится восхитительный стон.

— Черт, нет, — бормочет Роман, возможно, самому себе. — Только не без меня.

Роман широкими шагами пересекает комнату, перепрыгивая через стойку бара точно так же, как это сделал его брат, и если бы я была в состоянии думать, я бы, вероятно, отругала их за то, что они не воспользовались идеальным входом всего в нескольких шагах от меня. Но я не жалуюсь, наблюдая за тем, как выпирают их мышцы, когда они делают что-нибудь хоть немного спортивное, я становлюсь влажной - так же, как пальцы Леви, погруженные глубоко в мою киску.

Глубокий голод поселяется в моей груди, когда я поворачиваюсь к Маркусу и целую его глубже. Его руки скользят по краю ткани, спускаясь вниз, пока он не достигают свободного узла, едва удерживающего халат. Он легонько дергает его, и халат распахивается, как пушинка в его руках, а шелковистая ткань быстро расходится и сползает с моих плеч.

Я позволяю ему упасть на пол и через мгновение чувствую теплую грудь Леви за своей спиной. Его пальцы выходят из меня, поднимаясь к моей попке, а его голова опускается к моей шее, его губы смыкаются на моей коже. Его язык касается пульсирующей жилки на моем горле, прежде чем добраться до чувствительного местечка под ухом.

— Будь хорошей девочкой и раздвинь свои прелестные ножки, — бормочет он.

О, Боже милостивый. Если Леви вытащит своего папочку поиграть, пока Маркус и Роман уже прикасаются ко мне, я кончу еще до того, как сделаю очередной вдох.

Дрожь дикого предвкушения пробегает по моему позвоночнику, и я стону, раздвигая бедра и открываясь для них. Роман берет меня за подбородок, нежно притягивая мое лицо к своему, его глаза сузились от любопытства, пока пальцы Маркуса скользят вниз по моему телу, находя клитор и нежно массируя его.

Мои глаза остаются прикованными к Роману, в то время как я слишком сосредоточена на ощущении пальцев Маркуса.

— Тебе это понравилось, не так ли? — Спрашивает Роман, его голодный взгляд пожирает меня. — Когда он назвал тебя хорошей девочкой.

Я выдерживаю его взгляд, позволяя ему увидеть, как меня заводят его братья.

— Только когда я могу называть его папочкой.

На лице Романа появляется усмешка, когда Леви стонет, его грудь вибрирует у меня за спиной, и, черт возьми, от моих слов его пальцы входят в мою задницу. Я задыхаюсь, мое дыхание застревает в горле, прежде чем из глубины моей груди вырывается сдавленный стон.

— Вот же черт, — говорит Роман, и его взгляд опускается, его рука скользит по моей чувствительной коже и касается моих затвердевших сосков. Он нежно сжимает один из них, прежде чем продолжить движение вниз, и заставляет меня судорожно вздохнуть, когда его пальцы щекочут мою талию.

Маркус убирает руку, освобождая место для Романа, когда тот опускается ниже. Я стону, когда он толкается между моих раздвинутых бедер и обнаруживает, что мой клитор нетерпеливо ждет его прикосновения. Он обводит его своими умелыми пальцами, и я прижимаюсь к нему, нуждаясь в гораздо большем... нуждаясь во всех троих.

— Терпение, императрица. Ты получишь то, что хочешь.

Твою мать. Как они это со мной делают?

Его голос подобен мурлыканью мне на ухо, наполненному самыми восхитительными обещаниями, и я не могу удержаться, чтобы не повернуться к нему и не поймать его губы своими. Он жадно целует меня, и я вспоминаю мужчину внизу, в камере, мужчину, которого я обещала жестко трахнуть, и я полностью намерена довести это до конца.

Леви толкается в мою задницу глубже, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться к нему в ответ, принимая его еще дальше.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул твою маленькую упругую попку, детка?

Я стону, мои глаза закатываются, когда пальцы Романа погружаются глубже, проникая в мое влагалище, а его большой палец все еще ласкает мой клитор.

— Ты можешь трахать меня так, как захочешь, — говорю я с хриплым стоном, и все трое более чем довольны моим ответом.

Невероятное удовольствие пронзает меня, и я хватаюсь за футболку Маркуса, мои пальцы сплетаются узлом лишь на короткую секунду, прежде чем скользнуть вниз по его твердому прессу, чтобы найти его член. Он в спортивных штанах, которые абсолютно ничего не оставляют для воображения и не являются препятствием на пути к тому, что я хочу.

Стягиваю его штаны с бедер, и его член освобождается, тяжело опускаясь в мои руки, и я инстинктивно провожу языком по губам.

— Проголодалась, детка?

Мои глаза горят желанием.

— Умираю с голоду.

— И чего ты ждешь?

Проклятье.

Удерживая его пристальный взгляд своим, я изгибаюсь в талии, раздвигая ноги шире, пока не чувствую его головку прямо у своих губ. Я широко раскрываю губы и направляю его в рот, принимая его целиком, пока не чувствую его глубоко в горле. Он стонет, и я провожу языком по его кончику, сжимая его ствол в крепком кулаке.

Я начинаю двигаться вверх-вниз, мои глаза слезятся от того, как глубоко я беру его, и как раз когда я думаю, что они все на своих позициях, Леви вытаскивает свои пальцы из моей попки, прежде чем я чувствую, как его член свободно упирается в мою ягодицу.

Я стону, вся сжимаясь, что вызывает лишь тихий смешок Романа, который более чем способен почувствовать мое возбуждение. Пальцы Леви возвращаются под мою задницу, и я чувствую, как они проникают в мою киску, смешиваясь с моей влагой и соприкасаясь с пальцами Романа, растягивая меня шире, и слишком скоро его пальцы снова оказываются в моей попке, убеждаясь, что я готова.

Он берет меня за бедро одной рукой, направляя свой член к моему входу другой, и я чувствую, как капелька спермы на его кончике прижимается к моей дырочке. Пальцы Романа изгибаются глубоко внутри меня, медленно массируют и помогают мне подготовиться к мощному вторжению Леви.

Я замираю, двигаясь вверх-вниз на члене Маркуса, в то время как Леви начинает входить в меня. Он широко растягивает меня, и когда я перевожу дыхание, он толкается глубже. Большой палец Романа потирает мой клитор, и я выдыхаю, расслабляясь вокруг Леви, в то время как мои колени дрожат от предвкушения.

Леви начинает двигаться, держа меня за бедра, когда он проникает в меня глубже, а затем медленно выходит. Я задыхаюсь от члена Маркуса, и, поскольку Леви все еще держит меня, Маркус начинает входить в мой рот и выходить из него, трахая меня именно так, как он хочет.

Они не торопятся, трахают меня медленно, позволяя прочувствовать каждое легкое движение, каждое прикосновение кожи к моему телу, каждый толчок. Пальцы Романа изгибаются, массируя то самое место глубоко внутри меня, и я сжимаюсь вокруг его пальцев, пока его другая рука медленно поглаживает его собственный член, и, черт возьми, если бы мои руки не были заняты тем, что удерживают меня на ногах, они были бы полностью на нем. Хотя нельзя отрицать, что наблюдать за тем, как такой мужчина, как Роман ДеАнджелис, ласкает себя, - самое эротичное, что я когда-либо видела, и, судя по горячему взгляду в его глазах, он точно знает, что делает со мной.

Знакомое напряжение начинает расти глубоко внутри меня, и я закрываю глаза, потому что ощущение полностью захватывает меня, но когда пальцы Леви сильнее сжимают мое бедро, а его член входит глубоко в меня еще раз, - все, блядь, кончено.

Мой оргазм застает меня врасплох, взрываясь по всему телу. Я задыхаюсь вокруг толстого члена Маркуса, в то время как моя попка сжимается вокруг члена Леви. Пальцы Романа продолжают ласкать мою точку G, и мои глаза закатываются от блаженства, - они втроем наблюдают, как я кончаю.

Мое влагалище содрогается в конвульсиях и сжимается, пока Леви медленно двигается взад-вперед, делая все это намного интенсивнее. Мой кайф пульсирует по всему телу, проносясь по венам и заряжая каждое нервное окончание.

И как раз в тот момент, когда я подумала, что лучше уже и быть не может, Маркус кончает, и от этого восхитительного вкуса у меня перехватывает горло. Я жадно заглатываю его, беря все, что он может мне дать, усердно посасывая, пока он кончает у меня во рту.

Он со стоном произносит мое имя, и медленно отстраняется от моего рта, встречаясь с моим разгоряченным взглядом, но слишком скоро руки Леви обхватывают меня, заставляя меня выпрямиться.

— Я с тобой еще не закончил, — бормочет он, заставляя мою киску сжаться, а Роман в этот момент встает прямо передо мной.

Губы Леви опускаются на мою шею, а Роман придвигается ближе.

— Ты готова выполнить обещание, императрица?

Дьявольская ухмылка растягивается на моем лице, когда голод снова захлестывает меня.

— О, я не знаю, справишься ли ты с этим, — поддразниваю я.

Роман глубоко рычит, а его кулаки сжимаются вокруг его толстого, покрытого венами члена. Он тянется вниз, хватает меня за бедро и отводит его высоко вверх и в сторону, широко раскрывая меня и обнажая мои самые интимные места, а сильная рука Леви обхватывает меня за ребра, поддерживая меня.

Кончик Романа скользит по моему клитору, и я стону, когда он направляет его к моему входу. Леви приостанавливает свои движения, давая нам шанс довести дело до конца.

Роман толкается в меня, и я хватаюсь за его плечо, впиваясь ногтями, когда он широко растягивает меня, оба их толстых члена заполняют меня до краев.

— О, черт, — стону я, тяжело дыша, а Маркус в это время берет свой напиток и пятится через гостиную, его глаза прикованы к шоу, прикрыты и становятся голоднее с каждой секундой. Я не сомневаюсь, что он будет готов к большему, как только допьет свой дорогой виски до дна.

Роман входит глубже, как раз когда Леви выходит. Я делаю глубокий вдох, и Роман встречается со мной взглядом.

— Я не планирую быть нежным.

Я выдерживаю его взгляд, и во мне пульсирует трепет.

— Тогда какого черта ты ждешь? — Леви стонет позади меня, и я крепче сжимаю плечо Романа, в то время как другая моя рука обвивается вокруг руки Леви у моих ребер, более чем готовая к основательному траху, и это именно то, что они мне дают.

Роман начинает двигаться, жестко трахая меня, и Леви подстраивается под его темп: один толкается глубоко в меня, в то время как другой выходит. Это эротический танец, от которого у меня закатываются глаза.

— О, черт, — стону я, откидывая голову на плечо Леви, пока он поднимает наши соединенные руки, чтобы схватить меня за грудь.

Он сжимает ее, когда Роман меняет угол наклона, и в новом положении его тазовая кость прижимается к моему клитору.

— ДА, — стону я, наблюдая за лицом Романа, его голод сводит меня с ума от желания.

Моя киска пульсирует, и я краем глаза замечаю Маркуса, рука которого скользит под треники, пока он смотрит на меня в ответ. Я качаю головой.

— Дай мне посмотреть.

Он, блядь, ухмыляется, его глаза сверкают интенсивным, порочным трепетом, от которого все сжимается. Вот мудак. Он знает, что делает со мной эта дерзкая ухмылка. Он встает, выпуская свой член из штанов, и я вижу его целиком. Он такой охуенно большой - все трое такие. Удивительно, что они все одновременно помещаются во мне.

Леви хмыкает, его челюсть сжимается.

— Блядь, детка. Еще раз сожмешь свою попку, и ты оторвешь мне член.

— Что я могу сказать? — Я ухмыляюсь, оглядываясь на него. — Это моя специальность.

Он рычит, и вот так они трахают меня еще сильнее, пока мы все четверо не кончаем: парни выстреливают горячими струями спермы глубоко в меня, в то время как Маркус стонет с другого конца комнаты, а его сперма выплескивается на руку. Мое влагалище дико сокращается, пока во мне пульсирует оргазм, в миллион раз более интенсивный, чем первый.

Роман обхватывает пальцами мою шею, заставляя меня смотреть ему в глаза, пока кайф проникает в каждую клеточку моего тела.

— Именно так, императрица, — выдыхает он, переводя дыхание. — Никогда не забывай, как хорошо мы это делаем.

Я наклоняюсь навстречу его прикосновению, мои губы касаются его запястья.

— Это невозможно.

Леви мягко выходит из меня, и я обмякаю на груди Романа, а его руки обвиваются вокруг моего тела и поддерживают меня. Он отпускает мою ногу, но отказывается выходить из меня, он сажает мою задницу на стойку и снова начинает медленно двигаться внутри меня, передавая мне мой напиток.

— Ты моя гребаная королева, — говорит он мне, пока Леви заканчивает приводить себя в порядок и садится рядом с нами, забирая свой напиток, когда Маркус возвращается за новой порцией.

Я подношу бокал к губам и делаю жадный глоток, мое тело измучено, но я не собираюсь лгать, - мне нравятся эти медленные движения Романа.

Я прижимаюсь головой к его голове.

— Я люблю тебя, — бормочу я, прежде чем немного отодвинуться и взять Леви за руку. — Всех вас троих. Я чувствую, что у нас наконец-то есть шанс жить так, как мы хотим. Над нашими головами не нависает никаких угроз, ваш отец гниет в аду вместе с Джией, и у нас есть ребенок. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь изменилось.

— Этого не случится, — обещает Маркус, упираясь локтями в стойку, а его большое плечо прижимается к моим ребрам. — Но не думай, что над нашими головами никогда не будет висеть угроза. Борьба будет постоянно. ФБР только что узнали твое имя, и в какой-то момент они придут за тобой, но мы всегда будем прикрывать тебя, как ты всегда прикрывала нас. Без тебя… — он делает паузу, его язык скользит по нижней губе, а его взгляд смягчается, встречаясь с моим. — Без тебя нет ничего, ради чего стоило бы жить. Гребаные деньги, главенство в семье, кровопролитие - для меня это больше не имеет значения, только не без тебя.

Улыбка расплывается по моему лицу, и он чуть приподнимается, чтобы захватить мои губы своими и глубоко поцеловать меня.

Леви хмыкает, опрокидывая свой бокал.

— Это та часть, где я должен сказать что-то такое же душещипательное? Потому что, честно говоря, пошли вы. Этого не будет.

Я смеюсь и качаю головой, отстраняясь от Маркуса. Леви сказал все, что хотел, еще до того, как Маркус и Роман вошли. Он не из тех, кто несет сентиментальную чушь, особенно в присутствии своих братьев. Он предпочитает уединение, и мне это в нем нравится.

— Ты же знаешь, что ты идиот, верно?

Леви закатывает глаза и хватает меня за подбородок, прижимая мой рот к своему. Он целует меня так же, как Маркус, только просовывает свой язык мне в рот, требуя доминирования, и я могу только представить, как он отблагодарит меня за то, что я позволила ему взять то, что он хочет.

Пристальный взгляд Романа задерживается на моем лице, и он начинает твердеть внутри меня, а я обнаруживаю, что откидываюсь на стойку, Леви же опускается вместе со мной и приникая свои теплые губы к моему телу, боготворя меня своим ртом. Роман поглаживает большими пальцами мой клитор, продолжая двигаться внутрь и наружу, и Маркус делает свой ход, вставая и встречаясь со мной взглядом. Он целует меня вниз головой, и слишком скоро я тянусь к его члену, более чем готовая к третьему раунду.

Эпилог

10 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

10 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Повязка спадает с моих глаз, и я смотрю на прекрасный дом, на который я пускала слюни последние десять месяцев, видя его только на бумаге и не слыша о нем абсолютно ничего, кроме вопросов Романа о цветовой гамме и стиле.

Это сводило меня с ума. Я хотела только одного - вырваться из их хватки и притащить сюда свою задницу, но они не давали мне такой возможности. Они хотели, чтобы это был сюрприз, и сейчас, когда я стою здесь и смотрю на потрясающий дом, я так рада, что они это сделали.

— Срань господня, — выдыхаю я, пока большой палец Маркуса проводит по костяшкам моих пальцев, двигаясь взад-вперед. Он выглядит точно так же, как на чертеже. Команда Романа сделала все в точности. — Он прекрасен.

Мы стоим на вершине участка, и я смотрю на него с благоговением. Каждый сантиметр земли был великолепно благоустроен, включая длинную, изогнутую подъездную дорожку с деревьями по обеим сторонам, ведущую к большой кольцевой дорожке перед особняком. Не говоря уже о том, что прямо в центре находится самый потрясающий водный ансамбль, который притягивает взгляд к дому. Сады окружают участок, и все они прекрасно оформлены, чтобы дополнить дом, но я и не ожидала ничего другого от такого перфекциониста, как Роман.

Он огромен. По-другому это не описать. Просто огромен.

Дом современный, с нотками готического стиля мальчиков, но в то же время в нем присутствует та элегантность, которую я люблю в доме, построенном Джией... не то чтобы я была в восторге от признания, что мне нравится то, что создала Джия, но нельзя отрицать, что у этой сучки был вкус.

В доме горит весь свет, включая фонари вдоль подъездной дорожки, и когда солнце опускается низко в небе, весь дом сияет. Я не сомневаюсь, что мальчики выбрали именно этот момент, чтобы продемонстрировать дом, потому что нельзя отрицать, что он настолько хорош, насколько это возможно.

— Это действительно наш дом? — Спрашиваю я, мысленно ругая себя за слезы, которыми угрожают наполниться мои глаза. Я на вершине империи Моретти. Я не могу плакать из-за такого дерьма, но, черт возьми, слезы все равно наворачиваются.

— Да, — говорит Роман, кладя руку мне на поясницу и ведя меня к большому дому. — У каждого из нас есть собственное крыло - частная резиденция внутри нашего дома, наполненная всем, что нам может понадобиться. Три бальных зала, конференц-залы для ведения бизнеса, полностью оборудованные тренировочные зоны - одна под землей, другая на крыше. Полностью укомплектованный арсенал, гараж, достаточный, чтобы вместить оба наших флота, и, конечно, тюремные камеры - одна для тех, кто нас слегка разозлит, другая для тех, кто умрет от нашей руки.

— А как насчет новой и улучшенной игровой площадки? — Глаза Романа сверкают, и мне не нужен ответ, чтобы понять, что он приложил к этому все усилия, вероятно, именно этому пространству он уделял больше всего внимания вместе со своими братьями, придираясь к каждой мелочи. — Черт, а ты не сдерживался.

— Ты заслуживаешь самого лучшего, — говорит мне Леви. — Этот ублюдок даже не забыл про мои барабаны. По крайней мере, они повсюду в моем крыле, плюс несколько установок в наших общих помещениях.

Моя киска пульсирует от желания найти и окрестить каждую из этих установок, и, судя по выражению глаз Леви, он думает точно о том же. Черт, ничто не сравнится с сексом за барабанами. Ну знаете, кроме секса в баре, секса на цепи, секса на крыше и секса, когда тебя трахают рукояткой ножа.

Мальчики ведут меня к парадному входу, и я смотрю на дом, расположенный на самом верху лестницы. Только к входной двери ведет, должно быть, не меньше пятидесяти ступенек, и я поражаюсь его красоте. Я собираюсь тренироваться, поднимаясь и спускаясь по этой лестнице каждый день, но, по крайней мере, я могу быть уверена, что ко мне в дверь не постучат случайные люди, пытающиеся всучить мне всякую дрянь.

Достигнув верхней ступеньки, я думаю о том, как многого нам удалось достичь. Наша жизнь не была лишена стресса. Завоевать титул в семье - это одно... а поддерживать его и оправдывать ожидания - совсем другое. Я никогда не понимала, насколько сильно во всем этом замешана политика. Я думала, что скажу людям, чего от них ожидаю, а они угробят себя, чтобы это произошло... Очевидно, здесь есть нечто большее.

Не говоря уже о том, какой шум поднялся, когда я предложила объединить две наши семьи, чтобы создать самую неудержимую и смертоносную империю в мире. Некоторые были настроены негативно, другие, возможно, достали оружие и попытались слишком явно выразить свое неодобрение. Я быстро сделала из них пример, и с тех пор мы потихоньку начали слияние.

Все идет не очень гладко. Люди Моретти и ДеАнджелисов упрямы. Они мудаки и не любят делиться. Кто бы мог подумать, верно? Но мы к этому идем, и когда мы достигнем этого, нас будет не остановить.

Я не видела Зика - агента Дэвидсона - с тех пор, как началась война, которая спасла нашего малыша, но время от времени я слышу шепот о том, что ФБР пытается выйти на нас, и я не могу не задаваться вопросом, не посылает ли мне агент Дэвидсон сообщение. Мне хочется в это верить. Мне нравится думать, что после всего этого он все еще прикрывает меня, но я не стану винить его, если он оставит меня перед расстрельной командой. Он заслуживает того, чтобы умыть руки от этого дерьма и никогда не оглядываться назад. Все эти годы, стоя рядом с Джиа и берясь за задачи, которые шли вразрез со всем, во что он верит... Да, это не могло быть легко.

Роман открывает двойные двери от пола до потолка, и я ахаю, увидев невероятный вход.

— О, Боже мой, — выдыхаю я, проходя в круглое фойе и осматривая его. Мраморная плитка украшена красивым рисунком, а потрясающие колонны обрамляют комнату и подчеркивают высокие потолки. Большая двойная лестница изгибается по краям фойе, ведущая на открытый балкон с потрясающими коваными перилами, который мне не терпится осмотреть, но пока я двигаюсь прямо вперед, медленно рассматривая каждую мельчайшую деталь и задаваясь вопросом, кому, черт возьми, ребятам пришлось угрожать, чтобы этот проект был закончен так быстро.

Мы идем прямо вперед, проходя под лестницей в официальную гостиную, где, я полагаю, наши гости будут ждать, когда мы осчастливим их своим присутствием. Пространство открытое и светлое, большие окна во всех возможных местах, такой разительный контраст с темнотой замка, что это разбивает мне сердце. Мальчики были заперты там, лишенные самых простых вещей, которые может предложить жизнь, например таких как солнечный свет. Но не здесь. В нашем доме у них будет все, в чем они никогда не подозревали, что нуждаются.

Колонны окружают комнату, и я следую за ними в прилегающие помещения, осматривая конференц-залы и проходя в один из многочисленных бальных залов, не в силах перестать представлять вечеринки, которые мы могли бы устраивать.

Грандиозная экскурсия занимает почти час, и к тому времени, как я все осмотрела и пустила слюни над нашим бассейном, мои бедра начинают гореть. Наш дом идеален, и он намного больше, чем я когда-либо могла себе представить несмотря на то, что я корпела над каждым дюймом чертежей и дизайна. Но становится поразительно ясно, что предложенные мне дизайнерские планы были не совсем теми, на которые они опирались. То, что здесь, передо мной, в миллион раз лучше, в миллион раз больше и в миллион раз совершеннее.

Они все скрыли от меня, но я действительно не удивлена.

Мы находимся в моем личном крыле - хотя я чувствую, что на самом деле оно не будет таким уж личным, как мы планировали, - и смотрим на территорию дома, а мягкий ветерок развевает мои волосы. Мы стоим на моем балконе, моя комната расположена прямо в центре, откуда открывается потрясающий вид как на переднюю, так и на заднюю часть дома.

— Пойдем, — говорит Маркус, его глаза сверкают от того большого секрета, который, я знаю, они скрывали от меня последние десять месяцев. — Мы хотим тебе кое-что показать.

Я хмурюсь, когда позволяю Маркусу взять меня за руку и провести через мое крыло, минуя мой личный домашний кинотеатр, до краев набитый креслами-мешками, подушками и одеялами, в которые можно уютно завернуться даже в самое жаркое лето. Я перебираю в голове чертежи, пытаясь понять, в какой комнате мы еще не побывали, но уверена, что уже все видела.

— Куда мы идем?

— Черт, ты не умеешь принимать сюрпризы, — бормочет Леви, и его глаза искрятся смехом. — Может, ты просто позволишь нам показать тебе, а не будешь пытаться догадаться?

Я закатываю глаза и сжимаю губы, позволяя Маркусу вести меня по главному коридору моего крыла. Он доходит до конца пустого коридора, и на мгновение я думаю, что он сошел с ума, пока он не прижимает руку к стене, и она сдвигается назад и открывается.

— Что это? — Я выдыхаю, и мои глаза вылезают из орбит.

Маркус оглядывается на меня, и его глаза мерцают от желания.

— Почему бы тебе не зайти и не посмотреть.

Вызов в его тоне заставляет меня пройти мимо него и войти в затемненную комнату. Здесь нет окон, и моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть. В центре комнаты стоит большая кровать, бар и небольшая зона отдыха, где кресел хватит только на нас четверых, не считая длинного узкого дивана в другом конце комнаты. Я нахмуриваю брови, гадая, что это, черт возьми, такое, но по мере того, как я вглядываюсь в мелкие детали, стратегически расставленные предметы мебели, каркас вокруг кровати, металлические крюки и жгуты, меня наконец-то осеняет.

— Твою мать, — выдыхаю я. — Что, во имя пятидесяти оттенков извращенного секса, это такое? Ты сделал нам комнату для секса?

Роман смеется, его широкая улыбка служит достаточным подтверждением.

— А ты ожидала чего-то меньшего? — Спрашивает он, прежде чем указать на некоторые детали в комнате. — Мы находимся прямо в центре особняка, у каждого из наших отдельных апартаментов есть выход в эту самую комнату. — Он обходит вокруг, указывая на все отдельные двери, в которых, без сомнения, есть потайные входы. — Мы хотели иметь место, где мы могли бы собираться вместе, вчетвером, и делать все, что нам, черт возьми, захочется. Не пойми меня неправильно, если мы случайно окажемся у бассейна и наступит подходящий момент, то так тому и быть. Я просто подумал, что с таким количеством людей, входящих и выходящих из нашего дома, охранников и членов семьи, а также с бегающим вокруг Себастьяном, нам нужно где-то укрыться, чтобы никто к нам не ворвался.

Я киваю, полностью понимая.

— Полагаю, у каждого из ваших входов тоже есть суперсекретные потайные двери?

Мальчишеские ухмылки расплываются на их лицах, и я закатываю глаза, когда Маркус делает шаг вперед.

— Здесь мы можем воплотить в жизнь наши самые темные желания, не то чтобы мы этого уже не делали, — говорит он, ведя меня по комнате и указывая на ремни над кроватью и толстые металлические крюки у изголовья. — Поскольку Себастьян должен начать ходить в ближайшие несколько месяцев, мы не хотели рисковать, чтобы он зашел в одну из наших комнат и поинтересовался, почему его мама голая и висит на цепях с раздвинутыми ногами, так что... все это дерьмо может происходить здесь.

Он подходит к кровати, и я понимаю, что за стеной есть что-то вроде открытой гардеробной.

— Иди посмотри, — говорит он с намеком на нервозность в глазах. Я следую за ним вокруг кровати, к шкафу и разинув рот смотрю на коллекцию секс-игрушек. — Все, что захочешь, детка. У тебя все будет.

— Срань господня, — выдыхаю я, без сомнения зная, что Маркус был полностью ответственен за содержимое этого шкафа. Леви никогда не был любителем всего лишнего. Я имею в виду, если ему это предложить, он не откажется, но это не то, что он ищет. Пока я называю его папочкой, а он может язвительно огрызнуться в ответ и назвать меня соплячкой, - он гарантировано в игре. Роман, с другой стороны, не прочь немного пошалить. Он готов засунуть что угодно и куда угодно, и наблюдать, как я буду кончать. Но Маркус, моя темная и извращенная изломанная душа мужчины, любит исследовать темную сторону секса, любит жестко трахать меня, пока мои руки связаны за спиной, любит заковать меня в цепи и забирать мою свободу, как он сделал в тот самый первый раз. Однако он никогда не переступит черту, всегда убеждаясь, что я знаю, что он собирается сделать, когда возникнет такое желание, всегда убеждаясь, что у него есть мое согласие.

Они трое такие разные, и да, это просто работает. Я бы никогда не хотела, чтобы было иначе.

Улыбка расплывается по моему лицу, когда мои пальцы перебирают разложенные передо мной вещи, с половиной из которых я никогда раньше не сталкивалась, хотя уверена, что Маркус с готовностью познакомит меня с ними. Мои пальцы цепляются за веревку, и я беру ее, прежде чем снова повернуться к Маркусу.

— Все это здорово, и мне не терпится исследовать все это вместе с вами, но я не могу отделаться от мысли, что вы трое привяжете меня к этой кровати и трахнете до потери сознания.

Он на мгновение уставился на меня, не ожидая, что именно это сорвется с моих губ прямо сейчас. Он, вероятно, ждал, что я потребую ответов, буду таращиться на безумные приборы вокруг нас и умолять объяснить, как каждый из них работает, но мы сказали няне, что вернемся за Себастьяном через два часа, и уже потратили один из них на осмотр нашего нового дома.

Время имеет решающее значение.

Маркус делает шаг ко мне, забирая веревку из моих рук, а его член уже выпирает из штанов.

— Твое желание для меня, блядь, закон, — бормочет он, глядя на меня с благоговением. — Но не могла бы ты оказать мне одно маленькое одолжение?

Я внимательно наблюдаю за ним, отслеживая каждый его шаг, пока он не останавливается перед рядом встроенных стеклянных ящиков. Он нажимает на переднюю стенку одного из ящиков, и тот быстро открывается, демонстрируя самые потрясающие комплекты нижнего белья, которые я когда-либо видела.

Маркус просматривает их, прежде чем вытащить черное кружевное изделие на бретельках, идущих повсюду. Достав его из ящика и зажав между своими сильными пальцами, он пересекает комнату, пока не оказывается прямо передо мной, заставляя меня поднять голову, чтобы заглянуть в его темные, голодные глаза. Он вкладывает тонкое белье в мои руки, и его голос понижается до глубокого рычания.

— Надень это, чтобы я мог сорвать его зубами.

И вот я уже вся мокрая, задыхаюсь, когда он обходит меня с веревкой в руках, более чем готовый привязать мою задницу к кровати и трахать меня до потери сознания.

Мы выходим из нашей сексуальной темницы час спустя, и я едва могу ходить по прямой. Мои колени дрожат, и я держусь за Леви, пытаясь перевести дыхание. Я чувствую каждого из них между своих ног, вытекающих из меня и размазывающихся по моим бедрам.

Роман оглядывается на меня, и самодовольная улыбка играет на его теплых губах.

— Ты в порядке, императрица? — Спрашивает он. — Похоже, ты с трудом держишься на ногах.

Я отмахиваюсь от него.

— Я прекрасно справляюсь, спасибо тебе большое. Хотя, если быть до конца честной, после того как вы втроем так меня трахнули, я вообще не должна была ходить. Я разочарована.

Самодовольная ухмылка исчезает с его лица, и я натягиваю на свое лицо собственную, пока Маркус смеется - даже мои бесконечные поддразнивания не могут испортить его удовлетворения. Нет ничего лучше, чем привязать свою девушку к кровати и превратить ее в пончик с кремом. Он будет улыбаться весь остаток ночи.

Роман закатывает глаза, более чем уверенный, что дал мне все, в чем я нуждалась, и гораздо больше. Он никогда не разочаровывал меня во время секса ... за исключением того единственного раза в начале, но в этом отчасти моя вина.

— Почему бы тебе не пойти в душ? — Предлагает он. — У тебя в гардеробной куча одежды. Я подумал, что мы могли бы заскочить в дом Моретти, взять Себастьяна и пригласить тебя куда-нибудь. В конце концов, это же твой день рождения.

— Вау, — ухмыляюсь я. — Секс на день рождения и свидание за ужином с моими любимыми мужчинами? Черт, а я, должно быть, счастливица. — Я делаю паузу, обдумывая это и хмуря брови. — Подожди, свидание за ужином? Как будто ты действительно хочешь пойти куда-нибудь поужинать ю... на публике... где буквально все хотят, чтобы на нас надели наручники и приговорили? Что происходит? У местного полицейского управления сегодня выходной? ФБР слишком занято рейдом?

Леви стонет и отстраняет меня от себя, его рука со шлепком опускается на мою задницу, и в воздухе раздается приятный звон.

— Не могла бы ты просто пойти и привести себя в порядок?

Закатив глаза, я направляюсь в свою ванную, слишком взволнованная, чтобы опробовать все что в ней есть. Здесь есть водопадный душ и ванна, которая выглядит просто божественно. Наверное, я могла бы проводить здесь часы, просто расслабляясь, глядя в большое окно на горы и звезды, мерцающие в ночном небе. Но сейчас мне не терпится вернуться к своему малышу.

Себастьяну сейчас тринадцать месяцев, и он уже самый крутой малыш, которого я знаю. Я официально стала его мамой в прошлом месяце, и у меня есть документы об усыновлении, подтверждающие это, но, честно говоря, я стала его мамой в тот момент, когда взяла его из кроватки и убежала, спасая наши жизни.

Быть родителем вместе с Романом оказалось непросто. Я чрезмерно опекаю его и боюсь, что он может пострадать, в то время как Роман подталкивает его к любому опыту и стремится показать ему все, что может предложить эта жизнь, даже если это означает бежать и бросаться в глубокий бассейн в темноте ночи, просто чтобы заставить его смеяться. Нет никаких сомнений, мы оба приняли правильное решение, взяв его к себе. Даже если что-то случится и наши отношения рухнут, я всегда буду мамой Себастьяна, несмотря ни на что.

Выйдя из душа, я подошла к гардеробной и заглянула в нее. Я не заглядывала сюда, когда мы совершали грандиозный тур, полагая, что она такая же, как и все остальные шкафы в особняке, с которыми я сталкивалась за последние полтора года, но я ошибалась. Эта гардеробная такая же большая, как моя старая квартира. В ней есть отдельные комнаты - одна для сумок, затем для обуви, платьев, аксессуаров и повседневной одежды. Это безумие. Никому не нужно столько одежды, но с учетом того, как мальчишки норовят сорвать ее с меня, возможно, она мне все-таки понадобится.

Я наряжаюсь в серебристое бандажное платье, которое как раз облегает мое тело, демонстрируя изящные изгибы и приподнимая сиськи. Обув ноги в туфли на каблуках с красной подошвой и подобрав подходящую сумочку, я выхожу из своего личного крыла и пытаюсь понять, как, черт возьми, мне найти мальчиков.

Снизу доносится тихая музыка, и я хватаюсь за кованые перила - все еще находясь под таким чертовски сильным впечатлением от них - прежде чем осторожно спуститься по лестнице и последовать за тихими голосами в ночь.

Когда я выхожу через большие двери во внутренний дворик, оглядывая наш потрясающий дом, я вижу своих парней в костюмах, маленького Себастьяна на бедре у Романа и священника, стоящего между ними.

У меня перехватывает дыхание, когда все мои мальчики смотрят на меня с гордыми улыбками на лицах, а Дилл и Доу вдалеке приближаются сквозь деревья.

— Что это, черт возьми, такое? — Я шепчу, уже слишком хорошо зная ответ, но шок, проходящий по моему организму, вытесняет слова изо рта.

Маркус направляется ко мне, его глаза сверкают, а его братья и Себастьян наблюдают, как уже посвященные в тайну. Я приближаюсь, чтобы взять Маркуса за руку, но он останавливается вне пределов досягаемости, и опускается на колено, смотря на меня снизу вверх, а в его глазах сияет сердце.

— Шейн Александра Моретти, я знаю, что не могу проводить свои дни, любя тебя как муж, и, возможно, никогда не удостоюсь чести называть тебя своей женой, но ты именно такая для меня. Я люблю тебя каждой частичкой своего существа, ты - продолжение меня, моя душа, моя вторая половина и свет, который вытащил меня из тьмы. Ты спасла меня, Шейн Моретти. Ты спасла меня от самого себя и от ада, в котором я жил. Ты научила меня, что значит любить, впускать свет в свою жизнь и что в этом мире есть добро. Я не знаю, где бы я был без тебя, и поэтому я прошу тебя, Шейн, любовь всей моей жизни, позволить мне дать тебе торжественную клятву, предстать перед моими братьями и предложить себя тебе всеми возможными для человека способами. Я твой от всего сердца, и настало чертовски подходящее время, чтобы я прокричал об этом всему гребаному миру.

Я опускаюсь перед ним на колени, и слезы наворачиваются на мои глаза.

— Абсолютно да, — говорю я ему, обхватывая его лицо ладонями и прижимаясь губами к его губам.

— Я так чертовски сильно люблю тебя, Маркус ДеАнджелис, — говорю я ему, и мои губы прижимаются к его губам. — Для меня будет величайшей честью предстать перед тобой и всем миром и поклясться тебе в своей любви.

Он снова целует меня, прежде чем отстраниться, сунуть руку в карман и достать кольцо с бриллиантом.

— Я заказал это для тебя, — говорит он. — Я не знаю, как должна проходить вся эта церемония клятв и что ты точно не можешь носить три кольца с бриллиантами на одном пальце, но я все равно хочу подарить тебе его.

Взяв мою руку в свою, он надевает кольцо на место, и мое сердце взрывается от радости.

— Оно потрясающее, —говорю я ему. — И ты ошибаешься. Я надену все бриллианты, которые ты захочешь мне подарить, если это будет означать, что ты останешься со мной навсегда.

Маркус улыбается, а я слышу тихий смех Себастьяна позади нас, и он берет мою руку и подносит к своим губам. Он целует тыльную сторону моей ладони, его глаза теплые и полные жизни.

— Ты помнишь ту бриллиантовую люстру, которую ты сбила с потолка?

— Как же иначе? У меня на полке с трофеями лежит один из камней из нее.

Маркус улыбается приятному воспоминанию, прежде чем указать на кольцо.

— Я украл бриллианты для тебя, все до единого, — говорит он. — Я не хотел, чтобы они попали в руки кого-то другого, поэтому я приказал собрать их и спрятать с намерением превратить каждый из них в самое бесценное ювелирное изделие. Я нанял ювелира в штат исключительно для создания украшений для тебя. Серьги, ожерелья, кольца - все, что ты пожелаешь, - будет твое.

Я в шоке смотрю на него.

— Ты сделал все это для меня?

— Конечно, я так и сделал, — говорит он мне. — Эти бриллианты по праву твои. Они - часть твоей истории, и было бы неправильно, если бы они достались кому-то другому. Однажды, когда придет время, они могут стать частью твоего наследия, тем, о чем ты расскажешь своим детям и тем, что будет передаваться из поколения в поколение.

Я обнимаю его и прижимаю к себе, мое сердце бешено колотится в груди. Я никогда не носила кучу украшений, но это не значит, что я не люблю любоваться ими при каждом удобном случае.

— Большое тебе спасибо, — шепчу я. — До встречи с вами троими никто никогда ничего не делал для меня, никогда не старался изо всех сил полюбить меня, никогда не заботился обо мне, но ты... ты стоишь здесь на коленях, не скрывая своего сердца, и просишь меня любить тебя всю оставшуюся жизнь. Ни одной девушке не могло так повезти, Маркус. Я так чертовски сильно люблю тебя.

Он улыбается и притягивает меня к себе.

— Тогда какого черта мы ждем? Давай покончим с этой церемонией, чтобы я мог официально назвать тебя своей.

Маркус ведет меня по проходу, и я встречаюсь взглядом с Романом, моим мужем. Мы говорили об этой церемонии миллион раз, и, как бы сильно мы ни стремились к ней, у нас всегда не хватало времени сделать это. Всегда было что-то еще, что требовало нашего внимания, но теперь, когда это происходит, и мальчики готовы и ждут, я не могу быть более взволнованной.

Себастьян тут же вырывается из рук Романа и ныряет ко мне, а я ловлю его прежде, чем он успевает упасть.

— Привет, мой сладкий малыш, — воркую я, и мое сердце разрывается от всепоглощающей любви, когда я смотрю на его крошечный костюмчик, на котором спереди размазан обед. — Ты такой красивым.

— Мама, — лепечет он, когда Роман обнимает меня за талию и целует в лоб.

— Ты удивлена? — шепчет он мне на ухо.

— Удивлена - это мягко сказано, — говорю я ему, встречая его теплый взгляд. — Ты готов к тому, чтобы официально стать моим супругом?

— Чертовски готов, — говорит он, и его глаза искрятся смехом, когда он обращает свое внимание на Леви. — Вопрос в том, готов ли он звучать как плаксивая сучка, изливая свое сердце на глазах у всего мира?

Леви бросает на своего брата убийственный взгляд, и я выхожу из объятий Романа, и подхожу прямо к Леви, наклонив голову. Они не знают его так, как я, не знают о наших личных беседах, не знают, насколько нежным может быть его сердце. Может, он и не такой сентиментальный, кричащий об этом с крыш, как Маркус, но это не значит, что он не чувствует этого так же сильно, как я.

Леви обнимает меня своими теплыми руками и прикасается своими губами к моим.

— Чертовски верно, я готов, — бормочет он мне в губы, прежде чем поднять голову и посмотреть на священника. — Давайте начнем шоу, пока следующий жалкий засранец не решил нарисовать мишень на ее спине.

И не успевают эти слова сорваться с его губ, как окрестности озаряются красными и синими мигающими огнями, а сирены эхом разносятся по горам.

— Что ж, блядь, — говорит Леви, вкладывая в мою руку на пистолет. — Полагаю, я сказал это слишком рано.

Я сбрасываю свои туфли, и передаю Себастьяна священнику и направляю его в нашу безопасную комнату, и как только тяжелая дверь пуленепробиваемой камеры закрывается за ними, ФБР врывается в наш новый дом.

Мы поднимаем оружие, и на наших лицах появляются злобные ухмылки.

С гребаным Днем Рождения меня.

Спасибо за чтение!

Если вам понравилось читать эту книгу так же, как мне понравилось ее писать, пожалуйста, оставьте отзыв на Amazon, чтобы сообщить мне.

Обзор "МАНЬЯКОВ" здесь!!

СКОРО БУДЕТ!

СКОРО БУДЕТ!

Совершенно новый современный романтический сериал "Враги влюбленным" Шеридан Энн —

БРЭДФОРДСКИЙ УБЛЮДОК

СДЕЛАЙТЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ЗАКАЗ НА BRADFORD BASTARD ЗДЕСЬ!!

Список воспроизведения

Список воспроизведения

Ссылка на Spotify —

https://open.spotify.com/playlist/54b9OopR3SzM1xQ6iscVtE?si=224a3ae7d6894e75

Преследуй Меня

Преследуй Меня

Страница в Facebook

www.facebook.com/SheridanAnneAuthor

Группа читателей Facebook

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Instagram

www.instagram.com/Sheridan.Anne.Автор

Другие серии Шеридан Энн

Другие серии Шеридан Энн

www.amazon.com/Sheridan— Anne/e/B079TLXN6K

www.amazon.com/Sheridan— Anne/e/B079TLXN6K

МОЛОДОЙ ВЗРОСЛЫЙ / НОВЫЙ МРАЧНЫЙ РОМАН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Сериал "Школа Брокен Хилл" | Хейвен Фоллс | Broken Hill Boys | Школа Астон Крик | Отвергающий рай | Мальчики зимы | Развратные грешники | Брэдфордский ублюдок

НОВЫЙ СПОРТИВНЫЙ РОМАН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Короли Денвера | Королевская семья Денвера | Защитник повстанцев

СОВРЕМЕННЫЙ РОМАН ( standalones ₎

Играй с огнем | До осени (Счастливый мир Eva Alpha ₎

ПАРАНОРМАЛЬНЫЙ РОМАН

Академия истребительниц [Псевдоним — Кэссиди Саммерс]