Оскар Дж. Фрэнд Невозможное шоссе

© Oscar J. Friend — «The Impossible Highway», 1940

Доктор Альберт Нельсон посмотрел на своего молодого ассистента Роберта Маккензи и нахмурился.

— Так это как раз то, чего мне так не хватало! — рявкнул он. — Покинуть мою лабораторию и отправиться с вами на пешую экскурсию по Озарку. Прекрасный отпуск. Ага!

— Но, доктор, — мягко запротестовал Маккензи, — вам действительно нужен был отпуск. Я никак не мог предвидеть, что у нас случится такая неприятность, — на его молодом лице появилась улыбка. — Кроме того, это даже забавно — два эрудированных учёных в лесу, беспомощные, как младенцы!

Но доктор Нельсон не видел в этой ситуации ничего смешного. Они заблудились — заблудились глубоко в горах Озарк, их компас безнадёжно сломался. И это его бесконечно раздражало.

Ведь доктор Нельсон был человеком аккуратным. Он всегда руководствовался логикой. У него был математический склад ума, который работал как автомат. Для него не существовало никаких случайностей. Именно поэтому он стал таким прекрасным биологом. Он прослеживал всё от первоисточника и навсегда закреплял в памяти, прежде чем перейти к другому вопросу.

Для доктора Нельсона два плюс два равнялось четырём, и он должен был получить ответ на каждый вопрос. У каждого положительного есть отрицательное, у каждой причины есть следствие. В его лаборатории никогда не было незаконченной исследовательской работы, на столе не валялись бумаги, в голове не было беспорядка. Он отвергал всё, что не имело логического объяснения. Он терпеть не мог незаконченные симфонии, истории о леди и тигре, загадки или неразгаданные тайны. Вполне определённый, позитивный человек.

Вот почему он был раздражён и разъярён, когда они с Маккензи подошли к краю дороги. Дело было не в том, что они заблудились, что их компас случайно сломался, что они шли с раннего утра, а сейчас было три часа дня, что они устали, исцарапались, проголодались и хотели пить. Ни в чём вышеперечисленном. Дело было в необъяснимом факте наличия самой дороги.

— Что это там впереди? — задыхаясь, спросил доктор Нельсон, когда его зоркие глаза разглядели за деревьями и подлеском сверкающее белое пространство.

В течение последнего часа они упорно карабкались вверх в поисках возвышенности, с которой могли бы осмотреть окружающую местность и сориентироваться.

— Водное пространство или небо?

Маккензи, пыхтя, двинулся вперёд. Его молодой голос, прозвучавший в ответ, был полон воодушевления:

— Это дорога, доктор! Бетонное шоссе! Слава Богу, теперь мы можем найти путь обратно к цивилизации.

Это была настоящая дорога. Нельсон задумчиво нахмурил брови и ускорил шаг, чтобы догнать своего спутника. Но что делала бетонная дорога здесь, в сердце дикой страны, по которой никогда не ступала нога здравомыслящего белого человека? Как могло возникнуть бетонное шоссе здесь, в этих горах, где не было даже просёлочных дорог, где обитала только дичь, да изредка голубая сойка подавала свой задорный голос, или одинокий гриф-индейка кружил над головой? И было кое-что ещё.

В самом бетонном покрытии не было ничего особенного. Это был вполне обычный образец инженерного и дорожного искусства. Двадцати футов в ширину и добрых восьми дюймов в толщину, дорога внезапно раскинулась перед двумя мужчинами ровным, красивым белым пространством, которое изгибалось между соснами, вязами и кедрами и изящно исчезало из виду за перегибом склона.

Нет, дело было не в устройстве или состоянии дороги, а в самом факте её внезапного появления здесь. Доктор Нельсон осознал, что, думая об этой магистрали, он дважды за несколько секунд употребил наречие «внезапно». Это описывало ситуацию. Внезапно — именно так — началась дорога, её ближний конец был так же резко оборван, как и обочины, идущие вдоль бровок самых благоустроенных шоссе. Посреди первозданной дикой природы внезапно начиналась дорога.

Не было никаких признаков того, что планировалось продолжать строительство в этом направлении. Ни вырубленных деревьев, ни геодезических отметок, ни нивелировки, ни песка, ни гравия, ни штабелей пиломатериалов, ни техники, ни инструментов, ни ограждений, ни дорожных указателей, ни знаков объезда. Ничего. Ни одной грунтовой дороги, тропинки или пешеходной дорожки, ведущей в любом направлении от края бетонной плиты. Просто дикий никем не тронутый склон холма в сердце неизведанных гор, и тут, внезапно, как пистолетный выстрел — край сверкающего шоссе!

Должно быть, несмотря на облегчение, Маккензи тоже осознал всю нелепость происходящего, потому что молодой биолог стоял у самого края покрытия и в недоумении озирался по сторонам в тот момент, когда Нельсон присоединился к нему. Его ярко-голубые глаза встретились с пристальным взглядом карих глаз пожилого учёного, и лицо его недоумённо вытянулось. Он беспомощно развёл руками.

— Почему у него нет продолжения? — спросил он. — Может это какой-то заброшенный проект?

— Кто-нибудь слыхал о заброшенной тропе, которая не вела хотя бы к дому или хижине? — раздражённо фыркнул Нельсон.

— Может, это пробный участок дороги? — предположил Маккензи.

Доктор Нельсон молча указал на безупречную поверхность дороги. На ней не было ни капли масла, ни следа от шин, ни комка засохшей грязи от копыта, ни отпечатка ноги — ничего, что могло бы испортить девственную чистоту дорожного покрытия. И всё же дорога, начинавшаяся здесь, в гуще леса, изгибалась и исчезала из виду, словно вела куда-то в бесконечность, являясь важной транспортной артерией.

— Это глупая загадка! — огрызнулся Нельсон. — А я терпеть не могу загадки.

— Ну, доктор, хоть она и начинается внезапно, но, похоже, куда-то всё-таки ведёт, — сказал Маккензи. — По крайней мере, она приведёт нас обратно к цивилизации. Мы можем найти разгадку на другом её конце. Вы не слишком устали, чтобы идти дальше?

— Нет. Нет, — раздражённо повторил Нельсон, хмуро глядя на дорогу.

Ему почему-то не хотелось наступать на полотно. Почему, он сам не знал. Он заколебался, вытер платком вспотевший лоб и оглядел густой лес, из которого они вышли. Затем он пожал плечами и ступил на край дороги.

Маккензи встал рядом с ним и размашисто зашагал по бетону. Нельсон волей-неволей пристроился рядом, и они молча пошли рука об руку. Некоторое время не было слышно ни звука, кроме ритмичного топота их ботинок и редких шорохов, доносившихся из рюкзака Нельсона. Это была маленькая зелёная ящерица, пойманная биологом незадолго до полудня.

— Как всегда, неутомимый исследователь, — заметил Маккензи, когда Нельсон ловко поймал маленькую рептилию, греющуюся под солнцем на камне, и положил её в пустую коробку из-под сэндвичей для последующего изучения.

Теперь шум от маленькой ящерицы был единственным посторонним звуком, который сопровождал их. Именно это странное обстоятельство заставило Нельсона положить руку на плечо Маккензи и внезапно остановиться.

— Почему мы остановились? — удивлённо спросил юноша. — Это же лучше, чем продираться сквозь заросли ежевики и подлесок, не встречая ни домов, ни ферм.

— Послушайте, — сказал Нельсон.

Маккензи стал напряжённо прислушиваться. Вокруг царила полнейшая тишина. Не было слышно даже дуновения ветра, шевелящего листья на деревьях.

— Я ничего не слышу, — сказал он.

— В том-то и дело, — заметил Нельсон. — Вы не слышите ничего, кроме шума, который производим мы сами. Ни жужжания насекомых, ни птиц в небе, ни шорохов в зарослях вдоль дороги. Что стало с голубыми сойками и комарами, которые составляли нам компанию и досаждали всё время, пока мы не выбрались на эту дорогу?

В голубых глазах Маккензи отразилось изумление. Нельсон повернулся и посмотрел на участок дороги, который они уже прошли. Он тянулся ярдов на двадцать, белый и безупречно чистый, если не считать слабых отметин, оставленных ими недавно. Можно было подумать, что они оказались одни в мёртвом и безжизненном мире. Нет, это было не совсем так. Вокруг них были видны следы растительной жизни, но жизни в замедленном движении. Именно так — цветной трёхмерный натюрморт — застывший мир, в котором только они сами могли двигаться. Это было жутко.

— Ни одной букашки, переползающей дорогу, — благоговейно прошептал Маккензи. — Ни единого отдалённого звука, указывающего на то, что на этой планете есть что-то или кто-то ещё. Но глубоко внутри меня есть странное чувство, что… что силы жизни бушуют вокруг нас. Доктор, у меня такое чувство, что сама эта дорога кишит жизнью, даже когда она неподвижно лежит у нас под ногами. Что, во имя всего святого, всё это означает?

Нельсон опустил взгляд к земле у себя под ногами. Маккензи была права. Бетон и сам воздух вокруг них испускали какой-то психический гул или дрожь, и в то же время всё было так неподвижно и безмолвно. Постепенно у встревоженного учёного возникло странное ощущение.

Казалось, что его взгляд проникает на долю дюйма ниже гладкой поверхности бетонной плиты. Он скорее почувствовал, чем увидел, что это невероятная магистраль жизни, что миллиарды и миллиарды живых существ прошли по ней до него бесконечными, бурлящими толпами.

— Пошли, — сказал Нельсон приглушённым голосом. — Пошли дальше.

За следующим поворотом, где лес редел, а дорога, казалось, величественно петляла по ряду плато на вершине мира, они впервые натолкнулись на первое нарушение в плавном ходе дороги. Это был бетонный постамент высотой примерно по пояс на левой обочине шоссе, неотъемлемая часть самого бетонного полотна. Казалось, что дорога приостановилась и выбросила на своём краю нечто вроде псевдоподии.

На вершине этого изящного пьедестала находился куб, сделанный, по-видимому, из кварцевого стекла. По крайней мере, это был какой-то кристалл, слегка переливающийся и искрящийся в лучах послеполуденного солнца. Приблизившись, они увидели, что это — полый куб, внутри которого находился мощный бинокулярный микроскоп. Его двойные окуляры, защищённые от непогоды, выступали наружу. На расширяющейся вершине пьедестала, прямо под стеклянным кубом, была бронзовая табличка с рельефными буквами, которую можно было легко разглядеть, не наклоняясь и не напрягая глаза. Надпись была на английском языке.

Оба мужчины замерли в изумлении от ещё большей нелепости происходящего. Прекрасный микроскоп, установленный, как музейный экспонат, в дикой местности, где было только заброшенное бетонное шоссе! Что всё это значило?

— Боже мой! — пробормотал Маккензи. — Смотрите! Прочтите это, доктор Нельсон.

Они вместе уставились на тёмную, но хорошо читаемую табличку.

СПОРЫ ВСЕЛЕНСКОЙ ЖИЗНИ — ОБЩЕКОСМИЧЕСКИЕ

Эти мельчайшие клеточные образцы — крохотные зародыши того явления, которое называется жизнью, будь то в растительном или животном мире, они самодостаточны и практически бессмертны. Они перемещаются по Вселенной с помощью лучей света. Не знающие смерти, они, подобно грибковой плесени, поселяются на самой бесплодной и засушливой планете и являются прародителями всех форм живой материи. Их первичное происхождение неизвестно.

Нельсон снял колпачки с окуляров микроскопа и приник к ним. Прикоснувшись к стеклянному корпусу прибора, он ощутил странное магнетическое возбуждение. Стеклянный корпус искрился и сиял так, словно был наделён собственной жизненной силой. Было невозможно отрегулировать элементы управления микроскопом, так как они находились внутри стеклянной панели, но в этом не было необходимости.

В идеально сфокусированном поле зрения лежало типичное предметное стекло, похожее на тысячи других, с которыми биолог имел дело за время его работы. Там, неподвижные, бессмертные, неизменные, находились сотни крошечных серых клеток, которые чем-то напоминали споры папоротника, которые он не раз изучал, и всё же они были другими. Они имели клеточную структуру; несомненно, это были бактерии, но у них была чётко выраженная оболочка, которая вполне могла быть непроницаема для тьмы, холода и космических лучей открытого космоса. Конечно, доктор Нельсон никогда раньше не видел ничего подобного.

После тщательного изучения образца он поднял голову, отступил в сторону и жестом пригласил Маккензи посмотреть в микроскоп. Молодой человек так и сделал.

— Боже милостивый, доктор, — пробормотал он. — Они даже не окрашиваются. Они совершенно не воспринимают краску, выделяясь серыми точками на бледно-розовом фоне.

— Вот именно, — согласился Нельсон, задумчиво хмурясь. — А вы обратили внимание, что они совершенно неподвижны, инертны — как будто по мановению волшебной палочки застыли посреди своей деятельности.

— Да, — кивнула Маккензи, всё ещё разглядывая их. — Несомненно, они мертвы.

— Интересно, — сказал Нельсон.

— Я не могу этого понять, — продолжала Маккензи. — Даже самые мелкие организмы должны демонстрировать, по крайней мере, молекулярное движение.

— Давайте продолжим, — сказал Нельсон, снова осматривая микроскоп. — Я заметил ещё один пьедестал в нескольких ярдах от нас, на противоположной стороне этой чёртовой дороги.

Маккензи первым добрался до второго удивительного пьедестала, на котором слабо светился и пульсировал стеклянный корпус, содержащий в себе ещё один микроскоп. Он уже прильнул к окулярам, когда Нельсон прочитал бронзовую табличку под стеклянной витриной.

ЛЕПТОТРИКС — РОД СЕМЕЙСТВА ХЛАМИДОБАКТЕРИЙ

Одна из самых ранних форм клеточной жизни на нашей планете, обнаруженная в археозойских породах, возраст которых составляет не менее миллиарда лет. Нитевидная по форме, с неразветвлёнными сегментами, она размножается делением только с одного конца. Стенки нитей состоят из железа, которое накапливается вокруг живых клеток путём аккреции. Человек и животные питаются растениями, которые потребляют элементы Земли и накапливают энергию Солнца за счёт хлорофилла, но лептотрикс буквально питается железом. Большинство залежей железной руды образовались под действием этих бактерий.

Когда Маккензи, ошеломлённый и ничего не понимающий, оторвал взгляд от микроскопа, Нельсон посмотрел на него. Он сразу узнал образцы. И эти бактерии были пойманы в сети неподвижности, застывшие, как статуи, в один из моментов своей жизнедеятельности. Когда он поднял глаза от окуляров, Маккензи уже бежал к следующему пьедесталу в двадцати-тридцати футах от них. Нельсон последовал за ним, но уже медленнее.

— Водоросли! — воскликнул Маккензи.

Нельсон прочитал надпись на бронзовой табличке, а затем уставился на знакомые сине-зелёные пряди примитивного водного растения, которые невооружённым глазом видны как зеленоватая пена в стоячей воде пруда. И ещё раз он отметил замороженное состояние образцов.

— Планктон! — воскликнул Маккензи, достигнув четвёртого пьедестала. — Боже милостивый, доктор, это всё равно что… как если бы вы проходили через бактериологическую галерею под открытым небом.

Он улыбнулся.

Именно об этом и думал Нельсон. Он всё ещё не разгадал загадку самой дороги. Дополнительную загадку мощных микроскопов, установленных здесь под открытым небом в необычных стеклянных футлярах, он отодвинул на задний план, ожидая получить объяснения в должное время. Как сказал Маккензи, это было похоже на лабораторию богов. Нельсон с неким страхом посмотрел на небо, как будто ожидая, что из пушистого облака материализуются голова и плечи какого-нибудь сверхученого. Но ничего не произошло. Было три часа пополудни. Ничто не жило и не двигалось, кроме двух человек и маленькой ящерицы, сидевшей в коробочке.

Методичному Нельсону, продвигавшемуся по этому странному и необъяснимому шоссе, было ясно одно. Не было никаких ненужных или случайных образцов. Насколько он мог судить, всё располагалось в логичном хронологическом порядке. В отображении великого жизненного цикла прослеживалась чёткая и неуклонная тенденция.

Перед ними, словно деревья в парке, выстроились в ряд стеклянные витрины с образцами различных размеров и форм. Микроскопы больше не сопровождали каждый экспонат. Живые образцы теперь были различимы невооружённым глазом. Возникла чёткая граница между растительной и животной жизнью, и обе они неуклонно прогрессировали. И в каждом случае каждый экземпляр был прекрасно сохранён и выглядел абсолютно безжизненным. Все эти стеклянные витрины мерцали и переливались на солнце словно наделённые некой собственной жутковатой жизнью.

Эта причудливая история жизни охватывала многие века. Через эпоху окаменелостей, через папоротниковые леса, через морскую жизнь первобытных рыб, через первые хвойные деревья, через первых рептилий, через эпоху гигантских звероящеров — они продвигались по лестнице жизни, наблюдая реальные экземпляры, которых, по-видимому, никогда раньше не видел ни один человек. Это было похоже на экскурсию по чудесному сочетанию лаборатории, ботанического сада, аквариума и Смитсоновского института.

Два биолога забыли о голоде, жажде и усталости. Они потеряли всякое представление о времени, хотя, должно быть, прошли долгие часы, пока они шли по этому коридору застывшей жизни. Это было всё равно, что смотреть на цветные картинки в трёхмерном журнале будущего или на увеличенный стереоскопический экран жизни. В три часа пополудни в небе ярко сияло солнце.

Надписи на различных бронзовых табличках, которые всегда были там, независимо от размера витрины или характера её содержимого, составили бы полную и уникальную историю стремительного течения этой цепкой, хрупкой, но неразрушимой вещи под названием жизнь. Нельсон начал сожалеть, что не переписал их все до единой, понимая, что это было бы невозможно. У него не хватило бы бумаги, даже если бы в его рюкзаке кроме неё не было ничего другого.

Маккензи начал сокрушаться, что не захватил с собой фотоаппарат. Некоторые экземпляры были такими, каких человек, заполнявший пробелы в истории жизни, даже не мог себе представить. Но главная загадка всё ещё оставалась неразгаданной, и Нельсон лихорадочно продвигался вперёд со страстью, которая поражала его самого. Он безошибочно чувствовал, что его влечёт вперёд рука судьбы, приближая к кульминации, к вершине, к неминуемой участи.

Тот же огонь, должно быть, охватил и Маккензи, потому что теперь молодой человек радовался грандиозной панораме, магнетической необычности стеклянных витрин, загадочными мыслями и предположениями о том, как появился этот удивительный музей, и невероятному факту того, что время здесь остановилось.

И вот они подошли к первой пустой витрине. Это был небольшая витрина, и они остановились, чтобы прочитать надпись на бронзовой табличке. Они уже давно перешли в сравнительно современную эпоху, достигнув той части экспозиции, что охватывала флору и фауну в их нынешнем виде. К тому времени уже появился первобытный человек, и его изображения были правильно расставлены по соответствующим витринам.

Нельсон вздрогнул, увидев первое косматое животное, которое, несомненно, было долгожданным недостающим звеном между человеком и низшими животными. Странное и отталкивающее зрелище для эстета.

Нельсон, биолог, чуть ли не преклонялся перед правдоподобным обликом этого млекопитающего. С этого момента вся история человечества была запечатлена в графическом виде для ознакомления с ней двух изумлённых путешественников.

Но здесь была первая свободная витрина. Испытывая сильное беспокойство, Нельсон прочитал надпись на бронзовой табличке.

ЗМЕЕВИДНАЯ ЛАЦЕРТА

Эта зелёная ящерица является представителем небольших четвероногих рептилии с заострённым хвостом, которые вместе с родственными семействами образуют подотряд всех лацертильных, за исключением гекконов и хамелеонов.

Биолог поднял глаза от таблички. Но витрина, мерцавшая и переливавшаяся голубовато-зелёным светом, целая и невредимая, была пуста. В ней просто ничего не было.

— Забавно, — размышлял вслух Маккензи, пока Нельсон задумчиво рассматривал стеклянную витрину, которая в данном случае напоминала стеклянный колпак. — Это первый пробел во всей серии.

— Да, — сказал Нельсон, потянув за ручку стеклянного колпака.

К своему удивлению, он смог его поднять. Затем он увидел у основания сосуда, на расширяющемся выступе подставки, маленькое колёсико, которое управляло устройством для откачки воздуха и герметизации.

Он случайно положил руку на то место, которое было закрыто колпаком, и мгновенно потерял в ней чувствительность. Казалось, что вся его рука, от запястья и ниже, стала не чем иным, как комком бесчувственной материи. Он поспешно отдёрнул её. И сразу же в неё вернулись жизнь и чувствительность.

— В чём дело? — с профессиональным интересом быстро спросил Маккензи. — Горячо?

— Нет, — ответил Нельсон, аккуратно ставя стеклянный колпак на место. — Совсем нет. Никаких ощущений. Моя рука полностью онемела.

— Теперь всё в порядке?

— Вполне. Должно быть, в этих магнетических пульсациях есть что-то такое, что отключает жизненную силу, не уничтожая саму жизнь.

— Тогда, если это так, все те… те экземпляры, которые мы видели, живы? Живы, но бездействуют?

— Интересно, — сказал Нельсон.

Маккензи молча вздрогнул.

— Пошли, — сказал он. — Пошли. Кажется, я вижу там горного льва.

Раздражённо нахмурив брови из-за этого незначительного перерыва в колоссальной экспозиции экспонатов, Нельсон последовал за ним. Звуки, издаваемые маленькой ящерицей в коробке из-под сэндвичей, засунутой в его рюкзак, были похожи на назойливые импульсы, раздражающие его мозг. Они прошли мимо хамелеона, представителей всякой дичи и мелкой фауны и добрались до места, где возобновилась история этой эпохи растительной жизни.

Здесь, примерно в паре сотен ярдов от пустой витрины для ящерицы, Нельсон остановился с видом человека, который твёрдо принял решение. Маккензи удивлённо посмотрел на него.

— Мы возвращаемся, — сказал Нельсон.

— Возвращаемся? — недоверчиво переспросил молодой человек. — Куда? Почему?

— К змеевидной лацерте. Я должен. Я просто обязан. Я не могу идти дальше.

— Но… но мы сможем вернуться… назад? — прошептал Маккензи.

Это была поразительная мысль. Нельсон никогда не рассматривал такую возможность.

— А нам хватит времени? — продолжал допытываться его ассистент-биолог. — Ночь может застать нас врасплох, прежде чем мы доберёмся до конца этого пути.

Вместо ответа Нельсон указал на Солнце. Оно висело в ярком небе точно на трёхчасовой отметке.

— Идём, — приказал Нельсон.

Послушно, как человек, находящийся под гипнозом, Маккензи повернулся и пошёл обратно по шоссе. Нельсон шагал рядом с ним. Казалось, что они преодолевают сильный прилив, как будто борются с постоянным сильным ветром. Нельсон чувствовал себя как во сне, его одолела вялость, причину которой он не мог понять. Только его несгибаемая воля заставляла их обоих двигаться вперёд. И по-прежнему ничто не двигалось и не жило на всём этом жутком шоссе, кроме двух мужчин, идущих под тёплыми лучами солнца.

Они медленно вернулись назад и остановились перед пустой витриной для ящериц.

— Ну, вот мы и на месте, — выдохнул Маккензи. — И что теперь?

Вместо ответа Нельсон аккуратно снял свой рюкзак и достал коробку из-под сэндвичей. Быстро схватив ящерицу за загривок, он снял колпак и положил извивающуюся рептилию на подставку.

Существо мгновенно застыло. Нельсон убрал онемевшую руку и уставился на образец. Ящерица, как живая, стояла на своих четырёх крошечных лапках, тело слегка изгибалось, голова поднята, маленькие глазки-бусинки блестели, смотря в никуда.

Нельсон осторожно накрыл её стеклянным колпаком и повернул колёсико, чтобы создать вакуум. Из-под основания пьедестала послышалось слабое жужжание, которое затем прекратилось. Бог науки принял подношение. Когда Маккензи попытался поднять стеклянный колпак, то обнаружил, что это невозможно сделать.

Двое мужчин уставились друг на друга.

— По крайней мере, это вполне подходящий экземпляр, — заметил Нельсон. — Он похож на виды Старого Света. А теперь пошли.

Ускорив шаг, он пошёл вперёд. Всё раздражение из-за пустующей витрины исчезло.

Прошло, должно быть, несколько часов и бог знает сколько извилистых миль, когда они добрались до второй и последней пустой витрины для образцов.

— Смотрите! — с искренним облегчением воскликнула Маккензи. — Мы приближаемся к концу пути!

Нельсон потерял интерес к загадке дороги. Невероятная история жизни, которая развернулась перед ним, захлестнула его с новой силой. Внезапно он осознал окружающую его действительность, и сосредоточил своё внимание на остатке дороги.

Маккензи был прав. Примерно через сто ярдов дорога заканчивалась в зарослях деревьев на склоне холма.

Дорога заканчивалась так же внезапно, как и начиналась. Недалеко от её конца на невысоком постаменте стояла витрина, которая, казалось, была около трёх футов высотой. Но Нельсона больше заинтересовал семифутовая витрина напротив неё.

ЧЕЛОВЕК ДВАДЦАТОГО ВЕКА

Этот представитель теплокровного двуногого млекопитающего с развитым мозговым центром и щитовидной железой представляет человека на пике его физической эволюции. Как было отмечено в различных источниках, животная и растительная жизнь, произошедшие давным-давно от общего предка, отличающиеся главным образом наличием атома магния в структуре хлорофилла вместо атома железа в гемоглобине крови, теперь достигли своих обособленных эволюционных целей.

С этого момента их параллельные пути сходятся, в конце концов снова объединяясь в общую структуру, которая приближается к вершине умственного развития.

Доктор Нельсон поднял глаза от бронзовой таблички. Искрящийся полый куб был пуст. Образца не было. Вместо этого там была только дверь со скошенными кромками из стекла, распахнутая над дорогой на невидимых петлях, словно приглашая усталого путника войти и отдохнуть — навечно.

Биолог раздражённо нахмурился. Почему из всех витрин для образцов именно эта должна быть пустой? Он беспокойно подёргал себя за ухо и повернулся, чтобы посмотреть на дорогу. Он снова был раздражён и разочарован, заметив, что больше никаких витрин не было, кроме одной трехфутовой в самом конце пути.

История была почти рассказана. Они шли мимо сотен тысяч стеклянных витрин в течение бесконечных часов — только для того, чтобы обнаружить, что самая важная витрина, с точки зрения человечества, пуста. Почему-то Нельсон не мог уйти и оставить всё как есть. Его методичная натура, казалось, вела его вперёд с неумолимой логикой. Его взгляд упал на его спутника.

— Маккензи, — сказал он странным голосом. — Маккензи, иди сюда.

Молодой человек побледнел и отпрянул.

— Нет! — воскликнул он, интуитивно догадываясь о намерениях собеседника. — Нет, доктор, вы — сумасшедший. Давайте уйдём от этой адской штуки. Я…

Он вскрикнул от ужаса, когда Нельсон набросился на него. Биолог был на двадцать лет старше Маккензи, и физически крупнее. У Маккензи не было ни единого шанса выстоять против него. Схватка была столь же короткой, сколь и ужасной. В считанные секунды Нельсон сделал свою жертву беспомощной.

— Нет! — закричал Маккензи, и в его глазах появился ужас. — Доктор Нельсон, вы не должны! Вы не можете этого сделать! Вы…

Он испустил пронзительный безумный крик, когда Нельсон поднял его на руки и понёс к приоткрытой дверце стеклянной витрины.

— Это безболезненно, — мягко пробормотал Нельсон. — Я знаю. И почему же витрина пуста, если не для одного из нас? Ответьте мне!

Но Маккензи был не в состоянии что-либо ответить. Он впал в состояние каталептического ужаса.

Подобно человеку во сне, подобно марионетке, управляемой внеземными нитями, Нельсон ловко развернул свою ношу лицом к себе, а затем, осторожно удерживая равновесие, ровно и плавно опустил тело своего спутника в пустой стеклянный футляр. Произошедшая перемена была чудесной и мгновенной. Тело Маккензи стало похожим на мрамор. Оставаясь в вертикальном положении, он откинулся назад, прислонившись к задней стенке витрины, а затем подался вперёд, как пошатнувшаяся статуя.

Нельсон навалился на тяжёлую стеклянную дверь, буквально захлопнув её перед лицом своего спутника. С тихим свистом воздуха скошенные края дверцы плавно вошли в скошенную стеклянную раму — и в последней витрине появился идеальный экземпляр.

Биолог дрожал, глядя в остекленевшие глаза своего бывшего лаборанта. Затем он вздохнул, вытер пот со лба и взглянул на Солнце. Было три часа дня.

Медленно повернувшись, словно не желая расставаться с человеком, который проделал с ним это невероятное путешествие, Нельсон зашагал к концу дороги.

Дойдя до последней витрины, он остановился, чтобы изучить находившийся внутри образец. Располагаясь практически в тени раскидистых деревьев пульсирующая аура витрины слабо фосфоресцировала. Но биолога очаровала природа последнего экземпляра.

Приземистое, едва достигающее трёх футов в высоту, бледное, болезненно-коричневатого оттенка, оно больше всего походило на гриб-переросток. Гриб с выпуклым куполом, который представлял собой ужасную карикатуру на человеческую голову. Пара огромных отверстий обозначала глаза. Рот представлял собой не что иное, как шов или борозду, которая указывала на то, где когда-то он был. Существо было бесполым и стояло на трёх ногах, похожих на корни. Наконец Нельсон заставил себя прочитать надпись на бронзовой табличке.

ЩИТОВИДНЫЙ ЧЕЛОВЕК — РАСТЕНИЕ

Конечная стадия эволюции млекопитающих на этой планете. Существо, состоящее в основном из волокнистой мозговой ткани и органа, вырабатывающего свободный йод и являющегося развитием того, что раньше было йодным растением человека — щитовидной железы, расположенной в районе горла — не имеет ни крови, ни хлорофилла.

Подобно лептотриксу, эта форма жизни, в конце концов, научилась усваивать пищу непосредственно из природных элементов, мгновенно преобразуя их и высвобождая свободную энергию. Тиреоид, конечная цель физической эволюции, практически полностью состоит из мозга. Следующий шаг эволюции неизбежно переходит границу животного существования, и жизнь становится чисто духовной.

Вот и всё. История была рассказана.

Конец дороги был достигнут — внезапно. Ни геодезических отметок, ни нивелировки, ни песка, ни гравия, ни штабелей пиломатериалов, ни техники, ни инструментов, ни ограждений, ни дорожных указателей, ни знаков объезда. Ни грунтовой дороги, ни тропинки, ни пешеходной дорожки, ведущей в любом направлении от края бетонного покрытия.

Просто дикий и безлюдный склон холма в самом сердце неизведанных гор, и дорога, которая начиналась внезапно, как пистолетный выстрел, никуда не вела и так же резко обрывалась.

Доктор Нельсон был методичным и аккуратным человеком. Ирония судьбы, мрачно подумал он. Он ничего не мог с собой поделать. Его холодная логика была доведена до предела.

Он задумчиво повернулся и посмотрел назад, туда, откуда пришёл. Он ощущал смутный и непонятный трепет бурлящей жизни, струящейся по дороге у него под ногами. Теперь в двух рядах витрин с образцами, уходящих вдаль, не было ни одного пустого футляра, ни одной оборванной нити. Летопись была завершена.

© Перевод: Андрей Березуцкий (Stirliz77)