Автор: Руби Диксон

Название: Сердце варвара

Серия: Варвары Ледяной планеты_9

Перевод: Женя

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Poison Princess

Оформление:

Eva_Ber

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Глава 1

СТЕЙСИ

Руки Пашова обнимают меня, и он утыкается носом в мою шею, излучая нежность. Он всегда очень ласков за завтраком. И обедом. И ладно, и за ужином. Мужчиной правит его желудок, и сегодня ничего не изменилось. Он целует меня в шею, а затем смотрит на мою сковородку.

— Ты готовишь это для меня?

— Нет, — говорю я с насмешкой в голосе. — Это для Джоси. Ты снова проголодался?

— Я всегда голоден, женщина. — Его рука скользит к моей попке, и он сжимает ее. — Может быть, бросишь туда один из твоих пирожков для своей страдающей половинки?

Страдающей? Я фыркаю от смеха, но достаю ложку пюре, которое использую для пирожков из не-картофеля.

— Сладкий или мясной?

— Мясо, конечно.

Конечно. Он любит сладости примерно так же сильно, как я мясо, то есть совсем не любит. Я открываю свой мешочек со специями в поисках перчинки, которую он так любит.

— О, черт. Приправы кончились. Мне нужно еще немного чего-нибудь острого. Как ты думаешь, у твоей матери есть еще?

— В пещере для хранения есть кое-что, — говорит он мне, целуя меня в щеку. — Я пойду и принесу это тебе.

— Оставь Пейси со мной, — говорю я ему, ставя сковороду на камень-стол. — Ему тоже нужно поесть.

Он сбрасывает с плеч переноску и сажает нашего сына у моих ног, прикасаясь к его носу.

— Не ешь все пирожки. Прибереги немного для своего отца.

Пейси хихикает и пытается поймать большой палец отца своими крошечными ручками. Мое сердце сжимается от нежности при виде этого.

— Поторопись, — предупреждаю я Пашова. — Мне нужны эти специи, если ты хочешь есть. — Я не пытаюсь слишком сильно подталкивать его, но моя пара иногда может отвлекаться, и если я оставлю сковороду на огне слишком надолго, она станет слишком горячей и пирожки подгорят.

— Уже ухожу, — говорит он, распрямляя свое большое тело и поднимаясь на ноги. Он дергает меня за косу, снова хватает за задницу, уходя, а затем убегает трусцой в один из задних туннелей.

И тут земля дрожит.

Я бросаю сковороду в огонь, не обращая внимания на сноп искр, и вместо этого хватаю Пейси. Я не понимаю, что происходит. Я оглядываюсь по сторонам, гадая, не мерещится ли мне все это, но тут земля снова сотрясается.

— Все вон из пещеры! — кричит кто-то, а затем чьи-то руки хватают меня и вслепую тянут за собой. Я думаю, это Хэйден, и он держит Джоси одной рукой, а другой тащит меня.

— Подожди! — я вскрикиваю. — Пашов! — Он в пещере-хранилище.

Я оглядываюсь… и тут потолок рушится.

— ПАШОВ!

Я просыпаюсь в холодном поту. Каждый дюйм моего тела скользкий от него, и я энергично растираю руки, чтобы избавиться от влаги, прежде чем она успеет кристаллизоваться в иней. Рядом со мной в меховом гнездышке лежит Пейси. Он засунул один кулачек в рот, и, пока я наблюдаю, его маленький ротик шевелится, как будто он сосет грудь во сне. Обычно вид моего спящего сына приносит мне огромную радость, но сегодня…

Все, что я могу видеть, — это бархатистую бледно-голубую кожу, темные ресницы, обрамляющие его глаза, и нос с горбинкой прямо посередине переносицы, точь-в-точь как у его отца. Он — его точная копия, и это причиняет мне боль.

Я потеряла свою вторую половинку.

Несмотря на то, что Пейси спит, я беру его на руки и распахиваю свою тунику, прижимая его к груди. Он сонно прижимается ко мне, а затем начинает сосать, прижимая маленькую ручку к моей коже. Мне нужно прижать его к себе. Мне нужно почувствовать спокойствие, которое приносит с собой материнство.

Мне нужно почувствовать прикосновение кого-то, кто любит меня и кого люблю я.

Потому что прямо сейчас я теряю контроль.

Я окидываю взглядом маленькую палатку. Джорджи спит, свернувшись калачиком рядом со своей дочкой Тали, в корзине с мехами неподалеку. Они были достаточно добры, чтобы позволить мне пожить у них последние полторы недели, но я знаю, что им нелегко. Мне тоже нелегко это дается. Каждый раз, когда Вэктал прижимает Джорджи к себе, я думаю о Пашове. Каждый раз, когда они обмениваются взглядами, я думаю о Пашове. Каждый раз, когда он украдкой целует ее, я думаю о Пашове.

И мне снова больно.

Подступают слезы, но я закрываю глаза и заставляю себя быть спокойной. Не стоит сейчас думать о моей паре. Прямо сейчас он мне не пара. Он меня не помнит. Не помнит ни последних двух лет, которые мы провели вместе, ни ребенка, которого мы вместе сделали. Не помнит, как мы нашли отклик.

Совсем меня не помнит.

Для него я просто еще один безликий, загадочный человек. Он не помнит нашу аварию здесь. Он не помнит, как Вэктал спарился с Джорджи, или как я резонировала с ним в первый день нашей встречи. Он не помнит рождения нашего сына. Он помнит свою сестру и братьев. Он помнит свою семью и остальных членов племени.

Я? Я просто большое гребаное пятно.

Неважно, сколько раз я говорю себе, что это не имеет значения, что он жив, что все, чего я когда-либо хотела, — это чтобы он был живым и невредимым, лгу я себе. Он жив. Он целостен. Я благодарна, правда. Я просто… несчастна. Я чувствую себя так, словно потеряла его.

В тот момент, когда обрушились эти камни, я потеряла все. Я не думала, что смогу чувствовать себя хуже, чем в течение тех бесконечных дней, гадая, выживет он или нет, но тогда у меня была надежда. Сейчас у меня даже этого нет.

Я глажу Пейси по лбу, пока он сосет мою грудь. Это были одиннадцать долгих дней. Одиннадцать долгих дней с тех пор, как Пашов проснулся, и пятнадцать дней с тех пор, как пещера развалилась на куски. Первые несколько дней у меня была надежда, что память к Пашову вернется. Что он посмотрит на меня и узнает меня. Что он схватит меня за задницу, как делал всегда, и снова станет самим собой. Я поддерживала эту надежду больше недели.

А потом, по мере того как проходил каждый день, и он становился все более отстраненным, мне становилось все более неуютно каждый раз, когда я смотрела на него, я поняла, что надеялась на слишком многое. Моя пара жива. Моя пара здорова.

Просто он больше не моя пара, и я должна придумать, как жить дальше без него. Я не буду подталкивать его к отношениям — черт возьми, к спариванию, — когда он ничего не чувствует ко мне. Как он может? Все его воспоминания о нас исчезли. То, что я плачу из-за него, только усугубляет ситуацию.

Поэтому я избегаю его. Я делаю все возможное, чтобы не доставлять ему неудобств. Может быть, это не лучший способ справиться с этим, но это единственный способ, который я могу. Я сломаюсь, если он снова посмотрит на меня тем пустым, вежливым взглядом.

***

— Ты потеряла свою сковородку? — ошеломленно спрашивает меня Джоси. — Я думала, ты готовишь не из-за… ладно, не бери в голову. — Выражение ее лица становится неловким.

Я пожимаю плечами и раскладываю листья, которые пытаюсь высушить, на горячем камне, затем накрываю их вторым камнем, чтобы разровнять. У меня нет закрытого, безветренного места, где можно было бы высушить больше специй, поэтому я надеюсь, что раздавление их между двумя горячими камнями отчасти поможет. В основном я просто пытаюсь быть чем-то занятой.

— Когда пещера затряслась, думаю, что случайно бросила ее в огонь. А потом, после этого…

У меня снова комок встает в горле, и я не могу говорить. После этого мой мир был разрушен.

— Черт. Мне так жаль, что я заговорила об этом. — Джоси хватает меня за руку и потирает ее. Выражение ее лица обеспокоенное. — Что ты собираешься делать? — спрашивает она.

— Ничего. — Один из листьев торчит между камнями, и я рассеянно заправляю его — а потом отдергиваю руку, мои пальцы горят. Ой. Жжется.

— Это чушь собачья! — шепчет она мне. — Я не могу поверить, что он ведет себя так, словно ничего не произошло! Он должен быть здесь, с тобой, Стейси! Я не могу представить, что бы я чувствовала, если бы у меня сейчас не было Хэйдена! Тебе не страшно? У нас нет дома и еды на зиму!

Я знаю, Джоси пытается помочь. Это единственная причина, по которой я не поднимаю руки и не обвиваю ими ее шею. Она желает мне добра. Она переживает. И не думает, что говорит.

— Мне страшно, — признаюсь я. — Думаю, что всем нам страшно.

— И у тебя даже нет своей пары, на которую можно опереться! — Она возмущена из-за меня. — Даже прямо сейчас он там, болтается с Беком и другими охотниками, как будто тебя здесь нет у костра с его ребенком! Это просто звездец!

— Шшш, — говорю я ей, потому что ее возмущение становится все громче. — Правда, Джоси, все в порядке. — Я просто чувствую себя побежденной. Уставшей. Такое чувство, что я не расслаблялась и не спала неделями, хотя я знаю, что это неправда. И у меня просто нет сил терпеть возмущение Джоси. — Я решила держаться от него подальше, а не наоборот.

— Ты что? Почему?

Почему? Как она может сидеть здесь и спрашивать меня об этом? Потому что мое сердце разбивается каждый раз, когда я смотрю на него? Потому что он должен отдыхать и выздоравливать, а я сую ему под нос себя и своего ребенка и требую, чтобы он вспомнил о нас, разве это будет не стресс? Не только для него, но и для меня?

— Я просто не могу прямо сейчас, ладно?

По взгляду, который Джоси бросает на меня, ясно, что она не понимает. Как она может? Приходилось ли кому-нибудь когда-нибудь сталкиваться с тем, что их вторая половинка просто совсем их не помнит?

ПАШОВ

На окраине лагеря я привязываю сухожилия к новому наконечнику копья и стараюсь не высовываться. Я чувствую на себе взгляды, наблюдающие за мной, ожидающие моей реакции. Чтобы посмотреть, не упаду ли я, схватившись за голову.

Все это очень странно. Я не чувствую себя охотником, который чуть не погиб. Я не чувствую себя мужчиной, пережившим обвал. Я чувствую себя… нормально. Я просто не помню ничего из того, что произошло. Когда они впервые рассказали мне об этом, я подумал, что это шутка. Обвал? В Пещере племени? Все потеряно? Старый, мирный Эклан мертв?

Конечно, я бы это запомнил.

Но я все обыскиваю и обыскиваю свой разум, но там ничего нет.

И все же нельзя отрицать тот факт, что произошел обвал. Мои люди здесь, в снегу, перед Пещерой старейшин, бездомные. Я видел много слез и разочарований с тех пор, как проснулся. Я видел, как люди аккуратно разливают суп по порциям, чтобы мяса хватило надолго. И я видел Пещеру старейшин, опрокинутую набок, покоящуюся в ущелье, которого тоже не было на моей памяти.

Такое чувство, будто я закрыл глаза и очнулся в странном новом мире, и это выбивает меня из колеи.

Самое тревожное из всего этого?

Человеческие женщины.

Я помню первого двисти, которого я убил, и первый раз, когда мой отец взял меня на охоту. Я помню рождение моей сестры и то, какой она была визгливой и странной. Я помню, как мой первый глоток сах-сах обжег язык. Но я не помню людей.

Мне сказали, что они пришли в наш мир из странной черной пещеры, мало чем отличающейся от Пещеры старейшин. Вождь Вэктал спарился с кудрявой, и она привела его к остальным. Теперь многие в племени спарились с людьми. У некоторых есть детеныши, и все время слышен жалобный плач комплектов.

И я один из тех, кто связан узами брака.

От странности этого у меня скручивается в животе, и меня тошнит. Я вообще не могу этого вспомнить. Люди живут здесь уже три сезона — два горьких, один жестокий. Достаточно долго, чтобы «мой» человек смог выносить мой комплект. Они желанная, счастливая часть племени.

Как я могу не знать об этом? Как мой разум может так предавать меня?

Я осматриваю маленькие фигурки, сгрудившиеся у костра, и вижу двух разговаривающих людей. У моей пары плоское лицо без шишек, очень крошечный нос и никаких рогов. Ее грива странного пушисто-коричневого цвета. Кроме этого, я ничего о ней не помню. Обычно я узнаю ее среди племени, потому что она носит свой комплект — наш комплект — на спине в странном рюкзаке. Сегодня я не вижу ни одного человека с таким рюкзаком, поэтому я прищуриваюсь на женщин у костра. Та маленькая — другая. А вон это Стей-си. Та, которая является моей парой.

Была моей парой.

Она зажимает что-то между камнями и разговаривает с крошкой, которая машет руками и сердито что-то говорит. Они кажутся мне странными из-за их бледной окраски, отсутствия рогов и маленького телосложения. Если бы я встал рядом с ней, она бы не доставала мне до плеча. Она наклоняется, чтобы что-то поднять, и я замечаю, что у нее нет хвоста, и это зрелище меня нервирует.

Другая женщина что-то говорит, а потом они обе смотрят на меня.

Я снова занялся своим копьем, не желая, чтобы меня застукали за разглядыванием. С тех пор как я очнулся в палатке целителя, я несколько раз пытался поговорить с ней, но каждый раз получалось плохо. Это всегда заканчивается тем, что она плачет и убегает, и я не желаю этого сегодня. Возможно, ее слезы должны были бы расстроить меня больше, чем они есть на самом деле. Они расстраивают меня, но только потому, что, когда она плачет, я чувствую замешательство. Мне не нравится причинять страдания другому человеку. Я хочу утешить ее, но у меня нет слов утешения, которые я мог бы сказать.

— Ты уверен, что они выпустят тебя из лагеря с этим, брат? — Салух опускается на землю рядом со мной, скрещивая ноги. Он достает свой любимый точильный камень и нож и начинает скоблить его. — Если мама увидит это, я уверен, она прибежит.

Я фыркаю. Моя мать нянчится со мной, как будто я привередливый комплект.

— Это копье. Конечно, они не смогут помешать мне делать оружие, если мне не разрешат участвовать в охоте.

— Я подозреваю, что тебе скоро разрешат, — говорит мой брат. — Для сбора еды нужны все руки. — Он невозмутимо царапает нож о камень. Салух всегда спокоен. Всегда сдержанный. Он не выглядит так, как будто беспокойство о паре и жестоком сезоне когда-либо приходило ему в голову, хотя я знаю, что теперь у него тоже есть пара-человек, и у нее большой живот от комплекта.

— Я устал валяться без дела. Я рад, что избавился от мехов.

— Я тоже рад, что ты встал. — Мой брат долго царапает нож, а затем протягивает точилку мне. — Как твоя голова? — спрашивает он.

Я беру у него камень и провожу им по бокам своего наконечника копья, хотя оно и так острое.

— Сегодня это не больно.

— Хорошо. А твоя память?

Я качаю головой.

— То же самое.

— Ммм. Она вернется. Как Стей-си? Ти-фа-ни говорит, что она много плачет.

Я пожимаю плечами, и неприятное чувство возвращается ко мне изнутри.

— Сегодня мы не разговариваем. Она занята, и у меня много дел.

Мой брат молчит. Я знаю, что если оглянусь, то увижу в его взгляде неодобрение.

Я продолжаю затачивать наконечник копья, а затем добавляю:

— Когда я разговариваю с ней, это расстраивает ее. Я пытаюсь не расстраивать ее.

Он хмыкает. Через мгновение он добавляет:

— Она очень заботится о тебе.

— Я знаю. — Большего я не предлагаю.

— И ты ничего не помнишь о своем резонансе?

— Ничего. — Я возвращаю ему точильный камень.

На лице Салуха появляется выражение жалости.

— Твой кхай был одним из первых, кто спел для людей. Я помню, как завидовал твоему счастью. Ты так много улыбался в те дни, брат.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — в моем голосе слышится раздражение.

Он кладет руку мне на плечо и сжимает его.

— Я рад, что не потерял тебя во время обвала, но… Я бы хотел, чтобы ты снова улыбался. Стей-си тоже.

Я сбрасываю его руку со своего плеча. Это похоже на осуждение. Неужели он думает, что я не хочу вспомнить? Пара — это величайшее, на что может надеяться охотник, и моя не может смотреть на меня без слез.

— Ты думаешь, я не желаю этого?

Салух вздыхает.

— Я знаю, что желаешь. — Он снова хлопает меня по плечу, а затем поднимается на ноги.

Он уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями и копьем с таким острым и тонким наконечником, что оно, скорее всего, разлетится вдребезги при броске. Я с отвращением отбрасываю его в сторону. Просто еще одна вещь, которую я, кажется, не могу сделать правильно в последнее время. Может быть, мне следует сделать больше. Поговорить со Стей-си и попытаться убедить ее перестать плакать. Взглянуть на моего сына и посмотреть, пробуждает ли его лицо мои воспоминания.

Я снова бросаю взгляд на огонь. Стей-си ушла вместе со своей подругой.

Возможно, это и к лучшему. У меня мрачное настроение, и я бы просто заставил ее снова плакать.

***

Хассен и одна из желтоволосых человеческих самок возвращаются в племя в тот же день, рассказывая о странном лагере в новом каньоне. Район, который они описывают, находится в глубине территории мэтлаксов, что меня беспокоит, но этот лагерь достаточно велик, чтобы вместить всех моих людей. Я наблюдаю за своим вождем, когда ем свой водянистый суп у костра вместе с остальными. Я видел беспокойство на лице Вэктала и знаю, что мы в опасности. В воздухе витает холодный привкус сурового сезона, а мы находимся под открытым небом, в палатках. Люди выглядят хрупкими и носят много мехов, и они не смогут выдержать холод этого жестокого сезона. Они должны быть защищены.

Некоторые взволнованы перспективой нового лагеря, хотя я думаю, что мы все беспокоимся о том, что он не защищен так, как наша пещера. Мы собираемся у костра, ожидая, когда наш вождь скажет нам, что произойдет. Пока я ем, я бросаю взгляд на Стей-си, но она демонстративно игнорирует меня, сосредоточившись на комплекте в своих руках. Она приподнимает одну сторону своей туники и заправляет его под нее, чтобы накормить, и мне становится любопытно, как она выглядит без своего покрытия.

Почему я не помню даже этого?

Вэктал встает на ноги, пристально глядя на костер. Племя замолкает, вечер становится все тише. Все наблюдают за ним в ожидании.

— Это было трудное время для нас, — начинает он серьезным голосом. — Никогда наш народ не был изгнан из своего дома землетрясением. Мы потеряли все, что у нас было, наши воспоминания там и даже некоторых наших соплеменников. — Он смотрит на Варрека, в глазах которого блестят слезы. — С того дня мы искали новый дом. Но Южных пещер больше нет. Пещера старейшин непригодна для проживания. А Таушен, Рáхош и Лиз сказали, что большая соленая вода находится слишком высоко и покрывает пещеры. У нас мало вариантов. Мы можем разделиться на время жестокого сезона, и каждая семья займет охотничью пещеру.

Я напрягаюсь при этой мысли. Пошел бы я со своими отцом и матерью или пошел бы с той, кто не смотрит на меня? Кто плачет всякий раз, когда я рядом? Эта мысль вызывает беспокойство. Конечно, я буду заботиться о ней и о комплекте, но я не знаю, как она будет себя вести, а жестокий сезон еще долгий.

— Я думал об этом, — продолжает Вэктал, — и я не чувствую, что это правильный путь. Мы сильны, когда мы вместе, и поэтому мы должны оставаться вместе. Все мы. Одна охота может накормить много ртов, и мы гарантируем, что все будут сыты в течение жестокого сезона, когда у нас много охотников, чтобы обеспечить племя. Итак, я возьму с собой двух самых быстрых охотников, и мы исследуем новое жилище, которое нашел Хассен. Мы позаботимся о том, чтобы то место было безопасным, а затем отправимся все вместе. Это будет нелегкое путешествие, но если то место такое безопасное и спокойное, как кажется, то это будет хорошее место для сурового сезона.

По племени проносится тихий ропот. Я вижу, как несколько человек одобрительно кивают. Я согласен. Мысль о том, чтобы провести жестокий сезон порознь друг от друга, вызывает чувство одиночества. Наше племя сплочено. Мы ни за что не преуспели бы по одиночке.

Рáхош заговаривает.

— Это хороший план. Позволь мне пойти с тобой, мой вождь, осмотреть это новое место.

Вэктал кивает.

— Хассен проведет нас. Ему потребовалось несколько дней, чтобы добраться туда с Мэ-ди, но с быстрыми охотниками мы сможем бегать на очень большие расстояния, не уставая, и быстро добраться туда и обратно. Я бы хотел, чтобы Харрек тоже пошел. Он быстр.

А? Харрек? Я в два раза быстрее его. Я вскакиваю.

— Я хочу пойти, мой вождь. Я быстр. Ты знаешь, что я такой. — Мне также нужно еще раз проявить себя — не только перед своим племенем, но и перед своим собственным разумом. Что я не так сломлен, как все обо мне думают. Кроме того, я хочу провести время вдали от Стей-си и ее грустных, обвиняющих взглядов. Однако я не говорю этого вслух.

Снова воцаряется тишина.

Вэктал скрещивает руки на груди, хмуро глядя на меня.

— Ты только что исцелился, Пашов.

— Я чувствую себя прекрасно. — Я не смотрю на Стей-си. Я не могу. Но я должен что-то сделать. Я беспокоен и несчастлив в лагере. — Позволь Мэйлак возложить на меня свои руки. Она увидит, что со мной все в порядке.

Вэктал долго смотрит на меня, а затем качает головой.

— Ты останешься. Если целитель скажет, что ты достаточно здоров, ты можешь охотиться для племени.

Расстроенный, я снова сажусь.

Салух, сидящий рядом со мной, подталкивает меня локтем.

— Дай себе время, брат мой. Мы все довольно скоро отправимся туда.

Он прав. Мне это не нравится, но он прав. Я киваю.

— Мы уйдем утром, — говорит Вэктал. — А до тех пор соберите все, что сможете. Нам понадобятся сани, чтобы перевозить наше снаряжение, и чтобы беременные самки могли ехать на них, когда устанут. Не заблуждайтесь, это будет трудное путешествие, но я думаю, что в конце мы найдем наш дом.

Человеческая пара Вэктала расплывается в улыбке, показывая свои квадратные белые зубы. Это заставляет меня думать о моей человеческой паре. Я бросаю взгляд на Стей-си. Она не улыбается. Ее взгляд встречается с моим, и она смотрит на меня долго и пристально, а затем отводит взгляд.

Как будто она знает, что я хотел сбежать, и это наполняет меня чувством вины.

Глава 2

СТЕЙСИ

Десять дней спустя

Из всех дней, когда можно быть суетливым, мой маленький Пейси выбрал сегодняшний. День переезда.

Обычно он такой послушный. Он любит болтаться в своей переноске, дрыхнуть без задних ног, а когда приходит время кормления, он не привередлив. Он хороший ребенок. Он действительно такой. Но он ребенок, и время от времени у него случаются припадки… и, похоже, он хочет их устроить прямо сейчас. Он кричит мне в ухо, ударяя кулаком по моей челюсти, пока я держу его. Прямо сейчас? Он не хочет есть. Он не хочет дремать. Он хочет ползать вокруг и исследовать, но сейчас не время. Пока мы готовимся к отъезду, все укладывают последнее свое снаряжение на сани.

Охотничья группа осмотрела новый город, нашла его хорошим местом для жизни и вернулась. Так что теперь пришло время уходить. Все упаковывается, и мы отправляемся сегодня.

Я пытаюсь собрать свою палатку, держа на руках своего ребенка. Мой малыш визжит, не переставая. Я люблю этого маленького засранца со всей яростью и интенсивностью, но прямо сейчас я бы хотела, чтобы кто-нибудь подошел ко мне немного ближе, чтобы я могла передать его им хоть на чуть-чуть. Мои сани крошечные по сравнению с некоторыми другими. Кемли и Борран помогают Фарли укладываться, споря, смогут ли они втиснуть побольше мехов в свои и без того нагруженные сани. Джорджи и Мэйлак разговаривают неподалеку и жонглируют своими комплектами, пока их пары готовят сани. Двое охотников разделывают тушу, чтобы дать перекусить всем в последнюю минуту, и вдалеке я вижу, как Рáхош торопливо собирает еще одни сани, потому что, несмотря на то, что мы бездомные, у нас все равно слишком много барахла. Ирония судьбы.

Теоретически, припасы — это хорошо. Даже за короткий промежуток времени нам удалось восстановить и переделать многое из наших недостающих предметов обихода. Приятно снова иметь при себе мелочи, но когда тебе приходится нести их по снегу в место, бог знает за сколько миль отсюда? Вы начинаете жалеть, что у вас так много всего. А дети? Младенцам нужно так много вещей. Вот любимые кольца для прорезывания зубов Пейси. Его подгузники. Его запасные подгузники. Блюда с закругленными краями. Чашки. Одеяла. Пинетки. Еще подгузники. Черт, половина моих саней — это его барахло, и я почти уверена, что другая половина — моя палатка.

Пейси визжит, как будто ему больно, и вырывается из моих рук.

— Что, малыш? Ты хочешь залезть в свою переноску? — Я начинаю укладывать его туда, но он только громче плачет и машет руками, показывая, что я должна его подержать. Все в порядке. Я пока отказываюсь от сбора вещей и обнимаю своего сына, который решает, что я все еще неправильно его держу, и продолжает причитать мне в ухо. Черт возьми, еще несколько минут, и я, наверное, тоже буду готова заплакать. Мы еще даже не сделали первого шага к новому лагерю, а я уже морально и физически истощена. Я не знаю, как я собираюсь это сделать. Я не знаю, какой у меня есть другой выбор.

— Тебе нужна помощь?

Мое сердце бешено колотится. Один удар. Два удара. Кровь бежит по моему телу, заглушая звуки. Я оборачиваюсь, и вот он, высокий, сильный и красивый, его внешность не изменилась, за исключением того факта, что один из его рогов теперь отломан возле брови. Мой Пашов. Моя пара.

Незнакомец.

Нервы скручиваются у меня в животе. Пейси хватает меня за волосы и кричит громче. Я стою там как дура, не совсем уверенная, что делать. Мне хочется броситься в его объятия, но я знаю, что это не будет хорошо воспринято. Я все еще незнакомка, и настороженный взгляд, который он бросает на меня, говорит мне об этом. На это больно смотреть. Мой Пашов отпускал бы беззаботные шуточки по поводу моих навыков упаковки и при этом хватал бы меня за задницу. Он был совершенно свободным и открытым, временами немного плутоватым, но всегда знал, что даже когда я смеялась и шлепала его по руке, я не возражала.

Это не тот человек, который стоит передо мной. В его глазах читается вопрос, но это все. Ни теплой привязанности, ни веселья. Никакого дразнящего флирта со своей парой.

— Привет, — говорю я. Кажется, у меня перехватывает дыхание, но правда в том, что я так напряжена, что не знаю, смогу ли я сделать больше, чем говорить односложно. Пожалуйста, вспомни меня, — молча я умоляю. — Пожалуйста. Вспомни, кто я такая. Вспомни своего сына.

Он указывает на сани.

— Тебе помочь собрать вещи?

О. Я киваю, высвобождая руку Пейси из своих волос.

— Это было бы замечательно, спасибо.

Пашов опускается на колени в снег рядом с санями, и его хвост слегка подрагивает. Он принимается за работу, затягивая ремни, с которыми у меня не очень хорошо получилось, и поправляя снаряжение. Я с тоской наблюдаю за тем, как он работает. Есть так много вещей, которые я хочу ему сказать. Что я скучаю по нему. Что мне больно без него. У Пейси режутся зубки, и скоро его первый зубик должен прорезаться сквозь маленькие десны. Что быть родителем-одиночкой чертовски тяжело, и я борюсь с этим. Но я бы не стала говорить ничего подобного незнакомцу, а я почти уверена, что я для него незнакомка. Поэтому я просто пытаюсь улыбнуться и погладить Пейси по маленькой спинке, даже когда его хвост бьется о мою руку.

Пашов работает тихо, безмолвно, пока поправляет сани. Это тоже на него не похоже. Моя пара — жизнерадостный парень. Должно быть, это я заставляю его замолчать, и, конечно, от этого я чувствую себя просто паршиво. Как будто я — проблема. Как будто мой ребенок — это проблема. И ладно, это снова заставляет меня расчувствоваться. Я отворачиваюсь…

И понимаю, что люди пялятся на меня.

Ладно, это маленькое племя. У нас нет телевизора, нет книг. Сплетни — это в порядке вещей, и я это понимаю. Но обязательно ли им пялиться прямо сейчас? Разве все не должны быть заняты чем-то другим?

— И это все? — спрашивает он.

— Хмм? — Я снова поворачиваюсь к Пашову.

Он поднимается на ноги грациозным движением, и у меня пересыхает во рту от его красоты. Я думала, что никогда больше этого не увижу — никогда не увижу его улыбку, морщинки в уголках его глаз, когда он забавляется, никогда не увижу что-то столь же великолепное, как его большое мускулистое тело, изгибающееся при движении.

— Твои сани маленькие. Это все, что у тебя есть с собой? Или есть что-то еще?

Меня слегка оскорбляет этот вопрос, хотя я знаю, что он задан невинно.

— Я потеряла все во время обвала. Так же, как и все остальные.

— Да, но… — он замолкает, потирая подбородок.

— Но у меня меньше, чем у других? — договариваю я за него. — У меня нет никого, кто бы охотился для меня, — замечаю я. Конечно, никто не позволит мне голодать. Но дополнительные вещи, которые дает жизнь с охотником — дополнительные шкуры, кости для посуды, все то, что облегчает здешнюю жизнь, — мне не дали. Спаривающиеся охотники приносят их домой, к своим семьям. Я уверена, что если бы были дополнительные предметы, они бы принесли их мне. Но в том-то и дело, что сейчас здесь нет дополнительных вещей. Я не собираюсь обходиться без этого, я просто… не так подготовлена, как некоторые другие. А неженатые охотники не обращались, потому что подарок мне в моем нынешнем состоянии может быть воспринят как жест ухаживания, а никто не хочет этого делать.

Он вздрагивает, как будто я его ударила, и я сразу же чувствую себя виноватой.

— Ясно.

— Я говорю это не для того, чтобы быть сучкой, — быстро объясняю я. — Но ты спросил…

— Я… еще не получил разрешения охотиться в одиночку, — говорит Пашов, подбирая слова размеренно и осторожно. Его взгляд перебегает с моего лица на Пейси, затем снова на меня. — Я и не подозревал, что должен был охотиться для тебя. Я должен был догадаться… — он замолкает.

Отлично, и теперь я чувствую себя еще большей сукой. Конечно, ему и в голову не пришло охотиться для нас. Половину времени он даже не может нас вспомнить. Моя горечь угрожает захлестнуть меня. Я не хочу придираться к нему, потому что, если это будет его единственное воспоминание обо мне, это ужасно. Но мне больно. Так больно.

— Ты не знал. Не беспокойся об этом.

— Но я должен присматривать за тобой, да?..

Должен ли он это делать? Я даже больше не знаю.

— Это не важно. Действительно. А маленькие сани означают, что мне будет легче тащить их за собой…

На его лице застыл ужас.

— Ты собираешься сама тащить свои сани?

Я огрызаюсь на это.

— Ты видишь кого-нибудь еще, кто сделает это за меня? — я поднимаю Пейси. — Может быть, наш сын?

Пейси издает пронзительный детский визг и тянется к Пашову.

Пашов, тем временем, застыл на месте. Я не знаю, то ли это потому, что я вышла из себя, то ли потому, что я держу перед ним ребенка, который наполовину его. Он смотрит на меня, а затем протягивает руки.

— Можно мне… подержать его?

Думала ли я, что мое сердце больше не будет разбиваться? Прямо сейчас все начинается сначала.

— Конечно.

Я передаю Пейси и смотрю, как Пашов держит его. Будет ли это происходить с непринужденностью отца, привыкшего сажать сына к себе на бедро? Или он будет держать его осторожно, как никогда раньше не держал ребенка?

Пока я наблюдаю, Пашов прижимает ребенка к груди и долго изучает его с серьезным лицом. Пейси, конечно, просто в восторге от знакомого лица и радостно булькает, шлепая маленькой четырехпалой ручкой по подбородку Пашова. Пашов выглядит удивленным, а потом смеется.

— Он силен!

— Так и есть, — мой голос немного прерывается. — Ты всегда шутил, что он когда-нибудь сразится с Вэкталом за титул вождя.

— Неужели? Это звучит похоже на меня. — Он улыбается, на щеках появляются ямочки, когда он касается маленького носа Пейси.

Видя их вместе, я не могу решить, наполняюсь ли я радостью или страданием. Я должна была бы уметь отличать одно от другого, но в наши дни они, кажется, необъяснимым образом переплетены. Однако улыбка на его лице — чистое наслаждение, и я задерживаю дыхание, надеясь, что он что-нибудь вспомнит. Что-нибудь.

— Почему его зовут Пей-си? — Он спотыкается на слогах.

Вот так просто моя надежда снова угасла.

— У нас вошло в обычай смешивать два имени вместе. Наполовину человек, наполовину ша-кхаи.

Он медленно кивает и берет маленькую ручку Пейси в свою, пристально разглядывая его четыре пальца.

— Странно видеть сочетание этих элементов.

— Странно? Мой сын не странный. Твой сын не странный! — Я протягиваю руку и выхватываю своего ребенка обратно из его рук.

Пашов выглядит удивленным моей реакцией.

— Я только имел в виду…

Я крепко обнимаю Пейси. Он вопит и пытается оттолкнуться от меня, желая вернуться к своему отцу. Я его не виню. Я слишком остро реагирую. Веду себя как дебилка. Просто все, что говорит Пашов, ощущается как удар кинжалом прямо в чертово сердце.

— Я знаю. Мне жаль. Все это очень тяжело для меня.

Он медленно кивает.

— Я больше не буду тебя беспокоить. Мне очень жаль.

Я закрываю глаза и поворачиваюсь к нему спиной. Неужели он подумал, что беспокоит меня? Я засну сегодня ночью, мечтая об этой улыбке, когда он держал на руках своего сына. Я хочу сказать ему, что он не беспокоит меня, что я хочу, чтобы он остался рядом, чтобы мы могли поговорить и, возможно, найти удобную тему где-нибудь посередине. Но в горле у меня встает комок, и мне требуется долгое время, прежде чем я могу собраться с духом настолько, чтобы заговорить.

Но когда я открываю глаза и оборачиваюсь, Пашова уже нет. Он ушел вместе с остальными, мои сани потащились за ним. Значит, он не хочет торчать рядом со мной, но он также не забудет о своем долге. Мне больно от этого зрелища, и я жалею, что ничего не сказала. Что я хочу, чтобы он остался.

Возможно, когда мы остановимся сегодня вечером отдохнуть, я поговорю с ним. У меня будет весь день, чтобы придумать, что сказать, чтобы ни одна из сторон не перешла к обороне. Я просто должна выяснить, что именно.

— Давай, давай укутаем тебя и уложим в твою попону, — говорю я Пейси, покрывая поцелуями его крошечный лобик. По крайней мере, этого я могу осыпать любовью.

ПАШОВ

Я сжимаю в руках маленькие сани, которые прихватил с собой для Стей-си, и пытаюсь обрести хоть какое-то спокойствие. Впереди Вэктал машет нам рукой, чтобы мы шли вперед. Путешествие начинается, и те, у кого самые тяжелые сани, идут впереди. Они будут задавать темп, и мы все останемся вместе. Некоторые из охотников, не состоящих в браке, движутся в хвосте нашей группы, ожидая, когда понадобится помощь, и чтобы защитить нас, потому что мы оставляем след, достаточно широкий, чтобы по нему мог идти даже слепой мэтлакс.

И хотя я пытаюсь успокоить свой разум, я смотрю на Стей-си. Она подается вперед, поправляя капюшон. Ее комплект висит у нее на спине, пристегнутый к странной переноске. Он спит, его лицо чуть больше синего круга, окруженного плюшевым белым мехом двисти. Я наблюдаю за ее движениями, за ее сильными и уверенными шагами, когда она устремляется вперед. Она следует по изрытому колеями следу, оставленному впереди санями Вэктала. Сейчас она передвигается быстро, но большинство других самок едут на санях своих самцов. Лиз идет рядом со своим партнером, но он несет их снаряжение и тащит сани за собой. Джо-си радостно болтает со своей парой, сидя позади него на их санях, а мой брат Зэннек в последний момент укутывает свою пару дополнительным меховым одеялом. За самками ухаживают. Конечно, это так. Путешествие будет долгим, и Стей-си довольно скоро устанет.

Я чувствую еще один укол вины. Почему я не создал сани, достаточно большие, чтобы тащить ее за собой? Это потому, что она задевает меня своими словами и плачет, когда я пытаюсь с ней заговорить? Тем не менее, я должен был подумать об этом. Я должен был понять, что у нее не будет никого, кто мог бы присмотреть за ней… кроме меня.

Когда мы остановимся, я сделаю новые сани, побольше, и позволю ей ехать остаток пути. Ее не следует заставлять ходить пешком. Я странно защищаю ее, хотя она, скорее всего, рассердится на меня. Я думаю, она в любом случае будет сердиться на меня. С таким же успехом я мог бы дать ей отдохнуть. Это будет долгое путешествие, и еще дольше, если она устанет.

Моя сестра подбегает ко мне, нахмурившись.

— Почему ты идешь здесь?

— А? — Я наблюдаю за маленьким существом, прыгающим у ее ног. У меня также нет воспоминаний об этом, хотя мне сказали, что пара Салуха приручила маленького двисти и отдала его Фарли. Моя сестра проводит с животным больше времени, чем большинство членов племени, и я нахожу странным приглашать еду поселиться в нашем лагере.

Но в последнее время, я полагаю, мне многое показалось странным из-за больших пробелов в моей памяти.

— Ты снова здесь, — подчеркивает Фарли. Она кивает в сторону Стей-си. — Разве тебе не следует быть там с ней? Составить ей компанию?

— Сомневаюсь, что ей бы это понравилось, — говорю я ей. Я киваю на небольшой рюкзак у нее на плечах. — Ты хочешь, чтобы я это взял?

Она пожимает плечами и тут же с ухмылкой бросает его на мои сани.

— Если ты предлагаешь, я приму это. Но тебе все равно следует пойти к Стей-си.

Ее питомец блеет на меня.

Меня начинает раздражать, что у всех есть свое мнение о том, что я должен делать со Стей-си.

— Ты думаешь, я не предлагал?

— О, я думаю, ты предложил. — Взгляд, который она бросает на меня, слишком умный. — Но не думаю, что ты очень стараешься сделать ее счастливой.

Я обнажаю клыки перед сестрой, и она, смеясь, отскакивает на шаг.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

— Держу пари, что да.

Сегодня утром моя сестра полна остроты, и вместо того, чтобы забавлять, это раздражает.

— Это так? — спросил я.

Она пожимает плечами.

— Я просто говорю… Я помню, как часто ты, Зэннек и Салух говорили о парах. Как ты ревновал, когда Химало и Айша сошлись, а потом Мэйлак и Кэшрем. Ты ничего так не хотел, как иметь свою собственную пару. — Она поднимает руку, указывая вперед, туда, где за спиной Шорши и Вэктала плетется Стей-си. — Вот и она. Твоя пара. Но с тех пор, как ты проснулся, ты держался в стороне.

— Она держалась от меня в стороне!

— А твои ноги что, перестали работать?

Я низко рычу, начиная злиться.

— Я был нездоров…

— Не так уж и нездоров, ты был первым, кто вызвался пойти с Вэкталом, — отмечает она. — И сейчас с тобой, кажется, все в порядке, если не считать твоей памяти.

— Стей-си не хочет, чтобы я был рядом.

— Конечно, она хочет. Она очень эмоциональна. Все люди такие. К тому же, она чуть не потеряла тебя. И у нее есть ваш комплект, о котором нужно думать. Ей было о чем беспокоиться, и все же я постоянно вижу ее одну.

Слова моей сестры позорят меня. Неужели она не понимает, что и я, и Стей-си не знаем, как двигаться дальше?

— Я не знаю, как с ней разговаривать. Я не помню, какими мы были, как пара. Я смотрю на нее и ничего не помню. — У меня болит в груди при одной мысли об этом. — Она разочарована.

— Она была бы гораздо больше разочарована, если бы ты умер, — резко говорит Фарли. Она хлопает меня по руке. — Иди поговори с ней.

Я пытался раньше, и она расстроилась.

— Она не хочет говорить.

— Ты и не пытаешься.

Разве нет?

— Это… странная ситуация.

— А ты делаешь только хуже! Ты не разговариваешь с ней!

— Я пытаюсь.

— Пытайся усерднее.

Почему моя младшая сестра читает мне нотации о моих отношениях? Что она знает об этих вещах?

— Оставь все как есть, Фарли.

Она вскидывает руки в жесте, который делает ее похожей на человека, и стремительно уходит, двисти танцует за ней по пятам.

Моя сестра. Я фыркаю про себя. Да и вообще, что она знает о парах? Она еще слишком молода, чтобы даже думать о таких вещах.

***

В начале дня все путешествуют быстро и решительно. К полудню, когда мы останавливаемся передохнуть и перекусить, несколько групп отстают. Некоторые из более тяжелых саней упакованы заново, а их товары распределены между другими, и сани, которые я несу, увеличиваются почти вдвое, потому что Кемли и Борран устают, и я не хочу, чтобы они боролись. К тому времени, когда все снова начинают идти, энтузиазм иссякает. Сейчас все просто устали. Теперь начинаются настоящие трудности.

Я слышу плач человеческой женщины, жалующейся на усталость. Ее супруг успокаивает ее, и ее слезы быстро утихают. Костер не разводят, поэтому мясо едят сырым. Некоторые также плачут из-за этого. Я наблюдаю за Стей-си, но, похоже, у нее нет особого аппетита. Она кормит своего сына, задерживается возле Джо-си и Шорши, а затем встает на ноги, потягиваясь.

Я наблюдаю за тем, как она встает. Она двигается не так, как женщины ша-кхаи. В ее движениях нет грации охотницы. Ее бедра, ну, они более округлые, а соски более полные. Я наблюдаю, как они покачиваются, когда она закидывает одну руку за голову, разговаривая с парой Салуха. Мне не следовало пялиться на ее соски. Я не должен был этого делать.

Да и мое тело не должно было реагировать.

Я заставляю себя отвести взгляд. Если я должен восхищаться ее телом, я должен помнить об этом, не так ли?

— Снова пора в путь, — кричит Вэктал, направляясь к своим саням. — Приготовьтесь!

Стей-си пожимает плечами, поправляя лямки на плечах. Она плотнее запахивает плащ и начинает идти, но ее шаги становятся медленнее, чем раньше. Я колеблюсь, затем бросаю сани и трусцой подбегаю к ней.

— Хо, — зову я. — Стей-си, подожди.

Она останавливается и поворачивается ко мне. Выражение ее лица настороженное.

— В чем дело?

— Ты выглядишь… усталой. Я хочу помочь.

Ее брови сходятся вместе.

— Помочь?

— Я понесу твой комплект. Или позволю тебе посидеть на санях, пока я буду их тянуть. Пойдем.

Выражение ее лица отнюдь не дружелюбное. Ее глаза сузились.

— Мой комплект? Он и твой тоже.

Я совершил ошибку.

— Конечно.

Она прижимает пальцы ко рту и глубоко, устало вздыхает.

— Я… на самом деле, я не думаю, что хочу говорить с тобой прямо сейчас, Пашов. Мне жаль. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Но ты устала…

Она поднимает руку, останавливая меня.

— Не настолько устала. Я в порядке. И я сама понесу своего сына.

— Ладно. — Я смотрю, как она уносится прочь, плотнее запахивая меховую накидку вокруг тела. Низкое чувство внизу живота — это чувство вины, и я игнорирую его. Прямо сейчас это не принесет мне никакой пользы. Я возвращаюсь к своим саням, беру кожаные ремни и тяну их вперед. Я буду идти в ногу с ней, даже если она не захочет, чтобы я был рядом. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Время идет. Послеполуденные солнца поднимаются высоко в небе, а затем скрываются за облаками. Стей-си идет дальше, но она замедляет шаг. Сначала она шла рядом с Шорши и Вэкталом. Затем она оказалась в середине колоны. Теперь она болтается на окраине, и ее шаги все время замедляются. Я стараюсь держать свои сани на безопасном расстоянии позади нее, чтобы ей не казалось, что она замедляет меня — или племя. Но мои шаги становились все меньше и меньше, и я останавливался, ожидая, когда она догонит остальных. Я не устал. Я могу бегать хоть весь день. Мои руки болят от того, что я тащу сани, но это приятная боль.

Но Стей-си исчерпана. Я разочарованно наблюдаю, как она борется.

Я сосредотачиваюсь на ней и не замечаю, как какая-то фигура подбегает ко мне и хлопает большой ладонью по моему сломанному рогу. Это так пугает меня, что я бросаюсь в сторону, но только для того, чтобы споткнуться об одну из ручек саней и рухнуть на спину в снег.

Становится смертельно тихо. Кто-то ахает.

— Пашов! — кричит Стей-си. Она бросается вперед, как раз в тот момент, когда рядом со мной появляется Харрек с застенчивым выражением на лице.

— Мне жаль, — говорит Харрек, глядя на обезумевшего человека, двигающегося в мою сторону. — Я не подумал…

Я игнорирую его, потому что, когда я лежу на спине в снегу, Стей-си склоняется надо мной. Ее грива разметалась вокруг бледного лица, и она внезапно… кажется не такой уж и странной. Ее плоские черты становятся привлекательными, и я остаюсь неподвижным, пока она озабоченно проводит по мне руками.

Что ж, большая часть меня остается неподвижной. Мой член отзывается на ее прикосновения, жаждущий ласки.

Я вдруг понимаю, что она несет мой комплект на спине. Я много раз видел, как она носила его на руках, но до сих пор до меня никогда не доходило: мы связаны. Я отец Пей-си.

Это значит, что я спарился с женщиной и забыл об этом.

Это ужасно.

— Я в порядке, — бормочу я, чувствуя, как мой язык распухает во рту. Кажется, вся кровь в моем теле прилила к нижней половине тела. — Я просто был поражен.

Она вытирает лицо, и я вижу, что ее щеки влажные.

— Прекрасно.

Она рывком вскакивает на ноги и, пыхтя, уходит, ее комплект завывает в своем рюкзаке.

Мой комплект. Мой сын.

Моя пара.

Будь я воистину проклят, если не могу вспомнить такие вещи.

Я смотрю, как она уходит, и Харрек снова трясет своей большой рукой у меня перед носом. Я хватаю его, поднимаюсь на ноги, а затем бью его кулаком в плечо.

— Ты напугал меня, придурок.

Он просто ухмыляется, как самый большой идиот, каким он и является, и нажимает на мой сломанный рог.

— Потеря этого вывела тебя из равновесия, не так ли?

Я отталкиваю его, и он хихикает. Я смотрю, как Стей-си идет вперед, очарованный покачиванием ее бедер. Харрек смотрит на меня, а затем поворачивается, чтобы посмотреть в ту сторону, куда она ушла.

— Ты все еще не помнишь, не так ли, друг?

— Не помню.

— Что ты помнишь о последних нескольких сезонах?

Я пожимаю плечами.

— Я не чувствую, что мне чего-то не хватает. Очевидно, что это так, но мне кажется, что все в порядке. — Мои воспоминания кажутся неразберихой. Некоторые из них ясны, а некоторые — туманны и далеки. Как народ ша-кхай, мы живем здесь и сейчас, так что это не должно меня беспокоить.

Но тот факт, что я не могу вспомнить, когда мы со Стей-си резонировали, или ее прикосновения? Это беспокоит меня. Это меня очень беспокоит.

— Ты помнишь, что Айша и Химало расстались? Что они больше не претендуют на то, чтобы быть парой?

— А? — Я пытаюсь думать об этом, но в голове пусто. — Они больше не пара?

— Они заняли отдельные пещеры. — Он кивает, как будто доволен. — Я сочувствую Химало, но… возможно, Айша вернется к своим кокетливым манерам. Помнишь, как мы с тоской смотрели ей вслед? — Его рот кривится в улыбке. — С ней и вполовину не так приятно находиться рядом, но она женщина.

Все охотники в племени когда-то тяжело дышали вслед Айше. Я помню, что Харрека дико влекло к ней, и все же она нашла отклик в другом. Возможно, Харрек, моя пара, увидит в этом возможность. Мне это кажется неприятным. Химало — друг для нас обоих, и даже если они с Айшой расстались, на мой взгляд, они все еще вместе.

— Ты будешь преследовать ее?

Харрек пожимает плечами.

— Если больше никто не появится? Полагаю, я должен это сделать. — Он хлопает меня рукой по плечу. — У меня есть тайная надежда, что новая пещера людей свалится нам на головы.

— Мм. — Я снова беру шесты от своих саней и поднимаю их. Я проверяю Стей-си, но она все еще на приличном расстоянии впереди, ее гнев и беспокойство из-за меня ускорили ее шаги.

— Ты много за ней наблюдаешь, — комментирует Харрек, ухмыляясь мне.

Я смотрю на него, пытаясь понять, к чему он клонит.

Он кивает на Стей-си.

— Разве ты не помнишь?

— Ничего из этого.

— Ты не помнишь, как резонировал?

— Нет.

— Или рождение твоего комплекта?

— Нет. — Меня начинают раздражать его вопросы. Я уже сказал, что не помню, не так ли? К чему он клонит?

Харрек издает звук согласия и на мгновение замолкает. Затем он продолжает.

— А как насчет игры в футбол, в которую мы играли в прошлом сезоне?

— Я не помню. Я уже говорил это.

— Или… в тот раз, когда ты делил со мной свою пару? В мехах?

Я низко рычу и останавливаюсь как вкопанный, внезапная ярость захлестывает меня.

Харрек тоже останавливается. Он поднимает руки в воздух, ухмыляясь.

— Это шутка, друг. Просто шутка. Я проверял тебя.

— Это не смешно.

Подходит другой охотник и толкает Харрека в плечо, показывая, что он должен идти. Это Бек.

— Твои шутки так же плохи, как и твои охотничьи навыки.

— По крайней мере, я умею шутить, — возражает Харрек, и он выглядит уязвленным критикой Бека. — Я просто пытаюсь снова рассмешить своего друга.

Мы начинаем идти, и проходит несколько шагов, прежде чем моя бурлящая ярость от слов Харрека начинает просачиваться из моих мыслей.

Делиться.

Моей парой.

С ним.

С другим мужчиной.

Моя пара.

Как давно я хотел найти себе пару? Семью? И подумать только о том, чтобы позволить другому мужчине прикоснуться к ней? Я знаю, что в прошлом в нашем племени случались тройственные пары, когда два самца соглашались быть парой одной и той же самки. Я наблюдаю, не отрываясь, как она идет, ее спина напряжена, бедра покачиваются. Я не могу себе представить, каково это было — прикасаться к ней.

Но я знаю, что никогда бы не поделился.

Я подавляю желание броситься на Харрека рогами вперед. Я не должен. Он не хотел причинить вреда. Последнее, что мне нужно, — это еще одна рана на голове. И все же мысль о том, что он прикасается к ней, наполняет меня собственнической яростью.

— Почему ты так медленно идешь, Пашов? — спрашивает Харрек по прошествии нескольких мгновений. — Мы отстаем от остальных.

Очевидно, он не чувствует моего плохого настроения. Я наблюдаю, не отрываясь, как она идет на приличном расстоянии впереди меня. Если я догоню ее, она будет шагать еще быстрее, сердитая, а она уже измотана. Я не хочу утомлять ее больше, чем она уже утомлена.

— У меня есть на то свои причины.

Бек раздраженно вздыхает.

— Он такой же дурак, Харрек, как и ты.

А? Я бросаю взгляд на Бека, который нисколько не изменился.

— Я, дурак? Что ты знаешь об этом?

— Я знаю, что у тебя есть пара, — выпаливает Бек. — И комплект. И ты должен быть с ней прямо сейчас. Защищать ее. Идти рядом с ней.

— Позволь мне самому разобраться с этим, — рычу я на него. Неужели все будут приставать ко мне из-за моей пары?

— Ты все испортишь, — парирует Бек, и выражение его жесткого лица становится холодным. — У тебя есть пара. Пара по резонансу. Комплект. Это все, о чем когда-либо мечтал любой охотник. Она — твое сердце. Ты не должен игнорировать ее.

— Совет от тебя? Что ты знаешь о парах? — я усмехаюсь.

Ноздри Бека раздуваются. Он стремительно уходит.

Харрек кашляет, хотя кажется, что он пытается сдержать смех.

— Что? — я спрашиваю. Есть ли что-то, о чем мне никто не говорит? — Неужели Бек нашел отклик, и никто мне об этом не сказал?

— Нет, он не нашел отклика, — говорит Харрек. Однако это все, что он говорит. Он ухмыляется мне. — Думаю, мне стоит пойти поговорить с вождем, узнать, как долго мы сегодня будем идти. Люди и так с каждым мгновением становятся все медленнее. — Он убегает трусцой, всегда полный энергии. Я наблюдаю за ним, и мои глаза сужаются, когда он приближается к Стей-си. Он замедляет шаг и немного разговаривает с ней. Я не могу видеть выражения ее лица, так как оно скрыто большим меховым капюшоном. Харрек оглядывается на меня, ухмыляясь, а затем продолжает идти вперед, направляясь к началу группы.

И это хорошо, потому что теперь мне не придется его душить.

Я возобновляю свои шаги, сохраняя медленный темп, чтобы осторожно оставаться позади Стей-си

Интересно… была ли она рада, что он заговорил с ней? Она отстала от всех остальных людей и идет одна. Понравится ли ей компания? Должен ли я пойти с ней рядом?

Я решаю, что, возможно, мне следует это сделать. Я ускоряю шаг, наблюдая за ней, когда бросаюсь вперед. Ее шаги всегда осторожны и размеренны, хотя ясно, что она устала. Она держится за лямки своего рюкзака, и, приближаясь, я вижу круглое лицо Пейси, закутанное в меха, его маленький рот приоткрыт ото сна. Яростный прилив гордости захлестывает меня. Странно, что я должен испытывать такие чувства при виде спящего комплекта.

Не просто комплекта, — напоминаю я себе. — Он мой.

Мои сани подпрыгивают на покрытом льдом камне, издавая громкий трескучий звук. Стей-си поворачивается с удивлением на ее лице.

— Все в порядке? — спрашивает она.

Я подхожу к ней, поправляя свои сани. Теперь слева тянет немного сильнее, но нет ничего такого, с чем я не смог бы легко справиться.

— Небольшая кочка, не более того.

Она медленно кивает, затем отворачивается, сосредоточившись на тропе перед собой. На небольшом расстоянии впереди едут несколько самых тяжелых саней, Аехако тащит одни за собой, разговаривая и смеясь со своим отцом. Дальше вверх по заснеженным холмам тонкой вереницей тащатся еще больше саней и еще больше покрытых мехом фигур. Если бы это была охотничья группа, нашему вождю было бы стыдно. Но это семьи, женщины, маленькие дети и гораздо больше снаряжения, чем любой охотник мог бы взять с собой на охоту. Путешествие уже не будет прежним.

Мои шаги хрустят по снегу, и это единственный звук, кроме быстрого хриплого дыхания Стей-си. Я понимаю, что она тяжело дышит. Должно быть, ей сейчас нелегко.

— Тебе нужно остановиться на время? Я составлю тебе компанию.

Она удивленно поворачивается ко мне.

— Что? Нет, я в порядке. Я просто… не привыкла ко всему этому физическому труду. — Она тяжело дышит между словами. — Я и забыла, что сижу в пещере уже почти два года. Я не в форме.

— Твоя фигура привлекательна. — Я пялился на это весь день. Это хорошая фигура, несмотря на то, что она маленькая и пышная в тех местах, где женщины ша-хкай худосочны. Я все еще решаю, нравятся ли мне эти различия, но думаю, что да. Особенно меня заинтриговали ее круглые, полные соски.

На ее лице появляется любопытное выражение, а затем она смеется, звук задыхающийся, но приятный.

— Спасибо, я думаю?

Я улыбаюсь ей. Это хорошо. Мы разговариваем. Она не расстроена. На самом деле, она рассмеялась, и я чувствую тепло от этого смеха до кончика своего хвоста. Я хочу сделать больше. Я хочу, чтобы она сказала больше, но она с трудом сдерживает дыхание.

— Может, мне взять Пейси и понести его? Ты выглядишь усталой.

— Нет, со мной все в порядке. Я не хочу, чтобы ты изматывал себя. — Ее улыбка слабая и извиняющаяся, когда она смотрит на меня и сани, которые я тащу. — У тебя и так много вещей с собой.

И она думает, что крошечный комплект каким-то образом заставит меня рухнуть в снег? Эта идея смехотворна.

— Я легко могу его понести.

— Я тоже могу. И тебе нужно исцелиться.

Мое разочарование начинает выплескиваться наружу. Почему она не позволяет мне помочь ей?

— Мне не нужно исцеляться. Я здоров.

Она застывает и молчит.

Я понимаю, что снова неправильно с ней разговаривал. В глазах Стей-си я не здоров.

Я совсем не здоров.

Глава 3

СТЕЙСИ

В какой-то части своего сознания я понимала, что поход не будет, ну, легкой прогулкой. Конечно, предстоит много идти пешком, да и погода паршивая. Но на самом деле я не задумывалась о том, насколько долго это будет.

И это только первый день. Боже, помоги мне.

Я устала. Я устала, и мои ноги кажутся мокрыми глыбами льда. Ветер — резкий и приятный, когда он дует со стороны входа в пещеру, — на открытом воздухе он безжалостен. Такое ощущение, что мое лицо исцарапано до крови, а губы плотно сжаты и причиняют боль. Мои плечи болят в тех местах, где лямки переноски Пейси врезаются в теплые слои меха.

И это только первый день.

Первый день.

Как я вообще смогу продержаться, пока мы не доберемся до нового лагеря? Как я собираюсь это сделать? Но у меня нет выбора. Поэтому я ставлю одну ногу перед другой и пытаюсь думать о более радостных вещах. Например, шоколадные батончики и свежеиспеченный пирожк с глазурью из сливочного крема. Яичница-болтунья. Сердечный смех Пашова, когда он в восторге.

Но потом мне становится больно, и я возвращаюсь к мыслям о еде.

Я мечтаю о фриттате со шпинатом и сыром фета, когда понимаю, что вот-вот столкнусь с огромными санями Аехако. Кайра взгромоздилась на них, Каэ у нее на коленях. Кайра улыбается мне, и она выглядит такой счастливой и посвежевшей, а я здесь, потная, уставшая и измученная…

И на краткий, безжалостный миг мне действительно хочется ударить ее. Или кого-то еще. Кого угодно. Всех, кому сегодня удалось сесть в сани, а мне пришлось идти пешком с толстым младенцем, привязанным к спине.

Ну, не совсем пришлось, поправляю я себя. Не совсем так. Пашов повез бы меня на санях. И, вероятно, все это время пытался бы заговорить со мной. И я бы, наверное, проплакала весь день. И это было бы ужасно.

Но было бы это более ужасно, чем идти пешком? Прямо сейчас это спорно.

— Мы останавливаемся? — хриплю я. Я хочу упасть от облегчения — или просто рухнуть, потому что рухнуть звучит прекрасно, — но у меня за спиной привязан ребенок. Поэтому я просто кладу руки на бедра и стараюсь не упасть в обморок. Два года, проведенные у костра, не принесли мне никакой пользы.

— Так и есть. Вэктал объявил это некоторое время назад. Они собираются развести костер, и сегодня вечером у нас будет тушеное мясо. — Кайра бросает на меня обеспокоенный взгляд. — С тобой все в порядке, Стейси?

Я все еще пытаюсь отдышаться, поэтому показываю ей большой палец.

Внезапно тяжесть на моей спине смещается, и я впадаю в панику. Пейси вскрикивает от неожиданности, вырванный из сна, и в следующее мгновение я слышу низкое, твердое «Шшшш».

Пашов.

Мое сердце бешено колотится в груди, и я заставляю себя оставаться совершенно неподвижной, пока он вытаскивает нашего сына из переноски.

— Он у тебя? — спрашиваю я, затаив дыхание во многих отношениях.

— Да, — говорит Пашов. — Он довольно тяжелый.

— Он большой мальчик, — говорю я, и у меня такое чувство, будто с моей спины свалился камень. Я чувствую себя намного легче. Почти лучше, но я все еще измотана. Я хочу рухнуть прямо здесь, в снег, и проспать неделю.

Пашов перемещается так, чтобы я могла его видеть, и вид его с Пейси, прижатого к его плечу, заставляет мои девичьи части тела трепетать от тоски. Помнит ли он? Неужели поход повлиял на его рассудок?

Но улыбка, которую он мне дарит, неуверенная, и, наверное, я все еще надеюсь на слишком многое.

— Спасибо, — бормочу я.

Он кивает Аехако, который слегка вспотел после тяжелого дня, но все равно выглядит так, словно мог бы пройти еще несколько миль.

— Где ты поставишь свою палатку?

Аехако прикрывает лоб ладонью и смотрит вверх на холм. Я вижу группу людей, собравшихся вместе, а между тем и этим несколько охотников выкапывают яму для костра.

— Здесь подойдет. Кайра?

— Да, подойдет, — соглашается она и с любопытством смотрит на меня. — Хочешь переночевать с нами, Стейси? Я уверена, мы сможем освободить место…

— Не нужно, — твердым голосом говорит Пашов. — Я сооружу палатку.

Я так же удивлена, как и все остальные.

— Ты сделаешь это? — Моя собственная палатка? Это кажется такой роскошью после дней и ночей, проведенных в компании других людей. Мгновение спустя я чувствую себя странно уязвимой. Он планирует переспать со мной? Так вот почему он был полон решимости поговорить со мной сегодня?

Я не знаю, обижена я или удивлена. Как будто мужчина, которого я люблю больше всего на свете, незнакомец… и все же это не так. Это самая запутанная вещь, которую я когда-либо испытывала, и это очень ранит мое сердце.

Пашов слегка подкидывает Пейси, раскачивая его, чтобы заставить рассмеяться.

— Я поставлю для тебя палатку рядом с Аехако и его парой. Сам буду спать с Харреком и другими охотниками. — Выражение его лица мрачнеет, а затем он добавляет: — Нет, не с Харреком.

— Спасибо, — говорю я ему. Я не знаю, разочарована ли я тем, что он уходит. Наверное, это к лучшему.

Однако, должно быть, у меня сейчас момент слабости, потому что при мысли о том, чтобы спать, свернувшись калачиком, рядом со своей парой, мне хочется плакать. Я хочу этого снова. Когда-нибудь.

Но ясно, что прямо сейчас я просто в долгу перед ним. Пока мы не сможем стать чем-то большим — или пока к нему не вернется память, — мне нужно держать его на расстоянии вытянутой руки.

***

Вечер проходит как в тумане.

Костер прекрасный и теплый. Люди столпились вокруг него, смеясь, разговаривая и передавая друг другу миски с теплым супом. Я нянчу Пейси и просто тихо обнимаю его, поглаживая по его округлой, милой детской щечке. Когда я чувствую нервозность или дерганье, просто взгляд на него, спящего на моих руках, успокаивает мой разум. В последнее время я часто смотрю на своего ребенка, но я не возражаю против этого. В его лице я вижу и Пашова, и себя, и кого-то совершенно нового. Я вижу милую маленькую душу, полностью зависящую от меня, и это одновременно беспокоит меня и придает мне гораздо больше решимости обеспечить его безопасность.

Кто-то пододвигает ко мне миску, и я прихлебываю суп, держа Пейси в руках. Сегодня вечером у огня несколько суетливых малышей, но мой Пейси сонный и довольный. Слава богу. Бедняжка Ариана, похоже, готова рвать на себе волосы от отчаяния, когда Аналай кричит ей в ухо. Я так измотана, что это даже не действует мне на нервы. Я просто глажу маленькое личико Пейси и убеждаюсь, что он не паникует. Пока он счастлив, счастлива и я.

На мои плечи набрасывают теплое одеяло.

Я поднимаю глаза и, выйдя из оцепенения, с удивлением вижу Пашова. Я не знаю, почему я удивлена, но это так.

— Ты дрожала, — говорит он тихим голосом, опускаясь на снег, чтобы сесть рядом со мной. Его взгляд перемещается на Пейси, который спит, прижавшись к моей груди. — Могу я тебе что-нибудь предложить? Или Пейси? Скажи мне, что тебе нужно, и я достану это для тебя.

Я хочу свою пару, хочу сказать я, но даже я знаю, что это ребячество. Он тоже пытается прямо сейчас. Так что с моей стороны было бы стервозно дать ему пощечину.

— Я в порядке, правда. — Он, должно быть, тоже устал. Я изучаю его знакомое лицо, внезапно встревожившись. Он так долго лежал на больничной койке, что я думала, что потеряю его. Даже сейчас он не совсем такой, как раньше — его скулы заострились, глаза немного впалые. И я не могу без жалости смотреть на его сломанный рог… — С тобой все в порядке?

Он кивает, глядя в огонь.

— Сегодня было хорошее путешествие. Мы добрались не так далеко, как я ожидал, но я не привык путешествовать с таким количеством вещей. — Он оглядывается на меня. — Нам потребуется много дней, чтобы добраться до нового места. Ты должна беречь свои силы.

Он что думает, я намеренно пытаюсь измотать себя? Я просто пытаюсь, черт возьми, не отставать. Я сдерживаю свой саркастический ответ. Между нами нет того уюта, который был раньше, и мне больно по нему скучать. Со старым Пашовом я бы огрызнулась на него в ответ. Но этот мужчина — незнакомец, у него лицо моей любимой пары.

— Я буду иметь это в виду. — Я плотнее закутываюсь в мех и намеренно смотрю в огонь.

Он еще мгновение сидит рядом со мной, а затем вскакивает на ноги.

— Я приготовлю твою палатку.

Я должна сказать ему что-нибудь в ответ, но Пейси просыпается и причмокивает своим сладким ротиком, глядя на меня сияющими глазами, и я сосредотачиваюсь на нем. Я задираю тунику, прижимаю его к своей груди и даю ему покормиться. Это кажется проще, чем разговаривать с Пашовом, когда кажется, что все, что он говорит, разрывает мне сердце.

Я знаю, что он старается. Я знаю, что это так. Но я также знаю, что все, что он говорит, напоминает мне о том факте, что я потеряла свою вторую половинку, и это так больно.

Иногда мне кажется, что моя жизнь закончилась, когда произошел обвал.

Я вздыхаю, ругая себя за то, что так драматизирую ситуацию. На самом деле мне было легко. Я не страдала в течение «недели ада», как шесть первых девушек, когда они приземлились здесь, на Ледяной планете. Я была в трубе. Все, что я помню, — это как просыпаюсь и вижу синие лица. И Пашова. Мой милый, милый Пашов. Я полагалась на него с тех пор, как попала сюда. Мне никогда не приходилось ничего делать самостоятельно, никогда не приходилось быть независимой.

Может быть, это Вселенная говорит мне не зависеть слишком сильно от одного человека, потому что все может измениться в мгновение ока. Может быть, это карма велит мне быть более сильным человеком. Может быть, это судьба вытряхивает меня из моего самоуспокоения.

Но я не хочу, чтобы меня вытряхивали из этого. Черт возьми, мне нравилось, как обстояли дела. Вообще-то, мне это очень нравилось. Меня не волнует, что у нас нет ни туалетов, ни настоящих сковородок, ни настоящих овощей. Или яиц. Что я потеряла свою любимую работу в маленькой пекарне. У меня была моя пара, а потом и мой ребенок. Это было все, что мне было нужно.

По крайней мере, я так думала. Потому что, как оказалось, мне нужно больше.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы крепче прижать Пейси к себе. Со временем будет меньше больно, — говорю я себе. Просто сейчас это что-то новенькое и необработанное. Вот почему это так больно.

Время лечит все.

***

Должно быть, я заснула у костра, потому что об остальной части ночи у меня сохранились лишь смутные воспоминания. О том, как кто-то забирает Пейси с моих колен и помогает мне добраться до кровати. О том, как завернул меня в одеяла и поставил рядом со мной корзинку с моим ребенком.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, то слышу странный щелкающий звук. Я сажусь, моя голова задевает крышу маленькой кожаной палатки, и я понимаю, что это стучат мои зубы.

Здесь просто чертовски холодно.

Мое дыхание вырывается передо мной паром, а в уголках рта образуются кристаллики льда. Я смущенно вытираю их. На улице все еще темно. Почему все еще темно, если уже утро? Я толкаю одну из створок в передней части палатки…

И снег каскадом падает на вход. Внутрь проникает слабый свет, но не очень сильный. Фу. Я вздрагиваю, отползая в дальний угол палатки. Я дрожу, несмотря на то, что закутана в одеяла. На улице дьявольски холодно, и я вспоминаю, что жестокий сезон почти наступил. В прошлом году меня это почти не беспокоило, потому что я почти не покидала пещеру. Думаю, в этом году я смогу ощутить это во всей красе.

Повезло, как же повезло мне.

Я плотнее закутываюсь в меха и проверяю, как там Пейси. Он мирно спит, хотя его подгузник воняет до небес. Холод беспокоит его почти не так сильно, как меня, потому что он наполовину ша-кхай. На самом деле, больше половины. Он такого же темно-синего цвета, как Пашов, у него маленькие узловатые рожки и гибкий хвост. Почти все, что он получил от меня, — это дополнительные пальцы и маленькая ямочка на подбородке. Прямо сейчас, посапывая во сне, он сосет свой палец, не обращая внимания на то, что здесь определенно Арктика. Или Антарктида. В зависимости от того, что холоднее.

Я окидываю взглядом свою маленькую палатку. Должно быть, она новая, потому что я не помню, чтобы у меня была такая. Я дотрагиваюсь до внутренней стены и обнаруживаю, что это мягкая кожаная шкура двисти, вероятно, сделанная недавно за последние две недели бешеной выделки кожи. Пашов сделал это для меня? Если да, то когда? Или это просто позаимствовано у другой семьи, и я слишком много представляю себе?

Возможно. Хотя это все еще немного согревает меня.

Я надеваю столько слоев меха, сколько могу втиснуть на себя, и мне все равно холодно. Дрожа, я быстро ухаживаю за Пейси, заворачиваю его в двойные одеяла и затем выхожу из своей крошечной палатки.

Идет густой снег, бледные солнца-близнецы полностью скрыты облачным покровом. Это не метель, не совсем так. Но из-за этого путешествие превратится в кошмар. Перед моей палаткой высокие сугробы снега, и, когда я, пошатываясь, выхожу, я понимаю, что за ночь, должно быть, выпало несколько футов снега. Просто идти пешком — уже непросто.

— Хо, — кричит кто-то, и тут же появляется Пашов, берет Пейси на руки и предлагает мне руку. — Ты можешь идти? — спрашивает он.

— Я не знаю, — признаюсь я, шатаясь по снегу высотой по пояс. Мое сердце трепещет при виде него, и я чувствую себя как школьница легкомысленной из-за того, что он, казалось, ждал меня. — Я вижу, у нас за ночь немного испортилась погода.

— Это только начало, — говорит он, и в его голосе звучит веселье. Сумасшедший мужчина.

Пейзаж полностью изменился, все покрыто густым белым порошком. Там разведен небольшой костер, и группа людей прижалась к нему, чтобы согреться. Я присоединяюсь к ним, и мы пьем горячий чай и жуем вяленое мясо, чтобы позавтракать перед началом дневного путешествия. Я ем медленно, уделяя время каждому кусочку. Не потому, что это вкусно — это не так, — а потому, что я боюсь мысли о сегодняшнем походе.

В конце концов, мой чай остывает, независимо от того, как медленно я его пью, и люди начинают вставать. Вэктал приходит к группе, чтобы забрать Джорджи, и он полон энергии. Снег и холод не беспокоят ни его, ни других ша-кхаи. На мгновение я горько завидую его невосприимчивости к холоду. Кажется несправедливым, что даже с вшой в груди мне должно быть так чертовски холодно.

— Давайте потушим огонь, — говорит Вэктал нашей маленькой группе. — Доедайте, а потом нам нужно идти. Такая хорошая погода продержится недолго.

— Хорошая погода? — Джоси задыхается.

— Скоро разразится буря, — говорит Химало, указывая на небо. — Посмотри, какие темные облака.

Хор женских стонов отвечает на его комментарий.

Я медленно поднимаюсь на ноги. Все болит и кажется скрученным в узел, и от перспективы еще большей непогоды мне хочется кричать. Я сажаю Пейси на бедро и поворачиваюсь к своей палатке, только чтобы обнаружить, что ее нет.

На ее месте стоят сани гораздо большего размера, и Пашов накрывает их содержимое большим кожаным чехлом.

Я с трудом пробираюсь по снегу к нему.

— Моя палатка исчезла?

Он поворачивается и смотрит на меня, затем подбегает, чтобы выхватить Пейси из моих рук.

— Я упаковал ее для тебя.

— Ты это сделал?

Пашов небрежно прижимает Пейси к себе и ухмыляется мне.

— Конечно. Я сделал ее для тебя. И я собрал ее для тебя. — Он хватает маленькую машущую ручку Пейси и слегка встряхивает ее. — Как поживает сегодня этот малыш?

— Он великолепен. — Я немного насторожена настроением Пашова.… но довольный. В этот момент он настолько похож на себя прежнего, что мне становится больно. — Однако его мамочка борется с трудностями.

Пашов тут же удивленно оборачивается. Он подходит ко мне, пробираясь по глубокому снегу, как будто это ничего не значит.

— Что такое?

Я качаю головой, извиняясь, что пожаловалась.

— Холодно. Но все в порядке. Мне просто нужно привыкнуть.

Он указывает на сани, которые упаковывает.

— У меня есть еще меха…

— Со мной все будет в порядке, как только я начну идти.

Он удивленно поворачивается ко мне.

— Ты хочешь сегодня тоже идти?

А?

— Эм, я не могу здесь оставаться.

— Я думал, что повезу тебя на санях. Как другие тянут за собой свои пары. — Его голос звучит почти застенчиво. Это намек на темный румянец, разливающийся по его синим щекам?

Моя пара… застенчива?

Я не могу не вздрогнуть. Мне никогда не приходило в голову, что из-за огромных пробелов в его памяти он не будет знать, как вести себя рядом со мной. Это всегда было связано со мной и с тем, насколько я ранена.

О мой Бог. Я начинаю понимать, что я большая дура. Он старается, не так ли? Он пытается понять, как он вписывается в это дело, а я все усложняю. Я и не подозревала.

— Я не хочу быть обузой, — шепчу я.

— Ты? Ты легкая и воздушная, как Пейси. Ты весишь не больше тонкого клюва-коса, — издевается он.

Я приподнимаю бровь в ответ на это. Я почти уверена, что среди большинства людей меня назвали бы «крепкой», и это не изменилось после родов. Но если он хочет так думать, он может.

— Твои сани выросли за ночь.

— Я понял, что могу унести больше. — Он протягивает мне руку. — И я освободил место для своей пары, как и должен был сделать вчера.

Я медленно вложила свою руку в его.

— Если ты уверен, что не возражаешь…

— Это доставило бы мне огромное удовольствие. — Его глаза блестят, как будто мысль о том, чтобы взвалить мой вес на сани, действительно является самой захватывающей вещью, о которой он думал за весь чертов день.

— Ну, тебе не обязательно выкручивать мне руку.

Пашов быстро отдергивает свою руку, и на его лице появляется ошеломленное выражение.

— Выкручивать тебе руку? Это то, что делают люди?

Я не знаю, смеяться мне или плакать.

— Ты ничего не помнишь о людях, не так ли?

Блеск в его глазах немного тускнеет.

— Я заново учусь тому, чему могу.

— Я знаю. И спасибо тебе.

ПАШОВ

Это то, что мне нужно, понимаю я, когда Стей-си неуверенно улыбается мне. Счастье моей пары. Такое чувство, будто что-то встает на свои места в моем сознании. Это то, что я должен делать. Это моя пара. Моя работа — не только заботиться о ней, но и делать ее счастливой. И в последнее время у меня это плохо получалось.

На данный момент ситуация меняется.

Я охотно помогаю ей забраться на сани. Я тщательно упаковал их так, чтобы сверху были уложены самые мягкие меха, а в передней части саней есть маленькое гнездышко, где она может свернуться калачиком и расслабиться, пока я ее тащу. Она садится, и я вижу удивление на ее лице, когда она поджимает под себя ноги.

— Это действительно удобно.

— Я рад. — Я вытаскиваю один из самых толстых мехов и укладываю его ей на колени, другой рукой придерживая сына. — Это подойдет? Должен ли я что-нибудь изменить? Что-нибудь переместить?

— Нет, все в порядке. Действительно. — Она натягивает одеяло на ноги, а затем тянется за комплектом. — Ты уверен, что это не будет слишком тяжело для тебя?

— Вовсе нет. Я сильный. Очень сильный.

— Ты все еще восстанавливаешься. — В ее голосе звучит мягкий упрек, но на лице играет улыбка.

Я очарован этим маленьким изгибом ее рта. Ее губы выглядят такими мягкими. Такими розовыми. Мой член поднимается в бриджах, отвечая на ее удовольствие, и я заставляю себя оставаться занятым, пока он снова не успокоится. В моей груди раздается низкий гул, который я сначала не узнаю.

Это резонанс.

Я удивленно потираю грудь. Мне не следовало бы удивляться. Конечно, я нахожу в ней отклик. Она моя пара, и даже сейчас мой комплект лежит у нее на коленях. Я слышу тихий звук и понимаю, что она поет мне в ответ, ее кхай отвечает моему. Я остаюсь неподвижным, ожидая, когда невыносимая потребность захлестнет меня. Чтобы песня стала настолько захватывающей, что у меня не будет другого выбора, кроме как откликнуться.

Вместо этого, это просто… приятно. Это остаток прошлого резонанса, — резонанса, который был стерт из моего сознания.

Я разочарован.

Мне не следовало бы этого делать, но резонанс — один из редких даров жизни, и испытать его и забыть — это похоже на потерю. Неужели это то, что она чувствует каждый раз, когда смотрит на меня? Как будто она потеряла что-то огромное? Я хочу обнять ее и утешить от осознания этого. Но я этого не делаю. Я просто плотнее укутываю ее одеялом и чмокаю сына в щеку.

— Готова ехать?

— Думаю, что да, — ее голос мягок. Застенчивый. Из-за резонанса между нами в ее горле возникает вибрация, и это заставляет ее звучать по-другому. Мне это нравится.

Мне очень многое нравится в Стей-си, даже ее странное маленькое личико. Я натягиваю на нее капюшон, чтобы защитить голову, а затем поворачиваюсь, чтобы схватить шесты от своих саней. Я проверяю вес саней, а затем начинаю тянуть их за собой. Ее вес на санях невелик, незаметен. Я рад, что могу облегчить ей это путешествие.

— Говори, если тебе нужно, чтобы я остановился, — бросаю я через плечо.

— Ты уверен, что это нормально? — Похоже, она встревожена. — Я могу сама идти.

Я поворачиваю голову и насмешливо рычу на нее.

— Ты не пойдешь пешком.

У нее вырывается смешок, и это самый сладкий звук, который я когда-либо слышал. Мне нужно чаще заставлять ее смеяться.

***

Я держу сани на краю группы, ближе к задней части с Аехако и его огромными санями, а также охотниками, которые охраняют тыл и высматривают отставших. Дело не в том, что мой груз слишком тяжел, а скорее в том, что я предпочитаю вернуться сюда, на задворки.

Такое ощущение, что я должен постоянно следить за собой таким образом.

Мы болтаем все утро, о пустяках. Мы говорим о погоде и снеге. Мы говорим о зубе, который прорезался у Пейси сквозь маленькие синие десны. Мы говорим о моих матери, отце и моей сестре Фарли. Мы говорим о моих братьях Зэннеке и Салухе, и Стей-си рассказывает мне все об их парах и комплекте Мар-лен. Как Салух ухаживал за Ти-фа-ни, и теперь она ждет ребенка. То, как Зэннек и Мар-лен нашли отклик всего через несколько дней после нас, но Мар-лен родила свою маленькую Залену почти за два дня до рождения Пейси. О том факте, что двух людей — Мэ-ди и Ле-ла — вообще не было с ними, но они нашли их в другой из пещер корабля-спасателя. О том, как Хассен увел одну сестру только для того, чтобы в конечном итоге взять другую в качестве пары удовольствий, а затем резонировать с ней несколько дней спустя. Нам есть о чем поговорить, но мы продолжаем разговор о других, а не о нашей ситуации.

Так будет проще.

Пока мы путешествуем, с неба продолжает сыпаться снег, а день остается холодным и темным. Малыш суетится, и она время от времени нянчится с ним. С течением дня он становится все более раздражительным, и я могу сказать, что Стей-си устает. То, что она может носить его с собой весь день и не расстраиваться, показывает мне, насколько она терпелива. Моя мама с радостью взяла бы его с собой на несколько часов, и я делаю мысленную пометку спросить ее об этом завтра. Возможно, я смогу дать Стей-си время вздремнуть днем, пока мы путешествуем. На какое-то время я погружаюсь в свои мысли, пытаясь придумать способ вернуть к нам мою мать или сестру, чтобы Пейси мог…

— Пашов! — голос Стей-си полон ужаса.

Я останавливаюсь, роняя ручки саней в снег, и оборачиваюсь.

— Что? Что такое?

Стей-си прижимает руку к груди, ее лицо такое же белое, как костяные ручки саней.

— Н-нам обязательно д-держаться так близко к утесу?

А? Я смотрю в сторону. Мы огибаем низкую, узкую долину, где снег будет гуще. Вместо того чтобы пройти через него, мы движемся по краю обрыва. Я следую за остальными, когда они оставляют след, и мы, естественно, идем там, где снег менее глубокий, обычно по вершине пологого холма.

— Ты в безопасности, Стей-си. Я не позволю тебе упасть.

Она прикусывает губу, и я с удивлением замечаю, что ее рот того же цвета, что и ее маленькие квадратные зубы. Вся жизнерадостная розоватость исчезла с ее маленького личика.

— Мне страшно, — шепчет она.

Я стараюсь не хмуриться от беспокойства.

— Ты хочешь, чтобы я отправился в долину? В такую погоду это опасно.

— Я… нет, я думаю, что нет. — Она учащенно дышит. Ее глаза бегают туда-сюда, и я понимаю, что она паникует. — Это просто… обязательно ли нам быть так высоко?

Пейси причитает, дергая себя за косу, его маленькое личико морщится от разочарования. Я знаю, что она сама не своя, когда подносит дрожащую руку ко рту и продолжает смотреть на долину внизу.

— Стей-си, — говорю я спокойным голосом. — Я не позволю тебе и Пейси упасть. Это я обещаю.

— Я знаю. Я просто… Я не могу. Высоко. Действительно высоко. — Ее слова быстрые и отрывистые, движения дерганые. Я начинаю беспокоиться, что она ослабит хватку на Пейси, который уже извивается. Я стаскиваю его с ее колен, и его мокрые кожаные штаны хлопают меня по руке. — Его нужно переодеть.

— Да. Конечно. — Она быстро моргает, но ее лицо по-прежнему белое как мел. Она не может оторвать взгляда от раскинувшейся внизу долины.

Я должен увести ее подальше от этого.

— Стей-си. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно. Неужели я забыл о ее боязни высоты? Неужели я такой ужасный партнер, потому что мучаю ее, доводя до такого состояния? Я смотрю на утес, но эта тропинка — лучшая, она уже изрыта колеями от саней, которые прошли до нас. Быстрее всего будет, если я продолжу движение вперед вместо того, чтобы тащить ее по свежему снегу. — Я собираюсь сменить кожаную одежду Пейси…, — говорю я ей. — А потом я понесу его некоторое время. Ты должна успокоиться.

— Я спокойна, — огрызается она, и это звучит совсем не так. Ее дрожащая рука подносится ко лбу. — Мне жаль. Я пытаюсь быть спокойной. Я знаю, это глупо. Я просто…

— Нет, — говорю я ей. Набравшись смелости, я протягиваю руку и провожу костяшками пальцев по ее щеке. Ее лицо холодно, как лед, но она смотрит на меня большими, горящими глазами с испуганным выражением, от которого у меня щемит сердце. — Это не глупо. Ты напугана, но я здесь. Я не позволю тебе упасть.

Ее рука касается моей, и она трется щекой о мою ладонь. Я чувствую, как по моему телу пробегает волна — защитная, собственническая и полная потребности.

— Я доверяю тебе, — шепчет она.

Я смотрю ей в глаза и чувствую связь с ней. Что-то глубоко внутри…

— Почему ты перестал двигаться? — ревет Бек, подбегая к нашим саням. Он идет по краю обрыва и кладет руки на борт моих саней. Стей-си со стоном отдергивается, и момент упущен.

Я хочу зарычать на Бека, но мой гнев на него не вернет связь со Стей-си. Она ушла.

— Нам нужна минутка.

— Зачем? Мы же в походе. У тебя будет много приятных моментов, когда мы остановимся на ночь. — Бек поднимает копье, указывая на караван саней далеко впереди нас. — Вы потеряете группу из виду, если будете двигаться еще медленнее.

— Нам нужна минутка, — повторяю я, низкое рычание вырывается из моего горла. Я сажаю сына на руку. — Если только ты не хочешь поменять для моего сына кожаную одежду?

Бек хмурится, словно от запора, затем свирепо смотрит на меня.

— Я так не думаю.

Я махаю на него рукой.

— Тогда продолжай идти. Мы скоро присоединимся.

Он фыркает и что-то бормочет себе под нос, устремляясь вперед.

Я бросаю свою легкую накидку на снег и сажаю на нее сына. Он издает булькающий звук и поднимает руки в воздух, протягивая их ко мне. Его хвост дико дергается взад-вперед, а на лице сияет улыбка, которая заставляет меня смеяться от чистой радости. Когда он корчит такое лицо, он выглядит так же, как Фарли, когда она была маленькой. Похож ли он на меня? Я прикасаюсь к его маленьким чертам лица. Я никогда не видел своего собственного лица, но, должно быть, чем-то похож на свою сестру.

Его ноги болтаются в воздухе, и я развязываю один уголок его кожаных бриджей. Там влажно, и в воздухе стоит ужасное зловоние.

— Фу! — Я утыкаюсь носом в сгиб локтя, пытаясь защититься от запаха. — Он болен? — спросил я.

Стей-си издает тихий смешок — все еще хрупкий, но больше похожий на нее саму.

— Нет, он всего лишь ребенок.

— Его навоз всегда так отвратительно пахнет? — Я возвращаю лоскут кожи на место у него на животе, пытаясь избавиться от вони.

— Не всегда. — Через мгновение она добавляет: — Но большую часть времени — да.

Я бросаю на нее взгляд. Она лежит на санях, и капюшон натянут на ее лицо. Может быть, теперь, когда она не видит скал, она чувствует себя лучше. Хорошо. Я решу проблему с кожаной одеждой моего сына и понесу его, чтобы она могла немного расслабиться.

— Что мне делать с грязным? — Я не менял кожаную одежду комплекта… а если и менял, то не помню.

— Ты знаешь, но забыл, — говорит она, и ее голос такой мягкий. — Но я помогу тебе вспомнить.

По какой-то причине мне становится грустно. Это всего лишь покрытия… Я смотрю вниз на счастливое лицо моего сына, когда он машет руками и ногами. И мне интересно, что еще я забыл.

Глава 4

СТЕЙСИ

Сегодня у меня так сильно болит сердце. На какое-то время мне показалось, что мой Пашов вернулся. Не тот Пашов с единственным рогом и растерянной улыбкой на лице, когда он меняет подгузники. На краткий, сияющий миг мы почувствовали себя мужем и женой. Или парой, я полагаю. Как будто между нами никогда ничего не было.

Но всегда появляется что-то такое, что лопает этот пузырь.

Я слышу счастливое хихиканье и выглядываю из-под капюшона своей меховой накидки. Я держу голову опущенной, а глаза закрытыми с тех пор, как мы начали путешествовать вдоль скал. Я совсем забыла — в безопасности и уюте в Пещере племени — что эта земля — не что иное, как вершины, долины и снег, насколько хватает глаз. Здесь не так много ровной поверхности, и я смертельно боюсь высоты, а это значит, что, когда становится еще каменистее, я начинаю паниковать. Я хочу спуститься пониже, где мне кажется безопаснее, но Пашов говорит, что путешествовать там не так безопасно и быстро, и я ему доверяю.

Мне не нравится его ответ, но я ему доверяю.

Я выглядываю наружу и вижу, как Пейси ерзает в своей переноске, пристегнутой ремнями к большим, широченным плечам Пашова. Маленькие ручки Пейси машут в воздухе, и он смеется тем счастливым, беззаботным детским хихиканьем, от которого просто становится хорошо, когда его слышишь. Хотя я не понимаю, над чем он смеется. Затем, мгновение спустя, длинная кожаная нить с одним из декоративных перьев Пашова перелетает через его плечо. Пейси издает еще один пронзительный смешок восторга и пытается схватить ее, но Пашов медленно тянет ее назад. Он приладил свои сани так, что обе ручки пристегнуты ремнями безопасности к груди, и это оставляет ему свободную одну руку. Я думаю, он использует это, чтобы подразнить Пейси игрушкой из перьев. Это напоминает мне о том, как кто-то играет с кошкой, и я улыбаюсь. Мне никогда не приходило в голову развлекать своего ребенка, когда он висит у меня на спине. Он будет избалован, но у меня не хватает духу упрекнуть Пашова.

Для человека, у которого нет никаких воспоминаний о своем сыне, он действительно, очень хорошо с ним обращается.

Я смотрю на небо, но снег все еще падает толстыми, тяжелыми хлопьями. Они такие большие, что практически размером с кукурузные хлопья… и теперь я хочу миску кукурузных хлопьев и немного теплого молока. Вздох. Я знаю, что это несбыточная мечта, но прямо сейчас я бы предпочла, чтобы снег прекратился. Мир выглядит как одно большое серо-белое пятно, и ветер усиливается. Моему лицу под меховым плащом жарко, и оно обожжено ветром, и я уверена, что по мере того, как мы будем двигаться дальше, будет только хуже. Полагаю, с этим ничего не поделаешь, остается только смириться.

— Разве еще не пришло время остановиться? — спрашиваю я его. Я устала, хотя все, что я делала, — это ехала на санях весь день.

— Еще не совсем, — бросает Пашов через плечо. — Если ты устала, поспи подольше. Скоро нам предстоит пересечь еще одну долину.

Что означает больше прогулок вдоль хребта, а не по самой долине. Ик. Эта мысль вызывает у меня адское беспокойство, но я ничего не могу поделать. Ша-кхаи знают самый безопасный маршрут путешествия и знакомы с этими землями. Если безопаснее идти вдоль скалы, а не по долине, я поверю им на слово. И не похоже, что я планирую когда-нибудь снова отправиться в это путешествие.

Я просто должна выстоять. Я снова зарываюсь с головой в одеяло и надеюсь, что смогу заснуть.

Похоже, я, должно быть, изрядно устала, потому что я действительно засыпаю. Немедленно.

***

Когда я просыпаюсь позже, на улице ужасно холодно и темно. Пейси не плачет, а я все еще измотана, несмотря на то, что целый день ехала, как королева на своей колеснице. Я сажусь в санях, вглядываясь в темноту.

— Пашов? — зову я.

— Я здесь, — говорит он, и шаги хрустят по снегу, прежде чем теплая рука касается моей. — Твоя палатка готова.

— Где находится костер? Где Пейси? — Мои груди наливаются молоком, и я борюсь с желанием положить на них руку, когда зеваю. — Боже, почему я так устала?

— Это утомительное путешествие, — говорит он, и его рука скользит под мои бедра, обнимает меня за спину, а затем меня поднимают в воздух, как будто я ничего не вешу. — Пейси спит. Моя мама накормила его пюре, пока ты спала, хотя он, вероятно, скоро проголодается. И сегодня вечером костра не будет. Погода слишком плохая.

— О. — Я теснее прижимаюсь к его груди, потому что здесь, на ветру, невыносимо холодно. — Это отстой. Я замерзаю.

— Я останусь с тобой на ночь, — тихо говорит Пашов, и я чувствую, как его тело вздрагивает и двигается, когда мы ныряем в палатку.

— Ты не обязан, — начинаю протестовать я, но здесь ненамного теплее. Меха расстилаются на снегу, и когда он опускает меня на землю, я снова начинаю дрожать.

— Да, я знаю, — говорит он. Он достает Пейси из своей корзинки и протягивает его мне.

Я беру своего ребенка, но он крепко спит, его тело наливается тяжестью. Он не просыпается, даже когда его перекладывают, так что он, должно быть, не голоден. Я ложусь и устраиваю его рядом с собой.

Мгновение спустя полог палатки закрывается, и ветер становится приглушенным. Я не слышу ничего, кроме звука своего собственного дыхания. Пашов шевелится в темноте, и я чувствую, как его большое тело перемещается на меха рядом со мной. Не слишком близко, но достаточно близко, чтобы я могла чувствовать тепло, исходящее от его кожи.

— Ты голодна? — он бормочет. — У меня есть кое-какие пайки…

— Я не голодна. Просто устала.

— Тогда спи. Обо всем позаботились.

Я ложусь. В темноте я чувствую, как шевелятся одеяла. Тело Пашова касается моей руки, и я понимаю, что он лежит по другую сторону от Пейси. Мы почти как будто снова стали семьей, и меня пронзает волна такой сильной тоски.

Пожалуйста, поскорее верни себе память, Пашов, — я молча молюсь.

***

Посреди ночи поднимается ветер, стены палатки дрожат. Температура снова падает, и даже несмотря на то, что большое тело Пашова обеспечивает тепло, все равно холодно. Пейси просыпается, чтобы поесть, но затем снова засыпает, совершенно не подверженный зимним штормам.

Я же? Я чувствую себя как фруктовое мороженое. И я невероятно скучаю по жаре. Я укладываю Пейси в его корзинку в изголовье кровати и придвигаюсь поближе к Пашову под одеялом.

Его руки обнимают меня, и он притягивает меня к себе. Меня окутывает тепло, и его кожа касается моей, и это так приятно, что мне хочется плакать. У меня слезятся глаза, но я стараюсь взять себя в руки. Последнее, что я хочу сделать, это вывести его из себя. Проходит несколько минут, прежде чем мои глаза перестают щипать, а комок в горле спадает настолько, что я могу расслабиться. Я так сильно скучала по своей второй половинке.

Здесь я продолжаю думать, что я сильная, и все, что требуется, — это прикосновение его кожи к моей, чтобы я снова потерялась.

Я кладу голову на сгиб его руки, и моя ладонь ложится ему на грудь. Он без рубашки. Я не должна удивляться. Даже самая плохая погода, кажется, не оставляет равнодушными ша-кхаи и их бархатисто-синюю кожу. Я должна поднять свою руку и держать ее при себе. Я говорю себе это, но, кажется, не могу пошевелить пальцами. Он такой теплый и знакомый, и меня накрывает волна возбуждения.

О боже.

Прошло несколько недель с тех пор, как мы с Пашовом в последний раз занимались сексом. Несколько недель с тех пор, как я чувствовала прикосновение своей пары. Мое тело жаждет его, изголодалось по его прикосновениям. Ради привязанности. Ради любви. Для связи. И поэтому, хотя я знаю, что не должна этого делать, я слегка провожу кончиками пальцев по мышцам его живота. Одно из моих любимых занятий, когда мы лежим в постели, — это просто прикасаться к нему. Почувствовать разницу между его кожей и моей. Исследовать пальцами каждый твердый мускул и познакомиться с каждым интимным дюймом его тела. Даже когда я была на миллионном месяце беременности с Пейси и совершенно не интересовалась сексом, потому что мне было так неудобно, мы часами лежали в постели и просто прикасались друг к другу. Его пальцы скользили по моей коже, лаская меня, а я исследовала его своими руками, и мы разговаривали.

Мы всегда были неразлучной парой. Это не изменилось с того дня, как мы встретились. После того, как мы впервые занялись сексом, Пашов схватил меня за задницу и покачал ею одной большой рукой.

— Хвоста нет, — сказал он, как будто одновременно испытывая благоговейный трепет и удивляясь этому факту. И я рассмеялась, потому что это казалось таким нелепым. Конечно, у людей нет хвоста.

Этот маленький ритуал продолжался до сих пор. Он всегда хватает меня за задницу и шутит по поводу отсутствия у меня хвоста. Он говорит, что это потому, что ему нравится смешить меня. Это просто глупый, банальный момент между супругами, но, боже, я так сильно по нему скучала.

Но сейчас я возьму на себя прикосновения.

— Это нормально? — спрашиваю я, проводя пальцами по его ребрам. Я чувствую их немного отчетливее, чем в прошлом, но я знаю, что это потому, что он был болен. Сейчас ему лучше, и, кроме рога, остались лишь небольшие изменения.

В ответ его рука накрывает мою. Его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони, и это такой легкий, нежный жест, что я теряюсь. Это моя пара, не так ли? Вот так Пашов всегда утешает меня, ласками. Прикосновениями. Просто заземлил меня лаской своей руки.

В этот момент я действительно очень хочу секса. Мой кхай с жужжанием разгорается в моей груди. Я чувствую, как потребность распространяется по всему моему телу. Это не резонанс, это просто моя реакция на моего партнера, его близость, моя потребность.

Поэтому я провожу рукой по его груди, скользя по одному из его сосков, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Он тут же крепче прижимает меня к себе, зарываясь носом в мои волосы. Моя пара. Моя любовь.

— Прикоснешься ко мне?

Он издает низкий горловой стон, звук почти заглушается воем ветра, а затем он толкает меня на спину, срывая с меня кожаную одежду. Да! Я хочу этого! Я расстегиваю завязки спереди на своей тунике, позволяя ей полностью распахнуться.

Его руки сразу же оказываются на моей груди, лаская кожу и потирая соски.

Я хнычу, потому что они чрезвычайно чувствительны, особенно во время кормления грудью. Я чувствую, как немного молока стекает по каждой груди, но в следующее мгновение его рот оказывается рядом, прикасаясь к соску, и мне даже все равно. Я хватаю его за волосы и прижимаю к своей груди, настолько возбужденная и дикая, что мои бедра выгибаются под мехом.

Рот Пашова повсюду, он покусывает мою грудь, его язык скользит по моим соскам, облизывает ложбинку между ними. Ни в одном из нас нет утонченности, просто потребность.

Он лижет ниже, двигаясь вниз по моему животу. Он немного мягковат после родов и покрыт растяжками, но это тоже не имеет значения. Пашов проводит языком по моему пупку, затем тянет за леггинсы, стягивая их с моих бедер.

Я пытаюсь помочь, извиваясь, поднимая задницу в воздух, чтобы освободить кожаные штаны, когда он тянет их вниз, и я сбрасываю их пинком. Движение кажется почти глупым, потому что здесь чертовски холодно, но в следующее мгновение Пашов опускает свое большое тело вниз, и его руки обхватывают мои бедра. Он раздвигает их и скользит еще глубже в палатку, а затем зарывается лицом между моих ног.

У меня вырывается всхлипывающий вздох.

— Да!

Он низко рычит, и его руки сжимаются на моих бедрах. Он облизывает мои складочки, исследуя меня языком, и сломанный стержень его рога упирается мне в бедро. Мне даже все равно. Я просто хочу, чтобы он продолжал лизать меня. Он двигается всем телом, его язык со всеми этими фантастическими выступами скользит вверх и вниз по моей киске. Как будто он намеренно избегает моего клитора, чтобы свести меня с ума, и когда он снова начинает лизать мою сердцевину, я теряю терпение и подношу руку к своему клитору, отчаянно желая кончить. Он собственнически рычит и отбрасывает мою руку, а в следующее мгновение его рот и язык оказываются рядом, облизывая и посасывая этот крошечный кусочек плоти.

И, о боже, это именно то, что мне было нужно.

Мои пальцы на ногах подгибаются, и я вскрикиваю. Он издает еще один рычащий звук и удваивает свои усилия, пока я не начинаю извиваться на одеялах. Рисунок движений его языка невозможно разгадать, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он вот-вот ускорится и подтолкнет меня к краю, он меняет тактику и начинает мягкие, медленные облизывания, которые сводят меня с ума еще больше. Отчаянно желая кончить, я пытаюсь отодвинуть его рот в сторону, чтобы самой прикоснуться к своему клитору, но он рычит и снова отталкивает мою руку в сторону. Боже, это и близко не должно быть так горячо, как сейчас. Он такой… собственник моей киски.

Он лижет меня с удвоенным энтузиазмом, и тогда это уже слишком. Я слишком долго не кончала, и все это накопилось во мне. В тот момент, когда он прижимает кончик большого пальца к моей сердцевине, все мое тело дергается, и я кончаю. Я кончаю так быстро и так сильно, что вскрикиваю, заставляя Пейси проснуться.

Пашов даже не поднимает головы, просто продолжает облизывать меня языком, впитывая все до последней капли сока между моих бедер. И я продолжаю кончать, как товарный поезд, все мое тело дрожит.

Пейси икает в своей корзинке, затем замолкает, и я вцепляюсь зубами в одно из кожаных одеял, пытаясь приглушить свой оргазм, когда еще одна яростная волна удовольствия пронзает меня. О боже, он не перестает лизать. Он просто продолжает все дальше и дальше. Мои глаза закатываются, и он крепче сжимает мои бедра, заходя еще на один раунд. Я не смогу встать утром, если он будет продолжать в том же духе. Я похлопываю его по плечу, а когда это не привлекает его внимания, дергаю за его уцелевший рог.

Он поднимает голову, ярко-голубые глаза светятся в темноте.

— Моя, — хрипло произносит он.

Я дрожу от того, насколько он свиреп.

— Хочу тебя, — выдыхаю я. — Внутри себя.

Пашов надвигается на меня, его большое тело прижимается к моему, и я нетерпеливо обхватываю ногами его бедра. Его хвост хлещет по моей ноге, как бешеный, и это заводит меня еще больше. Он кладет руки мне на плечи и смотрит на корзинку Пейси.

— Комплект…

Я качаю головой, прижимая палец к его губам.

— Вернулся ко сну, — шепчу я. Отсутствие второго плача после первого первоначального шума означает, что с ним все в порядке.

Пашов кивает и прикасается к моему лицу. На мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня, но вместо этого он наклоняет голову и двигает бедрами. Головка его члена упирается в мой вход, и я наклоняю бедра, приветствуя его. Прошло слишком много времени с тех пор, как я была наполнена. Пашов толкается в меня так сильно, что мое тело вздрагивает на одеялах, но ощущения невероятные. Я чувствую каждый дюйм его тела, находящегося глубоко внутри меня, его шпора сводящим с ума образом трется о мой клитор.

Я крепко обнимаю его и киваю, поощряя его продолжать. Он толкается снова, а затем входит в меня, быстро, яростно и так хорошо, что я прикусываю губу, потому что знаю, что снова начну кричать. Еще один оргазм вот-вот пронзит меня, благодаря его толчку, и я решаю не бороться с ним. Я просто отпускаю и полностью сдаюсь, растворяясь в настоящем моменте. Один бесконечный оргазм сменяет другой, и я едва осознаю, что Пашов нависает надо мной.

Он входит и сразу же кончает, и я удивлена тем, как быстро он получил освобождение. Впрочем, все в порядке. Прямо сейчас все дело в том, чтобы снова быть вместе. И я кончила так много раз, так быстро и так сильно, что не возражаю, что он получил свое в мгновение ока.

Пашов падает на меня сверху, весь потный, с бархатистой кожей, и я цепляюсь за него руками и ногами, отчаянно желая, чтобы каждый дюйм нашей кожи соприкасался. Мне это нужно. Мне нужно прикосновение моей пары. Я измотана, измучена, но это лучшее, что я чувствовала за последние недели. И счастливая, удовлетворенная улыбка кривит мои губы, когда он перекатывается на бок и тянет меня за собой, позволяя моему маленькому телу растянуться у него на груди.

Сейчас это произойдет, — сонно думаю я. Он вспомнит, что сейчас всегда хватает меня за задницу. — «Хвоста нет», — скажет он и проведет следующие полчаса, поглаживая мою задницу, как будто это что-то особенное.

Но он этого не делает.

Тяжело дыша, он прикасается к моим волосам и, кажется, доволен тем, что позволяет мне лечь на него сверху.

И по мере того, как один момент перетекает в другой, мою кожу покалывает от того, насколько это… по-другому. Это не наш обычный интимный момент. Вообще. У нас с Пашовом есть ритуал. Мы не самые изобретательные или с богатым воображением, и мне это нравится. Мне нравится, что моя пара целует меня, по ощущениям, часами, прежде чем перейти к моей груди, а затем лижет мою киску перед проникновением. Это как будто он просматривает меню, и мне это нравится.

Кроме того, сегодня… он не поцеловал меня. Вообще.

И он все еще не схватил меня за задницу. Его рука лежит на моей талии.

Мое сердце снова болит.

Я ничего не могу с этим поделать. Я начинаю плакать. Сначала это просто сопение, но по мере того, как проходит одно мгновение за другим, я чувствую себя все более одинокой.

Я чувствую… как будто я изменила своей паре.

Это так глупо, но это был не мой Пашов. Это был не мой изголодавшийся по поцелуям, любящий, глупый и тискающий мужчина. Это был незнакомец с его лицом, и я переспала с ним, потому что чертовски сильно скучаю по своей паре.

— Стей-си? — Его рука скользит по моей талии, и я слышу вопрос в его голосе. — Ты… ну… все хорошо?

Все ли у меня хорошо? Я прижимаю руку ко рту, пытаясь подавить рыдания, потому что не хочу разбудить Пейси. Мне хочется оттолкнуться от него и отступить в дальний угол палатки. Я хочу уткнуться лицом ему в грудь, позволить ему гладить меня по волосам и говорить, что все будет хорошо.

— Я бы хотела, чтобы ты вспомнил, — выдыхаю я. — Хоть что-то. Что-нибудь. О том, как это было у нас раньше.

Я чувствую, как он судорожно втягивает воздух.

— Я тоже. Я бы все отдал, чтобы вспомнить об этом.

И от этого почему-то становится только хуже.

ПАШОВ

За величайшим моментом моей жизни следует самый ужасный.

Быть внутри моей пары? Разделять с ней удовольствие и чувствовать насыщение, которое приходит во время спаривания? Низкий гул моего кхая в моей груди? Ощущение маленькой человеческой фигурки Стей-си, покоящейся на мне сверху? Я чувствую себя самым сильным мужчиной в мире.

Но это ничего не значит, когда она начинает плакать.

Ее плечи сотрясаются от рыданий, и хотя я спрашиваю, что случилось, она не может говорить сквозь рыдания. Только тихое: «Я бы хотела, чтобы ты вспомнил».

Для нее я по-прежнему чужой. Вот почему она плачет. Она скучает по своей паре. И я чувствую себя… как половина мужчины. Впервые с тех пор, как я проснулся и мне сообщили странную новость о том, что прошли две смены времен года, и я забыл о них, я чувствую, что чего-то не хватает. Что я упускаю что-то важное.

До сих пор это было просто странно. Смотреть на странное человеческое лицо Стей-си и пытаться вписать его в свои воспоминания было игрой. Пей-си? Мой сын? Интересно, но я не чувствовал напряжения или беспокойства, когда не вспомнил о нем. Это была просто странность. Это вернется со временем. Не о чем беспокоиться.

Но сейчас? Я волнуюсь.

Я неправильно сошелся с ней, и она это понимает.

Я неправильно соединился.

У меня нет никаких воспоминаний о нашем спаривании до этого. Как я мог забыть что-то, что кажется таким важным? Таким первобытным? Настолько совершенным? Тем не менее, я явно спаривался со Стей-си много раз в прошлом, и на этот раз я сделал это неправильно, и вот почему она плачет. Это еще одно напоминание о том, что я не тот, кого она помнит. И это причиняет ей боль.

Ее слезы причиняют мне боль. Они ранят мое сердце. Я хочу быть цельным ради нее. Я хочу вспомнить, что я потерял. Я хочу этого так сильно, что мои кулаки сжимаются, а все тело напрягается от разочарования.

На моей груди дрожит моя маленькая половинка, и ее слезы увлажняют мою кожу. Даже несмотря на то, что она лежит на мне сверху, я чувствую, что Стей-си сейчас еще более далека, чем когда-либо. Я этого не хочу. Я хочу быть рядом с ней. Я хочу вспомнить.

Мне это нужно.

Однако я должен утешить свою пару. Ее страдания разрушают меня. Не решаясь беспокоить ее еще больше, я глажу ее по спине. Медленно. Робко. Когда она не отталкивает меня, я продолжаю водить рукой вверх и вниз по ее гладкой спине, поглаживая ее. Она такая мягкая. Все ее тело ощущается как мягкое объятие. Даже ее спина — не что иное, как розовая мягкость и намек на бугорки под кожей вдоль позвоночника. На ней нет костяного покрытия, защищающего ее мягкость. Нет жестких, жилистых мышц. Она… хрупкая.

Она моя, и я должен ее защищать. От всего.

Я обнимаю ее, пока она плачет, ее слезы смачивают мою грудь, и каждая из них ощущается как сосулька, прижатая к моему сердцу. Я должен это исправить. Я должен. Но как? Я беспокоюсь об этом, гадая, даже когда она медленно плачет, засыпая. Даже когда она больше не содрогается от слез, я все еще обнимаю ее.

Я хочу обнимать ее вечно. Я хочу вернуть то, что я потерял.

До сих пор я не осознавал, как много я потерял.

***

Даже во сне Стей-сиа обращается ко мне за защитой. Она дрожит и прижимается ко мне в глубоком сне, и я обнимаю ее всем телом, чтобы согреть. Пейси спокойно спит в своей кроватке, но холод беспокоит моего хрупкого человечка.

Теперь она моя. Меня не волнует, что я ее не помню. Она моя, и я не собираюсь ее бросать. Я буду бороться каждым вздохом своего тела, чтобы сделать ее счастливой.

В ту ночь я не спал. Несмотря на то, что я устал, я не могу. Я напрягаю свой разум, пытаясь вспомнить каждую мелочь, которую только могу. Лысая голова моей сестры, когда она родилась. Как в первый раз мы с Зэннеком отправились на охоту с нашим отцом Борраном. Как я впервые попробовал сах-сах. Сокрушительный момент, когда Химало нашел отклик в Айше, и я потерял свою последнюю надежду на то, что у меня будет резонансная пара. Об охоте, как хорошей, так и плохой. Я помню так много вещей.

Но о Стей-си и моем сыне нет ничего, кроме пустоты.

И это меня злит.

Я потерял ее. Я думал, когда она потянулась ко мне, что мы спаримся, и это будет приятно. Я не понимал, что, поступив так, причиню ей боль. Я никогда больше не хочу причинять ей боль.

Утром буря с небес рассеялась, и снег больше не идет. Зловещие тучи сгущаются вдалеке, и погода потеплела. Это будет хороший день для похода. Не для меня, потому что из-за солнца снег будет густым и слякотным, а для моей пары, которая не выносит холода. Я встаю с наших общих мехов и одеваюсь, наблюдая за ней. Она — маленький комочек под мехами, все еще крепко спящий.

Я принесу ей еды и дам ей поспать еще немного.

Я выхожу из палатки и, набрав пригоршню снега, умываюсь, оглядывая лагерь. Этим утром здесь многолюдно, в воздухе витает слабый запах дыма. Вокруг костра сидят несколько человеческих женщин, и повсюду в лагере полно ша-кхаи, которые упаковывают снаряжение, точат оружие или перекусывают, прежде чем снова отправиться в путь.

Я должен найти целителя. Я должен как-то заставить ее вернуть мне воспоминания.

Тихое бормотание, а затем бульканье привлекают мое внимание. Пейси. Я быстро ныряю обратно в палатку и вытаскиваю его из корзины. Нижняя часть его тела влажная, и от запаха мочи у меня горят ноздри. На мгновение я подумываю о том, чтобы разбудить Стей-си, но потом мне становится стыдно. Конечно, я сам могу переодеть своего собственного сына. Это не может быть так уж сложно. Я стаскиваю с него грязную накидку, не обращая внимания на его шевеление и пытаясь вспомнить, как Стей-си делала это вчера. Ее руки двигались так быстро. Я нахожу квадратный кусок кожи, который выглядит так, словно его много раз стирали, со шнурами по бокам. Должно быть, это оно. Я отбрасываю его грязную накидку в сторону и пытаюсь накинуть на него новую, но он извивается и вырывается, и сделать это почти невозможно. Раздраженный, я оборачиваю один из своих плащей вокруг его нижней половины, беру его под мышку и направляюсь в лагерь на поиски целителя.

Сначала я направляюсь к костру, где много комплектов и самок. Конечно, Мэйлак будет с ними. У нее есть свой собственный новорожденный комплект. Но лица, которые смотрят на меня, — это любопытные пустые места в моей памяти. Я не помню их имен. Я стараюсь сосредоточиться на чьем-то одном. Ах, вот эта. С черными волосами и бледным лицом. Пара моего брата Зэннека со смешным именем и странным голосом. Я сосредотачиваюсь на ней.

— Ты видела целителя? — спрашиваю я.

Ее черные брови взлетают вверх, и она выглядит обеспокоенной.

— Ты ранен? Позвать мне Зэн-нак?

Я прищуриваюсь на нее. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что своим странным, раскатистым голосом она говорит о моем брате. Зэннек, а не Зэн-нак.

— Нет, я просто хочу задать ей вопрос.

— Эм, я не хочу указывать на очевидное, но твой сын голый, — говорит другая женщина. Это объявление встречает хор смешков. — Хочешь, чтобы я пошла разбудила Стейси?

— Стей-си надо поспать, — говорю я хихикающим женщинам и бросаю взгляд на Пейси. Моя накидка сползла с его плеч, и его крошечный хвостик развевается на ветру. Он одаривает меня радостной улыбкой и похлопывает маленькой ручкой по моему лицу, и я усмехаюсь про себя. Как такое маленькое существо может быть моим? Я чувствую яростный прилив защитных сил и обнимаю его крепче, снова укутывая. — Я продолжу поиски Мэйлак. Спасибо.

— Загляни в палатку Вэктала, — предлагает тихая женщина. Пара Аехако, я думаю. Она указывает в направлении дальнего конца лагеря.

Я киваю и направляюсь к скоплению палаток.

В этом конце лагеря Вэктал присел на корточки над камнем с копьем в руке. Он использует его, чтобы начертить на снегу карту для Бека, Таушена и других охотников. Возможно, он отправляет их на охоту, пока мы путешествуем. Несколько дней назад я был бы первым, кто вызвался бы добровольцем. Охота — предмет моей гордости, и я получаю от нее огромное удовольствие. Но несколько дней назад я не думал ни о своей второй половинке, ни о своем маленьком сыне, который даже сейчас справляет нужду у меня на руке и в мою любимую накидку. Я поправляю кожу, пытаясь найти сухое место, а когда такового не нахожу, меняю ее на накидку, которая надета на мне. Я снова укутываю его, засовываю грязную кожу под мышку и перехожу на другую сторону лагеря, где пара вождя разговаривает с Айшой, пока они собирают свои припасы.

— Вы видели целителя? — спрашиваю.

Айша хмуро смотрит на меня и делает шаг вперед, забирая Пейси из моих рук.

— Почему твой сын голый, Пашов? Ты снова ударился головой?

Пара вождя ахает.

— Айша!

— Я не знал, как завязать его одежду, — признаюсь я, и вспышка воспоминания проносится у меня в голове. Об Айше, оплакивающей свою маленькую дочь, родившуюся слишком рано, чтобы даже кхай мог ее спасти. У меня внутри все сжимается. Это свежее воспоминание, хотя сейчас ему, должно быть, уже много сезонов, потому что у меня есть свой собственный сын. Я позволяю ей взять Пейси, отмечая, как загораются ее глаза при виде него. — Не могла бы ты присмотреть за ним минутку, пожалуйста? Я хочу поговорить с целителем.

Айша притягивает Пейси ближе и прижимается щекой к его щеке с умиротворяющей улыбкой на лице.

— Конечно. Но я одену его должным образом.

— Если ты это сделаешь, я буду благодарен. — Я протягиваю ей мокрые, пропитанные мочой кожаные штаны, которые у меня с собой. — Что мне с этим делать?

— Забери с собой, почистишь, когда мы придем в наш новый дом, — говорит Айша.

Пара вождя морщится.

— Моя стопка белья тоже становится огромной. Если мы остановимся возле горячего источника, я собираюсь спросить Вэктала, можем ли мы взять денек и просто почистить одежду. С младенцами не легко в дороге, и нет времени что-либо разложить, не говоря уже о том, чтобы высушить. — Она переводит взгляд на меня. — У Стейси достаточно одежды для Пейси? Вам нужны дополнительные вещи? Я знаю, что она потеряла все во время обвала.

— Я… не подумал спросить. Я поговорю с ней. — Мне стыдно. Как я мог не подумать о комфорте моей второй половинки? Каждый раз, когда я оборачиваюсь, есть еще одна задача, с которой я не справляюсь. Я должен действовать лучше.

— Иди найди целителя, — говорит Айша, подбадривая моего сына и заставляя его смеяться. — Она в маленькой палатке в самом конце.

Я киваю женщинам и направляюсь к указанной палатке. Створки закрыты, и поэтому я откашливаюсь, не зная, как подать сигнал, что я жду снаружи. Я не хочу быть грубым, если она спаривается с Кэшремом.

Мгновение спустя крошечная головка Эши высовывается из палатки. Комплект Мэйлак. Такой маленький в моих старых воспоминаниях, а сейчас — беззубый малыш. Я улыбаюсь ей.

— Твоя мать внутри? — спрашиваю.

Появляется Мэйлак, мягко отводя Эшу в сторону.

— Пашов. С тобой все в порядке? — Беспокойство отражается на ее лице. — Тебя беспокоит голова?

— Она не болит, но меня это беспокоит, — говорю я ей. — Можно нам присесть?

— Моя палатка полна. — Ее улыбка извиняющаяся. — Но здесь бесконечное количество снега, в котором мы можем сидеть. Кэшрем, присмотри за Эшей, пожалуйста, — зовет она в палатку и выпрямляется, указывая на снег. — Пойдем?

Я следую за ней на небольшом расстоянии, к скалистому выступу, с которого открывается вид на долину внизу. Здесь тихо, лежит толстый слой снега, а вдалеке на снегу виднеется стадо двисти. Я делаю глубокий вдох, вдыхая свежий воздух. Обычно я радуюсь смене погоды в преддверии сурового сезона, но сейчас, когда у меня есть пара и комплект, а укрытия нет, это наполняет меня смутным чувством страха. Я бросаю взгляд на целительницу, но выражение ее лица такое же спокойное, как всегда.

— Скажи мне, что тебя беспокоит, — мягко говорит Мэйлак. — Возможно, я смогу помочь.

Я протягиваю к ней руки, чтобы она могла прикоснуться к ним и использовать свою исцеляющую магию на моем кхае.

— Мои воспоминания. Мне нужно их вернуть.

Мэйлак выглядит пораженной, она делает паузу, прежде чем взять меня за руки. Мгновение спустя она сжимает их и с добротой смотрит на меня.

— Я сделала все, что могла, для этого и для твоего рога. Некоторым вещам требуется время, чтобы зажить, Пашов.

— Попробуй еще раз, — требую я. Когда она хмурится, я понимаю, что веду себя несправедливо. — Пожалуйста, — прошу я ее. — Я хочу вспомнить свою вторую половинку. Мой комплект. Я… там ничего нет, когда я думаю о них. Я должен хотя бы что-то вспомнить, не так ли? Воспоминания должны быть там. Можем мы просто попытаться найти их снова?

Должно быть, она чувствует мое отчаяние, потому что еще раз сжимает мои руки.

— Тебе было очень больно, когда они вытащили тебя из пещеры, — бормочет она. — Твой мозг был сильно поврежден. Потребовалось все, что было у твоего кхая — и у моего — чтобы сохранить тебе жизнь. Я рада, что все, что с тобой случилось, было потерей памяти, Пашов. Ты хоть понимаешь, как близко ты был к смерти?

— Я все еще умираю, — мой голос срывается. — Боль моей пары разрушает меня. Помоги мне, Мэйлак. Пожалуйста. Попробуй еще раз.

Она кивает и закрывает глаза. Я тоже закрываю глаза, ожидая, когда ее исцеление охватит меня. Мгновение спустя я чувствую это — едва уловимое тепло, разливающееся по моему телу. Мой кхай дрожит в моей груди, отвечая на ее. Я заставляю себя расслабиться, замедлить дыхание, позволить моему кхаю заговорить и рассказать ей о боли, которую я испытываю. Мне нужно вернуть мою пару. Мне нужно вернуть свою жизнь.

Должен же быть какой-то способ.

Тепло отступает, и я открываю глаза, хмурясь. Это было… быстро. Я напрягаю мозги, пытаясь вспомнить, когда я впервые увидел Стей-си. Воспоминания о том, как она попала к нам, и о нашем быстром резонансе.

Но там… ничего нет.

Мое разочарование очевидно для Мэйлак. Выражение ее лица извиняющееся, когда она отпускает мои руки.

— Твой разум исцелен настолько, насколько я могу это сделать. Только время может сказать, вернутся ли к тебе воспоминания, Пашов. Будь добрее с самим собой.

Я разочарованно провожу рукой по лбу.

— Ты можешь попробовать еще раз через несколько дней?

— Больше никаких травм, которые нужно залечивать, — говорит мне Мэйлак, и в ее голосе слышится твердость, которой раньше не было. — Твои воспоминания либо вернутся, либо нет. Я должна приберечь свое исцеление на крайний случай.

— А что насчет меня?

Ее рука на мгновение касается моего плеча, когда она встает.

— Возможно, тебе следует научиться жить без этих воспоминаний.

Эта мысль невыносима.

Глава 5

СТЕЙСИ

Несмотря на хорошую погоду, день длинный. Легкость, которую я вчера чувствовала рядом с Пашовом, исчезла. Я молчалива и замкнута, сколько бы он ни пытался заговорить со мной. Я знаю, что это не его вина, и от этого мне только хуже. Прошлая ночь была ошибкой. Я была слабой и нуждающейся, и это не должно повториться. Не раньше, чем к нему вернутся воспоминания. Я не пытаюсь наказать его… Я просто не могу позволить своему сердцу разбиться еще на несколько кусочков, чем оно уже разбилось. Я не могу этого вынести.

Пашов чувствует мое плохое настроение и по большей части оставляет меня в покое. Конечно, это неудивительно, учитывая, что прошлой ночью я плакала, пока не заснула у него на груди. Неловко. Я не думаю, что он поймет почему, потому что он меня не знает. Он не жил со мной последние два года. По его мнению, он знает меня совсем недолго. Я здесь чужая. И это отстой. Будет лучше для нас обоих — и для Пейси, — если мы выясним, как быть командой, не впутываясь в грязные интриги секса.

Особенно секс, который оставляет во мне пустоту и тоску по тому, что у нас было раньше.

Я знаю, что несправедлива к нему. Я люблю его. Я знаю, что он старается. Я просто… Я просто не могу. Каждое прикосновение, за которым не стоит наша прежняя рутина, ощущается как предательство. Может быть, это безумие с моей стороны, но пока я не смогу избавиться от этого, и пока к нему не вернутся его воспоминания, так и должно быть.

Однако я все еще чувствую себя злодейкой. И я немного плачу под одеялом, пока мы путешествуем, лежа на санях, которые он тянет. Потому что я глупа, слаба и человечна, и слишком устаю и медлительна сама по себе. Поэтому я прячусь под одеялом и дремлю, потому что дремать легче, чем поддерживать беседу.

Я сплю всю вторую половину дня и просыпаюсь ближе к вечеру, когда сани останавливаются и палатки распаковываются. Там разводят костер, но мне не очень хочется болтать. Я выскальзываю из своего гнезда, зажатого между свертками на санях, и мои мышцы протестующе стонут. Я ехала в санях последние два дня. Почему все так болит?

Потом я понимаю, что у меня болит между бедер, и мне одновременно стыдно и грустно.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Пашов с беспокойством на лице, когда видит, как я делаю несколько неуклюжих шагов вперед. — Тебе нужно сходить к целителю?

— Я в порядке. — Я плотнее запахиваю плащ на плечах. — Где твоя мать? Я должна покормить Пейси. — Кемли, благослови ее Господь, весь день носила моего ребенка. Может быть, она почувствовала, что я ощущаю себя не в своей тарелке, но в тот момент, когда она вызвалась добровольно, я передала его ей. Конечно, потом я почувствовала себя виноватой из-за того, что передала его бабушке, и, возможно, тоже немного поплакала бы из-за этого.

Блин, в последнее время я была такой плаксивой.

Он пытается взять меня за руку.

— Они ставят свою палатку рядом с остальными. Я покажу тебе.

— Я смогу найти это, — быстро говорю я и вырываю свою руку из его.

Пашов кивает с тщательно скрываемым выражением лица.

— Тогда я поставлю нашу палатку.

Я колеблюсь. У меня вертится на кончике языка умолять его пойти переночевать сегодня где-нибудь в другом месте. Что даже если будет холодно, я не думаю, что мое сердце выдержит еще один раунд этого. Я отвожу взгляд, и он отворачивается. Он подергивает хвостом, и я понимаю, что он взволнован. Это одна из маленьких особенностей Пашова — иногда он хорошо скрывает свои эмоции, но его хвост всегда выдает его. Покачивание из стороны в сторону, которое он сейчас делает, говорит мне, что он ждет, когда я его вышвырну. И что потом? Заставить его спать одного у огня? Дрожать в одиночестве? Мне нужно быть зрелым человеком. Его плечи сегодня не кажутся такими широкими, теперь, когда я снова смотрю на него. Они поникли, как будто он разочарован.

И от этого мне снова становится больно. Он ожидает, что я отвергну его. Он не хуже меня знает, что прошлой ночью что-то пошло не так.

Почему тебя это удивляет, идиотка? В тот момент, когда он кончил, ты целый час плакала как дура, а потом заснула. Это должно быть больно.

Боже, я только делаю все хуже. Я никогда не хотела причинять боль Пашову. Никогда. Я смотрю, как он развязывает ремень на санях, и кусаю костяшки пальцев. Должна ли я что-нибудь сказать? Что я знаю, что он делает все, что в его силах? Что проблема у меня в голове? Но поможет ли это вообще? Я мгновение наблюдаю за ним и отступаю к огню, потому что я трусиха.

Я вижу острое лицо Кемли прежде, чем подхожу к костру. У матери Пашова лицо ястребиное, с заостренным подбородком и волевым носом. Она полная противоположность Севве, которая везде круглая, с вьющимися седыми косами. В волосах Кемли есть белые пряди вперемешку с черными, но она не очень похожа на маму троих взрослых и одного почти взрослого. Однако она фантастическая свекровь, учитывая, какой свирепой она выглядит. Я вижу, как она прижимает Пейси к бедру, разговаривает с Фарли и командует Борраном, пока он выплевывает что-то похожее на только что убитого зверька над только что разведенным костром.

Когда она замечает меня, ее глаза загораются от удовольствия, и она машет мне рукой.

— Моя дочь! Как раз тот человек, которого я хотела увидеть.

Я улыбаюсь ей и надеюсь, что хорошо скрываю свою сердечную боль. Одна из лучших вещей, когда я нашла отклик в Пашове с момента моего появления здесь, заключалась в том, что у меня была готовая семья, которая встретила меня и устроила так, чтобы мне здесь было комфортно. Другим девушкам повезло меньше, и я обожаю Кемли и Боррана. Я просто волнуюсь, что разочаровываю их сейчас тем, как трудно все это было для меня.

— Извини, если ты искала меня. Я спала.

— Не беспокойся. Я привыкла ходить к общему костру и видеть тебя там, готовящей для кого-то. — Она сияет. — Думаю, с этим придется подождать до нового костра в сообществе.

Мне действительно нравится готовить для людей. Мои инстинкты сильно склоняются к воспитанию, и когда мы только попали сюда, другие девочки так сильно боролись, а я, казалось, никогда не боролась. Не тогда, когда Пашов и его семья были на моей стороне. Поэтому я взяла на себя роль «матери» (хотя мне столько же лет, сколько и всем остальным) и готовила для людей. Два года спустя все по-прежнему обращаются ко мне за угощением, и я признаю, что мне нравится баловать всех в пещере. Я скучаю по своей самодельной сковороде. Я скучаю по кострищу.

Я скучаю по своей половинке.

Не обращая внимания на горе, поднимающееся в моей груди, я делаю храброе лицо.

— Пейси сегодня плохо себя вел? — Я протягиваю к нему руки.

Он цепляется за тунику Кемли и прячет свое лицо, что заставляет пожилую женщину сиять от удовольствия.

— Вовсе нет. Он любит бывать в гостях! И он был таким хорошим! Он просидел у меня на коленях весь день, и мы наблюдали, как проходят стада двисти.

— Я так рада, что он хорошо себя вел. Я знаю, что он иногда становится беспокойным. — Я улыбаюсь своему маленькому сыну. — Он поел?

— Он жевал свежие мясистые кости, чтобы подготовить свои маленькие зубки к вкусному мясу. — Она улыбается мне, и действительно, в руке моего сына длинный округлый позвонок, все еще слегка окровавленный. Пока я наблюдаю, он засовывает один конец в рот и начинает жевать его.

Да, так что есть некоторые аспекты жизни на Ледяной планете, в которых я все еще не уверена на сто процентов. Я внутренне вздрагиваю при виде этого, но не вырываю это из его рук, потому что это оскорбило бы Кемли.

— Ты молодец, что забрала его, Кемли. Я ценю этот перерыв.

— Ну конечно. Он выглядит точь-в-точь как Пашов в этом возрасте. — Она тычет Пейси в нос и лучезарно улыбается ему, когда он хихикает. — Красивый и улыбающийся.

Моя собственная улыбка становится натянутой. Обычно я люблю слушать истории о Пашове в младенчестве, но сейчас я просто не могу.

Но Кемли не дура. Ее улыбка становится горько-сладкой от понимания, и она оглядывается через плечо.

— Мои сани все еще поблизости? У меня есть кое-что для тебя.

— Для меня? — Я удивлена.

— Да. Пойдем. — Она передает Пейси Фарли, а не мне, и машет мне рукой, чтобы я проходила вперед.

Я с любопытством следую за ней. Я должна покормить Пейси, чтобы у меня из груди вышло молоко, но Фарли окружена людьми, и все они собрались у костра. Мой ребенок никуда не денется. Я иду по тропинке, по которой Кемли легко пробирается по снегу, и когда мы добираемся до их наполовину разобранных саней, она начинает рыться в своей сумке с травами. Мать Пашова — специалист племени по травам и растениям, и я не удивляюсь, когда она достает что-то из своей сумки и протягивает мне. Однако я немного удивлена, увидев, что это рог. Маленький, с кусочком кожи, засунутым в конец.

— Что это? — спрашиваю я.

— Бальзам для твоего лица, — говорит она мне. — Животный жир с пастой из листьев драноша, отваренных в нем.

Я макаю палец в желтоватую жижу, а затем нюхаю ее. Пахнет ужасно, но я не собираюсь ей этого говорить.

— Для моего лица?

Она кивает.

— Пашов говорит, что человеческая кожа слишком мягкая для такой погоды. Что твое лицо краснеет и болит. Ему не нравится видеть, как тебе больно. Он спросил, есть ли у меня что-нибудь, поэтому я сварила это сегодня утром и дала настояться.

Я удивлена не только ее вдумчивостью, но и Пашовом.

— Я… благодарю тебя.

— Конечно. — Она гладит меня по руке, понизив голос. — Тебе больно, не так ли? Чем я могу помочь?

Мне приходится быстро моргать, чтобы сдержать новые слезы.

— Мое лицо? — тупо повторяю я.

— Не лицо. — Она постукивает меня по груди. — Вот. Я знаю, тебе трудно. Я забочусь о тебе, как о своей собственной маленькой Фарли. Я вижу, как вы двое действуете вместе, и сегодня вы кажетесь отстраненными. — Ее гордое лицо полно беспокойства за меня. — Прости любопытную старую женщину.

— Ты не любопытная и не старая, — говорю я ей, шмыгая носом. Она обнимает меня одной рукой, и я прислоняюсь к ней. Боже, как хорошо, когда тебя обнимают. Когда утешают. Конечно, тогда я чувствую себя еще большей сукой, потому что я знаю, что Пашов утешил бы меня. — Это просто… действительно тяжело.

— Конечно, это так, — успокаивает она, поглаживая меня по спине.

— Он ничего обо мне не помнит. И о Пейси. Такое ощущение, что мы начинаем с нуля. Я этого не хочу. Я хочу вернуть то, что у нас было. Я скучаю по своей паре. — Я слышу свой голос, и он звучит капризно. — Иногда я думаю, что это он, и тогда…

— А потом он что-то говорит, и ты понимаешь, что он не помнит? — догадывается она.

Я киваю, вытирая насморк. Она понимает меня.

— Я разделяю твою боль, Стей-си. Я беспокоилась у его постели все те долгие дни и ночи, пока Мэйлак работала над ним. Мы разделили наше горе. Мы надеялись, что он проснется, и ждали этого момента. Иногда казалось, что увидеть его улыбку снова будет мечтой. — Она колеблется, затем еще раз обнимает меня. — Разве недостаточно того, что он жив и здоров?

— Я говорю себе это. — Я крепко сжимаю в руке маленький рожок с бальзамом для лица. — Иногда мне кажется, что я поступаю несправедливо. Что я не даю ему ни единого шанса. Что это мой Пашов, несмотря ни на что, и я веду себя нелепо. — Я вспоминаю прошлую ночь, наш секс, который был таким хорошим… и все же таким неправильным. Это было похоже на секс с совершенно другим человеком, и глубоко внутри мне больно думать об этом. — Я не знаю, что мне следует делать, — говорю я ей. — Что бы ты почувствовала, если бы твоя вторая половинка проснулась и забыла все, чем вы когда-либо делились? Все твои воспоминания, твои привычки, твое имя… ваши комплекты, которые были у вас вместе? — От одного только слова об этом мне становится больно до самых костей. — Что, когда он посмотрит на тебя, то не увидит ничего из того, что у вас было общего?

Кемли кладет подбородок мне на макушку и гладит по волосам.

— Я бы чувствовала то же, что и ты.

ПАШОВ

Она стоит в отдалении у костра.

Стей-си присоединяется к остальным, делится супом и улыбается, слушая истории, рассказываемые в тепле очага, но она ничего не говорит. Она также не смотрит на меня. В какой-то момент наши взгляды случайно встречаются, и я вижу вспышку боли и блеск слез в ее взгляде, прежде чем она отводит взгляд, крепко прижимая к груди свой комплект.

В конце концов, большинство отходят от костра, за исключением Харрека, у которого сегодня ранняя вахта. Когда Стей-си встает со своего места и прижимает к себе моего спящего сына, Харрек ухмыляется в мою сторону. Я знаю, что он думает о своей шутке. Прошло уже несколько дней, а я все еще не нахожу это смешным. Даже сейчас это бурлит у меня в животе, как плохая еда. Я хмуро смотрю на него и обнимаю Стей-си рукой, защищая, и радуюсь, когда она не отталкивает меня.

Однако внутри палатки она игнорирует меня. Когда мы ложимся спать, я пытаюсь прижать ее к себе, чтобы поделиться теплом, но она мягко высвобождается из моих объятий.

— Прости меня, — шепчет она. — Я не могу.

И она кладет между нами свернутый сверток из мехов.

Большую часть вечера я провожу, уставившись на стены палатки, борясь со своим разочарованием. Спаривание со Стей-си должно было сблизить нас. Вместо этого мне кажется, что она отталкивает меня еще дальше.

Что-то должно измениться.

Я встаю до рассвета и могу сказать, что день будет холодным. Снова идет снег, и жестокий сезон наступит всего через несколько дней. Может быть, самое большее две горсти дней (прим. имеется в виду, дня 4–5). Я чувствую этот запах в воздухе. Это будет еще один трудный день путешествия для Стей-си, и это меня беспокоит. Я хочу защитить свою половинку от лютого холода, но у меня нет выбора. Я думаю о ее красном лице, обожженном холодным ветром, и кругах под глазами. Ей нужно отдохнуть несколько дней. Другие люди тоже борются, но Стей-си, похоже, приходится труднее, чем большинству. Это из-за меня? Из-за ее печали? Это наполняет меня глубоким беспокойством и разъедает мои мысли.

Если бы я мог, я бы устроил для нее лагерь прямо здесь и дал ей отдохнуть несколько дней, но у нас нет такого времени. Приближается суровый сезон, и когда он наступит, снег будет падать в течение бесконечных оборотов лун. Она не может оказаться здесь в ловушке. Не тогда, когда становится так холодно, что воздух обжигает дыхание. Она этого не переживет.

Я должен думать о ней и моем сыне.

Я направляюсь к костру, чтобы собрать еды, но мясо для людей еще не приготовлено. Это займет несколько минут. Я отворачиваюсь и с удивлением вижу, что моя мать ждет меня.

— Мой сын. Вот ты где. Я хотела бы с тобой минутку поговорить. — Ее улыбка яркая, возможно, слишком яркая. Я подозреваю, что сейчас мне прочитают лекцию, как юному комплекту.

— Мама. — Я наклоняюсь и прижимаюсь щекой к ее щеке в знак приветствия. — Как у вас с отцом идут дела в вашем путешествии до сих пор? Удобна ли ваша палатка?

— У нас все в порядке, — говорит она, похлопывая меня по руке и уводя прочь от собирающейся толпы. — Твой отец может проспать все, что угодно, а твоя сестра Фарли похожа на него. Это я должна терпеть их храп. — Ее губы растягиваются в слабой улыбке. — Но я хотела бы поговорить с тобой кое о чем другом.

— Стей-си? — предполагаю я.

— Да. Сын мой, я чувствую, что ты не очень терпелив с ней.

Терпелив? Мне не хватает терпения? Я чувствую себя так, словно был всегда лишь терпеливым. Я игнорирую гнев, горящий у меня в горле, потому что моя мать всего лишь пытается помочь.

— Что заставляет тебя так говорить?

— Стей-си очень расстроена из-за тебя…

— В последнее время Стей-си всегда расстроена из-за меня, — возражаю я. Я думаю о ее слезах после того, как мы спарились, и это словно нож вонзается мне в живот. — Откуда я могу знать, как доставить ей удовольствие и сделать ее счастливой, когда все, что она делает, — это плачет?

— Ты не пытаешься понять ее. Она молодая мать, которая недавно потеряла свою пару.

— Я ее пара, — протестую я.

— В ее глазах это не так. Ты ее не помнишь. Ты не помнишь свой комплект. Тот факт, что она тебе незнакома, глубоко ранит ее.

— Я ходил к целителю, — говорю я разочарованно и провожу рукой по своей гриве. — Она сказала мне, что с моим разумом все в порядке. Что мои воспоминания либо вернутся, либо нет, но она больше ничего не может для меня сделать.

Мама протягивает руку и похлопывает меня по щеке.

— Ты жив и невредим, сын мой. Если ты потеряешь эти воспоминания, заведи с ней новые. Вы оба молоды. Не позволяй этому разлучить вас.

— Она не хочет меня.

— Она даст тебе еще один шанс, — самоуверенно говорит моя мать. — Но ты должен стараться еще больше.

Стараться усерднее? Как я могу стараться еще больше, чем я уже стараюсь?

— Когда она смотрит на меня, она видит незнакомца. Точно так же, как я вижу незнакомку, когда смотрю на нее. Она хочет вернуть себе пару, которой я не уверен, что смогу когда-нибудь снова стать. — Я качаю головой. — Ты думаешь, я не хочу быть ее парой? Она — это все, чего я когда-либо хотел. Ее и моего сына, обоих.

— Тогда ты должен бороться за них. — Моя мама кладет руки мне на плечи и смотрит мне в глаза. — Стей-си ранена и чувствует, что потеряла любовь, которую вы разделяли. Ты должен доказать ей, что это все еще существует. Что не имеет значения, потерял ли ты свои воспоминания. Что ты здесь все тот же Пашов. — Она указывает на мое сердце.

Слова моей матери ранят меня. Разве я не сражаюсь за свою пару? Разве я не делаю все, о чем она просит? Разве я не показал ей, что мне не все равно? Разве этого недостаточно? Это причиняет боль, даже когда она еще раз сочувственно дотрагивается до моего плеча, а затем возвращается к огню.

И у меня не остается ничего, кроме вопросов и беспокойства.

Я должен оставаться занятым. Прежде всего, я должен думать о своей второй половинке и маленьком комплекте, который тоже принадлежит мне. Я должен думать об их комфорте. Я подхожу к саням и начинаю их упаковывать. Я оставлю палатку напоследок, чтобы моя пара могла продолжать спать, но кое-что из снаряжения нужно переложить, чтобы наблюдать было удобно. Я дергаю за один кожаный узел — слишком сильно, — и он лопается, отбрасывая меня назад, в снег. Я сдерживаю проклятие разочарования.

— Ты выглядишь встревоженным. — Рокан появляется рядом со мной и протягивает мне руку. — Все в порядке? — спрашивает он.

Почему все ищут меня сегодня? Я хватаю его за руку и поднимаюсь на ноги. У меня отвратительное настроение, и я жду, что он начнет читать мне нотации, но на его лице написано раскаяние. Я вздыхаю и встаю, отряхивая снег со своих леггинсов.

— Не обращай внимания. Эта погода беспокоит меня. Стей-си не нравится холод.

— Как и всем людям, — соглашается он с отстраненным выражением в глазах. Без сомнения, он думает о своей второй половинке, той, что разговаривает только руками. Через мгновение он сосредотачивается на мне и улыбается. — Однако погода должна продержаться до следующей Луны. Это просто невезение. После этой бури все будет тихо еще несколько дней, до следующего полного оборота Луны. — Он хлопает меня по спине. — У нас полно времени, чтобы освоиться в нашем новом доме.

Я хмыкаю в подтверждение его слов. Я думаю о нашем новом доме, как и другие охотники, но я больше сосредоточен на своей паре и ее благополучии. Я не могу расслабиться, пока она так борется.

— Приятно слышать, что погода продержится. — Если сегодня на какое-то время последний день штормов и снега, я воспользуюсь этим. Есть так много других вещей, о которых стоит беспокоиться… например, что мы со Стей-си ломаемся, как старая кость.

Или были ли мы когда-нибудь сильными и цельными? У меня нет никаких воспоминаний об этом, но, несомненно, мы были счастливы. Конечно, я дорожил ею. Мой разум не изменился; мне просто не хватает фрагментов моей памяти. Однако я не могу не испытывать паники по мере того, как она становится все более и более отдаленной. Быть рядом с другими в этом путешествии? Это только усугубляет ситуацию. Здесь не так много уединения, и она очень устала. Если бы только у нас было время побыть наедине, поговорить наедине и снова научиться понимать друг друга.

Я делаю паузу, размышляя. Воет ветер, и Рокан указывает на свои собственные сани вдалеке.

— Моя пара скоро встанет и захочет поесть перед поездкой. Скоро я снова поговорю с тобой, друг. — Он дружески поднимает руку. — Доброго тебе дня.

Я повторяю ему эти слова и сосредотачиваюсь на своих санях, но не думаю об этом. Я думаю о погоде и о том, что она продержится еще несколько дней. Недели, как говорят люди. Я думаю о пещере охотников, спрятанной в соседней долине, в нескольких минутах ходьбы отсюда. Она достаточно велика, чтобы вместить небольшую семью на несколько дней, и поблизости есть тайник, который мог бы прокормить нас еще несколько дней, даже если погода будет слишком плохой для охоты.

Достаточно ли я храбр, чтобы украсть свою Стей-си, как это сделал Рáхош с Лиз? Как пытался Хассен, когда украл Ле-ла? Люди рассказывали мне об этих вещах, и я одновременно шокирован и очарован. Никто не ослушивается вождя… и все же двое самцов сделали это за такой короткий промежуток времени просто из-за человеческих самок.

Нарушать правила племени кажется мне неправильным… и все же мне нужно побыть наедине со своей парой. Чтобы снова воссоединиться с ней. Чтобы получить ответ на эту проблему между нами. Но простое бегство, похоже, не является решением проблемы. Я думаю о словах Рокана, о том, что погода будет ясной.

Осмелюсь ли я…? Было бы легко оставить сани позади остальных посреди снега, свернуть с тропы и отвезти ее к пещере охотников. Но охотники последуют за нами. И мой вождь будет в ярости. Я на мгновение задумываюсь… а потом встаю.

Я не убегу, как трус. Я сообщу своему вождю о своих желаниях. Конечно, если я сначала пойду к нему, он поймет.

Я проверяю палатку, но Стей-си все еще спит. Хорошо. Тогда у меня есть время поговорить с моим вождем. Я бегу трусцой по лагерю, в животе у меня горит огонь. Чем больше я думаю об этом решении, тем больше оно кажется правильным. Я могу обезопасить свою пару. Все, что мне нужно, — это несколько дней, чтобы она отдохнула, чтобы между нами снова установилась непринужденность. Тогда я смогу взять ее с собой, чтобы она присоединилась к остальным.

Я нахожу Вэктала разбирающим свою палатку вместе со своей парой Шорши. Она плотно укутана от непогоды, из-за мехов ее тело кажется вдвое круглее, чем оно есть на самом деле. Вождь бросает на меня любопытный взгляд, когда я подхожу.

— Все в порядке? — спрашивает он. — Ты выглядишь… встревоженным.

Шорши наблюдает за мной с большим любопытством.

— Ты что-нибудь вспомнил?

Я качаю головой, ненавидя себя за то, что увижу разочарование на их лицах.

— Мой вождь, я должен поговорить с тобой. У меня есть просьба.

Шорши опускает угол палатки, который она держит в руках.

— Почему бы вам двоим не поговорить, а я пойду заберу Тали у Айши. — Она бросает на свою пару многозначительный взгляд и уходит, плотнее натягивая капюшон плаща на лицо.

Я смотрю ей вслед, когда она уходит.

— Твоя пара борется с холодом?

— Все люди борются, — говорит Вэктал, снова приподнимая угол палатки и жестом предлагая мне занять место Шорши. — Некоторые больше, чем другие. Думаю, моя Джорджи скрывает это, потому что другие женщины ищут в ней силы. — Он делает паузу. — Стей-си тоже?

— Да.

Он выглядит задумчивым.

— Некоторые самки отправлялись в пеший поход или научились охотиться. Стей-си всегда была довольна тем, что оставалась в пещере и присматривала за остальными. Ты же знаешь, она для них готовит?

— Правда? — Я удивлен. Стей-си не проявила особого энтузиазма ни к одному из супов, которые раздавали в пути, и не проявила особого интереса к мясу, сырому или обжаренному. Я хватаюсь за край палатки и отрываю ее от креплений. — Что она для них готовит?

— Всевозможные ужасные вещи. — Вэктал вздрагивает всем телом, как будто даже эта мысль беспокоит его. — Мясо, раскатанное между лепешками, с добавлением кореньев. Люди очарованы этими пирожками. Однажды я попробовал один, и он был приторно-сладким, как тухлое мясо. — Он протягивает руку и хватает узел, развязывает его, и палатка рушится. — Хотя женщинам это нравится. Они всегда приходят посидеть вместе, поговорить и попросить ее что-нибудь приготовить для них. И она это делает. Она очень добрая, твоя пара.

Я не знаю, расстроен я этой информацией или доволен. Я знал, что у моей второй половинки большое сердце — я видел, как она была нежной и приятной с другими, даже когда устала. Но за последние несколько мгновений я также узнал о ней больше, чем за последние несколько дней.

Все потому, что Стей-си не разговаривает со мной. Она не делится со мной своими мыслями. Она не готовит для меня. Я бы съедал все, что она ставила бы передо мной, даже ее ужасные пирожки, по вкусу напоминающие испорченное мясо.

— Она — причина, по которой я пришел поговорить с тобой, мой вождь.

— Тогда говори.

— Я хочу забрать Стей-си.

Его лицо становится грозным.

— Объяснись.

— Она не хочет со мной разговаривать. Она скрывает свою боль, словно плащом, и не позволяет мне увидеть, что под ним.

— И ты думаешь, что, забрав ее, мы решим эту проблему?

— Я думаю, если ей не с кем будет поговорить, кроме меня, возможно, она предпочтет говорить со мной чаще. — Я вижу, что мой вождь не согласен, поэтому спешу дальше. — Чем больше я пытаюсь поговорить с ней, тем больше она отталкивает меня. Думаю, я мог бы смириться с этим и быть терпеливым мужчиной… вот только путешествие дается ей нелегко. Мне больно видеть, как она страдает.

— У тебя есть к ней чувства?

— Конечно. Она моя пара. — Я потрясен, что ему вообще пришлось спрашивать.

— Но у тебя нет никаких воспоминаний о ней.

Это заставляет меня сделать паузу. То, что он говорит, — правда. И все же мысль о расставании со Стей-си причиняет мне боль. Даже если я не могу вспомнить наш резонанс, у меня нет никаких сомнений в том, что между нами есть связь. Она моя, точно так же, как Пейси, точно так же, как моя рука или мой хвост принадлежат мне. Они — часть того, кто я есть, и потерять их означало бы оставить меня менее целостным. Даже мысль о том, что мы можем расстаться ненадолго, причиняет мне боль.

— Возможно, у меня их здесь нет, — говорю я, указывая на свой висок. — Но они у меня здесь. — Я прижимаю руку к сердцу. Это заставляет меня вспомнить слова, которые сказала мне моя мать. Неужели я недостаточно старался? Теперь я полон решимости работать еще усерднее. Стей-си — моя пара, и я должен завоевать ее расположение.

— Так каков же твой план? — Он не выглядит довольным, но он еще не сказал мне «нет». Это обнадеживает.

— Неподалеку отсюда есть пещера охотников. Та, что побольше. — Когда он кивает, я знаю, что мы оба думаем об одной и той же пещере. — Там есть тайник. Я бы хотел побыть там пару дней. Это дало бы ей время отдохнуть, а мне — узнать ее получше.

— Ночью ты спишь в ее палатке. Насколько лучше тебе нужно ее узнать?

Я чувствую, как у меня сжимаются челюсти.

— Просто потому, что я делюсь с ней своим теплом, это не значит, что она делится со мной своим сердцем.

Кажется, он согласен.

— Продолжай.

— Я не знаю свою пару. Я бы хотел найти время, чтобы познакомиться с ней поближе, но сейчас, когда все заняты путешествием, это оказывается невозможным. Я хотел бы взять ее с собой в пещеру и дать ей время отдохнуть, а мне — познакомиться с ней и моим сыном.

— Значит, ты забираешь ее, точно так же, как Хассен и Рáхош, — его голос ровный.

Он видит мой план насквозь.

— Насколько я понимаю, они не спрашивали разрешения. — Я стараюсь говорить сдержанно.

Строгое выражение Вэктала меняется, и он печально улыбается мне.

— Ты хитрец, моя пара. Рад, что ты вернулся. Мы все волновались за тебя.

— Я не совсем вернулся, — говорю я ему. — Не полностью.

Он что-то бурчит в знак согласия и сворачивает палатку. Я молчу, чтобы он мог подумать. У него есть пара и новый комплект. Он поймет мою борьбу. Однако через мгновение он качает головой.

— Я не могу. Не сейчас, когда жестокий сезон так быстро наступает нам на пятки.

Я борюсь с приступом разочарования.

— Я говорил с Роканом. Он сказал, что жестокий сезон будет отложен.

Мой вождь смотрит на небо, серое и затянутое облаками. В воздухе густо лежит снег.

— Правда?

— Да, — соглашаюсь я. — Он говорит, что после сегодняшнего шторма у нас есть время до следующей Луны, прежде чем наступит по-настоящему жестокий сезон. Этого времени будет более чем достаточно. — Я лениво улыбаюсь ему, чтобы показать, что я не так нетерпелив. — Ты же знаешь, Рокан и его чутье на погоду никогда не ошибаются.

Вэктал прищуривает глаза.

— Ты говоришь правду? — спрашивает он.

— Да. Я ничего не выиграю, солгав своему вождю.

— Уверен?

Я ухмыляюсь шире.

— Если бы я хотел солгать, было бы проще просто украсть мою пару, а потом сказать тебе, что я забыл, куда мы направляемся?

Он долго смотрит на меня, а затем разражается искренним смехом. Он хлопает меня по спине.

— Если бы ты сделал это, я бы действительно придушил тебя, моя пара. Я предпочитаю тебя с нетронутой памятью.

— Я тоже предпочитаю себя таким. — Боль возвращается в мою грудь. — Это важно для меня.

— Я понимаю. — Он потирает подбородок, размышляя. Его взгляд осматривает лагерь, и я знаю, что он ищет Рокана. Он стоит неподалеку и жестикулирует своей маленькой паре. Вождь оглядывается на меня. — Ты здоров? Никаких болей? Никаких проблем?

— Только то, что я не могу вспомнить ничего из того, что произошло за последние несколько сезонов. Все остальное осталось таким, каким было всегда. — Я говорю так, будто это не проблема. Это огромная проблема, но я не хочу, чтобы мой вождь беспокоился о моем здоровье и решил не позволять мне забирать мою пару.

Потому что я собираюсь это сделать — с его разрешения или без него.

Вэктал еще немного потирает подбородок. Он изучает меня, затем вздыхает.

— Ты отправишься в пещеру охотников неподалеку отсюда. Ту, что с двумя камерами.

— Через долину? — спрашиваю я. Я указываю на далекий пейзаж. С того места, где мы находимся, это не более чем короткая прогулка по снегу. День пути, может быть, меньше. Я знаю о «двойной» пещере, о которой он говорит. Это как две маленькие пещеры, соединенные между собой, и одна из самых больших пещер охотников на нашей территории.

— Через долину, — соглашается он. — В ту пещеру, и ни в какую другую. Я хочу точно знать, где тебя найти.

Я проглатываю свое волнение, хотя не могу сдержать улыбку облегчения, расползающуюся по моему лицу.

— В пещере неподалеку отсюда. Никакую другую. — Я в точности повторяю его слова.

— И ты знаешь, куда мы направляемся?

Я киваю. Хассен столько раз делился подробностями о «новом» месте на нашей знакомой территории, что я точно знаю, куда мы направляемся.

— Я не заблужусь.

— Нет, я полагаю, ты этого не сделаешь. — Вэктала, похоже, позабавило мое заявление. — Ты один из моих лучших охотников, Пашов. Если это не изменилось, у тебя не возникнет проблем с поиском нужного места. Тем не менее, мы оставим какой-нибудь указатель, чтобы ты знал, что находишься в нужной долине. Возможно, копье, торчащее из земли, или мех, заброшенный на дерево.

— Мех подошел бы, — шучу я. — У меня есть много таких, которые Пей-си испортил за последние несколько дней.

Он фыркает и опускается на четвереньки, скатывая кожаную палатку в тугой сверток.

— Ты думаешь, у меня нет сумок с замороженными грязными покрытиями от моей дочери? Джорджи причитает, что ей отчаянно нужно заняться стир-кой. — Он качает головой и смотрит на меня снизу вверх. — Я не смогу отговорить тебя от этого, не так ли?

— Нет, ты не сможешь. — Я сдерживаю свое ликование.

— Ты будешь осторожен? Это недалеко от территории мэтлаксов. Мы не знаем, как они будут действовать, когда на их землю придет так много ша-кхаев.

— Я могу защитить свою пару и комплект.

— Я знаю, что ты можешь. Однако я был бы плохим вождем, если бы не напомнил тебе, что нужно держать глаза и уши открытыми. Мне это не нравится, но если погода такая, как говорит Рокан, и ты настроен решительно, то я не смогу тебя остановить. Стей-си согласилась на это?

Я… не спрашивал ее. Я не буду спрашивать ее, потому что подозреваю, что ее ответ будет отрицательным. Я киваю своему вождю и не обращаю внимания на болезненный комок в животе. Я не люблю лгать своему вождю… но это вынуждено.

— У тебя есть две пары дней. Нашими руками, а не человеческими*. — Он показывает мне растопыренную руку, как бы напоминая, что у нас на один палец меньше, чем на маленьких человеческих руках.

*Прим. имеется в виду, что идет счет пальцев на руках ша-кхаев, а у них по четыре пальца на руках.

— Мы по крайней мере в одном дне пути от долины, — протестую я. — Может быть, в двух. У нас недостаточно времени. — Это даст мне всего два дня на то, чтобы добиться своей пары.

— Хватит, — говорит Вэктал твердым голосом. — Или я вообще тебя не отпущу.

— Две пары дней, — соглашаюсь я. Тогда я использую каждый день, который у меня есть со Стей-си. Этого должно быть достаточно.

— Найди нас в новой долине. Будь там в течение четырех дней, или я приду за тобой. — Он смотрит на меня прищуренными глазами. — Тебе лучше не заставлять меня идти за тобой. Я не буду доволен.

Я смеюсь.

— Тебе не придется приходить за мной. Мы присоединимся к племени до того, как наступит жестокий сезон. Это я обещаю.

Он на мгновение задумывается, затем добавляет:

— Если ты не вернешься к повороту Луны, я пошлю за тобой Бека.

Я пожимаю плечами. Бек колюч, но он хороший охотник. Я не возражаю против него.

— И Харрека.

Я хмурюсь на это.

— Мы вернемся.

***

Меня распирает от возбуждения по поводу моего плана. Вэктал и я разговариваем с охотниками, которые прикрывают заднюю часть нашей группы, давая им понять, что я скоро отделюсь от племени. Некоторые выглядят обеспокоенными, но Бек выглядит довольным тем, что я принимаю меры. Он торжественно кивает мне, прежде чем повернуться, чтобы уйти.

Когда я возвращаюсь в свою палатку, Стей-си уже проснулась. Она с любопытством смотрит на мое хорошее настроение, но ничего не говорит, сосредоточившись на кормлении и переодевании Пей-си. Я спешу собрать наши вещи, со смешанными чувствами замечая, что снег идет быстрее. Это придаст весомости моей истории, которую я расскажу своей паре: что мы были отделены от племени из-за шторма и должны укрыться в пещере. Я только хотел бы, чтобы было не так холодно, потому что уже сейчас Стей-си ужасно дрожит. Я снимаю плащ со своих плеч и предлагаю ей, но она качает головой.

— Ты тоже должен оставаться в тепле.

— Мне будет достаточно тепло, если я буду тащить сани, — говорю я ей, но она отказывается.

Я укладываю ее и моего сына на сани, заботясь о том, чтобы поплотнее укутать ее одеялами. Как только наши вещи упакованы, я хватаюсь за ручки саней и отправляюсь в слепящий снег.

Скоро мы останемся наедине.

Тогда у Стей-си не будет другого выбора, кроме как признаться мне в своих тревогах, и мы заживем. Если я не смогу вернуть свои старые воспоминания, мы создадим новые.

Мне не терпится начать.

Глава 6

СТЕЙСИ

Погода сегодня ужасная. Никакое количество лосьона не сможет остановить ветер, обжигающий мое лицо, и никакие меха не смогут остановить пронизывающий холод сквозь слои одежды. Это отвратительно, и я думаю о последнем жестоком сезоне, когда погода была настолько ужасной, что даже ша-кхаи оставались в пещере, закутавшись. Это не слишком меня воодушевляет. Но мы пройдем через это, потому что у нас нет другого выбора.

Пашов устроил передышку с несколькими свертками мехов на санях, и я прячусь за ними, прикрывая Пейси своим телом, пока наши сани пробираются сквозь метель. Снег идет так сильно, что небо кажется темным, как ночь, хотя я знаю, что сейчас полдень. Я не вижу впереди ни одних саней, за которыми мы следуем. На самом деле, я почти ничего не вижу, кроме большого тела Пашова в нескольких футах впереди, неустанно тянущего сани. Я благодарна ему. Я не могу представить, как бы шла по такому.

И я чувствую себя виноватой за то, что так плохо обращалась с ним в последнее время. Я веду себя эгоистично. Я думаю, он старается, но мне это трудно. Моя усталость не помогает, и снег не помогает, и секс, который у нас был на днях, определенно не помогает, потому что теперь я снова хочу заняться сексом. Мое тело, кажется, не понимает, что этот Пашов не совсем такой, как прежний. Оно все еще хочет его и все еще хочет комфорта и разрядки от секса.

Забираясь под одеяло и крепко обнимая Пейси, я думаю о последних нескольких днях, и мне становится немного стыдно за то, как я себя вела. Это не его вина. Ничего из этого не его вина, и я чувствую, что виню его. Я не горжусь тем, как я со всем справляюсь. Я просто не знаю, что делать. Я занимаю оборонительную позицию с тех пор, как он пришел в сознание.

Из-за того, что он не может вспомнить меня, я чувствую себя проблемой. И как будто Пейси — это проблема. Конечно, я защищаюсь из-за того, что являюсь проблемой. Но Пашов не указал, что проблема в нас. Думаю, что просто вымещаю на нем свое разочарование, и каждый раз, когда он делает что-то, что не кажется мне привычками «старого» Пашова, я возмущаюсь этим. Что он не хватает меня за задницу, как раньше. Но он все еще хороший, добрый человек. Он все еще отец моего сына.

Может быть, вместо того, чтобы возмущаться переменами, мне нужно напомнить себе, что он жив и здоров. У меня есть пара. Он не умер при обвале. У Пейси будет отец. Конечно, я могу быть благодарна за это.

Отец, который его не помнит, — шепчет мой ужасный мозг. Мой мозг — придурок.

Воет ветер, и я съеживаюсь под одеялами. Пейси не беспокоит ужасная погода, он радостно бормочет что-то себе под нос и играет с резной костяной игрушкой у меня на коленях. Однако я не могу не волноваться. Кажется, что воздух с каждым мгновением становится все более холодным, а снег все гуще. Я выглядываю в штормовой серый мир, и там так холодно, что у меня обжигает кожу.

— Пашов? — зову я. Мне приходится повышать голос, чтобы быть услышанной сквозь вой ветра.

Моя пара тут же ставит сани и поворачивается ко мне, плотнее укутывая одеялами меня и Пейси.

— Ты нормально себя чувствуешь, чтобы путешествовать? Тебе нужны еще меха? — Он начинает сбрасывать с плеч свой плащ, как будто хочет отдать его мне.

— У нас все в порядке, — быстро говорю я ему. — Оставь свой плащ при себе. Погода ухудшается?

Он кивает.

— Мы скоро остановимся.

— Скоро? — повторяю я, не уверенная, что правильно расслышала его, или это просто ветер доносит его слова. Когда он кивает, я чувствую легкое облегчение. — Как ты думаешь, мы разведем костер? — кричу я.

— Я разведу для тебя костер, — обещает он, плотнее завязывая мой плащ у подбородка. — Забирайся под одеяла и согревайся.

— С тобой все в порядке? — Я вглядываюсь в его лицо, чтобы понять, чувствует ли он холод так же сильно, как и я. Он одаривает меня мальчишеской улыбкой и кивает, и мое сердце подпрыгивает в груди при виде этого. Он снова поворачивается к передней части саней и снова берется за ручки, но я все еще сижу, ошеломленная. Эта улыбка была такой же, как у Пашова, и часть меня хочет спрыгнуть с саней, развернуть его и заставить снова улыбнуться мне.

И хотя сейчас холодно, я чувствую толику надежды.

Представление Пашова о «скором времени», по-видимому, сильно отличается от моего. С каждой минутой становится все холоднее, пока мое дыхание не становится ледяным даже под одеялами, и все мое тело дрожит от потребности в тепле. Ветер становится громче, снег гуще, пока я не начинаю чувствовать себя так, словно мы попали в снежный торнадо. Существуют ли такое явление? Если это так, то мы попали прямо в него. Снег валит с неба так сильно, что мне приходится снова и снова стряхивать его с себя, чтобы не стать сугробом. Все это время Пашов бредет вперед, такой же сильный и непреклонно решительный, как всегда. Я едва могу разглядеть его фигуру в нескольких футах от себя. Если рядом с нами есть другие люди, их невозможно увидеть.

Я начинаю беспокоиться. Конечно, ни одна палатка не согреет нас в такую погоду. Ни один огонь не сможет противостоять такому ветру. Что мы будем делать? Мысль о том, что мне придется провести ночь в таком холоде, как сейчас, наполняет меня беспомощным отчаянием. Мне никогда не было так холодно. Мое единственное утешение в том, что Пейси, кажется, это не беспокоит. В этом он больше ша-кхай, чем человек, и я благодарна за это.

Сани останавливаются. Я озабоченно хмурюсь про себя под одеялом. С Пашовом все в порядке? Я жду неизбежного рывка саней, когда они снова тронутся с места, но ничто не движется. Что, если… что, если он снова ранен? Паника сдавливает мне горло, и я резко выпрямляюсь, пробираясь сквозь слои одеял.

— Пашов? — кричу я в метель. — Пашов!

— Я здесь, — говорит он и прикасается к моему лицу.

О боже, его пальцы такие теплые, а мне так чертовски холодно. Я хочу прижаться к нему и просто греться в его тепле. Слава богу, с ним все в порядке.

— Почему… почему мы остановились?

Он колеблется мгновение, затем перегибается через меня, чтобы заключить Пейси в свои объятия.

— Пойдем. Мы должны завести тебя внутрь, вас обоих.

Внутрь? Я прищуриваюсь, вглядываясь в падающий снег, но ничего не вижу.

— Мы останавливаемся? Но сейчас не ночь…

— На сегодня мы закончили, — говорит он твердым, спокойным голосом. Он протягивает мне свободную руку и помогает слезть с саней, затем набрасывает на меня свой плащ, защищая от снежной бури. — Пойдем. Держись за меня, и я укажу путь.

— Пейси…

— Он у меня. Пойдем.

Я прижимаюсь к нему и позволяю ему вести меня вперед. Невозможно сказать, куда мы направляемся, и это немного похоже на те упражнения на доверие, которые проводят в летнем лагере. Только я не падаю навзничь в чьи-то объятия. Я слепо шагаю вперед по снегу в надежде на безопасность и тепло.

Еще несколько шагов, и внезапно ветер, кажется, стихает. Я выглядываю из-под мехового плаща Пашова, и там темно, но я едва могу разглядеть горящие голубые глаза моей пары и моего ребенка и слабые очертания каменных стен. Мое дыхание звучит по-другому, и кажется, что ветер воет позади нас. Я удивленно оборачиваюсь, оглядываясь назад, когда понимаю, где мы находимся.

— Это пещера? — спрашиваю.

— Пещера охотников, — подтверждает Пашов, передавая мне Пейси. — Подержи его, а я разведу огонь.

Я беру своего сына, осторожно заворачивая его в одеяла, чтобы ему было тепло и сухо. Я чувствую, что промокла до нитки из-за всего этого снега, но ветер не пронизывает меня насквозь, так что это не так страшно.

— Где остальные? — спрашиваю я, пока он ходит по пещере. Я слышу звук возни, а затем в кострище загорается искра, освещая лицо Пашова. — Они тоже в пещерах?

На долгое мгновение воцаряется тишина, а затем появляется еще одна искра.

— Мы отделились от них.

Я делаю глубокий вдох.

— Что случилось?

На этот раз искра вспыхивает, и Пашов наклоняется, осторожно дуя, чтобы огонь разгорелся сильнее. Я нетерпеливо жду, пока он подкладывает в него трут, все это время осторожно раздувая крошечное пламя. Когда говорить становится безопасно и огню не грозит опасность погаснуть, он поднимает на меня взгляд.

— Снега стало слишком много. Мы отстали.

А наши сани были даже не самыми большими.

— О боже мой. Ты думаешь, остальные…

— Они будут в безопасности. Я обещаю. Не волнуйся.

— Как я могу не волноваться? Джорджи, Джоси и остальные там, в шторме! А как насчет твоих родителей: Кемли? Борран? Или Фарли и твои братья…

— Мы догоним их, — говорит он спокойным и ровным голосом. — Я привел тебя сюда, потому что тебе холодно.

— Но разве они не будут беспокоиться о нас…

— Не волнуйся, — уверяет он меня. Он встает от небольшого костра и подходит ко мне, мягко подтягивая меня к пламени. Он стягивает с моих плеч один из промокших слоев, и на мгновение я хочу возразить, что мне нужны меха, но затем он усаживает меня перед огнем. Уже начинает смеркаться, и стало так тепло. Я вздыхаю от ощущения тепла, придвигаясь ближе.

— Я волнуюсь, Пашов, — говорю я, прижимая Пейси к себе. Мой разум переполнен страхом. — Мы не можем потерять остальных…

— Мы не потеряем, — быстро говорит он. — Я знаю, куда они направляются. Мы встретимся с ними там. Сейчас самое главное, чтобы ты отдохнула, Стей-си. Ты и мой сын, оба. — Он протягивает руку и чмокает Пейси под подбородок, и малыш хихикает. — Подожди здесь, — говорит мне Пашов. — Я принесу наши вещи.

Я хочу помочь, но за Пейси нужно присматривать, а огонь поддерживать. Поэтому я киваю, дрожа, пока жду у огня. Пашов снова выбегает из передней части пещеры и исчезает в ослепительно белых вихрях, и комок в моем горле становится огромным. Погода такая плохая. Как мы можем быть отдельно от других? Что мы собираемся делать?

Я проглатываю свои вопросы, когда снова появляется Пашов с несколькими свертками мехов. Он ставит их у входа в пещеру и снова исчезает в снегу. Я занимаюсь Пейси, кормлю его, пока он не начал капризничать, и позволяю ему играть у меня на коленях у огня. Жара ощущается чудесно, но вместе с ней приходит и чувство вины. Остальные там, на этом холоде. Они страдают, путешествуя дальше, потому что важно, чтобы мы все оставались вместе.

Как бы мне ни хотелось посидеть у этого костра следующие несколько часов и изжарить себя до беспамятства, у нас нет такой роскоши. Если мы хотим догнать остальных, нам нужно как можно скорее вернуться на тропу.

В следующий раз, когда Пашов войдет, я остановлю его.

— Не распаковывай больше, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Нам нужно вернуться на тропу.

— Нет, — упрямо говорит он. — Тебе холодно. Сядь и согрейся.

— Остальные все еще где-то там. Мы можем догнать их. Я не могу сидеть здесь у костра, пока они нас ищут.

— Они не будут нас искать, — твердо говорит Пашов, подходя ко мне. Он нежно кладет руку мне на плечо. — Садись. Ты устала. Тебе холодно. Отдохни и согрейся.

Я скептически наблюдаю за ним.

— Ты, кажется, не очень нервничаешь для того, кто только что заблудился в снежную бурю.

— Нет необходимости нервничать. — Пашов закрывает вход в пещеру защитным экраном, оставляя ровно столько места, чтобы дым выходил струйкой наружу. — Я буду заботиться о тебе и Пейси. Я умею охотиться. На случай слишком плохой погоды поблизости есть тайник. У нас есть топливо и одеяла. Все будет хорошо. Отдохни и восстановись, Стей-си.

Он очень спокоен для того, кто остался со своей парой и ребенком в снежную бурю. Слишком спокоен. Я изучаю его лицо. Пашов всегда был ужасным лжецом, и когда он не смотрит мне в глаза, мои подозрения подтверждаются.

— Это было сделано намеренно, не так ли?

— Что ты имеешь в виду? — Он подливает еще немного масла в огонь. — Расслабься, Стей-си. Не хочешь ли чаю? Я могу откопать твой мешокик с чаем.

— Угу, — говорю я осторожно. — Ты предлагаешь мне чай, в то время как нам следовало бы выйти и догнать остальных.

— Между нами слишком большое расстояние, — упрямо говорит он.

Мне приходит в голову тревожная мысль. Последние несколько дней у него не было проблем с поддержанием формы.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Ты ведь не слишком устал, правда?

— Я в порядке.

— Но ты бы сказал мне, если бы тебе было не хорошо, верно? — Я не могу ничего поделать, но беспокоюсь за него. Он совсем недавно оправился от тяжелой травмы. Если бы у нас не было целителя…

— Стей-си. — Пашов садится рядом со мной. Его рука ложится мне на плечо, и он терпеливо смотрит на меня. — Все хорошо. Пожалуйста, не волнуйся.

— Как я могу не волноваться? Мы остались позади…

Он вздыхает и потирает лоб.

— Стей-си, пожалуйста.

— Пашов, — говорю я с предупреждающей ноткой в голосе. — Либо скажи мне, что происходит, либо возвращайся туда, чтобы мы могли наверстать упущенное.

Его рот кривится, а хвост слегка подпрыгивает на конце, что говорит мне о том, что он лжет. Я поднимаю брови, глядя на него в ожидании. Через мгновение он морщится.

— Ладно. Я признаю… никто не придет нас искать.

— Потому что?..

— Потому что я поговорил со своим вождем и убедил его, что он должен позволить нам остаться здесь, в пещере, на несколько дней. Мы встретимся с ними на новом месте жительства.

Я в ужасе смотрю на него.

— Что? Почему ты хочешь, чтобы мы остались позади?

— Потому что ты мучаешься на холоде, и мне очень больно это видеть. — Он стягивает с плеч накидку и набрасывает ее на меня, подоткнув поплотнее, как будто я малыш. — Потому что я не могу смотреть, как моя пара страдает во льду и снегу еще один день.

Я согреваюсь, и это не только из-за огня. Такое чувство, что у меня внутри тоже что-то оттаивает. Это первый раз, когда он называет меня своей парой после несчастного случая?

— Все борются, — бормочу я. — Это просто то, что мы должны вытерпеть…

— Нет, это не так, — говорит он ровным голосом. — Меня не волнует, будут ли другие люди бороться. Мне не все равно, будешь ли ты бороться.

Я моргаю, потому что не знаю, что на это сказать. Я хочу возразить, что, конечно, ему небезразлично, будут ли другие бороться, потому что мы племя и семья, но… он тоже ничего о них не помнит. Почему его это должно волновать?

— Ты действительно, действительно хочешь остаться со мной наедине в пещере на следующие несколько дней?

— Конечно.

— Зачем? — Я растерянно развожу руками. — Пашов, после аварии у нас с тобой были непростые отношения. Я не была мила с тобой. Так зачем запирать себя в пещере, где нет никого, кроме меня?

— Ты не была милой, потому что тебе было больно, — говорит Пашов. Он протягивает руку и нежно проводит пальцем по моей челюсти, как будто обнаруживает ее впервые. Мурашки покалывают мою кожу в ответ на это маленькое, нежное прикосновение. Он зачарованно наблюдает за мной. — Я по глупости рвался вперед, думая, что отсутствие у меня воспоминаний не имеет значения. Что ты снова примешь меня как свою пару, и все будет хорошо. Но я осознаю, что, возможно, я могу сделать больше… и что поход — не время и не место для этого. — Он откидывается на корточки и улыбается мне. — Поэтому я спросил Вэктала, могу ли я украсть тебя.

— Но зачем? Выбор времени кажется совершенно ужасным.

— Я хочу, чтобы мы еще раз узнали друг друга получше, — говорит Пашов. — У тебя есть воспоминания обо мне. Мои воспоминания о тебе пропали. Если я не смогу вернуть их обратно, я бы хотел сделать новые. С тобой.

Я таю еще немного от этого.

— Ты бы сделал это?

Он кивает, прижимая руку к груди.

— Я чувствую, что мой кхай находит отклик в тебе. Каждое утро, когда я просыпаюсь, он поет тебе песню. Каждый раз, когда ты приближаешься, он зовет тебя. Он знает, что я забыл. И пришло время перестать игнорировать то, что произошло. Я не целостен. Мне не хватает жизненно важной части того, кто я есть… потому что я скучаю по тебе, Стей-си. Я хочу вернуть это. — Выражение его лица серьезное. — Ты поможешь мне?

Комок в моем горле кажется огромным. Он все это подстроил? Остаться позади в середине трудного путешествия только потому, что мы ссоримся и не можем поладить? Это кажется ужасной идеей, и все же, имеет ли значение, если мы доберемся до нового дома на неделю позже остальных? Какое значение имеют несколько дней в общей схеме вещей? Я колеблюсь. Я не хочу напрасно надеяться.

— Будет ли безопасно путешествовать, если мы останемся здесь и отдохнем несколько дней?

Он кивает мне.

— Рокан говорит, что погода сохранится. После этой бури их больше не будет до следующей Луны.

Что ж, я не могу сказать, что недовольна этим.

— Так что же нам делать?

Взгляд Пашова напряжен, когда он наблюдает за мной.

— Мы создадим новые воспоминания, Стей-си.

***

Я чувствую себя странно застенчивой, пока Пашов расхаживает по пещере, обустраивая ее для нас. Что касается пещеры, то она красивая и просторная, с двумя камерами. Та, что побольше, является основной частью пещеры, а меньшая камера используется для хранения, хотя в настоящее время там особо нечего хранить. Большая часть снаряжения, которое обычно хранится у путешественников, сведена к минимуму, остальное было вывезено после сильного землетрясения. Там есть, по крайней мере, несколько одеял и корзина, полная сушеных костей разного размера, поскольку ша-кхаи ничего не выбрасывают. Я позволяю Пейси копаться в них, пока наблюдаю за огнем и украдкой слежу за своей парой.

Несмотря на изнурительную дорогу и плохую погоду, Пашов, похоже, находится в приподнятом настроении. Его шаги полны энтузиазма, и он что-то напевает себе под нос, распаковывая рулон за рулоном кожи и мехов с наших саней. Часть снаряжения принадлежит его матери и бережно хранится в задней пещере. Как только все снаряжение будет установлено, он демонтирует сани и также сложит, чтобы они не деформировались от сырости и холода. Затем Пашов выметает метелкой снег и мусор из пещеры, прежде чем установить дверной экран в передней части пещеры. Ему не нравится, как он развевается на сильном ветру, и он принимается за работу, укрепляя его еще одним слоем кожи.

Время от времени он поглядывает на меня и улыбается. Я не могу решить, доволен ли он своим маленьким планом или стесняется. Теперь мы здесь одни, без остального племени, которое могло бы служить буфером. И хотя я хорошо знаю его, он не знает меня. Вероятно, это будет немного неловко для нас обоих.

С другой стороны, так ли это? У нас был секс. Даже если он не помнит те два года, что мы провели вместе, та ночь должна быть выжжена в его памяти. Вы не можете быть более близки, чем спариваясь с кем-то. Ша-кхаи довольно вольны в своей сексуальности, но я знаю, что Пашов был девственником, когда мы нашли отклик.

Я совсем забыла об этом.

Оглядываясь назад, я вздрагиваю от того, как отреагировала на наш секс. Должно быть, для него это было сногсшибательно… и тогда я заплакала. Это, должно быть, задело его чувства, и я ощущаю себя виноватой. Я была так поглощена своими собственными уязвленными чувствами, что почти не думала о нем. Что я за пара?

Та, кому нужно измениться, это точно.

Пейси издает пронзительный детский визг, его маленький хвостик дергается взад-вперед по меху, на котором он сидит. Пашов оглядывается, и ухмылка озаряет его лицо.

— Он полон энергии.

— Так и есть, — соглашаюсь я, и на моем лице появляется улыбка. Даже если он не помнит Пейси, ясно, что он испытывает к нему привязанность. — Это все ша-кхаи. Его человеческая половина исчерпала бы энергию несколько часов назад. — Даже сейчас я чувствую себя опустошенной и сонной.

— Ты устала? Хочешь отдохнуть? — Пашов откладывает в сторону шило и кожаный ремешок, которыми он дважды прошивает защитный экран у двери. — Я могу присмотреть за комплектом, если тебе нужно поспать.

— Со мной все в порядке, — говорю я ему. Я, наверное, все равно не смогла бы заснуть. Я бы просто лежала в мехах и переживала из-за того, что между нами все пошло наперекосяк.

Он наблюдает за мной еще мгновение, затем поворачивается к экрану и снова начинает зашивать. Я наблюдаю, как двигаются его мышцы, когда он работает, и мое сердце сжимается от неистовой тоски. Даже если он не помнит наших отношений, он хороший человек.

Может быть… может быть, я смогу все исправить.

Пейси роется в корзинке, издавая разочарованный звук. Я протягиваю руку и рассеянно вытаскиваю кость, за которую он дергает, которая слишком велика для него, чтобы вытащить. Это тазовая кость, плоская и широкая, и немного напоминает мне тарелку. Я потеряла все свои кухонные принадлежности в большом обвале, и я скучаю по этому. Если бы у меня это было здесь, может быть, я бы приготовила что-нибудь для Пашова, чтобы освежить его память…

Я делаю паузу, затем достаю из корзинки еще одну кость. Это что-то вроде бедренной кости, но немного похоже на половник. Как будто Вселенная подает мне знак.

Может, мне стоит приготовить что-нибудь для своей пары? Что меня останавливает? Теперь, когда мы остановились в пещере на следующие несколько дней, у меня есть время. И я люблю готовить. Некоторые люди шьют, чтобы успокоить свои нервы, или строгают, или даже обрабатывают шкуры. Я готовлю. Я начала готовить для племени, когда мы только приземлились, потому что не могла переварить сырое мясо, которое раздавали по кругу. Некоторые другие девочки были слишком напуганы, чтобы протестовать из-за того, что им не нравилась еда ша-кхаи, поэтому я взяла на себя смелость придумать, как приготовить что-нибудь более вкусное для людей. Ша-кхаи рады, что их рацион состоит в основном из мяса, но нам, людям, это легко надоедает. Мы нашли несколько съедобных растений, и в частности одно растение, которое почти похоже на картофель. Я использовала этот не-картофель для множества блюд, и хотя это не совсем то, что у нас было на Земле, все любят его. Я очень хорошо разбираюсь в картофельных пирожках, рагу и даже приготовила пирожк с начинкой из не-картофеля и различных семян. Это было своего рода забавное приключение — проверить свои навыки и посмотреть, что я могу приготовить из того, что предлагает Ледяная планета, и я счастлива готовить для других и видеть, как загораются их лица, когда они хоть немного ощущают вкус дома.

Я ни для кого не готовила после обвала. Я провожу пальцами по гладкой поверхности тазовой кости, размышляя. Я могла бы приготовить себе несколько блюд при помощи этих костей. Они не были бы идеальными, но ничто никогда не бывает идеальным. И я могу покопаться в наших запасах сушеных продуктов и посмотреть, что я могу приготовить, не будучи расточительной. Я могла бы приготовить что-нибудь поесть для Пашова. Моя пара всегда был голодным, и он единственный ша-кхаи, который с энтузиазмом ел большинство моих блюд. Все остальные вежливо откусывают по кусочку-другому, но Пашов ест все подряд.

Ну, все, кроме торта храку. Его готовят из похожих на ириски семян растения храку, смешивают с не-картофелем, более или менее обжаривают на сковороде и покрывают глазурью. Это больше похоже на пончик, чем на торт, и очень сладкое. Ша-кхаи не любят сладкого, и однажды, когда я уговорила Пашова съесть его, он скорчил такую гримасу…

Я улыбаюсь про себя при этой мысли. Я могла бы сделать это снова, если где-нибудь хранится храку. Посмотрим, будет ли у него сейчас такое же лицо, как тогда.

Может быть, воспоминание об этом встряхнет его мозг. Может быть, если я приготовлю для него, это поможет ему вспомнить.

Впервые за много дней я взволнована и преисполнена надежды.

ПАШОВ

Стей-си, кажется… счастливой.

Мои внутренности наполняются теплом, когда я наблюдаю, как она сидит у огня, роется в корзинке с костями и напевает себе под нос песенку. Пей-си стучит двумя костями друг о друга и улыбается ей. Ее улыбка наполняет мою грудь такой болью и тоской. Неужели она так улыбалась мне? Смотрела ли она на меня так же, как на нашего комплекта, — с любовью и нежностью? Я хочу, чтобы она смотрела на меня вот так.

Я хочу, чтобы она смотрела на меня с жаром в глазах, как в ту ночь, когда мы спарились.

Я думаю о той ночи снова и снова. Не о той части, где она плакала, потому что это ранит меня. Но о том, как наши тела двигались вместе, как мой член погружался так глубоко в нее, звуки, которые она издавала, когда ее охватывало наслаждение; все это запечатлелось в моей памяти. Больше всего я думаю о том, каково это — прижимать ее маленькое тельце к своему и чувствовать… завершенность внутри нее. По-другому это не описать. Я снова хочу этой полноты. Я хочу, чтобы ее улыбки предназначались мне.

Я хочу вспомнить. Мы были счастливы до моего несчастного случая, это я знаю. Она не была бы так опустошена, если бы мы поссорились, как Айша и Химало. Она не смотрела бы на меня с такой болью и нуждой в глазах.

Это зависит от меня, чтобы исправить это. Как-то. Это время, проведенное вдвоем в пещере, поможет нам исправить все. Я научусь оставаться начеку, и она увидит, что я тот же мужчина, каким был всегда. Что во мне ничего не изменилось.

Как будто она понимает, что находится в моих мыслях, Стей-си смотрит на меня с мягкой улыбкой на лице. Теплый румянец разливается по моему телу, и мой член напрягается в набедренной повязке.

— Эти припасы предназначены для нашего использования?

Ее голос такой мягкий, что я сначала не понимаю, что она задает вопрос. Я слишком очарован ее розовым ртом и улыбкой на нем.

— А? О, да. Мы должны оставить припасы для следующего визита охотника, но мы можем взять то, что нам нужно.

— Мне нужна какая-нибудь посуда, — говорит она мне, проводя пальцами по стержню одной длинной белой кости.

От этого зрелища мой мешочек сжимается, а во рту пересыхает. Мне приходится бороться с желанием выбежать из пещеры и взять в руки свой член. Сегодня ночью я увижу, как она поглаживает эту кость в моих снах.

— Я… понимаю.

— Как думаешь, ты мог бы мне помочь?

— Покажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю это для тебя.

— Нет. Я имею в виду… — она прикусывает губу и бросает на меня застенчивый взгляд. — Я бы хотела научиться делать кое-что сама. Думаю, что смогу поработать над изготовлением ложек и тарелок, пока Пей-си играет или дремлет.

Я все еще думаю о том, как она гладила эту кость.

— Иногда кость можно нагреть и согнуть, а иногда из нее можно вырезать то, что нужно. Чего бы ты хотела в первую очередь?

Она берет тазовую кость у Пей-си. Прежде чем он успевает заплакать, она машет ему длинной ножной костью, и он хватает ее маленькими синими ручками. Ее губы изгибаются в улыбке, и я решаю, что ее улыбки вызывают еще большую потребность, чем когда она гладит кость.

— Я бы хотела сделать из этого тарелку, — говорит она. — Она слишком большая здесь и вот здесь. Мне нужен этот плоский участок. — Ее пальцы скользят по поверхности. — Как ты думаешь, мы сможем это сделать?

— Конечно. — Как только я перестану представлять, как ее пальцы вот так двигаются по мне. Я заставляю себя сосредоточиться и достаю свою сумку с инструментами. У каждого охотника есть комплект инструментов для ремонта своего оружия, и мой отец подарил мне новый, чтобы восполнить тот, который я потерял во время обвала. У меня есть точильный камень, нож, сделанный из измельченного камня, и несколько других мелких инструментов. Я отдаю ей точильный камень. Он шершавый на ощупь и идеально подойдет для того, что ей нужно. — Используй это, чтобы сгладить края.

Она неловко берет камень и придерживает тазовую кость, пытаясь жонглировать ими обоими. После минутного раздумья она трет камень об одну сторону.

— Вот так?

Пей-си тянется вперед, явно очарованный новой вещью своей матери, и пытается схватить камень.

Я усмехаюсь и забираю камень обратно вместе с костью.

— Я сделаю это за тебя и покажу, как действовать дальше. Ты можешь сделать следующее.

— Кажется справедливым, — говорит Стай-си и сажает Пей-си к себе на колени. Он тут же хватает ее за косу и начинает играть с ней. — Я ценю твою помощь.

— Конечно. Я твоя пара. Мой долг — помочь тебе.

Она выглядит недовольной моими словами.

— Мне не нравится мысль о том, что это обязанность.

— Может, это и обязанность, но это не значит, что это не доставляет удовольствия.

— О. — Ее щеки вспыхивают. — Ясно. Я не пытаюсь затевать ссору. Я просто…

— Ты чувствуешь, что я другой, — медленно произношу я. Я беру тазовую кость и камень в руки и расстилаю кожу на коленях, чтобы собрать осколки. Я энергично тру камнем по одной стороне кости, сбривая ее. Как только я придам тарелке нужную форму и размер, я смогу использовать менее шершавый камень, чтобы отшлифовать ее до гладкости.

Она пристально наблюдает за мной, мой сын уютно устроился у нее на руках.

— Я не хотела, — говорит она через мгновение. — Я думаю, что меня просто возмущают эти перемены.

— Я тоже так думаю.

— Я знаю, и я все время забываю эту часть. — Она корчит легкую гримасу. — Это несправедливо с моей стороны. Простишь меня?

— Здесь нечего прощать. Это большая перемена для нас обоих. Мы оба учимся.

— Я была так погружена в себя, — признается она мягким голосом, — что забыла, что ты проснулся и обнаружил, что у тебя есть странная инопланетная пара и ребенок. Я полагаю, что это тоже нелегко.

— Это нетрудно, — говорю я, поворачивая кость в руке во время работы. Я не отрываю от кости взгляда, потому что не хочу пугать ее силой своих чувств. — Я считаю, что мне повезло. Я просыпаюсь, и все мои мечты сбываются.

Она судорожно втягивает воздух.

Я поднимаю глаза. Ее глаза сияют от эмоций, и пока я наблюдаю, она быстро моргает.

— Я не хотел заставлять тебя плакать, Стей-си.

— Все в порядке, — шепчет она. — В последнее время я просто плачущий ночной кошмар. Я… ты это подумал, проснувшись? Обо мне и Пейси?

Я хмурюсь.

— Зачем мне говорить то, чего я не имею в виду?

— Чтобы быть милым?

— Таким ты меня помнишь? Как мужчину, который произносит фальшивые слова, чтобы быть милым? — Меня огорчает эта мысль.

— Вовсе нет. — Она крепче обнимает нашего сына, не обращая внимания на то, что он радостно дергает ее за каштановую косу. — Я просто… Я не могу себе представить, каково это — проснуться и услышать, что ты привязан к незнакомцу. К тому, кто даже не похож на тебя. — Ее улыбка в знак признания слабая, неуверенная.

— Сначала мне действительно показалось странным твое лицо, — признаюсь я, осторожно передвигая камень по краям тазовой кости. — Очень плоское, и черты лица у тебя мелкие. Но я больше не думаю, что это странно. Мне нравятся различия… хотя я не совсем привык к тому, что у тебя нет хвоста. — Рогов я замечаю не так уж много, но отсутствие хвоста заметно и странно для меня.

Стей-си мочит.

Я беспокоюсь, что обидел ее.

— Я уверен, что это не влияет на твое равновесие или способность сидеть, — говорю я ей. — Я не хотел, чтобы это было…

— Все в порядке, — мягко говорит она, прерывая меня. — Я просто… на минуту ты стал похож на самого себя. — Она машет рукой в воздухе. — Просто послушай меня. Конечно, ты говоришь, как ты. Я только имела в виду… это была одна из тех вещей, над которыми мы всегда шутили, — говорит Стей-си. — Что у меня нет хвоста. Ты помнишь это?

Я качаю головой.

— Я бы хотел, чтобы я помнил.

Она выглядит печальной, но ей удается храбро улыбнуться. Ее глаза снова блестят, и я ненавижу себя за то, что разочаровал ее. Я должен придумать какой-нибудь способ снова сделать ее счастливой. Я яростно работаю над тарелкой, поднимая в воздух костяную пыль и крошки. Между нами воцаряется тишина, и я хочу услышать, как она говорит дальше. Я хочу ее улыбок.

Поэтому я спрашиваю:

— Не расскажешь ли ты мне, на что это было похоже, когда мы нашли отклик?

Стей-си, похоже, удивлена моей просьбой.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, на что это было похоже?

Я киваю.

— Возможно, это поможет мне вспомнить об этом. — Я прижимаю руку к груди, чувствуя низкое гудение моего кхая, когда он поет о ее близости. — Мой кхай помнит тебя, даже если я не помню.

— Хорошо, — бормочет она. — Впрочем, я не очень хороший рассказчик. Готовлю я лучше.

— Ты можешь приготовить для меня, — нетерпеливо говорю я. — Я бы с удовольствием съел то, что ты приготовишь.

Ее улыбка становится шире.

— Может быть, завтра. Сначала мне нужно сделать посуду. — Она осторожно забирает свою косу из цепких рук Пей-си и наклоняет голову, задумавшись. — Наш резонанс. Я расскажу. Что ты хочешь знать?

— Все, — говорю я ей. — Не жалей подробностей. — Я хочу прочувствовать это через ее слова, так как не могу этого вспомнить.

— Хорошо. — Стей-си прижимает пальцы ко рту, размышляя. — Ну, я думаю, все началось, когда я очнулась после выхода из трубы.

— Трубы?

Она рассеянно вытаскивает клок шерсти из руки Пей-си и протягивает ему косточку. Он тут же начинает ее грызть. Ее улыбка становится шире, и она смотрит на меня.

— Я должна объяснить. Когда мы только прибыли, некоторые девушки не спали, а некоторые из нас спали в стене корабля. В стазисе. Мы спали, но не могли проснуться. Пришельцы хранили нас, как… — она указывает на косточку, на которую Пей-си пускает слюни. — Как ты хранишь кости здесь. Ждешь, когда они смогут быть полезными.

С людьми так обращались? Я хмурюсь про себя.

— Продолжай.

— Когда Джорджи и остальные были спасены, они освободили нас ото сна. Одну за другой нас оторвали от стены и разбудили. У нас было не так много одежды, поэтому каждому человеку выдали меховой плащ, чтобы он мог завернуться в него. Я не помню, кого я увидела, когда впервые проснулась, но я знаю, что это был не ты. — Ее улыбка снисходительна.

— Почему нет?

— Ты рассказал мне, что в тот день охранял вход. Ты был так взволнован и беспокоился, что все девушки найдут отклик и для тебя не найдется пары. А потом Вэктал отослал тебя избавиться от маячков, которые были у нас в руках. — Она потирает предплечье, вспоминая. — Ты должен был сбросить их в пещеру мэтлаксов, и ты сказал мне, что тебя возмущал каждый шаг этого путешествия.

Я не знаю, о каких мая-чках она говорит, но история, которую она мне рассказывает, интригует.

— Я не хотел выполнять приказ моего вождя?

— Я не думаю, что это была та часть, с которой у тебя были проблемы, — говорит мне Стей-си с улыбкой на лице. — Ты просто боялся, что вернешься, а все самки уже будут спарены, и ты все пропустишь. Кто-то находил отклик, и Вэктал нашел отклик у Джорджи, и в результате у остальных охотников осталось всего десять женщин. Ты сказал мне, что мчался так быстро, как только мог, чтобы закончить свое задание, и вернулся обратно к охотничьему отряду, потому что хотел быть там на случай, если какая-нибудь из самок найдет в тебе отклик.

— Какая-нибудь из самок … не ты? — Я хмурюсь при этой мысли. — Меня не сразу потянуло к тебе?

— О, я сомневаюсь в этом. — Она заправляет прядь своей гривы за маленькое круглое ухо. — Я думаю, что большую часть тех первых дней я провела, прячась под таким количеством мехов, какое только могла надеть, и обильно рыдая. — Ее брови опускаются, и она выглядит недовольной собой. — Боже, наверное, я много плачу.

— Ты была напугана, — говорю я, чувствуя необходимость защитить ее. — Я это понимаю.

Взгляд, который она бросает в мою сторону, полон удовлетворения.

— Мы все были напуганы. Просто некоторые из нас справились с этим лучше других. Я была одной из плаксивых людей, а не одной из сильных. Меня это вполне устраивает. У людей разные сильные стороны, понимаешь? У меня нет храбрости. — Пока я наблюдаю, она поднимает нашего сына и притягивает его к себе, обнимая. — Думаю, что я лучшая мать, чем воин. Я определенно больше воспитатель, чем боец.

— Я не вижу в этом никаких проблем.

— Хорошо, — говорит она со смешком. — Потому что я не думаю, что смогу измениться. Джорджи, однако, сильная. И храбрая. Лиз тоже. И Кайра. Они были нашими лидерами, когда остальные из нас не знали, что происходит. — Она пожимает плечами и целует Пей-си в лоб, даже когда он вырывается из ее объятий, потянувшись за костями, с которыми играл. Она позволяет ему сползти с ее колен и смотрит на меня, выражение ее лица полно тепла и привязанности. — Во всяком случае, я была занята тем, что пряталась ото всех. Мне казалось, что вы все выглядели очень устрашающе. С рогами и хвостами, горящими глазами и синей кожей вы все выглядели очень свирепо. Со всеми, кто пытался заговорить со мной, я пряталась за Кайрой и ждала, пока они уйдут. — Она поднимает на меня брови. — Признаю, не очень храбро.

Я по-прежнему не вижу в этом никакой вины. Я пытаюсь представить себя на ее месте, полную страха и окруженную незнакомцами. Я думаю, что она очень храбрая, независимо от ее мыслей.

— Ты догнал нашу группу как раз в тот момент, когда мы возвращались в Пещеру племени. Ты подошел с этим большим мертвым животным, перекинутым через плечо, как какой-нибудь пещерный человек, и бросил его к ногам Вэктала, выглядя таким гордым собой. Ты смотрел на девушек так, словно мы должны быть впечатлены твоим мастерством.

— А ты не была?

— Я не знаю, подходящее ли слово «впечатлена». Я точно помню, что это заставило Ариану расплакаться, потому что до этого она никогда не видела целого мертвого животного.

Я не знаю, которая из них А-ри-а-на.

— А ты что подумала? — спросил я.

Ее глаза загораются.

— Я помню, как подумала, что ты явно пытался произвести впечатление на девушек, и если это был твой способ сделать это, то ты потерпел неудачу.

Я ухмыляюсь этому.

— Что я должен был сделать, чтобы произвести на тебя впечатление?

— Принеси мне шубу, — смеется она. — Или горячий суп. В мире, откуда я родом, все мясо, которое мы едим, расфасовано в красивые, аккуратные маленькие контейнеры. Нам не обязательно убивать животное, чтобы поужинать. Ты просто достаешь упаковку мяса и готовишь его.

Я пытаюсь представить это и терплю неудачу.

— Я… не понимаю.

— Я знаю, — в голосе Стей-си звучит удивление. — Я говорила тебе об этом дюжину раз, но ты так и не понял этого. Думаю, это то, что ты должен увидеть, чтобы поверить. Во всяком случае, это животное — это был двисти — свело нас вместе.

— Правда?

Ее улыбка становится шире, радостнее, и мое тело реагирует на ее удовольствие. В этот момент она выглядит такой счастливой, что это заставляет меня страдать от желания. Я хочу, чтобы она была так счастлива все время.

— Да, — говорит она, продолжая свой рассказ. — Итак, ты был там с этой крупной добычей, которой гордился, а все мы, люди, только что прибыли в пещеру. Все выбегали нам навстречу, и это было очень ошеломляюще. Я помню, как ша-кхаи пытались поприветствовать нас и направить к огню, но мы, люди, были напуганы, поэтому хотели держаться вместе. Кто-то все же отвел нас к костру и сказал тебе принести добычу, чтобы мы могли ее поджарить. Я помню, ты был очень расстроен при мысли о том, что все это вкусное сырое мясо будет сожжено.

Я хмыкаю в знак согласия. Даже сейчас мне все еще трудно понять, почему люди хотят обжарить свое мясо перед тем, как его съесть. Когда я впервые осознал это, я подумал, что Харрек дразнит меня. Оказывается, что, хотя некоторые люди едят мясо свежим, большинство предпочитает обжаривать его до тех пор, пока не выгорит кровь… вместе со всем этим вкусом. Я подавляю дрожь.

— Это выражение у тебя на лице, — хихикая, говорит Стей-си. — У тебя было именно такое выражение лица. Ты не умеешь скрывать свои чувства, Пашов. Никогда не умел.

Я потираю подбородок, чувствуя себя немного глупо.

— Я не понимаю, почему ты хочешь есть его подгоревшим. Это странно.

Ее улыбка становится шире, и мой кхай начинает тихо петь у меня в груди при виде ее восторга. Когда она вот так счастлива, ее глаза сияют, а круглое лицо расплывается в улыбке. Я думал, что у людей странные лица? Стей-си прекрасна в свете огня, несмотря на всю свою необычность.

— Ты принес двисти, — продолжает она, ее голос низкий, ровный и почти гипнотизирующий. — И начал разделывать его прямо у нас на глазах. Помню, позже ты сказал мне, что хотел выбрать лучшие части для людей, чтобы произвести на нас впечатление, но мы подумали, что ты поступил подло, разделав его прямо у нас перед носом. Я сидела ближе всех к тебе, и ты открыл рот этой твари и… — она делает рубящий жест рукой. — Бац, ты отрезал ему язык. А потом ты повернулся и предложил это мне.

Я медленно киваю.

— Язык просто восхитителен.

Она корчит гримасу.

— В любом случае, ты протягивал мне этот большой, мокрый, окровавленный язык, и я подумала, что это какой-то странный жест.

— Странный жест? — Я не знаком с человеческим термином.

— Как будто ты флиртовал со мной в непристойной мужской манере.

С языком двисти? Когда ее щеки краснеют еще больше, я понимаю, что она имеет в виду. Язык. Ах, я думаю о той ночи, когда я погрузил свой язык в ее влагалище. С тех пор ничего вкуснее не было. У меня даже сейчас слюнки текут, когда я думаю об этом. Я хочу попробовать ее снова, поскорее. Однако я должен быть терпеливым.

— Я бы не стал делать ничего подобного.

— Теперь я это знаю. Ты просто был вежлив. Но тогда я не знала, что делать, поэтому мы просто смотрели друг на друга несколько минут. Затем выражение твоего лица изменилось. Я не могла понять, что с тобой не так, пока тоже этого не почувствовала. — Ее руки прижимаются к груди, и мой кхай вибрирует в моей груди еще громче. — Мы нашли отклик. Это был самый странный и самый прекрасный момент в моей жизни.

Я чувствую боль в горле.

— На что это было похоже? — спросил я. Я чувствую низкую, мягкую песню кхая в своей груди, но она звучит не так, как я себе представлял. Мне говорили, что это всепоглощающее и сводящее с ума по своей интенсивности. Но сейчас это просто приятность, как улыбка Стей-си или хихиканье Пей-си. Это заставляет меня чувствовать себя хорошо, вот и все. Мне это нравится, но мне интересно, на что похожа другая сторона этого… голод. Мне грустно, что у меня нет воспоминаний об этом. Я хочу их так же сильно, как хочу воспоминаний о Стей-си и Пей-си.

Ее глаза закрываются, и ее лицо становится еще красивее.

— Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала раньше. Ты чувствуешь этот… грохот в своей груди. Оно возникает из ниоткуда и просто нарастает, и нарастает, и оно настолько сильное, что ты чувствуешь, как все твое тело сотрясается от его силы. И когда ты смотришь на свою вторую половинку, кажется, что мир сужается до вас двоих. Как будто больше ничего не существует, кроме тебя и человека, с которым ты резонируешь. И еще есть это… — ее щеки краснеют. — Эм, ну, есть непреодолимое чувство желания. Тебе немедленно нужен этот человек, и ты хочешь спариться.

Она открывает глаза, но ее взгляд не встречается с моим. Она стесняется этого.

— Расскажи мне еще, — прошу я ее. Я полон тоски. Я хочу знать, что она пережила. Что я испытал. Мне неприятно, что я не могу этого вспомнить. Это момент, о котором мечтает каждый охотник, а мой полностью исчез у меня из головы.

Стей-си облизывает губы, и я очарован движением ее розового язычка у нее во рту.

— Ну что ж… Я не знаю, могу ли я вдаваться в подробности по этому поводу. Мне немного не удобно. — Она прижимает тыльную сторону ладони к своей раскрасневшейся щеке. — Я надеюсь, что все в порядке.

— Конечно. — Я разочарован, но понимаю. Стей-си не готова говорить со мной о спаривании, несмотря на то, что мы спаривались недавно. Мне грустно. Она все еще думает обо мне как о незнакомце. Я должен покончить с этим. — Значит, мы вместе обустроили пещеру?

Она качает головой, и веселье возвращается на ее лицо.

— О, не сразу. Я была в ужасе от того, что происходило. Я заставила тебя ждать.

— Ты это сделала? — Я удивлен.

Стей-си торжественно кивает.

— Целый день.

Я поражен. День?

Она смеется, от удовольствия ее глаза искрятся.

— Верно. Я продержалась недолго. Это было… неизбежно, я думаю. Хотя мне это казалось очень правильным. Я никогда не сомневалась ни в одном моменте. Ты отвел меня в сторонку и поговорил со мной, просто поговорил, как будто у нас было все время в мире, и я подумала, что ты самый милый синекожий рогатый инопланетянин, которого я когда-либо встречала. Поэтому я набросилась на тебя.

Именно это я хочу запомнить больше, чем первоначальное ощущение резонанса. Я хочу знать, каково это было — видеть огонь в глазах Стей-си, когда она смотрела на меня. Я хочу знать, каково было прикоснуться к ней в тот первый раз.

Она пожимает плечами и продолжает:

— После этого момента мы были практически неразлучны. Я уверена, что отчасти это из-за резонанса, но… — она разводит руками. — Мы просто очень хорошо поладили. Ты был таким забавным, милым и заботливым, и мне нравилось быть с тобой. Я не думаю, что мы расставались с тех пор, как нашли отклик, за исключением нескольких длительных походов на охоту, в которые тебе пришлось отправиться. — Ее нижняя губа дрожит. — Я думаю, именно поэтому я так тяжело восприняла твою… травму. Я потеряла свою вторую половинку и лучшего друга одновременно.

Я перевариваю ее слова. Ей все еще кажется, что она потеряла меня. Потребуется нечто большее, чем просто разговор, чтобы убедить ее в том, что я тот же самый человек.

— Я верну свои воспоминания, — клянусь я ей. — Просто дай мне время.

Она кивает.

— Это просто тяжело.

— Я пытаюсь.

Выражение ее лица смягчается, и она протягивает руку, чтобы коснуться моей покрытой костяной пылью руки.

— Я знаю. Я тоже пытаюсь. Но я собираюсь стараться еще больше. Я обещаю.

Глава 7

СТЕЙСИ

Мы спим порознь по моему предложению. Я не готова иметь «партнера по постели», не тогда, когда у меня все перепутано внутри. Я хочу вернуться туда, где мы были, но я также не хочу снова ввязываться во все это и причинять боль нам обоим. Я знаю, что мой отказ от него после секса на днях причинил боль, поэтому я веду себя более осторожно — с ним и с самой собой.

Если моя просьба и беспокоит его, он никак этого не показывает. Он обнимает Пейси, прежде чем я укладываю его спать, и коротко улыбается мне, прежде чем я удаляюсь в заднюю комнату пещеры. Он будет спать в передней комнате, чтобы охранять вход и наблюдать за огнем. В задней пещере все еще тепло, и она защищена от порывов ветра, проникающего сквозь края защитного экрана, и я легко засыпаю.

Когда я просыпаюсь, меня ждут три маленькие костяные тарелки.

Я прикасаюсь к первой, чувствуя тепло в животе при виде ее. Поверхность абсолютно гладкая и отполированная, настолько красивая, что можно подумать, что она сделана не из кости, а из слоновой кости. Каждая тарелка немного отличается по размеру, и я понимаю, что он, вероятно, потратил на это несколько часов, пока я спала. Это… мило.

Пашов и сейчас стоит у костра, подбрасывая в него маленькие кусочки. Он поднимает голову, когда я вхожу, на его лице довольное выражение.

— Ты проснулась. Хорошо. Мне нужно сходить в ближайшую пещеру охотников и забрать свежее мясо. Ты сможешь побыть здесь одна с Пей-си какое-то время?

— Конечно. — Я немного разочарована, что он бежит за дверь, как только я проснулась, но нам действительно нужна еда. Я сажаю Пейси к себе на колени и расстегиваю тунику, чтобы покормить его, чтобы занять себя.

Пашов мгновение наблюдает за нами, а затем расставляет свои длинные ноги, поднимаясь.

— Я поставил чай на огонь, — говорит он, указывая на треногу с подвесным мешком, установленную над огнем. — Скоро должен быть готов.

— Спасибо, — вежливо говорю я ему, хотя я не большой поклонник вкусов чая ша-кхай. Хотя с его стороны мило позаботиться об этом, и я выпью это только потому, что он приложил усилия. — И спасибо тебе за тарелки. Они прелестны.

Он смотрит на меня горящими глазами.

— Все, что ты пожелаешь, Стей-си, только попроси, и я принесу это тебе.

Выражение его лица такое напряженное, такое серьезное, что я чувствую, как все мое тело краснеет в ответ. Я бормочу слова благодарности и сосредотачиваюсь на кормлении своего ребенка, жалея, что веду себя так неуклюже. Он много раз видел мою грудь. Он много раз видел кормление нашего ребенка. Я не должна стесняться из-за этого.

Но, конечно, я думаю о той истории, которую рассказала ему вчера о нашем резонансе, и о сильной тоске на его лице все время, пока я говорила. Это заставляет меня остро осознавать его реакцию на меня, и даже обнажение крошечного кусочка кожи ощущается как тонкое поддразнивание. Что глупо — грудное вскармливание естественно, и в том, как он смотрит на меня, нет ничего сексуального. Это тоска. Он хочет, чтобы его приняли в семью.

И я сказала, что собираюсь стараться еще больше, и я это серьезно. Когда он уходит, я прижимаю Пейси к себе и смотрю на три маленькие тарелочки, которые Пашов, должно быть, часами строгал для меня. Забавно, что я говорила себе, что он уже не может заботиться о нас так, как раньше, а потом он берет и делает что-то такое маленькое и значимое, как это.

Тогда я могу сделать что-то подобное.

Еще до несчастного случая Пашову нравилась моя стряпня. Он никогда не питал особой любви к простому жареному мясу, но некоторые блюда, которые я готовила, ему нравились. Ему нравятся мои супы, маленькие пирожки, которые я готовлю из не-картофеля, и особенно ему нравятся маленькие острые пирожки с мясом, которые я готовлю, смешивая семена и измельченный не-картофель, чтобы получилось рассыпчатое тесто. Я собиралась приготовить ему что-нибудь из этого в день обвала, и при воспоминании об этом у меня в горле встает комок. Это время ушло, — напоминаю я себе. — Твоя вторая половинка жива и здорова и хочет восстановить с тобой связь. Позволь этому случиться.

Я должна.

Я даю Пейси закончить кормление. Когда он слезает с моих колен и ползет к корзинке с костями, я встаю и беру мешок с продуктами. Мать Пашова, Кемли, является нашим экспертом по растениям, и с тех пор, как произошел обвал, она лихорадочно собирала урожай, пытаясь восполнить то, что мы потеряли. В результате я знаю, что у нас есть изрядное количество трав для специй. Травы здесь, на Ледяной планете, отличаются от тех, что растут дома — некоторые похожи на сосновые иголки и сорваны с небольших кустов. Некоторые из них представляют собой лишайник, растущий на камнях, и есть несколько видов крепких, острых семян в кожаном мешочке. Я роюсь в припасах в пещере и нахожу пару сушеных кореньев, но не не-картофель. Я разочарована, потому что мне очень хочется испечь мясные пирожки для Пашова. Я хочу посмотреть, сможет ли еда освежить его память. Разве я не видела это однажды в фильме? Если что-то и может вернуть ему память, так это те пирожки.

Я издаю звук разочарования, уставившись на высушенные, скрученные корни в своей руке. Они хороши для рагу, но не для пирожков.

Пока я хмуро разглядываю корни, экран конфиденциальности отодвигается и входит Пашов. В руках у него белоснежная замороженная туша, а его грива и плечи покрыты снегом. Когда он заходит внутрь, аккуратно поправляя экран на место, появляется еще больше снега.

— Как погода? — спрашиваю я, опуская корни.

— Теплее, чем вчера, — говорит он мне, стряхивая снег. — Но снег все еще идет.

— Как ты думаешь, с остальными все в порядке? — Я чувствую себя немного виноватой из-за того, что мы единственные, кто остановился в нашем путешествии.

— Конечно. А почему бы и нет?

— Потому что это метель, — указываю я. Но если он не волнуется, то, наверное, и мне не стоит волноваться.

— Люди не замерзнут. Их пары будут держать их в тепле.

Я не знаю, как отнестись к этому комментарию. Он намекает на то, что я не позволю своей паре согревать меня? Так вот почему мы остановились? Или это невинное замечание, и я надумываю на пустом месте? Вероятно, последнее.

Пашов снимает плащ и кладет тушу на камни у костра. Он указывает на корни, которые Пейси в данный момент пытается вырвать у меня из рук.

— Ты голодна? Я могу разморозить кусочек этого…

— Я в порядке, — говорю я ему. — Здесь есть походный паек, который можно съесть. Вообще-то я хотела тебе что-нибудь приготовить. Сюрприз.

Выражение изумленного удовольствия на его лице больно видеть.

— Ты бы готовила еду… для меня?

— Конечно. Тебе раньше нравилась моя стряпня. — У меня болит сердце, и я снова чувствую себя виноватой. Неужели со мной действительно было так ужасно находиться рядом? — Я подумала, тебе может понравиться, если я приготовлю что-нибудь для тебя сегодня.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия.

— Ничего? — Я не могу удержаться, чтобы не поддразнить его.

Взгляд, который он бросает в мою сторону, игривый.

— Возможно, одна вещь помогла бы. Но мне также нравится идея с готовкой.

Я хихикаю.

— Приготовление пищи — это все, что ты получишь сегодня.

— Сегодня, — соглашается он. — Завтра будет новый день.

И я не могу перестать смеяться, потому что эта его дразнящая сторона? Это точно мой Пашов. На сердце у меня вдруг стало легче, чем когда-либо за последние недели.

— Я могу приготовить тушеное мясо и еще кое-что вкусненькое, но мне на самом деле хотелось испечь для тебя мясные пирожки. Для этого мне нужен не-картофель. Как ты думаешь, ты сможешь найти мне такой?

— Не-картофель? — Он кивает и хватает одну из разбросанных костей, чтобы использовать ее как палку для копания. — Я очень скоро вернусь с твоим корнем.

Пашов выходит из пещеры, а я подхожу к туше. Это квиллбест, у которого жирное, нежное мясо, которое идеально подойдет для приготовления. Я достаю свой поясной нож и начинаю снимать с него шкурку, думая обо всех вкусных блюдах, которые я смогу приготовить для Пашова. У перьевых зверьков есть слой жирного сала, который отлично сочетается с небольшим количеством тертого не-картофеля для приготовления моего «теста» для мясных пирожков и…

И… подожди.

Я задумчиво оглядываюсь на вход. Не-картофель был обнаружен после того, как люди прибыли сюда, на Ледяную планету, которую мы в шутку называем Не-Хот. До нашего приезда считалось, что корни розовых деревьев — это просто корни. Ша-кхаи с удовольствием едят сырое мясо, но мы, люди, любим немного разнообразия. Я не помню, кто выкопал первую не-картофелину, но я помню, как мы были взволнованы.

Если Пашов ничего не помнит о последних двух годах, откуда он знает, что такое — не-картофель? Я размышляю об этом, пока снимаю шкуру с игольчатого зверя и нарезаю мясо на куски. Я отвлекаюсь, и не только из-за того, что Пейси пытается запихнуть в рот все, что сможет отхватить от туши. Я думаю о Пашове и стараюсь не надеяться. Означает ли это, что к нему возвращается память?

— Не слишком волнуйся, — предупреждаю я себя. Может быть, он знал, что это было. Его мать — специалист по растениям. Она могла бы упомянуть об этом.

Однако я ничего не могу с собой поделать; я практически дрожу от предвкушения его возвращения.

Пашов возвращается в пещеру спустя, как кажется, целую вечность. У него под мышкой один из круглых луковичных корней, и он покрыт еще большим количеством снега. Он выглядит довольным собой и, гордо размахивая корнем, направляется ко мне.

— Твоя не-картошка.

Я благоговейно беру ее в ладони.

— Откуда ты знаешь, что я имела в виду?

Он стоит ко мне спиной, ставя экран на место. Когда он оборачивается, его улыбка яркая, но немного озадаченная.

— О чем ты?

— Я имею в виду, откуда ты узнал, что я имела в виду именно это? Если твои воспоминания исчезли? — Я пытаюсь говорить ровным голосом, чтобы скрыть, насколько я взволнована. — Как ты узнал, где это найти?

Пашов изучает меня, а затем его взгляд фокусируется на округлом корне, похожем на репу, в моих руках. Он потирает лоб, его пальцы скользят по сломанному обрубку рога.

— Я… не уверен.

— Тебе не кажется, что ты что-то вспомнил? Может быть, если ты сосредоточишься, то сможешь вспомнить больше?

Он кивает и закрывает глаза, сосредотачиваясь. Я прикусываю губу, нетерпеливо наблюдая за ним. Однако через мгновение он открывает глаза и качает головой.

— Мне очень жаль. У меня нет ответов. — Он снова трет лоб.

— Все в порядке, — быстро говорю я. Это легкое прикосновение к его лбу беспокоит меня. Я подбегаю к нему и снимаю меховой плащ с его плеч. — Ты садись к огню и расслабься. Я позабочусь о тебе

— Позволь мне помочь… — начинает он.

— Нет, — перебиваю я. — Я справлюсь. — Я беру у него не-картофелину и иду в дальний конец пещеры. — Если ты хочешь мне помочь, понаблюдай за Пейси и убедись, что он не засунет в рот кишки.

— Кишки — это самое вкусное, — говорит Пашов, но сам садится у огня и начинает играть со своим сыном.

Я фыркаю на это.

— Это ты так говоришь. — Я беру свою любимую костяную чашку и наполняю ее чаем с огня, затем протягиваю ее в руки Пашову. — Выпей это. — Пахнет остро, потому что в нем содержится интисар, а это самое близкое к аспирину, что есть у ша-кхаи.

Он берет чашку и, нахмурившись, протягивает ее мне.

— Я приготовил это для тебя.

— Я уже выпила немного, — вру я. Я снова похлопываю его по плечу. — Я была бы счастлива, если бы ты выпил остальное.

Он твердо кивает и подносит чашку к губам, делая большой глоток. Я с тревогой наблюдаю за ним, чтобы убедиться, что выражение его лица не меняется и ему не больно. Когда я вижу, что вроде бы все в порядке, я могу немного расслабиться и вернуться к своей задаче приготовления пищи.

Пока Пашов присматривает за малышом, я вовсю занимаюсь нарезкой, обжариванием и приправами. Я разочарована тем, что он ничего не помнит, но в то же время я полна надежды. Знание о не-картофеле должно было откуда-то взяться. Возможно, со временем всплывут на поверхность и другие мелочи. Все, что я могу сделать, это подбадривать его на этом пути… при условии, что это не повредит его рассудку.

Думаю, что предпочла бы иметь счастливого, здорового Пашова с пустотами в голове, чем того, кто испытывает боль, но сохранил свои воспоминания.

Мясные субпродукты отправляются в сотейник — точнее, в мешочек для тушения — вместе с щедрой порцией нарезанных кореньев, небольшим количеством не-картофеля, большим количеством острых специй и парой костей, добавляемых для придания бульону аромата. Пока это готовиться, я нарезаю побольше не-картофеля и измельчаю его, используя косточку в качестве пестика. С небольшим количеством воды и жира получается тестообразная масса, и я собираюсь использовать ее для своих мясных пирожков. Я наблюдаю за Пашовом и малышом во время работы, и каждый раз, когда Пейси хихикает над чем-то, что делает Пашов, у меня на сердце становится немного теплее.

Вот так, наедине, мне кажется, что мы снова семья. Я не могу перестать улыбаться.

Вскоре тушеное мясо начинает пузыриться и наполнять пещеру восхитительными ароматами. Пашов оценивающе втягивает носом воздух и бросает на меня восхищенный взгляд.

— Пахнет вкусно.

— Конечно, так и есть, — говорю я с дразнящей ноткой в голосе, когда складываю маленькие кружочки «теста» вместе. — Я знаю, что тебе понравится.

Он выглядит задумчивым, когда Пейси забирается к нему на колени и начинает теребить его длинные черные косы.

— Конечно, знаешь. — Он делает паузу, затем продолжает. — Ты не расскажешь мне больше… о нас? О том, что произошло после того, как мы нашли отклик?

По какой-то причине мне хочется покраснеть. Я скатываю один из кружочков теста в шар и смазываю его небольшим количеством топленого жира, прежде чем разровнять.

— Что ты хочешь знать?

— Все.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются, и это странно напряженно и эротично. Моя киска отвечает ему, и я чувствую легкий трепет возбуждения. Притормози, Стейси, — напоминаю я себе. — Ты не умеешь двигаться медленно, но на этот раз постарайся сделать это правильно. Даже если я сейчас чувствую себя возбужденной и счастливой, я не смогу снова переспать с ним, пока не буду уверена, что не собираюсь плакать из-за этого. Это несправедливо по отношению к нему.

— Ну что ж, — говорю я, размышляя во время работы. — Во-первых, нам нужна была своя пещера. Ты все еще жил со всеми охотниками, и я точно не смогла бы туда втиснуться…

***

Сегодня чудесный день. Один из лучших, что у меня были за долгое-долгое время. Мы остаемся в маленькой пещере, счастливые, у костра, и просто разговариваем. Мы разговариваем бесконечно. Большую часть разговора веду я, рассказывая ему о первых днях после того, как мы нашли отклик, и о том, как все было странно, и как он пытался научить меня охотиться, не понимая, что я была совершенно счастлива быть домохозяйкой. Я рассказываю ему о том, как впервые попробовала сырое мясо, о том, как случайно оскорбила усилия его матери устроить для нас праздничный ужин, о том, как была устроена наша маленькая пещера до того, как мы потеряли ее во время землетрясения. Я рассказываю ему обо всем, что приходит мне в голову, и готовлю еду, пока мы разговариваем.

Суп получается чудесный — густой, мясистый и насыщенный бульоном. Пашов съедает две тарелки и жадно смотрит на остатки, и я чувствую сладкую боль счастья, когда он крадет кусочек из моей чашки, когда я не смотрю. Я думаю, это похоже на то, как это было раньше. Моя пара очень любит поесть, а я люблю его кормить. Пирожки с мясом получаются менее удачными — у меня нет муки из семян, которую я обычно использую, и у меня нет своей сковороды. Я использую самую маленькую из тарелочек, и в итоге пирожки подгорают до чертиков с нижней стороны. Я не могу разогреть их настолько, чтобы они подрумянились снаружи, но Пашову, похоже, все равно. Он съедает каждое блюдо, как только оно снимается с огня, его глаза сияют от удовольствия. Он объявляет их своим вторым любимым блюдом, которое он когда-либо пробовал, но не говорит мне, какое первое.

Я подозреваю, что это сырое мясо.

Это отчасти вызывает у меня желание наброситься на него.

Но я не могу. Мне нужно притормозить. Я должна быть уверена, что у меня все в порядке с Пашовом 2.0, прежде чем снова прикоснусь к нему.

Тем не менее, это все равно чудесный день, и он вселяет в меня надежду на будущее.

ПАШОВ

— У тебя есть еще те маленькие пирожки? — спрашиваю я, облизывая пальцы и доедая остатки супа. — Думаю, что они очень подошли бы к сегодняшней погоде.

Стей-си бросает на меня укоризненный, ласковый взгляд.

— Вчера ты съел их все до того, как они остыли. Там не осталось ни одного.

— Не могла бы ты приготовить сегодня еще?

Ее смех сладкий и счастливый и наполняет меня теплом.

— Конечно, если ты возьмешь на себя мое шитье. — Она протягивает маленькую тунику, которую шьет для Пей-си. — Я должна доделать ее, пока он спит. Время дорого, ты же знаешь.

Слова Стей-си суровы, но ее голос дразнящий и легкий.

— Я найду тебе не-картошку и буду шить, а ты сможешь испечь для меня еще больше вкусных пирожков. — Я потираю живот и бросаю на нее свой самый умоляющий взгляд. — А потом ты сможешь рассказать мне еще больше историй о нас.

— Хорошо, — говорит она с застенчивым выражением лица. — О чем бы ты хотел услышать сегодня?

Я бросаю взгляд на своего маленького сына, спящего в корзинке в соседней комнате. Его глаза закрыты, и он сосет свой кулак, счастливый и довольный.

— Расскажи мне о Пей-си, — решаю я.

— И как ты хотел назвать его Шови? — Ее брови взлетают вверх. — Что наводит меня на мысль об анчоусах (прим. в английском схожие слова: «Shovy» и «anchovy»)?

Я хмурюсь, потому что не вижу, что плохого в этом имени. Всплывает воспоминание о том, как она скорчила такую же кислую гримасу, стоя у костра, с округлившимся от комплекта животом. В моей памяти она поворачивается, и я очарован округлостями ее бесхвостой попки. Теперь, когда она ждет ребенка, она стала больше, и мне это очень нравится.

Но затем эта мысль исчезает так же быстро, как и появилась, и я испытываю укол разочарования.

— Я скоро вернусь, — говорю я ей и, накидывая плащ, направляюсь к выходу из пещеры.

Оказавшись на улице, я глубоко вдыхаю свежий воздух. Сегодня прохладно, но снега нет. Пейзаж белый и нетронутый, вокруг ничего, кроме холмов, засыпанных свежим снегом, покрывающим низкорослые деревья, которые борются за солнечный свет. Я должен быть рад, что у меня остались воспоминания о том, как я был здесь. Я доволен, но в то же время обеспокоен тем, как быстро это снова исчезло из моей головы. Даже сейчас я пытаюсь вспомнить, что это было, но в голове пусто. Что, если я больше никогда этого не вспомню?

Хуже… что, если я продолжу что-то забывать? Что, если воспоминания, о которых рассказывает мне Стей-си, не сохранятся? Что, если я также не запомню этот день? Что, если мой разум подобен плетеной корзине с отверстием на дне? От этой мысли у меня сжимается сердце. Стей-си заслуживает пару с цельным умом, а не с дырявой корзинкой.

Встревоженный, я бегу трусцой к дальним деревьям. Я найду новую не-картошку, и она будет готовить мне, улыбаться и рассказывать истории. Я не буду думать ни о своем уме, ни о корзинах. Не сегодня. Я собираюсь насладиться сегодняшним днем.

Направляясь к деревьям, я вижу следы на снегу, и мои шаги замедляются. Я вытаскиваю свой охотничий нож и держу его наготове, но движения нет; что бы ни было здесь раньше, оно давно исчезло. Я осматриваю оставленные позади следы; снег такой глубокий, что это не более чем следы волочения, поэтому невозможно сказать, какое существо их оставило. Возможно, двисти. Или большой снежный кот. Однако, когда я добираюсь до деревьев, я вижу еще больше следов. Они огибают рощу деревьев, а затем направляются к гребню холма.

Я потираю подбородок, хмурясь от этого зрелища.

Именно здесь хранится запас замороженного мяса. Тайник находится у основания одного из тонких розовых деревьев, и на гладкой губчатой коре есть несколько зарубок. Зарубки сообщают охотникам, сколько добычи осталось в тайнике, и зарубка снова отмечается, если что-то взято из тайника. Это делается для того, чтобы голодающий охотник не тратил свое время на выкапывание мяса, которого там нет. Я провожу рукой по дереву, не обращая внимания на ощущение липкости. Зарубки проходят по всей длине коры, но большинство из них с двойными надрезами, что указывает на то, что тайник почти пуст. Я считаю насечки наверху, обозначающие мясо, — их четыре. В хорошем тайнике их двадцать или больше.

Но снег здесь густо взрыхлен.

Мне это не нравится.

Я принюхиваюсь к воздуху, но не чувствую запаха тухлого мяса или какого-либо другого животного. Никто не узнал бы, что этот тайник находится здесь, кроме другого охотника. Я оглядываюсь, оборачиваюсь, но никого не видно. Я снова провожу пальцами по коре, и последняя зарубка — та, что я сделала вчера, липкая и свежая. Если здесь был охотник, он не брал еду из тайника.

Значит, просто бродячее животное. Тем не менее, я выкапываю замороженного двисти и делаю зарубку. Это самая крупная добыча в тайнике, и ее гораздо больше, чем мы со Стей-си сможем съесть сами, но мысль о том, что придется оставить мясо, вызывает у меня беспокойство. Я решаю, что мы высушим лишнее и сохраним его.

Когда я возвращаюсь в пещеру, Стей-си выглядит удивленной количеством мяса, которое я принес, но не жалуется. Мы переносим костер в переднюю часть пещеры, убираем экран и продолжаем коптить окорок за окороком. Мы работаем в команде, и Стей-си рассказывает мне истории о том, как Пей-си был еще в животе. Время проходит приятно, и Стей-си даже успевает испечь мне несколько мясных пирожков, прежде чем Пей-си просыпается и требует внимания.

К заходу солнца мясо прокопчено, но недостаточно сухое, чтобы его можно было использовать в качестве основного рациона. Утром я снова буду коптить его, чтобы высушить, чтобы его можно было легко хранить. Мы переносим костер обратно в яму, возвращаем ширму на прежнее место и устраиваемся на ночь.

Стей-си нюхает свою косу и морщит нос.

— От меня пахнет дымом и потом.

Она пахнет. Я тоже. Впрочем, я не возражаю против ее запаха. Я мог бы с удовольствием зарыться носом в ее влагалище и вдыхать ее мускусный аромат целыми днями.

— Ты хочешь искупаться? Я могу немного растопить снега.

Ее глаза загораются.

— Я бы с удовольствием приняла ванну. Пейси тоже нужна ванна.

— Тогда мы все будем мыться, — говорю я ей. — Здесь достаточно снега для всех нас. — Я роюсь в одном из мешков и достаю маленький мешочек с мыльными ягодами. — Запасы моей матери. Нам придется принести ей еще, когда вернемся.

— И мыло есть? Я на небесах, — восклицает Стей-си, забирая у меня мешочек. — Это замечательно.

Я рад, что такая мелочь делает ее такой счастливой. Я устанавливаю треногу над костром, вешаю сумку и выхожу зачерпнуть снега. Я повторяю это до тех пор, пока мешочек не наполнится свежей водой. Пока вода нагревается, она раздевает Пей-си, и мой сын голышом ползает по пещере, его маленький хвостик подрагивает, когда он пытается схватить все, что только возможно — мое копье, тарелки, мясо, развешанное на решетках для копчения, все. Его маленькое личико искажается от гнева, когда Стей-си вырывает что-то у него из рук, и каждый раз он смотрит на меня так, словно просит вернуть это. Когда он смотрит на меня, я чувствую, как мое сердце тает, как лед, слишком долго пролежавший на солнце. Я протягиваю к нему руки, и когда он смеется и ползет ко мне, мое сердце чувствуется целым. Я крепко обнимаю своего сына, его маленькое обнаженное тело прижимается к моей груди, и я испытываю истинное счастье.

То есть до тех пор, пока он не помочился мне на грудь. Я отстраняю его от себя, бросая на него укоризненный взгляд.

— Он обмочился.

— Я заметила, — говорит она, забавляясь моим шокированным выражением лица. — Хотя это больше похоже на то, что он мочит тебя. — Она выхватывает комплект из моих рук и прижимает его к себе, целуя в щеку, как будто он сделал что-то, чем можно гордиться.

Забавляясь, я вытираю грудь кусочком кожи, наблюдая, как маленькие ножки моего сына покачиваются и танцуют в воздухе.

— Ему нравится быть голым.

— Он похож на своего отца, — говорит она, и ее щеки краснеют.

Ее реакция интересна.

— Значит, я разгуливал голым? Перед тобой?

— Да, раньше. — Ее губы подергиваются. — Ты очень гордишься своим, гм, достоинством.

— Мой член? — спрашиваю я, неуверенный, что она имеет в виду под «достоинством». — Да, он большой. И у меня большой мешочек.

— Я не собираюсь это обсуждать. — Ее голос чопорный, но на лице застыло смущенное веселье, и я знаю, что она не обиделась. Интересно, смогу ли я снова заставить ее щеки покраснеть? Она ополаскивает руку в воде и выдавливает несколько мыльных ягод в мешочек. — Хорошо. Пора мыться моему маленькому мужчине.

— А потом ты покупаешь своего большого мужчину? — с надеждой спрашиваю я.

Ее щеки становятся ярко-красными, и я чувствую себя довольным.

— Ты можешь помыться сам.

— Могу, но думаю, будет веселее, если это сделаешь ты. — Я лениво потираю грудь, думая о ее маленьких ручках на моей коже. Мне очень нравится эта идея.

— Ты сегодня очень кокетливый, — комментирует она, опуская кусочек кожи в мешочек и начиная мыть извивающееся тело Пей-си.

Я наблюдаю за ними обоими, очарованный грациозными движениями моей пары и радостными движениями моего сына.

— Да? — Возможно, так оно и есть. Быть здесь с ней, проводить время вдвоем наедине, это наполняет меня огромным чувством удовольствия. Вот так, вместе, без особой страсти между нами, мы действительно чувствуем себя семьей.

Из-за этого я чувствую себя… счастливым.

Она заканчивает мыть Пей-си, протирает пучки его гривы тряпочкой, чтобы очистить их, затем пеленает его в свежий теплый мех, чтобы он обсох, и передает его мне. Мой сын визжит от восторга, когда я беру его на руки, и это заставляет меня улыбнуться.

— Если бы только моя пара издала такой же звук, когда увидела меня, — говорю я ему.

Стей-си только посмеется.

— Я издаю этот звук внутри. Обещаю.

Какое-то время я играю со своим сыном, а когда он засыпает, я обнимаю его и укачиваю у себя на груди, пока Стей-си прибирается в пещере. Пухлое личико Пей-си такое маленькое и доверчивое, и я чувствую себя одновременно сильным и уязвимым, глядя на него сверху вниз, когда он погружается в сон.

Это мой сын. Комплект, сделанный из моего тела и Стей-си. На это невероятно смотреть. Он того же цвета, что и я, и его лицо похоже на лицо моего брата Зэннека и Фарли, а это значит, что Пей-си также должен быть похож на меня. Я мог бы смотреть на него часами, запоминая его мелкие черты, и никогда не уставать.

Стей-си возвращается ко мне, и в ее глазах появляется нежность, когда она опускается на колени рядом со мной.

— Ты хочешь подержать его еще немного, или мне уложить его в постель?

Я действительно хочу продолжать держать его на руках, пока он сонный и тихий, а не разрывает пещеру на части своим любопытством. Но Стей-си понадобится больше воды, если она собирается мыться, и мне тоже нужно будет помыться. Я неохотно поднимаюсь на ноги.

— Я сам могу уложить его в постель.

— Я сделаю это, — говорит она мне, хотя выглядит довольной моим предложением. — Ты можешь набрать еще снега для стирки?

Я передаю ей своего сына и смотрю, как она уносит его в заднюю комнату пещеры, укладывая в корзину рядом со своей меховой подстилкой. Ее бедра покачиваются в такт движениям, и я наблюдаю, как изгибается ее попка, когда она наклоняется. Я очарован этим. Ласкал ли я ее попку, когда мы совокуплялись? Я не могу вспомнить, и я чувствую, что должен был это сделать. Она выглядит так, как будто ее нужно ласкать, и очень сильно.

Мой член реагирует на то, что я изучаю ее зад, но я не хочу доставлять ей дискомфорт. Поэтому я встаю, чтобы набрать побольше снега. К тому времени, как уровень воды восстанавливается, мое тело снова находится под контролем. Я снова сажусь у огня и беру свой точильный камень. Есть еще кости, из которых я смогу сделать тарелки для нее. Ее радость при виде трех тарелок была так велика, что я пожалел, что не сделал ей еще больше. Но я сделаю столько, сколько смогу, и надеюсь, что более крупное существо, спотыкаясь, подойдет ближе к пещере, чтобы я мог сделать ее больше. Я беру длинную ножную кость с шишковатым концом и провожу по ней пальцами. Возможно, я смогу сделать из этого круглый шар для своего сына. Ему бы это понравилось. Аехако — лучший резчик по дереву в пещере и обычно делает игрушки для комплектов, но я тоже могу сделать что-нибудь простое. У моего сына должны быть игрушки, которые заставляют его улыбаться… потому что тогда его мать тоже улыбнется мне.

Стей-си подходит к костру и опускает палец в воду.

— Снова достаточно тепло.

Я киваю.

— Ты помойся. Я буду последним. — Я принесу ей еще воды, если ей будет нужно. Мыться из мешка и близко не так приятно, как в горячем бассейне, который был у нас в пещерах, и я чувствую острую тоску по нашей старой пещере. Я думаю о своих родителях, моей сестре, моем брате и его паре, а также об остальном племени. Они сейчас в новом доме? Счастливы ли они? Правильно ли я поступаю, оставляя Стей-си позади на несколько дней?

Я погружен в свои мысли, изучая, как лучше вырезать кость, чтобы сохранить круглую форму, когда замечаю, что она не двигается. Я поднимаю глаза и вижу, что ее щеки ярко-красные от очаровательного смущения, но я не вижу причин этому.

— Что-то не так? — спросил я.

Она складывает руки перед собой и расхаживает по дальней стороне костра.

— Я только что поняла, насколько мала эта дурацкая пещера.

Я оглядываюсь по сторонам. Это большая, просторная пещера. Мала?

— Да?

— Особенно когда ты должен мыться перед кем-то.

Я… не понимаю.

— Разве люди не моются? — Стей-си всегда приятно пахла.

— О, они моются, — говорит она, нервно ерзая. — Дело просто в том, что… ты меня не помнишь.

Ясно, она не хочет купаться на моих глазах. Странно.

— Но ты обнажаешь свои соски, чтобы покормить Пей-си у меня на глазах. — Это почти тоже самое. — Разве ты не мылась передо мной в прошлом?

— Это другое дело.

— Потому что у меня были мои воспоминания? Но мы соединились. Мое лицо было у тебя между ног…

Она поднимает руки в воздух.

— Я знаю. Я веду себя глупо. Я знаю, что мы недавно спарились, но это было в темноте. И я знаю, ты и раньше видел обнаженных людей, но здесь только ты и я, и это кажется немного более… интимным. — Она облизывает губы и заправляет гриву за уши. — Это просто… ладно. Вот в чем моя проблема. Я недавно родила ребенка, верно? И все уже не такое плоское и маленькое, как раньше. Мне неприятно, что твое единственное воспоминание о моем теле останется после беременности. — Ее челюсть сжимается в упрямую линию.

— Ты думаешь, у меня были бы проблемы с твоим телом? — Я потрясен. Неужели она не понимает, как сильно я в ней нуждаюсь? Как даже малейшие ее движения заставляют мой кхай петь?

— Может быть? — Она опускает голову на руки. — Ладно, знаешь что? Я веду себя глупо. Я просто сделаю это. К черту. Это не имеет значения. Это всего лишь тело, и ты прикасался к нему, так что тебя не будет шокировать, если у меня большая задница.

Озадаченный, я наблюдаю, как Стей-си поднимается на ноги. Она начинает решительно снимать с себя кожаную одежду, стиснув зубы. Она не смотрит мне в глаза, полностью сосредоточившись на том, чтобы раздеться. И я… очарован. Я хочу посмотреть, о чем это она так беспокоится.

Она снимает леггинсы и отбрасывает в сторону тунику, оставляя свое тело обнаженным. Ее кожу покалывает в ответ на холод, маленькие розовые соски твердеют. У меня пересыхает во рту при виде ее тела. Она вся бледная, нежная и с округлостями, ее груди большие и полные молока. Ее бедра выпячиваются, влагалище покрыто пучком темных волос. Ее живот мягкий и округлый, с более темными розовыми отметинами, тянущимися вверх по бокам, как пальцы. У нее длинные и изящные ноги, и когда она поворачивается ко мне спиной, я вижу ее гладкие, мягкие плечи и хрупкую линию позвоночника. Она прелестна.

Она… дрожит. Ее пальцы подрагивают, когда она расплетает косу, и от этого у меня болит сердце. Мой кхай напевает нежную песенку, и я поднимаюсь на ноги.

Я беру ее руки в свои.

— Почему ты дрожишь?

— Я просто… не хочу, чтобы твои единственные воспоминания о моем теле были такими, понимаешь? — Она показывает на свой живот и грудь. Ее глаза блестят от слез. — Хочешь верь, хочешь нет, но раньше у меня был подтянутый живот и красивая попка. Теперь у меня слишком большая задница и слишком большой живот.

— Но это живот, в котором родился мой сын, — говорю я ей, отпуская ее руки и кладя пальцы ей на живот. — И он круглый, гладкий, мягкий и сладкий.

Ее смех сдавленный, и она слегка шмыгает носом.

— А моя задница?

— В ней не было моего сына, — поддразниваю я, — но я не думаю, что она слишком большая. Мне нравится, как много здесь всего.

— Ты слишком мил, — говорит Стей-си со слабой улыбкой и убирает мои руки от себя, сжимая их, чтобы дать мне знать, что с ней все в порядке. — Я действительно хотела, чтобы мое тело пришло в норму после рождения Пей-си, но на самом деле все не так быстро.

Ее слова — чушь, но я не указываю на это.

— Мне нравится твое тело. Я бы спарился с тобой прямо сейчас, если бы ты мне позволила. Я бы засунул свой рот тебе между ног и лизал твое влагалище, пока огонь не угаснет…

Пальцы Стей-си прижимаются к моему рту, чтобы заставить меня замолчать, и ее щеки становятся восхитительно розовыми, которые мне так нравятся.

— Я… Я еще не уверена, что готова снова прыгнуть к тебе в постель.

Я киваю.

— Я понимаю. — Я глажу ее прелестное бледное плечо и провожу пальцами по ее подбородку. — Но мне не нравится, когда ты плачешь над своим телом. Ты моя пара. Если это единственные воспоминания, которые у меня останутся о твоем теле, то я не жалуюсь.

— Даже несмотря на то, что ничего не подтянуто?

— Я люблю мягкое, — говорю я ей. Даже сейчас я не могу перестать прикасаться к ее коже. — Мягкая, гладкая, теплая. Мне нравится, когда ты мягкая. Я бы не хотел, чтобы ты была твердой и жилистой, как старый двисти. — Услышав ее смешок, я испытываю облегчение. — Я бы хотел, чтобы ты была такой же мягкой и пухленькой, как игольчатый зверь в суровую пору года. — На самом деле, мне очень нравится эта идея. Ее попка большая и мясистая, соски подпрыгивают, а живот полон моим комплектом? Это идея, которая мне очень нравится. — Ты бы мне даже понравилась, если бы ты больше никогда не мылась.

Ее брови взлетают вверх.

— Никогда, да?

— Возможно, я бы тратил меньше времени на то, чтобы лизать твое влагалище…

Она смеется и легонько толкает меня в плечо.

— Ты ужасен. — Но ее глаза сияют, и она больше не нервничает.

Я улыбаюсь и снова прикасаюсь к ее щеке.

— Иди, прими ванну.

Глава 8

СТЕЙСИ

Я не знаю, почему я беспокоюсь об этих вещах.

Я все еще чувствую теплые мурашки от его милых, вдумчивых слов о моем теле. Рождение Пейси оказало большое влияние на мой плоский живот, и он все еще покрыт растяжками. Мои бедра стали больше, чем были раньше, а моя задница… ну, это не самая любимая часть моего тела. Я просто не хотела, чтобы единственными воспоминаниями Пашова обо мне было тело после беременности. Но то, что он только что сказал мне? Я чувствую себя красивой и как будто свечусь изнутри. Я улыбаюсь, бросаю в воду еще мыльных ягод и начинаю мыться.

Я просто жалею, что он не схватил меня за задницу, как раньше. Может быть, он мог бы пошутить по поводу отсутствия у меня хвоста.

Наверное, у девушки не может быть всего.

Я быстро умываюсь, избавляясь от наихудшего запаха дыма и счищая с кожи грязь, накопившуюся за несколько дней. Я скребу свою кожу, и, кажется, грязи больше, чем я думала, поэтому я провожу по телу во второй раз, остро осознавая, что это не самая сексуальная ванна, которую я когда-либо принимала. Однако Пашов на меня не смотрит — думаю, он понимает, что я бы просто занервничала, если бы увидела, как он пялится на меня, пока я протираю свою кожу.

Может быть, когда мы приедем в новый дом, у меня будет время принять для него сексуальную ванну. Хотя я пока не уверена, что готова к этому. Может быть, когда я перестану быть такой плаксивой по любому поводу. Меня бесит, что я постоянно плачу и эмоциональна. Я просто…

Я не хочу, чтобы он разочаровался в том, с кем он связан. Я не хочу, чтобы он разочаровался в моем теле. В нашем сыне. Во мне.

Трудно не нервничать из-за таких вещей. Я не такая высокая и статная, как Лиз. Я не красива, как Ариана, и не изящна, как Джоси. Я обычный человек, и раньше это не имело значения, потому что нас связывал резонанс. С резонансом не имело значения, выгляжу ли я как ведьма, потому что я знала, что он все равно захочет меня. И к тому времени, когда это прошло, мы были так влюблены друг в друга, что это не имело значения.

Я беспокоюсь, что сейчас это имеет значение. С другой стороны, я беспокоюсь о множестве глупостей.

Это просто… что, если его воспоминания — не единственное, что исчезло? Что, если его любовь ко мне тоже исчезла? Что, если теперь, когда у него больше нет наших воспоминаний о резонансе, он больше ничего не чувствует ко мне? Что это просто чувство долга, а не привязанность? Я так полна сомнений в себе, что не могу ясно мыслить.

Я принимаю самую быструю и несексуальную ванну в моей жизни и набрасываю свою запасную тунику. Я туго заплетаю мокрые волосы в косу и перевязываю их шнурком, стараясь не смотреть, как он добавляет еще снега в мешочек, чтобы искупаться. Может быть, мне стоит пойти спать и оставить его мыться? Последнее, что ему нужно, это чтобы я пялилась на него, как жуткая, изголодавшаяся по сексу мамочка. Кем я и являюсь, но эй!

Я задерживаюсь у костра, потому что не могу заставить себя встать и уйти. Я поджимаю ноги под себя и достаю пару леггинсов, которые я сшила. Кожа толще и жестче, чем обычно, потому что у нас не было времени обработать ее должным образом, но нам нужно больше зимней одежды, а толстая, твердая кожа — это все равно кожа. Нищим выбирать не приходится, и я хочу, чтобы у Пашова было достаточно теплой одежды, чтобы продержаться в суровый сезон. У него не так много вещей после обвала, и я хочу, чтобы он был готов к перемене погоды. Я не умею охотиться и не очень-то добываю пропитание, но, по крайней мере, умею готовить и шить.

— Ты закончила мыться? — спрашивает Пашов, высыпая еще одну горсть снега в мешочек, чтобы он растаял.

Я поднимаю на него глаза и указываю на шитье в своих руках.

— Да, я закончила. Я просто хочу поработать над этим.

— Ты не возражаешь, если теперь я приму ванну?

— Вовсе нет. — Я поднимаюсь на ноги. Конечно, он попросит меня уйти. Поскольку я странно отнеслась к собственному купанию, возможно, он воспринял это как намек на то, что ему нужно уединение для собственного мытья.

— Подожди, — говорит он, прежде чем я успеваю уйти. — Не могла бы ты… помочь мне?

Помочь ему? Я чувствую, как мое тело покалывает в ответ на этот вопрос.

— Конечно. — Я мыла его в прошлом, хотя обычно это приводило к сексу. Это кажется смелым шагом, и я одновременно очарована и немного нервничаю из-за того, что он просит меня сделать для него что-то настолько интимное. Мои пальцы так и чешутся пробежаться по всей его коже, почувствовать тепло его тела рядом со своим.

Поэтому, когда он протягивает мне свой точильный камень, я более чем немного смущена.

— Эм? — спрашиваю я, хмуро глядя на него сверху вниз.

Пашов показывает на свой сломанный рог.

— Ты можешь сгладить это для меня?

Ой. Конечно. Я немного разочарована, очевидно, что я единственная, у кого в голове пошлые мысли. У него нет зеркала, поэтому, конечно, ему нужна моя помощь, чтобы подпилить его сломанный рог. Я крепко сжимаю камень, гадая, как я собираюсь это сделать. Он намного выше меня — на самом деле почти на два фута. Даже когда я обдумываю это, я все еще немного шокирована, когда он опускается передо мной на колени, его лицо обращено ко мне. Есть что-то удивительно интимное в том, что он стоит передо мной на коленях.

Либо это, либо мой мозг просто валяется в канаве. Постоянно.

Тоже вполне возможно.

С этого ракурса я хорошо вижу обрубок его рога. Края грубые и зазубренные, но под ними находится гладкий обрубок кости, который выглядит нетронутым. Я не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к нему.

— Тебе больно?

— Нет. — Его голос звучит хрипло. Когда я смотрю на него, его глаза закрыты, выражение лица напряженное. — Если можешь, отшлифуй, пожалуйста, твердые края.

— Поможет ли это отрасти ему снова?

— Нет, но я боюсь, что случайно проткну тебя или Пей-си краями.

— Маловероятно, что это произойдет, — бормочу я, хотя с его стороны мило думать о нас. — Ты на два фута выше меня.

— Когда мы лежим вместе в постели, мы одного роста.

Значит, он думает о том, чтобы лечь со мной в постель? Я чувствую теплый прилив удовольствия.

— Я понимаю. — Я прижимаю точильный камень к остаткам его рога и колеблюсь. — Тебе не будет больно?

— Я ничего не почувствую, обещаю.

Я наклоняюсь, и его руки ложатся мне на талию. Конечно, он просто поддерживает меня, но когда я снова прикладываю камень к его рогу, я вижу, что его лицо находится на одном уровне с моей грудью. И теперь, когда я поняла это, я не могу перестать думать об этом. Я тру камнем один неровный излом, и мои груди колышутся в ответ на движения. О боже.

Но он не хватает меня за сиськи. Он даже не комментирует тот факт, что они трясутся у него перед носом, как маракасы, когда я подпиливаю твердые, обломанные кончики его рога. Он просто стоит на коленях, совершенно неподвижный, пока я работаю над его рогом. И я немного разочарована. Неужели то, что моя грудь у него перед носом, ничего ему не дает?

Я заканчиваю разглаживать жесткие края и изучаю свою работу. Теперь вместо того, чтобы быть расколотым, он стал гладким и небольшим на вид.

— Ты сказал, что целитель могла бы исправить это для тебя?

— Она не может это исправить, но она может побудить его снова вырасти, — говорит он мне, когда я вручаю ему камень. — Я не всегда буду таким, как Рáхош. Тебя это беспокоит?

Я думаю о Рáхоше, его лице, покрытом шрамами, и его сломанных и искривленных рогах. Он не самый привлекательный инопланетянин. Была бы я все еще влюблена в Пашова, если бы он выглядел так же устрашающе, как свирепый Рáхош? Я изучаю его и решаю, что все равно любила бы его. Меня отталкивает не сломанный рог, а то, что он собой представляет. Это напоминает мне, что я чуть не потеряла его, и я ненавижу это зрелище.

— Все в порядке. Сколько времени потребуется, чтобы он отрос?

Он пожимает плечами.

— Когда Пей-си вырастет, он должен вернуться к своему полному размеру.

О боже мой. Так долго?

Я должна скрыть свое удивление, потому что он встает на ноги и похлопывает меня по плечу.

— Мне очень жаль.

Почему он сожалеет? Это не его вина. В тот день я была той, кто отправил его обратно в пещеру за специями. Если кто-то и виноват в его травме, так это я.

— Не извиняйся.

Он криво улыбается мне.

— Я не хочу, чтобы у тебя была пара, на которую неприятно смотреть.

Я шокирована этим. Почему он так думает?

Я смотрю на него, пока он отряхивает со своих плеч мелкие крупинки измельченного рога. С другой стороны, почему бы ему так не думать? Те несколько раз, когда он прикасался ко мне, я плакала. Я не дала ему ничего, что указывало бы на то, что он меня привлекает, и он не помнит нашего совместного прошлого. А рога… Может быть, это предмет гордости мужчин ша-кхаи. Я никогда не задумывалась об этом раньше, но все всегда говорят о рогах Рáхоша так, будто они шокирующе ужасны. Может быть, из-за того, что у меня нет рогов, я никогда не задумывалась об этом.

Но я думаю об этом сейчас.

Пашов заканчивает отряхиваться и раздевается до набедренной повязки. Как только он снимает кожаные леггинсы, он отбрасывает их в сторону, а затем тянется за мочалкой, которую я оставила сушиться у огня. Он макает ее в воду и начинает тереть свою голую грудь, все движения энергичные и решительные.

Я вдруг понимаю, что все это время делала неправильно.

Я отталкивала свою пару и обращалась с ним как с незнакомцем. Он тот же самый человек. Он тот же милый, забавный, кокетливый мужчина, в которого я влюбилась. Ему просто не хватает кусочка своей памяти. И все же я веду себя так, словно он кто-то совершенно новый, незнакомец с лицом моего возлюбленного.

Это один и тот же человек.

И я идиотка, потому что мои действия еще больше отдаляли нас друг от друга, когда я должна была работать над тем, чтобы сблизить нас.

— Вот, — говорю я. — Позволь мне помочь. — И я делаю шаг вперед и беру тряпку у него из рук.

Пашов выглядит удивленным, а затем обрадованным. Его простое удовольствие разбивает мне сердце и заставляет хотеть большего. Я хочу, чтобы на его лице все время было это глупое выражение радости. Подумать только, что такая мелочь — вымыть ему грудь — может сделать его таким счастливым.

Я могу сделать гораздо больше, чем просто вымыть ему грудь, чтобы доставить ему удовольствие.

Я беру ягоды из его рук и выжимаю их над водой, делая свои движения медленными и чувственными, потому что знаю, что он наблюдает за мной. Я обязательно наклоняюсь, выпячивая при этом свою задницу, и опускаю ткань в мешок. Когда она становится мокрой и покрытой пеной, я выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему спиной.

Он смотрит на меня глазами, которые горят, как угли, и я знаю, что полностью завладела его вниманием. Мою кожу покалывает от осознания этого, и я осторожно провожу влажной тканью по его груди.

— Ты помнишь те времена, когда я делала это для тебя?

Я наблюдаю, как работает его горло, и он тяжело сглатывает.

— Нет.

Я киваю, потому что ожидала этого. Это нормально, что он не помнит. Мы можем создать новые воспоминания. Я внезапно возбуждаюсь при мысли о том, чтобы подразнить свою пару. Все это для него в новинку. Для Пашова это первый раз, когда его пара принимает сексуальную ванну. Он не помнит всех игривых штучек, которыми мы занимались вместе, и уж точно не помнит свой первый минет. Я дрожу, потому что это будет весело. Так весело.

Но я начну медленно.

— Есть ли в тебе какая-нибудь особенно грязная часть? — спрашиваю я, мой голос полон невинности.

Мгновение он пристально смотрит на меня и понимает, что я жду ответа.

— Грязная? — он вторит мне.

— Ты хотел бы, чтобы я вымыла что-нибудь конкретное?

В его глазах снова вспыхивает тот обжигающий взгляд. Он протягивает руку.

Не тот ответ, которого я ожидала, но хорошее место для начала. Я улыбаюсь, проводя мыльной тряпкой вверх и вниз по его мускулистой руке. Я скучала по прикосновениям к нему. Прикосновение его кожи к моей чудесно, он теплый и пахнет потом и дымом, но я совсем не возражаю против этого. Я люблю его запах почти так же сильно, как люблю прикасаться к нему.

Пашов протягивает другую руку, и я послушно перемещаюсь в ту сторону, проводя тканью вверх по одному бицепсу, а затем вниз по предплечью. Я подумываю о том, чтобы рассказать ему еще одну историю о нас — может быть, о рождении Пейси, — но этот момент кажется таким напряженным, что я не хочу отвлекаться от него. Он молчит, единственный звук — его хриплое дыхание и рассеянное постукивание хвостом по полу.

И, конечно, грохот его кхая. Я слышу это, так же как чувствую свое собственное гудение в груди от возбуждения. Я перекидываю ткань через его плечо и медленно провожу ею по груди. Вероятно, мне следует намочить ее еще раз, но в данный момент меня не очень интересует водный аспект этой ванны. Меня гораздо больше интересует его реакция на мои прикосновения, потому что Пашов никогда не умел хорошо скрывать свои чувства. Мне не нужно смотреть ему в глаза, чтобы знать, что его пристальный взгляд прикован к моему лицу. Я чувствую, как оно горит. Я прекрасно осознаю все, что он делает, маленькие движения его тела, когда он переминается с ноги на ногу, непрестанное помахивание хвостом, стук его сердца, отбивающего ритм песне его кхая. Его руки сжимаются по бокам, и я подозреваю, что он хочет прикоснуться ко мне, но очень старается этого не делать, чтобы не отпугнуть меня.

Я никуда не собираюсь уходить.

Я провожу тканью по его твердому животу. У него на животе только твердые, как скала, мышцы, без единой унции жира. Мне нравится прослеживать линии между каждой мышцей, считать шесть кубиков, которые так четко очерчены. Толстое защитное покрытие в центре его груди заканчивается возле пупка, а дальше не остается ничего, кроме нежной голубой кожи. Я также провожу салфеткой по этому месту, потому что знаю, что здесь он сможет почувствовать это еще сильнее. Я опускаю взгляд, и его массивная эрекция сильно напрягается под набедренной повязкой, которую он носит.

При виде этого у меня пересыхает во рту. Сколько времени прошло с тех пор, как мы занимались сексом? По крайней мере, несколько дней. Я дала себе обещание, что больше не буду заниматься сексом с Пашовом, пока не успокоюсь и не буду уверена, что не заплачу. Мне определенно не хочется сейчас плакать. Но это не обязательно должен быть секс. Это могут быть ласки, просто ради чистого удовольствия поласкать свою половинку и посмотреть на его реакцию.

Мне так многому нужно научить его снова.

— Ты помнишь, как я прикасалась к тебе? — спрашиваю я его, ткань колышется у его пупка.

Он тяжело стонет.

— Я бы хотел помнить.

— Значит, ты не помнишь всех случаев, когда я прикасалась к тебе… вот так? — Свободной рукой я провожу по всей длине его члена.

Дыхание со свистом вырывается у него сквозь зубы.

— Продолжай. Я посмотрю, не пробудит ли это мою память.

Я хихикаю, забавляясь. Мой милый Пашов. Такой забавный и кокетливый, даже в такие моменты, как этот. Я поднимаю на него взгляд, и он наблюдает за мной из-под прищуренных век, возбуждение отчетливо читается на его волевом лице. Я снова провожу рукой вверх и вниз по его члену, через кожу набедренной повязки, и наблюдаю, как его рот незаметно сжимается.

Его хвост сильно ударяет по моей ноге.

— Мне остановиться? — легкомысленно спрашиваю я.

— Никогда.

— Подумала, что это может быть ответом. — Я наклоняю голову и делаю вид, что изучаю его. — Мне снять с тебя набедренную повязку?

Его медленный, напряженный кивок восхитителен.

Завтра, решаю я, я снова научу его целоваться. Не прямо сейчас, потому что я не хочу отвлекаться от того, что я делаю, и от того факта, что сегодня вечером все будет сводиться к тому, чтобы я доставила ему удовольствие. Завтра я снова покажу ему, как целоваться — долгими, медленными поцелуями, короткими, страстными и всеми поцелуями между ними. Завтра я устрою из этого игру.

Однако сегодня я в настроении подразнить его. И поэтому я не прекращаю того, что делаю. Я отбрасываю мокрую тряпку в сторону, все попытки вымыть его исчезают. После того, как я с ним закончу, он может тереть себя столько, сколько захочет. Я не думаю, что он будет возражать против того, к чему это приведет. Я дергаю за одну сторону его набедренной повязки, и завязки распускаются у меня в руке. Кожа соскальзывает и спадает по его ноге, и его член обнажается, выпячиваясь наружу, такой толстый и жаждущий моих прикосновений, что практически трется о его шпору.

Я счастливо вздыхаю при виде этого зрелища. Я не была девственницей, когда приземлилась здесь, и я разбиралась в мужской анатомии, но я могу с уверенностью сказать, что у моей пары самый большой и сочный член, который я когда-либо трогала в своих руках. Он толстый и округлый именно там, где ему и положено быть, головка выпуклая, а гребни по всей длине — само совершенство. Я обхватываю его пальцами и опускаюсь на колени перед Пашовом.

— Скажи мне, если захочешь, чтобы я притормозила, — шепчу я.

Он стонет.

— Если ты будешь двигаться еще медленнее, я могу умереть.

А мне казалось, что я двигаюсь быстро. Думаю, всегда есть место для совершенствования. Забавляясь, я провожу кончиками пальцев по его длине, довольная тем, как пристально он за мной наблюдает. Он ждет, все его тело практически вибрирует от напряжения, когда я возьму его в рот.

Мне бы не хотелось разочаровывать его, особенно после того, как он так старался мне понравиться. Я сжимаю его ствол и провожу губами по его члену, покрывая его горячими поцелуями по всей длине. Я чувствую, как дрожь пробегает по его телу при первом прикосновении моих губ, и его руки снова сжимаются в кулаки. Он твердо решил не отвлекать меня.

А это значит, что мне нужно быть гораздо более отвлекающей. Я хочу увидеть, как он потеряет над собой контроль. Если у него не осталось воспоминаний о наших неуклюжих первых попытках, я хочу подарить ему воспоминание, которое поразит его воображение. Поэтому я использую на нем все свои навыки. Я подхожу к головке его члена и облизываю ее, как будто это тающее фруктовое мороженое. Великолепное, преувеличенное облизывание, от которого мои губы становятся глянцевыми и приходится многократно проводить языком по головке. Из него вытекает пред сперма, и я слизываю ее языком, издавая при этом тихие звуки удовольствия.

— Моя пара, — стонет он. — Моя сладкая половинка. — Его руки сгибаются по бокам, снова и снова.

— Ты можешь прикоснуться ко мне, — говорю я, щелкая языком. — Я не сломаюсь.

Он колеблется, а затем его рука осторожно проводит по моим волосам. Я увеличиваю интенсивность, беря его глубоко в рот и посасывая. Он задыхается, и его рука крепче сжимает мои волосы. Я чувствую, как его бедра дергаются, как будто он пытается трахнуть меня в рот, и я чувствую дрожь возбужденного удовольствия.

Это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он потерял контроль. Я хочу свести его с ума. Мой кхай громко мурлычет у меня в груди, поет ему, и он снова стонет, когда я сильно сосу, принимая его глубоко. Он шепчет мое имя, медленно проникая в мой рот. Я издаю звук удовольствия, давая ему понять, что я тоже этого хочу, и его движения становятся все стремительнее, а его рука сжимается на моей голове еще сильнее, пока он не держит меня за волосы и не трахает мой рот, и я наслаждаюсь каждым моментом этого. Когда он кончает, это происходит со взрывом, и он накрывает мой язык своим оргазмом, струи спермы заполняют мой рот. Я глотаю, наслаждаясь его прерывистым дыханием, пока он борется за контроль. Мне нравится, что это будет одним из его воспоминаний, этот сексуальный дикий момент, который мы украли для себя.

Я дочиста облизываю губы и обхватываю руками его бедро, прижимаясь к нему щекой. Его рука скользит по моим волосам, поглаживая их.

— Я в шоке, — выдыхает он, все еще тяжело дыша. — Ты… удивительна.

— Это было хорошо? — тихо спрашиваю я, проводя пальцами вверх и вниз по внутренней стороне его бедра, просто потому, что мне нравится чувствовать дрожь, пробегающую по нему, когда я делаю это.

— Я… Я не могу… — он запинается на своих словах.

Я поднимаю на него взгляд.

— Что ты не можешь? — спрашиваю.

Пашов проводит рукой по лицу.

— Я не могу поверить, что забыл об этом.

Его тон, полный ужаса и удивления, заставляет меня разразиться хихиканьем.

ПАШОВ

Я просыпаюсь ото сна в холодном поту, в моем сознании мелькают смутные образы падающих камней и ощущение, что меня раздавили. Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что я в безопасности, что моя пара в безопасности, что наш комплект мирно спит в своей корзинке.

Однако после этого я уже не сплю. Я смотрю на потолок пещеры, мой разум наполнен видениями того, как он рушится на меня сверху.

Несмотря на то, что еще рано, я решаю приступить к дневной работе. Всегда есть что сделать, и только со мной и Стей-си никогда не хватает рук, чтобы сделать все это. Я встаю с постели и одеваюсь, подбрасывая угли в огонь. В соседней комнате мирно спит Стей-си, а Пей-си притих в своей корзинке. Тогда я могу заварить чай и разогреть немного вчерашнего рагу, пока она не проснулась. Я представляю, как ее улыбка становится шире при виде готовой еды, когда она просыпается, и мне приятно. Я хочу сделать ее счастливой. Я хочу видеть ее улыбку.

Я хочу, чтобы ее рот снова был на мне.

Я погружен в мысли о том, чтобы побыть наедине, когда отодвигаю ширму конфиденциальности в сторону и выхожу на снег, чтобы облегчиться. За ночь нового снега не выпало, и цепочки следов ведут к входу в пещеру, а затем снова прочь. Я хмурюсь про себя, присаживаясь на корточки рядом с одним из них. Эта ступня меньше моей собственной. Неужели Стей-си вчера покидала пещеру, а я не знал об этом? Я пытаюсь вспомнить, но мой разум прикован к образу Стей-си, стоящей передо мной на коленях, ее язык скользит по моему члену.

Похоже, вчера я отвлекся.

Возможно, у меня снова что-то с памятью. Я решаю немного пройтись по следам, проверяя, куда они ведут. Вполне возможно, что какое-то существо бродило рядом с нашей пещерой, и снег растаял ровно настолько, чтобы следы выглядели в человеческий рост. Некоторое время я иду по следу, но когда он в конце концов исчезает, я не вижу ничего, что могло бы меня встревожить, и я удаляюсь от пещеры и моей пары. Кажется, мне просто не по себе. Пора возвращаться, пока огонь не потух.

Стей-си спит допоздна, и когда Пей-си начинает шевелиться, я достаю его из корзинки и даю поиграть в главной комнате, пока она дремлет. Она благодарно улыбается мне, когда просыпается, и потягивается чувственным движением, от которого у меня чешутся руки снова прикоснуться к ней.

Я ставлю мясо коптиться на второй день, а она готовит у костра, и мы проводим день за разговорами. Я прошу ее рассказать мне как можно больше воспоминаний, и она это делает. Она рассказывает мне о каком-то празд-ни-ке с подарками и играми. Она рассказывает мне о том случае, когда я подшутил над ней, заменив все ее сладкие семена храку на семена перца, которые так любят мои люди, и о том, как она разозлилась. Она рассказывает мне, как в отместку зашила все манжеты на моих леггинсах, и как я порвал две пары, прежде чем сообразил, в чем дело. Она рассказывает мне о ленивых днях, проведенных у огня, и о бессонных ночах после рождения комплекта. Она рассказывает мне о рождении Пей-си и о том, как он вышел, вопя во всю глотку, а я носился по пещере и пихал его под нос всем в племени, так как очень гордился своим сыном. Все это хорошие воспоминания, и я впитываю их, стремясь к большему.

День проходит быстро, и очень скоро мясо подсушивается и готово к употреблению. Работа над леггинсами завершена, и Пей-си заканчивает кормиться грудью в последний раз перед сном и начинает зевать, уткнувшись в мамины соски. Стей-си выглядит довольной, но не слишком уставшей, и я надеюсь, что она продолжит говорить после того, как Пей-си уложат в постель. Я изголодался по ее обществу, и даже дня пустой болтовни и общих воспоминаний недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Со Стей-си я всегда жажду больше ее времени, ее нежности, ее улыбок.

Она встает, чтобы уложить Пей-си спать, и я жадно наблюдаю за ней, за покачиванием ее бедер, за взмахом каштановой косы, когда она наклоняется, за изгибом ее бесхвостой попки. Она выпрямляется и возвращается ко мне у огня, и я чувствую прилив радости от того, что она решает проводить со мной больше времени. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь придумать что-нибудь новое, о чем можно было бы поговорить, что-нибудь, что заставило бы ее лицо осветиться яркой улыбкой. Возможно, еда.

— Ты все еще голодна?

Стей-си поднимает руку в воздух и качает головой.

— Спасибо, я съела столько копченого мяса, сколько смогла переварить.

Я знаю, что она чувствует. Хотя копченое мясо мне не нравится, свежее достать сложнее в суровое время года. Мы будем есть копченое мясо много-много дней подряд, пока по земле будет идти снег.

— Жаль, что у меня нет ничего другого, что я мог бы тебе предложить.

Она садится рядом со мной и похлопывает меня по колену.

— Все в порядке. Я просто рада, что у нас есть вдоволь еды. Мы не можем позволить себе роскошь быть разборчивыми.

Тем не менее, я уже мысленно планирую выкопать для нее завтра еще несколько не-картофелин.

— Что ты ела там, на своей земле людей?

Ее глаза расширяются.

— О, ничего себе. Черт возьми, всего понемногу, я полагаю. Лапша, рис, бургеры, пицца. Всевозможные вещи. Так много разных видов еды. — Она слегка улыбается мне. — Но знаешь, по чему я скучаю больше всего? Завтрак.

— Зав-трак? — Это звучит знакомо, и тогда я понимаю, о чем она говорит. — Ах, утренний ужин?

— Да! Я бы сейчас убила за большую порцию яичницы-болтуньи. — Она прижимает руки к сердцу. — Может быть, немного блинчиков и тостов с маслом, но обязательно яйца.

— Яйца? — спрашиваю. От этой мысли меня подташнивает. — Ты ешь яйца? — я удивлен.

— Боже, да. — Стей-си закрывает глаза от блаженства при этой мысли. — Большая, дымящаяся яичница-болтунья мое любимое блюдо.

И люди думают, что мы странные.

— Ты ешь скорлупу? — спросил я.

— Что? Нет. — Она открывает глаза и смеется, бросая на меня озадаченный взгляд. — Учитывая всю ту странную дрянь, которую вы, ребята, едите, только не говори мне, что вы не едите яйца? — Ее брови опускаются. — Хотя, если подумать, я не видела, чтобы ты ел яйца. Почему нет?

— Это нарождённые детеныши.

— У тебя такой шокированный голос. Я почти уверена, что мы уже ели молодого двисти раньше.

— Охотники стараются брать добычу, которая не повлияет на стадо в целом. Я бы не стал отнимать у матери грудного комплекта и не украл бы яйцо. Что, если в следующем году будет меньше животных, на которых можно охотиться, если я это сделаю?

Она снова смеется, явно забавляясь моим шоком.

— Полагаю, это довольно мило. Но нет, у нас есть животные — в основном куры, — которых держат только для того, чтобы они несли яйца. Они откладывают по яйцу каждый день, и люди идут и собирают их.

Я потрясен.

— Вы держите животное в неволе и каждый день крадете его детенышей?

— На самом деле все не так плохо, как кажется. — Стей-си снова хихикает, протягивает руку и щиплет меня за щеку, как будто я комплект. — Это мило, что ты беспокоишься об этом. Вы едите свое мясо сырым и съедаете все, что есть в животном. Почему яйцо отличается от этого?

— Потому что это так, — упрямо говорю я. Это просто кажется… неправильно. Особенно теперь, когда у меня есть свой собственный комплект.

— Ну, в какой-то момент я хочу найти на этой планете яичную кладку или две, и тогда мы будем есть яичницу-болтунью. — Она кладет голову мне на плечо и обнимает меня за талию, прижимаясь ближе. Я так удивлен этим, что не двигаюсь с места, опасаясь, что она встанет и уйдет. — Здесь есть существа, которые откладывают яйца, не так ли?

— Небесный коготь, — говорю я, мягко кладя руку ей на плечо. — И клювы-косы. И некоторые существа, обитающие в большом соленом озере.

— Что ж. Я не хочу видеть никакого небесного когтя. И мы не собираемся приближаться к океану. А как насчет гнезд клюво-косов? Где они устраивают свои дома?

— На склонах утесов. — Она такая теплая, когда прижимается ко мне. Ее рука лежит на моем животе, и я хочу, чтобы она опустилась ниже. Теперь я думаю о том, что она сделала прошлой ночью, когда стянула с меня набедренную повязку и ласкала меня руками и ртом.

— Ммм. Тогда, думаю, надеяться на несколько яиц — это слишком много. — Она вздыхает. — Хотя об этом было приятно подумать.

— Я принесу тебе яиц, когда в следующий раз пойду на охоту, — клянусь я. — Как только вы с Пей-си устроитесь в новом доме-пещере.

— Нет. — Стей-си похлопывает меня по животу. — Я не хочу, чтобы ты это делал. Если они находятся на утесах, это может быть опасно. Забудь. Это не важно.

— Может принести тебе другие комплекты для раннего ужина?

Она хихикает.

— Ты говоришь так, будто я монстр, пожирающий детенышей. — Она поднимает руку и изображает коготь. — Ррр. Хотя я не знаю, почему я такая страшная. Это у тебя клыки. — Она протягивает руку и тычет в один из них кончиком пальца.

Я не двигаюсь. Я не дышу. Ее рука слишком близко к моему рту, и она кажется теплой, мягкой и прелестной рядом со мной. Я хочу остаться так навсегда.

Она изучает меня, и ее пальцы перемещаются от моих зубов к губам. Она нежно проводит по ним пальцем, а затем облизывает собственные губы.

— Ты не помнишь, как целовался, не так ли?

Я качаю головой.

— Что это?

— Рот в рот?

Ах. Я видел, как другие прижимались ртами к своим человеческим парам, и подумал, что это странный жест.

— Ты хочешь это сделать?

— Похоже, тебе это не очень интересно. — Кажется, ее это забавляет.

— Я бы предпочел прижаться ртом к твоему влагалищу и…

Ее пальцы прижимаются к моим губам, и выражение ее лица застенчивое.

— Ты переходишь от нуля к сотне, не так ли? Для тебя нет возможности увеличить скорость.

Увеличить скорость?

— Если мы говорим о местах, куда можно прикоснуться ртом, я расскажу тебе о своем любимом. Тебе, возможно, понравятся поцелуи.

Я пожимаю плечами.

— Я поцелую, если ты хочешь. Я сделаю все, что ты пожелаешь, Стей-си. Мое самое большое желание — доставить тебе удовольствие.

— Тогда мы начнем с поцелуев, — говорит она, поглаживая мою щеку своими мягкими пальцами. — И мы перейдем к другим вещам, когда я снова буду готова.

Я киваю.

— Тогда давай займемся поцелуями. Мы можем начать с этого. — Я хочу, чтобы ей было комфортно со мной. Я хочу, чтобы она жаждала моих прикосновений так же, как я жажду ее.

Она ерзает и садится, наблюдая за мной.

— Почему бы мне не взять инициативу на себя?

Она беспокоится, что я сделаю это неправильно?

— Разве я раньше целовался?

— О да. — Стей-си мечтательно вздыхает. — Ты великолепно целовался.

— Расскажи мне об этом поподробнее.

Ее губы изгибаются в улыбке.

— Я не уверена, что здесь есть о чем рассказывать. Мне просто нравилось целоваться с тобой. Конечно, сначала ты не знал, как это делать. Это не по-ша-кхайски… очень похоже на поедание яиц. — Ее губы подергиваются, когда она встает на колени и перекидывает одну ногу через мои бедра. Мгновение спустя она устраивается у меня на коленях и обнимает меня за шею. — Но ты научился этому очень быстро, а потом у тебя это стало получаться очень, очень хорошо. — У нее мечтательное выражение на лице, когда она придвигается ближе.

Мои руки ложатся на ее бедра, и я борюсь с желанием насадить ее на свой член, уже твердый и ноющий в ответ на ее близость. Но я хочу, чтобы она оставалась там, где она есть — мне нравится чувствовать, как она оседлала меня.

— Тогда я снова научусь хорошо в этом разбираться.

— Ты сделаешь это, — мягко говорит она. Ее пальцы играют с моей гривой, и она снова гладит меня по подбородку. — Или ты вспомнишь.

— Я хочу вспомнить, — говорю я, и мой голос хриплый от желания. — Я хочу этого больше всего на свете.

— Я знаю. Тогда, может быть, это освежит твою память. — Она наклоняется и прижимается своими губами к моим.

Ее губы касаются моих, и я испытываю ощущение всепоглощающей сладости. Мое пребывание здесь — это все, что есть доброго, мягкого и сладостного в этом мире. Я чувствую прилив собственничества, когда прижимаю ее к себе, позволяя ей прижаться своими маленькими губками к моим. Если это то, что она хочет сделать, то я с радостью соглашусь с этим.

Потом она лижет меня.

Я так поражен этим, что отпрянул назад, уставившись на нее.

— Что? Что такое? — Ее рот влажный, блестящий и завораживающий.

— Ты должна была это сделать?

Она улыбается мне.

— Мы можем делать друг с другом все, что захотим, глупый, пока это доставляет удовольствие. Тебе это не понравилось? — Стей-си выглядит обеспокоенной.

— Я просто был… удивлен. Давай сделаем это снова. — Я хочу еще раз попробовать ее маленький язычок на вкус.

Она придвигается немного ближе ко мне, ее влагалище покоится прямо на моем твердом как камень члене, и на ее губах появляется улыбка.

— Все еще хочешь, чтобы я вела?

Я киваю. Я слишком очарован тем, как она себя ведет, чтобы протестовать. Мне нравится, когда она берет все под свой контроль. Это такая другая ее сторона… и это волнующе. Я положил руки ей на бедра, решив не беспокоить ее.

Стей-си снова наклоняется и касается своими губами моих, как она делала раньше. Я чувствую ее возбуждение, горячий аромат его наполняет воздух. Ее кхай напевает тихую песенку, и мой отвечает тем же. Когда она наклоняется вперед, ее соски касаются моей груди, и они твердеют. Это заставляет мой член дернуться в ответ, потому что я ничего так не хочу, как повалить ее на пол и зарыться лицом в ее влагалище, пожирая ее, пока она не начнет выкрикивать мое имя. Мои руки сжимаются в кулаки, и я закрываю глаза, полный решимости сохранять контроль. Я не хочу пугать ее силой своей потребности.

Но прошлой ночью, когда она прижалась ртом к моему члену? Она только усугубила мою нужду. Теперь я не могу думать ни о чем, кроме нее.

Ее язык снова скользит по уголку моего рта, и я приоткрываю губы, любопытствуя посмотреть, к чему это приведет. Ее ответная дрожь завораживает меня, как и ощущение того, как ее язык скользит по моему. Она снова лижет меня… и это неописуемое ощущение. Я стону, когда она начинает дразнить меня, ее язык слегка касается моего, уговаривая меня принять участие. Затем она толкается мне в рот, и я задыхаюсь, потому что это напоминает мне о… совокуплении с ней. Так вот что это такое? Совокупление ртами?

Я думаю, мне понравятся поцелуи. Сильно.

Я прикасаюсь своим языком к ее, и она издает тихий стон, когда я это делаю. Ее ответ потрясает меня, и я больше не могу сидеть сложа руки и концентрироваться. Я должен участвовать, и я крепко прижимаю ее к себе, пока мой язык сражается с ее языком, скользя и поглаживая друг друга. Ее рот влажный и горячий, каким, должно быть, сейчас является ее влагалище, и когда я засовываю свой язык ей в рот, это как будто обещает ей спаривание, дразня ее тем, что мой член сделает с ней.

И она прижимается ко мне и задыхается, возбужденная моими поцелуями.

Снова и снова наши рты соединяются, языки сливаются воедино. Мои руки блуждают по ее спине, прижимая ее маленькую фигурку ко мне. Она само совершенство, моя пара, все изгибы и нежная кожа, и я сжимаю ее зад, очарованный тем, какой он круглый и мягкий. Женщины ша-кхаи стройные и мускулистые, но моя Стей-си совсем не такая, и я люблю ее тело.

Она стонет мне в рот, а ее бедра покачиваются навстречу моему члену, вызывая у меня еще один стон. Я думаю о прошлой ночи, когда она опустилась передо мной на колени и ублажала меня своим ртом. Она не кричала от удовольствия, как делала, когда мы совокуплялись. У нее не было освобождения — и я хочу дать ей его. Я провожу рукой вверх по ее груди, обхватывая ее полные соски.

— Стей-си, — прохрипел я между поцелуями. — Позволь мне поцеловать твое влагалище. Я хочу облизать его так же, как ты облизываешь мой рот.

Моя пара вздрагивает рядом со мной, ее дыхание прерывистое.

— Ты не обязан… Дело не в том, чтобы это было взаимным…

— Я хочу. — Я дергаю ее за тунику. — Я ничего не хочу больше, чем этого.

Она отстраняется и смотрит на меня глазами, полными желания.

— Ты уверен?

Я рычу на нее.

— Женщина. Твой запах искушал меня весь день. Я изголодался по этому. Позволь мне попробовать тебя на вкус.

Стей-си снова дрожит, и она облизывает губы.

— Пашов…

Я целую ее, чтобы заставить замолчать ее оправдания. Я не знаю, каким я был в мехах до потери памяти, но я не думаю, что это то, что мне не нравилось в прошлом. Даже сейчас от ее запаха у меня текут слюнки, и я думаю о нашем кратком совокуплении раньше. Мне удалось попробовать ее на вкус всего на мгновение.

Я хочу большего. Всегда больше.

Я поднимаю ее со своих колен, продолжая целовать, и перекатываю наши тела на пол, пока она не оказывается подо мной. Мои меха лежат рядом, и я подтягиваю их вперед, чтобы у нее было на чем лечь. Она прижимается ко мне, ее ногти впиваются в мою кожу возбуждающим и странно свирепым образом.

— Скажи мне, если захочешь, чтобы я остановился, — шепчу я ей, когда начинаю прижиматься ртом к хрупкой шейке ее горла.

Она задыхаясь смеется.

— Я не думаю, что это будет проблемой.

— Делал ли я это для тебя в прошлом?

— О, да.

Я рад это слышать.

— И хорошо ли у меня это получалось? Я заставлял тебя кричать?

Она снова дрожит на мехах.

— О, да.

Это меня радует. Я нахожу завязку на ее тунике спереди и ослабляю ее, и кожа спадает. Ее груди мягкие и тяжелые, соски твердые и покрыты капельками молока. Я очарован видом моей пары, ее тело пышет от кормления нашего комплекта. Я наклоняюсь и целую каждую капельку молока на ее коже, и она хнычет в ответ. Еще больше молока появляется, чтобы занять место других капель, и их я тоже слизываю.

Стей-си слегка вздыхает.

— Как бы сильно мне ни нравился твой рот на моих грудях, ты останешься там навсегда, если будешь ждать, пока они перестанут вытекать. — Ее улыбка застенчива. — И нам, наверное, стоит приберечь молоко для Пейси.

Я киваю, целуя ниже.

— Тогда я сосредоточусь на других вещах.

— Я не возражаю против этого, — усмехается она.

От ее смеха мне становится тепло. Единственное, что может быть лучше, чем попробовать кожу Стей-си, — это заставить ее улыбнуться, и мне приятно делать и то, и другое. Я прижимаюсь губами к ее мягкому животу, а затем стягиваю с нее леггинсы. Они завязаны по бокам, и мне ничего так не хочется, как разорвать шнурки и сорвать с нее одежду, но я думаю о долгих часах, которые она проводит за шитьем. Я не хочу создавать для нее больше работы. У нее и так много дел. Поэтому я осторожно развязываю узлы и стягиваю леггинсы вниз. Терпеливо. Я проявляю терпение.

Один ее вид — это дар. Ее маленькая полоска меха между бедер зовет меня, ее запах сильнее, чем раньше.

— Мне это нравится, — говорю я ей, проводя пальцами по кусочку меха. — Все люди такие, или я самый счастливый мужчина?

У нее перехватывает дыхание от смеха.

— У всех людей там в той или иной степени есть волосы. Но ты все равно можешь считать себя счастливчиком.

— Да, — говорю я ей и оставляю поцелуй там. — Потому что это мое.

— Это идет в комплекте со мной, — говорит она, забавляясь.

— Да, и ты тоже моя. Но это особенно мое, — говорю я и накрываю ладонью ее влагалище. Даже здесь она маленькая, но ее кожа обжигающе горячая. Я чувствую, как ее кхай разливается по телу, отзываясь на мои прикосновения. — Оно влажное, горячее, вкусное и полностью мое.

Она снова смеется, слегка дрожа.

— Я не знаю, то ли это грязные разговоры, то ли я просто действительно возбуждена в данный момент.

— Ты нервничаешь? — По-моему, она нервничает.

Она молча кивает.

— Но почему? — Я снова целую ее холмик. — Я уже делал это раньше. Я целовал все твое тело. Ты родила мой комплект. Почему ты сейчас нервничаешь?

— Потому что это важно. — Ее голос — всего лишь шепот. — Потому что я так сильно скучала по тебе.

— Я здесь, — говорю я ей. Я беру ее за руку, и она крепко сжимает мои пальцы. — Позволь мне доставить тебе удовольствие, моя пара. — Когда она натянуто кивает мне, я наклоняю голову и снова целую ее холмик. Я буду лизать ее, пока она не закричит… но я никогда ее не отпущу.

Я устраиваюсь между ее ног и кладу свободную руку на внутреннюю сторону ее кремового бедра. Я не могу сдержать стон желания, вырывающийся из моего горла при виде ее розовых складочек, влажно поблескивающих. Я ждал несколько дней, чтобы снова попробовать ее на вкус. Ее пальцы снова сжимают мои, словно давая мне понять, что она тоже этого хочет. Я больше не теряю времени; я наклоняюсь и долго, медленно облизываю ее.

Ее дыхание прерывается.

Вкус Стей-си у меня на языке восхитительный. Я снова облизываю ее, такую сочную и сладкую здесь. Она на вкус лучше, чем я помнил, и я не могу удержаться, чтобы не лизать ее снова и снова, очарованный мягкостью на моем языке и вкусом ее мускуса. Она стонет, и ее бедра покачиваются в такт моему языку, прижимаясь ко мне. Ей это нравится, но я хочу свести ее с ума от желания, как она это сделала со мной.

Поэтому я начинаю исследовать ее ртом, изучая каждую складочку и изгиб. Я провожу языком по бугорку в верхней части ее влагалища, который напоминает сосок. Я опускаю свой рот ко входу в ее лоно, где она самая горячая и скользкая. Я хочу лизнуть ее еще ниже, но когда она так сладко выгибает бедра, когда я облизываю языком ее сердцевину, я решаю сосредоточить свое внимание там. Я просовываю кончик языка внутрь нее, и она стонет, крепко сжимая мою руку. Я использую свой язык, как член, входя в нее и выходя из нее. Моя собственная потребность бушует во мне, но я игнорирую ее. Все дело в том, чтобы побыть с ней и удовлетворить ее потребности, а не мои.

— Прикоснись к моему клитору, — шепчет она.

Я удивленно поднимаю голову. Это первый изданный ею звук, который не был ни стоном, ни криком.

— Твой клитор? — Я не знаю этого слова. — Покажи мне.

— Вот, — говорит она. Ее свободная рука скользит между бедер, и она раздвигает складочки. Ее пальцы скользят по ее гладкости, а затем она обводит маленький сосок в верхней части своего влагалища.

Я очарован видом того, как она прикасается к себе… и ревную. Она моя, чтобы к ней прикасаться. Моя для удовольствия. Но я возьму то, что она мне покажет, и научусь. Я наблюдаю за ней, как она медленно обводит сосок — свой клитор, — и ее дыхание учащается. Значит, ей нравятся мягкие прикосновения здесь.

Я отталкиваю ее руку в сторону и снова зарываюсь лицом между ее ног, нащупывая языком ее клитор. Я слышу, как она ахает, когда я нахожу его, и начинаю копировать ее движения, обводя кончиком языка по кругу, как это делала она. Все ее тело дрожит в ответ, и она издает тихий вскрик.

Воодушевленный, я удваиваю свои усилия, облизывая, покусывая и посасывая этот маленький кусочек плоти. Если она хочет, чтобы я подразнил ее клитор, я это сделаю. Если она захочет, чтобы я лизал ее часами, я это сделаю. Я наблюдаю за ее движениями и обращаю внимание на то, как она сжимает мою руку. Я узнаю, какие вещи ей нравятся — например, быстрое скольжение моего языка по ее клитору, — а какие ее не трогают. Снова и снова я доставляю ей удовольствие своим ртом, и ее вкус наполняет мои чувства. Я хочу часами находиться здесь, между ее бедер, чувствуя, как она дрожит.

Одна из ее ног дергается, и я опускаю на нее свободную руку, заставляя ее раздвинуть ноги шире.

— Моя, — жадно рычу я между облизываниями.

Она всхлипывает, и ее рука тянется к моей гриве. Ее пальцы запутываются в моих волосах, и она тихо вскрикивает, выгибая бедра.

— Я так близко, — выдыхает она. — Не останавливайся.

— Никогда, — клянусь я и набрасываюсь на нее с новообретенной решимостью. Она крепко сжимает мою руку, пока я продолжаю ласкать ее клитор, снова и снова. Ее бедра поднимаются выше с каждым движением моего языка, пока она не прижимается к моему рту, из ее горла не вырывается тихий пронзительный звук.

Затем она кончает в приливе влаги, все ее тело дрожит. Она громко вздыхает и дрожит, а я крепко сжимаю ее руку и продолжаю доставлять ей удовольствие своим ртом. Я не сдаюсь, пока она не отталкивает меня в сторону несколько мгновений спустя.

— Ты убьешь меня, если будешь продолжать в том же духе, — говорит она мне, затаив дыхание от изумления.

— Я доставляю удовольствие своей половинке, — говорю я ей, готовый сделать больше.

— Я определенно получила удовольствие, — отвечает она, тяжело дыша. — Я… вау.

— Я хорошо справился?

— Лучше, чем хорошо. Удивительно. — Она снова сжимает мою руку. — Спасибо.

— За что ты меня благодаришь?

— Потому что ты не должен был этого делать.

— Я мечтал об этом в течение нескольких дней. — Я оставляю поцелуй на внутренней стороне ее бедра и наслаждаюсь ее ответной дрожью. — Нет большего удовольствия, чем ощущать твой вкус на своих губах и смотреть, как ты распадаешься на части.

Она улыбается и поглаживает меха.

— Пойдем, понежимся ненадолго?

— По-нежимся?

Стей-си кивает и, когда я подхожу к ней, обнимает меня за талию и прижимается щекой к моей груди. Она прижимается ко мне всем телом и переплетает свои ноги с моими.

— Понежимся. Объятия. Будем держаться друг за друга.

— Я был бы рад. — Я обнимаю ее и чувствую себя довольным. Счастливым. Мой кхай поет песню удовлетворения. Мой член болит, и моя потребность неистова, но в данный момент мне не нужно большего. Моя пара в моих объятиях, ее вкус на моих губах, а ее удовлетворенное тело прижимается ко мне.

На данный момент этого более чем достаточно.

Глава 9

СТЕЙСИ

— Ты уверен, что погода продержится? — спрашиваю я Пашова, выглядывая из пещеры на ясное небо на следующий день. Погода прекрасная — для Не-Хота. На улице солнечно, и лишь несколько крупных хлопьев кружатся на ветру. Вместо антарктической зимы это больше похоже на… Канадскую зиму. Все еще холодно, но уже не так тоскливо. — Как бы мне ни нравилось быть здесь с тобой, я также беспокоюсь, что мы потеряем возможность путешествовать. Может быть, нам стоит отправиться за всеми, пока погода хорошая?

— Рокан сказал, что жестокий сезон подождет еще немного, — упрямо говорит моя пара со своего места у огня. Он держит Пейси за руки и пытается заставить малыша ходить, а не ползать. Пашов смотрит на меня, на его широком лице появляется тень обиды. — Разве ты не хочешь быть здесь со мной?

— Дело совсем не в этом. Мне нравится быть с тобой. — Я снова задвигаю ширму над входом и подхожу к нему. — Пребывание здесь вместе помогло нам воссоединиться, — говорю я и касаюсь его руки. — Было чудесно провести время наедине. Я бы с удовольствием осталась в этой пещере на месяцы, если бы мы могли. — Маленькая пещера достаточно велика, чтобы мы не спотыкались друг о друга, и достаточно мала, чтобы быть уютной. Временами здесь немного дымно, но я могла бы быть здесь счастлива. — Я просто беспокоюсь о путешествии. Это было не совсем просто. Я не хочу, чтобы мы застряли во время штормов, когда они все-таки налетят.

— Рокан никогда не ошибается, — говорит мне Пашов. — Он говорит, что будет ясно дольше, и мой вождь дал нам четыре дня, прежде чем они придут искать нас.

— Но ты сказал, что потребуется по меньшей мере пять дней, чтобы добраться до долины, верно? Может быть, шесть, если мы будем двигаться медленно. Это означает, что мы здесь на шесть дней, а мы уже пробыли здесь четыре. Я не хочу подходить к этому слишком близко. — Я глажу его по руке. — Я просто волнуюсь.

Он бросает на меня понимающий взгляд.

— Ты не хочешь заканчивать с этим или хочешь увидеть свой новый дом?

Я смеюсь и изображаю легкость.

— Я очевидна?

Пашов улыбается мне.

— Тебе нравится содержать пещеру в порядке, а в этой полный беспорядок.

Я оглядываю переполненную маленькую пещеру. Наше снаряжение свалено в кучу в одном углу, вместе с большим количеством вещей Кемли и Боррана. Мы почти ничего не распаковали, потому что я прекрасно понимаю, что нам придется снова все это собирать и запихивать на сани. Из-за этого нам, как правило, приходится перешагивать через свертки мехов и корзины с сушеным мясом, когда мы передвигаемся по пещере.

Однако меня беспокоит не это.

Прошлой ночью, после орального секса, я заснула, свернувшись калачиком в объятиях Пашова, довольная и счастливая, и чувствуя, что моя пара вернулась. Что в моем мире все начинает возвращаться на круги своя.

Я проснулась от звуков его кошмаров.

Когда-то, пока я спала, Пашов перенес меня обратно в мои собственные меха, и я не уверена, что я чувствую по этому поводу. Часть меня думает, что это мило, что он не забыл уложить меня обратно, а часть меня разочарована тем, что он не обнимал меня всю ночь. Однако я знаю, что он просто следует моим желаниям, так что я не могу злиться. Пашов спал в соседней комнате, завернувшись в свои собственные одеяла, и дико метался.

Пашов всегда крепко спал, и его никогда не мучили кошмары. Ни разу с тех пор, как я его знаю. Однако прошлой ночью он метался и стонал в кошмарном сне, пока я его не разбудила. Он резко выпрямился, глаза расширились от ужаса, на коже выступили бисеринки пота. Когда я спросила его, в чем дело, он пробормотал что-то о том, что на него обрушилась пещера.

Затем он быстро снова заснул.

Однако после этого я не могла уснуть. Неугомонность на него не похожа.

Я беспокоюсь, что ему, в конце концов, нужен целитель. Его воспоминания не вернулись, и из-за кошмаров я боюсь, что он скрывает более глубокую черепно-мозговую травму. Или что, если у него посттравматический синдром после того, как на него обрушился потолок? Это возможно, и я чувствую себя не в состоянии помочь ему пережить что-то подобное.

Я также беспокоюсь о том, что мы уязвимы здесь, в пещере, одни. Что произойдет, если произойдет еще одно землетрясение и с Пашовом что-то случится? Было бы более чем опустошительно потерять свою вторую половинку после недавнего, но еще более ужасно… что бы я сделала, чтобы обезопасить Пейси? Я не могу думать только о себе; я должна думать о нашем ребенке. Мне пришлось бы как-то охотиться, выживать и находить остальных.

Наше существование здесь так хрупко.

Но я не хочу пугать Пашова. Я также не хочу, чтобы он чувствовал, что мне его недостаточно. Было ли это безопасно? Если бы не было никаких забот? Я бы скучала по остальным, но я была бы совершенно счастлива провести весь жестокий сезон, свернувшись калачиком в пещере со своей парой.

Однако здесь слишком много поводов для беспокойства. Однажды я чуть не потеряла свою вторую половинку. Я не хочу терять его снова. Поэтому я улыбаюсь, пожимаю плечами и решаю притвориться, что я в восторге от нового жилья.

— Было бы неплохо посмотреть, какими будут новые маленькие домики. И Джорджи сказала, что там будут туалеты. Признаюсь, я с нетерпением жду туалетов.

Пашов поднимает лицо для поцелуя.

— У тебя будет более чем достаточно времени, чтобы обустроить свое новое гнездышко, моя пара. Давай насладимся нашим совместным времяпрепровождением, хорошо?

— Хорошо, — говорю я и с нежностью прижимаюсь губами к его рту. Может быть, у меня паранойя. Ночные кошмары не означают черепно-мозговую травму. Целитель бы уже увидела это. И здесь мы в безопасности. Пашов не повез бы меня и своего сына куда-нибудь в подобное место, если бы думал, что нам угрожает хоть малейшая опасность.

Я просто слишком много думаю.

Я вытаскиваю одну из больших шкур, оставшихся от недавней охоты. Мы очистили ее от всего мяса и жира, и она высохла. Теперь она застыла и готова к обработке, и я рассматриваю ее, пытаясь сообразить, что изготовить из нее. Дополнительные ботинки, вероятно, были бы разумны, даже если они не водонепроницаемы. Но Пейси нужно больше подгузников, или, как их называют ша-кхаи, набедренных повязок. Эта конкретная шкура слишком жесткая, но я могла бы достать скребок и обработать ее, чтобы размягчить. Пашову нужны зимние туники, мне нужна пара пончо поверх моих зимних туник, и нужно сшить так много вещей, что я немного нервничаю, думая обо всем этом. Я бы хотела, чтобы мы могли сесть в машину и доехать до ближайшего супермаркета и купить вещи, но здесь такое невозможно. Иногда это немного ошеломляет.

Поэтому я сосредотачиваюсь и пытаюсь думать о том, что наиболее срочно необходимо. Ботинки, вероятно, самая разумная идея на данный момент, потому что одна пара означает только то, что мои ноги превратятся в ледяные глыбы к концу дня путешествия, а высыхание ботинок занимает больше времени, чем один вечер. Мои нынешние можно дополнить большим количеством набивки, чтобы они были теплее, и я могу использовать жесткую кожу, чтобы сделать запасную пару. Хорошо бы иметь дополнительные подгузники, но я могу просто немного напрячь мышцы рук и почистить те, что у меня есть. Преимущество замороженной кожи в том, что вы можете просто соскрести грубые кусочки и завернуть шкурки в зелень, чтобы освежить их. Это не совсем то же самое, что иметь одноразовые подгузники, но нищим выбирать не приходится. Мне следовало бы сшить Пашову новую тунику, но кожа плохого качества, и я не знаю, насколько мягкой или удобной я смогу ее сделать, даже соскабливая. Чтобы она стала эластичной, потребуется много дней соскабливания. Это может оказаться напрасной тратой усилий. Я отодвигаю шкурку и смотрю на Пашова.

— Как ты думаешь, сапоги для меня или туника для тебя?

— Сапоги, — говорит он, не глядя на кожу. — Тебе нужно согреться. Погода меня не так беспокоит.

— Да, но ты вовлечен в это больше, чем я, — волнуюсь я. — Просто кожа слишком жесткая и грубоватая для туники. Тебе нужно что-нибудь мягкое. — Я смотрю на него. — Ты собираешься поохотиться на что-нибудь с лучшей шкурой, что я могла бы использовать для тебя?

— Мне не нравится мысль о том, что я оставлю тебя и Пей-си здесь одних, пока буду охотиться, — говорит он мне, беря Пейси за маленькие ручки и помогая ему, пошатываясь, сделать несколько шагов вперед. На его лице появляется довольная улыбка по поводу успехов ребенка, и он неохотно смотрит на меня. — Но я могу проверить свои ловушки, и если они пусты, я могу посмотреть, что еще заморожено в тайнике, но это означает коптить больше мяса.

— Меня это устраивает, — говорю я ему. — Лучше слишком много мяса, чем недостаточно.

Он поднимает Пейси на руки и шумно целует в круглую щечку малыша.

— Тогда я пойду и сделаю, как ты просишь. Ты не против побыть наедине с этим свирепым малышом недолго?

Я хихикаю, и не только потому, что Пейси явно в восторге от игривости своего отца.

— Я покормлю его и уложу поспать. — Он уже довольно долго играет с малышом, и я надеюсь, что Пейси достаточно устанет, чтобы уснуть. Это даст мне свободное время поработать над шкурками без необходимости выуживать что-либо из маленьких цепких ручек Пейси. Эта пещера не совсем безопасна для детей.

Моя пара кивает и встает на ноги, одновременно подхватывая Пейси на руки.

— Я постараюсь не уходить надолго. — Он подходит ко мне и нежно передает мне моего сына.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю я, потому что не могу не волноваться.

Пашов бросает на меня любопытный взгляд.

— Конечно. Почему бы и нет?

— Без причины, — бодро отвечаю я, решив, что сейчас неподходящее время спрашивать о кошмарах. — Просто будь осторожен там.

— Всегда, — говорит он мне и опускается передо мной на колени. Он берет мое лицо в ладони и, пока мои руки заняты шевелящимся ребенком, наклоняется и дарит мне глубокий, восхитительный поцелуй, полный языка и обещания. — Возможно, если он уснет, когда я вернусь, ты позволишь мне полизать твое влагалище, пока ты снова не захнычешь.

Я чувствую, как мое лицо становится обжигающе красным.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит так же взволнованно, как я себя чувствую. Это было смелое заявление. Но это не значит, что я собираюсь протестовать против этого заявления. Думаю, что мой мужчина с каждым днем все больше и больше возвращается к своему прежнему «я», и это делает меня такой счастливой.

Если бы только я могла перестать беспокоиться.

Пашов берет свое копье и засовывает ножи за пояс, затем направляется к выходу из пещеры.

— Скоро вернусь, моя пара.

— Я буду здесь, — криво улыбаясь, кричу я ему вслед.

Проходит несколько мгновений, и пещера начинает казаться очень пустой. Я начинаю беспокоиться. Что, если его сегодняшнее игривое настроение — это притворство? Я не могу перестать думать о кошмарах или о том факте, что прошли недели, а его воспоминания все еще не вернулись.

Он ненадолго, напоминаю я себе. Охотники выходят на охоту все это чертово время. Мне нужно перестать быть такой беспокойной. Но я ничего не могу с этим поделать. Недавно я чуть не потеряла свою вторую половинку. Конечно, я буду беспокоиться о нем.

Я занимаюсь тем, что кормлю Пейси. Он привередлив и не хочет успокаиваться, но после того, как живот набит молоком, он начинает становиться сонливым и еще более капризным. Я позволяю ему выплакаться, пока он не уснет, хотя сама начинаю чувствовать, что мне нужно вздремнуть. В конце концов, однако, он затихает и засыпает, и я встаю, чтобы положить его в корзину в соседней комнате. Наконец-то я могу что-нибудь сделать.

Я слышу, как в соседней комнате двигается ширма, и меня охватывает облегчение. Пашов уже вернулся? Я в последний раз укладываю Пейси и возвращаюсь в главную пещеру.

Это… не Пашов.

Сначала я не понимаю, что это такое. Я проводила свое время на Ледяной планете, укрывшись в Пещере племени, и поэтому я не знакома с некоторыми существами, которые здесь живут. Все, что я вижу, — это грязно-белый мех и длинные руки и ноги, когда что-то пробирается в пещеру. И тут до меня доходит вонь. Как мокрая, грязная собака, она пропитывает каждый дюйм маленькой пещеры, и у меня слезятся глаза. Должно быть, я издаю какой-то звук, потому что он поворачивается и смотрит на меня. Вот тогда-то я и вижу большие округлые глаза, маленький совиный рот и плоское лицо.

Это, должно быть, мэтлакс.

Существо скрючилось в дальнем конце пещеры, подальше от огня. Он шипит на меня, и я чувствую укол тревоги. Мой маленький Пейси спит в соседней комнате. Я должна обеспечить его безопасность, но мой нож рядом с мэтлаксом, а Пашов далеко от пещеры. Я не знаю, что делать. Оцепенев от страха, я смотрю на существо в ожидании.

Он ползет вдоль стены пещеры, словно пытаясь убраться как можно дальше от огня. Он направляется к упакованным корзинам, которые мы сложили в задней части пещеры, и нюхает воздух. Он открывает одну, находит мешок с травами и засовывает горсть в рот.

Он… голоден?

Пашов сказал мне, что эти земли находятся недалеко от территории мэтлаксов. Я не придала этому особого значения, учитывая, что они, как и двисти, не представляют большой проблемы для безопасности Племенной пещеры. Однако здесь, в одиночестве, я смотрю на это существо и стараюсь не паниковать.

Как мне заставить его уйти отсюда? Известно, что они дико непредсказуемы и свирепы, когда их загоняют в угол. Нахождение в моей пещере, вероятно, считается загнанным в угол.

Он выплевывает горсть трав и проводит по языку длинными пальцами, затем издает пронзительный свистящий звук, прежде чем сдернуть другую корзину и покопаться в ее содержимом. Когда он двигается, я вижу ребра, проступающие сквозь грязный, спутанный мех.

Он умирает с голоду.

И я чувствую укол вины перед этим существом. Он явно борется за выживание. Я все еще боюсь его, но, может быть, я смогу накормить его и выставить за дверь, прежде чем случится что-нибудь плохое.

— Ты голоден? — спрашиваю я тихим, нежным голосом.

Существо снова шипит на меня, и я вспоминаю, что сказала мне Лейла — что она нашла существо, которое понимает сигналы рук. Ну, в определенной степени. Может быть, и этот тоже? Я показываю на свой рот, имитируя жевание.

Существо замирает, наблюдая за мной жадными глазами.

Ладно, да. Теперь ему определенно интересно. У меня по коже бегут мурашки, но я заставляю себя двигаться вперед.

Он перестает шипеть и вместо этого издает низкое горловое рычание. Это предупреждение для меня, но я должна показать ему, где находится еда, прежде чем он уничтожит все то, что мы с таким трудом заменили после обвала. Я беру одну из корзинок с вяленым мясом, вытаскиваю сушеный ломтик и предлагаю его.

Существо выхватывает его у меня из рук, нюхает и затем отбрасывает в сторону.

— Ладно, — бормочу я. — Ты явно не любитель мяса. — Я пытаюсь вспомнить, что Лейла говорила о них, но все, о чем я могу думать, это о том, что мой маленький Пейси спит в соседней комнате, и я не хочу, чтобы это существо знало, что он там. Мне нужно оружие. Вообще-то, вычеркните это. Мне нужно, чтобы это существо исчезло.

Он хватает другую корзину, и я вздрагиваю, потому что в ней также полно копченого мяса. Существо хватает пригоршню — грязными руками — и затем отбрасывает ее в сторону, как мусор. Он испортит всю нашу еду, а это то, чего мы не можем себе позволить потерять. Мне нужно что-то сделать.

Я отодвигаю мэтлакса в сторону и тянусь за одним из больших, размером с баскетбольный мяч, не-картофельных корнеплодов, которые вчера принес моя пара. Я собиралась высушить его и приберечь на потом, но если это заставит мэтлакса уйти, я в игре.

Мэтлакс снова шипит на меня и вцепляется в мою руку, его когти оставляют на ней глубокие рубцы. Я сдерживаю вскрик шока, отшатываясь.

— Я пытаюсь помочь тебе, придурок, — шепчу я. Мне приходится говорить тише, чтобы не разбудить Пейси. Он крепко спит, как и его папа, но в то же время он все еще младенец и его легко напугать.

Существо хватается за бок, и на мгновение мне кажется, что оно ранено. Но потом мех шевелится и двигается.

И я понимаю, что у этого изголодавшегося существа есть ребенок. Это она, и это мама, такая же, как я. Меня внезапно переполняет сочувствие. Мэтлакс явно боится огня и, вероятно, меня тоже, но ей отчаянно хочется есть. Я предполагаю, что ее молоко почти иссякло, если она голодает, и именно страх за своего ребенка заставляет ее быть такой смелой, чтобы прийти в чужую пещеру за едой.

— Вот, — тихо говорю я. Я предлагаю ей корнеплод и снова изображаю жест, приглашающий к еде. — Ешь.

Она выхватывает его у меня и начинает нюхать. Пушистый комочек у нее на груди издает пищащий звук, похожий на птенцовый. Бросив на меня еще один настороженный взгляд, она откусывает прямо от не-картофелины. Ее глаза расширяются, и она начинает поглощать его неистовыми, огромными кусочками.

И я впервые замечаю, что, несмотря на то, что она вегетарианка, у нее впечатляющие клыки…

ПАШОВ

Может быть, мы проведем жестокий сезон вдвоем, Стей-си и я. И конечно Пей-си.

Я размышляю об этом, возвращаясь в нашу пещеру со свежеубитым двисти, перекинутым через плечо. Одно из многочисленных стад случайно проходило через близлежащую долину, и поэтому я пошел по следам. В стаде много комплектов, и я смотрю, как они пробегают мимо, а стадо в испуге убегает прочь.

Я не думаю, что смогу и дальше убивать детенышей. Не с моим собственным сыном, таким беспомощным и маленьким.

Но теперь у меня есть еще больше мяса и новая шкура, о которой нужно позаботиться. У нас будет много копченого мяса, а запас еще наполовину полон. Если погода продержится еще несколько дней, как сказал Рокан, у меня будет достаточно времени, чтобы пополнить запасы и выкопать несколько не-картофелин, из которых в Стей-си готовят вкусные блюда. Поскольку нужно кормить всего два рта, для нас со Стей-си не составит труда переждать суровый сезон в одиночку, даже если снегопады продлятся дольше обычного.

И это даст нам больше времени сблизиться.

Я знаю, мой вождь хочет, чтобы мы вернулись пораньше, но я боюсь, что этого времени будет недостаточно. Ко мне еще не вернулись мои воспоминания. Те, что возвращаются, мимолетны и исчезают так же быстро, как мелькают в моем сознании, оставляя меня только с осознанием того, что я действительно что-то вспомнил. Каждый раз, когда это происходит, это наполняет меня чувством потери и разочарования, как будто я подвожу и себя, и свою вторую половинку.

Я думаю, она тоже волнуется. Когда она смотрит на меня, в глазах Стей-си читается вопрос. У нее есть опасения, и я думаю, что они связаны не только с моим здоровьем. Она еще не пригласила меня снова спать в ее мехах. Я пытаюсь быть терпеливым, но это трудно.

Я думаю о новичке Рухе и его паре Хар-лоу. Из всего племени они кажутся наиболее тесно связанными. Он одержимо нависает над ней, и, кажется, она так же сильно нуждается в нем. Харрек рассказал мне, что последний жестокий сезон они провели в пещере на берегу большого соленого озера. В том, что они так близки, есть смысл. После многих лун, проведенных наедине, они, конечно, переплетаются, как корни.

Однако я ревную. Было ли у меня такое со Стей-си раньше? Я хочу это вернуть. И если для этого потребуется провести жестокий сезон наедине с ней, я готов это сделать. Мне будет одиноко без моей семьи и племени поблизости, но я жажду близости со своей парой больше, чем травяных чаев моей матери или компании других охотников.

Я еще не рассказывал Стей-си о своих планах. Я подозреваю, что они ей не понравятся. Она захочет вернуться в племя, опасаясь, что я все еще слишком ранен, чтобы охотиться. Но я чувствую себя прекрасно. Я здоров и способен на все. С моим телом все в порядке, и я могу только надеяться, что мои воспоминания вернутся со временем. А до тех пор я должен быть терпеливым.

Единственная проблема с этим планом, которую я вижу, заключается в том, что мой вождь будет недоволен. Вэктал сказал, что пошлет охотника за нами, если мы не появимся в назначенное время. Однако я смогу уговорить охотника понять причину моего решения. Ему придется вернуться с пустыми руками, и к тому времени, когда это произойдет, наступит суровый сезон, а погода будет слишком плохой, чтобы другие рискнули последовать за нами.

Стей-си будет моей и только моей на протяжении всех холодных месяцев. Мне нравится эта мысль. Я могу держать ее в своих объятиях у огня, и она может рассказывать мне о воспоминаниях, пока мой разум не заполнится настолько, что я не смогу не стать тем мужчиной, которым я когда-то был.

Несмотря на то, что я занят этими мыслями, я настолько настроен на свою пару, что, когда я слышу ее голос, доносящийся из пещеры, я напрягаюсь.

— Ты закончила есть? — слышу я ее бормотание. — Надеюсь, ты скоро уйдешь?

Волна ревнивого гнева захлестывает меня. Здесь кто-то из охотников? Неужели Вэктал солгал мне и послал кого-то за нами раньше, чем обещал? Это Харрек? Он что, даже сейчас флиртует с моей парой?

Я так занят этим, что не замечаю запаха, исходящего из пещеры. Я бросаю двисти на землю перед входом в пещеру и крадусь внутрь. В моем сознании едва улавливается, что экран конфиденциальности отодвинут в сторону, пока я не вхожу.

И тут я вижу это существо.

Оно приседает рядом с моей парой, стратегически блокируя своим телом вход в следующую камеру пещеры. В пещере царит беспорядок, повсюду разбросаны корзины с едой, и пока я наблюдаю, мэтлакс запихивает в пасть полный рот не-картофеля. Крошки и грязь покрывают шерсть существа, и оно поворачивается, чтобы посмотреть на меня, злобно шипя, когда я вхожу.

Все, что я вижу, это то, что это слишком близко к моей паре. Моя драгоценная, хрупкая половинка.

Я рычу от этого зрелища. Я одновременно шокирован и полон страха от того, что мэтлакс осмелился войти в мою пещеру и приблизиться к моей паре. Он большой, несмотря на то, что исхудал от голода. Взгляд его глаз опасен, и я вытаскиваю свой нож.

— Нет, — кричит мне Стей-си, поднимая руки. — Не надо! Пашов, у нее ребенок.

Мэтлакс сердито ухает, отбрасывая руки Стей-си в сторону. При этих словах я бросаюсь вперед, полный решимости защитить свою пару. Я убью его за то, что он прикоснулся к ней.

Мэтлакс карабкается по ней, и резкий крик удивления вырывается у Стей-си, когда это существо взбирается ей на колени, а затем проносится мимо меня и огня, выбегая из пещеры. Пещеру наполняет запах паленого меха, и я понимаю, что он, должно быть, обжегся, когда бежал.

Я поворачиваюсь и гонюсь за ним, ровно настолько, чтобы убедиться, что он не вернется. Мое сердце бешено колотится в груди, и все, что я могу видеть в своем сознании, — это существо, шипящее на Стей-си. Цепляющееся за Стей-си.

Моя пара была в опасности, а меня здесь не было.

Что, если бы я задержался подольше? Образ мэтлакса, поражающего воображение, снова проносится у меня в голове, и мое тело холодеет от страха. Что, если бы он причинил ей вред? Или моему сыну?

Существо бешено мчится по снегу, бросаясь прочь из пещеры. Я смотрю, как это происходит, держа нож в потной руке. Я хочу выследить его и убедиться, что он не вернется… но я не хочу снова оставлять Стей-си незащищенной.

Я поворачиваюсь и направляюсь обратно в пещеру, мой желудок скручивается от беспокойства.

Внутри я не вижу своей пары, только разрушение пещеры. Корзины разорваны на части, их содержимое рассыпано. Их придется выбросить, мясо выкинуть, потому что мэтлаксы — грязные существа. Нет смысла хранить это, но мне все равно. Все, о чем я забочусь, — это моя пара.

Я вхожу во вторую камеру пещеры и вижу, что там стоит Стей-си, крепко прижимая Пей-си к груди. Мой сын икает и начинает плакать, а щеки Стей-си мокры от слез, ее глаза закрыты.

— Моя пара, — говорю я хриплым голосом, направляясь к ней.

— Я в порядке, — выдыхает она. — Действительно. Мне просто нужно время, чтобы прийти в себя. — Ее пальцы гладят гриву комплекта, и я вижу, что ее рука дрожит.

Я обнимаю ее, зажав комплект между нами.

— Тебе не было больно?

— Всего несколько царапин, — дрожащим голосом говорит мне Стей-си. — Ничего особенного. Я думаю, она просто была голодна. У нее был ребенок, Пашов. — Она прижимает Пей-си к себе еще крепче. — О боже. Мне все время было жаль ее, и все же я боялась, что она увидит Пей-си в своей корзинке и причинит ему боль.

Я провожу рукой по ее волосам.

— Я здесь. Ты в безопасности.

Она отрывисто кивает, еще раз целуя Пей-си в щеку, пока он причитает ей на ухо.

— Нам повезло, — говорит она через мгновение. — К счастью, все, что ей было нужно, — это еда.

Я продолжаю гладить ее по волосам, хотя чувствую себя беспомощным и расстроенным.

— Они боятся огня. Я не понимаю, почему она пришла сюда

— У нее был ребенок, — говорит Стей-си, качая головой. — Она испугалась огня, но все равно зашла внутрь в поисках чего-нибудь съестного. Может быть, ее племя или ее пара не пережили землетрясение? Она умирала с голоду. — Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Ты же не думаешь, что она вернется, не так ли?

Я хочу успокоить ее, но, по правде говоря, я не знаю, вернется ли она. Если мэтлакс достаточно храбр, чтобы ворваться в пещеру с огнем и запахом ша-кхаи, я не могу предсказать, что она не повторит это. Мэтлаксы — трусливые существа, несмотря на всю их злобность, и обычно вид огня или запах охотника удерживают их на расстоянии. Они редко беспокоят пещеры охотников.

Но эта была достаточно голодна, чтобы противостоять моей паре. Я снова крепко прижимаю ее к себе, ощущая ее мягкое, дрожащее тело.

Такая хрупкая. И она, и мой сын.

— Сегодня вечером я разведу большой костер, — говорю я ей. — И мы отправимся утром, чтобы воссоединиться с племенем.

Стей-си не протестует против этого. Она кивает и снова целует Пей-си в щеку.

Я не могу подвергать опасности свою семью. В конце концов, мы не можем оставаться здесь одни в это жестокое время года. Мне нужно будет охотиться, и после сегодняшнего дня я буду жить в страхе при мысли о возвращении новых мэтлаксов. Что, если этот зверь отправился за своим племенем, и они вернутся сегодня вечером, чтобы украсть еще немного нашей еды?

Жаль, что я не убил ее. Мать она или нет, но это подвергло мою семью опасности. В конце концов, это место небезопасно. Мы присоединимся к племени, потому что там будет безопасно для Стей-си и Пей-си.

Мне просто придется ухаживать за своей парой, пока мы будем с племенем. Я хочу близости с ней, которая у нас когда-то была… но не с риском для ее жизни или жизни моего сына.

Их безопасность превыше всего. Я прижимаюсь губами к волосам Стей-си и пытаюсь унять ее дрожь.

— Завтра утром, — обещаю я ей. — Мы снова распакуем сани и отправимся на рассвете.

— А как насчет сегодняшнего вечера?

— Я не буду спать этой ночью, — мрачно клянусь я. — Я буду наблюдать за огнем.

Глава 10

СТЕЙСИ

Пять дней спустя

— Мы уже на месте? — поддразниваю я со своего места на санях.

— Мы близко, — доносится до меня голос Пашова. Он оглядывается через плечо, улыбаясь в мою сторону. — Не слишком далеко.

Я не могу сказать, что мне жаль это слышать. Хотя у нас не было никаких проблем с путешествием, я более чем готова закончить и обустроиться в нашем новом доме. Это была долгая неделя, а мое лицо все еще кажется обветренным и замерзшим, независимо от того, сколько крема я на него нанесла. Я замерзла, устала, проголодалась и физически измотана до мозга костей. Я чувствую, что могла бы проспать неделю… за исключением того, что это было бы несправедливо по отношению к Пашову, который, вероятно, так же устал и выполняет всю работу.

Моя пара неутомима. Преодолевая хребты и долины, преодолевая снег высотой по пояс или скалистые плато, он движется вперед уверенными ногами и бесконечной, изобильной силой. Я одновременно невероятно благодарна ему за стойкость и немного беспокоюсь о том, насколько уязвимы мы с Пейси. Если с ним что-нибудь случится, нам крышка. Это просто еще одна причина, по которой я так рада, что мы возвращаемся, чтобы воссоединиться с племенем. В численности есть безопасность, и как бы мне ни нравилось наше пребывание в маленькой пещере, я готова вернуться в племя.

Я просто не знаю, согласен ли Пашов.

Пока мы путешествовали, он держался на расстоянии. Не в неприятном смысле, но ясно, что он держит меня на расстоянии вытянутой руки. Ночью мы прижимаемся друг к другу, чтобы согреться, но дело никогда не заходит дальше того, что он гладит меня по волосам.

Что, ладно, я немного слишком устала, чтобы сходить с ним с ума, но в то же время я бы не стала отказываться. Я жажду той близости, которая была у нас раньше, но для меня совершенно очевидно, что я здесь единственная, кто хочет этого. Но я не могу винить его. Он тянет сани весь день напролет, и я не уверена, что он спит ночью. Он одержим идеей поддерживать огонь на должном уровне, хотя бы для того, чтобы защитить нас от бродячих мэтлаксов.

Я беспокоюсь, что он упадет в обморок от усталости, но, похоже, он хорошо справляется со всем этим. Может быть, это просто я устала, и у меня кружится голова от беспокойства. Пейси тоже привередлив, но я не могу его винить. После недели безделья ему хочется размять ноги. До сих пор он хорошо себя вел, но он готов играть и освободиться из моих объятий.

И это после недели, проведенной на моих коленях? Я тоже готова к тому, что он освободится из моих объятий. Может быть, когда мы воссоединимся с племенем, Кемли сможет присмотреть за Пейси ночь или две, и это даст нам с Пашовом немного времени побыть вместе. Нам пришлось бы определить время кормления, но это выполнимо, и я могла бы урвать несколько часов наедине с Пашовом после того, как мы немного отдохнем и придем в себя. Мне нравится мысль об этом.

Конечно, мы должны добраться туда. Я оглядываю широкий открытый каньон, по которому мы путешествуем. Скалистые стены высоки, но далеки друг от друга. На земле лежит снег, но он не такой густой, как в других районах. Вдалеке виднеются рощицы тонких розовых деревьев, а над головой я вижу несколько косо-клювых птиц, пролетающих мимо, каркая друг на друга. В дальнем конце долины по снегу движется большая темная масса. Двисти. В этом районе есть всего понемногу. Жаль, что мы не можем здесь остаться.

— Ты уверен, что мы уже близко? — спрашиваю я Пашова. Я не вижу никаких признаков присутствия племени. Конечно, мы бы увидели их признаки, если бы были близко, не так ли?

— На одном из деревьев у входа в долину была отметина, — рассказывает он мне. — Это было сделано ножом. Мы уже близко.

— Ммм. — Я готова закончить этот поход, но не произношу этого вслух. Я не хочу показаться недовольной, когда всю тяжелую работу выполняет он. Я ерзаю на санях. — Как ты держишься, Пашов? Тебе нужно отдохнуть?

— Здесь нельзя отдыхать, — говорит он мне. — Это территория мэтлаксов. Лучше всего продолжать двигаться, пока мы не найдем племя. Мы близки, я обещаю.

Я не уверена, кого он пытается убедить — меня или себя. Тем не менее, если это территория мэтлаксов, разумно продолжать идти. Я плотнее закутываюсь в одеяло и крепко обнимаю Пейси. Прошло несколько дней, но я все еще продолжаю думать о матери-мэтлакс, которая вторглась в пещеру. Выжила ли она? Она вернулась? Или она и ее ребенок умерли с голоду? Наверное, я никогда этого не узнаю, но это заставляет меня крепче прижимать к себе моего собственного ребенка. Жаль, что я не могла сделать для нее больше, хотя я и боялась ее. Может быть, нам следовало остаться, чтобы попытаться помочь ей.

С другой стороны, что, если бы она вернулась со всем своим племенем? Они убили бы нас без малейших угрызений совести и украли бы нашу еду. Если мне придется выбирать между тем, чтобы кормить их или Пейси и Пашова, я, конечно, выберу своих людей.

Сани останавливаются, прерывая мои бесконечные тревожные мысли. Я тут же напрягаюсь.

— Что такое?

— Я вижу это, — говорит он тихим голосом, и в его голосе звучит благоговейный трепет.

Я вытягиваю шею, потому что вообще ничего не вижу. Только снег и еще раз снег. Никакого скопления домов, которого я ожидала.

— Где? — уточняю.

Пашов указывает вперед, и я прищуриваюсь, гадая, не упускаю ли я чего-нибудь. Затем, мгновение спустя, я вижу это. Это зияющая темная линия рядом с одним из утесов. Я подумала, что это тень, но мгновение спустя понимаю, что солнце смотрит не в ту сторону, чтобы там была тень. Это ущелье… в земле.

Мэдди описывала это так, не так ли? Наверное, я совершенно забыла, что мы будем жить в долине… в другой долине. Я вздрагиваю от этой мысли и крепче прижимаю Пейси к себе.

— В дыре?

— Дыра? — Пашов усмехается. — Думаю, что так оно и есть. — Взгляд, который он бросает в мою сторону, по-мальчишески взволнован. — Давай пойдем посмотрим на это, да?

Как будто у нас есть выбор. Я улыбаюсь, хотя и не уверена, что меня это радует. Эта «дыра» выглядит зловеще. И глубокой. И это вызывает у меня безумный страх высоты. Но не похоже, что нам есть куда еще идти, не так ли?

Все будет хорошо. Пашов здесь.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю улыбаться, пока немного не расслабляюсь. Все не может быть так плохо, как кажется.

Пашов снова начинает тянуть сани, его шаги ускоряются, как будто вид места нашего назначения приободрил его. Я откидываюсь на спинку саней, снова укутывая Пейси одеялом. С каждым днем становится все холоднее, несмотря на ясную погоду, а это значит, что у нас осталось совсем немного времени до того, как жестокий сезон обрушит на нас бесконечные тонны снега. Хорошо, что мы прибываем сейчас, потому что я не доверяю чутью Рокана на погоду так, как другие. Я беспокоюсь о том, что могу попасть в снежную бурю. Если при «хорошей» погоде так мерзко, то когда она сменится, будет по-настоящему ужасно. Раньше все было не так уж плохо, потому что мы были спрятаны в безопасной, теплой пещере с бассейном с подогревом и достаточным количеством места для всех. В этот раз… Я вздрагиваю, глядя на эту темную тень впереди.

На этот раз жестокий сезон будет совсем, совсем другим.

— Кто-то идет, — кричит Пашов.

Я смотрю вперед, пытаясь заглянуть за его широкие плечи. Мне требуется мгновение, чтобы сосредоточиться на маленьком темно-синем объекте, который, кажется, появляется из-под земли. Это поразительно видеть, и еще более поразительно, когда я понимаю, насколько крошечен этот голубой комочек по сравнению с ущельем.

Эта «дыра»… огромна.

Мой желудок слегка переворачивается от тошноты.

— Харрек, — говорит моя пара странно ровным голосом. — Конечно.

Мы все еще на приличном расстоянии, и я едва могу прищуриться, чтобы разглядеть черты лица. Может, это Харрек, а может, и нет. У Пашова зрение лучше моего, если он может различать на таком расстоянии.

— Ты думаешь, он слышал, как мы приближались?

— Нет. Вероятно, это просто везение. — Похоже, он тоже недоволен. Мгновение спустя появляется вторая фигура, и Пашов добавляет: — Бек тоже. Они, вероятно, идут на охоту. — Он поднимает руку в воздух. — Хо!

Я вздрагиваю, когда громкий голос моей пары разносится над долиной. Пейси испуганно вскрикивает и начинает скулить, и я крепко обнимаю его, пряча под свою тунику на случай, если он захочет посидеть с утешением.

— Хо! — Одна из далеких фигур кричит в ответ, поднимая в воздух крошечную ручку.

Несколько минут спустя Бек и Харрек трусцой подбегают к нашим саням. Харрек широко улыбается, но Бек серьезен, как всегда. Он редко улыбается, и сегодня, похоже, не будет одного из таких дней, хотя он дружески хлопает Пашова по плечу.

— Рад снова видеть тебя, мой друг.

— И я, — говорит Пашов. — Это было долгое путешествие. Как тебе новый дом?

— По-другому, — вмешивается Харрек. — Но хороший. Это странное место, но здесь много места, и мы защищены от ветров. — Он подходит ко мне сбоку. — Стей-си. Как у тебя дела?

— Привет, Харрек. Я в порядке.

— А твой малыш? — спрашивает он.

Пейси сейчас прижат к моей груди, и я не вытаскиваю его, чтобы показать Харреку, хотя знаю, что ему нравится играть с малышами племени.

— Он был очень терпелив во время всего этого путешествия. — Я улыбаюсь. — Приятно снова видеть больше людей. Как у всех дела? — Внезапно мне кажется, что нас не было целую вечность, не меньше двух недель.

— Все устраиваются, — говорит Харрек, в то время как Бек подходит к ручкам саней и начинает тянуть их, давая моей паре отдохнуть. Харрек подходит к саням, болтая со мной. — Самой большой проблемой было выяснить, кто где будет жить, — говорит мне охотник с веселым видом. — Каждый хочет быть поближе к большому бассейну для купания в центре дер-вни.

— Дер-вни? — спрашиваю. Произнося это слово вслух, я понимаю, что это такое. — О. Деревня.

— Да, — говорит Харрек. — Люди говорят, что мы должны назвать ее Кро-а-тон. Это была идея Лиз (прим. Кроато́ан — индейское племя, жившее во времена европейской колонизации Северной Америки на одноимённом острове, соседствующем с островом Роанок в нынешнем штате Северная Каролина. С названием «Кроатоан» связана популяризованная Стивеном Кингом история о «потерянной колонии» сэра Уолтера Рэли)

Я произношу это слово вслух у себя в голове. Кроатон? О, Господи. Мне требуется мгновение, чтобы понять, где я слышала это слово раньше — затерянная колония Роанок. Когда корабли вернулись, чтобы доставить припасы в колонию, они обнаружили, что она опустела, и единственной подсказкой к тому, куда они направились, было слово «Кроатоан», вырезанное на дереве.

— Лиз, конечно, ненормальная.

— Шорши это тоже не понравилось, но мы используем именно это название. — Он пожимает плечами. — Это плохо?

— Все в порядке, — вру я, хотя меня немного пугает это название. Я больше беспокоюсь о своей паре. Он молчалив, совсем как Бек. И хотя для Бека это вполне нормально, Пашов обычно более веселый и дружелюбный. Кажется, он сейчас недоволен, и мне интересно, беспокоится ли он о нашем новом доме. — Почему все хотят быть ближе всего к бассейну для купания? — рассеянно спрашиваю я.

— Там теплые полы. — Харрек самодовольно улыбается мне. — Это приятно ощущается на ногах.

— О, ничего себе. — Я слышала о подобном у себя дома, но наличие теплого пола здесь кажется нелепой роскошью. — Я понимаю, почему все ссорятся из-за этого

— Не волнуйся, — говорит Харрек. — Шорши позаботилась о том, чтобы у тебя был хороший дом. — Он странно произносит это слово, как будто оно забавно умещается у него во рту. Думаю, так оно и есть, учитывая, что до сих пор все жили в пещерах. Харрек смотрит на Пашова и толкает его локтем. — Ты можешь переночевать у нас, охотников, а?

Я жду, что Пашов начнет протестовать. Скажет, что он собирается остаться со мной.

Пашов только кивает.

— Хорошо.

И вот так просто мне становится больно. За гранью боли. На глазах у своих друзей он фактически отталкивает меня в сторону? Что, черт возьми, произошло? Я думала, мы воссоединяемся. И все, что он может сказать о том, что не останется со мной, — это хорошо?

Я молчу всю оставшуюся часть путешествия. Разговор заходит о мэтлаксах, и Пашов рассказывает остальным, как голодающая самка с комплектом вторглась в нашу пещеру. Бек и Харрек издают обеспокоенные звуки, поскольку это явно неслыханно. Харрек говорит нам, что, несмотря на то, что это территория мэтлаксов, их никто не видел с тех пор, как они прибыли. Бек предполагает, что они покинули этот район ради другого, но пока слишком рано говорить об этом. В этом районе хорошая охота, здесь много стад двисти и много косоклювых. В соседней долине полно деревьев с не-картофелями, и вождь вполне доволен новым домом.

И я слушаю только вполуха, потому что в моей голове все, что я слышу, — это голос Пашова.

«Хорошо».

«Ты можешь переночевать у нас, охотников. Хорошо».

Почему это хорошо? Я не понимаю.

— Вот мы и приехали, — объявляет Харрек, когда Бек останавливает сани. Харрек протягивает мне руку, чтобы помочь спуститься.

Пашов с рычанием отталкивает его в сторону.

— Оставь ее в покое.

Охотник лишь смеется и пожимает плечами, не обращая внимания на мрачные взгляды, которые бросают на него Бек и Пашов. Я озадачена такой реакцией

Харрек всегда был близким другом Пашова. Откуда такая внезапная неприязнь к нему сейчас?

Происходит ли что-то еще, о чем я не знаю? Неужели он забыл свою дружбу с Харреком? От этой мысли у меня в животе холодеет. Не поэтому ли Пашов держится отстраненно? Он забывает все больше и больше?

— Хорошо, что мы вернулись, — говорю я себе, стараясь не паниковать. Целитель здесь. Она будет знать, что делать.

Я надеюсь.

Пашов забирает у меня Пейси и помогает мне слезть с саней. Приятно размять ноги, но я не могу удержаться и смотрю на ущелье, к краю которого мы стоим слишком близко.

Они сказали, что это была долина? Это больше похоже на версию Большого каньона ледникового периода. Я вздрагиваю при виде этого и придвигаюсь ближе к своей паре.

— И это появилось из ниоткуда? После землетрясения?

Бек хмыкает.

— Кто-то говорит, что это, возможно, было покрыто толстым слоем льда и что лед треснул во время землетрясения.

Должно быть, это был какой-то чертов лед.

— Как… насколько это глубоко?

— О, много-много рук в глубину, — жизнерадостно говорит Харрек. — Мэтлаксы и снежные коты не осмеливаются спуститься сюда, потому что они не смогут подняться обратно!

Это… не заставляет меня чувствовать себя намного лучше.

— Как нам спуститься? — спрашиваю я.

— Веревка, — объявляет Харрек, указывая на место на краю. У края каньона возвышается скала, и я вижу веревочную петлю вокруг нее, ведущую вниз. Я делаю шаг ближе к краю.

И сразу же закружится голова. Это глубоко. О Боже. Действительно глубоко. Я всхлипываю и дергаюсь назад, бросаясь в объятия Пашова.

— Ш-ш-ш, — бормочет он, гладя меня по волосам.

— Что такое? — спрашивает Харрек.

Я не могу говорить. Я задыхаюсь от ужаса. Мое сердце бешено колотится в груди, и все мое тело покалывает от страха. Я не могу этого сделать. Я не могу. Это слишком высоко, если упаду.

— Ерунда, — говорит Пашов. — Вы не могли бы разгрузить сани, пока я поговорю со своей парой?

Они приступают к работе, и Пашов мягко уводит меня от них — и от края пропасти.

— Будь спокойна, моя пара.

Я прижимаю руку ко рту только для того, чтобы почувствовать, как дико дрожат мои пальцы.

— Я уже упоминала, что боюсь высоты? — говорю я с нервным смешком. — Потому что я боюсь. Очень, очень боюсь. Мы не можем спуститься пешком?

— Если бы был способ спуститься, я не думаю, что они воспользовались бы веревкой, — говорит Пашов, и в его голосе слышится веселье. — Все будет хорошо, я обещаю. И тебе придется сделать это только один раз. — Он гладит меня по щеке. — После этого ты будешь в безопасности и вернешься домой.

О, конечно, ему легко говорить. Я дрожу, пытаясь стереть мысленный образ зияющего ущелья из своего мозга. Я не могу оставаться здесь, наверху. Я должна спуститься вниз. Должна. Внизу — деревня, и люди, и безопасность. Я просто должна добраться туда.

— Я не думаю, что смогу карабкаться и нести Пейси одновременно, — говорю я ему.

— Я понесу его, — легко говорит Пашов. Он продолжает гладить меня по щеке, делая все возможное, чтобы унять мою панику. — Тебе от этого станет лучше?

— В лифте я бы почувствовала себя лучше, — говорю я с водянистым, нервным смешком. Я пытаюсь не терять хладнокровия, но это трудно. Все, что я хочу сделать, это развернуться и убежать… что глупо. Мы зашли так далеко, и возвращаться нам не к чему. Я пытаюсь снова взглянуть на каньон, и тошнотворное чувство снова сжимается у меня в животе. — Я думаю, мне нужна минута, чтобы подготовиться.

Он кивает и запечатлевает поцелуй на моем лбу.

— Я помогу им разгрузиться. Ты можешь подержать Пейси, пока мы не будем готовы?

Я забираю своего ребенка обратно и крепко обнимаю его, игнорируя его тихий возглас протеста от моего крепкого сжимания. Ветер подхватывает и треплет мою кожаную тунику вокруг тела, и я дрожу, представляя, как земля под моими ногами движется, как во время землетрясения. Здесь, на краю обрыва, все кажется очень хрупким и нестабильным… но, возможно, это просто мое воображение. Мне кажется, что если я слишком сильно наклонюсь в сторону, то перевалюсь через край и упаду в овраг. Что безумно, учитывая, что я стою примерно в двадцати футах от края, но я ничего не могу поделать со своими чувствами.

Я наблюдаю, как трое охотников разгружают сани, небрежно бросая узел за узлом меха вниз, на дно ущелья. Они самозабвенно разбрасывают вещи, а затем Бек хватает веревку и спускается следом. Харрек помогает Пашову разобрать сани, и они выбрасывают длинные кости, которые будут повторно использованы для других целей, потому что ша-кхаи ничего не тратят впустую. Затем Харрек исчезает за выступом, и тогда здесь остаемся только я, Пашов и Пейси.

Пашов поворачивается ко мне.

— Ты пойдешь первой. Мне не нравится мысль о том, что ты будешь здесь одна, пока я буду внизу. — Он протягивает руки к ребенку. — Давай положим моего сына в переноску мне на спину, и я спущусь следом за тобой.

Я киваю, пытаясь сдержать нервозность, хотя позыв к рвоте становится сильнее с каждым мгновением. Мне это не нравится. Мне также не нравится мысль о том, что Пейси будет спускаться в ущелье, но я знаю, что это просто мое беспокойство говорит само за себя. Он будет в полной безопасности за спиной Пашова, потому что Пашов не допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось. Я укладываю Пейси в переноску и трижды проверяю ремни. Малыш в хорошем настроении, машет в воздухе своими маленькими кулачками и радостно бормочет что-то себе под нос. Хотела бы я быть такой беззаботной. Я еще раз проверяю ремни и понимаю, что тяну время.

Сейчас я ничего не могу сделать, кроме как спуститься по веревке. Я делаю глубокий вдох.

Пашов поворачивается ко мне и обхватывает мои щеки своими теплыми большими ладонями.

— С тобой все будет в порядке. — Когда я медленно киваю, он продолжает. — Сними рукавицы, чтобы крепче ухватиться за веревку. Двигайся так медленно, как тебе нужно. Упрись ногами в стену, это поможет двигаться.

— Поняла, — выдыхаю я.

Я подхожу к краю обрыва и хватаюсь за веревку. Через каждые несколько футов завязаны узлы, так что карабкаться вверх и спускаться легче, но у меня так сильно дрожат руки, а ладони так вспотели, что я чуть не роняю веревку.

— Стей-си…

— Я в порядке, — говорю я ему. — Действительно. Я могу это сделать.

Я снова хватаюсь за веревку, а затем заглядываю через край. Внизу, на заснеженной земле, разбросаны свертки, и Харрек с Беком уходят, нагруженные нашими вещами. Однако я не могу перестать пялиться в землю. Это по меньшей мере на глубине двадцати или тридцати футов (прим. ок. 6–9 м), хотя у меня слегка кружится голова от этого зрелища. Двадцать футов с таким же успехом могли быть сотней. Кроме того, это совершенно отвесный обрыв. Я придвигаю одну ногу ближе к краю и пытаюсь сообразить, как упереться ногами в стену, как сказал Пашов.

Мои руки соскальзывают, и нога тоже. Мое тело откидывается назад. Внезапно я оказываюсь распластанной на животе на выступе, мои ноги болтаются в воздухе над краем каньона. Испуганный всхлип вырывается у меня.

— Нет! — Пашов вскрикивает. — Нет, Стей-си. Остановись! — Его руки хватают меня за плечи, и он тянет меня обратно через выступ. — Остановись, — снова говорит он мне. — Должен быть другой способ.

— Прости, — говорю я, дрожа. Я цепляюсь за его шею, утыкаясь лицом в его грудь, когда он крепко обнимает меня. — Я пытаюсь.

— Я знаю. — Он гладит меня по волосам. — Я знаю. Дай мне подумать.

Я цепляюсь за него.

— Хотела бы я не так бояться высоты.

— Ты такая, какая ты есть. Не извиняйся за это. — Он целует меня в лоб. — Я бы ничего не стал менять в тебе.

Он всегда знает, что сказать, чтобы я почувствовала себя лучше. Я прижимаюсь к нему, к его большому сильному телу. Возможно, он и не хочет ничего менять, но я действительно хотела бы не быть такой трусихой.

— Стой спокойно, — говорит он мне через мгновение, и я чувствую, как его руки обнимают меня за талию. Он тянет за широкий кожаный ремень, который я ношу, и стаскивает его. Выживание на Ледяной планете (во всяком случае, для людей) — это многослойность, и я обычно надеваю несколько мехов, а затем туго обматываю их вокруг талии, дважды оборачивая. Таким образом, меха не пропускают ветер и холодный воздух внутрь.

Он берет мой пояс и привязывает мою талию к своей, продевая кусок кожи через костяной круг, так что теперь мы связаны вместе. Пашов берет мою руку и кладет себе на плечо.

— Обними меня за шею и крепко прижми к себе.

— Что мы делаем…

— Ты держишься за меня, — говорит он. — И я собираюсь спустить нас обоих.

Но у него уже есть Пейси. Я буду висеть у него на шее мертвым грузом, и из-за этого ему будет трудно карабкаться.

— Пашов, я не знаю…

— Я знаю. Держись за меня, — говорит он и поднимает меня на несколько футов над землей, так что теперь мои ноги болтаются.

Я тихонько всхлипываю от страха и цепляюсь за его шею. Он не оставляет мне особого выбора.

— Держи глаза закрытыми.

— Пашов! — я вскрикиваю, когда чувствую, как его тело смещается. — Мне страшно!

— Тогда не открывай глаза, — говорит он мне. — Ты со мной.

— Не дай мне упасть!

— Никогда. Доверься мне, Стей-си. — Я чувствую, как изгибается его большое тело, когда он двигается. О Боже. Он уже спускается вниз? Я обвиваю ногами его талию и прижимаюсь к нему изо всех сил. Я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, кроме того факта, что я чувствую, как покачивается его тело, или что я чувствую, как он кряхтит от напряжения. Что я чувствую, как напрягаются мышцы на его руках. Пейси радостно бормочет что-то себе под нос, бормочущие бессмысленные слоги звучат громко и неровно, отражаясь эхом от стен каньона.

Затем… Тело Пашова сильно ударяется, и я чувствую, как удар проходит и по моему телу. Я проглатываю нервный вскрик.

Он похлопывает меня по спине.

— Мы спустились, пара.

— П-правда? — Мои глаза все еще крепко зажмурены.

— Да. Теперь ты можешь стоять сама по себе. — К его чести, он звучит очень терпеливо и совсем не сердится на меня. Я осмеливаюсь открыть один глаз и оглядеться вокруг. Я не вижу ничего, кроме льда и тени, и смотрю вниз. И действительно, большие меховые ботинки Пашова прочно стоят на снегу. Я спускаю с него одну ногу и чувствую твердую почву под ногами.

Я разрыдалась.

— Ну же, — успокаивает моя пара, обхватывая ладонями мое лицо. — Все не так уж плохо, не так ли?

— Я просто испытываю облегчение, — говорю я ему сквозь слезы. Вся безумная, нервная энергия высасывается из меня прямо через слезные протоки. Я чувствую себя опустошенной. Я утыкаюсь лицом ему в грудь, шмыгая носом. — Мне жаль, что я в таком беспорядке.

— Ты не в беспорядке. У всех нас есть страхи.

Я хочу спросить, чего он боится, но я знаю ответ. Я думаю о его кошмарах, всегда о обвалах. Что ж, этот конкретный страх оправдан. Я не могу винить его за это.

Его руки скользят к моей попке, и он обхватывает ее.

— Кроме того, — поддразнивает он. — Я наслаждаюсь твоими ногами, обвивающими мою талию, теперь я могу положить руки на твою округлую попку. — Он поглаживает ее, поддразнивая. — Хвоста нет. Так странно.

Я затаиваю дыхание. Это… это наша старая шутка. Он всегда хватает меня за задницу и отпускает шуточки по поводу отсутствия у меня хвоста. Я жду, надеясь, что он скажет что-нибудь еще. Что он вспомнит больше.

Но он просто в последний раз похлопывает меня по заднице.

— Пойдем. Давай доберемся до нового дома и посмотрим, как будет выглядеть твой дом.

Мой дом. Не его. Не наш. Мой.

Я не знаю, что и думать. Поговорим о смешанных сигналах.

ПАШОВ

Это место совсем не такое, как я себе представлял. Я прожил всю свою жизнь в защищенных стенах Пещеры племени, и хотя мне говорили, как должна выглядеть эта пещера, мой разум представлял ее по-другому. Я не мог себе представить место, где так аккуратно сложено столько камней. Камни под нашими ногами смыкаются, как толстые пальцы, припорошенные снегом. На ощупь они твердые, и я удивляюсь, зачем кому-то понадобилось с такой регулярностью закапывать камень в землю.

— Булыжники, — бормочет Стей-си, подходя ко мне. — Мило.

Так ли это? У меня странное ощущение под ногами.

— Для чего они нужны? — спросил я.

— Эм? — Стей-си бросает на меня странный взгляд. — Чтобы прокладывать дороги. Чтобы земля оставалась ровной. Чтобы не было слякоти или грязи. И это полезно для колес. — Она толкает меня локтем. — Но думаю, что вы, ребята, еще не готовы к этому.

— Но ты видела это раньше?

— О, да. В основном в старых городах. Но я это видела. — Она выглядит расслабленной и довольной этим зрелищем. — Интересно, как будут выглядеть эти дома.

Мне это тоже интересно. Я оглядываюсь вокруг. Стены расщелины становятся выше по мере того, как мы продвигаемся вперед, и они закрывают большую часть солнечного света. Из-за теней здесь еще холоднее, и я беспокоюсь, что моя пара будет страдать. Однако я сдерживаю свои опасения, потому что Стей-си, кажется, взволнована. После того, как мы с трудом добрались сюда, я не хочу забирать ее обратно из долины. Нет, если там, наверху, есть мэтлаксы. С племенем она будет в большей безопасности.

Расщелина петляет и раздваивается. Мы сворачиваем за угол, и там, впереди, я вижу… пещеры. Это так… странно. Приземистые нагромождения камней образуют правильные маленькие пещеры, аккуратно выстроенные в ряд таким образом, что это выглядит неестественно и вызывает у меня боль при виде этого. Некоторые покрыты кожей, подвешенной на шестах, пока не образуется что-то вроде высокого треугольника, направленного в небо. Дым поднимается от нескольких разных кожаных треугольников, и я вижу людей, прогуливающихся между маленькими отдельно стоящими пещерами.

— О, вау, — выдыхает Стей-си рядом со мной, хватая меня за руку. — Зацени это. Они выглядят как вигвамы. Интересно, кому пришло в голову это сделать?

— Я спрошу, — говорю я ей. Если это важно, я выясню это для нее.

— Я уверена, что мы это выясним. — Она продолжает держаться за меня, пока мы идем вперед. Ее глаза широко раскрыты, и она не может оторвать от них взгляда. — Похоже, что все расселяются по маленьким домикам. Интересно, для чего нужен этот большой? — Она делает жест, и в дальнем конце рядов домов появляется каменный дом побольше, все еще без крыши. — Мэдди говорила, что там был бассейн, верно?

— Я полагаю, что да…

— Стейси! — возбужденный визг вырывается из одного из домов, когда мы проходим мимо него. Это Джо-си, болтушка. Она выскакивает, практически пританцовывая от возбуждения. — Вы, ребята, здесь! Это замечательно! Я так рада вас видеть!

— Джоси, — зовет Стейси, протягивая руки. Та, что поменьше, бросается к моей паре, и две женщины обнимаются. — Как прошло путешествие сюда? У всех все получилось?

— Мы это сделали! Это было здорово. — Джо-си лучезарно улыбается мне. — Спускаться было немного затруднительно, но Харлоу говорит о том, чтобы установить блок и какой-нибудь подъемник. Я не видела ее такой целеустремленной со времен землетрясения.

Моя пара одаривает Джо-си нежной улыбкой.

— Ей тяжело — корабль был ее детищем.

— Где вождь? — Я перебиваю. — Он захочет узнать, что мы прибыли.

— Он на охоте с несколькими другими охотниками. Нужно найти припасы для жестокого сезона, который вот-вот наступит, и все такое. — Она пожимает плечами. — Мы найдем Джорджи и дадим ей знать, что вы, ребята, здесь, и она сможет передать это дальше. — Джо-си щелкает пальцами, а затем возбужденно машет руками в воздухе. — О, подождите! Ребята, вам нужно увидеть свой дом!

— Наш дом? Кто-то выбрал его для нас? — Стей-си смотрит на меня.

Я впадаю в уныние, когда понимаю, что она, должно быть, ждет, когда я исправлю Джо-си.

— Я останусь с охотниками, — говорю я.

Обе женщины уставились на меня.

— Что? — спрашиваю я.

Стей-си слегка качает головой и снова поворачивается к Джо-си.

— Ты не покажешь нам, где находится этот дом? Я бы с удовольствием на него посмотрела.

— Конечно! — Она просовывает свою руку под локоть Стей-си и ведет ее вперед. — Это здесь, в центре деревни. Вас, ребята, здесь не было, а ближе к главному домику полы теплее — это большое здание в конце, — и поэтому мы подумали, что будет справедливо, если мы вытащим номера из корзины, чтобы посмотреть, кто будет выбирать первым. В итоге вы стали третьим номером, это Джорджи вытянула вас, ребята. — Она лучезарно улыбается моей паре. — У тебя фантастический дом! Мой находится на окраине, но я на самом деле не возражаю, потому что Хэйден говорит, что это означает, что я буду намного ближе к нему, когда он возвращается домой с охоты, а ты знаешь, как сильно я скучаю по нему, когда он уходит. — Она вздыхает.

Я перестаю слушать, когда Джо-си начинает рассказывать о том, какой впечатляющий и замечательный ее мужчина. Самка болтает так, словно у нее кончится воздух, если она остановится, но Стей-си, похоже, не возражает. Время от времени она оглядывается на меня, но, кажется, довольна тем, что Джо-си ведет ее вперед. Я оглядываюсь. В глубине скопления жилищ я вижу Химало, помогающего моему брату Зэннеку и его паре устанавливать палатку на крыше их пещеры. Две человеческие самки идут к большому дому, разговаривая, держа свои комплекты на бедрах. Я слышу приглушенный гул голосов и стук молотка. Где-то в каменном лабиринте, который теперь является нашим домом, плачет комплект.

Очень странно находиться в этом месте и осознавать, что это мой дом.

— Итак, Кроатон? По-настоящему? Так мы назовем это место? — спрашивает моя пара, и я возвращаюсь к разговору и ее сладкому голосу. — Кто это придумал?

— Кто же еще? Лиз. — Джо-си слегка фыркает. — Но ты должна признать, что это действительно подходит. Вся эта заброшенная деревня и таинственность.

— Да уж. Но я все еще думаю, что это жутковато. Знаем ли мы, кто был здесь до нас? Они оставили какие-нибудь зацепки?

— Несколько, — говорит Джо-си. — Я покажу тебе, когда мы доберемся до твоего дома. Ну же. Мы почти на месте. Ты будешь жить рядом с Мэдди и Хассеном.

— Они мне нравятся, — тихим голосом говорит Стей-си.

— Пф. Тебе все нравятся.

Это правда. В моей паре нет ни капли недоброжелательности. Я рад, что Джо-си ведет нас вверх по главной части пещеры — я всегда почему-то буду думать о нашем доме как о пещере, даже если это не так, — и мне вдвойне приятно видеть, что дома здесь твердые и устойчивые. Камни аккуратно сложены небольшими рядами, образуя стены, и Джо-си указывает на жилище Мэ-ди и Хассена, которое уже покрыто большой шкурой, похожей на са-кoхчк, и несколькими пришитыми к ней шкурами двисти. Из их жилища поднимается небольшая струйка дыма, и я наблюдаю, как поднимается его завиток, но только для того, чтобы его унесло ветром. Дым в моих глазах — это единственное, по чему я не буду скучать в пещере. Но без защиты от непогоды я не вижу, насколько это будет безопасно для нашего пребывания — Стей-си и моего сына.

— Пришли, — кричит Джо-си. — Дом, милый дом. — Она указывает на дверь хижины рядом с жилищем Мэ-ди и Хассена. — Джорджи хорошо подобрала дом.

— Я должна буду сказать ей спасибо, — говорит моя пара, отпуская руку Джо-си и направляясь в свой новый дом. Она прикасается к стене. — Камни плотно прилегают друг к другу.

— Да, — говорит Джо-си. — Никаких щелей, чтобы впускать ветер. Возможно, вам придется утеплить немного, но в остальном все довольно плотно, и это классно.

— Так и есть.

— Камень также помогает удерживать тепло от огня. Это просто шикарно.

Стей-си светлеет.

— Дом кажется милым. — Ее рука снова гладит камни на стенах, и я понимаю, что и она, и Джо-си кажутся очень маленькими рядом со стеной. Значит, это жилище не в человеческий рост.

— Это сделали ша-кхаи? — я спрашиваю.

— Я так не думаю, — говорит Джо-си, заходя дальше в дом. — Вы, ребята, разбились здесь где-то 300 лет назад, верно? Это поселение намного старше. Деревня такая старая, что крыши сгнили. — Она указывает на открытый воздух. — Ариана сказала, что изучала археологию в колледже и что многие руины выглядят именно так. Крыши были сделаны из чего-то простого и поэтому сгнили, и все, что у нас осталось, — это каменная кладка.

Любопытно. Я следую за ними и замечаю, что камни на полу здесь тоже ровные и твердые. Все стены покрыты тонким слоем льда, который делает их скользкими и холодными.

— Этот лед придется убрать.

— Да, но на полу нет льда, потому что они остаются теплыми. Если ты снимешь обувь, ты это заметишь. Ну, я не знаю, захочешь ли ты снять их прямо сейчас. Здесь вроде как нужно подмести. Но в целом. — Джо-си показывает на стену, отходя в сторону. — Но позволь мне показать тебе это.

Стей-си бросает взгляд на меня и следует за Джо-си.

— Что это?

— Резьба, — говорит Джо-си. — Во всех домах их по нескольку. Некоторые из них более подробны, чем другие. Их просто надо рассмотреть из-подо льда. — Она проводит рукой по льду, словно пытаясь стереть его.

Стей-си наклоняется и прищуривается. Я подхожу к своей паре, любопытствуя, похоже ли это на резьбу Аехако. Он любит вырезать завитки и мягкие формы на кости. Эта резьба совсем не похожа на его — твердая и угловатая, кажется, что она сделана из одних острых краев, как и этот дом. Я не понимаю, на что смотрю, пока Стей-си не выдыхает.

— Это что, человек? — спрашивает моя пара.

Я наклоняюсь и разглядываю резьбу поближе. Это не похоже на человека. Это выглядит как отрывистые линии. Линии, ведущие к еще более коротким линиям.

— Где? — хмурюсь я.

— Вот, — говорит Стей-си. — Это довольно стилизовано, но я думаю, что это ноги, и голова, и… — она указывает на четыре черточки. — Я полагаю, это оружие? Четыре руки?

— Если только у них не два хвоста, — говорит Джо-си, забавляясь. — И они растут из плеч. Трудно сказать, учитывая, что это чуть больше, чем фигурка из палочек, но это вроде как круто, да?

— Странно. — Стей-си проводит рукой по льду, вглядываясь в стену. — Но эти, внизу, — не люди. Они почти похожи на деревья. Человеческие деревья.

— Да, — говорит Джо-си, и в ее голосе слышатся тоскливые нотки. — Мы уже говорили об этом. Там есть пара тварей, которых никто никогда не видел нарисованными на другой стене. Большие, круглые, похожие на ваньку-встаньку существа с длинными носами. Что отчасти заставило нас задуматься, не находимся ли мы здесь в середине ледникового периода. Может быть, эти люди жили здесь в более теплые времена и уехали, когда стало слишком холодно.

— Но куда они делись? — спросил я.

Она пожимает плечами.

— Твоя догадка так же хороша, как и моя.

Ничто из этого разговора не имеет для меня смысла. Лед был здесь всегда.

— Нет такого места, куда кто-либо мог бы пойти, где не было бы льда, — указываю я.

— Я тебе верю, — говорит Стей-си. Она поворачивается к Джо-си и складывает руки. — Хорошо. Покажи мне туалет.

***

Стей-си, кажется, очень довольна тем, как все прошло. Она радостно восклицает, глядя на маленькую площадку сзади с каменным выступом, которая, по ее словам, идеально подойдет для туа-лета, и, похоже, не возражает, что в ее пещере пока нет крыши. Химало заходит поговорить с нами, и мы обсуждаем необходимое количество шкур и костей, которые должны быть использованы для поддержки крышки жилища.

Затем, внезапно, кажется, что все племя останавливается, чтобы поздороваться. Люди врываются внутрь, обнимая Стей-си и меня, и моя мама забирает маленького Пей-си, заявляя, что нам нужно время, чтобы распаковать вещи и расслабиться, и она позаботится о нем. Кемли не понимает, что я не останусь со Стей-си.

Несмотря на то, что между нами больше нет напряженности, моя вторая половинка все еще не пригласила меня прийти и жить с ней. Она не пригласила меня в свою постель. Она не приняла меня как свою пару. До этого времени я должен терпеливо ждать, и если это означает, что до тех пор мне придется жить с неспаренными охотниками, пусть будет так.

Но я позабочусь о том, чтобы у моей пары было все необходимое для того, чтобы ей было комфортно. Я больше не буду пренебрегать ею.

Глава 11

СТЕЙСИ

Высоко над каньоном завывает ветер. Одна из странностей жизни здесь, в Кроатоне, заключается в том, что ветер свистит и гудит весь день напролет. Это бесконечный белый шум, к которому нужно привыкнуть после тишины пещеры. Но мне это нравится. Это заглушает мелкие шумы жизни в племени.

Например, секс. Господи, Мэдди и Хассен такие шумные. Я слышу их в своем доме снова и снова. Несколько раз за ночь. Каждую ночь. В такие дни я надеюсь на сильный ветер, потому что наши маленькие хижины расположены ужасно близко друг к другу, и, слыша подобные вещи, я чувствую себя неловко… и одиноко.

Я скучаю по Пашову. Я так сильно по нему скучаю.

Последние несколько дней он ночевал у охотников. Он приходит каждое утро к завтраку, и я кормлю его и балую, и мы разговариваем, и это замечательно. Как будто мы снова друзья. Он рассказывает мне о своем дне, играет с Пейси, потом целует меня до бесчувствия, пока ему не приходится отправляться на охоту. Он возвращается ночью, и мы вместе ужинаем, снова целуемся и обнимаемся…

А потом он уходит, чтобы остаться с другими охотниками.

Не буду врать, это действительно сбивает меня с толку. Я не знаю, что делать. Должна ли я жаловаться? Происходит ли что-то еще, о чем он не хочет, чтобы я знала? Это из-за его кошмаров? Я беспокоюсь о нем. Я беспокоюсь о нем и отчаянно скучаю по нему, когда он уходит. Несмотря на то, что мне нравится хижина, в которой я сейчас нахожусь, я не совсем чувствую себя дома, когда его здесь нет.

Однако в остальном Кроатон действительно чертовски хорош. Несмотря на первоначальную жутковатость заброшенного города, я начинаю привыкать к этому месту. Мне нравятся каменные стены, потому что они сохраняют тепло внутри. Мне нравится вигвам на крыше дома, потому что он выпускает дым наружу. Мне нравится маленькая кухонная зона, которая облегчает приготовление пищи. Конечно, здесь нет посудомоечной машины или холодильника, но есть длинная каменная стойка и раковина, которую я могу использовать как раковину, и это потрясающе. Больше всего я люблю свой туалет и табуретку без подушки, которую Пашов установил над ним, чтобы мне не приходилось сидеть на корточках. Это мелочи, которые делают дом настоящим домом, и я никогда не думала, что буду так чертовски рада туалету, но это так.

Немного странно находиться в отдельно стоящем доме после того, как мы так долго жили в Центральной пещере вместе с другими, но большой дом с бассейном прекрасно подходит, и мы привыкли собираться там днем. Рядом с бассейном есть насос, который был отремонтирован благодаря изобретательности Харлоу, и теперь мы можем качать свежую, теплую воду вместо тающего снега. Сам бассейн на ощупь теплее, чем старый в нашей пещере, но также кажется, что он подпитывается каким-то течением, что позволяет легко стирать белье на одном конце бассейна и не мутить воду для купающихся на другом конце. Здесь достаточно места для костра и посиделок, и Пейси несколько раз играл с близнецами Норы и суетливым маленьким Аналаем Арианы. Даже Айша появилась, чтобы потусоваться и поиграть с малышами, и я не возражаю, чтобы она была няней, потому что это позволяет мне немного поработать по дому без необходимости постоянно присматривать за Пейси.

Действительно, все замечательно. Как бы.

Похоже, только мы с Пашовом не можем взять себя в руки. Неужели я его чем-то обидела? Или он устал постоянно находиться рядом с нами? Неужели он не хочет быть парой и отцом и пытается потихоньку снять нас с крючка? Может быть… может быть, он просто больше не хочет меня. Может быть, он больше не чувствует связи между нами и пытается выпутаться.

Я не знаю, и это сводит меня с ума.

Я вылезаю из своих мехов и подхожу к корзинке Пейси. Полы восхитительно теплые, и я действительно могу ходить босиком по своему собственному дому. Это мило. Я беру ребенка на руки и целую его.

— Доброе утро, малыш.

Кто-то кашляет по другую сторону ширмы над моей дверью.

Это Пашов? Вспышка раздражения пробегает по мне — почему он не входит? Это и его дом тоже, даже если он не хочет здесь находиться. Прижимая Пейси к себе, я подхожу ко входу и выглядываю наружу. Короткий участок кожи, который я вижу сквозь щели возле двери, говорит мне, что это не Пашов, и я все еще в своей пижаме. Черт.

— Кто это? — спрашиваю.

— Харрек. Могу я войти?

Друг Пашова? Я спешу обратно к своему тюфяку из мехов, чтобы одеться, укладывая Пейси на одеяла.

— Что-то не так? — хмурюсь я. Хотя в прошлом не было ничего необычного в том, что Харрек приходил в гости, сейчас еще рано. С Пашовом что-то не так? Мое сердце бьется немного быстрее.

— Я хотел посмотреть, есть ли у тебя те вкусные маленькие пирожки из не-картофеля, которые ты обычно готовила на костре. Я устал есть сушеное мясо.

Я выдыхаю с облегчением. Это не проблема… он просто голоден и холостяк. У Харрека нет семьи, которая могла бы его покормить.

— Дай мне две минуты, чтобы одеться. — Я перевязываю свои груди и натягиваю свою любимую тунику и леггинсы. Пейси кажется беспокойным, но не настолько раздраженным, чтобы я не могла приготовить завтрак для кого-то другого. Я подхожу к ширме и отодвигаю ее, приглашая его войти. — Заходи внутрь. Мне нужно развести огонь.

Харрек похлопывает себя по плоскому животу и лучезарно улыбается мне. На плечах у него меховой плащ, а его длинные волосы заплетены в одну толстую косу, которая бьется о его руку, когда он входит внутрь.

— Ты хорошая женщина, Стей-си.

— Спасибо, — говорю я сухо. — Присматривай за Пейси, ладно? Я начну готовить. — Я не возражаю приготовить для него или любого другого охотника, который придет. Мне нравится кормить людей.

Он подходит к моим мехам, где ползает Пейси, и подхватывает малыша на руки. Я слышу довольное хихиканье Пейси и улыбаюсь про себя, подбрасывая дров в огонь. Харрек — один из самых причудливых соплеменников. Он охотник, но при виде собственной крови? Падает в обморок. У него странное чувство юмора, но у него также доброе сердце, и он любит детей.

— У этого малыша грязная набедренная повязка, — объявляет Харрек. — Может, мне сменить ее?

— Ты был бы моим героем, если бы сделал это, — говорю я. Как только огонь снова разгорается, я подбрасываю последний комок навоза двисти, чтобы все разгорелось, а затем направляюсь на свою маленькую кухню. Я достаю из корзинки с кореньями маленькую не-картофелину и нарезаю ее костяным ножом. Однако я не могу перестать думать о Пашове. Волна тоски пронзает меня, и я решаю, что испеку двойную порцию пирожков на завтрак, когда он появится. Если он появится. Черт возьми, я действительно надеюсь, что он появится. Я бросаю взгляд на Харрека, он пеленает ребенка, корча ему при этом глупые рожицы. — Где Пашов сегодня утром? — спрашиваю я.

Блин, это прозвучало совсем не буднично. Вот тебе и умение сохранять хладнокровие.

— О, я уверен, что он скоро будет здесь, как только услышит, что я здесь.

Я оглядываюсь. Это странно.

— Почему это?

— Потому что я пытаюсь заставить его ревновать. — Он улыбается мне и заключает Пейси в объятия. — Что может быть лучше, чем прийти и пофлиртовать с его парой и поиграть с его комплектом?

Раздраженная, я нарезаю немного быстрее. Так вот в чем дело? Он пришел пофлиртовать?

— Не хотелось бы тебя огорчать, но мне это неинтересно.

— О, я знаю это, — смеется Харрек, продолжая играть с Пейси. — Ты пара моего друга, и я бы никогда такого не сделал. Но он этого не знает.

О чем, черт возьми, он говорит? Он такой странный тип. Я хмурюсь, когда беру кусочек сушеного мяса и пропускаю его через «мясорубку», но Харрек больше ничего не говорит, просто играет с Пейси. Может быть, я ослышалась.

Я подхожу к огню и выкладываю маленькие лепешки на подгоревшую костяную тарелку. Она плохо выдерживает многократное использование на огне, но без моей сковороды у меня нет другого выбора. Не успевает она зашипеть, как в дверной проем заглядывает Пашов.

— Я чувствую запах пирожков? — спрашивает он с восхищенным выражением на лице.

Этот восторг сменяется грозным выражением лица, когда он видит Харрека.

— И тебе доброе утро, — окликает Харрек, покачивая на коленях Пейси. — Наслаждаешься нашей прекрасной погодой?

Входит Пашов и подходит поближе к огню, его глаза сузились.

— Погода плохая.

— Правда? — спрашиваю я. Здесь, в каньоне, так трудно сказать наверняка. Деревня защищена от самых сильных снегопадов, и, по-видимому, в последнее время они бушевали довольно сильно. Все, что мы получаем, — это редкие брызги падающего снега и непрекращающийся вой наверху.

Пашов кивает, пересаживаясь поближе к огню. Я обнаруживаю, что он садиться между мной и Харреком. Я немного удивлена — и раздражена — этим. Неужели он действительно думает, что я проявляю какой-то интерес к его другу? Все, чего я хочу, — это он.

Первые пирожки готовы, и я раскладываю их по тарелкам, затем предлагаю Пашову. Он выглядит удивленным, но одаривает меня благодарной улыбкой, затем прячет ее. Между укусами он бросает взгляд на Харрека.

— Ты сегодня охотишься? — спрашивает он.

— Конечно. — Харрек дует на живот Пейси. — Я просто хотел сначала поесть.

Пашов хмыкает, а затем смотрит на меня.

— Спасибо тебе.

Я киваю и чувствую, что немного краснею, но принимаюсь за следующие пирожки, намазывая их небольшим количеством жира, чтобы они получились вкусными. Они обсуждают охоту в этом районе и тот факт, что никто не видел мэтлаксов с тех пор, как мы приехали. Я не возражаю, если мэтлаксов совсем не станет, и говорю об этом, хотя время от времени думаю о матери с ее маленьким ребенком.

В конце концов все лепешки испечены, и оба охотника накормлены. Пейси начинает капризничать, и поэтому я передаю последний пирожок Пашову и прикладываю ребенка к груди.

Пашов ставит свою маленькую тарелку на стол, наблюдая за мной.

— Не голоден? — спрашивает Харрек, потянувшись за тарелкой. — Я возьму это…

Пашов шлепает его по руке.

— Это для Стей-си. Она ничего не ела.

— Хм, — говорит Харрек с довольной улыбкой на лице.

Я удивлена — и немного тронута, — что Пашов приберег для меня один из своих пирожков. Он их безумно любит и может есть дюжинами.

— Ешь сам, — говорю я ему. — Я не против кусочка вяленого мяса.

Пашов упрямо качает головой.

— Это для тебя. — Он пододвигает тарелку поближе ко мне. — Что ты собираешься делать сегодня?

— Я? — Я пожимаю плечами. — Думаю, буду шить. Пейси становится таким большим, что его туники едва налезают на него, и мне нужно подбить их мехом, потому что становится холоднее.

— У тебя достаточно кожи?

— Я могу принести тебе несколько шкурок, если хочешь, — предлагает Харрек.

Пашов бросает на него еще один раздраженный взгляд, и я озадачена. Эти двое когда-то были хорошими друзьями. Почему Харрек, кажется, одержим желанием подколоть его?

— Не надо, — говорю я Харреку. — Спасибо. — Я поворачиваюсь к Пашову. — Но мне бы не помешало еще немного щепок для костра. Я сжигаю последнюю прямо сейчас.

— Я соберу тебе немного, — говорит Пашов, наклоняясь и кладя руку мне на колено. На его лице появляется намек на улыбку, когда он смотрит вниз на Пейси, который сосет мою грудь.

— Не нужно, — перебивает Харрек, вскакивая на ноги. — На дальней стороне деревни целая стена грязноклювых. Мы собираем урожай с их гнезд. Их так много, что птицы не замечают, и одно гнездо хорошего размера может гореть весь день напролет.

— Грязноклювы? — спрашиваю я. — Что это, черт возьми, такое?

— Они плохо питаются, — говорит Пашов, корча гримасу. — Ты не захочешь попробовать ни одного из них.

— Никто не собирается есть грязноклювых, — весело говорит Харрек. — Нам просто нужны их гнезда. Хотите, я покажу вам обоим? Это не так уж далеко отсюда.

— Это опасно? — спрашиваю. Я не поклонник мысли о том, чтобы находиться так близко к целой «стене» птичьих гнезд, но это, конечно, не может быть опасно, иначе кто-нибудь сказал бы что-нибудь раньше, верно? Если это не опасно, что ж, мне любопытно посмотреть на эти пригодные для «сбора урожая» гнезда, из которых получается хорошее топливо.

Кроме того, я должна признать, что мне любопытно, как выглядят «грязноклювы».

— Грязноклювы? — Харрек фыркает. — Опасны? Маловероятно.

Я смотрю на Пашова. Он пожимает плечами, показывая, что это мой выбор.

— Я бы не прочь на них посмотреть, — говорю я. — Дайте мне закончить кормить Пейси, а потом я посмотрю, сможет ли Айша немного за ним понаблюдать.

— Я могу отнести его к ней, пока ты надеваешь сапоги и плащ. — Пашов наклоняется и проводит пальцем по пухлой щеке Пейси. Его рука так близко, что я почти ожидаю, что он коснется моей груди, но он этого не делает. И тогда, конечно, я разочарована.

Чего бы я только не отдала, чтобы меня облапали.

***

Айша счастлива понаблюдать за моим сыном, и я отправляюсь с двумя охотниками. К нам присоединяется Фарли, которая выгуливает своего питомца Чомпи. Она подбегает к Пашову и с обожанием смотрит на своего брата. Он обнимает ее и ерошит ей волосы, и мое настроение улучшается при виде их привязанности.

Это неплохая прогулка. Мы бредем по извилистой, узкой долине каньона, и я поражаюсь тому, насколько она глубока и как ветер воет наверху, но здесь, внизу, он нас почти не касается. Наверху определенно холоднее, и погода выглядит унылой, но это не вызывает дискомфорта. Может быть, этот жестокий сезон будет не так уж плох, по крайней мере, если мы будем защищены от снега и поблизости найдется легкий источник топлива. Каньон петляет в сторону от Кроатона, извиваясь в нескольких разных направлениях.

— Держись слева, — инструктирует Харрек, пока мы идем. — Если отстанешь, просто повернись, положи правую руку на стену и следуй по ней обратно к выходу.

— Поняла, — говорю я и ускоряю шаг. Я не собираюсь отставать. Никто не уйдет из поля моего зрения. Даже Чомпи.

Примерно через пятнадцать минут ходьбы я начинаю слышать… птиц. Не одну или две, а десятки. Сотни. Это звучит как в скворечнике в зоопарке, где я была в последний раз, карканье за карканьем накладываются друг на друга, так громко, что даже ветер, воющий над нами, не может заглушить его.

Я придвигаюсь немного ближе к Пашову и кладу руку на его тунику. Он обнимает меня за талию и одаривает улыбкой, и мое напряжение немного спадает.

Несмотря на то, что здесь очень шумно, я все еще не готова к виду грязноклювых. Когда мы входим в боковой каньон, на нас словно обрушивается их стена. В лицо бьет вонь птичьего помета, а карканье и улюлюканье становятся еще громче. От пола до потолка они покрывают одну из ледяных стен каньона, пушистые белые птицы гнездятся в расщелинах и на неглубоких выступах скал. Там должны быть тысячи гнезд, нагроможденных друг на друга и покрывающих стену. Примерно треть гнезд пустует, а в тех, что заняты, обитают толстые, очаровательно выглядящие шарики из белоснежного пуха с коричневыми треугольными клювами. Каждая птица сидит на корточках над своим гнездом, время от времени встряхивая оперенными крыльями и окликая своих соседей.

— Они такие чертовски милые, — говорю я остальным. — Почему мы их не едим? — Я имею в виду, они восхитительны, но мне кажется странным, что на насесте сидит так много птиц, и я не хочу бросить несколько из них в кастрюлю и потушить.

Фарли корчит гримасу.

— Они нехорошо питаются, — снова говорит Пашов. — Посмотри поближе на их гнезда.

Я так и делаю, хотя и не уверена, на что я должна смотреть. Гнезда выглядят так, словно сделаны из грязи, и образуют идеальные маленькие чашечки на боковой стене каньона. Я собираюсь спросить, что мне следует искать, когда влетает птичка и прилетает в свое гнездо. В ее маленьком клюве что-то большое и круглое, что-то гораздо большее и плоское, чем она могла бы унести.

Мгновение спустя я понимаю, что это котлета из двистийского навоза. У меня отвисает челюсть. Я наблюдаю, как птичка подлетает к своему гнезду и начинает расковыривать его своим маленьким клювом, подкрепляя свое гнездо тем, что может быть только смесью птичьего помета и какашек двисти.

Прекрасно. Это вовсе не грязное гнездо. Это дерьмовое гнездо.

— Ну, это объясняет запах, — еле слышно говорю я.

— Они не годятся в пищу, — снова говорит мне Пашов. — Их можно есть, если сильно проголодался, но мясо неприятное на вкус. Но гнезда действительно горят долго.

— Понимаю. Хотя мне бы не хотелось забирать гнездо, которое уже занято. — Я изучаю стену из кричащих, хлопающих крыльями птиц. Боже, их действительно так много. — Почему используются только некоторые из них?

— Грязноклювы спариваются на всю жизнь, — говорит Харрек. — Самка отложит яйцо, а самец накроет его. Самка кормит его.

— Бедные птички-самки, им всегда приходится кормить мужчин, — поддразниваю я. — Вот тебе хорошая аналогия. — Когда все трое непонимающе уставились на меня, я прочищаю горло. — Эм. Так что же произойдет, если пары не будет?

Харрек пожимает плечами.

— Из яйца не вылупляется малыш.

Оооо.

— Значит, там, наверху, в пустых гнездах может быть куча яиц, потому что у самки нет партнера?

Пашов бросает на меня задумчивый взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я проверил для тебя?

О боже, неужели я когда-нибудь… Яйца — мое любимое блюдо в мире.

— Можем ли мы? Я имею в виду, если в брошенном гнезде есть одно, оно, вероятно, заморожено, но я могла бы его разморозить. — А затем перемешать. Или поджарить его. Или использовать его, чтобы приготовить картофельно-мясной пирог… и теперь у меня текут слюнки.

Моя пара твердо кивает.

— Я принесу тебе яйцо и гнездо.

— Старые гнезда находятся внизу, — вмешивается Фарли. — Возможно, тебе придется поискать повыше.

Харрек фыркает.

— Он и близко не сможет забраться так высоко, как я. Я принесу тебе яйцо, Стей-си.

Пашов бросает на него мрачный взгляд.

— Ты этого не сделаешь. Она моя пара, и я принесу ей яйцо. — Он указывает на Харрека. — С самого верха.

Я поднимаю взгляд на стену.

— Парни? Не знаю, хорошая ли это идея…

Но двое мужчин игнорируют меня, погруженные в свою собственную странную противодействующую войну. Они пристально смотрят друг на друга, выражение лица Харрека вызывающее, а Пашова сердитое.

— До самого верха? — повторяет Харрек.

— До самого верха, — соглашается Пашов и устремляется вперед.

Я бросаю тревожный взгляд на Фарли, но она просто закатывает глаза. Если она не волнуется, то, наверное, и мне не стоит волноваться.

Я наблюдаю, как Пашов стремительно приближается к стене птиц. Я ожидаю, что они улетят, но они только пронзительно кричат и машут ему крыльями. Они либо собираются дать ему бой, либо им слишком лень отступать. Пашов ухмыляется мне, и ясно, что он думает о последнем. Может быть, он прав, и птицы безобидны. Он бы знал.

Я немного расслабляюсь. Пашов любит повеселиться, но он не позволил бы всему этому зайти слишком далеко.

Он начинает карабкаться, цепляясь каждой рукой за скалу, затем подтягивает свое тело вверх. Он удивительно грациозен для своего размера, и я наблюдаю, как его хвост подрагивает взад-вперед, когда он двигается. Пашов проворен и быстро взбирается по утесу, направляясь к первому гнезду, которое находится на несколько футов выше того, до чего я могла бы дотянуться. Гнездо пустое, в нем нет нахохлившейся сердитой птицы, и он снимает его со стены, а затем бросает на землю.

— Яйца нет.

Фарли несется вперед, чтобы забрать гнездо, шарахаясь от сердитых криков птиц, когда она приближается.

Харрек прижимает ладони ко рту.

— Лезь на самый верх, дурак! Вот где находятся самые новые гнезда!

Хвост Пашова от раздражения дергается сильнее, но он продолжает карабкаться. Пока я наблюдаю, одна из его рук приближается к занятому гнезду, и птица сердито кричит и клюет его в руку.

— Будь осторожен, — кричу я, когда он меняет хватку. — Может быть, это плохая идея. — Я не знаю, слышит ли он меня со своего наблюдательного пункта на стене. Я не хочу быть занудой или портить настроение, но в то же время я наблюдаю, как поднимается моя пара, и мое беспокойство растет. Возможно, это просто мой страх высоты, но он карабкается… действительно высоко. И эти птицы действительно раздражительные. Другая огрызается на него, когда он подбирается поближе, а еще одна выглядит так, словно хочет откусить ему хвост. Это только те, что в гнездах. Если кому-нибудь из тех, кто сидит высоко на краю каньона, придет в голову прийти и напасть, это может обернуться неприятностями.

Моя пара сейчас высоко над землей, по крайней мере, в двадцати футах над нами. Птицы взбешены, их сердитое карканье становится оглушительным. Некоторые начинают подниматься в воздух, и одна налетает на спину Пашова, что вызывает смех Харрека и Фарли, а у меня испуганный вздох.

Мне вдруг больше не хочется яиц. Это не кажется безопасным. Я просто хочу, чтобы Пашов вернулся на землю, чтобы он мог обнять меня, а я могла прикоснуться к нему и улыбнуться ему. Остальное неважно.

— Выше! — кричит Харрек. Я хочу отшлепать его.

Пашов добирается до следующего пустого гнезда, и его плечи слегка шевелятся. Он держит что-то высоко в воздухе, и это что-то большое, округлое и нежно-коричневого цвета в крапинку. Яйцо.

— Отлично, теперь просто спускайся, — шепчу я. Сейчас он, должно быть, на высоте тридцати футов (прим. около 9 м). Я устала от этого. Мне это не нравится.

Я со страхом наблюдаю, как Пашов прячет яйцо за пазуху своей туники. Он срывает гнездо с гребня и бросает его Фарли внизу. Однако вместо того, чтобы спускаться, он передвигает ноги по скальному гребню, карабкаясь вбок, а не вниз. Он переходит на соседнее пустое гнездо. Он запускает в него руку, а затем размашисто подбрасывает высоко в воздух еще одно яйцо. Мои губы кривятся от удовольствия при этом. Выпендрежник.

Сверху налетает птица. Она атакует его поднятую руку, отбивая яйцо в сторону. Я с четкостью замедленной съемки наблюдаю, как Пашов наклоняется вперед, пытаясь поймать яйцо. Только для того, чтобы полностью потерять хватку на стене.

Затем он падает навзничь на дно каньона, и я кричу. Это мой худший кошмар, воплотившийся в жизнь, снова и снова.

Я не могу потерять его снова. Пожалуйста, нет.

Фарли, Харрек и я бросаемся вперед, но мы не успеем. Пашов с тошнотворным грохотом приземляется на спину и затем лежит неподвижно.

Рыдание вырывается из моего горла, и я бросаюсь к нему.

— Пашов! Пашов! — Я провожу рукой по его лицу. Его глаза закрыты, тело неподвижно, и мне кажется, что моему миру снова приходит конец. Я в ужасе хватаю его за ворот туники и встряхиваю. — Пашов!

Его глаза открываются.

Пашов медленно улыбается мне и обхватывает мое лицо ладонями, притягивая мои губы к своим для поцелуя.

Что. За. Черт.

Я отступаю назад, одновременно испытывая облегчение и шок, даже когда Фарли и Харрек разражаются смехом. Пашов тоже ухмыляется.

— Это не такое уж большое падение, — говорит он мне.

Мой страх уступает место ослепляющей ярости. Он думает, что это чертовски смешно? Я сжимаю пальцы в кулак и бью его кулаком в плечо.

Он пожимает плечами, ухмыляясь.

— Не злись, Стей-си…

Не злиться? Он только что рисковал своей гребаной жизнью ради дурацкого яйца, и я снова чуть не потеряла свою пару, и все смеются, и им это смешно? Я бью его снова, а потом, кажется, не могу перестать бить. Это не тяжелые удары — у меня маленькие руки и дерьмовая сила, — но мне нужно выбросить это из головы, прежде чем я начну кричать, хватать нож и кастрировать его за то, что он был таким придурком в этот момент.

— Стей-си, — снова успокаивает Пашов. — Все в порядке.

— Это, бл*ть, не в порядке, — говорю я, сопровождая свои слова шлепками. — Ты придурок. — Я рывком вскакиваю на ноги и обращаю обвиняющий взгляд на Фарли и Харрека, которые все еще смеются. — Вы все придурки!

Чомпи рыгает в мою сторону.

Вот и все. Я ухожу отсюда. Я чувствую разочарование, ужас и тревогу, и я вообще не вижу в этом юмора. Вообще-то, я вот-вот начну плакать, и последнее, чего я хочу, — это разрыдаться им в лицо. Поэтому я поворачиваюсь на пятках и ухожу.

— Не забудь держать пальцы на правой стене, чтобы найти дорогу домой, — весело кричит мне вслед Харрек.

Я стреляю в него раздраженным взглядом и продолжаю удаляться.

— Стей-си? — Пашов бежит за мной трусцой и хватает меня за руку.

Я отмахиваюсь от его прикосновения.

— Оставь меня в покое. Я не хочу говорить с тобой прямо сейчас.

— Ты злишься?

О, преуменьшение года.

— Я чертовски взбешена.

ПАШОВ

За последние несколько минут моя пара использовала человеческое ругательство больше раз, чем когда-либо с тех пор, как я встретил ее. Я знаю это слово «бл*ть». Его часто говорят сердитые люди. В прошлом она пользовалась им всего несколько раз — один раз, когда порезала палец, нарезая коренья кубиками, и один раз, когда родился Пейси.

Я… я помню это. Обрадованный, я трусцой бегу за своей парой. Я хочу поделиться этим с ней.

Но Стей-си уходит, ее маленькая спинка напряглась от гнева. Ее плечи дрожат — нет, подожди. Это не дрожь. Она плачет. Ей больно.

Я поворачиваюсь обратно к Харреку и Фарли, которые в равной степени озадачены.

— Что я сделал?

Фарли пожимает плечами, держа гнезда в руках.

— Она беспокоится, что ты поранился.

— Пффф. Из-за этой мелочи? — От этого у меня перехватило дыхание и заскрипели ребра, но я падал и с гораздо худших высот. Здесь не из-за чего паниковать…

И все же Стей-си расстроена. Очень расстроена. Я никогда не видел ее в такой ярости. Озадаченный, я смотрю ей вслед, когда она выходит из каньона.

— Ну? — подсказывает моя сестра.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Что «ну»?

— Ты собираешься пойти извиниться? — Она жонглирует двумя гнездами в своих руках, уворачиваясь, прежде чем Чомпи успевает схватить одно зубами.

Я? Я достаю замороженное яйцо из кармана своей туники. Оно все еще целое, твердое как камень и замерзшее из-за холодной погоды. Стей-си будет приятно… Я думаю. Я нашел это для нее. Все, что я хотел сделать, это заставить свою вторую половинку улыбнуться. Заставить ее сказать: «Да, Пашов, я снова хочу быть твоей парой. Пожалуйста, вернись в мои меха». Но это были не те слова, которые она произнесла.

«Я чертовски взбешена».

Я не хочу ее расстраивать. Я хочу, чтобы она улыбалась и жаждала моих поцелуев.

Харрек поднимает что-то с земли и протягивает мне. Это другое замороженное яйцо.

— Иди за своей парой, — говорит он мне. — Перестань валять дурака.

— Я веду себя как дурак? — удивленно повторяю я.

— А нет? Ты здесь, разговариваешь с нами, в то время как тебе следовало бы целовать свою пару. — Он берет одно из гнезд из рук Фарли, опускает в него яйцо, затем с ухмылкой предлагает мне оба. — Иди и скажи ей, что ты скучаешь по ней и хочешь забрать ее к себе в меха. Все в пещере охотников устали от твоего храпа. Тебе следует вернуться к своей паре.

— Если она примет меня, — говорю я с сомнением.

Фарли закатывает глаза.

— Не будь глупцом, брат. Стей-си расстроена, потому что беспокоится о тебе. Если бы ей было все равно, она бы так сильно не волновалась. Иди за ней. — Моя сестра на мгновение задумывается и быстро добавляет: — И скажи ей, что она хорошенькая.

— Хорошенькая?

— Женщине нравится, когда ей говорят, что она привлекательна, — поучает меня моя сестра, как будто она эксперт. — Когда ты в последний раз говорил Стей-си, что считаешь ее хорошенькой?

Я думаю… и я не помню, говорил ли я ей это вообще в последнее время. Я хмыкаю в знак согласия; возможно, Фарли права. Я кладу два замороженных яйца в гнездо и засовываю его под мышку.

— Но…

Фарли указывает на меня.

— Ты слишком много думаешь. Просто иди!

Я поворачиваюсь и бегу трусцой вниз по каньону. Сейчас моя пара скрылась из виду, а это значит, что она, скорее всего, быстро идет — как ураган — обратно к дере-вне.

Это занимает несколько мгновений, но в конце концов я вижу ее маленькую напряженную спину, когда она в одиночестве шагает по долине. Она выглядит очень маленькой и потерянной, моя пара. Я испытываю чувство несчастья из-за того, что она так одинока. Я должен быть там, рядом с ней, утешать ее. Стей-си явно чем-то напугана и недовольна, и это моя вина.

Я хочу снова заставить ее улыбнуться.

Она также идет в неправильном направлении, чтобы вернуться в дере-вню. Эта мысль заставляет меня улыбнуться, потому что моя пара настолько расстроена, что даже не может сориентироваться в каньоне. В этот момент я клянусь, что о ней всегда будут заботиться настолько, что ей никогда не придется беспокоиться об охоте, походах или о чем-то таком. Я буду защищать ее от всего мира.

Но сначала я должен заставить ее перестать плакать.

Я задумываюсь на минуту, затем начинаю подкрадываться к ней сзади, мои шаги медленные и бесшумные. Здесь, в ущелье, снега немного — странно, поскольку большинство долин на нашей земле быстро засыпаются снегом. Но этот защищен высоким выступом, который защищает от сильного ветра и снега, и сегодня я благодарен за это. Отсутствие снега на каменистом грунте означает, что я могу двигаться бесшумно, не хрустя снегом под ногами. Я подкрадываюсь к ней и наблюдаю, как ее зад покачивается при движении.

И тогда я хватаю его.

Стей-си издает такой громкий крик, что он отдается эхом в каньоне. Она подпрыгивает и бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Какого хрена, Пашов?!

О, опять ругательное слово. Она очень сердита. Возможно, это было ошибкой. Я пожимаю плечами, пытаясь успокоить ее.

— Я ничего не могу с собой поделать. Я очарован отсутствием у тебя хвоста.

Выражение ее лица меняется, смягчаясь. Она сердито проводит рукой по щекам.

— Я сейчас очень зла на тебя. Даже не пытайся быть милым.

Я веду себя мило? Она снова начинает уходить, и я следую за ней.

— Скажи мне, почему ты злишься, Стей-си.

Она игнорирует меня, все еще пытаясь протиснуться мимо.

— Ты не хочешь поговорить со мной? — прошу я. — Скажи мне, что я сделал не так, чтобы я мог это исправить?

— Я не хочу говорить прямо сейчас, — говорит Стей-си с хриплыми нотками в горле, как будто она вот-вот снова расплачется.

Это разрывает меня на части, ее несчастье. Это также расстраивает меня, потому что как я могу знать, как исправить то, что я делаю неправильно, если она не говорит мне? Она пытается оттолкнуть меня? Чтобы заставить меня искать другую пару? Чтобы она могла быть с кем-то другим…

С кем-то вроде Харрека?

Ревность гложет меня, жесткая и безжалостная по своей интенсивности.

— Это не сработает, — заявляю я, внезапно приходя в ярость. — Я буду ждать тебя.

Она снова поворачивается.

— Ждать меня? О чем ты говоришь?

— Ты не приглашаешь меня в свою постель. Ты не позволяешь мне быть твоей парой. Ты отталкиваешь меня. Это не имеет значения. — Я делаю рубящее движение руками в воздухе. — Ты ждешь, когда ко мне вернутся воспоминания, но они не меняют того, кто я есть. Они не меняют того, что я — та пара, которая любит тебя. Они не меняют того, что я чувствую, когда смотрю на тебя.

Стей-си пристально смотрит на меня.

— И что ты чувствуешь, когда смотришь на меня?

Я подхожу к ней. Желание прикоснуться к ней непреодолимо. Я хочу приласкать ее лицо, погладить по волосам. Мои пальцы дергаются в ответ, и я крепко сжимаю руку, прижимая ее к сердцу.

— Как будто я не цельный, пока ты не улыбнешься. Как восходит солнце, когда ты подходишь ближе. Как будто нет ничего слаще, чем прикасаться к тебе и слышать твои стоны удовольствия. — В ответ на ее неуверенную улыбку я продолжаю. — Мне не нужны воспоминания, чтобы испытывать радость, когда я вижу, как ты держишь на руках моего сына. Мне не нужны воспоминания, чтобы знать, что нет большего чувства, чем погружать свой член глубоко в тебя. Мне ничего не нужно в этом мире, кроме твоей улыбки и твоего сердца, Стей-си. И именно поэтому я буду ждать, пока ты не пригласишь меня обратно. Если на это уйдет двадцать сезонов, я подожду.

Она слегка смущенно качает головой.

— Я тебя не понимаю. Если ты любишь меня так сильно, как говоришь, почему ты бросил меня и Пейси, как только мы добрались до деревни?

— Потому что ты мне так сказала? — Теперь я в таком же замешательстве, как и она. — Ты сказала, что не готова принять меня обратно как свою пару. Только после того, как ко мне вернуться мои воспоминания. — Я слегка качаю головой. — Стей-си, я бы никогда не стал подталкивать тебя к тому, чего ты не хочешь. Я могу подождать.

Она прижимает руку ко рту.

— О боже мой.

— Что?

— Ничего. Я такая глупая.

— Ты не глупая. Ты замечательная.

Она бросается в мои объятия и цепляется за мою шею. Ее рот ищет мой, и я отбрасываю в сторону гнездо с замороженными яйцами, чтобы схватить округлую попку моей пары. Я притягиваю ее к себе и крепко прижимаю, пока мы целуемся, наши языки сливаются воедино.

— Означает ли это, что ты снова возьмешь меня в качестве своей пары? — спрашиваю я между яростными, покусывающими поцелуями.

Она быстро кивает и снова целует меня, затем прикусывает мою нижнюю губу так, что у меня начинает болеть член.

— Я думала, ты меня не хочешь. Вот почему ты ушел.

Я стону.

— Если бы я не хотел тебя, почему это сводит меня с ума каждый раз, когда Харрек обращает на тебя внимание? — Я рву на ней тунику, узел под грудью, который удерживает ее плотно завернутой.

К моему удивлению, она смеется.

— Он сказал, что пытался заставить тебя ревновать. Я не могла понять почему. Я думаю, он тоже хочет, чтобы мы снова были вместе. — Она наклоняется и проводит кончиком языка по моей нижней губе. — Это довольно мило.

— Пока это все, чего он хочет, — рычу я, чувствуя себя собственником. Это моя самка. Моя пара. И я ждал достаточно долго, чтобы снова заявить на нее права. Я крепко целую ее, одновременно распахивая ее тунику.

Она задыхается, прижимаясь ко мне, оглядываясь по сторонам.

— Остальные… кто-нибудь нас увидит.

— Ты пошла не тем путем, чтобы вернуться в дере-вню, — говорю я ей, прижимаясь губами к ее шее. Она здесь такая мягкая, такая милая. — Подними достаточно шума, и они поймут, что нужно держаться подальше.

Ее шокированный смешок говорит мне, что ей не неприятна эта мысль. Я просовываю руку между слоями одежды и нахожу ее грудь, полную и восхитительную. Она стонет от моих прикосновений, и ее поцелуи становятся более страстными.

Я собираюсь сделать ее своей, прямо здесь, прямо на дне каньона.

Мне так нравится эта идея, что я немедленно падаю на колени. Стей-си удивленно пищит, но не протестует, когда я тяну ее за собой вниз. Я продолжаю целовать ее обнаженную кожу, лихорадочно расстегивая завязки на ее леггинсах, а затем и на своих.

— Прямо здесь? — тихо спрашивает она.

— Прямо здесь, — соглашаюсь я. — Я ждал тебя бесконечные дни. Я жажду быть внутри тебя. Чтобы мы снова стали одним целым.

Ее рука гладит меня по лицу.

— Я тоже.

В следующее мгновение мой рот оказывается на ее губах, мой язык скользит по ее гладкому, мягкому языку. Все в моей второй половинке мягкое и нежное, и это наполняет меня яростным желанием защитить, а также голодом.

В следующее мгновение ее леггинсы спущены, и ее свободная нога обвивается вокруг моего бедра. Я погружаюсь в ее тепло, поражаясь тому, какой совершенной, какой невероятной она чувствуется.

Стей-си ахает, ее глаза расширяются. Она крепко сжимает мой член, ее влагалище скользкое от жара и готовое для меня.

— Моя пара, — яростно рычу я. — Моя Стей-си.

— Твоя. — Она дрожит подо мной, срывая с меня одежду, словно отчаянно хочет прикоснуться к моей коже. — Вся твоя!

Я снова вонзаюсь в нее, мой член погружается глубоко, моя шпора скользит по ее складочкам. Она вскрикивает, когда я это делаю, и я наклоняюсь, чтобы подарить ей еще один требовательный поцелуй.

— Я собираюсь жестко трахнуть тебя, моя пара, — говорю я ей. — Жестко и быстро.

Она нетерпеливо кивает.

Я вхожу в нее еще раз и начинаю толкаться быстрыми, решительными движениями. Как будто ее разрешение освободило меня, но в то же время украло мой контроль. Снова и снова я вонзаюсь в нее, тихие крики Стей-си подпитывают меня. Я овладеваю ею с быстрой свирепостью, и когда ее влагалище начинает сильно сжиматься вокруг моего члена, я чувствую почти зверское удовлетворение, когда она кричит от удовольствия.

Мое приходит лишь мгновением позже.

Потом она гладит мое лицо своими маленькими ручками и холодными пальчиками, словно удивляясь тому, что мы только что сделали. Счастливая улыбка играет на ее губах, и я прижимаюсь поцелуем к ее пышной груди, чувствуя себя ленивым и довольным. Ее руки скользят к моей гриве, и она играет с моими волосами, затем прикасается к моему сломанному рогу.

— Ты уверен, что это падение не причинило тебе боли?

— Вовсе нет. Однако мне жаль, что это напугало тебя.

— Я просто подумала… Я подумала, что это происходит снова. — Она содрогается подо мной. — Что я потеряю тебя еще раз.

— Никогда. Ты никогда меня не потеряешь. — Я крепко обхватываю руками ее тело. — Каждый день я буду зарываться в тебя так глубоко, что твой кхай будет петь тебе.

Она хихикает, ее кончики пальцев касаются моих бровей.

— Пока ты каждую ночь в моих мехах, меня это устраивает.

— Каждую ночь, — соглашаюсь я. Я просовываю руку под ее ягодицы и глажу бледный изгиб плоти. — Здесь нет хвоста, — бормочу я, похлопывая ее по заду.

Стей-си замирает подо мной.

— Ты… ты помнишь?

— Что помню? — Я поднимаю на нее глаза.

На ее лице промелькнуло разочарование, но быстро прошло.

— Ничего. Думаю, в конце концов, это не важно.

— Я действительно кое-что вспомнил раньше, — говорю я ей. — Что ты употребила слово «бл*ть», когда родился Пейси. И что ты не сказала мне об этом, когда рассказывала историю его рождения.

Ее улыбка становится шире.

— Это был не самый приятный для меня момент. Ты действительно это запомнил?

Я киваю.

— Я так и сделал. Думаю, воспоминания вернутся со временем, если ты будешь терпелива со мной.

— Конечно, — говорит она и касается моего рта своими мягкими маленькими кончиками пальцев. — Ты и я — это навсегда.

Мне очень нравится, как это звучит.

— Я согласен.

Она удовлетворенно вздыхает.

— И я хотела бы, чтобы мы могли остаться прямо здесь, вот так, навсегда.

Я снова сжимаю ее ягодицы.

— Я бы тоже этого хотел, моя пара, за исключением того, что тебе нужно приготовить своей паре и своему сыну яйца.

— Яйца? — Ее брови сходятся вместе. Затем она садится так быстро, что ее голова почти ударяется о мою. — О боже мой. Ты сохранил яйца?

— Они замороженные, и скорлупа твердая, — говорю я ей, скатываясь с ее мягкого тела. Я ложусь на спину и завязываю бриджи, засовывая член обратно в одежду. — У меня есть два для тебя.

Ее восторженный визг согревает меня до кончиков пальцев на ногах.

Эпилог

СТЕЙСИ

Два месяца спустя

— Да-да-да-да! — Пейси подпрыгивает на четвереньках, помахивая хвостом. В другом конце комнаты моя пара сидит на полу, скрестив ноги. Он машет пальцами своему сыну, показывая, что тот должен пройти вперед.

— Ты можешь это сделать, Пей-си, — кричит Пашов. — Иди к Да-да. — Он использует английское слово — или его искаженную версию, — поскольку Пейси, кажется, произносит это легче, чем ша-кхайское «отец», в котором много проглатываемых слогов.

Малыш ставит одну ногу на землю, затем другую, его попка покачивается в воздухе. Затем он выпрямляется. Я помешиваю яйцо, пока оно медленно поджаривается на огне. После бесконечных экспериментов я придумала лучший способ приготовления замороженных яиц из грязноклювов: нужно расколоть верхушку и дать им обваляться в собственной скорлупе, время от времени помешивая. Из яйца получается гора идеальной, вкуснейшей яичницы-болтуньи, которая изумительно сочетается с небольшим количеством не-картофеля, и это мое любимое блюдо, когда я устаю от вяленого мяса. Пашов тоже пристрастился к яйцам, но предпочитает их в виде омлета, приправленного кусочками мяса и кореньями. До сих пор они помогали мне сохранять рассудок в суровое время года, когда еды вдоволь, но в основном это вяленое копченое мясо. Охотники наполнили наши мешки, насколько это было возможно, до того, как погода испортилась, а женщины собрали много не-картофеля, и теперь мы просто пережидаем метели, уютно устроившись в нашем маленьком уголке в земле внизу. У меня целый склад замороженных яиц, и мы все очень заботимся о том, чтобы они прослужили долго. В конце концов, мы должны хорошо пережить это суровое время года, а мужчины выходят на охоту только в те дни, когда не идет снег. Поскольку большинство дней такие холодные, что больно дышать, а небо такое темное, что похоже на синяк, охотники большую часть времени остаются с нами дома.

И хотя еда немного однообразная, я не возражаю против этого, потому что мне нравится, когда Пашов находится рядом весь день. Он может проводить много времени со своим сыном — как сейчас.

Пейси вытягивает свои маленькие ручки и покачивается вперед на одной ноге, потом на другой.

Я затаиваю дыхание.

— Неужели он…

— Он сможет, — с гордостью говорит Пашов и жестом зовет Пейси выйти вперед. — Ты сможешь это сделать, малыш.

— Да-да! — говорит Пейси, шатаясь, идя вперед. Он делает всего несколько шагов, прежде чем падает в объятия Пашова, но моя пара смеется и ловит его, а затем подбрасывает в воздух, как будто мой сын совершил величайшее достижение в истории.

— Ты это видела? — спрашивает меня Пашов между взрывами смеха Пейси. — На этот раз три шага.

— Скоро он будет бегать взад и вперед по улицам, — говорю я с гордостью в голосе. Мой маленький сын такой умный. Я мало что знаю о младенцах, но мне кажется, что он всегда немного опережает других детей в племени. Или, может быть, это просто говорит во мне мамочка. Что бы это ни было, я горжусь своим умненьким малышом Пейси.

Пашов ухмыляется мне и осторожно опускает сына обратно на землю. Малыш тут же пытается снова встать на ноги, тянется к отцу.

— Тебе лучше поторопиться и поесть, — увещеваю я его, снимая яйцо с огня костяными щипцами. — Джоси скоро будет здесь, а у нее тяга к яйцам во время беременности.

— Ты можешь приготовить ей что-нибудь другое, — лениво говорит моя пара, подхватывая моего сына и бросая на меня разгоряченный взгляд, который говорит мне, что завтрак — не единственное, о чем он сейчас думает. Он относит Пейси в манеж, который недавно сделал для него Химало — серия защитных экранов, соединенных вместе, чтобы создать безопасное место для его игр, — и подходит ко мне. Он утыкается носом в мою шею, а его руки скользят по моей заднице.

— Ты резвый сегодня утром, — поддразниваю я, затаив дыхание.

— Я просто представляю, как отреагирует моя вторая половинка, когда увидит подарок, который я приготовил для нее, — дразнит он, покусывая меня за ухо и посылая мурашки удовольствия по моему телу.

— Подарок? Но праздники начнутся только в следующем месяце. — Мы уже немного поговорили об этом в племени, и в прошлом году это так восхитительно завершило жестокий сезон, что Клэр уже планирует эти дни, чтобы все было интересно в течение долгих снежных недель.

— Я знаю. Но я больше не могу ждать.

— Но твоя еда…

— Это может подождать.

Мои глаза широко распахиваются от этого. Это не похоже на мою пару, которая никогда не отодвигает еду.

— Тогда, должно быть, твой подарок важный.

— О, это так. — Он в последний раз ласкает мою попку и направляется в дальнюю часть нашего маленького домика, где свернутые меха ждут выделки. С любопытством я наблюдаю, как он роется в свертках и вытаскивает что-то плоское, завернутое в кожу. Он поворачивается и протягивает его мне с улыбкой на лице.

Я тронута тем, что он такой заботливый, и не могу перестать ухмыляться. Подарок кажется таким приятным, особенно с учетом того, что мы все так бережно относимся к вещам после того, как потеряли почти все из-за обвала. Даже спустя месяцы «сводить концы с концами» стало новой нормой. Но мы переживем это, потому что так всегда бывает, и в конце концов восполним все, что потеряли.

— Ты уверен? — застенчиво спрашиваю я, забирая у него завернутый в кожу предмет. — Мне нечего тебе подарить. — Я потихоньку шью ему мягкую тунику на меховой подкладке, но она будет готова только к празднику.

— Просто то, что ты моя пара, уже достаточный подарок, — говорит он и обхватывает мое лицо ладонями, чтобы поцеловать.

— О-о-о, это так мило. Кто-то займется любовью позже, — поддразниваю я, и мой мурлыкающий кхай, кажется, соглашается. Я стаскиваю с подарка кожу и ахаю от удивления.

Это сковорода. Это не совсем то же самое, что было у меня раньше, но сделано аналогично. У нее костяная ручка, прикрепленная к квадратному куску металла, спасенному с корабля, с загнутыми вверх сторонами, образующими выступ. Ручка на моей старой сковороде была припаяна, но эта соединена и обмотана кусочком кожи, чтобы удерживать ее на месте.

— Тебе нравится? — спрашивает Пашов. — Хар-лоу говорит, что нам придется менять ручку и кожаный ремешок каждые несколько оборотов Луны, но я подумал, что это небольшая цена за то, чтобы снова сделать это для тебя.

— Это чудесно, — говорю я мечтательно, проводя рукой по поверхности. — И это снова сделает приготовление пищи намного проще. — Я бросаю на него счастливый взгляд. — Ты вспомнил?

Он кивает, на его лице застенчивое выражение.

— Это еще одно воспоминание, которое вернулось. Как только оно у меня появилось, я попросил Хар-лоу сделать тебе другую ско-во-роду. Мне повезло, что у нее осталось несколько кусочков металла.

— Ты замечательный, — говорю я ему. Я действительно тронута — не только потому, что это самый продуманный, идеальный подарок на свете, но и потому, что к нему возвращаются воспоминания. Он чувствителен к ним, потому что я знаю, что он расстроен, что это отнимает больше времени, чем он хотел, но мы вместе и счастливы, и его кошмары прекратились теперь, когда мы каждую ночь спим вместе в мехах. Я не возражаю подождать еще немного, пока не вернуться все его воспоминания. И если он никогда не получит их обратно, мне уже все равно.

У меня есть мой Пашов. Это все, что имеет значение.

— Я хотел сделать свою вторую половинку счастливой, — просто говорит он.

— Ты делаешь. Ты делаешь это каждый день. — Я ставлю сковородку на свой табурет и подхожу вперед, чтобы обнять Пашова за шею. Мой кхай яростно мурлычет, и я чувствую себя более чем возбужденной — и это не только из-за подарка. Это потому, что он такой заботливый, замечательный и невероятно сексуальный, и мне нравится, как он смотрит на меня.

Он притягивает меня к себе, и я чувствую, как мои груди подпрыгивают, когда мое тело касается его. Его кхай тоже громкий, и я протягиваю руку между нами, чтобы погладить его член. Он уже твердый, как камень, даже сквозь кожаную набедренную повязку.

— Я вижу, кто-то долго и упорно думал о награде за то, что сделал свою пару такой счастливой, — игриво говорю я, мой голос похож на хриплое мурлыканье.

— Я ничего не могу с этим поделать. Ты неотразима для меня. — Он наклоняется и прикасается своими губами к моим в нежном поцелуе. — Могу я узнать, сможет ли Айша некоторое время присмотреть за нашим сыном и оставить нас наедине?

— Чтобы я могла показать тебе, как сильно мне нравится твоя сковорода?

Его глаза блестят.

— Да.

— Тем, что… приготовлю тебе яичницу?

Его рот кривится в порочной улыбке.

— Только если ты позволишь мне съесть ее прямо с твоего живота.

— Ты странный, извращенный мужчина, — говорю я со смехом. — Но я открыта для переговоров.

Он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, и вдруг… Я чувствую это.

Резонанс.

Мелодичный, приятный гул моего кхая меняет тон, становится громче, настойчивее. Наша объединенная песня такая оглушительная, что кажется, будто она наполняет наш маленький домик и сотрясает мое тело.

Я задыхаюсь, прижимаясь к нему.

— Резонанс! Снова?

— Снова, — радостно говорит он и завладевает моими губами в жадном поцелуе.

И, о боже, мне кажется, что мое лицо вот-вот расплавится от страсти этого поцелуя. Это порочно и восхитительно, и так глубоко и влажно, что я чувствую, как все мое тело превращается в лаву. Теперь, когда это происходит во второй раз, я знаю, чего ожидать от резонанса, но время не ослабило этого чувства. Боль между моих ног настойчивая и интенсивная, а мои соски ощущаются как тугие, ноющие маленькие бутоны, которые просто умоляют, чтобы их полизали в течение нескольких часов.

Пашов стонет, целуя меня.

— Ты. Я. Невероятно. — Каждое слово сопровождается еще одним жарким поцелуем. — У нас будет другой комплект, — удивляется он. — На этот раз дочь. Которая будет похожа на тебя.

Я смеюсь, потирая его член через бриджи, потому что ничего не могу с собой поделать.

— Или другой сын. Меня устраивает и то, и другое, лишь бы они были здоровы.

— Или и то, и другое, как у Но-ра.

— Ладно, сбавь обороты, здоровяк, — предупреждаю я. — Давай не будем считать наших «цыплят» до того, как они вылупятся.

— Ммм, я не знаю, что ты только что сказала, но это возбуждает. — Он наклоняется и проводит языком по мочке моего уха. — Тогда, может быть, мне отнести нашего сына к Айше, чтобы мы могли приступить к созданию нашего следующего комплекта?

Я прижимаюсь к нему, потому что его язык творит волшебные вещи с моим ухом, и я могу просто рухнуть в лужу перегретой слизи, если он продолжит. Не то чтобы я когда-нибудь хотела, чтобы он остановился.

— Попроси ее оставить его у себя на ночь. Если она не сможет, тогда к твоей матери.

Его глаза блестят, когда наши взгляды встречаются.

— Ты думаешь, это займет всю ночь?

— Ну, мы просто хотим быть уверенными, — застенчиво говорю я и еще раз поглаживаю его член. Он напрягается под моей хваткой, но он может надеть свою зимнюю кожаную одежду, и никто не заметит жесткости под слоями. — Но все же поторопись.

Я никогда не видела, чтобы мужчина двигался так быстро, когда он подхватывает нашего сына и маленький рюкзак, который мы храним, набитый его набедренными повязками и игрушками, и накидывает свои кожаные накидки, прежде чем поспешить к двери. Я хихикаю, наблюдая, как он направляется вниз по мощеной, обледенелой улице, а затем дотрагиваюсь до своего живота.

Еще один ребенок.

Еще один комплект.

Моя идеальная маленькая семья растет, и я в восторге. Нет, больше, чем в восторге. Я вспоминаю довольное выражение лица моего Пашова и вытаскиваю завязку из своей косы, радостно напевая себе под нос.

Со временем я начала понимать, что воспоминания — это не проблема. Мы всегда можем создать новые. И пока мы вместе, каждый день — это новая возможность любить и быть счастливыми.

Иногда это все, что тебе нужно.

Жители Ледяной планеты варваров

Спарившиеся пары и их дети

________

Вэктал — вождь ша-кхаи. В паре с Джорджи.

Джорджи — человеческая женщина (и неофициальный лидер человеческих самок). В настоящее время беременна во второй раз.

Тали — их маленькая дочь.

_______

Мэйлак — целитель племени. Связана браком с Кэшремом. Сестра Бека.

Кэшрем — ее пара, кожевенник.

Эша — их маленькая дочь.

Мэйкэш — их новорожденный сын.

_______

Севва — старейшина племени, мать Рокана, Аехако и Сессы

Ошен — старейшина племени, ее супруг.

Сесса — их младший сын.

_______

Эревен — охотник, пара Клэр

Клэр — пара Эревена, в настоящее время беременна. Была с Беком недолго.

_______

Лиз — охотница и пара Рáхоша. В настоящее время беременна во второй раз.

Рáхош — ее пара. Охотник и брат Руха.

Рáшель — их дочь.

_______

Стейси — в паре с Пашовом. Мать Пейси, маленького мальчика.

Пашов — сын Кемли и Боррана, брат Фарли и Салуха. Пара Стейси.

Пейси — их маленький сын.

_______

Нора — супруга Дагеша, мать близнецов Анны и Эльзы.

Дагеш — ее пара. Охотник.

Анна и Эльза — их маленькие дочери-близнецы.

_______

Харлоу — пара Руха. «Механик» племени.

Рух — бывший изгнанник и одиночка. Имя при рождении — Мáрух. Брат Рахоша.

Рухар — их малолетний сын.

_______

Меган — супруга Кэшола. Мать новорожденного Холвека.

Кэшол — пара Меган. Охотник. Отец Холвека.

Холвек — их маленький сын.

_______

Марлен — человеческая пара Зэннека. Есть дочь. Француженка.

Зэннек — пара Марлен. Отец Зален.

Зален — их маленькая дочь.

_______

Ариана — человеческая женщина. Пара Золая. Сын Аналай.

Золай — охотник и пара Арианы.

Аналай — их маленький сын.

_______

Тиффани — человеческая женщина. Связана с Салухом и недавно забеременела.

Салух — охотник. Сын Кемли и Боррана, брат Фарли и Пашова.

_______

Аехако — лидер Южной пещеры. Пара Кайры, отец для Каэ. Сын Севвы и Ошена, брат Рокана и Сессы.

Кайра — человеческая женщина, супруга Аехако, мать Каэ. носила наушник-переводчик.

Каэ — их новорожденная дочь.

_______

Кемли — старейшина, мать Салуха, Пашова и Фарли

Борран — ее супруг, старейшина.

_______

Джоси — человеческая женщина. Связана с Хэйденом и недавно забеременела.

Хэйден — охотник. Ранее резонировал с Залой, но она умерла (вместе с его кхаем) от кхай-болезни до того, как резонанс смог быть завершен. Теперь в паре с Джоси.

_______

Рокан — охотник. Старший сын Севвы и Ошена. Брат Аехако и Сессы. Обладает «шестым» чувством.

Лейла — сестра Мэдди. Слабослышащая.

_______

Хассен — охотник. Ранее был сослан. Недавно спарился с Мэдди.

Мэдди — сестра Лейлы, недавно забеременела.

Неспаренные старейшины:

_______

Дрейан — старейшина.

Дренол — старейшина.

Вадрен — старейшина.

Ваза — вдовец и старейшина. Любит подкрадываться к дамам.

Неспаренные женщины:

_______

Айша — отделена от Химало. Ни одного живого ребенка.

Фарли — дочь Кемли и Боррана. Сестра Салуха и Пашова. У нее есть домашнее животное двисти по имени Чомпи.

Неспаренные охотники:

_______

Бек — охотник.

Харрек — охотник.

Таушен — охотник.

Варрек — племенной охотник и учитель. Сын Эклана (ныне покойного).

Химало — отделен от Айши.