Шеридан Энн

САМЫЙ ТЕМНЫЙ ГРЕХ

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Аааа, красивая девушка. Я ждала тебя.

Ты чертовски великолепна, когда вот так улыбаешься. Не могу дождаться, когда размажу эту красивую помаду.

Я знаю, ты ждешь начала этого приключения и влюбляешься в мои порочные привычки. Ты была так терпелива ради меня, но твое ожидание закончилось, Милый Ангел. А теперь будь хорошей маленькой девочкой и приготовься к дикой прогулке.

Возьми бокал вина, заряди батарейки и, используя свои умелые пальцы, проведи пальцем по следующей странице.

Ммммм... Мне это понравилось.

Я знала, что ты доставишь мне удовольствие.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖИМОМ

"Самый темный грех" — это одичночный роман о мрачной мафии.

Это произведение было первоначально опубликовано в 2023 году как короткая новелла из 25 тысяч слов в антологии "Миллиардеры и малыши". Он был переработан в полнометражный роман объемом 107 тысяч слов.

Для меня важно ваше психическое здоровье, поэтому, пожалуйста, внимательно рассмотрите эти факторы, чтобы решить, подходит ли вам эта книга. Самый темный грех не подходит лицам моложе восемнадцати лет.

САМЫЙ ТЕМНЫЙ ГРЕХ СОДЕРЖИТ:

Похищение

Темы БДСМ

Кровопролитие/Резня

Бондаж

Кастрация

Одурманивание

Эксгибиционизм

Откровенный сексуальный контент

Графическое убийство

Графическое изнасилование

Графическое насилие

Наемные убийцы

Торговля людьми

Исследование изломов

Организованная преступность

Притяжательный MMC

Месть

Сексуальное насилие

Самоубийство

Введение

Брошенная в клетку и лишённая достоинства, я была выставлена на аукцион по самой высокой цене, но я никогда не думала, что закончу свою ночь в доме Киллиана ДеЛоренцо — главы румынской мафии и самого влиятельного человека в стране.

Знать его — значит бояться его, и я только что стала его новым владением.

Угождать ему было легко, но я не ожидала того эффекта, который он произведет на мое сердце.

Этот мир не место для такой девушки, как я, и ориентация в нем может убить меня быстрее, чем он когда-либо мог. Я знаю, что должна бежать, но его гнусные, порочные поступки — искушение, которому ни одна женщина не устоит. Так что я должна быть на высоте, раз и навсегда доказать, что у меня есть все необходимое.

Или умереть, пытаясь.

1

КЬЯРА

Резкий, яркий свет падает на мою липкую кожу, когда я прерывисто вдыхаю, желая поскорее очнуться от этого кошмара. Мужчины в дорогих деловых костюмах заполняют темную комнату, их леденящие душу взгляды скользят по моему телу, одетому в нижнее белье, как по куску мяса. Они всего лишь больные охотники, ищущие свою следующую жертву.

Слезы унижения текут по моим щекам, в то время как страх и ярость растекаются по моим венам, как смертоносный коктейль, угрожая вывести меня из строя. И впервые в жизни я хочу, чтобы так и было. Сладкая агония смерти — мое единственное спасение сейчас.

Мне здесь не место.

Только что я шла домой из бара, где работаю, а в следующую минуту. . . .

Я отключаю воспоминание, пока оно не зашло слишком далеко. Воспроизведение того момента только погружает меня в водоворот порочных мыслей. Это трагический цикл, из которого я не могу вырваться.

Мои руки сильно дрожат, когда я хватаюсь за прутья своей клетки, стараясь не встречаться взглядом с мужчинами, столпившимися вокруг меня. Их гнилые взгляды сканируют мое тело, оценивая все, от размера моих сисек и формы моих изгибов, до цвета моей кожи и каждого маленького несовершенства. Это тревожно и недостойно. Как будто они присматриваются к призу за какой-то хреновой коммерческой сделкой . . . Но я думаю, что это именно то, до чего я опустилась.

Ценный предмет на аукционе, тот, кто предложит самую высокую цену, забирает все.

Я ломаю голову над тем, что делать и как себя вести. Я не знаю, чего они добиваются, и одно неверное движение может привести к катастрофе. Следовать ли отвратительным командам, которые бросает в мой адрес человек, схвативший меня на улице, или я должна оказать сопротивление и умереть достойно? Но что еще более важно, когда мужчина неизбежно тащит меня домой, что мне делать, когда он бросает меня на землю, раздвигает мне ноги и пытается забрать то, что ему не принадлежит?

Желчь подступает к моему горлу, и я заставляю себя проглотить ее.

Мысль о том, что это стало моей жизнью всего за несколько дней, невероятна. Это нереально. Это просто какой-то гребаный кошмар, от которого я не могу сбежать.

Плотная черная сбруя украшает мое тело, начиная от горла, как колье. Она спускается через плечо к груди, образуя геометрические фигуры на коже. Ленты обвиваются вокруг моих ребер, затем спускаются к талии, соединяясь с бедрами, как подтяжки. На мне надеты стринги в тон, а мои длинные золотистые волосы собраны сзади в тугой пучок, завершающий образ. Если бы не запутанная ситуация, в которой я оказалась, я могла бы даже подумать о покупке чего-нибудь подобного для себя. Но надевая это перед всеми этими незнакомцами, я чувствую себя использованной шлюхой.

В первую ночь моего пленения они бросили меня в холодную, темную камеру, и в конце концов отдаленные крики других заключенных убаюкали меня и я погрузилась в беспокойный сон. Несколько часов спустя я проснулась от того, что мне на голову вылили ведро ледяной воды, и когда я звала на помощь, группа мужчин сняла с меня рабочую форму. Их руки были повсюду, отмывая меня дочиста и занося в каталог каждый мой шрам, татуировку и пирсинг.

Страх неизвестности охватил меня. Что со мной происходило? Что им от меня было нужно? Где, черт возьми, я в конечном итоге окажусь? Я никогда не была из тех, кто тоскует по дому в разлуке, но я никогда так не хотела безопасности своего дома.

Я сказала себе, что это худшее, что может быть. Что я буду заперта в грязной камере ради болезненного удовольствия какого-то мудака, буду слушать, как плачут другие девушки — вот чем отныне будет моя жизнь.

Мне не следовало быть такой наивной.

Стоя здесь, в этой клетке, как пешка в их безумной игре, я понимаю, что это только начало. Я вижу по меньшей мере еще четыре или пять девушек, каждая из которых заперта в одинаковых клетках по всей комнате и одета точно так же, как я — на каблуках, как проститутки и с темным макияжем — под бдительным присмотром главного мудака.

Я не знаю его имени, знаю только, что у него самый зловещий взгляд, который я когда-либо видела. Он наблюдает за нами, как ястреб, его острый взгляд ничего не упускает. В ту же секунду, как у меня появится шанс, я твердо намерена перерезать этому ублюдку горло. Я никогда не была той, кто желает смерти кому бы то ни было. Меня воспитывали хорошей девочкой с высокими стандартами и безупречной моралью, но прямо сейчас я готова все это выбросить. Будь проклята моя душа.

Помещение похоже на какой-то подземный склад с баром и грязными диванами. Мужчины задерживаются на каждом свободном месте, их взгляды с интересом скользят по женщинам в клетках. Их дизайнерские костюмы и дорогие "Ролексы" предупреждают меня, что это тот тип мужчин, которые не привыкли к слову "нет". Некоторые постарше, вероятно, ищут девушку, которая отсосала бы им члены, потому что их жены больше не хотят. Другие, , напротив, моложе, лет тридцати пяти, с отвратительными взглядами. Новое поколение бизнес-насильников, которые покупают женщин, как будто это элитный вид спорта, и хвастаются за стаканом виски, насколько им это удается.

Такой будет моя жизнь? Купленная шлюха для зловещего мужчины?

Стараясь не смотреть на мужчин, я сосредотачиваюсь на комнате. Есть четыре выхода, два из которых я уже осмотрела, и они ведут только глубже в соединенные туннели — туда, куда я больше никогда не планирую заходить. Два оставшихся выхода находятся в другом конце комнаты, почти в самой дальней от меня точке.

Один из них охраняется и используется как главный вход. Крутая лестница ведет к металлической двери, за которой стоит крупный мужчина, наблюдающий за происходящим внизу, как охранник. Время от времени он поворачивается к двери, проверяет чье-нибудь имя и впускает очередного засранца в логово внизу.

Последний выход находится за баром с идентичным набором ступенек, ведущих к двери. Он не охраняется, но из-за тяжелых висячих замков и цепей ясно, что сегодня ночью оттуда никто не сбежит.

Взглянув на других девушек, я вижу, что они оглядываются по сторонам, точно так же, как и я, и в их глазах нет ничего, кроме поражения. Мы все знаем, что вероятность выбраться отсюда равна нулю. И мне неприятно это говорить, но если бы я каким-то образом освободилась, я бы умчалась со скоростью миллион миль в час, никогда не оглядываясь назад. Здесь каждая женщина сама за себя.

Грязный старик подходит к моей клетке, его тошнотворный взгляд скользит вверх и вниз по моему телу, его глаза наполняются голодом, в его руке почти пустой стакан виски. Ему, должно быть, далеко за семьдесят, достаточно взрослый, чтобы щеголять морщинистыми яйцами и дырявым членом. Он ведет себя с важным видом, и я готова поспорить, что он генеральный директор какой-нибудь дерьмовой компании из списка Fortune 500, загребающей миллиарды долларов. Вероятно, против него выдвинуты бесчисленные обвинения в сексуальном насилии от всех секретарш, над которыми он надругался, хотя я уверена, что каждое дело таинственным образом разрешается еще до того, как оно попадает в зал суда. Его жене, вероятно, надоело все это смущение, и она посоветовала ему пойти и купить себе шлюху. Интересно, это ли то, что имела в виду старая сука.

— Как тебя зовут, девочка? — рычит он, от его глубокого тона у меня мурашки бегут по коже.

Я впиваюсь в него мертвым взглядом и указываю на табличку с именем в верхнем углу моей клетки.

— Что? Ты не хочешь прочесть? — я задаю вопрос.

Взгляд старика перемещается на табличку с именем, вероятно, он не привык, чтобы молодая женщина разговаривала с ним таким тоном.

— Мисти? — говорит он с усмешкой. — Мы с тобой оба знаем, что это не твое настоящее имя. Кто ты?

На моих губах появляется усмешка, и я даю ему понять, с какой женщиной ему придется иметь дело, если он не отвалит и не оставит меня в покое. Схватившись за прутья, я наклоняюсь ближе, наблюдая, как его глаза наполняются нерешительностью.

— Я твой худший гребаный кошмар.

Без предупреждения что-то вспыхивает в его глазах, его рука проскальзывает сквозь решетку и хватает меня за горло.

— Ты хочешь устроить драку, малышка? Я дам тебе повод для ссоры.

Мое сердце бешено колотится, страх наполняет вены, дыхательные пути сужаются, но я ни за что на свете не позволю этому мудаку взять надо мной верх. Моя рука вырывается, пальцы запутываются в его редеющих волосах, и со всей оставшейся силой, которая у меня есть, я резко дергаю его к себе, его нос ударяется о металлические прутья клетки.

Он рычит от боли, и когда из его носа хлещет кровь, он отпускает меня, чтобы схватиться за свое лицо.

— Ты сука, — выплевывает он, привлекая внимание окружающих его мужчин. Некоторые из них, которые раньше игнорировали меня, теперь смотрят на меня с живым интересом.

Старик снова тянется ко мне, но я отскакиваю в сторону, ударяясь спиной о прутья клетки. Он собирается что-то сказать, когда здоровенный охранник у двери отталкивает его назад, становясь перед клеткой и загораживая мне обзор.

— Ты знаешь правила, — ворчит он с сильным акцентом, который я не могу определить. — Прикоснись к девушкам перед покупкой, и ты потеряешь право участвовать в торгах.

— Она сломала мне гребаный нос, — возражает он. — Что я должен сказать своей жене?

— Скажи ей, что ты умелый ублюдок, которому какая-то сучка надрала задницу, — говорит он, отталкивая его назад. — Если хочешь потрогать, сначала плати.

— Я хочу, чтобы ее наказали, — настаивает он, заставляя мою спину напрячься.

— Не моя гребаная проблема, — рычит он. — Сначала купи ее, а потом делай с ней все, что захочешь. А до тех пор держи свои руки подальше.

С этими словами охранник еще раз пихает его, заталкивая глубже в толпу, оставляя меня наедине с кучей мужчин, у которых, вероятно, есть какой-нибудь долбаный фетиш на изнасилование. Это те парни, которые получают удовольствие, избивая женщин. Я знаю их тип по годам работы в баре. Удерживая женщину и беря то, что они хотят, они чувствуют себя значимыми. Это тот тип мужчин, которые играют в безумные игры, когда думают, что никто не смотрит, но я скорее умру, чем стану одной из их игрушек.

Подходит еще один мужчина, лет пятидесяти пяти, и хотя он выглядит не таким злым, как предыдущий, в его глазах определенно есть что-то ядовитое.

— Ты умеешь трахаться, девочка? — спрашивает он, его взгляд сужается, когда он смотрит на мое тело.

Я усмехаюсь. Я ни за что на свете не соглашусь на этот допрос.

— Почему бы тебе не пойти домой и не трахнуть свою жену?

Его взгляд сужается, когда он поднимает подбородок, делая какое-то предположение обо мне.

— Значит, девственница?

Ах, у этого мужчины особые вкусы. Почему я не удивлена, обнаружив здесь мужчин с девственными наклонностями? Он определенно ищет не в том месте, если это то, что он думает получить от меня. Мне нравятся члены. Большие, маленькие, толстые и с пирсингом. Но те, что с таким легким изгибом, черт возьми, они мои любимые. Я бы точно не назвала себя шлюхой, но я не известна своей застенчивостью, когда дело доходит до просьбы о том, что мне нужно. Хотя, ни за что на свете мужчины в этой комнате никогда об этом не узнают.

Отводя взгляд, я позволяю ему составить обо мне собственное мнение, и когда он с отвращением усмехается, я ловлю себя на том, что оглядываюсь назад.

— Ты всего лишь обычная шлюха, не так ли? — говорит он почти разочарованно. — А как же твоя задница? Когда-нибудь кто-нибудь заявлял на неё?

Понимая, что он не остановится, пока не узнает, сколько вишен я съела, я подхожу прямо к решетке, позволяя своим сиськам прижаться к холодному металлу.

— Ты прав. Я всего лишь обычная шлюха, идеальная маленькая шлюшка. В моей заднице было больше членов, чем ты можешь себе представить, — говорю я ему. — Я не милая маленькая невинная сучка, которую ты ищешь.

Он смотрит на меня еще мгновение, и когда, наконец, отходит, я чувствую, как тяжесть падает с моих плеч. Когда он разочарованно уходит, я осознаю свою ошибку. Мне следовало сыграть роль маленького ангела. Он купил бы меня, отвез домой и трахал бы до крови, но тогда все было бы кончено. Он бы покончил со мной. Меня бы отбросили в сторону, а он отправился бы на поиски следующей невинной девушки. Вместо этого один из других больных мужчин будет владеть мной и использовать до тех пор, пока мне нечего будет отдать.

Хотя это был бы худший момент в моей жизни, возможно, это был мой единственный шанс на свободу.

Оглядывая зал, мой взгляд скользит мимо бара и находит мудака со сломанным носом, его смертоносный взгляд прикован к моему, и я без сомнения знаю, что он этого так просто не оставит. Сегодня вечером он будет делать за меня ставки и не остановится, пока не выиграет.

Тяжело сглатывая, я пытаюсь унять дрожь в руках, но это все равно что просить себя о невозможном. Мое сердце бешено колотится, отдаваясь в ушах и заглушая звуки подземного склада.

Мне нужно, чтобы это закончилось. Мне нужно выбраться отсюда.

Снова вцепившись в решетку, я стараюсь не заплакать. Я делала все, что могла, чтобы отбиться от этих придурков, но, делая это, я только привлекаю их внимание к другим девушкам в комнате. Мерзкий тон и язвительность в моих словах ненастоящие, и пройдет совсем немного времени, прежде чем один из этих придурков увидит сквозь мой фасад испуганную маленькую девочку, спрятанную внутри.

Время, кажется, замедляется, и мне кажется, что я стою здесь уже несколько часов. Поскольку все уверены в том, где они хотят разместить свои ставки, большинство мужчин в зале смирились с разговорами о всякой ерунде между собой, потягивая свои напитки, оставляя нас, девочек, в покое. Однако это не меняет того факта, что я всю ночь ощущала на своем теле их отвратительные взгляды.

У меня болят ноги на этих каблуках, и я на грани обморока, когда громкий статический визг микрофона разносится по складу. У меня кровь стынет в жилах, когда аукционист занимает свое место на пьедестале, возвышаясь над толпой.

— Джентльмены, прошу вашего внимания. Сегодняшнее мероприятие вот-вот начнется.

2

КЬЯРА

Как по сигналу, участники торгов начинают шаркающей походкой приближаться к аукционисту, прекращая свои разговоры, поскольку мужчины, с которыми они только что разговаривали, внезапно становятся их главными конкурентами. Наблюдая, как они перемещаются по складу, я понимаю, что это не просто случай, когда тот, кто больше заплатит, забирает все. Это дерзкое соревнование, доказывающее окружающим элитным мужчинам, у кого самые глубокие карманы.

Как только все оказываются там, где им нужно, аукционист приступает к делу.

— Применяются стандартные правила аукциона, — говорит он в микрофон. — Поднимите руку, чтобы сделать ставку. Мы продвигаемся сотнями, начальная ставка составляет пятьсот тысяч. Половинные ставки не допускаются. После завершения аукциона все победители должны будут произвести оплату в течение часа, прежде чем им будет разрешено получить свой приз. Мы примем наличные или банковский перевод, учитывая возможность немедленной оплаты на нашем счете. Если у вас нет средств или вы не можете организовать оплату в течение часа, вы не имеете права делать ставки. Не тратьте наше время. В противном случае ваше имя будет внесено в черный список, и вы не будете приглашены на другое мероприятие.

Он оглядывает комнату, убеждаясь, что его инструкции получены четко, прежде чем махнуть рукой в сторону первой девушки с табличкой с именем Стейси.

— Хорошо, я знаю, что вам всем не терпится начать. Итак, без дальнейших церемоний, давайте начнем торги. За нашу первую девушку этого вечера, Стейси, я получу пятьсот тысяч?

— Здесь, — говорит кто-то, поднимая руку.

Мой взгляд скользит по комнате и обнаруживает мудака с девственным перегибом, нетерпеливо наблюдающего за аукционистом. Он явно нашел то, что искал.

— Шестьсот, — отвечает другой мужчина, побуждая аукциониста делать свое дело, его голос подобен скрежету гвоздей по классной доске, когда он ищет новых участников торгов.

Взлетает еще одна рука.

— Восемь.

— Девять.

У меня сводит живот.

— Миллион, — отстреливается этот придурок-девственник.

Черт возьми. Я не могу смотреть.

Развернувшись, я хватаюсь за прутья своей клетки, с трудом дыша, пытаясь отгородиться от аукциона позади меня. Слезы наворачиваются на глаза, когда все это становится слишком реальным. Мной торгуют — продают высококлассному покупателю, чтобы тот делал со мной все, что ему заблагорассудится.

Я прижимаюсь головой к решетке, чувствуя, как надвигается приступ паники, когда я заставляю себя делать медленные, глубокие вдохи. Мысль о том, что эти монстры смакуют мои слезы, вызывает у меня тошноту. Мне нужно быть сильнее этого. Я не могу позволить им сломать меня.

Первая девушка уходит чуть меньше чем за два миллиона долларов, и когда аукционист произносит слово — продано, я слышу, как девушка издает болезненный всхлип. Зная, что я ни черта не могу сделать, чтобы помочь ей, я даже не потрудилась обернуться, чтобы найти покупателя или взглянуть ей в лицо. Все, что от этого останется — это кошмары по ночам.

По моей щеке скатывается слеза, когда аукционист переходит ко второй девушке, Бриттани, и мои руки, сжимающие решетку, сильно трясутся, зная, что я следующая. Начинаются торги, и когда я подхожу, чтобы вытереть слезы, я чувствую на себе чей-то пристальный взгляд.

Это напряженно, и я поднимаю свой заплаканный взгляд в дальний конец зала, и прямо там, глубоко в самом темном углу, вдали от участников торгов, я нахожу человека, скрытого тенью. Он высокий, со смуглыми чертами лица, возможно, средиземноморского типа. С такого расстояния трудно сказать. Все, что я знаю, это то, что в нем есть что-то опасное, что-то, что предупреждает меня бежать в противоположном направлении.

Эти темные, пронзительные глаза, кажется, проникают прямо сквозь меня, захватывая мой взгляд и удерживая его в заложниках. Он слишком далеко, чтобы поддерживать беседу, но даже на таком расстоянии тишина между нами оглушает.

Мое сердце бешено колотится, а он отказывается отводить взгляд, напряжение растет с каждой секундой. Он не пытается смотреть на мое тело, не пытается оценить, какую борьбу я буду вести в постели. Он просто смотрит на меня своими смертоносными черными глазами.

Имя Мисти разносится по помещению, и мои глаза расширяются от страха. Оторвав взгляд от пугающего незнакомца в тени, я резко оборачиваюсь, мой взгляд прикован к аукционисту.

Мужчины пялятся на меня со всех концов комнаты, и мои ноги дрожат, когда я пытаюсь устоять на месте.

— Я слышу пятьсот тысяч? — спросила я.

Старый ублюдок со сломанным носом маниакально ухмыляется и поднимает руку.

— Пятьсот тысяч. Вот здесь.

Черт.

Желчь подступает к моему горлу, и если бы не мое явное желание выбраться отсюда, я бы позволила ей вырваться наружу.

— Шестьсот, — раздается с другого конца комнаты, и мои глаза бегают туда-сюда, пытаясь отследить, кто сколько предлагает.

— Семь.

— Я возьму эту сучку за восемь, — рычит парень со сломанным носом, его темный пристальный взгляд снова возвращается ко мне.

Идиотская ухмылка расползается по его окровавленному лицу, безмолвно говоря мне, что он доведет это дело до конца, просто чтобы быть тем, кто получит удовольствие прикончить меня.

Мой желудок сжимается с каждой новой заявкой, и я смотрю широко раскрытыми глазами, замечая множество извращенных мужчин, которые не сводят своих больных взглядов с моего тела. Интересно, сколько для них стоит заставить меня подчиниться.

— Девятьсот.

— Миллион, — бросает в ответ Сломанный Нос, уверенность в его тоне вызывает у меня желание вырвать ему яйца через горло и задушить ими.

— Миллион сто.

— Миллион двести.

Каждое новое предложение имеет вкус яда на моем языке, и я внимательно наблюдаю за парнем со сломанным носом, когда в его взгляде появляется сомнение. Он почти на пределе, и это доказывается лишь мгновением позже, когда он снова поднимает руку.

— Миллион двести пятьдесят.

Аукционист качает головой.

— Половины ставок нет, сэр. Вы можете дать мне миллион триста?

— Миллион двести пятьдесят, — возражает Сломанный Нос.

— Вы знаете правила моего аукциона. Я принимаю миллион триста. В противном случае откланивайтесь и освободите место для настоящих претендентов.

Сломанный Нос сжимает челюсть и оглядывается на меня. Просто чтобы посыпать рану солью, я поднимаю руку к основанию своего горла, провожу по нему большим пальцем и показываю, как быстро я прикончу его, если он победит. Он прищуривается, затем поднимает руку.

— Миллион триста.

Аукционист кивает.

— Добро пожаловать обратно на вечеринку, — говорит он, прежде чем оглядеть толпу. — Я слышу миллион четыреста?

— Прямо здесь, — говорит новый участник торгов, поднимая руку, отчего глаза Сломанного Носа возмущенно расширяются, а лицо краснеет от ярости.

Цифры продолжают расти, и я поворачиваюсь в своей клетке, хватаюсь за прутья и прислоняюсь к ним головой, больше не заботясь о том, кто победит. Все то же самое. Пойду ли я к Сломанному Носу или к какому-нибудь другому мудаку, все они будут относиться ко мне одинаково. Я буду призом. Чем-то, что нужно уничтожить. Собственностью, которая будет использована.

Рядом с моей клеткой падает тень, и я поднимаю голову от прутьев и обнаруживаю, что прямо на меня смотрит напряженный, странный мужчина, которого я видела раньше. Его пристальный взгляд прищуривается, и я поражаюсь тому, насколько темны его глаза на самом деле. Это как смотреть в две глубокие ямы ада, которые манят меня туда. У меня нет никаких сомнений, что этот человек — дьявол.

Он отводит взгляд, и я прерывисто выдыхаю, мои руки все еще дрожат, вцепившись в решетку. Как будто одного его взгляда достаточно, чтобы держать меня в плену. Этот человек хуже, чем я могла подумать. Вид его так близко пробирает меня до костей.

Он делает всего один шаг мимо моей клетки, и я наблюдаю, как мужчины вокруг него нерешительно отходят, их острые взгляды быстро сменяются беспокойством. Мужчина поднимает голову и смотрит прямо на аукциониста.

— Она моя, — говорит он с глубоким румынским акцентом.

Аукционист запинается, его глаза расширяются, когда все оборачиваются, чтобы посмотреть на этого странного, наводящего ужас человека. Я наблюдаю, как аукционист бросает взгляд на кусок дерьма, управляющий этим шоу, явно потрясенный присутствием новичка. Человек, который схватил меня на улице и устроил все это, опускает взгляд на мою клетку, оглядывает меня, прежде чем обратить свой острый взгляд на этого румынского кошмара.

— Мы можем договориться наедине, — говорит он.

Я понимаю, что каждый человек на этом гребаном подземном складе точно знает, кто этот человек. И тот факт, что он проявил ко мне интерес — это своего рода большое дело — я просто хотела бы знать, почему.

— Нет, — говорит ужасающий мужчина с сильным акцентом, пробуждающим что-то потерянное глубоко во мне. — Я сказал, что она моя. Я заберу ее прямо сейчас.

Моя спина ударяется о решетку, и я понимаю, что отступала, чтобы увеличить дистанцию между мной и моим новым владельцем. Хотя официально еще ничего не согласовано, я без сомнения знаю, что этот человек получит то, что он хочет.

— О... ладно, — говорит торговец-кусок дерьма, наблюдая, как румын прищуривает глаза, от этого зрелища у меня дрожат колени. — Твоя. Она твоя.

— Так я и думал, — бормочет он, прежде чем снова взглянуть на мою клетку, на этот раз позволяя своему взгляду путешествовать по моему телу.

Он начинает с моей головы, изучая каждый дюйм моего тела. Мягкий завиток моих светлых волос, изящный изгиб моей спины, мои сиськи и талию, вплоть до того, как мои лодыжки удерживают меня на этих нелепых черных каблуках.

В его глазах вспыхивает одобрение, заставляя мой желудок сжаться, и я нерешительно делаю шаг вперед, в центр своей клетки, мои глаза твердо прикованы к его. Как и раньше, я не могу отвести взгляд. Я задерживаю дыхание, с каждой секундой эта связь становится все более интенсивной, все более порочной и все более ужасающей.

Словно по сигналу, в дверях моей клетки появляется здоровенный охранник со Сломанным носом, и я отрываю взгляд от моего нового румынского похитителя. Охранник, который так небрежно пренебрег моей жизнью, теперь смотрит на меня с такой жалостью, что это почти разрывает меня в клочья.

— Да смилуется Господь над твоей душой, — бормочет он, встречая мой пристальный взгляд, вставляя ключ в замок и открывая дверь, его взгляд наполнен тьмой.

Страх пульсирует в моих венах. Всего час назад этот человек был более чем счастлив позволить какому-то мудаку купить меня, тратить свое время на издевательства и уничтожение меня, не заботясь ни о чем на свете. Ему было все равно, выживу я или умру. Но теперь, когда этот румын объявил меня своей собственностью, это каким-то образом дает ему основания опасаться за мою душу?

Черт.

Дверца клетки распахивается, и я ловлю себя на том, что оглядываюсь на аукциониста и вижу в его глазах ту же жалость. Черт возьми, Сломанный Нос даже не пытается сопротивляться.

Румынский чувак ловит мой пристальный взгляд, и от того, как его глаза впиваются в мои, у меня мурашки бегут по коже.

— Иди ко мне, — говорит он с сильным акцентом, его слова проникают глубоко в мою грудь, как мучительный приказ, призывая меня к нерушимому повиновению.

Я с трудом сглатываю, когда на складе воцаряется леденящая душу тишина, все глаза в комнате наблюдают, как я, пошатываясь, выхожу из своей клетки, как стучат мои каблуки по забрызганному кровью бетону.

Я делаю один шаг, затем другой, каждое устрашающее движение приближает меня к моему неоспоримому концу.

Чего этому мужчине от меня нужно? Кто, черт возьми, он такой, чтобы входить в комнату, заполненную подобными мужчинами, и командовать властью таким жестоким, выбивающим из колеи способом?

Мое сердце колотится, а ладони потеют, но его призрачный взгляд притягивает меня, пока я не оказываюсь прямо перед ним, дрожа всем телом от беспокойства.

— Пойми меня сейчас, — говорит он, его голос такой тихий, но каким-то образом слышный всему складу. — Ты моя. Ты принадлежишь мне. Тебе некуда убежать или спрятаться. Спасения нет. Никакой свободы. Никакой отсрочки. Если ты будешь следовать моим правилам, жизнь со мной покажется тебе вполне удовлетворительной, даже комфортной. Если ты этого не сделаешь, если ты откажешь мне, ты будешь проводить каждый час бодрствования, желая смерти. Это ясно?

Тяжело сглатывая, я заставляю себя не сдаться и киваю головой, без сомнения зная, что он имеет в виду каждое сказанное им слово. Ужас душит меня, и я пытаюсь выдавить слова сквозь давящий на меня страх.

— Да, я понимаю.

Эти темные глаза сверкают, отказываясь разрывать взгляд.

— Как тебя зовут?

— Кьяра, — говорю я ему, его рост и грубые габариты ошеломляют меня. — Кьяра Мэтьюз.

— Это будет последний раз, когда ты слышишь имя Кьяра Мэтьюз. Ее больше не существует, — говорит он, лишая меня личности всего лишь сильным румынским акцентом. — Забудь свою старую жизнь, вычеркни ее из своей памяти. Твои друзья, твоя семья, учеба или работа. Теперь твой мир вращается вокруг меня. Ты обслуживаешь только меня. Каждая моя воля и пожелание будут твоим единственным приоритетом.

Черт.

Я киваю, тяжесть на моих плечах заставляет меня чувствовать себя меньше, чем когда-либо прежде. Я не могу не задаться вопросом, есть ли у этого мудака склонность к отцовству, но я думаю, что это может быть нечто большее. Он не ищет какую-то шлюху, которая называла бы его папочкой и вела бы себя как соплячка. Этот мужчина хочет полного подчинения, и я не имею в виду подчинение типа Пятидесяти оттенков. Я говорю о настоящем паршивом дерьме.

Этот мужчина хочет полной собственности. Он хочет лишить меня моей личности до такой степени, что мой мир больше не будет существовать. Мое имя будет стерто из публичных записей, моя жизнь будет стерта с лица земли. Те, кто когда-то знал меня, будут вынуждены усомниться, была ли я когда-либо на самом деле там. Мои друзья, моя работа, моя жизнь... Все это ушло, вот так просто.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, ожидая осмелюсь ли я оспорить его слова, но, хотя у меня может быть склонность болтать без умолку, я не гребаный дура. Я знаю, когда спорить, а когда отступать.

Одобряя мое молчание, он коротко кивает.

— Следуй за мной.

Не говоря больше ни слова, высокий незнакомец разворачивается на каблуках и направляется к выходу, все глаза в комнате наблюдают за ним со страшной опаской. Он не удосуживается оглянуться на меня. Он просто ожидает, что я выполню каждое его требование, и это именно то, что я делаю. Оставаясь на его стороне, я воодушевляюсь мыслью о том, что наконец-то выйду за пределы этого порочного склада.

Мы поднимаемся по лестнице, и когда мы достигаем верха, чтобы найти дородного охранника, я не могу не встретиться с ним взглядом. В нем все еще столько жалости, что я вынуждена отвести взгляд. Охранник открывает дверь, и я ожидаю, что мой похититель войдет прямо в нее. Но когда он останавливается и машет мне рукой, пропуская вперед, это застает меня врасплох. Доверяя своей ситуации достаточно, чтобы знать, что в ближайшие несколько секунд ничего не произойдет, я нерешительно прохожу мимо него и переступаю порог.

Его рука опускается на мою поясницу, направляя меня к двери, как сделал бы любой джентльмен, и моя спина напрягается от его прикосновения, по коже пробегает дрожь. Пытаясь не обращать на это внимания, я выхожу в холодную зимнюю ночь, леденящий ветер пробирает до костей.

Быстро оглядевшись по сторонам, я оцениваю обстановку и нахожу нас в том, что выглядит как заброшенная промышленная зона. Каждый разбитый уличный фонарь и ветхое здание выглядят так же жалко, как и я.

Мой взгляд останавливается на черном внедорожнике с затемненными стеклами, припаркованном прямо у двери, словно ожидая меня. Я шагаю к нему, мой взгляд перемещается слева направо, ожидая любого шанса сбежать.

— Ты не хочешь узнать, что тебя ждет, если попытаешься убежать от меня, — предупреждает он, садясь рядом со мной и берясь за ручку двери внедорожника.

Проглатывая комок в горле, я бросаю на него робкий взгляд, пока он придерживает дверь.

— Я и не собиралась.

Его взгляд слегка сужается, и ясно как день, что он мне не верит, но вместо того, чтобы осудить меня, он кивает в сторону открытой двери.

— Залезай.

Я перевожу взгляд с двери на него, зная, что в ту секунду, когда я сяду в его внедорожник, для меня все кончено.

— Кто ты? — спрашиваю я, выжидая всего секунду, прежде чем выпалить свой следующий вопрос. — Куда ты меня ведешь?

— У тебя будет время задать вопросы, когда я доставлю тебя обратно в мое поместье, — объясняет он. — До тех пор ты будешь хранить молчание.

Затем еще одним пристальным взглядом он указывает мне сесть в его внедорожник, но на этот раз его острый взгляд предупреждает меня о моей участи, если я немедленно не подчинюсь.

Не желая рисковать своей жизнью больше, чем я уже рискнула сегодня вечером, я молча сажусь на заднее сиденье внедорожника и с беспокойством наблюдаю, как этот таинственный мужчина садится рядом со мной. Он закрывает дверь, и в машине нарастает напряжение.

Слеза скатывается по моей щеке, падая на ключицу, и водитель жмет на газ. Я пользуюсь моментом, чтобы оплакать ту жизнь, которую я когда-то знала, потому что с этого момента я все равно что мертва.

3

КИЛЛИАН

Тяжесть отчаяния этой милой девушки наполняет воздух, как непроницаемое напряжение, когда она садится в машину рядом со мной. Ее руки сжимаются в кулаки на голых бедрах, чтобы скрыть, как они дрожат. Она чертовски напугана, но не может скрыть это от меня. Я узнаю страх, когда вижу его. Я могу учуять его в любой комнате. Меня тянет к этому, как мотылька к пламени, и как только оно оказывается у меня на ладони, я его сжимаю.

Я никогда не встречал человека, которого не смог бы сломить, а что касается этой невинной женщины, которая только что стала моей? Ну и черт. Ломать ее, возможно, будет лучшим развлечением в моей жизни.

Я живу и дышу страхом, который вызываю. Это как запрещенный наркотик, к которому я пристрастился, и в тот момент, когда мой взгляд встретился с ее взглядом через склад, этот мощный страх внутри нее отозвался прямо в моей душе. Я знал, что должен заполучить ее. Я собирался сделать ее своей, а когда я берусь за что-то, я никогда не терплю неудачу. Это не в моей крови.

Я не известен как человек, который ведет переговоры о том, чего я хочу. Я беру. Будь то по контракту или силой, и она не является исключением из этого правила.

Уже второй час ночи, а у нас впереди еще три часа езды. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свою новую добычу, позволяя своему взгляду скользнуть по ее лицу. Невозможно отрицать, насколько она красива, даже несмотря на грязь на ее тонком лице и запекшуюся кровь в длинных золотистых кудрях. Никто не знает, как долго ее держали пленницей в этой клетке, но, глядя на нее вот так, становится ясно, что Иезекииль и его люди не очень-то старались заботиться о женщинах, которыми они торгуют. Но, по правде говоря, мужчины, которые торговались за этих женщин, не из тех, кого волнует, выглядит женщина чистой или нет. Они заботятся о достоинствах ее тела, о том, насколько тугая у нее пизда, или просто о том, насколько громко они могут заставить ее кричать в агонии, трахая ее до тех пор, пока она не истечет кровью — участи, которой эта загадочная красавица чудом избежала.

Не то чтобы я был лучше. Я планирую трахать ее. Весь день и ночь, если бы мог, но я занятой человек, так что удача на ее стороне. Она будет угождать мне. За каждую мою потребность и желание будет отвечать она, но я не гребаная свинья, как мужчины на том складе, и я буду отдавать так же охотно, как и получать.

Я не знаю, что заставило меня заявить на нее права. Я не особенно люблю заводить домашнее животное, и, судя по огню в ее глазах, она не производит впечатления человека, который подчиняется добровольно. Но она подчинится. Я не оставлю ей выбора.

Она будет работать и будет, вероятно, огромной занозой в моей заднице, и, несмотря на то, что я понял это в тот момент, когда впервые увидел ее, я все равно заявил на нее права. Я болезненно осознаю тот факт, что мне нужен наследник, который унаследует мое наследие в случае, если моя жизнь покинет этот мир, хотя до сих пор не решено, будет ли она той, кто выносит моего ребенка.

Все, что я знаю, это то, что в тот момент, когда наши взгляды встретились на этом грязном складе, я почувствовал ее чистое отчаяние. Она беззвучно умоляла меня спасти ее, и поскольку эти другие ублюдки претендовали на то, что уже принадлежало мне, я не мог смириться с мыслью, что ее подарят другому мужчине. Не поймите меня неправильно, если бы на нее претендовал кто-то другой, я бы все равно нашел ее и зарезал свинью, которая посмела обращаться с ней как со своей собственностью. Однако то, что я позволил этому зайти так далеко, означало только то, что я набивал карманы Иезекииля и его придурковатых сотрудников, и лишение их этой платы было призом, от которого я просто не мог отказаться.

Иезекииль и его люди — отбросы общества, и в ту секунду, когда я больше не буду требовать, чтобы они продавали мои наркотики, их убьют, как животных, которыми они и являются. Мой двоюродный брат Серджиу настаивает, чтобы мы держали их при себе, но закрывать глаза на их дерьмо было непросто. Учитывая все, во что они вляпались, становится ясно, что они способны держать свой бизнес в секрете, но каждый раз, когда я захожу туда и вижу это своими глазами, у меня по коже бегут мурашки. Если бы они не были такой неотъемлемой частью моей работы, я бы давно разобрался с ними.

Большую часть времени я могу закрывать глаза на женщин, которыми торгует Иезекииль, но что-то в этой женщине привлекло мое внимание. Обычно я оставляю Серджиу заниматься делами здесь, но Иезекиилю нужно было напоминание о том, насколько он одноразовый человек на самом деле.

Вопрос в том, что, черт возьми, я должен с ней делать теперь, когда она принадлежит мне?

Запереть ее в своей камере, чтобы использовать по своему усмотрению, или я позволяю ей свободно находиться в моем доме?

Мой взгляд опускается вниз по ее телу. Засохшая кровь на ее бедре и свежие царапины и синяки, украшающие ее кожу, являются явным свидетельством жестокого обращения, которому она подверглась, находясь в лапах Иезекииля. При одном ее виде мне хочется научить ее, как сделать так, чтобы это дерьмо никогда больше не повторилось. Хотя, я полагаю, в этом больше нет необходимости. Не теперь, когда она принадлежит мне. Нравится ей это или нет, но мой дом — это не то место, из которого она когда-либо сбежит. Она будет жить под моей крышей с этого момента до своего последнего вздоха, будь то в мире или в качестве пленницы.

Когда мой взгляд возвращается к ее лицу, я обнаруживаю, что она уже смотрит на меня. В ее безжизненных зеленых глазах миллион вопросов, вероятно, ей интересно, что будет дальше.

— Когда ты в последний раз пила воду? — я спрашиваю. Ей необходимо поддерживать свою энергию, если она собирается соответствовать требовательному образу жизни, который ей собираются навязать.

Она заметно сглатывает.

— Я, мм... не уверена, — говорит она тихим тоном.

Хотя что-то подсказывает мне, что в тот момент, когда она найдет утешение в моем доме, этот тихий тон превратится в яростное требование, а это именно то, что требуется от женщины в моем мире.

Я киваю, и, как по команде, мой водитель молча протягивает мне бутылку воды. Я быстро откупориваю ее, прежде чем передать ей. Она медленно берет ее у меня, но в ее глазах читается сильное колебание, она сомневается, стоит ли ей доверять мне, но все равно делает глоток воды. Ее тело слишком обездолено, чтобы сопротивляться.

Она не сводит с меня проницательного взгляда, явно не доверяя мне, но я и не жду от нее этого. Я не ее спаситель и чертовски уверен, что не ее герой. Пока она четко осознает это, у нас все будет хорошо.

Понимая, насколько долгой будет эта поездка домой, если она не сможет расслабиться, я лезу в карман своего пиджака и сжимаю в руке маленькую бутылочку с таблетками. Достав его, я открываю крышку и с каждой секундой чувствую, как ее пристальный взгляд, словно лазерные лучи, пытается проникнуть прямо сквозь меня.

Высыпав одну таблетку на ладонь, я протягиваю ее ей, выгнув бровь в ожидании. Только она не подчиняется моей воле, она просто с трепетом смотрит на мою руку. Она качает головой.

— Что это?

— Прими это. Это поможет тебе расслабиться.

— Мне не нужно расслабляться.

— Прими эту чертову таблетку. Я больше не буду тебя просить.

Она сжимает челюсть, гнев вспыхивает в ее полных страха глазах.

— Ты думаешь, я глупая? — спрашивает она, почему-то выглядя оскорбленной. — Я приму эту таблетку, и через несколько часов я проснусь и обнаружу, что ты и твоя команда водителей насилуете меня. Нет, спасибо, я пас.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Одно дело, когда она боится меня из-за того, кто я есть, но совсем другое, когда она боится меня из-за недоверия или глупости. Из-за такого дерьма убивают мужчин.

— Я не думаю, что ты глупа, — говорю я ей, ядовито выплевывая слова. — Но позволь мне прояснить одну вещь. Если я захочу тебя трахнуть, что я и сделаю, мне не нужно будет сначала вырубать тебя. Я возьму это так же уверенно, как сделали бы те мужчины на том складе. Однако тебе повезло, потому что, в отличие от этих придурков, женщины без сознания — не мой конек. За кого ты меня принимаешь?

— Насколько я понимаю, ты из тех мужчин, которые покупают женщин, похищенных и ставших предметом торговли, и, честно говоря, я думаю, это говорит мне все, что мне нужно знать о том, какой ты мужчина, — бормочет она с явным презрением в голосе.

Ааа. Значит, она такая же дерзкая, какой кажется. Мне это нравится. Интересно, будет ли она так же откровенна со своим ртом, когда я буду трахать ее.

— Ты права, задавая мне вопросы. Я нехороший человек, так что поверь мне, когда я это говорю. Если ты не примешь эту таблетку в ближайшие две секунды, я силой запихну ее тебе в горло. Выбирай сама. Хочешь узнать, что значит быть на моей плохой стороне, или будешь вести себя разумно и сделаешь все, что в твоих силах, чтобы сохранить мое расположение?

Ее глаза вспыхивают огнем, когда она протягивает руку и, наконец, берет таблетку с моей ладони, а когда кладет ее на кончик языка и закрывает рот, она отказывается прерывать зрительный контакт. Я практически слышу ее кричащие мысли, нацеленные на меня, как отравленные стрелы, но ее тактика запугивания здесь не сработает. Хотя я ценю ее попытку. Редко у кого-то хватает смелости спорить со мной, и, честно говоря, это освежает. Глупо, но, безусловно, освежает.

Она подносит бутылку с водой к губам, и я пристально смотрю, как она проглатывает таблетку. Это сильное средство, которое подействует в считанные секунды, и когда таблетка начинает растворяться внизу живота, она хмурит брови, без сомнения, уже чувствуя сонливость.

Она удерживает мой взгляд, путаница мигает в эти зеленые глаза.

— Что происходит? — спрашивает она, ее тело неуклонно растет тяжелее. — Что . . . Что это? Что ты мне дал?

— Успокой свою хорошенькую головку, Милый Ангел, — шепчу я. — Это долгая поездка.

И вот так она оказывается в отключке.

Ее голова откидывается на подголовник. Когда я протягиваю к ней руку, моя рука скользит по ее пылающей коже, и неожиданный контакт вызывает быстрый поток возбуждения, который проходит через меня. Я хмурю брови, останавливаясь всего на мгновение, чтобы взглянуть ей в лицо, прежде чем быстро проигнорировать это. Я опускаю руку рядом с сидением и нащупываю рычаг, прежде чем осторожно потянуть за него и отодвинуть ее кресло. Как только она чувствует себя комфортно, я снимаю пиджак от костюма и набрасываю его на ее тело, одетое в нижнее белье, чтобы ей было тепло.

Откидываясь на спинку сиденья и готовясь к предстоящей долгой поездке, я не могу не наблюдать за ней. В ее лице есть невинность, мягкость, которые наводят на мысль, что, возможно, до того, как ее украли люди Иезекииля, у нее могла быть легкая жизнь. Возможно, она была студенткой колледжа, просто проводившей свой день, или, может быть, она только что закончила школу и пыталась понять, какое ей место в этом жестоком мире — то, чего у нее никогда не будет шанса узнать, даже если я буду иметь на это право.

Мы были в пути почти час, когда звук входящего вызова заполнил тишину кабины, и я тяжело вздохнул. Это и так был долгий день. Последнее, с чем я хотел бы иметь дело, — это бизнес, но когда ты на моем месте, роскошь иметь выбор — это не то, с чем я часто сталкиваюсь.

Осознав, что мой телефон все еще в кармане пиджака, я наклоняюсь к своему новому призу и выуживаю телефон из кармана, прежде чем проверить, что она все еще без сознания. Скорее всего, она пробудет такой еще час или около того.

Переключив свое внимание на телефон, я опускаю взгляд и вижу имя моего двоюродного брата на экране. Серджиу — мой заместитель, и он мне ближе всего к брату. Однако, будь у него шанс, он вырвал бы мое бьющееся сердце прямо из груди и забрал бы все его себе. Просто мы такие, какими нас вырастил наш дедушка, и из-за этого я самый опасный человек на этой земле.

Друзья рядом. Враги еще ближе.

Меня зовут Киллиан ДеЛоренцо, и я глава мафии ДеЛоренцо, должность, которую я более чем заслужил. Я безжалостен. Неумолим. И из-за этого наша репутация пострадала от страха. У наших конкурентов нет ни единого шанса, пока я стою во главе своей семьи. А Серджиу? Хотя он, возможно, достаточно глуп, чтобы бросить мне вызов, он знает, что я — его лучший шанс выжить.

— Чего ты хочешь, Серджиу? — я рычу, расстроенный тем, что этот редкий момент покоя был нарушен. — Ты хоть представляешь, который сейчас час?

— Прости, Киллиан. Я подумал, что будет лучше, если ты услышишь это от меня.

— Что?

— На наш склад в центре города был совершен налет. Там полный бардак.

Черт. Я мысленно перебираю все, что мы хранили на том складе, и, хотя это заноза в заднице, это не полная потеря. У меня четыре склада по всему штату, и тот, что в центре города, который мы используем для дистрибуции, самый маленький. После того как на прошлой неделе была отправлена крупная партия товара, любой, кто осмелился бы совершить набег на мой склад, вернулся бы оттуда с пустыми руками.

— ФБР? — спрашиваю я, гадая, сколько неприятностей вот-вот постучится в мою дверь.

— Нет, — говорит Серджиу, его акцент усиливается от ярости. — Это был не полицейский рейд. Это было... грязно.

Я киваю, быстро прокручивая свой текущий список врагов, конкурентов или кого-либо еще, кто был бы настолько чертовски безрассуден, чтобы обокрасть меня. Единственная проблема в том, что этот список длиннее, чем гребаный Нил.

— Что зафиксировало наблюдение? — спрашиваю я, моя рука сжимается в кулак на бедре.

— Пока ничего идентифицирующего. Моя команда занимается этим, — объясняет он. — Может быть, около десяти человек в черных толстовках и балаклавах. Они приехали подготовленными к аншлагу. Автоматическое оружие и грузовики. Они явно ожидали найти товар.

— Много забрали?

— Ничего такого, что могло бы нарушить наш график, — говорит он, зная точный ответ, который я искал. — Возможно, E на сумму 100 тысяч и кое-что из оружия для поставки ДеАнджелису в следующем месяце.

Я выдохнул. С этими братьями Деанджелис не стоит связываться, и для меня было честью, когда Роман захотел работать со мной, но будь я проклят, если его товар окажется хоть сколько-нибудь далек от совершенства. Я не часто веду дела с другими мафиозными семьями, но, как я уже сказал, друзья рядом, враги еще ближе.

— Хорошо. Мы можем поработать с этим. Дай мне знать, как только узнаешь что-то конкретное, — говорю я ему. — Я хочу точно знать, кто эти ублюдки, и когда мы это узнаем, я хочу получить их гребаные головы. Никто у меня ничего не крадет.

— Да, босс.

— Сколько жертв? — спросил я.

— Двадцать три, — говорит он, и в его голосе слышится тяжесть. — Большинству рабочих удалось убежать или спрятаться, но эти придурки были жестокими.

— Мне нужен список имен и контактных телефонов их ближайших родственников, 11 говорю я ему. — Мы покроем расходы на похороны, но, Серджиу, когда я скажу им, что мы собираемся найти ублюдков, которые это сделали, и заставить их заплатить, тебе лучше, блядь, выполнить это.

— Конечно, Киллиан.

— Копы скоро наводнят склад, — напоминаю я ему, хотя уверен, что он уже этим занимается. — Я хочу, чтобы там была команда, которая уберет все, что осталось, и сделает это быстро. Последнее, что нам нужно, это предоставить ФБР больше боеприпасов против нас.

— Уже занимаюсь этим, — говорит он. — Как дела с Иезекиилем? Этот мудак все еще в очереди?

— Пока, — признаюсь я, сжимая губы в тонкую линию, когда мой взгляд перемещается на спящую красавицу рядом со мной. — Я хочу, чтобы за ним присматривали. Он становится слишком самоуверенным в своих побочных делах. Это было слишком громко. Он приглашал на свои аукционы всех подряд, и мне это не нравится. Слишком много свидетелей оглядывается по сторонам.

— Кстати, об аукционах Иезекииля и о том, что на них слишком много людей, — говорит Серджиу. — Я слышал шепотки с сегодняшнего вечера.

— Что это за шепот?

— Что ты появился на редкость неожиданно и забрал себе какую-то шлюху.

Я сжимаю челюсти, не одобряя то, как небрежно он назвал ее шлюхой. Ни одна из девушек в клетках Иезекииля не должна быть классифицирована как шлюха. Они не просили об этом, и если бы у них был свой путь, я уверен, они предпочли бы быть где угодно, только не там.

Чувствуя, что я не собираюсь отвечать, Серджиу продолжает.

— Я думаю, это здорово. Как только ты закончишь с ней, я с радостью заберу ее из твоих рук. Ты же знаешь, как я люблю молодых.

— Почему бы тебе вместо этого не трахнуть свою жену и не совать нос в мои дела?

Серджиу смеется.

— Просто прикалываюсь над тобой, босс. Но должен ли я предположить, что эта новая девушка станет постоянным атрибутом?

— Еще не решил, — признаюсь я. — До тех пор мне нужны все подробности, которые ты сможешь найти о Кьяре Мэтьюз. Свидетельство о рождении, школьные записи, место работы. Я хочу знать, когда она в последний раз заказывала еду на вынос, и как только ты все это получишь, сотри ее с лица земли. Я не хочу, чтобы ни один след, ведущий ко мне, вел к ней.

— Сию минуту.

— Я хочу, чтобы все было у меня на столе первым делом с утра.

И с этими словами я заканчиваю разговор и кладу трубку, гадая, сколько хлопот доставит мой новый маленький приз.

4

КЬЯРА

Наслаждаясь едва уловимым ощущением движения, я разлепляю отяжелевшие веки и возвращаюсь к реальности. Я все еще на заднем сиденье машины, а мой новый похититель-румын там, где я его оставила. У меня такое чувство, будто меня либо ударили кирпичом, либо вырубили на всю жизнь. Мое тело отяжелело, и мои конечности едва могут двигаться.

Он вырубил меня.

Я не знаю, что было в той таблетке, которую он мне дал, но она сделала гораздо больше, чем просто помогла мне расслабиться. С положительной стороны, мое грязное нижнее белье все еще нетронуто, кроме его пиджака, который согревает меня. Хотя, я не знаю, как к этому относиться. Это милый жест, но что-то подсказывает мне, что этот мужчина совсем не милый.

Когда мы впервые сели в машину, то направились прямо из города вглубь гор. Несмотря на поздний час, я видела проезжающие машины каждые несколько секунд, особенно когда мы все еще были в черте города, но сейчас, выглянув в затемненное окно, я увидела, что поблизости нет ни одной машины.

— Как раз вовремя. Мы почти дома, — произносит кто-то с сильным румынским акцентом рядом со мной.

Дома. Правильно, потому что именно таким его место скоро станет для меня. Хотя присяжные еще не определились с тем, какие условия мне будут предоставлены. Я предполагаю, что наручники и мрачная темница, вероятно, в его стиле.

Я сажусь, понимая, что мое сиденье откинуто, хотя как это произошло, выше моего понимания. Установив сиденье в правильное вертикальное положение, я снимаю с себя его пиджак и нерешительно кладу его между нами.

— Как долго я была без сознания?

— Несколько часов.

Черт.

Дороги ветреные и неровные, и в животе у меня становится не по себе, когда водитель подъезжает к огромному участку, скрытому глубоко в горах. Каждый дюйм земли идеально ухожен и хорошо представлен, специально застроен для изоляции и уединения — идеальное место, чтобы спрятать то, что вы не хотели бы, чтобы нашли.

Мы въезжаем на широкую подъездную дорожку и останавливаемся у черных железных ворот, пока водитель вводит код. Я совершенно ошеломлена видом вооруженных охранников, стоящих по обе стороны ворот. Мои руки дрожат, и я пытаюсь убедить себя, что этого следовало ожидать, но, честно говоря, я ни черта об этом не думала.

Какому могущественному человеку нужна вооруженная охрана? Во что, черт возьми, меня только что втянули?

Пытаясь дышать сквозь неприятное чувство, растущее у меня под ложечкой, я делаю все возможное, чтобы заглянуть мимо охранников и посмотреть через лобовое стекло на то, что меня ждет. Большие ворота начинают открываться, и я теряю дар речи.

Широкая подъездная дорожка освещена с обеих сторон, а потрясающие заросли кустарника, ведущие вглубь территории, создают над головой жуткий навес из верхушек деревьев. Я без сомнения знаю, что дневной свет не имеет ничего общего с этим местом. Если мой румынский покупатель построил эту недвижимость, он делал это с учетом своей ночной жизни. Подъездная дорожка архитектурно оформлена с использованием потрясающих натуральных камней, от которых у меня захватывает дух. Мягкое освещение по обе стороны от подъездной дорожки только улучшает видимость.

Мы проезжаем через извилистый подъезд, и я поражена видом потрясающего каменного особняка, выполненного в современном сочетании с традиционным георгианским стилем. В нем сочетаются мягкие серые тона и натуральный песчаник, и это идеальное поместье, соответствующее этой румынской загадке рядом со мной. Здесь есть парадный вход с высокими колоннами, а наверху находится потрясающий балкон, на который, вероятно, можно попасть из главной спальни. Это место должно быть как минимум в три-четыре этажа высотой и шире футбольного поля.

Внутри горит свет, и от того, как мягкое свечение пробивается сквозь темноту, захватывает дух, заставляя меня отчаянно хотеть осмотреть остальную часть дома. Я могу только представить, какие секреты предстоит раскрыть этому дому. Одна мысль о том, какой бассейн мог бы быть в этом доме, приводит меня в тупое возбуждение — водопады из натурального камня, скрытая пещера и, конечно же, искусственный пляж и спа-центр. Хотя, я здесь не на каникулах. Сомневаюсь, что мне здесь хоть немного понравится. Этот человек посадил меня на поезд с билетом в один конец, в ад, без возврата или обмена. Я сомневаюсь, что когда-нибудь выйду за пределы подземелья, которое он, вероятно, приготовил для меня.

По мере приближения к дому густой лес начинает редеть, пока не остается ничего, кроме подстриженной травы с аккуратными кустиками вдоль подъездной дорожки. Она открывается шире, образуя большой круглый проход, и когда водитель начинает объезжать его, волна беспокойства пульсирует у меня в жилах.

Я опускаюсь ниже на свое сиденье и бросаю взгляд на незнакомца рядом со мной.

Он сидит небрежно, закинув ногу на колено и упершись локтем в паз в двери, как будто ему на все наплевать. Он смотрит в окно, из которого открывается вид на его обширную собственность, но знает, что я наблюдаю за ним. У меня такое чувство, что этот человек ничего не упускает. Однако, если его не волнует, что он привлекает мое внимание, тогда я буду замечать каждую мельчайшую деталь, пока он не потребует, чтобы я остановилась.

Он такой высокий, что даже в этом огромном внедорожнике его голова почти касается крыши, а колени почти касаются водительского сиденья перед ним. С другой стороны, мои колени и близко не касаются сиденья передо мной. Во мне едва ли пять футов три дюйма.

Внедорожник останавливается, и мои руки на коленях сильно трясутся. Двигатель работает на холостых оборотах, когда водитель ставит машину на стоянку и широко распахивает дверцу, обходя ее. Мой похититель-румын выходит из машины первым, и как раз в тот момент, когда я остаюсь гадать, что, черт возьми, мне теперь делать, водитель появляется у моей двери, распахивает ее, прежде чем махнуть мне рукой, чтобы я выходила.

— Мисс, — говорит он с коротким кивком, едва удостоив меня взглядом.

Я тяжело сглатываю, мой желудок переворачивается от беспокойства, когда я выхожу из внедорожника и обхожу его, чтобы посмотреть на впечатляющий дом. Мистер Доасисайор "Последствия" уже на полпути вверх по лестнице, и я спешу за ним, не уверенная, что заставила бы его ждать, хотя сомневаюсь, что хочу это выяснять.

Здесь кажется намного холоднее, чем на заброшенной промышленной территории, и я пытаюсь не обращать внимания на то, как дрожит мое тело. Это могло быть из-за температуры, а могло быть и из-за чистого страха перед неизвестным. Совершенно очевидно, что моя жизнь изменилась в ту секунду, когда я увидела этого человека в самом темном углу подземного склада, но, войдя в его дом, это становиться реальностью. Я не знаю, чего ожидать или что он хочет для меня. Все, что я знаю, это то, что один шаг за черту приведет к тому, что я окажусь в неглубокой могиле.

К тому времени, как он достигает верхней ступеньки, дверь изнутри открывается, и он проходит прямо через нее, не удосужившись оглянуться на меня. Я спешу за ним и нахожу его дом полным персонала, несмотря на поздний час.

Швейцар стоит прямо в фойе, молча приветствуя меня и не обращая внимания на то, в каком состоянии я раздета, как будто это обычное явление. Он просто закрывает за мной дверь и отходит в сторону, бесшумно сливаясь с фоном, но оставаясь поблизости, чтобы быть доступным своему боссу.

Мой шаг замедляется, когда я обвожу взглядом большое фойе, пытаясь охватить как можно больше, прежде чем он заметит, что я отстаю. Но когда он переходит в соседнюю гостиную и передает свой пиджак пожилой даме, которая, как я могу только предположить, является его экономкой, я стараюсь быть рядом по первому его зову.

Он поворачивается ко мне в черной рубашке, две верхние пуговицы расстегнуты, обнажая лишь полоску загорелой кожи и верхнюю часть того, что я могу назвать очень рельефными грудными мышцами. Он медленно закатывает рукава до локтей, наблюдая за мной, и хотя он выглядит небрежно и расслабленно, я сомневаюсь, что это что-то иное.

— Это мой дом. Твой дом, — говорит он мне с сильным акцентом. Я держусь в нескольких футах от него и нервно наблюдаю, как его экономка выбегает из комнаты. — Ты останешься здесь. Ты будешь жить здесь свободно. Ты можешь бродить по залам и исследовать все, что тебе заблагорассудится, до тех пор, пока продолжаешь вести себя так, как требуется.

Мои брови хмурятся, когда я смотрю на него снизу вверх, ненавидя то, как неловко я себя чувствую перед этим мужчиной. Не думаю, что меня когда-либо в жизни пугал мужчина, и все же я здесь, едва способная встретиться с ним взглядом из страха, что он притянет меня к себе с такой порочной силой.

— Я могу свободно бродить? — спрашиваю я, смущение сотрясает мои кости. — У меня сложилось впечатление, что я здесь пленница.

— Мне не нравится термин «пленница», — говорит он мне. — Он предназначен для тех, кто причинил мне зло и требует наказания. Ты ничего подобного не делала. Ты не моя пленница. Однако ты моя собственность. Ты принадлежишь мне, твое тело, твой разум, все, чем ты являешься, принадлежит мне. Ты будешь в моей компании, и я хочу, чтобы наше совместное времяпрепровождение было приятным. Так что да, я позволю тебе свободно жить в моем доме. Щедрость дается мне нелегко. Я не добрый человек по натуре, и если я почувствую, что мою щедрость каким-либо образом не уважали, то она будет беспрекословно отнята. И поверь мне, когда я говорю тебе, что тебе не понравятся условия, в которых ты окажешься.

Я с трудом сглатываю и киваю, во мне снова нарастают нервы. Я не сомневаюсь в нем ни на секунду.

Не в силах больше выдерживать его взгляд ни секунды, я опускаю взгляд на открытое жилое пространство, удивленно оглядываясь вокруг. Хотя это не так приятно, как могло бы быть в моей нынешней компании.

— Могу я спросить, что от меня потребуется? — спрашиваю я, когда его движение через комнату привлекает мое внимание.

Он подходит к маленькому столику, и я наблюдаю, как он наполняет стакан виски и подносит его к губам. Он поворачивается ко мне, и его взгляд темнеет, когда он изучает меня, напоминая мне, что я абсолютно понятия не имею, как он собирается меня использовать.

— У меня есть только одно требование, — говорит он с таким чертовски плавным акцентом. — Ты должна потакать каждой моей воле и желанию. Когда я ем, ты ешь. Когда я зову тебя, ты приходишь. И когда я ем твою киску, ты кричишь так, словно больше никогда не испытывала удовольствия.

Твою мать.

У меня перехватывает дыхание, и я смотрю, как этот смертоносный взгляд скользит по моему телу, каждый волосок встает дыбом. Он шагает ко мне, останавливаясь прямо передо мной, так чертовски близко, что я чувствую его дыхание виски, танцующее на моей коже.

Он удерживает мой взгляд, когда мои ноги непроизвольно сжимаются, мысль об этом сильном мужчине между моих бедер нервирует меня. Я не должна была этого хотеть, но то, как эти слова так легко слетели с его языка, зажгло что-то внутри меня, от чего я не могу отказаться.

Это неправильно. Чертовски неправильно. Он мой похититель, мой владелец, человек, который мог оборвать мою жизнь всего лишь движением запястья. Я должна искать выходы, а не гадать, как было бы хорошо чувствовать, как его рот накрывает мою киску, как его язык скользит по моему клитору, а эти длинные, толстые пальцы погружаются глубоко в меня.

Черт. ЧЕРТ. Этот мужчина без проблем возьмет меня против моей воли. Я не могу позволить себе видеть его таким.

Выбрось это из своих мыслей, Кьяра. Не будь шлюхой ради этого мужчины.

Словно видя мое внутреннее смятение, он сжалился надо мной и освободил мой взгляд, оборачиваясь, как будто я еще не запуталась из-за него.

— Пойдем сейчас, — говорит он. — Я покажу тебе свой дом.

Я молча следую за ним, пока он водит меня по поместью, показывая места, которые, по его мнению, мне понравятся или окажутся полезными, и, честно говоря, он не ошибается. Пока мы прогуливаемся по домашней библиотеке с видом на горный хребет, он рассказывает мне, как пополнит мой гардероб, и предлагает поговорить с его шеф-поваром о моих диетических потребностях.

С каждой новой фразой, слетающей с его губ, я все больше становлюсь сбитой с толку перед этим странным человеком. Я его собственность, женщина, на которую он претендовал на аукционе, и все же он приветствует меня в своем доме как давно потерянную гостью, которую хочет побаловать. Где камера? Грязные простыни и объедки? Это не то, чего я ожидала, даже отдаленно.

Мы возвращаемся в одну из многочисленных гостиных, где он наливает себе виски, и я понимаю, насколько он был серьезен. С тех пор как он спросил мое имя на складе, он ни разу не назвал его. Это не совсем первое место в моем списке приоритетов, но это почти иронично. Он знает мое имя и не использует его, вероятно, это какой-то гребаный способ заглушить чувство вины, которое он испытывает из-за того, что забирает меня из жизни, которую я когда-то знала. Либо это, либо какая-то игра власти. И все же я здесь, даже не имея понятия, кто он такой. На данный момент я бы заплатила, чтобы узнать его имя, а затем запросить у моего хорошего друга — Google.

Поднося бокал к губам, он делает быстрый глоток и снова фокусирует свой напряженный взгляд на мне, его взгляд слегка прищурен от подозрения. Как будто он терпеливо ждет, когда я спрошу о том, что у меня на уме. Понимая, насколько серьезно он относился к своему желанию наказать меня, мысль о допросе его нервирует меня, но я должна знать, во что, черт возьми, я вляпалась.

— Я не знаю вашего имени, — говорю я ему.

— Тебе нет необходимости знать мое имя, кто я и чем занимаюсь. Твое единственное требование — угождать мне.

— Как я могу наилучшим образом угодить вам, если я ничего о вас не знаю?

— Я научу тебя тому, что тебе нужно знать и что от тебя требуется, — заявляет он. Я колеблюсь, прикусывая нижнюю губу, и его взгляд сужается. — Что?

— Могу я быть честна с тобой? — спрашиваю я, чувствуя, что вот-вот обделаюсь от страха.

— Я приветствую твою честность, — говорит он с легким кивком, поощряя меня продолжать.

Я тяжело сглатываю, не сводя с него взгляда, чтобы убедиться, что он не собирается щелкнуть выключателем и вся эта странная атмосфера отпуска рухнет вокруг меня. В конце концов, альтернатива приводит меня в ужас.

— Я чувствую, что должна предупредить тебя, что я не из тех, кто естественно следует правилам. Меня тошнит от мысли, что ты заявляешь, что я твоя собственность. Я никогда ни перед кем в своей жизни не отчитывалась, и мне не нравится идея начинать сейчас. Я не отчитывалась перед придурками, которые забрали меня с улицы, и я не буду отчитываться перед тобой. Я отвечаю перед самой собой.

Темнота застилает его глаза, и он делает шаг ко мне, проходя мимо, ставит свой бокал на стол.

— Пойми меня, девочка, — говорит он, и его голос приобретает интонацию, от которой меня пробирает до костей. — Меня не волнует, что ты когда-то делала в прошлой жизни, с кем ты трахалась или что ты ценила. Теперь ты принадлежишь мне. Ты отвечаешь передо мной и только передо мной. Ты принадлежишь мне.

Я качаю головой, ненавидя то, что моя потребность спорить по каждому делу прямо сейчас поднимает свою уродливую голову.

— Но ты этого не делаешь, — говорю я ему. — Ты мог заявить на меня права на том дерьмовом аукционе, но ты не купил меня, потому что я никогда не продавалась. Меня украли на улице и предложили тому, кто больше заплатит. Кроме того, я не знаю, на скольких аукционах ты был, но когда вы что-то покупаете, должен происходить обмен. Но ты не залез в свои глубокие карманы и не заплатил то, что причиталось. Ты просто вошел и сказал миру, что я твоя. Оплата не производилась. Следовательно, я тебе не принадлежу.

Эти темные глаза похожи на две бушующие ямы, ведущие прямиком в ад, и когда я пытаюсь отступить, то обнаруживаю, что не могу пошевелиться.

— Я заплатил, позволив этим подонкам продолжать дышать, — заявляет он низким тоном, который подобно яду разливается по моим венам. — Цена, не сравнимая ни с какой другой. Теперь я понимаю, что это твоя первая ночь здесь. Ты напугана, неуверенна и нервничаешь. Ты не знаешь, что тебя ждет, и, вероятно, давно не ела нормально, поэтому я оставлю вашу вспышку в стороне. Я не умею прощать, но, учитывая обстоятельства, я прощу твои действия. На этот раз. Но знай, если ты еще раз выйдешь за рамки дозволенного, ты увидишь во мне ту сторону, от которой уже никогда не сможешь отказаться. У нас есть взаимопонимание?

Меня охватывает страх, и я некоторое время выдерживаю его взгляд, абсолютно ненавидя это, но единственное, что я чувствую глубоко внутри, это то, что этот неназванный мужчина держит свое слово, угрожают эти слова моей жизни или нет. Он доведет дело до конца, если почувствует, что ему бросают вызов, чего бы это ни стоило.

— Боюсь, что это будет большая корректировка, чем ты ожидал, — говорю я ему честно. — Однако я знаю, что ты меня не знаешь, и мое слово, вероятно, ни черта не значит для тебя, но оно кое-что значит для меня. Итак, я даю тебе слово, что постараюсь все сделать по-твоему. Ты сказал, что надеешься, что время, проведенное нами вместе, будет приятным, и я честно говорю тебе, что тоже надеюсь, что так может быть. Мне не интересно испытывать эту другую твою сторону.

Он кивает, и его грозный взгляд, кажется, расслабляется.

— Тогда у нас есть взаимопонимание, — говорит он. — Итак, я знаю, что уже поздно, и я уверен, что ты хочешь удалиться в свою комнату. Однако есть одна вещь, которая мне нужна от тебя, прежде чем ты освободишься.

Мои брови хмурятся, и я встречаюсь с его темным взглядом.

— Что это?

Он подходит ко мне, ближе, чем когда-либо прежде, это сладкое дыхание виски касается моей шеи и вызывает дрожь по всему телу. Он наклоняется, его голос низкий и хриплый от желания.

— Ты собираешься показать мне, как ты кончаешь.

5

КЬЯРА

По моему телу пробегают мурашки, когда мой похититель ведет меня через свой дом. Я чувствую, как у меня дрожат руки, но я слишком сосредоточена на его словах, которые все еще звучат у меня в ушах.

Ты собираешься показать мне, как ты кончаешь.

Он настоящий? Черт. Что за глупый вопрос. Конечно, он настоящий.

Он отказывается назвать мне свое имя, и все же каким-то образом я уже знаю, что он один из самых могущественных людей на планете. Если он попросит женщину раздвинуть ноги и трахнуть себя у него на глазах, то это именно то, что она сделает. Этот мужчина не из тех, кому нравится, когда ему говорят "нет". Черт, когда ему говорят "нет", он исправляет ситуацию, отнимая жизни. По крайней мере, я предполагаю, что он так и делает. Он почти подтвердил это, когда предположил, что заплатил за меня, позволив моему первоначальному похитителю остаться в живых.

Так почему, черт возьми, у меня так кружится голова от возбуждения?

Это неправильно. Чертовски неправильно.

Этот человек внушает ужас, и если я откажу ему, я не сомневаюсь, что он заставит меня довести дело до конца. И все же я все еще хочу доставить ему удовольствие. Конечно, это должно означать, что со мной что-то не так. Он ни разу не назвал себя героем. Он нехороший парень и не отрицает этого. Так почему же я не испытываю отвращения?

Он направляется в направлении, которого мы не выбирали во время его первоначальной экскурсии, что разжигает мое любопытство. Когда он заходит в маленькую, затемненную комнату, мои глаза расширяются, то же самое беспокойство возвращается, чтобы преследовать меня. Я следую за ним прямо в центр комнаты и неловко останавливаюсь, оглядываясь по сторонам. Стены либо покрашены, либо обиты материалом. Слишком темно, чтобы разобрать, чем именно.

Позади меня небольшая сцена, а прямо перед ней кресло, в которое он опускается. Он откидывается назад, кладя ногу на колено, точно так же, как делал это в машине. Он опускает локоть на подлокотник, его виски снова наполнено и бокал лежит на пальцах.

Здесь уединенно, и когда он устремляет на меня свой манящий взгляд, в комнате нарастает напряжение. Я не из тех, кто нервничает, когда дело доходит до выступления перед мужчиной. Меня устраивает моя сексуальность. Черт возьми, мне больше, чем просто комфортно, я твердо верю в непристойности. И все же прямо сейчас я напугана до смерти.

Что произойдет, если ему не понравится то, что я могу предложить? Буду ли я привлечена к ответственности по высшей мере? Отправят ли меня в грязный подвал жить в качестве его пленницы?

Темнота в комнате помогает, и я с тревогой пробираюсь к маленькой сцене.

— Где ты хочешь меня видеть? — спрашиваю я, мой тон звучит чертовски увереннее, чем то, что я чувствую.

— На сцену, — инструктирует он, кивая на место прямо перед креслом.

Он наблюдает, как я пересекаю зал и сажусь на сцену, мой желудок сжимается от нервной энергии. Мой язык облизывает губы, адреналин этого момента подстегивает меня. Его темный взгляд едва заметен в этой тускло освещенной комнате, но само осознание того, что он вот так смотрит на меня, мучительно.

— И что теперь?

— Отодвинься, — грохочет он, наблюдая, как я продвигаюсь дальше на сцену — так далеко, что мне приходится задирать ноги. — Откинься назад и раздвинь ноги. Медленно. Я хочу почувствовать твой запах.

О Боже.

Электричество пронзает меня до глубины души от того, как он меня инструктирует. Он собирается довести это до конца? Или он собирается позволить мне в какой-то момент взять бразды правления в свои руки? В любом случае, я смотрю на него и наблюдаю, как медленно раздвигаю бедра, благодаря каблукам мои ноги кажутся длиной в миллион миль.

Потребность захлестывает меня, и я обнаруживаю, что уже влажная и отчаянно нуждаюсь в его прикосновениях, но сегодня это все я. Я не сомневаюсь, что достаточно скоро почувствую его руки на себе, я просто надеюсь, что это на моих условиях.

Он отхлебывает виски, прежде чем слегка кивнуть, показывая мне начинать, и, Боже милостивый, я без колебаний отправляю шоу в путь. Мои ноги настолько широко расставлены, насколько это возможно, и колени подняты, что ему открывается идеальный вид на мою киску. Я поднимаю руку, провожу пальцами по своему телу и спускаю ремень сбруи с плеча. Жесткая кожа ремня безопасности соскальзывает достаточно, чтобы мой сосок выглянул наружу и присоединился к вечеринке.

Я продолжаю двигаться, проводя кончиками пальцев по своей чувствительной коже, в то время как моя киска просит внимания. Я провожу пальцем по своему соску, оттягивая кожу еще ниже и наблюдая, как собранная кожа приподнимает мою грудь еще выше. Но, хотя это, несомненно, потрясающее зрелище, мы оба знаем, что он привел меня сюда не для того, чтобы посмотреть на это.

Скользя пальцами ниже, я задерживаю дыхание, когда мои пальцы касаются талии, моя чувствительная кожа не застрахована от сладкой щекотки мягкого, как перышко, прикосновения. Хриплый стон срывается с моих губ, и я опускаю руку ниже, наблюдая за своей аудиторией, моя рука опускается ниже по бедрам, пока, наконец, не достигает сладкого местечка.

Я обхватываю ладонью свою киску, слегка сжимая ее, чтобы попытаться облегчить нарастающую боль между ног, но этого и близко недостаточно. Медленно двигаясь, я оттягиваю тонкий материал своих кружевных стрингов и отодвигаю их в сторону, прежде чем провести пальцами по своим складкам.

Моя голова откидывается назад, ровно настолько, чтобы я не теряла из виду своего румынского тюремщика, и я провожу большим пальцем по своему клитору, мой нуждающийся стон нарушает тишину.

Напряжение нарастает, когда он приводит себя в порядок и делает еще один глоток виски.

— Сними их, — говорит он с соблазнительным акцентом, его тон полон голода и сводит меня с ума от желания. — Покажи мне свою тугую пизду.

О Боже. Он грязный болтун.

Не желая разочаровывать, я демонстративно стягиваю кружевные стринги с ног и сбрасываю их в конце сцены. Я снова раздвигаю ноги, на этот раз полностью открытые, уязвимые и доступные для него.

Не в силах сдержаться, я опускаю руку обратно между ног и показываю ему, как именно мне это нравится. Я потираю большим пальцем клитор, пока мои пальцы опускаются ниже, к входу. Я без паузы толкаю их в себя, наблюдая, как его глаза темнеют от желания.

Я насквозь промокла, и напряжение в комнате такое чертовски сильное, что почти невозможно дышать. Я нахожусь прямо на краю, мои пальцы массируют стенки влагалища изнутри, в то время как большой палец продолжает водить тугими кругами по моему клитору. Мои бедра начинают раскачиваться, мои бедра пытаются раздвинуться шире, раскрыться еще больше. Моих пальцев недостаточно. Мне нужно, чтобы он взял меня глубоко. Мне нужно, чтобы он трахал меня до тех пор, пока я не закричу.

— Почему бы тебе не присоединиться ко мне? — говорю я с хриплым стоном, наши глаза встретились в яростной войне, борьбе за господство, когда мы оба знаем, что у меня нет ни единого шанса в аду.

Он не двигается, и я почти тону в опустошении.

— Убери пальцы, — инструктирует он.

Разочарование вспыхивает во мне, когда я высвобождаю пальцы изнутри, задаваясь вопросом, не является ли все это частью его игры — возбуждать меня, ждать, пока я вот-вот кончу, и лишать меня разрядки. Я выжидающе смотрю на него, ожидая услышать, чего он хочет от меня дальше.

— А теперь скажи мне, какая ты на вкус.

Ну и черт. Этого я не ожидала, но если он настаивает...

На моем лице появляется хитрая улыбка. Если это всего лишь первый день, а он уже задевает меня этим, то он, должно быть, чертовски извращенный ублюдок. Именно такой, как мне нравятся.

Мои глаза искрятся извращенным удовлетворением, и я вижу любопытство в глубине его взгляда, когда он наблюдает, как я прижимаю пальцы ко рту. Я провожу влажным следом по нижней губе, прежде чем высовываю язык, проводя по губе и пробуя, насколько я сладкая. Его глаза темнеют, когда я широко раскрываюсь, начисто облизываю оба пальца, прежде чем вернуть их в свою киску. Я провожу ими по своей влажности и издаю низкий стон.

— У меня такой вкус, словно я нуждаюсь в том, чтобы меня трахнули жестко, глубоко и быстро.

— Хорошая девочка, — говорит он мне. — А теперь покажи, как ты кончаешь.

Черт возьми.

Я погружаю пальцы глубоко, все мое тело сотрясается от электричества, когда я представляю, как его член врезается в меня, как его пальцы скользят по моему клитору вместо моих собственных. Я довожу свое тело до предела, интенсивность его взгляда, устремленного на меня, заставляет меня оживать, как никогда раньше.

Я выкладываюсь полностью, вскрикивая, когда наконец сильно кончаю на сцене.

Мой оргазм разрывает меня на части, моя киска судорожно сжимается вокруг моих пальцев, когда я достигаю невероятного кайфа. Я запрокидываю голову, жалея, что не знаю его имени, просто чтобы прокричать его, когда кончу.

Мой кайф проносится по моему телу, как сладчайшая победа, пальцы ног поджимаются, и я начинаю дрожать от интенсивности своего оргазма. Я продолжаю двигать пальцами, продолжаю ласкать свой клитор, в то время как моя киска продолжает биться в конвульсиях, не желая возвращаться к реальности.

Делаю вдох, мое тело начинает расслабляться, и я прижимаюсь к сцене, совершенно измученная. Но я не спускаю глаз с моего румынского похитителя, предполагая, что эта ночь у него только начинается. Я пытаюсь успокоиться, готовясь к тому, что он может припас для меня, когда он ставит свой пустой стакан к своим ногам.

Тревожная энергия трепещет во мне, когда он встает, и мой взгляд затуманивается, когда я наблюдаю, как его высокая фигура поднимается передо мной. Чего бы он ни захотел, о чем бы ни попросил, я дам ему это. Именно так, как он этого хочет.

Он делает шаг, его голодный взгляд все еще прикован к моему, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается сделать свой ход и швырнуть меня, как чертову тряпичную куклу, он просто выходит из отдельной комнаты, не сказав между нами ни единого слова. Он заставляет меня желать гораздо большего, и я понимаю, что меня просто использовали не более чем для шоу.

Пока уродство всего этого наполняет мои вены, я просто подбираю с пола свои выброшенные стринги и поднимаюсь в свою комнату, гадая, что, черт возьми, только что произошло.

6

КИЛЛИАН

Вода каскадами льется вокруг меня, когда я упираюсь рукой в стенку душа. Другой рукой я сжимаю свой член гребаным удушающим захватом, яростно дроча.

Я многого ожидал от своей нового приза, но то, что она только что сделала на этой гребаной сцене ... Я не был готов.

Она действительно милый ангел.

Я был со многими женщинами, каждая из которых по-своему редка, но никогда еще я не встречал женщину, настолько уверенную в себе или настолько уверенную в том, чего она хочет и как этого добиться. То, как она хотела меня, несмотря на свою декларацию независимости. То, как она умоляла меня прикоснуться к ней, трахнуть ее, и тихие, наполненные удовольствием стоны, срывавшиеся с ее губ. Боже, я хотел ее, и если бы я подполз хоть на дюйм ближе, я бы наклонил ее над этой гребаной сценой и трахал до тех пор, пока она не закричит, но для этого еще будет время, и поверь мне, я добьюсь своего с ней.

Я не остановлюсь, пока не почувствую тепло ее влагалища, сжимающегося вокруг меня, и то, как она раскрывается и разбивается вдребезги, когда я толкаюсь в нее. Я знаю, что ожидание того стоит.

Когда я трахаю ее, когда я сажаю ее на колени и наклоняю, мне нужно, чтобы она была готова для меня, и хотя она отчаянно хотела почувствовать мои прикосновения сегодня вечером, она не была готова. Мне нужно, чтобы она хорошо отдохнула и поела. Ей нужно смыть грязь со склада Иезекииля и восстановить энергию, которую она потеряла, иначе она, возможно, не выдержит. Когда я буду трахать ее, это займет всю ночь. Она не просто будет кричать, требуя большего, она будет жаждать этого, она будет умолять, пока у нее не пересохнет горло, и я смогу удовлетворить все ее потребности. Но больше всего мне нужно знать, какая она на вкус, или просто как далеко я могу ее подтолкнуть, прежде чем она сломается — и она сломается. Я буду ломать ее каждую гребаную ночь, снова и снова, пока она не сможет выдержать больше ни секунды.

Запах ее возбуждения, витавший в воздухе, чуть не поставил меня на колени. Он запечатлелся в моей памяти, и пока я яростно двигал сейчас своим толстым членом вверх-вниз, мне нужно снова ощутить этот запах. Я сжимаю челюсти, уже зная, что никакое удовольствие, которое я доставляю себе, никогда не сравнится с тем, каково это — быть внутри нее. То, как ее миниатюрные пальчики проникали в ее маленькое тугое влагалище и массировали его стенки, заставило мои руки сжаться в кулаки по бокам. Я никогда не испытывал такой непреодолимой или отчаянной потребности взять то, что принадлежит мне, и заявить права на каждый дюйм ее тела. Мне нужно увидеть, как ее кремовая кожа краснеет под моими яростными прикосновениями, увидеть, как впадают ее щеки, когда она принимает мой член глубоко в свое горло. Но ничто не сравнится с тем моментом, когда она поднесла пальцы к губам и сказала мне, как сильно ей нужно, чтобы ее трахнули. Это меня погубило.

Она будет такой хорошей девочкой. Она будет идеальной шлюхой для меня, стоящей на коленях по моему приказу.

Громкий стон вырывается из моего горла, когда мой кулак сжимается вокруг моего члена, и когда я вспоминаю, как мой сладкий ангел засовывает пальцы глубоко в ее влагалище, мои яйца сжимаются, и я разбиваюсь, выпуская горячие струи спермы в свой роскошный душ.

Я опираюсь на свою руку, которая опирается на плитку, и опускаю голову, когда высота проходит сквозь меня. Вода каскадом льется мне на лицо, но все, что я могу сделать, это стоять здесь, сжимая свой член и пытаясь успокоиться.

Последнее, чего я ожидал от этой девушки, так это того, что она вот так заведет меня. Не поймите меня неправильно, она чертовски красива. Я понял это в тот момент, когда увидел ее. Но когда ее страх начнет исчезать и она сможет смотреть на меня с уверенностью, она будет чертовски сиять. Я знал, что получу удовольствие от ее тела, но меня удивляют те маленькие частички ее личности, которые начали просвечивать сквозь него. Она не уступчива, и хотя я думал, что хочу, чтобы женщина подчинялась, возможно, ее сопротивление — это то, что мне было нужно. Ее потребность спорить и отстаивать свою независимость интригует меня, и впервые в жизни я нахожу женское неповиновение чертовски сексуальным. Хотя ничто и никогда не сравнится с уверенностью, которую я видел в ней, когда она была на той сцене. Если я позволю ей, она будет той, кто попытается заставить меня подчиниться, но этого никогда не произойдет. Ей просто нужно осознать свое место здесь, нужно найти свое место в этом долбаном мире и понять, что значит быть женщиной, которую я прихожу домой трахать каждую ночь. Как только она это поймет, что-то подсказывает мне, что ее будет не остановить.

Выйдя из душа, я вытираюсь и одеваюсь для очередного долгого дня. Сейчас почти семь утра, и я уверен, что мои сотрудники задаются вопросом, что, черт возьми, происходит с полуголой женщиной, с которой я ворвался в дверь всего несколько коротких часов назад. Они должны знать, что происходит и чего я ожидаю от них в связи с моим новым призом, и к тому времени, когда я закончу вводить их в курс дела, Серджиу должен быть в моем офисе с новостями о рейде в центре города и папкой, заполненной всеми подробностями жизни Кьяры Мэтьюз.

Застегивая рубашку от костюма и закатывая рукава, я беру телефон и звоню на кухню. Переводя звонок на громкую связь, я жду целых три секунды, прежде чем мой шеф-повар Криста принимает вызов.

— Мистер ДеЛоренцо, чем я могу тебе помочь?

— Собери всех сотрудников в столовой. Я спущусь через десять минут.

— Конечно, сэр. Что на завтрак?

— Сегодня утром завтрака не будет. Достаточно будет просто кофе.

— Сейчас поднимусь.

Я заканчиваю разговор и готовлюсь к предстоящему дню, страшась долгих часов впереди, прежде чем я, наконец, лягу спать, но, к сожалению, недостаток сна — это просто рискованная работа.

Выходя из своей спальни, я прохожу мимо закрытой двери, за которой беззвучно спит моя последняя тайна, и, учитывая успокоительное, которое было подсыпано в стакан с водой на ее прикроватном столике, она должна проспать большую часть дня, при условии, конечно, что у нее хватит смелости выпить его.

В любом случае, я предложил ей уединение за закрытой дверью в роскошной спальне с отдельной ванной комнатой, и это гораздо больше, чем она получила бы на складе Иезекииля. Она должна быть здесь вполне счастлива, а если нет... Тогда это не моя проблема. Ей придется придумать способ найти здесь счастье, в противном случае она будет вести очень скучную и одинокую жизнь.

Игнорируя соблазнительные формы ее кремовых бедер, я спускаюсь по лестнице и прохожу мимо кухни, прежде чем зачерпнуть свой дымящийся кофе с края стойки.

Криста работает моим личным шеф-поваром чуть больше двенадцати лет — после того, как я застал ее в ситуации, похожей на ситуацию Кьяры. Она была слишком молода, и это никогда не привлекало меня, поэтому вместо того, чтобы предложить ей свою постель, я отдал ей свою кухню, и она там процветала, и теперь я не могу представить, чтобы кто-то еще работал на моей кухне. Она превратила ее в настоящее искусство, и я боюсь того дня, когда она решит двигаться дальше. Не поймите меня неправильно, она свободна. Я не ограничиваю ее в тех же рамках, что и свой новый приз. Криста — наемный работник и может уйти в любой момент, как и остальные мои сотрудники, и, несмотря на то, что она точно знает, кто я и на что способен, она остается рядом, не из страха, а из преданности.

Поднося кофе к губам, я делаю быстрый глоток, прежде чем тяжело вздохнуть и прошагать по своему дому. Я вхожу в официальную столовую и нахожу своих сотрудников, ожидающих меня, всех, кроме нескольких человек из моей основной команды безопасности, которые остались на своих постах, патрулируя мою собственность на предмет потенциальных угроз. Я очень серьезно отношусь к своей безопасности, и у меня охранники лучшие из лучших. Моя охрана состоит из бывших военных спецназовцев, бывших чемпионов по ММА и таких людей, с которыми вы не хотели бы столкнуться в глухом переулке. Они составляют смертоносную команду, и все же ни один из них не более смертоносен, чем я.

Обходя обеденный стол, я осматриваю своих сотрудников, наблюдая, как они все выпрямляются и уделяют мне все свое внимание, пока я пробираюсь к месту во главе стола.

Все в сборе. Моя экономка. Рохан, мой швейцар. Мой личный дворецкий. Горничные и садовники. Все они остаются стоять, зная, что у каждого из них есть обязанности, которыми нужно заниматься, и что я обычно не теряю времени даром.

— Некоторые из вас, возможно, заметили, что в настоящее время у нас женщина занимает отдельный номер на втором этаже, — начинаю я, устраиваясь во главе стола, не потрудившись занять место. — Она моя гостья, и к ней следует относиться с величайшим уважением, так же, как к любому другому, кто переступит порог моего дома. Ни одна рука не должна прикасаться к ней, ни один блуждающий взгляд не должен любоваться ее красотой. Она уже достаточно пережила, и я хочу, чтобы она нашла утешение в моем доме.

Мой взгляд незаметно встречается с взглядом Кристы через официальный обеденный стол, и когда ее губы сжимаются в жесткую линию, а взгляд наполняется жалостью, я знаю, что она точно понимает, из какой жизни я украл эту женщину. И давайте внесем ясность, когда я говорю "украл", Криста точно знает, что это значит. В конце концов, я украл ее так же, как украл Кьяру, и, надеюсь, когда она начнет находить утешение в моем доме, она сможет сблизиться с Кристой, и они смогут исцелиться вместе или, по крайней мере, предложить друг другу что-то вроде дружбы.

Снова сосредоточившись на множестве лиц вокруг моего стола, я продолжаю свои ожидания.

— Я предоставил ей полный доступ к моему поместью, включая наружные помещения. Однако крайне важно, чтобы я был в курсе ее ежедневных перемещений. Пока я не буду уверен, что ей можно доверять, за ней нужно следить, ястребиным взглядом. Мне нужно знать ее местонахождение в любое время суток, и следует отметить, что ей не разрешается ни на шаг выходить за пределы моего поместья без моего разрешения. Это понятно?

Все кивают, и я снова обращаю внимание на своего личного шеф-повара.

— Криста, я надеюсь, ты найдешь немного времени в течение дня, чтобы встретиться с нашей новой гостьей и обсудить ее диетические предпочтения.

— Конечно, сэр, — отвечает она, слегка вздернув подбородок. — Что-нибудь еще ей понадобится для пребывания? Одежда? Рецепты? Электроника? Туалетные принадлежности?

— Никакой электроники, — твердо заявляю я. — Что касается одежды и туалетных принадлежностей, то да. Пожалуйста, проследи, чтобы ее шкаф был полностью укомплектован. Она пробудет здесь неопределенный срок, поэтому не забудь предоставить одежду на все сезоны и случаи жизни. Обеспечь ее ванную комнату предметами первой необходимости, чтобы она могла начать, а когда она проснется и почувствует себя в форме, ты можешь спросить ее о предпочитаемых ею марках.

— Да, сэр, — отвечает Криста, снова кивая.

Запуская руку в карман, я вытаскиваю бумажник и выуживаю кредитную карточку, когда голос Рохана разносится по столовой.

— Ее имя, сэр? Как нам ее называть?

Я вслепую протягиваю Кристе свою кредитную карточку, и она берет ее без вопросов, будучи одним из немногих моих сотрудников, кому я доверяю ее.

— Ее имя не важно, — говорю я, решив держать их в неведении.

В конце концов, чем меньше они знают, тем лучше. Однако, учитывая строгий уровень профессионализма и то, что это прямо противоречит моим требованиям проявлять уважение к моим гостям, я смягчаюсь и предлагаю альтернативу.

— Вы можете обращаться к ней мэм, и не более того до дальнейшего уведомления.

Рохан кивает в знак признательности, и, честно говоря, из всего моего персонала Криста и Рохан, вероятно, единственные, с кем придется иметь дело моему новому призу. Остальных нужно видеть, но не слышать. Однако, если она захочет подружиться с ними в будущем, то, я полагаю, это будет нормально.

— Есть какие-нибудь вопросы?

— Сэр, — трубит один из моих охранников. — Чего вы ожидаете с точки зрения безопасности? Ей нужна тень, кто-то, кто стоит за ее дверью? Или записи с камер видеонаблюдения будут удовлетворительными?

Я обдумываю его вопрос, пытаясь понять, чего именно я хочу. С одной стороны, я хочу, чтобы ей здесь было комфортно, и присутствие какого-то бывшего заключенного за дверью ее спальни этому не поможет. С другой стороны, я ничего не знаю об этой девушке. Я не знаю ни ее возможностей, ни ее намерений, и пока я не смогу посмотреть ей в глаза и точно прочитать, о чем она думает, я должен действовать осторожно.

Пока не уверенный, что ответить, я встречаю его выжидающий взгляд.

— Позволь мне вернуться к тебе с этим вопросом. Мне нужно подробнее изучить ее историю, прежде чем принимать обоснованное решение о том, как двигаться дальше. Ожидай ответа до обеда .

Он кивает.

— Я сообщу своему начальнику службы безопасности, чтобы он ждал ваших инструкций.

— Хорошо, — говорю я, прежде чем оглядываюсь на всех остальных. — Если нет дополнительных вопросов, заседание закрывается. Пожалуйста, своевременно возвращайтесь на свои посты.

С этими словами столовая быстро пустеет, пока я не остаюсь наедине с тяжелым взглядом Кристы. Я выгибаю бровь, ожидая услышать, что ей нужно. Она тяжело вздыхает, и уголки ее губ вздрагивают, как будто она пытается быть храброй.

— Торговля людьми? — спрашивает она тихим голосом.

Я задерживаю ее взгляд еще на мгновение. Обычно она не так дерзка, когда дело доходит до подробностей о гостях в моем доме. Она склонна закрывать на это глаза, точно зная, в какой компании я нахожусь, но она может сказать, что эта компания отличается. Это бьет сильнее, и из-за уважения, которое я испытываю к ней, и из-за проблем, которые ей пришлось преодолеть, я не проявлю к ней неуважения, солгав об этом сейчас.

— Да.

Криста кивает и, пряча мою кредитную карточку в задний карман джинсов, натягивает улыбку на лицо.

— Ты хороший человек, Киллиан. Ты поступил правильно, — говорит она мне, протягивая руку и сжимая мою. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей почувствовать себя как дома.

Я киваю, и, не сказав больше ни слова, Криста уходит.

Тяжело вздыхая, я упираюсь кулаками в стол и опираюсь на них. Тяжела голова, на которой надета корона. Это то, что всегда говорил мне мой дедушка, и я никогда по-настоящему не понимал этого, пока он не был хладнокровно убит. Еще до того, как его тело остыло, я стал главой мафиозной семьи Делоренцо. Теперь я понимаю это так ясно, как если бы эти слова были выгравированы на моей коже. Здесь, на вершине, одинокая жизнь, и когда жизни стольких людей находятся в моих руках, я не могу позволить себе хоть на шаг переступить черту. Одно неверное движение, и вся эта семья может сгореть дотла. Это было доказано прошлой ночью во время налета на мой склад. Хотя были убиты не члены моей семьи, они были моими работниками. Я нес за них ответственность, и прошлой ночью я подвел их. Кровь этих двадцати трех работников на моих руках, и я все исправлю.

Мне нужно пережить слишком многое, поэтому я зачерпываю свой кофе с обеденного стола и морщусь, глядя на круг, который он оставил на твердой древесине. Я всегда был поклонником хорошей подставки, только когда она мне нужна, ее никогда нет в поле зрения. Полагаю, это не имеет значения. Как только я выйду отсюда, моя домработница пронесется по комнате и оставит ее нетронутой.

Двигаясь по своему дому, я обнаруживаю, что прохожу мимо главной лестницы, ведущей в отдельные апартаменты, как раз там, где спит Кьяра, и чувствую, как что-то тянет меня пойти проверить, как она. Я останавливаюсь, мой взгляд скользит вверх по длинной лестнице, и я тут же ругаю себя. Я не должен так себя чувствовать. Она просто какая-то случайная женщина, которую я случайно нашел запертой в клетке на аукционе Иезекииля. В ней нет ничего особенного, и уж точно она не из тех, кто достаточно достоин того, чтобы я отлынивал от работы.

Гнев из-за отсутствия самоконтроля разливается по моему телу, и я заставляю себя продолжать идти к своему кабинету, но краем глаза замечаю какое-то движение, привлекающее мое внимание. Я снова останавливаюсь, наблюдая, как Рохан тянется к входной двери и распахивает ее как раз вовремя, чтобы Серджиу вошел, не потрудившись уделить ни секунды, чтобы поблагодарить Рохана за то, что он открыл дверь.

— Кузен, — гремит Серджиу, проходя через фойе и встречая меня посередине с двумя папками из плотной бумаги под мышкой.

Он хлопает меня по спине, делая движение поприветствовать, но я сдерживаюсь, у меня сегодня не хватает на это терпения, и мне нужны ответы о вчерашнем дерьмовом рейде.

— У тебя есть для меня имя?

Серджиу кивает.

— Я жду звонка с минуты на минуту, — говорит он, прежде чем вручить мне папки. — А пока я пришел с подарками. Все, что ты просил для твоего нового ... питомца. А также имена и контактные данные рабочих, убитых во время вчерашнего налета.

Я киваю и листаю список имен, не узнавая ни одно из них, и все же каждое, кажется, ранит сильнее предыдущего.

Мне нужно задать еще миллион вопросов в продолжение нашего вчерашнего разговора, но вместо этого я перехожу к следующей папке и прямо сверху нахожу фотографию Кьяры. Здесь она, должно быть, всего на несколько лет моложе, лет девятнадцати-двадцати. У нее полные щеки, а зеленые глаза такие яркие, разительный контраст с девушкой, которую я встретил прошлой ночью. Одно можно сказать наверняка, когда ее не терзает страх, она не умирает от голода и не покрыта грязью, она чертовски великолепна.

Мое внимание привлечено, и я листаю страницы внутри, быстро просматривая ее свидетельство о рождении и копию заявления о пропаже человека, которое было подано два дня назад, когда она не пришла на свою смену в бар, в котором работала.

— Надеюсь, ты позаботился об этом? — спрашиваю я Серджиу.

— Почти, — говорит он. — Отчет таинственным образом пропал из полицейских архивов, но он был подан несколько дней назад, так что я не могу гарантировать, что где-нибудь на столе нет физических копий, но с учетом того, что ее имя стерто с лица земли, а свидетельство о рождении внезапно исчезло, у нас все должно быть в порядке. Хотя у меня есть люди, которые внимательно следят за этим.

— Хорошо, и...

Звонящий телефон Серджиу прерывает меня, и когда он тянется к нему и смотрит на определитель номера, в его глазах вспыхивает знакомое возбуждение. Он поднимает палец, говоря мне придержать эту мысль, пока он отвечает на звонок.

— Говори, — говорит он в трубку.

Я слушаю его звонок, внимательно наблюдая за своим кузеном, пока он впитывает информацию, которой делятся, и в ту секунду, когда его губы растягиваются в злой усмешке, я знаю, что у нас есть именно то, что нам нужно.

Серджиу заканчивает разговор, не отрывая от меня взгляда.

— Мы их поймали.

— Назначь встречу, — говорю я ему, волнение пульсирует в моих венах. — Сегодня вечером мы отправляемся на охоту.

7

КЬЯРА

Уже далеко за полдень, когда я просыпаюсь из-за вчерашней усталости, и хотя у меня все еще немного кружится голова, я чувствую себя хорошо отдохнувшей и готовой к своему дню. Я никогда в жизни не просыпалась такой отдохнувшей. Может быть, дело в дорогой кровати и модном египетском белье? Или... Мой взгляд перемещается на стакан воды, который был оставлен для меня прошлой ночью.

Нет, этого не могло быть. Не может быть, чтобы он снова мне что-то подсыпал. Сначала в машине, а потом снова в мой напиток. Это чушь собачья. Насколько глупой я могла быть, если купилась на это? Мне следовало бы догадаться, но прошлой ночью, когда я легла спать, я была такой измученной и сбитой с толку, что мне даже в голову не пришло не доверять стакану воды, который остался на прикроватном столике. Боже, я идиотка.

Отбросив одеяла, я выбираюсь из кровати и пересекаю комнату в свою личную ванную, прежде чем запереть за собой дверь. Поворачиваясь к туалетному столику, я смотрю на свое растрепанное отражение и едва узнаю себя. Мои волосы в беспорядке, под глазами глубокие круги, и, несмотря на то, что меня не было дома всего три или четыре дня, я выгляжу так, словно похудела.

Обвязка, все еще украшающая мою кожу, заставляет меня чувствовать себя грязной. Желая оставить это дерьмо позади, я хватаюсь за толстую кожу и стаскиваю ее со своего тела, ослабляя, чтобы ускорить процесс. Это нелегко, и сложные ремни быстро повергают меня в слепую панику. Мне нужно снять это и сжечь к чертовой матери. Мне нужно освободиться от того, что это символизирует, но я не думаю, что когда-нибудь снова буду свободной.

Этот румынский тюремщик никогда не отпустит меня. Я никогда не буду благословлена собственной жизнью. Я буду у него на побегушках до тех пор, пока он не решит, что мне больше нечего предложить. Когда этот день настанет, все, на что я могу надеяться — это пуля между глаз, которая положит конец этой несчастной жизни.

Заставляя себя делать медленные, успокаивающие вдохи, я сосредотачиваюсь на ремешке за раз, пока кожаный жгут и стринги не оказываются беспорядочной кучей на полу в ванной. Наконец-то мне стало немного легче дышать, и я захожу в огромную душевую кабину. Я отхожу в сторону, открывая краны, затем подставляю руку под струю воды, ожидая, пока она нагреется.

Вымыв волосы и смыв грязь с тела, я запрокидываю голову под струи воды и позволяю успокаивающему теплу омыть меня. Я должна привыкнуть к этому. Я должна каким-то образом найти красоту в этом мире. В противном случае я проживу свою жизнь в страданиях, а это просто неприемлемо. Я должна научиться принимать эти изменения, но для этого потребуется время и чертова уйма терпения — терпения, которого у меня просто нет.

Выйдя из душа, я быстро вытираюсь, прежде чем плотно обернуть полотенце вокруг тела и провести щеткой по волосам. Взглянув на грязную сбрую, я тяжело вздыхаю. Что, черт возьми, я должна надеть? Я ни за что не надену эту штуку обратно. Я скорее умру, чем снова паду так низко. Черт возьми, при первой же возможности я поджарю это до хрустящей корочки.

Возвращаясь в свою комнату, я подхожу к шкафу и, ахнув, открываю дверцу. Он полностью укомплектован одеждой, но как?

Проходя глубже в шкаф, я рассматриваю разнообразные вещи. Платья дневные, вечерние, ночные сорочки. Здесь есть леггинсы, джеггинсы и джинсы. Спортивная одежда, бюстгальтеры и нижнее белье. Полный набор трусов вплоть до крошечных стрингов. Каждый предмет одежды, который может понадобиться девушке для любого возможного случая, был подобран, и на всех бирках написано, что они моего размера. Но самый большой вопрос заключается в том, когда, черт возьми, все это было сделано?

Он действительно что-то подсыпал мне в воду. Я бы знала, если бы кто-то доставил в мою комнату грузовик одежды. Это не быстрая работа. Все они разложены и развешаны на дорогих на вид вешалках. У кого-то это заняло несколько часов.

Интересно, мистер румынский тюремщик пожмет плечами или будет честен, если я спрошу? Относится ли он к тому типу людей, которые стыдятся своих извращенных поступков, или он сам в этом признается?

Черт. Полагаю, сейчас это не имеет значения. Я принадлежу ему, и он может делать со мной все, что ему заблагорассудится. Единственный свет в этой тьме — это знание того, что он не стал бы лично доставлять эту одежду в мою комнату и тратить время на сортировку и раскладывание ее по моим ящикам. Нет, он бы поручил об этом позаботиться одному из своих наемных помощников, и все, на что я могу надеяться, это на то, что это была маленькая пожилая леди, которую я приняла за его экономку.

По большому счету, наличие одежды ничтожно мало по сравнению с тем фактом, что мной торговали, поэтому я стараюсь не зацикливаться на этом. Полагаю, моему хозяину нравятся сытые, хорошо одетые и безупречно чистые заключенные. Может быть, грязная, изголодавшаяся секс-кукла в подвале ему все-таки не по душе.

В поисках комфорта я нахожу пару тренировочных шорт с высокой талией и такого же укороченного кроя, прежде чем просмотреть ассортимент обуви. Схватив пару белых кроссовок, я поспешно надеваю их и собираю волосы в неряшливый пучок.

Начинается "Выживание 101", и после того, как мой румынский тюремщик пообещал, что у меня будет полная свобода действий в этой собственности, я выхожу из своей комнаты, полная решимости исследовать каждый дюйм этого места, чтобы выяснить, где я могу спрятаться и куда я смогу убежать, если понадобится. Моя рука зависает на дверной ручке, и нервы сжимаются глубоко внутри. В ту секунду, когда я выхожу из своей комнаты, я открываюсь его миру. Позволяя высмеивать себя и использовать по его воле. Но если я не покину эту комнату или не воспользуюсь возможностью изучить и запомнить свое окружение, я обрекаю себя на неудачу.

Справившись с нервами, я иду вперед, открывая дверь в тишину коридора. Выбравшись наружу, я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что он пустой, не слышно даже шепота персонала, который, без сомнения, бродит по нетронутой территории отеля.

Я на втором этаже. Во время моей экскурсии прошлой ночью все, что я увидела здесь — это спальни, открытые зоны отдыха и ванные комнаты. Ничего особенного, кроме главной спальни, в которую, естественно, мне не предложили заглянуть, что, честно говоря, досадно. Мне было любопытно посмотреть, действительно ли этот массивный балкон с видом на фасад дома примыкает к главной спальне.

Все, что стоит осмотреть, находится на первом этаже, поэтому я хватаюсь за перила и спускаюсь по парадной лестнице. Тихий стук моих кроссовок по мраморной плитке почему-то звучит в этой тишине как сигнал воздушной тревоги.

Спустившись вниз, я оказываюсь в фойе, сталкиваясь лицом к лицу со швейцаром. Он смотрит на меня, прежде чем взяться за ручку двери.

— Вышли на пробежку, мэм? — спрашивает он с сильным акцентом, которого я не заметила вчера вечером.

— Я... ухмммм, — говорю я немного неловко, оглядывая фойе, ожидая, что мой мир рухнет вокруг меня. — Мне можно выйти на пробежку?

— Почему бы и нет? — спрашивает он, нахмурив брови и с подозрением наблюдая за мной.

Не зная, как реагировать и в какой ад я попаду, если выйду за эту дверь, я отхожу в сторону.

— Думаю, сначала я возьму что-нибудь перекусить, — говорю я. — Не подскажете, где я могу найти кухню?

— Конечно, мэм, — говорит он с вежливым кивком, прежде чем поднять руку вправо. — Следуйте по коридору мимо официальной столовой. Слева от вас находится зона отдыха. Поверните туда, и вы увидите кухню. Сегодня прекрасный день, возможно, вы съедите сэндвич у бассейна.

— Да, — отвечаю я с улыбкой, задаваясь вопросом, как много знает этот парень. — Звучит действительно мило. Спасибо.

С этими словами я разворачиваюсь на пятках и, следуя его указаниям, направляюсь на кухню, не торопясь, стараясь запомнить как можно больше. Я прохожу жилые помещения, официальную столовую и, как я могу только догадываться, офис, предназначенный исключительно для обеспечения безопасности. Заглядывая внутрь, я вижу множество экранов по всей стене, показывающих прямую трансляцию службы безопасности, которая фиксирует каждый дюйм территории.

Черт. Полагаю, это исключает дерзкий побег из уравнения. Кроме того, куда, черт возьми, мне идти, где он меня не найдет? Он знает мое имя, и такой человек, как он, провел бы свое расследование. Я уверена, что к настоящему времени он знает обо мне все, что только можно. Мое полное имя, адрес и номер социального страхования. Школа, в которую я ходила. Что я сдала экзамены и провалила. Какую танцевальную школу я посещала в детстве. Какому мудаку я отдала свою девственность, и на заднем сиденье какого дерьмового "Мустанга" это произошло.

Найдя кухню, я останавливаюсь и глазею на нее. Она огромная. Неоправданно огромная. Но, черт возьми, она великолепна.

Женщина возится в кладовой дворецкого, и я шаркающей походкой направляюсь к ней, неуверенная, должна ли я помочь себе сама или она должна что-то организовать для меня. В любом случае, я предпочитаю все делать сама.

— Привет, — говорю я тихим голосом.

Она резко переводит взгляд на меня, пораженная моим появлением на ее кухне.

— О боже, — говорит она, прижимая руку к груди. — Ты напугала меня.

— Извини, — говорю я, мягкая улыбка играет на моих губах. — Я не хотела тебя напугать. Я просто немного проголодалась и подумала...

— О да, — говорит она, отступая назад и приветствуя меня. — Ты, должно быть, наш новый гость. Мне сказали присматривать за тобой. Я Криста.

— Кьяра, — говорю я с легкой улыбкой.

— Рада познакомиться с тобой, Кьяра, — говорит она, и что-то загорается в ее бледно-зеленых глазах. — Я могу тебе что-нибудь принести?

— Все в порядке, тебе не нужно ни о чем беспокоиться, — говорю я ей. — Я привыкла сама готовить себе пищу.

— Я сделаю это с удовольствием, — говорит Криста. — На самом деле, я настаиваю. Это избавит меня от необходимости в сотый раз приводить в порядок эту кладовку.

— Хорошо, конечно, — говорю я, не желая никого раздражать в первый же день. — Швейцар предложил перекусить сэндвичем у бассейна, и, честно говоря, с тех пор, как эта идея пришла мне в голову, это все, о чем я была в состоянии думать.

Криста смеется.

— Один сэндвич на подходе.

Она жестом приглашает меня присесть на кухонный столик, пока она ходит за всем необходимым для чертовски вкусного сэндвича, и я с благоговением наблюдаю, как она работает. Я думала, что нескольких ломтиков сыра, может быть, помидора и огурца, положенных между двумя кусочками хлеба, будет достаточно, но она по-королевски обращается со мной.

— Итак, что привело тебя сюда жить? — рассеянно спрашивает она, ее внимание сосредоточено исключительно на сэндвиче, как будто она действительно изо всех сил старается не встречаться со мной взглядом.

Не уверенная в том, что я могу сказать, а что нет, я натянуто улыбаюсь ей.

— Я, э-э-э... не думаю, что у меня был выбор в этом вопросе, — говорю я ей легким тоном, стараясь не намекать на какой-либо проступок со стороны ее босса. Не то чтобы он заслуживал такой доброты.

— О, я могу себе представить, — смеется она, как будто ей очень нравится этот мужчина, заставляя меня задуматься, где он сейчас. — Этот человек — сила, с которой нужно считаться.

Мои брови непроизвольно приподнимаются, и я бормочу себе под нос.

— Разве это не правда?

Во время работы Криста спрашивает о моих диетических предпочтениях, и когда она предлагает мне тарелку, я с готовностью беру ее. На меня смотрит мой сэндвич, представленный как произведение искусства в виде маленьких треугольничков, в комплекте с гарниром и стаканом воды со льдом.

— Держи, дорогая. Наслаждайся.

— Спасибо, — говорю я, забирая тарелку с островка и вставая.

Я улыбаюсь ей, прежде чем взять стакан воды и поплестись на поиски задней двери. Мне не нужно далеко ходить, чтобы найти смежную комнату с двустворчатыми дверями от пола до потолка, ведущими в потрясающую зону развлечений на открытом воздухе.

Я выхожу во внутренний дворик у бассейна и ставлю тарелку, любуясь искрящейся водой, от которой захватывает дух именно так, как я и представляла. Я бы убила за возможность провести день, бездельничая у такого бассейна. Это был бы бесконечный отпуск. Буквально прошлой ночью я была одержима идеей сбежать, но пребывание в окружении такой роскоши на тысячу процентов усложняет мои чувства по поводу отъезда. Не то чтобы у меня действительно было что-то замечательное, к чему можно вернуться. Черт, я сомневаюсь, что у меня вообще еще есть работа на данный момент.

Пока я греюсь на солнышке, мой взгляд скользит по задней части участка, осматривая теннисные корты и сады, когда что-то заставляет мою спину напрячься от беспокойства.

— Я надеюсь, ты хорошо выспалась, — звучит этот глубокий румынский тон.

Я проглатываю кусок сэндвича и, оглядываясь, вижу, что мой похититель смотрит на меня сверху вниз, одетый в другой черный костюм, и все же почему-то этот кажется немного более повседневным. Эти темные глаза все еще держат меня в заложниках. Я откладываю сэндвич и выдерживаю его взгляд, высоко вздернув подбородок, вспоминая, в какое уязвимое положение он поставил меня прошлой ночью.

— Ты просил кого-нибудь подсыпать что-нибудь в мою воду прошлой ночью?

— Да, — отвечает он, ни на секунду не сбиваясь. — Тебе нужно было отдохнуть, и я не верю, что ты бы крепко спала без вмешательства.

— Так просто, да? Ты мог бы спросить.

— Ты бы приняла это, если бы я попросил?

— Нет.

— Совершенно верно.

Я изумленно смотрю на него.

— Даже не извинишься за то, что накачал меня наркотиками?

Он приподнимает бровь, как будто ему надоел этот разговор.

— Ты хорошо отдохнула?

— Да.

— Тогда ты не получишь никаких извинений.

Беру свой сэндвич, медленно откусываю, прожевываю и глотаю, все это время свирепо глядя на него.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты, возможно, самый невыносимый человек на планете?

Он пожимает плечами, как будто это для него не новость, и я с удивлением обнаруживаю, что он не обвиняет меня в подобном отношении. Возможно, только посреди ночи, когда он устанет и разозлится, он не станет терпеть мою чушь.

Он обходит маленький столик и выдвигает стул, небрежно усаживаясь и откидываясь на спинку. Он не говорит ни слова, просто продолжает наблюдать за мной, и по мере того, как секунды идут, тишина становится слишком громкой.

— Твой швейцар спросил, не хочу ли я выйти на пробежку.

Он смотрит на меня пустым взглядом.

— И? — спрашивает он, его взгляд опускается вниз по моему телу. — Ты одета для пробежки. Почему он бы не спросил, не хочешь ли ты пробежаться?

— Я просто... я не была уверена, можно ли мне выходить на пробежку.

— Тогда зачем вообще одеваться для пробежки?

— Я оделась не для пробежки, — говорю я, меня гложет разочарование. — Мне просто нравится носить удобную одежду, и так получилось, что я просто выгляжу так, словно хочу отправиться на пробежку.

— Итак, в чем твоя проблема? — спрашивает он. — Ты хочешь, чтобы я всадил ему пулю между глаз за то, что он предположил, что ты хочешь пробежаться?

— Что, черт возьми, с тобой не так? — я разеваю рот. — Абсолютно нет. Я просто хотела знать, в какие неприятности я попаду, если все-таки выйду за дверь и отправлюсь на пробежку?

— Какие неприятности? — настаивает он, глядя на меня так, словно это я здесь схожу с ума. — Я сказал тебе прошлой ночью, что ты можешь свободно распоряжаться моим домом. Это касается и открытых площадок. Однако я советую тебе не ходить в лес. Я не могу гарантировать, что после наступления темноты там не будут прятаться какие-нибудь твари.

Дрожь пробегает по моей спине, и я киваю, опустив взгляд на стол.

— Я не люблю бегать.

Он смотрит на меня еще мгновение, и я чувствую, как этот пристальный, темный взгляд задерживается на моем лице. Когда я снова поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, я нахожу странную нежность в его глазах.

— Я нахожу твой неуклюжий бред довольно... забавным.

Я нервно покусываю нижнюю губу.

— Так вот почему ты до сих пор не пригрозил мне каким-нибудь ужасным наказанием?

Он кивает, и в его глазах светится неподдельная честность.

— Верно.

Я с трудом сглатываю, продолжая наблюдать за ним, и чем дольше я выдерживаю его взгляд, тем труднее становится дышать.

— Почему ты спас меня из того места?

Мой похититель-румын наклоняется вперед, протягивая руку через стол, пока кончики его пальцев не касаются моего подбородка, прежде чем обхватить ими мою челюсть и удержать мой взгляд. Напряжение нарастает между нами, и я едва могу дышать, когда меня пронзает шквал нервов. Он удерживает меня, не позволяя отвести взгляд.

— Не принимай меня за своего героя. Я не такой, — говорит он с сильным акцентом, обволакивающим меня, его пальцы такие мягкие на моей коже. — Ты моя собственность, я могу делать с тобой все, что захочу. И со временем ты научишься принимать это. Какой бы жизнью ты ни жила до этого, забудь об этом. Теперь ты принадлежишь мне.

Я киваю, потребность доставить ему удовольствие разливается по моим венам.

Почему он заставляет меня чувствовать себя таким образом? Я должна бежать или придумать, как выбраться. И все же, каждый раз, когда он рядом со мной, я попадаюсь в его ловушку. Он уже предупредил меня, что он не герой моей истории, и все же я жажду быть рядом с ним.

На том складе, когда он стоял в тени, не сводя с меня глаз, я что-то почувствовала. Каждый раз, когда наши глаза встречаются, возникает странное притяжение, и если бы он не чувствовал этой связи, то, конечно же, не заявил бы о своих правах на меня. Другие мужчины на складе выглядели удивленными, увидев его, шокированными тем, что он принял девушку как свою собственную, так почему сейчас? Должно быть что-то большее. Что-то, что он видит во мне, что-то такое, что интригует его, привлекает. Все, что я знаю, это то, что если бы ему было все равно, он позволил бы Сломанному Носу отвезти меня домой, и моя ночь была бы совсем другой.

Я качаю головой, и его рука убирается. Возможно, я придаю этому слишком большое значение. Может быть, он просто почувствовал, что пришло время привести кого-нибудь домой, чтобы потрахаться, а на меня просто оказалось проще всего заявить права.

— Почему я? — я спрашиваю его. — В той комнате были еще четыре девушки. Ты мог бы легко взять любую из них.

Он откидывается на спинку стула с напряженным взглядом, и я не утруждаю себя ожиданием ответа, которого явно не последует. Я поднимаюсь на ноги, когда волна разочарования захлестывает меня, беру стакан воды со стола и подношу его к губам, прежде чем сделать быстрый глоток.

Переводя дыхание, я пристально смотрю на него.

— Ты когда-нибудь скажешь мне, кто ты?

Он не двигается, его губы даже не дрогнули, но то, как он смотрит на меня в ответ, наполнено такой дерзостью, что я готова нарушить все его правила и поставить этого ублюдка на место. Зная, что для меня лучше, я сдерживаю себя и разочарованно вздыхаю, прежде чем, наконец, отвести взгляд.

Я прохожу мимо него, у меня пропал аппетит, когда его сильные пальцы обхватывают мой локоть, резко останавливая меня.

— Я должен пойти по делам сегодня вечером, — говорит он мне, когда мой взгляд опускается, чтобы встретиться с его взглядом, этот сильный акцент творит со мной ужасные вещи. Но в его прикосновении ничего нет. — Однако, когда я вернусь, ты встретишься со мной в моих покоях.

Я тяжело сглатываю, заглядывая глубоко в эти темные ямы ада.

— Почему?

Мой румынский похититель встает, возвышаясь надо мной, когда я поднимаю взгляд, пойманная в его злобном взгляде. Он наклоняется, его тело прижимается к моему, его пальцы спускаются к моему запястью, его запах ошеломляет меня и заставляет мои колени ослабеть.

— Потому что я собираюсь трахнуть тебя достаточно сильно, чтобы ты поверила, что хочешь этого.

И с этими словами он ослабляет хватку и проходит мимо меня, исчезая обратно в своем доме. Я смотрю ему вслед с разинутым ртом, мое сердце бешено колотится, в равной степени испытывая ужас и головокружение от того, что вот-вот произойдет.

8

КИЛЛИАН

Целый парк внедорожников с затемнением подкатывает к остановке возле дома Дейго Донателли, подонка, который заказал налет на мой склад. Он глава небольшой мафиозной семьи, пытающийся подняться по служебной лестнице — и сжигающий мосты в процессе, — но после сегодняшней ночи от семьи Донателли останутся одни руины.

Под покровом темноты моих людей едва видно, когда они высыпаются из внедорожников и окружают поместье Донателли. Я привел ошеломляющие цифры, и хотя мне, конечно, не нужно, чтобы это было успешным сегодня вечером, это также служит предупреждением всем остальным, кто желает выступить против семьи ДеЛоренцо.

Я провел день, обзванивая жен и семьи тех, кто был убит во время вчерашнего рейда, чтобы помочь организовать похороны, и с каждой скорбящей женой, с которой я разговаривал, я клялся, что с наступлением ночи добьюсь справедливости, которой они заслуживают.

Это был тяжелый день, и хотя иметь дело со смертью — всего лишь еще одна часть работы, я не буду лгать и говорить, что это меня не касается. Ужас от того, что я делаю и кем я стал, всегда был в моей душе, и однажды я не узнаю мужчину, который смотрит на меня в зеркало, но до тех пор я буду оставаться тем человеком, которым я нужен этой семье.

Единственной передышкой, которую я получил сегодня, был украденный момент с красивой женщиной, которую я теперь называю своей, у бассейна. Это было недолгое знакомство, и хотя моим намерением было просто проведать ее издалека, я обнаружил, что задерживаюсь, даже заняв место за столом.

Мне любопытно узнать о ней, и хотя сегодня утром я провел час, сидя у ее постели и просматривая файл, который дал мне Серджиу, я обнаружил, что это любопытство становится все сильнее. Я хочу познакомиться с ней поближе. Я хочу знать, почему она не пыталась сбежать, почему ее глаза вспыхивают интригой, а не страхом каждый раз, когда она смотрит в мою сторону, но еще больше мне нужно знать, почему мой пульс учащается каждый раз, когда я нахожусь в ее присутствии.

Я хочу прикоснуться к ней, хочу узнать, каково это — погрузиться в нее. Попробовать ее на вкус и заявить на нее права всеми возможными способами.

Она моя, каждая частичка ее принадлежит мне. Когда ее взгляд встречается с моим, я чувствую, что ее место прямо здесь, в моем мире. Я чувствую связь, электричество, которое пульсирует между нами, и я заинтригован. Я хочу узнать ее на более глубоком уровне, и тот факт, что я этого не делаю, весь день действовал мне на нервы.

Я почувствовал это на аукционе, в тот момент, когда ее невинный взгляд встретился с моим, и она беззвучно позвала на помощь, что между нами установилась какая-то связь, и хотя я настаиваю на своем заявлении, что я не ее герой, я не могу не хотеть им быть. Однако злодеи не могут позволить себе быть героями, не в моем мире. Такие мужчины, как я, не созданы для того, чтобы быть в центре внимания. Мы не созданы для того, чтобы нас прославляли. Мы живем во тьме, вдали от бдительных глаз населения в целом, где коррупция, деньги и кровопролитие рассматриваются как сила.

Хотя она знойная лисица и уж точно не невинна по обычным стандартам, по сравнению с миром, в котором я живу, она всего лишь беспомощный кролик, и правильным поступком было бы отпустить ее. Но я не известен тем, что поступаю правильно. Я делаю то, что хочу, и прямо сейчас я ничего так не хочу, как выебать из нее эту невинность.

И это именно то, что я планирую сделать, как только вернусь домой.

Желая поскорее покончить с этим дерьмом, чтобы вернуться домой и погрузиться в свою новую добычу, я оглядываюсь на своих людей, которые окружают поместье Донателли. Все находятся именно там, где им положено быть, с оружием наготове.

Серджиу стоит рядом со мной, приложив палец к уху, и слушает информацию, которую получает от моей службы безопасности, пока они запускают мое инфракрасное программное обеспечение, точно сообщая нам, чего ожидать, когда мы проникнем на территорию.

— У нас все хорошо? — спрашиваю я его.

Серджиу решительно кивает, и яростный голод разрывает меня на части.

Пришло время игры.

Мой взгляд возвращается к поместью. Оно большое, но ничто по сравнению с масштабами моего дома. По нашим данным, большинство жильцов дома находятся на нижнем этаже. По меньшей мере пятнадцать человек задержались в главном обеденном зале, и еще несколько человек прогуливаются по первому этажу, возможно, это часть команды безопасности Дейго — всех их нужно уволить, учитывая их неподвижность. Мы находимся здесь уже почти две минуты и не слышали ни звука изнутри. Если бы это было нападение на мой дом, каждый из них был бы уже мертв на земле, еще даже не успев ступить на мою территорию.

Внутри есть оружие — вероятно, мое оружие, — но, учитывая небрежную позу придурков внутри, они все еще не были предупреждены о нашем присутствии. Кажется, внутри нет детей, но я не удивлен. Дьяго не был бы настолько глуп, чтобы пригласить свою семью сюда сегодня вечером, не так скоро после войны с самой могущественной мафиозной семьей в стране. И тот факт, что у него нет команды охраны наготове, только показывает, насколько он наивен. Он думает, что он неприкасаемый, что моя команда не сможет его вынюхать, и все же мы здесь, более чем готовы вернуть то, что нам принадлежит.

Подаю сигнал своим людям, и мы все действуем как один. Подобно хорошо смазанной машине, мы все знаем свою роль, и за считанные секунды взломали все входы на первом уровне. Вокруг меня начинается стрельба, и оглушительный звук действует успокаивающе. Мир становится сверхфокусированным, и все вокруг меня замедляется. Я почти вижу, как пули со свистом рассекают воздух, когда люди Донателли слишком медленно осознают, что происходит.

Прежде чем они успевают подняться на ноги и потянуться за оружием, которое в беспорядке валяется по гостиной, мои люди окружают их всех до единого, и, подобно величайшей симфонии, в моих ушах гремит стрельба, и люди Донателли начинают падать, как мухи, без малейшего намека на раскаяние со стороны моих людей.

Они солдаты, именно такими, какими я их учил. Они безжалостны, черствы и жестоки. Моя воля — это их путь, и если они подведут меня, то станут всего лишь забытым телом рядом с людьми, которых они убили сегодня вечером.

Дейго в панике стоит посреди своей гостиной, с ужасом наблюдая, как его люди падают вокруг него, как игрушечные солдатики. Крики разносятся рикошетом из каждого угла особняка, когда мои люди рассредоточиваются в поисках любого, кто мог сбежать. Стаккато выстрелов начинает замедляться по мере того, как мои люди обыскивают верхние уровни.

Мне не нужно говорить ни слова, мне не нужно даже шепотом отдавать приказ, мои люди просто знают, чего от них ожидают, и в обязательном порядке выполняют любое мое желание. В моей семье всегда были беспорядки, всегда шла борьба за власть — особенно с такими мужчинами, как Серджиу, которые никогда не будут удовлетворены тем, что занимают второе место, — но когда дело доходит до защиты нашей семьи, мы никогда не были так синхронны.

БАХ! БАХ!

Еще два тела с тяжелым стуком падают на пол, когда эхо выстрелов разрывает мою грудь, и болезненное удовлетворение наполняет мои вены.

Кровь забрызгивает стены и окрашивает мраморную плитку в темно-малиновый цвет, который был бы восхитителен на губах Кьяры, и в тот момент, когда Дьяго наконец берет себя в руки настолько, чтобы попытаться взять под контроль нескольких оставшихся на ногах мужчин, уже слишком поздно. Он знает, что это проигрышная игра, но это не мешает ему пытаться.

— УБЕЙТЕ ИХ, — приказывает он тем, кто остался из его людей, в последней отчаянной попытке спастись.

С окровавленным лицом и трясущимися руками он тянется за пистолетом, оброненным одним из его упавших людей, но я не осмеливаюсь дать ему шанс — не тогда, когда двадцать три жизни, потерянные прошлой ночью, все еще свежи в моей памяти. Как только его пальцы обхватывают рукоятку, я поднимаю руку и совершаю идеальный, чистый выстрел прямо в центр его запястья.

Дейго вскрикивает и падает на колени, схватившись за руку, теперь его внимание приковано ко мне. Я шагаю к нему вместе с Серджиу и с удивлением наблюдаю, как Дейго пытается отодвинуться на дюйм.

Он знает, что его ждет.

— Даже подумай о том, чтобы прикоснуться ко мне, и мои люди прикончат тебя, — выплевывает Дейго.

Я вытягиваю руки, делая вид, что осматриваю комнату.

— Какие мужчины? — спрашиваю я. — Оглянись вокруг. У тебя не осталось людей.

Словно не осознав этого, Дьяго бросает быстрый взгляд на залитую кровью гостиную, обращая внимание на тела, распростертые на мраморном полу, ни одно из которых не принадлежало кому-либо из моих людей. В комнате становится тихо, крики стихают, и остается только призрачная тишина, и кап, кап, кап пролитой крови подстегивает меня.

— Нет, — выдыхает Дейго, качая головой, с трудом поднимается на ноги и отступает к стене — вопиющая ошибка, за которую мой дедушка побил бы меня. Ты никогда не загоняй себя в угол. Всегда оставляй себе возможность для побега. — Нет. Ты не можешь убить меня. У меня есть семья.

— Как и те люди, которых ты убил прошлой ночью, — рычу я, когда его самомнение действует мне на нервы.

Он качает головой.

— Клянусь, это был несчастный случай. Мы никогда не хотели никого убивать. Мы шли только за наркотиками. Никто не должен был пострадать. Мы всего лишь пытались сделать себе имя. Мы хотели, чтобы все знали, что мы не шутим.

— И ты думал, что выступить против семьи ДеЛоренцо было правильным способом добиться этого? — я усмехаюсь, едва сдерживая смех. — Позволь мне сообщить плохие новости. Когда слух об этом распространится, ты не будешь известен как храбрец за то, что обокрал меня, ты будешь известен как глупец, который послал своих людей на убой. Позволь мне внести ясность, ты погибнешь здесь сегодня вечером, и тебя будут помнить не более чем как шутку. Люди всегда будут слышать твое имя и смеяться над твоей трусостью.

— Пожалуйста, — умоляет он. — Я все верну. Просто отпусти меня. Ты, конечно, умеешь прощать. Это был момент слабости, неправильный выбор, но я клянусь, я никогда больше не выступлю против тебя. У меня жена и три маленькие девочки. Я им нужен.

Я качаю головой.

— О, ты веришь, что это переговоры? Что я пришел сюда сегодня вечером, чтобы дать тебе шанс вымолить прощение? — я усмехаюсь. — Да ладно тебе, Дейго. Ты, конечно, должен знать, что это не так.

Его лицо бледнеет, когда мои люди выходят из здания, оставляя со мной в комнате только самых доверенных.

— Итак, — начинаю я. — Ты точно скажешь мне, где находятся мои товары и оружие, и как только я получу подтверждение их местонахождения, я жестоко убью тебя, как животное, которым ты и являешься.

Ужас вспыхивает в его темных глазах, когда он оглядывает комнату в поисках выхода, но он слишком поздно понимает, что загнан в гребаный угол.

— Тогда убей меня, — выплевывает он, понимая, что живым отсюда не выберется. — Но я ни хрена тебе не скажу.

Я пожимаю плечами, более чем счастлив сыграть в его маленькую игру.

— Будь по-твоему, Донателли, — бормочу я, подходя ближе с пистолетом в руке. — Но просто знай, что если я не верну свой товар, ты умрешь с долгом, и этот долг унаследует та прекрасная семья, о которой ты говоришь. Твоя жена, вероятно, высохла и злоупотребляет, но эти маленькие девочки. Держу пари, я мог бы получить за них справедливую цену.

От этого предположения мне становится дурно. Я бы никогда не опустился до подобного шага, даже в свой худший день. Семья под запретом, независимо от того, моя она или моего злейшего врага. Есть некоторые границы, которые я просто не переступлю, но Дейго, конечно, этого не знает. Черт возьми, как только я закончу с Дейго, я позабочусь о том, чтобы о его семье позаботились. У него будет дом, в котором можно жить, еда на столе и хорошее образование для его детей. Преступления отца никогда не должны быть бременем для его детей.

Глаза Дейго расширяются, и он начинает плакать, падая на колени в знак капитуляции, когда кровь хлещет из зияющего пулевого отверстия в его запястье. Это был не смертельный укол, и артерия не пострадала, но я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы знать, что в любой момент все может пойти не так.

— Пожалуйста, — всхлипывает он. — Я скажу тебе, просто... не впутывай в это мою семью. Они ничего не сделали. Они этого не заслуживают.

— Тогда скажи мне, где находится мой товар, и я даю слово, что твою семью оставят в покое.

Донателли всхлипывает, низко опустив голову.

— У моего дяди дом в Долине. В его гараже есть потайная комната за верстаком для инструментов. Вы найдете там весь свой продукт.

— А мое оружие? — спросил я.

— Посмотри вокруг, — говорит он, указывая на оружие, разбросанное по комнате. — Оно все здесь.

Именно так я и думал.

Я киваю в сторону Серджиу, и, не теряя ни секунды, он подносит телефон к уху и делает звонок. Через несколько секунд половина моих людей мчится по улице к дому его дяди в Долине. Пройдет некоторое время, прежде чем я получу известие о том, что мой товар в безопасности, и пока мы ждем, несколько моих людей собирают все оружие, имеющееся в доме. Все они должны быть вымыты и проверены, прежде чем я даже подумаю о том, чтобы упаковать их для отправки братьям ДеАнджелис, но, по крайней мере, мы вернулись в нужное русло. Последнее, что я когда-либо хотел бы сделать, — это подвести этих братьев. Моя армия намного больше, чем у них, но эти братья в полной заднице, и они не из тех людей, из которых хочется делать врага.

— Чт... что ты собираешься со мной сделать? — спрашивает Дейго, пока мы ждем новостей о моем продукте.

— Это просто, — говорю я ему, обозревая резню вокруг. — Сегодня вечером я буду твоим судьей, присяжными и палачом. Ты убил двадцать три моих человека, и я пообещал каждой из их семей, что отомщу, так что сегодня вечером ты испытаешь агонию двадцати трех смертей, и только тогда я избавлю тебя от твоих страданий.

Он кивает, тяжесть его поступка тяжело ложится на его плечи.

— Ты позволишь мне попрощаться со своей семьей?

— Ты дал моим людям шанс попрощаться со своими, прежде чем убить их?

Дейго заметно сглатывает, и я сжимаю губы в тонкую линию, жалея жалкое подобие мужчины передо мной.

— Что ж, похоже, ты получил свой ответ, — говорю я ему.

Мгновением позже раздается звонок, подтверждающий, что весь мой товар находится именно там, где сказал Дьяго, вместе со всем остальным, украденным семьей Донателли, и, убедившись, что все это вернулось в мое владение и находится на пути к одному из моих наиболее охраняемых складов, я снова обращаю свое внимание на Дейго.

— Это будет медленно и мучительно, — предупреждаю я его. — Однако, если ты закричишь, я сделаю только хуже. Мне наплевать на мужчину, который не может сдержать свою боль. Это понятно?

Я протягиваю руку Серджиу, и он, не задавая вопросов, вонзает кинжал прямо в центр моей ладони, а Дейго со страхом наблюдает за происходящим.

— Понятно, — бормочет он.

И с этими словами трое моих людей делают шаг вперед и хватают Дейго, привязывая его к кофейному столику, пока он глупо пытается отбиваться от них, тратя впустую те немногие силы, которые у него есть.

— Ну что, начнем? — спрашивает Серджиу.

Я киваю, и он достает ту же папку из плотной бумаги, которую дал мне утром, и начинает зачитывать детали, которые я уже запомнил.

— Паоло ДеКоста, — говорит Серджиу. — Первым погиб во вчерашнем рейде. Отец-одиночка двух мальчиков. Умер от пулевого ранения в грудь. Возможен коллапс легкого.

Я киваю и с этими словами глубоко вонзаю лезвие в грудь Дьяго, убедившись, что оно проходит под таким углом, чтобы проколоть легкое ровно настолько, чтобы он мог дышать, но не настолько, чтобы он не испытал абсолютной агонии, которая приходит вместе с этим.

Дейго вскрикивает, и один из моих людей хватает тряпку и засовывает ее ему в рот, никто из нас не желает мириться с его криками так поздно ночью.

— Один готов. Осталось двадцать два, — говорю я ему, прежде чем поднять взгляд на Серджиу. — Кто следующий?

— Филипп Ланкастер. Отец четверых взрослых детей и...

— Дедушка шести лет, — продолжаю я. — Умер от разрыва артерии. Пулевое ранение прямо в шею.

Серджиу кивает, и я бросаю взгляд вниз на Дейго.

— Приготовься, будет больно.

Час спустя я широкими шагами выхожу из особняка Донателли, оставляя после себя резню, о которой, я знаю, первым делом сообщат в новостях утром. Однако ни одна улика не укажет в мою сторону. Мои люди слишком осторожны.

Серджиу протягивает мне тряпку, и я вытираю размазанную кровь с лица, пока мы возвращаемся к моему внедорожнику.

— Служба безопасности подтвердила, что наш продукт возвращен на наш склад, — сообщает мне Серджиу. — Моя команда проверяет его, чтобы убедиться, что он не был загрязнен.

— Хорошо. Мне нужны новости первым делом с утра, — говорю я ему, когда мы забираемся на заднее сиденье внедорожника, мой водитель уже ждет и готов ехать.

В ту секунду, когда за Серджиу закрывается дверь, он поворачивается ко мне лицом.

— Знаешь, Моника очень взволнована из-за ежегодного собрания DeLorenzo на следующей неделе. Она всегда чувствует, что это ее момент проявить себя.

Я закатываю глаза. Моника — жена Серджиу и заноза в моей заднице, но если бы не она, наши семейные мероприятия были бы не более чем обедом в моем доме. Моника любит совершенство, и планирование мероприятий придает ей целеустремленности, поэтому она всегда делает все возможное, и как самая старшая жена в семье, она склонна брать власть в свои руки.

В один прекрасный день для меня было бы честью поставить ее на место, но, делая это, я бы дал Серджиу повод разыграться, а у нас и так достаточно драмы, исходящей извне семьи, чтобы иметь дело с ней, исходящей изнутри.

— Я уверен, что она будет выглядеть ослепительно.

— Да, как и ожидалось, — бормочет Серджиу. — Скажи мне, ты планируешь привести девушку?

Я пожимаю плечами. Я никогда не беру с собой спутниц на эти семейные мероприятия, но мысль о том, чтобы увидеть Кьяру разодетой в платье, не выходила у меня из головы сегодня.

— Возможно, — говорю я ему. — Я еще не решил, приведу ли я кого-нибудь.

— Кьяру? — Серджиу брызгает слюной, произнося единственное имя, которое я изо всех сил старался не использовать. — Шлюха, которую ты подобрал на аукционе? Будь серьезен, кузен. Привести ее было бы пощечиной. Я уверен, что Моника с радостью найдет тебе более подходящую пару. Ты глава нашей семьи, тебя не должны видеть под руку с какой-то шлюхой. Мы можем найти тебе варианты получше, если ты действительно хочешь привести кого-нибудь. Таких шлюх следует держать в секрете, а не выставлять напоказ перед другими женщинами. Имей хоть немного уважения.

Мой взгляд скользит к моему кузену, и мне не нужно говорить ни слова, чтобы он почувствовал всю силу моего недовольства. Она, конечно, не шлюха, и хотя мне, возможно, нравится называть ее так, когда я наконец погружаюсь в ее сладкое влагалище, ни один другой мужчина не будет удостоен такой чести.

Серджиу заметно сглатывает и отступает на шаг назад, сжимая губы в жесткую линию.

— Кьяра не какая-нибудь дешевая проститутка, предлагающая себя на улице, — сообщаю я ему. — И если ты еще раз назовешь ее так, я позабочусь о том, чтобы тебе объяснили природу этого термина. Возможно, Монику следует предложить каждому мужчине в семье, и ты сможешь по-настоящему понять, что это значит.

Серджиу качает головой, в его глазах вспыхивает гнев.

— Это не то, что я...

— Она была невинной женщиной, которая проводила свой день, когда ее украли и посадили в клетку, — продолжаю я. — Последние несколько дней она провела в ужасе от того, что с ней должно было случиться, а теперь ее бросили в мир, где она должна быстро адаптироваться. Это не делает ее шлюхой. Это делает ее способной выжить, и если тебе когда-нибудь будет предоставлено удовольствие познакомиться с ней, ты будешь относиться к ней соответственно. Я ясно выражаюсь?

Серджиу сжимает челюсти, но, точно зная, у кого здесь власть, быстро смягчается и кивает.

— Конечно, кузен. Это была невинная оговорка. Я и не подозревал, что она так много для тебя значит.

Я прищуриваюсь и смотрю на своего кузена, ни на секунду не доверяя ему, но он знает, что если он перейдет черту со мной, я без колебаний уберу его.

— Она ничего не значит для меня, — возражаю я. — Однако это не значит, что она не имеет права на некоторое уважение. Она гостья в моем доме, и к ней будут относиться с тем же уважением, с каким я отношусь к твоей жене в ее доме.

Серджиу наблюдает за мной слишком пристально.

— Ты уверен, кузен? Похоже, она держит тебя в безвыходном положении. В прошлом у тебя было много гостей, ни одного из которых ты раньше не пытался защитить.

Я просто пожимаю плечами и устраиваюсь поудобнее на своем сиденье, сосредоточив внимание на лобовом стекле внедорожника, прекращая разговор, потому что, честно говоря, мне не нравится то, на что он намекает. Потрясающая блондинка, которая в настоящее время проживает в моей комнате для гостей, действительно привлекла сегодня много моего внимания. Каждую минуту я думал о ней, желая знать, что она делает, что чувствует, находясь здесь, в моем мире, и боится ли она меня так, как должна.

Как и сказал Серджиу, я никогда раньше не заботился о тех, кто заходил в мой дом, так почему же сейчас? Я слишком хорошо понимаю, что мне нужен наследник, и тот факт, что я даже рассматриваю ее как женщину, которая вынашивает моих детей, говорит мне более чем достаточно — мне не все равно.

Но почему?

Я понятия не имею.

Я увлекся женщиной, о которой ничего не знаю.

Любому ребенку повезло бы унаследовать ее красоту и твердость характера. Она сильнее, чем я, кажется, даже предполагал, и по какой-то причине я полностью верю, что она удивит меня. На самом деле, я действительно надеюсь, что она это сделает, и одна только эта мысль заставляет меня радоваться возвращению домой, я более чем готов увидеть ее снова.

9

КЬЯРА

У меня дрожат руки, когда я подхожу к главной спальне, мои пальцы сжимаются вокруг ручки. Я колеблюсь, тяжело сглатываю и пытаюсь унять волнение, пульсирующее в моих венах. Я не должна была соглашаться на это. Я должна была запереться в своей спальне и придумать, как, черт возьми, отсюда выбраться.

Но я заинтригована.

Он хочет трахаться, и, черт возьми, за полтора дня я превратилась в нуждающуюся шлюху для этого мужчины. Он едва прикасался ко мне, почти не разговаривал со мной, но непреодолимая потребность доставить ему удовольствие загоняет меня в яростную хватку. Это что, какой-то острый Стокгольмский синдром, или я такая же облажавшаяся, как и он?

В любом случае, я должна довести это до конца. Я должна точно знать, что он собирается со мной сделать. Как он собирается прикасаться ко мне, как он собирается использовать мое тело, и, черт возьми, я должна почувствовать, как он проникает глубоко в меня. Я могу это вынести. Во всяком случае, мой румынский тюремщик наконец-то встретил достойного соперника.

С тех пор, как я раздвинула для него ноги на его гребаной маленькой сцене прошлой ночью и почувствовала тяжесть его взгляда на своей киске, я жаждала его прикосновений. В ту секунду, когда мысль о том, что он трахает меня, пришла мне в голову, для меня все было кончено. Все чувство выживания сгорело дотла у моих ног. Если бы только он знал, какого дьявола выпустил на волю.

Несмотря на это ревущее желание, горящее внутри меня, я все еще невероятно хорошо знаю его правила. Вместо того, чтобы ломиться в дверь и требовать, чтобы он поторопился и трахнул меня, я обнаруживаю, что колеблюсь. Стучать ли мне? Или он ожидает, что я приглашу себя войти и усядусь на пол с раздвинутыми коленями, надеясь немного разыграть извращенный секс с Кристианом Греем? Потому что, если это так, он должен знать, что я не умею заплетать свои собственные волосы, и у меня будет более чем достаточно проблем, если я позволю над собой таким образом доминировать. Когда дело доходит до того, чтобы опуститься и испачкаться, я далека от покорности.

Прерывисто вздохнув, я стучу костяшками пальцев в дверь, прежде чем слышу, как меня окликают с мягким акцентом.

— Войди.

Осторожно нажимая на ручку, я открываю дверь и готовлюсь к встрече с целым миром, полным новых возможностей.

Его комната тускло освещена, и мне как раз хватает света, чтобы разглядеть его на другом конце комнаты. Он без рубашки, и у меня слюнки текут при виде его сильного торса. Эти идеально широкие плечи и четко очерченные грудные мышцы переходят в точеный пресс и глубокую V-образную форму, указывающую прямо на землю обетованную. Его темные брюки низко сидят на бедрах, и я жадно впитываю его, более чем готовая узнать, что он припас для меня.

Мои руки дрожат, и хотя я чувствую себя готовой, страх перед неизвестным все еще охватывает меня.

В его глазах вспыхивает голод, темный и встревоженный, и гордость разрывает мне грудь, зная, что ему нравится то, что он видит. И, черт возьми, мне тоже. Сегодня вечером я выложилась ради него по полной. Черное кружевное белье, подтяжки и чулки до бедер. Я не знаю, что ему нравится в подобных вещах, поэтому я решила все упростить. Безопасность. Я накрасилась натурально, ровно настолько, чтобы подчеркнуть свои черты, и оставила свои длинные волосы распущенными, чтобы он мог намотать на них руку, если возникнет желание.

— Не нервничай, — говорит он, медленно пересекая комнату.

Я слежу за каждым его шагом, как стервятник, но на самом деле сегодня хищником является он. Его глаза подобны маякам, которые захватывают меня, притягивают и требуют повиновения.

— Иди в мою постель.

Тяжело сглатывая, я перевожу взгляд на большую кровать. Огромный матрас королевских размеров лежит на четырех ступеньках в изголовье комнаты, словно главная достопримечательность. Я поспешно направляюсь к ней, прежде чем останавливаюсь на нижней ступеньке, ожидая его следующих инструкций.

Он приближается ко мне, пока не останавливается всего в футе от меня, его пристальный взгляд скользит по мне, отмечая тонкие изгибы моего тела.

— Разденься для меня, Милый Ангел.

О, Боже милостивый.

Его слова подобны порции чистого адреналина, проникающей прямо в мое сердце. Я подчиняюсь ему, нуждаясь в его одобрении больше, чем в следующем вздохе. Желая устроить из этого шоу, я медленно поворачиваюсь и поднимаюсь на две ступеньки, прежде чем поставить ногу на следующую. Оглядываясь через плечо, я медленно наклоняюсь и наблюдаю, как его взгляд опускается на мою задницу.

Проводя пальцами по бедру до верха чулка, я опускаю его вниз, обнажая кожу под ним дюйм за дюймом. Я имею в виду, конечно, я бы хотела увидеть, как он срывает это с моего тела зубами, но то, как его взгляд так сильно сосредоточен на моем теле, возбуждает меня с каждой секундой.

Когда я снимаю чулок, я ставлю ногу обратно на вторую ступеньку и переключаюсь на другую ногу. Как только снимаю оба чулка, я поворачиваюсь к нему лицом и снимаю подтяжки с талии, оставляя на себе только лифчик и стринги.

Его глаза горят, когда я протягиваю руку за спину, не говоря ни слова. На этот раз очарован он. Расстегивая лифчик, я позволяю тонкой ткани медленно упасть по моим рукам, прежде чем слышу, как она мягко падает на пол. Я жду мгновение, позволяя ему обнять меня. Вчера вечером он видел все вкусности, но не совсем такие, как сейчас.

Его пристальный взгляд скользит по моему телу, и я чувствую, что каждый дюйм его кожи оставляет на мне физическое клеймо. Мои большие пальцы скользят по бокам моих стрингов, готовые спустить их, но малейшее покачивание его головы заставляет меня остановиться.

Приподняв подбородок, я встречаюсь с ним взглядом, убирая большие пальцы, и то, как он смотрит на меня в ответ с чистой, животной похотью, — самая захватывающая и ужасающая вещь, которую я когда-либо испытывала. Адреналин пульсирует во мне, как бурлящая вода, когда я устремляю свой разгоряченный взгляд на него.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — мурлыкаю я, немного смелее, чем чувствую, но я такая влажная и готовая к этому.

— Кровать, — говорит он, слегка приподнимая подбородок, показывая мне пройти остаток пути вверх по лестнице. — На колени.

Да, сэр.

Я киваю и медленно поворачиваюсь на каблуках, прежде чем подняться на последние две ступеньки и присесть на край его кровати, стоя на коленях и наблюдая за ним. Я вижу напрягающиеся очертания его члена сквозь штаны, подергивающегося от готовности.

Его тело замирает, когда он смотрит на меня, и потребность прикоснуться к себе становится слишком сильной. Мои пальцы скользят по моим сиськам, чувствуя, как они перекатываются под моими пальцами, и тихий стон срывается с моих губ. Моя голова поворачивается, когда моя рука скользит дальше вниз по телу, мимо талии, к моему холмику.

Обхватив ладонью свою киску, я тру ее о ладонь через тонкий материал своих стрингов, прежде чем отодвинуть кружево в сторону и опуститься на пальцы. Схватившись за грудь другой рукой, я оседлала себя, постанывая от сладчайшего удовольствия, наблюдая за тем, как он наблюдает за мной.

Высвобождая пальцы, я засовываю их в рот и обсасываю досуха, наслаждаясь тем, как его темный взгляд становится более пристальным.

— Еще раз, — приказывает он.

Не желая разочаровывать, я снова опускаю руку, на этот раз просовывая пальцы внутрь так чертовски медленно, что он стонет в агонии. Двигая пальцами внутрь и наружу, я растираю тыльную сторону ладони, мой клитор, наконец, получает некоторое облегчение, прежде чем я снова вытаскиваю пальцы со сладчайшей пыткой.

Его глаза горят, наполняясь голодом, и я задерживаю дыхание, когда он направляется ко мне. Он достигает платформы и спускает штаны на бедра.

— Я надеюсь, тебе нравится грубость, Ангел, — рычит он, высвобождая свою мощную эрекцию. Мой взгляд скользит по его телу, и я судорожно втягиваю воздух, рассматривая его.

Он огромный, толстый и мускулистый, с выступающими венами, ведущими прямо к кончикам пальцев. Я ни за что не смогу сомкнуть вокруг него пальцы. Это работа двумя руками.

Боже милостивый, от одной мысли о том, как он будет растягивать меня, я начинаю дрожать.

Черт.

— Возьми меня в рот, Ангел.

Ни слова больше.

Устраиваясь поудобнее на его кровати, я опускаюсь на колени, держа их широко раздвинутыми. Головокружительный трепет разливается по моим венам, отчаянно желая доставить ему удовольствие, и я облизываю губы, более чем готовая увидеть, какой он на вкус.

Он подходит к краю, прямо передо мной, и это головокружительное возбуждение быстро переходит в нервозность. Что, если я не смогу трахнуть его так, как ему нравится? Что, если меня для него недостаточно?

— Откройся пошире, — приказывает он, обнимая меня и запуская руку в мои волосы, крепко сжимая и полностью контролируя мои движения.

Мое сердце бешено колотится в ушах. Его толстый член прямо здесь, во всей своей красе, чертовски великолепный и ждет, когда я сделаю так, как он просит. Все, что мне нужно сделать, это широко открыться, и он войдет внутрь, трахая мой рот. Но я колеблюсь, не зная, где он проводит черту.

— Можно мне прикоснуться к тебе? — спрашиваю я, не желая все испортить.

Его взгляд сужается, он действительно обдумывает мой вопрос, прежде чем кивнуть.

— Да, ты можешь прикоснуться ко мне, — говорит он. — А теперь не заставляй меня ждать.

Есть, сэр.

Протягивая руку, я обхватываю его толстое основание и, как и ожидалось, не могу сомкнуть пальцы вокруг него. Мой язык высовывается, смачивая губы, в то время как мой кулак медленно двигается вверх-вниз. В то время как все кричит мне открыться пошире и взять его жестко и быстро, я хочу сначала насладиться им, не зная, когда мне выпадет шанс поиграть снова.

Мой большой палец катает капельку влаги на его кончике, обводя ее, прежде чем демонстративно засосать большой палец в рот. Он соленый и вкусный, именно таким, каким я его и представляла.

Нуждаясь в гораздо большем, я снова обнимаю его, прежде чем наклониться и провести языком по его толстому члену, до самого кончика. Я обвожу языком его головку, пробуя его на вкус еще больше, прежде чем голод по-настоящему охватывает меня, и я, наконец, закрываю рот вокруг него.

Я беру его прямо в горло, его низкий стон творит со мной порочные вещи, когда я впитываюсь сквозь стринги, отчаянно желая почувствовать, как он растягивает меня шире. Он позволяет мне делать свое дело, мой кулак сжимается вокруг основания его члена, когда я вхожу в него еще глубже. Нуждаясь в том, чтобы почувствовать его, я поднимаю другую руку и обвиваю ее сзади вокруг его сильного бедра. Его тело напрягается от моего прикосновения, но я продолжаю ласкать его член, позволяя своему языку скользить по его кончику, прежде чем чувствую, что он, наконец, начинает расслабляться.

Моя рука скользит вверх по задней поверхности его бедра к четко очерченной заднице, в то время как моя киска буквально кричит, требуя внимания. Не желая переходить какие-либо границы, я продолжаю двигаться, проплывая вверх по его сильной спине, прежде чем положить руку ему на грудь. Мои ногти впиваются и проводят по тугим выступам его пресса, а затем опускаются ниже, мимо его члена. Я беру его яйца в руку, крепко массирую их ладонью, чувствуя его прямо у себя в горле.

Мой похититель одобрительно рычит, и то, что я почти кончаю на его кровати, так охрененно. Мне это нравится.

Его рука крепче сжимает мои волосы, и, устав от моих игр, он удерживает меня неподвижно, прежде чем вонзиться в мой рот. Он врезается в заднюю стенку моего горла, и я чуть не задыхаюсь от его восхитительного члена. Я стону, требуя большего, и он делает это снова, не уклоняясь от своего предупреждения о том, что мне нравится грубость.

Он жестко трахает мой рот, пока я сжимаю основание его члена, двигаясь вверх и вниз в такт его движениям. Моя рука сильнее сжимается вокруг его яиц, чувствуя, как они сжимаются в моей хватке. Он близко, и, черт возьми, я хочу быть для него жадной шлюхой. Мне нужно, чтобы он кончил. Мне нужно все это.

Без предупреждения он замирает, и я чувствую, как его горячая сперма попадает мне в горло.

— Черт, — рычит он, стискивая челюсти, когда его рука расслабляется в моих волосах, опускаясь, чтобы обхватить щеку. Он закрывает глаза, а я продолжаю двигаться, проглатывая все до последней капли.

Он отрывается от моего рта, тяжело дыша, когда я смотрю на него, ожидая услышать, что еще ему от меня нужно. Его большой палец проводит по моей нижней губе, любуясь работой своих рук.

— Тебе это понравилось, не так ли? — спрашивает он, и эта греховно-сексуальная хрипотца в его голосе напоминает мне, насколько он опасен.

Я киваю.

— Да.

Секунду он наблюдает за мной, его взгляд прищуривается, словно он не уверен, что обо мне думать. Он делает шаг назад, его взгляд скользит по моему телу, а затем между ног, замечая, насколько я нуждаюсь.

— Повернись, — рычит он.

Я хмурю брови, не уверенная в том, что он собирается делать, но без колебаний двигаюсь, пока не оказываюсь на коленях в изножье его кровати. Мое сердце бешено колотится, и, услышав что-то позади себя, я оглядываюсь через плечо и вижу, что он что-то вытаскивает из кармана своих сброшенных штанов.

Он подходит прямо ко мне сзади, прежде чем провести пальцами по моему плечу и провести ими вниз к запястью. Его пальцы обвиваются вокруг нее, заводя ее мне за спину, прежде чем соединить с другой моей рукой. Он застегивает что-то на моих запястьях, и я ахаю от осознания, прежде чем он затягивает это туго, оставляя меня связанной.

— Не нервничай, — хрипло говорит он.

Я тяжело сглатываю, решая довериться ему, как раз в тот момент, когда он протягивает руку, закрывая мне глаза толстым черным куском материи и завязывая его на затылке, оставляя меня слепой.

Мое сердце бешено колотится, я не уверена, готова ли я доверять ему настолько. Он мог бы сделать со мной все, что угодно, и я была бы бессильна остановить его. Я чувствую, как его пальцы касаются моей кожи, и теперь, когда я полагаюсь на все свои остальные чувства, каждое прикосновение его руки ощущается намного интенсивнее.

— Встань на колени, — инструктирует он, его губы прямо у моего уха.

Я делаю, как меня просят, приподнимаясь, пока не чувствую его грудь у себя за спиной и его руку на своем бедре. Внезапно он толкает меня на свою кровать, мои сиськи плотно прижимаются к матрасу. Мои колени широко раздвинуты, моя задница и пизда выставлены напоказ, как шведский стол "все, что только можно съесть", мои стринги — единственная преграда, сдерживающая нас.

Его рука опускается на мою задницу, и я задерживаю дыхание, пытаясь оттолкнуться от него, но со связанными за спиной руками я не могу далеко уйти. Его пальцы скользят по моей заднице, пока он не достигает тонкой ткани моих стрингов и спускается по ним вниз, прямо к моему центру. Я стону, отталкиваясь от него, когда он проходит по моему влагалищу и спускается к клитору.

Он обхватывает ладонями мою киску, крепко сжимая, и я пытаюсь прижаться к нему, но потом он уходит. Разочарование зарождается в моей груди, и прежде чем болезненный стон срывается с моих губ, его руки внезапно снова оказываются рядом и сжимают мои стринги.

Он делает один резкий рывок, и материал с легкостью разрывается пополам, оставляя меня обнаженной. Я судорожно втягиваю воздух, ощущая прохладный порыв воздуха на своей киске, прежде чем его пальцы оказываются там, проникая глубоко в мое влагалище.

Я стону и прижимаюсь к нему, мои глаза закатываются, когда он сгибает пальцы и массирует мои стенки. Я чувствую два его пальца там, и чего бы я не отдала за третий. Он делает это снова и снова, пока я не завожусь окончательно, но он высвобождает пальцы, продолжая сладкую пытку. Он скользит рукой вниз к моему клитору и проводит ею по тугому, чувствительному бутону, удерживая меня на самом краю, пока мои бедра подрагивают от жгучего удовольствия. Затем, как раз когда я ожидаю, что он поравняется с моим входом и вонзит свой толстый член глубоко в меня, он отходит, оставляя меня нуждающейся и неуверенной.

Все, что я слышу, — это звук моего собственного тяжелого дыхания, когда предвкушение того, что должно произойти, угрожает прикончить меня. Не проходит и секунды, как я слышу тихий стук, и прежде чем я успеваю понять, что это было, его рот накрывает мою киску.

— О Боже, — вскрикиваю я, мои глаза тут же закатываются к затылку, когда его теплый язык скользит по моему клитору, прежде чем переместиться к влагалищу. Он погружает свой язык в меня, и я отталкиваюсь от него, такая чертовски чувствительная к его прикосновениям.

Он сосет и покусывает, и как раз в тот момент, когда я думаю, что лучше уже быть не может, я чувствую его пальцы на своей заднице, надавливая ровно настолько, чтобы мои глаза снова закатились.

— О, черт, — я шиплю сквозь сжатую челюсть, издавая стон, когда он берет мою задницу глубже.

Он отдает мне все, воздействуя на мое тело до тех пор, пока я не взрываюсь под его умелым языком. Я кончаю жестко и быстро, и он впитывает каждую каплю моего возбуждения, пока моя киска бьется в конвульсиях, а кайф разливается по всему телу.

— ДА, — кричу я. — О Боже, да.

Его язык продолжает ласкать меня, не позволяя ни единой капле пропасть даром, пока я не спадаю со своего кайфа, а потом он снова уходит.

Я пытаюсь освободиться от пут, предполагая, что он собирается освободить меня, но слышу, как он спускается по лестнице. Мягкий звук его шагов доносится с другого конца комнаты, за ним следует знакомый звук открывающегося и закрывающегося ящика.

— У тебя божественный вкус, Сладкий Ангел, — урчит он, и от этого акцента я снова становлюсь влажной. — Но я человек слова, и я еще далеко не закончил с тобой.

Я тяжело сглатываю, слушая, как он шагает ко мне. Когда он медленно поднимается по ступенькам, его пальцы касаются моей задницы.

— Что я тебе говорил там, у бассейна? — спрашивает он.

Я качаю головой, едва в состоянии вспомнить слова, когда его рука резко опускается на мою задницу.

— Что я тебе говорил?

— Что ты будешь трахать меня до тех пор, пока я не поверю, что хочу этого.

— Вот именно, — мурлычет он, подходя прямо ко мне сзади.

Его пальцы пробираются сквозь мою влажность, подтягивая ее к моей заднице и проводя медленные, дразнящие круги, прежде чем они сменяются чем-то холодным у моего входа — чем-то тяжелым и сделанным из металла. Он толкает его в меня, и я задыхаюсь от его внезапного, восхитительного вторжения. Мои стенки сжимаются вокруг него, приветствуя его, но мгновением позже он снова исчезает.

Я как раз собираюсь спросить, что он планирует со мной делать, когда чувствую что-то холодное и мокрое. Он трет ею мою задницу, и по слабому фруктовому аромату, витающему в воздухе, я понимаю, что это смазка.

Тихий стон срывается с моих губ, когда я понимаю, что мою задницу вот-вот ударят. Холодный металлический предмет прижат к моей заднице, и я дрожу от предвкушения. Он начинает проталкивать его в меня, и я задыхаюсь от возбуждения, откидываясь на предмет, чтобы принять его глубже, приветствуя полное растягивание моей задницы, только он не останавливается, пока это не становится слишком сильным.

Тихий, полный боли крик вырывается из моего горла, и я прерывисто выдыхаю, пытаясь расслабиться вокруг металла, понимая, что это, должно быть, какая-то анальная пробка. Его пальцы скользят по моей заднице и спускаются к клитору, потирая медленными круговыми движениями, и через секунду жжение пробки становится терпимым. Черт возьми, это даже опьяняет.

— Хорошо, — говорю я ему, зная, что он ждет, когда мне будет удобно. — Я в порядке.

Без колебаний его пальцы погружаются в мое влагалище, и я стону, уже чувствуя себя такой наполненной. Он массирует мои стенки, убеждаясь, что я готова для него, и мгновением позже его рука оказывается на моем бедре, удерживая меня неподвижно, когда я чувствую этот большой, толстый член у своего входа.

Он толкается в меня, широко растягивая, и я задерживаю дыхание, когда он просто продолжает двигаться, вводя меня дюйм за дюймом, пока полностью не оказывается внутри меня. Я никогда не принимала кого-то такого большого, а с моей уже такой полной задницей это застает меня врасплох.

Он крепко сжимает мою ягодицу, а затем, наконец, снова начинает отстраняться.

— О Боже, — тихо стону я, мои пальцы зудят от желания прикоснуться к нему.

Он проходит весь путь назад, прежде чем снова двинуться вперед, на этот раз ускоряя темп. Его пальцы сжимаются на моем бедре, удерживая меня неподвижно, и, несмотря на то, что я не могу видеть его лица, я каким-то образом знаю, что его взгляд прикован к моему влагалищу, наблюдая за тем, как его блестящий член входит и выходит из меня, широко растягивая меня.

Он действительно начинает трахать меня, входя в меня, сильнее надавливая на пробку, заставляя меня вскрикивать, отталкиваясь от него для большего, и без единого чертова слова между нами, он дает мне именно то, что я хочу. Мои запястья освобождаются, и затем этот пьянящий акцент разносится по комнате.

— Потрогай себя, Ангел, — рычит он. — Потри этот сладкий клитор.

Я никогда не выполняла свои обязанности так чертовски быстро.

Моя рука проносится подо мной, просовываясь между ног и задевая чувствительный клитор. Электричество пульсирует в моих венах, заставляя все мое тело содрогаться, когда он трахает меня, вращая бедрами, чтобы войти в меня глубже под каждым чертовым углом.

Он становится быстрее, рыча, когда входит в меня, и мои глаза закатываются, отчаянно желая увидеть его лицо. Мой оргазм начинает нарастать, толкая меня все ближе и ближе к краю, но я держусь за него, совсем не готовая к тому, что это закончится.

Он трахает меня как чертов профи, и, как он и обещал, я кричу, и то, почему я здесь, больше не кажется мне таким важным. Все, что имеет значение, — это достижение этой кульминации.

Я сильнее надавливаю на свой клитор, когда его рука опускается на пробку, нежно пульсирующую напротив нее и доводящую меня до крайности.

— О ЧЕРТ, — кричу я, кончая так сильно, что моя киска непрерывно сжимается вокруг его толстого, доминирующего члена.

Мои глаза зажмуриваются, когда другой рукой я сжимаю в кулаке его простыни. Мой оргазм такой мощный, что я не знаю, как к нему относиться. Это слишком сильно. Мой кайф разрывает все мое тело, и я чувствую, что вот-вот взорвусь. Затем, как раз когда я подумала, что лучше уже быть не может, мой румынский спаситель кончает вместе со мной, выстреливая горячими струями спермы глубоко в мою пизду.

Он заставляет меня чувствовать себя гребаной богиней. Одна мысль о том, что внутри меня будет такая восхитительная сперма, творит с моим телом ужасные вещи.

Мой кайф начинает спадать, и когда он замирает, усталость наваливается на меня. Я закрываю глаза под повязкой, пытаясь отдышаться, пока он осторожно вынимает пробку из моей задницы, в то время как его член остается глубоко внутри меня.

Металлическая пробка с грохотом ударяется о пол и перекатывается шаг за шагом, пока не коснется дна. Как бы мне ни нравилось ощущение, я более чем готова сделать перерыв.

Мой румынский Бог Секса выходит из меня, и мои колени подгибаются, падая прямо на его матрас в полном, предельном изнеможении. Я слышу, как он снова натягивает штаны, и мгновение спустя он тянется через кровать и снимает повязку с моих глаз.

Я смотрю на него в ответ, наблюдая, как он наклоняется и подхватывает меня на руки, его сперма начинает медленно вытекать из меня и растекаться между моих бедер. Он спускается по лестнице, оставляя мое сброшенное белье разбросанным по полу, и выходит из своей комнаты.

Идя по коридору, я поднимаю на него глаза, изучая его точеную линию подбородка и вглядываясь в темноту его глаз, все еще не привыкнув к их пронзительности.

— Ты пялишься, — бормочет он, не встречаясь со мной взглядом.

Я цепляюсь за него, едва в состоянии держать голову высоко, когда усталость давит на меня.

— Как тебя зовут? — шепчу я в тишине.

Его челюсть напрягается, когда мы подходим к моей комнате, и он удерживает меня в своих объятиях, высвобождая руку, чтобы протянуть и открыть дверь. Он заходит в темную комнату и ведет меня прямо к кровати, укладывая на нее, не глядя мне в глаза. Я быстро понимаю, что мои усилия по раскрытию таинственной личности этого человека окажутся сложнее, чем я когда-либо думала.

— Знаешь, — говорю я, когда он натягивает мне одеяло до подбородка. — В следующий раз, когда ты трахнешь меня вот так, я хочу иметь возможность выкрикивать твое имя.

— О, я заставлю тебя кричать, — говорит он мне, возвращаясь к двери. — Но это не мое имя будет на твоих устах.

— Осмелюсь спросить, что это будет?

Он смотрит на меня, затаив дыхание, его порочный взгляд такой напряженный и полный тайны.

— Я еще не решил, Милый Ангел, — говорит он. — А теперь отдыхай. Тебе это понадобится.

И с этими словами он ушел, оставив меня в темноте, а воспоминания о том, как я лежала на его кровати, оставляют меня засыпать под самую сладкую колыбельную, которую я когда-либо слышала.

10

КЬЯРА

Кровать прогибается рядом со мной, и как только мои глаза распахиваются навстречу яркому свету нового дня, тяжелая рука зажимает мне рот.

— Тише, красотка, — слышится в комнате сильный румынский акцент, только это не тот румынский акцент, с которым я знакома. — Если ты хотя бы попытаешься пискнуть, я сверну тебе шею прежде, чем ты успеешь издать хоть звук.

Страх сжимает мою грудь, когда я смотрю на незнакомого мужчину, чем-то похожего на того, кто заявил на меня права на аукционе, и в то же время совершенно другого. Может быть, брат? Двоюродный брат? Его лицо шире, а глаза почему-то кажутся слишком близко посаженными, чтобы считаться красивыми.

Он наклоняется прямо ко мне, прижимаясь к моему рту, чтобы я замолчала. Его большая ладонь почти закрывает мой нос, из-за чего дышать становится почти невозможно. От его кожи исходит ужасное зловоние, от которого у меня к горлу подступает желчь, но когда он хватает другой рукой мое одеяло и срывает его с меня, страх превращается в тошнотворный ужас.

Его темные глаза начинают сканировать мое обнаженное тело, и я тут же проклинаю себя за то, что так быстро уснула прошлой ночью. Я должна была заставить себя одеться. Мне не следовало терять бдительность, но когда мой румынский похититель закончил со мной, усталость быстро взяла верх. Как он и обещал, я забыла, как, черт возьми, оказалась здесь, но теперь, на пороге нового дня, сексуальный туман рассеялся, и я слишком хорошо осознаю окружающие меня опасности.

Я пытаюсь вывернуться из-под его хватки, но он быстро хватает меня за руки, удерживая под своим весом.

— Я не понимаю, — говорит он, его голодный взгляд скользит по моему телу, и по моей коже пробегают мурашки. — Здесь нет ничего особенного. Что Киллиан нашел в тебе?

Киллиан? Это его имя?

Я тяжело сглатываю, слезы наворачиваются на глаза, но я отказываюсь сморгнуть их, в ужасе от того, что они упадут, и он каким-то образом победит в... чем бы, черт возьми, это ни было.

Все, что я знаю, это то, что это нехорошо. В его глазах есть злоба, которой я не видела у другого парня — Киллиана. В нем есть что-то мерзкое, что заставляет меня хотеть бежать как можно дальше. Черт возьми, я даже не могу позволить себе задуматься, где я слышала это имя раньше.

Он прижимается ко мне всем весом своего тела, нависая надо мной и заставляя мои ноги раздвинуться, когда поднимает оба моих запястья к лицу и берет их в руку, которая зажимает мой рот. Я обездвижена, не в силах сдвинуться ни на дюйм, и когда он до боли прижимает колени к верхней части моих бедер, я полностью прижата и раздвинута, мое тело теперь свободно открыто для него, чтобы брать его так, как ему заблагорассудится.

Я не могу больше сдерживаться, и слезы, наконец, начинают катиться по моим щекам.

Я не в состоянии закричать или сделать хоть что-нибудь, чтобы спастись, и когда он убирает свободную руку и опускает ее между моих бедер, я предпринимаю последнюю бесплодную попытку отбиться от него.

Он слишком большой. Слишком сильный. У меня нет ни единого шанса.

Я в его власти.

Я чувствую его пальцы на входе в меня за мгновение до того, как он грубо вонзает их в меня. Я вскрикиваю, звуки приглушены его рукой, зажатой мне рот.

— Ааааа, теперь это имеет смысл, — бормочет он, снова и снова прикасаясь пальцами. — У тебя маленькая тугая пизда в сочетании с этим хорошеньким личиком.

Слезы текут тяжелыми потоками, застилая мне зрение, но я не отрываю взгляда от окна, отказываясь встречаться глазами с этим мудаком, когда он насилует мое тело, беря меня так, как будто имеет на это право. И хотя я на самом деле не знаю своего похитителя и на что он способен, я почему-то чувствую, что ему это не понравится. По крайней мере, я надеюсь, что это не так. Альтернатива заключается в том, что он точно знает, что здесь происходит, и дал этому мудаку свое полное согласие насиловать меня любым способом, который он сочтет нужным.

Он отрывает свои пальцы от меня и тянется к ширинке, с легкостью расстегивая пуговицу.

— Интересно, насколько ты тесная на самом деле, — бормочет он, расстегивая молнию.

Я пытаюсь сбросить его с себя, когда его колени начинают врезаться в мои бедра, отчаянно пытаясь закричать под ним, но из моих уст не вырывается ни звука. Я хватаю ртом воздух в его руке, изо всех сил пытаясь сделать глубокий вдох, и как только он залезает в штаны и сжимает член в кулаке, раздается стук в дверь.

Он замирает, и короткая вспышка страха в его глазах говорит мне, что мои подозрения были верны. Он не должен быть здесь, и если он боится моего похитителя, это должно означать, что он ниже его в пищевой цепочке.

— Кьяра, милая. Ты не спишь? — доносится женский голос с другой стороны двери.

Я сразу узнаю приятный тон личного шеф-повара, с которым познакомилась вчера. Кирстен, может быть. Кристи? В моей голове сейчас не то место, чтобы пытаться вспомнить ее имя.

Моя грудь вздымается, когда нападающий надвигается на меня, сильнее прижимаясь к моему рту, суровое предупреждение сохранять тишину, поскольку его слова, сказанные ранее, крутятся у меня в голове — пискни хоть раз, и я сверну твою гребаную шею. Я не сомневаюсь, что он имеет в виду каждое слово, и все, что я могу сделать, это попытаться проглотить страх.

Его взгляд подобен двум лазерам, проникающим прямо в мои глазные яблоки, когда снова раздается стук.

— Ладно, ты, должно быть, еще спишь. Я приготовила тебе завтрак. Я просто оставлю его у твоей двери. Я вернусь через несколько минут, чтобы убедиться, что ты поела. Тебе нужна энергия.

Я слышу тихое поскрипывание, когда повар ставит что-то на стол перед моей дверью, и мгновением позже она уходит.

Мой взгляд возвращается к нападавшему как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку гнева в его гнилом взгляде. Он стискивает челюсти, прежде чем, наконец, отстраниться от меня, отчетливо понимая, что если он задержится здесь еще хоть на мгновение, это будет его голова на плахе.

— Тебе сегодня повезло, девочка, — выплевывает он, поднимаясь на ноги и поправляя штаны. — Но позволь мне прояснить одну вещь. Если я узнаю, что ты хотя бы шепталась об этом, я буду возвращаться сюда каждую гребаную ночь, и то, что произошло здесь сегодня, покажется детской забавой по сравнению с этим. И если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы предложить ему наследника ДеЛоренцо, я вырву твоего ребенка прямо из твоей утробы.

Я тяжело сглатываю, не в силах издать ни единого звука, поскольку моя грудь вздымается от беспокойства.

Он только что сказал "ДеЛоренцо"? Как в мафиозной семье ДеЛоренцо?

О черт. У меня проблемы посерьезнее, чем я думала.

Я смотрю, как он наконец уходит, большими шагами направляясь к двери. Он тянется к ручке, поворачивает ее всего на дюйм, прежде чем снова посмотреть на меня, и хотя он не произносит ни слова, яда в его взгляде достаточно, чтобы донести свое сообщение до меня.

Одно мое слово, и моя жизнь превратится в сущий ад.

Наконец он уходит, погружая мою комнату в тишину, и еще до того, как за ним закрывается дверь, из глубины моей груди вырываются тяжелые рыдания. Я вскакиваю с кровати, мой желудок сжимается от беспокойства, и через несколько секунд я свешиваю голову над унитазом, извергая то немногое, что осталось у меня под ложечкой.

Он прав. Сегодня мне повезло, но что будет завтра или послезавтра? Такой человек просто так не смирится с поражением. Он вернется, и когда он вернется, я буду готова встретить его.

11

КЬЯРА

Сидя на кухонном островке, я наблюдаю, как Криста деловито готовит поздний обед для деловой встречи Киллиана сегодня днем. Я здесь чуть больше недели, и пока все не так плохо, как я думала. Я думаю.

В те первые несколько дней после того, как Серджиу — так я теперь узнала его имя — навестил меня в моей спальне, я превратилась в затворницу. Я не знала, как к этому относиться и как в этом ориентироваться. Мои бедра были в синяках, и один взгляд Киллиана сказал бы ему именно то, что ему нужно было знать — что кто-то прикасался ко мне, и я не была готова к этому разговору. Я верю каждому слову Серджиу, что он вернется с местью, если я произнесу хотя бы одно слово о том, что произошло в моей спальне тем утром.

Я прожила последнюю неделю в страхе перед его возвращением, но пока я кралась по особняку, заглядывая за каждый угол, я его так и не увидела. Криста мимоходом упомянула, что он бывает здесь довольно часто, отчего у меня кровь застыла в жилах.

В те дни, когда мои синяки заживали, я сказала Киллиану, что мне нездоровится, и из-за его плотного графика он не потрудился расспросить меня об этом. Вместо этого он просто приказал Кристе приготовить мне суп и проверять, как я себя чувствую каждые несколько часов. Я думаю, она знает, что что-то случилось, и я благодарна, что она не пыталась поднять этот вопрос. Черт возьми, я не могу не задаться вопросом, не было ли то, что она принесла мне завтрак тем утром, спланированным ходом с ее стороны. Мне хотелось бы думать, что так оно и было, что она сыграла свою роль в спасении меня от уродливого жестокого обращения Серджиу, и из-за этого я позволила себе стать ближе к ней за последнюю неделю.

Она действительно замечательная, и, судя по тому, как она говорит о Киллиане и своей преданности ему, я не могу не задаться вопросом, действительно ли он хороший человек под всей этой темнотой. Я не осмеливалась никому сказать, что знаю его имя или чем он зарабатывает на жизнь. Если быть честной с самим собой, думаю, я слишком напугана, чтобы даже поддерживать этот разговор. К тому же, это еще не та информация, которой он поделился со мной добровольно, и до тех пор я буду держать рот на замке.

Он навещал меня несколько раз за последнюю неделю, и я ненавижу то, как сильно я наслаждалась этими визитами. Некоторые были физическими, но в других случаях он просто приходил, садился со мной за стол и разделял трапезу. Он много наблюдает за мной. Каждый раз, когда он молча входит в комнату, я чувствую его раньше, чем вижу. Моя кожа всегда покрывается мурашками, а тяжесть его восхитительного взгляда заставляет что-то трепетать глубоко внутри меня.

Я думаю, он мне нравится, но это гораздо больше, чем просто физическая потребность в нем. Я хочу доставить ему удовольствие, хочу быть единственной женщиной, которая привлекает его внимание, и, возможно, это неправильно с моей стороны, но, кажется, я не могу от этого избавиться. Между нами пульсирует необузданное электричество, и я быстро становлюсь зависимым от него. Хотя не буду врать, одно замечание Серджиу обеспокоило меня.

Наследник ДеЛоренцо.

Так вот почему я здесь? Киллиан ожидает, что я подарю ему ребенка? Я действительно надеюсь, что нет. Я слишком молода для этого дерьма. Я не готова быть чьей-то мамой. Когда я была там, в реальном мире, я едва могла поддерживать жизнь сама, не говоря уже о ком-то другом.

— Куда ты ходила? — спрашивает Криста, роясь в шкафчиках и вытаскивая терку для сыра. — Ты только что ушла куда-то. У тебя что-то на уме?

Я усмехаюсь.

— Мягко сказано, — говорю я ей. — Я была заявлена на аукционе и перенесена сюда, в этот безумный мир, с человеком, который в равной степени интригует и пугает меня, так что да, я думаю, можно с уверенностью сказать, что у меня было о чем подумать.

Криста слегка улыбается мне.

— Я знаю, сейчас это трудно понять, но он действительно щедрый человек, и он, безусловно, достоин этой интриги, — предлагает она, понимающе улыбаясь мне, прежде чем тяжело вздохнуть и пристально посмотреть на меня.

Ее глаза наполняются тяжестью, которая заставляет меня нервничать, и я наблюдаю за ней мгновение, прежде чем она, наконец, говорит то, что должна сказать.

— Я боролась сама с собой, должна ли я открыться об этом или нет. Я ничего не знаю о месте, где тебя держали до того, как ты попала сюда, об условиях или ужасах, которым ты подвергалась, но я точно знаю, что с тобой все будет в порядке.

Криста слегка улыбается мне, и когда я хмурю брови, сбитая с толку, почему она заговорила об этом, она продолжает:

— Когда мне было шестнадцать, меня украли прямо из дома моей семьи. Трое мужчин ворвались в мой дом, и после того, как меня заставили смотреть, как они убивают моего отца и насилуют мою мать, меня похитили.

Я судорожно втягиваю воздух, мои мысли возвращаются к той ночи, когда меня украли с тротуара.

— Меня держали в подвале три месяца, прежде чем продать в секс-индустрии, — продолжает Криста. — Я была молода и самоуверена, поэтому мужчины постарше потянулись ко мне, и, увидев, что я представляю какую-то ценность, меня снова продали. Был проведен аукцион, который, я могу только предположить, был чем-то похож на твой, и к концу ночи на меня претендовал какой-то богатый человек в Сибири. Однако на моем пути к тому, что могло бы стать моим новым домом и, вполне возможно, моей смертью, нас перехватили Киллиан и его люди. Он заявил о своих правах на меня, точно так же, как на тебя.

От ее рассказа у меня на глазах наворачиваются слезы, и я поспешно вытираю их, когда она протягивает мне салфетку.

— Не жалей меня, — говорит она. — Я не считаю себя жертвой, да и ты не должна этого делать. Хотя у меня было ужасное путешествие, все дороги привели меня сюда, и именно здесь я нашла свое счастье и смогла перестроить свою жизнь.

Я киваю и проглатываю комок в горле.

— Хочешь ты, чтобы я тебя пожалела, или нет, я все равно сожалею, что тебе пришлось пройти через все это, — говорю я ей. — Моя история, хотя и ужасная, не такая душераздирающая, как твоя. У меня в детстве не было семьи. Я была в приемной семье и перескакивала из дома в дом, но я всегда мечтала о семье. Я и представить себе не могла, как ужасно было бы наблюдать, как твоим родителям причиняют такую боль.

Криста кивает и натягивает улыбку, хотя невозможно отрицать боль в ее глазах.

— Это было давно.

Мое сердце болит за нее, и, не желая задерживаться на таком болезненном моменте в ее жизни, я двигаюсь дальше.

— Итак, ты и Киллиан, — спрашиваю я, мои мысли задерживаются на том, как она сказала, что он заявил на нее права так же, как и на меня. — Вы были... вместе?

— О боже, нет, — смеется Криста. — Не пойми меня неправильно, когда Киллиан спас меня в таком юном возрасте, я думала, что влюблена в него. В течение многих лет все, чего я хотела, — это доставить ему удовольствие и быть для него чем-то значимым, но он ни разу не прикоснулся ко мне. Он всегда смотрел на меня только как на младшую сестру, и, оглядываясь назад, я благодарна, что он никогда не поднимал на меня руку. Я была слишком молода и все еще оправлялась от всего, что пережила. Вместо этого он подарил мне кухню, и я влюбилась в кулинарию. Я обязана ему своей жизнью, и я искренне надеюсь, что в один прекрасный день ты сможешь разглядеть под жестокой внешностью замечательного человека, которого вижу я.

Я киваю, надеясь, что она права, потому что альтернатива — жизнь в страхе — просто не подходит.

Как только Криста заканчивает готовить обед для встречи Киллиана и начинают прибывать его коллеги, я забираюсь поглубже в его дом, где я могу спрятаться, пока они не уйдут. Я не сомневаюсь, что Серджиу здесь, бродит по коридорам, и, учитывая, как смело он вошел в мою спальню, у меня нет никакого желания находиться там, если он решит сделать это снова.

Я нахожу библиотеку и пытаюсь погрузиться в чтение в самом дальнем от входа углу, откуда также открывается прекрасный вид на обширную подъездную дорожку через эркерные окна. Я не отрываю взгляда от страниц книги, но после двух часов, проведенных здесь, я не разобрала ни единого слова.

Вместо этого мое внимание было приковано к окну в эркере, я наблюдала и ждала, когда все уйдут.

Территория отеля такая большая, что снаружи стоят десятки машин. Невозможно сказать, какая из этих машин принадлежит персоналу или гостям, поэтому, пока я не буду уверена, что встреча окончена, я останусь здесь.

Проходит еще час, когда я понимаю, что эркерные окна выходят на небольшой балкон с видом на фасад дома, и я откладываю непрочитанную книгу, прежде чем потратить несколько минут на то, чтобы понять, как же на самом деле ее открыть.

Осознав, что я просто идиотка, которая не разбирается в элементарном механизме запирания, я, наконец, открываю ее и выхожу на солнце, приятно удивленная, обнаружив ухоженный сад, занимающий большую часть небольшого балкона. Виноградные лозы ползут вдоль перил и вверх по стене дома, а цветы распускаются и умоляют о внимании. Я как будто вышла из реальности в волшебный сад красоты, и, несмотря на то, как сильно я люблю остальную часть дома Киллиана, это, безусловно, моя любимая часть поместья. Однако этот невероятный бассейн находится на втором месте.

У меня едва хватило секунды, чтобы оценить всю красоту сада на балконе, когда я услышала, как кто-то проходит через библиотеку, и в тот момент, когда я почувствовала его пристальный взгляд на своей спине, я даже не потрудилась посмотреть, кто это.

Странный трепет возникает у меня в животе, когда он выходит на балкон и заходит мне за спину. Когда его дыхание касается моей кожи, все мое тело дрожит.

— Ты пряталась здесь, — бормочет Киллиан с сильным румынским акцентом, от которого обжигающий ток пульсирует по моим венам, как лесной пожар. Он обнимает меня, упираясь обеими руками в перила балкона и удерживая меня в клетке.

— Не пряталась, — отвечаю я, отказываясь говорить ему настоящую причину, по которой я была заперта в его библиотеке последние три часа. — Криста упомянула, что у тебя встреча, поэтому я решила не путаться у тебя под ногами. Я бы не хотела мешать тебе, пока ты работаешь.

Киллиан поднимает руку и проводит пальцами по моему подбородку, прежде чем повернуть мое лицо, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ты — что угодно, только не помеха, — рычит он, его глубокие глаза смотрят прямо в мои.

Я задерживаю дыхание, когда он подходит ближе, его грудь прижимается прямо к моей спине. Его пальцы опускаются с моего подбородка на плечо, прежде чем спуститься ниже к талии и, наконец, к подолу юбки. Он прижимается своим толстым членом к моей заднице, и я прижимаюсь к нему, желая взять все, что он может мне предложить.

Через несколько мгновений моя юбка задрана до талии, и когда он берет меня за бедра, то толкается в меня, широко растягивая. Я хватаюсь за перила, наклоняя бедра ровно настолько, чтобы принять его глубже, и в этом положении, зная, что он не может видеть мои исчезающие синяки под таким углом, я приветствую каждое его прикосновение.

Киллиан медленно входит в меня, и с каждым толчком я приближаюсь все ближе и ближе к краю.

— О Боже, Киллиан, — стону я. — Еще.

Его пальцы впиваются в мое бедро.

— Ты знаешь мое имя.

Вот черт.

Мое тело напрягается, и я начинаю паниковать.

— Да, — выдыхаю я, не в силах расслабиться. — Прости. Я знаю, ты намеренно скрывал это от меня. Я не искала эту информацию, она просто сама свалилась мне на голову.

Он на мгновение замолкает, когда его рука скользит по моей груди и находит клитор. Он проводит пальцами по чувствительному бутону, и я отталкиваюсь, требуя большего, мои бедра дергаются от отчаяния.

— Б-блядь, — заикаюсь я, мои глаза закатываются на затылок.

— Все в порядке, мой милый ангел. Расслабься. Я не возражаю, что ты знаешь мое имя. На самом деле, мне нравится, как это звучит на твоих губах, — говорит он мне, входя глубоко в меня и растягивая меня так чертовски широко. — Вопрос в том, ты действительно знаешь, кто я? Чем я занимаюсь?

Костяшки моих пальцев белеют, когда я крепче сжимаю перила, сильное удовольствие быстро переполняет мой организм. Я киваю, начиная задыхаться, чувствуя, как мой оргазм уже нарастает глубоко внутри.

— Да, — выдыхаю я. — Ты Киллиан ДеЛоренцо, глава мафии ДеЛоренцо.

— И? — спрашивает он сквозь сжатые челюсти. — Ты меня боишься?

— В ужасе, — признаюсь я, проглатывая комок в горле и оставаясь верной своему слову, что всегда буду честна с ним... по большей части.

— И все же, — говорит он с таким сильным толчком, что я вскрикиваю от удовольствия. — Ты все еще позволяешь мне быть внутри тебя.

Я снова киваю.

— Меня пугает то, что ты делаешь и на что ты способен, но когда дело касается нас с тобой, ты не проявляешь ничего, кроме доброты. Я не верю, что ты когда-либо намеренно причинил бы мне боль, — говорю я ему. — Я понимаю, что знаю тебя недостаточно хорошо, чтобы судить, но я чувствую, что могу доверять тебе.

— Хорошо, — говорит он, когда его пальцы быстрее двигаются по моему клитору, отправляя меня в мир чистого экстаза. — Теперь сожми меня. Кончай на мой член, как хорошая маленькая девочка, какой ты и являешься.

Его слова доводят меня до овердрайва, и когда он снова входит в меня, мой мир взрывается, и я кончаю для него, как он и требовал.

— О Боже, Киллиан, — кричу я, хватая его за другую руку и крепко сжимая ее, пока мое тело дрожит, мои стены разбиваются вокруг него, как тонкое стекло.

Киллиан одобрительно хмыкает, и мгновением позже он рычит глубоко мне в ухо, позволяя себе кончить, выстреливая горячими струями спермы глубоко внутри меня.

— Вот моя хорошая маленькая шлюшка, — ворчит он, наклоняя голову вперед и утыкаясь лбом мне в плечо. — Ты моя. Вся, блядь, моя. Ни один другой мужчина никогда больше не прикоснется к тебе, ты меня понимаешь?

— Вся твоя, — соглашаюсь я, в то время как моя киска продолжает биться в конвульсиях вокруг его толстого члена.

Он обнимает меня еще мгновение, и когда он спускается со своего возвышения, я не могу не вспомнить слова, которые сказал мне его гнилой кузен: И если ты только подумаешь предложить ему наследника ДеЛоренцо, я вырву твоего ребенка прямо из твоей утробы.

Поэтому я здесь? Это то, чего он от меня хочет?

Честно говоря, на данный момент я не могу сказать, но сейчас не время спрашивать. Черт возьми, я сомневаюсь, что когда-нибудь наступит подходящее время подвергать сомнению намерения и мотивы Киллиана ДеЛоренцо.

Когда я, наконец, отдышалась, Киллиан выходит из меня и поправляет юбку на месте.

— У меня завтра вечером мероприятие, и я хочу, чтобы ты сопровождала меня, — говорит он, когда я, наконец, поворачиваюсь к нему лицом, мой взгляд скользит по поразительной линии подбородка мужчины, покрытого как раз нужным количеством щетины, напоминая мне в миллионный раз, насколько он чертовски великолепен.

Мой язык высовывается и проходит по сухим губам, когда я поднимаю свой жадный взгляд, чтобы встретиться с его пристальным взглядом.

— Что за мероприятие? — спрашиваю я, мгновенно приходя в себя.

Словно почувствовав мое беспокойство, Киллиан на мгновение колеблется.

— Деловое мероприятие, на котором ты будешь вести себя наилучшим образом. Ты будешь улыбаться, когда с тобой заговорят, будешь вежлива и общаться с нашей компанией. Я обеспечу тебя платьем и приду в семь вечера, я ожидаю, что ты будешь готова. Это официальное мероприятие, на котором будет присутствовать большая часть моей семьи. Бал, как вы, американцы, любите их называть.

Мои брови хмурятся, пропуская ту часть, где он сказал, что его семья будет там, потому что это могло означать только то, что Серджиу будет там, но что на самом деле может произойти в присутствии Киллиана?

— Ты ведешь меня на бал? — спрашиваю я, гадая, что за крутой босс мафии устраивает шикарный бал в платьях.

Этот напряженный взгляд становится жестче, напоминая мне, что ему не нравится, когда его допрашивают.

— Это то, что я сказал, не так ли?

— Так и есть.

— Тогда я рад, что мы на одной волне, — говорит он. — Утром меня не будет, я займусь делами. Когда я вернусь, Милый Ангел, ночь будет твоей.

12

КЬЯРА

Солнце едва взошло, когда я просыпаюсь и обнаруживаю платье в пол, висящее на дверном косяке моей гардеробной. Я с благоговением смотрю на это, откидываю одеяла и бреду через комнату, одновременно злясь на себя за то, что не заметила, когда кто-то вошел в мою комнату.

Мои пальцы касаются великолепного шелка цвета шампанского, и бабочки порхают в моем животе.

Я с трудом сглатываю, мной овладевает замешательство.

В тот первый раз, когда мы были вместе, он сказал мне, что будет трахать меня до тех пор, пока я не забуду, зачем я здесь, пока не поверю, что хочу этого. И, черт возьми, я думаю, что он мог бы преуспеть. Он задурил мне голову, называя меня Милым ангелом, и обращаясь со мной как с королевой, которой я всегда хотела быть. Какая женщина не хотела бы этого? Жить без арендной платы в красивом особняке, глубоко в горах, вдали от суровых реалий реальной жизни. У меня здесь есть все, идеальная жизнь, и он предлагает это мне на блюдечке с голубой каемочкой.

Все, кроме его кузена, конечно.

Все, что мне нужно сделать, это принять это.

Он предупреждает меня о своей темной стороне, если я откажу ему, что это будет то, от чего я никогда не смогу оправиться. Не буду врать, я доверяю ему, когда он говорит, что он человек слова. Кажется, он всегда доводит дело до конца.

Он сбивает меня с толку, я так запуталась в том, чего я хочу. Мне следовало бы попытаться найти выход отсюда, но все, чего я хочу, это видеть одобрение в его глазах, когда я буду трахать его, и слышать эти сладкие слова, произносимые шепотом с таким пленительным акцентом.

Что, черт возьми, со мной не так? Когда я перестала видеть в нем своего похитителя и начала видеть в нем мужчину, которому хочу понравиться?

Мой взгляд скользит по платью, останавливаясь на глубоком вырезе и разрезе до бедер, который идеально подчеркнет мои ноги. И все, что я могу сделать, это задаться вопросом, почему он назвал меня своей собственностью. Даже на балконе после их встречи он сказал, что ни один другой мужчина никогда больше не прикоснется ко мне, но если я всего лишь игрушка, зачем приглашать меня на семейное мероприятие? Я не могу утверждать, что знаю что-либо о тонкостях жизни мафии, но разве приглашение меня на свидание не стало бы заявлением? Я просто хотела бы знать, какое именно.

Все, что я знаю, это то, что быть здесь с ним в миллион раз лучше, чем любой другой результат, который мог бы быть получен от продажи с аукциона на том складе. Я должна поблагодарить его за мое спасение, но он настаивает, что он не герой. Если бы только он мог видеть это так, как вижу это я. Он предложил мне спасение, и хотя он может думать об этом как об удовлетворении своих порочных потребностей, я рассматриваю это как шанс выжить.

Шагая по своей комнате, я смотрю в большое окно, выходящее на заднюю часть дома, любуясь тем, как мягкие оттенки золота переливаются на горных вершинах. Это ослепительно, невероятно великолепно, и зрелище, под которым я могла бы с радостью просыпаться каждый день своей жизни. Это уж точно лучше, чем просыпаться от стука моего домовладельца в дверь, требующего арендную плату.

Прошлой ночью я спала как младенец, полностью удовлетворенная. Несмотря на страх, что кто-то нежеланный проберется в мою комнату, и комментарии о том, что я рожу Киллиану наследника, я не могла удержаться от желания принять душ и привести себя в порядок. Сейчас, всего двенадцать часов спустя, потребность ощутить его внутри себя сильнее, чем когда-либо прежде.

Он сказал, что сегодня утром уходит по делам... Какими бы они ни были. Но мне интересно, нужен ли ему тревожный звонок.

Тот первый раз, когда мы были вместе, был для него возможностью контролировать меня. Черт возьми, с тех пор, как мы оказались на складе, у него был каждый момент. С ним я перешла все границы и проверила, насколько далеко я могу зайти в проявлении своей воли. Но я не из тех, кто просто позволит мужчине править моим миром. Я слишком независима для этого. Если это маленькое соглашение сработает, мне нужно лучше понимать свои границы и иметь некоторый контроль. Даже если совсем немного.

Ему пришлось диктовать, как он собирается забрать мое тело, но теперь моя очередь.

Если он сможет взять меня, как и когда ему заблагорассудится, то ему лучше быть готовым к тому, что я потребую того же взамен.

Прежде чем у меня появляется возможность по-настоящему обдумать это, я выхожу из своей спальни, не заботясь о том факте, что под моим шелковым халатом я все еще такая же обнаженная, как в день своего рождения.

Найдя его комнату, я берусь за ручку двери и медленно открываю ее, прежде чем заглянуть внутрь. Солнце встает на противоположной стороне участка, так что все еще в основном погружено в темноту, но утреннего света как раз достаточно, чтобы я могла разглядеть его спящее тело прямо в центре кровати.

Его рука закинута за голову, и пока он крепко спит, его обычно напряженная челюсть отвисает, а серьезное выражение лица сменилось мягкой мальчишеской невинностью. В течение дня на его лбу пролегают глубокие морщины, а поза холодная и скованная, но было несколько раз, когда я ловила, что он наблюдает за мной, не проявляя бдительности. Он не смотрит на меня с тем отвратительным пренебрежением, которое я испытывала от других мужчин на аукционе. Между нами есть связь, что-то, что притягивает его, странное увлечение, и пока я буду у него, я готова принимать это.

Проглотив растущий комок беспокойства, застрявший у меня в горле, я прерывисто вздыхаю и делаю свой ход. Мои руки дрожат, но я иду вперед, полная решимости отстаивать свою точку зрения.

Поднявшись по четырем ступенькам к его кровати, я ступаю на платформу, прежде чем сбросить халат и медленно скользнуть рядом с ним. Я уверена, что если бы он проснулся прямо сейчас, все прошло бы не очень хорошо. Моя румынская загадка шевелится, когда кровать прогибается под моим весом, и я задерживаю дыхание, стараясь не шевелиться, пока он снова погружается в глубокий сон.

Прижимаясь к нему поближе, я глубоко вдыхаю, позволяя его волшебному аромату окутать меня.

Я не знаю, что такого особенного в этом человеке. Возможно, это осознание того, что он мог бы убить меня безжалостно, но он так восхищен мной, что не сделает этого.

Черт, я не могу так думать. Или могу?

Пробуя почву, моя рука опускается к его обнаженной груди мягким, как перышко, прикосновением, и я смотрю на его красивое лицо, обнаруживая, что он смотрит прямо на меня.

Вот черт.

Я замираю, ожидая, что он разозлится на меня, но он не произносит ни слова, его глаза по-прежнему прикованы ко мне. Если бы он не хотел моих прикосновений, он был бы из тех мужчин, которые вышвырнули бы меня отсюда так чертовски быстро, что я бы никогда этого не заметила. Тот факт, что он не остановил меня, говорит о том, что он решил посмотреть, к чему это приведет.

Итак, я делаю то, что сделала бы любая другая безумная девчонка, и провожу рукой вниз по его телу, задерживая дыхание, когда скольжу по тугим выступам его пресса, пока моя рука не обхватывает его толстый член.

Я нежно глажу его, мои пальцы блуждают по его бархатистой коже, и мгновение спустя он становится чертовски твердым, как скала. Я облизываю губы, возбуждение барабанит по моим венам. Собрав всю свою решимость, я оседлала его бедра и опустилась на его член.

Я втягиваю воздух сквозь зубы, шипя, когда он растягивает меня шире, чем когда-либо. Он ощущается так глубоко под этим углом, что это почти болезненно, но я не собираюсь сдаваться. Он закидывает одну руку за голову, а другую кладет мне на бедро.

Его рука на моем теле такая большая и сильная, что он мог бы сбросить меня с себя, даже не пытаясь. Но он этого не делает. Он просто наблюдает за мной, не сводя своих темных глаз с моих. Напряжение и наэлектризованность растут между нами, пока я, наконец, не начинаю двигаться, и это напряжение превращается в неоспоримое удовольствие.

Я раскачиваю бедрами, принимая его глубоко, растирая и двигаясь по нему. Я получаю от него каждое мгновение удовольствия, и когда его другая рука ложится на мое бедро и пытается приподнять меня, чтобы взять под контроль, я шлепаю его по руке.

— Нет, — рычу я, позволяя ему услышать властность в моем тоне. — У тебя был шанс трахнуть меня так, как тебе заблагорассудится, и теперь моя очередь. Либо ложись на спину и принимай это, либо я оставлю тебя без всего. Выбирай, босс.

Он просто смотрит на меня, и пока мое сердце бешено колотится, я делаю все возможное, чтобы скрыть свой страх.

О чем, черт возьми, я думала? Мне конец.

Он собирается обхватить рукой мое горло и задушить меня своим членом, все еще находящимся внутри меня. Неконтролируемой тряски моего тела, сдающегося, вероятно, было бы достаточно, чтобы он кончил.

Я гребаная идиотка.

Не давая ему ни секунды на обдумывание плана игры, я снова начинаю покачивать бедрами. Только на этот раз я ускоряю темп, трахая его точно так же, как он трахал меня — с каждой унцией контроля и требуя подчинения.

Он расслабляется, и я опираюсь на его сильную грудь. Вбираю его так глубоко, и я наблюдаю, как он втягивает воздух, уже на грани.

— Ты не кончишь, пока я этого не сделаю, — предупреждаю я его, прежде чем наклониться, мои губы прямо у его уха. — И когда ты это сделаешь, я хочу услышать свое имя на твоих губах. Не Милый ангел, мое имя.

Что-то вспыхивает в его глазах, и без предупреждения его рука сжимается на моем горле и толкает меня обратно, пока я не оказываюсь там, где была раньше.

— Я говорил тебе забыть свое имя, — выплевывает он сквозь зубы, находясь так близко к краю. — Ее больше не существует.

Я продолжаю трахать его, и его рука сжимается вокруг моего горла, точно так же, как мои стенки сжимаются вокруг его члена. Мои бедра двигаются вверх и вниз по его впечатляющей длине, сводя его с ума от желания.

— Я не могу этого сделать, — прохрипела я, застонав, когда почувствовала знакомое жжение глубоко внутри меня, отчаянно требующее освобождения. — Ты можешь взять мое имя, но ты не можешь изменить то, кто я есть.

— И кто ты, черт возьми, такая? — спрашивает он, стиснув челюсти, полный решимости довести дело до конца. Как я и требовала.

Но этот акцент, черт возьми. Этого достаточно, чтобы довести меня до крайности, и я кончаю жестко и быстро, мой оргазм разрывает меня на части. Я вскрикиваю, прижимаясь к его сильной груди, хватая ртом воздух, когда я кончаю, моя киска бьется в конвульсиях вокруг него. Затем, глядя ему прямо в глаза, я отдаюсь ему прямо.

— Я, черт возьми, тебе ровня.

И с этими словами он выстреливает своим горячим зарядом глубоко в мое влагалище, его взгляд недоверчиво прикован к моему. Он не произносит ни слова, когда кончает, просто неуверенно смотрит на меня. Как будто впервые в жизни у него нет слов.

Уверенная, что мне удалось доказать свою правоту и восстановить хотя бы часть контроля — или, по крайней мере, попытаться, — я слезаю с него. И с этим электризующим, напряженным взглядом, устремленным мне в спину, я выхожу из его комнаты с его теплой спермой, растекающейся между моих бедер, более решительная, чем когда-либо, довести это дело до конца.

13

КИЛЛИАН

Она гребаная психопатка.

Равная мне? Наверняка она ударилась головой прошлой ночью, потому что это был бы холодный день в аду, если бы кто-нибудь в этом мире мог хотя бы попытаться стать равным мне. Хотя я должен отдать ей должное, этим утром она проявила мужество. Войдя в мою комнату вот так и требуя контроля, я видел, как более слабые женщины умирали на месте. Но не она. Она другая. Ее смелость возбуждает меня, и когда она сунула руку под одеяло и взяла инициативу в свои руки, я не мог дождаться, чтобы увидеть, что она будет делать.

Спускаясь по лестнице, я прохожу мимо ее двери и слышу знакомый звук фена, и мне приятно, что она относится к тому типу женщин, которые уважают себя. Каждое утро она просыпается и принимает душ, прежде чем потратить двадцать минут на сушку феном волос и нанесение легкого макияжа, даже если для этого ей нужно провести день, шныряя по моему дому. Она всегда прилагает усилия, и хотя она абсолютно великолепна со своими волосами, собранными в неряшливый пучок, и без малейшего намека на макияж, когда она прикладывает немного дополнительных усилий, это неизменно поражает меня.

Она действительно милый ангел, такая чертовски красивая, что это ослепляет.

Заходя на кухню, я нахожу Кристу за работой, мой кофе ждет меня на углу островной стойки.

— Доброе утро, сэр, — говорит Криста, вытирая скамейку. — Вы рано встали.

— Да, у меня был немного... неожиданный звонок для пробуждения.

Криста тихо смеется, как будто точно знает, какой неожиданный звонок меня разбудил.

— Понятно, — говорит она, и ее щеки краснеют. — Тогда, я так понимаю, тебе понадобится полноценный белковый завтрак, чтобы восполнить свою энергию.

Я закатываю глаза и опускаюсь за стойку, потягивая кофе.

— За подобные комментарии тебе урежут зарплату, — предупреждаю я, зная, что она всего лишь дразнится.

За последние двенадцать лет, проведенных с Кристой, она стала одним из моих настоящих друзей. Я забочусь о ней больше, чем признаюсь, и она это знает, и именно поэтому она знает, что я никогда не стал бы урезать ее плату за шутки за мой счет. Она как младшая сестра, которой у меня никогда не было.

Криста смеется про себя, готовя мне протеиновый завтрак, о котором она шутила.

— Она знает, кто я, — бормочу я, заполняя тишину.

— И? — подсказывает Криста, зная, что это еще не все.

Я сжимаю губы в тонкую линию, задаваясь вопросом, к чему, черт возьми, я клоню.

— Кажется, она меня не боится.

— Ты дал ей повод для этого?

— Одного моего имени должно быть достаточно, чтобы напугать ее.

— И все же она встает с восходом солнца только для того, чтобы иметь возможность проникнуть в твою комнату.

Я тяжело вздыхаю и поднимаю взгляд, чтобы встретиться с Кристой.

— Кажется, она меня очень заинтриговала.

— Так и должно быть, — говорит мне Криста. — Ты воспользовался возможностью поговорить с ней? Несмотря на то, что она ослепительна и захватывает дух от ее красоты, у нее также есть личность, с которой стоит познакомиться. Она сильнее, чем, я думаю, ты понимаешь.

— Она отвечает мне взаимностью.

— Ну, — смеется Криста. — Я сказала, что у нее был характер, достойный знакомства, а не то, что она была невероятно умна. Я верю, что она просто пытается понять, где проходят твои границы и насколько далеко она может их раздвинуть.

Я усмехаюсь.

— Она бредит.

— Нет, она сильная.

— Сегодня утром она настаивала, что она мне ровня.

— О, ладно. Возможно, она немного бредит, но это же не преступление, — дразнит она, прежде чем в ее тон проникает серьезность. — Я знаю, ты не спрашивал моего мнения, но если я осмелюсь быть такой смелой... Как постороннему наблюдателю, мне ясно, что она просто пытается понять свое место здесь, и я думаю, ты должен дать ей шанс сделать это.

Мои брови хмурятся, когда я смотрю на своего шеф-повара, не понимая, к чему она клонит.

— Что ты имеешь в виду?

— Она молодая, впечатлительная женщина, Киллиан. Несмотря на то, что ты утверждаешь, что не являешься ее спасителем или героем, это именно то, кем ты являешься, и я вижу это каждый день в том, как ты взаимодействуешь с ней. Ты относишься к ней как к королеве, которой ты всегда заслуживал. Ты утверждаешь, что она принадлежит тебе, и я думаю, она пытается определить, будет ли это улица с двусторонним движением, где она будет женщиной, которая гордо стоит рядом с тобой, а ты будешь ее мужчиной и защитником, или она будет просто существовать как грязный секрет.

Я качаю головой.

— Понимаю.

Криста пристально смотрит на меня.

— Понимаешь?

Я наблюдаю за ней мгновение, ожидая продолжения.

— Прошлой ночью ты попросил меня почистить ее платье для ежегодного семейного гала-концерта Делоренцо, мероприятия, которое длится дольше, чем я тебя знаю, и ты ни разу не ходил с кем-то на свидание. Но сегодня вечером, по какой-то причине, это так.

— И? Это ничего не значит.

— Появляясь с ней под руку, ты делаешь заявление. Ты говоришь членам своей семьи, что нашел кого-то, достойного быть рядом с тобой и подарить тебе наследника. Это твое намерение?

Я подношу свой кофе к губам и делаю быстрый глоток, не зная, как на это реагировать, но нельзя отрицать, что она права. Прийти на вечеринку сегодня вечером — значит сделать заявление своей семье, и в ту секунду, когда я войду с ней под руку, я официально требую, чтобы моя семья проявила уважение к этой женщине, что она важна для меня, и все же я до сих пор не могу понять почему.

Думаю, я уже пришел к выводу, что она вынашивает моего ребенка. Видя ее смелость этим утром, я только укрепил тот факт, что из нее получилась бы отличная мать. Сила и мужество, которые я увидел в ней, — это те черты, которые мне нужны от моего отпрыска, чтобы добиться успеха в качестве следующего правителя этой семьи. Мой милый ангел не робкий и не стеснительный, и она, конечно же, не боится высказывать свое мнение и добиваться того, чего она хочет. Любому ребенку повезло бы приобрести эти черты, и вместе с моим требовательным характером и лидерством мы могли бы создать самого сильного правителя, с которым когда-либо сталкивалась эта семья.

Волнение разрывает мою грудь, и я делаю все возможное, чтобы скрыть эмоции, переполняющие мои глаза, когда пристально смотрю на Кристу, не зная, что сказать.

— Возможно, ты права, — говорю я ей. — Однако она никогда не будет мне равной.

Криста закатывает глаза и придвигает ко мне мой завтрак.

— Нет, она не будет, но я думаю, тебе может понравиться мысль о том, что она стоит рядом с тобой и является женщиной, к которой ты возвращаешься домой. Все это видят, Киллиан. Между вами возникает искра каждый раз, когда вы находитесь в одной комнате. Это наэлектризовывает, и я думаю, было бы глупо не видеть, куда она уходит. Кто знает, может быть, ты даже позволишь себе полюбить ее.

Я сжимаю челюсть и опускаю взгляд.

В этом-то и проблема Кристы. У нее есть способ заставить вас увидеть то, что находится прямо перед носом, и она также не боится заявить об этом.

Она права.

Электричество, которое вспыхивает между нами, не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовал раньше, и из-за этого я постоянно ищу ее. Я хочу быть рядом с ней и видеть, как ее лицо светится счастьем, когда она улыбается, но больше всего я хочу претендовать не только на ее тело. Нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем мы доберемся туда. Хотя она утверждает, что понимает, кто я и чем занимаюсь, это не то же самое, что принять это, и я не верю, что для нее это будет легко.

Могу ли я любить ее? Возможно.

Но способна ли она полюбить меня в ответ? Этого я не знаю.

Всю неделю она была в нерешительности. Возможно, нервничала. Трудно сказать. В начале недели она симулировала болезнь, чтобы оставаться взаперти в своей комнате. Я решил, что ей потребуется несколько дней, чтобы привыкнуть к этой новой жизни, и охотно дал ей их. Войти в мой мир нелегко, и это было очевидно, когда она спряталась в библиотеке вчера во время моей встречи. Она настаивала, что не пряталась, но я почувствовал исходящую от нее нервозность, когда впервые вошел. Может, она и верит, что я не причиню ей вреда, но она не доверяет моей компании, и это достаточно справедливо. Она скоро научится, и после того, как я представлю ее сегодня вечером, все они будут знать, что она под запретом.

За последние несколько дней она расцвела прямо из своей скорлупы, и сегодня утром, когда она так смело вошла в мою спальню и взяла то, что хотела, она доказала мне, что может с этим справиться. Это будет тяжело, и ей придется преодолеть некоторые испытания, но как только она выберется из-под обломков и встанет на мою сторону, ничто и никогда не причинит ей вреда. Хотя она должна быть готова бороться за то, чего она хочет, потому что ничто в этом мире не обходится даром.

14

КЬЯРА

После того, как я провела день, бездельничая у бассейна, и немного лучше узнала Кристу, я стою в своей комнате и смотрю на свое отражение в зеркале в полный рост. Я никогда не носила такого платья. Если подумать, я вообще не думаю, что когда-либо носила платье. Я была слишком крута, когда дело доходило до участия в школьных мероприятиях, и пропустила выпускной, лишив себя такого момента, как этот.

Я едва узнаю себя.

Глубокий вырез и высокий разрез придают образу сексуальности, сохраняя при этом элегантность и утонченность в целом. Идеальная кукла для my Romanian mystery, которую можно носить на руке. Мои волосы собраны наверх несколькими распущенными локонами, обрамляющими лицо, и в то же время достаточно открывающими спину.

Я как раз заканчиваю наносить последние штрихи макияжа, когда раздается стук в дверь. До отъезда еще час или около того, и, предполагая, что это Криста с чем-нибудь перекусить, я кричу через плечо.

— Входи.

Дверь приоткрывается совсем чуть-чуть, и возникает небольшое колебание, прежде чем она, наконец, распахивается полностью. Я смотрю в зеркало, но когда в дверях появляется мой румынский тюремщик, моя спина напрягается.

Я не видела его весь день. С тех пор, как потребовала, чтобы он обращался со мной как с равной, оседлав его член.

Направляясь в мою комнату, он замечает меня в платье и останавливается, окидывая мое тело своим темным, смертоносным взглядом. Он снова поднимает на меня взгляд, встречаясь со мной глазами через зеркало, и я наблюдаю, как он заметно сглатывает, как будто один только вид меня в этом платье сбивает его с толку.

— Я, э-э-э... Я пришел напомнить тебе, что мы должны выезжать через час и что было бы благоразумно начать готовиться. Однако, похоже, в моем напоминании нет необходимости.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, рассматривая дизайнерский костюм из пяти частей, облегающий его сильное тело, и, черт возьми, все, что я хочу сделать, это сорвать его зубами. Каждый раз, когда я видела его, кроме как в его спальне, он был в костюме, так что я понятия не имею, готов он к сегодняшнему вечеру или нет. Все, что я знаю, это то, что он выглядит достаточно аппетитно, чтобы его можно было съесть.

— Да, — соглашаюсь я, наблюдая, как он нерешительно делает шаг вглубь моей комнаты.

Проводя пальцами по ключице и вниз, к глубокому вырезу, я наблюдаю, как его взгляд следит за моими движениями.

— Спасибо тебе за платье. Я никогда раньше не носила ничего подобного.

Он просто кивает.

— Ты выглядишь... — он колеблется всего мгновение, похоже, выйдя из зоны комфорта. — Хорошо.

— Хорошо? — спрашиваю я с придыханием, усмехаясь. — Женщина стоит перед тобой в шелковом платье, и ты говоришь ей, что она хорошо выглядит? А как насчет захватывающего дух? Ослепительного? Невероятно сногсшибательно?

Его взгляд становится жестче, прежде чем он проходит через мою комнату и останавливается прямо передо мной. Он протягивает руку и проводит пальцами по мягкому шелку платья, поднимаясь вверх по моему телу, пока его рука не оказывается у основания моего горла. Он медленно сжимает, пока я не начинаю хватать ртом воздух.

— Ты не готова услышать, что я чувствую к тебе в этом платье, Ангел, — рычит он мне на ухо, прежде чем, наконец, ослабить хватку на моем горле. — То, что я бы сделал. Так, как я бы разорвал это в клочья. Ты можешь думать, что можешь это вынести, потому что ты шлюха для моего члена, но ты не готова. Пока нет. Скоро, Милый ангел. Но не сейчас.

Ооооочень скоро блядь.

Он отстраняется всего на дюйм, чтобы встретиться со мной взглядом, и мое сердце учащенно бьется.

Как он мог так поступить со мной? В одну секунду я в ужасе от его реакции на мои требования этим утром, а в следующую я готова свернуться в крендель и позволить ему трахнуть меня до беспамятства.

Серьезность вспыхивает в его глазах, и его рука убирается с моего горла. Мгновение он наблюдает за мной, между нами повисло такое плотное молчание.

— Кажется, сегодня утром ты высказала свою точку зрения, — говорит он с таким сильным акцентом, что я чуть не падаю на колени.

Вот дерьмо. Мы делаем это прямо сейчас.

— Какую точку зрения? — я задаю вопрос ради ясности.

В этом смертоносном взгляде мелькает разочарование, и я проглатываю свой страх.

— Не делай этого, Ангел. Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я. Это ниже твоего достоинства.

Я провожу языком по губам, в горле внезапно пересохло.

— Прости. Ты прав. Я знаю, — шепчу я, мои руки трясутся. — Ты сказал мне, что поощряешь мою честность, и я надеюсь, что это правда.

— Сколько раз я должен повторять тебе, что я человек слова?

— Я не из тех женщин, которые легко принимают перемены, и мне нелегко доверять, — говорю я ему. — Я уверена, ты можешь это понять. Вот почему я не могу так легко принять условия нашего... соглашения. Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы ты пошел мне навстречу.

— Осмелюсь спросить, что это значит? Еще? — он размышляет. — Конечно, ты должна знать, что я не могу предложить тебе равного положения.

— Я знаю, — говорю я с легким вздохом. — Я знала, что ты никогда не согласишься на это, еще до того, как эти слова слетели с моих губ. Но мне не стыдно признаться, что я была на полпути к оргазму, и иногда слова просто так вырываются в самые неподходящие моменты.

— Ангел, — подсказывает он, возвращая меня в нужное русло.

Сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть, как они дрожат, я пытаюсь подойти к нему с уверенностью.

— У меня есть свои условия, и если ты сможешь согласиться с ними, то, думаю, я смогу научиться быть счастливой здесь... с тобой.

Он долго смотрит на меня, его взгляд прищурен, как будто он действительно собирается выслушать мою чушь. Секунды идут, и я становлюсь уверена, что он собирается уйти отсюда, оставив меня в подвешенном состоянии, но затем он поднимает подбородок.

— Продолжай, — инструктирует он. — Что тебе от меня нужно?

— Хорошо, — говорю я, срывая это, как пластырь, начиная с основ. — Я согласна, чтобы ты использовал мое тело по своему усмотрению. Однако это улица с двусторонним движением. Если ты будешь трахать меня всякий раз, когда возникнут чувства, тогда я смогу оседлать твой член по своему усмотрению. Если у тебя какая-то деловая встреча, а мне нужно потрахаться, то ты извинишься и позаботишься обо мне, точно так же, как я должна раздвинуть бедра и наклониться для тебя.

Он проводит рукой по лицу, делая шаг назад, чтобы увеличить расстояние между нами.

— Бизнес есть бизнес. Я не буду оправдываться, чтобы трахнуть тебя, — заявляет он. — Тем не менее, я привел тебя сюда, и если у тебя есть потребности, то я несу за них ответственность. Если тебе нужно потрахаться, мы потрахаемся.

Я киваю, чувствуя, что мы набираем обороты.

— Хорошо, — продолжаю я. — Я согласна с тем, что ты называешь меня Ангелом или Милым Ангелочком. Однако я была бы рада, если бы ты мог называть меня по имени. Это единственная часть меня, которая по-настоящему принадлежит мне, и я хочу сохранить ее.

Его взгляд становится жестче.

— Я не буду.

— Ты сможешь, — настаиваю я, пристально глядя на него, давая понять, что на этом холме я на сто процентов готова умереть. — Меня зовут Кьяра, и когда ты позовешь меня, ты будешь использовать это имя. Я не откажусь от своей личности ни ради тебя, ни ради какого-либо другого мужчины.

— При моей работе я не могу допустить, чтобы что-то связывало тебя с твоей прежней жизнью. Теперь ты принадлежишь мне.

— Ты готов пойти на компромисс? — спрашиваю я, мне слишком любопытно, что это за конкретное направление бизнеса, из-за которого мне пришлось потерять свое имя. Хотя, учитывая, что он похитил меня из сети торговцев людьми, это не могло быть чем-то хорошим. — Я не привязана к своей фамилии. Я никогда не знала своих родителей. Я выросла в приемной семье, переезжая из дома в дом. Я полагаю, что мою фамилию мне дало государство после того, как я была брошена у дверей детского дома без возможности идентифицировать себя. Я могу расстаться с этим, если ты пожелаешь.

Он мгновение рассматривает меня, прежде чем, наконец, кивнуть.

— Хорошо, — говорит он. — Заключаем сделку. Я буду называть тебя по имени. Есть что-нибудь еще?

Нервы тяжело сдавливают мне живот, и я понимаю, что сейчас, возможно, это мой единственный шанс выплеснуть это наружу.

— Я знаю, что ты признал меня своей на том подземном складе, и по какой-то причине ты спас меня от тех страданий. Я никогда не смогу отблагодарить тебя как следует. Но ты не будешь обращаться ко мне как к своей собственности. Я хочу быть с тобой на равных, и я знаю, что это не то, что ты можешь мне предложить. Тем не менее, я была бы рада, если бы вы могли попробовать, или если бы это могло быть чем-то, над чем мы поработаем. Я хочу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и тебе нужно верить, что я вернусь домой, к тебе.

Он качает головой.

— Нет. Я не могу этого допустить.

Сжав челюсти, я толкаю его немного сильнее, полагаясь на его страстное увлечение донести это.

— Ты можешь и сделаешь. В конце концов, это твой дом, не так ли? Ты можешь позволить себе все, что захочешь, и хотя ты предложил мне полную свободу действий, ты также предложил мне ограничения. Мне нехорошо, когда кто-то накладывает на меня ограничения. Если ты хочешь, чтобы у меня была свобода действий, тогда предлагай это открыто и свободно. Я не буду тебе лгать. Я заинтригована тобой, и хотя ты пугаешь меня до чертиков, но в то же время привлекаешь меня. Ты предупреждал меня об опасности предать тебя, отказаться от тебя, и я верю, что ты сдержишь свое слово. Поэтому я прошу того же от тебя. Доверься мне. Поверь мне, когда я говорю тебе, что я не предам тебя.

— Это не то, на что я готов пойти, Кьяра, — говорит он, впервые называя меня по имени. — Однако, учитывая время, это то, что я готов обсудить снова.

— Ладно, хорошо.

— Интересно, если я не должен называть тебя своей собственностью, то кем же ты будешь?

Я качаю головой, колеблясь, когда подхожу немного ближе и кладу руку ему на грудь, чувствуя учащенное биение его сердца через костюм.

Я смотрю в эти темные, бурные глаза, вздергивая подбородок.

— Это тебе решать.

Его глаза загораются, когда его рука опускается поверх моей, возможно, это чуть больше, чем легкое увлечение. Другой рукой он обнимает меня за талию, притягивая к себе, когда наклоняется, позволяя мне увидеть опасного мужчину, который живет внутри.

— Я не такой герой, каким ты меня считаешь, Ангел. Я нехороший человек.

Я тяжело сглатываю, мой голос разносится по комнате хриплым шепотом.

— Я не питаю иллюзий, что ты герой. Однако, когда я смотрю в твои глаза, я знаю, что ты не причинишь мне боли.

Он выдерживает мой пристальный взгляд, выглядя почти таким же смущенным, как и я.

— Нет, я не причиню тебе боль.

— Я не знаю, что это такое, — бормочу я, наши руки все еще соединены на его груди, — эта связь между нами, но я знаю, ты тоже это чувствуешь.

Он кивает.

— Я считаю, что лучше не задавать вопросов. Не пытайся все запутать.

Я киваю, понимая, что начинаю давить на него слишком сильно. Я вырываюсь из его объятий и снова пристально смотрю на него.

— У меня только есть еще одно условие, — шепчу я, мои руки снова начинают дрожать.

Он прищуривает глаза, вероятно, задаваясь вопросом, чего еще я могла хотеть, но, учитывая, что он был так щедр в наших переговорах, я думаю, что сейчас самое подходящее время спросить.

— Мне нужно знать, привел ли ты меня сюда только потому, что хочешь, чтобы я родила тебе ребенка.

Его глаза расширяются от удивления.

— Откуда ты об этом знаешь?

Я пожимаю плечами.

— Ты глава семьи Делоренцо, и о тебе писали по всем новостным каналам, которые когда-либо существовали. Ты самый разыскиваемый человек в мире, так не буду ли я сумасшедшей, если признаюсь, что посмотрела о тебе не один документальный фильм о настоящих преступлениях? — я задаю вопрос. — Я не очень разбираюсь в политике мафии или в том, как все должно работать, но что я знаю точно, так это то, что тебе нужен наследник, который унаследует твое положение после смерти. Наверное, я не могу не задаться вопросом, не по этой ли причине я здесь. Кроме того, — признаю я, — я вроде как слышала шепотки об этом.

Киллиан выгибает бровь, наблюдая за мной.

— Я не буду лгать тебе, Кьяра, — говорит он, и мое имя с таким акцентом творит со мной ужасные вещи. — Мысль о том, чтобы зачать от тебя моего наследника, приходила мне в голову не раз, и, на случай, если ты не заметила, мы не совсем практиковали безопасный секс. Если тебе суждено забеременеть, значит, так тому и быть.

— А если я не готова быть чьей-то матерью?

— Никто не просит тебя быть матерью, — предлагает он. — Нет, пока ты не почувствуешь, что готова сделать этот шаг. Однако я вижу, какая ты сильная и мужественная, и верю, что любому ребенку повезло бы, если бы ты была его матерью.

Я прерывисто вздыхаю.

— Ладно. Дерьмо только что стало реальностью, — говорю я ему, стараясь не показать, насколько меня потрясла эта идея.

Он что, активно пытается обрюхатить меня? К черту это. Я к этому не готова. Я сама едва ли взрослая.

— Как так получается, что мне круто жить в доме самого ужасного мужчины в мире, но при мысли о том, что в двадцать три года у меня будет ребенок, меня тошнит?

— Тебе нужна минутка?

Я отступаю назад, тяжело дыша, когда моя задница натыкается на край кровати. Я закрываю лицо руками, наклоняясь вперед, пытаясь не впасть в панику, но, по правде говоря, мне кажется, я уже там.

— Однажды я забыла покормить свою золотую рыбку, — говорю я ему. — Он умер. Мне нельзя доверять ребенка. Ты же знаешь, что за ними нужен постоянный присмотр, верно? К тому же, они высасывают жизнь из сисек.

— Хорошо, — говорит он, подходя ко мне. — Пока отложим идею с наследником, но просто знай, что со временем мне понадобится ребенок. Точно так же, как ты требуешь от меня честности и равенства, я требую от тебя наследника. Это не подлежит обсуждению.

Обсуждению не подлежит.

Я поднимаю на него взгляд.

— Значит, это не обязательно должно быть сейчас? — подтверждаю я, луч надежды начинает разгораться в моей груди. — Это может произойти через десять, может быть, двадцать лет?

— Я не собираюсь ждать двадцать лет, — рычит он с сильным, восхитительным акцентом. — Ты получишь два.

— ДВА ГОДА? — я паникую, мои глаза расширяются, как блюдца. — Черт возьми.

— Ладно, я вижу, что расстроил тебя, — говорит он мне, начиная пятиться от истеричной женщины, явно выходя из зоны комфорта. — Это не входило в мои намерения. Я не знаю, как это исправить.

— Водки, — говорю я. — Много-много водки.

Он смеется, и этот звук отрывает мой взгляд от моих рук. Я и не подозревала, что такой мужчина вообще способен смеяться.

— Это, — говорит он. — Я могу сделать.

15

КЬЯРА

Я окружена румынской мафией. Каждый чертов член одет в костюмы-пятерки, в то время как их жены потягивают красное вино в своих эффектных платьях, глядя на меня с отвращением. Одно могу сказать точно: если бы Киллиан не напоил меня водкой перед тем, как мы направились сюда, у меня, вероятно, не хватило бы смелости посмотреть хоть одному человеку в глаза.

Я знала, что мой похититель-румын был главой семьи ДеЛоренцо, но слышать это и видеть — две совершенно разные вещи. Люди здесь — те самые, кого он называет семьей, — боятся его, и ясно, что Киллиан ДеЛоренцо — злой человек.

Он бессердечный и жестокий, неумолимый и извращенный. Того, что я услышала в новостях о его семье, достаточно, чтобы повергнуть меня в слепую панику. И все же я здесь, стою посреди их ежегодного семейного бала.

Я не могу сказать, что я хорошо осведомлена о румынской мафии, и я не узнаю ни одного лица, но я полагаю, что Киллиан не единственный разыскиваемый человек в комнате. Здесь, должно быть, по меньшей мере пятьсот человек. Наверное, это эротическая мечта агента ФБР. Я бы не хотела быть тем жалким мудаком, который решил сорвать эту вечеринку. Он был бы мертв еще до того, как переступил порог здания.

От одной этой мысли у меня потеют ладони. От одной мысли о том, на что способны мужчины в этой комнате, у меня кровь застывает в жилах.

Моя рука обвивается вокруг сильной руки Киллиана, когда он ведет меня через комнату, ведя разговоры на румынском, и я даже не могу начать понимать, какие идиотские сделки они обсуждают прямо передо мной. Но я изо всех сил стараюсь быть вежливой, и всякий раз, когда он указывает на меня, я слабо улыбаюсь, чтобы сыграть свою роль.

Женщины пялятся на меня из каждого угла комнаты, и я ненавижу это. Я чувствую себя бабочкой со сколотыми крыльями, которую засунули под чей-то микроскоп. Они смотрят на меня так, словно брать женщину под руку — это неслыханно. Их бездушные взгляды неодобрительно прожигают мое тело, сравнивая меня с собой и, вероятно, задаваясь вопросом, что, черт возьми, во мне такого особенного. Если бы они только знали, как я здесь оказалась. Черт возьми, в такой компании, возможно, моя история не так уникальна, как я думаю. Кто знает, сколько женщин в этой комнате начинали так же, как я. Какая-то бедная девушка, вырванная из своего мира только для того, чтобы быть ослепленной этой сумасшедшей, гламурной жизнью.

И это очаровательно.

Комната огромная, отделанная, как я могу только предположить, самым роскошным итальянским мрамором. Тонкие геометрические узоры покрывают полы, переходя прямо на широкую танцплощадку, где струнный квартет играет самую гипнотическую музыку.

Это сцена прямо из фильма Джейн Остин, но абсолютно ничто из этого не готовит меня к высоким потолкам и потрясающей хрустальной люстре. Комната — шедевр. Я втягиваю воздух, мне нужно крепче держаться за Киллиана, пока он ведет меня сквозь толпу, слишком отвлеченная потрясающей архитектурой и дизайном бального зала.

Боже, я помешана на хорошей архитектуре.

Чем дальше мы заходим в комнату, тем больше людей заходят поздороваться, пытаясь снискать расположение самого могущественного человека в мире. И все же каким-то образом из всех женщин, которые могли бы упасть к его ногам, он выбрал меня.

От этой мысли по моему телу пробегает дрожь, и я ловлю себя на том, что подхожу еще ближе к нему. Я знаю, что он, вероятно, не испытывает ко мне настоящей привязанности, но я чувствую, что здесь есть возможность. Возможность для того, чтобы это стало реальностью, для развития чего-то большего.

Я чувствую, что, возможно, однажды даже смогу полюбить его.

Черт. У меня действительно какая-то ебанутая версия Стокгольмского синдрома.

Что, черт возьми, со мной не так? Я влюблена в своего похитителя, но как я могу не влюбляться? То, как он выглядит, как он пахнет, и, Боже милостивый, как он трахается! Я не просто сражена, я полностью увлечена им. Он покорил меня большим количеством способов, чем когда-либо рассчитывала. Но что-то подсказывает мне, что я могла бы поступить так же.

Киллиан намеревался держать меня на расстоянии вытянутой руки. Я должна была держать рот на замке и подчиняться его воле, но он позволил мне свободу в своем доме. Он позволил мне установить свои собственные границы и пообещал пересмотреть те, к которым он был не готов. Черт, он проснулся этим утром от того, что я пробралась к нему в постель с намерением трахнуть его, и позволил мне взять то, что мне было нужно.

Он мог бы сказать, что мы не равны, но в моих глазах почти так и есть.

Киллиан берет два бокала шампанского у ближайшей официантки и осторожно протягивает один мне, когда к нам подходит пара, и мое сердце мгновенно начинает биться быстрее от страха.

Серджиу.

Он смотрит на меня с подозрением, мрачная тайна того, что он со мной сделал, вспыхивает в его глазах, когда женщина, держащая его под руку, бросает на меня надменный взгляд.

— Ах, Серджиу, — говорит Киллиан острым взглядом, пристально наблюдая за мужчиной, в то время как я изо всех сил сжимаю его руку. — Приветствую, кузен.

Они берут друг друга за запястья, прежде чем притянуться ближе и хлопнуть друг друга по спине.

— Салют, — отвечает Серджиу, все еще наблюдая за мной, когда Киллиан отступает и подходит к женщине, коротко целуя ее в обе щеки, что я часто видела сегодня вечером.

У женщины скучающее выражение лица, когда ее партнер указывает на меня, не замечая, как дрожит все мое тело.

— Пожалуйста, представь меня, — говорит Серджиу, пристально глядя на Киллиана, прежде чем перевести свой больной взгляд обратно на меня. Просьба звучит дружелюбно, но от его ледяного взгляда у меня по спине пробегает волна страха.

Боже, когда же это закончится?

Рука Киллиана лежит поверх моей на его руке, и я ловлю себя на том, что почти прижимаюсь к нему, пытаясь избежать тяжести взгляда его кузена.

— Серджиу, это Кьяра ДеЛоренцо, моя невеста. Ты поступишь правильно, если примешь ее в семью.

— Невеста? — бормочет он, уставившись на Киллиана, и мое сердце останавливается, все мое тело леденеет. Я уверена, что, должно быть, неправильно его расслышала. — Скажи мне, что ты не женился на этой обычной шлюхе?

Рука Киллиана вырывается так чертовски быстро, что я едва замечаю ее движение, но, черт возьми, звук его ладони, бьющей кузена по лицу, ни с чем не спутаешь.

— Следи за своим языком, — рычит Киллиан, тон его голоса заставляет меня дрожать. — Шлюха, о которой ты говоришь, моя жена. Моя семья, наша семья. Ты проявишь уважение, или я должен напомнить тебе, что происходит с мужчинами, которые не уважают то, что принадлежит мне?

Серджиу опускает голову, наконец отводя от меня свой затянувшийся взгляд, давая мне ложное ощущение отсрочки. Но сейчас, когда слова Киллиана все еще крутятся у меня в голове, покой — это не то, что я способна обрести.

— Конечно, нет, Киллиан, — говорит он, делая самый маленький шаг назад, пытаясь быть сдержанным, в то время как женщина насмехается надо мной, ее взгляд теперь меняется с отвращения на расчетливый. Серджиу снова поднимает взгляд, прежде чем одарить меня доброй улыбкой, которая не сочетается с его глазами, но я должна отдать ему должное за попытку. — От своего имени, моей жены Моники и семьи ДеЛоренцо мы приветствуем вас с распростертыми объятиями.

Гребаная чушь.

Я киваю головой, на самом деле не зная, что сказать, когда он похлопывает жену по своей руке.

— Прошу нас извинить. Я обещал своей жене потанцевать перед подачей ужина.

Киллиан коротко кивает и смотрит своему кузену вслед, когда они удаляются, и как только страх от его близости, наконец, покидает мои вены, мне ничего не остается, как глазеть на опьяняющего мужчину рядом со мной.

Жена?

Я знаю, что этот человек психопат, черствый и жестокий, но является ли он также ненормальным? Я знаю, что мы обсуждали наши требования сегодня днем, но я могла бы поклясться, что слово "жена" или "невеста" никогда не упоминалось в разговоре. Конечно, я бы это запомнила. Хотя, честно говоря, я не думаю, что помню хоть что-то после того, как он сказал, что я рожу ребенка в течение следующих двух лет. Я до сих пор потею от этого откровения.

Заметив мой пристальный взгляд, Киллиан раздраженно выдыхает, прежде чем пронзить меня тяжелым взглядом, хотя то, как вспыхивают его глаза, дает мне понять, что прямо сейчас у него есть все время в мире для меня.

— Что теперь, Кьяра? — спрашивает он, уводя меня вглубь комнаты и не позволяя мне ни на секунду растаять от того, как звучит мое имя на его умелом языке.

— Ухххх... Ты издеваешься надо мной? — я заикаюсь, едва в состоянии выдержать его пристальный взгляд. — Ты только что назвал меня своей женой. Какого черта, Киллиан? Я знаю, у нас... странное соглашение, но жена? Я не помню, чтобы подписывала свидетельство о браке. Черт возьми, я тоже не помню, как шла к алтарю в огромном пышном платье и клялась любить тебя в болезни и здравии. Хотя, честно говоря, у тебя есть склонность накачивать меня наркотиками, так что кто знает, что могло случиться, пока я была без сознания.

Киллиан притягивает меня ближе и опускает руку мне на поясницу, прежде чем повести на танцпол, подальше от любопытных глаз.

— С тобой обязательно все должно быть так драматично? — спрашивает он, выходя на танцпол, беря меня за руку и кружа, не подозревая о том, как я дрожу, находясь так близко к Серджиу.

Киллиан слегка тянет меня, и я резко возвращаюсь назад, мое тело прижимается к нему, моя рука опускается на его широкую грудь, его близость не оставляет от Серджиу ничего, кроме далекого воспоминания.

— Как мы обсуждали сегодня днем, ради твоей собственной защиты и защиты моей семьи я не могу позволить тебе сохранить свое имя. Поэтому я решил, что ты возьмешь мое.

Я изумленно смотрю на него.

— В качестве твоей жены?

Он кивает.

— Ты сказала, что тебе неприятно, когда тебя называют моей собственностью. Это все еще так?

— Да, — выпаливаю я. — Конечно, это все еще так. Я не изменила своего мнения за последний час.

— Тогда это то, что я могу тебе предложить, — говорит он мне, небрежно ведя меня по танцполу, в то время как шепот о нашем нынешнем семейном положении распространяется по комнате, как лесной пожар. — Как моя жена, ты будешь носить имя, которое не поставит под угрозу мою семью или бизнес. Мир узнает тебя не как мою собственность, а как мою супругу. Мою жену. И хотя я знаю, что мы еще не достигли этого, в глазах внешнего мира это именно то, кем ты будешь.

Твою мать. Я прерывисто вздыхаю.

— Я не знаю, как устроены браки там, откуда ты родом, но здесь, в США, брак — это партнерство. Равноправие.

Его движения замедляются, когда он сосредотачивается на моем испуганном взгляде, его рука обнимает меня за талию и прижимает к себе.

— Нет, милый Ангел. Этот брак предназначен только для публики и для сохранения твоей личности в тайне. Когда мы окажемся в суматохе моего дома, мы продолжим, как и договаривались изначально. Ничего не изменится. Ты принадлежишь мне, Кьяра. Я могущественный человек, и я не могу просто уступить эту власть другому. Меня так не воспитывали. Уже сейчас уступать вашим многочисленным просьбам было непросто.

— Я бы точно не назвала это уступкой.

— Нет? — спрашивает он, приподняв бровь, его пальцы проникают под материал моего платья и касаются поясницы. — Я не думаю, что ты осознаешь, насколько сильно имеешь надо мной влияние.

Я делаю глубокий вдох, с трудом проглатывая комок в горле, в то время как мое сердце бешено колотится. Чуть больше недели назад моя жизнь выглядела как мешок с дерьмом, и я могла бы поклясться, что дальше все пойдет только под откос. Но сейчас Киллиан ДеЛоренцо, самый разыскиваемый и могущественный человек в мире, смотрит на меня так, как будто все его будущее у меня на ладони.

Слова не вырываются у меня, и он разворачивает меня, позволяя шелковому платью струиться вокруг меня, прежде чем притянуть обратно, давая мне небольшой шанс собраться с мыслями и осмыслить его слова. Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя на себе взгляды каждого человека в комнате.

— Я думаю... Я бы очень хотела стать твоей женой не только в глазах общественности.

Его лицо смягчается, когда он проводит пальцами по моей спине.

— Ты была со мной неделю, Кьяра. Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Возможно, и нет, — соглашаюсь я. — Но я знаю, что чувствую, и я знаю, что это электричество между нами — не то, что ты испытываешь каждый день. Только не говори мне, что ты этого не чувствуешь.

— Конечно, я это чувствую. С того момента, как наши взгляды встретились на том складе, я почувствовал связь с тобой. Твоя душа взывала о помощи, и с того самого момента я был загипнотизирован, но это не повод брать тебя в жены в мире, с которым ты еще не знакома. Я знаю, ты, возможно, так не считаешь, но это было бы жестоко. Когда я действительно сделаю тебя своей, это произойдет с широко открытыми глазами.

Он снова разворачивает меня, наш темп замедляется, когда слова, сказанные между нами, начинают иметь такой большой вес.

— Я в ужасе от того, что может означать эта жизнь с тобой, но в то же время я также в ужасе от того, что ты меня отпустишь.

— Я знаю, Милый Ангел.

Он прижимает меня обратно к своей груди, пока мое сердце продолжает бешено колотиться. Каким-то образом моя жизнь превратилась в какую-то извращенную сказку, и все мои самые мрачные фантазии стали реальностью. Только я не могу забрать домой героя. Я получаю злодея, и это в десять раз более захватывающе, чем когда-либо мог быть белый рыцарь. Я имею в виду, черт возьми. Я сомневаюсь, что у белого рыцаря хватило бы смелости так глубоко засунуть анальную пробку в задницу своей девушки в первый раз, когда он прикоснулся к ней.

Хитрая усмешка тронула уголок моего рта, и я увидела, как его глаза заискрились от возбуждения.

— Просто для справки, я не милый ангелочек.

— О, я знаю. Ты переодетый дьявол, и я собираюсь насладиться тем, что трахну тебя до полного подчинения.

Он опускает меня ниже, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, и то, как он смотрит на меня сверху вниз, такой полный желания, заставляет все мое тело сжиматься от потребности. Он снова притягивает меня к себе, на этот раз выбивая дыхание прямо из моих легких.

— Ты будешь стоять рядом со мной во главе моей семьи, как моя королева, и ты научишься играть эту роль. Это займет время, и будут испытания и невзгоды, но однажды, когда ты полностью сможешь осознать масштаб того, кто я есть и чем занимаюсь, ты примешь этот новый мир.

Я смотрю на него, совершенно ослепленная этим совершенно смертоносным мужчиной. Затем, прежде чем у меня появляется шанс придумать, как ответить, его полные губы обрушиваются на мои. Я погружаюсь в него, мои глаза закрываются, когда что-то успокаивается внутри меня.

Его язык проникает в мой рот, заявляя права на меня как на свою собственную, точно так же, как он сделал это в самый первый раз, когда я увидела его. Тогда я была его, но я не могу не задаться вопросом, мой ли он сейчас.

Я целую его в ответ, позволяя ему почувствовать прилив эмоций, которые я испытывала за последние девять дней. Страх, тревога, нервы, неподдельная страсть и необузданная потребность, которые я испытываю к нему.

Музыка меняется, и он неохотно отстраняется от меня, эти темные глаза держат меня в плену. Я едва могу дышать; наплыв эмоций почти невыносим для меня. Мой язык проводит по нижней губе, когда я поднимаю подбородок, держась как можно ближе.

— Ты действительно это имел в виду, когда согласился, что я могу брать тебя, когда мне понадобится?

Эти темные глаза наполняются голодом, когда его рука вцепляется в ткань моего платья.

— Что я говорил тебе о том, чтобы быть человеком слова? — он рычит, его грудь поднимается и опускается чуть быстрее.

— Ну что ж. Пришло время проверить твои слова, — мурлычу я, позволяя ему увидеть желание, разливающееся в моих глазах. — Ты нужен мне сейчас, и когда я скажу тебе, что мне это нужно сильно и быстро, тебе лучше пройти через это ради меня.

Киллиан сжимает челюсть, его взгляд поднимается к толпе вокруг нас.

— Я же говорил тебе, бизнес есть бизнес, — говорит он, сдержанно качая головой.

По моему лицу растягивается злая ухмылка. Он сказал, что я переодетый дьявол, и он собирается выяснить, насколько это правда.

— Тогда, я полагаю, тебе повезло, что ты не занят делами. Мы танцуем, Киллиан, а не работаем, и мне нужно, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас.

Его глаза вспыхивают, когда он понимает, что я только что использовала одну из лучших лазеек, которые когда-либо находила. Он опускает меня низко, с моих губ срывается вздох, а с его губ срывается свирепое рычание. Он крепко целует меня и, будучи человеком слова, его рука скользит вверх по высокому разрезу моего платья прямо между ног.

Он отстраняется от нашего поцелуя, его глаза сверкают порочным возбуждением, затем, наблюдая чистый восторг на моем лице, он засовывает два толстых пальца глубоко в мое тугое влагалище, более чем готовый перевернуть мой мир прямо здесь, посреди танцпола.

16

КИЛЛИАН

Я влетаю в дверь кладовки, платье Кьяры уже скомкано у меня в руках еще до того, как дверь за нами закрывается. Я прижимаю ее к стене, ее отчаянный вздох звучит музыкой для моих ушей, когда она тянется к переду моих штанов.

Голод в ее глазах опьяняет. Она удивляла меня на каждом шагу, который мы делали. Я ожидал от нее нерешительности, боязни и нервозности, а вместо этого был вознагражден женщиной, чья уверенность сияет ярче солнца. Она не робкая, как я ожидал; она смелая и бесстрашная, и с каждым днем все большая часть меня опьяняется ею. Зависимость.

Мне нужно быть внутри нее, доминировать над ней, чувствовать, как мои руки сжимают ее бедра. Черт возьми, мне нужно это освобождение.

Две минуты назад, когда я танцевал с ней перед своей сплетничающей семьей, я был спокоен и собран, но эта женщина за считанные секунды превратила меня в сумасшедшего, отчаявшегося мужчину.

Кьяра отпускает мою напряженную эрекцию и сжимает свою руку вокруг меня, так чертовски крепко, что я едва могу дышать.

— Трахни меня, Киллиан, — умоляет она, притягивая меня невозможно ближе. Задрав ее платье до талии, я протягиваю руку за ее нижним бельем, но останавливаюсь, когда понимаю, что на ней его нет.

Я поднимаю на нее взгляд, приподнимаю бровь, но все, что она может сделать, это ухмыльнуться мне в ответ, а ее глаза сверкают злыми намерениями. Она ждала этого с тех пор, как мы покинули мое поместье, и ничто так не раздражает меня, как терпеливая женщина.

— Ты это спланировала, — рычу я, мои пальцы впиваются в ее кремовую кожу, пока она двигает своим сжатым кулачком вверх и вниз по моему члену.

В ее глазах вспыхивает сладчайшее обольщение, и, даже не пытаясь, она получает меня именно там, где хочет.

— Нет, — шепчет она, проводя языком по нижней губе. — Я надеялась на это.

Я стону, и то же самое отчаяние, что было в ней, теперь сотрясает мою грудь. Я опускаю взгляд вниз по ее телу, останавливаясь на ее обнаженном холмике, и когда мой голодный взгляд скользит чуть дальше, я замечаю исчезающие синяки на ее бедрах. Они почти исчезли, как будто это произошло совсем недавно.

Я был слишком груб с ней?

Черт. Это не входило в мои намерения.

Я предупредил ее, что буду груб, что заставлю ее кричать и забуду, почему она должна меня бояться, но оставлять следы на ее теле? Нет.

Я опускаюсь перед ней на колени, мои губы касаются поблекших синяков.

— Это я сделал? — спрашиваю я, хватая ее за бедра, в то время как мои губы движутся к центру ее тела и ныряют между ног. Мой язык прокладывает себе путь по ее центру, пробуя, какая она чертовски сладкая, когда мой рот смыкается вокруг ее клитора.

Колени Кьяры подгибаются, когда она сжимает мой затылок, ее пальцы запутались в моих волосах. Она раздвигает свою стойку, предоставляя мне больший доступ к ее сладкому влагалищу.

— Нет, — выдыхает она, крепче сжимая мои волосы, словно пытаясь контролировать мои движения. — Не ты.

— Тогда откуда? — я прижимаюсь к ней.

— Ничего страшного, — говорит она, ее тело напрягается и расслабляется только тогда, когда мой язык касается ее жаждущего клитора, заставляя ее бедра подрагивать. — Это случилось, когда я была заперта в той клетке. Ты ничего не делал.

Гнев просачивается в мои вены, пульсирует по всему телу, пока не переполняет мой организм, и я поднимаюсь на ноги, моя рука сжимается на ее узком горле. Кьяра ахает, ее глаза расширяются, когда она выдерживает мой пристальный взгляд.

— Не лги мне, Ангел, — рычу я, усиливая хватку на ее горле ровно настолько, чтобы она смогла неглубоко вздохнуть. — Когда ты только приехала, я потратил время, чтобы запомнить каждый дюйм твоего тела. Этих синяков раньше не было.

В ее глазах пляшет возбуждение, и я понимаю, что чем крепче я сжимаю, тем больше ей это нравится, еще больше, когда она опускается между нами и снова обхватывает рукой мой член, ее большой палец нежно поглаживает мой кончик.

— Это действительно имеет значение? — она выдыхает. — Это всего лишь небольшой синяк, и он почти прошел. Не знаю, как ты, но я бы предпочла чувствовать, как ты бьешься внутри меня, чем вести разговор о старых синяках.

Словно для того, чтобы довести свою точку зрения до конца, она крепче сжимает мой член, двигаясь вверх-вниз, но я точно знаю, что она делает, и хотя этот трюк может сработать на более слабых мужчинах, на мне он не сработает.

— Ни одна моя женщина не станет лгать мне, Кьяра.

— Тогда накажи меня, Киллиан. Трахни меня, — требует она, вызывающе вздергивая подбородок. — Избавь нас обоих от страданий.

Я стону, огонь горит внутри меня, и в мгновение ока мои руки оказываются на ее заднице, приподнимая ее к стене, пока она направляет мой кончик к своему входу. Ее ноги обвиваются вокруг моей талии, открываясь мне, и одним сильным толчком я погружаю свой член глубоко в нее, более чем готовый вытрахать из нее правду.

Ее тепло окружает меня, крепко прижимая к себе, словно приглашая домой, и все мое тело содрогается от чистого удовлетворения. Нет ничего лучше, чем ощущение пребывания глубоко внутри этой женщины. Она как будто создана специально для меня.

— ДА! — Кьяра вскрикивает, обхватывая меня руками за шею для устойчивости, когда я снова вхожу в нее, принимая еще глубже.

Мои пальцы впиваются в округлости ее задницы, и на этот раз я точно знаю, что оставлю там следы, но именно такие следы мы оба рады видеть на ее безупречной коже.

Я толкаюсь и толкаюсь, мы оба балансируем на грани удовлетворения.

— Черт, я сейчас кончу, — хрипит Кьяра, вцепляясь в меня изо всех сил, тяжело дыша.

— Держи это, мой маленький дьяволенок. Ты кончишь, когда я тебе скажу.

— О Боже, — стонет она, закрывая глаза и откидывая голову на стену.

Я неистово трахаю ее, беря ее жестко и глубоко и растягивая эту сладкую маленькую щелку до предела.

— Пожалуйста, — умоляет она.

Я сжимаю челюсти, отчаянно желая освободиться, но она недостаточно страдала, и пока она не развалится на части, я буду продолжать наказывать ее этой дьявольской пыткой.

— Ты собираешься солгать мне, Кьяра?

— Нет, больше никогда.

Я толкаю ее дальше, покачивая бедрами и беря ее под каждым углом.

— Что скажешь, мой Сладкий Ангел?

Она крепче сжимает мои волосы, от нее исходит отчаяние.

— Пожалуйста, Киллиан. Пожалуйста. Позволь мне кончить, — кричит она. — Прости. Я никогда больше не буду тебе лгать. Я просто... Это было недостаточно важно, чтобы говорить тебе. Пожалуйста, позволь мне кончить на твой член. Я больше не могу этого терпеть.

Я вонзаюсь еще три яростных толчка, каждый из которых касается ее точки G и растягивает ее шире, когда мой член напрягается в ожидании освобождения, выступающие вены сердиты и отчаяны.

Один.

Два.

Три.

— Ты усвоила свой урок, Ангел? Если ты солжешь мне, я накажу тебя, и поверь мне, когда я говорю тебе, это только часть того, что я с тобой сделаю.

— Да, Киллиан. Пожалуйста. Я усвоила урок.

— Хорошо. Тогда кончай на меня, Кьяра. Дай мне почувствовать, как сильно ты сжимаешь мой член.

Она не колеблется, ослабляя хватку оргазма и позволяя ему разразиться по ее телу, разбивая ее вдребезги, как стекло. Ее сладкая маленькая киска яростно конвульсирует вокруг меня, так чертовски туго, что я не могу больше сдерживаться ни секундой. Я кончаю вместе с ней, выстреливая горячими струями спермы глубоко в нее, наполняя ее своим семенем.

Я продолжаю двигаться, пока она выжимает максимум, ее голова в восторге откидывается к стене, когда ее мертвая хватка в моих волосах наконец ослабевает.

— Черт возьми, — выдыхает она, пытаясь отдышаться, но я рядом с ней, мне нужно освободить одну руку, чтобы опереться о стену.

— Так чертовски идеально, Ангел, — бормочу я, прижимаясь губами к ее плечу.

Кьяра обмякает в моих объятиях, удовлетворенный вздох срывается с ее губ. — Если это наказание, которое я получаю, может быть, мне стоит лгать тебе почаще.

Я поднимаю голову, мой пылающий взгляд встречается с ее взглядом, но не нахожу ничего, кроме заинтригованного вызова, смотрящего на меня в ответ.

— Не испытывай меня, Кьяра, — предупреждаю я, мой член все еще глубоко внутри нее. — Тебе не понравятся последствия.

— Я не знаю, — дразнит она, игривая ухмылка растягивается на ее губах и вызывает прилив... Чего-то, что колотится у меня в груди. — Я определенно наслаждалась этими последствиями.

Я качаю головой, не зная, как ответить. Никто не бросает мне вызов. Я не подпускаю никого достаточно близко, чтобы даже попытаться, и все же она здесь, выкладывается по полной, и что еще? Мне это чертовски нравится.

— Ну же, — говорю я, выходя из нее и отступая назад, прежде чем помочь ей встать на ноги. — Если меня не будет слишком долго, люди придут присмотреться, и когда они увидят тебя с этими раскрасневшимися щеками и твердыми пиками сосков, проступающими сквозь платье, они захотят попробовать то, что принадлежит мне, но позволь мне прояснить — я не намерен делить тебя.

В ее глазах мелькает нервозность.

— А если кто-нибудь поднимет на меня руки?

— Я бы отрубил им руки и доставил прямо к твоей двери.

Кьяра улыбается и медленно приближается ко мне, поправляя платье, хотя я не сомневаюсь, что в данный момент она чувствует, как моя теплая сперма вытекает из нее и растекается между этими сочными бедрами. Она тут же извинится и пойдет в ванную. Она поднимает подбородок, ее губы едва приоткрываются.

— Я не знаю, паниковать ли мне, потому что это была самая запутанная вещь, которую ты когда-либо говорил, или начать краснеть от твоей ошибочной попытки завязать роман.

Взяв ее за подбородок, я ловлю ее взгляд, и она замирает.

— Пойми меня, Кьяра, это не было ошибочной попыткой сбить тебя с толку. Это было честно. Если бы кто-то поднял на тебя руку, я бы прикончил его. У меня никто ничего не крадет.

Она заметно сглатывает, и я машу рукой в сторону двери, едва уловимо требуя, чтобы она пошевелила задницей. Она делает, как ее просят, и я следую за ней, прежде чем обойти ее, чтобы открыть дверь, но только когда она собирается выйти из кладовки, низкий рокот моего голоса останавливает ее.

— Как бы там ни было, мой милый ангел. Когда я все-таки решу завести с тобой роман, это не будет ошибочной попыткой, и ты сделаешь гораздо больше, чем просто покраснеешь.

Она судорожно втягивает воздух, ее щеки краснеют под моим разгоряченным взглядом.

— А теперь иди, — подсказываю я, чтобы снова заставить ее двигаться.

Кьяра выходит раньше меня, и когда дверь закрывается, а моя рука опускается ей на поясницу, я не могу не заметить изменения атмосферы в комнате. Танцы прекратились, их сменили жены, сплетничающие между собой и оглядывающие зал, как будто ищущие что-то... или кого-то. И нет никаких сомнений, что это результат того, что мой новый брак стал достоянием общественности.

Когда я веду Кьяру через зал к нашему столику, эти взгляды останавливаются на ней. Полные осуждения, ревности и злобы. Каждая из этих женщин на протяжении многих лет бесстыдно набрасывалась на меня в надежде встать рядом со мной во главе этой семьи, будь прокляты их мужья.

Я вижу вопросы в их глазах, им интересно, почему именно она? Что такого особенного в этой девушке, которая появилась из воздуха? Что у нее есть такого, чего нет у них? И ответ на все это — все. Она есть все, чем они не являются, и именно поэтому меня так тянет к ней.

— Все смотрят на нас, — говорит Кьяра себе под нос, явно недовольная такими предположениями.

— Пусть они посмотрят, Ангел, — говорю я ей. — Им любопытно и непонятно, почему после стольких лет я наконец решил жениться, и вдобавок ко всему, они задаются вопросом, почему не были предприняты обычные шаги. Любая свадьба должна была быть грандиозным событием, демонстрацией денег и традиций, а тот факт, что этого не произошло, вызывает ажиотаж. Я уверен, ты можешь это понять. Но в основном они смотрят на тебя, и что с того? Позволь им насладиться твоей красотой. Их ревность и ненависть погубят их.

— Ревность? — спрашивает она, поднимая на меня взгляд. — С чего бы им ревновать?

— Посмотри на себя, Ангел. Посмотри на жизнь, которую тебе навязали. Роскошный образ жизни и высочайший уровень защиты. Никто не может прикоснуться к тебе, и пока ты стоишь на моей стороне, ты стоишь на вершине вместе со мной. Эти женщины выцарапывали глаза более слабым женщинам, только чтобы занять их место. Каждому из них пришлось пробиваться туда, где они есть, но не тебе. Эта жизнь была вручена тебе без вопросов. У них есть право ревновать, но то, что они с этим сделают, зависит от них самих, и от того, как ты отреагируешь, будет зависеть, какой силой ты обладаешь.

Кьяра съеживается и оглядывается через плечо, разглядывая толпу женщин, окруживших бар. В ее глазах нервозность, такого взгляда я у нее никогда не видел до сегодняшнего дня, и я понимаю, что она предпочла бы столкнуться с моим гневом, чем с кучкой злобных женщин.

— Расскажи мне о себе, — прошу я, более чем готовый продолжить разговор и отвлечь ее от неизбежного.

Кьяра оглядывается на меня, изображая улыбку на лице, но я начинаю понимать, что это фальшь. Ее настоящая улыбка, вот где по-настоящему сияет ее красота.

— Я, э-э-э... Рассказывать особо нечего, — говорит она, по-видимому, застигнутая врасплох моим вопросом.

Мы наконец добираемся до нашего столика, и я отодвигаю ее стул, прежде чем помочь ей сесть, и тихий стон, срывающийся с ее губ, говорит мне, что у нее все болит от тщательного траха, который я только что устроил ей в кладовке. Но она сама напросилась. Она умоляла меня трахнуть ее, а я ничего не делаю наполовину.

— Скажи мне, чем, по твоему мнению, стоит поделиться, — говорю я, занимая свое место рядом с ней, лучшее место в комнате, откуда мне виден весь бальный зал и которое находится ближе всего ко входу в секретные подземные туннели, ведущие в безопасное место.

— Ладно, хорошо, я была приемным ребенком. Моя мать бросила меня в младенчестве и отдала в приют без каких-либо документов, удостоверяющих личность. Я выросла в системе, переходя из дома в дом, пока мне не исполнилось около пятнадцати, когда я наконец обрела хоть какую-то стабильность. Семья, с которой я жила, была не такой уж замечательной, но они хорошо ко мне относились и были счастливы позволить мне заниматься своими делами, пока я содержала свое пространство в чистоте, поддерживала свои оценки и не попадала в неприятности.

Я киваю, зная все это из информации, которую Серджиу нашел для меня.

— После этого?

Она пожимает плечами, выглядя немного смущенной.

— Как я уже сказала, рассказывать особо нечего. Я окончила среднюю школу и была принята в колледж, и после нескольких месяцев надрывной работы я смогла позволить себе собственную маленькую квартирку, одновременно оплачивая обучение, и с тех пор так выглядит моя жизнь. Я работаю, чтобы прокормиться и сохранить крышу над головой, пока хожу в колледж... По крайней мере, раньше так было.

— Раньше? — спрашиваю я.

— Меня не было дома по меньшей мере две недели, и я могу гарантировать, что мой домовладелец уже выдал бы мне уведомление о выселении. Вот такой он осел. Что касается колледжа, мне оставался год до окончания, когда меня схватили на обочине дороги, и я не имею в виду это в язвительном смысле или что-то в этом роде, но я серьезно сомневаюсь, что ты дашь мне шанс закончить учебу.

— Нет, не дам, — соглашаюсь я. — Тебе больше не нужно высшее образование.

Кьяра кивает и натягивает натянутую улыбку. В ее глазах мелькает разочарование, но в них также есть понимание, которое вселяет в меня толику надежды, что у нас все получится.

— Я собиралась стать архитектором, — говорит она мне. — Мне всегда это нравилось, вот почему я так восхищена твоим домом. У того, кто его проектировал, невероятный глазомер.

— Я тоже так считаю, — соглашаюсь я. — А как насчет твоей личной жизни? У тебя остался кто-нибудь, о ком мне стоит беспокоиться?

— Не совсем, — говорит она, ерзая на стуле. — Учитывая, как часто я работала, у меня действительно не было много времени на друзей. Что касается парня. Был один парень, с которым я время от времени встречалась в течение нескольких лет, но мы официально расстались несколько месяцев назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала. Оглядываясь назад, я, вероятно, должна была покончить с этим гораздо раньше. Он не всегда был так... добр ко мне, но я боялась, что у меня никого не будет, поэтому терпела. Теперь, когда я оглядываюсь назад, я вижу, каким неудачником он был. Я заслуживала гораздо лучшего.

— Я рад, что ты осознаешь свою ценность… — я замолкаю, замечая, как она продолжает ерзать. — Что-то случилось?

— Прости меня, — бормочет она, наклоняясь ближе. — Я пытаюсь не устраивать сцен, но я чувствую, как ты вытекаешь из меня, и довольно скоро это размажется по моему платью. Тогда появится совершенно новая причина, по которой все будут смотреть на меня.

На моих губах появляется ухмылка, и я наклоняюсь к ней, беру ее за подбородок и приподнимаю его ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Чувствуя на себе взгляды множества людей в комнате, я наклоняюсь чуть ближе и провожу губами по ее виску.

— Иди приведи себя в порядок, Ангел. Я буду ждать тебя здесь, когда ты вернешься.

17

КЬЯРА

Сперма растекается у меня между бедер, и я сжимаю все, что находится к югу от границы, когда несусь через комнату, отчаяние давит на меня. В любую секунду я почувствую сперму Киллиана у своих лодыжек, но что меня действительно беспокоит, так это то, как долго я сидела. Есть большая вероятность, что задняя часть моего шелкового платья уже испорчена, и если кто-нибудь увидит меня в таком виде... черт. Я никогда этого не забуду. Как я должна выглядеть как женщина, заслуживающая того, чтобы стоять рядом с Киллианом, выглядя так, словно я только что описалась?

Трахните меня.

Все идет не очень хорошо.

Я несусь через роскошную комнату, мой взгляд прикован к маленькой табличке на двери, указывающей на дамскую комнату. Еще несколько шагов.

Она стекает ниже, теперь по внутренней стороне моего колена.

Я стараюсь ступать осторожно, не позволяя платью запутаться у меня между ног, одновременно ругая себя за то, что была достаточно безрассудна, чтобы отказаться от нижнего белья сегодня вечером. О чем, черт возьми, я только думала? Долбанная ошибка новичка.

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Я так близко, но все же так далеко. Еще несколько шагов, и все будет хорошо.

Я стараюсь избегать взглядов всех женщин, следящих за мной через всю комнату, но когда я чувствую, как скользкая струйка растекается все дальше, мое отчаяние превращается в настоящую панику, и остаток пути до ванной я волочу свою задницу вприпрыжку.

Врываясь в дверь, я запахиваю платье, делая все возможное, чтобы дорогая шелковая ткань не попала на бойню спермы Киллиана у меня между бедер, одновременно благодаря Богов Хемсворта за то, что я здесь совсем одна.

Поспешив в одну из кабинок, я делаю все возможное, чтобы привести себя в порядок, отрывая кусочки туалетной бумаги и пытаясь убрать слизистое месиво, но на данный момент ничто по-настоящему не поможет, кроме приятного теплого душа.

Делая все, что в моих силах, я привожу себя в порядок, прежде чем, наконец, выбираюсь из маленькой кабинки. Обнаружив, что я все еще одна, я делаю все возможное, чтобы смочить несколько бумажных полотенец и в последний раз вытереться, прежде чем официально считать, что моя ситуация под контролем.

Отвлекшись на минутку, я открываю кран и держу пальцы под струей воды, любуясь своим отражением. Моя прическа немного растрепалась, но, учитывая, как основательно Киллиан трахнул меня в том чулане, я вышла довольно приличной.

Кстати, о Киллиане. Я знаю, что он глава семьи ДеЛоренцо и все такое, но мне интересно, насколько далеко простирается его влияние. Неужели эти люди кланяются ему в ноги и подчиняются каждому его приказу? Потому что какое-нибудь нижнее белье действительно не потерялось бы, если бы ему захотелось приказать одному из своих людей принести мне пару. Я сильно сомневаюсь, что Киллиан позволит мне выйти из этих прекрасных дверей одной, чтобы купить пару бабушкиных трусиков. Он начинает доверять мне, но, конечно, не настолько. Если быть до конца честной, я все равно не думаю, что смогла бы убежать. Даже если бы он открыл двери так широко, как только мог, и сказал мне, что я свободна от этого мира, я бы осталась рядом с ним.

Теперь этот странный мир — моя жизнь, и ориентироваться в нем — самое ужасное, что я когда-либо делала. Хотя, не то чтобы я действительно что-то оставляла позади. Я всегда гордилась той жизнью, которую смогла построить для себя, какой бы дерьмовой она ни была. Я пришла из ничего и была на верном пути к тому, чтобы дотянуться до звезд, но я не осознавала, как мало у меня было, пока этот мир не взглянул мне в глаза.

Эти люди живут безумной жизнью. Это действительно полная противоположность миру, который я смогла построить для себя. У них есть все, о чем я всегда мечтала, даже верность крепкой семьи, которая всегда прикроет твою спину, несмотря ни на что. А я? Мне везло, если удавалось пробыть в приемной семье больше года.

Мое прошлое — это не то, о чем я обычно люблю говорить. Я из тех девушек, которые живут здесь и сейчас, но в Киллиане есть что-то такое, что заставляет меня разделять каждую дерьмовую эпоху своей жизни. Черт, я даже рассказала ему о своем никчемном бывшем, Дереке. Последние несколько месяцев я изо всех сил старалась не думать о нем, и вот я здесь, сижу напротив самого могущественного человека на планете и рассказываю ему о мудаке, который обращался со мной не более чем как с удобной дыркой для траха.

Боже, интересно, что Киллиан должен подумать обо мне после этого?

Понимая, что нахожусь здесь слишком долго, я выключаю воду и беру свежее бумажное полотенце, чтобы вытереть руки. Последнее, что мне нужно, это чтобы Киллиан отправил поисковую группу в виде Серджиу. Черт, я даже не хочу представлять, что этот мудак попытается со мной сделать, если снова застукает одну. Черт, синяки только начинают по-настоящему исчезать, и, честно говоря, я думала, что мне это сошло с рук так, что Киллиан ничего не заметил, но, видимо, я не так умна, как думала.

Дверь ванной открывается, и я натягиваю улыбку на лицо, когда несколько женщин заходят в небольшое пространство, изо всех сил стараясь казаться грациозной и достойной того, чтобы быть женщиной, которая стоит рядом с Киллианом.

Когда они не направляются к партеру, а вместо этого собираются позади меня, я поднимаю голову, чувствуя, как волна нервозности поднимается глубоко в моем животе. Их четверо, каждая такая же красивая, как и предыдущая, но я не смею недооценивать их. Я знаю женщин... в основном. И это самое далекое от дружеского знакомства, чтобы приветствовать меня в семье. Эти сучки жаждут крови.

Слова Киллиана, сказанные мне всего несколько минут назад, вспыхивают у меня в голове:

—То, как ты отреагируешь, определит, какой силой ты обладаешь.

Они звучали так грациозно, исходя из его уст, но сейчас, всего в нескольких шагах от того, чтобы подвергнуть эту силу испытанию, это не кажется таким уж мотивирующим.

Черт. Звучит совершенно устрашающе.

Это не те женщины, с которыми я привыкла иметь дело в барах, где работала, или подлые сучки из школы, которые смотрят на тебя свысока за то, что у тебя нет жизни, достойной их вкусов высшего класса. Эти женщины вышли на совершенно новый уровень, и я не знаю, готова ли я к этому.

Женщина, которая стоит ближе всех, удерживает мой взгляд в зеркале, и я сразу узнаю в ней жену Серджиу, но ее имя не всплывает в моей голове. Тяжело вздыхая, я поворачиваюсь к ней лицом, делая все возможное, чтобы скрыть свои дрожащие руки.

— Давайте просто покончим с этим, чтобы вернуться на вечеринку, — говорю я, не готовая быть слабой, несмотря на страх, пронзающий мою грудь.

— Тебе здесь не место, — говорит она.

Неподобающая леди усмешка вырывается из моего горла, и я тут же сожалею о смехе, который срывается ей в лицо.

— Ты сейчас серьезно? — ошеломленно спрашиваю я. — Так вот зачем ты пришла сюда, чтобы запугать меня? Что мне здесь не место? Вау. Ты пытаешься указать на очевидное? Я могла бы сказать тебе это сама.

— О Боже мой, — говорит одна из женщин, недоверчиво выгибая бровь. — Она думает, что она лучше нас.

Черт возьми. Это действительно не пройдет хорошо.

— Я никогда этого не говорила, — бросаю я ей в ответ, устремляя на нее взгляд, который заставил бы моего бывшего намочить штаны, хотя почему-то я сомневаюсь, что это заставило бы Киллиана даже вздрогнуть. — Однако я не та, кто объединяется с ее маленькими друзьями, пытаясь загнать какую-то женщину в угол в ванной, так что бери с этого все, что хочешь.

Женщина насмехается надо мной, но жена Серджиу снова берет инициативу в свои руки.

— Мой муж рассказал мне все о тебе, все о борделе, из которого Киллиан забрал тебя. Ты всего лишь шлюха, созданная для того, чтобы ублажать на матрасе более сильных мужчин. Ты не жена, и достаточно скоро Киллиан это увидит, и с тобой будут обращаться как с обычной шлюхой, которой ты и являешься. Забытая и выброшенная.

— Если это так, почему ты так настаиваешь на этом? — я бросаю вызов. — Если я просто шлюха, которую отшвырнут в сторону, когда появится следующая лучшая вещь, зачем вообще устраивать это маленькое шоу? В этом нет смысла. Если, конечно, я не угроза.

— Угроза? — она с отвращением усмехается. — Ты? Я так не думаю.

— Верно, — говорю я с дьявольской ухмылкой, которая явно действует ей на нервы, если судить по ее насмешке. — Ну, вот в чем дело. То, что я не верю, что мое место здесь, не означает, что Киллиан согласен, и пока он готов держаться за меня как за женщину, которая делит с ним постель и носит его имя, я готова оставаться рядом. Я никуда не уйду, но какое тебе до этого дело? Тебе нужно беспокоиться о собственном муже. Мой брак с Киллианом не имеет к тебе никакого отношения.

— Это имеет прямое отношение ко мне, — выплевывает она в ярости. — Я не тратила все эти годы, терпя дикие оскорбления со стороны моего мужа и околачиваясь в тени Киллиана только для того, чтобы какая-нибудь бродяга вроде тебя появилась и вырвала это у меня из-под носа. В тот момент, когда ты подаришь ему наследника, мой муж будет на шаг дальше от того, чтобы забрать эту чертову корону, и я не позволю этому случиться, что бы мне ни пришлось сделать.

Мое сердце учащенно бьется, когда я понимаю, что это гораздо глубже, чем я могла себе представить. Здесь существует иерархия, и то, что я встаю прямо в ее середину, означает, что другие, отсидевшие свой срок, вытесняются из очереди, но это не моя проблема. Если она хотела быть главой семьи и проводить свои дни, надевая корону, которой она не заслуживала, ей следовало выйти замуж за Киллиана.

— Послушай, это действительно похоже на твою проблему, — говорю я ей, не зная, как, по ее мнению, я могу что-то с этим поделать.

То, чего хочет Киллиан, я не сомневаюсь, что он получит, и я действительно думаю, что ему насрать, что думает эта сука.

— Если Киллиан решит обрюхатить меня, это наше дело, но я обязательно пришлю тебе приглашение на вечеринку по случаю рождения ребенка.

Она сердито смотрит на меня, и все, что я могу сделать, это улыбнуться и обойти ее, прежде чем у нее появляется шанс ответить.

— В любом случае, это было прекрасно. Мы должны как-нибудь повторить это, но прямо сейчас мне нужно пойти узнать, не хочет ли мой муж, чтобы я снова покаталась на нем. У него очень здоровый аппетит, если вы понимаете, что я имею в виду.

Я делаю еще один шаг, поворачиваясь к ней спиной, прежде чем оглянуться и поймать ее взгляд.

— Небольшой совет, тебе не мешало бы перестать тратить свое время на беспокойство о том, что делает мой муж, и сосредоточиться на удовлетворении того, что у тебя есть.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

— Это значит, что я здесь меньше двух недель, а я уже знаю, что за человек твой муж. Но просто знай, что когда мой муж ложится спать, он хоронит себя внутри меня. Что касается тебя, скажи мне. Когда твой муж целует тебя на ночь, как часто ты ощущаешь вкус киски другой женщины на его губах?

Я одариваю ее язвительной улыбкой, прежде чем, наконец, оглядываюсь на дверь и собираюсь сбежать, когда позади меня раздается громкий визг. Прежде чем я успеваю среагировать, чей-то кулак вцепляется мне в волосы на затылке, с силой оттягивая меня назад.

Я запинаюсь, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах, когда мою голову толкают вперед и она опускается на фарфоровую раковину.

— КАКОГО ХРЕНА ТЫ МНЕ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛА, СУКА? — кричит она, когда женщины вокруг нее ахают в шоке.

Боль рикошетом пронзает мое лицо, и когда я кричу, я чувствую, как по моему лицу стекает кровь. Ее хватка на мне не ослабевает, и явная паника пронзает мою грудь, когда голова идет кругом, я не в силах взять себя в руки или найти опору, чтобы остановить это безумие.

— ОТПУСТИ ЕЕ, МОНИКА! ЧЕРТ!

Кто-то выбегает, только хватка на моих волосах усиливается, и меня дергают назад, прежде чем снова швыряют на пол.

— КИЛЛИАН ПРИКОНЧИТ ТЕБЯ.

Моя губа разбивается о фарфор, когда боль пронзает уголок рта, зубы ломит, когда я ощущаю знакомый привкус крови во рту. Мои глаза закатываются, мной быстро овладевает дезориентация. Хватка в моих волосах внезапно ослабевает, и я тяжело падаю на пол, ударяясь головой о твердую плитку. Прежде чем я успеваю вскрикнуть от боли, острый носок ее дизайнерского каблука врезается мне в ребра.

Меня отбрасывает к стене женского туалета. Бежать некуда. Спрятаться негде. Что-то трескается, по моему лицу текут слезы, и, услышав стук ее каблуков-шпилек по плитке, я рискнула бросить взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как она опускается на колени прямо передо мной.

— Ты не хочешь испытывать меня, сука, — говорит она. — Считай это своим предупреждением. Даже подумай о том, чтобы снова показать свое лицо, и я уничтожу тебя. Ты шлюха, и ты собираешься исчезнуть, как одна из них.

Одна из других женщин хватает ее за руку и начинает тащить прочь.

— Пошли, нам нужно идти, — выбегает она, таща сучку за собой.

Я не смею отвести от нее глаз, наблюдая за каждым шагом, пока они вчетвером выходят из ванной. Я задерживаю дыхание, пока дверь, наконец, не закрывается за ними, и когда это происходит, и я остаюсь совсем одна, я позволяю страху и боли поглотить меня, пока головокружение наконец не овладевает мной и мой мир не превращается в пепел.

18

КИЛЛИАН

Я нетерпеливо барабаню пальцами по столу, глядя на танцпол, где мои кузены танцуют со своими женами. Кьяры не было слишком долго, и мое терпение на исходе. Я пытаюсь быть уважительным, пытаюсь дать ей время, необходимое, чтобы привести себя в порядок и, без сомнения, побыть наедине. Подобные семейные мероприятия могут быть пугающими для постороннего человека. Мы — пугающая компания, и для большинства людей находиться в одной комнате может быть страшно, но Кьяра хорошо держала себя в руках. Ей нечего бояться как моей жене. Никто ее не тронет.

Проходит еще минута, и мои пределы исчерпаны. Она будет наказана за это. Никто не заставляет меня ждать, даже такие ослепительные женщины, как она.

Мой взгляд возвращается к дамскому туалету. Она слишком умна, чтобы пытаться сбежать от меня, не то чтобы любая попытка была бы успешной, так какого черта она там делает?

Разочарование сжигает меня, и, поднимаясь на ноги, я сжимаю одну руку в кулак, хрустя костяшками пальцев — знак всем ублюдкам в комнате держаться от меня подальше.

Я начинаю двигаться через комнату, когда Серджиу встает рядом со мной.

— Что происходит? — спрашивает он, обводя взглядом огромный бальный зал, словно в поисках угрозы.

— Возвращайся к своей жене, — говорю я ему, даже не останавливаясь, чтобы посмотреть в его сторону. — Это касается только меня.

Серджиу тут же запинается, отступая назад, когда я продолжаю идти в дамскую комнату, не обращая внимания на сотни пар глаз, устремленных мне в спину. Моя челюсть сжимается, пока я обдумываю, что, черт возьми, я должен ей сказать или что я вообще собираюсь найти, но пока я продолжаю, дверь дамской комнаты открывается.

Выбегает молодая женщина, возможно, дочь одной из моих дальних кузин, с которой я, конечно, не нашел времени познакомиться поближе. Ее глаза широко раскрыты и полны ужаса, и когда она, спотыкаясь, входит в дверь, она останавливается и обыскивает комнату.

Ее широко раскрытый взгляд останавливается на мне, и в нем достаточно страха, чтобы заставить меня двигаться.

Что-то случилось.

Я бегу, мои ноги стучат по мраморным плиткам, а девушка в слепой панике бросается ко мне.

— Это... она... Киллиан, ей нужно...

Я не задерживаюсь поблизости, чтобы послушать, что она хочет сказать, и проскакиваю мимо девушки в женский туалет. Мое сердце беспорядочно колотится в груди, и впервые в жизни я чувствую страх. Я ударяю предплечьем по двери, распахивая ее, и, врываясь внутрь, поспешно останавливаюсь, обнаруживая Кьяру в луже крови на грязном полу.

Она не двигается, и ярость взрывается в моей груди.

— Кьяра?

Я выбегаю, бросаюсь к ней и падаю на колени, пока мой взгляд скользит вверх и вниз по ее телу, пытаясь понять, откуда течет кровь. Мои колени мгновенно пропитываются ее кровью, но все, что имеет значение, — это убедиться, что она все еще дышит.

Пожалуйста, Боже. Если ты, блядь, существуешь, не забирай ее у меня. Я еще не готов к тому, что она уйдет.

Я беру ее лицо в свои ладони, нежно поглаживая большими пальцами ее щеки.

— Кьяра, ангел. Пожалуйста, — умоляю я, ее разбитая губа и скула только разжигают мой гнев.

Ее грудь медленно поднимается и опускается, и облегчение, которое наполняет меня, не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал, но когда эти великолепные зеленые глаза открываются и смотрят на меня, весь мой гребаный мир становится четким.

— Килли... — она пытается произнести мое имя, но обрывает себя, глубоко вздрагивая, и я могу только предположить, что это от боли.

— Спасибо, черт возьми, Ангел, — выдыхаю я, когда мои люди врываются в ванную позади меня. — Ты в порядке? Кто? Скажи мне, кто это сделал?

Кьяра стонет, ее глаза наполняются слезами, и я быстро понимаю, что с допросом о том, что произошло в этой гребаной ванной, придется подождать. Мне нужно увести ее отсюда. Кроме того, у меня уже есть хорошее представление о том, что здесь произошло сегодня вечером. Однако, во имя сохранения мира в семье, я бы не осмелился выдвигать такое обвинение без подтверждающих его доказательств.

— Домой, — прохрипела она. — Отвези меня домой.

— Кьяра, — предупреждаю я, мое терпение на исходе. — Кто причинил тебе боль?

— Пожалуйста. Не здесь, — плачет она, выглядя почти разочарованной собой. — Просто отвези меня домой.

Мои брови хмурятся, когда я разглядываю ее прекрасное лицо, и даже изуродованное порезами и синяками, она по-прежнему самое лучезарное создание, которое я когда-либо видел. Но не имеет смысла, почему она должна быть разочарована прямо сейчас. Она должна быть жаждущей крови и готовой отомстить.

— Поговори со мной, Кьяра. Что случилось?

Она заметно сглатывает, когда протягивает руку и сжимает мою.

— Ты сказал мне, что то, как я отреагирую, определит силу, которой я обладаю. Я потерпела неудачу, Киллиан. Я недостаточно сильна.

Что-то разбивается во мне, и я понимаю, что я — причина ее разбитости.

Я сделал это.

Перед лицом врага она ответила, продемонстрировав свою силу из-за сказанных мной слов. Вместо того чтобы позвать на помощь или мирно отступить, она осталась и столкнулась с этим лицом к лицу без малейшей подготовки.

Я подвел ее. Я привел ее в это здание и назвал своей женой. Я нарисовал мишень у нее на спине, не подготовив ее к тому, что это на самом деле означает, поэтому порезы и синяки, которые остаются на ее коже, — это мое бремя, и хотя я не знаю, как мне это исправить прямо сейчас, я чертовски уверен, что смогу исправить все остальное.

— Îmi pare atât derău,iubireamea(Мне так жаль, любовь моя), — я шепчу. — E vina mea (Это моя вина).

— Киллиан? — бормочет Серджиу, подкрадываясь ко мне сзади.

— ВСЕ ВОН! — кричу я, не желая, чтобы хоть один придурок позади меня стал свидетелем того, как моя жена в таком уязвимом состоянии.

Кьяра вздрагивает от моего тона, и, как по сигналу, ванная пустеет, оставляя нас снова вдвоем.

— Сегодня ты столкнулась с врагом, Кьяра. Хотя они, возможно, и сломили тебя, твоя сила будет сиять в том, как ты поднимаешься и высоко держишь подбородок. Ты носишь фамилию ДеЛоренцо и вес, который с ней связан. Ты моя жена. Ты встанешь на ноги, Ангел. Я буду тренировать тебя и прослежу, чтобы никто никогда больше не прикасался к тебе. Ты слышишь меня? Я найду того, кто сделал это с тобой, и когда я это сделаю, ты прольешь их кровь.

Она упирается рукой в плитку, пытаясь подняться, но она слишком слаба, и когда она падает, я подхватываю ее на руки и прижимаю к своей груди.

— Все будет хорошо, Ангел, — шепчу я, когда ее слезы быстро начинают пропитывать мой пиджак спереди.

Постояв, все еще прижимая ее к груди, я выхожу из ванной. Серджиу толкает дверь с противоположной стороны, помогая мне выйти.

— Что тебе нужно? — спрашивает он, его взгляд задерживается на крови, стекающей по щеке Кьяры.

— Вызовите врача. Я хочу, чтобы он был у меня дома не менее чем через пятнадцать минут. Ей нужно полное обследование. Мне нужно знать, не сломано ли что-нибудь, — говорю я ему. — Тогда я хочу, чтобы все старшие члены клуба собрались в моей официальной столовой в течение часа. Одна из жен несет за это ответственность, и я собираюсь выяснить, кто именно.

Его глаза расширяются.

— Жены? — спрашивает он, бросая взгляд на Кьяру. — Это то, что она сказала? Она пробыла здесь всего две минуты, и ты собираешься позволить ей выдвигать подобные обвинения? Разве ты не видишь, что она делает с этой семьей? Она станет твоим падением, кузен. Открой глаза.

Я сжимаю челюсти, и если бы мои руки не были заняты моей женой, я бы уже прижал этого ублюдка к стене. Я уже предупреждал его о неуважении к Кьяре, и рано или поздно я сломаюсь.

— Она ничего подобного не говорила. Это я выдвигаю обвинение, кузен, — я выплевываю это слово в ответ, как оскорбление, которым оно и является. — Кьяра отказывается говорить. Однако за то время, пока она была в этой ванной, только пять женщин вошли и вышли, и четыре из этих женщин были женами моих самых высокопоставленных членов клуба, и все они свирепо смотрели на мою жену с того момента, как она вошла сюда под мою руку. Так что, пожалуйста, скажи мне, что я должен предположить.

Серджиу не отвечает, и я наблюдаю, как краска отливает от его лица, приходя к выводу, который я уже сделал — кто-то умрет за это, и когда это произойдет, обязательно последуют беспорядки.

На горизонте гражданская война, и мужчине предстоит сделать выбор. Будет ли он ценить лояльность, или я подпишу свидетельство о его смерти?

Я не утруждаю себя ожиданием его ответа, зная, что он проследит за тем, чтобы все было сделано. Вместо этого я сосредотачиваю свое внимание на Кьяре, игнорируя вздохи, раздающиеся по всей комнате. Главные двери открываются передо мной, когда моя команда безопасности автоматически выстраивается вокруг нас, сканируя окрестности в поисках угрозы. Через две минуты Кьяра уже сидит на заднем сиденье моего внедорожника, ее голова покоится у меня на коленях, а я сжимаю ее руку в своей.

Кровь впитывается в ее золотые волосы, и я должен предположить, что именно оттуда вытекает большая часть крови. Пока мой водитель мчится по улицам, я делаю все, что в моих силах, чтобы остановить кровотечение. Теперь, в безопасности моей машины, слезы Кьяры начинают высыхать, когда мой начальник службы безопасности садится впереди, роется в центральной консоли, прежде чем вручить мне несколько обезболивающих и бутылку воды.

— Мне нужно, чтобы ты взяла это, Ангел, — говорю я ей. — Они не вырубят тебя, но это поможет справиться с болью.

Она кивает и неохотно позволяет мне поднять ее. Она открывает рот, и я кладу таблетку ей на язык, прежде чем поднять воду, чтобы помочь ей выпить. Она делает маленький глоток и морщится от боли в разбитой губе.

Довольный тем, что она сможет расслабиться, я снова притягиваю ее к себе, держа в объятиях всю дорогу домой. Мы подъезжаем как раз в тот момент, когда доктор мчится по подъездной дорожке, и к тому времени, как я вношу Кьяру в дверь, он уже следует за мной по пятам, выслушивая краткое изложение от моего начальника охраны.

Я врываюсь в дверь, игнорируя испуганный вздох Кристы, когда она заключает мою истекающую кровью жену в мои объятия. Я веду ее прямо в ее комнату, а доктор и Криста следуют за мной. Криста бежит вперед, чтобы открыть дверь, и в тот момент, когда я ставлю Кьяру на ноги, я начинаю срывать хрупкий материал с ее платья, отчаянно желая увидеть повреждения под ним.

Криста принимается за работу, вытаскивая все шпильки из волос Кьяры, и в ту же секунду, как ее длинные светлые волосы освобождены, Криста спешит в шкаф Кьяры, роясь там в поисках нижнего белья. Я помогаю ей переодеться в мягкую майку и шорты для сна, прежде чем уложить ее в постель.

Немедленно входит врач и начинает осматривать ее раны, когда Криста подходит к изголовью кровати Кьяры, чтобы вытереть кровь с ее лица.

Все, что я могу делать, это смотреть, как доктор накладывает ей швы, и с каждой каплей крови, вытекающей из ее тела, пылающий во мне гнев усиливается.

Как я мог допустить, чтобы это произошло?

Я видел, как жены смотрели на нее, видел презрение и уродство в их ужасных взглядах, и все же я по глупости верил, что они не прикоснутся к ней, особенно когда я был так близко. Я выясню, что произошло в той ванной, даже если это будет последнее, что я сделаю, и когда я это сделаю, справедливость восторжествует.

Доктору требуется почти сорок минут, чтобы закончить с ней, и к тому времени, как он заканчивает, я подхожу к Кристе и беру у нее влажную мочалку.

— Спасибо, — говорю я ей. — Дальше я сам.

— Конечно, — говорит она, склоняя голову. — Тебе что-нибудь нужно? Я предполагаю, что по этому поводу состоится совещание?

— Да, но от тебя ничего не требуется. Ты можешь удалиться на ночь. Однако завтра я бы хотел, чтобы ты присмотрела за Кьярой. Убедись, что ей удобно и за ней ухаживают.

— Конечно, — говорит она, прежде чем одарить меня грустной улыбкой.

Криста уходит, а я обхожу кровать Кьяры, наблюдая, как она отслеживает каждое мое движение. Я сажусь на место рядом с ее кроватью, которое только что освободил доктор, и продолжаю счищать пятна крови с ее тела. Мы остаемся в тяжелом молчании, вопросы без ответов витают в воздухе между нами, тяжелые эмоции, замешательство и напряжение нарастают с каждой секундой.

— Старшие члены моей семьи должны прибыть с минуты на минуту, — говорю я ей, нарушая тишину и давая нам передышку от напряжения в комнате. — Я видел, как их жены входили в ванную, Ангел. Я знаю, что одна из них, или все они, ответственны за это. Время игр закончилось. Мне нужно знать, кто из них поднял на тебя руку.

Страх вспыхивает в ее глазах, и она отводит от меня взгляд, тяжелое рыдание вырывается из ее горла.

— Что ты собираешься делать, когда узнаешь?

— Это еще не решено.

— Но ведь ей будет каким-то образом причинен вред, верно?

— Да, — говорю я, уже зная, к чему она клонит. — Око за око, Кьяра. Именно так мы справляемся с предательством в этом мире. Я глава этой семьи, и как моя жена, твоя защита является моим главным приоритетом. То, что другой член моей семьи поднял на тебя руку — это подлое предательство верности, и у меня нет другого выбора, кроме как увидеть, как они будут наказаны.

Она кивает, ее лицо становится белым.

— Ты собираешься убить ее, — заявляет она в ужасе. — Я не хочу этого. Я не буду нести ответственность за смерть другого человека, каким бы дерьмовым он ни был. Я не могу этого сделать. Прости, но я не могу. Я не буду называть тебе имени.

— Назовешь ты мне ее имя или нет, я узнаю, кто это сделал. Моя семья знает цену своего предательства. Итак, когда они вошли в ту ванную, они знали, что делают, и они знали цену, которую им придется заплатить, если с тобой что-нибудь случится.

— Прости, Киллиан, — бормочет она. — Накажи меня, если должен, но я не могу назвать тебе имя.

Я киваю, не готовый заставлять ее вот так поступаться своими моральными устоями, особенно если она чувствует, что понесет бремя того, как я служу правосудию, если откажется от имени. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы, вероятно, вытянул это из нее силой, но не с Кьярой. Она проявила большое уважение и преданность, встав на мою сторону. Она пытается найти здесь свое место, и теперь, когда она начинает доверять мне, я не нарушу этого.

Разочарованный, я сжимаю губы в твердую линию и наклоняюсь к ней, прежде чем нежно поцеловать ее в щеку.

— Я не буду наказывать тебя за то, что ты делаешь то, что считаешь правильным, — говорю я ей, прежде чем встретиться с ее зеленым взглядом. — Но просто знай, что с твоим сотрудничеством или без него я узнаю правду.

Кьяра кивает, в ее глазах появляется грусть.

— Я знаю.

Вставая, я начинаю пробираться к двери, когда ее мягкий тон разносится по комнате.

— Киллиан, — бормочет она, останавливаясь на секунду, когда я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом, и только усталость в ее взгляде заставляет меня нахмурить брови. — Я знаю, что прошу о многом, но как ты думаешь, есть ли хоть какой-то шанс, что ты мог бы просто... забыть об этом? Я просто хочу исцелиться и забыть, что это когда-либо происходило.

Пытаясь смягчить удар, я слегка улыбаюсь.

— Нет, Кьяра. Я не могу этого сделать. Однако, если ты хочешь забыть об этом, я сохраню это в тайне. Тебе не нужно знать, что будет дальше, — говорю я ей, наблюдая, как она кивает с благодарностью. — А теперь отдохни немного. Я проверю тебя утром.

Она не отвечает, просто смотрит, как я разворачиваюсь и выхожу из ее комнаты. Я закрываю за собой дверь, надеясь, что это поможет ей немного поспать. Из коридора я слышу требовательные голоса внизу и направляюсь на встречу со старшими членами моей семьи.

Войдя в официальную столовую, я нахожу Серджиу и трех других моих двоюродных братьев — Филиппа, Адриана и Кристиана — сидящими за столом и увлеченными разговором, между которыми уже летают упреки. Не утруждая себя любезностями, я просто подхожу к столу во главе и упираюсь кулаками в твердое дерево.

— Одна из ваших жен предала меня, и они заплатят высшую цену.

— Это абсурд, — рычит Филипп, вскакивая на ноги. — Ты веришь словам какой-то женщины, которую только что встретил, а не нашей семье. Это матери наших детей, те самые женщины, которые дали жизнь будущему поколению нашей семьи.

— Меня не волнует, родят ли они следующего гребаного папу римского. Одна из них виновна, и я докопаюсь до сути, несмотря ни на что.

Серджиу стучит кулаком по столу.

— Что это должно означать? Ты намерен допросить наших жен с помощью своей жестокой тактики? Они не какой-нибудь криминальный авторитет, как мужчины, с которыми ты привык иметь дело. Ты же знаешь, что Моника никогда бы не подняла руку на твою женщину.

Кристиан насмехается над Серджиу.

— Твоя жена неуправляемая. Если уж на то пошло, именно она несет за это ответственность. Все знают, что эта женщина — змея в овечьей шкуре.

Серджиу вскакивает на ноги с пистолетом в руке.

— Что ты сказал о моей жене?

Я закатываю глаза от нелепой выходки Серджиу.

— Ты выглядишь как дурак, притворяющийся, что не знаешь, с каким типом женщин ложишься в постель каждую ночь. Опусти пистолет, кузен.

Адриан тяжело вздыхает, нисколько не взволнованный, учитывая, что его жена страдает от социальной тревожности и даже не может посмотреть кому-то новому в глаза. Ему не о чем беспокоиться. Она и мухи не обидит, но, сказав это, если дело дойдет до допроса жен, она сломается первой.

— Кто-нибудь хотя бы потрудился спросить их, что произошло? В ванной была еще одна девушка, не так ли? Откуда мы знаем, что это была не она?

— Это не она, — говорю я, вспоминая тот самый момент, когда молодая женщина вылетела из дамской комнаты. — Я видел выражение ее глаз, когда она выбегала оттуда. Она была в ужасе. Она не имеет к этому никакого отношения.

— Ну, это точно была не Эви, — говорит Кристиан. — Она знает, что лучше не ввязываться во что-то подобное. Она бы никогда не предала тебя.

— Все четверо предали меня, — рычу я. — Тот факт, что ни одна из них не пришла ко мне, чтобы сообщить, что моя жена потеряла сознание, истекая кровью на полу в ванной, говорит мне больше, чем мне нужно знать. Они все виновны, и все они будут наказаны.

— Почему это имеет значение? — спрашивает Филипп. — Ну и что, что наши женщины раздвинули твои границы? Если бы это была одна из наших дочерей, приведшая домой мужчину, можно было бы ожидать вызова ему. Так почему же так ужасно, что наши жены захотели испытать женщину, которая, как ты утверждаешь, будет стоять во главе нашей семьи вместе с вами? Они имеют право знать, сможет ли она справиться с этим или прогнется под давлением. Мы все знаем, и очевидно, что она провалила их тест.

Я сжимаю челюсть, мои руки сжимаются в кулаки, чувствуя, что мое терпение начинает лопаться.

— Ты вообще что-нибудь знаешь об этой девушке? — он продолжает. — Или она у тебя в голове, потому что у нее золотистая киска? Ты только что встретил ее и уже готов рискнуть миром в нашей семье. Черт возьми, Киллиан. Ты женился на ней, не посоветовавшись с остальными членами своей семьи.

Без секундного предупреждения моя рука заламывается за спину, сжимаясь вокруг прохладной рукояти пистолета, и, словно раскат грома во время свирепой бури, выстрел разносится по моей официальной столовой. Пуля пробивает череп Филиппа навылет, и он падает за стол, как будто его никогда и не существовало.

В комнате воцаряется тяжелая тишина, пока я смотрю на место, где когда-то сидел мой двоюродный брат.

— Кто-нибудь еще смеет подвергать сомнению мой брак или проявлять неуважение к моей жене? — спрашиваю я, мой свирепый взгляд медленно поворачивается, чтобы встретиться со взглядом Серджиу. В конце концов, он не уважал Кьяру не один раз.

— Нет, Киллиан. Ты прав. Мы были недостаточно приветливы с твоей новой невестой, — говорит Серджиу, целуя меня в задницу. — Мы сделаем все в лучшем виде.

— Позаботься об этом сам, — говорю я ему, прежде чем обратиться к остальным старшим членам моей семьи. — Я поговорю с вашими женами, поэтому предлагаю каждому из вас позаботиться о том, чтобы они были под рукой, когда я приеду на поиски, и если хотя бы одна из них внезапно пропадет, я автоматически возьму на них вину, и они будут похоронены в неглубокой могиле рядом с Филиппом. Я ясно выразился?

— Да, Киллиан, — хором говорят Кристиан и Адриан, прежде чем подняться на ноги. И с этими словами я выхожу из официальной столовой, более чем когда-либо преисполненный решимости выяснить, кто из жен моих кузенов уйдет следующей.

19

КЬЯРА

— Хочешь свалить отсюда, Лара? — спрашивает мой босс с нелепой ухмылкой на лице, к которой я слишком привыкла за последние несколько лет работы в его захудалом баре.

Он называл меня Ларой с того самого дня, как я начала, и после того, как я миллиард раз сказала ему, что меня зовут Кьяра, это в конце концов стало ходкой шуткой. С тех пор это имя закрепилось.

— Я думала, тебе нужно, чтобы я закрыла бар, — спрашиваю я, уверенная, что сегодня у меня поздняя смена.

— Не-а, все в порядке. Уйди пораньше, — говорит он. — Здесь тихо. Я собираюсь пораньше закрыться.

— Ты уверен? — спросила я.

— Точно. Заканчивай то, что делаешь, и убирайся отсюда, — говорит он, протягивая руку за пустым стаканом на стойке. — Черт, может быть, даже насладишься своими выходными для разнообразия. Хуй знает, что тебе это нужно.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать чувства благодарности. Я отстаю в трех предметах, и хотя дополнительные несколько часов не сильно помогут, это означает, что я могу лечь спать раньше, нормально выспаться и провести все выходные, пытаясь справиться с ними.

Я так близко. Еще один год учебы в колледже, и я буду свободна. Я смогу найти нормальную работу с достойной оплатой и, возможно, даже скопить немного наличных для лучшей жизни, но я пока не могу поскользнуться. Еще двенадцать месяцев, прежде чем все изменится. Я практически чувствую, как внутри меня горит оптимизм.

Закрыв кассу и схватив сумку из-под стойки, я ухожу. Сейчас чуть больше десяти, и я не могу удержаться от улыбки про себя, пока иду по улице. Мне никогда не удавалось уйти так рано. Не поймите меня неправильно, я люблю свою работу и чаевые, которые она дает, и отсутствие дополнительных чаевых после напряженного вечера сегодня вечером будет отстойным, но уйти пораньше для разнообразия — слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить. Обычно я первой поднимаю руку, призывая к закрытию смены. Другие девушки предпочитают уходить пораньше, чтобы у них была своя жизнь, но, к сожалению, у меня ничего подобного нет, так что я не возражаю против поздней смены. Обычно я заканчиваю работу в час ночи, но большинство клиентов уходят к одиннадцати, так что я провожу два часа, уткнувшись лицом в учебники и время от времени наливая себе пива. Это идеально подходит для меня.

Это короткая прогулка, и в хорошую погоду я обычно бываю дома через восемь минут. Когда в баре безумно много народу, и я сбиваюсь с ног, дорога домой может занять до тринадцати минут, но сегодня вечером я лечу.

Мое внимание приковано к телефону, я прокручиваю все, что пропустила в социальных сетях за последние несколько часов, и, сюрприз, сюрприз, мне не на чем сосредоточиться.

Мой взгляд перемещается на оживленную дорогу, и я захожу в один из баров, который находится немного ближе к кампусу колледжа. В этом баре всегда полно народу, и хотя я сочувствую девушкам, работающим в баре, я не могу не немного завидовать. Их чаевые, должно быть, безумные.

На моем лице появляется хмурое выражение, и, заворачивая за угол, я делаю все возможное, чтобы выбросить это из головы. Мне повезло, что у меня есть работа. Хотя чаевые и не невероятны, они все равно считаются хорошими, и это больше, чем я могла бы просить.

Приближаясь к своей дерьмовой квартирке, я роюсь в сумке в поисках ключей, проходя под единственным уличным фонарем, который не горел еще до того, как я сюда переехала. Все темнеет, когда на дорогу ложатся тени, и я не могу не заметить случайного парня, прислонившегося к соседнему жилому комплексу.

Я на мгновение встречаюсь с ним взглядом, надеясь, что, черт возьми, этот парень не собирается что-то предпринимать, но когда он отводит взгляд, выглядя скучающим и незаинтересованным, я тихо вздыхаю с облегчением.

Продолжая свой путь, я продолжаю искать ключи, ощупывая каждую щель в сумке, когда слышу позади себя возню. Мои брови хмурятся, и я резко оборачиваюсь, чтобы обнаружить мужчину, несущегося ко мне. Мои глаза расширяются от ужаса, и я делаю глубокий вдох, готовясь закричать, но прежде чем я успеваю издать хоть один звук, он зажимает мне рот одной рукой, а другой обхватывает меня, прижимая мои руки к бокам.

Мое сердце колотится, когда страх тяжело разливается по венам, и я делаю все, что в моих силах, чтобы дать отпор, царапая руки этого засранца, отчаянно пытаясь бороться за свою свободу. Полные страха слезы брызгают из моих глаз, когда он начинает тащить меня назад.

— Закричи, и я убью тебя прямо здесь, маленькая сучка.

Какого хрена?

Какого черта ему от меня нужно?

Мои попытки сопротивляться бесполезны, поскольку его рука сжимается вокруг меня, как удав, угрожая выдавить из меня жизнь. Я едва могу двигаться или дышать, когда затемненный фургон с визгом останавливается на тротуаре.

— Поторопись, — кипит этот придурок, когда задняя раздвижная дверь распахивается, открывая еще троих мужчин внутри.

Нет. Нет. Нет. Этого не может быть.

Меня тащат к фургону, и паника начинает захлестывать меня. Он толкает меня к двери, и я упираюсь ногой в борт фургона, сопротивляясь изо всех сил, которые у меня есть, но этого недостаточно, поскольку он оттаскивает меня подальше от фургона и пытается снова, только на этот раз он швыряет меня, как тряпичную куклу.

Мужчины внутри поспешно тянутся ко мне, их пальцы впиваются в мою кожу, когда я кричу в агонии. Они работают вместе с мужчиной на улице, чтобы затащить меня в фургон, и, прежде чем я успеваю опомниться, меня бросают на твердую землю.

— Давай, давай, давай, — кричит кто-то, пока я пытаюсь сесть и сориентироваться, но в этот момент сталкиваюсь лицом к лицу с человеком с улицы.

Его глаза невероятно темные, наполненные чистым злом, и когда он улыбается мне, мой желудок сжимается.

Рука зажимает мне рот, и я открываю глаза, обнаруживая себя в темноте моей спальни в доме Киллиана. Я вся в поту, мое сердце бешено колотится, когда сознание выводит агонию моего тела на передний план в моем сознании.

Что-то давит на кровать рядом со мной, когда я пытаюсь вдохнуть, но это почти невозможно из-за зажатой рукой рта. Я пытаюсь разглядеть человека, сидящего на моей кровати, но слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо черты, хотя, судя по размеру руки и тяжести на кровати, это мужчина, и, учитывая запах его одеколона, это не Киллиан.

— Даже попробуй закричать, и я превращу твою жизнь в гребаное страдание, — знакомый леденящий душу тон разносится по моей комнате. — Ты меня понимаешь?

Серджиу.

Черт.

Слезы наполняют мои глаза, и я не могу понять, то ли это страх от присутствия его в моей комнате, то ли паника от необходимости заново переживать ночь, когда этот придурок схватил меня на улице — тот же кошмар, который преследует меня каждый раз, когда я закрываю глаза.

Пытаясь разглядеть пристальный взгляд Серджиу в темноте, я киваю, пытаясь понять, какого черта ему нужно. Я сохранила его маленький грязный секрет. Я ни единой живой душе не рассказала о том, что он сделал, так почему он здесь? Если бы он планировал трахнуть меня, он бы не потрудился предупредить меня о моем молчании.

Нет, этот мудак здесь, чтобы поговорить. Но зачем?

Тяжесть его руки, давящей на мою разбитую губу, причиняет боль, и я сразу же ощущаю вкус крови во рту, но делаю все возможное, чтобы не обращать внимания на боль, решив поберечь силы на случай, если они мне понадобятся.

Мои глаза, наконец, привыкают к темноте, и я могу разглядеть слишком резкие черты его лица, когда он нерешительно убирает руку с моего рта. Я делаю глубокий вдох.

— Ты мне не нравишься, — заявляет он, как будто это секрет.

— Это чувство взаимно.

Ярость вспыхивает в его смертоносном взгляде, и без предупреждения меня срывает с кровати, крепкая рука сжимает мое горло, когда меня отбрасывает к стене. Серджиу наклоняется ко мне, и я ощущаю запах его горячего дыхания на своей коже.

— Глупая девчонка, — выплевывает он, понизив голос, в то время как все мое тело сотрясается. — Если ты думаешь, что того, что ты маленькая любимица Киллиана, достаточно, чтобы быть защищенной, ты жестоко ошибаешься.

Другой рукой он упирается мне в ребра, как раз в то место, куда его жена пнула меня своими нелепыми дизайнерскими каблуками, и я хнычу от боли, но я не посмею уступить этому мудаку. Его жена уже лишила меня достоинства, и после его последнего визита в мою спальню я не позволю ему снова взять надо мной верх.

— Я не ошибаюсь. У меня нет иллюзий относительно того, что ты можешь со мной сделать. Однако, похоже, ты единственный глупец здесь сегодня вечером, — говорю я, пытаясь сделать глубокий вдох. — Очевидно, что ты верен самому себе, и если ты спросишь меня, как заместителя Киллиана, это самое глубокое предательство, которое только можно совершить в этом мире. Но спроси себя, в чем заключается лояльность? Если бы он узнал, что ты делал здесь, в этой комнате, на прошлой неделе, или если бы я случайно проговорилась и назвала имя женщины, которая дотронулась до меня сегодня вечером, что бы он сделал? Он прикроет тебя или меня?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — выплевывает он.

Я выгибаю бровь и выдерживаю его свирепый взгляд.

— Разве нет?

— Ты даже подумываешь о том, чтобы открыть свой рот...

— Что ты сделаешь? — я бросаю вызов. — Если я промолчу и расскажу ему все, что ты и твоя сучка жена сделали со мной, вы оба будете мертвы прежде, чем успеете даже подумать о том, чтобы еще раз поднять на меня руку. Пора взглянуть фактам в лицо, Серджиу. Вы поставили себя в положение, когда ваша судьба теперь находится в моих руках, и чем больше вы мне угрожаете, тем больше я склона... поскользнуться.

Серджиу сжимает челюсть, и ярость вспыхивает в его глазах. Без предупреждения он отшатывается назад, и в мгновение ока его рука с силой бьет меня по лицу. Я вскрикиваю от шока, когда моя щека горит от удара.

— Это не та война, которую ты хочешь начать, девочка, — выплевывает он.

— Теперь осторожнее, — предупреждаю я. — Ты угрожаешь жене.

Его рука сильнее сжимается на моем горле, полностью перекрывая дыхательные пути, но я не дрогнула, выдерживая его гнилой взгляд. Мои легкие начинают отчаянно нуждаться в кислороде, и как только я начинаю видеть темные пятна, танцующие у меня перед глазами, он отпускает меня. Я тяжело падаю на пол, хватая ртом воздух.

Слезы наполняют мои глаза, и я смотрю, как Серджиу разворачивается на каблуках и выходит из моей комнаты, мое сердце колотится с каждым его шагом. В мгновение ока он уходит, и мое тело наконец расслабляется.

Твою мать. Это было глупо.

О чем я думала, бросая ему такой вызов? Если бы я позволила ему поверить, что он может продолжать издеваться надо мной, он бы никогда не увидел во мне угрозы. Он бы поверил, что я слишком боялась когда-либо открыть рот, но теперь...

Я только что открыто угрожала существованию его и его жены, и что еще хуже, я основывала все это на надежде, что Киллиан прикроет меня — человека, которого я даже не знаю две недели, — а не человека, который является его заместителем. Он вырос вместе с Серджиу. Этот человек — его плоть и кровь.

О чем, черт возьми, я только думала?

Хватаясь за край кровати, я поднимаюсь на ноги и опускаю задницу на матрас, когда раздается тихий стук в мою дверь. Моя спина напрягается, и я отчаянно ищу на прикроватном столике что-нибудь, что я могла бы использовать в качестве оружия, когда открывается дверь и входит Киллиан.

— Кьяра? — спрашивает он, зависая у двери. — Все в порядке? Мне показалось, я что-то слышал здесь.

Это мой шанс. Я могу рассказать ему все, что только что произошло, и имена Серджиу и Моники мне больше никогда не придется вспоминать, и все же я не могу заставить себя открыть рот. Если я заговорю, на кону окажутся жизни двух человек, и я не знаю, смогу ли я вынести это бремя.

Чувствуя тяжесть этого решения на своих плечах, я заставляю себя слегка улыбнуться, ненавидя беспокойство в его темных глазах.

— Да, я в порядке, — отвечаю я ему. — Плохой сон.

Киллиан кивает и проходит дальше в мою комнату, прежде чем взять стакан воды с прикроватного столика. Он протягивает его мне, прежде чем опуститься передо мной, его теплые руки лежат на моих бедрах.

— Выпей немного воды, Ангел. Это поможет.

Не желая разочаровывать его, я делаю маленькие глотки, пока не опорожняется половина стакана, прежде чем возвращаю его ему. Он ставит стакан на прежнее место, прямо поверх небольшого кружочка конденсата, который уже начал образовываться на стекле. Только он не уходит, он остается прямо передо мной, его глубокие глаза прикованы к моим.

— Это было из-за твоего пребывания в аукционном доме?

Мои брови хмурятся, и он продолжает уточнять.

— Твой сон.

— О, ммм... нет. Ну, вроде того. Это было о той ночи, когда меня схватили на улице. Обычно мне часто снится та ночь, но, оглядываясь назад, время в аукционном доме было еще хуже. Во всяком случае, можно подумать, что это были воспоминания, которые будут проигрываться на повторе каждую ночь.

— Не обязательно. В ночь, когда тебя похитили, все изменилось. Твой разум не знал, что ему нужно быть начеку, поэтому выброс адреналина и страха были бы шоком для твоего организма. К тому времени, как ты добралась до аукционного дома, ты уже осознавала, что тебя окружает, так что, возможно, ты испытывала тот же страх и адреналин, но уже была в режиме выживания. Пока ты вспоминаешь эти вещи, твое подсознание работает сверхурочно, чтобы заблокировать их.

Я киваю и поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ним.

— Ты действительно думаешь, что это правда?

— У меня нет причин сомневаться в этом, — говорит он мне. — Я прошел через множество непростительных обстоятельств, и если единственные шрамы, которые у тебя остались — это шрамы на твоем подсознании, то я считаю, что тебе повезло.

Я с трудом сглатываю и действительно смотрю на него, видя глубину в его глазах.

— Вот я и ною о дурном сне человеку, который, без сомнения, пережил гораздо худшее.

Киллиан протягивает руку и обхватывает мое лицо, и я инстинктивно прижимаюсь к нему.

— Травмы у всех разные, — бормочет он. — Это то, что отличает нас друг от друга, и то, что произошло на сегодняшнем гала-концерте, является первой из многих ступеней, которые проложат твой путь к величию. Когда ты выживаешь в немыслимом, другие начинают бояться силы, которой ты обладаешь, и эта сила — величайшая сила, которую ты когда-либо узнаешь.

Я качаю головой.

— Не думаю, что я способна на такую силу.

— Не сомневайся в себе, Ангел. Ты сильна. Я видел это, и однажды ты тоже это увидишь.

Киллиан встает и медленно отступает к двери, прежде чем повернуться и встретиться со мной взглядом.

— Отдохни немного, Кьяра. Утром ты почувствуешь себя лучше.

Я киваю, и с этими словами Киллиан выскальзывает из моей комнаты, оставляя меня обдумывать его слова.

Когда вы выживаете в немыслимом, другие начинают бояться силы, которой вы обладаете, и эта сила — величайшая сила, которую вы когда-либо познаете.

Я не уверена насчет силы, но я чертовски уверена, что пережила немыслимое. Я выжила в банде торговцев людьми. Я пережила Серджиу, а теперь и его жену, и, несмотря на все это, я остаюсь здесь, готовая заслужить свое положение рядом с Киллианом.

Я не убегаю, и я чертовски уверена, что не хочу прятаться. Возможно, это и есть та сила, о которой говорил Киллиан. В любом случае, я показала, что я не являюсь какой-то проблемой, которую можно замять. Я здесь, чтобы остаться, и если у Серджиу и Моники с этим проблемы, то им лучше подготовиться, потому что я не сдамся без боя.

Я намерена восстать и стать женщиной, которой, по мнению Киллиана, я могу быть, а что касается Моники, то это последний раз, когда она прикасается ко мне. В следующий раз — а я не сомневаюсь, что следующий раз будет, — я буду готова.

20

КЬЯРА

Раздается тихий стук в мою дверь, и я открываю глаза и обнаруживаю, что моя комната залита дневным светом. Боль пульсирует у меня за глазами, и я тут же морщу лицо.

— Черт возьми, — стону я.

Еще слишком рано, чтобы просыпаться.

— Кьяра, милая? — я слышу, как Криста стучит в дверь, когда она заглядывает внутрь. — Я просто зашла проведать тебя. Как ты себя чувствуешь?

— Как будто я едва сомкнула глаза, — бормочу я в подушку. — Который час?

Криста смеется про себя.

— Почти полдень, — говорит она. — Ты проспала почти двенадцать часов.

Мои брови хмурятся, когда я сажусь прямо в кровати, мои широко раскрытые глаза останавливаются на Кристе.

— Нет, это не может быть правдой, — бормочу я, потирая уставшие глаза и тут же сожалея об этом, когда задеваю швы. — Ой. Черт.

Я осторожно прижимаю швы, чтобы убедиться, что ничего не лопнуло, пока Криста вносит поднос с беконом, яйцами и апельсиновым соком. У меня так пересохло во рту, что стакан апельсинового сока буквально зовет меня. Не думаю, что когда-либо в жизни мне так хотелось пить.

— Как могло случиться, что уже почти полдень? — спрашиваю я ее, помогая освободить место на маленьком прикроватном столике, переставляя стакан с водой, который Киллиан предложил мне прошлой ночью. Я замираю, уставившись на воду, как будто она может ответить на все важные вопросы жизни. — Срань господня. Он снова накачал меня наркотиками.

Криста съеживается, как будто точно знает, о чем я говорю.

— Совсем немного, — признается она. — Он попросил меня добавить в твою воду слабое успокоительное, просто что-нибудь, что поможет тебе хорошо выспаться, но не настолько, чтобы вырубить тебя. Он был заботливым.

— Заботливый, — усмехаюсь я. — Больше похоже на безумие.

— Тебе было больно, — продолжает Криста. — Поверь мне, успокоительное было проявлением доброты. Я не знаю, была ли ты когда-нибудь избита до синяков до вчерашнего вечера, но пытаться заснуть, когда у тебя так болит лицо, невесело. Он пытается заботиться о тебе наилучшим из известных ему способов.

Я морщу лицо и пытаюсь понять, к чему она клонит. Полагаю, в ее словах есть смысл. Он мог бы полностью вырубить меня, как сделал по дороге сюда после аукциона, но он этого не сделал. Он изучает мои границы, и если он способен приложить такого рода усилия, то, полагаю, я смогу отбросить свои сомнения и быть благодарной за его добрый жест. В конце концов, он мог оставить меня страдать от боли. Черт возьми, он мог оставить меня истекать кровью на полу в ванной, но он этого не сделал. Он подхватил меня на руки, как будто я была для него самой важной вещью, и помчался за помощью, и, честно говоря, я не думаю, что такой человек появляется рядом каждый день.

Черт. Я забираюсь слишком глубоко.

— Вот, — говорит Криста, протягивая мне обезболивающее. — Тебе это понадобится.

Благодарная за то, что она не сочла нужным заострять внимание на том, что Киллиан — респектабельный мужчина с великими намерениями, я отставляю стакан с водой в сторону и заменяю его апельсиновым соком.

— Это безопасно пить, верно? — спрашиваю я ее дразнящим тоном.

Криста закатывает глаза, но не может сдержать смех, который подступает к горлу.

— Да, все в порядке, — говорит она. — А теперь поторопись и ешь свой завтрак, пока он не остыл. Держу пари, ты умираешь с голоду. Эти гости не знали бы, как подать приличное блюдо, даже если бы оно попало им прямо в лицо.

Я фыркаю от смеха, вспоминая крошечный ужин, который мне подали вчера вечером, и, честно говоря, для меня он выглядел слишком изысканно. Я даже не могла сказать, что это было.

Как по команде, у меня урчит в животе, и я без колебаний набрасываюсь на свой завтрак. Мой первый кусочек — это процесс обучения, и моя разбитая губа кричит от боли. Проклиная себя за то, что слишком усердно принимаюсь за еду, я откусываю кусочки поменьше.

Криста болтается рядом, пока я ем, обходя мою комнату, раздвигая занавески и проверяя, действительно ли я ем. Переходя из одного конца комнаты в другой, она рассказывает мне все о своей жизни.

Она помогает мне встать с кровати, и это движение напоминает мне, насколько жестоким был удар Моники по моим ребрам. Я благодарна, когда Криста протягивает мне руку и ведет в ванную. Она помогает мне натянуть топ через голову, и я изо всех сил стараюсь не показывать боль. Мои ребра не сломаны, но, черт возьми, с таким же успехом они могли бы быть сломаны, учитывая, как сильно они болят. Вчера вечером доктор сказал что-то о глубоких ушибах, но, если быть до конца честным, я то приходила в себя, то отходила. Слова, которые срывались с его губ, чертовски точно не укладывались в моей голове. Черт, я усердно работала, чтобы отвлечься от многого дерьма, случившегося прошлой ночью... Пока Серджиу не решил, что моя закрытая дверь — это открытое приглашение для него.

Какой гребаный мудак.

Я понятия не имею, как мне разыграть эту карту, но что я точно знаю, так это то, что мне нужно держать глаза широко открытыми. Я могу чувствовать, что здесь у меня преимущество, но, по правде говоря, я веду войну, о которой ничего не знаю, и прямо сейчас я для Серджиу всего лишь баррикада, которая стоит прямо на пути к тому, чего он хочет.

Криста помогает мне принять душ, и, убедившись, что я не собираюсь поскользнуться и пораниться еще больше, она оставляет меня в покое, а я не торопясь смываю засохшую кровь с волос. Киллиан и Криста хорошо постарались прошлой ночью, но ничто так не помогает почувствовать себя чистыми, как настоящий душ.

Я не тороплюсь счищать пену со своего тела, а потом, просто потому, что большую часть ночи провела, лежа на полу в ванной, снова чищу себя. Когда я, наконец, чувствую себя чистой, и мое тело расслабляется под теплой водой, я закрываю краны и тянусь за полотенцем, прежде чем замечаю чистое нижнее белье и шелковый халат, которые лежат прямо за дверью ванной.

Легкая улыбка растягивается на моем лице. Я едва знаю Кристу, но она заботится обо мне так, как никто никогда раньше не заботился, и хотя я знаю, что она просто делает свою работу и следует приказам, она всегда делает все возможное.

Одевшись, я сушу волосы и несколько минут втираю увлажняющий крем в воспаленную кожу, делая все возможное, чтобы не смотреть на свое отражение в зеркале. Оно некрасиво. Синяки темные и неумолимые, а из-за наложенных швов все выглядит только хуже. Чем меньше я смотрю на них, тем больше у меня получается притворяться, что их не существует — до тех пор, пока я не зевну или не пошевелюсь не в ту сторону, и тогда все возвращается на круги своя.

Как только обезболивающие начинают действовать, и моя головная боль притупляется, я спускаюсь вниз и нахожу Кристу, вносящую последние штрихи в то, что выглядит как обед Киллиана.

— Это для Киллиана? — спрашиваю я, разглядывая еду и прикидывая, сколько из нее я смогу украсть. Несмотря на то, что я только что позавтракала, я все еще могу есть.

— Конечно, — говорит она, подозрительно глядя на меня. — Он должен вернуться с минуты на минуту. Я собиралась оставить это для него в его кабинете.

Я поднимаю взгляд на Кристу, и застенчивая улыбка растягивает мои губы.

— Ты не возражаешь, если я отнесу это ему?

Она улыбается мне в ответ, как будто между нами только что открылся какой-то секрет, но, честно говоря, я понятия не имею, какой именно.

— Я бы совсем не возражала, — бормочет она, пытаясь подавить улыбку.

Желая сбежать до того, как она попытается найти в этом смысл, я беру нож и вилку и набираю полную тарелку, в то время как Криста наблюдает за каждым моим движением. Взлетев, я пробираюсь через огромное поместье, петляя по коридорам, пока, наконец, не оказываюсь в офисе Киллиана. Он огромен. Я проходила мимо этого места раньше, останавливаясь у двери, чтобы заглянуть внутрь, но у меня никогда не хватало смелости зайти внутрь. Сейчас все кажется другим. Как будто что-то изменилось между нами, и я больше не боюсь его так, как должна была бы.

Заходя внутрь, я обвожу взглядом роскошный офис, останавливаясь на большом письменном столе красного дерева и книжной полке в тон. Там есть отдельный бар с несколькими креслами, от которых веет атмосферой джентльменского клуба, и отдельная кладовка, в которой, я могу только предположить, хранятся секреты, в которые такой человек, как я, никогда не должен быть посвящен.

Пробираясь к его столу, я ставлю на него обед, следя за тем, чтобы он был идеально разложен по центру, но не могу не заметить, что здесь нет ничего личного. На самом деле, во всем поместье нет ничего личного. Ни фотографий, ни сертификатов, ни маленьких безделушек на полках. Как будто дом Киллиана может принадлежать кому угодно. Он мог бы просто уйти, и новый владелец мог бы въехать прямо сюда, ничего не меняя. Это обезличенное помещение, резко контрастирующее с маленькой квартирой, в которой я жила последние несколько лет. Я изо всех сил старалась украсить каждое помещение по своему личному вкусу — не то чтобы я могла себе многое позволить, но я старалась везде, где могла.

Любопытство берет верх надо мной, и я обыскиваю его кабинет в поисках любого признака того, что он человек или что в его теле есть хоть капля сентиментальности. Я начинаю с ящиков стола, но, увидев папку из плотной бумаги с моим именем на ней, решаю, что, возможно, ящики стола босса мафии — это действительно не то место, куда мне следует заглядывать.

Удивлена ли я? Нет. Я ожидала этого. Но при виде этого во плоти у меня что-то сжимается внутри, и это не совсем утешительное чувство.

Двигаясь по его кабинету, я подхожу к массивной полке. Он постоянно проводит здесь встречи. Так что наверняка у него на витрине есть вещи, которые он не будет возражать против того, чтобы на них взглянули любопытные глаза. Верно?

Черт. Может, мне лучше просто уйти.

Киллиан был так терпелив со мной. Он добрый и позволяет себе быть несколько уязвимым со мной, но я не знаю, как бы он отнесся к тому, что я вторгаюсь в его личное пространство — не то чтобы здесь было что-то личное. Это нарушение неприкосновенности частной жизни, и я уверена, что если бы мы поменялись ролями, я бы тоже не была так рада этому.

Черт. Кроме того, не похоже, что он изо всех сил старается скрыть от меня свою жизнь. Я уверена, что он ответил бы на любые мои вопросы, возможно, с большим количеством деталей, чем может вместить мой разум. Он продолжает предупреждать меня, что я должна бояться его, что он нехороший человек, и хотя я совершенно счастлива в своем маленьком пузыре иллюзий, часть меня хочет знать, насколько это далеко. Во что я на самом деле ввязалась?

Решив, что, вероятно, лучше всего сматываться, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета Киллиана, но что-то на полке заставляет меня остановиться.

Мои брови хмурятся, и я придвигаюсь ближе, не совсем уверенная в том, что вижу. Похоже на маленький тюбик губной помады, но он так неуместен в этом ужасающем пространстве дома Киллиана. Какого черта у него здесь помада?

Мои брови хмурятся, и я тянусь к нему, находя его ненормально тяжелым. Разглядывая маленький черный тюбик, я понимаю, что в нем есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Я собираюсь открыть его, когда понимаю, что это вовсе не помада. Вверху есть две маленькие кнопки и круг, и когда моя нелепая потребность все потрогать всплывает и поднимает свою уродливую голову, я нажимаю на кнопку.

Громкий хлопающий звук разносится по комнате, и мои глаза расширяются от ужаса, когда я инстинктивно роняю маленький тюбик губной помады.

Она со стуком падает на мраморную плитку, и я иду за ним весь путь вниз, мое сердце бешено колотится.

Срань господня. Это электрошокер.

Проходит мгновение, когда я просто стою и смотрю на него, не зная, что делать, но в порыве чистого безумия я хватаю его, зачерпываю обратно в ладонь и снова закрываю крышку. Я могу гарантировать, что Киллиану, вероятно, было бы некомфортно, если бы у меня было какое-либо оружие. По крайней мере, я так не думаю, но мысль о том, что у меня будет что-то, чем можно отбиться от Моники или Серджиу, если они снова придут за мной, — слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить.

Прихватив с собой маленький электрошокер в виде губной помады, я выскальзываю из кабинета Киллиана и торопливо поднимаюсь к себе в комнату. Когда дверь захлопывается, я быстро выхватываю свое новое оружие движением, которое может соперничать с любым, которое вы увидите в фильмах о Джеймсе Бонде, открываю крышку и нажимаю на маленькую кнопку, как чертова демонесса, намеревающаяся посеять хаос.

Волна уверенности захлестывает мою грудь. С этой штукой меня точно не остановить, но я, черт возьми, уверена, что смогу защитить себя достаточно долго, чтобы совершить побег.

Не зная, как долго продержится батарейка, я подхожу к своей кровати и опускаюсь задницей на край. Широкая улыбка растягивается на моих губах, когда я представляю тот самый момент, когда я всажу Серджиу электрошокер прямо по яйцам. Открывая прикроватный ящик, чтобы бросить туда маленький электрошокер, я останавливаюсь в замешательстве.

— Что за черт? — бормочу я, открывая ее шире и заглядывая внутрь.

Здесь похоже на супермаркет — Дилдо с НАМИ.

Все формы, размеры и цвета смотрят на меня в ответ. Маленькие парни для тех непринужденных поздних вечеров, вплоть до чудовищных членов, которые буквально выглядят так, как будто были созданы прямо из какой-то инопланетной формы жизни.

Шесть дюймов. Восемь. Десять.

Твою мать! Это двенадцать? Это никак физически не поместится внутри женщины, не проколов легкое.

Любопытство берет верх надо мной, и я не могу удержаться, чтобы не вытащить их все и не разложить в ряд на полу моей спальни, как какую-нибудь святыню для члена, но я не могу решить, расставить ли мне их по размеру или цвету. Я могла бы превратить эту комнату в целую чертову радугу.

Боже, только представь, сколько удовольствия я мог бы здесь получить, хотя я и не знаю, что мне со всем этим делать. У меня всего несколько дырочек. Хватило бы и одного. Или двух. Может быть, трех. Девушке нужно немного разнообразия в своей жизни.

НО СЕМНАДЦАТЬ? Это просто смешно. Хотя нельзя отрицать, что некоторые из них вызывают лишь небольшое любопытство. Не могу сказать, что я когда-либо раньше трахала инопланетянина, но, глядя на массивный член со всеми углами, изгибами и основанием толще моего кулака, я задаюсь вопросом, на каких американских горках он мог бы меня прокатить.

Как только все фаллоимитаторы расставлены в моей комнате, я замечаю множество вибраторов, которые также заполняют ящик, и мой разум приходит в бешенство. Киллиан положил все это сюда или он попросил Кристу сделать это за него? О Боже, я надеюсь, что нет.

Она лично выбирала огромный инопланетный член?

Я могу представить, как она просматривает его и думает про себя: Да, это идеально подходит Кьяре.

Срань господня. Я больше никогда не смогу посмотреть ей в глаза. За какого сексуального извращенца она меня принимает? Я имею в виду, блядь. Я знаю, что позволила Киллиану брать меня так, как он хотел, но я предположила, что это была информация, доступная только нам обоим. Если только стены не такие звуконепроницаемые, как я думала. Слышит ли меня все поместье, когда он доводит меня до оргазма?

Мои щеки горят от унижения, когда раздается тихий стук в мою дверь и она распахивается. Ужас пронизывает меня, когда я осознаю, что тот, кто вот-вот войдет в эту дверь, получит гораздо больше дерьма, чем рассчитывал, но сейчас уже слишком поздно пытаться спастись.

Киллиан входит в мою комнату, и я зачарованно наблюдаю, как на его обычно суровом лице появляется удивление. Его острый взгляд обводит комнату, и он на мгновение замолкает, прежде чем его глаза встречаются с моими.

— Ты расставила их по цвету?

— Семнадцать, Киллиан, — заявляю я, игнорируя его вопрос, хватая чудовищный инопланетный член и поднимая его, как трофей. — У меня в ящике стола семнадцать резиновых членом.

— Я думаю, ты обнаружишь, что они силиконовые, — говорит он мне.

Я бросаю на него непонимающий взгляд, когда он останавливается у двери, его взгляд скользит по темнеющим синякам на моем лице.

— Меня не волнует, даже если они вырезаны вручную из камня, почему их так много?

Киллиан выгибает бровь.

— О? Прости меня, если я обидел. Это не входило в мои намерения. Я предполагал, что ты не против использования игрушек. Я планировал использовать на тебе все до единого.

Мои брови взлетают вверх, когда я в ужасе смотрю на чудовищный член.

— Даже этот?

— Даже этот, — кивает Киллиан, его темные глаза каким-то образом держат меня в плену.

— Я... Я не против этого и определенно не обижаюсь. У меня дома большой выбор использованных игрушек. Просто, — говорю я, и глупая ухмылка растягивается на моих губах. — Почему так много?

Киллиан слегка вздыхает, прежде чем шагнуть вглубь моей комнаты. Он встает прямо передо мной и протягивает мне руку, прежде чем поднять меня на ноги. Дрожь пробегает по моей спине, когда его пальцы касаются моей талии, заставляя меня задуматься, сколько времени потребуется, чтобы мое сердце перестало бешено колотиться каждый раз, когда он рядом со мной.

— Как я уже упоминал, моя работа... требовательна, и будут моменты, когда я не смогу всегда быть рядом, чтобы удовлетворить твою жажду. У тебя, кажется, вполне здоровый сексуальный аппетит, и я не хочу, чтобы ты оставалась... в нужде.

Он указывает на радугу членов, устилавшую пол.

— С такой коллекцией, как эта, не должно быть никаких причин, по которым ты останешься без удовлетворения своих потребностей.

Голод урчит в моей груди, и я подкрадываюсь ближе, не торопясь поднимаю руку к его теплой груди.

— Спасибо, — бормочу я. — Ты заботишься обо мне так, как я и представить себе не могла, когда впервые приехала сюда, и хотя я действительно ценю твой жест по удовлетворению моих потребностей в твое отсутствие, ты, конечно, уже должен понимать, что никакое количество инопланетных фаллоимитаторов не сможет удовлетворить меня так, как это делаешь ты.

— Это правда? — бросает он вызов, в его глазах вспыхивает тот же голод. — Ты не веришь, что я мог бы так же хорошо доставить тебе удовольствие одним из этих силиконовых членов?

Я качаю головой.

— Я не отрицаю, что ты определенно мог бы доставить мне удовольствие. На самом деле, я приветствую это. Это было бы жарко и дико, но ничто не могло бы сравниться с тем, каково это — чувствовать тебя внутри себя и чувствовать, как твой толстый член растягивает мои стенки. Одной мысли о том, что это ты, достаточно, чтобы заставить меня сдаться, — шепчу я. — Ты такой мощный в своих толчках, такой решительный и точный. Это завораживает. И хотя я знаю, что тебе, возможно, понравился трахать меня одним из этих силиконовых членов, это не может сравниться с пребыванием тебя внутри меня. Я вижу, как ты сжимаешь челюсти, когда впервые входишь внутрь. Как будто это шок для твоего организма, как будто, несмотря на то, что ты знаешь, насколько это хорошо, это удивляет тебя каждый чертов раз, и когда моя киска сжимается вокруг тебя, требуя тебя всего для себя, все твое тело превращается в камень, содрогаясь от той всепоглощающей потребности, которую я испытываю к тебе каждое мгновение каждого дня. Боже, Киллиан. Ничто и никогда не могло быть так хорошо.

— Черт возьми, Ангел. Ты даешь мне гораздо больше, чем я рассчитывал. Я пришел сюда, чтобы проведать тебя и выяснить, какого хрена тебе понадобилось красть электрошокер из моего кабинета, — рычит он, притягивая меня ближе и прижимаясь ко мне своим толстым членом. — Но с этим допросом, возможно, придется подождать.

Я ухмыляюсь, проводя языком по внезапно пересохшим губам.

— Что это будет, Киллиан? Ты собираешься трахнуть меня одним из этих фальшивых членов, или ты собираешься дать мне то, чего я на самом деле хочу?

Он ухмыляется, и голод в его глазах превращается в дьявольское желание, и, словно принимая мой вызов и выигрывая у меня, он тянется к выброшенному члену монстра и небрежно осматривает его.

— Не понимаю, почему я не могу дать тебе и то, и другое, — говорит он, возвращая свой дьявольский взгляд обратно к моему. — А теперь разденься для меня, Кьяра. Покажи мне эту хорошенькую пизду.

21

КЬЯРА

Я пробираюсь через ухоженный сад-лабиринт, занимающий добрую часть заднего двора. Это абсолютно прекрасно, но, по правде говоря, я думаю, что заблудилась. Очевидно, что этот сад был разбит здесь для того, чтобы дезориентировать любого, кто проходит через него, и прямо сейчас я жалею, что не осознала этого до того, как решила побродить по нему.

Прошел час. Это становится смешным.

Хотя прошло почти четыре дня после семейного гала-концерта ДеЛоренцо и моих катастрофических встреч с Серджиу и его сучкой женой, мое тело еще недостаточно зажило для такой прогулки. Не поймите меня неправильно, Киллиан, безусловно, помог мне освоиться в спальне, но он был осторожен, чтобы не утомлять меня, и он всегда следит за тем, чтобы именно он выполнял всю работу. Я никогда не подвергаюсь риску, когда я с ним, и когда я забрела в этот чертов лабиринт, я не представляла, что могла очертя голову идти навстречу катастрофе. И все же я здесь.

Я хороший ходок. Я могу пройти несколько миль, прежде чем мои икры начнут ныть, но в тот момент, когда эта прогулка превратится хотя бы в легкую пробежку, на меня можно не рассчитывать. Я потратила годы на то, чтобы ходить пешком на работу и с работы. Не поймите меня неправильно, у меня есть машина — по крайней мере, я думаю, что у меня есть машина. Я действительно не знаю, что с ней случилось — или с другими моими вещами, если уж на то пошло.

Официально прошло две недели с тех пор, как я была здесь с Киллианом, и две с половиной с тех пор, как меня впервые схватили на улице. Я могу гарантировать, что моя квартира разгромлена, а все мои вещи украдены, и довольно скоро в моей постели будет спать скваттер и есть всю еду, ради покупки которой мне пришлось надрывать задницу.

И все же я не могу представить, как уйду или вернусь к той жизни.

Я хочу исследовать это дело вместе с Киллианом. Я хочу принадлежать ему, и хотя он уже завладел моим телом, я хочу, чтобы он завладел и моим сердцем, и, черт возьми, я думаю, что оно уже может принадлежать ему. Возможно ли вообще влюбиться в кого-то так быстро? Я почти ничего о нем не знаю, но хочу знать все. Я хочу быть его миром, женщиной, к которой он приходит домой, но этот мир пугает меня.

Когда мои незажившие ребра начинают ныть, я старательно бреду еще несколько шагов к маленькой садовой скамейке и плюхаюсь задницей прямо на нее, съеживаясь и осторожно потирая бок. О чем я думала, проходя здесь? Я рассчитывала, что приду и выйду в течение десяти минут, но если бы я знала, что проведу здесь остаток вечности, возможно, я бы предпочла прогуляться по поместью.

Чувство вины за то, что я не рассказала Киллиану о Монике или Серджиу, гложет меня, когда я перевожу дыхание. Я чувствую, что многим ему обязана. Он спас меня от аукционов и дал мне эту роскошную жизнь — такую, которой я никогда не смогла бы достичь самостоятельно, — но в тот момент, когда я говорю ему, они все равно что мертвы. Хотя они не заслуживают меньшего, я не могу смириться с мыслью, что их кровь будет на моих руках. Я не так устроена.

Возможно, это то, к чему мне придется привыкнуть. Остается ли кто-нибудь в этом мире невинным сторонним наблюдателем, или мы все становимся виноватыми по ассоциации? Я сломленная девушка, влюбившаяся в мужчину, который мог уничтожить меня, даже не дрогнув. Я не должна скрывать от него ничего такого важного, но я обожаю наказания, или, может быть, я просто дура.

Все сводится к тому, что, несмотря ни на что, власть в этих отношениях всегда будет принадлежать Киллиану. Меня всегда будут заставлять кланяться ему, и, несмотря на мои бесполезные попытки требовать, чтобы я была ему равна, мы оба знаем, что этого никогда не произойдет.

Повернувшись на бок, я откинулась на спинку маленькой садовой скамейки и, задрав ноги, уставилась в небо. День клонится к вечеру, и тепло начинает рассеиваться в воздухе. В этом году зима обещает быть суровой, но я полагаю, что, находясь здесь, мне не придется беспокоиться о оплате счета за отопление.

Пока я осторожно потираю бок, пытаясь убедить себя встать и найти выход отсюда, в лабиринте раздается знакомый глубокий акцент.

— Ты заблудилась.

Я вскакиваю, не ожидая, что кто-нибудь придет меня искать. Черт, я даже не знала, что он дома.

— Я не заблудилась, — вызывающе говорю я. — Я просто осматриваюсь.

— В моем поместье повсюду установлено наблюдение, Кьяра, — говорит Киллиан, подходя прямо ко мне и опускаясь передо мной на корточки. — Я наблюдал, как ты ходишь кругами в течение двадцати пяти минут. Моя служба безопасности делала ставки на то, сколько времени тебе потребуется, чтобы найти выход.

У меня отвисает челюсть, и я не знаю, обижаться или нет.

— И ты собирался оставить это без внимания?

— Конечно, — усмехается он. — Как ты думаешь, кто это начал? Я ставил на три часа.

Я таращусь на него, понимая, что он был более чем счастлив оставить меня блуждать по этому лабиринту на три долгих, мучительных часа.

— Ты осел.

— Может быть, и так, — говорит он, имея наглость выглядеть оскорбленным. — Тем не менее, я здесь, не так ли?

Мой взгляд сужается, когда я изучаю его темные глаза, видя в них нежность, которая душит меня.

— Почему? — спрашиваю я, чувствуя, как в горле образуется комок, из-за чего мне трудно произносить слова. — В конце концов, я бы нашла выход.

Киллиан протягивает руку, его пальцы касаются моего бока, как раз там, где мои ушибленные ребра скрываются под майкой.

— Тебе больно, Ангел. Я больше не мог этого выносить.

Тяжело вздыхая, я беру его руку в свою, и что-то набухает в моей груди, наполняя меня ослепительным теплом и заставляя отчаянно желать большего.

— На днях ты сказал мне, что получаешь гораздо больше, чем рассчитывал, — бормочу я. — Но я думаю, ты ошибаешься. Я думаю, что я та, кто получает больше, чем рассчитывала. Моя судьба была решена, когда меня схватили на обочине дороги, но ты дал мне гораздо больше, чем второй шанс. Я хочу быть твоим миром, Киллиан.

Он выдерживает мой пристальный взгляд, глубина его взгляда проникает прямо мне в грудь.

— Тебя это пугает?

Я киваю, все мое тело дрожит от осознания.

— Это пугает меня.

— Я хочу заботиться о тебе, Кьяра. Я знаю, что это, вероятно, не та жизнь, которую ты себе представляла. Это жизнь, наполненная ужасами, которые ты даже представить себе не можешь, где кровопролитие — это сила, а власти добиваются те, кто ее не заслуживает. И все же, несмотря на мое положение и жизнь, которую я веду, я нахожу себя загипнотизированным тобой. Я не в состоянии оставить тебя в покое.

Наклоняясь вперед, я нежно касаюсь своими губами его губ.

— Я не хочу, чтобы ты делал это.

— Я знаю, но эти чувства, которые ты испытываешь, основаны на представлении о том, кем ты меня считаешь, и я так отчаянно хочу быть тем человеком, которым ты надеешься меня видеть, но ты на самом деле не понимаешь, каким монстром я могу быть.

— Ты бы не причинил мне вреда, — настаиваю я, зная это каждой клеточкой своей души.

— Может, это и правда, но это не значит, что ты способна переварить мою истинную природу. Я бессердечный, Кьяра. Тяжесть жизней моих людей лежит на моих плечах, и то, на что я способен, когда эти жизни находятся в опасности, хуже любого кошмара, который тебе может присниться. Люди, которые посадили тебя в эту клетку, чтобы продать тому, кто больше заплатит, по сравнению со мной просто дети.

Я с трудом сглатываю, понимая, о чем он говорит. Я знала это с того момента, как он вышел из тени на аукционе. Я знала, какой силой он обладал, и то, как все остальные мужчины в этой комнате сторонились его, было явным показателем того, что он не из тех, с кем следует связываться.

Он дьявол в костюме-тройке, но даже дьяволу тоже нужна любовь.

— А если я уже влюбляюсь в тебя?

— Тогда тебе лучше изо всех сил надеяться, что ты достаточно сильна, чтобы справиться с требованиями этой жизни, — говорит он, наклоняясь и заключая меня в свои сильные объятия.

Он встает во весь рост, а я сворачиваюсь калачиком в безопасности его рук, кладя голову на его широкую грудь.

— Может быть, ты и моя жена только для внешнего мира, но для меня в тот момент, когда эти слова сорвались с моих губ, это показалось правильным. Я привез тебя сюда в надежде, что у тебя будет мой ребенок, но я не против того, чтобы у нас с тобой было что-то большее, что-то настоящее, Кьяра.

— У меня такое чувство, что твоя семья не в восторге от этого.

— Моя семья быстро сориентируется на месте. Я не буду лгать тебе, Ангел. В мою сторону последует негативная реакция. Я убил старшего члена своей семьи в ночь гала-концерта, — говорит он мне, и я киваю, услышав выстрел из своей комнаты. — Тем не менее, я буду защищать тебя, даже если для этого придется защищать тебя от самого себя.

— Ты хороший человек, Киллиан, — говорю я ему. — Не знаю, осознаешь ли ты это. Твоя жизнь омрачена тьмой, и я не настолько глупа, чтобы предполагать, что то, чему ты был свидетелем и что пережил, не оставило шрамов, но я верю, что у тебя все еще доброе сердце.

Он кивает, и то, как он отводит от меня взгляд, говорит о том, что он мне не верит, но если мне придется ему это доказать, я это сделаю, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Киллиан продолжает идти, пока мне наконец не предлагают выбраться из лабиринта, и в ту секунду, когда мы выходим, глубокое облегчение разливается по моим венам. Я знаю, это иррационально, но часть меня начала задаваться вопросом, собираюсь ли я провести остаток своей жизни на этой маленькой садовой скамейке.

Он заходит внутрь, не останавливаясь, чтобы опустить меня, пока мы не оказываемся в кабинете. Он опускает меня на диван, и я погружаюсь прямо в него. Часть меня трепещет, понимая, что он знает, какой диван мой любимый во всем поместье, несмотря на то, что никогда не упоминал об этом раньше, и когда он опускается рядом со мной, трепет усиливается.

— Прошло четыре дня, Кьяра. Никто не был назван ответственным за нападение на тебя в дамской комнате. Пришло время. Мне нужно знать, кто это с тобой сделал.

Тяжесть просачивается в мои вены, пульсирует по моему телу и давит на меня, и как раз в тот момент, когда я подумываю признаться и дать ему то, что ему нужно, в моей голове звучит ужасающая угроза Серджиу:

— Если я узнаю, что ты хотя бы шепталась об этом, я буду возвращаться сюда каждую гребаную ночь, и то, что произошло здесь сегодня, покажется детской забавой по сравнению с этим. И если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы предложить ему наследника ДеЛоренцо, я вырву твоего ребенка прямо из твоей утробы.

Угроза Серджиу в миллион раз хуже всего, что Моника когда-либо могла мне сделать, и все же я чувствую, что они идут рука об руку. Если я перейду ей дорогу, Серджиу в любом случае придет за мной.

Холод проникает мне в грудь, и я мягко качаю головой, отчаянно желая, чтобы был какой-нибудь способ дать ему то, в чем он нуждается.

— Прости, — шепчу я, садясь и обхватывая ладонями его острый подбородок. — Я много думала об этом в последние несколько дней, и я подумала, может быть, тебе будет удобно, если я разберусь с этим сама? Если ты намерен держаться за меня, тогда я буду сталкиваться с этими женщинами всю оставшуюся жизнь, и я хочу послать сообщение, что меня нельзя сломать, что они не могут наброситься на меня без последствий. Я знаю, что для тебя это предательство, с которым нельзя смириться, но это также прямая атака против меня, и если ты появишься как мой герой, спасающий положение, они никогда не будут уважать меня как женщину, которая стоит на твоей стороне. Они думают, что я слабая, Киллиан, и мне нужно доказать, что я больше, чем просто сломленная женщина. Мне нужно отстаивать свою позицию.

— И как ты собираешься это сделать?

— Это та часть, над которой я еще не совсем разобралась.

— Тебе нужно побыстрее разобраться с этим, Ангел, — говорит он мне. — Мое терпение на исходе.

— Обещаю.

С этими словами он ушел, оставив меня здесь гадать, как, черт возьми, я должна отомстить таким образом, чтобы это послужило справедливости за то, что Моника сделала со мной, и за ее предательство по отношению к Киллиану, а также было наказанием, тяжесть которого я могу вынести. И даже не задумываясь об этом по-настоящему, я знаю, что это невыполнимая задача, потому что единственная приемлемая форма наказания, которую Киллиан сочтет приемлемой, — это смерть.

22

КЬЯРА

Выглядывая из окна большой библиотеки на верхнем этаже, я расплываюсь в глупой улыбке при виде внедорожника Киллиана, несущегося по длинной подъездной дорожке. Официально с момента гала-концерта прошло шесть дней, и хотя воспоминания о той ночи все еще преследуют меня, синяки, наконец, начали проходить, и я могу передвигаться с легкостью. Это также означает, что он трахал меня более свободно, и это всегда бонус. Он не из тех, кому нравится отказываться от контроля, но в те дни, когда он позволяет мне взять бразды правления в свои руки, я могла бы утонуть в его экстазе.

Едва внедорожник останавливается, как я выхожу из библиотеки. Спускаться на первый этаж приходится пешком, и к тому времени, когда я оказываюсь в вестибюле, я уже скучаю по нему.

Оглядываясь по сторонам, я пытаюсь найти подсказку, куда он делся, но потом сдаюсь и смотрю на Роана, швейцара. У нас не так уж много общего, и он немногословен, из-за чего трудно завязать какую-либо дружбу, но он всегда добр, и это все, о чем может просить девушка. Хотя первые несколько недель он настаивал на том, чтобы называть меня "мэм", и мне потребовалось время, чтобы избавиться от этой привычки.

— Вы видели, куда он пошел?

— Он свернул налево. Возможно, он в своем кабинете.

— Спасибо, — говорю я, разворачиваясь влево от лестницы.

Я пробираюсь по коридорам, гордясь собой за то, что научилась ориентироваться в этом лабиринте — в отличие от лабиринта снаружи, в который я больше никогда не попытаюсь проникнуть. Я застряла на тренинге "Как наказать Монику за ее преступления" на два дня подряд, и я почти готова признать поражение. Лучшее, что я смогла придумать, — это публичное избиение, похожее на какое-то гладиаторское представление.

Киллиан утверждал, что этим миром правят по принципу "око за око", и поэтому я подумала, что если она побьет меня на глазах у других жен, то для меня это будет равносильно тому, что я побью ее на глазах у... Ну, я действительно не знаю у кого, но я не думаю, что меня это волнует. Я просто хочу покончить с этим дерьмом. Хотя нет смысла даже предлагать эту идею. Киллиан не примет простое избиение в качестве наказания за предательство своей лояльности. Меня унизили перед всеми, выставили слабой, и ответное избиение — ничто по сравнению. Мне нужно выяснить, чем Моника гордится больше всего, и использовать это. Я хочу погубить ее, и это должно быть сделано таким образом, от которого она никогда не оправится.

Давление со стороны Киллиана, требующего назвать имя, становится все сильнее, и довольно скоро он сорвется. Я не хотела тянуть так долго, и я хотела бы, чтобы был какой-то способ, которым мы оба могли бы получить то, что хотим, но становится кристально ясно, что это не так. Хотя он предупредил меня. Он сказал мне, что он бессердечный монстр, и сомневался, что я смогу переварить то, чего требует от него этот мир, но я выбираю видеть в нем хорошее, и это моя вина. Кроме того, как только я открываю рот, все становится только хуже. Моника и Серджиу этого не потерпят, и, честно говоря, угроза, которую Серджиу произнес, когда впервые вошел в мою комнату, не забыта. Если я даже подумаю о том, чтобы рассказать Киллиану, он будет возвращаться каждую ночь, и то, что он делает со мной, побледнеет по сравнению с этим.

Не потрудившись постучать в дверь Киллиана, я вхожу прямо в дверь его кабинета, как будто у меня есть полное право находиться там.

— Привет, Килли... — я замолкаю, обрывая себя, когда обнаруживаю, что роскошный офис пуст. Мой взгляд скользит слева направо, когда мои брови начинают хмуриться.

— Хм, — бормочу я себе под нос. Куда, черт возьми, он мог так быстро исчезнуть?

Мой взгляд падает на маленькую кладовку, и я быстро пересекаю комнату, поворачивая дверную ручку и прижимаясь бедром к массивной двери.

— Ты здесь? — спрашиваю я, заходя глубже в кладовую.

Она больше, чем я ожидала, и в отличие от остальной части чрезмерно организованного дома, эта комната отличается. Повсюду разбросаны бумаги, папки, оружие и портфели. Это разительный контраст со всем остальным, что я успела узнать. Задняя стена увешана экранами наблюдения, и я могу только предположить, что это какой-то частный офис охраны, отличный от обычных камер, разбросанных по всему участку.

Странное нытье тянет глубоко в животе, и это толкает меня дальше в комнату. Мой взгляд скользит по полкам, заставленным коробками. Некоторые выглядят изношенными, как будто им столетия, в то время как другие коробки выглядят так, как будто их запечатали только вчера.

В центре комнаты стоит большой стол с разбросанными по нему бумагами и полупустой кофейной кружкой, которая выглядит так, словно ее поставили сюда только сегодня утром. Мой взгляд переключается на бумаги, и хотя у меня никогда не было времени просмотреть полицейский отчет, я могу сказать, когда смотрю на него.

— Что за черт? — бормочу я, пролистывая страницы, в то время как мое сердце бешено колотится.

Там что-то говорится о резне в доме Дейго Донателли, лидера преступной семьи Донателли, и хотя это имя мне ничего не говорит, я готова поспорить на все, что у меня есть, что оно что-то значит для Киллиана. Любопытство берет надо мной верх, и я начинаю листать страницы, но когда нахожу фотографии с места преступления, это любопытство превращается в ужас.

Ужас пронзает меня, когда я вижу лужу крови на земле и мертвые тела, изрешеченные пулями. Есть сотни изображений, одно за другим, сделанных с миллиона разных ракурсов, но когда внимание фокусируется на другом мужчине, все останавливается.

На этот раз все по-другому.

Он не изрешечен пулями, как все остальные, его замучили до смерти. На его теле глубокие, аккуратные ножевые ранения. Этот человек истек кровью в агонии. Его смерть не была быстрой или всепрощающей. Она была жестокой и бессердечной.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, оставляя меня слабой и неуверенной.

Если бы я только увидела другие фотографии, я могла бы убедить себя, что Киллиан не имеет к этому никакого отношения, что у него были эти полицейские отчеты только из болезненного любопытства к противостоящей мафиозной семье, но, увидев ножевые ранения на теле человека, которого я принимаю за Дейго Донателли, я знаю, что это был он.

Киллиан организовал эту резню.

Он сделал это.

Каждая пуля. Каждая смерть. Каждое последнее ножевое ранение на теле этого человека. Киллиан был ответственен за все это.

Мой желудок сжимается, когда страх растекается по моим венам.

Это мужчина, в которого я позволила себе влюбиться. Несмотря на его предупреждения и требования, чтобы я боялась его, я по глупости решила поверить, что под темнотой скрыто что-то хорошее. Но как это может быть правдой? Человек, который способен уничтожить целую семью, не может быть способен любить. Как может быть что-то хорошее в его сердце?

Крупные слезы текут по моему лицу, и когда я рассматриваю все коробки с файлами вокруг меня, я понимаю, что все они наполнены одним и тем же — ужасами преступлений, которые он совершил во имя семьи. Ужасы лидеров, которые были до него.

И этот человек хочет, чтобы я родила ему ребенка — ребенка, который в конечном итоге займет его место и будет нести ответственность за те же безумные поступки. Как я могла допустить, чтобы это произошло?

Двигаюсь к стене с экранами, страх начинает захлестывать меня, но я не могу уйти отсюда, не узнав по-настоящему. В конце концов, разве это не то, чего он хочет? О чем он пытался меня предупредить. Он хочет, чтобы я знала, кто он и на что способен. Он хочет, чтобы у меня был осознанный страх и я узнала мужчину, в которого, по моим словам, начинала влюбляться. Возможно, он не хотел, чтобы я узнала об этом, но не лучше ли мне узнать это сейчас, прежде чем я упаду слишком глубоко?

Я должна уважать его решение предупредить меня. Это настолько благородно, насколько это возможно в мире мафии, но теперь, когда я заглядываю в окно его души, я не знаю, как я вообще могу принадлежать ему.

Как я могу отдаться мужчине, который способен уничтожить целую семейную линию? Человек, который так безжалостно может пустить кому-то пулю в лоб просто за то, что оказался не в той комнате в неподходящее время. Человек, который бесстыдно заходит в аукционный дом по торговле людьми и является тем, кого они боятся?

Насколько глупой я могла быть?

Мои руки дрожат, когда я тянусь к кнопке включения в нижней части экрана, и когда экраны оживают, что-то внутри меня умирает.

Каждый экран такой же ужасающий, как и следующий.

На первом экране изображен обнаженный мужчина, подвешенный на цепях, его тело изломано и избито. Его глаза опухли, он едва может их открыть, но невозможно ошибиться в том, что по его лицу текут слезы.

Следующий — хрупкого вида мужчина в камере со впалыми щеками и всей его грудной клеткой, видимой даже через эту дерьмовую камеру. Он выглядит так, словно проработал там много лет, и я готова поспорить, что если бы у него была возможность, он бы покончил со своими страданиями, не задумываясь. Хотя это заставляет меня задуматься, такой хрупкий человек должен был давным-давно умереть. Киллиан дает ему достаточно пищи, чтобы сохранить ему жизнь и продлить его страдания?

Переходя к следующему экрану, я вижу женщину, привязанную к стулу. Она грязная. Ее руки пристегнуты ремнями к подлокотникам, и хотя через камеру трудно разглядеть, выглядит это так, как будто у нее вырвали каждый ноготь. Я не могу представить себе эту боль, но я также не могу представить, какое преступление она совершила, чтобы заслужить такое наказание.

Слезы наполняют мои глаза до такой степени, что я не могу разобрать цифры на остальных экранах, но я увидела больше, чем могу переварить.

Ощупывая нижнюю часть экрана, я выключаю его, прежде чем, спотыкаясь, выйти из кладовки, и когда мой разум оказывается в ловушке ужасных образов, мой желудок сжимается.

Меня охватывает тошнота, и я спешу из кабинета Киллиана, захлопывая дверь того, что, как я думала, было ванной, только для того, чтобы столкнуться лицом к лицу с этим человеком. Он оборачивается, не ожидая, что кто-то войдет в дверь. Его глаза чуть расширяются, и я проглатываю тошноту, которая быстро переходит в страх.

Он шагает ко мне с яростью в глазах, но, несмотря на его огромные размеры и внушительную натуру, я вижу мимо него в маленькой комнате знакомую женщину, сидящую в кресле с жесткой спинкой и абсолютным ужасом в глазах.

— Что… что ты делаешь? — спрашиваю я, мое сердце бешено колотится, когда мой взгляд останавливается на умоляющем выражении лица женщины, но чем дольше я смотрю на нее, тем более знакомой она становится. Она одна из жен. Я провела большую часть этого общения, не сводя глаз с Моники, но там были еще трое. Одна из них явно прикрывала Монику, но двое других были молчаливы и неуверенны. Эта женщина была там, но она не имела отношения ни к чему из того, что несла Моника.

— ВОН, — рычит Киллиан, яд в его тоне заставляет все мое тело дрожать.

— Нет, — паникую я, мой испуганный взгляд мечется между Киллианом и беспомощной женщиной. — Что ты делаешь? Я думала, ты позволишь мне разобраться с этим. Она ничего не делала. Это была не она.

— Вон, Кьяра, — выплевывает он. — Я говорил тебе, что твое время на исходе. Ты не смогла назвать мне имя или предложить подходящее решение, так что теперь я возьму дело в свои руки, и поверь мне, когда я говорю тебе, что буду рад своему шансу сломить ее.

Слезы текут из моих глаз, ужасы из той кладовки все еще слишком свежи в моей памяти, чтобы справиться и с этим. Собирается ли он привязать ее к стулу и вырывать ногти один за другим или подвесить на производственной цепи и избить до синяков?

— Киллиан, пожалуйста, — умоляю я. — Не делай ей больно. Она ничего не делала. Она не знала, что должно было произойти. Она невиновна.

— Никто из них не невиновен, — рычит он. — Их молчание — это предательство их лояльности. Защищая женщину, которая подняла руку на мою жену, они предают имя Делоренцо и будут наказаны.

Я тянусь к нему, вцепляясь руками в ворот его рубашки, и смотрю в эти темные, ввалившиеся глаза.

— Пожалуйста. Если я назову тебе имя, ты просто... пожалуйста. Не делай этого. Она этого не заслуживает. Отпусти ее, Киллиан. Я знаю, что внутри тебя все еще осталось хорошее. Ты не должен быть таким. Ты все еще можешь обрести силу без боли. Пожалуйста, просто отпусти ее. Ради меня.

Мягкость мерцает в его тяжелом взгляде, и когда он заставляет мои руки отпустить его рубашку, он поднимает руку и вытирает свежие слезы с моей щеки.

— Иди, Кьяра. Слишком поздно. Я узнаю имя, которое мне нужно, но оно будет не от тебя.

Женщина позади него в ужасе втягивает воздух, а я стою на своем, моя грудь вздымается, зная, что, несмотря на все, что я только что увидела на этих экранах, я верю, что он не причинит мне вреда, и часть меня должна верить, что это означает, что он не причинит ей вреда у меня на глазах.

Эта мягкость все еще читается в его глазах, и я изо всех сил пытаюсь поверить, что тот же самый мужчина, который способен вот так смотреть на меня, — это тот же самый человек, который мог жестоко и хладнокровно убить кого-то.

— Кьяра, — говорит он после напряженного молчания. — Ты сказала, что не хочешь называть имя, потому что бремя их наказания ляжет на твои плечи. Ты не хотела, чтобы их кровь была на твоих руках. Это все еще правда?

— Да, — отвечаю я с тяжелым сердцем. — Но я приму это бремя, если это поможет предотвратить ненужные страдания кого-то другого.

— Нет, Ангел. Я этого не допущу, — говорит он мне. — Помнишь, что я сказал тебе, когда мы вернулись из лабиринта два дня назад? Что я тебе сказал?

Я с трудом сглатываю, понимая, к чему он клонит.

— Что ты защитишь меня, даже если это будет означать защиту от самого себя.

— Верно, но как твой муж, я также обязан защищать тебя от самой себя. Так что нет, Кьяра. Я не позволю тебе называть мне имя. Преступления другой женщины не лягут на плечи моей жены. А теперь уходи.

В его тоне слышится окончательность, и, не задавая вопросов, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу прямо за дверь, бесповоротная тьма окутывает мою душу.

23

КИЛЛИАН

Когда я заканчиваю работу в своем офисе, уже почти полночь. Это была долгая ночь и еще более длинный день, но ужас в глазах Кьяры только усугубил ситуацию. Некого винить, кроме себя, за то, с каким страхом она смотрела на меня. Это то, о чем я просил. Крайне важно, чтобы женщина, которая находится рядом со мной на протяжении всей этой жизни, научилась бояться меня, прежде чем полюбить, иначе у нас нет никакой надежды.

Я не тот мужчина, который может скрывать свою жизнь от женщины, с которой я ее делю. Она должна знать, кто я такой, и чтобы любить меня, она также должна любить дьявола внутри меня — подвиг, на который никогда не была способна ни одна женщина.

Об изменениях не может быть и речи. Чтобы измениться, я должен стать слабым, а это не тот риск, на который я могу пойти в этом мире. Ради нее и меня, это необходимо для нашего выживания. Вместо этого она должна подняться мне навстречу и проявить неистовую волю к выживанию. Я не потерплю меньшего.

У Кьяры толстая кожа. Ее воспитали как бойца, но этого недостаточно. Она должна быть способна видеть тьму в окружающем нас мире. Мерзкие поступки, которые я должен делать, чтобы поддерживать страх, — это все, что удерживает других монстров на расстоянии, и когда я прихожу домой к ней весь в крови, она должна понять, что альтернативой было бы, если бы я вообще не возвращался домой. Я хочу, чтобы она любила того мужчину, которым я должен быть, а не любила меня, несмотря на это. Я хладнокровный убийца, стоящий перед ней, но если бы она могла не обращать на это внимания, то увидела бы, что я человек, который пожертвовал бы всем миром, только чтобы спасти ее.

Встав из-за стола, я выхожу из кабинета, когда в моей руке звонит телефон, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть имя Серджиу на экране. Меня охватывает раздражение. Я знал, что это его жена подняла руки на Кьяру, с того самого момента, как нашел ее на полу. Все, что мне было нужно, — это подтверждение, и, несмотря на то, что думает Кьяра, я получил его от Эви по дороге сюда.

Что касается Моники, мне нужно правильно разыграть свои карты. Часть меня цеплялась за надежду, что это могла быть жена Филиппа, Рейчел. Я бы без колебаний похоронил ее рядом с мужем. Мы могли бы устроить двойные похороны для них двоих, и я бы об этом даже не задумывался. Но Моника... Это все усложняет.

Я не могу просто казнить ее, не вызвав проблем с Серджиу. Он ответит, не задумываясь о том, что делает, и это положит начало беспорядку, из которого никто из нас, возможно, не сможет выбраться. Мне нужно разработать план игры, и я должен быть уверен в своем плане и точен в нем, но я не могу ждать слишком долго. Моника скоро обнаружит, что Эви дала требуемое мной подтверждение, и когда это произойдет, война разгорится.

Нажимая принять вызов Серджиу, я прижимаю телефон к уху и выхожу из кабинета.

— Кузен, — говорю я в знак приветствия.

— Груз надежно закреплен и готов к доставке. Я связался с Романом, и они готовы принять поставку. Я пришлю наших водителей в течение следующего часа.

— Хорошо. Иди с ними. Мы не можем позволить, чтобы что-то пошло не так. Нам нужна бесперебойная доставка, чтобы обеспечить хорошие рабочие отношения с братьями, и помни, не выводи их из себя. Они без колебаний всадят тебе пулю прямо между глаз.

— Успокаивает, — бормочет он.

— И не должно, — заявляю я, прежде чем закончить разговор, и хотя я могу не доверять ему в том, что он всегда прикроет мою спину, я верю, что он справится с работой лучше, чем кто-либо другой.

Он может быть очаровательным ублюдком, когда ему нужно, и не раз это обаяние спасало наши задницы. Что касается меня, я не подлизываюсь к другим мужчинам, ведя себя как очаровательная дурочка. Единственный раз, когда вы увидите, как я использую это обаяние, — это когда женщина стоит на коленях и мой член у нее в горле, а что касается Кьяры, я никогда не видел, чтобы женщина выглядела так красиво, когда работает с моим членом.

Я не собираюсь лгать, я чувствую себя гребаным придурком из-за того, что так разговаривал с Кьярой, когда она застала нас с Эви. Рейчел попросила ее позаботиться о похоронах Филиппа, и мы только начали, когда вбежала Кьяра с таким видом, словно ее вот-вот стошнит, и в тот момент, когда она заметила Эви позади меня, я точно понял, что творилось у нее в голове. Может быть, было жестоко не рассказывать ей, что происходит на самом деле, но мне нужно, чтобы она перестала видеть во мне своего спасителя и, скорее, злодея из своей истории.

Как бы сильно я ни хотел быть таким для нее, мне нужно, чтобы она боялась меня, чтобы по-настоящему понять, кто я такой. Просто так получилось, что Эви настолько неловка в обществе, что в тот момент, когда в комнату вбежала Кьяра, беспокойство Эви достигло пика, и в спешке Кьяра не смогла отличить страх Эви от ее беспокойства.

Как только Кьяра ушла и за ней закрылась дверь, Эви, не теряя времени, отчитала меня, но она не могла отрицать, что я оказал ей услугу. Отказ позволить Кьяре нарушить свое решение и назвать мне имя Моники спас ее от бремени, о котором Эви слишком хорошо знает. Кьяра не всегда может позволить себе роскошь занимать высокие позиции. Если у нее будет достаточно времени в этом мире, то в конце концов ее руки будут запятнаны чужой кровью, и когда это время придет, я буду прямо здесь, чтобы поддержать ее.

Поднимаясь по лестнице, мой взгляд задерживается на закрытой двери комнаты Кьяры, и я отворачиваюсь, направляясь в свою комнату. Я не видел ее с тех пор, как она ворвалась ко мне и Эви, и печаль, промелькнувшая в ее глазах, когда она повернулась спиной и ушла, почти уничтожила меня. Ей явно нужно над многим подумать, но сейчас я позволю ей отдохнуть. Мы поговорим утром.

Подойдя к двери своей спальни, я обнаруживаю, что она приоткрыта лишь на щепочку, и, протискиваясь внутрь, нахожу Кьяру, сидящую на моей кровати, ее колени подтянуты к груди, она слишком сосредоточена на черных простынях под собой.

Я ничего не говорю, чувствуя, что она единственная, кто хочет поговорить. Вместо этого я прохожу через свою комнату, расстегивая пуговицы на рубашке. Проходит момент напряженной тишины, и как только моя рубашка падает на пол, я наконец слышу мягкую надломленность ее голоса, наполняющую воздух.

— Тогда, я полагаю, у тебя есть имя? — спрашивает Кьяра, не в силах встретиться со мной взглядом.

Я прислоняюсь спиной к комоду, просто наблюдая за ней на своей кровати.

— Да, — говорю я, решив не рассказывать ей всю правду о том, почему Эви на самом деле была здесь. Если они в какой-то момент сблизятся, то я предоставлю ей самой поделиться этой правдой. Хотя, если быть до конца честным, если Кьяра действительно чувствовала необходимость завести друзей за пределами моего дома, Эви была бы лучшим вариантом. Она слишком осторожна, чтобы нравиться Кьяре, но она единственная, кто намеренно не ударил бы ее ножом в спину.

Разочарование вспыхивает в ее безжизненных глазах, и я понимаю, что, несмотря на необходимость быть жестоким, чтобы защитить ее от бремени наказания Моники, я вместо этого взвалил на нее вину за допрос Эви. Она считает, что я сломил ее, чтобы получить эту информацию, и сейчас ей нужно время, чтобы переварить это.

Ее взгляд на мгновение вспыхивает, но этой секунды более чем достаточно, чтобы показать ее разбитое сердце. Я сломал ее, и я чертовски ненавижу себя за это, но теперь она должна усвоить, что то, что на этот раз мне не пришлось прибегать к жестокости, не означает, что я бы этого не сделал.

Кьяра тяжело вздыхает, прежде чем подняться на ноги и подойти к моей двери. Она открывает ее шире и оставляет руку на двери, останавливаясь и оглядываясь на меня, тяжесть между нами почти сводит с ума.

— Причина, по которой я была там, внизу, заключается в том, что я шла искать тебя. Я нашла решение, которое, по моему мнению, могло бы быть подходящим, и хотела обсудить его с тобой, но теперь я вижу, что была глупа, предполагая, что ты действительно позволишь мне взять бразды правления в свои руки.

Ее укол причиняет боль, но, чувствуя, что она еще не закончила, я не отвечаю.

— Я искала тебя в твоем офисе, и когда тебя там не было, — продолжает она, делая паузу, чтобы встретиться со мной взглядом, но темнота в ее взгляде заставляет меня нервничать. — Я пошла поискать в твоей маленькой комнате ужасов.

— И? — подсказываю я, выгибая бровь.

— И меня от тебя тошнит, — говорит она. — Я видела фотографии и полицейский отчет о резне в Донателли, и хотя твоего имени там нигде не было, эта жестокость... это был ты.

Я киваю, не желая приукрашивать.

— Так и было.

Ее нижняя губа дрожит, но она поднимает подбородок и продолжает.

— А люди, которых ты запер, на этих экранах безопасности. Мужчина, подвешенный на цепях, и женщина с вырванными ногтями.

Кьяра делает паузу, и я снова не отвечаю, давая ей время обдумать, что она хочет сказать.

— Ты действительно не тот человек, за которого я тебя принимала.

Встречая ее сокрушенный взгляд, я делаю шаг к ней, благодарный, когда она не вздрагивает и не пытается отодвинуться.

— Ты боишься меня, Кьяра?

Она кивает, не колеблясь ни секунды.

— Да.

Ее честность ранит меня, но когда она впервые приехала сюда, честность — это то, чего я требовал, и я не могу винить ее за то, что она дала мне именно то, о чем я просил.

— И ты все еще хочешь любить меня? — спрашиваю я, вспоминая ее слова в том лабиринте так ясно, как будто они были вытатуированы у меня на груди.

Она заметно сглатывает, по ее щекам катятся слезы, и я ничего так не хочу, как сократить расстояние между нами и притянуть ее в свои объятия, приведя все до последней причины, почему я совершил все те ужасные вещи, в которых она меня обвиняет. Ее рука, сжимающая дверь, дрожит, и я вижу тот самый момент, когда остатки ее решимости рушатся, а в ее прекрасных глазах появляется боль.

— Как я вообще могу любить кого-то вроде тебя?

И с этими словами Кьяра выскальзывает за дверь и уходит, оставляя мне гребаный беспорядок.

24

КЬЯРА

Я в гребаном беспорядке.

Прошло два дня с тех пор, как я увидела, что Киллиан хранил в своей маленькой комнате ужасов, и с тех пор я делала все, что в моих силах, чтобы избегать его как чумы, но когда вы живете в одном доме и двери ваших спален всего в нескольких футах друг от друга, избегать кого-то намного сложнее, чем кажется.

Я скучаю по нему. Это безумие, правда?

Я скучаю по его прикосновениям. По его теплоте. По его дурацкому восхитительному богатому акценту.

Я хочу, чтобы его руки обнимали меня, его губы касались моего тела, а эти смертоносные глаза были прикованы к моим. Но больше всего я хочу просто его. Я хочу, чтобы все было так, как было до того, как я обнаружила его маленькую комнату ужасов.

Боже, как я это ненавижу.

Не поймите меня неправильно, я вижу его чаще, чем мне хочется в данный момент. Его присутствие в этом доме невозможно игнорировать. Он повсюду. В какую бы комнату я ни заходила, он тут же занимается делами. Я чувствую на себе его смертоносный взгляд, подобный лазерам в ночи, и хотя я слышу его голос, он никогда не направлен на меня.

Он пытается дать мне пространство. По крайней мере, я так предполагаю. Такой мужчина, как Киллиан ДеЛоренцо, не из тех мужчин, которые обычно заботятся о том, чтобы дать женщине пространство, необходимое ей для осмысления происходящего, но по какой-то причине он всегда давал мне именно то, что мне было нужно, по-своему требовательно.

Нет сомнений, что я ему небезразлична, и я уверена, что слова, которые я сказала ему прошлой ночью в его спальне, проникли в его душу самыми ужасными способами, но я должна была быть честной с ним. Как я могла не согласиться? То, что я увидела на тех фотографиях, на тех экранах... С тех пор я не была прежней.

Как я могу любить того, кто способен на такую жестокость? Я могу только представить, как он разорвал женщину на куски в той комнате для допросов, пока искал имя Моники. Я даже не знаю, кто эта женщина и за кем из мужчин Делоренцо она замужем, и все же я чувствую ответственность перед ней. Через что бы она ни прошла в той комнате, это моя вина, потому что я отказалась назвать Киллиану имя Моники, когда у меня был шанс.

Такой будет моя жизнь? Неужели я обречена стать таким жестокой и неумолимой? Наступит ли момент, когда моя душа будет настолько повреждена, что подобное дерьмо просто скатится с моей спины, как вода с утиных перьев? Я не хочу такой жизни. Я просто хочу его без всего того дерьма, которое сопутствует этому. Почему об этом так трудно просить?

Я была обречена с того момента, как встретила его.

Он сказал мне, что не был моим героем. Я должна была поверить ему.

Пробираясь через этот смехотворно огромный дом, я заворачиваю на кухню и нахожу Кристу, спрятавшуюся за горой коробок с кухонными ножницами в руках. Она радостно открывает коробки, как ребенок рождественским утром, и я не могу сдержать ухмылки, которая растягивает мои губы.

— Что, черт возьми, все это значит? — спрашиваю я, проходя вглубь зала и устраиваясь поудобнее за прилавком, разглядывая несколько открытых коробок, пытаясь понять, что внутри.

— Мне нужна помощь, — говорит Криста. — Сила ударила мне в голову.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — я смеюсь, хмуря брови.

— Когда ты только приехала, Киллиан дал мне свою кредитную карту и сказал купить все, что тебе нужно, а я не смогла вернуть ее, — объясняет она. — Я не могу перестать ходить по магазинам. "Добавить в корзину" стало моей любимой фразой, и та небольшая спешка, которую ты испытываешь, когда нажимаешь кнопку оформления заказа... Срань господня, девочка. Я заболела. Ты должна забрать у меня эту карточку.

— Мне не нужна эта штука, — говорю я, приходя в ужас от мысли иметь доступ к такой сумме денег.

На самом деле, мне интересно, о какой сумме идет речь. Миллионы или миллиарды? Конечно, это не миллиарды, верно? Потому что это было бы безумием. Это свайп вашей карты, и вы внезапно становитесь владельцем команды НБА, или это больше похоже на то, что свайп вашей карты, и вы внезапно становитесь владельцем свободного мира?

Я готова поспорить, что это второй вариант.

Мысль о такой сумме денег заставляет меня вспотеть.

— Ты так и будешь сидеть там с выражением ужаса на лице или все-таки поможешь мне открыть все эти коробки? — говорит Криста, вытаскивая ослепительный собачий ошейник. Хотя он абсолютно потрясающий, я почти на девяносто девять процентов уверена, что у нас здесь нет собаки.

— Для чего это, черт возьми? — спрашиваю я, вставая и беря коробку, когда она протягивает мне ножницы.

— Я же говорила тебе, это болезнь, — говорит она. — Кроме того, откуда мне знать, нужно тебе это или нет? Мне было поручено снабжать тебя всем, что может понадобиться. Я просто пытаюсь эффективно выполнять свою работу.

— Подожди, — говорю я, мои руки останавливаются на коробке передо мной. — Все это дерьмо для меня?

— Для кого еще это может быть? — бросает она мне в ответ. — Мне не нужно ничего из этого дерьма.

Я закатываю глаза и указываю на ослепительный собачий ошейник.

— А мне нужно? — спрашиваю я, как только чувствую знакомое изменение в воздухе, предупреждающее меня, что Киллиан только что вошел в комнату. Всегда одно и то же. Я чувствую его прежде, чем увижу, и я чувствую его присутствие прежде, чем почувствую его запах.

Эти лазерные глаза впиваются в меня, и это почти обжигающая боль, но она принадлежит только моему воображению, поскольку я делаю все, что в моих силах, чтобы сосредоточиться исключительно на коробке в моей руке.

Киллиан ходит по кухне, каждый шаг приближает его все ближе и труднее дышать. Боже, как бы я хотела просто забыть об этом и смириться со всем этим. Мне нужно броситься в его объятия и почувствовать защиту, которую он может предложить, потому что, когда я с ним, когда его сильные руки обвивают меня, я чувствую, что ничто и никогда не сможет причинить мне вреда. С ним я в безопасности, несмотря на ужас, который я испытываю, просто находясь в его присутствии.

Он проходит мимо меня, и я не могу удержаться, чтобы не перевести взгляд поверх него, скользя голодным взглядом по его широким плечам и высокому телосложению. Он такой невероятный.

— Что, черт возьми, это за дерьмо? — спрашивает он, глядя поверх горы коробок.

Глаза Кристы в панике расширяются.

— Ухххх... Всего несколько вещей, которые я выбрала для Кьяры.

Киллиан делает паузу, его взгляд скользит по коробкам, прежде чем потянуться к столу и взять ослепительный ошейник.

— Правда? Это то, что ей было нужно?

— Не смотри на меня, — говорит Криста, пожимая плечами и глядя на меня. — Не мое дело, что она собирается с этим делать. Кроме того, насколько хорошо мы ее на самом деле знаем? У нее может быть склонность к БДСМ, и она просто ждет того дня, когда ты наденешь на нее ошейник, и когда этот день наступит, я думаю, важно, чтобы ты был готов.

У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на Кристу, но прежде чем я успеваю произнести хоть слово, отвечает Киллиан.

— Я не буду надевать на свою жену собачий ошейник. Если она пожелает носить такие вещи, у меня есть для нее вполне приемлемая коллекция на выбор.

— Ладно, я просто скажу это, потому что мне нужно кое-что прояснить — никто не будет надевать ошейник на мою шею.

Киллиан кивает, как будто это обычный разговор.

— Понятно. Об ошейниках не может быть и речи. Однако в какой-то момент нам следует обсудить, какие сексуальные фантазии ты хочешь исследовать.

Мои щеки немедленно начинают гореть, и я отвожу взгляд обратно к коробкам на столе, яростно разрезая ленту, чтобы избежать неловкости от этого разговора с Кристой, стоящей прямо здесь, которая я знаю, потребует больше подробностей о моменте ухода Киллиана.

Я чувствую на себе его пристальный взгляд, когда открываю коробку, но, кажется, что-то не так, и мои руки замирают. Эта коробка упакована не так, как обычный заказ, который вы получаете в любом интернет-магазине, и мне потребовалось время, чтобы понять, что на лицевой стороне даже нет адресной этикетки.

Мои брови хмурятся, и я осторожно открываю коробку, ожидая, что на меня выпрыгнет что-нибудь ужасное, но, заглянув внутрь, я не нахожу ничего, кроме смятого листка бумаги, который выглядит так, словно его вырвали из блокнота.

Протягивая руку, я вытаскиваю бумагу и расправляю ее, прежде чем пробежаться взглядом по словам.

УЛЫБАЙСЯ, СУЧКА!

— Что за черт? — бормочу я, снова хватая коробку и проверяя ее, чтобы убедиться, что я не пропустила надпись с адресом. — Предполагается, что это для меня?

Киллиан выхватывает бумагу из моих рук, прежде чем быстро просмотреть ее, все его тело напрягается в процессе. Не прошло и минуты, как он поворачивается и начинает осматривать линию собственности вдалеке.

— На что ты смотришь...

Движение далеко в кустах привлекает мое внимание, и прежде чем я успеваю закончить предложение, Киллиан хватает меня и швыряет на землю.

— ЛЕЖАТЬ! — ревет он как раз в тот момент, когда вдалеке раздается громкий ХЛОПОК и что-то разбивает стеклянное окно от пола до потолка.

Мое сердце выпрыгивает из груди, когда из меня вырывается панический визг.

— Что за черт? — я вскрикиваю, когда Киллиан молниеносно открывает ответный огонь, но это произошло так чертовски быстро, что я даже не могу вспомнить момент, когда он потянулся за пистолетом.

— Уведите ее отсюда, — рычит он. — В безопасную комнату.

Люди Киллиана врываются в комнату, каждый из них быстро занимает позицию, пока Криста карабкается вокруг кухонной стойки, хватает меня за запястья и тянет к себе.

— Что происходит? — я кричу, перекрывая звуки стрельбы.

— Не знаю, — кричит она в ответ. — Но я предполагаю, что это какой-то наемный убийца.

Какого хрена?

— Пошли, нам нужно выбираться отсюда.

Она притягивает меня сильнее, и я поднимаю взгляд в поисках Киллиана, отчаяние пульсирует в моих венах, но его нигде не видно. Пули со свистом пролетают мимо меня, вонзаясь в стену позади моей головы, и я быстро понимаю, что, если бы Киллиан не сбросил меня с ног, по стене были бы разбрызганы моя кровь и мозги, а не россыпь пропущенных пуль.

Мое сердце бьется быстрее, чем когда-либо прежде, и когда я двигаюсь недостаточно быстро, один из людей Киллиана рывком ставит меня на ноги и мертвой хваткой вцепляется в мою руку, толкая вперед. Криста вскакивает на ноги, и, прежде чем я успеваю опомниться, я оказываюсь в кладовке Кристы, которую проталкивают сквозь стену в какую-то безопасную комнату.

— Что происходит? — я спрашиваю, резко оборачиваясь, чтобы встретиться с парнем лицом к лицу, но прежде чем я успеваю полностью разглядеть его черты, между нами захлопывается тяжелая металлическая дверь, погружая комнату в тяжелую тишину.

— Привет, — говорит Криста, хватая меня за руку и поворачивая лицом к себе. — Все в порядке, мы будем здесь в безопасности, пока угроза не будет нейтрализована. Киллиан не допустит, чтобы с нами что-нибудь случилось.

— Срань господня, — выдыхаю я, немедленно начиная расхаживать по комнате, прежде чем на самом деле трачу секунду, чтобы осмотреться и понять, что эта комната могла бы служить пригодным для жилья бомбоубежищем. Там есть маленькая кровать, смежная ванная комната и полка с едой, водой и оружием. — Что, черт возьми, это за место?

— Это моя безопасная комната, — говорит Криста. — По всему дому разбросано несколько безопасных комнат. Ты была бы удивлена, узнав, как часто ими пользуются.

Мои руки дрожат, и я продолжаю расхаживать по комнате.

— Это безумие. Снаружи в буквальном смысле вооруженный человек.

— Киллиан позаботится о нем в считанные секунды, — говорит она мне, прежде чем пройти через маленькую безопасную комнату к экрану.

Она берет пульт дистанционного управления с маленькой полки, на которой лежит экран, и включает его, а я наблюдаю, как она переключает каналы с разных камер.

Главные ворота. Парадная дверь. Зона у бассейна. Лабиринт. Кухня. И, наконец, задняя часть участка за бассейном, как раз там, где я видела стрелка, спрятавшегося в кустах.

Люди Киллиана повсюду, оружие наготове, они мчатся навстречу угрозе, пули летят туда-сюда. Киллиан ведет своих людей как воин, и я полностью загипнотизирована — и, честно говоря, немного возбуждена.

Он невероятный. Он даже не дрогнул, прежде чем броситься в бой. Его сила и мужество не похожи ни на что, что я когда-либо видел, и мне приходит в голову, что, возможно, он такой, какой есть, не просто так. Он убивает людей не ради развлечения, он защищает ту самую семью, которую поклялся защищать, даже если для этого придется рискнуть своей жизнью. Если бы его враги увидели, что семья Делоренцо слаба, их убрали бы одного за другим, а этого Киллиан никогда бы не допустил.

Он убивает по необходимости.

Он совершает немыслимое, потому что тяжесть выживания его семьи лежит исключительно на его плечах. И прямо сейчас он реагирует на угрозу. Он защищает людей, которые ему небезразличны, и в данном случае он защищает меня.

Не будь его здесь прямо сейчас, я бы наверняка уже была мертва.

Я наблюдаю за тем самым моментом, когда Киллиан исчезает в густых кустах на самом краю границы участка, в тех самых кустах, в которые он предупреждал меня не забегать, и у меня перехватывает дыхание. Страх бурлит в моих венах, парализуя меня с каждым яростным ударом моего бешено колотящегося сердца.

Как может Криста так спокойно стоять в стороне, когда он рискует своей жизнью? Он мог умереть в любой момент, и последнее, что я сказала ему, было то, что я никогда не смогу полюбить такого мужчину, как он.

Слезы наполняют мои глаза, а руки начинают дрожать. Все это нехорошо.

— С ним все будет в порядке, — успокаивает Криста, садясь рядом со мной и хватая меня за руку. Она крепко сжимает ее, не отрывая взгляда от того же проклятого экрана. — Киллиан знает, что делает. Его учили быть лучшим.

Считанные секунды кажутся часами, когда я наконец вижу, как Киллиан выходит из густых кустов, а его люди тащат за собой мужчину. Они стоят прямо за кустами, когда толкают его на колени перед Киллианом.

На экране нет звука, но ясно, что у них идет жаркий разговор, и, судя по позе Киллиана, он взбешен. Стрелок, очевидно, дает ему не те ответы, которые он ищет, и когда его взгляд перемещается вверх и он что-то говорит своему начальнику службы безопасности, стрелок в панике вскакивает на ноги.

Я судорожно хватаю ртом воздух, ужас пронзает мою грудь, и прежде чем крик может вырваться из моего горла, киллер выхватывает пистолет из кобуры одного из молодых охранников, приставляет острие к нижней части его подбородка и нажимает на спусковой крючок.

Ужас охватывает меня, и я смотрю, как стрелок безжизненно падает на землю — часть его черепа больше не цела — и если раньше я думала, что Киллиан взбешен, то теперь он полон ярости.

— Что… что только что произошло? — спрашиваю я, мое сердце колотится так быстро, что причиняет боль.

— Он предпочел неминуемую смерть жестокости допроса Киллиана, — объясняет Криста. — И поверь мне, это был самый мудрый шаг, который он сделал за весь день. Никто не выходит с допроса без глубоких шрамов.

Дрожь пробегает у меня по спине, и я наблюдаю, как Киллиан отчитывает свою охрану за то, что она подпустила киллера достаточно близко, чтобы тот взял его пистолет. И с этими словами он разворачивается и направляется обратно к дому. Вскоре он выходит прямо из кадра, и на мгновение меня переполняет непреодолимая тяжесть.

Это действительно то, с чем ему приходится сталкиваться ежедневно? Неудивительно, что его сердце так полно тьмы. Если бы с этим столкнулся кто-то другой, он бы годами ходил к психотерапевту, но не Киллиан. Он стряхивает с себя это, как будто травма каким-то образом сделает его сильнее.

Раздается стук в дверь сейфовой комнаты, и когда механические замки отпираются, дверь широко открывается, показывая Киллиана в обрамлении солнечного света, льющегося через разбитое кухонное окно. Его темные глаза тут же встречаются с моими, впиваясь в меня, как охотник в поисках своей добычи, и, прежде чем я успеваю опомниться, я несусь через безопасную комнату.

Я бросаюсь в его объятия, прижимаюсь лицом к его груди и вдыхаю этот глубокий древесный аромат. Его сильные руки обхватывают меня, держа достаточно крепко, чтобы оставить синяки на ребрах, но я не осмеливаюсь отстраниться или пожаловаться.

— Мне так жаль, — бормочу я в его широкую грудь, когда он подхватывает меня на руки и ведет нас из безопасной комнаты обратно на кухню.

Он усаживает меня на стойку, подходя ко мне, берет за подбородок и приподнимает его, чтобы встретиться с моим взглядом.

— Тебе не за что извиняться, Ангел, — говорит он мне, когда его взгляд скользит по моему лицу. — Ты в порядке? Ты не пострадала?

Я качаю головой.

— Я в порядке. Я просто... мне было неприятно видеть, как ты выбегаешь оттуда. Ты рисковал своей жизнью, чтобы защитить меня.

— Мужчина ворвался на мою территорию, чтобы напасть на мою жену. Чего ты ожидала от меня? Позволить ему заполучить тебя?

— Нет, конечно, нет, — говорю я, протягивая руку и обхватывая ладонями обе стороны его лица, чувствуя, как внутри него горит огонь, и наблюдая, как он медленно угасает. — Видеть тебя таким... Я была неправа, говоря тебе, что никогда не смогу полюбить тебя. Я недооценила тебя, не дав тебе шанса объясниться, и я ненавижу то, что с тобой могло что-то случиться, и последнее, что ты бы запомнил обо мне, это то, что я была сукой по отношению к тебе последние несколько дней.

Киллиан отстраняется, высвобождая свое лицо из моих рук.

— Ты была в пределах своих прав, Кьяра.

— Нет, не была.

— Это не важно, — говорит он. — Я уверен, у тебя есть много вопросов о том, что ты видела, и мы можем поговорить об этом, когда ты решишь, что будешь готова, но сейчас мне нужно знать, что произошло в той ванной с Моникой.

— Моникой? — спрашиваю я. — Какое это имеет отношение к делу?

— Этот киллер был здесь не из-за меня, Кьяра.

Мои брови хмурятся.

— Ты думаешь, Моника наняла его для... чего? Для меня?

— Да. Теперь расскажи мне, что произошло в ванной. Она сказала тебе что-нибудь перед тем, как напала на тебя?

Я пожимаю плечами, пытаясь вспомнить все, что произошло, несмотря на то, что всю прошлую неделю делала все, что в моих силах, чтобы попытаться забыть.

— Она... ммм... — я замолкаю, тяжело вздыхая, наполненная неохотой. — Я действительно не хочу усугублять ситуацию.

— В тебя стрелял наемный убийца. Как ты думаешь, насколько хуже все может стать?

Нельзя отрицать, этот засранец прав, и я, наконец, сдаюсь, рассказывая ему то, что ему нужно знать.

— Хорошо, я перефразирую здесь, но в основном, она говорила, что я была еще одним препятствием на пути к ней и Серджиу, если ты... ну, знаешь, окажешься в шести футах под землей.

Его лицо морщится, как будто он не понимает, к чему я клоню.

— Если бы ты обрюхатил меня, твой ребенок унаследовал бы твой... трон, или как ты там это называешь. Но если бы я была в стороне и у меня не было шансов родить от тебя ребенка, они были бы на шаг ближе к вершине.

Киллиан хмурит брови.

— Так вот в чем дело на самом деле? — спрашивает он, тяжело вздыхая. — Она приложит все эти усилия, чтобы попытаться пригласить тебя на свидание в надежде, что однажды сможет принимать решения.

— Ага.

— Черт возьми, эта женщина всегда была такой мелочной стервой.

Я выгибаю бровь, немного шокированная словами, которые только что слетели с его губ. Я слышала от него самые грязные вещи, которые человек когда-либо мог сказать за закрытыми дверями, и я видела жестокие доказательства того, на что он способен во имя защиты своей семьи, но я никогда не слышала от него ничего подобного.

Говоря о своей семье, Киллиан всегда говорит это с большим уважением, но теперь, когда Моника раскрыла свои карты и ее лояльность была поставлена под сомнение, к ней не осталось ни капли уважения.

Я не могу лгать, теперь, когда Моника зашла в этом дерьме намного дальше, чем в драке в слишком маленькой ванной, идея справедливости внезапно стала немного более захватывающей.

25

КЬЯРА

Тишина окружает меня, когда я смотрю в потолок своей спальни, не в силах уснуть. Сегодняшний день был ужасным, и в результате в моих венах до сих пор пульсирует огонь.

Чтобы убрать меня, был нанят киллер.

Например, какого хрена на самом деле? Я — это просто я. Никто. Я не должна быть настолько важна для кого-либо, чтобы оправдывать необходимость в наемном убийце. Все, чего я хочу от жизни прямо сейчас, — это жить в особняке моего нового мужа и позволить ему трахать меня всеми способами, какие только может придумать его невероятный ум. И все же на меня нападают в ванных комнатах и стреляют в окно кухни. Не говоря уже о вере Серджиу в то, что ему рады в моей комнате в любое чертово время, когда он захочет.

Как это стало моей жизнью?

Я ворочаюсь, не в силах заглушить хаос в своем сознании, но вместе с хаосом приходят воспоминания о решимости Киллиана защитить меня, и, честно говоря, я никогда в жизни не была так возбуждена. Я не должна хотеть его так, как хочу сейчас. Я не должна жаждать его прикосновений, но саму мысль о том, что он выбежал в те кусты и рисковал своей жизнью только для того, чтобы спасти мою, я не могу игнорировать.

В двадцатый раз за сегодняшний вечер я подумываю о том, чтобы вскочить с кровати и отправиться на поиски мужчины, о котором идет речь, и потребовать, чтобы он трахал меня до тех пор, пока я не перестану кричать. И все же, несмотря на то, что я знаю, что он даст мне именно то, что мне нужно, что-то удерживает меня от того, чтобы встать с постели.

Физически мы с Киллианом подходим друг другу лучше, чем когда-либо видела эта планета. Наши тела работают вместе так чертовски хорошо, что это опьяняет и быстро стало моей самой яростной зависимостью. Но эмоционально нам еще предстоит пройти долгий путь. Сегодняшний день доказал, что я могу доверить ему свою жизнь, что, если бы я была в опасности, он единственный человек, на которого я могу положиться, но как насчет всего остального? Могу ли я доверять ему, что он не уничтожит меня? Не разобьет мне сердце? Не солжет мне? Этого я не знаю.

Мной овладевает разочарование, и я издаю протяжный стон, стискивая бедра, отчаянно пытаясь облегчить боль, но это невозможно. Есть только один человек, который, возможно, мог бы дать мне то, что мне нужно. Если подумать, то прямо здесь, у моей кровати, есть полностью укомплектованный ящик с игрушками, и это не значит, что он положил их туда, чтобы заполнить пространство. Они были предназначены для того, чтобы ими пользовались, и, честно говоря, я бы не хотела обидеть его, просто проигнорировав чудесный подарок, который он предложил.

Лукавая усмешка растягивает мои губы, возбуждение уже пульсирует в моих венах от того, что я наконец получила разрядку, в которой так нуждалась, и хотя я знаю, что это не может сравниться с тем, как это делает Киллиан, это, по крайней мере, сделает свою работу. Я надеюсь.

Перекатываясь на другой бок, я ныряю в ящик прикроватной тумбочки и вслепую нащупываю один из своих вибраторов. Как бы мне ни хотелось воспользоваться одним из этих силиконовых членов, это требует много энергии... и, возможно, немного акробатики, но сегодня вечером все, чего я хочу, — это расслабиться.

Перебирая весь силикон, я, наконец, нахожу на дне один из вибраторов поменьше. Вытаскивая его, я перекатываюсь на спину и устраиваюсь поудобнее на своей кровати, прежде чем залезаю под одеяло и снимаю нижнее белье.

Во мне пульсирует голод, но, зная, насколько я близка к окончательному облегчению боли, мое тело начинает успокаиваться. Мои ноги упираются в матрас, когда я поднимаю колени немного выше, прежде чем, наконец, раздвинуть бедра.

Моя киска пульсирует в предвкушении, и когда я закрываю глаза и откидываю голову назад, я сжимаю маленький вибратор и нащупываю кнопку. Прикладывая его к своему клитору, я хмурю брови. Это не совсем похоже на вибраторы, к которым я привыкла. Он не очень мягкий для моей кожи и не облегает женскую фигуру, но в этом ящике было много вещей, которых я никогда раньше не видела, и кто я такая, чтобы решать, что оно недостойно, даже не попробовав?

С образами Киллиана, танцующими в моем сознании, мой палец нажимает на кнопку, и громкий хлопающий звук наполняет воздух в то же мгновение, когда леденящий кровь крик вырывается из моего горла. Боль пронзает мою киску, когда разряды электричества проникают в мою кожу.

Агония не похожа ни на что, что я когда-либо испытывала, и я отдергиваю руку так быстро, как только это в человеческих силах.

— ЧЕРТ. ЧЕРТ. ЧЕРТ. ЧЕРТ. ЧЕРТ, — кричу я.

Дверь распахивается, и в комнату вбегает Киллиан, комната быстро наполняется светом.

— Что? — он выбегает, его глаза дико бегают по комнате в поисках угрозы, но единственная угроза — это гребаный электрошокер, лежащий у моего бедра. — Что случилось? Что случилось?

Я вскрикиваю, когда внезапный разряд электричества заставляет меня хватать ртом воздух.

— Я ... БЛЯДЬ, — кричу я. — Я УДАРИЛА СВОЮ ГРЕБАНУЮ КИСКУ ЭЛЕКТРОШОКОМ!

Его брови хмурятся, когда он смотрит на меня, выглядя так, словно не понимает ни единого слова из того, что я сказал.

— Что ты сделала со своей киской?

— Я применила электрошокер, Киллиан! Моя киска. Я думала, это вибратор. Я засунула руку в ящик стола и вытащила его, потому что пыталась не скакать на тебе всю ночь, и ТЕПЕРЬ МОЯ ГРЕБАНАЯ КИСКА ГОРИТ!

Я плачу, подскакивая к краю кровати, но каждое движение причиняет мне боль.

— Срань господня. Прекрати это.

Киллиан шагает ко мне, ухмылка играет на его глупо великолепном лице.

— Твоя гордость настолько важна для тебя, что ты предпочла бы трахнуть себя электрошокером, чем пройти десять футов до моей двери и взять то, что тебе действительно нужно?

— Правда? — спрашиваю я.

Мои глаза наполняются слезами боли, когда я пытаюсь пристально посмотреть на него, хотя, честно говоря, я не думаю, что смысл доходит.

— Ты хочешь прочитать мне лекцию прямо сейчас?

Киллиан смеется, и если бы я не была в такой агонии, я могла бы даже на мгновение задуматься о том, как гладко это звучит и как это каким-то образом исцеляет что-то внутри меня. Это подходит ему наилучшим образом, и хотя мне хочется придушить его за то, что он смеется надо мной прямо сейчас, я не могу отрицать, что его смех делает его таким беззаботным. Держу пари, он из тех мужчин, которые нечасто смеются, и мысль о том, что я стану кем-то, кто сможет дать ему это... Ну и черт с ним. Было много вещей, которые я не ожидала получить от этих отношений, и это, конечно, не было одной из них, но теперь, когда я знаю, каково это, я никогда не хочу отпускать.

Он подходит к краю моей кровати и опускается на колени, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты в порядке, Ангел?

Слезы текут, и я вижу, как в его темные глаза проникает нежность.

— Возможно ли опалить твой клитор? Потому что, клянусь, его больше нет.

Киллиан тянется за одеялом и откидывает его, прежде чем бросить быстрый взгляд между моих ног.

— Я могу подтвердить, что твой клитор все еще цел, — говорит он мне, осторожно убирая электрошокер, прежде чем эти пленительные глаза встречаются с моими, и, даже не предупредив шепотом, он мягко выдыхает прохладный воздух на мой клитор, и нуждающийся стон вырывается из глубины моей груди. — Это помогает?

— О Боже, — стону я. — Так хорошо.

Киллиан ухмыляется, и это самая дьявольская вещь, которую я когда-либо видела, но прежде чем я успеваю понять, что происходит в его пленительной голове, он просовывает свою сильную руку мне под колени и притягивает в свои объятия.

Движение сковывает, но когда он прижимает меня к своей груди, мне вдруг становится все равно. Киллиан выходит из моей комнаты и несет меня вниз по лестнице, не говоря ни слова.

— Ты понимаешь, что несешь меня через весь свой дом без трусиков?

— Я болезненно осознаю этот факт.

Я улыбаюсь ему в грудь, когда он достигает нижней ступеньки и заворачивает за угол в огромную кухню. Уже поздно, Криста ушла на ночь, и мы здесь вдвоем. Свет погашен, и только тонкий лунный свет проникает в окно, и в этом есть что-то такое величественное. Может быть, дело в этом доме, или в ситуации, или, может быть, дело только в нем. Я не знаю, но что бы это ни было, я зависима.

Киллиан усаживает меня на стол, и я смотрю, как он поворачивается и берет стакан из буфета. Он подходит к морозилке и наполняет стакан льдом, пока я хмурю брови, гадая, какого черта он делает. Я думала, он возьмет какой-нибудь пакет со льдом, чтобы успокоить мою горящую киску, но стакан льда? Я не знаю. Он планирует приложить его прямо к моей коже? Это будет трудный пас для меня.

Он возвращается ко мне, ставя стакан со льдом рядом с моим бедром.

— Все еще болит?

Я киваю.

— Тебе когда-нибудь раньше прикладывали электрошокер к кончику члена?

— Нет, я не могу сказать, что такое было. В меня стреляли, кололи ножом и пытали до полусмерти, но электрошокер на кончике моего члена? Нет.

— Аааа, так ясно, что ты, должно быть, не понимаешь моего нынешнего уровня боли.

— Явно нет, — бормочет он, опуская пальцы в стакан и зачерпывая кусочек. Он прижимает его к моему бедру и медленно продвигает вверх к моему бедру. — Может, я и не понимаю твоей боли, Кьяра, но я точно знаю, как ее унять.

Моя бровь выгибается дугой, и я теряю дар речи, когда он подносит наполовину растаявший кусочек льда ко рту. Его губы приоткрываются, и лед исчезает внутри, прежде чем он хватает меня за колени и подтягивает прямо к краю.

Я судорожно вздыхаю, и не успеваю я опомниться, как Киллиан ДеЛоренцо, самый могущественный человек в мире, опускается передо мной на колени.

Он наклоняется и выдыхает мягкое, ледяное дыхание прямо у меня внутри.

— Здесь, Ангел? Это то место, где болит?

Его рот накрывает мой клитор, и я делаю глубокий вдох, когда его ледяные губы мгновенно успокаивают жжение.

— О Боже, — стону я, мои глаза мгновенно закатываются к затылку. Он проводит языком по мне, нежно щелкая и превращая мою боль в сладчайшее наслаждение.

Его прикосновения подобны волшебству, каждое движение его языка подводит меня все ближе к краю, но когда он запускает пальцы в мое влагалище и начинает массировать меня изнутри, клянусь, я вижу звезды.

Киллиан — человек власти. Он живет за счет страха других. Такой жестокий, коварный и неумолимый, что почти невозможно поверить, что он способен быть таким нежным со мной. Это все, и когда я запускаю пальцы в его волосы и держусь изо всех сил, он поднимает голову, и его темный пристальный взгляд сталкивается с моим, как взрыв в ночи.

Он удерживает мой взгляд, пока его ледяные губы ласкают мой клитор, и через несколько секунд я разбиваюсь, как стекло.

Мой оргазм поглощает меня, взрываясь изнутри, как миллион маленьких фейерверков, захлестывающих мое тело.

— О Боже, Киллиан, — стону я, когда пальцы на ногах начинают сгибаться, и я расслабляюсь в его объятиях. Его пальцы не прекращают двигаться, когда мои стенки сжимаются вокруг них.

Язык Киллиана продолжает скользить по моему клитору, в то время как растаявший лед сводит меня с ума, и он не смягчается, пока я, наконец, не спускаюсь со своего кайфа. Только тогда он поднимается на ноги и сокращает расстояние между нами. Он крепко целует меня, прижимаясь своим холодным ртом к моему горящему, и как раз перед тем, как отстраниться, запихивает мне в рот то, что осталось от кубика льда.

Мой язык высовывается, проводя по нижней губе, пока Киллиан просто смотрит на меня своим дьявольским темным взглядом.

— Все еще больно, Ангел?

— Знаешь, я думаю, что да, — лгу я, протягивая руку между нами и расстегивая пуговицу на его штанах, чтобы высвободить его массивный член. Моя рука обхватывает его, ощущая выступающие вены, пока я продвигаюсь к его кончику. — К тому же, было бы так жаль потратить впустую весь этот лед.

— Ах да?

— Определенно.

Эти темные глаза вспыхивают от возбуждения, и, прежде чем я успеваю опомниться, меня разворачивают на стойке и ставят на колени. Он раздвигает мои бедра настолько, насколько это возможно, и прижимает мою грудь к прохладной мраморной стойке, оставляя меня удивительно обнаженной.

Киллиан опускает пальцы в стакан со льдом и оставляет их там всего на мгновение, а когда вытаскивает, проводит ими прямо по моему клитору. Он медленно трется обо меня своими холодными пальцами, и мои бедра вздрагивают, отчаянно желая большего, но он не осмеливается удерживать меня, беря кусочек льда в другую руку.

— Теперь просто помни, Ангел, — бормочет он, кладя лед на верхушку моей задницы, позволяя ему растаять там, пока капельки воды скатываются по моему центру и заставляют все сжиматься. — Ты сама напросилась.

И с этими словами он опускает то, что осталось от кубика льда, к моему влагалищу и медленно проталкивает его внутрь.

Час спустя мы с Киллианом лежим обнаженные на мокром кухонном полу. Моя голова покоится на его четко очерченной груди, и все, что я могу делать, это вдыхать его. Не думаю, что я когда-либо была так счастлива в своей жизни. Несмотря на весь ужас, который сопутствует тому, что ты жена мафиози, я действительно начинаю верить, что хочу этого. Время, которое я провожу с ним, стоит миллиона наемных убийц, и я расправлюсь с каждым из них, если это будет означать возможность заглядывать в эти темные глаза каждый день до конца моей жизни.

Мне кажется, я влюблена в этого мужчину.

— Срань господня, Киллиан. Напомни мне, почему я так глупо пыталась избегать тебя последние несколько дней, когда мы могли бы делать это вместо этого?

— Я не претендую на то, что понимаю внутреннюю работу женского разума. Однако, если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что это потому, что ты чертовски упряма и не знаешь, что для тебя хорошо.

— Ты хочешь сказать, что ты — это то, что хорошо для меня?

— Ни капельки, — говорит он мне. — Жизнь со мной — это жизнь в руинах, но это не значит, что я не могу заставить тебя почувствовать себя более живой, чем ты когда-либо чувствовала прежде, и уж точно это не значит, что я не могу дать тебе все, чего ты когда-либо хотела, и даже больше. Ты бесценная драгоценность, Кьяра, и я хочу подарить тебе весь мир, даже если для этого придется сжечь его дотла, чтобы он поместился у тебя на ладони.

Мое сердце колотится, и я прижимаюсь к его груди, чтобы повернуться достаточно, чтобы встретить его тяжелый взгляд, и в тот момент, когда наши взгляды встречаются, я чувствую, как что-то укрепляется между нами, как невидимая нить, связывающая наши души.

— Как это возможно, что ты такой ужасающий и в то же время такой милый?

— Я не милый, Кьяра.

— Но ты такой. По крайней мере, для меня. Особенно когда я этого не заслуживала. Я была жестока к тебе последние несколько дней и судила о тебе на основании того, о чем ничего не знаю. Даже в течение тех первых двух недель, прежде чем у нас по-настоящему появился шанс узнать друг друга получше, ты был терпелив со мной, хотя это не в твоем характере. Ты проявил доброту, когда в этом не было необходимости, и я не думаю, что когда-либо говорила тебе, как я благодарна тебе за это. Ты прилагаешь усилия, чтобы мне было с тобой комфортно, и я должна прилагать больше усилий, чтобы отплатить тебе тем же.

— Ты мне ничего не должна, Кьяра. Я не такой галантный мужчина, каким ты меня изображаешь, — говорит он. — В ту ночь, когда я забрал тебя с аукциона, у меня были все возможности вернуться в город и отпустить тебя. Я мог бы дать тебе свободу, но вместо этого я решил оставить тебя для себя. Это не поступок благородного человека.

Глупая ухмылка расползается по моему лицу.

— Возможно, и нет, — соглашаюсь я. — Но, несмотря на то, как я оказалась здесь и насколько это было ужасно, я все равно благодарна.

Киллиан мгновение наблюдает за мной, прежде чем сесть и прислониться к кухонным шкафам. Он поднимает меня на себя, так что я оказываюсь оседланной на его бедрах, а его руки низко лежат на моих бедрах.

— То, что ты видела в моем кабинете...

— Тебе не нужно ничего объяснять, — говорю я, обрывая его. — Это не мое дело, и после того, как я увидела, как ты защищал меня сегодня, я не думаю, что имею право знать.

— Ты моя жена. Конечно, ты имеешь право знать.

— На публике я твоя жена, помнишь? У нас не настоящий брак.

— Перестань обманывать себя, Кьяра. Я знаю, я говорил тебе, что все это было напоказ, но в тот момент, когда я объявил тебя своей женой, это показалось правильным. И хотя я знаю, что для тебя все может быть по-другому, и ты, возможно, не испытываешь по этому поводу таких сильных чувств, как я, но для меня это больше не просто показуха. Для меня ты моя жена во всех смыслах и задачах.

Мои руки опускаются к его груди, я чувствую под кожей тяжелое биение его сердца.

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей женой? — бормочу я, мой голос падает так низко, что я едва слышу его.

— Да, мой милый ангел, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я понял это в тот момент, когда увидел тебя беспомощной в той клетке, я просто не понимал, что это было, — говорит он мне, поднимая руку и проводя большим пальцем по моей щеке.

Я надуваю щеки и выдерживаю его тяжелый взгляд.

— Я имею в виду, не могли бы мы для начала положить кое-что из моей одежды в один из твоих ящиков, как нормальные люди?

— Или мы могли бы навсегда переселить тебя в мою спальню. Я хочу, чтобы ты была в моей постели каждую ночь.

Я киваю.

— С этим я справлюсь.

— Хорошо, теперь что касается вещей в моем кабинете...

— Я же сказала тебе, что не думаю, что мне нужно это знать.

— Для меня важно, чтобы ты знала, — говорит он мне. — Как я уже говорил тебе, важно, чтобы ты научилась бояться меня. Тебе нужно по-настоящему понять, кто я и на что я способен. Тебе нужно узнать, где мои границы. Что я буду терпеть, а что нет. Но, несмотря на это, мне также нужно, чтобы ты любила меня, и для этого ты должна видеть сквозь все мои недостатки. Это уравновешивающий акт, Кьяра.

Прижимаясь к нему, я прижимаюсь своим лбом к его, чувствуя, как между нами горит электричество, и когда он обнимает меня руками за спину и притягивает ближе к своей груди, мой мир взрывается сладчайшим удовлетворением.

— Я хочу любить тебя так сильно, что это причиняет боль, — шепчу я. — Часть меня думает, что я, возможно, уже там, но другая часть... Я не знаю, возможно ли любить того, кого боишься. Но в том-то и дело, Киллиан, не важно, как сильно ты меня отталкиваешь или сколько ужасных историй ты мне рассказываешь, я не знаю, способна ли я бояться тебя... Больше нет.

Он кивает и некоторое время молчит, прежде чем, наконец, продолжить.

— Полицейский отчет, который ты нашла на столе, — начинает он, на этот раз не давая мне шанса прервать его. — Ты была права, я был ответственен за ту резню. Во вторую твою ночь здесь, когда ты присоединилась ко мне в моей спальне, я только что вернулся, и на моей одежде все еще была кровь.

— Зачем ты это сделал?

— Семья Донателли была ответственна за налет на один из моих складов. Их люди жестоко убили двадцать три моих работника ради того, чтобы заполучить в свои руки Экстази и оружие. Это были невинные мужчины и женщины, которые всего лишь пытались заработать несколько долларов для семей и детей, которых они оставили.

Я судорожно втягиваю воздух, когда мой разум начинает переваривать информацию, но прежде чем у меня появляется шанс что-либо сказать. Он продолжает.

— Экраны наблюдения. Скажи мне, что тебе нужно прояснить.

— Э-э-э... Там был человек, подвешенный на цепях.

Киллиан кивает.

— Он изнасиловал и убил дочь моего кузена шесть месяцев назад. Ей едва исполнилось восемнадцать, и она только начинала свою жизнь.

Я с трудом сглатываю комок, образующийся в моем горле, когда слезы начинают наполнять мои глаза.

— Мне так жаль, — шепчу я, чувствуя, как тяжесть моей жестокости обрушивается на мои плечи.

Я ругала его за то, что увидела в том кабинете. Я сказала ему, что никогда не смогла бы так полюбить мужчину, но я была так неправа. Я судила о нем слишком поспешно.

— Мне не нужно твое сочувствие, Ангел, — говорит он, вытирая слезы с моего лица. — С этим разобрались, и я не хочу задерживаться на болезненных событиях, которые теперь остались в прошлом. Итак, о чем еще тебе нужны разъяснения?

— Женщина, — говорю я, чувствуя, что ему нужно двигаться дальше. — Она была привязана к стулу, и ей вырвали ногти.

— Элайна Бринетти, — говорит Киллиан. — Бывшая дочь Джорджио Бринетти, известного врага семьи Делоренцо. Она взяла на себя смелость соблазнить моего дядю, чтобы узнать мое местонахождение. Затем она использовала эту информацию для организации нападения, чтобы вернуть расположение своего отца. Однако ее попытки были бесплодны, учитывая ее нынешнее затруднительное положение.

Мои губы кривятся.

— Похоже, она стерва.

— Действительно, это так, — соглашается он.

— Я знаю, что были и другие экраны, но, кроме хрупкого старика, я не смотрела в остальные.

Киллиан кивает, и что-то темнеет в его глубоком взгляде.

— Этот человек несет полную ответственность за неспровоцированное убийство обоих моих родителей. Я был всего лишь ребенком, навещавшим своего дедушку в ночь, когда их убили. Их потеря сломила меня, а взамен я поклялся сломать его. Он оставался в этой камере более тридцати лет, получая ровно столько еды и воды, чтобы жить в страданиях.

— Тридцать лет — это долгий срок.

— Так и есть, — соглашается он. — И все же, вряд ли этого достаточно.

Я киваю, не зная, каково это — потерять родителей, но слишком хорошо зная, каково расти без них.

— Мне никогда не следовало осуждать тебя, Киллиан. Видеть все это... Было тяжело принять, и меня пробрала дрожь от осознания того, на что ты способен, но я не верю, что ты из тех мужчин, которые причиняют другому боль без причины.

— Это не так.

Я поднимаю подбородок ровно настолько, чтобы захватить его губы в свои.

— Хорошо, — говорю я ему. — Тогда я готова. Я готова любить тебя, несмотря на страх перед неизвестностью, несмотря на мир, в котором ты живешь, и несмотря на людей, которые активно хотят работать против нас. Я действительно готова добиться успеха.

26

КИЛЛИАН

Кьяра крепко спит в моей постели, а я сижу в углу своей комнаты, наблюдая, как ее грудь поднимается и опускается с каждым тихим вздохом. Она, несомненно, самое потрясающее создание, на которое я когда-либо смотрел, но внутри от нее просто захватывает дух.

С того момента, как я привез ее сюда, я был сосредоточен на том, чтобы подготовиться к тому, что она полюбит меня, возненавидит, узнает, кто я на самом деле. Я ни на секунду не задумался о том, что бы я чувствовал, если бы ответил на эти чувства взаимностью.

Прошлой ночью, когда мы разговаривали на кухонном полу, мне пришло в голову, что не я один борюсь с этим чуждым чувством внутри себя. Каждое прикосновение к ней возбуждает, каждая улыбка останавливает мое сердце, каждый гребаный раз, когда она смотрит на меня, я очарован.

Я в беде.

Это то, чего я хотел, чего я требовал от нее. Я привез ее сюда, чтобы она была моей, но у меня не было намерения, чтобы это стало чем-то большим, чем сексуальные отношения, и, если они будут развиваться хорошо, возможно, женщина, которая подарит мне ребенка.

Не поймите меня неправильно, я не хочу с этим бороться. Я всегда жаждал иметь рядом с собой кого-то, кто мог бы любить меня, несмотря на мои недостатки, кого-то, кто подарил бы мне свою верность в обмен на мою собственную, кого-то, с кем можно разделить жизнь, и теперь, когда это прямо здесь, в пределах досягаемости, это внезапно становится самой ужасающей перспективой, с которой я когда-либо сталкивалась.

В моем мире нет места Кьяре. Она слишком хороша, слишком невинна, и если не я уничтожу ее, это сделаю кто-то другой. Вчерашний день был доказательством этого.

Я пойду на все, чтобы защитить ее, но Моника уже дважды смогла добраться до нее. Если бы я не был там вчера, я не знаю, что бы произошло. Просто быть с ней — значит подвергать ее жизнь риску, и до вчерашнего дня я думал, что смогу с этим справиться, просто это связано с территорией.

Больше нет.

Я не могу этого сделать. Я не могу быть ее тенью каждое мгновение дня, и я не могу быть причиной того, что ей причиняют боль. Если с ней что-нибудь случится... черт. Я не могу с этим справиться. Я должен быть сильнее этого, но она делает меня слабым. Как я могу быть главой этой семьи, когда все мои мысли сосредоточены на Кьяре? Как я должен защищать своих людей, когда все, чего я хочу — это защитить ее?

Черт.

Люди в этом мире либо рождаются в нем, либо сознательно вступают в брак, но Кьяра об этом не просила. Она не подписывалась на жизнь в страхе. Она не хотела жить в мире, где ей постоянно приходилось бы оглядываться назад. Я вынудил ее к этому, и теперь я поставил ее в положение, когда просто быть женщиной, которая стоит рядом со мной, наносит ущерб ее выживанию.

Я не всегда буду рядом, чтобы защитить ее. Несмотря на то, как сильно я хочу, это физически невозможно, и я могу предложить не так много тренировок. Моника смогла нанести удар в мгновение ока в женском туалете, но что она могла придумать, если бы у нее было время? Она чуть не убила ее спонтанным нападением, и хотя я планирую разобраться с Моникой, и она скоро перестанет быть проблемой, как насчет следующей угрозы? А как насчет следующего врага, который решит использовать Кьяру, чтобы добраться до меня?

Вчера стрелок промахнулся всего на миллиметр, но что бы случилось, если бы я был на встрече или просто опоздал на мгновение? Что, если бы Криста пострадала в процессе? Что, если бы я потерял их обеих?

Несмотря на мои потребности и желания, есть только один верный способ защитить ее. Мне нужно отпустить ее.

Я должен предложить ей свободу и дать Кьяре шанс на настоящую жизнь вдали от опасностей моей. Несмотря на то, как хорошо чувствовать ее рядом со мной, я должен разбить ей сердце. Я должен заставить ее уйти и никогда не оглядываться назад.

Этот мир собирается убить ее.

Я буду наблюдать за ней на расстоянии, следя за тем, чтобы у нее было все, что ей когда-либо понадобится. Более приятный дом в более безопасном районе вдали от таких людей, как Иезекииль, машина, деньги и полная кладовая продуктов. Я могу гарантировать, что она снова поступит в колледж и что не будет никаких последствий из-за того, что она пропустила время, пока была здесь со мной. Но самое главное, я могу быть уверен, что ее жизнь не находится в постоянной опасности, просто оставаясь женщиной, которую я люблю.

Черт, и я действительно люблю ее. Я так чертовски влюблен в нее, что это причиняет боль. Я даже не осознавал, что способен на это, но вот мы здесь. Я впустил ее, и вместо того, чтобы оттолкнуть меня, как сделала бы любая здравомыслящая женщина, она вцепилась в меня и вонзила ногти, заявляя права на меня точно так же, как я поступил с ней.

Я никогда ничего не боялся. Никогда не был эмоционально вовлечен до такой степени, чтобы это оставляло шрам. Я был дураком, веря, что у меня это может быть. Мужчинам в моем положении не достается счастья. Они не могут иметь семьи и любить друг друга, не рискуя при этом своей жизнью.

Я сижу и наблюдаю за ней, пока солнце не начинает заглядывать в окно, и когда она наконец просыпается, тихий стон срывается с ее губ, когда она одной рукой прижимает одеяло к своей обнаженной груди, а другую протягивает поперек матраса, прямо туда, где я должен спать.

Ее тело напрягается, моя сторона кровати кажется холодной, и я смотрю, как она открывает глаза навстречу утреннему свету.

— Мммммм, — ворчит она, потирая рукой свои ярко-зеленые глаза, прежде чем принять сидячее положение и послать меня к чертовой матери. В таком виде она выглядит потрясающе. Ее волосы в беспорядке, а ее кремовая кожа выглядит достаточно аппетитной, когда она натягивает одеяло, чтобы прикрыть свои полные сиськи. — Что ты там делаешь? Ты спал?

— Мне очень жаль, Кьяра.

— Прости? — спрашивает она. — Почему? Тебе нужно на работу этим утром или ты хочешь вернуться в постель? Ты утомил меня прошлой ночью, но теперь, когда я чувствую себя отдохнувшей, моя очередь оказать тебе королевское лечение.

Я выдерживаю ее нежный взгляд, зная, что слова, которые вот-вот сорвутся с моих губ, сломают ее, но я никогда не был тем, кто ходит вокруг да около. Я прямолинеен в своих намерениях, чтобы никто не понял меня неправильно, и то же самое будет применимо и здесь.

— Тебе нужно уйти.

Ее брови хмурятся, и она смотрит на меня в замешательстве.

— Уйти? — бормочет она, ее губы кривятся от беспокойства. — Что ты имеешь в виду? Это слишком? Тебе нужно, чтобы я вернулась спать в свою комнату? Если ты это имеешь в виду, то все в порядке, но я думала, ты этого хочешь.

— Я не имею в виду, что тебе нужно покинуть мою комнату, Кьяра. Тебе нужно покинуть мое поместье. Тебе пора возвращаться домой. Я отпускаю тебя. Ты свободна идти и жить своей жизнью. Ты больше не моя собственность.

— Я... я в замешательстве, — говорит она, плотнее прижимая одеяло к груди, как защиту. — О чем ты говоришь? Когда ты привез меня сюда, то сказал, что я здесь на неопределенный срок. Я была твоей собственностью. Нет карточки "Выйди из тюрьмы бесплатно". Теперь это мой дом. Черт возьми, ты сказал своей семье, что я твоя жена, черт возьми, а теперь вдруг просто собираешься сказать мне убираться. Какого хрена, Киллиан?

— Мне жаль, Кьяра. У меня определенно не было намерения причинить тебе какую-либо обиду. Однако наши... отношения развились таким образом, что мне это больше не выгодно, и поэтому теперь ты должна уйти.

— Должна уйти? — она повторяет, как будто пробуя слова на вкус. — Я должна уйти?

— Да.

Кьяра качает головой, ее глаза начинают наполняться слезами, и я смотрю, как она выбирается из кровати, прихватив с собой одеяло.

— Ты должен простить меня, потому что я не понимаю, — выпаливает она, в ее голос начинает закрадываться истерика. — Только прошлой ночью ты открылся мне и сказал, как важно, чтобы я действительно понимала, кто ты есть, и сказал, что тебе нужно, чтобы я любила тебя. Ты сказал, что хочешь, чтобы я стала твоей женой, а теперь я должна вот так просто уйти? В этом нет никакого смысла.

— Прости меня, Кьяра. Я...

— Нет, не вешай мне лапшу на уши, — говорит она, направляясь ко мне через комнату. — Ты напуган. Ты открылся кому-то впервые в своей жизни и теперь тебе страшно.

— Я не из тех, кто боится собственного сердца, Кьяра.

— Тогда какого хрена? — требует она, становясь прямо передо мной, когда я встаю ей навстречу. — Я же говорила тебе, что готова. Я позволила тебе испоганить всю мою жизнь до такой степени, что мне не к чему возвращаться, да я и не хочу возвращаться. Я хочу этой жизни с тобой. Я хочу быть здесь, с тобой.

Обнимаю ее за талию, притягиваю к себе и целую в висок.

— Это просто не может продолжаться, — говорю я ей, чувствуя, как мое сердце разбивается вдребезги в груди. — Я попрошу своего водителя отвезти тебя домой, и я распоряжусь, чтобы Криста собрала твои вещи и доставила их.

Кьяра усмехается, уставившись на меня так, словно даже не узнает.

— Вот так просто, да? — спрашивает она прерывающимся голосом, когда слеза скатывается по ее щеке и падает на ключицу.

Я киваю, чувствуя, как глубоко в животе зарождается боль.

— Вот так просто.

Она пристально смотрит на меня, пока молчание между нами становится тяжелым, и я ненавижу предательство, которое растет в ее глазах. Она ломается прямо у меня на глазах, и я ни черта не могу с этим поделать. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, сопротивляясь желанию снова протянуть руку и утешить ее, но я поцеловал ее один раз, и это все, что я позволил себе.

Предательство в ее глазах быстро превращается в неприкрытую агонию, и вот так просто Кьяра поворачивается и выходит из моей спальни, не тратя ни секунды на то, чтобы обернуться. В тот момент, когда хлопающая дверь разрывает тишину, я позволяю боли поглотить меня и падаю на колени, зная, что, без сомнения, я только что потерял весь свой гребаный мир.

27

КЬЯРА

Очень больно.

Я сижу на заднем сиденье внедорожника Киллиана — единственный раз, когда я была в нем без него, и я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Его водитель мчится по длинным, продуваемым ветром улицам, которые ведут обратно в город, который я когда-то называла домом, и каждый дюйм расстояния, которое он создает между нами, разбивает меня еще больше.

Я думала, что нашла свою вечность. Я думала, мы собираемся строить совместную жизнь, и после разговора, который у нас состоялся на кухне прошлой ночью, я просто не понимаю, что пошло не так.

Проснувшись в его постели, я прекрасно представила, как должно было пройти наше утро. Мы собирались провести часы, прижавшись друг к другу, испытывая самое сладкое удовольствие, которое только мог предложить этот мир. Мы бы позавтракали в постели и вместе отправились в душ, но только для того, чтобы трахнуться у стены. Я бы встала перед ним на колени и боготворила каждый дюйм его твердого, как скала, тела, и как только я бы полностью закончила, я бы начала все сначала, потому что нам суждено было быть вместе. Мы нашли свое счастье, и это был наш шанс наконец-то увидеть, как могла бы выглядеть наша совместная жизнь.

Даже в самых смелых мечтах я не думала, что проснусь и услышу эти слова, слетающие с его губ. Тебе нужно уйти. С того момента, как я вышла из его комнаты, эти слова терроризировали меня всеми возможными способами.

Тебе нужно уйти.

Тебе нужно уйти.

Они никуда не денутся, что бы я ни делала. Они постоянно крутятся в моем сознании, разрушая меня изнутри.

Как он мог просто отшвырнуть меня в сторону, как будто я никогда не имела значения? Я знаю, что все это еще так ново, но в тот момент, когда он спас меня с аукциона и отвез к себе домой, я смирилась с тем фактом, что никогда не вернусь. Я попрощалась со своей старой жизнью и начала узнавать, что приготовил для меня этот новый мир, и хотя это пугало меня до чертиков, я знала, что все будет хорошо, потому что рядом со мной был Киллиан, который защищал меня.

Не поймите меня неправильно, мысль о браке и детях в двадцать три года тоже приводила меня в ужас, но в исполнении Киллиана это казалось таким легким, таким естественным. Он заставил меня поверить, что я могу получить все, что захочу, но я ничего не хотела... только его. И теперь... Увижу ли я его когда-нибудь снова? Или он всегда будет не более чем воспоминанием, плодом моего воображения или историей, в которую никто никогда не поверит?

Дорога обратно в город долгая, и в последний раз, когда я делала это, Киллиан вырубил меня чертовски сильным успокоительным. Я была так зла из-за этого, но сейчас я бы все отдала, чтобы иметь возможность потерять сознание и проснуться в другой жизни, где воспоминания о нем не будут причинять такой боли.

Я влюблялась. В этом нет никаких сомнений, и в одно мгновение он выбил почву у меня из-под ног.

Как, черт возьми, я должна вернуться к своему пресному образу жизни после этого?

Слезы продолжают литься, но мне удается взять под контроль свое судорожное дыхание, и через час водитель, наконец, смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я не питаю иллюзий, что Киллиан не потребовал бы, чтобы он присматривал за мной. Я также не сомневаюсь, что кто-то будет присматривать за мной в ближайшие недели. По крайней мере, до тех пор, пока я не исчезну из памяти Киллиана и не стану какой-нибудь девушкой, которую он когда-то знал.

К тому времени, как водитель останавливает машину перед моим многоквартирным домом, проходят долгие три часа. В тот момент, когда открывается дверь, свежий воздух ударяет мне в лицо, и я вспоминаю ту ночь, когда меня схватили на этом самом тротуаре.

Дрожь пробегает по моему телу, но я слишком измотана эмоциональными американскими горками, чтобы обращать на это внимание.

— Ты в порядке? — спрашивает водитель.

— Я ммм... На самом деле я не уверена, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал громче обычного шепота. — Когда меня похитили в первый раз, я потеряла сумку, в которой были ключи и все остальное. Я не уверена, что смогу попасть в свою квартиру. На самом деле, я даже не уверена, что у меня все еще есть квартира.

— Мистер ДеЛоренцо, несомненно, позаботился об этом, мисс. Ваш дом такой же, каким был до вашего отъезда, и арендная плата за него актуальна.

— О...

— Ты найдешь запасной ключ над дверным косяком.

Водитель смотрит на меня в зеркало, и я заставляю себя улыбнуться, но улыбка гаснет, когда он идет открывать дверь.

— Позвольте, я помогу вам донести сумки.

Отмахиваясь от него, я выбираюсь из машины и смотрю на него через открытую дверцу.

— Не нужно. Я не буду хранить ничего из того, что подарил мне Киллиан. Пожалуйста, верните все ему. Их украдут здесь, и, по правде говоря, если они окажутся в моей квартире, я, вероятно, в конечном итоге сожгу их еще до того, как у них появится шанс быть украденными.

— Вы уверены, мисс?

— Абсолютно, — говорю я. — Еще раз спасибо. И, пожалуйста, передай Кристе, чтобы она не утруждала себя упаковкой остальных моих вещей. Это будет только пустой тратой ее времени.

Он дружелюбно улыбается мне, но я вижу жалость в его глазах, и, не в силах с этим справиться, я поворачиваюсь и направляюсь в свой жилой комплекс, прежде чем у него появится шанс уничтожить меня еще больше. Старая, шаткая лестница выглядит такой же нелюбимой, какой была всегда, когда я поднимаюсь наверх, хватаясь за перила, чтобы не разбиться насмерть на скрипучих ступеньках.

Моя квартира находится на третьем этаже, и к тому времени, как я подхожу к своей двери, все мое тело готово сдаться. Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы нащупать верхнюю часть дверной коробки в поисках ключа, и, найдя его мгновение спустя, быстро вставляю в замок.

Дверь открывается, и когда я вхожу, мне кажется, что я делаю шаг назад во времени. Это место так долго было моим домом, но теперь оно кажется чужим, как будто больше не принадлежит мне. Все мои вещи здесь, но мое сердце принадлежит другому месту.

Это маленькая квартирка, и еще до того, как я закрываю за собой дверь, я вижу пачку наличных и телефон, оставленные на кухонном столе. Внутри меня все сжимается. Последнее, чего я хочу — это его подачки. В конце концов, они здесь только из-за его нелепой потребности очистить свою нечистую совесть.

Закрывая за собой дверь, я нарочно щелкаю замком, надеваю цепочку и запираю дверь на засов, прежде чем, наконец, подхожу к кухонному столу и, съежившись, осматриваю наличку. Здесь, должно быть, по меньшей мере десять тысяч — такие деньги, за которые я бы убила до того, как моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Беру телефон, включаю его и жду мучительные секунды, пока все загрузится, прежде чем открыть список контактов. В нем запрограммирован только один номер без названия, но я понимаю, кому он принадлежит.

Затем, просто потому, что я мелочная стерва, когда мне больно, я открываю новое сообщение и начинаю печатать.

Кьяра: Мне нужны твои грязные, кровавые деньги или твой дурацкий телефон. Я выживала сама до тебя, и мне будет хорошо без тебя. Я сжигаю деньги, а телефон вылетает в трубу. Спасибо ни за что, придурок. Ты мне не нужен.

Чувствуя себя чертовски гордой собой, я выключаю телефон и на всякий случай вынимаю маленькую sim-карту и оставляю ее на кухонном столе, там, где я ее впервые нашла. По правде говоря, я сомневаюсь, что действительно сожгу деньги. Такие деньги появляются не часто, и в наше время всегда разумно что-то припрятать на всякий случай, но это все, что с ними случится. Я твердо намерена вернуться к работе и продолжить с того места, на котором остановилась. Предполагаю, что работа и колледж вернут меня обратно.

Усталость быстро овладевает мной, и я отправляюсь в ванную и принимаю теплую ванну, прежде чем снять одежду, которую купил для меня Киллиан. С этого момента я возвращаюсь к своей обычной дерьмовой одежде, своим обычным дерьмовым простыням и своей обычной дерьмовой жизни.

Обычно я не любительница принимать ванну, но чувствую, что сегодняшний день будет полон исключений, и, не раздумывая, я залезаю в слишком маленькую ванну и изо всех сил стараюсь устроиться поудобнее.

Закрыв глаза, я пытаюсь расслабить свой разум, и когда эмоциональное смятение овладевает мной, я, наконец, выплескиваю все это наружу и превращаюсь в рыдающее месиво. Я остаюсь в ванне, пока вода не остывает и мои пальцы не начинают сморщиваться, и когда я наконец нахожу в себе силы вылезти из воды, я заворачиваюсь в полотенце и рушусь в постель, даже не потрудившись одеться.

Прижав голову к моей любимой подушке, мои воспаленные глаза становятся тяжелее с каждой секундой, и я позволяю себе сдаться и проваливаюсь в прерывистый сон.

Меня будит тихий скрип в другом конце комнаты, и я открываю глаза, обнаруживая, что моя комната погружена в темноту, и понимаю, что проспала большую часть дня.

— Я тебе не нужен, — глубокий румынский акцент наполняет мою комнату, и я бросаю взгляд на кресло в дальнем углу моей кровати.

О черт.

— Ты не должен быть здесь, — говорю я Киллиану с тяжелым вздохом, когда сажусь на край кровати и поднимаюсь на ноги, пытаясь изобразить безразличие, но я знаю, что он видит мои опухшие глаза. Он видит все.

Я собираюсь выйти из своей спальни, когда Киллиан встает и преграждает мне путь, его массивная фигура почти пугает, если бы я не знала ничего лучше.

— Я тебе не нужен? — повторяет он, выгибая бровь, пока эти темные глаза пожирают меня. Затем в одно мгновение он хватает меня за бедра и разворачивает так, что моя спина оказывается вплотную к его широкой груди.

Его рука обвивается вокруг моего тела, грубо обхватывая мою киску, когда он прижимает ладонь прямо к моему клитору, заставляя мои бедра дергаться с непроизвольным отчаянием. Он наклоняется ко мне, его дыхание касается моего обнаженного плеча.

— Позволь мне напомнить тебе, насколько сильно я тебе не нужен.

О, черт, черт, черт, черт.

Без предупреждения Киллиан перегибает меня через край кровати, раздвигая мои ноги, и я не могу сдержать отчаянный вскрик, который срывается с моих губ. Моя киска взмокла, уже так возбуждена, и когда его рука опускается в болезненном шлепке по моей заднице, мои колени начинают дрожать.

В этом нет сомнений. Он всегда будет мне нужен. Я всегда буду жаждать его.

Его пальцы скользят по моему центру, каждое прикосновение доводит меня до гребаного краха, когда он погружает свои пальцы в меня.

— О БОЖЕ, — вскрикиваю я, мое тело уже содрогается, когда его пальцы достигают моей точки G. Он делает это снова и снова, вращая пальцами и загибая их глубоко внутри меня.

— Если я тебе не нужен, Ангел. Тогда, я полагаю, тебе не нужно это, — говорит он, прежде чем вынуть пальцы и оставить меня пустой.

Я хнычу от потери, быстро разгадывая его план игры. Он собирается заводить меня и отказывать при каждом удобном случае, пока я не признаю, как отчаянно он мне нужен. Но он оттолкнул меня. Он сказал мне уйти. Своими действиями он был тем, кто сказал мне, что я не нужна, поэтому я не посмею дать ему то, за чем он пришел.

— Ты мне не нужен, — говорю я ему, холодность моего тона ощущается чужой на моих губах.

Киллиан обхватывает рукой мои волосы и поднимает меня с кровати, пока моя спина снова не оказывается у него на груди, и когда он подносит свои мокрые пальцы к моим губам, я снова дрожу.

— Открой, — требует он.

Я делаю именно то, что он просит, открываю рот, когда он медленно вводит пальцы внутрь. Я обсасываю их дочиста, ощущая вкус своего отчаяния на его коже. Я провожу языком по его пальцам, пока он, наконец, не высвобождает их из моего рта, но тихий стон, раздавшийся у меня в ушах, дает мне понять, что он так же возбужден, как и я.

— Ты не имеешь права приходить сюда и играть со мной в свои игры, Киллиан, — рычу я, чувствуя спиной его тяжелую эрекцию. — Если ты хочешь трахнуть меня, то сделай это. Отдай мне все, что у тебя есть. В противном случае, ты можешь уйти. Но это будет твой последний шанс. Ты был тем, кто сказал мне убираться, помнишь? Ты был единственным, кто во мне не нуждался.

Он сильнее прижимает меня к себе, его руки такие грубые на моем теле. Атмосфера меняется, тяжесть поглощает нас обоих, и я чувствую, что в ту же секунду бой покидает его, и он чувствует себя таким же разбитым, как и я.

— Ты никогда не перестанешь быть мне нужна, Кьяра, — говорит он сквозь сжатые челюсти.

Каждая частичка меня подчиняется разрушительному мужчине позади меня, и я снова таю в его сильных руках, отчаянно желая, чтобы все было по-другому.

— Возьми меня, — умоляю я его. — Позволь мне почувствовать тебя еще раз.

Его губы спускаются по моей шее, поднимаясь к чувствительному месту чуть ниже уха, когда я закатываю глаза. Его рука обвивается вокруг моего тела, скользит вниз между моих бедер и находит мой центр. Он проводит тугими круговыми движениями по моему клитору, и весь мой мир рушится на куски.

— Киллиан, — выдыхаю я.

— Я знаю, Ангел, — бормочет он, и я не могу избавиться от чувства, что это прощание, которого я не получила сегодня утром. В одно мгновение он поворачивается и поднимает меня в безопасность своих теплых рук.

Мои ноги обвиваются вокруг его талии, когда он обходит край моей кровати, приближает свои губы к моим и глубоко целует меня, прежде чем опустить на кровать. Он опускается рядом со мной и протягивает руку между нами, освобождая свою напряженную эрекцию у моего живота.

Я чувствую, как его пальцы обвиваются вокруг меня, двигаясь вверх и вниз, пока он продолжает целовать меня. Его губы спускаются к моему горлу, и я тянусь к его лицу, приподнимая его ровно настолько, чтобы его темный пристальный взгляд встретился с моим.

— Я влюблялась в тебя, — говорю я ему.

Киллиан кивает, и кончик его члена толкается у моего входа, медленно широко растягивая меня.

— Я знаю.

Он продолжает двигаться, пока полностью не оказывается внутри меня, и когда он, наконец, начинает трахать меня, он держится за меня так, как будто мысль о том, чтобы когда-либо отпустить меня, просто неслыханна. Это все, но в то же время мучительно душераздирающе.

Он входит и выходит, каждый толчок его толстого члена доводит меня до предела, и когда он опускается между нами и нежно проводит пальцами по моему клитору, все мое тело начинает дрожать. Я запрокидываю голову, когда моя грудь вздымается в поисках сладкого кислорода.

Другой рукой он сжимает мою талию, впиваясь пальцами в меня, держась изо всех сил.

— Кьяра, — бормочет он.

— Не останавливайся, — выдыхаю я, чувствуя, как глубоко внутри меня знакомо сжимается, словно готовящаяся к пружине спираль. — Никогда не останавливайся.

Он дает мне все, что мне нужно, как и всегда, и по мере того, как этот виток становится все туже и туже, интенсивность нарастает. Я не могу больше сдерживаться ни мгновения, и когда он снова входит в меня, растягивая так чертовски широко, я взрываюсь в ослепительном беспорядке вокруг него.

Моя киска дико бьется в конвульсиях, сжимая его так чертовски сильно, что он кончает вместе со мной, выстреливая свой горячий заряд глубоко в меня. Его хватка крепче сжимает мою талию, но он не прекращает двигаться, пока мой кайф поглощает меня, трахая меня, как свою единственную королеву.

Моя грудь поднимается и опускается от быстрого движения, я отчаянно пытаюсь отдышаться, когда я, наконец, начинаю возвращаться на землю. Мой мир разбивается вдребезги, как стекло, когда я раскрываюсь, зная, что эта часть меня всегда будет принадлежать ему.

Мы провели вместе всего месяц, но этого было достаточно, чтобы оставить шрам прямо в центре моей груди, и я без сомнения знаю, что никогда не буду прежней.

Тело Киллиана замирает, но он оставляет свой член глубоко внутри меня, обхватывая руками мое тело и перекатывая нас, пока не оказывается прислоненным к изголовью кровати, а я не оказываюсь оседланной на его сильных бедрах.

— Ты должна знать, что у меня никогда не было намерения причинить тебе боль.

— Было ли это твоим намерением или нет, но именно это ты и сделал.

— Я знаю, Ангел. И я проживу свою жизнь с тяжестью твоей боли на своих плечах.

Я киваю, это более чем нормально, что ему приходится нести вину за то, как все произошло, пока я отчаянно пытаюсь сдержать слезы, которые угрожают пролиться.

— Ты не можешь этого делать, Киллиан, — говорю я ему. — Ты не можешь врываться в мою жизнь, когда захочешь. Если ты отпускаешь меня, то отпусти. Дай мне шанс попытаться найти какую-то нормальность. Ты сломал меня, и если я не получу тебя, то и ты не получишь никакой части меня.

— Это не так просто, — говорит он. — Отпускать... Это не то, что я умею делать. Я знаю, что был тем, кто оттолкнул тебя, и, несмотря на то, что я чувствую, у меня нет выбора, кроме как стоять на своем. Ради тебя и ради себя. Это не может сработать между нами, по крайней мере, без последствий, и я отказываюсь подвергать твою жизнь риску из-за моих собственных эгоистичных желаний. Но ради тебя я попытаюсь. Я отпущу тебя и дам тебе шанс перестроить свою жизнь.

Мои брови хмурятся, я действительно вникла в его слова.

— Ты сказал мне сегодня утром, что мы не можем быть вместе, потому что наши отношения достигли той точки, когда они больше не приносят тебе пользы, но это неправда, не так ли? — спрашиваю я, садясь немного прямее. — Это из-за Моники. Потому что она наняла какого-то мудака, чтобы попытаться убрать меня.

Он кивает.

— Отчасти.

Гнев обжигает меня, и я отстраняюсь от него, спрыгиваю с кровати и хватаю одеяло, чтобы завернуться в него.

— Это чушь собачья. Будь честен для разнообразия. Ты сказал мне, что ты человек слова, так скажи мне это прямо хоть раз. Почему ты отослал меня?

— Потому что я не могу защитить тебя вот так, Кьяра, — рычит он, вскакивая на ноги и хватаясь за штаны. Он быстро натягивает их, застегивает ширинку, но оставляет пуговицу свободно болтающейся. — Этот мир... Ты для него не подходишь. Ты боец, и ты все, что мне нужно, но этого недостаточно. Этот мир уничтожит тебя. Просто нахождение рядом со мной автоматически рисует мишень на твоей спине, и я думал, что смогу с этим справиться. Я думал, что со мной все в порядке, зная, что в любой момент тебя могут забрать у меня, но это не так. Я не могу этого сделать. Мысль о том, что я могу вот так потерять тебя... Я, черт возьми, не могу это продолжать, Кьяра.

Он теряет самообладание, паника быстро захлестывает его, и я подхожу к нему, хватаю за руки и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Я здесь, Киллиан. Здесь никто не сможет до меня добраться. Я в порядке.

Он сжимает губы в тонкую линию, притягивая меня к своей груди и крепко прижимая к себе.

— Я не могу защитить тебя. Прости, Милый Ангел. Если бы я мог как-то гарантировать твою безопасность, я бы это сделал, но я просто не могу так поступить с тобой. Мне нужно, чтобы ты дистанцировалась. Взлетай и начни новую жизнь, подальше от меня и моих врагов. Весь мир у твоих ног. Ты можешь делать все, что захочешь.

— Но все, чего я хочу — это ты.

Киллиан тяжело вздыхает и садится на край моей кровати, в то время как я стою между его ног, держась за его сильные плечи.

— Ты заслуживаешь жизни, которая не похожа на мою. Жизнь, полная резни и наемных убийц — это не то, чего я хочу для тебя. Тебе не следовало учиться бояться человека, которого ты любишь, и мне никогда не следовало просить тебя об этом.

Тишина пульсирует между нами, когда я чувствую, что невидимая нить между нами начинает гореть, и когда тяжесть наваливается на нас, он притягивает меня к себе на колени.

— Я оставлю тебя в покое, Ангел. Я дам тебе свободу начать все сначала, но просто знай, что если ты позовешь меня, я приду. Если ты почувствуешь себя в опасности, я буду здесь, но я не могу гарантировать, что смогу снова уйти от тебя. Если ты позвонишь, не сомневайся.

Я проглатываю комок в горле и киваю, тяжесть его слов ложится на мою душу.

— Знаешь, когда ты сказал мне прошлой ночью, что хочешь, чтобы я действительно стала твоей женой, я никогда ничего так не хотела. Я думала, мы действительно начинаем нашу совместную жизнь.

— Ты не представляешь, как сильно я хотел бы, чтобы это было так, — говорит он мне. — Есть только одна вещь, которая мне от тебя нужна.

Мои брови хмурятся, и я встречаю его пристальный взгляд, ожидая продолжения.

— Скажи мне, Кьяра. Расскажи мне, чего ты так боялась, когда дело касалось Моники. Я знаю, ты не решалась поделиться, но я не понимаю почему. За этим кроется нечто большее, чем ты раскрыла.

Искра страха вспыхивает в моей груди, и я наклоняюсь к нему, прикасаясь своими губами к его губам, жалея, что не могу сказать ему то, что ему нужно знать, но то, что я больше не живу в его доме, не означает, что я свободна от угроз Серджиу, и это не тот риск, на который я готова пойти. Особенно теперь, когда я здесь совсем одна.

— Прости, — шепчу я, ненавидя подводить его снова, но если бы я могла дать ему инструменты, чтобы он сам все понял, может быть, все было бы хорошо. — Я хотела бы сказать тебе, но это слишком рискованно. Все, что я могу сказать, это то, что, возможно, пришло время просмотреть записи с видеонаблюдения. Они должны дать тебе ответы, которые ты ищешь.

Его брови хмурятся, и он неохотно кивает.

— Хорошо, Ангел, — говорит он, вставая и ставя меня на ноги. — Давай не будем затягивать. Мне нужно уйти.

Я не могу больше сдерживаться ни секунду, слезы, наконец, побеждают в битве и начинают катиться по моим щекам, и все, что я могу делать, это смотреть, как он наклоняется и целует меня в последний раз.

— Прощай, любовь моя, — шепчет он, когда эти темные глаза ловят мой взгляд, а затем просто так поворачивается и уходит, закрывая за собой дверь.

28

КИЛЛИАН

Обратная дорога домой была чертовски долгой, и в тот момент, когда я переступил порог, я направился прямиком в свой офис.

То, что я оставил Кьяру в таком состоянии, убило меня. Необходимость уйти от нее, пока она беззвучно плакала, была самой ужасной пыткой, которую я когда-либо переносил, и это о многом говорит, учитывая тот ад, через который я прошел от рук моих врагов. Но я бы вытерпел все это снова, если бы это означало, что я мог бы все изменить и держаться за нее до конца дней.

Опускаюсь в свое офисное кресло, включаю компьютер и барабаню пальцами по столу. Нетерпение разрывает меня на части, и хотя я чувствую себя беспомощным и сломленным, она дала мне то, на чем нужно сосредоточиться, задачу, которая, надеюсь, даст мне какие-то ответы.

Я не знаю, на что она надеется, что я здесь найду, но если она считает это достаточно важным, чтобы упомянуть об этом, то я обязан ради нее как можно глубже изучить записи с камер наблюдения.

Как только компьютер включен и готов, я, не теряя времени, запускаю отснятый материал и, проведя всю дорогу домой в раздумьях о том, с чего начать, прокручиваю весь путь назад, к ночи, когда она впервые приехала. Проблемы начались только после гала-концерта, на котором Моника впервые встретила Кьяру, и, несмотря на отчаянное желание перейти к тому вечеру, я сопротивляюсь.

Экран оживает с той ночи, и я прокручиваю отснятый материал вперед, пока не вижу свой внедорожник, выезжающий на подъездную дорожку. Я смотрю, как Кьяра впервые выходит на мою территорию в том дерьмовом наряде-бондаже, который носят все девушки у Иезекииля.

Мы поднимаемся по лестнице к двери, и, войдя внутрь, я начинаю прокручивать события в ускоренном режиме. В ту ночь больше не произошло ничего такого, что могло бы вызвать тревогу. Она устроила мне адское представление, которое подкосило меня, и после того, как я ушел, она завалилась спать и проснулась только поздно вечером следующего дня.

Я просматриваю столько, сколько могу, следя за ее перемещениями по дому и останавливаясь всякий раз, когда она с кем-нибудь общается. Она обедала у бассейна, когда я впервые попросил ее о присутствии в моей спальне, и той ночью я сдержал свою клятву трахать ее до тех пор, пока она не поверит, что хочет этого.

Она была так измучена, что я отнес ее обратно в кровать, как только мы закончили разговор и я закрыл за собой дверь. Я прокручиваю ночь вперед, пропуская момент, когда она проснулась.

Солнце только начинает освещать экран, когда движение внутри ее комнаты заставляет меня замедлить видео, и я, блядь, не могу поверить в то, что вижу.

— Что за хуйня? — бормочу я себе под нос, наблюдая, как Серджиу, единственный мужчина, которому я, как предполагается, могу доверить свою жизнь, входит в спальню Кьяры.

Как, черт возьми, я мог об этом не знать? Я чертовски уверен, что не позволял этого. Серджиу знает мои границы лучше, чем кто-либо другой. Он знал, что она была для него недоступна, даже если это был невинный разговор.

Я внимательно наблюдаю за тем, как Кьяра крепко спит, не подозревая, что она не одна, но мгновение спустя Серджиу опускается на край ее кровати, зажимая ей рот рукой, чтобы она не закричала. Кьяра просыпается в тревоге, ее глаза распахиваются от нескрываемого ужаса.

Гнев пульсирует в моих венах, и мне приходится заставлять себя оставаться на месте и продолжать наблюдать, но внезапно страх Кьяры начинает приобретать смысл.

Серджиу наклоняется к ней, понизив голос, и ясно как божий день, что он сделал это, чтобы я не узнал. Затем, когда он начинает говорить, я увеличиваю громкость своего компьютера, чтобы убедиться, что могу разобрать каждое последнее слово.

— А теперь тише, красотка. Если ты хотя бы попытаешься пискнуть, я сверну тебе шею прежде, чем ты успеешь издать хоть звук.

Он разглядывает ее, как скот, словно имеет полное право находиться здесь, в то время как она в страхе смотрит на него в ответ. Наступает минута молчания, прежде чем он продолжает.

— Я не понимаю. В тебе нет ничего особенного, — говорит он ей коварным тоном, от которого меня тошнит. — Что Киллиан в тебе нашел?

Мои руки сжимаются в кулаки, и как раз в тот момент, когда я подумал, что хуже уже быть не может, Серджиу наваливается на нее сверху, придавливая коленями ее бедра, чтобы удержать ее, и именно тогда я понимаю, откуда взялись эти синяки.

Я видел их вечером на гала-концерте. Черт возьми, я даже, блядь, спросил ее о них. Она отказалась рассказать мне, она откровенно солгала об этом, и даже после того, как я угрожал ей, я все равно не получил никаких ответов, но я решил оставить все как есть. Я верил, что, если бы что-то действительно было не так, она пришла бы ко мне, но она этого не сделала. Она была слишком напугана? Ей было слишком стыдно?

Почему, черт возьми, она не рассказала мне об этом? Неужели я подвел ее настолько, что она не доверяла мне говорить открыто? Неужели она не верила, что я достаточно заботился об этом, чтобы что-то предпринять? Все, что я знаю, это то, что я подвел ее. Я был с ней несколько раз и никогда не замечал синяков, пока не стало уже слишком поздно. Мне следовало быть более внимательным. Мне следовало настойчивее добиваться ответов после того, как я, наконец, увидел их.

Кьяра пытается закричать, но его зажатая ладонь закрывает ей рот, делая это невозможным. Слезы катятся по ее прекрасным щекам, и мгновение спустя он яростно засовывает в нее свои пальцы. Он делает это снова и снова, и как раз в тот момент, когда желчь подступает к моему горлу, у этого засранца хватает наглости принижать то, что принадлежит мне.

— Ааааа, теперь это имеет смысл, — он плюется, трахая ее пальцами. — У тебя маленькая тугая пизда в сочетании с таким хорошеньким личиком.

Я ставлю запись на паузу, вскакиваю со стула и расхаживаю взад-вперед по своему столу, не в силах отдышаться. Мои руки сжимаются в кулаки, и я так сильно сжимаю челюсть, что зубы почти ломаются от давления. Я собираюсь убить его, черт возьми. В этом нет никаких сомнений. Он прикоснулся к тому, что было моим. Он отнял у неё выбор, надругался над ее драгоценным телом, и теперь я добьюсь справедливости, но не раньше, чем узнаю масштабы его преступлений.

Проходит несколько минут, прежде чем я достаточно успокаиваюсь, чтобы нажать "Воспроизведение", и я наблюдаю за продолжением ее атаки, пока она безуспешно пытается отбиться от него, но это бесполезно. Она недостаточно сильна. Она полностью оставлена на его милость. Я наблюдаю, как он тянется к ширинке, пытаясь успокоить ее, но тут раздается стук в дверь.

Меня охватывает облегчение, когда он делает паузу, и в кадре звучит голос Кристы, спрашивающей, проснулась ли она. Кьяра не отвечает, но Криста остается ровно настолько, чтобы удержать Серджиу. Она говорит Кьяре, что скоро вернется, и это именно то, что нужно Кьяре, чтобы обрести свободу.

Серджиу, наконец, отстраняется от нее, и я с беспокойством наблюдаю, как его голос снова доносится из моих динамиков:

— Тебе сегодня повезло, девочка. Но позволь мне прояснить одну вещь. Если я узнаю, что ты хотя бы шепотом говорила об этом, я буду возвращаться сюда каждую гребаную ночь, и то, что произошло здесь сегодня, покажется детской забавой по сравнению с будущим. И если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы предложить ему наследника ДеЛоренцо, я вырву твоего ребенка прямо из твоей утробы.

И это прямо здесь отвечает на каждый гребаный вопрос, который у меня когда-либо возникал. Почему она молчала. Почему она напряглась, когда я впервые представил их на семейном празднике. Почему она пряталась в библиотеке наверху во время моей встречи. Она была в ужасе от него, и имела на это полное право. Если бы я знал, если бы она нашла в себе мужество сделать решительный шаг и рассказать мне, что происходит, я бы что-нибудь предпринял по этому поводу. Я бы оборвал его жалкую жизнь, не задумываясь.

Любое действие против моей жены является предательством фамилии ДеЛоренцо, и поэтому я позабочусь о том, чтобы Серджиу никогда не претендовал на то, что принадлежит мне. Мое положение в этой семье никогда не будет принадлежать ему. Единственное место, куда он отправится — это неглубокая могила.

Серджиу наконец выходит из ее комнаты, и я наблюдаю, как она быстро разваливается на части. Тяжелые рыдания вырываются из ее груди, и, несмотря на то, что каждый крик страха разрывает мою душу на куски, я заставляю себя наблюдать за всем происходящим, потому что я могу вынести ее боль. Я втянул ее в это, и я несу ответственность за все, что случилось с ней, пока она жила под моей крышей.

Я не смог защитить ее. Я привел ее в свой дом и по глупости поверил, что она будет в безопасности.

Пустота разрывает мою грудь, когда я заставляю себя продолжить просмотр видеозаписи, отчаянно желая узнать, как часто Серджиу заходил к ней в комнату. Я вижу все ночи, которые мы проводили вместе. Я вижу времена, когда она искала меня в моем доме, только чтобы разочароваться, узнав, что я работаю. Я наблюдаю, как она осторожно позволяет себе начать доверять мне, и я наблюдаю, как это доверие начинает перерастать в нечто большее.

Я досматриваю до вечера гала-концерта и только начинаю убеждать себя, что визит Серджиу был разовым, как он снова предает меня. Кьяра лежит в своей постели, ворочаясь в беспокойном сне после того, как провела часть ночи, избитая, на полу в ванной. Я потребовал присутствия Серджиу в моем доме. Я дал ему доступ к ней.

Он заходит в ее комнату и, как и в прошлый раз, садится на край ее кровати, зажимая ей рот. Она тут же просыпается, и в ее зеленых глазах мелькает тот же страх, что и в первый раз.

— Даже попробуй закричать, и я превращу твою жизнь в гребаное страдание, — говорит он ей. — Ты меня понимаешь?

Она чертовски напугана, но после короткого разговора становится ясно, что он здесь просто для того, чтобы предупредить. Он стаскивает ее с кровати и прижимает к стене — движение, с которым она была не в состоянии справиться, и все же она по-прежнему держала рот на замке.

Серджиу угрожает ей обычной ерундой и тычет кулаком в ее ушибленные ребра — те самые ребра, которые чуть не сломала его жена — и как раз в тот момент, когда я ожидаю, что Кьяра сломается, она сопротивляется, удивляя меня как никогда раньше. И хотя она была новичком в моей жизни, она знала свое место рядом со мной и точно знала, что сказать, чтобы заставить его опасаться за свою собственную жизнь.

Их разговор короткий, и вскоре он уходит, но выражение его глаз... Он так же напуган ею, как и она им. И хотя она не обладает такой властью, как он, и не способна причинить ему физический вред, она обладает властью другого рода, о которой Серджиу сейчас мог только мечтать — моей преданностью.

Она сильнее, чем я мог себе представить, и она замечательно справилась с таким человеком, как Серджиу, но я остаюсь при своем решении отправить ее домой. Если все это произошло под моей крышей в течение двух недель, то что еще я пропустил? Черт возьми, Моника смогла впустить наемного убийцу в мой дом, черт возьми.

Следующие несколько часов я просматриваю оставшуюся часть видеозаписи и с облегчением обнаруживаю, что больше никаких инцидентов не произошло, но, по крайней мере, у меня есть четкое понимание того, почему Кьяра чувствовала, что не может рассказать мне, что происходит. Не буду врать, ее неспособность поверить, что я смогу позаботиться об этом, вызывает жгучую боль в моей груди. Она боялась, что Серджиу вернется, и была права, полагая, что он попытается. Что касается Моники, я не уверен, действительно ли Кьяра беспокоилась о том, чтобы взвалить на себя бремя того, что значило бы добиться справедливости, но Серджиу ясно дал понять, что произойдет, если она хотя бы попытается.

Я не знаю, как мне со всем этим справиться, но я не могу действовать опрометчиво, не вызвав хаоса и беспорядков в семье. Мне нужно действовать с умом, спланировать это, как партию в шахматы, и когда придет время, я нанесу удар. Когда я это сделаю, он будет молить об облегчении в виде смерти, но оно не придет, пока он полностью не заплатит за преступления, которые совершил против женщины, которую я люблю, и за предательство фамилии ДеЛоренцо.

Когда я наконец покидаю свой офис и направляюсь в постель, уже далеко за полночь, и, хотя я знаю, что Кьяра спит, я не могу удержаться, чтобы не отправить ей сообщение.

Киллиан: Я просмотрел запись, Ангел. Ты должна была сказать мне.

Я кладу телефон на прикроватный столик, не ожидая ответа до утра, если вообще ожидаю, и начинаю расстегивать рубашку. Ткань падает на пол, и как раз в тот момент, когда я тянусь к пуговице брюк, звонит мой телефон.

Мои брови хмурятся, и я секунду смотрю на свой телефон, прежде чем приступить к действию и взять его со стола.

Кьяра: Ты как-то сказал мне, что в твоем доме ничего не происходит без твоего разрешения. Откуда мне было знать, что ты не послал его?

Киллиан: Как ты могла поверить, что я позволю такие зверства?

Кьяра: Конечно, я знаю это сейчас, но в те дни после того, как это случилось, до того, как я узнала тебя, я этого не знала. Ты сказал мне, что ты монстр, которого я должна бояться. Я думала, ты испытываешь меня.

Чувство вины гложет меня, когда я перечитываю ее слова. В ту первую неделю я создал для нее атмосферу, в которой она не верила, что мне можно доверять, до такой степени, что она подумала, что вполне возможно, что я отправил Серджиу к ней. Единственная причина, по которой она могла когда-либо так плохо думать обо мне — это если бы я дал ей повод для этого, и это моя вина.

Киллиан: Я подвел тебя, Ангел. Я обещаю, что все исправлю.

Кладу телефон обратно, иду заканчивать раздеваться, когда слышу шум за дверью, пересекаю комнату, распахиваю дверь и обнаруживаю Кристу, которая как раз поднимает руку, чтобы постучать, держа на предплечье поднос с едой.

— Ты все еще не спишь? — спрашиваю я.

— Ты не ел весь день, Киллиан. Я знаю, тебе больно, но это действительно помогло бы мне успокоиться, если бы ты нормально поел.

Я слегка улыбаюсь ей и неохотно беру поднос, зная, что она обречена стоять здесь, пока я не съем все до последнего кусочка. Выйдя из своей комнаты, я ставлю поднос на маленький столик в гостиной, который стоит между моей комнатой и комнатой Кьяры.

Я опускаюсь в кресло, и когда беру нож и вилку, чтобы приступить к еде, Криста улыбается и поворачивается, чтобы уйти.

— Криста, подожди, — говорю я, наблюдая, как она останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Несколько недель назад, на второе утро, когда Кьяра была здесь, ты поднялась, чтобы отнести ей завтрак. Ты постучала в дверь, чтобы узнать, проснулась ли она.

— Да, — говорит она, и в ее взгляде мелькает беспокойство.

— Обычно ты подаешь завтрак на кухню.

Криста заметно сглатывает и отводит взгляд, ее нервозность слышна так же громко, как и пустая комната рядом с нами.

— Так и есть.

— Тогда зачем?

Ее взгляд возвращается ко мне, когда краска отливает от ее лица.

— Пожалуйста, не надо, Киллиан, — умоляет она. — У меня нет достаточных доказательств в поддержку моей теории, и я не хочу выдвигать подобные обвинения в адрес твоего заместителя. Если я ошибаюсь, он покусится на мою жизнь.

— Криста, пожалуйста, — говорю я, не стесняясь умолять. — Я уже просмотрел записи с камер наблюдения, и ты не ошибаешься в своих предположениях. Однако мне нужно знать, почему в то время ты сочла необходимым проверить, как она.

— Он плохой человек, Киллиан. Я живу здесь уже много лет и встречала самых разных мужчин. Я знаю разницу между человеком с добрым сердцем, человеком хитрым, человеком, умеющим манипулировать, и человеком, который просто злой. Серджиу и есть это зло. И в тот момент, когда появилась Кьяра, он был слишком любопытен для своего же блага. Он ненавидел ее без всякой причины, презирал просто за то, что она была здесь, несмотря на то, что она не сделала ничего, чтобы заслужить такую враждебность, — объясняет она. — В то утро он приехал слишком рано. Ты должен был встретиться с ним только через час, и когда он поднялся наверх, я просто знала. У меня не было доказательств или какой-либо реальной причины делать такие мерзкие предположения, но я чувствовала это в своей груди. Он собирался попытаться причинить ей боль, и поэтому я сделала то немногое, что могла, и надеялась на лучшее.

— Спасибо тебе, Криста, — говорю я ей. — Жаль, что ты не сказала мне раньше.

— Я не хотела обидеть тебя, Киллиан. Ты действительно замечательная душа, и я люблю тебя. Ты подарил мне эту замечательную жизнь и ничего не попросил взамен. Однако давай не будем притворяться, что в этом доме нет иерархии. Я служанка, и не мое дело комментировать старших членов твоей семьи, людей, в которых течет твоя кровь. К тому же, я сама уже прошла через ад. Я не хочу привлекать к себе внимание Серджиу еще больше, чем это уже произошло. Я приношу свои извинения за то, что не довела это до твоего сведения. Однако, когда Кьяра была на ногах в течение дня, она не подавала никаких признаков того, что произошла нечестная игра. Я подумала, что, возможно, все, что он сделал, это поговорил с ней.

— Я понимаю, — киваю я. — Почему бы тебе не лечь спать? Мне нужно многое обдумать, но просто знай, что твое имя в этом деле не будет фигурировать. Тебе не о чем беспокоиться.

— Спасибо тебе, Киллиан.

— Не стоит меня благодарить, — говорю я ей. — Я уже подвел и тебя, и Кьяру, не видя того, что было прямо у меня перед глазами все эти годы, и пришло время все исправить.

29

КЬЯРА

Мое лицо — отстой.

Это были три мучительных дня, когда я ничего не делала, кроме как жалела себя, за исключением прошлой ночи, когда я сделала передышку от агонии потери Киллиана и нашла радость на дне бутылки текилы.

Проснувшись этим утром, я сразу же пожалела об этом решении, но, по крайней мере, я смогла пожалеть себя по совершенно новой причине, и это меня освежило.

Эти последние три дня были ужасными. Я сделала все это заявление о том, что верну свою жизнь в нужное русло, вернусь к работе и позабочусь о том, чтобы мое зачисление в колледж осталось в силе, и все же все, что я сделала — это заперлась в своей дерьмовой квартире и уставилась в пустую стену. Я действительно творю чудеса со своей вновь обретенной свободой. Киллиан должен гордиться мной.

Однако сегодня вечером все изменится.

Я не собираюсь просто говорить о том, как встать на правильный путь, я действительно собираюсь это сделать. Я надеюсь.

Проглотив несколько таблеток обезболивающего, чтобы справиться с жутким похмельем, я бросаю последний взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что выгляжу презентабельно для ночи на работе. Мои волосы выглядят тусклыми, и все остальное во мне выглядит чертовски скучно по сравнению с дорогой одеждой, в которую Киллиан одевал меня последние несколько недель. Черт, я была в шелковых платьях и модном нижнем белье, но сегодня вечером я в черных джинсах с пятнами от отбеливателя и скучной хлопчатобумажной майке.

Зная, что это самое лучшее, что может быть, я беру ключ со стойки и выхожу за дверь, прежде чем быстро запереть ее, затем, поскольку у меня больше нет сумочки, засовываю ключ в бюстгальтер и ухожу.

Едва смеркается, солнце только начинает опускаться за горизонт, оставляя достаточно дневного света, чтобы прогулка до бара не была такой утомительной, хотя кто знает, как я справлюсь сегодня вечером.

С каждым шагом, который я делаю, почти невозможно игнорировать черный внедорожник, который ползет по дороге, и каждый раз, когда я останавливаюсь и оглядываюсь назад, водитель жмет на тормоз и ждет, когда я продолжу.

Я закатываю глаза. Нет сомнений, что это люди Киллиана, которым поручено присматривать за мной и следить за тем, чтобы со мной все было в порядке, и, несмотря на то, как сильно я хочу закричать на них, чтобы они оставили меня в покое, это не их вина. Они просто выполняют приказы, от которых им не разрешается отказываться. Полагаю, мне следует рассматривать это как любезный жест, а не оскорбление, предполагающее, что я не в состоянии позаботиться о себе. Хотя, честно говоря, меня действительно умудрились похитить на обочине улицы и швырнуть головой вперед в круг торговцев людьми, так что нельзя сказать, что у меня большой послужной список.

Подходя к бару, я останавливаюсь на тротуаре, прежде чем оглянуться на внедорожник и спорю сама с собой, быть ли мне порядочным человеком или нет. Вздыхая, я поворачиваюсь и направляюсь к внедорожнику. Увидев, что я приближаюсь, водитель опускает стекло.

— Мисс Кьяра, как приятно видеть вас снова, — говорит наемная прислуга Киллиана, изображая удивление. — Я не знал, что вы будете здесь сегодня вечером.

— Прекрати нести чушь и перестань вести себя так, будто я не кидалась в тебя старыми фрикадельками из окна своей спальни последние три дня, — говорю я ему. — Но я планирую побыть здесь какое-то время. Я возвращаюсь на работу, так что ты можешь припарковать машину и зайти поужинать. Если с моим боссом все пройдет хорошо, то я, вероятно, пробуду здесь до часу, может быть, до двух ночи.

Водитель смотрит на другого охранника, вопросительно приподнимая брови.

— Это чертовски долгий промежуток, чтобы оставаться без ужина. Ты же знаешь, каким я раздражительным становлюсь, когда не ем.

Другой охранник тяжело вздыхает и закатывает глаза.

— Прекрасно. Но ты платишь.

— ДА!

Чувствуя себя так, словно я выполнила свой гражданский долг, я собираюсь отвернуться, но передумываю и оглядываюсь на пассажира, который, похоже, главный из этих двоих.

— Из любопытства, — отвечаю я. — Как долго предполагается, что вся эта затея с преследованием меня продлится?

Он натянуто улыбается мне, в то время как в его глазах вспыхивает жалость.

— На неопределенный срок, мэм. Киллиан не планирует прекращать вашу охрану, так что, насколько я понимаю, вы можете считать нас своей личной командой безопасности. Мы с Трэвисом будем работать в ночную смену, а днем с тобой будут Кэлвин и Гарри.

— Отлично, — бормочу я себе под нос. — Именно то, что мне нужно.

Внедорожник отъезжает, предположительно, в поисках места для парковки, и я, не теряя ни минуты, направляюсь в бар, чуть не налетая прямо на своего босса, и, черт возьми, он выглядит взбешенным.

— О, черт возьми, нет, — говорит он. — Ты можешь разворачивать свою задницу и убираться отсюда. Ты хоть представляешь, в каком беспорядке ты меня оставила? Даже не позвонила, чтобы сказать, что не придешь. Какого хрена, Лара? Ты как будто испарилась из воздуха.

— Ну... думаю, именно это и произошло, — говорю я ему. — У меня были действительно запутанные несколько недель, включая то, что меня схватили на обочине дороги, когда я шла отсюда домой, и я не хочу рассказывать вам это как какую-то слезливую историю, я просто хочу быть честной с вами. Но сейчас я дома и готова попытаться вернуться к нормальной жизни... Если ты все еще примешь меня, конечно.

Его брови хмурятся, когда он подходит ближе ко мне, и я наблюдаю, как его взгляд фокусируется на темно-розовом шраме, оставшемся на моей губе благодаря Монике.

— Ты серьезно? — спрашивает он, в его взгляде вспыхивает глубокая озабоченность, когда он продолжает изучать мое лицо, замечая другие мои новые шрамы. — Что, черт возьми, с тобой случилось, Лара? Тебе нужно, чтобы я связался с кем-нибудь от вашего имени? Семья? Полиция?

— Нет. Нет, нет. Пожалуйста, не делай ничего подобного, — говорю я ему. — Я попала в действительно дерьмовую ситуацию, и я встретила кое-кого, кто смог мне помочь. Он оберегал меня, но, как я уже сказала, теперь я дома, и все кончено, и я была бы очень рада, если бы ты смог забыть о последних нескольких неделях радиомолчания и вспомнить, что тебе действительно нравилось, когда я работала в твоем баре.

— Черт, Лара, — говорит он, хватаясь за шею. — Конечно, ты можешь вернуться на свою работу. Я просто... Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, верно? Я знаю, что я твой босс, и у нас никогда по-настоящему не было таких отношений, но ты мне небезразлична, и если ты проходишь через что-то или кто-то причиняет тебе боль, мне просто нужно, чтобы ты знала за, что у тебя есть выбор. Я могу предложить тебе безопасное место для ночлега или дать денег на билет отсюда, только скажи.

Нежная улыбка растягивается на моем лице, и я ругаю себя за нахлынувшие эмоции.

— Спасибо, — бормочу я. — Я ценю это, но на самом деле, сейчас у меня все в порядке.

— Ладно, будь по-твоему, но это открытое предложение. В нем нет срока годности, — говорит он мне, протягивая руку и нежно сжимая мое плечо. — А теперь возвращайся туда. Бар неделями надирал мне задницу. Я действительно не знаю, как тебе это удается.

Спасибо, черт возьми, за это.

Приступая сразу к работе, я направляюсь в подсобку, чтобы засечь время, и не успеваю опомниться, как снова оказываюсь за стойкой и погружаюсь в рутину. Сегодня напряженный вечер, и клиенты продолжают прибывать, так что мне легче выбросить Киллиана из головы.

Моя новая команда охраны занимает угловую кабинку, ловя на себе любопытные взгляды посетителей, без сомнения зная, что они не вписываются сюда в своих импозантных черных костюмах и кожаных оправах, и учитывая то, как они наблюдают за мной, словно преследователи в ночи, другому персоналу не потребуется много времени, чтобы понять, зачем они здесь, но, к счастью, они не спрашивают.

Несмотря на то, что они заказывают еду сами — еду, оплаченную черной карточкой с именем Киллиана ДеЛоренцо на лицевой стороне, — я постоянно приношу им еще картошки фри и содовой, делая все возможное, чтобы им было удобно, несмотря на их постоянные возражения. Но если они вынуждены быть здесь только для того, чтобы присматривать за мной, тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить это всем нам. Черт возьми, я могла бы даже подумать о том, чтобы не бросать в них едой из окна своей спальни. Хотя, без сомнения, меня переполняет радость, когда самая сочная фрикаделька разбрызгивается прямо по их лобовому стеклу, и только для того, чтобы идиоты включили дворники и размазали это месиво повсюду.

Было чуть больше десяти, когда я поставила очередную порцию газировки к их столику и заметила, как они оба застыли в своей кабинке, их взгляды были прикованы к женщине, входящей в дверь.

Оборачиваясь, я замечаю Монику в ее нелепом дизайнерском наряде, выглядящую как какая-нибудь конченая цыпочка из Беверли-Хиллз.

— Мэм, — говорит мой новый начальник службы безопасности с явным предупреждением в голосе. — Только скажите, и мы выпроводим ее отсюда.

— Нет, все в порядке, — говорю я, проглатывая страх, который пытается поднять свою уродливую голову. Она уже уничтожила меня во многих отношениях, украла мое достоинство и нанесла удар по моей жизни. Ей тоже не достанется моего страха. — Она не собирается ничего здесь предпринимать.

— Мэм, — повторяет он. — Я настоятельно рекомендую вам отойти и позволить нам разобраться с этим.

— Она не выгонит меня отсюда. Она уже стоила мне того, что для меня важно. Мне нечего терять. Больше нет.

Прежде чем у него появляется шанс предупредить меня снова, я возвращаюсь к бару, наблюдая за ней, как ястреб, но не остается незамеченным то, как подкрадывается моя новая команда охраны — один из них небрежно держит руку на пистолете, а другой уже разговаривает по телефону, вероятно, посвящая Киллиана в эту маленькую ситуацию.

Пробираясь за стойку, я беру стакан и наполняю его самым отвратительным разливным пивом, следя за тем, чтобы образовалась как можно большая пена, при этом выплескивая ее всю через край стакана. Она следит за каждым моим движением, и когда я ставлю перед ней мерзкое пиво, я выдерживаю ее взгляд, не находя ее и близко такой пугающей, как она надеется.

— Ты заблудилась? — спрашиваю я.

Моника с отвращением смотрит на пиво, прежде чем снова поднять взгляд на меня.

— Это твоя жизнь, да? Единственная женщина, которая могла заставить великого Киллиана ДеЛоренцо что-то почувствовать, и это ты. Он был прав, отпустив тебя. Ты ниже его. Ты подстилка.

— Ты проделала весь этот путь только для того, чтобы оскорбить меня?

— Я должна была сама убедиться, что он действительно выбросил тебя вместе с мусором. Ты знаешь, как работает фабрика слухов, вы никогда не сможете по-настоящему доверять ей, пока сами не убедитесь в этом, и, похоже, слухи были верны. Ты вернулась туда, где твое место.

— Повсюду замечательные новости, — бормочу я, мой сарказм сильнее, чем когда-либо прежде. — Полагаю, это означает, что ты можешь забрать свой только что сделанный маникюр и уносить отсюда свою задницу. Одному богу известно, какая грязь была на этом табурете, прежде чем ты усадила на него свою фальшивую задницу.

— Ты действительно позоришь меня, Кьяра.

— Это говорит женщина, которая заказала мое убийство, — говорю я, протягивая руку за ее напитком. — Ты закончила с этим?

Ее лицо морщится, и она двигается, чтобы отодвинуть липкий стакан, но я хватаюсь за маленькую подставку под ним и с завораживающим восторгом наблюдаю, как стакан опрокидывается, и волна пива каскадом переливается через край стойки прямо ей на колени.

Моника визжит, вскакивая на ноги.

— Ты гребаная сука.

— О нет, — выдыхаю я, прижимая руку ко рту в притворном шоке. — Это жакет от Givenchy? Тебе лучше поторопиться и отнести его в химчистку, пока на нем не остались пятна.

Ее лицо становится красным, как свекла, и, когда дешевое пиво вытекает из нее, она подходит ближе к барной стойке, ее ужасный взгляд прикован к моему.

— Ты мертва. Тебе лучше следить за своей спиной, сука.

— Какая я? — спрашиваю я. — Что ты собираешься делать, Моника? Я ушла. Ты не можешь прикоснуться ко мне, не устроив сцену. Это слишком грязно, и ты это знаешь. Полиция будет копошиться повсюду, и теперь, когда ты сделала публичное заявление в заведении, где есть записи с камер наблюдения, все стрелки указывают на тебя. Но, конечно, постарайся изо всех сил. Я буду ждать тебя здесь.

Моника стискивает челюсти и резко разворачивается, хватая свою дизайнерскую сумку со стойки бара. Она собирается умчаться прочь, вероятно, рассчитывая на что-то драматическое, но вместо этого я окликаю ее вслед.

— О, Моника, — говорю я приторно-сладким тоном. — Было действительно приятно увидеть тебя снова, но имей в виду, что пока я могу быть здесь, работая в каком-нибудь паршивом баре, одного звонка Киллиану будет достаточно, чтобы покончить с тобой. Это при условии, что он еще не знает и ждет своего момента, чтобы нанести удар. Захватывающе, не так ли?

С ее лица исчезает всякий румянец, и на мгновение я боюсь, что мне придется соскребать ее с грязной земли, но она быстро приходит в себя и разворачивается, прежде чем умчаться отсюда.

Один из моих охранников — Трэвис, кажется, его звали — следует за ней, надеясь убедиться, что она действительно сядет в свою машину и уедет, в то время как я остаюсь за стойкой бара, съеживаясь перед своим боссом, когда он указывает на швабру и ведро. Но, несмотря на беспорядок, с которым я столкнулась, ничто и никогда не приносило такого удовлетворения.

Мой второй охранник остается слишком близко до конца моей смены, и к тому времени, когда я закрываю магазин и выхожу на улицу, уже далеко за два часа ночи, и все же я обнаруживаю, что приросла к месту. Мой взгляд задерживается на темной улице, и все, что я могу представить, — это придурок, который схватил меня.

Мое тело сотрясается, когда травма той ночи всплывает наружу, оставляя меня прикованной к тротуару в страхе. Несмотря на то, что я отношусь к тому типу женщин, которые не любят просить подаяния, я не могу не бросить взгляд в сторону двух мужчин, задержавшихся в знакомом внедорожнике.

Они наблюдают за мной через открытое окно, вероятно, удивляясь, какого черта я до сих пор ничего не предприняла.

— Вы, ребята, возвращаетесь, чтобы зависнуть перед моим многоквартирным домом, как гребаные сталкеры, верно?

— Нигде больше мы бы не хотели быть, — бормочет Трэвис, закатывая глаза.

— Будет ли совершенно неуместно, если я поеду обратно с вами?

— Спасибо, черт возьми! Я думал, ты никогда не попросишь, — говорит Трэвис с тяжелым вздохом облегчения. — Ты хоть представляешь, как это неприятно — катиться за тобой со скоростью улитки? Не пойми меня неправильно, вид сзади был великолепным, но, черт возьми, тебе нужно придать своей походке немного больше мотивации.

— Черт возьми, чувак, — говорит другой охранник, хлопая своего коллегу по груди. — Ты хочешь, чтобы нас уволили? Какого черта ты комментируешь вид сзади? Босс собирается тебя зарезать на хрен.

Я закатываю глаза, пересекаю улицу и забираюсь на заднее сиденье внедорожника.

— То, чего босс не знает, не повредит ему... или тебе, если уж на то пошло.

Я смеюсь про себя над своей неубедительной попыткой быть смешной, но, по правде говоря, ни одна шутка не бывает смешной, если в ней нет твоего сердца.

Водитель трогается с места, и через несколько мгновений мы останавливаемся возле моего жилого комплекса, и охранник, имени которого я не запомнила, оглядывается на меня.

— Ты сможешь добраться до своей квартиры, или тебе нужно, чтобы кто-нибудь из нас проводил тебя?

Я натянуто улыбаюсь ему, благодарная за их присутствие сегодня вечером.

— Я в порядке. Просто убедись, что никто не попытается схватить меня с улицы и втянуть в торговлю людьми.

— Черт возьми, — бормочет Трэвис, похоже, шокированный тем, как пресно я говорю об этом, хотя он не знает, как у меня опускается грудь каждый раз, когда образы этого места вспыхивают в моей голове.

— Хорошо, хорошо... Спасибо, — говорю я, вылезая из внедорожника и пересекая тротуар к дверям моего комплекса, замечая, что уличный фонарь, который раньше всегда был выключен, внезапно засиял ярче, чем когда-либо прежде.

Поднимаю свою задницу наверх, из меня вырывается преувеличенный зевок, и как только я заворачиваю за угол, чтобы направиться к своей двери, на меня надвигается тень. Мое сердце колотится в груди, страх поглощает меня, пока я не заставляю себя принять его.

Его руки вытянуты — универсальный знак того, что он не желает зла, и мне нужно перевести дыхание.

— Какого хрена, Дерек? — спрашиваю я, имея в виду бывшего, с которым я провела годы, встречаясь туда-сюда. — Что ты здесь делаешь?

— Я пытался дозвониться тебе неделями, и после того, как ты так долго преследовала меня, я подумал, что с тобой что-то случилось, но потом мой друг из колледжа был вечером в баре и сказал, что ты вернулась, так что я решил зайти. Но, полагаю, ты сменила замки.

— Ты пытался проникнуть в мою квартиру? — спрашиваю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Где ты, черт возьми, была?

— Это не твое дело, — говорю я, проходя мимо него к двери и вытаскивая ключ из своего лифчика. — Слушай, уже поздно, и я хочу лечь спать. Так мы можем поговорить об этом в другой раз или, возможно, не будем делать этого вообще? У нас с тобой все было кончено давным-давно, и я пошла дальше и поняла, что нам никогда не было хорошо вместе. Я заслуживаю лучшего, и теперь, когда я знаю, каково это, я никогда не вернусь назад.

— Что, черт возьми, ты только что сказала? — требует Дерек, и когда он подходит ближе ко мне, я чувствую запах алкоголя в его дыхании и разочарованно вздыхаю. Он всегда был особенно противным, когда напивался. — Я был лучшим, что когда-либо случалось с тобой, сука, и после всего, что я для тебя сделал, ты отплатила мне пинком под зад. Все, на что ты была годной — это гребаное жалованье, но теперь, когда ты вернулась, похоже, удача вот-вот изменит мне.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Какое жалованье?

Дерек смеется, подкрадываясь ближе.

— О, ты все еще этого не поняла, — издевается он, когда его взгляд начинает темнеть от чего-то зловещего. — Это просто сделает так, что взять тебя снова будет намного легче.

Ужас сжимает меня, как тисками, но прежде чем я успеваю полностью осознать, что он мне говорит, из коридора доносится голос.

— Тебе пора уходить, придурок, — говорит Трэвис, стоя там весь такой внушительный и пугающий, разительный контраст с непринужденным мужчиной, который комментировал великолепный вид моей задницы.

Дереку достаточно одного взгляда на него, и, без сомнения, мы все знаем, кто займет здесь второе место. Он отступает, увеличивая расстояние между нами, и я делаю глубокий вдох, не осознавая, насколько сильно дрожали мои руки.

Дерек бросает на меня еще один взгляд, от его взгляда меня тошнит.

— Увидимся, Кьяра, — мурлычет он и с этими словами ускользает, как последний кусок дерьма, которым он и является.

Он действительно только что сказал мне, что несет ответственность за то, что я оказалась в этом гребаном аукционном доме? Конечно, нет. Я знаю, что он был мудаком, но мы были вместе много лет. Я знала его лучше, и, конечно, большую часть времени он был задницей, но он бы никогда так не поступил. По крайней мере, я так думаю.

Трэвис ждет в конце коридора, пока Дерек полностью исчезнет, и как только он, наконец, уходит, он встречает мой полный ужаса взгляд.

— Завтра мы оставим твою дерьмовую гордость позади и проводим тебя прямо до двери.

— Да, — соглашаюсь я. — Я думаю, это было бы хорошей идеей.

Трэвис кивает и указывает на мою дверь.

— Иди спать, Кьяра. Я подожду здесь, пока не услышу, как твой засов задвигается на место.

— Спасибо, — бормочу я, прежде чем повернуться на каблуках и вставить ключ в замок.

Дверь открывается, и я одариваю Трэвиса еще одной дружелюбной улыбкой, прежде чем, наконец, ныряю в свою квартиру, и, несмотря на долгую ночь, которую я только что пережила, здесь больше нет комфорта.

Установив все замки на места, я захожу в свой дом, кладу ключ на стойку и останавливаюсь, уставившись на телефон, к которому не прикасалась со вчерашнего вечера.

Есть только один голос, который может заставить меня чувствовать себя хорошо, но когда разбитое сердце захлестывает меня, и слова, которые он сказал мне в последний раз, звучат в моей голове — просто знай, что если ты позовешь меня, я приду. Если ты почувствуешь себя в опасности, я буду здесь, но я не могу гарантировать, что смогу снова уйти от тебя. Если ты позвонишь, не не уйду, — я ухожу, оставляя телефон, более чем когда-либо полная решимости попытаться оставить Киллиана ДеЛоренцо позади.

30

КЬЯРА

Тяжело вздыхая, я оглядываю свою скромную квартиру, готовясь к очередной ночи на работе. Раньше я так гордилась своим домом, была так довольна всем, чего мне удалось достичь самостоятельно, но присутствие Киллиана в моей квартире, даже на мгновение, заставило все казаться таким маленьким и незначительным.

Он больше, чем жизнь, и, увидев его в моем доме, я почувствовала, что все, чего я достигла в этой жизни, абсолютно ничего не значит по сравнению с его империей. Я больше не радуюсь своей жизни. Вся она кажется такой скучной по сравнению с жизнью, которую я могла бы иметь с Киллианом, и я не имею в виду меркантильные вещи.

Находиться рядом с ним было захватывающе. Оказаться в его объятиях было кайфом. Быть женщиной, занявшей его постель, было взрывоопасно, но вонзать ногти в его сердце и объявлять его своим — это был целый гребаный мир.

Боже, я скучаю по нему.

Без него все болит, и я знаю, что концепция принадлежать ему в мире, которым он правит, означала постоянную жизнь с мишенью за спиной, но, несмотря на все это, я думаю, что он был неправ, отталкивая меня, потому что у людей чувства не появляются просто так. У меня были парни, и в моей жизни были моменты, когда я думала, что влюблена, но никогда так, как сейчас.

Это поглощает меня, и каждое мгновение, когда я пытаюсь не думать о нем, становится невыносимым. Мне просто нужен еще один шанс побыть в его объятиях, еще одну ночь побаловать себя на его безумной орбите.

Мне нужно принадлежать ему. Я уже принадлежу ему. Каждая частичка моей разбитой души принадлежит ему, и без него я никогда не чувствовала себя такой опустошенной. Но более того, я не просто хочу принадлежать ему, я хочу, чтобы он тоже принадлежал мне. Я хочу, чтобы каждая частичка того, кто он есть, была моей. Я хочу любить его и быть любимой им. Я хочу все это. Черт возьми, даже если для этого придется обзавестись несколькими детьми и проводить каждый день оставшейся жизни, называя себя его женой.

Я никогда ничего так сильно не хотела, и меня даже не волнует, если это звучит как влюбленный подросток, сходящий с ума по какому-то глупому мальчишке. Я буду тем глупым подростком, если это значит заполучить его. Хотя я понимаю, почему он оттолкнул меня. Он абсолютно прав, его мир уничтожил бы меня. Я бы этого не пережила, но я верила, что он сможет защитить меня. Я все еще верю, и его сомнения в своей способности сделать это уничтожают меня.

Глупый вздох вырывается из глубины моей груди, и я резко разворачиваюсь и пересекаю квартиру к одинокому телефону, который стоит на кухонном столе. Я беру его, открываю текстовую цепочку с Киллианом и просто смотрю.

Это моя самая близкая связь с ним прямо сейчас. Слова, которые он написал мне, это все, что у меня осталось, но мне нужно больше.

Без должной осознанной мысли мои пальцы скользят по экрану.

Кьяра: Забери меня домой, к себе.

Удалить.

Кьяра: Я скучаю по тебе.

Удалить.

Кьяра: Перестань быть такой высокомерной задницей и посмотри, что у тебя прямо перед носом. Мое место там, с тобой. Я люблю тебя, и я знаю, что ты тоже любишь меня. Все остальное не должно иметь значения.

Тяжело вздохнув, я собираюсь удалить и это, когда в коридоре раздается громкий шум, и, когда мои брови хмурятся, я бросаю телефон на стол и спешу к своей двери, чтобы заглянуть в маленький глазок. Откуда бы ни доносился шум, он находится слишком далеко по коридору, и все, что я могу видеть, — это грязный дверной проем моего соседа. Я раздраженно выдыхаю, желая хоть немного острых ощущений в свой день.

Я собираюсь отвернуться, когда из коридора доносится громкий, пронзительный крик, на этот раз гораздо ближе, но в одно мгновение крик обрывается, как будто кто-то физически заставил его замолчать.

Мое сердце бешено колотится, когда я снова прижимаюсь лицом к двери, отчаянно пытаясь понять, что происходит, когда перед моей дверью появляется тень. Я судорожно втягиваю воздух, отстраняясь и надеясь, что, черт возьми, кто бы это ни был, он продолжает идти, только тень колеблется, вскоре превращаясь в две, а затем и в три.

Я качаю головой, отступая на несколько шагов, мой желудок скручивается узлом от глубокого страха, зная, что каким-то образом это возмездие со стороны Моники. Я спровоцировала ее прошлой ночью. Я глупо верила, что я неприкасаемая, что она не сможет причинить мне боль, пока я была вне ее мира . . . но сейчас? Черт.

Насколько глупой я могла быть?

Я отступаю еще на шаг, когда страх сжимает меня обеими руками, отказываясь отпускать, и как раз в тот момент, когда я думаю, что могу ошибаться, что все это у меня в голове, по ту сторону моей двери раздается громкий ХЛОПОК, сотрясающий всю гребаную стену.

— О черт, нет, — паникую я, застыв на месте.

Из-за двери доносится еще один ХЛОПОК, и когда хрупкое дерево начинает трескаться, я начинаю действовать. Я бросаюсь к телефону на кухонном столе, мои руки трясутся, чтобы схватить его, когда дверь наконец поддается.

Куски входной двери разлетаются по моей квартире, когда врываются трое мужчин в масках. Пронзительный крик вырывается из моего горла, когда я вырываюсь, хватая телефон и мчась по своей слишком маленькой квартире.

Они бросаются за мной, от их криков "схватите ее" у меня леденеет кровь, а пальцы отчаянно пытаются пробежаться по экрану, зная, что есть только один человек, который, возможно, мог бы мне сейчас помочь.

Мне каким-то образом удается подключить звонок, и как только он звонит один раз, телефон яростно выхватывают у меня из рук, когда тиски сжимают мою руку, дергая меня так сильно, что я чуть не вывихиваю плечевой сустав.

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь.

— Только через мой труп, сука, — раздается отвратительный тон, когда звонок прерывается, и они швыряют мой телефон через всю комнату, разбивая экран о деревянный пол.

В его голосе есть что-то знакомое, но когда двое других мужчин приближаются ко мне, срабатывают мои инстинкты "бей или беги". Я поднимаю колено со всей силы, какая у меня есть, и бью им прямо по яйцам.

Он рычит в агонии, немедленно падая на землю и разжимая мертвую хватку на моей руке, давая мне считанные секунды, чтобы вернуться к действию.

Поскольку двое других блокируют мои единственные пути к двери, все, что я могу сделать, это направиться к своей спальне, и я несусь к ней так быстро, как только возможно, мои босые ноги стучат по старым расшатанным половицам.

Промчавшись через свою спальню, я подбегаю к окну в последней попытке спастись, надеясь, черт возьми, что моя новая команда безопасности внизу и каким-то образом сможет спасти меня, но, черт возьми, если мне придется выброситься из окна третьего этажа просто для того, чтобы сбежать, я это сделаю, потому что я была здесь раньше.

Раньше я видела в людях только лучшее, но не сейчас. Я знаю, чего хотят мужчины, которые вламываются в женские квартиры, и у меня есть чертовски хорошая идея, куда они планируют меня отвезти, и я отказываюсь возвращаться туда или позволять обращаться с собой как с какой-то шлюхой, которую можно продать тому, кто больше заплатит.

Я скорее умру, чем снова столкнусь с этим дерьмом.

— СХВАТИТЕ ЕЕ, БЛЯДЬ, — рычит придурок, лелея свои яйца, как только я подхожу к окну. Мои руки дрожат на запорном механизме, и когда я открываю его, я выглядываю на улицу, готовясь позвать на помощь, когда вижу Трэвиса, безжизненно лежащего на тротуаре, а под ним лужу темно-красной крови.

Его напарник неподвижно сидит на водительском сиденье внедорожника, но если судить по разбитому лобовому стеклу, то можно с уверенностью сказать, что он ушел, а я здесь одна.

Этот ужас не похож ни на что, что я когда-либо испытывала, и когда мое сердце выпрыгивает из груди, я понимаю, что у меня остался только один выход — я должна прыгнуть.

Слезы наполняют мои глаза, когда я отчаянно втаскиваю себя в окно, но сильная хватка сжимает мою руку и тянет меня обратно.

— Слишком, блядь, медленно, сука, — раздается хриплый голос мне в ухо, когда я прижата к большому телу. — Ты, блядь, пожалеешь, что не прыгнула сейчас.

— Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Я отчаянно пытаюсь бороться за свою свободу. Пинаюсь. Царапаюсь. Бью кулаками. Кричу. Я пробую все это, но, несмотря на все мои усилия, у меня недостаточно сил. Третий парень подбегает ко мне, и они вдвоем укладывают меня лицом вниз на кровать и больно связывают запястья за спиной.

Тугая веревка впивается мне в кожу, и когда они хватаются за нее, чтобы поднять меня с кровати, оба моих запястья и плечи кричат об облегчении. Я вскрикиваю от боли, когда меня разворачивают и прижимают к тому же большому телу. Он хватает меня за плечи, и как раз в тот момент, когда он собирается подтолкнуть меня, чтобы я двигалась, дверь моей спальни заполняется знакомыми лицами.

Серджиу.

Моника.

И гребаный Дерек.

— Что? — я задыхаюсь, моя грудь тяжело вздымается, когда я пытаюсь понять кривую ухмылку на лице Дерека. Почему он здесь... с ними?

В этом нет никакого смысла.

Серджиу делает шаг вперед, пока Моника смотрит шоу с искаженным выражением одержимости, но, зная о самой большой угрозе в комнате, я продолжаю смотреть на Серджиу.

— Он убьет тебя, блядь, — выплевываю я сквозь сжатую челюсть, гнев и страх вызывают во мне наихудшую эмоциональную бурю. — И когда он это сделает, это будет жестоко. Ты, блядь, будешь умолять его прикончить тебя, но он этого не сделает. Ты будешь страдать от агонии миллиона смертей, прежде чем он хотя бы подумает о том, чтобы наконец положить конец твоей жалкой жизни.

Серджиу смеется, и от этого сильного румынского акцента меня тошнит.

— Конечно, если он когда-нибудь узнает, чего он не сделает. Я его заместитель, его плоть и кровь, которая была рядом с ним с детства. Ты какая-то шлюха, которую он выбрал на аукционе. Он скоро забудет о тебе, — говорит он, доставая иглу, которая вызывает во мне сильнейший ужас. — Тебе пора уходить, Кьяра. Для тебя здесь нет места.

И с этими словами он вонзает иглу мне в шею сбоку и выпускает содержимое шприца прямо в мой кровоток.

Мое тело ударяется о твердую землю, когда сознание возвращается ко мне. В голове стучит, но я слишком хорошо помню знакомую камеру, в которой распростерлась, чтобы на мгновение сосредоточиться на боли.

Она маленькая и грязная, но это наименьшая из моих проблем. Мои покрытые болью запястья привязаны к стене, чтобы удерживать меня внизу, пока нетерпеливая публика наблюдает за мной.

Серджиу и Моника стоят возле моей камеры, наблюдая за мной, как за зверем в клетке, с другим парнем, имени которого я не знаю, но помню его с прошлого раза. Он владелец, мудак, который был ответственен за все это дерьмо.

Поднимаясь с земли, я сажусь, прислонившись к измазанной кровью стене, не сводя с них глаз, слишком хорошо осознавая тот факт, что дверь камеры остается открытой. Серджиу наблюдает за мной слишком пристально, и от того, как мерзко он на меня смотрит, у меня мурашки бегут по коже.

Он обходит металлические прутья и прокрадывается в отверстие моей маленькой камеры.

— Уже не такая красивая, глупая девчонка, — размышляет Серджиу, присаживаясь на корточки. — Интересно, будет ли он по-прежнему заботиться о тебе, когда ты будешь полностью уничтожена другим мужчиной.

Я проглатываю комок в горле, пытаясь ухватиться за мысль о том, что Киллиан сделает с ним, когда узнает.

Я не утруждаю себя ответом, слишком напуганная тем, что должно произойти дальше. Меня здесь будут оскорблять? Срывать с меня одежду и наряжать идеальной маленькой шлюхой, как в прошлый раз? Выставлять на всеобщее обозрение и продавать тому, кто больше заплатит, или это лучший результат, на который я могла надеяться? В прошлый раз мне повезло, но такая удача выпадает нечасто. Будет ли мне сейчас хуже?

Серджиу окидывает меня взглядом, от этого мерзкого взгляда меня тошнит.

— Какая пустая трата времени, — бормочет он. — Ты глупая девчонка, Кьяра. Тебе следовало бы отнестись к моим предупреждениям чуть серьезнее. Я говорил тебе, что с тобой будет, если ты откроешь рот о моей жене.

Я усмехаюсь и плюю в него, прежде чем забрызгать грязью его дорогой костюм.

— Шутка, придурок, — говорю я со своей кривой ухмылкой. — Делай со мной, что хочешь, это не имеет значения, потому что это не единственное что я ему рассказала. Я могу умереть здесь или быть проданной какому-нибудь куску дерьма, который будет насиловать меня снова и снова, но это ничто по сравнению с тем, что Киллиан сделает с тобой.

Серджиу мгновение наблюдает за мной, его взгляд прищурен, как будто пытается уличить меня в блефе, но здесь нет никакого блефа.

— Он ни хрена не знает.

Мои губы кривятся, сладчайшее удовлетворение исходит от страха в его глазах.

— Ты действительно готов пойти на такой риск? В конце концов, я была более чем счастлива рассказать ему все об измене твоей жены. Так почему, черт возьми, я не должна была рассказывать ему о тебе? Разница лишь в том, что дерьмо, которое ты мне сделал, можно найти в записях камер наблюдения, которые Киллиан часами просматривал прошлой ночью. Итак, реальный вопрос в том, какого хрена ты до сих пор не начал убегать? Ты настолько уверен что он оставит твои преступления без внимания? — я замолкаю, встречая его ужасный взгляд. — Спроси себя, Серджиу. Чью спину он на самом деле прикроет? Твою... или мою?

Серджиу сжимает челюсть и выпрямляется в полный рост. Он пятится из моей камеры, не отрывая от меня взгляда, прежде чем, наконец, повернуться к своей жене.

— Пошли. Мы должны уходить.

— Что? — Моника визжит. — Ни за что. Мы не уйдем, пока эта сука не получит по заслугам.

Серджиу бросается к своей жене, сжимает своей большой рукой ее горло, прежде чем прижать спиной к металлическим прутьям камеры.

— Ты сделаешь так, как я, блядь, тебе скажу, — рычит он, прежде чем удерживать ее там, пока она не перестанет сопротивляться.

— Да, Серджиу, — говорит она.

Он отпускает ее, прежде чем взглянуть на мудака, который руководит этим шоу.

— Убедись, что на этот раз избавишься от нее, — огрызается он. — Если эту сучку не купят, всади ей пулю в лоб.

С этими словами Серджиу уходит, не останавливаясь, чтобы проверить, следует ли за ним его жена, и если она знает, что для нее лучше, она двинется дальше. Но вместо этого она оборачивается и встречает мой пристальный взгляд.

— Ты пожалеешь, что я не убила тебя, когда у меня был шанс.

— Не волнуйся, — поддразниваю я, прежде чем подмигнуть ей. — Мы очень скоро увидимся.

Моника хмуро смотрит на меня, не зная, что сказать, прежде чем быстро поспешить за своим куском дерьма мужем, оставляя меня с другим парнем. Он стоит за решеткой, скрестив мускулистые руки на груди, и просто смотрит на меня.

Он не произносит ни слова, но в его глазах читается явное презрение, как будто он пытается понять, что именно собирается со мной сделать.

— Ты доставила мне много хлопот и стоила хорошей зарплаты.

— Обсуди это с Киллианом, — говорю я. — То, как ты ведешь свой бизнес, не имеет ко мне никакого отношения.

Его взгляд сужается.

— Это правда? — рычит он.

— Ты же знаешь, что он придет и за тобой, — говорю я ему. — Как только он поймет, что со мной случилось, а он поймет, тебя постигнет та же участь, что постигла Серджиу.

Он усмехается.

— Ты думаешь, ты настолько важна, да? Ты шлюха, грязный кусок задницы, которым он может швыряться. Ему на тебя наплевать, и я чертовски уверен, что не придет тебя спасать. К концу ночи его постель согреет новая шлюха.

Усмешка растягивает мои губы, и хотя есть большая вероятность, что я могу оказаться мертвой, я буду чертовски счастлива увидеть, как Киллиан придет мстить.

— Ты не знаешь, не так ли?

— Что?

Я смеюсь, слишком довольная судьбой, которая его ждет.

— Ты не похитил какую-нибудь дешевую шлюху. Ты похитил жену Киллиана ДеЛоренцо — женщину, которой принадлежит его сердце. Он самый могущественный человек на этой земле, и ничто не помешает ему найти меня. Когда он это сделает, я могу гарантировать, что ты пожалеешь, что вообще видел меня.

— Жена, значит?

— Совершенно верно.

Он тянется к брюкам спереди, расстегивая ремень.

— В таком случае, если он все равно собирается меня убить, — протягивает он, входя в мою камеру со своим вялым членом в руке. — Тогда я мог бы с таким же успехом извлечь из этого что-нибудь полезное.

Нет. Ни хрена себе.

Ужас охватывает меня, и я дергаю связанные запястья, слишком тугая веревка впивается в мою плоть, когда я выбрасываю ноги.

— Не прикасайся ко мне, блядь, — выплевываю я, пиная ублюдка в голень.

Он ревет в агонии, но решимость в его гнилом взгляде только усиливается, и я в ужасе наблюдаю, как он громко свистит, зовя на помощь. И тут, словно по сигналу, в мою камеру врываются двое здоровенных мужиков. Они идут за мной, все трое ухмыляются, как будто это лучшая игра, в которую они когда-либо играли.

Они прижимают меня к земле, когда один из них достает нож и начинает срезать с меня одежду, острый кончик впивается в плоть. Я вскрикиваю от боли, и когда мои бедра раздвигаются, слезы тяжело катятся по моим щекам.

Владелец входит в меня, и когда он яростно вонзает свое жалкое подобие члена глубоко в меня, все, что я могу сделать, это повернуть голову и зажмурить глаза, надеясь и умоляя, чтобы эта жестокая пытка закончилась.

Один за другим они сменяют друг друга, пока, наконец, все не заканчивается.

Мое тело в синяках и переломах, покрыто кровью и порезами от острого кончика лезвия. Когда я слышу громкий лязг закрывающейся за ними металлической двери, я сворачиваюсь в клубок, не в силах даже дотянуться до остатков своей одежды, и вот так плачу.

Я взываю о своем достоинстве. О боли, которая поглощает меня. Жестокие толчки повторяются в моем сознании. Их тошнотворный смех. Стыд. Страх. Кровь, покрывающая мою кожу. Их сперма у меня между бедер, которую я не в состоянии вытереть. Отчаянное желание, чтобы это поскорее закончилось.

Я плачу. И плачу.

И я не останавливаюсь, пока усталость не овладевает мной, и я падаю в темную яму небытия.

31

КИЛЛИАН

Водитель подъезжает к жилому комплексу Кьяры и останавливается прямо перед внедорожником, который я выделил для службы безопасности Кьяры, хотя их здесь уже быть не должно. Она должна была уйти на работу несколько часов назад.

Когда она позвонила мне сегодня днем, мне показалось, что что-то не так. Звонок прозвучал всего один раз, недостаточно долго, чтобы я успел ответить и понять, что ей нужно, а когда я попытался перезвонить, звонок был отключен. Это можно было бы списать на то, что ее эмоции разыгрались и она скучает по мне так же отчаянно, как я скучал по ней последние несколько дней, но когда я связался с ее службой безопасности, никто не ответил. Моя команда всегда отвечает. Что-то не так.

Едва я выхожу из машины, как замечаю засохшую кровь на тротуаре, и, когда меня охватывает паника, я оглядываюсь на внедорожник, припаркованный позади моего.

Там пусто, но я больше сосредоточен на пулевом отверстии, которое проходит прямо через лобовое стекло, прямо по центру того места, где должен был сидеть водитель.

Черт.

Трэвис и Джейк были моими лучшими людьми, именно поэтому я приставил их к Кьяре. С ними я знал, что она в безопасности. Они были сосредоточены, брутальны и уделяли пристальное внимание деталям, при этом оставаясь способными сливаться с толпой. Они бы не запугали ее, и со временем, я уверен, все они стали бы довольно дружелюбными.

Ужас тяжело разливается по моим венам.

Кьяра.

Если с ней что-то случилось... Черт возьми.

Пересекая тротуар, я поднимаю взгляд на окно спальни Кьяры и обнаруживаю, что оно широко распахнуто. Она не производит на меня впечатления человека, беспечно относящегося к своей безопасности, независимо от того, находится ее квартира на третьем этаже или нет. Она должна быть на работе, и я сомневаюсь, что она ушла бы на ночь, не заперев дверь как следует.

У входной двери комплекса я пользуюсь запасным ключом, который скопировал, и вхожу в здание, ускоряя шаг с каждой секундой.

Что-то не так. Я был в достаточном количестве подобных ситуаций, чтобы знать, когда что-то не сходится. Черт возьми, я был причиной такого рода ужаса больше раз, чем когда-либо мог сосчитать.

Каковы шансы, что двое мужчин, которых я приставил к Кьяре, просто случайно погибли в результате жестокого уличного ограбления, которое обернулось смертельным исходом? Потому что единственное другое объяснение заключается в том, что кто-то пришел за моей девушкой, и если я открою дверь и обнаружу ее лежащей в луже крови на земле, шторм, который я вызову, разрушит весь этот гребаный мир.

Добравшись до третьего этажа, я бросаюсь к двери Кьяры, но нахожу ее разбитой вдребезги на полу.

Я останавливаюсь, быстро осматривая квартиру.

Стоит мертвая тишина, если не считать шума снаружи, доносящегося через открытое окно спальни, но все, что для меня имеет значение, — это разбитый телефон, который я отдал Кьяре, валяющийся на полу.

Я шагаю вглубь квартиры и присаживаюсь на корточки перед телефоном, прежде чем поднять его. Экран разбит, но при нажатии кнопки "Домой" он загорается, и я провожу большим пальцем по разбитому стеклу, обнаруживая, что оно открыто для нашей текстовой цепочки с неотправленным текстом.

Экран слишком разбит, чтобы попытаться разобрать слова, поэтому я нажимаю "Отправить" и немного жду, пока текст придет на мой телефон.

Кьяра: Перестань быть такой высокомерной задницей и посмотри, что у тебя прямо перед носом. Мое место там, с тобой. Я люблю тебя, и я знаю, что ты тоже любишь меня. Все остальное не должно иметь значения.

Трахните меня. Она не могла быть настолько права.

Я облажался, позволив ей уйти. Я должен был держаться крепче, и вместо того, чтобы позволять страху потерять ее мешать мне любить ее, я должен был выяснить источник этого страха и сжечь его дотла.

После быстрого обхода квартиры Кьяры становится совершенно ясно, что ее здесь нет. Кроме открытого окна, разбитого телефона и сломанной двери, похоже, нет никаких признаков нечестной игры против нее. Если она была ранена здесь, этого было недостаточно, чтобы пролить кровь.

Набирая номер своего водителя на телефоне, я быстро ему звоню.

— Босс?

— Сходи в бар Кьяры, убедись, что она не работает, и доложи о результатах.

— Есть.

Я слышу, как он отстраняется, и как только я снова начинаю кружить по квартире, я слышу кого-то в коридоре снаружи квартиры.

— Что, черт возьми, это было? Ты должен был забрать ее и уехать. Теперь здесь гребаные трупы и свидетели. Копы будут ползать по всему этому.

На мгновение воцаряется тишина, говорящая мне, что он разговаривает по телефону, а не с кем-то рядом. Я не узнаю этот голос, но он мог принадлежать лишь небольшой горстке людей.

— Мне похуй. Я сделал то, что ты просил, и ты заполучил эту гребаную сучку. Какая разница, как это произошло? Просто заплати мне то, что ты мне должен.

Черт. Это может означать миллион разных вещей, но подтверждает то, что я и так знаю, что это правда. Кьяру похитили.

Внутри меня начинает назревать буря, и я не могу дождаться, когда обрушу ее на ублюдка, который думал, что может прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Я, блядь, имел в виду именно это, когда сказал, что она моя жена. Я знаю, что на пунктирной линии нет подписи, но в тот момент, когда я объявил ее своей, это показалось правильным.

Черт. Если я опоздаю...

Слыша, как кто-то в коридоре приближается, я обхожу кухню, стараясь держаться подальше от двери. Он шагает прямо внутрь, совершенно не подозревая об урагане, с которым ему предстоит столкнуться.

Я узнал его по досье, которое Серджиу дал мне на Кьяру в самом начале. Это ее бывший, Дерек Монро, и из того, что я смог о нем узнать, он ничего особенного собой не представляет. Просто заблудший неудачник, который использует окружающих его людей для продвижения вверх. И очевидно, что это именно то, что он сделал с Кьярой. Он бросил ее ради денег, и это не то, на что я могу смотреть сквозь пальцы.

Проходя через другой конец кухни, я становлюсь между Дереком и его единственным спасением, прежде чем прочистить горло.

Он взвизгивает, прежде чем развернуться с широко раскрытыми глазами, его руки подняты в стойке бойца, которая только заставляет его выглядеть слабым. Я не дерусь на кулаках, когда могу этого избежать. Я предпочитаю пули.

— Где Кьяра? — спрашиваю я, не желая тратить время на танцы вокруг темы.

— Кто ты, черт возьми, такой?

— Единственный мужчина, которому ты не хочешь перечить. А теперь скажи мне, где она.

Дерек усмехается и обходит меня.

— Да, трахнись, братан. Я тебе ни хрена не скажу.

Когда он проходит мимо меня, я хватаю его за рубашку и швыряю через половину квартиры, наблюдая, как он приваливается спиной к стене и падает на задницу. Я шагаю к нему, не теряя ни секунды, вытаскиваю пистолет и направляю ему прямо между глаз, мои пальцы дергаются, чтобы нажать на спусковой крючок.

— Давай попробуем еще раз, хорошо?

Его глаза расширяются от страха, и я наблюдаю, как джинсовая ткань на его члене начинает темнеть. Я тяжело вздыхаю. Почему мужчинам так трудно контролировать свой мочевой пузырь перед лицом страха? На самом деле это не так уж и сложно. Когда я был моложе и незрелее, я находил это забавным, теперь же я нахожу это только унизительным.

— Вау. Вау, — начинает он, поднимая руки в знак капитуляции. — Я расскажу тебе все, что тебе нужно знать. Просто убери пистолет.

— Нет, говори.

Он заметно сглатывает, не сводя глаз с пистолета, ведя себя так, словно никогда в жизни его не видел.

— Я... я не знаю, что тебе сказать, старик. Этот засранец позвонил мне и сказал, что знает, чем я занимаюсь, и если я помогу ему сделать это снова, он заплатит мне сто тысяч.

Я чуть наклоняю голову, выглядя как психопат, за которую меня многие принимают.

— И что именно ты сделал?

— Я... Пожалуйста.

Я стреляю, и пуля проходит прямо через середину его колена. Дерек кричит в агонии, но у меня нет времени на его бредни. Мне нужны ответы, и они нужны мне сейчас.

— Говори, — приказываю я, как будто он гребаное животное.

— Я продал ее Иезекиилю Лопесу после того, как эта сучка меня бросила. Он...

— Я знаю, кто он, — рычу я, когда мое терпение на исходе.

— Предполагалось, что сделка будет заключаться в том, что она уедет. Какой-нибудь мудак купит ее, и она никогда сюда не вернется, но потом она вернулась. Она вела себя так, словно ничего не произошло, и эта сука по-прежнему не уделяла мне внимания.

Присев на корточки, я прижимаю пистолет прямо к центру его лба.

— Что ты сделал?

— Я не собирался ничего делать, но тогда... Как я мог отказаться от ста тысяч?

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ? — рычу я. — ГДЕ КЬЯРА?

Он вздрагивает от моего тона, но в конце концов дает ответы, которые мне нужны.

— Я... я не знаю. Этот парень и его гребаная сучка жена сказали, что заберут ее обратно к Иезекиилю, но как только они уедут отсюда, мне конец. Как, черт возьми, я должен знать, действительно ли они забрали ее туда? Но если повезет, к концу ночи она уйдет.

Мое разочарование берет надо мной верх, и когда я поднимаюсь со своего места, Дерек испускает тяжелый вздох, как будто он только что избежал смерти, но я не милосердный человек, и, несмотря на то, что он сыграл лишь небольшую роль в этом, этого было достаточно, чтобы обеспечить конец его жизни.

Я без колебаний нажимаю на спусковой крючок, отворачиваясь, пока его мозг не разлетелся по стене, и вот так ухожу, готовясь к гребаной битве.

Я должен предположить, что мудак и его сучка жена — Серджиу и Моника, и если предположить, что они придерживались плана, а Кьяра с Иезекиилем, то мое время на исходе. Скоро начнутся аукционы, и на этот раз я не просто собираюсь найти себе приз; я забираю то, что принадлежит мне, а остальное сжигаю дотла.

32

КЬЯРА

Это дежавю, когда они снова приходят за мной. Прошел, наверное, час с момента их жестокой атаки. Слезы на моем лице еще даже не успели высохнуть, как они заставили меня надеть черное бондажное белье.

Они натягивают веревки, связывающие мои запястья, и каждый болезненный рывок все глубже впивается в мою горящую плоть.

В последний раз, когда они притащили меня сюда, я сражалась как герой. Я отказывалась сдаваться, даже после того, как увидела Киллиана, стоящего сзади, и почувствовала эту волшебную связь. Я отдала этому все свои силы и доблестно пыталась спастись до самого последнего момента, но на этот раз все по-другому.

Я едва могу стоять, и мое тело чувствуется разбитым, не подлежащим восстановлению.

Когда они ведут меня на первый этаж и запихивают в клетку, которую выставляют на обозрение нетерпеливым покупателям, я даже не утруждаю себя осмотром. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой опустошенной и одинокой.

Скоро я буду окружена жалкими мужчинами, которые будут торговаться за возможность изнасиловать меня всеми мыслимыми способами. Только, в отличие от прошлого раза, во мне не осталось ни капли борьбы. Моя единственная надежда в том, что, когда Киллиан придет за мной, а он придет, я все еще буду достойна спасения.

Хотя прямо сейчас я в этом не уверена.

Как он мог хотеть меня сейчас?

Я рушусь в своей клетке, падаю на землю и сворачиваюсь в клубок, примерно так же, как провела последний час, только теперь мои связанные запястья освобождены и мне немного легче, впервые с тех пор, как меня забрали из квартиры.

Люди вокруг меня деловито готовятся к аукциону, и по большей части я остаюсь одна и делаю все, что в моих силах, чтобы восстановить хотя бы часть энергии, но это бесполезно. Я настолько истощена, что те крохи энергии, которые я смогу найти, не принесут мне особой пользы. Не перед лицом этих придурков.

Он придет за мной. Он должен.

Как только он поймет отсутствие связи со службой безопасности, которую он разместил возле моей квартиры, он сделает свой ход. Он во всем разберется. Я просто надеюсь, что когда он наконец доберется до меня, то только для того, чтобы отвезти меня домой, а не для того, чтобы избавить меня от страданий.

Как мне вообще из этого выбраться?

Все, чего я хочу — это быть в безопасности в его объятиях, прижатой к его теплой груди, где, я знаю, со мной никогда ничего не случится. Я хочу снова быть его милым ангелом. Я хочу быть той женщиной, которая ему нужна, и если я не могу этого получить, а это мой единственный вариант, то я надеюсь, что тот жалкий ублюдок, который купит меня, будет достаточно милосерден, чтобы всадить пулю прямо мне между глаз. Но вероятность того, что это произойдет, не кажется большой.

Зачем мне было провоцировать Монику? Я могла бы промолчать, когда она пришла позлорадствовать в бар. Я должна была оставить ее в умелых руках Киллиана, и, возможно, они оставили бы меня в покое. Может быть, это все моя вина.

С того момента, как Моника дотронулась до меня, Киллиан настаивал, что он справится с этим, и вместо того, чтобы позволить ему делать то, что у него получается лучше всего, я сдерживалась, и тем самым подвела саму себя. То же самое касается Серджиу. Как только у меня появился шанс, я должна была пойти к Киллиану. Я должна была рассказать ему, что его кузен сделал со мной, и с этим разобрались бы, но я предпочла бояться Серджиу, вместо того чтобы верить, что Киллиан не принимал участия в маленьких визитах своего кузена.

Он бы защитил меня. Он бы все исправил и позаботился о том, чтобы Серджиу или Моника не могли даже слышать моего имени, не опасаясь этого — при условии, конечно, что он позволил бы им жить, но я сомневаюсь в этом. Он не известен тем, что умеет прощать. Только со мной.

Черт, я скучаю по нему. Я бы все отдала, чтобы увидеть, как он войдет в эти двери и заберет меня отсюда.

Минуты превращаются в часы, когда огромный склад начинает заполняться мужчинами. Подают напитки, пока другие женщины в клетках лихорадочно оглядываются в поисках выхода. Я завидую их борьбе за свободу. Они все еще цепляются за надежду, что смогут выбраться отсюда, но вскоре обнаружат, что были глупы, цепляясь за эту надежду. Все, что это делает — это съедает то немногое, что у них есть.

Мужчины окружают мою клетку, но я не осмеливаюсь поднять глаза. Я не выступаю перед ними и не демонстрирую свое тело по их требованию. Я просто сижу, свернувшись калачиком, и жду, когда какой-нибудь подонок решит мою судьбу.

Передо мной раздается смех, и от его леденящего душу тона у меня что-то сжимается глубоко внутри. От этой неприкрытой фамильярности у меня по спине пробегает холодок, и я не могу удержаться, чтобы не поднять взгляд. Его лицо запечатлелось в моей памяти с той ночи, когда я стояла в этой самой клетке и сломала ему гребаный нос, только теперь его нос зажил, и на горбинке у него чертовски большой скол.

Парень со сломанным носом.

Он был ослом в ту ночь, и я не сомневаюсь, что он будет ослом и сейчас. Единственная разница в том, что у меня нет сил сказать ему, чтобы он отвалил, или даже попытаться снова сломать ему нос. Рана определенно зажила, но, черт возьми, была вправлена неправильно, и что-то подсказывает мне, что он не в восторге от этого. Интересно, какое дерьмовое оправдание он придумал своей жене.

— Ну-ну. Я не ожидал увидеть тебя здесь, — упрекает он, и его озорной взгляд загорается возбуждением. — Я собираюсь повеселиться с тобой.

Мой взгляд опускается обратно на пол грязной клетки, мне наплевать на то, что он собирается сказать, но мое отсутствие борьбы, кажется, только заводит его.

— Вау. ДеЛоренцо действительно тебя облажал, да? Посмотри на себя, в тебе не осталось ни капли достоинства. Но не волнуйся, у меня есть идеальное место для таких потрепанных маленьких шлюх, как ты.

Я закатываю глаза.

Его тактика запугивания не действовала на меня раньше, и уж точно не действует на меня сейчас. Он действительно думает, что женщина, которая провела время с Киллианом ДеЛоренцо, сломается от его вялых угроз? Он, блядь, обманывает себя.

Очевидно, что шоу, на которое он надеется, не получилось, Сломанный Нос в конце концов ускользает, и я возвращаюсь к игнорированию окружающего мира, отчаянно пытаясь выкинуть образы последних нескольких часов из головы, но это невозможно. Они навсегда запечатлелись в моем мозгу, и ничто не заставит их исчезнуть. Ничто и никогда не исправит это.

Аукцион начинается, и я не удивлена, когда оказываюсь первой. Они хотят убрать с дороги скучную сучку, чтобы добраться до захватывающих девушек ночи — девушек, которые устраивают шоу, тех, кто вызывает неподходящий интерес в своем отчаянии выжить.

Ставки невелики, и когда я слышу, как Сломанный Нос присоединяется к вечеринке, выглядя более довольным, чем когда-либо, все, что я могу сделать, это покорно вздохнуть. Пока он вложил всего триста штук, тогда как в прошлый раз он превысил свой лимит в миллион долларов. Этот засранец, вероятно, думает, что заключил выгодную сделку.

Кто-то другой делает ставку, и я даже не утруждаю себя поиском.

— Четыреста.

— Пятьсот, — отвечает Сломанный Нос.

Другой парень не отвечает, и когда аукционист объявляет, что я продана, Сломанный нос ликует, кулак потрясает воздух, как будто он только что выиграл приз, но что, черт возьми, он думает, что выиграл? Женщину, которая настолько сломлена, что не может даже найти в себе силы встать? Женщину, разорванную в клочья и испорченную действиями других мужчин?

Думаю, его следует поздравить. Он только что попал в аварию. Хорошая работа, придурок. Даже другие мерзкие мужчины, прогуливающиеся вокруг, были способны бросить на меня один взгляд и увидеть, что я не стою ни цента, и знали, что нужно смотреть мимо меня.

Но не этот мудак — мой совершенно новый владелец.

Веселые времена.

Его единственной целью было сломать меня, но как, черт возьми, он думает сломать того, кто уже разбит и не подлежит восстановлению? Что за гребаная шутка.

Мне нужно приостановить свою бурную депрессию, чтобы понять, что, черт возьми, со мной сейчас произойдет, я наблюдаю, как Сломанный Нос марширует через аукционный дом к куску дерьма, который только что изнасиловал меня в туннельной камере, чтобы вернуть свой гонорар.

Они оба смотрят на меня, и владелец ухмыляется, отчего кровь в моих венах превращается в яд. Желчь подступает к моему горлу от его тошнотворного взгляда, и хотя Киллиана здесь нет, я все еще верю, что он рано или поздно придет. Меня здесь не будет, когда он придет. Слишком поздно для этого, но когда он найдет этого самодовольного мудака, он оборвет его жалкую жизнь и заставит его страдать самой жестокой смертью, и это единственное, что заставляет меня дышать.

Киллиан узнает, кто купили меня, и через несколько часов он будет прямо там, чтобы забрать меня домой. Он всегда говорил мне не думать о нем как о моем герое или рыцаре в сияющих доспехах, но как я могла не думать? Я знаю, что он придет за мной, и когда он, наконец, спасет меня из этого ужасного ада, все может стать так, как было.

Владелец кивает одному из охранников — третьему мужчине, который силой вошел в меня, — и мгновением позже он направляется через зал аукциона к моей клетке. Взяв замок в руку, он начинает отпускать меня, когда Сломанный Нос подходит, чтобы забрать свой приз, даже не дожидаясь окончания аукциона, чтобы забрать меня обратно в свою адскую дыру.

Дверца клетки открывается, и охранник протягивает руку и хватает меня за руку, его грязные ногти впиваются в мою кожу, когда он отрывает меня от земли.

— Жаль, что ты не собираешься оставаться здесь, — бормочет он, и на его мерзких губах застывает отвратительная ухмылка. — Я еще не закончил развлекаться с тобой.

Я плюю ему в лицо, выдерживая его взгляд.

— Я действительно буду сожалеть, что меня не было здесь, чтобы посмотреть, как мой муж забивает вас, как скот.

Парень со сломанным носом смеется, раскатисто от возбуждения, как будто он только что сделал какую-то рискованную ставку в казино, только чтобы узнать, что она окупается.

— Ооо. Я знал, что в ней еще осталось немного борьбы, — усмехается он, прежде чем дотянуться до меня и притянуть к себе. — Надеюсь, ты, блядь, готова, сучка.

Я сжимаю челюсти. Одно дело, когда меня разрушают трое взрослых мужиков, удерживающих меня, но этот кусок дерьма? Нет. Он старый, и хотя он, конечно, не хилый, какая-то часть меня верит, что я могла бы просто отбиться от него, хотя бы ненадолго. Может быть, достаточно долго, чтобы Киллиан нашел меня. Если он придет за мной — а я знаю, что это так, — тогда я собираюсь выложиться по полной. И когда я закончу с ним, последнее, о чем он будет беспокоиться, — это о своем испорченном носе.

Я собираюсь уничтожить этого ублюдка так же тщательно, как он думает, что собирается уничтожить меня.

Не настолько глупа, чтобы сделать шаг в пределах аукционного дома, я стою рядом, пока мои запястья связаны и туго стянуты, веревка впивается в мою и без того разорванную плоть. Агония разрывает мое тело, но Сломанный Нос тянет меня прочь, как собаку на поводке, и я не пытаюсь бороться с ним.

В отличие от того случая, когда Киллиан забрал меня отсюда, у Сломанного Носа, похоже, нет охраны, которая держала бы меня в узде, и мой разум немедленно начинает составлять план. Наверняка у него где-то здесь есть машина, и если все еще внутри, кто меня остановит?

Пока меня тащат сквозь толпу, мужчины лапают меня, хватают за задницу и сиськи, а Сломанный Нос тянет меня за собой, выпятив грудь, как гребаный павлин, демонстрирующий свою новую игрушку. Но сейчас он показал свои силы. Человека с эгоистичным характером легко сломить. Он показал свою слабость, и если и когда у меня будет шанс, я воспользуюсь им.

Меня хватают за сиськи и грубо сжимают, когда кто-то другой засовывает руку мне между бедер, но шутка ли с ним, все, что он там найдет — это остатки соков из члена другого мужчины.

Мое тело все еще слабо, и я спотыкаюсь, проклиная себя за то, что не смогла набраться достаточно энергии. Но даже если бы это было так, я бы держалась за это. Настоящая битва за мою жизнь еще даже не началась, и когда она начнется, я буду готова.

Сломанный Нос ведет меня к маленькой металлической лестнице, по которой я впервые поднялась с Киллианом, и когда он тащит меня наверх, веревки на моих запястьях все глубже впиваются в плоть. Мой всхлип застревает у меня в горле, и я проглатываю его.

Я не буду плакать из-за этого человека. Я не покажу ему слабость.

Охранник выпускает нас в холодную ночь, и когда холод пробирает меня до костей, все, что я могу сделать, это следовать за Сломанным Носом, пока он огибает массивное здание. Внезапно я перестаю чувствовать угрозу. Здесь только я и он, но я не собираюсь делать глупых шагов. Это может быть моим единственным шансом на свободу.

Дальше по дороге припаркованы машины, и я пытаюсь сообразить, как мне играть в эту мерзкую игру. Мне нужно каким-то образом освободить свои запястья, вырубить этого ублюдка и угнать его машину. У меня нет ни малейшего шанса выяснить, как найти дорогу обратно в поместье Киллиана, но если я смогу вернуться в свою дерьмовую квартиру, я смогу найти свой телефон, чтобы позвонить ему, и он будет там через несколько секунд. Я не знаю как, но я верю, что он это сделает.

Мои ноги спотыкаются о неровную землю, и когда он тянет меня снова, мои колени подгибаются, я выворачиваю лодыжку на этих нелепых каблуках и тяжело падаю на землю. Мои колени увязают в гравии, и я вскрикиваю от боли, когда он наконец останавливается, внезапное падение вырывает веревку из его рук.

У меня едва хватает секунды, чтобы опереться на больные ладони, прежде чем он пинает меня в ребра.

— Вставай, сука.

Я сжимаю челюсти и стою на своем, но когда он тянется ко мне, я вздрагиваю от его гнилостного прикосновения, и веревка на моих запястьях ослабевает. Вспышка надежды вспыхивает во мне, вспыхивая подобно пламени и полностью завладевая моим вниманием.

Я не осмеливаюсь опустить взгляд на свои запястья, боясь выдать это. Он хватает меня за волосы и швыряет на неровную землю.

— Фу, — ворчу я, тяжело опускаясь на землю, но снова не решаюсь попытаться встать.

— Вот как ты хочешь это разыграть? — требует он, снова пиная меня. — Ладно, будь по-твоему, сучка. Но если ты, черт возьми, так решительно настроена встать на колени, тогда я дам тебе занятие.

Он тянется к ширинке, быстро расстегивает ремень и вытаскивает свой вялый член. Он быстро двигается вверх-вниз, готовясь к тому, что, как я предполагаю, по его мнению, должно стать чем-то потрясающим, и когда его хватка в моих волосах усиливается, а член смотрит на меня, желчь подступает к моему горлу.

— Открывайся, сука.

— Если ты думаешь, что я собираюсь отсосать твой жалкий член, то ты ошибаешься.

— Ты же не хочешь переходить мне дорогу, девочка. Теперь открой свой гребаный рот, будь хорошей маленькой шлюхой, какой ты и являешься, и получи это. В противном случае ты обнаружишь, что твои мозги разбрызганы по этой дороге, и будь ты жива или мертва, я все равно буду трахать этот хорошенький ротик, так что выбирай сама.

Мои запястья расслабляются еще немного, и когда я сжимаю челюсть и поднимаю взгляд, позади него, гораздо дальше, появляются огни, но только огромная вереница внедорожников, движущихся со скоростью миллион миль в час, могла создать такой ореол света.

Киллиан.

Так и должно быть.

Он придет за мной, как я и предполагала.

Волна эмоций, захлестывающая меня, почти парализует, но поскольку внимание Сломанного Носа сосредоточено исключительно на мне, я маскирую все эмоции внутри себя, делая все возможное, чтобы удержать его взгляд на себе. Если он пронюхает о чьем-то приходе, мой шанс выбраться отсюда будет становиться все меньше и меньше, а если он каким-то образом догадается, что это Киллиан пришел забрать меня обратно, этого шанса вообще не будет. И хотя я знаю, что в прошлом принимала несколько глупых решений, сегодня я не буду принимать ни одного.

Внедорожники все еще слишком далеко, чтобы рисковать натворить глупостей, но я также не могу рисковать и трогаться с места. Если этот мудак схватит меня и каким-то образом затащит в багажник своей машины, мне крышка.

Все или ничего.

Отбрасывая свою гордость и достоинство в сторону и делая все возможное, чтобы отстраниться от всего, что меня окружает, я открываю рот, и когда слезы наполняют мои глаза, он приставляет свой член прямо к задней стенке моего горла.

— Это то, о чем я, блядь, говорил, — говорит он, его хватка в моих волосах крепче, чем когда-либо, когда он двигает моей головой взад-вперед. — Теперь соси.

Я давлюсь его членом, задыхаясь, когда он снова и снова ударяется о стенку моего горла, не отрывая взгляда от слепящих фар, которые становятся все ближе и ближе, и в тот момент, когда они оказываются достаточно близко, чтобы я могла взять верх, я, блядь, не колеблюсь.

Я жду, всего микросекунду, пока его член проникнет в заднюю стенку моего горла, а затем, собрав всю свою силу, я прикусываю его так сильно, насколько это, блядь, возможно. Сломанный Нос ревет в агонии, когда волна крови наполняет мой рот, но я не осмеливаюсь отпустить его, я просто продолжаю скрипеть зубами.

Он яростно тянет меня за волосы, вырывая пряди, и когда мои запястья наконец освобождаются, я просовываю руку между его дрожащих бедер и хватаю его за яйца мертвой хваткой, сжимая до тех пор, пока не чувствую, как что-то лопается.

Сломанный Нос падает на землю, и тяжелого падения его тела достаточно, чтобы содрать оставшуюся кожу, полностью кастрируя его, и в тот момент, когда я могу, я отстраняюсь, выплевывая то, что осталось от его члена, на грязную землю.

Кровь размазывается по моему лицу, и когда я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги, я смотрю вниз на жалкого мужчину передо мной, наблюдая, как он умирает в агонии. Кровь пульсирует из него волнами, и хотя я ничего не знаю о человеческом теле, я знаю, что люди не часто переживают такую потерю крови.

— Как тебе то, что во мне еще осталось?

Я поднимаюсь, как гребаная красная королева, в своей кровавой короне.

— ТЫ СУКА, — рычит Сломанный Нос, хватаясь за свой несуществующий член, но все, что я могу сделать, это рассмеяться.

Может быть, события, которые произошли сегодня вечером, разрушили меня. Может быть, я никогда не стану той девушкой, в которую влюбился Киллиан, но прямо сейчас это не имеет значения, потому что эти придурки очернили мою душу, и я не успокоюсь, пока справедливость не восторжествует.

Я слышу, как колонна внедорожников резко останавливается, и, оглядываясь через плечо, понимаю, что пора. Киллиан собирается штурмовать аукционный дом, и когда он это сделает, я хочу, чтобы он точно знал, за что его ждет правосудие.

Я поворачиваюсь, чтобы броситься к другой половине своего сердца, но бульканье Сломанного Носа заставляет меня остановиться, и когда я смотрю на него сверху вниз, мое темное сердце подкрадывается ближе.

— Надеюсь, я того стоила, — говорю я ему, и кривая ухмылка растягивается на моих губах. — А теперь, если ты не возражаешь. Я слишком долго была вдали от своего мужа.

— Я собираюсь убить тебя, — выплевывает он сквозь сжатые челюсти. — Запомни мои гребаные слова, девочка. Я собираюсь найти тебя, и когда я это сделаю, боль, которую я причиню тебе, будет подобна жизни в самом темном аду.

Я смеюсь.

— Мило, — говорю я, когда мой взгляд опускается на кастрированный пенис и поток крови, текущей из раны. — С такой потерей крови ты не проживешь и нескольких следующих минут, не говоря уже о шансе снова добраться до меня, но на всякий случай, если произойдет какое-нибудь дерьмовое чудо и ты каким-то образом выживешь, ты никогда меня не найдешь.

— Что...

Всем своим весом я врезаю каблуком-шпилькой прямо ему в глазницу, ощущая тот самый момент, когда каблук проходит сквозь его мозг. В одно мгновение гаснет свет, и с вновь обретенной надеждой, горящей ярче, чем когда-либо, я выдергиваю каблук из его мозга, поворачиваюсь лицом к ангельскому ореолу света и, ни разу не оглянувшись, срываюсь с места и мчусь к другой половине своей черной души.

33

КИЛЛИАН

Вереница внедорожников с визгом останавливается перед аукционным домом, и я наблюдаю, как пятьдесят моих людей выходят на гравийную дорогу, каждый из них готов штурмовать эту гребаную адскую дыру и найти мою девушку.

Беспокойство последних нескольких часов уничтожило меня. С того момента, как я обнаружил, что ее похитили, и до того, как мне пришлось потратить драгоценные минуты на организацию нашей атаки, мне казалось, что времени у меня совсем нет, но идти туда неподготовленным означает ненужную потерю жизней, и я не буду рисковать своими людьми из-за того, что я не был тщательно подготовлен.

Я просто надеюсь, что еще не слишком поздно.

Эти аукционы обычно проходят поздно ночью, но это действительно зависит от терпения толпы. Мужчины, которые часто посещают эти аукционы, не совсем известны своей респектабельностью или способностью ждать. Они требовательны, и когда они не получают того, чего хотят, это часто становится опасным. Есть большая вероятность, что моя девушка уже продана, но если это так, то ничто, черт возьми, не мешает мне пойти туда и выяснить все, что мне нужно знать.

Но если она все еще там, как в ту первую ночь, тогда я соберу вокруг нее все это гребаное кольцо.

Мои люди немедленно рассредоточились по территории, чтобы проникнуть через все выходы и убедиться, что ни одна живая душа внутри не сможет сбежать. Я достиг своего предела с Иезекиилем, и если я уничтожу этого ублюдка, то уничтожу его вместе с кораблем. Сегодня ночью ему не удастся сбежать, ни выскользнуть через подземные туннели, ни сбежать через запасной выход на крыше. Я позабочусь о них всех, и сегодня вечером Иезекииль Лопес мой.

— У нас все в порядке?

Кристиан — мой новый заместитель — спрашивает. Он единственный оставшийся старший участник, которому я могу доверять, и, честно говоря, я не грущу по этому поводу. Он и его жена Эви — именно то, что нужно Кьяре для перехода в этот мир. Я должен был подумать об этом первым. Эви может помочь ей, научить всему, что ей нужно знать, потому что будь я проклят, если когда-нибудь снова позволю ей уйти. Что касается Кристиана, то он единственный старший участник, который никогда не хотел быть в центре внимания, единственный, о ком мне никогда не приходилось беспокоиться, что он нанесет мне удар в спину. Он идеальный помощник, однако перед лицом ужаса он всегда восстанет. Если случится худшее и он будет вынужден занять мое место, он отнесется к этой роли так же серьезно, как и я.

Он именно тот, кто мне нужен.

Я собираюсь кивнуть, когда вдалеке раздается прерывистый крик — тон, который я узнал бы где угодно, — и я резко оборачиваюсь, ища его, только для того, чтобы увидеть, как Кьяра, спотыкаясь, заворачивает за угол здания и выходит прямо в свет от внедорожников.

Мое сердце замирает на мгновение, прежде чем парализовать меня, когда оно начинает полноценную атаку, стуча быстрее, чем когда-либо прежде. Я начинаю бежать, мои глаза расширяются, когда она спешит ко мне, но после одного взгляда я понимаю, что она прошла через ад. Ее колени дрожат, а на залитом кровью лице высохли слезы, но все, что имеет значение — это заключить ее в мои объятия.

В тот момент, когда она понимает, что в безопасности, она рассыпается, падая на твердую землю, и в тот момент, когда я добираюсь до нее, я падаю вместе с ней. Мои колени ударяются о гравий, и я притягиваю ее к себе.

— Теперь ты в безопасности, Ангел, — шепчу я, когда она кладет голову мне на грудь, позволяя мне обнять ее. — Мне так жаль. Я никогда тебя не отпущу. Тебе больше никогда не придется бояться.

Она начинает плакать, но я сижу рядом с ней, давая ей время, несмотря на потерю элемента неожиданности в нашей атаке. Нет ничего важнее, чем этот момент с Кьярой. Ей это нужно больше, чем мне — выдохнуть.

— Теперь ты в безопасности, — повторяю я, нежно проводя рукой по ее волосам и обращая внимание на ее травмы. Ее колени ободраны, а на ребрах виднеются синяки, но это ничто по сравнению со случайными порезами на коже. Как будто кто-то взял лезвие и порезал ее, но в этом нет никакого рисунка. Все это случайно, как будто ее вырезали из ее одежды.

— Ты в безопасности.

Ее слезы быстро высыхают, и я сомневаюсь, что ей нужно что-то обдумывать, а плакать она едва начала, но она откладывает это в сторону, зная, что мы здесь не просто так. Она откладывает свои потребности в сторону, чтобы быть сильной ради меня, и такую женщину, как она, я никогда не должен был отпускать.

— Почему ты здесь, Ангел? Ты сбежала?

Кьяра кивает.

— Я... меня продали, — начинает она. — Может быть, десять-пятнадцать минут назад. Он тащил меня к своей машине, я упала и...

Слезы снова навертываются на ее глаза, и, видя в них боль, я не пытаюсь выпытывать информацию. В конце концов, все, что имеет значение — это то, что она смогла сбежать. Вместо этого я просто поднимаю руку и указываю в том направлении, куда она ушла, зная, что мои люди разберутся со всем, что она оставила после себя.

— Нет, — говорит она, беря меня за руку и отводя ее назад. — Тебе не нужно этого делать.

Я ловлю ее взгляд, мои брови хмурятся в замешательстве.

— Я уже разобралась с этим, — объясняет Кьяра. — После того, как я упала, я увидела приближающийся свет фар и поняла, что это ты, поэтому я отказалась вставать. Я не хотела рисковать, чтобы он затащил меня в багажник своей машины, и он сказал, что если я встану на колени, то я...

Моя челюсть сжимается, когда она обрывает себя, и я могу только представить, через какое дерьмо заставил ее пройти этот мудак.

— Я убила его, фф говорит она, дрожа. — Он силой засунул свой... мне в рот, но я не собиралась позволять ему уйти невредимым, поэтому я прикусила и не отпускала, даже когда почувствовала, что вся кровь вот-вот соберется во рту. Я просто... У меня не было выбора.

Я киваю и прижимаю ее к груди, ненавидя каждое мгновение пытки, которую ей пришлось вынести, и все потому, что я оттолкнул ее. Если бы я никогда не отпустил ее, ничего бы этого не случилось.

— Все в порядке, Ангел. Ты сделала то, что должна была сделать.

— Я всадила каблук ему в глазницу и проткнула мозг.

Я просто смотрю на нее. Я ожидал, что из ее уст вылетит много чего, но это было не одно из них. Когда она смотрит на меня в ответ, ее губы изгибаются в порочной усмешке, и на мгновение я не узнаю женщину внутри. Она тверже. Холоднее. Она изменилась.

— Когда мужчина прикасается к чему-то, что принадлежит моему мужу, он должен быть наказан.

Я низко стону. Эти слова, слетающие с ее губ, меня уничтожают, и я крепче прижимаю ее к своей груди, прижимаясь губами к ее виску.

— Это моя девочка, — успокаиваю я, прежде чем взять ее за плечи и мягко оттолкнуть назад, чтобы встретиться с ней взглядом. — Послушай, мой сладкий ангел. Позволь мне отвести тебя к моей машине. Ты можешь посидеть там с двумя моими людьми, пока я разберусь с этим. Мне нужно положить конец этому дерьму, и как только я закончу, я отвезу тебя домой, и тебе никогда не придется уезжать.

Она качает головой, в ее глазах вспыхивает гнев.

— Нет. Я иду с тобой.

— Кьяра…

— Не надо, — говорит она, хватая меня за плечи, когда неуверенно поднимается на ноги. — Если бы ты знал, что эти мерзкие монстры сделали со мной. Что они... Я пойду с тобой, Киллиан. Они подняли на меня свои руки, так что, когда вы будете убивать их, как животных, я буду прямо там, чтобы посмотреть, как это произойдет.

Я поднимаюсь вместе с ней, держа ее за руки, в ужасе от того, что она снова рассыплется.

— О чем ты говоришь, Кьяра? Что они с тобой сделали?

Она отводит взгляд, отказываясь встречаться со мной взглядом, как будто не может высказать эту информацию мне в лицо.

— Они изнасиловали меня, Киллиан, — шепчет она. — Их трое. Парень, который там заправляет, и двое охранников. Они вошли в мою камеру, держали меня и по очереди... — она делает паузу, закрывая глаза, как будто образы, проносящиеся в ее голове, слишком сильны для нее, чтобы справиться с ними. — Они порезали меня. У одного из них был нож, и они нанесли мне на кожу глубокие порезы, пока пытались снять с меня одежду. Но останутся шрамы. У меня навсегда останутся эти напоминания о том, что они сделали со мной.

— Да, каждый раз, когда ты смотришь в зеркало, ты будешь вспоминать. В какие-то дни ты будешь распадаться на части, а в другие дни будешь испытывать ярость, стыд, страх и, возможно, даже отвращение. Но эти шрамы также являются напоминанием о том, что ты выжила. Каждый из них, хотя и такой же болезненный, как и предыдущий, рассказывает историю того, что ты пережила и преодолела. Ты сильнее их, и никакой шрам не помешает тебе добиться справедливости, которой ты заслуживаешь. Я знаю, возможно, сейчас ты этого не видишь, но однажды ты будешь носить эти шрамы как трофей.

Когда она непонимающе смотрит на меня, я знаю, что она сомневается в каждом моем слове. Она еще не поняла. Она прошла через такой ад, который не должна выносить ни одна женщина, и хотя шрамы, которые ношу я, другие, я являюсь свидетельством того, что сила может прийти и в худшие времена.

Прижимая руку к ее пояснице, я начинаю вести ее обратно к своим людям, когда Кристиан отделяется от толпы и встает мне навстречу в середине.

— У вас есть снимки голов людей Иезекииля?

Кристиан кивает и достает свой телефон. Он открывает нужные нам файлы и передает телефон мне. Я прокручиваю изображения, пока Кьяра смотрит.

— Скажи мне, когда увидишь их, — приказываю я.

Она кивает, и пока я продолжаю листать, она наблюдает за мной, как ястреб.

— Стой, — наконец говорит она. — Вернись назад.

Я делаю, как меня просят, и в ее глазах появляется пустота, когда она просто смотрит на него.

— Этот один из них, — бормочет она, прежде чем протянуть руку и самой пролистать изображения. Проходит еще мгновение, прежде чем она снова останавливается. — Этот второй.

Я киваю и убираю телефон, не желая, чтобы она смотрела на них ни секундой дольше, чем необходимо. Возвращая телефон Кристиану, я даю ему свои инструкции.

— Все, кроме Иезекииля и этих двух мужчин, будут убиты. Эти трое вернутся со мной.

— Да, босс. Что-нибудь еще? — спрашивает он, когда я снимаю пиджак и помогаю Кьяре надеть его, чтобы придать ей хоть немного достоинства.

— Нет, мы готовы начать.

— Подожди, — в панике выбегает Кьяра. — А как же другие девушки там? Их несколько. Они этого не заслуживают. Они просто невинные девушки, как и я, которых похитили на улице. Мы должны спасти их. Пожалуйста, Киллиан. Позволь мне спасти их. Мы можем предложить им новую жизнь, в которой им больше не придется бояться за свою безопасность и сталкиваться с подобными людьми.

— Хорошо, — говорю я ей, кивая Кристиану, который немедленно начинает отдавать распоряжения. — Мы уделим девочкам первоочередное внимание.

Кьяра кивает и делает глубокий вдох, давая себе минуту, чтобы мысленно подготовиться к возвращению туда.

— Хорошо, тогда давай сделаем это.

— Ты уверена, Ангел? Тебе не обязательно быть свидетелем этого. Это будет некрасиво, — предупреждаю я ее. — То, что ты увидишь, побледнеет по сравнению с тем, через что ты уже прошла, и я гарантирую, что верну этих ублюдков домой ради тебя. Ты добьешься своего на досуге.

— Я иду внутрь, — говорит она мне с вызовом в голосе. — Мне нужно это увидеть.

Она задерживает на мне взгляд еще на мгновение, и когда я вижу истинный голод в ее измученном взгляде, я, наконец, киваю.

— Хорошо, Кьяра. Ты все время стоишь рядом со мной. Когда я говорю тебе двигаться, ты двигаешься. Если я говорю тебе бежать, ты бежишь. Ты понимаешь меня?

— Да.

— Ладно, — наконец соглашаюсь я. — Тогда давай сделаем это.

Подойдя к багажнику своего внедорожника, я нахожу маленький пистолет и, убедившись, что он правильно заряжен, вкладываю его в руку Кьяры.

— Ты знаешь, как этим пользоваться?

— Прицелиться и стрелять? — спрашивает она.

Иисус Христос. Я подумываю забрать его у неё, но пока она смотрит на него, в ее взгляде появляется уверенность, и я не посмею забрать его у нее, особенно не сегодня вечером, даже если это означает, что я рискую поймать одну из ее пуль. Оно того стоит.

— Достаточно хорошо, просто держи палец на спусковом крючке, пока кому-то не понадобится умереть.

Кристиан отдает приказ моим людям подготовиться к проникновению на склад, и хотя я уверен, что мы потеряли наше преимущество внезапности, я не слышу никакого шума, доносящегося изнутри. Никто не пытается сбежать, и уж точно никто не собирается защищаться.

Возможно, мы все еще сохраняем этот элемент неожиданности.

Кристиан кивает, получив сообщение в наушник, прежде чем поворачивается ко мне.

— Мы готовы, — сообщает он мне.

— Хорошо. Тогда объявляйте приказ.

С этими словами Кристиан отдает приказ моим людям уходить, и, демонстрируя чистую красоту, все двери, окружающие здание, разлетаются на куски. Ночью раздаются множественные взрывы, и когда дым поднимается высоко в небо, моя команда мчится вперед с оружием наготове.

Кьяра остается прямо у меня на заднице, когда мы пролетаем через узкий проем, ее руки сжимают пистолет, как будто она пытается задушить его. Я останавливаюсь у двери, чтобы на мгновение окинуть взглядом царящий внизу хаос.

Мои люди вливаются, как идеальные солдаты, устраняя каждое препятствие на своем пути, и я наблюдаю, как люди начинают падать, как мухи.

Девушки кричат, но звук исходит не от нескольких девушек, видимых на полу, и это заставляет меня задуматься, скольких девушек Иезекииль пытался выставить на аукцион сегодня вечером.

— Вон там, — говорит Кьяра, указывая на что-то в этом хаосе.

Я слежу за линией ее взгляда, и, словно по сигналу, Иезекииль поворачивается и встречается со мной взглядом.

Я никогда в жизни не видел, чтобы мужчина выглядел таким испуганным, и это о многом говорит с моей стороны. Впитывание его страха для меня как наркотик, и через несколько секунд я опьянен простой потребностью заставить его страдать. Этот мужчина поднял руки на мою жену, надругался над ее телом и продал ее в качестве чьей-то шлюхи. Он не избежит моего гнева, как бы сильно ни старался, и я буду наслаждаться каждой секундой этого.

— Пойдем, — говорю я Кьяре.

Она не сбивается с ритма, пока я прорываюсь сквозь хаос, мои люди прикрывают мою спину и устраняют любую угрозу еще до того, как это становится проблемой, и все это время я наблюдаю, как Иезекииль отчаянно пытается пробиться сквозь толпу.

Он знает, что его ждет.

Покупателей убивают слева, справа и в центре, и я наблюдаю, как женщины, которых уводили на телегах, внезапно освобождаются и падают в объятия моих мужчин. Они бегут, отчаянно желая выбраться отсюда, и я не могу не заметить, как у Кьяры, кажется, поднимается настроение.

Она как будто даже не видит лужи крови на полу, не чувствует тяжести смерти в комнате. Она здесь с определенной целью, и, несмотря на охватившую ее усталость, ничто другое не имеет значения. Это чертовски красиво.

Иезекииль вырывается через боковой выход, который ведет глубже в лабиринт туннелей, и мы без колебаний следуем за ним. Его ноги стучат по бетонному полу, оставляя за собой слышимый след, и я качаю головой, глядя на его жалкую попытку сбежать.

— Он серьезно? — спрашивает Кьяра, все еще сжимая пистолет.

— К сожалению, для таких людей, как Иезекииль, глупость естественна. Вот почему их бизнес так легко заполучить и подкупить.

Иезекииль вбегает в кабинет, и когда мы переступаем порог открытой двери, то наблюдаем, как он роется в ящике своего стола.

— Иезекииль, как приятно видеть тебя снова.

Он поднимает пистолет, его руки трясутся от страха.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми, — выплевывает он. — Я убью эту суку раньше, чем ты сделаешь шаг.

Я смеюсь.

— О, я полагаю, ты знаком с моей женой, — говорю я, указывая на окровавленного воина рядом со мной. — Разве она не великолепна?

Его гнилостный взгляд скользит по Кьяре всего на секунду, но это секунда слишком долгая. Он снова смотрит на меня, но не отвечает. Это первый умный ход, который он сделал за весь день.

— Иезекииль, ты знаешь, что происходит с мужчинами, которые поднимают руку на мою жену? — спрашиваю я так спокойно, что любой бы предположил, что я пришел на свидание за ланчем.

Его глаза наполняются паникой, он явно не знает, как это разыграть, но нет такой комбинации, которую он мог бы разыграть, чтобы выиграть. При каждом своем движении он проигрывает. И, словно зная это, он поднимает свой пистолет чуть выше, целясь мне прямо между глаз.

БАХ!

Кьяра стреляет, и ее пуля пролетает мимо, пробивая стену у него за головой, но этого достаточно, чтобы напугать его. В панике он роняет пистолет, и все, что я могу сделать, это тяжело вздохнуть и шагнуть вглубь маленького кабинета.

— Я задал вопрос, — говорю я нетерпеливо. — Как ты думаешь, что происходит с мужчинами, которые прикасаются к моей жене?

Иезекииль переводит взгляд с меня на дверь и, не видя выхода, пятится к стене.

— Просто убей меня сейчас, ты, кусок дерьма, — выплевывает он сквозь ужасающий шум, доносящийся с первого этажа, опускаясь на колени в знак капитуляции. — СДЕЛАЙ ЭТО! СДЕЛАЙ ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Я смеюсь.

— Ты думаешь, я окажу тебе честь, положив конец твоим страданиям? Всажу тебе простую пулю между глаз и буду считать, что мы квиты? — спрашиваю я, наклоняясь к нему и удерживая его взгляд, пока он мочится в штаны. — Ты положил руки на мою жену, твои люди держали ее, пока вы по очереди трахали то, что принадлежит мне. Ты изуродовал ее тело, оставил ее сломанной и в синяках, а затем продал с целью наживы. Ты посмел прикоснуться к женщине, которую я люблю. Так что нет, простой пули будет недостаточно. Ты сейчас в полной мере испытаешь на себе гнев мафии Делоренцо.

Я отступаю от него на дюйм, и по сигналу трое моих людей врываются в маленький офис, чтобы забрать Иезекииля, сковывают ему руки за спиной и натягивают на голову черный мешок.

— Сэр, — говорит один из моих людей, останавливаясь рядом со мной. — Мы задержали двух других охранников.

— Хорошо. Отведите их троих обратно в мои личные камеры. Я скоро буду там.

Он кивает и уходит вместе с остальными.

Оставшись наедине с Кьярой, я снова придвигаюсь к ней, обнимаю за талию и заставляю ее смотреть мне в глаза.

— Ты в порядке? У нас есть то, за чем мы пришли. Мы можем выйти через заднюю дверь или вернуться на первый этаж и закончить то, что начали.

— Девочки? — спрашивает она, в ее глазах страх. — Они забрали их всех?

— Нет. Я так не думаю.

Ею овладевает глубокая решимость, и я мгновенно понимаю, что она собирается посвятить свою жизнь помощи таким же девочкам, как она, девочкам, которые пострадали от рук незаконных мужчин, девочкам, которых отбросили в сторону и пренебрегли как не более чем игрушкой, которой кто-то может пользоваться и издеваться. И как бы она ни решила это сделать, я буду рядом и помогу ей в этом.

— Тогда мы остаемся, — говорит она.

Не сбиваясь с ритма, Кьяра высвобождается из моих объятий и разворачивается на каблуках, направляясь обратно на главный этаж, и в тот момент, когда мы проходим через туннель и возвращаемся в хаос, она срывается с места.

— КЬЯРА, — зову я ей вслед, но она уже ушла.

Большинство покупателей были уничтожены моими людьми, но кое-кто еще остался. Обе стороны перестреливаются, но моя девочка мчится прямо через центр, как гребаный ангел, танцующий на минах.

Она страшная и дикая, и я никогда так ею не гордился.

Добравшись до одной из клеток, она падает на колени перед девочкой, распростертой на полу грязной клетки, ее руки защищают голову, и она рыдает от страха.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда, — перекрикивает шум Кьяра, когда пуля просвистывает прямо у ее лица.

Ради всего святого. Она даст себя убить.

Заходя к Кьяре за спину, я прикрываю ее своим телом, прежде чем выхватить пистолет у нее из рук и выбить замок. Дверца клетки распахивается, и, не теряя ни секунды, Кьяра ныряет в клетку и вытаскивает перепуганную девочку наружу.

Они вдвоем спотыкаются о мертвые тела и показывают одному из моих людей, чтобы тот пришел забрать девочек, но когда женщину забирают у Кьяры, она отступает, отказываясь пока заканчивать.

— Это еще не все, — говорит она, ни на секунду не боясь окружающего мира.

— Хорошо, — говорю я ей. — Показывай дорогу.

Двадцать минут спустя все покупатели в зале мертвы, как и каждый охранник или человек, приложивший хоть какую-то руку к проведению этих аукционов. Все это время Кьяра стоит у колонны внедорожников, предлагая воду и одеяла, которые она нашла на складе, каждой последней спасенной женщине.

— Что с ними будет? — спрашивает она, присоединяясь ко мне мгновение спустя.

— Все, что они захотят, — говорю я ей. — Я могу предложить им новую жизнь далеко отсюда, но я бы предположил, что у многих из них уже есть жизни, которые они не захотят оставить позади. Друзья, семья, сеть поддержки. Я могу помочь только настолько, насколько они готовы принять, но сейчас они в безопасности, Кьяра. Так же, как и ты. Иезекииль и его люди больше не смогут причинить им вреда.

Она кивает и шагает прямо в мои объятия.

— Спасибо, — бормочет она. — Я знаю, что это не обычная практика для тебя — руководить спасательными операциями для женщин, которых ты не знаешь, но я ценю, что ты это сделал.

— Для тебя все, что угодно, мой милый ангел.

Она кивает и прячет лицо у меня на груди, просто вдыхая мой запах.

— Я думаю, что хотела бы помочь им. Я не знаю как, но я просто чувствую... я должна.

— Я знаю, — говорю я ей. — Мы что-нибудь придумаем. Возможно, фонд, где женщины, пострадавшие так же, как ты, смогут обрести безопасность и начать восстанавливать свою жизнь.

Она кивает и встречает мой пристальный взгляд.

— Ты поможешь мне сделать это?

— Конечно, Ангел. Я уверен, что и Криста, и Эви тоже посвятили бы себя этому делу.

— Знаешь, я все еще раздражена тем, что ты допрашивал Эви. Она этого не заслужила.

Мое лицо морщится, и хотя сейчас не время вдаваться в подробности, я не могу не признаться.

— Насчет этого. Допроса не было. С таким чистым сердцем, как у Эви, она бы не смогла справиться с этим. По дороге она рассказала мне все, что мне нужно было знать, и, оказавшись в моем офисе, мы занялись приготовлениями к похоронам, пока она потягивала чай.

У нее отвисает челюсть, и она в шоке смотрит на меня.

— Ты настоящий засранец, ты знаешь это, да?

Я киваю.

— Да.

Стряхнув с себя это, она тяжело вздыхает.

— Хорошо. Итак, этот фонд. Мы собираемся это сделать. Мы воплотим это в жизнь.

Я киваю, и между нами повисает тяжелое молчание, и становится ясно, что она глубоко задумалась.

— Кьяра, — говорю я, привлекая ее внимание. — Я был неправ, отослав тебя. Я думал, что снаружи ты в большей безопасности, что, как только ты разойдешься со мной, Моника больше не будет видеть в тебе угрозу. Прости. Я был неправ. Я никогда не должен был причинять тебе такую боль.

— Я спровоцировала ее, — признается она. — В ту ночь, когда она пришла в бар, я спровоцировала ее и заставила поверить, что рассказала тебе обо всем, что она сделала. Я думала, это напугает ее, и она оставит меня в покое, но все это произошло из-за нее. Они были там, когда меня похитили, и Моника, и Серджиу. Именно они дергали за ниточки. Они сделали так, чтобы это произошло.

Я киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от беспокойства.

— Я знаю, — говорю я ей. — Но они больше не причинят тебе вреда. Я позабочусь об этом. А теперь, пожалуйста, мой милый ангел, позволь мне отвезти тебя домой.

Кьяра кивает и поднимает на меня взгляд.

— Я хочу, чтобы они заплатили, Киллиан. За все, что они сделали со мной. Я хочу, чтобы они были наказаны.

Стискиваю челюсти, и мой разум немедленно возвращает меня к записи с камеры наблюдения, которую я видел из комнаты Кьяры, где Серджиу радушно берет ее и насилует. Хотя я знаю, что это меркнет по сравнению с тем, что случилось с ней здесь, он был причиной всего этого. У Моники нет мозгов или связей, чтобы провернуть это, но она все равно умрет за свою роль в этом. Серджиу, однако, пожалеет, что переходил мне дорогу, поднимал руку на мою девушку и организовывал ее похищение.

Он пожалеет, что уже не умер.

— Я обещаю тебе, Кьяра. Серджиу и Моника заплатят за то, через что они заставили тебя пройти, — говорю я ей. — У меня уже есть команда, работающая над их местонахождением.

— Хорошо, — наконец говорит она, позволяя усталости овладеть ею. — Тогда отвези меня домой. Мне нужно принять ванну, и после этого я намерена провести остаток своей жизни в твоих объятиях, — говорит она мне. — Я принадлежу тебе, Киллиан. Прямо здесь, рядом с тобой, и мне все равно, сколько раз ты пытаешься оттолкнуть меня ради моего же блага, я никуда не уйду. Ты не можешь меня заставить. Я люблю тебя, и хотя я знаю, что мы не давали клятв и не устраивали какой-то сложной свадьбы, это ничего не меняет. Я твоя жена и полностью намерена оставаться твоей женой.

— Я не оттолкну тебя, Кьяра. Я отвезу тебя домой, в свою постель, и там ты останешься.

— Самое время, — говорит она и с этими словами забирается на заднее сиденье моего внедорожника и сворачивается калачиком, более чем готовая прожить остаток своей жизни как единственная женщина, которую я когда-либо хотел.

34

КЬЯРА

Сладкие звуки криков Иезекииля подобны музыке для моих ушей, когда я смотрю, как мой муж ломает его пальцы один за другим.

— Тебе следовало прислушаться к предупреждению Кьяры, — упрекает Киллиан, щелкая садовыми ножницами и наблюдая, как его мизинец падает на землю. — Когда женщина говорит, что она замужем за самым могущественным человеком в стране, только дурак может предположить, что это приглашение трахнуть ее.

Иезекииль кричит, рыдая так сильно, что сопли попадают ему в рот, и я съеживаюсь, удивляясь, почему я так его боялась. Рядом с Киллианом я никогда не видела такого жалкого человечка, и все же это несчастье человека имело надо мной власть. Но больше никогда.

— Пожалуйста, — умоляет Иезекииль, когда кровь льется из его руки, растекаясь по земле. — Клянусь, я не знал. Я бы никогда не прикоснулся к ней.

Используя садовые ножницы, Киллиан наотмашь бьет его, и я смотрю, как изо рта Иезекииля вылетают зубы, разбиваясь о стену камеры.

— Ты называешь мою жену лгуньей?

— Нет, нет! — он паникует, его глаза отчаянно мечутся между мной и Киллианом. — Я знал. Она рассказала мне, и я...

— Ты что, Иезекииль? — Киллиан подсказывает тоном, от которого у меня мурашки бегут по коже, но, черт возьми, мне это так нравится. — И я предлагаю тебе быть честным со мной, иначе я буду держать тебя здесь годами, снова и снова воспроизводя одну и ту же пытку.

Иезекииль нервничает, все его тело дрожит, из уголка рта сочится кровь.

— Она сказала мне, что она твоя и что ты убьешь меня, когда узнаешь, что ее снова продают, и я сказал… — он делает паузу, и, зная точно, что он сказал, я не могу винить его за нерешительность. Как только эти слова слетят с его губ, ему конец. — Я сказал, что если ты все равно собираешься меня убить, я мог бы с таким же успехом извлечь из этого хоть что-нибудь.

Киллиан двигается молниеносно. Только что кусачки были у него в руке под углом к следующему пальцу, а в следующее мгновение рукоятки торчали из живота Иезекииля, кончик вонзился так глубоко, что я даже не могу сказать, что это за инструмент.

Иезекииль ревет в агонии, звук его боли отражает крики его охранников, доносящиеся из соседних камер, и я не собираюсь лгать, большая часть жестокости, которую я видела сегодня, заставляла меня восхищенно кивать, но даже это заставляет меня съежиться.

— Проклятье, — стону я.

Киллиан поворачивается и встречает мой пристальный взгляд, его бровь приподнимается, на лице растягивается глупая ухмылка, и впервые с момента встречи с ним в том ужасающем аукционном доме от него исходят флюиды золотистого ретривера.

— Тебе нравится это, Ангел?

Я не могу не улыбнуться ему в ответ.

— Это было неудачно даже для тебя, — говорю я ему. — Еще один дюйм, и он проглотился бы его целиком.

— Это то, к чему я стремился, но моя рука помешала, — говорит он, когда Иезекииль стонет у него за спиной. — Пожалуйста, попробуй, если считаешь, что можешь добиться большего.

Мой взгляд перемещается на Иезекииля, я на мгновение задумываюсь, какая месть показалась бы мне самой сладкой, но когда доходит до дела, я всегда была девушкой типа "око за око". Не поймите меня неправильно, я же не собираюсь яростно засовывать фаллоимитатор ему в задницу целый час подряд. Более жестокие наказания я с радостью оставлю Киллиану, но все остальное... Я не понимаю, почему я не должна получать удовольствие от участия.

Отталкиваясь от края металлических прутьев, я шагаю к Киллиану и наблюдаю, как в его темных глазах вспыхивает любопытство.

— У тебя есть нож?

Он молча кивает и достает из кармана складной нож, прежде чем передать его мне и отступить с дороги, оставляя меня брать поводья. Нервы начинают растекаться по моим венам, сначала медленно, пока не поглощают меня полностью, и, прежде чем я даже начинаю, я оглядываюсь на Киллиана. Его простой ободряющий кивок — это все, что мне нужно, чтобы помнить, у кого здесь власть.

— Столько сколько тебе нужно, Кьяра, — успокаивающий тон Киллиана наполняет камеру, посылая волны уверенности, захлестывающие меня.

Я делаю вдох и, медленно выдыхая, делаю последний шаг, останавливаясь перед человеком, который похищал меня дважды. Он продал меня как кусок мяса, заковал в цепи, надел наручники, прижал к земле и изнасиловал. Внезапно моя мораль перестала существовать.

Иезекииль смотрит на меня, его взгляд сузился до щелочек, пока я обдумываю, как я хочу это разыграть.

— Ты обращался со мной как с животным, — говорю я так же спокойно, как всегда. — Игрушкой, которую положили сюда для твоего больного развлечения. Ты держал меня. Ты сорвал с моего тела одежду и силой вошел в меня, пока я рыдала в агонии.

Мой голос дрожит, и я делаю паузу, мне нужно время, чтобы собраться с духом, прежде чем продолжить.

— Ты помнишь, сколько раз я умоляла тебя остановиться?

Иезекииль не отвечает, но я и не ожидал,а что он ответит.

— Тридцать шесть, — говорю я. — Тридцать шесть гребаных раз. Я сосчитала каждый, потому что это дало мне возможность сосредоточиться на чем-то другом, помимо твоей жестокой атаки, но теперь у меня есть сила, и теперь твоя очередь умолять. Теперь твоя очередь сдаваться в чьих-то руках, чувствовать, что у тебя отняли каждую унцию твоего достоинства, даже если мне придется возвращаться сюда каждый чертов день, чтобы сделать это. Ты не оставил на мне шрамов, Иезекииль. Все, что ты сделал, это доказал мне, что я способна выжить.

Он по-прежнему отказывается отвечать, и ясно, что он не боится меня так, как Киллиана, но он скоро научится. Однако, если честно, у него вроде как из кишок торчит пара садовых ножниц, так что это может помешать делу.

Желая начать медленно, я приподнимаю край своей рубашки и показываю ему разрез, который его люди сделали на моем торсе, когда начали снимать с меня одежду. Мои порезы сейчас зашиты после того, как я провела большую часть ночи под присмотром врача Киллиана, но они все еще такие же болезненные, как и в первый раз.

— Ты видишь это? — я требую ответа. — Ты оставил шрам на моем теле. На самом деле их двадцать три. И теперь у тебя будут такие же шрамы, так что, когда ты спустишься в ад, даже дьявол узнает, какой ты жалкий, маленький человечек.

И с этими словами я подхожу еще ближе и прижимаю кончик лезвия прямо к его туловищу, прежде чем вонзить его глубоко. Иезекииль стискивает челюсти и стонет от боли, а я просто стою в стороне и смотрю на дело своих рук. Это, конечно, намного глубже, чем порез, который остался на моей коже, но никто не говорил, что это должно быть честно.

Двигаясь дальше, я поднимаю взгляд на его грудь, и когда я вонзаю нож в его кожу, бремя его жестокого обращения начинает спадать с моих плеч. Каждый порез уносит лишь частичку стыда, и я продолжаю и продолжаю, пока каждый последний шрам не отразится на его теле.

Я тяжело вздыхаю, поворачиваясь лицом к Киллиану. Его глубокий взгляд останавливается на мне, и гордость за этими темными глазами наполняет меня глубочайшей радостью. Не раздумывая ни секунды, я знаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы видеть этот взгляд в его глазах каждый чертов день до конца своей жизни.

Его телефон зажат между ухом и плечом, пока кто-то разговаривает с ним, и, честно говоря, я даже не заметила, как зазвонил его телефон. Он подходит ко мне, его рука опускается на мою талию, когда он заканчивает свой телефонный разговор, и в тот момент, когда телефон убирается в его карман, он поднимает другую руку к моему подбородку и наклоняется. Киллиан оставляет нежнейший поцелуй на моих губах, и я наслаждаюсь каждой секундой, стирая ужасные воспоминания и заменяя их такими, как это.

— Ты знаешь, — говорю я, едва осознавая, что позади меня умирает человек. — Почти комично, что всего несколько дней назад мысль об этих камерах приводила меня в ужас, но теперь... кажется, что они предлагают какое-то извращенное правосудие.

— Да, — соглашается он, прежде чем кивнуть в сторону Иезекииля позади меня. — Ты закончил с ним? Или ты предпочитаешь, чтобы я оставил его в живых?

Я пожимаю плечами.

— Тебе решать. Я покончила с ним. Я не планирую когда-либо снова заходить в эту камеру, конечно, пока он там находится. Что касается тебя, если ты чувствуешь, что того, что было сделано здесь сегодня, недостаточно, тогда, во что бы то ни стало, сделай это. Мне все равно, хочешь ли вы удержать его здесь на час или на всю жизнь. Это зависит от тебя.

Его глаза возбужденно блестят.

— Похоже, это я должен тебя бояться, а не наоборот.

Я усмехаюсь.

— Лестью ты ничего не добьешься, Киллиан ДеЛоренцо.

Он смеется, прежде чем волна серьезности накрывает его, и я чувствую, как тяжесть опускается у меня в животе.

— Это звонил Кристиан. Мы нашли их, Ангел. Серджиу и Моника. Они на Юге Франции, в подземном бункере, — говорит он мне. — Я знаю, у тебя и так был очень долгий день, так что выбор за тобой. Ты можешь остаться здесь и подлечиться, или можешь пойти со мной. В любом случае, мой самолет готов к вылету.

Мои брови выгибаются.

— У тебя самолет.

— Конечно, у меня есть реактивный самолет, — говорит он. — У меня их три.

— Три? — я усмехаюсь. — Какого черта тебе нужно три?

— А почему бы мне не взять три?

Я изумленно смотрю на него, понимая, что он абсолютно серьезен. Он просто не понимает, что трех самолетов было бы слишком, и все, что я могу сделать, это улыбнуться ему, глядя в эти темные, смертоносные глаза.

— Ты знаешь, я никогда не была во Франции.

— Ты хотела бы пойти?

— Смогу ли я одеться по этому случаю?

— Абсолютно точно.

— А потом ты сводишь меня посмотреть Эйфелеву башню?

— Как пожелаешь.

— А Колизей?

Его брови хмурятся.

— Он в Риме, Ангел.

— О, я знаю.

Он выдыхает, явно разгадывая мой план игры.

— Конечно, Кьяра. Какие-нибудь еще остановки ты хотела бы сделать по пути?

Моя улыбка шире, чем когда-либо прежде, мгновенно вызывая боль глубоко в яблочках моих щек.

— Почему бы мне не составить тебе список?

Киллиан смеется и опускает руку мне на спину, прежде чем вывести меня из камеры, ни один из нас не потрудился остановиться и оглянуться на беспорядок, который мы оставили после себя. Мы выходим из камер и возвращаемся в главное здание, когда проходим мимо врача, который провел ранние утренние часы, накладывая мне швы и предлагая маленькую таблетку, которая могла предотвратить любую нежелательную беременность после моей адской ночи.

Киллиан останавливается и встречает его любопытный взгляд, явно зная, что ему предстоит еще много работы.

— Камера номер три. Найди способ оставить ублюдка в живых, не снимая с него шкуры, и та большая собственность, которую ты присматривал для своей жены и детей, будет полностью твоей.

Его глаза вылезают из орбит.

— Конечно, сэр, — говорит он, прежде чем сделать паузу и передумать. — Как долго ему осталось жить?

— Я вернусь через... месяц. Сегодня вечером мне нужно заняться делами, а потом я повезу Кьяру в отпуск по Европе. Посмотрим, что ты сможешь сделать за это время.

Доктор достаточно мудр, чтобы кивнуть и сделать все возможное, чтобы угодить Киллиану, но невозможно отрицать ужас в его глазах. Я, конечно, не врач, но не нужно быть гением, чтобы понять, что эти садовые ножницы могут вызвать несколько довольно безумных инфекций, а учитывая вероятность того, что они прокололи желудок или кишечник, шансы высоки. Но, черт возьми, если есть возможность получить новый дом, о котором мечтали его жена и дети, то почему бы не попробовать? Я знаю, что сделала бы это.

Доктор убегает, понимая, что чем быстрее он сможет приступить к выполнению своего нового задания, тем больше у него шансов, а я остаюсь собирать сумку.

— Месяц? Правда? — спрашиваю я, пока Киллиан помогает мне подняться по лестнице.

— Тебе кажется, что этого слишком мало? Я могу продлить, но я не могу гарантировать, что Иезекииль все еще будет дышать, когда мы вернемся, и я действительно еще не закончил с ним.

— Ты сумасшедший, — говорю я ему. — Месяц — это много.

Он ухмыляется, и когда мы достигаем верха лестницы, я ухожу в свою комнату. Когда я захожу в свой шкаф, я разворачиваю свою задницу обратно.

— Киллиан, — спрашиваю я, возвращаясь в большую гостиную между нашими комнатами. — Где вся моя одежда?

— В моей комнате, — говорит он, наблюдая за мной из кресла. — Мне показалось неправильным, что ты так далеко. С этого момента ты будешь спать в моей постели, Ангел. В моих объятиях. Больше нигде.

Трепет расцветает в моем животе, быстро распространяясь по всему телу и оставляя во мне дрожащее месиво.

— Я бы хотела этого, — говорю я ему, а затем, пока меня не унесло, захожу в спальню Киллиана и готовлюсь положить конец этой войне навсегда.

35

КЬЯРА

Приземление частного самолета Киллиана на взлетно-посадочную полосу во Франции — это сюрреализм. Что, черт возьми, это за жизнь? Прошлой ночью я была в центре сети торговцев людьми, подверглась групповому изнасилованию и продаже, а сегодня вечером я во Франции.

Каковы шансы?

Киллиан встречает меня у подножия лестницы, и когда он кладет руку мне на поясницу, легкий ветерок развевает мое кроваво-красное шелковое платье позади меня. Не могу этого отрицать, в тот момент, когда он сказал мне, что я могу одеться соответственно случаю, я воспользовалась этим в полной мере.

Мое платье — это все, что позволяет мне чувствовать себя женщиной, которой заслуживает Киллиан. Платье, которое я надела на ужасный семейный гала-концерт, было ослепительным во всех отношениях, но это платье сексуальное и заставляет меня чувствовать себя живой. Оно село глубоко между моих грудей, а разрез сбоку доходит прямо до бедра. Каждый шрам, который оставили на мне эти мужчины, виден, но я не чувствую необходимости прикрывать их, не рядом с Киллианом.

Темно-красный цвет платья кажется подходящим, учитывая, зачем мы здесь, и, собрав свои густые волосы в высокий хвост, я сочетала его с армейскими ботинками и ножом, пристегнутым к бедру. Потому что какая жена мафиози сожжет мир дотла другим способом?

Киллиан помогает мне сесть в машину и объясняет, что до бункера почти два часа езды по сельской местности, и когда водитель нажимает на газ, Киллиан берет меня за руку. Его большой палец успокаивающе касается моей кожи, нежно проводя взад-вперед по костяшкам моих пальцев.

У него не было проблем прикасаться ко мне с тех пор, как он привез меня домой, но он всегда позволяет мне определить, насколько мне комфортно. Хотя он беспокоится, я никогда не хочу сдерживаться. Я пока не знаю, как это связано с сексом, но мысль о невозможности физической близости с Киллианом убивает меня больше, чем воспоминания о том, что эти мужчины сделали со мной.

Я смотрю на живописный вид, рассматривая все вокруг. Это все еще так сюрреалистично.

Это Франция! Но не только это, я прилетела сюда в шелковом платье на частном самолете с мужчиной, который смотрит на меня так, как будто я — весь его мир, как будто все может сгореть дотла вокруг него и все, что он будет видеть, — это меня. С такими девушками, как я, такого просто не бывает.

Поездка до бункера пролетает быстрее, чем я могла себе представить, и когда водитель останавливается, я смотрю в окно и морщу лицо.

Мы, должно быть, заблудились.

Все, что я вижу, — это холмы, залитые послеполуденным солнцем. Не поймите меня неправильно, это один из самых потрясающих пейзажей, которые я когда-либо видела, но здесь нет бункера. Не то чтобы я когда-либо была в бункере или вообще знала, что искать, но наверняка там был бы какой-нибудь знак, верно?

Киллиан открывает дверцу и выходит, прежде чем подойти ко мне и предложить руку, как настоящий джентльмен. Я выхожу из машины в армейских ботинках и всем остальном, и не успеваю я опомниться, как мы уже шагаем по высокой траве.

Я представляла себе это по-разному, но прогулка по сельской местности точно не входила в список лото.

Сорок пять минут мы идем по холмам, Киллиан обнимает меня, убеждаясь, что я справляюсь с пересеченной местностью, но пока он рядом, со мной всегда будет все в порядке.

— Чьей блестящей идеей было построить эту штуку так далеко?

— Моей, — заявляет он. — Это безопасный дом. Идея в том, что он безопасен. Если бы кто-нибудь смог его обнаружить, это было бы не так безопасно, не так ли?

— Не пытайся использовать логику со мной посреди пути, босс, — бормочу я. — Кроме того, я думала, что это подземный бункер, а не конспиративная квартира.

— Одно и то же.

— Одно и то же? — я усмехаюсь. — Это совсем не одно и то же. Для меня подземный бункер — это большой транспортный контейнер, закопанный в землю. Добавьте дерьмовую картонную кровать, колючее одеяло и нескоропортящиеся продукты. Но конспиративная квартира... Я хммм... Я на самом деле не знаю, чего ожидать от конспиративной квартиры, но могу заверить тебя, это не одно и то же.

Киллиан закатывает глаза.

— Если ты закончила бубнить о конспиративных квартирах и бункерах, мы на месте.

— Мы где? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

Он тяжело вздыхает, и пока он продирается сквозь высокую траву, я начинаю видеть скрытое отверстие, прорезанное в холме.

— Что за черт?

Я тяжело дышу, когда мы входим прямо в блиндаж и подходим к огромной металлической двери, которая, похоже, способна защитить людей внутри от ракетного удара.

Киллиан подходит прямо к нему и наклоняется, и я с удивлением наблюдаю, как его глазные яблоки сканируются, словно какой-то входной код.

— Хорошо, Джеймс Бонд. Мы что, собираемся войти в вашу секретную штаб-квартиру?

Киллиан ухмыляется, когда массивная дверь начинает открываться.

— Никогда нельзя быть слишком осторожным.

— Хотя определенно можно быть немного экстравагантным, — бормочу я, когда мы проходим через вход в то, что, как я могу только предположить, является огромным вестибюлем того, что кажется скорее безопасным особняком, чем конспиративной квартирой. — Я думала, мы входим в какой-нибудь модный бункер, а не в подземное поместье.

— Подожди, пока не увидишь бассейн.

Я закатываю глаза. Почему я не удивлена? Хотя я не могу не отметить, каким гребаным идиотом, должно быть, был Серджиу, если воспользовался одной из конспиративных квартир ДеЛоренцо, чтобы спрятаться от главы семьи ДеЛоренцо. Плохой ход с его стороны.

Им овладевает серьезность, и мне приходит в голову, что и Серджиу, и Моника где-то здесь, и в любой момент они могут наброситься на нас.

— Они знают, что мы здесь?

— Нет, камеры наблюдения были отключены до нашего приезда, и сигнал тревоги прозвучит только в том случае, если сканер сетчатки будет активирован кем-либо, кроме меня. У нас все в порядке.

Подземный безопасный особняк, конечно, далеко не так роскошен и велик, как его дом, к которому я привыкла, но здесь определенно нет ничего такого, от чего можно было бы задирать нос. Отделка изысканна, и ясно, что тот, кто отвечал за создание этого шедевра, делал это от всего сердца. Я могла только мечтать о таком доме, как этот.

Полированный мрамор и золотые поручни на лестнице поражают воображение, а гостиная зона, расположенная вокруг открытого камина, поражает воображение. Таких домов, как этот, просто не существует, и все же у Киллиана он практически не используется, стоит здесь, под холмом.

Киллиан замолкает, и вместо того, чтобы давать мне словесные указания по особняку, он указывает, куда он хочет, чтобы я пошла, и я могу только предположить, что мы приближаемся.

Я не уверена, в чем заключается план, и, честно говоря, сомневаюсь, что Киллиан тоже знает. Мы просто придумаем его по ходу дела, но что я точно знаю, так это то, что один из обитателей этого особняка представляет значительно большую угрозу, чем другой. И хотя они оба заслуживают ужасного конца за то, что они сделали со мной, я думаю, можно с уверенностью предположить, что один из них умрет гораздо быстрее, чем другой.

Как по команде, мы поворачиваем в открытую гостиную, и прямо там сидит, полностью погруженная в образ Настоящих домохозяек Беверли-Хиллз, женщина, которая избила меня в ванной и наняла киллера, чтобы убрать меня, только, я полагаю, она не ожидала, что все так испортится.

Неизвестно, стояла ли именно она за идеей отправить меня обратно к Иезекиилю для продажи, но ясно, что Серджиу был тем, у кого были связи, чтобы это произошло.

Киллиан вытаскивает пистолет, и я выгибаю бровь, не осознавая, что он был при нем, но, полагаю, в этом есть смысл. Такой человек, как Киллиан ДеЛоренцо, никуда не ходит без оружия. Даже когда он в постели, оружие всегда под рукой.

Он достает что-то из кармана, и я смотрю, как он прикручивает это к рукоятке своего пистолета, и понимаю, что это, должно быть, глушитель, что заставляет меня осознать, что если я собираюсь стать частью жизни Киллиана, мне нужно научиться этому дерьму... и быстро.

Киллиан жестом приглашает меня следовать за ним в гостиную, и когда я это делаю, он протягивает мне пистолет. Мои глаза расширяются, когда я в шоке забираю его у него. Я не понимала, что он хотел, чтобы я сыграла в этом какую-то роль. Я думала, что просто согласилась прокатиться. Хотя, может быть, так оно и должно быть. Никто не знает, какие планы пульсируют в его порочном мозгу.

Мы останавливаемся в нескольких футах от Моники, пока она продолжает смотреть свое шоу, совершенно не подозревая, что жить ей осталось всего несколько мгновений. Киллиан заходит мне за спину и меняет мою стойку, расставляя ноги и поднимая руки, пока пистолет не будет направлен прямо ей в затылок.

— Если она попытается убежать, — шепчет он мне на ухо. — Стреляй.

Я тяжело сглатываю и киваю, чувствуя, как начинают действовать нервы, но все, что я могу сделать, это наблюдать, как он обходит меня и нагло приближается к ней. Он откидывается на спинку дивана, как будто его пригласили на ланч, и только после того, как он откашливается, она понимает, что она не одна.

Моника резко оборачивается, ее глаза расширяются, когда она замечает Киллиана, сидящего в футе от нее, и когда она переводит взгляд на меня, ужас на ее лице делает все стоящим того.

— Нет, — выдыхает она, давая понять, что не ожидала, что я выживу после ночи с Иезекиилем.

Киллиан поднимает один палец и прижимает его к губам, предупреждая ее хранить молчание, и когда она заметно сглатывает, а ее глаза наполняются ужасом, она делает, как ее просят. Этот палец двигается, показывая Монике встать, и, как обученный робот, она поднимается с дивана, не в силах отвести от него взгляда.

Она — его очарованная аудитория, и это только показывает, какой властью он обладает. Это одновременно завораживает и пугает, но я бы не хотела, чтобы было по-другому. Человек в его положении должен быть таким. Ему нужно запугивать тех самых людей, которыми он управляет, чтобы подобные вещи не происходили. Но Монике и Серджиу стало слишком комфортно, и они по глупости поверили, что они выше закона Киллиана.

Киллиан встает и медленно обходит диван, пока не оказывается прямо у нее за спиной, и теперь, когда он вышел из поля ее зрения, ее взгляд останавливается на мне, и впервые я понимаю, каково это — смотреть прямо в глаза смерти.

— Ты видишь мою прекрасную жену? — Киллиан бормочет, его голос едва слышен из-за телевизора. — Ты знаешь, что происходит с людьми, которые причиняют вред тем, кого я люблю?

Тело Моники заметно дрожит, но она не осмеливается попытаться убежать. Она знает свою судьбу, и хотя она может быть напугана, она также принимает ее.

Затем, будучи добрым человеком, каким я его знаю, он поднимает руки — одну обхватывает за подбородок, а другую кладет на затылок — и резким движением прекращает ее страдания, отказываясь затягивать их дольше, чем необходимо.

По комнате разносится ужасающий треск, и вот так же безжизненное тело Моники падает на пол.

Взгляд Киллиана останавливается прямо на мне, удостоверяясь, что со мной все в порядке. Эта смерть не была похожа на другие, свидетелями которых я была до сих пор. Эта была другой. Это не было кровавым или безрассудным. В этом не было ничего дикого или жестокого, просто... легкой. Это была женщина, и хотя она творила со мной ужасные вещи и заслужила миллион смертей, это неприятно отзывается у меня в груди.

Мой взгляд падает на ее безжизненное тело, когда Киллиан подходит и встает рядом со мной.

— Все кончено, Ангел, — шепчет он, нежно целуя меня в висок. — Она никогда больше не сможет причинить тебе боль.

Я проглатываю комок в горле и киваю, и вот так мы поворачиваемся и выходим из гостиной. Потому что, хотя Моника, возможно, мертва, ее муж определенно не мертв, и пока он не испустит последний вздох, мы не прекратим его поиски.

36

КЬЯРА

Киллиан ведет меня через огромный подземный безопасный особняк, и, дважды обойдя верхний уровень, мы начинаем спускаться на следующий. Он протягивает руку и забирает пистолет у меня из рук, и я понимаю, что дело вот-вот примет серьезный оборот.

Он здесь. Но где?

Мы медленно продвигаемся по дому, и Киллиан осторожнее, чем я когда-либо видела его раньше, проверяя места, куда большинству и в голову не пришло бы заглядывать, но Серджиу не какой-то случайный торговец наркотиками с улицы, которого нужно наказать. Он человек, который был рядом с Киллианом все эти годы. Он такой же жестокий, как и Киллиан. Они выросли вместе, тренировались бок о бок. Они знают слабости друг друга, знают, куда нанести удар и как сделать так, чтобы это имело значение.

Это первый раз, когда я рискую потерять его. Это может произойти в любом случае, поэтому, если Киллиан скажет мне пойти с ним, я пойду. Если он прикажет мне бежать, я буду бежать быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Что бы ему ни было нужно от меня, я сделаю это без вопросов, потому что идея уехать отсюда без него для меня неприемлема.

Если Киллиан умрет здесь сегодня, то и я умру. В этом нет никаких сомнений.

Мы проходим через главные спальни, мимо зоны отдыха и переходим на другую половину нижнего этажа. Здесь много закрытых дверей, и каждая из них заставляет меня нервничать, не зная, что может быть за ней.

Мы приближаемся к тому, что, как я предполагаю, является частным кабинетом, когда малейшее движение боковым зрением привлекает мое внимание, и я без колебаний спрыгиваю на землю.

— Налево! — я говорю Киллиану, но он уже видел это. Пуля просвистела прямо там, где мгновение назад была моя голова, и Киллиан выстрелил в ответ, пуля попала Серджиу прямо в колено.

— Аааа, черт! — рычит Серджиу, прежде чем нырнуть за диван.

Киллиан смотрит на меня, его глаза расширяются, когда он осматривает мое тело, убеждаясь, что в меня не попали.

— Я в порядке, — говорю я ему. — А теперь иди и приведи этого ублюдка, чтобы мы действительно могли покончить с этим.

Киллиан кивает и направляется к дивану, за которым прячется Серджиу, в то время как я остаюсь на полу, обшаривая взглядом комнату, чтобы убедиться, что все в порядке. Киллиан идет с такой уверенностью, что мне становится жарко, и когда он приближается к дивану, он держит пистолет наготове, но я не настолько глупа, чтобы предположить, что Серджиу не так подготовлен.

— Все кончено, — насмехается Киллиан. — Мы с тобой оба знаем, чем это закончится, так что ты вполне можешь выйти, чтобы мы могли спокойно покончить с этим.

Киллиан остается на противоположной стороне дивана и без предупреждения стреляет сквозь подушки. Я ожидаю услышать болезненный стон или, по крайней мере, вздох, но когда мы ничего не слышим, мое сердце начинает биться чуть быстрее.

— Что за...

Чья-то рука хватает меня за лодыжку, и меня тащит по мраморным плиткам, а из горла вырывается резкий вопль. У меня едва хватает времени, чтобы заметить, что Серджиу незаметно обошел спинку дивана и пересек гостиную.

Киллиан резко оборачивается, когда меня больно вздергивают на ноги за волосы. Ужас пронзает меня, зная, что он может убить меня в одно мгновение, так же быстро, как Киллиан убил Монику. Нет времени думать. Нет времени планировать. Я должна действовать сейчас, и я должна сделать это быстро.

Затем, прежде чем Киллиан успевает даже попытаться сделать движение, моя рука молниеносно хватает нож, прикрепленный к бедру, и вслепую взмахивает им по быстрой дуге над плечом. Я чувствую, как что-то впивается мне в поясницу, и в тот же миг мой клинок вонзается прямо в глаз Серджиу.

Серджиу ревет в агонии, когда Киллиан бросается на меня, яростно отрывая меня от своего кузена, и когда моя голова откидывается назад, чтобы взглянуть на Серджиу, все, что я вижу, это лезвие, торчащее из его глазницы, когда он рушится на землю.

— Срань господня, — кричу я еще до того, как падаю на землю.

Все происходит так быстро.

В одну минуту Киллиан летит ко мне, а в следующую я распростерта на полу его мега-подземного особняка, пока он усмиряет своего кузена.

— Ты в порядке? — Киллиан бросает через плечо с резкостью в голосе.

— Я... я не знаю, — говорю я, с трудом поднимаясь на ноги и оглядывая себя, чтобы увидеть пятно крови, начинающее просачиваться на мягкий шелк у меня на талии. — Я думаю, он порезал меня. Возможно. Я не могу быть уверена.

Не желая рисковать, отворачиваясь от Серджиу, он вырубает его, прежде чем, наконец, подойти ко мне, его взгляд блуждает по моему лицу.

— У тебя определенно что-то с глазами, — бормочет он, пока его пальцы танцуют по высокому разрезу моего платья и поднимают материал выше, к талии.

Он осматривает мое тело, замечая свежую рану.

— Да, он тебя достал. Но ты дернулась как раз вовремя. Могло быть и хуже.

— Значит, я буду жить?

— Ты будешь жить, — говорит он мне, в его тоне все еще слышится язвительность. — А теперь давай действительно закончим с этим.

— Эй, — говорю я, хватая его за подбородок и возвращая его взгляд к своему. — Что случилось?

Его взгляд темнеет, и каждая частичка его взгляда разъедает мою и без того почерневшую душу.

— Я должен был суметь разыграть это до того, как это случилось. Он не должен был подойти к тебе так близко.

— Ты не умеешь читать мысли.

— Нет, это не так, — соглашается он. — Однако именно я научил его двигаться как призрак. Я должен был заметить признаки.

— Все в порядке, Киллиан. Теперь он у нас в руках, — говорю я ему, поднимаясь на цыпочки и запечатлевая поцелуй на его губах, все еще настолько зависимая от того, как все пульсирует внутри меня, просто находясь так близко к нему. — И если тебе нужно, ты можешь потратить остаток своей жизни на то, чтобы загладить свою вину передо мной. Но сейчас нам нужно покончить с этим, потому что я голодна, а ужин на вершине Эйфелевой башни кажется мне чертовски вкусным прямо сейчас.

Киллиан смеется и закатывает глаза, но возвращается к делу, и двадцать минут спустя все, что я могу сделать, это разинуть рот от открывшегося передо мной зрелища.

— Какого черта? — бормочу я себе под нос.

Мы стоим в какой-то выложенной плиткой камере. Это не похоже на камеры в его доме, но в этом определенно есть что-то жуткое. Кроме того, любое помещение, оборудованное шлангом и дренажной системой, кажется мне несколько схематичным.

Если я и думала, что комната плохая, то в ней нет ничего о том, что Киллиан на самом деле планирует в ней делать.

Все четыре конечности Серджиу прикованы, и я смотрю с отвисшей челюстью, как Киллиан нажимает кнопку, и цепи убираются в каждый угол комнаты. Они отрывают его от земли и широко растягивают, как гребаную коренастую звезду, и это, должно быть, самое ужасное, что я когда-либо видела. Не говоря уже о том, что нож, который я воткнула ему в глаз, все еще там, болтается при каждом малейшем движении.

Я думала, что войны мафии — это уничтожение семейных линий, время от времени стандартные пытки и немного недружественной перестрелки. Но это показывает, насколько ненормальны некоторые из этих людей. И тот факт, что это уже было установлено в доме, говорит о многом. В этом нет ничего спонтанного.

— Не собираюсь лгать, — говорю я Киллиану, когда он отступает, чтобы осмотреть дело своих рук. — Это полный бардак.

— Я в курсе, — говорит он, возвращаясь ко мне. — Однако дело не только в том, что он сделал с тобой. Он был моим заместителем, тем, кому я должен был доверять, кто прикроет мою спину. Его клятва верности была нарушена, предательство из высших. Его действия против тебя были ужасающими, и я позабочусь о том, чтобы он заплатил за это. Однако его смертный приговор также должен включать ярость, которую я испытываю, когда смотрю в его глаза.

Я киваю, не совсем понимая. Это не тот мир, о котором я знаю достаточно, чтобы иметь возможность сравнить масштабы его преступлений, и у меня никогда не было стабильной семейной ситуации, чтобы по-настоящему понять, каково это — быть преданным кем-то, кто должен любить тебя безоговорочно, но я уверена, что доберусь туда. Однажды я пойму и смогу разделить его боль. До тех пор все, что я могу сделать, это поддержать его во всем, что ему нужно сделать, чтобы это засело у него в душе.

Я не отвечаю, но Киллиану это и не нужно. Он не из тех мужчин, которым нужно оправдывать свои действия. Он делает то, что от него требуется, и если у вас с этим проблемы, это ваша вина.

Грустно улыбнувшись мне, он пересекает комнату и тянется к шлангу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Я не собираюсь начинать, пока он не придет в сознание, а такими темпами мы пробудем здесь всю ночь, — говорит он.

— Ты собираешься облить его ледяной водой?

— Так и есть.

— Было бы ммм... Было бы совершенно неуместно, если бы я это сделала?

Он поворачивается ко мне лицом, и его брови выгибаются в приятном удивлении. Как будто мысль о том, что я проявляю интерес к его работе, не могла сделать его счастливее.

— Будь моим гостем, — говорит он, протягивая мне шланг.

Я широко улыбаюсь, осторожно забирая у него приспособление, и после того, как он открывает кран, я поворачиваю насадку и смотрю, как вода вырывается из шланга. Она окатывает его, и затем, просто для пущей убедительности, я поднимаю резкую струю воды ему в лицо и наблюдаю, как она рикошетом отражается от лезвия в его глазу.

— Это и есть пытка водой? — бросаю я через плечо, не сводя глаз с Серджиу.

— Не совсем, — говорит Киллиан. — Хотя я могу научить тебя всему этому. При правильном применении это довольно эффективная тактика ведения допроса. Однако я бы не стал надевать ничего ценного. Это может быть довольно грязно.

На моем лице появляется ухмылка, но когда вода попадает на лезвие под неправильным углом, оно срывается и разлетается по маленькой комнате.

— Черт, — говорю я с тяжелым вздохом, но мгновением позже Серджиу возвращается в мир с громким вздохом.

Его единственный здоровый глаз расширяется от ужаса, когда он осознает, в каком плачевном положении он оказался, но, в отличие от его жены, он не принимает свою судьбу. Он полон ужаса и дергается в цепях, отчаянно пытаясь найти выход, но его нет. Ему следовало бы знать лучше.

Выключая шланг, я отхожу в сторону, когда Киллиан делает шаг вперед, чтобы взять управление на себя, медленно расстегивая при этом рубашку. Он отбрасывает ее в сторону, и что-то предупреждает меня, что это вот-вот станет грязным.

В его глазах есть животный блеск, и это говорит со мной на глубоком, первобытном уровне. Это не просто человек, ищущий справедливости, это мой мужчина, защищающий нас обоих единственным известным ему способом. И, черт возьми, то, как он так уверенно подходит к ведению бизнеса, не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала.

Боже, я так сильно люблю его. Как я могла когда-либо сомневаться в этом? Как я могла позволить ему заставить меня бояться его? Это невозможно. Любить его — не значит бояться его. Он был неправ. Он никогда бы не причинил мне боль, потому что не способен на это. Его сердце не позволит ему этого.

Киллиан ДеЛоренцо скорее отдал бы свою жизнь, чем позволил причинить мне вред, и из-за этого я всегда буду всем сердцем принадлежать ему. Все, чем я являюсь, принадлежит ему.

Пытаясь сосредоточиться на том, что сейчас произойдет, я наблюдаю, как Киллиан встает прямо перед Серджиу.

— Отпусти меня, — требует Серджиу. — Разве ты недостаточно сделал? Ты собираешься уничтожить наследие ДеЛоренцо. Ты уже убил мою жену, а теперь и меня? Что дальше, Киллиан? Ты сожжешь империю, которую я построил, дотла.

— Ты построил? — спрашивает Киллиан, прежде чем подойти к маленькому столику в углу комнаты и просмотреть бесконечный выбор инструментов, прежде чем взять электрическую дрель. — Ты ничего не строил, кузен. Ты процветал в мире, который я создал для тебя. Без меня ты был бы никем. Я дал тебе место на вершине этой семьи, а взамен все, о чем я просил — это о твоей вечной преданности. Ты предал меня, Серджиу. Ты нарушил торжественную клятву, которую дал мне. Ты поднял руки на мою жену под МОЕЙ СОБСТВЕННОЙ ГРЕБАНОЙ КРЫШЕЙ, — рычит он. — Ты стоял рядом, зная, что Моника избила ее до синяков, и ты молчал. Ты ставишь свои приоритеты выше моих, и за это я позабочусь о том, чтобы ты был наказан. Ты никогда не оправишься от этого.

— ОНА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА, КИЛЛИАН, — бросает ему в ответ Серджиу. — Ты разрушаешь все ради шлюхи.

— Ты не будешь говорить о моей жене, — выплевывает Киллиан, подходя ближе к нему и глядя ему прямо в глаз. — Тридцать с лишним лет, что ты был рядом со мной, меркнут по сравнению с последними несколькими неделями, которые я провел с Кьярой. Она всегда будет впереди тебя. Она воплощает в себе все хорошее, и она сильнее, чем ты мог когда-либо мечтать. Ты ничто по сравнению с ней, и когда я смотрю на нее, я всегда буду знать, что то, что я сделал здесь, было правильным. Ты жалок, Серджиу. Жалкое подобие мужчины. Никто не будет скучать по тебе. Никто даже не вспомнит тебя. Будет только благодарность за твое отсутствие.

Киллиан поднимает дрель, проверяя ее, и дергает за рычаг. Звук отражается от стен, отчего у меня по спине пробегает холодок, и все же я ловлю себя на том, что с нетерпением наблюдаю, предвкушая, как все это будет происходить.

— Кузен, — предупреждает Серджиу. — Не делай этого. Я могу стать лучше.

Киллиан заглушает отчаянные мольбы, и мгновением позже он прижимает дрель к ребрам Серджиу и тянет рычаг. Серджиу ревет в агонии, когда сверло без усилий прорезает его плоть до кости. Я съеживаюсь, не в силах представить себе боль, когда звук хрустящей кости наполняет воздух.

Я слышу тот самый момент, когда Киллиан протыкает легкое, и только тогда он прекращает сверлить. Я ожидаю, что он отложит дрель и выберет другой инструмент, но он этого не делает. Он просто выбирает новое место и начинает снова.

И еще раз.

И еще раз.

Тридцать шесть раз.

По одному за каждый раз, когда я кричала Иезекиилю и его людям остановиться. По одному за каждую мучительную мольбу, вырывающуюся из горла беспомощной женщины. И теперь он получает лишь малую толику того ада, который пережила я.

Это упражнение для меня, и как только Киллиан заканчивает с ним, он кладет его обратно на стол, туда, откуда он его взял. Он меняет его на мачете, и когда лезвие блеснуло на свету, я поняла, что то, что будет дальше ... Это для него.

37

КЬЯРА

Два часа мы проводим в маленькой камере пыток в самом низу подземного особняка, и когда Серджиу безжизненно болтается на подвешенных цепях, Киллиан наконец поворачивается ко мне лицом. Он с ног до головы залит кровью Серджиу, но я вижу только его.

Его грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания, и ясно, что он на грани. И все же, несмотря на все, что он только что сделал с человеком, которого так долго называл семьей, несмотря на прилив вины и беспокойства, без сомнения, пульсирующих в его теле, он смотрит на меня, молча спрашивая, все ли со мной в порядке.

Он бескорыстен.

Невероятно.

Абсолютно все, что мне когда-либо было нужно.

И, не задавая вопросов, я подхожу к нему, бросаясь в его окровавленные руки, когда мачете со звоном падает на землю позади меня. Мои губы сливаются с его губами с глубоким отчаянием, когда он обхватывает мой затылок. Кровь Серджиу размазывается по моему телу, но все, что имеет значение — это Киллиан. Все, что имеет значение — это держать его крепче, чем я когда-либо прежде.

Его язык проникает в мой рот, борясь с моим за доминирование, но там, где дело касается Киллиана, он всегда будет на высоте. Голод во мне усиливается, и, прежде чем я осознаю это, я оказываюсь в его сильных руках, а мои ноги обвиваются вокруг его талии.

— Боже, я должна обладать тобой, — стону я ему в губы.

— Ты уверена, Ангел? — он хмыкает, неуверенность в его тоне становится хриплой и жесткой. Он не хочет останавливаться, но если я не готова к этому, если это слишком рано, он остановится.

— Я уверена, — выдыхаю я. — Мне нужно, чтобы ты напомнил мне, как сильно я люблю секс. Дай мне почувствовать, Киллиан, но, черт возьми, мне нужно знать, что я все контролирую. Не лишай меня контроля.

— Ты всегда все держала под контролем, — говорит он мне, опускаясь на колени в луже крови, заливающей нетронутые мраморные плитки. — С самого первого раза. Всегда.

Киллиан ставит меня на колени, разворачивая так, что его грудь оказывается на одном уровне с моей спиной, и когда он хватает в охапку мое шелковое платье и срывает его с моего тела, я вздрагиваю, не в силах больше ждать ни секунды, чтобы почувствовать его внутри себя.

Я чертовски промокла насквозь, и хотя часть меня нервничает из-за того, как это будет происходить, что он прикоснется ко мне, и я отключусь, он всегда точно знал, что мне нужно. Он всегда считывал мое тело и сигналы, которые я излучаю, лучше, чем я знаю свой собственный разум, и я доверяю ему в этом сейчас.

Его руки блуждают по моему залитому кровью телу, заставляя мою кожу гореть, и когда его губы опускаются к моей шее, лаская чувствительную кожу, я не могу сдержать отчаянный стон, который вырывается из глубины моей груди.

Моя рука накрывает его, и наши пальцы переплетаются, пока он блуждает по моему телу. Он словно запечатлевает в памяти каждый изгиб. Его член трется о мою задницу, и нет никаких сомнений в том, какой он большой. Он изголодался по моим прикосновениям, его отчаяние такое же сильное, как и мое, и я не могу удержаться, чтобы не потянуться за спину и быстро расстегнуть его ремень.

Киллиан помогает мне высвободить свой член, и в тот момент, когда его тяжелый ствол оказывается в моей ладони, я обвиваю его пальцами и начинаю двигаться вверх-вниз. Мой большой палец обводит его кончик, ощущая там маленькую капельку влаги, и каждая частичка меня хочет слизнуть ее, но я не осмеливаюсь убрать с него руку.

Он вздрагивает позади меня, его тело слабеет под моими прикосновениями, и это самая мощная вещь, которую я когда-либо делала. Поставить такого человека, как Киллиан ДеЛоренцо, на колени всегда будет моим величайшим достижением.

Киллиан стонет, и этот звук подстегивает меня, утоляя мой голод так, как мог только он, и когда его рука спускается по моей талии к стрингам спереди, я изнемогаю под ним.

Его умелые пальцы проникают между моих складочек и мгновенно обводят клитор, заставляя мои бедра содрогаться. Он не смеет остановиться, пока его губы продолжают ласкать мою шею, и я закрываю глаза, откидываю голову назад, на его широкую грудь, и позволяю сильному удовольствию сотрясать меня.

Это слишком, а он едва начал прикасаться ко мне.

— Пожалуйста, — умоляю я, хриплое слово срывается с моих губ. — Боже. Пожалуйста, Киллиан. Мне нужно почувствовать, как ты растягиваешь меня. Ты нужен мне внутри.

Его рука скользит ниже подо мной, и я не могу избавиться от ощущения, что он прощупывает почву, желая увидеть, сколько я смогу выдержать.

— Насколько сильно я тебе нужен, Ангел? — он рычит мне на ухо, медленно вводя два толстых пальца глубоко в меня, отнимая все время в мире. — Насколько ты, черт возьми, готова?

Невозможно отрицать, насколько я готова, и я знаю, что он чувствует это так же хорошо, как и я. Я чертовски хочу его.

— Еще, — требую я, и, как по команде, его пальцы медленно вынимаются, прежде чем снова ввести их внутрь, только на этот раз он сжимает их и массирует мои стенки изнутри.

Мои глаза закатываются, удовлетворение настолько сильное, что застает меня врасплох, и, прежде чем я осознаю это, я начинаю сжимать его пальцы, отчаянно желая взять все, что у него есть.

— Не заставляй меня ждать, Киллиан ДеЛоренцо, — требую я, крепче сжимая его тяжелую эрекцию. — Если ты не наклонишь меня и не трахнешь прямо сейчас, я сделаю это сама.

— Мммм, это моя девочка, — урчит он, и то, как я чувствую вибрацию в его груди, заставляет все мое тело содрогаться. — Раздвинь свои прелестные бедра, детка.

Знойная улыбка расплывается на моем лице, когда я быстро выполняю его просьбу, раздвигая бедра почти до боли, и когда я чувствую его руку у себя за спиной, я отпускаю его член и добровольно опускаю грудь на землю.

Кровь мгновенно окрашивает мои длинные золотистые волосы, но прямо сейчас значение имеют только его руки на моей заднице. Он срывает с меня стринги, и эта уязвимость творит со мной ужасные вещи. Я чувствую, как его тяжелый взгляд прикован к моей намокшей киске, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой красивой, и когда все сжимается, он издает низкий, отчаянный стон.

— Ангел, — выдыхает он, когда его пальцы впиваются в мои бедра.

Он берет другую руку и проводит пальцами по моему центру, и я отталкиваюсь от него, жаждая большего.

— Еще.

На этот раз он засовывает те же два пальца глубоко в меня, скручивая пальцы с каждым движением, и под таким углом он с таким же успехом мог бы убить меня сейчас, потому что я ни за что не переживу его порочное удовольствие.

Он доводит мое тело до предела, и я сжимаюсь вокруг его пальцев, когда все мое тело начинает трястись.

— Черт, — стону я.

— Ты готова принять меня, Ангел?

— Боже, да. Сейчас.

Киллиан, не теряя времени, высвобождает пальцы из моего влагалища, и мгновением позже я чувствую этот тяжелый кончик у своего входа.

— Потрогай себя, Кьяра. Покажи мне, как тебе это нравится.

Я без колебаний просовываю руку под себя, и пока я провожу пальцами по своему изголодавшемуся клитору, Киллиан медленно входит в меня. Он не торопится, беря меня дюйм за дюймом, и я выдыхаю с облегчением, не осознавая, насколько сильно я боялась этого момента, но с ним... это всего лишь он.

Он продолжает толкаться и растягивать, пока полностью не входит в меня, и я сжимаюсь вокруг него, мои глаза закатываются от сладчайшего удовлетворения. Все пульсирует, и я так близка к тому, чтобы кончить, но я не осмелюсь отпустить, пока он не будет прямо здесь, со мной.

Мои пальцы маниакально работают над моим клитором, и когда Киллиан начинает отстраняться, его пальцы собирают мою влагу и танцуют по моей заднице. Не сбиваясь с ритма, я стону и толкаюсь в ответ, и он нежно прижимает большой палец к моей дырочке.

— Блядь. Блядь. Блядь, — выдыхаю я, и когда он снова входит в меня, я чувствую все это. Каждый дюйм его тела, каждый угол, под которым он прикасается ко мне, каждая пульсация моих стен вокруг него.

Это слишком.

Слишком хорошо.

— Еще, — говорю я ему, полная решимости получить все, но, черт возьми, ему нужна эта разрядка так же сильно, как и мне. — Быстрее.

Киллиан ускоряет темп, толкаясь сильнее и быстрее, и мое тело быстро расслабляется. Это больше, чем я могу вынести, и это абсолютно все. Я никогда не чувствовала себя такой живой, такой охваченной огнем.

— КИЛЛИАН! — я кричу, когда напряжение достигает новых высот внутри меня. — Я собираюсь кончить.

— Дай это мне, Ангел. Дай мне почувствовать, как сжимает меня эта хорошенькая киска.

— Черт.

Его слова меня губят, и я распадаюсь на части, кончая сильнее, чем когда-либо прежде. Мои стенки яростно сотрясаются вокруг него, когда я вскрикиваю, каждая частичка меня содрогается от сильнейшего удовольствия. Это пульсирует во мне, наполняя меня сладчайшей интенсивностью, и я зажмуриваю глаза, когда моя рука сжимается в кулак.

Кайф проносится сквозь меня подобно взрыву, и когда Киллиан стонет позади меня, весь мой мир, кажется, рушится. Он идет рядом со мной, каждое его точное движение увеличивает интенсивность, пока я физически не могу больше этого выносить и начинаю отстраняться.

Он расслабляется позади меня, тяжело дыша, и, все еще держа свой член глубоко внутри меня, он тянет меня вверх, так что моя спина снова оказывается у него на груди.

— Ангел, — выдыхает он с таким отчаянием в голосе, как будто я — единственное, что сейчас удерживает его вместе в мире.

— Я люблю тебя, — шепчу я в залитую кровью комнату.

Он продолжает молчать, но когда его руки сжимаются вокруг меня, я знаю, что он впитывает каждый слог, который только что слетел с моих губ, поэтому я оглядываюсь через плечо и обхватываю ладонью его лицо, когда он встречается со мной взглядом.

— Я люблю тебя, Киллиан. Так чертовски сильно.

— Я знаю, мой милый ангел. Я чувствую это так же, как и ты. Каждый удар моего сердца принадлежит тебе. Все, чем я являюсь, принадлежит тебе.

Я растворяюсь в нем, и мгновение спустя он поднимает меня с земли и заключает в свои сильные руки. Он выводит нас из камеры пыток, кровь капает с нас и пачкает пол, и когда он направляется в огромную ванную, я не могу удержаться, чтобы не потанцевать пальцами вверх и вниз по его скульптурным рукам.

Он абсолютно совершенен.

Каждый выступ его сильного тела, так идеально высеченный из камня, является свидетельством лет, проведенных в мучительных тренировках, и я могу назвать все это своим. И все же, несмотря на то, насколько невероятен он для восприятия, ничто не сравнится с душой внутри. Человек, которого я узнала. Он так красиво сломлен, но и я тоже, и кусочки наших разбитых останков складываются воедино, как сложная головоломка.

— Знаешь, я нервничала из-за этого, — признаюсь я, когда он крепче прижимает меня к себе и наклоняется в душ, открывая краны.

— В какой части? Серджиу или позволить мне трахнуть тебя?

— И то, и другое, — отвечаю я. — Но особенно ту часть, где ты наклонил меня и вошел в меня.

Его взгляд смягчается, и когда он убирает с моего лица мокрые от крови волосы, он входит в теплую воду, и только когда я думаю, что он собирается сказать что-то монументальное, на его полных губах появляется дерзкая ухмылка.

— Честно говоря, ты перегнула палку.

Я закатываю глаза, и когда вода обрушивается на нас, я не могу не заметить, как она становится красной, смывая грехи того, что только что произошло.

— Я волновалась, что в ту секунду, когда я почувствую тебя, их лица будут терзать мой разум, и внезапно на моем теле окажутся не твои руки, а их. Но этого не произошло. Я видела только тебя. Я чувствовала только тебя.

Киллиан кивает и ставит меня на ноги.

— Тебе больше никогда не придется беспокоиться о них. Ты со мной, Кьяра. И я тебя не отпущу. Я был глупцом, думая, что смогу прожить без тебя.

Он делает паузу, пока я выдерживаю его взгляд, и когда вода, наконец, становится прозрачной, он обнимает меня за талию и притягивает к своей сильной груди.

— Виноград измельчают для получения вина, а семена прорастают только в темноте.

Мои брови хмурятся, пока я пытаюсь осмыслить то, что он говорит, но он игнорирует мое замешательство и продолжает.

— Оливки, отжимают, чтобы высвободилось их прекрасное масло, но так же как и бриллианты, мой милый ангел. Бриллианты формируются под огромным давлением, и хотя они, несомненно, красивы и ослепительны, их прочность не имеет себе равных. Ты, Кьяра, ты мой бриллиант.

Все внутри меня тает, и он приподнимает мой подбородок, чтобы выдержать мой взгляд.

— Ты преодолела невозможное, Кьяра. Ты уравновешиваешь меня, и, несмотря на то, что знаешь, что я за человек и на что я способен, ты все равно продолжаешь любить меня. Ты видишь сквозь тьму, и я никогда не приму это как должное. Я хочу быть твоим миром, Кьяра. Я хочу дать тебе все, чего ты только можешь пожелать.

— Разве ты не понимаешь? — бормочу я, приподнимаясь на цыпочки и целуя его. — Ты уже дал мне все. Просто находиться в твоем присутствии — это больше, чем я могла когда-либо просить, но ты отдаешь мне себя, и внутри тебя я нашла свое истинное место. Однажды ты сказал мне, что, когда объявил меня своей женой, это было по-настоящему, и хотя я знаю, что мы только начинали узнавать друг друга, я не могла не согласиться. Я чувствую, что я твоя жена, и я хочу оставаться твоей женой. Я хочу дарить тебе радость и семью, которой ты можешь гордиться. Я хочу дать тебе все, чего ты, как тебе казалось, никогда не заслуживал, потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего этого.

Киллиан снова заключает меня в объятия и прижимает к стене, когда я чувствую, как он твердеет между нами. Он не теряет ни секунды, проскальзывая обратно в меня, и, словно по сигналу, мы оба удовлетворенно вздыхаем.

— Я собираюсь жениться на тебе, Кьяра ДеЛоренцо.

Глупая ухмылка растягивается на моих губах, когда он медленно начинает входить и выходить из меня.

— Ты уже сделал это, — поддразниваю я.

— Серьезно, Ангел. Я хочу твою подпись над маленькой пунктирной линией. Я хочу видеть тебя в нелепом белом платье, идущей по проходу прямо в мои объятия. И как только я официально сделаю тебя своей, я собираюсь провести остаток своей жизни между этими прелестными бедрами и слушать, как ты выкрикиваешь мое имя.

— О, правда? — спрашиваю я, видя, как остальная часть нашей жизни так ясно проигрывается в моем сознании. — И как скоро ты планируешь это осуществить?

Киллиан улыбается, и то, как смягчается его взгляд, заставляет мое сердце биться быстрее от неописуемого счастья.

— Кто знает? — бормочет он, его темные глаза блестят от возбуждения. — Есть какие-нибудь планы на завтра?

Ну и черт.

Я улыбаюсь ему в ответ, и то же волнение переполняет мою грудь.

— Теперь да, — говорю я ему, и с этими словами самый опасный и могущественный человек в стране стаскивает меня со стены душа и идет прямо к кровати, швыряет на нее и показывает, как именно он намерен проводить каждый день нашей оставшейся жизни.

СПАСИБО ЗА ЧТЕНИЕ!

Если вам понравилось читать Darkest Sin так же, как мне понравилось его писать, пожалуйста, подумайте о том, чтобы оставить отзыв!

https://www.amazon.com/dp/B0D2PFFQSH

НУЖНО ЕЩЕ?

МИЛЫЙ МОНСТР

Роман о Темном Сталкере

НЕМЕДЛЕННО ВОН!

https://www.amazon.com/dp/B0C6JR1P2W

НУЖНО ЕЩЕ?

ПРИЗРАЧНАЯ ЛЮБОВЬ

Темный роман о лучшем друге Брата

НЕМЕДЛЕННО ВОН!

https://www.amazon.com/dp/B0CT4XQ3LB

ПРЕСЛЕДУЙ МЕНЯ!

Присоединяйтесь ко мне онлайн вместе с остальными сталкерами!!

Клянусь, я не кусаюсь. Только если ты скажешь "пожалуйста"!

Читательская группа Facebook

Страница Facebook

Instagram

TikTok

Подпишитесь на мою рассылку