Безрассудная

Лорен Робертс

Трилогия Бессильной [2]

Перевод: https://t.me/meteorbooks

Без названия

Для безрассудных душ, которые осмеливаются любить и быть любимыми.

Пролог

Пролог

Кай

В этот час залы жутко пусты.

Как и каждый год.

Я не спеша иду по ним, крадя для себя этот кусочек покоя. Хотя украденное блаженство — не более чем задушенный хаос.

Я предпочитаю игнорировать эту мысль, когда сворачиваю в темный коридор, и мои шаги мягко ступают по изумрудному ковру. Спящий замок успокаивает, одиночество — редкость для королевских особ.

Королевских.

Я почти позволяю себе рассмеяться над этим титулом. Я часто забываю, кем я был до того, чем стал. Принцем до Энфорсера. Мальчиком до монстра.

Но сегодня я никем не являюсь. Сегодня я просто буду с тем, с кем должен был быть.

Из-под дверей кухни просачивается мягкий свет. Я слабо улыбаюсь при виде этого зрелища.

Каждый год. Она всегда здесь, каждый год.

Я осторожно открываю двери и вступаю в лужу света, отбрасываемого несколькими мерцающими свечами. В воздухе витает сладкий запах теста и корицы, окутывая меня теплом и воспоминаниями.

— Ты встаешь все раньше, всякий раз, когда я тебя вижу.

Я встречаю улыбку Гейл своей собственной. Ее фартук перепачкан специями, а лицо припорошено мукой. Я поднимаюсь на ту же самую стойку, на которой сидел с тех пор, как стал достаточно большим, чтобы дотянуться до нее, — мои ладони расправлены за спиной, шрамы липкие от столешницы.

В обыденности всего этого есть что-то успокаивающее.

Я улыбаюсь женщине, которая практически вырастила меня, — каждый седой волос свидетельствует о том, сколько лет она терпела принцев. Я поднимаю одно плечо и лениво пожимаю плечами. — С каждым годом я сплю все меньше.

Когда ее руки обхватывают бедра, я понимаю, что она борется с желанием отругать меня. — Ты меня беспокоишь, Кай.

— А когда я этого не делал? — легкомысленно отвечаю я.

— Я серьезно. — Она помахивает пальцем, показывая на меня. — Ты слишком молод, чтобы разбираться со всем этим. Кажется, только вчера ты носился по моей кухне, ты и Китт...

Она прерывается при упоминании о нем, заставляя меня реанимировать умирающий разговор. — На самом деле я пришел из отцовского... — я делаю паузу, чтобы вздохнуть через нос, — кабинета Китта.

Гейл медленно кивает. — Он не покидал его с момента коронации, не так ли?

— Нет, не покидал. Да и я там недолго пробыл. — Я провожу рукой по своим взъерошенным волосам. — Он просто сообщил мне о моей первой миссии.

Она долго молчит. — Это она, не так ли?

Я киваю. — Это она.

— И ты...?

— Собираешься выполнить задание? Сделаешь то, что тебе велено? Притащить Пэйдин сюда? — заканчиваю я за нее. — Конечно. Это мой долг.

Еще одна долгая пауза. — А он помнит, какой сегодня день?

Я поднимаю глаза и медленно киваю, встречаясь с ней взглядом. — Это не его работа — помнить.

— Верно, — вздыхает она. — Ну, в любом случае, в этом году я приготовила только одну. Подумала, что он не сможет присоединиться к тебе.

— Мы сделаем ему поблажку. — Кивнув, она добавляет: — В конце концов, это первый год, который он пропустил.

Она отходит в сторону, открывая сверкающую липкую булочку возле духовки. Я сползаю с прилавка и с улыбкой подхожу к ней. Только после того, как я чмокаю ее в щеку, она протягивает тарелку мне.

— А теперь иди, — говорит она. — Проведи с ней немного времени.

— Спасибо, Гейл, — тихо говорю я. — За каждый год.

— И за все последующие. — Она подмигивает и толкает меня к двери.

Я оглядываюсь на нее, на эту женщину, которая была для меня матерью, когда королева не могла ею быть. Она дарила теплые объятия и ласку, заслуженную ругань и желанное одобрение.

Страшно представить, что было бы с братьями Азер без нее.

— Кай?

Я уже на полпути к двери, когда останавливаюсь и оглядываюсь на нее.

— Мы все ее любили, — тихо говорит она.

— Я знаю. — Я киваю. — Она знала.

И тут мои ноги выносят меня в тенистый коридор.

Липкая булочка, лежащая на тарелке в моей руке, соблазнительно пахнет корицей, сахаром и более простыми временами. Но вместо этого я заставляю себя сосредоточиться на том, чтобы идти по знакомой тропинке к садам — той самой, по которой я каждый год выхожу из кухни в это время.

Проходит совсем немного времени, и я направляюсь к широким дверям, отделяющим меня от садов. Я едва бросаю взгляд на Имперцев, стоящих на страже, и на тех, кто бесполезно спит рядом с ними. Те немногие, кто не спит, делают вид, что не замечают липкую булочку, которую я несу с собой в темноту.

Я иду по каменной дорожке между рядами красочных цветов, неразличимых в тени. Статуи, поросшие плющом, утопают в саду, некоторые лишены кусков камня после слишком частых падений, к которым, конечно же, я не имею никакого отношения. Фонтан журчит в самом центре, напоминая мне о душных днях и понятной глупости, побудившей нас с Киттом прыгнуть в него.

Но я здесь ради того, что находится за пределами сада.

Я выхожу на мягкую траву, которая когда-то была устлана разноцветными коврами для второго бала Испытаний. Не позволяя себе больше вспоминать о той ночи, я следую за лунным светом, который проводит своими бледными пальцами по ее очертаниям.

Ива выглядит притягательно, ее листья шелестят под легким ветерком. Я пробегаю глазами по каждой поникшей ветке. По каждому корню, пробивающемуся сквозь грязь. Каждый дюйм красив и силен.

Я протискиваюсь сквозь завесу листьев и ступаю под дерево, которое посещаю так часто, как позволяет жизнь, но всегда в этот день с липкой булочкой в руках. Я провожу пальцами по шершавой коре ствола, следуя знакомым бороздкам.

Вскоре я занимаю свое обычное место под возвышающимся деревом, перекинув руку через подставленное колено. Балансируя тарелкой на особенно крупном корне, я достаю из кармана маленький спичечный коробок.

— В этом году я не смог найти свечу, извини. — Я чиркаю спичкой, глядя на маленькое пламя, которое теперь трепещет на палочке. — Так что придется обойтись этим.

Я втыкаю спичку в центр липкой булочки, слегка улыбаясь жалкому зрелищу. Я некоторое время смотрю, как она горит, как она окрашивает массивное дерево в мерцающий свет.

Затем я опускаю взгляд на землю рядом с собой и провожу рукой по мягкой траве.

— С днем рождения, А.

Я задуваю импровизированную свечу, позволяя темноте поглотить нас целиком.

Глава 1

Глава 1

Пэйдин

Моя кровь полезна только в том случае, если ей удается оставаться в моем теле.

Мой разум полезен только в том случае, если ему удается не заблудиться.

Мое сердце полезно только в том случае, если оно не разбито.

Что ж, похоже, я стала совершенно бесполезна.

Мой взгляд скользит по половицам под ногами, блуждая по истертому дереву, покрывающему всю длину дома моего детства. Один только вид знакомого пола навевает на меня воспоминания, и я стараюсь прогнать мимолетные образы маленьких ножек в больших ботинках, которые вышагивают в такт знакомой мелодии. Я трясу головой, пытаясь избавиться от воспоминаний, несмотря на то, что мне отчаянно хочется остаться в прошлом, видя, что мое настоящее сейчас не самое приятное.

...шестнадцать, семнадцать, восемнадцать...

Я улыбаюсь, не обращая внимания на боль, которая щиплет кожу.

Нашла тебя.

Моя походка нетвердая и скованная, ноющие мышцы напрягаются с каждым шагом к кажущейся нормальной половице. Я падаю на колени, прикусывая язык от боли, и царапаю дерево испачканными кровью пальцами, на которые изо всех сил стараюсь не обращать внимания.

Пол, похоже, такой же упрямый, как и я, отказывается сдвинуться с места. Я бы восхищалась его стойкостью, если бы он не был чертовым куском дерева.

У меня нет времени на это. Мне нужно выбраться отсюда.

Из моего горла вырывается разочарованный стон, прежде чем я, моргнув, смотрю на доску и выпаливаю: — Могу поклясться, что ты — секретный отсек. Разве ты не девятнадцатая половица от двери?

Я смотрю на дерево, пока истерический смех не срывается с моих губ, и я откидываю голову назад, чтобы потрясти ею перед потолком. — Чума, теперь я разговариваю с полом, — бормочу я, еще одно доказательство того, что я схожу с ума.

Хотя, похоже, мне больше не с кем поговорить.

Прошло четыре дня с тех пор, как я вернулась в дом своего детства, призрачный и полумертвый. Но и разум, и тело еще далеко не исцелились.

Может, я и уклонялась от смерти с каждым взмахом королевского меча, но в тот день после последнего Испытания ему все же удалось убить часть меня. Его слова резали глубже, чем это мог сделать его клинок. Он издевался надо мной, дразнил меня, рассказывал о смерти моего отца с улыбкой на губах.

— Разве ты не хотела бы узнать, кто убил твоего отца?

Дрожь пробегает по позвоночнику, а холодный голос короля эхом отдается в моем черепе.

— Скажем так, твоя первая встреча с принцем произошла не тогда, когда ты спасла Кая в переулке.

Если предательство — это оружие, то в тот день он одарил меня им, вогнав тупое лезвие в мое разбитое сердце. Я выдыхаю, отгоняя мысли о парне с серыми глазами, такими же пронзительными, как меч, который я видела, как он вонзил в грудь моего отца столько лет назад.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и перекладываю свой вес на соседние половицы, прислушиваясь к характерному скрипу и бездумно вертя серебряное кольцо на большом пальце. Мое тело болит во всех частях, а кости кажутся слишком хрупкими. Раны, полученные во время последнего Испытания и поединка с королем, были обработаны наспех, в результате трясущихся пальцев и беззвучных рыданий, из-за которых мое зрение расплылось, а швы стали неаккуратными.

Доковыляв от Чаши-арены до Лут-Аллеи, я наткнулась на белую хижину, которую называла своим домом, а Сопротивление — штаб-квартирой. Но меня встретила пустота. В тайной комнате под моими ногами не было знакомых лиц, и я осталась ни с чем, кроме боли и замешательства.

Я была одна — и оставалась одна, — оставленная разгребать беспорядок, который представляет собой мое тело, мой мозг, мое кровоточащее сердце.

Дерево подо мной стонет. Я ухмыляюсь.

Я снова на полу, раздвигаю балку, чтобы открыть теневой отсек под ней. Качаю головой, я бормочу: — Это девятнадцатая половица от окна, а не от двери, Пэй...

Я тянусь в темноту, пальцы сжимают незнакомую рукоять кинжала. Сердце болит сильнее, чем тело, хочется ощутить на ладони закрученную стальную рукоять отцовского оружия.

Но я предпочла пролитие крови чувствам, когда вонзила свой любимый клинок в горло короля. И единственное, о чем я жалею, — это то, что он нашел его, пообещав вернуть только тогда, когда вонзит его мне в спину.

Пустые голубые глаза моргают, глядя на меня в отражении блестящего лезвия, я поднимаю его на свет, и это пугает меня настолько, что я останавливаю свои ненавистные мысли. Моя кожа вся в порезах. Я сглатываю при виде глубокой раны, тянущейся по моей шее, и касаюсь пальцами неровной кожи. Тряхнув головой, я засовываю кинжал в сапог, убирая вместе с ним свое испуганное отражение.

Я замечаю спрятанный в отсеке лук и колчан острых стрел, и тень грустной улыбки появляется на моем лице при воспоминании о том, как отец учил меня стрелять, а единственной мишенью было корявое дерево за нашим домом.

Закинув лук и колчан на спину, я перебираю остальное оружие, спрятанное под полом. Бросив несколько острых метательных ножей в рюкзак, а также пайки, фляги с водой и скомканную рубашку, которые я поспешно засунула внутрь, я с трудом поднимаюсь на ноги.

Никогда еще я не чувствовала себя такой хрупкой, такой поврежденной. От этой мысли меня охватывает гнев, я хватаю с пояса нож и с нетерпением жду, когда смогу вонзить его в истертую деревянную стену передо мной. Жгучая боль пронзает мою поднятую руку, когда клеймо над сердцем затягивается.

Напоминание. Представление о том, кто я есть. Или, скорее, то, чем я не являюсь.

О — Обыкновенная.

Я посылаю нож в полет, погружая его в дерево со скрежетом зубов. Шрам жалит, злорадствуя по поводу своего бесконечного существования на моем теле.

— ...Я оставлю свой след на твоем сердце, чтобы ты не забыла, кто его разбил.

Я подхожу к клинку и уже готова выдернуть его из стены, как вдруг под моей ногой скрипит доска, привлекая мое внимание. Несмотря на то что я знаю, что хлипкие половицы — не редкость для домов в трущобах, любопытство заставляет меня нагнуться, чтобы исследовать.

Если бы каждая скрипучая доска была отсеком, наш пол был бы ими усеян...

Я поднимаю дерево, и мои брови делают то же самое, шокировано взлетая вверх. Я разражаюсь беззлобным смехом, потянувшись в тень отсека, о существовании которого не подозревала.

Глупо было думать, что Сопротивление — единственный секрет, который отец от меня скрывал.

Пальцы протирают потертую кожу, прежде чем я достаю большую книгу, набитую бумагами, которые грозят рассыпаться. Я перелистываю ее, узнавая неровный почерк лекаря.

Дневник отца.

Я засовываю его в сумку, понимая, что сейчас у меня нет ни времени, ни безопасности, чтобы изучать его работу. Я слишком долго пробыла здесь, провела слишком много дней, раненая, слабая и беспокоящаяся о том, что меня найдут.

Зрение, ставшее свидетелем того, как я убила короля, наверняка разнесло это изображение по всему королевству. Мне нужно выбраться из Ильи, а я уже потратила впустую ту фору, которую он так любезно мне предоставил.

Я пробираюсь к двери, готовая выскользнуть на улицу, чтобы раствориться в хаосе, которым является Лут. Оттуда я попытаюсь отправиться через Скорчи в город Дор, где Элитных не существует, а Обыкновенные — это все, что они знают.

Потянувшись к двери и тихой улице за ней...

Я останавливаюсь с протянутой рукой.

Тихой.

Сейчас почти полдень, а значит, Лут и прилегающие к нему улицы должны кишеть ругающимися торговцами и визжащими детьми, в то время как трущобы полны красок и суеты.

Что-то не так...

Дверь вздрагивает, что-то — кто-то — ударяет в нее снаружи. Я отпрыгиваю назад, окидывая взглядом комнату. Я подумываю о том, чтобы спуститься по потайной лестнице в комнату, где проходили собрания Сопротивления, но от одной мысли о том, что меня могут загнать туда, меня начинает тошнить. Тогда я бросаю взгляд на камин и раздраженно вздыхаю, несмотря на свое нынешнее положение.

Как я всегда оказываюсь в дымоходе?

Дверь с грохотом распахивается прежде, чем я успеваю преодолеть половину пути по грязной стене, расставив ноги перед собой, а кирпичи впиваются мне в спину.

Брауни.

Только Элитный, обладающий необычайной силой, смог бы так быстро проломить мою забаррикадированную и запертую на засов дверь. По звуку тяжелых ботинок я догадываюсь, что пятеро Имперцев только что вошли в мой дом.

— Не стойте здесь. Обыщите помещение и убедите меня, что вы полезны.

Дрожь пробегает по позвоночнику при звуке этого прохладного голоса, в котором я слышала и ласку, и приказ. Я напрягаюсь, слегка сползая по покрытой копотью стене.

Он здесь.

Последовавший за ним голос серьезен и принадлежит Имперцу. — Вы слышали Энфорсера. Пошевеливайтесь.

Энфорсера.

Я прикусываю язык, чтобы не разразиться горьким смехом или криком, не знаю. Моя кровь закипает при этом названии, напоминая мне обо всем, что он сделал, о каждом зле, совершенном им в тени короля. Сначала для своего отца, а теперь для брата — благодаря тому, что я избавила его от первого.

Вот только он не благодарит меня. Нет, вместо этого он пришел убить меня.

— Может быть, избавившись от тебя, я обрету мужество. Так что я даю тебе фору.

Его фора принесла мне много пользы.

Я не могу рисковать тем, что меня услышат, карабкаясь по дымоходу, поэтому жду, прислушиваясь к тяжелым шагам, топающим по дому в поисках меня. Ноги начинают дрожать, напрягаясь, чтобы удержать меня, а каждая рана ноет от боли.

— Проверьте книжные шкафы в кабинете. За одним из них должен быть потайной ход, — сухо командует Энфорсер, в голосе которого звучит скука.

И снова я чувствую, что напрягаюсь. Должно быть, кто-то из членов Сопротивления признался в этом маленьком секрете после того, как он выпытал его у них. Мой пульс учащается при мысли о схватке после последнего Испытания в Чаше, когда Обыкновенные, Фаталы и Имперцы сошлись в кровавой битве.

Кровавой битве, исход которой мне до сих пор неизвестен.

Шаги Имперцев становятся все более отдаленными, звуки их поисков смягчаются по мере того, как они спускаются по лестнице и входят в комнату внизу.

Тишина.

И все же я знаю, что он все еще в этой комнате. Нас разделяет всего несколько футов. Я практически ощущаю его присутствие, как ощущала жар его тела на своем, жар его серого взгляда, когда он смотрел на меня.

Скрипит половица. Он близко. Меня трясет от злости, месть бурлит в моей крови и отчаянно хочется выплеснуть ее. Хорошо, что я не вижу его лица, потому что, если бы мне сейчас попалась на глаза одна из его дурацких ямочек, я бы не смогла удержаться от попытки содрать ее с его лица.

Но вместо этого я выравниваю дыхание, понимая, что если я буду драться с ним сейчас, моей ярости не хватит, чтобы победить его. А я намерена победить, когда наконец встречусь с Энфорсером.

— Думаю, как ты представляла себе мое лицо, когда бросала нож. — Его голос тихий, задумчивый, он все больше напоминает того парня, которого я знала. Воспоминания о нем наводняют мой разум, заставляя сердце бешено колотиться. — Не так ли, Пэйдин? — И вот оно. В голосе Энфорсера снова появляется острота, стирающая Кая и оставляющая командира.

Сердце бьется о грудную клетку.

Он не должен знать, что я здесь. Как он мог...?

Звук лезвия, вырвавшегося из расколовшегося дерева, говорит о том, что он выдернул мой нож из стены. Я слышу знакомый щелкающий звук и практически представляю, как он бездумно вертит оружие в руках.

— Скажи мне, дорогая, ты часто думаешь обо мне? — Его голос звучит так, словно его губы прижались к моему уху. Я вздрагиваю, прекрасно понимая, каково это.

Если он знает, что я здесь, то почему он не...?

— Неужели я преследую твои сны, терзаю твои мысли, как ты мои?

Мое дыхание сбивается.

Значит, он не знает, что я здесь, это точно.

Его признание говорило мне об этом.

Как Обыкновенную, прошедшую подготовку Экстрасенса, мой отец научил меня разбираться в людях, собирать информацию и наблюдения за считанные секунды.

И у меня было гораздо больше, чем несколько секунд, чтобы прочитать Кая Азера.

Я видела его сквозь множество масок и фасадов, разглядела парня, скрывающегося под ними, и стала узнавать его, заботиться о нем. И, несмотря на все предательство, которое сейчас между нами, я знаю, что он не стал бы объявлять о том, что видит меня во сне, если бы знал, что я впитываю каждое слово.

Я слышу юмор в его голосе, когда он вздыхает. — Где ты, Маленький Экстрасенс?

Его прозвище просто смехотворно, ведь он и все остальные жители королевства теперь знают, что я — не кто иная, как я. Что угодно, только не Элитная.

Ничего, кроме Обыкновенной.

Сажа щиплет нос, и мне приходится зажимать его рукой, чтобы сдержать чих, напоминая о моих долгих ночах, когда я воровала в магазинах Лута, а потом сбегала через тесные дымоходы.

В тесноте. В ловушке. В удушье.

Мой взгляд мечется по кирпичам, окружающим меня в темноте. Пространство такое маленькое, такое душное, что я легко могу запаниковать.

Успокойся.

Клаустрофобия выбирает самые неудачные моменты, чтобы вырваться на поверхность и напомнить мне о моей беспомощности.

Дыши.

Дышу. Глубоко. Рука, все еще зажатая над моим носом, слабо пахнет металлом — острым и сильным, жалящим нос.

Кровью.

Я отдергиваю трясущуюся руку от лица и, хотя не вижу багровых пятен на пальцах, практически чувствую, как они прилипают ко мне. Под потрескавшимися ногтями все еще запеклась кровь, и я не знаю, моя она, короля или...

Я вдыхаю, пытаясь взять себя в руки. Энфорсер стоит слишком близко ко мне, вышагивая по полу, и дерево стонет под ним с каждым шагом.

Попасться из-за того, что я начала рыдать, было бы так же неловко, как попасться из-за чиха.

И я отказываюсь делать и то, и другое.

В какой-то момент Имперцы вваливаются обратно в комнату подо мной. — Никаких ее следов, Ваше Высочество.

Наступает долгая пауза, прежде чем его высочество вздыхает. — Как я и думал. Вы все бесполезны. — Его следующие слова острее, чем клинок, который он небрежно вертит в руке. — Убирайтесь.

Имперцы не теряют ни секунды, прежде чем броситься к двери и прочь от него. Я их не виню.

Но он все еще здесь, оставляя между нами лишь тишину. Я снова зажимаю нос рукой, и от запаха крови в сочетании с тесным дымоходом у меня кружится голова.

Воспоминания обрушиваются на меня: мое тело в крови, мои крики, когда я пыталась оттереть ее, но лишь испачкала кожу в отвратительный красный цвет. От вида и запаха крови меня тошнило, я думала об отце, истекающем кровью у меня на руках, об Адене, делающей то же самое.

Адене.

Слезы снова застилают мне глаза, заставляя прогнать образ ее безжизненного тела в песчаном карьере. Металлическая вонь крови заполняет мой нос, и я не могу выносить ее запах, смотреть на нее, чувствовать ее...

Дыши.

Тяжелый вздох обрывает мои мысли. Он звучит так же устало, как чувствую себя я. — Хорошо, что тебя здесь нет, — говорит он мягко, тоном, который я никогда не думала услышать от него снова. — Потому что я до сих пор не нашел в себе мужества.

И тут мой дом вспыхивает огнем.

Глава 2

Глава 2

Кай

Пламя лижет мои пятки, пока я неторопливо иду к двери.

Волны жара бьют мне в спину, клубы дыма цепляются за одежду. Я выхожу на улицу в пасмурный полдень, который теперь еще больше загрязняется клубами дыма, поднимающимися в небо.

Мои губы дергаются при виде шока на лицах моих Имперцев, а также разжатых челюстей, которые они пытаются сомкнуть, когда пламя охватывает дом позади меня. Их взгляды медленно перемещаются на меня, успевая дойти до воротника, прежде чем они начинают неловко переминаться на ногах.

Они замирают, когда я с легкостью шагаю к ним.

Они думают, что я сошел с ума.

Стекло разбивается, когда за моей спиной лопается окно, посылая осколки с острыми краями на улицу. Имперцы вздрагивают, закрывая лица. Это зрелище заставляет меня улыбнуться.

Может быть, они правы. Может, я сошел с ума.

Сошел с ума от беспокойства, от ярости, от предательства.

Напряжение, непрерывно скручивающееся в моем теле, кажется единственной константой в моей жизни, что приводит к напряжению плеч и стискиванию челюсти. Пальцы барабанят по кинжалу, лежащему на боку, искушая меня выместить свое разочарование на одном из множества бесполезных Имперцев.

Я обвожу взглядом вихрящуюся сталь на рукояти, и под кончиками пальцев проступает знакомый узор. Как я мог забыть кинжал, который столько раз приставляли к моему горлу?

Как я мог забыть кинжал, который вытащил из разрубленной шеи своего отца?

Прошло пять дней с тех пор, как я увидел рукоять этого самого оружия, торчащую из горла короля. Пять дней я горевал, но не проронил ни слезинки. Пять дней на подготовку, но ни один план не освободит меня от нее. Пять дней, чтобы просто побыть Киттом и Каем — братьями до того, как мы стали королем и Энфорсером.

А теперь ее преимущество закончилось.

Хотя, похоже, она использовала его с умом — воспользовалась моей слабостью, моей трусостью, моими чувствами к ней — и сбежала. Я поворачиваюсь лицом к пламени, наблюдая за красочным хаосом, когда огонь поглощает ее дом в красном, оранжевом, густом черном дыму и...

Серебром.

Я моргаю, щурясь сквозь удушливый дым на рухнувшую крышу. Но там ничего нет, ни намека на мерцание, которое я видел мгновение назад. Я провожу рукой по волосам, а затем прижимаю пятки ладоней к усталым глазам.

Да, я действительно сошел с ума.

— Сэр!

Я опускаю руки и медленно перевожу взгляд на Имперца, который отважился крикнуть мне. Он прочищает горло, вероятно, сожалея об этом решении. — Мне кажется, я что-то видел, Ваше Высочество.

Он указывает на пылающую крышу, дым смещается, когда сквозь пламя пробирается фигура. Фигура с серебряными волосами.

Значит, она здесь.

Я не могу решить, испытываю ли я облегчение или нет.

— Приведите ее ко мне, — раздается мой приказ, и Имперцы не теряют ни секунды. И, судя по всему, она тоже. Я едва успеваю заметить ее, как она спрыгивает с края разваливающейся крыши на соседнюю, и ноги у нее подкашиваются, как только она обретает опору.

Имперцы бегут вниз по улице, Брауни и Щиты становятся совершенно бесполезными, когда она прыгает с крыши на крышу. Не удивляясь их некомпетентности, я запускаю руку в волосы и провожу ею по лицу.

Я подбрасываю в руке нож, который выдернул из стены, и устремляюсь вниз по улице, быстро догоняя своих Имперцев. Я чувствую, как каждая из их сил гудит под моей кожей, умоляя высвободиться. Но их способности бесполезны для меня, пока я не смогу свалить ее на землю, и я жалею, что не взял с собой Теле, который мог бы отправить ее на улицу раньше меня одной лишь силой мысли.

Она сможет оставаться на крышах, только если будет в состоянии прыгать между ними. И именно поэтому легким движением запястья я посылаю нож в ее сторону.

Я наблюдаю, как он достигает цели, пронзая ее бедро в прыжке. Ее крик боли заставляет меня вздрогнуть — действие, столь же досадное, сколь и непривычное для меня.

Она сильно ударяется о плоскую крышу, перекатываясь в слабой попытке смягчить падение. Я наблюдаю, как она, шатаясь, поднимается на ноги, по ее ноге струится кровь. С такого расстояния черты ее лица расплываются, и я почти могу притвориться, что она просто какая-то фигура, хромающая к краю крыши.

Но она не дура. Она знает, что не сможет прыгнуть.

Мой взгляд переключается на Имперцев, таращащихся на нее. — Я должен все делать за вас? — Мой голос холоден. — Идите и возьмите ее.

Но потом мой взгляд снова устремляется на крышу. Пусто.

Глупо было думать, что она сделает это легко.

— Найдите ее, — рявкаю я, стискивая зубы от множества проклятий. Имперцы расходятся в разные стороны и бегут по улицам, которые, как я убедился, будут практически пустыми именно по этой причине. Способность вора сливаться с толпой настораживает, позволяя ему затеряться в хаосе, затеряться в толпе. И она бы так и поступила, если бы я не очистил Лут на день.

Я шагаю по улице, заглядывая в соседние переулки, отходящие от нее. Приглушенные крики доносятся до меня, отражаясь от ветхих домов и магазинов. Я молча продолжаю поиски, но ноги подкашиваются, когда я замечаю фигуру, скорчившуюся в конце тенистого переулка.

Мое тело напрягается. Я поворачиваюсь к силуэту, каждый шаг осторожнее предыдущего. Но вскоре узнавание заставляет меня ускорить шаг. Я приседаю рядом с Имперцем, блуждая взглядом по его некогда белому мундиру, теперь пропитанному кровью. Алый цвет просачивается из метательного ножа, глубоко вонзенного в его грудь, и сочится по складкам мундира.

Она — злобная маленькая штучка.

Мои пальцы лежат на его горле, проверяя пульс, хотя я знаю, что не почувствую его привычного биения. Я вздыхаю, опуская голову на руки. Все мое тело отяжелело от усталости, отягощенное моими заботами.

Однажды я похоронил того, кто пытался убить ее.

Просто потому, что знал: она бы этого хотела. Я нес мертвое тело Сэйди через темный лес во время первого Испытания, потому что знал, что Пэйдин разваливается на части, когда я оставил ее крутить кольцо на большом пальце. Если бы это зависело от меня, я бы никогда не похоронил тело того, кто пытался ее убить. Но я не думал о себе, когда делал это.

Смерть знакома мне, как друг, так и враг, и слишком часто встречается в моей жизни. Но для нее смерть — это опустошение, независимо от жертвы.

Я представляю, как в этот момент она крутит кольцо на большом пальце, кусает внутреннюю сторону щеки, заставляя себя бежать от человека, которого только что убила, а не копать ему могилу, как, я знаю, ей отчаянно хочется.

— Она бы похоронила тебя, если бы не была так занята, убегая от меня, знаешь ли, — бормочу я телу рядом со мной, подтверждая, что я действительно сошел с ума. Я снимаю белую маску Имперца с его лица, чтобы лучше видеть его остекленевшие карие глаза, а затем смыкаю его веки. — Так что самое меньшее, что я могу сделать, — это похоронить тебя ради нее.

Я никогда не задумывался о том, что станет с телами моих солдат. И вот я здесь, тащу человека на плече из-за девушки, которая презирает смерть. Я кряхчу под весом Имперца, недоумевая, какого черта я вообще об этом беспокоюсь.

Что она со мной сделала?

Его обмякшее тело раскачивается на моем плече с каждым моим шагом.

Будет ли ее могила следующей, которую я выкопаю?

Глава 3

Глава 3

Пэйдин

Я удивлена, что он не слышит, как колотится мое сердце, не чувствует моего горящего взгляда, который следит за ним.

Я сдвигаюсь с места, живот скользит по шершавой крыше, когда я выглядываю из-за края. Боль пронзает ногу, привлекая мое внимание к неумело перевязанной ране на бедре. Я прикусываю язык, сдерживая крик вместе с чередой цветистых ругательств. Наспех оторванный подол моей запасной рубашки уже приобрел отвратительный пунцовый оттенок на ране, заставляя меня переключить внимание на фигуру внизу, не в силах вынести ее вида.

Но я не могу вынести и его вида. Я уже знаю, как бы он отреагировал, если бы я сказала ему это прямо в его ухмыляющееся лицо: «Ты ужасная лгунья, Грей».

Мои глаза закатываются при этой мысли, а затем пробегаются по нему, задерживаясь на его беспорядочных черных волнах, спадающих на лоб. Он приседает рядом с Имперцем, которого я наградила ударом ножа в грудь, его профиль мрачен, серые глаза скользят по лицу мужчины. Затем он опускает голову на руки, выглядя в равной степени разочарованным и усталым.

Меня охватывает ярость, но я заставляю себя сосредоточиться на нем, а не на крови, расплывающейся по белому мундиру Имперца.

Я сглатываю, внезапно почувствовав тошноту при этой мысли. Слезы навернулись мне на глаза, когда я всадила клинок в грудь мужчины, затуманив зрение, когда его тело рухнуло на землю.

Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

Не знаю, услышал ли он мои умоляющие извинения, не знаю, увидел ли он печаль в моих глазах, прежде чем я затащила себя на крышу магазина, когда звук шагов эхом отразился от стен.

Я отгоняю воспоминания и слезы, и вместо этого сосредоточиваюсь на Энфорсере в нескольких футах от меня.

Я могу убить его. Прямо здесь, прямо сейчас.

Внезапно между моими испачканными пальцами и дрожащей рукой оказывается зажат еще один метательный нож.

— Обещай мне, что останешься в живых достаточно долго, чтобы вонзить нож мне в спину?

Его слова, сказанные мне после того первого бала, эхом отдаются в моей голове.

Я могу выполнить это обещание.

Судя по тому, как он стоит, его спина — именно то место, куда я могла бы вонзить этот клинок. Эфес кинжала запотевает в моей ладони, но я крепко сжимаю его.

Сделай это.

В горле внезапно возникает комок, который я яростно пытаюсь проглотить. Мальчишка подо мной убил моего отца, убил десятки Обыкновенных во имя короля. И я — его следующая цель.

Ненавижу свои колебания.

Сделай. Это.

Я поднимаю руку, пальцы дрожат вокруг ножа. Движение заставляет мое клеймо гореть, растягивая кожу и выгравированное на ней напоминание.

О — Обыкновенная.

Он вдруг смещается, поднимает маску Имперца и закрывает его невидящие глаза с нежностью, которая не свойственна Энфорсеру, — нежностью, которую я хотела бы не видеть.

— Она бы похоронила тебя, если бы не была так занята, убегая от меня, знаешь ли.

Мое дыхание сбивается, сердце колотится.

Он прав. Я бы оттащила этого человека к ближайшей грязи и закопала в землю, если бы могла. Как будто это исправило бы то зло, которое я сотворила. Как будто это искупит тот факт, что я так и не похоронила свою лучшую подругу или отца.

Симметрия их смертей была отвратительной — оба они истекли кровью в моих руках, прежде чем я убежала.

— Так что самое меньшее, что я могу сделать, — это похоронить тебя ради нее.

Эта тихая фраза пронзает меня, как нож, заставляя едва не выронить зажатое в руке оружие. Я ошеломленно смотрю, как он перекидывает мужчину через плечо и, пошатываясь, поднимается на ноги.

Кая.

Вот кого я вижу перед собой. Не Энфорсера. Ни одну из многочисленных масок, которые он надевает. Только его.

Я ненавижу это.

Ненавижу, что мне снова довелось мельком увидеть этого мальчика. Потому что гораздо легче ненавидеть его, когда я ненавижу не его, а Энфорсера, в которого он был превращен.

Я смотрю, как он выходит из переулка с человеком, которого я убила, перекинутым через плечо. Кай ничего не делает без причины, оставляя меня в недоумении по поводу его доброты.

А когда он исчезает за углом, я вдруг задаюсь вопросом, почему я проявила к нему доброту.

Звезды — кокетливые существа, всегда подмигивающие в темноте.

Но они составляют хорошую компанию, окружая меня своими бесчисленными созвездиями. Я лежала на крыше этого захудалого магазинчика уже несколько часов, наблюдая, как день сменяется сумерками, а сумерки — тьмой.

Солнце уже погрузилось глубоко в горизонт, когда эхо криков Имперцев стало постепенно стихать. В конце концов звуки их шаркающих ботинок по неровной брусчатке стихли, и я уставилась на небо, желая, чтобы оно потемнело.

Когда последние полоски пурпура исчезли с облачного покрова, оставив черное одеяло, укутавшее всю Илью, я наконец поднялась на ноги и потянулась. Тело болит — это чувство мне уже знакомо, но свежая рана, полученная сегодня, особенно болезненна. От резкого движения кровь начинает струйкой стекать по бедру, прокладывая багровую дорожку по ноге. Я не могу терпеть ее липкость, она напоминает мне о крови, которую я никогда не смогу смыть со своих рук.

Спускаться с крыши приходится очень медленно, но как только мои ноги оказываются на улице, я погружаюсь в тень. Я хромаю по тихим переулкам, избегая бездомных, которые на ночь забиваются в свои привычные углы.

Повсюду ползают Имперцы. Они бесшумно передвигаются по улицам, поворачивают головы, ищут меня в темноте. Это усложняет ситуацию и одновременно раздражает. Я уворачиваюсь от них в угасающем свете, делая все возможное, чтобы не оставить кровавый след на булыжниках, петляя по переулкам.

Я сворачиваю на темную улицу, усыпанную неровными камнями.

Кто-то хватает меня за плечо, и хватку нельзя назвать нежной. Я пригибаю голову, краем глаза замечая черные ботинки, начищенные маслом, и до меня доносится запах крахмала. Не раздумывая, я зацепляю ногой лодыжку мужчины и дергаю, отчего он в испуге падает на землю. В считанные секунды я настигаю его, выхватываю из ботинка кинжал и обрушиваю рукоять на его висок, заглушая придушенный возглас удивления.

Худой Имперец, едва ли больше мальчика, лежит без сознания на затененных булыжниках. Сердце бешено колотится, заставляя меня перевести дух, прежде чем я с трудом оттащу его дальше в переулок, спрятав поглубже в темноте.

Достижение окраины пустыни Скорчи — это медленный и крайне утомительный путь. Я никогда не думала, что испытаю облегчение, увидев перед собой широкую полосу песка, но после нескольких часов, проведенных в тени и едва избежав поимки, это зрелище заставляет меня улыбаться, несмотря на боль, которую оно причиняет.

Имперцев на границе Скорчей очень мало: жители Дор и Тандо знают, что лучше не посещать Илью и не быть принятым за Обыкновенного. Изоляция — это то, в чем Илья знает толк, обеспечивая процветание Элитного общества, не запятнанного теми, у кого нет способностей.

Эта мысль приводит меня в ярость. Правда об этом вызывает тошноту.

С яростью, наполняющей каждый мой шаг, я начинаю топать по песку. Песок смещается под моими ботинками и в конце концов проскальзывает в них, делая это путешествие невероятно неудобным.

Проходят часы, пока я пробираюсь вперед. Я занимаю свой уставший мозг, пытаясь вспомнить карты, которые отец раскладывал передо мной в детстве. Я не совсем понимаю, насколько далеко простирается пустыня, и поэтому чувствую себя совершенно глупо, думая, что смогу пережить это с моими травмами.

Как будто у меня есть какие-то другие варианты.

Я вздыхаю, смиряясь с тем, что Смерть загнала меня в угол со всех сторон, вынуждая встретиться с ним лицом к лицу. Карты я помню смутно, но подозреваю, что если буду продолжать в том же темпе, то доберусь до Дор примерно за пять дней. Если, конечно, мне удастся идти почти все это время — а это может закончиться тем, что я рухну, и Смерть окончательно завладеет мной.

Что ж, есть только один способ узнать это.

Ночь становится все холоднее, температура падает по мере того, как я углубляюсь в пустыню. Мой грязный жилет с карманами гораздо полезнее для воровства, чем для тепла, и именно для этого она его и создала. Я провожу большим пальцем по грубой оливковой ткани, вспоминая мягкие коричневые руки, сшившие ее.

— Обещаешь, что будешь носить его ради меня?

В голове мелькает образ Адены, умирающей у меня на коленях и шепчущей свою последнюю просьбу, и это только заставляет меня ускорить шаг. Даже если бы у меня было время, я знаю, что не смогу долго спать в этом путешествии — да и вообще никогда.

Потому что в тихие мгновения перед тем, как сон завладевает мной, я снова и снова вижу, как умирает Адена. Как будто закрытие глаз — это приглашение вновь пережить тот ужас. Тупая ветка в ее груди, связанные и сломанные пальцы, тело, залитое кровью...

Моя собственная кровь начинает закипать при мысли об ухмылке Блэр, когда она направляла ветку в спину Адены, не используя ничего, кроме своего разума.

Я убью ее.

Я не знаю, как, или где, или когда, но Адена была не единственной, кто не давал обещаний, если не мог их сдержать.

Я роюсь в своем рюкзаке и натягиваю поношенную куртку, принадлежавшую моему отцу. Она слишком велика, но ничто и никогда не сидело на мне так идеально. Я засовываю руки в карманы и с легкой дрожью продолжаю пробираться по песку.

Проходят часы, скрадывая темноту и заменяя небо оранжевыми полосами и обещанием знойного солнца. Мои перерывы кратковременны, их хватает только на то, чтобы дать отдых больным ногам, пока я ем свой паек и пью теплую воду. Я часто осматриваю свои раны, особенно внимательно слежу за свежей раной на бедре.

Это подарок от него.

Кровавая рана — дело его рук, я в этом не сомневаюсь. Сама точность броска могла принадлежать только ему, как и идея рассечь меня, чтобы снять с крыши. Меньшего я и не ожидала от расчетливого Энфорсера, который так отчаянно пытается меня поймать.

Еще одна причина ускорить шаг.

Я заставляю свои измученные ноги двигаться быстрее, стараясь выбросить его из головы.

Он идет за мной.

При этой мысли мои губы подергиваются, и я ощущаю шрам, тянущийся вдоль челюсти.

И я больше не буду колебаться.

Глава 4

Глава 4

Кай

— Ты выглядишь как черт.

Глаза Китта скользят по алым пятнам на моей рубашке, оставленным Имперцем, о котором ему не нужно знать, что я похоронил его.

Ради нее.

В лучшем случае это граничит с предательством.

В худшем — просто жалко.

Наконец-то король смотрит мне в глаза, наши взгляды встречаются, в них мелькает веселье. Фамильярность невольно вызывает улыбку на моих губах, просто от ощущения, что мы братья. Братья, у которых нет титулов перед именами. Братья, которые в этот блаженный миг пренебрегают своими обязательствами, связанными кровью.

Впервые за несколько дней он позволяет мне посмотреть на него. По-настоящему посмотреть на него.

Он сменил слезы на усталость, улыбающиеся глаза — на затравленные, с чуть впалыми щеками и заросшей щетиной челюстью. Мой взгляд останавливается на той же помятой рубашке, которую я наблюдал последние три дня — наполовину расстегнутая, рукава заляпаны чернилами.

— Да, но ты выглядишь не намного лучше, — говорю я, и на моих губах появляется что-то похожее на улыбку.

Китт моргает, разглядывая свои испачканные руки и разбросанные перед ним бумаги, как будто видит эту сцену впервые. Затем он вздыхает, медленно перетасовывая бумаги, которыми был так увлечен, в небрежную стопку. — Со мной все будет в порядке. Просто немного устал, вот и все.

— Ты в курсе, что есть простое решение этой проблемы, верно? — Мой голос звучит раздражающе робко, когда я пытаюсь пройти тонкую грань между поднятием настроения и попыткой вразумить его.

Китт другой. Мы другие. Я больше не знаю, где кончается мой брат и начинается мой король.

Когда он ничего не отвечает, я тихонько говорю: — Тебе нужно отдохнуть. Поспать немного. — Я киваю в сторону потертого кожаного кресла, которое он унаследовал. — Я уже несколько дней не видел, чтобы ты покидал это кресло.

— Сон — это удел мертвых. — Звук, которым Китт сопровождает свое резкое заявление, можно охарактеризовать только как сдавленный смешок. — Извини, — он слегка усмехается, качая головой, что кажется забавным. — Слишком рано?

Я заставляю себя улыбнуться, глядя в глаза незнакомцу. В другой жизни я слышу, как те же слова слетают с губ Китта, только в них нет горечи и безумной улыбки. Горе превратило его в человека, которого я опасаюсь.

— Ладно, — вздыхаю я, — сон — это удел мертвых. Хотя, похоже, ты также не особо живешь. — Мои глаза ищут его, умоляя так, как я никогда бы не сказал словами. — Ты не выходишь из кабинета с момента коронации. Мы могли бы прогуляться по садам, навестить королеву. — Я сглатываю при мысли о том, что горе сделало с ней. — Лекари говорят, что ей становится хуже. Она не встает с постели, и они боятся... Они боятся, что ей осталось недолго.

Он замирает и долго молчит после моего предположения. Меня не должно удивлять его нежелание. У Китта нет никакой связи с моей матерью. Потому что она именно такая — моя мать. Не его.

Прочистив горло, я быстро меняю тему на более привлекательную. — Мы могли бы навестить Гейл на кухне. Она не перестанет просить о встрече с тобой, пока ты не съешь одну из ее липких булочек...

— Я вполне счастлив здесь, спасибо.

Я моргаю, глядя на него. Самый царственный отказ, который я когда-либо слышал.

Я медленно киваю, делая шаг назад к двери. — Ну, если больше ничего нет...

Ваше Величество.

Я проглатываю слова, прежде чем успеваю выплюнуть их в конце предложения. Моя рука тянется к двери, готовая к побегу.

— Это ее кровь?

Я замираю, поворачиваясь к нему лицом.

Его зеленый взгляд прикован к пятнам, пропитавшим мою рубашку. Долгое время я молчу, просто позволяя ему изучать меня, пока сам пытаюсь расшифровать то, что скрывается за его глазами.

Когда я наконец заговариваю, с моих губ срывается вопрос, на который я и сам избегаю ответа. — Ты был бы больше разочарован, если бы это было так, или если бы это было не так?

Он сглатывает. Делает глубокий вдох. Улыбается так, что это совсем не радует. — Я не знаю. — Еще одно долгое, томительное молчание. — Ты?

— Я не знаю.

Жалко.

— Это так? — Китт не смотрит на меня, когда говорит это. — Ее кровь, я имею в виду.

Я вздыхаю, внезапно почувствовав усталость при воспоминании об этом утре. — Нет.

Облегчение? Разочарование? Кажется, я вдруг перестал различать одно и другое, когда произношу это, казалось бы, простое слово.

— Ясно, — бормочет Китт. — Но она была там, как я понимаю?

— Была. Я заставил ее покинуть дом. — Китт вскидывает бровь, прежде чем я заканчиваю: — Сжег его дотла.

— Ясно.

Мы настороженно наблюдаем друг за другом. Эту тему лучше не затрагивать, и все же она всегда на расстоянии мысли от меня. Пытка для нас двоих.

— Кровь? — Китт выжидающе кивает в мою сторону.

— Принадлежит Имперцу, которого она зарезала. Убила возле Лута.

Снова этот безжизненный смех. — У нее отвратительная привычка закалывать людей, не так ли?

Я прочищаю горло, стараясь не переступить черту, которую уже не знаю, где найти, когда дело касается Китта. — Да, я тоже так думаю. И она не ушла невредимой — я в этом убедился.

— Ну вот, — протягивает Китт слишком знакомым тоном. Я вижу, как отец отражается в его взгляде и перевоплощается в его словах. — Что ты хочешь мне сказать, Энфорсер?

Я слегка напрягаюсь. — Полагаю, она направляется в Скорчи, пытаясь добраться до Дора или Тандо. Хотя я не уверен, что ей это удастся. Но, с другой стороны, у нее есть отвратительная привычка оставаться в живых. — Мой тон ровный, олицетворяющий того Энфорсера, которым он хочет меня видеть. — Я подготовлю несколько человек и пустынных лошадей, чтобы отправиться за ней в Скорчи. Мы двинемся в путь, как только сможем. — Я делаю паузу. — Ваше Величество.

Проклятье. Я просто не мог сдержаться, да?

Китт изучает меня, похоже, не слишком обеспокоенный титулом. Скорее, ему любопытно. — А потом ты приведешь ее ко мне.

Я киваю.

— Приведешь?

Я смотрю на него, медленно дыша. — У тебя есть основания полагать, что я этого не сделаю?

Китт пожимает плечами и откидывается назад, чтобы скрестить испачканные чернилами руки на своей помятой рубашке. — Просто я знаю вашу... историю.

Я напрягаюсь. Мы смотрим друг на друга, молча сообщая то, что никогда не произносили вслух. Замечание Китта было тонким, но его неверие в то, что я выполню его приказ, не оставляло сомнений.

Я отвечаю отстраненно. — Это другое дело. И ты это знаешь.

— Правда? — Тон Китта тревожно невинный. — У тебя не было привязанности к тем детям, и все же ты избавил их от наказаний, несмотря на их преступления.

— Китт... — начинаю я, прежде чем он резко обрывает меня.

— Послушай, я не говорю, что спасение детей было неправильным поступком. — Он смеется без тени юмора. — Я не монстр. Изгнание Обыкновенных вместе с их семьями вместо того, чтобы просто казнить их, было проявлением доброты, пусть и незначительной. Но, — его глаза темнеют, — ты неоднократно нарушал приказы отца. Снова и снова.

Я вздыхаю через нос от досады. При одном упоминании об отце я проигрываю спор, даже не начав его. В глазах Китта ничто из сказанного мной не может оправдать действия против предыдущего короля.

— Я всегда подчинялся приказам, — вздыхаю я. — И всегда буду. Это было исключением.

— Было? — повторяет Китт, выражение его лица в равной степени изучающее и скептическое. — Что, ты не планируешь продолжить это исключение, потому что я король? Потому что я знаю?

Мне стоит огромного труда не вытаращиться на него. — Тогда ты хочешь, чтобы я казнил детей? — Моя грудь вздымается, сердце бьется о больные ребра. — Во что бы то ни стало, только скажите, и все будет сделано, мой король.

Черт.

Я сильно прикусываю язык, чтобы сосредоточиться на вспышке боли, а не на приливе гнева, охватившего меня. Последнее, чего я хочу, — это воспринимать Китта как не более чем своего короля, относиться к нему так же, как я относился к предыдущему.

Китта легко любить, пока он не начинает походить на отца, который мало меня любил.

— Кай. — Суровый взгляд короля смягчается вместе с его голосом. — Я знаю, что это не совсем простой приказ. Наверное, я просто... параноик. В прошлом я был свидетелем того, как ты нарушал приказы. — Почувствовав мой взгляд, он поспешно добавляет: — По уважительной причине. Именно поэтому я волнуюсь, когда прошу тебя доставить ее обратно ко мне. — Его глаза находят мои, полные эмоций, которые я не могу определить. — А что может быть лучшей «веской причиной» для неподчинения приказам, чем твои чувства к ней.

Мы смотрим друг на друга, не сводя глаз, в горле застряли невысказанные слова. Я хочу запротестовать, умолять свой рот открыться и изречь убедительную цепочку слов, опровергающих его обвинения. Но он прав, и мы оба это знаем. Мои чувства — это то, что освободило ее в первую очередь.

Эта мысль потрясает меня, заставляет сделать поспешный вывод, что Китт знает об этом, знает, что я уже однажды отпустил ее — и обижается на меня за это. Но ничто на его спокойном лице этого не доказывает, и я хороню эту мысль прежде, чем она успеет сделать то же самое со мной.

— Тебе тоже нелегко, — тихо говорю я, проверяя на прочность каменистую воду, которая является потоком чувств Китта к одной и той же девушке.

Он почти смеется. — О, так теперь мы будем говорить об этом?

Мы обходили эту щекотливую тему стороной еще до того, как она решила разорвать сухожилия на шее нашего отца тем самым кинжалом, который я пристегнул к своему боку. Она была рискованной, и мы избегали говорить об этом, как будто это могло помешать ей вбить клин между нами.

Влюбиться в нее было смертельно опасно.

— Все, что я к ней чувствовал, умерло в тот день, когда она убила его, — просто говорит Китт.

Ложь.

Я говорил себе то же самое, убедительно называя это правдой.

— Мне знакомо это чувство, — киваю я.

Ложь.

Мы смотрим друг на друга, оба довольны тем, что утонули в наших общих заблуждениях. Но больше мы ничего не говорим, не желая признать, что лжем и себе, и друг другу.

— Я приведу ее обратно к тебе, Китт. — Мой голос тихий, серьезный. — Прежде чем стать твоим Энфорсером, я был твоим братом. Я предан только тебе и никому другому. — Я молчу долгое мгновение, давая своим словам осмыслиться. — Она убила и моего отца, знаешь ли.

Между нами снова повисает тишина.

— Живой, — наконец говорит Китт. — Приведи ее ко мне живой.

По его тону не скажешь, что это милосердие.

Сняв толстое кольцо, которое мне вручили в тот день, когда я стал Энфорсером Ильи, я кладу его на его стол. — Верни его мне, когда я снова заслужу твое доверие.

Глава 5

Глава 5

Пэйдин

Песок царапает стенки моей ротовой полости, скрежещет по деснам.

Я провожу языком по сухим зубам, ощущая тот самый налет песка, который был со мной последние три дня. Сплевывать уже не представляется возможным, ведь каждая капля слюны необходима мне в борьбе за выживание.

У меня болит горло. Ступни. Ноги. Голова. Все.

Песок перекатывается под ногами, пока я продолжаю идти вперед. С ноющей болью в шее я поднимаю голову к заходящему солнцу. Оно опускается к горизонту, не решаясь нырнуть за песчаные дюны и вырвать свои лучи из неба.

Я провожу ладонью по лбу, липкому и обожженному за несколько дней, проведенных в пустыне. Дрожь пробегает по позвоночнику, сковывая мое больное тело. Вздохнув, я убеждаю себя, что это быстро остывающая пустыня пробирает меня до костей, а не лихорадка, поселившаяся под моей липкой кожей.

Я иду уже несколько дней и почти все последующие ночи.

Пустыня — неумолимый зверь. Каждую ночь я обращаюсь к песку, умоляя его дать мне несколько часов отдыха. Несмотря на мое отчаяние, пустыня пока не дает мне больше часа или двух сна за раз. То песок в ушах, то скорпионы под ногами, но мне не удается более чем параноидально вздремнуть.

— Я единственная, кто составляет тебе компанию, так что самое меньшее, что ты могла бы сделать, — это позволить мне поспать хоть одну ночь, — говорю я сквозь потрескавшиеся губы, мой голос не более чем кваканье. Я осматриваю огромную пустыню, не видя ничего, кроме песка, и не слыша ничего, кроме шепота ветра. Я отламываю куски крошащегося хлеба и засовываю их в пересохший рот.

— Я схожу с ума. — Я вскидываю руки вверх и снова опускаю их вниз, чтобы ударить себя по бокам. — Я уже три дня разговариваю с песком, — ворчу я, ноги прочерчивают подо мной глубокие линии.

— Полагаю, несправедливо винить тебя во всем моем безумии. Я уже давно схожу с ума. — Я смеюсь, практически кашляя. — Я имею в виду, что просто ступить сюда — это уже безумие. Верно?

Я оглядываюсь по сторонам, зная, что дюны не удостоят меня ответом. Хотя хуже, чем если бы я заговорила с песком, было бы услышать, как песок заговорит в ответ. Вот тогда-то я и забеспокоюсь по-настоящему.

Запасы воды на исходе, и от одного осознания этого факта в горле становится еще суше. Фляги, лежащие в моем рюкзаке, опустеют не раньше чем через два дня. Самоконтроль становится гораздо менее привлекательным, когда приходится выживать на ограниченном количестве глотков.

Я в десятый раз за этот час осматриваю горизонт, надеясь увидеть город. Увидеть хоть что-нибудь.

Ничего.

Ни очертаний зданий, ни дыма из трубы. Я с трудом сглатываю, чувствуя себя такой маленькой в окружающем меня пространстве. Чувствуя себя песчинкой в море крутых дюн.

Незначительной.

Потерянной.

Одинокой.

Я смахиваю бисеринки пота, грозящие ужалить глаза, которые уже слепит заходящее солнце. Песчаные волны отливают золотистыми оттенками, отражая меняющееся небо над ними. Восхищение красотой коварной местности, по которой я топаю, — это горько-сладкий способ завершить ночь. Сумерки в пустыне — это потрясающее зрелище, и все же это последнее место, где я хотела бы оказаться.

Мой взгляд останавливается на чем-то сверкающем вдалеке, заманчиво поблескивающем на солнце. Я моргаю от ослепительного света, и мои глаза пересыхают. Бассейн с водой мерцает, заманчиво подмигивая мне. Я встряхиваю головой, отчего она начинает пульсировать еще сильнее.

Мираж.

Дразнящие, искушающие вещи. Обычно они появляются в виде прохладной воды и бассейнов, в которые так и хочется окунуться. Я вздыхаю, слегка наклоняясь, чтобы потереть ноющие ноги. Мозоли скрываются в пропотевших ботинках, ноги липкие от песка.

На что бы я только ни пошла ради глотка воды...

Остаток вечера я провожу, зарывшись в складки отцовской куртки, от понижения температуры у меня немеют пальцы. Пережив удивительно дружелюбную встречу с самой большой змеей, которую я когда-либо видела, я долго шла в ночи, разговаривая с песком и подпитывая свое безумие.

Мои веки опускаются, ощущая такую же тяжесть, как и все остальное тело. Мне удается держать глаза открытыми достаточно долго, чтобы найти ровный участок песка, к которому можно приткнуться. Снимая рюкзак со спины, я с трудом высвобождаю из него одеяло.

Я едва успеваю расстелить его на песке, как мое тело безропотно следует за ним. Я заваливаюсь на одеяло, натягивая куртку на больное тело. Взяв в руки кусок черствого хлеба, я не спеша откусываю его, а затем глотаю пересохшим ртом горячую воду.

— Знаешь, — шепчу я в темноту, — ты не совсем виновата в том, что я не могу спать по ночам. Кошмары, конечно, этому не способствуют.

Словно вызванные упоминанием о них, воспоминания об Адене посещают мои мысли. Ощущение ее крови, сочащейся между моими пальцами. Мои слезы, брызнувшие на ее гладкую щеку. Проклятая ветка, пронзающая ее спину…

Меня пробирает дрожь. Я тяжело сглатываю, чувствуя тошноту, но не в силах позволить себе выплеснуть то немногое, что занимает мой желудок. — Я могу винить тебя в том, что мне не спится, — мой голос не более чем придушенный шепот, — но не думаю, что хочу спать, если это означает, что я увижу ее в том виде. Опять. Я просто не могу... Не могу...

Я не осознаю, что плачу, пока слеза не скатывается по моему носу. Я смахиваю ее, а затем загибаю пальцы вокруг зеленого жилета, скрытого под курткой. Ногти прослеживают ровную строчку на карманах, ощущая складки ее кропотливой работы.

Если я хочу сдержать обещание, данное Адене, я должна выжить. Должна выжить, чтобы носить этот жилет ради нее.

И я полна решимости сделать именно это.

Я снова бормочу в ночь, мои глаза закрываются от мира, прежде чем я погружаюсь в сон.

— И я отомщу. За нее.

Глава 6

Глава 6

Кай

Серебро сверкает в лучах умирающего солнца.

Я упиваюсь вспышкой голубых глаз, утоляя жажду.

Ее веснушки — как песок вокруг нас.

Серебряный кинжал, острый, как ее язык, перебрасывается между проворными пальцами.

Это она.

Вот она. Просто стоит там. Смотрит на меня так, будто я не более чем незнакомец, которого она оценивает. Как будто я стою не больше, чем монеты, которые она готовится украсть из моего кармана.

Как будто я не тот человек, который разрушил ее жизнь. Как будто она не виновна в том, что сделала то же самое со мной.

Она идет ко мне, и вид у нее такой знакомый, что я борюсь с привычной улыбкой — мышечная память еще раз напоминает о ней. Что-то щемит, когда она наконец оказывается передо мной, ее руки сложены за спиной. Я рассеянно потираю ладонью над сердцем, разглядывая ее, ощущая прилив срочности по причинам, которые я не могу определить.

Я трясу головой в тщетной попытке прояснить ее.

Я должен был что-то сделать. Что я должен был сделать с...

Ее губы расплываются в улыбке, глаза блуждают по моему лицу.

В груди появляется боль, словно от удара тупым ножом.

— Привет, Принц.

Ее голос шелковистый, успокаивающий, вызывающий мурашки на коже. — У меня есть для тебя подарок, — говорит она, сладко улыбаясь. — Кое-что на память обо мне.

Она вынимает руки из-за спины и протягивает их мне. Ее пальцы сжимают поникший пучок тускло-голубых цветов.

Незабудок.

Я начинаю улыбаться, но эмоции замирают на моих губах. Мой взгляд падает на охапку цветов — тех самых, что были подарены ей в нашу последнюю ночь под дождем. И тут я внезапно отшатываюсь от того, что вижу, хватаясь за грудь от пронзительной боли.

— Что такое? — спрашивает она, слишком невинно. — Что случилось, Малакай?

Я задыхаюсь, глядя на липкую кровь, которая теперь пропитывает ее ладони и стекает по ним. Каждый стебель цветка приобрел тошнотворный красный оттенок, потускнел и завял в ее ладони.

— Ты... — заикаюсь я, качая головой. — Его кровь. Это его кровь, не так ли?

Выражение ее лица повторяет мое, шокированное и с обидой. — Я сделала то, что должна была. Я делаю то, что должна. — Ее взгляд твердеет, как и ее решимость. Она делает шаг ко мне, роняя цветы, которые не прилипли к ее окровавленным рукам, и тянется к моему лицу. Я отшатываюсь, практически спотыкаясь о ноги в попытке избежать ее прикосновения.

— Что ты наделала? — Мой голос трещит. — Посмотри, что ты наделала. Что ты заставляешь меня делать.

Я внезапно определяю боль, исходящую из моей груди.

Это мое сердце.

И тут я вспоминаю, что именно я должен с ней сделать.

— Что ты наделал, Энфорсер? — Ее голос дрожит, в нем слышится горечь и язвительность. — Значит, это нормально, когда ты убиваешь? Хм? — Она делает шаг ко мне, но я остаюсь на месте. — На твоих руках столько же крови, Кай. Разница между нами в том, что ты отказываешься это видеть.

Я качаю головой и снова начинаю отступать.

— О, ты мне не веришь? — Она практически смеется, находя это забавным. — Ты весь в ней.

Я смотрю вниз, поднимая красные руки. Дыхание сбивается, когда я окидываю взглядом свое тело.

С меня капает смерть.

Кровь прилипла к волосам, запеклась в ботинках, покрыла зубы. Я отплевываюсь, брызжу слюной, закручиваюсь в спираль, пошатываясь назад. — Нет, нет, нет...

— Давай, — бросает она вызов, ее голос тих. — Пролей мою кровь и носи ее с кровью остальных.

Я кричу.

Мои глаза распахиваются.

Я слепо моргаю, глядя на черное небо над головой, под моей спиной колышется песок. Сердце колотится, когда я осматриваю импровизированный лагерь, глаза привыкают к темноте. Дюжина дремлющих Имперцев устилает пустынную землю, все они разбросаны вокруг умирающего костра.

У меня пересохло в горле.

Неужели я кричал?

Если я и разбудил кого-то из своих людей, то они достаточно умны, чтобы сделать вид, будто я этого не делал. Я медленно сажусь, спина болит от ночей, проведенных на неровном песке, и дней, проведенных в жестком седле. Волосы, покрытые грязью, щекочут мне лоб, и я провожу по ним пальцами, прежде чем согреть их у костра.

Я нахожусь в этой проклятой пустыне уже четыре дня.

И нигде ни единого ее следа. Точнее, никаких физических следов.

И все же я вижу ее повсюду. Она преследует меня. Половину времени я гадаю, не умерла ли она уже, не забрала ли пустыня еще одного, проглотила ее целиком и выплюнула в виде фантома, чтобы обеспечить мои страдания.

Никто больше не замечает блеска серебряных волос в солнечном свете или очертаний ее фигуры на вершине дюны.

Потому что никто больше не сходит с ума.

Я теряю рассудок, чувствуя себя потерянным в этой пустыне, несмотря на то, что знаю, что мы доберемся до Дора еще до восхода солнца. Сначала мы осмотрим город, а если ничего не найдем, то отправимся в Тандо, чтобы продолжить поиски.

Она не могла еще добраться до города.

Верно?

Несмотря на мое отрицание, я видел, на что она способна. Видел, как она умеет выживать; слышал, как она выживала всю свою жизнь. Сомневаюсь, что даже пустыня обладает достаточной силой, чтобы забрать ее из этого мира раньше, чем она будет готова. Скоро Скорчи узнают о ее упрямстве.

Я поднимаю голову от тлеющих углей костра и устремляю взгляд на меняющееся небо над головой. Рассвет пляшет вдоль горизонта, подкрадываясь к облакам и заливая их слабым золотистым светом. Мой взгляд переключается на окружающих меня дремлющих мужчин, их храп — единственный звук, наполняющий этот уголок пустыни.

Вздохнув, я встаю на ноги, разминая затекшие конечности. — Подъем. Сейчас же. — Мой приказ отдается эхом, будоража даже пустынных лошадей, привязанных в нескольких футах от нашего импровизированного лагеря. Когда я начинаю прохаживаться по беспорядочному кругу Имперцев, меня встречают недовольным ворчанием. — Доброе утро, — говорю я негромко, хотя носок моего ботинка пихает их в ребра.

Но они без колебаний подчиняются моим требованиям. Растрепанная компания поднимается на ноги и разбредается в считанные минуты: одни ухаживают за лошадьми, другие собирают наши раскиданные припасы. Мы перекусываем вяленой крольчатиной и пьем теплую воду, после чего садимся на лошадей и отправляемся в путь.

После приема кроличьего пайка я с шумом набираю в рот воду с песком, пытаясь избавиться не только от вкуса, но и от воспоминаний, которые его сопровождают. Я отстраненно думаю, не кривился ли я во время еды, как тогда, на Испытании, когда она наблюдала за мной.

Это опасно, как часто я думаю о ней. Как сильно все напоминает мне о ней. Как часто я задаюсь вопросом, не было ли все для нее игрой, уловкой, чтобы помочь Сопротивлению. Чтобы помочь Обыкновенным свергнуть королевство. Чтобы убить короля. Чтобы убить моего отца.

Действительно ли меня волнует, что она убила его?

Я отгоняю эту мысль, сдвигаясь в седле и разминая напряженные плечи.

Скоро я все узнаю. Скоро я найду ее.

И когда это произойдет, я получу ответы на свои вопросы.

Глава 7

Глава 7

Пэйдин

Клянусь, скорпион, пробирающийся в опасной близости от моих поношенных ботинок, моргает в ответ на мой вопрос.

Вот и все. Я действительно сошла с ума.

Подумав об этом, я вздыхаю и повторяю свой вопрос. — Я спросила, если бы ты мог съесть что угодно — и я имею в виду что угодно, — что бы это было?

Сказать, что мой голос хриплый, было бы преуменьшением. Мое горло такое же шершавое, как песок, хрустящий под ногами, и такое сухое, что я едва могу соображать. Я качаю головой, небрежно обходя существо и практически спотыкаясь. — Ладно. Если ты не хочешь отвечать, это сделаю я. — Я спотыкаюсь на песке, неловко подбирая слова. — Я... я могла бы съесть апельсин. Да. Огромный, сочный апельсин. Или... или несколько ирисок.

Я оглядываюсь на скорпиона и вижу, что он бежит следом. Это зрелище должно вызывать у меня гораздо большую тревогу, но в данный момент я не могу найти в себе сил, чтобы беспокоиться. — Знаешь, мой отец любил ириски. — Я издаю звук, лишь слегка напоминающий смех. — Иногда я задумываюсь, а люблю ли я вообще эти конфеты, понимаешь? Может быть... может быть, я просто убедила себя, что они мне нравятся, потому что они нравились ему.

Скорпион смотрит на меня. А может, и нет. В последнее время мне трудно понять, что является реальностью.

Это мой пятый или шестой день в пустыне?

Я почти смеюсь.

Может, я уже умерла? Как же мне определить это?

Я спотыкаюсь, и песок внезапно летит мне навстречу. Мои колени погружаются в песчаный грунт, я задыхаюсь, а опускающееся солнце все еще жжет мою шершавую кожу. Тяжело вздохнув, я медленно поднимаюсь на ноги, заставляя больные ноги продолжать свой нетвердый марш.

Я устала. Очень устала.

Мои веки опускаются, подражая солнцу, когда оно начинает скрываться за дюнами на ночь.

Не спать.

Внезапно мне кажется, что я снова в Шепоте, спотыкаюсь в темноте, стараясь не истечь кровью из глубокого пореза под ребрами. Именно тогда он нашел меня. Спас меня.

Я отбрасываю эту мысль и в сотый раз осматриваю горизонт, прослеживая очертания каждого теневого здания, усеивающего город за окном.

Я почти у цели.

Где это «у цели», я не имею ни малейшего представления. Я не уверена, в какой город попала, в Дор или Тандо, но я не в том положении, чтобы привередничать.

Мне просто нужно туда попасть.

Облизывая потрескавшиеся губы, я только набираю в рот больше песка. Сейчас самое время глотнуть зернистой воды, вот только я жадно допила ее до последней капли сегодня утром.

Я умираю от жажды.

Может, просто умираю. А может, уже умерла.

Мой неровный смех при этой мысли быстро превращается в надрывный всхлип, от которого, кажется, трещат мои хрупкие кости.

Продолжай идти. Просто продолжай идти.

Но я не хочу. Я хочу лечь, закрыть глаза и отдохнуть.

Ноги подкашиваются, все тело становится неповоротливым.

Продолжай. Идти.

Я знаю, что если остановлюсь сейчас, то уже никогда не смогу начать снова. Обезвоживание, усталость и многочисленные травмы, все еще сопровождающие мое тело, наконец-то настигли меня.

Если я лягу, то только на смерть.

Разве это так плохо?

Голос в моей голове, единственный, который я слышала в течение нескольких дней, кроме своего собственного, стал довольно убедительным.

Для чего я живу? Зачем я подвергаю себя этим мучениям?

Каждая частичка меня болит. Каждый дюйм меня умоляет о милости, которая заключается в сдаче.

— Н-нет, — заикаюсь я. — Нет, я не могу. — Разговоры с самой собой никогда не были хорошим знаком, но это единственное, что поможет моим векам не закрыться от мира, а телу — не отключиться. — Я... — Еще один рваный вздох. — Я пережила слишком много, чтобы умереть в пустыне.

Я прижимаю мозолистую ладонь к упорно бьющемуся сердцу — доказательству того, что разбитые вещи все еще могут служить своей цели. Пальцы пробираются к знакомой букве, вырезанной там, дразня меня напоминанием о том, насколько я хрупка. O — Обыкновенная.

— О — «на грани смерти». — Моя попытка пошутить звучит очень похоже на предсмертный шепот. — Я не так представляла себе свой конец. Я... — Приступ сухого кашля заставляет меня сжаться. — Мне стыдно, что я не умру более драматично.

Я действительно думала, что это он окажет мне честь. Будет тем, кто вонзил мой любимый кинжал мне в грудь. А может, и в шею, просто для пущей симметрии.

Он будет так разочарован, узнав, что его лишили мести, что именно в пустыне смерть наконец настигла меня.

Мое зрение расплывается, когда проносится над городом так близко, улавливая что-то смещающееся вдали. Прищурившись, я пытаюсь разглядеть фигуру. Моргаю. Это мой разум разыгрывает меня? Дразнит меня в последний раз?

Мои колени внезапно снова погружаются в песок, а ладони вытягиваются вперед.

Наверное, я никогда не узнаю.

Мой висок встречает теплый песок, и я мурлычу от его ощущения.

Почему раньше в пустыне никогда не было так уютно?

Пальцы сжимают скомканный шов жилета, натягивая обещание вокруг себя.

Я носила его каждый день, А. До последнего.

— Я просто... Просто закрываю... свои...

Мои глаза закрываются; мир исчезает в одном моргании.

И впервые за несколько дней я не страшусь сна, который меня ожидает.

Сердце стучит у меня под ухом.

Я шевелюсь в сильных руках, обхватывающих меня, мои чувства заторможены.

Сильные руки. Меня несут.

Я открываю глаза.

Меня душит темнота, пелена черноты, которую набросило на нас небо. Глаза, ставшие совершенно бесполезными в данный момент, сосредотачиваются на ощущении грубой руки под моим коленом, а ее близнец обхватывает мои плечи.

Это он. Он нашел меня.

Я покачиваюсь при каждом неровном шаге, отчаянно пытаясь успокоить колотящееся сердце и заставить свою затуманенную голову сформулировать план. Но он слишком близко, слишком тверд, как будто вышел из моих кошмаров в самую реальную ночь.

Я вдруг не могу вспомнить, как дышать.

Он нашел меня. Он нашел меня. Он нашел меня.

Мой разум кричит эти три слова, которых я так боялась, заглушая всякую надежду на рациональное мышление. Я парализована в его руках, бессильна в его хватке, которая когда-то казалась мне такой безопасной. Его грудь вздымается и опускается на меня — ощущение, которое когда-то было таким знакомым. А теперь — чуждое. Пугающее.

Как он нашел меня?

Я все еще пытаюсь понять, почему я до сих пор жива, несмотря на то, что сама Смерть несет меня на верную гибель. Он держит меня. Он возвращает меня в Илью. Назад к Китту и гневу, который, я уверена, ждет меня...

Он убил моего отца.

Одна эта мысль спасает меня от безумия.

Я не буду колебаться. Больше не буду.

Заставив себя вдохнуть, я сосредоточиваюсь на руке, обхватившей мои плечи, легко оценивая лучший угол, под которым можно сломать его запястье. Затем я сосредотачиваюсь на его ногах: усталость в его походке, неустойчивость, которая поможет свалить его с ног. Как долго он меня нес? Где его люди? Я осматриваю окружающую нас черноту и не вижу ничего, кроме города, в который мы входим.

Я чувствую тонкий клинок, пристегнутый к его поясу, и мое сердце замирает. Но эфес ровный, гладкий, упирается в бедро. На мгновение я сглатываю разочарование от потери отцовского кинжала, а затем заставляю себя сосредоточиться.

Завали его. Затем закончи работу, которую ты не смогла закончить.

После этого я просто растворюсь в городе, замаскировавшись в хаосе, к которому так привыкла. Никто никогда не найдет меня снова. Он — единственный, кто может это сделать, и после сегодняшней ночи он больше не будет угрозой моему существованию.

Продумывая каждое движение, прежде чем попытаться его сделать, я втягиваю в себя воздух, чтобы окончательно успокоиться.

И вот я уже двигаюсь.

Из его горла вырывается крик, когда его запястье прогибается под моей ладонью. Он спотыкается и почти выбрасывает меня из своих рук. Я предвижу его неловкий бросок и падаю на землю, песок прилипает к моим потным ладоням, когда я заношу ногу назад, чтобы зацепить его лодыжки.

Он с грохотом падает на землю. В следующее мгновение я уже лежу на его груди, мои колени прижимают его руки, давя своим весом на сломанную кость.

Мои слова прорываются сквозь его придушенный крик. — Признаюсь, я немного разочарована. — Я дергаю кинжал на его бедре, освобождая его из ножен, а затем приставляю раздражающе тупой кончик к горлу, которое едва могу разглядеть. — Я надеялась, что ты будешь сопротивляться сильнее.

— Ч-что? Слушай, я увидел тебя в пустыне со своего поста и подумал, что ты мертва, но когда я подошел, ты дышала. — Его слова вырываются в спешке и голосом, который совсем не похож на его. Я моргаю, когда мои глаза начинают привыкать к темноте, и вижу очень испуганное лицо молодого стражника. — Я просто нес тебя в город, ясно? — Он пыхтит, умоляя меня понять.

— Я... — Я снова моргаю, разглядывая его беспорядочные каштановые волосы и помятую красную униформу под собой. — Я думала, что ты кто-то другой.

— Да, но, очевидно, моя помощь тебе не нужна. — Его глаза переходят на руку. — И если ты слезешь с моего сломанного запястья, я с радостью оставлю тебя в покое.

— О. — Я озорно улыбаюсь. — Да, извини за это. — Я сползаю с него, вернув кинжал в ножны, и наблюдаю, как стражник встает на ноги, обхватив свою руку. Я борюсь с желанием растянуться на песке, так как адреналин начинает медленно покидать мое тело. — Спасибо, что пришел сюда за мной. Правда. Прости, что так отплатила тебе за доброту.

Он ворчит в ответ, отступая к городу, который мы сейчас пересекаем. — Мне нужно вернуться на свой пост.

— Хорошо. — Чувствуя себя невероятно неловко, я начинаю идти рядом с ним на безопасном расстоянии. — Эм, извини, а в какой город мы сейчас направляемся?

Он бросает на меня недоуменный взгляд. — Дор. — Еще один вопросительный взгляд. — Что ты вообще делала в пустыне?

Я сглатываю. Имперцы, может, и не проблема в Доре, но там все равно найдутся стражники с насущными вопросами, которых я должна избегать. И я не имею ни малейшего представления о том, знают ли о моей репутации окрестные города Ильи. Когда я открываю рот, чтобы изречь относительно убедительную ложь, его взгляд окидывает мое изможденное тело таким взглядом, что я ощетиниваюсь. Он осматривает мое лицо, кажется, внимательно изучает, ищет.

— Эй, ты выглядишь... знакомо. — Он приостанавливается, размышляя над тем, что видит. Я отворачиваюсь, осознавая подозрительность в этом едва заметном движении. Шепот пальцев по моим волосам заставляет мой взгляд вернуться к нему. — Серебро, — тихо произносит он, как будто эта мысль сама выскользнула у него изо рта. — Интересно.

— Правда? — спрашиваю я, пытаясь понять, что именно он знает.

— Ну, такой цвет не был бы чем-то необычным в Илье. — Его скептический взгляд меняется на что-то более уверенное. — Но здесь... — Рука, медленно перебирающая рукоять его кинжала, не остается незамеченной. — А ты случайно не та самая убийца короля, а? Ну, знаешь, «Серебряный Спаситель», ставший убийцей? — Теперь кинжал зажат в его руке и направлен на меня. — Ты стоишь очень дорого, знаешь ли. Илья назначил большую цену за твою голову. — Я отступаю на шаг, мой взгляд прикован к лезвию, которое медленно приближается к моей груди. Его следующая фраза сопровождается ухмылкой. — Живую или мертвую.

Лунный свет сверкает на стали, которую он опускает на мою грудь.

Я изворачиваюсь, спасая свое сердце от лезвия, но не плечо, по которому оно проходит. Я сдерживаю крик от обжигающей боли и чувствую, как из раны начинает хлестать горячая кровь. Стражник не теряет ни секунды и направляет свой нож мне в живот. Я снова уклоняюсь, чувствуя себя вялой, поскольку вынуждена защищаться. Каждая капля усталости и накопившейся боли возвращается, напоминая мне, что я снова ускользнула между пальцев Смерти. Возможно, он пришел, чтобы наконец закончить работу и отомстить.

— Слушай, — цедит он сквозь зубы, — просто подойди тихо, и мне не придется причинять тебе боль.

Я уворачиваюсь от очередного удара его клинка. — Я бы тебе поверила, но ты, похоже, очень хочешь отплатить мне за сломанное запястье.

Стражник почти рычит на меня, наваливаясь всем своим весом, чтобы нанести удар по ребрам. Два быстрых вдоха, которые он всегда делает, предупреждают меня о его ударе еще до того, как я увижу сверкнувшую сталь. Я изворачиваюсь, хватаю его за запястье и, шагнув за спину, грубо сгибаю руку у противоположной лопатки.

Кинжал выскальзывает из его потных пальцев и вонзается в песок под нами. Он не кричит, пока я не хватаю его сломанное запястье свободной рукой и не сжимаю — раздробленная кость вонзается мне в ладонь. Охранник опускается на колени, его трясет, а я медленно опускаюсь позади него, его руки все еще зажаты между моими.

Мои губы почти касаются его уха, когда я бормочу: — Кто еще знает обо мне?

Он бьется, сопротивляясь моему захвату, но получает еще один вывих сломанного запястья. Он вскрикивает, прежде чем выплюнуть следующие слова. — Ты сумасшедшая сука, ты знаешь это?

— Да, — вздыхаю я, — я это знаю, и ты это знаешь. Я спрашиваю, знает ли это кто-нибудь еще.

Он издает болезненный смешок. — Все знают, что ты сумасшедшая сука. У тебя неплохая репутация.

Я напрягаюсь от его слов. — А что насчет Тандо? Илья назначила цену за мою голову в обоих городах?

— Насколько я знаю, — вздыхает он, в его мягких словах прячется ухмылка, — даже в Израме на каждом углу висит плакат с твоим лицом.

Я хмуро смотрю на его затылок. Посадка на корабль, направляющийся в Израм, звучит гораздо привлекательнее, чем поход через Скорчи. И я бы так и поступила, если бы не тот факт, что уже много лет никто не путешествовал по коварным водам Мелководья. Отчасти это объясняется огромной изоляцией Ильи от других королевств, хотя десятки кораблекрушений еще больше отбили охоту к опасному путешествию.

Но сейчас все это не имеет значения, потому что, похоже, моя репутация дошла до Израма раньше, чем я сама.

— Что ж, — вздыхаю я, — давай послушаем. Сколько я стою?

Жадность в его голосе проскальзывает между скрежещущими зубами. — Двадцать тысяч серебряников.

Я едва не давлюсь смехом, прошептав слова скорее для себя, чем для стражника, оказавшегося в моей власти. — Китт так сильно хочет меня, да?

— Хочет. — Голос охранника внезапно становится холодным и черствым. — Живой или мертвый.

И тут его затылок сталкивается с моим носом.

Я вскрикиваю, уже чувствуя, как кровь начинает хлестать непрерывным потоком, заливая мне рот.

На моем горле внезапно оказываются грубые руки.

Стражник опрокидывает меня на спину, его вес давит на меня почти так же сильно, как и его руки, сдавливающие мое горло. Перед глазами начинают плыть пятна, и я странно благодарна за то, что едва вижу, что делаю дальше.

Лезвие легко входит в его сердце.

Он моргает, глядя на меня, и выражение недоверия на чистом холсте его лица, теперь полностью лишенного цвета.

Руки, сжимающие мою шею, ослабевают и опускаются, а за ними и его тело. Он валится на землю, зажимая смертельную рану, нанесенную его же оружием. Последние слова он произносит с рычанием. — Сумасшедшая... сука.

Меня трясет.

Кинжал выскальзывает из моей руки, несмотря на то, что его держат между липкими пальцами.

Липкими пальцами.

Я смотрю вниз, на кровь, покрывающую мои руки.

Нет, нет, нет…

От одного только ее ощущения меня начинает тошнить, даже несмотря на отсутствие содержимого в желудке. Я ползу к стражнику, бормоча извинения, вытирая кровь с ладоней его рубашкой, уже испачканной алым. Безжизненные глаза смотрят на меня, а я едва могу видеть сквозь слезы.

Я смотрю на юношу, и, пошатываясь, отступаю назад, погружая ладони в песок.

Я убила его.

Я убила снова.

За короткий промежуток времени я умудрилась лишить жизни трех человек. От этой мысли у меня снова скручивает желудок, и меня выворачивает на песок.

Я никогда не хотела никого убивать. Никогда не хотела...

Но я убивала. Убиваю.

Во что я превратилась?

В нос ударяет запах крови, такой сильный, что меня бы снова стошнило, если бы в моем теле осталось хоть что-то. Сделав глубокий вдох через рот, я медленно встаю на дрожащие ноги, чтобы отвернуться от места происшествия.

Мне нужно убираться отсюда.

Кровь затекает мне в рот, заставляя отплевываться с каждым шагом по направлению к городу. Я осторожно поднимаю руку, чтобы потрогать свой нос, вздрагиваю от боли, но с облегчением обнаруживаю, что он не сломан.

Одну ногу за другой.

Я оставила его там.

Одну ногу за другой.

Он сгниет на солнце.

Одну ногу за другой.

Я чудовище.

Одну ногу за другой.

Глава 8

Глава 8

Кай

Нож в грудь — ее фирменный прием.

Я приседаю рядом с обмякшим охранником, под моими ботинками хрустит испачканный кровью песок. Лицо, которое не может быть намного старше моего собственного, смотрит на меня, темные глаза лишены жизни, которую он едва успел прожить. Проводя рукой по всклокоченным волосам, я провожаю взглядом кровавые пятна, запятнавшие его красную форму. Каждое из них рассказывает свою историю.

Если всю жизнь проливать кровь, каждое пятно начинает говорить, стоит только прислушаться.

А может, я просто сошел с ума.

Рана в сердце просачивается багровым пятном через грудь и растекается лужицей под ним. На песке вокруг него видны следы борьбы, отпечатки ног.

Что ж, по крайней мере, у нее была причина убить его.

Мой взгляд возвращается к мужчине, лежащему подо мной, и скользит по размазанной крови на подоле его рубашки, напротив раны. Я придвигаю лицо ближе, едва не задыхаясь от металлического и болезненного запаха.

— Это была она, — говорю я, не поднимая глаз на мужчин, обступивших меня. — Она была здесь. Она здесь. Он мертв не больше дня. — Я смотрю на кровь на его рубашке, где она поспешно вытерла руки.

Должно быть, она была в плохом состоянии, раз оставила такие улики на виду.

При этой мысли я вздыхаю, в десятый раз проводя грязными руками по еще более грязным волосам. Если она ранена, то не могла уйти далеко.

Если она ранена, значит, у меня есть преимущество.

Если она ранена, я должен спокойно относиться к этому.

Я качаю головой, жалея человека, который подошел к ней слишком близко. — Хватайте его. Мы передадим его товарищам по страже, чтобы они с ним разобрались.

Несколько Имперцев обмениваются взглядами, безмолвно интересуясь, кому из них выпадет нелегкая задача тащить разлагающееся тело. Я встаю, разминая затекшую шею, и, повернувшись к ним спиной, направляюсь в сторону виднеющегося города. — Если вам нужна поддержка, я с радостью...

Неприятный кашель и шарканье ног заглушают мои слова, и Имперцы, не теряя времени, следуют за мной с трупом на буксире. Но нам не приходится долго идти, прежде чем нас поглощает кишащий город.

Я отодвигаю в сторону выцветший от солнца баннер, низко висящий между разрушающимися зданиями, открывая лучший вид на город, который почти так же суров, как и люди, населяющие его. Злорадные взгляды встречают нас, в них читаются подозрения, которые жители Дор достаточно умны, чтобы не высказывать Элитным, прогуливающимся по их городу. Они словно чуют способности, заложенные в нашей крови, и при этом смотрят на нас свысока.

Я бросаю нескольким из них укоризненный и наглый кивок, ничуть не шокированный их реакцией на меня и моих людей. Дор не скрывает своей ненависти к Элитному королевству, ведь за последние десятилетия они приняли больше всего Обыкновенных.

У Ильи не было союзников со времен Чумы. С тех пор как королевство изолировалось, чтобы сохранить силы Элитных. С тех пор как Илья внезапно стал угрозой для всех, кто находился за его пределами.

Заметив стражника, который выглядит слишком скучающим, чтобы выполнять свою работу хотя бы отдаленно правильно, я протискиваюсь через людную рыночную улицу, на которую мы наткнулись, и направляюсь к нему. Дюйм за дюймом стражник выпрямляется с каждым мгновением, когда его глаза окидывают нас.

— Полагаю, это принадлежит вам, — говорю я, жестом указывая на мертвого стражника, лежащего у ног того, что стоял перед нами с широко раскрытыми глазами. — Мы нашли его по дороге в город. Он был ранен в грудь. — Стражник моргает. — И я знаю, кто в этом виноват. Мой вопрос в том, не видели ли вы ее, бродящую по городу.

— Е-ее? — заикается охранник. — Это сделала женщина? — Его глаза слегка расширяются от узнавания. — Это была она? Серебряная Спасительница?

Мне стоит большого труда не скривиться при этом имени. — Да. Она. Девушка, которую вы расклеили по всему городу. — Я жестом указываю на оборванный плакат рядом с головой охранника, едва взглянув на лицо, которое когда-то запомнил. Нет, мое внимание привлекает надпись, выведенная внизу: ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ СЕРЕБРЯНИКОВ ЗА АРЕСТ ПЭЙДИН ГРЕЙ. ЖИВОЙ ИЛИ МЕРТВОЙ.

Живой или мертвой.

И Чума знает, что так просто она не пойдет. Вряд ли она позволит кому-то вернуть ее в Илью живой. А ведь именно этого хочет Китт, что бы он ни говорил окрестным городам.

Я возвращаю свое внимание к озадаченному стражнику, стоящему передо мной. — Ты не ответил на мой вопрос. Ты видел ее?

— Если бы видел, то уже притащил бы ее обратно в Илью за серебряники. — Он смеется, наполовину фыркая. — Значит, ваш король действительно заставил все города искать ее, да?

Да, это так.

— Если увидишь ее или что-нибудь подозрительное, докладывай мне, — говорю я, отклоняя его вопрос.

Еще одно фырканье. — Черта с два я тебе доложу. Кто ты такой, чтобы красть у меня двадцать тысяч серебряников?

Я подхожу ближе, изучая его достаточно долго, чтобы у него перехватило дыхание. — Я человек с двадцатью тысячами серебряников.

Наблюдать за тем, как от осознания этого у него отпадает челюсть, просто комично. — Ты... ты...

Я поворачиваюсь на пятках еще до того, как он успевает произнести мой титул.

Энфорсер.

Это слово витает в воздухе, и на меня оборачиваются, когда я прохожу мимо. Моя внешность хорошо известна в соседних городах: они относятся к Илье и его королевским особам как к сказке на ночь. Нас боготворят за то, что взаимная неприязнь сближает людей, давая повод для мелких сплетен, когда в разговоре наступает затишье.

Я осматриваю улицу в поисках чего-нибудь съедобного, выискивая тележку торговца. Я вымотался и начинаю чувствовать головокружение, как будто все разочарование, наполняющее мое тело, наконец-то осело в голове. Я направляюсь к скоплению телег, готовый растолкать любого, кто встанет между мной и моим аппетитом.

Но толпа расступается, словно среди них бродит Чума.

Шепот доносится до меня, мое имя срывается с губ, нахмурившихся. Я игнорирую их и сопутствующие им пристальные взгляды. Осуждение — знакомое чувство, почти комфортное своей предсказуемостью.

Хотя я сожалею о своей несдержанности, которая так быстро выдала меня.

— У вас есть мясо? — Торговец стоит ко мне спиной, когда я кладу несколько монет на его тележку и начинаю хватать черствые буханки хлеба, каждая из которых почти такая же твердая, как дерево, на котором они сложены.

Торговец поворачивается, окидывая темными глазами меня и разложенные перед ним монеты. — Только дикого кабана. — Голос у него именно такой, каким я его себе представлял, такой же грубый, как и его внешность.

Я киваю. — Я возьму достаточно для себя и своих людей.

Мою просьбу встречает долгое молчание. — Для тебя, — глаза мужчины сужаются при виде монет, — вдвойне.

Я наклоняю голову, и беззлобный смешок проскальзывает мимо моих губ. Торговец переминается с ноги на ногу, его тело напрягается, когда я кладу ладонь на шершавое дерево. Я киваю на монеты. — Мы с тобой оба знаем, что мясо не стоит и половины того, что я тебе уже дал.

— Вдвойне, — снова ворчит он.

— И почему, — мой голос звучит убийственно, — это?

— Потому что мне не нравишься ты и тебе подобные.

Я почти смеюсь над этим.

Тебе подобные.

Подумать только, везде, кроме Ильи, я — загадка. Неестественная вещь, от которой нужно избавиться. Я смотрю на него, на этого человека, который, по сути, сам является Обыкновенным, хотя в его жилах и не течет ослабляющая Элитных болезнь. Неудивительно, что окрестные города презирают нас за то, что мы изгоняем Обыкновенных, которые такие же, как они.

— Значит, ты знаешь, кто я, — тихо говорю я, — и все равно решил взять с меня двойную плату?

— Ты меня не пугаешь. Не здесь. — Его бородатое лицо почти не скрывает ухмылки, растягивающей губы. — Я знаю, ты привык к привилегиям Элитных, но здесь тебе ничего подобного не светит. Это, наверное, самое уважительное, что ты получишь от окружающих.

— Принято к сведению, — говорю я, на мой взгляд, слишком сухо. Мне не очень нравится мысль о том, что люди знают о своей способности выводить меня из себя. Слегка выгнув шею, я выдыхаю разочарование из легких — привычное, хорошо отработанное действие. — Что ж, если это самое уважительное, что я получу в Доре, то, полагаю, ты меня здорово обделил.

Мужчина моргает, слегка ошеломленный моим резким изменением тона. Я почти улыбаюсь, наслаждаясь реакцией тех, кто еще не привык к множеству масок, которые я надеваю и снимаю по своему усмотрению. Улыбка становится острой, когда я высыпаю на дерево еще несколько монет, присоединяясь к тем, что я уже положил туда.

Вскоре мои Имперцы начинают раздавать по кругу сушеные полоски того, что, как мне сказали, является диким кабаном, хотя я в этом почти не убежден. — Не спешите, — приказываю я. — Мы встретимся здесь на закате.

Мужчины обмениваются растерянными взглядами, выражение которых, кажется, никогда не покидает плоскости их перепачканных лиц. — Но, сэр... — начинает Мэтью, выходя вперед из скопления скомканных мундиров. Он один из немногих Имперцев, которых я потрудился запомнить по имени, один из немногих, кого мне не хочется оставить в пустыне.

Когда я бросаю взгляд в его сторону, слова замирают в горле. — Мы привлекаем к себе слишком много внимания. Мы никогда не получим нужную информацию, еду и пропитание, если люди будут знать, кто я и откуда мы. — Мэтью кивает вместе с остальными мужчинами, и их осеняет понимание. — Разделитесь. Узнайте, что сможете.

Я отрывисто киваю группе, а затем поворачиваюсь на пятках и проскальзываю в толпу, внезапно становясь никому не нужным.

Обыкновенным, если хотите.

Глава 9

Глава 9

Пэйдин

— Да ладно. Мы с тобой оба знаем, что это не стоит и двух шиллингов, не говоря уже о трех.

Я стучу черствой буханкой хлеба о тележку торговца, чтобы подчеркнуть это.

Стук, стук, стук.

— На самом деле, — добавляю я с более чем легким весельем на языке, — ты должен платить мне за то, что я ем это, Фрэнсис.

Пожилой джентльмен прячет гримасу за складками ткани, облегающими его нос и рот. Западные ветра сегодня суровы, они задувают из пустыни песок и мусор, которые основательно покрывают город и его жителей. Мне понадобилось всего два дня в Доре, чтобы понять, как необходимы платки в моем гардеробе, если есть хоть какая-то надежда уберечь рот от постоянного попадания песка.

— Три, — ворчит он в четвертый раз, его густой акцент заглушается грязной тканью. — Нехватка пшеницы.

Я стону. Я потратила несколько дней, пытаясь заставить этого человека потеплеть ко мне, чтобы мне не пришлось продолжать грабить его вслепую. Будь проклята эта чертова совесть, которая у меня еще осталась.

— Фрэнсис, — медленно начинаю я, наблюдая за тем, как хмурый взгляд, который я не могу видеть, сужает его глаза. После того как я увидела его имя, криво вырезанное на крыше деревянной телеги, я использовала его в попытке наладить хоть какое-то взаимопонимание с торговцем. Пока что я терплю неудачу. — Давай будем благоразумны. Ты же знаешь, у меня нет таких денег, чтобы разбрасываться ими на хлеб, от которого, скорее всего, сломается зуб.

Он не утруждает себя ответом, ограничиваясь хриплым рычанием.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, от которого песок проскальзывает между губами.

Я горжусь тем, что понимаю этих людей. Таких, как я. Людей, которые борются за выживание и полагаются на упрямство, чтобы прокормить свой урчащий желудок. В другой жизни я могла бы считать трущобы Ильи своим домом, если бы не отсутствие силы, текущей по моим венам.

Может быть, именно поэтому я так отчаянно хочу начать все сначала здесь. Здесь, в Доре, где я — Обыкновенная в совершенно новом смысле этого слова. Нельзя считать человека бессильным, если все остальные тоже бессильны. Нет, здесь меня считают равной. И ничто еще не звучало так уникально.

— Ладно, — вздыхаю я, изображая поражение. — Но только потому, что ты мне нравишься, Фрэнсис.

Только потому, что я хочу нравиться тебе.

Его золотистые глаза, кажется, борются с желанием бросить на меня взгляд. Я мило улыбаюсь, надеясь, что мой взгляд отражает то, как сильно я жажду общения, и одновременно ненавижу то, как охотно это желание проявляется.

Я неуклюже бросаю еще одну монету на его тележку, желая, чтобы она скатилась с потертого дерева. Серебро сверкает в лучах лениво заходящего солнца, прежде чем монета падает на землю с приятным звоном. — О, прости, Фрэнсис! Я еще не привыкла к жаре, и мои руки постоянно отвратительно потеют.

Он моргает, его загорелое лицо под платком не выражает ничего, кроме явного презрения ко мне. Когда он наклоняется, чтобы поднять серебро, которое является моим нынешним партнером по преступлению, я ловкими руками хватаю еще две буханки с его подставки, по одной из каждой башни теста, чтобы не вызвать подозрений.

— Я имею в виду, что я постоянно обливаюсь потом, — непринужденно продолжаю я, пока Фрэнсис выпрямляется, оттирая большим пальцем грязную монету. — Серьезно, как тебе удается сохранять прохладу под всеми этими слоями? Я чувствую себя такой липкой, что...

— Сейчас у нас зимний сезон, — ворчит он, прерывая меня.

Я моргаю в ответ. — О. Ну, это... ужасно.

Несмотря на то что Дор находится довольно близко к Илье, я выросла в условиях смены времен года, хотя зимы у нас, к счастью, были мягкими. Я и не подозревала, насколько резко может меняться погода за пределами пустыни. В то время как западные ветры дуют с Мелководья в сторону Ильи, в Дор постоянно доносится знойная жара Скорчей. Жара — привычный обитатель его дома.

— Ты никогда не переживешь голодный сезон, бледная штучка. — Он смотрит на меня долгую минуту, в течение которой я молча пытаюсь заставить свой голос работать.

Сухой смех нарушает невыносимую тишину, и я поднимаю глаза на него. Фрэнсис прижимает к животу промокшую на солнце руку, сотрясаясь от грубого смеха. Я нерешительно присоединяюсь к нему, неловко смеясь. — Ты забавная, бледная штучка, — добавляет он между смешками.

Я вздыхаю с облегчением, надеясь, что своим невежеством заслужила расположение Фрэнсиса. — Рада слышать, что мои потные страдания кажутся тебе забавными, — легкомысленно говорю я, беря буханку, которую он протягивает мне.

Он продолжает хихикать, с большим усилием разламывая еще одну буханку пополам. — Вот. — Он машет мне ею, прежде чем я нерешительно беру ее. — Пойди найди какую-нибудь тень, чтобы съесть это.

Я благодарю его, проглатывая чувство вины из-за того, что две украденные буханки отягощают внутренние карманы моего жилета. Фрэнсис все еще смеется, когда я отворачиваюсь, и легкая улыбка появляется на моих губах под тканью, скрывающей большую часть моего лица.

Возможно, он все-таки потеплел ко мне.

Я опускаю взгляд на свои руки, которые теперь гораздо более загорелые, чем неделю назад, до того как я пробиралась через Скорчи. Несмотря на это, я все равно светлее, чем большинство тех, кто провел свою жизнь в Доре. Оглядывая оживленные улицы, я любуюсь их смуглой кожей, гладкой и сияющей в лучах солнца — словно сами лучи — старые друзья, гладящие их кожу знакомыми пальцами.

Натянув тонкую ткань на лоб, я протискиваюсь сквозь толпу людей, снующих по улицам. Мой взгляд задерживается на помятом плакате, шатко прикрепленном к стене разваливающегося магазина. Нахмурившись, я пробираюсь сквозь толпу и встаю перед лицом, которое отражает мое. Я смотрю на девушку, в которой отражаются мои собственные черты, ее глаза полны ужаса и ярости.

Я сглатываю, сдерживая слезы, которым не желаю дать упасть.

Должно быть, это копия того, что записало Зрение, заметив меня через несколько минут после убийства короля, — преступление, которое я совершила, написано на моем изможденном лице. Я почти чувствую кровь, которая залила мои руки и покрыла мое израненное тело. Моя рука тянется к шраму под челюстью, а пальцы нащупывают букву, вырезанную над сердцем.

Я не могу больше смотреть на него, не могу больше переживать этот момент.

Не могу смотреть в лицо убийцы.

Дрожащими пальцами я срываю плакат со стены, сминаю его в кулаке и засовываю в рюкзак, висящий у меня на плечах. Когда я вошла в город в ту первую ночь после стычки со стражником...

Человеком, которого ты убила и оставила гнить.

...Я едва не врезалась в стену с изображением собственного лица. Мои серебряные волосы сверкали в лунном свете, и, даже будучи припорошенными песком, невозможно было ошибиться в том, что я была точной копией разыскиваемого Серебряного Спасителя, глядящего на меня в ответ. Любой странный цвет волос — это признак того, что в ваших жилах течет зачумленная кровь, будь вы Обыкновенным или Элитным.

И после того как я провела жизнь в незначительности и пряталась на виду у всех, я торчала как бельмо на глазу. Никогда еще я не чувствовала себя такой незащищенной, такой необычной.

Я переночевала на обвалившейся крыше магазина, залечивая раны и прячась, пока ранний рассвет не окрасил улицы в золотистый цвет. Только тогда я отважилась стащить с телеги торговца лоскутный платок, чтобы обмотать им лицо и предательские серебристые волосы. К счастью для меня, в этом нет ничего необычного — защищать лицо как от солнца, так и от песка в течение дня. И вот так просто я снова стала блаженно невидимой.

Чье-то плечо сталкивается с моим плечом, достаточно сильно, чтобы вывести меня из ступора. Юноша бросает, как мне кажется, извиняющийся кивок, после чего снова начинает проталкиваться через переполненную людьми улицу. Сделав глубокий вдох, я поправляю платок, делая вид, что мне здесь самое место. Жители Дора более чем грубоваты — смею сказать, сродни зазубренным обломкам металла, которыми отец заставлял меня лупить по корявому дереву на заднем дворе.

Мой взгляд скользит по улице и находит бесчисленные стычки и сопровождающие их крики. Стычки, как физические, так и словесные, — обычное дело. И если стражники не зевают от скуки и не отводят глаз, то они, скорее всего, сами присоединились к драке.

Эти люди такие же грубые, как песок, из которого они выползли.

Я замечаю потрепанный тент, ненадежно свисающий со стены магазина и обещающий соблазнительный кусочек тени.

С таким же успехом можно последовать совету Фрэнсиса.

Чуть не споткнувшись о группу детей, пробирающихся по улицам, я неловко пристраиваюсь в тени, растирая больные мышцы. Жевать — слишком щедрое выражение для того, чтобы проглотить черствый хлеб, ведь теперь к постоянно растущему списку болей я могу добавить еще и челюсть. Но я провожу оставшуюся часть дня, скрываясь от палящего солнца и злобных взглядов с компрометирующих плакатов.

Мне нужны деньги.

Эта мысль не дает мне покоя, проносясь в голове каждый час, проведенный в этом новом городе, который я отчаянно пытаюсь сделать своим домом. Монеты, позвякивающие в моем рюкзаке, кажутся мне слишком легкими, и, к несчастью для меня, жители Дора совсем не беспечны в отношении средств к существованию, которые лежат у них в карманах. Мои попытки украсть что-либо, кроме того, что украшает повозки торговцев, были, мягко говоря, минимальными. Я почти смущена.

Когда солнце садится, а вместе с ним уходит и жара, я зигзагами пробираюсь по городу в поисках крыши, на которой так полюбила спать.

Мне нужны деньги. Деньги — это кров. Это — еда. Это...

Желание жить.

— ...три серебряника на Слика. Этот ублюдок непобедим.

Рокочущий голос отвлекает меня от размышлений. Скука и любопытство смешиваются, создавая опасную интригу, из-за которой я прислоняюсь к стене в переулке, намереваясь подслушать.

Другой мужчина насмехается, его акцент густой. — Непобедим, да? Может, потому, что приятель участвовал всего в трех поединках. Везучий ублюдок, вот кто он.

— Значит, ты ставишь на новичка, да? — ухмыляется первый мужчина.

— Я решу, когда увижу их. — Затем он смеется, и я сомневаюсь, что он часто это делает. — Может, я выйду на ринг. Покажу им, как надо, а?

Грубый смех разносится по переулку, пока я небрежно отхожу от стены и прогуливаюсь на безопасном расстоянии позади них. Каждая частичка меня жаждет азарта, чего-то, что могло бы занять меня, кроме моих тревожных мыслей.

А где есть ставки, там есть и деньги, которые можно выиграть.

А где есть деньги, которые можно выиграть, там есть и деньги, которые можно украсть.

Локоть вонзается мне в живот, выбивая воздух из легких.

Я протискиваюсь сквозь толпу, изо всех сил стараясь не утонуть в море потных тел. По подвалу разносятся крики и насмешки, все они направлены на демонстрируемое в клетке насилие, хотя я его почти не вижу.

Меня душат липкие тела, заставляя заглядывать сквозь щели в стене плеч. Раздраженная, я поворачиваю голову и едва не врезаюсь в того, кто стоит прямо за мной. Я уже потеряла двух мужчин, за которыми последовала сюда, скопировав последовательность стуков в потайную дверь. Я отбиваю дробь ногой, закрепляя ее в памяти, даже когда пытаюсь пробраться сквозь толпу.

Я узнаю звук кулаков, сталкивающихся с плотью, хотя меня гораздо больше интересуют карманы тех, между кем я зажата. Я пытаюсь сделать едва заметный взмах рукой в сторону тела рядом со мной, но сзади меня толкает какой-то человек.

Я выдыхаю, чувствуя, как люди прижимаются ко мне.

Как же я буду воровать, если едва могу пошевелить руками?

Мои пальцы скручиваются в кулак, и я борюсь с желанием кинуться на кого-нибудь.

Я моргаю, переводя взгляд на клетку и кровавую драку внутри.

Мне могут заплатить за нанесение ударов, если это будет там.

У меня начинает формироваться совершенно новый, глупый план, когда я снова пытаюсь протиснуться сквозь толпу. Меня встречают локтями в живот и плечами в лицо, которые я игнорирую в поисках того, кто управляет этим нелегальным рингом.

К тому времени, как я, спотыкаясь, пробираюсь к выходу, бой заканчивается последним кровавым ударом. Проклятия и одобрительные возгласы эхом разносятся по подвалу, настроение каждого внезапно зависит от того, на кого он поставил или не поставил.

— Ставочные билеты! Вы все знаете, как это делается. Приносите свои ставочные билеты, и мы разберемся с вашей долей!

Я следую за неровной линией, ведущей к шаткому столу рядом с клеткой. Прядь серебристых волос норовит выскользнуть из-под платка, и я быстро убираю ее обратно к остальным, напрягая зрение, чтобы увидеть человека, обменивающего билеты на монеты.

Его всклокоченный хвост блестит в тусклом свете, а спина согнута над кучей билетов. Не теряя времени, он высыпает соответствующее количество монет в каждую руку, едва удосужившись взглянуть на стоящего перед ним человека.

— Твой билет?

Я моргаю, глядя на его протянутую руку, ошеломленная тем, как быстро я вдруг оказалась перед ним. — Нет, простите, я вообще-то хотела поговорить с вами о бое на ринге.

— Нет билетов, — вздыхает он, не поднимая на меня глаз, — нет разговоров.

Я качаю головой и подхожу ближе, пока мои бедра не касаются края стола. — Но...

— Следующий!

Его крик заставляет женщину без раздумий шагнуть рядом со мной. Отпихнув ее в сторону, когда она протягивает свой билет, я упираюсь ногами в край стола.

— Позволь мне драться.

— Послушай, ребенок. — Он протирает рукой свои усталые глаза, прежде чем проверить следующий билет. — Я не позволяю всем подряд драться на моем ринге. Кроме того, — он бросает на меня взгляд, — тебя там съедят заживо. Так что проваливай.

Положив ладони на стол, я наклоняюсь достаточно близко, чтобы уловить вспышку золотых часов на его запястье и запах одеколона на его коже.

Он живет лучше, чем половина этого города.

— Я хочу справедливую долю. Столько, сколько зарабатывают остальные твои бойцы, — говорю я спокойно. — Хотя я рассчитываю, что скоро буду зарабатывать больше них.

При этих словах он неохотно поднимает голову, встречается со мной взглядом и поднимает руку, чтобы остановить очередь. — Я сказал, проваливай, ребенок. Пока я тебе еще позволяю.

Я невинно наклоняю голову, глаза слегка сужаются. — Будет неприятно, если стражники узнают о нелегальных боях в клетке, которые ты здесь устраиваешь. — Я киваю в сторону блестящих часов, украшающих его толстое запястье. — Похоже, ты уже привык к богатству. Сомневаюсь, что тебе будет легко вернуться к той нищете, из которой ты вылез.

Хотя драки здесь, в Доре, явно не запрещены, учитывая, насколько часто они происходят, ставки на бойцов — это то, где они решили провести черту — объяснение тесному подвалу с замысловатым стуком, чтобы открыть вам доступ.

В уголках его рта зарождается улыбка, словно он обладает какой-то порочной харизмой. — Ты мне угрожаешь? — Он смеется, жестко и язвительно. — Ты не можешь мне угрожать, ребенок. Я прикажу своим людям разорвать тебя на куски. Я практически владею этим городом.

— Ты никогда не видел, как я дерусь. — Я бесстрастно пожимаю плечами. — Так что если мне нужно вернуть их тебе по кусочкам, чтобы доказать свою правоту, то, полагаю, мне придется это сделать.

От одной мысли о том, чтобы разорвать кого-нибудь на куски, меня начинает тошнить, но взгляд, которым я его пригвоздила, говорит об обратном. Минует несколько долгих секунд, прежде чем на его губах появляется улыбка. — Мне нравится твой настрой, ребенок.

Я проглатываю свое облегчение. — Это значит «да»?

— Ты дерешься через час. — Он достает лист пергамента, на котором чернилами написаны имена предыдущих бойцов и сумма, которую они заработали. — Я даю тебе шанс, так что не разочаруй меня, ребенок. Ты не хочешь знать, что бывает, когда я разочаровываюсь.

Я киваю, пряча улыбку. — Сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю.

Он качает головой в неверии, выглядя так, будто уже жалеет о своем решении. — Да, это мы еще посмотрим. Я Рафаэль. — Его глаза переходят на мое скрытое лицо. — И как же нам тебя называть, ребенок?

Мой взгляд скользит по клетке и мерцающим огонькам над ней. Небольшая улыбка изгибает мои губы, слегка стягивая шрам.

— Тень.

Глава 10

Глава 10

Кай

Даже лунный свет кажется здесь теплым. Бледные серебристые лучи пробиваются сквозь щели в стенах зданий и вывесках, словно хрупкие пальцы, отчаянно пытающиеся прорваться сквозь все, что стоит у них на пути. Я дергаю за бандану, повязанную вокруг рта и носа; кроваво-красная ткань предназначена для того, чтобы песок не попадал мне в рот, хотя он все равно скрежещет у меня на зубах.

Я оставил своих Имперцев на ночь, как и предыдущие четыре раза с тех пор, как мы прибыли в Дор. Большую часть дня я провел в одиночестве, обследуя улицы и все возможные щели, в которые она могла забраться. Каждый раз, когда я отодвигаю баннер, распахиваю ветхую дверь, спрашиваю, не видел ли кто Серебряного Спасителя, она ускользает от меня.

Она — фантом в человеческом обличье. Это все равно, что пытаться сжать ветер в кулаке, не в силах увидеть его, даже когда чувствуешь, как он проскальзывает у тебя между пальцами.

И осознание этого заставляет меня испытывать что-то патетически близкое к облегчению.

Сегодня ночью жарче, чем обычно, и я липкий от пота и песка. Я сворачиваю на тихую улицу, чувствуя себя немного обеспокоенным тишиной, которая каждую ночь поглощает этот город. Если бы я хотел сделать смелое предположение, то сказал бы, что это потому, что все измотаны после долгого дня боев на улицах и проталкивания сквозь поток тел.

Я бросаю взгляд на проходящего мимо стражника, который выглядит совсем не настороженным. Я делаю глубокий вдох, подавляя желание затеять драку из чистого любопытства, что сделает этот ленивый ублюдок. Они хуже, чем большинство Имперцев дома, а это о говорит многом.

Отсутствие сил здесь тяготит меня, вызывая унылый гул в крови. Я чувствую странную тяжесть, несмотря на отсутствие части себя. В отличие от других Элитных, мои способности зависят от тех, кто меня окружает, и Имперцы, которых я привел в Дор, — единственная частица силы, которой я могу воспользоваться. После всей жизни, проведенной в окружении Элитных, отсутствие их и сопутствующих им способностей настолько чуждо, что пугает.

Я никогда не чувствовал себя настолько незащищенным.

Внезапное легкое давление на бедро заставляет меня напрячься и неуверенно потянуться к своему спрятанному кинжалу. Ну, ее спрятанному кинжалу.

Мешочек с монетами.

Вот за чем они охотятся.

За ним же охотилась и она, в тот первый день, когда я ее встретил.

Может ли это быть она? Может, она повторяет историю, даже не осознавая этого?

Ни за что на свете даже она не набралась бы смелости обокрасть меня, зная, что это я. Сердце бешено колотится, пульс учащаются.

Повернись.

Я сглатываю, смакуя те секунды, в течение которых я все еще стою в неизвестности.

Повернись и посмотри на нее. Посмотри на лицо, которое забрало жизнь твоего отца. Лицо, которое украло не только твои деньги, но и твое с...

Я завожу ногу за спину, ловя за лодыжку вора, бесшумно крадущего мои серебряники. Дернув, я отправляю его на землю.

Небрежно. Не в ее стиле.

Конечно, тело, распростертое передо мной, принадлежит не девушке, а девочке. Мои глаза расширяются как от удивления, так и в попытке разглядеть ее сквозь сгущающуюся темноту. В считанные мгновения ладони девочки подталкивают ее назад, когда она пытается оставить между нами хоть какое-то пространство, а ее изношенные ботинки поднимают пыль, скребя по земле.

Я делаю легкий шаг к ней, слегка приседая, чтобы лучше видеть.

Вдруг мне в лицо упирается острие клинка.

Я моргаю. Это было... мягко говоря, неожиданно.

Слегка подняв руки в знак капитуляции, я делаю шаг в сторону, не сводя глаз с оружия, зажатого в тонкой руке. Мой взгляд сужается на гравировке, проглядывающей между маленькими пальчиками, обхватившими рукоять.

Я знаю этот нож.

Я поднимаю глаза к взъерошенным волосам, окружающим бледное лицо.

Рыжий.

— Эбигейл, — выдыхаю я.

Она жива.

Это чудо, что ей удалось перебраться через Скорчи после того, как я изгнал ее и семью, которая ее приютила. Нож в ее руке дрожит, но голос звучит мягко и уверенно. — Откуда... откуда ты знаешь мое имя?

Я стягиваю бандану с лица и медленно приближаюсь к ней, держа руки так, чтобы она их видела. В качестве ответа я говорю: — Похоже, ты использовала мой клинок.

Ее глаза расширяются с чем-то сродни детскому удивлению, хотя ее благоговение никак нельзя назвать приятным. — Ты, — говорит она, ее тон граничит с обвинением. — Что ты здесь делаешь? — Я открываю рот, чтобы ответить, но ее тоненький голосок заполняет тишину прежде, чем у меня появляется шанс. — Ты здесь, чтобы убить меня? На этот раз по-настоящему?

Обида, которую я чувствую от ее слов, пронзает меня насквозь. Меня не должно удивлять ее предположение. Моя репутация не оставляет места для домыслов. Я тот, кем должен был стать — убийца.

— Нет, — тихо говорю я. — Я пришел не за тобой.

Она рассматривает меня с минуту, лишь слегка опустив оружие.

Умная девочка.

— Ты запомнил мое имя, — говорит она.

— Конечно, запомнил.

Я пытался забыть, поверь мне.

Я прочищаю горло и приседаю, чтобы посмотреть ей в глаза, не обращая внимания на все еще направленный на меня клинок. — Может быть, ты поможешь мне найти того, кого я ищу? — Она буравит меня скептическим взглядом. — Серебряный Спаситель. Девушка с плакатов по всему городу. Ты ее видела? Слышала что-нибудь о ней?

Эбигейл медленно опускает нож, решив, что лучше не использовать мое собственное оружие против меня. — Понятия не имею. — Она пожимает плечами. — Ничего не слышала.

Я вздыхаю.

Ну, это было совершенно бесполезно.

Огненно-рыжие волосы девочки развеваются, когда она поворачивает голову направо, с нетерпением оглядывая особенно темную улицу. — Если я от чего-то тебя отвлекаю, то, конечно... — Я жестом указываю на участок темноты, в который она, похоже, так стремится попасть.

— Мне нужно успеть до конца поединка. Я не так много заработала сегодня, а ставки сегодня должны быть очень высокими. — Слова сыплются из ее уст, и я стараюсь не отставать. — Появился новый фаворит, а это значит, что будет много людей.

Она начинает отходить, но мой вопрос останавливает ее на мгновение. — Новый фаворит? Что за новый фаворит?

— Не что. — Детская ухмылка озаряет ее лицо. — А кто.

— Эбигейл, — говорю я, мой голос обманчиво спокоен, — мне нужно немного больше информации, чем это.

— Уф. — Я практически чувствую, как она закатывает глаза в темноте. — Пойдем. Я просто покажу тебе. — Она поворачивается и обвиняюще тычет в меня крошечным пальчиком. — Но держи свои руки при себе. Эти монеты мои. Мне нужны шиллинги, чтобы отнести их маме.

Я сдерживаю улыбку. — Ах, да. Ты уже неплохой вор. Хотя тебе все еще нужна практика. Твои руки слишком тяжелые. — Пока мы идем, она хмурится, поэтому я просто добавляю: — Лучшие воры умеют отвлекать тех, у кого они крадут. Отвлеки их от денег в кармане, и они твои.

Она смотрит на меня, наклонив голову. — Откуда ты так много знаешь о воровстве?

Я молчу достаточно долго, чтобы позволить своим мыслям вернуться к человеку, который отвлекал меня больше, чем кто-либо другой. — Потому что, — вздыхаю я, — даже мне доводилось становиться жертвой отличного вора.

Она останавливается перед разрушающимся зданием и подвальной дверью, которая открывается под ним. Сжав маленький кулачок, она наносит серию ударов костяшками пальцев. Я оглядываюсь по сторонам, никого не замечая в темном переулке, и одновременно задаюсь вопросом, к чему, черт возьми, ведет меня этот ребенок.

— Значит, — уверенно говорит Эбигейл, — если я смогу красть у тебя незаметно, то стану одной из лучших?

Уголок моего рта приподнимается. — Ты выдаешь желаемое за действительное, малыш.

Она хмурится. — Эй. У меня все еще есть нож, помнишь?

Двери в подвал внезапно с лязгом распахиваются. Завязав бандану вокруг носа и рта, я наблюдаю, как Эбигейл крутится на пятках, спускаясь по лестнице.

Я качаю головой, глядя на ее удаляющуюся фигуру.

Огонь в ее глазах. Воровские инстинкты. Клинок с рукоятью, гравированной вихрями.

Что я создал?

Сходство между ними поразительно.

Неужели именно такой она была много лет назад? Училась выживать за счет монет из чужого кармана? Отказывалась сосредоточиться на страхе, который испытывала?

Кажется, я не могу отделаться от мыслей о ней, от ее присутствия в тех, кто меня окружает.

Это приводит в ярость.

А еще хуже то, что я, возможно, только что помог создать то, что вскоре станет еще одной версией воровки, которая взяла верх надо мной.

Глава 11

Глава 11

Пэйдин

Теперь я знаю, почему его называют Сликом.

С моих костяшек капает пот, который когда-то был на челюсти этого человека, прежде чем я с силой вытерла его лицо кулаком. Кровь Слика пачкает мои руки, жаля ободранные костяшки, которые я встряхиваю, пока мы кружим друг вокруг друга.

Толпа орет, их крики эхом разносятся по тесному подвалу. Лица, на которых я не успеваю сосредоточиться, прижимаются к проволочному кольцу, отделяющему нас от шумной публики за его пределами. Ставки сегодня особенно высоки, что подбадривает зрителей греметь клеткой или топать в такт раскатам грома снаружи.

Учитывая, с каким нетерпением я ждала поединка со Сликом, который за последние несколько ночей победил каждого из его противников, я не ожидала ничего другого.

Внезапно он бросается на меня, и я пытаюсь подобрать подходящее прилагательное, чтобы описать его огромные размеры. Слик, возможно, самый большой и самый скользкий человек, с которым я когда-либо сталкивалась, но и самый медленный. Я уворачиваюсь от огромного кулака, который он обрушивает на мою голову, и едва избегаю второго, направленного мне в живот. Моя нога ударяется о его голый бок, но его тело настолько твердое, что я, возможно, нанесла больше вреда себе.

Потная рука обхватывает мою лодыжку, и он с ворчанием дергает меня вперед. Слик настолько же предсказуем, насколько огромен. Ногой, которая все еще стоит на земле, я бью его коленом в пах. При этом он только хрюкает, а окружающая толпа синхронно охает.

В результате драки мой туго намотанный платок смещается на голове, угрожая обнажить прядь проклятых серебряных волос. Я отступаю назад, задыхаясь и поправляя ткань на лице. После трех ночей просто чудо, что мне удалось остаться неизвестной.

Может быть, именно это возбуждение заставляет меня возвращаться снова и снова. И еще деньги.

Кулак врезается мне в ребра, выбивая воздух из легких. Я спотыкаюсь от удара, брызгая слюной на ткань на лице, пока пытаюсь отдышаться. Слик направляется ко мне, ухмыляясь в ответ на крики толпы.

Я хмурюсь от этого звука. В конце концов, он любимец фанатов, и нет причин принимать это на свой счет. Жаль, что зрители не видят девушку почти восемнадцати лет, которая надирала задницы мужчинам вдвое крупнее и старше ее. Впрочем, внимание — это последнее, что мне нужно, поэтому такие бои становятся еще опаснее. Мне нужно оставаться безликим новичком, мимолетной интригой, подпитывающей сплетни на улицах.

Но я не намерена уходить. Или проигрывать.

Нет, я заработала на этих поединках больше, чем за месяц воровства в Илье. Даже если бы Адена продавала свою одежду, мы никогда не смогли бы заработать достаточно, чтобы позволить себе настоящую комнату и питание. При этой мысли меня пронзает боль, но она не имеет ничего общего с травмами, которые я получила. Она пронзает меня прямо в сердце, которое болит без нее, — сердце, которое разбилось в тот день, когда она ушла.

Ради тебя, Адена. Все ради тебя.

Слик настойчив, обрушивая на меня удары, от которых я едва уклоняюсь. Он бьет меня кулаком по голове, и в глазах вспыхивают звезды. Я вялая.

Устала и...

Умираю с голоду. Чего я только не сделала бы сейчас ради апельсина.

Я трясу головой, пытаясь прояснить ее.

Сосредоточься сейчас. Еда — потом.

Слик основательно измотал меня. Я пытаюсь понять его, пытаюсь задействовать свои экстрасенсорные способности и найти лучший способ быстро расправиться с ним.

Отец был бы разочарован тем, как долго я его читаю.

Он блокирует мой джеб и налетает на меня, прижимая к клетке. Ослабленная проволока дребезжит, и я едва улавливаю крики толпы за ее пределами.

— Добей его! Добей его! Добей его!

Верно. Я почти забыла, что я — он.

Моя мешковатая одежда и закрытое лицо помогли сохранить мою принадлежность к мужскому роду. Я бы слегка обиделась, если бы это было не совсем то, чего я хотела.

Сосредоточься.

Он прижимает меня к ржавой клетке, откидывая назад огромную руку, чтобы нанести удар. Когда кулак летит к моему лицу, я отклоняюсь в сторону, наблюдая, как он наносит удар по металлу, где когда-то была моя голова.

Он дерется только верхней частью тела.

Конечно, он снова заносит руку, намереваясь нанести удар только кулаком. Зная это, моя нога находит внутреннюю часть его колена и бьет достаточно сильно, чтобы по моей ноге прошел толчок. Слик сдерживает крик, падая передо мной на одно колено, сжимая то, что, скорее всего, является вывихнутой коленной чашечкой.

По толпе прокатывается коллективный вздох при виде такого уязвимого чемпиона. Эти вздохи перерастают в нечто более громкое, когда я вбиваю колено ему в брюхо.

Один раз. Дважды...

Внезапно меня бросают на пол.

Он схватил меня за ногу и неловко свалил с ног, а затем с размаху швырнул мое тело на едва прикрытый пол ринга. Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги, кости болят, когда я набрасываюсь на все еще стоящего на коленях мужчину. И прежде чем он успевает среагировать, я использую его подставленную неповрежденную ногу в качестве табурета. Перекинув ноги через его плечи, я зацепляю коленом его шею и, используя свой импульс, отправляю нас на землю.

Не самый изящный прием.

Я сдерживаю удар, прижимая ногу к его шее и сдавливая горло. Он вслепую хватается за спину, размахивая руками в надежде задеть что-нибудь важное. Пользуясь случаем, я ловлю одно из его запястий, сильно затягиваю его за голову и прижимаю к своей груди.

На этот раз он действительно кричит. Хотя и придушенно, потому что моя нога все еще заглушает звук в его горле.

Его локоть напрягается, когда я неестественно тяну его руку вниз, сильно разгибая сустав. Из-за его обильного пота я оказываюсь в невыгодном положении, так как изо всех сил стараюсь не ослабить хватку. Я держу его, задыхаясь, пока он извивается, а моя спина потеет, ударяясь о грубый мат под нами. Толпа теснится вокруг клетки, грохоча металлом и выкрикивая то, на что у меня сейчас не хватает сил.

Прошло девять секунд, прежде чем Слик агрессивно шлепнул по мату свободной рукой, признавая свое поражение.

Я победила.

Я освобождаю Слика от своих многочисленных конечностей, откатываясь в сторону от лужицы пота, обрисовывающей его тяжело дышащую фигуру. Мои ноющие пальцы теребят ткань, плотно облегающую лицо, прежде чем я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, что пошатываюсь. Я оглядываю ликующую толпу, более чем удовлетворенная смесью удивленных возгласов и хмурых лиц тех, кто ставил на мое поражение. Я триумфально поднимаю руку в воздух и улыбаюсь потрескавшимися губами, которых они не видят.

— Вот и все. Тень победил!

Я обращаю внимание на человека, который не хочет признать, как сильно я ему понравилась. Рафаэль поднимает руку, выкрикивая над гудящей толпой свои стандартные фразы. — Если вы поставили на новичка, сегодня ваш счастливый день. Принесите мне ваши билеты и...

Я не удосуживаюсь дослушать до конца его повторяющуюся речь. Как только я получу свою долю, я отправлюсь в путь и буду спать так безмятежно, как только можно спать на крыше.

Еще несколько ночей, и у меня будет достаточно денег на настоящую кровать.

Надежда на это заставляет меня цепляться за последние осколки рассудка. Потирая больные костяшки пальцев, я протискиваюсь за пределы ринга в скопление тел за ним. Руки хлопают меня по спине, поздравления сопровождаются различными ворчаниями. Это пик вежливости среди этой толпы.

— А, Тень. — Рафаэль кивает в знак поздравления, наблюдая, как я протискиваюсь к его шаткому столу, заваленному билетами и монетами.

— Как прошел наш вечер, Рафаэль? — Под «наш» я подразумеваю себя. Я говорю низким голосом, пересохшее горло помогает мне говорить гораздо грубее, чем я хотела.

Он качает головой, глядя на грязный стол, и низко присвистывает. — Чертовски хорошо, ребенок.

Я улыбаюсь, несмотря на рассеченную губу, не обращая внимания на кровь, которая начинает скапливаться у меня во рту. — О чем мы говорим? Двадцать? Тридцать?

— По крайней мере. — Рафаэль смотрит на меня с лукавой ухмылкой, а седина в его прилизанных волосах блестит в мерцающем свете.

— Ну и как тебе такая возможность проявить себя, а? — лукаво говорю я, как делаю после каждой своей победы.

— Да, да. Слушай, у тебя здесь есть будущее, ребенок. Люди захотят чаще видеть тебя после сегодняшнего шоу. — Он выпрямляется, начинает отсчитывать монеты и вкладывать их в мои жадные ладони. — Я могу организовать тебе постоянную работу, — продолжает он, пока я убираю серебро в карман. — Скажем, бой каждую ночь?

Моя улыбка достаточно самодовольна, чтобы он увидел ее в моих глазах. — Возможно, я подумаю об этом после того, как услышу извинения за свои сомнения.

— Ты — заноза в моей заднице, ты знаешь это? — Слова резкие, но тон совсем не такой. — Хорошо. Мне жаль. Ну что, теперь счастлива?

Я открываю рот, чтобы ответить, сказать ему, что принимаю его жалкие извинения и ожидаю повышения зарплаты.

Но в подвале раздается не мой голос.

Нет, это голос, который пробирает меня до костей, хотя раньше он будоражил мою кровь. Раньше я цеплялась за каждое слово и с трепетом ждала, когда же я услышу его в следующий раз.

Но теперь? Теперь я надеялась никогда больше не услышать этот холодный тон. Слышать приказ, звучащий в каждом слове, расчет, сопровождающий каждое произнесенное предложение.

Но вот он, сильный, уверенный и такой чертовски дерзкий, пробирается по моему позвоночнику.

— Итак, Тень согласен на еще один раунд?

Он нашел меня.

Глава 12

Глава 12

Китт

Прошло почти две недели.

Нет, определенно больше. Возможно.

Я провожу рукой по лицу, шершавому от остатков забытья. Я не могу вспомнить, когда в последний раз брился, не говоря уже о том, когда в последний раз выходил за пределы этого кабинета. Ну, две недели назад — это точно. Потому что, предположительно, именно столько времени отделяет меня от того, что когда-то было моей нормальной жизнью, до моей нынешней реальности, хотя я не могу вспомнить, что произошло между этой жизнью и той, которой я жил раньше.

Пергамент заваливает стол, который я использовал в качестве подушки прошлой ночью, покрывая темное дерево бумажными порезами, ожидающими своего часа. Опущенные веки выдают нацарапанный почерк, и я смотрю на косые буквы, глядящие на меня сверху вниз.

Такие злобные слова. Такая горечь, зажатая между строчками смятой бумаги. Кто бы мог подумать, что я способен на такую жестокость, на такую душераздирающую печаль?

Может быть, отцу понравилась бы такая моя версия.

Эта мысль — своего рода горькое предательство, шепот правды, щекочущий мне ухо. Потому что это — эта оболочка человека и силуэт монстра — именно то, чего он хотел. Не ту кротость, которую он высмеивал, а ту ахиллесову пяту, которой является моя доброта.

Я провожу рукой, испачканной чернилами, по лицу, прочерчивая глубокие линии на коже. Мои глаза улавливают скоропись, которая не принадлежит моей руке, прокрученной по пергаменту, лежащему под моими локтями. Суровость Кая прослеживается даже в наклоне его букв и тяжести чернил.

Я не завидую ему. Не искренне. И не намеренно.

Кай был тем королем, которого хотел отец. Это было так же очевидно, как и то, с каким отвращением они относились друг к другу. Кай — жестокий, смелый, предусмотрительный — все до единого сын короля. И я думаю, что именно в этом и заключалась проблема между ними. Отец ненавидел, что он не наследник. Ненавидел, что королю, которого он хотел, помешал сын, который был у него первым. Я не был Каем, и это убивало его.

И я знаю, что часть его презирала моего брата, потому что он был всем тем, чем не был я.

Я встаю, чувствуя себя почти так же шатко, как и вздох, который я испустил. Шагание к окну и обратно было моим обычным увлекательным занятием в течение последних двух недель. Но сегодня, сегодня я чувствую себя довольно смело. Сегодня я раздвигаю шторы, прежде чем немедленно пожалеть об этом опрометчивом решении.

Меня ослепляет тусклый свет, льющийся через мутное окно. В перерывах между морганиями я осматриваю окрестности дома, в котором с недавних пор чувствую себя заложником. Мой взгляд устремляется туда, где, как я знаю, далеко простираются Скорчи, туда, куда я послал Кая, чтобы найти ее.

Ее.

Я думаю о ней чаще, чем следовало бы. Пишу о ней, когда мои мысли больше не могут сдерживать ее. Перебираю каждую деталь нашего короткого совместного существования. Каждое намеренно обманчивое слово. Упорство, с которым она играла со мной. Отец и его тонкий призыв проводить с ней время. Чувства, с которыми борется Кай, выслеживая ее.

Поток мыслей заставляет меня вытаскивать относительно чистый лист пергамента из-под его помятых братьев и сестер.

И тут она снова выплескивается на страницу. Вариации слов, которые я уже складывал вместе. Баллада о предательстве, сонет о печали.

Я устал писать с точки зрения злодея.

Глава 13

Глава 13

Кай

Я нашел ее.

В разгар чертовой драки. Я не должен удивляться.

— Добей его! Добей его! Добей его!

В подвале сыро, и по нему разносятся крики теснящейся толпы. Протиснувшись мимо потных тел, я позволил себе скользнуть взглядом по разнообразным головам тусклых цветов, все еще не привыкнув к отсутствию среди них ярких волос. И тогда я обратил внимание на человека, наматывающего круги по клетке, шокирующе большого по сравнению с его противником.

Его противником.

Того, кто двигается как танцор, не всегда плавно, но расчетливо. Словно предугадывая каждый шаг, продумывая каждое движение.

Того, кто сражается со знакомым огнем, свирепостью, которая накапливалась и оттачивалась годами.

Того, кто прикрывает лицо, прячет волосы, скрывает личность.

Я знаю лицо, скрытое за тканью. Знаю веснушки на носу, серебристые волосы, сверкающие на солнце. Знаю стройное тело, спрятанное под несколькими слоями одежды, скрывающими талию, на которую идеально ложится моя рука, ребра, изувеченные копьем в Шепоте.

Это она.

— Вот и все. Тень победил!

Тень. Как подходяще.

Хотя я не вижу ее лица, я практически чувствую гордость, исходящую от нее, когда она стоит на ринге, подняв кулак в триумфе. Я почти не обращал внимания на поединок, слишком поглощенный осознанием того, что это она. Но тут я замечаю, как кровь пропитывает платок, которым она туго обмотала голову и лицо, скрывая преступницу под ним.

Слишком быстро поединок заканчивается. Толпа хлопает. Тень уходит.

Нет. Она нужна мне.

Эта мысль заставляет меня горько рассмеяться. Две недели назад эти слова имели бы совсем другое значение, которое я не позволяю себе обдумывать.

Сейчас она стоит рядом с диктором, получает свое вознаграждение и, похоже, его похвалу.

Думай.

Я должен проследить за ней. Должен проследить за ней и застать ее врасплох. Я должен поступить умно. Все мои тренировки говорят о том, что я должен действовать осторожно, обдуманно.

Но где же тут веселье?

Я буду обращаться с ней так же деликатно, как она обращалась с моим отцом.

Я хочу увидеть, как она корчится, как пытается сохранить свой фасад. А с аудиторией в моем распоряжении ее личность будет поставлена на карту, что заставит ее сосредоточиться и на мне, и на роли, которую она играет.

И тогда я открываю рот.

— Итак, Тень согласен на еще один раунд?

Как будто я закричал.

Ее голова резко поворачивается в мою сторону, и я стараюсь не обращать внимания на воспоминания о том, как она расслаблялась при звуке моего голоса. Ее глаза перебегают с лица на лицо. Ищущие. Бешеные. Испуганные.

А потом эти океанские глаза врезаются в мои.

Этот взгляд бьет током, хотя и не так, как раньше. Невидимая связь между нами теперь заряжена нашим прошлым, нашим настоящим, нашим будущим — всем, чем мы когда-то были, и всем, чем мы являемся сейчас. Это враждебная гармония: мы оба наконец-то полностью осознали, кем мы являемся друг для друга — никем. Лишь оболочка того, что было, и того, что могло бы быть.

Раньше я приветствовал идею утонуть в ее голубых глазах. Но теперь, видя, с каким презрением она смотрит на меня, я понимаю, что утонуть в одиночестве — это не то, чего я жаждал, а утонуть вместе.

— И, — голос диктора не отрывает моего взгляда от ее, — кем бы вы могли быть?

Ее взгляд сужается поверх складок ткани, скрывающих лицо, которое я слишком хорошо знаю. Вызов. Я практически слышу ее насмешливый голос, отдающийся эхом в моем черепе.

Продолжай. Скажи им, кто ты, Принц.

— Пламя, — говорю я, не отрывая от нее взгляда.

Ее глаза покидают мои достаточно надолго, чтобы закатиться. Моя улыбка острая, хотя она не видит ее за банданой, скрывающей нижнюю часть моего лица.

Если она — Тень, то я — Пламя.

Эта девушка — та самая вещь, от которой я не могу убежать, не могу никуда уйти без остатков ее следа. Где я, там и она. Будь то во плоти или в обрывках моего сознания.

А там, где есть пламя, всегда есть тень.

Она — моя неизбежность.

Диктор потирает затылок, размышляя. — Ну, Пламя, мы не планировали сегодня еще один поединок...

— Ах, конечно. — Я слегка поднимаю руки, выглядя извиняющимся. — Я понимаю. Тень не сможет выдержать еще один бой сегодня. Мы же не хотим, чтобы он сорвал свою победную серию, правда?

Когда мои глаза возвращаются к ее горящему взгляду, они слегка сужаются. Мой собственный вызов.

Твой ход, Тень.

Подслушивающая толпа наконец нарушает молчание разрозненным шепотом. Диктор искоса бросает на нее взгляд, одним движением выражая свое мнение. Я загнал ее в угол, поставив под угрозу созданный ею имидж. Ее репутация теперь под угрозой, если она откажется от моего очевидного вызова.

Ее глаза впиваются в мои, угрожая испепелить меня. И тут она кивает, медленно и уверенно, заставляя комнату гудеть в предвкушении.

— Похоже, у нас намечается еще один поединок, народ! — Я едва слышу рокочущий голос диктора сквозь стук крови в ушах. Ноги сами несут меня к рингу и к каждому последующему мгновению. К тому моменту, когда я снова прикоснусь к ней.

— Давайте дадим Тени немного передохнуть, хорошо? Это будет справедливо.

Я мотаю головой в сторону диктора, ноги замирают. Мой взгляд падает на фигуру рядом с ним, облегчение разглаживает ее сморщенные брови, глаза пробираются сквозь толпу.

Потому что она собирается исчезнуть.

И я не могу этого допустить.

Мужчина улыбается, вероятно, думая о каждой монете, которую он с нас поимеет. — Мы скоро начнем. — Толпа возобновляет свою праздную болтовню, уже начиная делать ставки на своего чемпиона.

Но мой взгляд не отрывается от ее закрытого лица, хотя я запомнил каждый дюйм того, что скрывается под складками ее платка. Если бы я знал ее меньше, то мог бы не заметить знаков. Не заметить, как она небрежным шагом обходит стол, прямо навстречу ссорящимся зрителям.

Как будто она и вправду состоит из тени.

Я делаю шаг к ней, расталкивая людей, прежде чем она успевает раствориться в безумии. Уловив движение ее платка, я проскальзываю между телами, стараясь не отстать от нее. Головы поворачиваются, когда я цветисто ругаюсь. Толпа поглотила ее целиком, но я пробиваюсь к двери в подвал, к которой, как я знаю, она направляется.

Сталь скрипит, сообщая мне, что она вот-вот ускользнет в ночь. Вслед мне несется ропот, я продолжаю прокладывать себе путь к двери, которая достаточно широка, чтобы в нее проскользнула ее знакомая фигура. Открыв ее, я поднимаюсь по ступенькам и устремляюсь в темноту.

В ушах звенит от внезапно наступившей тишины, а глаза пытаются адаптироваться. Приглушенное эхо тяжелых шагов заставляет меня мотнуть головой вправо, прежде чем я пускаюсь в бег.

Я успеваю разглядеть очертания ее фигуры, прежде чем она сворачивает в другой переулок. Я бегу — ноги подкашиваются, сердце колотится.

Но она не может меня обогнать. И больше всего меня беспокоит то, что она это знает.

Я настигаю ее, слежу за каждым ее поворотом, призванным сбить меня с толку. Всего несколько секунд отделяют нас от судьбы, которой мы оба себя обрекли. Всего несколько секунд до того, как она начнет преследовать меня в моих кошмарах.

Она сворачивает за угол, и я следую за ней.

...темнота.

Я останавливаюсь, поворачиваю голову в поисках ее теневой фигуры.

Ничего.

— Какого черта...? — бормочу я себе под нос, делая медленные шаги по камням. Я осматриваю стены вокруг себя, прежде чем мой взгляд поднимается на плоскую крышу. В центре кирпичей находится окно, служащее идеальной подножкой.

Вот ты и нашлась.

Упираясь ногой в подоконник, я подтягиваю остальные конечности, пока не оказываюсь на карнизе. На мгновение замираю, ладони вспотели, в горле пересохло. Секунды тянутся медленно. Кажется, даже время затаило дыхание в предвкушении нашего воссоединения.

А потом оно выдыхает. Время возобновляется. И я хватаюсь пальцами за край крыши, чтобы подняться.

Одним быстрым движением я поднимаю ноги, а следующим — встаю.

Во-первых, нет ничего.

Во-вторых, есть все.

Есть она.

— Только пошевелись, и я воткну этот кинжал тебе в сердце.

Нет. Есть ненависть.

Лунный свет сверкает на лезвии между ее пальцами. Она готова нанести удар, ее рука занесена, а голос тверд.

Этот голос.

Он такой же, как и был. Никто из нас не изменился, и все же мы стоим здесь — чужие друг другу.

Я сглатываю, открывая рот.

— Это касается и твоих губ, — резко говорит она. Я моргаю, с трудом сдерживая насмешку, с которой она начинает говорить. — Единственная причина, по которой я еще не метнула этот нож, заключается в том, что у меня есть к тебе предложение.

Подтрунивая над ней, я слегка киваю, губы под банданой подергиваются.

Она делает шаг ко мне, не опуская оружия. — Мы возвращаемся в подвал. Мы сразимся. Я выиграю.

Не успеваю я и пикнуть, как она внезапно сокращает расстояние между нами. Как бы напоминая мне о ее угрозе, я чувствую, как холодный кончик лезвия грубо прижимается к моему горлу.

— Я выиграю, — продолжает она, обманчиво спокойная, — и ты меня отпустишь.

Я смотрю на нее сверху вниз, на лицо, погруженное в тень.

— А если ты победишь, — она сглатывает, поправляя рукоять кинжала, все еще впивающегося в мою кожу, — я... я тихо вернусь в Илью.

Тишина гудит. Луна падает на нас, наклоняясь, чтобы услышать мой ответ. Я прочищаю горло. — Мне можно говорить, или ты собираешься меня заколоть? — Я склоняю голову ближе к ней, не обращая внимания на жало клинка у моего горла. — Я знаю, как хорошо у тебя это получается.

Она вздыхает через нос. — Можешь говорить, если хочешь принять мое предложение.

— Я и не знал, что ты в том положении, чтобы вести переговоры, — холодно говорю я.

— Ты должен быть благодарен мне за то, что я вообще побеспокоилась.

— И почему же? — бормочу я, срывая бандану с лица. — Почему бы не перерезать мне горло?

Я едва вижу ее лицо, но слышу подавляемую ярость в ее голосе. — Осторожнее с желаниями.

Я подхожу опасно близко. — Ты ведь не можешь этого сделать, правда?

— Тебе, как никому другому, лучше знать, как меня недооценивать, — вздыхает она.

— Так сделай это, Грей.

Стальная вспышка летит к моему животу, оставляя шею обнаженной, за исключением тонкой линии крови, начинающей расцветать там. Она посылает клинок по дуге вверх, намереваясь просунуть его между моих ребер и пронзить сердце, которое когда-то билось для нее.

Но она уже сделала это. Она уже изуродовала ту часть меня, которая еще не превратилась в монстра. Теперь я стою здесь, мозаика человека — все острые края и раздробленные кусочки.

Я ловлю ее запястье, предвидя именно это движение. Она вдыхает, когда я выворачиваю ее руку, давая мне возможность прижаться к ее телу. — Да ладно, — дышу я ей в ухо, — у тебя к этому не лежало сердце.

Сталь бьется о ножны, шипя в тишине.

И снова я смотрю на лезвие, острие которого направлено под челюсть.

Она не брала в руки этот кинжал с тех пор, как вонзила его в шею короля. Я должен был догадаться, что она вытащит его из ножен у меня на боку, и его знакомая закрученная рукоять снова окажется в ее ладони. Достаточно было одного отвлекающего маневра и взмаха вороватых пальцев.

Ее грудь вздымается, сталкиваясь с моей при каждом тяжелом вдохе. — Не думай ни секунды, — шепчет она, — что я не стану твоей смертью.

Она опасна с этим кинжалом в руке. Я видел, на что она способна, когда приставляла его к моему горлу достаточное количество раз, чтобы запомнить толщину лезвия, врезающегося в мою кожу. У моего горла находится то самое оружие, которым убийца пронзил горло моего отца. Удерживаемое ею.

Я слегка улыбаюсь. — Сомневаюсь, что ты сможешь причинить мне еще какой-нибудь вред.

Я чувствую жар ее взгляда, буравящего меня, хотя в лунном свете могу различить лишь теневые черты. И я благодарен за это. Благодарен за то благословение, что не могу видеть ее.

Потому что, когда темнота скрывает эти пылающие голубые глаза, я могу притвориться, что она для меня никто. Просто теневая фигура, которая кажется мне похожей на нее, пахнет как она, говорит как она. Просто незнакомка в этом странном месте, которую я больше никогда не увижу.

Но как только взойдет солнце, проливая свет на мою темную реальность, я больше не смогу притворяться. Не смогу больше красть то, что хочу, когда долг привязывает меня к поводку, таща обратно к моей судьбе.

Но здесь она — никто.

Здесь я — никто.

Здесь мы забыты.

Кинжал дрожит в ее руке, пронзая мою кожу при каждом вздрагивании.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она.

Напоминание об отсутствии у нее чувств только подстегивает мою внезапную глупость. Моя внезапная потребность закончить то, что мы начали, независимо от того, насколько обреченным это было с самого начала. Потому что здесь ничто между нами не имеет значения.

Зажав одно из ее запястий в своей ладони, чтобы второй нож не порезал мне кожу, я поднимаю свободную руку к ее лицу. Медленно, мягко, чтобы не испугать ее. Я задерживаю дыхание, сердце колотится в ушах.

Она словно замирает, тает под ощущением моих пальцев, стягивающих платок с ее лица. У нее перехватывает дыхание, ее тело прижимается к моему. Я осматриваю лицо, которое теперь открыто, и не вижу ничего от девушки, о которой я заботился. Девушки, которая убила моего отца. Девушки, которую мне приказали вернуть домой.

Я не вижу ничего из этого, потому что я вообще ничего не вижу.

Она — никто.

Я — никто.

Мы забыты.

И это бессмысленно.

Я аккуратно заправляю прядь волос ей за ухо. Затененную, а не серебряную. Прядь, принадлежащую этой незнакомке, которую я больше никогда не увижу. — Ты обещала стать моей погибелью, — бормочу я, опуская голову достаточно близко, чтобы услышать ее резкий вдох. — Так докажи это.

Ее лицо наклоняется к моему, наши носы соприкасаются. Она так и не опускает кинжал, и острие ее лезвия все еще высасывает кровь из моего горла. — Докажи, — повторяю я, голос тихий. — Ненавидь меня настолько, чтобы я захотел тебя. — Я обхватываю ладонью ее челюсть, чувствуя, как ее глаза прожигают мои. — Разрушь меня.

Наши рты сталкиваются.

Я чувствую отвращение на ее губах, гнев в каждом движении ее языка. Она произносит обещание, оставляя его задерживаться на моих губах. Клятву уничтожить меня. И она уже начала.

Она целует меня крепко, прикусывая губу, чтобы пустить кровь, как кинжал, который она все еще прижимает ко мне. Я крепко сжимаю ее запястье, все еще удерживающее маленький нож, достаточно сильно, чтобы ее ладонь раскрылась, а лезвие шмякнулось на неровную крышу. Освободив ее руку, я поднимаю ее через плечо, проводя ею по своей шее.

Ее пальцы зарываются в мои волосы, а мои впиваются в ее бедра. Я не обращаю внимания на то, что она мне знакома, не обращаю внимания на все свои вопящие чувства. Потому что это чужой человек. Мы никто друг для друга. А это значит, что нам позволено все.

Этот поцелуй глубокий и совсем не нежный. Это предательство. Это горечь. И ничто никогда не было таким сладким на вкус.

Это гибель.

Она внезапно отшатывается, выронив кинжал, который был прижат к моему горлу. Сильно толкнув меня в грудь, она пошатывается, тяжело дыша. Я моргаю в темноте, стараясь не обращать внимания на тяжелый груз обрушившейся на нас реальности.

— Не надо... — выдыхает она. — Никогда больше.

Я облизываю губы, пробуя на вкус струйку крови от ее укуса. Она покачивается на дрожащих ногах, и я наблюдаю, как она сосредоточивает свое внимание на крыше между нами. Клинки лежат забытые у наших ног, подмигивая нам в бледном лунном свете.

Она застывает при виде них. А затем делает выпад.

Я успеваю схватить ее закрученный кинжал прежде, чем она успевает поднять его, заставляя ее довольствоваться ножом, которым она меня поприветствовала. Ее плечи вздымаются, когда она делает еще один шаг от меня, засовывая клинок в ботинок.

Мои губы покалывает от ее вкуса, а руки дрожат от ее ощущения. Я делаю вдох, потрясенный собственными действиями. Шокированный тем, что нашел способ оправдать их. Шокированный тем, что она хотела этого так же сильно, как и я.

Это была ненависть, но это случилось.

Я поднимаю глаза и вижу, что она, похоже, успокоилась, спрятав волосы и лицо обратно в тканевый кокон.

— Мы договорились? — говорит она ровно, как будто между нами ничего не изменилось. Так и есть. Она все еще моя миссия, а я все еще ее монстр. То, что произошло между нами, в прошлом и настоящем, было не более чем ошибкой. Ошибкой в суждениях. Искрой между двумя незнакомцами в ночи.

Но когда она поворачивает лицо к лучам лунного света, падающего со звездного неба, я вижу девушку, которая погубила меня. Плоскости лица, которые я держал в руках, веснушки, которые я пересчитал дюжину раз. Руки, которые вонзили меч в грудь короля, а кинжал — в его горло.

И теперь я больше не могу притворяться.

Я натягиваю бандану и подхожу к краю крыши. — Договорились.

Толпа расступается, свобождая путь к клетке.

Она опередила меня и вернулась в подвал, практически спрыгнув с крыши, чтобы убежать от меня. Я не спеша прохожу внутрь, глядя на нее через проволочную клетку, хотя она смотрит в любом другом направлении, кроме моего.

Когда за мной захлопывается дверь, раздаются крики. Толпа уже делает ставку на исход поединка и выкрикивает слова поддержки в адрес выбранного ими бойца.

Не теряя времени, она начинает кружить вокруг меня. Это не та девушка, которую я целовал на крыше, и мне кажется, что мы встречаемся впервые. Хотя публичное воссоединение, когда мы оба скрываем свою личность, не совсем идеально.

Я наблюдаю за ней, как мы медленно кружим друг вокруг друга, каждый из нас пытается предугадать шаг другого. Слова застревают у меня в горле, я не в силах сказать что-то стоящее за недели молчания между нами. Потому что то, что произошло на крыше, вряд ли можно считать воссоединением. Да и вообще вряд ли считается.

— Долго же ты ждал, Пламя.

В ее словах звучит горькое веселье, в них нет тех эмоций, которые мы оставили на крыше.

Хорошо. Мы продолжаем жить как обычно. Как враги.

— Что, — спрашиваю я, — чтобы найти тебя или прийти в себя?

— Ну, очевидно, что ты не совсем пришел в себя, раз переступил порог этого ринга. Со мной внутри. — Ее руки дергаются по бокам, так и норовя вцепиться в мое лицо.

Я почти смеюсь. — То же самое я могу сказать и о тебе, Тень. — Мой голос понижается до шепота, я даже не уверен, что она слышит его в толпе, хотя я знаю, что мои глаза кричат ей о прозвище. — Или лучше сказать, Серебряный Спаситель?

— Я бы попридержала язык, Принц. — Я вижу острую улыбку в ее глазах. — Если только ты не хочешь его проглотить.

— Ты практиковала эту маленькую реплику? — протягиваю я. — Ну, знаешь, на случай, когда я неизбежно найду тебя? Или...

Ее кулак настигает мою челюсть. Сильно.

Я даже не успеваю среагировать, увернуться, сделать что-то еще, кроме как принять удар, когда он откидывает мою голову в сторону. — Нет, — сладко отвечает она, — но я практиковала это.

Я сплевываю кровь на коврик, вызывая рев толпы. — Похоже, мне не придется напоминать тебе, как правильно бить. Снова.

На этот раз я уворачиваюсь, прежде чем она успевает сломать мне нос. Ее рука проносится над моей головой, и я, воспользовавшись тем, что ее живот не защищен, наношу быстрый удар под ребра. Она слегка пошатывается, а затем, преодолев расстояние между нами, наносит удар ногой в мой висок. Я изворачиваюсь, блокируя удар и отталкивая ее ногу от себя.

— Ты готов отпустить меня, когда я выиграю этот бой? — набрасывается она, осыпая меня комбинацией ударов, которые я едва успеваю блокировать. Она упорна, как обычно, и гораздо менее утомлена, чем я предполагал. Подозреваю, что наше пребывание на крыше, скорее всего, усилило ее жажду крови.

После обмена ударами, большинство из которых были блокированы, она опускается в приседание, чтобы сделать выпад ногой. Я подпрыгиваю, едва не пропустив ее попытку отправить меня на мат. Но она мгновенно встает, изворачивается и наносит удар ногой в спину, от которого ее каблук летит к моему черепу.

На этот раз я блокирую удар, прежде чем поймать ее ногу. Используя импульс ее удара, я переворачиваю ее на мат, прежде чем она успевает моргнуть. Она перекатывается, ударяется спиной о стенку клетки, отчего та начинает дребезжать, а с другой стороны раздается рев толпы.

Я вытираю и без того окровавленную руку о пунцовую линию, тянущуюся от разбитой губы. — Послушай, — пыхчу я, вставая над ней. — Вот что произойдет. Ты собираешься...

Обе ее ноги влетают мне в живот, выбивая воздух из легких. Я пошатываюсь от неожиданности, спина врезается в стену клетки. Через мгновение она уже на мне, ее руки на моих плечах и...

Мы танцуем в Шепоте.

Бледный лунный свет струится сквозь деревья, освещая глаза, смотрящие в мои, сверкающие, как бассейн цвета индиго, в который я готов нырнуть с головой.

Ее руки обнимают меня, связывая нас вместе осторожным прикосновением. Мягким, но уверенным. Твердым, но кажущимся робким. Я не знаю, что это значит, но уверен, что она хочет этого.

Ее руки лежат на моих плечах и...

И ее колено врезается мне в живот.

Один раз. Дважды. Три раза, прежде чем я прихожу в себя и блокирую удар одной рукой, а другой бью ей в челюсть. Ее голова откидывается в сторону, и я пользуюсь секундой шока, которую она позволила себе. В следующее мгновение я уже держу ее за воротник и прижимаю к клетке.

В этот момент она бьет меня коленом в пах.

Толпа стонет вместе со мной. — Утонченно, как всегда, — пыхчу я, все еще крепко сжимая ее.

— Ничего страшного, Принц, — шипит она сквозь стиснутые зубы. — А теперь убирайся к черту с моего ринга.

Я сухо смеюсь, приблизив свое лицо к ее. — О, я уберусь из этого Чумой забытого города, если только ты пойдешь со мной. Если понадобится, я потащу тебя обратно в Илью.

— Только через мой труп, Принц.

— Это сделает все намного проще, так что поверь мне, когда я скажу, что рассматриваю этот вариант.

Ее тело напрягается, и я чувствую удар, который она собирается нанести, еще до того, как она делает движение. Мои руки прижимают ее запястья к клетке, сильно вдавливая ее в проволоку. — Вот что произойдет, — дышу я ей в ухо, глядя на толпу, которой это очень нравится. — Сейчас мы завершим это маленькое шоу, и ты тихо пойдешь со мной.

Ее глаза пылают. — Ты еще не выиграл.

— О, не выиграл? — Я провожу рукой по ее лицу, задирая ткань. — Мне достаточно выпустить одну прядь серебряных волос, и все в этом помещении будут пытаться убить тебя за высокую цену за твою голову. И я склонен позволить им сделать именно это. Это значительно облегчит мою работу.

Ложь.

У меня строгий приказ вернуть ее в Илью живой, несмотря на то, что написано на плакатах. Но ей точно не нужно об этом знать.

Я улыбаюсь, чтобы она увидела это в моих глазах. — Так что да, я выиграл, как только вышел на этот ринг.

Она сглатывает — единственный признак беспокойства, который она позволяет мне увидеть. — Ты очень уверен в себе для человека, который к тому же скрывает свою личность.

— Да, но за мою голову не назначена цена.

— Ты принц Ильи. За твою голову всегда будет назначена цена.

И с этими словами она срывает бандану с моего лица.

Глава 14

Глава 14

Пэйдин

Его лицо поразило меня так, как бывает поражает дежавю, когда видишь плод своего воображения, материализовавшийся за пределами твоего сознания.

Я едва могла разглядеть его на крыше, затянутой темнотой. И это было опасно. Опасно притворяться, что он не кто иной, как человек, убивший моего отца. Это было жалко. Это был отвлекающий маневр. И я никогда больше не буду такой слабой.

Но теперь я вижу его таким, какой он есть для меня — мертвым.

Щетина покрывает его острую челюсть, а из губы сочится кровь, напоминая мне о том, как я его укусила. Я отгоняю эту мысль, поклявшись никогда больше не думать об этом.

Его темные брови поднимаются в шоке, а серые глаза пронзают меня. У него такой суровый вид, как у того лица, которое мне досадно нравилось в лесу.

Он ужасающе соответствует тому, каким я его помню.

Каждая темная ресничка, обрамляющая эти серебристые глаза. Каждый изгиб его слишком знакомых губ. Каждый локон эбеновых волос, спадающих волнами на загорелый лоб. Каждая его частичка идеально лежит на месте, именно так, как я его оставила. Вид его, такого неизменного, такого похожего на парня, о котором я заботилась, кажется мне издевательством. Как насмешка над каждым мгновением, которое не имело никакого значения.

Я едва могу разобрать приглушенные голоса в толпе, едва могу сосредоточиться на множестве пальцев, указывающих на принца. До меня доходили слухи на улицах. Я слышала шепот о том, что Энфорсер рыщет по городу в поисках Серебряного Спасителя, но не была уверена в их правдивости, пока не увидела его собственными глазами.

Пламя.

Этот самоуверенный ублюдок назвался Пламенем. Огнем для моей тени.

Невыносимый сукин сын...

Костяшки пальцев, которыми он впивается в мою щеку, застают меня врасплох. Моя голова мотается в сторону, а по лицу и шее пробегает боль.

Он определенно больше не сдерживается.

Прежде чем я успеваю отплатить ему тем же, его рука берет меня за подбородок, грубо разворачивая мое лицо к себе. — Это была ошибка, дорогая.

Дорогая.

В этом обращении теперь нет ни ласки, ни сочувствия.

Когда его рука стягивает ткань, прикрывающую мой нос и рот, я делаю самое классное, что могу придумать.

Я кусаю его.

— Черт, — сквозь зубы шипит Кай, отдергивая руку от моей злобной улыбки. — Что это было, черт возьми?

Я сильно пихаю его, подталкивая к центру ринга. — Что? Не достаточно утонченно для тебя? — Я наношу удар, от которого, как я знаю, он увернется. Когда он бьет меня в живот, я перехватываю его запястье и заворачиваю ему за спину, чтобы прижать к лопатке. Он резко втягивает воздух, прикусывая язык от боли, которая, я знаю, пронзает его руку. — Это шокирующе, что все, что ты делаешь, до сих пор удивляет меня, — выдавливает он, прежде чем обхватить мою ногу сзади и потянуть. Этот ублюдок повалил меня на мат. Прежде чем я успеваю перевести дух, он садится на меня верхом, зажимая мои руки под своими коленями. Я извиваюсь под ним, пока он хватает платок, все еще прикрывающий мои предательские волосы. — Двинься еще раз, укуси еще раз — и все увидят, какой у тебя восхитительный цвет волос.

Я пыхчу, в ярости, судорожно ища выход из сложившейся ситуации. — Хорошо. Я пойду тихо. Но нам нужно закончить этот бой. — Я расслабляю тело, стараясь выглядеть побежденной. — Позволь мне сдаться.

Я выкручиваю руку, зажатую под его коленом. Он бросает на меня скептический взгляд и медленно снимает с нее давление. Затем я отвожу руку в сторону, давая толпе полный обзор ладони, которой я собираюсь ударить по мату.

Вот только вместо удара по ковру моя рука сталкивается с его лицом.

Он громко ругается, не теряя ни секунды, прежде чем зажать мое запястье над головой. Я улыбаюсь. Его ноги ослабили хватку настолько, чтобы я снова впечатала колено в его пах. Он ворчит, но я уже использую отвлекающий маневр и свободную ногу, чтобы перевернуть нас.

Я прижимаюсь всем весом к его груди, вынимая из ботинка короткое острое лезвие. То самое, которое я должна была вонзить ему в грудь, как только он забрался на крышу. Наклонившись к его лицу, чтобы скрыть запрещенное оружие, я прижимаю нож к его щеке. Шок, пробившийся сквозь маску холодного безразличия и застывший в его широко раскрытых глазах, заставляет меня улыбнуться ему.

— Ты собираешься вскрыть меня? Здесь, в комнате, полной свидетелей? — Его голос ровный, но я чувствую, как предательски бьется его сердце о ребра, к которым прижаты мои ноги. — Тебе следовало убить меня на крыше.

У меня мурашки бегут по коже при упоминании того, что никогда не должно было произойти между нами. — Это бы точно избавило меня от необходимости делать это позже.

— Тогда продолжай. — Он слегка приподнимает голову, сильнее прижимая лезвие к коже. Дразня. Проверяя. — Сделай это. Не в первый раз ты прольешь королевскую кровь.

Его глаза перебегают между моими, кажется, его преследует сам вид меня. Вид убийцы его отца на грани того, чтобы стать его собственным. Я смутно думаю, сможет ли он вообще прикоснуться ко мне, погладить руки, покрытые кровью его отца. Интересно, может ли он смотреть на меня при свете, не видя, как жестоко умер его отец?

Потому что именно этим он и кажется мне. Постоянным напоминанием о судьбе моего отца.

— Продолжай, мой Серебряный Спаситель, — горько размышляет он. — Стань моей погибелью.

И на этот раз я это сделаю. Я сделаю то, что должна была сделать на той крыше.

Эфес скользит в моей потной ладони.

Сделай это. К черту последствия, толпу, сделай это.

Я сказала себе, что больше не буду колебаться. И вот я здесь. Его жизнь зажата в моих окровавленных руках, а голова и сердце борются за контроль.

Сделай. Это.

В горле пересохло. Кровь стучит в ушах, заглушая гул толпы и любые рациональные мысли. Я крепче сжимаю рукоятку, слегка отстраняясь, готовясь взмахнуть лезвием.

Мозолистая рука ловит мое запястье — то самое, которое я слишком увлеклась, чтобы заметить, как оно выскользнуло из-под моих ног. Он отталкивает мою руку от своего уже кровоточащего горла, а другой рукой поднимает вверх, вверх, вверх.....

Нет, нет, нет…

Я бессильна помешать ему сорвать платок с моей головы.

Глава 15

Глава 15

Пэйдин

Серебро высыпается из ткани, тусклое в слабом свете, но несомненно узнаваемое.

— Осторожно, Грей, — бормочет он. — Я уже начал думать, что я тебе небезразличен.

В толпе раздается шепот, перерастающий в тыканье пальцами и выкрикивание обвинений.

Нет, нет, нет.

Даже если мне удастся сбежать от Энфорсера, я не смогу обойти всех людей в Доре. И теперь, когда они увидели мои волосы, увидели, что я здесь, я больше не смогу сражаться на ринге. Не смогу заработать достаточно денег, чтобы начать все сначала.

В его глазах загорается что-то похожее на веселье, заставляя меня пожалеть, что я не перерезала ему горло, когда у меня был шанс. А такой шанс у меня был, и не раз.

— Ты ублюдок. — Мой голос — не более чем шепот, даже когда я изо всех сил пытаюсь вырваться из его хватки.

Он внезапно сжимает оба моих запястья в мозолистых руках, притягивая меня ближе к себе, когда кинжал выскальзывает из моей потной ладони. Я практически опрокидываюсь ему на грудь, прежде чем его рот оказывается у моего уха. — Что ты собираешься делать, а? Ты и шагу не сделаешь за пределами этой клетки, прежде чем тебя разорвут на части...

— Эй, выходи, маленький Серебряный Спаситель!

Не успели слова покинуть его рот, как по толпе пронеслись дразнящие крики.

— Вот кто так дорого стоит?

— Хорошенькая штучка стоит кругленькую сумму, да?

Люди уже грохочут по клетке, крича на ошеломленного Серебряного Спасителя. — Отличная наблюдательность, Принц. Ты мог бы сойти за Экстрасенса. — Я оскаливаю на него зубы. — У нас был уговор.

— И я выиграл.

— О, так вот как ты это называешь? — Я насмехаюсь. — Тогда как именно ты собираешься вытащить меня отсюда? Какого черта ты это сделал?

Он улыбается. Это простое, мягкое движение его губ, которое ощущается как удар по нутру. Как будто кусочек прошлого проникает в мое настоящее. Часть его самого, которую я не думала, что увижу снова. — Потому что, — спокойно отвечает он, — мне нужно было, чтобы ты нуждалась во мне.

Я подавляю невеселый смех. — И ты думаешь, что сегодня тот день, когда я вдруг решу, что ты мне нужен?

— Я думаю, сегодня тот день, когда у тебя нет другого выбора. — Он начинает садиться, но мои запястья все еще зажаты между его пальцами, несмотря на мои непрекращающиеся рывки. — Единственный способ выйти отсюда целой и невредимой — с Энфорсером под рукой. Если только ты не считаешь, что Серебряный Спаситель способен уничтожить всех, кто находится в этом подвале? Тогда, во что бы то ни стало, милости прошу.

Я бросаю на него взгляд — это последнее средство, когда я отказываюсь говорить то, что он хочет услышать. Потому что он невыносим, утомителен и раздражающе прав. Энфорсер — мой единственный способ выбраться отсюда. Но от одного человека гораздо легче ускользнуть, чем от всей этой битком набитой комнаты.

Я использую его, чтобы выбраться, а потом разберусь с ним в одиночку.

Я сглатываю, в горле пересыхает, когда я пытаюсь подавить свою крепнущую гордость. — Отлично, — выдавливаю я из себя. — Вытащи меня отсюда.

— Вот они, твои блестящие манеры, — сухо говорит он. — Если мы планируем уйти в ближайшее время, тебе, возможно, придется встать с моих колен.

Я вздрагиваю, мои щеки пылают от внезапного осознания того, что я сижу у него на коленях, а мои запястья скованы. Он слишком близко, его ощущения слишком знакомы. Я не могу вынести этого, вынести его. Поэтому я неловко сползаю с его коленей и встаю рядом с ним.

Он отпускает одно из моих запястий, но при этом еще крепче сжимает второе. Повернувшись лицом к толпе, он ровным голосом объявляет: — Я забираю с собой Серебряного Спасителя, и никто здесь не создаст нам никаких проблем. — Толпа возмущенно вскрикивает, но Энфорсер не обращает на это внимания, продолжая своим командирским тоном. — Как Энфорсер Ильи и второй помощник короля, она моя собственность. Моя. А это значит, что если кто-нибудь хоть пальцем ее тронет, вы на собственном опыте узнаете, насколько жестокими могут быть Элитные.

Тишина.

Подвал наполнен ею, привлекая внимание к звону в ушах. Я неловко сдвигаюсь с места, крутя кольцо на большом пальце, пока его слова впитываются в сознание.

— Она моя собственность.

Я сглатываю насмешку и осматриваю комнату: страх скрывается в толпе в виде мерцающих глаз и нахмуренных бровей. Независимо от того, как они относятся к Илье, страх глубже, чем отвращение. Одна только возможность того, что на них обрушится гнев Элитного, будоражит их воображение. Сомневаюсь, что большинству из них доводилось сталкиваться с кем-то из Ильи, не говоря уже о том, чтобы слышать что-то, кроме ужасов, о могущественном населении, изолированном по ту сторону пустыни.

Они даже не знают, чего боятся, что могут сделать Элитные. Что может он. Энфорсер обретает способности только тогда, когда есть те, кто может их применить, хотя сам он — оружие. И все же они дрожат перед потенциалом его силы, перед угрозой печально известного Элитного.

Возможно, неизвестность — это половина ужаса.

Он использовал их невежество против них.

— Держись рядом, — бормочет он, протягивая руку к двери клетки. — Или нет. На кону твоя жизнь.

Я борюсь с желанием закатить глаза и одновременно пытаюсь игнорировать тот факт, что выгляжу и чувствую себя как ребенок. Он прижимает меня к себе, но не из чувства защиты, а из чего-то гораздо более хищного. Это одержимость, исходящая от него, заставляет людей расступаться, чтобы проложить себе путь, заставляет их таращиться, когда он выводит из комнаты девушку, которая представляет для них ценность.

Взгляды следуют за нами вверх по лестнице и в мир над подвалом. Улицы темны от наступившей ночи, и теплый ветерок треплет мои распущенные волосы. Я борюсь со вздохом, который грозит сорваться с моих губ при ощущении ветра, целующего кожу головы.

Я чувствую себя свободнее всего за последние дни.

Грубое сжатие руки заставляет меня вернуться к печальной реальности.

Я вовсе не свободна.

— Сюда, Маленький Экстрасенс. Сегодня нет времени на прогулку под луной.

Я ощетиниваюсь, услышав насмешливое название. — Итак, каков план?

Он бросает недоуменный взгляд через плечо, пока тащит меня по узкой улочке. — Знаешь, я стараюсь не сообщать преступникам о своих планах.

На это я фыркаю. — Ты прекрасно знаешь, что я была преступницей задолго до того последнего Испытания. И все же, — я лукаво улыбаюсь, глядя на его напряженные плечи, — мне кажется, я помню, что ты сообщал мне куда больше, чем просто о своих планах.

Я знала тебя. Знала твое прошлое, твое настоящее и твое будущее, в котором мы были настолько глупы, что думали, что я стану его частью.

Он поворачивается, заставляя меня остановиться, прежде чем мое лицо встретится с его грудью. — Я знаю. — Его голос мягкий, печальный, что заставляет меня поежиться. — И я стараюсь не допускать повторения одних и тех же ошибок.

Ошибок.

Это, казалось бы, простое слово — как пощечина, каким бы уместным оно ни было. Потому что именно этим все и было — ошибкой. Каждая частичка нас самих, разделенная молчаливыми взглядами и рассказанными шепотом историями под ивами, лишь способствовала медленной смерти, которой были мы. И теперь мы можем добавить крышу к этому постоянно растущему списку ошибок.

Мы неизбежно не подходили друг другу.

— Давай же, — призывает он, почти таща меня за собой по улице. — Ты можешь ускорить темп, даже с такой небрежной походкой.

— Может, она не была бы такой небрежной, если бы ты позволил мне твердо стоять на ногах, — выпаливаю я в ответ, спотыкаясь, когда он тянет меня за угол.

— Ты бы предпочла, чтобы я перекинул тебя через плечо? Не то чтобы я не делал этого раньше.

— Нет, я бы не...

Я замираю на полуслове, на полувздохе, а потом изо всех сил упираюсь ногами в землю.

Может быть, я бы предпочла, чтобы он перекинул меня через плечо.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь мне, что происходит, — просто говорю я.

Он медленно поворачивается, за раздражением в уголках его рта скрывается веселье. — Вот как?

Я дергаю запястьем, все еще зажатым в его непреклонной хватке. — Да. Поэтому я предлагаю тебе сэкономить время и посвятить меня в мою судьбу.

Он мрачно усмехается. — Разве ты не права для преступника?

— И разве ты не прав, потому что ничем не лучше?

Мы смотрим друг на друга, все еще связанные его грубой рукой, сжимающей мою. Наши невысказанные грехи, кажется, простираются между нами, проглатывая ничтожные слова, горящие в моем горле. Мы — одно целое, этот Энфорсер и я. Оба оцепенели, оба обременены, оба покрыты кровью отцов друг друга.

Никогда еще Элитный и Обыкновенная не казались такими похожими.

Следующие слова он произносит в своей разрушительной манере с нежной опасностью. — Все, что я делал, было ради короля, и это ты убила его, а не я.

— Я убила отца, — говорю я, подходя к нему ближе. — И ты тоже.

Он хмурит брови, между ними пролегает складка замешательства. — Что ты…

Его хватка ослабла, защита рухнула, и я не задумываюсь, прежде чем воспользоваться его рассеянностью. Одним быстрым движением я поворачиваюсь так, что моя спина оказывается напротив его груди, и зацепляю свободную руку за его плечо. Сочетание импульса и его шока заставляет его внезапно перевернуться через плечо.

Это не совсем гладкий прием, и Чума знает, что отец поднял бы брови, как он всегда делал во время тренировок. В конце концов, это он научил меня сбивать с ног человека втрое крупнее меня, так что за небрежность, с которой Энфорсер перекинулся через мое плечо, он должен был покачать головой с этой своей недовольной улыбкой.

Принц падает на землю, осыпая меня проклятиями. Я оказываюсь на нем еще до следующего удара сердца, выхватывая из ботинка последний тонкий клинок. — Неужели ты думал, что у меня не будет с собой еще одного ножа? — пыхчу я, прижимая его к ребрам Кая.

Что-то острое впивается мне в спину, и я вздрагиваю от знакомого ощущения лезвия, уколовшего мой позвоночник. Я становлюсь беспечной. У меня нет ни малейшего представления о том, откуда взялось оружие и когда он его достал, и моя несобранность пугает.

Прости, отец.

— Неужели ты думала, что я буду недооценивать тебя после всего, что ты сделала? — Его глаза впились в мои, обжигая, словно невысказанные слова пытались прорваться сквозь его горло.

— Продолжай! — Крик удивляет меня, слова звучат гораздо резче, чем я планировала. — Скажи это. Скажи, что я сделала.

Его грудь вздымается подо мной. — Ты убила короля.

Я качаю головой, не отрывая глаз от предательства в его взгляде. — Да. Я убила короля. Но что еще важнее, я убила злобного тирана. Я убила человека, который перебил бесчисленное множество людей. Я убила человека, который пытался убить меня только потому, что в моих жилах не течет сила. — Я тяжело вздыхаю, оскалив зубы. — Но я забыла еще кое-что. Кого еще я убила, Принц?

У него перехватывает дыхание. — Ты убила... моего отца.

— Еще одна вещь, которая нас объединяет, — выдыхаю я. Он хмурится, когда я подношу нож к его животу. — Может, мне воткнуть его тебе в грудь, как ты сделал это с моим отцом? Это кажется вполне уместным, не находишь?

Он качает головой, на его лице отражается недоверие. — Твой отец...? Я не... — Его глаза слегка расширяются от осознания. — Сколько лет? Сколько лет назад он был убит?

Я отказываюсь верить, что он не знал, чью жизнь забрал той ночью. Отказываюсь верить, что он не обманывал меня все эти месяцы, заставляя доверять ему после всего, что он у меня отнял. Отказываюсь верить, что он не знал, что именно мое сердце он разбил в ту ночь, когда пронзил мечом сердце моего отца.

— Пять, — хриплю я. — В моем доме. — Мои слова — не более чем шепот. — Я видела, как ты его убил.

Он качает головой, ужас просачивается сквозь трещины его маски, сквозь щели его разрушающихся стен. — Пэйдин, я...

Он впервые произносит мое имя, и какая-то жалкая часть меня хотела бы услышать его снова. Но я даже не успеваю услышать, что он скажет потом.

— Он здесь!

Крик, который может принадлежать только Имперцу, эхом отражается от стен, а вслед за ним раздается стук дюжины пар ботинок. Я поднимаю глаза на звук и вижу, как тени приближаются. Потом я снова смотрю на него. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого из него вырывается придушенный хрип.

Чистый порез на его плече дает мне несколько секунд, и я не смею потратить их впустую.

Я снова бегу, как, кажется, всегда.

И не оглядываюсь.

Глава 16

Глава 16

Кай

Заноза в заднице — это еще не все, что можно сказать об этой девушке.

Она заставила меня бежать по незнакомым улицам, спотыкаясь о неровные булыжники в кромешной тьме. Моя рука в крови, прижатая к удивительно неглубокой ране, которую она преподнесла в качестве прощального подарка.

У нее был шанс убить меня. И не один раз.

И все же, несмотря на все ее разговоры о том, что она перережет мне горло, ей не удалось сделать это уже несколько раз. А еще я не выполнил обещание всадить ей в спину ее же кинжал, хотя виню в этом строгий приказ сохранить ей жизнь.

Я задыхаюсь от забытой Чумой жары, которая постоянно окутывает этот город. Сворачивая на пустую улицу, я едва не сталкиваюсь с одним из своих людей, прежде чем подать ему сигнал повернуть налево, а самому взять правее. Даже когда мы разделены на тринадцать человек, ей удается ускользать от каждого из моих людей уже почти полчаса.

Заноза в заднице — это еще мягко сказано.

Луна протягивает свои бледные пальцы через весь город, заливая все тусклым светом, который никак не помогает найти ее. Если тени — ее друг, то луна может быть ее сообщницей, ее серебряные лучи струятся сквозь ее кровь и окрашивают волосы, которые скрывают ее в лунном свете.

Я сворачиваю за очередной угол, морщась от раны на руке. Мои ноги стучат по неровной дорожке, как и мысли, проносящиеся в голове. Ее слова эхом отдаются в моем сознании, отвлекая внимание от улиц, которые я должен обыскивать.

— Я видела, как ты убил его.

Пять лет.

Пять лет назад я совершил первое убийство. Пять лет назад я впервые вонзил меч в грудь человека. Пять лет назад я наблюдал, как человек рухнул на пол, прежде чем убежать от первого из моих многочисленных преступлений.

Пять лет назад я впервые убил именно ее отца.

Как она узнала об этом, а я нет? Почему меня вообще послали убить его? Может, она ошибается? Может, она ищет еще одну причину ненавидеть меня. Я вспоминаю ту преследующую меня ночь, ту, что навязала мне мою судьбу. Я почти вижу комнату, кровь, шаткость моих рук.....

Комнату.

Я едва не спотыкаюсь, когда осознание этого врезается в меня.

Ее дом. Тот самый, который я сжег дотла. Та комната, в которой я стоял...

Я был там не в первый раз. Кусочки начинают вставать на свои места, связывая тот тенистый дом, где я проходил свое первое задание, с тем, который был освещен пламенем.

Это был я. Я убил ее отца...

Движение заставляет меня повернуть голову в сторону движущихся теней.

Я понимаю, что это она, еще до того, как замечаю фигуру, метнувшуюся через переулок. В руке у меня метательный нож, нацеленный на нее, прежде чем она успеет снова раствориться в темноте.

Ее крик звучит напряженно, как будто у нее едва хватает сил выразить свою боль. Я не спеша подхожу к ней, наблюдая, как она прислоняется к грязной стене, прежде чем соскользнуть на землю под ней. Она задыхается от боли, прижимая окровавленную руку к заживающей ране на ее бедре, которую я снова вскрыл.

— Что? — хрипит она. — Одного раза разрезать мне ногу тебе было недостаточно?

— Ну, — вздыхаю я, — очевидно, тебе этого было недостаточно, учитывая, что ты все еще пытаешься от меня сбежать.

— Привыкай к этому.

— О, я уже начинаю.

Ее голова прислонена к стене, веки трепещут от утомления. Она выглядит усталой. Слишком усталой. Как будто стоит на грани чего-то более разрушительного, чем недосыпание. Я наклоняю голову, изучая ее в непроглядной тьме. — Ты хорошо себя чувствуешь, Маленький Экстрасенс?

Ее смех звучит надрывно. — Ты только что разрезал меня ножом. Что ты думаешь?

— Да ладно, я едва задел тебя.

Она смотрит на меня своими горящими голубыми глазами. — Да, ты задел рану, которая все еще заживает. Которую ты нанес мне в первую очередь, хочу заметить.

Я почти улыбаюсь. — Ты знала, что это я, да?

— Конечно, это был ты, — фыркает она. — Ты единственный, у кого прицел почти такой же хороший, как у меня.

— Почти? — сухо говорю я. — Правда?

— Ты слышал меня, Принц.

Я успеваю заметить, как ее пальцы тянутся к ножу в ботинке, прежде чем ее запястье оказывается зажатым в моей руке. — Хватит, — вздыхаю я. — Я устал. Ты устала. Давай закончим на ночь. Не говоря уже о том, что ты истечешь кровью, если не перевяжешь рану.

— Если ты думаешь, что я уйду без боя...

— Я думаю, — вклиниваюсь я, вытаскивая кинжал из ее ботинка, — что у тебя не останется сил сражаться, если ты не отдохнешь и не перевяжешь раны.

— Разве не этого ты хочешь? — Ее голос срывается от тяжести обвинения. — Чтобы я перестала бороться с тобой? Смиренно приняла свою участь?

Я изучаю ее мгновение, изучаю упрямство, запечатленное в ее хмуром взгляде. Правда заставляет мою грудь сжиматься, мое сердце тяжело вздыхает, когда мои легкие не могут этого сделать. Потому что я, кажется, не могу решить, что страшнее — видеть, как она перестает бороться, или видеть, как она умирает.

Кем она будет без своего огня? Оболочкой Серебряного Спасителя, которым она когда-то была? Призраком девушки, ради которой я был готов погубить себя? Если она сражается ни за что, то живет ради смерти. Но если она горит ради чего-то, она живет ради надежды.

Я хочу, чтобы она сражалась со мной.

Я хочу, чтобы она горела ради меня, даже если это будет означать ненависть.

Я вздыхаю, выдыхая эмоции, сопровождающие каждую головокружительную мысль, и вместо этого говорю: — И где же тут веселье?

— Это просто смешно.

Ее бормотание приглушено, когда я тяну за ткань, закрывающую ее лицо.

— Нет, это необходимо. Ты отлично выглядишь. — Как ни стараюсь, я не могу сдержать смех, сопровождающий каждое слово. Я практически чувствую ее свирепый взгляд сквозь платок, который набросил ей на голову, отчасти для того, чтобы скрыть ее очень узнаваемые волосы и лицо, но в основном потому, что мне было лень обернуть вокруг нее ткань.

— Я тебя ненавижу, — шипит она.

— Да, ты и все остальные в этом королевстве, дорогая.

Трактирщик машет рукой, подзывая меня к своей стойке. Я слегка подталкиваю ее вперед, в результате чего она неохотно хромает. — Всего одна комната. Мы возьмем то, что у вас есть, — говорю я с натянутой улыбкой, скрытой за банданой, закрывающей нижнюю половину моего лица.

— Вам повезло, — фыркает мужчина. — Только что освободилась комната на третьем этаже. Мелочь.

В качестве ответа я бросаю несколько монет на обшарпанный прилавок и наблюдаю, как он пересчитывает их, а затем сурово кивает мне. Затем его взгляд падает на девушку, которую закрывает платок. — Что с ней?

Я чувствую, как она сдвигается в предвкушении какого-нибудь остроумного комментария, который вот-вот вылетит у нее изо рта, не видимого мне в данный момент. — Ужасный несчастный случай, — отвечаю я, грустно покачивая головой. — Ты не захочешь увидеть, что там под ним. — Я наклоняюсь и бросаю на него понимающий взгляд. — Она немного стесняется. И вполне заслуженно.

Трактирщик кивает с таким видом, будто мы только что разделили уморительную шутку. — Тогда, во что бы то ни стало, пусть будет прикрыта!

Он смеется. Смеюсь и я. Но прикусываю язык, когда каблук ее ботинка встречается с пальцами моей ноги.

Я знаю, что лучше не смеяться снова, когда она вслепую, спотыкаясь, поднимается по скрипучей лестнице, кровь стекает по ее ноге и грозит забрызгать дерево под ней. Дверь на третьем этаже скрипит, когда я толкаю ее, открывая комнату размером с мой шкаф во дворце. Через заплесневелое окно проникает достаточно тусклого света, чтобы можно было разглядеть грязь, украшающую помещение.

— Я убью тебя. — Она срывает с лица платок, сбивая волосы в кучу.

— Неужели? — размышляю я. — У тебя были проблемы с этим даже до того, как ты была ранена.

Она отворачивается от меня, качая головой. Ее голос звучит отстраненно, как будто слова так и остались мыслями. — Я всегда ранена. Всегда немного сломана. Я наблюдаю за тем, как она осматривает комнату, хотя бы потому, что любой ответ, приходящий на ум, застревает у меня в горле. — Это все? — спрашивает она, обводя рукой комнату. — Что, все твои люди собираются завалиться к тебе в постель?

— Забавно, — говорю я без тени юмора. — Нет, мои люди останутся сегодня в городе. Такая большая группа привлекает нежелательное внимание. Не волнуйся — они встретятся с нами утром, когда мы отправимся в путь.

Она бросает на меня взгляд, слегка напоминающий одну из тех хитрых улыбок, которыми она обычно одаривала меня. — Ты действительно думаешь, что сможешь справиться со мной в одиночку?

Я пожимаю плечами. — Думаю, я единственный, кто может справиться с тобой в одиночку.

— Все еще самоуверенный ублюдок, как я вижу.

— У меня есть репутация, которую нужно поддерживать.

Она фыркает и, прихрамывая, проходит мимо меня, чтобы опуститься на край кровати. Я смотрю на ее кровоточащую рану и сложенное под ней одеяло. — Во что бы то ни стало, пожалуйста, окровавь кровать, на которой я буду спать.

Она едва удостаивает меня взглядом. — И почему ты так уверен, что будешь спать в этой кровати?

— С чего ты взяла, что я не буду?

Абсолютно не обращая на меня внимания, она начинает осматривать рану на своем бедре. Вид того, как она закатывает свободную штанину, обнажая огромное количество загорелой кожи, кажется неожиданно более значительным в полумраке комнаты.

Она шипит сквозь зубы, когда ткань задевает липкую рану, и я наблюдаю, как она изо всех сил старается не выдать своей боли. Я провожу рукой по волосам и тихо вздыхаю: — Иди сюда.

— Спасибо, мне и так хорошо, — безразлично отвечает она.

— Ты такая заноза в моей заднице, ты знаешь об этом?

— В таком случае, — мило говорит она, — ты можешь просто отпустить меня. Проблема решена.

— Мы с тобой оба знаем, что это не вариант.

— Верно. — Ее голос суров. — Потому что твой новый король заставил тебя преследовать меня.

Проходит несколько ударов сердца, прежде чем я говорю: — Ну, ты убила его отца, короля. И сыграла ключевую роль в восстании Сопротивления. Не говоря уже о том, что ты использовала Китта, чтобы помочь в этом.

— И я ни о чем не жалею. — Она смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде не отражается ни капли раскаяния. — Все, что я делала, все, за что я боролась, было ради Ильи.

Моя челюсть сжимается. — И это включает в себя убийство короля Ильи?

Она качает головой, отводя взгляд. — Я не шла на то Испытание, планируя убить его, когда выйду из него. Он пришел за мной. — В ее глазах читается нечто, до ужаса похожее на мольбу, но не потому, что она просит прощения за свой поступок, а потому, что ей нужно, чтобы я понял, почему она так поступила. — Но это не значит, что я не думала о том, чтобы вонзить клинок в его черное сердце десятки раз до этого.

Даже несмотря на ненависть, сквозящую в каждом слове, это самая честная фраза, которую я получил от нее. Я слышу это в хриплом голосе, вижу по дрожащим рукам. Возможно, все, что было до этого момента, было фальшью, фасадом, сказкой, придуманной, чтобы заманить меня. Но, начиная с этого момента, я никогда не видел ничего более реального.

Я вздыхаю, позволяя тишине затянуться между нами, а затем хватаю с пола маленький умывальник. Я не беспокоюсь о том, что оставлю ее одну, пока буду спускаться по лестнице, чтобы наполнить умывальник ледяной водой, учитывая ее травмы, из-за которых она изо всех сил старается не дрожать передо мной.

С каждым шагом по крутым ступенькам вода переливается через бортик, и, когда я открываю дверь мокрым ботинком, девушка, лежащая на кровати передо мной, выглядит совсем не так, как та, которую я там оставил. Ее волосы словно слились с телом, растворившись в нем и лишив всякого цвета, кроме пунцового, окрасившего ее дрожащие руки. Она не отрываясь смотрит на кровь, покрывающую ее пальцы, и тяжело сглатывает, содрогаясь при каждом неглубоком вдохе.

С Серебряным Спасителем что-то не так.

И меня это не должно волновать.

Я видел, как травма принимает худшие формы. Видел, как она губит мужество, пожирает мечты и выплевывает оболочку человека. Мы с травмой хорошо знакомы.

— Иди сюда.

На этот раз приказ звучит мягче, сочувствие словно заглушает суровость моего голоса. Ее глаза поднимаются на меня, расфокусированные и полные паники. Она моргает, ее голос срывается, когда она начинает: — Я... я не могу...

— Мне не нужно знать, — тихо вклиниваюсь я. Потому что не нужно. Мне не нужно знать, что не дает ей спать по ночам, что преследует ее сны, что заставляет ее так дрожать. Потому что, чтобы знать это, нужно знать ее. А это то, чего я поклялся больше не делать.

Она — это история, которую я отчаянно пытаюсь не повторить.

И для одной ночи я потерпел в этом достаточно неудач.

Я смотрю, как она сглатывает, как сползает с кровати и садится рядом со мной на потертые половицы. Не теряя ни минуты, она окунает окровавленные пальцы в ледяную воду и энергично оттирает их онемевшими руками.

Мои глаза скользят по ней, используя ее отвлечение как шанс позволить своему взгляду задержаться на зазубренном шраме на ее шее. Я не спрашиваю, потому что и так знаю, что это дело рук моего отца. Я практически чувствую, с каким усилием он вдавливал шрам в ее кожу.

Но я ничего не говорю об этом, зная, что рана, скорее всего, гораздо глубже, чем ее физическая форма. Эта мысль напоминает мне о том, с какой осторожностью я все еще отношусь к ее чувствам. Это сводит с ума.

Она так увлечена задачей очищения себя от собственной крови, что мне приходится схватить ее за запястья и вернуть к реальности. — Если ты не надеешься содрать с себя кожу, думаю, этого достаточно.

Медленно кивнув, она отнимает свои затекшие руки от моих, чтобы вытереть их о скомканную рубашку, которую я достаю из одолженного имперского рюкзака. Пачки грязных бинтов падают на пол, когда я вытряхиваю их из сумки, хмурясь и пытаясь распутать один из них.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она хриплым голосом.

Я не поднимаю на нее глаз. — Ну, я же не могу допустить, чтобы ты истекала кровью на мне, правда? Это эгоистично. Я не хочу нести тебя всю дорогу домой.

На это она полусерьезно хмыкает. — Значит, у него на меня большие планы? Планы, ради которых я должна быть жива?

Я долго молчу, не торопясь очищая рану промокшим бинтом. Единственные звуки, разделяющие нас, — это тихие шипения боли и непрерывное капанье воды.

Когда я наконец решаюсь ответить, это ответ на вопрос, который она не задавала. — Я не знал.

Ее взгляд с трудом встречается с моим. — Чего не знал?

— Твоего отца. Я не знал. Ни тогда, ни, конечно, до сих пор.

Она замирает под моим прикосновением. Я не спеша подготавливаю ее бедро к перевязке, сглатывая, когда осторожно подтягиваю тонкую штанину выше. Я тихо благодарю Чуму, когда она наконец заговаривает, давая мне возможность сосредоточиться на чем-то, кроме моей текущей задачи.

Ее голос удивительно мягок, и я не знаю, насторожиться мне или успокоиться. — Ты не знал, кого убил той ночью?

Я сдерживаю горький смех. — Я даже не знал, что буду убивать кого-то в ту ночь. Не знал, что мое предназначение наступит так скоро.

— Не говори загадками, — бормочет она. — Только не тогда, когда дело касается этого.

Я вздыхаю и медленно начинаю обматывать бинт вокруг ее бедра. — Мне было четырнадцать. Как раз в разгар моего... обучения у короля. Я рос, точно зная, каким будет мое будущее, но это не означало, что когда-либо должно было наступить время, когда я был бы готов встретиться с ним лицом к лицу. — Она вздрагивает, когда я затягиваю повязку. — Когда я проснулся в тот день, я не знал, что хладнокровно убью беззащитного человека. Не знал, что мой отец пригрозит сделать то же самое со мной, если я не пройду через это.

— Он не... — Она сглатывает, делая глубокий вдох. Сомневаюсь, что агония на ее лице имеет какое-то отношение к ране, которую я уже закончил заматывать. — Он не сказал тебе, почему ты его убиваешь?

Я слегка качаю головой. — В течение первых трех лет моих миссий мне не давали никакой информации о том, кого я убиваю. Он называл это слепым повиновением. Говорил мне, что Энфорсеру больше ничего не нужно знать. Что приказы короля не подлежат сомнению.

Ее глаза мечутся между моими, горят, как синее пламя. — Ты мог убивать невинных людей. Ты убивал невинных людей. — Тяжело дыша, она отворачивается от меня, усмехаясь и уставившись в стену. — И ради чего? Чтобы проверить твою преданность, твою готовность слепо следовать приказам?

Мой взгляд не отрывается от нее. — Думаю, ты знаешь, что именно поэтому.

Она качает головой, как я и предполагал. — Удивительно, что никто не благодарит меня за то, что я сделала.

Я смотрю на нее, и в груди что-то сжимается, возможно, это просто сердце. Мысль о том, чтобы поблагодарить ее за то, что она вонзила меч в грудь моего отца, может быть, самой жестокой вещью, о которой я когда-либо думал. И все же каждый шрам на моем теле поет воспоминаниями о холодных руках и горячем гневе. Каждая из моих многочисленных масок — напоминание о человеке, который их вылепил.

Возможно, мне следует поблагодарить ее.

Я не помню, чтобы любил его, когда он был жив. А сейчас? Разве смерть раскрывает глубоко укоренившуюся преданность? Кажется, я не могу отличить горе от любви, а вину — от ее отсутствия.

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не поморщиться, пока разворачивает штанину. — Полагаю, я должна поблагодарить тебя.

Я изучаю ее, между нами повисает молчание. Когда она больше ничего не говорит, я приподнимаю брови, глядя на нее. — Я жду.

— Не стоит так радоваться. Я сказала, что должна поблагодарить тебя.

Я хмыкаю, давая понять, что, возможно, счел это забавным, в то время как она приподнимает губы, словно изображая улыбку. Когда она с трудом поднимается на ноги, я следую за ней, не сводя взгляда с того места, где она стоит передо мной.

— Повернись, — приказывает она.

— Прости?

— Повернись. Я хочу переодеться. — Она взмахивает руками, показывая, чтобы я повиновался.

— Не знаю, — вздыхаю я, прислонившись к стене, — откуда мне знать, что ты не выпрыгнешь в окно, когда я повернусь спиной?

Она с хмурым видом хватает одолженную влажную рубашку. — Единственное, что я думаю сделать, когда ты повернешься спиной, это воткнуть в нее кинжал.

— Ты не помогаешь себе...

Рюкзак ударяет меня прямо в живот, прежде чем я успеваю его поймать. — Просто повернись, — хрипит она, глаза сверкают вызовом.

Я не спеша поворачиваюсь и тупо смотрю в стену перед собой. Она не пытается завязать разговор, оставляя меня слушать шорох одежды, прежде чем она упадет на пол. И теперь, когда я почувствовал вкус ее губ, трудно не жаждать их, особенно когда я знаю, что не должен этого делать. Так что это, конечно, не помогает.

— Могу я теперь повернуться? — спрашиваю я со вздохом, когда кровать скрипит позади меня.

— Ш-ш-ш, я пытаюсь заснуть.

Я поворачиваюсь и вижу, как она раскинулась на одеяле, украденная серая рубашка поглощает ее целиком. Широко раскинув руки и ноги, она пытается занять как можно больше места на кровати. Зрелище настолько неожиданное, что я едва не давлюсь от смеха. — Что...

— Прости, — говорит она, закрыв глаза и скривив губы. — На кровати больше нет места.

— Я вижу, — сухо отвечаю я.

Ее глаза распахиваются, когда я дергаю за одеяло, на которое она упала. — Что ты...

— Я иду на компромисс, — вклиниваюсь я. — Если ты занимаешь кровать, то я хотя бы забираю одеяло.

— Хорошо. — Она отрывисто кивает с плоской подушки, на которой беспорядочно разметались ее волосы.

Я беру другую, которая лежит рядом с ее головой, и безуспешно пытаюсь распушить жалкое подобие подушки. — И это я тоже забираю.

Она бросает на меня взгляд, после чего сворачивается на бок и зарывается в простыни. — Договорились.

С этими словами я опускаюсь на твердый пол рядом с ее кроватью. Одеяло колючее, пол шершавый, а подушка практически бесполезна — но я спал и в худших условиях.

И все же я не могу не думать о том, что в другой жизни, в другое время, с другим шансом выбрать друг друга — я был бы в этой постели рядом с ней.

Глава 17

Глава 17

Пэйдин

— Через пять секунд я задушу тебя подушкой.

Я стону, блаженно игнорируя угрозу принца и зарываясь все глубже в грубые простыни. Это уже третье и предположительно последнее предупреждение, которое он готов мне сделать. Поэтому я с радостью игнорирую требовательный голос Энфорсера рядом с кроватью.

Когда комковатая подушка ударяет меня по лицу, заглушая череду проклятий, извергаемых из моего рта, я поднимаю руку, чтобы показать средний палец. На мои невысказанные мысли он отвечает одним своим. — Вставай.

— Если ты провожаешь меня на верную гибель, — ворчу я под скомканным хлопком, — то, по крайней мере, ты мог бы позволить мне насладиться последним разом в постели.

— У тебя было много часов, чтобы насладиться, не переживай.

Я отодвигаю подушку от лица и заглядываю в полумрак комнаты. За мутным окном виднеется такое же мутное небо, за которым все еще царит темнота. — Солнце еще даже не встало, так что я не вижу причин для беспокойства.

— Убедительный аргумент, — сухо говорит он. — Вставай. Сейчас. Мы не можем проводить слишком много времени в одном месте. Я удивлен, что нас еще не вычислили.

Я вздыхаю через нос, тупо глядя в потолок. Я планировала провести ночь, строя планы побега от Энфорсера, но бороться с волной сонливости, нахлынувшей на меня, как только голова коснулась подушки, было невозможно. Спать так крепко — страшно, когда рядом находится человек, готовый вонзить нож тебе в спину.

Оторвавшись от изношенных простыней, я небрежно сползаю с кровати, морщась от забытой раны на бедре. Глаза Кая фиксируют это движение, прослеживают складку между моими бровями и дыхание. — Как ты себя чувствуешь?

Я усмехаюсь, откидывая с лица пряди серебристых волос. — Не притворяйся, что заботишься о моем благополучии, Принц. Я для тебя всего лишь очередная миссия, которую ты должен выполнить.

Кажется, он слегка напрягся, но его слова не соответствуют настороженности. — Да, и моя миссия должна быть достаточно здоровой, чтобы выдержать путешествие домой.

Домой.

Это слово щиплет глаза, жжет в горле, как дым, когда я бежала из огненных осколков своего детства. Каждый из моих домов исчез — мой отец, моя Адена, мой дом на углу Мерчант и Элм.

Я бездомная. Безнадежная. Пустая.

— Это не мой дом. — Я не хотела, чтобы эти слова прозвучали шепотом, но он смотрит на меня так, будто я их выкрикнула.

— Илья? — медленно спрашивает он. — Илья — не твой дом?

— У меня нигде нет дома. Никто не является моим домом. Больше нет. — Я выдерживаю его взгляд и высоко поднимаю голову, добавляя: — Ты и твой король позаботились об этом.

Мы смотрим друг на друга, его взгляд скользит по моему лицу. — Ты не единственная, кто знает, что такое потеря.

— За это я должна благодарить тебя.

— Как и я, — отвечает он. — Ты забыла, что я тоже остался без отца? Или ты не думала об этом, когда пронзала мечом грудь короля?

— Ты убил отца, — практически рычу я, подойдя достаточно близко, чтобы увидеть бурю, зарождающуюся в его серых глазах. — Я убила монстра.

Его глаза мечутся между моими, в них кипит что-то, что я не могу определить. — Ты забыл все, что он сделал с тобой? — шепчу я, умоляя его вспомнить преступления своего детства. — Все, что он заставлял тебя делать? Не говоря уже о том, что он сделал с этим королевством...

— Хватит. — Его голос прорезает мой собственный, властный и тихий. — Хватит.

— Что? Ты не можешь вынести правду?

Он хватает меня за руку, его хватка становится жесткой, как и его следующие слова. — Я сказал «хватит». Мы уходим.

С этими словами я нащупываю свой рюкзак и спускаюсь за ним по узкой лестнице. Когда мы достигаем ее низа, меня начинают грубо закутывать в платок, заставляя отбиваться от проворных рук принца, когда он обматывает ткань вокруг моего лица и волос. Как только его ноги ступают на скрипучий пол, он бросает монету ворчащему мужчине за стойкой и, не удостоив его взглядом, тащит меня за пределы захудалого трактира.

Я моргаю в слепящем свете восходящего солнца и слегка спотыкаюсь, когда он ведет меня через море людей. Улицы наводнены торговцами, утопающими в хаосе. Энфорсер пробирается сквозь толпу, его глаза перебегают с лица на лицо поверх банданы, прикрывающей нижнюю половину его собственного. Я завидую его способности так легко маскироваться, несмотря на отсутствие узнаваемых волос.

Я выкручиваю запястье в его руке, проверяя множество вариантов, как разорвать его хватку.

— Даже не думай об этом, — бормочет он, не замедляя шага.

Я закатываю глаза, глядя ему в спину. Он становится все более невыносимым.

Он сворачивает в тесный переулок и останавливается, чтобы бросить на меня взгляд через плечо. — Ты там держишься?

— Ты спрашиваешь так, будто остановишься, если это не так.

— Ты действительно так хорошо меня знаешь, — протягивает он, увлекая меня на другую оживленную улицу. После нескольких крутых поворотов я с трудом поспеваю за ним, стараясь не отставать от его длинных шагов. Нога горит, тупая боль перерастает в нечто гораздо более сильное.

Должно быть, он слышит мою одышку, чувствует, как я волочу ноги, потому что он сворачивает в тенистую боковую улочку и останавливается. — Не в форме, Грей?

Я бросаю на него взгляд, прежде чем перевести его на рану на ноге. — Да, мой темп не имеет ничего общего с тем фактом, что я активно истекаю кровью.

— О, не драматизируй. — Его слова легки, но взгляд, путешествующий по моему телу, наконец, останавливается на бедре. А потом он вдруг приседает передо мной, положив руки на мою ногу. Я не могу ничего сделать, кроме как моргнуть, глядя на склоненную голову с копной черных волос. Он возится с повязкой, проглядывающей сквозь рваные штаны, пальцы скользят по моей коже. — Ты действительно истекаешь кровью из-за меня или просто слишком упряма, чтобы признать, что тебе нужен перерыв?

— Может быть, — выдавливаю я из себя с фальшивой улыбкой, — мне нужен перерыв, потому что я истекаю кровью. И это из-за тебя.

Он отвлекается на мою теперь уже открытую рану и издает удивленное «Хм». Я вздрагиваю, когда он промокает горячую кровь, стекающую красными ручейками по моей ноге. Его прикосновения такие нежные, что за ними скрывается что-то похожее на заботу. Я сглатываю, когда его руки скользят по моим бедрам, безмолвно напоминая себе, почему я вообще получила травму. Почему я вообще бегу. Почему я так разбита.

Затем его руки исчезают с моей кожи и задирают нижнюю часть рубашки, оставляя меня в тени, где мне досадно холодно. Он с легкостью отрывает кусок ткани, прежде чем притянуть мою ногу к себе и положить поверх своей, согнутой в колене. Я ловлю себя на том, что запечатлеваю это зрелище в памяти с самодовольной улыбкой.

С принцем, стоящим передо мной на коленях, я чувствую себя совсем не как Обыкновенная.

— Не двигайся, — бормочет он. — Ты покачиваешься, как пьяная.

Я хмуро смотрю на черные волосы, рассыпавшиеся по его лбу. — Ты украл одну из моих ног.

— Да, ногу. Но не равновесие.

Я качаю головой, глядя на стену, о которую оперлась рукой. — Ты невыносим.

Я улавливаю краешек его ухмылки, когда он закрепляет новую импровизированную повязку и осторожно опускает мою ногу на землю. Он поднимается, так неожиданно возвышаясь надо мной, что я неуверенно делаю шаг назад, прижимаясь к грязной стене.

— Лучше? — спрашивает он, заметив мою настороженность и смягчив взгляд.

— Прекрасно, — отвечаю я. — Я дойду до своей гибели, не волнуйся.

Его глаза блуждают по мне, испытующе изучая с чувством неуверенности. — Тогда нам лучше отправиться в путь.

Глава 18

Глава 18

Китт

Свежий воздух кажется мне непривычным.

Стоя у треснувшего окна, я вдыхаю незнакомую прохладу, которая начинает проникать в душный кабинет. Раскинувшаяся подо мной территория покрыта яркой травой, сияющей в каскадах солнечного света.

Я не часто стою здесь. Не открываю шторы достаточно надолго, чтобы быть замеченным сплетничающими сотрудниками. Но после еды это оправдано.

Опрокинув наполовину съеденную тарелку в окно, я наблюдаю, как ее содержимое выплескивается на траву далеко внизу. Каждый овощ падает на землю с мягким звуком — картофель, морковь, жилистая разновидность бобов, которая мне уже успела разонравиться, — и все это добавляется к растущей куче выброшенных мною объедков.

Это та часть моей рутины, которая нуждается в доработке. Сначала это был способ очистить мою тарелку и успокоить слуг. Ну, и успокоить Гейл доказательством того, что я переварил ее еду. Но с недавних пор шепот за моей дверью становится все громче перед каждым приемом пищи. Возможно, моя куча недоеденной еды наконец-то найдена, и это лишь вопрос времени, пока Гейл не ворвется сюда, чтобы самой кормить меня с ложечки.

Стук в дверь заставляет меня предположить, что этот день настал.

— Входите. — Судорожно проводя пальцами по своим спутанным волосам, я пытаюсь пригладить торчащие пряди. Следующее, что привлекает мое внимание, — это мятая рубашка, но я едва успеваю провести рукой по ткани, как дверь распахивается.

Поднимаю взгляд, но не Гейл встречает его.

— А вот и мой изолированный кузен.

Улыбка, которую я выдаю, удивляет даже меня самого. — Привет, Энди.

Она проходит дальше в кабинет, ее медовые глаза оглядывают каждый дюйм. Я прочищаю горло, прежде чем жестко сесть на свое место. — Есть ли причина для твоего... визита?

Оторвав взгляд от открытого окна, она позволяет ему остановиться на мне. — Верно. Ну, очевидно, я здесь, чтобы починить твое... — Она прерывается, явно пытаясь придумать какую-то схему. — Твое окно? — Она кивает, пытаясь убедить нас обоих. — Да, твое окно.

— Ты здесь, чтобы починить мое окно? — медленно повторяю я.

— Именно этим я и занимаюсь! — Она жестом показывает на пояс с инструментами на талии, кольцо в носу сверкает на свету. — Я знаю, легко забыть, что я все еще мастер на все руки в замке, учитывая мои другие таланты.

Мой взгляд скользит по потертой коже, опоясывающей ее талию, каждый дюйм которой занимает груда инструментов, беспорядочно сваленных внутри. Я помню те дни, когда макушка винно-рыжих волос Энди едва достигала бедра ее отца, хотя она была практически привязана к нему, следуя за ним повсюду.

Поэтому, естественно, он научил ее всему, что она знает. Искусство чинить, штопать, создавать — все это входит в обязанности Подручного. Даже несмотря на то, что в ее жилах течет уникальная способность к перевоплощению, она решила заняться тем, что многие считают низменной страстью.

Уперев руки в бока, она вздыхает. Но кто-то же должен убирать за вами с Каем, и у меня в этом большой опыт.

Я киваю в такт каждому слову, вспоминая, сколько всего мы сломали во время наших импровизированных потасовок. В те времена, когда мы были просто братьями, не обремененными новыми блестящими титулами, которые носим теперь.

Не в силах выносить ее тяжелый взгляд, я начинаю притворяться занятым. Перемешивая бумаги в руках, я пытаюсь привести в порядок разбросанное содержимое моего захламленного стола. — С моим окном все в порядке, Энди. Если бы ты хотела меня увидеть, то могла бы просто попросить.

Тень печали накрывает ее лицо. — И ты бы позволил мне? Увидеть тебя, то есть.

Ну вот, началось.

Глупо было думать, что я смогу долго избегать этого разговора. Вздохнув, я говорю: — Я был занят.

— Точно. — Она кивает, ее взгляд отстранен. — Теперь ты король. Теперь ты мой король. Не могу представить, как трудно было приспособиться. — Пауза. — Особенно после того, как это случилось.

Ты имеешь в виду, как был зверски убит мой отец? Как я стоял на коленях рядом с его окровавленным телом, глядя на кинжал, рассекающий его шею? Ты это хотела сказать, кузина?

Я прикусываю язык, борясь с нахлынувшими мыслями. — Да, это было... трудно.

— Джекс скучает по тебе. И он сводит меня с ума, так что не стесняйся, забери его из моих рук. — Она говорит это со своей яркой улыбкой, несмотря на печаль, омрачающую ее взгляд. — Ладно, хорошо. Мы оба скучаем по тебе. И я знаю, что в последнее время ты много переживаешь, но, возможно, для тебя будет очень полезно выбраться из этого кабинета...

— Энди. — Я поднимаю руку, заляпанную чернилами, и одним движением заставляю ее замолчать. — Мне здесь хорошо. Правда.

Мои слова звучат так уверенно, что я сам почти верю в них.

Энди замирает. Улыбается. Быстрым шагом направляется к окну.

— Знаешь, — говорит она со знакомой ноткой в голосе, — мне кажется, что твое окно разбито.

Я не поднимаю глаз от стопки бумаг, сложенных передо мной. — И почему же?

Я слышу вызов в ее голосе. — Ну, кажется, из него всегда падает еда.

Наступает тишина, которую заполняет только барабанный бой моих пальцев по столу.

Когда я поворачиваюсь к ней лицом, ее руки сложены над рабочим поясом. Она приподнимает бровь. — Ты хочешь объяснить мне это?

Я на мгновение задумываюсь над этим. — Нет.

Она усмехается. — Да ладно.

— Ты права. Окно должно быть разбито.

— Китт.

— Король.

Она моргает, услышав, как я поправляю ее, и выпрямляется, заметив, что у меня внезапно окаменело лицо. — Теперь это король. Все изменилось — я изменился. — Качая головой, я шепчу: — Его больше нет, и я даже не знаю, как дышать, если он не прикажет мне это сделать. Прикажет мне есть. Жить.

Мои руки дрожат. Бумаги вываливаются из небрежных стопок, а непролитые слезы жгут мои уставшие глаза.

Лицо Энди сморщилось, жалость свела бордовые брови. — О, Китт...

Я резко встаю, прежде чем она успевает опуститься на колени рядом со мной. Прочистив сжимающееся горло, я бормочу: — Это все, Энди.

— Китт, подожди...

— Это все.

Она встает, шумно вдыхая. — Позволь мне помочь тебе починить окно. Пожалуйста. Оно не должно оставаться разбитым.

Я смотрю на нее. Позволяю ей смотреть на меня.

И только когда она изучит каждую трещинку на моем невозмутимом фасаде, я говорю: — Боюсь, его уже не починить.

Глава 19

Глава 19

Пэйдин

— Это действительно необходимо?

Я приподнимаю бровь, глядя на грубые веревки, которые в данный момент стягивают мои запястья, натирая их. В ответ на это Энфорсер слегка улыбается в тени, прежде чем затянуть путы еще туже. Я усмехаюсь, указывая связанными руками на окружающую нас пустоту. — Теперь ты решил связать меня? В пустыне, когда все твои Имперцы дышат мне в затылок?

Но принц уже потерял ко мне интерес, повернувшись, чтобы взять поводья одной из многочисленных беспокойных лошадей. — И все это ради Обыкновенной? — Я повышаю голос, чтобы его не заглушал слой песка. — Кто бы мог подумать, что я так тебя напугаю? — Я снова открываю рот, готовая выпалить что-нибудь еще, что наверняка привлечет его внимание, когда толчок в спину заставляет меня споткнуться и прикусить язык, который вот-вот должен был доставить мне неприятности.

— Сука.

Это шипение у меня над ухом, от которого по спине пробегают мурашки. Имперец сжимает мои волосы в кулаке еще до того, как я успеваю встать на ноги, и с рычанием прижимает меня к своей груди. Я задыхаюсь от боли и морщусь от прикосновения его губ к моему уху. — Мерзкая Обыкновенная. Я должен перерезать тебе горло прямо здесь...

— Знаешь, я даже не удосужился узнать твое имя, Солдат. Вот как мало я ценю твою жизнь.

От вкрадчивого голоса Энфорсера Имперец за моей спиной напрягается и слегка выпрямляется, когда принц не спеша подходит к нам. Я смотрю на вырисовывающуюся передо мной широкую грудь, наблюдая, как она стремительно вздымается, несмотря на обманчиво спокойные слова, слетающие с его губ. — Представь себе, — небрежно говорит он, — что я с радостью сделаю с тобой, если ты хоть пальцем ее тронешь.

Мне с трудом удается удержаться от того, чтобы не врезаться в Энфорсера с такой силой, с какой Имперец отталкивает меня от себя. Затем он бормочет жалкие извинения, кивая на приказы, завуалированные под угрозу. Как только я обретаю опору, я, пошатываясь, отступаю от принца и бездушного пристального взгляда на его лице.

Это была не забота, не беспокойство и не что-то близкое к доброте. Нет, это было владение. Угроза была территориальной. Я — его добыча, его приз, его пленница. Его и только его.

Я ненавижу это. Ненавижу то, что принадлежу ему.

— Иди сюда.

Я моргаю от грубого приказа, от вопиющего пренебрежения к тому, что я когда-либо была чем-то большим, чем его пленницей, которой можно управлять. Его приказ имеет обратный эффект, заставляя меня отодвинуть ноги подальше от него. В ответ он наклоняет голову, пробегая глазами по моему лицу, на котором, должно быть, написано отвращение. — Мы уходим, — медленно говорит он, делая такой же медленный шаг ко мне. — Если ты предпочитаешь идти пешком через пустыню, то милости прошу. В противном случае мне понадобится, чтобы ты села на чертову лошадь.

Мой взгляд падает на фыркающих существ, раскидывающих песок. Я сглатываю. — Мне и так хорошо, спасибо.

Еще один шаг. — Вот как?

Теперь я переминаюсь с ноги на ногу. — Я лучше пройдусь.

— Серебряный Спаситель? — Он улыбается. — Боится лошадей?

Легкий смех доносится до моих ушей, словно издевка. Я игнорирую смешки окружающих и вместо этого смотрю на молча забавляющегося ублюдка передо мной. — Ну, я никогда не была достаточно привилегирована, чтобы ездить на лошадях в детстве, не так ли? Так что, думаю, мне позволительно находить их... тревожными.

— У всех есть свои страхи, Грей, — бормочет он, придвигаясь ближе, чтобы слышала только я. — Хотя я уже начал верить, что у тебя их нет. Меньше всего лошадей.

— Я не боюсь, — говорю я сквозь оскаленные зубы. — Просто мне нужна физическая нагрузка.

В темноте я едва успеваю заметить, как в темноте подергиваются его губы, прежде чем он привязывает мое связанное запястье к своему коню длинным поводком. — Постарайся не отставать, Грей. Я не хочу, чтобы мне пришлось тащить тебя через пустыню.

Я закатываю глаза в сторону его спины, но быстро отвожу их от мышц, напрягающихся на его рубашке, когда он забирается в седло. При виде этого зрелища я мысленно возвращаюсь на крышу, но тут же встряхиваю головой и отгоняю эту мысль.

Вскоре я спотыкаюсь рядом с ним, пытаясь увеличить расстояние между собой и зверем, нависшим надо мной. Имперцы, разбросанные вокруг нас, погружены в тень, затянутую мраком, которого мы ждали, прежде чем ступить в пустыню. Послеобеденное время, проведенное с принцем и его свитой, было таким же невыносимым, как и удушающая жара, окутавшая нас. Так продолжалось до тех пор, пока солнце, наконец, не устало от своих мучений и не скрылось за облаками, позволив луне направлять нас, когда мы начали наш путь через пустыню.

Время идет, а я чувствую только нарастающую боль, пульсирующую в моей ране. Каждый шаг обжигает, как солнце, от которого нам удавалось уклоняться в течение нескольких часов. Вскоре, несмотря на все мои старания подавить хромоту, она становится заметной.

Но когда он прочищает горло рядом со мной, я заставляю себя выпрямиться, прикусив язык от боли. — Ты замедлилась, Грей. — Его голос тихий, хрипловатый от долгих часов неиспользования.

— Хотите, чтобы я бежала, Ваше Высочество? — справляюсь я, не сводя глаз с колышущегося песка под ногами.

— Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь. Это было бы, мягко говоря, забавно.

Я бросаю на него взгляд. — Я живу, чтобы развлекать, Ваше Высочество.

В его горле застревает кашель — это самое близкое к смеху, что он может себе позволить. — Стой, — приказывает он, останавливая свою лошадь. Я пошатываюсь рядом с ним, почти испытывая искушение прислониться к животному. Парад Имперцев натягивает поводья, останавливаясь, чтобы объехать нас.

Я наблюдаю, как принц грациозно соскакивает с седла, прежде чем сократить расстояние между нами. Сглотнув, я прослеживаю, как подрагивает мускул на его челюсти, как его взгляд скользит по моему телу. И вот он снова сидит передо мной на корточках, смотрит вверх, положив руки по обе стороны от моего раненого бедра.

Я не обращаю внимания на то, что десятки любопытных глаз блуждают по сцене, которую мы устроили, и не могу найти ни одной причины для беспокойства. Его глаза встречаются с моими, и на одну-единственную горько-сладкую секунду я смотрю на Кая, а не на монстра, призванного выследить меня.

Затем он хмурится, его мысли поглощены предстоящей задачей. Быстрыми движениями пальцев он обводит неровный порез, соединяя кожу и ткани. Я вздыхаю, испытывая облегчение с каждым движением его пальцев. Он поднимает на меня глаза, блуждая по моему лицу так, что я чувствую себя обнаженной перед ним.

— Лучше? — Его голос едва ли больше, чем бормотание.

— Лучше, — вздыхаю я. Оторвав взгляд от его глаз, я окидываю взглядом Имперцев, молча гадая, кто из них тот самый Целитель, у которого он черпает силу. — Ты не мог сделать это двенадцать часов назад?

Уголок его губ подергиваются. — Двенадцать часов назад мы были в шумном городе, и я знал, что ты сможешь легко исчезнуть. То есть, если бы тебе удалось сбежать от меня. — Он почти пожимает плечами. — Назовем это предосторожностью.

Я подражаю его пожатию своим собственным. — Похоже, ты принимаешь много мер предосторожности для простой Обыкновенной.

— Думаю, мы оба знаем, что в тебе нет ничего простого.

Мы долго смотрим друг на друга, настороженно, как и должно быть. Все в нем резко и холодно, он пронзает меня своим стеклянным взглядом. Даже присев подо мной, он в полной мере принц и создание короля. Марионетка короны, замаскированная причудливым титулом.

Интересно, как часто Энфорсер преклоняет колени перед чем бы то ни было. Перед кем бы то ни было.

— Ты боишься меня.

Он отвечает на мое заявление пристальным взглядом, твердым, но протяжным, как вздох. — Я был бы дураком, если бы не боялся чего-то столь свирепого.

Я сглатываю. — А ты не являешься таковым? Дураком?

Затем он встает, удерживая мой взгляд, пока не становится тем, кто смотрит сверху вниз. — Больше нет.

Я открываю рот, пытаясь подобрать слова, которые он не хотел бы слышать. Он поворачивается и кивает своим людям, и парад снова оживает, увлекая меня за собой. Я наблюдаю, как он садится на лошадь, и вижу проблеск надежды на его бедре.

Мое сердце ускоряет ритм, замирая при виде кинжала, украшающего его бок, хотя отсутствие вихрящейся стали на рукояти говорит о том, что он не мой. Я заставляю свои мысли быть рациональными, заставляю себя думать как вор, которым мне пришлось стать. Истребив все шансы на доверие, каждый мой шаг вызывает раздражение и подозрение. Мне трудно не оплакивать то, как легко было приблизиться к нему раньше, и как отчаянно я жажду чего-то не совсем сложного.

Я шагаю вперед вместе со вздыбленной лошадью, разум затуманен, а ноги подкашиваются.

Чума, мне нужен план.

Парад продолжает свое меланхоличное шествие в бледном лунном свете — не более чем серебряные тени на песке. «План» — смелое слово для сформулированной идеи, но отчаяние заставляет меня бросить осторожность на ветер. Глубоко вздохнув, я проглатываю свою гордость и заставляю ноги резко дернуться.

Веревка, привязывающая меня к зверю, натягивается, пятки впиваются в песок. Поначалу Энфорсер не обращает внимания на мое явное сопротивление, да и лошадь, на которой он сидит, тоже. Но после нескольких протяжных вздохов и неуступчивых шагов...

— Что теперь, Грей? — Кажется, он совершенно не в восторге от моего выступления.

— Я устала.

— Правда?

Я хмуро смотрю на его тенистые плечи. — Да.

— Хм.

— Хм? — пыхчу я. — Это все, что ты можешь сказать? Хм?

— Отлично. — Я практически чувствую, как он улыбается, сидя на своем высоком коне. — Хм, жаль, что ты боишься лошадей.

— Я не... — вздыхаю я, делая глубокий вдох, чтобы скрыть улыбку. Это именно то, чего я хотела. — Я переживу это. Сейчас я слишком устала, чтобы беспокоиться.

Теперь он бросает взгляд через плечо. — Тогда давай посмотрим. Вперед.

Я сглатываю — реакция, которая должна быть драматичной. Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться, его рот подрагивает в уголке. — Ни в коем случае. — Я пытаюсь сделать шаг назад, напрягаясь в борьбе с веревкой. — Мне понадобится... содействие.

Теперь он действительно улыбается. — Ты имеешь в виду, что тебе нужна помощь?

— Я не прошу ни о чем подобном.

Он качает головой. — Все еще слишком упряма, чтобы признать, что ты просишь о помощи, не говоря уже о том, что она тебе нужна. — Я закатываю глаза, глядя куда угодно, только не на него. — Продолжай, Грей. Я хочу услышать, как ты это скажешь.

Я качаю головой, наклоняя ее к звездам, взирающим на нас. — Ты невыносим.

— Это не совсем то, что я ожидал услышать.

С моих губ срывается звук отвращения, похожий на стон сожаления. — Отлично. Мне нужно… твоя помощь. — Я выдавливаю слова, проглатывая горечь, которую они оставляют после себя.

Он улыбается мне, удивляя так, как не должно быть — больше не должно. В ответ он легко сползает с седла и встает передо мной. Сердце бешено колотится в груди, а глаза перебегают на оружие у него на боку. Я выжидающе протягиваю ему связанные руки и мило улыбаюсь.

Он наблюдает за мной, его пронзительный взгляд скользит по моему лицу. — Одно неверное движение, Грей, — бормочет он, — и я привяжу тебя к спине этой лошади. Понятно?

— Понятно, Принц.

Он отвечает на мою насмешку намеком на ухмылку. А затем освобождает меня ножом, который я так отчаянно хочу получить в свои руки. Я не осмеливаюсь следить за его движениями, пока он засовывает маленький кинжал обратно на бедро, и не свожу с него глаз. Мои запястья красные и огрубевшие, болят от многочасового давления. Я не спеша массирую их, проводя пальцами по растущим рубцам, пока не убеждаюсь, что его мысли далеко от ножа у него на боку.

Время отвлечения.

Подняв глаза на него, я делаю последний глубокий вдох, готовясь к отказу от задуманного плана. — Хорошо, — вздыхаю я. — Подними меня туда.

Его улыбка, на мой взгляд, слишком дразнящая. — Тогда ладно. — Он подходит ко мне сзади. Его руки оказываются на моих бедрах прежде, чем я успеваю сделать очередной вдох, уверенные, сильные и до тошноты знакомые. А потом он поднимает меня вверх, вверх, вверх...

— Чума! — Я визжу, бьюсь в его руках, как и собиралась. Все конечности дрыгаются, отчаянно пытаясь вырваться из его хватки из-за того, что, как я надеюсь, выглядит как страх. Я прижимаюсь спиной к его груди, в то время как ноги летят впереди меня, а руки тянутся сзади, чтобы ухватиться за что угодно — за его лицо, руки, бедро, когда я выхватываю кинжал из ножен.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Он опускает меня обратно на твердую землю, уворачиваясь от локтя, который я отбрасываю в его сторону. Как только мои ботинки касаются песка, я поворачиваюсь и наталкиваюсь на него, протягивая руку с его ножом за спину. Не желая рисковать и прятать оружие за пояс штанов, где он наверняка его почувствует, я переворачиваю нож рукояткой вниз и беззвучно возношу молитву Чуме-знает-кому. Только после этого я позволяю ножу опуститься к устью моего ботинка.

Я прикусываю язык от боли, чувствуя, как кровь начинает приливать к коже в том месте, где лезвие задело лодыжку. Но затем я прикусываю язык, чтобы не улыбнуться.

У меня получилось. Получилось. Может, мне стоит почаще молиться?

— Я... я не была готова! — выдыхаю я, делая шаг в сторону, чтобы разгладить свою помятую рубашку.

— О, прости, — насмехается он, — я просто предположил, что «подними меня туда» подразумевает, что ты готова подняться туда.

Я оглядываю окружающих нас мужчин, скрытых в тенях. Темнота — единственная причина, по которой мне удалось проделать тот небрежный трюк, который я только что провернула, и никто не заметил. — Я просто... нервничаю, ладно? Дай мне секунду.

— Не торопись, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, не имея в виду ни единого слова.

Я отвожу взгляд от волнения, так откровенно отображенного на его лице. Глубоко вздохнув, я играю роль взволнованной пленницы, судорожно перебирая пальцами и переставляя ноги.

— Все хорошо, — наконец говорю я.

— Хорошо, что? — медленно спрашивает он. — Я хочу услышать, как ты это скажешь, чтобы не попасть в засаду снова.

Я бросаю на него тупой взгляд. — Хорошо, я готова.

— Ты уверена в этом? Мне стоит ожидать синяка под глазом или...

— Просто посади меня на чертову лошадь, Азер.

Он делает медленный шаг за мной, удерживая мой взгляд и опуская грубые ладони на мои бедра. Я сглатываю от такой близости момента, который, по идее, не должен быть ничем подобным.

Он поднимает меня на лошадь, которая везет меня на верную гибель, ради Чумы.

И все же мои щеки пылают посреди бессолнечной пустыни. И я ненавижу его. Ведь так?

Он притягивает меня к себе, удерживая, как дыхание, зная, что это лишь вопрос времени, когда ему придется меня отпустить.

А потом он поднимает меня, направляя мою ногу в стремя. Я перекидываю вторую ногу через животное, шатко и медленно. Я цепляюсь за седло, каждый мускул натренирован, и я готова спрыгнуть, если понадобится. Но как раз в тот момент, когда я подумываю сделать именно это, он внезапно оказывается позади меня, твердый и прижимающийся к моей спине.

— Думаю, — тихо говорю я, — мне будет удобнее сзади.

— О, не сомневаюсь, — бормочет он, так близко к моему уху, что я подавляю дрожь. — Но я хочу, чтобы ты была там, где я могу тебя видеть.

Затем он обнимает меня за талию и берет поводья. Я закатываю глаза, когда вижу, что его руки лежат на моих бедрах. — Это действительно необходимо?

— Ты что, знаешь, как управлять лошадью?

Я слегка прислоняюсь к его груди. — Я способная ученица.

Он фыркает, шевеля мои волосы. — Да, способная ученица, которая немедленно вернется в Дор.

— Вы так плохо обо мне думаете, Высочество.

Смех. — Нет, я так часто думаю о тебе. Вот почему я точно знаю, как бы ты поступила.

Я сглатываю и сутулюсь, позволяя тишине овладеть нами. Минуты идут, искушая меня заговорить, хотя бы от скуки.

— Что он сделает со мной?

Он так тесно прижимается ко мне, что я чувствую, как напрягается его тело, когда вопрос срывается с моих губ. Внезапно я ощущаю, как принц неловко ерзает и вздыхает, уткнувшись мне в шею. Я старалась не думать о Китте, о том, как я, возможно, поспособствовала его превращению в копию короля, которого пронзила мечом.

— Я..., — начинает Кай, пригнув голову, — я не уверен.

— Какой он? — мягко говорю я. — Мой король?

— Он такой, каким ты его оставила. — Его голос звучит глухо. — Оболочка человека, вставшего на место короля.

Я вздыхаю, глядя на звезды над головой. — Тогда я все равно что мертва.

Глава 20

Глава 20

Кай

Ее дыхание мелодично.

Гипнотизирует так, что не хочется признавать.

Она так тесно прижимается к моей груди, что я чувствую, как ее грудная клетка расширяется с каждым вдохом.

Сомневаюсь, что она так крепко спала последние дни.

Еще один глубокий вдох. Еще один толчок ее ребер мне в живот.

...или много ела, если уж на то пошло.

Судя по ее виду и поведению, она, скорее всего, питалась черствым хлебом все время своего пребывания в Доре, при этом ежедневно сражаясь на ринге.

Надо бы заставить ее больше есть.

Я качаю головой от этой мысли, от рефлекторной заботы о ней. Потому что она не моя ответственность. Она — моя пленница. Моя миссия. Убийца моего отца.

С ее губ срывается тихий, сонный звук, и я замираю на месте. Она зажата между моими руками, прижата к моей груди, голова лежит на колотящемся сердце ее похитителя. Никогда еще я не видел такого покоя, так нежно хранимого в объятиях Смерти.

Я смотрю на небо, покрытое созвездиями. Люди, едущие рядом со мной, — не более чем движущиеся тени, бесшумно ступающие по песку. Вокруг меня покачиваются головы, борясь со сном, тяжелым грузом нависшим над их веками.

— Остановитесь, — хрипло кричу я. — Мы разобьем здесь лагерь на остаток ночи.

Меня встречают благодарным ворчанием, за которым следует отчаянная возня и неуклюжие спешивания. Я останавливаю свою лошадь, колеблясь, прежде чем положить тяжелые ладони ей на бедра. Я останавливаю лошадь, колеблясь, прежде чем положить тяжелые руки на ее бедра. Я позволяю себе один момент. Один эгоистичный миг моего жалкого существования, посвященный ей. Девушке в объятиях парня. Притворству.

А потом этот момент заканчивается, разбиваясь вдребезги, когда я встряхиваю ее, чтобы разбудить.

Ну, пытаюсь.

Она ворчит, недовольная моей попыткой разбудить ее. Я пытаюсь снова, на этот раз хватаю ее за талию, чтобы хорошенько встряхнуть. Она, как обычно, протестует и с удивительной для полусонного человека силой бьет меня локтем в живот. Я шиплю сквозь зубы, прежде чем прижать ее руки к бокам. — Полегче, — вздыхаю я. — Ты бы предпочла, чтобы я заставил тебя провести остаток ночи на этой лошади?

Она вздыхает, ее голос смягчен сном. — Если это означает, что я смогу уехать на ней далеко от тебя, то да, с удовольствием.

— Ты меня ранишь, — сухо говорю я, легко спрыгивая с лошади. Она выжидающе смотрит на меня, свысока глядя на то место, где я стою. Я приятно улыбаюсь в ответ. — Тебе что-то нужно?

Она сморщивает нос, на ее лице появляется видимое выражение разочарования. — Нет. Я в полном порядке. — И с этими словами она хватается за рог седла и пытается перекинуть ногу.

— Правда? — Теперь я улыбаюсь. — Ничего не хочешь у меня попросить?

— Я не попрошу тебя о помощи, — хмыкает она, покачиваясь в седле. — Лучше скажи, что мешает мне развернуть эту лошадь и ускакать?

— Способности. Знания. Страх, — категорично заявляю я. — Хочешь, чтобы я продолжал?

— Я бы хотела выбить тебе зубы.

— О, но тогда я не смогу улыбаться так, как, я знаю, тебе нравится.

Нахмурившись, она заявляет: — Улыбайся сколько хочешь. Мне в тебе ничего не нравится.

Мое возражение тихое, отрывистое, словно извлеченное из глубин моего сознания. — Помнится, тебе нравилась та, что предназначалась только для тебя.

Она вздрагивает от моих слов, но не считает их достойными ответа. Игнорируя меня, она вместо этого возвращается к своей текущей задаче. Для человека с такой хорошей координацией, наблюдать за ее попытками слезть с лошади забавно. Она почти спрыгивает с животного, стремясь, наконец, оказаться на твердой земле.

— Где я буду спать? — спрашивает она, оглядывая многочисленные подстилки на песке.

— Рядом со мной.

Ее глаза переходят на мои. — Ни в коем случае.

— Почему? — невинно спрашиваю я. — Это не то, что мы не делали раньше.

— И это не то, что я планирую делать снова, — бросает она вызов.

— И почему же, Грей? — Я вздыхаю. — Волнуешься, что тебе это слишком понравится?

Звук, который она издает, представляет собой нечто среднее между насмешкой и отвращением. — Это ты должен волноваться. Я просто могу задушить тебя во сне. — С этими словами она опускается на ближайшую подстилку и смотрит, как Имперец использует свою способность Блейзера, чтобы разжечь огонь.

Я провожаю ее взглядом: загорелая кожа, пальцы, судорожно теребящие кольцо на большом пальце, серебристые волосы, отражающие луну. Все в ней так знакомо, так обманчиво. Никакой силы не течет по венам под этой загорелой кожей. Никаких способностей, управляемых этими суетливыми пальцами. В серебристых прядях ее волос нет сходства с Элитными.

И все же она кажется какой угодно, только не Обыкновенной. Меня всю жизнь учили, что такие, как она, погубят Элитных, но я никогда не чувствовал ничего сильнее.

Я сажусь рядом с ней, расчесывая рукой свои покрытые песком волосы. — Осторожно, — насмехается она, — еще немного, и я начну ослаблять твои силы.

Я бросаю на нее взгляд. — Это работает не так, и ты это знаешь.

Она смеется, жестко и ненавистно. — Тогда, пожалуйста, просвети меня. Я бы с удовольствием послушала, как, по-твоему, Обыкновенные станут гибелью для всех Элитных.

— Если бы ты продолжала жить в Илье, — вздыхаю я, — то так бы и было. И не только по одной причине. — Я поворачиваюсь к ней, не сводя глаз с явного неверия в складке между ее бровей. — Неужели ты не знаешь нашу историю? Откуда мы взялись и почему так важно, чтобы мы оставались Элитными?

В мерцающем свете костра я замечаю, как она быстро закатывает глаза. — Конечно, я знаю историю Ильи. Может, я и не ходила в школу, но мой отец позаботился о том, чтобы я не была совсем уж безграмотной.

— Хорошо, тогда, — говорю я непринужденно. — Расскажи мне.

Она полусерьезно усмехается. — Ты что, хочешь, чтобы я учила тебя истории Ильи?

— Я хочу убедиться, что ты знаешь, о чем говоришь. Так что, — я жестом приглашаю ее продолжить, — продолжай.

— Это нелепо, — хмыкает она, теребя подстилку под собой.

— Начинает казаться, что ты не знаешь...

— Илья была слабым королевством, — вклинивается она, раздосадованная тем, что приходится меня развлекать. — Мы всегда были слабыми, даже до того, как по нам пронеслась Чума. Завоевание было постоянным страхом для прошлых королей, а когда Чума убила почти половину населения, королевство оказалось в карантине, в изоляции и стало уязвимым как никогда. — Она перечисляет информацию, не сводя глаз с неба над головой. — И когда в результате Чумы родились Элитные, королевство ликовало от того, что они вдруг получили власть над всеми остальными. — Она возвращает взгляд на меня. — Доволен?

— Вряд ли. — Я улыбаюсь. — Продолжай.

Пыхтение. Затем тяжелый вздох. — С тех пор Илья оставалась изолированной, чтобы обеспечить единственное королевство, где есть Элитные. А потом, через семьдесят лет, твой отец решил изгнать всех Обыкновенных, чтобы получить свое Элитное общество.

— Ты упускаешь некоторые очень важные моменты, Грей, — вмешиваюсь я.

— Верно, — вздыхает она. — Болезнь, которую обнаружили Целители, которой мы, Обыкновенные, обладаем. То, что в конечном итоге ослабит силы Элитных.

— И? — уточняю я.

— И тот факт, что размножение Обыкновенных и Элитных в конечном итоге приведет к вымиранию расы Элитных. В это, — добавляет она с укором, — я верю. — Вздохнув, она с тоской продолжает. — Только Элита может породить Элиту. Хотя способности человека не зависят от его родителей. Некоторые считают, что уровень силы зависит от силы самого человека.

— Значит, ты понимаешь, почему Илья должен оставаться таким, какой она есть.

— Да, — мягко говорит она. — Жадным.

Я долго смотрю на нее, давая ее словам впитаться. Услышать ее точку зрения на Илью — это и неожиданно, и интригующе. Выросшая как Обыкновенная в трущобах, она видит королевство совсем иначе, чем любой представитель высшей Элиты. И, к сожалению, я заинтригован.

— Ты закончил меня расспрашивать или я могу идти спать? — спрашивает она, опираясь на локти.

Я игнорирую ее вопрос, чтобы рискнуть задать свой собственный. — Так что же ты предлагаешь?

— Что предлагаю?

— Илье, — говорю я просто. — Что еще остается, кроме как продолжать жить так, как мы жили последние тридцать лет?

Она слегка приподнимается, кажется, удивленная моим вопросом. — Я предлагаю продолжать то, что мы делали в течение семидесяти лет до Чистки. Когда Обыкновенные и Элитные жили бок о бок.

— А ослабление наших сил? Болезнь?

Она вздыхает. — Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, Элитные не были созданы для этого? Что то, чем Чума одарила Илью, противоестественно? — Я напрягаюсь от ее слов, но она продолжает. — Людям не дано играть в Бога. А Элитные уже достаточно долго играют эту роль. Если ослабление их силы означает, что Обыкновенных больше не будут изолировать и убивать, то так тому и быть.

Я отвожу взгляд, качая головой на звезды. — Илья будет слаб без своих Элитных. Нас можно будет легко завоевать и...

Ее смех обрывает меня. — Думаешь, сейчас мы не слабы? Мы настолько изолированы, что не хватает еды, чтобы прокормить тех из нас, кто живет в трущобах, не говоря уже о том, чтобы вместить всех, когда больше нет земли, на которую можно расшириться. — Ее голос суров, но в глазах — мольба. — Без единого союзника или королевства, которое не ненавидит нас, разве мы не слабее, чем когда-либо? И мы будем продолжать разрушаться, если что-то или кто-то не изменится.

Кто-то.

Она думает о Китте. Возможно, она всегда думала о Китте как о ком-то, кто мог бы изменить Илью ради нее. О ком-то, кого можно убедить взглянуть на вещи по-другому.

Я почти смеюсь при этой мысли.

Тот Китт, которого я оставил, лишен любого потенциала, который не был бы частью плана отца. Он будет делать только то, что хотел и желал король. Даже мертвый он контролирует Китта, управляя Ильей из могилы.

— Приятно наконец услышать, что ты думаешь на самом деле, — говорю я с насмешкой.

— Что ж, теперь нет смысла скрывать это. В данный момент измена — наименьшее из моих беспокойств. — Потянувшись, она смотрит на звезды, а затем ложится на бок. — Ты веришь, что я больна?

Я поражен тем, как серьезно она задает этот вопрос. — Я верю Целителям. И тридцать лет назад они нашли нечто необнаружимое. Что-то, что со временем ослабляет силы Элитных. — Она молчит, и я этим пользуюсь. — Ты веришь, что ты больна?

— Я предвзята, но нет, я так не думаю. Мой отец был Целителем, и он тоже так не считал. Возможно, нет способа узнать наверняка, — мягко говорит она. — Но я знаю, что в любом случае заслуживаю жизни.

Она затихает, предпочитая сон завершению разговора. Спустя долгое время я чувствую, как она вздрагивает, прежде чем услышать, как жалоба проскальзывает мимо ее губ. — Пожалуйста, скажи, что меня не похитили только для того, чтобы я замерзла в пустыне?

— Ты просто заноза в заднице. — Я машу рукой Имперцу, ложась рядом с ней. — Принеси мне дополнительное одеяло.

Она не удосуживается перевернуться, чтобы поиздеваться надо мной в лицо. — А я-то думала, что рыцарство умерло.

Когда Имперец протягивает мне одеяло, я без колебаний набрасываю его ей на голову. — О, это так, дорогая.

С шумом она высовывает голову из складок ткани, и серебристые волосы рассыпаются по ее лицу. Взгляд, которым она одаривает меня, обещает смерть, которую, как я знаю, она может доставить. Затем она снова поворачивается ко мне спиной, довольная тем, что игнорирует мое существование, пока сон не настигнет ее.

Нет, скорее всего, она что-то замышляет. Я подозреваю, что это редко бывает не так. Из нее получается трудная пленница, за ней нужно присматривать, даже тогда, когда бежать некуда. Потому что если кто и найдет способ...

— Черт, Грей! — Я отпрыгиваю от нее, красочно ругаясь.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

— Что со мной не так? — возмущаюсь я. — У тебя ноги ледяные.

Она оглядывается через плечо, явно не в силах скрыть ухмылку. — Ну, я не могу спать в обуви. Никогда не могла.

— Похоже, ты и в носках не можешь спать, — бурчу я.

Она пожимает плечами. — Это проклятие, на самом деле.

— Что ж, пусть проклятие остается при тебе.

Ее лицо опускается. — Но ты теплый. — Прежде чем я успеваю ответить, она кивает на огонь. — Мы с моими холодными ногами всегда могли бы просто переночевать там. Одни.

— Черта с два я позволю тебе спать одной, — бормочу я.

А потом качаю головой, обхватываю ее ноги и притягиваю их к себе.

Она смотрит на меня, потрясенная. А потом она улыбается, ярко и широко, подобно ночному небу над нами.

Боюсь, она может соперничать со звездами.

Стрела вонзается в песок рядом с моей головой.

Я слышу, как она приземляется, еще не успев открыть глаза.

Я перекатываюсь, пригибаясь к земле, и осматриваю темноту в поисках источника засады. Стрелы осыпают наш лагерь, впиваясь в плоть моих сонных людей. Их крики заполняют мои уши, когда я чувствую, как их силы вырываются из-под моей кожи.

Моргая, прогоняя сон и темноту, закрывающую обзор, я едва различаю фигуры, крадущиеся к нам по песку. Я переворачиваюсь на бок, готовясь встать и использовать одну из немногих оставшихся в моем распоряжении сил.

Что-то холодное и острое касается кожи моей шеи.

Ощущение слишком знакомое.

Как и ее голос.

— Еще одно движение, и я больше не буду колебаться.

Глава 21

Глава 21

Пэйдин

Лезвие сверкает в лунном свете, скрывая бледную линию крови, прочерченную под ним.

— Я даже не хочу знать, как тебе это удалось, — выдыхает Кай, и мускул на его челюсти подергивается от разочарования. Я продолжаю держать нож у его шеи, когда слышу, как последний из Имперцев падает на песок с глухим стуком.

— Мы попали в засаду, Грей. Что, по-твоему, ты делаешь? — бормочет он, не сводя глаз с моего лица, пока я осматриваю песок и приближающиеся фигуры.

Я смотрю на него с высоты своего положения. — Думаю, меня спасают.

На его лице появляется растерянность, а на моем — улыбка. — Как...? — Он делает паузу, неверие окрашивает его черты. — Как ты могла...

— Всегда, Принцесса!

Мое сердце замирает при звуке его голоса. Никогда еще я не была так счастлива услышать это нелепое прозвище.

Его волосы сливаются с кольцом света от костра, в которое он только что ступил. Они вьются, падая на лоб, а на лице одинаково много грязи и веснушек. От его улыбки у меня на глаза наворачиваются слезы. Я никогда не думала, что увижу еще одного друга, целого и невредимого.

— Что, ты собираешься просто сидеть там весь день или подойдешь и обнимешь меня? — спрашивает Ленни, скептически приподнимая брови.

Я бросаю взгляд на Энфорсера, который свирепо смотрит на меня, когда резкий голос отвечает на вопрос, который я не озвучила. — Он у меня, Пэйдин, не волнуйся.

Улыбаясь, я поднимаю глаза и вижу, что Лина делает то же самое. Она целится из арбалета в принца, а на ее губах играет лукавая ухмылка. Ее длинные черные волосы стянуты на затылке и перекинуты через плечо. Она крошечная и пугающая, и у меня наворачиваются слезы, когда я смотрю на нее.

Я без колебаний вскакиваю на ноги. Не сводя глаз с Ленни, я, спотыкаясь, направляюсь к нему, шлепая босыми ногами по песку. Затем я останавливаюсь, глядя в лицо, которое, как я думала, никогда больше не увижу.

— Хорошо. — Он разводит руки в стороны, слегка пожимая плечами. — Иди сюда.

Я киваю, позволяя ножу выскользнуть из моей руки, прежде чем шагнуть в его объятия. Мой лоб сталкивается с его грудью с комичным стуком. Я чувствую, как его смех вибрирует во мне, когда он обхватывает мою спину руками и неловко похлопывает меня.

— Я тоже скучал по тебе, Принцесса, — говорит он мне в волосы, прежде чем отстраниться и посмотреть на меня. — Я не знал, увижу ли тебя когда-нибудь снова. По крайней мере, — он отводит взгляд, внезапно став серьезным, — по крайней мере, не раньше, чем тебя увидит вся Илья.

— Да, я тоже, — шепчу я, смаргивая набежавшие слезы. Потом я обнимаю Лину, а она держит в руках заряженный арбалет, что кажется вполне уместным.

— Рада тебя видеть, — вздыхает она. Я киваю, улыбаясь, когда из тени выходит еще одна фигура.

— Никаких сердечных приветствий для меня? Постараюсь не обижаться.

— Привет, Финн. — Я смеюсь, обнимая его и лук, который теперь лежит у него на спине. — Я знала, что ты здесь, еще до того, как увидела тебя. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на них всех. — Знала, что я в безопасности.

— Правда? — Финн поднимает бровь, глядя на меня, его каштановые волосы блестят в свете умирающего огня.

— Стрелы. — Я жестом показываю на дюжину стрел, усеявших лагерь и его бывших обитателей. — Это стрелы Сопротивления. Те, что вы делаете с красными наконечниками. — Финн ухмыляется, видя, что я разбираюсь в его работе. — И я знала, что это ты стреляешь ими, потому что ты всегда вырезаешь букву «Ф» на дне древка.

Он пожимает плечами. — Может, я делаю лучшие стрелы для себя. А может, хочу быть уверенным, что никто другой ими не воспользуется.

— Типично, — фыркает Лина, все еще целясь в Энфорсера.

— Что вы, ребята, здесь делаете? — спрашиваю я, поворачиваясь к Ленни.

Он проводит рукой по шее. — Почему бы нам не продолжить этот разговор по дороге? Мы провели достаточно времени в пустыне. — Он бросает взгляд на принца, который выглядит отнюдь не довольным. — Финн, у тебя есть веревка в рюкзаке?

Выловив веревку, Финн с самодовольной улыбкой бросает через плечо уже раздраженной Лине. — Видишь, я же говорил, что в этой поездке нам придется кого-то связать.

— Да, я просто надеялась, что это будешь ты, — бормочет она.

Несмотря на то, что Кай не делает никаких попыток бороться с ним, Ленни колеблется, прежде чем связать руки Кая за спиной. Очевидно, что он и представить себе не мог, что возьмет в плен своего принца, ведь он дал клятву защищать его. — Не могу поверить, что говорю это тебе, — вздыхает Ленни, — но если ты побежишь, мы будем стрелять.

Кай молчит, стоя и осматривая разбросанные тела. Выражение его лица внезапно становится пустым, по-видимому, лишенным эмоций, когда он разглядывает мужчин. Я наблюдала за тем, как он надевает десятки своих масок, поэтому узнаю момент, когда он прикрепляет очередную на место.

Я натягиваю ботинки и помогаю уложить в рюкзаки несколько постельных принадлежностей, пока трое быстро распрягают лошадей. — В чем дело, Принцесса? — спрашивает Ленни, заметив, как я переминаюсь с ноги на ногу. — Эти лошади не соответствуют твоим стандартам?

— Ни одна лошадь не соответствует моим стандартам, — бормочу я, прежде чем добавить гораздо громче: — Можно я просто поеду с тобой?

Я вижу тот самый момент, когда он понимает, что Серебряный Спаситель боится лошадей, и я не позволю ему ни слова сказать об этом. — Я сделаю тебе больно, Ленни. Ты знаешь, что сделаю.

Он поднимает руки в знак капитуляции и пожимает плечами: — Я не собирался ничего говорить.

— Черта с два ты не собирался, — бормочу я, наблюдая, как он освобождает остальных лошадей, которых мы не можем взять с собой. После того как я нахожу в песке свой нож и возвращаю его в ботинок, Ленни с трудом подавляет смех, не делая при этом практически ничего, чтобы помочь мне забраться на зверя.

Принц идет впереди нас, когда мы оставляем кровавую бойню позади и направляемся обратно в Дор. — Что происходит в Илье? — спрашиваю я у Ленни, крепко обнимая его за спину. — А что случилось в Чаше после последнего Испытания? О, и остальные члены Сопротивления...

— Полегче, Принцесса, — вклинивается Ленни. — У нас еще много времени в пустыне перед Дором, чтобы ответить на все твои вопросы. — Его взгляд скользит между Линой и Финном, едущим справа от нас. — Кто-нибудь из вас хочет ей рассказать?

— Не особенно, нет, — ровно отвечает Финн.

Ленни протягивает руку и хлопает его по спине, мило улыбаясь. — Мы все знаем, что ты лучше всех умеешь рассказывать истории. Давай, парень.

— Да, не так ли? — Финн улыбается и качает головой. — Вот почему тебе нужна практика...

— Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, какого черта мне нужно рассказывать? — Я моргаю, глядя на них обоих.

— Двигайся, — приказывает Лина, толкая свою лошадь рядом с лошадью Финна, чтобы ехать рядом со мной. — Ты даже не представляешь, с чем мне пришлось столкнуться. — Она расчесывает маленькими пальчиками волосы, собираясь с мыслями. — Пэйдин, Сопротивление... с Сопротивлением покончено. Все кончено.

Я провожу пальцами по кольцу на большом пальце и качаю головой. — Что... о чем ты говоришь? Что значит «покончено»?

Лина смотрит на мальчиков, а затем со вздохом продолжает. — Бой в Чаше был жестоким. Мы не были готовы к тому количеству Имперцев, которые бросились туда. Каждая цифра, которую мы подсчитали, каждая деталь, которую мы узнали от наших шпионов внутри, оказалась неверной. В тот день ничего не прошло гладко.

— Да, Калума прервали еще до того, как он успел опровергнуть, что мы, Обыкновенные, больны и ослабляем королевство, — добавляет Финн.

Я киваю, вспоминая, как возмутилась толпа, узнав, сколько Обыкновенных жило среди них. — Он жив? Калум? А что с Мирой?

— Мы слышали, что они у короля. — Ленни качает головой, потирая рукой шею. — Возможно, их допрашивают, пока мы говорим.

Я содрогаюсь при мысли о том, что Китт делает с ними, с лидером Сопротивления и его дочерью. — А все остальные в Чаше? — тихо спрашиваю я, опасаясь ответа. — Они все...?

Лина качает головой, глядя на песок. — Все члены Сопротивления, которые не погибли в битве у Чаши, находятся в бегах. Как и мы.

Тяжелое молчание оседает на нас при мысли о стольких смертях. Стольких людей, которых я привела на арену. Столько невинных жизней погибло, сражаясь за то, что они считали правильным. То, что правильно.

— Вот так мы и оказались здесь, — наконец говорит Финн. — И как мы нашли тебя.

Я улыбаюсь, качая головой, глядя на них троих. — Как вы узнали, что это я?

— Ну, — вклинивается Ленни, — нам помогло то, что ваша группа лежала вокруг костра. Это помогло нам заметить тебя, в то время как ты не могла нас увидеть — даже если бы ты была в сознании. А что касается уверенности в том, что это ты... — Он смеется, поворачиваясь, чтобы потрепать мою распутавшуюся косу. — В основном это прикрывало твое лицо и отражало свет.

— Ты была как маленький маячок в ночи, — весело говорит Финн.

Я тихонько смеюсь, наблюдая, как Лина закатывает глаза, а потом добавляю: — Имперцев было несложно убрать, учитывая, что они спали. Не говоря уже о том, что ты позаботилась об Энфорсере для нас.

— Да, но никто из них даже не проснулся бы, если бы Лина, — Финн бросает взгляд в ее сторону, — не попала парню в руку и не заставила его кричать.

Даже в бледном лунном свете я могу разглядеть огонь, горящий в карих глазах Лины. — Это, — говорит она сквозь стиснутые зубы, — потому что ты меня толкнул.

— Как скажешь, Лини, — поет Финн, получая удар по ребрам.

Я слушаю, как они препираются, пока Ленни не наклоняется ко мне. — Как ты поживаешь, Пэй? Я имею в виду, после всего? — Он оглядывается, казалось, охватывая меня всего одним взглядом. — Я не был уверен, что ты вообще жива. В конце концов мы вернулись в дом Сопротивления — твой дом — и он был...

— Сожжен дотла? — заканчиваю я за него. — Да, я была внутри, когда это случилось. — Я бросаю взгляд на Энфорсера, шагающего в нескольких ярдах впереди нас, надеясь, что он почувствует мой взгляд, прожигающий его спину.

Ленни качает головой. — Ты маленький таракан, ты знаешь об этом?

— Чума, — фыркаю я. — Ты действительно знаешь, что хочет услышать девушка, не так ли?

— Нет, я имею в виду, я убежден, что ты можешь пережить все.

— Да, но я убеждена, что это становится проклятием, — тихо говорю я.

— Да ладно, не говори так, — мягко отзывается Ленни. — Не живи, чтобы умереть. Умри, потому что жила. — Пауза. — Или что-то в этом роде. Слушай, ты заслужила каждый вздох. Так что наслаждайся этим.

Я вздыхаю. — В пустыне нечем наслаждаться.

— Моей компанией.

— Как я и сказала, — говорю я с улыбкой. — Наслаждаться особо нечем.

— Осторожнее, Принцесса, — предупреждает Ленни. — Это я управляю этим зверем, которого ты так боишься.

Я закатываю глаза, прижимаясь к нему еще крепче. Мы молчим, пока Ленни не говорит: — По крайней мере, я могу видеть твое лицо каждый день. Ты повсюду в Илье.

— И в Доре тоже, — добавляю я. — Тандо. Возможно, в Израме.

— Цена за твою голову... — Он издает низкий свист.

— Да, — вздыхаю я. — Вот что случается, когда убиваешь короля, я думаю.

Я чувствую, как он готовится спросить, прежде чем он наконец открывает рот. — Пэйдин, как это вообще...

— Я бежала из замка, — тихо говорю я. — Я дала обещание и не могла уйти без кое-чего. — Я тереблю распустившийся подол жилета, ощущая призрачный образ умелых пальцев Адены. — А он просто стоял возле Чаши, окровавленный и с мечом в руках. А потом... потом он просто напал на меня, словно ждал этого момента. — Я качаю головой. — Он говорил что-то о моем отце и Сопротивлении, но сейчас все это как в тумане.

Ложь.

Я заново переживаю этот момент каждый раз, когда закрываю глаза.

Ленни поворачивается и обеспокоенно смотрит на зазубренный шрам на моей шее. — Он сделал это с тобой?

Я сглатываю. — Ты не видел, что я с ним сделала.

Резьба под ключицей жжет от напоминания, но я плотнее закутываюсь в жилет. Никто не увидит, как он разрушил меня.

— Мне жаль, что ты была одна, — мягко говорит Ленни.

— Таракан, помнишь? Я всегда нахожу способ выбраться живой.

Он тихо смеется, а я изучаю небо, замечая первые розовые облака на горизонте. Вздохнув, я спрашиваю: — Как поживает наш новый король?

Ленни качает головой и проводит рукой по лицу. — Ходят... ходят слухи.

— Слухи? — повторяю я.

— Об этом говорит все королевство, — вклинивается Финн, скача рядом с нами. — Он сошел с ума. Все просто.

— Это, — бросает на него взгляд Ленни, — слухи. Мы знаем только, что он не покидал своего кабинета со дня смерти короля, и слуги болтают об этом. Они говорят, что слышат его бормотание сквозь стены и всегда находят его еду выброшенной из окна. — Он пожимает плечами. — Может, он просто горюет, и скоро все закончится. А может...

— Может, это будущее Ильи, — тихо говорит Лина.

Это неожиданно трудно переварить. Я не понаслышке знаю, как сильно влиял на Китта его отец, когда был жив.

— Как поживает Илья? Люди? — справляюсь я, прочистив горло.

Ленни пожимает плечами. — Ну, не очень. Элитные тоже оплакивают правителя, который в одиночку сделал Илью сильнейшим королевством, изгнав Обыкновенных.

— Есть много людей, которые тебя ненавидят — скажем так. — Тон Финна шутливый, хотя тема совсем не такая.

Я отворачиваюсь, качая головой. — Я не удивлена. Они ненавидят не только то, что я сделала, но и то, кем я являюсь.

— Народ неспокоен, — мягко говорит Лина. — Наш новый король еще не предстал перед королевством, и из-за этого многие чувствуют себя обделенными вниманием.

— У королевы тоже не все гладко, — добавляет Финн. — Они считают, что это лишь вопрос времени.

Я смотрю на принца впереди нас. Он смотрит на небо, наблюдая, как темнота намекает на обещание розового неба. Я судорожно вздыхаю. Его мать умирает, а его послали с миссией забрать меня. Миссия, которая теперь занимает гораздо больше времени, чем все ожидали.

Попрощался ли он с ней перед отъездом? Дал ли он обещание, которое теперь не сможет сдержать? Он...

Я гоню эти мысли из головы, погребая беспокойство под слоями своей ненависти к нему.

Благополучие принца — не моя проблема.

И с этим я возвращаю свое внимание к парню передо мной и зверю под нами. — Ленни, ты должен научить меня ездить на одной из этих тварей.

Глава 22

Глава 22

Пэйдин

— Куда ты нас ведешь?

Я уворачиваюсь, прежде чем упавшая балка успевает коснуться моего черепа. Шатаясь в темноте, я изо всех сил стараюсь не отстать от длинных ног Ленни, который все еще находится в нескольких шагах передо мной. Мое тело болит после целого дня езды, и слепое лавирование по задворкам Дора не очень-то помогает.

— Увидите. Еще немного, — говорит Ленни через плечо группе, ворчащей позади него.

Лина бросает на меня скептический взгляд, в то время как Финн следует за Каем с арбалетом в руке. Мы пробираемся по окраинам города уже почти час, хотя нам до сих пор не объяснили, зачем это нужно.

— Осторожнее здесь, — предупреждает Ленни, проходя через частично заколоченный дверной проем. Я поворачиваюсь, разглядывая заброшенное здание, в которое мы только что вошли. То, что осталось от стен, затянуто тенью, пронизанной лунным светом, пробивающимся сквозь реечную крышу.

Ленни не замедляет шагов, которые несут его к темному углу. Я смотрю ему вслед, затаив дыхание. Моргая, я едва могу различить фигуры, выходящие из тени, к которой приближается Ленни.

Я открываю рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, позвать его по имени...

— Ленни!

Но слышу другой женский крик, несмотря на то что он уже на кончике моего языка. Мерцание пламени окрашивает стену, проливая свет на сцену. На неровных досках пола лежат десятки кроватей, на большинстве из которых сидят сонные мужчины, женщины и дети. Среди них стоит высокая женщина, ее короткие рыжие волосы светятся в мерцающем свете как угольки. Ленни усмехается и заключает ее в крепкие объятия.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — бормочет Финн рядом со мной. Я качаю головой, не в силах ничего сделать, кроме как смотреть.

— Все, — говорит Ленни, наконец освободившись, — познакомьтесь с моей мамой.

Мы моргаем, глядя на него и на незнакомцев, которые начинают просыпаться. Лина первой делает шаг вперед и протягивает руку женщине. — Привет. Я Лина.

— Мередит, — тепло говорит она, пожимая ей руку.

— Мама, — говорит Ленни, — это Пэйдин, Финн и...

— И Энфорсер, — заканчивает она, поджав губы.

— Да, Энфорсер. — Ленни потирает затылок. — Мы до сих пор не знаем, что с ним делать.

— Ну, — она переводит взгляд своих карих глаз на меня, — ты ведь Серебряный Спаситель, да?

— К сожалению. — Я слегка улыбаюсь.

Кажется, она не боится ни меня, ни того, что я сделала. Вместо этого она возвращает мне улыбку. — Тогда используй его, чтобы заслужить свободу. Король нуждается в своей правой руке больше, чем в девушке в бегах.

Ленни медленно кивает. — Это может сработать. Нам нужно будет разработать точный план, но...

— Простите, что прерываю, — вмешивается Финн, — но где мы? И кто эти люди?

Десятки из них уже сонно ворочаются в своих кроватях или встают, чтобы присоединиться к приветствиям. — Это, — с улыбкой говорит Мередит, — своего рода убежище.

— Лен-Лен!

Визжащее пятнышко бросается на Ленни, пока он не подхватывает его на руки. Девочка безудержно хихикает, когда он кружит ее, целуя в щеку. — Вот ты где, маленький дракончик!

— Ты скучал по мне? — визжит она.

— Зависит от того, насколько сильно ты по мне скучала. — Ленни улыбается, щипая ее за нос.

Она ухмыляется, глаза сияют. — Более чем немного.

— Хорошо, — говорит Ленни. — Я тоже скучал по тебе более, чем немного.

Я смотрю, как она гладит его по волосам, прежде чем нерешительно спросить: — Это твоя сестра?

Ленни пожимает плечами. — В некотором роде. Мама нашла ее на улицах Ильи и знала, что она не сможет там остаться, поэтому привезла ее сюда. Мы стали более чем привязаны друг к другу.

— А где именно находится это «сюда»? — спрашивает Лина, оглядывая разваливающееся здание.

Мередит улыбается. — Это место для… — Ее взгляд падает на связанного принца, который пристально изучает маленькую девочку. — Что ж, он определенно разобрался в этом.

Кай делает шаг к девочке, но Финн подталкивает его наконечником арбалета. — Полегче, Принц.

Не обращая на него внимания, Энфорсер внимательно разглядывает окружающих нас незнакомцев. — Они... неполные. В процентном соотношении. — Он качает головой, пытаясь понять, что именно он чувствует.

Мередит кивает, слегка улыбаясь. — Верно. Это результат Элитных и Обыкновенных. Некоторые из них обладают большей силой, чем другие, но все они здесь, потому что им больше не место нигде. — Она устремляет взгляд на Кая, изучая его, пока он проглатывает каждое слово. — Они не могут рисковать, живя в трущобах Ильи, потому что их способности слишком слабы, чтобы считаться Элитными, но они не могут свободно жить в окрестных городах, потому что люди ненавидят силу, которую не могут контролировать. — Она отходит в сторону, позволяя нам полностью рассмотреть множество фигур, которые теперь смотрят на нас. — Поэтому они спят здесь и сливаются с толпой, как только могут.

— Покажи нам, на что ты способна, дракончик, — шепчет Ленни на ухо девочке.

Она ухмыляется, показывая нам свои ладони и шевеля пальцами — теми самыми пальцами, в которых вдруг вспыхивает пламя. Она улыбается Ленни, который ободряюще кивает. — Давай. Покажи им, почему ты мой маленький дракончик, Луна.

Она кивает, ее темные волосы переливаются огненными бликами. Затем она подносит дрожащие пальцы ко рту и делает глубокий вдох, а затем выдыхает его в пламя. Оно вырывается из ее пальцев, распространяясь по комнате, словно она дышит огнем.

— Луна происходит из длинного рода Смешанных, если не сказать больше, поэтому ее пальцы — единственное место, где проявляется ее способность Блейзера, — тихо говорит Мередит. — Я нашла ее в трущобах, не более чем ребенком. Я сразу поняла, что она не обладает полной мощью Блейзера, учитывая, что дети Элитных едва ли могут сдерживать свои способности в течение нескольких лет. Она должна была быть охвачена пламенем.

Она грустно улыбается, глядя на хихикающую девочку на руках Ленни. — Я знала, что пройдет немного времени, и всем станет ясно, что она не совсем Элитная. А Илье не нужны те, кто ослаблен Обыкновенными. — Ее взгляд скользит по Энфорсеру. — Поэтому я спрятала ее на некоторое время. Большинство Смешанных все еще достаточно сильны, чтобы слиться с Элитными, но Луна — далеко не первая Смешанная в своей родословной. В конце концов, — она машет рукой в сторону группы, стоящей позади нее, — я нашла еще несколько в Луте и взяла их к себе. Так было до тех пор, пока я не смогла их больше содержать и в итоге отправилась в Дор, где для них безопаснее. Здесь их встретят с ненавистью, если узнают. А там, — ее острый взгляд находит принца, — их ждет смерть.

— В Илье их осталось не так много, — добавляет Ленни. — Большинство из них бежали в Дор или Тандо поколение назад и живут среди всех остальных. Но если бы мне довелось найти кого-нибудь из них в трущобах, когда я служил там, я бы отправил их к Ма.

Мужчина прочищает горло и выходит вперед из задней части группы. — Ленни нашел меня несколько лет назад. — Он сложил ладони чашечкой и держит маленький огонек, который освещает темную комнату. — Я также частично Блейзер. Мне приходится складывать руки вот так, чтобы получилось пламя.

Женщина прочищает горло и выходит в тусклый свет. — Я частично Вейл. Так что... — Ее руки внезапно выгибаются, исчезая на наших глазах. — Остальная часть меня остается видимой.

Несколько человек выходят вперед, рассказывая о том, как они оказались здесь и что они могут сделать. Лина почти до слез благодарит Мередит за все, что она сделала, обнимает ее и всех остальных, кто позволяет это сделать.

Но мое внимание приковано к Энфорсеру. Он изучает их, как головоломку, расшифровывая процент силы, которой обладает каждый из них. Я смутно представляю, сколько таких полуэлитных прошли мимо него по улицам, а он ни о чем не догадался.

— Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, — ласково говорит Мередит, переключая свое внимание на меня. — Представляю, как трудно уберечь тебя от неприятностей с твоими волосами.

— Вы даже не представляете, — говорю я, слегка улыбаясь.

— Устраивайтесь поудобнее, — говорит Ленни и поворачивается к матери, чтобы сообщить ей, где мы оставили лошадей, пока Луна играет с его волосами.

Я быстро разворачиваю спальный мешок, пока грызу хлеб, который Мередит начинает раздавать нам. — Что нам с ним делать? — Я поворачиваюсь и вижу, как Финн указывает арбалетом на принца.

— Посади его рядом со мной, — мило говорю я, хотя улыбка моя совсем не такая. — Мы будем по очереди присматривать за ним.

Когда он садится рядом со мной, на нем моя самая любимая маска — безразличие. Поэтому я наклоняюсь и тихонько шепчу ему на ухо. — К счастью для тебя, мои ноги замерзли.

Глава 23

Глава 23

Кай

Мои руки онемели.

И онемели они уже почти два дня назад.

Я отодвигаюсь к стене и пытаюсь пошевелить ноющими запястьями. Я был связан с момента засады в Скорчах и, честно говоря, не привык чувствовать, что пальцы вот-вот отвалятся. Я хмыкаю, раздосадованный своим нынешним положением.

— Что-то случилось, Принц?

Она примостилась на краю моего спального места с арбалетом в руке и ухмылкой на губах. Удивительно, как сильно она этим наслаждается. — Не знаю, может, то, что я все еще связан? — сухо говорю я.

Она бросает на меня фальшиво-сочувственный взгляд. — Тебе лучше начать привыкать к этому.

О, у меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть к этому.

Весь обратный путь от Скорчей я прошел со связанными за спиной руками. По крайней мере, в то время у меня было развлечение. Подслушивание, конечно, занимало меня во время долгого пути, поскольку никто, похоже, не помнил, что способность Гипера Ленни была для меня абсолютно игрой без ограничений.

И вот тогда я услышал, как она убила его. Я никогда не спрашивал, понял я, каково это было для нее. Может быть, я не хотел знать, если у нее были веские причины для этого.

Мой взгляд задерживается на шраме, проходящем по ее шее и скрывающемся под складками жилета. Она следит за этим движением, неловко смещаясь под моим пристальным взглядом. Задрав воротник жилета повыше, она выдерживает мой взгляд. — Что?

Я пожимаю плечами, качая головой. — Ничего. Просто я знаю, как это было больно.

Король резал меня достаточно раз, чтобы я точно знал, как сильно он давит на клинок.

Она закатывает глаза. — Сочувствие тебе не к лицу, Азер.

— Мне все к лицу, Грей. — Я одариваю ее улыбкой. — Не лги.

Ее рот приоткрывается, и я с нетерпением жду, что из него выйдет, когда вместо этого к нам подходит Ленни. — Ты готова к завтрашнему дню, Пи?

Она делает глубокий вдох и, продолжая смотреть на меня, выглядит спокойной. — О, я не могу дождаться.

— Отлично. — Ленни кивает. — Мы отправимся в путь вечером и будем ехать всю ночь. А через несколько дней, когда мы приблизимся к Илье, я сообщу королю, что у нас находится его Энфорсер. — Вздохнув, он добавляет: — Я скажу ему, чтобы он встретил нас на поле возле Святилища Душ с тремя Имперцами, не больше? Это позволит избежать засады, которая непременно случится, если мы все попытаемся войти в тронный зал. Мы будем держать наши арбалеты наготове, — кивок в сторону Кая, — все время, чтобы не было никаких приколов. И тогда мы обменяем нашего принца на твою свободу. — Он радостно хлопает в ладоши. — После этого мы вернемся в Дор и будем жить долго и счастливо.

Я стараюсь не качать головой. Это ужасный план. Они потеряют надо мной контроль, как только я приближусь к Элитным. А не к тем нитям силы, которые я пытался выудить из этой группы последние два дня. То немногое, чем они обладают, непредсказуемо, ускользает от меня, и я пока не знаю, как его использовать.

Я никогда не чувствовал ничего подобного. Но теперь, когда это произошло, я не сомневаюсь, что оно пряталось у меня под носом. Интересно, сколько Элитных, которых я прочитал, обладают лишь долей силы, будучи выходцами из смешанного рода. Это обескураживающе увлекательно.

— Хлеб, кто-нибудь? — Мередит делает обход со своей обычной корзинкой черствого хлеба и теплого сыра. Ее сила пульсирует в моих венах, ее и Ленни сильнее, чем у остальных. Она — Ползун, что было бы более чем кстати, если бы мои руки не были связаны за спиной.

— Да, мэм, — зовет Финн, перепрыгивая через несколько спящих тел, чтобы взять буханку. Откусив кусочек, он поворачивается к Пэйдин. — Эй, я сегодня подежурю первым. — Даже на таком расстоянии я вижу, как крошки летят из его рта. — А ты поспи немного.

Она улыбается ему с облегчением. — Спасибо, Финн. Разбуди меня через пару часов, хорошо?

Он все еще дожевывает свой хлеб, когда отдает ей честь, берет арбалет и приваливается к стене в нескольких ярдах от нее. Не обращая внимания на угол, который он занимает, я осматриваю пол со свечами, отбрасывающими мерцающие тени на обветшалые стены и потолок. Я извиваюсь на большой подстилке, вынужденный лежать на боку со связанными за спиной руками.

Пэйдин колеблется, прежде чем опуститься рядом со мной. Она всегда так делает. Она робеет только тогда, когда я нахожусь достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней.

Я ворочаюсь в спальном мешке, шурша так, что у нее вырывается вздох. — Что с тобой?

— У меня чешется нос, — говорю я, голос приглушен одеялом.

Она молчит так, что мне кажется, она изо всех сил старается не рассмеяться. — Отлично, — хмыкает она. — Повернись.

С ноющими руками я переворачиваюсь на другой бок, и мы оказываемся лицом друг к другу. В последнее время у меня не было возможности изучить ее. Она близко ко мне, ее тело теплое, несмотря на ледяные ноги, приближающиеся к моим. Ее голубые глаза пульсируют в свете свечей и похожи на самый глубокий уголок лагуны. Я могу различить слабые веснушки, усеивающие ее нос, хотя притворяюсь, что забыл их точное количество.

Она высовывает руку из-под одеяла и тянется к моему лицу. — Хм... — Она снова робеет. — Где?

— На переносице, — говорю я, не сводя с нее глаз.

Кончик ее пальца касается моего носа, и я не могу удержаться от воспоминания о том, как она щелкнула по нему. Возможно, она думает о том же, потому что, быстро проведя пальцем, она убирает руку обратно.

Я прочищаю горло. — Я не думал, что ты азартный человек.

— Я воровка, — пренебрежительно говорит она. — Каждый карман, в который я залезаю, — это азартная игра.

— Отлично. Я не принимал тебя за невежду.

Она бросает на меня скучающий взгляд. — О чем это ты, Принц?

— Ваша сделка с королем. — Я удерживаю ее взгляд. — Обмен меня на твою свободу.

Это не сработает.

Ее глаза блуждают по комнате, взгляд преследуют воспоминания. — Китт любит тебя больше, чем ненавидит меня. Это сработает.

Я грустно улыбаюсь. — Ты будешь удивлена.

Мы молчим, и я смотрю, как трепещут ее веки. Она невыносима, правда. Но не в том смысле, что от нее легче отвести взгляд. Нет, все в ней — дерзкая красота, как роза, гордо демонстрирующая свои шипы. Она манит так, как манит большинство смертоносных существ. Она завораживает.

Нет. Нет, это ужасно. Это должно быть ужасно — все еще думать о ней как о чем-то, что я пытаюсь заслужить. Все еще считать ее достойной моего желания.

Но это не так. Неважно, что уже произошло между нами. Она — моя пленница и моя миссия.

Она для меня никто.

Именно это я говорю себе, наблюдая, как она засыпает.

Я следую за ней — в сон, в забвение, туда, куда она направляется.

Я просыпаюсь только тогда, когда что-то накидывают мне на голову, воздух становится густым и удушливым.

Я борюсь с сильными руками, которые душат меня, пока мое тело не обмякает.

Потом мне снова снится сон. И, возможно, о ней.

Мои руки все еще связаны за спиной.

Только теперь они привязаны к ее рукам.

Ее голова прислонена к моей спине, руки дергаются рядом с моими. Она слегка шевелится — единственное предупреждение о том, что она просыпается. И тут ее затылок соприкасается с моим, отчего в глазах у меня вспыхивают звезды.

— Ой, — стону я, наклоняясь вперед настолько, насколько позволяют веревки.

— О, это ты, — стонет она. — Я не знала, к кому привязана. Мне следовало ударить тебя посильнее.

— Смешно, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Придвинься ко мне поближе. Ты тянешь меня за руки.

Я практически чувствую, как она закатывает глаза. — Да, Ваше Высочество. Могу ли я сделать что-нибудь еще, чтобы вам было удобнее?

— С тобой так приятно находиться в плену.

Я чувствую, как она поворачивает голову, чтобы осмотреть камеру, в которую нас бросили. Здесь нет ничего, кроме потрескавшегося камня и грязного пола. Прутья сделаны из простого металла, а не из немого, как я привык. Впрочем, без Элитных я так же бессилен, как и Обыкновенные.

— Где, черт возьми, мы находимся? — наконец спрашивает она, озвучивая вопрос, который я так долго ждал от нее.

— В какой-то тюрьме, — отвечаю я. — Определенно под землей. — Каменный пол, покрытый грязью, холодный, а единственный свет в поле зрения находится на полпути по коридору за пределами нашей камеры.

— Как... как мы сюда попали? — спрашивает она, в каждом слове сквозит паника. — Я ничего не помню с прошлой ночи.

— Должно быть, они накачали нас наркотиками. — Я снова прислоняюсь к ее голове. — Вот тебе и друг, стоящий на страже.

Она дергает свои руки, а я в свою очередь дергаю ее. — Нет, нет, нет. Этого не может быть...

— Полегче, Грей, — говорю я. — Ты вырвешь мою руку из гнезда.

— Почему они...? — Она делает вдох. — Почему они поместили нас в такую маленькую камеру?

— Ну, — говорю я спокойно, — мы же не можем передвигаться вокруг.....

— Спасибо за напоминание, Азер, — почти кричит она. — Я не могу этого сделать. Ты чувствуешь запах крови? Я чувствую запах крови. Я не могу. Мне... мне нужно выбраться отсюда.

Я чувствую, как вспотели ее руки, чувствую, как напрягается ее спина при каждом судорожном вдохе. Запах крови слабый, но я так привык к нему, что почти не замечал. Почему это так сильно ее беспокоит?

Когда ее дыхание сбивается на звук, похожий на начало всхлипа, я понимаю, что что-то очень не так.

— Пэйдин, — мягко говорю я. Вкус ее имени опьяняет. — Пэйдин, ты меня слушаешь?

— Когда это я, — выдыхает она, — слушала тебя?

Я улыбаюсь сам себе. — Твои колени прижаты к груди?

— Что? — хмыкает она. — Да. Да, мои колени прижаты к груди.

— Хорошо, — медленно произношу я. — Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни послушалась меня и положила ноги на пол. Раздвинь их как можно шире.

— Зачем мне...

— Слушать, помнишь?

Ее дыхание дрожит, руки вспотели, когда она скользит ногами по камню. — Теперь, — медленно говорю я, — я хочу, чтобы ты увидела, сколько у тебя места. Эта камера гораздо больше, чем ты думаешь. Мои ноги тоже лежат на земле.

Ложь. Мои колени прижаты к груди, и я смотрю в каменную стену.

— Чувствуешь, сколько у тебя места? Эта камера достаточно большая, и она не станет меньше. — Я сглатываю и переплетаю ее пальцы со своими, чувствуя, как ее дыхание сбивается от внезапного прикосновения. Но потом ее дыхание замедляется у меня за спиной, а ее рука сжимает мою, как якорь от беспокойных мыслей.

— Лучше? — спрашиваю я, тяжело дыша.

Я чувствую, как она кивает. — Лучше.

Между нами повисает тишина. Она опускает голову мне на плечо. Все мое внимание сосредоточено на том, как ее пальцы ощущаются между моими. Это абсурд.

Отдаленный звук стучащих ботинок заставляет ее вырвать свою руку из моей хватки.

Хорошо. Отлично. Я рад, что с этим покончено.

Мужчина, который появляется возле наших решеток, кажется мне смутно знакомым: его седые волосы собраны в хвост, а кустистые брови нависают над черными глазами. Но когда я чувствую, как позади меня напрягается Пэйдин, я понимаю, почему я его узнал.

— Рафаэль, — вздыхает она. — Значит, за всем этим стоит твоя жадность?

Он раскрывает объятия, словно приветствуя старого друга. — Да ладно, ребенок. Разве ты можешь винить меня? Никто не смог бы пройти мимо цены за твою голову. — Он переводит взгляд на меня. — А то, что я могу получить за вас обоих, просто немыслимо. Даже я бы не отказался ступить в Илью за то золото, которое я получу за вас двоих.

— Как ты вообще нас нашел? — выдавливает Пэйдин. Воздух постепенно сгущается от дурного запаха, который внезапно доносится до нас.

Рафаэль невозмутимо продолжает. — Я расставил своих людей по всем окрестностям города, чтобы следить за тобой на случай, если ты когда-нибудь сбежишь от своего принца. — Его улыбка задорна. — Но вместо этого ты привела его с собой.

Выражение лица Пэйдин заставляет его нахмуриться. — О, не принимай это на свой счет, Тень. Возможно, ты принесла мне много серебра на ринге, но еще больше я получу за то, что верну тебя в Илью.

Он на мгновение отходит, чтобы взять блюдо с соседнего стола. — Я решил принести это тебе лично. — Он отпирает дверь камеры ржавым ключом и, наклонившись, ставит перед нами металлический поднос, наполненный кусками черствого хлеба. — В благодарность за то, что ты нашла дорогу ко мне.

— Спасибо, но я сомневаюсь, что смогу проглотить что-нибудь с таким зловонием, — практически кашляет Пэйдин.

— А, — кивает Рафаэль, — это канализация под нами. — Он кивает на решетку в нескольких футах дальше по коридору. — Канализацию заполняют и промывают каждые несколько недель. К счастью для вас двоих, похоже, что очень скоро они именно это и сделают. — Он улыбается, когда за ним закрывается дверь. — Надеюсь, тебе понравится твое недолгое пребывание в лучшем городе Дор. — Затем он кивает в сторону тарелки с черствым хлебом. — Весело проведите время, придумывая, как это съесть.

Его шаги становятся все мягче, когда он идет по коридору. Я кашляю, пытаясь прочистить горло от густого воздуха, грозящего мне удушьем. Пэйдин кладет голову мне на плечо, заставляя меня снова обратить на нее внимание, и говорит: — Нам нужно убираться отсюда.

Я киваю, прежде чем опустить голову на ее макушку. — Я ни за что на свете не вернусь в Илью в качестве пленника. — Одно это может разрушить репутацию, которую я тщательно создавал с самого детства. Каждый выполненный приказ, каждая выполненная миссия, каждая смерть от моей руки — совершенно бесполезны. Возвращение с выкупом за мою голову выставило бы меня хуже, чем слабым, более жалким, чем смерть во время миссии. Это просто не вариант.

— Хорошо. — Ее голос отстраненный, решительный. — Есть идеи, Принц?

Глава 24

Глава 24

Китт

В мою дверь стучат.

В мою дверь постоянно стучат. Всегда слуга, или Имперец, или кто-то еще стучит по дереву и просит моего внимания.

Жизнь короля, я полагаю.

Я провожу рукой по усталому лицу, затем по смятой рубашке, прежде чем вспомнить о своих чернильных пальцах.

Я не похож на короля.

Я похож на мальчика, который пытается заполнить мужские ботинки, сидя в кресле, которое поглощает его целиком. Живя в королевстве, полном людей, которым я боюсь противостоять.

И все же, несмотря на все это, я притворяюсь. Притворяюсь, что знаю, как жить по-королевски.

— Входите.

В ответ раздается скрип петель и мягкие шаги по потертому ковру. Я поднимаю взгляд от бумаг, захламляющих каждый сантиметр стола. Мужчина медленно закрывает дверь, каждое движение спокойное и продуманное.

Не слуга. Не Имперец. Не кто-то, умоляющий меня о внимании. На самом деле, я не могу представить его в подобном качестве.

— Черт, неужели уже полдень? — Я трясу головой, пытаясь очистить стол от чернильной каши.

— Ну, трудно следить за временем, когда эти шторы всегда закрыты, — говорит он, кивая на задрапированное окно.

— Ты знаешь, почему я держу их закрытыми, — вздыхаю я, жестом приглашая его сесть. — Мне не нужно, чтобы слуги глазели на мое окно со двора. Слухов и так хватает.

— Не зря, — мягко говорит он таким тоном, что трудно понять, ругает он меня или нет.

Он так умеет обращаться со словом. Он достаточно уверен в себе, чтобы говорить тихо, потому что знает, что все наклонятся, чтобы послушать. Каждое слово обдуманно, деликатно и требовательно.

— Ты еще не выступил перед своим народом, Китт. — Его бледно-голубые глаза пронизывают меня насквозь и ищут далеко за пределами моего взгляда. — Если ты не дашь им повод для разговора, они придумают свою собственную версию истории.

— Да, спасибо за мудрый совет, — бормочу я, уже слышавший его на каждой из наших встреч.

Его взгляд смягчается, когда он откидывается на спинку кресла, изучая меня с другой стороны стола. — Я здесь только для того, чтобы помочь, Китт. Предложить тебе свое руководство.

— Верно. Конечно, — говорю я, кивая. — И Чума знает, что мне это нужно.

Он улыбается, и это успокаивает. — Чума знает, что тебе также нелегко.

— Ну да. — Я вздыхаю. — Ты помогал мне во многом, и за это я тебе благодарен.

— И буду продолжать это делать. — Он сдвигается со своего места, чтобы облокотиться на стол. — Вот почему я надеюсь, что ты согласишься с моим последним предложением.

Я напрягаюсь. Его последнее предложение было в лучшем случае абсурдным. Абсурдом, который я по глупости принял во внимание. Но прежде чем я успеваю озвучить это или что-то еще столь же неразумное, он достает из кармана маленькую коробочку и ставит ее на потертое дерево между нами.

Я моргаю, глядя на то, что, как я знаю, находится в бархатном футляре. Сердце замирает под ребрами, а язык пытается произнести его имя в знак протеста. — К-калум...

— Это лучший способ, — перебивает он, проводя пальцами по светлым волосам на макушке. — Я знаю, что это не самая привлекательная идея.

— Не самая? — Я ехидничаю, смеясь над безумием всего этого. — Ты хоть понимаешь, о чем просишь меня?

Он тяжело вздыхает, как будто на его плечах тоже лежит груз королевства. И, в некотором смысле, так оно и есть. — Ты — король. Жизнь, которой ты живешь, больше не принадлежит только тебе. Это жертва, которую нужно принести ради блага королевства. — Он делает паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе между нами. — Так ты помогаешь людям, с которыми до сих пор не столкнулся.

Я отвожу взгляд, качая головой на чернила, испачкавшие все поверхности. — Я помогу. Я просто... — От волнения слова застревают в горле и душат меня, пока я наконец не выплевываю их наружу. — Мне просто больно. Я не тот принц, которого они знали.

— Нет, не тот, — мягко говорит Калум. — Потому что теперь ты их король. — Колеблющейся рукой он продвигает коробку дальше по столу, пока я не могу больше ее игнорировать. — А это значит, что ты жертвуешь тем, кем был, ради того, кем должен стать. — Его глаза впиваются в мои, читая не только эмоции на моем лице. — И с кем тебе нужно быть.

Я пялюсь на коробку, поднимая на него взгляд, только когда он бормочет: — Что твой отец всегда говорил людям? Что-то о том, что делает короля великим?

Справившись с грустной улыбкой, я отвечаю: — Ах, да. Три «Б».

Калум кивает, хмыкая при воспоминании. — Так оно и было. Я помню, как он декламировал их, когда сообщал королевству о новом законе или принятом решении.

— Это был один из его многочисленных девизов, — вспоминаю я. — Он заставлял меня писать его десятки раз во время наших учебных занятий. Не удивлюсь, если я бормочу его во сне. — Калум хихикает, когда я заунывно произношу фразу. — Чтобы стать великим королем, ты должен быть бесстрашным, благожелательным и беспощадным. Только тогда ты сможешь править великим королевством.

Кивнув, Калум откидывается в кресле. — Он не ошибается. Это хороший девиз, по которому можно себя оценивать. — Он тянется к коробочке, постукивая длинным пальцем по бархату. — А для этого нужны все три качества, которые он надеялся в тебе найти. Бесстрашие. — Постукивание по коробочке. — Благожелательность. — Еще одно. — И даже беспощадность, в зависимости от того, как на это посмотреть.

Он прав. Чума, он всегда прав.

Сглотнув, я поднимаю коробочку, укладывая ее на ладонь. — Три «Б», да?

Он улыбается мне. — Три «Б».

Глава 25

Глава 25

Пэйдин

— Твоя неуклюжесть станет нашей смертью, знаешь ли.

Из моего горла вырывается звук разочарования. — Ну, ты не самый обнадеживающий человек, с которым можно быть связанным.

— При других обстоятельствах, — пыхтит он, — обещаю, что со связанным мной гораздо веселее.

Мои щеки вспыхивают, и я закатываю глаза, прекрасно понимая, что он этого не видит. — Не. Помогает. — Я чувствую, как его спина сотрясается от смеха. Не обращая на него внимания, я расставляю ноги, готовясь. — Ладно, давай попробуем еще раз, — вздыхаю я, отталкиваясь от его спины, чтобы попытаться подтянуть ноги под себя.

— Вот так, Грей, — бормочет он. — Давай, еще немного.

Мои ноги дрожат, когда я пытаюсь встать вместе с ним. Это далеко не первая наша попытка, и я чувствую усталость и разочарование одновременно. Встать на ноги еще никогда не было такой проблемой. Я отталкиваюсь от его спины, подтягивая под себя ноги, чтобы неловко встать на холодный тюремный пол.

— Давно пора, черт возьми, — вздыхает ублюдок. — А теперь самое интересное.

Я бросаю взгляд на зазубренный камень, торчащий из стены почти в четырех футах от земли. Он делает шаг к нему, в свою очередь увлекая меня за собой. — Ой, — шиплю я. — В следующий раз было бы неплохо предупредить.

— Ладно, — жестко отвечает он. — Сейчас я иду к камню.

И с этими словами он буквально тащит меня за собой, когда я отлетаю к стене. Когда мои ноги снова оказываются на полу, я фыркаю, желая, чтобы он видел мой свирепый взгляд. Затем он поднимает наши руки, направляя веревку так, чтобы она уперлась в острый камень.

Мои руки заведены за спину и согнуты под неудобным углом. И становится только хуже, когда он начинает пилить веревку о камень. Туда-сюда. Туда-сюда. Я опускаю голову к полу, наблюдая, как волосы падают беспорядочным ореолом вокруг моего лица.

— У тебя все в порядке, Грей?

— О, я в полном порядке, — говорю я, мой голос заглушают волосы. — Моя шея никогда не чувствовала себя лучше.

Я слышу звук трения веревки о камень, чувствую, как Кай делает большую часть работы. — Как насчет того, чтобы поиграть в игру? Чтобы отвлечься.

Я поднимаю голову от его предложения. Это поразительно — его забота. Разве он не поклялся больше никогда так не делать?

Энфорсер приказывает мне сделать шаг ближе к камню.

Но это не забота, верно? Нет, он использует меня, чтобы сбежать и спасти свою репутацию. Я — средство для достижения цели.

— Ладно, — вздыхает он, продолжая пилить веревку. — Я вижу кое-что серое. Угадай, что это.

Я фыркаю. — Все в этом Чумой забытом месте серое.

— Ну, тогда тебе лучше уточнить.

Я вздыхаю через нос. — Ладно. Стена.

— Попробуй еще раз.

— Прутья?

Он дергает за веревку, проверяя ее прочность. — Опять не то.

— Потолок?

— Ты не очень хороша в этом...

Эхо шагов обрывает его слова. На этот раз я молча тяну его обратно к нашему месту на полу, где падаю, увлекая его за собой. Охранник огибает угол в жутко пустой коридор, останавливаясь только для того, чтобы достать из кармана ключ. Он не смотрит на нас, когда заходит внутрь и ставит металлическую миску с водой рядом с едва тронутым черствым хлебом.

Мне с трудом удается сдержать насмешку. От нас ждут, что мы будем лакать воду, как собаки. Еще одно доказательство их ненависти к нам, ильинцам.

Дверь закрывается за ним с тяжелым щелчком, и я наблюдаю, как его тень скользит по коридору. Долгое время мы молчим, прежде чем я чувствую, как рука Кая поглаживает мою поясницу в знак молчаливого приказа. Я делаю глубокий вдох, готовясь подняться на ноги.

Потом снова камень и утомительное пиление. Я снова свешиваю голову, успокаивая больную шею, и бормочу: — Поднос.

— Это больше серебро.

Я хмурюсь. — А что тогда с моими волосами?

— Не знаю, Серебряный Спаситель, — медленно произносит он, — ты мне скажи.

— Думаю, они могли бы сойти за седые, — возражаю я.

Он смеется. Он глубокий и темный, как я уже успел понять. — Твои волосы могут стать лунными лучами раньше, чем седыми.

— Осторожно, — медленно говорю я, — это почти прозвучало как комплимент.

Я слышу, как он смеется. — Может быть, я сделаю тебе нормальный комплимент, если ты действительно сможешь угадать правильно.

Я устремляю взгляд в пол. — Я назвала каждую серую вещь здесь.

— Очевидно, нет.

Он приостанавливает пиление, чтобы подергать за веревку. Я чувствую, как она слегка ослабевает вокруг моих запястий, и вздыхаю с облегчением. Осталось совсем немного, и я буду свободна. — Что я могла пропустить? — хмыкаю я, поднимая голову, чтобы еще раз осмотреть камеру.

— Вон тот камень, — говорит он непринужденно, как будто это не звучит безумно.

Я стараюсь держать язык за зубами как можно дольше. Мне это действительно удается. Но прежде чем я успеваю остановить себя, я выпаливаю: — Прости, ты имеешь в виду камень на другой стороне камеры, который я не могу видеть?

Он замолкает на мгновение. — Именно его.

— Это совершенно несправедливо.

— Я же просил тебя быть конкретной, — медленно произносит он.

У меня в горле поднимается звук разочарования, на что он имеет наглость рассмеяться. Как ни странно, мне удается держать рот на замке, молча ссутулившись и вытянув руки вверх и назад. Когда мои веки начинают тяжелеть, он останавливается, чтобы проверить прочность веревки.

— Теперь я смогу ее порвать. — Его голос хриплый, тело умоляет о сне. — Мы можем отдохнуть, пока не вернется стража.

Кивнув, я вяло оттаскиваю его в центр камеры и сползаю на землю. — А потом мы выберемся отсюда.

— А потом мы выберемся отсюда, — тихо повторяет он.

Моя голова находит его плечо и прижимается к нему, несмотря на все мои усилия. Мое тело болит, каждый дюйм моего предательского существа умоляет свернуться калачиком, прижаться к нему, чтобы он обнял меня.

В свои самые слабые минуты я желаю его. А в самые сильные — хочу сказать, что это не то же самое.

Он прислоняет свою голову к моей, нежно и приземленно. Ненавижу, когда он так ощущается. Как воплощение комфорта.

— Можем ли мы притвориться, что это нормально — не ненавидеть друг друга в такие моменты? — тихо спрашиваю я, чтобы успокоить свою совесть.

Он говорит так, будто мог бы рассмеяться, если бы не был так измотан. — Да. Притворись.

Я молчу, пока не перестаю. — Ты жалеешь о чем-нибудь из этого?

Его голос мягкий, успокаивающий. — О чем?

— О нас? — Пауза. — Жалеешь о том, что между нами произошло? Даже о том, что произошло совсем недавно? — шепчу я, вспоминая момент нашей слабости на крыше.

Он молчит так долго, что я задремываю, и просыпаюсь только тогда, когда он бормочет: — Спи, Маленький Экстрасенс. Сожалеть будешь утром.

Я просыпаюсь от звука скрежета металла.

Глаза открываются от того, что Кай предупреждающе похлопывает меня по спине. Сквозь затуманенное зрение я вижу, как в камеру входит охранник, сжимая в руках черствый батон. Я моргаю, готовясь к плану, который вот-вот начнет осуществляться.

Все происходит так быстро, что я почти забываю, какую роль должна играть. Как только охранник наклоняется, чтобы положить хлеб между нами, Кай пододвигается и просовывает ногу под поднос. Когда принц пинает мужчину по лицу, металл ударяется о него так сильно, что слышно, как хрустит нос охранника.

— Потяни от меня, Грей, — выдавливает Кай, напрягаясь и натягивая поврежденную веревку, все еще связывающую нас вместе. Я подаюсь вперед, едва не врезаясь лицом в каменную стену, когда веревка рвется, освобождая мои запястья.

Я подбегаю к стонущему охраннику, сжимающему сломанный нос. Я ударяю его головой о стену еще до того, как его глаза расширяются при виде меня. Он уже без сознания, а я роюсь в его кармане, нахожу ржавый ключ и, пошатываясь, направляюсь к двери камеры.

Кай стоит прямо за мной и наблюдает, как я просовываю руку сквозь прутья решетки, чтобы отпереть дверь снаружи. Мы переступаем через открытые прутья, потирая огрубевшие запястья. Я окидываю взглядом стены пустых камер и с облегчением обнаруживаю, что в них нет ни одного знакомого лица.

Ленни и остальных здесь нет. Похоже, только принц и Серебряный Спаситель стоили хлопот Рафаэля. И это осознание на мгновение успокаивает меня.

Но сейчас мое внимание привлекает канализационная решетка в конце коридора.

— Пока все хорошо, — бормочет Кай, спринтерским бегом направляясь к канализации. Я мгновенно следую за ним по пятам, вертя головой в поисках любых признаков приближающихся охранников. Сердце колотится, голова раскалывается, а я сосредоточена на том, чтобы мои уставшие ноги неслись к свободе.

— Хватайся за другую сторону, — приказывает Энфорсер, когда я заскакиваю на решетку и останавливаюсь. Пальцы скользят по грязному металлу, но я подтягиваюсь изо всех сил, насколько позволяют мои измученные руки. — Давай, Грей, — ворчит Кай. — Ты можешь сделать это лучше.

Решетка невероятно тяжелая, и нарастающий звук стучащих ботинок не помогает сосредоточиться. Я делаю глубокий вдох, прежде чем дёрнуть ее вверх, надеясь, что Кай сделает всё остальное. У меня возникает искушение поблагодарить Чуму, когда ему удается наполовину сдвинуть крышку с темного дна в канализацию.

Нас встречает шум несущейся воды и зловоние телесных жидкостей. Меня тошнит, несмотря на все мои усилия, однако мне удается удержать несколько кусочков черствого хлеба. Отдаленные крики заставляют меня вскинуть голову, напрягая глаза в тусклом свете, чтобы увидеть, сколько стражников мчится к нам. Я насчитываю семь человек, прежде чем мои глаза находят Кая на фоне зияющей пасти канализации внизу.

И, кивнув, я спрыгиваю с выступа в темноту.

Я приземляюсь с плеском, с благодарностью обнаруживая, что вода в основном плещется вокруг моих икр. Кай быстро опускается рядом со мной, несмотря на то, что что-то звякает у него на плечах. Он не дает мне шанса спросить, прежде чем схватить меня за руку и помчаться по туннелю.

— Они приближаются! — кричит он, перекрывая шум льющейся воды. — Нам нужно двигаться быстро!

Я киваю ему, чего он не видит, стараясь не обращать внимания на то, что это предел нашего плана. Это все, что мы планировали. Перерезать веревку. Вырубить охранника. Забрать ключ. Сбежать через канализацию.

Вот только мы не имеем ни малейшего представления о том, что ждет нас в конце этого туннеля.

Ноги наливаются тяжестью, как будто пытаешься бежать по меду. — Вода поднимается! — кричу я, в голосе звучит паника. Теперь она хлещет по моим коленям, быстро и мощно.

— Просто продолжай двигаться! — Его приказ эхом отражается от стен туннеля, заставляя меня быстрее перебирать ногами.

Здесь так темно, что я не вижу Кая, пробирающегося через воду передо мной, но его рука крепко держит меня, ведя прямо по туннелю. Протянув руку, я провожу пальцами по грязной стене рядом с собой, ощупывая каждый проход, в который мы могли бы свернуть.

Теперь густая вода плещется у меня по пояс. Я вижу только тени и очертания, чувствую ледяную воду и парализующий ужас. Скользя при каждом шаге, я стараюсь не отставать от Кая, который тащит меня за собой.

Вода быстро поднимается, пока мы бежим, с каждым дюймом все больше и больше рискуя утопить нас.

Утонуть никогда не было идеальным вариантом, особенно в канализации. Я знаю, что двигаюсь, но едва чувствую под собой ноги. По телу пробегают мурашки, а стук зубов присоединяется к симфонии бурлящей воды, которая продолжает подниматься.

— Еще немного!

Я слышу его крики поддержки, но не верю им. Мы вслепую пробираемся по канализации, нас преследуют и вода, и стражники, движимые жадностью. Наши шансы едва ли можно назвать благоприятными.

Мои руки онемели, пальцы заледенели от воды, которая теперь обволакивает мои локти.

Может быть, это лучшая участь, чем та, что ожидает меня в Илье.

Может быть, здесь Смерть наконец-то настигнет меня и сможет посмеяться, глядя, как я дрейфую в водной могиле.

А может, он обнимет меня, как старого друга.

Я врезаюсь во что-то твердое, забрызгивая ледяной водой ту часть себя, которая еще оставалась сухой. Спина Кая преграждает мне путь, но я уже достаточно близко, чтобы слышать череду его проклятий. — Черт возьми, — вздыхает он, отпуская мою руку.

— Что? Что происходит? — Я на ощупь обхожу его, проталкиваясь вперед, пока…

Мои ладони встречаются с грязной стеной.

Я судорожно шарю пальцами во всех направлениях, пытаясь найти хоть какой-нибудь проем.

Ничего.

Вода бьется о грудную клетку, и мне трудно дышать как от ледяной воды, так и от страха, сковывающего мою грудь. — Нет, — говорю я просто. — Нет, должен быть выход.

Я слышу, как Кай проводит руками по каждой стене, и брызги разлетаются, когда он обыскивает туннель под нашими ногами. Не обращая внимания на приближающееся эхо криков, я продолжаю ощупывать каждый дюйм камня, удерживающего нас здесь. Кончики пальцев едва касаются нависшего над нами потолка, заставляя меня подпрыгивать в поисках хоть какого-то выхода.

Я задыхаюсь, паникую, бьюсь о стены. Мои кулаки снова и снова натыкаются на камень передо мной. — Должен же быть выход! Не знаю, на кого я кричу. На стену. На принца. На тень Смерти, которая, как я чувствую, нависает надо мной.

Я царапаю стену потрескавшимися ногтями, молотя ободранными кулаками по камню. Я ничего не вижу и сомневаюсь, что увижу снова. Вода доходит до груди, бьется о нее, а я пытаюсь дышать. Мне кажется, что я кричу при каждом ударе рукой по стене. Мне кажется, я боюсь до смерти.

— Хватит.

Его голос спокоен, так чертовски спокоен, что мне хочется ударить его по лицу, которого я даже не вижу. Я игнорирую его, как обычно, и продолжаю колотить по стене. Слеза скатывается по моей щеке, смешиваясь с брызгами воды на моем лице.

— Я сказал, хватит. — Он обхватывает меня за талию и оттаскивает от стены. Я сопротивляюсь, чувствуя себя диким животным, барахтающимся в воде. — Пэйдин! Мое имя эхом отражается от стен, на мгновение заставляя меня замереть. Затем его лицо оказывается рядом с моим, его щека, влажная и холодная, прижимается к моей щеке. — Достаточно.

И тогда я слышу это. Поражение в его голосе. Он сдается.

— Нет, этого недостаточно! — кричу я, борясь с обхватившими меня руками. — Нет, должен быть выход. Должен быть выход.....

Его руки спускаются по моей талии, нежно и целенаправленно, как будто он запоминает меня на ощупь. Мозолистые руки скользят вверх по моим рукам, разворачивая меня лицом к нему. Я не вижу его лица, но точно знаю, на что бы я смотрела.

— Пэйдин... — Вода словно замирает от его мягкого голоса.

— Нет, — говорю я сурово. — Не делай этого. Не произноси мое имя, потому что думаешь, что это может быть последняя возможность сделать это.

У него хватает наглости усмехнуться. — Твое имя кажется мне подходящим словом, чтобы умереть с ним на устах.

— Кай...

— Я не жалею об этом. — Его слова — порыв, признание, за которое он цепляется. — Я не жалею ни о тебе, ни о том, что было между нами. И я не жалею, что поцеловал тебя на той крыше. Но я знаю, что буду жалеть о том, что мне придется сделать с тобой, до конца своих дней.

Вода стекает по моим ключицам, а я моргаю в ответ на его слова. Слова человека, который смотрит смерти в лицо, решив, что последнее слово останется за ним. — Ты сожалеешь об этом? — спрашивает он, его голос звучит настоятельно. Его руки блуждают по моей шее и ощупывают лицо, пальцы дрожат на скулах.

— Я... — Мои руки находят его руки, обхватывая запястья. — Я жалею, что не сделала все правильно. И жалею, что не являюсь тем, кем должна быть.

Он проводит большим пальцем по моей влажной щеке. — Мне жаль, что тебе вообще приходится кем-то быть.

Я знаю, что все это — речи покойника. Признания двух людей, внезапно осознавших свою неминуемую гибель. Но я таю от его слов, оплакивая то, что могло бы быть. И теперь я утону в сожалениях о нем.

Туннель наполняется водой, заставляя меня задрать подбородок и встать на цыпочки. В его руках я чувствую себя безнадежной, как будто до того, как я оказалась в них, ничто не имело значения. Нет ни прошлого, ни будущего.

Только он. Только мы. Только этот момент и то, что мы решим с ним сделать.

Смерть придает сил. Конец становится началом.

Его руки притягивают мое лицо ближе, и я чувствую его дыхание на своих губах. Вода капает с его волос и попадает на мою внезапно разгоряченную кожу. Его пульс бьется под моими пальцами, обхватившими его запястья.

Мое сердце болит. Оно жаждет воссоединиться с той частью, которую он у меня украл.

Мой нос касается его носа.

— Притворись, — шепчу я ему в губы.

Я — воплощение безрассудства. До самого конца.

Мои губы встречаются с его.

На вкус он как тоска. Сожаление и облегчение. Как будто ничто не имеет значения, кроме этого момента.

Он пламенный, как последняя молитва грешника.

И, возможно, именно этим и является этот поцелуй.

Покаянием.

Глава 26

Глава 26

Кай

Она на вкус как кусочек рая, в который я не попаду.

Целовать ее — это облегчение.

Это деликатное требование.

Она отстраняется, выдыхая слова между поцелуями. — Я ненавижу тебя.

— Я знаю, — бормочу я ей в губы.

Ее ладони упираются мне в грудь, отрывая ее губы от моих, чтобы снова прошептать: — Я ненавижу тебя.

Я медленно провожу рукой по ее боку. — Докажи мне это, Грей, — шепчу я ей на ухо. — Ненавидь меня настолько, чтобы использовать.

Я слышу ее дыхание, чувствую, как ее сердце колотится о мою грудь.

Я отвожу взгляд, готовый отступить и...

Рука находит мое лицо и поворачивает его обратно к ней, чтобы прижать мои губы к ее.

Ее рот прижимается к моему, и именно ее я вдыхаю в последний раз.

Мои ладони обхватывают ее лицо, пальцы запутываются в ее мокрых волосах.

Я неистово целую ее, запоминая ощущение ее губ на своих.

Этот поцелуй кажется завершающим. Этот момент.

Я целую ее сильнее при этой мысли, с готовностью вдыхая ее до самого конца.

Ее руки соскальзывают с моих запястий и обвиваются вокруг моей шеи. Она цепляется за меня, словно я якорь, за который она готова утонуть. Я тону вместе с ней, в ней.

Только когда вода достигает ее губ, она отстраняется. — Кай, — шепчет она, — я так и не научилась плавать.

— Все в порядке, — бормочу я, откидывая спутанные волосы с ее лица. — Я держу тебя.

Я обхватываю ее за талию, прижимая к себе. Теперь это лишь вопрос времени. Вода уже по шею и быстро поднимается. Вскоре я уже ступаю по воде, пытаясь удержать нас обоих на плаву.

— Обхвати меня ногами, — тихо приказываю я, сохраняя спокойствие ради нее. Я чувствую, как она кивает, прежде чем ее ноги обвивают мою талию, освобождая мои руки, чтобы помочь удержать наши головы над водой.

Моя голова приближается к потолку, задерживая нас на месте. Я сосредоточен на ощущении ее рук на моей шее, ее пальцев, перебирающих мои волосы. — Тебе страшно? — шепчет она, приникая губами к моему уху.

— Я достаточно храбр, чтобы признать, что я в ужасе, — тихо говорю я. Мне с трудом удается удерживать нас обоих, хотя долго мне это делать не придется.

Жаль только, что я не могу увидеть ее лицо, в последний раз пересчитать веснушки на ее носу. Хотелось бы мне утонуть в этих голубых глазах цвета океана до того, как у воды появится шанс.

— Ты... — начинает она. Я чувствую, как ее руки покидают мою шею. — Ты чувствуешь это?

Я стараюсь, чтобы мой голос был ровным, несмотря на то, что с трудом удерживаю голову над поверхностью. — Что чувствую?

— Воздух... — Ее руки пробегают по осыпающемуся камню над нами. — Отсюда идет воздух.

Ее пальцы работают неистово. Я слышу звук скребущих ногтей и бормотание проклятий, а затем моргаю от тонкого луча света, проникающего сквозь потолок. — Кай. — У нее перехватывает дыхание. — Это решетка. Она закрыта, но она там.

Она швыряет обломок камня в воду и, полусмеясь, начинает крушить потолок. Я уворачиваюсь от кусков падающего камня, пока она разрывает потолок на части. Удержать ее на плаву, когда она постоянно шевелится в моих руках, не говоря уже о том, что моя голова задевает потолок, — задача не из легких. — Быстрее, Пэй, — ворчу я.

Ее позвоночник напрягается в ответ на это прозвище, но она быстро отвлекается на более насущную проблему. — Знаю, знаю, — пыхтит она, дергая зазубренные камни. Она обнажила несколько дюймов наспех накрытой металлической решетки, позволяя солнечному свету проникать сквозь щели.

Я вынужден запрокинуть голову, чтобы дышать. — Пэйдин, — выдыхаю я.

— Еще чуть-чуть, — судорожно говорит она. Всего несколько дюймов отделяют нас от потолка. Ее голова наклонена, а щека, скорее всего, прижата к камню, по которому она бьет. Решетка теперь почти не закрыта, и она упирается в нее, а я пытаюсь ее удержать.

Я не могу. Не могу больше держать ее. Не могу держаться на плаву. Не могу дышать.

— Пэй, — выдавливаю я. — Сделай вдох...

Я глотаю воздух, прежде чем вода поглощает нас.

Пэйдин отцепляется от меня и обеими руками упирается в решетку. Я обхватываю ее за талию, чтобы она не утонула, и изо всех сил давлю на решетку.

Солнечный свет дразнит нас, освещая мутную воду. Напоминание о том, что единственное, что отделяет нас от воздуха, — эта проклятая решетка. Я бьюсь о нее плечом, чувствуя, как она сдвигается с места. Пэйдин толкается, упираясь в нашу последнюю надежду.

У меня заканчивается воздух, и я знаю, что у нее тоже. С каждой секундой ее движения становятся все более вялыми.

Я не позволю ей умереть вот так. Не могу.

Одним последним толчком плеча я чувствую, как решетка поднимается. Я вынужден отпустить ее, используя обе руки, чтобы сдвинуть решетку в сторону. Она поддается на пару дюймов, позволяя мне ухватиться за край и полностью сдвинуть ее.

Затем я поворачиваюсь и вижу, что Пэйдин медленно опускается на дно туннеля. Ее глаза закрыты, а губы приобрели жуткий синий цвет. Я плыву вниз, хватаю ее за талию и отталкиваюсь от пола, чтобы направить нас к свету.

Затем я подталкиваю ее вверх, пока ее голова не просовывается сквозь решетку.

До меня смутно доносятся ее приглушенные вздохи и сдавленный кашель. Сквозь затуманенное зрение я вижу, как она подтягивается и перелезает через решетку.

У нее получилось. Она дышит. Она жива.

Не знаю, смогу ли я сказать то же самое о себе.

Мои веки тяжелеют, закрываясь без моего разрешения. На самом деле, все мое тело отяжелело, и я начинаю тонуть.

Вот и все.

Вот так могущественный Энфорсер встретит свой конец.

Могло быть и хуже, полагаю.

Я больше не борюсь с водой. Я слишком устал. Слишком готов к отдыху.

Теперь она будет свободна от меня. Возможно, она уже на полпути к тени, в которой сможет раствориться. Эта картина почти заставляет меня улыбнуться.

Я погружаюсь в небытие, и мысль о ней — моя последняя молитва.

Глава 27

Глава 27

Пэйдин

Вода вытекает у меня изо рта.

Меня рвет на осыпающийся переулок, по которому я ползла. Тяжело дыша, я переворачиваюсь на спину и моргаю в лучах заходящего солнца.

Я жива.

Я жива.

Я кашляю, отплевываюсь и пропитана Чума знает чем, но я жива.

Я смеюсь, глядя в небо, и все мое тело содрогается от этого.

Я практически слышу, как Смерть проклинает мое имя. В ушах звенит, и я дрожу с головы до ног. Просто вытащить себя из туннеля было...

Сердце замирает в груди.

Он спас меня. Он практически протащил меня через решетку. Он...

Я поцеловала его. Снова.

А теперь он умирает на дне канализации.

Я подбираюсь к краю решетки, судорожно вглядываясь в мутную воду. Я могу различить лишь слабые очертания его тела, погружающегося на дно туннеля.

Мысли несутся вскачь, сердце следует за ними.

Я могу бросить его. Могу бросить его и покончить с этим. Ведь никто, кроме него, не сможет поймать меня, никто, кроме него, не сможет найти меня снова, как только я исчезну.

Это мой побег. Моя свобода.

Но это неправильно.

Я дергаю себя за волосы, мое разочарование принимает физическую форму. Если я спасу его, то, возможно, прокляну себя. И все же именно так он и поступил. Спасение меня ведет его к гибели.

Я качаю головой, глядя на свое отражение в мутной воде.

А потом ныряю в нее.

Это совсем не грациозно. Мое лицо встречается с поверхностью, как только я вспоминаю, что не плавала ни дня в своей жизни. Меня охватывает паника, но я отталкиваю ее и заставляю свои ноги нести меня вперед. Махая руками и ногами, мне удается заплыть глубже.

Я осматриваю воду и нахожу его в нескольких футах от себя. Сильно брыкаюсь, заставляя себя плыть вперед, чтобы добраться до него. Я обхватываю его за грудь, мои легкие кричат, требуя воздуха. Когда мои ступни касаются пола туннеля, я отталкиваюсь от него дрожащими ногами.

Мы рассекаем воду, направляясь к открытой решетке наверху. Я бью ногами изо всех сил, не сводя глаз с неба над головой. Моя рука вслепую тянется к краю решетки, пытаясь найти что-нибудь, за что можно ухватиться. Легкие горят в безмолвном протесте, и я испытываю искушение бросить Энфорсера и вскарабкаться на свободу.

Но мои скользкие пальцы обхватывают выступ, прежде чем я поднимаю нас вверх. Моя голова пробивает поверхность, и я не теряю ни секунды, прежде чем глотнуть воздуха. Сжимая одной рукой его руку, другой я вытаскиваю себя на улицу. Затем я ложусь на живот, просовываю обе руки ему под плечи и тяну его вверх.

Его голова покачивается над поверхностью, глаза закрыты, а волосы взъерошены, как бегущие чернила. Я хрюкаю, пытаясь вытащить его верхнюю часть тела на улицу. Только теперь я вижу, что именно он принес с собой в канализацию. На шее у него болтается цепь, которая практически душит его. Я снимаю ее, не задумываясь, отбрасываю в сторону, чтобы продолжить поднимать его дюйм за дюймом.

Я запыхалалась еще до того, как половина его тела оказалась на булыжниках, а другая половина все еще находится в канализации. Перевернуть его на спину — дело нелегкое, но мне каким-то образом это удается. Его голова откидывается в сторону, глаза закрыты. Я жду, что что-нибудь произойдет, хоть что-нибудь.

Но он не дышит.

Он ничего не делает, только умирает.

Разве не этого я хотела?

— Нет, — бормочу я. — Нет. Я нырнула туда не для того, чтобы ты умер. — Я похлопываю его по лицу. Похлопываю сильнее. Затем я даю ему пощечину, как всегда обещала. Ничего. — Нет. Нет.

Мои руки находят центр его груди и начинают надавливать, пытаясь вывести из него воду, которой он наглотался. — Давай, Азер, — шепчу я. Мое зрение затуманилось, но я не обращаю внимания на слезы, наворачивающиеся на глаза. — Не драматизируй, — приказываю я. — Открой свои чертовы глаза.

Я сильно нажимаю на его грудь, умоляя его. Как жалко. Не знаю, почему меня это волнует. Это именно то, чего я должна хотеть. Сделать все, что в моих силах, и все равно быть свободной от него. Это идеальная ситуация. Я могу уйти от этого момента без чувства вины, которое будет тянуть меня к нему всю оставшуюся жизнь.

Так почему же я сдерживаю слезы?

— Давай, — шепчу я, продолжая ритмично двигаться. — Давай, упрямый ублюдок.

Его веки открываются.

Я отпрыгиваю от него, давая ему возможность повернуться и застонать. По моему лицу скатывается слеза, и я сдавленно смеюсь, облегчение разливается по всему моему напряженному телу. — Я почти сдалась.

Он полностью перетягивает себя через решетку, тяжело дыша и смотря на небо. Его голова поворачивается в сторону, глаза пристально изучают меня. Он кашляет, прежде чем выдавить: — Я потрясен, что ты вообще попыталась.

Я медленно киваю, позволяя тому, что я сделала, осмыслиться. — Это сожаление, с которым мне придется жить.

Мы смотрим друг на друга, его серые глаза непоколебимы. Этот взгляд кажется другим. Взгляд двух людей, у которых теперь есть еще один секрет. Между нами ничего не изменилось, и все же ничто уже не будет прежним. Вещи, которые Смерть заставил нас сказать, поцелуй, который мы разделили, думая, что он последний, уже никогда не отменить.

Я уже дважды потерпела неудачу, сопротивляясь ему, и не позволю этому повториться.

Надеюсь.

Он мой враг, мой похититель, мой провожатый на пути к смерти. Я не позволю ему стать моей слабостью. Только не снова.

— Спасибо, — бормочет он хрипловатым голосом. — Ты не перестаешь меня удивлять.

— Очевидно, ты тоже, — мягко говорю я, неосознанно проводя пальцами по губам. Его улыбка стремительна, она отвлекает на мгновение, а в следующий момент исчезает.

Я отворачиваюсь, чувствуя раздражающую стыдливость. Мокрые волосы разметались по лицу, и я не тороплюсь отжимать пряди. Я игнорирую очень ощутимое чувство его взгляда на мне и вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы успокоить дыхание, унять дрожь в теле.

Я колеблюсь, прежде чем лечь рядом с ним. — И тебе спасибо. — Мой голос тихий. Я складываю руки на животе, внезапно осознавая, что могу легко протянуть руку и коснуться его. — Ты первый меня спас.

Он слабо смеется. — Я потрясен, что ты вообще это признала.

Я закатываю глаза, глядя на розовые облака над нами. Затем вздыхаю, крутя скользкое кольцо на большом пальце. — Ленни назвал бы меня тараканом, если бы был здесь.

— Тараканом? — Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. — Я имею в виду, меня называли гораздо хуже, но...

— Не сомневаюсь, что называли, — вклиниваюсь я. — Особенно я.

Его смех звучит устало. — Это точно.

На мгновение я замолкаю, довольствуясь тем, что он наблюдает за мной, пока я смотрю на небо над головой. — Он говорит, что мне каким-то образом всегда удается выжить. Ленни, то есть. Хотя я все еще решаю, дар это или проклятие.

— Хм, — хмыкает он. — Если бы я был другим человеком, лучшим человеком, я бы сказал, что выживание — это всегда дар. Но, — он мрачно усмехается, — мы с тобой оба знаем, что это не так. И я лучше многих знаю, что выжить иногда больнее, чем умереть.

Я медленно киваю. Конечно, он бы понял. Он всегда понимает. — Но я рада, что выжила в этот раз. Я не планировала умирать таким образом.

В его голосе звучит серьезный юмор. — Ты планировала свою смерть?

— Я планировала свою идеальную смерть. — Я пожимаю плечами. — Я родилась, чтобы умереть. А когда ты всю жизнь бежишь от неизбежного, то много думаешь о конце. Наверное, можно сказать, что у меня есть предпочтения.

Он молчит несколько мгновений. — И что же это за предпочтения?

— Что, делаешь заметки на тот случай, когда король прикажет тебе убить меня? Я легкомысленно смеюсь, как будто эта мысль не мешала мне спать по ночам. Но я спешу дальше, не дожидаясь его ответа. — Я хочу закончить так же, как те, кого я любила больше всего. Быть пронзенной в грудь с улыбкой на лице.

— Пэйдин..., — тихо начинает он.

— Именно этого я и хочу, — говорю я категорично. — Я хочу почувствовать то, что чувствовали они. Я хочу почувствовать, что я с ними в последний раз, пока еще жива.

— Это... достойно восхищения, в своем собственном, извращенном смысле. — Он замолкает на мгновение, размышляя о чем-то. — И мне жаль, что я был тем, кто положил начало этой закономерности.

Я резко сажусь и отворачиваюсь от него. Лучше бы он этого не говорил, не извинялся за то, что был первым, кто вонзил нож в того, кого я любила. Жаль, что он не знал, что именно мой отец был его первым заданием. Жаль, что он не солгал. Так было бы намного легче его ненавидеть.

— У тебя есть предпочтения по поводу своей смерти? — спрашиваю я, избегая его извинений.

— Никогда не думал об этом.

Я фыркаю. — Конечно, не думал. Потому что такие люди, как ты, не рассчитывают умереть в ближайшее время.

— Может быть, — мягко говорит он. — А может, я просто пытаюсь игнорировать тот факт, что я не бессмертен.

— Как мудро с твоей стороны, Энфорсер. — Я в последний раз отжимаю свои волосы, осматривая переулок, в котором мы оказались. Теперь он затенен, что помогает скрыть нас в угасающем свете. Мы зажаты в углу тупика, канализационная решетка все еще открыта у наших ног. Но даже несмотря на то, что улицы постепенно пустеют к вечеру, я все равно не собираюсь сидеть здесь на виду у всех, кто забредет в этот переулок.

— Здесь небезопасно, — начинаю я. — Стражники будут искать нас.

— Мы собираемся поговорить об этом? — спрашивает он, внезапно оказавшись гораздо ближе ко мне. Он сидит, зачесывая назад влажные волосы пальцами.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Наглый смех. — Неужели? Я могу тебе напомнить, если хочешь?

— Это была ошибка, — хмыкаю я, поворачиваясь, чтобы заглянуть в его лицо, которое находится слишком близко. — И в этот раз, и в предыдущий.

— Единственной ошибкой было не сделать это раньше.

— Я... Это... — Я заикаюсь. Он улыбается так, что мне хочется дать ему пощечину. Затем он приближается ко мне, медленно сокращая разделяющее нас пространство.

— Нет, — его пальцы пробегают по моей шее и очерчивают челюсть, — ошибкой было попробовать тебя на вкус сейчас, когда ты, скорее всего, не позволишь мне сделать это снова.

Я сглатываю. Вздрагиваю. Вдыхаю.

Чума, помоги мне.

Его лицо достаточно близко, чтобы я могла принять неверное решение без особых усилий. Грубые пальцы путаются в моих волосах, задевая чувствительную кожу на шее. Вода капает с кончиков его волос, цепляясь за густые ресницы, обрамляющие глаза, с жаром смотрящие в мои.

— Ты прав, — говорю я, тяжело дыша. — Я не позволю тебе поцеловать меня снова.

Ложь.

Я наклоняюсь к нему с каждым словом, срывающимся с губ, которые отчаянно хотят встретиться с его губами. Уголок его рта приподнимается, привлекая мое внимание. — Ты уверена в этом? — Его дыхание теплое, наполняющее меня жаром. Я рассеянно киваю, думая о чем угодно, только не о том, как сдержать свое слово.

Мозолистая рука обхватывает мое лицо, более грубо, чем то благоговение, с которым он держался за меня раньше. Я таю от его прикосновений и наклоняюсь ближе, когда его взгляд переходит на мои губы. Это опьяняет — наблюдать, как он вбирает меня в себя.

Он придвигается ближе, его рука скользит по моей шее.

У меня перехватывает дыхание, когда его губы касаются моих и...

Что-то со щелчком защелкивается вокруг моей лодыжки.

Я отстраняюсь и смотрю вниз, чтобы увидеть металлическую цепь, которую он прихватил с собой из канализации. На каждом конце трехфутовой цепи — по одному наручнику. И один из них он только что пристегнул ко мне.

— Какого черта...

Я даже не успеваю закончить свою ругань, как он уже пристегивает другой конец цепи к своей лодыжке. Я перевожу взгляд с его конца на свой, моргая от того, насколько короткая цепь связывает нас вместе.

Когда я нахожу свой голос, он обманчиво спокоен. — Что ты натворил?

— Я просто убедился, что моя миссия вернется в Илью вместе со мной.

Я моргаю, глядя на него, на пустое выражение, которое он изобразил на своем лице. — Ты... ты сковал нас вместе?!

Он пожимает плечами. — Это был единственный способ гарантировать, что ты останешься со мной.

— И ты... — Мысли в голове разбегаются, когда я провожу пальцами по волосам. — Ты спланировал это еще до того, как мы покинули тюрьму. Вот почему ты взял эту цепь со стены. — Я качаю головой, усмехаясь, и отворачиваюсь от него. — Ты ублюдок.

Меня тошнит. Я чувствую себя использованной. Виноватой в этом. Потому что я сама с собой это сделала. Я не только спасла Энфорсера, но и позволила себе желать его. Но для принца это было не более чем отвлечение. Средство для достижения цели. И я была настолько глупа, что думала, будто это может означать что-то большее.

Жалких наказывают. И теперь я прикована к своему похитителю.

— Пэйдин...

— Не надо, — тихо перебиваю я. — Не произноси мое имя.

В его глазах мелькает обида; он моргает, а в следующий миг она исчезает. — Это был единственный выход, — тихо повторяет он.

— Твоей миссии нужна ванна, — говорю я категорично. — И кровать.

Он смотрит на меня, кажется, ища что-то в моих глазах. — Хорошо.

Я поднимаюсь на ноги и иду на шатких ногах, пока цепь не начинает учить. Она тянет меня за лодыжку, так и норовя порвать кожу. Я напрягаюсь, чтобы сделать еще один шаг, и дергаю его за ногу.

Я оборачиваюсь, натягивая на себя маску, чтобы скрыть гнев и обиду. — Постарайся не отставать, Принц.

Глава 28

Глава 28

Кай

— Ты планируешь когда-нибудь снова заговорить?

Мы уже почти час неуклюже бредем по закоулкам города, а она не произнесла ни единого слова. Цепь волочится между нами, проскакивая по потрескавшемуся булыжнику, как постоянное напоминание о том, что я сделал.

Я не горжусь этим. Не горжусь тем, как поступил, чтобы закрепить кандалы на ее лодыжке. Могу только представить, как ей хочется закричать на меня, какие мысли эхом отдаются в ее голове. Я знаю, как она мыслит, поэтому понимаю, что она предполагает, что все это было уловкой. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый поцелуй.

И я хотел бы, чтобы это было так. Хотел бы, чтобы чувства не затуманивали мое внимание, мои суждения. Хотел бы, чтобы она не была нужна мне так, как мне нужно завершить эту миссию. Это изнурительно — бороться с каждым импульсом, требующим объяснить, почему я это сделал. Почему я должен это сделать.

Моя жизнь не принадлежит мне. И по этой причине она никогда не сможет стать моей.

Как будто это имеет значение. Я уничтожил все доверие, которое было между нами. И теперь я не более чем ее враг.

Она молча повела меня к месту, где под обломками разрушающегося здания все еще был спрятан ее рюкзак, и быстро достала из него платок, чтобы обернуть им свои волосы. Я достал из кармана влажную бандану и повязал ее вокруг нижней половины лица, напомнив ей, что мы оба в опасности, если кого-то из нас узнают.

Она не соизволила ответить на эту завуалированную угрозу, а просто взвалила рюкзак на спину и жестом велела мне вести ее в ванную и постель. Именно этим я и занимался в течение последнего часа.

К счастью, большая часть того, в чем мы плавали в канализации, была ледяной водой, использовавшейся для промывки туннеля, но нам отчаянно нужны ванна и свежая одежда. И то, и другое будет непросто с этой цепью, сковывающей нас. Но сначала мы найдем место, где есть ванна.

— Не могу представить, что ты долго продержишься без слов. — Я вздыхаю. Цепь волочится между нами, скребя по земле, заполняя тишину.

Она даже не смотрит на меня. Ее глаза устремлены на пустынную улицу перед нами, сверкающую голубизной в последних лучах солнечного света. Полагаю, я заслужил ее молчание. Хотя, к ее чести, я не думал, что оно продлится так долго.

Я сворачиваю на более оживленную улицу, чувствуя, как от натяжения кандалы впиваются мне в лодыжку. Торговцы собирают свои тележки на ночь, беззастенчиво наступая на ноги всем, кто попадается им на пути. Я направляюсь к главному рынку, чувствуя, как цепь натягивается, когда я тяну Пэйдин, заставляя ее ускорить шаг.

Цепочка.

Я резко останавливаюсь, чувствуя, как ее ладони встречаются с моей спиной раньше, чем ее нос. Поворачиваюсь к ней лицом, но она, кажется, смотрит куда угодно, только не на меня. К этому моменту я, как обычно, теряю терпение. Моя рука находит ее челюсть, мягко поворачивая ее лицо к себе. Она впивается в меня взглядом, который я изо всех сил стараюсь игнорировать. — Тебе придется украсть юбку.

Ее брови взлетают вверх, это первый признак эмоций, который я наблюдаю у нее с тех пор, как мы покинули решетку.

— Не волнуйся, — сухо говорю я, — я не прошу тебя говорить. Просто укради хотя бы чертов клочок ткани.

— Вообще-то я хотела бы посмотреть, как ты попытаешься. — Она отводит мою руку от своей челюсти, похоже, удивляясь звуку своего голоса.

Я улыбаюсь. — Она говорит.

Не обращая на меня внимания, она вскидывает руки в насмешливой невинности. — Я оставила свои воровские дни позади.

Я качаю головой, а затем бросаю взгляд через плечо на смеркающуюся улицу. — Да, ты святая. Теперь, если ты не хочешь снова оказаться в тюрьме, я предлагаю украсть что-нибудь, чтобы прикрыть цепь, которая привлечет к нам много внимания.

— И чья это вина? — спрашивает она, скрещивая руки.

— Ты, — говорю я, делая вдох, прежде чем продолжить, — невероятно сложное создание.

Она грубо смеется. — Может, тебе стоило подумать об этом, прежде чем приковывать себя ко мне.

— Да, это было полное упущение с моей стороны. — Я отхожу в сторону, открывая ей обзор улицы. — А теперь иди и покажи мне, на что ты способна.

— Я уже сделала это, Принц, — фыркает она, проталкиваясь мимо меня. — Когда обокрала тебя, помнишь?

О, я помню.

Я иду за ней следом, наблюдая, как она выглядывает из-за угла переулка. Я делаю шаг за ней, прежде чем ее рука нащупывает мою грудь и толкает меня назад, при этом она даже не удосуживается взглянуть на меня. Я не привык подчиняться приказам, не говоря уже о том, чтобы меня отпихивали в сторону. Но я выгибаю шею, проглатываю свою гордость и делаю шаг назад, чтобы прислониться к стене и понаблюдать за ее работой.

Несколько тележек с грохотом проезжают мимо входа в переулок, в котором мы стоим, но она не двигается с места, не желая того, что они продают. Через несколько минут я вижу, как ее плечи напрягаются, а тело наклоняется вперед в предвкушении. И тогда я понимаю, почему.

Когда мимо проезжает следующая тележка, она без раздумий врезается в нее. Размахивая руками, она сбивает на землю кучу разноцветных юбок. Если бы я моргнул, то не заметил бы легкого толчка, когда она засовывала юбку под тележку.

— Мне очень жаль, сэр! — Ее голос подскочил на октаву, прозвучав невинно и невежественно. Торговец ругается и поднимает глаза, чтобы определить виновника. Я борюсь с желанием сломать мужчине челюсть, когда его взгляд смягчается с каждой секундой, которую он проводит, жадно пробегая по ней глазами.

— Моя вина, мисс, — шелковисто произносит он, кладя руку ей на плечо. — Вы в порядке? Это было весьма неприятное происшествие.

— Теперь гораздо лучше, спасибо. — Мои глаза непроизвольно закатываются. Она наклоняется, чтобы поднять груду юбок и положить их обратно на тележку. — Мне так неловко!

— Не стоит, моя дорогая. — Его рука снова ложится ей на плечо, и я подумываю о том, чтобы сломать ее. — Послушай, если ты сейчас не занята...

— Вообще-то, она занята.

Проклятье. Я просто не мог держать рот на замке, не так ли?

Глаза торговца встречаются с моими, словно впервые замечая меня. Он не утруждает себя ответом, лишь отрывисто кивает в знак понимания. Бросив последний взгляд на Пэйдин, он поворачивается и продолжает катить свою тележку по улице, не обращая внимания на оставленную им юбку.

Пэйдин быстро подхватывает ткань с земли, прежде чем мужчина успевает обернуться и увидеть это. Затем она возвращается в переулок и приподнимает бровь, глядя на меня.

— Что? — выдавливаю я.

Она фыркает. — Мы собственники, да?

— Я приковал тебя к себе. Что скажешь?

Она наклоняет голову, подавляя улыбку, и начинает расправлять юбку. К счастью для нас, фасоны в Доре состоят из дышащей ткани, которая облегает тело. Юбка представляет собой не что иное, как большой лист ткани, украшенный завязками, благодаря чему Пэйдин легко надевает ее поверх своих тонких брюк.

— Вот так, — бормочет она. — Я бы покрутилась, но, боюсь, цепь не позволит.

Я окидываю ее взглядом, примечая подол юбки, который собирается у ее ног, прикрывая часть цепи. — Намного лучше, — говорю я, обходя ее, чтобы осмотреть дальше. — Тебе очень идет этот цвет.

Я едва могу произнести эти слова без смеха. Юбка выкрашена в отвратительный желтый оттенок, контрастирующий с ее рваным зеленым жилетом и загорелой кожей.

— Ты уморителен. Правда. — Ее скучающее выражение лица соответствует ее голосу. — Я рада, что могу тебя развлечь.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть с него глупую ухмылку. Затем приседаю перед ней и поднимаю на нее вопросительный взгляд. — Можно?

Как ни странно, именно эти слова я произнес, прежде чем разорвать юбку платья, в котором она пришла на интервью. Впрочем, сейчас я не собираюсь повторять историю.

Я отодвигаю юбку в сторону, чтобы поднять ее ботинок. Я слышу зачатки протеста, прежде чем начинаю обматывать излишки цепи вокруг ее лодыжки. Она затихает, наблюдая за тем, как длина звеньев сокращается между нами, пока не остается всего фут.

Я встаю, опускаю пышную юбку, чтобы она прикрыла оставшуюся часть цепочки, все еще разделяющей нас. — Вот так, — вздыхаю я. — Это почти не заметно. Но тебе придется идти очень близко ко мне. Может, вложить свою руку в мою, убедить всех, что мы пара. — Ее брови взлетают на лоб. — Думаешь, справишься с этим?

— А у меня есть выбор? — фыркает она.

— Хорошо сказано. — Я киваю. — Ладно, пошли.

Она шарахается вперед, когда я делаю небольшой шаг. — Полегче, Азер, — шипит она рядом с моим ухом. Рука, которой она обхватывает мою, сжимается в молчаливом предупреждении. — На мне отвратительная юбка и цепочка на лодыжке. Не дави на меня.

Я похлопываю ее по руке другой рукой, медленно выходя на улицу. — И не мечтал об этом, Грей.

Произнесение ее фамилии лишь напоминает мне о том, что она не хочет, чтобы я произносил ее имя. Мне было больно терять эту привилегию. Лишиться права на что-то столь интимное, как ее имя, слетающее с моего языка. Но я буду уважать ее желание, держа ее имя в ловушке своего разума.

После нескольких спотыкающихся шагов мы находим знакомый ритм, наши ноги попадают в такт. Торговцы спешат мимо, не обращая на нас внимания, поскольку спешат домой на ночь. Вскоре улица становится до жути пустой, и Пэйдин высвобождает свою руку из моей.

Солнце скрылось за разрушающимися зданиями, опустившись за горизонт. Мы молча идем сквозь тени, следуя по улице, пока над нами не возвышается полуразвалившийся трактир.

Я легко кладу руку ей на поясницу, направляя ее к зданию. — Добро пожаловать в твою постель и ванну.

Глава 29

Глава 29

Кай

— Лучшие в Доре, я уверена.

Она говорит серьезно, как будто это лучшее, что может предложить Дор. И я не могу не согласиться.

Я веду Пэйдин вдоль края здания к линии окон, сопровождающих комнаты внутри. После того как меня уже однажды схватили, я решил, что самый безопасный вариант — это пробраться в комнату, а не показываться на глаза трактирщику.

Я проверяю каждое окно в поисках незапертого. Когда одно из них легко открывается, я просовываю голову внутрь и обнаруживаю разбросанный по полу багаж. — Занято, — шепчу я Пэйдин, которая встает на носочки, пытаясь заглянуть внутрь. Мы продолжаем путь к задней части здания, дергая за задвижки, пока не открывается еще одна. Я благодарю Чуму под нос, а затем поворачиваюсь к широко раскрывшей глаза Пэйдин.

— Пусто. — Она улыбается, но улыбка исчезает слишком быстро. Я опускаюсь перед ней на колени и тянусь к ее ноге, чтобы распутать цепочку вокруг ее лодыжки. Когда я поднимаю взгляд, то натыкаюсь на широко распахнутые голубые глаза. — Я не собираюсь делать предложение, не волнуйся, — бормочу я. — Наступи мне на ногу, я подсажу тебя.

— Точно, — бормочет она, быстро отводя взгляд. — А цепь достаточно длинная?

— Наверное, нет. — Я слегка пожимаю плечами. — Я разберусь.

Она кивает и ставит грязный ботинок мне на бедро. Ухватившись за оконный карниз, она начинает подтягиваться на трясущихся руках. Я подкладываю руку под ее бедро, а другой толкаю ее в поясницу. — Осторожнее, Азер, — слышу я ее резкий шепот сверху.

Я улыбаюсь. — Джентльмен, помнишь? Я просто помогаю тебе проникнуть в трактир.

— Очень благородно. — Ей удается перемахнуть через подоконник и попасть в комнату. Цепь натягивается прежде, чем я успеваю перевести дух. Ногу дергает вверх, заставляя меня подпрыгнуть и неловко ухватиться за выступ. Я с трудом втаскиваю себя в комнату, поскольку между нами туго натянута цепь, но мне удается проникнуть внутрь практически невредимым.

Я падаю на скрипучий пол, лодыжка пульсирует. Она смотрит на меня из темноты, выражение ее лица самодовольно. — Это ты так «разобрался»? — Потому что выглядело так, будто было больно.

— Черта с два. — Я медленно сажусь, проводя рукой по своим беспорядочным волосам. — Спасибо за заботу.

Она улыбается, шагая к ванной, пока цепь не дергает мою ногу в ее сторону. — Мне обещали ванну. — Она хмурится, глядя на то, как я все еще сижу на полу. — Я должна тащить твою задницу до самой ванны?

— Во что бы то ни стало, — я одариваю ее улыбкой, — давай, попробуй.

Она бросает свой рюкзак на пол и, свирепо глядя на меня, снимает повязку с лица. Серебристые волосы выскальзывают из платка и падают на талию. Я прослеживаю их длину, прежде чем встретиться с ее пронзительным взглядом.

— Я ненавижу тебя, — просто говорит она.

Я моргаю. — Спасибо за напоминание.

— Я просто хочу прояснить это на случай, если случилось что-то, что заставило тебя думать иначе.

Я опускаю голову и качаю ею, глядя в пол. — Например, ты меня поцеловала?

— Просто для ясности, — она делает шаг ближе, обвиняюще тыча в меня пальцем, — ты меня поцеловал. — Пауза. — В первый раз.

— А потом ты поцеловала меня во второй раз, — говорю я, вставая и делая медленный шаг к ней, преодолевая пространство между нами одним движением. — И я думаю, что ты ненавидишь себя за то, что хочешь повторить это?

Она пренебрежительно фыркает, отворачиваясь от меня. — А с чего ты взял, что у меня есть желание повторить это?

Я пожимаю плечами. — Ты уже сделала это дважды. Так что посмотри на меня и скажи, что больше не будешь. — Она открывает рот, чтобы сделать именно это, но я прерываю ее, дернув за цепь, отчего она придвигается ближе. — Не стуча левой ногой.

Ее рот захлопывается. Я улыбаюсь, видя ее редкое замешательство. — Я не буду делать это с тобой, — хмыкает она, поворачиваясь к умывальной комнате. — Я хочу принять ванну.

Я все еще улыбаюсь, пока она ведет меня к гниющей двери, отделяющей нас от ванны внутри. Она поворачивается и тычет пальцем мне в грудь. — Ты останешься здесь. — Затем она открывает дверь, чтобы заглянуть за угол. — Цепь должна дотянуться, если ты сядешь за дверью.

— Как удачно. — За это я получаю быстрый удар в живот. Она заходит в умывальную, протаскивая цепь под дверью.

— Сядь, — приказывает она, бросая на меня строгий взгляд, прежде чем захлопнуть дверь. Я подчиняюсь и сажусь на искореженный дверной косяк, в спину мне упирается дерево.

Я стараюсь не обращать внимания на звук падающей на пол влажной одежды. Поэтому, как и подобает джентльмену, я обвожу рукой выемки в дереве, пытаясь занять свои мысли чем угодно, только не ею. Я останавливаюсь при звуке ее бормотания. — У тебя там все в порядке?

— Если не считать того, что я пытаюсь принять ванну с цепью на лодыжке? — Она продолжает бормотать, на мгновение отвлекаясь. — Мне придется вымыть эти штаны вместе с остальной частью меня, так как в ближайшее время они не снимутся. Кажется, у меня есть запасная рубашка в рюкзаке.....

Звук плещущейся воды и скрип труб заглушают ее слова. Должно быть, это единственный трактир во всем Доре с проточной водой. Может, это и вправду их лучшая гостиница.

Я слышу, как она плюхается в ванну, и тут же заношу ногу в умывальную комнату. Между нами воцаряется тишина, лишь изредка прерываемая журчанием воды. Я прислоняюсь головой к внутренней стороне дверной коробки, прислушиваясь к ее словам. — Я отсюда слышу, как ты стучишь зубами.

— Да, но вода не совсем т-теплая, — выдавливает она.

Я не обдумываю свои следующие слова, прежде чем спросить. — Почему ты снова нырнула в канализацию ради меня?

Я не вижу ее лица, но несложно представить, что оно, скорее всего, озарено удивлением. — Я... я не могла позволить себе забрать еще одну жизнь. — Ее голос становится мягче с каждым словом. — На моих руках достаточно крови.

— Может быть, на кончиках пальцев. Но не на руках, — ровно говорю я. — Трех жизней едва ли хватит, чтобы запятнать твою душу.

Мне ли не знать.

— Значит, ты нашел солдата в пустыне, — медленно произносит она.

— Нашел. Хотя, как мне показалось, он заслужил это.

Из-за двери доносится журчание воды. — Это то, что я постоянно говорю себе. Но это несправедливо, когда один решает, что его жизнь стоит больше, чем жизнь другого. — Я слышу ее дрожащий вздох. — И именно так я и поступила.

— Мне знакомо это чувство, — бормочу я.

Она молчит несколько медленных ударов сердца. — Я была на крыше, знаешь ли. Видела, как ты нашел Имперца, которого я убила.

У меня перехватывает дыхание.

Сглотнув, я пытаюсь сохранить голос ровным. — Правда? Тогда почему я все еще жив?

— Потому что... — Вздох. — Потому что ты хотел похоронить его ради меня. Так же, как ты сделал это с Сэйди во время первого Испытания. И когда ты стоял там на коленях, когда ты нес этого человека на плече ради меня, несмотря ни на что... — Она замолкает, прочищая горло. — Я просто не могла заставить себя метнуть нож.

Я не вижу ее лица, и какая-то робкая часть меня благодарна за это. — Ты могла бы освободиться от меня уже дважды. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Голос у нее тихий. — Знаю.

— Ты жалеешь об этом?

Мой вопрос заставляет ее притихнуть на несколько секунд, прежде чем она шепчет: — Я пожалею об этом утром.

От звука моих слов, обращенных к ней в подземелье, на моих губах появляется легкая улыбка. Я закрываю глаза, довольствуясь тем, что между нами воцарилась тишина. Вскоре она уже стоит в ванне, оставляя меня слушать, как вода стекает с ее тела. — Не мог бы ты достать рубашку из моего рюкзака и бросить ее сюда?

Идея отказаться довольно заманчива, но вместо этого я тянусь к ее рюкзаку. Я уже очистил его от многочисленного оружия, которое она там спрятала, и он остался практически незанятым. Я роюсь, пока не нахожу тонкую серую рубашку, плотно обернутую вокруг потрепанного блокнота.

Вытащив и то, и другое, я разворачиваю завернутый дневник, прежде чем пролистать потрепанные страницы. — Что это за блокнот? — спрашиваю я, бросая рубашку в щель двери.

Она стоит прямо за дверью, ее тень стелется по полу рядом со мной. — Это дневник моего отца. В основном, он содержит работы и теории Целителя.

Я слышу боль в ее голосе, как бы она ни старалась ее скрыть. И ненавижу, что ее причиной являюсь я. Когда я не могу найти свой голос, вместо меня говорит она. — Да, я спасла его из дома, который ты сжег дотла.

Она говорит это легко, как будто ее не затронуло это событие. — Насчет этого, — начинаю я, проводя рукой по волосам.

— Не говори, что тебе жаль. Пожалуйста. — Когда она говорит дальше, ее голос мягкий, нежный. — Так проще.

Я киваю, зная, что она этого не видит. Точно зная, что она имеет в виду. Зная, что извинения за то, что я с ней сделал, только делают меня более человечным. Ей будет сложнее меня ненавидеть.

Дверь со скрипом открывается, когда она переступает порог. Свободная рубашка свисает с ее плеча и становится влажной от спутанных мокрых волос, спадающих на спину. С потрепанным полотенцем в руках она возвращается в спальню, чтобы высушить мокрые штаны.

Тщательно выжав одежду, она заворачивается в полотенце и приваливается к дверному косяку. — Твоя очередь.

Глава 30

Глава 30

Пэйдин

Я заплетаю волосы, когда он выходит из ванной.

Выходит из ванной без рубашки.

Прядь волос выскальзывает у меня из пальцев. Я вскакиваю на ноги, глядя куда угодно, только не на загорелую грудь и влажные брюки, низко висящие на его бедрах. Капли воды стекают с его волос по плечам. Не то чтобы я это замечала.

— Ты когда-нибудь надеваешь рубашку? — небрежно спрашиваю я, не отрывая взгляда от косы, с которой вожусь.

— Я ее постирал, так что она должна высохнуть. — Серые глаза переходят на мои. — Если я тебя отвлекаю, непременно дай мне знать.

Я усмехаюсь, как будто это не совсем то, что он делает. Когда я направляюсь через комнату, он вынужден следовать за мной, пока я не опускаюсь на тонкий матрас. Он возвышается надо мной, освещенный лишь лунным светом, проникающим через окно, и агрессивно взъерошивает полотенцем свои мокрые волосы.

— Ты капаешь водой на мою кровать, — говорю я, отодвигаясь дальше по матрасу.

Он смотрит на меня из-под полотенца. — Прости, твою кровать?

— Да, мою кровать.

— Нет, я тебя слышал, — просто говорит он. — Я просто пытаюсь понять, почему ты так считаешь.

— Потому что я не буду с тобой спать. — Он бросает на меня взгляд, и я быстро перефразирую: — Я не буду спать с тобой в одной постели.

Он не пытается скрыть, насколько смешным ему это кажется. — И почему же? Мы же не делили постель раньше.

— Ты постоянно напоминаешь мне об этом. — Я возвращаю свое внимание к оставленной косе. — Да, раньше.

До каждого предательства, которое вставало между нами.

— Ну, у тебя нет особого выбора. — Он кивает на цепь, безвольно висящую между нами.

— Ты мог бы свесить голову с другой стороны кровати, — сладко говорю я.

— Почему бы тебе этого не сделать, раз уж ты так отчаянно хочешь сбежать от меня? — Он делает шаг ближе к кровати, его колени задевают одеяло. — У меня нет проблем с тем, чтобы спать рядом с тобой.

Я раздраженно качаю головой, отодвигаясь на другой край кровати, которая, на мой взгляд, вдруг стала слишком узкой. Матрас проседает, когда он садится рядом со мной. Не обращая на него внимания, я не спеша откидываю тонкое одеяло и проскальзываю под него.

Холодно, морозный воздух заставляет меня стучать зубами. Не знаю, с чего вдруг стало так холодно, но влажные волосы, прилипшие к шее, точно не помогают. Я натягиваю одеяло до подбородка, прежде чем подложить ледяные руки под бедра.

— Ты трясешь кровать, — тихо говорит он.

— И тебе не помешает сползти с нее, если это тебя так беспокоит.

Я слышу улыбку в его голосе. — Ты дрожишь с тех пор, как приняла ванну.

— Ты говоришь это так, словно заботишься о моем благополучии. — Цепь громко звякает, когда я переворачиваюсь на бок и вглядываюсь в темноту.

— Нет, но я забочусь о своем благополучии. И я бы не хотел, чтобы ты дрожала всю ночь.

— Говоришь как истинный джентльмен, — насмехаюсь я.

Мы молчим, и лишь слабый стук моих зубов заполняет пространство. Он затихает рядом со мной, и я полагаю, что он уснул. Так продолжается до тех пор, пока матрас за моей спиной не прогибается, и я практически вкатываюсь в него.

— Какого черта ты...

Его грудь касается моей спины.

Я пытаюсь снова. — Какого черта...

— Ш-ш-ш.

У меня отвисает челюсть. — Я жду лучшего объяснения, чем это.

— Полегче, Грей. — Рука касается моего бедра, заставляя меня отпрянуть от него. — Я не могу спать, когда ты трясешь кровать, а ты не можешь спать, когда замерзаешь. Так будет лучше для нас обоих.

— Правда? — начинаю я. — Потому что я...

— Чума, — усмехается он мне в ухо. — Просто притворись. Притворись, что мы не ненавидим друг друга в эти моменты, помнишь? — Я открываю рот, чтобы возразить, но рука, которой он обхватывает мою талию, заставляет меня захлопнуть его. — Все это означает, что мы полезны друг другу.

Я слегка напрягаюсь, прижимаясь к нему.

Полезны друг другу.

Это предложение ранит сильнее, чем следовало бы. Я ненавижу себя за то, что ненавижу, как это звучит в его устах. Потому что полезность — это предел наших отношений. Самое большее, что мы когда-либо будем значить друг для друга.

— Ладно, — говорю я, раздражаясь от того, что мой голос дрожит. — Притворись.

С этими словами я позволяю себе растаять в его тепле, когда он притягивает меня ближе.

Я утопаю в его руках и обвита цепью, связывающей нас.

Моргая от туманного солнечного света, проникающего в окно, я чувствую, как он тепло покрывает мое лицо. Его рука прижимается к моей щеке, а пальцы выглядывают из-под моих распущенных волос. Я чувствую, как его глубокое дыхание шевелит мои волосы, согревает шею.

Ему комфортно. Он доволен.

Он притворяется.

Эта мысль заставляет меня отстраниться от него, начиная с руки, плотно обхватившей мою талию. Схватив его за запястье, я отбрасываю его за спину, не утруждая себя нежностью. Затем я сажусь, вытаскивая пряди своих волос из его пальцев.

Он шевелится и быстро приподнимается на локтях. Одеяло сползает с его обнаженной груди, когда он смотрит на меня сонными глазами, отслеживая, как я перебрасываю волосы через плечо.

— Ты пропустила кусочек.

Я поднимаю взгляд при звуке его хрипловатого голоса. — И тебе доброе утро. — Я провожу рукой по шее, нащупывая забытую прядь, спадающую мне на спину. Он наблюдает за мной, а я притворяюсь, что не чувствую его взгляда, путешествующего по моему лицу.

— Что теперь? — рассеянно спрашиваю я. — Пора тащить меня обратно в пустыню?

Мысль о возвращении в Илью перетекает в не менее мрачную, и мое сердце сжимается от внезапного напоминания о моем эгоизме. Я так увлеклась Энфорсером, который держит мою судьбу в своих руках, что даже не подумала о своих друзьях — Смешанных, живущих в нищете. Я беспокоюсь за Ленни, Лину, Финна и всех остальных, кто был достаточно добр, чтобы помочь мне. Поверить мне.

Пожалуйста, будьте в безопасности. Пожалуйста.

Если бы я знала, кому или чему молиться, я бы так и сделала.

— Не совсем. — Кровать прогибается, когда он встает на ноги, заставляя подняться и меня. Он направляется в умывальную и заходит внутрь, чтобы забрать свою влажную рубашку из ванной. Не знаю, почему я отворачиваюсь, когда он натягивает ее через голову, но это действие кажется мне слишком интимным.

— Мы пройдем через Дор, — говорит он, возвращаясь в ванную. — А потом пересечем Святилище Душ.

Я издаю невеселый смешок. — Святилище Душ? Скалистую местность, кишащую разбойниками? — усмехаюсь я. — Думаю, я бы предпочла Скорчи.

Его голос слегка приглушен приоткрытой дверью. — Отец не раз отправлял меня туда. Мы справимся.

Я сглатываю при напоминании о его мучительных тренировках. — Ну, а в прошлый раз ты был прикован?

Он молчит несколько секунд. — Я всегда... испытывал трудности, когда был там. — Опять молчание. — Так что, как я и сказал, все будет в порядке.

Когда он выходит из умывальной, в руках у него сверток с одеждой, который он намеревается бросить на пол, чтобы его нашел трактирщик. Вспышка знакомого оливково-зеленого цвета привлекает мое внимание, и я выхватываю жилет из его рук. — Только не это, — огрызаюсь я. Его брови взлетают вверх в ответ на мой тон — молчаливый вопрос. — Адена сшила его для меня, — тихо говорю я, неловко прочищая горло. — Я... я дала ей обещание.

Он медленно кивает, кажется, колеблясь. — Последнее Испытание. Я... я видел, как это произошло. Видел, как ты обнимала ее. — На его щеке дергается мускул. — Слышал, как ты кричала.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как эмоции начинают закипать в моих глазах. — Она заставила меня пообещать, что я буду носить его ради нее. — Я провожу рукой по грубому подолу. — И я планирую сделать именно это.

Прочистив горло, я накидываю жилет на плечи. Мне не нравится, как он наблюдает за мной, словно готов собрать осколки, когда я неизбежно сломаюсь. Он вздыхает через нос, открывая рот, чтобы сказать...

Громкий стук в дверь прерывает его.

— Эй! Кто там?

Мужчина колотит в запертую дверь, дребезжа ржавыми петлями. Кай кивает в сторону окна, его взгляд по-прежнему прикован к двери. Я легким шагом направляюсь к выходу, наматывая платок на голову и запихивая в него серебристые пряди волос. Когда мы подходим к окну, я натягиваю ботинки и быстро перекидываю ногу через подоконник, а затем и все остальное тело. Кай оказывается прямо за мной и спрыгивает с подоконника, когда я слышу, как дверь распахивается.

— Эй! Вернитесь, ублюдки!

Мы удираем с места происшествия на сонных конечностях. Я спотыкаюсь, пытаясь обернуть юбку вокруг себя, в то время как Кай швыряет нашу грязную одежду за спину. Смех подбирается к моему горлу и вырывается изо рта. Принц смотрит на меня, и я ловлю его улыбку, прежде чем он натягивает бандану на лицо. Я слышу его хихиканье, когда мы сворачиваем в переулок, уворачиваясь от катящихся телег и ругающихся торговцев.

— Остановите их!

Я поворачиваю голову и замечаю того, кто может быть только трактирщиком. Его лицо красное и пятнистое от ярости, он бежит за нами, указывая толстым пальцем в нашу сторону. — Остановите этих двоих!

Его вид заставляет меня смеяться еще сильнее, а улыбка Кая под банданой становится еще шире. Я щурюсь в лучах восходящего солнца, старательно избегая людей, толпящихся на купеческой улице.

— Сюда, — зовет Кай через плечо, хватая меня за руку и увлекая в переулок. Он выхватывает из проезжающей мимо телеги большую шляпу — небрежная попытка воровства. Торговец кричит нам вслед, пока мы пересекаем еще несколько улиц, цепь скребет под нами по булыжнику, а я пытаюсь подавить смех. Мне все это кажется очень забавным, и я слегка обеспокоена, почему.

— Мы должны его потерять, — бормочет Кай, когда за углом раздается еще один крик. Я уже собираюсь что-то сказать, как вдруг он тянет меня в другой переулок и прижимает к разрушающейся стене.

— Что ты...

— Притворись, Грей, — выдыхает он, прижимая меня к стене своим телом. Прежде чем я успеваю задать ему вопрос, он одной рукой развязывает мою юбку и бросает ее на землю. Я моргаю, глядя на скомканную ткань у наших ног, прежде чем его рука возвращает мое лицо к своему.

Я вижу приказ в его глазах, необходимость того, чтобы я послушалась его, хотя бы в этот раз.

Поэтому я не отталкиваю его, когда его рука проходит по моей шее, чтобы снять платок с моей головы.

Потому что это притворство. Это план.

Он натягивает мне на голову широкополую шляпу, заправляя под нее мою растрепанную косу. Затем он наклоняется ближе, стягивая бандану со своего лица. Его свободная рука крепко сжимает мое бедро, прижимая меня спиной к стене. Я делаю быстрый вдох, когда его голова проникает под мою челюсть.

От прикосновения его губ я сглатываю.

Его рот слегка двигается, проводя поцелуями по моей коже. У меня перехватывает дыхание, когда рука обхватывает мое лицо, наклоняя его вниз, к нему и прочь от улицы. Он медленно движется вниз по моей шее, его губы становятся все менее нерешительными по мере того, как они следуют по пути моего зазубренного шрама.

— Кай... — Мой голос звучит с придыханием, хотя это совсем не то, чего я добивалась.

— Притворись, — дышит он на мою кожу, заставляя меня вздрогнуть.

Под звуки приближающихся криков и гулких шагов он еще сильнее наклоняет мою голову и надетую на нее шляпу. Его тело прижимается к моему, лицо утопает в моей шее и скрывается под козырьком этой отвратительной шляпы.

Группа мужчин, которые сейчас охотятся за нами, проходит мимо, не сделав ни шагу в нашу сторону. В конце концов, мы всего лишь влюбленная парочка. Просто двое влюбленных, которые хотят, чтобы их оставили в покое.

Влюбленные.

Мысль о том, что другие воспринимают нас именно так, заставляет меня сглотнуть.

Он добрался до конца моего шрама, целуя впадинку на ключице. Еще немного, и его губы найдут еще один шрам, выгравированный на моем сердце и клеймящий меня до самой смерти. Эта мысль заставляет меня оттолкнуть его от себя и высвободиться из его хватки.

Он делает шаг назад, тяжело дыша. Серые глаза впиваются в мои, в них плещутся эмоции, которые я не пытаюсь расшифровать. Через мгновение он моргает и кивает мне в знак одобрения. Я чувствую, как горят мои щеки, и натягиваю шляпу пониже, чтобы укрыться от его пронзительного взгляда.

Он наблюдает, как я стряхиваю пыль с юбки, а затем обтягиваю ее вокруг талии, давая время лицу остыть. Затем он прочищает горло и несколько раз обматывает цепочку вокруг моей лодыжки, ликвидируя расстояние между нами.

— Готова? — спрашивает он непринужденно, как будто мне привиделись последние пять минут.

Отлично. Если он ничего не думает об этом, то и я тоже.

Поэтому я поправляю шляпу, отрывисто киваю и продеваю свою руку через его.

Глава 31

Глава 31

Китт

Маленькая коробочка на моем столе погребена под кипами испачканного пергамента.

Я прячу ее туда всякий раз, когда мне хочется подольше поразмыслить над своим решением. Решением, которое, как заверил меня Калум, было правильным. Хотя напоминание о трех «Б» моего отца о том, как стать великим королем, помогло мне еще больше убедиться в этом.

Мои пальцы барабанят по деревянному столу, звук получается глухим и резким.

Раздается быстрый стук, костяшки пальцев ударяются о дверь, как кончики пальцев о стол.

— Войдите.

Петли скрипят, прежде чем в комнату заглядывает Имперец в маске. — Ваше Величество. Прошу прощения, что прерываю вас, но вы сказали мне...

— Значит, его не видели?

Я слышу, как Имперец сглатывает. — Нет, Ваше Величество. И никого из его людей тоже.

— А ее?

— Ничего, Ваше Величество.

Он должен был уже вернуться. Прошло больше двух недель, и он должен был уже вернуться. Он должен был привести ее ко мне. А может, он привел ее куда-то еще. Может, он и не собирался ее возвращать. Может, он сбежал с ней. Может, они убегают от меня — вместе. Потому что он уже должен был вернуться. Потому что...

— Мой Энфорсер должен был уже вернуться.

— Да. — Мужчина горячо кивает. — Должен был, ваше величество.

— Продолжайте прочесывать окраины города.

— Да, ваше величество. — Он смотрит в сторону двери, практически умоляя о том, чтобы его отпустили.

— Иди.

С отрывистым кивком он выходит за дверь и тихонько закрывает ее за собой.

Я провожу испачканной чернилами рукой по лицу.

Он всегда выполнял свои задания. Точнее, он всегда выполнял свои задания для отца. Но я не он, не так ли? Он напоминал мне об этом каждый день. А потом проводил остаток дня, тренируя моего будущего Энфорсера. Того, кто уже должен был вернуться. Того, кто убегает с ней. Или от меня. Или от своей жизни.

Я разрываю пергамент, заваливший мой стол, и роюсь в нем, пока мои пальцы не находят маленькую коробочку, которую я закопал под ним.

Я смотрю на нее, как делаю это каждый день.

В королевстве думают, что я спятил.

А я думаю, что я куда-то ушел. Возможно, в более темное место.

Я слышу, как слуги перешептываются, проходя мимо моей двери, вижу, как Имперцы провожают меня взглядом, когда я прогуливаюсь по коридорам.

Они думают, что я сошел с ума от горя по человеку, который испытывал ко мне лишь разочарование и чувство долга.

Как нелепо.

Как нелепо оплакивать человека, который любил власть больше, чем своих сыновей. Как нелепо скорбеть о человеке, который не удостаивал меня похвалой. Как нелепо горевать о человеке, который никогда не мог быть доволен.

Как несправедливо оплакивать такого человека.

Поэтому я больше не буду. Я покончил с этим. Воистину.

Я скучаю по тому, кем был до того, как нашел его с кинжалом в шее. Я скучаю по брату, которым был для Кая и Джекса, скучаю по потным дням на тренировочном ринге. Скучаю по тому, как убегал с балов, чтобы пить до рассвета. Я вообще скучаю по бегству от ответственности.

У нас с Каем все было хорошо. Особенно после Авы. Мы становились невообразимо ближе с каждой ночью, которую он проводил, борясь со слезами в моей спальне. Я помню, как впервые после всего этого стащил алкоголь из погреба, помню, как выплюнул первый глоток.

Как странно, что некоторые из самых приятных воспоминаний сейчас связаны с чем-то совершенно иным, чем в тот момент.

Хотя я сомневаюсь, что в ближайшее время мне понравится та жизнь, которой я сейчас живу. Возможно, я даже не проживу достаточно долго, чтобы, оглядываясь назад, скучать по тем дням, которые я ненавидел.

Мои пальцы перебирают верхнюю часть коробочки, с каждым движением ощущая ее значимость. Я не хочу ненавидеть каждый день. Может быть, мне не придется ненавидеть каждый день. Может быть, это к лучшему.....

Я передергиваю плечами, на которые теперь давит вся тяжесть этого королевства.

И тут мне удается найти относительно чистый лист пергамента.

Это письмо для него.

Для человека, которого мне надоело оплакивать.

Это письмо адресовано горю, с которым он оставил меня бороться.

Горю, которое он не заслуживает того, чтобы заставлять меня чувствовать.

Следующее письмо — ей.

Обычно так и бывает.

Из нее получается неплохая муза.

А может, о ней просто легко думать, легко воплощать в слова.

Я изливаю свои мысли на страницу.

Она уже должна была вернуться.

Еще одно пятно чернил.

Она уже должна была вернуться.

Бумага рвется под моей рукой.

Она уже должна была вернуться.

Я добавляю пергамент в стопку.

Глава 32

Глава 32

Кай

— Ломтик.

Я хмурюсь, ожидая продолжения.

— Пожалуйста, — выдавливает она сквозь зубы. Я вознаграждаю ее вежливость улыбкой и подношу к ее губам кусочек яблока. Она выхватывает его зубами из моей ладони, чуть не укусив меня при этом. Что она и пыталась сделать. Несколько раз.

Она пристально смотрит на меня со своего места на крыше. Свет раннего утра играет на ее лице и прядях серебристых волос, выбивающихся из-под платка. — Это действительно необходимо?

Конечно же, она говорит о веревке, которой я связал ей запястья. — О, ты прекрасно знаешь, почему это необходимо.

После долгого дня прогулок по тихим окраинам города нам удалось забраться на крышу полуразрушенного здания, где у нее хватило наглости напасть на меня с ножом, пока я спал. Я проснулся от того, что она ковырялась в замке на лодыжке, а потом приставила лезвие к моему горлу. Я немного обеспокоен тем, что ей удалось завладеть оружием без моего ведома. Но утомительная потасовка закончилась тем, что обе ее руки были связаны за спиной найденной мной полоской старого брезента. Только после этого я смог немного отдохнуть.

— Разве я не должна пытаться сбежать от своего похитителя? — спрашивает она в раздражении. — Я не из тех, кто уходит тихо.

— Очевидно, нет, — вздыхаю я, предлагая ей еще один кусочек яблока. Она принимает его с неохотой, ненавидя, что я ее кормлю.

— Как долго это будет продолжаться? — Она шевелит пальцами из-за спины.

— Пока не утихнет желание убить меня.

Она смеется. — Так что, похоже, я навсегда останусь связанной.

— Как жаль, что это так, — рассеянно говорю я, используя нож, который она нашла, чтобы нарезать яблоко для себя.

Я замечаю, как она быстро закатывает глаза. — Ломтик.

Это становится довольно неприятным для нас обоих. Я отрезаю для нее еще один кусочек и подношу его к ее губам. — Мы уже на половине пути через Дор. Если мы сегодня хорошо продвинемся и не столкнемся с какими-нибудь проблемами, то сможем...

— Ломтик.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем скормить ей еще один кусочек. — Как я уже говорил, — выдыхаю я, звуча спокойнее, чем чувствую себя, — мы сможем добраться до Святилища Душ за пару дней.

— Отлично. — Ее улыбка обманчиво мила. — На одну веху ближе к моей смерти.

Я отвожу взгляд на улицу под нами, не желая думать о возможной правде в ее словах. Я ненавижу то, что не знаю, что Китт планирует для нее. Или, что еще хуже, что он планирует, чтобы я сделал с ней.

— Что ж, лучше не заставлять короля ждать, а? — Она с трудом поднимается на ноги и, глядя на меня сверху вниз, добавляет: — Тем более что нам предстоит долгий путь обратно в Илью. Не хотелось бы, чтобы он подумал, что с тобой что-то случилось.

Ее тон насмешлив, она пытается скрыть то, что чувствует на самом деле. Я лучше многих знаю, каково это. Поэтому я ничего не говорю, поднимаясь на ноги и изучая ее лицо и те эмоции, которые она отказывается мне демонстрировать. Но мое внимание привлекает рука, которой она машет мне из-за спины.

— Мне нужны руки, чтобы спуститься.

Я слегка улыбаюсь. — Я мог бы просто подхватить тебя внизу.

— Эта цепь сдернет меня с крыши еще до того, как ты туда доберешься.

— Отлично, — говорю я просто. — Тогда ты спустишься раньше меня.

Из ее горла вырывается звук раздражения. Я тихонько смеюсь и сокращаю расстояние между нами, наблюдая за тем, как ее глаза мечутся между моими. Она замирает, когда я тянусь к ее спине, поглаживая ее бока, прежде чем схватить ее связанные руки.

И только когда она открывает рот, чтобы отчитать меня, я разрезаю брезент ножом, не сводя с нее пристального взгляда. Ее руки с треском освобождаются, и на губах появляется мягкая улыбка. — Значит, ты не хочешь, чтобы я упала и умерла?

Она близко, от нее слабо пахнет дешевым мылом из трактира. Я пожимаю плечами. — Нет, если ты собираешься утянуть меня за собой.

— Ну, это единственный способ, которым я позволила бы себе умереть.

Я улыбаюсь, прежде чем успеваю остановить себя. Затем я протягиваю руку вверх, чтобы заправить выбившиеся серебристые пряди волос в ее платок, и мои пальцы касаются ее висков. Ощущение ее кожи заставляет меня мысленно вернуться в тот переулок, где я прильнул ртом к ее шее, чувствуя, как учащается пульс под моими губами.

Это беспокоит, насколько она соблазнительна.

На вкус она была как привилегия, на ощупь — как мечта.

Мне стоило огромного усилия воли отстраниться, оторваться от нее.

Но в конце концов все это было притворством. По крайней мере, я продолжаю себя в этом убеждать.

Я провожу рукой по волосам, а затем натягиваю бандану на нос. — Готова? — спрашиваю я, подводя нас к краю крыши.

— Было бы неважно, если бы я не была готова, — весело говорит она.

Я качаю головой и перемахиваю через край здания, хватаясь за высокий выступ крыши, пока мои ноги болтаются подо мной. Пэйдин делает то же самое и, напрягаясь, начинает осторожно спускаться вниз. Мы с трудом спускаемся по стене здания, используя каждую трещину в камне как место, куда можно просунуть пальцы и ноги.

Цепь лязгает между нами, когда мы наконец спрыгиваем на землю. Руку жжет, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть тонкую полоску крови, расплывшуюся по моей ладони благодаря зазубрине на камне. Не обращая на это внимания, я смотрю, как она обматывает большую часть цепи вокруг лодыжки, прежде чем выпрямиться. Затем она нерешительно берет меня под руку, и мы отправляемся в путь по закоулкам Дора.

Окраина города жутко пуста, здесь живут только бездомные и калеки. Жить так далеко от главных рыночных улиц — не выбор, а наказание. Изгоев вытесняют на окраины, оставляя их добывать себе пропитание или добираться до рыночных переулков.

Но безопаснее путешествовать вдоль границы, где меньше людей, которые могут нас узнать, особенно если учесть, что новость о нашем побеге из тюрьмы может распространиться. Мы неплохо продвигаемся вперед, по ходу дня нам приходится уворачиваться лишь от нескольких настойчивых торговцев.

Только когда мы проходим мимо четвертой листовки с ее лицом, она срывает ее со стены магазина. — Что? — выпаливает она, поймав мой взгляд. — Мне надоело смотреть на себя.

Она уже собирается скомкать плакат, когда я выхватываю его у нее. — Дай мне посмотреть. — Я легко уклоняюсь от ее руки и поднимаю пергамент над головой.

— Ты невыносим, — фыркает она, наконец сдаваясь. — Что тебе может быть нужно от этого?

— Сравнить с оригиналом, — просто отвечаю я, поднося изображение к ее лицу. Она почти позволяет себе рассмеяться. Мой взгляд мечется между ней и постером, сканируя каждую черточку. Через несколько секунд я протягиваю ей постер обратно. — Недостаточно веснушек.

— Недостаточно... — Она поворачивает голову в мою сторону, и на ее лбу появляются морщинки замешательства. — Что значит «недостаточно веснушек»?

— Я имею в виду, — говорю я, не глядя на нее, — что они не нарисовали достаточно веснушек.

Она хмыкает. — Да, я это слышала, но...

Из переулка выходит грузный мужчина, преграждая нам путь. Пэйдин слегка сжимает мою руку, когда его взгляд пробегает по нам и останавливается на цепи, закрепленной на моей лодыжке. Я делаю шаг, призывая Пэйдин обойти его, когда его лицо вдруг расплывается в улыбке.

— Черт, — восклицает он, — да у тебя и впрямь есть благоверная, а?

В кои-то веки я испытываю облегчение от такого комментария. Пусть думает что хочет, лишь бы не знал, кто мы такие. С этой мыслью я подыгрываю ему. — Да, и она явно не промах.

Мне придется заплатить за это позже. Я чувствую это по тому, как она сжимает мою руку.

Я кладу руку на спину Пэйдин, направляя ее вперед, пока мужчина смеется. — Ты определенно посадил ее на поводок!

Все ее тело напрягается, готовое разорвать мужчину на части. Я обхватываю ее рукой за талию, прижимая к себе, чтобы она не сделала ничего необдуманного. — Ну, я же не могу допустить, чтобы она сбежала от меня, не так ли?

Его смех затихает позади нас, когда мы спешим мимо него в переулок. Я ожидаю удара локтем в ребра, который она наносит мне. — Это, — мягко говорит она, — самое меньшее, чего ты заслуживаешь.

— Что именно ты хотела, чтобы я сделал? — бормочу я. — Рассказал ему, почему ты прикована ко мне?

Она не утруждает себя ответом, пока мы шагаем в такт по улице. Несколько минут мы идем в тишине, опустив головы и не сбавляя шага. Только когда группа мужчин выходит перед нами, мы замираем.

Их четверо, все крупные и громоздкие. Вперед выходит человек с издевательской улыбкой — тот самый, от которого мы сбежали всего несколько минут назад. — Знаешь, — говорит он, покачивая пальцем в нашу сторону, — ты мне показалась знакомой, девочка. — Он достает из кармана скомканный кусок пергамента и протягивает его нам, чтобы мы увидели лицо Пэйдин, смотрящее в ответ. — Так это и есть печально известный Серебряный Спаситель, да?

Я кладу руку на спину Пэйдин, когда он делает медленный шаг к нам. — А ты, должно быть, тот самый Энфорсер, которого послали за ней для твоего маленького короля. Мы слышали о твоем побеге от Рафаэля. Но он достаточно легко схватил вас обоих. Его улыбка только усиливается. — Мы многое получим за этих двоих, парни. Элитный урод не сможет справиться со всеми нами. На самом деле, я не думаю, что Энфорсер и вполовину так силен, как мы думали.

Я смотрю направо, на пустой переулок. — Не хотелось бы этого говорить, но...

— Знаю, — бормочет она в ответ, прежде чем броситься наутек.

Мы вбегаем в переулок, спотыкаясь о цепь, которую Пэйдин пытается распутать со своей лодыжки. Позади нас раздаются крики, а за ними — громоподобные шаги. Я хватаю ее за руку, пока мы зигзагами пробираемся по неровным улицам, стараясь не оступиться.

— Мы их так не потеряем, — пыхтит она, увлекая меня в новом направлении.

— Знаю, — говорю я, вытирая пот, застилающий глаза. При следующем повороте направо мы натыкаемся на одного из наших преследователей, что заставляет нас остановиться и развернуться. — Есть блестящие идеи? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Я как раз собиралась спросить тебя о том же. Ей едва удается уклониться от старика, который ковыляет нам навстречу. Мы сворачиваем за угол, эта улица более людная, чем все остальные. Не говоря ни слова, она тащит меня к тускло освещенному зданию и распахивает дверь.

Мы, спотыкаясь, вваливаемся внутрь, переходя от моргания под слепящим солнцем к окутанности тенями. Я осматриваю комнату, отмечая бархатные кресла и игровые столы. Помещение пропитано дымом, что помогает скрыть лица мужчин, которые пьют и играют в азартные игры. По залу расхаживают женщины в хлипкой одежде, выискивая свободные колени, на которые можно присесть.

— Ты только что затащила нас в джентльменский клуб, — бормочу я рядом с ней.

— Конечно, ты знаешь, что это такое, — резко шепчет она. — И что теперь?

— Теперь, — говорю я, позволяя своей руке провести по ее спине, — мы сливаемся с толпой.

Я достаю из рюкзака, перекинутого через плечо, широкополую шляпу и быстро срываю с ее головы платок. Затем я надвигаю шляпу ей на лицо, заправляя в нее остатки ее растрепанной косы. — Подыграй мне, ладно? — бормочу я, обхватывая ее за талию. — Сними жилет. Он узнаваем.

В кои-то веки она повинуется, складывает ткань в рюкзак, и на ней остается только тонкая рубашка, свисающая с загорелого плеча. Затем я тяну ее к пустому стулу, стоящему за одним из многочисленных игровых столов. Несколько мужчин окружают игру, выглядывая из-за женщин, сидящих на их коленях, и перебирая карты в их руках, дымя сигарами, свисающими с их губ.

Я медленно опускаюсь в бархатное кресло, а затем усаживаю Пэйдин к себе на колени. Она сидит прямо и неподвижно, пока мои руки не находят ее бедра и не прижимают ее спину к моей груди. — Расслабься, дорогая, — шепчу я ей на ухо. — Выгляди так, будто нам здесь самое место.

Я сглатываю, чувствуя это. — Ты платишь за то, чтобы играть, — вздыхаю я. — А если мы не будем играть, это только привлечет к нам больше внимания.

Она выдыхает мне на кожу так, что я невольно откашливаюсь. — Напомни мне, чтобы я украла твои деньги в конце. — С этими словами она поворачивается к столу, чтобы посмотреть, как мужчины раскладывают карты.

Было бы ложью сказать, что я не знаком с джентльменским клубом, хотя тот, что в Илье, кажется намного чище этого. Но я знаю, как проводятся эти игры и, что гораздо важнее, как в них побеждать.

— Сомневаюсь, что тебе это понадобится, дорогая. — Я кладу карту на потертый стол. — Я не собираюсь проигрывать.

Мужчины за столом сменяют друг друга, часто меняя местами женщин, украшающих их колени. Я чувствую, как напрягается Пэйдин каждый раз, когда происходит обмен девушками, и ненавижу, когда мужчины отбрасывают одну из них только для того, чтобы провести рукой по другой.

Проходит совсем немного времени, и одна из женщин обхватывает меня за плечи. Ее голос высок и придыхателен, когда она предлагает занять место Пэйдин. Но когда я открываю рот, чтобы отказаться, слышу не свой голос.

— Это место занято, — холодно говорит Пэйдин, придвигаясь ближе, все еще обнимая меня за шею. Женщина раздраженно кивает и отворачивается, чтобы найти другое тело, которое можно было бы согреть.

На моем лице медленно расплывается лукавая улыбка. Я наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть на нее, но она упорно игнорирует меня, сосредоточившись на разворачивающейся перед нами игре. Желая поймать ее взгляд, я бросаю карты на стол и притягиваю ее подбородок к себе.

— Ревность тебе идет, Грей, — бормочу я, все еще сжимая пальцами ее подбородок.

Ее глаза, полные знакомого огня, скользят между моими. — Я не ревную.

Мой взгляд задерживается на ее губах, а затем путешествует вниз по ее телу. — Тогда ты просто хорошо выглядишь.

Она хмыкает, отворачиваясь от моей руки. — Почему бы тебе не сосредоточиться на том, чтобы не проиграть, а?

Я открываю рот, чтобы возразить, что это она виновата в том, что я отвлекаюсь, когда дверь внезапно распахивается, заливая комнату резким светом.

Двое знакомых мужчин заходят внутрь, маяча в дверном проеме и высматривая нас.

Глава 33

Глава 33

Пэйдин

— Ты привел свою, да?

Я отрываю взгляд от двух мужчин, толпящихся в дверном проеме, чтобы посмотреть на того, кто рядом с нами. На женщине, сидящей у него на коленях, надета шляпа с перьями, которая шатко держится на ее голове, вероятно, сдвинутая с места тем, на ком она сидит.

От его замечания мои щеки разгораются. Я презираю это место. И я презираю необходимость вести себя как не более чем красивая игрушка.

Рука Кая сжимается на моем бедре.

Не спеши. За нами наблюдают.

Именно это я слышу в его прикосновении, в том, как он по-хозяйски притягивает меня к себе на коленях. По его безмолвному приказу я расслабляюсь, прижимаясь к его груди, поглядывая из-под полей своей нелепой шляпы на двух мужчин, которые сейчас осматривают комнату. Они выглядят вполне невинно, как будто решают, за каким столом им играть. Но их глаза ищут, изучая каждого человека на своем пути.

— Она — мой талисман удачи, — просто говорит Кай, заслужив несколько смешков со стола. Он полностью обхватывает меня за талию и наклоняется, чтобы положить подбородок на мое обнаженное плечо. Его лицо закрывает бандана, и щетина на его челюсти щекочет мою кожу, заставляя меня дрожать.

— Что ты думаешь, дорогая? — спрашивает он у моего уха, держа карты передо мной. Он говорит это достаточно громко, чтобы услышали все за столом, как будто для нас двоих это обычное дело.

— Хм... — Я наклоняю голову к нему, чувствуя его дыхание на своей щеке. Затем я протягиваю руку вверх, чтобы коснуться карты. — Вот эта.

— Это моя девочка, — бормочет он, кладя карту на стол.

Игра продолжается, хотя я не обращаю внимания на то, как его пальцы поглаживают мой живот. Я смотрю на мужчин, которые ищут нас, и вижу, что они медленно пробираются к нашему столику. Я знаю, что Кай тоже замечает это, когда пригибает свое лицо к моему, чтобы незаметно спрятать его под шляпой.

Я напрягаюсь с каждым шагом наших преследователей. Я готова спрыгнуть с колен Кая и убежать, если дело дойдет до этого. Пальцы судорожно перебирают юбку, которая в данный момент перекинута через цепь на моей лодыжке, сминая ткань в потных ладонях.

Твердая рука скользит по моему боку, привлекая мое пристальное внимание. — Расслабься, Грей, — дышит он мне в ухо. Его ладонь спускается по моему бедру к ноге ниже, обхватывает меня под коленом и притягивает к себе еще ближе. — Притворись, помнишь? — Его голос — ласка, подражающая руке, которая сейчас проводит по моему бедру.

Точно. Притворись.

Это все, что есть между нами. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый искренний момент.

Притворство.

Я сдвигаюсь, поворачиваюсь боком, чтобы перекинуть ноги через его колени.

Притворись.

Моя рука находит его шею, пальцы прочесывают его волосы.

Притворись.

С ним ничто ничего не значит. И это то, что я продолжаю повторять себе.

Его внимание приковано ко мне и далеко от игры. — Я тебя отвлекаю? — сладко спрашиваю я.

— А когда нет?

— У тебя сердце колотится, Принц, — шепчу я ему на ухо, чувствуя, как оно гулко бьется в груди.

— Сейчас равные шансы в игре, — бормочет он. — А я не привык проигрывать.

Я мягко усмехаюсь. — Нет, ты привык к тому, что твое красивое лицо и титул дают тебе все, что ты пожелаешь.

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, позволяя уловить эмоции, пробивающиеся сквозь трещины в его маске. Его серые глаза блуждают по моему лицу, изучая каждый мой растрепанный дюйм. — Не все.

Я моргаю. Он смотрит на меня до тех пор, пока мужчина не подает сигнал, чтобы он занял свою очередь. И только когда я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, какую карту он разыграл, я замечаю, как двое мужчин направляются к нашему столику. Подбородок Кая снова находит мое плечо, чтобы скрыть лицо под полями шляпы. Его рука проводит по моему бедру, помогая мне расслабиться.

Притворяться.

Именно этим я и занимаюсь, когда мужчины останавливаются, чтобы встать рядом со столом. Я играю с волосами Кая, обнимая его за шею.

Притворяюсь.

Свободной рукой я провожу пальцами по его небритой челюсти, прежде чем спуститься вниз по шее.

Притворяюсь.

Я делаю вид, что не замечаю, что мужчины сейчас смотрят прямо на меня, наблюдая за шоу, которое я для них устраиваю. Я чувствую, как их взгляды скользят по нам и по лицам, которые частично скрыты. Когда я убеждаюсь, что должна вскочить на ноги и убежать, они устают от нас и поворачиваются, чтобы посмотреть на другой столик.

Я выдыхаю, прислоняясь лбом к щеке Кая. — Они ушли.

На его скулах играют желваки. — Хорошая работа, Грей.

Я слегка приподнимаюсь от его тона, от напоминания о том, что все это было сделано строго для того, чтобы слиться с толпой. — Ты уже почти проиграл? — говорю я жестко.

Он отвлекся. — Твоя вера в меня вдохновляет.

— Ты можешь поторопиться? — тихо говорю я.

Он кладет карту на стол. — Что, у тебя есть дела поважнее?

— Да, — сухо отвечаю я. — Только не у тебя на коленях.

Он наклоняет голову и с усмешкой прижимается к моей шее. — Правда? — Я вздрагиваю, когда его рука снова медленно обхватывает мою талию, а мозолистые пальцы касаются голой кожи там, где моя рубашка задралась.

Я медленно киваю. — Мне скучно.

Его губы касаются моей челюсти. — Нет, не скучно.

Я борюсь с желанием повернуться к нему лицом. — И почему ты думаешь, что это не так?

— Назови это догадкой, — бормочет он мне на ухо, прежде чем выложить карту, от которой мужчины за столом стонут. Игра заканчивается сердитым бормотанием и кучей сверкающих шиллингов, которые толкают в нашу сторону.

Кай быстро бросает монеты в мою сумку с невыносимо довольным видом. — Похоже, сегодня тебе не придется никого грабить, дорогая.

— Жаль, — бормочу я. — Я так ждала этого.

Усмехнувшись, Кай практически поднимает меня со своих коленей и ставит на ноги. Он подходит вплотную и кладет твердую руку мне на поясницу. Мы направляемся к двери небрежным шагом, как будто не стоим на порядок больше того, что только что заработали.

Я бросаю последний взгляд через плечо на мужчин, которые нас ищут, и обнаруживаю, что они разговаривают со столиком в другом конце комнаты. А затем я шагаю через дверь и щурюсь от ослепительного солнечного света. Мы осторожно сворачиваем за угол, сканируя каждую улицу, прежде чем двинуться по ней.

Проходит почти час, прежде чем мы чувствуем себя в достаточной безопасности, чтобы замедлить шаг и ослабить бдительность, но мы опускаем головы, когда проходим мимо случайных бродяг так далеко от сердца города. Мои ноги подкашиваются от усталости, а веки грозят сомкнуться. Кай, конечно же, замечает это и начинает подергивать за цепь, когда мои шаги становятся вялыми.

— Ты хорошо поработала там, — тихо говорит Кай, прерывая наше затянувшееся молчание.

Я пренебрежительно хмыкаю. — Сидеть на коленях не так уж и сложно.

— О, сидеть легко, — возражает он. — Сложно только выглядеть красиво. Ну, — искренне добавляет он, — не по моему опыту. Но я уверен, что у других с этим могут быть проблемы.

Я невольно смеюсь. — Ты слишком высокого мнения о себе.

— Кто-то должен. — Его следующее обвинение заставляет меня мотнуть головой в его сторону. — Раз уж ты до сих пор отрицаешь, что считаешь меня красивым.

— Ну, я не считаю тебя красивым.

— Знаешь, я тебе почти верю. — Он бросает на меня озадаченный взгляд. — Ты довольно убедительна. Особенно во время своего выступления на моих коленях.

Я отворачиваюсь, прежде чем он успевает заметить румянец, заливающий мои щеки. — Ну, у меня было достаточно практики в притворстве. Я занималась этим всю свою жизнь.

При упоминании о фикции, которой является моя жизнь, о моих экстрасенсорных способностях, я вспоминаю о многих людях, которые были втянуты в это. О тех, кто был непритязательными соучастниками, сопутствующим ущербом в моем представлении. Мягкие зеленые глаза и легкая ухмылка вспыхивают в моем сознании. Новый король стал последней жертвой моей шарады, моего предательства.

Я стряхиваю с плеч рюкзак и достаю полусъеденную буханку, которую стащила с телеги торговца — как и всю нашу еду. — Думаешь, он беспокоится о тебе? — спрашиваю я, жуя хлеб. Когда Кай вопросительно вздергивает брови, я добавляю: — Китт?

Я сглатываю. Впервые я называю короля по имени, а не по его новому титулу. Оно кажется чужеродным во рту, как будто принадлежит памяти кого-то, кого я когда-то знала. И в каком-то смысле так оно и есть.

— Если он и беспокоится, — вздыхает Кай, — то только потому, что я с тобой.

Я фыркаю. — Он что, думает, что я хочу убить всех королевских особ?

Тогда он смотрит на меня в упор, блуждая глазами по моему лицу. — Он понятия не имеет, что ты замышляешь.

— Я ничего не замышляю, — защищаюсь я. — Все, чего я хочу, — это единая Илья. И уж точно у меня не было намерения убивать короля в тот день. Он набросился на меня, помнишь? Как будто только и ждал этого момента. — Я отвожу взгляд, качая головой.

— Ты все равно убила короля. Ты преступница...

Мой горький смех прерывает его. — И кем же это тебя делает? Святым?

Он резко останавливается, практически притягивая меня к себе цепью. — Я никогда не утверждал, что являюсь кем-то, кроме монстра. — Его руки сжимают мои плечи, несмотря на то, что его голос обманчиво мягок. — Но в тот день у меня также не было намерения убивать твоего отца. Более того, у меня не было намерения превращаться в оболочку человека, которым я являюсь сегодня. Но я это сделал. И плачу за это каждый день.

Я моргаю, глядя на него, из-за резкой смены темы разговора. — Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя не было намерения убивать моего отца?

— В тот день я даже не собирался становиться убийцей. — Он делает паузу, отпуская мои плечи, словно только что осознав, что трясет их. — Я не знал, в чем будет заключаться мое первое задание. И не собирался выполнять его, как только узнал. — Он проводит рукой по своим растрепанным волосам. — Он спал, и я не собирался этого делать. Я собирался выскользнуть за дверь и разобраться с последствиями. Но потом он проснулся. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этот момент я внезапно вонзил меч ему в грудь. — Он качает головой. — Он даже не потянулся за оружием. Он вообще не двигался. И все равно я проткнул его насквозь. В панике я сделал именно то, на что рассчитывал король. — Он надолго умолкает, проглатывая свою гордость, прежде чем добавить: — Я, спотыкаясь, вышел из комнаты, и меня вырвало еще до того, как я добрался до своей лошади. Я не хотел этого делать, Грей. Я не собирался этого делать.

Я делаю шаг назад, смаргивая слезы и глядя куда угодно, только не на него. — Не то, что ты хотела услышать, не так ли? — грубо говорит он. — Так тебе будет сложнее меня ненавидеть.

Я медленно отворачиваюсь, возобновляя свой медленный шаг по улице.

— Может, и сложнее, — мягко говорю я. — Но не невозможно.

Глава 34

Глава 34

Кай

На окраине города жутко пустынно.

С каждым шагом к Святилищу Душ людей становится все меньше. Этого следовало ожидать, учитывая, что в этом уголке города орудуют бандиты. Изредка мы проходим мимо пугливых незнакомцев, спешащих поскорее вернуться на людную улицу.

Я бросаю взгляд на Пэйдин. Последние несколько часов она крутит кольцо на большом пальце, умудряясь при этом смотреть куда угодно, только не в мою сторону. Ненавижу, когда все так. Когда мы не разговариваем. Когда она ведет себя как моя пленница.

— У тебя коса выпадает.

Вообще-то нет. Но я жалок и не могу придумать лучшего способа нарушить молчание. Говорить о ее волосах лучше, чем не говорить вообще. Она берется за край шляпы, оглядываясь по сторонам в поисках блуждающих глаз. Когда она решает, что все чисто, шляпа соскальзывает с ее головы и позволяет косе упасть на спину.

— Подержи это, — приказывает она, впихивая шляпу мне в руки.

— Вот они, прекрасные манеры, — бормочу я, наблюдая за тем, как она борется с узлом на конце косы. Смотреть на это невыносимо, правда. — Просто позволь мне это сделать.

— Ни в коем случае. — Она смеется. — В последний раз, когда ты заплетал мне волосы, они были в полном беспорядке, помнишь?

— У меня не было практики.

На ее лице мелькают эмоции. — Ну, я уверена, с тех пор ты подтянул свои навыки.

Я теряюсь лишь на мгновение, прежде чем до меня доходит.

Она думает, что у меня были другие женщины.

Эта мысль почти заставляет меня рассмеяться, и все же я подыгрываю.

— Тебя это беспокоит, Грей?

Она ныряет в темный переулок, увлекая меня за собой. — Ты собираешься это исправить или это сделать мне?

Она все еще пытается распутать косу, когда я прислоняюсь к стене. — Это не ответ.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — фыркает она, расплетая косу. — Что то, что ты заплетаешь волосы другой женщине, беспокоит меня? Это жалко, и я этого не скажу.

Я вздыхаю и делаю шаг за ее спину, чтобы собрать то, что осталось от косы, в свои руки. — Ну, я этого не делал. — Мне удается распутать ремешок и запустить пальцы в ее волосы.

— Что не делал? — жестко спрашивает она.

— Не заплетал волосы ни одной женщине, кроме тебя, — мягко говорю я. — Ну, тебя и Авы.

Я чувствую, как ее спина выпрямляется под моими пальцами. — Авы? — Она невесело усмехается. — Дай угадаю, одна из твоих многочисленных любовниц? Возможно, та, которая тебе действительно нравилась?

Я молчу долгое время, сглатывая эмоции, подступающие к горлу. — Да, она мне нравилась. Я даже любил ее.

— Приятно слышать.

— Она была... — Я выдыхаю. — Она была самой жизнью. Всем тем хорошим, чего мне не хватало.

Она оглядывается через плечо, но я отталкиваю ее лицо к стене. — Зачем ты мне все это рассказываешь? Чтобы заставить меня ревновать?

Я улыбаюсь. — Нет причин ревновать...

Она перебивает меня. — Правда? Потому что это звучит как...

— К моей сестре., — заканчиваю я, говоря поверх нее.

Мне кажется, я слышу, как у нее отвисает челюсть.

— Я... — заикается она, подыскивая слова. — Я не...

— Не знала, что у меня есть сестра? — просто говорю я. — Конечно, не знала. Ты и все остальное королевство не должны были знать.

Ее волосы выскальзывают из моих рук, когда она поворачивается ко мне лицом. — Что ты имеешь в виду?

Мои пальцы ловят ее подбородок, мягко поворачивая ее обратно к стене переулка, чтобы я мог снова собрать ее волосы между пальцами. — Она родилась одиннадцать лет назад — ее день рождения был почти три недели назад. По состоянию здоровья моя мать не должна была иметь больше детей. Но Ава была неожиданностью. Незапланированной. — Я тихо вздыхаю. — Роды были... тяжелыми. Мы чуть не потеряли королеву из-за этого. Я помню, как сидел у ее кровати, держа маму за руку, пока Целители делали все, что могли.

Коса уже наполовину распущена по ее спине, волосы скользят в моих руках. — Ава не должна была выжить после родов, но она стала чудом, несмотря на все шансы.

— Что... — нерешительно начинает Пэйдин, — что случилось?

— Она была больна. Целители сказали, что жить ей осталось недолго. И из-за этого отец приказал держать ее в тайне от королевства. Он не хотел, чтобы весть о хрупкой королеве и ее больном ребенке распространилась. Очевидно, что больные королевы — это позор. Признак слабости короля и королевства. — Я передергиваю плечами, чувствуя, как в них нарастают напряжение и гнев. — Итак, Ава была скрыта, была секретом, который хранил весь персонал. И до сих пор остается.

— А дальше? — мягко спрашивает Пэйдин.

— Ей было четыре года, когда болезнь забрала ее у меня. — Я сглатываю. — Я научился заплетать косы благодаря ей. Она была слабой, и причесывание ей давалось с трудом. Поэтому я научился делать это за нее. Я использовал любой повод, чтобы провести время вместе. Я выдерживал любые тренировки, которым подвергал меня король, потому что знал, что она ждет меня по ту сторону. — Трясущимися пальцами я расплетаю косу Пэйдин. — У нее были красивые густые черные волосы. Большие серые глаза, как у моей матери. Все шутили, что она была более красивой версией меня. И когда я смотрел на нее, я видел лучшие части себя.

— Кай... — начинает Пэйдин. — Я не знала.

— Она не должна была выходить за пределы замка, в котором ее заперли, — продолжаю я.

— Не должна была? — тихо спрашивает она. — Звучит так, будто она это делала.

При воспоминании об этом на моих губах появляется мягкая улыбка. — О, она это делала. Я позаботился об этом. Когда стало ясно, что болезнь может настигнуть ее в любой момент, я тайком вывел ее в сад однажды ночью. Она обрызгала меня ледяной водой из фонтана, нарвала столько цветов, сколько смогла. — Я делаю паузу. — И она смеялась. Чума, несмотря ни на что, она всегда смеялась. Сама ее сущность была заразительна.

Между нами повисает тишина, когда Пэйдин медленно поворачивается ко мне лицом. — Ты никогда не говоришь о ней.

Я отвожу взгляд, пожимая плечами, как будто печаль от всего этого не поглощает меня целиком. — Это слишком больно. Китт тоже никогда о ней не вспоминает. Он знает, что не стоит. Но все любили ее. Все знают, что нельзя говорить о ней слишком много, когда я рядом. — Я провожу рукой по волосам. — Даже в смерти она все еще кажется тайной. И я хочу говорить о ней — хочу. Это эгоистично, правда. Но каждый раз, когда я смотрю на себя, я вижу ее искалеченную версию.

— Мне так жаль, — шепчет Пэйдин, ее пальцы нерешительно проводят по моей руке. — Я понятия не имела.

— Большинство людей так и не узнают, — с горечью говорю я. — Даже после ее смерти король — отец Авы — отказался рассказать о ней всему королевству. Она похоронена под той ивой в саду. Той самой, под которой ты нашла меня той ночью во время Испытаний. — Я вижу, как осознание этого расширяет ее глаза. — Я навещаю ее так часто, как только могу.

— Так вот почему ты там был, — бормочет она.

Я качаю головой, глядя на неровные булыжники под ногами. — Я хотел рассказать тебе. Но никогда не думал, что смогу.

Ее ладонь нащупывает мою руку, нежно и неуверенно. — Спасибо, что рассказал мне. — Она звучит застенчиво. — И мне очень жаль, что так случилось с Авой.

Я слегка улыбаюсь, отчаянно пытаясь скрасить настроение и думая о чем угодно, только не о своей мертвой сестре. — Итак, я никогда не заплетал волосы любовнице. И не думаю, что моя четырехлетняя сестра — повод для ревности.

Ее губы приподнимает улыбка в знак понимания. Ей знаком звук смены темы. — Как будто я вообще могу ревновать.

Я вздыхаю с облегчением от ее готовности поиграть со мной. — Это мило, когда ты притворяешься, что это не так.

Она быстро закатывает глаза и проводит пальцами по косе. — Неплохо, Азер. Я не до конца уверена, что ты не тренировался на ком-то.

— Только на тебе, дорогая.

— Хм, — хмыкает она, перекидывая волосы через плечо. — Как мило.

Я смотрю на заходящее солнце. — Давай двигаться. Мы успеем пройти еще немного до наступления ночи.

Я поднимаю ее огромную шляпу с того места, где бросил ее на землю. Она фыркает, когда я натягиваю ее ей на голову и закрываю глаза. Приподняв поля, чтобы посмотреть на меня, она заправляет хвостик своей косы, прежде чем мы выходим на пустынную улицу.

— Ты наступаешь мне на руку.

Ее ботинок давит пальцы, которыми я обхватил перекладину лестницы. — Ой. Упс.

— Да, упс.

— Я ничего не вижу здесь, наверху, — шепчет она мне.

Амбар, в который мы пробрались, погружен в тень, а чердак над конюшней — тем более. Мы уже почти покинули Дор, и все, кто готов отважиться на прогулку по Святилищу Душ, останавливаются здесь, чтобы пересечь его. Под нами тихо ржут лошади, устраиваясь в конюшнях на ночь.

Кандалы трутся о мою лодыжку, когда она забирается на чердак. Я нащупываю путь вверх по лестнице, пока не натыкаюсь на удивительно прочные деревянные доски. Со вздохом я переворачиваюсь на спину, вдыхая запах сена и животных, которые его едят.

Ее плечо касается моего, когда она ложится рядом со мной. У меня в голове проносится воспоминание о ней на моих коленях. Я отгоняю эту мысль, как делал это уже несколько раз.

— Ты думаешь, никто не видел, как мы пробрались сюда? — шепчет она.

Я качаю головой, закалывая сено в волосы. — Не думаю, что здесь вообще есть кто-то, кто мог бы нас увидеть.

Она долго молчит. — Я все надеюсь, что он найдет меня.

Солома продолжает колоться, когда я поворачиваю к ней голову. — Надеешься, что кто найдет тебя?

— Ленни, — шепчет она. — Или кто-нибудь из тех немногих, кому я все еще небезразлична.

— Уверен, они уже искали тебя, — говорю я, игнорируя растущее чувство вины, которое отказываюсь испытывать.

— Ты убивал Смешанных? Или пока только Обыкновенных?

Я слегка напрягаюсь от боли в ее голосе. — Я не находил никаких Смешанных в Илье. А если и находил, то не понимал, что они из себя представляют. Но теперь, когда я знаю, на что похожа их ограниченная сила, я не сомневаюсь, что найду.

— А потом ты их убьешь.

— Я этого не говорил.

— А тебе и не нужно было, — выплевывает она. — Они именно то, чего боишься ты и все остальное королевство — истощения ваших сил.

Я выдыхаю. — Они — начало конца Элитных.

— И что в этом плохого, если это означает, что все будут жить? — шепчет она, умоляя меня понять.

Нас окружает тишина, прерываемая лишь приглушенным ржанием лошадей. — Твоя мать была Обыкновенной? — наконец спрашиваю я.

— Да, — просто отвечает она. — Она умерла от болезни, когда я была еще ребенком.

— А твой отец — Целитель?

— Это ты уже знаешь.

— Так, — медленно говорю я, — как получилось, что ты Обыкновенная?

— Что ты... — Пауза. — О чем ты говоришь?

Я пожимаю плечами, шурша сеном под плечами. — Разве ты не должна быть Смешанной? То есть, если твоя мать была, ну…

— Подумай хорошенько над своими следующими словами, Азер, — говорит она обманчиво спокойно. — Потому что, если бы ты собирался предположить, что моя мать была неверна, я бы дважды подумала. — Ее голос внезапно смягчается. — Они любили друг друга.

— Мне кажется, ты переоцениваешь любовь, — просто говорю я.

— Нельзя переоценить то, что бесконечно.

Бесконечно. В равной степени пугающе и интригующе.

Я могу лишь различить ее очертания в темноте. — Ты не можешь сказать мне, что никогда не задумывалась, почему ты Обыкновенная.

Ее тон звучит уныло. — Полагаю, я была слишком занята выживанием, чтобы разбираться в этом.

Я замолкаю, обдумывая ее слова. Через несколько долгих минут я прочищаю горло. — Мы поспим несколько часов, а потом возьмем лошадь и отправимся в Святилище.

— Не могу дождаться, — сонно бормочет она.

— Ты собираешься попытаться заколоть меня во сне? — Я делаю паузу. — Опять?

Ее голос звучит приглушенно из-за рюкзака, в который она уткнулась лицом. — Ну, прошлой ночью это не совсем сработало, не так ли?

— Все еще дышу, — заверяю я ее. — Но это была доблестная попытка.

— Не издевайся. Я столкну тебя с этого чердака.

— Тогда ты упадешь вместе со мной.

Она переворачивается. — Это будет того стоить.

Глава 35

Глава 35

Пэйдин

Сено колет мне голову.

Как и палец, которым тычет в меня Кай. — Ты спишь как мертвая.

Я переворачиваюсь, ворча в рюкзак, который использовала в качестве подушки. — Просто тренируюсь, когда неизбежно стану мертвой.

Он издает звук, который может быть просто придушенным смехом. — Вставай. Сейчас же.

— Я устала.

— Я тоже, — вздыхает он. — В частности, от тебя.

— Это ты сковал нас вместе, — бормочу я. — Так что ты не имеешь права жаловаться на мою компанию.

— Вставай, Грей.

— Заставь меня, Азер.

Черт. Это была ошибка.

Он перекидывает ноги через лестницу, умудряясь подтащить меня к себе. Затем он спускается вниз, подтаскивая меня спиной по соломе к краю. — Ладно, — вздыхаю я, когда моя голова уже почти нависает над деревянным чердаком. — Ты невыносим.

Он останавливается, чтобы дать мне возможность нахлобучить шляпу на волосы и надеть носки, а затем и ботинки. — Так ты мне говорила. Много раз.

Тусклый солнечный свет проникает сквозь щели в дереве сарая. День только начался, и тени еще не рассеялись. Мои ботинки стучат по земле, поднимая облако пыли. Лошади выглядывают из-за углов своих стойл, навострив любопытные уши на незнакомцев, смотрящих на них в ответ.

— Сюда, — шепчет Кай, ведя меня в дальний конец конюшни. Он кивает на животных, выстроившихся вдоль стен. — Эти лошади подготовлены к долгим путешествиям. А еды и воды в твоем рюкзаке хватит на четыре дня.

— Да, благодаря мне, — бормочу я.

— Да, — кивает Кай. — Благодаря тебе и твоему воровству.

— Я предпочитаю слово «умение», но...

Слева от меня ржет лошадь, заставляя меня подпрыгнуть. — Черт бы побрал этих зверей, — вздыхаю я, сердце колотится.

Кай усмехается. — Эти звери — самые дружелюбные из всех, кого ты сможешь найти.

Он отпирает стойло и тихонько открывает его. Внутри находится конь темно-коричневого цвета, его шерсть потускнела от пыли. Кай рассеянно проводит рукой по его морде, а затем подхватывает седло, брошенное у стены.

— Подойди и представься, — мягко говорит Кай, кивая в сторону лошади, которую он сейчас седлает.

— Мне и так хорошо, спасибо.

Ублюдок дергает за цепь, отчего я едва не натыкаюсь на дышащего на меня зверя. — Засранец, — шиплю я на него, выпрямляясь и глядя на лошадь.

— Да ладно тебе, Серебряный Спаситель, — насмехается он. — Он не укусит... наверное.

Я закатываю глаза на принца и нерешительно подношу ладонь к морде коня. Его нос мягкий и теплый, он нежно прижимается к моей руке. Я выдавливаю из себя легкую улыбку, проглатывая страх перед таким грозным существом. Ведь такое сильное существо никогда не приручить по-настоящему.

— Твоя храбрость вдохновляет, — мрачно говорит Кай. — А теперь открой дверь, чтобы я мог вывести его до прихода конюхов.

Как ни странно, я подчиняюсь и отхожу в сторону, пока он выводит лошадь в центральный проход. Копыта цокают по грязи, когда мы направляемся к двери конюшни и к последнему отрезку города за ней. Мы уже почти на улице, когда в конюшню проскальзывает тень, а за ней — фигура.

Мужчина останавливается, разглядывая лошадь и двух незнакомцев, крадущих ее.

— Что за черт? — заикается он, обводя нас взглядом.

Взгляд Кая не отрывается от огромного мужчины. — Садись на лошадь, Грей.

— Но цепь...

— Тогда поставь ногу в стремя и держись.

Я даже не успеваю возразить, как мужчина шагает к нам, сжимая в руке что-то сверкающее. Кай толкает меня за спину и уворачивается от удара, который мужчина наносит ему в челюсть.

Бой превращается в сплошное пятно, которое я едва могу разглядеть из-за спины Кая. Мужчина кряхтит, когда получает удар в висок, но умудряется заставить Энфорсера согнуться пополам, после того как ударяет его кулаком в живот.

— Да, не торопись с седлом! — кричит Кай позади него, едва избежав еще одного удара.

Его сарказм выводит меня из ступора и заставляет бороться со стременем. Когда я смотрю, как он сражается, трудно отвести взгляд. Это отработанная точность. Манящий хаос.

Носок моего ботинка задевает стремя, когда я пытаюсь балансировать на одной ноге. Я слышу шарканье и скрежет башмаков, прежде чем спина Кая врезается в меня, выбивая воздух из груди и заставляя пошатнуться. Я с грохотом валюсь на землю, но заставляю себя подняться еще до того, как успеваю набрать воздуха в свои горящие легкие.

Я поднимаю глаза и вижу, что мужчина зажимает окровавленный нос и шатается от удара. Кай, не теряя ни секунды, обхватывает мое бедро рукой и вставляет ботинок в стремя. Затем его рука оказывается у меня на спине, подталкивая меня вверх, и я начинаю перекидывать другую ногу через седло.

Когда цепь натягивается, Кай хватается за седло и подтягивается, чтобы сесть позади меня, растягивая цепь между нами. Я смотрю на мужчину под нами, который, спотыкаясь, наклоняется вперед, чтобы схватить меня за ногу. Я яростно брыкаюсь, пытаясь высвободиться из липких рук, обхвативших мою икру. Когда он не сдвигается с места, я нагибаюсь, чтобы схватить его за волосы, а затем вбить его сломанный нос в мою коленную чашечку.

Он воет, кровь стекает по его лицу, и он пошатывается. Я внезапно оказываюсь прижатой к груди Кая, когда он упирается пятками в бока лошади, подстегивая ее к бегу. Только когда мы вылетаем из сарая на улицу, Кай сбавляет скорость. Едва-едва.

Я вцепилась в луку седла, зажмуривая глаза при каждом повороте. Руки Кая лежат на моих бедрах, его подбородок нависает над моим плечом, когда он сжимает поводья. Вдали от главного рынка мало кто отваживается жить так близко к Святилищу. Но те, кто отваживается, уходят с нашего пути, чтобы не быть растоптанными.

Стук копыт по булыжнику эхом отражается от окружающих кирпичных стен. Порыв ветра задевает край моей шляпы, срывая ее с головы и унося на улицу. Серебристые волосы падают мне на спину, впервые обнажившись при дневном свете.

— Пригнись, дорогая. — Рука Кая находит мою макушку и подталкивает ее вниз, прежде чем мы проезжаем под упавшей балкой, зажатой между двумя зданиями.

— Не называй меня так, — говорю я, выпрямляясь и проводя рукой по всклокоченным волосам.

— Не называть тебя как?

— Дорогой. Вот как.

Я чувствую его улыбку на своей шее. — Почему? Тебе это слишком нравится?

— По-моему, тебе это слишком нравится, — бросаю вызов я.

Он разражается смехом, который шевелит мои волосы. Ветер проводит прохладными пальцами по моей голове, и я почти вздыхаю от этого ощущения. Открытое пространство освобождает, искушая меня протянуть руки и обнять его.

Я наблюдаю за тем, как мимо проносится то, что осталось от города, едва замечая случайных людей, указывающих в нашу сторону. Но вскоре улица, простирающаяся под нами, становится все более каменистой, а Святилище Душ приближается.

Я сглатываю. Вот и все. Это начало конца, который я оттягивала столько лет.

За пределами Дора нет надежды на спасение. Святилище — мой смертный приговор. Все надежды разрушены, судьба предрешена. Это предначертанная гибель.

Дорога превращается в щебень, здания — в валуны. Кай сбавляет темп, когда мы въезжаем в узкий проход, который и есть Святилище Душ. Я могу различить очертания каждой неглубокой могилы и потрескавшегося надгробия, благодаря которым это место получило свое название.

— Ты ведь не веришь в то, что говорят о душах, правда? — тихо спрашиваю я, разглядывая осыпающиеся камни с вырезанными на них выцветшими именами.

— Я не знаю, преследуют ли мертвые путешественников, — вздыхает Кай. — Но не могу сказать, что не видел, как здесь происходят странные вещи.

— Например?

— Лучше тебе не знать, Грей, — спокойно говорит он. — Мне не нужно, чтобы ты боялась лошади и нашего окружения.

Смех, вырывающийся из моего горла, удивляет даже меня. — Ты не смешной, — с трудом выдавливаю я из себя, прикрывая рот ладонью.

— Правда? — Кай перегибается через мое плечо, чтобы посмотреть на меня, в его голосе звучит комичное замешательство. — Потому что кажется, что так оно и есть.

Я отворачиваюсь, пряча от него лицо. — Нет. Я не доставлю тебе удовольствия рассмешить меня.

— Но тогда ты лишишь меня звука.

Я замолкаю, убирая руку с лица. Он сдвигается за мной, прочищает горло, чувствует себя неуверенно, как будто удивляется собственным словам.

Именно в этот момент я должна поддразнить его, сказать, что флирт бесполезен.

Но его тон мне знаком, он напоминает танец в темной комнате и войну больших пальцев под ивами. То, как слова слетали с его губ, было похоже на легкий щелчок по кончику моего носа, на мозолистые пальцы, заплетающие серебряные волосы.

Это было похоже на Кая.

На человека за маской, который смотрел на меня как на нечто необыкновенное.

Я моргаю, глядя на осыпающиеся камни, устилающие тропинку, и пытаюсь думать о чем угодно, только не о словах, которые заставляют меня желать, чтобы все было иначе. Но я — Обыкновенная. Я — воплощение той слабости, которую его учили ненавидеть.

Обыкновенная.

Это слово эхом отдается в моем черепе, звуча не так, как каждый раз до этого.

Я знала, что Смешанные должны существовать, раз уж Элитные так боялись стать ими и ослабления своей силы. Но я никогда не задавалась вопросом, почему я сама не являюсь таковой, почему я всего лишь Обыкновенная.

Я опускаю взгляд на кольцо, которое усердно кручу на пальце. Я чувствую себя глупо из-за того, что не догадалась об этом раньше. Но то, что я сказала принцу, — чистая правда, что со мной случается нечасто. Наверное, я была слишком занята попытками выжить.

— Мы будем скакать до наступления темноты и затаимся до рассвета. — Слова Кая прорываются сквозь мои мысли. — Разбойники любят темноту, а на земле мы будем спрятаны лучше всего.

— Верно, — рассеянно отвечаю я. Легкий ветерок ерошит волосы, падающие мне на лицо, привлекая мое внимание к косе, которую он заплел, и к серебристому беспорядку, в который она превратилась.

Я не перестаю думать об Аве. Не могу перестать думать о том, как нежно он говорил о ней, словно помня, какой хрупкой она была. В каждом слове слышалась любовь, а за ней — боль.

Я думаю о первом Испытании, о том, как Джекс умирал у него на руках. В тот день он чуть не потерял еще одного родного человека. Немного найдется людей, которые были бы ему дороги и которых он не видел бы умирающими или предающими его.

Солнце палит нещадно, и я начинаю жалеть, что мою ужасную шляпу унесло ветром. Я закатываю рукава рубашки, открывая небу накаленные солнцем плечи. Мы едем уже долгое время, молча осматривая окрестности и собираясь с мыслями. Нависшие камни окружают нас, время от времени отбрасывая тень на наш путь.

— Держу пари, на одном из этих камней можно приготовить яичницу, — говорю я хриплым от недостатка воды и употребления голосом

Не услышав остроумного ответа, я слегка смещаюсь, чувствуя тяжесть на своем рюкзаке. Оглянувшись через плечо, я замечаю, как чернильные волны касаются моей спины. Я сглатываю, внезапно ощущая его глубокое дыхание, как его волосы щекочут мою руку.

Он спит.

Это действие так невероятно человечно.

Его тело безмятежно, спокойно.

И совершенно уязвимо.

Вряд ли он спал больше нескольких часов за последние несколько дней.

Но вот он здесь, глубоко дышит, его руки покоятся на моих бедрах, а пальцы слабо сжимают поводья.

Я смотрю на кожу, которая могла бы привести меня куда угодно, могла бы управлять даже самым сильным существом.

Сердце колотится о грудную клетку.

Вот оно. Это надежда.

Глубоко вздохнув, я начинаю осторожно отцеплять его пальцы от поводьев, останавливаясь при малейшем движении. Когда его левая рука освобождается, он тянется за чем-то, инстинктивно сгибая пальцы. Я сглатываю, кладу свою ладонь на его ладонь, а затем продеваю свои пальцы сквозь его.

Я задерживаю дыхание, пока он не перестает шевелиться, похоже, довольный тем, что держит мою руку, а не поводья.

Я быстро справляюсь с его правой рукой, освобождая ремень, чтобы вложить его в свою. Теперь в моей руке зажата целая горсть кожи, и я не имею ни малейшего представления, что с ней делать. Я тяну влево, надеясь убедить лошадь повернуть.

Ничего.

Я делаю вдох. Затем тяну сильнее.

Лошадь смещается влево, теперь она идет ближе к стене камней. Я сглатываю разочарование и готовлюсь потянуть еще сильнее.

Ведь если мне удастся заставить лошадь вернуться к Дору, я смогу...

— Я бы не стал.

Рука обхватывает мое запястье, пресекая мою попытку.

Я фыркаю, поднимая голову к небу. — Будь ты проклят.

— Хорошая попытка, Грей, — говорит он, приближая свою голову к моей. — Но далеко бы ты не ушла.

Я пожимаю плечами, пытаясь сделать вид, что меня это не беспокоит. — Кто сказал, что я пыталась куда-то добраться? А что, если я просто хотела подержать поводья?

— А мою руку? — спрашивает он. — Тоже хотела подержать?

Забыв, что мои пальцы все еще переплетены с его пальцами, я быстро разжимаю их. — Ты мне нравился гораздо больше, когда спал, — сладко говорю я.

— Приятно слышать, что я тебе вообще нравился.

Крошки хлеба прилипают к небу.

Я делаю еще один глоток воды, которую мы, как предполагается, используем экономно, и смываю тесто. Костер, который развел Кай, угасает, и в наступающей темноте не больше, чем умирающее пламя. Он сидит рядом со мной, между нами натянута цепь, время от времени ковыряясь в хлебе после ухода за лошадью. Бедное создание, должно быть, измучилось, протащив нас весь день по жаре. Мы остановились только тогда, когда тени поползли к нам, скользя по камням, чтобы поглотить нас во тьме.

— Знаешь, это место должно было стать последним пристанищем для королевских особ, — говорит Кай, кивая на каменистую землю вокруг нас. — Отсюда и название — Святилище Душ. Первая королева действительно была похоронена в склепе в одной из пещер, но когда разбойники стали претендовать на эти земли, они отказались от этой идеи. — Он переводит дыхание, вспоминая историю Ильи. — Так что Марена — первая королева — похоронена здесь в полном одиночестве.

Я рассеянно хмыкаю. — Похоже, она не одна. — Я жестом указываю на могилы, усеявшие землю в нескольких футах от нас. — Только не с другими королевскими особами. — В этом слове слышна горечь, которую я не собиралась озвучивать.

— Она не со своим мужем, — поправляет Кай. — Не со своей семьей.

— Верно, — говорю я тихо, словно это извинение. — Так где же похоронены остальные члены семьи Азер?

Кай ковыряется в своем хлебе. — На территории замка есть кладбище. Там похоронены все короли, королевы и дети. Кроме одной.

Авы.

Медленно кивнув, я сдвигаюсь, скрещивая ноги на подстилке. Кай замечает, как я вздрагиваю от этого движения. — Что случилось?

— Ничего, — быстро отвечаю я.

— Попробуй еще раз.

Я вздыхаю. — Мне просто больно, ясно? — Смех подбирается к моему горлу. — Чума, Китт просил тебя вернуть меня в Илью, а не заботиться обо мне.

Его глаза слегка сужаются. — Ему не нужно говорить мне заботиться о тебе.

— Так зачем же это делать? — Я наклоняюсь вперед, ища хоть какую-нибудь трещину в его маске. — С каких это пор ты делаешь что-то, чего король тебе не приказывал?

Его голос спокоен. — То, что я чувствовал к тебе, шло вразрез со всеми приказами, которые мне когда-либо отдавали.

— Ну тогда хорошо, что чувства больше не помеха, — тихо говорю я.

Он опускает голову, внезапно заинтересовавшись буханкой хлеба, которую все еще держит в руках. Я прочищаю горло, глядя на звезды, подмигивающие нам. — Почему ты... — Я делаю паузу, чтобы обдумать, почему хочу знать ответ, прежде чем закончить вопрос. — Почему ты рассказал мне об Аве? Ты сказал, что никогда не говоришь о ней.

Он проводит рукой по волосам и вздыхает, глядя на потрескивающий огонь. — Думаю, этот вопрос заслуживает танца.

Я давлюсь своей насмешкой. — Прости?

— Ты знаешь, как это работает, Грей, — говорит он просто, как будто это до боли очевидно. — Мы танцуем — ты получаешь свой ответ.

— Пожалуйста, — фыркаю я. — Это должно быть шутка.

Его голова слегка наклоняется в сторону. — Это значит «нет»?

— Почему, — говорю я в раздражении, — ты хочешь танцевать со мной?

— Ты задаешь все больше вопросов, а мы все еще не танцуем.

Я качаю головой, улыбаясь небу. — Ладно. — Я встаю на ноги, смахивая крошки с рубашки. — Но только потому, что мне нужны ответы. Ведь это нелепо.

Он слегка улыбается и протягивает руку, которую я нерешительно беру. — Давай посмотрим, что ты помнишь.

— Я помню, как топтаться по твоим ногам. — Я улыбаюсь, перекидывая руку через его плечо.

— Не сомневаюсь. — Его рука находит мою талию и ложится на нее так, что это становится слишком знакомым. — Почему бы тебе не показать мне, что ты помнишь, как стоять рядом со своим партнером?

Я борюсь с желанием отмахнуться и заставляю себя шагнуть в его тепло. Уголок его рта приподнимается, и он берет мою свободную руку в свою, переплетая наши пальцы. Его ладонь ложится мне на поясницу, заставляя меня сглотнуть.

— Очень хорошо, Грей, — бормочет он. — Быть рядом со мной всегда было для тебя самым сложным.

— Обычно так и бывает, когда кто-то невыносим, да.

— Ладно, умник. — Он смотрит на меня сверху вниз, слегка улыбаясь. Проходит долгое мгновение. — Мы будем танцевать или ты предпочитаешь продолжать пялиться на меня?

Я отворачиваюсь, щеки горят. — Я не пялилась на тебя.

— Отлично. Ты любовалась мной, а потом...

— Ты не ответил на мои вопросы, — вклиниваюсь я.

— А ты не выполнила мои условия. — Он кивает вниз, на мои расставленные ноги. — Мы все еще не танцуем.

— Так начни вести, Азер.

Его глаза мелькают между моими, прежде чем улыбка приподнимает его губы в ответ на мой вызов. — Да, дорогая.

Он начинает выполнять простой шаг, заставляя мои ноги спотыкаться в такт его шагам. После нескольких отсчетов и чрезмерной концентрации я, наконец, расслабляюсь, позволяя своим ногам найти знакомый ритм.

— Итак, — медленно произношу я, — мой вопрос.

— Какой?

— Ава. — Я делаю паузу. — Почему ты рассказал мне о ней?

Он вздыхает, уткнувшись в мои волосы. — Ты... ты помнишь второй бал, когда я был...

— Когда ты был сильно пьян? — говорю я, наклоняя голову, чтобы посмотреть на него.

Его улыбка кажется грустной. — Да, когда я был сильно пьян. В чем, кстати, была твоя вина.

— Моя вина? — Я усмехаюсь. — Как это была моя вина?

— Ты танцевала с моим братом, вот как. — Он кружит меня, отчего я спотыкаюсь о ноги. — Ты так на него смотрела.

— Как смотрела?

— Я не совсем уверен, — тихо отвечает он. — Ты никогда не смотрела так на меня.

Я отвожу взгляд, не зная, что сказать. Он прочищает горло. — В любом случае, из той ночи я очень четко помню одно: как я затащил тебя на танцпол.

— Да, — улыбаюсь я, довольная тем, что удалось сменить тему. — Я тоже это очень хорошо помню.

— Я поцеловал твою руку, прежде чем мы начали танцевать. Помнишь?

Я медленно киваю, вспоминая, как он провел губами по моим костяшкам, чтобы все видели.

— А потом мои губы нашли подушечку твоего большого пальца. — Его голос — это бормотание, воспоминание, превратившееся в слова. — Я даже не понял, что сделал это. — Он качает головой. — И до того момента я не делал этого годами.

— Я тоже это помню. — Я ищу его лицо в тени. — Мне было интересно, что это значит.

— Ава была Ползуном, — тихо говорит он, продолжая медленно танцевать. Мои воспоминания возвращают меня к тем фигурам, которые я видела на Лут-Аллее, карабкающимися по разрушающимся зданиям, — их способности позволяли им взбираться без усилий.

— Она была всего лишь Оборонительной Элитой, — продолжает он, прерывая мои мысли. — Некоторые люди говорят, что уровень силы зависит от того, насколько ты силен физически и ментально. А Ава родилась слабой. — Он снова медленно кружит меня. — С возрастом ей стало трудно использовать свою силу. Она уставала и падала со стен. Потом она плакала и говорила, что все, чего она хочет, — это быть сильной. — Он вздыхает через нос, глядя на звезды. Поэтому я целовал каждый ее палец, чтобы «отдать» ей часть своей силы. Ей это нравилось. Каждый день она забиралась все выше по стене. Но особенно ей нравилось, когда я целовал ее большие пальцы, она говорила, что это дает ей дополнительную силу. Так что я так и делал. Я целовал ее большие пальцы каждый день, пока Китт не помог мне похоронить ее.

Я не замечала, что в моих глазах стоят слезы, пока одна не грозит упасть. — Ты очень любил ее, — шепчу я.

— Любил. Люблю, — просто говорит он. — И я никогда не целовал ни одного большого пальца, который бы не принадлежал ей.

— Так, — вздыхаю я, — почему именно мой?

Он наконец-то встречает мой взгляд и слегка качает головой. — Твой дух мне знаком. Ты напоминаешь мне о том, что могло бы быть. В другой жизни, я думаю, Ава выросла бы похожей на тебя.

Я с трудом удерживаюсь от смеха. — Что, ты хотел, чтобы она стала преступницей?

— Нет, — бормочет он. — Я хотел, чтобы она была грозной. Безрассудно смелой. Могущественной, несмотря на способности.

Я смотрю на него, впитывая каждое слово.

— Я не являюсь ничем из этого, — шепчу я.

Он опускает мою руку и проводит нежными пальцами по моему подбородку, поднимая мое лицо к себе. — Ты гораздо больше, чем все эти вещи.

— Ты переоцениваешь меня.

— Нет. Я просто вижу тебя.

Адена была единственным человеком, который когда-либо по-настоящему видел меня и оставался со мной, несмотря на это. Но ее больше нет. И именно принц, призванный убить меня, теперь произносит слова, которыми она меня успокаивала.

Я проглатываю фразы, которые не знаю, как произнести. — Я никогда не был настолько заинтересован, чтобы целовать чужой палец, — продолжает он мягко. — Но в тот день мои губы нашли твой.

— И посмотри, к чему это тебя привело, — шепчу я, борясь с улыбкой.

Мой взгляд путешествует по его лицу, от серых глаз, которые видят меня, до мягких губ, которые пробовали меня на вкус. Я чувствую, что попадаю во что-то знакомое, словно в ловушку, в которую охотно возвращаюсь. Его рука твердо лежит на моей спине, обжигая, как клеймо, и притягивая меня все ближе с каждым шагом в этом танце между нами. И снова я оказываюсь на острие лезвия, зная, что в конце концов оно неизбежно порежет меня.

И все же мои пальцы находят его волосы. Мое тело прижимается к его телу. Мое сердце бьется, чтобы быть разбитым.

Он улыбается так, что я внезапно улыбаюсь в ответ. Грязь хрустит под моими ботинками, пока мы танцуем в темноте, цепь обвивается вокруг моей ноги, и я постоянно спотыкаюсь. Я фыркаю, раздраженный этой чертовой штукой. Кай хихикает, когда я натыкаюсь на него в десятый раз, на что я бросаю на него свирепый взгляд.

— Не причиняй себе вреда, дорогая. — Не успеваю я ответить, как он уже обхватывает меня за талию и поднимает на свои ботинки.

— Какого черта...?

Он ухмыляется, демонстрируя мне обе ямочки. — Позволь мне танцевать за нас обоих.

Я проглатываю свой протест, глядя на свои обутые в ботинки ноги поверх его. Руки, которыми он обхватывает мою талию, сильные и надежно прижимают меня к нему. — Кай, — шепчу я. — Мы не должны...

— Ш-ш-ш. — Его рот прижимается к моему уху. — Притворись.

Это слово наполняет меня ложным чувством облегчения, как будто мне вдруг разрешили хотеть этого. Притвориться, что все в порядке. Я обвиваю его шею руками, пытаясь улыбнуться от переполняющих меня эмоций.

Он резко останавливается и смотрит мне в глаза. — Что случилось?

— Ничего. — Я грустно улыбаюсь, борясь со слезами, которые грозят упасть. — Просто... Я занималась этим с отцом. Вот почему я так и не научилась танцевать как следует. — Мой смех звучит болезненно. — Потому что он всегда делал это за меня.

Он кивает, заправляя прядь волос мне за ухо. — Мне жаль, что я сделал это с тобой.

Я тихонько фыркаю. — Что сделал?

— Больно, — бормочет он.

Мы долго покачиваемся в тишине, прежде чем я наконец позволяю своей голове опуститься на его грудь. Он — слабость. Утешение, которое я не должна позволять себе искать. Но я позволяю его ногам направлять мои, закрывая глаза от наплыва воспоминаний.

— Он танцевал для меня, пока я не засыпала, — шепчу я ему в грудь.

Я чувствую, как он кивает мне в волосы. — Тогда мы будем танцевать, пока он не приснится тебе.

Глава 36

Глава 36

Кай

Ее голова давит мне на руку.

И я боюсь, что больше никогда не сдвинусь с места, если это будет означать, что она останется рядом со мной.

Эта мысль пугает меня, пробираясь из глубины чувств, в которые я не хочу погружаться в данный момент. Поэтому я заглушаю ее, молча глядя в небо, затянутое розовыми облаками. Подстилка почти не спасает от ощущения неровной грязи под моей спиной, и все же она крепко спит рядом со мной. Это впечатляет, правда.

Она танцевала на моих ногах, пока ее веки не отяжелели, а голова не склонилась к моей груди. Я опустил ее на подстилку, прежде чем она успела обслюнявить мою единственную рубашку. Теперь я смотрю на то, что осталось от косы, которую я заплел ей, и провожу пальцем по серебристым прядям.

Она так обманчива. Так похожа на Элитную. Это поразительно — не чувствовать исходящей от нее силы.

С ее губ срывается звук, мягкий и сонный. Я борюсь с желанием обхватить ее свободной рукой, провести губами по ее шее.

Несмотря ни на что, я изо всех сил стараюсь не хотеть ее.

Что-то изменилось между нами, и в то же время ничего не изменилось. Она все та же Пэйдин, которую я знал до того, как выяснилось, что она Обыкновенная. Та самая Пэйдин, которую я знал до того, как она убила короля.

Та самая Пэйдин, в которую я влюбился.

И это пугает. Страшно осознавать все ужасные поступки, которые она совершила, и все равно хотеть ее всю, несмотря ни на что.

Не знаю только, может ли она сказать то же самое обо мне.

В конце концов, я убил ее отца. Она защищалась от человека, которого я ненавидел, а я убил человека, которого она любила. А теперь я приковал ее к гибели. Она и есть та миссия, которой я страшусь.

Она шевелится, и я замираю. Когда она поворачивается ко мне лицом, ее голубой глаз приоткрывается, моргая в утреннем свете. — Ты меня не разбудил, — ворчит она, недоумевая.

— Я больше не утруждаю себя попытками.

Она сонно смеется. — Я бы подумала, что ты уже перебросил меня через лошадь.

Я поднимаю руку, которую она сейчас не сжимает, и щелкаю ее по кончику носа. — Путешествовать весело только тогда, когда ты постоянно пытаешься сбежать.

Я опускаю руку и вижу, как на меня смотрят широко раскрытые глаза.

Черт.

И снова я не задумывался о том, что делаю, пока дело не было сделано.

Я не щелкал ее по носу с того самого последнего Испытания, когда все полетело к чертям. Того последнего Испытания, которое я спешил закончить, чтобы найти ее на другом конце.

Я не щелкал ее по носу с тех пор, как был достаточно глуп, чтобы испытывать к ней чувства. И все же я здесь, следую той же судьбе. Попадаю в те же самые ситуации. Ту же самую Пэйдин.

Она прочищает горло, внезапно выглядя очень бодрой. — Хочешь, чтобы я и дальше пыталась сбежать?

— Это довольно забавно, — говорю я непринужденно, хотя чувствую себя совсем не так.

— Приятно слышать. Потому что я и не собиралась останавливаться.

Одним быстрым движением она хватает зазубренный камень с подстилки и приставляет его к моей шее, наклоняясь надо мной. — Это может причинить достаточно вреда, чтобы я смогла сбежать, ты так не думаешь?

Моя улыбка сменяется гримасой, когда ее вторая рука прижимается к моему бедру, чтобы еще больше подпереть себя. — Только если ты сможешь пройти через это, — выдыхаю я.

Ее брови сходятся вместе с чем-то обманчиво похожим на беспокойство. — Что случилось? Что это за выражение лица?

— Может быть, — выдыхаю я, — это как-то связано с камнем, который впивается мне в горло.

— О, пожалуйста, я почти не давлю...

Она снова опирается своим весом о мое бедро, и я вздрагиваю достаточно, чтобы она уловила движение. Ее глаза скользят по моей рубашке и расширяются от увиденного. — Почему у тебя идет кровь? — Она снова поднимает голову и смотрит на меня. — И почему ты не сказал мне, что у тебя идет кровь?

— Это всего лишь царапина, Грей...

— Царапина? — задыхается она, роняя камень. — У тебя кровь течет через рубашку. Я бы не назвала это царапиной.

— Ты беспокоишься обо мне? — Она отворачивается, закатывая глаза. — Ты выглядишь обеспокоенной.

— Да, — просто отвечает она, встречая мой самодовольный взгляд. — Я беспокоюсь, что ты станешь мертвым грузом. И учитывая, что мы прикованы друг к другу, я бы не хотела тащить твое тело обратно в Дор.

— Как предусмотрительно.

Ее взгляд уже вернулся к моей испачканной рубашке. — Я не закалывала тебя, так кто же, черт возьми, это сделал?

— Конюх. У него было небольшое лезвие между костяшками пальцев. Рана была неглубокой, но прошлой ночью она, видимо, снова открылась.

Пэйдин качает головой, разочарованно глядя на меня. — Что, черт возьми, с тобой не так? Серьезно. — Она наполовину смеется. — Я бы хотела знать. Это могло привести к заражению. Почему ты мне не сказал?

— Потому что бывало и хуже, Грей.

Ее взгляд смягчается. — Это не значит, что ты должен продолжать страдать только потому, что знаешь, что можешь.

Я изучаю ее лицо, то, как она сосредоточенно кусает внутреннюю сторону щеки или быстро моргает от разочарования. Когда ее пальцы обхватывают подол моей рубашки, я чувствую, как сердце замирает в груди. — Мне нужно ее поднять, — мягко говорит она, отодвигая ткань, чтобы обнажить мой живот.

Я сглатываю. — Ты всегда пытаешься раздеть меня, не так ли, дорогая?

— Нет, но я всегда спасаю твою задницу, Принц. — Она щурится на рану, пытаясь разглядеть ее сквозь кровь. — Да, она не выглядит слишком глубокой.

— Он просто задел меня, — говорю я небрежно. — Я же говорил, что она неглубокая.

Она смотрит на меня. — Это не значит, что не будет заражения. — Она нащупывает свой рюкзак и копается в нем, пока не вытаскивает отвратительно желтую юбку. Зубами она отрывает полоску ткани из-под пояса и осторожно смачивает ее водой из одной из наших немногочисленных фляг. — У нас нет ни мази, ни нужных растений, чтобы ее приготовить, так что придется промывать ее.

Я внимательно наблюдаю за тем, как она очищает рану от крови. Наблюдаю, как учащается ее дыхание и слегка дрожат руки. Она отворачивается, становясь бледнее с каждой секундой. Ее пальцы лежат на ткани, сторонясь крови, которую она вытирает.

— Внезапно стала брезгливой, Грей? — тихо спрашиваю я, изучая ее пепельное лицо.

Ее голос слегка дрожит. — Что-то вроде того.

Что-то очень не так. И я уверен, что она не хочет об этом говорить. Поэтому я медленно поднимаю руку и кладу ладонь на ее запястье. — Позволь мне.

Я вижу, как она сглатывает, как раздумывает над тем, чтобы возразить, но потом просто кивает и опускает ткань. Она откидывается на подстилку, отодвигаясь подальше от моей раны. Я отрываю от нее взгляд, чтобы подобрать ткань, и, приподнявшись на локте, продолжаю промывать рану.

Я смотрю на нее снизу вверх, желая отвлечь ее от того, что заставляет ее выглядеть такой испуганной. — Почему ты так и не покинула Илью? — Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как я узнал, кто она такая.

Она смотрит на меня, ее глаза опускаются к ране, а затем она быстро отводит взгляд. — На самом деле у меня нет веской причины. Думаю, я просто... упрямая.

Я хихикаю, качая головой. — Шокирующе.

Взгляд, которым она одаривает меня, не соответствует растущей улыбке на ее лице. — Я была упряма и говорила себе, что Илья — мой дом в той же степени, что и дом Элитных. Не говоря уже о том, что я была слишком мала, чтобы пережить путешествие через Мелководье или Скорчи — я едва выжила в этот раз. И думаю, отец хотел бы, чтобы я осталась в Илье. Ведь не зря же он обучил меня экстрасенсорике. Не зря он основал Сопротивление. — Она наклоняет голову, грустно улыбаясь. — Это был мой маленький способ бросить вызов королю и всему, что он говорил об Обыкновенных. Я жила вопреки всему, прямо у него под носом. — Ее глаза встречаются с моими. — И что-то в этом заставляло меня бороться.

Я медленно киваю, слегка приподнимаясь, когда заканчиваю промывать рану. — Оставаясь в Илье, ты могла контролировать ситуацию. Это было твое решение, в отличие от всего остального в твоей жизни.

— Я думала, ты последний человек, который сможет это понять. — Она тихонько смеется.

Я пожимаю плечами. — Если ты забыла, у меня тоже не было выбора в той судьбе, которая мне досталась. Поэтому я нашел свои собственные способы чувствовать себя хозяином положения.

— Например? — тихо спрашивает она.

— Например, никогда больше не отнимать жизнь у ребенка. Я изгонял Обыкновенных детей вместе с их семьями и лгал отцу. — Мои губы подрагивают в улыбке. — Это был мой маленький вызов королю. В Доре я даже встретил изгнанную мной девочку, которая добралась туда со своей семьей через Скорчи. Именно Эбигейл привела меня к тебе.

— Значит, я должна благодарить Эбигейл за твое появление на моем ринге? — Она пытается сдержать улыбку, и это очаровательная попытка.

— Кто-то должен был приструнить тебя, Тень.

— О, так вот что ты сделал? — Ее улыбка — воплощение солнечного света, теплая, яркая и ослепительная. — Потому что я помню, как надрала тебе задницу. Как обычно.

— Это мило, Грей. Продолжай говорить себе это.

Она качает головой. — Сядь.

— Вежливая. — Я улыбаюсь так, как, я знаю, она ненавидит. — Как обычно.

Ее взгляд заставляет меня усмехнуться, и я медленно сажусь, кряхтя. Теперь она отрывает зубами еще больше ткани, отделяя длинную полоску от юбки. Затем она нерешительно придвигается ближе, чтобы обхватить меня руками за спину и приблизить свое лицо. Обернув ткань вокруг моей спины, девушка несколько раз оборачивает ее поперек живота, прежде чем завязать.

— Вот так, — тихо говорит она, внимательно изучая свою работу. — Теперь мне не придется беспокоиться о том, что ты станешь мертвым грузом.

Лошадь ржет в нескольких футах от нас, заставляя меня оторвать взгляд от нее и напоминая, где мы находимся. — Он готов отправиться в путь.

— Получается, что один из нас, — бормочет она, вставая на ноги и распутывая цепь на ногах.

Я следую за ней, сворачивая постельные принадлежности и укладывая их в рюкзак. Поигрывая поводьями, которые я привязал к высокому камню, я предлагаю лошади яблоко, которое она с удовольствием сгрызает. — Ты готова? — спрашиваю я через плечо у Пэйдин, взваливающей рюкзак на спину.

— Нет. Мне нужно в туалет, — отвечает она категорично. Я вздыхаю и опускаю голову, понимая, что она собирается сказать. — Ты знаешь, что делать, Азер.

Я прислоняюсь лбом к лошади. — Я не знаю, почему ты настаиваешь...

— Ты заткнул уши?

Я делаю глубокий вдох, прежде чем закрыть уши. — Да, — наверное, кричу я. — Хотя я не понимаю, зачем.

Ее крик звучит приглушенно. — Продолжай говорить!

— Знаешь, — повышая голос, говорю я. — Я тоже писаю. Не понимаю, почему я должен каждый раз затыкать уши и кричать.

— Конечно, не понимаешь. — Она внезапно оказывается у меня за спиной, и я открываю уши, прежде чем повернуться к ней лицом. — Ты мужчина.

Я моргаю, размышляя, хочу ли я знать, что именно это значит. Она медленно подходит к лошади и протягивает руку, чтобы провести по ее гриве. Решительные голубые глаза находят мои через ее плечо. — Научи меня ездить на этой штуке.

Глава 37

Глава 37

Китт

Свет льется через окна, расположенные вдоль каждого богато украшенного коридора.

Я едва не вздрагиваю от яркого света, когда оказываюсь запертой в своей темнице — иначе называемой кабинетом. Изумрудный ковер смягчает мои шаги, а каждый из стоящих на посту Имперцев старается не пялиться на меня.

Я едва не вздрагиваю от яркости всего этого, будучи запертым в своей темнице — иначе называемой кабинетом. Изумрудный ковер смягчает мои шаги, а каждый из стоящих рядом Имперцев старается не пялиться на меня.

Я сунул коробочку в карман, хотя не совсем понимаю, зачем. Думаю, что постоянное ощущение ее наличия помогает мне убедить себя в том, что я контролирую ситуацию. Что я принимаю правильное решение. Но коробочка кажется тяжелой, прижимаясь к моей ноге, и замедляет каждый мой шаг.

Вдохнув запах ужина, я сворачиваю в другой коридор, вызывая робкие улыбки у проходящих мимо слуг. Чувствуя себя неловко, я провожу рукой по волосам, надеясь, что не выгляжу как безумный король, о котором все шепчутся.

Я вышел из кабинета в надежде, что для разнообразия они будут сплетничать о чем-нибудь другом. Может быть, о том, как я отмыл руки от чернил и сменил свою помятую рубашку на новую чистую. Или о том, как я съел свой завтрак сегодня утром, а не выбросил его из окна. Если уж на то пошло, то сам факт, что я вообще вышел из кабинета, заслужит их внимание.

Теплый свет просачивается из-под кухонной двери и скапливается у моих ног, когда я замираю на месте. Узлы в моем животе словно затягиваются при звуке ее громкого голоса, знакомого и пугающего одновременно. Я избегал ее и не совсем готов столкнуться с последствиями этого решения.

Я поворачиваюсь и удаляюсь по коридору, как последний трус. Мимо проходит служанка, направляясь на кухню, отводя от меня взгляд, когда я пытаюсь встретить его.

Отлично. Теперь меня заметили, расхаживающим на цыпочках по собственному замку.

Я действительно не помогаю своему делу.

У меня есть все восемь секунд, прежде чем кухарка застает меня.

— Китт? — произносит она это тоном вопроса, но с громкостью крика.

Я поворачиваюсь и вижу ее голову, выглядывающую из-за кухонной двери. С натянутой улыбкой я возвращаюсь на шумную кухню.

— Привет, Гейл, — говорю я, и это звучит слишком робко для короля. Она распахивает дверь, позволяя мне увидеть ее перепачканное мукой лицо и забрызганный едой фартук.

На долю секунды я уверен, что она меня ненавидит, что я не более чем слухи. Не более чем безумный король, которому она теперь вынуждена служить.

Но секунда проходит, и в следующий миг меня заключают в сокрушительные объятия. — О, мой милый Китт! — Руки, покрытые мукой, обхватывают меня, наполняя теплом каждую холодную трещинку в моем сердце. Когда она наконец отстраняется, на ее лице красуется широкая улыбка. — Заходи, заходи! У меня есть кое-что для тебя.

Меня тащат на кухню, и я чувствую себя мальчиком, которого она вырастила. Десятки глаз расширяются при виде меня и быстро отводятся в сторону. Слуги разбегаются в разные стороны, пока Гейл ведет меня к стойке, где обычно сидим мы с Каем.

— Я готовила их каждый день, надеясь, что ты придешь навестить меня. — Она пододвигает ко мне тарелку, накрытую салфеткой, и открывает блестящую липкую булочку.

Улыбка, которая появляется на моих губах, кажется чужой. — Спасибо, Гейл. — Я прочищаю горло. — Прости, что не заходил раньше.

Ее взгляд смягчается. — Ну, ты теперь занятой человек.

— К сожалению, — говорю я так легко, как только могу.

Она смотрит на меня и видит на моем лице что-то такое, что заставляет ее крикнуть: — Все на выход! Пятиминутный перерыв до того, как мы разложим еду по тарелкам.

Никто не оспаривает приказ. В считанные секунды все слуги выходят через двойные двери в коридор. Когда становится достаточно тихо, чтобы услышать, как я откусываю от липкой булочки, Гейл снова обращает на меня свой пристальный взгляд.

— Слышала, ты выбрасывал мою еду в окно. — Она приподнимает бровь. — Больше не соответствует твоим стандартам?

— Нет, — отвечаю я, защищаясь. И снова, потому что ее бровь продолжает взбираться вверх по лбу. — Нет, конечно, нет. Просто... у меня нет такого аппетита, как раньше.

— Хм... — Она кивает на липкую булочку, молча приказывая мне откусить еще кусочек. И только когда я это делаю, она говорит: — Так вот почему одна из моих девочек сказала мне, что ты уходишь с моей кухни? Нет аппетита на ужин?

Я киваю, понимая, что безопаснее поступить так, чем признать, что я всячески избегаю этого общения. Она кивает в ответ, хотя сомневаюсь, что она мне верит. — Как дела, Китти?

Ее вопрос останавливает липкую булочку на пути к моему рту. Именно по этой причине я не хотел встречаться с ней лицом к лицу. Потому что она заставит меня говорить об этом.

— Мне лучше.

Полагаю. Может быть. На самом деле я не помню, как должно ощущаться улучшение.

— Я знаю, как тебе было тяжело, — говорит она мягко, что с ней случается редко. — Не только из-за твоего отца, но и...

Она колеблется даже от намека на то, как сильно я заботился о ней. И как больно было, когда она предала меня, убив моего отца и большую часть меня самого.

— Да, — выдавливаю я, — это было трудно. Но мне помогли. — Я думаю о Калуме и его наставлениях, о Кае и его попытках спасти отношения, которые я, возможно, разрушил.

Она кивает, проводя салфеткой по моей щеке, как будто я все еще малыш, которого она когда-то взяла на руки. Но я не сопротивляюсь. Приятно, когда о тебе заботятся. Приятно представлять, что Гейл — мать, с которой я никогда не встречался.

— Китти, поскольку я люблю тебя, — начинает она ровным тоном, — я должна спросить. — Наступает долгая пауза, прежде чем она набирается смелости и позволяет словам вылиться наружу. — Что ты планируешь с ней делать, когда Кай вернет ее?

Я едва не смеюсь. — Если он ее вернет.

— Не говори так, — ругается она, игнорируя тот факт, что сейчас перед ней стоит король. — Конечно, он вернет ее тебе. И не потому, что это его долг, а потому, что он любит тебя.

— А что, если он любит ее больше?

Слова срываются с моих губ, порожденные моими самыми глубокими страхами. Я едва ли позволял себе думать об этом, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом. Но хуже всего то, что выражение лица Гейл не меняется. Оно безучастно, спина прямая, глаза немигающие. Как будто она не в первый раз слышит этот вопрос. Как будто она уже задавала его себе.

Я отворачиваюсь, отчаянно пытаясь сосредоточиться на чем угодно, только не на вопросе, который висит между нами. Мой взгляд падает на тонкую свечу, притулившуюся в углу прилавка. Я киваю в ее сторону, отчаянно пытаясь сменить тему. — У кого-то сегодня день рождения? Там свеча для торта потухла.

— О, — медленно произносит Гейл, подходя и беря свечу. — Я нашла одну для Кая, но было уже поздно. Надо было давно ее убрать.

— Для Кая...? — Осознание обрывает мой вопрос. Я провожу рукой по лицу и качаю головой, глядя в пол. — Ава.

Я забыл. Забыл, несмотря на то, что прекрасно знал, насколько важен для него ее день рождения. Я никогда не пропускал утро под ивой. До сих пор.

Я сглатываю, чувствуя, как эмоции начинают застилать мне глаза. Желание излить свои мысли на страницу внезапно становится непреодолимым. Я окидываю взглядом кухню, жалея, что вообще покинул свой уютный кабинет — свою темницу. Когда я отступаю от Гейл, двери распахиваются, и в комнату вваливаются слуги. Я без колебаний прокладываю себе путь сквозь хаос, наблюдая, как люди шарахаются в стороны от моей обезумевшей фигуры.

Пусть думают, что я сошел с ума. Может, так оно и есть. Может, оно и к лучшему.

Я слышу крик, напоминающий мое имя.

Но не оборачиваюсь.

Глава 38

Глава 38

Пэйдин

— Смотри, вон еще одна. Между теми камнями.

Я указываю налево, слегка поворачиваясь в седле, чтобы увидеть, как взгляд Кая прослеживает за моей рукой. Он кивает, наконец-то заметив ее. — Так веди нас туда, Грей.

Я чувствовала, что он скажет это после того, как весь день учил меня управлять этим зверем. Поводья скользят в моих ладонях, заставляя меня крепче сжимать их, когда я тяну кожаный повод влево. Я подавляю самодовольную улыбку, когда лошадь повинуется. Мы подходим к нагромождению камней, и я натягиваю поводья, останавливая цоканье копыт.

— Хорошая работа. — Кай твердо похлопывает меня по бедру, прежде чем спрыгнуть с седла. — Я отличный учитель.

— Или, — говорю я, ласково поглаживая гриву лошади, — я просто способный ученик.

— Да, способный ученик, из-за которого мы налетели как минимум на дюжину валунов.

— Просто достань эту чертову стрелу, — приказываю я, прежде чем он успевает продолжить.

Его плечи напрягаются, пока он борется с застрявшим наконечником стрелы. Когда ему наконец удается освободить ее, он выпрямляет кривой наконечник, а затем добавляет его к остальным, торчащим из рюкзака, который он теперь носит.

— Уже пять, — говорю я, чувствуя, как седло сдвигается, когда он встает в стремя. — При таком раскладе где-то здесь должен быть выброшенный лук.

— Я не удивлюсь, — говорит он, возвращая ладони на их обычное место на моих бедрах. — Раз уж здесь проезжают разбойники, то оружие наверняка разбросано повсюду.

Я пробегаю взглядом по стене из камней по обе стороны от нас, образующей неровный туннель. — И эти разбойники еще не появлялись.

— И будем молиться, чтобы не появились.

Я сую поводья ему в руки, внезапно став слишком любопытной, чтобы управлять. — Я не думала, что ты из тех, кто молится, Принц.

Я чувствую, как его плечи прижимаются к моей спине. — Раньше я не верил в Бога.

— А теперь?

Наступает долгая пауза, после которой его голос смягчается. — Я нашел доказательство существования рая.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что его глаза уже смотрят на меня. — И что же это было?

Его взгляд скользит по моему лицу и длине моей косы. — Ты узнаешь, когда увидишь.

Чума. Красивый парень. Красивые слова.

Когда его взгляд возвращается к моему, я отворачиваюсь, чтобы посмотреть на что-нибудь, кроме него. Его руки лежат на моих бедрах, а его грудь касается моей спины при каждом вдохе, и это ощущение заглушает все рациональные мысли.

Как бы мне хотелось окунуться в холодную воду и дрожать, пока я не избавлюсь от этого чувства. Это чувство, что я поддаюсь тому, с чем, как я знаю, мне следует бороться.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться на стене камней, проносящейся мимо. Мы едем в тишине — такой, которая гораздо громче, чем произнесение слов. День ползет, таща за собой солнце по небу, пока оно не начинает опускаться.

Мой взгляд скользит по камням, изучая их очертания, чтобы скоротать время. Я щурюсь от солнца и ловлю что-то, сверкающее там, где оно зажато между двумя нависшими скалами. — Ты это видишь? — спрашиваю я, наконец нарушив молчание.

— Что вижу? — вздыхает он.

— Что бы это ни было, что светится там, наверху. — Когда он не отвечает, я протягиваю руку, чтобы схватить его за подбородок, щетина впивается в мои пальцы, когда я поворачиваю его лицо в нужном направлении.

— Спасибо за помощь. — Я чувствую его бормотание на своей руке. — Это довольно высоко. Кто из нас заберется туда и...

Я уже перекидываю ногу через седло. — Благодаря тебе мы оба должны пойти, дорогой. — Я произношу его любимое слово, заставляя его хихикать, пока звеню цепью между нами. — Ты и твоя боязнь высоты должны пойти с нами.

Я слышу улыбку в его голосе, когда он опускается рядом со мной, быстро привязывая лошадь к торчащей ветке. — Да, могу представить, что ты и твой страх перед лошадьми ужасно огорчены тем, что вам придется отдохнуть от этого зверя.

— Если бы только я могла отдохнуть от тебя, — сладко говорю я через плечо. Возвышающиеся скалы нависают над нами, окутывая нас тенью. В этом скоплении камней разбросано больше деревьев, чем я видела с тех пор, как отправилась в Святилище.

— Сюда, — говорю я, вглядываясь в сияющее нечто. Ствол огромного дерева вырастает из-за камней, создавая надежную опору для ног. Пальцы обхватывают шершавую кору ветки рядом с моей головой, и, напрягая больные мышцы, я медленно начинаю карабкаться вверх. Кай не отстает, следуя по пути, проложенному моими ногами и руками.

Я почти на одном уровне с вершиной соседнего камня и вытягиваюсь, чтобы заглянуть за него.

Между камнями торчит острие лука, его бронзовый наконечник блестит на солнце.

Мое лицо расплывается в ухмылке.

— Ты уже можешь дотянуться до него? — кричит Кай снизу.

— Да, — вздыхаю я. — Могу. — Когда я прислоняюсь к скале, мои пальцы касаются длины лука, прежде чем я напрягаюсь, чтобы освободить его. Когда оружие отскакивает от камня, я чуть не падаю с дерева, за которое цепляюсь. — Нашла наш лук, — пыхчу я.

— Жаль, что тебе не дадут им воспользоваться.

Я закидываю лук за спину. — Почему? Твое эго не может смириться с тем, что я лучше стреляю?

— Я беспокоюсь не о своем эго, которое ты можешь ранить, — спокойно говорит он. — Это все остальное во мне.

— Мертвый груз, помнишь?

Я уже собираюсь начать спускаться по камню, когда мой взгляд задерживается на том, что сверкает за ним.

Я замираю, потные руки скользят, а сердце бешено колотится.

Не колеблясь, я вытягиваю ногу на камень и медленно уговариваю остальные конечности последовать за мной. Кай вздыхает, не двигаясь со своего места. — Не хочешь объяснить, зачем ты перелезаешь через камень, если у тебя уже есть лук?

— Потому что, — пыхчу я, — ты не поверишь, что скрывается здесь. — Я уже на вершине валуна и пробираюсь вниз по его обратной стороне. Цепь натягивается между нами, тормозя мое продвижение. — Давай, Азер. По крайней мере, постарайся не отставать от меня.

— У меня нет выбора, Грей.

Цепь ослабевает, когда он начинает карабкаться, позволяя мне неуклюже соскользнуть по короткой спинке камня на мягкую траву внизу.

Я моргаю от открывающейся передо мной красоты.

Это словно скрытый мир, кусочек совершенства.

Роща поникших деревьев прорастает из мягкой травы, их ветви переплетаются друг с другом, словно они держались за руки десятилетиями. Крупные корни пробиваются сквозь землю и переплетаются с яркой листвой, окружая самую прекрасную вещь из всех.

В центре сцены сверкает бассейн, по которому пробегает рябь при каждом дуновении легкого ветерка. Растения толпятся у воды, чтобы намочить свои листья и искупаться в лучах заходящего солнца.

Это место — само умиротворение.

Кай внезапно оказывается рядом со мной, восхищаясь открывшимся перед нами шедевром. — Неудивительно, что разбойники захватили это место.

— От него захватывает дух. — Я сажусь у края бассейна, погружая палец в прохладную воду. — И оно так... не вписывается.

Он присоединяется ко мне, изучая растения у наших ног. — Уверен, это было здесь задолго до того, как Святилище Душ превратилось в погребальную дорогу, которой оно является сегодня.

Я окидываю его взглядом, а затем снова обращаю внимание на красоты за его пределами. — Похоже, тогда Святилище Душ имело совсем другое значение. Когда здесь была похоронена первая королева. Оно не было угрожающим — оно было священным. Место, где души праздновали.

Я чувствую на себе его взгляд. — И что же празднуют души?

Я пожимаю плечами, все еще избегая его обжигающего взгляда. — То, что кто-то позаботился о том, чтобы похоронить их.

Мои слова повисают в воздухе между нами. Я мысленно переношусь в Шепот, где Кай похоронил Сэйди во время первого Испытания. Не потому, что он хотел этого, а потому, что знал, что я этого хочу.

Его рука касается моей.

Он кладет свою ладонь на траву рядом с моей. Я чувствую, как его пальцы приближаются, пока не задевают кончики моих.

Я не осмеливаюсь посмотреть в его сторону. Мой взгляд прикован к сверкающей воде, и я занимаю себя тем, что считаю каждую рябь.

На третьей ряби он просовывает свой мизинец под мой.

На седьмой — почти все наши пальцы переплетены, запутавшись в сочной траве.

Это глупо, правда.

Нет, на самом деле это чушь.

Это полная и абсолютная чушь, что он способен заставить меня растаять от одного лишь прикосновения.

Его рука не должна так сильно контролировать меня. Его пальцы не должны натягивать мои сердечные струны. Но нежность станет моей погибелью. В том, что к тебе тянутся, есть своя интимность.

Его большой палец поглаживает мой.

Это ощущение — воплощение комфорта, осязаемое спокойствие.

И поэтому я отстраняюсь, прежде чем успеваю передумать.

— Я захожу, — говорю я, резко вставая. — Это значит, что ты тоже должен войти. Потому что ты убедился, что без тебя я ничего не смогу сделать. Так что мы заходим.

Я стягиваю с плеч лук и бросаю его на землю. Он смотрит на меня, все еще не удосужившись подняться на ноги. — Это все заговор, чтобы попытаться утопить меня?

Я с улыбкой смотрю вниз, мой жилет уже снят с одного плеча. — Вот это идея.

Он хихикает, качая головой, медленно вставая на ноги. Когда рюкзак сваливается с его плеч, он выжидающе смотрит на меня. — Что? — спрашиваю я, не понимая, почему мои слова звучат так оборонительно.

Он лениво пожимает плечами. — Я просто жду, когда ты скажешь мне отвернуться.

Я моргаю на него. Потом на подол рубашки, который все еще сжимаю в руках.

Я слегка выпрямляюсь, глядя на него сверху вниз. Я не знаю, почему говорю это. Почему чувствую необходимость что-то ему доказать. Но когда я открываю рот, слова вылетают сами собой. — С чего ты взял, что я собиралась заставить тебя отвернуться?

Он скрещивает руки на груди. — Наверное, из-за каждого момента, который мы провели вместе до этого.

Поднимая свою огромную рубашку, я не свожу с него глаз. — Я полна сюрпризов, Принц.

Я стягиваю свободную ткань через голову, оставаясь стоять в облегающей майке, которая застегивается чуть ниже груди. Это тип дышащего бюстгальтера, который я ношу во время тренировок, и его легче всего найти и украсть в Луте. Я быстро опускаю взгляд, чтобы убедиться, что мое клеймо не видно. Достаточно того, что шрам, идущий по моей шее, всегда доступен для блуждающих глаз.

Брюки низко висят на бедрах, обнажая каждый сантиметр живота. Когда его взгляд скользит по мне, я вздрагиваю, несмотря на заходящее солнце, пробивающееся сквозь деревья. В том, как он смотрит на меня, есть что-то такое, чего трудно не желать. Его взгляд благоговейный, медленный, как искренняя молитва.

Я сглатываю, когда его глаза снова встречаются с моими. Перевожу дыхание, когда он быстро стягивает рубашку через голову. Ткань, которой я обмотала его живот, заляпана кровью, и он не удосуживается посмотреть вниз, когда начинает ее распутывать.

— Хорошо бы ее смыть, — вздыхаю я, потому что не могу придумать, что сказать.

Он кивает, бросая ткань на землю. Надеюсь, он не слышал, как я сглотнула при виде его тела. Я видела его без рубашки бесчисленное количество раз, но все равно стараюсь не пялиться. Его кожа загорелая, каждая мышца рельефная. Мой взгляд пробегает по гербу Ильи, вытатуированному на его груди, по темным линиям, проступающим на его коже.

Чума, мне нужно остыть.

Мое лицо горит, поэтому я поворачиваю его в сторону бассейна. — Ты первый.

Он делает ближе шаг ко мне, а не к воде. — Нет, ты иди вперед, дорогая. Ты выглядишь немного раскрасневшейся.

— Знаешь, — говорю я, — утопить тебя звучит все заманчивее с каждой минутой.

Его усмешка преследует меня до самого края бассейна, где я снимаю ботинки и носки, прежде чем опустить ноги в прохладную воду. Я вдыхаю, когда мои пальцы касаются поверхности. Вода приятно освежает, и я быстро окунаю в нее остальную часть ступней.

Внешнее кольцо бассейна неглубокое, вода голубая и манящая. Но в центре становится темнее и глубже, и я не собираюсь исследовать, насколько сильно. Я задерживаю дыхание, медленно погружаясь в бассейн, и прикусываю язык, когда вода обволакивает мои бедра.

Я даю себе несколько секунд, чтобы привыкнуть к температуре, а затем дергаю ногой за цепочку. — Ну же. Она теплая, как вода в твоей роскошной дворцовой ванне.

— Да? — Его смех звучит издевательски. — Так вот почему твои губы посинели?

Мои пальцы подлетают ко рту, и стучащие зубы оказываются запертыми внутри. — Нет. — Я опускаю руку, чтобы брызнуть в него водой. — А теперь иди сюда, чтобы я могла тебя утопить.

— Как заманчиво, — насмехается он, шагая в бассейн. — Дерьмо. — Он шипит сквозь стиснутые зубы, когда холодная вода достигает его бедер.

— Что случилось, Азер? — невинно спрашиваю я. — Ты выглядишь немного замерзшим.

— О, а ты нет?

Я провожу пальцем по поверхности воды, создавая завитки. — Ни капельки.

— Хм. — Выражение его глаз заставляет меня волноваться. — Ну, так не пойдет.

И вот он уже пробирается к центру бассейна.

Вскоре цепь между нами натягивается, и меня тащат за ним. Я задыхаюсь, когда вода плещется вокруг моей талии, поднимаясь все выше с каждым движением моих ног. Смех проскальзывает между моих дребезжащих зубов при виде мурашек, взбирающихся по его мускулистой спине.

Я упираюсь пятками в скользкий пол, когда вода достигает моих ключиц. — Кай. — Вода плещется вокруг моих плеч. — Ладно, Кай, мне холодно. Мы можем остановиться...

Мой подбородок погружается в воду, и меня охватывает паника. Я всплескиваю руками, отталкиваясь ногами, которые теперь едва касаются дна. Сквозь размытое зрение я вижу, как Кай поворачивается и мчится ко мне, разбрызгивая воду с каждым шагом.

Сильные руки обхватывают меня за талию, поднимая мою голову высоко над водой. — Ты в порядке. Я держу тебя. — Он смотрит на меня с беспокойством. — Я и забыл, насколько ты ниже ростом. Не думал, что здесь так глубоко.

Я кашляю, смаргивая воду с глаз. — Все еще не умею плавать, кретин.

Он качает головой, тяжело дыша. Вода стекает по его лицу, капая с ресниц. Он убирает руку с моей спины, чтобы заправить мне за ухо мокрую прядь волос. — Черт, после всех этих разговоров о том, что ты меня утопишь, я подумал, что в воде ты будешь чувствовать себя немного увереннее.

Я слабо улыбаюсь. — Я достаточно уверена в себе, чтобы держать тебя под водой.

Он хихикает, сверкая ямочкой. Его пальцы играют с концом моей косы, прежде чем потянуть за него. — Итак, я научил тебя танцевать и ездить верхом. Может, добавить к этому списку плавание?

— Нет, если ты собираешься злорадствовать по этому поводу, — бормочу я.

— Я не злорадствую. Пока. — Он проводит пальцем по моей мокрой косе. — Просто говорю, что не уверен, что бы ты делала без меня.

— Я была бы свободна без тебя, — грустно улыбаюсь я. — Делала бы все, что пожелаю.

— Например, дралась бы в клетке и жила в разваливающемся здании?

— Это лучше, чем гнить в камере, — парирую я, не сводя с него глаз.

Его пальцы нащупывают мой подбородок, вытирая капающую с губ воду. — Я не позволю этому случиться.

— Да, — беззлобно смеюсь я. — Не забудь убить меня быстро, пожалуйста. Я бы предпочла просто покончить с этим.

Он качает головой, глядя на мой шрам. Я вздрагиваю, когда его пальцы касаются неровной линии, и отворачиваюсь, чтобы спрятать ее от него. — Грей...

— Азер, — твердо произношу я. — Не притворяйся, что забыл, кто мы друг для друга. Кто мы для Ильи. — Я тычу пальцем в его обнаженную грудь. — Элитный. Обыкновенная. Энфорсер. Преступница. — Я мотаю головой, безучастно глядя на качающиеся вокруг нас ветви. — Мы враги с историей. Враги, которые ненавидят друг друга.

Я не смотрю на него, но знаю, что он качает головой. — Ты не ненавидишь меня.

— О, у меня есть все основания для этого.

— Но это не значит, что ты ненавидишь.

Я фыркаю и упираюсь ладонями ему в грудь. — Отпусти меня.

Он прижимает меня к себе крепче. — Ты знаешь, что я думаю?

— Нет, вообще-то мне плевать, что ты...

— Я думаю, ты ненавидишь то, что не можешь ненавидеть меня.

Мое лицо в нескольких дюймах от его. — О, я могу ненавидеть тебя просто отлично.

— Тогда ненавидь то, что ты чувствуешь ко мне. Его рука скользит по моему бедру, а другая крепко прижимает меня к себе. — Ненавидь меня за то, что я заставляю тебя хотеть этого.

Капля дождя падает мне на щеку. Я сглатываю, подыскивая слова, и лишь качаю головой. Я слабо отталкиваюсь от его груди, моргая от капель воды, стекающих по загорелой коже.

— Просто притворись, — бормочет он. — Мы заслужили право притворяться.

Снова это слово — то, которое оправдывает чувства, с которыми я борюсь.

Он поднимает мою ногу, направляя ее, пока она не обхватывает его бедро. Еще одна капля дождя попадает мне на нос, когда я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его, и наши лица оказываются рядом. Мое сердце колотится в груди, ведя войну с моим кричащим разумом.

Я не должна этого делать. Он — скользкая дорожка, с которой я готова сорваться, искушение, которому лучше не поддаваться. Снова.

Но это притворство.

Это секрет для души.

Именно это я говорю себе, обхватывая другой ногой его бедро, в то время как его руки крепко сжимают мою спину. Прижимая меня к себе, он делает несколько медленных шагов назад, пока вода не омывает наши ключицы. И я позволяю ему. Потому что доверяю ему больше, чем хочу признать.

С неба начинает лить дождь, создавая вокруг нас рябь.

— Это просто притворство? — шепчу я, растворяясь в его объятиях.

— Это только мы. — Рука скользит по моей спине и волосам. — Никаких титулов. Никаких обязательств. Никакой истории.

Я медленно киваю и кладу руки ему на шею. Капли дождя падают на наши лица, усиливаясь с каждой секундой, проведенной в разглядывании друг друга.

— Ты собираешься поцеловать меня, Грей, или просто продолжишь любоваться тем, что видишь? — бормочет он, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

— Вообще-то я все еще подумываю о том, чтобы утопить тебя. — Мой голос звучит с придыханием, а мои пальцы блуждают по изгибу его челюсти.

— О, дорогая, я уже тону. — Его губы приближаются к моим, дразня меня. — И я умоляю тебя позволить мне вдохнуть тебя.

Я лукаво улыбаюсь. — Я думала, ты никогда не умоляешь?

— Я начинаю привыкать к этому, когда дело касается тебя.

И тут его рука проскальзывает за мою шею, чтобы притянуть мои губы к своим.

Его губы прижимаются к моим, отвлекая от каждого предупреждения, эхом отдающегося в моей голове. На вкус он как ошибка, и все же я запоминаю ощущение его рта на своем. Какая-то часть меня знает, что я не должна этого делать, но я не могу вспомнить ни одной причины, почему.

Этот поцелуй кажется другим.

Этот поцелуй словно наверстывает упущенное. Каждый момент, когда наши тела прижимались друг к другу, а губы оставались на расстоянии. Каждое мгновение, когда вокруг нас витало напряжение, но мы все же отстранялись.

Поцелуй на крыше должен был причинить ему боль, показать всю степень моего отвращения. Ненависть окутала губы, встретившиеся с его устами, и гнев побудил меня сделать это.

Наш поцелуй в канализации был инициирован приближающейся гибелью и подстегнут паникой. Он был поспешным и импульсивным — все, чем не является этот момент.

На вкус он как тоска. Страсть раздвигает мои губы, желание углубляет поцелуй.

Он не торопится делать то, о чем умолял, — вдыхать меня. Рука пробегает по моей шее, а другая исследует изгиб моей обнаженной талии. Он замедляет поцелуй, когда я запускаю пальцы в его волосы, а затем пробегаю по его плечам, ощущая выступающие на коже шрамы.

В его поцелуе есть какое-то благоговение, в том, как он держит мое лицо, — деликатность. Я никогда не испытывала такой нежной страсти.

Дождь уже вовсю поливает нас, пропитывая мои волосы и капая с носа. Несмотря на это, парень целует меня крепче, словно вспоминая, как он не сделал этого в первый раз, когда мы попали под дождь возле дворца. Я сильнее обхватываю его ногами, притягивая к себе настолько близко, что чувствую, как его сердце колотится о грудную клетку.

Я вздыхаю, когда его язык встречается с моим. Он жадно прижимает меня к себе мозолистой рукой. Поцелуй становится нетерпеливым, требовательным и отчаянным, как обычно бывает при желании.

Он впивается зубами в мою нижнюю губу. Не со злостью или ненавистью, как тогда, на крыше, а с желанием. Это действие воспламеняет мое тело, распространяя огонь по каждой жилке. Мой рот движется в такт с его ртом, повторяя каждый взмах его языка, каждое движение губ.

Его пальцы зарываются в мои мокрые волосы, пробегают по шее...

Над нами раздаются раскаты грома.

Возможно, он должен был подбодрить нас, но вместо этого разлучает нас.

Я тяжело дышу, моргая под струями дождя, и он делает то же самое.

Прищурившись, я смотрю на небо, затянутое зловещими тучами, которые время от времени разрывает удар молнии. Сбросив ноги с его бедер, я прочищаю горло и заставляю себя встретиться с ним взглядом. Он долго изучает меня, а затем поднимает руку, чтобы смахнуть капельку воды с кончика моего носа. — Ты дрожишь, — говорит он едва слышно, чтобы я могла расслышать его за бурей.

Я сглатываю. — Мне холодно. — При этом его губы подергиваются. Я провожу пальцами по символу Ильи, вытатуированному на его груди. — У тебя сердце колотится.

— Да, так обычно бывает, когда ты прикасаешься ко мне.

Я поднимаю взгляд и замечаю ямочку на его щеке. Дрожание его губ искушает меня прижаться к ним своими, но я сдерживаюсь, так как наступает реальность.

Притворство. Отвлечение. Слабость.

Все это слова для описания того, что не должно было произойти.

Он осторожно берет меня за запястье и заводит его себе за шею, проделывая то же самое с другой рукой. — Что ты делаешь? — нерешительно спрашиваю я.

Он заходит глубже в воду, медленно поворачивая нас по кругу. — Это ты мне скажи, Маленький Экстрасенс. — Я закатываю глаза, а он улыбается.

Его следующие слова повторяют те, что он прошептал, когда поставил меня к себе на ноги, чтобы я танцевала при свете костра. — Позволь мне плыть за нас обоих.

Глава 39

Глава 39

Пэйдин

К тому моменту, когда Кай поднимает меня на бортик бассейна, я уже насквозь промокла.

Дождь льет сильнее, щиплет глаза и бьет по коже. Кай опускается на траву рядом со мной, его волосы влажно падают на лоб. Растянувшись на спине, он закрывает глаза от накрапывающего дождя.

Когда я встаю, он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Я задыхаюсь, а потом смеюсь, запрокидывая голову навстречу ему на мокрой траве. Умиротворение отражается на его лице, губы смягчаются в легкой улыбке.

Он выглядит облегченным.

Вряд ли он когда-нибудь чувствовал себя так свободно. Ни одна душа, кроме моей и тех, кто нас окружает, не знает, где он. И есть определенный комфорт в том, чтобы добровольно потеряться, спрятаться от самой жизни.

Мы долго лежим так, нежась под душем природы. В какой-то момент его рука находит мою. Он слегка переплетает наши пальцы, и это действие оказывается более интимным, чем время, проведенное в бассейне, как будто ему достаточно просто молча существовать рядом со мной.

Яркий треск молнии заставляет меня резко сесть, распахнув глаза. Я оглядываюсь на промокший рюкзак, лежащий на влажной траве, и быстро встаю на ноги.

Кай снова пытается дотянуться до меня, но я со смехом отскакиваю в сторону. — Давай, хватит валяться. Я поднимаю рюкзак, наблюдая, как с него, как и с меня, капает вода. — Нам нужно обсохнуть, как и всему остальному.

Он садится, моргая. — Да, ты трясешь цепь при каждом вздрагивании.

При упоминании об этом я снова вздрагиваю. Я поворачиваюсь, подхватываю лук и упираюсь спиной в сильное тело, внезапно оказавшееся у меня за спиной. — Я возьму его, — говорит он мне на ухо. — На сегодня моей жизни уже достаточно угроз.

Я нехотя позволяю ему выхватить оружие из моих рук, пока выливаю воду из ботинок, чтобы надеть их обратно на мокрые ноги. Перекинув промокшую рубашку через плечо, я шагаю к стене из камня и деревьям, отделяющим нас от дороги.

Взбираться по скользкому склону — занятие не из легких. Приходится сделать несколько попыток, чтобы забраться на вершину камня, прежде чем я смогу дотянуться до дерева рядом с ним. Кай следует за мной, пока я медленно спускаюсь на землю и вздыхаю с облегчением, когда мои ноги погружаются во влажную грязь.

Я щурюсь сквозь непрекращающийся дождь. — Где конь?

Кай шагает рядом со мной, лук перекинут через спину. — Должно быть, его напугал гром. Он, наверное, уже давно ушел.

Я вздыхаю. — Я только начала осваивать верховую езду.

— О, так ты это называешь? — спрашивает Кай, растягивая губы в ухмылке.

Проходя мимо, я прикладываю руку к его щеке и надавливаю на нее. Это действие кажется мне комфортным, как бы мне этого не хотелось. Поэтому я держу руки при себе, пока мы идем по затопленной дороге в поисках укрытия, чтобы переждать бурю.

Мы не успеваем далеко уйти, как мое внимание привлекает скопление камней. Большой плоский камень лежит поперек тех, что под ним, создавая импровизированный навес, достаточно высокий, чтобы мы могли удобно устроиться под ним. — Сюда! — кричу я сквозь бурю, поворачивая нас в сторону укрытия.

Как только мы ныряем под скалу, я тяжело дыша, сбрасываю с плеч рюкзак. Я уже собираюсь плюхнуться на пятачок сухой земли, когда Кай заявляет: — Мне нужно сходить за дровами.

Мы оба опускаем головы на цепь, связывающую нас вместе. — Хорошо. — Он вздыхает: — Нам нужно сходить за дровами.

Усилием воли заставляю себя вернуться под дождь. Я еле волочу ноги, пока Кай собирает хворост для костра, ломает ветки с деревьев и складывает их мне в охапку.

К тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, у меня стучат зубы. — Эти дрова будет нелегко зажечь, — бормочет Кай, раскладывая мокрые ветки для костра, который мы собираемся развести.

— У нас осталось две спички, — говорю я, роясь в своем промокшем рюкзаке. Мои пальцы находят металлический коробок и вытаскивают его, с облегчением обнаруживая, что спички все еще сухие.

— Это дерево не загорится само по себе, — говорит Кай, глядя на меня. — Нам нужно что-то, что поможет его зажечь. У нас есть бумага?

Я уже собираюсь покачать головой, как вдруг мой взгляд останавливается на дневнике, засунутом между влажными подстилками. Сглатывая, я медленно протягиваю к нему руку. Я чувствую на себе взгляд Кая, когда достаю кожаный блокнот и перелистываю страницы, обнаруживая, что они на удивление сухие.

— Здесь есть бумага, — тихо произношу я.

— Нет. — Голос Кая тверд. — Нет, мы не будем его использовать.

— Все в порядке. — Я киваю, пытаясь убедить себя. — Уверена, что большая часть этого — просто исследования и заметки. И я бы предпочла не мерзнуть ночью, так что... все в порядке. — Его глаза сужаются, выражение лица скептическое. — Я в порядке.

Это, кажется, убеждает его настолько, что он слегка кивает. Я возвращаюсь к дневнику, делаю вдох, прежде чем пролистать первые несколько страниц. Его знакомый почерк вызывает у меня улыбку и заставляет меня с трудом сглотнуть. Я щурюсь в полумраке, заставляя свои глаза привыкнуть к растущей темноте.

Первая страница легко рвется. На ней были приведены рецепты различных средств, к которым Элитный может прибегнуть, если у него нет возможности обратиться к Целителю. Вторая страница была почти такой же, состояла из измерений и трав для лечения распространенных болезней. Третья страница была испещрена каракулями, описывающими трудного пациента.

Каждый кусочек пергамента горит легче, чем рвется. Я передаю ему каждый клочок моего отца, наблюдая, как труд всей его жизни сгорает в огне. Требуется несколько страниц, чтобы поджечь дерево, и от них остается лишь слабое пламя. Кай ухаживает за огнем, заставляя его расти, несмотря на трудности.

Я достаю наши рубашки и кладу их рядом со всеми остальными отсыревшими вещами. Затем прислоняюсь к камню, чтобы прочесть оставшиеся страницы, смятые между кожаными обложками дневника. Я листаю его, останавливаясь, чтобы ознакомиться с записями о многих людях, которым он помог исцелиться в трущобах.

Мои пальцы нащупывают толстый лист пергамента в конце, и любопытство заставляет меня открыть его. Запись из дневника смотрит на меня, косые буквы испещряют страницу. Но эта запись отличается от остальных. Эта запись личная и датированная, на пергаменте — глубокие мысли.

Я слегка приподнимаюсь, позвоночник напрягается от шока.

Это не остается незамеченным. — Что? — спрашивает Кай, забыв про огонь.

— Мой отец... — Я качаю головой, глядя на страницу. — Он вел дневник.

Молчание. — Да, так я и понял.

— Нет, я имею в виду, что он вел дневник. — Я поднимаю взгляд, глаза расширены. — Его собственные мысли и чувства. Отчет о своей жизни.

— Дневник, — тихо произносит Кай.

Я киваю, глядя на блокнот, лежащий у меня на коленях. — Первая запись датирована более чем за десять лет до моего рождения, — сообщаю я. Текст смазан и написан впопыхах, как будто он считал, что писать о своей жизни — пустая трата времени. Я поднимаю взгляд и вижу, что Кай пристально смотрит на меня. Его ободряющий кивок заставляет меня прочистить горло и прочитать написанное.

— Полагаю, я просто напишу об этом, поскольку говорить об этом кому-либо еще — предательство. Король снова предложил мне работу. Ну, скорее, пригрозил мне ею. Меня вызвали во дворец, чтобы я помогал его Целителям во время сезона лихорадки, но я знаю его истинные намерения. Он хочет, чтобы я покинул трущобы и отправился в верхний город вместе с остальными Целителями. Он не хочет, чтобы кто-то заботился о бедных или менее могущественных, если уж на то пошло. Я не удивлюсь, если он затеет еще одну Чистку, на этот раз для Приземленных. Он считает их слабыми, как и Обыкновенных, и относится к нищим, как к отбросам под блестящим башмаком, которым является его Элитное королевство.

— Не зря ни одного Целителя нельзя найти вблизи трущоб. Жадность — это чума, которую Илье еще предстоит искоренить. Но когда король предлагает каждому Целителю больше денег, чем они могут потратить за всю свою жизнь, они с радостью соглашаются на любые условия. Условия достаточно просты — уход только за высшим классом и продвижение идеи о том, что Обыкновенные ослабляют наши силы из-за длительной близости с нами из-за незаметной болезни, которую они переносят.

— Он подкупает их. Какая дорогая ложь. Ведь никто не станет сомневаться в том, что Целители говорят, что обнаруживают. Десятилетиями король покупал поддержку единственных людей, которые знают, что эта болезнь — ложь. И это прекрасно работает. Не то чтобы Целители заботились об Обыкновенных. Они могут знать, что «необнаруживаемая болезнь» — это фарс, но они также знают, что размножение Обыкновенных и Элитных приведет к ослаблению нашей силы и в конечном итоге к вымиранию нашего рода. Одного этого достаточно для их жадности, чтобы продвигать ложь короля и гарантировать, что Элитные никогда не позволят Обыкновенным вернуться в Илью.

— Это бред, но гениальный.

— А я — проблема. Исключение с мишенью на спине. Король убедителен — надо отдать ему должное. Его взятки очень заманчивы для жителя трущоб, но я не могу бросить низший класс, когда никто больше не поможет справиться с болезнью, распространяющейся по улицам как лесной пожар.

— Поэтому я останусь в трущобах. Король не купит мою поддержку.

Я моргаю, глядя на знакомый почерк, и слышу его голос при прочтении каждого слова. Мой взгляд снова пробегает по странице. И еще раз. И...

— Ты это слышал? — выпаливаю я, поднимая взгляд на Кая.

Парень сидит перед костром, обхватив колени руками. Он безучастно смотрит на мерцающее пламя и слегка кивает. — Слышал.

— Ты знаешь, что это значит? — Безумная улыбка растягивает мои губы. — Это доказательство, Кай. Это доказательство того, что Целители не обнаружили никакой болезни. А король...

— Король подкупал их, чтобы они лгали об этом, — тихо заканчивает он. Его взгляд не отрывался от тусклого огня. — То есть, если все это вообще правда.

— Мой отец не был лжецом, — огрызаюсь я резче, чем намеревалась. Я выдыхаю, прежде чем спокойно продолжить. — Разве ты не видишь? Все сходится. Твой отец держал всех Целителей под своим контролем, где он мог внимательно наблюдать за ними. И он хотел, чтобы трущобы страдали, потому что даже некоторые Элитные слишком слабы по его мнению.

Я слышу его дрожащий вздох. — Нет. Нет, это не может быть правдой. — Он проводит пальцами по влажным волосам. — Я не могу позволить этому быть правдой, потому что я оправдывал все. Все, что я сделал как Энфорсер. Все это было ради того, чтобы защитить Элитных и Илью от этой болезни, но если Обыкновенные не ослабляют наши силы...

Он опускает глаза, проводя рукой по лицу. Я нерешительно протягиваю к нему руку, не зная, что сказать. — Кай...

— Это значит, что он убивал Обыкновенных, чтобы не допустить их размножения с Элитными. Он убивал здоровых, невинных людей. — Он наконец смотрит на меня, серые глаза ледяные. — Я убивал здоровых, невинных людей.

— Ты не знал, — бормочу я. — Как ты мог знать? Король заставлял каждого Целителя распространять ложь.

Я отворачиваюсь, потрясенная искренностью, просочившейся в мои слова. Я никогда не думала, что буду сочувствовать преступлениям, которые он совершил против таких Обыкновенных, как я, но он держит голову в руках, его боль скрыта за разрушающейся маской, которую он носит.

Раскаяние написано на его лице. Гнев запечатлен в напряжении его плеч, в глазах бушует буря

Он всю свою жизнь жил во лжи, которая помогала ему примириться с самим собой.

Он качает головой, и его тень на стене позади него делает то же самое. — Это не может быть правдой. — Он не смотрит на меня. — Есть ли еще записи? Что-нибудь еще об этом?

Я переворачиваю страницу и нахожу там еще больше слов. — Эта датирована несколькими неделями позже. Вот, взгляни на это. — Я придвигаюсь ближе к огню, заливая страницу светом, чтобы нам было легче читать.

Сегодня во время работы во дворце мне пришла в голову одна идея. Ужасная, предательская идея, которую не следует записывать. Но я знаю, что в Илье скрываются Обыкновенные, которым нужно помочь выжить. Скорее всего, и Фаталы тоже. И, возможно, наивно надеяться, что среди Элитных есть те, кто считает убийство Обыкновенных неправильным.

Я хочу найти этих немногих. Хочу создать сообщество, которое король не сможет игнорировать. Хочу сражаться вместе с Обыкновенными — за Обыкновенных и за тех, кто с ними заодно.

Я пока не знаю, как, но собираюсь попытаться.

Я смотрю на исписанную страницу. — Он говорит о Сопротивлении. — Я слегка улыбаюсь. — Неудивительно, что он спрятал этот дневник под половицей. Это улика.

Кай кивает, когда я переворачиваю страницу, чтобы мы могли прочитать следующую запись.

Я обыскивал заброшенные здания в трущобах и нашел пару Обыкновенных, готовых довериться мне. Я пригласил их в свой дом и рассказал о своих планах бороться за их право жить в Илье.

Теперь нас стало больше — не меньше дюжины. Наше маленькое Сопротивление растет. Я начал обучать Обыкновенных «удочерять» способности, помогать им влиться в общество, а не прятаться в заброшенных зданиях. Большинство приобретает способность Гипера, потому что это самая простая ложь.

Меня по-прежнему вызывают в замок из-за сезона лихорадки. Взятки короля заманчивы, но я играю свою роль Целителя и возвращаюсь в трущобы.

И так каждый раз.

Я с нетерпением переворачиваю страницу и обнаруживаю там другую тему.

Я встретил Обыкновенную-девушку. Точнее, женщину. Живя в трущобах, она подхватила лихорадку, которая обычно означает смерть. Но мне удалось найти ее вовремя. Она прекрасна — и это отвлекало меня от работы. Что-то в ее душе словно взывало к моей. Я твердо решил жениться на ней.

Наконец я сделал это. Я женился на ней.

Я стану отцом. Элис тошнило все утро с улыбкой на лице. Она уверена, что это девочка.

Слезы грозят пролиться, когда я читаю о матери, которую так и не встретила. Сквозь размытое зрение мне бросается в глаза дата, заставляющая мои судорожные пальцы остановиться. — Эта датируется тремя неделями до моего рождения, — тихо говорю я, поднимая глаза и обнаруживая, что Кай пристально смотрит на меня.

Она потеряла слишком много крови. Я не смог остановить это. Я чертов Целитель, и я даже не смог ее спасти. Я похоронил ее на заднем дворе вместе с нашим ребенком. Она была права. Это была девочка.

Мое сердце останавливается. Время замедляется.

— Я похоронил ее на заднем дворе вместе с нашим ребенком.

Я качаю головой, не обращая внимания на руку, которую Кай кладет мне на колено. — Я... я не понимаю. Отец сказал, что она умерла от болезни, когда я была совсем маленькой, но...

Я осекаюсь, перелистывая страницы, пока не нахожу следующую запись.

Я не собирался писать здесь после Элис. Я даже не собирался писать «после Элис», но прошлой ночью я проснулся от стука в дверь. Однако, когда я открыл дверь, там никого не было. То есть, пока я не посмотрел вниз.

А там была она. Маленькая девочка.

Кто-то оставил ее у меня на пороге. Ей не больше нескольких недель от роду, у нее полная голова серебристых волос и темно-синие глаза. Она прекрасна. Элис прослезилась бы при виде ее.

Я стану отцом. Элис хотела бы именно этого. Она уже выбрала имя.

Слеза капает на пергамент, заливая чернила.

Мне кажется, Кай что-то говорит, но я ничего не слышу из-за звона в ушах. Голова кружится, сердце колотится, дыхание застревает в горле, потому что я никак не могу его проглотить. Я не могу дышать. Не могу...

— Эй. — Грубые ладони Кая на моем лице вырывают меня из моих мыслей. — Эй, посмотри на меня. С тобой все в порядке.

Я тянусь, чтобы злобно вытереть слезы, текущие из глаз. — Нет, со мной не все в порядке! — Я, наконец, делаю глубокий вдох, пытаясь подавить нахлынувшие на меня эмоции. — Этого не может быть. Я не могу в это поверить, — шиплю я, повторяя слова Кая. — Это значит... что я была сиротой еще до того, как потеряла отца. — Истерический всхлип срывается с моих губ. — И это значит, что вся моя жизнь — ложь.

Кай качает головой, выражение лица суровое. — Нет. Твоя жизнь — не ложь, слышишь? — Он поднимает мое лицо, заставляя посмотреть на него. — То, что у вас разная кровь, не значит, что он не был твоим отцом. Он вырастил тебя как свою дочь. Он решил любить тебя.

Все, что он говорит, имеет смысл, и я ненавижу это.

Я хочу бушевать, хочу кричать, хочу сидеть здесь и жалеть себя. Потому что какая-то часть меня чувствует себя преданной, чувствует себя обманутой человеком, которого я называла отцом.

Я молча перехожу к следующей записи, когда руки Кая медленно соскальзывают с моего лица. Я чувствую, как он смотрит на меня, ожидая, что я сломаюсь.

Но я устала ломаться. Устала таскать с собой осколки себя, которые я слишком устала, чтобы собрать воедино.

Я фыркаю, возвращаю взгляд на страницу и продолжаю оцепенело читать.

Без Элис моя единственная цель — Сопротивление. Это единственное, что помогает мне держаться. И еще Пэйдин.

Слезы снова брызжут на страницу при виде моего имени. Подушечка большого пальца Кая проводит по моей щеке, стирая слезу. — Поговори со мной, — шепчет он, наклоняясь так близко, что я не могу его игнорировать.

Я качаю головой, пытаясь проглотить эмоции, забившиеся в горле. — Правду?

Он кивает. — Всегда правду.

Я прерывисто вздыхаю, борясь со слезами в промежутках между каждым следующим вздохом. — Я потратила всю свою жизнь, принимая тот факт, что никогда не смогу жить по-настоящему. Я — Обыкновенная, и это прекрасно — я живу с этим. Я смирилась с тем, кем я не являюсь, и буду мириться с этим до самой смерти. Но...

Он берет мою дрожащую руку в свою, побуждая меня к действию одним твердым взглядом. — Но я ведь заплатила свои взносы, не так ли? — Слова вырываются из моего горла, как будто я задыхаюсь. — Разве я недостаточно страдала? Я и так никто, а теперь и вовсе никому не принадлежу. Единственное, что в моей жизни было правильным, настоящим и принадлежало только мне, у меня отняли. — Я судорожно вздыхаю, глядя на огонь. — Как и все остальное.

Он качает головой, протягивая руку, чтобы убрать с моего лица прядь волос. — Ты не можешь быть никем, когда ты — все для кого-то другого. — Я поднимаю на него взгляд и вижу, что он избегает смотреть на меня. Проходит несколько мгновений, прежде чем он открывает рот и произносит слова, которые звучат неуверенно. — И именно такой ты была для своего отца. Независимо от того, был ли он твоей плотью и кровью или нет. Он любил тебя больше всех на свете.

Его слова сильно задевают меня — напоминание о том, что все может быть лучше, чем то, что он пережил от человека, который действительно был его отцом. Я затихаю, пытаясь успокоить дыхание. Затем я перелистываю страницу, не обращая внимания на непролитые слезы, наворачивающиеся на глаза. Усилием воли я заставляю себя сосредоточиться и продолжить чтение. Его слова отвлекают меня, а почерк успокаивает.

Сегодня на улице я повстречал Фатала. Он затащил меня в переулок и прошептал, что хочет помочь с моей идеей, о которой он узнал только потому, что оказался Чтецом Мыслей.

Мы несколько часов говорили о том, какие трудности ему пришлось пережить и как он хочет, чтобы Обыкновенные и Фаталы снова стали свободными. Но сначала нам нужно найти тех, кто прячется у всех на виду.

— Калум, — шепчу я, точно зная, кто этот Чтец Мыслей. Следующая страница — это поспешная сводка за несколько дней.

Калум уже отыскал нам еще трех Обыкновенных. Он рыщет по улицам, читая мысли, пока не находит разум, который выдает их тайну. Его метод гораздо эффективнее моего. Сегодня вечером мы все собрались, чтобы обсудить наши планы.

Несколько наших Обыкновенных уже несколько недель не посещают собрания. Я начинаю беспокоиться, что что-то случилось. Скорее всего, это дело рук Имперцев.

Мы расчистили подвал под домом, чтобы использовать его для собраний. Теперь нас слишком много, чтобы оставаться незамеченными. Я соорудил книжную полку над дверью в подвал, чтобы скрыть вход на случай, если к нам нагрянут нежданные гости.

Я перелистываю страницы, пропуская годы развития Сопротивления.

Я назначил лидеров в разных районах трущоб. Мы больше не можем собираться у меня дома. Теперь только мы, лидеры, проводим собрания, чтобы обсудить, как идут дела в Сопротивлении. У нас есть планы противостоять королю и его лжи, но сейчас мы слишком слабы, чтобы пытаться это сделать. Может быть, в ближайшие несколько лет.

— Грей.

Он произносит мою фамилию мягко, пытаясь пробудить меня от оцепенения. Не обращая внимания на выражение озабоченности на его лбу, я яростно перелистываю оставшиеся страницы. Пустой пергамент смотрит на меня, пока мои пальцы не замирают на более длинной записи.

Я и забыл об этом дневнике. Очевидно, прошло шесть лет с тех пор, как я писал здесь в последний раз. Особо нечего сказать, кроме того, какой большой становится Пэйдин.

Теперь понятно, почему ее оставили у меня на пороге. Она Обыкновенная. Ее родители не захотели прятать ребенка. И, черт возьми, они здорово прогадали с ней.

В ней есть огонь. Сообразительность. Я тренирую ее по-другому, более экстремально. Я никогда не хочу, чтобы она чувствовала себя иначе, чем сильной. И когда я заметил, какой наблюдательной она была в детстве, я решил, что лучше придерживаться ее сильных сторон. Так что я оттачиваю ее маленький ум, превращая его в оружие для защиты. Как «Экстрасенс», она сможет не просто выдавать себя за Элитную, не просто выживать. Она сможет жить.

Я рассказал ей об Элис. Кроме правды о том, как она умерла. Пэй считает, что вскоре после ее рождения она ушла от нас из-за болезни. Я потерял сон, пытаясь решить, стоит ли мне вообще говорить Пэйдин правду. Но я — единственный отец, который у нее был, и даже в смерти Элис — ее мать.

Чернила размазываются по странице, как будто он в спешке закрыл дневник. Я не обращаю внимания на выражение растущего беспокойства на лице Кая, пока мы продолжаем читать следующую страницу, датированную несколькими годами позже.

Я еще не рассказал ей о Сопротивлении. Но расскажу. В конце концов. С возрастом скрывать это от нее становится все труднее. Не знаю, почему я ей не рассказал. Может, не хочу ее впутывать. Может, она все еще остается моей маленькой девочкой, несмотря на то, какой сильной она стала. Даже если она в этом не нуждается, я хочу защищать ее так долго, как только смогу. А быть частью Сопротивления опасно. Король теперь знает о нас, его Имперцам приказано быть начеку.

Может, ей лучше не знать, пока Сопротивление не будет готово действовать. Может быть, лучше, чтобы она оставалась моей маленькой девочкой как можно дольше.

Я переворачиваю страницу, перед глазами все расплывается.

Ничего.

Мои пальцы перебирают уголки, продираясь сквозь каждый кусочек пергамента, но находят их пустыми.

Когда мой большой палец касается задней обложки, я упираюсь взглядом в кожаный переплет, символизирующий конец его жизни. Завершение главы. — Вот и все, — шепчу я. — Это его последняя запись.

Я устала. Слишком чертовски устала, чтобы найти в себе силы почувствовать что-то еще. Поэтому я прислоняюсь к камню и запихиваю дневник обратно в рюкзак.

Кай наблюдает за мной. Похоже, он не решается прервать мои размышления. — Ты в порядке?

Я провожу рукой по глазам, чувствуя, как слезы щекочут пальцы. Затем устремляю на него отсутствующий взгляд. — Я всегда нахожу способ быть в порядке.

Глава 40

Глава 40

Кай

Для нее неестественно быть такой тихой.

Она не произнесла ни слова с тех пор, как сунула дневник в рюкзак и устроилась на ночь, свернувшись калачиком у камня. Сомневаюсь, что кому-то из нас удалось выспаться после того, как мы долго ворочались на влажных спальниках, пока рассвет не забрезжил на земле, пробравшись под каменную крепость и разбудив нас.

Я смотрю на нее: волосы выбились из косы и рассыпались по усталому лицу. Ее глаза закрыты от льющегося на нее света, а руки сложены под щекой.

— Я знаю, что ты не спишь.

Я шепчу эти слова, зная, что она обращает на меня достаточно пристальное внимание, чтобы расслышать их. И все равно она не шевелится. Я вздыхаю, придвигаясь к ней ближе, пока мы не разделяем один и тот же воздух. — Не упрямься, Грей. Я знаю, что ты слушаешь. — Подняв руку, я заправляю серебристую прядь ей за ухо, а затем провожу пальцами по ее шее. — Я довольно хорошо научился читать язык твоего тела.

Она распахивает глаза и одаривает меня свирепым взглядом.

— Тогда ты должен знать, что я тебя игнорировала, — бормочет она.

— Как ты обычно и делаешь.

Я наблюдаю, как она пытается сдержать улыбку, и это зрелище заставляет меня сделать то же самое. — Просто... — Она проводит рукой по лицу, внезапно становясь серьезной. — Просто у меня много всего на уме. Я почти не спала.

Я киваю, понимая, что она чувствует. Прошлой ночью мы оба открыли для себя нечто такое, от чего у нас помутился рассудок, а жизнь разладилась. Все, во что меня учили верить, все, что отец говорил мне, что это правда, вдруг рушится под тяжестью написанных на бумаге слов. Все, что я сделал, все, что я оправдал...

Теперь я не более чем чудовище без причины.

— Я знаю, — тихо говорю я. — Я не спал рядом с тобой. — Я чувствую на себе ее взгляд, пока не спеша собираю наши влажные рубашки.

— Уверена, у тебя было не меньше поводов для размышлений. — Она наклоняет голову, пристально глядя на меня. — Я всегда верила, что не больна, просто у меня не было возможности это доказать. Но ты... Для тебя все это в новинку.

— Я слепо доверял Целителям, — бормочу я. — Доверял людям, которые знали меня с детства. Но, похоже, настоящая проблема заключалась в том, что я все еще доверял своему отцу после всего. — Я почти смеюсь. — Но дневник может ошибаться. — Она открывает рот, чтобы возразить, но я спокойно продолжаю. — Именно поэтому я намерен выяснить истинную правду. Если понадобится, я допрошу каждого Целителя. — Она долго молчит, давая мне возможность собраться с мыслями. — И я собираюсь рассказать об этом Китту.

Слова проскальзывают мимо моих губ прежде, чем я успеваю их проглотить. Она медленно садится, внимательно наблюдая за мной. — Ты собираешься показать ему дневник?

Я киваю. — Он должен знать.

— Думаешь, это что-то изменит?

— Я больше не знаю, — тихо говорю я, качая головой. — Мне кажется, что я его больше не знаю. Он жил, чтобы угодить нашему отцу, а теперь, когда король ушел раньше, чем ему показалось...

— Ему становится хуже.

— Нет, с ним все в порядке, — резко возражаю я. — С ним все будет в порядке. Ему просто нужно адаптироваться, вот и все. — Я отвожу взгляд, кивая, чтобы убедить себя. — Китт вернется ко мне.

— Верно, — тихо говорит она. Я знаю, что она соглашается только для того, чтобы уберечь меня от такого же расклада. Ведь мысль о том, что Китт — сумасшедший король, не дает мне спать по ночам, заставляет надеяться на возвращение брата.

— Нам пора идти. — Я расстегиваю ее влажную рубашку и натягиваю ей через голову.

Она шипит, отбиваясь от моих рук. — Спасибо, — бормочет она, глядя на то, как рубашка безвольно болтается на шее.

— Если ты предпочитаешь и дальше носить это, — я киваю на облегающую майку, с достаточно низким вырезом, чтобы отвлекать внимание, — тогда, пожалуйста, во что бы то ни стало. — Я улыбаюсь, видя, как румянец заливает ее щеки.

— Не делай этого, — хмыкает она, просовывая руки в рукава и стягивая рубашку.

— Что не делать, дорогая?

— Это. Флиртовать. — Ее глаза обвиняюще смотрят на меня. — Ямочки.

Я смеюсь, прежде чем успеваю остановить себя. — Знаешь, я действительно ничего не могу с этим поделать.

— С чем поделать? — Она скрещивает руки. — С флиртом или с ямочками?

— Да, — говорю я просто.

Она качает головой, пряча улыбку, пока запихивает в рюкзак спальники. — Ну, больше не надо. Ничего из этого.

— Почему? — Я кладу руку на рюкзак, который она пытается перекинуть через плечо. — Волнуешься, что перестала меня ненавидеть?

— Я могла бы спросить тебя о том же. — Она наклоняется ко мне, приближая лицо. — Я больше не больна. Обыкновенные вообще никогда не болели. Так что у тебя больше нет повода ненавидеть то, чем я являюсь.

Я моргаю, глядя на нее. — Я никогда не говорил, что ненавижу тебя.

— Отлично. Ненавидел то, чем я не являюсь.

Я открываю рот, ее имя готово сорваться с кончика моего языка. Но останавливаю себя, уважая ее желание не произносить его снова. — Грей. Когда я смотрю на тебя, я вижу силу, которой не обладает ни один Элитный, и она взывала ко мне задолго до того, как я узнал, кем ты была или не была.

Ее глаза мечутся между моими, полные эмоций, которые я не могу расшифровать. — И все же ты тащишь меня обратно в Илью.

— Долг, — бормочу я. — Не выбор.

— Верно. — Ее голос звучит напряженно. Она перекидывает рюкзак через плечо и выныривает из укрытия. — Так что не усложняй ситуацию.

Я следую за ней, натягивая рубашку, прежде чем прикрепить лук к груди. Утреннее солнце отражается от того, что оставила после себя буря. — Не я один создаю трудности.

Ее насмешка эхом отражается от камней. — Мы бы даже не оказались в таком положении, если бы ты позволил мне исчезнуть и начать новую жизнь.

— Долг, помнишь?

Она топчется передо мной, гремя цепью между нами. — Но это не значит, что ты не разрушаешь мою жизнь, помнишь?

— Ты сама сделала это в тот момент, когда вонзила меч в грудь короля, помнишь?

— Он напал на меня, помнишь? — Она поворачивается ко мне лицом. — И этому королевству будет гораздо лучше без него. Может быть, ты начнешь верить в это после всего, что узнал.

Мои ладони внезапно оказываются по обе стороны от ее лица, и я качаю головой. — Ты — заноза в заднице, ты знаешь это?

— Почему, потому что я права? — выдыхает она.

— Потому что ты опасна.

Ее глаза не отрываются от моих. — Я думала, ты понял это с первого раза, когда я надрала тебе задницу.

— О, я понял. — Мой большой палец ласкает ее щеку. — Но именно когда ты поцеловала меня, я по-настоящему испугался того, что ты со мной сделала.

Она закрывает глаза. — Я просила тебя прекратить это.

— Это честность, а не флирт.

— Ну, твоя правая ямочка все еще видна, так что...

— Так вот почему у тебя закрыты глаза? — Я смеюсь, наклоняя свое лицо так, чтобы оно было на одном уровне с ее.

— Нам нужно идти дальше, — выпаливает она, отворачиваясь от меня. — У тебя плотный график, а у меня уже болят ноги...

— Не увиливай, Грей, — окликаю я ее сзади.

— Как ты думаешь, сегодня будет дождь? Я бы не хотела снова промокнуть. Я все еще высыхаю после вчерашнего.

— Мы целовались. — Я вижу, как напрягается ее спина под влажной рубашкой, прилипшей к коже. — Уже три раза.

Она поворачивается, выглядя усталой. — Почему ты говоришь мне об этом так, будто я не пытаюсь постоянно избегать мыслей об этом?

— Потому что это уже сложнее, чем должно быть, — говорю я, делая шаг к ней. — Ты для меня не просто задание. Не просто еще один враг, которого я должен найти. Ты — нечто еще более ужасающее.

Ее голос — не более чем шепот. — И что же это?

— Потребность.

Мы смотрим друг на друга, оба удивленные словами, сорвавшимися с моих губ. Солнечный свет струится по ее волосам, заставляя их сиять, как нечто слишком божественное для меня.

— Я думала, ты нашел в себе мужество, — мягко говорит она.

Я слегка улыбаюсь. — Может быть, меня вполне устраивает быть дураком. Главное, чтобы это было для тебя.

Она качает головой, отступая от меня. Открывает рот, чтобы возразить, и...

Справа от меня раздается тихий хруст ветки.

Инстинкт заставляет меня наклониться к ней, заслоняя ее своим телом, и зажать ей рот рукой.

Я поворачиваю голову в сторону звука, выискивая любой признак того, кто, как я опасаюсь, мог нас найти.

Только когда в плече вспыхивает пронзительная боль, я понимаю, что был прав.

Разбойники.

Глава 41

Глава 41

Пэйдин

Кай хрипит мне в ухо, боль вырывает звук из его горла.

Его рука соскальзывает с моего рта, заглушая мой крик.

— Кай!

Он медленно опускается на колени, демонстрируя глубокую рану, тянущуюся через все плечо. Я видела вспышку стрелы, прежде чем она пробила его кожу, мгновенно рассекая плоть. Я падаю рядом с ним, прижимая руки к его лицу, и сердце замирает у меня в горле. — Ты в порядке?

— Разбойники, — выдавливает он, игнорируя мой вопрос. — От меня будет мало толку. — Еще одна стрела проносится мимо моей головы.

— Я вижу, — говорю я, осторожно снимая лук с его спины. Он шипит сквозь сжатые зубы, когда я задеваю его рану. — Нам нужно убраться с дороги. Сейчас же. — Я киваю на скопление камней не более чем в нескольких ярдах от нас. — Ты сможешь туда добраться?

— Это моя рука, дорогая, а не нога, — хрипит он.

— Отлично. — Я встаю на корточки и тяну его за собой. — Тогда тебе не составит труда не отставать.

Мы бежим к скалам, слыша, как мимо нас свистят стрелы. Кай становится между мной и продолжающими лететь стрелами, закрывая меня своим телом. Вот почему я ахаю от удивления, когда наконечник стрелы задевает мою икру.

Жгучая боль пронзает ногу. Я чувствую, как кровь щекочет кожу, пока мы прячемся за скалами, спасаясь за счет их размеров.

Игнорируя собственную рану, я перевожу взгляд на его куда более тревожное ранение. Кровь окрашивает его кожу, заливая плечо. Это зрелище заставляет меня внезапно подавить свой гнев, когда я вижу красный оттенок, который не имеет ничего общего с кровью, стекающей по его коже.

Ему больно. И я ненавижу это.

Осознание этого факта может разозлить меня еще больше.

Потому что именно тогда я понимаю, как страшно обижу любого, кто посмеет причинить ему боль.

Мой взгляд возвращается к нему, желудок сводит при виде такого количества крови — крови, которую кто-то так беспечно пролил. Эта мысль заставляет меня натянуть маску, скрывающую все, кроме ледяного гнева, охлаждающего мои черты.

Я не обращаю внимания на его взгляд, концентрируясь лишь на поставленной задаче. Я раскладываю стрелы так, чтобы их оперенные наконечники можно было легко достать из рюкзака, прежде чем закинуть его на плечи.

Лук горячий в моем сжатом кулаке. Мой взгляд возвращается к нему и находит на его лице что-то похожее на благоговение. Мой голос ровный, а выражение лица холодное. — Я обязательно заставлю их заплатить.

Он тяжело вздыхает. — Не можешь смириться с тем, что я ранен?

Я отступаю на шаг, не сводя с него глаз. — Только когда это моя заслуга.

Последнее, что я слышу, выходя из-за камней, — это горячее «Будь осторожна. Ради меня».

А потом я достаю из рюкзака стрелу, накладываю ее на тетиву, делаю глубокий вдох и стреляю в первую попавшуюся фигуру.

Мужчина падает, когда стрела вонзается ему в грудь. Я быстро приседаю обратно, не обращая внимания на то, что целюсь на поражение. Но у меня осталось всего четыре стрелы, и я не могу позволить себе потратить впустую ни одной.

Холодное спокойствие охватывает меня, когда я выхожу на дорогу. Мои движения отточены, а разум спокоен. Все происходит так быстро, что я едва успеваю заметить, как вылетает еще одна стрела.

Я ныряю за груду валунов, чувствуя, как стрела проносится мимо моей головы. Зная, с какой стороны она прилетела, я встаю и стреляю в плечо, торчащее из-за камня. Стрела попадает достаточно близко к сердцу, и он быстро падает.

Я выхожу обратно на дорогу, не слыша ничего, кроме скрежета гравия под ботинками. Инстинкт заставляет меня повернуться, чтобы выстрелить в тень, и обнаружить человека с луком, нацеленным на меня. Он падает на землю в тот момент, когда моя стрела настигает его сердце.

Тихо. Слишком тихо.

Я нахожу укрытие за очередной группой камней, осматривая окрестности, пока в мою сторону не летит стрела. Я уворачиваюсь, прежде чем она успевает вонзиться мне между глаз. — Попался, — шепчу я.

Когда я встаю, он выпускает еще одну, едва не задев мое плечо. Не раздумывая, я отправляю стрелу в полет в сторону головы, показавшейся из-за камней. Я вижу, как острие пронзает его шею, разрывая сухожилия и разбрызгивая кровь.

Слышу, как его тело ударяется о грязь.

Этот звук выводит меня из оцепенения.

Я дрожу, несмотря на то, что ледяной гнев тает. Дорога, на которой я сейчас стою, словно кружится у меня под ногами. В ушах звенит, сердце колотится, я зажмуриваю глаза, как будто это поможет мне спрятаться от того, что я натворила.

Лук становится скользким в моей потной ладони. Я оцепенело опускаю его и смотрю на свои руки. Я почти чувствую кровь на них. Кровь тех, кого я убила. Когда отец учил меня сражаться, я знаю, что это не то, что он подразумевал.

Нет, не мой отец. Не настоящий.

Но все равно я неудачница. Больше, чем разочарование для него. Я позор. Насмешка над всем, чему он меня учил.

Я забрала жизни. Множество жизней. Семь, если быть точной. И я с трудом могу дышать под тяжестью чувства вины, давящего меня.

— Эй.

Я оборачиваюсь на голос, поднимая заряженный лук и целясь в лицо другому человеку.

Кай.

Это Кай. Я в порядке. Я не должна причинять ему боль.

Его пальцы теплые под моим подбородком, когда он притягивает мое лицо к своему. Я медленно моргаю, вглядываясь в его насупленные брови и ледяные глаза. — Ты закончила, ясно? Ты сделала это. — Он заправляет прядь волос мне за ухо, более нежно, чем я того заслуживаю. — Жаль, что я не мог сделать это ради тебя. Моя душа и так достаточно запятнана за нас обоих..

Его голос звучит откуда-то издалека, разделяемый потоком мыслей. Я качаю головой, с трудом сглатывая. — Думаю, ты недооцениваешь, насколько сильно я запятнала свою душу в последнее время.

Я могла бы утонуть в телах, которые начинают громоздиться у моих ног. Я никогда не желала быть такой. Я никто, и все же я забрала все у других. Возможно, именно так мне удавалось так долго ускользать от Смерти — отдавая ему души, которые мне не принадлежат.

Кай мягко улыбается, заставляя меня снова сосредоточиться на нем. — Тот факт, что ты вообще заботишься о своей душе, означает, что ты все еще намного лучше, чем большинство.

Я долго смотрю на него, переваривая его слова. Позволяя себе притвориться, что верю им. Только когда он отходит, чтобы прислониться к камню, я вспоминаю, что он ранен. Рана от стрелы глубокая и длинная, кровь стекает по его спине.

— Черт, Кай, почему ты говоришь о моей душе, когда сам весь в крови? — Я качаю головой, приседая позади него.

— Мне нравится говорить о твоей душе, — выдавливает он, когда я осторожно прикасаюсь к коже вокруг раны.

— И почему же? — рассеянно спрашиваю я.

— Может быть, — вздыхает он, — я ей завидую.

Я сглатываю. — Во мне нет ничего, чему можно было бы завидовать.

— Тогда ты недостаточно хорошо себя знаешь.

— А что, — фыркаю я, — ты знаешь?

Внезапно он с кряхтением поднимается на ноги. — Ты можешь отрицать это сколько угодно, но нам обоим известно, что знаю.

— И куда, по-твоему, ты направляешься? — спрашиваю я. — Ну, куда мы направляемся?

— Я хочу, чтобы мне было хотя бы немного удобно, пока я истекаю кровью. — Он протягивает мне руку, которую я не решаюсь взять, прежде чем подняться на ноги. — Я надеюсь на пещеру.

— Ты не будешь истекать кровью.... — Я делаю паузу, скептически настроенная. — Мы приближаемся к пещерам?

Он кивает. — Мы уже почти на краю Святилища. Пещеры находятся прямо перед полем, отделяющим нас от Ильи.

— Отлично, — сухо говорю я. — Почти дома.

Мы выходим из-за камней и возвращаемся на тропу. Идя в тишине, я замечаю первое тело, распростертое на груде камней, и быстро отворачиваюсь. Мой желудок скручивается от напоминания о том, что я сделала, от каждого трупа, с которым мне теперь придется столкнуться. Оружие, которым я убивала, снова в моей руке, потное и вроде бы безобидное, болтается над грязью.

Хотя, в некотором роде, так оно и есть. Оружие смертельно только в том случае, если им пользуются. А лук убивает, только если я выпускаю из него стрелу.

Даже не отрывая глаз от земли, всякий раз, когда я прохожу мимо тела, я знаю это. С каждым шагом я ощущаю тяжесть содеянного. Кай молчит, прекрасно понимая, каково это. Что значит убивать и жить с каждым призраком.

Позади нас раздается хруст грязи под ботинками.

Я поворачиваюсь на звук, поднимая пустой лук.

Он тощий, гораздо меньше своих товарищей-разбойников — неудивительно, что я не заметила его среди камней. Он держит лук в трясущихся руках, напрягаясь, чтобы держать его нацеленным на Кая.

И прежде чем я успеваю моргнуть, он стреляет.

Я не задумываюсь, прежде чем встать перед принцем, которого, по идее, должна ненавидеть. Время словно замедляется, пока стрела летит в мою сторону. Рефлексы берут верх над телом, заставляя меня поднять разряженное оружие.

Я взмахиваю луком в воздухе, слыша, как дерево соприкасается с древком стрелы, еще до того, как успеваю осознать, что произошло. Стрела падает на землю размытым пятном, ее наконечник зарывается в грязь.

Я поднимаю глаза и вижу, что выражение лица мужчины отражает мое собственное. На его лице написан полный шок от того, что мне удалось сделать. Пользуясь его нерешительностью, я тянусь за спину, чтобы вытащить стрелу из рюкзака.

Через мгновение она уже наложена на мой лук.

Мои пальцы обвиваются вокруг тетивы — легкие сжимаются, дыхание перехватывает в горле.

Я ослабляю хватку на тетиве, готовясь выпустить стрелу...

Мутное пятно рассекает воздух, кувыркаясь, пока не вонзается в грудь мужчины.

Я моргаю, глядя на стрелу, все еще натянутую на моем луке.

Когда мой взгляд возвращается к мужчине, он сжимает грудь, из которой теперь торчит рукоять ножа.

Я поворачиваюсь и вижу, что рядом со мной стоит Кай, сжимая раненое плечо. — Ну вот, — говорит он с болью в голосе. — Все уже улажено.

Я оглядываюсь на человека, упавшего лицом в грязь. — Как ты...?

— Левая рука, — небрежно произносит он. — Но все равно чертовски больно.

— Я разобралась с этим. — Я отворачиваюсь, избегая его взгляда. — Я... я собиралась это сделать.

Он встает между мной и мужчиной, закрывая мне вид на Смерть, пришедшую за ним. — Я знаю. Знаю, что ты с этим разобралась. Ты сделала это совершенно очевидным, когда отбила стрелу в воздухе. — Он качает головой, улыбка вырисовывает его ямочку. — Но, как я уже сказал, моя душа достаточно запятнана за нас обоих. И ты уже достаточно убила ради меня.

Я отвожу взгляд, не зная, что сказать. Не знаю, как сказать ему, как много это для меня значит. Поэтому останавливаюсь на мягком «Спасибо».

— Прозвучало болезненно, — говорит он, ухмыляясь, как и подобает засранцу.

— Ну, благодарить тебя — это не совсем то, к чему я привыкла.

— Думаю, это просто манеры в целом, к которым ты не привыкла, — говорит он, снова начиная идти по тропинке.

Он тянет меня за собой, а я качаю головой ему в спину, понимая, что все это лишь отвлечение от смерти, разворачивающейся позади нас. — О, а ты так хорошо воспитан?

— Учитывая, что у меня было множество наставников и годы обучения, можно сказать, что да. — Его голос звучит напряженно от боли. — Меня учили, как держать себя при дворе и среди знати. Как разговаривать с женщинами и...

Я фыркаю. — Ты имеешь в виду флиртовать?

— Нет, это всегда приходило само собой, дорогая.

Я наконец-то догнала его и пошла рядом. — А быть ослом тоже естественно, или этому тебя научили во дворце?

Его губы подергиваются, пока он обдумывает мой вопрос. — Естественно. Но я не могу присвоить себе все заслуги. — Он оглядывает меня. — Это ты вытягиваешь из меня.

Я отворачиваюсь, сканируя камни, чтобы оправдать свое желание смотреть куда угодно, только не на него. Местность становится все более неровной, невероятно каменистой. Стены по обе стороны от нас высокие и испещрены выбоинами. Большинство из них слишком малы, чтобы назвать их пещерами, но мой взгляд привлекает устье одной, которая выглядит многообещающе. Я смутно задаюсь вопросом, в какой из них обитает сама первая королева.

— Как тебе вон та? — указываю я.

На его лбу выступил пот, а рот сжался от боли. Когда он просто кивает, не делая никаких хитроумных замечаний, я понимаю, что он испытывает сильный дискомфорт.

Солнце палит на нас, пока мы медленно пробираемся к пещере. Волдыри вопят при каждом шаге, когда кожа трется о ботинки. Я прикусываю язык, зная, что то, что чувствует рядом со мной Энфорсер, гораздо хуже.

Когда мы наконец входим в пещеру, нас окутывают тени. Свет здесь словно поглощен, поэтому кажется, что мы ступили в пещеру вечером.

— Сядь, — сурово приказываю я.

Он не сводит с меня глаз, повинуясь, опускается на землю. — Что ты делаешь, Грей?

Я приседаю позади него и осторожно поднимаю его окровавленную рубашку, чтобы осмотреть рану. — А что, по-твоему, я делаю, Азер?

— Похоже, ты заботишься обо мне, — говорит он с ухмылкой, просачивающейся в его голос. — И такое ощущение, что ты меня раздеваешь.

Я фыркаю. — Не будь слишком польщен. Я не могу допустить, чтобы ты стал мертвым грузом, не так ли?

Он кряхтит от боли, когда кончики моих пальцев касаются нежной кожи вокруг раны. Запах крови ударяет мне в нос, заставляя сделать глубокий вдох, прежде чем сказать: — Мне нечем зашить ее. Все, что я могу сделать, — это промыть ее и забинтовать.

— Отлично, — выдавливает он. — Давай покончим с этим, да?

— Но ее нужно зашить, — строго говорю я. — А то может попасть инфекция.

— Мы вернемся в Илью уже завтра, — спокойно говорит он. — Повязка остановит кровотечение на достаточное время. Я сам себя исцелю, когда мы доберемся туда.

— Верно. — Я киваю, сглатывая при виде крови. Я хватаюсь за край его рубашки, чтобы осторожно стянуть ее через голову. Он шипит, когда она задевает его рану. Нежно положив руку ему на спину, я побуждаю его лечь на живот.

Спина обнажена и вытянута передо мной, на коже запекшаяся кровь. Я едва могу разглядеть под ней порез, и от металлического запаха у меня щиплет в носу. — Расскажи мне что-нибудь, — слабо говорю я.

— Рассказать тебе что-нибудь? — В его смехе слышится боль. — Неужели сейчас самое подходящее время для...

— Да, — перебиваю я. — Это может быть что угодно, просто... просто поговори со мной.

Я зажмуриваюсь, чтобы отвлечься от ощущения его крови на кончиках пальцев и вида того, как она растекается по его коже. Что-то в том, как он замирает, подсказывает мне, что он начинает понимать.

— Хорошо. — Его голос звучит напряженно. — Правду?

— Всегда правду, — бормочу я.

Долгая пауза. — Иногда я завидую, что именно ты убила моего отца.

Мои глаза распахиваются, чтобы с недоумением уставиться на его затылок. — Ч-что?

Он вздыхает. — Я всю жизнь фантазировал о том, чтобы сделать то, что сделала ты. Я не горжусь этим. Но каждый раз, когда он резал меня, кричал на меня или заставлял снова и снова сталкиваться со страхом, я боролся с желанием причинить ему ответную боль. И Чума знает, что я мог бы это сделать. — Он замолкает, голос становится напряженным. — Это поглощало все мои мысли. Потому что прежде чем я возненавидел его за все, что он сделал со мной, я возненавидел его за то, что он ненавидел Аву. Он никогда не признавался в этом, конечно, но я знал. Знал, что он ненавидит ее за слабость, знал, что он считает ее позором фамилии.

Я медленно тянусь к одной из фляг, которые мы наполнили дождевой водой, отвлекаясь на секреты, льющиеся с его губ. — Но я никогда не мог заставить себя сделать это. — Он вздыхает. — Как бы он ни тренировал меня и как бы ни ненавидел людей, которых я любил, он все равно оставался моим отцом. Кровь и долг глубже, чем ненависть.

Я затихаю на какое-то время, не сводя глаз с тускло освещенной каменной стены перед нами. — И я сделала то, что ты втайне хотел бы сделать сам.

— И самое ужасное, — бормочет он, — что я должен ненавидеть тебя за это. Но тебя ненавидеть гораздо труднее, чем его.

У нас осталось мало воды, и, что ужасно, я не колеблюсь, прежде чем вылить большую ее часть на его рану. Потому что, несмотря ни на что, я поняла, что мало чем бы не пожертвовала ради него.

Я не позволяю себе зацикливаться на этом внезапном открытии.

— Черт, — шипит он, чувствуя, как вода жжет, просачиваясь в рану. — Беру свои слова обратно. Может, тебя не так уж и трудно ненавидеть, — хрипит он.

Кровь стекает по его спине, окрашивая кожу в багровый цвет. Мои руки в ней, каждый палец липкий и пахнет смертью, с которой я слишком хорошо знакома.

Я не играю с ним. Не дразню его и не отвлекаю от боли. Вместо этого я отворачиваюсь, промывая рану, не в силах смотреть на красные потеки. Трясущимися руками я вырываю ткань из того, что осталось от моей юбки. Окровавленными пальцами заправляю импровизированную повязку ему под грудь.

Тяжело дыша, склоняюсь над его спиной, чтобы обернуть рану тканью.

Моя коса выскальзывает из-за плеча и качается, пока...

Не оказывается в луже крови, которая снова начинает набираться в ране.

Я вдыхаю и зажимаю рукой середину косы, готовая перекинуть ее обратно через плечо.

Моя рука прилипает к волосам в ладони.

Я медленно опускаю взгляд, все мое тело дрожит.

Кровь стекает по волосам, капает с кончиков и размазывается по руке. Я сглатываю растущий ком в горле, отдергиваю руку и смотрю на покрывающую ее кровь.

Я не чувствую ничего, кроме запаха смерти, не слышу ничего, кроме звона в ушах.

Кажется, Кай что-то говорит, но я не обращаю на него внимания, путаясь в ткани и пачкая ее, спеша прикрыть рану.

С приглушенным вздохом я завязываю ее и тянусь к фляге. Мне удается выцедить последние несколько капель воды на ладонь, прежде чем яростно вытереть руки. Кровь струится по коже, стекая по запястьям и...

— Грей.

Его голос достаточно суров, чтобы вывести меня из оцепенения. Я не знаю, когда он сел, но сейчас он находится лицом к лицу со мной, нежно положив руку на мою ногу. — Что происходит?

Я качаю головой, борясь со слезами, которые грозят пролиться. — Это ничего.... Это... — Мой взгляд падает на мои руки, покрытые кровью. Те самые руки, которые держали умирающие тела тех, кого я любила больше всего. Те самые руки, которые навсегда остались в их крови.

— Это кровь, — мягко говорит он. — Раньше ты никогда не была брезгливой, пока...

Сердце бешено колотится в груди, заставляя меня чувствовать слабость.

Все, что я чувствую, — это запах крови. Все, что я испытываю, — это чувство вины.

— Я... я больше не могу, — задыхаюсь я. — Я больше не могу так себя чувствовать. Это все слишком.

Я опускаю взгляд на серебристые волосы, окрашенные в красный цвет. Вид моей косы заставляет меня замереть, я ненавижу ту власть, которую теперь имеет надо мной кровь. Приходится постараться, чтобы замедлить дыхание и выровнять сердцебиение.

Гнев внезапно заглушает панику, охватившую меня. Я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд на него.

— Отрежь ее.

Он хмурится от моих слов: — Что?

— Я хочу, чтобы ты отрезал ее, — тихо говорю я. Мое лицо чистое, несмотря на то, что слезы все еще затуманивают зрение. Я провожу окровавленными руками по длине косы, пачкая ее.

Глаза Кая следят за моими пальцами, слегка расширяясь от понимания. — Грей, может, тебе стоит...

— Я хочу, чтобы ты ее отрезал, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Эй, посмотри на меня, — мягко говорит он, его рука тянется к моему лицу. — Я вымою твои волосы, хорошо? Кровь не останется там навсегда...

— Нет, останется, — громко вклиниваюсь я, мой голос дрожит. Я смаргиваю слезы, заставляя себя удерживать его взгляд. — Нет, останется, — повторяю я, на этот раз шепотом. — Кровь всегда будет там. Кровь моего отца. Кровь моей лучшей подруги. Кровь каждого, кого я убила. Она всегда там. — Мой голос срывается. — И я тону в ней.

Он качает головой, проводя большим пальцем по моей щеке. — Смерть Адены и твоего отца — не твоя заслуга.

— То, что это не моя заслуга, не значит, что это не моя вина, — шепчу я.

— Нет, это не...

— Пожалуйста. Я знаю, что ты хранишь мой кинжал в своем ботинке.

Он замирает от моих мягких слов. — Я не хочу, чтобы ты об этом пожалела.

Я качаю головой, глядя на свои окровавленные руки. — Ты не понимаешь. Эти волосы хранят воспоминания. И они тяжелые. — Я медленно поворачиваюсь к нему спиной, свободная коса свисает вниз по позвоночнику. — Пожалуйста, Кай.

Молчание.

Пока я не почувствую, как он тянется к своему ботинку. Пока он не возьмет мою косу в одну руку, а другой не прижмет к ней отцовский клинок.

Я чувствую его дыхание на своей шее, нерешительное и неуверенное.

Слеза скатывается по моей щеке, когда я киваю.

Поднимая косу с моей шеи, он начинает протаскивать через нее лезвие.

Все мое самообладание рушится при звуке отрезаемых волос.

Слезы текут по моим щекам. Я оплакиваю свое прошлое, маленькую девочку, которая держала отца за руку, пока та не остыла. Маленькую девочку, которая боролась за выживание в королевстве, которое ее ненавидело.

Я оплакиваю Адену — мое солнце во тьме, к которому я склонялась. Я до сих пор чувствую ее окровавленное тело в своих объятиях, вижу ее сломанные пальцы, связанные за спиной. Я плачу, потому что смерть недостойна ее. Но она заслуживает моей скорби, каждой сдерживаемой слезинки.

Я плачу за каждый раз, когда мне казалось, что я не должна. За каждый раз, когда мне казалось, что это делает меня слабой.

Я чувствую шепот распущенных волос, падающих мне на спину, тяжесть, свалившуюся с моих плеч.

Когда он отстраняется, я слышу стук кинжала о пол пещеры. Я поворачиваю голову, чувствуя легкость без тяжелой завесы волос, ниспадающих каскадом на спину. Свежесрезанные концы едва касаются моих плеч, щекоча кожу.

Теперь его ладонь лежит на моей руке, мягко поворачивая меня к нему лицом. Я жалко сопротивляюсь, не желая, чтобы он видел меня такой. В конце концов он притягивает мои руки к себе и достает из рюкзака нашу последнюю полную флягу. Я наблюдаю, как он зубами отрывает ткань от юбки, а затем выливает драгоценную воду на мои испачканные руки.

Он сидит в тишине, смывая кровь с моих рук. Его прикосновения мягкие, как будто я нежная, а не хрупкая. Как будто он заботится обо мне, потому что я этого заслуживаю, а не потому, что нуждаюсь в этом.

Он проводит тканью по моим ладоням, между пальцами, уделяя особое внимание ногтям. Только когда мои руки становятся безупречно чистыми, он опускает ткань и поднимает на меня взгляд.

Все, что он делает, — намеренно, с такой интимностью, какой я никогда раньше не испытывала. Просто от такой заботы у меня по щеке скатывается еще одна слеза, и я не успеваю ее остановить. Это все, что требуется для того, чтобы поток эмоций снова обрушился на меня.

Я практически захлебываюсь слезами, дыхание прерывистое. — Ш-ш-ш, — бормочет он. — С тобой все в порядке.

Он протягивает руку к моему лицу, намереваясь вытереть слезы. Я качаю головой, отстраняясь. — Нет, я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Я не хочу, чтобы ты вытирал мои слезы.

Он медленно кивает, вникая в мои слова. — Хорошо. Тогда я не буду.

Его рука медленно находит мою, лежащую у меня на коленях. Я в замешательстве наблюдаю, как он берет ее и подносит ко рту.

Еще одна слеза вытекает из моего глаза, когда его губы касаются подушечки моего большого пальца.

Это действие такое незначительное, но в то же время такое значительное. Теперь, когда я понимаю, что за этим кроется, я сглатываю от его готовности поделиться со мной чем-то таким особенным.

Но тут он берет этот палец и проводит им по моей щеке, чтобы вытереть слезу. Затем он снова подносит его к губам и целует, а после стирает еще одну мою слезу. — Ты достаточно сильна, чтобы вытирать собственные слезы, но слишком упряма, чтобы позволить кому-то заботиться о тебе, — шепчет он.

Он продолжает целовать мой большой палец, помогая мне вытереть каждую слезинку, украшающую мое лицо. Мои глаза опухли, лицо в пятнах, но он смотрит на меня с благоговением, присущим религии.

Поцеловав мой большой палец в последний раз, он заключает меня в объятия. Я прижимаюсь спиной к его обнаженной груди, и он обнимает меня крепко, несмотря на свою рану. Его рука пробегает по моим коротким волосам, пальцы касаются шеи

— Спасибо, — шепчу я, кладя ладонь на руку, обвивающую мою талию.

Он прислоняется головой к моей. — Тебе лучше?

Я молчу, обдумывая его вопрос. — Впервые за последнее время я чувствую, что это возможно.

Глава 42

Глава 42

Китт

Я не был в западной башне с тех пор, как навестил маленькую девочку, которая когда-то занимала ее.

Теперь на ее месте находится женщина. Королева. Мать — возможно, отчасти даже для меня.

Быстрым шагом я прохожу по плюшевому ковру, стараясь не замечать любопытных взглядов. Слуги вежливо улыбаются, Имперцы переглядываются. Взглянув на одно из многочисленных окон, расположенных вдоль холла, я пытаюсь увидеть свое отражение.

Вместо этого мои ноги подкашиваются. В горле пересыхает. Перед глазами расплывается.

Мне еще предстоит посетить его могилу. Я не могу заставить себя взглянуть на кучу грязи, под которой он похоронен.

Маленькое кладбище простирается за окном, примыкая к укромному уголку замка. Десятилетия королей, королев и их потомков покоятся под мягкой травой. Над каждой могилой возвышаются резные камни, отмечающие, какое разлагающееся тело находится под ней.

Я делаю неглубокий вдох, который с шумом вырывается из моей груди.

Несколько пар внимательных глаз буравят меня, и я выпрямляюсь. Потому что я — их король. Не сумасшедший. И я не буду устраивать сцену.

Отрывая взгляд от свежей, вздыбленной грязи, которая теперь поглощает моего отца, я ускоряю шаг по коридору.

Голова высоко поднята. Спина прямая. Глаза ясные.

За несколько дней, прошедших с момента моего откровенного разговора с Гейл, я навестил иву и извинился перед Авой за то, что пропустил ее день рождения. Черт, я извинился не только за это. Вероятно, я выглядел как безумный король, когда бормотал корням, прорастающим под моими ногами.

Именно тогда Калум нашел меня и напомнил мне о тех трех «Б». При этой мысли я запускаю руку в карман и нащупываю прохладную коробочку. Рассеянно проводя подушечкой большого пальца по бархату, я вспоминаю о столь необходимом наставлении, которое дал мне Калум.

— Выгляди как король, даже если пока не чувствуешь этого. Ради твоего плана, ради твоего народа.

Я поворачиваю за угол и обнаруживаю, что зал так же переполнен любопытными взглядами. Моя рука крепко сжимает коробочку, находя мужество в трех буквах «Б», которые она символизирует. Выдохнув, я ровным шагом прохожу сквозь толпу слуг и Имперцев.

Голова высоко поднята. Спина прямая. Глаза ясные.

Не успеваю я задуматься, достаточно ли по-королевски выгляжу, как оказываюсь под громоздкой лестницей, ведущей в западную башню. Это крыло замка отведено под лазарет, иначе называемый изолятором.

Ступени скрипят под ногами, сопротивляясь моему весу. Подъем по многочисленным извилистым этажам быстро выматывает меня.

Черт, неужели я действительно настолько не в форме?

Полагаю, отсутствие выносливости не должно шокировать после столь долгого заточения в кабинете. Но к тому времени, как я добираюсь до потертой двери на вершине лестницы, я уже порядком запыхался.

Мой кулак поднимается, готовясь ударить костяшками по дереву.

Но я колеблюсь.

Не зря же я до сих пор не навестил королеву. Она — моя мать только по названию, и, полагаю, часть меня всегда презирала ее за то, что она не была той женщиной, которая умерла, рожая меня. За то, что она не была той женщиной, которую я так отчаянно хотел бы встретить.

Но отец очень любил ее, а она его. Именно поэтому она так больна — в первую очередь от горя. По крайней мере, у нас есть две общие черты.

Пока я не найду в себе мужество встретиться с могилой отца, я буду сидеть у смертного одра его жены.

Я стучусь. Дверь распахивается.

Меня встречают шокированные взгляды нескольких врачей. Они не утруждают себя расспросами, почему я здесь. В этой башне всего один пациент.

В считанные секунды меня проводят через всю комнату, мимо покрытых пылью кроватей.

Здесь уже много лет никого не было.

Даже когда мы с Каем крушили друг друга на ринге для спарринга, травмы были наспех залечены Илаем в наших спальнях. Потому что это крыло замка предназначено для тех, чьи раны гораздо глубже, чем доступно Целителю.

Мой взгляд останавливается на детской кроватке, стоящей в углу; постельное белье на ней аккуратно сложено. Я отстраненно задаюсь вопросом, видел ли Кай эту кровать без тела Авы.

— Китт!

Оторвав взгляд от кровати, я обнаруживаю, что карие глаза теплятся при виде меня. — Джекс, — говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Не знал, что ты здесь, наверху.

Улыбка, которую он дарит в ответ, намного ярче моей, контрастируя с его темной кожей. — Я не думал, что увижу тебя здесь. Или вообще где-нибудь.

Я наблюдаю, как печаль отражается на его лице, и отчаянно пытаюсь ее искоренить. — Прости, Джей. Я был намного более занят, чем обычно.

Он кивает, переставляя свои упругие конечности. — Да, конечно. — Затем он бросает взгляд на занятую кровать позади себя. — Она спрашивала о тебе.

Я прочищаю горло. — Ты часто сюда приходишь?

Он смущенно кивает. — Почти каждый день. Я... я в долгу перед ней. Это она приютила меня после того, как мои родители...

Я киваю, когда он замолкает, не желая, чтобы он напоминал мне о кораблекрушении его родителей на Мелководье. Я вдруг снова прочищаю горло, чувствуя себя немного неловко. Между нами что-то изменилось, и это странно выводит меня из равновесия.

Полагаю, это моя вина. Я единственный из нас, кто изменился. Единственный, кто теперь король.

— Что ж, — медленно произносит Джекс, — пожалуй, я оставлю тебя.

Моя рука нащупывает его плечо, когда он начинает отходить. — Чума, ты что, с тех пор как я тебя в последний раз видел, каждый день на дюйм вырастаешь?

От шутливого тона моего голоса, от взгляда на принца, с которым он вырос, на его лице появляется улыбка. — Очень скоро я буду смотреть на тебя сверху вниз, Китти.

— Надеюсь, что нет, — говорю я с укором. — Потому что тогда я не смогу сделать это. — Я тянусь вперед и обхватываю его за шею, а затем свободной рукой ерошу его короткие волосы.

Он смеется в той мальчишеской манере, которой мне так не хватало. Беззаботно и искренне. Выпутавшись наконец из моих объятий, он стоит передо мной, сияя. У меня в груди все сжимается от напоминания о том, как все было раньше.

Но, возможно, еще есть надежда на счастье в будущем.

Быстро взъерошив мои волосы, Джекс делает несколько длинных шагов и со смехом выскальзывает из комнаты. Тряхнув головой и пригладив светлые пряди, я обращаю внимание на женщину, которая уже наблюдает за мной.

Ее некогда гладкие черные волосы выглядят тусклыми, рассыпавшись по белой подушке. Когда я подхожу к краю ее кровати, она пытается слабо улыбнуться. — Привет, Китт.

Голос, срывающийся с ее потрескавшихся губ, не более чем хрип. Серые глаза блуждают по мне, так похожие на глаза Кая. Она прочищает горло и, набравшись сил, говорит: — Я слышала, что в последнее время у тебя не очень хорошо идут дела.

Моя улыбка печальна. — Я могу сказать то же самое о тебе.

Когда я сажусь на жесткий стул рядом с ней, она тянется к моей руке и сжимает ее гораздо крепче, чем я предполагал. — Значит, это просто глупые слухи, да?

Она улыбается, и я улыбаюсь в ответ. — Да, просто слухи.

Внезапно став серьезной, она тихо говорит: — Я не думала, что ты придешь ко мне.

Я поджимаю губы и слегка киваю. — Если честно, я тоже не думал, что приду.

— Я не могу тебя винить. — Ее улыбка печальна. — Я никогда не прилагала особых усилий, чтобы завязать с тобой отношения. — В ее серых глазах наворачиваются слезы. — И за это... мне очень жаль.

Я сглатываю, не зная, что сказать. К счастью, она снова заговаривает, прежде чем я успеваю что-то придумать. — Чума, ты так на него похож.

Мои глаза встречаются в ее. Протянув дрожащую руку, она убирает прядь волос с моего лба. — Ты именно такой, каким он был, когда я в него влюбилась.

— Правда? — вздыхаю я, отчаянно желая узнать больше о человеке, которого боготворил.

— Правда. — Она смеется, хотя это звучит болезненно. — Знаешь, поначалу мы не очень-то друг другу нравились. Мой отец был доверенным советником короля, и когда твоя мать умерла, рожая тебя, я была для него самым простым вариантом. Он не был обязан тратить месяцы на ухаживания за мной. — Она кивает, вспоминая все это с легкой улыбкой. — Я не хотела выходить за него замуж. Правда. Было ясно, что все, чего он хочет от меня, — это еще один наследник. Но со временем между нами что-то начало расцветать. Любовь. Он был со мной другим. Добрым и заботливым. — Ее глаза медленно встречаются с моими. — И вот теперь я здесь. Умираю, потому что больше не знаю, как дышать без него.

— Мне знакомо это чувство.

Слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их проглотить. — Я знаю, что знаешь, — шепчет она. — Ты очень сильно его любил.

Мой голос срывается. — Я просто хочу, чтобы он гордился мной.

Она сжимает мою руку. — И ты сделаешь это, Китт. Ты будешь править этим королевством вместо него. Он верил в тебя, и я тоже.

— Правда? — жалобно шепчу я.

Она долго смотрит на меня. — Он оставил тебе письма. — У меня перехватывает дыхание, и я задерживаю его, пока она продолжает. — На случай, если с ним что-то... случится. Они должны направить тебя, рассказать, чего бы он хотел для королевства. Я, конечно, их не читала, но тебе стоит. Думаю, они лежат в нижнем ящике его стола. Ну, в твоем нижнем ящике стола.

Я еще не открывал ни одного из этих отделений ради своего здравомыслия. Потому что мне было слишком больно видеть перо, которое он держал, или запись, которую он сделал. Но сейчас...

— Я найду их, — вздыхаю я. — Спасибо.

Она улыбается. — Конечно.

Я встаю, чтобы уйти. Она кашляет. Я вздрагиваю.

— Китт?

Я поворачиваюсь к ее хрупкой фигуре. — Да?

— Навестишь меня снова? — Она сглатывает. — Ты так на него похож.

Мое горло обжигает.

Я киваю.

Глава 43

Глава 43

Кай

Ее ноги переплетены с моими, а голова прижата к моему бьющемуся сердцу.

Я потерял счет времени, довольствуясь тем, что обнимаю ее, пока все мое тело не онемеет. Мы погрузились в тишину, которая звучит как удовлетворение, как душевный покой.

Я не решаюсь пошевелиться, боясь испортить момент, когда она, скорее всего, боится самого происходящего. Очевидно, что она не знает, что со мной делать. Не знает, что делать со мной из-за того, что я делаю с ней.

Сейчас мы в одном дне пути от Ильи. В одном дне от того, чтобы передать ее Китту — королю, чтобы он сделал с ней все, что пожелает. А я уже не знаю, на что способен Китт. Я даже не знаю, как он отреагирует, когда я покажу ему дневник, записи Целителя, которого король не смог купить.

Скорее всего, он не поверит. Черт, я и сам не уверен, во что верить.

Я всю жизнь считал, что Обыкновенные больны и обрекают нас всех на гибель. Но эта ложь вполне соответствует характеру отца, его жажде власти и контроля. Не говоря уже о том, сколько Обыкновенных жили среди нас десятилетиями, не оказывая заметного влияния на наши способности.

Это кажется такой очевидной ложью, когда ты не жил ею всю жизнь.

Она прижимается ко мне, подтягивая ноги к груди. Вспышка красного цвета привлекает мое внимание, и я протягиваю руку, чтобы схватить ее за ногу. Она уже собирается запротестовать, но я приподнимаю ее икру и вижу порванные брюки и порез от стрелы под ними.

— Почему ты не сказала мне об этом? — говорю я спокойно.

Ее голос такой же жесткий, как и ее тело. — Потому что это всего лишь царапина.

— Она кровоточит.

— Нет. — Она вздыхает. — Она кровоточила. И я прекрасно справлялась с тем, чтобы не обращать на это внимания, пока ты не заговорил об этом.

Она отодвигается, и я вижу, как бледнеет ее лицо в тусклом свете, когда она смотрит на засохшую кровь. Я хватаю изуродованную юбку и отрываю от нее еще одну полоску ткани. Затем осторожно закидываю ее ногу на свою, прежде чем закатать то, что осталось от ее брюк.

Я чувствую, как ее глаза блуждают по моему лицу, пока я обматываю полоску юбки вокруг раны, туго заматывая ее, а затем завязываю. — Вот, — просто говорю я. — Теперь тебе не нужно на это смотреть.

Ей удается слабо улыбнуться. — Спасибо.

Мои губы подергиваются. — Ты благодаришь меня уже пятый раз. Похоже, говорить это становится все менее болезненно.

— Что, — насмехается она, — ты теперь ведешь счет?

— Я бы не стал, если бы это не было такой редкостью.

Она качает головой, пряча улыбку, когда смотрит на меня. Короткие волосы ей идут. Хотя я уверен, что мало что ей не идет. Но мне нравится, когда она такая — волосы в беспорядке, а губы улыбаются мне.

Ее нога все еще перекинута через мою, что заставляет ее сидеть боком. Я долго изучаю ее, прежде чем сказать: — Это была Адена, не так ли?

Все в ней словно сжимается при упоминании подруги. — А что с Аденой?

— Кровь, — мягко отвечаю я. — У тебя никогда не было проблем с ней раньше...

— До того, как она умерла, — прямо говорит она. — Что-то в том, чтобы быть покрытым кровью тех, кого ты любишь — больше одного раза — делает тебя неспособным выносить ее вид, ощущение, запах. Наверное... наверное, кровь Адены стала для меня последней каплей.

Я киваю, понимая по-своему. Мои глаза блуждают по ней, вбирая в себя силу, которую она не замечает. Ее собственный пронзительный взгляд скользит по моему лицу, хотя я сомневаюсь, что она видит силу. Возможно, грех. В лучшем случае — преданность.

— Нам пора идти, да? — Ее голос звучит обманчиво бодро. — Мы не должны заставлять короля ждать дольше, чем нужно.

Я знаю этот тон. Она использует его каждый раз, когда заходит разговор о том, чтобы доставить ее обратно в Илью.

А это мой долг. Доставить ее обратно в Илью — мой долг.

Она снимает себя с моих коленей, чтобы запихнуть все в свой рюкзак. Цепь лязгает, когда она встает на ноги, и этот звук служит постоянным напоминанием о том, что именно я делаю с ней.

Я следую за ней, осторожно перекидывая лук через свое неповрежденное плечо. Оглянувшись, я вижу, что ее взгляд прикован к земле, а глаза расширены от эмоций. Проследив за ее взглядом, я нахожу кинжал, лежащий рядом с ее длинной серебряной косой.

Такое ощущение, что она оставила на полу этой пещеры часть себя, еще один призрак, который будет бродить по Святилищу Душ. Я наклоняюсь, чтобы поднять ее кинжал, и чувствую, как серебряные вихри прижимаются к моей ладони. Как странно держать в руке оружие с такой богатой историей.

— Я ведь никогда его не верну, правда? — мрачно спрашивает она.

Я начинаю двигаться к зияющему устью пещеры. — Когда-нибудь, — обещаю я.

— Похорони его вместе со мной, ладно?

Ее слова заставляют меня напрячься, и мне требуются немалые силы, чтобы не обращать на них внимания. Когда мы выходим на улицу, светит послеполуденное солнце. Дорога достаточно каменистая, чтобы задевать мое плечо и растягивать и без того пульсирующую рану, заставляя меня опасаться каждого шага. Мы долго идем в комфортном молчании, пока она не прерывает его непринужденным: — Тебе больно.

— Правда, Маленький Экстрасенс?

Она выглядит невозмутимой, пока не говорит: — Скажем так, я стала довольно хорошо читать язык твоего тела.

Я хихикаю над своими собственными словами, брошенными мне в ответ. — Так вот как ты проделала свой маленький фокус с экстрасенсорикой, не так ли? Ты читаешь людей.

Она кивает. — В этом суть. Если честно, это звучит намного проще, чем есть на самом деле. Требуются годы, чтобы перестроить свой мозг так, чтобы собирать детали воедино за считанные секунды.

— Я верю в это, — вздыхаю я. — Ты была — и, полагаю, остаешься — очень убедительной.

Я чувствую ее взгляд на своем лице. — Значит, ты никогда... не сомневался в моих способностях?

Я легкомысленно смеюсь. — Конечно, сомневался. Это вроде как моя работа. — Качая головой, я смотрю на голубое небо. — Но ты отвлекала. Как будто в тот момент, когда я задумывался о твоих способностях, ты делала что-то, чтобы направить мои мысли в другое русло. И я все еще открываю для себя новые способности, особенно когда дело касается Приземленных. Так что существование Экстрасенса не показалось мне таким уж невероятным.

Она самодовольно улыбается. — Я очень хороша в своем деле.

— Не наглей, дорогая.

Она поворачивается и смотрит на меня, выражение ее лица абсолютно безучастно. — У тебя мозоль на внутренней стороне левой ноги. — Ее взгляд падает на растущую щетину на моей челюсти. — Ты не носишь бороду, потому что тебе не нравится, как это ощущается. И... ты носил кольцо в замке, но снял его перед тем, как отправился искать меня.

Я качаю головой, изо всех сил стараясь скрыть свое изумление. — Ты раскусила меня, Грей. Все звучит примерно так. — Я сгибаю руку, как делал это с тех пор, как покинул замок. — На мне было кольцо Энфорсера. Большое, безвкусное, к которому я не привык. Ощущение его между пальцами раздражало меня. Поэтому я решил, что миссия — это хороший повод снять его.

Я оглядываюсь и вижу, что она смотрит на кольцо, которое крутит на большом пальце.. Она усмехается при виде него. — Всю жизнь я думала, что это кольцо символизирует брак моих родителей, а не незнакомцев.

— Они были твоими родителями, — строго говорю я. — Кровь не равна любви. Джекс мне такой же брат, как и Китт, несмотря на то, что у нас разные родители.

Она кивает, понимая, но не до конца веря. — В этом есть смысл. Во всем. — Она слабо смеется. — Я дочь Обыкновенных, которые не хотели иметь со мной дела. Вот почему я не Смешанная. Наверное... наверное, я просто никогда не задумывалась об этом до сих пор.

— С чего бы это? — просто отвечаю я. — Когда отец любит тебя, ты не чувствуешь необходимости искать другого.

Она кивает и замолкает. Солнце нависает над нами, припекая мне затылок. Я ничего не говорю ни о своем ноющем плече, ни о жгучей мозоли, которая, как она уже знает, трется о мой ботинок.

Оставшийся отрезок пути мы идем в непринужденном молчании. Остатки черствого хлеба быстро съедаются и запиваются теплой водой.

В этот момент земля начинает выравниваться, и вокруг появляются пучки травы. Прикрывая глаза от заходящего солнца, я щурюсь, чтобы разглядеть зеленый поток, к которому мы направляемся.

— Мы почти добрались до поля, — говорю я, нарушая тишину. Я уже вижу башни замка, вырисовывающиеся на горизонте.

— Отлично. Последняя остановка перед Ильей.

Опять этот тон.

Я прочищаю горло. — Ты когда-нибудь была на поле?

— Учитывая, что оно находится рядом с замком, а до Испытаний я и близко к нему не подходила — нет, я никогда не видела поля.

— Хорошо. — Я улыбаюсь ей. — Я буду первым, кто увидит твою реакцию.

Как я и предполагал, ее рот приоткрывается.

— Что... что это? — таращит она глаза, все быстрее шлепая ногами по грязи.

— Это поле.

Рука ударяет меня в живот. — Я знаю это, умник. — Она мило улыбается, словно только что не выбила воздух из моих легких. — Я говорю о цветах.

Я выпрямляюсь, прижимая руку к животу, и смотрю на море ярко-красного. Каждый лепесток перетекает в другой, создавая цветовое одеяло, согревающее траву под ним.

— Маки, — говорю я и улыбаюсь, видя выражение ее лица.

— Я никогда не видела таких ярких цветов, — моргает она. — Они оранжевые, красные и повсюду.

Я не могу оторвать от нее глаз. — И что? Что ты думаешь?

Она оглядывается на меня, ее улыбка вызывает беспокойство. — Я думаю, ты меня тормозишь.

Едва произнеся эти слова, она поворачивается и устремляется к полю. Я успеваю ринуться следом, прежде чем цепь срывает меня с места. Я наблюдаю, как она раскидывает руки навстречу ветру, когда ее ботинки достигают края поля.

Я не видел ее такой беззаботной с того самого дня, когда вышел за ней под дождь, сорвал незабудку и заправил ей за ухо. Видя, как она радуется жизни, я понимаю, что выживание в моей жизни того стоит.

— По крайней мере, старайся не отставать! — зовет она, маки облепляют ее ноги при каждом шаге. — По-моему, ты не в форме, Азер!

— Неужели? — смеюсь я, настигая ее.

Она слишком поздно понимает, что происходит.

С ее губ срывается визг, когда я останавливаюсь перед ней, нагибаюсь, чтобы схватить ее за ноги и перекинуть остальную часть ее тела через свое неповрежденное плечо. Я прикусываю язык от жжения, которое все еще пронзает мое тело, но звук ее смеха исцеляет, он способен заставить человека забыть собственное имя, не говоря уже о боли.

— Что ты делаешь? — смеется она, хлопая меня по спине и размахивая руками.

Я кручу нас в разные стороны. — Показываю тебе, насколько я не в форме.

Она хихикает, как девушка, которой не пришлось оплакивать своего отца и лучшую подругу. Как девушка, которая не боролась за выживание, не воровала, чтобы не умереть с голоду. Как девушка, которая не прикована к парню, которого должна ненавидеть.

В стойкости, в способности смеяться, несмотря ни на что, есть своя прелесть.

— Хорошо, — говорит она, — ты высказал свою точку зрения. Теперь можешь опустить меня на землю.

— Но я открываю тебе лучший вид на цветы, — говорю я с улыбкой, которую она не может видеть.

Ее голос звучит слегка приглушенно. — Нет, ты протаскиваешь мою голову сквозь цветы.

Я смеюсь, приседая, обхватываю ее за спину и перекидываю через плечо. Медленно опуская ее на землю, я укладываю ее так, чтобы цветы окружали ее, а она улыбается мне.

Заходящее солнце золотит ее лицо, голубые глаза ярко горят на фоне ярко-красных маков. Трудно поверить, что нечто столь прекрасное добровольно смотрит на такого, как я.

Я чувствую себя недостойным ее взгляда, того, как ее глаза блуждают по моему лицу. Я качаю головой, все еще глядя на нее сверху вниз. — Не смотри на меня так.

— Как? — мягко спрашивает она.

— Так, будто я достоин быть увиденным.

Ее ресницы трепещут от моих слов. Она сглатывает и поднимает руку, чтобы коснуться моего лица. Мои глаза закрываются от ощущения ее ладони на моей коже, от привилегии быть тронутым ею.

— Потанцуешь со мной? — шепчет она.

Мое сердце замирает от этого робкого вопроса.

Я открываю глаза и вижу, что она смотрит мне в лицо таким взглядом, которого я не заслуживаю. — Сколько захочешь, дорогая.

Я помогаю ей подняться на ноги, прежде чем обвить ее руки вокруг моей шеи. Мои руки находят ее бедра, крепко сжимая, когда я поднимаю ее ноги на свои. Она удивленно ахает, а затем улыбается, запуская пальцы в мои волосы.

Я покачиваюсь, прижимая ее тело к своему. Мои руки блуждают по ее спине, непривычные к ощущениям без тяжелой завесы волос. Я наклоняю голову к ней, любуясь серебристым беспорядком, спадающим на ее плечи.

Заправляя волнистый локон за ухо, я провожу пальцами по его короткой длине. — Ты не жалеешь об этом?

Она качает головой, ее улыбка грустна. — Нет.

— Хорошо, — бормочу я. — Потому что мне всегда нравились короткие волосы.

— О, правда? — Она смеется, пока я раскачиваю нас по кругу.

— Правда. Помимо всего прочего, конечно. — Я пожимаю плечами. — Короткие волосы. Голубые глаза. Двадцать восемь веснушек. И, — я делаю паузу, изучая ее, наклонив голову, — какого ты роста?

Она растерянно моргает. — М-м-м, около пяти с половиной футов?

— Пять с половиной футов, — продолжаю я ровным тоном. — Ужасающая способность надрать мужчине задницу. Потрясающая улыбка. Невероятное упрямство. Волосы как расплавленное серебро. Легко угрожает мне кинжалом. — Я улыбаюсь ей. — Мне продолжать?

— Что дальше? Баллада от моего имени? — В ее голосе звучит вызов, но на лице — улыбка.

Я притягиваю ее ближе, моя рука обвивает изгиб ее талии. — Разве поэты — это не просто дураки с причудливыми словами? — Я опускаю лицо, пока наши лбы не соприкасаются. — Думаю, я подхожу под это определение, дорогая.

Она тихонько смеется, глядя на цветы, окружающие наши ноги. Мы покачиваемся в лучах закатного солнца, ее ботинки стоят на моих, а в качестве свидетелей — поле цветов.

Я наблюдаю, как ее взгляд поднимается вверх и пересекает море лепестков, устремляясь к небу. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы понять, на что она смотрит. — Последняя ночь, — тихо произносит она.

— Последняя ночь, — эхом отзываюсь я.

Она кивает, крепче обнимая меня за шею. — Тогда мы можем наслаждаться ею, пока она длится.

Мы раскачиваемся в тишине, пока она не шепчет: — Притворись, да?

Я сглатываю, ненавидя звук лжи, которая срывается с моих губ. — Притворись.

Глава 44

Глава 44

Пэйдин

Мы сидим на ложе из красного цвета, такого сладкого и мягкого, а не тошнотворного и липкого, к которому я так привыкла.

Я вытягиваю перед собой больные ноги, чувствуя, как лепестки щекочут кожу. Закончив танцевать, мы прошли гораздо дальше по полю, у Кая, вероятно, онемели пальцы на ногах. Я держусь спиной к замку, который теперь совсем рядом, предпочитая игнорировать неизбежное.

— Как, черт возьми, ты это сделала?

В голос Кая просачивается разочарование, которое, я уверена, он не привык допускать. Он лежит на боку, опираясь на локоть, и возится со стеблями мака. Я фыркаю при виде того, что должно быть цветочной короной, и наблюдаю, как она сминается в его руках.

Он кивает на почти готовую корону у меня на коленях. — Как твоя не разваливается?

— Может быть, — медленно говорю я, — потому что я все делаю правильно.

От его унылого взгляда у меня из горла вырывается смех. Лепестки проскальзывают между его пальцами, когда он пытается скрепить стебли. Его слова звучат как бормотание под нос. — Я могу держать меч в обеих руках, но не могу заставить эти чертовы цветы держаться вместе.

— Если честно, — говорю я, прикручивая последний цветок на место, — у меня было много практики. Мы с Аденой постоянно делали их из одуванчиков.

Эта мысль вызывает на моем лице грустную улыбку, и я любуюсь своей работой. Я надеваю корону на его голову, поправляя ее на черных волнах. — Ну вот. Снова стал принцем.

Он улыбается, отвлекая меня своими ямочками. Я ложусь на бок, зеркально отражая его, приподнимаюсь на локте и смотрю на корону. Яркие цветы контрастируют с каждой чертой его лица, мягкого и изящного, хотя в остальном он совсем не такой.

— Вот. — Он достает из руки наполовину раздавленный цветок. Пальцы перебирают мои волосы, когда он заправляет стебель за ухо. — Представь, что это незабудка.

В голове проносится та ночь на последнем балу, а также воспоминание о поцелуе, который мы почти разделили. И подумать только, что теперь мы разделили больше, когда нам действительно суждено было стать врагами. — Мы неплохо притворяемся, — бормочу я, наблюдая за его лицом.

Он открывает рот, словно для того, чтобы высвободить слова, которые держал в себе.

Но его взгляд скользит вниз по моей шее, по изгибу обнаженного плеча. Безразмерная рубашка и майка теперь свободно свисают с моей руки, небрежно лежащей на боку.

Его глаза сужаются, становясь похожими на кусочки льда, когда в них начинает зарождаться буря.

Сердце, бьющееся под его взглядом, замирает от осознания того, что он видит. Я быстро сажусь, натягивая рубашку на плечо. Прижимаю руку к ткани, чтобы убедиться, что она прикрывает изуродованное место под ней.

— Грей. — Его голос холоден. — Что это, черт возьми, было?

Я качаю головой, ненавидя себя за то, что отстраняюсь. — Ничего особенного.

— Тогда дай мне посмотреть, — говорит он обманчиво спокойно.

Он протягивает ко мне руку, и я не задумываясь блокирую ее предплечьем.

Его глаза поднимаются к моим. Проходит удар сердца. — Что это было?

— Это, — говорю я холодно, — был блок. Хочешь, я продемонстрирую удар?

Он невесело усмехается. — Ты, наверное, шутишь.

— Попробуй.

Он качает головой, на его лице отражается недоумение. Когда он снова тянется к рукаву моей рубашки, я отталкиваю его руку, а затем направляю свой свободный кулак ему в живот.

Он легко блокирует его, медленно поднимая глаза к моим. — Ты действительно пытаешься бороться со мной прямо сейчас?

— Зависит от того, собираешься ли ты держать свои руки при себе, — говорю я, подтягивая рукав дальше.

Его глаза мечутся между моими, его слова звучат как шепот. — Что он с тобой сделал?

Этот вопрос заставляет всю сдерживаемую ярость вырваться на поверхность в виде стремительного удара в челюсть. Я едва успеваю задеть костяшкой пальца его лицо, прежде чем он уворачивается.

Мы оба стоим на коленях и тяжело дышим.

— Эй, — пыхтит он. — Я просто хочу знать, что случилось...

Еще один удар в живот, а затем один в челюсть, который мне удается нанести. Когда я отступаю для следующего удара, он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю причинить еще какой-нибудь вред.

— Я не собираюсь с тобой драться, — сурово говорит он. — Не буду.

Из моего горла вырывается звук разочарования, похожий на рык. Я толкаю его в грудь свободной рукой, достаточно сильно, чтобы он опрокинулся назад на колени. Прижимаясь к нему всем телом, я опрокидываю нас через маки на землю.

Я лежу на нем, задыхаясь от волнения, которое он испытывает. — Почему ты не борешься со мной? — Мой голос срывается, слезы внезапно застилают глаза.

— Потому что в следующий раз, когда я прикоснусь к тебе, я хочу, чтобы это была только ласка, — мягко говорит он.

Я наклоняю голову, зажмуриваясь от нахлынувших эмоций. Почувствовав мозолистую ладонь на своей щеке, я качаю головой от утешения, которого не заслуживаю. — Пожалуйста, — шепчет он. — Покажи мне.

Я прерывисто выдыхаю, открывая глаза, и вижу, что серые глаза уже смотрят на меня. Затем я медленно слезаю с него, когда он садится, и, проглотив свою гордость, осторожно стягиваю с плеча слои одежды.

Прохладный ветерок целует мои ключицы, как бы выражая сочувствие. Я не чувствовала липкого воздуха на своей коже с тех пор, как король вскрыл меня возле Чаши.

Выражение лица Кая не меняется, как будто он надел маску. Но трещина все же есть. Она всегда есть. Я улавливаю, как подергивается мускул на его щеке, как сгибаются его руки. — Как он это сделал?

Я пытаюсь проглотить комок в горле. — Меч.

Он вздыхает через нос.

— После того как он провел лезвием по моей шее, — продолжаю я, приподнимая подбородок, чтобы он мог увидеть знакомый шрам в бледном свете, — он сказал, что оставит свой след на моем сердце, чтобы я никогда не забывала, кто его разбил.

Он придвигается ближе, не сводя глаз с изуродованной кожи, на которой начинают появляться шрамы. Его голос ледяной, от него по позвоночнику пробегает дрожь. — Это буква «О».

Я киваю. — Для...

— Обыкновенной, — заканчивает он с отвращением. — Он пытал тебя, а ты и не подумала сказать мне?

— А что бы это изменило? — спрашиваю я, вскидывая руки вверх. — Это не делает меня меньшей преступницей.

— Это сделало бы тебя меньшей убийцей, — жестко говорит он. — Почему ты скрыла это от меня?

— Потому что... — заикаюсь я. — Потому что я едва могу смотреть на себя! Неужели ты не понимаешь? — Слезы застилают мне глаза, но я продолжаю. — Он разрушил меня. Изуродовал меня. Всю оставшуюся жизнь я буду смотреть на этот шрам и думать о человеке, которого ненавидела больше всего. Человеке, из-за которого погиб мой отец. Человеке, который безжалостно убивал Обыкновенных вроде меня. Человеке, который пытался убить меня саму. — Я качаю головой, глядя куда угодно, только не на него. — Я не могла позволить, чтобы кто-то еще видел, как он меня заклеймил. Видел, какой вред он нанес. Я... я просто не могла.

Боль, затаенная в его взгляде, почти невыносима. — Грей...

— Произнеси мое имя, — шепчу я. — Пожалуйста.

Я знаю, что он не произносил его с тех пор, как мы сбежали из тюрьмы. С тех пор как я сказала ему, что он потерял привилегию называть меня так. И с тех пор он соблюдает мое правило.

Но я жажду услышать свое имя в его устах. Я хочу, чтобы он кричал его с крыши, шептал мне на ухо, проводил им по моей коже. Я хочу, чтобы мое имя приобрело знакомые очертания в его рту, ощущая вкус моих губ.

Я хочу, чтобы он владел моим именем и все еще умолял, когда произносил его.

А может, я просто хочу его.

Удивление просачивается сквозь его разрушающуюся маску, а затем облегчение смывает его. На его губах появляется нерешительная улыбка, как будто я только что произнесла самые прекрасные слова, которые он когда-либо слышал.

Он произносит мое имя так, словно оно было на кончике его языка, прошептано в каждом его вздохе. — Пэйдин.

Затем он раскрывает объятия.

Тихий всхлип срывается с моих губ, когда я заползаю к нему на колени.

Сильные руки обхватывают меня, и я зарываюсь лицом в его обнаженную грудь. Он проводит рукой по моим коротким волосам и обнимает меня за шею, пока я трясусь от страха. — Он не разрушил тебя, Пэй, — шепчет он мне на ухо. От этого прозвища слеза скатывается по моей щеке и падает ему на грудь. — Но если ты так думаешь, значит, даже в смерти он победил. Этот шрам — свидетельство твоей силы. Свидетельство того, кто ты есть, а не что.

Я киваю, теснее прижимаясь к нему. Цветы окутывают нас, пока мы сидим там в тишине, создавая красивую стену из лепестков. Его тело теплое, его руки обнимают меня.

Мы сидим, пока нас не окутывает темнота, и все это время его ладонь гладит меня по волосам. Когда луна опускается над нами, а мои веки тяжелеют, он осторожно снимает меня со своих коленей, чтобы расстелить подстилку.

Он почти поднимает меня на нее, прежде чем лечь рядом, его плечо касается моего. Я переворачиваюсь на бок, чтобы оказаться лицом к нему, несмотря на темноту. — Спасибо.

Он поворачивает голову, и я уверена, что на его губах играет ухмылка. — Уже шестой раз.

— И, скорее всего, последний, — говорю я с улыбкой.

Он снова обращает взгляд на звезды, подмигивающие нам. — Шрамы.

Я моргаю. — Что?

— Шрамы, — повторяет он. — Кое-что еще, к чему я всегда был неравнодушен.

Смех, кажется, застревает у меня в горле, как будто я не уверена, стоит ли ему вырываться изо рта. Он протягивает руку и легонько щелкает меня по кончику носа, заставляя хихикать так, как я и не подозревала, что умею.

— Чума, мне нравится этот звук, — бормочет он, заставляя меня замолчать. — Я бы вытатуировал его на своей коже, если бы это означало, что ты будешь смеяться надо мной за это.

— И я бы так и сделала, — тихо говорю я.

Он усмехается, прежде чем прижаться губами к моему лбу, поцелуй получается нежным и сладким. Затем он притягивает меня ближе, когда я поворачиваюсь к нему спиной, позволяя его руке обхватить меня за талию.

— Постарайся не видеть меня во сне, Пэй, — шепчет он мне на ухо.

— Сначала ты, Принц.

Глава 45

Глава 45

Кай

Сегодня тот самый день.

Эта паническая мысль вырывает меня из сна.

Я открываю глаза и зажмуриваюсь от слепящего солнечного света.

Провожу рукой по волосам, разминая затекшую от ночного сна на толстых цветочных стеблях шею. Моргая, я смотрю на чистое небо, и солнце говорит мне, что мы проспали достаточно долго.

Мой взгляд устремляется на тень, падающую от замка, расположенного совсем неподалеку. Конец этой миссии так близок, и все же я не уверен, что у меня хватит сил ее закончить. Но я прикован к долгу, сотворен, чтобы командовать. Я был создан для короля, а не для нее. Я никогда не буду достоин ее.

Мой взгляд снова опускается к раздавленным цветам.

Как и следовало ожидать, Пэйдин все еще крепко спит на моей груди, руки уложены под лицо, а волосы впечатляюще разметались во все стороны.

Пэйдин.

Я вернул себе ее имя. Это такое облегчение — позволить ему скатиться с моего языка после нескольких дней попыток сорваться с моих губ.

Рядом со мной она всего лишь клубок конечностей. Я не решаюсь разбудить ее, хотя бы для того, чтобы подольше поглазеть на нее. Но я предпочел бы ее компанию всему остальному.

Я трясу ее за плечо.

Ничего. Неудивительно.

Я пытаюсь снова. На этот раз мне достается ворчание.

На следующую попытку разбудить ее я получаю средний палец, поднятый над ее спиной. Я хихикаю, продолжая трясти ее. — Впечатляет и настораживает, как тебе удается всегда так крепко спать.

— Если ты можешь спать в трущобах, — бормочет она, — то можешь спать где угодно.

Она переворачивается ко мне лицом, сонно моргая. Я не могу удержаться от улыбки при виде нее, такой ошеломляющей. После нескольких продолжительных зевков она приподнимается на локте, чтобы сорвать цветы, которые поникли над нами.

Глядя на меня, она начинает вплетать цветы в мои волосы. На ее губах появляется улыбка, которая, к сожалению, заразительна. — Делаешь меня красивым, Пэй?

Она закатывает глаза. — Как будто тебе нужна помощь в этом.

Как только слова покидают ее рот, она поджимает губы, и на ее лице появляется сожаление. Я улыбаюсь ей так, как, знаю, ей нравится, заставляя ее раздраженно фыркнуть. — Я всегда знал, что ты считаешь меня красивым.

— Чума, — бормочет она.

— Скажи мне, — говорю я плавно, лениво проводя рукой по ее боку, — как тебе удавалось так долго сопротивляться мне?

Один только ее смех мог бы излечить самые испорченные части меня, и именно это она и делала с того самого дня, как я встретил ее. — Ну, это было не очень сложно, Принц.

— Мне трудно в это поверить.

Снова этот смех. — Может, самоуверенные засранцы просто не в моем вкусе.

— Тогда скажи мне, кем ты хочешь, чтобы я был для тебя.

Ее рука замирает в моих волосах, лепестки падают с ее пальцев. Я наблюдаю, как ее взгляд смягчается с каждой прошедшей секундой молчания. — Я не хочу, чтобы ты был тем, кем не являешься.

— Но то, что я есть, недостаточно хорошо для тебя, — бормочу я, глядя на движущиеся над нами облака.

— А как насчет того, кем я не являюсь?

От ее вопроса мой взгляд снова переходит на ее лицо. — О чем ты говоришь?

Она убирает руку, запутавшуюся в моих волосах. — Ты забыл, кто я? Что ты должен со мной делать?

Я сажусь, заставляя ее сделать то же самое. — И что, по-твоему, я должен с тобой делать?

— Ненавидеть меня! — резко кричит она, кажется, сама удивляясь своей вспышке.

— Ты этого хочешь? — спрашиваю я, понижая голос. — Ты хочешь, чтобы я тебя ненавидел?

Она проглатывает ответ, ничего не говоря.

— Посмотри мне в глаза и скажи, чтобы я ненавидел тебя, Пэйдин.

Молчание.

Я встаю на ноги, горько смеясь. — Потому что я так и сделаю. Я возненавижу тебя, если ты всю оставшуюся жизнь будешь благодарить меня за это.

Она медленно встает, избегая и моего взгляда, и вопроса, на который не хочет отвечать.

Я делаю шаг к ней. — Пять слов. Это все, о чем я прошу. Пять слов, чтобы рассказать мне о своих чувствах.

Я наблюдаю за тем, как ее взгляд пересекается с моим. Затем я слушаю пять слов, которые срываются с ее губ. — Пожалуйста, просто ненавидь меня. — Пауза. — Засранец.

При других обстоятельствах я бы рассмеялся. Но вместо этого я вздыхаю: — Почему?

Она закрывает глаза. — Потому что так проще. Легче остаться врагами, чем стать кем-то большим.

Я делаю глубокий вдох. — Поздновато для этого, тебе не кажется?

Когда она ничего не говорит, я хватаю подстилку и запихиваю ее в рюкзак. Маска оцепенения опускается на мои черты, делая лицо бесстрастным, а голос ровным. — Отлично. Тогда нам пора в путь.

Обретя дар речи, она качает головой. — Не делай этого со мной. Не прячься под одной из своих масок, чтобы притвориться, что ты этого не видишь.

Я провожу руками по растрепанным волосам и качаю головой. — Ты хочешь меня без маски?

Ее голос звучит напряженно. — Это единственный способ, которым я хочу тебя, Кай Азер.

Я делаю шаг к ней, чувствуя, как оголяюсь под тяжестью ее пристального взгляда. Это кажется неестественным — позволить эмоциям окрасить мое лицо, разочарованию — переполнить мои черты. Но я позволяю маске рассыпаться, оставляя под ней только монстра. — Отлично. Вот я без маски, Пэйдин, — говорю я, тяжело дыша. — Я не знаю, чего ты хочешь от меня. У меня нет выбора...

— У тебя всегда есть выбор, — жестко говорит она.

— Не в той жизни, в которой я родился. В миссиях, на которые меня посылают. — Я практически задыхаюсь, когда слова срываются с моих губ. — Ты.

Она колеблется. — Я?

— Да, ты. Кое-что еще, к чему я всегда питал слабость. — Я издаю горький смешок. — У меня не было выбора в этом вопросе. Думаешь, я смог бы остановить это, если бы попытался?

Она качает головой. — Что остановить?

Глава 46

Глава 46

Пэйдин

— Остановить себя от влюбленности в тебя!

Я давлюсь следующим вдохом, воздух застревает в горле.

Его грудь вздымается и опускается в такт с моей. Мое сердце вновь оживает, сильно ударяясь о грудную клетку. Я качаю головой, делая шаг назад. — Нет. Нет, не говори так. Я просила тебя не усложнять ситуацию.

— А я сказал тебе, что это уже так, — жестко произносит он. — Черт возьми, как только ты метнула кинжал в мою голову, я понял, что со мной покончено. Больше не было тебя, было только то, чего я хотел от тебя.

— И что же это могло быть? — Я горько усмехаюсь. — Я — Обыкновенная. Ты — Элитный...

— Только не здесь.

Я смотрю на него, пораженная словами, которые, как мне казалось, никогда не сорвутся с его губ.

— Здесь я Кай и ничего больше. — У него перехватывает дыхание. — Здесь я бессилен. Монстр, за которым невозможно спрятаться. Энфорсер, освободившийся от своих масок. Мужчина, кричащий о своей любви к женщине.

— Кай...

— Пэй.

Мое имя в его устах — это слабость, которую я не должна позволять ему иметь надо мной. — Думаю, я бы пал на свой меч, если бы это означало, что ты оплакиваешь меня, — выдыхает он. — И страшно подумать, что ты имеешь надо мной такую власть.

Он сокращает расстояние между нами, наклоняя мой подбородок, чтобы я встретилась с ним взглядом. — Однажды ты спросила меня, какой мой любимый цвет. До тебя я даже не задумывался над ответом на этот вопрос. И все же в тот момент я понял, что это синий. — Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в висок, и шепчет мне на ухо. — Из-за твоих глаз.

Я делаю дрожащий вдох, чувствуя его дыхание на своем лице.

— Скажи, что ненавидишь меня, и я все равно буду считать каждое биение сердца, каждую веснушку, каждую дрожь твоего тела, если только ты скажешь это с улыбкой. — Он отступает, освобождая мое лицо от своих рук. — Может, я и чудовище, но если ты порежешь меня, кровь пойдет. И если ты разобьешь мое сердце, Пэй, ты разобьешь меня. Так что, если хоть частичка твоей души стремится к моей, я потрачу остаток жизни на то, чтобы заслужить ее.

Мои глаза стекленеют от слез, которые я слишком упряма, чтобы позволить им упасть. Мольба в его взгляде поэтична. Он сгибает руки по бокам, словно пытаясь удержать их подальше от меня. Я вбираю в себя его волосы из лепестков и ледяные глаза, которые, кажется, тают только тогда, когда падают на меня.

— Может, ты и правда поэт, — шепчу я.

Он мягко улыбается. — Или просто дурак.

— Притворство?

Мой голос тихий, нежный, как ветерок, обдувающий мои короткие волосы.

— Никогда.

— Ничего из этого? — тихо спрашиваю я.

— Дорогая, — он улыбается, — мне никогда не приходилось притворяться, что я хочу тебя.

От его слов мое сердце замирает, прежде чем меня осеняет понимание. — А как же наши отцы? — выпаливаю я. — Что мы сделали друг другу?

— Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь ненавидеть тебя за то, что ты спасла себя. — Он глубоко вздыхает. — Я знаю, почему ты сделала то, что сделала. И надеюсь, ты понимаешь, почему я поступил так же.

— Я... — Слова, которые, как я думала, я никогда не произнесу, внезапно застревают у меня в горле. — Я прощаю тебя, Кай. Думаю, уже давно простила. Потому что я могу простить тебя за то, о чем ты даже не подозревал, что делаешь.

Его глаза закрываются с облегчением.

— Я хотела убить тебя, — шепчу я, заставляя его открыть глаза. — Я хотела стать твоей погибелью. Но даже тогда я знала, что не смогу жить с собой, если сделаю это.

Он придвигается ко мне, качая головой и блуждая глазами, как будто ошеломлен тем, что видит. — О, но ты — моя погибель. Мое освобождение. Мое падение, замаскированное под божество. — Еще один медленный шаг. — Ты — мой крах.

Я ошеломлена, не в силах сделать ничего, кроме как позволить улыбке тронуть мои губы.

— Считай, что мы квиты. Считай меня сумасшедшим. Мне все равно. Просто... — Его глаза, переполненные эмоциями, умоляют. — Просто называй меня своим.

Мы смотрим друг на друга в течение нескольких ударов сердца.

— Щелкает меня по носу, — вздыхаю я.

Он хмурится. — Что?

— Щелкает меня по носу, — повторяю я просто. — Это то, к чему я всегда была неравнодушна. Среди прочего, конечно.

В его глазах загорается понимание, а на губах появляется медленная улыбка, сопровождаемая ямочками по обе стороны. — Продолжай, дорогая.

— Это напомнило мне. — Я киваю. — Называет меня «дорогой». Самоуверенный ублюдок. Длинные темные ресницы…—

Я могла бы растаять от жара в его взгляде.

— Знает, что мне нужно именно тогда, когда мне это нужно. Срывает с меня платья. Ямочки, которые заставляют меня...

Одним движением он сокращает расстояние между нами и притягивает мои губы к своим.

Он целует меня глубоко, вдыхая меня. Я таю в его объятиях, запоминая ощущение его рук, скользящих по моему телу. Я прижимаю ладонь к его щеке, в то время как одна из его ладоней находит мои волосы и пропускает их сквозь пальцы.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы выдохнуть: — Ты действительно пересчитал мои веснушки?

— Все двадцать восемь, — вздыхает он, прежде чем крепко поцеловать меня. — Хотя, возможно, сейчас у тебя их больше из-за солнца. — Еще один быстрый поцелуй. — Придется пересчитать.

От моего смеха он притягивает меня ближе, покусывая зубами кончик моего носа.

Я обхватываю его за шею. Он — мой якорь, и я готова утонуть, лишь бы с ним.

В каждом поцелуе он запечатлевает три слова, которые я боюсь произнести. Надеюсь, он сможет почувствовать их вкус на кончике моего языка, прочитать их на изгибе моих губ. Потому что произнесение этих слов похоже на смертный приговор. Все, кого я когда-либо любила, покинули меня.

Я обречена на потерю в любви. Но это то, что я чувствую к нему, то, что я чувствовала, даже когда ненавидела его. Потому что ненавидеть его было легче, чем ненавидеть себя за то, что он мне нужен.

Поэтому я прикусываю язык. Борюсь с желанием выкрикнуть эти три, казалось бы, безобидных слова в его адрес. Потому что там, где я люблю, люди умирают. И я лучше буду любить его молча, чем громко оплакивать.

Он отстраняется, тяжело дыша. — Тебе нужно убираться отсюда.

Вытащив мой кинжал из своего ботинка, он приседает перед цепью, сковывающей нас. — А как же ты? — заикаюсь я. — А как же твоя миссия. И Китт...

— Не беспокойся обо мне. — Он просовывает лезвие между швами манжеты на моей лодыжке, пытаясь раздвинуть ее. — Я справлюсь с Киттом. Он уже думал, что я все равно не смогу вернуть тебя.

— Правда?

Он безрадостно фыркает. — Да. Он решил, что я сделаю именно то, что делаю сейчас — отпущу тебя. — Он сжимает рукоять моего кинжала. — Похоже, он был прав, сомневаясь во мне.

Я опускаюсь рядом с ним, раздавливая под собой маки. — Что это значит?

Он не отвечает, не сводя глаз с неподатливой цепочки.

— Кай. Что это значит?

Он останавливается, чтобы посмотреть на меня. — Это значит, что ты должна оказаться как можно дальше отсюда. Я буду тянуть с поисками столько, сколько смогу, но к тому времени ты должна найти способ добраться до Израма.

Я качаю головой. — Нет.

— Да, Пэй.

— Нет. — Мой голос звучит сурово. — Нет, мне надоело бегать. И я не собираюсь тратить на это всю оставшуюся жизнь, если только я не бегу к тебе.

— Тогда я проведу остаток своей жизни, выслеживая тебя, — тихо говорит он. — Видя тебя мельком в тени. Сражаясь с тобой на улицах. Танцуя с тобой во снах. Потому что жить без тебя можно только тогда, когда я знаю, что ты тоже где-то живешь.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Китт не позволит мне прекратить охоту на тебя. Он прикладывает руку к моей щеке. — Ты должна...

Он резко останавливается, его голова слегка наклоняется в сторону.

— Что? — нерешительно спрашиваю я. — Что такое?

Он ничего не говорит, единственное движение — дрожание мускулов на его щеке.

— Кай?

Его взгляд внезапно встречается с моим. — Они идут.

— Кто?

— Китт, должно быть, поручил моим людям прочесывать окраины города в поисках меня, — бормочет он себе под нос. — Они нас заметили. Два Флэша, быстро приближаются.

У меня пересыхает в горле.

Кай закидывает рюкзак на плечи, а затем перебрасывает лук через грудь. Он протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, но оглядывается через плечо.

Теперь я вижу их — две размытые фигуры, приближающиеся к нам. Странно наблюдать за работой способностей после стольких дней, проведенных без них. Стольких славных дней, когда все были такими же Обыкновенными, как и я.

— Эй, посмотри на меня, — бормочет он. Я поворачиваюсь, чтобы встретить его жесткий взгляд. — Мне нужно, чтобы ты мне подыграла. Сможешь?

— Играть роль — это то, с чем я хорошо знакома, — ровно говорю я.

Он кивает. — Будь умницей. Я собираюсь все исправить. Обещаю.

Теперь моя очередь кивать. Его глаза мелькают между моими, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься в его объятия. — Ты — мое доказательство существования рая, — бормочет он, быстро щелкая меня по носу.

Затем он поворачивается к фигурам, приближающимся к нам, и произносит одно слово, которое я едва улавливаю.

Притворись.

Глава 47

Глава 47

Пэйдин

— Давно пора было заметить нас здесь.

Голос Кая такой холодный, бессердечный, что я и забыла, каким он может быть. Он идет вперед, навстречу мужчинам, небрежно волоча меня за собой.

— В-Ваше Высочество, — заикаясь, произносит один из них, быстро кланяясь, а другой следует за ним. — Мы ждали вас несколько дней назад. Подумали, что что-то случилось...

Кай несколько неловких мгновений смотрит на мужчину сверху вниз, скрестив руки на груди. — Ты новенький.

Имперец переминается с ноги на ногу. — Да, сэр.

Кай — Энфорсер — кивает. — Значит, ты еще не понял, что сомневаться в моих способностях — верный способ лишиться языка. — С каждым словом мужчина становится все бледнее. — Так пусть это будет уроком. Предупреждением.

Я уже видела, как он обращается со своими Имперцами, видела, насколько очевидно его презрение к ним. Но я не понимала, насколько это фасад, демонстрация власти и контроля. Грань между уважением и страхом очень тонка, и после этой неудачной миссии он напоминает всем, кто он такой на самом деле.

— А теперь снимите с меня эту цепь, — просто говорит он.

Мужчины, спотыкаясь, шагают вперед, вынимая мечи из ножен по бокам. Я поднимаю подбородок, когда они оглядывают меня, и отвращение на их лицах зеркально отражается на моем собственном. Особенно уродливый Имперец плюет мне под ноги, и я, не колеблясь, делаю то же самое — только ему в лицо.

Из моей губы брызжет кровь, когда его ладонь касается моей щеки. Моя голова мотается в сторону, и я сплевываю кровь в маки, окружающие нас.

Когда я поворачиваю голову обратно к мужчине, то обнаруживаю, что он стоит лицом к лицу со своим Энфорсером. Глаза Кая — как осколки льда, такие холодные, что обжигают. — Еще раз тронешь ее, — рычит он низким голосом, — и я перережу тебе горло. Она моя.

От его ледяного тона у меня по позвоночнику пробегает дрожь. Он говорил нечто подобное своим людям еще в Скорчах, но сейчас это звучит иначе. Это звучит как невысказанные слова и скрытая тоска. Как будто он говорил со мной на языке, который они никогда не поймут.

Имперец неоднократно кивает, пока Кай не отходит в сторону. Я задыхаюсь от боли, пронзившей мою лодыжку, и опускаю взгляд вниз: другой Имперец засовывает лезвие своего меча в манжету.

Он небрежно рассекает мою кожу, пытаясь разъединить манжету. Я прикусываю язык, чтобы не закричать и не доставить ему удовольствие от осознания того, что он причиняет мне боль.

Я чувствую, как горячая кровь вытекает из пореза и стекает в ботинок. Сердце колотится, глаза ищут Кая. Он смотрит на меня, в его взгляде мелькает раскаяние. Один только его взгляд умоляет меня о прощении, умоляет услышать его невысказанное слово.

Притворись.

Я отворачиваюсь и смотрю на свой ботинок. Боль заканчивается только тогда, когда манжета размыкается с приятным щелчком. Я выдыхаю, когда Имперец отрывает меч от моей разорванной кожи. Его лицо близко к моему, белая маска скрывает большую его часть, за исключением ухмылки, которой он одаривает меня.

Не обращая на него внимания, я пытаюсь размять затекшую и липкую лодыжку. Нога кажется чужой без ограничивающих ее украшений. Желание бежать становится непреодолимым, это инстинкт, который поглощает все рациональные мысли.

— Даже не думай об этом, девочка.

Имперец, должно быть, прочитал все мои мысли по лицу. Он злобно смотрит на меня, вызывая осмелиться сделать хоть шаг. — Ты не сможешь обогнать меня, Обыкновенная.

Я вздрагиваю от его слов. Не потому, что шокирована тем, что он знает, кто я такая, а потому, что всю жизнь боялась услышать эти слова из уст Имперца.

Я выпрямляюсь, отказываясь трусить. — Я обгоняла вас всю свою жизнь.

Его рука дергается, борясь с желанием ударить меня по лицу во второй раз. Он передумывает, когда к нему приближается Энфорсер. — Наденьте на нее наручники.

Оба Имперца кивают, прежде чем тот, что поспокойнее, начинает зажимать железки на моих запястьях. Я поднимаю взгляд на Кая, его маска холодна и бесстрастна. Я вспоминаю каждый момент, когда говорила себе, что ненавижу его, каждый момент, когда была полна решимости поступить с ним так же, как он поступил с моим отцом. А потом я переношу все это на свое лицо.

Притворяюсь.

— По возвращении в город вас будет ждать лошадь, Ваше Высочество.

Кай поворачивается к Имперцу. — Хорошо. Пойдемте.

Другой Имперец толкает меня вперед, едва не отправляя лицом в маки под нами. Я закатываю глаза, ни на кого конкретно не глядя. — Используйте слова, мальчики. Мы, Обыкновенные, не говорим на других языках, и я вполне способна идти без толчка.

— И зачем нам тратить на тебя дыхание, предательница? — говорит уродливый, хихикая рядом со своим другом.

— Если ты не знаешь ни одного, то это нормально, — мило говорю я. — Я считаю, что большинство Имперцев не знают.

Я игнорирую ненависть, горящую в их взглядах, и вместо этого сосредотачиваюсь на цветах подо мной. Наручники лязгают на моих запястьях, отягощая руки и натирая кожу.

Мы идем в молчании, замок становится все ближе, пока Имперец слева от меня, не решается снова открыть рот. — Я с нетерпением жду, когда король избавит нас от тебя.

Я сохраняю безучастное выражение лица. — Да, уверена, что его высочество с нетерпением ждет моего возвращения домой.

Он ухмыляется. — Весь Илья с нетерпением ждет этого.

Я сглатываю, бросая взгляд на обнаженную спину Кая передо мной. Он не осмеливается обернуться, его плечи напряжены с каждым шагом.

И тут меня осеняет. Реальность моей неминуемой смерти.

Я не знаю, как мне обмануть его на этот раз. Бежать мне некуда. Смерть можно обманывать лишь некоторое время, прежде чем она возжелает мести.

Мы идем ровным шагом, и я коротаю время, наблюдая за тем, как цветы медленно вянут под нашими ногами. Маки редеют с каждым шагом, словно прижимаясь к земле и скрываясь от города за ее пределами.

Вскоре то, что осталось от поля, превращается в гравий, который затем переходит в знакомую неровную брусчатку. Несколько Имперцев задерживаются на окраине города, кланяясь при виде своего принца и Энфорсера. Он пренебрежительно кивает группе людей, а затем забирается на лошадь, нетерпеливо ожидающую его.

Грубая рука на моем плече отрывает мой взгляд от Кая и переводит его на Имперца, который тащит меня за лошадью. В другом кулаке он держит длинную веревку, конец которой привязан к седлу, на котором сидит Кай.

Я не знаю, почему слезы наворачиваются на глаза, когда Имперец завязывает веревку на моих наручниках. Или почему я чуть не позволяю им упасть, когда лошадь начинает двигаться, увлекая меня за собой.

Возможно, дело в унизительности всего этого. То, что меня ведут к королю, как животное, а я, спотыкаясь, плетусь за одним из них. А может, дело в Элитных, которые высыпает из своих роскошных домов, чтобы поглумиться над предательницей. Убийцей. Обыкновенной.

Я никогда не видела эту сторону города. Ту сторону, где живут Наступающие — единственные, кто достоин жить так близко к замку. Проходя мимо, я заглядываюсь на их дома. Эти Элитные живут в избытке, в то время как те, кто обладает меньшей силой, прозябают в нищете.

Я не удивлюсь, если Приземленных объявят новыми Обыкновенными, как и предполагал отец.

Люди показывают на меня пальцем, восхваляя своего принца и одновременно проклиная мое имя. Я закрываю глаза от ненависти, которой они пышут, спотыкаясь о камни, когда мы шествуем по улицам.

— Предательница!

— ...часть этого культа Сопротивления!

— Убийца короля!

— Кто спасет тебя теперь, Серебряный Спаситель?

Я сохраняю непроницаемое выражение лица, стараясь не расклеиться от оскорблений, выплеснутых в мой адрес. Наручники натирают запястья, а солнце падает на мои растрепанные волосы.

Я не свожу глаз с замка, с той гибели, к которой медленно приближаюсь. Песнопения следуют за нами, затихая с каждым шагом к ожидающему королю. Возможно, они тоже боятся того, во что я его превратила. Что за короля я им оставила?

Когда мы ступаем в тень дворца, я понимаю, что скоро узнаю это сама. Копыта лошади цокают по булыжнику, покрывающему двор. Мой взгляд останавливается на скоплении незабудок у лестницы, ведущей в замок.

Воспоминания о промокшем платье, о каплях дождя, стекающих с его губ на мои, о незабудках, запутавшихся в моих волосах, возвращаются. Я поднимаю взгляд на Кая и вижу, что он смотрит на тот самый участок двора, где наши губы впервые соприкоснулись.

И теперь я сомневаюсь, что они когда-нибудь снова встретятся.

Мы тормозим у лестницы, по которой, как я надеялась, мне больше никогда не придется подниматься. В тишине Кай спрыгивает с седла и кивает Имперцу. Тот возится с веревкой, пальцы скользят по узлу.

Кай подходит к нему и вынимает из ножен на боку имперский меч, чтобы одним движением перерезать веревку. Я слышу, как мужчина сглатывает, и почти улыбаюсь, несмотря на обстоятельства. Кай без единого слова вкладывает эфес меча в ладонь мужчины, а затем обхватывает мою руку знакомой мозолистой ладонью.

Он ведет меня к лестнице, быстро проводя большим пальцем по моей коже.

Притворись.

Слова жгут мне горло; слова, которые я хотела бы сказать ему, пока не стало слишком поздно. Я оглядываюсь, изо всех сил стараясь запомнить очертания его лица, не зная, вижу ли я его в последний раз.

А может, он станет последним, что я увижу.

Тем, кто пронзит мечом мое сердце.

Глава 48

Глава 48

Кай

Во что я ее втягиваю?

Тяжелые двери распахиваются на верхней площадке лестницы. Имперцы приветствуют меня поклоном.

Долг. Вот во что я ее втягиваю.

Потому что это не мой выбор.

Я мог бы разодрать глотку тому Имперцу за то, что он поднял на нее руку, так что же я сделаю, если Китт прикажет мне совершить нечто гораздо худшее?

Я с трудом выношу то, как она смотрит на меня, в этом взгляде, который я люблю, горит ненависть. Но это притворство — единственный раз, когда я притворялся с ней.

Каждое прикосновение, каждый танец, каждый поцелуй, замаскированный под отвлекающий маневр, — все это было не так. Потому что до того, как я полюбил ее, я тосковал по ней. Она была тем, чего я не был достоин. И я боюсь, что у меня никогда не будет шанса заслужить ее.

Потому что теперь, когда она у меня есть, я отдаю ее.

Мы проходим через огромные двери и попадаем в богато украшенный коридор. Она оглядывается по сторонам, словно сомневаясь, что у нее будет еще один шанс. Я ненавижу это, ненавижу то, что она уже смирилась со своей судьбой.Изумрудный ковер под нашими грязными ботинками выглядит неуместно, как и отсутствие рубашки на мне и грязная рубашка на Пэй. Моя первая миссия в качестве Энфорсера, конечно, не помешала мне выглядеть плохо. Но я держу голову высоко, чувствуя знакомое жжение от взглядов, выискивающих недостатки. Я расправляю плечи, выпрямляю спину, натягиваю на лицо маску безразличия.

Потому что власть — это образ. А уважение — требование.

Мы продолжаем идти по коридору, за нами следует группа Имперцев. Позолоченные двери становятся все ближе, маня нас узнать, что ждет по ту сторону. Кто ждет по ту сторону.

Я не знаю, какая версия его ждет нас за этими дверями. Возможно, брат, которого я знаю, или король, которому я теперь служу. Он непредсказуем, не готов к правлению в столь юном возрасте. Вернее, не готов к потере отца.

А Китт без сострадания — человек, которого я не узнаю.

Я оглядываюсь на безучастное выражение лица Пэйдин. Но ее суетливые пальцы выдают ее беспокойство: она неустанно крутит кольцо на большом пальце.

Ради нее я молюсь тому, кто потрудится меня услышать.

Я молюсь о своем кусочке рая.

Ее глаза прикованы ко мне, широко раскрытые и полные беспокойства.

Я не осмеливаюсь изменить бесстрасное выражение своего лица, когда в нескольких футах позади нее находится столько Имперцев.

Но я осмеливаюсь поднять руку. Осмеливаюсь поднести ее к ее носу, поскольку ее тело загораживает движение. В последний раз щелкнуть по кончику, надеясь, что она услышит мои слова, скрытые в этом действии.

Я люблю тебя.

А потом я распахиваю тяжелые двери.

Тронный зал заполнен знакомыми лицами. Каждый важный человек, похоже, занимает это огромное помещение, некоторые выходят из-за мраморных колонн, чтобы поглазеть на нас, пачкая блестящий пол каждым шагом.

Знатные мужчины и женщины, советники всех возрастов вздрагивают при виде нас. Не потому, что они не знали о нашем приезде, а потому, что мы выглядим так, будто прошли через ад, чтобы попасть сюда.

Я осознаю, что на моем теле множество импровизированных повязок, каждая из которых испачкана кровью. Помню, я обещал отцу, что больше не войду в его тронный зал без рубашки, и вот я здесь, полуголый перед всем двором.

Хотя Пэйдин выглядит не намного лучше. Кровь стекает по ее ноге из-за намеренной неосторожности Имперца, за которую я планирую заставить его заплатить позже. Рубашка свисает с плеча, хотя она позаботилась о том, чтобы лямка майки прикрывала шрам, который подарил ей мой отец. От одной мысли об этом у меня закипает кровь — впрочем, никто об этом и не догадывается, поскольку на моем лице непроницаемая маска.

Десятки глаз скользят по моей фигуре, прежде чем медленно найти ее. Отвращение пылает в каждом взгляде, который пробегает по ней, отмечая шрам на шее, рассеченную губу и короткие волосы, которые, несомненно, принадлежат некогда Серебряному Спасителю.

Я дергаю ее вперед за руку.

Притворись.

Я холоден и бессердечен, и мне нет никакого дела до пленницы, шатающейся позади меня.

Притворись.

Кандалы, сковывающие ее запястья, звенят с каждым неровным шагом, который она делает по направлению к трону. Люди расступаются, освобождая дорогу, и я встречаю каждый взгляд, обращенный на меня. Эта толпа слишком горда и порядочна, чтобы кричать о своей ненависти, как те, мимо которых мы проходили на улицах, но выражение их лиц говорит о многом.

Несмотря на то что Пэйдин держит голову высоко, ноги ее начинают подкашиваться с каждым шагом к трону. Трону, который теперь занимает наш новый король.

Ей страшно.

От этой мысли во мне вспыхивает гнев, но он не отражается на моем лице. Как бы она ни пыталась отрицать это, я знаю, что эта версия Китта пугает ее. Эта версия, в которой она, вероятно, винит себя.

Я заставляю ее встать на колени, когда мы достигаем подножия помоста.

Притворись.

Кандалы ударяются о мраморный пол; звук, ассоциирующийся с предательством. Она медленно поднимает голову, осмеливаясь встретиться с ним взглядом.

Но его глаза прикованы ко мне и быстро скользят по моему телу. Я делаю то же самое, разглядывая корону на его голове и трон под задницей, которую я когда-то надирал на тренировочном дворе. Не уверен, что когда-нибудь привыкну к тому, что он сидит в тени отца.

— С возвращением, Энфорсер.

Его улыбка невелика, и я не уверен, что формальности вызваны присутствием придворных, или же это будет пределом наших отношений на всю оставшуюся совместную жизнь.

— Я уже начал беспокоиться, — мягко говорит он. — Тебя ждали несколько дней назад.

Это не похоже на оскорбление, но, тем не менее, задевает. По крайней мере, я всегда знал, когда отец принижал мои способности. — Как ты видишь, — я жестом показываю на свое тело и тело Пэйдин внизу, — мы столкнулись с непредвиденными обстоятельствами.

Китт кивает. — Понятно. Но вы все равно добрались до дома.

— Конечно, добрались. — Слова звучат резче, чем следовало бы. — Ваше Величество, — быстро добавляю я.

— А твои люди? — спрашивает он, наклонив голову.

Я складываю руки за спиной. — Непредвиденные обстоятельства.

— А-а. — Китт барабанит пальцами по большому подлокотнику трона, чувствуя себя неуютно на сиденье. — А она? — внезапно спрашивает он, кивая в сторону стоящей на коленях Пэйдин. Наклонившись вперед, он скользит взглядом по моему лицу. — Есть еще какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, о которых мне следует знать?

Глава 49

Глава 49

Пэйдин

Он даже не взглянул на меня.

Я стояла перед ним на коленях на полу, а он даже не соизволил взглянуть на меня.

Его волосы растрепаны и кажутся тусклыми на фоне золотой короны на голове. Она выглядит неудобно тяжелой, поскольку состоит, должно быть, из дюжины золотых нитей, переплетающихся между собой. Я узнаю знакомый запутанный узор, символизирующий герб Ильи и использование всех сил, действующих сообща.

Я борюсь с желанием закатить глаза от полной бессмыслицы всего этого.

— А она? — внезапно спрашивает он. — Есть еще какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, о которых мне следует знать?

Тишина, наполняющая тронный зал, становится удушающей.

Его слова звенят у меня в ушах, повисают в воздухе между нами.

Но именно невысказанный вопрос заставляет меня расширить глаза.

Он спрашивает, не произошло ли что-то между нами двумя.

Я борюсь с желанием перевести взгляд на Кая и вместо этого продолжаю смотреть на короля, который не удосуживается взглянуть в мою сторону. Придворные, окружающие нас, не выглядят обеспокоенными вопросом, о котором они знают лишь половину.

Я не могу представить, что мы выглядим так, будто между нами что-то произошло. На самом деле, я бы сказала, что мы никогда так не походили на врагов, как в этот момент, когда я, окровавленная, стояла на коленях у его ног.

— Я вернул ее, не так ли? — ровно говорит Кай.

— Это не то, о чем я спрашивал, брат.

Я все еще не могу оторваться от титула, чувствуя его значимость.

Одного этого признания того, кем они по-прежнему являются друг для друга, достаточно, чтобы голос Кая смягчился. — Нет. Никаких других непредвиденных обстоятельств.

Ложь соскальзывает с его губ, звуча искренне. Они долго смотрят друг на друга, давая мне время изучить короля, перед которым я стою на коленях.

Под его глазами залегли темные круги, состарившие его не более чем из-за недосыпания. Его волосы взъерошены и торчат из-под короны, как будто он проводил по ним руками. Под небритой челюстью видна мятая одежда, а слегка разномастные носки говорят мне о том, что слуги не очень-то заботились о своем короле. Слабые очертания коробочки привлекают мое внимание к его правому карману, хотя я не могу разобрать, что там лежит.

Чернила едва заметны на его руках, как будто он тщательно оттирал их, в результате чего костяшки пальцев потрескались и стали сухими. Пальцы барабанят по трону — единственный признак беспокойства, хотя его колено время от времени подпрыгивает. А его глаза...

Его глаза внезапно устремляется на меня.

Зеленые и чистые, как свежая травинка.

Зеленые и наполненные эмоциями.

Зеленые, как у короля до него. Короля, который вырезал свою метку над моим сердцем. Мне больно смотреть в эти знакомые глаза, полные ненависти.

Но этот зеленый взгляд, который я удерживаю, рассматривает, изучает, кажется слишком суровым для того Китта, которого я когда-то знала. Но это не тот мальчик. Это то, что от него осталось.

— Хорошо, — говорит он Каю, хотя его глаза не отрываются от меня. — Потому что у меня на нее особые планы.

Все в комнате, кажется, наклоняются ближе в предвкушении. Вот чего они все ждали — моего наказания.

Я сглатываю, заставляя себя выдержать его взгляд, пока он встает на ноги. — Леди и джентльмены двора, позвольте мне вновь представить вам того, кто стоит перед вами на коленях. — Его голос звучит мягко, как это могут позволить себе влиятельные люди, заставляя всех внимательно слушать. — Это Пэйдин Грей. Когда-то она участвовала в Испытаниях Чистки, где заняла довольно высокое для Приземленной место. И подумать только, что Экстрасенс стал такой угрозой для Наступательной Элиты.

Я улавливаю качание голов, но продолжаю смотреть на Китта. — Но она не совсем такая, какой кажется. — Ворчание согласия эхом прокатывается по комнате. — Ваш Серебряный Спаситель был не только замаскированным Обыкновенным, но и предателем у нас под носом. Пэйдин. — Его взгляд возвращается ко мне. — Признаешься ли ты в том, что не только была членом Сопротивления, но и вступала с ними в заговор?

Я моргаю, все еще шокированная тем, что он обратился ко мне по имени. В горле у меня пересохло, голос стал хриплым, и я смогла сказать: — Да.

Толпа резко вздыхает, как будто они еще не знали всего этого. У меня возникает искушение сказать королю, чтобы он избавил нас от театральных представлений и уже приговорил меня к смерти.

— Не только это, — спокойно продолжает он, — но признаешь ли ты, что... убила бывшего короля Ильи?

Мой взгляд не отрывается от его. — Признаю.

Люди вокруг начинают роптать, проклиная мое имя между вдохами. Китт кивает, глядя на мраморный пол, отражающий мое грязное лицо. Последовавшее за этим молчание оглушает, и я прикусываю язык, чтобы не нарушить его.

Когда король поднимает глаза, я замечаю, что Китт сияет сквозь его выражение. От неожиданности я моргаю от удивления и от того, что это лицо мне знакомо. И когда я вижу, как Кай слегка выпрямляется рядом со мной, я понимаю, что он тоже это видит.

— Эта девушка — Пэйдин Грей — совершила жестокие преступления, — говорит Китт, оглядывая комнату. — Она убила моего отца, вашего короля, пронзив его грудь его же собственным мечом, а горло — своим кинжалом. Она вступила в сговор с Сопротивлением, радикальной группой Обыкновенных, и помогла им найти проход на Чашу-арену. — Его глаза возвращаются к моим, воспоминания затуманивают этот зеленый взгляд. — Она лгала. Она убила. Она предала.

Жгучая нотка в его голосе заставляет меня опустить взгляд на ноги, которые медленно несут его вниз по ступеням помоста. — И я скорбел. Внезапно я вступил в роль вашего короля, все еще оплакивая прежнего. И да, моя репутация безумного короля достигла моих ушей. — Я поднимаю на него взгляд, в то время как в тронном зале нарастает напряжение. Элитные обмениваются тревожными взглядами, затаив дыхание, ожидая продолжения от своего короля.

— Но уверяю вас, — наконец продолжает он, позволяя всем снова вздохнуть, — что мои будущие решения — это не безумие. И я объясню их вам в свое время.

Когда его взгляд возвращается ко мне, я понимаю, что мое время пришло.

— Пэйдин Грей...

Я опускаю голову, не желая видеть, как слова слетают с его губ.

Так вот как все закончится.

Не из-за Испытаний. Не из-за Скорчей, разбойников или канализации, пытающейся меня утопить, а из-за одного лишь слова короля.

Короля, которого я создала.

Интересно, заставит ли он Кая сделать это? Может быть, воссоздать смерть его отца. Это кажется вполне уместным.

— Встань.

Я почти не слышу его за своими оглушительно ужасными мыслями.

Проходит несколько ударов сердца, прежде чем я наконец вскарабкиваюсь на ноги, морщась от боли, пронзающей мою порезанную лодыжку.

Глаза короля путешествуют по мне, прежде чем остановиться на моем взгляде.

Он достает из кармана коробочку, маленькую и бархатную.

Крышка поднимается, со щелчком открывая содержимое.…

Ничто не смогло бы подготовить меня к словам, которые слетают с его губ.

Даже настоящий чертов Экстрасенс.

Кольцо сверкает на фоне черного бархата.

— Ты станешь моей невестой.

Эпилог

Эпилог

Кай

Кажется, я тону.

Но не в ее голубых глазах, как я бы с радостью это сделал.

Нет, я проваливаюсь в пол, позволяя ему поглотить меня целиком.

Я едва могу дышать под сокрушительной тяжестью слов Китта.

В ушах звенит. Сердце колотится.

Приказ эхом отдается в моем черепе, хотя я понятия не имею, зачем ему это нужно. Зачем ему она. Не сейчас. Не после всего.

И все же я хочу ее после всего.

Меня окружает весь двор, и единственное, на чем я могу сосредоточиться, — это не упасть на колени рядом с ней.

Брак.

Брак с кем-то, кто не является мной. Брак с тем, кому я буду служить всю оставшуюся жизнь.

Я потеряю ее навсегда, будучи вынужденным наблюдать.

Я не могу даже смотреть на нее.

Я трус, снова превращаюсь в монстра, которым был, когда она нашла меня.

В глазах расплывается, взгляд прикован к возвышению.

Вот так я ее и потеряю.

Не из-за смерти, а из-за чего-то столь же обязательного.

Приказ звенит у меня в голове.

И подумать только, я потратил столько времени, пытаясь ее возненавидеть.

Подумать только, у меня не будет достаточно времени, чтобы любить ее.

Мое сердце болит, потому что каждый удар принадлежит ей.

И, возможно, я никогда не смогу сказать ей об этом.

Таким она меня запомнит? Сопровождающим ее к этой судьбе? Связанным одним лишь долгом?

Я мог бы смеяться. Мог бы плакать. Мог бы сжечь этот дворец дотла, как сжег ее дом, только ради шанса признаться в любви, прежде чем пламя поглотит меня.

Потому что я привязан к ней всем существом. Ее до того дня, когда она поймет, что я не заслуживаю этого.

Глаза короля устремлены на меня, в то время как мои — где-то далеко. Где-то с ней. Там, где я никто и ничто, и счастлив быть бессильным, пока она рядом со мной.

Мой взгляд отрывается от фантазии и находит путь к ней.

Я запомню нас не такими. Не врагами, предателями или монстрами, а двумя людьми, танцующими в темноте, покачивающимися под звездами. Ее ноги на моих, ее голова на сердце, которое бьется только для нее. Просто Пэй и Каем.

Я отхожу от ее коленопреклоненной фигуры, скрывая все эмоции за пустым взглядом. Оставляю ее наедине с ним. Ее будущим мужем.

Я растворяюсь в толпе, держась на достаточно безопасном расстоянии, чтобы не позволить себе увести ее.

Так пройдет вся моя жизнь. Вынужденный любить ее на расстоянии. Каждый день оплакивать ее потерю.

Но я буду.

Я задушу в себе все эмоции, кроме тех, что принадлежат ей. Я буду любить ее до тех пор, пока не потеряю способность к этому чувству.

Она — пытка, которую я могу не пережить.

В нетерпении, она — моя погибель.

Ее взгляд поднимается, встречаясь с глазами, которые не принадлежат мне.

Глазами мужчины, который получит ее — если она позволит.

Она должна была стать моей навсегда.

Теперь я буду наблюдать, как она становится чьей-то еще.

Потому что чудовищу не полагается красавица.