ДИЛОГИЯ ИЗВРАЩЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

ДИЛОГИЯ ИЗВРАЩЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

АВТОР: АЙВИ ТОРН

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

КНИГА 2

«ИЗВРАЩЕННАЯ ПРИНЦЕССА 2»

1

МЭЛ

— Мама?

Тревожный голос Габби вырывает меня из мрачных мыслей, роящихся в голове, из глубокого, ноющего смятения, бурлящего в груди и пожирающего меня изнутри. Я поворачиваю голову в сторону прихожей, откидывая одеяло, которое Глеб использовал прошлой ночью и оставил скомканным на диване, где я сижу. И тут на меня обрушиваются остатки его успокаивающего запаха. Он витает вокруг его импровизированной кровати, той самой, которую он предпочел вместо того, чтобы спать со мной в нашу брачную ночь.

Я направляюсь к комнате для гостей, где мы с Габби будем жить. Пока я иду, перед глазами мелькает страстная встреча с Глебом, усиливая мою боль и смятение. Прошлая ночь была такой невероятно идеальной, такой глубокой, наполненная интимным наслаждением. Она смыла все мои тревоги по поводу боли, связанной с сексом. Она подтвердила, что Глеб сильно отличается от тех мужчин, которые причиняли мне боль и издевались надо мной в прошлом. И мне показалось, что мы с Глебом наконец-то преодолели разделяющие нас барьеры.

Не могу поверить, что после нашей страстной встречи он предпочел перебраться на диван, как только я уснула. Я даже не слышала, как он ушел. Только проснувшись утром, я поняла, что его нет со мной в постели. Мне больно осознавать, что ему нужно было отдалиться от меня. И от этого смятения у меня в животе завязывается тревожный узел.

Хотя потолки в квартире сводчатые, а короткий холл, в который я вхожу, широкий, что соответствует открытой концепции шикарного жилого пространства, я все равно чувствую, как стены смыкаются вокруг меня. Мрачные облака, набежавшие за окном этим утром, придают первозданному, современному интерьеру дома Глеба тускло-серый оттенок, который соответствует моему тяжелому настроению. Потому что его довольно холодное и отстраненное общение перед уходом на работу сегодня утром ясно дало понять, что мне придется приложить еще немало усилий, если я хочу исправить то, что разрушила между нами - если это вообще возможно.

Вытеснив из головы бурные мысли, я сосредоточилась на своей насущной проблеме, которую я знаю, как решить.

— Я здесь, булочка, — заверяю я Габби, используя свое ласковое обращение к ней, когда открываю дверь гостевой спальни.

Она очаровательно взъерошена, ее темные волосы в беспорядке, и она смотрит на меня сонными глазами.

— Мы будем есть блины с тетей Киери?

— Нет, детка. Тетя Киери в Бостоне, а мы приехали в Нью-Йорк. Помнишь? Сегодня ехать к ней слишком далеко. Но мы скоро снова с ней позавтракаем.

У меня защемило сердце от страха, как ужасно я могла вырвать дочь из ее счастливой жизни. Киери была мне как семья - близкая, как мать, и, безусловно, ключевой человек и опекун в жизни Габби.

Мне вдруг кажется, что это ужасная жертва - остаться без женщины, которая поддерживала меня и проявляла к нам такую доброту. У меня сводит желудок, когда я думаю о причине нашего бегства из Бостона. О том, почему Глеб проехал сотни миль, чтобы забрать нас и привезти в Нью-Йорк.

Причина - Винсент Келли, двоюродный брат самого безжалостного босса ирландской мафии в Бостоне.

Я содрогаюсь при воспоминании о его руках - сначала развратных, а потом жестоких, когда он поймал меня при попытке сбежать. Я приняла правильное решение - уехала. Ведь он планировал не просто овладеть мной, он бы заставил меня отдать Габби на удочерение. Одна мысль о том, чтобы жить без дочери, доставляет мне сильные муки.

Пройдя дальше в комнату, я устраиваюсь на кровати у ног Габби, и она выскальзывает из-под одеяла, чтобы забраться ко мне на колени.

— Может, приготовим блинчики вдвоем? — Предлагаю я, прижимая ее к себе и целуя в висок.

— Нет Геба? — Ее зеленые глаза цвета морской пены, так похожие на глаза ее отца, полны невинности, она совершенно не осознает, какой хаос вызывает во мне ее вопрос. Даже попытка Габби произнести имя Глеба заставляет мое сердце колотиться. Потому что вновь обретенный лучший друг Габби - это кто-то гораздо больший для меня, и для нее тоже, хотя ни она, ни Глеб не знают, насколько значима их связь. Это еще один огромный барьер, разделяющий меня и Глеба, ведь я до сих пор не набралась смелости сказать ему, что Габби - его дочь.

По правде говоря, я не была уверена, что мне стоит ему говорить. Не уверена, что он сочтет это за благо. А даже если и так, я уверена, что он будет в ярости от того, что я так долго скрывала это от него. Он был достаточно зол из-за того, что я сбежала от него три года назад, не могу представить, как он воспримет то, что я забрала с собой его нерожденного ребенка. Но если мы собираемся жить вместе под одной крышей - независимо от того, получится ли что-то настоящее из нашего фиктивного брака или нет, - он заслуживает того, чтобы знать правду. Ведь так? Тот факт, что он женился на мне только для того, чтобы обезопасить нас, должен быть доказательством того, что он заслуживает возможности быть частью жизни Габби.

— Глебу нужно было на работу, булочка, — объясняю я, снова выходя из задумчивости. — Но я уверена, что мы сможем увидеться с ним позже. А пока давай осмотрим его суперкрутой дом? — Я наполняю свой голос энтузиазмом, чтобы скрыть томительную боль, вызванную стремительным уходом Глеба.

— Да! — говорит Габби, пересиливая мое волнение, спрыгивая с моих колен.

И вот она уже проснулась.

— Может, ты поможешь мне распаковать наши новые вещи, — предлагаю я, открывая пакет с одеждой, который одолжила мне Сильвия. Все наши с Габби вещи остались в разбитой машине неподалеку от Нью-Хейвена.

— Хорошо! — Габби подходит ко мне и берет сумку.

Я достаю небольшую стопку штанишек для малышей и аккуратно кладу их ей в руки. Пока она несет их к комоду, я следую за ней с сумкой и открываю для нее самый нижний ящик. Габби пытается аккуратно сложить штанишки в угол. Ей удается сложить их в стопку, пока она не вытаскивает руки из ящика, в этот момент брюки падают в кучу разноцветной ткани. Улыбаясь, я помогаю ей привести их в порядок, после чего мы снова копаемся в сумке в поисках стопки рубашек.

Сильвия была более чем щедра в своих пожертвованиях, и глаза Габби загораются, когда мы обнаруживаем несколько красивых платьев для нее и для меня. Моя девочка всегда любила красочные узоры, все, что связано с цветами. И, похоже, Сильвия либо придерживается того же мнения, либо просто знает, что понравится Габби.

Мы потратили около десяти минут на распаковку вещей и еще пятнадцать на то, чтобы одеться, а затем отправились в просторную главную комнату квартиры с двумя спальнями. Должно быть, жизнь здесь стоит денег. От высоких потолков и больших окон, выходящих на Центральный парк, до белых мраморных столешниц на кухне и подвесных светильников, напоминающих светящиеся стеклянные шары, - все безупречно.

У Габби расширяются глаза, когда она видит все это в первый раз. Это самое красивое место, в котором мы когда-либо останавливались. У меня сердце разрывается от осознания того, что, как дочь Глеба, Габби должна вести такой образ жизни, она имеет право на такой дом, который я никогда не могла ей обеспечить.

— Красиво, правда? — Спрашиваю я, потирая подушечкой большого пальца ее крошечные костяшки, пока она сжимает мои средний и указательный пальцы. Она кладет свободный палец в рот и кивает, медленно поворачивая голову, чтобы рассмотреть каждую мелкую деталь. На кухне она выглядит потерянной, не зная ни планировки, ни тонких серебряных планок, которые служат ручками для шкафов. В старых шкафах из темного дерева у Киери не было ручек, и я уверена, что изящный дизайн безупречно белых шкафов Глеба должен казаться моей девочке какой-то футуристической головоломкой.

— Может, поищем ингредиенты для завтрака? — Я показываю ей, как открывать шкафы, и начинаю с высокого, похожего на кладовку.

Взвалив ее на бедро, я переставляю предметы, пока мы копаемся в поисках пищевой соды, муки и сахара, ничего этого я не могу найти.

— Не знаю, Габби. Блинчики, наверное, можно исключить из меню, пока мы не сходим в магазин.

— Хорошо, — соглашается она, в ее тоне сквозит разочарование.

Я открываю холодильник, молясь, чтобы у Глеба действительно была под рукой еда. Кладовка не способствовала моему оптимизму. Но как только прохладный воздух омывает нас, меня охватывает облегчение. Может, у него и не так много материалов для выпечки, но в холодильнике Глеба есть целый отдел продуктов - фрукты, овощи, яйца, молоко. Забавно, но я никогда не задумывалась о том, каким едоком может быть Глеб. За все время, что мы провели вместе, я ни разу не видела, как он ест, разве что в ресторане, где Петр и Сильвия угощали нас ужином вчера вечером после свадьбы.

И снова передо мной зияет пропасть между мной и Глебом. Интересно, что нужно сделать, чтобы узнать его как личность, а не просто как задумчивого спасителя, окутанного тайной обремененного моими предположениями.

— Как насчет яичницы с сыром? — Предлагаю я, стараясь, чтобы это звучало так же аппетитно, как блины.

— Да! — Ее улыбка сияет, когда она вместе со мной заглядывает в холодильник.

Не знаю, как мне достался такой покладистый ребенок. Но я не перестаю считать свои благословения.

— А может, пока фрукты? — Я открываю ящик с фруктами, достаю яблоко и протягиваю его Габби, а затем иду за коробкой клубники.

Вместе мы готовим здоровый завтрак и отправляемся за кухонный стол, чтобы поесть. У Глеба нет под рукой стульчика-бустера, поэтому я держу Габби на коленях, и мы ковыряемся в одной тарелке.

Моя девочка удивительно жизнерадостна. Она разговорчива, несмотря на все опасности и потрясения, которые ей пришлось пережить за последнее время: от того, что ее жизнь перевернулась, до того, что она выжила в скоростной погоне, а потом спала в моей больничной палате, где за ней присматривал только Глеб, потому что я три дня находилась в коме. И все это время никто из них не знал, что Глеб - биологический отец Габби.

Я пожевала губу, размышляя о том, что могло бы произойти, если бы я не очнулась от комы. Возможно, они так и не узнали бы, потому что только я знаю правду. Чувство вины гложет меня изнутри. Видя, как ему хорошо с Габи, как ее тянет к нему... Я не знаю, где мы с Глебом окажемся. Я пытаюсь вспомнить хоть один его знак, что он может быть счастлив в этом браке, но не могу, с тех пор как я согласилась выйти замуж за Винсента Келли. В ту ночь я видела, как Глеб уходил из моей жизни, как мне казалось, в последний раз. И хотя он вернулся за мной и Габби, когда я отчаянно нуждалась в его помощи, между нами нет ничего прежнего. Я убила всю его привязанность ко мне, когда выбрала Винсента Келли.

Вчера, когда мы с Глебом стояли у алтаря, он выглядел более измученным, чем когда-либо. Ни наша полупустая свадебная церемония, ни последовавший за ней ужин не дают мне надежды на то, что он хочет строить со мной настоящие отношения. И его нежелание спать со мной после этого только подкрепляет этот факт. Хотя секс прошлой ночью, по моему мнению, был потрясающим, хотя мне практически и пришлось принуждать его к этому. Интересно, как быстро он выскользнул из комнаты после того, как я уснула? У меня сердце замирает, когда я представляю его лежащим там и ждущим удобного случая.

А сегодня утром?

Я вполне могла бы быть его секретаршей, если бы не та близость, которую мы разделили во время нашего короткого обмена мнениями. А потом он практически выбежал за дверь, чтобы скрыться от меня.

Нет, я не питаю больших надежд на то, что он готов меня простить. Но я полна решимости извлечь из нашей ситуации максимум пользы. Потому что, несмотря на все кривые шары, которые я бросала в его сторону, Глеб продолжал спасать мою задницу. Он проявил обо мне больше искренней заботы, чем любой другой мужчина, прошедший через мою жизнь.

Когда я думаю обо всем, что он сделал для меня за эти годы, мое убеждение рассказать ему о Габби растет. Он спас наши жизни, только мою он спасал больше раз, чем я могу сосчитать. Он обещал мне и моей дочери свою защиту, несмотря на риск. Он проявил к Габби огромную заботу и внимание, не задумываясь ни о чем. Сейчас, как никогда, я знаю, что он заслуживает правды о своей дочери.

Глубоко вздохнув, я начинаю разрабатывать план.

— Хочешь помочь мне приготовить что-нибудь на ужин сегодня, булочка? — Спрашиваю я, когда Габби неуклюжей вилкой подносит ко рту яичницу.

Она падают с зубцов обратно на тарелку, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Что мы готовим, мама?

— Пока не знаю, но как только закончим завтракать, посмотрим, с чем нам придется работать.

— Хорошо!

Это легкий день, такой же, как у нас с Габби в мой единственный выходной в бурлеск-салоне, где я работала у Келли. Мы планируем нашу кулинарную феерию, исследуем дом и смотрим мультфильмы на массивном восьмидесятидюймовом телевизоре Глеба, который занимает всю стену его гостиной. Затем мы готовим жаркое, используя ингредиенты из холодильника и кладовки.

Солнце садится, и с наступлением ночи я размышляю, стоит ли написать Глебу, чтобы узнать, когда он будет дома. Я не хочу его напрягать, особенно после того, как он так грубо ушел сегодня утром. Но ведь Габби скоро пора спать. Я надеялась устроить хороший семейный ужин, а потом уложить ее спать, прежде чем обрушить на Глеба свою бомбу. Но я не хочу нарушать график Габби, если это возможно. У нее была очень тяжелая неделя.

В итоге я решаю покормить ее и подготовить ко сну.

К 10 часам вечера Габби крепко спит. Вот тогда-то я и начинаю беспокоиться. Глеб ведь сказал, что вернется сегодня, не так ли? Он назвал мне время? Не помню. Но у меня сложилось впечатление, что он уже должен быть дома.

А что, если он решил остаться в стороне после того, что произошло вчера вечером?

Я опускаю взгляд на атласное белье для сна и шорт, которое одолжила мне Сильвия, - не провокационное, но достаточно откровенное, чтобы побудить его повторить нашу попытку в брачную ночь. Не слишком ли много? Может, он надеется, что я уже буду в постели и не стану его беспокоить?

Я смотрю на еду, стоящую на медленном огне на плите. Может, мне стоит ее упаковать? Но мне бы не хотелось ставить ее в холодильник только для того, чтобы он вошел в дверь.

Все мое тело вздрагивает от звука ключа, вставляемого в замок. Прижав ладонь к сердцу, я вбегаю в подъезд, чтобы встретить Глеба у входной двери. Я заставляю себя улыбнуться, готовая снова попытаться убрать клин, который я вбила между нами.

Но когда он заходит внутрь, мое сердце замирает.

Глеб выглядит изможденным, с каменным выражением лица. Эмоции бушуют в его зеленых глазах, предупреждая меня, что что-то не так. Затем, когда он снимает черную кожаную байкерскую куртку, я вижу кровь.

Его рубашка насквозь пропитана ею. Яростные багровые брызги покрывают его грудь, живот и джинсы.

— Боже мой, Глеб! — Я задыхаюсь, бросаясь вперед, когда паника охватывает меня.

Его глаза вспыхивают и встречаются с моими, вбирая меня в себя, пока он запирает за собой дверь.

— Ты ранен? Это твоя кровь? — Не обращая внимания на беспорядок, я дергаю за пуговицы его рубашки, пытаясь обнаружить рану.

Сильные пальцы хватают меня за запястья, отталкивая руки, и Глеб рычит:

— Я в порядке. Это не мое.

От злости в его тоне у меня по венам бегут ледяные струйки, и я смотрю на него сквозь ресницы, внезапно занервничав, что сделала что-то не так.

— Что случилось? — Неуверенно спрашиваю я.

Отойдя на несколько шагов, я наблюдаю, как Глеб бросает куртку на вешалку и направляется в свою спальню.

— Я не хочу об этом говорить, — холодно заявляет он. Но я не готова сдаться. Не сейчас, когда мое сердце не может найти стабильный ритм. Схватив его за руку, я пытаюсь вернуть его внимание.

— Глеб, просто поговори со мной. Ты злишься? Что случилось?

Повернувшись ко мне так внезапно, что я едва не врезаюсь ему в грудь, Глеб смотрит на меня с таким сильным гневом, что я понимаю: должно быть, я сделала что-то, чтобы вывести его из себя.

— Есть причина, по которой ты должна ходить по дому практически голой? — Требует он.

— Я... я… я подумала, что тебе это понравится. — Мое сердце замирает, когда я опускаю взгляд на мягкую ткань.

— Да, но ты только все усложняешь. Ты здесь, чтобы я мог обеспечить твою безопасность, но то, что случилось прошлой ночью, не должно повториться. Это была ошибка, и мы оба это знаем, так что просто... ложись спать, Мэл.

Его слова пронзают меня насквозь, когда Глеб поворачивается и захлопывает дверь своей спальни у меня перед носом. Он действительно считает, что переспать со мной было ошибкой? Все усилия, которые я приложила сегодня, обернулись против меня, потому что теперь я точно знаю, что больше не нужна Глебу.

И что еще хуже, вряд ли он захочет услышать, что Габби - его дочь.

2

ГЛЕБ

Стоя под обжигающей водой в душе, я наблюдаю за тем, как розовые капельки воды кружатся в сливе и исчезают из виду. Это был дерьмовый день. Похоже, инициация для вступления в Братву Михаила изменилась с тех пор, как я слышал. Раньше обрядом посвящения было похищение девушки, которую затем продавали в секс-рабство Михаила. Но, похоже, Велес - мой клан - стали новой любимой игрушкой Михаила. Убийство наших оставшихся мужчин, это новый извращенный способ банды Живодеров подтвердить лояльность своих посвященных.

А это значит, что принятие Саши в их ряды сегодня ночью стоило жизни хорошим ребятам. Не было другого способа устроить брата в банду Михаила и дать ему старт к завоеванию доверия Михаила. Но от этого кровь на моих руках не становится менее грешной. За жизни этих людей отвечал я, как и за их смерть. Их жертва - это черная метка, которую я никогда не смогу смыть со своей души.

Я очищаю кожу до тех пор, пока кровь моих людей не вытечет из моего тела, доводя очищение до почти ритуального уровня. И все же я не могу выкинуть из головы образы, как они искали меня в темноте, надеясь, что я приду им на помощь в последнюю секунду. В тот момент, когда свет покинул их глаза. Мой брат - художник, когда дело доходит до насилия.

По крайней мере, он сделал их смерть быстрой, настолько безболезненной, насколько это возможно. Но это вряд ли утешит меня.

Как бы меня ни мучила ненависть к себе, я не должен был так огрызаться на Мэл. Еще один повод для чувства вины. Ведь теперь это ее дом. Она имеет право носить то, что хочет, и делать то, что ей нравится. при условии, что она подчиняется правилам, которые я установил, чтобы обезопасить ее и Габби. Это не оправдание, но после такого ужасного дня прийти домой и обнаружить, что ее длинные ноги обнажены, а соски без лифчика проступают сквозь мягкую ткань топа… это было слишком.

Она так чертовски привлекательна. Я чувствую, что нахожусь на пределе своих сил, когда нахожусь рядом с ней. Я не мог найти в себе силы сохранять спокойствие, чтобы установить между нами здоровую границу. Понятно, что Мэл в долгу передо мной за помощь, но меньше всего мне хочется начинать с ней что-то интимное, когда она считает это компенсацией за мою защиту. Все, чему она научилась в жизни, это то, что мужчины считают ее тело товаром, так что таким образом она пытается отплатить мне. Я не могу допустить, чтобы моя слабость к ней укрепила это убеждение.

Я уже трижды совершал эту ошибку - один раз три года назад, когда спас ее от сексуального-рабства Михаила Сидорова, второй раз, когда нашел Мэл в Бостоне на прошлой неделе, а затем прошлой ночью, когда она пришла в мою комнату и поцеловала меня. Как я ни старался, я не мог остановиться.

Я никогда не встречал никого настолько манящего. Такого опьяняющего. Я теряю рассудок каждый раз, когда Мэл оказывается рядом.

Я не могу позволить этому случиться снова.

Я с трудом сглатываю, сжимая челюсти, когда в голове всплывает ее образ в этих сексуальных шортиках и подходящем шелковом топе для сна с кружевной отделкой. Образ ее озабоченных глаз в подъезде, когда она увидела кровь на моей одежде, и ее первая реакция - сократить расстояние между нами, прикоснуться ко мне, снять одежду, чтобы помочь мне.

Она вдруг оказалась так близко, что ее соблазнительный парфюм помутил мои чувства. Возбуждение смешалось с переполнявшим меня чувством вины, усугубив его в десятки раз.

Я ничего не мог с собой поделать.

Я просто... сорвался.

Зарычав от досады, я переключил воду на ледяную, так как мое предательское тело возбудилось от воспоминаний - несмотря на то, какой поганый день у меня был.

Мне нужно лучше соблюдать границы. И надеюсь, мне удастся поднять Мэл на ноги и вывести из непосредственной близости от меня, прежде чем я окончательно потеряю представление о своей моральной целостности. Потому что, что бы ни было написано в свидетельстве о браке, Мэл мне не принадлежит.

И никогда не принадлежала.

Я знаю, что ее поведение вызвано инстинктом выживания. Она напугана и делает все возможное, чтобы защитить Габби. Она отдалась мне прошлой ночью, потому что думает, что, угождая мне, обезопасит свою дочь.

Это не имеет ничего общего с чувствами ко мне. Возможно, я ее даже не привлекаю. И я больше не буду так использовать ее в своих интересах.

***

Сны, которые мучают меня, пробуждают меня на рассвете, несмотря на позднюю и утомительную ночь. Голод грызет мой желудок, потому что последнее, что я ел вчера, был сэндвич во время обеда. Но чувство вины преобладает над всем этим, - чувство вины за людей, чьими жизнями мы пожертвовали, чувство вины за то, как я обошелся с Мэл.

К сожалению, у меня есть возможность исправить только одну из этих вещей. Поэтому сегодня я намерен наладить отношения с женщиной, которую мне поручено защищать.

Я привожу лицо в порядок и встаю с кровати. Накидываю пару джоггеров, и хотя обычно я предпочитаю ходить без рубашки, когда остаюсь один в своей квартире, вряд ли я должен злиться на Мэл за то, как она оделась прошлой ночью, если не прикроюсь сам.

В доме по-прежнему темно и тихо, когда я выхожу в коридор. Девочки крепко спят в гостевой комнате. Я останавливаюсь перед их дверью, чтобы убедиться в этом, и на мгновение задерживаюсь, чтобы прислушаться к их ровному дыханию. Я просто улавливаю мягкие звуки, которые издает Габби во сне, - этот факт я узнал, когда присматривал за ней во время пребывания Мэл в больнице в Нью-Хейвене. Насколько я могу судить, эти хныканья ничего не значат; возможно, это бессознательная реакция на ее сны. Не похоже, что она в беде. Они более... задумчивые.

Мягкая улыбка загибает уголки моих губ. Эта девочка - нечто особенное. Без сомнения.

После минутного колебания я отправляюсь в гостиную, а затем на кухню. Здесь все так же чисто и аккуратно, как я и оставлял, несмотря на два пополнения в моем семействе. В живот закрадывается тревога, когда я задаюсь вопросом, чувствовала ли Мэл вчера себя как дома.

Они вообще ели?

Я буду чувствовать себя еще большим ослом, если Мэл проявила такую заботу обо мне вчера вечером, когда я позволил им голодать целый день.

Я открываю холодильник, и мое сердце замирает.

Еды немного, но к счастью, я понимаю, что они поели. Тарелка с жареной картошкой с запиской сверху, это то, что оставляет мое сердце у ног.

Мэл написала:

Приготовила для тебя ужин. Надеюсь, тебе понравится. Обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы больше не мешать тебе. Я не могу выразить тебе свою благодарность за все, что ты сделал.

Вытащив контейнер из холодильника, я приподнимаю уголок и вдыхаю. Во рту сразу же появляется вода, несмотря на то что еда холодная. Не знаю, как она научилась так готовить, но я не заслуживаю этого после своего поведения прошлой ночью.

Вздохнув, я закрываю контейнер, разрешая себе побаловаться ее угощением только после того, как все исправлю. Я бросаю взгляд на часы, размышляя, не слишком ли рано начинать завтрак для девочек. Петр дал мне выходной после такой дерьмовой ночи. Так что мне не придется беспокоиться о работе до полудня.

Решив начать с чашки кофе, я завариваю полный кофейник. Я помню, что Мэл любила кофе еще с тех времен, когда она снимала дом в Гарлеме вместе с другими девушками, которых мы спасли из грузовика Михаила.

Когда я приступаю к завтраку, меня осеняет идея, как я могу загладить свою вину перед Мэл. Набравшись решимости, я приступаю к работе, готовя свежий бекон, а затем жареные яйца.

Через тридцать минут я возвращаюсь в холл.

С той стороны двери гостевой комнаты доносится шумный разговор, который говорит о том, что девочки проснулись. Не знаю, когда я начал думать о них как о "едином целом", но почему-то это кажется совершенно естественным. Они - единое целое, неразлучный дуэт, и независимо от того, как давно Мэл стала мамой, можно считать, что ей всегда было суждено ею стать.

Украдкой я тихонько стучу и жду, пока голоса смолкнут. Через несколько секунд Мэл открывает дверь, и от ее больших ониксовых глаз у меня учащается пульс.

На ней все еще атласное белье, в котором она спала прошлой ночью, но она изо всех сил старается спрятать его за дверью спальни, глядя на меня. Ее темные волосы ниспадают, как занавес, на плечи, шелковистые и гладкие даже в этот час.

— Привет, — тихо говорит она, и ее нехарактерная застенчивость напоминает мне о том, каким засранцем я был в последний раз, когда мы разговаривали.

— Привет. — Я прочищаю горло, эмоции бушуют в моей груди, и я неожиданно хриплю.

Извинение могло бы быть простым решением, но слова так пусты. Я сожалею, но слова не имеют смысла, если не подкреплены действиями. Я лучше покажу ей, что хочу все исправить. Что я хочу двигаться вперед, что я намерен поддержать ее и помочь ей встать на ноги.

— Я тут подумал, — начал я, — раз уж я не нужен Петру до полудня, почему бы нам не отправиться сегодня в несколько модельных агентств? Посмотрим, удастся ли тебе получить какую-нибудь работу - если тебя это все еще интересует.

Неужели я звучу так же глупо, как и чувствую себя? Потому что сейчас она смотрит на меня так, будто я с Марса.

— Я приготовил завтрак, — продолжаю я, ткнув большим пальцем через плечо в сторону кухни. — После этого мы можем отправиться в город, если ты не против...

— О, это... это так заботливо. — Она прикусывает свою полную нижнюю губу, привлекая мой взгляд к своему рту, даже не пытаясь это сделать.

Я возвращаю взгляд к ее темным глазам, скрывающим миллион секретов. Почему со всеми остальными у меня есть интуиция, а с Мэл я никогда не знаю, в каком положении нахожусь? Может, она колеблется, потому что не хочет быть рядом со мной? Может, она предпочитает действовать самостоятельно? Я помню, какой независимой она была, когда только пыталась найти свой путь в модельном мире. Но после того, что случилось в Нью-Хейвене, рисковать не стоит.

— Думаю, будет лучше, если я буду сопровождать тебя, — рассуждаю я. — Пока мы не будем уверены, что Винни больше не будет тебя преследовать.

— Да, в этом есть смысл, — быстро говорит она. — И, конечно, я бы с удовольствием поехала, я все еще заинтересована в модельном бизнесе. Только... у меня больше нет снимков, и я не могу взять с собой Габби. Начинающие модели не должны быть мамами и все такое. Не думаю, что хоть один из этих фактов поможет мне.

Мэл выглядит искренне разочарованной, это единственная причина, по которой я готов признать то, что скажу дальше.

— Возможно, у меня припрятано несколько твоих снимков. — В этом нет ничего удивительного. У меня точно есть несколько снимков. Но я не собираюсь прямо сказать об этом или признать, что причина, по которой у меня до сих пор хранятся ее фотографии, заключается в том, что я какой-то больной мазохист, который не знает, как отпустить ситуацию. — И я могу подождать снаружи с Габби, пока ты будешь на собеседовании.

— Правда? — Голос Мэл переходит на несколько октав, а ее лицо озаряется.

Я пожимаю плечами, облегчение разливается по моей груди, когда напряжение между нами тает под воздействием ее возбуждения.

— Конечно. Вы, девочки, готовьтесь. Я пойду найду те фотографии. Когда вы будете готовы, завтрак будет на плите.

— Отлично. — Белозубая улыбка, с которой Мэл смотрит на меня, достаточно лучезарна, чтобы немного снять с меня чувство вины.

Ее хватка на двери ослабевает, плечи расслабляются, и преграда распахивается еще чуть-чуть, чтобы показать ее длинные ноги и естественную красоту. Вид ее бьет по моей тщательно выстроенной сдержанности. Господи, она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Неважно, сколько я нахожусь рядом с ней, сколько раз я вижу ее за день. Она все равно продолжает воздействовать на меня.

Используя всю свою дисциплинированность, я заставляю свой взгляд вернуться на уровень глаз.

И прежде, чем я сделаю то, о чем потом буду жалеть, я поворачиваюсь, чтобы поспешно удалиться в свою спальню.

3

МЭЛ

— Мисс О'Мара, как я уже говорил, мы не ищем моделей для текущего издания, — говорит управляющий агент журнала Impress.

Мое сердце замирает, желудок сворачивается узлом, и я стараюсь, чтобы слезы не затуманили мое зрение.

— Но это очень многообещающие снимки.

Мое сердце учащенно забилось, и я проглотила надежду, которая угрожала подняться в моей груди.

— Мы сохраним ваши данные и позвоним вам, если что-то появится.

Свинцовая тяжесть опускается в желудок, когда он повторяет ту самую заезженную фразу, которую я слышала сегодня уже слишком много раз. Я уже в пятом агентстве, и в каждом из них я получаю практически один и тот же ответ. Я стараюсь не выдать разочарования, натягивая улыбку. Но мой подбородок начинает дрожать. Никто не готов рискнуть со мной. Не то чтобы я ожидала большего. В последний раз, когда я пыталась пробиться в дверь на высоких каблуках, мне потребовалось немало терпения и готовность бросить все в один момент, если представится возможность. Я не могу ожидать, что в этот раз все будет по-другому.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Хантер. — Я поднимаюсь со стула напротив него и протягиваю руку. Он пожимает ее с вежливой улыбкой, а затем передает мои снимки.

Долгий спуск на лифте на первый этаж здания. Уже близится время обеда, и я знаю, что после этого Глебу нужно будет отвезти нас обратно в квартиру, но как бы я ни пыталась себя уговорить, я не могу отрицать своего разочарования. Теперь, когда Глеб снова открыл для меня эту дверь возможностей, я действительно хочу этого. Я хочу стать моделью, как и собиралась три года назад. И мне обидно, что в прошлый раз я провалила свой шанс, сбежав.

Однако зрелище, поджидающее меня на улице, помогает смыть чувство отказа.

Опустившись рядом с Габби, Глеб упирается локтями в колени так, что оказывается на ее уровне. Она стоит в круге укрытия, которое он создает своим телом, и смотрит на что-то высоко в небе, мимо суетящихся прохожих. И она говорит что-то, чего я не могу расслышать. Глеб следит за направлением ее пальца, и он что-то говорит ей в ответ, прежде чем жестикулировать своей рукой. Мое сердце замирает от этого милого общения и от того, как Габби поворачивается и смотрит на Глеба с таким открытым доверием и обожанием. Если бы только я могла взять пример с моей дочери, когда дело доходит до доверия. И все же мои чувства к Глебу усиливаются, когда я вижу, как он снова уделяет время общению с моей дочерью - нашей дочерью.

Я сглатываю новую волну растерянности, последовавшую за напоминанием мозга, которое мне сейчас совершенно не нужно. Потому что я не знаю, что рассказать ему правду о Габби - это правильный поступок. Я не нашла в себе смелости поговорить о том, что произошло прошлой ночью, или вернуться к вопросу о том, почему он был весь в крови.

Утро с Глебом, кажется, прошло гораздо лучше, и я не хочу это разрушать. Сегодня он только и делал, что поддерживал меня в моей независимости, по той самой причине, по которой я так не хотела ему доверять три года назад. И это очень много значит для меня. Не говоря уже о том, что Габби, кажется, увлечена Глебом так же, как и он ею. У меня сердце замирает, когда я вижу ее такой спокойной.

Словно почувствовав, что я наблюдаю за ними, Глеб смотрит в мою сторону, и его зеленые глаза находят мои сквозь плотный поток тел на оживленной нью-йоркской улице. Заставив себя улыбнуться, я приближаюсь, готовясь к очередному разочаровывающему интервью.

Глеб поднимается, его длинное, подтянутое тело вытягивается во весь рост. Его рука инстинктивно тянется к руке Габби, и она, не задумываясь, обхватывает его мизинец.

Почему это заставляет мое сердце трепетать, как у школьницы?

— Ты получила работу? — Взволнованно спрашивает Габби, практически скача рядом с Глебом, когда они помогают сократить расстояние между нами.

Ее вопрос настолько взрослый, что я могу предположить, что она научилась повторять вопрос Глеба. Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с его умными зелеными глазами, и забава, скрытая за его сдержанным выражением, говорит мне, что я не слишком далеко ушла.

— Посмотрим, — говорю я Габби, беря ее на руки и перекладывая на левое бедро. — У меня был приятный разговор с главным. Он сказал, что позвонит, если освободится вакансия.

Глеб долго изучает мое лицо. Затем он выхватывает папку с фотографиями из моей руки, чтобы я могла держать Габби обеими руками.

— Ты в порядке?

Заставив себя улыбнуться чуть ярче, я киваю.

— Девочки, вы голодны? — Предлагает он, как будто чувствуя, что мне нужно думать о чем-то другом, а не о своей карьере модели с препятствиями.

— Разве тебе не нужно идти на работу?

Глеб проверяет часы.

— У меня есть еще немного времени. Я подумал, что мы можем зайти в "Чуи" и взять несколько уличных тако в Центральном парке.

— О, я обожаю "Чуи"! — Восклицаю я, и слова вылетают из меня раньше, чем я успеваю их осознать.

Редкая улыбка искривляет один уголок губ Глеба.

— Я помню.

И снова он заставляет мое сердце забиться.

— Что ж, если у тебя найдется время, это звучит здорово.

Крошечная уличная тако-лавка на углу Центрального парка оказывается такой же популярной, как я помню, и такой же вкусной. Габби более чем готова сидеть на скамейке и наблюдать за прохожими, пока мы едим и болтаем.

— У вас двоих было хорошее утро? — Спрашиваю я, пока мы обедаем.

Габби кивает, ее маленькие ножки покачиваются, пока она жует еду, ее щеки набиты, как у бурундука.

— Это было здорово, — соглашается Глеб. — Габби научила меня сегодня твоей игре с облаками.

— Правда? — В эту игру мама играла со мной, когда я была маленькой. Мы искали фигуры в небе. Сегодня идеальный день для этого, мягкие, подушечные облака плавают по голубому небу.

— Геб нашел пони! — Добавляет Габби, сияя, прежде чем откусить еще кусочек.

Глеб переводит глаза на ее лицо в форме сердца, юмор в его взгляде выдает его искреннюю привязанность к ней, и мое сердце сжимается. Не то чтобы кому-то могла не понравиться моя милая девочка, но эти двое, кажется, очень увлечены друг другом. Обычно я не вижу, чтобы Габби так быстро привязывалась к незнакомцам, а Глеб просто естественен с ней.

И снова война моих эмоций разгорается с новой силой. Сказать ли ему? Захочет ли он вообще знать? То, что произошло прошлой ночью, заставляет меня думать, что он хочет, чтобы мы как можно скорее убрались из его квартиры и из его жизни. Он почти так и сказал, когда мы ехали в Нью-Йорк, перед тем как жениться на мне, чтобы обезопасить нас.

Но сегодня мне кажется, что он хочет быть рядом с нами.

— Мама наелась? — Спрашивает Габби, прерывая ход моих мыслей.

Я опускаю взгляд и понимаю, что последний кусочек моего тако зажат между пальцами и висит у меня на коленях.

— О, просто смакую кусочек, — говорю я, прежде чем отправить в рот последний, слишком большой кусочек. Затем я бросаю взгляд на Глеба.

Он почти не притронулся к еде. Его первая тако висит забытая в руках. Что-то не так. Я чувствую это по неподвижности его позы, по едва заметному напряжению в плечах. Его глаза сканируют открытое пространство парка, настороженные и напряженные.

С трудом проглотив полупережеванный кусочек, я неуверенно спрашиваю:

— Глеб? Все в порядке?

Габби поднимает глаза от еды и смотрит на него, ее карибско-зеленые глаза расширены.

Оторвав взгляд от цели, он поворачивается и смотрит на меня. Юмор, который был мгновение назад, исчез, сменившись резким напряжением. Но его реакция размеренна и вдумчива.

— Просто предчувствие, — говорит он. Затем он наклоняет подбородок в сторону Габби. — Тебе нравится тако?

— Угу. — Она откусывает еще один большой кусок.

Я улыбаюсь, мое сердце разрывается от ее энтузиазма. Но прежде, чем приступить ко второму тако, я осматриваю парк, чтобы понять, что могло дать Глебу его "чувство". Он выглядит мирным, открытое пространство оживает и наполняется красками после зимнего сна. По периметру прогуливаются бегуны, а по извилистым дорожкам семьи толкают коляски. Ничто не кажется мне неуместным.

Снова сосредоточившись на еде, я наслаждаюсь ее богатым вкусом. Это помогает мне не думать о мужчине рядом со мной и о том, что делать с тайным слоном, который радостно чавкает между нами.

Глеб напрягается, и мой желудок опускается вниз, когда в голове проносится иррациональная мысль о том, что он каким-то образом выведал секрет из моих очень громких внутренних дебатов. Но когда я снова смотрю на него, его взгляд устремлен на что-то на другом конце парка. Мой пульс мгновенно наполняется адреналином, и я снова инстинктивно сканирую пространство вокруг деревьев в поисках угрозы, которую он видит.

На периферии я замечаю, как Глеб достает из кармана телефон. Мгновение спустя с губ Глеба срываются звуки плавного русского языка, когда он говорит что-то в телефон, чего я не понимаю. Его богатый, шелковистый голос становится абсурдно манящим, когда он говорит на родном языке, и, несмотря на страх, бьющийся в моих венах, я не могу побороть пульсацию влечения, которая сжимает мое ядро.

Невероятно, как сильно я скучала по этому звуку.

В конце концов, независимо от того, говорит ли он по-английски или по-русски, голос Глеба - одна из самых сексуальных черт в нем, может быть потому, что он никогда не использует его без необходимости. Но что-то в мелодичном языке в сочетании с его природным баритоном заставляет мой желудок вздрагивать.

Он кладет трубку, и между нами воцаряется леденящая душу тишина.

— Глеб? — Пробормотала я, сердце колотится о грудную клетку.

Он снова встречается с моими глазами, и буря, зарождающаяся в его радужных глазах, вызывает дрожь по позвоночнику. На этот раз я знаю, что он нашел то, что искал. И это нехорошо.

— За нами следят.

4

ГЛЕБ

Я перевожу взгляд на Габби, чтобы проверить, уловила ли она мое напряжение. Она слишком увлечена белкой, бегающей по стволу дерева. Но резкий вздох Мэл предупреждает меня о ее внезапном страхе.

— Где? — Вздохнула она.

— На востоке, примерно в ста ярдах. — Я заставляю свой голос оставаться ровным, пытаясь успокоить ее. —Сначала я подумал, что это совпадение, но он определенно следит за нами. По крайней мере, следит с тех пор, как мы были в Чуи.

Наконец ее взгляд остановился на мужчине, о котором шла речь.

— Он один из людей Келли.

Я киваю. Мускулистый, с широкими плечами, возвышающимися почти на фут над головами окружающих, я бы узнал своего брата Акима за милю. Он один из вышибал в «Жемчужине» - клубе, где Мэл работала в Бостоне. Он оттащил меня от Винни Келли, когда я отчитал его за неподобающее прикосновение к ней.

— Что нам делать? — Пробормотала она, ее голос слегка дрогнул, как бывает, когда она напугана.

— Дэн и Лев уже в пути. Будем сидеть тихо, пока они не приедут. Продолжай есть. Лучше, если он не поймет, что его заметили. — Я наклоняю голову, чтобы следовать собственным инструкциям, и откусываю здоровый кусок от тако, чтобы притвориться, что не заметила Акима. Моя еда остыла, но я этого не замечаю.

— Они далеко? — Спрашивает Мэл, прежде чем откусить кусочек от своей еды.

— В десяти минутах езды.

Мы молчим, продолжая есть. Тако на вкус как пепел во рту, пока я поглощаю его, чтобы скрыть свое постоянное визуальное обследование окрестностей. Я специально выбрал для пикника скамейку на возвышенности, чтобы лучше видеть окрестности. Это давало мне возможность заметить нашего преследователя на расстоянии. Но теперь, когда мои подозрения подтвердились, наше местоположение стало менее выгодным. Ведь оно также оставляло нас незащищенными. Отсюда к нам могут подойти под любым углом. Именно поэтому я держу голову на тщательно выверенном повороте.

Теперь, когда Аким здесь, мои чувства находятся в состоянии повышенной готовности. Велика вероятность, что мой старший сводный брат привел подкрепление. Именно поэтому я вызвал на подмогу Лева и Дэна. Они могут доставить Мэл в безопасное место, пока я буду противостоять Акиму вместе с сопровождающими его людьми. Надеюсь, мне удастся убедить его вернуться в Бостон без жестокой перепалки.

Мой брат меняет позицию, его широкие плечи более резко опускаются за дерево, где он наполовину спрятался. Этот едва заметный жест говорит мне, что он знает, что я его заметил. Отсчет времени до нашей неизбежной стычки начался. Надеюсь, Лев и Дэн успеют добраться сюда до того, как мой брат решит подойти. Иначе все может быстро стать ужасным. Потому что я не позволю Акиму приблизиться к Мэл или Габби.

И я готов пойти на любые меры.

Напряжение, которое пульсирует в моем теле, нарастает по мере того, как я обдумываю последствия приезда Акима. Нет ничего удивительного в том, что один из моих бесчисленных братьев так быстро нашел нас. Все братья Ликан проходят изнурительную программу моего отца в юном возрасте.

Программа - творение моего отца, и она превращает каждого из его детей в разумное, почти несокрушимое оружие смерти с острыми навыками слежения и достаточным эмоциональным ущербом, чтобы сделать нас идеальными солдатами. Не многим мужчинам приходит в голову идея превратить своих отпрысков в товар. Но мой отец сделал прибыльный бизнес на том, что обрюхатил женщин и расплатился с ними, чтобы обучить армию наемников - большинство из них работают на семью Келли в Бостоне.

Не я. Я убрался оттуда, как только смог, и никогда не оглядывался назад. По крайней мере, до того дня, когда я обнаружил, что Мэл работает на самого Когана Келли - короля несокрушимой ирландской мафии Бостона и кукловода преступного подполья портового города.

Однако программа моего отца, похоже, преследует меня даже здесь, даже сейчас. Именно по ней Аким узнал, как найти нас через несколько дней после прибытия в Нью-Йорк, несмотря на все мои усилия замести следы. Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда я перестану проклинать своего отца? Он наложил на этот мир больное пятно - в том числе и на меня.

— Все готово, булочка? — Спрашивает Мэл у Габби.

Габби кивает и пытается помочь матери, пока Мэл вытирает салфеткой рот и руки дочери. Мэл старается выглядеть естественно, но неестественное повышение тона говорит о том, что она все еще нервничает. Ее руки слегка дрожат, когда она сворачивает салфетку и складывает в стопку одноразовые контейнеры.

— Можно я пойду поиграю? — Габби поднимается, когда ее взгляд останавливается на небольшой скале, по которой карабкаются двое детей.

— Не сейчас. — Мэл быстро ловит Габби за запястье, чтобы удержать ее рядом. — Давай подождем, пока Глеб закончит есть. Помнишь, вежливо оставаться на месте, пока последний человек не закончит?

Не то чтобы я обычно был против, но это хороший повод держать Габби рядом, поэтому я намеренно жую медленнее. К счастью, девочка, похоже, согласна, так как забирается обратно на скамейку, чтобы подождать меня. Я чувствую, как ее круглые, невинные глаза смотрят на меня с ожиданием. И несмотря на напряжение, витающее в воздухе, мне вдруг становится трудно удержаться от хихиканья.

Она изо всех сил старается быть терпеливой, но малышке из-за его возбуждения и любопытства нелегко усидеть на месте.

— Ко мне придут друзья, чтобы забрать вас обоих домой. — Я встречаюсь взглядом с Габби, но слежу за тем, чтобы не пропустить ни одного признака движения Акима. — Как только мы закончим с обедом, мне нужно будет идти на работу. Но, может быть, я смогу привести вас обоих в парк в другой день. Тогда ты сможешь поиграть.

— Хорошо, — соглашается Габби, и ее лицо в форме сердечка расплывается в счастливой улыбке.

Глаза Мэл находят мои глаза над темными кудряшками ее дочери, и взгляд у нее благодарный. Ее рука защитно обхватывает талию девочки, и я понимаю, что инстинкт безопасности Мэл работает на полную катушку, несмотря на ее попытку выглядеть непринужденно.

Мой телефон жужжит в кармане, и когда я достаю его, сообщение от Дэна сообщает мне, что они приближаются с севера, расчетное время прибытия - две минуты.

— Поможешь мне выбросить мусор? — Предлагаю я Габби.

Она кивает и принимает один контейнер, который я протягиваю ей, а я беру контейнеры из рук Мэл. Мэл, прочитав мой молчаливый сигнал, берет Габби на руки, чтобы мы остались вместе. Затем мы поднимаемся со скамейки, чтобы отнести мусор в ближайшую урну.

Аким движется в ногу со мной, начиная приближаться, когда видит, что мы уже в пути. Его реакция вызывает реакцию другого моего брата, Эдика, который находится к югу от нас. Эдик очень вырос с тех пор, как я видел его в последний раз. Он младше меня почти на десять лет, но, когда я видел его в последний раз, он был еще ребенком, но я все еще узнаю его лицо под волосами, которые теперь темнеют на его подбородке.

Должно быть, он только что закончил программу моего отца и устроился на работу к Келли.

— Глеб, — шепчет Мэл, когда мы выбрасываем мусор. В ее голосе звучит нотка паники.

— Я знаю, — заверяю я ее. Затем я дергаю головой в северном направлении.

Длинные шаги Мэл резко ударяются о тротуар, ее каблуки шумно привлекают внимание к ее беде. Не зная, как еще заверить ее, я кладу ладонь на основание позвоночника Мэл, успокаивая ее. Резкий вздох вырывается из ее губ, но плечи поминутно расслабляются.

И тут из-за поворота появляются знакомые фигуры Льва и Дэна.

— Брат, — кивком приветствует меня Лев, а его глаза вслед за глазами Дэна останавливаются на Мэл и ее девочке. — Рад тебя видеть, Мелоди. Давненько не виделись.

— Ты даже не представляешь, как я рада тебя сейчас видеть, — говорит она, в ее тоне слышится облегчение.

Несмотря на себя, в моей груди вспыхивает ревность. Счастлива видеть именно Льва? Или облегчение от того, что он здесь, чтобы помочь? Эти эмоции иррациональны и совершенно неуместны, учитывая обстоятельства. Но когда дело доходит до Мэл, я, кажется, не могу обрести свойственную мне железную хватку над своими чувствами. С ней я постоянно нахожусь в состоянии войны с самим собой.

Однако прежде, чем мое внутреннее смятение выходит из-под контроля, Мэл снова обращает на меня свои глаза, в их бездонном ониксе вместо страха плещется забота.

— Я не хочу тебя оставлять, — пробормотала она, не сводя глаз с приближающихся мужчин. — Их уже двое.

Габби крутится на руках, словно пытаясь понять, о каких "их" говорит ее мать. Но она молчит и наблюдает, внезапно застеснявшись в присутствии Льва и Дэна.

— Я знаю, — говорю я снова. — Я справлюсь сам.

Мэл кивает - молчаливое подтверждение, напоминающее мне, что она видела, на что я способен. Но под ее признанием скрывается сдержанность, которая напоминает мне о том, как я в последний раз сражался с моими братьями в ее присутствии. В схватке четыре на один я не смог одержать верх, и я представляю, как эта схватка проигрывается в ее голове прямо сейчас.

— А что, если мы с Габби просто подождем здесь? Лев и Дэн могут подождать с нами и прийти на помощь, если понадобится... — Белые зубы Мэл впиваются в полную нижнюю губу, а ее темные глаза стекленеют от непролитых слез.

Я оглядываюсь на братьев, которые замедлили свое приближение, увидев моих новоприбывших. Уже одно это говорит о том, что их только двое. Если бы нас по-прежнему было меньше, они бы не стали медлить.

Отрывисто кивнув, я обращаюсь к своим людям.

— Если дело пойдет наперекосяк, берите Мэл и Габби и немедленно уходите, — говорю я Льву.

— Брат, — соглашаются они, кивая в знак признательности.

Я бросаю последний взгляд на Мэл и Габби, затем поворачиваюсь и круто шагаю к Акиму. Эдик ускоряет шаг, когда его след смещается, направляясь ко мне. И хотя мои мышцы напрягаются, готовясь к драке, я держу плечи расслабленными, а шаг непринужденным.

— Ты довольно далеко к югу от Бостона, — замечаю я, когда расстояние между мной и Акимом сокращается. — Ты наконец-то решил отдохнуть от того грязного клуба с дырой в стене?

Аким ехидничает, а когда отвечает, то по-русски, чтобы не ходить вокруг да около в нашем общественном месте.

— Ты знаешь, зачем я здесь. Меня послали забрать девочку Винни и вернуть ее домой. Тебе лучше не думать, что она может просто взять и бросить своего жениха. Он Келли - кузен Когана, не меньше, и у него есть влиятельные связи, которые не допустят подобного неуважения.

Тут появляется Эдик и останавливается, чтобы встать рядом с Акимом. Я игнорирую заявление Акима, обращая свое внимание на младшего брата.

— Ты вырос, малыш. — Я продолжаю говорить на нашем родном языке, разглядывая Эдика с ног до головы, потому что знаю, что это может быстро стать враждебным.

— А ты постарел. — Ярость в его тоне дает мне понять, что это не игривая подколка.

Я шутливо хихикаю.

— Не стоит недооценивать старших, брат. Уверяю тебя, твоя неопытность - большая помеха, чем мои артритные колени. — Затем я снова обращаю свой взор к Акиму. — Что касается возвращения Мэл, то этого не произойдет. Кроме того, ты опоздал. Она уже вышла за меня замуж, так что ее ирландский жених может идти в жопу. Она больше не принадлежит ему.

Аким ухмыляется, его телодвижения переходят в непринужденную позу, когда он скрещивает толстые руки на своей громоздкой груди. Я знаю, он думает, что его размер даст ему преимущество передо мной. Вот почему он такой самоуверенный. Но мы уже давно не спарринговали, и я без тени сомнения знаю, что его сила окажется совершенно недостаточной против моей скорости.

— Ты думаешь, что такой умный, — язвит он, его губы кривятся в ухмылке. — Но твоя попытка удержать ее приведет лишь к тому, что ты погибнешь. Вдова всегда может снова выйти замуж, а мужчина, которого она бросила, - ревнивец. Он не любит, когда у него отбирают игрушки.

Хотя я сохраняю бесстрастное выражение лица, внутри меня кипит ярость.

— Мэл - не игрушка, — заявляю я категорически, мой тон низкий и убийственный. — Можешь сказать это Винсенту Келли. И если ты не собираешься убить меня прямо здесь и сейчас, советую тебе бежать к своему хозяину, пока я не отправил тебя обратно к нему в коробке. Потому что, уверяю тебя, если ты хоть раз взглянешь на Мэл так, как мне не нравится, я без колебаний покончу с вами обоими.

Эдик скептически фыркает, но по глазам Акима я вижу, что он раздумывает, насколько серьезно ему стоит ко мне относиться. Несомненно, он слышал, что произошло, когда я столкнулся с Харпером и Гансом, а также с Федором и Мишей в ту ночь, когда я пришел в «Жемчужину». Я уверен, что один из моих братьев, с которыми я сражался в ту ночь, потерял глаз.

После напряженной паузы Аким, похоже, решает, что мудрее всего будет передать мое послание и ждать дальнейших распоряжений. Он опускает руки, разворачивает плечи, словно снимая напряжение.

— Я передам Винни твои слова, но сомневаюсь, что ты видишь нас в последний раз.

— Тогда до следующего раза, — холодно говорю я, отказываясь расслабляться, пока не буду уверен, что они ушли.

Губы Эдика раздвигаются, его глаза недоумевая мигают Акиму, но возражение не проходит мимо его губ. Вместо этого Аким бросает ему наручники и толкает его в ту сторону, откуда они пришли. Я смотрю им вслед и жду, пока они не исчезнут вдали. Затем я поворачиваюсь и направляюсь обратно к Мэл и моим людям.

— Это заняло меньше времени, чем я ожидала, — замечает Мел, когда я останавливаюсь перед ней.

Габби склонила голову к изгибу шеи, ее большой палец зажат между губами, и она молча наблюдает за мной.

— О чем вы говорили? — Спрашивает Мэл, когда я не отвечаю.

Я пожимаю плечами, и это движение высвобождает последние остатки моего сдерживаемого напряжения.

— Просто твой жених пытается вернуть тебя. Когда он узнает, что ты замужем, я уверен, что он потеряет интерес.

Мэл кивает, облегчение разливается по ее лицу и в одно мгновение сбрасывает с нее годы, не то, чтобы она выглядела на двадцать с лишним лет.

— И все же нам лучше оставаться в состоянии повышенной готовности, — уточняю я, потому что не сомневаюсь, что Винни способен послать людей, чтобы отомстить. И если они придут за мной, это может подвергнуть Мэл еще большей опасности. — Пока мы не убедимся, что он ушел навсегда, я не хочу, чтобы ты куда-то уходила, не предупредив меня, и я предпочел бы сопровождать тебя.

Едва заметный спад ее плеч подтверждает то нежелание, которое я от нее ожидал. Но на этот раз она не спорит.

5

МЭЛ

Мой телефон вибрирует, ударяясь о стеклянный журнальный столик Глеба, и сердце замирает при виде незнакомого номера, мелькнувшего на экране. Сейчас десять утра, и Глеб уже ушел на работу, так что мы с Габби останемся в квартире одни, пока он не вернется домой. Но кто знает, когда это случится. Вчера, после того как он отвез меня в список модельных агентств, его "полдня" работы закончились только к одиннадцати вечера.

Я думаю, стоит ли мне отвечать на звонок. Это может быть рискованно, если это как-то связано с Винни или «Жемчужиной». Но это может быть и одно из агентств, в которые я обращалась, - хотя сейчас это кажется несбыточной мечтой. Потрепав себе нервы, я выхватываю телефон и отвечаю.

— Алло?

— Мисс О'Мара? Это Кевин Хантер из журнала Impress. Как вы?

— Здравствуйте, мистер Хантер, — задыхаюсь я, спотыкаясь о слова, так как голова идет кругом. — Я в порядке. А как вы?

— Мне было бы гораздо лучше, если бы вы сказали мне, что сможете подменить модель в течение дня. У меня выбыла одна из-за автомобильной аварии, и, если я не смогу найти хорошую замену, мы останемся без работы.

Черт, черт, черт, этого не может быть! Никому не выпадает такой счастливый случай, но я обещала Глебу, что останусь на месте, если он не сможет меня сопровождать, по крайней мере, пока не успокоится ситуация с Винни. Но если я не воспользуюсь этой возможностью, то, возможно, больше никогда ее не получу.

Сердце заколотилось, а в голове забегали мысли, чтобы придумать адекватный ответ.

— Вы шутите? Это звучит потрясающе. Но... как скоро я вам понадоблюсь?

Я бросаю взгляд на Габби, которая спокойно раскрашивает книжку с мелками, открытую на журнальном столике. Ее ноги подогнуты под себя, когда она сидит на полу, ее голова очаровательно наклонена, когда она смотрит на свою работу сбоку.

— Фотосессия должна начаться через час. Если ты успеешь приехать к полудню, я могу отложить ее на более поздний срок.

Я могу это сделать. Я должна это сделать. Я никогда не прощу себе, если упущу свой золотой шанс. И надеюсь, Глеб простит меня за то, что я рискнула в этот раз. Я знаю, что он будет злиться на меня за то, что я пошла одна, но у меня просто нет времени ждать эскорт. Поэтому я просто не скажу ему об этом. Если повезет, я вернусь домой еще до того, как он узнает о моем отъезде.

— Я буду там, — заверяю я мистера Хантера.

Как только я заканчиваю с ним разговор, я звоню Сильвии.

— Привет, Мэл, — отвечает она с радостью. — Как ты устроилась?

— Хорошо, хорошо, — говорю я, стараясь не выдать своего напряжения. — Эй, я хочу попросить тебя об одолжении. Есть ли шанс, что ты сможешь присмотреть за Габби несколько часов?

— О, конечно. В любое время. В какой день?

— Эм... — Мое нутро передергивается от чувства вины за то, что я позвонила экспромтом. — Я надеялась, что ты присмотришь за ней, например, сейчас - как только я смогу добраться до твоего дома.

— О! Да, конечно. Все в порядке?

— Да. Отлично. Я, возможно, только что получила работу.

— О. Это просто замечательно!

По тону Сильвии я понимаю, что она удивлена, возможно, тем, что я ищу работу так быстро после приезда. Но она не настаивает на своем.

— Ну, я дома, так что приходите, когда будете готовы.

— Большое спасибо, — говорю я и быстро вешаю трубку. — Эй, булочка. Хочешь провести время с тетей Сильвией и ее дочерью Ислой? Ты ведь помнишь ее?

— Да! — Соглашается Габби, откладывая карандаш.

Полюбовавшись на дочь, я целую ее в макушку.

— Я быстро переоденусь. А потом мы отправимся в путь.

Несмотря на мою решимость сделать так, чтобы эта возможность, которая выпадает раз в жизни, сработала, я знаю, что иду на риск. Поэтому я держу голову на пульсе, пока мы едем на поезде из Гарлема до остановки, ближайшей к дому Велесов в их шикарном районе Бруклин-Хайтс.

Мы беспрепятственно добираемся до парадной двери Сильвии, и я стучусь. Дверь открывает один из довольно крупных и устрашающих охранников Петра, его хмурый взгляд заставляет вздрогнуть взрослого мужчину. В его глазах мелькает узнавание, но, похоже, это не даст мне возможности войти автоматически, только присутствие Глеба может сделать это.

— Да? — Спрашивает он, своей громадной рамой преграждая мне путь.

— Я пришла повидаться с Сильвией. Она обещала, что присмотрит за Габби? — Конец моего предложения прозвучал как вопрос, так как я изо всех сил пытаюсь унять дрожь в голосе. Но я поднимаю подбородок, имитируя уверенность, за которую отчаянно пытаюсь ухватиться.

— Ради всего святого, Лукьян, впусти ее. — Голос Сильвии властно доносится откуда-то из-за спины охранника, и меня охватывает облегчение.

Мгновение спустя он отходит в сторону, предоставляя мне доступ по ее настоянию. Сильвия протягивает руки, чтобы взять Габби, как только я вхожу.

— Большое спасибо, — говорю я, шагая вперед.

— Как я уже сказала, в любое время. — Сильвия улыбается, и ее ореховые глаза излучают тепло.

Габби охотно идет к ней, кажется, ей спокойно с женщиной, которая спасла меня почти так же уверенно, как когда-то Глеб. Не знаю, оправилась бы я когда-нибудь от травмы, полученной при продаже Михаилу Сидорову, если бы не твердая поддержка и доброта Сильвии.

— Удачи, — говорит она, выпроваживая меня за дверь, чувствуя мою срочность.

Часы продолжают тикать, пока я мчусь в сторону Манхэттена на фотосессию, и к тому времени, как я добралась до места съемки, я уже изрядно попотела и чувствовала себя так, будто только что пробежала марафон.

— Вы, должно быть, мисс О'Мара, — замечает высокая брюнетка, как только я врываюсь в студию.

— Да, извините. Я приехала так быстро, как только смогла.

— Нет, нет. Все идеально. Парикмахер и визажист для тебя уже готовы. Тебя так быстро накрасят, что голова закружится. — Брюнетка одаривает меня наглой ухмылкой и жестом приглашает следовать за ней. — Меня зовут Саванна. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, прежде чем мы начнем.

— Не слишком ли много будет, если я попрошу воды? Я не подумала захватить ее перед выходом из дома.

— Конечно. Я принесу тебе бутылку. А пока, Мелоди, это Ник, наш стилист. Ник, Мелоди. Она на сегодня заменяет Бриттани. Донни сказал, чтобы мы использовали для нее тот же образ.

— Я займусь этим, — соглашается он, подталкивая меня к своему вращающемуся креслу, стоящему перед ярко освещенным трехсторонним зеркалом.

Саванна не шутила. Благодаря Нику, его команде парикмахеров и моему визажисту Хелен я, не успев моргнуть, превращаюсь в некое подобие футуристической женщины-робота с металлической кожей. Менее чем через десять минут я уже почти не выгляжу человеком.

Я неузнаваема. И в то же время они подчеркнули мои черты, пока я обретала некую инопланетную красоту.

В отделе костюмов мне помогают облачиться в серебристо-металлический комбинезон, который облегает мои изгибы во всех нужных местах. Застежка-молния спереди заканчивается чуть ниже пупка, создавая отвесное декольте, из которого я могла бы легко выскочить, если бы не модная лента. В этом наряде потрясающе сочетаются сексуальность и бойцовский характер, что приводит меня в трепет перед тем, кто его создал.

Последний штрих - пара металлических туфель на платформе, которые увеличивают мой рост до шести футов пяти дюймов.

Через пятнадцать минут после прибытия я оказываюсь перед модельным экраном вместе с тремя похожими на роботов мужчинами и двумя металлическими женщинами.

— Итак, мои красавицы. Давайте начнем вечеринку! — Без промедления объявляет фотограф.

Я даже не успеваю представиться своим коллегам-моделям, как нас уже направляют в нужные позы. Сердце колотится от предвкушения вызова, и я изо всех сил стараюсь следовать инструкциям. В паре со своей моделью-роботом я принимаю позу, затем следую за ней, следуя подсказкам нашего быстроногого фотографа.

Дубль за дублем художник называет позу. И снова мне кажется, что я бегу марафон, поскольку он дает нам всего несколько секунд на то, чтобы подстроиться, прежде чем яркие вспышки фотокамер возобновятся.

Это совсем не похоже на ту фотосессию, которую я делала для Дани много лет назад, когда она составляла модельное портфолио для одного из курсов фотографии в колледже. Это полноценная съемка, где каждая секунда на счету, а быть профессионалом, значит выполнять каждое задание без ошибок.

— Беллиссима! Беллиссима! — Кричит фотограф в перерывах между инструкциями. Его итальянский акцент богат и художественно вписывается в творческое и сумасшедшее пространство. И хотя я знаю, что он делает нам комплимент, я могу только надеяться, что "нам" на самом деле включает меня, потому что я понятия не имею, что, черт возьми, я делаю.

Наконец после того, как мне кажется, что я часами принимаю позы и держу их до тех пор, пока мои мышцы не сгорят, фотограф объявляет перерыв. Мои конечности трясутся от адреналина и усталости за день, когда я наконец позволяю рукам расслабиться по бокам. Осторожно, стараясь не подвернуть лодыжку на каблуках-платформах, я схожу с задника сцены и направляюсь к столику с напитками.

— Ты в своей стихии, милая девочка. Как давно ты работаешь моделью? — Спрашивает фотограф, шагая рядом со мной, пока я глотаю содержимое бутылки с водой.

Я вдыхаю воду от неожиданного комплимента и тут же начинаю кашлять. Прикрыв рот, я пытаюсь извиниться, пока прочищаю легкие.

— Это моя первая съемка, — хрипло признаюсь я.

Темные, профессионально вылепленные брови фотографа ползут вверх по лбу к вьющимся черным волосам.

— Ты шутишь, — говорит он, его акцент формирует структуру предложения в приятной формальной манере.

Осторожно, чтобы не испортить прическу, я качаю головой, чтобы показать, что я серьезна.

— В таком случае завтра первым делом возвращайся сюда. Да?

— Ты... хочешь, чтобы я осталась на второй день? — Колебания в моем вопросе выдают мое неверие, и я корю себя за то, что мне не хватает уверенности, чтобы выглядеть отполированной. — То есть, конечно. Я буду рада.

— Очень хорошо. А теперь отдохни пять минут, а потом я жду тебя на сцене.

Я киваю, снова поднося бутылку с водой к губам, чтобы подкрепиться, пока есть возможность. Фотограф поворачивается, чтобы уйти. Но, словно опомнившись, он снова поворачивается и смотрит на меня.

— Кстати, меня зовут Донни. А тебя?

— Мелоди. Мелоди О'Мара, — говорю я, пожимая протянутую им руку.

— Я подозреваю, что мы очень хорошо узнаем друг друга милая девочка. — И с этими словами он уходит, не сказав больше ни слова.

Я смотрю ему вслед, не смея поверить в безмерность комплимента, который он мне только что сделал.

Оставшаяся часть съемки проходит так же суматошно, как и первая, и я с изумлением обнаруживаю, что к моменту окончания работы просидела за этим занятием почти пять часов. Я отправляю Сильвии сообщение, извиняясь за то, что это заняло больше времени, чем я ожидала, и говорю ей, что уже еду. Затем я быстро стираю с лица макияж, надеваю свою прежнюю одежду и мчусь через весь город за Габби.

Голова кружится, когда я опускаюсь на одно из сидений метро, и я прислоняюсь затылком к стеклу, чтобы перевести дух. Я с трудом могу поверить в то, что у меня был такой вихревой день. Наверное, именно поэтому большинство моделей не становятся мамами до того, как сделают карьеру. Я чувствую себя курицей, которая бегает с отрезанной головой. Но если Донни захочет использовать меня завтра снова, я с радостью это сделаю. Поскольку сегодняшний день был захватывающим, и я все еще пытаюсь поверить в то, что я действительно выжила.

Последняя мысль пронзает мое тело, и я поднимаю голову с места, оглядывая купе поезда и понимая, что не обращала внимания на окружающую обстановку. И в данный момент мое физическое выживание не является чем-то само собой разумеющимся.

Мой желудок опускается к ногам, когда я обнаруживаю, что за мной наблюдают глаза. Холодные, спокойные, безэмоциональные глаза. Он смотрит на меня из одного купе поезда вниз, его мускулистые плечи заполняют окно, через которое он наблюдает за мной. Я не узнаю в нем одного из мужчин Келли. Но большинство мужчин, работающих на Когана Келли, не часто появляются в «Жемчужине». Тем не менее то, как он за мной наблюдает, не оставляет сомнений.

Вот почему Глеб велел мне остаться дома. Черт. Почему я не была внимательнее? И что мне теперь делать?

Сердце бьется о ребра, я встаю, инстинкт бегства включается на полную мощность. И когда тормоза поезда приводят вагон метро к свистящей остановке, я принимаю мгновенное решение. Двери с шипением открываются, и я в мгновение ока оказываюсь в них. Краем глаза я замечаю, как наблюдающий за мной мужчина поворачивается, чтобы найти выход из своего купе. С такой скоростью, с какой он двигается, последние сомнения исчезают из моей головы.

Он гонится за мной.

Пружинисто взбегая по лестнице, я поднимаюсь по две ступеньки за раз, мои уставшие руки наполовину тянут меня за поручни, пока я пытаюсь обогнать его на высоких каблуках.

Когда я выхожу на людную улицу, у меня есть две секунды, чтобы остановиться и сориентироваться, пока я снимаю туфли.

Черт. Я сошла на две остановки раньше. Это оставляет меня в миле от дома Велеса - может, даже в двух.

Но мне все равно.

У меня нет времени на раздумья.

Я бегу.

6

ГЛЕБ

То, что начиналось как рутинный день, превратилось в полное дерьмо. В переулке за мясной лавкой, где я отбиваюсь, появляется третий киллер. Я шиплю, когда он запускает в меня нож, который задевает мой бок, привлекая внимание к его появлению. Нож впивается в стену позади меня, острие лезвия багровеет от удара.

— Ты быстрый, — замечает метатель ножей на своем бостонско-ирландском наречии. Но у меня нет времени, чтобы придумать язвительный ответ. Я едва успеваю понять, что он ирландец, а не русский, как два других киллера Келли, с которыми я сейчас сражаюсь, потому что мой брат Гавриил, воспользовавшись отвлеченным вниманием, наносит сильный удар правой, который попадает мне в челюсть.

Я отшатываюсь назад, но успеваю встать на ноги, прежде чем мой брат Роман снова вступает в схватку. Он, как и Эдик, задиристый, но еще молодой и не слишком опытный. Поэтому его легче сбить с ног, и я могу сосредоточиться на стене мышц перед собой.

У Гавриила свинцовые кулаки, и он не против грязной драки. Поэтому он - мой главный приоритет. К счастью для него, этот ирландец добавляет неизвестную переменную, которая заставляет меня гадать и дает Гавриилу преимущество помимо того, что они превосходят меня числом.

— Винсент назначил за мою голову награду или что-то в этом роде? — Насмехаюсь я, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. — Для меня большая честь, что он счел нужным послать столько человек.

Гавриил фыркает.

— Не стоит.

Ирландец пускает в ход еще один нож, заставляя меня отступить к Роману, но на этот раз я уклоняюсь от лезвия ухмыляясь. Этот идиот дает мне то, что мне нужно.

Оружие.

Гавриил видит это, как только я подумал об этом. И тут же начинает ругать ирландца.

— Хватит кидаться в него ножами, мудак! — Рычит он, называя своего ирландского товарища засранцем.

— Что? Я тебя напугал? — Дразнится ирландец.

Затем он заметно бледнеет под своими румяными веснушками, когда я кручусь, одним плавным движением выхватывая рукоятки обоих ножей. Роман вскакивает на ноги и бросается на меня, пытаясь остановить. Но он недостаточно быстр. Лезвия вылетают из стены со скрежетом. И в мгновение ока я открываю несколько длинных красных линий на груди младшего брата.

Они не глубокие. Они не убьют его. Но их достаточно, чтобы остановить его на месте. Он в ужасе смотрит на разорванную ткань своей белой рубашки, которая быстро становится пунцовой.

— Ты мертв, брат, — рычит Гавриил, и, хотя он называет меня братом на нашем родном языке, он произносит это слово как ругательство, бросая его мне в лицо как оскорбление.

Я верчу ножи, поправляя рукоять, и злобно улыбаюсь.

— Посмотрим, что ты умеешь, большой брат, — дразню я, приседая.

Я знаю, что не должен провоцировать его - нет, если хочу сохранить ему жизнь. А я, к сожалению, хочу. Ведь чем больше людей Келли я убью, тем больше вероятность, что я спровоцирую конфликт между Велесом и бостонской мафией. А Петру сейчас меньше всего нужна война на два фронта. И все же я ничего не могу с собой поделать. Кроме братьев Кости и Саши, моя семья вызывает во мне самые худшие чувства.

Гавриил рычит и несется по переулку за "Мясной лавкой Маяка" со свирепостью, которая могла бы соперничать со свирепостью кабана. Но, как и у многих моих братьев, его громоздкость - недостаток по сравнению с моей ловкостью. Я оказываюсь за пределами его траектории прежде, чем он успевает повернуться. Он врезается в стену, когда я поворачиваюсь, чтобы полоснуть его лезвием по колену.

Выдав серию проклятий на русском, он не сбивается с шага. Упираясь руками в стену переулка, он поворачивается и наносит удар мне в лицо. Удар проходит достаточно близко, чтобы по моим волосам прошелся ветерок. Но на этот раз, не отвлекаясь, мне удается увернуться от сильного удара. В то же время я кручусь на месте и одной ногой выбиваю ноги Романа из-под ног, прежде чем он успевает решить, хочет ли он остаться и сражаться или бежать зализывать раны. Он ударяется спиной о землю, выдыхая воздух из легких.

В этот момент я краем глаза замечаю пистолет ирландца.

Дурак. Я начинаю думать, что этот парень задействовал только половину своих двух мозговых клеток. В отличие от моих братьев, он явно не обучен сражаться три на три со смертельно опасным противником. Если бы это было так, он бы лучше знал, чем доставать оружие, которое с такой же вероятностью может убить его союзников, как и меня.

Воспользовавшись его глупостью, я быстро делаю шаг влево. Он следит за мной глазами, отслеживая мое движение по прицелу своего пистолета, создавая себе туннельное зрение.

Раздается выстрел, звук которого отражается от кирпичных стен и заставляет мои уши пульсировать.

— Мудак! — Кричит Гавриил. Мой громадный брат сгорбился, схватившись за плечо, которое служит мне щитом.

Я пользуюсь минутным замешательством. Развернувшись, я мчусь по переулку, перепрыгивая через ограду из цепей высотой в десять футов, в которой я заперт. Боль пронзает мой бок, и я зажимаю рукой ножевую рану, когда приближаюсь к углу. Еще две пули отскакивают от тротуара мимо моих пяток, прежде чем я успеваю скрыться за укрытием.

Через секунду я уже перекидываю ногу через свой черный мотоцикл взревев двигателем, даже когда поднимаю его на подставку. И мчусь обратно в Гарлем, молясь, чтобы киллеры Келли не нашли мою квартиру.

Роскошь мотоцикла в Нью-Йорке заключается в том, что пробки влияют на меня гораздо меньше, чем на обычного водителя, особенно в час пик, что и происходит. Полностью игнорируя законы дорожного движения, я пробираюсь между машинами и, при необходимости, на тротуар, чтобы добраться до Мэл за рекордное время.

Я паркую свой спортивный мотоцикл в гараже под своим домом, и мое беспокойство достигает апогея. Ведь если Винсент послал столько людей, чтобы убить меня, то они уже могли выяснить, где я живу.

Не то чтобы я облегчил им задачу.

Я купил квартиру за наличные под фальшивым именем, которое мне помог создать мой брат Костя, когда мы бежали из Бостона. Тогда это было сделано для того, чтобы отец не выследил нас и не попытался вернуть домой. Но сейчас это служит для того, чтобы мое убежище для Мэл было гораздо более защищенным, чем, скажем, дом семьи Велес. Ведь не секрет, на кого я работаю в эти дни.

И все же я не могу не беспокоиться, что кто-то из моих братьев взял на себя труд проследить за очень тонким бумажным следом, ведущим к моей квартире. И если это так, то Мэл и Габби находятся в очень реальной опасности.

Вместо того чтобы ждать лифта, я поднимаюсь по лестнице на двенадцатый этаж. К тому времени как я выхожу на лестничную площадку, моя раненая сторона горит, а черная рубашка насквозь пропитана темно-багровым цветом. Прикрывая ее рукой, чтобы замедлить кровоток, я иду вперед.

В коридоре моей квартиры тихо. Все выглядит в полном порядке. И дверь по-прежнему надежно держится в своей раме, значит, ее не сломали, по крайней мере, таким образом.

Узел напряжения дрожит у меня в животе, когда я вставляю ключ в замок и быстро прохожу через входную дверь. В главной комнате мучительно тихо. Отсутствие шума бьет по ушам, когда я напрягаюсь, чтобы услышать детское хихиканье Габби и мягкий, ровный голос Мэл.

Ничего.

— Мэл? — Зову я, захлопывая за собой дверь.

Ничего.

Бесшумно передвигаясь по дому, я нахожусь в состоянии повышенной готовности, прислушиваясь к любым звукам, которые могли бы подсказать мне, где они находятся или есть ли здесь кто-то еще вместе с ними.

На журнальном столике лежит открытая книжка-раскраска. Рядом с ней стоит полкружки холодного кофе. И хотя ничто не выглядит так, как будто их потревожили. никаких следов жестокой борьбы, факт остается фактом: их, должно быть, прервали на середине работы.

Крадучись к коридору, я достаю из кобуры пистолет, готовый уложить любого, кто захочет угрожать жизни девочек.

Сначала я обшариваю ванную - неудивительно, что она пуста. Затем проверяю комнату для гостей.

Никого.

Пройдя по коридору, я захожу в свою спальню. Сердце замирает.

Ничего.

Она выглядит точно так же, как я ее оставил. А это значит, что их наверняка похитили. Пожалуй, это единственное, что хуже, чем быть в плену в моей квартире. Потому что теперь я не знаю, где они.

— Блядь.

Бостон - лучший вариант, но я не хочу бросать все яйца в одну корзину и тратить время на трехчасовую поездку туда, чтобы узнать, что девочек держат где-то в Нью-Йорке. Мне нужны Лев, Дэн и машина, на которой я смогу увезти Мэл и Габби.

Вытащив из кармана телефон, я звоню своим мужчинам, роясь в ящиках ванной. Нахожу бинт хорошего размера и накладываю его на кровоточащий порез, даже не потрудившись его очистить. Затем я мчусь обратно в подвальный гараж. Оттуда я отправлюсь обратно в Бруклин и к Петру. И снова мне нужна его помощь и ресурсы.

Движение на обратном пути через мост становится еще хуже. Спустя полчаса я выезжаю на тротуар у роскошного дома семьи Велес на Бруклинских высотах.

Лукьян стоит на крыльце, его фирменное хмурое выражение лица заставляет нахмурить брови. Но он отрывисто кивает мне, когда я поднимаюсь по лестнице перепрыгивая по две ступеньки. Я неопределенно отвечаю ему жестом, после чего врываюсь в парадную дверь с силой, достаточной для того, чтобы она отскочила в сторону и закрылась.

— Глеб! — Сильвия задыхается от удивления, выходя из кухни с широко раскрытыми глазами. — Все в порядке?

Маленькая Габби опирается на бедро Сильвии, а ее большой палец засунут в рот, словно для успокоения. У меня голова идет кругом, когда я изучаю девочку в поисках каких-либо признаков беспокойства. Но она выглядит спокойной и настороженной, а ее зеленые глаза полны любопытства.

— Где Мэл? — Спрашиваю я, игнорируя вопрос Сильвии, и целеустремленно направляюсь к ним.

Жена моего пахана, кажется, застряла где-то между шоком и замешательством, поэтому я сканирую коридор, пока прохожу мимо нее, глазами ища ответ.

— О, она... не сказала тебе?

— Что не сказала? — Прорычал я, мой голос охрип от напряжения.

Прежде чем Сильвия успевает объяснить, за моей спиной распахивается входная дверь.

Я взвизгиваю, рука инстинктивно тянется к пистолету.

Потом замираю.

В дверях стоит Мэл, ее замысловато уложенные волосы выпали из шпилек, и темные локоны рассыпались по лицу. Она прижимается к порогу, зажав в одной руке каблуки, и судорожно хватает воздух. Вид у нее потрясенный, словно она пробежала марафон. Широко раскрытые глаза смотрят на Габби, прежде чем ее плечи расслабляются.

Мое сердцебиение учащается, пока мой мозг пытается осмыслить эту сцену. Я настолько шокирован, что едва могу вымолвить слова.

— Где, черт возьми, ты была?

Темные глаза переходят на мои, и внезапно Мэл выглядит виноватой.

— Я получила работу модели и не хотела тебя беспокоить, так как знала, что ты занят.

Перевод: Я решила проигнорировать наш договор.

Ее глаза скользят по моему телу, изучая меня, и я впервые понимаю, что, должно быть, выгляжу еще более ужасно, чем она. Мои руки в крови Романа, черная рубашка испачкана моей собственной, а челюсть болит в том месте, где Гавриил ударил меня, и губа дергается.

— Что с тобой случилось?

— Твой отвергнутый жених на меня наехал. Последний час я таскался на заднице по городу в поисках тебя. Я думал, что тебя забрали, когда вернулся домой, ведь тебя там не было. — Ярость накатывает на меня, когда я понимаю, что моя паника вызвана безумной потребностью Мэл в независимости. И судя по тому, как она зажала нижнюю губу между зубами, я могу сказать, что скоро буду еще меньше счастлив, когда она скажет все, что у нее на уме.

— Кто-то нашел меня в метро, но мне удалось его стряхнуть.

Тревога всколыхнулась в моей груди, смешавшись с огромным облегчением от того, что она жива и находится в безопасности. Но я мог потерять ее слишком легко. Эта мысль приводит меня в ужас. В голове проносятся образы того, как один из моих бесчисленных братьев охотится за ней по туннелям Нью-Йорка - Мэл обнажена, уязвима и отчаянно пытается вырваться.

Неудивительно, что по прибытии она запыхалась. Она бежала, спасая свою жизнь. В буквальном смысле.

Секунду спустя мой страх перерастает в жгучее разочарование, поглощая мои пьянящие эмоции. Именно поэтому мы и приняли меры предосторожности. Квартира - самое безопасное место для нее сейчас, а Мэл полностью пренебрегла этим. Она подвергла риску семью Сильвии и Петра, привезя сюда Габби, и оставила себя беззащитной. И все это ради дурацкого выступления.

— Я же просил тебя не выходить из дома без меня. Ты даже не удосужилась мне позвонить. — Я держу железную хватку на своем тоне. Но мне приходится сжимать кулаки, чтобы не задрожать, когда летучий коктейль эмоций захлестывает мои вены. — Что, если бы ты не смогла обогнать мужчину в метро? Я жду, что ты будешь слушаться меня, когда я говорю, что мне нужно знать, где вы с Габби находитесь в любое время.

— Я тебе не принадлежу, Глеб, — огрызается Мэл, пылая от гнева. — Я не собака, которая должна подчиняться каждой твоей команде.

7

МЭЛ

Сухожилия на угловатой челюсти Глеба напрягаются под кожей, по лицу пробегает необычная эмоция. Его глаза опасно вспыхивают. Но он не спорит со мной.

Подняв подбородок, чтобы показать ему, что я не отступлю, я смотрю мимо него на Габби. Моя девочка выглядит спокойно на руках у Сильвии, хотя ее большие зеленые глаза смотрят на меня с немым вопросом, а большой палец крепко зажат во рту.

— Спасибо, что присмотрела за ней, — говорю я Сильвии, проходя мимо Глеба.

Я чувствую, как от него исходит энергия, но он пропускает меня без вопросов, приостанавливая наш спор, чтобы мы не выясняли отношения на глазах у Габби или жены его босса.

— Позвонишь мне позже? — Предлагает Сильвия, когда я дохожу до нее и жонглирую туфлями, чтобы взять Габби на руки.

Во взгляде Сильвии смешались озабоченность и любопытство. От этого у меня щиплет глаза, потому что мне кажется, что Сильвию волнует нечто большее, чем то, умею ли я подчиняться командам.

— Госпожа, — говорит Глеб, обращаясь к Сильвии с тем, что, как я узнала, является русским выражением уважения к женщине такого положения, как Сильвия. Он проводит пальцами по волосам и бросает взгляд на нас с Габби.

— Возьми машину, — говорит Сильвия, как будто прочитав его вопрос еще до того, как он его задал. — Сегодня она мне не понадобится. Ты сможешь вернуть ее утром.

— Spasibo.

Я знала эту фразу, впервые услышав ее, когда жила у Петра и Сильвии. Она означает - спасибо.

Глеб благодарно склоняет голову, а у меня в животе зарождается чувство вины, потому что я снова оказываюсь неудобной. Я надеялась, что успею вернуться в квартиру до того, как он узнает о моем отсутствии. А теперь он провел день, отбиваясь от мужчин, которые пришли за ним из-за меня, а потом решил, что меня похитили. Поэтому, когда он жестом показывает, чтобы я шла к гаражу семьи Велес, я не спорю. Пробормотав еще одно слово благодарности Сильвии, я проношу Габби мимо нее и выхожу через заднюю дверь.

Мы берем "Эскалейд", в котором уже установлены два автокресла. Пристегнув Габби, я забираюсь на пассажирское сиденье. Напряжение накатывает на Глеба, когда он выезжает с дороги и поворачивает в сторону Гарлема.

Прижав телефон к уху и положив одну руку на руль, он говорит с кем-то по-русски. Его голос ровный и властный, но в то же время манящий, хотя под его спокойствием слышится ярость. После того как он кладет трубку, в машине наступает тишина. Я едва осмеливаюсь дышать, краем глаза наблюдая за Глебом, желая, чтобы он что-нибудь сказал. Но он молчит, отвесив челюсть и сфокусировав взгляд на почти остановившемся впереди транспорте.

Я знаю, что должна была сказать ему, куда еду. Но он мог сказать, чтобы я не ехала. Лучше попросить прощения, чем разрешения, верно? Сейчас мне кажется, что я сделала неправильный выбор.

После испуга в метро и гнева Глеба все волнение от этого дня рассеялось. Мой успех кажется неудобством, эгоистичным поступком, который только создал проблемы и стресс для окружающих. Но разве не Глеб еще вчера призывал меня вернуться на улицу? Это он предложил мне пообщаться с агентами. Черт возьми, он сам повел меня к ним. И при этом он даже глазом не моргнул, когда узнал, что я нашла работу. Мне больно от того, что он, кажется, больше раздражен тем, что я не слушаю его, чем чем-либо еще. Мои защитные стены поднимаются, когда я чувствую, как его разочарование излучается в машину, напоминая мне о том, как много я ему должна, как я должна быть благодарна и послушна, а не создавать ему новые проблемы.

Смятение просачивается сквозь меня, когда я пытаюсь рационализировать свою реакцию. Мне не следовало срываться на нем в доме. Это несправедливо с моей стороны. Я знаю, что он не считался с обстоятельствами, чтобы помочь мне и Габби. Но как он может давать надежду на то, что я наконец-то смогу заняться своей карьерой, а потом ожидать, что я буду просто пассивно наблюдать, как моя возможность ускользает? Чем больше я думаю об этом, тем упорнее верю, что сделала правильный выбор. Это то, чего я хочу, и модельная карьера не будет дана мне просто так. Я должна быть готова принять это.

Если понадобится, я смогу пользоваться машиной и избегать общественного транспорта, чтобы безопаснее добираться на работу и обратно. Люди Келли не посмеют сделать что-то настолько вопиющее, чтобы похитить меня прямо со съемочной площадки. Так что Глебу нужно остыть. У нас все получится. А если он не согласен, то я смогу и сама. Мне просто нужно придумать, что делать с Габби, пока я работаю. Может быть, Сильвия согласится помочь мне еще на один день?

Остаток нашей долгой, мучительной дороги домой мы проводим в полном молчании. Час спустя мы наконец переступаем порог квартиры Глеба.

Я отпускаю дыхание, которое, кажется, сдерживала с тех пор, как мы покинули Сильвию. Мне нужно приготовить Габби ужин, поэтому я направляюсь на кухню, держа ее на бедре.

— Завтра меня снова ждут в модельном агентстве, и я намерена туда пойти, — холодно говорю я. И расправляю плечи, чтобы метафорически отстоять свои позиции перед ударом, который я наверняка получу. Я смотрю вперед, чтобы показать, что это не обсуждается, и оставляю Глеба в подъезде.

На кухне я ставлю Габби на ноги и открываю холодильник, чтобы достать ингредиенты. Глеб входит в комнату следом за мной, и я чувствую, как он останавливается у края стойки.

— Тебе больше нельзя выходить из дома, пока я не разберусь с Келли, — авторитетно заявляет он, как будто его решение окончательное. Как будто последнее слово за ним.

Закрыв холодильник с большей силой, чем нужно, я поворачиваюсь, чтобы возразить.

— Ты не можешь...

— Это ради безопасности твоей дочери и защиты семьи Велес, которую ты не должна ставить выше своей карьеры, — холодно приказывает он, обрывая меня, пока его напряженный взгляд держит меня в плену. — Ты в долгу перед ними. Кроме того, твое модельное агентство ждало так долго, подождет и еще несколько недель, пока все не утихнет. Ты можешь позвонить в агентство и извиниться. Надеюсь, кто-нибудь даст тебе еще один шанс, когда на кону не будет стоять твоя жизнь и безопасность Габби.

Я вздрагиваю от такого низкого тона, и, хотя знаю, что это по-детски, но когда он приводит веские доводы, не могу сдержаться.

— Значит, ты тоже намерен держаться на расстоянии от Велеса, пока не будет снят удар по тебе? — Спрашиваю я, потому что, как бы Глеб ни хотел обвинить меня в том, что я подвергаю всех риску, сомневаюсь, что он сам считает себя уязвимым местом.

— Да, — спокойно отвечает он.

Это возвращает меня на пятки. Мои губы раздвигаются, готовые привести аргументы, но ни звука не выходит.

— Я не собираюсь упускать тебя из виду без необходимости, а втягивание Петра во вторую войну нисколько не поможет нашей Братве, так что я буду здесь, пока не разберусь с Винсентом Келли и его нелепой истерикой.

Потрясенная тем, насколько окончательно Глеб решил отложить свою жизнь ради меня, я чувствую, как ветер покидает мои паруса. Если он готов держаться на расстоянии от семьи Велес, значит, он действительно считает, что Винни способен наехать на них, чтобы доказать свою правоту. И меньше всего мне хочется быть ответственной за причинение боли Сильвии или ее семье. Они были добры ко мне. Они спасли меня. Я в долгу перед ними. Я вообще всем им обязана, и если расстояние обеспечит их безопасность, это самое малое, что я могу сделать.

— Хорошо, — бормочу я, и сердце мое замирает, когда я чувствую, что моя минутная надежда ускользает. — Я позвоню мистеру Хантеру.

Плечи Глеба слегка расслабляются, его взгляд смягчается, когда борьба покидает меня. И хотя его лицо как всегда пассивно-великолепно, я вижу, что он с пониманием относится к разочарованию, которое приносит моя уступка.

— Это не последняя попытка, Мэл, — уверяет он меня. Но узел в моем горле все еще не ослабевает, и я мучительно сглатываю.

— Ты голоден? Я могу что-нибудь приготовить? Я бы хотела покормить Габби и уложить ее сейчас спать, но, может быть, мы могли бы поесть вместе после этого, — предлагаю я, пытаясь снять напряжение, затянувшееся в комнате.

Облегчение, загоревшееся в его глазах, еще больше смягчает жесткие черты Глеба, и я понимаю, что он борется с напряжением, вызванным моими упрямыми спорами.

— Звучит здорово, — соглашается он. — Мне нужно привести себя в порядок.

Он опускает взгляд на свою испачканную и порванную одежду, на красное пятно, которое все еще окрашивает его руки, и я хочу спросить, чья это кровь, но после прошлого раза не решаюсь. Вместо этого я просто киваю.

Глеб бесшумно выскальзывает из кухни, и я возвращаю свое внимание к Габби.

— Ты голодна, булочка? — Спрашиваю я, проводя пальцами по ее кудрям, пока она смотрит на меня с молчаливым замешательством. Хотя я уверена, что Сильвия накормила ее обедом, сейчас уже позднее обычного для моей дочери времени ужина.

Габби кивает, но молчит, оставаясь более сдержанной после общения, свидетелем которого она только что стала. Она не часто видит меня с этой стороны, потому что мы с Киери никогда не ссорились, и в Бостоне мне никогда не приходилось отказываться от своей независимости. Я никогда не позволяла другим диктовать мне свою жизнь. Это пробуждает во мне самые худшие черты. Потому что я давно утратила способность доверять. И после того, как я провела все это время, заботясь о себе и своей дочери самостоятельно, я не знаю, как передать бразды правления, даже когда знаю, что мне нужна помощь Глеба.

— Как насчет жареного сыра? — Спрашиваю я, прогоняя волнение в голосе, потому что Габби любит жареный сыр, и я хочу, чтобы она знала, что все в порядке.

— Да! — Соглашается она, ее глаза загораются.

— Хорошо, тогда ты найди хлеб. Я принесу сыр и масло.

Я не свожу с Габби глаз, пока занимаюсь тем, что достаю ингредиенты, добавляю на прилавок овощи для огуречного салата, чтобы она была уверена, что у нее будет полноценный обед.

Через мгновение она ко мне подбегает со свежем хлебом из местной пекарни на соседней улице в руках. И хотя я знаю, что Глеб не покупал продукты, специально заботясь о здоровье нашей дочери, я могу расцеловать его за то, что он дает мне лучшие материалы для работы.

Мои щеки теплеют, когда я думаю о буквальной интерпретации этого чувства. Если быть честной с собой, я могла бы поцеловать Глеба по многим причинам. Одна мысль о том, чтобы прижаться к его губам, заставляет мой пульс учащаться. Надежда на то, что он обнимет меня, вызывает бабочек в моем нутре.

Невероятно, как сильно на меня влияет одна только мысль о том, чтобы быть с ним. Мои пальцы дрожат от предвкушения ужина с ним, и я стараюсь не порезаться, нарезая свежие хлеб. Улыбка подергивается в уголках губ, когда я намазываю хлеб маслом. Может быть, я смогу найти способ сделать ужин более романтичным.

Но когда я укладываю намазанные маслом ломтики на сковороду, меня начинают одолевать сомнения. Я уверена, что мое сегодняшнее поведение мало способствовало устранению разногласий между нами. Сегодняшний день напомнил ему о том, почему я ему больше не нужна.

Мое сердце замирает, и мгновенное ликование исчезает, когда наступает холодная, жесткая реальность. И я снова задаюсь вопросом, будет ли он когда-нибудь снова думать о будущем со мной. Последовавшая за этим боль во всем теле говорит мне правду.

У Глеба нет причин переосмысливать свой выбор.

Я - испорченный товар. И на мне слишком много потребительских предупреждений.

8

ГЛЕБ

Радость Габби по поводу бутерброда с жареным сыром заставляет меня приостановиться, и я поворачиваюсь, чтобы встать так, чтобы видеть Мэл и ее дочь. Я не могу удержаться, чтобы не понаблюдать за ними несколько минут. Отойдя в тень коридора, я провожаю взглядом их продвижение по кухне.

Наблюдая за тем, как Мэл стала мамой, я испытываю в сердце чужие эмоции, которые не могу выразить словами. Видеть ее такой открытой и любящей, это подтверждает то, что я знал все это время. Она хорошая мать, естественная мать. И это дает мне грустное чувство покоя, когда я знаю, что кто-то в этом мире может сделать ее сердце целым. Даже если этот кто-то - три фута яркой и блаженно-невинной энергии. В отличие от меня, холерика шести футов двух дюймов, пребывающего в состоянии буйного разврата.

Я более чем благодарен, что с Мэл все в порядке. Меня потрясло известие о том, что за ней сегодня кто-то следил - несомненно, один из моих братьев, пришедший, чтобы забрать ее или, что еще хуже, убить ее, а заодно и меня. Похоже, идея Петра жениться на Мэл только усугубила стремление Винни вернуть ее себе. Теперь неуравновешенный ирландец намерен убить одного из нас или нас обоих. В моей голове звучит предупреждение моего брата Акима. Ничто в законах не мешает Винни жениться на моей вдове.

И все же я не жалею, что женился на Мэл. Даже если это каким-то образом усугубило наше положение. Потому что мое желание защитить ее гораздо сильнее, чем я когда-либо думал. И какой бы мазохистской ни была эта мысль, мне нравится осознавать, что мы связаны друг с другом - даже если это временно.

Иронично, что я так близок к тому, чтобы иметь то, что хочу, и в то же время так далек от того, чтобы иметь женщину, которую люблю. Наблюдение имеет привкус горечи, и я стараюсь подавить эту отвратительную эмоцию. Не в моих силах изменить тот факт, что мы с Мэл не созданы друг для друга или, по крайней мере, что я не тот мужчина, которому она может доверять. Она раз за разом демонстрирует, что не испытывает ко мне тех чувств, которые испытываю к ней я. И, если я хочу быть таким мужчиной, которого можно уважать, мне нужно это принять.

Проглотив эту болезненную пилюлю, я отвожу взгляд от сладостной сцены перед собой. Я оставляю Мэл и ее дочь в покое, а сам отправляюсь в спальню, чтобы привести себя в порядок.

Моя рубашка в крови настолько, что я жду, пока не окажусь в ванной, чтобы снять ее через голову. И когда мой взгляд падает на повязку, закрывающую порез вдоль ребер, я быстро прихожу к пониманию того, что кровь все еще идет довольно сильно.

Осторожно отклеиваю клей от кожи, и свежая струйка крови стекает по боку. Порез оказался глубже, чем я предполагал вначале, или я усугубил его, доведя свое тело до предела. Как бы то ни было, мне нужно наложить швы.

Но сначала мне нужно все промыть.

Тяжело вздохнув, я беру тряпку из-под раковины и прижимаю ее к ране, а затем включаю душ. Осторожно оттираю грязь с тела и очищаю порез, не торопясь и сосредоточившись на своей задаче, чтобы не думать о Мэл и слишком очаровательной семье, которую они с Габби создают.

Выйдя из душа, я быстро вытираюсь полотенцем и надеваю пару джоггеров. Я выбираю пару, которая висит низко на бедрах, так что у меня будет достаточно места для работы, пока я накладываю швы. Как можно лучше промокнув свежую кровь и обработав рану антисептиком, я бросаю полотенце на кровать, чтобы свести к минимуму беспорядок. Затем я откидываюсь назад, чтобы было удобнее работать.

Игла, которую я продезинфицировал, скользит в мою плоть и выходит из нее без особого сопротивления, нить тянется к коже и заставляет меня сжимать зубы, пока я завязываю концы в тугой узел хирурга. Голова раскалывается от боли в сочетании с силой, с которой я сжимаю челюсти.

Тихий стук в дверь прерывает меня, когда я приступаю к третьему шву, но мои губы сжаты в тонкую линию, поэтому я не могу издать ни звука.

— Глеб? — Спрашивает Мэл, осторожно открывая дверь, когда я не отвечаю. — Ужин готов... — Дверь распахивается чуть шире, открывая часть лица Мэл в форме сердца, когда она пытается оценить ситуацию, не вторгаясь в мое личное пространство.

Ужас проступает на ее лице, когда ее взгляд падает на мой порез, и моя рука дергается в ответ, болезненно дергая за открытую рану.

— Тебе больно! — Задыхается она. Все мысли о границах вылетают в окно, когда она распахивает дверь и вбегает в комнату. — Мне отвезти тебя в больницу?

По тому, как ее голос перескочил на октаву, я понял, что она встревожена, и несмотря на то, что мой череп колотится, я пытаюсь успокоить ее.

— Неужели я действительно так плохо умею зашивать себя? — Поддразниваю я, делая паузу, потому что мне требуется вся моя концентрация, чтобы держать руку ровно.

— Нет, нет. Просто...

Она опускается передо мной на колени, и, несмотря на пульсацию в ребрах и стук в голове, я не могу остановить свои мысли в том направлении, в котором они не совсем уместны. Ее прохладные пальцы проводят по моим мышцам, пока она изучает рану с необычным чувством объективного спокойствия.

— Крови много. Но она не такая глубокая, как я думала. Хочешь, я сделаю это?

— Ты знаешь, как? — Спрашиваю я, удивление в моем тоне очевидно.

— Да. — Мэл быстро поднимается и направляется в мою ванную, чтобы тщательно вымыть руки.

Через минуту она выходит и забирает иглу из моих окровавленных пальцев, похоже, совершенно спокойно относясь к беспорядку. Она снова опускается передо мной на колени, ее брови сжимаются в мягкую хмурую гримасу, пока она с мастерской точностью управляется с иглой.

— Где ты научилась делать такие швы? — Спрашиваю я, завороженно наблюдая за ней. Она уверенна и дотошна, как профессионал.

Мэл делает паузу, чтобы ее глаза обратились к моим. Затем она вновь сосредотачивается на задаче.

— Моя мама. После долгого дня работы в доках мой отец обычно заходил в местный бар, чтобы пропустить стаканчик или десять. Когда он напивался, то, как правило, ввязывался в драки. По крайней мере, так было, когда я была младше. А после смерти мамы мне пришлось его восстанавливать.

Впервые Мэл рассказала мне подробности о своей жизни на Гавайях до того, как переехала в Колорадо к дяде. Мой пульс учащается, когда я думаю о том, что она может открыться мне. В то же время в моей груди разгорается любопытство, то самое, которое зажглось во мне, когда я впервые поднял ее из кузова транспортного грузовика Михаила.

— Твой отец был жестоким пьяницей? — Спрашиваю я, пытаясь выведать больше информации, но сохраняя непринужденный тон, чтобы не спугнуть ее.

Возможно, она охотнее говорит, потому что думает, что это отвлекает меня от работы, но Мэл не задумывается, прежде чем ответить.

— Не со всеми. Он никогда не поднимал руку на меня или маму. Никогда. Он всегда был тихим пьяницей в доме. Но он был крупным парнем и небрежно пил, из-за чего многие посетители баров были не в духе. — Ее глаза не отрываются от моей раны, но уголок ее губ приподнимается в мягкой, грустной улыбке.

— Ты любишь своего отца, — оцениваю я, пытаясь разгадать смысл ее эмоций. — Ты скучаешь по нему?

— Я скучаю по своим родителям, — уточняет она, как будто один ее отец не считается.

Я жду, надеясь, что она объяснит свое заявление без дополнительных поощрений. И, к моему удивлению, она это делает.

— У меня было счастливое детство. Мои родители очень любили друг друга, несмотря на то что мой отец был алкоголиком. Он был добр к нам, а моя мама была одним из самых добрых людей на земле. Любая другая женщина давно бы бросила его на произвол судьбы... Так он всегда говорил.

Ее голос дрожит, и я понимаю, не спрашивая, что она, должно быть, потеряла свою мать очень тяжело.

— Она умерла, когда мне было одиннадцать, — объясняет Мэл, быстро моргая, прежде чем начать накладывать следующий шов. — После этого все как будто развалилось. Мой отец был так опустошен, он перестал ходить на работу. Пил каждый день с момента пробуждения и до тех пор, пока не отрубался перед телевизором до захода солнца.

— И как долго это продолжалось?

— Достаточно долго, чтобы он потерял работу и в конечном итоге дом. — Мэл покачала головой. — Мне удалось поставить его на ноги настолько, что он смог найти работу на полставки. Но это было недолго. Ему было стыдно за то, что он не может позаботиться обо мне. Но он так и не смог оправиться от потери мамы.

— Поэтому он отправил тебя к дяде.

Мэл кивает, ее губы сжимаются в тонкую линию, когда я упоминаю его - человека, который продал ее Михаилу за большие деньги, потому что она была девственницей и ей еще не было восемнадцати.

— Сколько тебе было лет, когда ты приехала в Колорадо?

— Четырнадцать. — Ее внимание становится все более пристальным, когда она приступает к десятому стежку. — Было бы лучше, если бы я осталась на Гавайях, — убежденно говорит она, и ее рука впервые начинает дрожать.

Моя грудь сжимается, когда я вижу окно в темную часть ее прошлого, которую она обычно держит под замком.

— Что может быть хуже, чем жить на улице в тринадцать лет, заботясь о своем пьянице-отце? — Я стараюсь, чтобы мой голос был ровным, чтобы в моем тоне не было ни капли осуждения. Потому что я знаю, что ей тяжело рассказывать эту историю, и я не хочу, чтобы она думала, что я ее осуждаю.

— На мой пятнадцатый день рождения дядя пригласил пятерых своих друзей. В итоге они стали торговаться, кто подарит мне подарок на день рождения. Дядя получил сто пятьдесят долларов за то, чтобы его друг Чак подарил мне первый поцелуй. Не прошло и месяца, как он заставил меня сделать первый минет своему боссу. Дядя получил долгожданное повышение. А когда он узнал, что я могу зарабатывать ему неплохие деньги на стороне, дальше все стало только хуже.

Руки Мэл сжимаются в кулаки, упираясь в мои бедра, и игла кажется забытой. Несмотря на то, что она старается их контролировать, они дрожат, как и дрожь в ее голосе. И все же она выдерживает, признаваясь в правде, которую, как мне кажется, она никому раньше не говорила.

— Конечно, продажа меня Михаилу - это вишенка на торте. Ее глаза вспыхивают внезапным огнем, а боль превращается в ненависть. — Думаю, мой дядя получил от этой сделки достаточно денег, чтобы внести первый взнос за дом.

Черт. Я знал, что прошлое Мэл должно быть плохим. Когда-то давно из ее слов я понял, что она подверглась сексуальному насилию, хотя и не изнасилованию. Но я и представить себе не мог, что ее дядя может быть настолько извращенным. И хотя я не удивлен, узнав, что прошлое Мэл было тяжелым задолго до того, как ее подобрал Михаил, у меня краснеет зрение при мысли о том, что эти мужчины использовали ее так грубо.

— Я убью его за то, через что он заставил тебя пройти, — заявляю я, мой голос низкий и смертоносный.

Глаза Мэл поднимаются от ее покрытых кровью кулаков и встречаются с моими. Между ее губ прорывается резкий вздох. Она облизывает их и тяжело сглатывает, прежде чем сосредоточиться на том, чтобы наложить последний шов на мой бок. — Тебе не нужно этого делать. Это в прошлом. — Говорит она, но произносит это шепотом, как будто у нее нет сил сказать это громче.

И мне мучительно слышать ее боль, это почти больше, чем я могу вынести.

— Вот так, — говорит она, выпуская дыхание, которое, должно быть, сдерживала, и вместе с ним уходит напряжение, гудящее в волосах. — Все готово.

Мэл улыбается мне, и ее взгляд сейчас похож на ночь и день, как будто признания, которое она мне только что сделала, вообще не было. Ее стены благополучно вернулись на место, избавив ее от травмирующих воспоминаний, которые, должно быть, преследуют ее каждый день. И хотя мне хотелось бы сказать что-нибудь, чтобы облегчить ее бремя, я не знаю, что это может быть. Меньше всего мне хочется усугублять его, говоря что-то не то или держа дверь открытой, если ей снова понадобится запереть свою тайну.

— Спасибо, — говорю я, глядя вниз и любуясь ее работой. Моя благодарность охватывает не только швы. Для меня большая честь, что она доверила мне свою историю. Но я не буду говорить об этом. — Ты действительно очень хороша в этом. Это может оказаться моим самым красивым шрамом.

Мэл смеется, искреннее веселье смягчает ее черты и ослабляет железный кулак вокруг моего сердца. Поднявшись, она направляется в мою ванную, чтобы вымыть руки, а я следую за ней, чтобы сделать то же самое и привести в порядок свой окровавленный торс.

— Где твоя антибиотическая мазь? — Спрашивает она, открывая верхний ящик слева.

Я открываю ящик справа и достаю ее вместе со свежим лейкопластырем. Не говоря ни слова, Мэл берет их у меня из рук и наклоняется так, чтобы мой порез оказался на уровне глаз. С помощью ватной палочки она наносит щедрое количество тройного антибиотика на идеально наложенные швы. Затем она открывает упаковку с моим бинтом и аккуратно накладывает его.

— Знаешь, если ты когда-нибудь решишь, что модельная карьера тебе не подходит, из тебя могла бы получиться впечатляющая медсестра, — замечаю я.

Мэл фыркает.

— Чтобы поступить в школу медсестер, нужны деньги. И слишком много часов вдали от Габби.

— Верно подмечено.

Выпрямившись, Мэл встает передо мной. Она близко - слишком близко. И мое сердце учащенно забилось, когда ее присутствие стало ненужным. Внезапно у нее не остается повода прикасаться ко мне, а я уже скучаю по ее рукам.

Ее подбородок вздергивается, чтобы она могла встретить мой взгляд. Это придает ее длинной шее красивый изгиб, а занавес из густых черных волос падает назад на плечо. Только тогда я понимаю, что она убрала волосы из замысловатой прически, которую, должно быть, носила для фотосессии.

Ее полные губы мягко раздвигаются, обнажая кончик дразняще-розового языка. Чего бы я только не отдал, чтобы поцеловать ее прямо сейчас.

Мышцы напрягаются от одной мысли об этом, мне не терпится воплотить свою шальную идею в жизнь.

Воздух застывает в моих легких, когда дьявол на моем плече искушает меня довести дело до конца. Просто обхватить ее за талию и притянуть к себе. Взять ее губы и почувствовать, какие они мягкие и податливые на фоне моих. Попробовать ее на вкус, вдыхая ее пьянящий лимонно-ванильный аромат. А потом, как ведро ледяной воды, я вспоминаю историю, которую она только что рассказала мне о друзьях своего дяди, как они платили за привилегию поцеловать ее, и Мэл не имела права голоса. Она и сейчас в таком уязвимом положении. Я буду не лучше Чака, если поцелую ее.

Потому что я знаю, что она мне не откажет, считая, что чем-то обязана мне.

9

МЭЛ

На мгновение я действительно подумала, что Глеб может меня поцеловать. Мое сердце учащенно забилось. В животе запорхали бабочки, потому что я сомневалась, захочет ли он снова меня поцеловать. На секунду он взглянул на мои губы, и его зеленые глаза потемнели. Но потом он этого не сделал. Вместо этого он воспользовался тем, что ужин стынет. И теперь, когда он натягивает через голову футболку, прикрывая свое идеальное тело, я чувствую, как между нами растет болезненная дистанция.

Не говоря ни слова, я следую за ним из спальни.

Когда мы входим в основное жилое пространство, я не могу побороть разочарование, которое нахлынуло на меня. Я действительно хотела бы, чтобы он поцеловал меня. Я действительно хотела этого. И до сих пор хочу.

Моя грудь болит от отсутствия его губ, которые я почти чувствовала на своих. Как призрак поцелуя, который мы когда-то разделили.

Я боюсь, что Глеб может стать хозяином моей жизни, как и все остальные мужчины, под чью защиту я попадала. Несмотря на это, мои чувства к нему продолжают расти. В нем есть тихая сила, самоотверженная дисциплина. Он принимает решения, исходя из того, что хорошо для тех, кто ему дорог, а не действует эгоистично, под влиянием импульса. Вот почему я хочу попробовать возродить ту связь, которая у нас была. Но я не могу сказать, открыт ли он для такой возможности.

Заставив себя забыть о жалости, я ускоряю шаг, когда мы приближаемся к кухне.

— Надеюсь, тебе понравится курица с рисом и луком-шалот, — говорю я.

— Пахнет вкусно, — признает он.

Улыбнувшись ему, я накладываю щедрую порцию курицы на рис и протягиваю ему тарелку. Затем я делаю то же самое для себя. И мы садимся вместе. Я уже поставила на стол воду, так как алкоголя в доме не обнаружила, поэтому предполагаю, что Глеб не очень любит пить.

Учитывая пристрастие моего отца, я с тихим облегчением обнаружила это, пока мы с Габби исследовали окрестности в первый день. Даже если наше пребывание здесь будет временным, приятно осознавать, что мне не придется ограждать дочь от такого образа жизни.

— Спасибо за ужин, — говорит Глеб, прежде чем откусить первый кусочек. И по вырвавшемуся у него стону я понимаю, что ему это нравится. Или он очень хорошо притворяется. — Где ты научилась так готовить?

— Моя мама, — снова отвечаю я. — Она была мастером на кухне. После ее смерти мне пришлось заняться готовкой, чтобы прокормить себя и папу.

Глеб кивает.

— Что ж, твоя мама вызывает у меня полное уважение.

Комплимент согревает мою грудь, и я застенчиво улыбаюсь, тоже принимаясь за дело.

— А твоя мама готовила? — Спрашиваю я, пытаясь поддержать разговор и преодолеть пропасть между нами.

— Я никогда не знал свою мать, — непринужденно отвечает Глеб.

Удивленная, я делаю паузу, и вилка оказывается на полпути ко рту.

— Очень жаль. Почему?

Он пожимает плечами, его зеленые глаза поднимаются и встречаются с моими.

— Мой отец заплатил ей, чтобы она родила меня и ушла. Мы с братьями росли с отцом.

— Ч-что? — Я заикаюсь. В моем мозгу, должно быть, произошло короткое замыкание, потому что я уверена, что услышала его неправильно.

— У меня не было того, что можно назвать обычным воспитанием, — объясняет он. — Вместо того чтобы жить в доме всей семьей, ходить в школу, заканчивать ее и устраиваться на работу - ну, ты знаешь, американский путь, - мой отец устраивал нам свою версию домашнего обучения. Он учил нас искусству стратегии, умению следить за дорогой, навыкам выживания, различным боевым приемам, всему, что может понадобиться человеку, чтобы стать наемником. Мы с братьями росли в спаррингах друг с другом по несколько раз в день - часто с оружием.

— Вау. Это... безумие... то есть... определенно нетрадиционно, — поправила я, опасаясь, что обидела его.

Но, к моему удивлению, Глеб хихикает.

— Похоже, это единственное, что нас объединяет.

Я не могу сдержать смех, потому что его юмор так неожидан. От жара в его взгляде у меня сводит живот, а губы изгибаются в улыбке.

— У тебя все получилось, — поддразниваю я, чувствуя, что сразу несколько частей личности Глеба встают на свои места при его признании.

Одна из его темных бровей поднимается на лоб в скептическом выражении.

— Ты думаешь?

Я киваю.

— Я бы так сказала.

— Спасибо. — Глеб откусывает еще кусочек и задумчиво жует. — У меня не было возможности спросить, но, полагаю, фотосессия сегодня прошла хорошо, если они хотели, чтобы ты пришла завтра, — говорит он, меняя тему на ту, о которой, как я предполагала, он не хотел слышать.

Мои щеки согревает тепло, и я застенчиво улыбаюсь.

— Да. Сам фотограф сделал мне комплимент. Это он сказал, чтобы я пришла завтра.

Глеб издает низкий свист.

— Должно быть, ты произвела хорошее впечатление.

— Надеюсь, что так, — неуверенно говорю я, и мой желудок сжимается, когда я вспоминаю телефонный звонок мистеру Хантеру после того, как я уложила Габби спать. Я так спотыкалась на словах, что мне стало интересно, подумает ли он дважды, прежде чем пригласить меня обратно. Он был достаточно вежлив, чтобы сказать, что я должна сообщить им, когда снова буду свободна. Но это не гарантирует, что они снова примут меня на работу.

— У тебя такая прическа, как будто тебя наряжали в какую-то модную штучку, — замечает Глеб.

Не знаю, почему меня это так задевает. Но от того, что он обратил внимание на мою прическу, даже после того дня, что у него был, у меня в животе оживают бабочки.

— Вообще-то, мне кажется, я должна была быть каким-то футуристическим роботом, — признаюсь я. — Не знаю. Я провела около пятнадцати минут в гримерной, прежде чем меня отправили на съемки.

— Роботом? — Спрашивает он, и глаза его пляшут от юмора.

Я снова смеюсь над недоверием в его тоне.

— Я рад, что ты была их моделью, потому что не понимаю, как роботы могут вписаться в моду.

Щеки болят от моей широкой улыбки, и я признаюсь:

— Я тоже не очень. Но макияж был действительно классным. Я едва узнала себя, когда увидела в зеркале.

Постепенно напряжение, которое так долго витало между нами, рассеивается, пока мы с Глебом ужинаем. Разговор течет легче, так как мои нервы успокаиваются, а его напряжение, кажется, ослабевает.

Когда мы заканчиваем есть и относим посуду в раковину, химия между нами становится естественной. Глеб моет посуду, пока я убираю оставшиеся продукты в холодильник. Закончив, я задерживаюсь на кухне, наблюдая, как он убирает последние кастрюли, которые я использовала. И пока он вытирает руки, я набираюсь смелости, чтобы сделать следующий шаг.

— Я тут подумала, — нерешительно говорю я.

— О? — Глеб поворачивается, чтобы уделить мне все свое внимание, но его взгляд из-под ресниц говорит о том, что он ожидает от меня какого-то отпора.

— Да. Я просто подумала, что раз уж мы будем проводить много времени вместе, то не стоит делать это болезненным. Сегодня за ужином… это было мило, не так ли?

— Очень мило, — соглашается он, его тон размерен.

— А что, если мы попробуем делать другие вещи, которые, знаешь, нормальные люди могут делать, когда проводят время вместе? — Неужели я звучу так же нервно, как и чувствую? Потому что мой желудок не перестает трепетать.

— Что ты имеешь в виду? — Подозрение в его глазах сменяется любопытством, тем самым любопытством, которое я постоянно вижу в глазах Габби.

— Ну, у тебя довольно впечатляющий телевизор. Что, если мы посмотрим кино?

Глеб кивает.

— Звучит неплохо. Не помню, когда я садился смотреть полный фильм, возможно никогда.

— Никогда? — Спрашиваю я, ошеломленная. Прошло много времени с тех пор, как я это делала, но никогда? Я не могу представить себе человека, выросшего в Америке и не смотревшего кино.

— Ну, однажды я ходил в кинотеатр с братом Костей. Мне не понравилось сидеть в темноте в комнате, полной незнакомых людей. Было ощущение, что я прошу, чтобы на меня набросились.

— Но у тебя один из самых больших телевизоров, которые я когда-либо видела. Неужели ты не смотришь на нем фильмы? — В моем тоне сквозит отчаяние.

Глеб отрицательно качает головой.

— У меня нет времени.

— Ну тогда мы исправим это сегодня вечером.

Из глубины его груди раздается еще один негромкий смешок, и, возможно, это один из моих самых любимых звуков в мире - наравне с хихиканьем Габби.

Мы садимся на единственный диван напротив телевизора в гостиной, и я открываю доступ к фильмам. О большинстве из них я никогда не слышала. Но когда мой взгляд останавливается на одном из них из моего детства - фильме, который я, наверное, раз пятьдесят смотрела с мамой, я не могу не остановиться на "Принцессе-невесте".

— Как насчет этого? — Предлагаю я, внезапно занервничав, что он не захочет смотреть со мной романтический фильм. — Он вроде бы любовный, но забавный, по крайней мере, мне так казалось, когда я была моложе.

— Конечно, — соглашается он. — Тебе он нравился в детстве?

Я смущенно улыбаюсь.

— Да.

— Тогда это звучит идеально.

Облегчение захлестывает меня, и я стараюсь не слишком вчитываться в его комментарий, пока выбираю фильм.

— Не возражаешь, если я выключу свет? Я понимаю, что ты только что сказал, что тебе не нравится сидеть в темноте, но, по крайней мере, я не совсем незнакомый человек.

Еще один низкий, заманчивый смешок.

— Думаю, я справлюсь.

Вскочив с дивана, я быстро щелкаю выключателем, погружая нас в темноту. Затем я бросаюсь обратно к дивану, чтобы сесть до начала фильма. Я приземляюсь на подушки с большей скоростью, чем предполагала, из-за чего немного сбиваю прицел, и оказываюсь ближе к Глебу, чем планировала.

Наши бедра соприкасаются, а плечи целуются, отчего мое сердце замирает. Глеб не отстраняется от меня, и напряжение между нами разгорается. Я едва осмеливаюсь дышать, медленно сдвигаясь, пытаясь устроиться поудобнее, не нарушая хрупкого равновесия.

Откинувшись назад, я обнаруживаю, что рука Глеба протянута через верхнюю часть дивана позади меня. Он не опускает ее до моих плеч, но в таком положении кажется, что он почти обнимает меня.

Мой пульс учащается при этой мысли. И я благодарна за музыку из олдскульной видеоигры, которая звучит из массивного телевизора. Этот звук может заглушить отчаянный стук моего сердца.

На экране появляется дедушка, входящий в комнату своего внука. Но я не могу обращать внимания на то, что они говорят, так как меня окружает мужской аромат Глеба. Тепло, исходящее от его тела, обволакивает меня, как уютное одеяло. В то же время от его близости у меня пересыхает во рту и потеют ладони.

Мы просто смотрим вместе фильм, но энергия, бурлящая между нами, настолько сильна, что я быстро теряю представление о сюжете, хотя хорошо его знаю. Сексуальное напряжение, излучаемое моим телом, заставляет меня гудеть, как струна рояля, настолько тугая, что я могу просто сорваться.

Я осмеливаюсь взглянуть на Глеба, и его угловатые черты лица при интимном освещении становятся настолько поразительно красивыми, что у меня перехватывает дыхание. Он выглядит настолько напряженным, что его можно было бы изваять из мрамора, а плоскости его лица отражают мягкое сияние комнаты.

Словно почувствовав мой взгляд, Глеб поворачивает голову и встречается с моим взглядом в темноте. Он завораживает меня, не позволяя отвести взгляд.

Сердце колотится о ребра, живот сводит узлом. Я больше не могу этого выносить. Это непреодолимая потребность… пульсирующее желание. Каждый вдох становится тяжелым бременем для моих легких. Если я ничего с этим не сделаю, то задохнусь.

Наклонившись, я закрываю глаза, чтобы нежно прижаться губами к губам Глеба.

И сердце замирает, когда он не отстраняется.

10

ГЛЕБ

Пепел электричества пронзает меня, когда мягкие губы Мэл находят мои. От этого толчка сердце останавливается, замирает в ребрах и задерживает воздух в легких. Мое тело уже гудело от того, что она сидела так близко, что наши бедра соприкасались, и плечи, несмотря на приличную длину моего дивана.

Темнота, в которую она погрузила нас для оптимального просмотра фильма, привела мои чувства в состояние повышенной готовности. Как в тот раз, когда я пошел в кинотеатр, только в этот раз я не думал о потенциальной угрозе.

Все, о чем я могу думать, это Мэл.

Как только она села рядом со мной, я услышал ее тихое, неглубокое дыхание, почувствовал, как изменилось ее тело, когда она посмотрела на меня, ощутил напряжение в ее длинных конечностях, когда они свернулись в клубок под ней.

Но все это не сравнится с тем, как я физически реагирую на нее сейчас.

Мгновенно мое сердце пускается в бешеный бег, а член жадно твердеет от ее неотразимых прикосновений. От ее сладкого, свежего аромата у меня пересохло во рту, а мышцы гудят от желания притянуть ее к себе достаточно близко, чтобы я мог поглотить ее.

Сколько раз я говорил себе и Мэл, что это не обсуждается? Больше, чем мне хотелось бы сосчитать. Но наши с Мэл разговоры сегодня, то, как она открылась мне, вселяют в меня надежду, о которой я не смел думать с тех пор, как уехал из Бостона без нее. И сейчас, сегодня, мне не кажется, что она пытается отплатить мне за что-то не после того, как она уже так много сделала.

— Это нормально? — Дышит она мне в губы, а ее пальцы находят затылок. И она заставляет мою кожу пылать, а грудь - болеть.

Это нормально? Я не знаю. Мои мысли слишком замутнены, чтобы я мог быть уверен. Но, как она сказала, мы просто ведем себя как два обычных человека, проводящих время вместе. Что, если это означает, что у нас все-таки может быть что-то настоящее? Может быть, если я буду вести себя с Мэл медленнее, мне удастся не прогнать ее. Потому что каждый раз, когда мы танцуем этот танец, мы ныряем в него с головой, а потом Мэл паникует. И убегает от меня.

Каждый мускул во мне напрягается при этой мысли. Я не могу позволить этому случиться снова.

Не позволю.

— Глеб? —Пробормотала она, и в ее тоне промелькнула тревога.

Я не знаю. И я ненавижу не знать ответа. Но тепло Мэл излучается в мою грудь, когда она поворачивается, чтобы наклониться ближе, и я не могу сказать ей нет. Конфликт разгорается между моими ребрами, когда моя предательская голова кивает да.

Быстро вырвавшееся дыхание Мэл омывает мое лицо, а затем она углубляет наш поцелуй. Ее язык прочерчивает шов между моими губами, и мое тело пульсирует, желая принять ее. Чтобы соответствовать жару ее объятий.

Если у нас с Мэл есть шанс, у меня не хватит сил отказать ей. Но я найду в себе железный самоконтроль, чтобы не спешить с ней. Мы можем поцеловаться. Это все, что я могу себе позволить.

Кулак вокруг моего сердца ослабевает, когда я принимаю решение. И когда я опускаю руку со спинки дивана, чтобы обхватить Мэл за плечи, она издает самый мягкий, самый манящий стон. Как будто она ждала - долго ждала, чтобы я обнял ее.

Господи. Это будет намного сложнее, чем я думал.

Моя свободная рука поднимается, чтобы обхватить ее челюсть, отодвигая густую завесу волос с ее лица. И мои губы расходятся, язык проникает в ее рот с жадным голодом, который нарастал во мне уже несколько дней.

Мэл задыхается, ее язык выныривает, чтобы через мгновение переплестись с моим. И когда наш поцелуй становится расплавленным, он зажигает мою душу. Мэл снова смещается, поворачиваясь ко мне лицом, а ее пальцы зачесывают мои волосы. Ее ногти касаются моей кожи головы, заставляя ее покалывать, а мой пульс учащенно биться.

— Мэл, — предупреждаю я, потому что не знаю, как далеко может прогнуться моя воля, не сломавшись.

— Глеб, — бормочет она, прежде чем поцеловать меня еще раз. И придыхание желания в ее тоне мощнее тарана.

Я не знаю, как ей это удается, но она словно знает, как свести меня с ума. Я понятия не имею, что происходит в фильме, который мы должны смотреть. И меня это не волнует. Губы Мэл прикованы к моим губам, а резкие вздохи, которые они издают, предупреждают меня о ее волнении.

Моя рука, обхватившая ее плечи, инстинктивно опускается к пояснице. Я заставляю ее остановиться там, устанавливая для себя границу. Но я не могу не притянуть ее ближе.

Она охотно откликается, ее гибкое тело изгибается, чтобы прижаться к моему. Боже, как мне нравится, как она целуется.

— Ммм, — жадно стонет она, словно услышав мои мысли.

Я не ожидал, что мгновение спустя она закинет ногу на мои бедра. Но она это делает. И когда ее тело скользит поверх моего, укладывая меня на спину, она сводит наши губы на одной высоте.

Все в Мэл кажется правильным. Как кусочек пазла, идеально сочетающийся с моим, ее изгибы прилегают к моему телу, обещая, что я могу потеряться в том раю, который она дарит.

— Я хочу тебя, — стонет Мэл, ее бедра качаются вперед, прижимаясь ко мне и угрожая стереть мои тщательно вычерченные линии.

Тяжело дыша, я хватаю ее за бедра, отчасти для того, чтобы усмирить свои руки, отчасти для того, чтобы остановить трение, которое она пытается включить и которое определенно сведет меня с ума. Я чувствую, как она слегка извивается в моей хватке. Ей не нравится быть в ловушке.

Я это знаю. Но в этот раз мне это необходимо, если я хочу сохранить контроль над собой.

Она сверху. Она может встать, если сдерживание окажется слишком сильным. Я отпущу ее. Я просто не могу допустить, чтобы все зашло дальше.

Но с Мэл это легче сказать, чем сделать.

Хотя я ни словом не обмолвился о своих тщательно установленных границах, она знает, как восстать против меня. Что она и делает: тянется к подолу рубашки и одним плавным движением задирает ее над головой.

— Блядь. — Мой стон выдает агонию, которая разрывает меня при виде ее худого тела.

На ней кружевной бюстгальтер, который идеально облегает ее упругую грудь. Выемка, проходящая по центру каждой чашечки, целует ее соски так, как мне хочется больше всего на свете. Их мягкие вздутия поднимаются и опускаются, когда она тяжело дышит, а ее румяная кожа напоминает сочный мед в отблесках телеэкрана.

Я поднимаю глаза на нее, пальцы сильнее впиваются в упругую плоть ее бедер, чтобы не дать им уйти на вторую базу. Но когда я нахожу ониксовые глубины ее взгляда, я понимаю, что это ошибка. Потому что жар в них грозит уничтожить мою железную волю.

Как один человек может быть настолько пьянящим?

Я очарован. Околдован. Поглощен ее красотой. Если бы она позволила, я мог бы поклоняться ей как богине до конца своих дней.

Но не сейчас. Я не могу снова провалить это испытание. Если я это сделаю, и она сбежит, то на этот раз она уничтожит меня.

Стон тоски вырывается из моей груди прежде, чем я успеваю его сдержать, а тихий ответный вздох Мэл заставляет мой член пульсировать. Затем ее руки обвиваются вокруг моей шеи, ее грудь прижимается к моей груди, а ее губы снова захватывают мои. Желание бьет по моим венам, наполняя меня жадной потребностью, и я целую ее еще глубже, пытаясь утолить голод, не беря больше.

— М-мама? — Маленький голосок, доносящийся через всю гостиную, звучит так грустно и испуганно, и через мгновение до меня доносятся тихие всхлипы Габби.

Мы с Мэл напрягаемся как одно целое, застываем на месте, наши губы смыкаются в страстном поцелуе. Черт возьми. Я ведь не заставил Габби плакать, потому что позволил этому случиться, верно?

Отстранившись, Мэл поворачивается и находит свою дочь в темноте, ее бедра все еще лежат на моих коленях.

— Что случилось, булочка? — Мягко спрашивает она, пока ее пальцы вслепую ищут, где же находится ее рубашка. — Тебе приснился плохой сон?

— Д-да! — всхлипывает Габби, наконец появляясь из-за угла дивана.

Она выглядит такой крошечной в своей ночной рубашке с единорогом, кулачки сжаты и прижаты к глазам, чтобы вытереть выступившие слезы. У меня замирает сердце, а тело словно обливают ледяной водой, когда я вижу, как она плачет. И прежде, чем я понял, что делаю, я осторожно усаживаю Мэл на диван, чтобы встать.

— Я могу взять ее, — предлагаю я, потому что Мэл все еще ищет свою рубашку.

— Ты уверен? — Спрашивает она, но мои ноги уже несут меня к ее девочке, а инстинкты требуют решить проблему.

— Уверен.

К моему облегчению, рыдания Габби начинают стихать, и она протягивает ко мне руки, когда я подхожу к ней. Этот молчаливый жест безошибочен. Она хочет, чтобы я обнял ее. Я опускаюсь, чтобы заключить ее в объятия, и когда ее крошечные пальчики сжимают воротник моей футболки, а ее залитое слезами лицо прижимается к моей шее, у меня разрывается сердце.

Обхватив ее за бедра, я провожу пальцами по спине Габби, пытаясь успокоить ее, пока несу обратно в гостевую спальню.

— Ш-ш-ш, Рыбка. Ты в порядке, — заверяю я ее, бормоча это ласковое слово на родном языке, пока включаю свет в прихожей.

Габби икает, но я чувствую, как ее сердцебиение начинает замедляться на фоне моей груди.

— Не хочешь рассказать мне о своем сне?

— На этот раз нас нашел плохой человек, — говорит она, и очередной всхлип сотрясает ее крошечную фигурку.

Мое сердце сжимается, когда ее слова выбивают воздух из моих легких. Ей приснился кошмар о нашей погоне на машине, которая оборвалась в Нью-Хейвене, - авария, из-за которой Мэл на три дня попала в больницу.

— Это был всего лишь сон, — обещаю я ей. — Плохой человек больше никогда не найдет тебя. Я ему не позволю, — заверяю я ее, хотя на лбу у меня выступает холодный пот.

Габби кивает, прижимаясь к моей шее, и одна крошечная рука проскальзывает между нами, когда она засовывает большой палец в рот. Насколько я знаю, это первый кошмар, который ей приснился о той ночи. Надеюсь, это не травма, которая будет преследовать ее и дальше.

Открыв дверь, я могу найти дорогу через гостевую комнату, используя слабый свет, просачивающийся из коридора. Я дохожу до ее кровати, осторожно укладываю ее спиной на подушки и укутываю одеялами.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — Предлагаю я.

Габби с энтузиазмом кивает, ее большой палец крепко зажат между губами. Затем свободной рукой она похлопывает по матрасу рядом с собой. Боже мой, эта девочка… Если бы сердца могли разбиваться от чего-то восхитительного, мое бы уже валялось на полу.

Устроившись на кровати рядом с ней, я скрещиваю лодыжки и прислоняюсь спиной к изголовью.

— Ну что, ты готова? — Спрашиваю я, когда она прижимается ко мне.

Габби кивает, ее большие зеленые глаза округляются, когда она смотрит на меня.

— Эту историю мой старший брат рассказывал нашим младшим братьям и сестрам, когда кому-то из них снился плохой сон. Она гласит: В одной стране, в одном королевстве жил король, у которого было три сына...

Габби прижимается ближе, упираясь щекой в мои ребра, и уголки моих губ изгибаются. Ее маленькое тело начинает расслабляться, дыхание становится медленным и ровным, пока я рассказываю ей о трех сыновьях, которым было поручено поймать жар-птицу, прилетавшую в сад их отца каждую ночь. И когда я дохожу до приключения братьев в лесу, где они сталкиваются с ужасным серым волком, Габби с трудом удерживает веки открытыми.

Я продолжаю говорить, наблюдая, как она медленно погружается в сон. И когда я убеждаюсь, что она снова спит, я приостанавливаю свой рассказ, ожидая, не разбудит ли ее тишина…она тихонечко посапывает, поэтому я задерживаю дыхание и осторожно опускаю свой вес обратно на кровать. Я поворачиваюсь, чтобы выскользнуть из комнаты, и вижу, что Мэл стоит в дверном проеме, прислонившись бедром и плечом к раме, и наблюдает за мной. Все, что я могу разобрать, это ее силуэт, освещенный лампой позади нее.

Я бесшумно ступаю по полу, и Мэл делает шаг назад, чтобы я мог проскользнуть через небольшое отверстие в коридор, не проливая больше света на спальню. Без сомнения, Мэл ждала, когда я уступлю ей место на кровати. Вероятно, она хочет спать, раз уж наша ночь была прервана.

В животе у меня поселилось сильное разочарование, хотя предполагалось, что мы будем смотреть только фильм. Но я вряд ли могу винить ее за то, что она хочет остаться с Габби. Возможно, она боится, что кошмар ее дочери вернется.

И мне было трудно покинуть спальню, даже когда я видел, что она крепко спит.

— Она заснула, — пробормотал я. — Надеюсь, ты не против...

Не успеваю я закончить фразу, как Мэл снова обнимает меня за шею. Ее длинное, гибкое тело прижимается к моей груди, ее губы находят мои со страстью, которая взрывается во мне, как граната.

И в одно мгновение все тщательные ограничения, которые я установил для себя, разлетелись вдребезги.

11

МЭЛ

Сердце колотится о ребра, когда руки Глеба обхватывают меня за талию, прижимая к своему крепкому телу. Наши губы сомкнулись, и мы стоим в коридоре, словно не зная, в каком направлении двигаться дальше. Его пальцы скользят по моей спине, одна рука висит маняще низко, не доходя до моей попки. Я чувствую, как между нами разгорается возбуждение, и это заставляет мою кожу трепетать от предвкушения.

Наблюдение за тем, как Глеб так мило и комфортно ведет себя с нашей дочерью, прорвало мои защитные стены: видеть, как Габби прижималась к нему, когда он сидел с ней, как он редко улыбался, когда она это делала - высшая степень кайфа, а когда он рассказывал сказку на ночь своим низким, шелковистым голосом, я просто не могла оторваться.

Поэтому, когда он вышел в коридор, я не смогла сдержаться. Я бросила осторожность на ветер.

Я хочу Глеба. Я хочу доверять ему и хочу показать ему, как отчаянно он нужен мне в моей жизни. В нашей жизни. Потому что я уже не могу представить ее без него.

И боже, как же хорошо, когда я в его объятиях.

В то время как на диване он, кажется, не решался, почти сопротивлялся, чтобы поцеловаться со мной, в этот раз он чувствует себя более чем готовым к близости. И когда я незаметно веду его назад, в сторону спальни, он не останавливает меня.

Тепло пробегает по моей коже, когда мы переступаем порог его темной комнаты. Потянувшись за спиной, я с легкостью закрываю дверь, впуская нас в темноту, которая кажется Глебу естественной средой обитания.

Его руки, такие сильные и осторожные, скользят по моим бедрам, ощущая их изгибы и разжигая дремлющее в глубине души желание. Не задумываясь, я прижимаюсь к его плечам и подпрыгиваю, чтобы обхватить его ногами за талию.

Глеб стонет, и я задыхаюсь, вспоминая швы, которые я наложила на его ребра всего несколько часов назад. Но когда пытаюсь опуститься на пол, он не дает мне этого сделать. Вместо этого он легко несет меня к кровати. Когда он укладывает меня на матрас, а его тело слегка прижимается к моему, мне кажется, что мое сердце может просто взорваться - так быстро оно бьется.

Почему Глеб так на меня влияет, я не знаю, но ни один другой мужчина не пробуждает во мне такого отчаянного голода. И нервы, которые заставляют меня дрожать, скорее от возбуждения, чем от страха.

— Боже, ты чертовски красива, — хрипит Глеб, и от нехарактерной грубости его голоса у меня все внутри сжимается.

Я нежно провожу кончиками пальцев по почти кошачьим углам его лица.

— Кто бы говорил, — пробормотала я, а затем запустила пальцы в его темную стрижку и притянула его губы к своим.

Одна его рука опирается на матрас рядом со мной, а другая медленно движется вверх по длине моего тела, обходя только что надетый топ. Но мне до боли хочется ощутить его кожу на своей, грубые мозоли, напоминающие о том, что он - трудяга с еще более трудной работой. Поэтому я отпускаю его волосы и ногтями пробираюсь вниз по спине, задирая рубашку, пока та тащится вверх по позвоночнику.

Наши губы расходятся, когда Глеб плавным движением позволяет ткани соскользнуть через голову. И пульсирующие мышцы, которые он обнажает в темноте, приобретают почти неземное сияние. Его светлая кожа выделяется на фоне темных чернил его татуировок при таком освещении, а герб, выбитый на сердце, привлекает мое внимание.

Когда я провожу по нему пальцами, исследуя тонкие изгибы, он закрывает глаза, его адамово яблоко вздрагивает, когда он тяжело сглатывает. В голове мелькает воспоминание: рука Глеба накрывает мою, его пальцы нежно обхватывают костяшки пальцев, когда он отводит мою руку от той самой татуировки, которую я сейчас глажу.

— Возможно, сегодня мы сможем оставить прошлое позади, — предложил он, его русский акцент стал еще гуще от эмоций.

Эта татуировка имеет какое-то значение в его прошлом я полагаю, по единственной строке кириллицы, идущей по всей длине его левого бока. И я жажду узнать, что это такое. Но я не хочу портить момент. Поэтому на этот раз я неохотно убираю свою руку.

Дыхание дрожит между губами, когда я позволяю своим пальцам блуждать по его накаченному прессу, я стараюсь избегать его швов, любуясь им. Мужественный аромат кожи и хвои сильнее без рубашки Глеба, и у меня пересыхает во рту от предвкушения того, чем может закончиться эта ночь.

Мои пальцы находят талию Глеба, и, когда они загибаются вокруг резинки, его губы находят мочку моего уха.

— Мэл, — произносит он мое имя с оттенком предупреждения, а затем легонько прикусывает чувствительную плоть.

Я стону, мое тело пульсирует от желания, а сердцевина сжимается от удовольствия. Не говори мне нет, в мыслях умоляю я, а мои руки пытаются распутать завязки, удерживающие его штаны на месте.

К моему огромному облегчению, он не произносит ни слова. Вместо этого его губы находят нежную кожу за моим ухом. И пока я продолжаю раздевать его, он медленно спускается к моей ключице.

Воздух вырывается из моих легких, а мое возбуждение нарастает до предела. И если он не удовлетворит мои потребности в ближайшее время, я просто могу умереть.

— Пожалуйста, Глеб, — хнычу я, беря его руку и проводя ею под рубашкой. — Прикоснись ко мне.

Низкое рычание, вырывающееся из его груди, не что иное, как звериный оскал. И этот эротический звук заставляет меня задыхаться. Тепло просачивается из его ладони в мое сердце, и я тяжело дышу, когда его рука поднимается вверх по моей грудной клетке, чтобы коснуться моей обтянутой кружевом груди.

— Блядь, ты такая охуенно совершенная, — простонал он.

Извиваясь под ним, я нащупываю подол рубашки. Я тяну ее вверх по длине своего тела, выгибая спину, чтобы снять ее через голову. Мне отчаянно хочется больше его. Всего его. А он так долго тянет, что это мучительно.

Кажется, он воспринимает мой жест как разрешение сделать еще один шаг вперед. Его губы медленно спускаются по моей груди, следуя за ее выпуклостями, пока его нос не щекочет мне грудину, а рот не оказывается между моими декольте.

Моя грудь вздымается, легкие втягивают рваные вдохи, а сердце бешено колотится. И мне интересно, чувствует ли он это на своих мягких губах? Рука Глеба нежно ласкает мой сосок сквозь кружево бюстгальтера, дразня его напряженную точку. И, не в силах больше терпеть, я хватаю его за руку, упирающуюся в кровать. Потянув ее вниз, я посылаю ее в сторону, чтобы я могла перевернуться на него. Он рычит, его глаза горят скорее от возбуждения, чем от боли. И я изо всех сил стараюсь не повредить повязку, закрывающую его ребра, когда мои бедра прижимаются к его.

Когда я тянусь сзади, чтобы расстегнуть лифчик, огонь в его глазах становится расплавленным. Мне нравится, когда он так на меня смотрит. Я не жду, пока он возьмет на себя ответственность и разденет меня. Я не могу.

Выпутавшись из брюк, я пытаюсь раздеться так соблазнительно, как только могу. К счастью, годы работы в «Жемчужине» научили меня как сделать так, чтобы это выглядело сексуально. А Глеб с восторженным вниманием наблюдает за тем, как я двигаюсь на нем. Его пальцы легонько касаются моей кожи, словно готовы стабилизировать меня, если я потеряю равновесие.

Когда я отбрасываю последний лоскуток ткани, прикрывающий меня, Глеб, кажется, уже не может сдерживаться. Обхватив сильной рукой мои бедра, он садится, крепко прижимая меня к своей груди и снова перекатывается на меня.

Его джоггеры по-прежнему низко надвинуты на бедра, обнажая резко очерченный V, указывающий на железный стержень, настойчиво вжимающийся в серую ткань. От его прикосновения к моей обнаженной плоти у меня перехватывает дыхание.

Я снова тянусь к поясу, но Глеб быстро перехватывает мою руку и заводит ее за голову. Он делает это медленно, намеренно, его хватка тверда и властна, но не настолько, чтобы я почувствовала себя скованной. Вместо этого он переводит мою руку в свою, которая упирается в кровать возле моей головы. А когда он заканчивает с одной, то делает то же самое с другой, скрепляя мои руки вместе, чтобы я не могла продолжать прикасаться к нему.

Дыхание становится поверхностным, сердце бешено колотится, пока его пленительные зеленые глаза изучают мое лицо. Что он ищет, я не знаю, но интенсивность его взгляда заставляет мою кожу гудеть от предвкушения.

Его свободная рука медленно движется вниз по моему телу. Начав с губ, он проводит по ним подушечкой большого пальца, затем по челюсти, горлу, ключицам и груди. Грубая текстура его мозолей контрастирует с тем, как мягко он щекочет мою плоть, вызывая мурашки по коже.

Мои соски настолько твердые, что ими можно порезать стекло, и они безмолвно умоляют его взять их в рот. Но он не делает этого. Его глаза неотрывно следят за моими, регистрируя каждое движение, когда я стремительно приближаюсь к оргазму еще до того, как он достигнет пика моих бедер. А когда он это делает, и кончики его пальцев наконец-то касаются моего чувствительного клитора, из меня вырывается задыхающийся стон. Мои мышцы напрягаются. Бедра дрожат, я выгибаюсь под ним, и мои бедра выгибаются в отчаянном стремлении к трению, которого я так жажду.

— Ты дрожишь, — бормочет Глеб, его тело напряжено, как струна рояля, когда он замирает на мне.

— Думаю, я могу сойти с ума, если ты продолжишь меня так дразнить, — вздыхаю я. Напряжение в груди душит, возбуждение настолько сильное, что у меня кружится голова.

Мой клитор запульсировал при звуке его злобной усмешки.

— Я не понимал, что делаю именно это, — хрипит он, и хрипота в его голосе заставляет мой живот совершать кувырки.

Господи, пожалуйста! Я хочу закричать, как он мне нужен. Мои бедра выгибаются под его ладонью и, кажется, обретают собственную жизнь, требуя большего. И я похотливо стону, когда его пальцы скользят между моими складочками и входят в мою киску одним скользким, скользящим движением. Пятка его ладони находит мой клитор, и когда он начинает давить, я полностью теряю контроль.

Задыхаясь, я кручу бедрами, оседлав его пальцы, и бьюсь о его руку. Его бедра нависают надо мной, образуя прочную стену, которая помогает усилить трение, не задерживая меня. И я понимаю, что вот-вот опрокинусь в небытие.

Он словно знает, как прикоснуться ко мне, чтобы освободить меня. Он не требует меня. Он не использует мое тело. Его железной силы хватает лишь на то, чтобы поддержать меня. И ни капли, чтобы одолеть меня.

— Черт, как же сексуально наблюдать за тем, как ты возбуждаешься, — рычит он.

А когда его пальцы проникают внутрь меня, подстраиваясь под ритм моего тела, когда он нащупывает то самое чувствительное место, я впадаю в забытье. Откинув голову назад, я позволяю своим губам раскрыться, беззвучно вскрикивая.

Мои стенки смыкаются вокруг его пальцев, обхватывая его, побуждая его проникнуть в меня еще глубже, а мой клитор жадно пульсирует, ударяясь о его ладонь. Эйфория, разливающаяся по моим конечностям, заставляет кожу покалывать, а волосы вставать дыбом.

Вздрогнув всем телом, я сжимаю большой палец, которым Глеб держит мои руки над головой. Это потрясающе раскрепощает, когда он сосредоточен исключительно на моем удовольствии, не позволяя мне в то же время удовлетворять его.

И это заставляет меня жаждать ответного удовольствия.

— Я мог бы смотреть, как ты кончаешь, всю ночь напролет, — рвано дышит он, наклоняясь, чтобы прикоснуться губами к моим.

Моя киска сжимается при этой мысли, сердце трепещет. И я провожу языком между его губами, давая понять, что далеко не готова расстаться с этой ночью.

— Тогда вставь в меня свой член и покажи, как это делается, — дразню я, ощущая прилив смелости.

— Господи, Мэл, как я могу контролировать себя, когда ты говоришь такие вещи? — Глеб стонет, его голос переходит в муку.

— А ты и не контролируешь, — бормочу я, поднимая голову с подушки, чтобы заглушить все возражения.

Так вот что он пытался сделать? Контролировать себя? Не могу понять, почему. Не тогда, когда я практически умоляю его трахнуть меня.

И когда я с новой силой впиваюсь в его губы, его сдержанность, кажется, ослабевает. Отпустив мои руки, он опускается на колени, чтобы стянуть с себя джоггеры. Его толстый внушительный член вырывается на свободу, заставляя мое сердце учащенно забиться.

Он все еще пугает, даже несмотря на то, что он доказал, что может как-то поместиться внутри меня. Но я все еще не уверена, что смогу проглотить его, и все еще слишком напугана, чтобы попробовать. Открывшись сегодня вечером о своем прошлом, я почувствовала себя на удивление легче, чем когда-либо за долгое время. Но я не думаю, что готова попробовать дать Глебу свой рот. Пока не готова. И не тогда, когда он такой большой.

Вместо того чтобы снова лечь на меня, Глеб обхватывает мои бедра и без труда поднимает меня. Опустившись коленями на матрас, он перекидывает мои ноги через свои, и я оказываюсь на нем, прижимаясь грудью к его твердой груди.

Мои руки инстинктивно обхватывают его плечи, чтобы поддержать меня, и у меня перехватывает дыхание, когда я чувствую, как его шелковистый кончик нащупывает мой скользкий шов. Его огненно-зеленые глаза не отрываются от моих, пока наши губы находятся в нескольких сантиметрах друг от друга, и медленно, ох как медленно, Глеб опускает меня на свою великолепную длину.

Я не смею отвести взгляд, не смею дышать, пока он заполняет меня дюйм за дюймом, растягивая меня до тех пор, пока я не начинаю болеть от усилия принять его внутри себя.

— Ты хочешь этого? — Глеб хрипит, удерживая мой взгляд с интенсивностью, которая посылает электрический разряд вверх и вниз по моему позвоночнику.

— Да.

12

ГЛЕБ

Одно это слово Мэл разбудило во мне монстра. А низкий, знойный стон, который она издает, когда я замираю, зарывшись глубоко в ее теплые глубины, освещает мою душу, как гребаное солнце.

Почему я думал, что смогу контролировать себя рядом с ней, я понятия не имею. Потому что каждый раз, когда Мэл целует меня, она подчиняет меня своим чарам. Я жажду ее. Я нуждаюсь в ней. Я знаю, с пугающей меня силой, что она должна быть у меня. Возможно, именно поэтому я отправляю ее в бега каждый раз, когда мы проводим ночь вместе. Но теперь, когда я внутри нее, у меня нет сил остановиться. Она так чертовски хороша, что я вот-вот сойду с ума. А от ее пьянящего аромата у меня голова идет кругом от желания.

Обхватив ее бедра одной рукой, чтобы поддержать и направить, другой я обхватываю ее затылок и наклоняюсь, чтобы захватить губами чувствительную кожу ее горла. Я нежно посасываю ее, проводя между зубами. И я вознаграждаю себя тем, что чувствую, как ее и без того тугая киска сжимается вокруг моего члена.

Эта девушка - нечто потустороннее. То, как ее тело реагирует на меня, заводит меня до саморазрушения. Ужасно боюсь, что придется расплатиться за это утром, но несмотря на это, я не могу себя остановить.

Мэл подается вперед, усиливая нашу связь. Я приподнимаю бедра, подстраиваясь под ее ритм, и медленно трахаю ее, уговаривая себя не ломать ее, раз уж я уже купил билет в ад. Потому что в этот раз я ни за что не получу пропуск, если позволю этому случиться снова.

— О боже, — шепчет Мэл и вздрагивает, прижимаясь ко мне, а ее руки крепко обхватывают мою шею.

— Ты в порядке? — Шепчу я ей в шею.

— Не останавливайся, боже, пожалуйста, не останавливайся, — умоляет она, и потребность в ее голосе снимает мою внезапную тревогу.

А когда она еще сильнее прижимается ко мне, я понимаю, что ей не больно. Трепет предвкушения пронзает мою грудь, и я запутываю пальцы в ее волосах, чтобы приникнуть к ее губам. Она целует меня с пылом, ее язык проникает между моих зубов, чтобы запутаться в моих собственных. И когда я начинаю входить в нее, слизь возбуждения, покрывающая мой член, доставляет мне греховное удовольствие. Мэл задыхается, ее дыхание проносится мимо моих губ, а тихие звуки ее экстаза приводят меня в опасную близость к разрядке.

Но я хочу, чтобы она кончила еще раз. Я хочу увидеть удовольствие на ее лице, когда я заставлю ее кончить на моем члене.

Качнувшись вперед, я снова падаю на Мэл, позволяя ей прижаться спиной к матрасу, пока я глубоко вхожу в нее. И она вскрикивает, в ее голосе слышится эйфория.

— Блядь, ох, блядь! — Простонала она, когда ее стенки сжались вокруг моего члена, и я почувствовал, как пульс бьет по его длине.

Моя сексуальная матросская девочка. Никто не может ругаться так, как Мэл, и чтобы это звучало так привлекательно. Это часть ее огненного, несгибаемого характера. И мне это нравится. Мне нравится знать, какая она стойкая. Как яростно она борется. Как мало она заботится о том, чтобы быть леди.

Ее первым инстинктом может быть бегство. Но она лучший боец, чем любая женщина, которую я когда-либо видел.

— Смотри на меня, когда кончаешь, богиня, — приказываю я, шепча последнее слово на своем родном языке. Я хочу увидеть ее душу, когда она распадется на части в моих объятиях.

С видимым усилием Мэл подчиняется. И ее глаза встречаются с моими с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Их темные глубины бездонны, желание в них тысячеградусное. И я хриплю, пытаясь удержаться, когда ее киска сжимает меня, как тиски.

Мэл задыхается, ее грудь непреклонно прижимается к моей груди, а ее стенки пульсируют и бьются. Слизь возбуждения растекается по моей длине, создавая мокрый шлепающий звук, который опасно приятен. Я вздрагиваю, замедляя темп, пытаясь сохранить контроль над своим телом.

Когда последствия ее разрядки стихают, Мэл обхватывает меня за шею и опускает вниз, чтобы поцеловать. Она никогда бы не сделала этого, когда мы только познакомились. Она всегда ужасно боялась тесных помещений, ограничений и всего, что ее сковывает. И у меня учащается пульс при мысли о том, что она, возможно, привыкает ко мне. Что она хочет чувствовать мой вес на себе. Она хочет больше меня.

Я стараюсь не забегать вперед. Но когда я с Мэл, когда она целует меня так, будто ее желанию нет предела, не делать этого просто невозможно.

Мэл задыхается, когда я ускоряю темп, ее ноги обхватывают мои бедра. И она прижимается ко мне, пока мы вместе приближаемся к кульминации.

— Ya khochu napolnit' tebya zhizn'yu. — Я рад, что эти слова прозвучали на русском, потому что они слишком интимны для того пространства, в котором находятся наши отношения. Но, черт возьми, если я не имею их в виду. Я так сильно хочу, чтобы Мэл была моей. Я хочу наполнить ее жизнью и счастьем, и мысль об этом буквально заставляет мои яйца сжиматься.

— О, блядь, я кончаю! — Мэл стонет мне в губы, и когда ее киска сжимается вокруг меня, я в последний раз проникаю в нее, изливая свое семя в ее глубины.

Мой член пульсирует в такт с ее пульсирующим оргазмом, ее тело высасывает из меня каждую каплю, а мои бедра подрагивают от нахлынувших чувств. Мы задыхаемся, наслаждаясь одним и тем же кислородом, а наши губы продолжают нежно касаться друг друга, когда мы прижимаемся лбами.

— Боже, как мне нравится, когда ты говоришь по-русски, — пробормотала Мэл, отпуская мою шею, чтобы снова опуститься на подушки. Из моей груди вырывается негромкий смешок, и ее стенки сжимаются вокруг моего члена в ответ. Затем Мэл издаёт непроизвольный смешок, словно смущаясь, что произнесла это вслух.

— Тебе нравится, русская речь? — Спрашиваю я, наслаждаясь нехарактерной для нее открытостью, которую она предлагает мне сегодня. Может быть, это что-то в воде, но я чувствую, что этот сдвиг между нами может быть более постоянным, чем я смел надеяться раньше.

К моему удивлению, Мэл отвечает не сразу. Она размышляет.

— Может быть, не весь русский, — уточняет она. — Но когда ты говоришь на нем, то да.

Смысл ее слов заставляет мой желудок подпрыгивать, а сердце сжиматься. Без сомнения, она слышала много русского языка от людей Михаила, когда они взяли ее в плен. Это отнюдь не радостные воспоминания для нее. И все же ей нравится, когда я говорю на этом языке...

Я. Конкретно я.

Наклонившись, я награждаю ее нежным поцелуем.

Затем я выхожу из нее, перекатываясь на кровать рядом с ней, чтобы не придавить ее своим весом. Мэл откидывает одеяло, забирается под него и прижимает меня к себе. Это движение похоже на то, которое ранее совершила Габби. Только гораздо более интимное, без одежды, разделяющей нас. А благодаря длинной и худой фигуре Мэл ее голова оказывается на моем плече, когда она прижимается к нему. Совсем как в нашу брачную ночь.

Сжав грудь, я стараюсь не позволить негативным мыслям заполонить мой разум. Беспокойство о том, что, раз уж страстная встреча закончилась, Мэл может исчезнуть к утру. Я никогда не прощу себе минутной слабости, если она снова решит сбежать.

Моя рука инстинктивно обхватывает ее плечи, и я прижимаюсь губами к макушке ее головы, вдыхая ее лимонно-ванильный аромат. Мел тихонько хмыкает, и от этого звука у меня в груди замирает тоска. Ее пальцы нежно проводят по моей груди, повторяя линии моего фамильного герба - волка с оскаленными клыками, низко пригнувшегося, чтобы выследить добычу.

От мягкого прикосновения по моей плоти бегут мурашки, и я закрываю глаза, с трудом сглатывая, чтобы насладиться этим ощущением.

— Глеб? — Неуверенно спрашивает она, нарушая тишину, которая повисла, между нами.

— Хм? — Я опускаю взгляд, но она не отводит глаз от линий, которые прочерчивает.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Она только что спросила, но я не обращаю на это внимания. Кажется, она хочет поговорить еще, к чему я не привык - особенно с Мэл, но я готов на все, если это поможет ей успокоиться.

— Конечно, — говорю я, стараясь сохранить непринужденность в голосе.

Пауза, затем:

— Почему ты не хочешь быть со мной?

Слова прозвучали так невнятно, что я не могу их разобрать. Мне кажется, что я неправильно ее понял, потому что, если уж на то пошло, это она показала, что не хочет меня. Как это может быть ее вопросом, если именно она продолжает бежать, именно она продолжает отталкивать меня?

Конечно, я поставил точку и попытался подвести черту под нашей близостью. Но как еще, черт возьми, я могу защитить ее, если я постоянно провоцирую ее инстинкты бегства?

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я после нескольких секунд попыток разгадать ход мыслей, стоящих за ее вопросом.

— Неужели я испортила наши отношения? — Мэл поднимает голову, опираясь на локоть, чтобы встретиться с моими глазами, и густая завеса черных волос мягко падает ей на плечо. — Это что-то, что я не могу исправить? Может быть, наша разница в возрасте? Может, я слишком незрелая?

Это предположение застает меня врасплох. Я ненамного старше ее - на восемь лет, если быть точным. Но я не считаю ее поведение незрелым, и, честно говоря, я не задумывался о том, насколько она молода, с тех пор как впервые спас ее от Михаила.

Я был так зол на него за то, что он пытался продать ее, в ее восемнадцать, хотя он часто продает девушек и моложе. Это одна из многих причин, почему миссия Саши так важна. Кто-то должен уничтожить этого больного ублюдка.

— Я думал о разнице в возрасте, когда мы только познакомились, наверное - о твоем возрасте, я имею в виду. Но с тех пор, как я нашел тебя в Бостоне, эта мысль даже не приходила мне в голову. Это... что-то, что тебя беспокоит? — Возможно, это было препятствием между нами все это время, и я просто не знал. Я не могу винить ее, если она считает, что я слишком стар.

Боже, после всех мужчин постарше, которые пользовались ее услугами, я бы не стал винить ее за брезгливость при мысли о том, чтобы быть со мной. При этой мысли у меня в животе закипает свинец. Если я снова неправильно пойму ее сигналы, я действительно могу вырезать свои бесполезные, мать их, глаза, так что я не могу продолжать обманывать себя.

— Нет, — говорит Мэл, прежде чем я успеваю зайти слишком далеко по темному пути в своих мыслях.

Но последовавшее за этим молчание длится мучительно долго. Потому что она выглядит обеспокоенной, обдумывая свой ответ. Ее подбородок дрожит, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не поднять его и не зафиксировать между большим и безымянным пальцами.

Она тяжело сглатывает и продолжает, словно решив за одну ночь вывалить на меня все тяжелые разговоры.

— Я думаю... из-за моего прошлого... я не доверяю мужчинам в целом.

Кто бы мог ее винить? Ничтожные поганцы и больные ублюдки, которые властвовали над ее жизнью, наверняка травмировали ее до предела. И у меня закипает кровь, когда я вижу, как больно ей признавать этот факт. Но я сохраняю спокойствие, заставляя себя сдерживаться, чтобы она могла говорить без перерыва.

— Это... почему я сбежала в первую очередь... почему я продолжаю бежать... но я действительно хочу доверять тебе, — торопливо продолжает она, преодолев ту часть, которую ей было трудно признать. — Я пытаюсь, — обещает она, и голос ее начинает дрожать, а темные глаза блестят от непролитых слез. — И я надеюсь, что ты дашь мне еще один шанс. Я знаю, что могу его не заслужить. Я через многое заставила тебя пройти. И я знаю, что я заноза в заднице...

Пораженный уязвимостью Мэл, я замолчал, сердце заколотилось, а воздух отказывается выходить из легких.

Ее рука на моей груди словно обжигает мою плоть, и я с трудом пытаюсь разобраться в нахлынувшем на меня потоке эмоций. В голове всплывают воспоминания о том, как она впервые открылась мне и призналась, что не доверяет мужчинам, в ту ночь, когда она попросила меня лишить ее девственности. Сразу после того, как я во второй раз спас ее от Михаила.

В ту ночь она сказала мне, что хочет меня. И я осмелился поверить, что она имела в виду не только физический смысл. Но с тех пор я получил так много неоднозначных сообщений, что был уверен: она сказала это только для того, чтобы сделать мне приятное, чтобы отплатить за помощь.

Но что, если настоящей ложью было то, что она сказала Винни о том, что не заботится обо мне?

Эта мысль наполнила меня надеждой, о которой я почти не смел мечтать с тех пор, как уехал из Бостона.

Винни мог убить меня той ночью. И я знаю, что она сказала то, что сделала, чтобы попытаться спасти мою жизнь. Но предложение Винсента Келли было гораздо лучше того, что я когда-либо мог ей сделать. Этот человек неизмеримо богаче и влиятельнее. Он мог бы обеспечить ей роскошную жизнь. Лучшее, что я могу предложить, это комфорт и небольшое чувство безопасности. Поэтому я верил, что она предпочтет его мне, по крайней мере, до тех пор, пока не узнала, что он не позволит ей оставить Габби после свадьбы.

— Глеб... скажи что-нибудь, — умоляет Мэл, по ее щеке катится одна-единственная слеза.

13

МЭЛ

Глеб поднимает руку, чтобы вытереть влагу с моей щеки подушечкой большого пальца, и затягивает молчание, которое становится просто мучительным.

— Все это время я думал, что мои чувства к тебе односторонние, — пробормотал он. — Я сломленный человек, Мэл. Я не был воспитан для этого… для того, чтобы делиться эмоциями или понимать счастливые отношения. Я подумал, что ты бежишь именно от этого. И я вряд ли могу тебя винить.

Сердце щемит от безысходной пустоты в голосе Глеба. И в то же время мой пульс учащается, потому что он только что сказал мне, что испытывал ко мне чувства…. Все это время.

Значит ли это, что я не сломала то, что между нами, и это не невозможно исправить?

Пожалуйста, скажи мне, что это именно так.

Я решительно качаю головой и прижимаюсь к его угловатой скуле, пытаясь его утешить.

— Ты не сломлен, — настаиваю я. — И это... что бы ни было между нами, оно не одностороннее. Ты мне нравишься, Глеб. Очень. Я испытываю к тебе чувства с момента нашей встречи. И хотя я знаю, что легко пугаюсь, я не думаю, что я бегу от тебя. Это... то, во что, как я боюсь, ты можешь превратиться.

Последняя часть произносится шепотом, потому что признаться в этом действительно страшно. Если я произнесу это вслух, мне покажется, что я вдохну жизнь в свои страхи. Глаза Глеба становятся тревожными, брови сжимаются в тень, и между нами повисает тяжелая тишина. Его тело напрягается под моей ладонью, его тревожит мое наблюдение.

Мое сердцебиение становится неровным, отчаянно бьется о ребра, как птица в клетке.

— Как ты думаешь, кем я могу стать? — Спрашивает Глеб, его глубокий голос ровный и опасный.

Прикусив губу, я ищу подходящий способ сказать это.

— Кажется, все, чего хотят мужчины, это управлять женщинами, — наконец вздыхаю я, опуская глаза, потому что не могу видеть, как мои слова подействуют на него. — Я просто не хочу узнать, что ты тоже способен стать таким.

— Мэл, посмотри на меня, — приказывает он, а когда я этого не делаю, нежно проводит пальцем под моим подбородком, направляя его вверх, пока я не встречаюсь с его бурными зелеными глазами. — Я не хочу контролировать тебя. И никогда не буду, — заверяет он меня, и уверенность в его тоне непоколебима.

В уголках моих губ появляется грустная улыбка.

— Но ты сказал мне, что я не могу завтра вернуться на модельное шоу. Это даже не обсуждалось. Ты просто решил, что я должна остаться дома.

Я не хочу начинать спор. Особенно когда мы, кажется, ведем такой содержательный разговор. А узнав, что он намерен остаться дома, чтобы защитить меня и семью Велес, я не могу с ним не согласиться. Но мне нужно, чтобы он увидел, как он это сделал. Именно такие вещи вызывают у меня инстинкты борьбы и бегства почти одновременно.

Глеб вздыхает, а я готовлюсь к разочарованию, которое обязательно последует, потому что я упряма. Я придираюсь без необходимости. Какая разница, как он передаст сообщение, если единственная причина, по которой он это делает, - защита меня и Габби? Верно?

— Я мог бы справиться с этим лучше, — говорит он, останавливая мою реплику, прежде чем она успевает покинуть мой рот.

— Ч-что? — Я спотыкаюсь на вопросе, настолько меня шокирует его ответ.

— Ты права. Я должен был рассказать тебе всю картину, прежде чем ожидать, что ты будешь слушать. Я просто привык отдавать приказы своим людям и не думал, что ты будешь возражать, ведь я принял решение ради твоей и Габби безопасности.

— Я... Спасибо, — вздыхаю я, не зная, как поступить дальше, когда этот разговор оказывается более разумным, чем я предполагала.

Такое ощущение, что в прошлом мы с Глебом постоянно ссорились. Смогла бы я избежать всего того бардака, который устроила в своей жизни, если бы мне хватило смелости поговорить с ним об этом в первый раз?

Я не уверена, что смогла бы уговорить себя на это три года назад, когда я бежала. Я еще не отошла от травмы, полученной после того, как меня продали Михаилу, который потом снова похитил меня, после того как я подумала, что мне дали новую жизнь. Глеб дважды за несколько месяцев спас меня от ужасной участи. В тот момент я не была готова доверять ни одному мужчине.

Даже Глебу.

А я отчаянно хотела. И до сих пор хочу. Но если сейчас я борюсь с теми же демонами, то тогда я никак не могла отговорить себя от побега, но и не смогла бы вести этот рациональный разговор.

Глеб переводит взгляд на меня, словно читает мои мысли, проносящиеся в голове. Уже не в первый раз у меня закрадывается подозрение, что он обладает какими-то экстрасенсорными способностями.

— Обычно я очень хорошо умею читать людей, — говорит он, и от его шелковистого голоса у меня по позвоночнику пробегают мурашки. — Но с тобой? — Он качает головой. — Хотел бы я знать, о чем ты думаешь.

Дыхание, о котором я и не подозревала, покидает меня в спешке, и я задыхаясь смеюсь.

— На самом деле я просто подумала, что ты как будто читаешь мои мысли.

В глазах Глеба загорается удивление, затем они снова становятся тревожными.

— А о чем ты думала до этого?

Покачав головой, я снова опустила взгляд на татуировку на его груди. Сглатывая эмоции, я набираюсь смелости, чтобы быть с ним откровенной. Потому что сегодня, кажется, мы сможем преодолеть пропасть, которая разделяла нас так долго.

— Мне интересно, если бы я с самого начала был с тобой более откровенной... все сложилось бы иначе?

Глеб проводит тыльной стороной костяшек пальцев по моей щеке, и этот нежный жест заставляет меня закрыть глаза.

— Сейчас ты открыта со мной. И это главное, — бормочет он, и когда я открываю глаза, его взгляд встречается с моими, переполняющими эмоциями. — Я постараюсь лучше вести беседу, а не приказывать тебе, если ты будешь готова открыто говорить со мной о таких вещах. Договорились?

Облегчение наполняет мою грудь, расширяя легкие, и я чувствую, что могу дышать впервые за не знаю сколько времени. А от надежды, которая за этим следует, у меня на глаза наворачиваются благодарные слезы.

— Да, звучит неплохо.

Облегчение, отразившееся в глазах Глеба, открывает в нем уязвимость, о которой я и не подозревала. Затем его брови снова хмурятся.

— Это значит, что ты не можешь просто сбежать, когда тебе что-то не нравится в моих действиях. Мы должны преодолевать наши разногласия.

Из меня вырывается еще один тихий смех, на этот раз надрывный, и я киваю. У нас такой нормальный, здоровый разговор о том, что так долго меня беспокоило, что я чувствую, что у нас действительно есть шанс.

— Ты плачешь? — Спрашивает Глеб, его голос недоверчив.

— Это счастливые слезы, клянусь, — вздыхаю я.

— Ты уверена? — Давит он, притягивая меня к своей груди, чтобы утешить.

— Да. Я просто... Не могу сказать, как долго я об этом думала. И я не ожидала, что ты так хорошо отреагируешь на это.

Я прикусила губу, когда между нами снова повисло молчание. Неужели я сказала что-то такое, что могло обидеть его после всего того, чего мы добились? Но когда я пытаюсь отстраниться, чтобы прочитать ответ в его выразительных глазах, его руки крепко обхватывают меня.

Он не отпускает меня.

— Может, нам нужно было время, — задумчиво говорит он. — Чтобы ты могла оправиться от пережитого, и чтобы я мог научиться лучшему самоконтролю.

Это предложение заставляет меня улыбнуться, потому что, даже если он сказал это только для того, чтобы я почувствовала себя лучше, оно сработало. На этот раз между нами воцаряется комфортная тишина, и я улучаю момент, чтобы оценить сильное, ровное биение его сердца под моим ухом. Мои пальцы рассеянно скользят по татуировке, и мое любопытство вновь оживает.

Сегодня у нас такой хороший прогресс, что я задумываюсь, не смею ли я зайти еще дальше.

— Ты расскажешь мне о значении этой татуировки? — Спрашиваю я и затаив дыхание жду его ответа.

— Рассказывать особо нечего. Это мой семейный герб. Мой отец набивает его на сердце каждого из своих сыновей, когда нам исполняется четырнадцать лет, чтобы мы никогда не забывали, где лежит наша верность.

Господи. Четырнадцать? Это заставляет меня вспомнить подарок дяди на мой пятнадцатый день рождения и подумать, не навеивает ли эта метка на Глеба такие же болезненные воспоминания.

— Тебе... нравится? — Неуверенно спрашиваю я.

Глеб пожимает плечами, его грудь слегка вздымается под моим взглядом.

— Это часть моей сущности.

Я киваю, и хотя это не совсем ответ, у меня возникает ощущение, что все не так черно-бело, как можно было бы подумать. У меня не сложилось впечатления, что детство Глеба было счастливым. Но не все было так плохо, если его старший брат рассказывал им сказки на ночь.

Мои мысли переключаются на Габби, когда в голове всплывает ее образ, прижавшейся к Глебу. После всего, о чем мы сегодня говорили, я все больше убеждаюсь, что мне нужно рассказать Глебу правду о ней. Но это может подождать еще немного. Я хочу выбрать подходящий момент. А сейчас я нахожусь в лучшем душевном состоянии, чем в последние годы.

Я хочу уделить время, чтобы оценить это.

И подготовиться к самому сложному разговору, который мне предстоит. Потому что, несмотря на весь прогресс, которого мы добились сегодня, мысль о том, чтобы сказать Глебу, что он отец Габби, все еще свинцовым грузом лежит у меня в желудке.

Я очень, очень не хочу все испортить.

14

МЭЛ

Мягкие, чувственные поцелуи пробуждают меня от глубокого и беспробудного сна. Губы Глеба медленно скользят по изгибу моей шеи к лопаткам. С моих губ срывается тихий гул, и они кривятся в сонной улыбке. Насыщенная удовлетворенность наполняет мое тело так, как я и не думала.

В какой-то момент ночи я оказалась прижатой к груди Глеба, моя попка прижалась к изгибу его бедер, а его руки прижали меня к себе. Он - идеальная большая ложка. И в его теплых объятиях я, наверное, спала лучше, чем когда-либо в своей жизни.

Повернув голову, когда его губы начинают повторять свой путь, я украдкой целую его и снова прижимаюсь к нему бедрами.

— Доброе утро, моя божественная богиня, — пробормотал он опять на своем родном, и от этих русских слов у меня в животе закрутилось предвкушение.

— Зажмурившись, я поворачиваюсь к нему лицом, закидываю одну ногу на его бедра и запускаю пальцы в его волосы, заглянув в его задумчивые зеленые глаза, я глубоко целую его.

— Доброе утро, — выдыхаю я. Не успеваю я произнести и слова, как Глеб перекатывается на меня, и железный стержень его эрекции оповещает меня о его возбуждении. В моей душе расцветает жар, сердцебиение учащается на несколько ступеней. А предвкушение, нарастающее внутри, сжигает в моих венах томительную сонливость.

Мне нравится эта сторона Глеба. Он не сдерживается. Он не охраняет, не наблюдает, не ждет моей реакции. Он потакает тому, чего хочет. И осознание того, что он проснулся, желая меня, вызывает бабочек в моем животе.

Его губы покидают мои и медленно скользят по моему телу. Я задыхаюсь, когда его губы смыкаются вокруг моего соска, дразня его до предела. Убедившись, что он тверд и хорош, он отпускает его, чтобы повторить процесс с другим соском.

Воздух вырывается из моих губ, так как от возбуждения мое дыхание становится рваным. Я инстинктивно кручу бедрами, и мое бедро задевает повязку, закрывающую швы Глеба. Но он, кажется, не возражает. Кажется, он даже не замечает этого. Вместо этого он продолжает исследовать мое тело, следуя по линии, проходящей между грудей и до пупка.

Мое сердце учащенно забилось, когда его широкие плечи раздвинули мои бедра, и я поняла, к чему это приведет. Мгновение спустя его теплое дыхание омывает чувствительную вершину моих бедер. Я вздрагиваю, и это ощущение вызывает прилив возбуждения, которое покрывает мои складочки. Но вместо того, чтобы провести языком по моей щели, как это сделал Глеб в первый раз, сейчас он отступает назад и опускается на колени у моих ног. Взявшись за одну из моих лодыжек, он поднимает мою ногу. Нежно положив ее на сердце, он разминает большими пальцами мою подошву.

Стон мучительного наслаждения вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. Он прямо на нежном месте моего свода, и после вчерашнего бега босиком от метро это давление почти невыносимо. Но это так приятно, что я не хочу, чтобы он останавливался.

Но он все равно останавливается, его руки замирают в ответ на мой болезненный стон. И когда он поднимает мою ногу, чтобы посмотреть на подошву, я понимаю, что у меня проблемы. Я пыталась оттереть их после того, как уложила Габби спать прошлой ночью, но, без сомнения, к сегодняшнему утру они превратились в пестрое месиво.

— Господи, Мэл. Что случилось? — Спрашивает он, его голос груб.

— Вчера я не могла бежать достаточно быстро на своих каблуках. — Мои щеки теплеют, и я прикусываю губу, наблюдая за Глебом, ожидая гнева, который обязательно последует. Его глаза закрываются, челюсть сжимается, когда он делает тяжелый вдох через нос. А когда он снова открывает глаза, их интенсивность возрастает.

— Они настолько плохи? — Спрашиваю я.

— Я имею в виду, они выглядят не очень хорошо. Все в синяках. Они болят? — Забота в его глазах заставляет мое сердце трепетать. И хотя его голос хрипловат, я не думаю, что он сердится.

— Не очень. То, что ты делал, было очень приятно. — Когда я говорю это, в моей душе расцветает жар, тепло излучается от моей кожи, и я уверена, что должна чувствовать себя так, будто у меня температура.

Глаза Глеба переходят с подошвы моей ноги на мое лицо. Огонь в его взгляде возвращается к тому удивительно манящему, от которого я проснулась. Взяв мою вторую ногу, он прижимает обе к сердцу, и вместо того, чтобы массировать каждую двумя руками, он делает это одновременно, надавливая точно в такт.

— О боже, — бормочу я, откидывая голову назад и закрывая глаза.

Дав мне насладиться вниманием, Глеб перекладывает мои ноги себе на плечи. И медленно начинает водить губами по внутренней стороне моей лодыжки, икры, бедра. Мне нравится, как он не торопится. Как будто он исследует каждый сантиметр меня, заботясь о том, чтобы каждый маленький квадратик плоти был частью удовольствия.

Наконец, его губы снова достигают пика моих бедер. Обхватив мои колени, Глеб широко раздвигает мои ноги. Горячий воздух пробегает по моим обнаженным складкам, и когда я опускаю взгляд, его глаза находят мои, прежде чем он погладит языком мой текущий шов.

Я кусаю губы, чтобы заглушить крик удовольствия. Еще рано и рассветет не скоро, но Габби рано встает, и я не хочу будить ее до того, как мы закончим.

Глеб издает звук, который почти можно назвать мурлыканьем, и в его глазах читается плотское удовлетворение. Его язык снова проводит по моим губам, подталкивая меня к краю, скользит между складок, вбирая мои соки и вытягивая еще больше из моего ядра.

— Блядь, — стону я, настолько возбужденная, что все мои мышцы напрягаются, дрожа от предвкушения разрядки.

И когда губы Глеба смыкаются вокруг моего клитора, я понимаю, что близка к этому. Его язык вырывается наружу, дразня электрический пучок нервов. От удовольствия у меня по позвоночнику пробегают молнии, когда он возбуждает меня до взрыва.

Низкий, благодарный гул, который он издает, отправляет меня за грань беспамятства, и я всхлипываю, стараясь не шуметь. Продолжая лизать и сосать, Глеб вытягивает из моего тела все до последней унции эйфории. Мой клитор пульсирует между его зубами, моя киска спазмируется, пока мурашки бегут по моей плоти. И когда я, наконец, начинаю сходить с кайфа, я задыхаюсь от нахлынувшего облегчения.

Подняв голову, Глеб вытирает мои соки со своего подбородка, его хищные глаза скользят по моему телу, чтобы расположиться между бедер. Я чувствую запах своего возбуждения на его губах, и мое дыхание становится поверхностным, когда шелковистый кончик его члена находит мой вход.

— Я мог бы есть такой завтрак каждый день, — хрипит он, вызывая дрожь по позвоночнику.

Не в силах больше ждать, я поднимаю голову с подушки и прижимаюсь губами к его губам. Наши языки сплетаются в сложном танце. Сладкий привкус передается мне в рот, и у меня все сжимается от напоминания о моем последнем оргазме и о том, кто в нем виноват.

Я в нескольких секундах от того, чтобы умолять Глеба трахнуть меня, когда он подается вперед, растягивая меня, когда входит в меня одним мощным толчком. И на этот раз все происходит так, будто ключ задвигается в доме. Он заполняет меня так, как надо, его толстая головка находит то самое нежное место, которое сводит меня с ума.

Этим утром он не торопится. Он не делает паузы, чтобы дать мне акклиматизироваться. А ему это и не нужно. Я так отчаянно хочу, чтобы он вошел в меня, все, о чем я могу думать, это о том, как это хорошо.

Моя внутриматочная спираль позволяет не беспокоиться о неожиданных последствиях, как это было в нашу первую ночь вместе. Но все равно секс с Глебом, одно только представление о такой возможности, распаляет мое тело.

Я никогда не захочу прекратить заниматься этим с ним. И мне кажется, что он чувствует то же самое, так как скалится внутри меня, утверждая меня с такой интенсивностью, что у меня перехватывает дыхание. Его губы уверенные и жаждущие, а язык исследует мой рот с неутолимым голодом.

Все, что я могу сделать, это прижаться к нему, пока я катаюсь на волнах удовольствия. Сильные руки обхватывают мои плечи, его бедра прижимают меня к кровати, и все же я чувствую себя такой легкой, такой свободной, что это может заставить меня плакать. Каждый глубокий, проникающий толчок усиливает мое удовольствие, побуждая меня закричать.

Вместо этого я стону, и этот звук настолько похотливый, что я с трудом могу назвать его своим собственным. Вот каково это - быть с кем-то. Делить постель и отдаваться друг другу, когда захочется. Спонтанность этого в высшей степени эротична, осознание того, что он хотел меня еще до того, как я проснулась.

И я чувствую себя в его объятиях такой безопасной, такой полностью защищенной. Мне никогда не хочется покидать это пространство. И меня охватывает трепет от осознания того, что мы будем здесь вместе.

— Ты ощущаешься восхитительно. — Стонет Глеб, и мои стенки сжимаются в ответ, обхватывая его твердый как камень член.

— О боже! Я сейчас кончу! — Осознание приходит так быстро, что у меня кружится голова.

— Блядь, я кончаю, — ворчит Глеб. Его бедра рывком подаются вперед, впиваясь в меня, и жар захлестывает мое сердце.

Уткнувшись лицом в его шею, чтобы заглушить звук, я вскрикиваю, кончая снова. Сильно.

Эйфория проносится по моему телу с поразительной силой. Все, о чем я могу думать, это покалывающее облегчение, которое омывает кончики пальцев рук и ног. Мышцы расслабляются, позволяя мне рухнуть на матрас под Глебом.

А он скатывается с меня после последнего поцелуя. Задыхаясь, мы смотрим в потолок, переводя дыхание.

— Я могла бы привыкнуть к мужу, который будит меня таким образом, — шучу я, и улыбка расплывается по моим губам, когда сердцебиение наконец-то начинает успокаиваться.

Глеб издает один из своих низких, соблазнительных смешков. Мне кажется, за последние двенадцать часов я слышала, как он веселится, больше, чем за все остальные годы, что я его знаю, вместе взятые. Перевернувшись на бок, я опираюсь головой на руку, чтобы взглянуть на него.

Сильные руки закинуты за голову, он выглядит непринужденно, его пресс напрягается с каждым глубоким вдохом. И когда я сдвигаюсь, он поворачивает голову, чтобы встретить мой взгляд.

— Это еще не все, — поддразнивает он меня в ответ, его губы изгибаются в опасной улыбке, которая заставляет мое сердце учащенно биться.

Я удовлетворенно хмыкаю, протягивая руку, чтобы положить ладонь на его сердце. Как всегда, оно сильное и стабильное, и каким-то образом невероятно обнадеживающее. Приспособившись так, чтобы только одна рука поддерживала его голову, Глеб тянется вниз, чтобы накрыть мою руку своей. И бабочки, порхающие в животе, заставляют меня зажмуриться от удовольствия.

— Ты голодна? Я могу приготовить завтрак, раз уж ты приготовила ужин, — предлагает он, проводя подушечкой большого пальца по моим костяшкам.

— Неужели твой отец обучил тебя быть одновременно и убийцей, и поваром, — поддразниваю я, хотя мне бы очень хотелось увидеть его на кухне. Я знаю, что он умеет готовить вкусные яйца и хашбрауны, потому что на днях он приготовил для нас завтрак. Но наблюдать за ним у плиты, как я подозреваю, может быть слишком привлекательно.

Глеб хмыкает от удовольствия, звук вибрирует на моей ладони, а его глаза игриво пляшут.

— Как, по-твоему, я стал так хорошо обращаться с ножами? — Шутит он.

Я смеюсь, и в этот идеальный момент звук звучит легко и непринужденно.

— У меня есть время принять душ?

Глеб перекатывается ко мне и накрывает мои распухшие от поцелуев губы своими.

— Конечно. — Он вскакивает с кровати с проворством, которое приковывает мое внимание.

Я не могу не наблюдать за тем, как он наклоняется, чтобы забрать свои джоггеры, которые он небрежно бросил на пол прошлой ночью. И на мгновение я разочарованно наблюдаю, как он прикрывает хоть один дюйм своего атлетического тела. Но в темно-серой ткани, низко надвинутой на бедра, он каким-то образом умудряется выглядеть так же соблазнительно. Он замечает, что я наблюдаю за ним краем глаза, и подмигивает. Затем он достает из комода футболку и надевает ее, направляясь на кухню.

Я падаю обратно на кровать и снова смотрю в потолок, чтобы дать себе время осмыслить происходящее. Неужели это правда? Могу ли я на самом деле быть так счастлива?

Едва ли я осмелюсь поверить в это, и я хватаюсь за тыльную сторону руки, чтобы ущипнуть себя.

Это не сон.

15

ГЛЕБ

Чувство покоя поселяется в моей груди, когда я тихонько иду по коридору своей квартиры. Я останавливаюсь у двери Габби, чтобы прислушаться. Она все еще крепко спит, и ее мягкое сопение уверяет меня, что ее сны приятны. Уголки моих губ бессознательно кривятся в улыбке. Это чувство удовлетворения - то, чего я жаждал всю свою жизнь. Но в какой-то момент я перестал верить, что это может быть реальностью. По крайней мере, не моей реальностью.

Но сейчас, в этот момент, когда я вхожу в свою чистую белую кухню, мне кажется, что мой мир вдруг пришел в равновесие. Я знаю, что за пределами нашего счастливого пузыря все еще есть проблемы, с которыми нам рано или поздно придется столкнуться. И как бы мне ни не хотелось выходить за пределы этого идеального пространства, я знаю, что именно от меня зависит завершение конфликта с Винни. Но мысль о том, чтобы остаться в этом доме и впитать лучезарную энергию девочек, звучит гораздо привлекательнее.

Прежде чем я успеваю себя отговорить, я отправляю быстрое сообщение Льву и Дэну. Затем я обращаюсь к холодильнику, достаю ингредиенты, чтобы приготовить нам.

Руки сами выстраивают овощи в ряд и начинают нарезать их кубиками, а я мысленно возвращаюсь к разговору, который мы с Мэл вели прошлой ночью. Я пролежал без сна почти час после того, как Мэл заснула. И только после того, как я повернулся, чтобы обнять ее - убедившись, что она не сможет убежать, пока я сплю, я наконец смог расслабиться настолько, чтобы заснуть.

Я хочу преодолеть это ноющее сомнение, и впервые у меня появилась надежда, что мы действительно сможем это сделать. Просто нужно время. И терпение, которого у меня обычно не в избытке. Но для Мэл я найду в себе силы сдержать нетерпение.

Картофель уже жарится, и я как раз собираюсь начать обжаривать овощи, когда из-за двери ее спальни доносится тоненький голосок Габби. Она достаточно тихая, и я не могу понять, волнуется ли она или просто зовет маму, потому что проснулась. Но я все еще слышу, как работает душ в ванной. Поэтому я вытираю руки, убавляю огонь и иду на голос Габби, пока Мэл не забеспокоилась.

— Привет, Рыбка, — говорю я, открывая дверь и обнаруживая, что Габби сидит в кровати.

Ее волосы взъерошены, глаза сонные, она трет их кулачками, а губы складываются в крошечную букву "о", когда она зевает. Насколько я могу судить, она ничем не расстроена. Она все еще просыпается.

— Ты в порядке? — Спрашиваю я, открывая дверь чуть шире, чтобы она могла меня видеть.

— А где мама? — Спрашивает она, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Она в душе. Скоро выйдет. Хочешь приготовить завтрак вместе со мной? — Мэл уже задавала Габби такой же вопрос, так что я думаю, можно предположить, что она не будет против, если я возьму Габби с собой на кухню.

— Да! — Габби сияет, ее сонная энергия мгновенно тает. Она сползает с кровати, прилагая при этом неимоверные усилия. Она достаточно осторожна, я подумываю помочь ей, но не хочу посягать на ее независимость.

Ее крошечные ножки касаются земли прежде, чем я успеваю сделать шаг к ней, и она поворачивается и скачет ко мне, балансируя на носочках. Через минуту ее рука обхватывает мой мизинец, и она смотрит на меня снизу вверх, как бы говоря: "Ну вот, я готова".

Моя грудь сжимается, и я беззащитен перед ней, когда маленькая девочка Мэл прокладывает себе путь в мое сердце.

— Ты когда-нибудь готовила и ела блюда на сковородках? — Спрашиваю я, медленно шагая, чтобы она могла идти рядом со мной.

— А что такое сководка? — Спрашивает она, отвечая на мой вопрос своим собственным.

Стараясь не рассмеяться, я наклоняюсь, чтобы подхватить ее под мышки, и сажу ее на прилавок в пределах досягаемости, но не слишком близко к плите. Она обращает внимание на три сковородки, ожидающие меня, и, кажется, удовлетворенно наблюдает, как я снова включаю огонь и обжариваю овощи в масле.

— Мы обжариваем овощи и картофель, затем кладем сверху пару яиц на каждую сковороду и посыпаем их сыром, — объясняю я. Надеюсь, Габби не привередливый ребенок. Я добавил понемногу всего.

— Я люблю сыр! — С энтузиазмом говорит она, стуча каблучками по шкафам от волнения.

Дочь Мэл просто очаровательна. Я не могу не радоваться, ее счастью, и восхищаться ее любопытству и смелости, даже когда ей страшно. Когда Мэл потеряла сознание, и мне нужно было, чтобы Габби оставалась рядом и не шумела, чтобы мы могли проскользнуть мимо людей Винни за пределами Нью-Хейвена, эта крошечная девочка просто снесла мне крышу. А забота о ней, пока Мэл была в больнице? Обычно я держусь на расстоянии от детей. Конечно, у Петра и Сильвии двое очень милых детей, но я не чувствую необходимости общаться с ними. А вот Габби? Меня тянет к ней. У меня есть желание защитить ее и общаться с ней. И я не знаю, связано ли это с моей необычной связью с Мэл или ее девочка просто особенная. Но мне искренне нравится проводить с ней время.

— Ты любишь перец? — Спрашиваю я, отщипывая желтый болгарский перец от сковороды, на которой он уже приятно запекся.

Глаза Габби расширяются, становясь круглыми от любопытства. И она протягивает руки, чтобы принять маленький кусочек. Она задумчиво жует, а затем издает довольное "ммм", когда ее круглые щечки приподнимаются.

Я расцениваю это как да.

Когда овощи обжарились, а картофель стал почти хрустящим, я ставлю его на заднюю конфорку и переключаю внимание на яйца. Габби помогает, доставая их по отдельности из коробки, чтобы я мог разбить их на сковородку.

В качестве последнего шага я подаю три тарелки в виде керамических сковородок, а Габби посыпает их щедрой порцией измельченного сыра. Затем я ставлю их в духовку, чтобы сыр расплавился, пока Мэл завершает свой утренний ритуал.

— Пахнет потрясающе, — говорит она, заходя в главную комнату моей квартиры через несколько минут.

— У нас будет еда на сководах! — взволнованно говорит Габби, и я помогаю ей слезть с прилавка, пока она пытается переместиться вперед, чтобы подойти к маме.

— Сководы? — говорит Мэл, и ее глаза переходят на мои в немом вопросе, и когда Габби доходит до нее, Мэл поднимает дочь с пола и сажает к себе на бедро. — Я же обожаю сководы, правда, Глеб?

Я хихикаю.

— Очень на это надеюсь.

С помощью горячего полотенца я достаю из духовки две сковородки и ставлю их на кухонный стол. Затем возвращаюсь за своей.

— Кофе уже почти готов, — говорю я и, повернувшись, обнаруживаю Мэл гораздо ближе, чем предполагал.

Я убираю руку, чтобы не обжечь ее тарелкой, и мое сердце учащенно забилось, когда она легонько взяла меня за предплечье и приподнялась на носочки, чтобы поцеловать меня в щеку.

Она пахнет свежим душем, ее влажные волосы насыщены сладким ароматом шампуня, а кожа сияет насыщенным здоровым цветом. Когда она застенчиво улыбается, ее густые ресницы задевают верхушки щек. Боже, она так чертовски красива, что это постоянно поражает меня.

Момент между нами проходит быстро, когда она отпускает мою руку и проскальзывает мимо меня. Я продолжаю идти к столу и ставлю свою тарелку рядом с кружкой черного кофе, а затем оглядываюсь, чтобы посмотреть, как она готовит свою.

Мы садимся вместе, Мэл сажает Габби на колени, чтобы девочка была достаточно высокой и могла видеть через стол. Надо будет не забыть купить ей стульчик для кормления или кресло-бустер. Я не уверен, что подойдет для девочки ее возраста.

— Я должен был подумать о том, чтобы купить ей что-нибудь, что облегчит сидение за столом. Прости.

— Да нет, все в порядке, Глеб, — уверяет меня Мэл.

И у меня мелькает мимолетная мысль, что, возможно, она говорит так, потому что все еще думает, что это временно. Я стараюсь подавить эту возможность. Потому что не хочу портить этот момент. Но наступившая тишина кажется неожиданно напряженной.

— Похоже, вы двое неплохо ладите, а? — Говорит она, одной рукой расчесывая волосы Габби, а другой поддевая вилкой небольшой кусочек со сковороды.

Габби слишком увлечена едой, чтобы обращать внимание на вопрос Мэл.

— Она замечательный ребенок. Я счастлив, что она здесь.

Эмоции, промелькнувшие на лице Мэл, нелегко истолковать, но я могу сказать, что мои слова задели какой-то нерв.

— Спасибо, — пробормотала она. — Это очень много значит.

Думает ли она о Винни, когда говорит это? Сравнивает мою реакцию с его? Этот ублюдок хотел, чтобы Мэл отдала Габби на удочерение, именно поэтому она позвонила мне, умоляя привезти ее в Нью-Йорк после того, как согласилась выйти за него замуж. Меня бросает в дрожь при одной мысли об этом. И думаю, стоит ли мне что-то сказать. Но я не знаю, что я могу сказать.

Мэл задумчиво откусывает кусочек, прежде чем передать его Габби. И пока я молча ем, я могу сказать, что ее мысли находятся за миллион миль от меня.

— Ты в порядке? — Спрашиваю я, не в силах больше выносить молчание.

— Хм? О да. Абсолютно в порядке. Даже лучше, чем в порядке. Еда очень вкусная. Спасибо.

Ее слова вырываются из нее так, что это говорит о том, что она говорит не все, что думает. И я подозреваю, что это не имеет ничего общего с едой, которую я приготовил, а все связано с Габби и, возможно, их присутствием в моем доме.

Мэл о чем-то умалчивает, и снова срабатывают мои предупреждающие сигналы. Хотел бы я уметь читать ее лучше. Но эти темные глаза хранят столько тайн, что невозможно найти ту, которая мне нужна. По крайней мере, сейчас я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она не совсем откровенна со мной. И от этого, как ни от чего другого, у меня сводит живот. После того, как хорошо прошла наша вчерашняя ночь, я действительно думал, что мы сделали шаг вперед. Но теперь я думаю, не начинаем ли мы каждое утро с нуля? Добьемся ли мы когда-нибудь прогресса? Или моя жизнь с Мэл будет требовать от меня постоянного подтверждения того, что я заслуживаю доверия?

Я ищу ее глаза, пытаясь понять, что она от меня скрывает, и мое сердце учащенно забилось, когда ее губы разошлись, чтобы заговорить.

16

МЭЛ

Давай, Мэл. Соберись. Так ты будешь двигаться вперед. Он должен знать.

Мое сердцебиение учащается от проницательного вопроса Глеба. И я с трудом срываю слова с губ, когда между нами повисает долгое и неожиданно тягостное молчание. Габби продолжает жевать свой завтрак, казалось, не обращая внимания на напряжение, которое витает в воздухе.

Наблюдая за Глебом в последние несколько дней и видя, каким заботливым отцом он может быть, я чувствую себя виноватой за то, что не сказала ему правду. Он должен знать, что он отец Габи. И сейчас, прямо сейчас, мне кажется, что представилась прекрасная возможность.

Он только что сказал, как ему нравится, когда Габби рядом. Он предложил купить для нее стульчик для кормления. Он старается. Он всеми возможными способами показывает мне, что достоин моего доверия. Но страх охватывает меня при мысли о том, что я расскажу ему такой большой секрет, и душит меня до тех пор, пока я полностью не потеряю дар речи. Просто пытаться дышать становится больно.

Я сосредотачиваюсь на этом, втягивая воздух через нос и выдыхая через губы, пытаясь ослабить узел беспокойства, в который я превратилась из-за такого искреннего, казалось бы, безобидного заявления. Но пока я уговариваю себя рассказать ему, набираясь смелости, чтобы сказать то, что мне нужно, кто-то стучит во входную дверь.

Я так взволнована, что это заставляет меня подпрыгнуть, а сердце на мгновение замирает.

— Мы кого-то ждем? — Спрашиваю я со страхом в голосе.

Глеб бросает взгляд в сторону двери.

— Это, наверное, Лев и Дэн.

Нахмурившись, я провожаю его взглядом.

— Зачем им здесь быть?

— Я оставляю Дэна с тобой. Он присмотрит за тобой, пока мы с Львом поедем в Бостон, чтобы уладить дела с Винни. — Уронив салфетку на стол, Глеб начинает подниматься.

— Подожди, что? — Я протягиваю руку и хватаю его за плечо, останавливая его, умоляя взглядом. — Я согласилась остаться, потому что думала, что ты останешься со мной. Мы должны были ждать, пока опасность минует.

— Ты остаешься, чтобы не подвергать себя, Габби или семью Велес ненужной опасности. Я держусь подальше от Петра и Сильвии ради их безопасности. Но это просто так не пройдет, Мэл. С Винни нужно разобраться.

Зеленые глаза Глеба стальные, властные. Они приказывают мне смотреть на вещи его глазами. Хотя вчера вечером он сказал, что не будет со мной считаться.

— Мне не нравится мысль о том, чтобы спрятаться, пока ты будешь встречать опасность без меня. Это из-за меня все случилось, а ты - тот, кого они пытаются убить. Может, это я должна пытаться убедить их отступить? — Я крепче сжимаю ладонь Глеба и чувствую, как Габби начинает ерзать на моих коленях, наконец-то уловив растущее напряжение.

— Этого не случится, — рычит Глеб, его лицо приобретает пассивное выражение, которое служит отличной маской.

— Ты снова делаешь это - берешь все в свои руки, вместо того чтобы обсуждать. Ты сказал, что будешь работать над этим. — Мой гнев нарастает, разочарование захлестывает мой мозг.

— Я знаю, но в данном случае у нас нет другого выхода, потому что я не позволю тебе вернуться в руки опасного сумасшедшего. Я не сомневаюсь, что Винни вполне способен убить тебя. Как минимум, он накажет тебя и не позволит уехать. Ты не вернешься в Бостон.

— Глеб, — ругаю я. Он вообще себя слышит сейчас? Одна команда за другой. Даже не пытается вести рациональный разговор. Он принял это решение без меня, и я снова чувствую, как у меня вырывают свободу выбора.

— Послушай, Мэл, я не стану идеальным за один день. И нам обоим явно еще нужно поработать над своими слабостями. Но сейчас не то время и не та ситуация, чтобы зацикливаться на моем умении вести переговоры.

Это отбрасывает меня назад на пятки, и это так же неприятно, как пощечина.

— Что это должно означать?

Я чувствую, как у меня поднимается температура, как мое разочарование доходит до точки кипения. И я встаю, обхватывая Габби за талию, чтобы притянуть ее к себе. Она извивается в моей хватке, скулит от волнения, пытаясь повернуться ко мне лицом.

Я подчиняюсь, перекладываю ее на одно бедро, не отрывая взгляда от Глеба. И Габби обхватывает мою шею руками, переводя взгляд с одного на другого.

Глеб поднимается вместе со мной, его тон размерен, а в глазах плещется невысказанное разочарование.

— Я могу сказать, что ты что-то от меня скрываешь, — заявляет он. И хотя его голос спокоен, а слова осторожны, у меня леденеют вены.

Он говорит о секрете, который я хранила о Габби. Я пыталась открыться. Я справлялась со своим страхом, но тут нас прервали. Вряд ли справедливо, что он держит это против меня, когда даже не пытается быть менее контролируемым.

— Это не...

Не успеваю я закончить свое заявление, как меня снова прерывают. Только на этот раз стук граничит с агрессией. Звук такой, будто кулаком бьют по дереву - бам-бам-бам!

Глеб рычит, его взгляд устремляется на дверь, а руки сжимаются в кулаки. И когда он начинает пятиться к двери, я окончательно теряю самообладание.

— О, так ты теперь уходишь? — Требую я, топая за ним.

— Нет, я собираюсь сказать им, чтобы они отвалили, пока мы не закончим спорить, — рычит он.

Не знаю, становится ли мне от этого лучше или хуже, но я замедляю шаг и смотрю, как он легкой походкой направляется к двери. Даже когда он в ярости, Глеб выглядит грациозно, его тело двигается, как у большой кошки.

— Мама, — шепчет Габби, ее пальцы сжимают мои волосы, и я чувствую, как бьется ее сердце колибри, когда она прижимается ко мне.

— Все хорошо, булочка, — заверяю я ее, прижимая ее лицо к своей щеке. Я такая плохая мать, что спорю при ней. Я должна была подождать. Найти лучший способ все сказать. Может, отвести ее в нашу комнату, прежде чем набрасываться на Глеба.

Но мой характер взял верх, и теперь она боится.

— Мама, — хнычет она, ее голос становится все более взволнованным, и она не сводит глаз с двери.

Ее маленькое тело дрожит, прижимаясь ко мне, и это разбивает мне сердце. Она боится Глеба? Боится, что он откроет дверь? Не успеваю я об этом подумать, как Глеб с силой распахивает дверь.

— Ты что, бл...

Мы с Габби вскрикиваем вместе, когда мощный кулак врезается в лицо Глеба, заставляя его попятиться назад, в комнату. Я никогда не видела, чтобы его так заставали врасплох. И мой желудок опускается, когда я задаюсь вопросом, не потому ли это, что он был слишком сосредоточен на нашей ссоре.

Он быстро восстанавливает равновесие, подтягивает под себя ноги и вовремя поднимает кулаки в защитную позицию. Потому что человек, переступивший порог, мгновенно оказывается на нем.

Это не Лев. И не Дэн.

Сердце колотится о ребра, когда я делаю шаг назад. Крепко прижимая к себе Габи, я с ужасом наблюдаю, как Глеб вступает в схватку с мужчиной, в котором, наверное, килограммов пятьдесят только одной крепкой мускулатуры.

Я знаю его. Я узнаю этого человека и по клубу, где я работала в Бостоне, и по той погоне, которая ввергла меня в трехдневную кому. Мико.

Глеб сказал мне, что он застрелил какого-то невинного старика, который остановился, чтобы помочь после нашей аварии. Больше я о нем почти ничего не знаю, кроме того, что он страшный, как черт. Даже девчонки в «Жемчужине» его избегают. И теперь я понимаю, почему.

Он быстрый. И сильный. И безжалостный.

Не оставляя Глебу времени на то, чтобы достать ножи, которые, как я знаю, хранятся где-то в этой квартире, Мико бросается вперед с кулаками. Глеб не опускает руки, блокирует их и уклоняется с впечатляющей скоростью, но он в невыгодном положении, поскольку с самого начала был выведен из равновесия. И сейчас он выглядит так, будто находится в опасной близости от того, чтобы забиться в угол.

— Мэл, иди в спальню, — прорычал он.

Правильно. Защита Габби. Это моя первоочередная задача. И когда Глеб смещает равновесие, нанося удар в нос Мико, от которого тот отшатывается, я пользуюсь моментом. Прижав голову Габби к своему телу, я бегу через открытое пространство, держа расстояние между собой и Мико. Но массивного русского, похоже, не волнует, куда я направляюсь. Он сосредоточен на своем противнике, и мой желудок опускается вниз, когда я понимаю, насколько тяжела ситуация с Глебом. Он совсем не успел оправиться от швов, которые мне пришлось накладывать ему прошлой ночью.

У него нет оружия. Он сражается один. И он не может просто убежать, потому что пытается защитить меня и Габби.

Яростно трясущимися руками я открываю дверь гостевой комнаты и падаю на колени.

— Габби, детка, мне нужно, чтобы ты спряталась под кроватью, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты оставалась там, пока я не скажу тебе, что можно выходить.

Тихо всхлипывая, Габби не сразу отпускает меня, и у меня разрывается сердце от желания отпустить ее. Но я должна что-то сделать, чтобы помочь Глебу.

— Ну же, булочка. Все будет хорошо. Я обещаю.

Я осторожно отстраняю ее руки от своей шеи. И когда она выпрямляется и встает на ноги, то торжественно кивает, выглядя совершенно испуганной, а по ее губам текут слезы и сопли. Я быстро вытираю их и подталкиваю ее к кровати, помогая ей спрятаться так далеко, как она может.

— Я люблю тебя, моя булочка, — заверяю я ее, ложась на живот, чтобы проводить ее в безопасное место.

Затем я вскакиваю на ноги и выбегаю из комнаты. Тихо закрыв за собой дверь, я осмеливаюсь украдкой взглянуть в сторону гостиной.

Мое сердце замирает.

Мико одной массивной рукой обхватывает шею Глеба, а свободным кулаком бьет по его ребрам. Прямо по швам. По крови, просачивающейся сквозь рубашку, я понимаю, что швы лопнули.

О боже, пожалуйста, не умирай, Глеб.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы оторвать взгляд от ужасного зрелища. Но застыв в коридоре, я никому не помогу. Поэтому я поворачиваюсь и бегу в сторону спальни Глеба. Мои ушибленные ноги стучат по твердому дереву, вторя стуку моего сердца, и я хватаюсь за дверную раму, чтобы проскочить за угол в его комнату. В спешке я ударяюсь бедром об угол комода и спотыкаюсь. Но это почти не замедляет меня, когда я в бешенстве открываю по два ящика и начинаю рыться в его одежде.

Из другой комнаты доносится тошнотворный звук удара плоти о плоть, и в моей голове возникают яркие образы бесчувственного Глеба. От этой мысли по моим венам прокатывается ледяная паника. На лбу выступает холодный пот, и я ускоряю шаг, стаскивая на пол груды ткани.

Если Глеб умрет, это будет моя вина… Его время на исходе.

— Чертово дерьмо! — Шиплю я, безуспешно открывая все ящики, и дико сканируя остатки его некогда безупречно убранной комнаты. — Глеб, где ты, блядь, хранишь свои ножи?

17

ГЛЕБ

Боль пронзает мою грудную клетку, когда Мико бьет меня в бок. Я чувствую, как липкая кровь прилипает к моей рубашке. Но я так зол на себя за то, что потерял бдительность, пока спорил с Мэл, что мне почти все равно. Не могу поверить, что позволил этому засранцу войти в мою парадную дверь.

Я должен был быть готов.

Мышцы напряжены, рука зафиксирована на боку, и я пытаюсь одержать верх. Мико - не шутка. Если честно, он чертов ублюдок, и не собирается ни на секунду успокаиваться. А еще он чертовски хорош в рукопашном бою. И убил бы меня без раздумий. Если бы у меня были ножи, я бы его одолел.

Но кулаками? У него преимущество. А значит, мне придется рискнуть, если я хочу выбраться из этой ситуации.

Приготовившись к боли, которая обязательно последует, я жду своего узкого окна. И когда его кулак снова врезается в мои ребра, я не смягчаю удар. Я тянусь назад, чтобы схватить его пальцы, которые держат мою голову в тисках. И когда я отделяю его мизинец от своей кожи, я выкручиваю его назад с такой силой, на какую только способен. Агония прокатывается по моему боку, и в тот же момент я слышу треск. Мико завывает, его хватка ослабевает, и я опускаюсь ниже, освобождаясь от его хватки.

Я не жду, чтобы узнать, достаточно ли сломанного пальца, чтобы заставить его остановиться. Мои ребра протестующе вскрикивают, когда я подаюсь вперед, упираясь плечом в его тазобедренный сустав. И в то же время я с силой поднимаюсь вверх, перебрасывая Мико через плечо.

Стекло разлетается вдребезги, когда он приземляется на спину на мой журнальный столик. Под его весом все рушится. Судя по звуку, удар выбил воздух из его легких. Схватившись одной рукой за пульсирующий бок, я приседаю, следя глазами за любым его движением.

— Сволочь, — хрипит Мико, поднимаясь на ноги. — Я убью тебя ублюдок.

Я фыркнул.

— Я - ублюдок? Ты такой же незаконнорожденный, как и я, выродок. Так что не думай, что это оскорбление. Это просто факт жизни. Давай. Убей меня, — дразню я. — Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься.

— Глеб.

Сердце замирает от тихого голоса Мэл. Мой взгляд устремляется вправо, и я вижу, что она приседает в ближнем конце коридора. Мои ножи лежат на полу, зажатые между ее кончиками пальцев. Готовые к тому, чтобы она их перебросила.

Господи, я мог бы расцеловать эту девушку. Ее ониксовые глаза круглы от беспокойства, и она ждет моего сигнала. Краем глаза я замечаю, что Мико тоже ее заметил. Я быстро киваю Мэл, молча приказывая ей передать мне мои клинки.

Как только я двигаюсь, Мико ныряет вперед и тянется к острым лезвиям, которые с шипением проносятся по деревянному полу. Я бросаюсь вперед, чтобы успеть схватить их раньше него. Уверенность переполняет мои вены, когда пальцы обхватывают рукояти уже открытых клинков. И в мгновение ока я снова приседаю, рассекая воздух, пока тонкий металлический наконечник не сталкивается с плотью.

Мико проклинает меня по-русски, поток ругательств не сравнится даже с матроским ртом Мэл. Он отшатывается назад, прижимая ладонь к груди, чтобы остановить вытекающую кровь. Но она не настолько глубока, чтобы убить его. Несмотря на то, что Мико не колеблется, я более против убийства брата, чем мог бы быть в прошлом.

Тем не менее, это единственный способ обеспечить безопасность Мэл и ее дочери.

— Похоже, мой младший брат готов поиграть, — говорит Мико, отводя руку, чтобы посмотреть, сколько на ней крови. На его лице появляется злобная ухмылка, и он роется в карманах в поисках своих ножей.

— Не делай этого, Мико. Ты же знаешь, что не победишь, — предупреждаю я, не опускаясь на землю и медленно обходя его по кругу. Мой путь пролегает между ним и Мэл, заставляя его отдаляться от нее. А поскольку Мико не идиот, он теперь воспринимает меня всерьез.

Зеркально отражая мою позицию, он поправляет хватку своего оружия и пританцовывает взад-вперед на носочках.

— Тебе придется убить меня, если ты хочешь спасти их, малыш. — Насмехается он.

— Или ты можешь умереть, — категорично заявляю я.

— Нет. Ты не сделаешь этого. Ты никогда не мог. Вот почему ты ушел из семьи, помнишь? Ты не хотел больше быть таким бессердечным. — Яд Мико хлещет по пространству между нами, как хлыст, и я понимаю, что он собирается оставить меня без выбора.

— Мико. Не надо, — снова предупреждаю я, смещаясь в соответствии с его движениями.

Издав яростное рычание, мой брат вскакивает с места, сокращая расстояние между нами с такой скоростью, что у меня не остается времени на раздумья. Все, что я могу сделать, это среагировать. Можно подумать, что в подобной схватке преимущество в размерах и силе дает человеку преимущество. Но когда речь идет о ножах, скорость и ловкость гораздо важнее.

И как бы ни был быстр Мико, он не так быстр, как я.

Я опускаюсь ниже, и мои ножи оказываются у его ахиллова сухожилия. Я режу, вращаясь, открывая раны на его икрах, бедрах и спине. Он тяжело падает на землю, его подкосило так быстро, что он даже не успел отпрянуть от удара. Но это его не останавливает. Развернувшись, он направляет нож прямо мне в горло. Я отбиваю его одним из своих. И прежде, чем он успевает воспользоваться вторым, я перерезаю ему пальцы.

Лезвие улетает в сторону, оставляя Мико без оружия. Рыча от боли, он сжимает окровавленные обрубки и смотрит на меня.

Медленно опускаюсь на уровень его глаз, одной рукой хватаю его за волосы, а другой приставляю клинок к его горлу. Мико издает холодный, полубезумный смех, заглядывая мне в душу.

— Ты такой же айсберг, как и всегда, младший брат. Ты ничуть не изменился.

Сжав челюсть до стона, я с силой дергаю ее. И наблюдаю, как жизнь вытекает из глаз брата, а его кровь пропитывает мой пол. Я отпускаю его волосы, как только убеждаюсь, что он мертв, и его тело падает на пол.

— Глеб, — задыхается Мэл, бросаясь вперед. — Ты ранен.

Мой взгляд задерживается на безжизненной фигуре Мико, его последние слова преследуют меня. И только когда Мэл начинает натягивать мою рубашку на ребра, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее.

Снимая повязку, Мэл говорит:

— Он разодрал тебе швы.

Я киваю, борясь с волной отвращения, к которому не привык после убийства.

— Что он имел в виду? — Спрашивает Мэл, продолжая обрабатывать мою свежевскрытую рану.

Когда повязка снимается, я вижу, что зрелище не из приятных. Мел слегка бледнеет, а я опускаю взгляд. Темно-фиолетовый синяк уже начал расползаться по моим ребрам, и по крайней мере четыре идеально наложенных шва прорвали мою кожу. Рана теперь смутно напоминает гротескную версию кривоватой зубастой улыбки.

Отвлекаясь от уродливого зрелища, я смотрю на обеспокоенное лицо Мэл.

— Мико - мой сводный брат. Мы росли вместе, хотя никогда не ладили. В те времена я был... жестоким человеком. Поэтому, когда мы ссорились, это могло привести к очень страшным последствиям.

Я вздыхаю, вспоминая всю боль, которую я причинил, все страдания и смерть. Я никогда не задумывался о том, почему я делал то, что делал тогда.

— Мой брат Костя, тот, кто показал мне лучший путь. Что мне не обязательно быть бессердечным убийцей, как того ожидал от нас отец. — Я качаю головой. — Я не хотел быть таким.

— Ты... убил своего родного брата, чтобы защитить меня?

Ужас в ее голосе режет меня, как нож. Делает ли это меня чудовищем? Возможно. Но я все равно сделал бы тот же выбор каждый раз.

— Брат...

— Блядь, — шипит Дэн, следуя за Львом через мою входную дверь.

Они быстро закрывают ее за собой, изучая тело, окрасившее мои деревянные полы в красный цвет.

— Что, черт возьми, произошло? — Спрашивает Лев, его глаза блуждают по месту происшествия, обращая внимание на мой разбитый кофейный столик и руки Мэл на моем окровавленном боку.

Избегая его вопроса, я перевожу взгляд на Мэл.

— Ты должна пойти и позаботиться о Габби. Подержи ее в комнате, пока мы будем наводить здесь порядок.

— Но у тебя кровь...

— Мэл. Я сам справлюсь.

Она прикусывает губу, ее подбородок опускается в нехарактерном для нее проявлении покорности, затем она кивает и поворачивается в сторону коридора. Закрыв глаза и с трудом сглотнув, чтобы вернуть контроль над эмоциями, я выдерживаю паузу, а затем обращаю внимание на своих людей.

— Давайте затащим Мико в машину и избавимся от улик. Затем, Дэн, я хочу, чтобы ты отвез Мэл и Габби куда-нибудь, где люди Винни не смогут вас найти. Держи ее там, пока я не дам добро на иное.

Дэн отрывисто кивает.

— Лев, мы с тобой едем в Бостон...

— Глеб, ты не можешь, — снова возражает Мэл, поворачиваясь к двери гостевой комнаты.

— Это не обсуждается, — заявляю я. — Твой план не обсуждается. Я и близко не подпущу тебя к Винни. И очевидно, что с этим сумасшедшим ирландцем нужно разобраться. — Я жестом показываю на Мико, если у кого-то возникнут вопросы, что я имею в виду.

Я вижу, как обида промелькнула на лице Мэл из-за моего резкого тона. И я знаю... знаю... я сказал ей, что буду лучше. Но от одной мысли о том, что она попытается поговорить с Винни, у меня стынет кровь.

Он не в себе. Он точно блядь не в себе. И если он однажды наложил на нее руки, я знаю, что он сделает это снова. В ее глазах блестят слезы, но Мэл не пытается спорить. Вместо этого она поворачивается ко мне спиной и тихо пробирается в свою спальню.

Я слышу ее успокаивающий шепот, когда она уговаривает Габби вылезти из-под кровати. И у меня замирает сердце при мысли о том, как, должно быть, напугана ее девочка.

Тяжело вздыхая, я прижимаю пальцы к вискам и опускаю глаза, пытаясь ослабить давление.

— Ты прав, босс — говорит Дэн, и я опускаю руки, глядя на него. — Пришло время разобраться с ним. — Он дергает подбородком в сторону Мико. — Дальше будет только хуже.

Он прав.

Такие мужчины, как Винни, умеют урегулировать конфликты только одним способом. Именно поэтому мне нужно разобраться с этим без Мэл.

Если она вернется к Винсенту Келли, он ее убьет. 

18

ГЛЕБ

Если бы нас кто-нибудь остановил, нам с Львом пришлось бы несладко, потому что нет никакого оправдания для перевозки огромного трупа на заднем сиденье "Эскалейда". Даже если он завернут в непромокаемый брезент, чтобы не захламлять багажник Петра.

Хорошо, что Лев - отличный водитель.

И когда мы заезжаем в подворотню в нескольких кварталах от «Жемчужины», тонированные стекла надежно хранят наш секрет, пока мы не найдем Винсента Келли.

— Я поспрашиваю в клубе, — говорит Лев. — Посмотрим, не смогу ли я найти какую-нибудь информацию о том, где он.

Я киваю, оглядываясь на багажник. Это хороший план, учитывая, что все люди Келли знают, как я выгляжу.

— Я останусь рядом. Позвони мне, если понадобится подкрепление. — Я не люблю посылать вместо себя Льва, но не в этот раз, если за мою голову назначили награду, то у меня нет выбора.

Лев в считанные секунды покидает водительское кресло и скрывается за углом, а я достаю свой телефон, готовый действовать, если я ему понадоблюсь.

Минуты идут, а мои мысли снова возвращаются к Мэл. Я знаю, что Дэн обеспечит ее безопасность. Он хорошо спрячет ее и Габби. Но от этого я не перестаю волноваться. И я не могу выбросить из головы предательский взгляд, тот, которым Мэл бросила на меня, прежде чем пойти в гостевую комнату проведать Габби. Она недовольна мной.

Надеюсь, на этот раз у нее хватит ума отдать предпочтение их безопасности, а не бегству от меня.

Вздохнув, я шлепнул телефон о бедро. Я не могу сидеть и ждать.

Натянув на голову темный капюшон, я надеваю солнцезащитные очки и выхожу из двери со стороны пассажира. И иду к выходу из переулка. Телефон в руке на случай, если Лев позвонит мне, я засовываю его в большой карман толстовки и сутулюсь, сливаясь с людьми, которые снуют по тротуару вдоль Бикон-стрит.

И я наблюдаю.

В кофейне, где я не так давно встретился с Сашей, кипит жизнь, и я задаюсь вопросом, как он, должно быть, справляется с операцией Михаила. Я ничего не слышал о нем с ночи посвящения, и у меня зудит кожа, когда я думаю об этом слишком сильно.

Но он хороший боец. И он знает, как о себе позаботиться.

Волосы поднимаются у меня на затылке, когда знакомая голова с клубнично-блондинистыми кудрями выходит из здания почти в двух кварталах отсюда, через угол Бостонской площади. Холодные голубые глаза сверкают в мою сторону, но смотрят прямо сквозь меня.

Винсент Келли поправляет лацканы своего костюма, сшитого на заказ, и смотрит вверх и вниз по тротуару, а затем выбирает направление и идет прочь от меня.

Блядь.

Как мне повезло, что я случайно заметил его на улице, уму непостижимо. Но Лев в «Жемчужине», потенциально может сойтись с одним из моих братьев, и я не могу просто так уйти.

Приняв непринужденную походку, я держу Винни в поле своего периферийного зрения, идя перпендикулярно его направлению. Так я могу лучше видеть его и иметь представление о том, куда он направляется. К моему облегчению, это недалеко. Он открывает дверь ирландского паба «У Фицпатрика». На мой взгляд, рановато начинать пить, еще нет двух часов дня. Но, по крайней мере, это его займет. Выхватив из кармана телефон, я отправляю Льву быстрое сообщение: на улицу. Сейчас же.

Затем я бросаю взгляд в сторону «Жемчужины», чтобы проследить за ним. Лев выходит за дверь меньше, чем через минуту и плавно вливается в поток пешеходов, который проносит его мимо меня, и я присоединяюсь к нему, не сводя глаз с дороги.

— Ты его заметил?

— Он в «Фицпатрике». Там слишком людно, чтобы вступать с ним в конфронтацию, но эффективнее преследовать его, чем выслеживать.

Лев кивает и продолжает идти.

Когда мы доходим до паба, он небрежно поднимается по трем ступенькам к его входу, а я продолжаю идти. Когда я сворачиваю в переулок за баром, он уже внутри. И там я жду в тени, наблюдая, не выйдет ли кто-нибудь через заднюю дверь.

Болтая с барменом, Лев пишет смс: похоже, мы здесь ненадолго. У меня есть рыба и чипсы на подходе.

Наглый гад. Я фыркаю, мои плечи понемногу расслабляются. Я пишу ему ответ, сообщая, что переставляю машину поближе. Тогда, когда Винни уедет, нам будет легче преследовать его, независимо от того, как далеко он уехал.

Я завожу "Эскалейд" в переулок за домом «Фицпатрика» и жду. Жду и жду.

В самом начале послеобеденного попойки ирландцев Лев сообщает мне, что к нему присоединились трое друзей, тоже ирландцы, судя по их акценту. В конце концов они уединяются в отдельной комнате наверху.

Когда они спускаются вниз, солнце уже село. Похоже, они готовы к приятному времяпрепровождению. Лев предупреждает меня за двадцать секунд, чтобы я был у входа, и я вклиниваюсь в поток машин, обгоняя стоящего позади меня мужчину, который сигналит из-за моего вторжения.

Я резко останавливаюсь за машиной, которая остановилась, чтобы забрать Винни и его друзей - все они выглядят прилично навеселе и как будто бесплатно употребляли кокаин. Пассажирская дверь распахивается, и Лев проскальзывает внутрь.

— Похоже, они направляются к дому одного из парней, — говорит Лев, когда я снова вливаюсь в поток машин, держась на одну машину впереди, пока я следую за черным Линкольном.

— Отлично. — Дом, это уединение, никаких лишних свидетелей, которые увидят, что я собираюсь сделать с Винни.

Через несколько минут мы выезжаем из плотного городского потока и въезжаем в шикарный район Бруклин. Значит, к кому бы они ни ехали, это не кто-то из иерархии Келли. Возможно, это даже дом Винни.

Когда машина подъезжает к дому в колониальном стиле, мы с Львом продолжаем движение. Мы объезжаем квартал, давая ребятам время освоиться, прежде чем выключить фары и остановиться прямо на улице.

— Ты готов? — Спрашиваю я, открывая багажник машины.

Лев кивает, и мы вместе взваливаем громоздкую фигуру Мико на плечо Льва.

— Черт, какой же он тяжелый, — ворчит Лев, пошатываясь.

— Далеко его не унесешь. — Вытащив свои ножи, я щелкаю ими, направляясь к входной двери. И хотя обычно я стараюсь войти и выйти, пока никто не заметил, сегодня я хочу передать сообщение. Поэтому, когда я дохожу до входной двери, я не медлю.

Я ударяю ногой по косяку чуть ниже засова. Дерево щелкает, и дверь распахивается, ударяясь о стену за ней.

Один из друзей Винни кричит: я вхожу первым, Лев на два шага позади меня.

Они все стоят вокруг изящного стеклянного кофейного столика, и Мико второй раз за несколько часов приземляется на спину на белую поверхность с порошковым покрытием, разбивая его. Одним движением руки я разрезаю шнуры, удерживающие брезент, и взору предстает бледное, безжизненное лицо брата. Я скрежещу зубами, игнорируя неприятные чувства, которые грозят подняться внутри меня. И направляю нож на Винни.

— Еще раз, блядь, придешь за мной или Мэл, и в следующий раз это будешь ты, — категорично заявляю я. — Ты слышишь меня, мудак?

Винни смотрит на зияющую красную улыбку в горле Мико, и кажется, что его выражение лица застряло где-то между замешательством и неверием. Но когда его глаза встречаются с моими, они холодны и полны злобы.

— Ты за это заплатишь, — говорит он. И подает знак своим трем друзьям взять меня.

— Ты действительно думаешь, что это хороший план? — Усмехаюсь я, пока Лев занимает боевую позицию позади меня.

Нанюхавшись кокаина, люди Винни, похоже, не задумываются о логике своего решения. Они набрасываются на меня все разом, с голыми кулаками и рычанием. И поскольку чем больше людей я убью, тем меньше вероятность, что Коган оставит это без внимания, я использую тупые концы своих ножей.

Двое теряют сознание, даже не успев понять, что их поразило. А когда третий осознает свою ошибку и собирается бежать, Лев выбивает у него из-под ног нож. Затем он держит его в удушающем захвате, пока тот не теряет сознание от недостатка кислорода.

Бой закончился, даже не успев начаться. И выражение лица Винни уже не такое уверенное.

— Я повторю это только один раз. И в следующий раз, когда ты меня разозлишь, я не буду таким милым, — предупреждаю я. — Мэл моя. Я, блядь, выиграл, придурок, потому что она вышла за меня замуж. Так что, если хочешь жить, отвали на хрен.

Винни отшатывается назад, когда я подхожу ближе, но ему не уйти. Схватив его за галстук, я дергаю его вперед, пока не оказываюсь прямо перед его лицом.

— Если мне снова придется приехать в Бостон, ты покойник.

Должно быть, этот сумасшедший не в себе, потому что вместо того, чтобы вбить это в свой толстый череп, он ухмыляется.

— Ты не посмеешь. Я чертов кузен Когана Келли. У меня слишком хорошие связи.

Перевернув нож так, чтобы его острие оказалось у его горла, я позволяю своему голосу упасть до смертельного спокойствия.

— Испытай меня, — предупреждаю я.

Наконец-то до него доходит вся серьезность ситуации. Возможно, я достаточно безумен, чтобы сделать это. В конце концов, я убил одного из лучших воинов Келли. Человек на вес золота для босса ирландской мафии.

— Ладно, ладно. Я отпущу Мэл, если ты оставишь меня в живых, — говорит он, спотыкаясь на полуслове.

— Хорошо. Теперь отмени удар, — приказываю я.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, блядь, — рычу я, приближая лезвие, пока он его не почувствует.

Я внимательно слежу за его движениями, пока Винни роется в кармане и разблокирует свой телефон. Прокрутив список номеров, он нажимает кнопку вызова.

— Все закончено. Не посылай больше людей в Нью-Йорк. — Говорит он, а я слушаю.

Приглушенное подтверждение, раздающееся на линии, похоже на Харпера.

— Хорошо, — говорю я, как только он кладет трубку.

И спихиваю его на пол.

— Пошли, — приказываю я Льву, и мы выходим, оставляя за собой комнату разрушений.

Теперь мне предстоит столкнуться с последствиями своих действий. Как только Лев садится за руль, я звоню Дэну.

— Да, — отвечает он на втором звонке.

— Все готово. Вези Мэл домой.

19

МЭЛ

Уже почти полночь, а я мечусь по гостиной квартиры Глеба, и от волнения у меня в животе завязываются такие узлы, что меня чуть не тошнит. Дэн молча наблюдает за мной. Он бросил попытки успокоить меня несколько часов назад.

Габби спит в постели, измотанная еще одним травмирующим днем. И я не могу не задаваться вопросом, сможет ли она когда-нибудь жить нормальной жизнью после того, через что ей пришлось пройти. Но больше всего меня напрягает Глеб. Я весь день переживала, что он не вернется домой. Этот безрассудный идиот взял с собой только одного человека, и хотя Лев верный и впечатляющий экземпляр, я видела, на что способны мужчины Келли. Они и раньше одолевали Глеба. Что помешает им сделать это снова?

— Почему они так долго? — Спрашиваю я, бросая взгляд в сторону двери.

— Далеко ехать, барышня, — напоминает мне Дэн, наверное, в сотый раз.

Как он может быть таким терпеливым?

Я бросаю взгляд на тусклое красное пятно, оставшееся на полу у Глеба, а может, это просто мое воображение после того, как я увидела кровь Мико, сочившуюся из его горла. Они проделали впечатляющую работу по уборке, хотя на это ушло несколько часов.

Я так рада, что Габби не пришлось этого видеть. Но больше всего я благодарна за то, что это была не кровь Глеба, покидающая его тело. Ведь это так легко могло случиться. А он как будто даже не знает об этом. Сердце неуютно трепещет в груди при мысли о том, что за ними могли следить из Бостона, что их могли сбить с дороги, как нас раньше.

А что, если Винни поймал его еще до того, как они выехали из города?

Его могли привязать к стулу и пытать. А я торчу здесь, бесполезная, пока он страдает. Мне кажется неправильным, что я только наполовину думаю о Льве, которому я благодарна больше, чем могу сказать, за все, что он сделал для меня и Глеба. Но все, о чем я могу думать, это о том, как мы с Глебом расстались сегодня утром.

К тому времени, как мы с Габби вышли из спальни, Мико, Глеб и Лев уже ушли. Вид мертвого брата Глеба на полу остался лишь пятном в моей памяти. У меня не было возможности попрощаться, а Глеб не зашел в нашу комнату, чтобы попытаться это сделать.

Большую часть дня мы с Габби и Дэном провели в машине, добираясь до небольшого домика в глубине леса. И когда мы наконец услышали Глеба, я уже была вне себя от волнения. Потом была вся обратная дорога, и я представляла себе ужасные, графические образы Глеба, раненого еще сильнее.

Я думала, что, может быть, он вернется домой прямо за нами. Но нет. Я успела покормить Габби, искупать ее и уложить спать. А Глеба все нет. Я даже убрала наш завтрак - прекрасное блюдо, которое он приготовил и которое простояло на столе весь день.

Теперь мне остается только ждать. А ожидание - это мука.

Спустя, наверное, целую вечность, засов на двери со щелчком открывается. Несмотря на мое предвкушение, от этого звука сердце замирает, а желудок опускается вниз. И несмотря на все терпеливое спокойствие, которое Дэн излучал с тех пор, как привел нас домой, в одно мгновение его прикрытие оказывается разрушенным, когда его рука тянется к пистолету. Его взгляд фокусируется на входной двери, намереваясь обнаружить угрозу до того, как она успеет проникнуть в квартиру.

Я замираю на месте, ледяной страх струится по моим венам. Я задерживаю дыхание. Что, если это не Глеб? Вряд ли я смогу с этим справиться, ведь это будет означать, что он мертв.

Пожалуйста, боже, будь им. Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо.

Глеб ничего не уточнил, когда сказал моему временному телохранителю привезти меня домой. И мое воображение стало буйствовать, пока я не оказалась на грани безумия.

Дверь распахивается.

Воздух вырывался из легких, когда Глеб переступил порог.

Он выглядит изможденным. Его стрижка в беспорядке торчит вверх. И все же, каким-то образом, он никогда не выглядел более богоподобным.

Я смутно замечаю, что позади него Лев выглядит совершенно целым. Но я не могу оторвать взгляд от высокого зеленоглазого мужчины, который входит в дверной проем легкой походкой, делающей его похожим на рыщущую пантеру.

Его глаза находят мои еще до того, как он полностью вошел в комнату, и мое сердце учащенно забилось.

— Привет, — мягко говорит он. Даже его голос звучит устало.

И тут же на меня обрушивается весь мой стресс. Вместо облегчения, в котором я так отчаянно нуждаюсь, я вдруг чувствую лишь ярость.

— Эй? И это все, что ты можешь мне сказать? — Требую я, мой голос дрожит от ярости.

Но я сдерживаюсь, чтобы не разбудить Габби. Меньше всего ей нужно слышать, как мы снова ссоримся.

Лев и Дэн переглядываются за спиной Глеба и бесшумно выходят из комнаты. Я должна найти время, чтобы поблагодарить их. Они провели весь день, помогая Глебу защищать меня. Но они уходят прежде, чем я успеваю закончить эту мысль.

Объект моего гнева поминутно качает головой, отслеживая звук закрывающейся за ними двери, сигнализирующей об их уходе. Но его глаза не покидают меня. Он держится на расстоянии, его мышцы напряжены, словно готовы к новой драке.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Мэл? — Спокойно спрашивает он, делая медленный шаг вперед.

— Не знаю. Может быть, что ты сожалеешь?

— За что?

Сердце бьется о ребра, чтобы получить шанс надрать ему задницу, и это заставляет меня преодолеть разделяющее нас пространство. Положив руки на бедра, я смотрю на Глеба, прекрасно понимая, что сейчас я не в здравом уме.

— Я уже начала думать, что могу тебе доверять. Ты говорил мне, что нужно говорить с тобой, что мы сможем разобраться во всем вместе, если я буду общаться. Но когда представилась возможность, ты не оставил мне выбора, не дал свободы. Я говорила тебе, как сильно это меня беспокоит! — Шепотом кричу я, слезы жалят глаза, грозя вырваться наружу.

— Ты совершенно свободна, — рационально говорит Глеб. — Можешь ненавидеть меня за мое решение, можешь уехать, как только я буду уверен, что опасность миновала и Келли оставили тебя в покое навсегда. Но я не собирался обсуждать план, который подвергнет тебя еще большей опасности, когда у тебя нет возможности защитить себя. Я был создан для того, чтобы справляться с подобными ситуациями, Мэл. Я тренировался для этого с того момента, как научился ходить. Так что не притворяйся, будто я лишил тебя выбора. Так и должно было быть.

— Но ты даже не стал говорить со мной об этом! — Шиплю я.

— Не о чем было говорить. Тебе нужно больше думать о своей дочери и собственной безопасности и меньше, о том, как я решил поступить.

— Это несправедливо. Ты не имеешь права думать, что беспокоишься только ты. Я весь день боялась, что ты не вернешься. Что я буду виновата в твоей смерти... — Я подавилась последними словами, эта мысль была настолько болезненной, что я не могла перевести дыхание.

Удивление в глазах Глеба заставляет меня думать, что такая возможность даже не приходила ему в голову. И вдруг я не могу больше сдерживать слезы.

— Как ты можешь быть виновата в моей смерти? — Спрашивает он.

— Потому что я просила тебя вернуться за мной! — Тихо всхлипываю я. — Каждый день, когда ты со мной, пытаясь защитить меня, я подвергаю тебя опасности. И я не могу... не могу смириться с мыслью, что ты умрешь. Я не знаю, смогу ли я жить в ладу с собой... жить без тебя.

Раскаяние вспыхивает на лице Глеба, стирая настороженное напряжение, и он в мгновение ока сокращает расстояние между нами. Одной рукой он обхватывает меня за талию, а другой берет за подбородок.

— Я в порядке, Мэл. Я здесь, — мягко заверяет он меня.

И он прижимает свои губы к моим с такой нежной страстью, что у меня перехватывает дыхание.

Мои кулаки покидают бедра и бьются о его грудь, потому что я еще не закончила бороться. Меня переполняет такой сильный страх, что он переходит в безудержный гнев. И я не знаю, как с ним справиться.

Обычно, когда я сопротивляюсь, Глеб меня отпускает. Он не ставит под сомнение мои сигналы, если и интерпретирует их, то слишком часто так, будто я говорю ему нет.

Но не сегодня.

И хотя я толкаюсь в его грудь, слезы текут сильнее, а тело ищет способ выплеснуть весь этот накопившийся стресс, Глеб прижимает меня к себе. Он не хочет бороться. Но он и не хочет, чтобы я оставила между нами пространство. И с приливом эмоций я понимаю, что тоже этого не хочу.

Мое сопротивление становится все слабее, пальцы впиваются в его рубашку, когда моя попытка оттолкнуть его переходит в мою, притягивая его ближе. Я делаю взволнованный вдох и поддаюсь своему желанию. Когда мои губы расходятся, его язык проникает между ними. Рука, державшая мой подбородок, забирается в волосы, и Глеб, углубляя поцелуй, прижимает к себе мой затылок. Придушенный стон вырывается из моей глубины, когда жар в моем теле переходит от ярости к жадному голоду.

Мои руки медленно скользят по его точеной груди, и я обхватываю его за шею, прижимаясь к нему грудью, пока не чувствую его сердце. Оно бьется вместе с моим, сильное, уверенное и такое благословенно живое.

— Боже, ты сводишь меня с ума, — шепчу я, слезы все еще текут по моим щекам.

— Мне жаль, — вздыхает он.

Я не припомню, чтобы два таких простых слова когда-либо звучали так сладко.

И я не знаю, извиняется ли он за то, что оставил меня переживать, или за то, что свел меня с ума. Честно говоря, мне все равно. Потому что мне так приятно осознавать, что он борется за это - за нас, а все остальное не имеет значения.

Если он хочет сражаться именно так, я только за. И по мере того, как мои рыдания стихают, соленый след от слез начинает высыхать.

Глеб медленно ведет меня назад, и мое сердце учащенно бьется при мысли о том, что он может отвести меня в свою спальню. Голова плывет от нахлынувших эмоций, тело гудит от желания. И когда моя спина неожиданно натыкается на входную дверь, я задыхаюсь.

Секунду спустя Глеб звучно закрывает за мной дверь.

— Значит ли это, что с Винни ничего не вышло? — Я вздыхаю, пульс нервно вздрагивает.

— Он не вернется, — обещает Глеб, его голос звучит так напряженно, что я вздрагиваю. И на какое-то мимолетное мгновение я задумываюсь, не убил ли он Винсента Келли. — Так к слову. — добавляет он.

А потом он прижимается своим телом к моему. Я вздрагиваю от ощущения его тела. Но с Глебом я хочу этого. Я хочу, чтобы он был ближе - даже сейчас.

Его руки медленно скользят вверх по моим бокам, ощущая мои изгибы, пока его губы продолжают поглощать меня. А когда он добирается до моих рук, то медленно закидывает их мне за голову. У меня перехватывает дыхание, когда он вытягивает меня во всю длину, прижимая к жесткой двери.

Затем он переплетает свои пальцы с моими, сводя наши ладони вместе. Я чувствую себя до ужаса уязвимой. И в то же время в безопасности. Как Глеб может заставить меня чувствовать и то, и другое одновременно, я не понимаю. Но мы словно постоянно ходим по канату, и я не вижу страховочной сетки.

— Я хочу тебя, Мэл, — бормочет он мне в губы. — Я хочу тебя так чертовски сильно.

Меня пробирает дрожь по всему телу, и я задыхаюсь, когда между нами возникает невыносимое напряжение.

— Я твоя, — признаюсь я.

20

ГЛЕБ

Эти два слова полностью выбили меня из колеи. Никогда еще я не нуждался в том, чтобы услышать что-то так сильно. И теперь, когда я это сделал, пути назад нет.

Ощущение тела Мэл, крепко прижатого к моему, то, как сходятся наши губы, - все это наполняет меня всепоглощающим желанием. Притяжение, возникающее между нашими ладонями, превращает меня в плоть. Присутствие Мэл окружает меня, и сжигает меня в жарком пламени.

Но услышать от Мэл, что она моя? Ничто на божьей зеленой земле не сможет остановить меня от желания обладать ею сейчас.

— Поклянись в этом, — рычу я, покачивая бедрами вперед, когда прижимаю колено между ее бедер.

Мэл задыхается, и одна ее нога поднимается, чтобы обхватить меня за талию.

— Это всегда был только ты.

Яростная гордость и желание рвутся в моей груди, огонь бушует в венах. Отпустив ее руки, я опускаю свои, чтобы подтянуть ее вторую ногу к своим бедрам. Я прижимаю ее к двери, пока она не обхватывает меня за плечи. И хотя швы моей дважды зашитой раны раздраженно дергаются, я отказываюсь опустить ее на землю.

Вместо этого я несу ее к обеденному столу, готовый пировать на ее совершенстве. И пока я иду, мои губы не отрываются от ее кожи. Потому что слова о том, что Мэл беспокоится о моей безопасности, что-то во мне тронули. Никогда еще никто не заботился обо мне настолько, чтобы волноваться, и я нахожу ее заботу невероятно значимой. И сексуальной. Даже если в этом нет необходимости.

Но знать, что она выбрала меня, видеть, что моя жизнь что-то значит для нее, чувствовать отчаяние, с которым она нуждалась в том, чтобы со мной все было в порядке...? К черту меня. Ни у одного мужчины не хватит сил сдержаться после такого.

Я не хочу ссориться с Мэл. Я хочу показать ей, как много значат для меня ее слова. Как много она для меня значит. И я хочу поклоняться ее телу, чтобы она поняла всю степень моей признательности.

Мэл, кажется, полностью согласна с этой идеей. Ее бедра обхватывают мои бедра, ее грудь прижимается к моей, когда ее руки стягивают рубашку с головы, и она отбрасывает ее в сторону, когда я опускаю ее упругую попку на обеденный стол.

Когда я прислоняю ее спиной к пустой поверхности, она с готовностью опускается. Губы нежно приоткрыты, длинная шея изящно изгибается, а руки позволяют ей принять чувственную позу женщины, готовой к удовольствию.

Густые волосы Мэл рассыпаются по дереву, сливаясь с красным деревом, когда ее лопатки касаются стола. А ее темные глаза смотрят на меня из-под длинных ресниц, пока ее обтянутая кружевом грудь вздымается. Я провожу пальцами по ее плечам, спуская бретельки бюстгальтера вниз по рукам. В то же время я выпрямляюсь, чтобы насладиться ее красотой.

Мэл выгибает спину, тянется к себе, чтобы расстегнуть соблазнительное белье. И с нетерпением, от которого мои губы кривятся в волчьей ухмылке, она отбрасывает в сторону хлипкую ткань.

Темные камешки ее упругих сосков стоят, как шоколадная глазурь на кексе, и ждут, когда их съедят. Я наклоняюсь к ней, заменяя бюстгальтер, и ласкаю ее идеальную грудь.

И когда я зажимаю один сосок между зубами, Мэл стонет.

Глубокий, гортанный звук заставляет мой член дернуться в такт с молнией моих черных брюк. Ее бедра покачиваются вперед, словно чувствуя мучительное давление, бьющееся в моем вздыбленном теле. Она подается вперед с этим сладким жаром между бедер, создавая трение, которое заставляет мой пульсирующий кончик плакать.

Это сильное притяжение между нами всепоглощающее. Кажется, оно сжигает конфликт, который Мэл так хотела устроить сегодня вечером, - столкновение воль, к которому мы, похоже, будем возвращаться постоянно, возможно потому, что я ничего не знаю о том, как должны строиться нормальные отношения. Но я хочу научиться. Я хочу бороться с Мэл и решать проблемы, если это необходимо для того, чтобы наш брак стал настоящим.

Потому что я чертовски люблю эту женщину.

Мне плевать на прошлое.

Меня не волнует, что мы ссоримся или даже почему мы ссоримся.

Все, что меня волнует, это Мэл.

И я сделаю все, чтобы удержать ее.

— Это так приятно, — стонет Мэл, ее спина выгибается, пока тепло ее груди не прижимается к моим губам.

Я легонько покусываю ее в ответ, наслаждаясь резким вдохом, который следует за этим. И тут же успокаиваю боль, проводя языком по напряженной точке. Мэл извивается подо мной, ее бедра сжимаются вокруг моих бедер в попытке освободиться.

Я позволяю пальцам слегка провести по шелковистой коже ее торса, чтобы расстегнуть джинсы. Она поднимает бедра со стола, как только я начинаю стягивать ткань. Проходит несколько секунд, и Мэл полностью обнажена и раскинулась на моем столе, выглядя как самое вкусное блюдо, которое я когда-либо ел.

Мне нравится, что, когда я опускаю свои плечи между ее бедер, в ее глазах я вижу только предвкушение. Я чувствую его в воздухе. Больше нет трепета или страха, Мэл хочет, чтобы я опустился на нее. Она жаждет этого. А я, черт возьми, жажду попробовать ее на вкус.

— Тебе нравится, когда я лижу твою киску? — Мурлычу я, прижимаясь к ее уже скользкой щели.

— Да, — дышит она, и по ее плоти бегут мурашки.

А когда я провожу языком между ее складок, она хнычет. Господи, она на вкус как рай, ее возбуждение терпкое и свежее, говорящее мне, как сильно она этого хочет. Я стону при мысли о том, что заполню ее влажную дырочку своим членом, и бедра Мэл дрожат в ответ.

— О, черт! — Задыхается она, ее пальцы запутываются в моих волосах и дергают их за корни.

От легкого жжения мой член пульсирует, мучительно стремясь освободиться от сковывающей его молнии. Но сначала я хочу почувствовать, как Мэл кончает на мой язык. Пальцы впиваются в мягкую плоть ее бедер, и я держу ее прямо на краю стола. Идеально обнаженная, так что я могу есть ее всю ночь, если захочу.

По ее задыхающимся вздохам я понимаю, что она изо всех сил старается молчать. Ей нужно что-то делать, ведь ее дочь спит в другой комнате. Я окидываю взглядом коридор - просто чтобы убедиться, что это действительно так.

Все чисто.

И когда я провожу языком по щели Мэл, кружась, когда добираюсь до ее клитора, она неистово вздрагивает. Ее пальцы сжимаются в моих волосах, бедра подрагивают, а затем она оживает под моими губами. Клитор подергивается, и Мэл посылает свежие струйки возбуждения мне на подбородок, когда кончает.

Я слышу напряжение в ее голосе, когда она пытается сделать это тихо. Но мгновение спустя ее руки покидают мой скальп. Когда я поднимаю взгляд, она использует обе руки, чтобы заглушить крики страсти, которые вырываются из ее сплетенных ладоней.

Отпустив ее чувствительный пучок нервов, я лукаво улыбаюсь и издаю горловой смешок. Затем я провожу пальцами вверх и вниз по ее скользким складочкам, вытягивая из нее все до последней капли удовольствия.

— Что смешного? — Мэл задыхается, когда наконец раскрывает рот.

Ее взгляд следует за мной до стойки. Она медленно садится, ее глаза сильно запали после разрядки. Зажав ее челюсть между пальцами, я наклоняю ее подбородок вверх, так что ее губы оказываются в нескольких дюймах от моих.

— Мне нравится заставлять тебя работать, чтобы оставаться тихой, — бормочу я.

У Мэл перехватывает дыхание, жар во взгляде становится ярче в ее темных глазах. А ее пальцы обхватывают пояс моих брюк, чтобы притянуть меня ближе.

— Может, мне стоит посмотреть, как у тебя это получится, — мягко бросает она.

Усмехнувшись, я наклоняюсь к ней еще ближе.

— Ты действительно думаешь, что мне будет трудно вести себя тихо? — Поддразниваю я, прежде чем украдкой поцеловать ее.

Ее мягкий, ответный стон заставляет мои яйца напрячься. Мой член так отчаянно хочет оказаться внутри Мэл, что может прорваться сквозь брюки. И то, как дрожат ее пальцы, когда она пытается расстегнуть мои брюки, мало помогает в этом.

Я вижу, что она нервничает из-за того, что задумала сделать. Ей нужно передохнуть, прежде чем делать то, к чему она не готова. Но я также не собираюсь останавливать этот поезд или полностью сбивать его с пути. Поэтому я обхватываю пальцами ее тонкие запястья и мягко, но решительно отстраняю их от своих брюк. Но я не перестаю ее целовать. Вместо этого я притягиваю ее к себе и обхватываю руками за шею, сжимая их за головой. Молча я даю ей знак не отпускать их. Затем я разрешаю своим рукам свободно бродить по ее мягким изгибам, раз уж мы вышли из опасной зоны.

— Что? Ты боишься, что я окажусь права? — Поддразнивает она, улыбаясь мне в губы, потому что Мэл знает, как доставить мне неприятности. И как бы она ни сводила меня с ума своим упрямством, эта искра - одна из тех вещей, которые я люблю в ней больше всего. Она - огонь, всегда готовый устроить мне ад.

— Попробуй, — рычу я. — Но я думаю, что нам пора перенести это в спальню.

Мэл кивает, ее язык лихорадочно пробирается между моих губ, чтобы глубоко поцеловать меня.

Прежде чем полностью потерять себя в этом моменте, я хватаю ее за бедра и кручу. Затем легонько подталкиваю ее в сторону прихожей и быстро провожу игривый шлепок по спине. Ответный визг Мэл просто восхитителен, как и ее испуганный взгляд через плечо, когда она прижимает пальцы ко рту.

Усмехаясь, я наблюдаю, как она быстро удаляется в сторону спальни. А когда я иду следом, то нагибаюсь, чтобы поднять с пола ее одежду. Я отбрасываю ее в сторону, как только оказываюсь в дверном проеме, и тихо закрываю за собой прочную преграду, давая Мэл немного больше свободы в выражении своего удовольствия.

Но чего я никак не ожидал, так это увидеть Мэл, соблазнительно прислонившуюся к порогу моей ванной. Прижавшись спиной к дверной коробке, с темными волосами, спадающими на одно плечо, она наблюдает за мной напряженными ониксовыми глазами.

Рука, небрежно поднятая над головой, тело выгнуто, подчеркивая великолепную попку и пышную грудь. Она согнула одно колено, а ее нога лежит позади нее, придавая ее манящей позе лишь намек на скромность.

— Как ты хочешь меня? — Спрашивает она и зажимает нижнюю губу между белыми зубами в жеманно-покорном выражении.

— Я думаю, тебе нужно увидеть, насколько ты чертовски сексуальна, — прохрипел я, мой голос грубеет от желания.

Взявшись за подол рубашки, я стягиваю ее через голову и отбрасываю в сторону, сокращая расстояние между нами. Глаза Мэл опускаются к чистому бинту на моих ребрах, и я понимаю, что она и без вопросов беспокоится о том, что я не зашил их правильно.

— Я позволю тебе играть со мной в медсестру всю ночь, если ты этого хочешь, — бормочу я, обхватывая себя за талию. — Но сначала мы закончим то, что ты начала.

— Что я начала? — Спросила она, игриво споря.

— Ты не можешь игнорировать то, что сказала сегодня вечером, и ожидать, что я не воспользуюсь этим, — предупреждаю я, отводя ее назад.

И когда мы подходим к стойке в ванной, я разворачиваю ее лицом к зеркалу. Мэл задыхается, когда я провожу ладонями по поверхности прохладного гранита, и ее глаза находят мои в отражении, когда я располагаю ее так, что она слегка наклоняется вперед. Готовясь к тому, что я буду трахать ее сзади.

Контроль - это то, где я оживаю, моя естественная склонность, с которой я борюсь каждую секунду с Мэл, потому что знаю, что ей не нравится чувствовать себя беспомощной или сдерживаемой. Но с этим, я думаю, она справится, потому что она наблюдает за мной с чувственным жаром, который говорит мне о том, что она возбуждена.

— Ты доверяешь мне? — Пробормотал я, наклоняясь к ее телу, чтобы провести губами по ее плечу. При этом я легонько провожу пальцами по ее рукам, вызывая мурашки по коже. — Ты веришь, что я не сделаю ничего, что тебе не понравится?

Мэл вздрагивает, ее дыхание становится более тяжелым. А я продолжаю сохранять легкие прикосновения, следуя за линиями ее подтянутой спины, подтянутой талии, изгибающихся бедер.

— Да, — шепчет она, широко раскрыв глаза в поисках ответа.

Если бы я знал ответ на этот вопрос, я бы дал его ей. Чтобы вознаградить ее за веру в меня. Но я не знаю, о чем она думает, никогда не знаю. Поэтому вместо этого я вознагражу ее другим способом.

— Следи за собой, — приказываю я, потянувшись к своим слаксам.

Я не свожу глаз с ее лица, пока раздеваюсь, чтобы убедиться, что она делает то, что я говорю. Забавно. Но при всем том дерьме, которое Мэл любит мне устраивать, когда дело доходит до секса, она более чем готова подчиниться. И то, что это делает со мной, не поддается никакому объяснению.

Эта девушка медленно, но, верно, сводит меня с ума.

Отбросив одежду, я подхожу к Мэл, не торопясь, чтобы полюбоваться ею с этого ракурса. Она чертовски хороша: ее длинные ноги слегка раздвинуты, но недостаточно для того, что я задумал. Ее бедра согнуты - не полностью перекинуты через стойку, а прислонены к ней, так что я могу видеть, как из-под упругих щечек ее задницы выглядывает ее тонкая щель.

Я беру по одной в каждую руку, разминаю упругую плоть, раздвигая их, чтобы лучше видеть. И когда дыхание Мэл сбивается, я поднимаю глаза и встречаю ее взгляд в зеркале.

— Ты должна следить за собой, — мрачно напоминаю я ей.

Она облизывает губы, и ее взгляд возвращается к ее собственному лицу.

— Хорошая девочка, — бормочу я. — А теперь раздвинь для меня ноги. Еще чуть-чуть. — Я нажимаю ногой на внутреннюю сторону ее ступни, раздвигая ее ноги на то расстояние, которое я имею в виду. Затем я опускаюсь и вылизываю ее от клитора до самой щели.

Мэл громко задыхается, ее ладони шлепаются о камень, когда она инстинктивно наклоняется вперед. А когда я поднимаюсь на ноги, ее задница оказывается в воздухе, а груди прижаты к твердой поверхности, когда она предстает передо мной.

— Глаза, — напоминаю я ей, мои губы злобно кривятся. Потому что, даже если она меня не слушается, мне нравится, что она не может перестать наблюдать за мной.

Взгляд Мэл возвращается от моего отражения к ее. Я еще раз разминаю щеки ее попки, а затем направляю свой пульсирующий кончик к ее влажному шву, собирая ее возбуждение на головке члена, прежде чем найти ее теплый, гостеприимный вход.

— Смотри, какая ты чертовски сексуальная, моя богиня, — инструктирую я. И когда я вдавливаюсь в ее киску, Мэл так сладко хнычет, и ее стенки сжимаются вокруг моего члена, захватывая меня в удушающий захват. Чего бы я только не отдал, чтобы войти в нее. Но с Мэл нужно делать маленькие шаги.

Ее веки опускаются, и она смотрит на свое отражение сквозь вуаль ресниц, а губы расходятся в мягком оскале, который делает ее полные губы неотразимыми. Взяв ее за бедра, я надавливаю на нее, медленно и уверенно, пока не заполняю ее до отказа.

— Боже, ты все еще такая чертовски тугая, — простонал я и наклонился над ней, упираясь одной ладонью в стойку рядом с ней, чтобы другой рукой нащупать ее клитор.

Мэл стонет, ее бедра откидываются назад, пока ее изящная попка не выгибается мне навстречу. И на этот раз, когда ее глаза встречаются с моими, я не могу сказать ей, чтобы она отвернулась. Смотреть на то, как она наблюдает за мной, пока я трахаю ее, жарче, чем я мог себе представить. То, как ее тело движется вместе с моим, ее темная золотисто-коричневая кожа окружена моей, высший кайф.

Она принимает всего меня глубоко в себя, и звуки удовольствия, которые вырываются из ее сочных губ, доводят меня до грани. Я увеличиваю темп, когда убеждаюсь, что Мэл удобно в ее положении. И хотя ее бедра встречаются со стойкой при каждом толчке вперед, она продолжает возвращаться ко мне, побуждая меня войти еще глубже.

Ее рука рядом с моей сдвигается, накрывая тыльную сторону моей ладони, чтобы она могла переплести наши пальцы. Это такой маленький жест, но он кажется таким правильным. Таким значим. И когда она наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня через плечо, я наклоняюсь, чтобы приникнуть к ее губам.

— О боже, — простонала она, разрывая поцелуй, когда ее дыхание превратилось в тихие вздохи.

Ее грудь подпрыгивает в зеркале, твердые соски задевают стойку. А ее бедра начинают дрожать, колени подгибаются. К счастью, она все еще держится за стойку. Обхватив ее бедра одной рукой, я могу стабилизировать ее, пока дразню ее клитор.

Ее стенки спазмируются вокруг моего члена, и я вгоняю его в нее с большей силой, стремясь к разрядке, которая, как я знаю, уже близка.

— Смотри, как ты кончаешь для меня, моя Богиня, — приказываю я.

Она так и делает, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нас в зеркало. И когда я зажимаю мочку ее уха между зубами, Мэл вскрикивает.

Ее бедра выгибаются подо мной, а пальцы сжимаются вокруг моей ладони. И она задыхается, ее киска спазмирует, всасывая мою длину, как будто она готова к тому, чтобы я наполнил ее своей спермой. Ее глаза полны вожделения, когда она смотрит на себя в зеркало.

И она так опьяняюще эротична, что я почти теряю себя в ней.

Замедляя темп, я сжимаю челюсти, пытаясь переждать ее оргазм. Ведь я еще не насытился ею.

После оргазма Мэл начинает затихать, и когда она замирает, я зажимаю ее пальцы между своими и обхватываю ее талию руками. Прижав ее к себе, я прижимаю ее спину к своей груди и провожу поцелуями по ее шее. Мои пальцы на ее клиторе продолжают дразнить ее, распределяя по ее складочкам ее слипшееся возбуждение, пока я обвожу теплый пик ее бедер.

— Черт возьми, Глеб, — задыхается Мэл, прижимаясь ко мне и цепляясь за мою руку.

Мой член дергается внутри нее, и ее стенки напрягаются в ответ. Хмыкнув, я провожу губами по раковине ее уха.

— Чертовски сексуально, не так ли?

Мэл изгибается, поворачивая голову так, чтобы смотреть мне в глаза. Ее одна рука поднимается, чтобы она могла запустить пальцы в мои волосы.

— Скорее, ты чертовски сексуален.

Усмехнувшись, я наклоняюсь и сжимаю наши губы в ослепительном поцелуе.

— Отведешь меня в постель? — Пробормотала она, когда я наконец отпустил ее.

Вытащив свой все еще пульсирующий член из ее щечек, я поднимаю ее на руки и несу, как невесту.

— У тебя швы! — возражает Мэл, пытаясь слезть.

— Уверяю, если ты будешь бороться со мной, это будет для них хуже, чем если бы я позволил себе это, — мрачно заверяю я ее, и Мэл тут же перестает извиваться.

— Ты чертовски невозможен, — ворчит она, но наклоняется, чтобы прижаться губами к впадине моего горла. И их шелковистая мягкость заставляет мой пульс гулко биться.

Поскольку она ведет себя вздорно, когда я добираюсь до кровати, я даю ей мгновение свободного падения, а не укладываю ее как следует. Мэл визжит, ударяясь о матрас, и, прежде чем она успевает отругать меня, я оказываюсь на ней сверху.

Раздвинув бедрами ее бедра, я выравниваю наши тела. И одним плавным движением вхожу в ее влажные глубины. Дыхание Мэл прорывается между моих губ, когда я приникаю к ним, а мой язык скользит внутрь ее рта, чтобы ощутить глубокий вкус. И, не пропуская ни одного удара, мы возвращаемся к чувственному блаженству наслаждения друг друга.

Обхватив ее за талию, я переворачиваю нас, пока она не оказывается сверху, и Мэл подхватывает ритм. Она оседлала меня, ее соски падают на мою грудь, ее волосы стелются по моей коже. А ее тугая киска обхватывает меня, скользя вверх и вниз по моему твердому члену.

Я так близок к грани, мои яйца напряжены, член болезненно пульсирует с каждым глубоким проникновением. И мои животные инстинкты берут верх. Перевернувшись на спину, я мощно насаживаюсь на нее. Тело Мэл раскачивается подо мной, ее сиськи подпрыгивают, а изголовье кровати начинает стонать. Но я не могу остановиться. Я не могу замедлиться.

— Боже, ты так чертовски хороша, — рычу я.

Зажав губы между зубами, чтобы не закричать, Мэл кивает. Ее ноги обхватывают мои бедра, и она держится за них изо всех сил.

— О, божеееее, — всхлипывает она. — Черт. Я сейчас кончу!

Я рычу, когда ее киска сжимается вокруг моего члена, сжимая его как в тисках. Я чувствую, как кровь бьет по моему набухшему члену, как напрягаются мои яйца. И я знаю, что нахожусь прямо за ней.

Прижимаясь к ее губам, я глотаю ее крик экстаза и изливаю свое семя глубоко внутрь Мэл. Она притягивает меня к себе еще глубже, вытягивая из меня все до последней капли, пока наша смешанная сперма не вытекает из ее входа.

Каждый сантиметр нашего тела покрыт знойным потом, наши слипшиеся тела сплетены вместе, и мы тяжело дышим. Я не могу определить, где заканчиваются мои конечности и начинаются ее. И это ощущение так сильно радует, что я почти засыпаю прямо здесь. На ней. Погребенный в ее небесных глубинах.

Я никогда и ни к кому не испытывал таких чувств, как к Мэл. Все в ней притягивает меня, захватывает, пленяет до такой степени, что я готов отдать за нее все.

Я так глубоко влюблен в нее, что это причиняет боль. И я знаю, что это рискованно - испытывать к ней такие страстные чувства. Ведь это значит, что она может полностью уничтожить меня. Но после сегодняшней ночи я не могу заставить себя беспокоиться.

Я рискну.

И надеюсь, на этот раз она готова довести дело до конца.

Украв последний греховно манящий поцелуй, я выхожу из Мэл и перекатываюсь на кровать рядом с ней. Мэл удовлетворенно мурлычет, ее руки и ноги небрежно раскинуты по кровати.

Улыбка срывается с моих губ, поскольку моя темная сторона осмеливается перевернуть тележку с яблоками, и я поворачиваю голову, чтобы изучить ее блаженное выражение лица.

— Значит ли это, что ты прощаешь меня за то, что я оставил тебя с Дэном и заставил тебя волноваться? — мягко поддразниваю я.

Мел садится и поворачивается ко мне лицом, скрещивая ноги и властно вздергивая одну бровь.

— Посмотрим.

— Посмотрим?

Ее взгляд переместился на повязку на моих ребрах.

— Действительно ли ты позаботился о себе, как обещал. — Она не спрашивает разрешения, протягивая руку через мое тело, чтобы аккуратно отклеить одну сторону клея.

Она оглядывает меня с неодобрением.

— Эй, я снова наложил себе швы, — защищаюсь я, размышляя, не разошлись ли несколько швов в порыве страсти.

— Что, одной рукой, пока ты управлял машиной другой зашивал себя? — Ее тон язвителен, но в подергивании губ чувствуется юмор.

— Я не виноват, что Лев - безрассудный водитель. И я использовал две руки, когда сидел на пассажирском сиденье. Порез получился под большим углом. Пришлось делать это на ощупь. — Отнюдь не самая приятная часть поездки.

— Ты должен был позволить мне сделать это, — ругает она. — Теперь они не заживут как следует.

Я пожимаю плечами.

— Это просто еще один шрам. У меня их много.

В тусклом свете ониксовые глаза Мэл смотрят на меня, и грусть в них отзывается в глубине моей груди. Мое сердце замирает от желания исправить ее боль.

— Что? — спрашиваю я, зажав ее подбородок между пальцем и большим пальцем.

Взяв мою руку, Мэл приникает губами к моей ладони и целует ее так нежно, что у меня учащается пульс. Затем она возвращает свое внимание к повязке, чтобы еще раз аккуратно прижать ее к моей коже.

— Мэл, — мягко говорю я, — как бы я ни старался, я не могу читать твои мысли. Поэтому, если твоя цель не только свести меня с ума, тебе придется мне кое-что рассказать. — Во время молчания в душу закрадываются сомнения, и я не могу не задаться вопросом, что скрывается за ее грустью.

Это признак того, что она собирается бежать? Жалеет ли она о том, что переспала со мной?

Словно в ответ на мой невысказанный вопрос, Мэл легонько качает головой - нет. И только после этого она ложится обратно, опускает голову на подушку рядом с моей, подперев рукой щеку, чтобы встретить мой ровный взгляд.

— Мне кажется, что это эгоизм, что я должна извлекать выгоду из всей той боли и страданий, через которые ты прошел. И все же, несмотря на риск, ты даже не колеблешься. Я просто... я не хочу быть причиной того, что у тебя больше шрамов. Я не хочу быть причиной того, что тебе пришлось убить своего брата...

Тяжело вздохнув, я обхватываю Мэл за талию и притягиваю к себе, прижимая ее спиной к своей груди. Укутав нас в одеяла, я прижимаю ее к себе.

— Все это не твое бремя, — заверяю я ее. — В конце концов мне пришлось бы встретиться со своим прошлым. И ради тебя я бы сделал это с готовностью. Тебе не место в этом мире, Мэл. У тебя слишком много собственных шрамов. Если я могу защитить тебя от тех, что нанесла бы моя семья, я хочу это сделать. Это самое малое, что я могу сделать, чтобы загладить вину за свое прошлое.

У Мэл перехватывает дыхание, и она переплетает наши пальцы на талии.

— Что тебе надо искупать? Ты самый достойный человек, которого я когда-либо встречала.

Воздух вырывается из моей груди, когда ее слова наполняют меня глубокой тоской, желанием, чтобы я был таким же безупречным, как она. Но все, что я могу сделать, это продолжать смотреть вперед. Быть тем человеком, которого я почти потерял из виду, когда покинул семью.

— Я стараюсь — это все, что я говорю.

— Спасибо, — вздыхает Мэл. — За все.

Я прижимаюсь поцелуем к коже за ее ухом, и моя рука инстинктивно сжимается вокруг нее. И через несколько минут ее дыхание становится ровным, мышцы расслабляются, и она засыпает.

Но я не могу последовать за ней в забвение.

Потому что мой разум не перестает воспроизводить события дня. И момент, который он прокручивает снова и снова, это не тот момент, когда я убил Мико. Это не моя конфронтация с Винни. Это та мучительная тишина, которая повисла между мной и Мэл за завтраком. Эта бесконечная пустота, которая говорит мне, что она все еще не доверяет мне полностью. Грусть в ее глазах вызвала его в моей памяти, и теперь я не могу выбросить его из головы.

Что еще Мэл скрывает от меня?

21

МЭЛ

На следующее утро мягкие солнечные лучи проникают в окно, омывая мое лицо. И они мягко пробуждают меня от глубокого, беспробудного сна. Без тени сомнения я знаю, что чувствую себя лучше отдохнувшей после его объятий, и меня не покидает чувство глубокого удовлетворения от его тела рядом. При одной только мысли об этом на моих губах появляется мягкая улыбка.

Я бы всерьез привыкла засыпать, свернувшись калачиком на мускулистой груди Глеба. Заворачиваться в его сильные руки, в тепло, которого мне сейчас так не хватает. И хотя простыни мягкие и приятные, они не сравнятся с упругим комфортом уверенного, легкого тела Глеба, обнимающего меня.

Я провожу рукой по прохладным простыням, ища тепла его тела, но в ответ получаю мучительное желание. Я все еще чувствую его запах, но по мере того, как рассеивается туман сна, начинаю понимать, что смесь кожи и свежей сосны с легким привкусом моторного масла стала слабее.

Мое сердце учащенно забилось, и я распахнула глаза, внезапно проснувшись. Комната абсолютно неподвижна.

Тишина.

Я резко поднимаюсь на ноги, паника захлестывает мои вены, и я осматриваю комнату в поисках любого его признака.

Он исчез.

Снова.

Боль пронзает грудь, и я думаю, не нашел ли он снова импровизированную кровать на диване. А что, если он уже ушел на работу? Я и не подумала спросить о его плане действий.

Сомнения бьются в моем мозгу. И я вскакиваю с кровати, стаскивая аккуратно сложенную одежду со стула, куда я не помню, как ее положила. Запихиваю себя в джинсы, застегиваю их, а когда натягиваю рубашку через голову, резко распахиваю дверь спальни, беспокойство грозит поглотить меня.

Сердце колотится, я бегу по коридору, врываюсь в гостиную и замираю на месте.

Мой мозг едва успевает заметить отсутствие ковра, который раньше лежал под журнальным столиком. Я слишком сосредоточилась на диване в гостиной.

На нем сидит Глеб, небрежно раскинув руки по подушкам спинки. Габби свернулась калачиком у него под боком. Опершись локтем о его бедро, она внимательно смотрит телевизор на стене рядом со мной.

Втягивая в легкие рваные вдохи, я пытаюсь успокоиться и смотрю на массивный экран. Тихо играют утренние воскресные мультфильмы, глупые звуки слэпстик фоном безошибочно определяются теперь, когда я нахожусь достаточно близко, чтобы слышать их.

— Доброе утро, — говорит Глеб, его шелковистый голос низкий, спокойный, совершенно непринужденный.

— Да, доброе утро, — вздыхаю я, возвращая свое внимание к нему.

Габби быстро улыбается и машет мне рукой, после чего снова обращает свой взор к телевизору. И хотя она никогда не ставит меня на второе место, мне немного греет душу тот факт, что ей настолько комфортно с Глебом, что она не пытается вскочить, чтобы поприветствовать меня.

Глеб смотрит на нее сверху вниз, и в его зеленых глазах теплится то, что я могу назвать только привязанностью.

— Она пришла за тобой, когда ты еще спала. Я подумал, что тебе нужен отдых, и привел ее сюда, чтобы она развлеклась. Надеюсь, это нормально... — Голос Глеба прерывается, когда его глаза изучают меня, впервые регистрируя язык моего тела. — Что случилось?

Мое сердце все еще бьется о грудную клетку, а слезы, которые я смахиваю, говорят о том, что я была близка к тому, чтобы расплакаться. Но я качаю головой.

— Ничего. Я... я подумала, что ты, наверное, опять уехал. Я... — Я бросаю взгляд на Габби, но она все еще полностью увлечена анимацией рядом со мной. — Я забеспокоилась.

Глаза Глеба смягчаются, превращаясь в жидкое зеленое море. И он поднимает руку, молча приглашая меня присоединиться к ним.

— Я решил, что залягу на дно с вами, девочки, на несколько дней. Убедиться, что Винни действительно получил мое послание на этот раз. Лев и Дэн могут заняться другими делами. Они не будут возражать против дополнительной ответственности, пока мы в заточении.

Облегчение захлестывает меня, и прежде, чем я успеваю принять осознанное решение, ноги сами несут меня через всю комнату, чтобы я свернулась калачиком на свободном боку Глеба.

Его мужественный запах заполняет мой нос, как только я устраиваюсь под тяжестью его руки. И он успокаивает мои нервы, даже не пытаясь. Придавая уверенность в силе, этот запах заставляет меня чувствовать себя в безопасности без какой-либо видимой причины, кроме той, что он принадлежит только Глебу.

Мои мышцы расслабляются в его присутствии, и я кладу голову ему на плечо, пока мы молча смотрим мультфильмы. Но по мере того, как проходят минуты, и счастливое хихиканье Габби наполняет комнату, я все больше и больше замечаю, что она, кажется, совершенно довольна тем, что сидит рядом с Глебом, а не забирается ко мне на колени, как обычно.

Мой взгляд переключается на ее лицо. С тех пор как я присоединилась к ним, она изменила свое положение, устроившись под его рукой, прижавшись щекой к груди. Она шевелит своими крошечными пальчиками под его бедром, используя каждый свободный дюйм, который только может найти.

И она выглядит такой... счастливой.

Она даже не сосет большой палец, когда смотрит телевизор. Ее маленькие пальчики просто обхватывают ткань его рубашки, слегка сжимая ее. Я знаю, что она, должно быть, нагружает его швы. Но он, кажется, не возражает. Вместо этого его рука плавно опускается со спинки дивана и ложится на нее, как увесистое одеяло.

На поверхности моего сердца появляются трещины.

Они выглядят такими довольными друг другом. Так естественно. Так правильно.

Глеб даже не знает, что он ее отец, и тем не менее заботится о Габби, не задумываясь. Я должна рассказать ему. Он должен знать правду. Но от одной этой мысли мое сердце снова начинает бешено колотиться.

Больше всего на свете я хочу просто наслаждаться этим моментом. Но я не могу. Только не из-за чувства вины, жадно глодающего мой желудок. Я слишком долго откладывала это. Придумала слишком много оправданий. И теперь у меня потеют руки от одной мысли о том, как отреагирует Глеб.

Сердце основательно застряло в горле, и я переместила свое тело, отстраняясь от Глеба. Повернувшись, я закидываю одну ногу на диван, чтобы оказаться к нему лицом. И его рука опускается от моего внезапного отсутствия.

Повернув голову, он смотрит на меня, прижимая Габби к себе. Его выражение лица, как всегда, непостижимо, угловатые черты почти высечены из камня. Но его глаза таят в себе безмолвные вопросы, которые побуждают меня заговорить. Сказать что-то, пока не стало слишком поздно.

Черт, возможно, уже поздно. Как он сможет принять правду, если я хранила такой большой секрет?

— Я должна тебе кое-что сказать, — бормочу я, и слова вырываются из меня так тихо, что удивительно, как он вообще их слышит.

— Хорошо, — соглашается он, уделяя мне все свое внимание, хотя Габби, кажется, слишком погружена в свое телешоу, чтобы даже заметить наш разговор.

Но как только я думаю о ней, я начинаю беспокоиться, что, возможно, сейчас не самое подходящее время. Может, мне не стоит говорить это при ней? Вдруг она поймет, что я говорю, а Глеб отреагирует неадекватно? Это может сломить ее.

Но, с другой стороны, железная хватка Глеба, вероятно, позволит ему держать себя в руках. Так ведь? Так что, возможно, безопаснее будет сказать ему об этом в ее присутствии.

Даже не верится, что такая мысль пришла мне в голову. Глеб никогда бы не причинил мне вреда. Во всяком случае, не физически. Даже если ему будет неприятна мысль о том, что он станет отцом. Он может отказаться от нас, как только узнает правду, просто выкинет нас на улицу и все.

Мы станем бездомными. Но тогда он хотя бы узнает правду. И мы останемся без лжи.

Или я смогу в этот раз довести его до предела, что он сорвется. Ему достаточно будет на секунду потерять контроль, чтобы я умерла. Он настолько смертоносен…

Остановись, Мэл.

Война в моей голове продолжается, пока Глеб выжидающе смотрит на меня. Секунды идут, и я понимаю, что должна заговорить. Я вижу, как по его плечам пробегает напряжение, и молчание становится невыносимым.

Но он не нарушает его.

Сцепив пальцы, я нервно тереблю их и раздвигаю губы. Что, если он не простит меня за то, что я так долго ждала, чтобы рассказать ему?

— Я… — Я опускаю взгляд, и моя речь замирает, не успев начаться. — Я хотела сказать... — С трудом сглатывая, я стараюсь не обращать внимания на стук своего пульса. И заставляю себя посмотреть ему в глаза. — Это... это из-за Габби, — бормочу я, и мой голос начинает дрожать, когда я бросаю взгляд в ее сторону.

Кажется, она все еще не понимает, что я говорю, и даже не замечает, что я произнесла ее имя. Выпустив воздух, застрявший в легких, я пытаюсь найти в себе мужество, чтобы продолжить.

— О... о... ее отце.

Боже правый, пожалуйста, позволь мне просто сказать это. Давление в груди такое сильное, что кажется, сердце может просто разорваться. Но от того, как Глеб напрягается, у меня на затылке выступает холодный пот. И вдруг его глаза становятся настороженными.

— Хорошо. — Говорит он, и то, как он растягивает это слово, говорит мне о том, что я ничего не выдумываю.

— Н-ну, то есть я... ну... — Ради всего святого, соберись, Мэл! — Мы... — Мои щеки пылают, когда я произношу это в первый раз. Мы. Ты и я. Мы вместе сделали Габби.

Видишь? Это не так уж и сложно. Теперь просто заставь эти слова вырваться из твоих уст.

— Мэл, все в порядке, — мягко говорит Глеб, его голос низкий и спокойный. Но почему-то кажется, что он держит острие бритвы. И он не протягивает руку, чтобы взять меня за плечо, а именно этого я хочу больше всего на свете. — Неважно, кто ее отец, — уверяет он меня.

Слезы наворачиваются на глаза, потому что я не понимаю, как он может так говорить. Разве это не должно иметь значения?

— Я знаю, что у тебя есть прошлое, — продолжает он, и его ладонь сжимается между нами, как физическое проявление хватки, необходимой для того, чтобы держать под контролем свои эмоции. Жесткая грань преобладает над его ровным голосом, подтверждая, что это не та тема, которую он хочет обсуждать. — То, что осталось в прошлом, должно остаться там, — хрипит он. — Я бы не хотел знать, со сколькими мужчинами ты спала или кто из них отец твоего ребенка.

Удар в живот был бы добрее.

У меня такое чувство, будто ветер выбили из легких.

И я думаю, что предпочла бы встретить свирепость его гнева.

Но это практическое спокойствие, замаскированное отвращение, пробивает дыру в моей груди. И я остаюсь опустошенной, переполненной стыдом. Болезненная улыбка, которая едва заметно скривила его губы, режет, как колючая проволока. Глеб протягивает мне руку, чтобы сжать ее, и я уверена, что это успокаивающее сжатие.

Но ущерб нанесен.

Я убита. Унижена.

Как он думает, со сколькими мужчинами я спала?

Его мнение обо мне ранит гораздо больнее, чем я могла предположить. И мое признание замирает на моих губах, а вслед за ним поднимается покалывающее онемение. Я не могу заставить себя сказать ему правду. Не сейчас. Не после того, как узнала, что он так мало обо мне думает.

Я могу сказать, что он не хочет меня оскорбить. Он изо всех сил старается не выдать своих эмоций. Но хотя он, похоже, твердо намерен не осуждать меня за прошлое, он определенно уверен, что я была готова играть в шлюху.

Он никогда не поверит, что я не спала ни с кем, кроме него. 

22

ГЛЕБ

В глазах Мэл блестят слезы, а губы сомкнуты. Каждая линия ее тела говорит мне о том, что тяжесть ее признания, это больше, чем она может выдержать. И я не могу сказать, принесли ли мои слова ей хоть какое-то облегчение. Но было мучительно наблюдать, как она размышляет о том, что случилось с ней в Бостоне.

Я должен был что-то сделать. Положить конец ее борьбе.

Я больше не мог выносить дрожь в ее голосе. Слышать, как трудно ей признаться. Не знаю, стыд ли это, смущение или чувство вины, которое так ее сковало. А может, она боится, что после этого я буду смотреть на нее по-другому. Но я хочу, чтобы она знала, что это не имеет значения, в чем бы она ни хотела признаться. Потому что я хочу построить с ней жизнь независимо от того, кто отец Габби.

Я сжимаю руку Мэл, желая, чтобы она поняла это, и обнаруживаю, что она липкая от страха. Мне неприятно осознавать, что она все еще боится говорить со мной. И все же на этот раз я не могу сказать, что виню ее. Потому что я не могу побороть уродливую волну ревности, которая захлестывает меня всякий раз, когда я думаю о том, что она с другим мужчиной. А я знаю, что она была с другим мужчиной, по крайней мере, с одним. Небольшое утешение - осознавать, что это не мог быть Винсент Келли. Поскольку он намеревался отдать Габби на удочерение, такое предположение легко сделать. Но судя по тому, как трудно Мэл говорить об этом, сколько времени ей понадобилось, чтобы хотя бы затронуть эту тему, я не удивлюсь, если число, с которым она встречалась, сведет меня с ума. Возможно, она даже не знает, кто отец ребенка. Это может быть причиной, по которой она не хочет мне говорить.

Если я задержусь на этой возможности, моя ревность перейдет в острый фазу. Поэтому я задвигаю эту мысль на задворки сознания.

Уродливая правда, с которой мне придется смириться в свое время.

— Прошлое - это прошлое, верно? — говорю я, напрягая голос. — Главное, что мы движемся вперед. — Это наш лучший способ превратить этот импровизированный брак в успешный, если Мэл этого хочет.

— Верно, — соглашается Мэл, но убирает свою руку от моей, чтобы нервно вытереть ладони о джинсы.

Я изучаю ее выражение лица в поисках облегчения, которое надеюсь найти, но в очередной раз убеждаюсь в том, как невозможно понять Мэл. Она выглядит потерянной в своем прошлом, ее мысли обращены внутрь, в темное место. И я хочу вытащить ее из них, пока не потерял ее окончательно.

— Мне пришла в голову одна мысль, — говорю я, сохраняя ровный голос, глядя на Габби и нежно сжимая ее.

Она отрывает глаза от телевизора, чтобы присоединиться к разговору, и мне нравится, как она смотрит на меня с таким открытым доверием и готовым волнением.

— Ты говорила, что твой любимый завтрак - блинчики, верно? Что, если я сбегаю через дорогу и возьму все необходимые ингредиенты? Мы сможем приготовить их вместе.

— Да!» — Габби с энтузиазмом подпрыгивает, ее крошечное тело ударяется о швы на моих ребрах, не причиняя мне особого вреда.

— Звучит неплохо, — соглашается Мэл, ее губы изгибаются в мягкую улыбку, как будто она собирается с силами.

— Отлично. Но мне, пожалуй, понадобится список. Я никогда не готовил блины.

— Ты никогда не пек блины? — спрашивает Габби, совершенно потрясенная такой возможностью.

— Моя работа обычно требует более белковой пищи, если я хочу продержаться весь день, — объясняю я. Буквально. Поддерживать свою выносливость - одна из основ, которую мы усвоили в юном возрасте. Блинчики, булочки с корицей и даже хлопья никогда не были вариантами, поэтому, когда я начал готовить сам, я просто выбирал то, что отвечало моим пищевым потребностям.

— Да, но блины полезны для души, правда, Габби? — говорит Мэл, поднимаясь с дивана.

— Угу, — соглашается ее девочка. И Габби осторожно спускается со своего насеста, чтобы присоединиться к матери.

Они очаровательно смотрятся вместе, записывая список необходимых вещей. Затем Мэл передает листок бумаги мне.

— Ты уверен, что можно выходить? — нервно спрашивает она. — Оладьи могут подождать несколько дней.

— Я вернусь раньше, чем ты успеешь оглянуться. Кроме того, это скорее мера предосторожности. Как я уже сказал, Винни не вернется.

На покупку небольшого списка ингредиентов у меня уходит не более двадцати минут. А потом я возвращаюсь через дорогу к небольшому местному рынку. Хотя я никогда не скажу Мэл, но я не хочу оставлять ее и Габби одних, даже на короткое время. Ей не нужно напрягаться еще больше, чем сейчас.

Я нетерпеливо поднимаюсь на лифте, и мне становится легче, когда я слышу хихиканье Габби, как только переступаю порог дома.

Я не привык к этой, казалось бы, постоянно растущей заботе об их безопасности. Да, я серьезно отношусь к своей роли на службе у Петра. И я готов отдать жизнь за любого из семьи Велес. Это почти расчетливое решение, хотя мой пахан заслужил мою преданность вне всяких сомнений. С Габби и Мэл все по-другому. Мой инстинкт, чтобы защитить их, - вязкий. Поглощающий. Определяющий. В какой-то момент я перестал выбирать, насколько далеко я готов зайти, чтобы обеспечить их безопасность.

И я могу с уверенностью сказать, что ради них я готов на все.

— Я вернулся, — говорю я, закрывая за собой дверь.

Две пары глаз встречаются со мной над прилавком с высокой столешницей, который занимает ближний угол кухни. Мэл улыбается, когда я поднимаю сумку с припасами.

— Я пришел с подарками.

— Мы готовили ягоды, чтобы положить их сверху, — говорит Мэл.

Краем глаза я замечаю, как Габби, пока мама не смотрит, отправляет в рот чернику. В глубине моей груди раздается негромкий смешок.

На кухне уже все готово к готовке. На плите стоят несколько сковородок, в одной из которых потрескивает готовящийся бекон. Я распаковываю ингредиенты, за которыми меня послали в магазин, и наблюдаю, как Мэл берет все в свои руки, бегая по кухне в поисках мисок и ложек для помешивания.

— Что я могу сделать, шеф? — Поддразниваю я, касаясь кончиками пальцев ее бедра, пока она поручает Габби взбивать яйца.

У Мэл перехватывает дыхание от этого едва уловимого прикосновения, и ее глаза темнеют, когда встречаются с моими.

— Отмерь две чашки муки и положи в эту миску.

Она протягивает мне стеклянное блюдо, и я с улыбкой беру его.

— Да, шеф, — шучу я, вызывая у нее тихий смех, который наполняет пространство, как сладкая песня.

— Я помогаю! — настаивает Габби, откладывая частично взбитые яйца и хватая пакет с мукой.

Уголок рвется, и он падает с прилавка, поднимая в воздух белое облако. Я едва успеваю схватить тяжелый пергаментный пакет, прежде чем он падает на пол.

— Упс, — говорит она, глядя на беспорядок, который она устроила, пока белый порошок оседает на прилавке.

Мэл в ужасе прикрывает губы, ее глаза становятся круглыми, когда она извиняюще смотрит на меня. Но все, что я могу сделать, это рассмеяться.

— Отлично, — говорю я, обхватывая Габби за талию и приподнимая ее, чтобы у нее был полный доступ к прилавку. — Покажи мне, как все это смешивать.

Приготовление блинов оказывается очень грязным и вызывающим смех делом. Но Габби с большим энтузиазмом помогает, и она знает, что делает, настолько хорошо, что, даже будучи малышом, не нуждается в особой коррекции со стороны Мэл.

К тому времени, когда тесто уже замешано и стоит в миске у плиты, лицо Габби покрыто несколькими полосками, а волосы почти седые от остатков муки.

Мы оставляем Мэл жарить тесто для завтрака с высоким содержанием сахара, а сами с Габби накрываем на стол. В мгновение ока пространство наполняется аппетитным ароматом свежеприготовленных блинчиков и бекона.

Я помогаю Габби устроиться на стуле, который она настояла на том, чтобы сегодня был в полном ее распоряжении. А Мэл ставит стопку блинов в центр.

— Ты ведь уже ел блины раньше? — спрашивает она, перекладывая верхний блин на тарелку Габби, а затем два на тарелки для меня и себя.

— Э-э... — Почему у меня возникает ощущение, что я пропустил какой-то священный обряд посвящения, если скажу нет?

Глаза Мэл переходят на мои, а ее руки замирают на полпути.

— Мне запретят завтракать, если я скажу нет? — шучу я.

Мэл задыхается от ужаса.

— Ты слышишь, Габби? Глеб еще никогда не ел блинов.

— Тебя ждет удовольствие, — восхищенно говорит девочка.

И я в ней не сомневаюсь.

— Так как же мне их есть? — спрашиваю я, усаживаясь на стул напротив них - место, которое я всегда выбираю инстинктивно, чтобы не спускать глаз с входной двери.

Габби рассказывает мне, как Мэл готовит для нее блинчики - сначала масло, размазанное по золотисто-коричневой поверхности, затем легкая посыпка сахарной пудрой. Затем идут фрукты - любые ягоды, которые я предпочитаю, или смесь, если я чувствую себя «авантюристом» как выражается Габби.

Я не могу не улыбнуться вместе с Мэл, когда вижу, как эта девочка пытается сказать «авантюрист», пропуская половину букв.

Наконец настало время откусить первый кусочек, и я напряженно слежу за тем, как две девочки внимательно наблюдают за моей реакцией. Насыщенная, пушистая сладость вырывается на мой язык, смесь липкого и идеально влажного пирога смешивается со свежими ягодами.

Я жую, чтобы сдержать улыбку.

Ставки никогда не были так высоки, поскольку обе девочки затаили дыхание, ожидая моего одобрения.

— Теперь я понимаю, почему это твой любимый завтрак, — признаю я, торжественно встретившись с Габби взглядом.

На ее лице вспыхивает улыбка, достаточно широкая, чтобы осветить всю комнату. И теперь, когда она убедилась, что у меня хороший вкус, она с удовольствием приступает к трапезе. Мы с Мэл обмениваемся взглядом, и ее улыбка таит в себе сотню секретов, когда она тоже переключает внимание на свою тарелку.

Это определенно хороший завтрак, когда единственным звуком за столом является стук столового серебра о тарелку. И стопка блинов быстро уменьшается, когда я в одиночку доедаю почти половину. Это не самая здоровая еда, но я понимаю, почему Мэл сказала, что блины полезны для души.

По мере того, как наши животы наполняются, мы начинаем замедлять темп. А признаком того, что трапеза подошла к концу, становится то, что Габби забралась к маме на колени, выглядя сонной.

— Может, умоем тебя? — Мэл предлагает подставить подбородок дочери, чтобы она могла вытереть фиолетовый ягодный сок с ее губ. — Я думаю, нам нужно искупать тебя, раз у тебя в волосах столько муки.

Я хихикаю, и Мэл присоединяется к нам, когда Габби кивает.

— Вы двое займитесь этим. А я приберусь на кухне.

Мэл извиняющимся взглядом окидывает беспорядок посуды и прилавки с порошковым покрытием.

— Я могу помочь, — предлагает она.

— Все в порядке, — заверяю я ее, поднимаясь со стула, чтобы собрать тарелки. — Правда. Опыт стоил беспорядка. Спасибо за завтрак.

Инстинкт подсказывает мне наклониться и поцеловать ее, но я не совсем понимаю, как Мэл относится к проявлению привязанности в присутствии своей дочери. Поэтому вместо этого я заставляю свои ноги нести меня в сторону кухни.

Опирая на бедро Габби, Мэл возвращается в зал, и через мгновение я слышу, как включается кран в ванной. Под ровной струей воды я улавливаю их приглушенный разговор, но ни одного внятного слова.

Покачав головой, я усмехаюсь про себя, начиная приводить себя в порядок. Удивительно, что такой маленький человек может устроить такой большой беспорядок. Но я имел в виду каждое слово, сказанное Мэл. Возможно, это лучшая еда в моей жизни. Без сомнения, это мое любимое блюдо.

У меня уходит почти полчаса на то, чтобы вымыть посуду, протереть столы и прилавки, а затем подмести пол. Я стою и размышляю, не стоит ли воспользоваться шваброй, как вдруг в кармане пищит телефон.

Я достаю его на случай, если это сообщение от Петра или кого-то из моих людей.

Пульс учащается, когда я вижу, что оно зашифровано.

Саша.

Мой брат связывается со мной по своему телефону. Это значит, что он должен сообщить мне что-то срочное. Открыв сообщение, я читаю зашифрованный текст. Ряд цифр, разделенных в разных местах двумя точками и запятой, за которыми следуют четыре буквы. КАК МОЖНО СКОРЕЕ.

Блядь.

Я бросаю взгляд на часы над плитой. Сейчас чуть больше полудня. Должно быть, дело важное, если он готов рискнуть встретиться среди бела дня. Но именно это и означает сообщение. Он дал мне координаты места и время, в которое хочет встретиться. Как можно скорее.

У меня желудок сводит, когда я смотрю в коридор. Мэл и Габби проскользнули из ванной в спальню всего несколько минут назад. Ей это не понравится, но я должен идти. Если у Саши есть важная информация или ему нужна моя помощь, я не могу оставить его в подвешенном состоянии. Это ужасное время, я знаю. Но я - единственный контактный пункт моего брата, и, поскольку он находится в тылу врага, я не могу рисковать, оставляя его беззащитным. Я должен быть на месте встречи к тому времени, когда он туда доберется.

Набрав номер Льва, я нажимаю вызов и подношу телефон к уху.

— Привет, брат, — приветствует он, его тон мгновенно становится профессиональным.

— Мне нужно, чтобы вы с Дэном присмотрели за Мэл и ее дочерью. Мне нужно заняться кое-какими делами, которые не могут ждать.

— Будем через пятнадцать минут.

Я кладу трубку, переводя взгляд на коридор. Тяжелое чувство ужаса поселилось во мне, когда я приготовился к предстоящему разговору.

Ничего хорошего из этого не выйдет.

23

МЭЛ

Через стену гостевой спальни доносится обрывок одностороннего телефонного разговора Глеба, и его содержание выводит меня из равновесия. Пока я заканчиваю натягивать на Габби чистые брюки, в голове крутятся мысли о приемлемом способе разрешения ситуации. Потому что я не могу просто даже подумать, как Глеб снова уходит из квартиры.

Не после всего, что произошло.

Несмотря на то, что я уже предвкушаю, тихий стук в дверь нашей спальни спустя мгновение заставляет мое сердце учащенно забиться.

— Мэл? — Глеб приоткрывает дверь, а затем, убедившись, что не помешает, распахивает ее настежь.

— Мне просто нужно быстро переодеться. Мы с Габби будем готовы через пять минут, — уверенно говорю я, поднимаясь с места, чтобы встретиться с ним взглядом.

Я не дам ему возможности сказать мне, как все будет на этот раз. Если он уходит, мы уходим вместе с ним.

— Мэл. — Голова Глеба слегка дергается, отклоняясь в сторону, когда он произносит свое односложное предупреждение. Он как бы говорит «нет» - даже если об этом мне говорят только его глаза.

— Глеб, — отвечаю я, упираясь руками в бедра.

Не можем же мы всерьез вернуться туда откуда начали? Снова затевать тот же спор? Не знаю, что произошло между завтраком и сегодняшним днем, что заставило его передумать, но я чувствую, как энергия тянет его к выходу из квартиры, и он полностью намерен оставить нас позади.

— Место, куда я направляюсь, не просто опасно - это место, где я не смогу защитить тебя. Мэл, ты должна мне в этом доверять, — ровно говорит Глеб, хотя в его тоне я улавливаю нотки извинения. — Дэн и Лев скоро придут, чтобы присмотреть за вами, девочки, пока меня не будет. Я ненадолго.

Никаких обсуждений, никаких компромиссов. Он говорит мне, как все будет.

Снова.

Моя грудь сжимается, желудок опускается от безнадежного чувства покинутости, которое просачивается сквозь меня. Он говорит, что будет оберегать меня, но как же он сам? Почему он всегда так стремится уйти, готовый подвергнуть себя опасности?

Мой пульс учащается, дыхание становится коротким и быстрым, когда я выстраиваю свою защиту.

— Что бы это ни было, оно может подождать. По крайней мере, пока мы не убедимся, что Винни не пошлет за нами людей. — Мне невыносима мысль о том, что Глеб вернется домой весь в порезах и крови или еще хуже, на этот раз. От одной мысли об этом у меня на шее выступает холодный пот. Потерять Глеба навсегда? Знать, что он мертв? Меня охватывает леденящее чувство ужаса.

— Нет. Это не может ждать, — твердо говорит он. — Сейчас каждая минута на счету, Мэл. Я бы хотел, чтобы все было по-другому.

По тому, как неподвижно он поводит плечами, я понимаю, что Глеб приготовился к тому, что этот разговор может закончиться плохо. Я чувствую, как он склоняется к грани очередного спора.

Он уже защищается. Но сейчас мне все равно. Потому что я тоже. И по чертовски веской причине.

— Скажи мне, почему, — требую я.

Глеб вздыхает, его разочарование очевидно, и он нетерпеливо потирает лицо руками, прежде чем зачесать пальцы назад в свою темную стрижку.

— Я не могу.

— Потому что ты знаешь, что я тебя не отпущу? — Я бросаю вызов, моя защита поднимается, поскольку я предполагаю, что это разочарование во мне. — Это как-то связано с Келли?

Мои руки опускаются по бокам, а пальцы Габби обхватывают мой мизинец и безымянный палец, словно желая передать мне часть своей силы. Моя милая маленькая девочка, всегда утешает меня, когда я чувствую, что разваливаюсь на части. Не знаю, как мне так повезло, и я благодарно сжимаю ее руку.

— Нет, — твердо говорит Глеб. — С Винни покончено. Я же сказал тебе, он не собирается ничего предпринимать. Это не имеет отношения ни к тебе, ни к Келли. Я обещаю. Это дело Велеса. И я не могу говорить об этом, потому что поклялся Петру хранить тайну.

У меня закрадывается мысль, что все очень плохо, если Петр не разрешает Глебу говорить об этом с кем-либо. Раньше Глеб всегда открыто говорил со мной о своей работе. И не то, чтобы то, чем он зарабатывает на жизнь, было законным. Далеко не так, честно говоря. Так что же изменилось в этот раз?

Сердце замирает при мысли о том, что Глеб бежит сломя голову из одного опасного для жизни конфликта в другой. Я знаю, что Велес все еще воюет с Живодером. И если дело не в Келли то, скорее всего, в Михаиле и ублюдочной Братве, которой он управляет.

— Пожалуйста, не уходи, — вздыхаю я, эмоции сжимают горло.

Плечи Глеба опускаются, напряжение уходит из них, когда его защитная поза переходит в озабоченность. Длинные ноги проносят его через всю комнату в три легких шага, и он останавливается передо мной, его зеленые глаза смотрят на меня. В кои-то веки я вижу, как на его угловатом лице мелькает конфликт, выдавая его эмоции: брови подергиваются, напрягаясь.

Он нежно проводит тыльной стороной костяшек пальцев по моей щеке.

— Я организовал для вас с Габби самую надежную защиту. Я бы не уехал, если бы не был в этом уверен, Мэл.

— Ты снова это делаешь, — выдавила я. — Подвергаешь свою жизнь риску. Уезжаешь сразу после того, как говоришь мне, что это небезопасно. Я ненавижу волноваться за тебя каждый раз, когда ты выходишь за дверь.

К моему удивлению, Глеб улыбается. Улыбка мягкая, теплая и искренняя, эмоции излучаются от него и окутывают меня нежной лаской.

— Я ценю твою заботу. Правда, Мэл, очень ценю. Это значит для меня очень много, — бормочет он, обхватывая мою челюсть одной ладонью, чтобы погладить щеку подушечкой большого пальца. Его зеленые глаза смотрят на меня с такой искренностью, что я не могу в нем сомневаться.

И хотя я чувствую, что скоро последует «но», я могу сказать, что он работает над тем, чтобы общаться лучше, если не идти на компромисс. Он разговаривает, пытается объяснить мне свое решение, пытается объясниться, хотя я знаю, что это не его естественная склонность.

Он все еще делает то, что считает нужным, но это дает мне надежду, что он готов говорить о вещах - даже если Петр взял с него слово хранить тайну о том, во что он вовлечен.

— Но мне нужно идти, — мягко нажимает Глеб.

Вот оно. То самое «но», которого я ждала. Мама всегда говорила мне, что все, что идет перед «но», нужно воспринимать с долей соли. Это не та часть предложения, которая несет в себе смысл. И она права, потому что все, что действительно имеет значение, это то, что Глеба не будут отговаривать уезжать.

— Тебе будет легче, если ты узнаешь, что моя роль в этом деле не так уж и рискованна? — предлагает он.

— Но эта миссия опасна? — спрашиваю я.

— Да, — серьезно подтверждает Глеб. — Но на кону не моя жизнь. Если я останусь с тобой, то могу лишить жизни одного из моих братьев, одного из немногих, кто мне дорог.

Мой желудок опускается, грудь сжимается, когда я вижу, как в его глазах вспыхивает беспокойство. Глеб нечасто волнуется. Поэтому, когда он волнуется, это глубоко затрагивает меня. И я чувствую, как больно ему будет потерять этого брата. Как бы мне ни было неприятно это признавать, я рада, что у Глеба есть семья, которая ему дорога. Он не смог бы убить каждого из своих братьев с такой же бессердечной жестокостью, как он сделал это с Мико. Интересно, не этот ли брат, о котором он беспокоится, отчасти ответственен за то, что Глеб остался порядочным человеком, несмотря на свое нетрадиционное воспитание? Если так, то я бы тоже не хотела быть ответственной за его смерть.

— Мне нужно идти, Мэл, — настаивает Глеб, но его тихий голос больше похож на мольбу, безмолвная потребность в том, чтобы я поняла, приняла то, что он говорит. — Но я вернусь раньше, чем ты успеешь соскучиться по мне, — добавляет он негромко.

Это невозможно. Я уже скучаю по нему, просто думая о том, как он уезжает. Но с моей стороны было бы эгоистично просить его остаться. Я не могу, когда это может поставить под угрозу жизнь его брата.

— Хорошо, — вздыхаю я и сглатываю комок в горле.

Облегчение озаряет морскую зелень глаз Глеба. Он испускает тяжелый вздох. И одним быстрым, плавным движением обхватывает мой затылок, притягивая к себе для страстного поцелуя. Между нами разливается тепло, притяжение становится все сильнее, когда его язык легонько проводит по шву моих губ. Я вдыхаю его, впитывая смелость, которую придают мне его прикосновения. Каждый раз, когда мы целуемся, меня охватывает возбуждение.

Все заканчивается слишком быстро, и когда он отстраняется, его горло сводит спазмом, и он с трудом сглатывает. Его глаза переходят на Габби, и он проводит пальцами по ее влажным кудрям. Мое сердце сжимается. Он проверяет, не против ли она, чтобы он поцеловал меня.

Она неуверенно улыбается нам, ее свободная рука обхватывает его бедро, и она прислоняется к нему, чтобы присоединиться к нашим объятиям. Это напоминает мне о том, как сегодня утром я застала ее и Глеба в обнимку.

Ему так хорошо с ней. А ей, конечно, с ним. Я никогда не видела, чтобы она была так близка с кем-то... Ну, то есть с Киери, но это потому, что она была рядом с ней с самого начала. Но Габби тянет к Глебу почти так же необъяснимо, как и меня.

Вздыхая, я стараюсь не позволить грузу своей вины обрушиться на меня. Я хочу быть честной с Глебом, но не знаю, как это сделать. Не тогда, когда я все еще не рассказала ему о Габби. И этот секрет становится все больше, чем дольше я молчу. Но сейчас не время говорить ему об этом. Не сейчас, когда он готовится к отъезду на рискованное задание, связанное с его братом.

Я испытываю постыдное искушение согласиться с его заявлением, что «прошлое - это прошлое». Возможно, так будет лучше для всех. Я верю ему, когда он говорит, что будет любить Габби несмотря на то, что у нее другой отец. И это было бы намного проще.

Сейчас я вижу потенциал. Между нами возникает связь. Но я знаю, что наши отношения не будут работать, если я попытаюсь скрыть от Глеба что-то настолько важное. Одна мысль о том, что это будет продолжаться бесконечно, может просто заставить меня взорваться. Он слишком много видит, а я ненавижу хранить секреты. Это должно исходить от меня, и я должна сказать ему об этом как можно скорее. Если он узнает об этом каким-то другим способом - а зная Глеба, он узнает, это может привести к неприятным последствиям.

И все же я боюсь, что он может подумать, когда узнает правду. Больше всего я боюсь, что он никогда не простит меня.

Возможно, уже слишком поздно.

Прижавшись лбом к моему, Глеб закрывает глаза, обнимая меня. Этот интимный жест ошеломляюще уязвим. И он доводит меня до слез.

Из другой комнаты раздается приглушенный стук, прерывающий наш момент. Глеб отстраняется, прижавшись к моему лбу одним быстрым поцелуем. Подхватив Габби на руки, я следую за ним. Но на этот раз я остаюсь в коридоре, готовая бежать, если это окажется еще один из людей Винни.

Глеб открывает дверь более осторожно, его тело напряжено и готово ко всему. Но когда на пороге появляются Лев и Дэн, он расслабляется и отступает назад, чтобы пропустить их внутрь.

— Я дам вам знать, когда буду возвращаться, — говорит Глеб. — Сегодня было тихо, но раз вы двое здесь, то не мешало бы сделать несколько обходов. Лучше видеть периметр и быть готовыми к любому приходу.

— Конечно, брат, — подтверждает Лев, склоняя голову.

Глеб отрывисто кивает, и его глаза в последний раз возвращаются к моим.

Кажется, что все происходит так быстро, а я не знаю, что делать. Я изо всех сил стараюсь доверять Глебу. Поверить, что все, что он делает и говорит, направлено на мою защиту и безопасность Габби. В глубине моего сознания продолжает трепетать страх оказаться в ловушке.

Но я не хочу позволить ему взять верх над собой.

— Будь осторожен, — прошу я, крепко обнимая Габби.

— Всегда.

Глеб выходит за дверь и проскальзывает по коридору еще до того, как она за ним закрылась. Лев и Дэн кивают мне в знак приветствия, а затем переключают внимание друг на друга, обсуждая что-то по-русски. После короткого разговора и нескольких жестов руками они сообщают мне, что для начала собираются прочесать здание. Один будет охранять входную дверь, а другой совершит обход.

— Спасибо, — бормочу я.

Не говоря больше ни слова, они проскальзывают обратно в холл, Лев закрывает за собой дверь. В последний момент он оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Закройся, — говорит он, указывая на массивную деревянную дверь. — И не открывай ее, пока один из нас или Глеб не разрешат.

24

ГЛЕБ

Координаты Саши приводят меня в северную часть Манхэттена, на берег реки Гарлем, где далеко над головой простирается западная сторона Хай-Бридж. Для воскресного дня это тихий район. Лишь отдаленный шум городского транспорта да шелест листьев под случайным ветерком нарушают покой. Несколько семей бродят по близлежащему парку, но на окраине города гораздо менее шумно.

Саши еще нет, насколько я могу судить, и я устраиваюсь в тени за зарослями кустарника, чтобы подождать. Сладкий вкус сиропа и мягкие губы Мэл задерживаются на моем языке, а солнце бьет с силой, которая могла бы убаюкать меня в спокойствии.

Но сейчас не выходной. Я должен быть начеку. Поэтому я опираюсь локтями на колени и приседаю, делая позу достаточно неудобной, чтобы случайно не заснуть. И пока я жду, я прокручиваю в памяти события сегодняшнего утра. Хихиканье Габби, когда мы смешивали блины. Беспорядок, который мы устроили, но я не возражал против уборки. Мягкие глаза Мэл, когда она улыбнулась мне. Ее смех наполнил кухню. Эти девочки дарят мне ощущение счастья, о котором я даже не мечтал, не говоря уже о том, чтобы заслужить его.

Всю свою жизнь я искал доказательства того, что я не просто машина, бессердечная, холодная, созданная только для войны и убийств. Петр мог бы указать мне путь к человечности. Но Мэл - первый человек, который по-настоящему заставил меня что-то почувствовать.

А теперь Габби?

Я никогда не знал, что в сердце есть столько места для любви. Но я обожаю эту девочку всеми фибрами своего существа. Она заставляет меня быть достойным того доверия, которое она так свободно оказывает. И чего бы я только не отдал, чтобы понять, как завоевать доверие Мэл.

У меня защемило в груди, когда в памяти всплыл ее образ - тот, что был прямо перед моим отъездом, когда она попросила меня остаться. Ее выражение лица было таким уязвимым, таким потерянным. Как будто я совершил новое предательство.

Сказать Мэл «нет» было чистой пыткой.

Никогда еще я так не хотел поддаться ее мольбам. Но речь идет о Саше. От меня зависит его жизнь и успех миссии, ради которой он рискует ею. Я не могу его подвести. Даже для того, чтобы показать Мэл, насколько серьезно я отношусь к нашим отношениям.

И все же мысли бегают кругами в моей голове. Интересно, в каком состоянии я найду ее, когда вернусь домой. Тревога закрадывается в мое нутро.

Я тушуюсь так долго, что пальцы на ногах начинают покалывать от недостатка кровообращения. И когда я уже рискую окончательно усыпить их, я поднимаюсь, чтобы пройтись по склонившейся траве рядом с сооружениями моста. Саша уже должен быть здесь, и эта мимолетная мысль усиливает мое напряжение. В моем мозгу проносится страх, что Сашу поймали и пытают. А может, его уже убили.

Солнце медленно опускается к горизонту, заливая золотым светом реку Гарлем и создавая длинные тени на опорах Хай-Бридж. И все, что я могу сделать, это ждать. Потому что сообщение брата о том, что его раскрыли, может стать последним гвоздем в его гроб.

— Где ты, блядь, Саша? — Прорычал я себе под нос.

В быстро гаснущем свете заката мои глаза улавливают силуэт приближающейся фигуры. Его руки засунуты глубоко в карманы, плечи нахально ссутулены, чтобы он больше походил на одного из бандитов Михаила.

Но походку Саши я узнаю где угодно. Он легко и непринужденно передвигается по земле. Он проходит мимо черных теней, в которых я притаился, не обращая на меня ни малейшего внимания. Но по тому, как он слегка наклоняет голову в мою сторону, я понимаю, что он меня чувствует. Он огибает угол орудия и через мгновение исчезает за ним.

Я жду, следя за тем, чтобы никто не последовал за ним. И когда я убеждаюсь, что мы одни, я крадусь вдоль темных теней стены, чтобы встретить его.

— Прости, что так поздно, — рычит он, прислонившись к основанию моста. Его руки скрещены на широкой груди, одна нога отставлена назад в непринужденной позе. Но хмурые брови говорят о том, что он раздражен. — Меня втянули в одну из облав Михаила. Змей решил, что сегодня хороший день для охоты, а когда я сказал ему, что у меня есть планы, он начал что-то подозревать. Я не мог рискнуть уйти, пока мы не закончим.

По сухому тону Саши я понял, что «охота», которую ему поручили, не связана с крупной дичью или фазанами. Скорее всего, сегодня на улице забрали несколько беззащитных молодых женщин или несколько мужчин Велеса лишились жизни. Мой желудок бешено вращается, гнев бурлит в жилах.

— Лучше быть в безопасности, чем погибнуть, — отрывисто отвечаю я. Кому какое дело до моего стресса, когда Саша вынужден проводить свои дни, разгуливая по минному полю врагов, притворяясь, что он такой же больной и извращенный, как и те, кто им командует? Как бы мне ни было неприятно это делать, я могу подождать. — У тебя неприятности или что-то еще?

— Если то, что Михаил ко мне привязался, означает неприятности, то я по уши в этом дерьме. Он назначил меня одним из руководителей крупной транспортной операции на следующей неделе. Если ты хочешь ударить его по больному месту, это может стать твоей золотой возможностью.

— О какой крупной операции идет речь? — Спрашиваю я, скрещивая руки на груди, чтобы повторить его позу.

— Не менее десяти грузовиков, все с запада.

Я издаю низкий свист.

— Что он с ними сделают?

— Насколько я понимаю, он отправляет их на грузовых судах, всех, кроме тех девушек, которых он может продать за большие деньги своим VIP-персонам. В его поместье уже есть немало дорогостоящих активов, ожидающих аукциона. — Голос Саши непринужденный, выражение лица совершенно спокойное. Но даже в темноте я вижу, как яростно работает его челюсть. Никто не хочет видеть, что произойдет, когда истечет таймер его практического спокойствия, как обратный отсчет на бомбе.

— Как, черт возьми, Михаилу удается перевозить столько девушек через границу Нью-Йорка и не поднимать тревогу? — спрашиваю я, чувствуя нарастающее разочарование.

— У него в кармане губернатор, — пожимает плечами Саша.

Осознание этого вызывает столько призраков из моего прошлого. Когда мы только переехали в Нью-Йорк, давняя подруга Петра, Дани, часто бывала рядом. Они с телохранителем Петра, Ефремом, неплохо ладили... пока он не погиб в нашей схватке с Михаилом. Ее отец, губернатор, никогда не был в восторге от ее дружбы с Велесом. И я знал, что Михаил уже давно кормит губернатора с ладони. Но я и представить себе не мог, что все может быть настолько плохо.

Я всегда считал, что семья Дани более благородная, она все же решила выйти замуж за Михаила после смерти Ефрема. Так что, возможно, мое представление о них как о семье ошибочно. Тем не менее, у меня никогда не было впечатления, что губернатор или Дани, так охотно залезет в постель к Михаилу. Это говорит о том, что у Михаила, скорее всего, есть что-то на политика, и что губернатор не хочет, чтобы это стало известно.

— Губернатор одобрил поставку?

Саша кивает.

— Грузовики вкатываются в город средь бела дня. А вот с погрузкой девушек на грузовые корабли будет немного сложнее - больше международных правил. Так что это произойдет поздно ночью. Вот тогда ты сможешь нанести ему сильный удар.

Я киваю, мой пульс учащается при мысли о том, что Михаила можно ударить ниже пояса. Но готов ли Велес к такому возмездию, я пока не знаю.

— Что ты слышал о том, как Михаил относится к Велесу?

Саша усмехается.

— Он говорит о вас, как о выпоротых собаках. Но не думаю, что он больше не видит в вас угрозы. Он просто получает удовольствие от того, что издевается над вами.

Он полагает, что мы не станем преследовать Живодеров, а поскольку губернатор на стороне Михаила, он может вести себя в своих делах так нагло, как ему вздумается. Я расчесываю пальцами волосы. Это действительно заманчивая идея. Но если мы поторопимся и сделаем шаг слишком рано, то тем самым сорвем свое прикрытие.

А если мы сделаем это и потерпим неудачу, я не сомневаюсь, что Михаил сотрет нас с лица земли.

— Я поговорю с Петром, — говорю я, опуская руки по бокам. — Как бы хорошо ни звучала эта возможность, он, возможно, захочет подольше сохранить имидж побитой собаки, пока наши силы не станут достаточно сильны, чтобы раз и навсегда расправиться с Михаилом и его бандой Живодеров.

Саша кивает, его плечи опускаются, когда он отталкивается от стены. И вдруг он выглядит изможденным. Должно быть, он чувствует конфликт, который требуется для сохранения прикрытия. Я знаю своего брата. И его сухое чувство юмора, всего лишь маска. Стена, которую он возводит, чтобы выполнить работу, даже если она будет съедать его изнутри.

— Я дам тебе знать, как только поговорю с Петром.

— А пока я буду следить за другими возможностями.

Я киваю.

— И еще одно, — говорит он после паузы. — Михаил намекал на то, чтобы перевезти меня в свое поместье на севере штата Нью-Йорк.

— Правда? — Это было быстро.

— Судя по тому, что говорят его люди, это введет меня в «доверенный внутренний круг»». Он делает преувеличенные воздушные кавычки, и его задетый тон подшучивает над тем, что он удостоился такой чести.

— Большой шаг вперед для нового члена, — замечаю я.

— Да. Но это также означает, что нам будет сложнее общаться. Я же не смогу в последний момент поймать такси для тайной встречи.

— Не то, чтобы это было легко с самого начала, — замечаю я. — Предупреди меня заранее, и я смогу приехать к тебе. Имение Петра находится недалеко от имения Михаила.

Саша кивает, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не идет.

— Я не знаю точно, когда может произойти переезд, но буду держать тебя в курсе.

Взяв Сашу за плечо, я крепко сжимаю его.

— Я знаю, что то, что ты делаешь, нелегко. Я горжусь тобой за то, что ты так быстро продвигаешься вперед брат.

Саша ухмыляется.

— Не надо так эмоционально реагировать на меня, старший брат. Все самое интересное только начинается.

Я хихикаю и, отпуская его, шлепая по плечу.

— Эти ублюдки не знают, во что они ввязались, взяв тебя на борт.

Но, несмотря на самоуверенную ухмылку Саши и мою попытку разрядить обстановку своим самоуверенным заявлением, я прекрасно понимаю, что, возможно, вижу брата живым в последний раз. И этот факт не выходит у меня из головы.

Роль Саши в операции Михаила сильно тяготит меня. Потому что, несмотря на беззаботность брата, я вижу, что это нелегко - быть настолько погруженным в бизнес по торговле людьми. Не то чтобы кто-то другой видел, как это тяжело. Саша - мастер скрывать свои эмоции.

Я позволяю Саше уйти первым, а сам, оставаясь в глубокой ночной тени, отправляю быстрое сообщение Мэл. Прекрасно понимая, что она будет недовольна тем, что я заставил ее ждать. Как я и предполагал, ответа не последовало, и я с тяжелым вздохом направился к дороге, где припарковал свой мотоцикл. Мне следует собраться с мыслями до того, как я вернусь домой, потому что Мэл захочет получить ответы на свои вопросы, ведь она ждала несколько часов, когда я сказал ей, что не буду долго отсутствовать.

— Блядь, — рычу я, снова проверяя телефон, пока иду к мотоциклу.

Она достаточно зла, чтобы заставить меня молчать.

Но покалывающее чувство предчувствия, зарождающееся в основании моего позвоночника, говорит мне, что это может быть нечто большее. И в голову медленно закрадывается мрачная мысль.

Не решит же она снова уехать?

25

МЭЛ

Через каждые несколько шагов, пока я вышагиваю по гостиной, мой взгляд устремляется к входной двери. Плюшевый ковер мягко ложится под мои ушибленные ноги, но это нисколько не успокаивает меня. Как и эта тягостная тишина.

Глеб сказал, что скоро вернется, но его нет. А уже стемнело. Каждый раз, когда я пытаюсь сесть, тревога нарастает, сжимаясь в горле, пока я не задыхаюсь. Думаю, именно поэтому Лев и Дэн избегают меня. Они не выносят моей неугомонности. Но они по очереди заглядывают ко мне каждый час, покорно следя за мной и Габби.

Не так давно я уложила ее спать. И теперь она крепко спит в гостевой комнате, совершенно не обращая внимания на беспокойство, грызущее мой живот.

Что же так задержало Глеба?

К страху за его безопасность примешивается постоянное ощущение того, что вокруг меня смыкаются стены. То чувство клаустрофобии, которое возникает, когда тебя слишком долго держат взаперти в одной комнате. Предвкушение того, что я не знаю, что произойдет дальше и когда. И ничего из этого я не могу контролировать.

Я ненавижу это.

Это заставляет меня чувствовать себя очень уязвимой и беспомощной.

Мое сердце учащенно забилось, когда кто-то резко постучал во входную дверь. И прежде, чем облегчение успевает наступить, меня охватывает растерянность. Кто мог постучать в такой час? Нахмурившись, я медленно поворачиваюсь и изучаю неподвижную преграду. Это не может быть Глеб, потому что он просто зашел бы сам. И стук не такой, как у Льва и Дэна.

— Кто там? — спрашиваю я, медленно пробираясь к двери.

— Леон, — говорит он, его русский акцент густой от волнения и смутно знакомый. — Я один из людей Глеба. С ним что-то случилось. Он сказал, чтобы я немедленно привел тебя к нему.

От паники у меня холодеет кровь. То, что Глеб не пришел сам, означает, что дело плохо. Боже, неужели он смертельно ранен? В голове проносится образ Глеба, который ждет меня, истекая кровью. Холодный металл дверной ручки впивается в мою ладонь, когда я открываю ее, и влажный, застоявшийся воздух коридора проникает в комнату, как резкое дыхание.

Как только дверь распахивается, я понимаю свою ужасную ошибку. В момент тревоги я перестала думать. Мои пальцы соскользнули с дверной ручки. Я распахнула дверь перед двумя массивными русскими, заполнившими коридор.

Двое мужчин, выражение лиц которых говорит о том, что им совсем не место рядом с Глебом.

— Нет, — вздыхаю я, и сердце сбивается с ритма. Адреналин выплескивается через меня. На лице первого мужчины - того, что назвался Леоном, появляется злая ухмылка. И прежде, чем я успеваю пошевелиться, его рука смыкается на моем горле.

Он быстр.

Воздух застревает в легких, я бьюсь о его пальцы, пытаясь разорвать хватку. Но он слишком силен. Чувство беспомощности доводит меня до паники. Он направляет меня обратно в квартиру, а мужчина за его спиной закрывает дверь и запирает ее. Запирает меня вместе с ними.

Задыхаясь, я вырываюсь.

Отчаянно сопротивляясь, я отдаю ему все, что у меня есть. Но он с легкостью одолевает меня.

— Молчи, — рычит мой похититель.

Он вытаскивает стул из-под обеденного стола и с потрясающей силой впихивает меня на него. Моя спина и ребра стонут, а сидячие кости мгновенно сминаются, ударяясь о жесткое сиденье. Дерево шумно протестует под моим внезапным ударом, а нижняя часть ножек скрипит по полу. От этого звука, похожего на стук гвоздей по доске, по моей плоти бегут мурашки.

Его партнер хватает меня за запястья. Развернув мои руки, он связывает их за спиной. Острый пластик вгрызается в кожу, фиксируя меня на месте.

Первый парень, чьи темные глаза угрожающе сверкают, приседает передо мной. Но он продолжает душить мою шею.

— Издашь хоть звук, и я убью твою девочку. Поняла? — бормочет он.

Я вздрагиваю, страх горчит на языке. Я не сомневаюсь, что он подразумевает каждое слово. Из моего рта вырывается придушенный звук. Мне не хватает воздуха, чтобы говорить. Поэтому я киваю.

— Хорошо. — Тогда мужчина отпускает меня.

Я мучительно втягиваю воздух. Горло пересохло, я наклоняюсь вперед, голова кружится от внезапного прилива кислорода.

— Чего вам надо? — прохрипела я, наконец-то сумев успокоить свое сердце настолько, чтобы говорить.

Я не знаю, куда сегодня отправился Глеб, но эти люди могут с равным успехом принадлежать как Михаилу, так и Келли.

В любом случае я их не знаю. И они явно готовы причинить мне вред.

— Мы пришли за Глебом. Мы намерены убить его, как только он войдет в эту дверь, — ровно говорит он, вздергивая подбородок в сторону входа. — Потом мы отвезем тебя обратно в Бостон.

Значит, это люди Келли. Похоже, предупреждение Глеба не отпугнуло Винни. Это только обострило его.

И тут меня осенило. Если эти люди добрались до входной двери, то они должны были пройти через Льва и Дэна.

Мой желудок падает вниз. Слезы застилают глаза. Надеюсь, люди Глеба не погибли. Но по тому, как Леон мстительно ликует при мысли об убийстве Глеба, я чувствую, что он и его друг не сдерживаются.

А значит, я осталась одна.

Мой ужас усиливается, когда я думаю о Габби, крепко спящей в другой комнате. У меня нет возможности защитить ее. Она совершенно уязвима, абсолютно беззащитна. И Глеб. Он идет в ловушку. Вслепую. Со мной в качестве приманки.

Сердце колотится. Мысли бегут вскачь. Я почти чувствую в воздухе острый запах своего страха. Я оглядываюсь через плечо на напарника Леона, чтобы оценить этих двух мужчин. Они оба вооружены пистолетами и ножами. А судя по объемистым грудным клеткам, я подозреваю, что под одеждой у них кевлар.

Они не собираются рисковать.

Глеб будет в меньшинстве, без оружия, вслепую. А со мной в качестве заложника он может даже не пытаться сопротивляться. В горле поднимается желчь.

Я выкручиваю запястья, пытаясь освободиться от пут. Пластиковая застежка-молния впивается в мою плоть, не давая ни дюйма. Невозможный угол наклона заставляет мои плечи кричать.

— Пожалуйста, отпустите меня, — умоляю я, стараясь не шуметь, чтобы не напугать Габби. В то же время я хочу показать своим похитителям, что готова сотрудничать.

Леон гортанно усмехается.

— Ну, раз уж ты так вежливо попросила..., — шутит он, и они с напарником дружно смеются за мой счет.

Как я могу спасти Глеба, не подвергая риску жизнь Габби?

Мой мозг выкидывает одну отчаянную идею за другой в поисках той, которая не закончится смертью всех троих. Большинство из них настолько далеки от реальности, что я чувствую, как моя надежда ускользает.

— Неужели нам действительно нужно ждать Глеба? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь найти решение. — Почему бы просто не забрать меня в Бостон прямо сейчас?

— И пусть он едет за нами, чтобы снова отвезти тебя обратно? Я так не думаю. Боссу надоело играть в игры.

— А что, если я напишу записку, в которой скажу, что решила уйти от него? Он не станет нас преследовать, если подумает, что я ушла добровольно.

Мужчины снова смеются, а Леон с самодовольным бесстрастием скрещивает руки на груди.

— Это не имеет значения. Винни хочет, чтобы Глеб умер, потому что Келли очень серьезно относятся к своей вере. Он не хочет нарушать святость брака. Но ничто не говорит о том, что он не сможет заполучить тебя, когда ты станешь вдовой.

Блядь. Это так плохо. Леону явно наплевать на то, что его послали сделать. Никакие уговоры с моей стороны не спасут Глеба. Непомерная беспомощность захлестывает меня, заставляя плечи сгорбиться в поражении. Из-за меня, из-за того, что Глеб женился на мне, чтобы попытаться защитить меня, его убьют.

Но, может быть, люди Винни не знают, что мы с Глебом подписали юридически обязывающий контракт? Если они не удосужились сходить в суд, то полагаются на слово Глеба.

— Мы с Глебом на самом деле никогда не были женаты, — быстро заявляю я. — Он придумал это, чтобы отвадить Винни от меня.

Леон усмехается, но на этот раз мужчина за моей спиной молчит. Тогда:

— Я бы не стал ставить ему это в вину. Маленький заноза в заднице был коварным даже в детстве.

Мое сердце учащенно забилось при этих словах. Значит ли это, что эти двое могут быть братьями Глеба? Тот, кто назвался Леоном, очень похож на Мико. Я оглядываюсь через плечо на другую возвышающуюся фигуру. К своему удивлению, я обнаруживаю, что его глаза того же необычного цвета морской пены.

Выражение его лица также говорит о том, что он не так стремится выполнить задание, как Леон.

Надежда учащает мой пульс, и я сосредотачиваю свое внимание на нем, поворачиваясь так далеко, как только позволяют мне мои оковы.

— Я говорю правду. Глеб просто сказал это, чтобы Винни не посылал людей. Но если Глеб поймет, что я не хочу быть с ним, он оставит все как есть. Вам не нужно его убивать.

Зеленые глаза парня поднимаются и встречаются с глазами Леона, и они молча обмениваются взглядами.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Если у вас есть к нему хоть какая-то привязанность, даже к тому, кем он был в прошлом, оставь его в живых. А я... я уйду по доброй воле, если вы только позволите мне написать ему письмо.

— Миша, — предупреждает Леон.

Но зеленоглазый мужчина качает головой.

— Если они не женаты, что в этом плохого?

— Вред в том, что ты пытаешься думать самостоятельно. Винни не понравится, если мы ослушаемся приказа.

— Когану тоже, наверное, не понравится, что мы убили правую руку Петра Велеса. У Винни туннельное зрение. Сомневаюсь, что босс действительно хочет начать конфликт с нью-йоркской Братвой из-за одной девушки.

Леон молчит, и между ними происходит, похоже, еще один бессловесный разговор. Затем Миша переводит взгляд на меня.

— Я прочту письмо, как только ты закончишь, чтобы убедиться в твоей честности, — жестко предупреждает он.

Я киваю, сердце замирает в горле, и я молюсь о том, чтобы мой план сработал.

Мне уже не помочь. Мне некуда бежать. Но если я смогу защитить Габби и спасти жизнь Глеба, это главное. Это будет один маленький шаг к тому, чтобы отплатить ему за все, что он для меня сделал.

Миша тянется вниз и разрезает удерживающую меня молнию. И внимательно наблюдает за тем, как я отправляюсь на кухню в поисках бумаги и ручки.

С сердцем в горле я сажусь за обеденный стол, чтобы написать самое трудное письмо, которое мне когда-либо придется написать. Мои руки дрожат, когда я прижимаю кончик ручки к бумаге. Но прежде, чем я успеваю написать первое слово, в кармане раздается жужжание телефона.

Я бросаю взгляд на него, мой желудок вздрагивает, затем мои глаза встречаются с глазами Леона, который внимательно наблюдает за мной.

— Достань свой телефон, — приказывает он.

Я неуклюже делаю это дрожащими пальцами и открываю сообщения, чтобы найти одно от Глеба, сообщающее, что он уже едет домой.

Леон выхватывает телефон из моих рук, прежде чем я успеваю прочитать сообщение, и с подозрением смотрит на него.

— Похоже, тебе лучше писать, если хочешь спасти жизнь Глеба, — предупреждает он. Затем он бросает мой телефон Мише, чтобы тот тоже мог его прочитать.

Я киваю и принимаюсь за работу, склонившись над бумагой, пока сердце колотится. Но сообщение Глеба натолкнуло меня на идею, которая поможет мне уберечь Габби от опасности и от рук Винни. Теперь, когда я знаю, что с ним все в порядке и он возвращается домой, я чувствую, что могу оставить Габби одну на короткое время.

Обычно я на такой риск не иду. Но оставить ее на попечение Глеба будет лучше, чем позволить Винни отдать ее на усыновление. Если она будет спать в постели, когда придет Глеб, я верю, что он не оставит ее без защиты. И хотя мне это ужасно неприятно, я знаю, как сделать так, чтобы он продолжал заботиться о Габби и после моего ухода.

Это худший из возможных способов рассказать Глебу правду.

Но он должен знать.

И это единственный шанс сказать ему это.

Поэтому я написала это в письме. В упор, чтобы не было никаких двусмысленностей. Глеб - отец Габи. У меня руки трясутся от одного только написания этих слов. У меня никогда бы не хватило смелости сказать ему это в лицо. Может, оно и к лучшему. Потому что он заслуживает того, чтобы знать. А Габби заслуживает того, чтобы расти с любящим отцом.

Слезы застилают мне глаза, когда я подписываю записку. Я аккуратно складываю ее пополам. Затем пишу имя Глеба на лицевой стороне.

Миша выхватывает записку из моих рук, как только я протягиваю ее ему. Он внимательно читает ее.

— Ты собираешься оставить свою девочку? — Он хмурится, глядя на меня почти осуждающе.

— Винни с самого начала хотел отдать ее на удочерение. Таким образом, я знаю, что моя дочь будет с человеком, которому я доверяю. — Я приятно удивлена тем, как спокойно и рационально я говорю, даже если внутри у меня царит полный хаос.

— Все нормально? — спрашивает Леон у Миши.

Миша кивает и кладет письмо на стол так, чтобы имя Глеба оказалось сверху.

Леон с силой хватает меня за плечо и стаскивает со стула.

— Пойдем.

— Подожди, разве я не должна сначала попрощаться с Габби? — Паника захлестывает мою грудь. Сердце колотится как у кролика при одной мысли о том, что я могу уехать, не увидев ее еще раз. Но Леон, похоже, достиг предела своего терпения. — Либо мы уходим сейчас, либо остаемся, чтобы уложить Глеба. Но я не собираюсь ходить на цыпочках по этой гребанной квартире пытаясь сохранить ему жизнь.

Слезы текут по щекам, когда я оглядываюсь через плечо. Я спотыкаюсь на пороге входа, пока Леон продолжает бесцеремонно тащить меня. Такое ощущение, что мое сердце вырывают прямо из груди.

Я оставляю своего ребенка. Это самая страшная пытка, которую я только могу себе представить.

Пожалуйста, Глеб, позаботься о нашей девочке. Ты нужен Габби.

Приглушенный звук жужжания отрывает мой взгляд от квартиры, и я смотрю на Леона. Мой телефон снова в его руке, на экране мигает сообщение о входящем вызове.

Он шутливо хихикает и поворачивает мой телефон, чтобы показать мне имя Глеба.

— Что скажешь? Стоит ли отвечать?

— Нет, не надо! — Я задыхаюсь, слезы сжимают горло.

Невыносимая беспомощность захлестывает меня. Больше всего на свете я хочу услышать успокаивающий голос Глеба. Но он поймет, что что-то не так, как только я попытаюсь заговорить. И единственный способ сохранить ему жизнь - убедить его в том, что я сбежала.

Сердце разрывается, я смотрю в жестокие глаза Леона и умоляюще прошу:

— Пожалуйста, давай просто уйдем.

— Ради всего святого, Леон. Пойдем, — огрызается Миша.

Леон мрачно усмехается и отключает звук на моем телефоне. Затем он засовывает его обратно в карман.

— Напомни мне выбросить телефон, как только мы уедем из города, — говорит он. — Не хочу, чтобы у младшего брата возникли идеи нас выследить.

Слезы затуманивают мое зрение, когда я иду рядом с ним, теряясь в боли от того, что ухожу от всего, что люблю.

26

ГЛЕБ

Двери лифта с грохотом открываются, и почти жуткая тишина в коридоре, ведущем к моей квартире, выводит меня из задумчивости. Ни Льва, ни Дэна, никого не видно. Только холодный, жесткий свет встраиваемых светильников, падающий на темный ковер.

Вероятно, это означает, что мои люди находятся внутри или следят за периметром здания. И все же интуиция заставляет мои органы чувств быть в состоянии повышенной готовности.

Что-то не так.

Я с досадой поворачиваю прохладную металлическую ручку входной двери и обнаруживаю, что она открывается без сопротивления.

Кто-то оставил ее незапертой. Небрежно. А когда я вхожу внутрь, в доме царит кромешная тьма. Абсолютная тишина. В воздухе все еще витает аромат блинов, вызывая сильное чувство тепла и привязанности.

Моя первая реакция - облегчение. Это значит, что Мэл, скорее всего, легла спать. Она не настолько обеспокоена или зла, чтобы ждать моего приезда или прямо сейчас ехать к канадской границе. И все же, если Лев и Дэн не могли уйти, хотя бы один из них должен был стоять в коридоре. Они должны это знать.

Интуиция покалывает.

Остановившись в темной комнате, я делаю паузу. И отправляю сообщение двум своим лучшим людям, требуя объяснить причину незапертой двери и спрашивая, не было ли чего-нибудь необычного сегодня вечером.

Упс. Это все, что Лев говорит о двери, что заставляет меня вздрогнуть. Затем он почти мгновенно отвечает: все в порядке. Сейчас проверяем периметр.

Я сдерживаю вздох. Надо будет поговорить с ними об их координации, когда они вернутся. Может быть, я не совсем справедливо полагаю, что они отлично справятся с обязанностями охранников. Как правило, они мои самые меткие охотники, но это не значит, что они прирожденные защитники. Я по опыту знаю, что нападение и защита - это совершенно разные миры.

Закрыв дверь на засов, я сунул телефон в карман и включил свет в подъезде. Помещение заливает мягкое золотистое сияние. И все же мне приходится щуриться, поскольку мои глаза только начали привыкать к темноте.

Помещение выглядит как всегда безупречно, и мне становится спокойно от мысли, что у девочек, должно быть, была спокойная ночь. Даже если я вернулся домой позже, чем обещал.

Расчесав пальцами волосы, я направляюсь на кухню, чтобы приготовить ужин. Блинчики, возможно, и стали моим новым любимым завтраком, но они далеко не самая вкусная еда, и это все, что я ел сегодня. Из-за многочасового ожидания Саши и сильного волнения мой желудок стал совсем пустым.

И тут мой взгляд падает на едва заметные потертости на полу, как будто по нему грубо проехались стулом. Затем - белый листок бумаги на обеденном столе. Он лежит в центре обеденного стола, как палатка. А на лицевой стороне Мэл скорописным почерком написала мое имя.

Мое сердце пропускает несколько ударов.

Для такой красивой вещи ее почерк стал для меня уродливым триггером, связанным с некоторыми из моих худших моментов.

Сразу же возвращается чувство тревоги. К этому добавилось отвратительное чувство дежавю.

Мои легкие замирают, когда я тянусь за листком бумаги. А он почти ничего не весит в моих руках. Такой контраст по сравнению с весом послания, которое, как я ужасаюсь, он содержит. Осторожно разворачиваю письмо Мэл, и в груди защелкивается железная хватка.

Дорогой Глеб,

Я знаю, что это, наверное, не лучший способ сказать тебе, но я решила уйти от тебя...

Ледяное подтверждение вливается в мои вены, и первая реакция моего мозга - отрицание. Нет ни единого шанса, что это то, к чему мы пришли. Только не снова. Не после всего. Не после всех ссор, слез, попыток открыться, часов, проведенных в поисках лучшего понимания.

Я судорожно сглатываю, заставляя свои глаза читать дальше.

Я долго думала и решила, что не хочу провести с тобой всю свою жизнь. Я не могу любить мужчину, который контролирует меня, ограничивает и оставляет одну, а сам безрассудно рискует своей жизнью, несмотря на то что знает, как я себя при этом чувствую. Я понимаю, что, возможно, это не то, что ты хочешь услышать. Но я просто не могу так больше.

То, что она думала об этом - об идее любить меня и провести со мной всю жизнь и все равно предпочла уйти... Это режет меня до глубины души. Я представлял себе завтраки с блинчиками и пикники в Центральном парке, а Мэл уже одной ногой за дверью. Ждет момента, когда я окажусь недостойным ее ожиданий.

Прости, что не попрощалась, но так будет лучше. Потому что я знаю, что ты бы попытался меня остановить. А мне нужно пространство. Мне нужна свобода. И теперь ясно, что ты не можешь мне этого дать.

Пожалуйста, не ищи меня больше. Мне нужно найти свой собственный путь, и я должна сделать это без тебя. Думаю, мы оба понимаем, что если я не уйду сейчас, то никогда не буду счастлива. Я никогда не стану по-настоящему свободной. С меня хватит. Нашему фиктивному браку пришел конец.

Не пойми меня неправильно. Я ценю наше время, проведенное вместе. Ты сделал мою жизнь лучше во многих отношениях. Я не могу отблагодарить тебя за все, что ты сделал. И я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь простить меня.

Это нож по сердцу, возвращающий всю боль и покинутость, которые я почувствовал, когда она убежала в первый раз. Она словно повторяет те же слова. Они практически дословно повторяются: Я слишком контролирую ее, слишком командую. Я недостаточно чувствителен к ее потребностям. Со мной она чувствует себя в ловушке и отчаянно ищет выход.

Это до боли похоже на то, как она ушла в первый раз, три года назад. Но я даже не искал ее, не смел даже надеяться, что у меня будет шанс с Мэл. И все же, когда ей понадобилась моя помощь, я не смог ей отказать. Как и в первый раз. Какой бы темной и извращенной ни была моя душа, с Мэл я не могу просто смотреть в другую сторону. Неважно, спасаю ли я ее от Михаила или Винсента Келли, я не могу смириться с мыслью, что она принадлежит другому мужчине.

И все же она снова говорит мне, что я ничем не лучше их.

В моем мозгу эхом отдаются слова, сказанные тогда, когда я впервые нашел Мэл в Бостоне. Я почти забыл их. Но теперь они возвращаются с такой силой, что пробивают дыру в моих легких. «Тебе нравится притворяться, что ты так отличаешься от всех остальных придурков, которые хотят овладеть мной... Ты говоришь, что хочешь спасти меня, что хочешь защитить меня. Но на самом деле ты просто хочешь владеть мной, как любой другой мужчина...»

Какой же я дурак. Идиот, если думал, что она когда-нибудь увидит меня другим.

Моя рука крепко сжимает тонкий листок бумаги, заставляя его трещать, когда он сжимается в кулаке. Я думал, мы делаем успехи. Я думал, что Мэл начинает доверять мне. Понимать меня. верит, что я достоин ее любви. Я действительно, черт возьми, пытался все с ней обсудить. Я думал, что она поймет, почему мне пришлось уехать. Но, видимо, нет.

И теперь она ушла.

Опять.

Я должен был лучше знать, чем думать, что Мэл когда-нибудь перестанет бегать. Такая девушка, с таким прошлым, как у нее, никогда не сможет остаться надолго. И нет никаких сомнений в том, что причина ее бегства - я. Только на этот раз письмо на этом не заканчивается. Сделав взволнованный вдох, я разворачиваю письмо, которое раздавил с силой своей боли. Похоже, Мэл решила сбросить на меня последнюю мощную бомбу. И пока я продолжаю читать, мне кажется, что пол уходит у меня из-под ног.

Я знаю, что ты уже так много для меня сделал. Но, если позволишь, я хочу попросить тебя еще об одном одолжении. И это очень важно. Габби сейчас должна крепко спать в твоей гостевой спальне. Я решила оставить ее с тобой.

После того как я увидела, как хорошо вы с ней обращаетесь, я чувствую себя уверенно, рассказывая тебе правду. Ты - биологический отец Габби. Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так, но это был единственный способ, который я могла вынести, чтобы сказать тебе. Надеюсь, ты гордишься девочкой, которую мы сделали вместе. Я знаю, что горжусь.

Я верю, что ты хорошо воспитаешь ее. Лучше, чем я могла бы, я уверена. Потому что, если быть до конца честной, ответственность материнства слишком велика для меня. Я знаю, что смогу найти свой путь, если меня не будет сдерживать ребенок. Вот почему я оставляю нашу дочь на твое попечение.

Надеюсь, ты сможешь понять мой выбор. Но это то, что мне нужно. Надеюсь, ты будешь беречь Габби и проживешь с ней прекрасную жизнь.

С любовью,

Мэл.

Я в шоке. Из всех признаний, которые я мог ожидать, это было последним в моем списке. И тут же мое чувство долга всколыхнулось с новой силой. Конечно, я бы позаботился о Габби. Я бы сделал все для этой девочки. Но уровень замешательства в связи с огромной бомбой правды Мэл заставляет меня терять голову. Я не знаю, что с этим делать. И на мгновение я начинаю сомневаться, что это вообще написано по-английски. Я действительно сошел с ума? Неужели я сорвался, узнав, что Мэл решила бежать? Я всматриваюсь в слова, пытаясь понять их истинный смысл. И мой мозг начинает производить расчеты. Но Габби недостаточно взрослая, чтобы быть моей дочерью... не так ли? А я вообще знаю, сколько ей лет?

От мысли, что она может быть моей, у меня замирает живот. Мое сердце бьется в бешеном, неустойчивом ритме. Но не успевает волнение улечься, как им овладевают сомнения. Я не уверен, насколько можно доверять письму Мэл.

По крайней мере, последняя часть звучит не так. И снова моя интуиция поднимает красный флаг. Если я что-то и знаю о Мэл, так это то, что она никогда не считала бы свою дочь обузой. Она ни разу не сказала ничего подобного. Она так любит и беспокоится о благополучии Габби… Черт возьми, она позвонила мне прося о помощи только при мысли о том, что ей придется отдать Габби на усыновление. Она с готовностью переехала в Нью-Йорк, чтобы попытаться обеспечить ее безопасность. Она согласилась жить со мной, даже вышла за меня замуж, в надежде защитить Габби.

Так зачем ей отдавать ее теперь?

Это не сходится.

И вдруг я не могу понять, что правда, а что нет.

Определенно, часть о том, что Мэл хотела бросить дочь, - ложь. И это заставляет меня задуматься, не выдумала ли она тот факт, что я отец Габби. Может, она сказала это, потому что не верит, что я иначе позабочусь о Габби. Это кажется более глубоким предательством, чем вся остальная ложь вместе взятая, все те случаи, когда она играла с моим сердцем и манипулировала мной. Почему она солгала, что Габби - мой ребенок?

Ответ обрушивается на меня как тонна кирпичей. И мой взгляд переключается на следы потертостей на деревянном полу. Внезапно воздух становится холодным, а тишина - слишком напряженной.

Мэл может быть в беде.

Сердце колотится о ребра, когда я вспоминаю пустой коридор и незапертую дверь. Мои первые инстинкты были верны - мои люди никогда бы не поступили так безрассудно. Но если не считать поцарапанного пола, что могло случиться сколько угодно раз за последние несколько дней без моего внимания, ничто не выглядит потревоженным. И Лев сказал, что все в порядке.

И все же покалывающее чувство предчувствия возвращается с новой силой.

Аккуратно сложив письмо Мэл, я сую его в задний карман и крадусь к двери гостевой спальни. Тихонько приоткрываю ее, впуская в комнату достаточно света, чтобы убедиться: Габби крепко спит в своей постели.

И Мэл с ней нет.

Радуясь, что с Габби ничего не случилось, я тихонько закрываю дверь и крадусь по коридору в свою спальню, чтобы убедиться, что Мэл там тоже нет.

Она ушла.

— Блядь. — Вытаскиваю телефон, на этот раз звоню Льву. Потом Дэну.

Как и в случае с Мэл, телефон звонит бесчисленное количество раз, прежде чем отправить меня на голосовую почту. Ни один из моих мужчин не берет трубку. Напряжение сжимает мою грудь, задерживая воздух в легких. Что-то ужасно не так.

Выйдя из квартиры, я запираю за собой дверь, чтобы обеспечить Габби временную защиту. Затем я направляюсь к лестничной клетке, где мои люди наверняка патрулировали периметр. На нижнем этаже появляются слабые следы борьбы: потертости на бетоне, а затем след от полозьев, ведущий к двери. При виде признаков стычки у меня в животе закипает свинец, и я иду по следам в гараж.

Мой взгляд сканирует подземное пространство, и когда я нахожу камеры, предназначенные для наблюдения за территорией, мое сердце замирает. Они обе полностью уничтожены.

Потянувшись за спину, я достаю пистолет, который спрятал сзади в брюках. Пригнувшись, я осторожно пробираюсь вперед, держа голову наготове в поисках любых признаков моих людей.

Что-то темное привлекает мое внимание в дальнем углу замкнутого пространства, и я крадусь к нему.

Когда я огибаю капот белого Yukon Denali, сердце замирает.

Дэн и Лева были бесцеремонно уложены в тесном пространстве. У обоих уродливые ушибы, свидетельствующие о том, что они устроили адскую драку и были жестоко избиты. Но то, как они слепо смотрят вдаль, говорит о том, что их больше нет. Они оба мертвы.

— Черт, — рычу я, приседая рядом с ними.

Они оба, похоже, истекли кровью: у Дэна перерезано горло от уха до уха. Лев вспорот сбоку. Судя по углу ножевой раны, я бы сказал, что тот, кто его убил, подкрался сзади.

Ни один из них не был убит прямо здесь. Не хватает крови, чтобы это объяснить.

— Мне очень жаль, братья — прошептал я, чувствуя вину, когда протянул руку вперед, чтобы осторожно закрыть им глаза.

Они не заслуживали такой смерти, и тем более быть так безжалостно выброшенными. Они были хорошими людьми - моими лучшими - и братьями для меня. Честно говоря, они были для меня важнее, чем большинство моих биологических братьев. А теперь они мертвы из-за меня.

Стиснув зубы, я обдумываю свой следующий шаг. Мне нужно будет похоронить их как следует. Но сейчас, к сожалению, у меня есть более насущные дела. Мэл в опасности, и мне нужно найти безопасное место для Габби, чтобы я мог вернуть ее мать.

Хоть это и кажется мне кощунством, я роюсь в кармане Льва в поисках ключей от машины. Я знаю, что он не будет возражать, ведь мне нужно отвезти Габби в безопасное место, а я не могу сделать это на своем мотоцикле. У меня нет безопасного способа перевозить ее на своем спортивном байке.

И все же мне кажется, что я граблю его тело.

Вытеснив из головы мрачные мысли, я бегом поднимаюсь по лестнице в свою квартиру. Затем я направляюсь в комнату Габби, чтобы осторожно разбудить ее. Тихонько войдя в ее темную комнату, я опускаюсь на край кровати рядом с ней.

— Привет, Рыбка, — бормочу я, поглаживая ее по спине ладонью.

Сонно моргая, Габби медленно переворачивается на спину.

— Нам нужно идти, — шепчу я, стараясь, чтобы мой голос был как можно более спокойным и обнадеживающим, несмотря на волнение, пульсирующее в моих венах.

— Куда? — спрашивает она, садясь и потирая глаза кулаками. Она сильно зевает, ее губы складываются в маленькую букву «о». — А где мама?

— Ее сейчас здесь нет. Но твоя мама попросила меня присмотреть за тобой. Поэтому мы пойдем к Сильвии и Петру. Ты их помнишь? — Надеюсь, что да. Она встречалась с ними всего два раза, но оба раза недавно.

Габби кивает и протягивает ко мне руки, молча разрешая взять ее. Просунув руки под ее подмышки, я поднимаю ее с кровати. Она обхватывает меня за шею своими крошечными ручками, и я прижимаю ее к груди, а ее ножки обхватывают мои ребра.

— Моя хорошая девочка, — бормочу я, и сердце мое щемит при мысли о содержании письма Мэл.

Возможность того, что Габби действительно может быть моей дочерью, наполняет меня глубоким чувством цели - инстинктом защиты, который внезапно становится в геометрической прогрессии сильнее, чем раньше. Не потому, что я могу заботиться о девочке больше, чем уже забочусь. Но если Габби на самом деле моя, то заботиться о ней будет не просто привилегией.

Это будет моей обязанностью. Моим моральным обязательством.

Я выношу ее из квартиры, по пути прихватив свою кожаную байкерскую куртку, чтобы убедиться, что она не замерзнет. Затем мы спускаемся на лифте в подвальный гараж. Я нажимаю кнопку на ключах от машины Льва, и его серебристая Tacoma вспыхивает фарами на открытом пространстве. Осторожно, чтобы безжизненные тела моих мужчин не попали в поле зрения Габби, я несу ее к грузовику.

Жалея, что у меня нет ничего более надежного, я пристегиваю ее на заднем сиденье, а затем накрываю ее ноги своей курткой. Она прижимает ее к груди, обнимая, как одеяло. А я не спеша провожу рукой по ее волосам, чтобы успокоить.

— Сиди тихо, Рыбка, — бормочу я и прижимаю поцелуй к ее макушке.

Поездка, к счастью, проходит быстро и не представляет никакой опасности для неустойчивого положения Габби. И когда я поднимаюсь по ступенькам к дому Петра, девочка Мэл уже крепко спит в моих объятиях.

— Глеб, — задыхается Сильвия, когда Лукьян открывает передо мной входную дверь. — Что происходит?

Она поднимается с дивана с тонкой обивкой, на котором свернулась калачиком, оставляя Петра одного в гостиной, где за мгновение до этого уютно устроилась рядом с ним. Петр встает и следует за ней в зал. Его брови сжимаются в глубокую хмурую гримасу, когда он оценивает маленькую девочку, тихонько дремлющую на моем плече.

— Я не знал, куда еще пойти, — извиняюсь я, глядя на Габби. — Мэл ушла.

— Ушла? — Сильвия сокращает расстояние между нами и мягко расчесывает черные кудри Габби, убирая их со щеки. — Куда ушла?

Свободной рукой я роюсь в заднем кармане, достаю ее письмо и передаю Петру. Он разворачивает его и несколько раз перечитывает аккуратный почерк Мэл, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Сил, ты не отведешь Габби в комнату Ислы? Сегодня она может поспать на свободной кровати.

Ореховые глаза Сильвии расширяются, беспокойство проступает на ее тонких чертах.

— Конечно, — бормочет она.

И мы осторожно, не разбудив девочку, перекладываем Габби из моих рук в ее.

— Думаю, люди Винни увезли ее в Бостон, — говорю я, следуя за Петром в гостиную, как только Сильвия скрывается из виду. — Я оставил Льва и Дэна присматривать за ней на несколько часов, а когда вернулся, они были мертвы. Скорее, убиты. Жестоко. И вот что оставила мне Мэл. — Я указываю на письмо в руке Петра.

Он снова просматривает бумагу, его серые глаза серебристо вспыхивают в тусклом освещении.

— Думаешь, она пытается передать тебе сообщение? — предполагает он.

Я киваю.

— Первая часть похожа на то, что она сказала, когда бежала в Бостон три года назад, — рассуждаю я.

— Какой смысл в том, чтобы сказать, что ты отец Габби? Это правда?

Я качаю головой.

— Это та часть, которую я не могу понять. Я не думаю, что Габби достаточно взрослая, чтобы быть моей, даже если Мэл и забеременела в тот единственный раз, когда мы были вместе до ее отъезда. Кроме того, я уверен, что Мэл не знает, кто отец ребенка. Если бы знала, то сказала бы мне с самого начала. Верно? Так зачем теперь утверждать, что я отец? — Я запустил пальцы в волосы и тяжело вздохнул, пытаясь разгадать загадку. — Неужели она думает, что я не стал бы заботиться о Габби, если бы не был обязан по закону?

Петр качает головой и снова хмурится на бумагу.

— Сомневаюсь. Она знает тебя. Может, Мэл так хочет сказать, что не хочет, чтобы ты приходил ее спасать.

— Она бы не отказалась от Габби, — возражаю я. — Именно поэтому она попросила меня приехать в Бостон и забрать их в первую очередь. И последняя часть - полная чушь, — настаиваю я, наклоняясь, чтобы указать на ту часть, где Мэл называет материнство слишком большой ответственностью. — Я в этом уверен.

— Я знаю, — соглашается Петр. — Но она попросила тебя позаботиться о Габби. Может, она пытается сказать тебе, что хочет, чтобы ты остался здесь. Чтобы воспитывал ее дочь, потому что она знает, что ты больше не можешь ей помочь.

— Что ты имеешь в виду? — Холодный страх, который струится по моим венам, превращает мою кровь в лед. И мой разум восстает против его слов, пытаясь игнорировать доводы моего пахана.

— Глеб, ты не сможешь в одиночку справиться с ирландской мафией, а я не могу послать тебе на помощь подкрепление. Мы уже потеряли Льва и Дэна из-за этих придурков. Я не могу рисковать еще большим количеством хороших людей, чтобы попытаться вернуть Мэл домой. И я точно не могу позволить себе начать вторую войну, когда мы уже проигрываем первую. — В голосе Петра звучит раскаяние, и я знаю, что ему не нравится отказывать в помощи.

Но он прав. У него и так полно дел с Живодерами. Я не могу просить его взять на себя больше того, с чем он столкнулся с Михаилом.

— Я понимаю, — говорю я ровно. — И я бы не просил тебя об этом, но я пойду за Мэл.

После минутного колебания Петр кивает. И я думаю, не собирался ли он приказать мне остаться в Нью-Йорке. Понимание в его глазах достаточно глубоко, чтобы сказать мне, что он на личном опыте знает, на что готов пойти мужчина ради любимой женщины.

— Однако я хочу попросить тебя об одном одолжении, — мягко добавляю я. — Большом.

— Все, что в моих силах, — говорит Петр.

— Если я не вернусь... вы с Сильвией воспитаете Габби ради меня? Мэл никогда не простит мне, если я не оставлю ее с кем-то, кому мы доверяем. И я знаю, что вы оба будете любить ее как родную. — Напряжение в моей груди складывается в тугой узел, и мысль о том, чтобы оставить Габби с кем-то еще, становится удивительно болезненной.

Но зная, что она в надежных руках, мне будет легче сделать то, что нужно сделать - независимо от цены.

— Конечно, мы сделаем это, — отвечает Сильвия за Петра, останавливаясь в дверях гостиной. В голосе ее звучат почти слезы.

Петр кивает в знак согласия, но выражение его лица противоречиво.

— Ты не должен идти, парень. Тебя просто убьют.

Губы Сильвии сжимаются в тонкую линию беспокойства.

— Я знаю, — мрачно заявляю я. — Но я должен. Я не могу бросить Мэл на произвол судьбы.

27

МЭЛ

Ехать в Бостон в темноте было страшно, я сидела на заднем сиденье со связанными руками, чтобы и мысли не возникло «предпринять что-нибудь». Леон и Миша говорили по-русски с переднего сиденья. А когда мы наконец добрались до Бостона, было уже почти два часа ночи.

Вместо того чтобы отвезти меня сразу к Винни, они решили оставить меня на ночь в крошечной двухкомнатной квартирке. Интересно, не принадлежит ли она одному из них или обоим. Но они не удосужились сказать мне об этом. Это удобная жилплощадь. Или была бы удобной, если бы у меня была свобода разгуливать по ней.

Но Леон пристегнул меня наручниками к старомодному радиатору у окна. Затем они с Мишей зашли в свои спальни и закрыли двери.

Полагаю, они оба крепко спят - хотя я слышу только храп Миши.

Я же, напротив, не могу сомкнуть глаз. Несмотря на усталость. Страх заставляет меня искать любую возможность сбежать. Но наручники слишком тугие, чтобы из них вывернуться, металл слишком твердый, чтобы его сломать. А радиатор так прочно прикручен к полу, что я не могу заставить его сдвинуться с места.

— Черт!

На грани слез после нескольких часов борьбы я тяжело опускаюсь на пол и прислоняюсь к стене. Откинув голову назад, я смотрю в окно, наблюдая за первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь небо.

Это прекрасный восход - розовый, персиковый и золотой, окрашивающий подушечные облака, которые ползут вдоль горизонта. Габби бы это понравилось.

Я сглатываю комок в горле и закрываю глаза. Ударившись головой о твердое дерево, я пытаюсь заменить свою эмоциональную боль более терпимым физическим заменителем.

— Ладно, принцесса, надеюсь, ты выспалась. Пора идти к своему будущему мужу, — говорит Леон.

Я резко поднимаю голову, открываю глаза и поворачиваюсь лицом к своему похитителю. Он небрежно прислонился к дверному косяку своей спальни, его большие руки скрещены в самодовольном поклоне.

— Здоровый сон, было бы мило — говорю я, в моем голосе звучит сарказм. — Ты мог бы хотя бы дать мне достаточно места, чтобы прилечь. — Я поднимаю закованную в наручники руку, дребезжа металлом, чтобы доказать, что у меня ограниченный диапазон движения.

— Девочка, да ты просто принцесса. Ты провела слишком много ночей на спине, задрав ноги вверх, выкрикивая имя Иисуса, не так ли? Теперь ты не знаешь, как спать без пуховой подушки и пухового одеяла, — усмехается он.

— Забавно, что мужчины всегда думают обо мне только как о девственнице или шлюхе, — огрызаюсь я.

— Ну, мы оба знаем, что ты не девственница, — язвит он.

Я отмахиваюсь от него. Теперь, когда Глеб и Габби в безопасности и за сотни километров от меня, мне все равно, что он со мной сделает. Это будет не хуже, чем будущее с Винни. Но вместо того, чтобы разозлиться, он мрачно усмехается.

— Нет, я в порядке. В твоей пизде, наверное, уже побывали всевозможные члены, не так ли? Я знаю, как девочки из «Жемчужины» набивают свои карманы.

— Ты и вправду очаровашка, — категорично замечаю я.

— Оставь ее в покое, Леон, — говорит Миша, выходя из своей спальни.

— Я просто немного развлекаюсь перед тем, как мы ее доставим.

— Да, но Винни стабилен, как тротил, так что я бы предпочел, чтобы ты не накручивал его девушку до того, как узнаешь, понравится ему это или нет.

— Киска, — ворчит Леон, но тут же идет в спальню одеваться.

Покачав головой, Миша наклоняется, чтобы снять с меня наручники, избегая моего взгляда, пока он работает.

— Тебе не обязательно вести меня к нему, — мягко предлагаю я, видя в единственном брате Глеба доброту, которой я, возможно, смогу воспользоваться. — Ты можешь отпустить меня. Сказать, что я сбежала.

Миша вмиг меняется, выражение его лица становится жестким, а глаза встречаются с моими с холодным недоверием.

— Ты думаешь, что только потому, что я готов был спасти жизнь своего брата, я подставлю свою шею под удар ради тебя?

Я отшатываюсь от него, мой страх нарастает, когда его присутствие, кажется, увеличивается и заполняет комнату.

— Н-нет. Я просто... — Заткнись, Мэл. Заткнись. Заткнись.

Сжав губы, я опускаю глаза, и мой желудок бунтует от желания проверить себя. Но я чувствую, что испытывать удачу с Мишей может оказаться гораздо опаснее, чем я надеялась.

Наручник спадает с моего запястья, и он оставляет его прикрепленным к радиатору, пока тащит меня на ноги. Похоже, теперь нет нужды в наручниках. Вдвоем Леон и Миша справятся со мной.

Ладонь Миши обжигает мою плоть, когда он хватает меня за плечо и с ненужной силой дергает в сторону входной двери. Мгновение спустя к нам присоединяется Леон, и его губы кривятся от удовольствия, когда он следует за нами на улицу.

В Бостоне шумный поток людей, направляющихся на работу. Миша ловко ведет меня сквозь толпу, не такая уж сложная задача, учитывая, что все стараются избегать его.

Черный внедорожник подбирает нас в квартале дальше по улице, и на этот раз они оба садятся на заднее сиденье, втискивая меня между собой. Я нервно оглядываюсь по сторонам, желая знать, куда мы едем.

Наконец машина въезжает на подъездную дорожку в шикарном, окруженном деревьями районе Бруклин, где люди с деньгами обзаводятся внушительными по размерам домами.

И снова грубые руки вытаскивают меня из машины.

— Я сама могу дойти, — огрызаюсь я, вырывая свою руку из Мишиной хватки. Мне надоело, что меня тащат.

Леон хихикает, и никто ничего не говорит, пока мы добираемся до крыльца. Они стучат в парадную дверь и входят, как только нас приглашают, Миша ведет, а Леон следует за мной.

— А вот и она, — говорит Винсент Келли, растянувшись на огромном диване. — Моя невеста. Я скучал по тебе, Мелоди.

Не обращая внимания на то, что Винни, скорее всего, не говорит искренне, я позволяю своим глазам блуждать по открытой планировке. Просторная гостиная прекрасно обставлена, за исключением массивного пустого места, где обычно стоял бы журнальный столик.

Винни выглядит совершенно непринужденно, одетый в джоггеры и футболку свободного кроя, он не нарядился ни в один из изысканных костюмов, в которых я видела его раньше. Его клубнично-блондинистые кудри в беспорядке, как будто он только что проснулся. И если бы я не знала, что за чудовище скрывается под поверхностью, то могла бы подумать, что он выглядит как приличный человек, даже обычный.

Но я знаю правду.

— Он мертв? — спрашивает Винни, и его кривая улыбка сходит с лица, обнажая скрытую под ней злобу. И его глаза перебегают на Леона. Он спрашивает о Глебе.

Прежде чем он успевает ответить, я вклиниваюсь в разговор, беря на себя ответственность, пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Нам больше не нужно беспокоиться о Глебе, — заявляю я, делая шаг вперед и растягивая губы в улыбку. — Он больше не встанет между нами.

Глаза Винни жадно сканируют мое тело вверх и вниз, и его ленивая улыбка возвращается.

— Правда?

— Ничего не будет, — уверяю я его. — Мы можем пожениться, когда ты захочешь.

Винни удивленно поднимает бровь и смотрит между мной и двумя мужчинами, которых он послал за мной. Как будто в поисках ответа.

— Признаюсь, я предполагал, что ты привезешь с собой дочь, — говорит он, снова оглядываясь по сторонам.

Намек на неприязнь в его тоне заставляет меня как никогда быть благодарной за то, что я нашла способ оставить Габби на попечение Глеба. И я сглатываю горькую обиду, которая поднимается внутри меня.

— Я позаботилась и об этом, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я готова стать твоей женой.

Поднявшись со своего места, Винни направляется ко мне.

— Что заставило тебя передумать? Раньше ты, кажется, так хотела сбежать.

Эта ложь на вкус как пепел на языке - притворяться, что сочувствую Винни, когда мне нужен только Глеб. Но если я хочу, чтобы Глеб остался жив, мне нужно заставить Винни поверить, что между нами ничего нет.

— Мои нервы взяли верх, я запуталась, потому что это было так неожиданно, но у меня больше нет сомнений, — быстро заверяю я его.

Винни берет меня за подбородок и наклоняет его вверх, чтобы провести подушечкой большого пальца по моим губам. В ответ я вздрагиваю, и кожа становится липкой от брезгливого отвращения.

— Я рад это слышать, — мягко произносит он на своем ирландском наречии. — Потому что я готов жениться хоть сегодня.

Я вырываю лицо из его хватки, благодарная за свободное пространство, и покрываю этот маневр утверждающим кивком. Меня пугает мысль о браке с Винни, но меня утешает то, что технически он будет незаконным. Потому что я все еще замужем за Глебом. Но Винни никогда не должен об этом узнать.

Тепло разливается по моим венам, когда я вспоминаю то короткое счастье, которое я обрела с Глебом. На мгновение я действительно была счастлива. Несмотря на все наши трудности, он - единственный мужчина, который мне нужен. Я благодарна за время, проведенное с ним, каким бы оно ни было.

— Нам просто нужно, чтобы мой кузен благословил наш союз, — продолжает Винни. — Как босс, Коган имеет право последнего слова, не то, чтобы он нас остановил. Просто глупая ирландская традиция. — Винни пожимает плечами. — Тогда мы сможем пойти в церковь и сделать все официально.

То, как он произносит слово «официально», звучит так многозначительно, что у меня сводит живот.

— Если ты хочешь большую свадьбу, мы можем устроить более экстравагантную вечеринку позже, обновить наши клятвы, и все такое. Но сегодня, любимая? Сегодня мы заключаем наш союз. — Он наклоняется ближе, его руки обхватывают мою талию и возвращаются назад, чтобы стиснуть мою попку. — Мне надоело ждать тебя, — заверяет он, притягивая меня к себе так, что я чувствую его возбуждение.

Я задыхаюсь, мои руки инстинктивно взлетают вверх, чтобы упереться в его грудь, и я откидываюсь от него так далеко, как только могу. Винни, кажется, совершенно не замечает моего отвращения и несколько секунд крепко прижимает меня к себе.

Его глаза опускаются к моим губам, и я начинаю дрожать.

Боже, пожалуйста, не целуй меня. Я тяжело сглатываю. Если мне так плохо от одной мысли о его губах на моих, то я не знаю, как я должна заняться с ним сексом.

— Мы должны подождать до конца церемонии, — предлагаю я, сердце стучит о ребра. — Тогда это будет более особенным.

— Хм. — Винни издает забавный звук, но, к счастью, отпускает меня. — Хорошо. Я пойду оденусь. Завтрак на плите, если хочешь поесть. — Он ткнул большим пальцем через плечо в сторону кухни.

Сомневаюсь, что я смогу что-нибудь съесть, учитывая, как сильно у меня сводит желудок. Но я пробормотала спасибо.

Винни бросает взгляд на Леона и Мишу.

— Присмотрите за моей невестой? — Он говорит так, будто они здесь только для того, чтобы обеспечить мою безопасность, а не для того, чтобы я не смогла сбежать.

Через полчаса Винни уже одет в один из своих отлично сшитых костюмов. И мы снова забираемся в Линкольн, на котором приехали сюда. Водитель, кажется, совершенно спокойно относится к тому, что все это время ждал нас в машине.

Наша поездка в город проходит в полной тишине. С Леоном на пассажирском сиденье у меня появилось немного больше личного пространства, так как я сижу между Мишей и Винни. Только рука Винни находит мое бедро через несколько минут езды и медленно ползет вверх по ноге.

Сердце замирает, когда мы подъезжаем к «Жемчужине», и знакомый старый зал вызывает у меня чувство ужаса, которого раньше никогда не было. Еще слишком рано для открытия клуба, но я знаю, что мистер Келли проводит множество встреч в бурлеск-салоне в не рабочие часы.

Страх поднимается в моей груди при мысли о том, что мне снова придется столкнуться с Коганом. В прошлом мы общались лишь в редких случаях, и, уезжая из Бостона в Нью-Йорк, я рассталась с ним не в самых лучших отношениях.

Хотя у меня нет конкретной причины, с самого дня знакомства с ним я всегда считала Когана пугающим, хотя он и не выказывал мне ничего, кроме уважения и благоразумия. И до сих пор я нахожу его пугающим.

Но сегодня, когда Винни берет меня за руку и ведет внутрь, я испытываю настоящий ужас.

28

МЭЛ

Парадная комната клуба пуста, а верхние лампы ярко горят, создавая жуткую атмосферу. В этом тихом, утилитарном свете помещение кажется призрачным. Как будто люди ушли, но их души остались. Наблюдают. Ждут.

Леон и Миша обходят нас с флангов, пока Винни тащит меня через зал, мимо пустых обеденных столов и свободных мест. Странно снова оказаться в этом месте, в клубе, который я называла своим домом почти три года. Но сейчас он кажется чужим. Даже враждебным.

Мне здесь больше не место.

Винни ведет меня в кабинет Когана, тот самый, куда меня привели в ту ночь, когда Глеб ворвался в мою жизнь подобно урагану. В ту ночь Коган вызвал меня к себе, чтобы узнать мою версию событий. Чтобы я могла рассказать ему, почему Винни и Глеб оказались в драке на полу бурлеск-салона посреди моего выступления.

Сегодня настроение совсем другое. Как будто сами стены затаили дыхание. И если в тот вечер я думала, что мне страшно смотреть в глаза своему боссу, то сейчас все гораздо хуже.

Леон и Миша широко распахивают двери, открывая перед нами ужасающее зрелище.

Коган стоит посреди комнаты, на его лице - маска каменной ярости. Я чувствую, как от него исходит ненависть, словно волны жара от самого солнца. От ее интенсивности у меня перехватывает дыхание. Я никогда не хотела бы оказаться на стороне этого гнева.

Рыдающий мужчина опускается на колени у его ног. В это время Коган прижимает ствол пистолета ко лбу мужчины.

— Пожалуйста, пожалуйста, пощадите меня. Я сожалею. Мне так жаль! — рыдает мужчина, сцепив руки перед собой, словно в молитве. — Клянусь, я больше никогда этого не сделаю.

— Нет. Не сделаешь, — категорично заявляет Коган.

И нажимает на курок.

Раздается оглушительный грохот, который сотрясает мой организм, как землетрясение. Кровь брызжет из затылка мужчины, наполняя воздух тонким красным туманом, а тело умоляющего мужчины тяжело падает на пол. Замертво.

Коган только что хладнокровно убил человека. А я - свидетель.

Я замираю от резкого вздоха, вырвавшегося у меня.

Этот звук притягивает взгляд ирландского босса, и он смотрит в нашу сторону с такой суровостью, что у меня замирает сердце. Эти напряженные голубые глаза пронзают воздух, открывая каждого из нас, чтобы он мог увидеть все наши секреты. Но самое страшное, что никто не находит эту сцену необычной. Наверное, такое происходит постоянно, раз Леон и Миша так бесстрастно осматривают тело. Паника поднимается внутри меня, сжимая горло, когда я впервые встречаю свою новую реальность с широко открытыми глазами.

Эти люди - безжалостные убийцы, и на этот раз у меня нет Глеба, чтобы спасти меня.

По крайней мере, я надеюсь, что он не придет за мной. Потому что, потеряв его навсегда, я несомненно подтвердила одну вещь.

Я безумно люблю его. И что бы со мной ни случилось, я не хочу, чтобы Глеб умер.

Несмотря на то, что мое тело полностью застыло, Винни тянет меня вперед, опасно близко к прямой видимости Когана.

— Я вернул невесту, кузен, — хвастливо говорит Винни, — и мы хотели бы получить твое благословение на свадьбу сегодня.

Похоже, раздраженный вторжением, Коган хмыкает.

— И твоя просьба не могла подождать, пока я закончу встречу? — Он жестом показывает на безжизненную кучу, медленно пачкающую пол. — Ты хотел, чтобы я благословил ваш брак с мозгами предателя на руках?

У меня сводит желудок, когда до меня доходит суть. Тем временем Винни, кажется, совершенно спокойно относится к этой ужасной ситуации. По моей плоти бегут мурашки, и я делаю непроизвольный шаг назад. Глаза Когана переходят на меня, когда он следит за моим движением, и на моей шее выступает холодный пот. Мои губы раздвигаются, готовые молить о жизни, хотя я не знаю, почему. Но когда во взгляде Когана загорается огонек узнавания, ярость, кипящая вокруг него, словно рассеивается. Он выпрямляется, любопытство сменяется холодной ненавистью, и он смотрит на меня с оттенком догадки.

— Ты хочешь выйти замуж за моего кузена? — спрашивает он, вскидывая бровь, когда его тон становится скептическим.

— Д-да, — заикаюсь я, мое сердце бьется быстрее, чем крылья колибри.

Между нами повисает тишина, и Винни слегка потягивает меня за руку, словно ожидая, что я буду более убедительной. Мой желудок сжимается, грудь болит, пока я пытаюсь придумать, что сказать.

Не может же он всерьез думать, что мне нужно убеждать Когана позволить нам пожениться?

Но прежде, чем я успеваю оценить молчаливое общение, мистер Келли пожимает плечами.

— Отлично. Если вы оба согласны, я встречу вас в церкви для благословения. Когда свадьба?

— Ну, мы... у нас пока нет церкви. Или священника. Но мы его скоро найдем.

Лазерное внимание Когана переключается на его кузена, и впервые я чувствую, как Винни начинает ерзать.

— Ты пришел ко мне, не позаботившись о священнике?

— Мы найдем его, — повторяет Винни, и в его взгляде появляется нахальная уверенность.

Коган усмехается.

— Удачи. Ты не найдешь ни одного законного католического священника, который согласился бы сыграть свадьбу без дробовика. Вы прошли «Пре-кан»?

Что это, черт возьми, такое?

— Пройдем, — настаивает Винни.

Я бросаю взгляд в его сторону, чувствуя, что упускаю какой-то священный ритуал, который может дать мне больше времени.

— Ну, если вы сможете сделать все это за день, я благословлю вас. В противном случае ты просто тратишь мое время. А ты знаешь, как я не люблю, когда люди тратят мое время.

Его пронзительный взгляд острее ножа, и на этот раз Винни действительно сглотнул. Если бы я могла проползти под половицами, я бы так и сделала. К счастью, мистер Келли перестал направлять свои вопросы в мою сторону.

Напряжение в комнате нарастает, поскольку Винни, кажется, колеблется, не желая уходить без благословения, которое он так хочет получить. Прижав подбородок к груди, я осторожно выглядываю из уголка глаза, чтобы прочитать его лицо.

В его голубых глазах пляшет огонь, словно он обсуждает спор.

Если так, убьет ли его Коган? Он окажет мне услугу, хотя я не уверена, что мой желудок выдержит еще одну казнь. Я старательно пытаюсь удержать взгляд, чтобы он не был направлен на мертвое тело, сочащееся кровью по полу.

Затем решимость Винни, кажется, рушится, и чудесным образом его здравый смысл берет верх.

— Конечно, — говорит он, склоняя голову в знак уважения. — Мои извинения, кузен.

Глаза Когана перебегают на Леона и Мишу, как будто он только сейчас осознал их присутствие в комнате, и его хмурый взгляд становится еще более мрачным. Но вместо того, чтобы что-то сказать, он передает пистолет другому громадному мужчине, который до сих пор был скрыт в тени.

Харпер.

Начальник охраны клуба без вопросов берет пистолет, передавая мистеру Келли взамен тряпку. А Коган вытирает руки, когда его взгляд снова переключается на меня. Любопытный. Заинтересованный. Хотя он не произносит ни слова.

Винни дергает меня за руку, показывая, что он готов уйти. И я следую за ним из кабинета Когана, в голове у меня все перевернулось от только что произошедшего.

Неужели моя жизнь в опасности из-за того, что я стала свидетелем того, что только что увидела?

Неужели Когану все равно, что я видела, как он всадил пулю в голову человеку?

Неужели он настолько неприкосновенен, что не возражает, если люди узнают, что он убийца?

Судя по всему, этот человек был предателем, хотя я не знаю, как и почему это заслуживает смертного приговора. Но я понимаю, что мафиозный образ жизни смертельно опасен. Отчасти поэтому три года назад я была не слишком уверена в том, что начну что-то делать с Глебом. Я думала, что у меня есть шанс вырваться из темного, опасного образа жизни криминального подполья.

Как же я так опустилась, что оказалась рядом с человеком, абсолютно безразличным и жестоким? Его даже не волнует, что его кузен лишил жизни человека прямо у него на глазах.

Мне приходит в голову, что Винни может быть все равно, потому что он уже убивал людей. Я знаю, что Глеб убивал. Но почему-то с Глебом все по-другому. Он не упивается насилием, смертью. Он не ищет ее. А когда есть возможность, он избегает ее.

Глеб сам говорил, что уехал из Бостона, потому что это не та жизнь, которую он хотел бы вести.

И из всех людей, которых Винни посылал за нами, единственная жизнь, которую он забрал, была жизнь Мико. Даже когда он боролся с операцией Михаила, я знаю, что он сдерживался. Глеб забирает жизнь, когда это необходимо. Когда речь идет о его или чужой жизни. В отличие от Винни, Глеб не стоит в стороне и не улыбается, когда кто-то пускает кому-то пулю в лоб.

У меня до сих пор в ушах звенит от последствий жестокости Когана. И все же Винни ухмыляется, когда вытаскивает меня на яркий свет дня и толкает на сиденье Линкольна.

Он приказывает водителю отвезти нас в ближайшую католическую церковь.

И мой желудок опускается вниз, когда реальность моего кошмара начинает проясняться.

29

ГЛЕБ

К моему удивлению, когда в три часа ночи я появился на крыльце старого пансиона Мел, Киери настояла на том, чтобы я переночевал в старой комнате Мел. Она еще не была заполнена, и, узнав, что Мэл в беде, миниатюрная женщина средних лет была готова помочь всем, чем могла.

Несмотря на это, я вышел на улицу еще до рассвета. Ведь чем дольше Мэл будет отсутствовать, тем меньше шансов, что я найду ее вовремя. О том, что это значит, я не хочу думать. Независимо от того, собирается ли Винни убить ее или жениться на ней, я не могу смириться с мыслью, что он прикоснется к ней - по любой причине. Это заставляет мою кровь кипеть. И единственное, что останавливает меня от полномасштабного убийства, это тот факт, что Петр не может позволить себе войну с Келли.

Так что вместо этого я начинаю с разведки.

Восход солнца настолько поразителен, что почти соблазняет меня отвлечься. Почему-то розовые, оранжевые и золотистые цвета, вспыхивающие на горизонте и окрашивающие облака, заставляют меня думать о Габби. Если бы личность можно было превратить в свет, это были бы цвета маленькой девочки Мэл.

Лишь несколько ранних пташек уже вышли на улицу, чтобы оценить это зрелище, но люди, проходящие мимо машины Льва, кажется, так же захвачены этим зрелищем. Никто даже не смотрит в мою сторону. Однако они выглядят достаточно одетыми, чтобы сказать мне, что утро свежее, и я опускаю окно, чтобы вдохнуть свежий, бодрящий воздух. В эти часы большинство людей еще спят, свернувшись калачиком в своих теплых постелях.

Но только не я.

Охотник процветает в темноте ночи и в утренние часы. Наблюдая, он ждет, когда добыча высунет голову и обнаружит свое местоположение. Именно поэтому я внимательно слежу за заведениями Келли, которые, по моим сведениям, посещает Винни.

Я начал с его дома - шикарного особняка в Бруклине, где несколько дней назад я выбросил тело Мико. Но не сразу понял, что он там один. Не считая личного повара, который приготовил ему здоровый завтрак из яичницы и тостов с авокадо, после чего оставил его в покое.

Далее я отправляюсь в «Жемчужину».

Но и там все спокойно.

Восемь утра - слишком рано, чтобы кто-то работал в бурлеск-лаунже. Разочарованный, я отправляюсь к дому, где, как я знаю, живут несколько моих братьев. Это бесплатное жилье рядом с Бикон-Хилл, что делает его привлекательным, поскольку половина из них работает в «Жемчужине» по сменам, когда они не заняты непосредственно у Когана.

Виктор изучает меня с холодной незаинтересованностью, стоя на пороге своей квартиры. Его руки скрещены, ноги расставлены так, чтобы преградить мне путь внутрь.

— Я не видел твою женщину с тех пор, как она ушла из клуба той ночью... сколько… месяц назад? — категорично заявляет он. — Ты уже потерял ее след?

— Нет, — прорычал я. — Только не говори мне, что ты не замечаешь, что Винни на меня наехал. Я знаю, что он, должно быть, предлагает заманчивое вознаграждение. И прошлой ночью кто-то притащил ее сюда по его приказу, а значит, ты знаешь, где она.

— Черта с два я знаю. От этого идиота больше проблем, чем пользы. Вечно вмешивается. Пьяный. Под кайфом. Создает проблемы. Если бы он не был кузеном мистера Келли, он бы уже был на шесть футов под землей.

К моему удивлению, я верю Вику.

Между ним и Винни нет никакой любви. И это наталкивает меня на мысль.

— Ты не слышал никаких слухов о том, что один из наших братьев собирается в Нью-Йорк? — спрашиваю я.

— Я слышал о Мико, — резко отвечает Вик.

Я держу рот на замке. Потому что признаться в убийстве Мико может быть равносильно тому, что прострелить себе ногу. После тягостного молчания Вик вздыхает.

— Я слышал, что Леон и Миша вчера уехали на юг. Они должны были явиться сегодня, но, насколько я знаю, еще не вернулись. При этом моя смена начинается только сегодня вечером.

Не вернулись в Бостон? Тогда куда, черт возьми, они увезли Мэл? Она вообще у них? У меня желудок сводит, когда я вспоминаю ее историю о погоне в нью-йоркском метро. Что, если она где-то на улице, прячется, нуждается в помощи, а я проделал весь этот путь, разыскивая ее?

Но интуиция подсказывает мне, что я приближаюсь. Я чувствую, что она рядом.

— Леон и Миша, да? — Мне не нравится мысль о том, что она в руках Леона. Этот урод гнилой до мозга костей. Почему Мише нравится с ним работать, я никогда не пойму.

— Ага, а теперь отвали, — командует Вик и захлопывает перед моим носом свою дверь. Судя по тому, что мне рассказал Саша, Леон и Миша в основном работают на Когана, они не вышибалы в «Жемчужине». Это значит, что Винни достает большие пушки, если посылает лучших из армии Келли.

Значит, либо Коган согласен с тем, чтобы его кузен женился на Мэл, либо Винни использует свои связи, чтобы добиться своего.

Думаю, пришло время рискнуть.

Осталось найти короля ирландской мафии.

Выйдя из жилого комплекса, я изучаю поток транспорта, движущегося вверх и вниз по наклонным улицам Бикон-Хилл. Движение стало более оживленным, а шумная энергия более привычной. Солнце бьет с небес. Немногочисленные облака почти не имеют шансов противостоять яркому золотому свету.

Я бросаю взгляд в сторону «Фицпатрика», ирландского паба, где Лев выследил Винни в прошлый раз, когда мы приехали, чтобы передать предупреждение. У меня сводит желудок, когда я думаю о своей правой руке. Моем верном брате. Его безжизненные глаза преследуют меня, напоминая о цене, которую я заплатил за то, чтобы следовать за своим сердцем.

Я не знаю, заслуживаю ли я счастья, если это то, чего оно стоит.

Но я все еще не могу отказаться от Мэл.

Не тогда, когда я думаю о том, что она попала в ловушку жизни с Винни. Этому психопату нужно дать затрещину. И если Коган не хочет этого делать, я уложу ублюдка. Честно говоря, я не знаю, где лучше всего искать Когана Келли. Но «Жемчужина» - один из самых популярных его клубов, тот, о котором я слышал много лет. Логика подсказывает, что он использует его в качестве штаб-квартиры.

Хорошее место для начала, даже если мне придется подождать.

Оставив машину Льва на параллельной парковке неподалеку, я поднимаюсь по красным ковровым дорожкам уже знакомого мне бурлеск-салона. И хотя часы работы на двери гласят, что клуб откроется не раньше пяти, когда я нажимаю на стеклянную дверь с золотой ручкой, она охотно распахивается внутрь.

— Куда, блядь, ты собрался, приятель? — спрашивает кто-то на отчетливом ирландском наречии.

Я оглядываю темный коридор слева, и мой взгляд падает на широкоплечего мужчину. Он идет вперед, и когда он выходит на свет, его медная борода сияет, как маяк. Его голова чисто выбрита, отчего он выглядит еще более задиристым и опасным.

Мгновенно я прихожу в состояние повышенной готовности, мои чувства включаются, когда я осознаю угрозу. Именно поэтому я улавливаю едва заметное движение за его спиной еще до того, как из тени выходит еще один человек.

Второй мужчина присоединяется к первому и встает плечом к плечу с ним, выглядя как зеркальное отражение друг друга, когда они подозрительно смотрят на меня.

Мои мышцы напрягаются, тело слегка приседает, готовясь ко всему. Уши напрягаются в поисках любого, кто приближается сзади. Но пока что, похоже, это только мы трое.

— Клуб закрыт, — заявляет второй. — Ты что, читать не умеешь? — Он показывает на табличку на двери, ту самую, на которой четко указаны часы работы «Жемчужины».

Я бросаю взгляд через плечо и второй раз игнорирую вывеску, прежде чем расправить плечи.

— Что по твоему ты делаешь сейчас? — требует первый мужчина.

Я наблюдаю за ними обоими, тщательно прикидывая, смогу ли я с ними справиться. С ними будет не так сложно справиться, как с несколькими моими братьями. Но я здесь не для того, чтобы драться. Не в этот раз. Если я хочу вернуть Мэл, мне нужно найти новую стратегию. По крайней мере, пока она не окажется неверной. Итак, мой лучший план - отговорить себя от неприятностей и, по возможности, зайти в клуб. И я смогу сделать это только в том случае, если они не будут воспринимать меня как угрозу. Заставив себя расслабиться, хотя это идет вразрез со всеми моими инстинктами, я холодно улыбаюсь.

— У меня кое-что украли. Поэтому мне нужно поговорить с вашим боссом, чтобы все исправить.

Это большая удача, и если Коган решит встать на сторону своего кузена, этот план, скорее всего, приведет меня к гибели. Но это мой лучший шанс спасти Мэл и, на данный момент, единственная идея, которая у меня осталась.

Первый рыжебородый ирландец смотрит на меня скептически, его презрение очевидно. Он обменивается взглядом со своим близнецом, что говорит мне о том, что я не пройду мимо них.

Волосы на моем затылке встают дыбом, а в ушах раздается предупреждающий звон, когда мои органы чувств подсказывают, что кто-то еще приближается со стороны основной части клуба. И я бросаю взгляд в ту сторону, готовая ко всему.

— Я с ним разберусь. — Глубокий голос разносится по приемной. Я шокирован тем, что Харпер вышел вперед, чтобы взять на себя ответственность за меня.

В последний раз, когда я его видел, он был на деловой стороне моего ножа, и я определенно не стал с ним церемониться. Но, похоже, он не держит на меня зла. Вместо этого он дергает головой в том направлении, куда, по его мнению, я должен направиться.

— Тебе, черт возьми, повезло, — говорит первый близнец, скрещивая руки на своей огромной груди. И его близнец вторит ему.

Сдержанно кивнув Харперу в знак благодарности, я прохожу мимо рыжих близнецов в ярко освещенный клуб. Там, у основания многоярусного ресторана, находится булпен, где я стащил Винни со стула после того, как увидел, как он набросился на Мэл.

Медленная улыбка искривляет мои губы, когда я вспоминаю, как его нос поддается под моими костяшками. Если бы только мои братья не оттащили меня от него той ночью. Все это было бы не нужно.

Но, возможно, Мэл никогда бы не согласилась поехать со мной в Нью-Йорк, если бы этого не произошло.

При этой мысли у меня сводит желудок.

С тех пор как я нашел ее письмо, мои эмоции не дают покоя. Я больше не знаю, что делать с нашими отношениями. Что в них было правдой, а что ложью? Было ли хоть что-то из этого настоящим? Я не знаю. Мне хотелось бы думать, что да, что она может представить себе будущее со мной. Но ее тщательно составленная записка заставляет меня сомневаться во всем.

Я знаю только одно: я не могу позволить ей выйти замуж за Винни.

Я знаю, какой он.

Этот ублюдок использует ее и выплюнет. А Мэл стоит гораздо большего. Она заслуживает полноценной и счастливой жизни.

— Ты идиот, — категорично заявляет Харпер, направляя меня к двери в задней части клуба, хорошо скрытой стеной зеркал.

— Почему? — Не скажу, что я доверяю брату, но с ним мне легче отслеживать окружающую обстановку, не опасаясь, что меня могут подстеречь.

Харпер бросает холодный взгляд в мою сторону.

— Я не делаю тебе одолжение. Келли... они непредсказуемы. Ты должен был усвоить урок, когда Мэл в первый раз отправила тебя в путь. Коган с такой же вероятностью убьет тебя, как и выслушает.

Я пожимаю плечами.

— Может быть. Но она стоит того, чтобы рискнуть.

Харпер качает головой. Затем он стучит в зеркальную стену и ждет сигнала, разрешающего ему войти. Двери распахиваются, впуская меня в просторный офис с разноцветным неоновым освещением. Несмотря на странную обстановку, она не скрывает цвет мокрого ковра у моих ног.

У меня сводит желудок, когда я различаю на нем темные пятна крови.

Она свежая.

И я молюсь, чтобы она не имела отношения к Мэл.

Потому что если она уже мертва, то это скоро превратится в кровавую баню. Независимо от того, какой ад может обрушиться на голову Петра.

— Да?

Суровый вопрос заставляет меня поднять глаза. И я устремляю взгляд на тяжелый стол, стоящий в дальнем конце комнаты.

За ним сидит внушительная фигура. Мускулистая голова мускулистого мужчины покрыта копной светлых кудрей, но лицо чисто выбрито. Разноцветные татуировки выглядывают из-под закатанных рукавов и поднимаются по шее практически до челюсти. Его аура излучает гнев и опасность. Каждый его дюйм говорит о грубой силе. Его стальные голубые глаза смотрят на меня с холодным безразличием, он опирается локтями на стол, обхватив одной рукой кулак другой, и внимательно наблюдает за мной.

Что-то в том, как он оценивает меня, говорит мне, что он знает, кто я, без слов. И то, как волосы у основания моей шеи встают дыбом, а фолликулы колются, посылает мне сигнал тревоги, подобного которому я еще не испытывал.

Это человек, который заключает сделки с самим дьяволом. Он владеет самым смертоносным отрядом наемников на Восточном побережье. И он берется за дело без малейшего страха перед последствиями. Это означает, что он либо обладает некой богоподобной силой, либо совершенно безумен. Зная его кузена Винни, я ставлю на последнее.

И вдруг я полностью осознаю, что пытался сказать мне Харпер.

Возможно, именно здесь я и умру.

Может, я становлюсь сентиментальным, но меня трогает то, что мой брат даже попытался предупредить меня. С нездоровым весельем я опускаю взгляд на заляпанный кровью ковер. Он уже нуждается в чистке. Что плохого в том, чтобы добавить меня к числу трупов на сегодня? Ведь так?

— Мистер Келли, Глеб говорит, что у него что-то украли, — категорично заявляет Харпер.

Затем он отдает едва заметный поклон и захлопывает за собой двери, оставляя меня одного в присутствии ирландского босса.

— Итак, ты решил просто вальсировать в моем клубе, назвать меня вором и посмотреть, насколько хорошо это у тебя получится? — спрашивает Коган, его светлые брови без тени юмора вздергиваются. В его глубоком голосе звучит властность, от которой у меня вибрируют кости и болят зубы, как будто я могу противоречить самой своей природе, задавая ему вопросы.

— Это не ты украл у меня, — осторожно говорю я, потому что сейчас каждое слово имеет значение, и я чувствую, что моя жизнь может оказаться на волоске, если я не справлюсь с этим. — Один из твоих кузенов украл у меня жену. И теперь он пытается жениться на ней, хотя наша свадьба была засвидетельствована Богом.

Я позволил этим словам прозвучать, потому что знаю, насколько религиозно Келли следуют своей вере. Они настоящие ирландские католики - крещение, конфирмация, исповедь, причастие, Великий пост, все девять ярдов. И в кои-то веки моим самым сильным союзником может оказаться Бог.

Бог Когана, то есть.

Подбородок ирландца подозрительно вздергивается вверх.

— Кто твоя жена? И почему меня должно волновать, что ты не смог удержать ее в своей постели?

— Она ушла не по своей воле, — холодно отвечаю я, чувствуя, как давление накаляется до предела. — Ее зовут Мелоди О'Мара. Она раньше работала на тебя.

Отношение Когана заметно меняется, и я понимаю, что он узнал Мэл по имени. Это дает мне долю надежды, что он хотя бы в курсе ситуации. Надеюсь, он еще не потворствует этому.

— Ладно, Глеб, — говорит он, делая ударение на моем имени. — Я буду кусаться. С чего бы замужней женщине соглашаться на свадьбу с моим кузеном? Потому что я сам разговаривал с Мэл сегодня утром, и она вроде бы согласилась на это предложение.

Мой желудок болезненно сжался, в груди запульсировала внезапная пустота, и я стиснул зубы, стараясь держать свои эмоции под замком.

— Винни уже несколько недель посылает киллеров в Нью-Йорк. Угрожая моей жизни. Ее жизни. Жизни ее дочери.

Я даю последнему слову впитаться, и вспышка раздражения, промелькнувшая на лице Когана, говорит о многом.

— Не думаю, что у Мэл был большой выбор, — резко заканчиваю я, сжимая кулаки в попытке остановить их дрожь.

Коган молчит, кажется, целую вечность, его холодные глаза наблюдают за мной, ничего не выдавая.

— Харпер! — наконец кричит он.

Мгновение спустя дверь распахивается, подтверждая мои подозрения, что старший брат затаился по ту сторону.

— Отправлялись ли люди Келли в Нью-Йорк за последние три недели без моего прямого приказа?

— Да, сэр, — отвечает Харпер, напряженно прислушиваясь.

— Сколько?

Харпер бросает быстрый взгляд в мою сторону.

— Десять, насколько мне известно. Мико так и не вернулся.

Интересно. Значит, Винни не удосужился упомянуть кузену, что из-за него погиб один из братьев Ликан. Похоже, он посылал убийц, даже не посоветовавшись с боссом.

— Десять? — рычит Коган. Поднявшись с кресла, он хлопнул ладонями по столу с такой силой, что дерево застонало. — Почему это не было доведено до моего сведения?

Раздражение в его тоне очевидно, и Харпер бросает еще один косой взгляд в мою сторону. Сцепив руки за спиной, мой брат расправляет свои громоздкие плечи.

— Потому что Винни сказал, что получил ваше разрешение на прямое использование наших ресурсов. Сэр.

Коган издал низкий рык, его голубые глаза стали убийственными.

— Приведите моего кузена. Сейчас же. Думаю, нам пора обсудить это... недоразумение как мужчины.

Может быть, если я не смог найти Мэл самостоятельно, обратиться к Когану не такая уж и плохая идея.

30

МЭЛ

— Прекрати! — кричу я, борясь с захватом Винни. И я беспомощно наблюдаю, как Леон и Миша лупят старого священника. У меня замирает сердце, глядя на его мучения, но ничто из того, что я говорю, не может остановить издевательства.

— Я не буду этого делать, — хрипит священник, глядя на Винни одним опухшим глазом. Кровь струйкой течет из его носа, но он стоит твердо. — Это будет грех в глазах Бога, — говорит он, его убежденность тверда. Он решительно поднимает подбородок, несмотря на дрожь в голосе. — Причастие должно быть соблюдено. И мы должны провести мессу. Все это невозможно сделать за один день.

Мое сердце болит при виде его страданий, но я молча умоляю его потерпеть. Ведь каждый миг его сопротивления дает мне больше времени.

Винни усмехается, притягивая меня к себе.

— Это мы еще посмотрим. — Он дает знак Леону и Мише умерить свой пыл, а затем наклоняется к моему уху. — Он одумается, милая. Просто дай ему несколько выбитых зубов.

Его горячее дыхание овевает меня, вызывая мурашки на шее. Мой пустой желудок взбунтовался, но вырвать мне нечего.

Словно услышав слова Винни как прямой приказ, Леон валит пожилого мужчину на пол. И бьет его прямо в челюсть. Я задыхаюсь, страх пронзает мою грудь, когда священник вскрикивает. А потом его пинают между двумя массивными русскими, и он корчится от боли, когда они используют его как футбольный мяч.

Как это может быть решением? Избиение священника? Если Винни так привязан к своей вере, как он может причинить боль человеку божьему? Ради всего святого, пропустите религиозные обряды! Ни один бог не одобрит такой брак.

И опять же, не Винни же на самом деле избивает старика. Горькая мысль промелькнула в голове с яростью. Похоже, Леон и Миша не испытывают никаких сомнений в том, что жестоко обращаются с бедным священником. Какими бы религиозными ни были Келли, я готова поспорить на свою жизнь, что в братьях Глеба нет ни капли веры. И еще один кусочек головоломки встает на место, складываясь в образ детства Глеба. Как он мне однажды сказал, он и его братья были созданы, чтобы быть способными на такое насилие. Богу и морали нет места в их работе. Теперь я это вижу.

Всхлип поднимается у меня в горле, когда я беспомощно стою рядом и смотрю, как избивают старика. Чувство вины и жалости грызут мой живот, и я неконтролируемо дрожу. Но все, что я могу сделать, это бесплодно напрягаться против жестокой хватки Винни.

— Остановитесь, пожалуйста, остановитесь, — умоляет священник, его руки дрожат, когда он поднимает их, чтобы закрыть лицо. И вдруг его голос становится таким слабым, что у меня разрывается сердце.

Миша и Леон делают паузу, бросая взгляды в сторону Винни.

— Значит ли это, что ты женишь нас, старик? — требует он.

— Да. Да, я поженю вас, — задыхаясь, соглашается священник, вытирая кровь с губ.

У меня замирает сердце, когда я вижу, как мгновенное промедление Когана ускользает от меня. Не то чтобы я винила бедного священника. И даже когда Леон и Миша поднимают его на ноги, мне хочется хоть чем-то ему помочь.

— Мы можем... устроить так, чтобы ваше причастие началось завтра. Если вы пройдете консультацию, я полагаю, это может подождать до свадьбы. — Бедный священник выглядит совершенно разбитым, его плечи ссутулились, а голова повисла.

— Хорошо, — соглашается Винни. — А в какое время вы сможете обвенчать нас сегодня?

— Я могу подготовить мессу на этот вечер. Церемония начнется в четыре.

Сердце бьется о ребра, и я пытаюсь проглотить ком эмоций, сжимающий горло. Это действительно происходит.

И вдруг меня охватывает ужас от мысли, что может выясниться, что я, по сути, уже замужем. Если Винни после церемонии узнает, что я обманом заставила его нарушить католический закон, мне конец. Или еще хуже.

— Это даст нам достаточно времени, — соглашается Винни. Затем его глаза пробегают по моему телу. — Кажется, любовь моя, тебе нужно свадебное платье.

Дрожь пробегает у меня по позвоночнику от того, как его губы кривятся в жадной улыбке.

— Не волнуйся. Я знаю подходящее место.

***

Carrie McCree's - это маленький красивый свадебный бутик, расположенный прямо на Чарльз-стрит, на северной стороне Бостон Коммон. Я никогда не заходила туда раньше, но не раз проходила мимо витрины и любовалась красноречивыми платьями. И поразительный артистизм этих платьев - прекрасные детали, которыми проработано каждое из них, в сочетании со светлой, радостной атмосферой бутика резко контрастируют с аляповатой причиной, по которой мы здесь, с черной суматохой, бурлящей внутри меня.

Когда я стою на маленькой платформе, окруженная трехсторонним зеркалом, в моем животе поселяется ледяной шар ужаса.

— Это то самое, — говорит Кэрри, любуясь мной.

Несмотря на то, что мне кажется, будто она одевает меня в погребальный саван, я не могу не любить эту розовощекую рыжую девушку. Каждый ее дюйм излучает веселый оптимизм, и я подозреваю, что отчасти поэтому она не заметила, что я произнесла всего два слова с тех пор, как мы вошли в ее магазин. Это все, что я могу сделать, чтобы держать себя в руках. Потому что, как только я пытаюсь встретиться со своей ситуацией лицом к лицу, мне кажется, что я могу просто разойтись по швам. Как быстро человек может потерять рассудок? Потому что я думаю, что это может быть самым быстрым спасением от опустошения, которое меня переполняет.

— Ты выглядишь просто потрясающе, дорогая, — добавляет она, когда я опускаю взгляд, чтобы разгладить нетронутую белую ткань своего платья с корсетом. Потому что я не решаюсь посмотреть на свое отражение. — Тебе не кажется, Винни?

Винни поднимает глаза от черного костюма, который портной подшивает для него на месте. Его взгляд притягивает меня, и он облизывает губы с таким укором, что мне хочется блевать.

— Это оно, — соглашается он. — Ты успеешь подготовить его?

— Я принесла только платья ее размера, — говорит Кэрри. — И, конечно, все они ей идеально подходят. Ты могла бы стать моделью, дорогая, у тебя потрясающая фигура.

Она дарит мне еще одну теплую улыбку, и я пытаюсь улыбнуться в ответ. Но, вероятно, я выгляжу так, будто мне больно, потому что она прочищает горло и снова поворачивается к Винни.

— Нам осталось только подшить его, — говорит она более деловым тоном. — Мы будем подшивать, но, честно говоря, поскольку большая часть юбки - тюль, мне нужно будет закончить только верхний слой... Да, у нас должно быть достаточно времени. — Она кивает, как бы подкрепляя свою уверенность.

— Отлично, — говорит он, сверкнув очаровательной улыбкой. Винни кажется совершенно счастливым от того, что все встает на свои места.

Тем временем я молча прошу Вселенную дать мне хоть небольшую отсрочку, все, что может дать мне еще один день, даже один час свободы.

— На сколько подрезаем, дорогая? — спрашивает Кэрри, когда Винни возвращается к разговору с портным.

Я смотрю на нее, а у нее в руках ножницы для ткани, готовые сделать выкройку, как только я скажу.

— О, эм... на ваше усмотрение, — бормочу я, с трудом преодолевая комок в горле.

Она кивает и приступает к работе, наклоняясь над юбкой, чтобы сделать длинные, уверенные, точные надрезы. И хотя я боюсь этого, я знаю, что лучше покончить с этим сейчас.

Медленно я поднимаю взгляд к зеркалу, стоящему передо мной.

Боль пронзает мою грудь, когда я вижу роскошное свадебное платье. Оно так отличается от простого и милого белого, которое одолжила мне Сильвия. Каждая линия этого белесого произведения искусства кричит о деньгах и элегантности. Судя по ценнику, оно стоит больше денег, чем я зарабатывала за четыре месяца в «Жемчужине». И хотя меня это ужасает, я понимаю, почему.

Оно прекрасно.

С тонкими рукавами-крылышками, наложенными друг на друга, лиф из плиссированного тюля образует низкий вырез в форме сердца, а затем собирается на талии с корсетом. Такой фасон выставляет на всеобщее обозрение мои ключицы и приподнимает грудь, обнажая впечатляющее количество плоти над тканью. Благодаря зауженной талии я выгляжу худее, чем есть на самом деле. Но благодаря струящейся юбке из ткани мои бедра выглядят весьма внушительно.

Это самый лестный предмет одежды, который я когда-либо носила. А поразительный облачно-белый цвет контрастирует с моей кожей, и я почти сияю золотистым теплом. Мои волосы все еще распущены по плечам, и от этого платье выглядит ближе к нижнему белью, чем мне хотелось бы. Но фата длиной в пол объединяет все это в самый потрясающий свадебный образ, который я когда-либо видела.

У меня перехватывает дыхание. И слезы наворачиваются на глаза при мысли о том, что если бы я так не облажалась с Глебом три года назад, то, возможно, у меня был бы шанс надеть для него настоящее свадебное платье. И все же я бы всегда согласилась на свадьбу с Глебом, которая была такой поспешной и залатанной, а не на свадьбу с Винни. Эта мысль опасна, и я заталкиваю ее глубоко внутрь себя, чтобы подавить ее прежде, чем она сможет уничтожить меня.

Телефон Винни звонит, отрывая меня от моей вечеринки жалости, и я оглядываюсь на него через плечо, когда он отвечает.

— Коган, как раз вовремя. Я нашел...

Он замолкает, и я представляю, как мистер Келли отмахивается от слов Винни, чтобы поговорить с ним.

— О, ну, я... Да, конечно. Без проблем. Я могу привести ее. — Он бросает на меня косой взгляд, его глаза одобряют, когда он снова любуется моим платьем. — В любом случае, она уже почти готова. — Положив трубку, он расчесывает пальцами свои светлые локоны. — Хорошо, Кэрри. Заканчивай. Босс вызывает меня к себе.

— Но я... я не закончила подшивать, — возражает она, глядя на него с беспокойством.

— Все в порядке. Я все равно скоро сниму его с нее, — говорит он, его глаза сверкают, когда он пересекает комнату, чтобы взять меня за запястье. И когда он оттаскивает меня от платформы, от этого непристойного предложения у меня к горлу подкатывает желчь.

— Спасибо, — бормочу я через плечо швее, когда он вытаскивает меня за дверь.

— Честно говоря, лучше времени и не придумаешь, — говорит Винни, заталкивая меня в машину.

Я собираю слои красивой ткани, стараясь не порвать платье, когда забираюсь на среднее сиденье. А Винни продолжает говорить, как будто думает, что мне не все равно.

— Я уверен, что Коган будет более чем счастлив благословить наш союз, раз уж все приготовления сделаны. Это избавит нас от необходимости уговаривать его прийти в церковь.

Почему мне кажется, что вселенная настроена против меня?

На каждом шагу кажется, что звезды сошлись для этого союза. А мои последние глотки свободы исчезают слишком быстро. Ужас охватывает меня, когда машина въезжает в пробку и везет нас на очередную встречу с мистером Келли.

У меня так много сожалений в жизни - в основном о том, что я так и не сказала Глебу, что люблю его, и о том, что не увижу, как растет Габби. Закрыв глаза, я откидываюсь на подголовник, стараясь не дать своему сердцу разлететься на миллион осколков.

Есть два человека, которые мне дороже всего на свете, и я больше никогда их не увижу. Я чувствую, как стены смыкаются вокруг меня, как это всегда бывает. И на этот раз мне некуда бежать, нет способа остановить всепоглощающее чувство клаустрофобии, которое поглощает мою душу.

— Пойдем, любимая. Время дремать закончилось. — Винни распахивает дверь, как только Линкольн подъезжает к обочине.

Открыв глаза, я обнаруживаю, что мы снова припарковались перед клубом. Ощущение такое, будто пол ушел из-под ног. Красная ковровая дорожка, по которой я поднимаюсь по ступенькам, насмехается надо мной. Как будто это какое-то грандиозное событие. Что-то, что нужно отметить.

Словно прекрасный принц, Винни предлагает мне свою руку, когда мы поднимаемся по лестнице. У меня мурашки по коже, когда я беру ее. Другой рукой я собираю длинные слои своего платья, чтобы не споткнуться. В отличие от сегодняшнего утра, несколько сотрудников «Жемчужины» уже здесь, перемещаются по помещению. Мой бывший менеджер Китти останавливается на полпути от сцены, когда ее взгляд падает на меня. По ее шокированному взгляду я понимаю, что я - последний человек, которого она ожидала увидеть. А может, дело в свадебном наряде, который на мне.

А может, и то, и другое.

По щекам разливается жар, и я опускаю глаза, не в силах встретиться с ней взглядом. Винни ведет нас к зеркальной стене. К кабинету Когана и мертвому предателю в луже крови.

Мои ноги тяжелеют по мере приближения, сердце колотится. И у меня возникает ужасное чувство, что я не хочу знать, что ждет меня за этими дверями.

Несмотря на это, Леон и Миша открывают нам вход через двойную дверь.

И мое сердце замирает.

О боже, нет. Нет, нет, нет! Почему он здесь?

Неужели Винни привел меня сюда, чтобы я наблюдала за очередной казнью?

Эта мысль с такой силой пронзает мое нутро, что, кажется, меня сейчас вырвет.

Потому что рядом с безжизненным красным пятном на ковре Когана стоит Глеб. В компании самого ирландского босса на моего темного рыцаря наставлено несколько пистолетов.

Ледяной страх охватывает меня, когда я заново переживаю ужас того, как мистер Келли всаживает пулю между глаз человеку. Я тяжело и быстро дышу, представляя, как любимого мужчину постигнет та же участь.

Но Глеб, как всегда, выглядит совершенно спокойно. Как будто это просто очередная среда.

Его глаза небрежно скользят по мне. И он медленно окидывает меня взглядом.

Начиная с моих ног, его взгляд задерживается на каждом сантиметре моего свадебного платья, и не останавливается, пока не достигает макушки моей покрытой вуалью головы.

Его выражение лица остается спокойным, как гладь неподвижного озера, но я вижу муку в его глазах. А спустя мгновение она сменяется острой, безудержной яростью.

31

ГЛЕБ

— Глеб, — задыхается Мэл. И звук ее голоса проникает так глубоко, что поражает мою душу. Он такой мягкий, что я почти не замечаю его, и все же он эхом отдается в моем теле, как землетрясение, сотрясая меня до глубины души. Мое тело болит от желания пойти к ней, убрать пространство между нами, но я не могу. Если хочу сохранить голову. А сейчас она работает на полную мощность, чтобы вытащить Мэл из этой ситуации.

И все же при виде ее у меня в груди открывается артерия. И мне кажется, что я могу просто истечь кровью на полу в кабинете Когана. Просто еще одно пятно на его ковре.

Потому что от Мэл просто захватывает дух.

На ней элегантное и замысловатое свадебное платье, и она носит его так, словно оно было создано для нее. Я никогда не видел более сногсшибательной невесты. И с сокрушительной мукой она напоминает мне о дне нашей собственной свадьбы. Как она переживала, что у нее не было времени найти подходящее свадебное платье. Но несмотря на это, из нее получилась самая красивая невеста, которую я когда-либо видел. До сих пор.

Но сейчас?

Она похожа на принцессу из сказки. Ее ониксовые глаза широко раскрыты, полные губы слегка приоткрыты от удивления. Ее грудь резко вздымается и опускается через низкий вырез, когда она тяжело дышит. Интенсивные и противоречивые эмоции захлестывают мои вены. Зависть при мысли о том, что другой мужчина пытается жениться на ней. Агония от того, что Мэл здесь и, судя по всему, готова пойти на это. Ярость от того, что она солгала мне… снова.

Уверен, у нее есть на то свои причины, скорее всего, чтобы защитить Габби. Может быть, даже меня. Но после всех случаев, когда она говорила одно, а подразумевала другое, я не могу быть уверен в правде. Сомнения о том, где мы на самом деле находимся, поглощают меня.

Сколько в ее письме было правды, а сколько - лжи? Не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть уверенным. Но одно я знаю точно. Я не могу позволить ей выйти замуж за Винни.

Не сейчас, когда наш брак имеет юридическую силу.

Боже, если бы Коган узнал об этом после окончания церемонии, он, несомненно, убил бы ее. Мой пульс учащенно бьется при этой мысли, а кожа головы покрывается колючками от редкого и сильного чувства страха. Я могу спокойно относиться к тому, что моя собственная жизнь подвергается риску. Но жизнь Мэл? Ее безопасность? Мысль о том, что она в опасности, вселяет в меня леденящий ужас.

Теперь, после моего вмешательства, Коган, по крайней мере, он может отложить свадьбу до тех пор, пока мы не аннулируем наш брак или я не умру. И по правде говоря, я скорее умру, чем увижу Мэл в руках Винсента Келли.

Мои кулаки сжимаются, когда все кипящие эмоции грозят вырваться из меня в буйном проявлении. Чего бы я только не отдал, чтобы промчаться через всю комнату и вырвать Мэл из рук Винни. Обхватить пальцами его горло и выдохнуть из него жизнь. Почувствовать, как трещат его зубы и ломается нос под моими кулаками.

Но прежде, чем я успеваю решить, как мне действовать, тишину нарушает Коган.

— Мэл, я рад, что ты здесь. Я надеялся, что ты сможешь прояснить небольшое недоразумение, — спокойно говорит он.

Поднявшись со стула, он обходит свой стол и подходит к ней. Его походка непринужденная, уверенная в себе. Сейчас он владеет этой комнатой и всеми, кто в ней находится, и я вижу, как он владеет этим чувством власти, словно мечом. Одно неверное движение, и любой из нас может оказаться мертвым.

Поэтому, когда Мел делает нервный шаг назад, я инстинктивно делаю шаг вперед.

Звук взводимого оружия напоминает мне, что у меня нет особого выбора. Я не успею добраться до него раньше, чем меня убьют.

— Я не понял? — вклинивается Винни, его голос становится едким, когда он обращает свой взгляд на Мэл. — Я думал, ты сказала, что он больше не будет проблемой.

Мэл заметно бледнеет, и мое естественное желание защитить ее переходит на высокий уровень. Она вдруг выглядит испуганной. И я не могу сказать, из-за Винни или из-за Когана. Скорее всего, это комбинация.

— Н-нет. Он н-нет, — заикается она, ее голос дрожит с такой силой, что я разрываюсь на части.

— Значит, ты не замужем за этим человеком? — требует Коган, указывая жестом в мою сторону. — Потому что он утверждает, что вы женаты.

Тишина становится оглушительной, когда он останавливается в двух шагах от нее. И хотя его поза остается спокойной, я могу сказать, что она все еще чувствует угрозу от его присутствия. Остальные в комнате застыли в ожидании. А мы с настороженным вниманием наблюдаем за происходящим, как безголосые зрители. У меня по позвоночнику пробегает холодок от ощутимого напряжения, которое делает воздух ядовитым.

— Я... Я... — Мэл тяжело сглатывает, и теперь она заметно дрожит.

Словно видя ее страдания, Коган испускает тяжелый вздох.

— Может, начать с более простого вопроса? Ты хочешь выйти замуж за Винни?

— Конечно, хочет, — вклинивается он, делая шаг навстречу Мэл и увлекая ее за собой за запястье. — Ты уже спрашивал ее об этом сегодня утром, и она...

— Я говорил не с тобой, — категорично заявляет Коган, и если бы внешность могла убивать, Винни был бы уже мертв.

Самоуверенный ирландский ублюдок сглотнул и сделал непроизвольный шаг назад.

— Правду, мисс О'Мара, — требует Коган, снова обращая на нее свой взгляд. — И на этот раз я хочу знать всю правду.

Из глаз Мел вытекает одна-единственная слезинка и стекает по ее нежной румяной щеке.

— Мы с Глебом состоим в законном браке, — шепчет она так тихо, что я едва слышу. А когда она смотрит в мою сторону, ее глаза наполняются таким страхом, что мне требуется вся сила воли, чтобы не пойти к ней. — Винни присылал киллеров, чтобы убить его и вернуть меня в Бостон. В последний раз я решила вернуться, согласилась приехать с Леоном и Мишей, чтобы спасти жизнь Глебу. Я солгала, что наш брак был фиктивным. — Она опускает глаза во время минутной паузы. — Я надеялась, что если дам Винни то, что он хочет, он оставит Глеба в покое.

Признание Мел подтверждает мои подозрения. И это пробивает дыру в моей груди. Она рисковала своей жизнью и своим счастьем, чтобы спасти меня. Она пришла не по своей воле.

На этот раз она не сбежала.

Но я все еще озадачен ее письмом.

Неужели она хоть на секунду поверила, что я не приду за ней?

— Ты ведь понимаешь, что выходить замуж за двух мужчин - грех, не так ли? — требует Коган, его голос трещит по комнате, как хлыст.

Мэл вздрагивает, но потом, кажется, находит в себе скрытую силу, и ее спина выпрямляется, а подбородок поднимается. Вот оно, непокорство. Яростная сторона Мэл, которая меня одновременно и бесит, и вдохновляет.

— Я знаю, что к святости брака нельзя относиться легкомысленно, — смело заявляет она. И дрожь в ее голосе исчезла, сменившись ледяной убежденностью. Она решила бороться. — Но в таком холодном и жестоком мире, как этот, женщина должна делать все, чтобы выжить и защитить своего ребенка.

Ее слова поразили меня, как стрела в сердце. Потому что теперь я могу услышать правду, стоящую за ними. Дело в том, что оба ее брака были попыткой вывести себя из плохой ситуации. Ни больше, ни меньше.

Я был нужен ей, чтобы защитить Габби. Она вышла за меня замуж, чтобы остаться в живых.

И нельзя отрицать, что между нами есть химия; возможно, Мэл по-другому отнесется к нашему контракту, когда опасность минует.

Душераздирающая агония бьет мне в грудь. Кажется, будто кто-то выбил из меня ветер, а в ушах звенит, когда тело восстает против холодной, жесткой правды.

Мэл не моя.

Я знал это с самого начала. Я говорил себе это сотни раз. Но где-то по пути я потерял это из виду. Я ослабил бдительность. Я сдал свое сердце. И теперь оно вернулось, чтобы преследовать меня. Как бы больно это ни было, но, если мы оба выберемся отсюда живыми, я должен быть достаточно сильным, чтобы дать Мэл свободу, и чтобы она сама приняла решение. Потому что я знаю, чего хочу.

Я хочу Мэл.

Я хочу всю ее. Навсегда.

Но я хочу остаться с ней, только если этого хочет и она.

Голос Когана пробивается сквозь медный звон в ушах, и я понимаю, что пропустил то, что он сказал Мэл. Но он не закончил говорить. Он поворачивается к Винни, и я не просто вижу ярость на его лице. Я чувствую, как она излучается от него, словно тепловая волна.

— Ты злоупотребляешь своим положением, кузен, — холодно заявляет он. — Т ы неправильно использовал моих людей. И, судя по всему, именно ты виновен в исчезновении одного из них.

— Нет, я не... — зашипел Винни, ее лицо стало томатно-красным. — Это был он...

— Заткнись, мать твою, — приказывает Коган. И его авторитет настолько железный, что рот Винни закрывается, кажется, сам собой. — Ты будешь жестоко наказан за то, что использовал людей, которым я плачу, чтобы разобраться с мелким случаем ревности. А тем временем ты отпустишь мисс О'Мара. Это ясно?

Трясясь от разочарования, Винни бросает на меня злобный взгляд. Затем он снова переводит взгляд на Когана и бормочет:

— Ясно.

— Хорошо. И если я услышу хотя бы шепот о том, что ты снова пытаешься ее найти, ты пожалеешь, что вообще родился на свет.

Винни сжимается, его лицо теряет цвет, когда он, кажется, наконец осознает, насколько тонок лед, по которому он идет. Глаза Когана метнулись к мужчинам за моей спиной, и после того, как он сделал едва заметный жест, они опустили оружие. Затем он обращает свой взгляд на меня.

— Ты свободен. И забирай с собой Мэл, — ровно произносит он.

Его слова словно освобождают меня от невидимых оков, и ноги без колебаний несут меня вперед. Я даже не смотрю на Винни, когда его рука падает с запястья Мэл. Вместо этого я легонько беру ее за локоть, чтобы повернуть, и обхватываю ее за талию. Я веду ее к дверям кабинета, преследуя одну цель. Леон и Миша открывают их нам, их выражения колеблются между ошеломленным и обеспокоенным.

— О, и Глеб?

Адреналин вливается в мои вены от неожиданно непринужденного тона ирландца. Мэл застывает рядом со мной, когда я останавливаю ее в дверном проеме. Мы медленно поворачиваемся лицом к Когану.

— От меня не ускользнуло, что, покидая город несколько месяцев назад, ты забрал с собой одного из моих лучших воинов, — говорит он негромко, и уголок его губ искривляется намеком на ухмылку. — И хотя я готов одолжить Сашу, потому что вы двое - одна семья, не стоит ожидать, что я буду столь щедр всегда. Я хорошо плачу братьям Ликан, которые работают на меня, и не считаю их свободными людьми, которые могут приходить и уходить, когда им вздумается.

Я вздрагиваю от едва уловимой угрозы, прозвучавшей в его предупреждении. Желание защитить младшего брата пересиливает инстинкт самосохранения. Но мне все равно нужно доставить Мэл в безопасное место. Поэтому я не могу убить этого сумасшедшего ирландского ублюдка прямо на месте. Вместо этого я спокойно смотрю на него, направляя всю свою тщательно скрываемую ярость в холодный ответ.

— Я потерял двух своих лучших людей из-за твоего кузена-идиота, так что, насколько я понимаю, мы в расчете.

Затем я разворачиваюсь и без оглядки направляю Мэл к выходу из клуба.

32

МЭЛ

Моя кожа покалывает от неверия. И если раньше, когда Винни тащил меня к офису Когана, у меня были тяжелые ноги, то сейчас я чувствую, что могу ходить по воздуху.

Когда Глеб ведет меня к парадным дверям «Жемчужины», я обнаруживаю, что за то время, что мы здесь находимся, клуб уже открылся. Посетители начинают прибывать. Что делает наш выход еще более сложным, потому что люди постоянно останавливаются, чтобы поглазеть на меня в моем платье. Но мне все равно.

Я так благодарна за то, что покончила с ирландской мафией, что практически скачу по ступенькам. Улыбка растягивает мои губы, и, когда я оглядываюсь вокруг, даже краски мира кажутся ярче, полнее жизни. Они приветствуют меня в этой новой реальности, реальности без темного лезвия, нависшего надо мной, как гильотина.

Рука Глеба никогда не покидает мой локоть, его рука - стабилизирующая сила у меня за спиной. И он ведет меня с решимостью, которая говорит о том, что он не думает, что мы еще не выбрались из леса.

Но, как ни странно, я доверяю Когану. По крайней мере, я верю, что он имеет это в виду, когда говорит, что мы свободны.

Я плачу от облегчения, и слезы застилают мне глаза, когда Глеб останавливает меня перед серебристой машиной.

— Спасибо, — бормочу я.

Щеки пылают жаром, и мне требуется несколько секунд, чтобы собрать все слои юбки, прежде чем я смогу принять его помощь, чтобы сесть. И эта задержка заставляет меня чувствовать себя неловко, поскольку подчеркивает, какой помехой я должна быть для Глеба. Это как физическое проявление тех проблем, которые я внесла в его и без того непростую жизнь.

На улице, при ярком солнечном свете, сидя в старом грузовике, я вдруг вижу свое платье театральным заявлением, которым оно и является. Оно, может, и красивое, но уж больно нарядное - безвкусная демонстрация богатства и власти. Спектакль, который устроил Винни, чтобы доказать, насколько полно он намерен владеть мной.

Когда Глеб закрывает пассажирскую дверь и обходит машину спереди, я поднимаю руку, чтобы снять с волос гребень с вуалью. Я сворачиваю ткань и бесцеремонно засовываю ее в карман на двери грузовика. Чего бы я только не отдала за смену одежды - пару джинсов и одну из мягких, свободных футболок Глеба, пахнущих им. Насыщенное сочетание кожи и сосны с легким привкусом моторного масла и пота. С какого-то момента этот мужской запах стал ассоциироваться у меня с комфортом и нормальностью. И теперь я тоскую по нему с глубокой, пульсирующей болью.

Но я так хочу оставить Бостон в зеркале заднего вида, что это может подождать.

Глеб, похоже, согласен с этим планом, так же бесшумно запрыгивая на водительское сиденье. Поворачивая ключ зажигания, он заставляет мотор взреветь. И уже через секунду выезжает на обочину. Я вижу, что ему приходится прилагать значительные усилия, чтобы поддерживать предельную скорость, пока он вывозит нас из города.

Откинувшись на спинку сиденья, я несколько мгновений глубоко дышу, чтобы по-настоящему оценить запах свободы. После того как я была так близка к тому, чтобы ее у меня отняли, ничто и никогда не пахло слаще. И меня охватывает волнение, когда я понимаю, что мы едем домой к Габби.

Я знаю, что прошло меньше двадцати четырех часов с тех пор, как я уложила ее спать. Но я так сильно по ней скучаю, что это больно.

Переглянувшись с Глебом, я открываю рот, чтобы спросить о ней. И мой голос замирает в горле.

Он так крепко сжимает руль, что костяшки пальцев побелели. И хотя его лицо выглядит спокойным, мускулы на его предплечье подрагивают от безмолвной ярости. Только потом я понимаю, что он не произнес ни слова с тех пор, как мы покинули «Жемчужину».

У меня сводит желудок, и облегчение исчезает. Я была настолько погружена в свои эмоции, что не нашла ни секунды, чтобы узнать, как он себя чувствует. И, судя по всему, он все еще ведет напряженную борьбу.

Как я могла не заметить, что между нами возникло напряжение?

Я понимаю, что Глеб, скорее всего, в ярости на меня. Как минимум за то, что я написала в этом письме. Я написала то же самое, что и в первый раз, когда бежала в Бостон. Я сделала это намеренно, чтобы причинить ему боль. Я хотела причинить ему боль настолько сильную, чтобы он мог держаться подальше. Остаться в живых. Я сделала это, чтобы защитить его. И я надеюсь, что это хоть что-то значит.

— Спасибо, — говорю я неуверенно. — За то, что пришел за мной… снова.

— Не за что.

Это все, что он говорит. И голос у него такой размеренный, что он мог бы просто говорить о погоде. Но его руки продолжают душить руль, а глаза не отрываются от дороги.

Молчание тягостно, оно тянется между нами, сообщая мне, что я далеко не прощена.

— Где Габби? — спрашиваю я, пытаясь затронуть другую тему в надежде заставить его открыться.

К моему облегчению, его плечи слегка опускаются, а угловатое лицо смягчается. Но гнев как будто сменился пустой печалью.

— Твоя дочь в безопасности, — заверяет он меня. — Сильвия и Петр присматривают за ней.

Я никогда не сомневалась, что Глеб оставил ее в надежных руках, прежде чем приехать за мной. Я вижу, как хорошо он относится к Габби. Как сильно он заботится. Но от меня не ускользнуло, что он по-прежнему называет ее моей.

Значит ли это, что он не хочет называть ее своей дочерью?

Такая возможность не дает мне покоя.

Переведя взгляд на лобовое стекло, я на мгновение задумываюсь о том, как мне поступить. Бросить ли ему прямой вызов? Настоять на том, чтобы мы решили этот вопрос? Я не могу продолжать жить в этом ужасном состоянии неопределенности. Продолжать ждать и гадать, что он может чувствовать - медленно убивает меня.

Я люблю Глеба.

Я люблю его отчаянно и без сомнений. Но если он не хочет быть отцом Габби, значит, я должна признать, что он не тот человек, который мне нужен. И это осознание едва ли не страшнее, чем незнание его позиции.

Мы едем в тишине так долго, что кажется, будто мы потратили весь кислород в кабине, и мое терпение наконец-то иссякло:

— Мы должны поговорить о письме, — бормочу я, опуская глаза на свои руки. Они беспокойно теребят линялые слои моего слишком белого платья.

— Я согласен, — ровно говорит он и спустя мгновение поворачивает руль, чтобы свернуть на тихую улицу. Он паркуется, и мой желудок подпрыгивает, когда я понимаю, что мы действительно это делаем.

Больше никаких пряток, никаких побегов, никаких секретов. Больше никакой лжи.

Пришло время выложить все на стол. И посмотреть, выживут ли наши отношения.

— Я не была уверена, что ты придешь за мной в этот раз, — признаюсь я, слишком нервничая, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я... я знаю, что написала в этом письме много того же, что и в первый раз... когда прощалась с тобой.

Глеб так молчалив, так неподвижен, что у меня замирает сердце, а ладони начинают потеть. Я нервно вытираю их о линялую ткань платья. И хотя я с ужасом думаю о том, что найду, когда посмотрю на него, я не могу больше этого избегать. Медленно поворачиваю голову, поднимая подбородок, пока не встречаюсь с его поразительными зелеными глазами.

Электричество пробегает по моему телу, мгновенно согревая его, и я стараюсь не обращать внимания на бабочек, оживших в моем животе.

— Я не могла придумать лучшего способа рассказать о том, что произошло, — шепчу я, не в силах говорить громче, чтобы не выдать себя. — Я подумала... может быть, если я скажу то же самое, что и в прошлый раз, ты догадаешься, что я вернулась в Бостон. Я надеялась, что ты хотя бы будешь знать, где я.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и спешу продолжить, пока мужество не покинуло меня окончательно.

— Мне так жаль, Глеб. Я просто... я забеспокоилась, когда ты не пришел домой. А потом кто-то постучал и сказал, что это один из твоих людей. Что ты ранен и послал его за мной.

Прижав ладони к щекам, я качаю головой, не веря собственной наивности.

— Я была такой глупой. И я знаю, что ты говорил мне не открывать никому дверь, но в тот момент я совсем потеряла голову. И когда я поняла свою ошибку, они уже были внутри квартиры. Они связали меня и сказали, что планируют убить тебя, как только ты вернешься домой. Письмо было единственным способом защитить тебя.

Раскаяние сжимает брови Глеба в неподдельном беспокойстве, и он почти начинает тянуться ко мне, но потом колеблется. И, кажется, раздумывает.

Он опускает руку. И отсутствие его прикосновения пронзает меня, как лезвие. Я хочу его так отчаянно, что в горле образуется узел.

— Мне жаль, Мэл. Тебе вообще не стоило меня защищать. Я не уберег тебя, как обещал. Я должен был знать, что мои братья могут и убьют всех, кто будет следить за домом... — Он качает головой, позволяя ей повиснуть, когда его фраза переходит в печаль.

Слезы заливают мое зрение, когда я вспоминаю Льва и Дэна. Двух таких храбрых, преданных людей. Они были рядом, с самого начала. Они неоднократно помогали Глебу спасти меня от Михаила. И снова они вмешались, когда ему понадобилась их помощь, чтобы защитить меня от Келли.

Они были готовы на все ради Глеба. И у меня разрывается сердце от осознания того, что они погибли ради меня.

— Ты винишь меня в их смерти? — пробормотала я, понимая, что это вполне может быть причиной его молчания. Я бы не стала его винить. Если бы не я, Лев и Дэн никогда бы не оказались в опасности.

— Нет, — говорит он уверенно и твердо, поднимая голову и встречаясь с моим взглядом.

Но я все равно чувствую, что что-то не так. Он говорит со мной, очень спокойно, но его стены подняты. И теперь я не знаю, почему.

— Ты злишься из-за Габби? — Я вздыхаю, и ледяная отставка пробирается по позвоночнику, а грудь болезненно сжимается.

Глеб напрягается, и мое сердце замирает.

Я нашла больное место.

Маска спокойствия оседает на его красивом лице. Я пристально изучаю его глаза, ища ответы, на которые ушла целая вечность. Наконец он испускает тяжелый вздох, как будто сдерживал его с тех пор, как мы покинули Бостон.

— Я не... злюсь, — начинает он с запинкой, и поверить ему очень трудно. — Но мне больнее, чем хотелось бы признать, знать, что ты считала себя обязанной утверждать, что я ее отец. Неужели ты думала, что тебе придется лгать, чтобы убедить меня присмотреть за твоей дочерью? Разве я не доказал, что буду заботиться о Габби независимо от этого?

Я слышу предательство в его голосе. Агонию. И она обрушивается на меня, как физический удар.

И тут же моя защита взлетает вверх, поскольку мы возвращаемся к этому моменту. И вместо того, чтобы заняться своей травмой, я вдруг готова наброситься на него.

Скрестив руки на груди, я поворачиваюсь к нему лицом. И хмурюсь со всем своим нарастающим разочарованием.

— Почему ты так уверен, что не являешься ее отцом? — требую я.

К моему удивлению, Глеб не отталкивает меня. Вместо этого он выглядит почти... сломленным.

— Потому что, Мэл, — грустно говорит он, — я тебя знаю. Когда ты в отчаянии, ты говоришь то, что, по твоему мнению, люди хотят услышать. Ты делала это больше раз, чем я могу сосчитать.

Моя кровь превращается в лед, и я чувствую, как она стекает с моего лица, когда борьба разом покидает меня. Руки опускаются на бока, ветер вырывается из легких. И все, что я могу делать, это смотреть на Глеба, пока его слова разрывают меня на части.

— Только сегодня ты солгала, что наш брак фиктивный, — продолжает он. — Ты сказала Когану Келли, что хочешь выйти замуж за его кузена, и признала, что мы женаты только после того, как он притащил тебя обратно, чтобы потребовать правду. Хочешь знать, что я думаю, Мэл?

Нет. Потому что я не уверена, что выдержу еще столько побоев.

— Что?

— Я думаю, что самое правдивое, что ты сказала, это твоя защита в конце: «В таком холодном и жестоком мире, как этот, женщина должна сделать все, чтобы выжить и защитить своего ребенка». Ты готова на все ради Габби. Даже солгать мне.

Цитируя слово в слово, он бросает мои слова обратно мне в лицо, словно это оружие. И это заставляет меня отпрянуть назад, как будто он действительно дал мне пощечину.

— Не пойми меня неправильно, — настаивает он. — Я чертовски уважаю тебя за это. Ты боец, Мэл, и яростно защищающая мать. Габби повезло, что у нее есть мама, которая готова поставить все на кон, чтобы обеспечить ее безопасность. И я это знаю. Но мне не нравится, что ты продолжаешь ставить меня в один ряд со всеми остальными мужчинами, которые тебя предали. После всего, что было, я надеюсь, что заслужил больше доверия.

Глеб сжимает руку в кулак, и уязвимость вновь сменяется страстным гневом, а глаза вспыхивают болью и разочарованием.

— Я знаю, что я не идеален. Но я не думаю, что заслуживаю того, чтобы ты ко мне относилась так же плохо, как к Михаилу или своему дяди. И я не понимаю, как нам двигаться дальше, если ты не хочешь говорить мне правду.

Глеб снова опускает глаза и качает головой, на этот раз от стыда.

Ему стыдно за меня?

— Обычно я умею читать людей, понимать, когда они лгут, но с тобой...? — Его глаза находят мои с такой яростью, что у меня сердце замирает. А когда он заканчивает фразу, в его голосе звучит поражение. — Я просто не могу это делать, и это медленно сводит меня с ума.

Он действительно не верит мне. Почему-то это ранит сильнее, чем все остальное. Просто все дело в том, что он так мало думает обо мне, что не может поверить, знаю ли я сама, кто отец Габби.

— Я говорю правду, — говорю я, и мой голос дрожит от волнения. — Я забеременела от тебя в ту первую ночь, когда мы были вместе. И знаешь что? Ты можешь верить мне или нет. Мне уже все равно. Но ты единственный мужчина, с которым я когда-либо спала. Так что попробуй теперь сказать мне, что Габби не твоя! — Мое терпение лопается, когда я наконец нахожу в себе смелость сказать это. И к концу своей вспышки я действительно кричу.

Открыв пассажирскую дверь, я быстро выхожу из машины. И захлопываю ее за собой с такой силой, что раскачиваю грузовик.

33

ГЛЕБ

Шокированный вспышкой Мэл, я застыл на месте. И все, что я могу делать, это смотреть, как она несется по тротуару. Даже в ярости она ошеломляюще красива. Ее длинные шаги заставляют ее бедра колыхаться, вызывая каскадную реку ткани позади нее. Она выглядит волшебно в своем свадебном платье принцессы.

Как королева без короны.

И мое сердце болезненно сжимается.

Как сильно я облажался?

На ее лице написана обида, предательство, осознание того, что я не способен ее понять. И тут до меня доходит, как ужасно я просчитался. После нашей первой ночи вместе в Бостоне я знал, что она уже давно не была с другим мужчиной. Я полагал, что это из-за Габби.

Но, чтобы она никогда не была с другим мужчиной?

Ни разу за все это время?

Буря эмоций обрушивается на меня - неверие, растерянность, сильное и всепоглощающее облегчение. И я не могу понять, чего во мне больше - ужаса от своего поведения или восторга от осознания того, что Мэл с самого начала принадлежала только мне. Головокружительное удовлетворение заставляет мое сердце выстраиваться в неровный ритм, и я едва осмеливаюсь дышать.

Я единственный мужчина, с которым она спала. И это не потому, что она испытывает недостаток в желающих. По правде говоря, для такой соблазнительной женщины, как Мэл, подобное воздержание требует железной убежденности. Особенно в той сфере деятельности, которой она занималась с тех пор, как покинула Нью-Йорк. Возможно, не зря я так и не смог вернуть свое сердце, когда она уехала. Возможно, даже через сотни миль, разделявших нас, я чувствовал нашу неразрывную связь.

А теперь, глядя, как она уходит, я чувствую, что она физически забирает мое сердце с собой.

Адреналин бурлит в моих венах, побуждая меня к действию. Я распахиваю водительскую дверь.

— Мэл, — зову я. — Мэл! Пожалуйста, вернись в машину.

— Иди на хрен! — кричит она через плечо, ее каблуки резко щелкают по асфальту. И она не замедляет свой поспешный уход.

— Давай, Мэл, — призываю я, выходя из кабины, чтобы пойти за ней.

Она поворачивается и смотрит на меня с такой яростью, что меня пронзает, как током, и я замираю на месте. Я поднимаю руки в знак покорности, показывая ей, что не прикоснусь к ней без ее разрешения.

— Мне не нужна твоя помощь, Глеб. Не тогда, когда ты собираешься назвать меня лгуньей, — прорычит она. — Да, я совершала ошибки. Да, я лгала в прошлом. И я знаю, что должна была раньше сказать тебе, что ты отец Габби.

Ее глаза блестят от непролитых слез, и она берет себя в руки с яростным самообладанием.

— Но я боялась, что могу все испортить, вывалив на тебя эту бомбу раньше, чем ты будешь готов.

У меня сводит желудок от того, как дрожит ее голос. И снова я делаю шаг к ней, но она резко отступает. Затем она делает шаг вперед, словно собирается закончить этот спор, невзирая на цену.

— К моему сожалению, оказалось, что ты никогда не был готов. Я наивно полагала, что мы сможем наладить отношения. Но теперь я вижу, что это была всего лишь сказка. Не волнуйся, я усвоила урок. И теперь я лучше сама найду дорогу домой, чем буду находиться рядом с тобой еще хоть минуту. Я не хочу быть с человеком, который бросает мою ложь мне в лицо. Я сказала то, что сделала, чтобы защитить тебя, и если ты этого не видишь, то мне не нужна твоя помощь. Я даже смотреть на тебя не хочу.

С этими словами она резко разворачивается и снова уходит.

— Блядь. — Я влип по уши. Крутясь, я мчусь обратно к грузовику и, не успев закрыть дверь, включаю передачу. Осторожно опустив стекло со стороны пассажира, я качусь рядом с невестой. — Пожалуйста, садись в машину, Мэл. Позволь мне отвезти тебя домой.

Ее подбородок вызывающе вздернут, а руки скрещены на груди, и она продолжает идти, игнорируя меня.

— Нам не нужно разговаривать. Ты не обязана меня прощать. Ты можешь злиться на меня сколько угодно. Я просто хочу, чтобы ты вернулась к Габби целой и невредимой.

Я вижу, как дрогнул ее шаг, и понимаю, что, как бы она ни злилась на меня, желание воссоединиться с дочерью все равно победит. Я могу только представить, как больно было Мэл оставлять свою маленькую девочку - нашу маленькую девочку, и думать, что она может больше никогда ее не увидеть. Должно быть, это было самое трудное, что она когда-либо делала. И она сделала это ради меня.

Ее плечи напряглись от желания увидеть Габби. Обнять ее и никогда не отпускать так же, как я хотел бы сейчас сделать это с Мэл.

Но только один из нас обязательно исполнит свое желание.

И это будет она.

Это должно быть так. Потому что я люблю Мэл больше, чем все остальное в этом мире, вместе взятое.

Наконец, сделав еще несколько неохотных шагов, моя сияющая и мучительно красивая жена останавливается. Я останавливаюсь вместе с ней. И с покорностью она открывает дверь, чтобы забраться обратно в грузовик. Интенсивное и пьянящее облегчение захлестывает меня, и я стремлюсь сесть за руль, пока она не передумала. Я не могу отпустить ее сейчас. Я больше никогда ее не отпущу.

Но она явно не понимает слов.

После того как она справилась с платьем и снова захлопнула дверь, она отворачивает от меня лицо. И она отказывается говорить всю поездку, которая может оказаться самой долгой и мучительной в моей жизни. Мой живот сводит узлом всю дорогу, хотя я наблюдаю за ней краем глаза, украдкой поглядывая, когда дорога позволяет.

Все это время я пытаюсь переварить все, что мне сказала Мэл, включая тот факт, что у нас есть общий ребенок.

Габби моя.

Этот милый маленький ангел с лицом в форме сердечка на самом деле моя дочь по крови.

Этот факт наполняет меня такой сильной радостью и тоской, что я не знаю, что с этим делать. Тепло исходит из глубины меня, разливаясь по моим венам, пока я не убеждаюсь, что я должен сиять от гордости. И мое сердце раздувается, пока я не уверен, что в моей груди достаточно места, чтобы вместить его.

Как обычно, Мэл знает, как растянуть мои заторможенные эмоциональные способности до предела. И на этот раз она просто продолжает идти. Как один человек может испытывать так много подавляющих эмоций одновременно? Думаю, я могу спонтанно вспыхнуть. В то же время я чувствую тяжесть всех тех способов, которыми я подвел Мэл.

Эмоционально я причинил ей боль больше раз, чем могу сосчитать. Предположив, что она спала с другими мужчинами, я обрек наши отношения на провал еще до их начала. И я не знаю, как все исправить теперь, когда она открыла мне глаза на то, каким придурком я был.

Я даже не знаю, с чего начать. Одних извинений совершенно недостаточно.

Я поставил под сомнение убеждение, которое, как я думал, не имело для нее такого значения. Но теперь мое видение ясно, я чувствую себя отвратительно, что когда-либо сомневался в ней.

К тому времени, как мы прибываем в особняк семьи Велес в Бруклине, уже темно. Но, несмотря на время, как только Лукьян открывает дверь, нас тепло встречают Петр и Сильвия.

— Мы так волновались, — говорит Сильвия, делая шаг вперед, чтобы обнять Мэл. И она не удостоила роскошное свадебное платье даже взглядом.

— Мне жаль, — выдыхает Мэл, наконец нарушая обет молчания, обнимая Сильвию за талию.

Петр торжественно кивает мне, прежде чем притянуть Мэл к себе для редкого объятия. И хотя я знаю, что это совершенно неуместно, мне приходится бороться со своей внезапной волной ревности, когда она добровольно идет в его объятия. Между тем, я не чувствовал себя вправе прикасаться к ней с тех пор, как я практически вытащил ее из «Жемчужины».

— Ты в порядке? Что случилось? — Спрашивает Сильвия, и Петр отпускает Мэл, чтобы обнять жену за плечи.

— Коротко говоря, Винсент Келли послал пару человек убить Глеба и отвезти меня обратно в Бостон. — Мэл внезапно звучит измотанной и более чем готовой пережить ужасный опыт. — Я... убедила их забрать меня до того, как Глеб вернется домой. И я оставила записку с просьбой к Глебу позаботиться о Габби, потому что знала, что Винни не позволит мне оставить ее.

Мэл судорожно сглатывает и судорожно вздыхает, прежде чем продолжить.

— Он все равно приехал в Бостон, чтобы забрать меня, хотя, я думаю, ты уже знаешь эту часть. И когда мистер Келли узнал, что мы с Глебом законно женаты, и что Винни отправляет своих людей в Нью-Йорк без его разрешения, он заставил Винни отпустить нас. — Она пожимает плечами, кажется, смущенная всей этой драмой, и более чем благодарная, когда взгляд Петра переключается в мою сторону.

— Коган просто отпустил тебя? — спрашивает он.

Я киваю.

— Пока. Но нам, возможно, придется иметь с ним дело снова в ближайшем будущем. Он не так уж и тонко пригрозил тем, что может случиться, если мы не вернем Сашу.

Петр фыркает.

— С чего он взял, что мы его вернем?

Мне приносит огромное облегчение слышать, что Петр готов отпустить моего брата так же, как и я. И приятно знать, что, когда придет время, мне, возможно, не придется сражаться в этой битве в одиночку.

Потому что нет ни единого шанса, что я позволю Саше вернуться к этой жизни раба.

Взгляд Мэл метнулся между мной и Петром, как будто читая скрытое напряжение, но вместо того, чтобы спросить, она повернулась к Сильвии.

— Я могу забрать Габби и убраться с ваших глаз, — предлагает она, как будто решив, что наш разговор не ее дело.

— В этом нет необходимости. Правда. Она уже укрыта одеялом и крепко спит с Ислой. Ты можешь остаться на ночь, чтобы не будить ее.

Сильвия протягивает руку, чтобы ободряюще сжать руку Мэл, и Мэл благодарно улыбается.

— Если ты не против, это было бы потрясающе, — говорит Мэл, ее плечи опускаются, когда напряжение наконец-то спадает с ее тела.

— Конечно, — говорит Сильвия.

Затем Мэл поворачивается ко мне, ее ониксовый взгляд мгновенно становится стальным.

— Я приду утром, чтобы забрать наши вещи, — уверяет она меня.

В комнате повисает неловкая тишина. Это не слишком тонкий знак того, что Мэл хочет, чтобы я ушел. Но более того, это звучит с чувством окончательности, которое полностью меня подавляет.

Она говорит мне так многословно, что приняла решение. Она закрывает дверь в наши отношения. Наш брак. Она не хочет, чтобы я был в ее жизни или в жизни Габби.

— Конечно, — хрипло говорю я, мое горло внезапно пересохло до такой степени, что стало саднить. — Дай мне знать, если тебе нужно, чтобы я тебя забрал.

В воздухе между нами повис лед.

Взгляд ошеломленного замешательства, которым обмениваются Сильвия и Петр, говорит мне, что они так же ошеломлены этим результатом, как и я.

Слегка поклонившись Мэл и кивнув моему пахану и его жене, я понимаю намек.

Мне пора идти.

— Спокойной ночи, — говорю я. Затем поворачиваюсь и выхожу за дверь.

34

МЭЛ

— Я провожу тебя в твою спальню, — мягко предлагает Сильвия, и я отвожу взгляд от входной двери, которую Глеб только что закрыл за собой.

— Спасибо. — Я устало улыбаюсь, изнеможение проникает в самые мои кости. Я чувствую себя эмоционально выжатой досуха, как будто я могла бы спать несколько дней, и этого все равно может быть недостаточно.

Я поворачиваю голову, чтобы включить Петра в свое следующее заявление.

— Большое спасибо вам обоим за все... за Габби. — Я качаю головой, ошеломленная своей признательностью паре, которая спасла меня во многих отношениях. — Не могу передать, как много для меня значит, то, что вы присматривали за ней, пока... меня не было.

— Конечно, — говорит Петр с мягкой улыбкой.

Сильвия нежно сжимает мою руку, и я следую за ней. Мое свадебное платье шуршит по полу, когда я иду, и я на мгновение останавливаюсь, чтобы снять каблуки, чтобы не разбудить девочек, когда буду проходить мимо их комнаты.

Мои шаги замедляются, когда мы приближаемся к двери Ислы. И хотя я знаю, что Габби спит, я жажду проверить ее всеми фибрами своего существа.

Сильвия останавливается, понимая мои колебания, и ее улыбка добрая и понимающая.

— Я могу подождать, — бормочет она, и благодарность наполняет мою грудь.

Я открываю дверь как можно тише и проскальзываю внутрь. Шорох ткани моего платья звучит болезненно громко в тихой, темной комнате. Но, к счастью, кровать Габби придвинута к стене, ближайшей к двери, так что мне нужно сделать всего несколько шагов, чтобы добраться до нее.

Она крепко спит, ее большой палец во рту, когда она свернулась в клубок на боку. Она выглядит совершенно умиротворенной, доверяя своим опекунам с такой открытостью, что мне хочется плакать. Слезы жгут мои глаза, когда я становлюсь на колени рядом с ней, и я нежно глажу ее круглую щеку тыльной стороной костяшек пальцев. Габби тихо мычит, прижимаясь сильнее к подушке. Я была так близка к тому, чтобы потерять ее навсегда. И независимо от того, что стоит между мной и Глебом, я всегда буду глубоко благодарна ему за то, что он вернул меня к моей дочери.

— Я люблю тебя, булочка, — тихо шепчу я, чтобы не разбудить ее. Затем я наклоняюсь ближе, чтобы сделать ей наши обнимашки, прижимаясь своим лбом и носом к ее лбу и глубоко вдыхая. Мои губы касаются ее крошечной ручки, и я целую ее. Наполненная такой любовью и благодарностью, что я едва могу дышать.

Поднявшись с корточек, я на цыпочках выхожу из комнаты. И мои глаза встречаются с глазами Сильвии, когда я вытаскиваю шлейф своего платья и закрываю дверь.

— Ты, должно быть, умираешь от желания избавиться от этой штуки, — говорит она, оглядывая его сверху вниз.

— Ага, — соглашаюсь я, приподнимая ребристый корсет ладонями, поскольку понимаю, что у меня не было возможности полностью наполнить легкие с тех пор, как я его надела.

— Красивое, — замечает она, когда мы подходим к следующей двери.

Она открывает дверь, чтобы впустить меня в старую гостевую спальню, которую я когда-то временно называла домом. Красивая мебель из темного дерева и покрывало цвета шалфея приветствуют меня счастливыми воспоминаниями, такой контраст с эмоциями, которые вызывает мое роскошное свадебное платье.

Я тихо смеюсь.

— Так оно и есть, не так ли? Но я все еще серьезно подумываю сжечь эту чертову штуку. Ни одна невеста не захочет выходить замуж в этом платье с плохим амулетом, цепляющимся за него.

Это шутка, конечно, но Сильвия только грустно улыбается мне.

— Тебе нужна помощь, чтобы выбраться из него? — предлагает она.

Мои плечи опускаются от благодарности.

— Это было бы потрясающе, на самом деле. Думаю, я пристегнута намертво этими модными пуговицами. Стилисту потребовалось почти десять минут, чтобы только надеть его на меня.

Сильвия кивает в знак подтверждения, когда я поворачиваюсь к ней спиной.

Сокращая расстояние между нами, она осторожно обходит длинный шлейф и приступает к работе.

— Итак…, — говорит она легкомысленно, не отрывая глаз от своей задачи. — Что произошло между тобой и Глебом, если ты не против, я спрошу?

Боль пронзает мою кожу, оставляя мое тело с тупой, пульсирующей болью. И слезы жгут мои глаза, когда я думаю о нашей ссоре, которая на этот раз может быть постоянной.

— Мы… поссорились, — признаюсь я, и Сильвия, не зная контекста, чувствует, что она, должно быть, считает меня ужасным человеком. В конце концов, Глеб только что проехал несколько часов и рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня в сотый раз.

Но Сильвия ничего не говорит и не отрывает глаз от своей задачи, как будто позволяет мне выбирать любые детали, которыми я сочту нужным поделиться.

— Габби его дочь, — бормочу я, и мое сердце нервно трепещет, когда я озвучиваю правду. — Я узнала, что беременна, вскоре после того, как уехала из Нью-Йорка в первый раз. — Кроме Глеба, я никому не рассказывала. А рассказать двум людям в один и тот же день? Кажется, это глубокая, темная тайна, которую Сильвия будет в ужасе узнать.

Но она даже не кажется особенно удивленной, и я думаю, не подозревала ли она об этом раньше. Через плечо я замечаю, как ее красивые губы дергаются в едва заметной улыбке.

— Я рассказала ему в той записке, в которой говорила, что ухожу от него. Потому что не была уверена, что у меня будет возможность сказать ему лично… — шепчу я. Слеза вытекает из моих глаз, когда меня охватывает чувство вины за то, что я не сказала ему раньше. Может быть, все могло бы сложиться иначе, если бы я нашла в себе смелость сказать это с самого начала. — Но теперь он мне не верит. Он не… — Я сглатываю, пытаясь склеить хрупкие частички своего сердца. — Он не верит, что он единственный, кого я когда-либо…

В моей груди вырывается рыдание, и я сжимаю губы, пытаясь сдержать его. Но не могу. Это выходит, как сдавленный вздох, и внезапно я неудержимо плачу.

Почему так больно признавать?

— Я н-не могу продолжать защищать себя, — выдавливаю я сквозь слезы.

— О, Мэл, — выдыхает Сильвия, прерывая свою задачу, чтобы обойти мое платье и обнять меня. — Я написала эту записку, зная, что могу не выжить и что мне не позволят оставить Габби, даже если я выживу. Поэтому мне пришлось рассказать Глебу. Я хотела, чтобы он знал правду, мне н-нужно было, чтобы он знал. И я не думала… я надеялась, что письмо убедит его остаться в Нью-Йорке. Я не могла позволить ему умереть, и я знала, что если я не смогу вырастить Габби, я хотела бы, чтобы он...

Мучительные рыдания, которые одолевают меня, прерывают мое объяснение. Мои плечи дергаются, когда мои эмоции выплескиваются из меня с невероятной силой. Я не плакала так с тех пор, как была маленькой девочкой. С тех пор, как умерла моя мама. Но внезапно я не могу сдержать поток воды. И все же Сильвия, кажется, не против. Она только крепче обнимает меня, удерживая все части меня вместе, потому что я больше не могу. Почему мне кажется, что мой мир рушится? Я свободна. Я благополучно вернулась в Нью-Йорк. Я со своей дочерью и семьей, которая защитит и поддержит меня так, как мне нужно.

Во многих отношениях я невероятно благословлена.

Но когда я думаю о Глебе, мне кажется, что у меня огромная дыра в груди. Он так много для меня сделал. Как молчаливый защитник, он всегда был рядом, присматривая за мной, ограждая меня, спасая меня от тьмы, которая так решительно настроена поглотить меня целиком.

И в то же время я не могу понять, чего он хочет. Чего он действительно хочет.

Иногда мне кажется, что это я.

Но потом он говорит мне, что не может видеть, как мы движемся вперед вместе. Потому что я лгала. Потому что я хранила секреты. И теперь он не может доверять ничему из того, что я говорю.

Так больно чувствовать, как он ускользает из моих пальцев. Знать, что я виновата. У меня просто слишком много багажа, слишком много шрамов. И я не могу быть с тем, кто не принимает меня такой, какая я есть - и красоту, и недостатки. Поэтому, как бы отчаянно я ни любила, мне нужно отпустить Глеба.

Но, боже, делая это, я чувствую, что пытаюсь вырезать часть своей души.

Слезы медленно утихают, и я вытираю лицо, приходя в себя.

— Мне жаль, — бормочу я, смущение следует за моим полным крахом.

— Не надо, — говорит Сильвия, в последний раз сжимая меня. Затем она поворачивает меня за плечи, чтобы закончить расстегивать мое платье. — Похоже, ты сделала все, что могла, — добавляет она после минутной паузы. — Иногда отношения запутанны, и эмоции могут затмить суждение людей. Глеб изменит свое мнение.

— Возможно, — соглашаюсь я, но не уверена. Не представляю, как мы сможем выжить как пара, если он усомнится в моей честности и будет использовать против меня то, что я сказала. Я закусываю нижнюю губу, и мои сомнения глубоко укореняются в моем животе. Потому что он не совсем неправ. Я хранила свой секрет о Габби месяцами… годами, если быть честной с собой.

Сильвия отстегивает последние застежки на моем корсете, но почему-то я не чувствую, что могу дышать легче. Моя вина и раскаяние держат меня в железной хватке. Прижимая ребристую часть к груди, чтобы тяжелое платье не соскользнуло с моих плеч, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Спасибо, — говорю я, но я имею это в виду по многим другим причинам, а не только из-за того, что она помогает мне выбраться из моей тканевой клетки.

— Не за что, — говорит она. — Думаю, у нас здесь еще есть кое-какая дополнительная одежда... — Она направляется к комоду и достает удобные на вид шорты для сна и большую футболку. Она кладет их на кровать для меня, затем поворачивается, чтобы одарить меня еще одной доброй улыбкой. — Могу ли я принести тебе что-нибудь еще?

— Новый старт? — горько шучу я.

Сильвия наклоняет голову, словно удивленная моим ответом.

— На какой новый старт ты надеешься? — мягко спрашивает она.

И я понимаю, что мое предложение может подразумевать, что я готова собраться и найти новое место для жизни. Черт, это был бы не первый раз, когда я сбежала, когда стало тяжело.

Но не в этот раз.

Покачав головой, я опускаю глаза в пол.

— Я просто хотела бы вернуться и сделать все по-другому. Не совершать тех ошибок, которые я совершила.

— Каких ошибок?

— Ну... если бы я не уехала из Нью-Йорка изначально... Если бы я по-другому вела себя с Винни... Если бы я сказала что-то о Габби раньше... — Так много «если». Так много неправильных поворотов и выборов. Я снова качаю головой, чувствуя тяжесть собственной несостоятельности. — Может быть, с Глебом все могло бы сложиться иначе.

Когда я поднимаю глаза, карие глаза Сильвии мягкие и полные сочувствия.

— Это наш выбор в жизни делает нас теми, кто мы есть, Мэл. И ошибки, это только ошибки, если ты учишься на них. Никто не может ожидать от тебя совершенства. Я уверяю тебя, что Глеб далек от этого. И я не могу себе представить, что он будет использовать эти решения против тебя, потому что так очевидно, как сильно он заботится о тебе.

— Ты думаешь?

Хотя Сильвия старше меня на пять лет, она настолько проницательна и заботлива, что это меня поражает. Для меня она представляет собой нечто среднее между старшей сестрой и матерью, и я так безмерно ее уважаю. Трудно не верить ей, когда она говорит, что все получится, что Глеб не будет судить меня за мои ошибки. Или, скорее, моей крутой кривой обучения. Потому что она права. Это может быть болезненно, но я пытаюсь вырасти в более доверчивого и честного человека. Даже если это меня чертовски пугает.

— Отдай Глебу больше уважения, — мягко настаивает она. — Я знаю, что он своего рода загадка. — Она тихонько смеется, заставляя меня улыбнуться. — И может быть страшно открыться мужчине, у которого есть сила тебя уничтожить.

Веселье срывается с моих губ, когда она бьет прямо в суть вопроса. Затем глаза Сильвии вспыхивают с убеждением, которое потрясает меня до глубины души.

— Но я знаю Глеба достаточно давно, чтобы увидеть, какое золотое сердце он скрывает. И хотя он, возможно, не говорил много о своих чувствах, я вижу, как он смотрит на тебя. Если ты позволишь ему, я думаю, Глеб был бы готов положить мир к твоим ногам.

Сердце колотится о ребра, я отчаянно пытаюсь не дать волне надежды и тоски захлестнуть меня. Я хочу верить ей. И я хочу увидеть, что она видит в Глебе. Я хочу знать, что он чувствует ко мне то же, что и я к нему. Но я боюсь, что я сама забрела на эту нестабильную ветку. И мне кажется, что моя опора может уйти из-под ног в любой момент. Я буду падать в неизвестность, и никто меня не поймает.

Словно выдергивая мысль из моей головы, Сильвия спрашивает:

— Ты любишь Глеба?

Вопрос кажется шокирующе интимным, и все же я знаю, что она бы не спрашивала, если бы ей не нужно было сказать что-то важное.

— Да, — бормочу я сквозь комок, образующийся в горле.

Она кивает, теплая улыбка озаряет ее тонкие черты.

— Любовь может быть мощной силой, Мэл. Если вы оба готовы работать ради нее, вам не стоит так быстро сбрасывать ее со счетов.

С этими словами Сильвия желает мне спокойной ночи, оставляя меня одну растерянной в моей комнате. И в наступившей тишине я понимаю, что это настоящий, скрытый вопрос.

Готовы ли мы с Глебом все еще работать ради наших отношений?

35

ГЛЕБ

Я вообще не спал. И каждый раз, когда я закрывал глаза, из темноты всплывало надломленное выражение лица Мэл, чтобы преследовать меня.

Когда я лежу без сна ранним утром, я расчесываю волосы пальцами и крепко дергаю их за корни. Мягкий матрас подо мной кажется неправильным без ее тепла рядом со мной, слабый свет, пробивающийся через окно, всего лишь напоминание о том, что я не ближе к любимой женщине, чем был вчера.

Мне нужно это исправить. Мне нужно исправить нанесенный мной ущерб.

Но после нескольких часов непрестанных попыток придумать достойный способ исправить разлад между нами, я не могу придумать ничего лучше, чем извиниться. Это меньшее, что я должен Мэл за то, что я сказал, за то, что не доверял ей, хотя сам требовал этого от нее с самого начала.

Я не знаю, заслуживаю ли я ее прощения, но, если смогу, я хочу попытаться все уладить. Потому что Мэл и Габби - центр моего мира. И я чувствую себя болезненно опустошенным при мысли, что их нет в моей жизни. Поэтому, как только это становится хотя бы отдаленно приемлемым, я вылезаю из кровати, чтобы принять душ и отправиться в дом Велеса.

Мое сердце неприятно колотится о ребра, когда я поднимаюсь по знакомым ступеням их дома из коричневого камня. Влад, ночной охранник Петра, приветствует меня, когда я дохожу до крыльца, и я отвечаю ему любезностями, не уделяя ему достаточно внимания, когда он открывает дверь, чтобы впустить меня.

Одетый в свой стандартный наряд из опрятного, хорошо сшитого костюма и рубашки, Петр уже на полпути вниз по лестнице из своей и Сильвии комнаты, когда я вхожу внутрь. Он останавливается в удивлении, увидев меня, его руки замирают, когда он поправляет галстук.

— Глеб. Ты пришел рано. — Он смотрит на часы, словно проверяя, не ошибся ли он во времени.

— Я пришел поговорить с Мэл, — признаюсь я. И чувство вины разливается по моей груди, напоминая мне, что мое присутствие здесь может быть не совсем желанным.

Петр кивает и смотрит в сторону коридора.

— По-моему, она еще не вышла из своей комнаты. Сильвия спустилась несколько минут назад, чтобы проверить девочек.

Девочки — это Габби и Исла, полагаю я, хотя в моем сознании «девочки» всегда будут Мэл и Габби.

— Конечно. Да. Извини, если мешаю…

— Вовсе нет. — Петр хлопает меня по плечу, заканчивая спускаться по лестнице. — Мне все равно нужно было поговорить с тобой о Михаиле. Не мог бы ты дать мне несколько минут, пока девочки заканчивают собираться?

Как моему пахану, Петру не нужно спрашивать. Я в его распоряжении. Но уровень уважения, который он оказывает своим людям, является одной из причин, по которой я так его уважаю. Он ценит мое время так же, как я ценю его.

— Конечно, — соглашаюсь я, следуя за ним в его кабинет. И когда мы заходим внутрь, и я закрываю дверь, я понимаю, что так и не сообщил ему о своей встрече с Сашей. Столько всего произошло с тех пор, как я видел своего брата два дня назад. Кажется, прошла неделя. — На самом деле, у меня есть новости по этому поводу. Мне следовало рассказать тебе раньше.

Губы Петра изгибаются в удивленной улыбке.

— У тебя было много мыслей.

Он опускается на сиденье за своим столом, а я сажусь напротив него. Положив локти на колени, я наклоняюсь вперед. Мое тело напрягается от мысли о том, что Саша глубоко внедрился в ряды нашего врага. Я верю, что никто не справится с этой задачей лучше, чем мой очень умный младший брат. Но все равно у меня сводит живот от осознания того, на какие риски он идет.

— Я встретился с нашим человеком, — говорю я, легко переходя на более расплывчатый язык, который мы с Петром переняли за последние несколько лет, когда охотились за крысой среди нас и не знали, кому доверять.

Прошло некоторое время с тех пор, как я в последний раз думал о Вэле, хотя Петр убил его несколько месяцев назад. незадолго до того, как я отправился в Бостон за Сашей. Но сейчас мне приходит в голову, что, возможно, Мэл, не главная причина моих проблем с доверием. Я охотился за этим предателем три долгих года. И все это время я считал его своим братом по оружию.

Неудивительно, что я ненавижу лжецов.

Но когда я сопоставляю обман Мэл с обманом Вэла, сравнение не идет. Мэл искажает правду как защитный механизм, чтобы защитить себя и свою дочь в опасном и жестоком мире. Вэл лгал и предал нас всех, намеренно привел к смерти бесчисленное множество хороших людей, и все ради эгоистичного, неуместного чувства мести. И когда я смотрю на это таким образом, мне становится еще хуже, что я когда-либо считал Мэл ответственной за то, что произошло.

Выбрасывая мысли из головы, я заставляю себя сосредоточиться.

— Он упомянул, что у Живодеров большая партия груза, — говорю я.

— Насколько большая?

— Десять грузовиков — как минимум.

— Блядь, — рычит Петр. — Как скоро?

— На следующей неделе.

Он качает головой.

— Как, черт возьми, ему это сходит с рук? — Опустив локти на стол, он трет лицо руками и запутывается пальцами в темных волосах. — Дани, во что ввязался твой отец? — бормочет он, словно сам себе.

Я знаю, как близки были Петр и Дани до того, как она вышла замуж за Михаила. Могу только представить, какие муки он должен испытывать, видя ее и ее семью на другом конце поля битвы. Но каким-то образом он никогда не держит на нее зла. Даже сейчас.

Если бы грешники могли быть святыми, я не сомневаюсь, что Петр и его жена сидели бы прямо на этом троне. Потому что, несмотря на наши жестокие и теневые дела, он самый порядочный человек из всех, кого я знаю. Сильвия тем более.

— Я не думаю, что у нас есть цифры, — говорит Петр, беря себя в руки. — Не думаю, что мы успеем подготовиться вовремя. Как бы мне ни хотелось подрубить Михаилу ноги, я не уверен, что мы достаточно сильны, чтобы победить его. И я хочу подождать, пока не сможем уничтожить его одним смертельным ударом.

Я киваю, подтверждая свою собственную оценку.

— Так я и сказал нашему человеку. Так что на данный момент он планирует сидеть и продолжать наблюдать, не делая никаких движений. Но, похоже, Михаил может перевести его в операцию на севере штата в ближайшем будущем.

Голова Петра оживляется, его брови удивленно выгибаются.

— Это быстро.

Я пожимаю плечами.

— Он хорош в том, что делает.

— Я скажу. Это даст нам значительное преимущество, если мы сможем подождать и продолжить восстанавливаться.

— Согласен. — Не то, чтобы мне нравилась мысль о том, что мой брат так далеко и окружен людьми, которые ненамного лучше монстров, если вообще чем-то лучше.

Но кто-то должен уничтожить банду Живодеров. Не только для того, чтобы отомстить за смерть всех убитых ими мужчин. Кто-то должен помочь невинным девушкам, чьи жизни рушатся, чтобы набить карманы Михаила. Я не хороший человек ни в каком смысле этого слова. Но некоторые мужчины настолько отвратительны, что для их уничтожения требуется зверь вроде меня.

И я полностью намерен увидеть, как Михаил и его Братва будут сожжены дотла.

— Хорошо, — говорит Петр, завершая обсуждение коротким кивком.

— Что-нибудь еще?

Я качаю головой.

— Тогда остальное может подождать. — Поднявшись из-за стола, Петр молча отпускает меня.

Через мгновение я слышу тихий смех, который объясняет, почему он прервал нашу встречу. Девочки закончили собираться. Мы направляемся к двери кабинета, и, переступая порог, я вижу маленькую копию Мэл, которая ковыляет по коридору за Ислой.

— Привет, Глеб, — говорит Исла в своей типичной застенчивой манере.

— Юная леди. — Я приветствую ее уважительным кивком.

Но мое имя, кажется, привлекло внимание Габби, и она издает радостный визг, фактически подпрыгивая, когда замечает меня. Ее волнение определенно тает у меня в сердце. И она бежит по коридору, оббегая своего нового друга, чтобы уделить мне все свое внимание.

— Геб! — кричит она с энтузиазмом, поднимая руки в молчаливой просьбе, чтобы я поднял ее.

Меня охватывает сильная и всепоглощающая преданность, и я подхватываю ее на руки. Это своего рода отцовский защитный инстинкт, который, как я только сейчас понимаю, был во мне все это время. Я полюбил Габби с того момента, как встретил ее. И до последнего вздоха я был готов сделать для нее все.

Я никогда не сомневался в Мэл, даже если думал обратное. Потому что держать Габби кажется более правильным, более естественным, чем дышать. Это моя собственная неуверенность в себе, в том, что я достоин любви, вот что встало у меня на пути. И хотя я бы любил Габби безоговорочно и заботился о ней независимо от того, кто ее биологический отец, в этот момент я выбираю верить Мэл. Верить, что Габби - моя собственная плоть и кровь. Потому что я хочу быть с Мэл. Я хочу быть отцом ее ребенка. И всеми фибрами своего существа я хочу, чтобы Габби была нашей и так было с первой встречи с моей маленькой девочкой.

Обхватив меня своими крошечными ручками за шею, Габби наклоняется, прижимаясь лбом к моему, носом к моему носу, и она сжимает меня самым сладким образом, который я когда-либо испытывал. Прямо как в тот день, когда я ее встретил впервые.

Как будто она чувствует мою отчаянную потребность принадлежать ей. И она говорит мне, что я уже это делаю.

Нехарактерные эмоции заполняют мое горло, и я удивительно близок к тому, чтобы стать сентиментальным. Поэтому я делаю глубокий, успокаивающий вдох и вдыхаю ее сладкий, свежий детский запах.

Голос Сильвии резко обрывается, как только он входит в коридор, и мгновение спустя, когда Габби отстраняется, я понимаю, почему. Она и Мэл вышли из детской вместе, и они обе остановились на полпути, чтобы посмотреть на меня с ошеломленным выражением лица.

Щеки Сильвии заливаются румянцем, а губы растягиваются в теплой улыбке. Но я вижу только Мэл.

Ее отражающие ониксовые глаза широко раскрыты, губы приоткрыты от удивления, а горе, мелькающее на ее лице, прорывает новую дыру в моей груди. Босая и одетая в шорты для сна в пастельную полоску и свободную серую футболку, она завязана узлом на талии, она выглядит такой же красивой, как всегда.

Медленно, неохотно я опускаю Габби обратно на ноги, не отрывая взгляда от Мэл. И адреналин бежит по моим венам, когда я сталкиваюсь с женщиной, обладающей силой полностью разрушить мой мир.

— Могу ли я…? — Я тяжело сглатываю, и мое сердце срывается в спринт. — Не согласишься ли ты прогуляться со мной? — спрашиваю я, и мой рот внезапно пересох.

— Конечно, — соглашается Мэл, ее голос тихий, но размеренный.

— Я организую детям завтрак, — предлагает Сильвия, подбрасывая маленького Николая на бедре.

— Спасибо, — выдыхает Мэл, отрывая от меня взгляд, чтобы посмотреть на жену Петра.

Габби берет палец Сильвии, когда она протягивает руку маленькой девочке, и все четверо направляются на кухню, не говоря больше ни слова. Петр прочищает горло, внезапно чувствуя себя неловко. Затем, кивнув каждому из нас, он следует за женой из зала.

Напряжение гудит по моим мышцам, и я снова переключаю взгляд на Мэл, когда она неохотно делает шаг вперед.

36

МЭЛ

Воздух, заперт в моих легких, я едва осмеливаюсь довериться себе наедине с Глебом. Я поспешно одеваюсь, разрываясь между болью и безумием, грустью и отчаянной любовью, что я честно не знаю, что может вырваться из моего рта. И это меня ужасает.

Тем не менее, я следую за его гибкими, почти кошачьими шагами по коридору, через прихожую и к входной двери. И вопреки себе, я не могу украдкой не взглянуть на его широкие плечи, на подтянутые очертания его спины под мягкой тканью рубашки.

Он отходит в сторону, чтобы придержать для меня дверь, и жар проникает в мои щеки, когда он ловит мой взгляд. Мое сердце замирает, когда я прохожу мимо него, чтобы выйти на улицу.

Воздух прохладный и свежий. Птицы весело щебечут на деревьях, и Влад молча кивает мне в знак приветствия, когда я прохожу мимо него. Но я, похоже, не могу найти утешения в утреннем покое. Адреналин пульсирует в моих венах, заставляя мои колени дрожать, когда я спускаюсь по мощеным ступеням. Текстура покрытия похожа на наждачную бумагу для моей ладони, когда я провожу рукой по цементным перилам, чтобы не упасть.

Несмотря на мое повышенное осознание его присутствия, Глеб застает меня врасплох, когда появляется рядом со мной. Я сдерживаю нервный писк, когда он идет со мной в ногу. И, пытаясь сохранить самообладание, я решительно делаю один шаг перед другим. Тем не менее, я остро осознаю тот факт, что он отказывается прикасаться ко мне.

Он не делал этого с тех пор, как мы вышли из «Жемчужины».

Мы не обменялись ни словом с момента нашего очень короткого и довольно жесткого разговора в коридоре Сильвии. И я слишком напугана, чтобы смотреть на него, когда мы идем по тихой и невероятно живописной улице Бруклин-Хайтс.

— Ты хорошо спал? — спрашиваю я, когда больше не могу выносить тишину. Но банальность моего вопроса почти так же болезненна, как и отсутствие разговора вообще. Съежившись, я хотела бы знать, как себя вести в этот момент. Но, честно говоря, я никогда не сталкивалась с таким сложным разговором.

Такое чувство, что судьба моего счастья и счастья Габби на кону. И после того, как я увидела ее с Глебом этим утром, мое сердце разрывается от мысли, что она будет жить без него.

Она явно привязана к нему. И то, что она дарит ему наши обнимашки, просто восхищает меня. Это значит, что она, должно быть, чувствует себя с ним невероятно безопасно и связана с ним глубже, чем я думала. Потому что она не делает этого с кем попало. На самом деле, насколько я знаю, она никогда не делала этого ни с кем, кроме меня.

— Нет, — говорит он ровно, его голос тихий и такой шелковистый, несмотря на темный подтекст.

Мой пульс учащается от этого звука, и хотя мои нервы сейчас напряжены, как струны пианино, я не могу не смотреть на него. При свете дня я вижу темные круги под его глазами. Чистое истощение. Его лицо - всегда бесстрастная маска спокойствия, выглядит бледнее, чем его обычно светлая кожа, и я внезапно начинаю беспокоиться, что что-то пошло ужасно неправильно. Что-то большее, чем просто мой маленький мир, разваливающийся вокруг меня.

— Все в порядке? — спрашиваю я, беспокоясь, что пока я не спала полночи, ворочаясь и мечась, сверхсекретная миссия Глеба для Петра взрывалась у него на глазах.

Резко остановившись, Глеб поворачивается ко мне, хватая мою руку пальцами. И мой пульс переходит в спринт, когда он нежно тянет меня к остановке.

Моя ладонь горит от электрической ласки его прикосновения. И я так сильно жаждала этого, что мое тело одолевает это, мой разум кричит о большем. Но если я возьму хотя бы самую малость для себя, я не знаю, смогу ли я остановиться.

Кожу покалывает от пьянящего сочетания страха и предвкушения, я смотрю на него, мое сердце полностью застряло в горле. Я раздвигаю губы в попытке вдохнуть, но не могу заставить легкие расшириться.

— Мэл, я... я не очень хорошо разбираюсь в эмоциях. Меня не воспитывали, чтобы выражать свои чувства или даже иметь их, на самом деле. Но я надеюсь, ты потерпишь меня, чтобы я мог сказать то, что должен сказать.

О, боже. Вот оно.

Холодок пробегает по моему позвоночнику, вызывая мурашки по рукам, когда я понимаю, что Глеб берет на себя принятие решения. Он собирается сказать мне, что не хочет быть со мной. Ледяной комок страха падает, как свинец, в мой живот, и я внезапно чувствую, что меня сейчас вырвет. Я еще не готова. Я совсем не готова.

Глубоко вздохнув, Глеб пристально смотрит мне в глаза, его завораживающая зелень притягивает меня, пока я не чувствую, как он касается моей души.

— После этого мы можем пойти каждый своей дорогой, — уверяет он меня. — Мы можем добиться аннулирования брака, поскольку вам с Габби больше ничего не угрожает.

Он говорит это с такой спокойной убежденностью, что я уверена, что он этого хочет. Страх переходит в панику, когда мое дыхание становится короче и быстрее, а сердцебиение стремительно учащается. И я готовлюсь к надвигающемуся опустошению. Потому что, как бы я ни была ранена из-за нашей вчерашней ссоры, я не могла спать прошлой ночью, пока не пообещала себе, что буду бороться, чтобы спасти то, что есть у нас с Глебом. Но, похоже, я единственная, кто хочет бороться. И это осознание так душераздирающе, что я не уверена, что смогу выдержать этот разговор.

Но я попытаюсь.

— Ч-что ты хочешь сказать? — спрашиваю я, мой голос дрожит так сильно, что легко выдает меня.

Глеб берет обе мои руки в свои, его большие пальцы касаются моих костяшек, что, я уверена, он имеет в виду как успокаивающий жест. Но я держусь на волоске, и знак беспокойства почти достаточен, чтобы полностью меня уничтожить.

— Для меня действительно никогда не имело значения, кто отец Габби, — начинает он, слова полностью выворачивают меня наизнанку. — Я всегда бы заботился о ней, несмотря ни на что.

От разочарования, вызванного болью, у меня звенит в ушах, и я открываю рот, чтобы защитить себя, хотя только что согласилась его выслушать.

— Но ты…

— Я знаю, — перебивает он меня, его брови сведены вместе в обеспокоенной решимости. Это редкое физическое выражение его эмоций, и оно потрясает меня до глубины души. — Я верю тебе. Правда, верю. И я никогда не должен был сомневаться в тебе, потому что, когда это действительно важно, ты готова быть открытой и говорить правду. Ты показала мне это, а я был слишком слеп, чтобы увидеть...

Он с силой сглатывает, его взгляд на мгновение опускается. Он качает головой, как будто пытаясь взять себя в руки. И все это время я чувствую, что могу взорваться, если он не закончит предложение.

Затем его глаза возвращаются к моим, и сильная боль в них пронзает мое тело, как молния.

— Я вижу, что ты пытаешься. Ты находишь свой путь в мире, полном мужчин, которые разрушили твое доверие, — мягко говорит он, его голос - мягкая ласка. — Я хочу отличаться от этих мужчин. Я хочу доказать, что достоин твоего доверия. Я не должен настаивать на этом или даже ожидать этого, и именно в этом я ошибался все это время.

Глеб снова качает головой, его глаза сверкают сильным гневом, но он так явно направлен внутрь, что мне хочется сделать что-то, чтобы оградить его от самоосуждения.

— Я думал, что заслужил это, спасая тебя от ужасной участи, — продолжает он. — Но теперь я вижу, что это было вряд ли справедливое ожидание. Я мог бы уберечь тебя от ада, но в конце концов это мало что говорит о том, кто я на самом деле, почему я заслуживаю твоего доверия. А потом, после многих лет, когда мужчины доказывали, насколько мы ненадежны, я пришел и просто... потребовал этого. Когда я даже не мог дать этого взамен.

— Глеб, — выдыхаю я, потому что это неправда. Тот факт, что он продолжает это делать, что у него было так много возможностей просто уйти, и он все равно возвращается, чтобы спасти меня, многое говорит о том, какой он человек.

Но я не знаю, что еще сказать. Я в раздрае.

Подняв мои руки к груди, Глеб прижимает мои ладони к своему сердцу, чтобы я могла почувствовать, как сильно оно бьется. Он запирает их там, накрывая своими руками. Приблизившись, он смотрит на меня с таким искренним раскаянием, что у меня перехватывает дыхание.

— Мне жаль, Мэл. Правда. Я был полным придурком. Мне следовало быть более терпеливым, более понимающим. Не могу представить, как тяжело было пройти через это в одиночку, как страшно тебе было самой заботиться о безопасности Габби.

Мне кажется, из всех вариантов, которыми я ожидала этот разговор, я никогда не верила, что Глеб придет ко мне с извинениями. Не говоря уже о таком страстно искреннем и уязвимом, что у меня наворачиваются слезы. Но внезапно вся эта сила и железная решимость, которые мне пришлось собрать, вся борьба и гнев, которые я использовала как щит в течение многих лет, просто... испаряются.

Стены и барьеры защиты, которые я продолжаю возводить, рушатся в одночасье. Этот человек видит меня, всю меня, как никто другой. И хотя я в полном ужасе от внезапной беззащитности, я каким-то образом никогда не чувствовала себя в такой безопасности.

Глеб осторожно тянется, чтобы обнять мое лицо, и подушечка его большого пальца нежно касается моей щеки, вытирая влагу, о которой я и не подозревала.

— Я верю тебе, Мэл, — мягко говорит он. — Я был готов поверить тебе еще до того, как пришел сегодня утром. Но когда я с Габби...? Боже, когда я с нашей дочерью, я чувствую это в своих костях.

Нашей дочерью.

Эти два слова никогда не звучали так сладко.

Все оставшиеся капли сопротивления испаряются из меня, когда я вижу, насколько по-настоящему бескорыстным и добрым может быть этот мой хладнокровный убийца. Он будет лучшим отцом в мире, и мое сердце наполняется осознанием того, что этот мужчина так же безумно влюблен в нашу дочь, как и я. Я слышу это в глубине его слов. Боль в его голосе, когда он говорит о ней.

— Мне так жаль, что я сомневался в тебе, что когда-либо подвергал сомнению твою честность или порядочность. Ты самая сильная, самая смелая женщина, которую я когда-либо встречал. И я обещаю продолжать работать над своими проблемами доверия, над своей неспособностью общаться, если ты, пожалуйста, дашь мне еще один шанс. Потому что я бы предпочел бороться с тобой в любой день и решать наши проблемы, чем жить без тебя. Ты значишь для меня больше, чем жизнь, и я не думаю, что смогу вернуться в холодное, пустое место, которым был мир, когда тебя не было.

Тепло разливается по моим венам от его слов, наполняя меня эмоциями, которые заставляют мир вращаться. Я никогда не считала Глеба романтиком, но внезапно я почувствовала, что Сильвия может быть гораздо ближе к истине, чем я когда-либо могла себе представить. Глеб пришел сюда сегодня утром, чтобы положить мир к моим ногам. Его глаза ищут мои с такой отчаянной потребностью, что мне кажется, будто они сочинили свою собственную мучительно прекрасную речь.

И я не знаю, что сказать. Я так переполнена эмоциями, что слова просто вылетают из меня.

Судорожно сглатывая, я делаю дрожащий вдох. И хотя я знаю, что ничто из того, что я сейчас скажу, не сравнится с операцией на открытом сердце, которую только что сделал Глеб, я сделаю все возможное, чтобы оправдать его трогательную уязвимость.

— Я думаю, я могла бы научиться наслаждаться борьбой с тобой... — дразню я, мой голос хрипло прорывается сквозь комок в горле. — Если это означает расти вместе. Потому что я безнадежно люблю тебя, и, если ты хочешь быть со мной, со всеми недостатками, я тоже хочу быть с тобой.

— О боже, Мэл. — Глеб притягивает меня в свои теплые, сильные руки, окутывая меня своим успокаивающим, мужским ароматом. Прижимая меня мой затылок, он прижимает меня к себе.

И прямо здесь, посреди общественного тротуара, он целует меня с такой страстью, что я полностью отдаюсь ему.

37

ГЛЕБ

Мэл тает у меня на груди, ее тело идеально изгибается к моему, когда я заявляю права на ее полные, мягкие губы с собственническим голодом, который превращает меня во что-то, похожее на застенчивого зверя. Когда она говорит, что любит меня, моя душа загорается. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отпустить ее. Я могу не переставать целовать ее, пока в мире не закончится воздух.

Крепко обхватив ее одной рукой за талию, пальцы другой руки тщательно запутались в ее волосах, я целую ее так, будто завтра не наступит никогда. И она целует меня в ответ.

Язык глубоко проникает между ее губами, я пробую ее на вкус, наслаждаясь ощущением ее, наслаждаясь тем, как мы сближаемся. Ее руки зажаты между нами, ее ладони лежат на моей груди, а ее пальцы обвивают мою рубашку, чтобы притянуть меня еще ближе. Только после того, как мои легкие горят от нехватки кислорода, я начинаю думать о том, чтобы позволить ему подняться. И все же, мне требуется вся моя сила воли, чтобы разорвать наш поцелуй.

Мэл издает хриплый смех, когда мы тяжело дышим, ее темно-ониксовые глаза перемещаются между моими, а губы растягиваются в захватывающей дух улыбке. И я впитываю видение ее совершенства. Я никогда не встречал никого прекраснее, чем Мэл и внутри, и снаружи.

Она - все, чего я когда-либо хотел, и даже больше.

И я мог бы умереть счастливым человеком, зная, что она выбрала меня, она любит меня. И никого другого. Никогда. Жгучее желание воспламеняет мои вены от этой мысли, и в одно мгновение я более чем жажду отвезти ее домой.

Но я пока не могу.

Нам нужно забрать очаровательную маленькую девочку.

— Ну? — Мэл говорит, возвращая мои блуждающие мысли в настоящее.

— Ну? — эхом повторяю я, растягивая губы в улыбке.

— Это значит, что ты все еще хочешь добиться аннулирования? — поддразнивает она.

— Определенно, — соглашаюсь я. — В конце концов, наша свадьба была фальшивой. Мы не имели этого в виду, когда поженились.

В глазах Мэл появляется тень сомнения, и ее улыбка начинает увядать несмотря на то, что именно она пыталась меня подразнить. Но прежде, чем она успевает провалиться в глубокую темную яму и бросить меня в наш блаженный момент, я быстро объясняю:

— У нас не было времени пригласить друзей или семью. Я не смог перенести тебя через порог, когда мы вернулись домой. Я имею в виду, ты даже не смогла выбрать платье.

Это заставляет Мэл смеяться, и меня охватывает облегчение.

— В таком случае вместо того, чтобы аннулировать наш фиктивный брак, почему бы нам не спланировать настоящую свадьбу, чтобы обновить наши клятвы и исправить все эти ужасные ошибки?

— Принято, — соглашаюсь я, притягивая ее к себе для еще одного искрящегося поцелуя.

И Мэл одобрительно мычит мне в губы.

Боже, эта женщина опьяняет. Ее мягкое, теплое тело прижимается к моему. Тонкая ткань ее футболки предупреждает меня о том, что на ней нет бюстгальтера. Все в ней манит меня, и я не думаю, что когда-нибудь насыщусь ею.

Если я не остановлюсь в ближайшее время, у меня может не хватить дисциплины остановиться вообще. Поэтому, тщательно обдумав, я отстраняюсь, пока наши губы не разъединяются.

— Может, нам стоит забрать Габби и отправиться домой, — предлагаю я. — Не знаю, как ты, но я готов к нормальному дню с женой и дочерью. — Волнение, которое пронизывает меня, когда я произношу эти слова, может никогда не надоесть. А жар во взгляде Мэл говорит мне, что ей нравится их звучание так же, как и мне.

— Не знаю, — с сомнением говорит она, хотя ее улыбка говорит мне, что она шутит. — Я думаю, мы настолько далеки от нормы, насколько это вообще возможно для семьи.

Это вызывает у меня смех, и Мэл быстро присоединяется. Ее смех такой легкий и мелодичный, что он согревает мою грудь. И счастье, которое следует за этим, это что-то настолько редкое и богатое, что я знаю, что этот момент навсегда останется в моей памяти.

— Пойдем домой, — соглашается она и касается моих губ своими, прежде чем я отпускаю ее.

Я беру ее за руку, пока мы идем полтора квартала обратно к дому Петра. Возможно, это первый раз в моей жизни, но, безусловно, это первый раз, который я помню. И это заставляет мой пульс биться от предвкушения. Ее рука так идеально ложится в мою, и она смотрит на меня с застенчивой улыбкой, переплетая наши пальцы.

Это первое, на чем останавливается взгляд Сильвии, когда мы заходим на кухню, и следующая за этим лучезарная улыбка освещает всю комнату. Но она быстро переводит взгляд обратно на младенца Николая, чье лицо она пытается очистить влажной тряпкой.

— Все в порядке? — спрашивает она с фальшивой ноткой небрежности, вплетенной в ее тон.

— Да, — говорит Мэл, и это одно слово наполнено такой уверенностью, что убедило бы даже самого скептически настроенного из сомневающихся. — В следующий раз, Сильвия, напомни мне никогда не сомневаться в тебе.

Сильвия смеется, и они с Мэл обмениваются теплыми, понимающими взглядами, от которых я изогнул бровь. Глаза Петра на мгновение встречаются с моими, и он одаривает меня улыбкой, прежде чем снова обратить внимание на Ислу.

— Еще раз спасибо за то, что присмотрела за Габби, — говорит Мэл, и на этот раз Сильвия выпрямляется, чтобы посмотреть на нас. — В любое время. Она совершенство. Это значит, что ты уходишь? — Ее взгляд снова метнулся к нашим рукам, читая ситуацию, но все еще желая, чтобы мы озвучили результат.

— Я собиралась отвезти Мэл и Габби домой, — говорю я.

— Хорошо, и не стесняйся оставаться там, — говорит Петр. — Сегодня ты мне не понадобишься. Но завтра будет долго, так что найди время, чтобы отдохнуть.

— Спасибо, — говорю я, благодарный за то, что он предложил это, даже не спрашивая меня.

— Ты готова идти, булочка? — Мэл спрашивает, взъерошив темные локоны Габби.

— Да! — кричит она с присущим ей энтузиазмом и сползает со стула. Кажется, она так же упрямо независима, как и ее мать. И мне нравится видеть, как в ней сияет эта природная сила.

— А Геб тоже пойдет? — спрашивает она, подбираясь.

— Да, рыбка, я тоже пойду, — подтверждаю я.

— Ура! — визжит она, делая этот милый подпрыгивающий взволнованный жест, от которого у меня тает сердце.

Не отпуская руку Мэл, я наклоняюсь, чтобы подхватить Габби свободной рукой. Маленькая девочка обхватывает ногами мое бедро, одной рукой, мое плечо, и с легкой подсказкой Мэл она машет на прощание Исле и остальной семье Велес.

Затем мы, как единое целое, возвращаемся к входной двери. У меня есть автокресло, ожидающее Габби на заднем сиденье машины Льва. Я все еще не решил, что делать с его грузовиком в долгосрочной перспективе, но на тот случай, если Мэл решит простить меня, я хотел быть готовым отвезти их домой. А в его машине достаточно места, чтобы я мог безопасно довезти их обоих.

Я подозреваю, что он не будет против, если я воспользуюсь ею для этой цели. Хотя я пока не придумал, как я собираюсь отплатить ему за огромный долг благодарности, который я должен ему и Дэну.

У них обоих не было семей, о которых я мог бы заботиться. Но я найду способ почтить их жертву. Они были хорошими, преданными людьми до самого конца. И я всем обязан этим двум мужчинам.

Вскоре мы входим в квартиру, и каким-то образом воздух становится легче, а солнце ярче.

— Что мы будем делать сегодня? — спрашивает Мэл, нежно покачивая Габби на руках.

Счастливый смех Габби заполняет пространство, делая его еще светлее.

— Я хочу построить крепость из подушек, — говорит она, качая ногами.

— Подушки-крепость! Откуда у тебя такая безумная идея? — поддразнивает Мэл, усаживая Габби.

— Исла показала мне, — гордо говорит девочка, уперев кулачки в бедра и сияя, глядя на маму.

Мэл смеется.

— Ладно, Глеб, у нас достаточно подушек?

Я цокаю, оглядывая квартиру, мысленно подсчитывая.

— Не знаю… — неохотно говорю я. — Есть немного.

— О, — говорит Габби, ее плечи опускаются в поражении.

— Но у меня много одеял, — предлагаю я.

И тут же свет возвращается в ее глаза.

— Мы можем сделать крепость из одеял? — с любопытством спрашивает она.

— Не понимаю, почему бы и нет. — Я смотрю на Мэл и получаю одну из тех потрясающих белозубых улыбок.

Мы тратим часы, возводя огромную крепость из одеял по всему дому, используя пустое пространство в моей гостиной, где больше нет моего сломанного журнального столика. И к тому времени, как мы закончили, мой дом никогда не казался мне более родным и уютным.

Упав на спину под залитыми солнцем стенами нашего творения, мы все трое лежим рядом друг с другом. Мэл у меня под рукой, ее голова на моем плече, а Габби прижимается к ее боку.

— Мама? — задумчиво говорит Габби в мирной тишине.

— Да, булочка. — Голос Мэл наполнен такой любовью и удовлетворением, что у меня сжимается сердце.

— Может ли Геб стать частью нашей семьи?

Нокаутированный весом ее невинного вопроса и переполненный эмоциями от его значимости, я поворачиваю голову. И когда я нахожу Мэл, она смотрит на меня со слезами на глазах. Самая милая улыбка украшает ее губы, и она издает звук, который находится где-то между рыданием и смехом.

Ее губы сжаты, подбородок дрожит от усилий сдержать слезы. Когда она наконец заговаривает, ее голос хриплый от непролитых слез.

— Да, детка. Глеб - наша семья, — обещает она и поворачивается, чтобы поцеловать Габби в лоб.

Если бы сердца могли взрываться от радости, мое бы взорвалось. Я поражен тем, как эти две очаровательные девочки могли хотеть, чтобы я был в их жизни. Я намерен доказывать, что достоин этой привилегии каждый день до конца своего существования.

Протягивая руку через Мэл, чтобы обнять Габби, я подхватываю нашу дочь к себе на грудь. И я заключаю нас всех в крепкие групповые объятия. Габби ликующе хихикает, отчего Мэл впадает в истерику. И я вознаграждаю маленькую девочку, прижимая ее щеку к своему плечу и осыпая ее лицо поцелуями. Это только заставляет ее хихикать сильнее, и Мэл вместе с ней.

Вот, прямо здесь, с обеими моими девочками, запертыми в моих объятиях, и находится мое счастливое будущее. Я никогда не представлял, что смогу обрести такое счастье. Не знаю, заслуживаю ли я его. Не после всей крови на моих руках. Но что бы ни поместило этих двоих на моем пути: бог, удача, судьба, как бы вы это ни называли, я знаю, что я действительно благословлен.

38

МЭЛ

Наблюдать, как Глеб рассказывает Габби сказку на ночь, может стать моим новым любимым занятием в мире. Видя их вместе, мое сердце наполняется радостью и привязанностью, пока оно не переполняется. Кажется почти сюрреалистичным, что после всего, через что мы прошли, я действительно могла найти счастливый конец. И когда Глеб тихонько выползает из кровати Габби, стараясь не разбудить ее, мой живот сжимается от предвкушения.

То, как он поцеловал меня на тротуаре сегодня утром, не выходило у меня из головы весь день. Я впитывала каждое мгновение веселья и смеха с ним и Габби в нашей крепости из одеял, а затем на кухне, пока мы готовили. Но теперь, когда наша дочь спит, я более чем немного взволнована, тем, что нас ждет.

Зеленые глаза сверкают озорством, Глеб выходит в коридор, закрывая за собой дверь Габби. И вдруг он оказывается всего в нескольких дюймах от меня, потому что я отказываюсь отступать.

Наши дыхания смешиваются, когда я смотрю на его красивое, угловатое лицо, и я удивляюсь, как мне так повезло, что этот мужчина вошел в мою жизнь. С того момента, как я его встретила, он был для меня не чем иным, как приливной силой, вытаскивающей меня из глубины и возвращающей на берег.

— Я когда-нибудь говорила тебе, как сексуально ты выглядишь, когда заботишься о нашей дочери? — бормочу я, наклоняясь к Глебу, пока его спина не находит дверь.

Низкий, соблазнительный смешок вырывается из его груди, посылая искры желания по моей коже.

— Нет, но мне нравится, как это звучит. Особенно если предположить, что теперь я буду заботиться о ней чаще.

Вспышка вины пронзает мою грудь, когда я слышу невысказанный смысл его предложения. Из-за меня, из-за того, что я сбежала, Глеб пропустил первые два с половиной года жизни Габби.

— Эй, — выдыхает он, беря меня за подбородок и приподнимая его так, что мне приходится смотреть на него. — Все хорошо. Теперь только хорошо, а? — Он ищет мои глаза, словно следя за тем, чтобы я вернулась к нему.

Проглотив чувство вины, я киваю. И мой язык высовывается, чтобы смочить мои губы.

— А теперь, — говорит он, и в его голосе снова появляется нотка юмора, — скажи мне еще раз, как сильно тебе нравится видеть меня отцом.

Я сдерживаю смех, чтобы не разбудить Габби, но не могу сдержать улыбку, которая расплывается на моем лице.

— А что, если я покажу тебе вместо этого? — предлагаю я. И, встав на цыпочки, я прижимаюсь губами к его губам.

Глеб одобрительно мычит, его руки сжимаются вокруг моей талии секунду спустя. Его язык высовывается, чтобы встретиться с моим, и я с нетерпением углубляю поцелуй. Его руки медленно исследуют меня, скользя по моей спине, прежде чем спуститься вниз, чтобы обхватить мою задницу. Так приятно, когда он прикасается ко мне, заявляет, что я принадлежу ему.

И впервые в жизни эта мысль меня совсем не пугает.

Осторожно отходя от двери, Глеб отводит меня назад, направляя по коридору. Я позволяю ему, доверяя ему вести меня, хотя от этого у меня сжимается живот. Обхватив его шею руками, я сосредотачиваюсь на том, чтобы наши губы были сомкнуты, и я показываю ему, как сильно я его хочу.

— Я не переставал думать об утреннем поцелуе весь день, — бормочет он мне в губы, повторяя мои мысли.

— Я так сильно хотела тебя, — соглашаюсь я, и мое дыхание учащается, когда мы переступаем порог его спальни.

— Я собирался заняться с тобой любовью прямо здесь и сейчас.

Меня пробирает сильная дрожь, не только из-за этого демонстративного подтекста, но и потому, что это вызывает что-то глубоко зарытое в моей памяти. В первую ночь, которую мы провели вместе, в ночь, когда Глеб лишил меня девственности, я попросила его заняться со мной любовью. С тех пор я даже не думала об этих словах. Но, услышав их из его уст, я замкнула круг. И я почти могла плакать от благодарности.

Почему? Я даже не знаю. Как будто он просто удалил семя сомнения, зарытое так глубоко во мне, что я даже не осознавала, что оно там было. Он хочет заняться со мной любовью. И знать это - лучшее чувство в мире.

— Ну, — выдыхаю я, мое сердце колотится о ребра. — Полагаю, тебе придется сейчас заглаживать свою вину.

Глеб снова усмехается, и это, возможно, один из самых прекрасных звуков, которые я когда-либо слышала. Мне нравится, что я могу заставить его смеяться. Не все могут.

— Думаю, я справлюсь, — рычит он и игриво прикусывает мою нижнюю губу.

Мои колени неожиданно ударяются о край кровати. И когда мы вместе падаем назад, я издаю головокружительный визг. Но Глеб был готов к этому, даже несмотря на отвлечение и темноту. Он ловит наше падение плавно, перекатываясь, пока я не оказываюсь на нем сверху, наши тела идеально выровнены.

Когда я улыбаюсь ему, а его свежее дыхание омывает мое лицо, я на мгновение останавливаюсь, чтобы по-настоящему оценить, как сильно я хочу быть с ним. Он заставляет меня чувствовать себя хорошо, правильно и цельно.

Его руки медленно скользят вверх и вниз по моей спине, успокаивая меня, но не будучи откровенно сексуальными. И это заставляет бабочки порхать в моем животе. Глеб говорит, что не умеет читать мои мысли. Но почему-то мне кажется, что он всегда точно знает, что мне нужно.

— Я скучала по тебе, — бормочу я, даже если это может показаться глупым после того, как мы провели вместе целый день.

— Я здесь, моя богиня, — уверяет он меня, как всегда, произнося эту фразу по-русски, поднимая голову с матраса, чтобы поцеловать меня с ошеломляющей нежностью.

— Что это значит? — спрашиваю я, когда его руки начинают исследовать меня более интимно, как будто он собирается снова запомнить каждый дюйм моего тела.

— Ты правда хочешь знать? — дразнит он, его глаза сверкают в мягком лунном свете, который струится через окно.

— Что? Ты все это время называл меня чем-то ужасным? — задыхаюсь я, резко садясь так, чтобы оседлать его худое, мускулистое тело и посмотреть на него сверху вниз.

— Это зависит от того, — дразнит он, садясь, чтобы сократить расстояние между нами. И мурашки пробегают по моей спине, когда его пальцы скользят под подол моей рубашки, скользя с дразнящей мягкостью по моей коже.

— От чего? — выдыхаю я, зарываясь пальцами в его волосы.

— Насколько ужасна богиня в твоем понимании?

Тепло исходит от нежного обращения Глеба ко мне. И я вознаграждаю его еще одним глубоким, томительным поцелуем.

— Это зависит от того, насколько преданы ее последователи, — бормочу я, вращая бедрами по его твердой длине.

— Я пойду за тобой куда угодно, — обещает он, его руки снова скользят по моей спине, чтобы схватить мою задницу и притянуть меня еще ближе.

Я задыхаюсь, а затем на моих губах появляется игривая улыбка.

— Думаю, я проверила это настолько, насколько могла, — дразню я.

Громкий рык Глеба посылает толчки предвкушения в мое нутро. Желая большего от него, я наклоняюсь и стягиваю рубашку через голову одним плавным движением. И когда я отбрасываю его в сторону, он перехватывает ладонь, чтобы обхватить одну из моих голых грудей.

— Больше никаких побегов, — командует он, прокладывая поцелуи по моей груди, пока его губы не находят мой сосок. И когда он всасывает твердый камешек в свой теплый рот, я стону.

— Больше никаких побегов, — соглашаюсь я с придыханием. Затем моя спина выгибается, когда удовольствие нарастает до почти невыносимого чувства тоски.

— Ты мне нужен, Глеб, — умоляю я, снова вращая бедрами, чтобы показать ему, что именно я имею в виду.

С животным рычанием он обхватывает меня одной рукой за талию и поворачивается, перенося нас в центр кровати. Моя голова мягко падает на подушку. И пока я пытаюсь стянуть его мягкую футболку через голову, Глеб принимается за мои шорты. Мгновение спустя его спортивные штаны спадают, и больше ничего не стоит между нами.

Жар нарастает до адского состояния глубоко внутри меня. Мое дыхание учащается, когда он устраивается между моих бедер. И вес его тела на моем приносит чувство облегчения, которое я никогда не думала, что найду под мужчиной. Но с Глебом я никогда не чувствую себя в ловушке. Я всегда в безопасности.

Его шелковистая головка скользит между моих скользких складок, чтобы найти мой вход, и Глеб испускает мучительный стон.

— Ты такая мокрая, моя богиня, — рычит он.

— Я тоже весь день думала об этом поцелуе, — шепчу я ему на ухо, а затем слегка зажимаю его мочку зубами.

— Блядь… я так сильно люблю тебя, — хрипит он и в то же время вдавливается в меня.

Меня переполняет сильное облегчение, когда потребность в росте встречается с покалывающей эйфорией. И, услышав эти три слова, я превращаюсь в лужу.

— Боже, я тоже тебя люблю, — стону я. Мои руки скользят от его волос и вниз по груди, скользя по повязке, закрывающей его швы, пока я не могу схватить его за задницу. И я жадно втягиваю его в себя по самую рукоятку.

Глеб стонет, когда я задыхаюсь от блаженства, которое излучается во мне от полной полноты. Быть единым целым с мужчиной, которого я люблю, это такое невероятное чувство. И когда он качается внутри меня, одновременно трясь о мой клитор, я ошеломлена тем, как это хорошо. Больше ничего не стоит между нами. Все наши сомнения и скрытые истины выплеснуты наружу, унесены ветром. Только я и Глеб, и эта поразительная близость, которая кажется более эротичной, чем все, что я когда-либо знала.

Он такой нежный, его губы поклоняются моим, его руки ласкают меня. И я поражена тем, насколько добрым и любящим может быть Глеб. Он говорит, что он сломленный человек, тот, кто борется со своими эмоциями, но я вижу мужчину, способного быть уязвимым, который готов быть таким, чтобы доказать свою любовь ко мне. И он неизменно показывает, как сильно он заботится обо мне, каждый раз, когда прикасается ко мне.

Я никогда не думала, что найду хорошего мужчину. Мужчину, которому я могла бы доверить свою жизнь, свою свободу. Но с Глебом я хочу рискнуть, потому что он боролся за меня с самого начала. Даже когда я бежала, он неизменно спасал меня, не задумываясь о своем собственном выживании.

Он храбрый, сильный и свирепый, и в то же время у него самые мягкие, самые соблазнительные прикосновения. Каждый дюйм его тела кажется сделанным из стали, и все же он так осторожен, чтобы не причинить мне боль. Вместо этого он приносит только удовольствие. И пока он качается во мне, жгучее возбуждение продолжает нарастать, разрастаясь в бушующий ад.

— О, черт! — задыхаюсь я, чувствуя, как мой оргазм подбирается к моему позвоночнику.

— Блядь, ты так хороша, — стонет он, и я слышу отчаяние в его голосе.

Он так же близок к тому, чтобы развалиться, как и я.

— Иди со мной, — умоляю я, прижимаясь к нему, пока мои стенки сжимаются.

Губы Глеба прижимаются к моим, и его язык проникает в мой рот с такой же ненасытной потребностью, как и его член. Он стонет, его бедра хаотично двигаются. И когда я чувствую этот первый пульсирующий всплеск горячей спермы внутри меня, мой оргазм взрывается во мне, как граната.

Крича ему в рот, я кончаю сильно и быстро, моя киска пульсирует, выдаивая из него все, что он может. Дергаясь от интенсивности моего освобождения, я тяжело дышу. И мы обмениваемся вдохами, поскольку никто из нас не хочет прекращать целоваться.

Теплая жидкость струится из моего входа, скользя по верхней части моих бедер. И это так греховно чувственно, что заставляет мой живот трепетать. Наши поцелуи медленно переходят от страстных к нежным, наши губы соприкасаются, потому что никто из нас не хочет, чтобы это закончилось. И пока я опускаюсь с облаков, постепенно спускаясь с моего кайфа, Глеб перекатывается, притягивая меня к себе. Он остается внутри меня, и я усаживаюсь на него, как тяжелое одеяло, настолько расслабленная в своем блаженстве, что, возможно, никогда не сдвинусь с этого места.

Мое ухо прижато к сердцу Глеба, моя щека прижата к татуировке его семейного герба. А его пальцы перебирают мои волосы, пока одна рука прижимает меня к себе.

— Мэл? — наконец говорит он, нарушая мирную тишину.

— Хм? — бормочу я в своем великолепном, одурманенном сном состоянии.

— Ты будешь моей женой?

Я хмурюсь, и на мгновение мне становится интересно, сплю ли я на самом деле, но его тело кажется таким теплым, сильным и прочным подо мной. Я не сплю. Поэтому я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

— Я и так твоя жена, — говорю я в замешательстве.

— Я знаю. Но я так и не успел спросить тебя.

Это такая маленькая деталь, чтобы вспомнить тот безумный день. Но он прав. Петр предложил это, и Глеб просто согласился. Никакого предложения не было. Мое сердце согревается, когда я понимаю, что это еще одна вещь, которую мой тайный романтик хочет прояснить. И я улыбаюсь.

— Ты единственный, за кого я когда-либо хотела выйти замуж. Так что, да, Глеб. Я буду твоей женой.

Его ответная улыбка такая мягкая и наполненная любовью, что мне приходится наклониться для еще одного поцелуя.

И я знаю, что, богиня я или нет, но это мой рай.

ЭПИЛОГ

МЭЛ

ГОД СПУСТЯ

Огни вспыхивают в бесконечной последовательности, пока я жду за кулисами, мое сердце колотится от предвкушения, как это бывает каждый раз, когда я готовлюсь выйти на сцену. И хотя я знаю, что у меня осталось всего несколько минут, чтобы войти в игру, я не могу не оглянуться через правое плечо.

Глубоко в тенях закулисного хаоса Глеб наблюдает за мной пронзительными зелеными глазами, готовый вмешаться, если кто-то забудет свое место. Он выглядит там опасным, его широкие плечи бросают вызов любому, кто тронет меня пальцем и посмотрит, что произойдет. Но когда я делаю преувеличенный вдох, медленно выдыхая, его смертоносная аура телохранителя смягчается. И он произносит слова:

— Ты будешь великолепна. Ты выглядишь потрясающе. — Затем его глаза окидывают меня взглядом, который говорит, что он находит меня более чем просто потрясающей. И мой желудок нервно сжимается по совершенно другой причине.

— Мэл, ты идешь, — кричит Тина, махая мне вперед своим планшетом.

Я посылаю Глебу последний прощальный поцелуй. Затем я расправляю плечи и смотрю в сторону своего назначения. По сигналу Тины я начинаю идти. И толпа ревет от живого выступления певицы класса А, делая сцену почти оглушительной.

Лолли идет ко мне, ее волосы собраны в высокую завораживающую прическу, которая делает ее похожей на какой-то футуристический улей. Ее уникальное по форме белое платье из перьев выглядит почти как фонтан, когда оно струится вверх и наружу от ее тела. И она подмигивает мне, когда мы проходим по подиуму.

Подняв подбородок, я беру на себя управление, спускаясь по длинной сцене над зрителями, чтобы продемонстрировать еще одну из новейших коллекций Айрис Ван Херпен. Мой первый наряд на вечер состоит из золотистых фестончатых оборок, которые изгибаются вокруг моего тела, покрывая мою грудь и все от бедер металлическими завитками. Но когда я иду, они рябят вместе со мной, выглядя почти как движение какого-то экзотического существа из глубин.

Где-то в море фотографов я слышу фирменный итальянский акцент Донни, и когда он говорит мне покрутиться, я делаю это. Потому что в индустрии моды он сделал для моей карьеры больше, чем все остальные агентства и работодатели вместе взятые.

Однажды хорошая девушка Дани показала мне мою страсть в своих фотографиях. Но Донни взял меня под свое крыло и с распростертыми объятиями принял меня в модельный бизнес.

— Сюда, Мэл!

— Нет, сюда!

Меня окружают крики, но все остальное уходит на второй план. И после того, как я делаю Донни особый снимок, я продолжаю идти, пока не достигаю точки разворота. Приняв несколько разных поз, я работаю с толпой. Затем я поворачиваюсь, чтобы вернуться тем же путем, которым пришла.

Ками идет, когда я возвращаюсь, и мы также коротко обмениваемся репликами, обмениваясь застенчивыми улыбками, прежде чем я оставляю публику в ее умелых руках.

Я задыхаюсь от волнения, когда три костюмера окружают меня, как только я оказываюсь за занавеской. Они быстро приступают к работе, снимая с меня первый наряд и переодевая в другой.

— Я бы предложил помочь, но не уверен, что ты в итоге захочешь этого, — нахально говорит Глеб, подходя и вставая рядом.

Он держит руки скрещенными на груди, молчаливое предупреждение всем блуждающим взглядам, но в лихорадочной спешке, связанной с созданием хорошего шоу, никого не волнует, голая я или нет. Кроме, может быть, моего мужа.

— Спасибо, — сухо говорю я, но не могу не улыбнуться, потому что знаю, что он будет демонстрировать мне свой собственный вид переодевания, когда мы вернемся домой.

И я не могу дождаться.

— Знаешь, ты можешь занять место в первом ряду, — напоминаю я ему. — Я же просила их занять тебе место. На этот раз ты действительно сможешь насладиться шоу. — Не то, чтобы я хотела, чтобы он ушел, но я не могу себе представить, что мои показы мод будут для него таким уж веселым развлечением, когда он застрянет за кулисами. Все действие происходит на виду.

— Ни в коем случае, — говорит он. — Я не против поручить эту задачу телохранителю большую часть времени, но только я могу пристально следить за тобой, когда ты раздеваешься догола.

Я закатываю глаза и переключаю внимание на помощь одному костюмеру, который помогает мне натянуть на руку обтягивающий, украшенный драгоценными камнями рукав. Поскольку в этом году я добилась огромных успехов в своей модельной карьере, Глеб настоял, чтобы я взяла себе телохранителя. И хотя иногда кажется, что у меня есть постоянная няня, я знаю, что он прав.

Иногда бывает немного тревожно, когда незнакомцы подходят ко мне на улице. И теперь это случается часто. Они узнают меня по моему рекламному щиту на Таймс-сквер - снимок, который Донни сделал во время одной из своих фотосессий для Impress. Не говоря уже о многочисленных местах, которые я занимала на показах мод с тех пор, как модельное агентство решило взять меня на работу. Но несмотря на изменение моего статуса знаменитости и сопутствующие этому перемены в жизни, я счастливее, чем когда-либо в своей жизни.

Я определенно была занята, что является хорошим отвлечением, поскольку Глеб проводит много времени, совершая поездки в северную часть штата Нью-Йорк для своей сверхсекретной миссии, о которой Петр наконец-то разрешил ему рассказать мне.

Судя по всему, пока Велес продолжает восстанавливать свою численность, главной задачей Глеба в последние восемь месяцев было тайное общение со своим братом Сашей, который работает шпионом в операции Михаила там, в поместье, откуда Глеб спас меня когда-то давно.

Мне все еще становится не по себе от того, что там происходит. И это единственная причина, по которой я могу выносить длительное отсутствие Глеба. Потому что он, Саша и остальные люди Петра собираются уничтожить этого больного ублюдка. И я не могу дождаться этого дня, дня, когда я смогу держать Глеба поближе к дому.

Тем не менее, несмотря на его частые поездки на север, когда Глеб дома, он потрясающий отец и лучший муж, чем я когда-либо могла мечтать.

— Мэл, твой выход! — зовет Тина, и я спешу втиснуть ноги в свои новые туфли на каблуках. Но я все равно нахожу время, чтобы бросить на Глеба последний прощальный взгляд. И он отпускает меня с ослепительной улыбкой.

Мне нравится, как он готов позволить мне оказаться в центре внимания. Его поддержка моей карьеры значит для меня мир, и все те страхи, которые терзали меня из-за потери контроля над своей жизнью, были напрасны. Потому что вместо того, чтобы сдерживать меня или связывать, Глеб положил мне мир к ногам.

Он делает это безопасным. Он делает это веселым. Он дает нам с Габби такую любовь и защиту, что нам не нужно бояться того, что за каждым углом, за каждой дверью или в каждом союзнике таится опасность. Потому что под его присмотром никто не посмеет к нам прикоснуться.

Он позаботился об этом.

Я успеваю еще дважды пройтись по подиуму, прежде чем шоу заканчивается. И к концу вечера все закружилось так, что я едва могу поверить, что уже почти полночь. Остальные девушки готовятся отправиться на вечеринку. Но как только я переодеваюсь в уличную одежду, мы с Глебом выскальзываем через черный ход. Нам пора идти домой и сменить няню Габби.

— Здравствуйте, мистер и миссис Ликан, — говорит Дженни, вскакивая с дивана, как только мы переступаем порог. Бодрая тринадцатилетняя девочка живет всего в нескольких домах от нас и любит приходить к Габби, если только это не школьный вечер.

— Как она сегодня? — спрашиваю я, снимая туфли, пока Глеб достает хрустящую стодолларовую купюру и передает ее молодой няне.

— Отлично. Как всегда. — Дженни пожимает плечами и поправляет очки на переносице.

— Ну, спасибо, что задержалась так поздно, — говорю я, быстро обнимая девочку.

— Нет проблем. Спокойной ночи! — Дженни выскакивает из двери мгновение спустя.

И в наступившей тишине я замечаю, как громко звенят уши.

— Эй, мне кажется, показы мод, не моя любимая часть бизнеса, — признаюсь я, потирая уши и работая челюстью.

— Нет? — говорит Глеб, притягивая меня к себе, как только мы остаемся одни. — Тогда что же?

Я застенчиво улыбаюсь и откидываюсь назад ровно настолько, чтобы встретиться с его теплым взглядом.

— Фотосессии.

Он кивает и целует меня в губы, прежде чем нежно повести меня в спальню.

— Тогда зачем брать на себя участие в показах мод? Они тебе нужны?

— Возможно, теперь, когда я более устоялась как модель, уже не так сильно. У меня постоянный поток работ, так что, может, я сокращу их.

Наш разговор на мгновение останавливается, когда мы доходим до холла. И я тихонько приоткрываю дверь Габби, чтобы заглянуть. Она крепко спит. Гигантский белый медведь, которого она умоляла Глеба выиграть ей на ярмарке месяц назад, уютно спрятан у нее в руках. И мы обмениваемся улыбками от того, насколько она очаровательна без усилий.

Тихонько закрыв дверь, мы проскальзываем по коридору в нашу спальню. И только после того, как дверь захлопывается, наш разговор возобновляется.

— Ну, мне кажется, у тебя есть надежный план, — говорит он. — Но должен признать, мне будет не хватать тебя на подиуме… и еще больше, когда ты будешь занята стриптизом за кулисами, — игриво добавляет Глеб.

Смеясь, я качаю головой, когда мы направляемся в ванную, чтобы подготовиться ко сну.

— Ну, может, если я не буду торопиться с показами мод, я смогу провести несколько личных для тебя здесь, дома, — предлагаю я.

— Ммм. — Подойдя ко мне сзади, Глеб обнимает меня за талию и встречается со мной взглядом в зеркале. — Мне нравится, как это звучит.

Мое сердце трепещет, живот сжимается от предвкушения, и я медленно поворачиваюсь в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Я также подумала… — В моем животе расцветает нервное возбуждение, и мне давно не было так сложно говорить о чем-то с Глебом.

— О чем ты подумала, любовь моя, — бормочет он, легко проводя пальцами по нижнему краю моей челюсти. Когда он достигает моего подбородка, он приподнимает его, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ну, теперь, когда я сделала себе имя, я не думаю, что у меня будут проблемы с поиском разных видов деятельности, так что... Я подумала, что мы могли бы начать говорить о расширении нашей семьи?

Я ужасно нервничаю, просто предлагая это. Но Глеб и я на самом деле не поднимали тему еще одного ребенка, и я беспокоюсь о возможности того, что он может не захотеть его.

Шок отражается в его выразительных глазах, и его брови поднимаются на лоб.

— Серьезно? Ты хочешь еще одного ребенка? — От недоверия в его тоне у меня сжимается живот.

— Д-да, — признаюсь я, и мое сердцебиение подскакивает на ступеньку. — А ты что думаешь?

Улыбка Глеба мгновенная и лучезарная, и она успокаивает всю ту тревогу, которая грозила поглотить меня.

— Думаю, давай начнем пробовать прямо сейчас, — игриво говорит он.

Подхватив меня, он ставит меня на стойку в ванной, чтобы встать между моих бедер. И когда он яростно целует меня, из моего живота вырывается смех. Мне нравится его энтузиазм.

— Ты серьезно? — спрашиваю я. — Потому что, если так, я запишусь к врачу, чтобы удалить свою спираль.

— Мэл, ничто не сделает меня счастливее, — бормочет он, прижимаясь своим лбом к моему в трогательном проявлении искренности.

Когда наши губы встречаются на этот раз, он целует меня не с плутовским воодушевлением, а с нежной страстью, которая заставляет мое сердце замирать. Температура в ванной быстро поднимается, когда медленный, знойный поцелуй становится глубже. А руки Глеба ползут вверх по моим бедрам.

Но прежде, чем наш жаркий момент успевает начаться, в кармане Глеба громко звонит мобильный телефон. Он напрягается, его руки замирают всего в нескольких дюймах от цели, и он издает болезненный стон. Я борюсь с желанием поежиться от разочарования, когда он отстраняется.

— Прости, — бормочет он, глубоко нахмурившись, пока он ищет устройство. — Это Саша. Должно быть, это срочно, если он звонит.

Страх просачивается в мой живот, и я с тревогой слушаю, как Глеб отвечает на звонок. Это быстрый обмен репликами и все на русском, поэтому я понятия не имею, что было сказано. Но по буре, надвигающейся в глазах Глеба, я могу сказать, что это были нехорошие новости.

— Что он сказал? — спрашиваю я, как только Глеб вешает трубку.

— Он сказал, что, возможно, только что сам попал в петлю.

Вздох срывается с моих губ, и я прикрываю рот, ожидая дальнейших объяснений. Я не знаю точно, что это значит, но не могу себе представить, что это хорошо.

— Он сказал мне, что помог одному из пленников Михаила сбежать. Он заметет следы, но, если его поймают, его точно убьют. Думаю, этот пленник, которого он выпустил, довольно большое дело для него.

— Зачем? — спрашиваю я. И если так, то почему Саша его отпустил?

— Саша сказал, что он одна из любимых игрушек Михаила. Но если мой брат прав, он только что освободил члена Велес, которого мы все считали мертвым.

Голос Глеба колеблется между шоком и ужасом, и это вызывает у меня ледяную дрожь по спине.

— Кого? — шепчу я.

— Сахарова Ефрема.

Бывшего телохранителя Петра. Человека, отдавшего свою жизнь, чтобы спасти Петра.

Я слышала об этом после того, как Глеб спас меня из поместья Михаила. Я вздрагиваю, когда слова Глеба звучат с новым смыслом в моей голове. Он одна из любимых игрушек Михаила. Быть запертым в руках этого больного ублюдка все это время... Я не могу представить себе худшей судьбы. Даже Винни был бы прогулкой в парке по сравнению с тем, чтобы выжить у Михаила.

— Саша сказал что-нибудь еще? — осторожно спрашиваю я.

— Он спросил, слышал ли я что-нибудь с тех пор, как он освободил заключенного этим утром.

— А ты? — Я так была занята показом мод, что даже не успела спросить Глеба о его дне. Но это кажется достаточно важной новостью, я надеюсь, что он узнает и расскажет мне, как только услышит.

— Нет, — категорически отвечает он. — Что, по мнению Саши, может означать, что Ефрем погиб, пытаясь сбежать. Судя по всему, Михаил отправил собак на его поиски.

Эмоции сжимают мое горло, когда я думаю о том, как милого, молчаливого громадного телохранителя разрывают на части собаки, или он страдает от рук Михаила. И я молюсь, чтобы он выбрался живым.

— Может, он еще не нашел способа сообщить об этом, — бормочу я.

Глеб просто кивает, нахмурившись в редком проявлении беспокойства, которое он обычно приберегает для своего младшего брата.

— Саша сказал, что будет держать ухо востро и сообщать о любых новостях.

— Боже, я могу только представить, что эта новость сделает с Петром. — Я знаю, как сильно он заботился о Ефреме. Он был опустошен, когда Ефрем умер. Но чтобы он вернулся к жизни...?

Глеб вздыхает, затем кладет телефон обратно в карман и нежно обнимает мое лицо.

— Отведешь меня в постель? — Тихо предлагаю я.

И его губы изгибаются в прекрасной улыбке.

— Как я могу отказать своей жене.

От автора: любовная линия Мэл и Глеба подошла к логическому завершению, они обрели свое долго и счастливо, с нетерпением ждем встречи с ними, но уже на второстепенных ролях в других историях.

КОНЕЦ

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels