Действующие лица

Бен Кейн

Орлы в буре

О книге

15 г. н.э. Германский вождь Арминий побежден, один из потерянных римских орлов возвращен, тысячи германцев убиты. И все же этих успехов недостаточно для старшего центуриона Луция Коминия Тулла. Он успокоится только тогда, когда Арминий будет мертв, орел его старого легиона найден, а вражеские племена полностью побеждены.

Но коварный и бесстрашный Арминий сам жаждет мести, он собирает новую огромную армию, которая будет везде преследовать римлян. Тулла ожидают кровопролитие, предательство и прочие опасности. Его миссия по поиску орла его легиона будет самой опасной из всех...

Оглавление

Действующие лица

Пролог

Осень 15 г. н.э.

Рядом с римским фортом Ветера, на границе с Германией.

Осеннее солнце пробилось сквозь разрыв в облаках над головой, отразившись от орла Пятого легиона. Многие сказали бы, что это знак богов. Посланные богами или нет, лучи привлекли всеобщее внимание к сверкающему золотому орлу. Старший центурион Луций Коминий Тулл был загипнотизирован. Он забыл о порывистом западном ветре и уставился на него. Восседающий на скрещенных молниях с крыльями, поднятыми за спиной, украшенными гирляндами, удерживаемый аквилифером с непокрытой головой, орел излучал силу. Будучи физическим воплощением духа легиона и жертв, приносимых его солдатами, он требовал почтения, ожидал преданности.

«Я твой слуга», — подумал Тулл. «Я следую за тобой, всегда».

Как всегда, орел ничего не ответил.

Терпеливый, Тулл ждал и наблюдал. Его ответ пришел примерно через дюжину ударов сердца, когда аквилифер переместился. Солнечные лучи снова отразились от орла, на этот раз обжигая глаза Тулла. Моргая, охваченный благоговением, он повторил свою часто произносимую клятву служить орлу до самой смерти. Прежде чем он закончил безмолвную клятву, его сердце сжалось. Каким бы верным он ни был, орел Пятого не был ни тем знаменем, о котором он мечтал, ни тем, что, ночь за ночью вытаскивало его, мокрого от пота и с учащенным пульсом, из сна.

Душа Тулла всегда будет принадлежать орлу Восемнадцатого, его легиону на протяжении на полутора десятилетий. Легион вместе с двумя другими был уничтожен шестью годами ранее Арминием, вождем херусков и бывшим союзником Рима. Хотя Тулл пережил кровавую баню, утащив с собой горстку своих солдат, душевные раны, которые она оставила, все еще причиняли ему боль. Он жил, ради мести Арминию, но еще сильнее было его желание вернуть орла Восемнадцатого. Один из трех утерянных штандартов только что был найден, что еще больше раздуло его заветное, искреннее желание.

Позади него кашлянул мужчина, увлекая Тулла в настоящее и на парад. За его спиной, выстроившись когорта за когортой слева и справа от него, стояли солдаты Пятого. Под прямым углом к Пятому и образуя вторую сторону квадрата, стояли легионеры Двадцать Первого, другого легиона Ветеры. Третью сторону площади составляли вспомогательные войска форта, смесь стрелков, пехоты и кавалерии. От парада были освобождены только часовые, те кто находился на официальном дежурстве, и больные в госпитале.

Все были готовы и ждали. «Они больше не проявляют нетерпения», — подумал Тулл, изучая бесстрастные лица своих людей, но трудно их за это винить. Холод здесь был невыносимым. Плащи были запрещены, поскольку Германик хотел, чтобы его войска выглядели наилучшем образом, сверкая доспехами и оружием на виду. Целью парада было отметить жестокую кампанию армии в Германии, закончившуюся месяц назад. Помимо чествования старших офицеров, чьи действия выделялись, проконсул Германик также отмечал храбрость отдельных солдат. Тулл не любил церемоний, но после тяжелых потерь, понесенных летом, такие события поднимали боевой дух солдат.

Пронесся еще один свирепый порыв ветра, от которого у него на руках и ногах побежали мурашки. «Последнее, что мне нужно, это чтобы люди слегли с простудой», — подумал он, отдавая громкий приказ, позволяющий своим солдатам топать ногами и двигаться на месте. Он делал то же самое в течение тридцати ударов сердца, и, проверив нет признаков Германика – их все еще не было, – Тулл воспользовался случаем, чтобы пройтись вдоль рядов и немного пошутить со своими людьми, а также убедиться, что пять других центурионов когорты были довольны.

Жизнь впоследствии не была благосклонна к солдатам, уцелевшим в засаде, устроенной Арминием; большинство было отделено от своих товарищей, когда их перевели в другие части. Положение Тулла ухудшилось из-за Туберона, злобного трибуна, с которым он допустил оплошность. Лишенный звания старшего центуриона Второй когорты Восемнадцатого, Тулл был понижен до обычного центуриона в низшей Седьмой когорте Пятого, своего нового легиона. Потребовалось пять лет и признание Германика, прежде чем Тулл снова был повышен до своей нынешней должности, старшего центуриона, командира Седьмой когорты.

После катастрофы Тулл также лишился большей части спасенных им солдат. Цедиций, один из немногих высокопоставленных друзей Тулла, позаботился о том, чтобы не всех перевели в другие подразделения, и каждый день он благодарил за эту милость. Первым среди его старых солдат был жилистый рыжеволосый опцион Марк Красс Фенестела. Пизон и Метилий были еще двумя, храбрыми и находчивыми легионерами – Тулл приветствовал их обоих, словом, прежде чем двинуться дальше.

«Солдаты его новой центурии были почти такими же, как и все люди, которыми он командовал», — подумал Тулл, изучая их лица. Было несколько выдающихся личностей и центральное ядро хороших людей с большим количеством средних. Как и следовало ожидать, у него была горстка плохих солдат: бездельников и недовольных. Управляемые железной рукой, они все же играли свою роль. Как единое целое, его люди были грозны. Они служили с отличием и немалой храбростью в только что закончившейся карательной кампании. Тулл гордился ими, но признавал это в редких случаях. Скудная похвала действовала лучше всего.

С крепостных валов, примерно в четверти мили от них, раздавались звуки труб. — Подбородок вверх, грудь вперед. Щиты держать прямо, копья наготове, — рявкнул он. — Германик идет!

— Он даст нам что-нибудь, господин? — раздался голос из задних рядов.

— Денежное пожертвование? — быстро добавил второй. — Или, может быть, немного вина?

Центурионы часто наказывали солдат, что говорили вне очереди, но Тулл был из другого теста. Было холодно, они пробыли здесь больше часа – по его мнению это были резонные вопросы. — Денег не ждите, братья, — ответил он, улыбаясь ответным стонам. — Эта центурия век, эта когорта сделали недостаточно, чтобы оправдать это. Впрочем, вино не выходит за рамки возможного. — Они приглушенно одобрительно загудели и заулыбались, как дураки, когда он сказал им, что вино будет в любом случае – от него. — Братья, это будет небольшой жест, — сказал Тулл, возвращаясь на свое место в передней шеренге, на правом фланге когорты. — Вы хорошо поработали этим летом.

Все взгляды теперь были прикованы к тропе, ведущей к форту, и к приближающейся группе всадников. Сразу за всадниками шла когорта преторианцев, отряд императорских телохранителей Германика. Когда первые всадники подъехали на двести шагов, префект лагеря сделал заранее условленный жест. Тулл и все остальные старшие центурионы отдали приказ трубачам своей когорты. Приветственные фанфары разорвали осенний воздух. Повторенные несколько раз, они замерли с идеальной точностью, когда Германик достиг низкой платформы, установленной на четвертой стороне большого квадратного плаца. Преторианцы заняли позиции по обе стороны платформы.

Всеобщий вздох поднялся при виде их командира, чья царственная внешность требовала уважения, даже некоторого страха. Он был впечатляющей фигурой, должен был признать Тулл. Высокий, хорошо сложенный и с властным видом, ничуть не уменьшающимся на расстоянии, доспех Германика сиял, словно отполированный самими богами. Красная лента вокруг пояса выделял его как легата. Он также был проконсулом Трех Галлий и Германии. Циники могли бы назвать его – втайне – красавчиком-аристократом, играющим в солдатики, но Германик был далек от этого. Наделенный хорошими лидерскими качествами, отвагой, харизмой и безжалостностью шириной с реку Ренус, он стал превосходным лидером.

В менее официальном случае легионеры могли бы приветствовать Германика, но сегодня воцарилась благоговейная тишина, когда он поднимался по ступенькам на платформу и был встречен старшими офицерами.

Тулл улыбнулся, когда префект лагеря предложил Германику сесть, но полководец отказался. «Он собирается обратиться к своим войскам» — подумал Тулл с волнующей гордостью. Что это за лидер делает это, сидя на заднице?

— Отважные легионеры Пятого и Двадцать Первого легионов. Храбрые вспомогательные войска Рима, — воскликнул Германик, его голос был унесен ветром. — Все прекрасные солдаты империи, я приветствую вас!

— ГЕР-МАН-И-К! — ответили свыше двенадцати тысяч голосов, в том числе и голос Тулла. — ГЕР-МАН-ИК!

— Мы перешли Ренус весной, мы и тысячи других, — заявил Германик. — Сорок тысяч имперских солдат, единомышленников. Мы отправились на вражескую территорию, чтобы отомстить за наших погибших, за проконсула Вара и его легионы, жестоко убитых Арминием и его вероломными приспешниками. Мы выступили, чтобы сокрушить племена, которые все еще сопротивляются власти Рима, и убить Арминия. Мы выступили, чтобы вернуть трех орлов, потерянных в битве с врагом. — Германик остановил приветствие солдат поднятой рукой. — В какой-то степени нам это удалось. Были побеждены несколько племен – марсы, хатты и бруктеры. Возвращение орла Девятнадцатого легиона – повод для большого праздника.

Раздались бурные приветствия. Мастерски обращаясь с толпой, Германик снова позволил войскам выразить свою радость.

Старая горечь терзала Тулла, потому что работа не была закончена. Он не мог успокоиться, пока орел Восемнадцатого не будет доставлен домой. И он не успокоится, пока Арминий, человек, ответственный за его потерю и уничтожение людей Тулла, не будет мертв. «Кровь за кровь» — подумал он, представив Арминия под своим клинком. «Предатель – когда-то союзник Рима – должен заплатить за содеянное».

— Несмотря на наши успехи и удачу в благополучном возвращении наших солдат, многое осталось незавершенным, — сказал Германик, когда шум стих. — Следующей весной нас ждет еще одна кампания. Я снова поведу вас за реку, к победе. Арминий и его разношерстная банда последователей будут разбиты и уничтожены, а два оставшихся орла найдены. Рим выйдет победителем! — Он высоко поднял правый кулак.

— РИМ! ПОБЕДИ-ТЕЛЬ! — взревели сотни голосов в рядах Пятого.

Призыв был подхвачен с удовольствием. Он эхом разнесся по тренировочному плацу и поднялся в ветреное небо оглушительным потоком звуков, который, казалось, бросал вызов самим богам. — РИИ! ПОБЕДИ-ТЕЛЬ! РИМ! ПОБЕДИ-ТЕЛЬ!

Германик наблюдал за происходящим с довольным выражением лица, и Тулл подумал: «Он умный». Слова Германика были идеально подобраны. Преданность солдат ему возрастет после вручения наград за отвагу, за которыми последует большая порция вина. Он не сможет сделать ничего плохого в течении нескольких месяцев.

Первыми были удостоены чести старшие офицеры. Цецине, ветерану-командующему войсками в низовьях Ренуса, который этим летом вывел четыре легиона из страшной засады по дороге домой, вручили полное облачение триумфального полководца. Радость Цецины была очевидной, когда Германик вручил ему золотой лавровый венок, жезл из слоновой кости, вышитую тунику и пурпурную тогу. Таким же образом был признан и Апроний, один из легатов. К неудовольствию Тулла, Туберон, недавно назначенный легатом Пятого легиона, был награжден золотым венком.

Хотя солдаты приветствовали более старших офицеров, их реакция была гораздо громче в адрес следующей группы отличившихся, центурионов и младших офицеров. Тулл с одобрением наблюдал, как Германик вызвал вперед более дюжины воинов и наградил их фалерами – золотыми или серебряными украшениями в виде дисков, которые носят на перевязи, – или кольчугами из тех же драгоценных металлов. После того, как были отданы почести последнему человеку, Германик сделал паузу.

Повисла выжидательная тишина. «Пришло время признать самых доблестных легионеров и солдат из вспомогательных войск» — подумал Тулл, глядя на полные энтузиазма лица своих людей.

— Прежде чем я упомяну вас, храбрые солдаты Рима, — объявил Германик под возбужденные крики, — я должен обратится к еще одному офицеру. — Он снова остановился. На этот раз воцарилась полная тишина, и единственным звуком был лишь воющий ветер.

Эта награда – отдельная от наград, присуждаемых центурионам, – нарушала обычный протокол. Заинтригованный, Тулл слушал вместе со всеми.

— Луций Коминий Тулл старший центурион Седьмой когорты Пятого легиона, представьтесь! — Крик Германика прогремел над тренировочным плацом.

Ошеломленный, Тулл подумал, не ослышался ли он. Однако он чувствовал, как пристальные взгляды его солдат впиваются в него, и слышал их восхищенное бормотание. «Черт» — подумал он. «Я не выдумываю это». Прошло полдюжины ударов сердца. На возвышении, шагах в двухстах от него, ждал Германик.

— Лучше поднимитесь туда, господин, — прошипел Пизон Туллу.

Он резко вернулся к настоящему. Смущенный и уже обеспокоенный тем, что его задержка может оскорбить Германика, он шагнул вперед. Выпрямив спину, с бурлящими внутренностями, Тулл двинулся к помосту, ощущая на себе тяжесть тысяч человеческих взглядов.

На расстоянии десяти шагов Тулл вытянулся по стойке смирно, устремив взгляд на живот Германика. — Старший центурион Тулл, Седьмая когорта, Пятый легион, господин! — воскликнул он.

Стояние на помосте подчеркивало большой рост полководца – он возвышался над Туллом. — Ты не торопился, старший центурион, — нахмурившись, сказал Германик.

— Да, господин, — запнулся Тулл. — Я был удивлен, когда меня вызвали. Мои извинения.

Губы Германика дрогнули. — Извинения приняты.

Он думает, что это забавно, понял Тулл, не зная, испытывать облегчение или раздражение.

Выражение лица Германика снова стало официальным. — Солдаты Рима! — крикнул он. — Старший центурион Тулл – человек, известный многим из вас. Офицер-ветеран, он служил империи более трех десятилетий. Еще шесть лет назад он служил в Восемнадцатом легионе. Когда этот легион и два других постигла катастрофа в Тевтобургском лесу, почти все солдаты под командованием Вара пали или попали в плен к врагу. Но не Тулл. Подобно героям древности, он сражался несколько дней, хотя казалось, что боги желали смерти каждому римлянину в этом проклятом месте. Менее сотни человек избежали резни, большинство из них по одному и по двое. Тулл вывел в безопасное место пятнадцать человек. Пятнадцать! Легионеры, чья честь не пострадала, которые выжили, чтобы сражаться в другой раз!

Раздались новые одобрительные возгласы.

Смущенный больше, чем когда-либо, надежда Тулла на то, что с Германиком покончено, рухнула, когда полководец перевел дыхание.

— Старший центурион Тулл и его люди остались верными в трудные времена после смерти нашего божественного отца Августа. Тогда он рисковал своей жизнью чтобы спасти меня от опасности. — Тема, по-прежнему, вызывающая дискомфорт, Германик больше не упоминал о прошлогоднем кровавом восстании, но продолжил — В только что закончившейся кампании Тулл отличился не один раз, в частности, во время трудной битвы на дороге Длинные Мосты. Эти действия были не первыми случаями, когда Тулл проявил себя как лидер, как истинный сын Рима – количество фалер на его перевязи является доказательством этого. Его солдаты любят его и отправились бы с ним в ад, если бы он приказал. Он пользуется уважением своих коллег-центурионов, а также трибунов и легатов более чем одного легиона. Я не могу представить себе более прекрасного офицера, более великого воплощения достоинства, чем человек стоящий передо мной. — Германик протянул руки к Туллу ладонями вверх в знак признания.

Секундная пауза, а затем с другого конца тренировочного плаца донесся громкий крик: — ТУЛЛ! ТУЛЛ!

Сердце Тулла сжалось. Это были его голоса его солдат – он бы поставил на это свою жизнь. К его удивлению, клич подхватили сначала другие легионеры Пятого, а затем и Двадцать Первого. К нему присоединились даже вспомогательные части.

— ТУЛЛ! ТУЛЛ!

— Тулл. — Тон Германика был властным. Непреодолимым.

Он поднял голову и встретился взглядом с Германиком. — Господин?

— Если бы у Рима было десять тысяч человек, таких как ты, он бы завоевал весь мир.

— Благодарю вас, господин, — ответил Тулл, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не сорвался.

Приветствия стихли, и Германик поднял руку, призывая к тишине. — В знак признания доблестной службы Тулла империи он должен быть повышен в звании. Отныне он будет известен как центурион Тулл, центурион Второй центурии, Первой когорты, Пятого легиона!

— ТУЛЛ! ТУЛЛ!

Если бы не одобрительный рев солдат и ветер, холодящий лицо, Тулл поверил бы, что ему приснился фантастический сон. Это было огромное повышение. Он отдал Германику свой лучший парадный салют. — Вы оказываете мне большую честь, господин!

— Это честь для меня, Тулл. — Тон Германика был торжественным. — Ты мне снова понадобишься весной. Арминий и его союзники должны быть побеждены, а орел вашего легиона отбит у врага.

— Я буду готов, господин, — сказал Тулл, переполненный гордостью.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Зима, 15 г. н.э.

Рядом с римским фортом Ветера, на границе с Германией .

Глава I

Тулл бродил по поселению рядом со своим лагерем, Ветерой. Если не считать голубого неба и солнца, это был суровый зимний день; ледяной воздух обжигал, когда он вдыхал его. Толстый слой снега покрывал крыши каждого дома и узкие переулки между ними; мощеные улицы были покрыты коричневой слякотью. Каждый прохожий, будь то гражданский или военный, был в плаще. Даже у бродячих собак был сгорбленный и несчастный вид. Несмотря на холод, настроение Тулла было хорошее. Он сменился с дежурства и вернулся в форт; все было так, как должно быть с его людьми. Дело было не только в этом, решил он. С тех пор, как три месяца назад он вернулся с восточного берега Ренуса, жизнь была легкой, неторопливой и обыденной.

Скука была лучшим состоянием, чем жизнь под угрозой нападения днем и ночью, именно так он и его люди провели летнюю кампанию. Тулл выбросил из головы пропитанные кровью воспоминания. Сегодня он собирался расслабиться, сначала понежиться и сделать массаж в недавно построенных банях поселка. После этого он будет наслаждаться хорошей едой и напитками в своей любимой местной гостинице «Бык и Плуг».

Мысль о его владелице Сироне вызвала улыбку на морщинистом лице Тулла. Дерзкая, добросердечная галльская женщина, у нее была прекрасная фигура и темперамент, не под стать любому центуриону. Он пытался ухаживать за ней в течение многих лет и всегда получал отпор. В конце концов Тулл решил, что мужчина должен сохранять свою гордость. Сирона была безнадежным делом, несмотря на доступ, предоставленный ему благодаря ее заботе об Артио, его суррогатной дочери. Хотя ухаживания Тулла прекратились, с течением времени угли его страсти не остыли.

Когда три месяца назад он маршировал по мосту через Ренус из Германии, судьба наконец улыбнулась ему. Улыбка Сироны, адресованная ему, осветила бы темную комнату. Воодушевленный таким образом, Тулл поспешил возобновить свои ухаживания. Первой ошибкой было начать после того, как он выпил приличное количество укрепляющего уверенность вина, второй – его попытка поцеловать Сирону в то же время. Он все еще чувствовал звонкую пощечину, которую она нанесла ему по щеке. Прошло десять дней, прежде чем униженному Туллу разрешили вернуться в ее гостиницу, и еще двадцать, пока отношения не были восстановлены до уровня, близкого к их прежней сердечности.

«Больше поспешности, меньше скорости». Пнув нетронутый комок чистого снега, он решил, что идти на войну легче, чем пытаться понять женщин.

— Центурион! — воскликнул проходивший мимо легионер, отдавая честь, и Тулл забыл о Сироне. Образы церемонии награждения, состоявшейся месяц, назад заполнили его разум. По-прежнему казалось странным, что Германик счел нужным возвысить его до должности второго центуриона в Первой когорте, и все же это было – это случилось. Много лет назад, когда Тулл возглавлял Вторую когорту Восемнадцатого, такое продвижение казалось возможным, но позор того, что он выжил в засаде Арминия, лишил его карьерных возможностей. Однако Германик что-то в нем увидел, и его недавнее признание сделало Тулла старше всех центурионов в легионе, кроме примипила.

Громкие возгласы марширующих легионеров, когда Германик закончил говорить, глубоко тронули Тулла. Чувствуя себя неловко даже при одном воспоминании, он огляделся. Конечно, никто не смотрел, и он усмехнулся над собой. Вон тот кузнец был слишком занят тем, что стучал молотком, а его ученик наблюдал, чтобы обращать внимание на проходящего солдата. То же самое относилось и к бондарю, подгонявшему железные кольца к новой бочке, и к ругающемуся плотнику, у которого соскользнула пила, содрав кожу с костяшек пальцев. Другие прохожие, закутанные в плащи с капюшонами, тоже не обращали внимания, так как стремились добраться до места назначения.

Даже у босоногого тощего мальчишки, пробиравшегося к Туллу, была своя цель. — Не пожалейте монетки, господин — взмолился он.

Обычной реакцией Тулла было бы пройти мимо с проклятием, но впалые, потрескавшиеся щеки и похожие на ветви конечности мальчика вызвали у него сочувствие. «Я становлюсь старым и сентиментальным» — подумал он, роясь в кошельке и вытаскивая не просто медный ас, а серебряный динарий. — Возьми себе чего-нибудь горячего, — приказал он. Солнечный свет играл на монете, когда она вращалась в воздухе. — Купи себе плащ или пару сапог.

Даже когда лицо мальчишки исказилось от восторга — Тысяча благословений вам, господин! — его глаза метнулись влево.

Взгляд Тулла проследил за взглядом мальчика, и он тихо выругался. Прислонившись к витрине лавки, стоял еще один мальчишка. Этот был хорошо откормлен, в три раза больше голодающего перед ним, и его ухмылка показывала, что он видел, что происходит. Как только Тулл уйдет, он заберет монеты себе. Ветвистые Конечности будут бессильны сопротивляться.

Гнев Тулла вспыхнул, и он шагнул вперед, прижав откормленного мальчишку к стене лавки навершием своего витиса, трости из виноградной лозы.

Громкий крик. — Я ничего не сделал, господин!

— Но ты бы это сделал, личинка. Ты собирался украсть у него мои деньги, не так ли? — спросил Тулл, мотнув головой в сторону Ветвистых Конечностей, который смотрел на него глазами размером с тарелку.

— Нет, не я бы..., господин! Я… — Протест мальчишки превратился в приступ боли, когда витис Тулла частично вошел ему в живот.

— Не лги мне. — Суровый взгляд Тулла, привыкший заставлять закаленных солдат отшатываться, впился в мальчишку. Он быстро опустил глаза, и Тулл прошипел ему на ухо — Если кто-нибудь хоть пальцем тронет этого мальчика или возьмет его монеты, я выслежу тебя и твоих подлых дружков, и, клянусь всеми богами, ты пожалеешь о том дне, когда был рожден. Ты понял?

— Да, господин. — Тон мальчишки стал на две ноты выше, чем прежде. — Я не подойду к нему, господин, клянусь жизнью моей матери.

Тулл опустил витис, позволив своей жертве убежать. Мальчик не смел оглянуться.

Тулл подождал, пока он уйдет, и не удивился тому, что Ветвистые Конечности все еще стоял там, в его глазах было преклонение перед героем. — Благодарю, господин. Он мерзкий тип. Он...

Желая сохранить дистанцию, Тулл прервал его — Ни с кем не делись этими деньгами.

— Не буду, господин, и если я когда-нибудь смогу помочь… — Голос Ветвистых Конечностей затих, как и его уверенность. Его плечи поникли.

Зная, что у него добрые намерения, Тулл хлопнул его по плечу и ушел. Таких ежей, как Ветвистые конечности, было так же много, как звезд на небе. Он не мог помочь им всем, да и не хотел, и не было никакого смысла приближаться к одному, иначе у него никогда не будет покоя. Как бы то ни было, его жест означал, что отныне на него будут набрасываться каждый раз когда, он войдет в поселение, потому что Ветвистые Конечности наверняка разболтает о своей неожиданной удаче своим друзьям. А может, и нет, решил Тулл. Чем меньше людей будет знать, тем больше шансов, что мальчик сохранит свои деньги.

Мысли об уличных мальчишках заставили Тулла ощупать свой кошелек, проверяя, не разрезан ли он. Внутри лежало приятное количество монет – признание Германика включало в себя значительное денежное пожертвование. Подстегнутый своим недавним опытом близкой смерти, Тулл был в настроении начать тратить свою награду – но на что, он не был уверен. Его доспехи и снаряжение были отличного качества и не нуждались в замене. Его сапогам до икр было всего два года, и, хотя металлический пояс был изношен, он был привязан к нему. Его отполированный витис был как бы продолжением его правой руки и привел бы его к седобородому старчеству.

Повинуясь импульсу, он зашел в лавку ювелира, чего он никогда не делал раньше, и там осмотрел витрину. Большинство товаров были простыми и недорогими: бронзовые браслеты в виде головы барана, фаллосы и крошечные амулеты-гладии, любимые легионерами, и полированные каменные ожерелья, которые носили их женщины. Безделушки подороже были расположены подальше, поближе к зоркому лавочнику; больше было выставлено в самой лавке. Входить неохота – что он знает о драгоценностях? – Тулл наклонился вперед, чтобы изучить жемчужные серьги, браслет из сердолика и набор серебряных ожерелий. Разочарованный, поскольку он понятия не имел, чего хочет Сирона, и слишком гордый, чтобы спросить, он ушел.

— Господин — позвал хозяин, сутулый старый галл с седой бородой — Могу я чем-нибудь помочь, господин?

Тулл повернулся, чувствуя себя неловко, словно его поймали на воровстве. — Мне нужен подарок для подруги.

— Вы найдете здесь что-нибудь восхитительное, господин, обещаю вам! Вы не войдете внутрь?

Тулл предпочел бы атаковать германскую стену щитов, но он действительно хотел подарок для Сироны, и было меньше шансов, что его увидят или узнают на улице. Он почти слышал шутки своих товарищей-центурионов: «Покупаешь безделушки для своей возлюбленного, Тулл?» — Сирона позволила тебе наконец перекинуть ногу через борт, а? — он наклонил голову, чтобы не задеть низкую притолоку, и вошел.

Помещение было больше, чем казалось снаружи, длинная часть помещения была заполнена витринами и шкафами, а в задней части стояли рабочие столы, за которыми трудились мастера. — Я не могу надолго задержаться, — сказал он, заподозрив по вкрадчивым манерам лавочника, что тот привык удерживать покупателей в своих помещениях, пока они что-нибудь не купят.

— Ваше время драгоценно, господин, я это знаю. Вы делаете мне честь даже переступая порог, — сказал ювелир и поклонился.

Тулл поднял бровь. В том, что он был офицером, сомнений быть не могло – об этом мог сказать покрой его одежды и качество доспехов, но у старика не было причин думать, что он был кем-то большим, чем ветеран опцион или, возможно, центурион низкого ранга. Тем не менее, подумал Тулл, стоит проявить осторожность. Если бы ювелир имел хоть малейшее представление о его ранге, все в этом месте подорожало бы втрое.

— Чтобы ты знал, мой кошелек невелик, — сказал Тулл. — День выплаты жалованья еще не скоро.

— Здесь есть прекрасные украшения на любой вкус, господин, — с впечатляющей дипломатичностью ответил ювелир. — Сколько вы думали потратить?

Это был его начальный гамбит, подумал Тулл, но в этой игру могли играть и двое. — Сначала покажи мне свои товары. Ты можешь назвать мне их цены, пока я буду смотреть. Начни с этих браслетов.

— Конечно, господин. — Ювелир не смог скрыть своего разочарования

«Я был прав» — решил Тулл. «Этот мошенник хочет обобрать меня». Конечно же, стоимость браслетов – прекрасного разнообразия из серебра, золота, агата, красного коралла и даже янтаря – была непомерной. С серьгами и ожерельями дело обстояло не лучше. — Остановись, — приказал он, когда ювелир перешел к золотой филигранной диадеме, инкрустированной крошечными драгоценными камнями. — За кого ты меня принимаешь, за легата?

Ювелир лукаво улыбнулся. — Нет, господин, центурион, только что переведенный в Первую когорту.

— Ты узнаешь меня? — удивленно спросил Тулл.

Ювелир выглядел возмущенным. — Вы известный человек, господин! Все в поселении знают вас и то, как вы пережили засаду на Вара и его легионы. Вы герой, господин.

Щеки Тулла теперь порозовели, что ему совсем не нравилось. —Не верь всему, что слышишь.

— Германик счел нужным почтить вас, господин.

Побежденный этим, Тулл бросил на него свирепый взгляд. — Я сделал то, что сделал бы любой другой.

— Как скажете, господин. — Несмотря на его прежнюю собственническую манеру, в голосе ювелира звучало уважение. — Само собой разумеется, что человек вашего положения получил бы хорошую скидку. — Он размотал куски, над которыми задержался Тулл, снизив их стоимость на треть или больше.

Тулл усмехнулся, удивленный выступлением ювелира и уверенный, что он все равно получит неплохую прибыль. Доверившись своему внутреннему чутью, Тулл еще раз изучил предметы, которые первыми привлекли его внимание, и остановился на простом, но элегантном браслете, сделанном из четырех серебряных плетений. После короткого, но интенсивного торга он сбил у старика цену вдвое, который не выглядел при этом слишком несчастным. Тулл тоже был доволен, и более жесткий торг отнял бы у него больше времени, чем он был готов отдать.

— Это понравится вашей подруге, — произнес ювелир, сунув браслет в мягкую сумку из козьей кожи. — Возможно, вы сможете навестить ее как-нибудь.

Тулл хмыкнул, но не был уверен, что его дар вообще будет принят, не говоря уже о том, чтобы его приняли хорошо. Он подумал, что такой подход должен быть лучше, чем попытки физического заигрывания. Не так ли?

Раздался характерный треск, когда столкнулись две головы, и Тулл выглянул наружу. Двое мужчин, двигавшихся в противоположенных направлениях, столкнулись друг с другом. Послышались сердитые крики и оскорбления, поскольку оба отрицали свою ответственность за несчастный случай. Безразличный к ним, поскольку ни один не был солдатом, Тулл собирался заплатить лавочнику, когда мельком увидел знакомое лицо. Это был тот, кого он не видел уже несколько месяцев и которого никак не ожидал увидеть по эту строну Ренуса. — Дегмар? — воскликнул он — Это ты? — спросил он.

Молодой воин марсов уставился на лавку с изумленным выражением лица. Не было никаких сомнений, что это был Дегмар – Тулл узнал бы его где угодно – но вместо того, чтобы как-либо отреагировать, он метнулся в переулок напротив.

— Сюда. — Тулл бросил на стол несколько монет, схватил свой браслет и направился к двери.

— Господин? — Растерянный голос ювелира донесся до Тулла, когда он прокладывал себе путь через оживленную улицу. Возница, которому пришлось потянуть за поводья своих волов, чтобы не сбить Тулла, выругался, но потом понял, что он армейский офицер, и каким-то образом превратил ругательство в сдавленное бормотание.

Дегмар уже был темной тенью далеко в переулке, и Тулл выругался про себя. У воина была фора на двадцать лет вперед. Не было никаких шансов, что он догонит, не говоря уже о том, что найдет Дегмара в лабиринте закоулков. Тем не менее Тулл сделал несколько шагов в переулок. Вонь человеческих экскрементов, густая и приторная, заставила его резко остановиться. Он сплюнул в отчаянии. Дегмар ушел, а обмазывание ботинок дерьмом и мочой ничего не значило, кроме еще большего раздражения.

Схватив подарок Сироны, он направился к «Быку и плугу». Его хорошее настроение осталось, но теперь оно было окрашено беспокойством. Какая цель была у Дегмара в Ветере и почему он сбежал?

Глава II

Сирона была очень довольна своим браслетом, что в равной мере успокоило и порадовало Тулла. Ее отношение к нему значительно потеплело, и она позволила ему чмокнуть себя в щеку, прежде чем он ушел в тот вечер. Самоуверенный, как юноша после своего первого поцелуя, Тулл вернулся в лагерь, забыв все мысли о Дегмаре. На следующее утро реальная жизнь и его обязанности вернули его на землю, и он вспомнил случайную встречу со своим бывшим слугой.

Весной прошлого года Тулл помог спасти семью Дегмара до того, как их деревня была разрушена легионами. Опасная миссия увенчалась успехом, но Тулл и Дегмар расстались в натянутых отношениях. Он никак не ожидал снова увидеть воина марсов – Дегмар ненавидел Рим и все, что он олицетворял, – что делало его присутствие в поселении еще более странным. Желая услышать другое мнение, Тулл решил довериться Фенестеле. Пара прослужила вместе полжизни и доверяла друг другу.

Их смежные помещения облегчали частые встречи. Приказы сверху приходилось передавать ежедневно; проблемы, с которыми тот или иной сталкивался, часто приходилось обсуждать с квартирмейстером или старшими офицерами. Пара собиралась, чтобы поделиться лагерными новостями и сплетнями; иногда просто для того, чтобы перекусить или выпить чашку вина. — Мы как пожилая супружеская пара, — обычно бормотал Тулл. Саркастический ответ Фенестелы всегда был: «Без всяких развлечений под одеялом».

На следующие утро, вскоре после того, как солдаты встали, Тулл при первой же возможности подошел к двери Фенестелы. Этот начальный период включал в себя то, что Фенестела выгонял солдат из их коек со страшными угрозами, подкрепленных пинками, а затем следовал перерыв для омовения и приема пищи. Фенестела часто завтракал с другими младшими офицерами, в то время как Тулл, как правило, ел один. «Если он сейчас не один — подумал Тулл, стуча в дверь — я скажу ему с порога».

Фенестела улыбнулся, увидев, кто его гость. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону.

— Ты один?

— Да, — нахмурившись, сказала Фенестела. — Почему...?

Тулл вошел, не отвечая, его глаза осматривали комнату, но больше никого не было. Как и у него, у Фенестелы были простые вкусы. Простой стол с игровой доской на нем и четыре стула занимали центральную часть комнаты. Другими предметами мебели были пара деревянных сундуков и стойка для доспехов Фенестелы. Спальня Тулла была такой же простой.

— Вы мне не верите, господин? — Тон Фенестелы был раздраженным. Долгие дружеские отношения и взаимное уважение означали, что он использовал этот термин только в присутствии других или когда его раздражал Тулл.

— Я верю

— Что происходит?

— Я видел Дегмара вчера.

— Дегмар? — На лице Фенестелы отразился шок. — Где?

— В поселении.

— Ты говорил с ним?

— Он убежал, как ошпаренный, как только увидел меня.

— Как странно. — Несмотря на ранний час, Фенестела налила вина в две чаши и подала одну Туллу, который не отказался.

— Он замышляет недоброе, — сказал Фенестела. — Чем еще можно объяснить такое поведение?

— Нам нужно поговорить с ним. — Тулл был недоволен тем, что его подозрения подтвердились.

— Легче сказать, чем сделать — сказал Фенестела, возвращая свой обычный хмурый вид. — Он, должно быть залег на дно или уже направился за реку.

— Нет смысла идти к легату или кому-то еще – случайная встреча с одним соплеменником ничего не доказывает. — Тулл опрокинул вино.

— Где ты был, когда увидел его?

Тулл поколебался, а затем признался: — У ювелира.

— У ювелира? — Раздражало, сколько удивления, веселья и сарказма Фенестела смог вложить в эти два слова.

— Ну и что с того — отрезал Тулл.

Губы Фенестелы дернулись. — Значит, ты был у этого ювелира, а Дегмар был на улице.

— Да. Вот почему он не заметил меня сразу и как у него образовалась фора, когда я крикнул.

— Уверен, что это не потому, что тебе нужно было закончить покупку того, что ты выбрал для Сироны? — У Фенестелы вырвался тихий смешок.

— Я уже заплатил за него! — воскликнул Тулл, злясь из-за того, что чувствовал себя так неловко.

— Него? — спросила Фенестела с невинным лицом.

— Браслет – как будто это твое проклятое дело! — парировал Тулл. — Ты уже услышал все, что хотел, мы можем наконец поговорить о Дегмаре?

— Лучше вернуться к серьезным делам. Я смогу вытянуть из тебя больше информации о Сироне позже, — подмигнув, сказал Фенестела.

— Если ты когда-нибудь найдешь женщину – хотя это маловероятно, ты, собака, – знай, что я никогда не позволю тебе услышать об этом до конца, — пригрозил Тулл.

— Меньшего я и не ожидал, — смеясь, сказала Фенестела. — Теперь вернемся к Дегмару. Как ты сказал, нет смысла обращаться к кому-то постарше.

— Да. Как обычно, это мы должны держать ухо востро. — Ситуация была удручающей и знакомой. Перед роковой засадой шестью годами ранее проконсул Вар отказался выслушать подозрения Тулла относительно Арминия, и последовавшая резня привела к уничтожению трех легионов. Совсем недавно бывший командир когорты Тулла развеял свои опасения по поводу мятежа среди местных войск. В течение нескольких дней четыре легиона подняли восстание.

— Я попрошу Пизона и остальных тоже быть начеку.

Тулл кивнул, довольный. Пизон и большинство людей, которых он спас во время засады Арминия, находились в его новой центурии. Их переход вместе с ним противоречил армейским уставам, но у Тулла было достаточно высокопоставленных людей, которые были к нему благосклонны, или друзей, среди них Германик и префект лагеря Цедиций, которые просили об этом. По правде говоря, Тулл не захотел бы получить новое командование, если бы Фенестелу и остальных тоже не перевели в его новое подразделение. К этому моменту Пизон, Метилий и их товарищи были так же дороги Туллу, как семья.

Он отмахнулся от кувшина Фенестелы, который парил над его чашкой. — Позже. Сначала нужно пережить этот день.

— Наверное, — сказал Фенестела разочарованно. — Лучше не напиваться на дежурстве. Солдатам это не нравится.

— Мы можем пропустить по стаканчику позже и поговорить о Дегмаре.

Веселый тон Тулла противоречил его опасениям, умноженным на реакцию Фенестелы.

Воин и охотник, кто-то, кто ненавидел Рим и все, что он олицетворял, Дегмар прибыл в поселение не для того, чтобы торговать. Страхи Тулла кристаллизовались. Дегмар был здесь, чтобы причинить зло.

***

Несмотря на беспокойство Тулла, ничего непредвиденного не произошло. Его люди тренировались, маршировали и с ворчанием выполняли непопулярные задачи, такие как караульная служба, рубка и таскание деревьев на дрова. Никто – ни Тулл, ни Фенестела, ни поднятые по тревоге солдаты – не видели ни шкуры, ни волос Дегмара в поселении. Различные владельцы гостиниц и борделей, которым подсунули монеты, поклялись жизнью своих матерей, что тоже не заметили его. Даже Ветвистые Конечности, добровольно рекрутировавшийся на сторону Тулла, не нашел следов воина.

Если бы он искал кого-то другого, Тулл мог бы решить, что он выдумал эту встречу, но Дегмар был вылитым легионером, которого ему пришлось бросить во время жестокой засады в Иллирии много лет назад. Испуганное лицо мужчины и звуки его мучительных криков глубоко врезались в память Тулла. Это должен был быть Дегмар. Однако еще несколько дней прошло без происшествий. В поселении не было никаких волнений, никаких нападений на солдат. Патрули, вернувшиеся с восточного берега, не сообщили ни о чем необычном. Арминий, должно быть, что-то замышлял, это правда, но он был в сотнях миль отсюда, на территории херусков. Жизнь продолжалась.

На шестой день, выполнив свои обязанности, Тулл решил, что с него достаточно. Не было никакого способа узнать цель Дегмара, а в отсутствие дополнительных доказательств не было никаких зацепок. Что бы ни задумал воин, это было сделано, как бы там ни было. Чтобы прояснить этот вопрос, Тулл решил посетить ювелирную лавку во второй раз. Его потенциальное смущение теперь перевешивалось желанием еще больше завоевать симпатии Сироны. На днях ей придется впустить его в свою постель, и, несмотря на неопытность Тулла в ухаживаниях, еще одна безделушка не повредит его шансам.

Перед отъездом в поселение он немного поколебался, не снять ли доспехи. Старый ювелир теперь знал ранг Тулла, но оставаясь таким, каким он был – плащ не мог полностью скрыть его доспехи спереди – означало, что он подвергался большему риску быть замеченным входящим или выходящим из лавки. В конце концов, дальнейшие вечерние обязанности Тулла повлияли на него. Было практичнее не снимать громоздкую кольчугу.

Убедившись, что его кошелек полон, он направился к двери с витисом в руке. Сироне понравится сегодняшний подарок, решил он, который будет дороже серебряного браслета. Мысль о ее довольной реакции заставила его присвистнуть, прежде чем он вспомнил, что все еще находится в форте и что высокопоставленные центурионы должны поддерживать определенный общественный вид. Кроме того, мрачно подумал он, если Фенестела услышит, он интуитивно поймет причину Тулла, и шуткам о Сироне не будет конца.

Тулл был рад добраться до поселения, не узнав многих солдат. Это не значит, что его не видели, конечно, – он был хорошо известен, – но с этим ничего не поделаешь. По крайней мере, погода была на его стороне. Пронизывающий ветер и сильный снегопад загнали людей в дома, а видимость сократилась до менее чем двадцати шагов. Дневной свет быстро угасал, и даже главная улица, часто забитая людьми и повозками, была почти пуста.

Тулл не удивился, когда перед ним появился Ветвистые Конечности, обутый в пару дешевых кожаных сандалий. Похваставшись своим изношенным плащом – он купил и то и другое по низкой цене, как он с большой гордостью сказал Туллу, – он снова предложил свою помощь, если она когда-нибудь понадобится. Тронутый, Тулл сунул ему пригоршню мелких монет. Со звоном благодарности Ветвистых Конечностей в ушах он направился к ювелирной лавке, находившейся в переулке недалеко от нового форума и моста через Ренус. Ни души, в особенности другого солдата или офицера, не было видно, когда он добрался до нее, что обрадовало Тулла.

Когда он вошел, улыбка ювелира стала шире. — Ужасная погода, господин.

— Это нехорошо, — согласился Тулл, снимая шлем.

Теперь, узнав Тулла, лицо ювелира просияло. — Вы вернулись, господин!

— Я вернулся. — Тулл положил свой шлем на стол.

— Могу ли я предположить, что леди была довольна вашим подарком, господин?

— Да, — сказал Тулл, уже чувствуя себя неловко.

— И вы хотите купить ей другой, господин?

— Совершенно верно.

— Что-то… — Ювелир провел пальцами по прилавку перед собой, остановившись на браслетах. — … как эти, господин?

— Нет. На этот раз мне нужно ожерелье или серьги. — Тулл почти сказал: «Или и то, и другое», но сумел прикусить язык. Лучше держать хитрого старого козла в догадках о его намерениях как можно дольше.

— Один из моих мастеров только что закончил это украшение, — сказал ювелир, потянувшись за спину и подняв мерцающее серебряное ожерелье, украшенное десятками маленьких гранатов. — Очень красивое, господин.

Тулл не разбирался в драгоценностях – Гадес был в этом месте всего один раз, – но ожерелье было ошеломляющим. Он подумал, что гранаты подойдут и к темно-карим глазам Сироны. — Сколько?

— Для вас господин, всего пятьдесят динариев.

Тулл отдернул руку. — Пятьдесят?

— Гранаты превосходного качества, господин. На его создание ушло много времени и знаний. — Он снова протянул изделие. — Посмотрите сами.

— Пятьдесят – это слишком много, — возразил Тулл.

— Я уверен, что мы могли бы прийти к соглашению. — Ожерелье двигалось, пока не оказалось под носом у Тулла.

— Оно прекрасно, — признал Тулл, взяв его из рук ювелира.

Безошибочный топот подкованных гвоздями сапог привлек внимание Тулла к улице снаружи. Он с некоторым удивлением наблюдал, как два гвардейца-преторианца маршируют мимо. К его удивлению, за ними последовал сам Германик. Командующий был в плаще с капюшоном, но его выдавал властный профиль и высокий рост, а также защита, которую он имел. Другая пара гвардейцев заняла тыл, а затем группа миновала узкое окно магазина. — Что он делает? — пробормотал Тулл про себя.

У ювелира были длинные уши. — Я не в первый раз вижу проконсула, господин. Он навещает виноторговца неподалеку по улице – лучшее вино на сотню миль в любом направлении, по крайней мере, так клянется владелец. Германику должно быть нравятся тамошние запасы, – он обычно приезжает по крайней мере раз в месяц.

Тулл усмехнулся. Мысль о том, что Германик лично отправится дегустировать вино никогда бы не пришла ему в голову. У проконсула были десятки слуг, лакеев и штабных офицеров – почему бы не послать кого-нибудь из них или не привезти образцы на его квартиру в форте? Тулл ответил на вопрос прежде, чем он успел его обдумать. Объем работы Германика, должно быть, был ошеломляющим, а обязанности – обременительными. Время от времени тайные визиты к виноторговцу были бегством, частью нормальной жизни, в которой человеку его положения было отказано. «Удачи ему» — подумал Тулл. Все еще удивленный, он снова обратил внимание на ожерелье. — Красивая штука, но пятьдесят динариев слишком дорого.

— Какая цена бы вас устроила, господин — спросил ювелир, прищурив глаза.

—Двадцать. — Цифра была оскорбительной, но Тулл хотел посмотреть на его реакцию.

— Я не могу продать его за это, господин! — Руки ювелира потянулись, словно желая вернуть его, прежде чем он, немного смущенный, пригладил их по бокам. — Есть стоимость серебра и гранатов, а также плата мастеру – эта сумма оставит меня без всякой прибыли. Мне нужно зарабатывать на жизнь, господин.

— Конечно, вам нужно. Двадцать пять.

— Сорок пять – это самая низкая цена, господин, и это великодушие. — Выражение лица старика было болезненным.

— Тридцать.

— Сорок два, господин.

— Тридцать два.

— Вы меня грабите, господин! Сорок.

— Тридцать четыре, и это мое последнее предложение.

— Нет, господин.

Тулл вернул ожерелье пораженному Серебряной Бороде. — Спасибо, — сказал он и направился к двери. Он прошел примерно три четверти пути, когда ювелир треснул.

Господин!

Тулл повернулся, изображая удивление. — Да?

— Вы возьмете за тридцать восемь, господин?

— Тридцать четыре, и я заплачу тебе прямо сейчас.

— Вы безжалостны, господин. — Он громко вздохнул. — Очень хорошо.

Тулл скрыл свое удовлетворение. Ювелир хорошо разыграл спектакль, но и цена его не разочаровала. Тулл потянулся к своему кошельку.

Громкий чих снаружи, за которым последовал гневный упрек второго человека, снова привлек его внимание. Под ногами заскрипел снег. Звуки были слишком тихими чтобы принадлежать военным, и их издавали люди, двигавшиеся с осторожностью. Подозрения Тулла пробудились, и он продвинулся дальше в магазин, чтобы его было труднее увидеть, если кто-то заглянет внутрь. — Вниз! — прошипел он ювелиру.

— Господин? — пришел растерянный ответ.

— Спускайся под прилавок. Делай как я говорю! — приказал Тулл более тихой версией своего голоса на плацу.

Ювелир с обеспокоенным видом повиновался.

Находясь глубоко в тени, Тулл выглянул в окно лавки. Снаружи продолжал падать сильный снег, почти засыпав лавку напротив, которая закрыла свои двери. Однако готовые копья в руках, прокрадывавшихся мимо девяти фигур в плащах, были достаточно очевидны. Бородатые, некоторые с заплетенными волосами и более дикие, чем местные соплеменники, они были германскими воинами. Следование за Дегмаром в тылу было доказательством их личности и их злонамеренных целей.

Осознание намерения Дегмара в поселении поразило Тулла, как удар молнии. Он осматривал помещения виноторговца, и воины – марсы, конечно же, – были здесь, чтобы убить Германика. Должно быть, они несколько дней ждали визита проконсула. Их присутствие указывало на присутствие осведомителя в лавке. «Об этом потом», — сказал себе Тулл. «Думай. Думай, или Германик умрет».

— У тебя есть копье? — прошипел он ювелиру.

— Копье, господин?

— Только что прошла группа вооруженных людей, — объяснил Тулл с растущим нетерпением. — Если я не дурак, они собираются убить Германика. У меня нет времени идти за помощью, и я не могу стоять в стороне и ничего не делать. У тебя есть проклятое копье или нет?

— У меня... копье. Нет, господин. — Голос ювелира был извиняющимся. — Нож подойдет?

— У меня есть свой собственный, — прорычал Тулл. — Тогда метла. У тебя должен быть одна из них.

Почувствовав, наконец, его срочность, старик поспешил в заднюю часть лавки, вернувшись с хорошо подержанной метлой. Схватив ее, Тулл встал на ее конец и могучим рывком превратил ее в посох. — Иди на главную улицу. Найди солдата – любого солдата – и скажи, что центурион Тулл из Первой когорты Пятого легиона приказывает им идти в лавку виноторговца. Дай им направление. Скажи им, что, если они любят Германика, своего полководца, пусть идут как можно быстрее.

Ювелир содрогнулся перед яростью Тулла. — Что, если я не найду солдат, господин? Что, если меня никто не послушает?

Тулл схватил его за руку. — Это гребаное военное поселение! Легионеры будут в тавернах, гостиницах, лавках. Кричи, если нужно – мне все равно, лишь бы тебе помогли. Ты меня понимаешь?

— Вы делаете мне больно, господин, — морщась, сказал ювелир.

— Если ты не сделаешь, как я говорю, я сделаю намного хуже!

Угроза привела ювелира в чувство. — Найти солдат. Приказ центуриона Тулла. Идите к виноторговцу. Спасите Германика.

— Вот и все. — Тулл отпустил его. — Иди. Иди!

— Но мои запасы, господин, мои драгоценности – их украдут.

— Разве у тебя нет мастеров на заднем дворе? Семья?

— Только моя жена, господин. Рабочие ушли домой.

— Тогда скажи ей, чтобы закрыла лавку, дурак. Двигайся! — Тулл толкнул его. Сам он не мог больше ждать и на цыпочках подошел к двери, сжимая в руках метлу. Беглый взгляд на улицу сквозь снегопад ничего не сказал ему – дальше десяти шагов ничего не было видно. — Как далеко виноторговец? — крикнул он через плечо.

— Двадцать пять шагов или около того, господин— последовал ответ. — На той же стороне, что и мои владения.

Решив, что его шлем выдаст его, когда он приблизится к врагу, Тулл оставил его. Он сбросил плащ и вышел на улицу, его сердце колотилось так сильно и быстро, как кузнечный молот. То, что он делал, было безумием – к тому времени, когда он прибудет, телохранители Германика вполне могут быть мертвы. Один центурион средних лет с метлой и мечом мог справится с девятью молодыми воинами не больше, чем человек мог остановить восход солнца на востоке.

И все же Тулл не мог оставаться в стороне, если хотел снова поднять голову на публике. Германик был его командиром и видным членом императорской семьи. Что еще более важно, он доверился Туллу, тогда как немногие другие поверили, и с тех пор поднял свою карьеру из бездны. «Я обязан тебе жизнью, Германик» — думал он, крадясь за воинами.

Если смерть была ценой погашения его долга, пусть будет так.

Глава III

В сотне миль к востоку от Ветеры Арминий и его заместитель Мело пробирались по снегу в поселении марсов, их целью был длинный дом вождя. Сумрак окутал деревню; его немного разбавляла золотое сияние их факелов. Пара прибыла с десятком воинов час назад, на закате. От их родины до этих земель было недалеко – территория племен херусков и марсов соприкасалась, – но суровые условия сделали путь более длительным, чем обычно.

— Думаешь, они все будут здесь? — спросил Мело. Среднего телосложения, с длинными каштановыми волосами и типичной бородой, он мог сойти за любого воина дюжины племен. Тем не менее, он был умелым, опасным бойцом и храбрым, как загнанный в угол медведь. Его меч убил больше людей, чем меч Арминия, а это о чем-то говорило. — Это гораздо дальше от земель узипетов, чем от наших, — заявил он. — Никто не любит уезжать далеко от своего очага в это время года.

— Зима – пора пиршеств и блуда, — сказал Арминий, повторяя старое выражение. Мужчина крупного телосложения в самом расцвете сил, с поразительной внешностью и проницательными серыми глазами, у него были черные волосы и торчащая борода того же цвета. В своем плаще из медвежьей шкуры, богато сшитом одеянии, украшенной серебром перевязи и прекрасной спате или длинном римском кавалерийском мече, он во всех отношениях выглядел как вождь. — Но они придут. Мои причины для созыва собрания достаточно веские. Весной Германик снова перейдет реку. Его армия будет такой же большой, как в этом году, или больше. Если мы не хотим, чтобы нас уничтожали по частям, племя за племенем, мы должны составить хорошо продуманный план.

Мело кивнул; это была часто обсуждаемая тема. — Ты уже говорил с Ингиомером?

— Как только мы добрались сюда. — Дядя Арминия прибыл в поселение за день до этого. Несмотря на свою усталость после их собственного путешествия, Арминий, не теряя времени, встретился с ним. Ингиомер возглавлял другую часть племени херусков, и, хотя его воины присоединились к силам Арминия прошлым летом, он организовал катастрофическое нападение на римский лагерь в конце кампании. Арминий долго и упорно возражал против этого нападения, но мнение Ингиомера возобладало. В результате катастрофы погибли тысячи воинов. Вскоре после этого Ингиомер признал, что его племянник должен возглавить их воинов в будущем. Это собрание, созванное Арминием, было первым с тех пор, как племена вернулись в свои поселения, окровавленные и поклонившиеся. Чтобы дела шли хорошо, было жизненно важно, чтобы позиция Ингиомера не изменилась.

— И? — спросил Мело.

— Мой дядя все еще думает последовать за мной, — сказал Арминий. — Он клялся, что так оно и есть, и я ему поверил.

Лицо Мело расплылось в грубой ухмылке. — Это обнадеживающая новость. Считая его и наших воинов, мы получаем восемь тысяч копий. Добавь марсов, и у нас будет десять, а то и одиннадцать тысяч человек.

— Это не значит, что другие племена последуют за нами, — предупредил Арминий. — Или подчиняться мне, даже если они это сделают. Вспомни прошлое лето…

Мело положил руку на плечо Арминия. — Остановись

Большинство людей, имевших наглость так поступить, погибли бы, но Мело был самым верным последователем Арминия и одним из его самых старых друзей – его единственным другом, если говорить правду. Тем не менее он пронзил Мело зловещим взглядом. — Говори, что хочешь.

— Я не хуже тебя помню, как действовали вожди. Отказывались слушать тебя. Вечно спорили, и половина из них хотела быть лидером в любой момент. Как это ни печально, но так устроен наш народ. Возможно, в конце концов они тоже последовали примеру Ингиомера, но не для того, чтобы напасть на наше племя или убить тебя – они сражались с Римом, все до единого! Они ненавидят империю так же сильно, как и ты…

— Так же сильно как я? — Смех Арминия был горьким. — Сколько из них потеряли жену и ребенка? У скольких из них римляне взяли в плен их семьи?

— Многие потеряли жену, ребенка или что еще хуже, были убиты в поселениях, разрушенных легионами.

Арминий не слушал. — Я никогда больше не увижу Туснельду, никогда не увижу, как растет мой ребенок. Будь проклят Германик, этот умный ублюдок! — Это была идея римского полководца похитить его беременную жену прошлой весной.

Хватка Мело усилилась. — Их утрата огорчает меня каждый день, Арминий, и я знаю, что моя боль ничто по сравнению с твоей. Однако позволь печали и ярости направлять тебя, и мы потерпим поражение. Вождям нужен надежный лидер, целеустремленный человек с ясной целью.

Арминий набрал полную грудь холодного воздуха и уставился на сверкающие звезды. «Где-то в Италии Туснельда могла держать нашего ребенка и смотреть на то самое небо» — подумал он. Каким бы мрачным ни было знание, оно успокоило его. Они не были мертвы. «Будь здорова, любовь моя» — подумал он. «Охраняй моего ребенка. Однажды я снова увижу вас обоих».

Он выдохнул, а затем улыбнулся; выражение лица было не из приятных. — Я глубоко закопаю свою рану, и вожди прислушаются к моему совету. Они последуют за мной. — Он поднял руку, предупреждая следующий комментарий Мело. — Не бойся. Я буду действовать как их товарищ-вождь, а не как лидер или король. Я буду первым среди равных.

— Слава богам. Твой ум не покинул тебя, Арминий, как и твой серебряный язык, — сказал Мело, сверкнув зубами в свете факела.

Глаза Арминия встретились с глазами Мело. — Спасибо.

— Хо! Это Арминий, которого я вижу? — спросил знакомый голос из темноты. — С ним, должно быть, Мело.

— Мы здесь. Покажи себя, — призвал Арминий.

Снег захрустел, когда говорящий приблизился. У него не было факела, так что только когда свет, отбрасываемый факелами Арминия и Мело, достиг его лица, его личность была раскрыта. Коренастый, с заплетенными в косы волосами и квадратным подбородком, он возглавлял племя ангривариев. Часто соглашаясь с Арминием, он был смелее, находчивее и проницательнее, большинства. — Рад встрече, — сказал Хорса, протягивая мясистую лапу.

— Рад встрече, — сказал Арминий, крепко пожав ему руку. Мело подошел и сделал то же самое. — Как прошло ваше путешествие? — спросил Арминий. Племя Хорсы жило почти в ста милях к северу.

— Долго. Холодно. Неприятно. Моя задница все еще болит от сидения на лошади, но я здесь. — Смех Хорсы был сердечным. — Прислуга Малловенда обещала мне, что в его зале жарится шесть поросят и в три раза больше бочек хорошего пива. Почему ты еще не отведал их? — Он указал на длинный дом, лежавший недалеко от тропы.

Арминий не собирался делиться тем, о чем они говорили. — Мы услышали, как кто-то топает позади нас, громче, чем разъяренный бык, и остановились, чтобы посмотреть, кто это, — поддразнил он.

— Следи за своим языком, — сказал Хорса, посмеиваясь. Если он и заметил аккуратное отклонение, то ничего не сказал. — Нет смысла стоять снаружи, а? Наши яйца намертво замерзнут.

Добравшись первым до длинного дома, Мело широко распахнул дверь. Порыв теплого, душного воздуха вырвался наружу, унося с собой запахи – одни аппетитные, другие не очень – и шум огромной толпы. Внутри играла музыка, и велись кричащие разговоры. Дети визжали и смеялись; несчастный младенец добавил к шуму свой плач; а из секции для животных в здании тихо мычали коровы.

По традиции жилая и спальная зоны семьи занимали один конец длинного дома; их скот был заперт в другом, рядом со стогами сена и запасами пшеницы и ячменя. Факелы горели на кронштейнах на стенах, а огромные костры в зоне приготовления пищи извергали волны жара и восхитительный аромат жареной свинины. Толпы мужчин, женщин и детей теснились на центральном открытом пространстве, посреди которого стоял длинный, обтесанный дубом стол. В его центре была проделана дыра, поддерживающая одного из золотых орлов, взятых у легионов Вара. Величественный и внушающий благоговейный трепет, он был мощным символом того, что племена сделали с Римом.

Было разумно поставить орла на виду, одобрительно подумал Арминий. Нет лучшего доказательства, лучшего примера нашего успеха.

Каждое место за столом было занято вождями и самыми доблестными воинами, а во главе стола сидел Малловенд, лидер не просто поселения, но и самой большой фракции племени марсов. Похожий на быка мужчина с грубыми чертами лица и гривой рыжих волос, он был в разгаре схватки на руках с одним из своих последователей, зверем почти его роста.

Арминий направился прямо к нему. Они не всегда сходились во взглядах, но вождь марсов был непримиримым врагом Рима, а его воины были доблестными и упорными бойцами. Было ли это из-за орла, подаренного им Арминием, или нет, но прошлой осенью Германик с огромными силами напал на марсов, убив тысячи людей и опустошив многочисленные поселения. С тех пор племя продолжало сражаться с римлянами и проиграло. Горя желанием отомстить, Малловенд согласился провести встречу, убедив Арминия, что его люди будут с ним весной. Однако марсов было недостаточно, даже если их добавить к силе воинов Арминия и Ингиомера. Чтобы сокрушить огромное войско Германика, Арминию понадобится каждое копье на двести миль вокруг или даже больше.

— Малловенд! — крикнул он.

Голова вождя марсов повернулась. В то же мгновение он развернулся с проклятием, но было уже слишком поздно. С восторженным криком его противник швырнул руку Малловенда на стол. — Две победы к одной, — сказал он, протягивая другую руку.

— Я отвлекся, — возразил Малловенд.

— Мои деньги, — потребовал воин.

Арминий наблюдал, как Малловенд расплатился с изяществом. Обрадованный воин произнес тост за его здоровье, а затем с важным видом вернулся к своим друзьям. Его место тут же занял другой человек, и Малловенд бросил на Арминия наполовину извиняющийся, наполовину насмешливый взгляд. — Дай мне минутку, — крикнул он.

Арминий вместе с Мело и Хорсой встал рядом с одной из пивных бочек. С кубками в руках они смотрели, как Малловенд борется со своим новым противником.

— Интересно, был ли его проигрыш преднамеренным, — пробормотал Арминий, когда Малловенд дернул воина за руку к столу.

Мело ухмыльнулся — Как способ сохранить лояльность своих последователей?

— Это не первый раз, когда мужчина делает подобное, — сказал Хорса.

Арминий кивнул. В каждом племени по всей земле воины подчинялись своим лидерам из уважения, а не из-за какого-либо права, данного богами. Использование уловок – например, позволить воину победить – было просто еще одним трюком.

Малловенд с легкостью выиграл второе состязание, и его противник проклял его. В этом не было ничего необычного – Малловенд отыгрался изо всех сил, прежде чем ударил воина по голове и сказал ему тренироваться усерднее, если он когда-нибудь захочет победить своего вождя. С застенчивым видом воин вернулся к своим товарищам, которые осыпали его добродушной руганью.

«Эта сцена олицетворяла различия между его народом и римлянами» — подумал Арминий. Ни один легионер не осмелился бы вызвать своего командира на такое состязание, не говоря уже о том, чтобы победить его, как это сделал первый воин, а затем агрессивным тоном заявить о своем выигрыше. Однако, получив приказ, каждый легионер отправился бы маршем на край земли, выдерживая суровые условия и сражаясь с любым врагом день за днем и месяц за месяцем. Римляне были грозными, безжалостными врагами, объединенными общей целью и, как доказали кампании Германика, склонными к мести.

Соплеменники Арминия были храбры, как кабаны, и выносливы в боях, но вспыльчивы и им не хватало дисциплины римлян. Им также не нравилось, когда им говорили, что делать, даже когда это имело смысл. Ситуация была такой, какой она была, мрачно размышлял Арминий. С этим ничего нельзя было поделать, кроме как извлечь из этого максимум пользы, как он сделал шесть лет назад.

Повернувшись к Арминию, Малловенд поднял чашу.

— Приветствую! — закричал Арминий громким голосом. — Благодарю тебя за приглашение в свой дом.

— Добро пожаловать! — Малловенд поднялся на ноги. — Я вижу, с тобой Мело и Хорса, лучший вождь ангривариев за эти двадцать с лишним лет. Добро пожаловать, все вы. — Ткнув большим пальцем в сторону воинов по обе стороны от него, он проревел — Дайте места! Ни один мой гость не должен стоять у моего стола.

Все четверо обменялись рукопожатием, а затем, по подсказке хозяина, заняли свои места: Арминий занял самое почетное место справа от Малловенда, а Хорса – слева от него. Ингиомер, поразительно выглядевший мужчина, сидел справа от Арминия. Мело занял место по другую сторону от Ингиомера, демонстрируя остальным присутствующим их единство.

Слуги поспешили поставить перед вновь прибывшими кружки с пивом. По наущению Малловенда вожди произнесли тост за здоровье друг друга и выпили; пожелали победы своим воинам и смерти Германику и его солдатам и снова выпили; попросили богов оказать им поддержку, как это было в предыдущие годы с бурями и проливным дождем, и снова выпили; вспомнили славных воинов, павших в битве с римлянами, и опрокинули четвертую чашу.

Сделав это, Малловенд громко рыгнул и хлопнул ладонью по столу. — Борода Донара, я рад тебя видеть, Арминий. Тебя тоже, — сказал он Хорсе. — Вы оба, должно быть, проголодались. Я знаю, что проголодались. Кто-нибудь еще голоден? — Ухмыляясь громким возгласам согласия, Малловенд огляделся в поисках слуги. — Принести еды! Один из этих поросят должен быть уже готов!

Арминий заметил, что Хорса уже был погружен в беседу с вождем слева от него, человеком с мертвенно-бледным лицом, возглавлявшим часть племени узипетов. Арминию не нравился Герульф. Он всегда был первым, кто выступал против мнения Арминия и первым предлагал альтернативные планы, часто сопряженные со значительным риском для всех участников. Казалось, он никогда не понимал видения Арминия: навсегда положить конец влиянию Рима на племенные земли посредством второго крупного военного поражения.

— ...путешествие?

Взгляд Арминия вернулся к Малловенду. — А?

— Как прошло ваше путешествие?

— Как и следовало ожидать. Долго и утомительно.

— Ты не услышал меня в первый раз. Уже взбесился?

— Конечно, нет.

— Хорошо. Я думал, ты размякнешь. — Малловенд снова наполнил кубок Арминия — Выпей.

Арминий сделал вид, что делает большой глоток, но едва лишь пригубил напиток. Это было прекрасное пиво, крепкое и с землистым привкусом, но утолять жажду так рано было бы неразумно. Прежде чем начнется разговор, будет еда, еще выпивка и пение. Он не сможет сказать свое слово в течение нескольких часов, а на карту было поставлено слишком много, чтобы рисковать быть пьяным, когда придет время.

— Жрецы предсказывают, что эта зима будет самой суровой за многие годы, — сказал Малловенд. Он ударил Арминия по спине, расплескав пиво. — Может быть, тебе придется остаться ненадолго!

«Боги, надеюсь, что нет» — подумал Арминий. Каким бы трудным ни было путешествие, это был месяц, который он выделил чтобы путешествовать по стране, привлекая на свою сторону вождей. Его войска должны были быть готовы к моменту прихода весны. — У меня будет достаточно времени, чтобы попрактиковаться в борьбе с воинами, — ответил он, натягивая улыбку. — Ваше пиво также превосходно.

— У тебя не будет недостатка в компаньонке в постели, — сказал Малловенд, лукаво кивнув на пышногрудую миловидную женщину, убиравшую чашки со стола. — Она положила на тебя глаз с тех пор, как вы вошли – ты заметил?

— Я этого не делал, — сказал Арминий, удивленный тем, что почувствовал себя довольным. Он не спал с женщиной с момента похищения Туснельды – и не хотел, по правде говоря. Его пах шевельнулся, заставляя его признать, что потребности тела отличаются от потребностей разума. —Кто она?

— Вдова хорошего воина, павшего прошлым летом. У нее сильный характер – она знает, чего хочет, и ничего не просит взамен. Я бы и сам вспахал ее, но, — Малловенд указал на свою жену, полную женщину с приятным лицом, – глаза у нее зорче, чем у орла. Она бы знала, что я задумал, еще до того, как я бы пролил свое семя. Мало того, что она надерет мне уши – она не перестанет напоминать мне об этом до конца дней.

— Ты раньше уходил из дома?

Малловенд ухмыльнулся. — Какой мужчина этого не делал?

— Я не делал, — сказал Арминий правду.

Малловенд удивленно изучал его лицо — Как долго ты был с Туснельдой?

— Два года.

— Тогда ты еще был поражен звездами. Проведи десять лет с одной и той же женщиной или двенадцать и заведи выводок детей, и твой взгляд начнет блуждать. Так устроен мир.

— Возможно, — сказал Арминий, глядя на столешницу.

Малловенд налил ему еще пива. — Ужасно потерять жену вот так.

— Да. — Арминий подавил свое горе, сохраняя нейтральный тон. — Но не я один пострадал. Невзгоды вашего народа летом были тяжелы, и ни один человек в этой комнате не мог уйти, не потеряв дорогого им человека.

— Ты говоришь правду, — мрачно сказал Малловенд.

— Обсуждение войны с Римом – единственная причина, по которой я здесь, — заявил Арминий, прежде чем бросить взгляд на привлекательную вдову. «Это не значит, что я не хотел бы заняться другими делами после того, как разговор будет окончен».

— Ты мужчина по моему сердцу. Сначала поедим и выпьем, потом поговорим. Как только мы проработаем детали, ты сможешь заняться своими собственными делами, — подмигнул Малловенд. Они оба рассмеялись, и взгляд Арминия снова переместился на вдову, которая бросила на него дерзкий взгляд, который, казалось, обещал многое. — Видишь? — настаивал Малловенд. — Сегодня тебе везет. — Ударив Арминия по спине, он пошел опорожнить мочевой пузырь.

Хорошее настроение Арминия испарилось, когда его глаза встретились с глазами Герульфа, чей гнусавый голос перекрывал шум. — Уже придумал, как ты собираешься командовать нами, Арминий?

— Я здесь не для этого, — вежливо сказал Арминий. — Мы здесь, чтобы спланировать нашу войну с Римом.

— Это ты так говоришь, — усмехнулся Герульф. — Но человек не может изменить свой характер, как бы он ни старался. Я знаю тебя, Арминий. Ты с самого начала хотел править племенами, и так будет всегда.

— Это неправда — солгал Арминий, молясь, чтобы Хорса, который слушал их разговор, не обратил внимания.

— Разве нет? — Тон Герульфа был насмешливым.

— Нет, — запротестовал Арминий, ненавидя вождя узипетов за то, что тот с такой легкостью видел его насквозь. Хотя его основной целью было победить римлян, он также мечтал о царской власти над племенами. — Я здесь из-за Германика. Он опасный враг с огромной армией. Если мы не объединимся для борьбы с ним, мы все рано или поздно будем порабощены.

С сардонической понимающей улыбкой Герульф снова заговорил с Хорсой.

Арминий изучал глубины своей чаши, его одолевали новые заботы.

Был ли его союз обречен на провал еще до того, как он был создан?

Глава IV

В лицо Туллу ударили колючие снежинки, заставляя его щуриться. Холод был свирепым – его доспехи уже стали ледяными на ощупь, кожа на руках и голенях онемела – но идти было недалеко, и без плаща он сражался бы лучше.

Он внимательно считал свои шаги. Восемь, а он все еще не мог различить вход к виноторговцу. Дюжина, и Тулл различил темные очертания дверного проема и фигуру в нем – чутье подсказывало ему, что это часовой воинов. Он решил, что будет только один, потому что соплеменникам нужны все возможные преимущества, чтобы одолеть хорошо обученных телохранителей Германика. Сжимая посох, как будто он был ковыляющим седобородым старцем, и надеясь, что его доспехи будут скрыты затухающим светом и снегом, Тулл прошаркал вперед еще три шага, затем четыре, пять, шесть.

— Убирайся отсюда! — закричал часовой на плохой латыни.

Боги, это был Дегмар, подумал Тулл, взмахивая обеими руками посохом и метнувшись вперед со всей своей скоростью.

Дегмар поднял свое копье слишком медленно, чтобы предотвратить удар посоха Тулла ему поперек горла. Наконечник пронесся мимо левого уха Тулла с противным свистом воздуха, а затем Дегмар был прижат спиной к стене, изо всех сил пытаясь дышать. С дикими глазами, потрясенный, увидев Тулла, он боролся как сумасшедший, вскоре бросив копье, чтобы бороться с посохом. Тулл напирал с мрачным намерением, понимая, что у него есть только один шанс. Если Дегмар вырвется на свободу, он поднимет тревогу. Даже если Тулл преуспеет, время имеет решающее значение. Германик уже мог быть мертв. — Я думал, ты лучше этого, Дегмар, — прошипел он. — Убить человека, пока он покупает вино?

Губы Дегмара скривились, а его багровый язык высунулся чуть дальше, но он не мог ответить.

«Кто я такой, чтобы сыпать оскорблениями?» — удивился Тулл. Мы напали на его деревню на рассвете, наутро после большого пира. У его людей, особенно у женщин и детей, не было шансов. Не в силах больше смотреть на Дегмара, но вынужденный продолжать то, что он делал, Тулл нашел скрытый резерв сил. Он толкнул сильнее, и через несколько ударов сердца глаза воина остекленели, а затем закатились вверх. Все его тело обмякло.

Какими бы злыми ни были намерения Дегмара, Тулл не хотел убивать воина. Обеспокоенный тем, что он это сделал, Тулл легко осмотрел его. Он почувствовал странное облегчение, когда указательный палец на ушибленной шее Дегмара показал сильный пульс.

Начался бой – изнутри доносились звуки повышенных голосов, звон оружия и крики боли. Молитва Фортуне, чтобы он не опоздал, сорвалась с губ Тулла. Чего бы он ни отдал, чтобы Фенестела был рядом с ним, Пизон и Метилий тоже. Их здесь нет, сердито сказал себе Тулл. Ты одинок и в меньшинстве, и ты нужен Германику. Оставайся сосредоточенным.

Первая жертва лежал за прилавком в лавке, которая выходила фасадом на рынок. Молодой бородатый мужчина в грубой тунике и брюках лежал на спине с все еще испуганным выражением лица и глубокой раной в горле. Кровь скапливалась вокруг него, пропитывая его одежду и заполняя щели между плитками пола.

«Бедный ублюдок» — подумал Тулл, легкими шагами направляясь к полуоткрытой двери, ведущей, как он предположил, в кладовые и жилые помещения купца. Он выглянул из-за рамы. Амфоры стояли вдоль стен камеры, лежали на боку в специальных рамах и защищались подстилками из соломы. Другие стояли прямо: маленькие, средние, большие и огромные. В центре комнаты стоял стол с двумя стульями, на нем несколько кувшинов и дюжина мензурок – свидетельство дегустации вин. Масляные лампы, свисающие с бронзовых подставок, давали много света. Единственными обитателями были четыре распростертых тела – купец, как предположил Тулл, учитывая его брюшко и красивою одежду, а также два преторианца и воин.

«Семь к трем» — подумал он. Ужасные шансы.

Он подкрался к двери в дальней стене, все еще держа метлу в руке. Это было не оружие, но его длина означала, что он мог бы уложить другого воина до неизбежного удара клинком. Обильные малиновые капли на полу подсказали ему, что как минимум один человек ранен. «Пусть это будет воин», — попросил Тулл, со все возрастающим страхом задаваясь вопросом, не опоздал ли он. Войдя в проход, он насчитал семь дверных проемов, по три с каждой стороны, и последний в конце. Еще один труп, воина, свернулся клубочком в десяти шагах от него. Не увидев за ним следов крови, Тулл сделал вывод, что истек кровью он. «Теперь шесть к трем – все еще плохие шансы» — подумал он. Шум боя, теперь намного громче, казалось, исходил из дальнего конца прохода. Ближайшие к Туллу две двери были закрыты, и, надеясь, что за ними никого нет, он поспешил по коридору. Еще две закрытые двери – следующие две – оставили ему выбор из трех. Все были открыты, и он еще не мог различить, заняты ли какие-нибудь из них.

— Дегмар! Приведите Дегмара! — крикнул кто-то по-германски из комнаты в конце прохода. Затем последовал звук приближающихся шагов.

Тулл перешел на плавный бег. Вполне вероятно, что все воины были вместе – он должен был на это надеяться. Чтобы сохранить элемент неожиданности, он должен был пройти через открытые двери и добраться до последнего дверного проема первым. Молодость была не на его стороне, и он молился о том, чтобы быть ближе, чем тот, кто придет за Дегмаром. Десять шагов, затем пятнадцать и двадцать, и Тулл уже стоял рядом с приоткрытой дверью, стоя со стороны петель. Быстро и тихо, как только мог, он прислонил посох к стене и высвободил меч.

— НАЙДИТЕ ДЕГМАРА!

— Иду, иду, — проворчал другой голос по ту сторону настила.

Затаив дыхание, Тулл поднял клинок на высоту плеча острием вперед.

Заскрипели петли, дверь широко распахнулась, и в коридор вышел коренастый желтоволосый воин. Увидев кого-то краем глаза, он обернулся. Меч Тулла вонзился в его горло, и он умер. Тулл схватил мужчину за рубаху и опустил его на пол, когда тот соскользнул с острого клинка. Низ кольчуги и туники Тулла, а также его ноги были залиты кровью. «Пять к трем» — подумал он. «Нет, пять к четырем, включая меня». Его радость от увеличения шансов была недолгой. Цифры были теоретическими, вполне вероятно, что больше телохранителей Германика были мертвы

Истина открылась, когда Тулл украдкой заглянул в следующую комнату. Неподалеку распростерся преторианец, с множественными колотыми ранениями в шее и паху, ставшими причинами его смерти. «Снова пять к трем» — с новым беспокойством подсчитал Тулл. Тускло освещенная кладовая была заполнена штабелями амфор. На их шеях были выгравированы или оттиснуты клейма производителя – ближайшие к Туллу были из той части Иберии, которая славилась своими мягкими на вкус красными винами. Веди себя правильно, и он, возможно, выживет, чтобы однажды снова выпить немного. «Не будь дураком» — подумал он. Как бы то ни было, он скоро будет истекать кровью на плитках, как преторианец.

В темном центральном коридоре зала никого не было видно. Клинок встретился с клинком на небольшом расстоянии; Германик пролаял приказ. Один человек вскрикнул от боли, а другой торжествующе закричал. Чувство срочности Тулла возросло. Метла в одной руке, меч с алым наконечником в другой, он вошел в комнату. С обеих сторон были оставлены узкие «коридоры», чтобы обеспечить доступ к амфорам, сложенным дальше. Каждый из них представлял собой готовую оборонительную позицию, где пара мужчин могла стоять в ряд, сражаясь максимум с двумя врагами. Надежда вспыхнула в сердце Тулла, когда он посмотрел по сторонам, ища Германика и его противников.

Тулл нашел их в третьем коридоре. Два воина, стоявшие к нему спиной, атаковали Германика и преторианца. В нескольких шагах от Тулла к амфоре прислонился третий воин с бледным лицом. Меч, пронзивший его правое бедро, вывел его из боя. У Тулла не было времени беспокоиться о том, где находятся четвертый и пятый мужчины или не увидел ли его раненый соплеменник. На лице Германика была кровь, а преторианец был ранен. Приложив свой посох к амфоре, поскольку сейчас от него не было бы никакого толку, Тулл на цыпочках направился к схватке.

Он прошел половину коридора, когда голова раненого воина повернулась, и две трети коридора, когда человек забил тревогу. Его крик резко оборвался, когда меч Тулла скользнул ему между ребер. Один из его товарищей оглянулся на суматоху и умер в тот же момент, когда Германик воспользовался своим шансом. Второй был умнее, и его противник-преторианец тоже отвлекся, позволив воину нанести удар себе в пах между кожаными накладками пояса. Когда преторианец с криком упал на землю, воин одной рукой развернул свое оружие и нанес удар, нацеленный в Германика. Клинок со скрежетом отскочил от нагрудника проконсула, оставив глубокую полосу на полированной бронзе.

Меч Германика вонзился в плоть его последнего противника, и он изо всех сил пытался высвободить его, когда воин отступил для еще одного удара. Тулл метнулся вперед и глубоко вонзил клинок воину в спину. Крик агонии разорвал воздух, и Тулл поднес сапог к заднице мужчины, оттолкнув и поставив его на колени. Точный удар в заднюю часть шеи, и все было кончено.

— Тулл? Как, во имя всех богов? — Германик издал недоверчивый дикий смешок. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с кровью из раны на щеке. В остальном, казалось, он больше не пострадал. — Ты следил за мной?

— Нет, господин. — Тулл все еще тяжело дышал. — Я был в… — сумев проглотить слова «в ювелирной лавке», — продолжил он, — в лавке на той же улице и видел, как вы проходили мимо. Через несколько мгновений за вами прошли воины. Было ясно, что они охотились за тобой. Я последовал за ним, но только тогда.

— Мы могли бы справиться, — сказал Германик, указывая на распростертую, истекающую кровью фигуру своего последнего преторианца позади себя, — но я сомневаюсь. Мое решение проигнорировать ваше присутствие на триумфе Тиберия снова кажется вполне обоснованным.

Три года назад Тулл и Фенестела нарушили императорский запрет на посещение Рима выживших в засаде Арминия. Германик заметил их и допросил, их жизни принадлежали ему. Однако полководец что-то увидел в Тулле и проявил милосердие. — Я пришел сюда из-за того, что случилось в тот день, господин, — сказал Тулл.

— Я рад, что ты это сделал, — с чувством ответил Германик. — А как ты думаешь, куда подевались два других ублюдка?

Глина терлась о глину, рядом раздался громкий скрежещущий звук.

Сбитый с толку Германик обернулся. Тулл тоже развернулся, с подозрением глядя на амфоры справа от них. Прежде чем он полностью осознал, что происходит, одна из них начала падать; за ней последовали вторая и третья. Страх вспыхнул в его животе. Любой сосуд имел вес и силу, чтобы сломать позвоночник человека; большее количество могло убить. Опустив левое плечо и обхватив рукой испуганного Германика, Тулл повел их к лежащему ничком преторианцу и боковой стене комнаты. С могучим грохотом в коридор упали три амфоры, опрокинутые оставшимися воинами. На мгновение воцарилась потрясенная тишина, пока обе стороны смотрели друг на друга через щель, а затем один воин попытался метнуть свое копье в Германика.

Снова Тулл грубо схватил генерала, повалив его на пол, под защиту амфор, которые все еще стояли. Воздух зашевелился, когда копье пронеслось мимо; полетели искры, когда оно врезался в сосуд сзади и упало на плитку. Тулл уже собирался потянуться за ним, когда в другом коридоре послышались шаркающие шаги, и он остановился как вкопанный, его сердце бешено колотилось. Будут ли воины карабкаться, чтобы атаковать, или попытаются опрокинуть больше массивных амфор? Последний вариант был безопаснее и, следовательно, более вероятным, решил он, но в эту игру могли играть двое. Он прижался губами к уху Германика и, изображая толчок, прошептал — Помогите мне, господин.

Германик мрачно кивнул ему в знак согласия, и они вместе встали. Тулл отложил меч. Вблизи рядов сосудов их не могли увидеть воины, которые, казалось, перестали двигаться. Их цель стала ясна, когда ближайшая к Туллу амфора слегка закачалась. — Вот эта, господин, — прошипел он, упираясь в нее руками и напрягаясь. Германик встал рядом и сделал то же самое.

— По моей команде, господин, — сказал Тулл, в его голосе звенела настойчивость. — Один, два, три!

Они одновременно толкнули, страх придал им дополнительных сил. Ответного толчка не последовало, подумал впоследствии Тулл, а это означало, что они, должно быть, действовали на мгновение раньше своих врагов. Со скрежетом раскидывая сосуды по сторонам, амфора наклонилась, а затем упала, увлекая за собой еще одну. Они ударились об пол с грохотом, подобным раскату грома. Поднялась пыль и раздался мучительный крик, похожий на крик кролика, попавшего в силки

— Мы поймали одного, господин. — Тулл ухмылялся, поднимая брошенное в них мгновение назад копье. Быстрый взгляд в щель между коридорами показал испуганное бородатое лицо. Даже с близкого расстояния Тулл не был копейщиком, поэтому он заорал — Давай, собака!

Остатки решимости воина рухнули, и он ушел, его ботинки шлепали по полу.

Германик сделал глубокий вдох, успокаиваясь, но Тулл не ослабил бдительности. Было бы глупо умереть из-за того, что он неправильно рассчитал количество их врагов. — Будьте добры, оставайтесь там, господин, — пробормотал он. Германик начал протестовать, и Тулл сказал тоном, не терпящим возражений — Возможно, они не все ушли, господин. — Сменив копье на меч, он наклонился в пространство, оставленное упавшими амфорами. Воин – кричащий кролик – уставился на него широко раскрытыми глазами из-под сосуда, пригвоздившего его к полу.

«Он никуда не денется» — подумал Тулл. Если повезет, он продержится достаточно долго, чтобы его допросили. Вернув свое внимание к коридору, Тулл медленно направился к центральному проходу с мечом наготове. Странное возбуждение охватило его теперь – страх все еще был его частью, но в его венах также билась радость, безумная радость, которая приходит к человеку, когда он смотрел смерти в глаза вблизи и выжил, чтобы рассказать эту историю.

«Ты сегодня в хорошем настроении, Фортуна, старая ты сука» — подумал он. Большинство сочло бы его сумасшедшим, так дразнящим богиню – Тулл часто называл ее грязными именами мысленно, а иногда и вслух, – но он находил это забавным. По правде говоря, он даже не был уверен, реальна ли она – ни разу в своей жизни он не видел неопровержимых доказательств того, что она была чем-то иным, чем концепцией, способом объяснить случайную природу жизни. Тот же принцип применялся ко всем божествам, если он думал об этом, но ставить под сомнение их существование было также не тем, что Тулл был готов сделать, даже мысленно. Некоторые из них должны быть там, в облаках, решил он. Фортуна, Марс и Юпитер как минимум. Как еще я мог пройти через столько гребаных сражений?

Он достиг центрального прохода и посмотрел по обе стороны. Облегчение охватило его, когда он увидел, что никого нет в живых. Открытая дверь слева от него, в задней части здания, казалось, означала, что последний воин сбежал. С такой форой его бы не поймали, но это был не конец света. Германик не пострадал, и нужно было допросить пленного. Двух, с болью понял Тулл. Дегмар лежал снаружи. О чем думал бедняга, участвуя в такой безумной авантюре? Ответ был прост, решил Тулл. Жена и ребенок Дегмара были мертвы, и его семья была в ярости на него за «сотрудничество» с римлянами. Жизнь со своим племенем не была бы той идиллией, которую он себе представлял во время плена.

— Брось клинок!

Голова Тулла удивленно повернулась. Из дверного проема, ведущего в лавку, вышли два легионера с обнаженными мечами. Их раскрасневшиеся лица и неустойчивая походка подсказали ему, где они были до того, как их нашел ювелир. Несмотря на то, что они были пьяны, их появление означало, что драка окончена. Тулл запрокинул голову и рассмеялся. — Я не германский воин!

— Грязь! — крикнул один из них, приближаясь вместе со своим товарищем. — Угрожаешь нашему наместнику, а?

— Посмотри еще раз! — рявкнул Тулл своим парадным голосом.

Первый солдат моргнул; его спутник узнал Тулла, и его лицо побледнело. — Это Тулл, — сказал он пьяным театральным шепотом, добавляя с серьезной тяжеловесностью, — герой Тевтобургского леса. — Он попытался вытянуться по стойке смирно и, покачиваясь из стороны в сторону, отдал честь.

Первый солдат попытался подражать своему товарищу, но был так зол, что ему пришлось упираться в амфору. Отказавшись от попытки стоять прямо, он также отсалютовал.

— Примите искренние извинения, господин, — сказал второй легионер, выглядевший немного более трезвым. «Мы пришли так быстро, как только могли, я и мой товарищ. Купец – старик с седой бородой – велел нам идти как можно скорее, что жизнь Германика в опасности. Я думаю, придут еще люди, господин, но мы прибыли сюда первыми. Нет смысла ждать подкрепления, сказал я. Мы нужны Германику. Итак, мы пришли. И вот мы здесь, господин, — закончил он с застенчивым и более чем горестным видом. Угрозы старшему офицеру — в пьяном виде или нет — заслуживали сурового наказания.

— Вы хорошо справились, — сказал Тулл, скрывая улыбку.

Пара посмотрела друг на друга неуверенно. — Господин? — спросил первый.

— Вы были самыми быстрыми и готовы были рисковать жизнью ради своего наместника. Германик в безопасности, отчасти благодаря тебе. Назовите мне ваши имена и подразделения, и я позабочусь о том, чтобы вы были вознаграждены.

Они обменялись еще одним взглядом, удивление смешалось с явным восторгом. — Спасибо, господин! — ответили они хором.

Тулл узнал их имена и центурии – он был рад узнать, что они оба из Пятого, его легиона, – и приказал им пойти и связать Дегмара. Их безучастные выражения лиц не слишком удивили Тулла. Он вздохнул и сказал — Дайте угадаю. Снаружи нет никакого воина.

— Я пьян, но не слеп, господин, — сказал более трезвый легионер. — Первым, кого мы увидели, был мертвый продавец за прилавком.

— Он говорит правду, господин. Снаружи никого не было, — добавил его спутник. — Клянусь нашими жизнями.

— Сукин сын сбежал, — пробормотал Тулл. Дегмар поплатится жизнью за участие в попытке убийства наместника, и все же небольшая часть Тулла почувствовала облегчение, что ему удалось уйти. Дегмар заслуживал смерти за то, что он сделал, но не через пытки, вероятная судьба человека, пойманного в ловушку амфорой.

Приказав двум легионерам поискать воинов, которые еще могут скрываться в тенях, Тулл отправился на поиски Германика.

К его удивлению, наместник сломал печать на одной из опрокинутых амфор и потягивал вино из перевернутого шлема. — Ничто так не возбуждает жажду, как столкновение со смертью, — сказал Германик. — Хочешь капельку?

— Спасибо, господин. — Беспокойство не покидало Тулла, даже когда он пил.

На реку Ренус, которую все считали защитой от нападения, больше нельзя было полагаться.

Племена были так же опасны, как и прежде, возможно, еще опаснее, чем раньше.

Глава V

Несколько часов прошли в приятной обстановке. Жареные поросята, приготовленные Малловендом, были сочными и вкусными, и Арминий продолжил бы есть, если бы позволил его вздутый живот. Спрос на пиво был высоким, но оно продолжало поступать в изобилии, и, как следствие, настроение в длинном доме стало буйным. По мере того, как мужчины становились все пьянее, неизбежно должны были вспыхивать драки. Мрачный мир был восстановлен после того, как Малловенд пригрозил кастрировать следующего воина, который затеет драку.

Были рассказы, музыка и танцы – Арминий однажды даже вышел на площадку с вдовой, подбадриваемый Малловендом и другими вождями. Празднование немного стихло, когда мужчины заснули или, пошатываясь, вернулись в свои дома. Когда столы были убраны, дети уложены спать, а женщины собрались стайкой у одного из костров, пришло время вождям поговорить. Малловенд снова ушел, чтобы ответить на зов природы, но по его возвращении совет должен был начаться.

Арминий был в ярости. Не так уж сильно, но его решимость воздержаться пошатнулась перед колкими комментариями Герульфа и колкими взглядами, которые он устремлял на Арминия в течение всего вечера. Ему удавалось не реагировать, но его жажда стала непреодолимой, и он проигнорировал попытки Мело заставить его замедлиться. Это не имеет значения, решил Арминий, полный вновь обретенной уверенности. Дюжина кружек пива не помешает ему сказать то, что нужно. Его слова упадут, как семена на благодатную почву. Вожди – более двадцати, из восьми разных племен – не пришли бы сюда посреди зимы, если бы не хотели сражаться с Римом под его командованием. Герульф не остановит его, а если попытается, Арминий поставит его на место.

— Доволен собой? — В его ухе раздался неодобрительный голос Мело.

Арминий в ярости повернул голову. — Я таков.

— Ты не должен быть таким. Ты пьян. А еще ты выглядишь так, словно проглотил полный рот кислого молока. — Взгляд Мело метнулся влево, к Герульфу и обратно. — Это из-за него, да? Этот придурок всю ночь пялится на тебя.

— У тебя зоркий взгляд, — признал Арминий с грустной улыбкой. «Это попытка разозлить меня до того, как мы начнем говорить, и это сработало, будь он проклят».

— Ты не единственный кто пьян, — предупредил Мело. — Вспыльчивость быстро нарастает, когда у мужчин животы полны пива. Герульф будет продолжать подкалывать тебя. Он скажет им, что ты хочешь стать первым императором племен или что-то в этом роде. Поймай его наживку, и ты рискуешь потерять все.

Эта мысль заставила ярость Арминия вскипеть, и он сжал кулаки под столом. «Почему он не видит. Объединившись, мы сможем победить римлян, но каждое племя в одиночку будет раздавлено римской пятой. Это тоже непростая задача – армия Германика слишком велика для этого. Я лучший кандидат в лидеры. Я тот, у кого многолетний опыт борьбы с вражеской военной машиной. Засада шесть лет назад была моей идеей. Три легиона были уничтожены, а Вар покончил жизнь самоубийством – из-за меня. Все это сделал я, а не Малловенд, Ингиомер, Герульф и другие дураки за этим столом.

— Послушай меня, Арминий из херусков, — сказал Мело, сжав его запястье стальной хваткой.

— Я...

— Заткнись, — прошипел Мело, перебивая его.

Потрясенный – даже Мело никогда не говорил с ним так, – Арминий подчинился.

— Если бы шум не был оглушительным и все не были бы пьяны, вы бы просто разрушили свой союз. Опрометчиво говорить о дураках, когда они сидят вокруг тебя. — Теперь лицо Мело было прямо перед лицом Арминия. — Я должен вывести тебя на улицу и засунуть головой в снег, чтобы ты образумился? Эти люди здесь по собственной воле, а не потому, что они тебе обязаны. Они тоже хотят уничтожить легионы Германика и навсегда освободить наши земли от власти Рима. Уговори их правильными словами, и они пойдут за тобой, как волы за ведром зерна. Оскорби их, поведи себя как их начальник, и они уйдут, ничего тебе не пообещав. В одночасье твоя армия сократится до нашей фракции херусков.

— Ингиомер… — начал Арминий.

Мело презрительно фыркнул. — Кровный родственник или нет, но он не свяжет с тобой свою судьбу, если этого не сделает никто из других. Он высокомерен, но не глуп. — Голос Мело теперь кипел от ярости. — В одиночку нас сокрушит Германик, так что тебе придется улыбаться насмешкам Герульфа и обращать его слова против него. Сделай его тем, в ком сомневаются другие. Ты можешь это сделать, Арминий?

Потрясенный до ясности в голове, но также и смущенный, Арминий набросился. — Что ты будешь делать, если я потерплю неудачу? Ты тоже оставишь меня?

Мело бросил на него испепеляющий взгляд. — Я был с тобой больше лет, чем я могу припомнить. Мое место рядом с тобой до конца, где бы и когда бы это ни было. Тем не менее, я предпочел бы, чтобы моя смерть была славной, а не глупой. Наши воины – лучшие бойцы в стране, но они не могут победить римлян в одиночку. Подумай об этом, прежде чем говорить с вождями. — Он сел, тяжело дыша.

Арминий молча переварил совет Мело, в то время как вокруг них продолжалось веселье. В кости играли те, кто еще был достаточно трезв, чтобы считать; другие устраивали соревнования, чтобы узнать, кто выпьет больше пива. Некоторые мужчины пытались встать на голову и одновременно осушить чашу. Последовало много веселья, поскольку попытка за попыткой терпела неудачу. Различные группы воинов соревновались друг с другом в пении звучного племенного боевого гимна, известного римлянам как барритус. Фальшиво, но столь же громко, как во время битвы, их голоса поднимались к стропилам огромной, гортанной волной звука.

— Хорошо? — спросил Мело.

Арминий нахмурился. Ему хотелось выбить все острые коричневые зубы Мело. Однако сделать это было бы глупо. Вполне вероятно, что он потерпит неудачу – Мело был трезвее его, – но это также будет плохо выглядеть и снизит его шансы на победу над вождями. Хуже всего, признал он себе, что Мело был прав. Во всем. «Будь проклята моя гордость» —подумал Арминий, чувствуя, как по венам разливается знакомая горечь. Это всегда грозит моим падением. Его взгляд снова встретился с взглядом Мело.

— Ты прав.

Глубокая морщина на лбу Мело разгладилась; был даже намек на улыбку. — Ты не мог вынести мысли о том, что окажешься лицом вниз в куче снега – это то, что заставило тебя образумиться, не так ли?»

— Отвали, собака. — Арминий сильно толкнул Мело локтем. — Как будто ты можешь вытащить меня наружу и сделать это.

— Я могу это и даже больше, — насмешливо пригрозил Мело, обняв Арминия за плечи и делая вид, что поднимает его на ноги.

— Я оставил вас двоих всего на мгновение, и вы уже боретесь, как безбородые мальчишки! — прогремел Малловенд. — Кто одержал верх?

— Я! — в унисон ответили Арминий и Мело, ухмыляясь.

— Боевые слова, оба! — сказал Малловенд, забавляясь. — Хотя я и хотел бы когда-нибудь увидеть такое состязание, в первую очередь должны быть более насущные дела.

— Да. — Арминий отошел от Мело и разгладил свою измятую тунику. — Я готов.

— Я буду говорить первым. Ты будешь следующим, и мы сможем увидеть, как вождям понравится то, что ты скажешь. — Малловенд жестом велел ближайшим слугам наполнить каждую чашу, и когда это было сделано, он стукнул кулаком по столу. Головы повернулись. Несколько лиц были настороженными или враждебными, главным среди них был Герульф, но большинство были открытыми и выжидающими.

Сохраняй спокойствие. Одолей Герульфа, сказал себе Арминий, и они присоединятся к тебе. Он бросил взгляд на Герульфа, который ухмыльнулся. Желудок Арминия начал бурлить, а ладони вспотели. Он испытал облегчение, когда Малловенд начал говорить, и даже больше, когда его чувства прояснились. Поприветствовав вождей в своем доме, он изложил яркую и ужасающую картину того, что случилось со многими поселениями марсов за лето. Он возложил всю вину на Германика и Тиберия.

Ждать более пяти лет, прежде чем отомстить за засаду племен на Вара, было, по словам Малловенда, признаком безжалостных, мстительных врагов. Людей, у которых лед в венах. — Как еще это было возможно — кричал он, — чтобы их проклятые легионеры убивали все живое, что им попадалось?

Вожди, включая Герульфа, взревели от гнева, и надежды Арминия на успех возросли.

— Мужчины, женщины, дети. Старые, больные. Даже младенцы в кроватках были убиты, — вскричал Малловенд, слюна слетала с его губ. — Скот тоже не убежал, о нет! Сукины дети убили всех животных, которых смогли найти, от охотничьих собак и лошадей, волов и овец, до последней курицы. Что за враг делает это не только с одним племенем, но и со всеми? Мы не можем оставить эти зверства без ответа. Рим должен заплатить –кровью!

Поднялся оглушительный рев. Арминий представил себе Туснельду и их ребенка, которого он никогда не держал на руках. «Ты заплатишь, Германик», — подумал он, чувствуя, как в нем бушует ярость. Так или иначе.

— Не довольствуясь ожиданием весны, — сообщил Малловенд, — я отправил группу своих самых храбрых воинов в Ветеру, чтобы убить Германика.

Ошеломленный, Арминий уставился на Малловенда, который подмигнул ему, как бы говоря: «Ты не ожидал этого, не так ли?» «Мело был прав», — снова подумал Арминий. Недооценивать вождей было и глупо, и опасно.

— Атака провалилась, но это нас не остановит, — объявил Малловенд. — Мы встретим их легионы, когда они перейдут реку, и уничтожим их!

— УБИВАТЬ! — закричал Хорса, колотя кулаком по столу. — УБИВАТЬ!

Крик подхватили все в длинном доме. К ним присоединились даже женщины и дети, которые еще не спали. Арминий изобразил это слово, но внимательно изучал лица вождей. Большинство было на его стороне, решил он. Ему предстояло привлечь на свою сторону остальных.

Малловенд позволил шуму продолжаться в течение тридцати ударов сердца, прежде чем поднял руки призывая к спокойствию. — Мы единодушны, и это хорошо. Но храбрые сердца и готовые к бою копья не могут победить легионы Рима в одиночку. Мы знаем, как победить их, потому что уже делали это раньше! — Малловенд указывал толстым пальцем на вождя за вождем, пока не указал на большинство присутствующих и на каждого, кто помог Арминию уничтожить армию Вара. — Благодаря хитрости и коварству, скрытности и храбрости мы уничтожили три легиона и взяли их орлов. Мы принесли их старших офицеров в жертву богу грома Донару, а головы легионеров прибили к деревьям, чтобы никто не мог ошибиться в том, что там произошло.

И снова вожди громко выразили свое одобрение.

— Вы пришли, чтобы поделиться советом, и мы услышим ваши слова к концу вечера. Следующим, однако, я хочу, чтобы говорил Арминий из херусков. Он всем вам известен и не нуждается в представлении, ибо именно он объединил нас прежде. Тот, чья идея заключалась в том, чтобы увести легионы Вара с мощеных дорог в нашу хорошо расставленную ловушку. Я ваш хозяин, но мы здесь благодаря одному человеку. — Выказывая искреннее уважение, Малловенд склонил голову в сторону Арминия.

Довольный обильным рычанием и бормотанием в знак согласия, Арминий встал. — Благодарю тебя, Малловенд, за прекрасное гостеприимство и трогательные слова, а также за твой план убить Германика. Я благодарен каждому из вас за то, что вы отправились так далеко от своих домов, чтобы собраться с нами сегодня вечером. — Он сделал паузу и был доволен последовавшей тишиной. Выражение лица Герульфа было неодобрительным, но Арминий не дрогнул. Это был его момент; он готовился к этому месяцами.

Глубоко вздохнув, он начал.

Вожди с каменными лицами слушали, как он рассказывал им о планах Рима покорить все племена от Ренуса до Альбиса и за их пределами. Они выкрикивали ругательства по поводу имперских налогов для всех и каждого и ликовали, когда он снова, удар за ударом, рассказывал им, как они помогли уничтожить Вар и его армию. Арминий говорил о нерешительной летней кампании как об упущенной возможности и старался никого не винить в их последней неудачной атаке, в результате которой было убито так много воинов. — Сейчас, — убеждал он, страсть пульсировала в его голосе, —пришло время снова объединиться. Вместе противостоять монстру, которым был Рим.

Почти на каждом лице было написано восхищение. Почти каждый вождь сидел, подавшись вперед на краешке своего кресла. Время пришло, решил Арминий. — Должны ли мы снова сокрушить легионы? — спросил он.

— ДА! — проревели они

— Должны ли мы снять подкованные сандалии легионеров с шеи нашего народа и вороватые пальцы императора с наших кошельков?

— ДА!

— Будет ли наш народ вечно жить свободным?

— ДАААА! — Залаяв, как волки, вожди поднялись на ноги. Увлеченный моментом, один вождь хаттов вскочил на стол и схватил орла, размахивая им в воздухе под громкие возгласы своих товарищей.

«Я сделал это», — торжествующе подумал Арминий, одновременно потрясая кулаком в воздухе вместе с остальными. Они будут сражаться вместе со мной. Он бросил взгляд на Герульфа и обрадовался, когда тот не встретился с ним взглядом. «Делай все, что в твоих силах», — подумал Арминий. Я намного лучший оратор.

Шумихе потребовалась целая вечность, чтобы утихнуть, но это было хорошо. Его самая трудная задача была выполнена; то, что осталось, трудоемкая задача организации их кампании, была бы легкой по сравнению с этим.

— Лучшая речь, которую я слышал за последние годы, — заявил Малловенд, наливая им обоим большую порцию пива. Он чокнулся своей чашей с чашей Арминия. — За победу и смерть Германика.

Арминий повторил свои слова и выпил.

— Хорошо сделано, — сказал Мело ему на ухо.

— Значит, нет необходимости засовывать мою голову в снег? — возразил Арминий.

— На этот раз я тебя отпущу.

Ухмыляясь, они отсалютовали друг другу и допили пиво.

Шум начал стихать, когда охрипшие вожди заняли свои места и наполнили свои чаши. Много чаш было поднято в сторону Арминия; также начали сыпаться вопросы о том, что они должны сделать чтобы противостоять римлянам.

— Скоро вам ответят, — сказал Арминий со спокойной властью. «Во-первых, я хотел бы знать, сколько копий каждое племя может принести в нашу армию».

— Ты бы знал? Наконец-то твой плащ спадает, открывая твое истинное лицо, — ликовал Герульф.

— О чем, во имя Донара, ты говоришь? — спросил Арминий.

— Все, что тебе от нас нужно – это наши воины и их копья — объявил Герульф. — Если бы ты мог справится с ними без нас, ты был бы счастливым человеком, не так ли?

«Моя жизнь была бы намного проще», — признался себе Арминий. Вслух он сказал — Мне было бы невозможно добиться успеха в одиночку. Ваше лидерство, ваша смелость и ваша инициатива жизненно важны. Именно они помогут нам выиграть эту войну.

— Нам? — огрызнулся Герульф. — Разве ты не имеешь в виду «мне»?

— Говори яснее, — рявкнул Арминий, поняв, что было недальновидно думать, что Герульф сдастся без сопротивления.

— Ты приводишь веские доводы в пользу борьбы с римлянами, я отдаю тебе должное. Что не совсем ясно, так это то, почему ты должен возглавить это предприятие, — сказал Герульф. Он сделал паузу, а затем добавил: — Или ты планируешь, чтобы кто-то из нас был главным?

Сбитый с толку, Арминий запнулся. — Я не думал об этом.

— Ну же. Ты думаешь мы в это поверим? — издевался Герульф.

— Мое племя ведет в бой наибольшее количество воинов, — сказал Арминий, пытаясь восстановить контроль. — Когда вы добавите людей моего дяди, херуски составят почти половину армии, вроде как. — Он взглянул на Ингиомера, молясь о его поддержке, и был доволен задумчивым кивком дяди. — Ингиомер прислушивается к моему совету, и я думал, что как лидер самой большой группировки я…

— Вот оно, — вскричал Герульф, перебивая. — Вы слышали это из его собственных уст!

Гнев Арминия вспыхнул. — Ты что, лишился рассудка?

— Далеко нет, Арминий, — лукаво ответил Герульф. Переводя взгляд с вождя на вождя, он усмехнулся — Разве когда-нибудь возникал спор о том, кто командует нами в этом предприятии, в котором многие из нас могут лишиться жизни, или мы собираемся следовать за ним, как овцы? Что дает этой сладкоречивой ласке право вести нас? Разве я забыл голосование, в ходе которого мы избрали его главой?

— Голосование не проводилось, — с явным негодованием сказал вождь тенктеров с вытянутой челюстью.

— Да, — пробормотали несколько недовольных голосов.

— Почему бы и нет? — спросил Герульф. — Кто сказал, что ты — тут он указал на Малловенда — или ты, — теперь он указал на Хорсу, — не смогли бы возглавить нас.

— Я мог бы возглавить армию, — заявил вождь тенктеров.

— И я! — воскликнули несколько других.

— Я тоже мог бы это сделать, — сказал Герульф, выпятив грудь. —Давайте поставим этот вопрос на голосование. Это будет самый справедливый путь.

«Донар возьми его», — подумал Арминий с нарастающей яростью. Теперь все полетит к чертям. Полдюжины дураков оспорят его право командовать. Если ему повезет, он выйдет победителем, но созданная плохая атмосфера расколет альянс. Все, кто выстоял, но не победил, почувствуют себя обиженными. Образы вождей, спорящих о тактике боя, или, что еще хуже, уходящих со своими воинами в решающий момент, заполнили его разум. Я не могу этого допустить. Я не буду, решил Арминий, даже если мне придется рискнуть всем. Стоя, он бил чашкой по столу.

Повисла удивленная тишина.

— Голосуйте, если хочешь. Выберите своего лидера, — объявил Арминий. — Вы сами себе хозяева, но у меня нет желания ссориться с вами, как с детьми. Как и у моего дяди. Наши воины останутся под нашим командованием. Беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что Ингиомер остался с ним, и Арминий воспрянул духом. Его тактика еще может сработать.

Разразился хаос. Гневные крики наполнили воздух. — Ну же, Арминий, — взревел Малловенд с багровым лицом. — Ты должен стоять с нами!

— Ты позволишь нам сражаться с римлянами в одиночку? — Голос Герульфа был яростным.

— Я не буду участвовать в этом безумии, нет, но вы можете действовать, как хотите. Выберите мужчину, который будет вести вас. Сражайтесь или требуйте мира. Может быть, даже покинете свои племенные земли, как это сделали некоторые, и отправитесь на восток, за пределы досягаемости Рима. — Арминий огляделся, глядя на каждого вождя. — Голосование за лидера может показаться более справедливым, но оно не даст вам человека, способного сокрушить римлян раз и навсегда.

Никто не произнес ни слова в течение одного удара сердца, двух, и, отчаянно пытаясь сохранить инициативу, Арминий снова бросился в атаку. Он ткнул указательным пальцем в Герульфа. — Можешь ли ты разработать и осуществить план, который позволит разгромить восемьдесят тысяч римских солдат?»

Герульф открыл рот, но издал ни звука.

— Я так и думал! — закричал Арминий. — Мы последуем за тобой до славной смерти. — Он повернулся к Малловенд. — Тот ли ты человек, который будет командовать нашими воинами, человек, который победит войско Германика?

— Я бы сделал все, что в моих силах, — ощетинившись, ответил Малловенд.

— Ты лучший? Этого недостаточно, и никогда не будет, — усмехнулся Арминий. — Против такого количества римлян нам нужно больше, чем кто-то лучший! Мы заслуживаем человека с планом, который сработает. Планом, согласно которому армия Германика будет стерта с лица земли или почти стерта с лица земли. Кто из вас возьмет на свои плечи эту тяжелую ношу?

— Не я, — признал Хорса, покачав головой. — Ты можешь быть высокомерной шлюхой, Арминий, но ты прирожденный лидер и прекрасный тактик. Ты думаешь, это можно сделать?

— Я знаю, — воскликнул Арминий, воодушевленный неохотным одобрением Хорсы. — Если мы нанесем такой сокрушительный удар, клянусь вам, империя оставит нас в покое – навсегда.

Вожди заговорили между собой. Сев, Арминий предоставил им это. — Прекрасные слова, хорошо сказано, — одними губами проговорил Ингиомер со своего места.

— Рискованная стратегия, — прошептал Мело, но глаза его сияли. — Теперь им придется следовать за тобой – ты не оставил им выбора. Даже самый упрямый среди них знает, что единственный достойный вождь здесь – это ты. — Он мотнул головой в сторону. — Однако Герульф так быстро тебя не простит.

Арминий искоса взглянул на Герульфа, чье хмурое, изможденное выражение лица не мог не заметить даже слепой. Потерпев неудачу, Герульф будет доставлять еще больше хлопот, понял Арминий придя к внезапному решению. Наклонившись к Мело, он сказал: — В следующий раз, когда пес пойдет отлить, следуй за ним. Убей его снаружи.

Выгнутые брови Мело были его единственным комментарием.

— Это должно выглядеть как несчастный случай.

— Предоставь это мне.

Удовлетворенный, Арминий откинулся на спинку кресла. Герульф скоро будет исключен из уравнения, но выборы военного лидера оставались вполне вероятными. Арминий дернулся от нетерпения, пока они совещались. Демонстрируя небрежность, он подобрал пару выброшенных игральных костей. К его удивлению, он продолжал выбрасывать пятерки и шестерки.

Через некоторое время именно Малловенд избавил его от страданий. — Мы пришли к решению, — объявил он.

Желудок Арминия закрутился узлом, и он положил кости. — Я понимаю.

— Победа, которую ты описал – ты приведешь нас к ней? — Голос Малловенда был хриплым.

— Да, — с полной убежденностью поклялся Арминий. — Я делал это раньше – большинство из вас видели доказательство этого своими глазами. С твоей помощью и твоими воинами я сделаю это снова, но мы должны быть едины! Ты со мной?

— Да, — проворчал Малловенд. — Мы.

— Ты позволишь мне решать, когда и где сражаться?

— Мы так и сделаем, — неохотно сказал Малловенд.

— Да, — сказал Хорса, и его сжатые челюсти свидетельствовали о том, что он не совсем счастлив. Остальные «да» тоже были приглушены, но все вожди смотрели в глаза Арминию, кроме Герульфа.

— Мои воины будут сражаться, — объявил он, — но, если мне не понравится твой план, Арминий, я верну их в наши поселения.

— Очень хорошо, — отрезал Арминий. «Но не ожидай, что весной на тебя возложат много ответственности». Вскарабкавшись на стол, он схватил орла и сделал круг, чтобы все могли вблизи увидеть его сверкающее величие. — Вместе мы победим легионы Рима. Вместе мы поймаем не троих, а полдюжины!

Тогда вожди возликовали, громко и страстно, и Арминий горячо поблагодарил Донара. Большую часть времени было невозможно сказать, интересовался ли бог грома делами людей, но в таких случаях, как этот, когда Арминий сражался вопреки всему и выходил победителем, казалось, что он пользуется божественным одобрением.

Отодвинув стул, Герульф пробормотал что-то себе под нос, направляясь к двери. Мало кто заметил, как он оставил дом и своего заместителя; Мело подождал дюжину ударов сердца, прежде чем тоже ускользнул.

— Расскажи нам свой план, — пригласил Малловенд, наливая еще пива Арминию.

— Подожди. — Арминий выплеснул содержимое своей чаши и протянул ее, чтобы налить еще. — Это мучительная работа – убеждать вас, ублюдков, сражаться.

Животный смех и смущенные взгляды, появившиеся после этого рискованного комментария, наполнили Арминия мрачным восторгом. Герульф почти свел на нет его усилия, но в конце концов он одержал победу. Вожди последуют его примеру, к победе, и голос Герульфа больше никогда его не побеспокоит.

Ночь была хорошей, подумал Арминий. Поймав взгляд вдовы, он улыбнулся. Это еще не конец.

Глава VI

Прошли месяцы, и в римском лагере Ветера суровая погода стала далеким воспоминанием. Наконец-то пришла весна, принесшая с собой более приятную температуру. Птицы радостно щебетали на деревьях с новыми листьями, и на каждом растении распускались почки. День клонился к вечеру, но сквозь продуваемые ветром прорехи в облаках продолжали струиться яркие солнечные лучи. Недалеко от массивного форта, на склоне холма, по берегу реки прогуливался легионер Марк Пизон.

Высокий, долговязый мужчина с колючими черными волосами, он был в первой центурии Тулла в Восемнадцатом и был новобранцем в то время, когда их легион был уничтожен. С тех времен Пизон стал мудрее, жестче и был предан Туллу. Рядом с ним шагал Метилий, его друг и товарищ, и еще один из старых солдат Тулла. Они были не на дежурстве и охотились за рыбой. Ни один из них не испытывал желания забросить крючок в воду, но этим занималось достаточно легионеров, чтобы была возможна торговля или покупка. Богатое разнообразие рыбы в Ренусе гарантировало, что ее ловля стала популярным времяпрепровождением в свободное от службы время. Некоторые предприимчивые люди ловили сетями и водоплавающих птиц – уток, журавлей, бекасов, а зимой и гусей. Иногда можно было купить и мясо бобра, хотя оно стоило дорого.

Рыба не была любимой едой Пизона – ею была баранина, – но она была более аппетитной, чем пшеничная каша, которую предлагали в казарме, которую он делил с Метилием и четырьмя другими. Их контуберний не был полноценным, состоящим из восьми человек или палаточной группу, но жестокая кампания прошлого лета показала, что их ситуация далеко не уникальна. Пизон высказал свое мнение о предложенном на вечер ужине во время тренировки за несколько часов до этого, и назначенный на этот день повар, веселый краснощекий солдат по имени Дульций, не был впечатлен. — Скучно? — прорычал он. — Тогда готовь сам или найди что-нибудь повкуснее!

И вот Пизон обнаружил, что прогуливается по кромке воды с Метилием. Он заплатит за любую рыбу, которую они выберут, а Дульций сделает все остальное по их возвращении. Это был хороший компромисс, подумал Пизон, взглянув на Метилия. — Приятно быть за стенами, а не в поселении, а?

— Да. Даже я могу устать от таверн и постоялых дворов, постоялых дворов и таверн, — ответил Метилий. — Бордели – это другое дело. Я бы посещал один из них каждый день, если бы мог себе это позволить.

Пизон усмехнулся. Он тоже посещал бордели поселения, но не так часто, как Метилий, чье худощавое телосложение, безобидное выражение лица и ямочки на щеках выдавали его огромный сексуальный аппетит. — У тебя было бы больше денег, если бы ты хорошо играл в кости. Я уже предлагал научить тебя…

Метилий оборвал его. — Я не любитель игр или ставок – ты же знаешь меня, когда дело доходит до оценки шансов».

Пизон пожал плечами. — Если передумаешь, просто спроси.

— Этого никогда не случится, — сказал Метилий, подтолкнув его.

Пизон отпрянул, радуясь присутствию Метилия. Его предыдущим лучшим другом был Вителлий, еще один из ветеранов Тулла, но он был убит во время прошлогодней кампании. Это была глупая и ненужная смерть, размышлял Пизон, точно так же как не повезло другому его хорошему товарищу, Саксе. После их смерти связь между ним, Метилием и остальной частью их палатки еще больше укрепилась. Вскоре она должна будет подвергнуться испытанию, так как огромная армия, собравшаяся за северной стеной лагеря, была почти готова пересечь реку.

— Эй, брат, — крикнул Пизон, обращаясь к лысеющему солдату с полной плетеной корзиной на боку. — Ты был занят.

Лысый не сводил глаз со своей лески. — Что касается линя и карпа, то же самое и для сома. Лещ покрупнее – по два асса. Такой здоровенный ублюдок как щука обойдется вам в сестерций. Понадобилась целая вечность, чтобы вытащить ее.

Используя ветку орешника, которую он захватил с собой чтобы нести покупки, Пизон порылся в добыче Лысого. — Что тебе нравится?' — спросил он Метилия.

— Я не готовлю, так что мне все равно, — весело сказал Метилий. — Но не сом. На вкус они как тина.

— Жители дна все одинаковы, — согласился Пизон. Он посмотрел на Лысого. — Сколько за шесть линей?

— Шесть ассов, — последовал едкий ответ.

— Я покупаю полдюжины, — запротестовал Пизон. — Четыре асса.

— Пять.

— Четыре.

— Идет. — Впервые Лысый посмотрел на них. Он смотрел, как Пизон протыкал своей палкой жабры шести линей; затем он протянул руку. То, что можно было принять за улыбку, скользнуло по его лицу, когда монеты Пизона звякнули в его ладони. — Благодарю.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил Пизон.

— Если погода такая же как сейчас, и я не на дежурстве, то да. Это прекрасное место, чтобы скоротать несколько часов, не в последнюю очередь потому, что мы собираемся провести месяцы на дальнем берегу, рискуя своей гребаной жизнью. — Лысый провел рукой слева направо, охватывая зеленые, обсаженные деревьями острова посреди реки, обилие птиц и быстротекущую воду. — Красиво, а?

— Я полагаю. — Пизон бросил суровый взгляд на дальний берег. — Ты видишь много жителей?

— Иногда, когда нет речных патрулей. Более смелые выходят на лодках, делая вид, что ловят рыбу, но их глаза-ласки всегда устремлены на нас и на форт. Они знают, что мы идем за ними. — Раздался металлический звук, когда Лысый хлопнул по траве рядом с собой, где лежал его меч. — Я и другие завсегдатаи носим их всегда с собой. На всякий случай.

— Мудрый ход, — сказал Пизон. Для солдат в свободное от службы время, было необычно носить с собой нечто большее, чем кинжал, но он не мог спорить с рассуждениями Лысого. «И все же после зимнего покушения на Германика все было тихо», — подумал он. — Должны ли мы сделать то же самое, Метилий?

— Скоро мне придется таскать мой проклятый гладий везде, днем и ночью, — проворчал Метилий. — Я не собираюсь носить его и в свободное от службы время.

— Да. — Лысый слишком осторожничал, сказал себе Пизон. — Ну давай же. Посмотрим, как идут корабли, а потом вернемся.

Попрощавшись с Лысым, они продолжили свой путь к новому причалу, который лежал под фортом. Рядом с поселением была пристань, но огромное количество судов, необходимых для кампании этого года, привело к тому, что рядом с лагерем было построено второе сооружение. За зимние месяцы там было построено множество военных транспортов, и работа продолжалась. Ходили слухи, что Германик заказал в общей сложности почти тысячу. Пизон часто молился, чтобы его подразделение не попало в число тех, кто отправится в Германию морем. Его желудок сжался при воспоминании о неприятном путешествии, которое он и его товарищи пережили в прошлом году.

Решив, что ему сопутствует удача, и ему будет приказано идти на вражескую территорию, он изучил ближайшие корабли, пришвартованные рядами, выступающими в потоке. Над носом каждого из них выгибалась резная деревянная голова птицы, а сзади располагалась открытая каюта капитана. Длинные, изящные и гладкие, они имели один ряд весел, по пятнадцать-двадцать на борт, одно рулевое весло и центральный парус. На борт могли поместиться от одной до двух центурий, в зависимости от их длины.

— Они выглядят достаточно мореходными, — сказал Пизон, пытаясь говорить уверенно. — Но, если Фортуна будет добра к нам, нам никогда не придется их испытывать.

— Я с тобой, брат, — сказал Метилий, сплюнув. — Дай мне твердую почву под ногами в любой день.

— На море или на суше победа будет за нами, Германик позаботится об этом, — сказал Пизон, и Метилий согласно пророкотал. Так думали не только они – с момента их возвращения прошлой осенью из Германии боевой дух был высок.

Их калиги стучали по деревянным доскам, усиливая шум. Парусные мастера сидели, скрестив ноги, на причале, выкрикивая приказы своим помощникам, пока те подгоняли большие квадраты пеньки. Опилки лежали глубокими кучами вокруг плотников, мастеривших гребные скамейки для незаконченного судна. Мастера-кораблестроители, привезенные издалека, расхаживали, погруженные в беседу, за ними следовали писцы с серьезными лицами с дощечками для письма и стилусами. Солдаты и их офицеры сходили с кораблей, только что прибывших из патрулей. «Никого из мужчин не тошнило», — подумал Пизон, прежде чем с отвращением вспомнить, что Ренус всегда спокойнее открытого моря.

В дальнем конце пристани находился собственно судостроительный район. Здесь было спокойнее, потому что дневная работа уже закончилась. Деревянные рамы удерживали перевернутые корпуса на разных стадиях строительства от почти скелета до готового изделия. Стволы деревьев лежали штабелями; рядом с ними стояли столы, где их распиливали и строгали до нужной длины. Резкий запах сосновой смолы наполнил воздух – Пизон заметил горшки, стоявшие рядом с кораблем, который в тот день был расписан этой смолой.

— Насмотрелся? — спросил Метилий. — Пойдем обратно – у меня в животе урчит.

Дьявольское наваждение овладело Пизоном. Вечер был чудесный вечер, и Лысый был прав – берег реки был прекрасен. — Дульций и остальные могут подождать, — сказал он.

— А?

— Здесь повсюду опилки и древесная стружка. Мы разожжем костер и приготовим нашего линя, оставаясь здесь, пока светло. Остальные могут есть свою кашу и раздражаться. Они получат свою рыбу, когда мы вернемся.

Ухмылка расплылась на лице Метилия. — Прекрасная идея. Я должен был захватить бурдюк вина и немного хлеба.

— В следующий раз, — сказал Пизон. — Может быть, остальные тоже придут. Мы могли бы даже сами приготовить ужин.

Вопрос был улажен, они принялись за сбор топлива.

Сытый и довольный, Пизон вытянул ноги к угасающему костру. Уже стемнело – прошло несколько часов, – Метилий дремал рядом с ним. Небо очистилось, и бесчисленные звезды сверкали в бескрайной черноте над головой. Журчание воды, когда она проносилась мимо, шорох животного в камышах – возможно выдры – и редкие птичьи крики были единственными звуками. Пизон мог бы находиться на берегу могучей реки Падус в Италии, где он вырос. В этот час его овдовевшая мать скоро должна была лечь спать. Два его младших брата, оба уже взрослые могли бы все еще быть дома или они могли бы уже жениться и жить поблизости.

Пизон почувствовал укол ностальгии. Он не видел и не слышал о своей семье несколько лет, и решил приложить письмо к следующему платежу наличными, который он отправит своей матери. Он с трудом читал и писал, но он мог написать несколько строк. Возможно, в течение года, он получит ответ, написанный от имени его матери местным писцом, если ему повезет. Как и большинство обычных солдат, Пизон использовал для доставки своих писем торговцев, людей, которые за определенную плату выступали в качестве неофициальных посыльных. Более надежными были ветераны, которые уволились и возвращались в Италию, но найти одного из них было легче сказать, чем сделать.

Метилий захрапел, а Пизон улыбнулся. Его самого немного клонило в сон, но огонь костра угасал, и его плечи и спина чувствовали холод. Было еще недостаточно тепло, чтобы оставаться на улице всю ночь, по крайней мере, без одеял. Тем не менее, это был приятный вечер. Он обирался ткнуть Метилия сандалией, когда неожиданный звук заставил его замереть. Всплеск.

Всплеск. И снова этот мягкий звук весел, опускающихся в воду и выходящих из нее. Внезапно лоб Пизона покрылся испариной, и он уставился в темноту. В этот час на реке не было военно-морских судов – он поставил бы на это месячное жалованье. Ночные патрули были опасны, и поэтому предпринимались только в случае крайней необходимости.

Инстинктивно он потушил огонь несколькими легкими ударами. Наклонившись над Метилием, Пизон прикрыл ему рот рукой и прошипел —Просыпайся, брат, тихо и спокойно!

Глаза Метилия тут же открылись и наполнились тревогой, но он не издал не звука

Пизон убрал руку. — Там кто-то есть на лодке.

— Германцы? — прошептал Метилий.

— В такой час, кто еще это может быть?

— У нас ведь должны быть часовые?

— Я никого не вижу рядом с нами, — ответил Пизон, всматриваясь. — Готовые суда хорошо охраняются, но кому придет в голову ставить часовых на груды досок?

— А здесь мы только с нашими кинжалами. — Метилий нахмурился. — Лысый сейчас что-нибудь бы сказал, а?

— Шшшш. — Плеск прекратился, но теперь Пизон слышал, как люди выходят из лодки на мелководье. Он указал на строительную площадку, которая была слева от них. — Они выходят на берег, вон там.

— Между нами, остальными кораблями и часовыми, — с тревогой прошептал Метилий. — Мы отрезаны и в меньшинстве. Лучше всего затаиться. Они никогда не узнают, что мы были здесь.

— И позволить, чтобы им сошло с рук все, что бы они ни собирались сделать? — яростно зашипел Пизон. — Достань свой кинжал и следуй за мной.

— Что ты собираешься делать?

— Подойдем поближе, посмотрим, сколько их там, и поднимем тревогу.

— Я не это планировал на вечер, — проворчал Метилий, но все же поплелся за Пизоном.

Он оставил оставшихся линей позади. Это было расточительно, и Дульций и остальные будут жаловаться, но это было предпочтительнее, чем оказаться с ними в опасной ситуации. Благодарный тому, что у них не было вина, Пизон протопал к массе темных очертаний, которые были наполовину построенными сосудами. Он добрался до первой громады, никого не увидев, и, остановившись, посовещался с Метилием.

— Будет безопаснее оставаться со стороны форта от кораблей, — пробормотал Пизон. — Отойдем слишком близко к воде, и мы рискуем попасть в ловушку. Иди в другую сторону, и мы можем бежать к форту, если понадобится.

— Мне это не нравится. Нас только двое против бог знает скольких?

— Мне это тоже, черт возьми, не нравится, но наш долг – сделать что-нибудь. Думаешь, Тулл сдержался бы?

— Конечно, нет, но он настоящий герой.

— А ты один из его храбрецов. — Пизон хлопнул Метилия по руке, надеясь, что его собственные нервы не выдадут его. — Мы двинемся быстро, — прошипел он. — Держись поближе. Пригнись. Если мы разлучимся, не жди меня. Доберись до пристани и подними тревогу.

— Да. — Голос Метилия был недовольным, но решительным.

Успокоенный, Пизон подкрался к носу корабля. Точечки света отмечали костры часовых, примерно в четверти мили от нового дока. Над всем возвышался форт с тысячами солдат. «С таким же успехом эти люди могли бы быть в Риме», — подумал Пизон, борясь со страхом. Их лучшим вариантом было то, что там будет не слишком много незваных гостей с которыми могли бы справиться ближайшие часовые. Долгие мгновения он изучал темноту справа – там, где слышал плеск, – и был разочарован, увидев только недостроенные корабли. Пизон начал задаваться вопросом, не почудился ли ему шум лодки.

— Что это? — Метилий прошипел ему в ухо. — Послушай.

Сначала Пизон ничего не мог разобрать, но потом… мужские голоса, невдалеке и справа. Его внутренности сжались, но он стиснул зубы. — Давай.

Как два вора, они крались на звуки, доносившиеся из-за второго корпуса. Вдохновение охватило Пизона, и он, опустившись на колени, заполз под перевернутый корабль. Метилий последовал за ним. Защищенные таким образом, они могли видеть другую сторону корабля до высоты колена. Сердце Пизона бешено колотилось – он мог насчитать не меньше десяти пар ног. Они были одеты в штаны, что подтверждало их принадлежность к германцам и злонамеренные намерения. Что еще хуже, он услышал бормотание на германском. Когда он сосредоточился, оно стало различимо. — Убери руку, — приказал голос. — Мы должны поджечь корабли одновременно. Таким образом, еще больше сгорит, прежде чем римляне отреагируют.

Как хотел Пизон в этот момент, чтобы весь его контруберний был с ним. Даже со своими кинжалами они могли бы уложить с этой позиции полдюжины воинов, а затем прикончить остальных. Мудрость его идеи вскоре была поставлена под сомнение, поскольку в поле зрения появилось больше пар ног. Пизон, у которого пересохло во рту указал на них; Метилий мрачно кивнул ему в ответ. Причалили как минимум две лодки, если не больше. Пришло время уходить и поднять тревогу, пока их не увидели и не услышали. Пизон указал большим пальцем в направлении, откуда они пришли, и с облегчением Метилий одними губами сказал — Да.

Чего они не ожидали, так это того, что воин отделится от своих товарищей, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Поднявшись на четвереньки, Пизон с ужасом увидел мужчину менее чем в трех шагах от себя, украшающего соседний корпус дугой мочи. Его копье было прислонено к бревнам корабля. Хотя Пизон и Метилий позади него двигались тихо, воин все же услышал их.

Он повернулся с членом в руке, струя его мочи изгибался вместе с ним, и его челюсть отвисла. В бешенстве Пизон встал, вытащил кинжал и бросился вперед. Теплые капли осыпали его ноги, но отвращения не было, только страх. Его первый удар, неудачно направленный, пришелся воину в живот. Рев агонии разорвал ночной воздух, и человек пошатнулся. Собравшись с мыслями, Пизон подошел к нему сзади и с мастерской точностью откинул голову назад и перерезал ему горло. Кровь брызнула на корпус, смыв мочу, и Пизон позволил воину упасть. — Если хочешь жить, беги, — прошипел он Метилию, который пялился на него, как дурак. — К пристани. Беги!

С кинжалами в руках они бросились прочь от реки и ночных налетчиков. Позади них раздавались тревожные крики; Пизон даже мог различить топот ног. «Пусть они обходят корму корабля, — молился он, — а не нос. Пожалуйста».

Им повезло. Воинов не было видно, когда они вышли из-за перевернутых лодок и резко повернули направо к пристани. Благодаря нескольким дозорным огням они могли видеть часовых. Их бегство было услышано, раздались гневные крики, что побудило Пизона и Метилия к еще большим усилиям. Они пробежали сотню шагов, не встретив врага, и Пизон бросил взгляд через плечо. Проклятие сорвалось с его губ. Вместо того чтобы броситься в погоню, воины вернулись к своей первоначальной цели. Пламя вырывалось из двух корпусов, и, очерченный светом, Пизон мог разглядеть фигуры, поджигающие факелы.

— Быстрее, — призвал он.

— Я не бегун, — прохрипел Метилий, но ему удалось не отставать от Пизона, когда тот продолжал бежать.

Часовые заметили их приближение благодаря горящим кораблям позади них. — Стоять! Стоять! — с вызовом произнес не совсем ровный голос.

— Мы такие же легионеры, как и вы, — взревел Пизон.

Часовой не услышал, или его страх взял верх над ним. В воздухе пронесся дротик, вонзившийся между Пизоном и Метилием.

Пизон с криком остановился, понимая, что спутники этого человека могут сделать то же самое. Он поднес руки ко рту. — МЫ РИМЛЯНЕ, КАК И ВЫ! ПОЗВОЛЬТЕ НАМ ПРИБЛИЗИТЬСЯ.

— Вы римляне? — последовал растерянный ответ.

— Да, да, — воскликнул Пизон, идя вперед с Метилием.

— Какой тогда пароль?

— Я, черт возьми, не знаю! — воскликнул Пизон с растущим разочарованием.

— Тогда ты можешь быть германцем – оставайся на месте!

С Пизона было достаточно. — Сколько грязных германцев говорят на латыни так же, как я, придурок? Ты видишь вон те языки пламени? Это горящие лодки. Группа налетчиков высадилась, и мы пришли сообщить об этом вашему офицеру, чтобы он мог что-нибудь сделать. Если ты не хочешь быть идиотом, ответственным за уничтожение половины флота Германика, я предлагаю тебе пропустить нас!

Секундное колебание, а затем часовой прорычал — Хорошо, но иди медленно и аккуратно – и держи руки на виду.

Обменявшись яростными взглядами, пара сделала, как им было сказано.

Их встретили четверо нервных легионеров, трое из которых держали дротики. Последний, человек, метнувший свой, держал меч наготове. Судя по его гладким щекам, он недавно был в армии. — Имена и подразделения, — потребовал он.

— Марк Пизон и Гай Метилий, Вторая центурия, Первая когорта Пятый легион, — прорычал Пизон. — Раньше мы были в Восемнадцатом. Знай, что мы сражались в Тевтобургском лесу, когда ты еще сосал грудь своей матери, и таким людям, как мы, не нужны такие личинки, как ты, которые нас подставляют.

Остатки уверенности часового рассеялись. — Я просто делаю свою работу, — сказал он, глядя на своих товарищей в поисках поддержки, но они изучали Пизона и Метилия с появившимся уважением.

— Считай, что тебе повезло, что ты дерьмово метаешь копья, — возразил Пизон. — А теперь, если вы не хотите, чтобы сгорело больше кораблей, отведите нас к вашему офицеру!

Слабый свет не мог скрыть выступившие пятна на щеках солдата. — Сюда, — пробормотал он.

К облегчению Пизона, опцион, отвечающий за часовых, среагировал сразу же, как он и Метилий объяснили, что происходит. По счастливой случайности патрульное судно только что поздно вернулось, и центурион был более чем счастлив добавить своих легионеров к двадцати солдатам, собранным опционом. Без доспехов и надлежащего оружия Пизон и Метилий не могли участвовать, но они наблюдали, как отряд двинулся ускоренным маршем в направлении к теперь уже ярко освещенной сцене. — Вперед, мальчики в синем! — взревел центурион.

Столкнувшись с сотней готовых к бою легионеров, воины бежали к своим лодкам. Последовала короткая, но ожесточенная схватка, которую Пизон не мог видеть, но, когда легионеры вернулись, не имея нескольких человек, выяснилось, что им удалось продырявить одно из судов нападавших, так что оно затонуло недалеко от берега. Горстке германцев удалось уйти, но большая их часть была мертва. Было сожжено двенадцать корпусов, но, как сказал центурион ухмыляющимся Пизону и Метилию, их было бы гораздо больше, если бы они не подняли тревогу. — Хорошая работа, мальчики, — сказал он, хлопая их обоих по рукам. — Кто ваш центурион?

— Центурион Тулл, Вторая центурия, Первая когорта, Пятый легион, командир, — с гордостью ответил Пизон.

— Я знаю Тулла, — сказал центурион, кивая. — Прекрасный офицер. Хорошо отзывается и о своих людях. — Смущенные Пизон и Метилий переминались с ноги на ногу, а центурион рассмеялся. — Вы заслуживаете похвалы за свои действия. Я прослежу, чтобы Тулл узнал об этом.

— Благодарю вас, командир, — повторила пара.

— Возвращайтесь в форт, — приказал центурион. — Думаю, несколько чаш вина вам не помешает. Ваши товарищи захотят услышать, чем вы занимались.

Отсалютовав, двое друзей пошли к восточным воротам. Через какое-то время Пизон вспомнил о рыбе. — Дульций и остальные не обрадуются, когда мы вернемся с пустыми руками.

— К черту их, — со злобной улыбкой заявил Метилий. — Мы те, у кого есть захватывающие новости. Они могут поделиться с нами своим вином, просто чтобы услышать их.

— Да, — сказал Пизон. — Повезло, что мы были там, а?

— Еще повезло, что ты их слышал. Я бы все проспал.

— Похоже, что за этим тоже стоял Арминий, — сказал Пизон. — Если так, то его влияние действительно увеличилось, чтобы убедить местные племена предпринять такую попытку.

— Арминий может быть не виноват. Узипеты и марсы ненавидят Рим так же сильно, как любое другое племя. Помнишь нападение на Германика?

— Совершенно верно. — Разум Пизона наполнился мрачными мыслями о Дегмаре – Тулл рассказал им о его причастности к покушению. Независимо от того, был ли здесь Дегмар или нет, нападение означало, что местные жители не потеряли своего желания сражаться с Римом. Прежняя уверенность Пизона в весенней победе теперь казалась несколько самонадеянной.

Если бы только можно было вознести молитву орлу, с тоской подумал он.

Глава VII

Пизон тащился по одной из главных улиц форта со своими пятью товарищами по палатке. День спустя был ранний вечер, и их обязанности были выполнены. Его волнение, которое нарастало с тех пор, как обсуждалась идея отдать дань уважения орлу легиона, угасло, когда в поле зрения появился штаб. Для обычных легионеров было необычно посещать святилище – на самом деле, Пизон никогда о ней не слышал, – но никто из них не мог вспомнить конкретного правила, запрещающего эту практику. В уютной казарме, с набитыми вином животами, его план показался превосходным, способ почтить знамя своего легиона и просить его о помощи в грядущих битвах. Если повезет, это может обеспечить безопасное возвращение из надвигающейся кампании. Теперь, когда непрекращающийся дождь просачивался сквозь их туники, а преграда в виде часовых штаба приближалась, казалось, что это самая совершенная глупость, вызванная выпивкой. Пизон всмотрелся в лицо Метилия, увидев отражение собственной неуверенности. Не желая первым выражать опасение, он продолжал идти.

В сотне шагов от внушительного главного входа Метилия сломался. — Разумно ли это?

Его комментарий освободил затор.

— Мы не переступим порог, — заявил Дульций.

— Даже если мы это сделаем, офицер скоро бросит нам вызов, — сказал Кальв, долговязый фермер и новое пополнение в их контубернии. Добродушный, разговорчивый тип, он рассказывал любому, кто слушал, что присоединился к легионам только от отчаяния после того, как чума крупного рогатого скота уничтожила все его стадо.

Двое других пробормотали свое согласие.

Храбрость Пизона возросла. — Мы должны попытаться! Пятый обеспечивает охрану следующие три дня, помните? Пошли. — Он зашагал дальше, молясь, чтобы его попытка пристыдить их сработала. Десять шагов, и он все еще был один. На его лбу выступили капельки пота. Двенадцать. Пятнадцать.

— Глупый придурок, — сказал Метилий, догоняя его.

— Ты не лучше, — парировал Пизон, ухмыляясь. Все они присоединились к нему.

— Если на нас за это наложат взыскание, ты купишь вино, — сказал Кальв. То, что у новобранца было мало денег, не мешало ему быть щедрым на вино.

— Согласен, — сказал Пизон. — Учти, оно будет самым дешевым. Приличный товар был бы потрачен впустую на вас, дикарей.

Их добродушное подшучивание стихло при приближении к входу. Четыре часовых с напряженными спинами, бдительные, стояли на страже у больших двустворчатых дверей. Первой мыслью Пизона было проскользнуть внутрь, когда подкатила повозка, но часовые стояли по обеим сторонам порога. — Есть идеи? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Рассказать им правду? — предложил Кальв. На него посыпался шквал оскорблений, и он нахмурился.

— Они почувствуют запах вина в нашем дыхании и скажут нам, чтобы мы отвалили, — сказал Пизон.

Высказывались и другие предложения, но ни одно из них не было осуществимым. Уверенность Пизона еще больше ослабла.

— Там Туберон, — сказал Метилий.

Вид их легата, идущего к штабу с противоположной стороны, заставил всех внезапно поинтересоваться землей. Вспыльчивого, высокомерного и порочного приверженца дисциплины Туберона ненавидели все до одного. У любой, кто служил в Восемнадцатом, были дополнительные причины желать ему зла. За несколько лет до этого Туберон намеренно поставил Тулла и некоторых его людей в ситуацию, в которой их должны были убить.

— Лучше оставить это, — сказал Метилий. — Если Туберон узнает кого-нибудь из нас, мы целый год будем чистить нужники.

Пизон улыбнулся, когда остальные неохотно согласились. — Нет, Туберон дает нам прекрасное оправдание, — сказал он.

— Ты, должно быть, выпил больше вина чем я думал. — Метилий ткнул большим пальцем в направлении их казарм. — Давайте вернемся.

Пизон покачал головой. — Мы подождем несколько минут, пока этот придурок не доберется туда, куда он направляется, а затем скажем часовым, что весь контуберний находится в карательной команде. Мы должны быть примером, и мы должны присутствовать в его кабинете.

— Ты не знаешь, что делает Туберон. Он может встречаться с другим офицером, — возразил Дульций.

Пизон ухмыльнулся. — Часовые этого не знают.

— Ситуация выходит из-под контроля, — обеспокоенно сказал Метилий. — Если Туберон узнает, что мы солгали, чтобы попасть в штаб…

— Он не узнает. Фортуна с нами – я это чувствую! Пизон изучал лица своих друзей. Дульций и еще один человек, похоже, были с ним, но Метилия и остальных это, похоже, не убедило. — Ты хочешь помолиться орлу, не так ли? — Пизон бросил вызов.

— Да, — ответил Кальв.

— Это будет твой единственный шанс, — сказал Пизон, подражая голосу Тулла на плацу.

— К черту все. — К удивлению и удовольствию Пизона, Кальв встал рядом с ним.

Метилий закатил глаза. — Лучше бы ты оказался прав насчет Фортуны, Пизон.

Пизон уверенно двинулся ко входу, молясь, чтобы это было так.

К его удивлению и радости, часовые приняли его рассказ. Один даже посочувствовал. — Туберон в дурном настроении, брат. Молитесь богам, чтобы оно улучшилось, прежде чем вы его найдете.

Пробормотав слова благодарности, Пизон провел своих товарищей внутрь. Три шага по большому внутреннему двору, и до него дошло безрассудство того, что он сделал. Бьющееся сердце форта, штаб был полон старших офицеров, разговаривающих друг с другом или перемещающихся между многочисленными кабинетами. Было также много клерков и писцов, но их мягкие руки и безупречные туники только делали присутствие Пизона и его спутников еще более неуместным. Были видны обычные легионеры, но их было немного. Пара подметала колоннаду, тянувшуюся по трем сторонам площади, а еще четверо ковыляли за квартирмейстером, неся окованный металлом сундук. «Вот и все, что касается рядовых, и вот мы здесь», — с ужасом подумал Пизон, полдюжины обозленных солдат без какой-либо реальной цели.

— Не останавливайся. — Метилий осторожно толкнул его в спину. — Если ты будешь стоять и таращиться, кто-нибудь заметит. Выглядите целеустремленными, и у нас будет меньше шансов, что нас остановят.

Метилий был прав, решил Пизон, но он все еще чувствовал себя преступником, пойманным на месте преступления. Низко опустив голову, избегая взглядов мужчин, он направился к большому залу, обращенному ко входу. Они обошли группу трибунов незамеченными. Различные клерки бросали на них подозрительные взгляды, но ни один из них не попытался остановить их. У всех остальных есть причина быть здесь, понял Пизон. Он огляделся вокруг. Если Туберон появлялся, им приходилось уклоняться. Его сердце заколотилось, когда один из легионеров, подметавших дорожку, заметил их, но вместо того, чтобы окликнуть их, солдат покачал головой, как бы говоря «Безумцы». Стараясь сохранять спокойствие, Пизон отвел взгляд.

Метилий подошел ближе. — Что ты собираешься сказать часовым у входа в зал? А тем, что снаружи святилища? — прошептал он.

Теперь Пизон хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила его. Победа над людьми у входа была удачей, но ожидать помощи Фортуны в преодолении большего количества охранников граничило с безумием. — Я еще не знаю, — прошипел он.

— Лучше придумай что-нибудь и чертовски быстро. — Метилий отступил на шаг, оставив Пизона во главе их небольшой группы.

С пересохшим ртом, с узлом в желудке, Пизон продолжал действовать из-за упрямства. Это все, что у него осталось.

К его удивлению, хорошее настроение Фортуны сохранилось. Один из двух часовых у массивных ворот главного зала не просто знал Пизона – он был ему должен приличную сумму. У заядлого игрока, солдата закончились монеты во время недавней долгой ночи, проведенной за игрой в кости. Вопреки его здравому смыслу, Пизон отдал ему должное. Он не мог быть более рад в этот момент.

— Гай, — сказал он, поднимая руку. — Мы идем в святилище, чтобы выразить наше почтение

Гай не слишком обрадовался этому заявлению. Его взгляд переместился на своего спутника, затем вернулся к Пизону. — Кто дал вам разрешение?

— Пропусти нас, и я забуду о причитающейся мне монете, — сказал Пизон тихим голосом. — Откажись, и я переломаю тебе гребаные ноги в следующий раз при следующей нашей встрече.

Рот Гая зашевелился. — Все в порядке. Их послал сюда их центурион, — сказал он товарищу. Бросив на Пизона мрачный взгляд, он отошел в сторону и пробормотал — Быстрее!

Пизону не нужно было повторять дважды. Кивком головы он показал Метилию и остальным, что они должны следовать за ним.

Пизон бывал в зале с выложенным плиткой полом в дни выплаты жалованья за четыре месяца, когда погода была слишком суровой, чтобы оставлять солдат на улице, но чувство благоговения все же охватило его, когда он вошел. В массивном прямоугольном зале доминировал двойной ряд массивных колонн, расходившихся по обеим сторонам. Пространство между ними заполняли внушительные расписные статуи императорской семьи, а огромное изображение Тиберия, больше любого другого, занимало пол перед дверями. Святилище находилось через дверной проем посередине задней стены, а под ним находилась кладовая, в которой хранились деньги легионов. Удивленный тем, что зашел так далеко, и нуждаясь в том, чтобы собраться с мыслями, Пизон остановился перед подобием Тиберия и склонил голову, как бы молясь.

— Что ты сказал? — спросил Метилий.

— Не обращай внимания, — ответил Пизон, не желая раскрывать простоты своего успеха.

Метилий оглядел статую. — Что бы это ни было, дважды это не сработает. Двое часовых у святилища выглядят так, словно караулят самого Арминия.

Пизон присоединился к нему, и его краткое удовольствие исчезло. Стражники с суровыми лицами казались теми, кто может бросить вызов шести растрепанным солдатам. Он и его спутники не могли задерживаться на месте, не вызывая подозрений – они должны были действовать. Пизон почти слышал, как Фортуна начинает хихикать.

— Пизон! — Голос Дульция.

Желчь подступила к горлу Пизона, когда он заметил Туберона, входящего в зал позади них. За ним следовали три штабных офицера. Усилием воли Пизон продолжал притворяться, что молится императору. Облегчение наполнило его, когда Туберон вошел в кабинет слева, но огромная проблема, стоявшая перед ними, осталась. Должны ли они рискнуть и попытаться войти в святилище или уйти из зала как побитые гончие? Второй жалкий вариант укрепил решимость Пизона. Он повернулся к своим товарищам. — Мы так близко. Мы не можем сейчас уйти!

Наступившая звенящая тишина привела Пизона в ярость. — Трусливые ублюдки! — прошипел он. — Вы со мной?

Наконец: неохотные кивки и бормотание «да».

— Следуйте за мной. — Глубоко вздохнув, Пизон обогнул статую Тиберия и направился прямо к часовым.

— Изложи свое дело. — Вызов был дан сразу.

— Рад встрече, брат, — самым дружелюбным тоном сказал Пизон. Он указал на своих товарищей. — Мы солдаты Пятого, как и вы. Многие из нас также были в Восемнадцатом, при Варе. Вы знаете нашего центуриона, Тулла. — Пизон приободрился от кивков часовых. — Мы хотели бы отдать дань уважения орлу.

Старший из двух часовых выпятил челюсть. — Это крайне необычно.

Пизон изобразил широкую – и, как он надеялся, обаятельную – улыбку. — И все же мы здесь.

Часовой не выглядел удивленным. — Никто из вас не является офицером.

— Орел так же дорог нам, солдатам, как и любому офицеру. Или еще дороже, — добавил Пизон, надеясь найти солидарность с часовым.

Суровое выражение лица часового смягчилось. — Может быть, и так, но я никогда не слышал, чтобы обычные легионеры просто прогуливались в святилище. Ты, должно быть, видел, сколько вокруг высокопоставленных лиц, брат. Если меня и моего приятеля поймают на том, что мы тебя впустили, нам будет полная задница. Нас как следует трахнут. Мой совет: убирайся отсюда, пока никто не заметил, или с тобой случится то же самое.

Сердце Пизона упало. Он взглянул на Метилия, чьи плечи поднялись и опустились в знак поражения. Унылое выражение лица остальных говорило о том же. Одолеть часовых было бы безумием и привело бы к самому жестокому наказанию.

— Туберон вон там, — сказал часовой. — Если хочешь избежать встречи с ним, обойдите статую Тиберия слева.

Вкус разочарования был горьким во рту Пизона. «Как типично для Фортуны позволить ему зайти так далеко, — подумал он, — только чтобы упасть лицом вниз на последнем препятствии». — Мы пытались, — сказал он Метилию. — Это лучше, чем ничего.

— Я полагаю, что да. — Метилий вздохнул.

Они повернулись, чтобы уйти, но, к ужасу Пизона, Туберон шел в их направлении. Казалось, он не замечал их присутствия, но это скоро изменится. Узнал бы он их или нет, не имело значения: этот человек был таким приверженцем дисциплины, что они были бы наказаны только за то, что находились в зале.

— Пошли, — прошептал Пизон, направляясь к другой стороне статуи Тиберия. — Быстрее!

Пять быстрых шагов, и Пизон столкнулся с Туллом. Ужаснувшись, он резко остановился, неловко ощущая свое наполненное вином дыхание. — Прошу прощения, господин.

Тулл поднял бровь. — Пизон.

— Господин. — Пизон уставился на кафельный пол.

— Что, во имя Аида, ты здесь делаешь со всем своим контубернием?

Пизон встретился взглядом с Туллом и решил, что лгать было бы очень плохой идеей. — Мы пришли посмотреть на орла, господин.

Тулл нахмурился. — Вы видели его на параде.

— Мы хотели помолиться в храме, господин. Сказать орлу, что мы будем драться за него до последней капли крови. Что враг никогда не прикоснется к нему. — Застенчивый, уверенный, что Тулл заставит их копать ямы для нужников все лето, Пизон снова посмотрел вниз. — Я также хотел вспомнить нашего старого орла. Это все, господин. К его удивлению, Тулл начал смеяться.

— Это веские причины посетить святилище, и вы – отличные солдаты. Пойдем со мной, — приказал Тулл.

Часовые не осмелились задавать вопросы офицеру ранга Тулла, и не прошло и двадцати ударов сердца, как охваченный благоговением Пизон и его товарищи вошли в святилище, а Тулл следовал за их спинами. Никто не произнес ни слова. По молчаливому согласию солдаты осторожно опустили ноги, чтобы их подкованные гвоздями калиги не стучали по полу. Свет, отбрасываемый десятками масляных ламп, сверкал на золоте и серебре, выставленных на всеобщее обозрение. Это был не просто дом орлов двух легионов. Штандарт каждого подразделения, пехоты и кавалерии, также покоился здесь. Взгляд Пизона сначала упал на знакомые образы императора, человеческих рук, дисков, полумесяцев, лавровых венков и наконечников копий, но, как мотылек, привлеченный пламенем, его взор вернулся к орлам.

Отличающиеся от других, менее важных стандартов, культовые золотые птицы покоились на специальных деревянных подставках, которые удерживали их в вертикальном положении. Идентичные по внешнему виду, каждый можно было отличить от другого по цифрам, выгравированным на прямоугольном постаменте квадратного сечения, на котором они стояли. Пизон и его товарищи почтительно подошли к орлу с цифрой «V».

У основания горла Пизона забился пульс. Штандарт уже проходил мимо него раньше, но он никогда не стоял так близко, никогда не имел возможности рассмотреть его во всей красе. Восседающий на молниях, с поднятыми крыльями, окруженными гирляндой, он был лучшим изображением орла, которого он когда-либо видел, и воплощением отчужденного величия. Его свирепые, надменные глаза пронзали Пизона, наполняя его удивлением и уважением.

— Кто ты? — Казалось спрашивал он.

— Я солдат Пятого легиона, — ответил Пизон в своей голове.

— Для чего ты здесь?

— Чтобы выразить свое уважение, — ответил Пизон.

— Последуешь ли ты за мной, даже на смерть?

— Это будет честью для меня.

Ответа не последовало, но гордость Пизона всколыхнулась. Он открыл свою душу орлу и предложил истину. Не могло быть повторения того, что случилось в лесу семь лет назад; если понадобится, он умрет за орла. Как и его товарищи по палатке.

Пизон поклонился и отступил от орла. Один за другим его товарищи сделали то же самое. Когда они завершили свое поклонение, Тулл одобрительно кивнул. — Готово? — спросил он низким голосом.

— Да, господин. — Восхищение Пизона Туллом выплеснулось наружу. — Не знаю, как тебя благодарить, господин. Ты привел нас сюда – что ж, мы у тебя в вечном долгу. Благодарю, господин.

Его друзья поспешили согласиться. — Да, господин. Спасибо, господин.

Свирепый, нетерпеливый взгляд Тулла скользнул по их лицам. — На мой взгляд, каждый солдат заслуживает права молиться перед орлом. — Короткая улыбка исказила черты его лица. — А теперь, пожалуй, вам лучше вернуться в казармы, а?

— А как же Туберон, господин? — Живот Пизона недовольно скрутило. — Если он увидит нас…

— Ты оставишь Туберона мне. — Тон Тулла был твердым как гранит. — Ясно?

— Да, господин! — Пизон был так счастлив, что готов был заплакать.

Глава VIII

Десять дней спустя Тулл сидел верхом на своем коне на плацу перед фортом Ветера, а его центурия и остальная часть Первой когорты выстроились перед ним. Самый старший центурион легиона и его непосредственный командир Бассий, худощавый примипил, разъезжал взад-вперед, инспектируя легионеров. Девять других когорт Пятой тоже были там, Вторая рядом с Первой, а за ними, по две, остальные.

Справа от Тулла стояли солдаты Двадцать Первого легиона. Присутствовали еще четыре легиона; также присутствовали десятки вспомогательных когорт. Огромное пространство, редко заполняемое, было плотно забито войсками. Это было волнующее зрелище, ознаменовавшее начало кампании года. Другие группы армий уже ушли – легат Силий повел значительные силы, чтобы разгромить хаттов, в то время как большая часть кавалерии и несколько когорт легионеров отплыли к Германскому океану, их задачей было высадиться в устье реки Амисия и нанести удар на юге, как Тулл и его люди сделали в прошлом году. Солдаты на плацу должны были составить основную армию Германика, и он лично возглавит их. Их первой задачей было снять осаду с Ализо, одного из немногих оставшихся римских фортов к востоку от Ренуса, который в последние дни был осажден вражескими племенами.

Полосы облаков цвета овечьей шерсти покрывали утреннее небо от края до края, движимые слабым ветром. Тулл был доволен. Условия, казалось, были такими же, как и в предыдущие несколько дней, когда не было дождя. Более прохладная, спокойная погода сделает требуемый переход в двадцать миль менее утомительным для его нагруженных легионеров. Не было никаких сомнений, что в ближайшие месяцы им предстоит столкнуться с жарой и нехваткой воды, а также с ожесточенными сражениями с племенами во главе с Арминием. «Если людям будет даровано легкое начало пути, — подумал Тулл, — тем лучше».

Не было никаких признаков Германика, но появление командующего армией в такой день не было обычным делом. Он обратился к легионам за пять дней до этого, рассказав им о славных победах, которые они одержат этой весной и летом, и они возносили ему хвалу до небес. Сегодня он не выйдет, пока авангард и значительная часть огромной колонны не отправятся в путь. Нравится ему это или нет, решил Тулл, но Германик наслаждался последними часами, которые ему предстояло провести с женой и детьми до осени.

На ум непрошено пришла Сирона, и Туллу пришлось спрятать улыбку. Всего за две ночи до этого его самоотверженные ухаживания окупились по-королевски, когда она попросила его остаться с ней, а не возвращаться в свои покои в форте. «Долгое ожидание того стоило», — подумал он, позволив себе улыбнуться. «Боги, но было бы здорово снова увидеть ее и Артио сегодня». Однако такое преимущество было недоступно никому, кроме легата, – армейские обязанности превыше всего. Кроме того, Тулл сомневался, что Сирона разрешила бы официальное прощание. После их совместной ночи она выпроводила его из гостиницы до того, как Артио проснулась, позволив ему лишь несколько поцелуев на прощание.

Во второй раз в жизни – первый раз в прошлом году и из-за тех же людей – Тулл почувствовал укол сожаления, что идет на войну. Артио, а теперь и Сирона были ему так же дороги, как семья. «Они моя семья, будь она проклята», — подумал он. Расставаться с ними было тяжело, и становилось все труднее. Даже Ветвистые конечности получил расположение Тулла. Когда-то он бы посмеялся над идеей уйти в отставку, оставить легионы, в которых провел большую часть своей жизни, но теперь идея о том, чтобы обустроить дом с Сироной и Артио и использовать свои сбережения, чтобы попробовать свои силы в каком-нибудь деле, привлекала.

Он выбросил из головы все представления о гражданской жизни. «Я буду думать о Сироне и Артио каждую ночь перед сном, — сказал он себе, — но в остальное время все будет, как всегда». Мои люди придут первыми до того дня, когда мы вернемся маршем по мосту, когда племена будут побеждены, Арминий мертв, а орел моего легиона возвращен.

Тулл посмотрел на орла Пятого, которого нес аквилифер. Этот знаменосец, которого легко узнать по головному убору из львиной шкуры и чешуйчатым доспехам, выполнял священную и важную обязанность – нести и защищать орла. В такой день он должен был идти впереди легиона в рядах Первой когорты. Поскольку Пятый легион был выбран сегодня в качестве авангарда, аквилифер поведет всю армию на войну. Даже Тулл, у которого были проблемы с интеграцией в Пятый из-за того, что случилось с его старым легионом, почувствовал, как в нем зашевелилась гордость, когда он увидел там орла, гордого и властного. «Он готов к чести вести нас», — подумал он. «Он готово к бою. Как я и мои солдаты. Как и каждый присутствующий мужчина».

Со стен форта завыли трубы, и Тулл тяжело вздохнул. Ожидание закончилось. Германик отдал приказ армии выступать. Сигнал подхватили трубачи Пятого и, в свою очередь, музыканты других легионов. Вспомогательные когорты иногда имели свои собственные традиционные инструменты, и разведчики, которые выходили первыми – смесь застрельщиков, кавалерии и легкой пехоты – ничем не отличались. Страшный грохот поднялся в их рядах – барабаны, рожки и фальшивое пение – когда они шли и скакали к поселению и его мосту.

— Это звучит так, словно они одновременно убивают тысячу кошек, — заметил Бассий, ехавший рядом с Туллом. Худощавый мужчина позднего среднего возраста с короткими седыми волосами, у него был огромный шрам, из-за которого его рот перекосился. Жесткий, бесстрашный и превосходный лидер, он пользовался уважением у всех, и не в последнюю очередь Тулла. — Может быть, даже две тысячи кошек, — размышлял примипил.

— Я бы сказал, что более высокая цифра, командир, — заметил Тулл, поморщившись.

— Однако они хорошие бойцы, и среди них нет фигур, подобных Арминию. — Бассий подал сигнал, и Первая когорта двинулась вперед, следуя за разведчиками. Он подтолкнул коня и занял позицию рядом с первыми рядами.

Тулл ехал слева от Бассия; он мог бы присоединиться к своей центурии, когда они закончат разговор. — Помогает то, что их женщины и семьи живут на этой стороне реки, командир, — цинично сказал он. Вспомогательные войска, служившие в этом районе, как правило, прибывали из Галлии и Германии, и большинство из них поселились недалеко от римских фортов вдоль Ренуса.

— Да, это имеет значение. Немногие станут предателями, если их любимые спят в римском форте – так сказать, в логове со львами, — сказал Бассий. — Но некоторые ауксиларии с семьями, живущими в других местах, остались верны после засады Арминия. Большинство хавков, фризов, даже некоторые херуски. Что ты о них думаешь?

— После Тевтобургского леса мне потребовались годы, чтобы доверять ауксилариям, командир. В конце концов меня покорил Флав, брат Арминия.

— Флав – хороший человек. Верен империи, как и его воины. Насколько я знаю, ты был с ним во время рейда, в результате которого был освобожден Сегест и взята в плен Туснельда.

— Да, командир. У нас было время поговорить. Флав рассказал мне, как он относится к Арминию. Между ними никогда не было любви – они как кошка с собакой.

— Семьи всегда такие – борются, спорят или ссорятся, — сказал Бассий, качая головой. — Узы, которые скрепляют нас, солдат, более надежны. Выкованные потом, кровью и жертвами, они крепче стали. Так было и так будет всегда, а?

— Да, командир, — ответил Тулл, глядя на своих людей с гордостью и немалой любовью.

— Однажды солдат, всегда солдат. Что касается меня, я намерен умереть в своих доспехах.

— Вы никогда не уйдете в отставку, командир?

— Зачем мне это? Я люблю своих людей и свой легион. У меня нет ни жены, ни детей, а те братья и сестры, которые уцелели, живут в Италии. Я не видел их уже два с лишним десятилетия. Пятый – моя семья, и так уже много лет. — Бассий бросил на Тулла вопросительный взгляд. — Я бы так же думал о тебе.

— Ты был бы прав, командир, пока Арминий не уничтожил Восемнадцатый. Жизнь тогда изменилась. Я все еще могу представить себя в упряжке до самого конца, но в наши дни все больше думаю о том, чтобы поселиться рядом с Ветерой. Я мог бы даже жениться.

Бассий приподнял бровь. — Значит в слухах что-то есть. Может ли женщина, о которой идет речь, быть владелицей «Быка и Плуга»

— Неужели все в проклятом легионе знают о моем деле? — в отчаянии воскликнул Тулл.

— Каждый центурион знает, это точно, — усмехнувшись, ответил Бассий. — Я рад за тебя, Тулл. Сирона хорошая женщина.

— Она такая, командир, — сказал Тулл, довольный вниманием Бассия. — Но нужно выиграть войну, прежде чем я снова ее увижу. Нужно убить Арминия и вернуть двух орлов.

— Достигни этих целей, и я принесу быка в жертву Марсу, — с чувством сказал Бассий.

— Я тоже, командир, — поклялся Тулл, — и, может быть, еще одного для Фортуны.

— Я перестал что-либо предлагать этой ненадежной старой ведьме много лет назад. Она была добра к тебе?

— Раз или два, командир. — Несмотря на свой цинизм, Тулл молился Фортуне во время грязной кровавой бани, устроенной Арминием из засады. Несколько раз во время кошмара наяву удача сопутствовала Туллу вопреки всем возможным обстоятельствам, и с тех пор он задавался вопросом, улыбалась ли ему богиня удачи.

Сможет ли она сделать это снова, как всегда, было неясно.

Глава IX

Кто-то кашлянул, резкий звук, нарушил тишину. Тулл, который смотрел на восток, в ярости развернулся к своим солдатам, спрятавшихся вместе с ним среди деревьев недалеко от усыпанной гравием дороги в Ализо. — Тихо! — приказал он с сердитым шипением. — Следующий, кто издаст гребаный звук, пожалеет о том дне, когда родился.

Прошло полтора дня с тех пор, как армия покинула Ветеру, и форт Ализо находился примерно в миле от них. Вернувшиеся разведчики ауксиларии обнаружили, что на него напали несколько тысяч германцев. Хотя силы Германика во много раз превосходили нападавших, наместник опасался ловушки. Поэтому колонна остановилась немного дальше на запад, и для оценки ситуации был отправлен сильный патруль.

Туллу было поручено командовать двумя центуриями легионеров, пятьюдесятью воинами-хавками и тремя турмами кавалерии. Дюжина ошеломленных трубачей, привлеченных из других центурий с разрешения их офицеров, смешалась с пехотой. Они прошли около трех миль под облачным небом, прежде чем его осторожность – и приближающаяся большая открытая местность – заставили их сойти с дороги и спрятаться за деревьями по обеим сторонам.

Тулл некоторое время изучал ели, буки и скальные дубы на дальнем конце открытой заболоченной местности. — Ничего не вижу, — сказал он по-германски ведущему разведчику, угрюмому воину-хавку с зловонным дыханием. — Ты что-нибудь видишь?

— Я ничего не вижу. Как я уже сказал, там никого нет.

Легкомысленный ответ воина разозлил Тулла, хотя к тому времени он уже привык к пренебрежению германцами власти. — Как ты можешь быть уверен?

— Мы прошли там вчера. Никто не наблюдал тогда, поэтому никто не наблюдает и сейчас

— Это бессмысленно, — пробормотал Тулл. — Воины, осаждающие Ализо, должны знать, что приближается армия Германика.

— Они знают. — Ухмылка. — Это игра храбрости.

— А?

— Воины трех племен атакуют Ализо. Каждый хочет показать другим, что он самый смелый.

— Значит, племя, расставляющее часовых, – трусы?

Хавк рассмеялся. — Да.

— Это чертовски глупо, — с презрением заявил Тулл. — И легкий способ для врага подкрасться к тебе и застать врасплох.

Воин пожал плечами, выражая безразличие к мнению Тулла. — Таков путь племени, — сказал он. — Мужество важнее всего.

— Если бы Арминий был здесь, на дороге стояли бы часовые.

— Арминий. — Воин откашлялся, сплюнул и пробормотал что-то еще.

— Что это значит?

Воин встретил взгляд Тулла своим жестким взглядом. — Арминий слишком похож на римлянина. Он потерял свое племенное сердце.

Это откровение от предполагаемого союзника было нежелательным. — Ты служишь Риму и выполняешь приказы Германика. Ты сражаешься вместе с нами.

— Да.

— Но твое сердце остается племенным.

— Конечно, — сказал воин, бросив на Тулла презрительный взгляд.

Побежденный логикой этого человека и сомневающийся в его лояльности, Тулл вернулся к более насущным делам, таким как его патруль. Чтобы добраться до Ализо, им нужно было так или иначе пересечь открытую местность. Он решил, что даже если разведчик ошибся, маловероятно, чтобы на страже стояло больше нескольких воинов, потому что их единственная задача – передавать вести своим товарищам. С таким же успехом он мог бы вести весь свой патруль вперед. Приняв решение, Тулл отдал приказ.

Две трети его кавалерии ехали впереди вперемежку с разведчиками хавков. Тулл, его центурия и трубачи шли следующими – он оставил свою лошадь с колонной – за ними следовала другая центурия. Ею, третьей в его когорте, командовал добродушный центурион по имени Потиций. Сзади ехала последняя турма

— Будьте бдительны, братья, — приказал Тулл, когда они двинулись. — Если увидите что-нибудь, немедленно дайте мне знать. Я лучше подам ложную тревогу из-за оленя или птицы, чем увижу летящие на нас германские копья.

Близость Ализо и возможность засады не ускользнули от внимания его людей. Воцарилась неловкая тишина, пока они преодолевали четверть мили по болотистой местности, усеянной вереском, багульником и козлятником. Водяные авены на длинных стеблях кивали то тут, то там. Одинокий журавль, примостился на берегу темной лужи, его черные глаза изучали проходящих мимо лошадей и солдат. Облака, теперь темно-серые и тяжелые от влаги, казалось, давили сверху. Начал накрапывать дождь, и настроение Тулла ухудшилось вопреки его воле.

Обстановка очень напоминала засаду Арминия и битвы, которые они вели с его соплеменниками в прошлом году. Совпадение, сказал себе Тулл. Это совпадение и не более того. Половина местности на протяжении трехсот миль состоит из грязи, трясины и воды. Когда идет дождь, а это бывает большую часть года, часть этой богом забытой пустоши выглядит так же, как и везде. Разведчик сказал, что часовых не было и не будет. Туллу удалось подавить беспокойство, но мгновения, которые потребовались, чтобы добраться до деревьев, пролетели незаметно. С каждым шагом он ожидал, что раздастся жужжащий залп копий или услышит воодушевляющее исполнение устрашающего барритуса.

Его подозрения были неуместны. Кроме щебетания обиженного дрозда, ничего не произошло. Тулл послал хавков искать признаки присутствия врага. Он оставил остальную часть патруля на дороге, ожидая, пока они не вернутся.

Это тоже было тяжелое время, но Тулл ходил среди своих людей, давая советы. — Нет ничего хуже развязанного ремня на калиге, когда ты в самой гуще событий, — сказал он в десятитысячный раз за свою карьеру. — Ремни, пояс, подбородочный ремень, крепления доспехов – проверьте их все или сделай это за своего товарища. Ослабьте меч в ножнах. Убедитесь, что ваша кольчуга сидит правильно. Если вам нужно отлить, сделайте это сейчас.

Как всегда, последняя инструкция убедила несколько солдат опорожнить мочевые пузыри, что вызвало обычные насмешки и оскорбления. Тулл наблюдал за происходящим с некоторым весельем. Такие остроты были хороши для боевого духа и помогали отвлечь людей от битвы, в которой они могли вскоре участвовать.

Вскоре после этого вернулись разведчики хавков. — Воинов поблизости нет, — объявил воин с зловонным дыханием голосом «я же говорил». — Что теперь?

— Мы направляемся к Ализо через деревья, — сказал Тулл. — Какая сторона дороги обеспечивает лучшее укрытие?

Он посовещался со своими товарищами. — Левая сторона.

— Тогда мы идем туда. Спешивайтесь и следуйте за нами, — приказал Тулл кавалерии. — Ты будешь ждать нас на первой поляне. Приказав Потицию следовать за ним со своими солдатами, он кивнул воину. — Отведи нас в форт.

Изматывающая прогулка длиной примерно в три четверти мили была проделана с осторожностью, но более двухсот человек не могли пройти через лес в полной тишине. Ветки трещали, когда солдаты наступали на них, и раздавались проклятия, когда голени натыкались на упавшие бревна. Время от времени дротики ударялись о края щитов. Человек с кашлем раз или два захрипел. Тулл, стоявший впереди с воинами хавков, беспокоился о шуме, который они производили. Через равные промежутки времени он останавливал весь патруль, чтобы прислушаться к крикам тревоги или бегущим шагам, когда испуганные воины бежали обратно в свой лагерь.

Он ничего не слышал, и так они подходили все ближе и ближе, пока не стали различимы звуки Ализо. Кричащие голоса – на таком расстоянии нельзя было сказать, римские они или германские – переговаривались друг с другом. Ржали лошади. Пели мужчины. Не было никаких признаков битвы, что заставило Тулла задуматься. По словам разведчиков, признаков падения форта не было. Нападавшие могли организовать нападение, но Тулл счел более вероятным, что воины занимались повседневными делами в своем лагере. Это увеличило риск того, что его патруль будет обнаружен. Воины использовали лес, чтобы опорожнять кишечник, ходить на охоту и даже чтобы лечь со своими женщинами.

Как будто Фортуна с грязным характером прислушивалась к мыслям Тулла и хихикала про себя. Не прошло и десяти ударов сердца, как полдюжины воинов вышли из-за деревьев перед Туллом. С копьями, но без щитов, было очевидно, что они искали что-нибудь для горшка. Их легкое подшучивание резко оборвалось, когда они замерли, потрясение отразилось на их лицах.

— Всем легионеры, щиты готовь! Первые три ряда, двигайтесь слева от меня. Четвертый, пятый и шестой ряды справа от меня. Остальные по очереди выстраиваются позади них. СДЕЛАЙТЕ ЭТО СЕЙЧАС! — Тулл сделал несколько шагов в сторону врага. — Готовы умереть, ублюдки? — проревел он по-германски. Разведчики хавков начали выкрикивать оскорбления на своем языке.

Испуганные воины, узипеты, судя по выкройке их штанов, повернулись, чтобы бежать. Только у одного хватило присутствия духа метнуть копье в Тулла. Это был хороший бросок, пробивший середину его щита и выступивший на пару пальцев с другой стороны. С проклятием Тулл швырнул бесполезную вещь в воинов и приказал подать ему другой щит из задних рядов. За это время воины сломались и побежали. Вдогонку им полетели копья хавков.

— Теперь мы идем обратно к армии, — сказал воин с неприятным запахом изо рта, мотнув головой в сторону, в которую они пришли. — Слишком много воинов, чтобы мы могли сражаться.

— Думаешь, они будут преследовать нас? — спросил Тулл, представляя себе повторение ужасов, которые он пережил со своими солдатами во время засады Арминия.

Еще одно пожимание плечами. — Может быть, а может и нет. Мы идем сейчас, больше шансов уйти.

За явным безразличием воина скрывался страх, Тулл был в этом уверен. Вспомнив ужас на лицах охотников, он сказал — У них нет часовых. Всем этим воинам известно, что мы можем быть авангардом всей гребаной армии Германика. — Приказав своим людям следовать за ним, он прокрался к форту.

Хавки повиновались, но без особого энтузиазма

Вскоре Тулл подошел к лесной опушке. Сцена, которая его встретила, могла быть написана сияющей, доброй Фортуной. Воины, наткнувшиеся на патруль, обратились в бегство. В нескольких сотнях шагов стоял форт, сильный и крепкий – Тулл мог видеть даже часовых, расхаживающих по крепостным валам. Вокруг него были построены земляные валы, но они были незавершенными и разного качества.

Ближе к деревьям во все стороны, насколько хватало глаз, тянулось хаотичное расположение палаток. Следы дыма поднимались от десятков пожаров. Воины бездельничали небольшими группами, точили лезвия копий, готовили или разговаривали со своими друзьями. Многие их товарищи смотрели борцовские или тренировочные поединки. Пасущиеся лошади заполняли лужайки; было также несколько овец.

Часовых нигде не было видно. Контраст с римским лагерем рядом с вражеской позицией был разительным. «Не хватало только женщин и детей», — смущенно подумал Тулл. Спустя два удара сердца он заметил несколько женщин, стирающих одежду в деревянных ведрах. У их ног ползала парочка малышей.

Он снова взглянул на охотников, которые все еще бежали и кричали. Начали поворачиваться головы, но никто так и не понял, что видели воины. Тулл почувствовал прекрасную возможность. Рискованную, это верно, но он был готов ею воспользоваться. Германцы были такими же храбрыми, как и любые враги, с которыми он сталкивался, но они также могли быть такими же непостоянными, как домашний скот, попавший во внезапную грозу. Он бросился обратно к своему патрулю.

— Потиций! – взревел Тулл. — Пошли двух человек за кавалерией. Когда они прибудут, они должны атаковать слева и справа от наших позиций. Скажи им, чтобы прислушивались к трубам, возвещающим об отзыве.

— Собрать кавалерию. Атаковать слева и справа. Слушать трубы. Да, господин, — ответил Потиций. — Что мы собираемся делать?

— Атаковать! — закричал Тулл. — Основная масса германцев, и те придурки, которые нас видели, не могут знать, что мы всего лишь патруль. Мы могли бы быть армией Германика, пришедшей чтобы уничтожить их. Мы – армия Германика! — Увидев удивление своих людей, Тулл объяснил, расхаживая перед ними взад-вперед. — Атакуем их лагерь сейчас, и они запаникуют – я это знаю.

Лицо Пизона просветлело. — Вот почему ты привел трубачей, господин!

— Да, Пизон, верно, — сказал Тулл со злой улыбкой. Когда он и разношерстная группа солдат бежали из Ализо после бойни, устроенной армии Вара, преследующие его германцы были напуганы уловкой, похожей на то, что задумал Тулл сейчас. — Протрубите наступление с достаточной силой, и дикари убедятся, что восемь легионов Германика прибыли. Трубачи, вставайте сюда! Потиций, веди своих людей к моей центурии. Быстро!

Пока Тулл ждал солдат Потиция, он приготовил ухмыляющихся трубачей. — Вы пойдете со мной вперед к линии деревьев. Затем я хочу, чтобы прозвучал сигнал к атаке, как можно громче. Понятно?

— Как долго, господин? — спросил один.

— Пока я не скажу вам остановиться. Я хочу, чтобы каждый воин в этом лагере обосрался. Думаете, вы сможете это сделать?

— Да, господин, — ответили они, сверкая глазами.

Тулл удовлетворенно кивнул. Потиций тоже был готов. — Следуйте вместе с нашей колонной, — приказал Тулл. Поманив своих людей и трубачей, он зашагал к форту. «Пусть твое хорошее настроение сохранится, Фортуна, — попросил он. «Я сделаю так, что оно будет того стоить».

На опушке леса Тулл ухмыльнулся. Воины охотничьего отряда достигли своего лагеря кричали, и дико жестикулировали в сторону римлян, но предупреждение не распространилась далеко. Германцы поблизости продолжали готовить, разговаривать друг с другом у костров. Его план еще может сработать. Он повернулся к трубачам. — Дуйте, как будто от этого зависит ваша жизнь.

Тан-тара-тара. Тан-тара-тара. Раздавались звуки резкие и чистые. Они звучали снова и снова, и Тулл, затаив дыхание, смотрел на вражеский лагерь. Десятки удивленных и испуганных лиц смотрели на линию деревьев. Незадачливые воины, видевшие его и его людей, удвоили усилия, чтобы предупредить своих товарищей.

Тан-тара-тара. Тан-тара-тара.

К десятому исполнению Тулл почувствовал, как дрожит земля. Его кавалерия была близко. «Как раз вовремя», — подумал он. — Вперед, — приказал он. — Потиций, займите позицию слева от меня. Расставь своих людей в одну шеренгу – мы хотим, чтобы враг думал, что нас тысячи. Продвигаемся шагом. Трубачи, продолжайте трубить.

Тан-тара-тара. Тан-тара-тара. Тан-тара-тара. Тан-тара-тара.

Они вышли на открытое пространство, чтобы создать полный хаос. Крики – испуганные и гневные – наполняли воздух. Ни один воин не был готов встретиться с ними лицом к лицу. Все, что мог видеть Тулл, были мужчины и несколько женщин, бегущих на восток. Палатки и вещи были брошены, они спасались бегством. Те, у кого были лошади, вскарабкивались на спину и присоединялись к потоку. Даже овцы начали отходить от леса.

— ВПЕРЕД! — закричал Тулл. — ЗА РИМ!

— ЗА РИМ! — кричали его люди и люди Потиция.

Они прошли около пятидесяти шагов, когда кавалерия Тулла выскочила из-за деревьев. Выкрикивая собственные боевые кличи, они разделились, образовав небольшое крыло по обе стороны от его войск. Из племенного лагеря донеслись новые вопли отчаяния, и Тулл ухмыльнулся, предчувствуя победу. Его объединенная пехота и кавалерия представляли собой устрашающее предложение для неорганизованных сил, и, ожидая армии Германика в течение дня, германцы не могли представить, насколько они уязвимы.

В течение пятидесяти ударов сердца его игра окупилась. Все воины бежали на восток и юг. Все шансы на то, что они смогут сплотиться, исчезли, когда ворота форта открылись, извергнув сильный отряд легионеров и несколько турм кавалерии. Внимательный к происходящему – и, возможно, думая о прибытии легионов – командир гарнизона Ализо оказывал ему поддержку. Сердце Тулла запело, и среди его людей раздались громкие радостные возгласы.

Они заслужили право кричать, но он не питал иллюзий. Победа была не чем иным, как удачной уловкой – хитрой, правда, – но, тем не менее, уловкой. В обычных обстоятельствах германцы были грозными воинами и никого не боялись. Они вернутся с тысячами своих товарищей в любое время и в любом месте по своему выбору. Тогда легионеры умрут, это точно.

Если бы Германик не будет осторожен, Арминий воссоздаст свою ужасную засаду.

Глава X

Было хмурое весеннее утро. Накануне днем и ночью на лагерь обрушился сильный дождь. Тропы превратились в трясину, и разжечь костры было почти невозможно. Облака мало-помалу рассеивались, но капли воды все же падали с промокших деревьев, некоторые с безошибочной точностью попадали Арминию на затылок. Он плелся между палатками своих воинов, изо всех сил стараясь поднять их унылое настроение.

Он тоже промок, устал после плохого ночного сна и был голодным. Было трудно не впасть в дурное расположение духа, не в последнюю очередь из-за неотложных дел, занимавших его ум. Кампания этого года продолжалась недолго – войско Германика пересекло Ренус меньше месяца назад, и пока все шло по планам римлян. Узипеты, осаждавшие форт Ализо, никогда бы не выдержали натиска легионов Германика, но быть застигнутыми с членами в руках, как пьяница, мочащийся на овощи соседа, было глупо. Узипеты должны были знать, что враг поблизости, и своевременно отступить в окрестные леса, откуда можно было вести боевые действия против захватчиков. Вместо этого они бежали сломя голову, чтобы присоединиться к его воинам. Арминий, полагал, что небольшим утешением было то, что они понесли незначительные потери

Узипеты были не одиноки в своем несчастье. Ослушавшись приказа Арминия тайно соединиться с его армией, тем самым оставив римлян в неведении, племя ангривариев подняло восстание примерно за десять дней до этого. Мгновенная реакция Германика привела к тому, что на территорию ангривариев были отправлены сильные и быстрые отряды кавалерии и стрелков. Новостей с тех пор было мало. Даже если битва шла против римлян, что было менее вероятно, чем хотелось бы Арминию, племя на какое-то время увязло бы в ней и, следовательно, не могло бы увеличить его численность.

— Эй, Осберт! — Арминий остановился у палатки одного из своих лучших воинов. Крепко сложенный, с массивной грудью, любивший драки и выпивку, Осберт, похоже, слишком много предавался последнему. Его глаза были налиты кровью, а крупинки пищи, возможно, даже рвоты, украшали его густую бороду.

— Вчера была бурная ночь? — спросил Арминий.

— Да, — прохрипел Осберт, горестно потирая голову. — В небе был свет, когда мы закончили.

Соседи Осберта по палатке – трое его друзей – были не в лучшей форме. С покорным вздохом Арминий оставил их наедине. Многие другие были в таком же состоянии, пока он пробирался через беспорядок, царивший в лагере его племени. Он бы предпочел, чтобы его воины не позволяли себе этого, но призывав их к ответу, он ничего бы не добился. Как, всегда подчеркивал Герульф, Арминий не был их хозяином. Справедливости ради, трудно было винить его людей за их поведение.

Римская армия находилась на расстоянии более тридцати миль, полета птицы, и пятидесяти, для бегущего воин. Битва не состоится ни сегодня, ни завтра, даже если Арминий решит сражаться. Пока он и Германик играли в кошки-мышки, как они делали это в течение нескольких дней, те люди, которые не занимались разведкой и не беспокоили врага – подавляющее большинство сил Арминия – должны были сидеть сложа руки. Когда было сухо, они могли охотиться, тренироваться и практиковать различные боевые упражнения, которым их научили Арминий и Мело. Однако, когда шел дождь, им нечего было делать, кроме как ютиться в своих палатках, играть в азартные игры и пить.

— Арминий! Где Арминий? — Голос принадлежал воину, прибежавшему со стороны шатров марсов, лежавших неподалеку.

— Я здесь, — ответил Арминий, подняв руку. Он ждал, пока воин приблизится, надеясь, что его настойчивость не означает внезапного нападения Германика. — Приветствую, — сказал он, когда воин, худощавый мужчина с тонкими усами, подошел к нему. — Ты принес новости?

— Один из наших патрулей вернулся. Они столкнулись с врагом два вечера назад, когда уже темнело. Бой прошел хорошо, и они взяли несколько пленных — по большей части ауксиларии из хаттов, но один – римский офицер.

— Это хорошие новости. — Арминий почувствовал, как его плохое настроение уходит.

— Малловенд сказал, что ты захочешь присутствовать при их допросе, — добавил воин.

— Малловенд был прав. Отведи меня к нему. — Пока они шли, он допрашивал гонца, но мало что узнал, поскольку пленники только что прибыли. Тем не менее, волнение Арминия росло с каждым шагом. Не было никакой уверенности, что он узнает что-то ценное, но благодаря непреклонной решимости римлян защищать своих товарищей, пленные были редкостью.

Достигнув части лагеря марсов, они заметили толпу воинов, собравшихся в круг. Каждая шея была вытянута. Мужчины вставали на цыпочки и опирались на своих товарищей, чтобы лучше видеть. Протесты против того, что Арминий протискивался сквозь них, утихли, как только его узнали. Выйдя в центр, Арминий обнаружил Малловенда и дюжину усталых воинов, окруживших связанных пленников, которые стояли на коленях у большого потрескивающего костра. Восемь, все были германцами, кроме последнего. Без шлема, но одетый в кольчугу, он носил типичный римский металлический пояс. «Отсутствие у него фалер или торков уменьшает шансы на то, что он центурион», — подумал Арминий, борясь с разочарованием.

— Вы прибыли быстрее, чем ворона на труп! — прогремел Малловенд.

— Благодарю за сообщение, — сказал Арминий, кивнув воину, который его вел. — Вы что-нибудь узнали?

— Они немного смягчились, но я пока не стал задавать вопросов. — Малловенд улыбнулся одними губами.

Арминий направился к пленникам. — Эти люди – хатты?

— Да, — ответил Малловенд.

— Воины хаттов помогли украсть мою жену. Воины хаттов лишили меня возможности увидеть своего ребенка. Интересно, мог ли кто-нибудь из вас, шлюх, быть в тот день в моем поселении? — прохрипел Арминий, его суровый взгляд блуждал по каждому из семерых. В середине шеренги глаза худощавого мужчины невольно метнулись вправо. Арминий заметил движение с молниеносной скоростью. — Донар ответил на мои молитвы, — воскликнул он, тыча пальцем в лица трех воинов, на которых мог смотреть мужчина. — Один или несколько из вас были там, или ваш друг думает, что вы были там. — Он посмотрел на худого пленника. — Кто это был?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — возразил Тощий.

— Неправильный ответ, — ответил Арминий, ударив его ногой в солнечное сплетение. Он упал лицом на землю и лежал, постанывая.

Арминий вздохнул, отбросив гнев и желание начать мучить троих воинов. Его желание отомстить тем, кто похитил Туснельду, в этот момент было неважным. Выяснить что-то о планах Германика было жизненно важно. Подойдя к римлянину, Арминий поймал на себе бдительный взгляд Малловенда и понял, что принял правильное решение. Нужно было соблюдать приличия, и его месть могла подождать. — Имя. Звание. Когорта. Легион, — рявкнул он на латыни офицеру, молодому человеку с красивыми чертами лица и длинным прямым носом.

— Ты говоришь на нашем языке, — сказал офицер. Удивление исказило его лицо. Затем пришло понимание; за ним последовал страх. — Ты Арминий, — пробормотал он.

— Как наблюдательно, — сухо ответил Арминий. Твое имя. Звание. Когорта. Легион.

— Гней Элий Галл, опцион, Третья центурия, Девятая когорта, Двадцать Первый легион.

Арминий почувствовал в горле привкус разочарования, приторный и горький. Младший офицер из низкоранговой когорты почти ничего не знал бы о намерениях Германика и еще меньше о Туснельде, находящийся далеко в Италии. Арминий изучал его желчным взглядом. Мог ли Галл лгать о своем звании?

Галлу было около двадцати пяти, и поэтому он был молод для центуриона. Его доспехи местами покрылись ржавчиной, что не было редкостью, когда армия была в поле, но также и не тем, что как предполагал Арминий, стерпят центурионы из более старших когорт. Если Галл служил в когорте более высокого ранга, он был плохим примером, решил Арминий, решив, что он говорит правду. Было мало шансов получить от него полезную информацию, и он не мог спасти несчастного дурака от пыток и убийства – во всяком случае, Арминий этого не хотел.

«Я должен спросить», — подумал он. — Что планирует Германик делать дальше?

— Ты убьешь меня, что бы я ни сказал. — Голос Галла звучал смиренно.

— Я займусь воинами, — признался Арминий. — Но мои друзья убьют тебя, да. Думаю, это будет медленно и довольно болезненно.

Галл выглядел так, словно был болен. — Если я скажу тебе то, что знаю, сможешь ли ты меня быстро прикончить?

— Могу, — заявил Арминий.

Галл уставился на него, пытаясь понять, лжет Арминий или нет. Через мгновение он слегка пожал плечами. — Ходят слухи, что войско должно отправиться к тропею, воздвигнутому отцом Германика, Друзом.

— Тропей? — Арминий не мог вспомнить значение этого слова.

— Это своего рода алтарь, сделанный из шлемов, щитов, копий, доспехов и тому подобному. Тропей Друза был построен из добычи, взятой у маркоманов. Я не уверен в его точном местонахождении, но он находится на севере или северо-востоке. Это самая дальняя точка, через которую римская армия когда-либо заходила в Германию, — добавил Галл с оттенком гордости.

— Ах, это. Я знаю, где это, — сказал Арминий, к нему вернулось хорошее настроению. Он взглянул на Малловенда, который не говорил по-латыни. — Похоже, Германик намерен идти к алтарю, построенному его отцом более двадцати лет назад. Ты знаешь тот, что на западном берегу реки Альбис, в краю долгубниев?

— Да. Он находится в глуши и много лет назад был снесен местными жителями. — Малловенд недоверчиво покачал головой. — Чем поможет его кампании посещение груды ржавого металла?

— Возможно, он хочет добиться такой же славы, как его отец. Просить у богов благословения было бы сильным жестом, — сказал Арминий. — Какова бы ни была его причина, путешествие уведет его легионы почти на сотню миль дальше на восток. Из-за этого к нам захотят присоединиться другие племена, не в последнюю очередь долгубнии – они будут недовольны захватом их земель. Могу поспорить, что семноны тоже будут нервничать, и у нас будет возможность сразиться с римлянами. Если мы сможем направить Германика к одной из рек, скажем, к Аларе или Амисии, и расположить наши силы по одну сторону, в то время как его армия будет находится на другом берегу, это будет прекрасно, не так ли?

— Ты имеешь в виду, атаковать его солдат, когда они будут переправятся? — Улыбка Малловенда была мимолетной. — Германик не дурак. Он раскусит нашу уловку.

Арминий сделал пренебрежительный жест. — Так или иначе, мы загоним пса в угол. Когда это произойдет, мы сокрушим его солдат, как делали это раньше. — Он обхватил один кулак пальцами другой руки. — Спасения не будет.

— Мне нравится, как это звучит, — сказал Малловенд, ухмыляясь. — Ты хочешь продолжить допрашивать римлянина?

— Не вижу необходимости – он низкого звания.

— Ты больше заинтересован допросом этих, — заявил Малловенд, указывая на трех воинов, которых выделил Арминий.

— Да. С твоего разрешения?'

— Делай с ними, что хочешь. Если бы они были частью отряда, захватившего мою жену, я бы, ну... — Выражение лица Малловенда стало убийственным. — Мои люди будут довольны остальными и римлянином.

— Превосходно. — Арминий выхватил кинжал, уходя от Галла. Трое воинов дрогнуло; один начал просить о пощаде еще до того, как Арминий добрался до него. Арминий не произнес ни слова. С угрюмым лицом он одной рукой схватил просителя за голову и притянул его к себе. Изо рта борющегося воина вырвались вопли, когда Арминий ощупал его и нанес удар своим клинком. Последовал краткий брызг крови, более глубокий звук боли, и глазное яблоко обвиняемого упало на землю прямо перед ним. Двое его товарищей в ужасе уставились на него.

— Это только начало, — сказал Арминий приятным тоном, все еще крепко сжимая свою стонущую жертву. — Теперь скажи мне. Принимал ли кто-нибудь из вас участие в набеге, в ходе которого моя жена Туснельда была взята в плен, а ее отец-личинка, Сегест, освобожден?

Пара уставилась на него, и Арминий позволил кончику своего кинжала остановиться чуть ниже второго глаза своей жертвы. — Ну? — спросил он.

— Арминий! — воскликнул Галл, прерывая его.

Он повернул головой. Галл был прижат к земле, воины держали каждую из его конечностей. Пятый стягивал нижнее белье Галла, нож лежал рядом с явным указанием на цель воина. Арминий усмехнулся. — Что?

— Ты сказал, что даруешь мне быструю смерть! — В голосе Галла слышался неприкрытый ужас.

— Я солгал, — прорычал Арминий, отворачиваясь.

— Неееет! — завопил Галл, его протест превратился в пронзительный крик, когда воин с ножом приступил к работе.

Арминий не чувствовал сочувствия. Галл заслужил мучительную смерть, как и каждый римлянин, перешедший Ренус с огнем и мечом. Германик и его легионы, столь жестоко обращавшиеся с племенами, должны были усвоить этот урок на собственном горьком опыте.

До этого у Арминия была возможность отомстить кому-то из тех, кто похитил его жену. Это был сценарий, который он никогда не представлял себе возможным. Он бы смаковал это. Продлил это. Наслаждайся этим.

Глава XI

Низкие облака закрывали пейзаж; как обычно, периодически моросил дождь. Стаи крошечных мух висели во влажном воздухе, кусая любые открытые участки плоти. Пизон и его товарищи шли позади Первой когорты Пятого. У Пизона болели ноги, особенно левая. На пятке образовался новый волдырь, может быть, два – он был в этом уверен. «Еще один вдобавок ко многим, которые уже были», — подумал Пизон с мрачной покорностью судьбе. Ему не хотелось покидать безопасность рядов, чтобы осмотреть рану. Лучше перетерпеть боль и позаботится об этом позже, в лагере.

Он не знал, что его больше всего беспокоит: волдыри, новые и старые; его ноющие спина и плечи; или многочисленные участки кожи, где его новые пластинчатые доспехи имели тенденцию натирать. Многочисленные укусы насекомых и влажная одежда были незначительными жалобами по сравнению с ними. Товарищи Пизона были более или менее в одной лодке, что было некоторым утешением. Это означало, что молчание было лучшей политикой. Любого, кто ворчал, перекрикивали и делали предметом шуток его товарищей, пока что-то другое не занимало их воображение, а это, как он знал, может занять время.

Сегодня Пятый находился в центре многокилометровой колонны, в более безопасном месте, чем авангард, за что он был благодарен. Какое бы подразделение ни возглавляло армию, оно подвергалось частым язвительным атакам врага. Даже если человек не был ранен или убит в коротких, но жестоких стычках, это выматывало его. «Если бы только проклятый враг сражался», — в сотый раз подумал Пизон. Но Арминий был слишком проницателен для этого, слишком хитер. Тулл сказал, что битва не начнется, пока он не будет готов, пока его воины не подорвут боевой дух легионеров.

Суеверие помешало Пизону произнести это вслух, но их положение имело неприятное сходство с засадой на легионы Вара и нападениями на армию Цецины годом ранее. Последние атаки потерпели неудачу, но первые привели к одному из худших поражений, понесенных Римом за многие поколения. Метилий любил поворчать, что со времени провальных кампаний сначала Красса, а затем Марка Антония в Парфии, не было потеряно так много легионов. Пизон был азартным человеком и нынешние шансы были не тем, на что бы он поставил деньги, не говоря уже о своей жизни. Не то чтобы у него или его друзей был большой выбор в этом вопросе, размышлял Пизон. Германик принял решение, и его армия должна следовать за ним.

Легионы шли на север или, возможно, немного на северо-восток, их целью был какой-то давно забытый памятник, о котором Пизон никогда не слышал. — Куда, во имя Аида, мы снова идем? — спросил он.

Тулл услышал, как он часто делал. Материализовавшись у правого плеча Пизона с ошеломляющей скоростью, он не отставал от него. — Тропей Друза. Мемориал, воздвигнутый после его великолепной победы над маркоманами. Он был создан двадцать пять лет назад. Держу пари, ты тогда еще ползал по грязи. — Он бросил на Пизона пронзительный взгляд.

— Мне было два года, господин, — пробормотал Пизон, ненавидя немедленные детские звуки, издаваемые его товарищами.

— В таком случае твоя мать все еще вытирала сопли у тебя из носа и дерьмо с твоей задницы, пока я был там с Друзом, — сообщил Тулл. — Тогда я был опционом, а Фенестела – обычным легионером. Мы сражались с маркоманами несколько раз. Много наших братьев погибло, да упокоят боги их души, но мы выбили из германцев все дерьмо. Тропей может быть старым – в действительности, все сооружение могло быть снесено дикарями много лет назад – но это все еще священный памятник. Если Германик хочет, чтобы мы нашли его и вернули ему былую славу, мы так и сделаем. С улыбками на лицах. Понял?

— Да, господин, — сказал Пизон, жалея, что не держал рот на замке. — Я рад, что иду к нему.

— Правильный ответ! — заявил Тулл. С тем, что могло сойти за его улыбку –гримасой – он ушел.

Новые насмешки и добродушные оскорбления посыпались на Пизона; привыкший к этому он отвечал тем же, что и получал. — Как будто кто-то из вас хочет это искать, — проворчал он, как только Тулл оказался за пределами слышимости.

Метилий злобно хихикнул. — Конечно, нет, но не нас поймали на том, что мы жаловались на это.

— А ты попался. — Дульций указал на очевидное, как всегда.

Пизон еще не закончил. — Груда ржавых копий и гнилых щитов – это максимум, что мы найдем, если повезет.

— Лучше иметь цель, чем не иметь ничего больше, — сказал Метилий. — А Германик по дороге может найти место, где сразиться с Арминием.

Метилий был прав, решил Пизон. Глубоко на вражеской территории, их линии снабжения удлинялись день ото дня, им нужна была цель. В отсутствие противника подойдет тропей Друза.

В тот вечер Пизон и его товарищи сидели у костра, накинув на плечи одеяла и прислонив босые ноги к углям. Может, и была весна, но ночи еще были холодными и сырыми. Желудки, полные лепешек, испеченных на огне, и жареной четвертинки ягненка, которую Метилий раздобыл – «освободил», по его словам, означало, что он украл мясо у каких-то несчастных из другой когорты, – они передавали по кругу кожаный бурдюк с вином, принадлежавший Пизону.

— По глотку за раз, собака, — рявкнул Пизон на Дульция, который сосал из бурдюка, как младенец у груди. — Мое вино, мои правила. Дай сюда!

Дульций потянулся, чтобы вернуть его, но с явной неохотой.

— Моя очередь, — прорычал Пизон, отталкивая цепкие пальцы Метилия. Он сделал большой глоток, изо всех сил стараясь не обращать внимания на уксусный привкус, и передал бурдюк дальше, предостерегающе посмотрев на Метилия. — Один глоток!

Метилий скривился, когда отхлебнул кожу. — Не дорогой урожай, не так ли?

— Не нравится – не пей, — возразил Пизон, хватая бурдюк обратно. — Ты всегда можешь предоставить свой собственный.

— Его вон там, — сказал Дульций, указывая

— Посмотрите, как он пьет мое вино, а не свое, — воскликнул Пизон.

— Это потому, что он покупает мочу еще дешевле, чем ты, — с торжеством заявил Руфус, один из других солдат в их контуберние.

Раздались взрывы смеха, и Метилий нахмурился. — Значит, никто из вас не хочет? Это прекрасно.

— Мы этого не говорили, — сказал Пизон, потянувшись за спину Метилия и схватив бурдюк с вином. Не обращая внимания на протесты Метилия, он сделал большой глоток, прежде чем передать его человеку с другой стороны. — Вы сможешь получить его обратно, когда он опустеет, — сказал Пизон Метилию.

— Ублюдки. — Зная, что лучше не гнаться за своим добром, Метилий громко возражал против потребления каждым человеком, пока его вино циркулировало вокруг огня. Никто не обратил на это ни малейшего внимания – с каждым из них уже случалось подобное бесчисленное количество раз, будь то с куском сыра, куском мяса или кожаным бурдюком кислого дешевого вина.

— Рад видеть всех в прекрасном расположении духа, — прогремел Тулл, появившись из тени, все еще в доспехах и с витисом в руке. Он велел им садится, когда они вскочили, отдавая честь. — Отдыхайте спокойно, братья.

Шестеро затихли, счастливые видеть своего центуриона, но немного смущенные и немного встревоженные в его присутствии.

— Ты не собираешься предложить мне выпить? — спросил Тулл, не отрывая глаз от бурдюка.

— Конечно, господин. Извините, господин, — пробормотал Дульций, вставая и передавая бурдюк Пизона. — Вот, пожалуйста.

Поднеся горлышко к губам, Тулл высоко поднял бурдюк. И быстро опустил его. — Это мерзко, — сказал он, поморщившись. — Это все, что ты можешь себе позволить, Дульций?

— Он не мой, господин. Он принадлежит Пизону.

— А я думал, что ты человек со вкусом, Пизон, — сказал Тулл, затыкая бурдюк и швыряя его в него. — Ты купил помои Веррукоса? — Он имел в виду владельца самой грязной и захудалой таверны в Ветере.

— Нет, господин. Это молодой урожай, вот и все, господин — подмигнул Пизон — Попробуй вино Метилия – оно еще хуже.

Все наблюдали, Метилий с некоторым трепетом, как Тулл испил из второго бурдюка. Он сморщил лицо. — Яйца Бахуса, Метилий, это чертовски отвратительно!

— Ты проглотил его, господин, — возразил Метилий, когда посыпались насмешки его товарищей. — Не может быть, чтобы все было так плохо.

— Только дурак выплевывает бесплатное вино, когда он далеко от ближайшей таверны, — ответил Тулл, делая еще один глоток. Его пристальный взгляд блуждал вокруг костра, оценивая. — Наелись сегодня?

— Да, господин, — пророкотали Пизон и его товарищи. По обоюдному молчаливому согласию об агнце не упоминалось. По большей части можно было положиться Тулла, который закрывал глаза на подобное воровство, но проверять это не стоит.

Тулл сел напротив Пизона. — Вы готов к завтрашнему маршу? Готовы к бою?

На этот раз их «да» прозвучало громче, поскольку они знали, что этого хотел Тулл.

— Я знаю, что последние дни были утомительны, но мы остановим Арминия, — заявил Тулл с холодной уверенностью. — В тот день, когда мы это сделаем, Германик приведет нас к великой победе. На этот раз Фортуна с нами, и Марс – я это нутром чувствую. Мы будем там, в гуще боя, братья, чтобы убедиться, что этих мерзких германцев ждет участь, которую они заслуживают.

Пизон и остальные дали ему восторженный ответ. — Roma Victrix! Марс Ультор! Германик!

— После поражения Арминия те из нас, кто был в Восемнадцатом, вернут себе честь и, возможно, орла, которого у нас отняли. — Тулл задумчиво смотрел на пламя.

Сердце Пизона подпрыгнуло. — Есть какие-нибудь новости об этом, господин?

Тулл еще больше нахмурился. — Нет.

Повисла неловкая тишина. Не зная, что сказать – кто знал, вернутся ли когда-нибудь домой орлы, принадлежавшие Семнадцатому и Восемнадцатому легионам? – Пизон видел, как его беспокойство отразилось на лицах товарищей. Бурдюки с вином снова задвигались вокруг костра, как единственное доступное утешение. Когда один из них дошел до Тулла, он выпил больше всех, передав бурдюк, не глядя на следующего человека, не сводя глаз с горящих поленьев.

Пизон искоса наблюдал за ним, новая тревога терзала его изнутри. Как и все, кто служил под командованием Тулла, он знал, что его центурион получил тяжелую внутреннюю рану во время жестокой засады Арминия. Никогда раньше Пизон не видел этого так ясно: Тулл был измученным человеком. Он не успокоится – не сможет, поправил себя Пизон, – пока не будет спасен орел его старого легиона. Хотя он разделял убеждение Тулла в том, что Арминий и его союзники будут побеждены, Пизон был гораздо менее уверен в охоте за утраченными штандартами. Культовые предметы, магнетические символы власти и силы даже для неримлян, они будут ценны, и будут храниться в безопасности племенами, которые владеют ими, тем более, что в прошлом году был возвращен орел Девятнадцатого.

Тулл был краеугольным камнем существования его людей, фундаментом, на который они опирались. Не один Пизон относился к нему с благоговейным трепетом. Никогда раньше Пизон не задумывался над тем, что у его центуриона могут быть человеческие слабости, однако убедительные доказательства этого стояли перед ним над костром, менее чем в шести шагах от него. Взгляд Тулла был затравлен, его плечи грозили опустится. Пизону это не понравилось.

«Если отбросить опасности, исходящие от германцев, — подумал Пизон, — что ждет Тулла в будущем»? Немного, если не найти орла Восемнадцатого. Какими бы дорогими ни были Сирона и Артио для Тулла, они не были способны залечить его самую глубокую рану.

— Мы найдем его, господин, — выпалил Пизон.

Тулл поднял глаза. — А?

— Клянусь жизнью, мы вернем нашего орла, господин. Я и мои братья сделаем все, что потребуется, не так ли? — Острые, как иглы, глаза Пизона блуждали по товарищам.

— Конечно, сделаем, господин, — поспешил добавить Метилий. Остальные пробормотали в знак поддержки. — Орел снова будет нашим, господин. Да, господин. Без сомнения, господин.

— Вся когорта чувствует тоже самое, господин, — продолжил Пизон, хотя и не был уверен в этом. Распространение информации о том, как это важно для Тулла, станет его новой миссией, поклялся он себе. Если Тулл услышит от достаточного количества человек, это поможет.

Короткая усталая улыбка озарила лицо Тулла. — Вы хорошие мальчики. Офицер не может и мечтать о лучших солдат. — Поморщившись, он поднялся на ноги, пренебрежительно махнув рукой, когда они тоже встали. — Не засиживайтесь. Завтра нам предстоит еще один длинный марш. — Он побрел в темноту, но не в направлении следующего контуберния, а к своей палатке, заставив Пизона снова забеспокоиться о нем.

Глава XII

— Клянусь всеми богами, вот оно, — сказал Тулл, указывая своим витисом. — Ты видишь? Это сделано руками человека.

Фенестела, пришедший со своего места, чтобы посовещаться, вглядывался в невысокий холм, стоявший в нескольких сотнях шагов от них, нижние склоны которого были украшены деревьями. — Левая грудь Дианы, я думаю, ты прав.

— Обычно так и бывает, — саркастически ответил Тулл.

Со времени его разговора с Пизоном и его товарищами прошло десять дней. В то время как половина армии обеспечивала прикрытие, несколько легионов, включая Пятый, а также Тулла и его людей, прочесывали гряду невысоких холмов недалеко от реки Альбис. Более чем в двухстах пятидесяти милях к востоку от Ренуса, в сотне километров от холодного и враждебного Германского моря, это продуваемое всеми ветрами место казалось краем света. Ведомые сюда Флавом, братом Арминия, который знал эту местность из-за ее близости к родине его собственного племени херусков, легионы безуспешно искали тропей Друза в течение двух дней.

— Да пошел ты, господин, — пробормотал Фенестела себе под нос.

Тулл усмехнулся, ничуть не смутившись. — Кто бы мог подумать, что мы вернемся сюда, если я прав, конечно. В последний раз, когда мы с тобой были здесь… — Он сделал паузу, вновь переживая ожесточенную битву, которую он и его люди вели в составе армии Друза поколение назад. Маркоманы были такими же, как и все германские племена: отважными, стойкими врагами, воинами, не боявшимися умереть, даже когда становилось ясно, что их дело безнадежно.

— Это был тяжелый бой. — Выражение лица Фенестелы было мрачным. — Мы потеряли более дюжины человек из центурии.

— Да, это так. — У Тулла вырвался вздох. За предыдущие двадцать с лишним лет под его командованием погибло так много людей, что он давно забыл большинство их лиц. Как бы он не старался, он не мог избавится от мучительного чувства вины, за то, он не смог спасти больше людей, какой бы невыполнимой задачей это ни было. Нежеланное чувство таилось в темных уголках его души, проявляясь, когда он был подавлен, или когда находился в месте на подобие этого.

По коже Тулла поползли мурашки. Он почти мог видеть призрачные фигуры на краю своего поля зрения, ожившие призраки из его прошлого. Яростным морганием он заставил их исчезнуть. Единственными фигурами, которые он видел, были его легионеры из Пятого легиона, стоявшие длинной шеренгой и неподвижные, потому что он остановился. «Они хорошие люди», — подумал он. «Отличные солдаты». Он сохранит их жизнь любой ценой.

Фенестела указала на холм. — Лучше сходи и посмотри, в порядке ли твой старый глаз, а?

— Со зрением у меня все в порядке, будь ты проклят, — прорычал Тулл, ударив Фенестела своим витисом, но его опцион уже исчез, вернувшись в тыл центурии.

Ворча себе под нос, Тулл отдал приказ наступать.

Час спустя Тулл был на вершине кургана, ожидая Германика. Его догадка была верна. На вершине холма он нашел дубовый ствол, уже поваленный, но все еще украшенный кольчугой. Вся территория была усеяна наконечниками копий и умбонами щитов. Шлемов и мечей было не так много – немногие германские воины могли позволить себе такое дорогое снаряжение, поэтому их бы взяли в качестве добычи. Кольчуг было мало по той же причине. Оставлять убитого врага в тропее было обычным делом, но местные племена, по-видимому, захоронили эти трупы одновременно с разрушением алтаря Друза и украшавшего его оружия.

Солдаты Тулла и остальная часть когорты были довольны: нахождение тропея положило конец их потным, утомительным поискам. Под командованием Бассия три центурии стояли на страже полукругом, лицом к востоку и югу, в то время как остальные расположились в ожидании своего командира. Им не разрешалось сидеть, но Тулл и другие центурионы разрешили им опустить щиты и прислонить копья к деревьям. Священное место или нет, но легионеры наслаждались возможностью отдохнуть. Еда и вино были съедены. Потекли шутки и непринужденная беседа. Легионеры играли в кости и латрункули. Шутки и непристойные истории наполняли воздух, но тихим голосом. Заросшее, разоренное, это все еще было священное место.

Пиииип! Пиииип!

Тулл ждал этого сигнала — Бассий согласился с его предложением, чтобы Фенестела подождала в паре сотен шагов от них, на вероятном пути подхода Германика. Два свистка означали, что их военачальник идет. — Германик здесь! Поднимите свои щиты и копья, ленивые ублюдки. Построиться по центуриям, — крикнул Тулл.

Упоминание священного имени заставило мужчин броситься за оружием и снаряжением. Тулл ходил взад и вперед, хмурясь и лая на тех, кто двигался недостаточно быстро. Под наблюдением своих центурионов две другие центурии поспешили сделать то же самое. К тому времени, когда стал слышен стук копыт, холм была окружена почти полным кругом легионеров, стоявших лицом во внутрь. Осталась брешь, через которую Германик и его эскорт могли проехать. Солдаты с прямыми спинами, копьями и упирающимися в землю перед ними щитами производили впечатляющее зрелище.

Тулл остался рядом с самой большой кучей находок, дубовым стволом, который когда-то стоял здесь, и дюжиной или более умбонами щитов, их некогда полированные поверхности стали ржавыми и потускневшими.

Появление Германика было всем, чего ожидал Тулл. В полном генеральском одеянии он ехал верхом на прекрасном сером жеребце в великолепно украшенной сбруе. Хотя армия находилась в походе уже несколько дней, доспехи Германика блестели, как новые, а алый гребень на его шлеме казался свежеокрашенным. «С головы до ног командующий армией», — подумал Тулл. За Германиком следовала его обычная свита из штабных офицеров, слуг и преторианцев. Замедлив своего скакуна, он направил его к Туллу, который вытянулся по стойке смирно. — Господин! — воскликнул он, отдавая честь.

Суровое выражение лица Германика смягчилось — Центурион Тулл. Мы снова встретились.

— Да, господин!

Взгляд Германика уже был прикован к находкам и большому стволу у ног Тулла. Соскользнув со спины лошади, он передал поводья Туллу – жест не унизительный, а знак признания – и сказал: — Думаешь, это место тропея моего отца?

— Сначала я не был уверен, господин. Я подумал, что оружие здесь могли оставить по другой причине, но потом мы нашли ствол дуба, и я узнал вид. — Тулл указал на восток. Между буками и елями, взгромоздившимися на восточной стороне кургана, виднелась широкая извилистая полоса, которая была Альбисом, примерно в полумиле отсюда. — Мужчина не забывает такого зрелища.

Германик удивленно уставился на Тулла. — Я не знал, что ты был здесь.

«Ты никогда не спрашивал», — подумал Тулл. — Для меня было честью служить Друзу, господин.

— Тебе когда-нибудь приходилось с ним разговаривать? — В голосе Германика была нотка тоски.

— Нет, господин. Тогда я был всего лишь опционом – нам незачем было встречаться. Конечно, я часто его видел и однажды сражался рядом с его позицией. Он был великим лидером.

— Так говорят. — Выражение лица Германика стало печальным. — У меня мало воспоминаний о нем. Самое сильное, что у меня есть, это его похороны.

— Его забрали у нас слишком рано, господин. Каждый солдат в армии оплакивал его кончину. Доказательством тому является мемориал в Могонтиаке. — У Тулла были яркие воспоминания о посещении города много лет назад, когда он наблюдал, как местные войска мчатся к монументу Друза.

— Мой дядя Тиберий говорит, что он собирался отправиться дальше на восток со своей армией. Ты что-нибудь из этого помнишь?

— Об этом говорили, господин. Погода была хорошей; было бы время построить мост с помощью лодок.

— Этого так и не произошло. Ты знаешь почему?

Тулл изучал Германика и задавался вопросом, знает ли он. — Ходили слухи, что Друзу приснилась огромная свебская женщина, господин, злой дух. Она сказала ему, что ему не суждено увидеть земли на дальнем берегу Альбиса. — Тулл колебался, не желая повторять последние слова упыря. Распространяемые болтливым жрецом, которому доверился Друз, они пронеслись по армии, как лесной пожар.

— Она предупредила его, что его жизнь скоро закончится, — проскрежетал Германик. — Разве это не так?

— Да, господин, я так думаю. — Тулл опустил взгляд, его разум был полон плохих воспоминаний. После приказа Друза свернуть лагерь в тот момент, когда тропей был закончен, армия направилась к Ренусу, находящемуся за сотни миль отсюда. Их путешествие по враждебной территории с самого начала было неприятным. Волки преследовали легионы и выли во тьме за пределами их укреплений. Ночь за ночью над головой вспыхивали падающие звезды. Однажды вечером пара мальчиков видели скачущими через ряды палаток, хотя детям вход в лагерь был запрещен. Не раз женские вопли, похожие на крики матерей разлученных с младенцами, поднимались из ветхих палаток армейских сопровождающих, но, когда для расследования посылались патрули, не нашлось никого, кто признался бы в издаваемых криках. — Путь был трудным, господин, — сказал Тулл.

Германик сделал жест отгоняющий зло.

«Люди редко умирают от простого падения, но такова была судьба Друза», — подумал Тулл. Возможно, его посетил злой дух.

— Какой бы ни была судьба моего отца, у меня были видения только победы, — заявил Германик, глядя на дальний берег Альбиса. — Было бы приятно этим летом повести мои легионы дальше на восток, но моя цель не в этом. Арминий и его воины еще не разгромлены. Мы задержимся здесь достаточно долго, чтобы снова увидеть, как тропей будет отстроен и освящен, но затем наша охота продолжится.

— Хороший план, господин. — Тулл был доволен спокойным отношением Германика к смерти его отца и запланированной церемонией в тропее, которая позволила бы ему почтить память не только Друза, но и собственных солдат Тулла, павших во время засады Арминия.

— Солдаты получат наслаждение от гладиаторских боев, — заявил Германик.

— Похоронные игры, господин?

— Мы с братом провели их несколько лет назад в память о нашем отце, но это более подходящее место, чем Рим, – они пройдут здесь, где закончилась его кампания. Боги будут благосклонны к таким жертвоприношениям. — В глазах Германика загорелся дикий огонек. — Сколько пленных мы взяли?

— Я не уверен в точных цифрах, господин. Одна, две тысячи? — Тулл не испытывал сочувствия к этим германцам. У всех них на руках была римская кровь.

— Однажды Спартак заставил сражаться друг с другом четыре сотни пленников, пока в живых не остался только один. Оставшийся в живых – старший центурион – должен был принести весть о поражении своей армии в Рим. Раб не сделает лучше меня, — продолжал Германик, расхаживая взад и вперед, словно произносил речь перед Сенатом. — В боях примут участие пятьсот воинов. Их смерть прославит тень моего отца и принесет божественную помощь в победе над Арминием.

Тулл был впечатлен. Он забыл, каким безжалостным может быть Германик. — Последний воин передаст слово Арминию, господин?

— Да. — Тон Германика был твердым, как гранит. — Если он не законченный трус, тогда Арминий будет сражаться.

Глава XIII

— ЧТО СДЕЛАЛ ГЕРМАНИК? — взревел Арминий. Была середина утра, и он стоял по колено в реке недалеко от своего лагеря, с обнаженный по пояс – прерванный посреди омовения. Мело прибыл во главе группы воинов, приведя с собой человека, которого, похоже, послал сам Германик.

— Он разбил пятьсот пленных воинов на пары и заставил их сражаться до смерти, — мрачно повторил Мело. — Оставшиеся двести пятьдесят должны были сделать то же самое, и так далее. Этот человек – единственный выживший.

Арминий посмотрел на фигуру, стоявшую в дюжине шагов позади Мело и ожидавшую когда его призовут. Крупный мужчина, он стоял с опущенными плечами и спутанными волосами, закрывающими лицо. Разрывы и порезы были заметны на большей части его туники и штанов, открывая вид на множественные раны. «Удивительно, как он может ходить», — подумал Арминий, чувствуя, как в нем бушует темная ярость. — Как его зовут?

— Тудрус. Он из племени долгубниев.

Этот человек не имел никакого отношения к воину, который был одним из самых доверенных последователей Арминия, но его имя вновь пробудило плохие воспоминания о смерти старшего Тудруса от рук римлян. Ярость наполнила его из-за жестокости Германика. Арминий в мрачном молчании побрел к усыпанному галькой берегу. Вытершись своей старой туникой и накинув чистую, он поманил Тудруса.

Каждый шаг воина заставлял его вздрагивать. Кровь текла из длинной раны под его грудной клеткой, а из других сочилась серозная жидкость. Его нос выглядел сломанным, а кожа под опухшим правым глазом приобрела неприятный сине-фиолетовый цвет. — Арминий, — прохрипел он. Его глаза поднялись на мгновение, прежде чем снова опуститься, чтобы посмотреть на свои покрытые грязью ноги.

— Только дурак скажет, что рад встрече, но, тем не менее, добро пожаловать, — сказал Арминий своим самым харизматичным голосом. — Ты, как мне сказали, Тудрус из долгубниев.

— Так и есть.

— Тебе нужно выпить. Поесть. Обработать твои раны.

— Я прошел сорок миль, чтобы найти тебя. Я возьму немного воды.

— Ты принес послание от Германика? — Как бы он хотел, чтобы римский полководец оказался сейчас перед ним. Он бы разорвал этого ублюдка на части.

— Да. — Ничто не могло скрыть печали в односложном ответе Тудруса.

Арминий наполнил свой мех водой из реки и передал его. Тудрус пил, как человек, пересекший пустыню и не нашедший ни одного источника воды. Кивнув в знак благодарности, он сел, застонав от боли.

Арминий опустился рядом с Тудрусом и стал ждать.

— У долгубниев недостаточно сил, чтобы сражаться с Германиком – у кого они есть? – но мы сделали все, что могли, уничтожали небольшие патрули и нападали на отряды фуражиров, в то время как наши женщины и дети бежали через Альбис в безопасное место. Около десяти дней назад группа, с которой я был, напала на римский отряд разведчиков, который был больше, чем казалось. Большинство моих друзей были убиты. Удар по голове вырубил меня, иначе я бы тоже был убит. Лучше бы я умер. — Горечь сочилась из голоса Тудруса.

— Но ты выжил, — сказал Арминий, желая услышать каждую деталь.

— Да. Меня взяли в рабство, я и другие несчастные ублюдки попали в плен к римлянам. Связанные друг с другом, как животные, — Тудрус потер шею, на которой все еще были следы ожогов от веревок, — мы шли колоннами в тылу армии, глотая ее пыль и наступая на дерьмо мулов на каждом шагу. Всех, кто пытался бежать, убивали. Так умирать было бессмысленно, глупо, поэтому я выжидал. До Ренуса далеко, сказал я себе. Появится возможность. — Он сделал гневный жест. — Все изменилось, когда мы достигли Альбиса. Похоже, что Германика переполняли эмоции, когда он стоял на том же месте, что и его отец четверть века назад. Ничто не могло удовлетворить сукиного сына, кроме как похоронных игр в честь праздника.

— Именно тогда и были выбраны пятьсот воинов, — сказал Арминий, представляя себе эту сцену.

— Так и было. У римлян сейчас несколько тысяч пленных – есть из чего выбрать. Центурионы осматривали нас, выбирая самых больших и сильных. Они не теряли времени даром: нас повели прямо к подножию холма, где был алтарь Друза. Легионеры построились большим каре со своими щитами; пятьдесят из нас были загнаны туда первыми. Германик приказал нам выбирать противников и убивать друг друга или быть распятыми. Когда его приказ был переведен, некоторые воины отказались. Их сразу прибили к крестам. Остальные согласились, как трусы, и нам бросили оружие. Несколько мужчин сразу атаковали Германика – они были убиты дротиками и стрелами. Тем, кто остался, дали последний шанс подчиниться, прежде чем тоже быть убитыми. — Тудрус вздохнул.

«Боги, Германик хитер», — подумал Арминий. — Значит, вы сражались?

— Да. Победителям каждой схватки давали недолго времени отдохнуть, а потом мы начинали снова. Мы продолжали, пока не остался только я. — Голос Тудруса был приглушен, его взгляд был прикован к земле между согнутыми коленями. — Тогда меня связали рядом с Германиком, и привели еще пятьдесят человек и заставили сделать то же самое. За ними последовала третья группа и так далее. Весь процесс занял несколько часов, и ближе к концу нас осталось десять человек. Мы дрались друг с другом, пока нас не стало пятеро. Из пятисот осталось пять. — Голос Тудруса замер.

Арминий и Мело были поражены этой ужасающей историей, их взгляды были устремлены на Тудруса, но теперь они встретились, в каждом отражалась одна и та же пылающая ярость.

— Германик приказал офицеру подбросить монету, чтобы решить, кто будет сидеть рядом, пока две другие пары сражаются друг с другом, — продолжил Тудрус. — Они делали то же самое, когда нас осталось трое. Можно сказать, что мне повезло – я «выиграл» оба раза, когда был сделан бросок, так что я успел дважды смог отдохнуть, в то время как другие бедолаги не имели передышки вообще. Последний воин, с которым мне пришлось сражаться, так устал, что едва мог держать меч. — Тудрус издал короткий неприятный смешок. — По крайней мере, его конец был быстрым.

— У тебя не было выбора, — сказал Арминий.

Измученные глаза Тудруса смотрели на него. — У каждого человека есть выбор.

— Они бы распяли тебя, если бы ты отказался сражаться.

— Это верно. Я мог бы выбрать смерть в самом начале, но я этого не сделал. Вместо этого я убил восьмерых воинов. Восьмерых из моего племени. Каким человеком это меня делает? — спросил Тудрус дрогнувшим голосом.

— Выжившим, — сказал Арминий, думая, что поступил бы так же.

— Это за то, что выжил, — сказал Тудрус, делая непристойный жест.

Наступившую неловкую тишину нарушил Арминий. — Германик тебе что-нибудь сказал?

— Он сказал, что его легионы готовы и ждут, как только ты и дворняги, которые следуют за тобой по пятам, наберешься храбрости, чтобы сражаться.

Кровь стучала в ушах Арминия. Зная, что люди наблюдают, он глубоко вздохнул и спросил— Что знаешь о передвижениях Германика?

— Я слышал разговоры о марше на запад, чтобы соединиться с войсками, которым было поручено сокрушить ангривариев, — сказал Тудрус.

Крупица информации имела смысл, решил Арминий. К нему вернулось спокойствие, когда он обдумывал наилучший план действий. Он был целью Германика, поэтому легионы ничего не выиграют от перехода через Альбис и ведения войны на востоке. На севере лежал океан, на северо-западе находились римские союзники. Направляясь на юг, его враги еще глубже зайдут на территорию племен – предприятие слишком рискованное даже для Германика и его огромной армии. Запад или юго-запад были единственными направлениями, которые имели смысл. «Итак, игра в кошки-мышки продолжается. Хорошо. Время на нашей стороне, а не Германика».

— Он пытается спровоцировать тебя на битву, — сказал Мело, вступая в разговор.

— Он пытается, и у него ничего не получится. Рано или поздно мы поймаем его легионы в нужном месте, а потом будем сражаться. — Поднявшись, Арминий схватил Тудруса за плечо. — Ты хорошо справился. Я благодарю тебя. Пусть мои целители займутся твоими ранами. Затем ты сможешь отдохнуть, поесть и попить.

Тудрус, казалось, не слышал. — Посоветуешься ли ты с богами, прежде чем сворачивать лагерь?

Арминий не был набожным фанатиком, но Донар оказал ему помощь в победе над Варом, он был в этом уверен. Также неплохо было следовать традиции. — Да, вполне вероятно. Почему ты спрашиваешь?

Тудрус поднялся на ноги. Он был на добрых полторы ладони выше Арминия и, несмотря на свои раны, все еще оставался прекрасным физическим образцом. — Я отдам себя богу. Донару. Моя жизнь за ваш успех в битве.

Потрясенный, Арминий сказал — Ты измотан. Ты...

Тудрус оборвал его. — Моя жена умерла два года назад, вскоре после того, как нашего малыша унесла лихорадка. Все мои боевые братья мертвы или рабы. У меня нет причин жить, Арминий. Я буду висеть на дереве. Я отдам свою плоть на съедение воронам Донара. Пусть моя жертва умилостивит бога грома.

Взгляд Арминия переместился на Мело, который пожал плечами, как бы говоря: «Почему бы и нет?» Снова взглянув на Тудруса, Арминий спросил: — Ты уверен?

— Я никогда не был так уверен. Если ты этого не позволишь, я все равно повешусь. В этом мире для меня ничего не осталось. — Тон Тудруса был опустошенным.

«Это было бы сильное подношение», — подумал Арминий. Согласно обычаю, те, кто добровольно шел на смерть, непременно привлекали внимание богов. Сидя в небесах на своем сверкающем молниями троне, окруженный клубящимися грозовыми тучами, Донар улыбнется смерти Тудруса и поддержит Арминия во второй важной битве.

— Ну? — спросил Тудрус, сверля налитыми кровью глазами Арминия.

Тогда Арминия уколола совесть: испытание, выпавшее на долю Тудруса вывело того из равновесия. Он нуждался в отдыхе и уходе. Получив их, он придет в себя и захочет жить. Арминий обдумывал это чуть больше одного удара сердца. — Это благородное предложение. Я поговорю со жрецами.

Лицо Тудруса скривилось – возможно, это была попытка улыбнуться. — Сделай свои слова убедительными, Арминий из херусков. Донар наблюдает.

Арминий кивнул, чувствуя, как по его спине стекает струйка пота.

Неотвратимо наступал вечер, и в глубине леса, недалеко от лагеря племени, уже царили мрачные сумерки. Странный, не по сезону холод витал в сыром воздухе. Птичье пение и звуки животных были обычным явлением в других местах леса, но не здесь. Арминий и Мело ждали на краю грязной поляны, среди деревьев по обе стороны, украшенных несколькими человеческими и рогатыми черепами крупного скота, стояли все вожди племен его союза. Стремясь стать свидетелями обряда, но благоговея перед жуткой атмосферой, никто не произнес ни слова. Нервничая больше, чем он ожидал, Арминий сохранял каменное выражение лица.

Над открытым пространством доминировал каменный алтарь, покрытый паукообразными рунами. С одной стороны огромной каменной плиты растянулись трупы двух легионеров с перерезанным горлом. Их смерть и чтение крови, собранной в ведрах, стали началом церемонии. Затем последовало ритуальное сгибание и скручивания мечей и копий, раскалывание огромных серебряных котлов; эти подношения бросали в священное озеро при первой же возможности.

В сопровождении полудюжины послушников старый жрец в красном балахоне читал молитвы Донару. Перед ним, обнаженный, с телом, покрытым ранами, стоял Тудрус. Веревки связывали его руки за спиной – он не мог быть более уязвимым, и все же гордая разворот его плеч и твердый подбородок говорили наблюдателям, что он был готов встретить свой конец.

Жрец с растрепанными волосами, сморщенная фигура со сгорбленной спиной, словно порожденная в более ранние, более темные времена, прекратил свое пение. Возникло мгновенное напряжение, и Арминий почувствовал, как участился его пульс.

Положив когтистую руку на руку Тудруса, жрец прохрипел: — Ты свободнорожденный человек?

— Да, — ответил Тудрус громким, уверенным голосом.

— Твое имя?

— Тудрус из племени долгубниев.

— И ты пришел к богу по собственной воле?

— Да, если Донар примет меня.

Холодная улыбка исказила морщинистое лицо жреца — Это зависит от способа твоей смерти, Тудрус из долгубниев. Если хоть один звук сорвется с твоих губ, до того, как жизнь покинет тебя, Донар будет не доволен. Твоей душе будет отказано во входе в зал воинов, обрекая тебя вечно скитаться по подземному миру.

Плечи Тудруса слегка напряглись. — Я понимаю.

Арминия не волновало, будет ли душа Тудруса проклята навеки – важно было завоевать благосклонность Донара. «Наберись мужества, Тудрус», — подумал он. «Оставайся сильным, или твоя жертва не послужит мне».

Жрец дернул головой, и послушник повел Тудруса к ветви большого бука, свисавшей внутрь и на поляну, шагах в двадцати от Арминия. С ветви уже свисала веревка, один конец которой был затянут в петлю. Достигнув ее, Тудрус повернулся лицом к Арминию и слегка наклонил подбородок, говоря: «Я делаю это для тебя».

Подтверждением Арминия был серьезный кивок. Совесть опять зашевелилась, но он ее подавил. «Донар, прими смерть этого человека», — молился он. «Даруй мне взамен победу над Германиком».

Тудрус склонил голову и позволил послушнику накинуть веревку ему на шею и затянуть ее. Товарищи послушника, которые последовали за ним, взяли ее за свободный конец и туго натянули. Тудрус напрягся.

— Ты готов встретить бога, Тудрус? — от алтаря донесся голос жреца.

— Да, — последовал твердый ответ.

Жрец отдал приказ, и помощники дернулись как один. Тело Тудруса оторвалось от покрытой листвой земли на ладонь. Его лицо исказилось от боли, а тело дернулось из стороны в сторону, но он не издал ни звука. Следующий рывок служителей, еще более сильный, привел к тому, что его ноги поднялись на высоту десятилетнего мальчика. Лицо побагровело, вены вздулись на лбу, Тудрус метался взад-вперед в агонии, но ни один стон не сорвался с его набухших губ. Его налитые кровью глаза, торчащие из глазниц, не сводили глаз с Арминия, по крайней мере, так казалось вождю херусков.

Встревоженный, но возбужденный, Арминий выдержал измученный взгляд Тудруса. Делая вид, что проявляет уважение, он сделал это из-за своего горячего желания, чтобы конец Тудруса был безмолвным и приемлемым для бога.

Большинство людей, повешенных таким образом, умирали быстро, но воин долгубниев был сделан из более прочного материала. Арминий насчитал семь раз по пятьдесят, а Тудрус все еще корчился на веревке. Арминий почувствовал тошноту. Агония Тудруса была так велика, что в конце концов ему пришлось бы издать какой-нибудь звук.

Но он этого не сделал.

Когда счет Арминия приблизился к пятистам, Тудрус наконец перестал дергаться. Его мускулистые ноги обмякли. Моча начала капать из его сморщенного члена; запах дерьма наполнил воздух. По его пятнистым, искаженным чертам невозможно было сказать, обрел ли он покой, которого он так жаждал.

Взгляд Арминия метнулся к старому жрецу. «Ну?» — хотел крикнуть он, но редкое суеверие помешало ему.

При поддержке послушника жрец прошаркал и встал рядом с мягко покачивающимся трупом Тудруса. Он ткнул его в бедро, и, как и все наблюдающие, Арминий напрягся.

— Воин умер достойно, — прохрипел священник. — Донар доволен!

Облегчение нахлынуло на Арминия. Победа будет за ним.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лето, 16 г. н.э.

Глубоко в Германии

Глава XIV

День клонился к вечеру, и солнце палило на землю Германии с ясного неба. Высокая температура, поначалу приятная после прохладной весны, была на грани того, чтобы стать проблемой. Стаи крошечных кусачих мух вились вокруг головы Пизона и группы его товарищей, когда они стояли по икры в глубине Висургис, наслаждаясь лаской быстрой реки. Следуя приказу Тулла, они наполняли бурдюки водой. После похоронных игр прошло шесть дней, и армия Германика находилась более чем в ста милях от тропея Друза. Ранее в тот же день он пересек Висургис и остановился на ровной местности в полумиле от западного берега. Четыре больших лагеря, которые все еще достраивались, должны были обеспечить достаточно места для восьми легионов и вспомогательных когорт; Германик оказал честь Пятому и Двадцать Первому, разместив их в один лагерь с собой и своими преторианцами.

Когорта Пизона и четыре других вырыли оборонительные сооружения накануне, поэтому им было легче следить за тем, как другая половина легиона потела над сооружением глубокого рва и прочного земляного вала. Это было отличное развитие событий, потому что Пизон и его товарищи оказались здесь, на берегу реки, утоляя жажду и охлаждаясь. Хотя разведчики доложили, что Арминий и его войска находятся поблизости, они разместились на противоположной стороне Висургис. Атаковать по воде в такой поздний час было рискованно – половина вспомогательной когорты лучников стояла с Пизоном и его товарищами, а остальная армия Германика находилась совсем недалеко от них в тылу.

Ни с того, ни с сего кто-то сзади плеснул водой на Пизона — Эй! — Он развернулся и увидел ухмыляющегося и быстро удаляющегося Дульция. Пизон ударил ногой, обдав своего товарища градом брызг. В ответ Дульций взмахнул рукой по поверхности реки, обдав Пизона брызгами воды. Остальные бросили один взгляд на них и присоединились к забаве. На какое-то время воцарился хаос. Лучший момент наступил, когда Метилий пнул Дульция в задницу и тот грохнулся в воду, промокнув с головы до ног.

В конце концов, Пизон положил этому конец. — Тулл или другой офицер увидят, — предупредил он.

Они возвращались к своей задаче не слишком расторопно.

— Я видел вас, личинки! — взревел Тулл, идя по мелководью к Пизону и его товарищами. — Я приказал вам наполнить эти бурдюки водой, а не вести себя как банда юнцов на прогулке. Шевелитесь!

«Мы не причинили никакого вреда», — обиженно подумал Пизон, но не осмелился сказать об этом. Он держал свой мех под поверхностью реки и дал ему набухнуть от воды. Заткнув его пробкой, он перекинул через плечо ремень для переноски и снял еще один пустой бурдюк. — Тулл поступил бы так же, будь он обычным легионером, — пробормотал он Метилию, своему ближайшему соседу.

— Ты что-то там вякнул, личинка? — Широкими шагами подошел Тулл.

— Ничего, господин, — сказал Пизон, жалея, что не промолчал.

— Не надо, Аид тебя подери, мне «ничего», Пизон! — Витис Тулла с могучим плеском ударился о воду.

Зная, что в следующий раз он может упасть ему на спину, Пизон сказал: — Я все гадал, когда мы сможем сразиться с Арминием, господин. — Он молился, чтобы Тулл проглотил ложь.

— Гадай, сколько угодно, когда будешь сидеть сегодня вечером у костра, — прогремел Тулл. — А пока закрой пасть и заканчивай делать то, что я велел тебе сделать уже очень давно! То же самое относится и к остальным, жалкие псы. Двигайтесь!

Каждый человек принялся за дело, в то время как Тулл наблюдал за ними с каменным выражением лица. Только когда они наполнили все бурдюки и двинулись обратно к остальной части когорты, недалеко от береговой линии, он смягчился. Повернувшись спиной к легионерам, он с мрачной напряженностью изучал дальний берег. В нескольких сотнях шагов отсюда к нему можно было добраться по мелководью – это был один из четырех бродов, использовавшихся армией для переправы через Висургис.

— Что на него нашло? — прошептал Пизон, нахмурившись. — Арминий за много миль отсюда, так сказали разведчики.

— Он более нервный, чем обычно, — согласился Метилий. — Может быть, он знает что-то, чего не знаем мы, или чувствует это.

— Да, возможно. — Недовольный, Пизон зашаркал взад и вперед. Если Тулл был обеспокоен, значит, он тоже должен быть обеспокоен. С этого момента он не обращал внимания на бормотание своих товарищей, вместо этого он наблюдал за другой стороной реки.

В течение часа ничего особенного не происходило, и большинство людей давно перестали обращать внимание на дальний берег. Они также не обращали внимания на порхающих зимородков и регулярные всплески, когда рыба глотала насекомых у поверхности воды. Пизон, напротив, двигался так мало, что у него болела шея, а под лопаткой образовался узел в мышцах. Взгляд его блуждал без остановки, изучая противоположную тропинку, деревья, кусты, реку. Ничто не могло остановить его наблюдение – об этом позаботилось беспокойство Тулла. Было почти облегчением, когда луч заходящего солнца, словно из ниоткуда, осветил группу всадников на тропе на востоке.

— Враг приближается! — крикнул Пизон.

Воздух мгновенно затрещал от напряжения. Люди подняли свои щиты и копья еще до того, как Тулл или Фенестела отдали приказ сделать это.

— Подайте сигнал «враг в поле зрения»! — Тулл, не сводя глаз с всадников, расхаживал взад и вперед перед своими людьми.

Солдаты из других центурий тоже увидели всадников, и их трубачи добавили свой сигнал к тому, что издавал трубач Тулла. К тому времени, как отряд из примерно пятидесяти человек достиг кромки воды, центурии выстроились в две шеренги в ширину и три в глубину, преграждая путь со своей стороны Висургиса. Лучники из вспомогательной когорты стояли по обеим сторонам, готовые стрелять.

Наступило странное и тревожное затишье, когда два отряда наблюдали друг за другом.

— Это Арминий, или я префект лагеря, — прошипел Пизон, заметив хорошо одетую бородатую фигуру на гнедом жеребце.

— Обвисшие сиськи Фортуны, ты прав. Чего он хочет? — спросил Метилий.

— Только боги знают — сказал Пизон, надеясь на то, что Тулл прикажет им атаковать. Это может быть рискованно, но Пизон был готов. Там – так близко – находился злобный ублюдок, который подстроил смерть многих его друзей

Они взволнованно смотрели, как Арминий приложил ладонь к губам и воскликнул на латыни — Эй, римляне! Ваш наместник рядом?

Бассий, старший из присутствующих офицеров, выступил вперед из рядов своих людей. — Какой дикарь спрашивает о нем? — крикнул он.

Арминий улыбнулся, обнажив зубы. — Я и забыл, какими хамами вы, римляне, можете быть. Вы называете меня дикарем, но ведь это вы убиваете женщин и детей!

Угрозы и оскорбления его товарищей разносились над водой.

— Я вижу тебя, Арминий, коварный пес, — завопил Тулл, присоединяясь к Бассию. — Подойди и сразись со мной! Один на один!

Пизон и Метилий обменялись взволнованными взглядами. Несмотря на молодость Арминия, Тулл победит в таком бою – в этом они были уверены. Справедливость восторжествует.

— Центурион Тулл – какой приятный сюрприз! — ответил Арминий с насмешливым полупоклоном. — Я здесь не для того, чтобы искать единоборства, как бы мне ни хотелось лишить тебя жизни. Я хочу поговорить с моим братом Флавом. Он здесь?

— Не твое дело, здесь он или нет, — возразил Бассий.

— Почему бы тебе не вернуться в свой лагерь? — спросил Тулл. — Пока ты там, попробуй убедить бесхребетный сброд, что следует за тобой, сразиться с нами.

— Они потеряли мужество после того, как мы надрали вам задницы в прошлом году? — добавил Бассий. Он посмотрел по обе стороны. «ЛУЧНИКИ, ГОТОВСЬ!»

Лицо Арминия напряглось, но он не отступил. Как и его взволнованные спутники. — Я пришел с миром, — крикнул он.

— Это шанс, — прошипел Пизон. — Давай, Бассий, отдай им приказ. Убей этого ублюдка, и война закончится! Тулл говорит, что во всей Германии нет другого вождя, подобного Арминию.

Прошло десять ударов сердца, а с губ Бассия не сорвалось ни слова.

— Так, ты не приведешь моего брата? — спросил Арминий.

— Скажи ему «нет», — пробормотал Пизон, но, к его удивлению, Бассий и Тулл склонили головы, совещаясь.

Через некоторое время Бассий воскликнул: — Мы попросим Германика дать ответ. Ты можешь подождать этого?

— Похоже, у меня нет выбора, — последовал жесткий ответ Арминия. — До тех пор, пока вашим лучникам можно доверять, они будут держать слово?

— Они отпустят, когда я им прикажу, — ответил Бассий.

Эта скрытая угроза заставила Арминия и его отряд настолько засомневаться, что они отошли на безопасное расстояние от берега. Его шаг, сделанный во время бормотания ужасных проклятий, был встречен презрительными криками и насмешками со стороны собравшихся легионеров.

Пизон с отвращением наблюдал, как одного из гонцов, стоявших рядом с их позицией, отправили на поиски их наместника. — Почему они это сделали? — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Германик – командующий – с ним, я полагаю, нужно советоваться по важным вопросам, — сказал Метилий, отхлебнув из бурдюка с водой.

— Он скажет то же, что и Тулл, — предположил Пизон. — Отвали.

Пизон ошибался. Посланник вернулся вскоре после этого, принеся неожиданную новость о том, что Германик разрешил Флаву поговорить с его братом. Бассий передал это Арминию, который казался довольным, но подозрительным. «Неудивительно», — подумал Пизон. Лучники ауксиларии все еще были на месте, и во время ожидания, возможно, по приказу озорного Бассия, некоторые пустили стрелы через реку. Стрелы упали недалеко от позиции Арминия, но не оставляли сомнений, что он был в пределах досягаемости у кромки воды. Несмотря на эту опасность, он спустился на берег, чтобы поговорить с Бассием, и, как показалось Пизону, едва не заставил лучников снова промахнуться.

— Где Флав? — спросил Арминий.

— Он скоро прибудет, — ответил Бассий. — Ты мог бы перейти и подождать его.

— Я не вчера родился, центурион, — сказал Арминий, посмеиваясь. — Я останусь там, где стою, и твои лучники отойдут, пока я буду говорить с братом. Чересчур нетерпеливому офицеру было бы слишком легко отдать приказ о залпе. Возможно, это даже было твоим намерением.

Надежды Пизона на то, что Арминию снова прикажут убираться, снова рухнули. С кислым лицом Бассий послал солдата в тыл когорты. Почти сразу же стали слышны звуки топота ног, когда лучники удалились на небольшое расстояние. Арминий спешился и остался на месте, наблюдая за римлянами с холодным расчетливым выражением лица.

Мускулы Пизона все еще подергивались от желания действовать. — Каковы шансы, что мы сможем поторопить его – застать врасплох?

Метилий фыркнул. — Он сядет верхом на своего коня раньше, чем мы проедем половину пути, и ты это знаешь. Нет на свете человека, который мог бы обогнать лошадь.

— Да. — Разочарованный и расстроенный, Пизон плюнул в воду. — Но это так заманчиво.

— Лучники были нашим лучшим выбором, и они ушли. Пришло время посмотреть, что два брата скажут друг другу.

Ободренный возможностью стать свидетелем этой необычной встречи, Пизон кивнул.

Солнце только немного опустилось за западный горизонт, когда Флав прискакал на своей лошади со стороны лагеря. Пизон знал его в лицо, как и большинство солдат. Светловолосого, коренастого и властного Флава было трудно не заметить. У него не было глаза –старая боевая рана – но у него был взгляд, которого избегало большинство мужчин, а его статус командира вспомогательной когорты и брата Арминия делал его уникальным в армии Германика. Одетый по этому случаю в начищенную кольчугу и шлем, с его наградами за доблесть, виднеющимися на шее, груди и руках, он остановился, чтобы поговорить с Бассием, все время действуя так, как будто его брата не было рядом.

— Арминий в ярости, — радостно сказал Пизон Метилию. — Смотри.

Хмурый вид Арминия, непреклонная поза и скрещенные руки говорили о многом, но он хранил молчание до тех пор, пока Флав не оставил свою лошадь с одним из легионеров Бассия и не подошел прямо к берегу реки.

— Здравствуй, брат. Ты в порядке? — позвал Арминий.

— Был в порядке, пока не увидел тебя, — ответил Флав. — Чего ты хочешь, предатель?

— Ты называешь меня предателем? — крикнул Арминий. — Я не тот, кто забыл свой народ. Кто с таким самодовольством носит значки, мелкие безделушки, подаренные Римом, которые являются не чем иным, как знаками рабства. Вот я стою, гордый, свободный человек, а вот ты, сутулый, толстозадый и мягкотелый, не более чем комнатная собачка Германика.

— Я сдержал свое слово, в отличие от тебя, клятвопреступник! Если ты пришли только для того, чтобы оскорбить меня, то я могу сказать только одно: приближается твоя судьба. — Флав указал на небо. — Над головой кружат вороны Донара, хотя ты их пока не видишь. — Он повернулся спиной и зашагал прочь.

«Есть время, чтобы несколько храбрецов ворвались в воду и сразили Арминия дротиками», — подумал Пизон, снова надеясь, что Бассий или Тулл отдадут приказ. Однако приказа не последовало – похоже, Германик решил, что встреча братьев станет формой перемирия. «Золотой шанс был упущен», — с горечью решил Пизон, и он был бессилен вмешаться.

Флав был уже на полпути к своей лошади, когда Арминий снова позвал его. — Что с Туснельдой? — Презрение, которое он выказал Флаву, исчезло, его тон стал почти жалобным.

Флав оглянулся через плечо. То, что могло быть сожалением, даже грустью, отразилось на его лице. — К ней относятся с уважением, и она живет в большом доме в Равенне.

— А мой ребенок? — В голосе Арминия звучала тоска.

— У тебя есть сын, — сказал Флав.

— Сын, — пробормотал Арминий, склонив голову. — У меня есть сын. — Он снова посмотрел на Флава. — Как его зовут?

— Тумелик. Он хорошо себя чувствует и, как мне сказали, уже научился ползать.

— Их когда-нибудь освободят?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос не хуже меня, брат, — ответил Флав с презрительным взглядом. — Распусти свою армию и отдайся правосудию Германика, и я обещаю сделать все, что в моих силах.

— С таким же успехом я могу подставить свою шею под клинок палача, — воскликнул Арминий, его глаза пылали яростью. — Германик не знает, что такое милосердие! Спроси марсов, хаттов, ангривариев!

Его спутники, подъехавшие поближе, чтобы послушать разговор, разразились гневным хором. — Убить Германика! — взревел один на латыни с акцентом. — Смерть Тиберию!

Флав вышел из себя. — Дай мне мою лошадь, — приказал он, выхватывая поводья у испуганного легионера. Он вскочил ему на спину и погнал к воде. — Оставайся на месте, брат, и мы решим это здесь и сейчас.

— Отлично, — закричал Арминий, подтягивая своего скакуна поближе. — Я бил тебя каждый раз, когда мы дрались мальчишками! Ничего не изменилось.

Счастливое ожидание Пизоном жестокой схватки посреди реки не оправдалось, когда Бассий зарычал на Флава, чтобы тот оставался на месте. Когда он, казалось, не услышал, Бассий послал Тулла бегом к нему. Резким постукиванием по бедру Флава Тулл привлек его внимание. Пизон и остальные не могли слышать, что говорили, но Флав был недоволен, это было ясно. Он сделал непристойный жест Арминию, теперь уже сидящему верхом на коне. — Нашей ссоре придется подождать, — воскликнул Флав.

— Трус!' — насмехался Арминий.

— Предатель! — выпалил в ответ Флав.

— Вернись к Германику и дальше лижи ему ноги, бесхребетный червяк!

Флав, казалось, собирался ответить, но что бы ни сказал Тулл, это заставило его замолчать. Не оглядываясь на Арминия, который продолжал осыпать его оскорблениями, он повернул своего коня и направил его к римскому лагерю.

— Приведите лучников, — проревел Бассий, и один из его солдат побежал в том же направлении, что и Флав. Пока они снова не появились, Арминий прекратил свою тираду оскорблений. Вместо того, чтобы отступить в безопасное место, он посоветовался со своими товарищами у берега реки.

Этот дерзкий маневр легионерам не понравился. Раздалось гневное бормотание, и несколько человек вышли из строя и направились к воде. Разъяренные офицеры вернули их на место.

— Он хитрый ублюдок, — прорычал Пизон, все еще жаждущий броситься на Арминия.

— Так оно и есть, — сказал Тулл, который каким-то образом, снова услышал Пизона. — И он пытается залезть нам под кожу. Не обращайте внимания на червяка. Он будет двигаться достаточно быстро, когда прибудут лучники.

Тулл был прав, и легионерам пришлось выкрикивать собственные оскорбления, когда Арминий и его спутники ускакали прочь. Бассий приказал дать залп, как только лучники приблизились к берегу, и среди римских войск разразилось веселье, когда их дождь стрел превратил презрительное, медленное отступление германцев в паническое, стремительное бегство.

— Это их научит, — заявил Метилий.

Пизон не был в этом уверен. То, что он удалился за пределы досягаемости полета стрелы, не означало, что Арминий был трусом – далеко не так. Его уверенность была ощутима с другой стороны реки. Беспокойство грызло Пизона, когда была дана команда вернуться в лагерь.

Что задумал этот коварный обманщик Арминий?

Глава XV

Тулл был нетерпелив, готов к битве. Его солдаты, его когорта были готовы. Легион был готов, как и вся армия. Встреча между Флавом и Арминием произошла накануне, и теперь разведчики на берегу реки сообщили, что воины Арминия собираются на дальнем берегу. Реакция Германика была быстрой – все его войско должно было перейти на свою сторону, готовое к бою. Несмотря на то, что он был знаком с медленным, методичным процессом, Тулл постоянно раздражался, его желание отомстить Арминию подогревалось вчерашним противостоянием.

Наконец ожидание закончилось, и выстроились четыре длинные линии. Под лучами утреннего солнца они смотрели на восток, над рекой. Ржание возбужденных лошадей и крики офицеров прекратились; грохот подбитых гвоздями сандалий, ударяющих о землю, стих. Со стороны Висургиса доносились крики и насмешки германцев, но со стороны римлян царила почти полная тишина. Тулл привык к этому затишью перед бурей, но спокойная атмосфера оставалась невыносимой. Более шестидесяти тысяч солдат ждали, чтобы сразиться с войском Арминия. Люди умрут в огромном количестве, и скоро.

Другие вещи занимали разум Тулла. Военная организация привела к тому, что фронт армии заняла вспомогательная пехота, в данном случае смесь раэтов, винделиков и галлов. Хотя Пятый легион находился недалеко от центра второй линии, он не мог видеть перед собой ничего, кроме вспомогательных войск. Не видя происходящего, Тулл вынужден был полагаться на любые формальные приказы, которые отправляли Пятому, и на обрывки новостей, которые он мог вырвать у проходивших мимо гонцов. Его разочарование нарастало с каждым мгновением.

Со своей позиции в тылу центурии подошел не менее раздраженный Фенестела. — Слышал что-нибудь новое?

— С прошлого раза, нет.

Фенестела выругался. Через мгновение он сказал: — Арминий будет ждать, пока мы не переправимся через реку, не так ли? Лес по обе стороны от его армии идеально подходят для того, чтобы устроить ловушку.

— Вот почему кавалерии приказали выступать первой, — сказал Тулл.

Фенестела почесал бороду и ничего не ответил.

«Всадники могли реагировать быстрее, чем пехота», — подумал Тулл, но это не означало, что такая тактика была безопасной. Зная о высоких ставках, Германик выбрал высокопоставленных офицеров, чтобы возглавить двойную атаку: легата Стертиния и Эмилия, примипила Первого легиона. Батавская кавалерия должна была следовать прямо за этими отрядами, их задача – поразить центр Арминия.

«Марс, принеси им успех», — молился Тулл. «Давай вскоре присоединимся к ним. Вместе мы сокрушим воинов Арминия».

— Кавалерия уже ушла?

— Мы бы их услышали, — раздраженно пожал плечами Тулл.

Зазвучали трубы, и знакомый стук копыт раздался сначала с одной стороны их позиции, а затем с другой. Улыбаясь, Фенестела заметил: — Вот и они.

— Теперь снова ждем, — проворчал Тулл.

— По крайней мере, ты видел расположение Арминия, — сказала Фенестела. — Объясни мне еще раз. — Как только отряд Тулла прибыл на место, он получил от Бассия разрешение разведать поле боя, но Фенестела остался с людьми.

Благодарный за то, что отвлекся, Тулл описал то, что он видел с берега реки два часа назад. — Большая равнина выходит к реке, ограниченная слева и справа буками и дубами – как ты знаешь. Похоже, что все воины Арминия выстроились в дальнем конце открытой местности, за ними еще больше леса.

— У него будут люди, спрятанные в деревьях по обеим сторонам.

— Да. Стертинию и Эмилию лучше быть начеку, когда они будут наступать.

Вскоре после этого громкие возгласы вспомогательных войск на передовой отметили наступление батавских всадников. Вдалеке было слышно, как воины Арминия поют барритус. Тусклый и безобидный, он по-прежнему вызывал у Тулла яркие и неприятные воспоминания. Сознавая, что странный звук может повлиять на боевой дух его людей, он пошел вдоль первого ряда своей центурии. Он начал действовать в самый последний момент. Был ли это барритус или нет, но его люди, казалось, нервничали. — Вы хорошие мальчики, — сказал он им. — Держитесь меня, и все будет в порядке.

— Когда мы будем сражаться, господин? — спросил Кальв.

— Чертовски скоро, — пробормотал солдат из глубины рядов.

Смех, который это вызвало, был непростым.

Тулл предупреждающе поднял руку, и его люди замолчали. — Это зависит от того, что произойдет с кавалерией. Если дела пойдут хорошо, они немного разобьют вражеский строй. Эта новость побудит Германика приказать вспомогательным войскам двигаться вперед. Может случиться так, что они сломают германскую линию – сделайте за нас нашу работу, если хотите.

— Будем надеяться, — добавил скрытый остроумец.

— Хватит, — рявкнул Тулл. Приятно было, что через несколько рядов в уши виновнику прошипели резкие слова. Возвысив голос в пользу всех, кроме неопытного Кальва, Тулл сказал: — Если вспомогательным войскам понадобится небольшая помощь, мы и три других легиона в этой линии будем отправлены вперед.

Кальв решительно кивнул ему. «Он зеленый, но храбрый», — подумал Тулл. Даруй, Фортуна, чтобы этого было достаточно, чтобы сохранить ему жизнь.

— Помните, чему вас учили, — посоветовал Тулл. — Держитесь ближе к своим товарищам. Хорошо метайте копье. Когда вы сближаетесь с врагом, держите щит высоко. Не забывайте использовать обод на шлеме – это оружие, а не то, что нужно полировать для парадов или любоваться своим лицом. Я видел, как ты прихорашивался, Антоний, — сказал он, указывая на солдата, считавшего себя самым красивым в центурии. Тулл позволил своим смеющимся людям некоторое время оскорблять Антония, прежде чем продолжить. — Размозжите воину нос ободом, и ему будет так больно, что вы сможете проткнуть его своим клинком. Даже если он увернется, он обнажит шею, что позволит вам ударить его в горло. Это просто. — Он подмигнул.

Они оскалились тогда, как волки, и тревожная атмосфера, которая была прежде, исчезла, словно унесенная ветром.

Вскоре она вернулась, пока они ждали. Воздух наполнился какофонией звуков. Скакали лошади, кричали мужчины. Завыли рога. Германский барритус стал громче. Раздались крики, лязг оружия. Перед Туллом ауксиларии ревом подбадривали своих конных товарищей. Он приободрился от этого – бой шел неплохо, по крайней мере, в этот момент. Несмотря на это, его нервы были натянуты, как тетива лука на полном натяжении. Чтобы отвлечься, Тулл снова заговорил со своими людьми, рассказав им, как враг побежит, как только легионеры вступят в игру.

Вскоре раздались радостные возгласы, когда Германик в сопровождении четырех когорт преторианцев перешел реку вброд, намереваясь узнать из первых рук, что происходит. Вспомогательная пехота, которой будет приказано идти дальше, начала петь на своих языках и трубить в рожки и боевые трубы.

Солдаты Тулла переминались с ноги на ногу, тоже желая покончить с бесконечным ожиданием. Время от времени он заставлял их проверять свое снаряжение. Уже опорожненные мочевые пузыри приходилось снова опустошать, но без ухода солдат с позиций. От тех, кто находился в пределах досягаемости, донеслись громкие жалобы. Худшим нарушителем был Кальв. Вместо того, чтобы обмочиться, его вырвало на спину легионеру впереди – Пизону, который тут же поставил ему синяк под глазом. Тулл сделал вид, что не заметил ссоры. Реакция Пизона была достаточно разумной. Удивленный, Тулл слушал, как Кальву в недвусмысленных выражениях рассказали, как он будет чистить доспехи Пизона этим вечером. — Ты будешь продолжать, пока он не станет блестеть ярче, чем в тот день, когда был сделан, тупое дерьмо. Ты меня слышишь?

— Извини, — пробормотал Кальв, покраснев от смущения.

— Немного поздновато для этого, — прорычал Пизон. — Ты уверен, что там не осталось хлеба, не осталось последних кусочков овсянки

Кальв жалобно покачал головой.

Пизон отвернулся, и на несчастного Кальва посыпались свежие шутки. Тулл сделал мысленную пометку притвориться той ночью, что он чувствует запах рвоты от Пизона, будет это правдой или нет.

Время тянулось. Шум из-за реки продолжался, но нельзя было разобрать, кто выигрывает, а кто проигрывает. Тулл решил, что германцы удерживают свои позиции против кавалерии, потому что вспомогательным войскам все еще не было приказано переправиться. Это было нехорошо – римские всадники уже должны были одержать верх. По его опыту, длительные бои не были сильной стороной кавалерии.

Ауксиларии издали глухой хрип ужаса. «Все идет не по плану», — мрачно подумал Тулл. Он больше не мог выносить напряжение. Приказав Фенестеле взять на себя командование, он направился к ближайшему промежутку между вспомогательными подразделениями. Менее чем на полпути к их передним рядам, его глаза упивались жестоким сражением кавалерии и пехоты, разыгравшимся на другом берегу реки, Тулл услышал, как трубачи с Германиком сигнализируют об отступлении.

— Что случилось, господин? — спросил Пизон, возвращаясь на свое место.

— Черт его знает, — ответил Тулл. — Однако это нехорошо.

Несколько часов спустя по лагерю пронеслись версии того, что произошло. Зная, что по крайней мере половина из них будет необоснованными слухами, Тулл придержал свое мнение, пока не поговорит с кем-то, кто был там. Задержавшись у главных ворот, он наткнулся на знакомого, опциона, известного всем как Железный Кулак. Один из лучших кулачных бойцов, которых когда-либо видел Тулл, он все еще был чемпионом Ветеры в свои тридцать пять лет. По словам Железного Кулака, первые две группы кавалерии переправились через реку без происшествий и нацелились на фланги врага. Вскоре после этого батавы прорвались по воде. Под предводительством своего харизматичного и лихого лидера Хариовальда они атаковали армию Арминия, после чего небольшой конный отряд противника, оказавшийся застигнутым врасплох его наступлением, поспешно отступил. Опьяненные батавы бросились в погоню, но это оказалась ловушка.

— Когда они преследовали свою добычу в лесу на одной стороне равнины, появились сотни воинов. Казалось, из ниоткуда, но грязь пряталась среди деревьев, — сказал Железный Кулак. — Сначала это была резня, господин, но вы же знаете батавов. Они образовали круг и дрались, как дикие звери. Многие из них погибли, но они уничтожили немало врагов. Хариовальд пал вместе со многими из своей знати, но остальные его люди держались, пока мы не прогнали врага.

— Неудивительно, что Германик отвел всех назад, — сказал Тулл.

— Он поступил правильно, господин, — согласился Железный Кулак. — Для легионов не было места для боя, да и среди деревьев было больше варваров. Но завтра будет другой день, а? Мы не допустим, чтобы одно и то же случилось с нами дважды.

— Да, — сказал Тулл, радуясь тому, что их потери невелики, и гадая, какие указания поступят от Германика.

К ночи никто не прибыл, что неудивительно. Их командующий, должно быть, обдумывал свою тактику. Арминий был умным и коварным врагом. Его армия могла исчезнуть к рассвету, стремясь найти другое место для засады на легионы. Он мог заставить своих воинов вырыть ямы на равнине для конницы, или даже атаковать римские лагеря.

Хотя было разумно посмотреть, что принесет завтрашний день, желание Тулла отомстить было раскалено добела близостью Арминия. Был упущен шанс убить его во время противостояния с его братом Флавом. Битва должна была состояться сегодня. Все еще раздраженный, когда взошла луна, Тулл обосновался на участке укреплений, делегированном его центурии. Было приказано удвоить обычное количество часовых; через каждые пятьдесят шагов вдоль вала стоял лучник. Он смотрел в темнеющий мрак и гадал, что Арминий планировал в своем лагере, менее чем в двух милях от него.

Когда-то Тулл мог попросить разрешения совершить покушение на вождя херусков, но теперь он стал старше и мудрее. Поскольку точное местонахождение Арминия неизвестно, миссия будет обречена на провал. Нет, их лучший шанс убить Арминия был в открытом бою.

— Думаете, завтра мы будем сражаться, господин? — Блестящие доспехи Пизона – результат работы Кальва – были видны в пятнадцати шагах.

— Это зависит от Германика, — отрезал Тулл, — а я в последнее время с ним не разговаривал.

— Нет, господин, — разочарованно сказал Пизон и отправился по назначенному маршруту, на короткое расстояние между ним и следующим часовым.

Взгляд Тулла вернулся к рву под валом, а за ним расчищенной местности, которая тянулась на восток к реке. Деревья, срубленные для предотвращения тайного подхода неприятеля, распилили и пустили на дрова для солдатских костров, или устанавливали заостренными кольями на внешней стороне укреплений. Тулл был благодарен за легкий облачный покров, что означало яркую луну и благоприятные условия для наблюдения за противником. Как бы он ни напрягал глаза, но ничего не шевелилось. Вдалеке кричала сова, и ее одинокий крик отозвался эхом другой, еще дальше.

— Кто здесь? — В голосе Пизона слышалась тревога.

— Что там такое? — Взгляд Тулла метнулся к земле перед лагерем и снова вернулся к Пизон.

— Я что-то видел, господин, шагах в двухстах отсюда.

Проклиная свои немолодые глаза, Тулл снова вгляделся. На этот раз он увидел присевшую фигуру человека, пробирающегося ко рву. Тулл уже собирался приказать поднять общую тревогу, но не мог никого видеть рядом с пришельцем. Он решил, что один германец – он должен был быть германцем, потому что за стенами не было римских войск – мало чем может навредить, но в любом случае лучше быть готовым. — Скажи ближайшему лучнику, чтобы зажег стрелу, — прошипел он Пизону. — По моей команде он должен выстрелить в ров и поджечь растопку. — В оборонительную траншею были сложены большие связки сухих веток. В случае нападения у римлян было бы освещение, с помощью которого они могли бы убить врага.

Искры полетели рядом с Пизоном почти сразу, как только лучник принялся за свои кремни.

Тулл снова поискал сутулую фигуру, нашел ее примерно в сотне шагов и крикнул сначала по-германски, затем на латыни — СТОЙ!

Мужчина остановился. — Я… безоружен… я… пришел с миром, — крикнул он, его плохая латынь доказывала, что он не римлянин.

— Оставайся на месте, — приказал Тулл.

Свет вспыхнул рядом с Пизон; лучник поджег смолу, покрывающую наконечник его стрелы.

— Давай! — приказал Тулл.

Желто-оранжевое пламя пронеслось от вала до дна рва. Свет мерцал, гас, а затем вспыхивал новой жизнью, когда воспламенялась сухая древесина. Тулл подождал, пока пламя не разгорелось, прежде чем закричать: — Поднимите руки! Иди вперед, аккуратно и медленно, чтобы я мог видеть тебя.

Мужчина повиновался. Несмотря на его медленное продвижение, Тулл был рядом с ближайшей трубачом. Он также приказал лучнику подготовить еще одну стрелу, а каждому часовому, подошедшему достаточно близко, приготовить свое копье. — СТОЙ! — взревел он, когда воин был в тридцати шагах от него.

Нарушитель не был впечатляющим образцом. Худощавого телосложения, в рваной тунике и штанах, у него было узкое, узкое лицо, говорящее о тяжелой жизни. Подняв руки вверх, он стоял, глядя на крепостные валы с покорным выражением лица. — Я… жду, — сказал он на своей латыни с акцентом.

— Чертовски правильно, что ты ждешь, — прорычал Тулл, изо всех сил пытаясь разглядеть что-то за яростным светом в канаве. — Вы можете что-нибудь заметить – хоть что-нибудь? — спросил он Пизона и часового с другой стороны.

После небольшой задержки ответы были отрицательными. Тулл не мог ни разглядеть ничего угрожающего, ни услышать его. — Иди ко мне, — приказал он воину. — Остановись! — закричал он, когда мужчина оказался прямо у горящего дерева.

Безоружный воин не представляет угрозы, решил Тулл. — Будьте настороже. Продолжайте наблюдать за признаками приближения врага, — приказал он Пизону и другим часовым.

— Чего ты хочешь? — спросил Тулл.

— Я… хатт. Я хочу… поговорить.

— Итак, ты говоришь! Твои люди назовут тебя предателем только за то, что ты стоишь здесь – почему ты их оставил?

Налитые кровью глаза воина бегали взад и вперед — Я… дерусь с товарищами. Я… слишком много пью. Мне… вождь приказал вернуться в поселение

«Остерегайся отвергнутых, Арминий», — с некоторым удовлетворением подумал Тулл. Взлохмаченный вид воина хатта и прыщавое лицо придавали некоторую достоверность его рассказу. — Итак, ты пришел сюда. Почему? — спросил Тулл.

— У меня есть информация… о… планах Арминия.

Настоящее возбуждение охватило Тулла. Он бросил взгляд на Пизона. — Что-нибудь заметил? — Пизон ничего не видел; как и никто из часовых на сотню шагов в любом направлении. «Если Арминий планировал нападение, то это было чертовски плохо», — подумал Тулл. Приказав воину идти к ближайшим воротам, он с грохотом спустился по лестнице и пошел ему навстречу.

Глава XVI

Пропитанные смолой факелы, воткнутые концами в землю, освещали вход в огромный шатер Германика. По всему его периметру стояли преторианцы с каменными лицами, каждый стоял у другой пылающей головни. Так обстояли дела после покушения на наместника в Ветере осенью. Тулла это успокоило – Германик много для него значил. Он не только возродил карьеру Тулла, но и стал превосходным лидером. Именно он увидит, как Арминий будет разбит, его армия уничтожена, а орел Восемнадцатого возвращен.

Однако уважение Тулла к племяннику императора не распространялось на его телохранителей. Платили им несколько больше, чем среднему легионеру, часто с небольшим боевым опытом, преторианцы имели тенденцию считать себя существами, превосходящими рядовых. Такое отношение мало располагало к ним простым солдатам. Тулл подошел к паре дежуривших по обе стороны от входа в палатку. Воин-хатт, которого он обыскал, юркнул за ним. За ними последовали Пизон и Метилий, держа руки на рукоятях мечей.

— Стой! — проревели оба часовых.

С жестким взглядом Тулл повиновался.

— Назовите свое имя, звание и цель визита, — рявкнул один из них, чудовище с плоской челюстью, на две ладони выше Тулла.

— Центурион Тулл, Вторая центурия, Первая когорта, Пятый легион. Я хочу поговорить с нашим командующим.

Высокий преторианец поднял бровь, глядя на своего спутника. — Он хочет видеть наместника в этот час. — Его холодный взгляд вернулся к Туллу. — Немного поздновато, господин.

На последнем слове было так мало ударения, что взор Тулла начал застилать красный туман. — Я знаю который сейчас час. У меня важные новости. — прорычал он.

— Мы получили приказ, господин. Наместник удалился на ночь. — Слова прозвучали с большим, чем с намеком на самодовольство.

— Ему нужно услышать этого человека. — Тулл ткнул большим пальцем в сторону своего пленника.

Презрительный взгляд преторианца скользнул вверх и вниз по воину, затем по Пизону и Метилию и, наконец, вернулся к Туллу. — Новости, — сказал он. — От этого существа, господин?

— Правильно, — ответил Тулл, в нем кипел гнев.

— Не думаю, что наместнику понравилось бы, если бы его разбудили из-за этого куска грязи, господин.

Туллу было достаточно. — Ты думаешь? Не смеши меня!

Брови преторианца нахмурились в ярости. — Я…

— Заткнись, личинка! — Тулл использовал свою луженную глотку. — Я был центурионом дольше, чем ты подтирал себе задницу. Я участвовал в гораздо большем количестве сражений, чем ты, стоя на страже дворца, и я убил больше людей, чем количество раз, когда ты полировал свои гребаные доспехи. Более того, Германик меня знает, а этот кусок грязи – дезертир из лагеря Арминия! Я предлагаю вам пойти и поговорить с наместником. СЕЙЧАС ЖЕ!

Преторианец попытался подобрать слова, но не смог. Его напарник тоже был ошарашен.

— Ты понял меня, бесполезный кусок дерьма? — прогремел Тулл.

— Да, господин. — Пожав массивными плечами, взглянув на своего потрясенного товарища: «Что еще я могу сделать?», он неуклюже вошел внутрь.

Тулл вел себя так, будто второго часового даже не было рядом, пока они ждали. И Пизон, и Метилий казались чрезвычайно довольными. «Им понравилось наблюдать, как преторианца поставили на его место», — подумал Тулл с некоторым весельем.

Вскоре появился преторианец и сообщил, что Тулл должен ждать штабного офицера. Упомянутый чиновник появился через двадцать ударов сердца, все еще поправляя свою перевязь и металлический пояс. Худощавый, с намасленными волосами, чуть за тридцать, он натянуто улыбнулся Туллу – при других обстоятельствах его ответ вполне мог бы быть враждебным — и спросил: — Вы центурион Тулл?

— Да, командир. — Тулл получил огромное удовольствие от того, что на лице преторианца появилось смятение. «Да, я могу положить конец твоей карьере, когда войду внутрь», — подумал он. «Думай об этом, личинка».

Высокомерное выражение лица штабного офицера немного смягчилось. — У вас есть новости для наместника?

Тулл указал на хатта. — Этот человек прибыл из лагеря Арминия, командир. Я думал, что Германик захочет услышать его новости.

Офицер фыркнул. — Как скажешь, — заметил он. — Ты и дикарь, идите за мной.

Он провел Тулла и воина-хатта с настороженным лицом через прихожую, устланную коврами. Расписные статуи Марса, Юноны и Минервы, священной триады, наблюдали за их прохождением. Запах горелого фитиля пронизывал воздух, и это подсказало Туллу, что десятки ламп на огромных бронзовых светильниках недавно погасили. По всей вероятности, Германик не спал. Несмотря на срочность визита Тулла, это было хорошо.

Они прошли через несколько разделенных комнат, одна из которых была посвящена Тиберию, императору, а другая была устроена как ларарий – святыня, которую можно найти в каждом римском доме. Последней была большая обеденная зона с тремя кушетками, расставленными обычным образом вокруг низкого стола. «Вот как живет другая половина», — подумал Тулл. «Даже в походе Германик обедает, как обедает в своем дворце в Риме, а мы, солдаты, едим, сидя у наших костров».

Офицер остановился перед последней шерстяной перегородкой, искусно украшенной, как мозаичный пол. Снаружи стояли два преторианца с такими же каменными лицами, как и их товарищи снаружи. Офицер кивнул им и нервно кашлянул. — Господин?

— Кто там? — спросил Германик с другой стороны перегородки.

— Со мной центурион Тулл, сэр, и германец, который, по его словам, принес важные новости.

— Впустите Тулла.

— Да, господин. — Офицер указал на Тулла и одними губами произнес: — Идите.

Воин-хатт выглядел не слишком счастливым.

— Они не причинят тебе вреда. — Тулл поднял перегородку.

Комната за ней была не спальней Германика, как он с облегчением обнаружил, а другой приемной. Расписной бюст Тиберия с суровым лицом и мясистой челюстью, как и при жизни, наблюдал за всем. Вдоль «стен» стояли удобные на вид кушетки. Документы, чернильницы и железные стилусы покрывали инкрустированную бронзой поверхность дубового стола с ножками, вырезанными в виде львиных лап. Когда Тулл вошел, усталый Германик поднял голову от бумажной волокиты. Одетый в тунику с пурпурной каймой и поясом, он сохранял величие, присутствие, которое требовало уважения.

— Я мог бы догадаться, что это будешь ты, — сказал он, когда Тулл отсалютовал.

Никогда не зная, шутит ли Германик или играет с ним – Тулл часто подозревал, что это и то, и другое, – он пробормотал: — Извините, что нарушил ваш покой, господин. Я пришел только потому, что это серьезно.

Германик широко улыбнулся. — Расскажи мне.

Вкратце Тулл объяснил присутствие воина-хатта, а затем позвал его внутрь. Германик слушал, приподняв одну бровь.

— Это Германик, имперский наместник военных округов Германии и племянник императора Тиберия. Он один из самых важных людей в империи, — прошипел Тулл. — На колени!

С плохой грацией воин повиновался.

Раздраженный – даже этот низший из германцев считал себя равным всем – Тулл толкнул воина в затылок, заставив того смотреть в пол. — Не двигаться, пока не будет позволено, — приказал Тулл.

— Жалкий экземпляр, — сухо заметил Германик.

— Да, господин, — согласился Тулл. — Но в его истории есть доля правды. Он играл в азартные игры и дрался, и его вождь в конце концов приказал ему покинуть лагерь Арминия и вернуться в свое поселение. Вместо этого он пришел к нам.

— Ты, — рявкнул Германик.

Вдохновленный шепотом Тулла — Посмотри на наместника, — хатт поднял глаза.

— Да…, господин? — ответил он на латыни

— Расскажи мне, что ты знаешь.

Воодушевленный кивком Тулла, воин начал. Казалось, что Арминий выбрал место, где он будет сражаться – или попытается сражаться – с легионами в ближайшие дни. Этой же ночью он и союзные ему вожди собрались в местной роще, посвященной Донару, богу грома, чтобы попросить божественного благословения на свое предприятие. — Это еще не все, — сказал воин. — Он также намеревается напасть на ваш лагерь. Если возможно, под покровом темноты.

Германик слушал молча. Нервничая, воин посмотрел на Тулла, который жестом показал, что ему следует подождать.

— Что ты думаешь, Тулл? — спросил Германик.

Пораженный – какое значение имело его мнение? – Тулл ответил: — Господин?

— Он говорит правду?

Тулл почувствовал тяжесть отчаянного взгляда воина. Если он ответит отрицательно, судьба воина решится быстро. Это не заботило Тулла – если воин лгал, он заслуживал смерти. Важно было дать Германику хороший совет. Прошло десять ударов сердца.

— Думаю, да, господин, — сказал Тулл. — Если он устраивает спектакль, то делает это хорошо.

— Я тоже пришел к такому выводу, — кивнул Германик. — Однако предположим, что его подослал Арминий. Что тогда?

— Мне кажется, у вас есть несколько вариантов, господин. Вам не обязательно сражаться на выбранной Арминием территории – еще есть время, чтобы поймать его где-нибудь в другом месте. Мы можем быть готовы к ночному штурму – при Цецине подобная атака была отбита с огромными потерями противника. И если этот человек говорит правду, как мы думаем, тогда у вас есть мера Арминия.

Наступило второе молчание, которое Тулл не нарушил. Он сказал свое – остальное зависело от Германика. Понимая, что его судьба висит на волоске, воин снова уставился в пол.

— Мне сказали, что люди… встревожены сегодняшними событиями, — ни с того ни с сего сказал Германик. — Ты согласен?

— Я могу говорить только за своих солдат, господин, — сказал Тулл, — но они немного не в духе. Беспокоится не о чем – не то, что прошлой осенью. Они будут сражаться завтра, если это, чего вы хотите.

— Хорошо — Германик поднялся на ноги и размеренно кивнул воину. — Я тебе верю. Тебя будут держать в лагере под охраной, пока не прояснится твоя история. Если все произойдет так, как ты мне сказал, ты будете хорошо вознаграждены. Если нет…

— Тысяча благодарностей, господин, — воскликнул воин. — Я не солгал – вот увидите.

Вызвав преторианца, Германик приказал увести его.

Ожидая, что его тоже отошлют, Тулл был удивлен, когда Германик сказал: — Пойдем со мной.

— Господин?

— Я иду в лагерь.

Тулл почувствовал первые признаки тревоги. — Сейчас, господин?

— Я хочу оценить настроение солдат, особенно ауксилариев. Посмотреть, действительно ли сегодняшняя катастрофа повлияла на их боевой дух. Это была катастрофа, — повторил Германик, когда Тулл изобразил удивление. — Хариовальд был дураком, и из-за него погибло слишком много людей. У него были четкие инструкции атаковать основные силы армии Арминия и игнорировать уловки или атаки других вражеских групп. Это была простая ловушка – ребенок мог бы раскусить ее – но тем не менее он попался. Идиот.

Молчание было благоразумным вариантом, решил Тулл.

Через мгновение Германик усмехнулся. — Готов поспорить, ты бы следовал моим приказам буквально. Он пренебрежительно махнул рукой, когда Тулл открыл рот. — Тебе не нужно отвечать. Если бы ты возглавил атаку, мы бы праздновали победу. Так ты будешь сопровождать меня?

— Сочту за честь, господин. Возьмите мой плащ, — сказал Тулл, расстегивая фибулу. — Он достаточно грязный, чтобы принадлежать обычному солдату.

— Тебе тоже нужно остаться неузнанным.

— Двое моих людей снаружи, господин. Я возьму один из их плащей.

— Я пошлю за ним. — Германик понизил голос. — Видишь ли, мы собираемся уйти через заднюю часть палатки.

— Ваша стража, господин…

— А что насчет них? — В глазах Германика мелькнуло детское ликование. — Мне ничего не угрожает. Ты будешь со мной.

— Да, господин, — сказал Тулл более уверенно, чем он чувствовал.

Если что-нибудь случится с Германиком, вина будет возложена на него.

Глава XVII

Арминий придвинул свои сапоги ближе к огню и плотнее запахнул плащ. Было поздно. «Приближается полночь», — подумал он. Редкое ржание лошади, тихое бормотание из нескольких палаток и совиные крики с окружающих деревьев были единственными звуками. Воздух был холодным и мертвенно спокойным. Каждое облачко его выдыхаемого воздуха поднималось прямо к чистому небу над головой. Там безраздельно царила яркая бело-желтая луна, превращая звезды в точечки. Он просидел с Мело несколько часов, обсуждая дневные бои.

Оба мужчины были разочарованы тем, что возможность была упущена. Если бы остальная часть вражеской кавалерии попалась на уловку Арминия, легионы ринулись бы через реку к ним на помощь и были бы атакованы с обеих сторон тысячами воинов, прячущихся на деревьях. Это была бы бойня. Вместо этого уравновешенность Германика и дисциплина его солдат привели к тому, что римляне потеряли только батавов, и несколько всадников, которые были убиты во время их эвакуации.

— Не все так плохо, — сказал Арминий. — Германику пришлось отступить за Висургис намного быстрее, чем он хотел бы. По-моему, весьма недостойный уход для военачальника – его войска увидят, как он карабкается в безопасное место. Это повлияет на их боевой дух.

— Жалко тогда этого ублюдка из хаттов, а? — пробормотал Мело. — Если его рассказу поверят, Германик узнает о запланированной нами атаке.

Арминий кивнул. Не так давно до них дошло известие от одного из вождей хаттов о пьянице, которого изгнали за то, что он создавал проблемы. Вместо того чтобы вернуться в свое поселение, он прокрался в сторону римского лагеря. Позванный патрулем, видевшим его, он исчез в темноте.

— Если повезет, этот дурак упадет и сломает себе шею, — сказал Мело, отхлебывая вино из бурдюка.

— Разумнее предположить, что он сейчас разговаривает с Германиком.

— Значит, мы отменяем штурм? — Большая часть вечера была потрачена на распространение приказов Арминия. Более двух третей его сил будут готовы нанести удар по римским лагерям до восхода солнца, а остальные будут готовы устроить засаду врагу, если он сломается и побежит.

— Нет. Нам нужно ковать железо, пока горячо – вожди жаждут сражаться, как и их воины. — Арминий сразу почувствовал на себе взгляд Мело. — Прошлогодняя катастрофа не повторится, не беспокойся. Сначала я пошлю разведчиков осмотреть местность. Если будет хоть малейший намек на то, что римляне знают о нашем плане, все будет прекращено.

Мело удовлетворенно хмыкнул. — Идиставизо выглядит подходящим местом для битвы, если уж на то пошло.

— Реки здесь нет, но с согласия Донара этого будет достаточно, — сказал Арминий, задумчиво проводя пальцем по губам. Даже если бы их атака на вражеский лагерь увенчалась успехом, численность армии и оборона Германика не позволили бы одержать полную победу. Если Германик клюнет на наживку, то настоящая битва произойдет на Идиставизо, равнине всего в нескольких милях отсюда. Она была ограничена с обеих сторон и сзади деревьями; Арминий намеревался разместить своих воинов на ее восточной окраине, занимая как равнину, так и возвышенность позади. Войска Германика будут беззащитны более чем на четверть мили, когда они будут идти вперед, чтобы добраться до его войск, и в это время они могут подвергнуться беспокоящим атакам как слева, так и справа. Это небольшое преимущество не имело ничего общего с преимуществами семилетней давности, беспокоился Арминий, но он не мог увиливать все лето. Несмотря на их рвение и жажду битвы, вожди становились все беспокойнее.

— Что думаешь о наших шансах? Равные? Два против одного за – два против одного против? — Голос Мело был деловым.

— К сожалению, не два к одному, — Арминий горько усмехнулся. — Скорее равны, если Донар поможет нам

— Интересно, жертва Тудруса что-нибудь значила? — пробормотал Мело.

— Кто знает? — ответил Арминий, чувствуя себя неловко и обеспокоенный тем, что Донар мог догадаться о его бессердечных мотивах жертвоприношения Тудруса. — Боги делают, что хотят.

— Так было всегда. Мы в их руках.

— Мы можем сделать еще кое-что, — сказал Арминий, заметив направляющуюся в их сторону фигуру.

— Кто это? — прошипел Мело, потянувшись за мечом.

— Будь спокоен. Это воин-узипет, с которым я ранее разговаривал. Он свободно говорит на латыни.

Пораженный, Мело выплюнул полный рот вина. — А?

— Перед нашей засадой на Вара его мать заплатила за его обучение в Ветере, полагая, что у воина, владеющего латынью, больше шансов подняться по служебной лестнице во вспомогательных войсках.

— Ему можно доверять?

— Мальчик из хорошей семьи, и, по словам нескольких его вождей, он лоялен.

— Что ты задумал, Арминий?

Арминий не ответил. Когда их посетитель приблизился, он крикнул: — Рад встрече, Гервас.

Гервас шагнул в свет костра, моргая. Бледнолицый худощавый юноша лет двадцати, одетый в темно-коричневую тунику и узорчатые штаны, обычные для его племени. — Арминий. — Он склонил голову к Мело, который слегка кивнул в ответ.

Арминий указал на одеяло, расстеленное костра. — Я ждал тебя.

Лицо Герваса было озабоченным, когда он сел. — Я опоздал?

— Нисколько. Это идеальное время для твоей миссии.

— Может объяснишь? — спросил Мело.

— Скажи ему, Гервас, — приказал Арминий.

— Многие римские солдаты будут недовольны исходом сегодняшней битвы. Было бы неплохо выбить их из колеи еще больше? — лицо Герваса расплылось в застенчивой улыбке. — С благословения Арминия я собираюсь отправиться в римские лагеря и поговорить с часовыми. Я предложу жен, деньги и землю каждому легионеру и ауксиларию, которые присоединятся к нашему делу.

— На другом берегу реки более шестидесяти тысяч римских солдат, — бросил вызов Мело. — Ты поговоришь с ними всеми?

Гервас смутился.

— Мело всегда выступает в роли противовеса, — сказал Арминий. —Продолжай.

— Некоторые из моих друзей немного говорят по-латыни, — сказал Гервас. — Они будут выполнять ту же работу в разных местах вокруг вражеских лагерей.

Мело презрительно фыркнул.

— Имей немного веры, — сказал Арминий. — Эта уловка может не привлечь много легионеров, но ауксиларии должны быть недовольны этой ночью. Помните, они видели, как убивают батавов.

— Полагаю, стоит попробовать, но лучше сжечь один из их лагерей, — сказал Мело.

— Это невозможно, — раздраженно возразил Арминий. — Мы делаем все, что можем, против монстра, которым является Рим, и сеять беспорядки в их рядах – полезный инструмент.

— Хорошо. — Мело встал и пошел к ближайшим деревьям. —Природа зовет.

Арминий посмотрел на Герваса. — Мы ничего потеряем, если попробуем исполнить твой план. Если хотя бы полдюжины ауксилариев дезертируют, это того стоит. Доложи мне, когда вернешься, в любое время.

— Хорошо, — вместо того, чтобы встать, Гервас остался на земле.

— Есть что-нибудь еще? — удивленно спросил Арминий.

— Да. — Он нервно прокашлялся. — Ничего, вроде ничего, но меня это беспокоит.

— Говори, — скомандовал Арминий самым обаятельным тоном.

— Ты помнишь встречу организованную Малловендом несколько месяцев назад, ту, когда вожди согласились следовать за тобой?

— Конечно, — сказал Арминий. Его успех перед кислым лицом Герульфа и незабываемое совокупление с пышнотелой вдовой означали, что ночь вышла прекрасной.

— В тот вечер умер дорогой мне человек – один из вождей племени. Это был двоюродный брат моего отца, Герульф. После того, как много лет назад мои родители погибли во время пожара в длинном доме, он воспитал меня как свою собственного сына.

Для Арминия было новостью, что Герульф был родственником Герваса, но он вел себя беспечно. — Я помню, да. Печальное событие. Упал пьяный в сугроб, когда вышел поссать, – не это ли с ним случилось?

— Так все говорят. — Выражение лица Герваса стало суровым. — Кроме одного.

— Кто это может быть? — спросил Арминий шутливым тоном.

— Седобородый, один из старейших жителей поселения Малловенда. Он прожил девяносто лет и зим, по крайней мере, так он сказал.

— Он сказал?

— Месяц назад его свела простуда.

— Какая жалость, — солгал Арминий. — Был ли он все еще в здравом уме до того, как скончался? — Он мог видеть Мело, вновь появившегося, но державшегося сзади, в десяти шагах позади Герваса. Малейшим движением подбородка Арминий показал, что Мело должен оставаться на месте. — В таком почтенном возрасте мозги большинства мужчин превращаются в кашу.

— Он стал забывчивым, это правда, — признал Гервас. — Но в одном он был уверен в ту ночь. Впервые с тех пор, как он заговорил о Герульфе, его уверенность, казалось, пошатнулась. — Он был снаружи, справлял нужду. Боясь упасть в снег, он стоял, прислонившись к стене своей хижины, в темноте. Худощавый человек вышел из длинного дома Малловенда, шагах в двадцати от него, и почти сразу же остановился, чтобы помочиться.

— Большинство из нас часто делали это в течение вечера. Малловенд – щедрый хозяин, его пиво никогда не переставало литься рекой. — Арминий знал, что собирался сказать Гервас. Как и Мело – кинжал у него был наготове. Арминий остановил его предупреждающим взглядом. — Дай угадаю. Он заметил Герульфа?

Гервас нахмурился еще сильнее. — Думаю, да, но что заставило тебя предположить это?

Арминий небрежно пожал плечами.

— Старик увидел, как кто-то, похожий на Мело, вышел из длинного дома Малловенда и подкрался к нему сзади. Зажав ему рот рукой, нападавший затолкал его в проем между домами. — Гервас посмотрел на Арминия и огляделся в поисках Мело, который по-кошачьи отодвинулся дальше в тень.

— Ты думаешь, что Герульфа похитили и убили? — спросил Арминий с ложной заботливостью.

— Да, именно так это выглядело.

— Это ведь мог быть кто-то, подшутивший над другом? Воины всегда глупо разыгрывают друг с друга, устраивают драки, борьбу и так далее.

— Я так не думаю. Седобородый испугался, но, видишь ли, задержался, выглядывая из своей почти закрытой двери. Вскоре после этого он увидел, как фигура вернулась в длинный дом Малловенда. Свет изнутри упал на лицо человека, когда он вошел. — Голос Герваса слегка дрожал, когда он сказал: — Это был Мело, он клялся.

— Сомневаюсь, что Седобородый мог опознать собственного сына с десяти шагов, не говоря уже о ком-то, кого он не знал на гораздо большем расстоянии, — возразил Арминий, используя всю свою харизму. — Должно быть, ему было достаточно трудно добраться от кровати к двери и обратно, не упав.

— На следующий день он наблюдал, как Мело разговаривает с Малловендом. Он был уверен, в том, кого видел. — В голосе Герваса была упрямая нотка.

— Зачем Мело убивать Герульфа?

— Ты можешь ответить на этот вопрос. — Гервас не смотрел на Арминия, пока говорил.

— Ну же, — сказал Арминий, скрывая ярость. — Это правда, что Герульф не любил меня и Мело, но чтобы один из нас опустился до убийства? Это слишком. — Он устремил на Герваса широко распахнутые убедительные глаза.

— Седобородый был уверен, что это Мело убил его!

Арминий изобразил обаятельную улыбку. — Даже если во второй раз он увидел Мело, что с того? В какой-то момент вечером Мело вернулся в дом, где нас поселили, за бурдюком хорошего вина. Я хотел поделиться им с Малловендом. Возможно, Седобородый, упокой его душу Донар, заметил Мело, когда тот возвращался.

Через мгновение взгляд Герваса опустился. — Да, я полагаю, ты прав.

— Герульф был хорошим человеком, его потеря, должно быть, до сих пор тебя огорчает, — сказал Арминий, подумав: «Хорошо, что я избавился от этого придурка». «Теперь пусть этот юноша поверит мне, иначе Мело придется втоптать в грязь и его».

— Да, — пробормотал Гервас.

Арминий позволил пройти дюжине ударов сердца, прежде чем сказать: — Лучше выдвигайся сейчас. Твоя миссия займет не менее двух часов, а луна уже прошла свой зенит. На рассвете тебе не следует приближаться к римским лагерям.

Мело выбрал этот момент, чтобы вернуться с печальным выражением лица. — Мой кишечник в плохом состоянии, могу вам сказать. Что я пропустил?

— Только последние детали того, что я скажу римлянам, — сказал Гервас, бросив на Арминия умоляющий взгляд, который просил его хранить молчание.

— Донар ведет тебя, — сказал Арминий, когда Гервас ушел прочь.

— Он поверил тебе? — прошептал Мело.

— По большей части да, но некоторые сомнения остались.

— Тогда мне лучше держать ухо востро. Будут проблемы, если он начнет изливать свою теорию в уши других людей.

— В данный момент у нас есть больше поводов для беспокойства, чем он, — сказал Арминий. Он одарил Мело понимающим взглядом. — Если уж на то пошло, избавиться от него будет не труднее, чем от Герульфа.

Глава XVIII

— Лучше не снимать капюшон, господин, — посоветовал Тулл. Выйдя из палатки, не предупредив никого из патрулирующих преторианцев, он и Германик направились к позициям вспомогательных войск. Ничего нельзя было поделать с большим ростом наместника, но, если был хоть какой-то шанс на то, что он останется неузнанным, он должен был скрыть свое лицо.

— Полагаю, другого пути нет. — Голос Германика выдавал его нежелание.

— Боюсь, что нет, господин. Вас знает каждый человек в лагере.

— Верно, — Германик наконец подчинился.

Благодаря позднему часу улицы были почти пусты, но вокруг многих палаток продолжалась активность. Яркая луна над головой светила достаточно ярко, чтобы можно было различить положение каждой когорты и ряды палаток каждой центурии. Стремясь подслушать, Германик вскоре подошел к одной стороне дороги.

— Мы могли бы пройти к позициям вспомогательных войск этим путем, господин, — предложил Тулл. — Можете послушать болтовню, пока мы идем.

— Эти солдаты из Двадцатого, не так ли?

Тулл бросил взгляд на ближайший штандарт. — Да, господин.

— У них мало причин любить меня.

— Из-за мятежа, господин?

— Да. — В глазах Германика не было сожаления. — Не было другого способа положить этому конец, что бы они ни думали. Если бы с нарушителями спокойствия не разобрались, проблема загноилась бы, как незаживающая рана.

Кровавое завершения мятежа легионеров привело к гибели сотен людей, виновных и невиновных, в лагерях вдоль Ренуса. Тулл сыграл свою роль в восстановлении мира в Ветере, и кровавые воспоминания о том времени иногда всплывали в его снах, это был единственный случай, когда он был вынужден обратить клинок против своих. И все же почти восемнадцать месяцев спустя он тоже не мог придумать быстрой и эффективной альтернативы, которая подавила бы мятеж.

— Ты со мной не согласен?

Пораженный, Тулл понял, что его молчание было воспринято как неодобрение. Он встретил взгляд Германика своим твердым взглядом. — Не знаю, господин. Это были ужасные несколько дней, но людей, убивших своих офицеров и бросивших вызов своему наместнику, нельзя оставлять в живых. С тех пор много воды утекло – солдаты месяцы провели в Германии под вашим командованием и разгромили в боях многочисленные племена. Один из орлов снова в наших руках. Солдаты уважают эти достижения. Они последуют за вами куда угодно. Послушайте, господин, и вы увидите.

Германик выглядел довольным.

Тулл был почти уверен, что он прав, но его нервы начали сдавать, пока они блуждали среди рядов палаток Пятой когорты Двадцатого. Первыми на их пути оказались шатры, принадлежавшие Четвертой центурии. Они выглядели так же, как и линии всех остальных частей: в ближнем конце большая палатка для трех младших офицеров и еще большая палатка для центуриона; после этого десять палаток, каждая из которых использовалась контубернием легионеров. Пробираться мимо палаток, принадлежавших центурионам и другим офицерам, было самым рискованным – в силу своего звания они склонны глазеть на прохожих больше, чем простые солдаты. Однако им повезло – откидные створки всех больших палаток были зашнурованы.

За пределами палатки первых легионеров все еще тлел костер. Вокруг него, приподнявшись на локтях, лежали три фигуры в одеялах. Никто не смотрел на Тулла и Германика.

— Говорю тебе, Секст, ты подцепил какую-то гадость от одной из тех шлюх, которых постоянно посещаешь. — Сказал ближайший к палатке человек.

— Кажется, что ты мочишься крошечными черепками керамики, это неправильно, — добавил один из его приятелей. — Ты жаловался на это еще до того, как мы покинули Ветеру.

Тулл взглянул на третьего человека, чье несчастье было очевидным. — Что я должен делать? — запротестовал он.

— Сходи к хирургу, — настаивал первый мужчина.

— Я буду посмешищем центурии, — сказал огорченный солдат.

Тулл знал, что будет сказано дальше, и вынужден был сдерживать смех, когда второй легионер прорычал: — Ты уже им стал, Секст!

— Распространены ли… жалобы такого рода? — спросил Германик, как только они отошли на безопасное расстоянии.

— Да, господин. Мужчины есть мужчинами, а в борделях всегда больше народу перед началом кампании. Соответственно возрастает риск подхватить болезнь.

— Я понятия не имел. — Германик казался скорее ошеломленным, чем раздраженным.

— Нет причин, по которым вы должны это знать, господин. Такие, как я и мои младшие офицеры – и, конечно же, хирурги – должны справляться с недомоганиями и болезнями. Этот человек сможет сражаться завтра, не бойтесь.

— Как ты можешь быть уверен?

Тулл издал мрачный смешок. — Существует не так много вещей, к которым солдат не могла бы подтолкнуть виноградная лоза, господин. Человек действительно должен быть болен, прежде чем центурион отпустит его в лазарет.

На этом этапе они миновали еще две палатки, а на следующем их обитатели удалились на ночлег. Мужчины пятой и шестой палаток собрались вокруг единого костра, играя в кости и распивая вино. Один заметил Тулла и Германика и воскликнул: — Эй, друзья! Хотите попытать счастья в кости?

— Мой кошель пуст, — проворчал Тулл, как он слышал это от своих людей бесчисленное количество раз. — И моего брата.

— День выплаты всегда слишком далеко, а? — сказал солдат, дружески помахав им рукой и повернувшись к своим товарищам.

— Интересно, Германик играет в кости со своими штабными офицерами, — сказал легионер ближе к огню.

— Если да, то он использует ауреи, — закричал другой.

Германик напрягся, и Тулл взял его за локоть. — Продолжайте идти, господин, — прошипел он. К его облегчению наместник подчинился.

— Он не тратит свой вечер впустую, как мы, бедные дураки, — возразил говоривший с ними солдат. — Германик уже укутался в свои одеяла, чтобы хорошенько выспаться перед завтрашней битвой.

По собравшимся прокатился гул одобрения, посыпались комментарии. — Германик – хороший полководец, и в нем нет ни манеры, ни напускной чванливости, не то, что у некоторых.

— Он также спокоен –когда сегодня батавы получил по шее, он не запаниковал.

— Если завтра будет битва, мы преподаем этим дикарям урок, который они никогда не забудут, — заявил один из легионеров. — Германик будет нами гордиться.

— Видите, господин? — прошептал Тулл. — Они высоко ценят вас.

На лице полководца расплылась широкая улыбка. — Похоже на то.

После часа блужданий по лагерю стало ясно, что настроения других солдат ничем не отличались. Даже ауксиларии рвались в бой, горя желанием отомстить воинам, убившим так много их сородичей. Вернувшись в палатку Германика, до них дошли слухи о германских воинах, говорящих на латыни, которые подъехали к стенам, предлагая часовым землю, женщин и деньги, если они перейдут на другую сторону. Германик рассмеялся, когда гонец сообщил ему ответ часовых: что они возьмут жен и землю воинов себе, но в качестве военных трофеев. Отпустив тогда Тулла, он ничего не сказал о своих намерениях на следующий день.

Любопытство Тулла стало непреодолимым, и поэтому, глубоко вздохнув, он спросил: — Мы будем завтра сражаться с Арминием, господин?

— Приказы будут отданы на рассвете.

— Да, господин, — сказал Тулл, борясь с разочарованием. Отсалютовав, он ушел.

Он миновал двух преторианцев и уже был на полпути к соседней комнате, когда Германик окликнул его. — Спокойной ночи, Тулл. Смотри, чтобы твой клинок был острым к утру.

Глава XIX

Арминий кипел. Его настроение было скверным с тех пор, как удрученный Гервас вернулся посреди ночи, а его миссия потерпела полный провал. На рассвете, настроение Арминия неуклонно ухудшалось. Теперь ему потребовались все усилия, чтобы сохранять добродушное выражение лица, когда он подбадривал воинов, отступавших через Висургис. «Они опоздали на несколько часов», — размышлял он. Как он подчеркнул вождям накануне вечером, их лучший шанс на успех – атаковать римские лагеря под покровом темноты. В предрассветный холод большинство легионеров крепко спали, а часовые оцепенели от усталости. «И все же они здесь», — подумал он, яростно взглянув на положение солнца высоко над головой после полудня.

Его собственные херуски, конечно, были готовы в назначенное время, но другие племена не появились на условленном месте вне своего лагеря. Арминий стиснул зубы. Он выждал некоторое время, позволив своим союзникам воспользоваться сомнениями. Как только он понял, что они не придут, и послал людей на разведку, больше часа было потеряно. Было потрачено время на поиск палаток вождей в раскинувшемся лагере и еще больше на то, чтобы их разбудить. Отстающие были завернуты в свои плащи – один вождь бруктеров с застенчивым лицом даже признался, что сегодня он и другие провели ночь, выпивая за свою победу. Неудивительно, что многие из их воинов поступили так же. «Хорошо, что вмешался Мело, — подумал Арминий, — и помешал ему напасть на слабоумного бруктера». Такая реакция привела бы к тому, что его альянс раскололся бы в тот же день.

Было бессмысленно даже приближаться к римским лагерям. Если только часовые не были слепы и глухи, любой шанс на внезапное нападение исчез несколько часов назад. Едва ли имело значение добрался ли изгнанный пьяница-хатт до Германика или нет. Но вожди, смущенные тем, что не смогли встретится в назначенный час, настояли на попытке. Потеряв контроль, Арминий громко обругал их задолго до того, как воины ушли. Он глубоко вздохнул. Атака была отменена в тот момент, когда во вражеских лагерях прозвучал сигнал тревоги. Жертв не было

Однако неужели он только что передал преимущество Германику? Громкие возгласы легионеров, когда его воины отступали, были слышны здесь, у реки. Вожди, которых он отчитывал, избегали его взгляда или бросали в его сторону обиженные взгляды. Беспокойство грызло Арминия, но он сказал себе, что за последний месяц к его делу присоединилось более тридцати пяти тысяч человек – это была достаточно большая цифра, чтобы победить легионы Германика и, несмотря на угрюмое отношение вождей, ненависть воинов к Риму заставила бы их хорошо сражаться.

Идиставизо также хорошо подходило для этой цели. Недалеко от места вчерашнего столкновения между Висургисом и холмистой линией холмов лежала равнина. С востока она была ограничен лесистым склоном, его ширина варьировалась на западе извилистым течением реки, а на севере и юге – выступающими отрогами возвышенностей. Не все легионы поместились бы в ограниченном пространстве, что значительно уменьшило бы их численное превосходство, а его воины могли бы обрушиться на римлян с трех сторон.

«Победа будет за нами», — подумал Арминий. Однако, как он ни старался, он не мог подавить беспокойство о том, что совершает самую большую ошибку в своей жизни.

Следующие два часа прошли в тумане. Арминий ездил туда-сюда, совещаясь с вождями и рассказывая им, как следует организовать воинов. Даже с римлянами под рукой и предварительным соглашением, что они будут подчиняться его указаниям, это была непростая задача. Вожди подвергли сомнению тактику Арминия, и снова нескольких пришлось переманивать на свою сторону. Ценное время было потрачено впустую на уговоры и подхалимство. Измученный и разъяренный, он скакал галопом между племенными группами и вскоре утомил своего коня. Мело, всегда готовый, был под рукой, обменяв своего коня на коня Арминия. — Иди, — сказал он. — Делай, что должен. Я буду здесь, с нашими людьми.

Арминий оставил своих людей и снова отправился поговорить с Малловендом. Вождь марсов занимал центральное место в его планах. Его костяк опытных телохранителей включал в себя одних из лучших воинов в войсках Арминия. Марсы будут стоять в центре армии вместе с бруктерами и остатками ангривариев, сталкиваясь с основным ударом римлян. Прямо за ними, вверх по склону и укрывшись среди деревьев, херуски Арминия были готовы добавить свои силы, когда придет время.

Он нашел Малловенда, стоящего в сотне шагов перед своими людьми, преднамеренный шаг, который показал каждому наблюдающему, что он никого не боится. Чтобы подкрепить эту мысль, вождь марсов устроил своим телохранителям состязание в метании копий, как будто они собрались на праздник, а не на битву. Воздух был наполнен добродушным подшучиванием. Делались ставки. «Не хватало только вина и жареного на вертеле поросенка», — подумал Арминий, веселясь, несмотря на свои опасения. — Кто выигрывает?

Отвернувшись от зрелища, Малловенд усмехнулся. — На данный момент это равный поединок. Эта пара пробежала сто восемьдесят шагов. — Он указал на двух воинов. Как и многих, жара заставила обоих раздеться до пояса. Один был белобрысый и худощавого телосложения, но с хорошо выраженными мышцами; другой был лохматый великан, в полтора раза крупнее Малловенда. — Они большие соперники.

С кислым лицом великан расхаживал взад и вперед, заявляя собравшейся толпе, что его следующее копье полетит так далеко, что светловолосый воин вполне может отправиться домой. Кроткий ответ его противника, что у него есть золотая монета, которая говорит об обратном, заставил собравшуюся толпу ликовать, но разозлил великана. Сжав кулаки, похожие на окорок, он бросился на светловолосого мужчину. Только вмешательство других телохранителей спасло от развязывания драки. Воодушевленные стихийной агрессией, воины, принимавшие ставки, удвоили усилия, чтобы разлучить зрителей со своими своей монетами.

Тан-тара-тара. Тан-тара-тара. С западного конца равнины римские трубы возвестили о прибытии легионов.

Малловенд тут же вмешался. — Довольно, дураки! — крикнул он. — ДОСТАТОЧНО!

С угрюмым лицом два соперника отошли друг от друга. Толпа марсов замолчала, и в душном воздухе эхом отдавался топот подбитых гвоздями калиг. Снова зазвучали трубы. Копыта ударились о землю. Теперь были слышны крики римских офицеров. Арминий почувствовал, что атмосфера, до этого момента, полная хорошего настроения и бравады, изменилась. Еще несколько ударов сердца, и боевой дух всей его армии резко упадет.

Малловенд тоже это заметил и, к облегчению Арминия, взглянул на него, как бы говоря: «Говори».

Арминий повысил голос. — Прекрасное состязание. Вы могучие воины!

Телохранителям Малловенда это понравилось, они одобрительно урчали и обменивались довольными взглядами. Даже великан и светловолосый воин казались умиротворенными.

— Пришло время выбросить из головы соревнование. Скоро легионеров будет в избытке для копий каждого. Бросьте их, как могут эти воины, — тут Арминий указал на двух соперников, — и сотни врагов падут, прежде чем они даже доберутся до нас. Еще больше потеряют свои щиты, что сделает их легкой добычей. Готовы ли вы сделать это? Готов пролить римскую кровь?

— ДАААААА!

Арминий высоко поднял меч. Солнечный свет отражался от полированной стали: его оружие увидит каждый воин в пределах видимости. Даже если бы они не могли расслышать его точных слов, они бы почувствовали, что он сказал, и этого было достаточно. — УБИТЬ! — взревел он. — УБИТЬ!

— УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ! — кричали телохранители. С вздувшимися венами на шее Малловенд тоже кричал.

Арминий стоял перед своей армией, подняв меч. Теперь взгляды всех мужчин были устремлены на него – он чувствовал их выжидающие взгляды. — УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!

С рокочущим звуком похожим на гром, на его призыв откликнулись с трех сторон. Копья начали стучать по щитам, каждый воин подхватил это.

Волосы на шее Арминия встали дыбом. Донар с одобрением смотрел вниз – взгляд бога тяжело лег на его плечи.

«Ну же, Германик», — подумал Арминий. «Приди и умри».

Глава XX

Армия Германика незадолго до этого пересекли реку и продвигалась по равнине, окруженной с обеих сторон деревьями. — Идиставизо, — сказал Тулл своим солдатам. — Именно здесь теперь ждут Арминий и его воины, и здесь они встретят свой конец. — После этого заявления они долго и упорно приветствовали его. Несмотря на изнурительную жару, марширующих легионеров охватило чувство ожидания. Звучали шутки. Пизон отказывался делать ставки на победу римлян. — Это несомненно, — сказал он, но предлагал четыре к одному, что Арминий будет убит к концу дня.

Во второй раз за несколько дней, стоя позади вспомогательной пехоты, Тулл изо всех сил рвался добраться до врага. Для неримлян имело смысл вступить в бой первыми, смять германцев, пока более ценные легионеры будут ждать, но он ждал этой битвы с тех пор, как Арминий уничтожил армию Вара, семь долгих лет назад. Это было нечто большее, размышлял Тулл, это противостояние было тем, ради чего он жил. Беспокойный, вспотевший, он не мог оставаться на месте и ходил взад и вперед по промежутку между своей центурией и следующей по мере их продвижения. — Готовы, братья? — спросил он, ловя взгляды каждого мужчины. — Готовы отомстить за своих павших товарищей из Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого? Готовы к крови?

— Да, господин. Дайте мне их, господин!

— Можно вас на пару слов, командир? — Рядом с локтем Тулла появился Фенестела.

Тулл остановился, позволяя рядам пройти мимо. Боги, как он любил этот повторяющийся звук шагов. Он наполнял воздух, отдавался эхом от земли до его ног, физическое доказательство мощи легионов. — Что?

— Оставь их в покое. Продолжишь говорить так, как говорил, и ты выбьешь их из колеи.

Гнев Тулла вспыхнул, но он промолчал. Фенестела был не просто его опционом – он был его самым надежным другом. — Говори.

— Я тоже был в лесу, помнишь. Это то, чего я ждал так же сильно, как и ты, Тулл. Страсти накаляются – похоже, это из-за жары. Успокойся. Дыши. Парни сыграют свою роль. Они любят тебя. Они последуют за тобой куда угодно. В любое место.

Это была длинная речь, для несколько неразговорчивого Фенестелы. Тулл наблюдал за лицами легионеров, когда они проходили мимо него. Они решительно кивали ему. Свирепые улыбки. Немигающие взгляды. Волчий оскал. Сердце Тулла сжалось. — Они хорошие мальчики – все они.

— Ты сделал их такими, Тулл. Ты. Они одни из лучших легионеров во всей гребаной армии, такими же были наши товарищи из Восемнадцатого. Сегодня наши павшие братья будут гордиться ими – не бойся этого.

— Да, — сказал Тулл хриплым голосом. Он благодарно кивнул Фенестеле. — Ты прав.

— Поговори с ними еще раз, перед тем как начнется бой.

— Не пытайся указывать мне, как делать мою работу, ты, собака. — Тулл бросил на Фенестелу злобный взгляд.

— Я подумал, что солнце могло иссушить твои и без того затуманенные мозги, старик, — невинным голосом сказал Фенестела.

— Отвали, опцион, — беззлобно приказал Тулл. — Возвращайся на свое место.

— Да, командир.

Они двинулись дальше, вскоре впервые услышав барритус. То ли из-за хороших условий, то ли из-за расстояния, с которого доносилось пение, низкий голос мало повлиял на легионеров. — Пытаются укрепить свой позвоночник пением, не так ли? Эти ублюдки, должно быть, обосрались от размера нашей армии, — воскликнул Метилий под всеобщий смех.

Мрачная улыбка исказила лицо Тулла. Контраст с тем, что было семь лет назад, не мог быть более разительным. Под проливным дождем и лесной грязью, засасывающей конечности, постоянное исполнение барритуса подтачивало моральный дух его легионеров, как крысы мешки на складе зерна. Жуткий, в исполнении невидимых врагов, было легко представить, что его исполняют злые духи.

Барритус предвещал начало битвы. Когда пение стало громче, вспомогательные когорты внезапно остановились, из-за чего Тулл – снова не видя, что происходит впереди – пришел к выводу, что передовые части должны быть близко к восточной оконечности равнины. Лидеры вспомогательных войск – их собственные вожди – начали кричать. Зазвучали рога, забили барабаны. Вспомогательные войска издавали боевые кличи на галльском, германском и других языках и топали ногами по твердой, как камень, земле. Оружие билось о щиты.

Шум продолжался некоторое время, как и ожидал Тулл. Перед началом бойни мужчины с обеих сторон должны были пройти один и тот же ритуал. Чтобы набраться смелости и подавить страх. Чтобы подготовиться к встрече с врагами, которые убьют их. Они должны были быть готовы защитить своих товарищей и, в случае необходимости, умереть.

Барритус сошел на нет. Словно по приказу, шум ауксилариев также постепенно прекратился. «Вот и начинается», — подумал Тулл, чувствуя, как его ладони становятся мокрыми от нежеланного пота. «Фортуна, будь добра к нам сегодня. За эти годы я дал тебе достаточно баранов и быков, и, если мы победим, их будет еще больше».

Среди солдат Тулла мужчины прочищали горло. Плевались. Бормотали молитвы. Вспомогательные войска делали то же самое. Они тоже были готовы к бою.

Мощное возгласы, исходящие из тысяч глоток, раздались за пределами позиции вспомогательных войск.

— Вот они, — сказал Тулл, стиснув зубы.

С этого момента время замедлилось, сформировав в сознании Тулла череду кристально четких воспоминаний. Центр врага атаковал вспомогательные части – это было ясно по грохоту, а также по гонцам, которые отбежали, предупредив, что легионы должны быть наготове. Когда германцы нанесли удар, разгорелся жесткий бой – строй вспомогательных войск дрогнул под силой натиска германцев, но он быстро восстановил позицию и снова двинулся вперед. Сигналы труб слева и справа заставили римскую кавалерию галопом атаковать германские фланги. Когорты легионеров с обеих сторон были атакованы воинами, выбегающими из-за деревьев. Пока что в безопасности посреди второй линии солдаты Пятого должны были прислушиваться к крикам, воплям, лязгу оружия – и ждать.

Напряжение грызло Тулла. Такое же напряжение было на лицах его легионеров. Кого-то вырвало – он также чувствовал запах дерьма и мочи. Потный, розовощекий Кальв снова и снова повторял одну и ту же молитву. Даже Фенестела, пришедший поговорить, выглядел встревоженным. — Скоро наш черед, — сказал он.

— Надеюсь, — пробормотал Тулл, ненавидя задержку. Было почти невозможно, чтобы он и Арминий встретились на поле боя, но Тулл попросил, чтобы это все равно произошло. Он бы отдал все свои сбережения, чтобы втоптать Арминия в грязь. Свою собственную жизнь тоже, если бы у него не было задачи вернуть орла Восемнадцатого. Убить Арминия было бы сладко, но вернуть штандарт его легиона еще слаще.

Перед Туллом линии вспомогательных войск раскачивались взад-вперед и начали продвигаться вперед. Они прошли десять шагов, потом еще пять, и еще двадцать. В их рядах раздались радостные крики. Затрубили в рога. Среди гама голоса вождей, хриплые от напряжения, отдавали команды.

Люди Тулла переговаривались между собой. Двое солдат сделали шаг вперед. — Вернуться в строй! — проревел Тулл. — Спокойно! Скоро придет и наша очередь, братья, очень скоро. Вы знаете, что делать. Еще раз проверьте завязки на калигах. Попросите вашего товарища осмотреть ремни на ваших доспехах. Проверьте как выходят мечи из ножен. Выпейте немного воды, чтобы смочить рот. — Он ходил перед передним рядом, наблюдая, как они выполняют его приказы. — Хорошие мальчики, — говорил он через каждые несколько шагов. — Вот и все. Когда начнется бой, держитесь человека слева и справа от вас. Оберегайте их, как они будут оберегать вас. Помните о своем обучении. Щит поднят, меч наготове. Наносите удары. Удар за ударом.

Вспомогательные войска перед Туллом снова продвинулись вперед, на этот раз более чем на пятьдесят шагов. Из их рядов донеслись ликующие крики. Между различными подразделениями появились промежутки, открывая поле боя. Волнение Тулла росло по мере того, как остальная линия ауксилариев также начала продвигаться. От Германика по-прежнему не поступало приказа. Он был в той же линии, что и когорта Тулла, но в середине. Со спины своего коня ему было хорошо видно разворачивающуюся битву – он отдаст приказ, когда придет время.

Это знание не могло ослабить рвение Тулла, его непреодолимое желание добраться до врага. Он посмотрел на небо. Солнце все еще было высоко, но сдвинулось со своего места над головой. Был час после полудня, может быть, два. Тулл решил, что времени покончить с германцами предостаточно.

Его взгляд опустился. Яркость наверху ослепляла, с закрытыми на три четверти глазами или нет, но что-то – движение наверху – привлекло его внимание, и он снова посмотрел вверх. Его сердце почти остановилось в груди. Высоко-высоко в небе парила на восток огромная птица с характерными пальцеобразными кончиками крыльев и веерообразным хвостом. Орел. «Это был орел», — подумал Тулл с недоверием и полным восторгом. Ни у одной другой птицы не было такого размаха крыльев. Дальнейшее движение привлекло его внимание, и он недоверчиво рассмеялся. Их было четверо. Нет, пять, шесть… восемь. Символы легионов, самые царственные из птиц, они летели за армией Германика, решил Тулл. Более конкретных доказательств одобрения богов быть не могло.

— Смотрите! — закричал он своим лучшим парадным голосом, указывая вверх. — СМОТРИТЕ, МАТЬ ВАШУ!

Головы поднялись. Люди ахнули. Поднималось оружие, возносились молитвы. — Это знак! — воскликнул Пизон. — Знак от Юпитера!

— Видите, братья? — Тулл был вне себя от волнения. — ВОСЕМЬ орлов летят на войско Арминия! Сегодня они духи-хранители каждого легиона, находящегося здесь!

— Рим! — кричали его люди. — Рим!

Все больше солдат стали замечать величественных птиц, и вскоре во все стороны стали раздаваться радостные крики. — РИМ! РИМ!

Германик, должно быть тоже видел орлов. «Он должен отдать приказ сейчас», — подумал Тулл

Двадцать лихорадочных ударов сердца спустя трубы протрубили сигнал о наступлении. «Это будет хаотично: легионерам придется пробираться между вспомогательными подразделениями, но риск того стоит», — подумал Тулл. Шум битвы заглушали непрекращающиеся крики — РИМ! РИМ! — Казалось, все легионеры в армии присоединились к нему.

Быстрая консультация с Бассием определила их тактику. Шесть центурий должны были пройти в ближайший «туннель» между группами вспомогательных войск. Ближе к месту сражения они одна за другой должны будут построиться клином. — Вот так вот врежемся во вражеские ряды, и мы сможем сломать их с первого же захода, — заявил Бассий со злобным огоньком в глазах.

— Да, командир. — Как полагается центуриону, место Тулла было в самой опасной точке, на острие клина. Вместо страха он почувствовал странное ликование. Это не было мокрой, покрытой коркой грязи борьбой за выживание в болоте или лесу. Это была настоящая битва, когда римские легионы могли сражаться наилучшим образом. Это было то, чего он ждал. Он ухватится за эту возможность обеими руками. — Мои мальчики готовы.

— Пусть боги даруют нам победу. — Бассий сдержанно кивнул Туллу. — Увидимся позже.

— Выпьем по чаше вина, командир. — Ни один из них не знал, выживет ли другой, но желать чего-либо, кроме лучшего исхода, было плохой приметой.

Тулл подождал, пока мимо пройдут Бассий и его солдаты. Подняв свисток, висевший у него на шее, он дал три коротких сигнала. Обученные распознавать его команды, его люди замерли. — Мы следуем за орлами, братья! — закричал Тулл. — Мы отомстим Арминию?

Они с энтузиазмом кричали ему в ответ.

— Поднять щиты. Копья к бою. За мной! — Подняв щит, Тулл двинулся за центурией Бассия.

Опасность и смерть манили, но Тулл не чувствовал себя таким живым уже много лет.

Глава XXI

Солнце палило нещадно, его свет ослеплял. Все тело Пизона было покрыто потом, а во рту было сухо, как сух кусок хлеба месячной давности. Его сердце билось так, как будто он только что пробежал десять миль, а щит в его левом кулаке превратился в чистый свинец. Любой металл, который был на Пизоне: его шлем, доспехи, наконечник копья, были слишком горячими, чтобы дотронуться до них. Ему было плевать. Он был рядом с острием клина, положение, дарующее огромную чести.

Тулл был острием, с Пизоном и Метилием сразу за ним. Дульций, Кальв и еще один их товарищ по палатке составляли третий ряд, позади Пизона и Метилия. Четыре человека составляли следующую шеренгу, пятеро – следующую и так далее: одиннадцать рядов солдат, выстроенных в бронированный треугольник. Несколько шагов отделяли каждого человека от другого: требовалось пространство, чтобы метнуть пилумы. Сделав это, легионеры сомкнутся плотнее.

Они только что прошли ряды вспомогательных войск и впервые увидели поле боя. В сражении воцарилось затишье, странный момент, когда по какому-то негласному согласию враги отступили друг от друга, чтобы отдохнуть, попить воды и подлечить своих раненых. Пизон вытаращил глаза. Пространство между двумя армиями было усеяно телами: большинство из них были германцами. Менее чем в пятидесяти шагах стояли воины Арминия, длинная линия, много рядов в глубину, растянувшаяся в обе стороны. Несмотря на то, что они были окровавлены и их численность уменьшилась, они не выказывали желания отступить. Их строй был сплошным, и вожди расхаживали, крича, жестикулируя и делая непристойные жесты в адрес римлян.

— Они ведут себя как Тулл, — пробормотал Пизон Метилию. — Но ни один из них и вполовину такой человек, как он.

Они оба изучали своего центуриона. Жестокая сосредоточенность отразилась на его лице. Его зубы были частично оскалены, а взгляд был прикован к врагу, он напоминал Пизону волка, наблюдающего за стадом овец, прежде чем напасть.

— Семь лет он ждал этого. Неудивительно, что он так увлечен, — сказал Метилий, бросив взгляд на Пизона. — Я такой же.

— Да, — проворчал Пизон. — И я.

Он чувствовал ту же готовность в тех, кто стоял позади него. Древки пилумов стучали по земле в неровном повторяющемся ритме. Подбитые гвоздями калиги топали вверх и вниз. Никто не был настолько глуп, чтобы выйти из клина, но люди хотели двигаться вперед. Они хотели сблизиться с врагом. Пизон чувствовал это. Даже Кальв, казалось, стремился вырваться вперед.

— Когорты слева от меня почти на месте, Тулл. — Голос Бассия донесся с его позиции на острие клина слева от них. — Ты готов?

— Да, командир, — ответил Тулл.

— Другие наши центурии и следующая когорта за ними, что насчет них?

— Минутку, командир. — Криком Тулл привлек внимание центуриона Третьей центурии, который передал вопрос Бассия.

Волны жара обрушились на Пизона и остальных. Он представил себе, как снимает с себя доспехи и голым прыгает в Висургис, всего в миле позади них. «С такими удовольствиями придется подождать. Сначала нужно пережить резню», — подумал Пизон.

— Они готовы, командир, — проревел Тулл. — По вашему приказу.

— ВПЕРЕД! — За голосом Бассия последовал долгий свисток.

— ВПЕРЕД! — Тулл направил свой меч прямо на врага. — Держитесь вместе, братья! — приказал он, шагая вперед.

— Ну вот, — прошептал Пизон, крепче сжимая копье. — Наконец-то.

Они прошли пять шагов. Десять. Увидев их, ближайшие воины сомкнули строй. Легионеры шли к стене щитов, и у каждого из них было свирепое, сердитое лицо. Полетели германские копья, и Тулл отдал команду. Все, кто находился снаружи клина пригнулись за своими щитами; те, кто находился внутри, подняли свои над головой. Тук. Тук. Копья обрушились шквалом. Однако щит Пизона не был задет; как и щиты Тулла и Метилия. Никто не вскрикнул от боли, которую слышал Пизон.

— Люди с поврежденными щитами, вырвите копья! — закричал Тулл. — Время есть!

Они подошли еще на десять шагов ближе к воинам, и сердце Пизона показалось ему слишком большим для его груди. Тридцать шагов было хорошей дистанцией для убийства, и вражеские копья сыпались густым и быстрым дождем. Несомненно, настало время метнуть свои копья.

Тулл подвел их еще ближе, прежде чем отдать приказ. — Пилумы к бою! Бросай!

С легкостью долгой практики Пизон отвел правую руку назад. Выбрав воина с бычьей шеей и черной бородой, он прицелился и бросил. Его пилум преодолел короткое расстояние за два удара сердца. Брызнула кровь, когда копье с железным наконечником пронзил горло мужчины. — Я достал его! — Крик Пизона затерялся в нарастающих воплях, когда упали пилумы его товарищей. С такого близкого расстояния даже Кальв не мог промахнуться. Сокрушительный залп пробил бреши в германской линии, и Тулл был готов. Приказав сомкнуть строй, он перешел на легкий бег. — За мной! — взревел он.

Не отставая, Пизон сморгнул пот, заливающий глаза. Три шага, пять, восемь. Ближайшие воины выкрикивали оскорбления и поднимали свои щиты и копья – они рвались в бой.

— Юпитер, Наилучший и Величайший. Юпитер, Наилучший и Величайший. — Высокий голос Кальва, доносившийся с нескольких рядов позади, приводил в бешенство, но времени сказать ему, чтобы он заткнулся, не было. Пизон отчаянно хотел заткнуть уши.

— За мной, братья! — взревел Тулл.

Они с грохотом врезались в германскую линию, прокладывая себе путь в гущу воинов.

Пизон перешагнул через тело – человека, которого он, возможно, убил своим копьем, – и теперь ему пришлось карабкаться через второго, все время глядя вперед и держась поближе к Туллу. Ругаясь, ибо споткнуться означало умереть, Пизон ударил своим щитом по щиту первого встречного воина. Юноша не старше восемнадцати лет, с широко раскрытыми от страха глазами, он, изо всех сил пытался оттолкнуть Пизона. Это было одностороннее состязание; с его тяжелыми доспехами и щитом был Пизон тяжелее его вдвое.

Дерево раскололось, когда железный умбон щита Пизона разбил ивовый щит юноши; раздался вопль, когда воздух покинул его легкие. Размахивая копьем в правой руке, он отлетел назад, потеряв равновесие. Он упал на спину, и Пизон вонзил меч ему в горло. Пизон забыл о юноше, быстро убедившись, что он все еще рядом с Туллом, а Метилий и Дульций находились поблизости. Сделав это, Пизон встретил атаку своего следующего противника, кричащего воина с обнаженной грудью в зеленых и коричневых тканых штанах.

Бах! Их щиты столкнулись, и Тканные Штаны ударил копьем прямо в лицо Пизона. Свистнул воздух, и Пизон присел на корточки за своим щитом, одновременно вслепую нанося своим мечом удар вперед. Тканные Штаны издал могучий рев. Теперь, уверенный, Пизон сильно надавил клинком, чувствуя, как тот глубже входит в плоть. Он встал. Тканные Штаны выронил копье и щит; обе его руки сжимали острый как бритва меч Пизона, наполовину вонзенный ему в бок. Пизон отвел правую руку назад, разрезав пальцы германца на ленты, и, изменив движение, снова воткнул его, выше, под грудную клетку. Варвар разинул рот, как рыба, вытащенная из воды, и умер.

— Помоги мне, брат! — Это был голос Дульция.

Голова Пизона повернулась влево. Его товарищ вступил в отчаянную схватку с двумя воинами, вооруженными копьями. Сосредоточившись на убийстве Дульция, ближний из них, даже не заметил простого удара меча Пизона, который оборвал его жизнь.

— Сможешь справиться с другим? — спросил Пизон.

— Да! — крикнул Дульций.

Пизон снова посмотрел вперед; он видел, как Тулл с такой силой ударил воина своим щитом, что тот врезался в человека позади него, и они оба упали. С рычанием Тулл двинулся вперед, топая подбитыми гвоздями сапогами, раз, два, три. Его покрытый кровью клинок взметнулся и опустился размытым пятном. Булькающие крики оборвались, и Тулл выпрямился. — Со мной? — прорычал он через плечо.

— Да, господин! — ответили Пизон и Метилий.

— ВПЕРЕД! — Перед Туллом была брешь; он продвинулся на несколько шагов вперед. — Вы, черви! — крикнул он ближайшим воинам. — Готовы умереть?

Трое похожих друг на друга воинов, возможно, двоюродных братьев, переглянулись. Один из них что-то сказал, и они вместе бросились в атаку, их явная цель — Тулл. «Убей центуриона, и клин остановится», — с тревогой подумал Пизон. — Метилий!

— Да?

— Видишь тех трех ублюдков?

— Да!

Пизон плотно прижался к левому боку Тулла и почувствовал, как Метилий делает то же самое справа от него. Почувствовав их поспешность, Дульций толкнул Пизона в спину; Кальв и другой их товарищ сделали то же самое позади него и Метилия.

Первый воин, который приблизился, умер с клинком Метилия в левой глазнице. Брызнула водянистая жидкость; меч вошел глубже, рассекая кость и более мягкое мозговое вещество под ней. Метилий выругался, пытаясь высвободить свой меч, и тут подоспели другие германцы, обрушив свои копья на Тулла с двух сторон. Желая нанести ответный удар, Тулл слишком поздно пригнулся. Копье ударило в шлем, откинув его голову назад.

Пизон видел это краем глаза. Выругавшись, он вонзил клинок в подмышку первого кузена, нанесшего удар. Простой удар, но он был смертельным. Кровь залила землю, когда Пизон высвободил меч, и варвар упал, дергаясь, как щука на крючке. Второй германец плечом атаковал ошеломленного Тулла и оттолкнул его на шаг назад. С торжествующим криком, германец высоко поднял свое копье и приготовился нанести удар поверх щита Тулла.

Пизон не знал, почему Метилия не было рядом, чтобы остановить удар. Его собственная правая рука была недостаточно длинной, чтобы дотянуться до варвара. Если Пизон оставит клин, он может спасти Тулла, но оставит брешь, в которую может ворваться враг. Это будет катастрофа, за которую он не хотел нести ответственность, но в противном случае Тулл погибнет. Раздираемый нерешительностью, понимая, что он должен принять решение немедленно, Пизон колебался.

На лице германца появилось испуганное выражение; затем оно исказилось в гримасе агонии. Пронзительный вопль вырвался из его горла, и он рухнул на землю, исчезнув из поля зрения Пизона. — Получай, грязь, — пробормотал Тулл, вытаскивая свой клинок, которым он каким-то образом вонзил в бедро германца. — И это, — сказал Тулл, нанося точный удар в открытый рот варвара.

Пизон чуть не заплакал от облегчения. Пристыженный тем, что не спас Тулла, он сказал — Прошу прощения, господин, я…

— Позже, Пизон, — сказал Тулл своим парадным голосом. — ВПЕРЕД!

Пораженный стойкостью Тулла, Пизон знал, что все было на грани. С этого момента он решил прилепиться к Туллу, как блоха к собачьей мошонке.

Клин продвигался вперед. Потрепанные безжалостной атакой легионеров, германцы начали отступать. Боевой дух римлян поднялся, и раздались новые боевые кличи. Темп строя увеличился. Впереди Тулл, словно одержимый, рубил любого германца, оказавшегося в пределах досягаемости его клинка. Его грудь вздымалась от напряжения, Пизон и Метилий оставались у его плеч, играя свою роль. Сзади их товарищи толкали и кололи, толкали и кололи.

— Толкай! — воскликнул Тулл. — Они ломаются!

С лаем, как гончие, его солдаты устремились вперед. Храбрые воины, которых сейчас осталось немного, умирали под их клинками или падали с криком на изрытую землю. Страх исказил их лица, другие бросились бежать. Медленных срубили, и легионеры продвинулись еще на десять шагов. Погибло еще больше германцев. Тулл убил вождя и с клинической точностью обезглавил его. Мощным рывком он подбросил отрубленную голову высоко в воздух. Переворачиваясь из конца в конец, заливая кровью тех, кто был внизу, она рухнула в водоворот. С поразительной быстротой каждый германец, который видел это, потерял волю к борьбе. Мужество исчезло, расцвел ужас, воины побросали оружие и обратились в бегство. Каждый, кто спотыкался или падал, был раздавлен ногами. Тулл продолжал двигаться вперед, не сбиваясь с шага. — Добивайте раненых, если можете, но не останавливайтесь, продолжайте идти!

Пизона переполняла та же безумная, парящая радость, которую он испытывал на Длинных Мостах годом ранее, когда армия Арминия потерпела поражение. В любой момент Тулл и другие центурионы могли обрушить их на убегающего врага. Поэтому Пизон вздрогнул, когда резкий свист возвестил об остановке. Не ожидая такого приказа, Дульций столкнулся с ним.

Другие солдаты тоже были застигнуты врасплох, и Тулл повернул голову. — СТОЙ!

Клин остановился. — Они бегут, господин, — запротестовали несколько голосов.

— Я вижу это, личинки, — рявкнул Тулл. — Но у Арминия в деревьях будут свежие люди. Мы не пойдем в их объятия. Переведите дыхание. Перевяжите свои раны. Попейте – и построиться! — Повернув голову влево и вправо, он оценил ситуацию.

Мочевой пузырь Пизона ныл. «Как он мог снова наполниться»? — он раздраженно задавался этим вопросом. Готовый к насмешкам своих товарищей, он испытал облегчение, услышав, как моча других мужчин льется на землю, пока он делал необходимое. Закончив, он посмотрел на Метилия. — Ты ранен?

— Царапина. — Поморщившись, Метилий позволил Пизону перевязать себя.

— Дульций, ты в порядке? — позвал Пизон.

— Да. Мы все в этом ряду. Прямо позади нас есть раненый человек, но он не так уж плох.

Кричащие вопросы вскоре показали, что центурия потеряла двух человек убитыми и шестерых ранеными. Тулл усмехнулся, когда ему сообщили эту новость. — Легкие потери – мы справились. Бассий остановился, — объявил он. — Так же, как и центурия справа от нас. Пока мы держим эту линию.

Пизон заново осмотрел их фронт. В поле зрения оставались десятки бегущих воинов, но их число быстро сокращалось. Большинство достигло укрытия за линией деревьев, и там Тулл увидел опасность. Страх пронзил Пизона, когда он тоже понял.

Германская контратака началась почти сразу. Сотни поющих воинов выбежали из-за буков и елей. Это не было бешеной атакой – им потребовалось время, чтобы выстроиться в сплошную линию. Солнечный свет отражался от их копий. Многие были в кольчугах, что указывало на то, что они лучшие бойцы Арминия. Появлялось все больше и больше, пока несколько тысяч не встали перед римскими клиньями, мощное исполнение барритуса вырывалось из их глоток.

Когда германцы начали наступление, Метилий с мрачным лицом потрогал свой амулет с фаллосом. — Это еще не конец.

Глава XXII

Черная ярость поглотила Арминия, наблюдавшего за битвой с левого фланга своих войск. Марсы и его воины-херуски поначалу действовали хорошо, и, хотя решительные действия вспомогательных войск отбросили их назад, воины были более чем готовы возобновить атаку. Неожиданное появление группы орлов над лесом не могло произойти в худшее время. Бронированные клинья легионеров получили неудержимый импульс. Даже если бы он был в самой гуще событий, Арминий не был уверен, что их строй смог бы устоять. Сломленные мгновениями ранее, перепуганные воины теперь бежали, спасая свои жизни.

Он проклял Донара за то, что он позволил увидеть могучих птиц, а также за то, что он не изменил погоду. Почему бог не поразил римлян сильным ветром и дождем и не устрашил их своим громом и молнией, как это было семь лет назад? «Мы твои последователи, Донар, и это твоя земля», — подумал Арминий. «Помоги нам, а не захватчикам».

В центре рубили еще больше воинов. Те немногие, кто еще сражался, были окружены и убиты. Зазвучали трубы, и появились новые когорты, двигавшиеся вперед к схватке. В груди Арминия нарастала горечь, но он отогнал это чувство. Борьба была далека от завершения. Он видел, как сотни его одетых в кольчуги воинов, до сих пор находившихся в резерве, выходили на солнечный свет. Утомленные наступлением, легионеры в клиньях могли не выдержать атаки этих бойцов-ветеранов. Увидев Мело на передовой, Арминий набрался храбрости. Если кто и отбросит римлян назад, то это будет его заместитель.

Арминий планировал быть там, но, перемещая свое войско и разбираясь с проклятыми вождями, он оказался на левом фланге, когда начался бой. Стремясь сделать все, что мог, он провел две язвительные атаки на ближайший участок римской линии, состоящей из лучников-ауксилариев. Вбегая с поднятыми щитами, его воины добирались до лучников с минимальными потерями и сеяли хаос. Их ряды становились неровными. «Еще одна атака и мы разобьем их», — подумал Арминий. «Врезаться войскам во фланг и начнется паника. Победа может быть за нами».

Его беспокоило то, что большая часть легионов Германика все еще не была развернута, но эта атака была лучшим шансом, который они могли получить в этот день. Арминий приступил к сплочению воинов, с которыми он оказался, смеси ангривариев, сугамбров и бруктеров. Воодушевленные своими успехами, они восторженно реагировали на его воодушевляющие крики. Расположившись в их центре с большой группой конных воинов, он подал сигнал.

С грохотом копыт всадники атаковали поредевшие ряды лучников, за которыми следовали бегущие воины. Стрелы взлетели сразу, но не такими дисциплинированными залпами, как раньше. «Это тоже хорошо», — подумал Арминий, его нервы были на пределе. Способный прикрыть свое тело щитом, он не мог защитить своего скакуна. Если бы в него попала стрела, его бы отбросило, и лошади затоптали бы его насмерть. Несколько его товарищей были ранены, но Арминию повезло. Приближаясь к лучникам, он нацелился в брешь в первой шеренге между испуганным мужчиной с худым лицом и опытным лучником, стрелявшим с безжалостной эффективностью.

Тонколицый вздрогнул и уронил лук, когда Арминий галопом подскакал к нему. Увлеченный стрельбой, ветеран не поднимал глаз до последнего момента. Это была роковая ошибка. Одним ударом Арминий перерезал древко лука ветерана и снес ему макушку. Быстрый взгляд налево – Тонколицый не представлял опасности – и лошадь Арминия пронесла его еще на пять шагов в гущу вспомогательных войск. Из-под брюха животного вырвались вопли, когда на кого-то наступили; Арминий не обратил на это внимания. Обрушив край своего щита на лучника слева от себя, он сломал мужчине руку. Он посмотрел направо и вонзил клинок в лучника, который собирался пустить в него стрелу с расстояния вытянутой руки.

Арминий проехал еще шагов пятнадцать, другие всадники приближались с каждой стороны. Он убил еще двоих врагов и покалечил еще одного. Сопротивление сбитых с толку, напуганных лучников ослабевало по мере того, как прибывали пешие воины, заполняя пространство, оставленное всадниками. Не привыкшие сражаться с врагами в ближнем бою, большинство лучников решили бежать. Арминий и его товарищи убивали их десятками, это было легче, чем протыкать копьями рыбу в пруду.

Он начал сплачивать своих людей: с таким количеством свежих римских войск на поле боя было опрометчиво преследовать лучников без предварительной реорганизации. Разочарование наполнило Арминия, когда он увидел, что воины, которые бросились в атаку, уже грабят мертвых. Драгоценное время было потеряно на наведение порядка. — Двигайтесь, — крикнул он. — Мы должны быстро преследовать ублюдков, иначе они перегруппируются, и Германик пошлет против нас другие войска.

С угрюмыми лицами воины выстроились в шеренгу. Арминий воспрянул духом. Потерь было немного, и эти люди жаждали римской крови. Из леса появлялось все больше их собратьев, привлеченных перспективой разгрома врага. — Готовы? — воскликнул он.

— ДА! — кричали воины.

Арминий поднял руку, готовый отдать приказ, когда до его ушей донесся знакомый звук. Топот, топот, топот.

«Нет», — подумал он. «НЕТ»! Приподнявшись на спине коня, он выглянул из-за лучников. Яркий солнечный свет не позволял видеть далеко, но было достаточно заметить облака поднимающейся пыли. Ближайшие римские части – ауксиларии или легион, Арминий не мог сказать – приближались. Их нужно было остановить. Если одна часть германской линии будет отброшена, поражение неминуемо.

— Враг приближается, — крикнул он. — Мы наступаем по моей команде.

— Веди, Арминий, — крикнул знакомый голос. — Узипеты с тобой!

Впервые за этот день узнав Герваса, Арминий улыбнулся. — сугамбры и бруктеры тоже готовы?

— ДА! — взревели тысячи голосов.

Готовый к бою Арминий указал на приближающихся римлян. Только боги знали, куда заведет их эта атака – он мог только надеяться на успех, и что Мело тоже торжествует. Они встретятся где-то посередине и одержат победу еще более славную, чем его засада в лесу.

От верхней губы Арминия исходили стрелы боли, неглубокий порез, нанесенный предсмертным ударом его последнего противника. У него также была более серьезная травма – порез на правой икре. Кровь сочилась по его ноге, и рана пульсировала собственной жизнью. Он подавил пульсирующую боль. Собранный, движимый неустанной целью, он продолжал сражаться. Другие всадники были с ним, но ситуация по обе стороны от их небольшого отряда ускользала из его рук.

Арминий не был уверен сколько времени прошло с тех пор, как появилась пехота ауксилии для поддержки лучников. Удар молота при их прибытии остановил продвижение его воинов. Задержка с реорганизацией его людей оказалась фатальной, позволив обеим сторонам встретиться на плоской открытой местности, сводя на нет любое преимущество, которое могли иметь его воины. «К их чести, — подумал Арминий, — они остановили вспомогательные силы и даже отбросили их в нескольких местах».

Однако их успех был недолгим.

С кислым лицом Арминий смотрел, как офицер ауксилариев выстраивает небольшой клин из своих людей; несколько мгновений спустя они пробили брешь в строю его воинов. Поднялись возбужденные крики, и в брешь хлынуло еще больше ауксилариев. Воины Арминия сражались с мрачной целью, но в этом процессе чувствовалась медлительность и неотвратимость, словно наблюдение за тем, как море наползает и разрушает детский песчаный форт. «Будь все проклято», — подумал Арминий. «Мы проиграли, по крайней мере здесь».

Пришло время отступать. Если он промедлит еще немного, бойня среди его воинов будет тотальной. Арминий ненавидел Рим каждой частицей своего существа, но он неохотно восхищался безжалостной интенсивностью, с которой его солдаты выслеживали поверженных врагов. Дисциплина, всегда побеждала их гребаная дисциплина. Арминий махнул забрызганной кровью рукой с мечом назад. — Отступаем! — проорал он окружавшим его всадникам. — За мной! Отходим с боем!

Никто не спорил, и Арминий знал, что принял правильное решение. Гервас был среди дюжины оставшихся с ним всадников; вместе они совершили серию вылазок против ближайших вспомогательных войск, позволив своим товарищам и пешим воинам отступить на некоторое расстояние. Увидев, что происходит, ауксиларии удвоили свои усилия, и Арминий потерял пятерых всадников в одной жестокой атаке, изрубленных, поваленных на землю или раздавленных под копытами своих лошадей.

Не в силах больше сдерживать врага, он направил коня к линии деревьев. Возможно, там они могли бы закрепиться. «Это тщетное желание», подумал он с возрастающей горечью. Только при Каннах, более двух столетий назад, отступающие солдаты вернулись в бой, а его люди не были галлами Ганнибала.

— Берегись! — воскликнул Гервас.

Стук копыт заполнил уши Арминия. Сбитый с толку, он оглянулся назад. Там были волны вспомогательной пехоты, но всадников не было.

— Справа! — Гервас закричал.

Арминий посмотрел, и его сердце упало. Десятки вражеских кавалеристов легиона, еще больше ауксилариев, двигались в их направлении с правого фланга Германика. «Умный ход», — подумал Арминий. Многие из отступающих воинов их еще не видели. Через несколько ударов сердца стало ясно, что римская кавалерия в совершенстве рассчитала угол атаки. Они нанесут удар по основным силам германцев – и всадникам Арминия – прежде чем те достигнут безопасного места.

Он вложил свой меч в ножны – нелегкий подвиг при верховой езде – и, не обращая внимания на боль, сильно потер ладонью порез на верхней губе. Сделав это, он вымазал щеки и лоб кровью. «Лучше сбежать неузнанным, чем умереть здесь ни за что», — подумал он, чувствуя, как его хлещет стыд за свой поступок. Снова вытащив клинок, он почувствовал тяжесть чьего-то взгляда и, посмотрев направо, понял, что Гервас видел. Чувствуя себя неловко, Арминий отвернулся.

Несмотря на небольшое расстояние до деревьев поездка, заняла целую вечность. Издавая свирепые боевые кличи, кавалерия ауксилии столкнулась с войском германцев. Солнечный свет отразился от наконечников копий; после поднялись крики. То мужество, что оставалось у его воинов, исчезло, превратив их в охваченную паникой толпу. Оказавшись в замешательстве – туда-сюда бегали люди, раненые воины и трупы устилали землю – Арминий и оставшиеся его спутники замедлили ход своих лошадей. Не раз ему приходилось отталкивать тех, кто умолял о помощи, прося взобраться на коня к нему сзади. «Я не умру здесь, как дурак», — подумал он. Наконец-то путь перед ними был свободен, и настроение Арминия немного поднялось. Он будет жить, чтобы сразиться в другой раз.

В тот же момент справа галопом примчался отряд из двадцати римских кавалеристов. Разворачиваясь с впечатляющей эффективностью, они столкнулись с Арминием и его товарищами. Копыта, множество копыт, застучали совсем рядом. Это был передовой отряд, решил Арминий, посланный, чтобы задержать его отступающих воинов до прибытия основных сил кавалерии.

— Мы должны атаковать, — крикнул он Гервасу, ближайшему из своих людей. Повернувшись, он оценил разношерстную группу всадников и воинов с ними. Каждое лицо смотрело на него. — Атака – наша единственная надежда, — повторил он, думая, что надежды действительно мало.

— Я с тобой. — Челюсть Герваса была сжата.

— И мы, — сказали трое других всадников. Мрачные кивки воинов за их спинами и гулкое согласие означали их готовность попробовать.

Мрачное веселье смешалось с гневом и отчаянием Арминия. Вероятно, он умрет в ближайшие несколько мгновений. Возможно, это было его наказанием за то, что он проявил такое неуважение к Донару. — Готовы?

Не дожидаясь ответа от Герваса или других, он направил свою лошадь коленом вперед. Меч наготове, щит высоко поднят, он преодолел примерно пятую часть расстояния до вражеских кавалеристов, прежде чем они отреагировали. Вызов принят, они поскакали к нему и его людям. Краем глаза он заметил, что справа прибывают новые всадники – еще один отряд ауксилариев.

Вблизи Арминий узнал в кавалеристах хавков. Хотя часть племени раньше сражалась вместе с ним, многие остались верными союзниками империи. По иронии судьбы его убьют они, а не римские легионеры. Смерть была единственной судьбой, которую Арминий мог принять – он не мог представить ничего хуже, чем попасть в плен. Мало того, что ему будет отказано в радостном воссоединении с Туснельдой и его сыном; он будет показан закованным в цепи во время триумфа, и отдан на поругание римской публике. Нет, смерть была предпочтительнее. Выбрав свою цель, крепко сложенного воина с украшенным закрученным узором щитом, Арминий пришпорил коня.

Ауксиларий отвел руку с копьем. Его ближайший товарищ, еще один опытный воин, тоже заметил его приближение. «Было глупо проклинать Донара даже про себя», — подумал Арминий. Бог всегда смеется последним.

Я возьму с собой хотя бы одного, решил он, рассудив, что первый человек был более слабой целью.

В десяти шагах воин каким-то образом узнал его. — Арминий?

— Да, — прорычал Арминий, поднимая меч.

Внезапным рывком повода воин отвел коня в сторону, оставив путь к деревьям открытым. — Иди, — приказал он. — Иди!

Арминию не нужно было ничего объяснять. С быстрым благодарным кивком, он повиновался.

Глава XXIII

На равнине Идиставизо, Тулл вытер пот со лба, может быть, в сотый раз с рассвета. Опустив руку, хорошо загорелую после летней кампании, он заметил, что она приобрела темно-красный оттенок. «Ни один человек не может оставаться в этой печи и не обгореть», — подумал он. Завтра солнечный ожог будет болеть; сейчас же у него пересохло во рту, потрескались губы и горло охрипло от выкрикивания приказов.

Мышцы его рук дрожали от усталости; владеть щитом и мечом было утомительно. Пульсирующая боль отдавалась в его шее плечах и пояснице – местах, наиболее пострадавших от веса его кольчуги. Старая карга, которая грызла старую рану левой икры, усердно работала, прощупывая ее швейной иглой. Однако это была небольшая цена, учитывая бойню последних шести и более часов. Победа была за ними. Гордость переполняла Тулла тем, что пали только четыре человека из его центурии.

Солнце садилось в небе, и самая сильная жара прошла. Сама битва закончилась некоторое время назад. Два легиона и кавалерия все еще преследовали врага с востока и юга, а лучники развлекались у Висургис, расстреливая воинов, пытавшихся спрятаться высоко в деревьях. Голоса легионеров и ауксилариев смешивались, пока они бродили в поисках добычи. Сотни раненых воинов вопили от боли в неумолимое голубое небо. «Скоро они замолкнут», — подумал Тулл. Легионеры не были настроены проявлять милосердие.

Его люди хорошо поработали, удерживая свои позиции, когда херуски ринулись на них с покрытых деревьями склонов. Бок о бок с другими клиньями они до конца сражались с германцами, убив или ранив сотни. Херуски добились некоторого успеха — Бассий погиб, а его центурия почти уничтожена, но им не удалось извлечь из этого выгоду. Шаг за шагом, клинья продвигались вперед, сохраняя свою форму, истребляя врага и лишая его желания сражаться.

Центурионы только что прибывших когорт увидели, что происходит, и построили своих солдат в такие же смертоносные порядки. Столкнувшись с гигантской «пилой», херуски начали отступать. В какой-то момент Тулл был уверен, что видел Мело, заместителя Арминия, пытающегося организовать контратаку. Он потерпел неудачу, но Тулл был слишком далеко, чтобы добраться до него. Вскоре после этого Мело исчез в хаосе бегства херусков. Тулл надеялся, что он был среди павших, и Арминий тоже, но пока не будут найдены и опознаны трупы обоих мужчин, он не поверит этому.

Проходивший мимо отряд кавалерии хавков сообщил, что Арминий возглавил атаку на лучников-ауксилариев на правом фланге. Когда его штурм потерпел неудачу, он с боем пробился к лесу, сообщили хавки. Требование Тулла о дополнительной информации было встречено безразличным пожиманием плечами и мимолетным комментарием, что «Арминий ушел, и больше ничего нельзя сделать». Подозревая, что в этом есть нечто большее, Тулл крикнул вслед хавкам, что Германик услышит об этом. Ответа не последовало.

— Чертовы дикари. Половине из них нельзя доверять, — пробормотал он. Его слова были не совсем правдой. Вспомогательные когорты, пехота и кавалерия, показали себя хорошо. Хуже всего пришлось лучникам, но их спасли раэты, винделики и галлы, которые накануне стояли перед Туллом и его людьми. Хоть хавки и позволили Арминию сбежать, они раздавили массу отступающих воинов справа от поля боя.

Римские легионеры тоже могли претендовать на большую часть славы. Именно они прорвали центр и левый фланг врага и вытеснили с поля большую часть воинов. Это был хороший день – день, когда армии империи была возвращена гордость, и в особенности тем людям, которые семь лет назад видели, как их легионы были уничтожены. Если придет известие о том, что Арминий убит и орел Восемнадцатого найден, решил Тулл, это будет лучший день в его жизни.

Он знал, что лучше не тратить время впустую, желая, чтобы эти эфемерные надежды сбылись. Арминий был основательно избит. На сегодня этого вполне достаточно.

Германик приказал воздвигнуть тропей в честь победы и прибудет до захода солнца, чтобы осмотреть его. Тулл шагал среди своих людей, пока они грабили мертвых в поисках оружия для алтаря, ценностей для себя и, самое главное, бурдюков с водой. К тому времени, когда бои закончились, мехи всех мужчин уже давно были опустошены. Некоторое время назад Тулл послал к реке два контуберния, но они еще не вернулись.

Заметив Пизона у тела красиво одетого вождя, Тулл крикнул — Нашел что-нибудь?

Ухмыляясь, Пизон протянул толстый кусок серебра. — Это, господин!

— Это обеспечит тебя вином на некоторое время, — подмигнул Тулл. — Смотри, чтобы Метилий не ужалил тебя больше, чем ему положено, имей в виду.

— Я все слышал, господин, — сказал Метилий, направляясь к тропею с мечами в руках. — У меня в кошеле достаточно монет, чтобы заплатить за себя.

— Тогда ты как-нибудь поставишь мне чашу? — спросил Тулл.

— Сочту за честь, господин.

— Все мы, господин, — заявил Пизон. — Вы знаете это.

Тулл позволил улыбке скользнуть по губам, когда его люди – потные, покрытые кровью и пылью – кричали, что готовы угостить его выпивкой. — Ах, вы хорошие мальчики, — сказал он.

Тогда они приветствовали его, громко и страстно, несмотря на пересохшее горло. — ТУЛЛ! ТУЛЛ! ТУЛЛ! — Солдаты других подразделений бросали любопытные взгляды – до этого крики посвящались Риму, Германику и императору Тиберию.

— Не думайте, что вам удастся так легко обойти меня, личинки. Еще есть над чем работать! — Тон Тулла был намного мягче, чем обычно, но он ничего не мог с собой поделать. «Я становлюсь мягче», — подумал он, его сердце было переполнено, когда он смотрел, как его люди сгибают спины без единого слова с его стороны.

Прошло больше часа. С севера дул прохладный ветерок, уменьшая удушающую жару. Тулл руководил работой над почти законченным тропеем. Солдаты из разных легионов с самого начала разделяли работу. Выбранный Туллом прекрасный дуб – дерево, любимое Юпитером, – был срублен, а его ветви и листва срезаны. Из него был сделан брус высотой с двух высоких мужчин и толщиной с бедро Тулла. Для перемычки была обрезана прочная ветка, которая была прикреплена к вертикальной секции веревкой.

Бесчисленное количество больших камней было свалено с близлежащего склона, покрытого осыпью, в огромную кучу. Тулл выбрал это место, потому что именно здесь он впервые увидел, как херуски развернулись и побежали. По правде говоря, на поле боя было бы много мест, где люди сказали бы, что враг сломался, но он был офицером, организующим строительство тропея. Он все еще не был уверен, как это произошло. Смерть Бассия оставила Тулла самым высокопоставленным центурионом Пятого, но также присутствовали офицеры такого же ранга из других легионов.

Он подозревал, что это произошло из-за его испытаний с Варом. Когда-то Тулл, возможно, отказался бы от этой работы, но не сегодня. Вполне уместно, что он, ветеран Тевтобургского леса и участник этого сражения, должен взять на себя первенство. Его тронуло то, что легионеры других подразделений, кажется, думали так же – недавно они сложили свои инструменты и позволили людям Тулла доработать тропей.

Большой деревянный крест был одет так, как если бы он был человеком, в прекрасную кольчугу и железный шлем, снятый с трупа старшего вождя ангривариев. На кольчуге были пятна крови, а на макушке шлема виднелась длинная вмятина в форме лезвия. Через левое «плечо» была накинута перевязь; с него свисал меч в окованных серебром ножнах. Два шестиугольных щита, оба расколотые, были прикреплены к левой «руке». У основания насыпи были свалены десятки шлемов, мечей и щитов. Отверстие в его верхней части было готово. Линии веревки тянулись от вертикальной секции.

Несмотря на усталость Пизон и его товарищи выглядели бодрыми, готовыми поднять конструкцию в воздух. Сотни легионеров и офицеров были рядом, желая стать свидетелями первого празднования их триумфа над силами Арминия. Десятки связанных пленных германцев, многие раненые, стояли на коленях рядом.

Лязгающий звук заставил Тулла повернуть голову. Фенестела, отсутствовавший какое-то время, вышел из толпы, волоча за собой обрывки цепей. Его сопровождали четыре легионера, обремененные таким же грузом. — Что, во имя Аида, это такое? — спросил Тулл.

— Цепи, командир, — как всегда шутливо ответил Фенестела. — Много цепей.

— Я это вижу, — пророкотал Тулл, не обращая внимания на сдавленный смех своих людей. — Не хочешь объяснить?

— Я пошел на разведку в деревья, командир, убедиться, что все враги разбежались, — сказал Фенестела. — Я нашел цепи примерно в четверти мили отсюда вместе с едой и водой, припасами и так далее.

— Думаешь, варвары хотели использовать их против нас?

— Да, все выглядит именно так.

— Наглые гребаные дикари! — Тулл схватил кусок цепи и высоко поднял ее. — Видите это, братья? Это хотели использовать херуски, чтобы связать нас после того, как победят!

Последовавшие за этим взрывы гневных криков, свиста и оскорблений вскоре превратились в скандирование «ТУЛЛ!» и «ГЕР-МА-НИК!»

— Как нельзя кстати, вот и он — сказал Тулл, услышав всадников. — Ваш наместник идет! — взревел он.

— ГЕР-МА-НИК! ГЕР-МА-НИК! ГЕР-МА-НИК! — Возгласы стали оглушительными.

Ближайшая к Висургис толпа расступилась, позволив группе всадников проехать галопом. Их возглавлял Германик, а за ним следовали Цецина, Туберон и многие старшие армейские командиры. Тулл и Фенестела вытянулись по стойке смирно и отдали честь.

Почти такой же грязный, как и солдаты, и весь в поту, Германик продолжал выглядеть отчасти военачальником, отчасти – победоносным вождем. — Этот триумф принадлежит Тиберию, Туллу, а не мне, — сказал он, улыбаясь, показывая, что, несмотря на свои слова, ему приятно признание.

Далеко в Риме Тиберий еще даже не знал, что эта битва состоялась. Он никогда не имел ничего общего с армией Германика – это знали все. Речь шла о политике, но Тулл знал свое место. — Как скажете, господин. Он жестом успокоил солдат и воскликнул — ТИ-БЕР-ИЙ!

На ближайших лицах отразилось удивление, затем пришло осознание. — ТИ-БЕР-ИЙ! — кричали солдаты. — ТИ-БЕР-ИЙ!

Германик едва заметно одобрительно кивнул и соскользнул со спины лошади. Слуга взял поводья. Поманив Тулла и Фенестелу, полководец зашагал осматривать курган. Тулл получил огромное удовольствие от гневного выражения лица Туберона – он ненавидел это признание Тулла со стороны Германика. «Да пошел ты, Туберон», — подумал Тулл. «Ты высокомерная шлюха».

Наклоняясь то тут, то там, Германик осматривал оружие и шлемы. Его взгляд задержался на окровавленной кольчуге и потрепанном шлеме на «теле».

Тулл был доволен тропеем, но теперь его охватила внезапная нервозность. — Возможно, нам следовало получше обыскать поле боя, — пробормотал он Фенестеле. — Там могли быть трофеи побогаче.

— Теперь ты ничего не можешь сделать, — последовал бесполезный ответ Фенестелы. Он встретил косой взгляд Тулла с невинным выражением лица.

— Прекрасное представление, — наконец прокомментировал Германик. Он узнал Пизона и его спутников, которые ухмылялись, как дураки.

С огромным облегчением Тулл взглянул на Германика. — Мне отдать приказ, господин?

— Да.

— Поднимите его, братья! — воскликнул Тулл.

Пизон и его товарищи взялись за дело. Подняв крест, они вставили его основание в отверстие на вершине кургана. Четверо мужчин положили его себе на плечи так, чтобы он был почти параллелен земле, а Пизон и Метилий встали напротив них. Взяв каждый по веревке, пара потянула на счет три. Поддерживаемый снизу четырьмя солдатами, которые шли вверх по кургану, пока Пизон и Метилий поднимали его, крест вошел в основание.

Когда крест поднялся в вертикальное положение, поднялись бурные крики. Энергичными руками Пизон и его спутники передвинули камни вокруг основания креста, чтобы поддержать его. Закончив, они развязали веревки и отошли.

Германик щелкнул пальцами, и писец поспешил вперед с пергаментом из телячьей кожи. Когда Германик развернул его, воцарилась выжидательная тишина – даже Тулл почувствовал прилив возбуждения.

— Этот алтарь был построен в честь сегодняшней знаменитой победы и посвящен славе богов Марса, Юпитера и Августа. В этом месте германские племена были разбиты – убиты тысячами. Херуски. Ангриварии. Марсы. Сугамбры. Узипеты. Хатты. Бруктеры. Долгубнии – все побеждены армией Тиберия Цезаря! — Германик огляделся, ловя взгляды одного человека за другим. — Вы сделали это – все вы!

— ТИ-БЕР-ИЙ! ТИ-БЕР-ИЙ! ТИ-БЕР-ИЙ!

Германик с довольным видом слушал приветствия солдат.

Тулл украдкой посмотрел на старших офицеров. Цецина и остальные казались счастливыми, но у Туберона было лицо, от которого молоко бы свернулось. Все, что мог видеть этот придурок, думал Тулл, это его, стоящего рядом с наместником. Туберон не мог понять, что Германик признавал достижения своих солдат, чем еще больше привязывал их к себе.

Крики легионеров постепенно стихли. Когда воцарилась тишина, Германик снова заговорил. — Наши потери сегодня были легкими, слава богам. Пало менее тысячи наших солдат, а противник потерял более чем в семь раз больше. Тяжелой потерей для нас стала смерть примипила Бассия из Пятого легиона. Он был прекрасным офицером, прослужившим империи почти сорок лет. Он никогда не будет забыт. Германик склонил голову, выказывая свое почтение.

Его копировали все, даже командиры.

Горе Тулла, сдерживаемое до сих пор, вырвалось наружу. «Покойся с миром, Бассий, старый друг», — подумал он. Тулл уже решил сжечь тело Бассия у основания тропея позже вечером. О погребении не могло быть и речи. Местные племена, пришедшие осквернить алтарь, выкопают его и изуродовали тело. Вместо этого Тулл и его люди будут смотреть, как пламя поглотит тело Бассия, как это делали римляне в древности. Когда они вернутся в Ветеру, у него будет красивая надгробная плита на дороге, ведущей из форта легиона, – об этом позаботится Тулл.

— Поскольку армия все еще находится в состоянии войны, Пятому легиону нужен новый примипил.

Сердце Тулла подпрыгнуло в груди – Германик смотрел прямо на него.

— Я не могу представить лучшего офицера для этой должности, чем центурион Луций Коминий Тулл.

Среди собравшихся солдат раздался громкий гул согласия. Туберон выглядел так, будто проглотил осу.

Еще более смущенный, чем когда-либо, Тулл устремил взгляд на землю перед ногами Германика.

— Подойди, центурион! — приказал Германик.

Тулл двинулся вперед, осознавая, что каждая часть его тела покрыта пылью и запекшейся кровью. — ГОСПОДИН! — взревел он и вытянулся по стойке смирно.

Взгляд Германика прошелся по наблюдавшим легионерам, а затем он произнес — Властью, данной мне, я назначаю тебя примипилом славного Пятого легиона.

Когда солдаты громко закричали в знак одобрения, Германик добавил — Служи так же хорошо, как Бассий.

— Я сделаю все что в моих силах, господин!

— Я знаю, что ты это сделаешь, — сказал Германик с улыбкой.

— Одна просьба, господин. — Как бы рискованно это ни было, он должен был ковать железо, пока горячо.

Германик поднял бровь. — Да?

— Я бы попросил перевести некоторых из моих людей в Первую центурию, господин. Солдат, которые были в Восемнадцатом. — Тулл облизал пересохшие губы.

— После того, от чего ты их спас, не мне вас разлучать. — На лице Германика отразилось настоящее уважение. — Бери столько, сколько пожелаешь.

— Спасибо, господин. — Слезы навернулись на глаза Тулла. Он думал, что вполне уместно, чтобы Пизон, Метилий и остальные его люди из Восемнадцатого разделили с ним эту победу.

Глава XXIV

Пизон и его товарищи растянулись возле своей палатки. Было слишком жарко, чтобы спать в тесноте душной палатки. Было уже поздно – с захода солнца прошло несколько часов, но с поля боя они вернулись не так давно. Разговор быстро затухал. Черно-белая бродячая собака, Макула, прирученная контубернием, уже спала, ее лапы подергивались во сне.

«День был незабываемым», — подумал Пизон, наслаждаясь неясным чувством, которое пришло после того, как он выпил много вина. Победа над германцами была воодушевляющей, а возведение тропея перед Германиком было неожиданным дополнением. Повышение Тулла и их собственный переход в первую центурию, казалось, доказывали, что Фортуна был в самом лучшем настроении.

Опасаясь, что их павшие товарищи привлекут внимание местных племен, легионеры потребовали, чтобы все тела были сожжены. Тулл согласился. Привезенные из лагеря топоры позволили свалить деревья. Запах горящей плоти от костров был ужасен, но Тулл позаботился о том, чтобы вино было под рукой. Гордясь своей с трудом добытой победой, скорбя о павших и опьяненные вином, разгулявшиеся легионеры пробыли на поле боя еще несколько часов после захода солнца.

Метилий нарушил сонное молчание. — Это был подходящий способ отправить их восвояси, а? Бассий бы одобрил.

— Лучше сгореть, чем быть выкопанным дикарями, это точно, — согласился Пизон, но он размышлял о Вителлии. После битвы на Длинных Мостах в прошлом году они похоронили его в уединенном месте, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы спасти его могилу от обнаружения.

— Мы не могли сжечь Теллия, — пробормотал Метилий, поняв о чем думает Пизона. — Помнишь, была осень, и каждый день шел дождь. Даже если бы мы разожгли костер, дым привлек бы каждого воина на многие мили вокруг.

Пизон вздохнул. Альтернативы не было, но все равно было больно от того, что тело Вителлия похоронили за много миль отовсюду. «Хорошие солдаты вроде него не должны умирать», — подумал Пизон. Горечь разлилась по его венам при мысли о таком человеке, как Туберон, который, казалось, собирался плыть по жизни, ни разу не познав вреда. Высокомерный и равнодушный, он не нравился всем солдатам легиона. Что еще хуже, его глупость однажды чуть не убила Тулла и двадцать человек. Почему Туберон не мог умереть? Пизон задумался.

Внезапный дьявольский порыв овладел им. Если бы он каким-то образом избавился от легата, Тулл – до тех пор, пока он не узнал бы, что это сделал Пизон – был бы доволен. Это не вернет Вителлия, но вызовет улыбку у его тени. Первой идеей Пизона было подрезать большую часть подпруги седла легата, но это было слишком рискованно. Даже если бы Туберон был только ранен, он пожалел бы усилий, чтобы найти виновного, и наказание было бы суровым. Что-то унизительное сработало бы лучше, с сожалением решил Пизон. Что-нибудь унизительное.

Ничего путного не приходило в голову, одурманенную от выпивки, как бы он ни старался. Рядом с ним храпел Метилий, и Пизона вскоре одолела сонливость. Он уже почти заснул, когда неприятный запах вернул его к реальности. Поняв, что собака Макула пустила ветры, Пизон скривился и перевернулся. Мгновением позже его лицо расплылось в широкой улыбке.

Он знал, как добраться до Туберона.

— Что ты хочешь сделать? — недоверчиво прошипел Метилий.

Заметив, что Тулл услышал, Пизон проигнорировал своего друга. Было раннее утро, и Первая, Третья и Пятая центурии направлялись к Висургис за водой для всей когорты. После битвы в реке осталось огромное количество убитых германцев, поэтому Тулл вел их вверх по течению. — В конце концов мы выйдем к пресной воде, — заявил он.

Пизон подождал, пока они найдут подходящее незагрязненное место, прежде чем снова заговорить с Метилием. — Туберону нужно преподать урок, — сказал он, когда они наполнили первый из множества мехов водой.

Метилий бросил на него покорный взгляд. — Как и с большинством ему подобных этого никогда не произойдет. С таким же успехом ты можешь попытаться убрать солнце с неба. Они делают то, что хотят, Пизон, а мы делаем то, что нам говорят. Так было, и так будет всегда.

— Это сработает, — сказал Пизон, ухмыляясь.

Метилий закатил глаза. — Только не говори мне, что ты уже что-то сделал…

— Боги! Я не дурак. — Пизон проверил, чтобы никого не было рядом, прежде чем прошептать— Макула подала мне идею. — Улыбаясь растерянному взгляду Метилия, Пизон что-то пробормотал ему на ухо.

— Ты сошел с ума? — На них посмотрели, и Метилий понизил голос. — Как ты это хочешь сделать?

Снова прошептал Писо.

— Там же часовые!

— Которые ходят кругами. Если правильно рассчитаем время, мы сможем войти и выйти незамеченными.

— Мы?

— Ага. — Пизон одарил Метилия злобной улыбкой. — Ты поможешь мне.

День – снова обжигающе жаркий – пролетел незаметно. Разведчики Германика, состоявшие из кавалерии и вспомогательной пехоты, выступили сотнями, чтобы найти Арминия и его воинов. Они вернулись во второй половине дня, все доложили, что вождь херусков и его войска находятся менее чем в пяти милях от них. Тулл, мастер выжимать информацию из других, узнал от разведчиков, что германцы строят какой-то вал. Довольные тем, что немедленного возмездия не последует, Пизон и его товарищи не придали этой новости большого значения.

Предоставленные Туллом сами себе — Отдыхайте. Завтра или послезавтра будут бои. Запомните мои слова, — Пизон и его товарищи развалились в тени своей палатки. Он держал Макулу при себе; собака была жизненно важна для его плана. Воздух был полон досужих сплетен. Встретится ли Арминий с их армией и когда? Возможно ли, что штандарты двух легионов, которые все еще находятся в руках врага, будут возвращены этим летом? Могут ли восемь орлов замеченных накануне означать победу Рима в следующем столкновении с германцами.

Дважды в течение дня Пизон оставлял Макулу на попечение Метилия и прогуливался так непринужденно, как если бы находился в поселении в Ветере, к центру лагеря. Огромный шатер Туберона располагался рядом с палатками трибунов легиона недалеко от штаба. Под предлогом предложения ставки на битву на следующий день Пизон поговорил с часовыми, дежурившими у палаток трибунов. Он не рискнул приближаться к солдатам у шатра Туберона – чем меньше было улик, тем больше шансов, что его никогда не поймают. «Это если все удастся», — подумал Пизон. Настороженность и прямая осанка шести солдат, охранявших шатер Туберона, окончательно убедили его в опасности того, что он собирался предпринять. Тем не менее, он продолжал вынюхивать.

Как выяснил Пизон, часовых должны были сменить на закате, а свежие люди будут дежурить до рассвета. Это открытие сформировало его план: лучше всего действовать, когда охранники устанут. Поэтому они должны будут попытаться на закате, когда Туберон по долгу службы должен будет находиться в штаб-квартире лагеря. Действовать ближе к восходу солнца означает риск, что легат проснется и обнаружит в своей спальне одного из своих солдат. Пизон не хотел думать, каким может быть наказание за такое нарушение.

Их товарищи не знали ничего, кроме того, что пара отправилась «на задание». Пизон надеялся, что их неведение защитит их в случае поимки. Благополучие их товарищей по палатке, как мрачно предупредил Метилий Пизона, будет наименьшей из их забот, если это произойдет. — Все будет хорошо, — ответил Пизон, молясь, чтобы он был прав.

Незадолго до того, как они с Метилием собрались уходить, события приняли неожиданный и драматический оборот. Пизон снова следовал за Макулой и собирался добавить еще один теплый кусок дерьма к пяти комочкам, уже скрытым в рваном куске ткани.

— Что это у тебя там?

Голос Тулла заставил Пизона вздрогнуть. Он повернулся, состроив свою лучшую гримасу. — Подбирать собачье дерьмо – грязная работа, господин, но это лучше, чем стоять в нем.

— Хуже всего ночью, господин, босиком, — вовремя добавил Метилий.

— Скилакс гадит, где ему вздумается, — понимающим тоном сказал Тулл. Скилакс – так звали щенка, которого он спас вместе с Артио. Теперь питомец Артио, Скилакс жил в гостинице Сироны. Каждый легионер в когорте знал и любил это животное. — К когтям прилипает что-то ужасное, а?

— Да, господин, — согласились Пизон и Метилий.

Кивнув, Тулл оставил их наедине.

Пизон судорожно вздохнул.

— Мы еще можем передумать, — прошипел Метилий ему на ухо. — Не будет никаких издевательств. Мы с тобой единственные, кто знает.

Пизон на мгновение заколебался, но затем, представив самодовольное лицо Туберона и гнев легата на Тулла и его мертвого товарища Вителлия, выпятил подбородок. — Оставайся, если хочешь. Я иду.

— Да пошел ты, Пизон, — прошептал Метилий. — Ты не сможешь сделать это в одиночку.

— Правда? — Сбросив металлический ремень в пользу простого кожаного, который не насторожит часовых звяканьем, Пизон подхватил сверток с дерьмом. — Я вернусь позже, — объявил он другим своим товарищам.

Любопытные взгляды следовали за ним, но Метилий – нет.

Разочарование охватило Пизона, когда он прошел пятьдесят, а затем сто шагов от их палатки. Метилий был проверенным соратником – он должен был сопровождать Пизона, даже если тот с ним не соглашался.

— Ты тупой ублюдок, — прорычал Метилий, у его левого локтя.

Пизон в восторге развернулся. — Ты идешь?

— Один ты все испортишь.

Ухмыляясь, как сумасшедший, Пизон преодолел дюжину шагов, прежде чем суровая реальность снова обрушилась на него. — Если Туберон в своей палатке, мы отказываемся от плана.

— Ясно.

— Мы уйдем если за палаткой кто-то будет

— Если кто-нибудь из часовых бросит на нас подозрительный взгляд, мы сдадимся.

Шансы на успех казались настолько ничтожными, что Пизон снова заколебался. — Может быть…

К его удивлению, Метилий подтолкнул его. — Мы сделаем это. Ради Тулла и Вителлия.

Пизон провел языком по пересохшему рту. Он прогуливался вдоль задней части палатки Туберона, прижимая завернутое дерьмо к телу. Слева от него была боковая стена большого шатра, составлявшего штаб лагеря. Шагах в тридцати от него Метилий стоял на коленях и делал вид, что завязывает сандалии у угла большой палатки; на самом деле он следил за часовыми. По их расчетам, у Пизона было сто ударов сердца – теперь восемьдесят пять – чтобы проникнуть внутрь незамеченным. Оказавшись там, у него будет достаточно времени, чтобы завершить свою задачу, если он будет считать свой пульс и появится, когда часовые пройдут мимо. «Достаточно времени», — угрюмо подумал Пизон. Это чертово безумие. Туберона там не было, но были все шансы быть обнаруженным слугой. Нервы Пизона ослабели – и окрепли. «Теперь отступать нельзя», — решил он.

Прежде чем его храбрость снова подвела его, Пизон огляделся. Не увидев никого, кроме Метилия, он опустился на колени, приподнял нижнюю часть палатки и заглянул внутрь. Он выбрал прихожую, возможно, рядом с обеденной зоной. На столах стояли чистые тарелки, чаши и столовые приборы. В ряд стояли богато украшенные бронзовые подсвечники с львиными лапами. В поле зрения никого не было, поэтому он положил свой сверток внутрь и покатился за ним, позволив ткани упасть за собой.

Он уже вспотел, но изнуряющая жара палатки и ужас, вызванный тем, что он теперь будет предан суду, заставили его лоб покрыться свежей испариной. «Успокойся», — сказал он себе, глубоко дыша. По его несколько сбитым расчетам, часовой должен был появиться в любое время. Двадцать ударов сердца спустя размеренная поступь и шорох кольчуги подтвердили правильность его теории. «Я внутри», — подумал Пизон. Проснувшееся любопытство заставило его подкрасться к перегородке, отделявшей эту комнату от соседней.

Также пустая, но освещенная мерцающими масляными лампами, это была столовая. Роскошные ложа были расставлены обычным образом. Столы и стулья превосходящие все, что видел Пизон, предлагали более простые способы посидеть и поесть. Низко пригнувшись, со свертком в руке, он прокрался внутрь. Было два выхода; из-за одного он слышал голоса. В панике он направился к другому выходу. Отодвинув перегородку на ширину пальца, он заглянул в следующую комнату. Надежда всколыхнулась у него в груди. Похоже, это была гостиная или уголок для отдыха; был шанс, что она вела в спальню Туберона.

У Пизона не было другого выбора, кроме как попробовать. Он на цыпочках прокрался внутрь, мимо обитых подушками кресел и раскрашенной статуи изящной полуобнаженной Дианы, к перегородке в дальней «стене». Удача продолжала сопутствовать ему – в соседней комнате тоже никого не было, но деревянные сундуки свидетельствовали о том, что он добрался до личных покоев Туберона. Его надежды подтвердились, когда он поднял крышку одного из них и обнаружил внутри прекрасные туники и нижнее белье. Со вспышкой вдохновения он намазал вонючий кусок на одежду. Это было так забавно, что он проделал то же самое с содержимым второго сундука, завернув дерьмо в складки чистой тоги.

Полный новой уверенности, он направился в другую комнату, с радостью обнаружив, что это была спальня Туберона. В ней доминировала массивная деревянная кровать, было больше мебели, чем во всем доме родителей Пизона, и вся она была красивой и дорогой. Пропасть, отделяющая его от Туберона, никогда еще не была так очевидна, и Пизона терзала горечь. Метилий был прав. Он и его товарищи прожили всю свою жизнь внизу социальной лестницы, а Туберон и ему подобные жили в роскоши наверху.

С яростной целеустремленностью Пизон размазал дерьмо по простыням Туберона, с большой осторожностью возвращая украшенное покрывало на место. Пизон приберег свою лучшую идею напоследок. Надеясь, что первым войдет Туберон, а не слуга, он разложил последние куски дерьма в ряд поперек порога. Задача выполнена, пора уходить. Где находился часовой, Пизон понятия не имел – он давно забыл свой мысленный счет до ста.

Он добрался до столовой, прежде чем вмешалась Фортуна, хихикая про себя. Слуга, переговариваясь через плечо с коллегой, вошел в палату в то же время, но от входа напротив. В ужасе Пизон упал на четвереньки и заполз под стол. Он смотрел, затаив дыхание, как слуга обошел край, так близко, что Пизон мог бы протянуть руку и коснуться его.

— Вернись сюда – ты мне нужен! — раздался голос в помещении, которое, как предположил Пизон, было кухней.

— Иду, иду, — проворчал слуга за столом. Он фыркнул. — У Туберона новая собака?

— Не видел ни одной. С чего бы?

— Пахнет так, как будто здесь кто-то насрал.

Когда слуга исчез там, откуда пришел, Пизон подавил смешок. Если в этой комнате стоит ужасный запах, то в спальне Туберона было во много раз хуже, и это все до того, как этот придурок наступит в дерьмо в дверном проеме.

Как только Пизону удалось незаметно выскользнуть из шатра Туберона, ему больше всего хотелось на поблизости. — Услышать реакцию легата, когда он наткнется на дерьмо Макулы или найдет испорченные простыни, стоит месячного жалования, — ухмыляясь, сказал Пизон Метилию. — Может быть, двух, — добавил его друг, фыркая от смеха. Однако риск был слишком велик, чтобы задерживаться. Само их присутствие в этом районе, когда они прогуливались вокруг шатра Туберона, могло подвергнуть их опасности, и поэтому они неторопливо вернулись на позицию своей центурии, посмеиваясь, представляя возмущенный ответ легата. Допрошенная своими товарищами пара сдалась и рассказала свою историю, но не раньше, чем взяла со всех клятву хранить тайну. Последовало много веселья, и над ошеломленной Макулой был суетились больше, чем когда-либо прежде.

В ту ночь Пизон спал как младенец. Разбуженный утренним сигналом труб, он не сразу вспомнил, что они натворили. У него вырвался смешок.

Метилий открыл глаза. — Что?

— Надеюсь, у Туберона были запасные простыни, — прошептал Пизон.

Они оба разразились смехом.

— Вылезайте из-под одеял, вы, черви! — Посох Фенестелы натянул над их головами полог палатки. Он просунул голову внутрь и свирепо посмотрел на них. — Что тут, мать вашу, смешного?

— Ничего, командир. — Пизон выбрался из палатки, за ним Метилий и остальные легионеры.

— Не лги мне, Пизон. Вы хихикали, как двое детей. — Фенестела ткнул его в грудь концом посоха. — В чем шутка?

В панике, без готовой лжи, Пизон замахал руками. — Э-э, мы…

— Мы говорили о визите Кальва в бордель, когда вернемся в Ветеру, командир, — сказал Метилий, повышая голос, чтобы его услышали.

Кальв покраснел, когда на него нахлынула волна комментариев о том, как он не сможет справится с работой, закончит, даже не успев раздеться, или подхватить оспу.

Губы Фенестелы дрогнули; он подозрительно посмотрел на Пизона, прежде чем отправиться будить остальную часть центурии.

— Ты хочешь, чтобы нас поймали? — прошипел Метилий.

— Конечно нет, — возразил Пизон, смущенный и рассерженный.

— Тогда держи ложь на кончике языка.

Вскоре после утренней трапезы по палаткам пронеслись новости о том, что Туберон жаждет крови. Пизон знал, что его шалость грозит суровым наказанием, но отодвинул свои опасения на задний план. Теперь реальная серьезность того, что могло случиться, дошла до него. Нервничая, они с Метилием ничего не могли сделать, кроме как опустить голову и надеяться, что непопулярность легата означает, что даже если у кого-то возникнут подозрения о том, кто несет за это ответственность, они ничего не скажут.

Вскоре прибыл официальный посыльный. Как только он ушел, Тулл приказал легионерам выстроиться перед их палатками. — Похоже, вчера вечером в палатку нашего легата пробрался какой-то подлец и разбросал по его спальни собачье дерьмо, — объявил он. — Оно было в постели Туберона, завернуто в его одежду – повсюду.

С огромным усилием Пизон сдержался. Несколько товарищей издали тихие хриплые звуки, но они быстро затихли. Смех сейчас навлек бы гнев Тулла.

— Туберон в ярости. Раскален добела! Каждому центуриону в легионе поручено выяснить, ответственен ли кто-нибудь из его людей за это отвратительное преступление. — Взгляд Тулла впивался в глаза каждого солдата, мимо которого он проходил. — Если кто-то может пролить свет на это дело, пусть выйдет вперед.

Никто не пошевелился и тем более не нарушил рядов, чтобы признать свою вину.

Теперь Пизон по-настоящему забеспокоился. Каким дураком он был. Его опрометчивое поведение все еще могло привести к тому, что его шея окажется под клинком палача.

Медленно и осторожно Тулл во второй раз прошел вдоль шеренги солдат.

Страх Пизон возрастал, по мере его приближения. К тому времени, как Тулл достиг его и Метилия, его сердце колотилось, как у пойманной птицы. Лицо Пизона ничего не выражало, он сосредоточенно смотрел куда-то вдаль. К его большому облегчению, Тулл прошел мимо, не останавливаясь.

— Я горжусь тем, что никто из вас не участвовал в этом. — Снятие витиса Тулла с одной из его поножей было острым напоминанием о его силе. — Давай забудем об этом – есть дела поважнее. Приготовьтесь. Германик ведет армию навстречу Арминию. Мы выступаем в течение часа.

Волнение охватило легионеров. Все спешили надеть калиги и собрать пожитки. Мужчины перебирали груды снаряжения, находя свои доспехи и мечи. Не решаясь обсуждать события с Метилием – это можно сделать позже, когда Тулла не будет рядом, – Пизон занялся подготовкой своего снаряжения.

— Вы недавно видели Макулу?

Пизон подпрыгнул. Он не слышал, как подошел Тулл. — Макулу, господин? — Желудок Пизона аккуратно сжался, когда он огляделся. — Нет.

— Мой слуга отвел ее к погонщику мулов в обоз, — тихо сказал Тулл. — Тем, у кого есть собаки, лучше пока их не выводить, а?

«Он знает, — подумал Пизон с нарастающей паникой, — о боги, он знает». — Да, господин, — сказал Пизон, огорченный тем, что не предвидел, что всех таких людей могут допросить.

— Макула может вернуться, когда все пройдет.

— Как скажете, господин

— Делать то, что ты сделал, было чертовски опасно, но ты молодец.

Все еще неуверенный в том, признавать свою вину безопасно, Пизон сделал невинное лицо. — Что делать, господин?

— Не скромничай, личинка! Пробраться в палатку Туберона с кучей дерьма Макулы. Я и сам не смог бы придумать лучшего плана.

Колени Пизона чуть не подогнулись. Тулл знал – он был доволен! – и он не собирался сдавать его Туберону.

Но Тулл еще не закончил. Он сильно ткнул Пизона в грудь. — Никогда больше не делай таких глупостей.

— Да, господин, — пробормотал Пизон, и его мгновенный восторг рассеялся.

— Ты слишком хороший солдат, чтобы я мог проиграть. Как и Метилий. — Тулл ухмыльнулся. — О да, я знаю, что он был с тобой. Вы двое дружны, как воры, и Фенестела слышал, как вы смеялись сегодня утром.

Пизон шаркал ногами и надеялся, что наказание, задуманное Туллом, не будет слишком суровым.

— Я этого не забуду.

У Пизона отвисла челюсть.

— На что ты таращишься? — проревел Тулл, снова став центурионом. — Германик хочет, чтобы ты был готов к бою! Иди, или ты почувствуешь мой витис на своей спине.

Пизон скрыл ухмылку и поспешил подчиниться. Они сделали это, и реакция Тулла стоила того.

Глава XXV

Рассвет принес с собой еще одно ясное небо. На восточном горизонте солнца еще не было видно, но температура начала повышаться. Это будет еще один знойный день, как те два, что прошли после победы римлян при Идиставизо. В нескольких милях к востоку от поля боя Арминий сидел рядом со своей палаткой на толстом упавшем стволе дерева. Вытянув перед собой левую ногу, он смотрел, как целитель снимает повязку с его икры.

Страх защекотал позвоночник Арминия, когда ткань, жесткая от запекшейся крови, понемногу разматывалась. Он закрыл глаза, больше не желая смотреть. Повязка была наложена после битвы – он был слишком занят, пытаясь сохранить свой альянс, чтобы следить за раной. Он был убежден, что этим летом Германика еще можно победить – им нужна была только подходящая местность. Несмотря ни на что, Мело нашел идеальное место в нескольких милях отсюда. Воодушевленный, Арминий всю применил немалую харизму к вождям. В результате в огромном лагере остались тысячи воинов, жаждущих отомстить римлянам.

Его нога пульсировала от боли, и внезапно занервничав, Арминий снова открыл глаза. Заплатит ли он ужасную цену за задержку осмотра целителя? Хотя запаха не было и боль была терпимой, порез все еще мог гноиться. За эти годы он видел, как бесчисленное количество людей заболело и умерло от более мелких ран, чем его. Сначала они воспалились. Затем следовали гнойные выделения и распространение покраснения вверх по конечности. Затем лихорадка, сильный дискомфорт и гангрена.

«Боги, — взмолился Арминий, — не дайте мне так умереть». Иглы боли вонзились ему в ногу, когда пришлось снимать последний слой. — Ну? — потребовал он ответа.

Вместо ответа целитель, любезный марс, годившийся ему в отцы, поднес к ноздрям засохшие полосы ткани и глубоко вдохнул.

Арминий предполагал худшее. — Все плохо?

Целитель взглянул на Мело, стоявшего рядом с Арминием. — Он всегда такой упрямый?

— Да, большую часть времени, — усмехнулся Мело.

Раздраженный, Арминий наклонился вперед, чтобы изучить свою рану, неглубокий порез, идущий по икре сбоку. Его края были темно-красными, но ткани дальше были нормального цвета. Из пореза сочилась кровянистая жидкость, но гноя не было видно. Облегчение наполнило его. — Все не так плохо!

— Во всяком случае, пока нет, — сухо ответил целитель. Он ударил Арминия по пальцам. — Не трогай!

Арминий сдержал свой гнев. Целителей было слишком мало, чтобы справиться с огромным количеством раненых воинов, а этот человек считался лучшим из всех.

Целитель провел кончиками пальцев по линии разреза. Он улыбнулся, когда Арминий зашипел от боли. — Ты чувствуешь. Хорошо. А здесь? — Он нажимал на ткань на расстоянии трех пальцев дальше.

— Больно, но не так сильно.

— Здесь? — Целитель достиг задней части колена Арминия.

— Ничего. — Он изучал лицо целителя. — И это хорошо?

— Все идет хорошо, учитывая, что ты только и делал, что спал. Я бы посоветовал тебе прилечь, когда это будет возможно.

— Это легче сказать, чем сделать, когда есть армия, которую нужно собрать, и вожди, с которыми нужно встретиться, — возразил Арминий. — Сколько времени потребуется, чтобы все зажило?

— В полной мере? Месяц. Десять дней до того, как перестанет кровоточить, если ты не будешь слишком много использовать конечность.

Арминий саркастически фыркнул. — Я знал, что ты скажешь что-нибудь в этом роде. Боюсь, Германик не станет ждать.

Фыркая, целитель порылся в своей корзине. Открыв баночку с остро пахнущей мазью, он нанес тонкий слой на порез. — Делай то, что должен, но пойми, что чем больше часов ты проводишь стоя, тем больше вероятность кровотечения и заражения.

— Я буду верхом на своей лошади.

Целитель бросил на него презрительный взгляд. — Это почти одно и то же, и ты это знаешь. Что касается боя, ну…

— Я благодарен за твое лечение, старик, но отдыхать я могу не больше, чем летать, как птица. Армия Германика уже близко. Приближается еще одна битва, и я должен быть там, чтобы возглавить племена. Если я не… — Арминий остановился, не желая озвучивать растущее в его сердце беспокойство, что его воины, разгромленные два дня назад, могут не победить, когда армии снова сойдутся. — Обработай рану, как можешь, и пусть боги сделают все остальное.

Поворчав еще немного, целитель наложил свежую повязку. — Этого хватит на день – если ты отдохнешь. Если ты этого не сделаешь, они вам пригодятся. — Он вручил Мело три рулона ткани и небольшой горшочек с мазью. — Ты знаешь, что делать?

— Да, я перевязал несколько ран, — сказал Мело.

Колени целителя хрустнули, когда он встал. — Тогда моя работа сделана.

— Позволь мне заплатить тебе, — сказал Арминий, потянувшись за своим кошелем.

— Победа над Германиком – вот и вся награда, что мне нужна. — Боль исказила лицо целителя.

— Ты потерял семью в прошлом году? — спросил Арминий. Страдания племени марсов, когда легионы вошли на их территорию, были ужасны.

— Жену. Тридцать два лета мы были вместе.

— Мою жену тоже забрали, — сказал Арминий, его охватили мрачные воспоминания. — Она не умерла, но я никогда больше ее не увижу.

— Я слышал, что сделали римляне. Это было жестоко. — Глаза целителя, мокрые от непролитых слез, встретились с глазами Арминия. — Обещай, что сокрушишь Германика и его легионы.

Растроганный, Арминий кивнул. — Я сделаю все, что в моих силах.

— Человек не может просить большего, — сказал целитель, ковыляя прочь.

— Он бы сражался, если бы мог, — заметил Арминий.

— Месть – сильное чувство, — сказал Мело. — Оно поддерживает тебя.

Арминий видел лицо Туснельды совсем близко от своего, ее губы, поднятые для поцелуя. Он моргнул, прогоняя болезненный образ, и был благодарен Мело за то, что тот сжал его плечо.

— Я могу только представить, как тебе тяжело. Мне повезло, что у меня нет ни жены, ни детей.

— Ты должен хотеть сына, — сказал Арминий, пытаясь поднять настроение. — Я вижу, как маленький Мело носится повсюду, создавая хаос, куда бы он ни пошел.

— Возможно, однажды. Давай сначала выиграем битву, а?

— Да. — Арминий чертил веткой на земле линии, зарисовывая рельеф земли вокруг их массивного земляного вала, прозванного его воинами «ангриварской стеной» из-за ее расположения на земле этого племени. Все еще строящийся на земле, обнаруженной Мело, он будет готов к следующему дню. С рекой и болотом с одной стороны и лесом с другой оборона давала его воинам значительное преимущество в высоте над наступающими римлянами. — Сначала мы обсудим мой план, а потом поговорим с вождями.

Полдень – солнечный и жаркий – наступил на следующий день, прежде чем армия Германика развернулась. Узнав от своих разведчиков о позиции сил Арминия, он не мог упустить возможность сразиться и одержать еще одну победу над племенами. Разведчики Арминия несколько часов назад принесли новости о марширующих в их направлении легионах. В безопасности и в тени деревьев, росших по одну сторону поля битвы, он ждал прибытия врага, а затем подготовки легионов к бою. Это был долгий, но знакомый процесс, в котором он много раз участвовал во время службы империи.

Сначала пришли вспомогательные войска, смесь лучников, пращников и пехоты. Легионы образовали следующий ряд, сегодня четыре, а с ними Германик и его когорты преторианцев. Еще четыре легиона составляли третью шеренгу. Группы кавалерии прикрывали фланги. Это была огромная армия, превосходившая по численности уменьшенные силы Арминия по крайней мере на десять тысяч человек. Это не проблема, убеждал он себя. Окруженные болотистой местностью и густым лесом, их путь преграждал земляной вал перед ними, римляне с трудом смогут вовлечь в бой только около трети своих сил.

Мело подошел к нему. — Мы можем это сделать?

— Всегда прямолинеен, — цинично сказал Арминий.

Мело пожал плечами. — Я не вижу смысла быть другим.

— Мы сможем это сделать, если все пойдет по плану, да.

— Изгнание врага с поля боя – лучшее, на что мы можем надеяться. Нет никаких шансов уничтожить восемь легионов. Если бы это должно было случиться, мы бы уже добились успеха.

Арминий усвоил суровую правду слов Мело. — Возможно, но разбей нос Германику сегодня, и его кампания закончится. Его линии снабжения не могут быть протянуты дальше. Когда его силы разделятся, мы сможем преследовать их всю дорогу до дома. Рано или поздно Рим поймет, что его легионы будут получать одинаковый прием каждый раз, когда они пересекут Ренус.

— Это будет сложно. — Взгляд Мело был прикован к огромной вражеской армии.

— Жизнь не должна быть легкой. — Арминий ударил Мело по руке.

Веселое фырканье. — Наверное, нет.

— Помнишь свою задачу?

— Ты считаешь меня слабоумным? — Мело смягчился перед хмурым взглядом Арминия. — Я остаюсь здесь. Моя кавалерия должна нанести удар во фланг противнику, который будет продвигается к твоей позиции у земляных валов. Мои воины сформируют вторую волну, чтобы атаковать, когда я выберу подходящий момент. — Мело склонил голову, глядя на Арминия. — Но основная тяжесть атаки легионов ляжет на твоих людей.

— Пусть приходят. Мы будем готовы. — Несмотря на резковатый тон, Арминий не мог избавиться от сомнений. Он подавлял их, как мог. Все было готово, и обе армии были на месте. Скоро начнется битва. Оставалось лишь вознести последнюю молитву Донару и довериться его воинам.

Пульсирующая боль отдавалась в раненой ноге Арминия, когда он ковылял к краю вала. Ощущение липкости в сапоге подсказало ему, что кровотечение началось снова. Воодушевленный усилиями своих воинов – земля внизу была усеяна убитыми и ранеными римлянами – он не обратил внимания ни на то, ни на другое. Бои продолжались уже некоторое время – может быть, час – и за это время римляне предприняли две массированные атаки на земляные укрепления. Обе были решительно отброшены назад, и теперь противник отступил на небольшое расстояние, чтобы отдохнуть и перегруппироваться. Облака пыли поднялись, когда свежие части двинулись вперед. Всадники скакали взад и вперед, разнося приказы.

Воины с Арминием, представляющие смесь ангривариев и его собственных херусков, были в приподнятом настроении. Большое количество воинов использовало затишье как возможность спрыгнуть с крепостного вала и снять с мертвых легионеров и ауксилариев их кольчуги, мехи с водой и ценные вещи. Следуя его указаниям, они оставляли раненого врага живым. — Даже римляне не любят топтать своих товарищей, — объявил Арминий под хор смеха.

— Принесите все неповрежденные копья, — крикнул он. — Дротики и щиты тоже.

Ближайшие воины ухмыльнулись и помахали в знак подтверждения.

Прищурившись от яркого света, Арминий посмотрел направо, на узкое пространство между концом земляного вала и болотистой почвой. За несколько дней до битвы он приказал построить вал глубоко в болоте, но выбранные им воины отказались от этого как от плохой работы. Измученный, пытающийся сделать дюжину дел одновременно, Арминий ничего не знал, пока не стало слишком поздно. Лучшее, что он смог сделать, это поручить Малловенду и его лучшим воинам защиту слабого места.

Неудивительно, что зоркий римлянин заметил брешь. Проницательный, как лис, Германик отправил четыре когорты в пробную атаку, когда началось сражение. Благодаря длительному жаркому периоду болото затвердело, обеспечив твердую поверхность для боя. Завязалась ожесточенная борьба, и, несмотря на все усилия воинов, они были отброшены шаг за шагом. Предупрежденный посланником о ситуации, Арминий отправил половину своих резервов на помощь Малловенду. Пять сотен воинов-херусков на время закрыли брешь, но даже они начали поддаваться. Если бы остальная часть римской линии не была отброшена назад, размышлял Арминий, четыре когорты окружили бы его правый фланг. Как бы то ни было, им пришлось уйти, иначе они бы оказались в изоляции.

Как только сражение возобновится, они вернутся, уверенные, как оскорбленная женщина, жаждущая мести. Арминий снова задумался, не следует ли ему командовать из слабого места, но это было невозможно. Самое важное место было здесь, в центре. Малловенд сделает все, что в его силах, и расширение вала с помощью сложенных штабелями римских трупов станет жестоким сдерживающим фактором для атакующих легионеров.

Внимание Арминия переключилось на его левый фланг и деревья, скрывающие Мело и его войска. Облака пыли и расстояние между их позициями означали, что будет трудно понять, что происходит во время боя. Перерыв в боевых действиях выявил большое количество убитых: по отблескам солнечных лучей на доспехах Арминий определил, что большинство из них были римлянами. «Мело сыграл свою роль», — с удовлетворением подумал он. Если дело будет продолжаться в том же духе, битву можно будет выиграть.

Он закрыл глаза и помолился. «Спасибо за твою помощь, великий Донар. Оставайся с нами». Раскат отдаленного грома свидетельствовал о том, что бог наблюдает. Арминий воспрянул духом.

Крики офицеров доносились с вражеских позиций. Калиги топтали землю. Поднялась пыль, когорты двинулись. Кавалерийские части начали разворачиваться на правом фланге римлян.

— Они идут, — крикнул Арминий воинам под валом. — Вернитесь сюда!

— Еще есть время, — отозвался дородный воин с закрученными татуировками на груди.

Короткий жужжащий звук, похожий на рой разъяренных пчел, заполнил уши Арминия. Он раздался снова и еще раз. Озадаченный, он уставился на римские позиции. Мужчины, одетые в простые туники, без доспехов, выстраивались перед легионами. Раскаленный воздух наполнился еще более пронзительным жужжанием. Два удара сердца спустя мягкие удары о землю под земляным валом возвестили о прибытии снарядов. Осознание пришло, и Арминий взревел — Пращники! Вражеские пращники! Вернитесь сюда, СЕЙЧАС ЖЕ!

Дородный воин все еще улыбался, когда камень из пращи попал ему в голову сбоку. Слабое выражение удивления отразилось на его лице, когда он умер, не успев упасть.

Это был удачный удар – пращники все еще находились в пределах досягаемости, – но оставшиеся воины с готовностью карабкались вверх по крепостному валу. Арминий приказал всем отступить на тридцать шагов. Вскоре образовалась стена из несоответствующих друг другу шестиугольных племенных щитов и изогнутых римских, обращенных вперед и вверх. Последовали новые гудящие звуки и удары камней. Когда пращники вошли в ритм, залп стал непрерывным, звучащим как сильный град, бьющий по крыше казармы. Арминий был благодарен за свой щит; смерть здоровенного воина была случайностью, но свинцовые снаряды размером с куриное яйцо были смертельны. Однако, благодаря стене щитов, жертв было немного.

— Пусть стреляют в свое удовольствие, — заявил коренастый юноша. Он взглянул на Арминия. — Это лучшее, что могут сделать римляне?

Арминий посмотрел сквозь брешь в щитах. Позади пращников он мог видеть легионеров, тянущих вперед большие деревянные рамы. — Эти залпы были только началом, — прохрипел он.

— Началом? — спросил юноша.

— Следующим будет обстрел тяжелой артиллерией.

Ухмылка юноши исчезла, и наступило недовольное молчание.

Издалека Арминий услышал знакомый звук вращающихся торсионов. Он никогда не представлял себе, что окажется под прицелом смертоносных машин легионов. Если ему не изменяет память, в каждом легионе было пятьдесят пять баллист. Кислота попала ему в горло. — Готовьтесь! — воскликнул он.

Глава XXVI

Тулл был несчастлив с первого момента, как двинулся со своими людьми на болотистую и окаймленную лесом равнину. Это было слишком похоже на то место, где Арминий устроил засаду легионам Вара, и было ясно, какую тактику применит лидер херусков. Это другой день, сказал себе Тулл. Отдельный бой. Германик превосходит Вара как полководец и лидер, и его огромная армия превосходит численностью вражеские силы, которые уже потеряли тысячи человек. Это осознание успокаивало нервы Тулла, но он оставался на взводе.

Прошло больше часа, а армия Германика все еще пеклась на палящем солнце. На вражеские позиции было предпринято две атаки. Сражение пошло не по пути римлян; по правде говоря, большинству вспомогательных войск и легионеров пришлось хуже всего. Попытка добраться до врага, стоящего на валу, который построили люди Арминия – выше человеческого роста – была безумно трудной, и все же дух оставался бодрым. Германик позаботился о том, чтобы все узнали о четырех когортах, которые проложили путь через болотистую землю слева от земляных валов. Это слабое место будет использовано в следующей атаке, после того как пращники и артиллерия ослабят противника. Германик также приказал своим преторианским когортам и четырем легионам вступить в бой. Тулла снова охватило безумное волнение.

— Сегодня наш день. Наш! Я чувствую это нутром, — сказал он своим солдатам.

— Как мы собираемся взобраться на вражеский вал, господин? — спросил Кальв.

«Этот вопрос был в умах большинства», — подумал Тулл. Он взглянул на Пизона. — Помнишь тот ствол дерева в лесу?

— Да, господин. — Пизон никогда этого не забудет. Это было на третий день, когда резня была почти завершена. Забрызганные грязью и кровью, измученные и близкие к тому, чтобы сдаться, он и его товарищи следовали за Туллом, потому что… ну, потому что он был Туллом и не давал им покоя. Казалось, что конец близок, когда перед ними рухнул массивный бук, перегородивший дорогу. Отовсюду доносились воодушевляющие песнопения барритуса, когда сотни воинов готовились уничтожить их, а затем откуда ни возьмись пришли безумные приказы Тулла. Каким-то образом это сработало, переправив их на другую сторону.

— Скажи Кальву. Расскажи им все, — приказал Тулл со свирепой ухмылкой.

— Мы создадим что-то вроде черепахи у вала, — сказал Пизон, гордый тем, что его выбрали. — Это рост человека, так что двух рядов должно быть достаточно, первый пригнувшись, второй на коленах. Остальные подбегут к врагу по щитами. Все просто.

Его товарищам понравилось, как это звучит. — Умно, — сказал Кальв. — Старый добрый Тулл, — заявил другой. — Я буду частью черепахи, — сказал остряк из глубины рядов. Мужчины ухмыльнулись; другие смеялись.

— Я отправил приказ каждой когорте и другим легионам, — крикнул Тулл. — Мы все будем сделаем то же самое. Гребаные дикари не узнают, что их поразило!

Пизон и его товарищи ликовали, и когда вскоре после этого прозвучал сигнал к наступлению, они с новым рвением двинулись к вражеским позициям.

— Преторианцы рядом с нами, братья, — пробормотал Тулл, шагая вдоль своей центурии. — Посмотрите на высокомерных придурков!

Уничижительные комментарии его людей наполнили воздух. — Они все в сияющих доспехах и начищенных шлемах, сомневаюсь, что среди них есть ветераны. Вы когда-нибудь использовали эти мечи в бою? Переплатили, высокомерные сыны шлюх!

Зная, что Тулл – примипил, сердитые преторианцы не осмеливались отвечать на насмешки, пока он не отошел за пределы слышимости.

Перебранка с преторианцами занимала его легионеров большую часть пути до вражеского вала. После этого воцарилась мрачная тишина, поскольку на земле лежали мертвые и умирающие римляне. Это была знакомая сцена, но опустошающая своей дикостью. Мольбы о помощи, просьбы о воде, и другие жалобные вопли заполнили уши Тулла. Потревоженные прибытием его людей, тучи мух поднялись из зияющих ран, вытаращенных глазных яблок и блестящих петель кишок. Безошибочные в своей способности распознавать падаль, десятки канюков кружили над головой.

— Мама, — простонал ауксиларий с копьем в животе. — Мама. — Легионер с пустым лицом сидел, баюкая окровавленную правую руку, на которой не хватало кисти. — Горячие сосиски, четыре за порцию, — сказал он. Медленные потоки крови из дикой раны мужчины показали, что он скоро умрет. — Горячие сосиски, четыре за порцию. Горячие сосиски, четыре за порцию. — Слова крутились в голове Тулла.

Сотня шагов, и германские воины, стоявшие на вершине вала, закричали во все горло. ХУУУУУУММММММ! ХУУУУУУММММММ! Копья, брошенные сильнейшими воинами, взлетели высоко в воздух и вонзились в массу наступающих легионеров и преторианцев. Разносились слабые крики; никого из раненых поблизости не было. «Это быстро изменится», — подумал Тулл. — Поднять щиты, — проревел он. — Двигайтесь, братья!

Шестьдесят шагов, и вражеские копья посыпались дождем. Тонкие и толстые, листовидные и почти треугольные, они пробивали щиты легионеров. Время от времени что-нибудь проскальзывало через брешь. Последовали крики и проклятия, но большинство из них было отражено доспехами мужчин внизу. Тулл оставался спокойным. Обстрел германцев уже заканчивался. У подножия вала будет передышка, возможность для тех, у кого целые щиты, передать их солдатам впереди. Могла представиться возможность вытащить копья.

Тридцать шагов, и вражеский обстрел прекратился. Обнаженные берсерки рыскали взад и вперед, били себя в грудь и выкрикивали оскорбления в адрес римлян. Один повернулся к легионерам спиной, пригнувшись и раздвинув ягодицы в крайнем презрительном жесте. Рев грубого смеха поднялся от его товарищей. Барритус достиг нового пика. ХУУУУУУММММММ! ХУУУУУУММММММ!

— Пусть поют, братья, — крикнул Тулл. — Нам, черт возьми, все равно, не так ли?

— ДАААААА! — заревели ближайшие мужчины.

— Пилумы к бою. Цельтесь выше, — приказал Тулл. — Бросай!

Его вспотевшие люди отвели правые руки назад и бросили. Более неравномерный, чем на плацу, залп повредил множество вражеских щитов. Судя по крикам, некоторые из воинов получили ранения или погибли.

Замедлившись, Тулл повторил свои предыдущие приказы. — У основания вала солдаты в первой шеренге двинутся вперед. Работайте вчетвером. Два человека из каждой группы должны встать у земляных валов со щитами над головами. Следующая пара встанет на колени сзади, прижав щиты к щитам солдат впереди. Передайте дальше!

— Да, господин! Так точно, господин! Мы готовы, господин!

— Как только «пандусы» будут готовы, солдаты второй шеренги должны двинуться в атаку, также по четверкам. Как только они встанут, за ними следует третий ряд.

Снова его солдаты выразили свое понимание.

Они подошли ближе, не отставая от когорт с обеих сторон. Пятнадцать шагов отделяли их от нижней части вражеского земляного вала. Барритус продолжал стучать по ушам, берсерки угрожали самым худшим. Огромные волны жара поднимались от земли, неся с собой неприятные запахи свежих трупов: кровь, дерьмо и мочу. Палящее солнце обжигало открытые участки кожи и нагревало шлемы и доспехи до тех пор, пока они не стали болезненными на ощупь.

— Вот и все, братья, — сказал Тулл. — Почти пришли.

Десять шагов. Как они ни старались, легионеры не могли не наступить на своих павших товарищей; некоторые были еще живы, но Тулл не сводил глаз с врага. Его люди были всем, что сейчас имело значение.

Более безумный, чем его соплеменники, высокий берсерк спрыгнул вниз, чтобы противостоять легионерам. Споткнувшись при приземлении, он не смог остановить аккуратный выпад меча Пизона, сделанный без нарушения строя. Клинок шириной в несколько пальцев вошел между ребер и тут же вышел наружу. Берсерк упал на колени, словно молясь, но мощный удар щита Пизона отбросил его назад, и он остался лежать, уставившись пустыми глазами на своих потрясенных товарищей. — Это за твою глупость. — Пизон топнул подбитой гвоздями калигой, и его товарищи издали боевой клич.

— Первый ряд, готовсь, — крикнул Тулл. — ВПЕРЕД! — Подняв щит против копий, он встал сбоку и наблюдал. С приятной оперативностью контуберний легионеров разделился на четверки. Одна пара из каждой четверки бросилась к валу и высоко подняла свои щиты, а третий и четвертый мужчины опустились на колени позади и сделали то же самое.

— Вторая шеренга, вперед! — Туллу очень хотелось бросится по щитовому «пандусу» на орущего врага, но сначала ему нужно было провести большую часть своей центурии на вершину земляных валов.

Металл лязгнул над его головой. Мужчина закричал. Другой выругался, по-германски. Щит с глухим звуком врезался во что-то. — РИМ! — проревел голос. — Умри, ублюдок! — Что-то всколыхнуло воздух рядом с Туллом, и с мясистым звуком неподалеку приземлилось тело. За ним последовало второе. Надеясь, что они оба не римляне, он отправил в атаку третью шеренгу.

В тот момент, когда двенадцать его солдат ушли, Тулл приказал людям, образующим «пандусы», отойти в сторону. Среди них были Пизон и Метилий с багровыми от напряжения лицами. — Готовы? — спросил Тулл.

— Так точно, господин, — выдохнул Метилий.

Тулл хлопнул его по плечу.

Новые люди были на месте и готовы обеспечить подъем. Тулл поманил Пизона, Метилия и двух других легионеров, которые должны были его сопровождать. Обнажив меч, он крикнул — Пятая шеренга, готовсь! — Затем четверым мужчинам — за мной!

Тулл мельком взглянул на вершину вала, когда его калиги с грохотом оторвались от первого щита. Борьба была жестокой. Поднялись двадцать четыре солдата, но на ногах осталось гораздо меньше. На его глазах упал еще один. Обеспокоенный тем, что он и его люди могли откусить больше, чем они могли проглотить, Тулл пробежал по второму щиту, слегка поскользнувшись на его куполообразной поверхности, и взошел на земляной вал. У него не было времени насладится твердой землей под ногами, не было возможности почувствовать что-либо, кроме сжимающего внутренности страха. Солдат перед ним издавал страшный пронзительный вопль – он умирал.

Тулл успел вовремя, чтобы занять место, оставленное солдатом, когда тот падал на землю, и ударить щитом своего противника, седобородого воина, прежде чем тот успел выдернуть свое копье. Седобородый упал с удивленным видом, а Тулл рванулся вперед, вонзив меч в рот следующему германцу. Зубы раскололись, запузырилась кровь, и с ужасным булькающим звуком воин умер. Опасаясь быть отрезанным, Тулл отступил назад и проверил, есть ли легионеры с обеих сторон.

Возможно, напуганный видом двух своих соплеменников, падающих так быстро, следующий воин осторожно приблизился к Туллу. Осторожность погубила его. Когда его глаза переместились вниз, проверяя, не споткнулся ли он о труп, Тулл врезался в него могучим ударом своего щита. Воин пошатнулся, и Тулл сделал шаг вперед и вонзил клинок в открытое горло германца, отступив назад он почувствовал за своей спиной людей – подкрепление. — Сомкнуть строй! — взревел он. С солдатом у каждого плеча Тулл двинулся вперед. Ближайшие воины испуганно попятились, и он сделал три шага вперед. Издав боевой клич, на него напал человек с заплетенными в косу волосами, держа над головой копье, готовый нанести удар.

Согнув колени, опустив голову так, что над щитом виднелись только его глаза, Тулл вонзил свой меч в живот воина до того, как тот успел сделать выпад копьем. Не слишком глубоко – он не хотел, чтобы меч вонзился в позвоночник. Провернув меч в ране, чтобы разрезать кишки, Тулл вытащил клинок. Ревя, как новорожденный, мужчина упал.

Глаза Тулла блуждали слева направо и обратно. Ближайшие воины были напуганы – он видел это по их лицам. — Построиться клином! — проревел он. — ВПЕРЕД! — Веря в то, что за его спиной стоят его люди, он сделал еще один шаг.

Следующим, кто бросился на Тулла, был берсерк. Он умер, изрыгая проклятия, с клинками Тулла и Пизона в груди. Другие воины двинулись вперед, храбрые, несмотря на смертоносность Тулла, но он был похож на одержимого. Крошечная часть его представляла, что каждый враг – это Арминий, и все, ради чего жил Тулл после пропитанной дождем резни в лесу – это все ради возможности втоптать вождя херусков в грязь. Неважно, что Арминий был неизвестно где на поле боя, каждый воин был в какой-то мере его частью. Убей достаточно мерзости, смутно рассуждал Тулл сквозь свою боевую ярость, и Арминий будет раскрыт.

В то душное, размытое время боги, казалось, снабжали Тулла энергией. Его обычные боли – в основании позвоночника, в шее, в левой икре – исчезли. Он как будто снова стал двадцатилетним, его мускулы были сделаны из стали, а сердце сильным, как у быка. Каждый воин, что выступил против него погиб. Большой, маленький, высокий, низкий, молодой или старый, не важно – он убил их всех. Пока каждый из них находился на пути к Аиду, Тулл видел, что это не Арминий, он продолжал наступать, его клинок жил собственной жизнью. Живое продолжение его неутомимой руки, острая сталь жаждала найти пристанище во вражеской плоти; она жаждала кромсать лица и перерезать широкие глотки.

Его жизненная сила заразила Пизона и Метилия – пару, что встала подле него, – они тоже сражались, как легендарные титаны. Следующие за ними легионеры ничем не отличались. С таким центурионом каждый чувствовал запах победы. Тулл продолжал наступать, зная, что страх распространяется со скоростью пожара, пожирающего деревянный дом.

Достаточно сильно надавить на германцев, и они сломаются.

Пойдет трещина, и они побегут.

Побегут, и битва будет выиграна.

Глава XXVII

Неумолимый импульс продвижения Тулла – это, а также безумный блеск в глазах его и его людей – вскоре возымели действие. Германцы отступали в сторону, чтобы сразиться с другими римлянами, или пятились назад, за пределы поцелуя клинка Тулла. Он прошел десять шагов, потом еще десять. Ряды варваров поредели – впереди виднелась открытая местность. Он этого не знал, но Фенестела и другие его солдаты сформировали свои собственные клинья. Глубоко врезаясь в ряды германцев, они увеличивали их потери и рушили решимость воинов. Ни один из них не знал, что справа от них Германик и его когорты преторианцев прокладывали свой собственный путь в гущу врага.

Вырвавшись на открытую местность, Тулл подумал, что они это сделали, что с германцев хватит. Он не учел Мело. Казалось, он появился из ниоткуда, за его спиной стояла сотня или более воинов. Прошло почти семь лет с тех пор, как Тулл видел заместителя Арминия, но ошибиться было нельзя. К огромному разочарованию Тулла, следующий клин принял на себя основную тяжесть вражеской атаки. Десятки воинов откололись, чтобы атаковать строй Тулла, но не Мело.

— Спокойно! Разворот направо! — Медленно, осторожно Тулл выполнял маневр, держась на острие. Его люди шли с ним, и когда германцы приблизились, они встретили Тулла, окровавленного, разъяренного, на вершине клина. Первый варвар, оказавшийся перед ним, упал, пронзенный мечом в щеку. Следующие два были убиты Пизоном и Метилием. На них шло больше воинов, даже когда первые пали. Их кольчуга, щиты и шлемы делали их опасными противниками. Устав от жестокой борьбы, которую они вели до сих пор, Тулл и его люди должны были быть отброшены.

Должны были.

Мышцы Тулла теперь ныли от усталости. Его позвоночник болел, как будто он весь день работал молотом в кузнице. Пот заливал ему глаза, а во рту было суше, чем на дне старой пустой винной бочки. Удар за ударом, удар за ударом – он обменивался выпадами с воином в коническом шлеме. Моложе, чем он, и свежий, только что вступивший в бой, германец казался естественным победителем. Однако у него не было жизненного опыта войны, как и не было у него раскаленного добела желания Тулла отомстить.

— Ублюдок! — прорычал Тулл по-германски. — Грязный сын шлюхи!

Лицо воина исказилось от гнева, и он рванулся вперед, что и было точной уловкой Тулла. Когда их щиты столкнулись, каждый пытался достать мечом до другого. Лезвия зацепились за их кольчуги, но не пробили их. Когда воин отвел руку для новой попытки, Тулл нанес мощный удар щитом. Он не мог выбрать момента лучше – воин был отброшен назад, задерживая свой выпад. Тулл нанес ему удар над воротником кольчуги, прямо в основание горла.

Горячая кровь окатила Тулла, и он рассмеялся.

Он все еще смеялся, когда убил следующего воина и еще одного. Последовала мимолетная пауза, когда следующий противник Тулла отступил. Краем глаза он увидел, как Метилий падает под удар огромного воина с охотничьим копьем. Кальв встал на его место, но упал двумя ударами сердца позже. Еще один солдат – Тулл не мог видеть, кто именно – подошел; с волчьим рыком воин снова бросился в атаку.

Убитый горем по Метилию, Тулл сделал выпад и вонзил меч германцу в подмышку, когда его копье вернулось назад, готовое нанести удар. Тулл уже собирался проверить Метилия, но, когда воин упал, перед ним каким-то образом появился Мело.

Время застыло на месте.

— Мело, — прохрипел Тулл, выражая всю ненависть в одном слове. — Я надеялся, что встречу тебя. — Удар копья Мело был молниеносным

Тулл мотнул головой вправо; клинок Мело с шипением пронесся мимо, а затем вернулся. Тулл попытался провести быструю комбинацию ударов своим щитом и мечом, но Мело отскочил за пределы досягаемости. Они смотрели друг на друга с взаимным отвращением. — Где твой предводитель ублюдков? — спросил Тулл. — Прячется в деревьях? Почему он не здесь, не сражается?

Мело не ответил. С кошачьей мягкостью и грацией, он подошел ближе. Удар! Удар! Его копье устремилось вперед, в лицо Тулла. Удар! Удар! Тулл ударил своим щитом. Сделал выпад мечом. Металл заскрежетал, когда острие его меча коснулось кольчуги Мело. Тулл попытался нанести удар головой, но Мело заметил движение и отскочил в сторону. В следующий раз, когда он закрывался, он мощным движением сдвинул свой щит с щитом Тулла. Если бы Тулл не знал об этом приеме, у него было бы несколько сломанных пальцев на ногах. Как бы то ни было, нижний край щита Мело зацепился за переднюю часть его левого сапога, зажав его. Слегка приподняв щит, Мело нанес удар клинком.

Был риск получить увечье, но Туллу пришлось рискнуть. Не двигая ногой, он поднялся над своим щитом. Боль пронзила его ступню, когда меч Мело вошел в нее. Стиснув зубы, Тулл нанес удар своим клинком в грудь германца. Пронзенный насквозь, Мело обмяк. Когда Тулл отдернул руку, Мело безвольно рухнул в грязь.

Уловка Тулла дорого обошлась. Полосы чистой боли исходили от его ноги. Обеспокоенный, он бросил взгляд поверх своего щита. Его левый сапог был испорчен, кожа прорвана на носке. Рана под ним была скрыта сочащейся кровью.

— Вы в порядке, господин? — Это был Пизон.

— Я в порядке, да. — «Я должен быть в порядке», — подумал Тулл. Бой вокруг них стихал, но продолжал бушевать справа от них, где были преторианцы. — Как Метилий?

— Я буду жить, господин, — прохрипел голос прежде, чем Пизон успел ответить.

Тулл в восторге повернулся. С пепельным лицом Метилий сидел прямо, обхватив левой рукой другую. Тулл был так доволен, что его собственная боль на мгновение отступила. — Я был уверен, что ты мертв!

— Если бы удар пришелся левее, то так и было бы, господин. — Метилий указал на маленькую дырочку в своей кольчуге на правом плече. — Этот зверь был силен, как Геркулес. Я уверен, он мне что-то сломал.

— Лучше так, чем быть на полпути в подземный мир! — Тулл одобрительно кивнул Метилию.

— Кальву не так повезло, господин. — Пизон с остекленевшими глазами стоял над забрызганным кровью трупом товарища. Копье огромного воина оставило на горле Кальва массивную рану. Мухи облепили свертывающуюся кровь и его пустые, вытаращенные глаза. Его потрескавшиеся губы зияли, словно он пытался сделать последний вдох.

— Он и не понял, что его убило, бедняга, — сказал Тулл. Выкинув Кальва из головы, он снова проверил наличие признаков врага – поблизости не было ни одного живого – и позвал Фенестелу. Появился опцион, выглядевший таким же грязным и окровавленным, как и Тулл, но невредимый. Пара обменялась кратким взглядом, полным облегчения. — Я хочу, чтобы ты подсчитал потери. Сделай это быстро. Пошли приказ другим центурионам сделать то же самое, — сказал Тулл.

Потери в его центурии были большими, но не такими серьезными, как могли бы быть. Десять солдат погибли или были при смерти. Пятеро из одиннадцати раненых не смогут снова сражаться до следующей весны, но как только остальные полдюжины перевязали свои раны, они смогли присоединиться к своим товарищам, стоявшим перед Туллом.

— Сорок шесть человек в строю, командир, — сказал Фенестела, отдавая честь. Заметив осунувшееся лицо Тулла, его взгляд опустился. — Ты ранен.

— Царапина.

— Сними сапог. Дайте-ка взгляну.

— Нет времени. — Он думал, что на развязывание шнуровки уйдет целая вечность, не говоря уже о том, чтобы снова завязать ее после того, как Фенестела осмотрит прощальный подарок Мело. — Я буду справлюсь

— Ты уверен? Кровь все еще идет.

— Совсем немного. — Такая потеря крови не убьет его, но боль достигла новых высот. Тулл больше не мог опираться на левую ногу. Идти за врагом будет трудно, не говоря уже о том, чтобы сражаться с ним.

— Я должен взглянуть, — обеспокоенно сказал Фенестела.

— Оставь!

— Да, командир. — Фенестела нахмурился.

Вскоре после того, как Тулл получил отчет о потерях когорты – пятьдесят три убитых, четыре десятка раненых – с позиции Германика прибыл гонец. Противник на левом фланге был разбит, и Двадцать Первый легион и вспомогательные когорты зачищали его. Каждый второй легион должен был повернуть направо и встать, шириной в две когорты, по направлению к деревьям, окаймлявшим поле битвы, куда отступили Арминий и его лучшие воины. Это ни в коем случае не было полным отступлением – по словам гонца, когорты преторианцев все еще были вовлечены в ожесточенные бои.

— Есть история, что можно рассказать за ужином, братья. Мы отбросили врага раньше, чем красавчики-преторианцы, — сказал Тулл своим людям, когда сигналы труб повторили приказ гонца. — Славный Пятый!

Плечи его солдат расправились. — ПЯТЫЙ! ПЯТЫЙ! ПЯТЫЙ!

Люди других центурий услышали слова Тулла и подхватили крик. Он распространялся на другие когорты по мере их продвижения, усиливаясь до тех пор, пока звуки боя за пределами их позиции почти не заглушались.

Справа от первой шеренги Тулл каким-то образом умудрялся идти с нормальной скоростью, хромая и ругаясь. Он не обращал внимания на боль, пронзившую его ногу, на брызги крови, оставленные в каждом отпечатке его левого сапога, и молча считал. Он достиг сотни шагов. После этого он должен был поставить эту цель с другой сотней. Дважды это тоже не было невозможным, но к полутысяче Тулл вел безнадежную борьбу.

Никогда еще он не испытывал большего облегчения, услышав сигнал об остановке. Пот струился по его лицу, он оперся обеими руками о свой щит. Вокруг его левого сапога вскоре образовалась лужа крови. «Будь оно проклято», — подумал он.

— Вы в порядке, господин? — спросил Пизон.

— Да, — ответил Тулл, но с меньшей уверенностью, чем раньше. Он не желал признавать свою слабость, но нельзя было отрицать, что он станет обузой в предстоящей битве. Он не заботился о себе, но не был уверен, что сможет нести ответственность – по небрежности – за смерть одного из своих людей. — Опцион! Подойди сюда, — крикнул он.

Фенестела подошел, со своим обычным хмурым видом. — Я здесь, командир.

— Ближе, — приказал Тулл. Ему никогда не приходилось передавать командование Фенестеле во время битвы, его гордость была уязвлена. Он был примипилом, во имя Юпитера. Тулл понизил голос. — Я не могу продолжать.

Кислое выражение лица Фенестелы мгновенно исчезло. — Твоя нога?

— Все еще идет кровь, и я едва могу ходить. Я умру быстрее, чем Кальв, когда начнется бой. Это, или кто-нибудь умрет из-за меня.

— Это не твоя вина, — сказала Фенестела.

— Чертова рана в ногу!

— Ты еще можешь потерять ногу, — парировала Фенестела. — Лучше отступить сейчас, пока не нанес больший урон.

«Фенестела прав», — подумал Тулл. — Возьмите на себя управление центурией. Центурион Второй центурии возьмет на себя командование когортой. Сообщи ему.

— А ты?

— Я похромаю назад. Где-то вдали от боевых действий будет хирург.

— Ты возьмешь полдюжины солдат в качестве сопровождения.

Яростный блеск в глазах Фенестелы заставил протест Тулла замереть у него в горле. — Хорошо. — Несчастный, он смотрел, как Фенестела подзывает Пизона и что-то бормочет ему на ухо. Пизон бросил на него взгляд, и Тулл сердито посмотрел в ответ.

— Сообщение для примипила! — крикнул голос.

Тулл заметил преторианца в пятидесяти шагах от себя, скачущего вдоль позиции Пятого в поисках. — Сюда! — закричал Тулл.

Преторианцу было около двадцати пяти лет, у него было худощавое лицо с глубоко посаженными задумчивыми глазами. Пятна крови заметные на державшей руке меч, свидетельствовали о том, что он был в самом сердце битвы. Он отсалютовал Туллу. — Приказ от Германика, господин.

— Говори. — «Интересно, как Германик отнесется к тому, что мне придется покинуть поле боя», — подумал Тулл, чувствуя, как его хлещет стыд.

— Свежие легионы наступают с третьей линии, господин. Пятому и Двадцать Первому приказано отступить. По словам наместника, бои будут продолжаться до заката, а лагеря нужно строить. Пятый и Двадцать Первый должны начать.

Тулл запрокинул голову и рассмеялся. — Опцион! Пизону никуда не нужно идти.

Фенестела интуитивно понял причину и усмехнулся. — Очень хорошо, командир.

Посланник смотрел в замешательстве. — Что мне сообщить, господин?

— Скажи наместнику, что Пятый примет честь помочь построить лагеря.

Когда гонец вернулся туда, откуда пришел, Тулл взглянул на небо. «Спасибо, Фортуна», — подумал он. «Мне это было нужно».

Глава XXVIII

Арминий находился глубоко среди буков и елей, примерно на середине боевой линии его воинов, он не терял надежду. Быть уверенным было невозможно. Все были в смятении, и так продолжалось со времени разрушительных обстрелов римской артиллерии. Не так уж много людей погибло от болтов и камней или адских свистящих снарядов из пращей, но страх и беспорядок, которые они посеяли, были широко распространены. Арминий решил, что трудно винить его воинов в их опасениях. На дух какого человека не подействовали бы камни, сокрушающие черепа, летящие издалека?

Они достаточно хорошо сплотились, как только артиллерия прекратила обстрел, и предзнаменования для удержания вала выглядели хорошо. Тысячи готовых к бою воинов стоят на земляном валу на человеческий рост выше римлян. В болотистую местность отправлено еще сотни в качестве подкреплений, в том числе около пятидесяти берсерков. На что Арминий не рассчитывал, так это на новую силу легионеров. Воодушевленные тем, что их враги спрятались под артиллерийским обстрелом, и воодушевленные присутствием Германика, они атаковали с кровавой целью. Сторонний наблюдатель и предположить не мог, что они потеряли сотни человек в своих двух предыдущих неудачных атаках.

«Было бы разумнее остаться там, — размышлял Арминий, — и позволить проклятой ноге кровоточить. Если бы я остался, мы могли бы удержать их». Какое-то время его воины занимались именно этим, отбивая атаки легионеров, отчаянно пытавшихся взобраться наверх. Начав думать, что все будет хорошо, Арминий совершил первую ошибку. Обеспокоенный тем, что его люди в лесу не атакуют римлян с фланга, как им было сказано, и не получив ответа, несмотря на то, что отправил двух гонцов, он взял на себя смелость пойти и исправить ситуацию.

В ярости он ударил одной рукой о другую. Он должен был догадаться. Без его магнетизма, без его лидерства легионеры неизбежно закрепились на валу. С незапамятных времен солдаты сражались сильнее, если их командир был рядом.

Его второй ошибкой было то, что он не оставил Мело полностью контролировать силы в его отсутствие. Арминий, конечно, предложил это, но протесты вождей были громкими. Больше всего они были недовольны тем, что Мело не возглавлял племя. Почему он должен указывать им, что делать? Расстроенный, с сильной болью в ноге, Арминий спорил, уговаривал и вышел из себя. В конце концов он добился бы своего, но угрюмость вождей означала, что их воины не смогли бы хорошо сражаться. Разъяренный их упрямством, Арминий оставил ситуацию как есть и поскакал в лес.

С тех пор он не возвращался, потому что его руки были заняты организацией защиты линии деревьев. Излишне говорить, что большую часть этого времени ушло на переговоры с упрямыми вождями, которые не хотели слушать хороших советов. Ослабленный раной, страдавший от сильной жары, потребовалась целая вечность, чтобы уладить дела к удовлетворению Арминия. Тогда Донар как будто смеялся над ним, ибо обстановка в центре ухудшилась. Несмотря на ослепительное солнце, на которое трудно было смотреть из-за тенистых деревьев, и облака пыли, окутывающие поле боя, было ясно, что римляне пробились к земляным укреплениям. Хуже того, они удерживали позицию, а это означало, что с равнины подтягивались свежие легионеры. Арминий готов был заплакать. Как будто все проклятые римляне произошли от одного и того же отца. Они были храбры, как львы. Дисциплинированы и упрямы Ублюдки просто так не сдавались.

Голова шла кругом, Арминий колебался – он проклинал себя только за то, что подумал о себе, страдающем от боли, нерешительном – и думал о том, чтобы вернуться к валу, когда пришло известие от Мело. Когорты преторианцев Германика были на земляных укреплениях, но они были не одни. Солдаты из других легионов тоже пробились наверх. — Мело собирается атаковать своими последним резервами, — задыхаясь, сказал посланник. — Он сделает все, что в его силах, — сказал он, — но ситуация тяжелая.

Арминий легкомысленно отнесся к этой новости перед своими воинами, но внутри его тревоги вспыхнули новой яркой жизнью. Он хорошо знал Мело. На чьем-то другом языке сообщение могло означать, что исход битвы висит на волоске, но у Мело это было похоже на последнее прощание. Когти горя все еще рвали Арминия. Его друг был все равно что мертв.

Арминий не мог позволить горю поглотить его. Битва все еще продолжалась, и пришло время посмотреть, что происходит. Он направил лошадь вперед, к линии деревьев. Воины отошли с его пути. С мрачными лицами они молча признали его. Кивок здесь. Подбородок опущен, голова наклонена там. Не было радостных приветствий. Никаких угроз о том, что они перережут римлян. Даже немногие оставшиеся берсерки молчали. В глубокой задумчивости и беспокойстве Арминий ничего не ответил.

— Ты обещал нам победу, — прокричал чей-то голос. — Отсюда не очень похоже, что это произойдет.

— Не с того места, где я стою, — сказал воин с кислым лицом рядом с Арминием. — У Германика там восемь легионов, а чтобы захватить вал, понадобилось всего три или четыре. Сколько нас, тысяч десять в лесу? Мы можем победить один или два легиона, но восемь?

Арминий потерял всякий контроль. — Если бы ваши гребаные вожди подчинились моим приказам здесь и на валу, — кричал он, — я был бы там, где был нужен, – вон там. Вы бы ударили римлянам во фланг, пока мы отбрасывали их с нашей позиции. Если бы вы это сделали, глупые ублюдки, может быть, вы бы не смотрели смерти в лицо!

У воина с кислым лицом отвисла челюсть.

Арминий бросил на него презрительный взгляд, и его взор скользнул по другим потрясенным лицам. — Я говорю правду. — Он цокнул языком и снова направил свою лошадь к линии деревьев. Волосы на шее зашевелились – он чувствовал на себе взгляды сотен пар глаз, чувствовал негодование воинов. Он проехал примерно четверть расстояния, прежде чем раздался первый крик.

— Ты ничем не лучше нас, Арминий из херусков!

Непоколебимый Арминий сделал вид, что ничего не слышал, но за ним последовали другие.

— Ты думаешь, что ты король племен, собака? Высокомерный ублюдок! Туснельда, должно быть, была рада видеть тебя сзади!

Зрение Арминия затуманилось, и он резко развернул своего скакуна. —— Кто это сказал? КТО ЭТО СКАЗАЛ!? — завопил он, рванувшись вперед, используя массу своего коня, чтобы проложить дорогу.

Гнев воинов уже поутих. Немногие встречались взглядом с Арминием, а те, кто смотрел, казались смущенными, даже пристыженными. Некоторые бормотали что-то вроде — Туснельда была хорошей женщиной. — Это было ужасно – потерять ее вот так. Арминий не обратил на них внимания. С побелевшими от ярости ноздрями, с колотящимся сердцем, он крутил головой из стороны в сторону, спрашивая — Кто это сказал? Кто оскорбил меня? Покажись, ублюдок!

При этих словах на пути Арминия появился широкоплечий воин. Бруктер, судя по выкройке штанов, его голая грудь блестела от пота. В его левом кулаке болтался потрепанный шестиугольный щит. Красные пятна покрывали наконечник его копья. С суровым выражением лица он посмотрел на Арминия. — Я сказал это.

— Это был ты?

— Да. — Воин с обнаженной грудью расставил ноги чуть шире. — Я.

— Ты безродный ублюдок. Ты грязное, гребаное животное.

Воин открыл рот, чтобы гневно возразить. Он так и не увидел, как меч Арминия рассек воздух. Не почувствовал удара, пока лезвие не оторвало ему макушку, а к тому времени было уже слишком поздно. Брызнули мозговое вещество и кровь. Он упал, губы все еще пытались говорить. Отрезанная часть его черепа вместе с волосами приземлилась в десяти шагах от него. Труп повалился набок, рассеяв ближайших мужчин.

— Кто-нибудь еще хочет оскорбить мою жену? — Арминий натянул поводья, и лошадь сделала полный круг.

Никто не ответил.

— Хорошо — Наклонившись, он плюнул на труп бруктера. — Если бы у меня было время, я бы отрезал и его член, но предстоит битва. Если, конечно, у кого-то из вас еще хватит на это смелости. — Он огляделся вокруг; никто не встречался с ним взглядом.

— Вы будете драться или побежите, как побитые псы? — крикнул он. — Если собираетесь бежать, лучше сделать это сейчас.

В наступившей тишине к Арминию вернулось подобие спокойствия, и до него дошел масштаб того, что он сделал. Он зашел слишком далеко. «Слишком далеко», — подумал он. «Я могу их потерять». Он смягчил свое суровое выражение лица, попытался выглядеть ободряюще.

Прошло еще десять ударов сердца.

— Я не буду бежать. — Голос Герваса был громким. — Римляне убили слишком много моих людей. Я никогда больше не смогу высоко держать голову, если сбегу.

— Мы останусь, — сказали двое его спутников.

— И я, — закричал невидимый мужчина слева от Арминия.

Подобно резкому изменению направления ветра, внимание воинов переключилось с Арминия на насущные дела. Не было громкого пения, как ему хотелось бы, но многие люди стучали копьями по своим щитам.

Облегчение Арминия было кратким.

Его воины будут сражаться, но смогут ли они победить?

Глава XXIX

Рядом с оборонительным рвом еще строящегося лагеря, сидел с мрачным лицом Тулл. Солнечные лучи продолжали палить, их жар был беспощаден. Мухи жужжали вокруг его окровавленного сапога, возвращаясь независимо от того, сколько раз он от них отмахивался. Прошел, возможно, час с тех пор, как пришел приказ от Германика. Ходили слухи с поля боя, что воины Арминия были отброшены. Это была приятная новость, но она еще больше разочаровала Тулла, потому что его там не было.

Раненые окружали его. Стоны и бормотание проклятий смешивались с голосами санитаров. Десятки специально обученных солдат лечили раненых, уложенных рядами на твердую землю, которых размещали там санитары, которые, закончив работу, мчались обратно на поле боя за оставшимися. Половина боеспособных легионеров рыла ров, а остальные стояли на страже, образуя заслон между лагерем и полем боя. Другие группы переправляли бурдюки с водой из реки Висургис.

Тулл не хотел, чтобы его видели на сидящим заднице, но нашелся хирург, который осматривал его ногу, а больничная палатка еще не была установлена. Значит приходилось обходится как есть. Грек, как и его сородичи, смуглый хирург был худым, почти лысым и выглядел изможденным. Кончик его языка высунулся из-под губ, когда он расшнуровывал сапог Тулла. — Скажите мне, если боль будет слишком сильной, господин, — сказал он.

— Это чертовски больно, что бы ты ни делал, — с гримасой ответил Тулл.

— У меня есть маковый сок…

— Обойдусь

Хирург пожал плечами. — Мне придется отрезать часть сапога, господин, — сказал он вскоре после этого.

— Делай, что должен. Он все равно испорчен. Новая пара сапог не имела значения – Тулл беспокоило то, что мог обнаружить хирург. Если Фортуна не будет в дурном настроении, он не умрет от травмы, но более чем вероятно, что его карьере придет конец. Легионер, не способный маршировать, даже примипил, никому не нужен.

Несмотря на свои опасения, Тулл не стал утруждать себя поисками хирурга, пока они не добрались до уже выбранного места для лагеря. Протесты Фенестелы остались без внимания. — Есть люди, которые нуждаются в помощи больше, чем я, — прорычал Тулл, положив конец разговору. Не так давно повозки, которые привезли солдатские палатки, были организованы для вывоза раненых с поля боя, и уже непрерывным потоком прибывали и убывали. По словам недавно прибывших погонщиков мулов, бои продолжали быть жестокими, но германцы отступали. Победа казалась неизбежной, решил Тулл, хотя и не сказал этого вслух.

— Аид! — Волны сладкой агонии наполнили его левую ногу.

— Мои извинения, господин. Между ногой и сапогом был тромб. Мне пришлось их разъединить. — Хирург вымыл руки в стоявшей рядом с ним бронзовой чаше, а затем вытер полотенцем, переданным ему санитаром.

— Она снова начала кровоточить, — сказал Тулл.

— Ничего не поделаешь, господин. Это очистит рану.

Тулл посмотрел вниз, но с хирургом, склонившимся над его голенью, почти ничего не было видно, поэтому он откинулся на руки и окинул окрестности раздраженным взглядом. — Ты там! — крикнул он.

Несколько солдат в близлежащем рву, видимые только выше пояса, огляделись.

— Ты! — закричал Тулл, указывая на лопоухого человека, который как он знал был из Третьей центурии его когорты. — Я вижу тебя, лентяй! Приложи больше усилий к размахиванию этой киркой или я разобью эту штуку о твою голову. Остальные, возвращайтесь к работе!

Каждый солдат внезапно заинтересовался дном рва, и ритмичный стук, когда их кирки погружались в почву, набирал скорость.

Хирург вздохнул, снова привлекая внимание Тулла к его ноге. — Ну? Насколько все плохо? — спросил Тулл.

— Я видел и хуже, господин. — Хирург прощупал пальцами, заставив Тулла зашипеть от дискомфорта.

— Да? И я тоже! Какие повреждения? — Тулл хотел спросить, всегда ли он будет хромым, но редкий страх заставил его замолчать.

— Четвертый и пятый пальцы целы, господин. Ваш большой палец и третий разорваны лезвием, которое проткнуло ваш сапог. Пара стежков исправит положение. — Хирург что-то протянул Туллу. — Второй палец частично ампутирован.

Тулл с отвращением понял, что окровавленный кусок плоти, предложенный хирургом, был кончиком его пальца ноги. — Чтобы тебе вечно гнить в Аиде, Мело, — пробормотал он.

Хирург непонимающе посмотрел на него.

— Мело был тем воином, который сделал это со мной.

Брови хирурга изогнулись. — Вы знали его, господин?

— Он был заместителем Арминия. Я встретил его до того, как он стал предателем.

— Я так понимаю, он мертв, господин?

— Да. Получив эту рану, я взял над ним верх. — Тулл наклонился вперед, чтобы осмотреть повреждения. Его ноздри наполнились спелым сырным запахом немытых ног, смешанным с медным привкусом крови. Зрелище было не из приятных. Черно-красные сгустки и тянущиеся пятна покрывали его ступню от середины свода стопы до пальцев ног. Кроме того, что второй палец был вдвое меньше его первоначальной длины, было трудно что-то разобрать. Несчастье Тулла не уменьшилось. — Выглядит отвратительно.

— Кровотечение, кажется, замедлилось, господин, и это хорошо. Вы не послушаетесь моего совета не нагружать ногу, я знаю, — тут лицо хирурга стало смиренным, — поэтому, как только я закончу, я наложу давящую повязку, которая должна помочь. Ее нужно будет менять ежедневно в течение нескольких дней, чтобы убедиться в отсутствии признаков заражения.

Мурашки страха пробежали по позвоночнику Тулла. «Фортуна, не дай распространиться инфекции», — попросил он. «Что угодно, только не гангрена». — Какими будут последствия? Понимаешь, я старомодный центурион. Часто я марширую со своими людьми.

— Вы будете немного хромать до конца жизни, господин. Вам также может понадобиться кожаная повязка на культю пальца ноги, но я не вижу причин, по которым вы не сможете ходить после того, как она заживет.

Тулл готов был расцеловать хирурга. — Спасибо, — пробормотал он. — Спасибо.

— Я просто делаю свою работу, господин.

— Да, хорошо. — Тулл кашлянул. — Моя манера поведения раньше… извини, а? Я волновался. Армия для меня все. Если бы мне пришлось уйти из-за гребаного пальца… — Смущенный своей вспышкой, удивленный самим собой, Тулла затих.

— Я понимаю.

Тулл с трудом встретил взгляд хирурга, но увидел в нем только сострадание. Он кивнул.

Быстро и уверенно хирург промыл пораженный участок уксусом, зашил порезанные пальцы Тулла и перевязал ногу. — Вот. Я закончил. Если вы извините меня, господин? Я нужен в другом месте.

— Конечно.

В сопровождении своего помощника хирург направился к раненым.

— Хирург! — окликнул его Тулл.

Он повернулся. — Да, господин?

— Как тебя зовут?

— Аримнестос.

— Спасибо, Аримнестос.

С довольным видом, хирург поднял руку и пошел дальше.

Оставшись один, со своими людьми, трудящимися под бдительным присмотром Фенестелы, Тулл вскоре растерялся. Не желая просто так сидеть, он подобрал обрезки своего левого сапога. Надеть его не было никакой возможности – Аримнестос почти полностью отрезал верх от подошвы, – поэтому он приказал Пизону снять пару калиг с одного из убитых солдат. Левая не подошла идеально, но со своей задачей справилась. Его поврежденная нога не была закрыта, и, что более важно, он мог ходить. В тот момент, когда он перенес вес на ногу, пульсация боли поднялась от его пальца на ноге. Осторожно, он двигался аккуратно и легко, десять шагов туда, десять туда, пока не обрадовался, что кровотечение не началось снова. Ему казалось, что кузнец ударил его по ноге своим самым большим молотом, но ему было все равно. Он снова стал подвижным.

Глава XXX

Небо над головой темнело. Свет заходящего солнца окрашивал полосы высоких облаков в розовый, красный и все оттенки между ними. Сотни ласточек окунались и ныряли, питаясь насекомыми, их пронзительные звуки напоминали, что наступил разгар лета. Пизон мог бы вечно смотреть на птиц, но сон грозил лишить его этого удовольствия. Он растянулся у своей палатки, смертельно уставший. Измученный. Сражение в жестокой жаре истощало его, но последующая помощь в строительстве одного из армейских лагерей забрала его последние силы. Даже горе, которое он испытывал по Кальву, было притупленным.

К вечеру отступили последние германцы. Многие римские войска уже вернулись, но колонны продолжали отходить с поля боя. Солдаты выглядели истощенными. Сообщалось, что люди падали не только от истощения и солнечной лихорадки, но и от жажды.

Все еще ощущая сухость во рту, Пизон приподнялся на локте и сделал глоток из своего кожаного меха. Еще один поход к Висургис должен был состояться на рассвете – он получит разрешение от Тулла взять с собой дюжину человек. Пизон намеревался незаметно окунуться в реку, когда представится случай – смыть сегодняшнюю кровь, пыль и грязь было бы прекрасно.

От восхитительного аромата выпекаемого хлеба у него заурчало в животе. Он сел.

Настала очередь Метилия готовить, но из-за ушибленной ключицы он временно стал одноруким. Хирург отправил его обратно к товарищам — Я в лучшей форме, чем большинство бедных ублюдков в госпитале, — заявил он, Метилий максимально использовал свое положение инвалида. — Давай, Дульций, — сказал он. — Эти хлеба начинают подгорать.

— Да, Метилий прав, — сказал Пизон, радуясь, возможности посеять смуту.

Дульций, еще более покрасневший, чем когда-либо, благодаря солнцу и огню, за которым он ухаживал, нахмурился. — Вот! — воскликнул он, протягивая Метилию длинные железные щипцы. — С твоей левой рукой все в порядке, не так ли?

— Они горят! — воскликнул Метилий, скорее указывая, чем беря щипцы.

С проклятием, от которого волосы побелели, Дульций поднял одну из пресных лепешек, украшавших большие плоские камни, окружавшие огонь. Основной продукт кампании, они готовились путем непрерывного вращения в направлении нагрева, что требовало большой бдительности и немалого терпения. — Лови! — Дульций швырнул хлеб, заставив Метилия пригнуться или получить удар по голове. Он приземлился на землю позади него.

— Он весь в пыли. И сгорел, — пожаловался Метилий, но все были слишком заняты смехом, чтобы слышать.

— Как будто вы никогда не делали того же, -- сказал Пизон, когда веселье улеглось.

С лепешкой на коленях, стряхивая с нее грязь, Метилий сердито посмотрел на него.

— Пизон. — Дульций подбросил в воздух еще один кусок хлеба.

Пизон схватил его обеими руками. Горячий, местами подгоревший, местами не пропекшийся, он был вкуснее, чем многие нормальные блюда, которые он ел. — У кого-нибудь есть вино?

— У меня есть, — кисло ответил Метилий.

— Так достань его, — потребовал Пизон.

— Да, а то у меня во рту пересохло. — добавил Дульций.

Метилий не очень любезно отдал свой бурдюк. Он ходил за ним, пока он тот шел вокруг костра. Когда Дульций протянул руку, Метилий выхватил бурдюк. — Ты ничего не получишь, придурок, пока я не съем еще одну лепешку. Вон та – самая лучший.

Угрюмый Дульций протянул прекрасный, хорошо пропекшийся хлеб. Метилий, который догадался поставить свое вино позади себя, взял лепешку с ухмылкой. — Вот так, — сказал он, подталкивая бурдюк своей сандалией. — Один глоток, имей в виду.

Хитрый Дульций незаметно достал свою собственную глиняную чашу и, пока Метилий ковырялся с лепешкой налил себе изрядную порцию. — Спасибо, брат, — сказал он, возвращая изрядно опустевший бурдюк к ногам Метилия.

Метилий сразу понял, что произошло. — Ты мерзавец! — С лепешкой в здоровой руке, он мог только броситься к чаше Дульция. Дульций, смеясь, отскочил в сторону, но нечаянно сунул сандалию в огонь. Полетели искры, треснуло дерево, и он с потрясенным ревом отпрыгнул от опасности.

Пизон, Метилий и остальные рухнули от смеха. Дульций топтался на месте и яростно глотал вино, большего всего была задета его гордость.

— Я бы хорошо заплатил, чтобы увидеть это на сцене, — сказал Пизон, вытирая слезы с глаз. — Вам двоим следует объединиться, когда вы покинете армию. Я уже вижу объявления: «Метилий и Дульций — клоуны, акробаты и обычные дураки. Три представления в день».

И Метилий, и Дульций сказали ему, что он может сделать с его предложением, и ухмыляющийся Пизон пожал плечами. — Ни в чем другом ты не будешь хорош, я бы серьезно об этом подумал.

— Кто в чем не будет хорош? — прогремел Тулл, ковыляя к их огню.

Пизон объяснил, внутренне радуясь, увидев здорового и относительно невредимого Тулла. «Не было человека в центурии или его когорте, который не беспокоился бы о его травме», — подумал Пизон. — Приятно видеть вас на ногах, господин, — сказал он.

— Чтобы свалить меня требуется нечто большее. — Взгляд Тулла блуждал по ним. — Каждый раз одно и то же. Как долго я должен стоять здесь, прежде чем вы предложите мне выпить? Не думай, что я не заметил твой бурдюк, Метилий.

Поспешно была извлечена, наполнена и передана чаша. Тулл кивнул в знак благодарности и подождал, пока все мужчины не встанут чашами в руках. Он поднял руку. — Тост. Посвящается Кальву. И остальным нашим погибшим товарищам. Слишком многие сегодня ушли из жизни. Они не будут забыты.

— За Кальва, — сказал Пизон. Хотя он старался не слишком дружить с долговязым фермером, его смерть тем не менее причиняла ему боль. — За погибших товарищей.

Все осушили свои чаши. С мрачными лицами они переглянулись. «Слова не нужны», — подумал Пизон. Он и его товарищи были живы. Это было важнее, чем сегодняшняя победа.

— Скоро зазвучат трубы, — Тулл издал злобный смешок, когда они напряглись. — Беспокоиться не о чем. Германик хочет обратится к войскам – в первую очередь к этому лагерю. Мы должны собраться в промежутке. — Это большое пространство между внутренней части лагерных стен и первыми рядами палаток служило защитой от вражеских снарядов; это также было место для собраний

С облегчением Пизон спросил — О чем он будет говорить, господин?

— Ты знаешь столько же, сколько и я. — Тулл подмигнул. — Не бойся, это не будет связано с Макулой.

— Да, господин. — Пизон покраснел, задаваясь вопросом, знал ли Тулл, что накануне он навещал собаку. Погонщик мулов, выбранный Туллом, хорошо присматривал за Макулой, но должно было пройти какое-то время, прежде чем стало бы достаточно безопасно, чтобы вернуть животное в центурию. Туберон был не из тех, кто быстро забывает оскорбления.

Вспотевшие, несмотря на то что они сбросили доспехи, они пристегнули мечи и построились вместе с остальными. В ближайших рядах палаток готовилась вся когорта. Ведомые Туллом и Фенестелой, они двинулись вперед быстрым шагом. Больше заинтересованные в приготовлении пищи или просто в отдыхе, солдаты из других подразделений мало обращали на них внимания. На улицах было тихо; большую часть движения составляли посыльные или те несчастные, у которых были служебные обязанности.

Догадка Пизона о том, что Тулл ведет их в интерваллум пораньше, чтобы занять хорошее место, подтвердилась. Он повел их к участку крепостного вала рядом с главными воротами. Факелы горели на вершинах укреплений; большой костер у стены осветил пространство оранжевым светом. Центурия преторианцев уже был на месте. Возможно, их ждало еще двести солдат. «Другие люди с быстро соображающими офицерами», — подумал Пизон. Тулл остановился возле костра, прямо под проходом, который шел вдоль верхней части оборонительных сооружений. Он кивнул ближайшему офицеру-преторианцу, опциону в потрепанном шлеме без гребня.

Опцион отсалютовал. — Примипил.

— Сегодня был тяжелый бой, — сказал Тулл. — Я слышал, ваши ребята хорошо поработали.

— Мы все сделали правильно, господин, — ответил опцион.

Прошло десять ударов сердца, и стало ясно, что опцион не собирался упоминать солдат Тулла, которые первыми взошли на вражеский вал.

Лицо Тулла помрачнело от этого преднамеренного пренебрежения. В конце концов, он бросил быстрый взгляд через плечо. — Вы хорошие мальчики. Лучше, чем любые другие войска, — сказал он.

Гребаные преторианцы, — беззвучно крикнул Пизон Метилию, который, в свою очередь, незаметно сделал непристойный жест в сторону опциона.

Вскоре после этого трубы созвали два легиона в лагере в интерваллум. Время шло. По безоблачному небу распространялась тьма; появлялись звезды. Только западный горизонт оставался светлым. Несмотря на их центральное положение, Пизону и его товарищам не потребовалось много времени, чтобы заскучать. Возмущенный неуважением преторианца, уверенный в себе после своей шутки над Тубероном, Пизон придумал дерзкий план. — Господин?

Тулл поднял бровь. — Да?

— Разрешите отлить, господин?

— Сделай это быстро.

— Да, господин. — Не обращая внимания на вопрос Метилия о том, что он на самом деле делает, Пизон бочком направился к нужникам.

Миссия Пизона заняла больше времени, чем он ожидал. Когда он вернулся, наступила ночь, и оба легиона были на месте. Приветствий не было, а это уже кое-что – Германик еще не прибыл, значит, успел вовремя. Тулл будет недоволен его продолжительным отсутствием, но на этом все. Осторожно, избегая взглядов офицеров, Пизон спешил между рядами легионеров, используя свет костра, чтобы найти свою центурию.

— Где, во имя Аида, ты был? — прошипел Метилий, когда Пизон пробрался в их гущу.

— У тебя должно быть запор. — Дульций ухмыльнулся. — Хорошо, что меня не было рядом.

Их вопросы и комментарии вполголоса продолжались. Раздосадованный сначала их любопытством, а затем раздражением, Пизон не ответил.

Даже стоящего в шестом ряду, Туллу не потребовалось много времени, чтобы заметить его. — Почему так долго? — рявкнул он.

— Извините, господин. Понос, господин. — Хихиканье его товарищей началось сразу. Он никогда не услышит этому конца, решил Пизон, но никакое другое оправдание не годилось.

Нахмурившись, Тулл, казалось, собирался сказать что-то еще, но ему помешал приход Германика. Раздались спонтанные громкие возгласы одобрения. Тысячи подбитых гвоздями калиг стучали по земле. Преторианцы вытянулись. Свет отражался от доспехов Германика, когда он подбежал к проходу на вершине крепостного вала. Высокий, царственный, внушительный, он стоял лицом к толпе солдат.

— ГЕР-МАН-И-К! — приветствия зазвучали громче.

Контраст между командующим и грязными, забрызганными кровью легионерами не мог быть более резким или вдохновляющим. Полированная бронза, инкрустированная серебром. Малиновые перья. Красный шелковый пояс. Лакированная кожа. Все в Германике источало власть, богатство и статус. Наступила тишина, но вместо того, чтобы сразу начать говорить, он позволил ожиданиям солдат возрасти.

«Какой полководец», — подумал Пизон с яростной гордостью. «Наш вождь»!

— Солдаты Рима! — Громко зазвучал голос Германика. — Сегодняшняя битва была долгой и упорной.

Головы кивали. Мужчины хлопали товарищей по плечу, рыча в знак согласия.

— Несмотря на жару, условия и решимость врага, вы победили. Вы истинные сыны Рима! Я приветствую вас за вашу доблесть. Вашу стойкость. Вашу преданность! — Германик вытянул руки ладонями вверх.

Пизон ревел вместе с остальными, долго и сильно, остановившись только тогда, когда его голос сорвался.

Спокойный, собранный, Германик подождал, пока утихнет шум. — Многие из наших братьев пали сегодня, но их жертва никогда не будет забыта! — Войска снова взревели в знак признательности. — Германик продолжил: — На рассвете рабочие отряды будут отправлены на поиски каждого тела, будь то легионер или ауксиларий. Погребальные костры будут видны за много миль, как предупреждение дикарям, что мы все еще остаемся на их территории. По-нашему возвращении к Ренусу для каждого павшего солдата будет воздвигнуто надгробие – за мой счет. Деньги будут выплачены семьям погибших. Те солдаты, чьи ранения требуют увольнения из армии, также не останутся без них. И вы, мои храбрецы, – когда придет день выплаты жалованья, каждый из вас получит пожертвование в семьдесят пять динариев.

Раздались одобрительные возгласы, когда восхищенные легионеры выразили свою благодарность.

Затем Германик объявил, что летняя кампания окончена, что вызвало новые торжества. Когда прибыли фургоны, чтобы раздать его собственные запасы вина, войска пришли в бешенство. Мало кто заметил, как наместник спустился по ступеням и ушел, сопровождаемый своими преторианцами.

— Жалованье за три месяца и полный бурдюк вина из запасов Германика – чертовски неплохо для одной битвы, — высказал мнение Метилий.

— За это стоит произнести тост, — сказал Пизон, наклоняясь и делая долгий глоток из бурдюка, который он только что вытащил из укрытия. Благодаря тусклому свету никто не заметил его «брюшко» – на самом деле кожаный бурдюк, спрятанный под его туникой на уровне живота и удерживаемый ремнями. — Вот. — Он сунул бурдюк Метилию.

— Так вот почему ты так долго отсутствовал – ты воровал это!

Пизон небрежно пожал плечами.

Метилий вытер губы и протянул мех сияющему Дульцию. — Где ты взял его? Надеюсь, не в шатре Туберона?

— Даже я не настолько глуп, чтобы снова рисковать. Это было… — резкие тычок Метилия ему в ребра заставил Пизона замолчать.

Было слишком поздно. Тулл – откуда, во имя всех богов, он взялся, недоумевал паникующий Пизон – уже вырвал бурдюк у Дульция. — Ты не посещал выгребные ямы, Пизон. — Тон Тулла был угрожающим. — Где ты это украл?

— Он мой, господин. Я вернулся за ним… я подумал, что тост за Германика будет уместным. Знаете, после того как он сегодня привел нас к победе. — Голос Пизона затих.

Тулл подошел ближе и встал прямо перед Пизоном. — Ты думаешь, я вчера, мать твою, родился?

— Нет, господин. — Во рту у Пизона пересохло. По обе стороны его товарищи стояли неподвижно, как столбы. Кража у другого солдата была серьезным преступлением, и все это знали. С глубокой древности преступника забивали до смерти его товарищами по палатке. Сейчас же, как правило, в качестве наказания назначалась порка и лишение жалованья, но это не означало, что смертный приговор невозможен.

Тулл прижался лицом к лицу Пизона. — Скажи, пожалуйста, что в Пятом ты ни у кого не брал.

— Конечно нет, господин.

— Не надо мне врать, личинка! — Тулл ткнул Пизона указательным пальцем в грудь раз, другой. — Где. Ты. Взял. Это?

— В палатке преторианцев, господин.

Было неслыханно, чтобы их центурион потерял дар речи. Пораженный, Пизон смотрел, как рот Тулла открывается и закрывается.

— Понятно, — сказал наконец Тулл. — Я понимаю.

Страх Пизона усилился. Это был конец. Его последние воспоминания будут о кулаках и подбитых гвоздями калигах, которые будут бить и втаптывать его в небытие.

К его изумлению, Тулл высоко поднял бурдюк. — Если это от тех придурков, мне лучше попробовать.

Глаза Пизона метнулись к Метилию, пока Тулл пил. Что это значит? Пытался сказать он, без слов. Пожимание плечами Метилия «не знаю» не помогло.

— Неплохо. Это уж точно лучше, чем моча, которую вы обычно пьете, — сказал Тулл, причмокивая.

— Э-э, да, господин. — В ужасе Пизон все еще понятия не имел, что произойдет дальше.

Тулл сделал еще один глоток. Все искоса наблюдали за происходящим.

Удар! Бурдюк влетел Пизону в грудь. Он инстинктивно подхватил его.

— Выбросьте мех, когда он опустеет. Далеко от наших палаток. — Тулл был уже в нескольких шагах от него. — Ты покупаешь выпивку в первую ночь в «Быке и Плуге». Всю ночь.

— Да, господин! — «Нельзя отрицать этого», — подумал Пизон, ухмыляясь. «Их центурион был лучшим во всей кровавой армии».

Глава XXXI

Слабый свет на востоке предвещал восход солнца, но над землей все ещё царила тьма. Воздух был прохладным, освежающим – мир отличный от резких перепадов температур. Обрывки тумана покрывали открытые участки земли. На травяных кочках блестела роса; она капала с покачивающихся травинок. Из мрака вырисовывались высокие и угрожающие деревья. Изящные, осторожные олени паслись по двое и по трое, поднимая головы через равные промежутки времени, чтобы проверить, нет ли опасности.

Арминий возвращался на поле битвы с Гервасом и дюжиной воинов. Спутники Арминия были настороже, реагируя на малейший звук, но он, движимый сильным горем и непреодолимым гневом, не смотрел ни вправо, ни влево.

У него не было покоя. К концу предыдущего дня битва была проиграна, он был так измотан, что едва мог говорить. Милосердный сон не пришел к нему. Ни наступление темноты, ни восход луны не изменили ситуацию. Разъяренный, расстроенный, горящий желанием отомстить, он наблюдал, как она медленно и постепенно прокладывала путь по небу. Он лежал без сна, пока из леса доносился крик совы, а холодный воздух наполняли стоны раненых. Измученный упущенными шансами, встревоженный огромными потерями своей армии и мучаясь от раны, он всю ночь ворочался на своем мокром от пота одеяле.

Теперь его взгляд с суровыми глазами на осунувшемся лице блуждал по земле перед ним, выискивая движение, любой признак врага. Время от времени он оглядывался на своих отстающих сопровождающих. — Не отставайте, ублюдки! — прорычал он.

Пристыженные, они сократили разрыв, но ничего не сказали.

«Неприятно возвращаться на поле битвы, где потерпел поражение, плохая примета», — подумал Арминий. К тому же опасно. Восточный горизонт уже окрасился красным. Германик, возможно, и не оставил здесь солдат, но они вернутся, как только рассветет, точно так же, как ночь сменяет день. Вместо того, чтобы служить сдерживающим фактором, опасность подстегнула Арминия. Мело лежал, окоченевший и холодный, где-то на крепостном валу. Его нельзя было там оставлять, как падаль для диких зверей, пир для ворон и коршунов. Ничто не имело значения для Арминия в этот момент, кроме поисков тела его друга. Самый верный слуга, преданный сердцем и мужественный, Мело заслужил погребение воина.

«Это больше, чем получат остальные убитые», — подумал Арминий, когда в ноздри ударил первый запах гниения. Вскоре появились тела, а с ними и мухи. Облака синих и зеленых пузырей, каких он никогда раньше не видел, поднялись на его пути, закружились и снова улеглись, чтобы поесть. Его желудок перевернулся при мысли о запахе созревающего мяса.

Бой произошел на некотором расстоянии, поэтому эти люди бежали только для того, чтобы умереть от ран, не дойдя до безопасного места. Возможно, они были убиты преследовавшими их легионерами. В любом случае это не имело значения. Обмякшие, с открытым ртом, забрызганные кровью, они лежали, уставившись в светлеющее небо, или лицом вниз в траве, или наполовину погруженные в грязные лужи. Никто никогда больше не пошевельнется. Некоторые были одни, другие с товарищами лежали вместе в холодных объятиях смерти. Стрелы утыкали тела мужчин вокруг основания дерева. Рот Арминия сжался – это было доказательством того, что некоторые воины использовались вражескими лучниками в качестве забавы. «Римская грязь», — подумал он.

Число убитых быстро росло, и вскоре Арминию пришлось выбирать извилистый путь между распростертыми телами. Недовольный всепоглощающим запахом смерти, дерьма и гниющей плоти, его лошадь то и дело отказывалась идти. Безжалостно, Арминий подстегивал ее. Не в силах помочь павшим и уверенный из-за их местоположения, что никто из них не был Мело, он сам не обращал на мертвых никакого внимания.

Громкое хрюканье привлекло внимание Арминия. Его живот снова скрутило, когда он увидел сквозь деревья группу диких кабанов – свиноматок, поросят и самцов – питающихся трупами. Он сплюнул, но не попытался прогнать тварей – они вернутся только после его ухода. Его решимость найти тело Мело укрепилась. Плоть его друга не разорвут зубами, не будет глазных яблок, проткнутых клювом. Никаких увечий от мстительных легионеров. Не будет яиц, отложенных роем мух, не будет заражения личинками. Никакого гниения до голых костей. Никакого, постепенного распада в прах под холодным небом.

Мело сгниет, его съедят черви, но это произойдет глубоко в земле, после того как будут сказаны соответствующие слова. Одетый в красивую одежду, с оружием и доспехами лучшего качества, он отправится на тот свет, как того заслуживает человек его храбрости и положения. «Мы будем пить за тебя до глубокой ночи, пока звезды не померкнут на рассветном небе», — подумал Арминий, когти горя рвали его. «Тебя никогда не забудут – брата, который у меня должен был быть».

Его лошадь снова дернулась. Выругавшись, Арминий поднял кнут только для того, чтобы заметить, что они достигли края крепостного вала. Сожалея о своем обращении, он похлопал лошадь по шее. Она фыркнула, все еще обеспокоенная резней. Понимая, что их позиция раскрыта, Арминий провел несколько минут, изучая равнину за ними. Убедившись, что никаких признаков врага не видно, он сосредоточился на более близкой местности.

Первые сто шагов от основания вала были покрыты мертвыми римлянами – столько же легионеров и вспомогательных войск, сколько воинов было на вершине. После этого он с нарастающей кислинкой отметил, что они поредели. В двухстах шагах их действительно было немного, а еще дальше – ни одного. Это было жестоким доказательством разницы в потерях между сторонами.

Он подавил свой гнев. Мело нужно было найти, и как можно скорее. Спешившись, Арминий передал поводья одному из своих товарищей и приказал остальным сделать то же самое. — Мы рассредоточимся – две шеренги, по десять шагов друг от друга. — указал он. — Половина из вас идет туда, половина идет со мной.

За время пребывания Арминия в легионах он участвовал во многих битвах, но резня, которую он устроил в лесу, была самым крупным конфликтом, и до сих пор единственным, который он посетил впоследствии. Хотя он привык к телам и к унижению смерти, это место было тяжелым для него. В лесу девять из каждых десяти трупов были римлянами. Здесь было наоборот. Ядовитая смесь гнева и печали набухла в его груди, мешая дышать зловонным воздухом. Ты сделал это, кричала его совесть. Ты несешь ответственность за эту резню. Этот склеп.

Арминий отказался позволить этой идее укорениться. Это случилось бы в любом случае. Этим летом Германик в любом случае собирался пересечь реку. «Даже если бы я был мертв, — подумал Арминий, — сукин сын пришел бы отомстить племенам, каждое из которых было бы уничтожено по частям. Если бы вожди послушались меня, сделали бы то, что я им сказал с самого начала, мы могли бы победить здесь. Это не было бы в таком масштабе, как семь лет назад: армия Германика была слишком велика. Но мы могли бы убить достаточно, чтобы остановить их кампанию. Окровавленные, избитые, они бы отступили к Ренусу, на каждом шагу становясь добычей для местных племен.

Мысли Арминия закружились по более тесным кругам, предвидя различные тактики или места, которые он мог бы выбрать для битвы. Ни один из них не сработал бы, заключил он, если бы у него не было столько воинов и тупоголовых вождей, которые их возглавляли. Все сводилось к одной неудобоваримой истине. Избежать драки здесь было бы самым мудрым решением. Остаток лета можно было потратить на уничтожение групп римских разведчиков и небольших патрулей.

Однако при более консервативном подходе его союз раскололся бы на составляющие его племена, решил Арминий. Горячий, мужественный, его народ не мог позволить врагу безответно грабить свои земли. Сами по себе они встретились бы с легионами лицом к лицу и проиграли. Так что сражения предыдущих дней были необходимы. Если бы только его приказы выполнялись, их результаты могли бы быть другими.

Поражение грозило серьезными личными последствиями для Арминия. Вместо того, чтобы научить вождей повиновению или готовности слушать, кровавая баня, похоже, разрушила его рыхлую коалицию. Побежденные люди быстро указывали на него пальцем, забывая, что они изначально проигнорировали его приказы. «Дураки», — подумал Арминий. Они не могут или не хотят видеть битву такой, какой она была: неспособны повиноваться.

— Что ты сказал? — слева от него расхаживал Гервас.

Арминий понял, что говорил вслух. — Ничего, — пробормотал он.

Было любопытно, как Гервас, воин другого племени, искал его общества. И все же это не так, размышлял Арминий, – юноша потерял Герульфа, оказавшего на него основное влияние. Другие вожди узипетов были храброй, но неорганизованной толпой. Ни один не выделялся, как Малловенд из марсов. Или сам Арминий, возглавлявший племена. Было естественно, что Герваса привлекало его лидерство, его харизма. Немного воспитать парня, и он может вырасти в полезного помощника. Сердце Арминия сжалось от чувства вины. Вот он был здесь, думая так, но даже дня не прошло как умер Мело.

— Смотри!

Голова Арминия закружилась. Говорил воин, стоящий ближе всех к краю крепостного вала. — Что такое? — спросил Арминий.

— Вон там. В дальнем конце равнины.

Арминий сосредоточил свой взгляд на далекой земле, откуда накануне пришли проклятые легионы Германика. Предательские облака пыли поднимались со стороны Висургиса. Арминий выругался. Это римские войска. — Они пришли забрать своих мертвецов.

— Нам лучше уйти. — Это сказал один из его старейших воинов, бородатый типа с проседью, которого Арминий знал с детства. Несколько мужчин выразили согласие. Гервас, отметил он, не был одним из них.

— Мы еще не нашли Мело, — сказал Арминий, глядя на него.

— Задержимся здесь, и единственное, что мы найдем, – это смерть, — сказал старый воин, встретив взгляд Арминия своим жестким взглядом.

— Ты потерял свои яйца? Они более чем в полумиле отсюда, — воскликнул Арминий. Он приложил ладонь ко рту, чтобы другая группа могла слышать. — У нас еще есть время. Продолжайте искать!

Напуганные его яростью, воины повиновались, даже старый воин, хотя он и ворчал себе под нос.

Вчера ты отвернулся, Донар, подумал Арминий. Это всего лишь мелочь. Позвольте мне найти тело моего друга.

Примерно двадцать ударов сердца спустя он подумал, что его услышана. Арминий наткнулся на труп, который сзади напоминал Мело. Шатен, среднего телосложения. Под кольчугой была дорогая туника. Плотные тканые штаны коричневого цвета. Нервничая, Арминий перевернул тело. Мгновенно разочарование наполнило его. Несмотря на порез от меча на лице, запекшуюся кровь повсюду, грязь во рту, это был не его друг. «Покойся с миром», — подумал Арминий, позволяя телу снова упасть на живот.

Он осмотрел еще трех мертвых воинов, затем пятерых. Восьмерых. Он отказался смотреть на равнину и приближающихся римлян. «К черту их», — подумал Арминий. «Пусть грязь придет. Я убью их всех». Он знал свои слова как фантазию, но его горе породило безумное упрямство.

— Римляне увидели нас. Я не останусь и не умру ни за что. Вы со мной? — спросил старый воин своих товарищей. Все, кроме Герваса, согласились.

Ярость Арминия вырвалась наружу. — Оставайтесь на месте! — рявкнул он. — Я не разрешал тебе идти!

— Это с вашего позволения. — Старый воин сделал непристойный жест. — В последний раз, когда я смотрел, ты был вождем херусков, а не королем или римским центурионом; а я был свободным человеком, а не рабом и не гребаным легионером. — Он быстрым шагом направился к лошадям. Остальные последовали за ним. Вторая группа вскоре заметила это и присоединилась к ним. То же самое сделал и воин, державший коней, крича извиняющимся тоном, что он привязал лошадей Арминия и Герваса, чтобы они не погнались за остальными.

— Тупые, с бычьей шеей, упрямые ублюдки, — закричал Арминий, вены на его шее вздулись. — Как всякий проклятый воин под солнцем, они знают лучше. Что им следует делать, так это слушать и повиноваться! — Охваченный яростью, он не заметил странного выражения, мелькнувшего на лице Герваса. Бормоча себе под нос, Арминий возобновил поиски среди мертвых.

— Мело не хотел бы этого – он не хотел бы, чтобы ты вот так расстался со своей жизнью, — сказал Гервас.

— Что ты можешь знать? — огрызнулся Арминий, думая: «Не так давно Мело был близок к тому, чтобы перерезать тебе горло и закопать твой труп в лесу. — Давай, иди! Тебе незачем умирать.

— Я остаюсь

— Поступай как знаешь. — Пожимание плечами Арминия было фаталистическим. По крайней мере, смерть была бы для него долгожданным освобождением. Его армия была разбита, и тысячи его людей были убиты. То, что осталось от его сил, развалится в ближайшие дни. Словно побитые дворняги, воины прятались в свои поселения, надеясь, что римляне оставят их в покое.

В течение предстоящей долгой темной зимы, уютно устроившись в своих длинных домах и не имея ничего, кроме питья и болтовни, выжившие будут размышлять и начнут обвинять друг друга. Арминий не мог себе представить, чтобы вожди снова согласились следовать за ним, не после этого. Трудно было представить, как даже его дядя Ингиомер снова поставит своих воинов под командование Арминия, и когда следующей весной легионы Германика переправятся через реку, а они наверняка это сделают, сопротивление будет сломлено. Гарантированно провалится.

Имея шанс увидеть свою жену и ребенка, Арминий имел бы основания смотреть в будущее, но они были пленниками в далекой Италии: для него все равно что мертвы. Быть убитым сейчас положит конец его страданиям. Встретив Мело на дальней стороне, он нашел бы хорошую компанию во время долгого ожидания Туснельды.

— Смотри!

Арминий повернулся и ахнул. Гервас стоял над окровавленным телом Мело. Сердце Арминия сжалось, когда он увидел своего друга таким восковым. Серый. Мертвый. — Ты нашел его, — глупо сказал он.

— Приведи лошадей, — сказал Гервас.

Арминий уставился на Мело, ошеломленный горем.

— Приведи лошадей. Сейчас!

Спотыкаясь, как пьяный, Арминий повиновался. Краем глаза он увидел, как римские всадники остановились. Услышал крик офицера на латыни — Стой! Это может быть ловушка.

Беспрепятственно Арминий подвел лошадей к Гервасу, и вместе они навалили свинцовый труп Мело на холку одной из них. Оглядываясь назад, пока они уезжали, Арминий улыбнулся. Щит Донара защищал их. Почему еще пятьдесят римских кавалеристов воздерживались от погони за двумя утомленными германцами?

В конце концов, Мело будет похоронен подобающим образом.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава XXXII

Лето, 16 г. н.э.

Глубоко в Германии

Глава XXXII

Было поздно. После очередного жаркого дня наступила спокойная теплая ночь. Тысячи звезд усеивали огромное пространство неба. В лагере легиона, где были расквартированы Тулл и его люди, царил мир. Часовые расхаживали по крепостным валам, но большинство мужчин удалились. Не Тулл. Беспокойный, с болью в укороченном пальце ноги, он встал на защиту и остался наедине со своими мыслями. Глаза, настроенные на темноту, и настороженные уши, он смотрел вдаль, задаваясь вопросом, хватит ли у Арминия яиц, чтобы начать внезапную атаку. Однако ничто не нарушало спокойствия. Все было так, как должно быть. Совы кричали из леса. Вода стучала по камням в близлежащей реке. Подлесок шелестел, когда маленькие ночные существа шли по своим делам.

Прошел почти месяц с тех пор, как легионы разгромили воинов Арминия у массивного земляного вала – Вала Ангривариев, как называли ее многие пленники. Многое произошло за это время, и как бы они ни желали этого, подумал Тулл, его люди еще не вернулись домой. Они также не были вне опасности. Более сотни миль отделяли их от реки Ренус и безопасности. Союз Арминия был разорван, но это не означало, что все племена преклонили колени перед Римом. Далеко не все.

— Храбрые, упрямые ублюдки, — пробормотал себе под нос Тулл. — Люди должны сдаваться, когда понимают, что их побеждают.

— А ты бы стал? Или я? — Скрипящие звуки возвестили о том, что Фенестела поднимается по ближайшей лестнице. — Мы будем сражаться до победного конца.

— Да, мы бы так и сделали, — вздохнув сказал Тулл. Арминий и его люди были ублюдочными убийцами, но их сопротивление можно было понять. Римляне были захватчиками их земли, а не наоборот.

— Снова разговариваешь сам с собой? Полагаю, это старая привычка.

— Кого ты называешь «старым»? — парировал Тулл, но без горячности.

Фенестела оперся предплечьями о грубо обтесанные бревна, образующие вершину укреплений. — Кажется, будто только вчера мы были в этих краях с Друзом.

— Четверть века, а? Боги, как быстро все пролетело.

— Теперь посмотри на нас. Почти седобородые.

— Между нами двумя будет только один седобородый, и это не я!

— Ты никогда не понимал ее полезности, не так ли? — Фенестела провел пальцами по проволочному кусту, украшавшему его подбородок. — Тепло зимой, привлекательно для женщин круглый год. Это придает мне… солидности.

— Ты полон дерьма, Фенестела, — сказал Тулл, хотя тоже смеялся.

Некоторое время они стояли в дружеском молчании, передавая взад и вперед винный бурдюк Фенестелы.

Фенестела заговорила первой. — Ты здесь, потому что ты не смог уснуть?

— Да.

— Думаешь об орле?

Тулл фыркнул. — Это так очевидно?

— Мне, да. — Глаза Фенестела заблестели, когда он повернулся к Туллу. — Потому что я такой же.

Ни тому, ни другому не пришлось объяснять дальше. Арминий был разбит, а его сторонники рассеяны по ветру. Некоторые племена продолжали сопротивляться – сначала это были ангриварии, вернувшиеся из кампании с Арминием, а теперь хатты и марсы подняли восстание, – но огромная армия Германика заставила их одно за другим покориться. Для большинства солдат этого было достаточно, но в душе каждого ветерана Семнадцатого и Восемнадцатого легионов осталась гнойная рана. Их потерянные орлы так и остались ненайденными. Время было на исходе: еще максимум полтора месяца, и легионы вернуться в свои крепости, годовая кампания закончится. «Да, они перейдут Ренус, чтобы весной возобновить боевые действия», — подумал Тулл, но это ничего не гарантировало.

— Мы должны посмотреть правде в глаза: наш орел возможно никогда не будет найден. Арминия никогда не поймают и не убьют. — Фенестела плюнул на крепостной вал.

— Да, — пророкотал Тулл, который больше ни о чем не думал с момента их победы у Вала Ангривариев. Важная, но крошечная часть огромной машины, которой была армия Германика, он мало что мог делать, кроме своего долга, и молиться о наилучшем исходе.

— Что ты будешь делать, если это окажется правдой?

Тулл обнял Фенестелу за плечи. — Я буду благодарить богов за тебя и всех нечестивцев из Восемнадцатого. Вы, несчастные, живы, когда так много людей нет. Это многое значит. Очень многое.

— Мудрые слова. — Голос Фенестелы был более хриплым, чем обычно.

Тулл высоко поднял мех. — За мертвых и живых. — Он выпил и передал его Фенестеле.

— За живых и мертвых. — Фенестела сделала два больших глотка, потом еще один.

Тулл вдохнул и выдохнул. Вдох и выдох. За долгие, горькие годы, прошедшие после засады в лесу, что-либо меньшее, чем месть Арминию и возвращение орла его старого легиона, казалось бы, немыслимым, предательством мертвых. Реальность заставляла Тулла быть прагматиком. Он отдал все возможное для этой летней кампании. Германик справился хорошо – лучше, чем любой римский полководец со времен его отца, – но не все призы были завоеваны. «Так иногда бывает в жизни», — подумал Тулл. Мужчине может не нравиться его судьба, но он с ней справляется. Принял ее. Если бы он этого не сделал, горечь могла сожрать его изнутри, как личинки в животе трупа. Тулл не хотел быть кислой старой винной губкой, из тех, что сидят и жалуются в свой напиток, которых избегают другие люди.

— Я подумал, что, когда мы вернемся, я повышу Пизона до тессерария. Что думаешь? — Тессерарий центурии погиб у Вала Ангривариев.

— Прекрасная идея. Последние год или два он был хорошим солдатом. Временами глупым, но это скоро прекратится, если на него возложить ответственность.

— Тогда решено, — сказал довольный Тулл. — Я мог бы также и тебя порекомендовать на центуриона.

Неверие, а затем шок исказили черты Фенестелы. — Не смей, черт возьми!

— Тебе это не нравится? — Тулл сделал свой тон максимально невинным.

— Вы знаете, я бы отказался, командир. Слишком большая ответственность. — Он выругался, когда Тулл начал хихикать. — Очень смешно!

— Это всегда срабатывает, — сказал Тулл, вытирая слезы с глаз.

— Да пошли вы, командир.

Тулл сунул бурдюк Фенестеле. — Я иду спать. Ты?

После долгого рывка Фенестела опустил мех. — Да. С этим покончено.

На следующее утро Тулл был рад ясной голове. Как у примипила, у него не было острой необходимости контролировать своих людей, охранявших главные ворота лагеря и часть оборонительных сооружений, но долгие годы наблюдения за теми, кто находился под его командованием, означали, что он все равно это делал. Его присутствие означало, что около полудня он стал свидетелем прибытия измученного, забрызганного грязью гонца на утомленной лошади. Его сопровождал эскорт из тридцати ауксилариев, одинаково уставших на вид. Тулл сбежал вниз по лестнице, встретив всадника, который погонял своего скакуна через ворота.

— Приветствую! — воскликнул Тулл.

Небрежно отсалютовав, посыльный проехал мимо. Он нахмурился, когда Тулл взял поводья. — У меня важные новости для легатов!

— Я примипил Пятого легиона, опарыш. — Улыбка Тулла была ледяной. — Ты можешь звать меня господин!

— Прошу прощения, господин. Теперь, если вы не против, я могу пройти?

Тулл почувствовал укол беспокойства. — Ничего страшного не произошло, я надеюсь? Германик здоров? — Командующий сел на корабль с одной группой армии несколько дней назад, планируя обойти южный край Германского моря, прежде чем добраться до убежища у озера Флево.

— Был шторм, господин. Германик в безопасности, но многие корабли флота затонули или были унесены в открытый океан. Сотни людей утонули.

Тулл снова поблагодарил богов за то, что его легион не был выбран для возвращения домой на корабле. — Благодарение богам, что Германик невредим. Где он сейчас?

— В землях хавков, но он идет сюда.

— И мы должны пойти и встретиться с ним.

— Не могу сказать, господин.

— Конечно, нет. Иди. — Тулл отступил.

Почтительно отсалютовав, гонец въехал в лагерь, его эскорт следовал за ним по пятам.

Тулл посмотрел на Фенестелу, стоявшего на валу. — Ты все слышал?

— Да, командир. Какое облегчение, что Германик жив.

— Чертовски верно, — сказал Тулл. Последнее, что нужно было армии, это потерять такого харизматичного лидера.

— Приближается еще один посыльный, господин! — взревел Пизон.

— Что теперь? — спросил Тулл, снимая ногу с первой ступеньки лестницы. Он вернулся на свою позицию. Этот гонец знал его и остановился, как только Тулл встал у него на пути.

— Господин!

— Откуда ты? — спросил Тулл.

— С юга, господин. Марси перегруппировались и атакуют наши патрули. — Глаза гонца блуждали по направлению к центру лагеря и его месту назначения, штабу.

— Иди, — сказал Тулл. — Туберону и другим легатам нужно узнать твои новости. — Он смотрел, как посыльный и его эскорт уезжают, прежде чем присоединиться к Фенестеле на валу. Они обменялись мрачными взглядами.

— Мы не идем домой, — сказал Тулл.

Глава XXXIII

Арминию каждую ночь снился Мело, кровь и смерть. Мело, живой, смеющийся, а затем умирающий, когда неизвестный римлянин вонзал меч в его шею. Каждый раз Арминий выкрикивал предупреждение и изо всех сил пытался добраться до Мело до смертельного удара. Он всегда терпел неудачу и просыпался весь в поту и всхлипывая. Отчаянно пытаясь не заснуть, чтобы кошмар мог закончиться, Арминий снова и снова каким-то образом погружался в сон, где ужас продолжался.

Кровь, которую он видел, покрыла не только Мело, но и тысячи трупов на поле боя у Вала Ангривариев. Она капала с клювов кормящихся воронов. Измазала морды диких свиней красным. Огромные запекшиеся лужи заполняли колеи и углубления в пыльной земле. Кровь запеклась на руках и теле самого Арминия. Если он касался щек, его пальцы краснели. Была ли это его собственная кровь или кровь других, так и не было ясно, но он не мог очиститься, как ни старался.

Иногда он видел Туснельду и их маленького сына, стоящих на усыпанной телами земле. Его сердце болезненно сжималось, и он протягивал руку, но они никогда не были достаточно близко, чтобы соприкоснуться; она так и не услышала его приветственных криков. Больнее всего было то, что Арминий так и не увидел лица своего сына. Его всегда скрывало тело Туснельды или пеленки. Однажды он подошел так близко, что еще один шаг заставил бы его коснуться щеки сына, заставить его повернуть голову – только для того, чтобы часовой разбудил его о запоздалом посыльном. К тому времени, когда Арминий вернулся в постель, желая возобновить свой сон, небо уже побледнело, а лагерь ожил. Сон ускользнул от него, и Арминий мог поклясться, что слышал смех Донара.

Герульф также фигурировал в его беспокойных ночных видениях. С кислым лицом, ехидным голосом, он разглагольствовал об Арминии, обвиняя его в претензиях на королевский сан, плохом руководстве и непомерном высокомерии. — Ты мертв, — сказал Арминий, но Герульф рассмеялся ему в лицо.

— Мело убит, но моя кровь и на твоих руках, Арминий, как и кровь тысячи других. Нам не следовало тебя слушать.

— Если бы ты не последовал моему примеру, вся эта земля была бы частью Римской империи, — кричал Арминий.

Герульф как будто не слышал.

Во время очередного повторения кошмара ярость Арминия вырвалась наружу. Он бросился на Герульфа, настроенный на убийство. Герульф рассмеялся и с легкостью уклонился от него. Как бы Арминий ни преследовал, его добыча двигалась быстрее. Арминий проснулся, царапая воздух. Один. Слабые мазки света отмечали швы палатки – близился рассвет. Нечленораздельный крик ярости, горя и разочарования вырвался у Арминия, и он ударил кулаками по черепу, наслаждаясь болью, желая, чтобы она положила конец его агонии.

Его взгляд упал на меч. «Закончи сейчас же», — подумал он. «Вонзи лезвие глубоко, как это сделал Вар. Будет короткая агония, но потом все пройдет. Вина и стыд исчезнут. Глупцы, окружающие меня, исчезнут». Отчаяние переполняло его, Арминий наполовину вынул меч из ножен. Тусклое серебро, покрытое бесчисленными ямками и царапинами, но смертельно острое, оно быстро убьет его.

«Трус, сказал голос в его голове. Убей себя сейчас, и Донар увидит, что ты никогда не войдешь в зал героев. Те, кто ложится после побоев, те, кто выбирает легкий путь, не заслуживают того, чтобы сидеть с героями, павшими в бою, мужественными до конца. Делай это, если хочешь, слабак, но знай, что ты никогда не увидишь Мело на другой стороне или свою семью, когда придет время их перехода».

Сжав челюсти, Арминий снова вонзил клинок в ножны. Положил его.

Его боль будет продолжаться, и он найдет способ жить с этим. Жизнь должна быть тяжелой, сказал он себе. Жестокой. Иногда боги дают, но они также и забирают. Иногда они потешаются над нами, но по большей части улыбаются нашим выходкам, смеются над нашими неудачами и наблюдают, как мы влачим жалкое существование. Все, что мы можем сделать, это продолжать жить. Продолжать пытаться, пока в теле есть силы.

Арминий откинул полог палатки. В освежающей предрассветной прохладе лагерь был еще тих. Часть его прежнего размера – теперь остались только его родственники-херуски – он все еще наполнял его гордостью. «Мы еще не побеждены», — подумал он. «Мой народ считает меня лидером, даже мой дядя Ингиомер. Мы продолжим борьбу с Римом, сделаем все возможное, чтобы остаться свободными».

Мгновенное разочарование ужалило Арминия. Хорошо иметь планы на будущее, но в краткосрочной перспективе мало что можно было сделать. О новой битве с римлянами этим летом не могло быть и речи. Покалеченные и избитые в боях, его невредимые воины-херуски насчитывали немногим более четырех тысяч человек. Еще полторы тысячи останутся в живых, но еще больше никогда не вернутся домой. Другим племенам пришлось еще хуже – больше половины ангривариев было уничтожено. Марсы Малловенда потерял такое же количество воинов.

Трудно было понять, что сейчас вожди думают об Арминии. С легионами Германика, преследующими племена, не могло быть и речи о том, чтобы зализывать их раны в одном лагере. «Побитая собака ищет свою конуру», — подумал Арминий, но далеко не было уверенности в том, что земли каждого племени могут обеспечить хоть какую-то защиту от огромной вражеской армии. Информаторы среди римских вспомогательных войск – некоторые из них все еще были, за что он был благодарен богам – сообщили, что большая часть войска Германика уже ушла, чтобы разобраться с хаттами. Малловенд, один из немногих вождей, разыскавших Арминия перед отъездом, тоже беспокоился об этом. — Это хорошо для тебя, Арминий. Ваш народ живет далеко от Ренуса, а римляне никогда не задерживаются на таком расстоянии от своих крепостей. Для марсов все по-другому. Как и для узипетов, — добавил он, взглянув на Герваса, который недовольно кивнул в знак согласия.

В сердце Арминия тлела искра надежды. Гервас поддержит его, когда дело дойдет до повторного объединения племен. Он сказал об этом перед отъездом. Узипеты были немногочисленны, это правда, и их сила уменьшилась из-за борьбы с Римом, но главное – иметь союзников для начала. «Если бы все было так просто», — подумал Арминий, потирая усталые глаза. К концу лета некоторые из его недавних сторонников склонят свои головы перед римским правлением. Такие договоренности, конечно, не были высечены на камне: его собственные херуски были союзниками империи до засады на легионы Вара семь лет назад. Тем не менее, было вероятно, что племена, потерпевшие недавно сокрушительное поражение в битве, не захотят присоединяться к новой кампании.

Арминий впитал всю горечь этого, и его свежеприобретенная решимость пошатнулась. Неудивительно, что два лета нерешительных столкновений и тяжелых потерь подорвали волю племен к борьбе. Он беспокоился, что его личная харизма, столь полезная в прошлом, не сможет снова завоевать вождей. «Мне нужна помощь», — подумал Арминий. Гервас был согласен, но его молодость сыграет против него, когда он предстанет перед мужчинами вдвое старше себя. Малловенд подойдет, если только он снова примет лидерство Арминия.

Воспоминания о той ночи, когда он заключил свой союз, когда вожди ловили каждое его слово и его имя звучало на стропилах, вертелись в голове Арминия. Орел, сверкающий и властный, несмотря на свое пленение, привлекал внимание людей, мощное напоминание о судьбе легионов Вара. Арминий рассмеялся над простотой этого. С орлом в его владении люди обязательно прислушаются. Армия Германика вернула тот, который он подарил бруктерам, но у марсов и хавков еще не было своего. Арминий опасался входить в земли хавков: слишком многие из племени сражались за Рим; они также отвергли его попытки склонить их на свою сторону. Однако марсы ненавидели империю, а Малловенд по-прежнему хорошо относился к нему.

«Все будет улажено», — с удовлетворением подумал Арминий. Он убедит Малловенда отдать орла племени. Если вождь марсов не прислушается к голосу разума, можно будет использовать другие методы.

Глава XXXIV

Легионы были теперь слишком далеко от побережья и судоходных рек, чтобы получать зерно, доставленное из фортов Ренуса, поэтому Пизон находился в патруле, собирая припасы. С момента возвращения Германика и его войск армия выросла до прежних размеров, что требовало огромного количества еды ежедневно. Сильные отряды войск рассредоточились по сельской местности по обе стороны от марширующей колонны, их задача заключалась в обнаружении запасов зерна, домашнего скота и всего, что стоило бы присвоить. Задача по большей части легла на плечи вспомогательных когорт, но требуемый объем припасов также привел к тому, что пришлось задействовать обычных легионеров. Как примипил, Тулл был бы освобожден от такой обязанности, как и его люди, но, по его мнению, пришло время сдуть паутину и подышать свежим воздухом. — Если бы я знал, сколько гребаной бумажной волокиты будет, когда я принимал эту должность, братья, я бы никогда не согласился, — признался он под громкий смех.

Это было несколькими часами ранее. Примерно в восьми милях от армейской колонны две центурии под началом Тулла прочесывали местность с дюжиной запряженных мулами повозок. Приближался полдень, и все еще поднимающаяся температура граничила с дискомфортом. В воздухе мерцала знойная дымка, а пропекшаяся земля излучала собственное неприятное тепло. Кожу Пизона пощипывало, особенно в местах, где соприкасались его туника, шейный платок и пластинчатые доспехи. Он провел пальцем по области, потянув за ткань здесь и там, где его плоть была защемлена. Он привык к шерстяным вещам, но из-за условий их было трудно носить. «Лучше, чтобы было пасмурно, холодно или даже шел дождь», — подумал он, кисло взглянув на горящий шар солнца. Его мнение не ускользнуло от его юмора. Если бы погода была плохой, вместо этого он бы жаловался на это. Люди ворчали, чтобы скоротать время, чтобы сдержать чувство страха. Доказательством этого было то, что Метилий бубнил о скудной добыче, которую они получили.

— Сколько ферм мы встретили – десять? — Метилий огляделся в поисках ответа.

— Девять, — сказал Пизон.

— Десять, — возразил Дульций, ухмыляясь.

Метилий нахмурился. — Кого, черт возьми, это волнует? Повозки даже на четверть не заполнены.

— Для дикарей мы как стая саранчи, — сказал Пизон. — Они не хотят голодать этой зимой, поэтому все прячут.

— Тебе их не жалко? — усмехнулся человек в ряду позади.

— Кто был в Тевтобургском лесу, личинка – ты или я?

— Я не хотел никого оскорбить, — сказал солдат, немного робея перед взглядом Пизона.

— Следи за тем, что говоришь. — Комментарий задел за живое. Если бы на фермах и в длинных домах были воины, Пизон без сожаления убил бы их, но единственные люди, которых они встретили сегодня, были старыми, хромыми или больными, и те немногие, кто не захотел покидать свои дома. Не все были мертвы, но некоторых убили. Насадили на мечи и дротики. Забили насмерть. Он даже видел, как седобородого старика отправили на тот свет с помощью бревна. А что касается женщин, то отсутствие зубов и сморщенные задницы не помешали им быть изнасилованными. Тулл и Фенестела не мирились с таким поведением, но они не могли быть везде одновременно.

— Голодать зимой или умереть сегодня на наших клинках – какая разница? — спросил Метилий.

У Пизона не было ответа. Может быть, поэтому Тулл никого не наказал. Возможно, быстрая смерть от клинка была лучше, чем медленная голодная смерть в течение долгих темных месяцев. Это было то, с чем пришлось столкнуться многим представителям племени, поскольку Германик приказал сжигать еще неубранные пшеницу и ячмень, когда это возможно. — Если мы не сможем взять их, то и дикарям ничего не достанется, — сказал Тулл в начале патруля.

Будь они все прокляты, решил Пизон. Почему германцы не могли просто преклонить колени, принять римское правление и прекратить войну? Этот патруль, вся эта кампания не понадобилась бы. Неужели так сложно платить налоги и называть императора богом? Миллионы людей по всей империи делали это и жили в мире. Он думал, что в конце концов племена будут учиться на горьком опыте. Все учились.

— Думаешь, марсы снова сразятся с нами? — спросил Метилий. После серии нападений на римские патрули Германик вел более половины своей армии на территорию племени. Пятый вместе с несколькими другими легионами входил в состав этих сил.

— Они были бы дураками, если бы сделали это. Мы превзойдем их численностью шесть – семь к одному? Грязь сдастся, как только мы туда доберемся. — Это было искренним желанием Пизона и, как он подозревал, его товарищей по палатке. Летняя кампания была не такой длинной, но жестокой. Они будут сражаться, если потребуется, но гораздо лучше, если они вернуться в свои форты, не потеряв больше товарищей.

— Если они этого не сделают, ублюдки получат то, что им причитается. — Ухмылка Метилия была неприятной.

— Пизон!

Крик Тулла вернул Пизона в настоящее. — Господин?

— Ферма, вон там. Тулл указывал влево от них. В четверти мили вдали, окруженный небольшими полями, виднелся одинокий длинный дом с несколькими хозяйственными постройками. — Возьми двадцать человек и повозку. Посмотрите, что можно найти. Потом следуйте за нами по следам.

Грудь Пизона надулась от гордости – публичное признание со стороны Тулла было редкостью, и такие обязанности, как правило, ложились на Фенестелу или кого-то из младших офицеров. — Да, господин! — Выйдя из строя, Пизон позвал Метилия, Дульция и двух оставшихся товарищей по палатке присоединиться к нему, а также некоторых мужчин из трех других контуберниев. Пизон послал одного человека в конец патруля с указанием, чтобы фургон следовал за ними по узкой, изрытой колеями дороге, ведущей к ферме. — Построиться, по четыре в ширину, пять в глубину, — проревел он. — За мной. — Чувствуя себя более чем неловко из-за этой новой ответственности, он отправился в путь.

Через дюжину шагов начались комментарии. — Послушай его, — пробормотал Метилий. — Настоящий опцион!

— Центурион, ты имеешь в виду, — сказал Дульций.

— Мне показалось, что он говорил как трибун, — добавил другой голос, посмеиваясь.

Пизон провел короткую дискуссию сам с собой. Он решил, что лучше сразу погасить пламя, чем смотреть, как оно разрастается, не в последнюю очередь потому, что Тулл наблюдал.

— Достаточно! — рявкнул Пизон. — Смотрите в оба и держите пилумы наготове. В домах могут прятаться воины.

На пастбище, примыкающем к длинному дому, мычал одинокий теленок, призывая мать, которая паслась поблизости.

— Послушайте: это их призыв к оружию, — заявил Метилий.

Послышались фырканья подавленного смеха.

Пизон в ярости повернулся. — Заткнись, Метилий!

Губы Метилия сжались, но он не ответил. Пизон окинул остальных своих товарищей суровым взглядом. У некоторых были угрюмые и обиженные лица, но они сохраняли спокойствие. Большинство избегали смотреть ему в глаза, что было приятно. Голос Тулла эхом отозвался в голове Пизона. Дисциплина. Все дело в дисциплине. Они это понимают.

Он изучал теленка и корову, недоумевая, почему такой ценный скот не угнали в укрытие. В ответ на крик корова пошла к своему теленку. Она сильно хромала, и, приглядевшись, он увидел, что ее левый коленный сустав распух. Пизон решил, что корова слишком хромая, чтобы добраться до леса, а теленок остался, потому что ему все еще нужно материнское молоко, чтобы выжить. Пизон крепче стиснул копье. — Кто-то остался присматривать за этими тварями – смотрите в оба!

На этот раз умных комментариев не было. Разделив своих людей на три группы, он послал две обыскать хозяйственные постройки, а сам повел полдюжины к длинному дому. Меньше, чем у большинства, его заплесневелая крыша, покосившаяся дверь и осыпающиеся стены свидетельствовали о плохом обслуживании. Нервозность Пизона немного уменьшилась – это была не ферма, управляемая многодетным отцом. Как бы то ни было, единственные его обитатели были стары и медлительны, как корова в поле.

Его германский был не очень хорош, но он мог объясниться. — Есть кто-нибудь дома? — крикнул он, когда они были шагах в двадцати от двери. — Выходите наружу! — Ответа не последовало, и Пизон подошел ближе. Быстрый взгляд на другие группы не дал ему повода для беспокойства. В десяти шагах от порога, и он повторил свою команду. — Наружу!

Что-то или кто-то зашевелился внутри, но дверной проем оставался пустым.

Пизон провел языком по пересохшим губам. — Построиться в шеренгу! Держать копья наготове. — Когда его люди подчинились, он закричал: — Выходите! Если вы безоружны, вам нечего бояться.

Волочащиеся шаги заставили его поднять копье. С напряженными лицами его товарищи сделали то же самое. Наполовину недоверчивый, наполовину облегченный смешок вырвался у Пизона, когда в поле зрения появился сутулый седовласый старик. Одетый в потертую тунику и узорчатые штаны, с тростью в руках, ему было около сорока лет от роду. Он посмотрел на Пизона слезящимися глазами и прохрипел: — Убей меня, но пощади моих внуков.

У Пизона снова скрутило живот. — Внуки – сколько? Где они?

— Трое. — Старик склонил голову. — Внутри.

— Скажи им, чтобы вышли! — рявкнул Пизон, недовольный потенциальным риском войти во мрак длинного дома. — Сейчас же!

— Вы не убьете их?

— Мы здесь за едой и припасами, — сказал Пизон. — Никто не пострадает. — Его пристальный взгляд встретился с глазами старика. — Но если нам придется войти туда…

Старик испустили долгий вздох. — Я знаю. — Он повернул голову к двери. — Выходите, мальчики, медленно. Вам нечего бояться.

Внутри снова послышался шум. Сердце Пизона колотилось, но он улыбнулся, когда взлохмаченный мальчик лет семи вышел из дома, щурясь от яркого солнца. Подбежав к деду, он с ужасом уставился на Пизона и его товарищей.

Вторым появился более коренастый юноша. На несколько лет старше первого ребенка, с грозно сжатыми челюстями, он стоял на пороге, сжимая в руках старое копье.

— Положи это! — завопил старик.

— Брось копье! — сказал Пизон.

Мальчик не послушался. — Ты убил моего отца! — воскликнул он.

— Мы никого не убивали, — ответил Пизон, сохраняя веселый тон. — Опусти копье и иди к своему деду.

— Такие как ты убили отца! Он был на Длинных мостах и так и не вернулся домой. Будь вы все прокляты! — Крупные слезы покатились по щекам мальчика, и он поднял копье.

— Стойте! — крикнул Пизон. Слишком поздно он услышал реакцию своих товарищей. Слишком поздно он повернулся, чтобы приказать им остановиться. Мимо пронеслись три дротика, повалив мальчика в грязь, словно кусок нанизанного на вертел мяса. — Вы чертовы идиоты! — Пизон закричал. — Он не собирался бросать. Он был слишком напуган!

Когда протесты его товарищей усилились, послышался топот. Пизон развернулся. В дверном проеме длинного дома промелькнуло размытое движение. С перекошенным от горя и ярости лицом наружу выскочил крепкий юноша. Он бросил взгляд на своего мертвого брата, затем поднял копье в правой рукой и метнул.

Пизон все еще поднимал щит, когда копье попало ему в горло. Перед глазами вспыхнули звезды, и ослепляющая агония поглотила его мозг. Он упал. Он не почувствовал ударившей его в спину грязи, но над собой он видел ярко-синюю чашу неба и бело-желтый диск солнца. Боги, это было прекрасно. Дальнейшие мысли ускользнули от него, когда все потемнело. Он попытался поднять руку, чтобы выдернуть копье, торчащее из его плоти, но это стоило слишком больших усилий. — Пизон! Пизон! — он услышал зовущий его голос, словно из длинного коридора.

Был ли это Метилий? Или Вителлий? Пизон не был уверен.

Он отпустил.

Глава XXXV

За последний месяц земля раскалилась, сделав каждую тропу и колею твердой, как мрамор, так что Тулл услышал стук подбитых гвоздями калиг задолго до того, как увидел бегущих солдат. Предполагая, что это был один из патрулей, он повернулся. Не было ни криков тревоги, ни боевых кличей противника. Он решил, что у одного из фургонов оторвало колесо. Возможно, прибыл гонец из армейской колонны со свежими приказами.

Поэтому его охватило неприятное чувство, когда он узнал Метилия и Дульция, с багровыми от напряжения лицами, несущихся сбоку от патруля. — Стоять! — проревел Тулл на мужчин. Он направился в сторону пары. — Что это такое? Что случилось?

Пара резко остановилась. Они обменялись мрачными взглядами.

Холодный страх скрутил живот Тулла. — Что, во имя Аида, происходит?

— Пизон, господин. — Лицо Метилия сморщилось.

— Это Пизон, господин, — сказал Дульций, тяжело дыша. — Он… —Эмоции переполняли и его.

— Мертв, — проскрежетал Тулл. — Он мертв?

Они оба кивнули.

«Они сошли с ума, или я сплю», — подумал Тулл. Он до боли стиснул челюсть. Метилий продолжал плакать. Дульций выглядел так, словно его вот-вот вырвет. Тулл вытер лоб и сделал медленный глубокий вдох. — Патруль, стой! Фургоны должны оставаться здесь. — крикнул он. — Идите за мной, — приказал он двум солдатам. — Расскажите мне все.

Тулл участвовал в стольких битвах, что они, как правило, стирались из его памяти, но простую, суровую сцену около длинного дома он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Ярко-голубое небо и жаркое солнце над головой. Неподвижный, тяжелый воздух. Узкая, неровная дорога. Буки, окружающие постройки фермы. Хромая корова, корящая довольного теленка. Его люди, стоящие вокруг, потрясенные, скорбящие. Тела Пизона, крепко сложенного мальчика и рослого юноши, лежали бок о бок. Окровавленные копья разбросаны по земле. Седовласый мужчина на коленях обнимает маленького мальчика с взъерошенными волосами.

Сердце Тулла разрывалось, когда он стоял над Пизоном. «Еще один человек из Восемнадцатого ушел, еще одно тело, которое никогда не будет погребено вместе с его товарищами», — подумал он. Уныние захлестнуло его. Никто не смог бы спасти Пизона, даже лучший хирург Рима. Зияющая рана на его горле оборвала его жизнь за то время, которое потребовалось бы человеку, чтобы сосчитать до двадцати.

С гранитным лицом Тулл посмотрел на оставшихся людей, когда Метилий и Дульций подбежали к нему. — Нашли что-нибудь стоящее?

— Немного зерна, господин. Ветчину. Немного овощей. И корову с теленком, конечно.

«Пизон умер ни за что», — подумал Тулл, но не выдал своего смятения. — Проследите за погрузкой фургонов и как зарежут животных, а затем сожгите все.

— Да, господин. Что нам делать с пленными? — послышался голос Метилия.

Тулл пристально посмотрел на старика, который, как и его внук, плакал. Он был совершенно невозмутим. Как будто жалости, которую он чувствовал к местным фермерам в предыдущие дни, никогда не существовало. Во рту был привкус пепла.

— Распните их. — Бессердечно, он повторил приказ по-германски.

Старик вскрикнул, и, еще больше расстроившись, его внук заплакал.

Дульций не мог скрыть своего шока. — Даже мальчика, господин?

— Ты слышал! — завопил Тулл, брызжа слюной. — Эти два ублюдка ничем не отличаются от той мерзости, что убила Пизона. Они бы сделали то же самое, будь у них хоть полшанса. Распните их обоих – сначала мальчика, чтобы его педераст-дедушка мог смотреть. Сделайте это сейчас же!

Глава XXXVI

Последняя часть путешествия Арминия было худшим. Привыкший ускользать от римских войск, он и его сотня воинов должны были использовать все свое мастерство, чтобы избежать обнаружения на последних пяти милях до поселения Малловенда. Местность кишела врагами. Ауксиларии, как пехота, так и кавалерия, рассредоточились повсюду в поисках враждебных германцев. Легионеры рыскали по территории в поисках еды и скота, уничтожая фермы на своем пути, и были более чем способны справиться с небольшим отрядом Арминия. В конце концов, он разделил своих людей и договорился встретиться в лесу недалеко от поселения Малловенда. Скрытые от посторонних глаз, они проводили часы до сумерек, размышляя, точа свои клинки и отгоняя кусачих мух.

Полный ярости из-за потребности в секретности – это была земля племен, а не империи! – Арминий выступил с Осбертом и десятком воинов. Поселение марсов казалось заброшенным или почти заброшенным, но Арминий не хотел рисковать всем своим войском. Римляне могли устроить ловушку.

Его опасения вскоре развеялись. Легионеров не было видно. Только у горстки длинных домов с крыш поднимались спирали дыма. Не носились ватаги болтающих детей, не путаясь под ногами взрослых. Вместо обычной какофонии вызывающего лая местных собак воцарилась тишина. Не слонялись без дела юноши, не сидели стайки седобородых стариков, предаваясь воспоминаниям о былом.

Арминий и его спутники оказались в глубине поселения, прежде чем кто-либо заметил их, не говоря уже о том, чтобы усомниться в их присутствии.

— Стойте! — Сверкнула кольчуга, когда высокий воин появился из-под карниза длинного дома. Он поднял копье. — Назови свое имя и дело, по которому пришел.

Один часовой? Первой мыслью Арминия было то, что влияние Малловенда пошатнулось, а второй мыслью, что нехватка сил может оказаться полезной, если лидер марсов откажется сотрудничать. — Я Арминий из херусков, — сказал он сердечным тоном, — пришел посоветоваться с вашим вождем.

Часовой подошел ближе, глядя на Арминия. Он ухмыльнулся. — Это ты.

— Как я и сказал. — Тон Арминия был сухим. — Малловенд здесь?

— Да. Входи внутрь. Я объявлю вас.

Взяв только Осберта, Арминий последовал за воином. Аромат жарящегося мяса ударил ему в ноздри, когда он переступил порог, и у него скрутило живот. Прошли дни с тех пор, как он ел что-то большее, чем черствый хлеб и сыр. Запах был всем, что осталось от радушной обстановки, которая приветствовала его в последний визит. Длинный дом был почти пуст – с полдюжины воинов бездельничали на мехах, переговариваясь тихим голосом. Скучающий раб присматривал за жарящейся на огне говядиной. Несколько женщин готовили еду на кухне. Малловенд сидел в одиночестве за столом, где вожди обсуждали, что делать, склонив голову над кубком.

Арминий пересек зал бесшумными шагами. — Малловенд.

Вождь марсов дернулся; его лицо скривилось от удивления. — Арминий?

— Вот и я. — В глазах Малловенда было удовольствие, подумал Арминий, и еще что-то. Осторожность – или что-то большее?

— Это неожиданное удовольствие. Добро пожаловать! Малловенд встал, чтобы заключить Арминия в медвежьи объятия. То же самое он сделал с Осбертом. — Проходите. Садитесь! — Малловенд щелкнул пальцами. — Принесите чаши и еще пива. — Арминию он сказал: — Ты ведь не один? У тебя есть люди снаружи?

— Немного, да.

— Было бы слишком много надеяться, что ты привел все свои силы. — Малловенд махнул рукой, когда Арминий начал говорить. — Нет нужды объяснять. Даже если бы мы решили сражаться с римлянами, ты бы пожертвовал жизнями своих воинов, лишь бы они присоединились к нам. Мое племя слабее, чем когда-либо прежде. — Он позвал часового. — Придут спутники Арминия. В трудные времена или нет, но гостей нужно встречать радушно.

— Благодарю. — Арминий наблюдал, как его воины вошли внутрь, превосходя по численности воинов Малловенда более чем в три раза. Если он и заметил, то вождь марсов не выглядел обеспокоенным, что обнадеживало. «Так или иначе, орел будет моим», — подумал Арминий. — Твое поселение опустело – люди ушли в леса?

— Да. Римляне близко, и в большом количестве. Так будет лучше. Лицо Малловенда было сердитым и печальным. — Должно быть, ваше путешествие было трудным. Легионы кишат повсюду, как крысы.

Арминий сделал пренебрежительный жест. — Мои проблемы сейчас ничто по сравнению с вашими. Искал ли Германик встречи с тобой и другими вождями?

— Все мои соседи, которые не были убиты, должны были присягнуть на верность императору. Тех, кто отказывался, убивали вместе с их людьми. — Малловенд стукнул по столу. — Я буду следующим. Сегодня прибыл римский гонец и приказал мне утром явиться к Германику.

— Ты подчинишься?

Малловенд вздохнул. — У меня нет выбора, Арминий, в отличие от тебя. Мой народ смотрит смерти в лицо. Если нам удастся избежать этого на этот раз, мои земли будут достаточно близко к Ренусу, чтобы всегда быть в опасности. Я преклоню колено и приму наказание Германика. Ты бы сделал то же самое.

— Я бы так и сделал, — признал Арминий, более чем когда-либо радуясь сотням миль, разделяющих его дом и империю.

— Прости мое настроение. Я должен играть роль хозяина. Малловенд взял кубки, принесенные вдовой, которая прошлой зимой спала с Арминием. Заполнив их для Арминия и Осберта, он поднял свой собственный высоко. — За лучшие времена.

— За лучшие времена, — сказал Арминий и выпил. Он поймал на себе взгляд вдовы, и в паху у него шевельнулось. Возможно, позже найдется время для быстрого кувыркания на соломе. Он отложил привлекательную идеи в сторону. Пролитие своего семени ничего не значило по сравнению с захватом орла.

Малловенд осушил свою чашу. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он рыгнул и налил всем еще по порции. Его лицо помрачнело. — Добро пожаловать, Арминий, что привело тебя к моей двери?

Арминий был готов к этой простой речи; он подготовил свои слова. — Наши поражения этим летом были тяжелыми, но они не означают окончания нашей войны с Римом. Появится новая возможность уничтожить их легионы.

— Может быть. — Малловенд пожевал усы. — Может быть, однажды. Но мои люди закончили сражаться на данный момент. Я ничего не могу обещать…

— Я не прошу копья марсов. — Арминий пристально посмотрел на Малловенда. — Мне нужен орел, которого я подарил тебе после засады на Вара.

— Вот почему ты здесь. — Выражение лица Малловенда стало хитрым. — Почему бы не спросить хавков?

— Их земли далеко.

— Однако путешествовать там куда безопаснее.

— Большинство их вождей больше не настроены ко мне благосклонно.

— Почему?

Арминий небрежно пожал плечами. — Я несколько раз просил их о поддержке, но их воины предпочитали сражаться на стороне Рима. Чтобы убедиться, что они поняли, как обстоят дела между нами, я отправил обратно голову их последнего посланника в корзине.

Малловенд недоверчиво зашипел. — Ты дурак, Арминий!

— Вспыльчивость взяла надо мной верх.

— Совсем чуть-чуть! Ты пожалеешь об этом, попомни мои слова.

— Возможно. — Арминий снова пожал плечами.

— И вот ты пришел ко мне.

— Да.

Они смотрели друг на друга. Время шло, и никто не произносил ни слова. В конце концов Арминий понял, что Малловенд не собирается подчиняться. Он попробовал подойти с другой стороны. — Потерпевшие поражение люди забывают свои прошлые победы. Мне нужны видимые доказательства того, что мы разгромили римлян.

Малловенд покачал головой с явным сожалением. — Я слышу тебя, но я не могу отдать тебе орла.

Арминий изо всех старался говорить спокойно. — Почему бы и нет?

— Германик – безжалостный ублюдок, как и все ему подобные. Условия, которые он потребует, будут суровыми. Орел – мощный козырь, и он дорого заплатит за него.

— Нет! Я запрещаю тебе совершать эту сделку.

С лица Малловенда исчезли все следы дружелюбия. — Не говори мне, что я могу и чего не могу делать в собственном доме!

Они снова встретились взглядами, и Арминий подумал: «мой кинжал может оказаться между его ребрами еще до того, как он поставит свою чашу». Но местонахождение орла может навсегда остаться неизвестным, если он это сделает, поэтому он кивнул и отхлебнул пива. — Я не хотел тебя оскорбить.

— Конечно, нет. — Улыбка Малловенда не коснулась его глаз.

— Я ухожу. Благодарю за выпивку. — Арминий поднялся на ноги.

— Останься и поешь с нами. — Протест был слабым.

— Спасибо, но нет. — Поймав взгляд Осберта, Арминий дал ему заранее условленный сигнал, медленно опустив подбородок. Его люди, которые ждали этого, двинулись, ненавязчиво, спокойно, чтобы встать над каждым воином марсов. Арминий, стоявший позади все еще сидевшего Малловенда, выхватил кинжал и приставил его к шее воина.

Малловенд замер. — Ты смеешь обнажать меч под моей крышей?

— Ты не оставляешь мне выбора, — сказал Арминий. Малловенд напрягся, словно собираясь вскочить, и Арминий вонзил острие кинжала достаточно сильно, чтобы выступила крупная капля крови. — Подумай, прежде чем двигаться. Твои люди тоже умрут.

— Грязь, — прошипел Малловенд, но расслабился на стуле. — Делай все, что захочешь. Я никогда не открою, где спрятан орел.

— Нет? — Арминий взглянул на Осберта. — Возьми самого молодого воина – того, что со светлыми волосами. Выколи ему глаза.

У Малловенда вырвался громкий крик. Быстрый, как молния, Арминий обвил рукой горло и еще сильнее надавил кинжалом. — Продолжай, — прошептал Арминий. — Я охотно отправлю тебя на другую сторону.

Дрожа от ярости, Малловенд утих. Арминий с удовлетворением наблюдал, как юного воина, ревущего и кричащего, прижали к столу и швырнули на спину перед Малловендом. С ножом в руке Осберт посмотрел на Арминия.

— Где орел? — снова спросил Арминий.

— Донар возьми тебя, ублюдок! — проревел Малловенд.

Арминий кивнул Осберту, склонившемуся над своей жертвой.

Послышался мягкий шорох шагов. Арминий почувствовал кого-то позади себя. Это не мог быть один из воинов – их всех схватили. Не в силах ослабить хватку из страха перед реакцией Малловенда, он повернул голову. Прежде чем он успел кого-то разглядеть, его пронзила боль. Нож пронзил его тунику внизу справа.

— Мой муж однажды сказал мне, что в этой области находится печень. — Ледяной голос вдовы сильно отличался от соблазнительного тона, который она использовала, когда они лежали вместе. — Вонзи лезвие достаточно глубоко, и кровотечение никогда не остановится. Медленная смерть, сказал он, и неприятная.

Арминий рассмеялся. — Ты бы этого не сделаешь. — Слова слетели с его губ в тот момент, когда вдова воткнула острие ножа в его плоть. Он закричал. Несколько его людей подняли оружие.

— Не искушай меня, — посоветовала вдова.

— Оставайтесь на месте! — рявкнул Арминий. С неохотой его воины подчинились.

— Мальчик должен быть освобожден, — сказала вдова. — Твои люди должны без шума покинуть поселение.

— А я?

— Ты останешься в качестве залога, — сказал Малловенд, к нему вернулось хорошее настроение.

— Как только мои воины уйдут, ты перережешь мне горло.

— Не все такие коварные собаки, как ты. — Малловенд вырвался из хватки Арминия, его лицо было холодным и застывшим. — Благодаря нашей прежней дружбе ты будешь освобожден целым и невредимым. Клянусь тебе в этом перед Донаром, несущим гром.

Глаза Арминия долго и упорно изучали Малловенда, но он не увидел признаков обмана. Он кивнул, принимая поражение, несмотря на то, что его поглотила ярость. — Отпусти мальчика, Осберт. Отведи людей в наш лагерь. Я найду тебя там. — Осберт колебался, и Арминий рявкнул: — Сделай это! Сумасшедшая сука выпотрошит меня.

Сердясь, Осберт сделал, как ему сказали. Когда он и другие ушли, вдова отошла от Арминия с презрительным замечанием по поводу его мужественности. Ее место заняли хихикающие воины марсов, но, верные слову Малловенда, никто и пальцем не тронул Арминия. Вместо этого ему предложили блюдо с хлебом и жареным мясом.

Еда была на вкус как пепел. Отчаяние не было знакомо Арминию, но теперь оно захлестнуло его. Без легендарного орла его шансы завоевать союзников среди только что побежденных племен были действительно невелики.

Глава XXXVII

Под теплым утренним солнцем, верхом на коне, Тулл ждал со старшими офицерами пяти легионов: своего собственного и четырех других, выбранных Германиком для нового подчинения марсов. На просторах полей позади них, когорта за когортой, собрались все солдаты Пятого легиона. Неподалеку впереди раскинулось самое большое поселение марсов и дом Малловенда.

Прошло три дня после смерти Пизона, и армия достигла места назначения. Марш не прошел без происшествий. Возмущенные новой политикой римлян по уничтожению каждой фермы на своем пути, боевые отряды марсов предприняли атаки на колонну. Все были отброшены с большими потерями, один был уничтожен до последнего человека. Тулл и его солдаты сыграли свою роль. Убитые горем из-за потери Пизона, они не нуждались в приказе не брать пленных.

Сельская местность опустела перед их разрушительной полосой, и последний подход к деревне Малловенда, несколько миль хорошо проложенной деревянной дороги, был жутким: ни в одном из многочисленных длинных домов, ни рядом с ними не было ни одной живой души. Только разведка ауксилариев видела людей, убегающих в близлежащие леса. Среди пылких легионеров ходили слухи, что основное поселение также будет покинуто, но прибытие одинокого посыльного час назад все изменило. Неся ветку омелы в знак перемирия, воин сообщил, что Малловенд встретится с Германиком или назначенным им человеком, чтобы обсудить условия.

Опасаясь ловушки, Германик приказал вспомогательной кавалерии прочесать поселение. Новость о том, что оно оказалось пустым, кроме длинного дома Малловенда, где собралось около сотни воинов, была встречена всеобщим восторгом. Недоверчивый, не склонный к риску, Германик не стал искушать Фортуну и направил целый легион, чтобы засвидетельствовать немедленную встречу. Оставшиеся легионы были поблизости, и их можно было легко призвать, если возникнет необходимость.

Тулл, все еще сильно переживавший из-за смерти Пизона, был разочарован отсутствием сопротивления. Он жаждал убить еще больше врагов. «Пизон стоил тысячи дикарей, трахающихся с сестрами и дочерями», — подумал он. Более того. Ценность Пизона была выше, чем у каждого последнего проклятого варвара, ходившего по земле.

С воспаленными глазами, пересохшим ртом и раскалывающейся головой, от бурдюка вина, выпитого прошлой ночью, и с растущим раздражением он задавался вопросом, когда же появится Германик. Не ему было возмущаться, как и другим примипилам или трибунам. Даже легату Туберону, потевшему в своем шлеме с гребнем в двадцати шагах от него, пришлось ждать.

Через некоторое время трубы возвестили о прибытии Германика. Наместник, похожий на Марса, бога войны, спустившегося на землю, был великолепен в полированных доспехах, красном кушаке, повязанном поверх нагрудника и шлеме с серебряным тиснением. Размеренными кивками он приветствовал каждого присутствующего офицера, пока он вел свою лошадь на позицию. — Есть какие-нибудь признаки Малловенда? — обратился он к Туллу.

— Нет, господин. Должно быть, он ждет вашего вызова.

Ответная улыбка Германика была тонкой. — Отдай приказ, Тулл.

Он посмотрел на дюжину буцинаторов, стоявших поблизости. — Трубачи, вперед!

Последовавший долгий и пронзительный призыв донес сообщение, которое можно было расшифровать на любом языке: представься. Малловенд, должно быть, наблюдал из укрытия, потому что он появился не более чем через тридцать ударов сердца в сопровождении небольшой свиты воинов. «Правильно, червь, — подумал Тулл, — приходи, когда позовет твой хозяин».

— Когда мы будем разговаривать, рядом с ним никого не должно быть, — сказал Германик. — Позаботься об этом, Тулл.

— Господин. — В общем, Тулл расценил бы как самоубийство отправиться в одиночку навстречу группе враждебных германцев. Сегодня он получил огромное удовлетворение от этой демонстрации уверенности. Если варвары нападут, у него будет шанс повергнуть в грязь Малловенда, одного из главных приспешников Арминия. Если он будет убит, он присоединиться к Пизону, Вителлию и остальным своим погибшим людям в загробной жизни. Учитывая его недавнее мрачное настроение, следовало бы приветствовать эту возможность. Подогнув колени, он перевел лошадь на рысь, затем в галоп.

Он подъехал прямо к линии, которую воины выстроили перед своим вождем, наслаждаясь их вздрагиванием и непроизвольными полушагами назад. — Где Малловенд? — спросил он по-германски.

— Я здесь, — ответил рыжеволосый зверюга с грубыми чертами лица, одетый в ржавую кольчугу и темно-зеленые штаны. — Кто ты?

Тулл проигнорировал его вопрос. — Германик поговорит с тобой — наедине. Без почетного караула. Никаких воинов. Никакого оружия.

Лицо Малловенд покраснело от такого неуважения, но он кивнул в знак согласия.

— Следуй за мной, — приказал Тулл, описывая конем такой узкий круг, что нескольким воинам пришлось уступить ему дорогу. Он ускакал, не оглядываясь, упиваясь невидимой ненавистью, плывшей за ним. Возможно, из поселения за ними наблюдает всего сотня пар глаз, но унизительный образ их вождя, идущего в одиночку и без оружия к Германику, врежется в их память, и подразумеваемое послание вскоре разойдется по всему племени и за его пределами. Сопротивление бесполезно. Рим всемогущ. Преклони колени перед императором или страдай от последствий.

— Останься со мной, примипил, — сказал Германик, когда Тулл подъехал к нему. — Я не доверяю этому дикарю Малловенду, даже если он один.

— Это честь для меня, господин.

Малловенд остановился. Он склонил голову. — Германик.

— Ты Малловенд? — спросил Германик, указывая на переводчика, офицера вспомогательной когорты хавков.

— Я. — Это была плохая латынь, но понятная.

— Не довольствуясь присоединением к восстанию Арминия, твои люди продолжают атаковать мои легионы. — Германик был зол.

Произошла небольшая задержка, пока хавк переводи, а Малловенд ответил. — Он просит у вас прощения, — сказал переводчик. — Он говорит, что было ошибкой поднять оружие против империи. Его люди тоже сожалеют.

— Прощение? — Лицо Германика исказилось от презрения. — Пусть скажет это моим мертвым легионерам! Вернет ли его «извинение» уничтоженные фургоны или сгоревшее снаряжение?

Малловенд отрицательно покачал лохматой головой, когда переводчик передал слова Германика. Он старался не отрывать взгляда от земли, но его кулаки то сжимались, то разжимались. «Давай, — подумал Тулл, сжимая пальцы на рукояти меча. «Попробуй что-нибудь вытворить, личинка».

— Твой народ заплатит Риму за свое предательство, — сказал Германик. — Монетами. Скотом. Мехами. Рабами. Мне все равно, как, но общая стоимость составит миллион динариев.

Переводчик сделал свое дело.

— Слишком много, — сказал Малловенд на своей бедной латыни с сильным акцентом. — Мои народ… небогат.

Смех Германика был резким. — Найди средства, дурак, или испытай на себе весь гнев моих легионов.

Они изучали друг друга, Малловенд ощетинился от бессильной ярости, Германик был холоден и презрителен.

— У меня есть кое-что, что тебе нужно, — сказал Малловенд по-германски.

Заинтересованный, Тулл наклонился вперед, но Германику пришлось ждать, пока переводчик не переведет предложение.

— Что у тебя может быть такого, чего я желаю? — усмехнулся Германик.

— Орел, — сказал Малловенд. — У меня есть… орел.

Мир остановился. Ошеломленный, Тулл прикусил щеку, пока не почувствовал вкус крови. Он уставился на Малловенда ледяным взглядом. — У тебя есть орел?

Малловенд кивнул, когда переводчик сказал на латыни: — У него есть один из орлов легионов Вара.

Волна возбуждения охватила наблюдающих офицеров. Сердце Тулла колотилось в груди.

— Докажи это, — потребовал Германик.

Хавк перевел; Малловенд покачал головой и ответил.

— Он докажет, — сказал переводчик, — но его люди заплатят только четверть требуемой вами суммы.

Германик приподнялся в седле. — Они заплатят все до последней монеты, если я им прикажу, или будут убиты!

Но Малловенд не отступил. — Убьете их всех, — передал переводчик. — И таким образом никогда не вернете своего орла.

Зашли в тупик, оба мужчины посмотрели друг на друга.

Тулл откашлялся. — Могу я говорить, господин?

Взгляд Германика. — Да.

— Какой это орел? — Тулл рявкнул на Малловенда по-германски. — Какому легиону он принадлежал?

— Восемнадцатому.

Тулл покачнулся в седле, у него кружилась голова. Издалека он услышал, как переводчик повторяет ответ Малловенда на латыни. У марсов был орел его старого легиона. Он был рядом – должен был быть. После всех этих лет…

— Тулл, ты в порядке? — спросил Германик.

Он моргнул, натянул улыбку. — Я в порядке, господин.

— Это твой орел, не так ли?

— Да, господин. — Голос Тулла был хриплым. Он хотел умолять Германика, умолять его принять условия Малловенда, но гордость не позволяла этого. Он закусил себе губу, молясь, чтобы наместник испытывал к орлу то же самое.

Взгляд Германика перебегал с Тулла на Малловенда и обратно, а затем снова удалялся, куда-то вдаль.

Высоко над головой кричал канюк, его одинокий визг высмеивал разворачивающуюся драму.

Пока Тулл изучал Малловенда, на ум пришло решение. Пытать ублюдка, пока он не выдаст местонахождение орла. Каким бы привлекательным оно ни было, этого никогда не произойдет. Прагматик, Германик хотел бы иметь и штандарт, и столько дани, сколько марсы могут себе позволить.

— Ты отдашь нам орла и пятьсот тысяч динариев, — сказал Германик, подтверждая подозрения Тулла.

Казалось, Малловенд собирается что-то сказать, но Германик оборвал его. — Ты не в том положении, чтобы торговаться! Откажешься от моего предложения, и мои легионы превратят твои поселения в пепел. Твой народ будет порабощен или уничтожен, вплоть до стариков и младенцев. В этом я клянусь перед Марсом и Юпитером.

С трепетом на нервах Тулл наблюдал, как переводчик играет свою роль.

Плечи Малловенда опустились. — Хорошо. Я согласен.

Выражение лица Германика стало торжествующим. Сердце Тулла пело. После всех ужасов, через которые он прошел, орел Восемнадцатого должен был вернуться на свое законное место.

— Штандарт спрятан неподалеку отсюда, — сказал Малловенд.

— Он охраняется? — спросил Германик.

— Десять воинов и жрец.

Туллу хотелось кричать от восторга.

Ястребиный взгляд Германика переместился на Тулла. — Я думаю, ты должен возглавить эту вылазку. Ты согласен?

Тулл вытянулся. — Я никогда в жизни не хотел ничего большего, господин.

Глава XXXVIII

Чуть более чем в двух милях от них Арминий все еще находился в своем укрытии недалеко от поселения Малловенда. Он провел ночь, обдумывая способы заставить вождя марсов раскрыть местонахождение орла, но отбрасывал их один за другим. Штурм длинного дома Малловенда всеми его силами был наиболее успешным вариантом. Его воины выиграли бы битву, но многие погибли бы, и Малловенд тоже мог быть убит, унеся с собой свою тайну.

Ничего не оставалось делать, как вернуться домой, с горечью решил Арминий. Возможно, осенью и зимой можно будет заключить союз с хавками. Это была слабая надежда – о чем он думал, когда казнил их посланника? – но больше цепляться было не за что. Свернув одеяло, сняв палатку, проверив оружие, Арминий оглядел поляну. — Готовы?

Его воины пробормотали в знак согласия.

— Мы разделимся, как и раньше. Малловенд сказал, что войска Германика расположились лагерем к югу от его поселения, так что сначала идите на север. Место нашей встречи сегодня вечером… — Арминий склонил голову набок. Кто-то приближался к их позиции, производя много шума. Римляне? Воины марсов? Не было никакого способа узнать. — Рассредоточьтесь! Атакуйте по моему сигналу, — приказал он, убираясь в кусты. В мгновение ока его люди образовали смертоносный круг над поляной.

Напряжение витало в воздухе, когда нарушитель приблизился. В голове Арминия крутились предположения. Был ли это трюк, чтобы отвлечь их внимание, пока другие враги окружают их? Мог ли Малловенд передумать?

Замешательство Арминия возросло, когда появился незнакомый ему безоружный воин с поднятыми руками в универсальном жесте мира. В расцвете сил, черноволосый, коренастый, воин был одет в простую коричневую тунику и штаны с рисунком. — Я ищу Арминия из херусков, — позвал он

— Кто ты? — крикнул Арминий.

— Меня зовут Дегмар. У меня срочные новости.

— Тебя прислал Малловенд?

Воин покачал головой. — Он понятия не имеет, что я здесь.

Сомнения Арминия остались. — Ты один?

— Да. — Дегмар повернулся на его голос. — Арминий?

Арминий вышел на поляну.

— Рад встрече. — Дегмар почтительно склонил голову.

— Зачем ты здесь? — спросил Арминий, все еще с подозрением.

— Не все марсы согласны с тем, что подчиниться римскому игу – лучшая идея. — Глаза Дегмара были полны гнева. — Некоторые из нас хотят продолжать сражаться, вести войну из лесов. Малловенду это не нужно. Ты сделан из другого теста.

— Ты хочешь присоединиться к нам? — спросил Арминий, думая: «Один воин ничего не изменит в моей судьбе».

— Частично.

Раздражение Арминия вспыхнуло. — Хватит тратить мое время.

— Я знаю, где спрятан орел.

— Как?

Дегмар улыбнулся. — Однажды ночью я последовал за некоторыми из воинов, выбранных охранять его. — Он сделал паузу. — Говорят, ты хочешь, с помощью орла сплотить племена, чтобы продолжить борьбу против Рима. Это правда?

— До моего последнего вздоха, — поклялся Арминий. — Наличие орла доказывает людям, что римские легионы можно победить – можно стереть с лица земли.

Дегмар удовлетворенно кивнул. — Нам лучше двигаться быстро. Первая возможность, уйти незамеченным у меня появилась, когда Малловенд выехал на встречу с Германиком почти час назад. Только боги знают, на что он согласился с тех пор.

— Веди нас туда! — воскликнул Арминий. — Мы не можем терять время.

Глава XXXIX

Тулл был глубоко в лесу, пробираясь по узкой заросшей тропе. В просветах между деревьями рос кустарник ежевики, ограничивая обзор, но, по его расчетам, они прошли по крайней мере две из трех миль, описанных Малловендом. Пятнистый солнечный свет просачивался сквозь густую крону дубов, буков и грабов. Замшелые валуны выстроились вдоль берегов журчащего ручья.

Это был зеленый мир, безобидный по сравнению с тем адом, который пришлось пережить Туллу в составе обреченной армии Вара. Земля под его новыми сапогами была твердой; его одежда была сухой. Ясное небо исключало любую возможность дождя, не говоря уже о грозе. «Юпитер в хорошем настроении», — подумал Тулл, и неудивительно. Потерянный орел снова должен попасть в руки римлян. Это означало, что бог грома покровительствовал ему и его людям. Он ухмыльнулся. Настал час Рима.

За Туллом шли две центурии легионеров. Его колонну повторяли две другие, каждая в пятидесяти шагах друг от друга, идущие параллельным путем. Впереди легионеров шли пары разведчиков-хавков, в их задачу входило обнаружить любых часовых марсов и через равные промежутки времени докладывать Туллу. До сих пор они никого не видели, что совпадало с информацией Малловенда. Лес был священным, сказал он, и считалось плохой приметой заходить в него без разрешения одного из жрецов племени. Туллу и его войскам предстояло столкнутся только со жрецом, которому поручено присматривать за орлом, и десятью воинами, выступающими в роли стражи. Исход миссии казался несомненным.

Германик доверился Туллу, и он вот-вот увидит, как исполняется его самое сокровенное желание, такой пружинистой походки у него не было уже много лет.

Крррук

Тулл немедленно остановился. Его кожа покрылась мурашками, когда ворон снова закричал. Крррук. Крррук. Не было ничего особенного в том, чтобы услышать ворона – это были довольно обычные птицы, – но здесь, в этом месте, священном для марсов, резкий, повторяющийся звук ощущался мистическим, ниспосланным богами. Тулл отбросил беспокойство. Никакая жалкая птица не помешает ему забрать то, что принадлежит ему. Теперь ничто не помешает ему. Он пробормотал что-то ободряющее стоявшему позади солдату и снова пошел вперед.

Нервы были натянуты, словно струна, несмотря на его решимость, Тулл двигался настороженно. Когда один из разведчиков хавков вышел из кустов, он выхватил клинок и мгновенно приготовился нанести удар.

— Не враг, — сказал воин, худощавый тип, почти беззубый. — Друг.

— Тогда не подкрадывайся так, — рявкнул Тулл, раздраженный тем, что не услышал приближения разведчика. — Какие новости?

— Мы близко. — Латынь воина была плохой. — Святое место… рядом.

Сердце Тулла заколотилось. — Ты видел орла?

Хавк покачал головой. — Спрятан. Видел… воинов и жреца.

— Сколько?

— Девять воинов. Один жрец.

— Малловенд сказал десять стражников.

Разведчик пожал плечами. — Возможно, десятый… спит. Или срет… в деревьях. Или Малловенд ошибся.

«Одним воином больше или меньше не имеет значения», — подумал Тулл. Он одобрительно кивнул и отправил гонцов к другим колоннам, которые должны были остановиться, пока он и воин не поговорят с центурионами. Не будет непродуманного плана: каждый будет знать свою задачу, обеспечивая успех миссии.

Тулл стоял в кругу своих собратьев-центурионов. Рядом с ним стоял воин с изможденным лицом, грубый набросок святилища марсов – лучшее название для этого места – был нарисован на земле у его ног. Три каменных алтаря возвышались в центре священной территории. Рядом стояло несколько небольших деревянных хижин с палатками, навесами и кострищами между ними. Учитывая, что орла не было видно, вполне вероятно, сказал воин, что он будет в здании. Тулл согласился. Другие, временные постройки принадлежали страже и жрецу.

— Расскажи нам еще раз, где находятся воины, — приказал Тулл.

Воин ткнул палкой в место пересечения открытой местности и линии деревьев. — Здесь тропа к поселению. Два воина. — Он ткнул в самое большое кострище. — Пять здесь, готовят, сидят. Перед одной палаткой двое, чистят оружие. У алтаря молится жрец.

— Ты говоришь, что поляна примерно сто шагов в поперечнике? — спросил Тулл.

— Да.

Быстро и точно Тулл приказал четырем центуриям подойти с севера, запада и юга. Он приблизится с востока со своими подразделениями. Сигналом к движению будет резкий звук его свистка. — Ни одна мразь не должна сбежать. Ясно? — Его глаза рыскали по остальным, пока он не убедился, что они поняли.

— Возвращайтесь к своим людям. Увидимся там, с орлом. — Понизив голос, Тулл добавил: — Рим-победитель!

Яростные ответы его товарищей не могли полностью заглушить топот ног другого разведчика хавков. Грудь тяжело вздымалась, с мокрым от пота лицом, он остановился перед Туллом. — Кто-то в лесу!

Желудок Тулла сжался. — Объяснись!

— Шум в деревьях… на юге. Большая группа движется… к священному месту.

— Малловенд, коварный пес. — Тулл взглянул на центурионов. — Возвращайтесь солдатам. Отправляйтесь на поляну как можно быстрее. Когда доберетесь, захватите и защитите орла любой ценой! ВПЕРЕД!

А потом он побежал за своими людьми.

Тулл чувствовал, как призрак Пизона парит над его плечами, когда он бежал. Почему именно в этот момент он отдал командование Пизону? Фенестела справился бы с ситуацией лучше – он бы предвидел, что произойдет, и был бы готов к броску копья последнего мальчика. Это были бессмысленные рассуждения, но Тулл не мог выбросить их из головы. «Я дурак», — подумал он. «Старый дурак».

Если бы он мог видеть тень Пизона позади себя, она бы улыбалась. «Не сумеешь вернуть орла, и ты навсегда опозоришь меня и моих павших товарищей», — прошептал он ему на ухо. Ругаясь, Тулл оттолкнулся ногами еще сильнее, пока изможденный воин снова не оказался в поле зрения. Вьющиеся стебли ежевики скользили по лицу Тулла и цеплялись за гребень его шлема. Шипы оставили на его щеке кровавые дорожки. Он не заметил.

Чего бы он только не отдал, чтобы стать на двадцать с лишним лет моложе. Легионеры, бегущие позади, с легкостью поспевали за ним, их доспехи и оружие казались наполовину легче снаряжения Тулла. Его протестующие колени хрустели при каждом шаге; мышцы ног болели почти так же сильно, как бедра; его шея и запястья тоже болели от веса его шлема и щита. Призрак Пизона и горящий образ орла заставляли Тулла двигаться. Позволяли ему не обращать внимания на тесную повязку вокруг его груди, старуху с иглой в икре и мучительную боль в раненом пальце ноги.

Не сводя глаз с неровной тропы, он столкнулся с худощавым воином. Следующий за ним легионер правильно сделал, что не врезался в Тулла.

— Послушай, — сказал воин.

Тулл повиновался. Холодный страх щекотал его внутренности, когда крики и вопли доносились из-за деревьев. Это была не латынь. — Кто они? марсы?

— Не знаю.

— Сколько?

Хавк пожал плечами.

— Двигаться. — Тулл подтолкнул разведчика.

— Их может быть… много. Очень много.

— Мне плевать. Веди, или ты почувствуешь всю суть этого. — Тулл указал на свой меч.

С угрюмым лицом воин повиновался.

Короткая передышка дала Туллу новую жизнь, как и близость орла. Сердце билось от гордости, его почти не волновало, сколько дикарей собралось в храме. У него было более четырехсот лучших солдат империи, включая всех ветеранов Восемнадцатого. Они будут сражаться, как полубоги, чтобы вернуть утраченный штандарт.

Они выскочили из-за деревьев и застали сцену полного замешательства. Двух часовых, упомянутых хавком, не было видно. Худощавый бородатый жрец стоял на вершине самого большого алтаря, размахивая посохом и выкрикивая приказы. Закованные в кольчуги воины выстроились от одной стороны поляны до другой, в линию лицом к Туллу. Позади люди спешили между палатками и хижинами, а за ними маячили деревья. Тулл понял цель воинов. Если легионеров задержать до тех пор, пока орла не унесут в лес, он снова будет потерян, возможно, навсегда.

— Первый центурия, рассредоточиться! Построиться в линию, двадцать в ширину, четыре в глубину. ДВИГАЙТЕСЬ! — Он видел, как появляются люди Второй центурии. Тулл снова отдал тот же приказ и бросил отчаянный взгляд на хижины. Металлический блеск – что-то, что нес бородатый мужчина, выходящий из хижины, – заставил его изменить стратегию. Времени почти не оставалось. — Первая центурия, построиться клином позади меня! Вторая в клин и следуйте за нами! — Не зная, дошел ли его приказ до второго подразделения, он дунул в свисток, подавая сигнал к полномасштабной атаке остальной когорты.

Тулл кипел от нетерпения, когда его люди поспешили за ним. Там были Метилий и Дульций. Еще несколько его ветеранов из Восемнадцатого сформировали третий ряд, но остальным солдатам потребовалось время, чтобы занять свои места. Тулл снова уставился на него. На таком расстоянии было невозможно сказать, но он мог поклясться, что человек, несущий орла, был похож на Арминия. «Ублюдок»! — подумал Тулл. Это было в его духе – попытаться забрать орла себе. Тулл снова проверил – теперь в клине было пять рядов, все еще слишком мало, чтобы быть уверенным в успехе, но если он еще немного подождет…

— ЗА МНОЙ! — взревел он и бросился в атаку.

Глава XL

— АРМИНИЙ! — ревел Тулл. Теперь подойдя ближе к линии германцев, он мог видеть лидера херусков, совещавшегося с несколькими своими людьми. Орел, потускневший и лишенный молний, сверкал у него на плече. — Я вижу тебя, ублюдок! — закричал Тулл.

Арминий не подал виду, что услышал. Он показывал туда-сюда, отдавая приказы, а затем направился прочь от поля боя. Пораженный, Тулл оглянулся через плечо: там были Метилий и Дульций. Позади было еще несколько человек, но Тулл понятия не имел, сколько их. Этого будет достаточно, решил он. — Мы делаем это для Пизона и для наших братьев из Восемнадцатого. Да?

— ДА, ГОСПОДИН!

Тулл был в пятнадцати шагах от линии врага. Стойкие, хорошо вооруженные германцы выглядели одними из лучших воинов Арминия. Было безумием атаковать без полной подготовки, но каждый удар сердца имел значение. «Юпитер, останься со мной. Фортуна...», — Тулл отбросил эту мысль. Старую суку лучше не искушать.

Он уставился на ближайшего воина, крепко сложенного мужчину с густой рыжей бородой, мало чем отличавшейся от бороды Фенестелы. — РИМ! — крикнул Тулл громче, чем когда-либо. Воин слегка вздрогнул, как раз на это и рассчитывал Тулл. Отчаявшись получить какое-либо преимущество, он повторил свой крик. Их щиты столкнулись, и, хотя воин приготовился к удару, инерция Тулла, позади которого было более десяти легионеров отбросила его на несколько шагов назад. Тулл уже правой рукой просунул меч за щит воина, его клинок искал контакта. Все, что он нашел, это внешнюю сторону локтя его врага, но этого было достаточно. Воин вскрикнул, и Тулл оттолкнул его еще на три шага.

Поднявшись на цыпочки, Тулл ударил воина головой, козырек его шлема ударил германца по носу, рассекая кожу и раздирая плоть. Брызнула кровь, мужчина застонал и пошатнулся. Тулл выставил левое плечо еще дальше вперед, в изгиб щита. Мощным толчком мускулов бедра он опрокинул воина с открытым ртом и полными страха глазами на спину. Тулл мимоходом наступил раненому германцу на лицо, но добивать его не было времени.

— ЗА МНОЙ! — приказал Тулл.

— Здесь, господин! — послышался голос Метилия. — Да, господин! — добавил Дульций.

Остальные его люди последуют через брешь во вражеском строю, думал Тулл, переставляя свои усталые ноги. Они должны. Он будет продолжать, несмотря ни на что. Арминий исчезал среди деревьев примерно в пятидесяти шагах впереди, с воинами по обе стороны. Крик вырвался из горла Тулла, но он поберег дыхание.

Крича во весь голос, жрец спрыгнул с алтаря прямо перед Туллом. Его единственным оружием был посох, и он бросился с ним в атаку. Размашистый удар по касательной пришелся на шлем Тулла. В ответ Тулл вонзил свой клинок в грудь мужчины. Раздался сдавленный крик, и глаза жреца вылезли из орбит. Вырвав меч, Тулл не стал ждать, пока он упадет. Каким-то образом ухватившись кончиками пальцев за свисток, он поднес его ко рту и издал серию коротких сигналов: «в атаку». Пусть Фенестела услышит и бросится в погоню, молился он.

Они побежали дальше, сотня шагов в глубь леса, еще сотня. Здесь деревья были старше и крупнее, с могучими искривленными стволами из прежней эпохи, когда германские боги безраздельно властвовали над землей. У многих на уровне глаз были прибиты черепа рогатого скота; были и человеческие. Свет померк, и земля под ногами стала мягкой. Где-то наверху прокричал ворон. Крррук.

«Это час Рима», — подумал Тулл, а не германцев, будь они прокляты. Тем не менее, он замедлился. Засада, устроенная воинами Арминия, могла означать разницу между успехом и поражением. — Сколько нас? — бросил он через плечо.

— Десять, господин, — последовал громкий ответ. — Я думаю, идут еще.

Десять. «Дерьмо», — подумал Тулл. Он не смог сосчитать количество людей с Арминием, но их было больше, чем у него. Его колебания были мгновенными. Они должны идти дальше. — Держитесь ближе, — приказал он.

Его подозрения принесли плоды в пятидесяти шагах впереди. Полдюжины воинов с криками бросились в атаку, по три с каждой стороны. — Метилий, Дульций. Останьтесь со мной, — воскликнул Тулл. — Третий и четвертый ряды, следуйте за нами, как только сможете! — Сделав ставку на то, что воины не ожидают, что он вырвется, он бросился бежать. К тому времени, когда противник понял уловку, семь оставшихся легионеров вступили с ними в бой. Короткая гримаса удовлетворения исказила лицо Тулла, но исчезла, когда тропа разделилась. Следы вели в обе стороны. «Ты умный ублюдок, Арминий», — подумал Тулл, останавливаясь. Выбери неправильный путь, и никогда не поймаешь своего противника. Раздели силы, и одинокий человек рискует оказаться в меньшинстве.

— В какую сторону? — спросил он у Метилия и Дульция. — Есть идеи?

Метилий опустился на колено у левой тропы. Он вглядывался в путаницу следов, бормоча себе под нос и ощупывая землю тут и там пальцем. Перейдя на вторую тропу, он сделал то же самое.

— Ну?

— Туда, господин. Метилий указал вправо.

— Ты уверен? — В голосе Тулла звучала настойчивость.

— Один набор отпечатков намного глубже, господин. — Метилий увидел замешательство Тулла. — Орел, господин. Он сделан из золота.

— Конечно! — Тулл протиснулся мимо Метилия. — Давай!

Они бежали.

Четверть мили.

Половину.

К тому времени, когда они преодолели милю, Тулл уже терял надежду и боролся с собой из-за травмированного пальца ноги. Они все еще шли по следу Арминия – следы были хорошо видны – но они ни разу не увидели свою добычу. Пришло время для отчаянных мер. — Метилий. Дульций. Давайте вперед. Я догоню.

Им не нужно было ничего объяснять, и они сорвались с места, как пара гончих.

Тулл проклинал свою гордость за то, что не отдал приказ раньше. Набрав полную грудь душного воздуха, он перешел на шаг. «Отдышись, парень, — подумал он, — иначе ты не сможешь драться». Через несколько десятков шагов, и его сердцебиение замедлилось. Он перешел на неуклюжий бег. Шагов пятьдесят, потом пешком. Двадцать шагов на восстановление, потом снова бег. Таким образом, не обращая внимания на пульсирующую боль в пальце ноги, он преодолел около четверти мили.

Громкие крики привлекли его внимание, как мышь ястреба. Свежая энергия потекла по венам Тулла, и он мчался по тропе, вскоре выйдя на пологий склон, спускавшийся к реке. Крик триумфа сорвался с его губ. Река, широкая и глубокая, пришла им на помощь. Четверо воинов, в том числе Арминий, пытались перейти ее вброд. Первый человек был по грудь в воде и, возможно, на четверть пересек реку. Подгоняемый сильным течением, отягощенный доспехами, он изо всех сил пытался удержаться на ногах, что объясняло, почему Арминий, без кольчуги и с орлом в руках, еще не присоединился к нему. Третий и четвертый воины действовали как часовые, охраняя спину Арминия. Теперь они поднимали тревогу, когда Метилий и Дульций мчались вниз по склону.

С ревом Тулл бросился следом.

Проницательный до последнего, Арминий отложил орла и присоединился к своим людям. «Убив одного из легионеров до его прибытия, — думал Тулл, — германцы сохранят свое численное превосходство». Ругаясь, он подтолкнул свои уставшие конечности к новым усилиям. К его облегчению, Метилий и Дульций остались невредимы, когда он проскользнул рядом, чтобы встретиться с Арминием.

Шестеро мужчин с мрачной целеустремленностью атаковали друг друга. Молодые и крепкие, Метилий и Дульций держались стойко. Тулл, уставший и сильно страдавший от боли в пальце ноги, вскоре начал ослабевать. Более чем на десять лет моложе Тулла, Арминий со злонамеренной целью продолжил свою атаку. Он начал насмехаться над Туллом. — Готов умереть рядом со своим орлом? Так близко и в то же время так далеко!

Гнев Тулла вспыхнул, и он ударил по щиту Арминия свои мечом, расколов его. Передышка была краткой. Арминий обрушился на него с новой силой, обломок щита и клинок исполняли смертельный танец, каждый удар грозил увечьем или смертью.

— Дегмар – это гребаный Дегмар, господин, — закричал Метилий.

Глаза Тулла метнулись в сторону. Изумление охватило его. Это был Дегмар, сражавшийся на стороне Арминия. Его взгляд метнулся вперед, как раз в тот момент, когда Арминий врезался в него. Воздух с громким хрипом вырвался из легких Тулла. Задыхаясь, он отшатнулся назад и упал сначала на задницу, а затем на спину. У него хватило ума крепко сжать свой щит, чтобы защитить свое тело, но меч выпал из его руки. Арминий склонился над ним со свирепой ухмылкой, и Тулл понял, что смерть близка.

Арминий отвел руку с мечом.

Правая рука Тулла шарила по грязи в поисках клинка, но его там не было. «Какой глупый способ умереть», — подумал он.

Нечленораздельный крик расколол воздух. Арминий пошатнулся, когда кто-то врезался в него, а затем упал.

— Вставай! Поднимайся! — В его поле зрения появилась рука.

Тулл принял ее, и его подняли на ноги. К своему удивлению, он оказался лицом к лицу с Дегмаром, который одарил его натянутой улыбкой. — Возвращаю свой долг, — сказал он.

Прежде чем Тулл успел заговорить, Дегмар издал тихое удивленное «Ох». Его губы скривились, и силы покинули его. Он рухнул на бок, и Тулл увидел, что Арминий, встав на ноги, ударил Дегмара ножом в пах под кольчугой. Все еще безоружный, неспособный спасти Дегмара, Тулл поплелся назад в отчаянных поисках своего меча. Он подобрал его как раз вовремя, чтобы встретиться с торжествующим Арминием. В нескольких шагах позади Дегмар опустился на одно колено. Из-под его сложенных ладоней хлынула ярко-красная кровь.

Ведомый теперь тоской, Тулл двинулся вперед. — Давай, ублюдок!

— Старик! — усмехнулся Арминий.

— Я здесь, господин! — С багровым пятном на лице, Метилий материализовался у правого плеча Тулла, прежде чем Арминий успел приблизиться.

— Где Дульций? —прошипел Тулл

— Разделывает дикаря, который был в реке, господин.

Настроение Тулла воспарило. — Фортуна отворачивается от тебя, Арминий.

Разочарование заполнило глаза Арминия. Он напрягся.

Тулл интуитивно понял свою цель – попытаться захватить знамя. — Вперед, Метилий, быстро! — Они бросились на Арминия плечом к плечу, столкнув его в воду, оставив орла позади. Он барахтался, падал и был унесен течением. Голова его появилась недалеко и снова ушла под воду. Тулл надеялся, что Арминий утонет, но не удивился, увидев, как его враг снова вырвался на поверхность и мощными гребками поплыл к противоположному берегу. Арминий выбрался, бросил на Тулла мстительный взгляд и исчез среди деревьев.

Слишком уставший, чтобы думать о преследовании, не готовый рисковать жизнями своих людей и переполненный эмоциями, Тулл наклонился, чтобы поднять орла. Номер легиона был стерт, но он знал, что это штандарт Восемнадцатого из-за глубокой царапины на одном из крыльев орла, повреждения, полученного однажды, когда аквилифер упал, ударив его о стену здания.

Потрясенный, Тулл вспомнил о Дегмаре. Воин неподвижно лежал среди лужи собственной крови.

— Подержи-ка. — Тулл сунул знамя в руки восхищенного Метилия.

Дегмар вздрогнул при приближении Тулла. — Орел у тебя? — прошептал он.

— Да. — Встав на колени, Тулл сжал руку Дегмара. Последовал слабый ответ.

Радость Тулла по поводу возвращения орла была омрачена острым горем. Дегмар спас его жизнь и жизни пятнадцати его людей после жестокой засады Арминия. Теперь он умирал, и ничего нельзя было сделать: вокруг и под ним было слишком много крови. Тулл наклонился ближе. — В другой жизни мы могли бы быть друзьями.

— Мы все еще можем быть на этой стороне. — последовал неглубокий кашель. — Я буду ждать тебя.

Слезы затуманили зрение Тулла. — Для меня это будет честью.

— Мне холодно. Так холодно. — Взгляд Дегмара потерял фокус. — Тулл?

— Я здесь. — Тулл крепко сжал руку Дегмара. — Я здесь с тобой, брат.

Губы Дегмара дрогнули. — Брат…

Вот так он и ушел, и сердце Тулла сжалось. Некоторое время он молча стоял на коленях, желая, чтобы все было по-другому, а затем, нежно, словно убирая выбившийся волос с лица Сироны, закрыл пристальные глаза Дегмара.

Глава XLI

Тулл вонзил штандарт в землю, поставив орла вертикально. Он, Метилий и Дульций упали на колени перед золотой птицей. Никто не говорил. Сдавленные рыдания вырвались из горла Тулла, но он не чувствовал стыда. Метилий и Дульций тоже плакали. Спустя столько времени, после стольких страданий и стольких смертей орел Восемнадцатого снова принадлежал им.

«Спасибо, великий Юпитер. Благодарю тебя, могучий Марс. Фортуна, ты лучшая из богинь», — подумал Тулл. «У каждого из вас будет призовой бык, когда я вернусь в Ветеру». Он поднял взгляд на орла. Несмотря на годы заточения, полученные повреждения, он не утратил своего величия. Волосы на руках Тулла встали дыбом. Орел, казалось, смотрел на него – так оно и было. Властный, как всегда, его взгляд проник в его душу. Ему показалось, что он сказал — «СОЛДАТ РИМА. ТЫ ПОЛОЖИЛ КОНЕЦ МОЕМУ ПЛЕНУ. ЗА ЭТО Я БЛАГОДАРЕН».

Старое горе нахлынуло на Тулла, и его глаза закрылись. В десятитысячный раз он вновь пережил засаду семилетней давности. Дождь. Ветер. Гром. Болото. Деревья. Грязь, повсюду грязь. Песнопения германцев, невидимых в лесу. Жужжащие броски копий. Обнаженные берсерки. Орды кричащих варваров. Люди – его люди – умирали толпами, как бы он ни пытался спасти их.

Избитый и окровавленный, Тулл и те, кто еще жил, боролись, надеясь, несмотря ни на что, выжить. Его не было там, когда Восемнадцатый потерял орла. Старший центурион Второй когорты, в его обязанности не входило нести культовый штандарт, но это не остановило боль и позор от его потери, режущие, как лезвие. В те моменты черного отчаяния Тулл хотел лечь и умереть. Жизни его солдат, которые находились в его руках, остановили его. Без него, как прорычал Фенестела, они бы погибли. «И все же я спас так мало», — подумал Тулл, терзаемый стыдом.

Его взгляд снова был прикован к орлу. Он вздрогнул. Вокруг золотой птицы вырисовывались темные фигуры. Афер и Вителлий. Пизон и десятки его людей, слишком много, чтобы сосчитать. Убежденный, что они пришли проклясть его, Тулл содрогнулся. Ничего не произошло, и он набрался смелости, чтобы посмотреть повнимательнее. К его изумлению, призраки улыбались, одобрительно кивая. Некоторые отдавали честь. «Ты вернул орла», — сказал голос в его голове. Честь Восемнадцатого восстановлена.

Тулл опустил голову. Слезы текли по его щекам. «Я сделал все, что мог», — подумал он. Это все, что я когда-либо делал. Он не услышал ответа, но чувство принятия нахлынуло на него, как будто его мертвые солдаты давали свое благословение. Опустошенный, Тулл плакал, как ребенок. — Вы были хорошими мальчиками, — прошептал он. — Хорошими мальчиками.

Прошло некоторое время, прежде чем его слезы прекратились. Истощенный, измученный, Тулл не удивился, что тени его людей исчезли. Орел снова был резным куском золота. Великолепный, но неживой. Он долго изучал его, но тот не двигался. Его свирепый взгляд был устремлен вдаль. Тулл подумал, не был ли весь этот момент плодом его воображения.

Теплое сияние в его сердце – долгожданное принятие – означало, что в любом случае это не имело значения.

Тулла не волновало, что они были глубоко в Германии, а не в Риме, или что у него была только его когорта в качестве эскорта – их возвращение к армии казалось триумфом. Он был полководцем, которого везли не в колеснице, но который гордо шагал перед ликующими людьми с парящим орлом в руках. Фенестела, ощетинив бороду от восторга шагал рядом с ним. «Это момент, который они запомнят на всю оставшуюся жизнь», — подумал Тулл.

Кавалерийский патруль подъехал ближе, чтобы посмотреть, что происходит. Заметив орла, всадники одобрительно закричали. Легионеры из отряда фуражиров окружили его людей, пообещав угостить их вином. Даже официальный посыльный остановился, чтобы полюбоваться. Позже Тулл решил, что именно он, должно быть первым распространил новость среди основной части армии. Шумный прием, когда они приблизились к марширующей колонне, согревал сердца. В сознании солдат возвращение орла, потерянного в бою, ценилось выше всего на свете, но Тулл не ожидал, что прозвучат трубы или что людям на их пути прикажут сойти с дороги.

— Что это? — спросил он ухмыляющегося центуриона.

— Все знают, что ты сделал, примипил. Ты герой. Отнеси орла Германику, он будет ждать. — Размашисто взмахнув рукой центурион указал в направлении позиции наместника.

Тулл взглянул на своих людей. Они улыбались от уха до уха. Фенестела усмехнулся. Тулл улыбнулся – и громко расхохотался. Они сделали это! Он расправил плечи, решительно кивнул центуриону и крикнул через плечо: — За мной!

После этого прогулка прошла как во сне. В ушах Тулла звенело от громких возгласов «Рим-победитель!» и «Германик!» Солдаты скандировали «Восемнадцатый! Восемнадцатый!» от чего у него на глазах вновь навернулись слезы. Когда они достигли Пятого, крики превратились в «ТУЛЛ! ТУЛЛ»! Его сердце переполняло неожиданное признание, он кивал в знак благодарности, пока у него не заболела шея. Он сделал глоток из винного бурдюка, предложенного опционом, которого он знал в Двадцать Первом, и принял хлопки по спине и похвалы от каждого встречного центуриона. Тулл думал, что он лопнет от гордости. «Неудивительно, что торжествующие полководцы имеют рабов, которые шепчут им на ухо, что они всего лишь смертные люди», — подумал он.

Наибольшее признание Тулл получил от Германика. Не дожидаясь приближения Тулла, он соскользнул с коня и шагнул ему навстречу, широко расставив руки. — Это радостный момент! Рад встрече, Тулл.

Тулл поднял штандарт и вытянулся. — Господин!

Германик подошел совсем близко. Он благоговейно обвел пальцами очертания головы орла и его поднятых крыльев. — Ты уверен, что он принадлежал Восемнадцатому?

— Да, господин. — Тулл рассказал про царапину.

— Я рад. Однажды орел Семнадцатого вернется домой, но этот штандарт заслуживает того, чтобы быть твоим. Прими мои поздравления.

— Если бы не вы, господин, ничего бы этого не случилось.

Германик ответил на похвалу, склонив голову. — А без таких солдат, как ты, я бы ничего не смог сделать.

Тулл покраснел, как безбородый юнец.

Германик хлопнул его по плечу. — Может, отвезем твоего орла обратно в Ветеру?

— Да, господин! — По мнению Тулла, это было лучшим предложением, которое он слышал в своей жизни.

Глава XLII

Прошло десять дней после неудачной попытки Арминия захватить орла племени марсов, и его настроение было таким же мрачным, как нависшие тучи. Сгущались сумерки, когда он стоял на берегу большого озера глубоко на территории херусков. Неподалеку шли приготовления к долгожданной церемонии. Молотки звенели, когда разбивались шлемы. Доспехи были разрезаны, а древки копий сломаны. Привязанные лошади щипали чахлую траву; юноши, наблюдавшие за ними, ждали, когда их позовут вперед. Шестеро обнаженных, избитых заключенных – пятеро хаттов и один римлянин — сидели в жалком молчании под охраной десятка человек. Те, кто пришел посмотреть – сотни воинов из разных фракций племени херуски – расположились свободным полукругом вокруг жрецов, которые пели и молились Донару.

Арминий не видел ничего из разворачивающегося зрелища, не чувствовал укусов копошащихся мошек. Не сводя глаз с размытой границы между небом и землей, он стоял неподвижно, как статуя. После поражения у Ангриварианской Стены, смерти Мело и распада его союза дела шли все хуже и хуже. Претерпевший унижение от Малловенда, а затем перехитренный Туллом, он также потерял большую часть сотни воинов, которые были с ним в его миссии по захвату орла. Его унижениям, казалось, не будет конца. Над головой грянул гром, и Арминий зашевелился, бросив гневный взгляд на иссиня-черное небо. «Что бы я ни делал, ты оборачиваешься против меня, великий Донар. Почему»?

Шум продолжался. Свет вспыхнул глубоко в облаках. Один из жрецов громко воскликнул: — Донар! — крик, который был с энтузиазмом подхвачен его товарищами и толпой. Встревоженные песнопением, лошади прижали уши и заметались взад-вперед. Понимая, что их время приближается, заключенные съежились.

Хмурый взгляд Арминия стал жестче. Его призывы, набожность жрецов и совершаемые жертвоприношения не имели бы значения. Бог грома хранил молчание, как делал это очень часто. Было горько стоять здесь после позорного поражения, легко думать, что Донар никогда по-настоящему с ним не разговаривал. Возможно, ворон, который помог ему найти последнего орла, искал свежее мясо, и ничего больше. Пожертвование собственной жизни Тудрусом было пустым жестом, бессмысленным самоубийством, которому посодействовал жрец.

Арминий разозлился. Зачем возиться с этим надуманным ритуалом? Собрав мокроту во рту, он попытался сплюнуть, но, несмотря на свой подавляющий цинизм, не смог этого сделать. Мело сказал бы ему, что испытывать терпение богов – плохая идея, и даже если никто из жрецов не увидит, всеведущий Донар увидит. Горе хлестнуло Арминия при воспоминании о его заместителе, похороненном недалеко от этого места. Его похороны были великолепными, достойными воина его положения. Арминий оставался у могилы еще долго после того, как другие скорбящие ушли. Пойманный в черную бездну отчаяния, он хотел поменяться местами с Мело, но горячее желание отомстить Германику, его легионам, Малловенду удержало его. Это, а также тот факт, что Мело, каким кровожадным он ни был рассмеялся бы в лицо Арминию за то, что тот предпочел умереть, а не продолжать.

Одна только эта движущая эмоция не могла обеспечить успех. Как и его харизма. Нравится ему это или нет, но он все еще нуждался в помощи Донара. Кислое выражение исказило его лицо. В этот самый момент бог грома прислушивался к его мыслям и смеялся. Всемогущие, всевидящие и всезнающие божества были довольны собой. Люди служили простыми игрушками, их мелкие желания игнорировались. Таков порядок вещей, сказал себе Арминий. Боги такие, какие они есть. Сохраняй веру достаточно долго, принеси им множество жертв, и они смогут исполнить твои желания.

— Время пришло, — раздался голос.

Арминий обернулся. Старый жрец, морщинистое существо с редким седыми волосами, стоял рядом с алтарем, большой плоской каменной плитой у кромки воды. Выбоины и темные пятна на его поверхности служили немым свидетельством, что его часто использовали. Неподалеку была возведена деревянная платформа, а на земле у одной из ее сторон стоял большой бронзовый котел. Жрецы и послушники столпились вокруг, держа наготове ножи и веревки. Несколько пленников начали причитать. Арминий не испытывал к ним жалости. Все, что имело значение, – это чтобы Донар был доволен дарами.

Первыми умерли лошади. Одну за другой их вели к алтарю, где им перерезали глотки. Кровь собирали в деревянные ведра, часть крови наносили на лица заключенных. Послушники вылили остаток на каменный алтарь и в озеро. Большое красное пятно расползлось по поверхности, окрашивая воду. Арминий думал о солдатах карфагенского полководца Ганнибала у Тразименского озера более двух столетий назад. С помощью Донара он мог бы однажды сделать то же самое.

Гервас появился рядом с ним, когда заключенных заставили встать. — Их должно было быть больше.

— Ты правильно сделал, что взял с собой шестерых, — сказал Арминий. После столкновения с солдатами Тулла он меньше всего думал о пленных. Гервас, решительный и упрямый, настаивал на том, что это хорошая идея, пока они ехали на восток. Усталый, промокший до костей, с упавшим духом, Арминий разрешил ему выйти ночью с несколькими мужчинами. Результатом стали полдюжины пленников: побежденные часовые и несчастные, отбившиеся от патрулей, чтобы ответить на зов природы. «Их жизни станут прекрасным подношением богу. Надеюсь», — подумал он.

Гервас кивнул.

Хаттов отогнали к основанию платформы. Единственный среди своих собратьев, кто презирал смерть, великан предложил себя ожидающему жрецу. Он улегся на плоскую поверхности и заглянул в бронзовый котел. Арминий почувствовал тайное восхищение – он не мог представить, что так легко подставит свое горло под нож палача или позволит аколиту схватить его за волосы. Повисла тишина, когда жрец нараспев попросил Донара принять жизнь пленника.

Плавно жрец отвел руку с клинком и перерезал хатту горло. Тело мужчины сильно дернулось, его ноги оторвались от платформы. Кровь хлынула алым потоком, заливая котел. Из толпы донеслись благоговейные выкрики. Послушник поддерживал поднятую голову трупа, открывая кровеносные сосуды. Время шло. Только после того, как поток крови уменьшился до капель, жрец снова пошевелился. Опустив руку со скрюченными пальцами в котел, он покрутил ее в крови.

Как он может видеть что-либо, кроме красной жидкости и пены? Арминий задумался, но суеверие заставило его промолчать.

Труп откатили к краю платформы, позволив жрецу вскрыть живот. Вскоре для осмотра были выложены блестящие петли серо-розовых кишок. Жрец провел по ним руками, губы шевелились в безмолвном разговоре. — Я не вижу признаков болезни, — наконец объявил он.

— Ааааа, — раздалось в толпе.

Дураки. Арминий не мог остановить эту мысль.

— Он был храбрым человеком, — сказал жрец. — Его кровь чиста. Его кишки здоровы. Знаки хорошие.

— Ничего такого, чего бы я не мог сказать сам, — пробормотал Арминий. Он заметил шокированное выражение лица Герваса. — Это правда. Воин вызвался умереть первым. У него красная кровь, и она текла быстро. Он был молод и здоров, так что его кишки в порядке.

Гервас покачал головой. — Ты рискуешь разозлить не только Донара, но и других богов.

Арминий ничего не сказал.

Пропитанная кровью церемония продолжалась. Четверо оставшихся хаттов погибли один за другим. Двое плакали, как побитые дети, когда их тащили к краю платформы, и их успокоил только острый клинок жреца. Их кровь была объявлена кислой, а их кишки нечистыми. Донара попросили простить их трусость.

Отбросив цинизм, Арминий не мог не надеяться, что последняя пара воинов достойна встретят свою смерть. Облегчение наполнило его грудь, когда они сделали именно это, молча, с стиснутыми челюстями и гордыми лицами. Громким голосом жрец объявил предзнаменования, которые он видел в их крови и внутренностях, благоприятными. — Донар доволен! — сказал он, вызвав яростные одобрительные крики толпы.

Римского пленника тащили последним. «Вот он, один из злейших врагов его народа», — подумал Арминий, один из тех, кто вырезал тысячи поклоняющихся Донару. Бог грома должен был одобрить его смерть.

Арминий с удовлетворением наблюдал, как римлянин показал свою храбрость, поднявшись по ступенькам на платформу, пренебрегая руками послушников. Однако через мгновение заключенный отказался ложиться. Старший послушник отдал приказ, но тот, казалось, не слышал. Разозлившись, жрец уставился на римлянина со своего места у котла. — Вниз! — приказал он.

— Никогда, — последовал ответ на латыни. — Ублюдок.

Арминий почувствовал надвигающуюся опасность, но был слишком далеко, чтобы остановить то, что произошло дальше.

Оскалившись, римлянин отвел правую ногу назад и ударил жреца ногой по лицу. Его подбитая гвоздями калига разбила зубы, сломала кость. Кричащий жрец отлетел назад, столкнувшись с алтарем. Он упал и с глухим стуком ударился затылком о камень. Обмякший, он соскользнул с алтаря и остался лежать, сплетя конечности. Мертвый.

С Гервасом, следовавшим за ним по пятам, Арминий бросился к платформе. — Схватить его!

Потрясенные послушники схватили смеющегося римлянина, который не сопротивлялся.

Арминий проверил на шее старика пульс. — Его больше нет, — прорычал он первому подошедшему жрецу, более молодой бородатой версии своего умершего предшественника.

— Это плохой знак, — произнес молодой жрец.

Арминию хотелось перерезать его тощее горло. Ситуацию надо было спасать. Страх распространялся среди наблюдающих – он видел это. Понизив голос, он сказал: — Скажи им, что несчастье, вызванное смертью старика, будет смыто жертвоприношением римлянина.

Бросив на него потрясенный взгляд, жрец сказал: — Не мне предсказывать будущее. Я могу говорить только о том, что вижу в крови и внутренностях пленника.

— Ты можешь говорить все, что тебе нравится, — прошипел Арминий уткнувшись в лицо жреца. — Думаешь, я этого не знаю?

Жрец, покраснев отступил на шаг назад. — Святотатство!

Арминий заколебался, но лишь на мгновение. Он подумал, что нужно сказать что-то положительное, раз римлянин будет отправлен в подземный мир. По его крови и органам нужно прочитать хорошие предзнаменования. Если этого не сделать, боевой дух его воинов резко упадет. Они могут даже отказаться сражаться с легионами весной. Он не мог – не хотел – допустить, чтобы это случилось с его собственным народом. Арминий отказался от осторожности. — Слушай, дурак. Римлянин умрет медленно и мучительно. Ты скажешь воинам, что Донару нравится его агония. Когда его кровь хлынет в котел, она испарится от ярости бога на жестокость империи. Его органы будут здоровы, и это предвещает поражение Рима от наших рук.

Жреца не собирался сдаваться. — А если я этого не скажу?

— Ты умрешь в своей постели. Может быть, не сегодня, но это произойдет – и ты потеряешь свои яйца до того, как тебе перережут горло. — Серые глаза Арминия впились в испуганные глаза жреца. — Понимаешь?

Последовал резкий кивок.

— Хорошо. — Арминий широко ухмыльнулся послушникам, удерживающим римлянина. — Мы решили, как лучше умереть этой мерзости. Сначала вскройте ему живот. Затем возьмите его глаза. После можете сломать ему руки и ноги.

Отвлекшись, послушники повалили пленника на помост. Он брыкался и сопротивлялся, но безрезультатно.

Арминий скрестил на груди руки. «Я делаю это для тебя, великий Донар», — подумал он. «Прими страдания и смерть этого римлянина как начало того, что я предлагаю. С твоей помощью я соберу еще одно войско из племен и уничтожу Германика...»

— Что, во имя всех богов, это было? — Гервас говорил шепотом.

Арминий слегка пожал плечами. — Я хотел убедиться, что будут раскрыты правильные предзнаменования.

— Ты не можешь этого сделать!

Арминий обуздал себя. — Мне нужно, чтобы мои люди были уверены в моем руководстве, а не напуганы тем, что какой-то идиот-жрец не видит, что их ждет. С их копьями за моей спиной я смогу создать еще один союз для борьбы с Римом.

— Ты не единственный, кто может объединить племена!

— Никто другой не способен на это. — Арминий бросил на Герваса испепеляющий взгляд. — Никто другой не способен победить легионы. — Если бы он был внимательнее, то снова увидел бы странное выражение, промелькнувшее на лице Герваса, когда они искали тело Мело, но Арминий был увлечен своим энтузиазмом, всепоглощающим желанием победить империю.

Предзнаменования на будущее будут хорошими, думал он, слушая крики римлянина. Весной племена снова присоединятся к херускам, и когда легионы Германика переправятся через реку, победа будет за ними.

Арминий чувствовал это нутром.

Глава XLIII

Прошел месяц с тех пор, как армия вернулась за Ренус, и осень полностью захватила землю. Утро было прекрасным, но сырым и прохладным. В тенистых местах роса держалась до полудня. Сумерки опустились рано. Листья на деревьях стали красно-золотыми, а кусты были отяжелели от ежевики и раннего терна. Штормы и дождливая погода были обычным явлением. Сегодняшний день был типичным: холодно, серо и пасмурно, с частыми ливнями.

Тулл был в центре небольшой процессии, ведя остальных скорбящих к главным воротам форта. Он был польщен, когда товарищи Пизона попросили его взять на себя ответственность за церемонию.

Впереди шли два легионера в простых туниках и металлическими поясами, стражники, которые в случае необходимости расчистили бы им дорогу. Они несли дубинки вместо топоров в связке прутьев, которые носили ликторы, маршировавшие на похоронах богачей. Затем пришла пара музыкантов, трубачей из центурии Тулла. Было нормальным иметь и флейтистов, но мнение Метилия о том, что им не место на солдатских похоронах, возобладало. Одни только резкие звуки труб сопровождали их на печальном пути от казармы.

В Тулле снова вспыхнула скорбь. Это были не настоящие похороны; тело Пизона лежало в сокрытой могиле глубоко в Германии. Не имея возможности отметить его смерть более чем простым способом, он и товарищи Пизона поправляли дело этим актом памяти. Не было наемных плакальщиц, женщин с выкрашенными в белый цвет лицами, которые рыдали бы и рвали на себе волосы в притворной печали по поводу кончины Пизона – среди солдат это не было принято, – но Тулл заказал три восковые посмертные маски, изображающие Пизона, его деда и прадеда. Они не отличались лучшим сходством с Пизоном, не говоря уже о его давно умерших предках, но сойдут. «Боги поймут», — подумал Тулл.

Позади музыкантов солдат нес маску Пизона. Он постоянно отпускал непристойные шутки и вел себя как дурак, при этом отгоняя злых духов. У Пизона не было ни рабов, ни вольноотпущенников – они были бы следующими в процессии. Следом шли солдаты, выдававшие себя за его деда и прадеда, в восковых масках скрывая свои лица. Хотя тела для захоронения не было, Тулл заплатил за резной каменный гроб, достаточно большой, чтобы вместить некоторые личные вещи Пизона и подношения, сделанные его товарищами и друзьями. Его везли на повозке, запряженной волами, в сопровождении еще четырех солдат с флангов, впереди Тулла, Фенестелы, Метилия с Макулой на поводке, Дульция и остальных товарищей Пизона из Восемнадцатого легиона. Десятки солдат из Пятого шли в тылу.

Тулл не знал, приносило ли несчастье ношение красивой одежды или нет, но традиции, связанные с похоронами, имели глубокие корни. Он и остальные были одеты только в свои туники, металлические пояса и сандалии с шипами. Плащи защищали их от дождя и холодного ветра; кинжалы были их единственным оружием. В задумчивости, вспоминая Пизона, они шли медленным и размеренным шагом, не отставая от идущих впереди.

Не имело значения, что наблюдавшие за происходящим солдаты не знали Пизона. Узнав, что это за процессия, они оторвались от своих задач и встали с опущенными головами. — Быстрее переходи на другую сторону, брат, — кричали многие. — Отдыхай, брат. — Офицеры тоже выказывали свое уважение, хотя Тулл подозревал, что это из-за его присутствия. Он подумал, что Пизон был бы рад такому признанию.

— Один из твоих людей, примипил? — раздался голос Туберона.

Тулл с непроницаемым лицом посмотрел и обнаружил, что легат наблюдает за ним верхом на лошади. За ним плелась стайка штабных офицеров и слуг. — Да, господин.

— Он пал во время летней кампании?

— Да, господин. Пизон был со мной много лет. Он служил еще в Восемнадцатом.

Брови Туберона выгнулись дугой. — Хороший солдат?

— Был им, господин. Как раз собирался сделать его тессерарием. «Однажды он разбросал собачье дерьмо повсюду в твоих покоях, — подумал Тулл, — и, держу пари, сейчас он смеется над тобой».

— По нему будут скучать, я не сомневаюсь. — Кивнув, Туберон проехал мимо.

Тулл отсалютовал. «Ты не будешь», — думал он, снова наслаждаясь новостью о том, что Туберон должен вернуться в Рим, куда его манила политическая жизнь. Там он мог сколько угодно наносить удары в спину, и ни один солдат не пострадал бы.

Скорбящие подошли к главным воротам, где дежурили часовые из Пятого. Увидев приближение процессии, центурион приказал своим воинам встать вдоль вала, как на параде. Вытянувшись по стойке смирно, они решительно отсалютовали гробу.

С благодарным взглядом Тулл прошел в ворота, но тут же вернулось уныние. «Боги, Пизон, если бы ты только убил мальчика, ты бы все еще был здесь», — подумал он. Крики ребенка, которого он приказал распять после смерти Пизона, звенели в его ушах, и Тулл скривился. Его сон с того травмирующего дня был плохим, его часто нарушали кошмары о двух жалких фигурах на крестах и горящем длинном доме позади. Было ли это правильным поступком, он уже не был уверен, но то, что было сделано, нельзя было отменить. Мертвых уже нельзя было вернуть, и жизнь продолжалась.

Ему также было за что быть благодарным. Фенестела был жив, как и остальные его люди. Сирона и Артио были живы и здоровы. Орел был в безопасности в святилище форта. Ходили слухи, что Германик обратится к императору с ходатайством об отмене запрета выжившим из легионов Вара входить в Италию. Арминий выжил, но его союз был разрушен, и слухи из-за реки говорили о нарастающей волне негодования по отношению к нему. Кампания следующего года в Германию сломит последнее сопротивление племен. После этого, решил Тулл, он подумает об отставке – может быть, даже о женитьбе.

Под огромной каменной аркой они вышли на ветреный осенний воздух. Справа, за нисходящим склоном пологого холма бежала широкая извилистая серебристая полоса Ренуса. На воде были видны патрульные суда, которым было поручено следить за тем, чтобы ночная атака, совершенная ранее в этом же году, не повторилась. Десятки кораблей были пришвартованы у деревянных причалов, их экипажи ремонтировали повреждения, нанесенные штормом по пути домой. На дальнем берегу, непреступном и поросшем деревьями, не было ни души. За фортом наверняка кто-то наблюдал, но Тулла это не волновало. Они могли строить планы и потворствовать своему сердцу, но любая попытка пересечь реку обойдется им дорогой ценой.

— Господин.

Голос Метилия вернул Тулла в настоящее. Он был поражен, увидев Сирону, Артио и Скилакса, присоединившихся к их отряду. Они ждали недалеко от главных ворот. Сирона была одета в красивое темно-красное платье из тонкой ткани; На Артио была ее лучшая одежда. Шерсть Скилакса была вычищена до блеска. Застигнутый врасплох, Тулл удивился: — Сирона?

Она засуетилась рядом с ним. — Пизон был хорошим человеком. Он не так часто напивался до беспамятства, как некоторые из твоих солдат. Он мне нравился. Артио тоже, а Пизон любил Скилакса. Мы здесь, чтобы отдать ему дань уважения.

Первой мыслью Тулла было попросить их уйти, но сжатые челюсти Сироны и покрасневшие глаза Артио остановили его. Они имеют право быть здесь, решил он. Женщины плохо знали Пизона, но молодой солдат был для него как семья, как Сирона и Артио. Кроме того, две женщины оплакивали его потерю. — Спасибо, — прошептал он.

В ответ Сирона взяла его под руку. Артио взяла другую руку Сироны.

Фенестела посмотрел на Тулла с неподдельным удовольствием. Метилий и остальные тоже казались довольными, что усилило застенчивость Тулла. Однако он не собирался позорить Сирону, стряхнув ее руку, поэтому поднял подбородок и пошел дальше. Несмотря на смущение, вскоре он почувствовал себя хорошо. Крошечная улыбка озарила лицо Тулла. За всю свою карьеру он никогда не видел себя таким.

В нескольких сотнях шагов от оборонительного рва форта стали появляться первые надгробия. Тела нельзя было хоронить в стенах поселения, но дорога к викусу была усеяна могилами солдат, служивших в местных легионах. Однажды сам Тулл будет лежать там. Однако не сегодня и, как он надеялся, не в ближайшие годы.

Взгляд его блуждал по каменным плитам с нарисованными на них изображениями легионеров, кавалеристов и офицеров. По правде говоря, некоторых из мертвых он знал больше, из-за чего чувствовал себя некомфортно. Это была цена за службу в Ветере на протяжение более двух десятилетий. «По крайней мере, у этих людей есть могилы, — подумал Тулл, — не то, что у его людей в лесу». Он отогнал мрачные воспоминания. Сегодня речь шла о том, чтобы почтить память Пизона, вспомнить его таким, каким он был. Они также будут чествовать живых, тех, кто был здесь, кто выжил в котле крови, грязи и смерти.

Словно прочитав его мысли, Сирона сжала его руку. Тулл бросил на нее благодарный взгляд.

В полумиле от форта процессия остановилась. Трубачи затрубили последнюю серию нот. Носильщики сложили свою ношу. В тишине скорбящие образовали неполный круг вокруг новой надгробной плиты, ее свежие цвета были яркими и привлекательными. Германик за это не платил – об этом позаботились товарищи Пизона.

Вместе с Метилием и Дульцием Тулл выбрал место для возведения надгробия, место с прекрасным видом на форт, викус и Ренус. Самое главное, он находился рядом с мемориалом Вителлию, друга Пизона, умершего в прошлом году. Тулл несколько раз видел камень в мастерской каменщика во время его изготовления, в последний раз только накануне, но он не ожидал такого эмоционального удара, стоя перед ним: осязаемого, неослабевающего доказательство того, что Пизон мертв.

Между двумя резными колоннами под наклонной крышей Пизон смотрел на мир. Он был в полном доспехе, со щитом в одной руке и копьем в другой. Каждая деталь его снаряжения была вырезана с поразительной точностью и хорошо окрашена. Тулл одобрил. «Из тебя получился бы хороший тессерарий», — подумал он.

— Мы пришли, чтобы вспомнить нашего брата Пизона, — сказал он. — Некоторые из вас знали его лучше, чем другие, но все мы согласны с тем, что он был хорошим солдатом. Он был храбрым и не боялся рисковать своей жизнью ради других. Пизон сделал бы все для своих друзей. Он любил пошутить, и иногда его чувство юмора заводило его в опасные ситуации. Я мог бы кое-что сказать о его собаке Макуле и палатке некоего легата, но даже здесь рекомендуется соблюдать осторожность. — Взгляд Тулла скользнул по его улыбающимся людям.

Он позволил их привязанности к Пизону на мгновение усилиться, прежде чем продолжить: — Смерть Пизона была печальной. Этого не должно было случиться, могут сказать некоторые. В дни после его кончины я придерживался этого мнения. Теперь я думаю иначе. Не нам, смертным, решать, кому жить, а кому умереть. Боги дают и забирают, когда им заблагорассудится. Многие говорят, что божества, которым каждый из нас благоволит в жизни, несут ответственность за нашу смерть. Пизон любил Фортуну. Я вижу, вы киваете – большинство из вас рано или поздно проигрывали ему деньги в кости. Я думаю, что Фортуна, как бы она ни была непостоянна, решила вернуть Пизона домой. Вместо того, чтобы горевать, наполните свой разум образом того, что он по ту сторону, обирает наших товарищей.

Все улыбнулись. Метилию выдавил смешок.

Тулл изучил слова, начертанные под изображением Пизона, и медленно начал читать их вслух. — Богам подземного мира. Марк Пизон из голосующего племени фабианцев из Мутины. Легионер Пятого и Восемнадцатого легионов, он прожил двадцать семь лет. Он пал в Германии. — Голос Тулла сорвался. — Его товарищи установили этот камень.

Наступила тишина. Головы были склонены. Ветер шелестел в короткой траве. Скилакс заскулил, и Макула подражала ему, как будто они тоже скорбели. Тулл поймал взгляд Метилия и кивнул. Оставшиеся товарищи из контуберния Пизона просунули веревки под гроб и вместе двинулись к краю глубокой квадратной ямы, вырытой перед надгробной плитой. Скорбящие расположились вокруг могилы. Рука об руку товарищи Пизона опустили гроб в землю; затем осторожно потянув, они освободили веревки. С мрачными лицами Метилий и Дульций начали закидывать землю лопатой в яму. У Артио вырвался всхлип, и Тулл успокаивающе положил руку ей на плечо. Он был благодарен за теплоту прикосновения Сироны с другой стороны.

— Покойся с миром, брат, — сказал Метилий, когда земля была выровнена. Он склонил голову, сигнал для всех сделать то же самое.

Закрыв глаза, Тулл вспоминал своих людей, погибших не только в засаде Арминия и последующих кампаниях, но и за долгие годы, прошедшие с тех пор, как его повысили до центуриона. Их было так много, что Тулл не мог назвать им число. По большей части хорошие люди. Прекрасные солдаты, которые выполняли его приказы и до конца стояли плечом к плечу со своими товарищами. Пизон был одним из лучших. О большем Тулл и мечтать не мог. «Тебя никогда не забудут, брат», — подумал он. «Покойся с миром».

Молчание длилось долго.

Наконец, почувствовав холод, Тулл заговорил. — Пришло время выпить за Пизона. Кто со мной?

Поднялся громкий хор одобрения.

— К «Быку и Плугу», — сказал Тулл. — Выпивка за мой счет.

— Пизону бы это понравилось, господин, — ухмыльнулся Метилий.

Как Туллу хотелось, чтобы Пизон стоял там с остальными. Невыполнимость желания вернула его уныние, когда он вел провожающих к дороге. Стараясь не показывать этого, он улыбнулся и сделал вид, что слушает болтовню Артио.

Тулл не успел уйти далеко, когда высокие гряды серых облаков над головой разошлись. Повинуясь наитию, он повернулся. Солнечный свет падал на надгробие Пизона, освещая его изображение.

Сердце Тулла согрелось.

Пизон наблюдал – он был в этом уверен.

Эпилог

Весна, 20 г. н.э.

Глубоко в Германии

В центре переполненного длинного дома, посылая волны жара к прямоугольнику столов, полыхал костер. Свинья, подвешенная на вертеле над огнем, готовилась с рассвета; комната была наполнена насыщенным, аппетитным запахом. Краснолицые женщины подавали собравшимся воинам тарелки с дымящимся мясом так быстро, как только можно было срезать плоть с костей. Охотничьи собаки рыскали под ногами, выискивая упавшие объедки. Мальчишки нескончаемой вереницей двигались от бочек, сложенных у одной из боковых стен, и несли измученным жаждой мужчинам кружки с пивом. Пьяное пение, смех и крики перекликались в оглушительной какофонии звуков.

Гервас прибыл в поселение хаттов в начале дня, один из избранной группы последователей, выбранных для сопровождения Арминия в его поисках союзников. Это была невыполнимая задача с тех пор, как они были разбиты легионами Германика у Вала Ангривариев. Тщетность текла по венам Герваса. Они больше не объединяли племена против римлян. Поскольку год за годом проходило без нового вторжения, казалось, что – по какой-то причине – легионы никогда больше не переправятся через Ренус в полном составе. Теперь целью Арминия было стать королем племен. «Почему же я до сих пор служу ему»? — недоумевал Гервас. Это был вопрос, который он задавал себе все чаще и чаще в последние месяцы.

И все же сейчас Арминий был ему дорог. Лишенный цели после победы римлян четыре года назад, жаждущий обрести отца, после смерти Герульфа, Гервас был счастлив остаться с Арминием, а не возвращаться в свое племя. Вождь херусков был высокомерным и непостоянным, это правда, но он также был щедрым и сердечным, и скор на похвалу. Весной и летом, проведенными в разъездах между территориями племен в поисках союзников, Гервас стал самым верным последователем Арминия. Окруженный вниманием, он похоронил свои подозрения о том, что его лидер был ответственен за смерть Герульфа. Время от времени к нему возвращались дурные мысли, но, наслаждаясь своим новым, возвышенным положением, Гервас не обращал на них внимание.

Он поерзал на жесткой скамье, тщетно пытаясь подслушать разговор Арминия с Адгандестром, вождем крупной фракции племени хаттов. Позиция Герваса – посередине одной из сторон прямоугольника – и шум, производимый по крайней мере четырьмя десятками пьяных воинов, делали его задачу невыполнимой. Гневное выражение лица Арминия и тычущий в него указательный палец выдавали в нем несчастного человека. Он никогда не был полностью доволен, думал Гервас с клокочущим негодованием, если люди не подчинялись его желаниям.

Было ясно, что Адгандестр, рыжеволосый тип с лицом хорька, не преклонял колени – даже сейчас он что-то крикнул Арминию и ударил кулаком по столу, отчего тарелки и чашки разлетелись в стороны.

«Какой еще реакции ты ожидал от него, Арминий»? — подумал Гервас. Племенам не нужен один вождь. Им не нужен король.

С кислым лицом Арминий поднялся со своего места и протолкался сквозь толпу слуг, стоявших позади хозяина и других вождей.

Предполагая, что Арминий опорожняет полный мочевой пузырь, Гервас снова обратил внимание на свою тарелку с мясом. Его кружка с пивом осталась почти нетронутой; он предпочитал сохранять контроль над своими чувствами, в то время как окружающие впадали в пьянство. Возможно, разногласия были вызваны чем-то другим, а не признанием превосходства Арминия, сказал он себе.

— Наслаждаешься пиршеством? — Дыхание Арминия, горячее и с привкусом пива, коснулось его уха.

Удивленный, Гервас обернулся, натягивая ожидаемую улыбку. — Да, здесь достаточно уютно. Как дела с Адгандестром?

— Дурак. Он дурак. — Слюна слетела с губ Арминия. — Он меня не слушает. Говорит, что хатты и так счастливы.

Гервасу следовало молчать – Арминий был пьян, – но он больше не мог сдерживаться. — Может быть, он прав.

— А? — Налитые кровью глаза Арминия вонзились в глаза Герваса. — Ты так думаешь?

— Ответ один и тот же от каждого вождя. Они пойдут за тобой против римлян или если это поможет их ссоре с другим племенем, но они не хотят, чтобы ты их возглавлял. — Гервас поколебался, а затем сказал: — Наши народы противятся одной лишь мысли об едином правителе, Арминий.

— Ты ошибаешься. Ранее ко мне обратились за советом трое вождей. Они недовольны Адгандестром. Если я помогу свергнуть его, они поддержат мои притязания на лидерство в племени хаттов.

Гервас не хотел верить тому, что слышал. — Свергнуть его?

С волчьей улыбкой Арминий лукаво провел пальцем по горлу. — Ты поможешь мне, не так ли?

Несмотря на жару длинного дома, Гервас вздрогнул. Затем его наполнила раскаленная добела ярость. Арминий только что косвенно признался в убийстве Герульфа. Гервас видел, как он, раздраженный воинственным характером Герульфа, отдавал приказ Мело. «Я был слеп эти четыре года», — подумал он. «Слеп и глух».

— Сегодня вечером мы найдем подходящий момент. — Арминий наклонился ближе. — Ты со мной?

— Конечно. Я буду ждать твоего сигнала.

— Хороший парень. — Арминий взъерошил ему волосы и хрипло сказал: — Ты мне как сын.

Несмотря на его ярость, в горле Герваса образовался ком, не дав ему ответить. Он кивнул.

— Я пойду наружу. Природа зовет. — отмахнулся Арминий.

Краткий миг Гервас боролся с самим собой. Арминий не заслуживал жалости, решил он. Воспоминания о Герульфе ярко вспыхнули в его памяти. Умение спорить не было поводом, чтобы быть задушенным в сугробе. «Кровь всегда гуще воды», — подумал Гервас.

Он подождал, пока Арминий не вышел наружу. Затем, коснувшись кончиками пальцев рукояти кинжала, он не спеша направился к ближайшей двери.