Шеридан Энн

ДИКАРИ

Развращенные грешники (Книга 3)

Шеридан Энн

Шеридан Энн

ДИКАРИ: Развращенные Грешники №3

Авторское право © 2022 Шеридан Энн

Все права защищены

Впервые опубликовано в 2022 году

Энн, Шеридан

ДИКАРИ: Развращенные Грешники №3

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия — плод воображения автора. Любое сходство с реальными событиями или людьми, живыми или умершими, является полностью случайным.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любом виде переплета или обложки, отличном от того, в котором она опубликована, и без наложения аналогичных условий, включая это условие, на последующего покупателя.

Дизайн обложки: Шеридан Энн

Фотограф: Корабкова

Монтаж: Хизер Фокс

Форматирование: Шеридан Энн

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Для получения дополнительной информации о серии "Развращенные грешники" и всех других моих работах присоединяйтесь к моей группе Facebook — "Книжные малышки Шеридан".

Здесь мы несем чушь, извращаемся по поводу сексуальных мужчин и пытаемся забыть, что иногда мир — дерьмовое место. :)

Давай, нажми присоединиться! Я знаю, ты хочешь!

Увидимся там!

А, кто не хочет побаловаться с несколькими дикарями???

А, кто не хочет побаловаться с несколькими дикарями???

Кроме того, вот изображение двух стадий скорби, следующих за кульминацией "ЯЗЫЧНИКОВ".

Введение

Введение

Шалтай-Болтай сидел на стене.

Дикари восстают, смотрите, как они падают.

Вся душевная боль и все страдания.

Не смогут собрать меня заново.

Ничто не сравнится с запахом разлагающегося тела.

А быть запертой в одной камере с ним под жарким солнцем пустыни... это просто отвратительно.

В один момент мне казалось, что у меня есть все, что нужно в этом темном мире, а в другой - что я стала пленницей коварного плана Джованни. Не знаю, как, но я выберусь отсюда, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Джованни не победит, и я не остановлюсь, пока я не сомкну пальцы вокруг его горла и не вонжу нож в его плоть. Он забрал у меня все. Мою свободу, мой дом... мою кровь, но у него никогда не будет моей воли к выживанию.

Роман, Леви и Маркус где-то там. Они ищут меня и не остановятся, пока не прольют столько крови, сколько потребуется, чтобы вернуть меня в свои крепкие объятия. Я должна в это верить, потому что если я не поверю, то сгину здесь. Я потеряю себя, а мне слишком нравится эта новая жизнь, чтобы отказываться от нее сейчас.

Эта злая игра жизни и смерти только что приняла худший поворот, и в этой схватке все пройдут проверку на верность, но, как и на войне, не все выберутся живыми.

Эни, мини, мини, мо.

Кто из ДеАнджелисов должен уйти?

"Развращенные грешники" — это новый взрослый, мрачный, обратный Гарем, современный романтический цикл. Он содержит откровенный сексуальный контент, сексуальное насилие, графическое насилие и грубую лексику. Рекомендуется для зрелых читателей.

"Развращенные грешники" запланированы как серия из четырех книг.

1

1

Леви

Приятный звук хруста костей под моей бейсбольной битой никак не ослабляет ярость, пульсирующую в моих венах.

Кто-то знает, где, черт возьми, Шейн, и я не уйду, пока не вырежу языки всем, кто отказывается говорить. Хотя я не могу гарантировать, что мои братья или я не положим конец жалким жизням этих ублюдков до того, как мы выясним местонахождение Шейн. Что я могу сказать? Мы в отчаянии, а вы не можете винить отчаявшегося человека за то, что он делает с оружием в руках, особенно когда речь идет о Шейн Мариано.

— Я становлюсь нетерпеливым, — рычу я, моя грудь вибрирует от гнева, когда сама картина того, как мой отец мучает Шейн, заставляет мой желудок сжиматься от беспокойства. Бог свидетель, эта девушка уже достаточно настрадалась от наших рук, ей не нужна херня еще и моего отца.

Я пристальным взглядом смотрю в мертвые глаза охранника, и нет никаких сомнений, что он произносит свои последние молитвы. Если этот ублюдок не заговорит и не скажет мне, где, черт возьми, моя девушка, он не доживет до следующего восхода солнца, не говоря уже о еще одной гребаной минуте.

Кого я обманываю? Он мог бы рассказать мне все, что я хочу знать, и предложить мне, блядь, услугу "от двери до двери", чтобы я поехал и забрал ее, и я все равно не позволил бы этому мудаку выйти отсюда живым. Даже если он ни черта не знает. Это просто цена, которую ты платишь за то, что являешься одним из приспешников моего отца. Это жизнь, на которую ты подписываешься.

Охранник моего отца сплевывает кровь мне под ноги и сердито смотрит на меня из-под густых темных ресниц.

— Иди к черту.

Вот дерьмо. Теперь он взял и сделал это.

Ярость пульсирует во мне, и я издаю рев, когда моя бита обрушивается на его ребра с такой силой, что даже мой отец преклонился бы передо мной. Бита раздавливает ему ребра, и этого удовлетворения едва хватает, чтобы я мог дышать.

Охранник вскрикивает, прежде чем быстро превратить свою боль в низкое, яростное рычание, сжимая руки в крепкие кулаки. Он потеет, его дыхание становится прерывистым, когда он стискивает челюсть, пытаясь не закричать, а его кости ломаются под моей битой. Я должен отдать должное этому парню, он крепкий орешек. Он прилагает все усилия, но всего несколько дней назад я смотрел ему прямо в глаза за мгновение до того, как он выстрелил из электрошокера в покрытое шрамами, ноющее тело Шейн и бросил ее на землю на нашей гребаной подъездной дорожке. Этот образ подстегивает меня.

Никто не отнимет у братьев ДеАнджелис их собственность, и не остается безнаказанным, особенно мой отец.

От того, что он держит язык за зубами, по моим венам разливается раздражение, и беспомощность начинает переполнять меня. Прошло два дня. Два долгих гребаных дня, и каждая проходящая секунда - это еще одна секунда, когда мы ее подводим.

Мои братья молча дымятся у меня за спиной. За последние сорок восемь часов они замучили достаточно ублюдков, чтобы знать, чем это закончится. Один взгляд на Романа говорит мне, что он в нескольких шагах от того, чтобы вмешаться и разобраться с этим самому, в то время как уничтожающий взгляд Маркуса предупреждает меня, что он вот-вот сломается.

Одно дело, когда один брат ДеАнджелис находится на грани срыва, но подтолкнуть всех троих к краю и угрожать столкнуть нас вниз означает, что полетят головы, прольется кровь и будет испытано терпение - терпение, которым не обладает ни один из нас.

Голова охранника запрокидывается, и он смотрит в затемненный потолок, втягивая воздух сквозь сжатую челюсть, и я не сомневаюсь, что его раздробленные ребра пробили легкое.

— Последнее предупреждение, прежде чем я отрежу тебе язык. Где она, черт возьми?

Охранник рычит, вырываясь из пут, и когда его взгляд отрывается от потолка, чтобы снова встретиться с моим, я точно знаю, как это будет происходить.

— Как будто я когда-нибудь сказал бы вам, больные ублюдки.

Я легонько размахиваю битой перед собой, достаточно, чтобы она задела его причиндалы, и наблюдаю за страхом в его глазах, когда я наклоняюсь к ней, медленно раздавливая все под ней.

— Какой позор, — бормочу я, по-настоящему разочарованный его неспособностью принять правильное решение. — В другой жизни из тебя вышел бы хороший солдат для нас. Мы бы даже относились к тебе хорошо. Солдат, который отказывается говорить, - это преимущество, но ты также солдат, который настолько ослабил бдительность, что попал в плен, и это для нас не что иное, как заноза в заднице.

Его дыхание становится более прерывистым, а взгляд становится более враждебным.

— Я никогда не буду на тебя работать.

Маркус смеется и отталкивается от окровавленной стойки, медленно шагая к нашему заложнику, в то время как я отпускаю его яйца и оставляю биту висеть рядом со мной. Маркус опускает взгляд на красный шрам на тыльной стороне своей руки, туда, куда Шейн ударила его ножом и в конечном итоге завладела его сердцем, и этот небольшой жест говорит мне, что все, что он делает с этого момента, делается для нее.

— Посмотри на себя, ты полагаешь, что после этого сможешь принимать решения, например, на кого работать, — бормочет Маркус, обходя охранника, пока не встает за его стулом, а резкий свет мягко качается над ними. — Позволь мне быть предельно ясным. Ты не выйдешь отсюда живым. Ты умрешь здесь сегодня ночью, но у тебя есть выбор относительно того, как это произойдет. Это может быть быстрая или самая жестокая смерть, которую только может испытать мужчина. Ты знаешь, где он ее держит. Просто скажи нам то, что нам нужно знать, и мы будем добры. Но продолжишь молчать, и Роман вырвет тебе кадык голыми руками.

Роман выпрямляется рядом со мной при мысли о жестоком убийстве этого человека.

— Я ни хрена не скажу, — выплевывает охранник, отшатываясь от Маркуса, когда тот приближается еще на дюйм.

— Вот дурак, — смеется Маркус. — Ты так боишься нашего отца или по глупости веришь, что обязан быть ему верным?

Охранник сжимает челюсть и старательно смотрит в другой конец комнаты, избегая зрительного контакта, и его ответ предельно ясен. Этот мужчина - маленькая сучка без характера и абсолютно без признаков наличия яиц. Черт возьми, у Шейн яйца больше, чем у этого парня.

Роман подходит ближе, засовывает руку в карман и нащупывает длинную острую булавку, которую, как я знаю, он там прячет. Он смотрит вниз на жалкое подобие человека, испытывая лишь отвращение.

— Ты идиот, что боишься нашего отца больше, чем нас. Ты не обязан быть ему верным. В конце концов, он знает, что ты здесь, и оставил тебя умирать. Он не придет для того, чтобы спасти тебя. Ничто не помешает нам покончить с твоей жизнью сегодня вечером, так что отнесись к этому с умом. Расскажи нам то, что нам нужно знать, и ты быстро умрешь, в противном случае ты на горьком опыте убедишься, что все те истории, все те перешептывания, которые ты всегда слышал о нас, - правда.

Охранник с трудом сглатывает, но его дерзкая, упрямая натура держит рот на замке.

Роман вытаскивает из кармана длинный металлический штырь, и я делаю шаг в сторону.

— Я собираюсь спросить тебя еще раз, — предупреждает Роман ядовитым тоном. — Где Джованни держит Шейн Мариано?

Охранник вызывающе вздергивает подбородок, и на его губах растягивается злая усмешка.

— Твой рот, несомненно, хорошо бы смотрелся, на моем члене.

Аааа, черт. Нас ждет долгая ночь.

Роман смеется, и от этого звука у меня по спине пробегают мурашки.

— Если ты хотел отсосать мне, все, что тебе нужно было сделать, это попросить.

Охранник напрягается, и Маркус склоняется над ним, сжимая руки на запястьях парня, удерживая его неподвижно, когда Роман встает прямо перед ним. Я напрягаюсь, каждый момент драматизма Романа добавляет еще одну секунду, прежде чем я смогу наконец добраться до своей девушки.

Охранник опускает взгляд, полагая, что Роман сейчас выхватит свой член и заставит его проглотить его, но он никогда этого не сделает. За эти годы Роман засовывал свой член в самые сомнительные места, но он никогда бы не рискнул, чтобы его откусили вот так. Хотя, если это вызовет волну паники в жилах охранника, то я только за. Кроме того, Роман не стал бы портить жизнь Шейн, отдавая этому парню то, что так явно принадлежит ей несмотря на то, что они оба это отрицают. У Романа чертовски серьезный стояк на эту девушку, и это становится очевидным, когда он берет указательный палец охранника и вдавливает острие булавки чуть ниже ногтя.

Охранник дергается, пытаясь освободиться от захвата Маркуса и Романа, но он в ловушке, а сломанные ребра и пробитое легкое делают его усилия смехотворными.

— Скажи нам, где он ее держит, — бормочу я, мой голос мрачен и полон смертельного обещания уничтожить его.

Роман выжидает, а когда тот отказывается отвечать, нажимает на булавку, пронзая кончик пальца и проталкивая ее глубоко под поверхность. Булавка царапает кость, и я с болезненным удовлетворением наблюдаю, как она движется под кожей.

Охранник рычит, из его глаз текут слезы, а Маркус смеется ему в ухо. Но я не могу отвести глаз. Мое сердце бешено колотится, болезненное чувство пытки наполняет мои вены вызывающей привыкание силой. Булавка вонзается прямо в костяшку пальца охранника, и я улыбаюсь, зная, что одно быстрое движение Романа - и булавка пронзит его плоть, оторвав весь ноготь, и заставит его разлететься по комнате. Держу пари, он даже сможет попасть этим маленьким ублюдком в дальнюю стену.

Черт, это, должно быть, больно. Я видел плохую сторону моего старшего брата больше раз, чем могу сосчитать, но я никогда не выводил его из себя настолько, чтобы он попробовал это дерьмо на мне. Хотя он бы этого не сделал. Кровь гуще воды, и, несмотря ни на что, мы прикрываем друг друга.

Охранник вопит, слабея с каждой секундой, и Роман отпускает булавку, оставляя ее торчащей из пальца.

— Что это будет? — спрашивает он. — Все еще будешь держать язык за зубами или твой язычок собирается разжаться?

Охранник отводит взгляд, и Роман смеется, прежде чем согнуть пальцы и осторожно щелкнуть по концу булавки, посылая обжигающую волну боли по пальцу парня. Я не могу сдержать ухмылку, которая растягивает мои губы. Роман всегда мог пытать так, как мы с Маркусом просто не умеем. Маркус необузданный и легко увлекается. В ту секунду, когда он видит хоть немного брызг крови, его уже не остановить. Он должен украсить ею всю гребаную комнату. А я? Я люблю, когда мои убийства просты. Вплоть до того, что мне не нужно потом убирать за собой, хотя, если преступление требует сурового наказания, то я более чем счастлив подыграть.

Однако Роману нравится, когда его жертвы молят о пощаде, и он верит, что если они до сих пор не проклинают его имя в аду и не заставляют мертвых бояться его, то он недостаточно хорошо справился со своей работой.

Зная, что парень не собирается говорить, Роман снова лезет в карман и вытаскивает вторую булавку. Я закатываю глаза. Если первая булавка не заставила его говорить, то и вторая не сработает. Этот чисто для развлечения.

Роман встает прямо между колен парня и наклоняется, чтобы встретиться с ним взглядом, прежде чем дотянуться до пряжки его ремня. Не произнося ни слова, Роман снимает с мужчины ремень и стягивает джинсы до колен. Он смотрит на маленький отросток, прижатый к его правому бедру, и его лицо искажается от отвращения. Роман протягивает булавку между ними, давая охраннику возможность рассмотреть ее крупным планом, позволяя ему увидеть, насколько она толстая, длинная и острая на самом деле.

— Ты когда-нибудь играл в "Прищеми хвост ослу"? — Роман размышляет, когда глаза парня расширяются от ужаса. — Наша версия немного отличается. Впрочем, она не менее забавна.

— Ничего страшного, — шепчет Маркус ему на ухо. — Все равно не похоже, что ты сможешь использовать его после этого.

Охранник всхлипывает, его брови хмурятся от страха, когда Роман наклоняется и берет в руку вялый член парня. Я вздрагиваю, как никогда счастливый от того, что Роман вытянул короткую соломинку в этой игре. Я не могу сказать, что завидую ему прямо сейчас, хотя, зная Романа, он не обращает внимания на то, что у него в руке член другого мужчины, и уже получает удовольствие от страха, который он вызывает.

Что я могу сказать? Роман, возможно, самый осторожный и собранный из нас троих, но он так же болен, как и Маркус.

Кончик булавки прижимается к кончику его члена, и Роман ухмыляется, прежде чем медленно поднять взгляд, чтобы встретиться с глазами охранника. Он потеет, понимая, что это значит для него, хотя это и не имеет значения. Единственный способ покинуть этот склад - это в мешке для трупов.

Он качает головой, умоляя моего старшего брата избавить его от мучений, но Роман не из тех, кто улавливает тонкие намеки.

— Пожалуйста, — всхлипывает он, слезы наполняют его налитые кровью глаза. — Нет. Пожалуйста. Нет.

Роман выгибает бровь, и пока Маркус удерживает его, он засовывает острый кончик булавки в маленькое отверстие на головке его члена. Охранник кричит, его леденящий кровь голос эхом разносится по пустому складу.

— СТОЙТЕ! ОСТАНОВИТЕСЬ. Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно.

Роман не останавливается. Он уже знает, чего мы хотим.

Рука Маркуса ложится ему на горло, а мои пальцы сжимают нож, лежащий на стойке позади меня, бейсбольная бита давно забыта. Маркус откидывает его голову назад, встречаясь с его испуганными глазами, когда Роман глубже втыкает булавку в его причиндалы.

— ГДЕ ОНА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ? — Маркус рычит.

Охранник плачет.

— Я… Я не знаю, — говорит он, по его лицу текут слезы. — Я слышал только слухи.

Роман толкает глубже.

— Скажи мне то, что я хочу знать, и я смогу сделать так, чтобы все это исчезло.

— Хижина, — торопливо произносит он, его дыхание затруднено и напряжено.

Роман опускает лицо, его челюсти сжаты от разочарования.

— Где? — он сплевывает.

— Я... Я… Я не знаю. Где-то в пустыне. Они мне ничего не говорят, — всхлипывает он.

Затем Роман просто так выдергивает булавку из члена, и парень напряженно выдыхает, но его облегчение недолговечно, когда я занимаю место Романа и перерезаю ему горло одним простым движением запястья. Роман роняет окровавленную булавку и протягивает руку, затем, как и обещал Маркус, Роман просовывает руку через отверстие в его ране и вырывает ему кадык, обрывая жалкую жизнь охранника.

— Ну, блядь, — выплевывает Маркус, отпуская голову парня и отступая назад только для того, чтобы вытереть кровь со своих рук о рубашку парня. — Она в пустыне? Как, черт возьми, мы должны найти ее там?

Роман качает головой, роняя кадык охранника к своим ногам и стряхивая остатки крови с руки, как будто это вызывает у него отвращение.

— Никаких гребаных идей, — бормочет он, стиснув зубы, зная, что, хотя мы и получили ответы, которые искали, это лишь отбросило нас на десять шагов назад. — Я даже не знал, что у отца есть хижина, но я не удивлен. Это как раз то дерьмо, которое он мог бы сделать, чтобы поиметь нас.

Бросив нож обратно на стойку, я разочарованно вздохнул.

— Если бы только у нее все еще был этот гребаный маячок...

— Да, — усмехается Маркус, обходя связанное тело и хватая меня за ворот рубашки. — Кто в этом виноват? Если бы вы, два ублюдка, не подняли свои гребаные руки на мою девушку, мы бы не оказались в этой ситуации.

Чувство вины переполняет меня. Он прав. Мы с Романом решили не доверять ей, когда Маркус лежал в постели, истекая кровью от огнестрельного ранения, и посмотрите, к чему это, блядь, нас привело. Теперь я знаю, что лучше не подвергать сомнению слова Шейн, но это был урок, который мы все усвоили наихудшим из возможных способов. Она говорит мне, что пережила это, но даже сейчас, когда я застаю ее врасплох и сдвигаюсь хоть на дюйм, то, как она вздрагивает, убивает меня.

Но после того, что я сделал, что сделал Роман, я бы отдал все, что у меня есть, только чтобы убедиться, что она в безопасности. Черт возьми, я бы сделал это в любом случае, но теперь я обязан служить ей всю жизнь. Я бы упал на колени и вынул для нее сердце прямо из своей груди, если бы она попросила об этом, даже если бы она намеревалась раздавить его.

— Прекрати это, — требует Роман, не в настроении вести тот же разговор, который мы вели миллион раз за последние несколько недель, каждый раз заканчивающийся одинаково - Маркус хочет убить меня, и, блядь, я почти позволил ему это. Если бы не то, как сильно я хочу увидеть, как Шейн возвысится, то я уверен, что уже позволил бы ему сделать самое худшее.

Роман встает между мной и Маркусом и отталкивает его назад.

— Мы оба виноваты в том, что случилось с Шейн, но не делай вид, что ты не знал об этом гребаном маячке. Ты знаешь каждый шрам на ее теле, ты знал, что он исчез, как только увидел ее. Мы должны были установить ей новый, прежде чем идти на ту вечеринку в гробнице. Мы все ее подвели. А теперь прекрати, блядь, хандрить по этому поводу и помоги мне найти способ найти эту чертову хижину, или, клянусь Богом, Марк, я оставлю тебя на земле прямо рядом с этим ублюдком.

Маркус сжимает челюсть, ничего так не ненавидя, как то, что наш старший брат поставил его на место, но Роман прав. Эти дополнительные минуты, потраченные впустую на то, чтобы злиться и обвинять друг друга, ни на йоту не приближают нас к Шейн, а в таком мире, как этот, дорога каждая секунда.

2

2

Шейн

Гнилостный запах разлагающегося тела Фелисити застревает у меня в носу и вызывает тошноту. Хотя после двух дней такого положения я решила, что уже привыкла к нему. Нет, что за чушь это была. Я никогда к этому не привыкну. Жар, циркулирующий вокруг клеток, тоже не помогает. Здесь как в сауне с гниющей плотью и личинками.

Лужи крови поддерживали влажность в этой грязной камере большую часть вчерашнего дня, привлекая всех насекомых, пока суровая жара пустыни, наконец, не начала все высушивать, в том числе кровь Фелисити на моей одежде и коже.

Я никогда в жизни не испытывала такого отвращения, что, безусловно, делает меня ужасным человеком, учитывая, что эта бедная женщина рядом со мной рассталась с жизнью всего каких-то сорок восемь часов назад после того, как вытолкнула из себя ребенка - причем ребенка Романа. Но, с другой стороны, это разлагающаяся плоть, и это худшая вещь в мире.

При этой мысли меня охватывает чувство вины. Я не должна зацикливаться на запахе. Я должна сосредоточиться на том, чтобы выбраться отсюда и держаться подальше от ее тела. Я ни в коем случае не хочу проявить к ней неуважение, потому что, когда парни в конце концов придут за мной, они захотят похоронить ее должным образом, и я могу только представить, какие грязные комментарии и ехидные замечания я получу от Романа, если я каким-либо образом причиню вред ее телу, пытаясь отодвинуть ее в сторону.

Черт. Что, блядь, со мной не так?

Она только что умерла после того, как ее держали в заложницах, и она рожала в камере. Ее ребенка украли прямо у меня из рук через несколько мгновений после того, как я пообещала ей, что буду беречь его. Я ходячее гребаное проклятие.

Мысль о ее украденном ребенке, драгоценном новорожденном сыне Романа, заставляет мой взгляд в миллионный раз скользнуть по ее лицу. Я нахожусь в этой тесной камере уже два дня, и, честно говоря, здесь действительно не на что больше смотреть, кроме сучки, которая сидит через узкий, сырой коридор.

Я останавливаю взгляд на лице Фелисити, и становится ясно, почему Роман был так в нее влюблен. С легким румянцем на щеках и чистыми, объемными волосами она была бы сногсшибательной. Но та ее версия, которую я встретила, была призраком женщины, которой она была раньше. Что отстойно, так это то, что спустя столько времени парни думали, что она мертва, и даже не пытались ее искать. Они могли бы спасти ее от этого. Они могли бы подарить ей целый мир, а Роман вырастил бы своего ребенка и играл бы в счастливую маленькую семью.

Они придут за мной. Я чувствую это своим нутром, всем сердцем, они придут. Они не оставят меня здесь гнить. Они - мой единственный шанс. Все, что я знаю, это то, что, когда они придут, я должна быть готова, потому что подобный шаг приведет к войне, войне гораздо большей, чем продолжающаяся погромная череда семейных убийств. Парни просто так не сдадутся и не примут это, как они привыкли поступать со всем остальным в своей жизни. Они будут жаждать мести, и я буду рядом, чтобы посмотреть, как это произойдет.

Мне нужно быть готовой.

Переводя дыхание, я прислоняюсь спиной к грязной земле, закрываю глаза и представляю, что я где-то в другом месте, что я не лежу рядом с разлагающимся трупом, что всякий раз, когда я двигаюсь, капли засохшей крови не оседают в пыли и не покрывают мою грязную кожу.

Опустив руки на лицо, я напрягаю свои

Мой желудок сжимается, и как раз в тот момент, когда я начинаю чувствовать знакомое жжение, подземную камеру наполняет нежелательный звук.

— Какого хрена ты делаешь?

Я резко распахиваю глаза, и смотрю в грязный потолок, чертовски хорошо понимая, что предпочла бы услышать голос Джованни, чем ее.

Ариана Мать Его... Черт, я даже не могу вспомнить ее фамилию. Как отвратительно с моей стороны. Парни мне вообще говорили ее? Может быть, она взяла фамилию ДеАнджелис после того, как вышла замуж за Джованни. Я бы не удивилась. Она всегда пускала слюни на члены ДеАнджелисов. Хотя, я не могу сказать, что виню ее. Не то чтобы я чем-то отличаюсь. Эти ребята ДеАнджелис действительно знают, как пользоваться своими причиндалами, и, черт возьми, они у них отличные.

Я тяжело вздыхаю и сажусь, опираясь на свои грязные руки, пока осматриваю камеру в поисках испуганного лица Арианы.

— Тренируюсь, — бросаю я ей в ответ. — А на что это похоже?

Она закатывает глаза, так же явно разочарованная разговором со мной, как и я ею.

— Я знаю, что такое гребаная тренировка, идиотка. Я имела в виду, зачем. Какой в этом смысл? Мы здесь сдохнем. Твои драгоценные парни-игрушки не придут нас спасать, и ты вряд ли ожидаешь, что Джованни будет продолжать платить этим мудакам, чтобы они нас здесь держали. Они уйдут в любой момент и оставят нас умирать с голоду.

Я смеюсь, позволяя злой ухмылке расползтись по моему лицу.

— Это мило, что ты думаешь, что парни спасут и тебя тоже.

Ее взгляд становится жестче, и я вздыхаю, желая, чтобы этот разговор закончился как можно скорее.

— Я хочу быть готовой. Когда придут ребята, они придут с оружием наперевес, и если мне нужно будет внести свой вклад, то я хочу быть готовой к этому.

Ариана приподнимает бровь и смотрит на меня как наивный маленький ребенок, который думает, что весь мир будет преподнесен ей на блюдечке с голубой каемочкой.

— А если они не придут?

Я пожимаю плечами, зная, что это не так. Они придут, чем бы им ни пришлось рисковать. Я абсолютно верю в них, несмотря на наше непростое и сомнительное прошлое.

— Они так не сделают.

Она закатывает глаза и что-то бормочет себе под нос.

— Черт возьми. Ты всегда срешь радугами и единорогами? Ты же знаешь, что жизнь не всегда складывается так, как ты думаешь, верно? В этой жизни никогда ничего нельзя гарантировать, и чем быстрее ты это поймешь, тем лучше. В противном случае ты ведешь себя к разочарованию.

— Твою мать, — ворчу я, ложась обратно, чтобы начать еще один раунд скручиваний, моя решимость не знает границ. — Ты всегда была озлобленной гадиной или это просто пришло с возрастом?

— Клянусь Богом, Шейн. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, я тебя задушу.

— Не задушишь, — бормочу я, чувствуя жжение глубоко в животе. — Ты никогда отсюда не выберешься, и я лично позабочусь об этом. Когда парни придут за мной, а они придут, мы с радостью уйдем без тебя. Ты заслуживаешь гораздо худшего, чем это, после твоей дерьмовой выходки с Лукасом Миллером.

Ариана прислоняется спиной к стене и тянется к пальцам ног, ей явно тесно в своей маленькой камере, как и мне, только она не делит свою с трупом, хотя, думаю, это моя вина.

— Трахни меня, — выдыхает она. — Ты такая гребаная соплячка. Я не знаю, что эти парни нашли в тебе. Ты ребенок с проблемами на плечах. А я чертова женщина.

— Поправка, — говорю я через глубокие вдохи, замирая в верхней точке скручивания, чтобы встретиться с ее жестким взглядом. — Ты отчаянная шлюха. Это большая разница.

Она игнорирует мой комментарий и задерживает мой взгляд еще на минуту.

— Не могла бы ты просто... остановиться. На тебе такие огромные розовые очки, что ты просто не можешь видеть сквозь брехню парней. Знаешь, они не непобедимы. Они всего лишь мужчины, и в один прекрасный день кто-нибудь возьмет над ними верх. Кроме того, если они собираются прийти за тобой, то где, черт возьми, они? Прошло два дня. Они, наверное, думают, что ты мертва, — говорит она, переводя взгляд на мертвое тело рядом со мной, — точно так же, как они думали, что она была мертва.

Дрожь пробегает по моей спине. Вполне возможно, они думают, что я мертва. Что все это просто у меня в голове, и они не заботятся обо мне так сильно, как я надеюсь. Что у них нет абсолютно никакого намерения приходить за мной, или что я была просто еще одной из многих девушек в их списке, которые приходили и уходили, чьи имена они не могут вспомнить, но в тот момент, когда я начну верить в это, я откажусь от любого будущего, которое у меня есть с ними. Они придут за мной. Я знаю, что придут.

Я качаю головой, слова кажутся чужими на моем языке.

— Если что-то случится, и они не придут, тогда... Черт, я не знаю. Я выберусь отсюда сама. Я найду способ, но если это время придет, я буду готова, и когда я освобожусь из этой гребаной маленькой камеры, просто знай, что я ни за что на свете не возьму тебя с собой.

Ариана закатывает глаза.

— Вау, какой шок, но не переживай из-за этого. Я лучше умру в этой камере, чем буду обязана тебе жизнью.

— Хорошо, я рада, что мы согласны в этом. Кроме того, я не из тех, кто таскает с собой мертвый груз.

Она приподнимает бровь.

— Прошу прощения?

Неподобающая леди усмешка срывается с моих губ.

— Ты меня слышала. Там гребаная пустыня. Ты не пройдешь и сотни футов, как рухнешь грязной кучей и будешь плакать из-за этого. Ты вернешься сюда и сдашься в плен. У тебя нет того, что нужно, чтобы довести дело до конца, и, вероятно, именно поэтому Роман никогда не боролся за тебя. Ты слаба, а такому мужчине, как он, нужна настоящая женщина рядом с ним, а не та, которая сломается и будет ныть под давлением обстоятельств.

Чувствуя себя слишком гордой за свою насмешку, я опускаюсь обратно и продолжаю тренировку, не думая ни о чем, кроме списка дел, которые мне нужно выполнить.

Убираться отсюда.

Перерезать Джованни горло.

Спасти ребенка Романа.

Я повторяю свой список снова и снова, как будто мое повторение может каким-то образом заставить все это произойти, и с каждым моим подъемом я ловлю на себе любопытный взгляд Арианы, все еще устремленный на меня.

— Что? — Я огрызаюсь, мне нужно немного отдохнуть, и мне не нравится, как она на меня смотрит. — Я больше не какая-то напуганная маленькая сучка, так что я могу гарантировать, что не собираюсь ползти по засохшей крови Фелисити, чтобы трахнуть тебя через решетку. Кроме того, ты действительно не в моем вкусе.

Она издает разочарованный стон, и я могу только представить, что другие женщины, запертые поглубже в камерах, должны думать о наших испорченных маленьких отношениях.

— Тебе действительно нужно преодолеть себя. Я лизала твою киску не только для того, чтобы попробовать тебя на вкус. Я сделала это, чтобы доказать мальчикам, как легко я могу забрать их игрушку.

— Независимо от того, каковы твои доводы, ты заслуживаешь пули в голову за это. Ты когда-нибудь слышала о такой безумной концепции, называемой согласием?

Брови Арианы низко опускаются.

— Я не насильник.

— А разве нет?

Ариана усмехается.

— И подумать только, я собиралась сказать тебе, что наконец-то понимаю, почему мальчики так без ума от тебя.

Я прищуриваюсь, но она уже поймала меня на крючок.

— Что, черт возьми, это должно означать?

Она глубоко вздыхает и устраивается поудобнее на полу своей камеры, прозрачный слой пота, покрывающий ее кожу, блестит в резком свете флуоресцентных ламп. Ее взгляд опускается на Фелисити, не желая встречаться с моим тяжелым взглядом.

— То, что ты сделала для нее, — начинает она. — Я чертовски уверена, что не стала бы рисковать своей жизнью ради этого. Ты выбралась из этой гребаной камеры. Ты могла сбежать, но ты решила остаться и помочь ей. Ты сильнее, чем я думала. Ты удивила меня, и удивила снова, когда отказалась отпустить того ребенка. Ты бы пожертвовала собственной жизнью, если бы это значило спасти его.

Я прищуриваюсь, глядя на нее, мне не нравится внезапная перемена в ее тоне. Невозможно понять, честны ли слова, срывающиеся с ее губ, или нет, но в любом случае, она пытается разжалобить меня, пытается завоевать мое расположение в надежде, что, может быть, я сжалюсь над ней и спасу ее задницу, когда в конце концов выберусь отсюда.

— Любая женщина, которая сбежала бы вместо того, чтобы помочь другой, как это сделала я, в моих глазах вообще не женщина, — говорю я ей, не в силах удержаться, чтобы не бросить взгляд в сторону женщины, которую я не смогла спасти. — А теперь прекрати нести чушь. Я не хочу слышать твои глупые попытки манипулировать мной. Ты лгунья, и никакие подлизывания тебя не спасут. У тебя могла бы быть гребаная корона на голове и самый престижный титул, но после того, как ты подставила меня под удар Лукаса Миллера, я все равно не спасу тебя.

Она прислоняется спиной к твердой каменной стене, ее любопытный взгляд не дрогнул.

— Ты сильнее, чем другие девушки, которых они держали у себя. Возможно, именно поэтому ты зашла так далеко.

Я усмехаюсь.

— Я зашла так далеко, потому что умею быстро бегать.

В уголках ее губ появляется усмешка, и я отвожу взгляд, уверенная, что она находит развлечение в своей маленькой дерьмовой игре, смеясь надо мной, что только укрепляет тот факт, что я позволю ей гнить и голодать в этих камерах рядом с Фелисити. Хотя Роман не позволит этому случиться... ну, то есть по части Фелисити.

— Они собираются сделать тебя своей королевой, не так ли? — спрашивает она, снова привлекая мое внимание к себе.

Я хмурю брови, пока наблюдаю за ней.

— Что это вообще должно означать? Быть их королевой?

Она смотрит на меня все тем же взглядом "ты наивная маленькая соплячка, которая не заслуживает того, что у нее есть", прежде чем испустить тяжелый вздох.

— Это значит, что, как только они свергнут своего отца, они сделают так, что не только они будут поклоняться тебе, но и вся эта гребаная семья. Ты станешь центром всеобщего мира, а взамен у тебя будет самая большая мишень на спине.

Я усмехаюсь, нисколько не впечатленная.

— Я ношу мишень на спине с той секунды, как они привели меня в этот мир.

Ариана смеется.

— Ты думаешь, что мишень, которая у тебя сейчас, - это плохо, просто подожди. Джиа Моретти захочет твоей смерти. Как и все братья и племянники Джованни. И пока ты настолько глупа, что считаешь Романа, Леви и Маркуса непобедимыми, они не смогут спасти тебя от этого, и им некого будет винить, кроме себя.

Я с трудом сглатываю и отвожу взгляд, не желая, чтобы она видела, насколько сильно ее слова задели во мне глубокий страх. Каждый день с этими парнями - игра на выживание, черт возьми, посмотрите на меня сейчас. Я гнию в камере их отца в пустыне рядом с мертвой женщиной. Я не переживу жизни хуже, чем эта. Одно дело - найти в себе силы убить отца, но жить так каждый день - это уже чересчур.

— Ты что, кон... — я оборвала себя, услышав характерные звуки того, что кто-то вошел в дверь над нами. Тяжелые шаги предупреждают нас, что это мужчина, и я мгновенно смотрю на Ариану, обнаруживая, что она нервничает так же, как и я.

Она поднимает палец, предупреждая меня держать рот на замке, пока мы напряженно прислушиваемся к звукам наверху, поскольку есть только одна причина, по которой кто-то мог здесь появиться.

— Где она? — требует голос.

Я напрягаюсь. В его тоне есть что-то знакомое, но я не могу определить, что именно. Судя по тому, как лицо Арианы приобретает призрачный оттенок белизны, она точно знает, кто это.

— Там, внизу, — отвечает один из наших тюремщиков.

Мои глаза остаются прикованными к Ариане, когда она смотрит на меня в ответ, в ее глазах читается ужас, когда она начинает качать головой.

— Это Джованни? — Спрашиваю я. И моя кровь холодеет с каждым шагом мужчины, ведущего его к двери в подвал.

— Нет, — бормочет она дрожащим от страха голосом, когда мы слышим, как его рука медленно поворачивает дверную ручке. Ее глаза расширяются, и, словно выходя из наполненного ужасом транса, она забирается подальше в камеру. — Притворись мертвой, — шепчет она.

— Что? — Я спрашиваю, уверенная, что неправильно ее расслышала. Какого хрена мне прикидываться мертвой, если сюда кто-то спускается? Как я вообще могу себя так защитить?

— Ради бога, просто... Хоть раз в своей жалкой жизни просто сделай то, о чем я прошу. Он здесь не ради тебя, — выплевывает она, когда дверь начинает открываться, и ее взгляд устремляется на верхнюю площадку лестницы. — Он хочет меня. Притворись. Мертвой.

Его тяжелый ботинок ударяется о верхнюю ступеньку, и страх сжимает мою грудь при виде того, как сильно она напугана этим человеком, и вопреки здравому смыслу я падаю всем телом на землю и молюсь тому, кто существует наверху, что из-за этого меня не убьют.

3

3

Я падаю на разлагающийся труп Фелисити, моя шея вывернута под неудобным углом, и я делаю все возможное, чтобы не вдохнуть ее запах. Ее волосы прижимаются к моей щеке, и сильный запах смерти бьет мне в нос. Слезы щиплют глаза, а сердце колотится от неизвестности.

Мне это совсем не нравится.

Звук тяжелых шагов по старой, шаткой лестнице наполняет камеры, каждый шаг отдается эхом в подвале с навязчивым грохотом. Я не могу справиться с необходимостью смотреть сквозь густые ресницы, не спуская глаз с Арианы. Если она действительно думала, что этот парень придет за ней, тогда какого черта она велела мне притвориться мертвой? Это ее способ защитить меня? Но это не может быть правдой. Всего несколько недель назад она сказала Лукасу Миллеру, где меня найти, и дала четкие инструкции, что я не должна выбраться оттуда живой, и Лукас был более чем готов подчиниться. Жаль, что он был полным идиотом. Если бы только она знала, как выбрать убийцу с мозгами, тогда, возможно, меня бы сейчас здесь не было.

Забавно, что у жизни есть свои жестокие способы превратить мою жизнь в полное дерьмо.

С лица Арианы исчезает всякий румянец, и она смотрит на спускающегося мужчину так, словно дьявол лично пригласил его. Лестница ведет вниз мимо моей камеры, так что все, что я вижу, - это его отвратительные дорогие туфли и черные костюмные брюки, которые становятся немного ближе с каждым шагом, который он делает. Хотя к тому времени, как он достигает половины пути, его руки болтаются вдоль тела, и я еще замечаю большие золотые кольца, украшающие его короткие, толстые пальцы.

Этот чувак определенно из мафии. В этом нет никаких сомнений. От него исходят флюиды Джованни, но... сверх того, как будто он пытается компенсировать что-то, чего ему не хватает, и, учитывая, где он находится, я могу гарантировать, что ему многого не хватает.

Ариана упирается ногами в землю и отталкивается, отползая все дальше и дальше, и буквально через несколько секунд ее спина прижимается к самому дальнему углу камеры. Мое сердце бешено колотится в груди. Ариана всегда была такой собранной, даже когда Маркус пригвоздил ее к двери ножом в руке, но эта женщина, которую я вижу в камере напротив, мне совершенно незнакома. Не нужно иметь большого ума, чтобы понять, что она уже подвергалась насилию со стороны этого человека.

Она оглядывается на меня, и впервые я боюсь за нее. Призрак в ее глазах выдает ее самые темные секреты, а едва заметное покачивание головой и отчаяние на ее лице предупреждают меня, что то, что должно произойти, должно остаться в пределах этой камеры.

Сделав еще три шага, мужчина спускается в подвал, и я вижу его таким, какой он есть, - невысоким, коренастым, эгоистичным мудаком, который думает, что мир должен ему киску и уважение, только это две вещи, которые он не может получить, не заплатив за них.

Он немедленно начинает сканировать камеры, и я закрываю глаза ровно настолько, чтобы смотреть сквозь свои длинные ресницы, продолжая хитрую уловку. Я замираю, и сосредотачиваюсь на том, чтобы делать неглубокие вдохи и задерживать их как можно дольше, полная решимости не позволять своей груди подниматься и опускаться и доставить мне всевозможные неприятности. Мне просто повезло бы погибнуть из-за того, что мне нужен кислород.

Мужчина поворачивается в сторону, противоположную камере Арианы, и направляется ко мне, и когда он подходит ближе и встает под свисающую флуоресцентную лампу, я поражаюсь знакомому лицу... только оно немного другое.

Более низкая, молодая и менее привлекательная версия Джованни стоит передо мной, его пристальный взгляд прищурен к моему телу, пока он пытается определить, что, черт возьми, здесь произошло.

Это явно один из его четырех братьев, но невозможно сказать, который именно. Я никогда не испытывала удовольствия от встречи с кем-либо из них и никогда не собиралась. Я предполагаю, что они такие же, как Джованни, только хуже, поскольку им есть что доказывать, чтобы соответствовать огромной тени, которую отбросил на них их старший брат.

Он останавливается у двери камеры, и меня не покидает мысль, что где-то в дорогом костюме у него запрятан ключ, хотя я не настолько глупа, чтобы пытаться достать его сейчас. Я слишком далеко от двери камеры и потеряю элемент неожиданности, прежде чем окажусь достаточно близко, чтобы задушить его.

Он внимательно наблюдает за мной, явно не совсем одураченный моим омертвением, но не настолько, чтобы быть уверенным. Может быть, он думает, что я просто сплю, слишком измученная голодом и всем этим похищением, чтобы оставаться в сознании.

Он подходит ближе к решетке, его глаза сузились, и он наблюдает за мной слишком пристально. Мой пульс бешено колотится, звук оглушает меня, но я держу себя в руках. Я зашла слишком далеко, чтобы сейчас проигрывать. Кроме того, я хочу увидеть день, когда Роман, Леви и Маркус будут править этим ублюдком и превратят его жизнь в сущий ад.

— Ты, — выплевывает он, явно не помня моего имени, а может, ему его вообще раньше называли. Но если учесть, что он брат Джованни, я могу только представить, какие веселые разговоры они вели о принцессе, запертой в огромном замке с тремя дьяволами на страже. Хотя одно можно сказать наверняка: в каждой истории, которая была рассказана, Джованни недооценивал меня, и я не могу дождаться того дня, когда это вернется, чтобы преследовать его.

Волосы Фелисити щекочут мне щеку, от ее гнилостного запаха щиплет нос, но я держу себя в руках, сосредотачиваясь на лучших моментах, наблюдая, как этот мужчина смотрит на меня в ответ, прижимая руку к своему животу и медленно потирая.

У меня в горле образуется комок, и мне приходится заставлять себя не давиться.

— Я с тобой разговариваю, — рычит он, прижимаясь так близко к прутьям, что его жир обволакивает их.

— Она мертва, — выплевывает Ариана из своей камеры диким и дрожащим тоном, заставляя младшую версию Джованни остановиться и оглянуться назад. — Твой брат задушил ее два дня назад.

Его губы растягиваются в злой усмешке, прежде чем он проводит языком по нижней губе.

— Вот ты где, — насмехается он, давая понять, что она все это время была его целью. — Такая нетерпеливая. Не волнуйся, в конце концов я доберусь и до тебя.

— Ты чертовски болен, Филипп.

Он просто смеется, как будто это был для него величайший комплимент, прежде чем снова переключить свое внимание на меня.

— Ты когда-нибудь трахала мертвое тело, Ари? Оно не кричат. Не двигается. Не пытается сбежать от тебя, и ты волен делать все, что, черт возьми, захочешь.

Гребаная Ариана. Опять подставила меня под удар.

— Трахай ее сколько хочешь, — говорит Ариана сквозь стиснутые зубы, — хотя мы с тобой оба знаем, что твои племянники придут за ней, и если они обнаружат, что ее маленькое упругое тело осквернено твоими грязными руками и вялым членом, они лично позаботятся о том, чтобы покончить с тобой, а ты знаешь, какими они становятся, когда проявляют эмоции. Они не смогут удержаться, чтобы не использовать твоих двух драгоценных дочерей против тебя.

В глазах Филиппа мелькает нерешительность, он чертовски хорошо знает, что она права. Парни убьют его только за то, что он подумал об осквернении моего мертвого тела. Его глаза светятся болезненным отчаянием, когда его рука лезет в карман и вытаскивает старый железный ключ.

— Они никогда не узнают, что это был я.

— Оглянись вокруг, придурок, — смеется Ариана, указывая на четыре угла комнаты и указывая на четыре камеры, которые, скорее всего, пусты. — Ты действительно думаешь, что Джованни не следит за своими игрушками? Ты же знаешь, как он не любит делиться. Несмотря на то, как сильно он меня ненавидит, я все еще его жена, и она - его единственное оружие против его сыновей.

— О, правда? — он смеется с уверенностью, от которой у меня мурашки бегут по коже. Он оглядывается на Ариану и шаркает по грязному полу как раз вовремя, чтобы не заметить, как от его болезненного тона у меня волосы встают дыбом, выдавая меня. — Может, ты все еще и его жена, но он более чем счастлив поделиться тобой.

Мой взгляд возвращается к Ариане, я наблюдаю, как ужас застывает на ее лице, одновременно понимая, что он раздает свою жену ради быстрого заработка.

— Он продал меня? — спрашивает она, резко втягивая воздух, наполненный наихудшим видом предательства.

Филипп смеется, окидывая взглядом ее тело, но то, как она быстро оглядывается на меня с понимающей грустью в глубине глаз, говорит мне, что она ожидала этого, и, честно говоря, я не удивлена. Она была вынуждена годами находиться рядом с Джованни. Если кто-то и знает, насколько больной и извращенный у него разум, так это она.

— Ты чертовски права, он это сделал, — невнятно произносит он, отвлекаясь на ее тело, когда снимает пиджак, обнажая пропитанную потом рубашку на пуговицах, которая задирается спереди, обнажая его жирный волосатый живот. — Ты же не думала, что он просто оставит тебя сидеть и гнить здесь, когда он мог бы зарабатывать деньги на твоей маленькой тугой киске. — Он быстро оглядывается на меня, но он слишком далеко, чтобы увидеть, как мои глаза превращаются в узкие щелочки. — Жаль, что эта сучка мертва. Он бы неплохо на ней заработал.

Массивная золотая цепочка болтается у него на шее, и соответствующий браслет звякает о металл, когда он вставляет ключ в замок. Я качаю головой, наблюдая со слезами на глазах, без сомнения зная, что сейчас произойдет, но что я могу сделать? Я здесь в ловушке, и крик на него только гарантирует, что мне тоже будет больно.

— Если ты, блядь, прикоснешься ко мне... — говорит она, замолкая, ее угроза ясна как день.

Филипп смеется и снимает ремень с брюк, прежде чем открыть дверь с громким скрипом, который заставляет меня вздрогнуть. Он вальяжно стоит у двери ее камеры, его намерения кристально ясны.

— Не делай вид, что ты этого не хочешь, — говорит он. — Ты гребаная шлюха для членов ДеАнджелис. Из того, что я слышал, тебя передавали по кругу в семье. Трахнула нескольких моих братьев. Моих племянников. Даже Антонио проснулся в твоей высохшей, использованной киске. Это был только вопрос времени, когда ты придешь умолять меня.

Ариана смеется, несмотря на страх в ее глазах, показывая, какой сильной она на самом деле может быть.

— Ты же не думаешь, что мы, жены мафиози, не болтаем? Ты же не думаешь, что твоя жена не рассказала мне все о твоих маленьких... недостатках. Мы все время смеемся над этим. Так что поверь мне, я бы никогда не пришла умолять тебя, не то, что твоя жена - единственный раз, когда ты спал рядом с ней.

Филипп врывается в ее камеру, наваливается на нее и зажимает ей рот рукой, в то время как я слишком хорошо вижу ключи, которые он оставил болтаться в двери камеры. — Если ты знаешь, что для тебя хорошо, ты заткнешься на хрен, — шипит он сквозь сжатую челюсть, ее слова явно звучали правдиво, чтобы вызвать такой дерзкий отклик из-за "шутки века".

Она сердито смотрит на него, выгибаясь под ним, пытаясь сбросить с себя его наполненное зловонием тело, но дикие, беспорядочные движения работают только против нее. — Успокойся, — насмехается он. — Для этого еще будет много времени.

Ариана в ярости набрасывается на него, ее слова приглушены его рукой у нее на губах, и хотя я знаю, что должна закрыть глаза, я, кажется, не могу отвести взгляд от ужасов, разворачивающихся передо мной. Филипп наваливается на нее всем своим весом, удерживая прижатой, в то время как поднимает другую руку и сводит ее запястья вместе. Взяв свой ремень, он связывает ей запястья, прежде чем подняться и потащить ее через грязную камеру, пока она борется с его яростной хваткой.

Он обматывает ремень вокруг металлических прутьев, гарантируя, что она не сможет вырваться, и затягивает до тех пор, пока ее пальцы не приобретают болезненный оттенок белого, прежде чем потерять цвет полностью. Филипп тянется к ее грязной одежде и начинает стаскивать с нее штаны, в то время как она пытается лягнуть его и сделать все, что в ее силах, чтобы спастись, но уже слишком поздно. Я не могу помочь ей в таком состоянии, а с ее связанными и прикованными к прутьям запястьями я не вижу, как и она могла бы помочь себе. Это должно произойти, и никто из нас ничего не может с этим поделать, кроме как ждать, пока насилие не закончится.

Ее штаны летят через грязную камеру, и он срывает с нее нижнее белье, оставляя ее еще более обнаженной и уязвимой.

— Не прикасайся ко мне, блядь, — выплевывает она в ужасе, когда он расстегивает пуговицу на брюках от костюма и высвобождает свой член.

Она бьет ногой вверх, едва не задев его причиндалы, а Филипп отпрыгивает назад, чтобы она не раздавила ему яйца, и тут же ударяет ногой по ее ребрам. Ее крик эхом разносится по всему подвалу. Этот звук оглушает меня, и слеза скатывается по моему лицу, мертвое тело подо мной почти забыто.

Филипп опускается, и его колено всем своим весом ударяется о ее внутреннюю часть бедра.

— Попробуй сделать так еще раз, и я перережу тебе горло, а затем трахну тебя. Это понятно?

Ариана всхлипывает, и даже с другого конца подвала с дерьмовым освещением я вижу, как из ее глаз катятся крупные слезы. Мое сердце разрывается, и, без сомнения, эта ужасная пытка для меня хуже, чем пытки Лукаса. Черт, даже пытки Романа и Леви.

Той ночью в старом промышленном районе я была близка к тому же самому дерьму с Дрейвеном Миллером, но я знала, что парни были рядом. Даже тогда я знала, что они не позволят ему причинить мне вред, но у Арианы никого нет. Нет белого рыцаря, который бросился бы и спас ее. Черт, нам обеим повезло, что ублюдки наверху еще не попробовали на нас это дерьмо.

Ариана поворачивает ко мне лицо, встречая мой затравленный, сломленный взгляд, когда Филипп протискивается между ее бедер. Он плюет на нее, размазывая свою слюну между ее ног, чтобы притвориться, что она действительно хочет этого. Его взгляд остается прикованным к ее киске, и ужас наполняет меня, когда он берет свой член и прижимается к ней.

Лицо Арианы искажается, когда он протискивается через ее вход, забирая у нее то, что ему не принадлежало. Он жестко трахает ее, нисколько не заботясь о ее теле, когда покрывается потом и наполняет подвал громким ворчанием, но я не отрываю от нее взгляда.

Безмолвные послания передаются, между нами, и хотя мы терпеть друг друга не можем, она знает, что, несмотря ни на что, в этих грязных камерах мы – за одно. Я прикрываю ее, и хотя я угрожала оставить ее задницу здесь, после этого у меня не хватит духу оставить ее здесь, даже после того ада, который она обрушила на меня.

Насилие продолжается и продолжается, и из-за его яростных, жестких толчков я не сомневаюсь, что она находится в мире боли. Стыд проступает на ее лице, и после долгой паузы она отворачивает голову в противоположную сторону, чтобы пережить остальные оскорбления наедине с собой.

Не желая усложнять ей жизнь, я даю ей уединение, в котором она нуждается, и

закрываю глаза, пока слезы продолжают течь по моему лицу.

Проходит два часа, прежде чем Филипп отрывается от разбитого и кровоточащего тела Арианы, его обмякший член свисает между ног. Он не торопится одеваться, пока я пытаюсь проглотить огромный комок в горле, но, черт возьми, то, что я чувствую, сейчас даже отдаленно не важно.

После того, как она повернулась лицом к стене своей камеры, она так и осталась в этом положении. Она не издала ни звука. Не заплакала. Не закричала, чтобы он оставил ее в покое. Просто молча терпела его издевательства. Даже сейчас, когда он ходит по ее камере, собирая свою одежду, она просто смотрит в стену, как будто впала в транс, чтобы пережить травму.

Филипп весь в поту, и я не сомневаюсь, что Ариана отдала бы жизнь за то, чтобы принять душ. Я не могу сказать, что я когда-либо была в ее положении или знаю, каково это, когда над твоим телом издеваются таким образом, но я более чем знакома с жестоким обращением и пытками. Хотя горячий душ не смоет воспоминания, боль или шрамы, он во многом помогает напомнить мне, что я все еще жива.

Женщина, с которой я познакомилась несколько месяцев назад, сделала бы ехидное замечание по поводу того, что не почувствовала его маленького члена внутри себя. Она бы позаботилась о том, чтобы, если она пойдет ко дну, Филипп пошел бы ко дну вместе с ней, но молчание Арианы говорит о многом. За какие-то два часа он сломал ее.

Филипп подходит к ней сбоку и расстегивает пряжку ремня, освобождая ее руки. Затем, как только у нее появляется такая возможность, она ползет по грязному полу, сворачиваясь в клубок так далеко, как только позволяет ее камера, и все это время Филипп наблюдает за ней с дерзкой ухмылкой на своем глупом лице.

Черт, я хочу убить его больше, чем Джованни.

Где, блядь, парни? Он собирается выйти отсюда, как будто не насиловал ее самым ужасным образом. Он собирается продолжать жить своей жизнью, оставляя ее в состоянии постоянной паники, постоянно опасаясь, что он может вернуться в любой момент. Ему это сойдет с рук.

Гнев обжигает меня, когда тихий стон срывается с моих губ, но звук пряжки его ремня, лязгающей о металлические прутья, маскирует мою ошибку. Филипп продевает его обратно в петли для ремня и не сводит взгляда с Арианы, желая увидеть, насколько сильно он ее сломал. Но когда он понимает, что в ближайшее время она не поднимет глаз, он тянется за своим пиджаком и натягивает его.

Когда его брюки застегнуты, а рубашка заправлена обратно, кажется, что он вот-вот заберет свою глупую, гребаную гордость и оставит нас в покое. Вместо этого он возвращается в камеру Арианы и хватает ее за руку.

Она визжит, когда Филипп рывком ставит ее на ноги, и я вздрагиваю, готовая броситься к ней, если это то, что я должна сделать, но любая попытка будет напрасной, пока я заперта в этой камере. Он начинает тащить ее к двери, и к ней возвращается боевой дух.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричит она, его намерения предельно ясны. — НЕТ, НЕТ, ОТПУСТИ МЕНЯ.

Ее ногти впиваются в его кожу, и он отстраняется, выдыхая болезненный вздох сквозь сжатые челюсти.

— СУКА, — рычит он, наотмашь ударяя ее по лицу, отчего она снова падает на землю. — Ты дура, если думала, что я заплачу всего за одну ночь. Теперь ты моя, Ариана. Ты будешь сосать мой член каждое утро, а я буду трахать твою задницу каждую ночь. А теперь выметайся нахуй.

Она в ужасе смотрит на него, в то время как меня охватывает паника.

— Я долго ждал тебя, Ариана, — предупреждает он, когда она не делает попытки встать. — Я собираюсь заставить тебя пожалеть о том дне, когда ты решила оскорбить мой член. С этого момента ты отвечаешь передо мной, и, клянусь Богом, если ты когда-нибудь попытаешься сбежать от меня, я уничтожу тебя. ТЕПЕРЬ ДВИГАЙСЯ.

Ариана с трудом сглатывает, и, не имея абсолютно никакого выбора, она неуверенно поднимается на ноги. Оставив штаны и порванное нижнее белье, Филипп хватает ее за шею и толкает в дверь камеры.

Он ведет ее к лестнице, и пока она бросает последний умоляющий взгляд в мою сторону, он тащит ее вверх по лестнице одну ступеньку за другой, давая понять, какие мерзкие вещи он собирается с ней сделать.

4

4

Четыре гребаных дня.

Они не приедут.

Я смотрю на тело Фелисити, и становится ясно, чем все это закончится. Они бросили ее. Они думали, что она мертва, и оставили ее гнить здесь как личную собственность своего отца, и это именно то, что должно случиться со мной, помимо проблемы с ребенком. После того дерьма, через которое я прошла, забеременеть по статистике было бы какой-то космической шуткой.

Я была идиоткой, когда вытащила это устройство слежения из своей руки, но, честно говоря, Роман и Леви пытались пытать меня... ну, на самом деле, в этом даже не было никакого смысла. Если бы их оценивали, они получили бы высшие оценки за каждый аспект. Жуткие комментарии. Галочка. Острые ножи. Галочка. Позволяли мне думать, что я могу просто выжить только для того, чтобы выбить почву у меня из-под ног. Галочка, галочка, и гребаная галочка. Что я могу сказать? Эти парни преуспевают во всем, что они делают, и пытки - один из их многочисленных талантов.

Я знаю только одно: как только я выберусь из этой передряги и отчитаю ребят за то, что они не спасли меня раньше, я тут же вставлю это маленькое устройство слежения обратно в свою руку. Черт, да я сама проведу эту процедуру, если понадобится. Я даже засуну обратно еще один контрацептивный имплант. В конце концов, сейчас не самое лучшее время для рождения ребенка. Черт, я продержала одного на руках всего тридцать секунд, прежде чем потеряла его. Не говоря уже о том, что у Дил и Доу даже не было имен до прошлой недели. Что это за дерьмовое воспитание?

От мысли о Дил и Доу у меня сжимается грудь. Последний раз, когда я видела Дила, он бесстрашно защищал меня от Джованни в лесу за особняком. Этот волк заслуживает медали... или, по крайней мере, самого большого стейка, который я смогу найти. При условии, что с ним все в порядке, конечно. Пуля вылетела из пистолета, и сокрушительный вой Дила разнесся по лесу и сломал меня. Я никогда не слышала ничего подобного, но я должна верить, что с ним все в порядке. Я не знаю, что со мной будет, если Дил не выжил.

Вздохнув, я снова бросаю взгляд к камере Арианы, но, что более важно, к ключу, который все еще болтается в замке. Это похоже на какую-то изощренную пытку - размахивать моей свободой так близко перед моим лицом, но просто вне досягаемости. За последние два дня я не раз ушибла руки и грудь, пытаясь протиснуться сквозь прутья ровно настолько, чтобы схватиться за этот дурацкий ключ. Я использовала свою одежду в качестве лассо и попыталась взобраться на гребаную решетку, чтобы дотянуться до него ногами. Как правило, я не из тех отчаявшихся девушек, но, черт возьми, я сделаю все, что потребуется, чтобы заполучить этот ключ в свои руки.

Мальчики не придут, и мне надоело сидеть без дела, ожидая, когда они появятся и спасут меня. Я должна была пытаться спасти себя с самого начала, но часть меня все еще хочет слепо доверять им, верить, что они делают все возможное, чтобы попытаться найти меня.

Они бы не бросили меня, если бы думали, что еще есть надежда, но я больше не могу сидеть сложа руки и ничего не делать. Никто не спускался проведать меня с тех пор, как Филипп исчез с Арианой. Меня не кормили. Мне не давали воды. Я чертовски грязная, и жара изматывает меня, не говоря уже о том, что разлагающееся тело рядом со мной выглядит не так уж и здорово.

Убираться отсюда.

Перерезать Джованни горло.

Спасти ребенка Романа.

Найти Ариану.

Покончить с жалкой жизнью Филиппа.

Черт, я буду занятой девушкой, когда наконец вырвусь из этого ада. Мой список продолжает расти. Я чувствую себя Арьей Старк, повторяющей своей список снова и снова, но, кажется, это единственное, что помогает скоротать время.

Мои мысли постоянно возвращают меня к лицу Арианы, когда Филипп вытаскивал ее отсюда. Я ненавижу эту женщину, она настоящая холодная стерва, но то, что она сделала для меня здесь, внизу… она спасла меня от той же участи. Она позаботилась о том, чтобы он не причинил мне вреда, и хотя я не понимаю ее желания защитить меня, я все равно ценю это.

Громкое ворчание доносится сверху за мгновение до того, как дверь распахивается, и я слышу, как один из охранников спускается по лестнице. Паника захлестывает меня, и я смотрю на лестницу, как ястреб, мое сердце бешено колотится в груди. Без парней рядом со мной тот храбрый воин, которым, как я думала, я могла бы стать, быстро испарился. У меня не осталось ничего, кроме шрамов и воспоминаний, которые подстегивают меня, и я просто должна надеяться, что этого будет достаточно, чтобы продолжать идти вперед.

За ним идет еще один охранник, и они вдвоем спускаются по лестнице, тяжело ступая по шатким металлическим ступенькам. Вся лестница сотрясается под их весом, и я уверена, что, если бы они пошевелили своими задницами еще быстрее, все это рухнуло бы под ними.

Они достигают нижней ступеньки, и парень впереди цепляется пальцами за перила, чтобы протиснуться за угол, прямо лицом ко мне, в то время как другой делает то же самое, заставляя сильную дрожь страха пробежать по моей груди.

Мое тело напрягается. Здесь, внизу, по крайней мере, еще три женщины, но их внимание приковано ко мне, и мне это чертовски не нравится. Я ненавижу не знать, но, честно говоря, если что-то должно случиться, я рада, что это случится со мной, а не с другими женщинами, которые страдают здесь, бог знает сколько времени. Я не знаю, что они сделали, чтобы попасть в пустынную тюрьму Джованни, но я уверена, что они не заслуживают того, чтобы быть здесь, так же, как и я. Я не разговаривала с ними, и они не пытались заговорить со мной, но один взгляд на них говорит мне, что они уже потеряли всякую надежду на выживание.

Но только не я.

Мужчины направляются ко мне с хмурыми выражениями на лицах.

— Вставай, — бормочет парень впереди, вытирая предплечьем мокрое от пота грязное лицо, его губы кривятся в садистской ухмылке. — Это твой счастливый день.

Я не смею пошевелиться, слишком хорошо зная, что их версия "моего счастливого дня" далека от того, что я бы назвала счастьем, и, если уж на то пошло, они, вероятно, здесь, чтобы трахнуть меня, пока рядом нет никого, кто мог бы услышать мои крики.

Он останавливается у двери моей камеры, и его друг подходит к нему, его грязный взгляд медленно скользит по моему окровавленному телу.

— Он сказал тебе встать, — ухмыляется он. — Не заставляй его просить снова.

Я снова смотрю на первого парня и, видя самоуверенность на его лице, я неохотно поднимаюсь на ноги, зная, что, если буду сопротивляться от этого будет только хуже. Я застываю в задней части своей камеры, держась как можно дальше от мужчин, но когда ключ поворачивается в замке и тяжелая дверь с металлическим скрипом открывается, я понимаю, что у меня нет ни единого шанса.

Тяжело сглатывая, я внимательно слежу за каждым их движением, пока они приближаются к моей камере. Они устремляются ко мне, и я отступаю назад, пока твердая поверхность каменной стены не врезается мне в спину.

— Не прикасайтесь ко мне, — выплевываю я, отдергивая руку, когда охранники пытаются схватить меня.

Охранник, заговоривший первым, смеется, уголки его губ приподнимаются в отвратительной усмешке.

— Не волнуйся, принцесса. Мы здесь не для того, чтобы трахать тебя, если это то, о чем ты беспокоишься.

Другой охранник усмехается и с отвращением смотрит на мое тело.

— В любом случае, мы бы этого не сделали. Посмотри на себя, ты вся в собственной моче и засохшей крови этой сучки. Ты не смогла бы заставить меня прикоснуться к тебе, даже если бы ты мне заплатила.

Меня охватывает облегчение, но это все равно не объясняет, какого хрена они здесь делают.

Первый охранник хватает меня за локоть и тянет к себе, но из-за недостатка энергии я падаю на него. Он ловит меня сильными руками и толкает перед собой, сжимая верхнюю часть моих рук до синяков. Он толкает меня вперед, и я пытаюсь сопротивляться, прижимаясь к нему, слишком напуганная тем, что может означать для меня выход за пределы этой камеры.

— Куда вы меня ведете? — требую я, пальцами сжимая металлическую перекладину клетки.

— Пора принять ванну, — шепчет он мне на ухо, этот больной ублюдок получает удовольствие от моего страха. Его друг подходит ко мне сбоку и отрывает мои пальцы от решетки. Я безжалостно пытаюсь удержаться, но после секундной борьбы он поднимает колено и ударяет им по моему запястью. Душераздирающий крик вырывается из меня, когда тупая пульсация пронзает мою руку, и я вынуждена отпустить перекладину.

Охранник, держащий меня, не упускает свой шанс и выталкивает меня за дверь камеры, в то время как его друг смеется и следует за нами. Он отпускает мои руки и сильно толкает меня, заставляя растянуться на полу.

Я прижимаюсь лицом к прутьям пустой камеры Арианы и едва успеваю опомниться, как он снова набрасывается на меня. Он хватает меня за талию и разворачивает, прежде чем прижать спиной к металлической решетке.

— Чего вы от меня хотите? — Я выплевываю, чувствуя вкус крови во рту, так как моя щека болит от удара.

— Ты можешь идти домой, — говорит он мне, и злая тайна прячется глубоко в его глазах, когда его друг шагает в противоположный конец коридора, его шаги отдаются навязчивым эхом в оставшихся пустых камерах.

Я хмурю брови, и смотрю на него в пугающем замешательстве.

— Домой? — Спрашиваю я, ни на секунду не доверяя ему, особенно с этим озорным блеском в его глазах.

Он приближается ко мне, и я делаю глубокий вдох, готовясь к худшему, когда пальцами сжимаю вокруг ближайшей решётки камеры, костяшки белеют, когда я хватаюсь их изо всех сил, что у меня есть.

— Верно, — говорит он мне, ядовитый тон в его голосе посылает волну беспокойства, пульсирующую по моим венам, как глухой звук мотора. — Ты едешь домой. Возможно, это не тот дом, на который ты надеялась, но я уверен, что тебе там будет очень комфортно.

Я смотрю на него снизу вверх, и меня осеняет ужасное осознание.

— Он продал меня.

— Он, черт возьми, так и сделал, — гремит он, смеясь от восторга, когда другой парень возвращается с толстым черным пожарным шлангом, который выглядит так, словно может содрать кожу прямо с моего тела. — И когда приедет твой новый владелец, тебе лучше выглядеть чертовски идеально. — Он хватает меня за подбородок, поднимая его, чтобы я встретила его мрачный взгляд. — Ты будешь улыбаться. Ты раздвинешь свои гребаные ноги. И тебе это чертовски понравится. Поняла, сучка? Если ты все испортишь и выставишь меня гребаным идиотом перед Джованни, я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родилась.

Он отпускает мой подбородок резким толчком, и я затылком ударяюсь о металлическую перекладину. Болезненный стон срывается с моих губ, но прежде, чем я успеваю по-настоящему осознать, что это значит, из пожарного шланга льется вода.

Ледяная вода обжигает мою кожу, словно миллион ножей вонзаются в мою плоть, и я вскрикиваю, когда они оба смеются. Моя старая, порванная одежда служит барьером между ледяной водой и моей покрытой шрамами плотью, но этого и близко недостаточно, чтобы спасти меня от жестокой агонии, пронзающей мое тело.

Я поворачиваюсь, не в силах справиться с силой холодной воды, бьющей меня в грудь, и позволяю спине принять на себя основную боль. Шланг движется вверх и вниз, и я вздрагиваю, когда они пускают воду мне между ног. Они смеются, мои страдания доставляют им величайшее удовольствие.

Засохшая кровь Фелисити смывается с моего тела, когда я падаю на землю, плача от боли, приземляясь на больное запястье, моя кожа приобретает оттенок красного. Они подходят ближе и хватают меня за руку, переворачивая, чтобы убедиться, что они изучили каждую маленькую складочку моего тела.

Вода бьет мне в лицо, и я вскидываю руки, отчаянно пытаясь защититься, пока слушаю их воющий смех. Струя воды ударяет мне в голову, смывая грязь, которая въелась в мои волосы за последние несколько дней, и это самое ужасное, что я когда-либо переживала. Давление безумное, и такое ощущение, что вода может буквально проломить мне череп.

Их безжалостная пытка продолжается до тех пор, пока вода, льющаяся на меня, наконец, не иссякает, но вода на самом деле не останавливается, она просто перенаправляется в мою камеру, где он поливает из шланга разлагающееся тело Фелисити и смывает кровь с пола.

Охранник, который схватил меня ранее, подходит ближе и хватает меня за руку, рывком поднимая на ноги.

— Ты только посмотри на это, — бормочет он, его взгляд опускается вниз по моему чистому, влажному телу, когда я стою перед ним, похожая на утонувшую крысу. — Возможно, у тебя все-таки есть кое-что, что ты можешь мне предложить.

Ужас сковывает мою грудь, когда он смеется и тянется к пряжке ремня.

— Было бы жаль отпускать тебя, не проведя сначала тест-драйв. — Дерзкая ухмылка растягивает его губы, когда он оглядывается через плечо на своего коллегу. — Что ты думаешь, Джейс? Может, нам испробовать ее?

Другой парень смеется.

— А почему нет? В конце концов, мы застряли здесь, в пустыне, на несколько недель, и будь я проклят, если ничего из этого не извлеку.

К чертям собачьим, нет. Не сегодня, ублюдки.

Мой взгляд скользит по камерам, сердце колотится в груди, но ничто не пугает меня больше, чем тихое позвякивание расстегиваемого ремня. Я поднимаю взгляд на верхнюю площадку лестницы, когда он хватает меня за талию, впиваясь пальцами в мою ободранную кожу.

— Даже не думай о бегстве, — выплевывает он. — Ты не сможешь уйти никуда, где бы я тебя не нашел.

Я вытягиваю руку, когда он хватает верхнюю часть моих промокших штанов.

— Теперь раздвинь свои гребаные ноги.

Я сжимаю пальцами вокруг старого железного ключа, оставленного в двери камеры Арианы, и выдергиваю его за мгновение до того, как взмахиваю рукой по пологой дуге, вспоминая лучший урок Маркуса - когда сомневаешься, целься в артерию. Я вонзаю тупой кончик старого ключа прямо ему в шею сбоку, мне требуется вся моя сила, чтобы проткнуть толстый слой его кожи.

Ключ глубоко погружается в его шею, и я сжимаю челюсть, когда его глаза расширяются, едва осознавая, что, черт возьми, только что произошло. Яростный боевой клич вырывается из меня, и, собрав всю свою решимость, я снова вырываю ключ, металлические зубцы сбоку вспарывают его плоть, как масло.

Кровь хлещет из его артерии, разбрызгиваясь прямо по грязным, влажным камерам, окрашивая меня в тошнотворный оттенок ярко-красного. Я не могу не думать о Маркусе. Он живет ради такого дерьма, и я знаю, что он гордился бы мной, но сейчас не время зацикливаться.

Кровь заливает меня, когда он хлопает себя рукой по шее, его лицо становится белым. Это происходит так быстро, что у парня со шлангом едва хватает секунд, чтобы оглянуться через плечо, прежде чем его коллега падает на колени.

— Черт, — стону я, вынужденная двигаться быстро, когда другой парень бросает пожарный шланг и бежит ко мне. Я падаю вместе с истекающим кровью парнем и надеюсь, что у него есть при себе какое-нибудь оружие, но я ничего не успеваю, прежде чем другой мужчина оказывается на мне, а давление в шланге заставляет биться по сторонам, как ожидающую своего часа катастрофу.

Он дергает меня вверх, хватая за руку так сильно, что прекращается кровообращение. Разворачивает меня и ударяет грудью о металлические прутья.

— Боже, о боже. Ты дерзкая малышка, не так ли? — мурлычет он, наклоняясь ко мне, позволяя мне почувствовать его возбуждение, прижимающееся к моей заднице. — Джованни не понравится...

Ооооох.

Я задницей ударяюсь о его причиндалы, и он выгибается, ослабляя хватку ровно настолько, чтобы я могла выскользнуть из его хватки.

— Блядь, маленькая сучка, — рычит он, когда я разворачиваюсь и бью коленом достаточно сильно, чтобы раздавить ему яйца.

— Это тебе за мое гребаного запястья, ублюдок, — выплевываю я и бросаюсь назад, перепрыгивая через его мертвого коллегу и шлепая босыми ногами по луже крови под ним.

Каждый маленький нерв во мне кричит о том, чтобы броситься к лестнице и вырваться из этого гребаного маленького подземелья, но я не могу попасть туда, не оказавшись прямо на линии огня, и я не могу покинуть это подземелье, пока он не перестанет дышать. За этими стенами пустыня, и я там не выживу, пока он преследует меня. Поэтому вместо этого я мчусь в противоположном направлении, туда, где шланг облетает заднюю часть камер.

Взрывная вода разбрызгивается по камере, пропитывая все на своем пути, ее сильнейший напор заставляет шланг летать, как надувного воздушного танцора перед салоном по продаже подержанных автомобилей. Я мчусь к нему, на мгновение оказавшись прямо на его пути. Вода ударяет мне в грудь, и я громко втягиваю воздух, преодолевая колющую боль, и бросаюсь в сторону.

Я сжимаю шланг, и переношу на него свой вес, пытаясь контролировать его дикие пируэты, прежде чем направить его на ублюдка, который облил меня. Он стоит, скорчившись, у лестницы, хватаясь за перила, чтобы не упасть, и стонет в агонии, его яйца, как я надеюсь, разрываются внутри штанов. Его челюсти сжимаются, и он смотрит на меня со свирепостью, которая заставила бы трепетать любую женщину, но здесь я одержала верх и не отступлю, не сейчас.

С раздавленными яйцами ему некуда идти, и я не упущу свою возможность. Направляя на него сильную струю, я нажимаю на маленький рычажок до упора, увеличивая давление и ударяя им прямо ему в грудь. Инерция толкает его назад, сбивая с ног, пока его спина не упирается в металлические прутья.

Его пронзительный крик разрывает подвал, звук абсолютно тошнотворный, но я не осмеливаюсь смягчиться, изо всех сил пытаясь удержать толстый шланг, давление угрожает сбить меня с ног. Вместо этого я вкладываю в это все, что у меня есть, придвигаясь ближе к нему, вода прижимает его к решетке.

От его крика кровь стынет в жилах, и меня охватывает чувство вины, но такие придурки не заслуживают жизни, особенно если это ситуация типа "я или он". Я должна покончить с ним.

Впитывая в себя все до последней капли флюидов ДеАнджелисов, я поднимаю насадку шланга и смотрю, как струи воды бьют ему в лицо. Он мгновенно начинает захлебываться водой, всхлипывать и пытаться отдышаться, но я не останавливаюсь, чертовски хорошо зная, что, будь у него такая возможность, он наверняка попробовал бы то же самое на мне. Черт возьми, если бы у них не было приказа от Джованни подготовить меня для покупателя, то меня, вероятно, уже постигла бы та же участь.

Удерживание шланга все еще обжигает мои мышцы, но я борюсь с этим, моя решимость побеждает, когда его рыдания и крики медленно начинают затихать. Его руки опускаются, но на всякий случай я еще некоторое время держу шланг направленным ему в лицо. Когда меня наконец встречает громкая тишина, я убираю струю от охранника и смотрю, как он падает на землю рядом со своим коллегой.

Шланг повисает в моих руках, когда я выключаю его, и громкий мотор наконец замолкает. Страх сжимает мою грудь, когда я подкрадываюсь к двум телам, ожидая, когда они снова оживут.

— Черт возьми, — выдыхаю я. Два тела меньше чем за две минуты. Мальчики будут гордиться мной, если предположить, что я когда-нибудь увижу их снова, чтобы рассказать эту историю... Но это если предположить, что они все еще живы, но я должна верить, что они живы. Они - моя единственная надежда на выживание.

Не зная, что происходит наверху и есть ли там вообще кто-нибудь, я шарю руками по телам охранников, пока, наконец, не нахожу то, что ищу. Я пальцами обхватываю рукоятку ножа, и вырываю его из кобуры, прежде чем съежиться. Лезвием рассекаю горло утопленника, и кровь водопадом льется ему на грудь, но я не могу рисковать, что он выживет после этого.

Затем, схватив пропитанный кровью ключ, я поворачиваюсь к другим камерам, полная решимости вывести нас всех отсюда живыми.

5

5

Дверь камеры скрипит, когда я открываю ее.

— Пошли, — я кричу, уставившись на женщину, которая была заперта здесь, кажется, несколько месяцев, ее волосы спутаны, а одежда спадает с ее костлявой фигуры. — Мы должны выбираться отсюда. Поторопись.

Она таращится на меня, яростно мотая головой, вскакивает на ноги и хватается за металлическую дверь. Она дергает ее изо всех сил, пока тяжелая металлическая дверь не захлопывается с громким, отдающимся эхом стуком.

— Убирайся отсюда, девочка, — выплевывает она с ужасом в глазах. — Джованни оторвет тебе голову за это.

Я хмурюсь, когда смотрю на нее в ответ, пытаясь снова открыть дверь.

— Что, черт возьми, с тобой не так? Нам нужно бежать прямо сейчас.

— НЕТ, — рычит она на меня, брызги слюны попадают мне в лицо. — Я лучше умру в этой камере, чем снова буду убегать от этих ублюдков. Ты хоть представляешь, на что это было похоже? УХОДИ. ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.

Гребаный ад.

Мои губы сжимаются в жесткую линию, и на краткий миг я подумываю вырубить женщину и оттащить ее за волосы, но что хорошего это мне даст? Если наверху будут еще мужчины, я буду в жопе, и она тоже. Просто невозможно помочь людям, которые не хотят, чтобы им помогали.

Однако две другие женщины… Я видела их тела в тусклом свете, слышала тихое бормотание в течение последних нескольких дней, но в какой-то момент они медленно исчезли, оставив этот мир без моего ведома.

Вопреки здравому смыслу, я поворачиваюсь к лестнице и тяжело вздыхаю, крепко сжимая нож в руке. Я не знаю, что я обнаружу там наверху, но сейчас это мой единственный шанс, если предположить, что камеры видеонаблюдения в углу камер действительно работают.

Мои колени дрожат, и я делаю первый шаг наверх, опасаясь абсолютно за все. За свой рассудок. За свою жизнь. Черт возьми, даже женщины, оставшейся здесь позади меня, хотя от моего внимания не ускользнуло, что она так и не выбросила ключ, болтающийся в замке.

Достигнув верхней ступеньки, я останавливаюсь, когда хватаюсь за дверную ручку.

Здесь нет другого выхода. Либо умереть в бою, либо быть проданной какому-нибудь высокомерному ублюдку, который, без сомнения, заставит меня молить о сладком избавлении в смерти.

Поворачивая ручку, я слегка приоткрываю дверь, и в лицо мне ударяет волна прохлады кондиционера, прежде чем я выглядываю в небольшую щель. Я слышу тихое бормотание, доносящееся из соседней комнаты, и шаги в противоположном направлении. Есть большая вероятность, что бормотание доносится из телевизора, но нет никакой возможности быть уверенной в этом.

Прерывисто выдыхая, я решаюсь на это.

Дверь скрипит, когда я открываю ее, мгновенно выдавая меня. Мое сердце подскакивает к горлу, и я бросаюсь на звук, возможно, телевизора.

— Как тебе эта маленькая сучка на вкус? — Раздается смех мужчины, сидящего в старом грязном кресле с откидной спинкой.

Он поднимает голову и тут же встречает мой полный ужаса взгляд. Его глаза расширяются, но реакция слишком медленная, и я подлетаю к нему секундой позже. Я надавливаю на кресло, и оно мгновенно откидывается назад, мужчина пытается выбраться из него, когда я зажимаю ему рот рукой и глубоко вонзаю острое лезвие ножа ему в горло.

Я сильнее прижимаюсь к его губам, переводя взгляд с него на большой вход в гостиную, уверенная, что наша борьба насторожила кого-нибудь еще в старом, темном доме.

Кровь льется из его вскрытого горла, и он быстро задыхается в собственной крови, его тело расслабляется под моими давлением. Я не теряю ни секунды, прижимаюсь спиной к стене и крадусь через дом, мое сердце бешено колотится в груди, понимая, что единственная причина, по которой я смогу уложить этих ублюдков, - это то, что у меня есть элемент неожиданности. Без этого мне пиздец.

— Эй, Ральф, — доносится голос из комнаты напротив. Наступает короткая пауза, прежде чем в воздухе разносится приглушенное ругательство. — Ральф. Где ты, черт возьми?

Мужчина снова делает паузу, прежде чем что-то пробормотать себе под нос, явно раздраженный тем, что его игнорируют.

— Ради всего святого, — говорит он громче, с громким лязгом роняя что-то на столешницу, прежде чем я слышу, как он проходит через кухню.

Шаги приводят его в гостиную, где я только что зарезала его друга, и все мое тело напрягается.

— Я, блядь, разговариваю с...

Эти слова срываются с его губ, прежде чем я слышу раздраженное - блядь, раздавшееся по комнате.

Мой взгляд перемещается на входную дверь. Потребовалась бы всего секунда, чтобы открыть ее и выбежать в жаркую пустыню, но без еды и воды последние четыре дня, и этим ублюдком, гонящемся за мной - я не успею далеко уйти, прежде чем меня потащат обратно с удвоенной силой.

Я должна остаться, и я должна довести дело до конца.

Мужчина медленно обходит дом, и я слышу каждый его шаг, он насмехается надо мной, с больным обещанием положить конец моей жалкой жизни.

— Где ты, красотка? — спрашивает он, мгновенно понимая, что здесь, наверху, я, а не кто-либо из других заключенных Джованни. В конце концов, никто не спускался проведать нас уже несколько дней, он, вероятно, понятия не имеет, что две другие женщины мертвы. Хотя Джованни… У меня отчетливое ощущение, что он бы так и сделал.

— Выходи, выходи, где бы ты ни была.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я крепче сжимаю нож, скользя вдоль стены, чтобы лучше разглядеть дом. Внимательно слушая, я отслеживаю его передвижения по территории и отмечаю, где именно он находится и в каком направлении движется.

Шаги затихают вдали, и мое сердце колотится чуть сильнее, заставляя руки дрожать по бокам.

Не желая стоять здесь с нарисованной у меня на спине мишенью, я продолжаю скользить вдоль стены, делая каждый шаг в сторону с осторожностью, пока не получаю возможность заглянуть за угол кухни. Сделав это, я обнаруживаю, что прямо на меня смотрит ухмыляющийся мужчина.

Мои глаза вылезают из орбит, когда из глубины моего горла вырывается резкий визг. Я взлетаю, как гребаная ракета, мои ноги стучат по старым половицам, когда мужчина бросается за мной, он вытягивает руки и хватает мои волосы в кулак. Он дергает меня назад, и я с громким стуком падаю на пол, звук сотрясает весь старый дом.

Мужчина смеется, кружа вокруг меня, его лукавый взгляд прикован к моему.

— В чем дело, красотка? Я просто хотел поговорить.

Да, конечно.

Я отползаю по полу, и этот засранец прыгает вперед, его тяжелый ботинок обрушивается на мои длинные мокрые волосы и удерживает меня прижатой. Громкий вопль вырывается из меня, когда я хватаюсь за свои запутавшиеся пряди и отчаянно пытаюсь освободиться.

Мужчина смеется, а у меня на глазах выступают слезы.

— С тех пор, как ты попала сюда, от тебя одни неприятности, — выплевывает он, перенося свой вес ровно настолько, чтобы прижать другую ногу к моей груди, давая ему большее преимущество, которое я не должна была ему давать. Еще одно движение его веса, и этот ублюдок раздавит меня, как чертову букашку.

Я сжимаю руку, и, прежде чем даю себе шанс подумать о том, что я делаю, рука взлетает вверх. Лезвие блестит в лучах жаркого послеполуденного солнца, льющихся через окно, за мгновение до того, как глубоко вонзиться в заднюю часть его икры.

Мужчина кричит, но я еще не закончила, так как сильно давлю и срезаю всю гребаную мышцу с задней части его ноги, как будто разделываю гребаную индейку на День Благодарения. Кровь заливает меня с ног до головы, когда мужчина отшатывается и падает на пол, его лицо приобретает болезненный оттенок бледности.

Он воет в агонии, и этот звук подобен музыке для моих ушей. Я поднимаюсь с пола, мои колени дрожат подо мной, и когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на этого человека, я понимаю, как легко я могла бы оборвать его жизнь.

— Сделай это, — выплевывает он в мою сторону, его терзает невыносимая агония. — СДЕЛАЙ ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Улыбка расползается по моему лицу, и вместо того, чтобы избавить его от страданий, я просто поворачиваюсь и бегу к двери, пока его крики боли заполняют пространство позади меня. Пройдет совсем немного времени, и он умрет, но осознание того, что ему будет больно, заставляет что-то шевельнуться глубоко в моем нутре, что-то, что заставляет меня чувствовать себя гребаной королевой.

Дверь за мной не захлопывается, но я не настолько глупа, чтобы тратить время впустую. Я бегу, переставляя одну ногу перед другой, а на меня обрушивается палящее послеполуденное солнце. Проходит всего минута, прежде чем мое тело покрывается липким потом, а во рту сразу пересыхает от горячего воздуха пустыни.

Кровь, покрывающая мою кожу, быстро высыхает, и когда я прихожу в себя от кайфа и думаю обо всем, что только что сделала, жестокая паника разрывает мне грудь. Я гребаная убийца до мозга костей. Я была безжалостна и жестока, но что я могу сказать? Меня обучали лучшие в своем деле. Они будут гордиться тем, что я не отступила и не смирилась с тем, что они хотели со мной сделать, но эти моменты еще долго будут жить в моей голове.

То, что я сделала здесь сегодня, дорого обошлось мне и погрузило во тьму мою душу, но, в конце концов, все, что имеет значение, это то, что я свободна. По крайней мере, сейчас. Я застряла в пустыне и понятия не имею, как далеко находится ближайший объект недвижимости и сколько времени пройдет, прежде чем я смогу обратиться за помощью. Черт возьми, то, что люди Джованни не смогли убить меня, не означает, что этого не сделают койоты, когда сядет солнце.

Все, что я вижу на многие мили вокруг, - это грязь и деревья. Никакой воды. Никаких тропинок. Никаких расчищенных дорог, по которым можно ходить. Я здесь совсем одна, мне некуда бежать и абсолютно негде спрятаться.

Проходит по меньшей мере час, прежде чем послеполуденное солнце опускается все ниже в небе, отбрасывая мою тень по спирали передо мной, искажая мою фигуру. Я не слышу ничего, кроме своих ног, волочащихся по грязи, и тяжелого дыхания, когда пытаюсь сглотнуть, чтобы не дать горлу окончательно пересохнуть.

Я оглядываюсь через плечо, и хотя мне кажется, что я иду целую жизнь, все еще отчетливо вижу дом вдалеке. Кровь, покрывающая мое тело, быстро высохла, и хотя их вариант ванны был одной из самых ужасных вещей, которые я переживала, это во многом помогло мне почувствовать себя чище. Мои волосы больше не спутаны, и хотя моя одежда снова грязная, от нее не исходит тот ужасный запах разлагающейся плоти.

Мои ноги болят от прикосновения к твердой земле, и я в миллионный раз жалею, что не надела обувь, когда выбегала из особняка ДеАнджелисов вслед за Дил. Это сделало бы мою жизнь в миллион раз проще. Черт возьми, если бы я просто позволила волку забрать свой долбаный фиолетовый член, я бы вообще не оказалась в такой ситуации, и с Дилом все было бы в порядке… по крайней мере, я надеюсь, что это так. Я должна верить, что это так, потому что альтернатива... Черт, я не могу себе это представить.

Тихий гул нарушает тишину, и я вскидываю голову, мое сердце бешено колотится, когда я опасаюсь худшего. Вдалеке по пустыне мчится черная машина, поднимая пыль из-под шин и посылая по моим венам ошеломляющую волну паники. Эта собственность - единственная собственность здесь на многие мили вокруг. Не может быть, чтобы эта машина просто так потерялась. Это один из людей Джованни, или, черт возьми, это сам Джованни.

Я резко останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам, отчаянно пытаясь сбежать, но куда, черт возьми, я могу пойти? Если я вижу машину, то сидящие в ней, черт возьми, наверняка тоже видят меня.

Я зашла так далеко не для того, чтобы меня сейчас поймали.

Эти охранники сказали что-то о покупателе, который собирался забрать меня... черт.

Машина мчится по пустыне на большой скорости, и когда она приближается, я могу различить ее очертания. Это не какая-нибудь малолитражка, а большой внедорожник. Заходящее солнце бьет в лобовое стекло и не дает возможности разглядеть людей внутри, но какой смысл смотреть? В любом случае, окна у него затонированы.

Каждым моим движением управляет страх, и я бегу в противоположном направлении, прочь и от машины, и от дома, уводя себя все глубже в пустыню. Я быстро истощаю остатки своей энергии, в то время как машина продолжает мчаться ко мне, мой жалкий болезненный бег смехотворен.

Время замедляется, и пока я бегу, в горле у меня пересыхает, а темп замедляется, как будто вселенная наказывает меня за любовь к моей новой жизни с тремя известными серийными убийцами. Я тяжело дышу, с трудом делая каждый шаг, и когда в моих глазах появляются слезы, черный внедорожник объезжает меня, подрезая и вынуждая резко остановиться.

Шины визжат, когда водитель бьет по тормозам, и тяжелый автомобиль скользит по грязи, пытаясь найти сцепление с дорогой, а пыль взлетает вокруг него, как грозное грозовое облако. Дверь со стороны пассажира распахивается, и ко мне устремляется мужчина, моя энергия окончательно иссякает, и я падаю на колени.

6

6

Леви вылетает из пассажирской двери, Маркус бежит за ним, мчится ко мне, а мои грязные колени все глубже погружаются в твердую землю. Тяжелые рыдания вырываются из моего горла при виде большого черного волка, скачущего ко мне, одного волка, а не двух. Как только Леви добегает до меня, Роман резко останавливает внедорожник и выпрыгивает из водительской дверцы.

Горячие рыдания вырываются из моего горла, я опускаю голову на руки, и в тот момент, когда я жду, что Леви подхватит меня на руки, он продолжает обходить меня, выхватывая пистолет и держа руку прямо. Свирепый рык Доу заполняет тишину, а затем две громкие пули проносятся сквозь поздний полдень.

Маркус падает на землю, его сильные руки обвиваются вокруг моего тела и притягивают меня к его знакомой груди. Я выглядываю из-за его спины и, напрягая шею, нахожу тело, распростертое на земле, по крайней мере в полумиле от нас.

— Черт, — выдыхаю я, узнав охранника, которого я вырубила в свой первый день здесь, парня, которого я бросила в камере, чтобы добраться до Фелисити. Я подумала, что Джованни убил его после того, как он позволил мне взять над ним верх. Мне следовало проверить каждую комнату в доме, прежде чем убегать оттуда. Черт возьми, этот ублюдок, вероятно, срал, пока все происходило, и понятия не имел, что все до единого мужчины в этом доме были зверски убиты.

Тепло Маркуса окружает меня, когда он прижимает меня к своей груди, и я прижимаюсь к нему, слушая учащенное биение его сердца и пытаясь успокоиться.

— Ты в безопасности, детка. Ты у нас. Я больше никогда не упущу тебя из виду.

Я закрываю глаза, глубже погружаясь в его объятия, пока Леви и Роман кружат вокруг меня, ощущение их безопасности немедленно снимает тяжесть с моих плеч. Доу прижимается ко мне боком, это ее молчаливый способ проверить, что со мной все в порядке, и после короткого вдоха она пулей устремляется к мужчине позади меня.

Вдыхаю знакомый запах Маркуса, и слеза скатывается по моей щеке, смешиваясь с грязью, покрывающей мою кожу.

— Вы пришли, — выдыхаю я, все еще не в силах поверить в то дерьмо, которое творилось внутри этого дома. Черт возьми, я начала верить, что никогда их больше не увижу.

Роман наклоняется и убирает мою руку с шеи Маркуса.

— Чертовски, блядь, верно, мы это сделали, — говорит он мне. — Я просто хотел, чтобы мы добрались до тебя раньше. То дерьмо, которое нам пришлось сделать, чтобы найти тебя...

Я киваю, слишком хорошо зная, какое дерьмо они бы натворили, потому что это, вероятно, отражает то дерьмо, которое мне тоже пришлось сотворить.

— Я думала, — начинаю я, вынужденная остановиться и сглотнуть из-за пересохшего горла. — Я думала, вы не придете.

Леви присаживается на корточки и берет мой подбородок в ладони, заставляя меня посмотреть ему в глаза.

— Я бы перевернул небеса и ад, чтобы добраться до тебя, — тихо рычит он, мука в его голосе говорит мне, насколько напуганным он был последние несколько дней.

Удерживая его взгляд, я позволяю ему увидеть истинный ужас, живущий глубоко в моих глазах.

— Я убила их всех, — говорю я ему, мой голос срывается от болезненных рыданий, зная, что Маркус и Роман внимательно слушают. — Я... эти твари...

Мои слова срываются с языка, но нет необходимости их произносить, они лучше, чем кто-либо другой, понимают, чего мне стоило это маленькое приключение.

— Шшш, — бормочет Леви, проводя пальцами по моей щеке, когда мы слышим низкое рычание Доу вдалеке. — Теперь все кончено. Ты в безопасности.

Эти слова кружатся в моей голове, как ледяная вода в жаркий летний день, успокаивая ужас, пульсирующий в моих венах. Я позволяю им по-настоящему проникнуть в меня, прогнать страх и позволить моему сердцу, наконец, перестать бешено колотиться. Теперь я в безопасности. Они нашли меня. Они пришли за мной, и теперь мы можем идти домой.

Руки Маркуса скользят под моей задницей, поднимая нас обоих с грязной земли. Отказываясь отпускать меня, он шагает обратно к большому внедорожнику с Романом и Леви по бокам. Осознание того, что я наконец-то могу выбраться отсюда, иметь возможность спокойно есть, пить и спать, накрывает меня, как теплое одеяло холодной ночью. Идея безопасности и комфорта заставляет меня чувствовать, что с меня наконец-то свалилась тяжесть мира.

Маркус забирается на заднее сиденье внедорожника, держа меня у себя на коленях, пока Леви и Роман забираются внутрь. Бутылка воды протягивается между сиденьями, и Маркус быстро хватает ее, прежде чем открыть крышку. Он поднимает ее, чтобы я сделала маленькие глотки, и как только Роман нажимает на газ, из моего горла вырывается громкий вздох.

— ДОУ, — кричу я, разинув рот, смотрю в окно, отчаянно ища драгоценного волка, который стал одним из моих самых близких друзей.

Маркус проводит пальцами по моей щеке, вытирая случайную слезинку, о которой я не подозревала.

— С ней все в порядке. Мы еще не уходим.

Я хмурюсь, а сердце начинает биться быстрее, когда я понимаю, что Роман направляется прямо к дому. Я качаю головой, не желая снова становиться свидетелем кровавой резни.

— Нет, — вырываюсь я, в моих глазах ясно читается страх. — Я не хочу туда возвращаться. Пожалуйста, Роман. Пожалуйста. Отвези меня домой. Я не могу. Я не могу вернуться туда.

Он встречает мой испуганный взгляд в зеркале заднего вида, и я вижу сожаление в его глазах.

— Прости, императрица. Мы должны, — говорит он мне. — Прошло четыре гребаных дня, а мы понятия не имеем, куда исчез наш отец. Никто ничего о нем не слышал, а в этой долбаной хижине может храниться необходимая нам информация. Мы не можем уехать. Пока нет.

— Ты можешь остаться в машине, — предлагает Леви. — Никто не заставляет тебя возвращаться туда.

Я с трудом сглатываю, когда внедорожник останавливается рядом с телом человека, который преследовал меня последние несколько часов. Роман опускает стекло, я слышу низкое рычание Доу прямо снаружи. Как раз в тот момент, когда я собираюсь спросить, что, черт возьми, происходит, раздается громкий выстрел, и необходимость задавать вопросы отпадает. Он хотел убедиться, что охранник действительно мертв, как и я должна была сделать, прежде чем уйти оттуда. Если бы парни не пришли за мной, этот ублюдок добрался бы до меня в ту же секунду, как я решила бы отдохнуть.

Роман снова жмет на газ, мчась по пустыне, а грязь густым облаком взлетает за машиной. Я не могу удержаться, чтобы не выглянуть в окно и не посмотреть, как Доу легко бежит рядом с нами, ее широкие шаги с легкостью соответствуют нашей скорости, несмотря на жару и сухой воздух. Она абсолютная богиня, такая изящная и темная, как ночь, способная разорвать мужчину в клочья.

Образ Дила проносится у меня в голове, но я воздерживаюсь от любых вопросов, ответы на которые мне не нужны прямо сейчас. Я не готова услышать, что его больше нет, не готова почувствовать это всепоглощающее горе, когда я и так со стольким столкнулась.

Мы быстро добираемся до старого дома, и желчь подступает к моему горлу при виде окровавленных следов, ведущих к двери. Роман останавливает машину, и дрожь пробегает по мне.

— Ты в безопасности, — напоминает мне Маркус, его мягкие пальцы на моей коже ощущаются как миллион крошечных ножей.

Качая головой, я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, только не на доме. Я не могу войти туда, но и не могу остаться здесь одна. Страх... черт, страх всего. Это слишком. Мне просто необходимо сегодня поплакать, переполниться эмоциями. Мне нужно хорошенько выспаться и немного поесть, а после этого я вернусь. Я научусь оставлять все это позади и двигаться дальше, а пока у меня есть полное право быть чертовски разбитой.

Роман и Леви широко распахивают двери и выходят из внедорожника, в то время как я остаюсь сидеть на коленях у Маркуса, меня охватывает нерешительность, но когда парни начинают приближаться к дому, и я чувствую, что в безопасности, я неохотно слезаю с колен Маркуса и выбираюсь из внедорожника.

Доу ждет нас на маленьком крыльце, ее язык высунут изо рта, так как она запыхалась от долгого бега. Леви останавливается возле нее и откручивает крышку бутылки с водой, а затем оглядывается по сторонам. Он находит разбитый горшок, который выглядит так, будто ввязался в драку с оружием и не вышел из нее победителем, хотя он все еще достаточно глубок, чтобы служить миской для воды. Он наполняет ее, сколько может, и Доу тут же ныряет в воду, ее длинный язык отчаянно зачерпывает прохладную воду в рот и это мгновенно заставляет меня позавидовать ей.

— Вот, — бормочет Леви, видя выражение моего лица, и протягивает мне то, что осталось от бутылки. Я грациозно беру ее и подношу к губам, прохладная вода мгновенно смачивает мое воспаленное, пересохшее горло и делает дыхание в миллион раз легче.

Не желая расставаться с ней, я держусь за бутылку, как за защитное одеяло, когда Маркус подходит ко мне сзади. Дверь оставили приоткрытой, и Роман толкает ее, позволяя ей до упора открыться, прежде чем заглянуть внутрь.

Ужас наполняет меня при мысли о том, что он, должно быть, видит внутри, и я наблюдаю, как его брови выгибаются, интрига проступает на его красивых чертах.

— Что за чертовщ...

Я вздрагиваю, когда он умолкает. Не нужно быть гением, чтобы понять, к чему он клонил. Я гребаная дикарка. Большинство людей в моей ситуации просто пырнули бы парня ножом, но не я. Мне пришлось отрезать половину его гребаной ноги.

Что, черт возьми, со мной не так?

Роман переступает порог, и мы следуем за ним.

— Ты уверена, что все мертвы? — Спрашивает Леви, когда его взгляд останавливается на мужчине, прислонившемся к стене, сидящем в луже собственной крови, а его икроножная мышца, идеально срезанная, покоится у его ноги. — Других охранников не было?

Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от мужчины.

— Я… Я думала, что уложила их всех, но потом тот парень снаружи...

Леви кивает, когда я замолкаю, понимая то, что не было произнесено вслух - что я была далеко не так скрупулезна, как следовало бы, и они должны быть готовы к тому, что кто-то может выскочить в любой момент, чтобы попытаться закончить работу. Хотя мысль о том, что это произойдет сейчас, когда парни здесь, пугает меня уже не так сильно, как раньше.

Руки опускаются мне на талию, и я чувствую, как Маркус подходит ко мне сзади, когда я оглядываюсь через плечо на человека без икры на полу.

— Ну, трахни меня в задницу и зови меня Фредом, — сияет он, его пальцы сжимаются на моей талии с величайшей гордостью и уважением. — Ты все это сделала сама?

Я сглатываю и снова смотрю на него, пытаясь прочесть по его лицу, чтобы убедиться, что мне это не мерещится.

— Я, эээ... да.

— Черт возьми, — бормочет он, изумленно качая головой. — Посмотри на эти брызги и расположение. Это как гребаное произведение искусства. Это невероятно. Я сам не смог бы сделать это лучше. — Его взгляд опускается, чтобы встретиться с моим, он хмурит брови, и на краткий миг я могла бы поклясться, что в его взгляде мелькает нервозность. — Ты... — он вздрагивает, делая паузу для самого быстрого вопроса. — Ты хотела бы, чтобы я забрал срезанную мышцу? Я могу сохранить ее для тебя, как гребаный трофей. Я знаю, что язык в моей комнате выводит тебя из себя, но это... блядь, детка. Если ты этого не хочешь, я возьму ее для себя.

Я выгибаю бровь, потребность чувствовать вину за то, что я сделала, быстро исчезает.

— Знаешь, искренность в твоих глазах иногда заставляет меня забыть, насколько ты ненормальный на самом деле, — говорю я ему. — Возьми это мышцу. Она вся твоя, но, чтобы ты знал, эта штука не поедет со мной домой в машине. Ты можешь привязать ее к крыше.

Маркус улыбается мне так, словно все Рождественские праздники наступили одновременно.

— Я собираюсь выгравировать твое имя на его коже и выставить его напоказ, — говорит он мне, как будто это величайшая честь. — Я когда-нибудь говорил тебе, какая ты чертовски невероятная? Каждый раз, когда ты попадаешь в какую-нибудь дерьмовую ситуацию и я думаю, что ты вот-вот сломаешься - ты идешь и делаешь что-то, что сводит меня с ума. Срань господня, детка. Если ты не позволишь мне боготворить тебя до конца твоей чертовой жизни...

— Если ты закончил возбуждаться из-за ноги парня, — бормочет Роман, которому надоело всепоглощающее обожание брата. — Нам нужно проверить этот дом.

Маркус закатывает глаза, но, тем не менее, берет меня за руку и ведет через дом. Я внимательно наблюдаю за парнями и вижу, как они молча осматривают каждую комнату, пытаясь понять смысл всего, что произошло, просто глядя на беспорядок, который я оставила после себя. Они не задают вопросов, а я, черт возьми, не даю ответов, но мне это и не нужно.

Они заглядывают за каждую дверь, не оставляя камня на камне, проверяя каждую мелочь, которую я упустила. Номера телефонов, нацарапанные на рваной бумаге, количество посуды в раковине, мусор, разбросанный по всем комнатам. Разочарование на лицах каждого из них говорит о том, что они не нашли того, что искали.

— Пошли, — наконец говорит Роман. — Давай проверим подвал, а потом сможем убраться отсюда. Шейн выглядит так, будто ей не помешали бы приличная еда, душ и собственная гребаная кровать.

Мальчики кивают, и когда Роман тянется к маленькой ручке, ведущей в подвал, мое сердце разрывается, когда я вспоминаю, что именно - или кого - он увидит там, внизу.

Вырываясь из объятий Маркуса, я мчусь к Роману, когда дверь распахивается, мое сердце бешено колотится от отчаяния спасти его от ужасов, которые его ожидают.

— ПОДОЖДИ, — я выбегаю вперед, обгоняя его и протискиваюсь между ним и дверью, упираясь руками в оба косяка, когда ошеломляющий запах ее разлагающегося тела врывается через открытую дверь.

Роман пристально смотрит на меня, читая язык моего тела, как будто он написан у меня на лбу ярко-красным маркером.

— Чего ты не хочешь, чтобы я видел? — требует он, его глаза сужаются до щелочек, когда этот ужасающий шрам напоминает мне, насколько осторожной я должна быть, когда дело касается Фелисити.

— Ты чувствуешь этот запах? — пробормотал Маркус, быстро взглянув на Леви, когда все трое столпились вокруг меня, заинтересовавшись.

Леви кивает, и я поднимаю на него взгляд, моя рассеянность только еще больше расстраивает Романа.

— Шейн, — рявкает он. — Скажи мне, что, черт возьми, происходит. Сейчас же.

Черт.

Я прерывисто выдыхаю, мое сердце вылетает из груди и падает в руку, чтобы весь гребаный мир увидел. Я знаю, что он видит боль и сожаление, написанные на моем лице, и, судя по ужасу, зарождающемуся в его глазах, он точно знает, к чему это приведет.

— Когда меня привезли сюда… она… Я не могла...

— Кто она? — рычит он, звук вибрирует прямо в его груди и посылает волну беспокойства, пробегающую по моим костям.

В моем горле образуется тяжелый комок, и меня захлестывает опустошение, но чем дольше я тяну, тем хуже становится, поэтому я смиряюсь, зная, что ему это нужно гораздо больше, чем мне.

— Фелисити, — наконец произношу я, мой голос срывается от сожаления.

Роман даже не дает мне шанса объясниться, прежде чем хватает меня и швыряет обратно к своим братьям с безжалостной силой, которая сбивает меня с ног. И вот так он уходит, его шаги эхом отдаются в огромном подвале, когда он мчится к женщине, которую любит.

К женщине, которой я никогда не буду.

7

7

Роман

Тело Шейн вылетает из моих рук. Я смутно осознаю, что мои братья подхватили ее, прежде чем она упала, и, черт возьми, я знаю, что слишком сильно толкнул ее, но в тот момент, когда сладкое имя Фелисити сорвалось с ее губ, весь ход мыслей покинул меня.

Ничто другое не имеет значения, кроме как добраться до нее.

Перепрыгивая через две ступеньки за раз, я мчусь вниз, в подвал, который выглядит как гребаный притон шлюх. Камеры стоят вдоль каждой стены, половина из них открыта, в половине из них разные женщины, их спины прижаты к твердому бетону, но отсутствие румянца на их щеках говорит мне, что они давно умерли.

Два охранника лежат у подножия ступеней, у одного зияет дыра в шее, у другого перерезано горло, но по тому, как кровь запеклась на его теле, ясно, что этот ублюдок был уже мертв, прежде чем она его прирезала.

Не сбиваясь с ритма, я прыгаю через ржавые перила, не желая тратить драгоценные мгновения, переступая через их тела, пытаясь найти свою девушку. Охрана не важна. Мы можем вернуться к этому, как только Фелисити снова окажется в моих объятиях.

Я несусь по бетонному полу, и едва замечаю мягкий плеск под ними, а затем опускаю взгляд вниз и обнаруживаю, что пол подвала пропитан водой, и даже жара пустыни не в состоянии высушить его. Я хочу сделать паузу, чтобы спросить, что, блядь, происходит, но время ответить на вопросы будет потом.

Я осматриваю каждую гребаную клетку, отчаянно желая увидеть эти розовые щеки и красивые длинные светлые волосы, но ничего не нахожу, и отчаяние быстро охватывает меня, когда я слышу, как мои братья и Шейн спускаются по лестнице. Как, черт возьми, Шейн могла это сделать? Она просто оставила ее гнить в гребаной камере. Я знаю, что она боролась за свою жизнь, но бросить ее? Я думал, Шейн была лучше этого. Я знаю, у нас было трудное начало, но мы прошли через многое. Я думал, что теперь у нас все в порядке. Я никогда не позволю ей пережить это снова. Должно быть, произошло что-то еще. В этой истории должно быть что-то еще.

— ФЕЛИСИТИ, — зову я, паника начинает захватывать меня, когда я ловлю себя на том, что кружусь, оглядываясь назад и вперед, пытаясь найти нее. На противоположном конце подвала сидит женщина, и она в ужасе смотрит на меня, прежде чем спрятать лицо и забраться поглубже в свою камеру, как будто я здесь для того, чтобы обрушить на нее адский дождь, но, если быть до конца честным, мне на нее вообще насрать. Камера открыта, так что она вольна выйти, когда ей заблагорассудится.

Я был уверен, что Фелисити мертва, когда ее тело обмякло в моих объятиях, но Маркус был прав в том, что она - его стрелок. Я просто не мог смириться с мыслью, что любовь всей моей жизни все еще где-то там, борется за себя в мире, от которого я должен был защищать ее. Она была такой невинной, втянутой в это дерьмо, совсем как Шейн, только она не была такой сильной, как Шейн. Фелисити нуждалась во мне; наш ребенок нуждался во мне. Девушка, которую я когда-то знал, никогда бы не застрелила моего брата. Наш отец подговорил ее на это; другого объяснения нет.

Но еще есть время все исправить. Теперь я здесь, и я могу вернуть ее домой, защитить, начать все сначала в надежде, что однажды она простит меня за то, что я бросил ее здесь так надолго.

Я мог бы убить своего брата, когда это обвинение слетело с уст Шейн за нашим обеденным столом. Как он смеет пытаться подобным образом надругаться над ее памятью? Но он продолжал в том же духе, решив, что это была она, и я был гребаным идиотом, что не поверил ему. Я видел знаки и проигнорировал каждый из них. Время еще есть. Если бы я только послушал, если бы уделил этому время, я мог бы спасти ее от этого дерьма.

Мой отец заплатит за то, что скрывал ее от меня. Я уничтожу его за это.

Я осматриваю камеру со следами нападения: порванное нижнее белье, засохшая кровь и пара брюк, вывернутых наизнанку. Мои мысли уносят меня в самое адское место, и я ловлю себя на том, что смотрю на Шейн снизу вверх. В этих штанах есть что-то странно знакомое. Хотя они не Шейн. Она все еще полностью одета в ту одежду, которая была на ней в тот день, когда ее похитили.

Фелисити. Они должны принадлежать ей.

— Где она, черт возьми? — рычу я, поднимая голову и встречаясь взглядом с Шейн на ступеньках, прячущейся за спинами моих братьев, как будто она в ужасе от того, что я собираюсь выместить на ней свое разочарование. Я бы никогда не причинил ей такой боли, не после того дерьма, через которое я уже заставил ее пройти, но, черт возьми, если бы один из моих братьев захотел испытать меня прямо сейчас, я был бы более чем счастлив переложить свою вину на них.

Шейн кивает в сторону камеры чуть дальше от меня и указывает.

— Она там, — начинает она. — Но...

Я срываюсь с места, поворачиваюсь на пятках и бросаюсь к камере, чтобы обнаружить там чертову неразбериху.

— ФЕЛИСИТИ, — выкрикиваю я, и мои братья мчатся вниз по лестнице.

— Роман, подожди, — слышу я крик Шейн, что бы она ни хотела сказать, сейчас это не важно, важно только добраться до Фелисити.

Я достигаю ее камеры за два больших шага и ныряю в открытую дверь, мой взгляд падает на распростертое на полу тело, я не в состоянии понять, на что, черт возьми, я смотрю. Это не моя Фелисити. Это... это всего лишь оболочка. Ее живот раздут, а ярко-светлые волосы грязные и спутанные. Эти губы, которые могли бы коснуться моих, тонкие и серые, цвет полностью покинул ее тело. Ее жесткое, разлагающееся тело.

— Черт, — я слышу, как Маркус подходит ко мне сзади, его рука опускается на мое плечо и заставляет меня осознать, что я стою на коленях.

Я тянусь к ней, хватаясь за ее идеальную, нежную ручку, не в силах поверить в то, что вижу. Она не может быть мертва, не тогда, когда я только что нашел ее. Моя рука сжимается вокруг ее, раскаленный гнев прожигает меня насквозь. Она выглядит так, словно умерла всего несколько дней назад, и осознание этого вызывает настоящую агонию в моей груди.

У меня щиплет в глазах, такого чувства я никогда раньше не испытывал, и я ничего так не хочу, как вонзить пальцы в чью-нибудь грудь и вырвать сердце прямо из тела.

— БЛЯДЬ, — рычу я, это чувство давит на меня, чувство, которого я не испытывал с той ночи, когда мой отец ворвался в замок и прострелил ей грудь. Тогда она должна была умереть. Я смирился с этим, но она была жива все это гребаное время, а я оставил ее здесь гнить, оставил в руках моего отца, слишком подавленный горем и гневом, чтобы даже сомневаться в этом.

Я подвел ее. Я подвел ее и, черт возьми, никогда себе этого не прощу.

Рядом со мной раздается прерывистый вздох, и я чувствую присутствие Шейн, словно гребаный маяк, зовущий меня.

— Как? — Я тяжело дышу, слова застревают у меня в горле.

Она придвигается ближе, и это каким-то образом делает боль чуть более терпимой. Она опускается на колени, глядя на Фелисити сверху вниз, как будто они лучшие подруги. Она протягивает руку и убирает с ее лица спутанные пряди волос, обнажая впадины на щеках, которые когда-то были полны жизни.

— Твой отец все это время держал ее взаперти, — начинает Шейн, понижая голос до шепота, пытаясь выдавить из себя слова. — Это случилось в ту ночь, когда меня привезли сюда. Она была здесь совсем одна, у нее уже начались роды. Она кричала. Я никогда этого не забуду. Я была заперта в другом конце подвала, но я не могла игнорировать это. Они были наверху, вели себя так, как будто ничего не происходило, и я...

Она замолкает, понимая, что есть более важные вещи, которыми ей нужно поделиться прямо сейчас.

— Я вырубила одного из охранников... того, которого ты только что застрелил снаружи, и я помогла ей. Она была так напугана. Она не хотела тужиться, потому что знала, что сделает твой отец в ту же секунду, как родится ребенок.

Ужас пульсирует во мне, и моя грудь опускается, опасаясь худшего.

— Мой малыш, — выдыхаю я, чувствуя это глубоко внутри. Он ушел. Мой отец убил бы его у нее на глазах, прежде чем убить ее, просто чтобы развлечься.

— Нет, — выпаливает Шейн, беря мою руку в свою и прижимая ее так близко к своей груди, что я чувствую учащенное биение ее сердца под ней. — Она родила прекрасного маленького мальчика, Роман, — говорит она мне, и ее глаза наполняются слезами, когда она вспоминает волшебный момент. — Он был идеален, и, черт возьми, у него были хорошие легкие. Фелисити, — продолжает она, делая паузу на мгновение, чтобы прийти в себя. — Она держала его на руках, и, видеть, как она смотрела на своего сына - это было самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Мое сердце сжимается, и агония разрывает меня, как никогда раньше. Я никогда не был так чертовски ревнив. Я бы с удовольствием стал свидетелем рождения моего сына, был бы здесь, когда он появлялся на свет, и увидел ту безусловную любовь, сияющую в глазах Фелисити, когда она впервые посмотрела на него сверху вниз.

— Прекрати ходить вокруг да около, — требую я. — Выкладывай начистоту. Что, черт возьми, произошло?

Брови Шейн хмурятся, и я вижу страх в ее глазах, желание спасти меня от того, что она собирается сказать, но она знает, что мне нужно услышать это так же сильно, как и моим братьям.

— Через несколько минут после рождения твоего сына у Фелисити началось кровотечение. Кровь была просто... повсюду. Я не могла ее остановить, не могла ее контролировать. Она просто продолжала течь, и я запаниковала. Я ничем не могла ей помочь. Клянусь, я пыталась спасти ее, но тут просто... ничего не было, — говорит она с тяжелым рыданием, сжимая мою руку, как будто это волшебным образом уймет боль. — Я ничего не могла сделать, кроме как смотреть, как она умирает, держа твоего сына на руках.

Мой взгляд задерживается на теле Фелисити, и чем дольше я смотрю, тем тяжелее становится.

— Она была напугана? — Спрашиваю я, противореча своим эмоциям, радуясь, что она умерла от осложнений при родах, а не от руки моего отца. — Когда она умирала. Она была напугана?

Шейн качает головой.

— Я так не думаю, — бормочет она. — Она беспокоилась о ребенке. Это все, что имело для нее значение. Она была в ужасе от того, что случится с ним, когда он будет расти в этом мире, но я заверила ее, что с нами он будет в безопасности. Я... я не могу точно говорить за нее, но я думаю, что она была почти рада уйти, что для нее все наконец закончилось.

Слова Шейн убивают меня сильнее, чем она когда-либо могла себе представить, мысль о том, что Фелисити так долго терпела этот ад в руках моего отца и меня не было рядом, чтобы спасти ее. Что она подумала обо мне?

Леви подходит ближе, становясь прямо за спиной Шейн, его рука опускается ей на плечо.

— Где ребенок, Шейн? — спрашивает он, задавая единственный вопрос, на который я чертовски боюсь услышать ответ. — Что с ним случилось?

Шейн смотрит на меня, в ее глазах снова появляются слезы.

— Я пыталась остановить его, — говорит она, задыхаясь от рыданий, которые застревают у нее в горле. — Но твой отец... он... он...

Мои глаза закрываются, когда всепоглощающее горе овладевает мной. Ранее она сказала, что с ним все в порядке, но я не поверю этому, пока не услышу, что именно произошло.

— Выкладывай, — рычу я, смесь разочарования, вины, страха и опустошения создает отвратительную смесь.

— Он был здесь все это время, наблюдал, как она умирает, и он просто… он ничего не делал, только смотрел, — плачет она, слезы текут по ее окровавленному лицу. — Я пыталась убежать с ребенком, но он преградил мне путь. Мне некуда было идти, и он... Он одолел меня. Он забрал ребенка и пообещал, что использует его как оружие против тебя. Клянусь, — добавляет она, ее неистовые рыдания разрывают мое и без того разбитое сердце. — Я держалась за него так долго, как могла. Твой сын... его больше нет. Твой отец забрал его, и я не знаю, где его искать.

С этими словами я бросаю последний долгий взгляд на тело Фелисити, любуясь лицом, которое я больше никогда не увижу полным жизни. Я поднимаюсь на ноги и ухожу к чертовой матери.

8

8

Шейн

Тело Фелисити покоится в багажнике внедорожника, запах обжигает мой нос, как и последние четыре дня, заставляя меня заново переживать каждый гребаный момент из моего пребывания в подвале Джованни. Роман не мог оставить ее здесь, и я его не виню. Если бы я могла взять ее с собой, когда впервые сбежала, я бы так и сделала. Я бы сделала все, чтобы попытаться исправить то, что произошло там, внизу.

Роман убил меня сегодня. Видеть сильную агонию в его глазах было самым тяжелым, что я когда-либо выносила. Я никогда не испытывала такого сильного горя, как это, и быть той, кто должна была сообщить новости, той, кто могла бы спасти ее, и той, кто несет личную ответственность за то, что позволила их отцу сбежать с его новорожденным сыном... да, груз, который, как я думала, свалился с моих плеч, снова обрушился на меня дополнительными кирпичами.

Он никогда не простит меня за то, что я позволила ей вот так умереть, и я чертовски уверена, что он не простит меня за то, что я позволила забрать его сына. Я была слаба в той камере. Я была в отчаянии и подвела его. Я подвела их всех.

Роман сидит впереди с Маркусом, в то время как Леви сидит сзади со мной, его рука крепко обвивает мое тело, а моя голова покоится на его большом плече. Доу лежит по другую сторону от меня, свернувшись клубочком, и тихо отдыхает, положив свою большую голову мне на колени. Внедорожник огромен, но на заднем сиденье просто не хватает места для нас с Леви плюс огромного волка. Ей было бы удобнее в багажнике, но поскольку Фелисити там, мы не хотели рисковать.

Я пальцами зарываюсь в мех на макушке Доу, и она мягко шевелится на мне только для того, чтобы сделать вид, что устраивается поудобнее, молча умоляя меня почесать ей голову. Я пальцами двигаюсь туда-сюда, нежно массируя ее за ушами, и низкий стон вырывается из ее груди. Боль разрывает меня от осознания того горя, которое она, должно быть, испытывает из-за того, что ее брата нет здесь, с нами. Они были как горошины в стручке, всегда вместе, сеяли хаос в замке и делали все, что в их силах, чтобы превратить мою жизнь в сущий ад. Как будто у них было какое-то соревнование между собой, кто быстрее всех подействует мне на нервы, хотя Дил выигрывал это соревнование каждый раз. У него был дар к этому, но в его иссиня-черных глазах безошибочно читалась доброта.

Я избегала этого вопроса, не готовая услышать все ужасные подробности падения Дила, но я обязана это услышать ради него. Он защищал меня ценой своей жизни там, в лесу. Меньшее, что я могу сделать, это услышать о его последних минутах и выразить ему должное уважение.

— Дил? — спрашиваю я низким и неуверенным тоном. — Что… как он...

Тяжелый вздох вырывается из глубины меня, и я позволяю остатку моего вопроса исчезнуть, слова слишком трудны, чтобы произнести их вслух. Чувствуя взгляд Леви, я поднимаю голову с его плеча и встречаю его затравленный взгляд.

— С ним все в порядке, — бормочет он.

Я хмурю брови, и снова смотрю на Доу.

— С ним все в порядке? — Спрашиваю я, повторяя его слова и качая головой. — Нет. В него стреляли. Я слышала, как он выл. Он не мог пережить этого.

Маркус что-то ворчит с переднего сиденья и оглядывается на меня, его губы кривятся в веселой усмешке.

— Ты действительно думаешь, что Дил позволил бы одной-единственной пуле прикончить себя? Этот большой ублюдок разжевал бы ее и выплюнул с другого конца. Он воин, Шейн. Такой же, как ты.

Мое сердце трепещет, ускоряя ритм, когда свежая надежда разливается по моим венам.

— С ним все в порядке? — Я спрашиваю снова. — Я подумала, что, поскольку его здесь нет...

Рука Леви опускается на мое бедро, нежно сжимая и заставляя меня снова посмотреть на него.

— С ним все в порядке, — бормочет он. — Мой отец никудышный стрелок. Пуля пробила ему живот и задела некоторые внутренние органы, но мы доставили его в ветеринарную клинику как раз вовремя. Он дома, выздоравливает, и поверьте мне, он разозлен, что не смог приехать. Но это было бы слишком большой нагрузкой для его организма.

Облегчение переполняет мой организм, и горячие слезы выступают у меня на глазах, когда неистовое горе, которое я сдерживала из-за невероятного волка, начинает смываться.

— Я думала, мы потеряли его, — шепчу я, мой голос срывается, потому что потеря Дила, помимо всего прочего, была бы дерьмовой вишенкой на этом дерьмовом торте.

— Не пойми меня неправильно, — говорит Леви. — Дил еще не полностью здоров. Он перенес серьезную операцию по восстановлению внутренних повреждений. Он принимает всевозможные обезболивающие препараты и, вероятно, некоторое время не сможет нормально мочиться. Он ворчливый засранец, но он выкарабкается. Он всегда это делает.

Я крепче вцепляюсь в мех Доу, и обнаруживаю, что склоняюсь над ней, обхватывая другой рукой ее сильное тело и крепко прижимая к себе.

— Ты это слышала? — Шепчу я, в моем тоне появляется надежда, и в то же время я чувствую себя идиоткой из-за того, что разговариваю с волчицей так, как будто она может понять каждое мое слово. — С Дилом все будет в порядке.

Доу поднимает голову ровно настолько, чтобы потереться своей мордой о мое лецо, и волна тепла захлестывает меня от ее понимания и привязанности. Она не задерживается и даже не встречается со мной взглядом, прежде чем снова опуститься ко мне на колени и резко положить конец нашему короткому разговору. Но что я могу сказать? Доу - немногословная женщина, и мне не следовало ожидать ничего другого.

Вздохнув, я выпрямляюсь на своем сиденье и откидываю голову назад, позволяя глазам закрыться. Это были адские несколько дней, и мне действительно следовало бы использовать эти несколько часов, чтобы выспаться, но как только мои веки закрываются, и я отгораживаюсь от окружающего меня автомобиля, в моем сознании возникают преследующие меня образы рождения сына Романа.

Я распахиваю глаза, когда у меня вырывается еле слышный вздох. Не могу удержаться и поднимаю взгляд только для того, чтобы встретить смертоносный взгляд Романа, встречающийся с моим через зеркало заднего вида. Я тут же отвожу взгляд, не в силах справиться с тяжестью его неодобрения.

— Что случилось? — Спрашивает Леви, глядя на меня сверху вниз прищуренными глазами.

Боль тяжело отдается в моей груди, когда я смотрю в боковое окно, наблюдая бесконечные просторы пустыни. Мои плечи опускаются, и мной овладевает беспомощность.

— Не могу уснуть, — говорю я ему. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу это. Это как гребаный фильм, прокручивающийся на повторе в моей голове, и я не могу его остановить.

Боковым зрением я вижу, как он кивает, когда протягивает руку и берет меня за руку.

— Помогло бы тебе знание, что в какой-то момент каждый из нас был в плену? — спрашивает он. — Ты не одинока в этом, Шейн. Все те ужасные вещи, свидетельницей которых ты была или которые тебе пришлось совершить, мы тоже совершали. Мы знаем, каково это, через что ты сейчас проходишь и каково это - бояться, что ты можешь никогда не дожить до следующего восхода солнца.

Я поворачиваю голову к нему, прежде чем быстро смотрю на передние сиденья. Ни Маркус, ни Роман не оборачиваются, но я чувствую, что они прислушиваются.

— Тебя похищали?

Леви кивает, и я чувствую, как он сжимает мою руку чуть крепче.

— Мне было шестнадцать. Я зарезал племянника одного из богатейших людей мира, и он не очень-то это оценил.

— Ни хрена себе, — бормочу я, переводя взгляд на переднее сиденье и обнаруживая, что Маркус крутанулся на нем, чтобы наблюдать за мной, не напрягая шею. — А как насчет тебя?

— Двадцать два, — сообщает он мне, и его губы кривятся в веселой ухмылке. — Трахнул жену не того мужчины.

Улыбка растягивает уголки моего рта, и что-то проясняется в моей груди, как будто то, что так крепко связывало меня, начинает ослабевать.

— Почему я не удивлена?

Темные, цвета обсидиана, глаза Маркуса блестят от смеха.

— Это был не лучший опыт в моей жизни, и если бы она не была так хороша в постели, я бы действительно чертовски разозлился.

— Бьюсь об заклад, ты ее больше никогда не видел.

Маркус смеется, глядя, как пыльная пустынная трасса медленно превращается в старую, разбитую дорогу, которая выглядит так, словно за ней не ухаживали годами. — Наоборот, — говорит он мне. — Просто назло этому старому ублюдку, я еще три месяца пудрил ей мозги. Я бы продолжил, но этот мудак наткнулся не на тот конец пистолета какого-то неудачника. После этого было уже не очень весело.

Я качаю головой, прежде чем перевожу взгляд на Романа, хотя его напряженная челюсть и побелевшие костяшки пальцев на руле наводят на мысль, что спрашивать о времени, проведенном им в плену, - это не то, о чем он готов говорить.

— Послушай, — говорит Маркус, контраст в его тоне с тем, что был всего минуту назад, вызывает во мне волну беспокойства. — Я знаю, ты, вероятно, не хочешь говорить об этом и что это разбередит некоторые старые раны, но нам нужно еще раз установить тебе устройство слежения. У тебя за спиной мишень, и теперь, когда ты вырвалась из лап нашего отца, он будет взбешен. Я не хочу рисковать тем, что тебя снова схватят и мы не будем знать, как до тебя добраться. Четыре дня - это чертовски долгий срок.

— Я знаю, — бормочу я. — Ты можешь установить его обратно.

— Подожди, — говорит он, хмуря брови, когда делает паузу, как будто мысленно повторяя мои слова. — Ты согласна со мной? После того, что случилось с Романом и Леви, и после того, как ты вырвала его из своей руки, я был готов к целому гребаному спору.

— Как я могу с тобой не согласиться? Если бы у меня в руке была эта дурацкая штуковина, вы, ребята, догнали бы нас в тот момент, когда мы сюда добрались... — Я представляю, что могло быть по-другому - если бы они сразу проследили за мной до хижины. Мальчики могли бы найти нас здесь, оказать помощь Фелисити, пока не стало слишком поздно, спасти Ариану от насилия и продажи. Роман до сих пор держал бы за руку свою девушку и своего ребенка, если бы не мои безрассудные ошибки. Когда я снова вижу глаза Романа в зеркале заднего вида, становится ясно, что он точно знает, о чем я думаю. Он, вероятно, думал о том же с тех пор, как нашел Фелисити мертвой. Это все моя вина. Я опускаю взгляд на свои руки.

— То, через что я там прошла.… Я не могу допустить, чтобы это повторилось. Я не смогу.

Глаза Маркуса светятся облегчением, и это заставляет меня понять, насколько сильно он волновался по этому поводу, хотя я и не знаю почему. Если бы я не согласилась, я уверена, они нашли бы другой способ установить на мне маячок.

— А как насчет контрацептивов? — Спрашивает Леви. — Ты позволишь нам поставить новый имплант? Я знаю, что ты чувствовала себя загнанной в угол из-за того раза, и я не хочу, чтобы ты чувствовала, что мы лишаем тебя выбора. Это твое тело, я хочу, чтобы ты делала то, что тебе удобно, но я также думаю, что это разумное решение - обеспечить тебе защиту от любых незапланированных беременностей, по крайней мере... пока ты не будешь готова.

Прикусив губу, я смотрю на красный шрам на моей руке, когда тяжело вздыхаю. Незапланированная беременность действительно испортила бы мне настроение прямо сейчас. В моей жизни слишком много всего происходит, чтобы беспокоиться об этом. Ответственным поступком было бы защитить себя.

— Ладно, — наконец говорю я, снова поднимая на него взгляд. — Но я не позволю никому из вас сделать это. Мне нужен врач. Настоящий врач, — быстро добавляю я. — Не какой-то мудак, который состоит на жалованье у вашего отца и которого убьют в конце приема.

Леви встречает тяжелый взгляд Романа через зеркало заднего вида и после тягостного молчания, наконец, кивает.

— Хорошо, — говорит Роман. — Но один из нас будет присутствовать при вашей встрече.

Я выгибаю бровь, раздражение выплескивается наружу.

— Ты что, издеваешься? — Я усмехаюсь. — После стольких событий ты не веришь, что я смогу высидеть один жалкий прием у врача и держать рот на замке?

Его мрачный взгляд держит меня в заложниках, и чем дольше он удерживает его, тем быстрее бьется мое сердце.

— Я не тебе не доверяю, — наконец выплевывает он.

Ааааа, доктору. Думаю, в этом есть смысл.

Не в силах справиться с его напором, я выдыхаю и опускаю взгляд обратно на волка у меня на коленях, когда большой палец Леви поглаживает тыльную сторону моих пальцев.

— Этот прием, — начинает он. — Ты хочешь, чтобы я записал тебя на тщательное обследование?

— Обследование?

Он сжимает челюсти, и гнев пульсирует в его тяжелом взгляде.

— Я видел ту камеру, Шейн. Кровь на земле, разорванное нижнее белье. Я знаю, что с тобой случилось, и я не хочу, чтобы тебе было стыдно или страшно. Я не ожидаю, что ты будешь говорить об этом или даже признавать, что там произошло, но я думаю, что это хорошая идея - пройти обследование.

Его слова кружатся у меня в голове, и в груди становится тяжелее. Мне следовало прервать его в ту же секунду, как я поняла, о чем он говорит, но в тот момент, когда слова "порванное нижнее белье" слетели с его губ, чувство вины обрушилось на мои плечи, а вместе с ним и чертова нерешительность.

То, что случилось с Арианой в камере с дядей мальчиков, - это ее дело, и я чертовски уверена, что она возненавидит меня за то, что я всем рассказала, но как я могу не сказать? Зная, где она сейчас находится, можно сказать, что за последние пару дней она, вероятно, подвергалась насилию миллион раз.

— Эта камера, — говорю я, предательство от того, что я собираюсь сделать, тяжело давит на меня. — Она была не моей. Она принадлежала Ариане.

Роман вздрагивает на переднем сиденье, его взгляд перемещается к зеркалу заднего вида, когда Маркуса поворачивается, чтобы снова посмотреть на меня. Рука Леви сжимается на моей.

— Что ты только что сказала?

— Она принадлежала Ариане, — повторяю я. — Она уже была там, когда меня заперли. Похоже, она пробыла там по меньшей мере несколько дней. Мы на самом деле не говорили об этом, но я предполагаю, что ее схватили после нашей небольшой разборки во владениях вашего отца.

— Охранники изнасиловали ее? — Спрашивает Роман низким, полным яда тоном, и хотя мы вчетвером ненавидим ее за то, что она сделала со мной, нельзя отрицать многолетнюю историю отношений между Арианой и Романом. Несмотря на то, что ее отшили и бросили на растерзание волкам, подобные новости по-прежнему тяжело слышать.

Качая головой, я проглатываю комок в горле, пытаясь найти в себе силы произнести эти слова вслух. После того, через что Ариана прошла в той камере, меньшее, чего она заслуживает, это чтобы я смогла произнести эти слова, не разрываясь на части.

— Ваш дядя. Филипп. Ваш отец продал ее ему. Он спустился вниз, осквернял ее в течение двух часов, а затем утащил прочь.

— Блядь, — выплевывает Маркус, поворачиваясь на своем сиденье, чтобы посмотреть в окно, пока дикие, подавляющие эмоции пронизывают его тело.

Грудь Романа поднимается и опускается от быстрых движений, и я не могу не заметить резкий изгиб его челюсти, когда он стискивает зубы, в его темных глазах рябит от ярости. Не желая ничего говорить Роману, я обращаю свое внимание на младшего ДеАнджелиса, сидящего рядом со мной.

— Я знаю, что вы, ребята, ничем ей не обязаны после того, что она сделала, и поверьте, я понимаю, как нелепо с моей стороны даже думать об этом после всего, через что она меня заставила пройти, но она прикрывала меня в тех камерах. Когда вошел Филипп, она сказала мне притвориться мертвой. Он хотел сначала взять меня, а потом отвести ее домой, но она привлекла его внимание к себе. Она спасла меня от тех же страданий, через которые прошла сама, и все это время держала рот на замке, защищая меня, пока он осквернял ее. То, что.. — Я качаю головой, навязчивых образов, проносящихся в моей голове, слишком много, чтобы справиться с ними. — Я просто лежала и притворялась мертвой, а потом молча наблюдала, как он утаскивает ее. И мне жаль, я знаю, что ты не из прощающих мужчин, и брать свои слова назад - не твой стиль, но после того, что она сделала для меня... по крайней мере, ваш дядя заслуживает того, чтобы лишиться жизни.

Маркус проводит рукой по лицу и смотрит на Романа.

— Если Филипп знал, где найти эту хижину, и заключил сделку с нашим отцом, есть большая вероятность, что он знает что-то, чего не знаем мы.

Роман качает головой, понимая, к чему клонит Маркус.

— Он не приведет нас к нему. Филипп слишком осторожен. Он заметает следы.

— В любом случае, Шейн права. Мы не можем оставить Ариану там подвергаться насилию изо дня в день.

— Ты что, забыл, что она чуть не зарезала Шейн в гребаной ванне? — Спрашивает Роман, его тон становится громче и полон противоречивой ярости.

— Черт возьми, нет, не забыл, — отвечает Маркус. — Ариана должна быть наказана за то, что она сделала, и она будет наказана, но не так и не от руки Филиппа. Мяч на площадке Шейн, и она может решить, как она хочет разыграть этот матч. Так что не обманывай себя, делая вид, что тебя это устраивает. Мы знаем, где ты проводишь свои границы, брат. Это будет грызть тебя всю оставшуюся жизнь.

Роман тяжело вздыхает и быстро встречает мой жесткий взгляд, прежде чем снова обратить свое внимание на пустынную дорогу.

— Тогда, я думаю, нам пора нанести визит нашему дяде.

9

9

Горячие облака пара наполняют ванную комнату, когда я стягиваю через голову свою испачканную майку. Мое отражение в зеркале туманно, но даже это не может скрыть отвратительные шрамы и грязь на моей коже. Я не пытаюсь долго разглядывать себя. Я знаю, что увижу, и это не то, на чем мне нужно сейчас зацикливаться.

Стянув с ног окровавленные штаны, я подбираю отброшенную майку и выбрасываю в мусорное ведро всю одежду, которая была на мне в камере. Черт, если бы у меня сейчас были силы, эта одежда горела бы в ванне, но пока сойдет и мусорное ведро.

Пересекая ванную, я вхожу прямо в горячий поток воды. Она обжигает мое тело, и я громко втягиваю воздух сквозь зубы, быстро отпрыгиваю и ударяюсь спиной о холодные плитки. Я медленно продвигаюсь вперед, не торопясь опускаю ногу под горячую струю и смотрю, как она медленно смывает засохшую кровь и грязь, покрывающие мою кожу.

Привыкнув к температуре, я наблюдаю, как вода окрашивает мою кожу в нежно-розовый оттенок, и только после двадцати минут, проведенных в разглядывании белых плиток на стене душевой, я беру мочалку и натираю каждую складочку и дюйм своей кожи. Я намыливаю себя снова и снова, зная, что никакое количество моющих средств не поможет мне почувствовать себя чистой.

Под струями воды я откидываю голову назад и смываю шампунь, чувствуя, как мои длинные волосы спадают до самой задницы, а от воды они кажутся намного длиннее. Потратив десять минут на то, чтобы провести бритвой по всем важным частям тела и сделать меня хоть немного похожей на себя, я снова припадаю спиной к прохладному кафелю душа.

Я сползаю по стене, пока задницей не касаюсь дна, а коленями не упираюсь в грудь. Обхватив руками ноги, я опускаю голову на колени и закрываю глаза, когда вода обрушивается на меня подобно водопаду.

До особняка ДеАнджелисов было пять часов езды, и хотя этот дом полностью оборудован всем, что может понадобиться девушке, я не чувствую себя здесь как дома. Часть меня надеялась спрятаться в стенах готического замка парней, и хотя это место хранит в себе ужасные воспоминания, оно также дает мне иллюзию безопасности.

Часть меня убеждена, что здесь я буду в безопасности, что Джованни не настолько глуп, чтобы прийти сюда снова, но я начинаю понимать, что моим основным инстинктам нельзя доверять. С тех пор как меня затащили в этот неумолимый мир, я свернула на миллион неверных тропинок и едва держусь на ногах. Я никогда раньше не сталкивалась с непредсказуемостью такого масштаба. Черт, девушка даже не может преследовать волка с фаллоимитатором в пасти по лесу, чтобы ее не похитили. Хотя, если честно, в фильмах девушек всегда похищают в лесу, когда они по глупости решают пойти куда-то одни. Наверное, надо мной подшутили.

— Что ты делаешь? — Спрашивает знакомый голос.

Я вскидываю голову, и тут же мне в лицо бьют горячие брызги. Я отклоняюсь назад, чтобы избежать этого, и обнаруживаю, что Леви стоит в дверном проеме, прижавшись плечом к раме и скрестив на груди крепкие мускулистые руки.

— Пытаюсь убедить себя, что на самом деле мне нужно поспать.

— Я могу принести тебе что-нибудь для этого, — предлагает он. — Ты вырубишься через две секунды.

Я качаю головой, идея крутится у меня в голове, как дурацкая дразнилка, предлагая мне целый мир, но при этом влечет за собой слишком много последствий.

— Нет, — наконец говорю я. — Я не хочу рисковать тем, что не смогу проснуться, если кошмар придет.

— Достаточно справедливо, — бормочет он. — Что тебе нужно?

Глядя вверх сквозь ресницы, я пожимаю плечами.

— Мне просто нужно дышать. Мне нужно прожить двадцать минут, не вспоминая ни об одной из тех мерзких, гнусных вещей, которые мне пришлось сделать. Мне просто... мне нужно отдохнуть от всего этого. Мне нужно забыться.

Леви отталкивается от дверного косяка, его рука взлетает над головой и хватается за ворот футболки. Он стягивает ее, выставляя напоказ великолепные татуировки, и направляется в душ. Он небрежно бросает футболку на раковину и шагает прямо под струи воды, его черные джинсы низко сидят на бедрах.

— Считай, что дело сделано, — бормочет он, наклоняясь и хватая меня под мышки. Он отрывает меня от пола в душе, и по инерции его движений я прижимаюсь к его телу. Руками обвиваюсь вокруг его шеи, а спиной прижимаюсь к прохладной стене душа.

Вздох вырывается из моего горла, когда мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг его талии, ширинка его джинсов прижимается к моему клитору и посылает волну горячего электричества, пульсирующую прямо через мое лоно. Его бедра покачиваются, и я чувствую, как он твердеет под промокшими джинсами, всегда такой готовый дать мне то, что мне нужно.

Я закрываю глаза, когда низкий стон поднимается по моему горлу, и ничего не делаю, но позволяю себе чувствовать. Он медленно двигается, скользя по моей киске, его теплые губы прижимаются к моей шее, его язык скользит по моей чувствительной, покрытой синяками коже.

Все навязчивые мысли исчезают из моей головы, как он и предполагал, и все, что осталось, - это моя потребность быть с ним, чувствовать его внутри себя, растягивающего меня и заставляющего чувствовать себя живой. Я наклоняю голову, открывая ему больше доступа, пока он удерживает меня одной рукой, а другой проводит по моему боку, прежде чем подняться и обхватить мою грудь. Его палец обводит мой сосок, и он твердеет под его дразнящим прикосновением, как приглашение, от которого он не осмеливается отказаться.

Он щиплет меня за сосок как раз в тот момент, когда его ширинка трется о мой клитор, и мое тело содрогается, вздох срывается с моих губ, когда электричество усиливается.

— Черт, Леви, — выдыхаю я, чертовски уверенная, что если бы наши тела не были склеены вместе, я бы уже держала его бархатистый член в своих руках, работая с ним так, как, я знаю, ему нужно.

Его губы становятся более настойчивыми на моей шее, и я хватаю его лицо, отчаянно желая ощутить вкус его поцелуя. Он дает мне именно то, что мне нужно, не смягчаясь ни на чертову секунду, когда его язык погружается в мой рот, его обжигающий поцелуй зажигает мое тело.

Его рука блуждает по моему телу, оставляя за собой след отчаяния, и когда она опускается ниже, я стону ему в рот, предвкушение почти за гранью возможного. Он отстраняется всего на дюйм, оставляя достаточно места для своей руки, чтобы проскользнуть между нашими телами, и, не сбиваясь с ритма, подушечкой большого пальца поглаживает мой клитор.

— О, черт, — выдыхаю я ему в губы, мои ноги сжимаются вокруг него. — Еще.

Не желая разочаровывать, его большой палец нащупывает мой клитор, но вместо того, чтобы провести прямо по нему, он делает ленивые круговые движения вокруг него, и все мое тело замирает от мгновенного удовлетворения, а глаза закрываются, поскольку я ничего не делаю, только чувствую.

Пока он поклоняется моему клитору с величайшей преданностью, его пальцы опускаются все ниже. Они находят мой вход и проникают в меня, изгибаясь так, чтобы попасть в это восхитительное местечко глубоко внутри.

— Святое дерьмо, Леви. Да, — стону я, впиваясь ногтями в его плечо.

Он отрывается от моих губ, и я тут же начинаю скучать по их прикосновениям, но когда он берет мое бедро и опускает его со своей талии, он опускается на колени, и я понимаю, что его губы могли бы быть гораздо более уместны в другом месте.

Его большие руки скользят вверх по моим ногам и хватаются за бедра прямо под задницей, прежде чем без усилий поднять меня. Я хватаюсь за его плечи, когда он раздвигает мои бедра и усаживает меня себе на плечи, моя киска оказывается прямо на одной линии с его ртом, и, черт возьми, он не теряет времени даром.

Его умелый язык скользит по моему клитору, и я вскрикиваю, мой громкий, задыхающийся стон наполнен лучшим видом удовлетворения. Как раз в тот момент, когда я думаю, что лучше уже быть не может, его губы смыкаются на моем влагалище, и он работает со мной так восхитительно, как может только Леви ДеАнджелис.

Посасывает. Покусывает. Дразнит. Дразнит.

— О, черт!

Устремив на меня свои темные, горячие глаза, он тянется вниз, и я завороженно наблюдаю, как он расстегивает джинсы и вытаскивает из них свой толстый член. Его возбужденные вены взывают ко мне, как проклятая сирена, смея заставить меня потерять рассудок и совершить всевозможные нечестивые поступки. Я слишком далеко, чтобы даже подумать о том, чтобы дотянуться до него, но когда его рука обвивается вокруг его длинного члена, я понимаю, что иногда смотреть шоу может быть намного лучше.

Глаза Леви впиваются в мои, пока он двигает рукой по своему члену вверх-вниз, заставляя меня прикусить губу от голода. Я спиной сильнее прижимаюсь к стене, и он протягивает другую руку, хватая меня за грудь и крепко сжимая ее, пока работает с моей киской.

Его язык скользит по моему клитору, и я вскрикиваю, зная, что не выйду из душа, пока он не оттрахает меня до полусмерти.

Мое тело горит желанием, отчаяние пульсирует во мне, как никогда раньше.

— О Боже, Леви. Да, не останавливайся, черт возьми. Прямо здесь, — кричу я, мои стоны становятся дикими и неистовыми, когда он трахает меня своим языком, его медленные мучительные движения по его члену заставляют все сжиматься глубоко внутри меня, представляя, как он с тем же самый интенсивным темпом проникает глубоко в мое влагалище.

Я откидываю голову на плитку, и закрываю глаза, намереваясь прочувствовать каждую напряженную секунду, и, черт возьми, это больше, чем все, о чем я могла бы мечтать. Все сжимается глубоко внутри меня, и я задерживаю дыхание, зная, что это ненадолго, но по мере того, как его язык и губы продолжают воздействовать на меня с этим невероятным, грубым мастерством, мой оргазм подкрадывается быстрее, чем я могла себе представить.

Он нарастает и нарастает, и я вынуждена запустить пальцы в его волосы, просто чтобы удержаться. Мои пальцы сжимаются в кулак, и я крепко сжимаю его, когда мой оргазм достигает кульминации, и я взрываюсь на его языке.

— О, ЧЕРТ, — кричу я, мой голос эхом разносится по большой ванной, звук душа едва заглушает его.

Моя киска бьется в конвульсиях, все мое тело дрожит и сжимается, когда он возбуждает каждый нерв, умопомрачительные ощущения проносятся по моему телу и заставляют меня чувствовать себя чертовой богиней, тем более, когда я чувствую его голодную улыбку на своей пульсирующей киске.

Я едва успеваю спуститься со своего кайфа, как Леви снимает меня со своих плеч и обнимает за талию. Он встает, и я чувствую, как его твердый как камень член прижимается к моему животу, отчего у меня текут слюнки. Я не могу удержаться, чтобы не обхватить его внушительный размер рукой, и в этот момент его пальцы запускаются в мои волосах на затылке и откидывают мою голову назад.

Его голодный взгляд впивается в мой.

— Я собираюсь трахнуть твою маленькую тугую киску, — предупреждает он меня. — Ты будешь кричать для меня, детка. Это понятно?

Твою мать.

Да, сэр.

Его губы прижимаются к моим, и я ощущаю вкус своего возбуждения на его языке, когда его рука сжимается вокруг моей талии. Леви поднимает меня, и мои ноги обвиваются вокруг него, крепко держась, прежде чем он выходит из душа. У нас не хватает рук, чтобы выключить воду, и мы оставляем ее включенной, и я делаю мысленную пометку вернуться позже и выключить воду, хотя не могу гарантировать, что буду в состоянии ходить после того, как он закончит со мной.

С нас стекает вода, он идет прямо в мою спальню и поудобнее обнимает меня за талию, крепко прижимая к себе. Он бросает меня на кровать, но, держась одной рукой за мое бедро, оставляет меня широко распростертой, а мои сиськи мягко подпрыгивают от такого резкого приземления.

— Чертовски великолепна, — бормочет он, почти как будто ему больно от того, что он еще не глубоко во мне. Его тяжелый, горячий взгляд скользит по моему телу и задерживается на моей киске, в его глазах пульсируют обожание и желание. Маркус всегда был тем, кто трахал меня любыми способами, но, когда Леви делает это, ему нужно быть на выгодной позиции, всегда с лучшим обзором, чтобы наблюдать, как его член проникает глубоко в меня, только чтобы снова выйти, покрытый моим возбуждением. Что я могу сказать? Он визуал, и я не собираюсь лгать, мне нравится, когда он смотрит. Одно дело пробовать меня на вкус, когда он заводит меня, но увидеть это - вишенка на торте фестиваля траха.

Без предупреждения он берет меня за бедра и переворачивает, подтягивая колени под себя и вдавливая мою грудь в одеяло, так что моя задница взлетает высоко и гордо. Его низкое, голодное рычание разносится по комнате, и я не могу удержаться, чтобы не раздвинуть колени еще шире, желая, чтобы он увидел все, что я могу предложить.

— Гребаный ад, — мрачно бормочет он, его тон предупреждает меня, что я буду чувствовать его глубоко внутри себя еще несколько дней.

Дрожь пробегает по моей спине, когда он прижимается вплотную ко мне сзади и проводит пальцами по высокому изгибу моей задницы. Хриплый стон вырывается у меня, когда я нетерпеливо оглядываюсь через плечо, пристально наблюдая за ним. Я плавно покачиваю бедрами из стороны в сторону, соблазняя и приглашая его поторопиться, но такого мужчину, как Леви ДеАнджелис, невозможно уговорить. Он будет трахать меня в свое время, своим способом, и у меня не останется другого выбора, кроме как полюбить это.

Его пальцы скользят по моему влагалищу, и по мне пробегает электрический разряд.

— Такая чертовски влажная, — с гордостью бормочет он, когда его пальцы смешиваются с моим возбуждением. Другой рукой он обхватывает мою ягодицу, и его пальцы медленно проникают внутрь меня и изгибаются, массируя мои стенки, пока он входит. Моя киска сжимается от предвкушения, и его низкий смех наполняет комнату.

— Такая нетерпеливая.

Я подаюсь к нему, загоняя его пальцы глубже в мое влагалище, и от этого нового угла из моей груди вырывается стон.

— Тебе это нравится, детка? — бормочет он, порочный тон его голоса наполнен глубоким голодом, когда я чувствую, как головка его члена мягко прижимается к моему клитору.

— Твоююю мать, да, — отвечаю я ему, предвкушение нарастает, как никогда раньше.

Его рука на моей ягодице опускается вниз, чтобы встретиться с другой, и я ахаю, когда он вводит в меня большой палец, растягивая мою киску еще немного. Прежде чем я успеваю привыкнуть к ощущению такого количества пальцев, он отводит покрытый моим возбуждением большой палец назад и проводит им выше, прежде чем надавить на тугую дырочку так, что у меня глаза закатываются. Он толкается глубже, и я снова вжимаюсь в него, нуждаясь в гораздо большем.

Я не отрываю от него глаз, наблюдая за тем, как он входит в меня, двигая пальцами глубоко внутри меня, пока его большой палец дразнит мою попку. Его желание пульсирует только сильнее, и когда предвкушение становится для него невыносимым, он убирает свои пальцы из меня, и я готовлюсь к тому, что он сделает самое худшее.

Леви поднимает глаза и встречается с моим затуманенным взглядом, и я наблюдаю, как он подносит свои пальцы, покрытые моим возбуждением ко рту и обсасывает их досуха. Он устраивает шоу, облизывая пальцы, и в тот момент, когда его толстый член приближается к моему входу, с его губ срывается слово:

— Моя.

Его пальцы сжимают мои бедра, и секундой позже он погружает свой член глубоко в меня, широко растягивая. Я вскрикиваю, грубый стон звучит музыкой для моих ушей.

— Блядь, да. Еще.

Леви замирает, его яйца прижаты прямо к моему клитору, а из его груди вырывается сильное рычание. Его глаза закатываются к затылку, и я толкаю свою задницу назад, беря все, что могу получить. Он медленно отстраняется, предвкушение нарастает, затем без предупреждения снова врезается в меня, его кончик ударяет меня во все нужные места.

Леви ускоряет темп и трахает меня, как и подобает настоящему гребаному джентльмену - грубо, жестко и быстро. И как раз, как он и хотел, безумный крик срывается с моих губ, за ним быстро следует его имя с хриплым придыханием. Моя киска крепко сжимается вокруг него, и его пальцы, впивающиеся в мои бедра, говорят мне, как сильно ему это нравится.

Он толкается глубже и прижимается к моей спине, заставляя мою задницу подняться выше, и, черт возьмииии. В любой гребаный день. Да, папочка.

Он врезается в меня снова и снова, и когда знакомое напряжение нарастает глубоко внутри, я просовываю руку под себя и прижимаю пальцы к своему клитору. Потирая себя маленькими тугими кругами, моя киска пульсирует, а моя попка сжимается вокруг его большого пальца, предвкушение быстро берет верх.

— Черт возьми, — бормочу я в одеяло, мои слова приглушены дорогим одеялом из гусиного пуха.

Леви трахает меня сильнее, его темп ускоряется, пока мои пальцы неустанно работают с моим клитором. Он сильно шлепает меня, звук сотрясает мою спальню, когда все сжимается внутри меня, вырывая громкий стон из нас обоих. Мою задницу обжигает самым восхитительным образом, и прежде, чем я успеваю предупредить его, мой оргазм пронзает меня, как молния.

Моя киска содрогается, и я превращаюсь в лужицу. Резко вдохнув, я зажмуриваю глаза, а мои пальцы впиваются в одеяло.

— О, чееерт, — стону я, когда Леви кончает вместе со мной, его горячее семя выстреливает в меня, а его большой палец задерживается в моей попке, медленно проталкиваясь глубже.

Мой оргазм пульсирует во мне, и по мере того, как Леви продолжает двигаться, позволяя мне пережить мой кайф, он становится только интенсивнее. Я вскрикиваю, переполняющий меня адреналин оказывается слишком сильным, чтобы я могла с ним справиться. Наконец мое тело освобождается от напряжения, давая мне возможность перевести дух. Когда я спускаюсь с кайфа, Леви осторожно выходит из меня, и я падаю, сворачиваясь в клубок и глядя на этого невероятного мужчину-зверя.

Он смотрит на меня сверху вниз с обожанием в его теплых глазах, когда я чувствую, как его семя медленно вытекает из меня и растекается у меня между ног, но, черт возьми, я не собираюсь вставать и уходить, не тогда, когда Леви смотрит на меня вот так.

Он наклоняется и подхватывает меня на свои умелые, покрытые татуировками руки, крепко прижимая к груди, пока обходит край кровати. Он опускается, прислоняясь к изголовью кровати, и сажает меня к себе на колени, совершенно не заботясь о том, что я устраиваю у него на коленях беспорядок.

Моя голова лежит у него на груди, и я слушаю ритмичное биение его сердца, в то время как его рука обвивается вокруг меня, удерживая неподвижно.

— А теперь спи, — говорит он мне, более чем успешно выполняя свою задачу заставить меня забыться. — Я никуда не уйду. Я буду обнимать тебя всю ночь напролет, если тебе это понадобится.

И, не сказав больше ни слова, я ощущаю безопасность его сильных рук, и проваливаюсь в долгий сон без сновидений, монстры и демоны моего разума наконец-то успокоились.

10

10

Послеполуденное солнце светит в окно моей спальни, и я щурюсь от яркого света, обнаруживая, что руки Леви все еще крепко обнимают меня несмотря на то, что я проспала целую жизнь. Сейчас, должно быть, около пяти часов дня, а это значит, что я была без сознания по меньшей мере двадцать часов.

— Я думал, ты никогда не проснешься, — бормочет Леви в тишине, кладет телефон на кровать и притягивает меня к своей груди. — Как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, не совсем уверенная, что на это ответить.

— Нормально, наверное, — говорю я, давая ему общий ответ, который абсолютно ничего не значит, но, если честно, я понятия не имею, как я себя чувствую. Конечно, моя жизнь все так же хренова, как и всегда. Этого нельзя отрицать, но сегодня новый день и шанс оставить все это позади. Сегодня у меня первая попытка жить дальше, и я хочу, чтобы она оказалась удачной.

Освобождаясь из объятий Леви, я подползаю к краю кровати и встаю на дрожащие ноги, прежде чем броситься в ванную и опустить задницу на унитаз. Двадцать часов - это слишком долго для меня, чтобы не пописать, а поскольку сперма Леви все еще стекает у меня между ног, мне пора привести себя в порядок.

Помывшись, я возвращаюсь в огромную спальню, которая каким-то образом стала моей собственной. Я прохожу по плюшевому ковру и захожу в гардеробную, обнаруживая совершенно новое черное белье, свисающее с атласной вешалки. Сорвав дорогие бирки, я смотрю на себя в зеркало от пола до потолка, когда надеваю черное кружево на свое тело. Оно сидит на мне идеально, и, черт возьми, я не собираюсь лгать, это один из самых сексуальных предметов нижнего белья, которые я когда-либо носила.

Просматривая вешалки с одеждой, которая когда-то принадлежала Ариане, я нахожу черный шелковый халат и снимаю его с вешалки, прежде чем смять в руках. Это самый мягкий шелковый халат, к которому я когда-либо прикасалась. Я могу только представить, сколько стоила эта штука, но в любом случае, с этого момента я буду жить в нем, если только кто-нибудь из этих требовательных братьев ДеАнджелис не скажет мне иначе.

Просунув руки в широкие рукава, я иду обратно в спальню.

— Куда ты идешь? — Спрашивает Леви, когда я направляюсь к двери. — Я еще не готов отпустить тебя. Прошло четыре гребаных дня, детка. Нужно наверстать упущенное время.

Глубоко внутри меня все сжимается, и я чувствую тупую, чувственную боль между ног, напоминающую мне, где именно он был. Я прикусываю губу, его предложение провести день, трахая меня, более чем соблазнительно, но если я ничего не съем в течение следующих трех секунд, мне кажется, я могу умереть.

Оглядываясь через плечо, я одариваю его знойной улыбкой, наблюдая, как его глаза прищуриваются и загораются желанием. Я останавливаюсь у двери и позволяю своему разгоряченному взгляду путешествовать вверх и вниз по его сильному телу, татуировкам, темным глазам и скульптурному совершенству, отчего у меня текут слюнки.

— Мне понадобится энергия, чтобы у меня была хоть какая-то надежда продержаться с тобой остаток дня, — говорю я ему. — Тебе что-нибудь принести снизу?

Глаза Леви блестят от беззвучного смеха, когда он качает головой.

— Нет, детка. Просто сделай это быстро. Мы не можем рисковать тем, что ты столкнешься с Маркусом. Этот ублюдок вцепится в тебя своими когтями и унесет с собой, пообещав взорвать твой мозг каким-нибудь бредовым извращением.

Жар пульсирует под поверхностью, и я снова сжимаю бедра, представляя все те ужасные вещи, которые Маркус мог бы сделать со мной, хотя, когда дело доходит до Маркуса, угадать невозможно. Сомневаюсь, что даже он знает, как он собирается трахнуть меня, прежде чем это произойдет. Он любит действовать спонтанно, и мне это в нем нравится.

— В таком случае, может быть, мне стоит встретиться с ним, — поддразниваю я, и, по правде говоря, я более чем рассматриваю возможность оставить Леви здесь, на взводе, пока я буду скакать на его брате, как гребаная наездница, там внизу.

Рука Леви скользит вниз под одеяло, и я вижу, как он хватает свой член, сильно сжимая его, чтобы попытаться получить хоть немного контроля, на который он способен.

— Если мне придется спуститься туда и найти тебя, будут неприятности. Это понятно?

В моих глазах появляется искорка, и я сдерживаю усмешку, когда опускаю подбородок и смотрю на него сквозь густые ресницы. Невинность омывает мои черты, когда я наблюдаю за ним большими, распахнутыми глазами, зная, как сильно мой маленький спектакль влияет на него. В конце концов, такой мужчина, как Леви, ничего так не любит, как брать невинность женщины и претендовать на нее как на свою собственную. Держу пари, Леви был тем самым парнем в старшей школе, который коллекционировал девственности девочек, как трофеи. Шелковый халат соскальзывает с моего плеча, обнажая кремовую кожу. Его глаза быстро стекленеют, и когда его язык скользит по нижней губе, он сжимает свой член чуть сильнее. Я позволяю этим двум дразнящим словам сорваться с моих губ.

— Да, папочка.

Глаза Леви расширяются, и я выбегаю из комнаты, когда из моей груди вырывается горловой смех. Черт, он заставит меня выполнить это. Я всегда подозревала, что у него есть наклонности “папочки”, но то, как его глаза загорелись, как фейерверки, только подтвердило мою теорию.

Я мчусь по коридору, мой шелковый халат развевается позади меня, когда я слышу его низкий голос, гремящий по коридору.

— Ты не представляешь, какого зверя ты только что выпустила на волю, Шейн Мариано, — рычит он. Я добираюсь до верха лестницы и хватаюсь за перила, когда оглядываюсь и вижу, что он стоит посреди коридора у моей комнаты. Его глаза искрятся весельем, но там есть что-то гораздо более глубокое, что-то настолько грубое, что заставляет мою киску сжиматься от неоспоримого желания.

— Тебе некуда от меня бежать.

Я прикусываю нижнюю губу и подмигиваю ему в ответ за мгновение до того, как на моем лице появляется широкая, пошлая ухмылка.

— Наблюдай.

Я слетаю вниз по лестнице, чувствуя себя так, словно мне только что сошло с рук убийство, хотя я не обманываюсь. Я не так умна, как притворяюсь. Если бы Леви хотел поймать меня и применить на практике этот новый “папочкин” трюк, он бы так и сделал, но он предпочел бы видеть меня сытой и здоровой, даже если для этого ему придется несколько часов подождать с ноющими синими яйцами.

Я вставлю на нижнюю ступеньку как раз в тот момент, когда Маркус проходит в столовую и останавливается на пороге, ожидая, пока я догоню его.

— Привет, — говорит он, его глаза быстро скользят по моему телу и загораются желанием, когда он замечает черное нижнее белье, едва прикрытое шелковым халатом. Его рука ложится мне на плечо, и он притягивает меня ближе к своей груди, целуя в лоб, в то время как другая его рука опускается ниже и ложится на мою задницу. — Ты в порядке?

— Просто проголодалась, — говорю я, оглядывая огромную столовую и обнаруживая Дила и Доу, отдыхающих в углу комнаты, они оба лежат на собачьих кроватках. В то время как Доу выглядит совершенно нормально, Дил далек от этого. Его язык свисает из пасти, когда он лежит на спине, его бинты отчетливо видно. Его глаза закрыты, и его яростный храп говорит мне, насколько он на самом деле в отключке. Дил никогда не теряет бдительности, даже во сне. Он - идеальный пример того, как можно спать с одним открытым глазом, но прямо сейчас сюда мог бы войти слон и нагадить по всей комнате, а он просто продолжал бы храпеть, высунув язык.

Мне неприятно видеть его в таком состоянии, но я рада, что его обезболивающее, кажется, помогает.

Проходя вглубь комнаты, я ловлю себя на том, что ненавижу ее. Я привыкла к замку парней, и находиться в доме Джованни все еще кажется неправильным. Хотя я вряд ли могу ожидать, что мальчики будут править империей из своего тюремного замка за миллион миль отсюда. Это то место, где они должны быть, где мы должны быть.

Рука Маркуса скользит по шелковому халату, обводя изгибы моего тела.

— Я тоже, детка, — говорит он, и его голос становится низким от двусмысленности.

Я мягко толкаю его в грудь, на моих губах появляется усмешка.

— Прекрати, — смеюсь я, слишком хорошо зная, что, хотя у меня в голове миллион монстров и я все еще пытаюсь оставить последние несколько дней позади, нельзя отрицать, что парни заставляют меня чувствовать себя живой впервые за несколько дней. У них есть способ заставить меня забыть, заставить жить настоящим моментом и вызвать неожиданные улыбки на моем лице. Роман определенно не в счет... большую часть времени. Шило в его заднице мешает ему жить полной жизнью, но я его не виню. Дерьмо, которое ему пришлось вынести, не похоже ни на что из того, что я когда-либо могла себе представить, и что-то подсказывает мне, что я осознаю лишь малую его часть.

— Это невозможно, — говорит он, наблюдая, как я пересекаю комнату и опускаюсь на место во главе стола, место, которое раньше принадлежало Джованни. Я беру из вазы виноград и откидываюсь на спинку стула, закидывая ноги на самый край стола и позволяя шелку соскользнуть, обнажая бедра больше, чем раньше я могла себе позволить до встречи с парнями.

Взгляд Маркуса задерживается на моем бедре, но, видя, с каким ожесточением я поглощаю виноград, он отбрасывает свои порочные мысли и начинает накладывать еду в тарелку.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, ставя тарелку передо мной. — Ты какое-то время проспала.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, — отвечаю я ему. — У меня действительно не было возможности подумать об этом, и, честно говоря, не хочу. Я просто… Зла, и каждый раз, когда малейшее воспоминание вспыхивает в моей голове, я остаюсь с непреодолимой потребностью жестоко зарезать твоего отца, как гребаное дикое животное.

Он кладет руку мне на плечо, и я жду, что он скажет мне дышать, быть терпеливой и позволить им справиться с этим, но это даже близко не то, что вырывается у него изо рта.

— Хорошо, — говорит он мне, его обсидиановые глаза темнеют от яда. — Держись за это чувство. Позволь ему гореть глубоко внутри тебя, как чертова преисподняя, и разрастаться, как раку, растущему внутри тебя. Ты получишь то, что тебе причитается. Я обещаю тебе, детка. У тебя будет свой шанс с ним, и когда ты это сделаешь, я хочу, чтобы ты разожгла это пламя и направила его против него. Это будет гребаный кровавый шедевр. Жестокий и порочный, и ты будешь выглядеть, как гребаный ангел-мститель, делая это. Месть будет твоей.

Я тяжело сглатываю, его решимость и возбуждение при одной мысли о том, что я доберусь до их отца, заставляют что-то гореть глубоко внутри меня, и это не то пламя, которое вызывают во мне порочные игры Джованни, а совсем другое, то, которое заставляет меня быть готовой повалить Маркуса на стол и трахать его, пока я не закричу.

— А как насчет вас, ребята? — Спрашиваю я, удерживая свои грязные мысли при себе. — Вы все годами подвергались пыткам от рук вашего отца, и я знаю, что вы дали бы мне все, что я хочу, но вы, парни, заслуживаете того, чтобы быть теми, кто оторвет его плоть от его тела.

— Не обманывайся, моя сладкая девочка. То, что мы позволим тебе покончить с ним самым мучительным способом, который только можно себе представить, не означает, что он будет передан тебе в целости и сохранности. Мы возьмем свое. Нам предстоит наверстать годы дерьма. Тебе повезет, если ты поиграешь с ним незадолго до того, как он окончательно сдастся.

Этот знакомый жар усиливается, и когда я вспоминаю, что Леви готов и ждет меня наверху, это желание беспорядочно пульсирует во мне. Интересно, согласятся ли они на секс втроем.

Мои глаза горят от возбуждения, когда я беру вишенку со своей тарелки и отправляю ее в рот. Я пальцами скольжу вверх по ноге Маркуса, когда я смыкаю рот за вишенкой и отрываю плодоножку от своих губ. Маркус смотрит на меня с желанием, и я медленно раздвигаю ноги, позволяя другой руке упасть на бедро.

Маркус отодвигает мой стул от стола и ставит меня так, чтобы я оказалась прямо перед ним. Он нависает надо мной и берет меня за подбородок, заставляя смотреть в его темные глаза, и хотя он не произносит ни слова, в его глазах ясно читается желание, а также миллион других безмолвных мыслей, проносящихся между нами, большинство из которых я пока не готова услышать.

Маркус начинает наклоняться, и я поднимаю подбородок выше, готовая поймать его губы своими, когда слышу, как хлопает входная дверь, а затем звук тяжелых ботинок, прогрохотавших по фойе.

Моя спина напрягается, и мне кажется, что на голову опрокинули ведро ледяной воды.

— Не двигайся, — бормочет Маркус, выпрямляясь и скользя через столовую, чтобы незаметно выглянуть в фойе. Нервы пронзают мое тело. Единственный разы, когда нам приходилось иметь дело с незваными гостями в тюремном замке, это когда появлялся Джованни или одна сучка врывалась в мою комнату с пистолетом. Я уверена, что если бы дом не был заперт, как Форт Нокс, в двери врывалось бы больше врагов, но здесь, в особняке Джованни, двери открыты, и кто угодно может войти в любой момент. От этой мысли трудно заснуть по ночам, особенно сейчас, когда Джованни в ярости, полный решимости вернуть свой дом и империю под свою власть.

Маркус на мгновение замолкает, его рука опускается к пояснице, откуда он вытаскивает пистолет из-за пояса брюк. У меня перехватывает дыхание, и хотя я знаю, что Маркус может расправиться с незваным гостем за считанные секунды, мне все равно ненавистна мысль о том, что он подвергает себя опасности, особенно когда его братья не прикрывают его спину. Хотя я не сомневаюсь, что звук хлопнувшей входной двери заставил Леви медленно подкрасться к верхней площадке лестницы.

Маркус проскальзывает в проем, и как раз в тот момент, когда я ожидаю услышать громкий звук выстрела в фойе, Маркус раздраженно вздыхает.

— Черт возьми, — бормочет он, прежде чем снова появиться в столовой. — Это просто Роман.

Я облегченно выдыхаю, когда громкий топот Романа продолжается по особняку в направлении столовой.

— Где, блядь, ты был? — Я слышу тихое бормотание Маркуса, когда он ругает своего брата за то, что тот скрылся от нас. — Шейн обделалась, потому что думала, что кто-то пытался вломиться.

Роман не отвечает, влетая через вход в столовую и устремляясь прямо к открытому бару. Он наливает себе стакан виски и опрокидывает его залпом, прежде чем немедленно налить другой. Маркус останавливается в дверях и, нахмурившись, наблюдает, как на мои плечи наваливается тяжесть.

Взгляд Романа суров, а резко сжатая челюсть заставляет меня вскочить со стула. Я пересекаю комнату и чувствую, что он наблюдает за мной краем глаза. Он наливает еще выпить, прежде чем откупорить бутылку водки и налить мне. Он молча протягивает рюмку через стойку, ставя прямо передо мной, когда я сажусь рядом с ним.

— Что происходит? — Спрашиваю я, пока Маркус остается у двери, молча прислушиваясь.

Роман указывает на рюмку водки, опрокидывая в себя еще один стакан виски. Понимая, что я не получу никаких ответов, пока не дам ему то, чего он хочет, я беру рюмку и наслаждаюсь жжением, пока водка проходит по моему горлу.

Со стуком ставлю рюмку обратно на стойку и отпускаю ее, прежде чем протянуть руку и взять его за подбородок. Я заставляю его посмотреть мне в глаза, зная, что я, вероятно, последний человек, которого он хочет видеть после того, как я позволила его отцу уйти с его новорожденным ребенком.

— В чем дело?

Губы Романа сжимаются в жесткую линию, когда он протягивает руку и хватает меня за руку, убирая ее со своего подбородка. Он не отпускает меня, как будто это его единственный спасательный круг. Его темный взгляд встречается с моим, и в нем есть что-то безумно разрушительное. Он наполнен болью и печалью, и почти невозможно выдержать его взгляд ни секундой дольше.

Роман выдыхает, и когда его плечи опускаются, слова слетают с его губ.

— Я похоронил Фелисити.

Боль пронзает мою грудь, и я совершенно теряю дар речи, поэтому вместо того, чтобы изо всех сил пытаться сказать правильные слова, я подхожу к нему и обвиваю руками его сильное тело, крепко прижимая к себе. Роман прижимается ко мне и обвивает меня руками, когда я отстраненно замечаю, как Маркус выскальзывает из столовой, чтобы дать Роману немного уединения, несмотря на боль, которую он, должно быть, испытывает в своем собственном сердце. Маркус был близок с Фелисити, но его эмоции были в беспорядке после того, как она ворвалась в мою спальню и стреляла в него. С тех пор мы все в замешательстве.

— Мне очень жаль, — говорю я ему, совершенно потрясенная мыслью о Романе, стоящем в каком-нибудь поле или на пляже в полном одиночестве, копающем яму для матери своего ребенка, для женщины, которая занимает такое важное место в его сердце. — Мы могли бы помочь тебе. Тебе не нужно было делать это в одиночку.

— Мне пришлось, — говорит он мне, его рука запускается мне в волосы на затылке, когда он крепче обнимает меня за талию и поднимает с пола. Он сажает меня на стойку и встает между моих ног, пока я продолжаю обнимать его. Он опирается на стойку и опускает голову так, что его лоб прижимается к моему плечу.

— Я подвел ее. Я позволил своему отцу одурачить меня, и из-за этого она страдала в гребаной камере, пока растила моего ребенка в своей утробе. Она нуждалась во мне больше, чем когда-либо, а я ее подвел.

Я зарываюсь пальцами в его волосах, когда невинное лицо Фелисити всплыло в моей голове, и я обнаружила, что прижимаюсь к нему крепче. Фелисити не была создана для этого мира. Я знала ее всего несколько коротких минут перед ее смертью, но даже этого было достаточно, чтобы понять, кем она была. Она была тихой девочкой в школе, краснеющей, когда популярный парень уделял ей немного внимания. Этот мир проглотил бы ее и выплюнул с другого конца.

— Мы все подвели ее, Роман, — говорю я ему, с трудом сдерживая слезы на глазах, мне ненавистно видеть Романа таким подавленным. Я никогда не видела, чтобы ему было так больно, и что-то подсказывает мне, что открываться и показывать свою уязвимость - это не то, что он делает часто. Черт, я так долго думала, что эти парни не способны испытывать нормальные человеческие эмоции, но каждый день они доказывают мне, что они более человечны, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо встречала.

— Она не боялась смерти, — продолжаю я, замечая грязь у него под ногтями после долгого утреннего капания ее могилы. — Она была просто рада, что все закончилось и ей больше не нужно было жить с этим страхом. Она любила тебя, и ей так повезло, что ты ответил ей взаимностью.

Роман усмехается и поднимает голову, его мертвые глаза задерживаются на мне.

— Любить меня и моих братьев - значит жить в страхе, а быть любимой в ответ означает верную смерть. Это то, чего ты хочешь? Потому что именно так все и закончится. Ты будешь там же, где и она.

Я качаю головой, зная, что в нем говорят страх и горе, хотя на каком-то уровне я думаю, что это может быть правдой.

— Со мной этого не случится, — говорю я ему, моя уверенность в братьях не знает границ. — Ты и твои братья этого не допустят. Ты собираешься свергнуть своего отца и, наконец, положить этому конец. Мы собираемся найти твоего сына, и ты проживешь еще миллион лет, правя этим миром и воспитывая своего сына гордым, честным человеком, таким же, как ты и твои братья. Фелисити, возможно, больше нет, как и многих других невинных жизней, унесенных этой войной, но у тебя есть возможность восстать. Теперь это твоя игра, и твой отец - всего лишь пешка, которой ты играешь. Наслаждайся этим, Роман. Отомсти и заставь его заплатить за все.

В глубине его глаз вспыхивает огонь, и он обвивает меня, хватая бутылку виски со стойки бара, прежде чем сделать шаг назад, ни разу не отведя от меня взгляда. Он долго удерживает мой взгляд, поднося бутылку виски к губам, и после того, как опрокидывает глоток в себя, огонь разгорается немного ярче. Роман снова подходит ко мне и обхватывает рукой мой затылок, прежде чем притянуть меня к себе. Я ощущаю его запах повсюду вокруг себя, его вызывающий привыкание аромат, как укол прямо в сердце, когда он крепко обнимает меня, а затем, когда я думаю, что все кончено, он крепко и долго целует меня в висок.

Я закрываю глаза, впитывая его прикосновения, а затем, слишком быстро, он отстраняется от меня и выходит из столовой, не сказав больше ни слова.

11

11

Доктор собирает свои инструменты, пока я смотрю на свою руку со шрамом, рассматривая новую повязку, хотя, по крайней мере, эту я наложила сама.

— Спасибо, — говорю я снова, когда она встает со стула, старательно игнорируя тяжелый взгляд Маркуса с другого конца комнаты.

— Конечно, — говорит она, искоса поглядывая на него с плотно сжатыми губами, прежде чем вытащить листок бумаги и подвинуть его ко мне через стол. — И помни, если тебе что-нибудь понадобится... Я имею в виду что угодно, позвони мне, хорошо?

Я натягиваю на себя фальшивую улыбку, внутренне смеясь при мысли о том, что у меня в руках окажется сотовый телефон, чтобы иметь возможность позвонить ей, но, по правде говоря, мне прекрасно живется в этом гребаном мире, и я думаю, она это видит. Она умная женщина, и я оценила ее жест, но достаточно одного взгляда на меня, и она понимает, через какой ад мне пришлось пройти за последние несколько месяцев. Нельзя отрицать, что она знает, кто такой Маркус; весь мир знает. Я просто должна надеяться, что у нее хватит ума держать рот на замке по поводу сегодняшней встречи. Если она знает, что для нее хорошо, она сделает это, и я не имею в виду угрозу. Я искренне надеюсь, что она не выкинет какую-нибудь глупость вроде нападения, чтобы спасти меня. Мне больше не нужен герой. Я сама себе герой.

Я встаю, чтобы проводить ее, и она наклоняется, кладя руку мне на плечо.

— Осторожно, — говорит она. — Не торопись. Твоя рука может быть в онемении еще некоторое время, но действие анестетика начнет ослабевать, и ты можешь испытывать некоторый дискомфорт. Но это не продлится слишком долго.

Кивнув головой, я искренне улыбаюсь ей. Мне нравится этот врач. Она была очень внимательна ко мне и, кажется, действительно заботится. Ее не волновало ворчливое отношение Маркуса, сидящего в другом конце комнаты, и она так же, как и он, старалась заботиться обо мне. Она сделала быстрый тест на беременность, чтобы подстраховаться, прежде чем засунуть эту штуку мне в руку, и пока мы ждали результатов, она осмотрела некоторые мои все еще заживающие раны, хотя мало что могла для них сделать.

Я не знаю, что такого есть в тесте на беременность, что вызывает сильнейшую тревогу, пульсирующую по моим венам, но это были самые долгие три минуты за все время моего пребывания здесь, и это говорит о многом. Я полностью за то, чтобы женщины рожали детей, если это хорошо для них. Я надеюсь, что их маленький комочек радости сделает их самыми счастливыми ублюдками в городе, но это дерьмо не для меня, по крайней мере, пока, и уж точно не тогда, когда я все еще прокладываю свой путь в этом мире. Такая жизнь небезопасна для ребенка, и новорожденный сын Романа - тому доказательство. Черт возьми, мы едва можем уследить за ним. Еще один – это глупый шаг.

С еще несколькими оставленными инструкциями по уходу и лекарствами, которые помогут моим заживающим ранам, доктор уходит, и я стою рядом с Маркусом, пока она спускается по парадной лестнице особняка ДеАнджелисов.

— Пожалуйста, не причиняй ей вреда, — бормочу я, моля Бога, чтобы она не услышала мой голос, уносимый ветром. — Она мне нравится.

Маркус прищуривает глаза, и я знаю, что один мой комментарий обезопасит ее, нравится ему это или нет. Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Она слишком самоуверенна, — бормочет он.

— Я знаю, — смеюсь я, беря его под руку и кладя голову ему на плечо. — Это то, что мне в ней нравится. Ты хоть представляешь, как приятно наблюдать, как другие люди разговаривают с вами троими, не боясь? Это самая забавная вещь, которую я когда-либо видела.

Он качает головой.

— Это только доказывает, насколько она глупа.

Я закатываю глаза, когда она садится в свою машину и поспешно уезжает. Я уверена, что она не закрыла глаза на тот факт, что ее жизнь была бы в непосредственной опасности, если бы она перешла границы дозволенного. Держу пари, она сидит в этой машине с трясущимися руками на руле и пот стекает ей под задницу.

— Она не глупая, — говорю я ему, отстраняясь от его руки, когда доктор исчезает на длинной подъездной дорожке. — Она просто заботится, а чего можно желать от своего врача?

Мы возвращаемся в большой особняк и обнаруживаем, что Роман и Леви идут ко внутреннему гаражу. Я хмурюсь, и следую за ними.

— Куда-то собрались? — Спрашиваю я, наблюдая, как они разгружают багажники нескольких внедорожников, освобождая их.

— Возвращаемся в замок за нашим барахлом, — говорит Леви, поднимая на меня взгляд. — Ты идешь или хочешь остаться здесь?

Я усмехаюсь, уставившись на него так, словно у него только что выросла вторая голова.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, да? Ты хочешь оставить меня здесь одну, чтобы меня снова похитили? Я имею в виду, конечно. Я не думала, что мы так скоро установим этот новый маячок, но если уверены...

Леви делает паузу, снова поднимая на меня взгляд, прежде чем уголок его рта растягивается в злой ухмылке.

— Это было довольно глупо, да?

Я смеюсь и закатываю глаза, когда Маркус проходит мимо меня, чтобы помочь парням разгрузиться.

— Наверное, это был твой самый глупый комментарий за сегодняшний день, — соглашаюсь я. — Дай мне десять минут, и я буду готова идти.

Леви возвращается к работе, не сказав больше ни слова, а я проскальзываю обратно в основную часть особняка и поднимаюсь в свою комнату, чтобы одеться. Могу только представить, какое дерьмо нужно собрать ребятам из их старой тюрьмы. За те десять лет, что они были заперты там, они собрали целую коллекцию оружия, не говоря уже о том факте, что у Леви здесь нет ударной установки. Как, черт возьми, он должен устраивать мне дикие барабанные потрахушки без всего этого?

Переодевшись в подходящий топ и лосины, я затягиваю волосы в высокий хвост на макушке и обуваю ноги в белые кроссовки. Удобство этого наряда превосходит все, что я когда-либо носила, и, черт возьми, он еще и выглядит привлекательно. Я выгляжу так, будто готова броситься в спортзал и начать считать калории и макроэлементы... что бы это ни было, черт возьми, но на самом деле, я, вероятно, просто отойду в сторонку, не имея абсолютно никакого представления о том, как обращаться с оружием, которое они хотят забрать.

Хватаю подушку с кровати и мягкий плед из шкафа, я спускаюсь обратно вниз. До замка добрых несколько часов пути, а после ночи, проведенной с Маркусом, абсолютно бессонной, мне не помешал бы хороший сон.

Я захожу в гараж как раз в тот момент, когда Маркус отходит от машин, чтобы найти меня, я отлично рассчитала время.

— Ты поедешь со мной?

Оглядываясь через плечо, я вижу Романа, когда он открывает дверь со стороны водителя и забирается в один из трех черных внедорожников, стоящих в гараже.

— Зависит от обстоятельств, — бормочу я. — Ты планируешь всю дорогу болтать и слушать визгливую музыку?

Маркус усмехается, его лицо расплывается в улыбке.

— А как еще можно путешествовать? Это единственный способ.

Я смотрю на него в ужасе. Я не могу придумать ничего хуже, по крайней мере, на сегодня. Немного тишины пойдет мне на пользу, даже если это означает поездку с самым задумчивым мудаком в городе. Как бы мне ни нравилась болтовня Маркуса, и даже если бы он пообещал свести ее к минимуму, он не смог бы дать никаких гарантий. Он просто ничего не может с собой поделать. А вот Роман, несмотря на его свирепые взгляды, ярость и задумчивость, может гарантировать полное молчание. Просто нет сравнения.

Леви выбыл из игры еще до того, как возник вопрос. Я могу только представить, какая громкая чушь будет доноситься из его динамиков в течение следующих нескольких часов, а я просто не смогу переварить это сегодня. Я буду слушать его музыку только в том случае, если барабаны будут стоять прямо передо мной, и я буду чувствовать вибрацию, бьющую мне прямо в грудь, когда он смотрит на меня с обещанием трахнуть так же сильно, как он бьет по своим барабанам, и, черт возьми, он всегда это делает.

Я снова смотрю на Романа, и когда он бросает что-то на пассажирское сиденье, я принимаю решение.

— Оооо, у него есть вкусняшки.

Проходя мимо Маркуса, который смотрит на меня так, будто я только что пнула его щенка, я проскальзываю прямо на заднее сиденье внедорожника Романа и кладу подушку на кожаное сиденье, более чем готовая устроиться поудобнее перед долгой поездкой. Роман напрягается и поворачивается к заднему сиденью. Его темные глаза широко раскрыты, и я не думаю, что когда-либо видела его таким испуганным.

— Нет, — говорит он, глядя на меня, и на его лице появляется такое смущение, какого я никогда не видела, и, черт побери, кажется, мне нравится вызывать у него такую реакцию. — Вон. Ни за что, блядь. Поезжай с одним из моих братьев.

Невинно улыбнувшись ему, я опускаю голову на подушку и накрываюсь одеялом, делая вид, что устраиваюсь поудобнее.

— Слишком поздно, я уже здесь, — говорю я ему, а затем с любопытством поднимаю бровь и указываю на его закуски. — У тебя там есть конфеты?

Роман поворачивается на своем сиденье и надувает щеки, беззвучно выходя из себя, пока я натягиваю одеяло, чтобы скрыть широкую ухмылку, расплывающуюся по моему лицу. Проходит мгновение, и я слышу тихий стук закрывающихся дверей, а еще через мгновение Роман бросает упаковку арахисового масла Reese's на заднее сиденье и нажимает на газ, выезжая из гаража, а его братья следуют его примеру.

Проспав большую часть пути, Роман будит меня, когда мы спускаемся по длинной подъездной дорожке к массивному замку. Приподнимаясь с подушки и откидываясь на спинку центрального сиденья, я тру глаза и смотрю в лобовое стекло.

— Я никогда не смогу забыть, насколько потрясающее это место, — бормочу я, зевая, не в силах оторвать глаз от замка, который изменил мою жизнь, хотя я все еще не уверена, было ли это изменение к лучшему.

— После десяти лет заключения новизна вроде как проходит, — говорит он мне.

Я понижаю тон, тяжесть его слов отдается у меня в груди.

— Могу только представить.

Все три внедорожника загнаны задним ходом в гараж, и я даже не хочу знать, чем ребята собираются загружать машины. Если бы это зависело от меня, я бы забрала одежду и всякое сентиментальное дерьмо, которое накопила за эти годы, но парни другой породы.

Они занялись делом, не теряя ни секунды, загружая первый внедорожник, и стало поразительно ясно, сколько таких поездок нам придется совершить. Черт возьми, ребятам следовало бы взять с собой гребаный грузовик для этого дерьма, хотя это привлекло бы не нужное внимание, а после близкого столкновения с ФБР на вечеринке в гробнице они наверняка ищут абсолютно все, что попадется им под руку, чтобы произвести чистый арест.

Не желая брать в руки все это оружие и чувствуя, что только мешаю, я направляюсь в замок и прямиком в ванную. Это было долгое путешествие, что же делать девушке?

Приведя себя в порядок и ополоснув лицо водой, я обхожу замок, переходя из комнаты в комнату и собирая все, что, по моему мнению, парни могли бы захотеть сохранить. Я слишком хорошо знаю, что их мать лежит в самой высокой башне замка, как Белоснежка, и не сомневаюсь, что парни в конце концов примут меры, чтобы забрать ее и похоронить должным образом, но до тех пор я чертовски уверена, что не поднимусь туда, особенно одна.

Я расставляю сумки у внутреннего входа в гараж и ненавижу то, как сжимается мой желудок, когда я собираю все особые трофеи Маркуса, зная, насколько он привязан ко всему этому дерьму. Я уверена, что Леви и Роман сделают то же самое со своими трофеями, но, в отличие от Маркуса, они не демонстрировали их с гордостью, и я понятия не имею, где они их хранят.

Я несу последние вещи в гараж и прохожу мимо Леви в зале, разбирающего на части одну из его многочисленных барабанных установок, когда чья-то рука зажимает мне рот, и меня оттаскивают в темный угол, прижимая спиной к широкой груди.

Ужас пронзает меня, и как только я замахиваюсь, чтобы ударить локтем в живот нападающего, как меня научили парни, знакомое приглушенное:

— Шшш — раздается вокруг меня. Я поворачиваю голову назад и вижу Романа, стоящего у меня за спиной, и он осторожно убирает руку от моего рта, поднимая палец, предупреждая меня хранить молчание.

Я хмурюсь, и смотрю на него в замешательстве. Не сбиваясь с ритма, он обнимает меня за талию и молча перемещает меня так, чтобы мы оба могли выглянуть из-за угла.

Мое сердце выпрыгивает из груди, и когда я судорожно втягиваю воздух, рука Романа закрывает мне рот, заглушая тихий звук, пока мы молча наблюдаем, как мужчина проскальзывает через столовую, выглядывая из-за угла в попытке спрятаться.

Я мгновенно узнаю его, и от одного взгляда на его лицо по моим венам разливается волна бешеной ярости, а потребность надрать ему задницу ударяет мне в грудь. Судя по выражению лица Романа, он абсолютно не имеет понятия, кто, черт возьми, этот человек, и это только еще больше бесит меня. Я поднимаю на него глаза и ловлю его взгляд, но, не желая издавать ни звука и выдавать наше местоположение - я в растерянности.

Я скольжу рукой назад и пробегаюсь по джинсам Романа. Он вздрагивает, когда мои пальцы касаются его члена, и бросает на меня взгляд, полагая, что я пытаюсь залезть к нему в штаны в самый неподходящий момент. Не обращая внимания на его острый взгляд, я продолжаю ощупывать его, а затем просовываю пальцы в его карман и испускаю тихий вздох облегчения, когда пальцами обхватываю его телефон.

Достав его, я, не теряя времени, открываю новое текстовое сообщение и быстро печатаю, пока Роман наблюдает за нашим нарушителем через мое плечо. Заканчивая свое сообщение, я показываю телефон Роману под таким углом, чтобы он мог прочитать мое сообщение, одновременно следя за мужчиной, медленно выскальзывающим из столовой.

Это Джеймс. Ублюдок, похитивший Жасмин. Я помню его по вечеринке в гробнице.

В глазах Романа вспыхивает гнев, темная тень появляется в поле моего зрения, и я обнаруживаю, что Маркус молча преследует этого мудака по замку. Он ловит мой взгляд, и я не упускаю из виду, как он окидывает меня взглядом, проверяя, все ли в порядке у меня с Романом, а затем продолжает преследование с нездоровой ухмылкой, кривящей его аппетитные губы. Как будто все Рождественские праздники наступили разом. Братьям ДеАнджелис ничего не нравится больше, чем преследовать жертву на своей территории, где они контролируют игру. Поверьте мне, я знаю.

Роман меняет наше положение, занимая лучшую позицию, чтобы наблюдать за Джеймсом, но когда тот направляется к комнате, меня охватывает страх.

— Леви? — Бормочу я так тихо, что сомневаюсь, что Роман вообще слышит меня, но мысль о том, что Леви беззаботно разбирает свою ударную установку на части, не зная, что здесь происходит, приводит меня в ужас, и в горле образуется толстый комок.

— Леви - большой мальчик, — говорит мне Роман, молча ведя нас через коридор, пока Джеймс исчезает в темном зале. — Он может постоять за себя.

Это подтверждается мгновением позже, когда мы проскальзываем в комнату и не обнаруживаем абсолютно никаких признаков Леви, хотя всего мгновение назад он сидел на полу, разбирая ударную установку на части. Я нигде его не вижу, но он не единственный человек, которого я не вижу.

Мы прячемся в тени большого зала для вечеринок, и хотя я ненавижу находиться именно в этом помещении, я смиряюсь с этим. Сейчас не время погружаться в ужасы моего пребывания здесь. Мой острый взгляд обшаривает комнату в поисках Джеймса. Волосы у меня на затылке встают дыбом, подсказывая мне, что он здесь, хотя я его не вижу, пока Роман не берет меня за подбородок и не поворачивает мое лицо в угол комнаты.

Джеймс стоит в тени, его опытный взгляд скользит по залу, хотя, судя по тому, как он сканирует помещение, он абсолютно не имеет понятия, где кто-либо из нас находится, и я не сомневаюсь, что через мгновение он перейдет в следующую комнату и будет искать, пока не получит то, что хочет.

Но что это? Какого черта он здесь делает? Он узнал о Жасмин? Что это я ее увезла? Он знает, что мы привезли ее сюда? Он здесь, чтобы найти ее или наказать меня? Кто, блядь, знает. Возможно, это совершенно не связано, и у него есть дела с парнями, о которых они не знают.

Тошнотворная дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я без сомнения пониманию, что это все же из-за меня.

Он медленно крадется через зал, ничуть не подозревая о трех дьяволах ДеАнджелис, медленно преследующих его. Это похоже на извращенную игру в кошки-мышки, только Джеймс думает, что он кот. Он никогда так не ошибался.

Если бы только был способ удержать его от выхода из помещения. Отсюда ведет слишком много дверей. Если он выйдет через черный ход, мы не сможем последовать за ним без того, чтобы он нас не засек. Мы потеряем его из виду, а это рискованная игра, в которую я не хочу играть, особенно теперь, когда он у нас на прицеле.

Если он считает себя котом, то почему бы не дать ему шанс попытаться?

Эта идея мелькает у меня в голове, но я точно знаю, что подумали бы об этом мальчики, и когда телефон тихо вибрирует в моей руке, и я опускаю взгляд, это только подтверждается.

Маркус: Даже не думай об этом.

Мой взгляд устремляется вверх, и я вижу Маркуса, выступающего из тени ровно настолько, чтобы я могла его найти, его разгневанное выражение лица предупреждает меня, что я буду наказана за то, что собираюсь сделать.

Хватка Романа крепче сжимает мое тело, прижимая меня к себе, пока он читает сообщение через мое плечо, пытаясь понять, что, черт возьми, Маркус мог иметь в виду. Но я твердо решила, и без предупреждения я вырываюсь из его объятий и, перебирая ногами, бросаюсь через комнату.

Я не поднимаю головы, но точно чувствую момент, когда Джеймс находит меня. Его злобный взгляд подобен двум лазерным лучам, упирающимся мне в затылок, он следит за каждым моим шагом, как лев, играющий со своей добычей, и, несмотря на то, насколько опасен этот человек, я знаю, что никогда в жизни не была в большей безопасности.

Проходя за полностью укомплектованный бар, я поворачиваюсь спиной и протягиваю руку, чтобы взять стеклянный бокал, прежде чем поставить его на стойку, как будто мне на все наплевать. Сейчас уже далеко за полдень, и вполне приемлемо налить себе чего-нибудь покрепче.

Хватая бутылку водки и апельсиновый сок из ряда барных холодильников внизу, я принимаюсь смешивать свой напиток, и слишком скоро начинается его игра в кошки-мышки.

Пряча ухмылку, растянувшуюся на моем лице, я наблюдаю краем глаза, как Джеймс медленно подкрадывается ко мне, двигаясь по залу таким образом, чтобы застигнуть меня врасплох, совершенно не подозревая о том факте, что я отвлекаю его и что в данный момент преследуют именно его.

Поворачиваясь, я ставлю бутылку водки обратно на верхнюю полку и в этот момент ловлю взглядом Леви на другом конце помещения. Он не выглядит довольным сложившейся ситуацией, но менять план уже поздновато. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, его глаза сосредоточены на моих, но я знаю, что он также наблюдает за Джеймсом, медленно приближающимся ко мне. Леви не допустит, чтобы со мной что-нибудь случилось.

Выдерживая его взгляд еще мгновение, я жду, зная, что Джеймс не сможет удержаться, чтобы не наброситься на меня теперь, когда я повернулась спиной. Именно так поступают мужчины вроде него. Они нападают на женщин, когда те наиболее уязвимы и не в состоянии дать отпор точно так же, как он поступил с Жасмин. Он удерживал ее в течение нескольких недель, и она терпела от него самые жестокие издевательства, и из-за этого он не выйдет из этого замка живым. Этому жалкому ублюдку предстоит кое-что.

Леви кивает, и как только он произносит одними губами слово

— Сейчас, — я разворачиваюсь и низко пригибаюсь, едва избежав протянутых ко мне рук Джеймса. Не теряя времени, я наношу мощный удар пяткой по его яйцам, как учили меня парни, только инерция от его нападения заставляет его упасть вперед, и вместо этого моя пятка врезается ему в живот.

Это удар производит не совсем тот эффект, на который я надеялась, но этого достаточно, чтобы он согнулся с болезненным стоном, хотя бы на ту короткую секунду, которая мне нужна, чтобы взять верх.

Неожиданный удар сбивает его с толку, и я пользуюсь своим шансом, наступая на него и хватая за голову. Ни секунды не колеблясь, я изо всех сил бью коленом вверх, вдавливая им его нос в его же череп. Это убивает мое колено, и я знаю, что позже расплачусь за это, но, черт возьми, то, как его нос ломается о мое колено, стоит каждой секунды боли.

Кровь хлещет как из крана, когда он ревет в агонии, только сейчас осознав, какую ужасную ошибку совершил, войдя в этот замок. Очевидно, он не знает, с кем имеет дело. Если бы знал, то от одной мысли о проникновении в эту собственность его сковало бы страхом.

От сильного толчка Джеймс падает на пол. Я наступаю на него, и мой белый кроссовок прижимается к его мошонке, а он смотрит на меня с тяжелым сожалением в глазах.

Парни выходят из затененных углов комнаты, окружая нас со всех сторон, и когда по моему лицу растягивается злая ухмылка, я позволяю силе пронестись по моим костям.

— Вот мы и встретились снова.

12

12

Маркус пристально смотрит на меня через открытое пространство их подземной игровой площадки, в то время как Джеймс висит на цепях позади нас. Я не могу не ответить на его пристальный взгляд и раздраженно выгибаю бровь.

— Серьезно? — Огрызаюсь я. — Забей нахуй уже. Это моя игра. Он здесь, потому что я привела сюда Жасмин, так что будет справедливо, если я справлюсь с ним по-своему.

Глаза Маркуса сужаются, и Леви делает шаг назад, не желая иметь с этим ничего общего, а Роман прислоняется к столу со скучающим видом.

— Я же сказал тебе - нет, — говорит Маркус.

— Я услышала твое ‘нет’ громко и ясно и решила, что ты можешь пойти и трахнуть себя мачете, — говорю я, глядя на него большими, круглыми, невинными глазами, напоминая ему, что, хотя я и приторно-сладкая, я также настолько же кислая, как и они. Я не из тех, кому он хочет перечить, когда я на пятьдесят оттенков злее. — Я тебе ровня, помни об этом. Или ты забыл? Я больше не твоя маленькая сучка, которой ты можешь помыкать.

Маркус усмехается и проводит руками по волосам, чувствуя, как разочарование берет верх над ним. Он отворачивается, когда гнев захлестывает его подобно цунами, затем, сделав медленный глубокий вдох, он поворачивается и делает шаг ко мне, хватая меня за подбородок и заставляя смотреть ему в глаза.

— Ты думаешь, дело в этом? Что я просто хочу усилить свой контроль над тобой? Что я хочу вытащить свой гребаный член и смотреть, как ты падаешь на колени, как хорошая маленькая девочка, которая знает свое место? — шипит он, его темные глаза пылают яростью. — Черт возьми, Шейн. Ты думаешь, я ничему не научился за последние несколько месяцев? Я не хотел, чтобы ты ставила себя в такое положение, потому что каждый гребаный раз, когда ты вырываешься из наших объятий, я с ужасом думаю, что, блядь, могу потерять тебя. Я не хочу, чтобы ты это делала, потому что не хочу, чтобы тебе было больно. Я не пытаюсь контролировать тебя, детка. Я, блядь, хочу жить для тебя.

Я задерживаю дыхание, когда он отстраняется от меня, его эмоции слишком сильны, чтобы он мог вынести их, не говоря уже о том, чтобы пропустить их через себя. Шагнув прямо к нему, я беру его за руки, пока он не начал рвать ими на себе волосы, и переплетаю его пальцы со своими.

— Я в порядке, — бормочу я. — Я знала, что делаю, и я знала, что с тобой и твоими братьями в комнате я была в безопасности. Ты бы не допустил, чтобы со мной что-нибудь случилось, а Роман уж точно не позволил бы мне выскользнуть из его рук, если бы не одобрил.

— Потому что Роман гребаный идиот, — усмехается Маркус, прежде чем опустить взгляд на мое тело и убрать свои руки из моих. Его кончики пальцев касаются множества шрамов, уродующих мою плоть. — Да уж, — бормочет он. — С нами ты точно, блядь, в безопасности.

Гнев взрывается во мне, и я сжимаю его подбородок до синяков, чем он, кажется, наслаждается, приветствуя любую форму наказания, каким бы способом он его ни получил.

— Не смей, — рычу я, ненавидя то, что он сомневается в себе. — Каждый из этих шрамов был неподвластен тебе, и ты сделал все возможное, чтобы отомстить за каждый из них. А теперь прекрати нести чушь и убирайся нахуй с дороги. Я сделала то, что сделала, и теперь пришло время довести дело до конца.

Его глаза пылают, и я слышу, как Леви захлебывается собственной слюной и подавляет смех. Я не сомневаюсь, что с этими парнями никогда в жизни так не разговаривали, если не считать того, как ужасно с ними всегда обращался их отец, но это не в счет. Они просто не позволяют, чтобы людям сходило с рук такое дерьмо, и тот факт, что я могу это сделать, наполняет мои вены ядовитой силой, на которую не должна иметь права ни одна женщина.

Маркус задерживает мой взгляд еще на мгновение, в его глазах ясно читается вызов, но я знаю, что он видит его отражение в моих, и на самом деле он не злится на меня. Конечно, у него взъерошены перья, но на самом деле он зол на себя. Он ненавидит то, как сильно я ему небезразлична. Ненавидит мысль о том, что я могу пострадать, и это заставляет его сходить с ума. Но что он ненавидит больше всего, так это чувство бессилия, ощущение того, что он не в состоянии выключить это, что он не в состоянии оттолкнуть меня, как его всегда учили. Его сердце не позволяет ему этого.

— Этот разговор еще не окончен, — говорит он мне.

Мои губы растягиваются в ухмылке, когда я приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь губами его губ, заслужив взгляд темных глаз Романа.

— Нет, разговор окончен, — говорю я ему. — А теперь пойдем повеселимся. Тебе не кажется, что мы это заслужили?

Его взгляд смягчается, когда возбуждение начинает нарастать глубоко внутри него.

— Хорошо, пошли.

Крючок. Леска. И долбаное грузило.

Роман отталкивается от стола, когда Маркус выходит из моего личного пространства и поворачивается к болтающемуся мужчине позади нас.

— Ты знаешь, что делать? — Спрашивает Леви, становясь рядом со мной, когда мы направляемся к стонущему мужчине.

Я качаю головой, мои губы кривятся от беспокойства.

— Нет, — честно отвечаю я ему и тот факт, что я не в своей лиге, сбивает меня с толку. — Я думала, мы просто собирались... убить его.

— Мы так и сделаем, — говорит Роман, его пронзительный взгляд сосредоточен на Джеймсе, из носа которого продолжает капать кровь после недавнего перелома. — Но сначала он должен ответить на несколько вопросов.

Я хмурюсь. Вопросы? Какого рода вопросы они вообще могут ему задавать? Мы уже знаем все, что нужно знать. Он хотел заполучить Жасмин и явно отследил ее перемещение сюда и хочет отомстить за это.

Мы становимся перед ним, и парень сплевывает полный рот крови в мою сторону, когда дергает за тяжелые цепи, удерживающие его связанным. Мои губы кривятся от отвращения, когда его слюна с влажным плеском падает мне на ноги, и, черт возьми, ярость, охватившая Маркуса в этот момент, почти комична.

Я ожидаю, что Маркус возьмет инициативу на себя, но Роман делает шаг вперед, выходит перед нами и встает рядом с Джеймсом, чтобы не загораживать нам обзор.

— Что ты делал в нашем доме? — Роман спрашивает его, и от этого грозного предупреждения “не связываться с нами” у меня мурашки бегут по спине.

Джеймс натягивает цепи, чертовски хорошо зная, чем это закончится. Он поднимает голову с отвратительной ухмылкой на губах и смотрит мне прямо в глаза.

— Я пришел за сучкой, — выплевывает он, решив уйти в типичном стиле придурка. — Она забрала то, что принадлежало мне.

Роман пристально смотрит на него.

— Ой, да брось. Ты знаешь правила. Если ты потерял свою сучку, это твоя вина. Моя не продается.

Ярость разрывает Джеймса, и он изо всех сил тянет цепи, раздирая себе кожу до крови.

— Я, блядь, не терял ее. Эта сука украла ее у меня.

— Эта сука, — говорит Роман, выплевывая это слово. — Спасла ее в той гребаной гробнице, когда ты оставил ее умирать. Так что, насколько я понимаю, она была уже не твоя. И тебе лучше, блядь, поверить, что мы забрали ее.

Джеймс смеется.

— Думаешь, мне есть до нее дело? — выплевывает он. — Нет. Я хочу ту, что мне задолжали.

— О, тебе не нужно беспокоиться об этом. У тебя будет много времени с ней, хотя я не могу гарантировать, что тебе оно понравится, — дразнит Роман, переводя свой дьявольский взгляд обратно на меня, его глаза сверкают от бесконечных вещей, которые я могла бы с ним сделать. Только вот что-то в словах Джеймса словно свинец растекается по моим венам.

— Задолжали? — Спрашиваю я. — Никто тебе ни хрена не должен. Я спасла ее, и на этом все закончится.

Джеймс усмехается, дергая за цепи и разрывая кожу.

— Но не по словам Папочки ДеАнджелиса, — говорит он, как будто это должно меня напугать. — Я заплатил за тебя кругленькую сумму и не остановлюсь, пока не получу то, что принадлежит мне.

Я смеюсь, понимание приходит ко мне, пока парни смотрят на меня прищуренными, растерянными глазами.

— Ты и есть тот покупатель, для которого меня готовили охранники? — спрашиваю я с весельем, мои губы кривятся в злой усмешке. — Мне следовало просто остаться на месте. Я могла бы убить тебя еще тогда и хорошо прокатиться по дороге домой.

Маркус делает шаг вперед, его темный пристальный взгляд устремляется на меня.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Ваш отец продал Ариану, — напоминаю я им. — Вполне естественно, что он поступил так же со мной. И, очевидно, этот мудак был его новым покупателем, к которому они меня готовили. Хотя я немного разочарована. Я бы предпочла парня с членом побольше.

— Отпусти меня, — рычит Джеймс. — Я покажу тебе, какой охуенно большой у меня член. То, что я сделал с Жасмин, покажется детским лепетом по сравнению с тем, как я уничтожу тебя.

Роман смеется, засовывая руки в карманы, когда Леви скрещивает свои большие руки на груди и, прищурившись, смотрит на Джеймса.

— Как ты узнал, где нас найти? — спрашивает он, а маленькие кусочки головоломки никак не складываются в единое целое. Чего-то не хватает, ключевой информации, и мальчики не остановятся, пока не получат желаемое.

Джеймс усмехается.

— Пришел на ее отвратительный запах.

Кулак Романа стремительно вылетает вперед, ударяя Джеймса по щеке и рассекая кожу от сильного удара. Маркус смеется, а мои глаза расширяются, когда я смотрю, как тело Джеймса отлетает назад; только вот, то как он висит на цепях под потолком, заставляет его вернуться за добавкой.

Роман протягивает руку и хватается за цепи у него на запястье, притягивая его к себе лицом.

— Тебе задали вопрос, — выплевывает он, абсолютно ненавидя иметь дело с богатыми ублюдками, которые думают, что они выше закона. — Как ты нас нашел?

Одно дело иметь дело с такими людьми, как Роман и его братьями, - психически ненормальными после целой жизни насилия, такими же злыми, как и они сами, - но есть и такие, как Джеймс, которые делают все это напоказ. Они хотят казаться плохими, сломленными и психопатичными. Они хотят быть большим плохим волком, а на самом деле они маленькие мисс Пигги, которые наделают в штаны при первом же признаке реальной опасности. Черт, наверняка он чувствовал себя охуенным мужиком, когда избивал Жасмин, насиловал ее день и ночь, но интересно, насколько сильным он чувствует себя сейчас.

Двое мужчин смотрят друг другу в глаза, но не продет много времени, прежде чем Джеймс сдастся. Я уже получала один из таких взглядов от Романа, и это жестоко. Черт, он даже не включал этот взгляд на полную силу на мне. Он сдерживался, просто чтобы пощадить меня. Я думаю, это как-то связано с тем шрамом. Это заставляет его выглядеть так, словно он оторвет твое лицо прямо от черепа одними зубами. Хотя я бы не осмелилась вложить эту идею ему в голову, потому что он похож на дикаря, который доведет дело до конца.

Они еще мгновение смотрят друг другу в глаза, прежде чем Джеймс не выдерживает давления и вынуждено отводит взгляд, но по тому, как на его лице появляется ухмылка, становится ясно, что он думает, что у него есть последняя карта на руках. — Ваш отец, — выплевывает он. — Джованни отдал ее, как гребаную высохшую шлюху.

Леви хихикает рядом со мной, а Роман просто качает головой.

— Ебаный ад, — говорит он. — Даже скрываясь, он все равно находит время, иметь дела с такими неудачниками, как ты.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

Роман смеется.

— Если наш отец отправил тебя сюда, то он отправил тебя умирать. Он порвал с тобой и с тем... деловым соглашением, которое у вас было.

Джеймс качает головой, на его губах появляется самодовольная гримаса.

— Ты ни черта не понимаешь, да?

Роман подходит ближе, его взгляд перемещается вверх-вниз, прежде чем вернуться к Джеймсу, его глаза подобны двум смертоносным лазерам, проникающим глубоко внутрь его жертвы. — Мне насрать, что у тебя за сделка с моим отцом, потому что, когда твоя голова будет перекатываться вон в той тачке, — говорит Роман, указывая на ту самую машину, которую мальчики будут использовать, чтобы выбросить его тело, — твоя сделка будет недействительной. Но не стоит беспокоиться, он присоединится к тебе в аду в ту же секунду, как его сучья задница вылезет из укрытия. Тогда вы двое сможете валять дурака в аду и заключать любые чертовы сделки, какие захотите.

— Пошел ты! — рычит Джеймс, выплевывая кровь прямо в лицо Роману.

Я задерживаю дыхание, моя спина напрягается, пока я смотрю шоу, и ловлю себя на том, что хватаю Леви за руку, уверенная, что Роман вот-вот сорвется и покончит с ним одним грязным ударом, но, к моему удивлению, он спокойно делает шаг назад и вытирает рукой лицо.

— Я действительно хотел бы, чтобы ты этого не делал, — говорит Роман. — Видишь ли, мы пообещали Шейн, что она покончит с тобой ради Жасмин, и теперь, я боюсь, ты собираешься заставить меня нарушить мое обещание. Но тебе повезло, что я человек слова, потому что я могу гарантировать, что все, что у нее на уме, будет глотком свежего воздуха по сравнению с тем, что я бы сделал с тобой.

Я смеюсь, а этот больной маленький дьяволенок поднимает свою уродливую голову внутри меня.

— Ничего не знаю, — бормочу я, и мой план приводит меня в полный восторг, хотя я знаю, что так не должно быть. Я должна бояться за свою душу, но мое волнение слишком велико. После того, что он сделал с Жасмин, он заслуживает самого худшего, и я получу огромное удовольствие от того, что буду той, кто это сделает.

При этих словах Роман поворачивается ко мне.

— Ты готова?

Я мгновение колеблюсь, не желая показаться слишком нетерпеливой, в конце концов, предполагается, что я самая невинная из всех нас. Что бы они подумали обо мне, если бы узнали, насколько зловещими, больными и извращенными были мои мысли?

— Ты не хочешь сначала выяснить, что это была за сделка? — Спрашиваю я, уверенная, что продажа меня ему была не той сделкой, о которой он говорит.

Роман качает головой, и возбуждение вспыхивает во мне, как адское пламя. Он стягивает рубашку через голову, обнажая свой скульптурный торс, и мой рот наполняется слюной, а бедра сжимаются. Он чертовски великолепен.

— Нет смысла, — бормочет он, совершенно не обращая внимания на суматоху, которую он вызвал в моем теле и разуме. — Какая бы сделка у них ни была, после этого она не будет иметь значения. Хотя, очевидно, это тот самый парень, из-за которого мой отец переживал, что мы встретимся во время вечеринки в гробнице. Итак, по крайней мере, на некоторые вопросы мы получили ответы ответы.

— Хорошо, — медленно произношу я. — Итак...

— Итак, этаж в твоем распоряжении, — говорит Маркус. — Если тебе понадобится помощь с чем-нибудь, просто дай нам знать. Голыми руками, инструментами, зубами… чем хочешь, но лучше заставь меня гордиться тобой. Я притащил его сюда не для того, чтобы он получил простую пулю между глаз.

Я встречаю игривый взгляд Маркуса, и озорная ухмылка растягивается на моем лице.

— Где эти инструменты, о которых ты говоришь?

Маркус смеется, прежде чем широким жестом указать рукой в сторону комнаты.

— Они здесь, если понадобится.

Он показывает дорогу, и я следую за ним с трясущимися руками. То, что я собираюсь сделать, - большой шаг. Есть огромная разница между тем, чтобы застрелить отца, и тем, чтобы убить человека, который любит держать людей в заложниках. Это хладнокровное убийство из мести, но после того дерьма, которое я уже натворила, какое значение имеет еще одно убийство? Если меня поймают, я и так отсижу максимальный срок. С таким же успехом я могу сделать так, чтобы это имело значение и убрать с улиц как можно больше мудаков в процессе.

Маркус демонстрирует широкий спектр инструментов, и я с любопытством рассматриваю их, пытаясь представить результат работы каждого из них. Здесь есть дрель, пила, всевозможные молотки. Это как если бы мальчики зашли в хозяйственный магазин и просто сказали: "Мы возьмем все" - и вышли.

Мой взгляд скользит по всему ассортименту, пока я, наконец, не нахожу то, что ищу, и улыбаюсь этому ублюдку. Подойдя к нему, я обхватываю пальцами ручку и поднимаю ее. Она намного тяжелее, чем я думала, но я справлюсь. Не похоже, что мне он надолго понадобится.

— Трахни меня, — с обожанием выдыхает Маркус, глядя на бензопилу в моей руке. — Ты моя гребаная королева. Я тебе когда-нибудь это говорил?

Я улыбаюсь ему в ответ и поднимаю брови.

— А я-то думала, ты злишься на меня.

— К черту это, все, чего я хочу, это трахнуть тебя сейчас.

— Что ж, возможно, у тебя появится шанс, — говорю я ему, оглядываясь на Джеймса, а затем задумчиво опускаю взгляд на свою бензопилу. — У тебя случайно нет с собой защитной маски, а? — Спрашиваю я, размахивая рукой перед лицом, испытывая отвращение при мысли о том, что я не просто окажусь в зоне брызг, я приму на себя основной поток. — Может быть, плащ?

Маркус смеется.

— Прости, детка. С этим ты справишься сама, — говорит он мне, нежно кладя руку мне на поясницу и ведя меня к парням.

— Что ж, блядь, — говорит Леви, бросая взгляд на Романа, когда тот рассматривает бензопилу. — Мы недооценили тебя.

— Люди обычно так и делают, — говорю я ему, прежде чем сделать шаг вперед и положить бензопилу перед Джеймсом, поскольку вес этой дурацкой штуковины заставляет мою руку молить о сладком освобождении.

Джеймс в ужасе смотрит на бензопилу, его дыхание становится частым, он задыхается и качает головой, сильно дергая за цепи и заставляя звук эхом разноситься по огромной подземной игровой площадке.

— Нет, — выплевывает он, давая мне именно то, что я хочу. — Что, блядь, с тобой не так? У тебя что, совсем крыша поехала? Тебе это с рук не сойдет, ты, гребаная психованная сука.

Я поднимаю руку и показываю ему, чтобы он замолчал.

— Заткнись, — предупреждаю я его, жалея, что нет никакого способа связаться с Жасмин, чтобы показать ей этот драгоценный момент, хотя этого никогда не произойдет. Она давно сбежала, в безопасности со своей семьей и пытается забыть об ужасных вещах, которые совершил этот человек. — Ты мерзок, ты знаешь об этом? — Спрашиваю я. — Я с превеликим удовольствием избавлю этот мир от тебя.

— Пошла ты, — выплевывает он.

— Послушай, я не планировала ничего засовывать тебе в задницу. Этого не было в сегодняшнем расписании, — говорю я ему, подходя к нему и разрывая его рубашку посередине, позволяя ей распахнуться. — Но, если ты настаиваешь, я была бы более чем счастлива услужить.

Ужас отражается на его лице, и меня не удивляет его страх быть оттраханным в задницу. Такие парни обычно боятся этого. Идея повалить женщину на землю и неоднократно насиловать ее - это круто, но в ту секунду, когда в дело вступает его задница, он убегает, как гребаная сука. Меня это раздражает. Люди, которые не могут принять то, что им предлагают, - самый слабый тип людей. Ему просто повезло, что у меня нет абсолютно никакого намерения возиться с его задницей. Я не могла придумать ничего хуже. Кроме того, то, что я планирую его убить, не означает, что я должна снижать свои стандарты и убеждения.

Слыша за спиной веселые смешки Маркуса и Леви, я не могу сдержать широкой улыбки, расползающейся по моему лицу. Я, должно быть, выгляжу как спятившая сумасшедшая. Но, эй, почему бы и нет? Он причинил боль Жасмин самым жестоким и унижающим достоинство способом, и за это я позабочусь о том, чтобы его последние несколько мгновений на этой большой земле прошли в самом ужасающем страхе. Черт, кто знает, скольким другим женщинам он причинил боль.

Нагнувшись, я беру бензопилу и осматриваю ее. Не могу сказать, что я когда-нибудь пользовалась такой, и, честно говоря, я ее побаиваюсь. Не хочу потерять палец, но и не хочу показаться дилетантом перед этим парнем. Я хочу, чтобы он меня боялся. Я хочу, чтобы он начал молиться тому богу, в которого верит. Хочу увидеть, как он наложит в штаны, встретившись с моими глазами.

Леви прочищает горло.

— Тебе помочь?

Я качаю головой, решив разобраться сама.

— Я справлюсь, — заявляю я с предельной уверенностью.

Роман что-то бормочет себе под нос, и этот тихий звук посылает волну сомнения в мой разум, которая разрастается во мне, как раковая опухоль.

Этот засранец. Почему он всегда должен портить все хорошее?

Ощупывая бензопилу, я ищу какую-нибудь кнопку включения, но, дважды осмотрев ее, нахожу лишь странную маленькую пластиковую штучку, торчащую сбоку. Я должна за нее потянуть? Я бросаю взгляд на Маркуса, он едва заметно кивает, читая мои мысли, и я, ни секунды не колеблясь, обхватываю пальцами маленький пластиковый держатель и тяну его изо всех сил.

Из бензопилы торчит длинная веревка, и моя рука болит от движения, но ни черта не происходит.

— Что за черт? — Бормочу я, делая еще одну попытку, в то время как Роман наблюдает за мной с ухмылкой.

Моя рука начинает гореть, и Леви в конце концов делает шаг вперед.

— Подвинься, — говорит он мне, прежде чем взять бензопилу, обхватывая пальцами пластиковую ручку для запуска двигателя. Он дергает ее с искусной точностью, его мускулы бугрятся и демонстрируют наилучший вид, когда мотор немедленно отзывается. Но я не сомневаюсь, что эти пальцы заведут и мой мотор.

Леви вручает мне бензопилу, кратко объясняет, что нужно делать, и я провожу испытание, оттягивая рычаг и наблюдая, как вращается лезвие. Резкий, звонкий смех вырывается из меня, а мои глаза расширяются.

— Срань господня, — кричу я, оглядываясь на Маркуса. — Ты это видел?

— Конечно, детка, — говорит он, подбадривая меня.

Поворачиваясь обратно к Джеймсу, я смотрю на него с широкой улыбкой, позволяя ему увидеть извращенное, темное животное, которое живет глубоко внутри меня.

— Извини за это, — говорю я тошнотворно сладким тоном, наполненным самой обманчивой невинностью. — Я девственница по части бензопил, но, думаю, я разобралась со всеми нюансами. Я готова.

Он смотрит на меня, его челюсть крепко сжата, но я вижу всепоглощающий страх в его глазах. Я сомневаюсь, что он знает, что я планирую сделать, но там, где задействована бензопила, ничего хорошего быть не может.

Мотор грохочет эхом по всей игровой площадке парней и отскакивает от каждой стены, и когда я поднимаю ее немного выше, крепко сжимая тяжелую машину, мои руки трясутся от ее вибрации. Свирепость охватывает меня, когда я подхожу вплотную, чтобы встретиться с испуганным взглядом Джеймса.

— Это за каждую женщину, которой ты когда-либо причинил боль. За каждую женщину, чью невинность ты украл, чье достоинство втоптал в грязь. Это их месть, их гребаное время блистать.

И с этими словами я тяну рычаг назад, наблюдая, как острое зазубренное лезвие вращается с невероятной скоростью. Крики Джеймса разносятся по игровой площадке, навязчивый звук подобен музыке для моих ушей, и, не колеблясь ни секунды, я прижимаю зазубренное лезвие к его поясу и вонзаюсь прямо в его плоть.

Кровь хлещет, как из мощного шланга, обливая меня с головы до ног, но я продолжаю в том же духе, вспарывая его бедро и ломая позвоночник. Мотор трясется, и мои руки горят, но я не осмеливаюсь остановиться, моя решимость не знает границ.

Его нижняя половина болтается, и когда я отрезаю последние куски плоти, она падает, как мешок с дерьмом, в то время как его запястья удерживают верхнюю половину тела на цепях. Я даже не помню момент, когда он умер. Это было, когда я впервые коснулась его бензопилой или когда я перерубила ему позвоночник? Возможно, причиной стала быстрая потеря крови. Я понятия не имею.

С тяжелым грохотом я роняю бензопилу, мотор глохнет, и позади меня воцаряется абсолютная тишина. Они шокированы тем, что я только что сделала? В ужасе? Завелись? Не думаю, что меня это вообще волнует.

Я чувствую, как волна тьмы поглощает мою душу, и я без сомнения знаю, что то, что я только что сделала, дорого мне обошлось, но я не могу найти в себе сил для беспокойства. Эти женщины заслужили, чтобы с этим монстром расправились, как с гребаным животным, которым он и был. Жасмин заслужила это.

Я вытираю лицо руками, избавляясь от крови, пропитавшей кожу, но все, что получается, - это размазать ее еще больше. Я чувствую себя так, словно в меня ударила молния, и это придало мне непобедимой силы, пульсирующей в моих венах.

Время замедляется, и я чувствую, как мое сердце громко стучит в ушах, когда я поворачиваюсь лицом к братьям. Роман смотрит на меня потрясенным взглядом, и я на мгновение замечаю, как его рот шевелится при словах:

— Срань господня.

Беспокойство мелькает во взгляде Леви, когда он изумленно смотрит на меня, но Маркус… черт, он выглядит так, словно только что наблюдал за ангелом, сошедшем с небес.

Он подходит ко мне и берет мою дрожащую руку в свою, прежде чем упасть на колени, кровь Джеймса разбрызгивается вокруг него. Маркус удерживает мой взгляд, его большие темные глаза захватывают мои с такой интенсивностью, что заставляет мое сердце биться в миллион раз быстрее.

— Шейн Мариано, — выдыхает он, как будто слова даются ему с трудом. — Я так чертовски влюблен в тебя.

13

13

Прошептанные Маркусом слова врезаются в меня, как миллион крошечных ножей, вонзающихся в кожу и прокладывающих себе путь в кровь. Я опускаюсь к нему на колени, падая коленями по обе стороны от его сильных бедер, а его руки обхватывают меня.

— Ты серьезно? — спрашиваю я, боясь узнать, что это какая-то больная шутка, которая его заводит, но в то же время мне страшно представить, что это будет означать, если каждое его слово окажется реальностью.

Маркус медленно кивает, его глаза не отрываются от моих ни на секунду. — Я в полном восторге от твоей красоты, твоей силы и твоей решительности. От того, как ты пришла в мой мир, взяла его за чертовы рога и приняла вызов. Блядь, Шейн, ты пленила меня так, как никто другой, и я обещаю тебе, что с этого момента и до самой смерти я буду служить тебе каждым ударом своего мертвого сердца.

У меня отвисает челюсть, тихий вздох вырывается из горла.

— Это серьезное заявление, Маркус ДеАнджелис, — предупреждаю я его, каждый человек в этой комнате слишком хорошо знает, какие последствия может иметь подобное заявление.

— Мне, блядь, все равно, — говорит он мне, его руки сжимаются, и он притягивает меня еще ближе, а затем опускает нас обоих на пропитанный кровью пол, его губы касаются моих. — К черту все это. Теперь ты мой гребаный мир.

Его губы прижимаются к моим, и я ловлю их с той же яростью и отчаянием, которые пульсируют в нем. Его язык проникает в мой рот, мы оба боремся за господство, сходя с ума от желания и переплетения конечностей.

Мои волосы впитывают лужу крови подо мной, когда Маркус отстраняется и садится на меня, обхватив мою талию своими сильными бедрами. Он смотрит на меня голодным взглядом, исследуя каждый сантиметр моего тела, и когда его окровавленные пальцы вцепились в переднюю часть моей испорченной белой майки и разорвали ткань, из глубины моего горла вырвался нуждающийся стон.

Черт возьми. Он нужен мне.

Протягивая руку, я хватаюсь за его ремень и поспешно расстегиваю его, и лязг металлической пряжки эхом разносится по широко открытому пространству. Я расстегиваю ему ширинку, но его терпение по отношению ко мне иссякает. Он слезает с меня и избавляется от штанов за считанные секунды, и прежде, чем я успеваю добраться до него, мои испачканные легинсы летят через комнату.

Маркус тянется ко мне, и я хватаю его за руку. Он резко дергает меня вверх, и я взлетаю из лужи крови в его объятия. Он с легкостью ловит меня, и я чувствую, как его напряженный член плотно прижимается к моему клитору.

Стоны вырываются из глубины моей души, когда он поворачивается и ведет нас к верстаку с инструментами через комнату, и я отдаленно осознаю, что теперь мы здесь одни. Я не знаю, когда Леви и Роман ушли, но я благодарна, что они подарили нам этот момент.

Маркус проводит рукой по поверхности верстака, сбрасывая нахуй молотки и отвертки, прежде чем усадить меня на стол. Голодный поцелуй Маркуса возвращается к моим губам, когда он встает между моими коленями и широко раздвигает мои ноги.

Протягивая руку, между нами, я сжимаю его налившийся член и чувствую бархатистую кожу под своей ладонью. Рукой двигаю вверх и вниз, сжимая его, в то время как мой большой палец работает прямо над его головкой. Маркус стонет мне в рот, и не проходит и секунды, как я чувствую, что его пальцы проникают между моих складочек, дразня мой клитор. Он выводит большим пальцем узкие круги, в то время как остальные его пальцы погружаются немного глубже и толкаются в мое влагалище, изгибаясь ровно настолько, чтобы коснуться того места, от которого мои глаза закатываются к затылку.

Я отстраняюсь от его поцелуя и громко втягиваю воздух, откидывая голову назад в чистом экстазе. Он покрывает поцелуями мою шею, и я не упускаю из виду, как его губы задерживаются на моей коже, ощущая под поверхностью тяжелое биение моего пульса. Его зубы нежно скользят по моему горлу, прежде чем я чувствую, как его вызывающий привыкание язык прокладывает себе путь к моему уху, посылая волну покалывания по моему телу. Я не знаю, что такого в этом месте у меня за ухом, но и Леви, и Маркус заметили, насколько это сводит меня с ума.

Я двигаю рукой по его члену, когда губами опускаюсь к его плечу и прикусывают его, а мои глаза закатываются. Он стонет, наслаждаясь болью, и я знаю, что, будь его воля, он заставил бы меня кусать сильнее, но я не причиню ему такой боли. Мне было достаточно вонзить лезвие в его руку, и с этого момента единственная боль, которую я ему причиню, закончится тем, что он обкончает всю меня.

— Черт, Марк, — выдыхаю я, когда он двигается в моей киске, его умелые пальцы массируют местечко глубоко внутри меня. — Мне нужно, чтобы ты был внутри меня. Мне нужно, чтобы ты трахнул меня.

Глубокое рычание вырывается из его груди, когда он вытаскивает пальцы и сжимает мои бедра. Он сильно тянет меня на себя, и я соскальзываю на край стола, а из моего горла вырывается громкий писк. Маркус идеально подстраивается, и когда я прижимаюсь к его сильной груди, его член погружается глубоко в меня.

Мои руки обвиваются вокруг его шеи, а ногти впиваются в напряженные мышцы его спины.

— Срань господня, — выдыхаю я, чувствуя, как он широко растягивает меня, сжимая мои бедра до синяков.

Он делает паузу, поскольку нам обоим нужно время, чтобы привыкнуть, наши порочные звуки разносятся по смертельно опасной игровой площадке. Он медленно отстраняется, и мы оба смотрим вниз, наблюдая, как его толстый, длинный член скользит назад, покрытый моим возбуждением. По моему телу пробегают мурашки. Просто нет ничего лучше этого.

Я прикусываю губу, прежде чем поднять глаза и встретиться с его разгоряченным взглядом.

Черт, он изголодался по мне.

Уголки его губ растягиваются в злую ухмылку, и он удерживает мой взгляд, снова входя в меня. Я задыхаюсь, когда бабочки взрываются в глубине моего живота. Святые угодники. Что бы ни было в этом парне такого, что заставляет меня чувствовать себя так, это определенно нужно разлить по бутылкам и продать за миллионы.

Маркус хватает меня за подбородок и удерживает мой взгляд, мы оба тяжело дышим, пока он трахает меня, растягивая мои стенки так, как никогда раньше.

— Ты моя, — грохочет он, и эти слова проникают прямо в мое сердце. — Когда я трахаю тебя, ты моя.

Я киваю.

— Твоя.

Он ускоряет темп, и мои вздохи соответствуют его толчкам, интенсивность его горячего взгляда почти невыносима для меня.

Его пальцы сжимают меня крепче, и я запрокидываю голову. Я не из тех, кто говорит мужчине, что любит его, но, черт возьми, если он трахнет меня еще сильнее, слова могут просто вырваться наружу.

Он дает мне то, что я хочу, проникая глубоко в меня снова и снова, пока знакомый, восхитительный огонь не разгорается внутри меня, становясь сильнее с каждой секундой, как стремительный ад, отчаянно готовый взорваться. Но я сдерживаюсь, совсем не готовая к тому, что все это закончится.

Маркус опускает глаза, прерывая наш жаркий зрительный контакт, чтобы он мог наблюдать за тем, как он трахает меня точно так же, как это делает Леви, и, блядь, мне это чертовски нравится. Я чувствую себя такой беззащитной, и это заставляет меня чувствовать себя самой желанной женщиной, которая когда-либо ходила по планете. Он сжимает мои бедра и раскачивает их, выскальзывая как можно дальше, не выходя при этом из меня полностью только для того, чтобы снова вонзиться в меня, а его тело напрягается, сжимается и вздрагивает при каждом движении.

— Марк, — выдыхаю я, впиваясь ногтями, когда ад глубоко внутри меня разгорается все сильнее. Я опускаю руку, между нами, чувствуя, где мы соединяемся, ощущая свое возбуждение на его твердом члене и позволяя ему смешаться с моими пальцами. Я не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к себе, не провести быстрыми кругами по своему клитору, и в тот момент, когда я это делаю, мое тело вздрагивает и содрогается, силы, бурлящей внутри меня, слишком много, чтобы ее вынести.

— Все правильно, детка. Продолжай прикасаться к себе, — рычит он, его голос глубокий и напряженный, когда он все ближе и ближе подбирается к краю, моя киска в нескольких шагах от того, чтобы разорвать его на части.

Черт возьми, нет ничего лучше, чем знать, что у меня есть сила заставить этих невероятных братьев ДеАнджелис расстаться с жизнью.

— Еще, — задыхаюсь я от отчаяния. Он дает мне именно то, о чем я прошу, его свободная рука обвивается вокруг меня и запутывается в моих волосах. Он откидывает мою голову назад и прижимается губами к моему горлу, его язык блуждает по моей чувствительной коже, в то время как другая его рука обхватывает мою грудь и крепко сжимает ее, прежде чем он теребит мой дерзкий сосок между пальцами.

— О, черт.

Я пальцами ласкаю свой клитор, пока он ласкает мое влагалище и каждый чертов дюйм моего тела, трахая меня жестко и быстро с такой интенсивностью, которая может свести женщину с ума. Неудивительно, что сучки набрасываются на этих мужчин.

Я обнимаю его сильнее, позволяя ему подтащить меня на край стола еще немного, пока я едва не соскальзываю. Мое тело откидывается назад, чтобы удержаться на месте, и новая поза заставляет его входить намного глубже. Его ответное рычание - это все, что мне нужно, чтобы предупредить себя, что эта новая позиция держит его за яйца, и пройдет совсем немного времени, прежде чем он сдастся мне.

Моя киска сжимается вокруг него, и мы оба стонем, а мои пальцы обводят клитор.

— Кончи для меня, — требует Маркус, его челюсть напрягается, а пальцы сжимаются на моем теле.

— О черт, — выдыхаю я, жестко кончая. — Я уже!

Мой мир взрывается, когда оргазм полностью захватывает меня, пульсируя по моему телу, как жидкое золото. Я откидываю голову назад, а киска превращается в дрожащее месиво, содрогаясь в конвульсиях и сжимая толстый член Маркуса, пока он продолжает двигаться внутри меня.

— Твою мать, — выплевывает Маркус сквозь стиснутые зубы. — Ты такая чертовски тугая, когда вот так сжимаешь меня.

Я пытаюсь ответить, пытаюсь сказать ему, как мне хорошо, но мой оргазм полностью парализует меня, и я теряю дар речи. Его сила оставляет меня беззащитной и разбитой наилучшим из возможных способов.

— Ах, черт, — рычит Марк, выстреливая свой заряд глубоко в мою киску, его сперма вытекает из него горячими быстрыми струйками.

Он не останавливается, позволяя мне пережить свой кайф, пока я пытаюсь отдышаться. Он щиплет меня за сосок, и это напряжение посылает электрический разряд прямо в мое нутро, заставляя меня вздрагивать от всепоглощающего удовольствия.

— О Боже, Марк. Да.

Его большой и указательный пальцы нежно поглаживают мой сосок, поддерживая мое тело в состоянии экстаза, пока он замедляет свои движения, а его жесткий член движется, словно мягкая волна, омывающая меня взад-вперед.

Я наконец спускаюсь с кайфа, мой оргазм освобождает меня от своих тугих пут, и я делаю глубокий вдох, изо всех сил прижимаясь к Маркусу, когда он встречает мой удовлетворенный взгляд.

— Ты и я, детка. Мы собираемся сделать этот мир своим.

В уголках моих губ появляется улыбка, и я верю в это каждой клеточкой своего существа. Особенно когда его братья на нашей стороне. Нас будет не остановить.

Маркус обхватывает меня рукой и, продолжая погружаться глубоко в мою киску, поднимает меня со стола, ведя нас через игровую площадку, пока мы не заходим в огромную ванную комнату. Она не такая шикарная, как ванные комнаты в главной части замка, но все равно лучше, чем все, что я могла бы себе позволить.

Душ огромный, но что-то подсказывает мне, что его сделали таким с определенной целью - смывать кровь после особо грязнных убийств, и, видя, как кровь капает с моих волос и покрывает мое тело - он вроде как идеально подходит для того, что мне нужно.

Марк заходит в душ, открывая на ходу краны и пуская на нас потоки ледяной воды. Пронзительный визг вырывается из моего горла, когда вода окатывает нас, немедленно смывая кровь с моего тела.

Я чувствую, как он твердеет внутри меня, но отстраняюсь - кровь начинает раздражать меня. Он неохотно выходит из меня и ставит на ноги, но не осмеливается отстраниться, решив держать руки на моем теле, пока вода приобретает глубокий красный оттенок.

Вымыв мои волосы и смыв кровь Джеймса с моего тела, Маркус встречает мой взгляд.

— Я, блядь, не знаю, как я собираюсь делить тебя со своими братьями теперь, когда знаю, что я чувствую к тебе.

— Братьями? — Спрашиваю я. — С каких это пор Роман стал частью этого маленького соглашения? Уверена, что тебе придется бороться за мое внимание только с Леви.

Маркус усмехается, его пальцы скользят по моему телу и пробегают по изгибу моей груди, останавливаясь, чтобы подразнить сосок, и я получаю удовольствие от того, как он твердеет под его прикосновением.

— Это неизбежно. Тебе нравится Роман, и это круто, но ты должна знать, что то, как он смотрит на тебя... детка, он никогда так не смотрел на Фелисити. Он сейчас просто на взводе. Он зол и никогда, блядь, не признается в этом, но это так. Ты заморочила головы нам всем.

Я вопросительно смотрю на него, и качаю головой.

— А ты не думаешь, что сделал то же самое со мной, о жуткий? — Шепчу я, протягивая руку между нами и поглаживая пальцами его член, наслаждаясь тем, как он реагирует на мои прикосновения. — Ты уничтожил меня для любого другого мужчины, и я клянусь Богом, Марк. Если вы, трое ублюдков, погибнете на этой войне и бросите меня, я буду чертовски зла.

Его рука обвивается вокруг моего тела и крепко притягивает меня к себе, прижимая мою грудь к своей.

— Это твой способ сказать, что ты тоже любишь меня?

Ухмылка растягивает уголки моих губ, и я подпрыгиваю в его объятиях, обхватывая ногами его талию. Он прижимает меня спиной к холодному кафелю душа и опускает руку, между нами, тыльной стороной ладони скользя по моему чувствительному клитору, заставляя меня вздрогнуть. Он берет свой член и без усилий скользит обратно в меня.

Глубокий, гортанный стон вырывается из меня, когда я притягиваю его к себе и касаюсь своими губами его губ.

— Что это скажет обо мне, если я признаюсь, что влюбилась в такого дикаря, как ты?

Губы Маркуса растягиваются в злой усмешке напротив моих.

— Это означало бы, что ты больше не посещаешь темную сторону, Шейн, ты, блядь, владеешь ею.

И с этими словами он трахает меня снова и снова, убеждаясь, что с каждым гребаным толчком я осознаю, что я его королева.

14

14

Из другой комнаты доносятся звуки барабанов Леви, и я закатываю глаза, опускаясь на большой диван. Возвращение в особняк ДеАнджелисов было долгим, и пока Маркус и Роман планировали вернуться в замок за второй партией, Леви не мог дождаться, чтобы настроить свои барабаны. Его пальцы чесались от желания сделать это с тех пор, как мы впервые выгнали отсюда Джованни.

Будучи не самым лучшим пассажиром и нуждаясь в отдыхе, я решила остаться здесь с Леви и волками, зная, что в безопасности смогу наконец провести некоторое время в одиночестве и просто расслабиться. Прошло слишком много времени с тех пор, как я могла побыть наедине с собой.

На диване рядом со мной стоит полная миска попкорна и по одной бутылке каждого вида газировки из всех имеющихся в доме. Если уж я делаю это, значит, я буду делать это правильно.

Схватив пульт, я включаю телевизор и сразу же увеличиваю громкость, чтобы заглушить барабанную дробь Леви. Не поймите меня неправильно, этот мощный барабанный бой - звук моей души, но не в мой вечер кино. Я не смогу расслабиться под этот звук, вибрирующий сквозь стены и напоминающий мне, насколько хорошо это может быть на самом деле.

Скрестив под собой ноги и укрывшись одеялом, я беру миску с попкорном и ставлю ее на колени. Первый, идеально намазанный маслом кусочек, отправляется мне в рот, пока я просматриваю все каналы до последнего, за которые платит Джованни. Я просматриваю все приложения для потокового вещания, пока, наконец, не нахожу то, что ищу - документальные фильмы о серийных убийцах.

Теперь это мой конек.

Я смотрела их всю свою жизнь. Всякий раз, когда мой отец проводил ночь вне дома, напиваясь и оскорбляя бедный обслуживающий персонал, я смотрела документальные фильмы, пока не слышала, как его ключ поворачивается в замке. В десяти случаях из десяти он был пьян, и ему требовалось по меньшей мере пять минут, чтобы открыть входную дверь, давая мне достаточно времени, чтобы добежать до своей спальни и запереться там на ночь. Большую часть времени он все еще был без сознания, когда утром мне нужно было уходить в школу.

Это была идеальная маленькая система... пока он ее не сломал.

Эти документальные фильмы, какими бы хреновыми они ни были, напоминают мне о моей юности, о хороших временах, когда я сидела на диване в полном одиночестве. Как бы плохо это ни звучало, но десять лет дома, в одиночестве, без еды были лучшими ночами моего детства. Потому что дальше все пошло под откос. Не говоря уже о том, что нет ничего лучше, чем запутанная история. Хотя эти истории мрачны и извращены во всех отношениях, они напоминали мне, что жизнь могла быть хуже. Я была всего лишь ребенком, сидящим дома с замком на двери моей спальни, в то время как жертвы в этих документальных фильмах сталкивались лицом к лицу с чистым злом.

Я нахожу что-то о Полуночном Мяснике, и это что-то будоражит во мне. Я включаю воспроизведение и устраиваюсь поудобнее, отправляя в рот еще один кусочек попкорна. На экране появляется фотография Полуночного Мясника, и я вспоминаю, что всего год или два назад в новостях рассказывали об этом парне. Насколько я помню, он живет в этом штате и какое-то время был настоящей проблемой, но штат чертовски большой, и, судя по местонахождению его жертв, он не был тем, о ком мне стоило беспокоиться.

Уже далеко за полночь. Это был чертовски долгий день, и я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, пока продолжается документальный фильм. Этот парень, похоже, просто любитель. Его убийства немного неаккуратны и диковаты. Роман был бы разочарован, а Маркус просто смутился бы. Хотя не мне судить. Мои убийства были полным беспорядком. Черт возьми, сегодняшний эксперимент с бензопилой был полной катастрофой, хотя я справилась с работой и в то же время умудрилась получить признание в любви. Я думаю, технически это был успех.

Черт, неужели я ничем не лучше парней из этих документальных фильмов?

Свет телевизора освещает комнату, и как раз в тот момент, когда я смотрю, как актер, изображающий Мясника, выслеживает свою последнюю жертву, диван рядом со мной прогибается, и миска с попкорном слетает с моих колен.

— ЧЕРТ, — визжу я, когда Доу плюхается на диван рядом со мной, ее большая голова падает мне на колени, туда, где только-то стоял попкорн.

Я прижимаю руку к груди, чувствуя учащенное биение своего сердца, когда Дил, слегка прихрамывая, входит в комнату.

— Привет, приятель, — говорю я, наблюдая, как он направляется к рассыпанному попкорну и начинает убирать за мной.

У меня замирает сердце, когда я смотрю на него. Ему в миллион раз лучше, но ему все еще очень больно. Он определенно не тот волк, которого я знала. Я кладу руку на голову Доу, и чешу ее за ушами, пока Дил устраивается поудобнее на ковре, прямо подо мной, убедившись, что если я встану пописать, то споткнусь о его огромное тело.

Теперь, когда он не принимает сильных обезболивающих и стал намного более мобильным, он следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла. Он так же защищает меня, как и я его, и я знаю, что его убивает то, что он еще не полностью восстановился. Он не может бегать или проглатывать свою еду, как обычно, и хотя он никак не выражает этого, я знаю, что ему все еще очень больно. Меня убивает видеть его таким, но пройдет совсем немного времени, и он снова начнет болтать со всеми этими волчьими сучками, которых он встречает в дикой природе. Держу пари, этот большой ублюдок - своего рода жеребец в мире волков, и я так ясно представляю себе Доу, смущенно закатывающую глаза при виде своего старшего брата. Хотя, действительно ли мы знаем, что они брат и сестра? Или это то, что я придумала в своей голове?

Документальный фильм продолжается, пока Доу спит у меня на коленях. Я теряюсь в истории, оценивая каждое движение Мясника, зная, что парни могли бы справиться намного лучше. Они преследовали меня, как гребаные профессионалы, по моей квартире, а затем снова по саду-лабиринту в замке.

Хорошие времена!

Я слышу, как открывается дверь внутреннего гаража, и улыбка появляется на моих губах, когда я понимаю, что Маркус и Роман вернулись. Я не могу не думать о том, что Маркус сказал мне в душе о Романе. Я не слепая, и знаю, что Роман что-то чувствует ко мне, но то, что он чувствует ко мне, и близко не сравнится с теми интенсивными отношениями, которые у него были с Фелисити. Черт возьми, у них даже есть общий ребенок, и он был готов дать ей свою фамилию.

Маркус широкими шагами проходит в огромный театральный зал, Роман следует за ним по пятам. Я не удивлена, увидев, что Леви следует за ними мгновение спустя. Маркус опускает свою задницу на подлокотник моего дивана и подбирает оставшийся кусочек попкорна, пока смотрит документальный фильм, нахмурив брови.

Леви оглядывает комнату на предмет беспорядка, который я устроила, когда ворвались волки.

— Что, черт возьми, здесь произошло? — спрашивает он, обходя диван и прислоняясь к спинке у меня за головой.

— Спроси у этих больших засранцев, — бормочу я, указывая на гигантских волков.

Я слышу тихое шипение, исходящее от пива Романа, когда он открывает крышку, в то время как Маркус продолжает смотреть на экран, наблюдая за инсценировкой последнего убийства Мясника.

— Какого хрена ты смотришь? — спрашивает он, его губы кривятся от отвращения, когда он видит дерьмовые спецэффекты и монтаж документального фильма. Я могу только представить мысли, проносящиеся в его голове - полное и безоговорочное осуждение.

— Это документальный фильм о серийном убийце. Какой-то парень, которого они назвали Полуночным Мясником, — объясняю я, когда на экране появляется еще одна фотография парня.

Глаза Маркуса расширяются от удивления, когда Леви смеется позади меня.

— Ни хрена себе, — говорит он. — Это Джейк.

Мои глаза вылезают из орбит, и я резко поворачиваюсь лицом к Леви.

— Что значит - Это Джейк? Ты знаешь этого парня?

— Да, конечно, знаю, — говорит он мне, беря пиво у Романа. — Мы тут все знаем друг друга. Он не плохой парень, просто его неправильно поняли. Ты познакомилась с ним на вечеринке, которую мы устроили в замке. Он наблюдал за тобой всю ночь.

Мои глаза становятся невероятно широкими.

— ЧТО? — Я визжу, будя Доу. — Вы пригласили этого парня на свою вечеринку?

Маркус пожимает плечами, его губы сжимаются в жесткую линию.

— Почему бы и нет? Мы пригласили кучу наших друзей, — говорит он скучающим тоном, явно думая о чем-то другом. — Нам пришлось его немного осадить. Он слишком пристально наблюдал за тобой. Если бы мы не вмешались, он бы снова прославился.

Я качаю головой, все еще не в силах в это поверить.

— Нет, это не правда, — говорю я, особенно вспоминая ту часть документального фильма, в которой говорилось, что ФБР поймало чувака и посадило его под замок. — Его арестовали два года назад.

— Да, — смеется Роман. — Точно так же, как нас арестовали в прошлом месяце. ФБР любит хвастаться, когда это важно, но держу пари, ты не слышала историй о том, как они позволяют своим целям ускользать прямо из рук.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я, отказываясь признавать комментарии Маркуса о том, что Джейк хотел сделать со мной во время вечеринки. Я уже привлекла внимание трех сумасшедших серийных убийц-психопатов; и мне не нужно больше никого остерегаться. Кроме того, нет никакой гарантии, что следующий попадется на мое обаяние, как эти парни.

Маркус испускает разочарованный вздох и бросает взгляд на телевизор.

— Как, черт возьми, Джейк получил документальный фильм? Я имею в виду… где, черт возьми, мой документальный фильм? Я совершал гораздо более захватывающие убийства, чем этот парень. Все они одинаковые. Они скучные. А я? Я гребаная звезда. Я заслуживаю быть на этом экране, плюс вы когда-нибудь видели меня в кадре? Я чертовски фотогеничен. Это был бы лучший документальный фильм, который кто-либо когда-либо видел.

Ухмылка расползается по моему лицу, и как только я собираюсь предложить ему нанести небольшой визит продюсеру, уши Доу встают торчком под моей рукой. Я смотрю на нее сверху вниз, и из ее груди вырывается низкое рычание. Она стряхивает мою руку и садится, когда Дилл издает похожий звук глубоко в груди.

В зале повисает тишина, когда Маркус берет пульт из моей руки и выключает телевизор, все трое парней внимательно прислушиваются.

— Что это? — Спрашиваю я, мое сердце бешено колотится. Сегодня мы уже разобрались с одним незваным гостем в замке, не думаю, что смогу справиться с другим. Мне нужна по крайней мере неделя, прежде чем я снова смогу призвать эту тьму в своей душе.

— Тссс, — говорит Роман, поднимая руку и глядя на своих братьев. — Вы это слышали?

Я напрягаюсь, прислушиваясь, когда Доу снова рычит, и от этого грохота волосы у меня на затылке встают дыбом. Я ничего не слышу, но после короткой паузы знакомый звук шин по подъездной дорожке разрывает тишину.

— Здесь кто-то есть, — выдыхаю я, мои глаза расширяются.

Леви кивает и перегибается через диван, берет меня за руку и заставляет подняться на ноги, когда мы вчетвером выходим из театрального зала. Волки мчатся впереди нас, Дилл изо всех сил старается не отставать от Доу.

— Я могу разглядеть только одну машину, — говорит Леви, оглядываясь через плечо на Романа, который кивает.

Мы выходим в большое фойе, и мальчики осторожно подходят к окну, выходящему во двор.

— Черный городской автомобиль, — говорит Маркус, стоя точно на том месте, где я была всего неделю назад, когда мы выгнали отсюда Джованни.

— Это может быть кто угодно, — говорит Роман, подходя ко мне и вкладывая пистолет мне в руку. Я беру его с жадностью, но, как и всякий раз, когда я держу в руках пистолет, я чувствую себя неловко и смехотворно неподготовленной, несмотря на несколько уроков, которые дали мне ребята.

Я встаю рядом с Маркусом и смотрю, как черная машина заезжает на подъездную дорожку. Он встает передо мной, проявляя чрезмерную заботливость. Не могу сказать, что мне это не нравится. После недели, которая у меня была, небольшая защита не помешает.

Машина останавливается перед большим отвратительным фонтаном, и мальчики нетерпеливо ждут, наблюдая, как распахивается дверца машины и на подъездную дорожку выходит пара дорогих туфель. У меня мелькает мысль, что эта была угроза, никто не остановился бы вот так посреди дороги, они бы спряталась и пробрались на территорию, скорее всего, через лес на заднем дворе, через тот самый лес, где меня поймал Джованни. Но опять же, большая часть этого темного мира понятия не имеет, что Джованни выгнали из города. Они предполагают, что он все еще здесь, сидит на своем троне и гадит на людей, которыми, как он утверждает, правит, и хотя этот посетитель, возможно, и не враг Джованни, вполне возможно, что он мстит трем его дьявольским сыновьям.

В конце подъездной аллеи наконец появляется мужчина в костюме, и Маркус выдыхает с облегчением, а я замечаю, как этот человек похож на Джованни.

— Это Луи, — говорит Маркус, оглядываясь на Романа и Леви, которые заняты подготовкой к перестрелке.

Парни мгновенно расслабляются, засовывая пистолеты за пояса брюк, когда я поднимаю взгляд на Маркуса.

— Напомни, кто из них Луи?

— Младший брат нашего отца, отец Роналду.

Я хмурюсь, страх колотится в груди.

— Роналду, — повторяю я. — Тот, кого Виктор убил в отместку за убийство своего сына? — Спрашиваю я, вспоминая тот самый момент, когда Леви отстрелил Антонио язык, и Маркус попросил принести его домой в банке для его обширной коллекции трофеев. Роналду, двоюродный брат мальчиков, был подставлен под удар, и отец Антонио быстро отомстил, лишив Роналду жизни, фактически начав тщательно спланированную войну.

Маркус кивает, и я прерывисто вздыхаю, оглядываясь на Романа.

— Чего он хочет?

Темные, задумчивые глаза Романа прищурены, он глубоко задумался, медленно качая головой.

— Понятия не имею, — говорит он, пока их дядя поднимается по парадной лестнице. — Но мы собираемся это выяснить.

Мальчики образуют широкий полукруг вокруг входной двери, прикрывая все свои базы, а я аккуратно пристраиваюсь за плечом Маркуса, чтобы защитить его любой ценой.

Дверь медленно открывается, и страх сжимает мою грудь. Луи - младший член семьи ДеАнджелис; Я не сомневаюсь, что он знает, как защитить себя. Мальчики научились всему, что они знают, у таких мужчин, как Луи. Я отказываюсь действовать без защиты, даже если вероятность того, что это перерастет во что-то большее, близка к нулю.

Луи протискивается мимо двери и тут же останавливается, увидев самого брутального из своих племянников, ожидающего его, чтобы поприветствовать.

— Дядя, — говорит Роман, вставая в позу. — Мы можем тебе чем-то помочь?

Луи требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, он определенно не ожидал увидеть трех печально известных убийц, маячащих у двери в качестве приветственной компании. Он вздергивает подбородок, желая взять разговор под свой контроль, переводя взгляд с одного племянника на другого, но ему следовало лучше знать ситуацию. Он потерял любую форму контроля, которая у него могла быть над этой семьей, в тот момент, когда братья заняли главенствующее положение.

— Где твой отец? — требует он. — Мне нужно встретиться с ним по срочному делу.

Роман делает шаг вперед, и его впечатляющий рост возвышается над дядей даже с другого конца фойе.

— Мой отец... недоступен.

Луи делает паузу, в его глазах мелькает нервозность.

— Что ты натворил? — говорит он, сразу же понимая, что к чему, и делает осторожный шаг назад к двери, более чем готовый унести отсюда свою задницу, если понадобится. В том, что мальчики оказались здесь, нет ничего странного. Их регулярно приглашали на встречи и ужины, но появление их здесь без предупреждения определенно не является нормой, и он вправе нервничать.

— Мой отец слишком уж освоился в своей роли, тебе не кажется? — Спрашивает Роман, от тона его голоса у меня по спине пробегают мурашки.

— Я здесь не для твоих игр, — говорит Луи. — Где ваш отец?

— В том-то и дело, — говорит Леви. — Никто не знает. Мы выгнали его отсюда больше недели назад, и с тех пор он просто призрак.

— Выгнал его отсюда? — Повторяет Луи с тяжелым подозрением в голосе, молча складывая все кусочки головоломки вместе, но, судя по замешательству, вспыхивающему в его темных глазах, он складывает их неправильно. — Скажи мне сейчас, ты убил моего брата?

— Если бы, — выдыхает Роман. — Ублюдок сбежал прежде, чем у нас появился шанс, но не обманывайся, мы оборвем его жизнь в ту же секунду, как его жалкая задница выйдет из укрытия.

Луи поднимает бровь, явно глубоко задумавшись. Без сомнения, он размышляет о своей верности, пытаясь понять, какой путь убьет его быстрее, а какой спасет. Ему хорошо известно, что в этом мире нет никаких гарантий.

— Хорошо, — медленно говорит он, переводя взгляд с одного на другого, чтобы убедиться, что никто не делает резких движений. — Позвольте мне спросить вас вот о чем. Вы трое имеете какое-либо отношение к смерти моего сына?

Роман качает головой.

— Я думаю, ты появился не у того брата на пороге, если пришел за ответами.

— Что ты хочешь этим сказать? — Луи рычит. — Что ты об этом знаешь?

Маркус тяжело вздыхает, на его губах появляется ухмылка, когда он делает шаг к своему дяде.

— Так, Так, — начинает он. — Разве твой старший брат не сообщил тебе о том, что случилось с твоим единственным сыном, его младшим племянником?

Луи бросает свирепый взгляд на Маркуса, и на мгновение я опасаюсь за его безопасность, но он не настолько глуп, чтобы пойти на подобный шаг со своей нынешней компанией.

— Что ты знаешь, парень? — выплевывает он. — Я хочу ответов сейчас. Я не буду пресмыкаться или умолять таких, как вы трое. Расскажи мне, что ты знаешь, сейчас же.

Роман вытаскивает пистолет из-за пояса и подходит к дяде, прижимая дуло к его виску и поспешно затыкая ему рот.

— Интересно, стал бы ты сейчас пресмыкаться и умолять? — Бормочет Роман. — А что будет, когда наш отец, наконец, испустит дух и мы будем править этой семьей? Стал бы ты тогда пресмыкаться?

Луи смотрит на Романа, и я не сомневаюсь, что он впервые оказался в таком положении, хотя это определенно первый раз, когда ему приходится противостоять такому непредсказуемому человеку, как Роман.

— Твоего отца не убить. Он скользкий ублюдок, и всегда им был. Может, вы пока и прогнали его и сидите здесь, в его доме, изображая счастливую семью, но он победит. Этот ублюдок всегда побеждает. Не обманывай себя, мальчик. Он вернется с местью.

— Я полагаю, это означает, что ты верен ему.

— Я верен главе этой семьи, и до тех пор, пока ты не представишь мне доказательства его смерти, эта должность останется за твоим отцом. А теперь расскажи мне, что тебе известно о смерти моего сына.

Роман медленно снимает пистолет с предохранителя с тихим щелчком, который звучит громче, чем выстрел в этой комнате.

— А что, если я скажу тебе, что мой отец знал, кто убил твоего сына, в тот самого момент, когда это произошло? Черт возьми, да он знал, что это произойдет, еще до Роналду, но ничего не сделал, чтобы предотвратить это, когда одно его слово могло положить всему конец. Что бы ты сказал тогда?

Глаза Луи вспыхивают жарким гневом, от которого по мне прокатываются волны вины. Это все на наших плечах. Мы начали эту войну, мы убили Антонио, чтобы использовать в качестве приманки, а взамен он потерял своего единственного сына и остался без ответов. Но просто таков мир, в котором живут эти парни, и Луи более чем осознает это. Если он хотел защитить своего сына от опасностей мафиозной жизни, ему следовало держаться подальше, как это делает другой брат Джованни, Джозеф. Хотя, судя по тому, что рассказали мне мальчики, Луи опасный человек. По большей части он хладнокровный, спокойный и собранный, но если надавить на него достаточно сильно, он сожжет всю семью дотла.

— Ты лжец, Роман ДеАнджелис. Ты всегда им был. Ты забываешь, что я знаю тебя с самого твоего рождения в этой семье, — говорит Луи, его глаза остры и полны яда. То, как Роман говорит о смерти его сына, явно взъерошило ему перья. — Ты утверждаешь, что ты человек слова, но я не слышал ни капли правды с тех пор, как переступил порог этой двери. Ты не годишься править вместо своего отца. Ты играешь в игры и наслаждаешься разрушением. А теперь скажи мне то, ради чего я проделал весь этот путь.

Роман долго молчит, напряжение нарастает с каждой секундой, пока Луи пытается хоть как-то доминировать над Романом, хотя это невозможно. Роман был рожден для этого, и, наблюдая за ним сейчас, это становится ясно как день.

— Я скажу тебе то, что ты хочешь знать, как только ты скажешь мне то, что мне нужно знать.

Брови Луи хмурятся, и он отстраняется, неуверенно наблюдая за Романом.

— Я не знаю ничего, что могло бы принести тебе пользу.

— Когда ты в последний раз разговаривал с моим отцом?

Луи качает головой, глубоко задумавшись.

— Я не помню, несколько недель назад. Мы коротко поговорили на последнем деловом ужине. Я сказал ему, что он дурак, раз позволяет вам троим неделю свободы. Он должен был держать вас взаперти в том большом замке. Насколько это важно?

Роман сжимает челюсти.

— Мой отец убил мою невесту и забрал моего новорожденного сына, — выплевывает он, и это слово "невеста" убивает что-то глубоко внутри меня. — Если ты знаешь, куда он мог отправиться, тогда тебе нужно сказать мне это прямо сейчас.

Луи качает головой.

— Ты умный человек, Роман. Я вижу, как ты наблюдаешь за всеми, изучаешь их отношения, чтобы потом использовать их в своих интересах. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что я не знаю ответа на этот вопрос. Если ты хочешь найти своего отца и своего сына, тогда тебе нужно поговорить с Виктором. Если ждать слишком долго, то ты знаешь какова вероятность найти ребенка живым так же хорошо, как и я.

Роман прищуривается, выдерживая пристальный взгляд Луи еще мгновение, гнев ярко горит в нем, поскольку страх того, что может случиться с его ребенком, преследует каждую его мысль.

— Ты хочешь узнать, что случилось с твоим сыном, тогда я предлагаю тебе поступить так же и найти Виктора.

Луи смотрит на меня и Маркуса, прежде чем перевести взгляд в противоположном направлении, на Леви. Посередине он встречает Романа.

— С какой стати мне нужно разговаривать с Виктором? Какое он имеет к этому отношение?

— Ты ищешь ответы на вопросы о смерти своего сына, так, возможно, стоит начать с человека, который его убил.

Лицо Луи вытягивается, и он качает головой.

— Что ты хочешь сказать? Виктор убил моего единственного сына? Нет, он бы этого не сделал. Ты лжешь.

— Поступай как знаешь, — говорит ему Роман. — Я рассказал тебе то, что ты хотел. Если ты решил не верить мне, то это твоя проблема. Виктор убил Роналду в отместку, а твой драгоценный сын убил Антонио, когда поймал его за яйца глубоко внутри своей жены.

Луи сжимает челюсть и делает шаг назад, в его глазах горит ярость, хотя ярость направлена не на его племянников. Я не сомневаюсь, что он отправится за Виктором. Он снова встречается взглядом с Романом, прежде чем резко кивнуть ему.

— Я найду выход сам.

Тишина поглощает нас, и мгновением позже Луи уходит и слетает вниз по парадным ступеням.

Тяжелый стук двери разносится по фойе, и в ту секунду, когда мы остаемся одни, Роман срывается, страх за своего украденного сына овладевает его разумом, усиливаясь с каждой секундой.

— БЛЯДЬ, — рычит он, роняя пистолет и ныряя за массивной хрустальной вазой в другом конце фойе. Он хватает ее и с силой швыряет, позволяя ей разлететься на миллион осколков о дорогой мраморный пол.

Хрустальные осколки разлетаются во все стороны, а руки Романа взлетают к его голове. Его пальцы впиваются в нее, и я могу только представить, какое дерьмо сейчас творится у него в голове. Он некоторое время меряет шагами фойе, прежде чем Леви подходит к нему.

— Роман... — начинает он, готовый помочь ему любым способом, в котором он нуждается, но, не оглядываясь, Роман уходит вглубь особняка, его боль разрывает мое сердце надвое.

15

15

Я ударяю кулаком в грудь Леви тяжелым ударом, от которого по моей руке прокатывается волна боли.

— Черт, — ворчу я, разжимая кулак, в то время как Леви просто стоит там, совершенно не реагируя на мой удар.

Он смотрит на меня сверху вниз широко раскрытыми глазами, как будто только сейчас осознав, что я пыталась надрать ему задницу.

— Черт, малышка. Ты в порядке? — спрашивает он, беря мою руку и осматривая ее, чтобы убедиться, что я ничего не повредила.

Я закатываю глаза и разочарованно вздыхаю.

— Эта тренировка провалилась, — говорю я ему. — Роман пьян в стельку, Маркус отвлекается черт знает на что, а ты слишком погружен в свои долбаные мысли, чтобы обращать на меня внимание. Что происходит?

Его губы растягиваются в кривой усмешке, от которой у меня что-то сжимается в груди.

— Этот ублюдок действительно сказал тебе, что влюблен в тебя?

Я хмурюсь, когда смотрю на него.

— Ты был там. Ты слышал, как он это сказал.

Решив, что с моей рукой все в порядке, он сжимает ее и притягивает меня к своей груди.

— Я знаю, но имел ли он это в виду? Есть большая, блядь, разница между тем, чтобы возбудиться и нести всякую чушь, глядя, как твоя женщина распиливает какого-то мудака пополам, и тем, чтобы искренне сказать ей, что она - та самая. Что именно это было?

Поднимая голову, я улыбаюсь ему в ответ, мои глаза блестят озорством.

— Боже мой, о боже, Леви ДеАнджелис. Похоже, ты ревнуешь.

Его глаза сверкают в ответ, и я успеваю заметить, как его нога заносится позади меня, ставя подножку, и он толкает меня назад, отправляя на спину. Он падает вместе со мной, его руки обхватывают мое тело и принимают на себя всю тяжесть нашего падения.

— Детка, я не ревную.

Я смеюсь и толкаю его в плечо, заставляя перевернуться, хотя у меня абсолютно нет сил заставить его сделать это на самом деле. Мне просто повезло, что он сжалился надо мной и позволил мне играть в мою игру. Он перекатывается, увлекая меня за собой, не останавливаясь, пока я не оказываюсь сверху на его бедрах и не чувствую, как его эрекция через тренировочные шорты прижимается к моей сердцевине, отчего у меня текут слюнки.

— Не ревнуешь, да? — Я размышляю. — Что, если я скажу тебе, что он заставил меня пообещать, что я принадлежу только ему? Что эта киска принадлежит исключительно ему? — Спрашиваю я, прижимаясь своими бедрами к его и чувствуя, как вздрагивает его член.

Леви хватает меня за переднюю часть тренировочной майки и притягивает к себе, обнимая за талию.

— Я бы сказал, что ты дразнилка, играющая в грязную игру, — предупреждает он меня, огонь горит в его обсидиановых глазах. — Этот ублюдок не посмеет забрать тебя у меня, если ему дорога его жизнь.

— Ты прав, — бормочу я, мои губы касаются его губ. — Он действительно ценит свою жизнь, но это не значит, что он, по крайней мере, не пытался.

Леви качает головой и разочарованно вздыхает, прежде чем его взгляд смягчается.

— Скажи мне прямо, Шейн. Он говорил серьезно?

Я киваю, воспоминание о грубой честности Маркуса прокручивается в моей голове.

— Он говорил серьезно.

— Черт, а я-то думал, что буду первым.

Я вопросительно смотрю на него, и прижимаюсь к его груди, желая ясно видеть его глаза.

— Что ты хочешь сказать? — Я задерживаю дыхание, а мое сердце бьется быстрее, чем во время всей этой тренировки.

Леви садится и тянет меня за собой, крепко прижимая к себе, устраиваясь поудобнее и откидываясь на руки, не сводя с меня своих темных глаз.

— Я не знаю, заметила ли ты это, детка, но я был чертовски без ума от тебя с тех пор, как ты попыталась выброситься с крыши замка, а затем потребовала, чтобы я трахнул тебя прямо там и немедленно.

Моя киска сжимается при одном воспоминании о той ночи, когда я свисала с края крыши, в то время как этот чудовищный мужчина врезался в меня сзади. Это была чертовски сумасшедшая ночь и одна из моих самых любимых за все время пребывания с ними... ну, не считая той части, когда появился Джованни, надел на шеи своих сыновей шоковые ошейники и приказал мне выбрать, кто из них должен умереть.

— Что я могу сказать? — Спрашиваю я с кокетливой ухмылкой. — Мне нравится ходить по лезвию ножа. Это не моя вина, что вы, ребята, ищете сумасшедшую девчонку, которая соответствовала бы вашим безумным психологическим проблемам.

Его губы сжимаются в жесткую линию, изображая раздражение, но маленький тик в уголке рта выдает его. Ему чертовски нравится мое остроумие, и он это знает. Черт, им всем нравится. Его рука обвивается вокруг моей талии и притягивает меня к себе, прежде чем его губы обрушиваются на мои. Он целует меня глубоко, его язык впивается в мой с яростной решимостью, и я не могу отделаться от ощущения, что он пытается заставить меня забыть о том, что здесь был кто-то еще.

— От тебя одни неприятности, — говорит он мне, отстраняясь всего на дюйм, оставляя, между нами, лишь паузу в дыхании.

— Тебе нравится, что от меня одни неприятности, — бормочу я. — Если бы я была скучной, ты бы давно меня отшил. Ты, Леви ДеАнджелис, любишь девушек, которые бросают тебе вызов. Тебе нравится, когда я нажимаю на твои кнопки и огрызаюсь в ответ. От этого тебе хочется отшлепать меня по заднице, и я не думаю, что ты встречал девушку, которая вызывала бы у тебя такие чувства, уже очень давно.

Он кивает, его взгляд смягчается, когда он проводит пальцами по моему лицу, убирая волосы за ухо.

— Ты права, — говорит он мне. — Большинство девушек боятся нас. Они обделываются при одном звуке нашего имени из чьих-то уст. Из-за этого очень трудно с кем-то сблизиться, но ты с этим справилась. Я и в лучшие времена бываю замкнутым, но ты упорствовала. Ты сломала мои стены и пробила себе путь внутрь, даже после того ада, через который я тебя заставил пройти, когда подстрелили Марка. Ты должна была отвергнуть меня, должна была наказать за это, но ты впустила меня обратно. Я не заслуживаю тебя, Шейн.

Я пожимаю плечами.

— В тот первый раз, когда ты вошел в мою камеру и сказал мне одеваться к ужину, я знала, что получу тебя. Я хотела сломать тебя. Ты был таким жестким и таким уверенным в себе, что я захотела заставить тебя сомневаться. Я хотела заставить тебя ненавидеть себя за то, что ты причинил мне боль, и думаю, что, сделав это, я заставила тебя заботиться, но я заставила заботиться и себя о тебе, и я никогда не ожидала, что буду чувствовать к тебе что-то настолько глубокое. Ты заставляешь меня любить тебя, и какая-то часть меня ненавидит это. Вы трое похитили меня, вы причинили мне боль самыми жестокими способами и превратили в хладнокровного убийцу, вы сделали меня чужой для той девушки, которой я была раньше, и все же я продолжаю возвращаться за добавкой. Со мной что-то не так?

Ухмылка появляется на его теплых губах, и я точно знаю, что сорвется с его губ еще до того, как он произнесет это.

— Да, блядь, детка. Ты еще больше ебанутая на всю голову, чем мы.

Я закатываю глаза и толкаю его в плечо, заставляя его упасть назад и опереться на руку.

— Ты мудак.

— А ты соплячка, — выпаливает он в ответ. — Но я бы не хотел, чтобы было по-другому. Я не знаю, когда, и уж точно не знаю, как, но ты заставила меня влюбиться в тебя, Шейн, и это, честно говоря, пугает меня до усрачки, потому что я все еще жду, когда ты поймешь, что мы тебе не подходим. В какой-то момент ты встанешь и уйдешь, и это, черт возьми, убьет меня.

Я опускаю руку к его груди, и чувствую учащенное биение его сердца под ней, зная, что это все имеет абсолютное отношение ко мне. Встретившись с его глазами, я пристально смотрю в них, разрушая свои стены и позволяя ему увидеть истинную, уязвимую меня, живущую внутри.

— Этого не случится, — шепчу я, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моей талии. — Ты и Маркус, черт возьми, может быть, даже Роман... Вы все открыли мне глаза на этот безумный, темный мир, который пугает меня до чертиков. Это грубо и пугающе, но я хочу быть здесь, потому что быть здесь означает, что ты будешь со мной, и я бы ни на что это не променяла. Я лучше умру, чем проживу еще один день без вас всех, — говорю я ему. — Сидя в той камере в пустыне, я начала думать, что, возможно, я никогда больше тебя не увижу, и сама мысль об этом сломила меня. Я знаю, ты не хотел, чтобы это произошло, и я чертовски уверена, что тоже этого не хотела, но ты проник в мою душу, несмотря на этот безумный, напряженный мир, и заставил меня влюбиться в тебя, и я никогда не собираюсь покидать тебя. Твое сердце принадлежит мне, нравится тебе это или нет. Возвратов нет. Обмена нет. Дело решено.

— Ты уверена в этом? — спрашивает он. — Потому что, если ты просто издеваешься надо мной, чтобы отомстить за твое похищение и пытки, я буду чертовски зол, и каждая клеточка внутри меня будет говорить мне трахнуть тебя, но я не смогу этого сделать.

Я наклоняюсь и оставляю нежнейший поцелуй на его восхитительных губах.

— Нельзя подделать что-то подобное, — шепчу я. — Я знаю, ты чувствуешь это так же, как и я.

Мягкая улыбка растягивает его губы, когда он обнимает меня за талию, снова опуская на твердый пол тренировочного зала.

— Как я и сказал, — бормочет он, его темные, проницательные глаза впиваются в мои. — От тебя одни неприятности.

— Чертовски верно, — ухмыляюсь я. — Но неприятности - это весело, а ты любитель хорошо провести время.

— Я, блядь, от тебя без ума.

Его губы обрушиваются на мои, полностью поглощая меня, и не оставляя места для споров. Наши языки сражаются за доминирование, и несмотря на то, что я знаю, что его упрямый характер заставит его продолжать, пока он не победит, я, возможно, не сдамся, по крайней мере, пока.

Его рука скользит вверх по моему торсу и проскальзывает под ткань моей майки, прежде чем стянуть ее через голову, заставляя наш поцелуй прерваться.

— Господи, — выдыхаю я, пытаясь отдышаться. — Что, черт возьми, мы скажем внукам, когда они спросят, как мы познакомились?

Леви смеется, его дыхание касается моих губ.

— Мы скажем им правду.

— О да? — Я смеюсь, когда его губы опускаются к моей шее. — И какую же?

— Что я питаю слабость к женщинам в цепях и нижнем белье, а тебе нравится заключать сделки с дьяволами, и эти двое просто как бы... слились воедино, а остальное уже историей.

— Правда? — Спрашиваю я. — А я-то думала, что это как-то связано с мрачным засранцем, который похитил меня прямо из моей квартиры, хотя я могу вспомнить миллион других мужчин, которые похищали меня за последние несколько месяцев. Сложновато уследить.

Его рука скользит вверх по моему телу, пока его пальцы слегка не обхватывают мою шею. Он нежно сжимает ее, а его губы растягиваются в злой ухмылке.

— Не смей путать нашу первую ночь вместе с теми любительскими попытками других мужчин. Эта ночь для меня особенная.

— О, держу пари, что так и есть, — поддразниваю я, прекрасно помня ту ночь, и более конкретно, как этот мудак прятался в моем шкафу, наблюдая, как я кончала... ну, пыталась кончить, видя, как Тарзан решил вспылить и попытался поджечь мою киску. Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы коснуться своими губами его губ, более чем осознавая, как от моего движения его пальцы сжимаются на моем горле. — Скажи мне, какая часть этого особенно возбудила тебя? Наблюдение, как я кончаю, пока ты шпионил за мной через дверь шкафа, или преследование меня по коридорам?

Низкое рычание вырывается из его горла, когда он трется своим твердеющим членом о мою сердцевину, мои вопросы заставляют его глаза сверкать, как у какого-то дьявола.

— Знаешь, что действительно возбуждает меня? — спрашивает он, отпуская мое горло и проводя пальцами вниз по моему телу, пока не обхватывает мою киску. — Смотреть, как твоя тугая киска сжимает мой член так, словно никогда его не отпустит.

Меня охватывает трепет, и я снова ловлю его губы своими.

— Правда? — Я вздыхаю. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Тебе придется показать мне, что ты имеешь в виду.

В его взгляде сквозит голод, и через несколько секунд он уже стоит на ногах, обхватив сильными пальцами мою лодыжку. Он сильно дергает меня, и я скольжу по полу тренировочного зала, как хоккейная шайба по льду.

Леви кружит меня, разворачивая к себе, пока я не оказываюсь лицом к зеркальной стене в дальнем конце комнаты. Он опускается позади меня и широко раздвигает мои ноги, наблюдая через большое зеркало, как моя киска сжимается в предвкушении.

Он тянется за спину, и в следующее мгновение я вижу острое лезвие, блестящее в свете комнаты. Его глаза впились в мои через зеркало, и чем дольше он удерживает мой взгляд, тем больше я возбуждаюсь. Черт, он собирается заставить меня кончить еще до того, как прикоснется ко мне.

Его руки обвиваются вокруг меня, и он хватается за плотную ткань моих тренировочных лосин, прежде чем без усилий разрезать их лезвием. Материал спадает с моих ног, и он, не колеблясь, делает то же самое с моим черным кружевным нижним бельем. Не буду врать, я немного разочарована, что он не сорвал его просто зубами. Хотя нищим выбирать не приходится.

Желая, чтобы у меня был беспрепятственный вид на мою киску через зеркало, он слегка приподнимает меня и вытаскивает порванный материал из-под моей задницы. В тот момент, когда оно исчезает, я вижу ее - мою киску, блестящую от моего возбуждения во всем ее обнаженном великолепии.

Я сжимаю зубы, и, черт возьми, усмешки, растягивающей его губы, достаточно, чтобы свести меня с ума.

— Видишь, какая ты, блядь, сногсшибательная? — говорит он мне, переворачивая лезвие в руке, позволяя острому кончику впиться в ладонь, когда он прижимает изогнутую рукоятку к моей ключице.

Я слежу за его движениями, тяжело дышу, когда он проводит гладкой рукояткой по моему телу. Он скользит вниз между моих сисек, достаточно медленно, чтобы свести меня с ума от желания. Моя киска трепещет в предвкушении, и если он не прекратит это дерьмо и не прикоснется ко мне в ближайшее время, мне придется сделать это самой.

Леви цокает на меня, качая головой, когда ловит мой взгляд в зеркале.

— Терпение, — предупреждает он, медленно проводя ножом вниз по моим ребрам, заставляя меня судорожно вздохнуть, когда от этого легкого прикосновения по моей коже пробегает волна мурашек.

Я внимательно наблюдаю за ним, полностью загипнотизированная каждым его движением, пока он продвигается все дальше и дальше, пока, наконец, гладкая, холодная ручка не касается моего обнаженного клитора. Мое тело содрогается, и я ахаю, не ожидая, что окажусь такой чувствительной.

Он делает это снова, на этот раз немного тверже, водя скользкую ручку узкими круговыми движениями.

— О, черт, — выдыхаю я, протягивая руку за спину и обхватывая его сзади за шею. Что такого есть в наблюдении, что делает его намного более напряженным?

Он опускает рукоятку ниже, смешивая ее с моим возбуждением, и я задерживаю дыхание в ожидании, наблюдая, как он медленно вводит рукоятку глубоко в мое лоно. Мои пальцы вцепились в его волосы, крепко сжимая их, пока моя киска сжимается, ощущая прохладу рукоятки, когда она трется о мои стенки.

Леви медленно вытаскивает его из меня, и рукоятка блестит от моего возбуждения.

— Это, — бормочет он, припадая губами к моей шее, все еще наблюдая за мной через зеркало, —то, что я вижу.

Мое дыхание учащается, моя потребность в большем горит так сильно внутри меня, что я не могу взять себя в руки, чтобы сформировать какой-либо ответ, поэтому вместо этого я просто наблюдаю, голод в моих глазах говорит ему именно то, что ему нужно знать.

— Видишь, как твоя киска сжимается вокруг него? — бормочет он, его дыхание касается моей кожи, как нежная ласка, когда он толкает ручку обратно внутрь и обхватывает меня другой рукой, захватывая мой клитор пальцами. Я задыхаюсь, мое тело дрожит и сжимается. — То, как ты пытаешься удержать его там, как будто тебе невыносима мысль о том, что я вытащу его? То, как твое тело реагирует на каждое мое прикосновение? Вот что возбуждает меня.

Тихий стон вырывается из глубины моей груди, и я наблюдаю, как он снова входит глубоко в меня, его рука испачкана кровью с кончика лезвия, но, если говорить серьезно, он, вероятно, понятия не имеет... или ему вообще насрать.

Сильное удовольствие наполняет каждую мою клеточку, проносясь сквозь меня подобно волне удовлетворения. Я не могу удержаться, и подняв руку, провожу пальцами по своей груди, откидывая голову ему на плечо, ни разу не отводя взгляда от своего отражения.

Я никогда не видела себя такой - широко раскинутой и открытой, когда к ней прикасаются. Я выгляжу как сумасшедшая ведьмочка, и мне чертовски нравится каждая чертова секунда этого. Мое тело содрогается и извивается под его умелыми прикосновениями, а мои стоны и вскрики становятся громче и интенсивнее.

Я хватаюсь за грудь, пощипывая сосок, пока он трахает меня чуть быстрее, его толчки становятся более дикими и решительными, наблюдая, как я раскрываюсь под ним. Мое тело сотрясается, и знакомое жжение глубоко внутри меня берет контроль и распространяется по венам, как лесной пожар.

— О ЧЕРТ, — кричу я, мой оргазм разрывает меня на части.

Моя киска содрогается, стенки сжимаются вокруг рукоятки, пока пальцы Леви продолжают ласкать мой клитор. Я нахожусь в мире гребаного удовольствия, и я не знаю, как с этим справиться. Мое тело полностью распадается на части, каждый дюйм меня горит от сильнейшего удовлетворения.

Мой оргазм становится интенсивнее с каждой секундой, и я выдыхаю, когда Леви отрывает руку от моего клитора. Он прижимается ко мне сзади и обвивает рукой мою талию, приподнимая меня.

Он скользит подо мной, держа мои ноги раздвинутыми, и пока моя киска пульсирует, он вытаскивает из меня рукоятку, отбрасывает нож в сторону и насаживает меня на свой твердый член.

— Оуууууууу, черт, — стону я, оргазм слишком сильный.

Мои пальцы проникают между его пальцами на моих бедра, когда он впивается в меня, трахая меня всем, что у него есть, и я стону от того, как моя киска сжимается и спазмирует вокруг него. Мой оргазм отказывается ослабевать, его интенсивность заставляет слезы наворачиваться на глаза.

— БЛЯДЬ. ДА. ДА, — кричу я, обхватывая его руки своими и крепко сжимая.

Он наблюдает за мной через зеркало, его взгляд прикован к тому, как его член входит и выходит из меня, и, черт возьми, я никогда в жизни не видела ничего более эротичного.

Из этой позиции его член выглядит как гребаное чудовище, и я не могу оторвать от него глаз, наблюдая, как он выходит, покрытый моим возбуждением. Он даже на ощупь похож на гребаного монстра. Его челюсти сжимаются, а сосредоточенность на лице говорит мне, что он близок, полон решимости кончить со мной до того, как мой оргазм начнет ослабевать, и, черт возьми, именно это он и делает.

Я смотрю, как он врезается в меня еще раз, жестко кончая и с громким стоном извергая свое горячее семя глубоко в меня. Когда мой оргазм достигает кульминации, он крепче сжимает мои бедра и прижимается лбом к моему плечу, пытаясь перевести дыхание.

Мы оба падаем с высоты, совершенно разбитые и хватающие ртом воздух. Мы не смеем пошевелиться, и я обнаруживаю, что все еще физически не в состоянии оторвать взгляд от вида его толстого члена, погруженного глубоко в мою киску. Это самое потрясающее зрелище, которое я когда-либо видела.

— Ты можешь трахать меня так в любое время, когда захочешь, — Я дышу, мои легкие наполняются слишком быстро.

Леви ослабляет хватку на моем бедре и медленно обнимает меня за талию, прижимая к себе, поскольку я едва держусь на ногах. Его пальцы оставляют мягкие узоры на моей коже, и он встречается со мной взглядом через зеркало, прежде чем запечатлеть нежный, как перышко, поцелуй на моем плече.

— Теперь ты понимаешь, почему мне нравится смотреть?

Прикусив губу, я медленно киваю, мои веки опускаются под похотливым взглядом.

— Да, — отвечаю я ему, и застенчивая улыбка появляется на моих губах. — Мы могли бы... сделать это снова?

Глаза Леви сверкают, как расплавленная лава, а ответная улыбка, расплывающаяся на его лице, подобна пробуждению рождественским утром.

— Для тебя, — говорит он мне. — Все, что угодно.

16

16

Большой внедорожник останавливается возле сомнительного, заколоченного дома, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. В прошлый раз, когда я была здесь, все прошло довольно гладко, но мне это не понравилось. Ребята бросили меня на произвол судьбы, когда разбирались с их новым дилером. Он был похож на любимчика учителя, стремящегося к золотой звезде, но несмотря на то, что он позволил нам увидеть его внешний фасад, внутри он все еще казался чертовски подозрительным. Дом окутало облако дыма, а откуда-то из глубины дома донеслась слишком знакомая вонь разлагающегося тела. Хотя в первый раз я не узнала этот запах, сейчас... все по-другому.

Я ловлю себя на том, что отступаю назад, наблюдая, как Леви и Маркус вылезают из машины, но, когда Роман собирается сделать свой ход, я протягиваю руку вперед и беру его за локоть.

— Подожди, — торопливо говорю я, встречаясь с его глазами, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

Он хмурит брови, настороженно наблюдая за мной, и я понимаю, что все пойдет не так, как планировалось. Блядь, да и не было никакого плана. Я придумываю его на ходу, но я уже поняла, что, когда речь идет о Романе ДеАнджелисе, у тебя не может быть плана, потому что он как обычно все испортит.

Он на мгновение задерживает мой взгляд, и мое сердце разбивается, как и каждый раз, когда он смотрел на меня за последние несколько дней. Прежде чем он успевает решить, что не хочет быть здесь, я перебираюсь вперед и обхватываю его за талию, размещая колени по обе стороны от его сильных бедер и стараясь не показывать так явно свое возбуждение, когда он кладет руки мне на бедра.

— Чего ты хочешь, императрица? — говорит он, его тон ровный и нетерпеливый, хотя я уже достаточно долго нахожусь рядом, чтобы понять, что он называет меня так только тогда, когда испытывает ко мне особую симпатию.

Наклоняясь к нему, я обвиваю рукой его шею и прижимаю к себе, наслаждаясь тем, как он отвечает взаимностью и прижимает меня к своей груди, его руки обхватывают мою спину, а пальцы заплетаются в моих волосах.

— Ты в порядке? — Шепчу я, поворачивая свое лицо к нему, хотя из-за этого угла слишком трудно разглядеть его глаза.

Его тело напрягается подо мной, и я знаю, что сейчас произойдет, еще до того, как слова слетают с его губ.

— Что ты делаешь? — он рычит, чертовски хорошо зная, что я буду давить и давить, пока не пробью его стены, каждый день разрушая их по кирпичику.

— Я проверяю, Роман, — шепчу я, прекрасно понимая, что его братья стоят у машины, гадая, что, черт возьми, нас задержало. — Этот визит твоего дяди… он не дает тебе покоя, и не пытайся сказать мне, что это не так. Ты ничего не сказал с тех пор, как он уехал два дня назад. Большую часть вчерашнего дня ты провел пьяным и в ярости, а сегодня... я не знаю. Сегодня ты не в себе, и мне неприятно видеть тебя таким.

Роман качает головой и кладет руки на мою талию, заставляя меня снова посмотреть ему в глаза.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — говорит он, его взгляд становится жестче.

— Не надо, — рычу я, моя рука перемещается, чтобы обхватить его лицо, заставляя его продолжать удерживать мой взгляд. — Не отгораживайся от меня. Тебе больно, и я хочу помочь тебе.

— В том-то и дело, Шейн. Мне невозможно помочь.

Снова наклоняясь к нему, я прикасаюсь своими губами к его губам, тая от того, как его губы соприкасаются с моими.

— Насчет этого ты ошибаешься, — бормочу я. — Тебе просто нужно впустить меня.

Чувствуя, как его тело снова напрягается подо мной, я отстраняюсь и собираюсь протиснуться к выходу из машины, прежде чем у него появится шанс высказать мне все, что он думает, но он ловит меня за руку и удерживает.

— Ты не знаешь, о чем просишь меня, — наконец говорит он, когда я снова устраиваюсь у него на коленях. — Я не такой, как мои братья. Мне нелегко прощать, и я никогда ничего не забываю. Я живу в гораздо более мрачном мире, чем они, и впустить тебя в него - значит покончить с тобой. Ты слишком хороша для этого, Шейн. Ты можешь думать, что справишься с этими дерьмовыми сделками с наркотиками и случайной пулей в голову, но этот мир измотает тебя и убьет. Если бы ты была умной, ты бы сбежала при первой же возможности. Перестань пытаться заставить себя это сделать.

Я качаю головой.

— Я не могу этого сделать, — говорю я ему, кладя руку ему на грудь, чтобы почувствовать учащенное биение его сердца. — Не тогда, когда ты уже проложил себе путь внутрь.

Он тяжело сглатывает, и я вижу боль в его глазах.

— Это была ошибка.

Нежно прижимаясь к его губам, я целую его глубже, чувствуя, как внутри меня зарождается что-то чертовски правильное. Его язык движется вместе с моим, а его пальцы сжимают мою талию, и мы оба наконец ощущаемся как дом.

Не желая испытывать судьбу, я отстраняюсь от него, ненавидя ощущение того, что мои губы находятся вдали от его губ.

— Возможно, ты способен лгать самому себе, Роман ДеАнджелис, — бормочу я, обхватывая пальцами дверную ручку и осторожно дергая за рычаг. — Но ты не можешь лгать мне.

С этими словами я выхожу из машины и сталкиваюсь лицом к лицу с Маркусом и Леви, которые оба наблюдают за мной прищуренными глазами.

— Что все это было? — Спрашивает Маркус, и в его глазах проскальзывает ревность несмотря на то, что он уже чертовски хорошо знает, что я чувствую к его брату. Он уже дал мне зеленый свет, чтобы я продолжала отношения с Романом, если это будет правильно, и я слишком увязла, чтобы передумать.

Я протискиваюсь мимо них и направляюсь к полуразрушенному забору, окружающему территорию, открываю ржавые ворота и иду по тротуару к входной двери.

На бетоне видны бурые пятна, очень похожие на засохшую кровь, и я пренебрежительно качаю головой. Мне не привыкать к кровопролитию, по крайней мере, теперь.

Если я чему-то и научилась у парней, так это тому, что всегда есть кто-то, кто наблюдает, кто-то, кто ждет, когда ты облажаешься. Засохшая кровь на пороге - это любительский прием.

Я слышу, как Роман выходит из машины позади нас и быстро проходит через ворота. Я не оборачиваюсь, потому что не знаю, смогу ли справиться с неприятием, которое вижу в его глазах. Он определенно не готов исследовать то, что между нами происходит, хотя я знаю, что он хочет этого. В любом случае, дело было не в этом. Он страдает так, что никто из нас не может с этим смириться. Его сын пропал, и это наверняка занимает его мысли каждое мгновение каждого дня, и я ненавижу это за него. Он погружается все глубже и глубже во тьму, и я ничего так не хочу, как вытащить его обратно. Он безрассуден и эмоционален, и такое сочетание ни к чему хорошему нас не приведет.

Останавливаясь у двери, я оглядываюсь на Маркуса и Леви, чтобы убедиться, что они готовы, и, получив уверенный кивок Леви, беру ручку двери и поворачиваю.

Я ожидаю увидеть облако дыма и кучку неудачников под кайфом на диване, но вокруг никого. Черт возьми, дом даже выглядит так, как будто кто-то навел здесь порядок. Здесь нет зловония гниющей плоти, нет брызг крови на стене, нет даже громкой металлической музыки, которую мы услышали, когда впервые приехали сюда.

Я хмурюсь, и, медленно входя в заколоченный дом, краем глаза замечаю Маркуса, вытаскивающего пистолет из-за пояса брюк.

— Мне это не нравится, — бормочу я, сканируя глазами комнату в поисках любой угрозы. Я имею в виду, блядь. Если Маркус чувствует, что что-то не так, тогда мне следует убираться восвояси.

Мое сердце бешено колотится в груди, я чувствую себя не в своей тарелке. Одно дело, когда я вижу перед собой цель и у меня есть время на разработку плана, но эти спонтанные моменты, когда я должна быть полностью готова, пугают меня до смерти. Никакие тренировки не помогут мне не отстать от ребят во время перестрелки. Я стану первой жертвой.

Не говоря больше ни слова, Леви протискивается передо мной, беря инициативу на себя, пока он проходит через территорию. Мы проходим комнату за комнатой, внимательно прислушиваясь. Мальчики не издают ни единого чертова звука, ступая по старым расшатанным половицам, и у меня по спине пробегают мурашки. Они и впрямь бугимены, крадущиеся по ночам по вашему дому.

Мы выходим в главную гостиную и кухню, прямо туда, где были в прошлый раз, и это разительный контраст с остальной частью дома. Здесь гребаный бардак. На полу следы царапин, таблетки разбросаны повсюду вместе с грудами наличных, как будто кто-то мог унести лишь малую их часть, когда отчаянно пытался сбежать.

— Твою мать, — выплевывает Маркус, засовывая пистолет обратно в штаны и оглядываясь по сторонам. — Место обчистили. Этот ублюдок исчез.

Роман медленно поворачивается, осматривая комнату наметанным глазом.

— Нет, — говорит он, — его обчистили. Наш дилер этого не делал, хотя, держу пари, он струсил, слишком напуганный, чтобы встретиться с нами лицом к лицу. Он предпочел сбежать, — добавляет Роман, многозначительно глядя на меня. — Думаю, он знает, что для него лучше.

Сузив взгляд на этого засранца, я не даю ему опомниться, прежде чем обойти комнату и подобрать выброшенную таблетку.

— Ты думаешь, он мертв? — Спрашиваю я.

Леви качает головой.

— Нет, но он точно не вернется сюда в ближайшее время.

— Черт, — бормочу я, бросая таблетку обратно на пол и поворачиваясь к мальчикам. — Итак, что нам теперь делать?

— Теперь, — говорит Маркус, ухмылка разделяет его лицо на две части, когда на телефон Романа приходит входящее сообщение. — Мы можем немного повеселиться.

Веселье закипает глубоко в моей груди, когда я шагаю к нему, мои глаза блестят от беззвучного смеха, когда Роман достает свой телефон из кармана.

— Почему у меня такое чувство, что это будет лучшая игра в прятки, которая у меня когда-либо была?

— Просто подожди, — говорит Маркус, обнимая меня и притягивая к себе, прежде чем прижаться губами к моим. — Теперь ты в нашей команде, и мы играем по своим собственным правилам.

Я не могу удержаться от смеха, когда он прижимает меня к себе, перекидывая руку через мое плечо, и мы выходим из пустого дома. Леви следует за нами, и мы проходим несколько шагов, прежде чем я оглядываюсь через плечо и вижу, что Роман завис на кухне, его кулак так крепко сжимается вокруг телефона, что я боюсь за его стеклянный экран.

— Подожди, — бормочу я, вырываясь из-под руки Маркуса, прежде чем отступить назад.

Мальчики смотрят мне вслед, пока я спешу к Роману, и наш предыдущий разговор отходит на второй план. Увидев выражение лица своего старшего брата, Леви и Маркус тоже бросаются назад. Вскоре я уже стою перед ним, держась за его руку, и встречаю его полный ужаса взгляд.

— Что случилось? — Спрашиваю я в отчаянии, мой взгляд опускается к его экрану, чтобы поймать конец видео, которое мне абсолютно ничего не дает.

Маркус прижимается своей широкой грудью к моему плечу, обхватывая меня и забирает телефон из рук Романа. Поворачивая его так, чтобы нам было лучше видно, он большим пальцем возвращает полосу прокрутки видео к началу и нажимает кнопку воспроизведения. Я тут же громко втягиваю воздух, хватая Романа за руку и крепко сжимая ее.

— Гребаный ад, — бормочет Леви, глядя через плечо Маркуса на видео, где новорожденный сын Романа мирно спит в своей колыбели.

Ужас охватывает меня по мере просмотра видео. Сначала оно кажется невинным, пока нож не появляется на изображении, опускаясь рядом с лицом ребенка и погружаясь глубоко в мягкий матрас. Он спит, совершенно не замечая ужасов, происходящих вокруг него, и того, в какой опасности он находится.

Слезы наворачиваются на мои глаза, когда рука Маркуса опускается на мое плечо, крепко сжимая его, молча давая мне понять, что все будет хорошо.

Камера поворачивается, и уже в следующем кадре появляется лицо Джованни. Нездоровая усмешка растягивает его губы, и когда желчь подступает к моему горлу, экран становится черным.

— Нет, — я бросаюсь и выхватываю телефон из рук Маркуса и проигрываю запись снова, Роман молча наблюдает за этим через мое плечо, пока в нем нарастает глубочайшая ярость. — Что? … что... НЕТ!

Мои слезы падают, капая на телефон. Я поспешно вытираю их, когда отчаяние берет верх надо мной. Поднимая взгляд на Романа, я вижу те же страхи, отражающиеся в его глазах, которые отзываются глубоко в моей груди.

— Что мы будем делать? — Я плачу. — Он собирается причинить ему боль. Он слишком мал для этого, слишком невинен. Мы должны вернуть его.

Роман сглатывает, молча выдерживая мой испуганный взгляд, в полной растерянности, как и я. Он провел несколько дней в поисках отца и ни к чему не пришел. Этот человек - призрак, и никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, как выманить его и положить конец этому кошмару.

Леви забирает телефон у меня из рук, его брови хмурятся, когда он снова запускает видео.

— Посмотри сюда, — говорит он, останавливая видео на лице ребенка и указывая на ту сторону экрана, где заканчивается люлька. — В этих полах есть что-то знакомое.

Маркус вырывает телефон у него из рук и увеличивает изображение, нахмурив брови.

— Это может быть что угодно. В миллионе домов могут бы такие же отполированные полы.

— Слишком темно, — говорю я им, пытаясь разглядеть то, что видят они, но ничего не получается. —Невозможно разобрать.

— Но послушай, — настаивает Леви, хватая телефон и тыча им в лицо Роману, его решимость посылает волну надежды, проходящую через меня. — Это твои гребаные полы. Этот полированный мрамор со светло-серыми прожилками. — Леви обрывает себя, переворачивая телефон и быстро перематывая видео туда, где нож глубоко вонзается в матрас. — Посмотри на отражение в лезвии. Отделка окон, чертовски высокие потолки и стеллажи. Это дом, который ты построил, Роман. Отец отдал его Виктору.

Глубокое, гортанное рычание вырывается из груди Романа, когда он берет телефон и снова просматривает видео, его челюсть сжимается, в то время как он смотрит на нужный кадр.

— Ты, блядь, уверен? — спрашивает он, хотя я вижу оптимизм в его глазах. Он, блядь, знает, где его сын, и теперь его ничто не остановит.

— Уверен, — говорит Леви.

И, не сказав больше ни слова, мы вчетвером вылетаем из заколоченного дома, напуганный до смерти наркоторговец - наименьшая из наших забот.

17

17

Тишина окружает нас, когда мы подъезжаем к особняку, который построил Роман. Это была долгая поездка сюда, но далеко не такая долгая, как в первый раз, когда мы сюда приехали. Роман вел машину как гребаный маньяк, нарушая все известные человеку правила дорожного движения, хотя непохоже, что он вообще когда-либо их соблюдал.

Уже далеко за три часа ночи, и тяжести, которая лежала у меня на сердце последние несколько часов, было достаточно, чтобы чуть не убить меня. Я никогда так не паниковала, никогда не испытывала такого всепоглощающего страха, даже когда была заперта в подвальных камерах Джованни.

Жизнь невинного ребенка висит на волоске, и я ни на секунду не верю, что Джованни не причинит вреда этому милому малышу.

Я пообещала Фелисити, когда она умирала, что я позабочусь о ее ребенке, что я обеспечу его безопасность, и, черт возьми, я планирую сдержать это обещание, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Внедорожник простаивает на огромной подъездной дорожке. В доме не горит свет, и я совершенно не представляю, как мы собираемся это сделать. Долгий путь сюда прошел в молчании. Мы не обсуждали план и уж точно не останавливались, чтобы запастись оружием. Мы не готовы, хотя что-то подсказывает мне, что именно в такой ситуации парни проявляют себя с лучшей стороны. Сегодня придется действовать на инстинктах, и если кто-то встанет у них на пути, им лучше надеяться, что братья будут в милосердном настроении, хотя шансы не в их пользу.

Леви открывает бардачок и достает пистолет, прежде чем отдать его мне.

— Целься. Стреляй, — напутствует он меня. — Не сомневайся.

Я тяжело сглатываю и беру пистолет, чувствуя знакомую тяжесть в ладони.

— Не буду, — говорю я ему, тревога поднимается высоко в моей груди, хотя я не осмеливаюсь сказать им об этом. Они, скорее всего, посадят меня на скамейку запасных, а я не собираюсь мириться с этим дерьмом, особенно когда вокруг могут быть такие люди, как Виктор и Джованни. Мне нужно тщательно разыграть свои карты. Вернуть ребенка - вот главная задача, и неважно, кем или чем придется пожертвовать, чтобы это произошло.

Роман широко распахивает свою дверь, и мальчики следуют его примеру. Я выхожу вслед за ними, их широкие шаги заставляют их почти плыть по огромной подъездной дорожке.

— Какой у нас план? — Спрашивает Маркус, проверяя свой пистолет, прежде чем засунуть его обратно за пояс брюк. Сжатая челюсть делает его похожим на дьявола, выходящего прямиком из ада.

— У меня его нет, — отрывисто произносит Роман, окидывая взглядом массивный особняк и задерживаясь на окне в дальневосточной части. — Мы войдем и уничтожим каждого ублюдка, который встанет у нас на пути. Не остановимся, пока не заберем моего сына.

Леви кивает и уходит влево, в то время как Маркус уходит вправо, оставляя меня стоять с боку от Романа с тяжелым комом нервов в груди. Мы вприпрыжку поднимаемся по ступенькам и останавливаемся на самом верху, глядя на массивную входную дверь, которую недавно заменили.

Он дергает за ручку, и я не удивляюсь, когда она не поддается.

— Блять, — бормочет он, не желая устраивать сцену, от которой проснутся жильцы. Если уж мы собираемся на них напасть, то нужно сделать это с умом.

Приподняв бровь, я наблюдаю, как Роман достает что-то из кармана и прикручивает к передней части своего пистолета. Мои знания об оружии настолько дерьмовы, насколько это возможно, но, судя по всем фильмам, которые я смотрела, это что-то вроде глушителя. Роман делает шаг назад, и я делаю то же самое, не сводя с него широко раскрытых глаз.

Он делает выстрел, и его прицел идеален, именно такой, как я и предполагала. Не теряя времени, он подходит к двери и медленно толкает ее, останавливаясь, чтобы дождаться какого-либо сигнала тревоги.

В доме по-прежнему тихо, но это не значит, что не сработала бесшумная сигнализация.

Его острый, опытный взгляд осматривает затемненное фойе, и я не могу не смотреть на него, как на путеводную звезду в этой неопределенности.

— Все чисто? — Бормочу я, стараясь говорить как можно тише, в ужасе от того, что кто-то может наброситься на меня в любой момент.

Его взгляд сужается, прежде чем он кивает мне и медленно проходит вглубь особняка.

— Следуй за мной, — наконец бормочет он, его тон резкий, серьезность ситуации сочится из его голоса.

Роман срывается с места, и я крепче сжимаю пистолет, следуя за ним. Я ни хрена не вижу и абсолютно не представляю, куда мы направляемся. Я уже бывала здесь однажды, но мы направились прямиком к просторной официальной гостиной и не заходили глубже. Это место - загадка для меня, наполненное всевозможными секретами, которые я не хочу раскрывать, но я доверяю Роману, который проведет меня через него. Он знает это место лучше, чем все входы и выходы в замке, в котором его держали взаперти десять лет.

Он ведет меня к парадной лестнице, и часть меня умирает, ненавидя это место за него. Оно должно было принадлежать ему, это был дом, в котором он должен был растить семью, и теперь мы вламываемся в него во второй раз.

Мы поднимаемся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и я изо всех сил стараюсь не отставать от него. Он добирается до верха и оглядывается на меня, прежде чем протянуть руку и сжать мою. Он тянет меня за собой, его решимость добраться до своего сына не похожа ни на что, что я когда-либо видела от него раньше.

Он ведет меня прямо через особняк, направляясь прямиком в восточное крыло, в комнату, на которую он смотрел с подъездной дорожки. Достигнув последней двери в длинном коридоре, он останавливается и молча прижимается спиной к стене, прежде чем встретиться со мной взглядом. Брови Романа высоко поднимаются.

— Ты готова? — спрашивает он. Его молчаливое предупреждение звучит громко и ясно: не облажайся.

Я с трудом сглатываю и киваю, рукой крепче сжимает пистолет. Мы понятия не имеем, что мы можем найти в этой комнате... или кого, если уж на то пошло.

— Ты пойдешь за ребенком, — инструктирует он. — А я позабочусь обо всем остальном. Ты спасешь моего ребенка и уйдешь, даже если для этого придется уйти без меня. Это понятно?

Тяжесть, которую я чувствовала ранее, возвращается с удвоенной силой, и я киваю, зная, что, несмотря ни на что, я пройду через это ради него, даже если он будет истекать кровью на полу. Если я этого не сделаю, он убьет меня сам.

— Понятно, — говорю я ему, позволяя ему увидеть убежденность в моих глазах.

Одобряя то, что он видит, его взгляд опускается на пистолет, и он быстро проверяет его, прежде чем отойти от стены и встать перед дверью спальни. Я нервничаю, и он бросает на меня последний взгляд, прежде чем его нога в тяжелом ботинке ударяет по деревянной двери и разносит ее на миллион осколков.

Роман врывается в сломанную дверь, подняв пистолет, а я вбегаю следом за ним. Он быстро осматривает комнату, выискивая любые угрозы, скрытые внутри. Увидев кроватку в дальнем углу, я бегу к ней, как сучка, убегающая от копов, надеясь, что Роман прикроет мою спину.

Четыре шага. Три шага.

Два.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее страх сжимается в моей груди. В комнате почти кромешная тьма, но я безошибочно узнаю пустую кроватку передо мной.

Я резко останавливаюсь, мой импульс отбрасывает меня прямо на бортик кроватки, когда я хватаюсь за него изо всех сил.

— Черт, — выдыхаю я, оборачиваясь, чтобы обнаружить Романа, стоящего в центре пустой комнаты и наблюдающего за мной широко раскрытыми, полными надежды глазами. Я качаю головой, мое сердце разрывается на части, когда страх перед неизвестностью захлестывает меня. — Его здесь нет.

Лицо Романа вытягивается, и он падает на колени, всепоглощающее горе и ужас за своего потерянного ребенка разрывают все внутри него. Это самая душераздирающая вещь, которую я когда-либо видела, но сейчас не время ломаться. Этот ребенок нуждается в нас сейчас больше, чем когда-либо, и то, что он разваливается на куски на полу, ему не поможет.

Я подбегаю к Роману и хватаю его за руку, пытаясь поднять.

— Давай, — призываю я его, в моем голосе ясно слышится отчаяние. — Мы можем сломаться, как только вернем его. Нам нужно идти. Мы не можем оставаться здесь.

Роман смотрит на меня мертвыми глазами, и по моей щеке скатывается слеза. Он не двигается, и я ловлю себя на том, что придвигаюсь к нему ближе, давая ему возможность смириться с нашей сегодняшней неудачей.

— Мы опоздали, — бормочет он, обнимая меня за талию и прижимаясь лбом к моему животу. — Он ушел.

Я запускаю пальцы в его густые волосы на затылке, и, отбросив собственные страхи и навязчивые мысли, я откидываю его голову назад, заставляя посмотреть мне в глаза. — Не смей отказываться от своего сына, — киплю я, выплевывая слова сквозь сжатые челюсти. — Это еще не конец. Предсмертным желанием Фелисити было сохранить этого ребенка в безопасности. Я дала ей слово. Не смей выставлять меня лгуньей, Роман ДеАнджелис. Неудачи случаются, но страдать на полу, пока твой сын все еще где-то там, недопустимо. А теперь убирайся, блядь, отсюда и будь тем человеком, которым я тебя знаю. У нас еще не закончились варианты. Виктор все еще где-то в этом доме, и мы не уйдем, пока не получим ответы, которые нам нужны.

Роман встречает мой пристальный взгляд, и я вижу, как решимость и борьба бушуют в его глазах, подобно расплавленной лаве, уничтожающей все на своем пути. Он поднимается на ноги и встает прямо передо мной, хватая меня за подбородок и поднимая его. Он запечатлевает на моих губах обжигающий поцелуй, и прежде, чем из глубины моей груди успевает вырваться вздох, он исчезает, выбегая за дверь.

Спотыкаясь, я пытаюсь обрести контроль над реальностью и выбегаю из комнаты вслед за ним. Выбежав в коридор, я обнаруживаю его почти у парадной лестницы и спешу за ним, не желая оставаться здесь в одиночестве, когда за каждой из этих дверей поджидает неизвестно сколько скрытых угроз.

Роман останавливается на верхней ступеньке, и я замираю у него за спиной, прижав руку к его спине, чтобы не упасть на него. Его рука вырывается, останавливая меня, прежде чем я упаду, и в этот момент я вижу Маркуса, который ждет внизу.

— Ребенок? — спрашивает он.

Я качаю головой, и Маркус вздрагивает, его челюсть сжимается, а в темных глазах вспыхивает огонь.

— Черт, — говорит он, переводя свой жесткий взгляд на Романа. — Виктор у нас здесь, внизу. Остальная часть дома очищена.

Роман кивает и берет меня за руку, прежде чем спуститься по лестнице. Я следую за ним, и волна беспокойства поднимается в моей груди. Я не знаю, как все это будет происходить и как далеко зайдут парни, но каждая клеточка моего тела предупреждает меня, что нужно подготовиться. Это будет жестоко.

Мы спускаемся по лестнице, и мне не нравится, как Роман отпускает мою руку. Он выходит передо мной, и Маркус немедленно занимает его место, кладя руку мне на поясницу и ведя меня через большую территорию.

Мы заходим в гостиную в передней части дома, окна от пола до потолка выходят на большую кольцевую подъездную дорожку с прекрасным видом на фонтан в центре и сады справа. Если бы взошло солнце, я уверена, это было бы впечатляющее зрелище, но прямо сейчас, кажется, все, на чем я могу сосредоточиться, - это мужчина, привязанный к стулу в центре комнаты.

Виктор тянет и дергает за веревки, но Леви и Маркус - опытные люди. Я не знаю, кто из них связал его, но они проделали потрясающую работу. Этот ублюдок никуда не денется.

Леви стоит у дальней стены, прислонившись к ней, чтобы иметь идеальный обзор комнаты, того, что находится за окном, и выхода. Его пристальный взгляд скользит по мне, и без единого слова, произнесенного, между нами, он понимает, что мы с Романом потерпели неудачу. В его глубоких глазах мелькает боль, и я ничего так не хочу, как пробежать через гостиную и упасть в его сильные объятия, сказав ему, что все будет хорошо. Но сейчас главное внимание сосредоточено на Викторе.

Маркус проходит по комнате, становясь прямо за спиной Виктора, в то время как я следую за Романом в переднюю часть комнаты, желая увидеть лицо Виктора.

Мое сердце бешено колотится.

Виктор натягивает свои путы, рыча, пока его взгляд перебегает с одного брата на другого. Он знает, в какое дерьмо вляпался, и это заставляет меня задуматься, действительно ли он думал, что это сойдет ему с рук. Он действительно думал, что парни не выследят Джованни здесь? Что они не будут считать его лично ответственным за то, что он позволил Джованни сбежать с новорожденным сыном Романа.

Черт, с этим ублюдком покончено.

Ухмылка растягивает мои губы, и я ненавижу себя за то, насколько очевидно мое падение. Я не могу притворяться, что знаю все тонкости мафии ДеАнджелис, но этот человек провел бог знает сколько лет, стоя рядом с Джованни. Он выполняет работу, для которой Джованни слишком туп, чтобы делать самому. Этот человек - не что иное, как свинья, занимающая слишком много места на этой планете. Я могу только представить, какое дерьмо он творил с парнями на протяжении многих лет, и сегодня они отомстят.

Я могу только представить, что они приготовили для него, и, черт возьми, это не должно так возбуждать меня, но что я могу сказать? Парни действительно перетянули меня на темную сторону, и я не собираюсь лгать, мне здесь вроде как нравится.

Потемневший взгляд Виктора скользит по мне, и он на мгновение замирает, вероятно, решив, что я должна быть мертва. Я могу только представить, как Виктор и Джованни сидят до раннего утра, потягивая дорогой виски, и смеются над тем, как Джованни похитил меня и засунул в камеру рядом с рожающей Фелисити и его женой-изменщицей.

Не видя во мне угрозы, он быстро переводит взгляд обратно на Романа, понимая, что сегодня вся сцена принадлежит ему.

Роман не торопится, но с каждой секундой, пока он не делает свой ход, страдание и ярость только нарастают в нем. Он становится прямо перед большим окном и смотрит на своего дядю, его тело похоже на силуэт на фоне большого стекла.

— Где они? — Голос Романа наконец-то разносится по комнате, его тон заставляет дядю бросить ему вызов, чтобы у Романа был повод перерезать ему горло.

Виктор рычит, вырываясь из пут.

— Освободи меня, — выплевывает он, — и, возможно, я позволю тебе жить.

Роман смеется, и я не могу сдержать улыбку, которая расползается по моему лицу. Кем этот парень себя возомнил? Неужели он не знает, на что способны его племянники, или он предполагает, что использование строгого тона с ними приведет к тому, что они наложат в штаны и согласятся отпустить его?

Роман усмехается.

— Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования. Теперь я спрошу тебя снова, где мой отец и мой ребенок? — требует он, быстро бросая взгляд в сторону Маркуса и кивая.

Виктор не сводит глаз с Романа, зная, что это он дергает за ниточки, но я не могу удержаться и смотрю поверх его головы, чтобы понаблюдать, как Маркус незаметно разворачивается и подходит ближе. Мои брови высоко поднимаются, когда я замечаю знакомую красную канистру, наполненную бензином, и мои глаза только расширяются, когда он поднимает ее и начинает выливать на голову своего дяди.

Виктор сплевывает и морщится от горючей жидкости, и когда Маркус, наконец, заканчивает, он качает головой, разбрасывая капли бензина по всей комнате. Запах ударяет мне в ноздри, и я делаю все возможное, чтобы не прижимать руку к носу, чтобы заглушить его.

Глубокое рокочущее рычание вырывается из груди Виктора, и что-то подсказывает мне, что он явно решил, как пройдет для него сегодняшний вечер.

— Ты думаешь, я расскажу тебе сейчас? — Виктор маниакально смеется. — У тебя нет никакой гребаной надежды.

Ярость слишком велика, и Роман бросается к дяде, хватая его за подбородок.

— ГДЕ ОНИ?

Виктор продолжает смеяться.

— Твоему отцу следовало прирезать тебя, когда у него был шанс.

Леви отталкивается от стены и подходит ближе, оставляя Роману возможность вести шоу.

— Ты действительно так хочешь это разыграть, дядя? Брось, я думал, ты умный человек.

Виктор сплевывает, когда бензин капает с его волос.

— О, да, племянничек, — говорит он. — Именно поэтому я не буду говорить. Твой отец восстанет, и когда он это сделает, вся эта дурацкая война, которую ты сфабриковал, покажется тебе просто шуткой. Он держит вас там, где хочет, всегда на пять шагов позади. Вы трое - шуты, а сейчас поторопитесь и сделайте это, — рычит он, снова устремляя свой смертоносный взгляд на Романа. — Проводите меня в сиянии славы.

Роман снова смотрит на Маркуса, и секундой позже Маркус откидывает голову Виктора назад, когда Роман протягивает руку и раздвигает ему челюсть, скорее всего, сломав ее в процессе. Маркус заливает бензин ему в горло, и у него нет другого выбора, кроме как проглотить его, чтобы не захлебнуться.

Бензин разбрызгивается по всей гостиной, и я обнаруживаю, что отступаю, видя здесь только один исход и будучи достаточно умной, чтобы понимать, что не хочу находиться рядом с ним, когда он превратится в огненный шар.

Маркус перестает вливать бензин, но только для того, чтобы начать разбрызгивать его по комнате. Он выходит и оставляет за собой след, распространяя его повсюду.

Роман отпускает челюсть Виктора, и тот тут же начинает кашлять и отплевываться, выглядя полным дерьмом. Я не сомневаюсь, что довольно скоро он будет метаться по всей комнате.

Я ни черта не смыслю в отравлении бензином, но знаю, что оно может быть смертельным, хотя что-то подсказывает мне, что он умрет задолго до того, как бензин успеет подействовать на его организм.

Леви придвигается ко мне и прижимает руку к моей пояснице, прежде чем вывести меня из комнаты. Оглянувшись через плечо, я вижу Романа, прислонившегося к своему дяде.

— Ты дурак, Виктор. Всегда был таким. Джованни ДеАнджелис никогда не восстанет. Его империя - моя.

Леви вытаскивает меня из комнаты и практически бежит к входной двери. Маркус уже там, и мы втроем сбегаем по ступенькам крыльца, мои руки крепко сжаты в их ладонях.

Я встаю на твердый асфальт кольцевой подъездной дорожки, и как раз в тот момент, когда я оглядываюсь через плечо в поисках Романа, громкий взрыв проносится по дому, посылая яркое оранжевое пламя через окно гостиной. Стекло разлетается вдребезги от силы удара, и я падаю на землю, уставившись на массивный дом, с ужасом наблюдая, как пламя быстро охватывает его.

— НЕТ! — кричу я, вскакивая на ноги. Леви и Маркус удерживают меня. — РОМАН ТАМ, ВНУТРИ.

— Он знает, что делает, — говорит мне Маркус, сильно прижимая меня к своей груди, заключая в клетку своими сильными руками.

Я царапаю его кожу, отчаяние разрывает меня, как гребаная бензопила, разрывающая плоть. Меня охватывает паника, и хотя прошла всего секунда, кажется, что прошла целая чертова жизнь.

Я в панике осматриваю дом, наблюдая, как пламя быстро распространяется из комнаты в комнату, уничтожая все на своем пути. Как раз в тот момент, когда я думаю, что надежды больше нет, в открытом дверном проеме появляется темный силуэт, огонь освещает фойе позади него, как адское пламя, ведущее прямо в ад.

18

18

Роман стремительно спускается по лестнице, в то время как дом, который он построил, объят пламенем у него за спиной. Его лицо перепачкано сажей, и он не осмеливается поднять глаза на своих братьев, когда проходит мимо.

Мое сердце разрывается из-за него. Все, что он хотел, - вернуть своего сына домой в целости и сохранности, и снова мы вернулись с пустыми руками. Это все равно что снова и снова биться головой о стену, надеясь на другой исход. Но этого... дома, который он построил для своего будущего, дома, в котором он всегда планировал растить своих детей, где он хотел дать им жизнь, которой у него никогда не было, больше нет.

Хватка Маркуса на моей талии ослабевает, когда я поворачиваюсь и смотрю, как уходит старший брат ДеАнджелис. Он широкими шагами пересекает большую подъездную дорожку, зарево от горящего особняка освещает его и подчеркивает, как напряжены его плечи. Он был на взводе с того момента, как узнал, что его сын жив, и потерять его снова сегодня вечером было именно тем, что ему не было нужно.

— Черт, — бормочет Леви, наблюдая за братом с глубочайшей печалью в глазах. — Что, блядь, мы собираемся делать? Этого ребенка все равно что нет в живых.

Маркус качает головой, его рука опускается на мою поясницу.

— Понятия не имею, — говорит он низким голосом, наполненным болью, которая разрывает мне грудь. — Это уничтожит его.

— Отец будет мстить, когда узнает, что мы сделали с Виктором.

Маркус кивает, более чем осознавая последствия, на которые они только что нарвались.

— Это будет некрасиво, — комментирует он, когда его руки находят мои запястья и скользят вверх к предплечьям, прижимая меня к своей груди, пока я изо всех сил пытаюсь оторвать взгляд от Романа.

Он подходит к черному внедорожнику и упирается руками в капот, наклонив голову вперед. Мышцы его спины напряжены, и я могу только представить, какой ад творится у него в голове прямо сейчас. В любом случае, он выглядит готовым устроить ад... или утонуть в нем.

Я опускаю руку на грудь Маркуса, и поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его темными глазами, но всепоглощающее горе, с которым он смотрит в ответ, едва не сбивает меня с ног.

— Дай нам минутку, — говорю я ему.

Хватка Маркуса на моих руках усиливается.

— Это плохая идея, детка. Никто не знает, как он отреагирует на это. Дай ему немного времени остыть.

— Я поддерживаю Марка, — говорит Леви, подходя немного ближе и кладя руку мне на бедро. Я оглядываюсь через плечо, чтобы встретиться с его сокрушенным взглядом. — Роман... он тяжело все воспринимает. Он сдерживается до тех пор, пока не может больше терпеть, а затем взрывается. Ты не захочешь быть там, когда это произойдет.

Я качаю головой, мой взгляд снова останавливается на измученном человеке на другой стороне подъездной дорожки.

— Я так не могу, — бормочу я. — Посмотрите на него. Ему нужен кто-то. Я не собираюсь просто оставлять его там, чтобы это его грызло. Ему нужно выплеснуть это наружу. Ему нужно закричать... или придушить кого-нибудь. Я, блядь, не знаю, но я не собираюсь просто стоять в стороне и позволять ему держать все в себе. Это уничтожит его.

Леви хватает меня за руку и вырывает из хватки Маркуса, разворачивая лицом к себе.

— Думаю, ты меня не слышишь, — предупреждает он. — Если ты заставишь его заговорить об этом до того, как он будет готов, он задушит тебя на хрен.

Мои пальцы сжимаются вокруг его крепкой хватки, и я отрываю их от своей руки, мои глаза сужаются, когда во мне нарастает тихий, яростный гнев.

— А ты не слышишь меня, — выплевываю я, ненавидя то, что моя упрямая натура всегда вступает в противоречие с их потребностью управлять каждым аспектом моей жизни. — Роман нуждается во мне, и нравится тебе это или нет, я иду туда, чтобы помочь ему. Ему нужна отдушина, и эта отдушина - я. Тебе нужно научиться доверять мне, — говорю я, оглядываясь на Маркуса. — Вы оба должны доверять мне. Я знаю, что делаю.

Взгляд Леви перемещается поверх моей головы на Маркуса, в глубине его обсидиановых глаз читается настороженность, кажется, они ведут какой-то безмолвный разговор. После короткой паузы Леви обреченно вздыхает и нежно сжимает мою руку.

— Хорошо, — бормочет он. — Ты можешь идти, но если он сорвется, ты уберешься оттуда к чертовой матери.

Я поднимаю бровь, раздражение горит глубоко внутри меня.

— Спасибо, — бормочу я, борясь с желанием закатить глаза от того, как эти парни думают, что если они признались мне в своей вечной любви то, это внезапно вознаградит их возможностью мной командовать. — Но я не спрашивала разрешения.

Взгляд Леви становится жестче, и я не сомневаюсь, что он борется с желанием надрать мне задницу, но я не задерживаюсь, чтобы выяснить это. Выскользнув от них, я направляюсь по огромной подъездной дорожке к Роману, полная решимости помочь ему тем немногим, что в моих силах, хотя, если быть до конца честной, я абсолютно понятия не имею, что я могу предложить ему, чтобы хоть немного облегчить его боль.

Он стоит ко мне спиной и никак не показывает, что слышит мои шаги, и когда я подхожу ближе, то ловлю себя на том, что оглядываюсь через плечо. Маркуса и Леви нигде не видно, но я не сомневаюсь, что они все еще рядом, готовые прыгнуть и спасти меня, если до этого дойдет. Но по большей части они предложили мне то немногое уединение, на которое были способны, и за это я благодарна им.

Подойдя к Роману сзади, я осторожно кладу руку ему на середину спины, ощущая напряженные мышцы. Его тело сотрясает ярость, и это разрывает что-то внутри меня. У нас с Романом всегда были натянутые отношения, с самого начала. Мы сталкивались лбами на каждом шагу, но этот засранец мне более чем понравился, и видеть его в таком состоянии причиняет мне боль, к которой я не была готова.

Его тело напрягается под моими прикосновениями, и он становится невероятно неподвижным.

Придвигаясь к нему, я поднимаю взгляд на мужчину, который стоит передо мной, медленно провожу рукой по его спине, чтобы нежно обхватить пальцами его бицепс.

— Роман. — Его имя произносится нежнейшим шепотом, от которого его голова медленно приподнимается.

Он переводит взгляд на меня, и я задыхаюсь, когда его темные, мертвые глаза встречаются с моими. Он выглядит как совершенно незнакомый человек, полностью потерянный из-за боли и горя, поселившихся в его сердце. С каждым ударом сердца я понимаю, что готова сделать или сказать абсолютно все, что потребуется.

Я делаю шаг к нему, моя грудь мягко касается его руки, а темнота окружает нас, не оставляя ничего, кроме оранжевого свечения, исходящего от ада позади нас, нагревая мою кожу и громко бушуя в тихой ночи.

— Позволь мне забрать твою боль.

Роман надолго задерживает на мне взгляд, его отчаяние похоже на две глубокие, полые ямы беспомощности, смотрящие на меня. Затем, словно щелкнув каким-то переключателем глубоко внутри него, боль и горе, заливающие его темный взгляд, превращаются в ярость.

— Мою боль никто не сможет забрать, — рычит он, его низкий тон вибрирует прямо у меня в груди и разъедает меня изнутри.

Его рука обхватывает мое горло, и сильным рывком он швыряет меня на капот внедорожника. Болезненный вздох вырывается из моего горла, когда он удерживает меня своей сильной хваткой, его тело прижимается к моему, когда он наклоняется, чтобы заглянуть прямо мне в лицо.

Я хватаюсь за его руку на моем горле, а тьма, клубящаяся в его глазах, давит на меня.

— Ты что, блядь, не понимаешь? — рычит он, его лицо всего в нескольких дюймах от моего. — Все, блядь, кончено. Его больше нет. МОЕГО СЫНА БОЛЬШЕ НЕТ.

Я качаю головой, дергаю его за руки, чтобы сделать вдох.

— Я в это не верю, — говорю я ему, делая низкие, неглубокие вздохи. — Мы найдем его. Это всего лишь неудача.

Он наклоняется чуть ближе, так что его нос соприкасается с моим.

— Не найдем. Виктор был прав. Мой отец всегда на пять шагов впереди нас. Я никогда не увижу своего сына. Мне придется провести каждый день до конца моей гребаной несчастной жизни, зная, через какой ад мой отец проводит моего сына, и я ни черта не смогу с этим поделать.

Освободив одну из своих рук от его руки на моем горле, я обхватываю его шею и запускаю пальцы в его волосы, проводя ногтями по его коже головы.

— С тобой все будет в порядке, Роман, — выдыхаю я. — Я знаю, у тебя нет веры в то, что мы сможем найти его, но у меня ее достаточно для нас обоих.

Роман закрывает глаза, боль пронзает его со скоростью, за которой он просто не может угнаться. Когда он открывает их снова, они невероятно темны и наполнены самым сильным отчаянием, которое я когда-либо видела. Он тяжело вздыхает, и конфликт, раздирающий его изнутри, врывается в меня, как будто я могу чувствовать каждую его маленькую гребаную эмоцию.

Его рука ослабевает на моем горле, давая мне возможность сделать глубокий вдох, пока его большой палец скользит взад-вперед по моей коже, а затем, когда я думаю, что он собирается отстраниться и перевести дух, его губы обрушиваются на мои в резком, гневном поцелуе.

Мои глаза расширяются от удивления, но по мере того, как его поцелуй становится все более нетерпеливым, все более отчаянным, я позволяю ему взять то, что ему нужно, целуя его в ответ с такой же яростью. Наши губы соприкасаются, а языки борются за господство, в то время как другая его рука обхватывает мою талию, крепко сжимая.

Низкое рычание вырывается из глубины его груди, и я чувствую, как оно вибрирует прямо в моей. В этом нет абсолютно ничего эротического, и я быстро понимаю, что речь идет не о том, чтобы наконец уступить его самым основным желаниям, а о том, чтобы сбежать от мучительных мыслей, преследующих его разум, и, черт возьми, я дам ему все, что ему нужно. Я - его отдушина. Мое тело - его спасение, а мое сердце - его выход.

Он телом прижимает меня к капоту машины, и я высвобождаю ноги, чтобы обвить ими его талию, и его ответный стон - это все одобрение, которое мне нужно, чтобы продолжать. Мои пальцы запутываются в его волосах, крепко сжимая, в то время как его пальцы впиваются в мою кожу.

Я не утруждаю себя вопросом, уверен ли он, потому что он не собирается давать мне ответ. И хотя позже он может пожалеть об этом, в данный момент это именно то, что ему нужно.

Это будет жестко, быстро и яростно. Это будет не ради удовольствия. Речь не будет идти о том, чтобы кончить, и, черт возьми, это, вероятно, будет даже больно, но я приветствую это. Может быть, часть меня даже нуждается в этом так же сильно, как и он. Его потребность исходит из отчаяния, тогда как моя - это чистая похоть к мужчине, который мучил меня месяцами. Насколько я больна, что хочу этого с ним?

Все, что я знаю, это то, что как только он закончит со мной, все будет кончено. Он не будет обниматься, и уж точно не предложит мне теплое полотенце, чтобы вытереться. Это будет грубо и некрасиво и оставит зияющую дыру в моей груди, но я здесь для всего, что ему нужно.

Я крепко обхватываю ногами его талию, и он прижимается ко мне, его массивный член напрягается в джинсах, отчаянно желая большего. С моих губ срывается жалобный стон, и его голодный поцелуй поглощает этот звук. И слишком скоро Роман освобождает мое горло и отрывается от меня, заставляя меня отпустить свою хватку в его волосах. Он тяжело дышит, в его глазах безумное выражение, и на мгновение я думаю, не уйдет ли он, но он просто смотрит на меня с глубочайшей потребностью в глазах.

Молчание убивает меня, и, наблюдая за ним, я вижу, как в его взгляде проскальзывает нерешительность. Он знает, что это неправильно, что он пользуется мной, использует меня для удовлетворения своей больной потребности в разрядке, чтобы почувствовать что-то еще, кроме горя по потерянному сыну и гнева, который его мучает. Но я не даю ему возможности задавать вопросы дальше, киваю, давая понять, что все в порядке.

— Все, что тебе нужно, Роман. Я справлюсь с этим.

В его глазах вспыхивает что-то, чего я никогда раньше не видела, что-то, чего я не совсем понимаю, и когда моя грудь поднимается от резкого вздоха, его руки опускаются к поясу моих брюк, срывая их с моих ног. Мое нижнее белье спускается вместе со штанами, и он быстро отбрасывает их на землю позади себя, затем, прежде чем он может дать себе время передумать, он тянется к ширинке джинсов и высвобождает свой член.

Он вырывается из брюк, и мне не нравится, что в таком положении я не могу полюбоваться на него, но то, как он упирается в мою внутреннюю поверхность бедра, говорит мне именно то, что я должна знать. Он чертовски большой мальчик. Хотя я уже знала это, еще с крыши высотки, но только сейчас я по-настоящему вижу, что у него там внизу.

Он не срывает с меня майку, как это сделали бы его братья, и не тратит время на то, чтобы снять джинсы. Речь не об этом. Речь о том, чтобы войти и выйти. Жестко, быстро и необузданно.

Роман едва дает мне шанс подготовиться, прежде чем схватить меня за бедра и притянуть к себе, свесив мою задницу прямо с капота внедорожника. Мои ноги обвиваются вокруг его талии, и прежде, чем я успеваю как следует обхватить его, он вонзает свой толстый член глубоко в мое влагалище, даже не дожидаясь, чтобы проверить, мокрая ли я.

Я вскрикиваю, его вторжение широко растягивает меня, а его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня неподвижной. Он отстраняется, его член покрыт моим возбуждением, и я наклоняю бедра в лучшую позицию, чтобы принять его глубже. Он толкается снова, и стон вырывается из моего горла, когда я опускаю руку вниз, ища, за что бы ухватиться, чтобы не упасть с капота.

— Черт, — рычу я, откидывая голову назад, когда явное удовлетворение от того, что Роман глубоко внутри меня, захватывает мою грудь.

Он берет меня снова, сильнее и быстрее. Моя грудь быстро поднимается и опускается, подстраиваясь под его скорость, и я не могу не наблюдать за тем, как он сжимает челюсть, резкие линии говорят мне гораздо больше, чем он может сказать вслух. Низкий рокот вырывается из моей груди, и он прижимает меня крепче, в его глазах вспыхивает боль, заставляя меня понять, что он сдерживается, боясь причинить боль мне.

Я опускаю руку к его руке на моем бедре, и я крепко сжимаю ее, впиваясь ногтями в его плоть.

— Я выдержу это, Роман, — говорю я сквозь сжатые челюсти, когда он снова входит в меня, растягивая мои стенки и посылая волну чистого удовольствия, пульсирующую во мне. — Дай это мне. Выплесни все это на мое тело.

Его охватывает неистовое желание, и, не колеблясь ни секунды, он вытаскивает свою руку из-под моей и кладет ее сверху, а затем переплетает наши пальцы. Крепко сжав, он просовывает вторую руку под мою задницу, удерживая меня, и, поддавшись своим основным, животным порывам, трахает меня так, как никогда больше не будет трахать.

Его толчки дикие и грубые, жесткие и глубокие, поражающие меня во всех нужных местах. Если бы он не держал меня так крепко, он, блядь, наверняка отправил бы меня прямо через лобовое стекло. Я вскрикиваю, моя киска сжимается вокруг него, мгновенно принимая его жестокую потребность, когда я отпускаю капот другой рукой и прижимаю пальцы к своему клитору.

Он наблюдает за мной, пока я яростно потираю клитор, и жестко трахает меня, тяжело дыша и постанывая при каждом диком толчке. Его яйца ударяются о мою задницу снова и снова, и я стону, знакомое жжение нарастает глубоко внутри меня.

— Черт, я собираюсь кончить, — тяжело дышу я.

Он не отвечает, просто меняет позицию и входит в меня под новым углом, отчего мои глаза закатываются на затылок. Мне отчаянно хочется перевернуться, чтобы он вошел в меня сзади, нагнув, пока жестоко трахает меня, заставляя подчиниться... но с этим придется подождать.

Моя киска сжимается, и я вскрикиваю.

— БЛЯДЬ, ДА.

Из горла Романа вырывается нуждающийся стон, и когда я снова смотрю на него, чувствуя, как его рука сжимается в моей, я понимаю, насколько он чертовски близок.

— Дай это мне, Роман, — требую я, когда моя киска достигает предела и превращается в содрогающееся месиво. — Дай мне это.

Челюсти Романа сжимаются, и когда он толкается в меня последний раз, он жестко кончает, выстреливая свой горячий заряд глубоко в мое влагалище с громким стоном.

— БЛЯДЬ, — рычит он, тяжело дыша, когда мои стенки сжимаются вокруг его толстого члена, неистово сокращаясь вокруг него.

Его хватка ослабевает, и он толкает меня дальше на капот внедорожника, чтобы освободить меня, не уронив при этом, но, черт возьми, он не решается отпустить свою хватку на моей руке. Он делает медленный глубокий вдох, пока я спускаюсь со своего кайфа, пытаясь понять, как, черт возьми, я смогла справиться с этим.

Он встречается со мной взглядом, и в нем чувствуется странная нерешительность, от которой моя грудь сжимается от боли. Он осторожно выходит из меня, зная, что мне наверняка будет больно, и я стараюсь не реагировать. Я определенно почувствую это завтра.

— Ты в порядке? — спрашивает он, встречаясь со мной взглядом.

Я сажусь на капот, чувствуя, как из меня вытекает его теплое семя, но это наименьшая из моих проблем. Поднимаясь, я обвиваю рукой его шею и заставляю его выдержать мой пристальный взгляд.

— А ты?

Он тяжело сглатывает, и в его глазах мелькает намек на темноту, но напряженный гнев, кажется, утих, позволяя ему дышать легче. Он едва заметно кивает, проводя большим пальцем по костяшкам моих пальцев.

— Пока.

Облегчение поселяется в моей груди, и я наклоняю голову вперед, встречаясь своим лбом с его.

— Тогда я в порядке, — говорю я ему, краем глаза замечая горящий особняк и зная, что это обязательно привлечет внимание властей, особенно учитывая, что они уже пристально следят за семьей ДеАнджелис после убийств Антонио и Роналду. — Я знаю, ты надеялся получить больше от пребывания здесь, но нам нужно идти.

Он кивает и отпускает мою руку, прежде чем заправить себя обратно в джинсы. Он помогает мне спуститься и подает мои брюки. Когда я забираю их у него, Маркус и Леви появляются из-за угла горящего особняка, их темные глаза смотрят прямо на меня. Напряженный взгляд Леви полон гнева, и он выглядит так, словно готов разорвать своего брата на части за то, что тот был так груб со мной, в то время как Маркус выглядит так, словно он только что осознал, что на самом деле значит делиться.

Я отвожу взгляд, когда меня пронзает чувство вины, и, не говоря больше ни слова, мы вчетвером садимся обратно во внедорожник и покидаем горящий особняк, зная, что о том, что здесь только что произошло, больше никогда не будет сказано.

19

19

Солнце только выглядывает из-за гор вдалеке, когда в тишине внедорожника раздается голос Леви:

— Виноградник Филиппа находится всего в тридцати минутах езды к югу отсюда, — говорит он. — Не помешало бы заехать и узнать, что он знает.

Роман не отрывает глаз от дороги, в то время как взгляд Маркуса переводится с окна на переднее сиденье. Это была долгая поездка, и хотя дальние поездки становятся все более частыми в моей жизни, тишина в машине заставила последние два часа казаться целой вечностью. Напряжение в машине нарастает. Я имею в виду, ребята знали, что в конце концов мы с Романом заключим перемирие, но, возможно, они надеялись, что это произойдет не так скоро. Хотя им не нужно паниковать, несмотря на то, насколько это было вкусно и грубо, я сомневаюсь, что Роман оступится и позволит себе снова потакать мне, потому что для того, чтобы это произошло, нам двоим пришлось бы отложить в сторону наши разногласия и впустить другого в душу, что не так просто, как кажется.

Проходит минута, прежде чем Роман, наконец, кивает и перестраивается на внешнюю полосу, готовясь свернуть на следующем съезде, неосознанно вызывая волну паники, поднимающуюся в моей груди. В последний раз, когда я видела Филиппа, я притворялась мертвой на грязной земле, слушая тошнотворные звуки того, как он насиловал Ариану самым ужасным из возможных способов. Последнее, что я хочу делать, это снова видеть его лицо, но я не могу упустить возможность спасти ее от нового ада, который он, без сомнения, обрушивает на нее ночь за ночью.

— Там Ариана, — напоминаю я им, хотя что-то подсказывает мне, что они не из тех парней, которые просто забудут что-то подобное. — Она спасла меня от него. Мы заберем ее домой.

Взгляд Романа встречается с моим через зеркало заднего вида, и я вижу нерешительность в его глазах, он хочет сосредоточиться на поисках своего сына. По большому счету, Ариана - не что иное, как грязь на подошве его ботинка после ее предательства. Когда-то она была его опорой, но теперь все это в прошлом.

— Ты знаешь, что это правильно, — заявляю я на случай, если он удивит меня в миллионный раз и решит оставить ее задницу там.

Он закатывает глаза и тихонько хмыкает, предупреждая меня, что сейчас у него нет настроения спорить. Хотя в этом нет необходимости, он поступит правильно. Он всегда так делает... ну, когда не занимается убийствами и похищениями невинных женщин из их дерьмовых квартир.

Дополнительные полчаса езды тяготят меня, и я безмолвно желаю, чтобы Маркус вышел из состояния ревнивой ярости и позволил напряжению рассеяться, но ему нужно время, чтобы поразмыслить. В конце концов он одумается... Я надеюсь. Леви, напротив, просто смотрит в лобовое стекло, и сейчас я время от времени замечаю, как он сжимает руку в кулак и смотрит на старшего брата. Но, как и Маркус, он это переживет.

Мы едем по длинной частной дороге, которая предупреждает Филиппа о том, что мы здесь, хотя из-за наших тонированных стекол я сомневаюсь, что он знает, что это именно мы. Вероятно, он предполагает, что это Джованни пришел обсудить бизнес после всего, что произошло в последнее время.

Роман замедляет машину, когда мы приближаемся к массивному дому, который, без сомнения, был построен на кровавые деньги и рабским трудом. Он так же прекрасен, как и дом Романа, и я не могу не задаться вопросом, предназначался ли он изначально для Маркуса или Леви.

Внедорожник останавливается прямо у двери, и когда мы выходим из машины, массивная передняя дверь открывается. Филипп стоит в черном деловом костюме, и, судя по его растрепанному виду, тяжелым мешкам под глазами и стакану виски в руке, у него была довольно долгая ночь.

Мы подходим к входной двери, и когда он хорошенько разглядывает своих ранних утренних посетителей, в его темных глазах появляется подозрение.

— Племянники, — говорит он в знак приветствия, его спина неловко выпрямляется, когда он переводит взгляд на меня. В его глазах вспыхивает удивление, но он делает все возможное, чтобы скрыть его. Он выдерживает мой взгляд еще мгновение, понимая, что я не только жива, но и знаю его маленький темный секрет.

Глаза Филиппа сужаются в безмолвном предупреждении, которое я немедленно игнорирую, и, предполагая, что он донес свою мысль до меня, чтобы я держала рот на замке, он снова обращает свое внимание на мальчиков, на явные угрозы, которые стоят на пороге его дома.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает он.

Роман настороженно смотрит на него, а затем проходит мимо и приглашает в дом Филиппа. Леви следует за ним, а Маркус на мгновение приостанавливается, чтобы дать мне возможность пройти вперед. Не желая задерживать это маленькое представление, я бегу следом, не зная, как все пройдет.

Следуя за Леви в большой дом, я чувствую, как дрожь пробегает по моей спине. Это не совсем тот дом, в котором я хотела бы жить, но у нас есть миссия, и я планирую довести ее до конца.

Несмотря на растрепанный вид Филиппа, у него явно все еще есть немного энергии, чтобы натворить дерьма, поскольку его губы кривятся в злобной ухмылке, когда я прохожу мимо него.

— Пришла посмотреть, что упустила, да? — бормочет он, от его глубокого, низкого тона у меня мурашки бегут по спине. — Ты должна была быть мертва.

— В чем дело? — Я вызывающе смотрю на него. — Разочарован, что тебе так и не представился шанс трахнуть мой мертвый труп?

Его лицо вытягивается, в глазах появляется вспышка гнева, а тело замирает.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, девочка.

Ухмылка растягивает мои губы. Очевидно, его фетиш на маленьких мертвых девушек - это своего рода секрет.

— Не волнуйся, извращенец. Тебе не нужно стесняться. Нет ничего такого, о чем я бы уже не рассказала ребятам.

Прежде чем у него появляется шанс отпустить какой-нибудь ужасающий комментарий, Маркус встает мне за спину и мягко убеждает идти дальше, не желая выводить его из себя до того, как у них появится шанс допросить его. Мы проходим через фойе, и мальчики рассредоточиваются таким образом, что Филлип оказывается прямо в центре, не оставляя ему возможности легко сбежать.

— Что все это значит? — он спрашивает, хотя я уверена, что он уже знает. — Где ваш отец? Это он послал вас сюда?

Маркус прищуривается.

— Скажи нам то, что нам нужно знать, и мы уйдем с миром.

— Почему бы тебе не рассказать мне то, что мне нужно знать, — начинает он, слишком уверенный в своей нынешней компании, доказывая, что это определенно заложено в генах. — Я нахожу странным, что всего через два часа после того, как пожар охватил дом моего брата, вы трое появляетесь на моем пороге.

— Что ты предполагаешь? — Спрашивает Маркус.

Взгляд Филиппа сужается, и он медленно переводит взгляд с брата на брата, пропуская меня мимо, как будто я не могу знать, что, черт возьми, происходит.

— Не разыгрывай из себя скромника, мальчик, я не в настроении. Ты точно знаешь, что я предполагаю. Ты убил моего брата, и это создает для меня проблему.

Роман вздергивает подбородок.

— Каким образом?

Голос Филиппа понижается, и тон, который звучит в большом фойе, посылает леденящую дрожь по моим венам.

— Это убийство было моим, — рычит он. — Я всю жизнь был в тени Виктора. У меня были большие планы на него.

Маркус пожимает плечами.

— Ты опоздал, старина, — говорит он, провоцируя Филиппа и заставляя лицо Леви усмехнуться. — У Виктора было много врагов, и если ты хотел оборвать его жизнь, то тебе следовало действовать немного быстрее.

— Что вам сделал мой брат? — Филипп плюется. — Он вам ничего не был должен.

— Напротив, — говорит Роман, делая шаг вперед. — У него была информация, в которой я нуждался, и его неспособность поделиться принесла ему билет в ад в один конец. Поэтому я предупреждаю тебя сейчас, если ты не расскажешь мне то, что мне нужно знать, то ты встретишься со своим покойным братом раньше, чем ожидал, и я обещаю, что тебе это не понравится.

Филипп прищуривается, рассматривая братьев в новом свете.

— Это правда, не так ли? Ты возглавляешь семейный бизнес.

Губы Леви растягиваются в злой ухмылке, и в его взгляде появляется тьма, которая странным образом заводит меня, несмотря на тупую боль, пульсирующую у меня между ног с каждым шагом, который я делаю.

— Давно пора было, тебе не кажется?

Интерес появляется на лице Филиппа, и я вижу тот самый момент, когда он решает, что этот новый поворот событий может сработать в его пользу.

— Где сейчас ваш отец? — спрашивает он, его взгляд устремлен куда-то вдаль, и в его голове начинают вращаться колесики, вероятно, пытаясь понять, как он может извлечь из этого выгоду.

— Именно об этом мы и пришли спросить тебя, — говорит Роман, его тон едва уловимо предупреждает, чтобы с ним не связывались. — До вчерашнего вечера мой отец жил в доме Виктора, но, когда мы приехали... пуф, — говорит он, расставляя пальцы веером перед собой. — Пропал.

Филипп смеется.

— И ты думаешь, он пришел бы ко мне?

— Если бы мы думали, что он пришел сюда, — говорит Маркус с болезненной усмешкой. — Ты бы уже был мертв на пороге своего дома.

Филипп осторожно смотрит на него, прежде чем снова перевести взгляд на Романа.

— Так если ты думаешь, что его здесь нет, тогда зачем вообще сюда приходить?

— Потому что, помимо того факта, что у тебя есть кое-что, что принадлежит мне, — говорит он, имея в виду Ариану, и мое сердце обливается кровью, когда он говорит, что все еще считает ее своей. — Ты один из последних, кто контактировал с ним, и мне нужно знать то, что известно тебе.

На лестнице позади нас раздается шум, и я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть маленькую девочку, одетую в ночную рубашку. Поняв, что у подножия лестницы что-то происходит, она вскидывает голову, и с ее губ срывается тихий вздох. Она смотрит на своего отца, и на мгновение мне хочется возненавидеть парней за то, что они не проверили, был ли кто-нибудь еще в доме, но тогда это лежит и на моих плечах.

— Папа, — говорит маленькая девочка, ее широко раскрытые глаза полны ужаса, когда она смотрит на своего старшего двоюродного брата, которого ее, без сомнения, учили бояться. — Что происходит?

Филипп тяжело сглатывает.

— Ничего, милая. Твои кузены просто пришли на утреннюю деловую встречу, — говорит он, заставляя мой желудок скручиваться от того, как он мил со своей дочерью, в то время как другая женщина гниет, скорее всего, в какой-нибудь подземной камере под фундаментом этого дома. — Иди и смотри свои мультики. Мама скоро приготовит тебе завтрак.

Маленькая девочка, которой, должно быть, всего четыре или пять лет, снова смотрит на троих парней, и я должна похвалить ее за настороженность, которая появляется на ее лице. Предполагая, что она каким-то образом сможет сбежать от своего отца, она могла бы даже вырасти в действительно умную девушку, которая сможет спасти себя от этого испорченного мира, что я должна была сделать до того, как позволила ему развратить мою душу до точки невозврата.

Девочка убегает, и все взгляды возвращаются к Филиппу.

— Вам нужно уходить, — говорит он. — Вам не следовало приходить туда, где спят мои дети.

— Мяч на твоей стороне, Филипп, — говорит Роман, как будто это какие-то переговоры. — Скажи мне то, что я хочу знать, и верни Ариану. Тогда никто не пострадает, но если ты не сможешь дать мне то, за чем я пришел, что ж...

Фраза Романа обрывается, когда его взгляд возвращается к лестнице, давая Филиппу понять, что именно он будет делать. Мой желудок скручивает от одной только мысли, но часть меня должна верить, что Роман просто блефует. Он никогда бы не причинил вреда этой маленькой девочке, но Филиппу не нужно этого знать.

Во взгляде Филиппа вспыхивает ярость, прежде чем он, наконец, кивает.

— Фальшивая стена в офисе восточного крыла. Она там, внизу.

Роман кивает, прежде чем взглянуть на Маркуса.

— Иди. Возьми Шейн с собой.

Маркус молча уходит, и мои глаза расширяются, понимая, что это происходит на самом деле. Я спешу за ним, не желая отставать, когда слышу, что Роман продолжает.

— А мой отец?

Мы скрываемся за углом, прежде чем я успеваю услышать ответ Филиппа, и я держусь прямо за Маркусом, не желая разлучаться с ним в этом большом доме. Кто знает, какие еще грязные секреты спрятаны здесь.

Мгновение спустя мы находим офис, Маркус с легкостью открывает запертую дверь, и мы входим в огромную комнату. Она больше, чем вся моя гребаная квартира, но я не удивлена. Все в этом мире большое и покрыто роскошью. Это нелепо и, скорее всего, финансируется за счет денег от наркотиков.

Несмотря на то, что сейчас только начало седьмого утра и вероятность того, что кто-то пройдет по этим коридорам, примерно такая же, как вероятность того, что я добровольно раздвину ноги для Джованни - я все же закрываю за нами дверь.

Филипп сказал что-то о фальшивой стене, но я ни черта не вижу. Маркус пересекает комнату в поисках того, что спрятано на самом виду, пока мои руки скользят по стенам. Это не совсем то, с чем у меня есть опыт, но я не собираюсь лгать, это посылает адреналин по моим венам, как лесной пожар.

Не найдя ничего на боковой стене, я подхожу к массивной книжной полке от пола до потолка и просматриваю ее содержимое. Она забита книгами, которые, я уверена, Филип никогда не читал. Здесь есть модные подставки для книг, книги, выпущенные ограниченным тиражом, и рамки для фотографий с золотой отделкой. Украшения и причудливые скульптуры заполняют все свободное пространство, и я с удивлением смотрю на них. Вот если бы только у книг были названия вроде "The Hornets Slutty Hornbag", тогда бы я действительно была впечатлена. Черт возьми, я могла бы даже поверить, что Филип их читал.

Протягивая руку к книжной полке, я осторожно постукиваю по дорогой деревянной задней стенке и прислушиваюсь к ее звуку. С противоположной стороны полка определенно полая, и, как в фильмах, я начинаю наклонять украшения и скульптуры, пока, наконец, не понимаю, в чем дело.

— Вот, — говорю я Маркусу, пока он стоит в другом конце большого кабинета, заглядывая за письменный стол из красного дерева. — Это здесь. Я просто не могу понять, как ее открыть.

Маркус подбегает и наметанным глазом осматривает книжную полку, но мой взгляд привлекает золотой череп. Все остальное на полке - старинное, но этот череп выглядит новым и блестящим, и он определенно не вписывается в остальную часть офиса. Протягивая руку, я обхватываю пальцами череп и пытаюсь сдвинуть его. Он как будто прирос к полке, поэтому вместо того, чтобы сразу оторвать эту хреновину, я пытаюсь повернуть, и после поворота черепа ровно настолько, чтобы он был обращен к массивному окну с видом на ухоженный сад, вся книжная полка сдвигается.

— Что за хрень? — Я выдыхаю, мои глаза расширяются, когда я смотрю на это.

— Ты сняла слова прямо с моего языка, — говорит Маркус, быстро глядя в мою сторону с изогнутой бровью, скорее всего, задаваясь вопросом, какие потайные комнаты ждали своего часа в доме его семьи все эти годы.

Не теряя больше времени, Маркус хватает тяжелую деревянную полку и отодвигает ее сильнее. Громкий щелчок разносится по офису, и я слышу слабое эхо на другой стороне. Когда полка встает на место, перед нами появляется небольшой проход.

Словно зная, что я ни за что на свете не пойду первой, Маркус ступает в темный проход, и я следую за ним по пятам, но мне это совсем не нравится.

Лестница ведет вниз, в темноту, и все внутри меня кричит, чтобы я туда не спускалась. Я уже проходила все эти подземелья, и это действительно не мое. Лишь за книжной полкой брезжит свет, а дальше - ничего.

Сопротивляясь каждой клеточке своего тела, я двигаюсь вперед, следуя за Маркусом в неизвестность, и позволяю своим пальцам скользить по стене, ведущей меня вниз по бетонной лестнице. Здесь пахнет, но не так сильно, как в подвале Джованни. Это больше похоже на сырую комнату, которая годами не видела дневного света, плюс в воздухе витает тяжелый запах секса, от которого моя грудь сжимается от беспокойства.

Я пальцами задеваю что-то на стене, и я отступаю назад, заставляя Маркуса остановиться и посмотреть на меня через плечо. Я чувствую выключатель под кончиком пальца, и меня охватывает неуверенность. Этот выключатель может быть для чего угодно, но есть также большая вероятность, что это свет.

Мое лицо кривится от досады, но шансов найти Ариану здесь, внизу, без света практически нет. Прерывисто вздыхая, я щелкаю выключателем, и тусклый свет разливается по подземной камере и успокаивает беспокойство, пульсирующее в моем животе.

Мы спускаемся вниз, и как раз в тот момент, когда мы поворачиваем за угол в широкую бетонную камеру, на голову Маркуса обрушивается металлический шест. Его рука рефлекторно вскидывается и ловит шест за мгновение до того, как он проломит ему череп.

— Марк? — Ариана тяжело дышит, ее глаза широко раскрыты, а грудь поднимается и опускается быстрыми, паническими движениями, предполагая, что это Филипп вернулся за добавкой.

— Черт, — говорит Маркус, отбрасывая металлический шест в сторону, когда Ариана падает на грязную землю, царапая колени, и начинает рыдать в свои руки, облегчение захлестывает ее.

— Что, во имя всего святого, это такое? — спрашиваю я, заглядывая мимо нее в маленькую комнату, где Филипп держал ее. Обстановка как в старом доме семидесятых. Старая кровать с металлическим каркасом и пуховым одеялом в цветочек. Есть даже старомодная тумбочка с лампой, которая, как я предполагаю, не работает. Маленькая ванная комната, в которой нет ни уединения, ни душа. Есть даже комод со старыми щетками, бигудями для волос и косметикой.

Маркус усмехается, пиная металлический шест так, что тот пролетает половину комнаты.

— Очевидно, у Филиппа какие-то проблемы с мамочкой, — бормочет он, когда Ариана делает глубокий вдох и пытается взять себя в руки.

— Да, это не единственные его проблемы, — говорю я ему, наклоняясь к Ариане и хватая ее за руку, пытаясь быть нежной, но не похоже, что у нас впереди весь день. — Давай. Нам нужно идти.

Я сильно дергаю и натыкаюсь на сопротивление, когда Ариана вскрикивает.

— Черт возьми. Остановись. Ты думаешь, я просто сижу здесь, как какая-то гребаная девица, ожидающая, что какая-нибудь сука придет и спасет меня? — выплевывает она, напоминая мне, что она не только женщина, которая спасла меня от Филиппа, но и женщина, которая продала меня Лукасу Миллеру, чтобы меня пытали и убили. — Я прикована.

Я опускаю взгляд и замираю, обнаружив наручник на лодыжке и тяжелую цепь, прикрученную к стене возле ее кровати, что дает ей достаточно места, чтобы передвигаться по комнате, но не дает возможности приблизиться к лестнице.

— Блядь, — ворчу я, оглядывая комнату в поисках какого-нибудь способа освободить ее. Я должна была заметить цепь раньше, но я была слишком отвлечена той адской дырой, в которой она жила.

Я занята поисками, когда Маркус вытаскивает пистолет из-за пояса джинсов.

— Ты мне доверяешь? — спрашивает он Ариану.

Ее глаза вылезают из орбит, она читает его намерения и смотрит на него, разинув рот, как будто он, блядь, сошел с ума.

— Доверяю ли я тебе? — кричит она, ее охватывает паника, когда она поднимает руку, на которой есть шрамы от ярости, оставшиеся после того, как Маркус пригвоздил ее ножом ко входной двери. — Это ведь шутка, да?

Маркус закатывает глаза, не желая еще больше драматизировать ситуацию после прошедшего дня.

— Что еще ты предлагаешь? — требовательно спрашивает он, приподнимая бровь. — Я могу либо отстрелить цепь и надеяться, что пуля не срикошетит и не убьет меня, либо, блядь, оставить тебя здесь. В худшем случае я промахнусь, и ты получишь дырку в ноге, а в лучшем - увидишь гребаный свет и выйдешь на свободу. Выбирай.

Ариана быстро переводит взгляд на меня, молча спрашивая, стоит ли ему доверять, и я пожимаю плечами.

— Ему удалось пригвоздить твою руку к двери этим ножом с расстояния тридцати футов, не промахнувшись. Он - твой лучший вариант... твой единственный вариант.

— Черт, черт, черт, — бормочет она, прежде чем выставить ногу вперед и отвести взгляд.

БАХ!

Маркус стреляет еще до того, как Ариана полностью отворачивает голову, и я в шоке смотрю на него. Я ожидала обратного отсчета или чего-то в этом роде, но нет, он даже не подумал о том, чтобы прицелиться сначала. Просто выстрелил, как будто не было бы абсолютно никаких последствий. Но когда дело доходит до Маркуса ДеАнджелиса, последствия наступают редко, и это доказывается мгновением позже, когда цепь лопается под давлением пули и отлетает в сторону.

Я громко втягиваю воздух, а Ариана кричит. Ее голова мгновенно опускается к лодыжке, и я обнаруживаю, что наручник все еще туго обхватывает ее кожу, но цепь свободна.

— Блядь, — выдыхает она с широко раскрытыми глазами.

— Пошли! — рявкает он, не давая ей ни секунды перевести дыхание.

Он хватает меня за руку и тащит обратно к лестнице, ему наплевать, пойдет она за ним или нет, но она не дура. Она знает, что такой возможности больше никогда не представится. Она плетется за нами, наступая мне на пятки в своем отчаянном желании выбраться.

Когда мы достигаем вершины лестницы и выходим обратно в большой офис, я обнаруживаю, что тяну назад его руку.

— Эй, — останавливая его на месте, когда Ариана обходит нас и подходит вплотную. Маркус оглядывается на меня, его темные глаза встречаются с моими с болью. — У нас все в порядке?

Он смотрит на меня еще мгновение, прежде чем мягкость проникает в его жесткую внешность и ломает его. Он делает шаг назад ко мне, положив руку на мою талию.

— Да, — наконец говорит он. — Одно дело видеть тебя с Леви. Все начиналось медленно, и у меня было время подготовиться, но Роман. Он припер тебя к чертовой тачке и заявил на тебя права так, как мы с Леви, похоже, просто не можем.

Мои брови хмурятся, и я качаю головой.

— О чем ты говоришь? Это был просто секс. Больше ничего не было.

Он качает головой.

— Я говорю не о сексе, детка. Тот факт, что ты вот так достучалась до него, заставила его образумиться и успокоиться, когда весь его гребаный мир рушится на него. Он попытается забрать тебя себе, и ты будешь настолько чертовски ослеплена этим, что пойдешь добровольно.

Я приподнимаюсь на цыпочки и кладу руку на его теплую щеку, ненавидя то, что мои сегодняшние действия заставили его усомниться в моих чувствах к нему.

— Этого никогда не случится, — бормочу я, касаясь своими губами его губ. — Это невозможно, потому что жизнь без тебя рядом со мной не стоит того, чтобы жить.

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

— Обещаешь?

Я киваю, и улыбка расплывается по моему лицу.

— Клянусь.

Маркус хватает меня за подбородок и притягивает к себе, чтобы крепко поцеловать, отчего бабочки порхают у меня в животе.

— И не забывай об этом, черт возьми.

20

20

БАХ! БАХ! БАХ!

— БЛЯДЬ! — кричу я, вскакивая с кровати, широко раскрыв глаза и тяжело дыша. Мое сердце бешено колотится, когда я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти угрозу. Мой безумный взгляд падает на большой мудак, сидящего в другом конце комнаты, выглядящего чертовски виноватым, его руки застыли в воздухе над барабанной установкой.

— Черт, я тебя разбудил? — Спрашивает Леви, когда единственный свет из его личной ванной комнаты освещает его и его ударную установку.

— Разбудил ли ты меня? — Я кричу, сарказм слышен в моем тоне. — Да, ты, черт возьми, разбудил меня. Какого черта ты делаешь? Сейчас... — Я наклоняюсь через его огромный, суперкоролевский матрас и нажимаю кнопку "домой" на его телефоне, включив его, чтобы проверить время. — Сейчас 3:00 утра! Какого черта, Леви?

Леви морщится, и все его лицо искажается, делая его похожим на провинившегося ребенка, которого только что поймали поедавшего печеньем из банки.

— Прости, малышка, — говорит он. — Я пытался вести себя тихо.

— Пытался он вести себя тихо, — ворчу я себе под нос, потирая уставшие, недосыпающие глаза. — Это барабаны. Они не оснащены бесшумным режимом. Ты стучишь по ним, и они взрываются! Каждый раз.

Он наклоняет голову вперед и смотрит на меня сквозь густой ряд длинных ресниц с самым невинным, но виноватым выражением лица, которое заставляет меня тут же проклясть себя за то, что я ему нагрубила.

— Упс, — говорит он, складывая барабанные палочки вместе и аккуратно кладя их на место. — Я остановлюсь. Я просто не мог уснуть, и мои руки чесались от желания играть. Честно говоря, я не хотел тебя будить. Я уже несколько раз играл по ночам, а ты просто спала. Я подумал, что сегодня будет так же.

— Ты играешь, пока я сплю, а я просто лежу?

Злая усмешка тронула уголки его теплых губ, и когда его глаза заискрились, я приготовилась к тому, что сейчас сорвется с его губ.

— Чертовски верно, — говорит он. — Это милое маленькое тяжелое дыхание, которое от тебя исходит, идеально подходит для игры восьмыми.

Мои глаза вылезают из орбит.

— Ты лжешь.

Он качает головой, и мои щеки вспыхивают от смущения.

— Хотелось бы.

Леви собирается вернуться в постель, но я качаю головой.

— Нет, — говорю я. — Останься и поиграй. Я уже проснулась. Я все равно не смогу заснуть. Мне снились дерьмовые сны о том, что я снова заперта в темнице твоего отца.

— Блядь, — бормочет он себе под нос, его взгляд смягчается и наполняется болью, он ненавидит то дерьмо, через которое я прошла от рук его отца. — Ты хочешь, чтобы я подошел и обнял тебя?

Мое сердце согревается от того, как сильно он заботится обо мне. Это полная противоположность мужчине, которого я встретила, когда впервые попала сюда. Я бы никогда не подумала, что этот добросердечный, заботливый мужчина похоронен глубоко внутри него, но я так рада, что это было так, потому что теперь он тот, без кого я не могу представить свою жизнь. Что с этими мужчинами ДеАнджелиса, которые забирают меня у других мужчин? Я никогда не смогу вернуться к той жизни, которая была у меня до них.

— Не-а, — говорю я ему, мягкая улыбка растягивает мои губы. — Я вроде как просто хочу полежать здесь и посмотреть, как ты играешь. Ты всегда выглядишь таким умиротворенным, когда есть только ты и твоя музыка.

— Уверена?

Я киваю, и он на мгновение колеблется, прежде чем, наконец, взять свои барабанные палочки и прижать их к барабану. Он медленно двигает ими по установке, проводя кончиками по ее верхушке и создавая мягкий гул по всей комнате.

— Я говорил тебе, какая ты чертовски великолепная, когда спишь?

— Должна ли я бояться, что серийный убийца наблюдает за мной, пока я сплю?

Он протягивает кончик палочки и легонько постукивает ею по барабану.

— Всегда, — говорит он, его глаза прищуриваются, когда его тяжелый взгляд задерживается на мне.

Он начинает медленный ритм, и я прижимаюсь к изголовью, откидываясь на мягкую подушку.

— Тебя что-то беспокоило? — Спрашиваю я его, ненавидя то, что у него проблемы со сном.

Он качает головой.

— Ничего особенного, — говорит он. — Просто представлял, как Роман трахал тебя сегодня. Мне это не понравилось.

— Почему?

— Потому что ты для меня самое дорогое, — говорит он сквозь грохот своих барабанов, — и к тебе следует относиться соответственно.

Мои губы растягиваются в улыбке, и он закатывает глаза еще до того, как слова слетают с моих губ.

— Кажется, я припоминаю ни один раз, когда ты трахал меня так же жестко. У меня, наверное, до сих пор на коже остались синяки от твоих пальцев. Может, я и дорога тебе, но это не значит, что я хрупкая, и ты это знаешь.

— Я знаю, — ворчит он.

— Ты ведь не... ревнуешь, правда? Увидев меня с Романом...

Леви морщит лицо и качает головой.

— Нет, я уже говорил тебе раньше, что меня это устраивает. Мне просто не нравится видеть, как он использует тебя подобным образом.

— А если я скажу, что поощряю это, и что пока он использует меня, чтобы забыть о монстрах в своей голове, я использую его в ответ.

Улыбка появляется на его губах, когда он подхватывает ритм на своих барабанах, и его нога мягко подпрыгивает в такт басу.

— Тогда я бы сказал, что мне следовало бы знать лучше.

Я расслабляюсь на мягком изголовье и позволяю разговору затихнуть, между нами, желая просто расслабиться и слушать его приятную музыку, но только наблюдение за тем, как его мышцы напрягаются и вздымаются с каждым ударом по барабану, заставляет меня уделять ему гораздо больше внимания, чем я собиралась. Все в нем притягивает меня - тело, татуировки, глубокий, рокочущий тон и эта чертова ухмылка, от которой все сжимается внутри меня. Леви ДеАнджелис - это нечто особенное. Он как наркотик, которым я просто не могу насытиться.

Я наблюдаю за ним еще мгновение, мой жадный взгляд скользит по его сильному телу, и чем дольше я наблюдаю за ним, тем жарче мне становится. Я прикусываю нижнюю губу, когда он увеличивает темп, а его глаза... черт возьми! Его глаза полны огня, он смотрит так же, как я смотрю на него. Это самая эротичная вещь, которую я когда-либо видела. Я не знаю, как ему это удается. Меня всегда привлекали барабанщики или это только Леви?

Я опускаю руку к ключице, рисуя маленькие круги на коже, и, черт возьми, даже не осознаю, что делаю это. Моя рука медленно скользит вниз по моему телу, между моих сисек и по животу. Я втягиваю воздух, когда мягкое прикосновение моих ногтей вызывает волну покалывания, пробегающую по моей коже, и, прежде чем я осознаю это, моя рука проскальзывает под одеяло и медленно касается моего клитора.

Хриплый стон срывается с моих губ, когда я обвожу свой клитор, мои глаза прикрываются, когда я наблюдаю за эротическим зрелищем передо мной. Моя рука опускается ниже, и я засовываю два пальца в свое влагалище, мгновенно ощущая мягкую боль, напоминающую мне, где именно Роман был всего двадцать четыре часа назад. Мои пальцы двигаются туда-сюда, подстраиваясь под ритм барабанов Леви, и я чувствую, насколько я влажная и готовая для него, но, судя по темному, напряженному взгляду его глаз, он останется на месте, более чем поглощенный просмотром шоу.

Моя губа высвобождается из пут моих зубов, и Леви качает головой, когда низкое рычание вырывается из глубины его груди.

— Прикуси еще раз свою гребаную губу, — ругает он меня, его тон глубже, чем я когда-либо слышала.

Я немедленно подчиняюсь, прикусывая нижнюю губу, а мои пальцы снова касаются клитора и заставляют меня издать еще один тихий стон.

— Черт, Леви, — выдыхаю я, мое тело уже так возбуждено от одного вида того, как он играет на своих барабанах.

— Откинь одеяла, Шейн, — бормочет он, звук его голоса проникает прямо в мою грудь и заставляет мою киску сжиматься. — Дай мне посмотреть на тебя.

Желая, чтобы он оценил этот момент так же сильно, как и я, я откидываю одеяло, и холодный поток воздуха касается моей мокрой киски, заставляя меня вздрогнуть, и тихий вздох срывается с моих губ. Мои пальцы продолжают двигаться, скользя внутрь и наружу, и просто чтобы убедиться, что он получит полную порнографическую версию, я раздвигаю ноги еще шире и двигаю бедрами, чтобы показать ему абсолютно все.

Он подхватывает ритм своих барабанов, и я следую его примеру, слишком хорошо зная, что несмотря на то, что он находится в другом конце комнаты, он контролирует каждое мое движение.

— Возьми мой бокал с прикроватного столика, — инструктирует он.

Я хмурюсь, когда быстро бросаю взгляд на его боковой столик в поисках полупустого бокала с чем-то, и, не желая разочаровывать, протягиваю руку и обхватываю пальцами прохладный стакан. Я выжидающе смотрю на него, более чем готовая подыграть в любую игру, которую он хочет затеять.

— Выпей это.

Тяжело сглатывая, я подношу бокал к губам, продолжая медленно двигать пальцами внутрь и наружу, в то время как большой палец движется вверх, обводя клитор. Я вдыхаю коричневую жидкость и решаю, что это бурбон, когда опрокидываю его, конденсат со дна стакана капает на мою обнаженную грудь и медленно стекает по телу, привлекая внимание Леви.

Допивая остатки бурбона, я опускаю стакан и снова встречаю его разгоряченный взгляд.

— Возьми кубик льда, — говорит он мне.

Огонь обжигает меня самым восхитительным образом, вспоминая тот первый раз, когда он прикоснулся ко мне. Он дразнил меня кубиком льда, пока, наконец, не затолкал его в меня, и, черт возьми, я готова ко второму раунду.

Улыбка растягивает мои губы, и мой взгляд темнеет, мне нравится, как он наблюдает за мной.

— И что теперь? — Я мурлычу, держа кубик льда между пальцами и позволяя холодной воде стекать по моему телу.

— Играй.

Одно слово - это все, что ему нужно.

Я прижимаю лед к своему телу, медленно провожу им по ключице и спускаюсь к груди. Лед быстро тает под теплом моей кожи, и когда я обвожу свой сосок, он быстро покрывается мурашками, отчаянно нуждаясь в прикосновениях Леви. Когда моя кожа начинает гореть от его холодного прикосновения, я провожу по ней дальше, постанывая, когда вода собирается и стекает, пачкая простыни подо мной.

Я судорожно выдыхаю, проводя льдом по животу, и веду все дальше, заставляя мою киску сжиматься вокруг моих пальцев. Я стараюсь придерживаться ритма барабанов Леви, но лед отвлекает меня так, как я не была готова.

Я толкаю его дальше вниз, извиваясь от холода, и когда он, наконец, соприкасается с моим клитором, я делаю глубокий вдох, ненадолго закрываю глаза и откидываю голову назад.

— О черт, — шепчу я, проводя им по своему клитору маленькими узкими кругами.

Нуждаясь в чем-то большем, я опускаю лед дальше, пока, наконец, не могу протолкнуть его в свою киску, задыхаясь, когда лед движется внутри меня. Я медленно проталкиваю пальцы глубже, подталкивая его еще сильнее и постанывая от наслаждения. Леви наблюдает за мной, а я намереваюсь кончить до того, как лед полностью растает.

Мои пальцы продолжают двигать лед внутри меня, а другая рука возвращается к клитору, дразня его быстрыми маленькими круговыми движениями, пока мое тело больше не может этого выносить.

Леви проводит языком по нижней губе, и голода в его глазах достаточно, чтобы подтолкнуть меня прямо к краю. Я сильно кончаю, выкрикивая имя Леви, когда моя киска сжимается вокруг моих пальцев, растапливая остатки льда. Мои стенки дико сжимаются, когда оргазм пульсирует прямо по моему телу. Мои пальцы на ногах поджимаются, и я тихо стону, снова прикусывая губу.

Слишком напряженные, чтобы продолжать, мои пальцы замирают внутри меня, нуждаясь в том, чтобы спуститься со своего кайфа. Я делаю несколько глубоких вдохов, когда мое тело наконец начинает расслабляться, и как раз когда я думаю, что все кончено, Леви встает из-за барабана, бросая свои палочки.

Он направляется ко мне, поглаживая свой массивный член через шорты, на его лице расплывается ухмылка, а глаза предупреждают меня, что лед был лишь разминкой.

— Раздвинь свои гребаные ножки, детка, — бормочет он. — Я голоден.

Пробираться по коридорам огромного особняка намного сложнее, чем кажется, особенно когда из тебя вытекает горячая сперма и стекает по ноге. Я ныряю в ближайшую ванную, ворча про себя, когда мягкий оттенок ложится на массивное окно, сообщая мне, что солнце вот-вот выглянет.

Я не могу сказать, что ночь секса действительно стояла на повестке, когда я ложилась спать прошлой ночью, но я не собираюсь жаловаться... ну, только на сперму, стекающую по моей ноге. Это прискорбно, но, честно говоря, Леви предложил помочь мне привести себя в порядок, когда я вылезала из постели, но я настояла, чтобы он немного поспал. Черт, я даже выключила свет в его ванной и выскользнула из его комнаты, просто чтобы дать ему тишину, в которой он нуждается.

Приведя себя в порядок, я на цыпочках возвращаюсь в свою комнату, не желая никого будить, но когда я прохожу мимо массивной лестницы, ведущей вниз, в фойе, знакомый тон Арианы разрывает тишину.

— Клянусь, — бормочет она, стараясь говорить тихо, но в таком большом открытом пространстве скрыть такой тон, как у нее, почти невозможно. — Я просто хочу выбраться отсюда.

Я хмурюсь, и подкрадываюсь к краю лестницы и заглядываю вниз, в фойе, где нахожу Ариану с чемоданом Louis Vuitton и паспортом в руках. Роман стоит перед ней, его челюсть сжата, а в глубине глаз предательство.

— Ты, блядь, услышала меня, Ариана, — говорит он. — Если ты когда-нибудь вернешься сюда, я уничтожу тебя. Это обещание.

Она качает головой.

— Пойдем со мной, — говорит она. — Всегда предполагалось, что будем только ты и я. Мы можем уехать подальше от всего этого дерьма и начать все сначала. Эта девушка недостаточно хороша для тебя. Она просто маленькая сучка, которой нравится получать удовольствие. Она шлюха, и ты это знаешь. Просто пойдем со мной. У нас все получится.

Я сжимаю челюсти. Она была так близка к тому, чтобы заслужить хоть немного уважения с моей стороны, пока ей не пришлось пойти и все испортить. Даже после всего, через что ей пришлось пройти, она все еще не может понять, в чем она ошибается.

Я закатываю глаза. А мне уже стало жаль ее. Обратная дорога была долгой, и большую часть времени она провела, свернувшись калачиком. Роман даже сел сзади и позволил ей немного посидеть рядом, пока она рыдала, мысленно проигрывая все, через что ей пришлось пройти с тех пор, как Джованни впервые забрал ее. Так что да, я сочувствовала ей. Я даже подумывала о том, чтобы усадить ее и предложить выпить чаю или кофе и обсудить все это, чтобы помочь избавиться от навязчивых воспоминаний, но к черту все это сейчас. Если она хочет продолжать наносить удары в спину, то это ее дело.

Роман смеется, веселье появляется на его лице, пока он не понимает, что она серьезно. Его улыбка исчезает, и он отстраняется от нее.

— Ты, блядь, шутишь, да? Я скорее выколю себе глаза ржавым выкидным ножом, чем позволю тебе снова влезть в мою жизнь. Ты уходишь прямо сейчас и никогда не вернешься. Забудь, что ты когда-либо знала меня.

— Роман, нет, — говорит она с нотками паники в голосе. — Не поступай так с нами. У нас такая долгая история. Как ты можешь вот так взять и выбросить это? Ты был первым мужчиной, которого я когда-либо любила. Единственным мужчиной. Пожалуйста.

Чувствуя, что это становится слишком личным, я собираюсь уйти, но легкое движение заставляет Романа перевести взгляд на меня. Он задерживает мой взгляд на мгновение, прежде чем снова переводит его на Ариану, и на одну ослепительную секунду на меня нахлынул поток воспоминаний, каждое из которых заставило меня сжать бедра.

— Я бы не вернулся к тебе, даже если бы ты была последней женщиной на земле, даже для быстрого траха. Я двигаюсь дальше, — говорит он, его взгляд снова быстро скользит к моему, прежде чем вернуться к женщине, которая вонзила нож прямо ему в грудь. — У нас с тобой все было кончено давным-давно. Убирайся к чертовой матери и не возвращайся.

Роман делает шаг к двери, берется за ручку и широко распахивает ее, позволяя прохладному утреннему ветерку яростно обдувать ее, сдувая волосы с лица. Роман не произносит больше ни слова, пока она пытается поймать его взгляд, но он отказывается и позволяет скучающему выражению остаться на его лице.

Секунды идут, и, поскольку у нее совершенно нет выбора, она издает болезненный рык и выходит за дверь, волоча за собой свой Louis Vuitton. Как только она переступает порог, Роман с громким стуком захлопывает дверь и отходит в сторону, чтобы понаблюдать за ней из окна и убедиться, что она уходит.

Проходят минуты, пока я не слышу едва уловимый звук автомобиля, и не проходит и минуты, как Ариана нажимает на газ и уносится прочь, надеясь больше никогда не вернуться.

Уверенный, что она ушла из нашей жизни навсегда, Роман поворачивается ко мне лицом, его глубокий взгляд задерживается на моих голубых глазах, затем, слишком быстро, он отводит взгляд, разворачивается на каблуках и уходит.

21

21

Мой рот едва вмещает бургер, и я с трудом пытаюсь откусить кусочек. Не знаю, почему я сделала его таким чертовски большим, но вариантов было слишком много. Что я могу сказать? Я девушка, которая любит всего понемногу... а может, и помногу.

Соус вытекает снизу, и я пытаюсь поймать его до того, как он размажется по мраморному полу, но, естественно, координировать себя, бургер и соус одновременно - все равно что строить ракету и учиться управлять этой дурацкой штукой.

Соус стекает прямо на переднюю часть моей обрезанной майки, и пока я пытаюсь не испортить ее еще больше, содержимое бургера вываливается прямо на пол.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — кричу я, когда мясная котлета разлетается по полу в смеси помидоров, листьев салата и огурцов, оставляя у меня в руках только пустую булочку для бургера.

У меня щемит сердце, когда я смотрю на то, что должно было стать лучшим бургером в моей жизни. Я даже сбрызнула соусом как надо.

— Приберитесь в двенадцатом проходе, — кричу я. — Дил? Доу? Где вы, большие ублюдки?

При звуке их имен огромные черные как смоль волки врываются в особняк, щелканье их когтей по мраморному полу разносится по дому, точно сообщая мне, где они находятся. Их большие волчьи задницы выскакивают из-за угла и устремляются ко мне.

При виде беспорядка из еды на полу они ускоряют шаг, и мои глаза вылезают из орбит. Они бегут слишком быстро.

— Черт, — паникую я, даже не позволяя себе возмутиться тем, что Дил бежит на полной скорости, несмотря на тот факт, что он все еще должен быть спокойным. — Притормозите. ПОМЕДЛЕННЕЕ!

Язык Дила вываливается изо рта, и я вспоминаю, на кого, блядь, я ору. Этих здоровенных ублюдков ничем не остановить. Приходится либо убираться с их пути, либо рисковать быть растоптанной.

Приближаясь к месиву из бургера, волки нажимают на тормоза, недооценивая свою скорость, и скользят прямо по полированному мрамору, проносясь мимо бургера прямо мне в ноги, прежде чем я успеваю полностью скрыться. Пронзительный крик вырывается из моей груди, когда мы превращаемся в месиво конечностей на полу. Я едва не врезаюсь в противоположную стену, а волки тут же поднимаются и набрасываются на бургер, как будто они даже не понимают, что моя жизнь только что промелькнула у меня перед глазами.

Я сбрасываю их с себя, прежде чем подползти к массивному окну и ухватиться за небольшой выступ, чтобы подтянуться, но только я добираюсь до окна и поднимаюсь, как вспышка движения привлекает мое внимание. Я резко поворачиваю голову, уставившись на длинную подъездную дорожку, к которой подъезжают три больших черных фургона.

Паника охватывает меня, и мои глаза расширяются от страха.

— ЭЭЭЭМ, ПАРНИ, — кричу я на весь большой дом, срываясь с места и мчась через дом туда, где я в последний раз видела Маркуса. — У НАС ГОСТИ.

Я добираюсь до главного фойе, когда обнаруживаю, что все трое парней несутся ко мне, их острые взгляды скользят по мне, прежде чем остановиться на окнах парадного входа. Они выглядывают наружу, чтобы увидеть черные фургоны, в то время как я молча впадаю в панику.

— Блядь, — бурчит Роман себе под нос, вероятно, раздраженный на себя из-за того, что мы все четверо пропустили фургоны, въезжающие через главные ворота, но попасть внутрь они могли, только зная код.

— Кто это? — Я быстро спрашиваю, когда Маркус оборачивается, чтобы схватить меня за руку и оттащить в какой-то нелепой попытке уберечь от любой угрозы, которая вот-вот ворвется в дверь.

Он качает головой.

— Понятия не имею, но, судя по моему опыту, фургон - это плохо. А уж три... это просто катастрофа.

— Что? — Я дышу, мои глаза вылезают из орбит, когда Леви устраивается в углу большого окна от пола до потолка и вытаскивает пистолет сзади из штанов, что дает ему идеальную позицию для отражения любых угроз.

Он некоторое время наблюдает за ними, его спина выпрямляется, когда водители выходят из фургонов и направляются к задней части машин. Брови Леви хмурятся, он внимательно наблюдает за тем, как Роман готовит оружие для атаки.

— Что-то не так, — бормочет Леви. — Я не думаю, что это засада.

Роман усмехается, продолжая готовить оружие.

— Ты действительно хочешь так рисковать? — спрашивает он, пристально глядя на своего младшего брата.

Леви качает головой.

— Я готов пойти любым путем. Я просто не думаю, что это то, о чем мы все думаем, — комментирует он, снова переводя взгляд в окно. — Они открывают заднюю часть первого фургона.

Фойе заполняет тишина, и Маркус немедленно снова выталкивает меня из комнаты, но я ни за что на свете не собираюсь никуда уходить. Я остаюсь с ребятами, там, где я могу видеть их все время. Мне слишком часто не везет в одиночку.

— Может, хватит со мной бороться? — Маркус шипит.

— Тогда перестань меня толкать, — огрызаюсь я в ответ. — Я никуда не уйду.

Его челюсти сжимаются, острые скулы только делают его похожим на гребаного демона прямо из ночного кошмара.

— Я не в игры играю, Шейн.

— Я тоже.

— Подождите... — Леви говорит медленно, его брови сведены, а его тон заставляет Романа опустить оружие. Черт, он даже прекращает свои действия, чтобы взглянуть на брата. — Похоже на какую-то доставку.

— Доставка? — Роман хмыкает, прежде чем обратить яростный взгляд на Маркуса. — Что, черт возьми, ты заказал?

Руки Маркуса взлетают вверх, его инстинкты самозащиты освобождают меня от того, чтобы меня затолкали в какой-нибудь маленький, грязный шкаф в коридоре.

— Я ничего не заказывал, — отвечает он Роману, его тон полон обиды на то, что его обвиняют в том, что здесь, блядь, происходит. — Вероятно, это была Ариана, еще несколько недель назад, прежде чем ее выгнали. Ты же знаешь, как она любила пускать в ход свои кредитные карточки.

Роман долго смотрит на Маркуса, прежде чем, наконец, снова переводит взгляд на Леви.

— Что там?

Леви по-прежнему смотрит в окно, его брови хмурятся все сильнее с каждой секундой.

— Я … Я думаю, это украшения.

— Украшения? — Спрашивает Маркус, его рука обвивается вокруг моей и прижимает меня к себе, пока он идет к ближайшему окну, чтобы быстро взглянуть. Мы выглядываем на подъездную дорожку и видим, что задние двери всех трех фургонов распахнуты, а шесть мужчин в одинаковой униформе таскают из них всякое дерьмо.

— Что, черт возьми, происходит?

Роман подходит ближе, заходя мне за спину и выглядывая поверх моей головы, его брови сдвинуты в яростном подозрении, когда он засовывает пистолет, который держал в руке, обратно за пояс джинсов.

— Я понятия не имею.

Маркус поворачивается, чтобы взглянуть на своих братьев, и уголки его губ растягиваются в глупой ухмылке.

— Я не пойду, — говорит он бодрым певучим тоном, заставляя Леви примчаться буквально через мгновение. — Да, я тоже не пойду, — говорит он, встречая жесткий взгляд Романа. — Это все твое, брат.

Роман вздыхает и снова смотрит в окно.

— Как будто я мог доверить вам, мудакам, позаботиться об этом. — И с этими словами он пересекает фойе и распахивает входную дверь, его спина напряжена, и он все еще готов к угрозе.

Я подкрадываюсь все ближе и ближе к двери, пока в конце концов не оказываюсь прямо рядом с Романом, к его ужасу. Он незаметно протягивает руку и задвигает мое тело наполовину за себя, а затем бросает на меня раздраженный взгляд, но, черт возьми, после того как я позволила ему использовать мое тело, как его личную игрушку, я получила новую способность выходить сухой из воды. Хотя, не сомневаюсь, у этого есть срок годности.

Поняв, что я не собираюсь убегать, Роман возвращает свое внимание к шестерым мужчинам у подножия лестницы.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — говорит он, и его тон доносится до них так ясно, как будто он стоит прямо у них за спиной.

Один парень прекращает свое занятие и поворачивается, чтобы взглянуть на Романа, прикрывая глаза от слепящего жаркого послеполуденного солнца.

— Куда поставить это добро?

— Мне это нахуй не нужно, — парирует Роман. — Что здесь происходит? Мы ничего этого не заказывали.

Парень тупо смотрит на него, его брови хмурятся, прежде чем он переводит взгляд на какого-то другого чувака, укладывающего кучу стульев на широкую тележку.

— Да, он говорит, что не заказывал это дерьмо.

Парень с тележкой останавливается и смотрит на Романа, прежде чем разочарованно вздохнуть и достать бумаги из кармана. Он просматривает их.

— Вы Джованни ДеАнджелис? — Спрашивает он, заслоняясь от солнца, как и его коллега. — Здесь что-то говорится о ежегодной вечеринке. У нас есть постоянные инструкции быть здесь в этот день каждый год.

Проходит мгновение, прежде чем пробормотанное Романом — Ах, блядь — наполняет воздух вокруг нас.

Маркус и Леви появляются в дверях, когда парни из доставки смотрят на нас, нетерпеливо ожидая, когда им скажут, что делать.

— Что, черт возьми, происходит? — Спрашивает Маркус, когда Роман поворачивается и встречается с растерянным взглядом своего брата.

— Это тот дурацкий ежегодный бал ДеАнджелисов, который отец и Ариана затеяли несколько лет назад. Он должен был состояться сегодня вечером, — говорит он, явно поняв, что, блядь, все это значит.

Маркус усмехается.

— И типа, блядь, мы продолжим это дерьмо, — говорит он, глядя вниз на доставщиков и указывая на кучи дерьма, которые они начали выгружать. — Собирайте все это. Нам это не нужно. Единственные яйца, ради которых я появлюсь, это те, что у меня между ног.

Смех застревает у меня в горле, и я тут же захлебываюсь собственным воздухом, а Маркус услужливо хлопает меня по спине.

— Ты в порядке, детка?

— Подождите. Пока ничего не собирайте, — говорит Леви, вытягивая руки и останавливая доставщиков, прежде чем кто-либо сможет принять поспешное решение. Он смотрит на своих братьев. — Все придут на этот гребаный бал. Все кузены и их жены. Это была бы прекрасная возможность заявить о себе как о новых лидерах этой семьи.

Роман на мгновение задумывается, прежде чем переводит взгляд на Маркуса.

— К тому же, это хороший шанс выяснить, что говорят, узнать, кто кому предан.

— Не говоря уже о том, — вставляет Леви. — Что напряжение растет. Кто-то обязательно сорвется и отправит другого в преждевременную могилу. Мы не можем пропустить такое развлечение в прайм-тайм.

Маркус вздыхает.

— Серьезно? Ты знаешь, что от этих гребаных костюмов у меня яйца потеют.

Я поднимаю взгляд на Маркуса.

— Дважды. Это дважды! Как кто-то может дважды упомянуть о своих яйцах за такое короткое время?

Брови Леви задумчиво выгибаются.

— На самом деле это не так уж и сложно, — говорит он мне. — А вот говорить о чьих-то яйцах за такое короткое время, не воспринимая это как угрозу с другой стороны - уже немного сложнее.

— Ты часто говоришь о яйцах других мужчин?

Леви смеется, его губы растягиваются в нелепой ухмылке.

— Ты была бы шокирована, узнав, как часто всплывает эта тема.

Роман качает головой, в его обсидиановых глазах вспыхивает раздражение.

— Мы можем вернуться к этому гребаному балу? — требует он. — Мы делаем это или нет?

Маркус пожимает плечами и тяжело вздыхает как раз в тот момент, когда на подъездную дорожку въезжает еще один фургон с надписью ‘Delight Catering’ сбоку.

— Кто-нибудь из вас собирается потратить следующие несколько часов, обзванивая всех, чтобы сообщить, что бал отменяется? Потому что я точно не собираюсь, — говорит он, чертовски хорошо зная, что они тоже этого не сделают. — Люди придут, хотим мы этого или нет. С таким же успехом мы можем продолжать и использовать это в наших интересах.

Роман кивает в знак полного согласия.

— Тогда решено, — говорит он, бросая взгляд на водителей-доставщиков. — Начинайте разгрузку, и побыстрее. Я не хочу, чтобы кто-то находился в моем доме дольше, чем это необходимо.

Они немедленно приступают к работе, и мы вчетвером возвращаемся внутрь, оставляя входную дверь широко открытой, в то время как у кейтеринговой компании хватает ума проехать назад к кухне ко входу для персонала. Они заходят и занимаются делом, пока я глазею на мальчиков.

— Бал? — Я спрашиваю. — Что, черт возьми, я должна надеть на бал?

Маркус ухмыляется.

— Ты же видела ту огромную коллекцию, которую Ариана собрала наверху? — спрашивает он, доставая черную карточку AMEX и протягивая ее мне. — Но если ни одно из них тебе не подходит, купи себе новое и закажи доставку.

Я уставилась на золотую карточку, никогда не видя таких вживую. Я изумленно смотрю на него, прекрасно понимая, что каждое платье в коллекции Арианы - это нечто другое, чем мой стиль, но мысль о том, чтобы приобрести что-то специально для себя, уже заставляет мое мрачное сердце светиться от волнения. Кроме того, коллекция Арианы именно ее. Это ее платья, и я никогда не буду чувствовать себя комфортно в них.

— У меня... у меня есть лимит? — Спрашиваю я, волнение бурлит у меня в животе и делает невозможным стоять спокойно.

Маркус смеется и качает головой.

— Ты ведь видела нашу коллекцию оружия, верно? — он ухмыляется. — Мы действительно похожи на парней, которые беспокоятся о бюджете? Купи все, что хочешь, детка. Этот бал для того, чтобы продемонстрировать нашу новую королеву, а не просто получить информацию. Произведи, черт возьми, неповторимое впечатление.

Когда Роман или Леви не удосуживаются обуздать дикое предложение Маркуса, я хватаюсь за карту чуть крепче и убегаю, пока у них не хватило мозгов догнать меня.

Мягкий, мерцающий лунный свет проникает в окно моей спальни, падая мне на спину, пока я смотрю на себя в большое зеркало от пола до потолка. Это создает вокруг меня сияние, похожее на какой-то ореол, который заставляет меня чувствовать себя еще более невероятной, чем я уже есть.

Мальчики согласились позволить мне нанять парикмахера и визажиста на этот день и даже наняли массажиста, чтобы побаловать меня. Это был буквально лучший день в моей жизни, но когда мое платье доставили в большой белой коробке с большим золотым бантом, мой мир взорвался самым лучшим образом.

Со мной никогда в жизни так не обращались. Я чувствую себя принцессой, и часть меня все еще пытается поверить, что это моя новая реальность. Нахуй тратить день на работу за грязным баром за дерьмовые чаевые. Я никогда не хочу возвращаться к той старой жизни.

Я с благоговением смотрю на мое золотое, расшитое бисером платье от Versace. Я потратила два часа, обшаривая каждый уголок Интернета в поисках идеального платья, когда наконец наткнулась на платье Кейт Хадсон от Versace для красной ковровой дорожки 2003 года, и мне просто необходимо было заполучить его... или, по крайней мере, что-то похожее. Оно такое простое и элегантное, идеально для сегодняшнего вечера. Когда я впервые начала присматриваться к платьям, мне хотелось чего-то темного и экстравагантного, чего-то, что могло бы привлечь внимание к темной, испорченной части моей души, но это платье в конечном итоге победило. В ту же секунду, как я взглянула на него, я поняла, что это правильно решение.

Естественно, кроме как сообщать номер кредитной карты, я понятия не имела, как дергать за ниточки, чтобы получить желаемое платье, но Леви вмешался и доказал, что он гораздо больше, чем просто дьявол в постели, и три часа спустя оно было здесь.

Платье ниспадает небольшим шлейфом, и я с удивлением замечаю, насколько оно тяжелое. Не могу сказать, что я когда-либо раньше носила настоящее платье. У меня было то шелковое платье, которое мальчики дали мне, когда я приехала, и еще одно платье, которое я надела сюда на деловую встречу. Это были великолепные платья, но это платье совсем не похоже на те. Это дерьмо – превосходящее.

Мои волосы собраны сзади в великолепные локоны, уложенные в самую сногсшибательную прическу, которая повергла меня в слезы. Мой макияж был доведен до совершенства: дымчатые глаза с легким оттенком золота и, Боже, ресницы. Я никогда не носила накладные ресницы, но теперь они стали моей навязчивой идеей.

Я накрасила губы естественным блеском, не желая переборщить с макияжем, чтобы привлечь внимание к платью, и, черт возьми, это именно то, на что я надеюсь.

Нервы сводит меня с ума. Я ничего не ела с тех пор, как мой бургер шлепнулся на мраморный пол, но теперь я думаю, что мне следовало найти время поесть... или, может быть, мне просто нужно выпить. Сегодня вечером здесь будет много людей, вся большая семья парней, все на кого мне наплевать, живы они или мертвы, но я все равно хочу произвести хорошее впечатление. Парни в самом разгаре того, чтобы объявить Мафиозную семью ДеАнджелис своей, и им нужно, чтобы сегодняшний вечер имел значение. Малейший намек на слабость - и на них набросятся массы с вилами и кострами.

Раздается легкий стук в дверь, прежде чем Маркус входит в мою комнату.

— Детка, ты готова? — спрашивает он, поднимая голову и останавливаясь как вкопанный, когда его темный пристальный взгляд скользит по мне. — Ни хуя себе, — выдыхает он, когда мой взгляд останавливается на его костюме, выглядящем так, будто он только что сошел с обложки журнала Serial Killers United. Он во всем черном, но я не ожидала ничего другого, и, несмотря на то, что я точно знала, что он собирается надеть, у меня все равно захватывает дух. Он абсолютно совершенен.

Легкий румянец заливает мои щеки, когда я смотрю на него из-под длинных густых ресниц.

— Тебе нравится? — Нервно спрашиваю я, лунный свет, льющийся в окно, делает этот момент еще более волшебным.

— Нравится ли мне? — усмехается он, оскорбленный вопросом. Он медленно идет через мою комнату, каждый шаг заставляет мое сердце биться чуть быстрее, пока он не встает прямо передо мной и не проводит тыльной стороной костяшек пальцев по всей длине моей руки, его тон понижается до легкого шепота. — Ты выглядишь как гребаный ангел, который крадет сердца у каждого мужчины, с которым сталкивается. Ты гребаная богиня.

Я подхожу к нему, кладу руку ему на грудь, и момент окутывает меня. Мгновенно теряясь в его темных глазах, я касаюсь своими блестящими губами его губ.

— Я люблю тебя, Маркус ДеАнджелис.

Его рука опускается на мою талию, прижимая меня крепче.

— Чертовски верно, любишь, — шепчет он мне в губы. — А теперь позволь мне показать тебя всему гребаному миру, пока я не передумал и не запер тебя здесь для себя.

— Ну что ж, — бормочу я, улыбка появляется на моих губах, когда моя рука ложится в его. — Кто я такая, чтобы лишать массы своей красоты? Пошли.

22

22

Мои шестидюймовые каблуки-шпильки стучат по дорогому мраморному полу, когда Маркус выводит меня из комнаты и ведет по особняку, достойному королевы. Тихая музыка наполняет дом, а с нижнего этажа доносится волна приглушенной болтовни.

Люди начали появляться полчаса назад, и хотя хорошая хозяйка была бы готова встретить гостей у дверей, я не могла заставить себя прийти первой на вечеринку. Кроме того, если я намереваюсь все сделать правильно, то мне нужно ознаменовать свое торжественное появление, а что может быть лучше для этого, чем войти под руку с Маркусом ДеАнджелисом.

Пока мы идем к массивной лестнице, стоит прекрасная ночь. Я смотрю через окна на фасад дома. Он освещен, как чертова рождественская елка, и у меня в животе зарождаются бабочки. Машины загромождают территорию, выстраиваясь в длинные очереди и подъезжая к круговой дорожке. Гости выходят на улицу в ослепительных костюмах и платьях, от которых у меня перехватывает дыхание. Они поднимаются по парадной лестнице, а их машины отгоняют парковщики, за которых, я уверена, Джованни хорошо заплатил.

Маркус ведет меня к верхней ступеньке, и когда мои каблуки касаются ее, я оглядываю задерживающихся гостей, проходящих через фойе, уже с фужерами шампанского в руках, мои брови начинают хмуриться.

— Я думала, это ежегодный Семейный бал ДеАнджелисов, — бормочу я, держась за сильную руку Маркуса, чтобы не упасть с лестницы. — Кто все эти люди?

— Ты бы поверила, если бы я сказал тебе, что все они здесь, потому что в их жилах течет кровь ДеАнджелисов? — спрашивает он, его взгляд скользит по-моему с озорной искоркой, которая заставляет меня сомневаться в каждом слове, слетающем с его губ.

— Это невозможно, — говорю я, сохраняя свой низкий тон. — Здесь, должно быть, сотни людей.

— Правильно, — говорит он, его рука опускается на мою поясницу. — По моим прикидкам, на этой вечеринке будет около четырехсот гостей, и каждый из них - неотъемлемый член этой семьи. Кузены, их дети, дяди, жены, бабушки и дедушки - все варианты расширенной семьи, какие только можно придумать, и я могу гарантировать, что все они сегодня здесь. Кроме моего отца, конечно. Хотя в том, что он услышит обо всем, что произойдет в этих стенах, я не сомневаюсь.

Мой взгляд сужается, и я замедляю шаг.

— Твои бабушка и дедушка? Как те самые люди, которые вырастили твоего отца? Ты лжешь.

— Клянусь, — говорит он, увлекая меня за собой. — Сегодня здесь собрались поколения мужчин и женщин ДеАнджелис. Поколения прошлые, настоящие и будущие. Это версия эротических снов ФБР.

— Ну и дерьмо.

Мы опускаемся на нижнюю ступеньку, и официант тут же предлагает нам напитки с серебряного подноса, а Маркус без колебаний берет его и выпивает все до последней капли.

— Чертовски верно, — говорит он, и его действия говорят гораздо громче слов. Он ставит пустой бокал обратно и заменяет его двумя новыми, протягивая мне один, прежде чем сделать глоток из своего.

Маркус ведет меня через огромную помещение, и по мере того, как мы приближаемся к широкому входу, болтовня изнутри, кажется, становится громче. Музыка заглушает большую часть происходящего, но по мере того, как начинает прибывать все больше и больше гостей, я могу только представлять, насколько громким и насыщенным будет сегодняшний вечер.

Мы подходим к главным дверям, и головокружительная нервозность разливается по моим венам, заставляя меня схватить Маркуса чуть крепче. Импульсивная потребность сбросить эти нелепые туфли и броситься обратно в свою комнату захлестывает меня, и, словно читая меня, как гребаную книгу, Маркус тащит меня через двери, и меня сразу охватывает благоговейный трепет.

Комната ослепляет меня хрустальной люстрой, обрамленной великолепными шелковыми портьерами, которые становятся шедевром вечера. Я была в этой комнате всего раз или два, и то только потому, что заблудилась, но я могла бы поклясться, что люстры здесь раньше не было. Я могу только представить, сколько, должно быть, стоила эта большая сучка, но, очевидно, деньги не проблема, когда ты самый страшный человек в стране.

Высокие колонны окружают комнату и переливаются нежнейшими огнями, которые придают помещению сияние. Блядь, здесь все выглядит чертовски божественно, но мужчины, которые заполняют комнату, совсем не такие.

Отводя взгляд от впечатляющих украшений и заставляя себя не спрашивать, как, черт возьми, все это удалось собрать так быстро, я сосредотачиваюсь на гостях, нервничая от того, как, кажется, все взгляды устремлены в мою сторону. Прежде чем у меня появляется возможность задать Маркусу вопрос, он допивает то, что осталось в его бокале, за считанные минуты выпивая уже второй. Ставя бокал на поднос официанта у двери, он кладет свою руку поверх моей у своего локтя и тянет меня за собой. Я отвожу взгляд от всех гостей, которые наблюдают за мной, как ястребы, задаваясь вопросом, как, блядь, такое ничтожество, как я, могло стать настолько особенной, чтобы привлечь внимание всех трех знаменитых братьев ДеАнджелис.

Я опускаю глаза в пол, мне нужно выпить еще немного, чтобы отважиться встретиться с ними взглядом. Поэтому вместо этого я рассматриваю их платья, и мне требуется всего секунда, чтобы осознать, что каждое платье в этом бальном зале такое же черное, как душа Маркуса.

Мои глаза расширяются, и я отстраняюсь от его руки, тихий вздох срывается с моих губ.

— Они все в черном, — тихо шиплю я. — Какого хрена, Марк? Был какой-то дресс-код?

— Чертовски верно, — говорит он мне, его взгляд опускается на великолепное золотое платье, идеально облегающее мое тело, как вторая кожа. — Ты хотела произвести впечатление, не так ли?

По моим губам пробегает злая ухмылка, и я понимаю, что мне понадобится не просто бокал шампанского, чтобы пережить эту ночь. Взяв пример с Маркуса, я подношу фужер с шампанским к своим блестящим губам и опрокидываю его в себя, выпивая все до последней капли, прежде чем отдать бокал.

— Это был рискованный шаг, — предупреждаю я его. — Каждая из женщин в этой комнате в данный момент рисует мишень у меня на спине, и я могу гарантировать тебе, что каждая из них считает меня высокомерной сукой со слишком большим эго.

— И я надеюсь, что так оно и есть, — говорит он мне. — Эти женщины согревают постели своих мужей, и именно они будут шептать им на ухо, рассказывая их жалким мужьям, что они думают о тебе, и хотя их слова будут злобными и полными ненависти, их мужья уйдут с одной мыслью.

Маркус делает паузу и бросает на меня тяжелый взгляд, отчего мне хочется свернуть ему шею за то, что он остановился на этом.

— Серьезно? — Я ворчу. — Предполагается, что это какая-то драматическая пауза?

Марк ухмыляется, его глаза светятся возбуждением.

— Они уйдут, зная, что ты опасна. Любая женщина, которая может вести себя как жена мафиози, - это женщина, которой нужно остерегаться.

Я как раз собираюсь сказать ему, насколько глупым был подобный поступок, когда мрачный взгляд встречается с моим через всю комнату, и у меня перехватывает дыхание. Леви стоит прямо перед одним из многочисленных окон от пола до потолка, мягкое сияние лунного света создает вокруг него ореол. Он разговаривает с мужчиной в костюме, который выглядит так, будто стоит больше, чем я зарабатывала за год, но Леви полностью отключается, наблюдая за мной так, словно я воплощаю все его мечты.

Румянец заливает мои щеки, и когда его взгляд скользит по моему телу, меня охватывает непреодолимая потребность подойти к нему. Мои бедра сжимаются, и я хочу возненавидеть себя за то, что это так очевидно. Он оказывает на меня глубокое воздействие, это слишком. Я ненавижу это, но в то же время мне это очень нравится.

Мужчина рядом с ним продолжает оживленно говорить о том, да черт его знает о чем, и по тому, как я завладеваю каждой каплей внимания Леви, становится ясно, что он тоже абсолютно ничего не понимает.

Улыбка появляется на моих губах, и меня охватывает застенчивость, которой у меня не должно было быть, учитывая те грязные вещи, за которыми наблюдал этот мужчина. Его напор становится слишком сильным, и я отвожу взгляд, только чтобы встретить разгоряченный взгляд Маркуса.

— Знаешь, он прав. Ты выглядишь как чертова эротическая мечта.

Прижимаясь к Маркусу, я кладу руку на его широкую грудь и смотрю через плечо на Леви, зная, что он следит за моими губами и читает каждое слово, слетающее с них.

— Тогда, как только вечеринка закончится, вам двоим лучше показать мне, как высоко вы цените это платье.

Глаза Леви вспыхивают желанием, а в груди Маркуса раздается мягкий рык, который с грохотом отдается в моих пальцах.

— Считай, что это сделано.

Меня охватывает трепет, но это ненадолго, поскольку гости останавливаются, чтобы поприветствовать Маркуса, каждый из них осторожно приближается. Его репутация в этом мире далеко и широко известна. Я не упускаю из виду, что он ставит меня чуть впереди себя, заставляя принимать на себя основную часть внимания, что невольно означает те взгляды, которых я не хочу. Я встречаю двоюродных дядей, кузенов, о существовании которых я даже не подозревала, кузенов этих кузенов и тетушек. Черт, я почти уверена, что Маркус и сам не знает, кто большинство из этих людей, но нет никаких сомнений в том, что все они - члены семьи. Гены ДеАнджелисов здесь сильны. Темные волосы и темные глаза, за исключением жен, которые выглядят по меньшей мере на двадцать лет моложе, с искусственными сиськами, наманикюренными ногтями и волосами, так сильно отбеленными, что от них может начаться пожар.

Вспыхивают разборки, и все продолжают заниматься своим делом, как будто даже не замечают этого. Музыка становится неуловимо громче, когда Маркус вкладывает мне в руку еще один бокал, прежде чем закружить меня по комнате, чтобы показать меня гребаной звездой.

Проходит по меньшей мере час, прежде чем мы заканчиваем обход зала, и я уверена, что после знакомства по крайней мере с сотней разных людей я не помню ни одного имени.

Роман отходит от пожилого джентльмена, очень похожего на Джованни, и я не могу не задаться вопросом, не дедушка ли это ДеАнджелис. Глаза Романа жесткие и осторожные, он с подозрением наблюдает за каждым человеком в комнате, и я не могу не задаться вопросом, что они все думают о нас. Возможно, они думают, что мы какие-то сторонние наблюдатели, считающие, что сможем без последствий проскользнуть на место Джованни?

Дедушка ДеАнджелис стоит спиной к нам, взбалтывая коричневую жидкость в бокале, и допивает ее до дна, после чего ставит бокал на соседний стол. Он поднимает голову и направляется к выходу.

— Что, черт возьми, это было? — Спрашивает Маркус, когда мы все встречаемся посередине, нависая над столом.

Роман сжимает челюсти, бросая взгляд на выход, чтобы убедиться, что он ушел.

— Ему было что сказать, и он дал понять, что ему не нравится, что мы вот так прогнали отца. Поэтому я сказал ему, что он может либо присоединиться, либо отвалить. Я был бы более чем счастлив предать его тело земле.

— Черт, — говорит Леви, заставляя меня подпрыгнуть, когда он появляется из-за моей спины с напитком в руках. Он ставит его на стол, и вокруг него мгновенно образуется кольцо конденсата. — Он этого не оценит.

— Он может отсосать мой член, — бормочет Роман. — Он слишком долго дергал отца за ниточки, как чертов кукловод, но не больше. Они оба могут катиться к черту.

Я беру напиток Леви и делаю глоток, прежде чем поставить его обратно, отвратительный вкус практически прожигает дыру в моем языке.

— Вы, ребята, не большие поклонники своего дедушки?

— Черт возьми, нет, — говорит Маркус, его тон мрачнеет и посылает по мне волну беспокойства. — Этот старый хрен поставил мне мой первый фингал под глазом. Мне было всего пять.

Я смотрю на него, разинув рот, гнев бурлит глубоко в моем животе, когда потребность броситься за этим ублюдком и выколоть ему глаза пронзает меня, как горячая кислота. Только у меня нет возможности даже поныть по этому поводу, прежде чем злая усмешка появляется на губах Романа.

— Ну, будь я проклят, — говорит он, в его тоне слышится веселье, пока он смотрит на дверь. — Этот мудак все-таки нашел свои яйца.

Я хмурюсь, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на дверь, и вижу Луи, стоящего на пороге, одна рука на пояснице его жены, другая тянется за напитком. Он не утруждает себя тем, чтобы передать напиток и своей жене, и когда он шагает вглубь комнаты, я чувствую, как в воздухе сгущается тошнотворное напряжение.

— Это нехорошо.

— Не-а, — смеется Маркус, наблюдая за тем, как оставшиеся четверо сыновей Виктора, кажется, останавливаются и наблюдают за ним, как ястребы, их руки медленно тянутся к оружию, в то время как каждый гость в комнате осторожно отходит в сторону, решив не стать побочным ущербом, если все обернется некрасиво. — Это то, что я называю развлечением.

Я закатываю глаза и внимательно наблюдаю. Виктор был убит всего несколько ночей назад, и из тихих перешептываний, которые я слышала всю ночь, все указывают на Луи, предполагая, что это была расплата за убийство его единственного сына, и, черт возьми, его крепко сжатая челюсть доказывает это. Если бы только эти ублюдки знали, что кровь Антонио и Виктора на наших руках... Черт возьми, технически кровь Роналду тоже. Хотя не мы нажали на курок. Хотя, надо отдать должное Луи, он вел себя сдержано. Он был хладнокровен, спокоен и собран, выжидая удобного момента. Хотя я уверена, что он расстроен из-за того, что кто-то другой добрался до Виктора раньше, чем у него появился шанс.

— Ты думаешь, что-то должно произойти? — Спрашиваю я, переводя взгляд с одного конца комнаты на другой, внимательно наблюдая за оставшимися сыновьями Виктора.

Леви пожимает плечами.

— Трудно сказать, — говорит он. — Луи смертоносен. Он даже нас переплюнет, но было бы глупо делать что-то здесь, при таком количестве свидетелей. Все знают, что в конце концов они придут за ним, но проливать кровь на семейном мероприятии - дурной тон.

Я усмехаюсь.

— Не думала, что у вас, ребята, есть мораль. Это мило.

Роман бросает на меня суровый взгляд, и я не сомневаюсь, что позже на меня накинутся за то, что я назвала милыми что-то, что имеет к ним отношение.

— Хочешь увидеть что-то милое? — говорит он мне, хватая то, что осталось от напитка Леви со стола, и опрокидывая в себя. — Я покажу тебе что-то чертовски мило.

Я хмурюсь, и наблюдаю, как Роман поворачивается спиной и направляется в верхнюю часть зала, где играет живая группа. Увидев приближающегося Романа, они откладывают свои инструменты и предоставляют ему слово.

— Ах, черт, — бормочет Маркус. — Итак, мы делаем это сейчас.

Роман встает впереди и в центре, но поскольку внимание гостей все еще сосредоточено на ожидании перестрелки между сыновьями Виктора и Луи, Роман достает свой собственный пистолет и делает два идеальных выстрела. Одна пуля пролетает мимо жены Луи и разбивает бокал в его руке, а вторая проносится прямо над головой Филиппа, заставляя его жену упасть на пол и закричать до потери пульса, а двух его маленьких дочерей превратиться в рыдающих детей на полу рядом со своей матерью.

Все взгляды устремляются на Романа, в то время как мой взгляд задерживается на Филиппе. Его следовало убить во время нашего небольшого визита на днях. Он мерзкий человек, и ему следует предложить самый жестокий конец, который я бы с радостью устроила. Он абсолютно ничего не дал нам в наших поисках Джованни, хотя часть меня верит, что он действительно ничего не знал. Но то, что он нам рассказал, вызвало волну тошноты и ужаса по моим венам - Джованни набирает армию, чтобы силой пробиться обратно, или, по крайней мере, так слышал Филипп, и если это правда... черт. Сама мысль об этом преследовала меня ночь за ночью, но я доверяю ребятам. Если бы они не думали, что смогут справиться с этим, они бы приняли необходимые меры.

Глубокий, раскатистый голос Романа наполняет воздух, и мой взгляд возвращается к нему. Он стоит во весь рост, и взгляды всех мужчин, женщин и детей в комнате устремлены на него. Половина из них смотрит на него с уважением, зная, что он лидер среди мужчин, в то время как другие наблюдают за ним со страхом, обеспокоенные тем, почему именно он здесь обращается к семье, а не его отец.

— Мои братья и сестры, — говорит он, широко разводя руки в приветственном жесте. — Добро пожаловать в наш дом. Мои братья и я должным образом приветствуем вас на ежегодном Семейном балу ДеАнджелисов. Для меня большая честь принимать вас у себя, и еще большая честь предстать перед таким впечатляющим зрелищем крови.

Зал аплодирует, и я наблюдаю, как глаза Романа темнеют от зловещего возбуждения, ему нравится, как толпа поглощает его дерьмо.

— Я должен поблагодарить вас всех за то, что вы приехали сюда. Мы все скорбим по Виктору ДеАнджелису. Его смерть, как и других, опечалила наши сердца, но я верю, что он хотел бы, чтобы сегодняшний вечер продолжался. Поэтому именно в его честь мы сегодня празднуем.

Комната снова взрывается, и я не упускаю из виду, как взгляд Романа быстро возвращается ко мне, словно подтверждая какую-то воображаемую точку зрения. Он поворачивается обратно к своей толпе и протягивает руки, усаживая всех на место, а на его лице появляется страдальческое выражение.

— Однако, — продолжает он. — Известие о безвременной кончине Виктора - не единственное горе, которым я должен поделиться с вами сегодня вечером.

В зале воцаряется тишина, и, словно предчувствуя, что сейчас произойдет нечто грандиозное, по залу распространяется густое напряжение, от которого у меня по спине бегут мурашки.

— Я уверен, что к настоящему времени вы все заметили отсутствие нашего отца сегодня вечером вместе с его новой женой Арианой. Мой отец - сложный человек, а его жена всего лишь шлюха, которая живет за счет желания предать тех, кто ее окружает. Мои братья и я слишком много лет страдали от рук нашего отца, и я чувствую, что мой долг поделиться с вами тем, что с этого момента трое мужчин, которых вы все так много лет боялись, официально унаследовали наше законное положение во главе этой семьи. Джованни ДеАнджелис больше не правит вами... — говорит он, наблюдая за ужасом, потрясением и страхом, отражающимися на лицах мужчин, женщин и детей в толпе. — Мы правим.

23

23

Три. Два. Один.

Громкие голоса раздаются из каждого угла бального зала, пока Роман стоит перед ними, ведя себя так, словно это не он только что сбросил самую большую бомбу, которая когда-либо существовала. Потому что это обстоятельство повлияет не только на людей в этой комнате, оно потрясет весь гребаный мир. Черт возьми, уже всем насрать на напряженность между сыновьями Виктора и Луи. Это дерьмо - старые новости по сравнению с этим.

Высокий мужчина, маячащий в тени зала, выходит и проталкивается сквозь толпу, глядя на Романа, в то время как люди вокруг нас настороженно наблюдают за Леви и Маркусом.

— Ты хочешь сказать, что ты и твои больные братья убили главу нашей семьи? — требует мужчина, его голос перекрывает все вздохи ужаса.

— Нет, — говорит Роман, и люди в комнате быстро затыкаются, чтобы не пропустить то, что будет сказано. — Мой отец вполне здоров и останется таким, если это имеет какое-то отношение к делу. Уверен, многие из вас видели, как он трусит в нашем присутствии. Мой отец слаб и официально потерял контроль. Джованни ДеАнджелис предал вас всех. Он похитил моего новорожденного сына и сбежал, и я призываю всех, кто может знать о его местонахождении, заявить о себе, иначе вы пострадаете от тех же последствий, что и он.

— Ты и твои братья - дети, — выплевывает мужчина. — Что, черт возьми, вы знаете о том, как руководить этой семьей? Вы превратите нас в посмешище. Под вашим командованием на нас всех наденут наручники и посадят в тюрьму.

Роман смеется.

— Как же ты заблуждаешься, дядя, — говорит он насмешливым тоном, заставляя меня сдвинуть брови.

Дядя? Это другой брат Джованни, с которым я еще не знакома? Как его звали? Черт… Может быть, Джозеф?

— Мой отец уже был в сговоре с ФБР. Как ты думаешь, кто выдал местонахождение твоего загородного поместья в прошлом году? Там ведь был обыск, верно? Ты потерял более четырех миллионов наличными, а потом прибежал к моему отцу за помощью, а он сидел и обещал тебе, что найдет того, кто это сделал, и накажет его. И кто теперь, блядь, посмешище?

Роман окидывает взглядом толпу, а Леви и Маркус смотрят на зал напряженными взглядами.

— Мои братья и я не дураки, — медленно произносит он. — Мы знаем, что преданность нелегко завоевать в этом мире. Верность нужно заслужить, а не ожидать, поэтому мы дадим вам возможность решить самим. Пойдете ли вы за нами и останетесь неотъемлемыми членами нашей семьи или опозорите свою фамилию, свою кровь, чтобы поддержать нашего отца?

Роман делает короткую паузу, прежде чем продолжить.

— Мы не ожидаем ответа сейчас. Мы понимаем, что варианты должны быть взвешены. Итак, мы дадим вам три дня, и через три дня самые старшие члены нашей семьи придут ко мне с ответом от своих семей.

С этими словами Роман уходит со сцены, оставляя всех в ошеломленном молчании.

Он начинает возвращаться к нам, когда его оттаскивает тот самый человек, который его допрашивал.

— Кто это? — Спрашиваю я, поднимая взгляд на Леви.

— Джозеф, — говорит он, подтверждая мои предыдущие мысли. — Он младший брат моего отца. Гребаный ублюдок, если хочешь знать мое мнение. Он держится особняком, но когда ему хочется пошуметь, он делает это с размахом.

Беспокойство сжимает мою грудь.

— С ним будут проблемы?

Губы Леви сжимаются в жесткую линию.

— Трудно сказать, — говорит он, когда я замечаю, что люди в толпе осторожно движутся к выходу, в ужасе от того, что на самом деле может означать правление знаменитых братьев ДеАнджелис. — Роман сделает предложение, которое склонит его на нашу сторону. Он умный человек. Он ничего не делает просто так.

Роман заканчивает приглушенный спор, который он ведет с Джозефом, и с кривой ухмылкой, скользящей по его теплым губам, возвращается к нам.

— Все в порядке? — Спрашивает Маркус, обводя взглядом комнату и замечая мужчин, пристально наблюдающих за нами, погруженных в раздумья, в то время как другие выглядят так, как будто пытаются понять, как разыграть карты, которые им раздали.

Роман пожимает плечами, когда официантка в черном топе с глубоким вырезом проходит мимо с серебряным подносом, уставленным напитками, каждый из которых выглядит так, что у меня сводит желудок. Он берет несколько, прежде чем раздать их братьям, и берет бокал шампанского для меня. Я беру его с едва заметным кивком и тут же отвожу взгляд. Воздух между нами был напряженным с тех пор, как мы трахнулись на внедорожнике, и, честно говоря, я почти готова к тому, что он вытащит палку из своей задницы и действительно признает, что это произошло, или, по крайней мере, даст мне пять за хорошо выполненную работу.

Он поворачивается к своим братьям и поднимает свой бокал между ними, и они в ответ поднимают свои напитки.

— Лучше еще не было, — объявляет он с болезненной, садистской гордостью. — Наконец-то мы получаем все, что нам причитается.

Леви ухмыляется в ответ Роману и чокается своим бокалом о бокал брата.

— Давно пора, черт возьми.

Низкий, рокочущий смех вибрирует в груди Маркуса, и он опрокидывает свой бокал, прежде чем перевести взгляд с одного брата на другого.

— Итак, теперь с этим покончено. Мне обязательно здесь быть?

Роман усмехается.

— Нет, но ты должен задаться вопросом, хорошая ли идея отделяться от нас сейчас. Каждый из мужчин в этой комнате хочет забрать то, что мы только что украли. Если ты сейчас повернешься к ним спиной, то обязательно получишь удар ножом.

Марк подмигивает и обнимает меня одной рукой.

— Я рискну.

Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, он оттаскивает меня, и я спотыкаюсь на своих шестидюймовых каблуках и крепче прижимаюсь к нему. Он держит меня крепко, и когда я поднимаю на него взгляд, то вижу, что в его глазах растет глубокий голод.

О боже!

— Надеюсь, ты утаскиваешь меня не для того, чтобы заняться со мной своими порочными делишками, Маркус ДеАнджелис, — поддразниваю я, чертовски хорошо зная, что именно это он и намерен сделать. — Мы в разгаре вечеринки с кучей мужчин, которые ничего так не хотели бы, как застать тебя со спущенными штанами на лодыжках.

— Надеюсь, они так и сделают, — предупреждает он меня, темнота пульсирует в нем и заставляет мои бедра сжиматься. — Тогда они будут знать, что я не только могу добиться невозможного, но и трахать свою девушку как чертова рок-звезда. Кроме того, каким бы я был лидером, если бы не преподнес своим мужчинам в дар свою идеальную голую задницу?

Смех подступает к моему горлу, и я подавляю его, не желая заливаться отвратительным смехом, находясь в окружении такой группы, как эта, - группы, которая в любой момент может развязать войну и превратить официальный бальный зал в кровавую баню.

— Не знаю, насчет того, чтобы преподнести своим людям дар своей задницы, — говорю я ему, и его тьма и голод врезаются в мою грудь, но все равно захватывают меня. — Но я, черт возьми, знаю кое-что, во что ты мог бы вставить.

Злобная ухмылка растягивается на его лице, когда мы выскальзываем через черный вход бального зала. Он ведет меня по узкому коридору, следуя за пожилой парой, которая пытается поспешно скрыться - мысль о том, что сыновья Джованни возьмут верх, приводит их в ужас. Они спешат, а Маркус пристально наблюдает за ними, вероятно, размышляя, как бы напоследок поиздеваться над ними, прежде чем они исчезнут навсегда, но их разговор не дает мне покоя.

— Эти парни обманывают сами себя, — бормочет грубоватый старик своей жене, совершенно не представляя, кто преследует его по длинному коридору. — Джованни этого не потерпит. Он вернется, чтобы отомстить, и я не хочу быть здесь, когда это произойдет. Это будет резня.

— О, милый, — говорит его жена, кладя руку ему на плечо. — Что нам делать? Они потребуют нашей преданности, и если мы откажем им, они придут за нами. Мы никогда больше не будем в безопасности.

Старик усмехается.

— Ничего, — говорит он. — Мы позволяем природе идти своим чередом.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она, когда они доходят до конца коридора.

Старик тянется к двери, ведущей через кухню для персонала.

— Джиа Моретти, — прямо заявляет он. — Она не будет стоять в стороне и не позволит им подняться. Она знает, насколько безжалостным будет их правление. Они уничтожат все, что встанет у них на пути, и если она умная женщина, то уберет их прежде, чем у них появится шанс подняться.

С этими словами пожилая пара исчезает за дверью, оставляя меня замедлить шаг рядом с Маркусом, в ужасе уставившись на него.

— То, что он сказал, — выдыхаю я, мои руки дрожат от страха. — Он прав? Джиа придет за вами?

Маркус останавливается у небольшого чулана и смотрит вслед паре несмотря на то, что они уже давно ушли.

— В этом мире никогда нельзя быть уверенным ни в чем, — напоминает он мне, зная, что я уже усвоила это на собственном горьком опыте. — Но он прав. Если она умная женщина, заботящаяся об интересах своей семьи, она выступит против нас прежде, чем у нас появится шанс подняться. Я не удивлюсь, если до нее уже дошли слухи и у нее есть план действий.

Мои глаза вылезают из орбит.

— Ты что, издеваешься? — Я таращу на него: мысль о том, что такая опасная женщина придет за моими парнями, просто ужасает.

Маркус кивает, от серьезности в его глазах у меня по телу пробегает холодок. Маркус редко бывает серьезным, поэтому, когда он серьезен, это означает что-то очень плохое.

— Не беспокойся о Джии Моретти, — говорит он мне. — Мы будем готовы встретить ее независимо от того, приедет она завтра или через год. У нас есть то, что ей нужно, и она не станет этим пренебрегать.

У меня глаза вылезают из орбит.

— Скажи мне, что ты ничего не крал у Джии Моретти?

Маркус смеется, его глаза вспыхивают весельем, а его руки опускаются на мою талию.

— Доверься мне, — говорит он, его ухмылка становится шире. — Ты не готова к этому разговору. А теперь хватит разговоров о Джии Моретти и ее плане уничтожить нас. Мне хотелось сорвать с тебя это гребаное платье и погрузить свой член в твою тугую маленькую щелку с того самого момента, как я вошел в твою спальню, и даже Джиа не сможет остановить меня сейчас.

В его глазах вспыхивает тот знакомый темный голод, от которого моя киска изнывает от желания.

— Кто я такая, черт возьми, чтобы останавливать тебя? — Шепчу я, наклоняясь к нему и толкая его к двери маленькой кладовки. — Заставь меня кричать, пока у меня не пойдет кровь из горла.

Я обнимаю Маркуса и поворачиваю ручку двери, и не успеваю я опомниться, как оказываюсь прижатой с другой ее стороны, губы Маркуса на моей шее, мои ноги обвиты вокруг его талии, а его толстый, жаждущий член погружен глубоко в

меня.

— Уф, — стону я, морщась от дискомфорта, когда теплое семя Маркуса вытекает из меня, медленно размазываясь между ног. Я останавливаюсь перед дверью ванной, а Маркус проходит мимо, возвращаясь на вечеринку с более чем довольной ухмылкой, играющей на его теплых губах.

Дверь заперта, и я прислоняюсь к стене, ожидая своей очереди. Я не могу не смотреть вслед Маркусу, и, словно чувствуя мой взгляд на своей спине, он оглядывается через плечо, пожирая меня своими темными, понимающими глазами. Они сверкают смертельной тайной, и меня охватывает трепет, когда то, что мы только что сделали, прокручивается в моей голове. Мои щеки заливает горячий румянец, и он подмигивает, снова посылая по мне волну желания. Как раз в тот момент, когда я думаю, что он не сможет возбудить меня сильнее, он демонстративно проводит большим пальцем по своим восхитительным губам, напоминая мне, где именно эти губы были.

— О, Боже мой, — стону я, извиваясь под его пристальным взглядом.

Видя, как меня охватывает желание, Маркус смеется, и этот мягкий звук разносится по всему длинному коридору. Слишком скоро он вливается обратно на вечеринку, оставляя меня разбираться с беспорядком, растекающимся у меня между ног.

Женщина передо мной заканчивает, и я не упускаю из виду, как она приостанавливается на выходе, оглядывая меня с ног до головы настороженным взглядом, явно не понимая, как я вписываюсь в эту маленькую компанию братьев ДеАнджелис. Усмешка растягивает мои губы, и, видя темноту, заполняющую мои глаза, она быстро фыркает и убегает прочь, как будто мысль о том, на что я могу быть способна, не пугает ее до чертиков.

Посмеиваясь про себя, я захожу в маленькую отдельную ванную и быстро привожу себя в порядок. Я не знаю, как Маркусу это удается. Только что мы говорили о нашей неминуемой смерти от рук мафиозной семьи Моретти, а в следующее мгновение Маркус заставляет меня кричать так чертовски громко, что мы наверняка подняли бы мертвых.

Он жестко кончил, и, черт возьми, я уверена, что кончила еще сильнее. Ничто не могло бы сделать это лучше... кроме Романа и Леви, присоединившихся к нашей вечеринке. Нам удалось побывать втроем только один раз на крыше высотного здания, но у меня были завязаны глаза. Вся та ночь была посвящена тому, чтобы я почувствовала удовольствие, но если бы мы поменялись ролями и все дело было в их удовольствии... черт. Бабочки порхают у меня в животе при одной мысли о том, что я могла бы с ними сделать. Просто услышать это мягкое рычание, срывающееся с губ Романа, и осознать, что все это из-за меня, было бы похоже на то, что все мои Рождественские Праздники наступили одновременно.

Услышав голоса за дверью, я быстро сосредотачиваюсь на том, что делаю, более чем осознавая, что меня отвлекает одна только мысль о том, чтобы раздвинуть ноги для этих коварных мужчин.

Голоса становятся громче по мере того, как они приближаются по коридору. Я их не узнаю, но от резкого шепота моя спина напрягается от беспокойства. Я быстро мою руки и подхожу к двери ванной, прижимаюсь к ней ухом, чтобы услышать мужчин, стоящих с противоположной стороны, явно не подозревающих о том, что я стою так близко.

— Мы нападем сегодня вечером, — говорит один из голосов, мрачный шепот заставляет меня нервничать. — Мы встретимся здесь после вечеринки и, наконец, положим конец этому дерьму.

— Это наш последний шанс, — говорит другой голос. — Если мы собираемся что-то предпринять, это должно произойти сейчас. Я хочу крови. Я больше не буду ждать.

О, черт.

Мое сердце бешено колотится, когда страх пульсирует во мне. Кем бы ни были эти люди, они планируют какое-то нападение после вечеринки, и что-то подсказывает мне, что их целью являются мальчики.

Я должна убираться отсюда. Я должна предупредить их, но более того, я должна выяснить, кто эти ублюдки.

Они разговаривают еще минуту, ничем не выдавая себя, и когда их голоса начинают отдаляться по коридору, я прерывисто выдыхаю. Если я подожду еще немного, они скроются за углом, и любой шанс выяснить, кто они такие - улетучится, но если я выйду отсюда сейчас, я рискую, что кто-нибудь из них меня увидит. И хотя никто так не опасен, как трое братьев ДеАнджелис, мужчины на этом балу могут быть такими же непредсказуемыми и подлыми. Если меня поймают, это может стоить мне жизни, но отказ от риска может означать их смерть.

Блядь.

Мои руки дрожат, когда я обхватываю пальцами ручку и медленно открываю дверь. Протискиваясь в пустой коридор, я выхожу оттуда, сохраняя спокойный темп, поскольку громкий стук моих каблуков по мрамору обязательно выдаст меня.

Я оглядываюсь через плечо и, наконец, нахожу их. Четверых оставшихся сыновей Виктора ДеАнджелиса.

У меня замирает сердце. Они все знают. Они знают, что это мы убили не только их отца, но и их брата Антонио, и теперь они хотят пустить нам кровь.

Дерьмо.

Они находятся в противоположном конце длинного коридора, и как раз в тот момент, когда они собираются свернуть за угол, один из братьев оглядывается назад по коридору, и его глаза сразу же встречаются с моими, расширяясь от осознания того, что я находилась в ванной и подслушивала их разговор.

— Эй, — окликает он, и его братья тут же оглядываются на то, что привлекло его внимание.

Он поворачивается ко мне лицом и тут же начинает идти обратно по коридору. Я ускоряю шаг, мое сердце колотится от страха.

— Эй, вернись сюда.

О, черт, черт, черт.

Я несусь, как гребаный футбольный защитник, мои каблуки стучат по твердому мрамору.

— Я просто хочу поговорить, — кричит парень мне вслед, его братья несутся за ним по коридору. — Она, блядь, услышала нас, — говорит он в ответ своим братьям.

Он быстро настигает меня, и я проклинаю себя за то, что надела платье. Когда, блядь, я усвою этот урок? С этого момента я ношу легинсы и кроссовки, куда бы я ни пошла, потому что, очевидно, провести хотя бы одну ночь без какого-либо дерьма невозможно.

— Блядь, блядь, блядь, блядь. — Скорость мои слов соответствует раздражающим ударам, исходящим от моих каблуков, и я заставляю себя двигаться быстрее, хватаясь за подол своего золотого платья и дергая его вверх. Зная свою удачу, я, вероятно, споткнусь о дорогой материал и уткнусь лицом прямо в пол, и хотя мой нос всегда был слегка искревлен, прямо сейчас у меня действительно нет времени на пластику носа.

Шаги этого человека вдвое шире моих, и к тому времени, как я достигаю входа в огромный бальный зал, этот ублюдок наступает мне на пятки.

Я врываюсь в толпу людей, мои глаза в панике бегают по залу, отчаянно ища три знакомых лица. Я не оглядываюсь, поскольку столкновение с кем-то может привести меня прямо в его смертоносные руки, поэтому вместо этого я скольжу и лавирую между скопившимися телами, игнорируя вздохи и кряхтение людей, которых я разозлила по пути.

Мой пристальный взгляд обводит комнату в третий раз, и как только я собираюсь сделать еще один шаг, отчаяние начинает брать надо мной верх. Твердая, как камень, рука протягивается и хватает меня за талию. Моя спина прижимается к твердой груди, и прежде, чем из меня может вырваться крик, губы Леви оказываются у моего уха.

— Что случилось? — он рычит, слишком хорошо зная, что только серьезная угроза может заставить меня так бежать.

Мой взгляд возвращается ко входу в большой зал, и сын Виктора смотрит на меня сузившимся, разъяренным взглядом. Я моргаю, и он исчезает, как будто я его там просто представила.

Роман встает рядом со мной, и я оглядываюсь как раз в тот момент, когда Маркус встает передо мной, и они втроем окружают меня.

— Я больше не буду тебя спрашивать, — выплевывает Леви, более чем способный почувствовать, как учащается мой пульс под его хваткой. — Что случилось?

— Сыновья Виктора, — говорю я им, тяжело дыша и пытаясь отдышаться. — Они планируют нападение после вечеринки. Они хотят, чтобы вы все умерли.

24

24

Последний обслуживающий персонал исчезает в ночи, а я смотрю им вслед, понимая, что это значит. Вечеринка официально закончилась, и теперь мы стоим на страже, ожидая возвращения сыновей Виктора.

Мои нервы были на пределе с тех пор, как этот ублюдок загнал меня в бальный зал. Его глаза были полны такой темной ненависти и гнева, что с тех пор меня пробирает волна дрожи.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как четверо братьев ушли, но каждая клеточка моего тела говорит мне, что они все еще здесь, все еще выжидают своего шанса расправиться со своими кузенами, так же как мальчики расправились с их братом.

Моих каблуков давно нет, но пока мы стоим наверху парадной лестницы и смотрим, как фары последнего официанта исчезают на длинной подъездной дорожке, я позволяю низу моего платья растечься по земле. Я не могла найти в себе силы, чтобы пойти и снять его, отделив себя от парней. Я весь вечер держалась рядом с ними, и пока мальчики продолжали вечеринку, как будто им ничего не угрожало, я точно не могла так поступить.

Моя паника и нервы взяли надо мной верх.

Роман делает шаг вперед, оказываясь на самом краю верхней ступеньки, а затем широко распахивает руки.

— Выходите, выходите, где бы вы ни были, — зовет он в ночь. — Давайте покончим с этим. Я знаю, что вы где-то там. Мой двор провонял вашим отвратительным зловонием.

Мои глаза вылезают из орбит, и я таращусь на Романа.

— Что, блядь, с тобой не так? — Я выплевываю себе под нос, пытаясь сдерживать свои комментарии. — Что ты делаешь?

— Я устал, — огрызается он в ответ. — Это был долгий день. С таким же успехом мы могли бы покончить с этим. Кроме того, они - кучка гребаных слабаков. У них нет ни единого шанса против нас. Если бы они хотели нас убить, то наняли бы опытного убийцу, который потребовал бы больше, чем они могут себе позволить. Это всего лишь встреча.

— Встреча? — Спрашиваю я, нахмурив брови, наблюдая, как четверо братьев выходят из разных темных уголков двора, их руки подняты, показывая, что у них нет оружия. — Нет, это нечто большее. Я слышала, как они говорили, что жаждут крови. Это нападение, а ты их чуть ли не подбадриваешь.

— Посмотри на них, — усмехается он, окидывая взглядом своих кузенов, как будто разбираться с их дерьмом - ниже его достоинства. — Неужели это похоже на что-то большее, чем на какую-то гребаную встречу, результатом которой будет попытка залезть нам в карман? Я бы не удивился, если бы они предложили отсосать, лишь бы получить все, что им, блядь, нужно.

— Встреча? — Подтверждаю я, окидывая взглядом кузенов. — И это все? Просто встреча, и ты решил держать это при себе всю ночь, пока я была в панике, думая, что вы все умрете.

Роман смотрит на меня со скучающим выражением лица.

— Я не твой мужчина, императрица. В мои обязанности не входит потакать твоим непостоянным эмоциям. Для этого у тебя есть мои братья. Разберись с ними.

Гнев бурлит во мне, и я прищуриваюсь, возвращаясь к Маркусу. Моя рука мгновенно соприкасается с его членом, и я провожу ладонью по его штанам, не упуская из виду, что взгляд Романа следит за каждым моим движением. Гнев и ревность вспыхивают в его темных глазах, посылая в меня волну болезненного удовлетворения.

— Ты прав, — говорю я ему, копируя его скучающий тон. — Ты не мой мужчина. Ты напуганный маленький мальчик, который отказывается брать то, что хочет, потому что его собственные испорченные эмоции и проблемы с папочкой заставили его дрожать от страха.

Зная о неспособности Романа контролировать себя, Маркус протягивает руку и берет меня за талию, прежде чем мягко оттащить за пределы досягаемости Романа. Я убираю руку от его причиндалов, когда чувствую его губы у своего уха.

— Точка зрения доказана, — бормочет он, кивая на четверых мужчин, приближающихся к особняку. — Можем мы сосредоточиться на этом, прежде чем ты дашь моему брату повод оторвать мой член прямо от тела?

Я не свожу с Романа пристального взгляда, удерживая его с той же силой, с какой он удерживает мой, и вынуждена отвести глаза, только когда четверо кузенов достигают нижней ступеньки и отказываются идти дальше.

Роман вздыхает, и мы вчетвером направляемся к ним, не в настроении вести этот разговор, перекрикиваясь туда-сюда на лестнице.

Мы проходим три четверти пути вниз по лестнице, когда Роман решает, что мы зашли достаточно далеко. Он останавливается, и его братья оказываются на одной ступеньке с ним, а я отступаю на несколько шагов, не желая подходить так близко, тем более что брат, который гнался за мной по длинному коридору, похоже, только и делает, что пялится на меня.

— Есть более традиционные способы договориться с нами о встрече, — комментирует Леви, которому, похоже, уже наскучил разговор.

Самый старший брат стоит в центре четверки и поднимает подбородок, пытаясь выглядеть так, будто он не обделался, но я вижу страх в глубине его глаз, даже в темноте, окружающей особняк.

— У нас не осталось выбора, — говорит он. — Наш отец был убит три дня назад, а наш брат всего за несколько недель до этого. Мы в отчаянии.

Маркус двигается всего на дюйм, и этого достаточно, чтобы четверо братьев напряглись, более чем осознавая, насколько неуравновешенным может быть их кузен.

— Отчаявшиеся люди совершают отчаянные ошибки.

Парень, который гнался за мной, рычит на Маркуса, его грязный взгляд осматривает его, как дерьмо у него под ботинком.

— Мы не совершаем ошибок.

Маркус усмехается.

— Стоять за закрытой дверью ванной, разговаривая о своем плане встретиться здесь после вечеринки, не считается секретом? Потому что это, блядь, звучит именно так. Ты выдал себя в тот момент, когда открыл рот. Итак, в чем дело?

Старший брат свирепо смотрит на моего преследователя и снова обращает внимание на себя, а двое других молча стоят рядом, слишком напуганные, чтобы даже открыть рты.

— Луи убил нашего отца, — заявляет он, давая понять, что они не так умны, как думают. — Он пришел в дом нашей семьи, привязал его к гребаному стулу и сжег имущество дотла. Я хочу его крови.

Кривая усмешка растягивает губы Романа, и хотя я вижу грубую правду в том, что он смеется над этими дураками за то, что они не поняли, что здесь на самом деле происходит – они же не видят ничего, кроме невменяемого, извращенного человека, которого возбуждает идея пролития крови.

— Тогда возьми ее. Чего ты ждешь? Он был здесь сегодня вечером. Ты мог покончить с ним в любой момент, и все же ты стоишь здесь, у подножия нашей лестницы, поджав хвост. Ты слаб. Вы все слабы.

Брат сжимает губы в жесткую линию, его челюсти сжаты, гнев закипает в нем.

— Мы не слабаки, — выплевывает он. — Есть разница между слабостью и сдержанностью. Мы умные люди и знаем, когда мы не в своей лиге.

— Это то, что вы себе говорите? — Маркус спрашивает с веселой усмешкой.

Все четверо братьев смотрят на него, и я сдерживаю собственную ухмылку. Он прав. Понятно, что они пришли просить об одолжении, но в этом мире умные люди знают, что одолжения ни к чему не приводят. Они просто глупцы.

Роман наблюдает за ними суженным, подозрительным взглядом, и я практически вижу, как в его голове крутятся шестеренки.

— А нам-то что с этого? — спрашивает он, уже понимая их просьбу еще до того, как она была произнесена вслух. — Если мы уберем Луи и положим конец этой войне раз и навсегда, то что мы получим взамен?

— Нашу преданность, — выплевывает главный чувак, явно не в восторге от этого.

Роман смеется.

— Ваша преданность для меня ни хрена не стоит, — говорит он. — Слова - это всего лишь слова. Виктор был настолько глубоко в заднице у нашего отца, что был бы готов лишить жизни собственных сыновей при одной мысли о том, что они поклянутся нам в верности. Ты хочешь сказать, что готов выступить против дела жизни своего отца только для того, чтобы увидеть, как мы перережем горло Луи? Я, блядь, на это не куплюсь.

— А какой, блядь, у нас выбор? — требует он ответа. — Нам нужно, чтобы Луи не стало, и вы трое - единственные, кто достаточно ебанутые на всю голову, чтобы это произошло. Нравится нам это или нет, но вы здесь надолго, и когда дело доходит до самосохранения, мы сделаем все, что потребуется. Слишком много жизней уже потеряно, и после того, как наш дядя запер вас в этом гребаном замке, мы в долгу перед вами. Мы поклянемся в верности при условии, что Луи умрет.

Роман настороженно наблюдает за ними, изучая каждого из них.

— Вы поддержите нас против наших врагов? Против собственной гребаной крови? — спрашивает он. — Вы знаете, что этот шаг уже вызвал недовольство. Семья раскололась, и война неминуема. Она стучится в нашу дверь и ждет, когда мы ее впустим. Готовы ли вы к тому, что значит быть верными нам?

Каждый из них с трудом сглатывает, быстро поглядывая друг на друга, прежде чем, наконец, кивнуть.

— Да, кузены, — говорит парень впереди и в центре. — Мы готовы.

Роман переводит взгляд на каждого из своих братьев, и пустой взгляд на их лицах абсолютно ничего не выдает, но каким-то образом они прекрасно читают мысли друг друга.

— Ладно, — наконец говорит Роман, и выражение его лица мрачнеет с каждой секундой. — Считайте, что мы договорились. Голова Луи за пожизненную верность, — говорит он, медленно обводя взглядом каждого из своих кузенов. — Мне не нужно напоминать вам, что происходит с мужчинами, которые переходят дорогу мне и моим братьям.

— Мы поклялись в верности, — вмешивается мой преследователь, которому не нравится, когда его допрашивают. — Мы держим свое слово.

— Очень хорошо, — говорит Роман. — Мы дадим вам знать, как только работа будет выполнена.

— Хорошо, — говорит главный чувак. — Мы с нетерпением ждем этого.

И вот так четверо кузенов ускользают в тень, а мальчики поворачиваются, чтобы подняться обратно по лестнице, ведя себя так, как будто их не наняли для завершения дела, которое они же и начали.

— Уххххх, — говорю я, следуя за ними вверх по лестнице и обратно в большой дом. — Вы, ребята, понимаете, что собираетесь убить человека, чтобы отомстить за другого человека, которого вы убили?

Маркус оглядывается на меня, широкая улыбка растягивается на его красивом лице.

— Поэтично, не правда ли?

Я качаю головой и ворчу себе под нос.

— Чертовски безумно, вот что это такое.

Мы все направляемся в неформальную гостиную, и парни плюхаются на диваны, мгновенно обмениваясь идеями о том, как они собираются расправиться с еще одним дядей. Я качаю головой, пересекая комнату и протягиваю руку над камином, доставая чертовски причудливый меч, который был потрачен впустую в качестве украшения.

— Вы, ребята, не устали? — Жалуюсь я, пересекая комнату и кладя меч на пол, прежде чем обыскать комнату и найти длинную кочергу рядом с камином.

Я уже собираюсь взять ее, как Маркус откидывается на спинку дивана.

— Чертовски устал, — бормочет он. — Но слишком многое осталось за кадром после вечеринки. Нам нужно выяснить, где скрываются наши враги.

Я опускаю кочергу рядом с мечом и снова осматриваю комнату.

— Черт, где я найду еще три длинные заостренные штуковины?

Леви ухмыляется.

— У меня есть для тебя длинная заостренная штука.

Я давлюсь собственной слюной, когда Роман свирепо смотрит на меня, пресекая всю чушь, которую Маркус собирался добавить вслед за этим.

— Какого хрена ты делаешь?

— Пытаюсь выстроить пентаграмму, — бормочу я, когда понимаю, что могу использовать ножны от меча. — Решила попробовать призвать дьявола, чтобы он забрал вас, ублюдков, обратно туда, где вам самое место.

Маркус смеется и встает с дивана, прежде чем схватить меня и оттащить назад.

— Черт возьми, детка, — говорит он, опускаясь обратно на диван и притягивая меня к себе. — Если мы отправляемся в самые глубокие ямы ада, тогда тебе лучше, черт возьми, поверить, что мы утащим тебя прямо за собой.

Улыбка расплывается на моем лице, и я поворачиваюсь к нему, прижимаясь губами к его губам, а его пальцы начинают расстегивать маленькую молнию на моей спине.

— Я бы не хотела, чтобы было по-другому.

25

25

Луна парит высоко в небе, когда мы мчимся по дороге, проносясь по извилистым улочкам самого захудалого района города. Мой взгляд задерживается на темном небе, наблюдая за тем, как луна, кажется, путешествует вместе с нами, хотя, меня преследует все остальное, почему бы не преследовать и большому старому сырному шару в небе?

— Почему мы всегда должны заниматься этим дерьмом посреди ночи? — Спрашиваю я, переводя взгляд обратно на парней.

Леви смотрит на меня, а Маркус тихо спит, как живой мертвец, справа от меня.

— Ты шутишь, да? — спрашивает он. — Ты же не всерьез спрашиваешь нас, почему мы занимаемся дерьмом по ночам.

Мои глаза закатываются так сильно, что я боюсь, как бы они не выкатились прямо из глазниц.

— Конечно, я знаю, почему вам приходится делать это по ночам, просто я уже смирилась с этим. Не думаю, что я нормально спала с тех пор, как познакомилась с вами. Вы что, не можете просто замаскироваться? Отрастить усы или что-то в этом роде?

Раздраженное фырканье Романа с переднего сиденья вызывает у меня желание протянуть руку и врезать ублюдку по башке, но когда он сворачивает в район, где перегорели все до единого уличные фонари, я забываю, о чем, черт возьми, мы говорили.

— Ну да, это совсем не подозрительно, — бормочу я, мои глаза расширяются, а необходимость запереть дверь пронзает мою грудь. — Где мы?

Роман подъезжает к большому складу и останавливается сзади, пряча внедорожник в тени.

— Это склад нашего отца, — говорит Роман, когда Леви протягивает руку назад и толкает Маркуса, чтобы разбудить его. — Я могу гарантировать, что ты найдешь здесь все, что тебе нужно в этом мире. Наркотики, оружие, грязные деньги. Это сердце и душа деятельности нашего отца. Конечно, у него есть и другие склады на случай, если этот подвергнется налету, но без этого у него ничего нет.

В глазах Леви вспыхивает что-то темное, когда он медленно поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, и я вижу извращенную потребность уничтожить его отца, светящуюся глубоко в его взгляде.

— И теперь это все наше.

Чертовски верно!

Мы вчетвером выходим из машины, и парни окружают меня, как будто это то место, где я нуждаюсь в защите. Склад выглядит так, будто хороший порыв ветра может снести его к чертовой матери, но что-то подсказывает мне, что внешность обманчива. Джованни ДеАнджелис - умный бизнесмен, и он не допустит, чтобы вся его деятельность пошла прахом из-за простой бури. Здесь есть что-то еще, я просто пока этого не вижу.

Мальчики смотрят слева направо, словно ожидая, что кто-то на них набросится, но после заявления Романа на вечеринке и раскола в семье я бы не удивилась. Перья взъерошены, люди на взводе и хотят присоединиться к тому, кто, по их мнению, окажется на вершине, а каждый, кто сделает неправильный выбор, будет наказан. Парни были снисходительны, дав семье несколько дней на обдумывание и принятие правильного решения, потому что в конце концов любой, кто выступит против этих трех засранцев, уже будет считаться мертвым.

Мы подходим к задней двери, и мой взгляд скользит по ней. На первый взгляд, она выглядит так же, как любая другая дерьмовая старая задняя дверь на заброшенном складе, но, приглядевшись, понимаешь, что это твердый металл с передовой системой запирания, которую мой мозг даже не может понять. — Что за черт? — Я вздыхаю, делая шаг назад, чтобы получить более широкий обзор, понимая, что все здание сделано из этого материала, но невооруженным глазом, оно выглядит совсем не так.

Леви усмехается и подходит к клавиатуре, вводит код и наклоняется. Мой рот открывается, когда прибор сканирует его глаза, и я удивленно оглядываюсь.

— Это не просто сканирование его глаз, — говорю я, не в силах осознать все это. В смысле, черт! Это выглядит как дерьмо, которое можно увидеть в фильме о Джеймсе Бонде.

Маркус ухмыляется, когда дверь открывается и автоматически отъезжает в сторону, пропуская нас внутрь.

— Сканер сетчатки был моей идеей, — с гордостью говорит он. — Чертовски круто, правда?

— Супер круто, и совсем не чересчур, — ухмыляюсь я, следуя за парнями внутрь.

— Мы делаем то, что должны делать, — говорит Леви, выходя перед нами, как будто знает это место как свои пять пальцев. — Такие люди, как Джиа Моретти, сделали бы все, чтобы найти подобное место. Мы должны защищать его.

Мои брови взлетают вверх.

— Тогда почему твой отец дал тебе доступ? Разве он не вычеркнул бы твои глазные яблоки из системы, чтобы не впускать тебя?

Роман пожимает плечами.

— Если бы старый ублюдок мог, он бы это сделал.

Мы заходим в темную комнату и проходим вторую проверку безопасности, прежде чем открывается еще одна большая дверь, проливая свет в темное пространство. Мои глаза вылезают из орбит, когда я вижу перед собой безумие. Это как торговый центр в Рождество. Люди работают как рабы, выкладывая товар пачками.

— Что это за чертовщина? — вздыхаю я, следуя за мальчиками, когда они входят в лабораторию. Я не могу не заметить, как здесь холодно, и, оглядываясь по сторонам, понимаю, что все, что я вижу, - это идеально сложенные и готовые к употреблению препараты, каждый из которых помечен маркировкой Джованни.

— Как все это сюда попало? — Спрашиваю я, не в силах оторвать от всего этого взгляда, пока иду за парнями.

Маркус оглядывается на меня.

— Никак. Все производится прямо здесь.

— Что? — Я хмыкаю, делая паузу и снова осматривая гигантскую комнату. Возможно, я что-то пропустила. — Где?

— Внизу, — говорит Маркус. — Этот место глубиной в три этажа. Мы храним все здесь сложенным для удобства распространения.

— Ни хрена себе.

Дерзкая ухмылка растягивает его губы, когда я закатываю глаза, понимая, что эти ребята гораздо глубже проникли в бизнес своего отца, чем я изначально думала. Черт возьми, они даже кажутся мозгами всей операции.

Мы останавливаемся перед большой металлической дверью, и Роман вводит код на клавиатуре. Маленькая лампочка трижды мигает красным, а затем загорается зеленым. Мы слышим, как отпираются большие металлические замки, после чего Роман толкает дверь и входит внутрь.

Я с широко раскрытыми глазами слежу за тем, как мы переходим к святой троице компьютерных технологий. Компьютеры стоят на каждом столе, большие, маленькие, даже с закругленными экранами. Есть вещи, которые я никогда раньше не видела и не знаю, что они делают, но, черт возьми, они выглядят дорого. Сомневаюсь, что даже у ФБР или ЦРУ есть такие технологии. Неудивительно, что ребятам так долго сходило с рук то дерьмо, которым они занимаются.

— Привет, Мик, — говорит Роман, подходя к парню, руководящему самой сложной компьютерной лабораторией в мире. — Как дела?

Парень, Мик, поднимается со своего рабочего кресла, и когда он поворачивается к нам лицом, его глаза встречаются прямо с моими. Он явно не ожидал, что я приду с ними. Он смотрит на меня с опаской, но быстро решает, что раз мальчики меня приняли, значит, все в порядке.

— Привет, чувак, — говорит он, наклоняясь к Роману и делая то странное движение рукой, которое делают парни, прежде чем обнять его и похлопать по спине. Он приветственно кивает Леви и Маркусу, а затем поворачивается лицом к большой стене из матового стекла.

Я с любопытством наблюдаю, как он обходит свой внушительный стол и направляется к стене, нажимая на кнопку, от которой у меня снова отвисает челюсть. Матовость на стекле исчезает, открывая вид на огромный склад с лучшей точкой обзора, позволяющей увидеть все углы помещения.

Все рабочие занимаются своей работой, а я на дюйм приближаюсь к стеклянной стене.

— Никто даже не моргнул, — бормочу я, чертовски хорошо зная, что если бы я была по ту сторону стекла и трое сыновей босса только что вошли, я бы, по крайней мере, рискнула бросить украдкой взгляд. — Они просто настолько дисциплинированны, или им насрать?

Мик ухмыляется с гордым блеском в глазах.

— Мы здесь полностью скрыты. Это похоже на двустороннее стекло, которое ты можешь увидеть в комнатах для допросов в полицейских сериалах. Мы видим их, но они не могут видеть нас.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я, полностью впечатленная.

— Да, — говорит он. — Не буду врать, меня это впечатлило, когда я только начал здесь работать, но количество выпотрошенных неудачников, оторванных яиц и прочего тупого дерьма, свидетелем которого я стал, потому что они не знали, что я смотрю, делает это немного менее крутым.

— Может, вернемся к теме? — Говорит Роман со скучающим видом. — У нас нет всей ночи.

Мик прочищает горло, и его глаза чуть расширяются, доказывая, что, хотя он и в дружеских отношениях с Романом, он все еще чертовски его боится, и я не виню парня. Он, вероятно, тот самый чувак, которого Джованни нанял, чтобы тот вычищал все камеры наблюдения в городе, когда мальчики решают улизнуть ночью.

— И так, — говорит Мик, кивая и перемещаясь так, чтобы у каждого из мальчиков был равный обзор склада. — Все идет точно по графику. Завтра вечером у нас начинаются поставки, и несколько местных парней в течение следующих нескольких часов заберут товар. Однако отправление в Мексику несколько задерживается.

— Почему? — Роман рычит, его острый взгляд возвращается к Мику.

— До нас дошли слухи о готовящемся рейде. Они ожидают, что мы выступим завтра, поэтому мы решили повременить несколько дней. Мне не удалось связаться с вашим отцом, поэтому я и позвал вас сюда. Подумал, что у вас будет информация на этот счет.

— Кто их предупредил? — Спрашивает Леви, подходя ближе к стеклянной стене и медленно оглядывая каждого из рабочих.

Мик качает головой.

— Я проверил всех, просмотрел записи их телефонных разговоров и отследил их передвижения. Наши ребята чисты. Информация пришла откуда-то еще.

— Черт, — говорит Маркус, его взгляд падает на Романа. — После вчерашнего бала это мог быть кто угодно.

Роман кивает, глубоко задумавшись, его губы сжимаются в тонкую линию.

— Продолжай отслеживать, — говорит он парню. — Что касается груза, я хочу, чтобы ты им занялся. Лично договорись с клиентом, даже не говори водителю, куда он едет и что везет, пока он не покинет мой склад.

Мик нахмуривает брови, и в его глазах что-то вспыхивает.

— Твой склад? — спрашивает он. — Происходит что-то, о чем мне нужно знать?

Роман смотрит на своих братьев, а затем снова обращается к Мику.

— Грядут перемены, — говорит он. — Не высовывайся, и все будет хорошо. Ты мне нравишься, Мик. Я не хочу, чтобы ты давал мне повод заменить тебя. Это понятно?

— Кристально ясно, — говорит он, нервно поглядывая в мою сторону, прежде чем вернуться к Роману. — А что насчет ваших... личных активов?

Губы Романа кривятся в веселой усмешке, а мои брови взлетают вверх, когда я понимаю, что это тот самый внутренний парень, который подменил все маркировки Джованни на маркировки парней.

— Все в порядке, она все об этом знает, — объясняет Роман. — Но это те изменения, о которых мы говорили. Мы вытесняем нашего отца, поэтому нам нужно, чтобы на каждом из этих продуктов стояла наша маркировка.

Глаза Мика расширяются, и, видя высокие стеллажи, доверху забитые товаром, я могу только представить, какую грандиозную задачу они от него требуют.

— Вы... вы хотите, чтобы я сделал ребрендинг всего этого? — спрашивает он, осторожно наблюдая за парнями, чтобы убедиться, что он правильно расслышал Романа.

— Это именно то, о чем мы тебя просим, — говорит он. — Больше не надо прятаться. Каждый клиент теперь принадлежит нам, на каждом дилере и доставке будут указаны наши имена. Я хочу, чтобы все счета были оплачены нам. Черт, я хочу, чтобы гребаный завод был переведен на наши имена. Ты можешь это сделать?

Мик кивает, и по нерешительности в его глазах становится ясно, что он понимает, насколько опасным для него может быть подобный шаг.

— Теперь ты работаешь на меня и моих братьев, — говорит ему Роман. — Присматривай за нами, как делал это всегда, прикрывай нашу спину, и я клянусь тебе, мы прикроем твою.

— Ты же знаешь, я тебя прикрою, — говорит Мик. — Но ваш отец...

— Наш отец ни хрена не может, — говорит Леви, отступая от стекла и скрещивая свои сильные руки на груди. — Хотя я советую тебе некоторое время быть начеку. Мы мало что можем сделать, чтобы помочь тебе, но он будет знать, что это был ты, и хотя мы можем обновить систему безопасности и заблокировать его, ничто не помешает ему отомстить каким-либо другим способом. Не думай, что мы всегда сможем быть рядом и спасти твою задницу, держи ухо востро.

Пот покрывает его лоб, когда он возвращается к своему столу и опускается в кресло.

— Хорошо, — говорит он, подключая какую-то причудливую систему, которую я даже не могу понять. — Давайте сделаем это.

Он начинает бешено печатать на клавиатуре, и я не могу не наблюдать через его плечо, как он загружает маркировку мальчиков и отправляет ее прямо на принтер. Все поставки приостановлены, и я не сомневаюсь, что как только мы уедем, будет вызвана куча рабочих, чтобы все подготовить и провести ребрендинг.

Приказ уходит, и я наблюдаю через стекло, как рабочие изучают новые инструкции и немедленно приступают к работе, срывая старую маркировку с нахмуренными в замешательстве бровями.

— Надеюсь, эти ребята получат за это какую-нибудь премию, — бормочу я себе под нос, представляя, как бы я разозлилась, если бы узнала, что мне придется провести ребрендинг миллионов маленьких таблеток, пакетиков и черт знает чего еще, после того как я изначально потратила бесчисленное количество часов на выполнение этой работы.

Мальчики неловко переводят взгляд друг на друга, прежде чем Роман закатывает глаза.

— Ладно, — бурчит он, явно не в восторге от этого. — Рабочие могут получить двойную ставку, если работа будет завершена к этому времени на следующей неделе.

Глаза Мика расширяются от удивления, и он кивает, более чем одобряя этот план, хотя по выражению его лица ясно, что он не ожидал этого ни за что на свете. Он принимается за дело, и пока я наблюдаю, как рабочие склада включаются в работу, мои брови хмурятся.

— Подожди, — поспешно говорю я. — Если вы проведете ребрендинг, ваш отец узнает, что вы, ребята, были тем самым новым дилером, который крал его клиентов все это время. Я думала, вы хотите повесить это на Антонио.

Леви пожимает плечами.

— Планы меняются, детка, — говорит он. — Смерть Антонио принесла слишком много пользы, чтобы сейчас менять историю. Все внимание приковано к Луи, и я мы не собираемся возвращать внимание к себе. Если повезет, они все будут мертвы, прежде чем смогут собрать воедино все кусочки и понять, что это была идеально спланированная серия казней.

— А что касательно ребрендинга? — Спрашиваю я, многозначительно поглядывая на стеклянную стену.

Маркус подходит ко мне сзади, его руки обвиваются вокруг моей талии.

— Ребрендинг должен был произойти в какой-то момент, так зачем ждать? Наш первоначальный план уже провалился, и наш отец рано или поздно догадался бы, что это мы. К тому же он не в том положении, чтобы остановить нас. Сейчас самое время сделать свой ход. Кроме того, тебе не кажется, что это немного возбуждает, знать, что он вот-вот почувствует жало нашего ножа у себя в спине?

Я усмехаюсь, и улыбка растягивает мои губы.

— Думаю, он уже чувствует, — смеюсь я. — Но если ты уверен, то я согласна.

Маркус прижимается к моей заднице.

— Ты всегда согласна.

Я закатываю глаза, и как только парни заканчивают свои дела, мы выходим из впечатляющего технического помещения, оставляя Мика обзванивать всех своих работников.

Маркус кладет свою тяжелую руку мне на плечо и ведет обратно тем же путем, которым мы пришли, скрывая нас от всех работников ночной смены. Леви останавливается, чтобы перекинуть через плечо большую сумку с таблетками, и хватает несколько пачек грязных денег.

Мы подходим к первому выходу, и когда Маркус останавливается, чтобы ввести код, который Роман использовал всего двадцать минут назад, я слышу звук открывающихся больших роликовых ворот и не могу удержаться, чтобы не обернуться.

Черный "Мерседес" останавливается перед роликовой дверью, и ребята замирают, оборачиваясь, чтобы посмотреть, кто приехал. Плечи Романа напрягаются, и на короткую секунду я думаю, не Джованни ли это. Во мне вспыхивает надежда, и как бы я ни хотела больше никогда не видеть этого человека, если это он, то это даст нам возможность найти сына Романа.

Мы вчетвером замираем, и Маркус незаметно тянет меня за большую стопку грязных денег, завернутых в полиэтилен, чтобы мы были скрыты от посторонних глаз. Хотя если бы кто-то действительно искал, то смог бы нас найти.

Роман и Леви встают перед стопкой, стараясь держаться в стороне. Я вижу только макушку Леви, но в полиэтиленовой упаковке я могу разглядеть искаженное отражение Романа, и я смотрю, как он медленно вытаскивает пистолет сзади из штанов.

Все взгляды по-прежнему прикованы к черному "Мерседесу", и когда дверца открывается, я задерживаю дыхание. Если это Джованни, есть даже шанс, что ребенок спрятан на заднем сиденье.

Мое сердце бешено колотится. Никогда в жизни я так ни хотела увидеть этого ублюдка.

Пара дорогих черных туфель ступает на землю, и я высовываюсь из-за стопки наличных, желая получше их рассмотреть. Маркус держит меня за локоть, готовый дернуть меня назад, если понадобится, но когда мужчина выходит из машины и его знакомая голова появляется над верхней частью открытой дверцы, у меня сердце замирает в груди.

Это не Джованни, но, черт возьми, я не ожидала увидеть этого парня.

Мои брови взлетают вверх, и я изумленно смотрю на Маркуса.

— Это наш дилер? — Спрашиваю я, мой голос слишком высок для той, кто должен прятаться.

Маркус усмехается, столь же ошеломленный. Мы ожидали увидеть здесь сегодня много чего, но только не его, и уж точно не в дорогом костюме, который стоит больше, чем он может себе позволить, и на машине, которая выглядит так, будто ее каждый вечер паркуют парковщики.

— Так, блядь, и есть, — говорит Маркус, когда Леви и Роман незаметно возвращаются к нам.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — Спрашивает Леви, не сводя взгляда с нашего дилера, парня, который, как предполагается, на мели и живет в худшей части города в разваливающемся доме.

— Я чую гребаную крысу, — говорит Роман, гнев отражается на его резких чертах лица.

Когда мы в последний раз навещали нашего дилера, его дом выглядел разграбленным. Битое стекло и наркотики валялись на полу, и все выглядело так, словно кто-то сбежал, прихватив с собой столько наличных, сколько смог унести. И хотя в этом районе определенно возможно быть ограбленным, это казалось неправильным. Роман подумал, что это была подстава, особенно учитывая, что дилер не звонил, чтобы умолять сохранить ему жизнь.

Мы наблюдаем за ним, смотрим, насколько хорошо он знаком с рабочими, загружающими товар в его машину, и насколько гладко проходит сделка. Ничтожный местный наркодилер не стал бы так подъезжать, и ребята чертовски уверены, что не стали бы рисковать с кем-то настолько одноразовым и ненадежным, чтобы выдавать местонахождение сердца и души их бизнеса. Нет, этот парень - гребаная крыса. Ему здесь слишком комфортно.

— Он работал на нашего отца все это гребаное время, — комментирует Леви, видя именно то, что вижу я. — Он был внедрен в нашу жизнь. Я знал, что этот засранец слишком быстро предложил свои услуги после того, как мы застрелили его босса. Отец заставил маленькую сучку шпионить за нами.

— Он знал, — бормочет Роман, качая головой, тяжело вздыхает и возвращается к электронной клавиатуре. — Все это гребаное время. Наш отец знал, что конкурент - это мы. Старый ублюдок. Он всегда на пять шагов впереди нас.

Мы выходим через дверь, и Леви быстро принимается за следующую. — Итак, что нам с этим делать? — Спрашиваю я, поскольку раньше не имела дела с подобными крысами.

Роман достает телефон из кармана и ловит за нами дверь, прежде чем она успевает полностью закрыться.

— Единственное, что мы можем сделать, — говорит он, нажимая кнопку на своем телефоне и слушая пронзительный звонок телефона дилера на другом конце склада. — Пригласить его на ужин.

26

26

Я перегибаюсь через барную стойку и наливаю себе стакан чего-то крепкого, нуждаясь в небольшой дозе, которая поможет мне расслабиться. Это был чертовски долгий день, а поскольку дилер должен прибыть в ближайшее время, мне нужно быть готовой.

Уже далеко за девять, и я не собираюсь лгать, когда Роман предложил пригласить его на ужин, я вроде как подумала, что он имел в виду обычное время ужина, например, в семь или восемь часов, но неееет, только не с этими засранцами. Очевидно, когда вы приглашаете кого-то на ужин, на самом деле это означает: ‘Почему бы тебе не зайти перекусить в полночь ’. Я даже была настолько глупа, что не перекусила, чтобы не испортить себе аппетит, но теперь мой желудок чертовски взбешен.

Я знала, что мне следовало пробраться в столовую и стащить сочный кусок стейка еще несколько часов назад. Мой голод превратил меня в разъяренную стерву, а когда я в таком состоянии, даже серийные убийцы не захотят встать у меня на пути.

Белый ром наполняет мой бокал, и, просто чтобы придать ему изюминку, я кладу в него несколько идеально круглых кубиков льда. Я делаю глоток, и мои глаза распахиваются от восторга, но то, как прохладная жидкость опускается прямо на дно моего пустого желудка, только напоминает мне, что я ЧЕРТОВСКИ ГОЛОДНА!

Выпрямившись, я опускаю стакан на полированное дерево и собираюсь опустить задницу на табурет, но тут меня останавливает сильное ощущение, что кто-то наблюдает за мной. Я втягиваю воздух, а сердце подскакивает к горлу.

Я оборачиваюсь, и мой острый взгляд устремляется прямо в тени затемненной комнаты, как меня и учили парни. Мой взгляд мечется слева направо и обратно. Я пытаюсь убедить себя в том, что все это мне показалось, пока из каждого оставшегося угла комнаты не выходят три громадные фигуры.

Черные лыжные маски закрывают их лица, я сжимаю стакан, готовая запустить им в голову одному из ублюдков, но, когда они подходят немного ближе к тускло освещенному бару, моя хватка ослабевает.

Трое высоких мужчин медленно приближаются ко мне, каждый из них без рубашки, в одних черных брюках, их лица полностью закрыты масками, не видно ничего, кроме темных, цвета обсидиана глаз.

Они не издают ни звука, и если бы не их знакомые татуировки, я бы понятия не имела, кто есть кто. Маркус стоит впереди и в центре, татуировка Фелисити смотрит на меня, но именно голод в его глазах заставляет меня медленно подняться со стула.

Леви справа от меня, замысловатые темные линии его татуировки выглядывают из-под лыжной маски и тянутся прямо по груди и вниз по правой руке. Роман бесшумно приближается ко мне слева, и мне приходится слегка повернуть голову, чтобы увидеть его полностью. Его тело такое напряженное, и ясно, что мышцы у него до чертиков напряжены. Он никогда не может полностью расслабиться, но, черт возьми, по какой-то причине он решил принять участие во всем, что бы это ни было, и я с этим полностью согласна.

Они все медленно движутся ко мне, и мой пульс учащается, когда я перевожу взгляд слева направо, желая видеть их всех. Мое сердце сжимается, когда меня пронзает глубокое темное желание. Если это не то, на что я надеюсь, то я никогда не прощу их за то, что они так со мной поступили.

Они еще на полпути через комнату, но я уже задыхаюсь, предвкушения достаточно, чтобы поставить меня на колени, и, черт возьми, если они хотят, чтобы я была именно там, то я буду.

У меня пересыхает в горле, и я протягиваю руку назад, обхватываю пальцами прохладный бокал и одним плавным движением подношу ободок к нижней губе и выпиваю белый ром залпом, наслаждаясь сладким жжением, пока он стекает по моему горлу.

Их взгляды темнеют с каждой секундой, и я вижу, как каждый из них напрягается в своих штанах, и отчаянная потребность обладать ими приводит меня в отчаяние.

Черт возьми. Во что я вляпалась?

Они подкрадываются все ближе и ближе, и мое дыхание становится слишком сильным. Они нужны мне сейчас. Мне нужно чувствовать их руки на своем теле, заполняющие каждую гребаную щель и заставляющие меня кричать так, как никогда раньше.

Мое тело возбуждается с каждой секундой, а предвкушение становится почти невыносимым. Если это какая-то больная, извращенная шутка, и они собираются повернуться и уйти, то я буду в бешенстве.

Их глаза обжигают мою кожу, как горячие лазеры, когда они приближаются ко мне, вставая так близко, что я чувствую тепло, исходящее от их кожи - я могу просто умереть.

Леви встречает мой взгляд, и желания, отражающегося в его глазах, достаточно, чтобы я растаяла прямо здесь, на месте.

— Черт, — бормочу я себе под нос. Его глаза сверкают, и хотя я не вижу его губ под маской, я знаю, что он ухмыляется тому, как они втроем заводят меня.

Он опускается на колени, и когда я смотрю на него сверху вниз, я не могу не заметить, как его мощный пресс напрягается в такт его движениям. Он вздергивает подбородок, выдерживая мой разгоряченный взгляд, в то время как его руки нежно обвиваются вокруг задней части моей ноги.

Он тянет за нее, заставляя мою ногу оторваться от пола, затем аккуратно ставит ее на свое сильное бедро и скользит руками по задней части моей ноги, пока не достигает верха сапога высотой до бедра. Это неуловимое движение, но то, как он сжимает маленькую молнию между пальцами и медленно спускает ее вниз по моей ноге, - одна из самых чувственных вещей, которые я когда-либо испытывала. Возможно, дело в том, что он смотрит на меня, когда делает это, или, может быть, дело в идеи о том, что они планируют сделать со мной, когда с моего тела снимут сапоги.

Он снимает сапог, отбрасывая его в сторону, и я стону, когда Леви опускает мою ногу обратно и переключается на следующую, повторяя те же мучительно медленные и чувственные движения. Я полностью загипнотизирована им. Он полностью завладел моим вниманием, пока теплые руки Маркуса не коснулись моей обнаженной талии.

Мои глаза устремляются к нему, и огонь в них заставляет мой желудок сжаться. Они такие темные и смертоносные, и от одного осознания того, что такой мужчина, как он, хочет меня - я насквозь промокаю от желания. Его пальцы спускаются вниз по моей талии, захватывая перед джинсов.

Маркус тянет меня за джинсы, и я делаю неловкий шаг вперед, когда второй сапог полностью стаскивают с моей ноги и отбрасывают в сторону. Леви отпускает мою ногу, и я быстро ловлю себя на том, что падаю прямо на Маркуса. Его грубые пальцы на моих джинсах спереди, и он расстегивает пуговицу быстро и умело. Тихий вздох вырывается из моего горла, когда он удерживает мой взгляд, отказываясь отпускать меня.

Молния скользит вниз, и одна мысль о том, что его руки так близко к моей почти обнаженной киске, заставляет меня задыхаться от отчаяния.

Теперь, когда я на шаг приблизилась к Маркусу, Роман проскальзывает позади меня, его широкая, сильная грудь прижимается прямо к моей спине. Я знаю, что у нас немного натянутые отношения, но, Пресвятая Богородица, я более чем готова отложить все это в сторону всего лишь ради нескольких часов с ним.

Отчаянно желая ощутить его теплую кожу под своими пальцами, я завожу руку за спину и ощущаю острые выступы его пресса. Тихий вздох потребности достигает моего уха, и мои глаза немедленно распахиваются от сладчайшего удовлетворения. Одно дело знать, что Роман испытывает ко мне чувства и отказывается это признавать, но совсем другое дело, когда он физически не может устоять перед соблазном и его неспособность контролировать себя берет верх. Знание того, что одно мое прикосновение может поставить его на колени, заставляет меня чувствовать себя более могущественной, чем любая женщина имеет право чувствовать.

Он придвигается плотнее ко мне сзади, прижимаясь к моей спине всем телом, пока его пальцы движутся вверх по моему телу. Они поднимаются все выше и выше, и на мгновение я задаюсь вопросом, не планирует ли он схватить меня за горло, но его движения останавливаются у воротника моей укороченной майки.

Его руки сжимают материал в кулаки и быстро разрывают его прямо на моем теле. Судорожный вздох вырывается из моего горла, и мое тело напрягается и содрогается от необузданного возбуждения, текущего по моим венам. Руки Романа мгновенно возвращаются к моей коже, с жадностью поглаживая ее, и мое тело дрожит под его прикосновениями.

Маркус стягивает мои джинсы с бедер, прихватывая с собой стринги, и отчаяния становится слишком сильным. Я оборачиваюсь и встречаюсь с разгоряченным взглядом Романа через мое плечо, и огонь, пульсирующий, между нами, становится сильнее, чем когда-либо. Я не знаю, из-за лыжной ли маски или из-за того, что мы не один на один, но что-то определенно заставляет его сбросить все напряжение и просто расслабиться. Как будто он пытается скрыть свои настоящие эмоции, чтобы позволить себе быть в моменте, но не сегодня. Если он хочет насладиться мной, то сделает это полностью.

Потянувшись назад, я просовываю пальцы под ткань его лыжной маски и приподнимаю ее настолько, чтобы обнажить его манящие губы. Моя рука обвивается вокруг его затылка, и, не удержавшись, я поднимаюсь на носочки и сливаю наши губы воедино.

Его тело сразу же напрягается. Он не ожидал этого. Черт, возможно, это одна из причин, по которой он и надел эту лыжную маску, но я тоже этого не ожидала.

Мои губы нежно касаются его губ, давая ему шанс отстраниться или взять контроль в свои руки, и когда его тело начинает медленно расслабляться от моих прикосновений, он целует меня в ответ, напоминая мне, как это хорошо на самом деле.

Мои штаны до конца стаскивают с ног, и Маркус отбрасывает их в сторону прямо к моим сапогам и разорванным лоскуткам майки, и пока руки Романа продолжают исследовать мою кожу, Леви придвигается ближе на коленях. Он раздвигает мои ноги, и Маркус делает шаг в сторону, давая Леви пространство, необходимое ему для творения его магии.

Его теплые губы скользят по внутренней стороне моего бедра, и тихий стон вырывается из моей груди: предвкушение того, что вот-вот произойдет, почти невыносимо. Мне остается гадать, снял ли он свою маску или просто приподнял ее так же, как я сделала с Романом, но это не настолько важно, чтобы отрывать губы, чтобы посмотреть.

Он медленно прокладывает себе путь поцелуями выше, дразня мое тело тем, что вот-вот произойдет, и мои колени быстро слабеют, но сильная хватка Романа удерживает меня в вертикальном положении.

Бабочки порхают у меня в животе, и с каждым прикосновением их рук, крошечные крылышки, кажется, трепещут все быстрее, пока губы Леви, наконец, не смыкаются на моем клиторе, его язык нежно касается этого чувствительного комочка нервов. Мое тело сотрясается электрическим током, и я выдыхаю в рот Романа, прежде чем чувствую, как улыбка растягивает его теплые губы.

Леви не смеет ослабить хватку, дразня меня своим умелым языком, посасывая и покусывая, когда он засовывает два толстых пальца глубоко в меня. Мои пальцы сжимаются в волосах Романа, и я отстраняюсь от его поцелуя, нуждаясь в возможности отдышаться, но братья ДеАнджелис - нетерпеливые мужчины.

Маркус придвигается ближе, его пальцы скользят по моим ребрам и вверх по обнаженной груди, а губы опускаются на мое плечо. Его пальцы мягко обводят мои соски, покалывающие под его прикосновениями, и когда его пальцы смыкаются на них и нежно пощипывают, мое тело вздрагивает.

— Оооо, черт, — стону я, снова растворяясь в поцелуе Романа, пока Леви боготворит мою киску, как будто это единственное, что заставляет его дышать.

По комнате разносится характерный звук расстегивающейся молнии, и, учитывая, что руки Маркуса и Романа на моем теле, и только одна рука Леви глубоко внутри меня, я должна предположить, что это он освобождает свой большой чудовищный член.

Меня охватывает трепет, когда я представляю, как он сжимает его в кулак и двигает им вверх-вниз, и я не могу удержаться, чтобы не потянуться к обоим его братьям. Я пальцами скольжу по верху черных джинсов Маркуса, и быстро освобождаю его, издавая стон, когда его бархатистый член опускается вниз и становится твердым. Эта штука должна сопровождаться предупреждением.

Мои пальцы скользят вверх и вниз по его впечатляющей длине, пока я расстегиваю молнию на джинсах Романа: отчаянное желание почувствовать их обоих сотрясает меня. Его член высвобождается, и я, не теряя времени, сжимаю их обоих в кулаках, медленно двигаясь вверх-вниз, подстраиваясь под ритм движения языка Леви по моему клитору.

Мое тело дрожит, когда тихий стон Маркуса наполняет воздух. Я ловлю себя на том, что отстраняюсь от поцелуя Романа только для того, чтобы повернуться к Маркусу. Он отпускает мою грудь и обхватывает рукой мой затылок, притягивая меня ближе, прежде чем прижаться своими губами к моим в мучительном, доминирующем поцелуе - низкое рычание вырывается из его широкой груди.

Леви погружает свои пальцы глубоко в меня, и я задыхаюсь в рот Маркуса, мои колени дрожат и слабеют с каждой секундой. Наслаждаясь тем, как реагирует мое тело, Леви входит снова, потирая пальцами одно и то же место глубоко внутри моего влагалища снова и снова, заставляя мои глаза закатиться на затылок. Он засасывает мой клитор в рот и щелкает по нему языком, прежде чем сделать это снова и заставить меня застонать.

У меня подгибаются колени, и если бы не сильная хватка Романа вокруг моей талии, я бы уже растеклась лужей по полу.

— О Боже, — выдыхаю я, отрываясь от губ Маркуса, но все еще крепче сжимая их члены, ускоряя темп и проводя большими пальцами по их головкам. — Я собираюсь кончить.

Порочная ухмылка Леви на моем клиторе - это все, и еще одно движение его пальцев глубоко внутри меня, и я жестко кончаю. Громкий крик вырывается из моего горла, а моя киска бьется в конвульсиях, превращаясь в пульсирующее месиво. Леви не ослабляет темпа своего языка и пальцев, и я кончаю, практически трахая его лицо, когда возбужденное дыхание Романа касается моего плеча.

— О Боже, — кричу я чуть громче, мои колени подгибаются, а кулаки сжимаются вокруг их членов.

Мой оргазм разрывает мои вены, каждое нервное окончание горит, и я откидываю голову на плечо Романа, зажмуривая глаза, когда волна возбуждения пронзает мое тело.

— Чееерт, — тихо стону я, позволяя чувству овладеть мной, пока оно, наконец, не начинает ослабевать.

Я распахиваю глаза, и тяжело дышу, переводя взгляд на Леви и наблюдая за тем, как он медленно поглаживает свой толстый член. Я мельком вижу, как он облизывает губы, прежде чем вернуть маску на место, и хотя я не вижу, чтобы Маркус или Роман сделали то же самое, я чувствую это, когда атмосфера в комнате становится намного темнее и насыщеннее.

Роман усиливает хватку на моей талии и толкает меня на колени, заставляя отпустить и его, и Маркуса, когда я падаю прямо перед Леви. Он поддерживает меня рукой за бедро, а когда я перевожу дыхание и смотрю ему в глаза, то не нахожу там ничего, кроме сильного голода. Я понятия не имею, как они собираются это сделать. Точнее, догадываюсь, но в любом случае я согласна на все, что они хотят.

Роман опускается позади меня, его рука ложится на мою задницу и крепко сжимает ее, в то время как Маркус остается на ногах, медленно поглаживая свой длинный, толстый член.

У меня слюнки текут при мысли о нем, но Леви слишком сильно давит, чтобы рисковать и брать Маркуса прямо сейчас. Переведя взгляд на Леви, я обнаруживаю, что он откинулся на спину, готовый и жаждущий, того, как я буду скакать на нем, пока не взойдет солнце.

Роман приподнимает меня сзади, укладывая сверху на своего брата, и я немедленно принимаю его, мое и без того нуждающееся влагалище растягивается, когда я опускаюсь на него сверху. Парни не издают ни звука, но то, как Леви берет меня за бедра и впивается пальцами в мою плоть, говорит мне именно то, что мне нужно знать.

Я медленно двигаюсь, стараясь подготовить свое тело к большему, когда чувствую, как Роман придвигается ближе к моей заднице. Его пальцы обхватывают мое плечо, и он толкает меня вниз, пока моя грудь не прижимается к груди Леви, оставляя мою задницу приподнятой, готовой к тому, чтобы он взял все, что ему нужно.

Я прикусываю губу и подаюсь назад, когда его головка приближается к моему входу, с нетерпением ожидая, когда он растянет меня. Роман берет меня за бедро одной рукой, чтобы удержать, а другой держит свой член, медленно вводя его внутрь.

На мгновение моя попка горит, и он проводит большим пальцем по моим бедрам, давая понять, что будет нежен и даст мне время, необходимое для того, чтобы привыкнуть.

Тяжело вздохнув, я слегка приподнимаюсь с груди Леви и стягиваю с него маску, пока его манящие губы не оказываются прямо передо мной, и, не теряя ни секунды, прижимаюсь своими губами к его, позволяя его пьянящему поцелую отвлечь меня от боли.

Мое тело расслабляется, и я быстро привыкаю к тому, что они оба глубоко во мне, и только когда я готова, я толкаюсь обратно к Роману, молча давая ему понять, что он может делать свое дело, хотя я надеюсь, что он не трахнет меня так же, как он это сделал на капоте внедорожника. Одно дело, когда мужчина вот так вонзается в твою киску, но моя задница дала строгие инструкции, что любой, кто пройдет мимо, должен делать это с максимальным уважением.

Уловив мою мысль, Роман начинает двигаться, медленно и уверенно, одновременно глубоко трахая меня. Он подается назад, затем толкает бедра вперед, а я слегка приподнимаюсь на коленях, давая Леви пространство для движения. Они повторяют движения друг друга, один входит, а другой выходит. Это самый эротичный вид танца. Мне это чертовски нравится.

Роман отрывает меня от груди Леви и обхватывает руками мое тело, крепко прижимая к себе. Он сжимает мою правую грудь одной рукой, в то время как другая его рука скользит вниз по моему телу, останавливаясь только тогда, когда кончики его пальцев касаются моего клитора.

Из меня вырывается резкий вздох, и когда он начинает выводить маленькие тугие круги, именно так, как, он знает, мне это нравится, мой вздох превращается в нуждающийся стон.

Маркус придвигается ко мне, его большой член гордо стоит по стойке смирно, и я не могу удержаться, чтобы не взять его в рот. Мои пальцы обвиваются вокруг его основания, нежно сжимая, а мой рот смыкается вокруг него, и только потому, что мне нравится добиваться оваций за все, что я делаю, я смотрю на него своими большими голубыми глазами, проводя языком по его кончику.

Я двигаюсь вверх и вниз по его длинному члену, пока не чувствую его у себя в горле, используя обе руки там, где это необходимо. Мальчики крепче прижимаются ко мне, и хотя они по-прежнему молчат, их прерывистое дыхание дает мне понять, что я даю им больше, чем они рассчитывали.

Роман и Леви ускоряют темп, трахая меня сильнее, пока я не начинаю стонать во круг члена Маркуса. Мои глаза закатываются, и несмотря на то, что я кончила всего мгновение назад, я уже чувствую, как мое тело снова достигает предела.

Руки блуждают по моему телу. Дразня. Хватая. Лаская. Пощипывая. И я вскрикиваю - звук заглушает огромный член, наполовину вошедший в мое горло.

Каждое движение, каждое прикосновение, каждый толчок подталкивают меня все ближе и ближе к краю, и как только пальцы Романа смыкаются вокруг моего клитора и нежно пощипывают, мое тело взрывается.

Мой оргазм сотрясает меня, и все сжимается. Я сжимаю и Романа, и Леви, когда стенки моей киски начинают сотрясаться, а брови сводятся вместе, изо всех сил концентрируясь на том, чтобы не прикусить член Маркуса. Кайф пронзает меня, и он такой сильный, что на глаза наворачиваются слезы.

Мое тело мгновенно слабеет, и Роман поддерживает меня, не позволяя мне сдаться сейчас. Парни продолжают двигаться, и кайф становится только более диким и интенсивным, затем, как только я достигаю своего абсолютного пика, все трое братьев жестко кончают.

Я ощущаю вкус Маркуса во рту, чувствую, как он извергает свое горячее семя прямо в заднюю стенку моего горла, а Леви сильно сжимает мое бедро, все его тело вздрагивает, когда он изливается глубоко в мое влагалище.

Роман сильно толкается и замирает позади меня, его пальцы впиваются в мое бедро, в то время как пальцы другой руки продолжают кружить вокруг моего клитора. Когда все они замедляют свои движения, я проглатываю все, что дал мне Маркус, прежде чем, наконец, отстраняюсь и отпускаю его.

Из моей груди вырываются тяжелые вздохи, и, когда Роман отпускает мое бедро, я падаю вперед, едва успевая поймать себя, прежде чем сильно удариться о грудь Леви. Роман кладет руку на мою поясницу, когда он осторожно выходит из меня, стараясь не причинить мне боли, и когда он отстраняется, я остаюсь одна с Леви.

— Что, черт возьми, только что произошло? — Я выдыхаю, кладя руку на его грудь рядом со своим лицом.

Сердце Леви бешено колотится у меня под ухом, когда он просто встает, крепко держа меня в своих объятиях. Маркуса и Романа нигде не видно, но что-то подсказывает мне, что они все еще наблюдают за мной. Леви собирается сделать шаг, и я поднимаю голову с его груди.

— Подожди, — кричу я.

Он делает паузу, и я тянусь к бару, чуть не выпадая из его рук, когда обхватываю пальцами белый ром, притягивая его к себе.

— Хорошо, — говорю я, поднимая взгляд на Леви, маска которого все еще на месте, когда я откупориваю ром и подношу его к губам, нуждаясь во всем возможном, что может помочь мне спуститься с безумного кайфа. — Марш вперед, солдат. До появления вашего дилера еще два часа, и я хочу сделать это снова.

27

27

Когда я вхожу в гостиную и встречаю трех парней, по особняку разносится громкий звонок. На лице Маркуса появляется дьявольская ухмылка, когда он оглядывается на Романа, который, даже если бы попытался, не мог бы выглядеть более скучающим. Он быстро смотрит в мою сторону, и прежде, чем мое сердце успевает сжаться, его темные глаза снова исчезают.

— Это тот самый дилер? — Спрашиваю я, останавливаясь в дверях и пытаясь убедить себя, что его молчаливый отказ не причиняет боли, особенно после того, как он провел двадцать минут, погрузившись в мою задницу.

Леви оглядывается на меня, его глаза сверкают от осознания того, на что мы потратили последние несколько часов, и, черт возьми, мне повезло, что я вообще могу ходить.

— Конечно, — говорит он, поднимаясь с дивана и протягивая руку.

Я осторожно беру его за руку, пока Маркус достает телефон и нажимает кнопку, которая, как я уверена, имеет отношение к входным воротам. Мы все выходим в огромное фойе, и с моих губ срывается тихий стон, вызванный тупой болью между ног.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как парни удивили меня в баре, а я даже не могу поверить, что это произошло. Это было все и даже больше. То, как они прикасались ко мне, заставило мое сердце бешено колотиться. Я не могла насытиться. Получить одного из них в свое распоряжение - это невероятно, но получить всех троих одновременно? Боже, ни одной женщине на земле не может так повезти.

Я наблюдаю через боковое окно, как дилер мчится по длинной подъездной дорожке на потрепанной машине. Смех вырывается из моей груди.

— Вау, он подготовился к шоу, — говорю я парням, более чем забавляясь дерьмовой машиной, которую он, вероятно, только что угнал, хотя, не буду врать, я предпочитаю черный "Мерседес", на котором он перевозил наркотики прошлой ночью.

Рухлядь останавливается, и Роман тянется к двери, распахивая ее, впуская прохладный ветерок в фойе. Мы выходим и наблюдаем за дилером с верхней площадки лестницы.

Он выходит из машины и с опаской смотрит на огромный дом. Он нервничает, а так и должно быть. Мальчики никогда и никуда его не приглашали, тем более на частный ужин в их семейном доме. Это необычная ситуация для дилера и его поставщиков, это настолько ненормально, что при одной мысли о том, чтобы переступить порог этого дома, он должен наложить в штаны.

Чувак делает храброе лицо и смотрит на парней с натянутой улыбкой, прежде чем лезет на заднее сиденье и хватает сумку, скорее всего, наполненную наличными, которые он им должен. Предполагая, что он не должен ничего знать о том, что происходит между Джованни и его сыновьями, он, вероятно, думает, что это их способ донести сообщение о пропущенной встрече несколько недель назад. Вероятно, он думает, что если отдаст ребятам то, что им должен, и даже больше, его немного поколотят, а затем отправят восвояси.

Если бы только он был достаточно умен, чтобы знать, что происходит, когда переходишь дорогу одному из братьев ДеАнджелис. Этот засранец, вероятно, полагает, что будет в безопасности, если продолжит целовать задницу Джованни.

Он перекидывает сумку через плечо, и, судя по тому, как напрягается тело Маркуса, он ни на йоту не доверяет этому парню. Кто знает, что, черт возьми, у него спрятано в этой сумке, хотя мы скоро узнаем. Мальчики ни за что не позволят ему ступить на порог их дома, не проверив его предварительно.

Дилер поднимается на верхнюю ступеньку и натянуто улыбается парням.

— Это из-за денег, не так ли? — смело спрашивает он, прежде чем бросить сумку к ногам Романа, и легкая испарина на его лбу говорит о том, что он немного нервничает. — Клянусь, на прошлой неделе было полное говно-шоу. У меня на хвосте были копы, и мне пришлось на некоторое время смыться. Все, что я вам должен, находится здесь.

Роман некоторое время наблюдает за ним, полностью игнорируя сумку у своих ног. Тишина стоит оглушительная, и парни позволяют ей длиться ровно столько, чтобы стало неуютно.

— Почему бы тебе не зайти внутрь? — Предлагает Роман. — Мы приготовили неплохие закуски.

Мой желудок урчит при мысли о том, что я наконец-то смогу поесть, но что-то подсказывает мне, что единственное, что сегодня будет зажарено, - это он.

Он натянуто улыбается, но, явно не видя выхода, кивает и позволяет Роману проводить его через дверь. Дилер проходит мимо Маркуса, Леви и меня, и мы ждем мгновение, прежде чем повернуться и последовать за ними.

Большие двери закрываются за нами, оставляя сумку с деньгами на ступеньках крыльца, и когда мы идем через фойе, я поднимаю взгляд на Леви, я хмурюсь от разочарования.

— Итак... когда Роман сказал, что были приготовлены закуски, он действительно это имел в виду? Потому что я умираю с голоду, — бормочу я, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы мое нытье не испортило стоическую, наполненную напряжением атмосферу, к которой стремится Роман.

Леви смотрит на меня сверху вниз, его брови нахмурены, пока он пытается понять, серьезно я говорю или нет.

— Ты ничего не ела? — спрашивает он. — Сейчас почти середина ночи.

Я качаю головой.

— А когда бы я успела? — Спрашиваю я, смятение разливается глубоко по моим венам. — Вы, ребята, пригласили этого мудака на ужин. Я не хотела портить аппетит, но теперь мне интересно, не был ли “ужин” кодовым словом для чего-то другого.

На его губах появляется ухмылка.

— Это определенно что-то другое, — говорит он. — Почему бы тебе не пойти поесть. Мы с этим разберемся. Кроме того, то, что мы запланировали для этого парня… не совсем то, что ты захочешь увидеть.

Я высоко поднимаю брови и понимаю, что буду торчать здесь столько, сколько потребуется. Что такое небольшой голод посреди ночи?

— Итак, уххх, милое у вас тут местечко, — бормочет дилер, пытаясь разрядить напряжение в комнате, одновременно эффективно отсекая все мысли о еде, мелькающие в моей голове. — Держу пари, строительство чего-то подобного обошлось в кругленькую сумму.

— Не знаю, — скучающим тоном говорит Роман, даже не потрудившись оглянуться, продолжая вести парня по особняку. — Это дом нашего отца.

Мои глаза чуть не вылезли из орбит. Если кто-то и знает что-нибудь о строительстве особняков и расходах на них, так это Роман, но, очевидно, это не совсем та тема, которую он считает нужным обсуждать, во всяком случае, не сегодня вечером.

— Дом вашего отца? — заикаясь, выговаривает парень, его глаза чуть расширяются, это его первый реальный намек на то, что все не совсем так, как кажется, хотя он должен был понять это в тот момент, когда Роман позвонил и пригласил его сюда. — Вы, ребята, … ээээ... присматриваете за домом или что-то в этом роде?

— Что-то в этом роде, — мрачно пробормотал Роман, но в его тоне появился тонкий намек на возбуждение, который смогли бы заметить только те, кто был рядом с ним какое-то время. — Он в длительном отпуске.

— О, ммм... круто, — говорит он, пытаясь избавиться от беспокойства.

Тишина снова заполняет особняк, но как только Роман выводит нас через заднюю дверь на прохладный ночной ветерок, странное напряжение, кажется, исчезает. Мы идем еще минуту, и я делаю все, что в моих силах, чтобы не обхватить себя руками и не начать дрожать. Это определенно ночь для одеяла и теплого камина, но я не собираюсь разрушать атмосферу, к которой стремятся парни, стуча зубами на заднем плане.

Роман ведет нас в огромный внутренний двор с видом на самый потрясающий современный бассейн, который я когда-либо видела. Над водой стелется легкий слой тумана, а встроенные в него дорогие фонари создают впечатление, что вода светится. Здесь же развели небольшой костер, и я стараюсь не показывать своего облегчения.

Роман, наконец, останавливается и указывает на одно из множества кресел у костра.

— Почему бы тебе не присесть? — предлагает он, когда его брат опускается рядом с теплым огнем. Я делаю то же самое и немедленно наклоняюсь вперед в своем кресле, не утруждая себя тем, чтобы откинуться на спинку, когда чувствую тепло, разливающееся по моей коже.

Дилер нерешительно садится, и я не упускаю из виду, как он настороженно наблюдает за Романом. Я не сомневаюсь, что он знает все, что может знать о мужчинах, сидящих вокруг него. Он должен был сделать домашнее задание, и, учитывая, что он работает на Джованни достаточно долго, чтобы быть в его высшем эшелоне, он знает больше, чем обычный дилер, которого можно встретить на улице.

Роман идет к полностью укомплектованному бару и бросает взгляд на нашего гостя.

— Чем предпочитаешь травиться? — спрашивает он, хватая несколько бокалов, предположительно для своих братьев.

— Я буду тоже, что и вы, — говорит он, обводя взглядом небольшую группу, пытаясь сделать вид, что расслабился, но, если быть до конца честной, он выглядит каким угодно, только не расслабленным. На самом деле он только и делает, что изображает запор.

Роман занимается тем, что разливает напитки, и я стараюсь не улыбаться, глядя на то, как он достает бутылку белого рома и наполняет бокал ровно настолько, чтобы добавить несколько кубиков льда - именно так, как я люблю. Надо отдать ему должное, этот засранец определенно внимателен.

Маркус и Леви откидываются на спинки своих кресел и оба не сводят тяжелых взглядов с дилера, несомненно, заставляя его чувствовать себя еще более неуютно, пока они ждут Романа. Их маленькие движения заставляют меня сжать губы в жесткую линию, отчаянно пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь, чтобы не рассмеяться.

Роман заканчивает и собирает напитки на серебряный поднос, прежде чем поставить его на стол и раздать их, оставляя меня напоследок. Когда Роман протягивает мне прохладный бокал, наши пальцы соприкасаются, и его острый взгляд задерживается на мне всего на мгновение, заставляя мое сердце биться чаще.

Я с трудом сглатываю, принимая от него напиток, но когда выражение его лица становится жестче и он отводит взгляд, гнев разливается по моим венам, как расплавленная лава, опаляющая все на своем пути. Какого хрена он делает, смотря на меня таким образом? Всего несколько часов назад его толстый член был глубоко погружен в мою задницу. Самое меньшее, что он мог сделать, это улыбнуться мне. Ради всего святого.

Пытаясь игнорировать его обычные придурковатые наклонности, я сосредотачиваюсь на текущей игре.

Дилеру предлагают выпить, и когда он жадно делает большой глоток, я понимаю, что за все это время мы даже не спросили его имени, но, думаю, это уже не имеет значения. Когда копы постучат в дверь и спросят, знаем ли мы человека по имени бла-бла-бла, мы сможем честно ответить, что нет, и это хорошо в этом мире. Честность здесь редкость, и она имеет большое значение.

Собравшись с духом, дилер опускает бокал на бедро и смотрит на парней, обводя взглядом круг, минуя меня и возвращаясь к Роману, и, наконец, берет инициативу на себя.

— Итак, что все это значит? — спрашивает он. — Я предполагаю, что вы не часто приглашаете своих дилеров на позднюю выпивку.

Роман выдыхает и откидывается на спинку кресла.

— Ты прав, — говорит он, его взгляд опускается к содержимому его бокала, когда я замечаю Дила и Доу, бегущих по двору, словно только сейчас осознавших, что мы здесь. — Нам не нравится пускать людей в нашу жизнь. Мы всегда были скрытными людьми, однако твои навыки распространения привлекли наше внимание, и поэтому у нас есть к тебе предложение.

Его брови взлетают до линии волос, и он смотрит на Романа, разинув рот, как будто не может поверить в то, что слышит.

— Предложение? — спрашивает он со вздохом облегчения в голосе. — Я думал, это из-за того, что я пропустил нашу встречу на прошлой неделе.

— Мы еще вернемся к этому, — говорит Роман с мрачным намеком в голосе. — А пока давай обсудим, что ты можешь для нас сделать.

Улыбка растягивает его губы, когда он наклоняется вперед на своем кресле, а пламя костра отбрасывает мерцающие лучи света на его лицо.

— Я слушаю.

Роман на мгновение замолкает, когда Дил и Доу подходят и садятся рядом с нами, небрежно наблюдая за огнем, к ужасу дилера. Его глаза расширяются от страха при виде огромных волков, но он держит рот на замке, ожидая услышать все, что, блядь, Роман может ему предложить.

— Ты произвел на меня впечатление умного человека, — начинает Роман, неся полную хрень, начав с комплимента. — Поэтому я уверен, что ты слышал, как шепчутся о том, что моего отца собираются сместить.

Его брови снова взлетают вверх.

— Я, эээ, нет. Я этого не слышал.

Роман кивает.

— Что ж, считай, что теперь ты в курсе, — говорит он, прежде чем продолжить. — Мои братья и я возьмем на себя управление семейным бизнесом, а это значит, что произойдут некоторые изменения.

— Как я должен вписаться в эти изменения? — Спрашивает он. — Я всего лишь уличный дилер.

— Ты подаешь надежды, — признает Роман. — Твоя способность распространять продукт не похожа ни на одну другую, которую мы видели... По крайней мере, за последнее время. Захват бизнеса нашего отца означает, что мы заберем его запасы, и нам понадобится кто-то, чтобы распространить все это.

Дилер наблюдает за Романом прищуренными глазами, и я вижу, как в его голове вращаются шестеренки.

— О каком количестве продукта идет речь? — Спрашивает дилер. — У меня не так много связей в этой отрасли. Я не уверен, что смогу продавать еще больше.

— Даже за солидную премию?

В его глазах вспыхивает интерес, и он, воспользовавшись моментом, опрокидывает в себя то, что осталось в его стакане.

— Я имею в виду, что это работа на полную ставку. Для того, о чем вы меня просите, мне понадобится доступ к самолетам, машинам, контейнерам для перевозки грузов.

Роман кивает, понимая, как работает контрабанда наркотиков.

— Это не проблема, — говорит он. — Возможно, ты мог бы использовать те же самые, которые ты использовал, работая на моего отца.

Он слегка прищуривает глаза, но затем старается совладать с собой.

— Я, хммм. Прошу прощения? Твоего отца? Я никогда не встречался с твоим отцом.

Роман усмехается и встает, взбалтывая содержимое своего стакана. Он начинает расхаживать за креслом, и я наблюдаю, как дилер сосредотачивается на каждом его шаге.

— Знаешь, что меня по-настоящему бесит? — спрашивает он, останавливаясь, чтобы встретиться с испуганным взглядом дилера. — Змеи. Лжецы. Отморозки-дилеры, которых мой отец внедрил в мою жизнь с намерением поиметь меня.

Парень встает, яростно качая головой и поднимая руки вверх, изображая невинность.

— Клянусь, я не понимаю, о чем ты говоришь. Я всего лишь дилер. Не более того.

Глаза Романа сверкают.

— А я всего лишь бизнесмен, не более.

Дилер бледнеет, слишком хорошо зная, что Роман намного больше, чем просто бизнесмен - они все нечто большее.

— Послушай, — начинает он. — Я не знаю, где ты мог услышать что-то подобное. Кто-то явно мстит мне и хочет увидеть, как меня убьют, возможно, конкурент. Я знаю, что дилеры Джии Моретти недовольны тем, что я забрал их клиентов.

Роман смеется.

— Ты думаешь, Джиа угрожает дилер, зарабатывающий на краденом товаре жалкие десять, может, двадцать тысяч в неделю? Ты еще больший дурак чем я думал. — Роман опирается на спинку освободившегося кресла и устремляет свой жесткий взгляд на дилера, в то время как волки стоят рядом с ним. — Мы были на складе прошлой ночью. Мы видели тебя собственными гребаными глазами. Ты сам подписал себе смертный приговор.

Бокал выпадает у него из рук, а перед глазами проносится вся его гребаная жизнь, и он наконец понимает, что наебывать Джованни - это одно, а наебывать его сыновей - совсем другое дело.

Роман обходит свое кресло, и Маркус с Леви встают, преграждая дилеру путь к отступлению, хотя Дил и Доу стоят рядом, и он не успел бы сделать и шага, как они набросились бы на него.

Маркус обходит спинку моего кресла и наклоняется вперед, обхватывая рукой мое горло, пока его губы скользят по чувствительной коже моей шеи. Его большой палец совершает нежные круговые движения, скользя прямо по артерии на моем горле.

— Когда сомневаешься, — говорит он мне, в его тоне нарастает глубокое, порочное возбуждение. — Всегда целься в артерию.

Меня пронзает дрожь, и я сажусь чуть прямее, широко раскрыв глаза.

Роман встает перед дилером, его взгляд более смертоносный, чем я когда-либо видела.

— Ты знаешь, что случается с теми, кто пытается нас обмануть? С теми, кто замышляет и планирует наше уничтожение? — он делает паузу, позволяя своим словам осесть. — Они умирают от наших рук, их глотки вырывают прямо из тел.

Мужчина таращится на него, и в последней отчаянной попытке спастись заносит кулак назад и наносит удар прямо в лицо Роману, но ничто не может сравниться с рефлексами Романа. Он ловит кулак мужчины в свою руку, когда тот оказывается в нескольких дюймах от его челюсти.

Дилер задыхается, его охватывает страх, когда он выдерживает жесткий взгляд Романа.

— Доу, — требует Роман.

И как только Роман отпускает кулак парня и отворачивается, Доу проносится мимо небольшого костра и бросается на дилера, не дав ему ни малейшего предупреждения, прежде чем врезаться ему в грудь. Дилер вскрикивает, когда Доу без особых усилий сбивает его с ног.

Дикое рычание разрывает ночь, когда ее зубы впиваются в его кажу, направляясь прямо к горлу. Она вцепляется в него, ее голова яростно мотается слева направо, а кровь хлещет вокруг нее ужасающей волной. Я изумленно смотрю на волка. Моя драгоценная, милая Доу, которая кладет свою огромную голову мне на колени, которая плачет о своем брате, когда он ранен. Я знала, что она способна на жестокие поступки, но никогда не думала, что она способна на что-то подобное.

Кровь разливается по бассейну, попадая в воду, и леденящий душу крик вырывается из глотки дилера. Он борется с ее хваткой, отчаянно пытаясь сбросить ее с себя, но она слишком тяжелая. Даже один из парней не смог бы оторвать ее, не сейчас. Эта милая девушка в ударе, и ее ничто не остановит, пока она не выполнит свою работу.

Она не отпускает, рычит и раздирает его в ночи и это не похоже ни на что, что я когда-либо видела. Возможно, именно такую сцену представляли себе парни, когда рассказывали всему миру, что меня растерзал медведь... хотя, возможно, я не хочу этого знать.

Губы Маркуса скользят по моей коже.

— Ты готова? — Выдыхает он. — В любую секунду.

И мгновением позже Доу вырывает глотку дилера прямо из его тела, разбрызгивая повсюду кровь. Она трясет головой, сжимая зубами его глотку у себя в пасти, как игрушку, прежде чем снова посмотреть на Романа гордым взглядом. Роман кивает ей, и она важно отходит и плюхается рядом с Дилом, кладя перед ним глотку, как подарок, в то время как тело дилера сотрясается в конвульсиях.

28

28

Тяжелое чувство сожаления поселяется в моей груди, когда я сжимаю руку Леви, переплетая свои пальцы с его.

— Ты готов к этому? — Бормочу я, ненавидя то, каким тяжелым будет сегодняшний день.

Мы стоим перед замком, который парни столько лет называли не только домом, но и своей личной тюрьмой. Я знала, что сегодняшний день рано или поздно наступит, но ничто не может подготовить человека к этому, ничто никогда не исправит это.

Леви качает головой.

— Нет, но это нужно сделать. Она страдала там, наверху, слишком много лет. Ее тело давно следовало предать земле. Мы в долгу перед ней.

Я киваю, прежде чем поднять на него взгляд. Он переживает это тяжелее всех. Он всегда винил себя в смерти матери, но он не мог сильнее ошибаться. Роман и Маркус провели с ней больше времени, и у них остались более яркие воспоминания, но Леви был слишком мал и не помнит ее так, как его братья.

— Ну же, — бормочет Маркус, его тон тяжелый и наполнен глубокой болью, которая разрывает мне грудь. — Стоять здесь и пялиться на замок - не поможет ее упокоить.

Роман тяжело вздыхает и направляется к входной двери, когда раннее утреннее солнце начинает выглядывать из-за гор, бросая луч света на замок. Я не увлекаюсь духовными вещами и не верю в какую-то высшую силу, но если этот луч солнечного света, падающий на нас, не является каким-то знаком, то я не знаю, что это такое.

Остальные с тяжелыми сердцами следуют за Романом на самый верх замка. Воспоминания о времени, проведенном здесь, вторгаются в мои мысли. Некоторые из них были хороши, черт возьми, некоторые были невероятны, но другие были настолько ужасны, что от одной мысли о том, чтобы когда-нибудь пережить их заново, меня бросает в пот. Я даже представить себе не могу, каково парням возвращаться сюда. Черт, им еще нужно вывезти кучу всякого дерьма. Те несколько партий, которые они вывезли несколько недель назад, даже не пробили брешь в кучах барахла, накопившихся за эти годы.

Чтобы добраться до верхней комнаты замка, требуется целая жизнь и когда мы проходим туда, тяжесть наваливается на меня с новой силой. Мальчики были совсем детьми, когда она умерла, и у них не было возможности попрощаться. Конечно, это тяжело, и мое сердце разрывается от горя, но это их мама. Что бы я ни чувствовала прямо сейчас, они чувствуют это гораздо сильнее, и из-за этого мне нужно сделать все, что в моих силах, чтобы быть сильной ради них - даже ради Романа, который не может позволить себе ни минуты слабости.

Комната выглядит точно так же, как мы ее оставили - чертовски жутко.

Белоснежка лежит в своем замерзшем гробу, ее лицо едва видно сквозь покрытое инеем стекло. Я возненавидела свой первый приход сюда, и ненавижу находиться здесь сейчас. Я только-только смогла смириться с тем, какие ебанутые вещи любят вытворять парни в свободное время, но это совершенно новый уровень пиздеца. Не знаю, о чем, черт возьми, думал Джованни, упрятывая ее сюда, но я ни секунды не сомневаюсь, что парни сделают все возможное, чтобы исправить ситуацию.

Маркус тяжело вздыхает, демонстрируя всему миру, что у него на душе. Его взгляд задерживается на гробу, и храбрец, которого я видела внизу, совершенно не похож на того, кого я вижу сейчас.

— Прости, мам, — бормочет он. — Пора.

Он расстилает на полу одеяло, а Роман обходит его и направляется к краю гроба. Все трое выглядят подавленными тем, что им предстоит сделать, но без них их мама была бы обречена гнить в этом промерзшем гробу до скончания времен.

Леви обходит одеяло с противоположной стороны, прежде чем подойти к Роману, и я стараюсь не мешать им, желая дать им возможность сделать это наедине. Я предложила остаться в машине или посидеть в гостиной, пока они разберутся с делами, но Леви хотел, чтобы я была здесь.

Пальцы Романа обхватывают край замерзшего гроба и на короткое мгновение задерживаются на петлях, зная, что как только они взломают эту печать, пути назад уже не будет. Он что-то бормочет Леви, так тихо, что я не слышу их с другого конца комнаты, но что бы это ни было, Леви болезненно вздыхает, прежде чем, наконец, кивнуть.

Роман дергает за петли и напрягается, замерзшее стекло работает против него, пока Маркус перебирается на другую сторону. Наконец петли поддаются с глубоким треском, и стеклянная крышка гроба начинает медленно подниматься.

Маркус кладет руку на крышку, помогая ее сдвинуть, и когда она, наконец, открывается полностью, все трое просто пялятся.

— Она выглядит точно такой, какой я ее запомнил, — пробормотал Роман, и на его теплых губах заиграла мягкая улыбка. — Немного грубовата, но она все еще сохраняет эту утонченную мягкость.

Маркус усмехается.

— Ты бы тоже был немного грубоват, если бы был заморожен.

Роман изумленно смотрит на своего младшего брата, а глаза Леви вылезает из орбит, пытаясь сдержать смех. Его губы сжимаются в плотную линию, но смех слишком силен и рвется наружу. Леви пытается подавить его, отчаянно пытаясь проглотить раскатистый рев, но надежды нет.

В уголках моих губ появляется усмешка, когда Маркус ухмыляется своему брату, довольный тем, что хотя бы один человек нашел юмор в этот мрачный момент.

Пока Роман смотрит на Леви, изо всех сил пытающегося взять себя в руки, его губы против воли растягиваются в улыбке.

— Ты находишь это забавным? — Требует он.

— Нет, нет, — говорит Леви, встряхивая руками и пытаясь взять себя в руки. — Вовсе нет, но, видимо, ты находишь.

Роман свирепо смотрит на своего брата, его губы мгновенно складываются в привычную жесткую линию: он не рад, что его обвинили в том, что он почти разрушил свои тщательно выстроенные стены.

— Давайте просто покончим с этим.

Новообретенная серьезность овладевает ими, когда Роман наклоняется к разлагающемуся телу своей мертвой матери. Маркус нависает рядом, когда Леви, кажется, нерешительно отступает назад, в глубине его глаз застыл ужас. Парни протащили миллион трупов по улицам города и никогда не сталкивались с проблемами, но этот случай отличается. Этот попал в цель.

Руки Романа проскальзывают под ее телом, и когда он собирается поднять ее из гроба, Маркус подхватывает ее голову.

— Осторожнее с ее головой, — бросает он, баюкая ее голову так, словно это самая драгоценная жемчужина в мире. Его руки запутались в ее спутанных волосах, когда Роман прижал ее к своей груди.

Они вдвоем осторожно отступают назад, боясь потревожить ее хрупкое тело, прежде чем медленно опустить ее на одеяло. Роман опускается на колени, его тяжелый взгляд выражает все, что он отказывается произносить вслух.

Как только она оказывается в безопасности на полу, Роман отодвигается, и Леви нерешительно берет край одеяла и накрывает им ее тело. Слезы наворачиваются на мои глаза. Я так долго думала, что мальчики неспособны на такие глубокие чувства. Я думала, что они монстры, неспособные распознавать элементарные человеческие эмоции, но каждый божий день они продолжают удивлять меня. Они постоянно заставляют меня пересматривать каждую осуждающую мысль, которая у меня когда-либо возникала о них.

Они глубокие, честные люди с сердцами больше, чем у всех, кого я когда-либо встречала, но они разбивались снова и снова. Они были вынуждены возвести цементные стены вокруг своих сердец, чтобы защитить не только себя, но и своих братьев. Они сильнее, чем я могла себе представить, и это заставляет меня ненавидеть их отца еще больше. Он превратил их в зверей, лишил их невинности и загнал в мир, где они были развращены и уничтожены. Он заслуживает самой жестокой смерти, и я не могу дождаться, когда подарю ее ему.

Мать мальчиков исчезает под одеялом, и я хмурю брови, не понимая, зачем им это нужно. Они могли бы просто отнести ее к машине, как они обычно делают, но я думаю, может быть, они хотят сделать это с чуть большим уважением. Кроме того, она мертва уже двадцать с чем-то лет, и я сомневаюсь, что у них когда-либо был опыт обращения с подобным трупом. Никто не знает, что может произойти, когда ее тело начнет оттаивать.

Они укутывают ее в одеяло, и, прежде чем я успеваю опомниться, Роман снова заключает ее в объятия. Он держит ее в свадебном стиле, а не перекидывает через плечо, как парни обычно делают это со мной.

Все расступаются, позволяя Роману выйти первым, и мрачного взгляда его глаз достаточно, чтобы поставить меня на колени. Он отказывается встречаться со мной взглядом, и я его не виню. Я зашла слишком далеко, заставляя его чувствовать то, что он, вероятно, не готов признать, но сейчас не время давить. Если ему нужно будет поговорить, я должна верить, что он придет ко мне.

Мы следуем за Романом обратно по огромному замку, и я молю Бога, чтобы это был последний раз, когда я здесь несмотря на то, что это место все еще почему-то кажется мальчикам домом. Как только все будет сказано и сделано, я уверена, мы построим свой собственный дом. Черт возьми, может быть, мы даже получим удовольствие от сноса дома Джованни только для того, чтобы построить свой собственный по образу и подобию мальчиков, дом, где Роман сможет растить своего сына и завести семью. Я не знаю, впишусь ли я в это, но мысль о том, что я не буду частью этой новой жизни, омрачает что-то глубоко в моей душе.

Мы выходим через главную дверь, и мне все еще кажется странным, что дверь открывается и закрывается именно так, как это всегда было задумано. Клавиатура сломана, и нет никакого способа удержать кого-либо взаперти внутри. Мы зашли так далеко за такое короткое время, но война на горизонте все еще пугает меня.

Белоснежку осторожно укладывают в багажник большого внедорожника, и через несколько мгновений мы выезжаем через массивные железные ворота и мчимся по холмам. Поездка проходит в тишине, каждый из нас смотрит в лобовое стекло с тяжелым сердцем.

Мои пальцы переплетаются с пальцами Леви, и я держусь за него изо всех сил, желая, чтобы я могла каким-то образом забрать его боль. Он перекидывает наши соединенные руки через мое плечо и притягивает меня к себе, нуждаясь во мне, и именно так мы и остаемся, пока Роман не останавливает внедорожник четыре часа спустя.

Выбравшись из внедорожника, я бросаю взгляд на холм, поросший травой, с которого открывается вид на песчаный, кристально чистый пляж внизу.

— Это прекрасно, — выдыхаю я, не собираясь произносить эти слова вслух.

Роман проходит мимо меня, направляясь к багажнику.

— Да, — говорит он. — Думаю, ей здесь понравится.

Я оглядываюсь на него через плечо, он встречает мой тяжелый взгляд, и я киваю.

— Ты прав. Это идеально. — Роман на мгновение задерживает на мне взгляд, и когда что-то смягчается в его глазах, я знаю, что с ним все будет в порядке, но это не умаляет того, насколько это будет тяжело.

Потянувшись к багажнику, Роман заключает мать в свои крепкие объятия, а Маркус хватает три лопаты, припрятанные в багажнике. Вместе мы поднимаемся на самую вершину зеленого холма, и я улыбаюсь, увидев, что трава усыпана маленькими белыми и желтыми цветами.

При взгляде с вершины холма у меня захватывает дух. Небо насыщенного синего цвета, без единого облачка, и на нас светит позднее утреннее солнце. Бриз, дующий с океана, касается моей кожи, сдувая волосы с лица. Я могу только представить, каким красивым был бы горизонт на закате. Мальчики действительно выбрали потрясающее место упокоения для своей матери. Она будет здесь счастлива.

Парни копают глубокую яму, а я опускаюсь в высокую траву рядом с их матерью.

— Мне жаль, что у тебя не было возможности увидеть, в каких невероятных мужчин превратились трое твоих мальчиков, — говорю я ей, поправляя ее платье и укладывая волосы, убеждаясь, что все идеально, именно так, как хотела бы выглядеть любая жена мафиози. — Ты бы ими так гордилась. Хотя, возможно, ты наблюдала за ними все это время и уже знаешь, насколько они удивительны.

Мне нравится думать, что на каком-то уровне она меня слышит, но я не совсем сумасшедшая. По крайней мере, пока.

Взглянув на нее в последний раз, я укутываю ее одеялом, прежде чем отойти.

Один за другим мальчики отрываются от копания и садятся рядом с матерью, рассказывая ей о своей жизни, о том, чем не должна быть обременена ни одна мать, рассказывая ей, как отчаянно они хотели бы, чтобы она смогла остаться рядом, как сильно она им нужна.

Каждое слово, вырывающееся из их душ, убивает меня, но я не отвожу взгляда от воды внизу, предлагая им уединиться, пока, наконец, яма не становится настолько глубокой, насколько это возможно, и мальчики не готовы сказать свое последнее “прощай”.

Маркус и Роман спрыгивают на дно глубокой могилы, а Леви присаживается на корточки рядом со своей матерью.

— Прости, — бормочет он, его глаза смягчаются от боли, когда он заключает ее в свои сильные объятия. — Мы должны были поступить с тобой лучше. Мы увидимся снова, мама. Клянусь, ты будешь гордиться нами.

И с этими словами он опускает ее тело на руки своих братьев, чтобы положить в место ее последнего упокоения. Она укрыта одеялом, защищающим ее тело как нельзя лучше, прежде чем Леви подает им руку и вытаскивает каждого из братьев из могилы их матери.

Над холмом воцаряется тяжелая тишина, и даже тихий свист ветерка, кажется, стихает, когда мальчики засыпают могилу по одной лопате за раз. Каждый из нас сидит на вершине холма, глядя на океан, а солнце опускается все ниже и ниже, пока, наконец, не коснется горизонта, окрашивая землю в яркие оттенки розового, оранжевого, красного и желтого.

29

Роман

Роман

Я сжимаю руку в кулак, когда подношу ее к двери спальни Шейн. Я проходил мимо этого места уже четыре ебаных раза, и каждый раз я шел мимо, будучи гребаным слабаком, чтобы остановиться и сказать то, что я собирался сказать так чертовски долго. Как только эти слова слетят с моих губ, их уже не вернуть.

Шейн была для меня опорой, хотя и не подозревала об этом. Она заземляла меня и помогала сфокусироваться на протяжении всего этого дерьма. Она помогает мне дышать. Без нее я бы слетел с катушек. Я обязан ей своей жизнью. Я бы на всех парах влетел в дерьмовую ситуацию и потерял все, но она помогает мне увидеть ясную картину впереди. Она заставила меня жить, а не просто плыть по течению, ни о чем на свете не заботясь. Я не знаю как, но она снова вдохнула в меня жизнь, а взамен я повел себя как гребаный мудак.

Я не могу с этим справиться. Как только я скажу ей, что она каким-то образом стала всем моим гребаным миром, она станет еще большей мишенью, и я уничтожу еще большую часть своей души, если ее у меня заберут, как и любую другую женщину, которую я впустил в свой мир.

Это просто пиздец. Любить ее - значит держать на расстоянии вытянутой руки, но такая женщина, как Шейн, никогда не согласится с этим. Она бы сказала, чтобы я засунул свою гребаную потребность держать ее на расстоянии прямо себе в задницу и пошел нахуй. Что я могу сказать? Эта девушка умеет обращаться со словами.

Я опускаю руку, и мысленно ругаю себя за то, что оказался такой мягкотелой сучкой. Шейн никогда бы так не отступила. Она бы схватила гребаного быка за рога и заставила его слушать ее. Она такая же упрямая.

Из комнаты доносится тихое бормотание, и вместо того, чтобы отстраниться, я снова поднимаю руку. Дверь закрыта неплотно, поэтому я легонько толкаю ее, и она скользит по плюшевому ковру.

Мои братья откинулись на спинку ее кровати: Леви растянулся на краю, а Маркус лежит на противоположной стороне, закинув руку за голову. Шейн сидит рядом с ними, скрестив ноги, и ее взгляд тут же устремляется на меня. Подозрение зарождается в моей груди, но когда я рассматриваю сцену секундой дольше, я понимаю, что никто здесь не занимался сексом, по крайней мере, пока. С Шейн ничего не скажешь наверняка. Мои братья - любители потрахаться, а она вообще готова на все, что они выкинут.

Не буду врать, я никогда так чертовски не ревновал. Каждую ночь я слышу, как они трахают ее, словно не могут без нее дышать, но мало кто знает, что от звуков ее хныканья, вздохов и стонов наслаждения я страдаю, задыхаясь. Каждую. Ебаную. Ночь.

Мне повезло, что она позволила мне приблизиться к ней, позволила прикасаться к ней достаточно долго, чтобы кровь продолжала течь по моим венам, но я больше так не могу. Я не могу больше быть без нее.

Прошло несколько дней с тех пор, как мы сидели на том холме, прощаясь в последний раз с нашей матерью, и с тех пор в моей груди зияет огромная дыра, и хотя мои братья смотрят на это сквозь пальцы, Шейн — нет. Она видит меня так, как никто никогда раньше.

Ее глаза задерживаются на моих, и без единого слова, произнесенного, между нами, она знает, почему я здесь. Она переползает через кровать, придвигаясь ближе к Маркусу, кладет руку на освободившееся место и молча приглашает меня подойти.

Я, блядь, не могу сопротивляться.

Я протискиваюсь мимо двери ее спальни, и в комнате раздается ехидный смешок моего брата.

— Смотрите, кто наконец-то прошел через дверь, — ворчит Леви, не потрудившись оглянуться через плечо.

Во мне нарастает раздражение, пока я продолжаю идти, но когда взгляд Маркуса встречается с моим, моя рука немедленно тянется к складному ножу в кармане.

— Что это было? — спрашивает он с ухмылкой на губах. — Твоя пятая попытка?

Лезвие вылетает из моих пальцев, глубоко вонзаясь в подушку рядом с его лицом, заставляя Шейн ахнуть от удивления.

— Подойди и скажи это мне в лицо, — предупреждаю я его.

Маркус собирается сделать шаг, он не из тех, кто отступает от драки, но Шейн кладет руку ему на бедро, удерживая его на месте.

— Прекратите, — бормочет она, бросая тяжелый взгляд в сторону Маркуса. — Это мое безопасное место. Здесь не будет всего этого дерьма. Это понятно?

Маркус закатывает глаза и устраивается поудобнее рядом с ней, вытаскивая мой нож из мягкой подушки и демонстративно засовывая его в карман, предупреждая меня, что я никогда больше не увижу это конкретное лезвие, но когда глаза Шейн возвращаются ко мне, мне становится все равно.

Мои братья тихо переговариваются между собой, но ясно, что Шейн абсолютно не интересуется тем, о чем, черт возьми, они говорят, все ее внимание принадлежит мне. Я подхожу к краю ее кровати и, блядь, не сдерживаюсь. Я завязал с этим дерьмом. Какой смысл отрицать то, что так ясно видно у меня перед глазами?

Опустившись на край ее кровати, я обхватываю ее рукой и притягиваю к себе. Она прижимается к моей груди, ее мягкие пальцы скользят по моей рубашке и, несомненно, чувствуют под ней учащенное биение моего сердца.

Ее любопытные глаза задерживаются на моих, когда я поднимаю на нее взгляд.

— Ты в порядке? — бормочет она так тихо, что я сомневаюсь, что мои братья могут ее услышать. — Тебе нужно поговорить о ребенке?

Я качаю головой.

— Как бы мне ни было больно это признавать, я думаю, что с моим отцом он в полной безопасности. Он не причинит ему физического вреда, пока он еще так мал. Насилие над нами началось только после того, как мы смогли понять, что, блядь, происходит.

— Ты уверен?

— Уверен. Он жестокий человек, но понимает, что дети рождаются невинными. Он заставит какую-нибудь бедную женщину работать день и ночь, чтобы ухаживать за ребенком, время от времени заглядывая к нему, чтобы убедиться, что он помнит его лицо. А когда ему исполнится несколько месяцев, он начнет лелеять его настолько, чтобы заставить полюбить себя, и тогда, когда придет время уничтожить его - это будет гораздо больнее.

Шейн закрывает глаза, реальность плана моего отца относительно моего сына омрачает часть ее испорченной души, но, когда она снова открывает глаза и смотрит глубоко в мои, ее брови хмурятся.

— Ты ведь не об этом пришел поговорить, верно?

Я не отвечаю, но мне это и не нужно. Она знает меня на более глубоком уровне, чем я сам, и я не знаю, как, черт возьми, это произошло, пока я был занят тем, что отталкивал ее, но она поняла это. Она всегда понимала.

Я кладу руку на руку Шейн, лежащую у меня на груди, и я обхватываю пальцами мягкую кожу ее запястья, чувствуя ровное биение пульса и наблюдая, как ее глаза расширяются от понимания.

— Мы не обязаны этого делать, — шепчет она, давая мне выход, в котором, она знает, я обычно нуждаюсь.

Моя рука обвивается вокруг ее шеи, и я притягиваю ее к себе, ощущая ее дыхание на своих губах.

— Пора, императрица.

Мягкий шепот срывается с ее губ, прежде чем она сокращает расстояние и накрывает своими губами мои. Она нежно целует меня, слишком напуганная, чтобы настаивать на том, чего действительно хочет, зная, как быстро всего лишь небольшое давление может заставить меня выйти из ее комнаты.

Шейн отстраняется, и ее великолепные голубые глаза встречаются с моими, видя, насколько серьезно я к этому отношусь.

— Вон, — требует она, ее грудь быстро поднимается и опускается, пока она удерживает мой взгляд.

— А? — Леви хмыкает, вскидывая голову, чтобы попытаться отвести ее взгляд от моего.

Шейн пинает ногой, ударяя его по бедру и отодвигая его назад на кровати, и если бы она пнула его чуть сильнее, ублюдок полетел бы прямо на пол.

— Ты слышал меня, — говорит она, протягивая руку за спину, чтобы ущипнуть Маркуса за руку. — Тебя это тоже касается. Вы оба, вон.

Маркус отпрыгивает от нее, скуля.

— Что, почему?

Улыбка растягивает мои губы. Над ним очень сложно не подшутить.

— Потому что я собираюсь трахать твою девушку до тех пор, пока она не забудет, кто ты такой, — поддразниваю я его, зная, что ей никогда не понравится идея быть только моей, особенно сейчас, когда она по уши влюблена в двух моих засранцев-братьев, хотя я не знаю, осознает ли она это вообще.

Шейн стонет и толкает меня в ребра, прежде чем оглянуться через плечо на Маркуса.

— Нам просто нужно... поговорить, — говорит она ему.

— Ага, — усмехается он.

— Уходи, Маркус, — предупреждает она его. — Пока я не рассказала ему, как ты рассказывал мне о том, как в детстве выстрелил ему в задницу.

Предательство разрывает меня на части, когда я таращусь на своего брата.

— У нас был уговор, — выплевываю я. — Где твоя преданность?

Маркус толкает Леви в спину, прежде чем взглянуть на свои несуществующие часы.

— О, черт. Который час? Нам лучше поторопиться.

Парни исчезают за дверью, и я не упускаю из виду, как Маркус прикрывает за собой дверь, изо всех сил стараясь не закрыть ее полностью, но, честно говоря, легкий побег, вероятно, в наших интересах, учитывая, что у нас двоих не было ни одного разговора, который не включал бы попытки оторвать друг другу голову.

Мягкий взгляд Шейн возвращается к моему. Я с трудом сглатываю, забираясь на ее кровать и прислоняясь спиной к изголовью, чтобы смотреть ей в глаза. Желая быть прямо передо мной, она перебирается через меня, оседлав мои колени, прежде чем нервно взяться за подол моей рубашки и поиграть с материалом между пальцами.

Она опускает взгляд, и я хватаю ее за подбородок, прежде чем она успевает опустить его полностью.

— Не надо, — поспешно говорю я. — Не отводи от меня взгляда.

Ее брови хмурятся, и она некоторое время наблюдает за мной, тишина между нами становится все громче.

— Почему сейчас? — Шепчет она.

— Ты знаешь почему, — говорю я ей. — Это было с самого начала, и я знаю, ты тоже это чувствуешь. Я больше не могу этого отрицать, Шейн. Я не могу продолжать отталкивать тебя.

— Я тоже этого не хочу.

Мой взгляд опускается на руку, где на меня смотрит татуировка в виде ее укуса, а в груди разливается пустота.

— Я заставил тебя пройти через худший вид ада, — напоминаю я ей. — Я делал ужасные вещи. Я отказывал тебе снова и снова, отталкивал тебя, как будто ты ничего для меня не значишь. Я причинил тебе боль, Шейн. Я не доверял тебе, когда это было важнее всего. Ты все еще должна отталкивать меня. Ты заслуживаешь гораздо лучшего, чем я.

— Ты прав, — бормочет она, проводя пальцами по татуировке. — Я потратила месяцы, пытаясь убедить себя, что то, что я чувствую к тебе, ненастоящее. Особенно после того, что случилось, когда подстрелили Маркуса. Я так сильно хотела возненавидеть тебя, но ты просто продолжал появляться передо мной, ты всегда так делал. Ты защищал меня единственным известным тебе способом, с самого начала. Ты лишил меня возможности ненавидеть тебя, и я не хочу продолжать попытки. Я хочу быть с тобой, Роман. Я не боюсь этого.

Мой темный пристальный взгляд впивается в ее невинные глаза.

— А стоило бы.

Шейн качает головой и нерешительно поднимает руку, прежде чем провести пальцами по моей щеке. Я не могу не поддаться ее прикосновениям, позволяя им смягчить что-то глубоко в моей груди, что-то, чего я никогда раньше не чувствовал.

— Когда ты, наконец, поймешь, что отказывать себе в счастье и любви - это вообще не жизнь? У тебя всегда все отнимали, и я не знаю, как он это сделал, но в какой-то момент твоей жизни твой отец заставил тебя поверить, что влюбиться в кого-то - значит быть слабым, а я не верю в это ни на секунду. Я думаю, что быть уязвимым и открыться кому-то другому, впустить его в себя, значит показать, что ты сильнее, чем он когда-либо мог быть.

— Ты заставляешь меня сомневаться во всем, что я когда-либо знал, Шейн, но это пугает меня меньше, чем мысль о том, что я могу потерять тебя.

Она качает головой.

— Ты никогда не потеряешь меня, — бормочет она. — Разве ты не видишь? Я была твоей с самого первого дня. Я всегда была твоей.

Я усмехаюсь, и серьезность в ее глазах начинает исчезать.

— Полагаю, ты имеешь в виду, что ты не только моя?

Губы Шейн изгибаются в кривой ухмылке, от которой что-то трепещет глубоко внутри меня, чего я никогда раньше не испытывал. Неужели это и есть те странные бабочки, о которых постоянно говорят девчонки?

— Ни за что на свете, — говорит она мне. — Я и твои братья - это комплексное предложение. Если ты хочешь меня, тогда тебе нужно смириться с тем, что я всем сердцем принадлежу им, так же как и тебе.

Ее пальцы зарываются в мои волосы на затылке, и я не могу не заметить, как напряжение покидает ее плечи.

— У меня только один вопрос, — говорит она, ее глаза встречаются с моими. — Почему сейчас? Ты всегда был так непреклонен в том, что, между нами, ничего не будет. Ты отталкивал меня при каждом удобном случае. Я просто… Я не понимаю.

Тишина поглощает меня, пока я пытаюсь придумать, что ответить.

— Честно говоря, я не совсем уверен. Думаю, это были похороны мамы. Она была едва моего возраста, когда мой отец лишил ее жизни, и это заставило меня задуматься, насколько короткой на самом деле может быть жизнь. Что, если бы это была ты? Мой отец мог легко оборвать твою жизнь, когда отвез тебя в те камеры в пустыне, и я не могу перестать думать о том, что у меня никогда не было бы шанса сказать тебе, как чертовски сильно я жаждал твоих прикосновений с той секунды, как увидел тебя. Жизнь слишком чертовски коротка, чтобы продолжать отталкивать тебя. Мы все можем быть мертвы на следующей неделе, и я хочу жить, зная, что если я получу пулю в голову, у меня было все, что мне было нужно.

— Ты действительно уверен в этом?

Я киваю, ненавидя себя за то, что оттолкнул ее так сильно, что теперь она мне едва верит.

— Я уверен, императрица. Я больше не буду тебя отталкивать. Я не могу обещать, что всегда будет легко. У тебя есть три придурка, которые дерутся, спорят и ревнуют из-за глупейшего дерьма. У нас вспыльчивый характер, и мы пускаем в ход гребаные ножи, когда нам бросают вызов. Но потерпи. Я называю тебя Императрицей не просто так.

— Правда? — бормочет она, с интересом приподнимая брови. — И почему же?

— Потому что я всегда знал, что ты будешь править нами. Это было неизбежно.

Ее глаза искрятся сладчайшим теплом, и мне кажется, что я чувствую, как по ее венам разливается жар. Она устраивается на моих коленях, придвигаясь ближе, все еще колеблясь, поскольку пока не знает, как быть со мной, какие границы можно переступить, а где нужно сдержаться. Она наклоняется ко мне, ее глаза прикрыты, когда я чувствую ее мягкое дыхание на своих губах.

— Ты влюблен в меня, Роман ДеАнджелис?

Мой голос понижается до мягкого шепота, когда мои губы прикасаются к ее губам.

— Как будто ты, блядь, не знаешь.

Шейн прижимается ко мне и захватывает мои губы в глубокий поцелуй, а в ее груди раздается тихий стон. Удовлетворение и наслаждение проникают в меня, и надежда бурлит в моих венах. Черт, кажется, впервые в жизни я чувствую хоть капельку счастья. С моих плеч сваливается груз, а на смену ему приходит жгучая свобода, пронзающая мою грудь, и впервые в жизни мне кажется, что я могу сделать все, что угодно, и все это благодаря ей.

Я обвиваю руками вокруг ее талии, а губы растягиваются в улыбке. Это то, чего мне не хватало все это время?

Твою мать. Я чувствую себя непобедимым.

Смех вырывается из моего горла, и мои руки плотнее обвиваются вокруг ее талии, притягивая ее к своей груди. У нее вырывается вздох, и она смеется, когда голод берет верх. В ее груди раздается нуждающийся стон, и она тянется к моей рубашке, быстро задирая ткань и срывая ее с моей головы. Ее руки мгновенно возвращаются к моему телу, блуждая по всей моей коже, как будто она не может подойти достаточно близко.

Ее отчаянное желание обладать мной подстегивает меня, и хотя я не хочу торопиться, потребность быть внутри нее толкает меня вперед. Я всего дважды ощущал эти тугие стенки ее сладкой киски вокруг своего члена, один раз на капоте внедорожника и один раз на крыше, и, черт возьми, я сомневаюсь, что она даже знает, что это был я, но с тех пор я жаждал этого каждое мгновение каждого дня.

Наши зубы стучат друг о друга, отчаянно и дико, когда мои руки сжимают ее майку сзади. Я срываю ее с ее тела, довольный тем, что на моем пути нет бюстгальтера. Ткань падает, между нами, и она отстраняется, прерывая поцелуй, чтобы перевести дыхание. Мои губы опускаются прямо к ее шее, исследуя каждый сантиметр кремовой кожи, которую я мечтал попробовать уже очень давно, и она - это намного больше, чем я ожидал. Ее вкус, ее осязание, ее прикосновения.

Черт, мне конец.

Она прижимается ко мне, и даже сквозь ее крошечные шорты я чувствую исходящий от нее жар. Она готова, и ничто не встанет у нас на пути, не сейчас. Мой член напрягается под тренировочными штанами, и стон вырывается из глубины моей груди. Я должен овладеть ею сейчас.

Я рукой обвиваю вокруг ее талии, и собираюсь повалить ее на кровать, более чем готовый боготворить каждый дюйм ее тела, и более того, мне нужно ощутить вкус этой сладкой киски у себя на языке. Мне нужно смотреть, как она распадается на части от моих прикосновений. Мне нужно заставить ее кричать, но, видимо, не я веду это шоу.

— Нет, — рычит она, ее рука вырывается и хватается за спинку кровати, прежде чем я успеваю опрокинуть ее на мягкие одеяла.

Мои брови хмурятся, когда я встречаю ее разгоряченный взгляд, и она качает головой.

— До тебя еще дойдет очередь, — выдыхает она, крепче вцепляясь в изголовье кровати. — Но я ждала слишком чертовски долго, чтобы скользнуть вниз по твоему толстому члену и оседлать тебя, и ничто меня не остановит.

Ну, блядь. Как я могу отказать женщине, которая говорит такие сладкие слова?

Я ослабляю хватку на ее талии, давая понять, что я полностью в ее распоряжении. Она получит все, что захочет. Черт, даже если это означает, что я буду трахать ее миллион раз, прежде чем у меня появится шанс наконец попробовать ее на вкус. Все это будет стоить того. Схватив ее за волосы, я оттягиваю ее голову назад, заставляя посмотреть мне в глаза. Ее губы оказываются так близко, что я чувствую, как ее горячее дыхание смешивается с моим.

— Сделай все, что в твоих силах.

Дьявольский, темный блеск появляется в ее глазах, и мое лицо расплывается в ухмылке. Я думаю, что только что выпустил на волю зверя, и, черт возьми, я так рад этому. И подумать только - это она пыталась отправить меня и моих братьев обратно в ад, но я начинаю задаваться вопросом, не является ли она скорее дьяволом, чем ангелом.

Она опускается между нами и просовывает руку мне под спортивные штаны, ее маленький тугой кулачок обхватывает мой напряженный член. Удовлетворение пронзает меня. Я дрочил миллион раз с тех пор, как познакомился с этой маленькой дьяволицей, но ничто не может сравниться с ощущением ее кулака, сжимающего мой член.

Поскольку мои спортивные штаны стесняют ее движения, я приподнимаю бедра, поднимая нас обоих с матраса, прежде чем стянуть штаны, давая ей полную свободу делать все, что она, блядь, захочет.

— Срань господня, — выдыхает она, прижимаясь своим лбом к моему, пытаясь отдышаться. — Почему вы все такие огромные?

Порочная ухмылка растягивает мои губы, и, конечно, слышать, как она ссылается на размер членов моих братьев, не самое лучшее для мужского самолюбия в такой позе, но, учитывая наши странные отношения, мне придется пропустить это мимо ушей.

Чувствуя ее отчаянную потребность в прикосновениях, я поднимаю ее со своих колен ровно настолько, чтобы сорвать шорты с ее великолепных бедер, и, черт возьми, на ней нет трусиков. Она сбрасывает их, и я, не теряя времени, опускаю ее обратно, чувствуя, насколько она готова для меня.

Шейн прижимается ко мне, двигая кулаком вверх-вниз, проводя большим пальцем по моей головке, и я улыбаюсь от возбуждения, вспыхивающего в ее ярко-голубых глазах.

Она чертовски великолепна, но когда она смотрит на меня с этой дьявольской ухмылочкой в глазах, предупреждающей меня, что она собирается трахнуть меня, как чертов босс - все, что я могу сделать, это попытаться не кончить прямо ей в руку.

Шейн встает на колени, и, не в силах больше ждать ни секунды, она помещает мой член прямо у своего входа и медленно опускается на него, ее жар поглощает меня, как никогда раньше. Она стонет и задыхается, опускаясь все ниже, хватая меня за руки и впиваясь ногтями в мою кожу, пока приспосабливается к моему размеру.

Она опускается по самые яйца, и я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы.

— Черт, — рычу я, грохот вибрирует в моей груди, когда она задыхается и покачивает бедрами, приспосабливаясь. — Я скучал по этой сладкой киске.

Моя руки обвивается вокруг ее тела, путешествуя вниз, пока я не могу обхватить ее идеальную попку. Я крепко сжимаю ее, и она снова покачивает бедрами, заставляя нас обоих вздрогнуть от неоспоримого удовольствия. Она ослабляет хватку на моих руках и обнимает меня за шею, балансируя, прежде чем по-настоящему начать двигаться.

— О, черт, — шипит она, прежде чем резкий стон срывается с ее губ.

Она прыгает на мне сверху, ее скользкая киска двигается вверх и вниз по моему члену, покрывая его своим возбуждением. Ее голова откидывается назад, и я беру в рот ее упругий сосок, проводя языком по тугому бутону.

— ДА, РОМАН! — выкрикивает она, и по мере того, как она возбуждается, ее тело покрывается легкой испариной.

Она опускается на меня, и мой член содрогается, ее тугая киска легко скользит вверх и вниз по моей длине, как гребаная перчатка, созданная специально для меня, доказывая, насколько она потрясающая. Я всегда знал, что она трахается как чертова порнозвезда.

Она крепко сжимает меня, и я ослабляю хватку на ее ягодицах, скользя рукой ниже и чувствуя, где мы соприкасаемся. Мои пальцы смешиваются с ее возбуждением, и я отстраняюсь всего на дюйм, поднимая их выше к ее заднице и прикасаюсь к ней. Она задыхается, а затем стонет.

— О Боже, да, — говорит она, тяжело дыша, когда я немного сильнее надавливаю на ее попку.

Она прижимается ко мне, и я ухмыляюсь.

— Черт возьми, ты жадная маленькая штучка.

— Не отказывай мне, блядь, Роман ДеАнджелис. Дай мне именно то, что я хочу.

Я глубже проникаю в ее попку, и мне нравится, как она оживает под моими прикосновениями. Черт возьми, я не думал, что какая-либо женщина способна отдавать больше энергии, чем она уже отдает, но Шейн продолжает меня удивлять. Она взлетает, как гребаная ракета, крепче сжимая мой член, двигаясь вверх и вниз.

Она наклоняется вперед, задевая меня своим клитором.

— О, черт, — вскрикивает она, запрокидывая голову и низко постанывая. Я отчаянно хочу всадить свой заряд глубоко в ее жаждущую киску, но я ни за что не собираюсь портить шоу. Я продержусь столько, сколько ей нужно, даже если это убьет меня.

Она берет меня глубже, жестче и быстрее, и мои пальцы впиваются в ее кремовую кожу.

— Черт, Роман, — вскрикивает она. — Я сейчас кончу.

Чертовски вовремя. Не могу дождаться, когда почувствую, как она взорвется вокруг меня.

Я толкаюсь в нее, входя еще глубже, прежде чем провести языком по ее соску. Она стонет, ее глаза прикрываются, когда она насаживается еще немного, желая всего, что может получить, и, черт возьми, я не виню ее. Я заставлял ее ждать так чертовски долго.

Ее рука сжимается вокруг моей шеи, когда я притягиваю ее ближе, наши тела трутся друг о друга, пока она двигается, а когда она подается бедрами вперед и ее маленький сладкий клитор задевает меня, ее тело разрывается в диком спазме.

— Чееееерт, — стонет она, ее киска сжимается и бьется в конвульсиях вокруг меня, разлетаясь на миллион измученных маленьких кусочков. Она запрокидывает голову, ее глаза прикрываются, хватка на мне крепнет, и, черт возьми, я позволяю себе кончить, жестко входя в ее тугое влагалище, изливая все до последней капли глубоко в нее.

— Твою мать, императрица, — выдыхаю я, пытаясь отдышаться. Я трахался с самыми разными женщинами в миллионе разных поз, но ничто даже близко не сравнится с тем, как она только что заставила меня кончить.

Ее тело медленно начинает расслабляться, когда она прижимается ко мне, тяжело дыша, в то время как ее киска продолжает сокращаться.

— О Боже мой, — бормочет она, ее губы скользят по моему плечу, и я снова обвиваю рукой ее тело, прижимая ее ближе и не давая ей стечь измученной лужицей на матрас. — Это... черт.

Она замолкает, у нее нет сил закончить предложение, и я улыбаюсь, зная, что только что обрел свою вечность.

Шейн выдерживает паузу, медленно восстанавливая свою энергию, и только когда она начинает извиваться на мне, я поднимаю ее подбородок со своего плеча и ловлю ее губы своими.

— Надеюсь, ты еще не закончила, — говорю я ей, отстраняясь от нашего нежного поцелуя, прежде чем опустить ее на матрас и нависнуть над ее истощенным телом. — Потому что я хочу десерт.

Она втягивает воздух, когда я облизываю губы, и, не теряя ни секунды, я скольжу вниз по ее телу, раздвигаю эти прекрасные бедра и, наконец, накрываю губами ее сладкую маленькую щелку.

30

Шейн

Шейн

У меня дрожат колени, когда я в недоумении добираюсь до своей личной ванной комнаты. Конечно, мне привиделись последние два часа. Все это должно быть в моей голове.

Роман. Блядь. ДеАнджелис.

Святоооое дерьмо.

Я знала, что это будет хорошо, но, черт возьми, ему пришлось потратить много времени и сил, чтобы наверстать упущенное, и он наверстал! Я была с ним несколько раз, но это было либо вместе с мальчиками, либо основательная взбучка с единственной целью прочистить ему мозги. Эмоции всегда уходили на второй план, но то, что мы только что сделали... это было совсем другое. Это что-то значило, и это было именно то, на что я надеялась.

Роман ДеАнджелис наконец раскололся и признал то, что мы оба знали с самого начала: он безумно влюблен в меня, и я не хотела бы, чтобы было по-другому. Он отталкивал меня с самого первого дня, но каждый раз это только укрепляло связь между нами. Теперь единственная проблема - заставить меня признать то же самое.

Я знаю, что чувства есть, такие же как к Леви и Маркусу, но на самом деле произнести это вслух страшно. Может быть, парни все-таки намного сильнее меня. Но, честно говоря, эти три маленьких слова, возможно, и вырвались у Маркуса, но в тот момент, моя спина была прижата к двери маленькой кладовой, и меня нельзя винить за словесный понос, который вырвался у меня в ответ после такого тщательного траха.

Закрывая за собой дверь ванной, я захожу в душ, наклоняюсь и включаю струю на полную мощность, давая себе минуту, чтобы осознать все, что только что произошло.

Означает ли это, что мы с Романом теперь вместе? Я почти уверена, что это так, но когда правила устанавливает такой человек, как Роман ДеАнджелис, никогда нельзя быть уверенной на сто процентов. Все, что я знаю, это то, что в тот момент, когда он вошел в мою комнату и заглянул мне в глаза, я поняла, что время пришло. И, черт возьми, это время давно пришло.

Тихий вздох срывается с моих губ, когда я вхожу прямо под воду, слишком отвлеченная Романом, чтобы сначала проверить температуру. Вода быстро нагревается, и я снова погружаюсь в нее, подставляя голову под горячие брызги. Я вся покрыта слоем пота, и после двух часов жаркого, требовательного траха этот душ похож на сверкающую, ярко-красную вишенку на торте.

Смыв шампунь с волос, я беру мыло и намыливаю его между ладонями, и как раз в тот момент, когда я собираюсь нанести его на тело, раздается тихий стук в дверь, прежде чем она распахивается.

— Я собираюсь что-нибудь приготовить на ужин, — говорит он. — У тебя тут все в порядке?

Его глаза темнеют, когда он наблюдает, как мои руки блуждают по телу, размазывая мыло по каждому дюйму кожи.

— Я более чем в порядке, — говорю я ему, мой тон понижается при одном воспоминании о том, как его толстый член толкается глубоко внутри меня, а его губы путешествуют по моему горлу, но его язык определенно был лучшим сегодня. У этого человека есть навыки, о которых большинство могло бы только мечтать. — Все в порядке, если только тебе что-то не нужно...

Низкий стон вырывается из глубины его груди, когда моя мыльная рука скользит все ниже и ниже по моему телу.

— Блядь, — бормочет он, с трудом сглатывая, загипнотизированный моими движениями. Он поправляет свой член в штанах, и если бы не тот факт, что после ужина ему нужно подготовиться к чертовски важной деловой встрече, он, вероятно, уже был бы рядом, поставил меня на колени, а его толстый член упирался бы мне в горло. — Не искушай меня, черт возьми.

Я опускаю руку между ног, и тихий вздох вырывается из моих губ, когда мой большой палец касается клитора. Я прикрываю глаза от внезапного приступа удовольствия, но когда снова сосредотачиваюсь на Романе, его глаза пылают дикой потребностью.

— Как жаль, что ты занят, — поддразниваю я. — Мне придется позвать сюда одного из твоих братьев.

Его глаза пылают, и я смеюсь, отдергивая руку. Я более чем счастлива снова сделать это, но я бы солгала, если бы сказала, что не измотана. Меня трахали сверху и снизу, слева и, блядь, справа. Один член, два члена, три. Этой киске нужен перерыв, хотя бы на ночь.

— Иди, — смеюсь я. — Я выйду через минуту.

Его темные глаза сужаются, пока он смотрит на меня еще мгновение, но после короткой паузы он, наконец, кивает.

— Хорошо, просто позови, если тебе что-нибудь понадобится.

Теплая улыбка расплывается по моему лицу, и когда напряжение от его потребности спадает, и у него не остается ничего, кроме обожания, я снова вспоминаю, насколько все это запутано. К этому придется привыкнуть. Черт, что же мы будем говорить друг другу теперь, когда мне не нужно спорить со всем, что он говорит? Я уверена, что в конце концов мы найдем общий язык, и все встанет на свои места, но это определенно потребует адаптации.

Роман начинает уходить, и когда его взгляд опускается, он тут же погружается в глубокую задумчивость. Дверь между нами закрывается, и я тяжело вздыхаю. Он нервничает из-за сегодняшней встречи с семьей, все трое парней нервничают, но я верю в них. Они собираются завоевать преданность семьи, и Джованни не останется ничего другого, кроме как уйти.

Не желая, чтобы мальчики надолго погружались в свои мысли, я быстро заканчиваю принимать душ и хватаю полотенце. Я вытираюсь и привожу себя в порядок, прежде чем вернуться в свою комнату и найти что-нибудь из одежды: что-то, что вызовет уважения, но не будет кричать об отчаянии. Вариантов бесконечное множество, но в то же время я чувствую, что мне абсолютно нечего надеть. В конце концов, сегодняшняя встреча обещает быть грандиозной, и я хочу, чтобы она прошла идеально.

Черт, быть женщиной - отстой.

После двадцати минут раздумий я остановилась на паре черных брюк, сапогах до колена и топе. К черту все эти попытки произвести впечатление. Это слишком сложно. Я хорошо постаралась, но я не могу постоянно менять себя. Это сводит меня с ума. Кроме того, если я не нравлюсь им такой, какая я есть, то нахуй их.

Выходя из своей комнаты, я прислушиваюсь к парням. Я слабо слышу Романа внизу, на кухне, и мягкий стук барабанов Леви разносится по воздуху. Сладостный покой разливается в моей груди. Я могла бы более чем привыкнуть к жизни с парнями. Это нетрадиционно, но идеально.

Мой желудок урчит, и я начинаю спускаться к Роману, когда по коже пробегают мурашки, а в животе поселяется тревожное чувство. Моя спина напрягается, а взгляд перемещается по коридору, так как меня не покидает странное ощущение, что за мной наблюдают.

Я прищуриваюсь и делаю медленный вдох, поворачиваюсь и оглядываю коридор, чтобы обнаружить, что он совершенно пуст.

— Маркус? — Спрашиваю я, в моем тоне скользит подозрительность. Однажды у меня уже было такое странное чувство, и произошло оно за несколько мгновений до того, как трое придурков ДеАнджелис преследовали меня по замку с волками-убийцами. Это был один из самых страшных моментов в моей жизни, но больше эти засранцы меня так не достанут.

Маркус не выходит из тени, и я издаю разочарованный стон, прежде чем развернуться и продолжить путь по коридору.

— Я знаю, что ты там, Марк, — бормочу я, чертовски хорошо зная, что он меня слышит. Я продолжаю двигаться, но чувство вины захлестывает меня, и я останавливаюсь, чтобы оглянуться в тень. — Знаю, я сказала тебе, что мы с Романом просто собирались поговорить, и, думаю, даже соседи знают, чем это обернулось, но клянусь, это не меняет моих чувств к тебе.

Тишина. Полная, блядь, тишина.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь. Похоже, сегодня мы играем в игры. Маркус был собственником с самого начала наших запутанных отношений, так что я действительно не удивлена. Хотя всем было бы чертовски легче, если бы мы просто сели и обсудили все, как это делают нормальные люди.

Я ускоряю шаг и усмехаюсь про себя, чувствуя, что он не отстает от меня. Он может быть мудаком и в лучшие времена, но иногда его мудацкое поведение - это как раз тот извращенный сценарий, от которого по моим венам разливается самый сильный трепет. Теперь, если он захочет преследовать меня прямо через территорию дома и загнать в темную комнату, я буду готова к этому.

От этой маленькой грязной мысли моя улыбка становится шире, и я ускоряю шаг, видя, насколько он готов поиграть, и когда я оглядываюсь через плечо, я вижу, как его черная толстовка исчезает в открытом дверном проеме, я усмехаюсь.

— Ну-ну, — поддразниваю я, останавливаясь и оборачиваясь. — Разве не забавно, как поменялись роли?

Я возвращаюсь в комнату, готовая поймать его на месте преступления в самой извращенной игре в прятки, и как раз в тот момент, когда я достигаю открытого дверного проема, ведущего в темную комнату, из кухни доносится голос Романа.

— Ужинать, ублюдки.

Мягкий стук барабанов прекращается, прежде чем глубокий тон Леви разносится по особняку.

— Да, да, — ворчит он, раздраженный тем, что приходится остановиться. — Иду.

Я делаю шаг в темную комнату как раз в тот момент, когда другой голос прорезает тишину.

— Единственный ублюдок здесь - это ты, — кричит Маркус на весь дом, его низкий голос доносится снизу.

Мои глаза расширяются от страха, а сердце выпрыгивает из моей гребаной груди.

О, черт.

Из моего горла вырывается сдавленный крик, но прежде, чем звук успевает сорваться с моих губ, из тени выплывает темная фигура, его темные глаза смотрят прямо в мои. Он успевает рукой закрыть мне рот, и он крепко сжать мою талию.

Учащенное биение моего сердца почти причиняет боль, и я изо всех сил пытаюсь отдышаться, мой пульс оглушительно отдается в ушах. Незнакомец прижимает меня спиной к стене, освещая себе лицо лучом света и доказывая раз и навсегда, насколько я была неправа.

Этот мужчина - высокий, смуглый, красивый, с чертовски сильной хваткой, но одно я знаю точно: я понятия не имею, кто он такой. Черные дреды обрамляют его скульптурное лицо, а черные глаза смотрят на меня в ответ.

— Мы можем сделать это легким или трудным способом, — предупреждает он меня. — Закричи, и я убью твои маленькие игрушки внизу, это ясно?

Паника проникает в мою грудь, пока я пытаюсь придумать план действий. Этот человек слишком силен, чтобы я могла попытаться сбежать, но он ни за что на свете не сможет расправиться с парнями. Он один, а их трое.

Я медленно киваю, и мужчина нерешительно убирает руку с моего рта, позволяя мне сделать глубокий вдох.

— Чего ты хочешь? — Я рычу, пронзая его убийственным взглядом.

— Скажи им, что тебе нужна минутка, — требует он, его тон яростный и властный, но что-то в нем подсказывает мне, что он не собирается вытаскивать нож и убивать меня. Но могу ли я доверять ему?

Я с трудом сглатываю, не уверенная, что делать, но он точно не оставляет мне выбора. Если я закричу, то, скорее всего, буду мертва еще до того, как мальчики доберутся сюда, но если я этого не сделаю, мне придется выяснить на горьком опыте, чего он хочет.

Втягивая воздух, я готовлюсь закричать изо всех сил, когда он наклоняется ко мне, его широкая грудь прижимается к моей, как свинцовая гиря.

— Даже, блядь, не думай об этом, — предупреждает он. — У меня внизу шесть человек с тремя бомбами наготове. Братья ДеАнджелис окружены, и они, блядь, не подозревают об этом. Я предупреждал тебя, что мы можем сделать это легким или трудным путем. Что ты выберешь?

Черт.

Я ни за что на свете не собираюсь так рисковать их жизнями, и, не имея другого разумного выбора, я вздыхаю и свирепо смотрю на мудака передо мной, обращаясь к парням внизу.

— Мне нужна минутка.

— Умный ход, — предупреждает парень. — А теперь ты пойдешь со мной, и ты сделаешь это, не издав ни звука, черт возьми.

31

31

Сучья и низко расположенные ветки впиваются мне в кожу, пока слишком уверенный в себе психопат с дредами ведет меня через лес за особняком ДеАнджелисов, а двое его людей следуют за нами. Его хватка на моей руке крепкая, но он не сжимает ее, как другие в прошлом, и мне приходится задуматься, может, он не так плох, как я думаю. Глупый, но, возможно, не такой уж и плохой.

— Они убьют тебя, — предупреждаю я его, когда мы выходим с противоположной стороны леса на пустую дорогу. Два черных внедорожника стоят на обочине, и мы мчимся к ним так, что мои ноги едва поспевают за их нелепым темпом.

— Пусть попробуют, — ворчит мужчина. — Если они знают, что для них хорошо, они будут держаться подальше.

Из меня вырывается неподобающее леди фырканье, когда я пристально смотрю на мужчину.

— Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, да?

Он свирепо смотрит в ответ.

— И ты, по-видимому, тоже, — говорит он, когда мы подходим к первому внедорожнику. Он останавливается у задней двери и протягивает руку, чтобы открыть ее, прежде чем заглянуть внутрь машины. — Садись.

Все кричит во мне, чтобы я не садилась в машину, но я не пройду и фута, как они настигнут меня, и я не хочу видеть, что произойдет, если я попытаюсь сделать что-то, что они не оценят. Кроме того, у меня в руке GPS-трекер, и хотя я никогда не проверяла с ребятами, работает ли он, я должна верить, что они знают, что делают. Они придут за мной, вопрос только в том, сколько времени им понадобится, чтобы понять, что меня нет?

Я забираюсь на заднее сиденье машины, не слишком впечатленная тем, что внутри меня уже ждет другой мужчина. Я стараюсь держаться в стороне, но когда рядом со мной пристраивается этот придурок с дредами, у меня не остается другого выбора, кроме как переместиться в центр.

Ужас расцветает в моей груди, когда я смотрю, как двое других мужчин забираются на передние сиденья машины, и, прежде чем я успеваю опомниться, водитель трогается с места со скоростью миллион миль в час. Другой внедорожник следует за нами, и мои брови приподнимаются. Я не знала, что там кто-то есть. Я решила, что эта машина для тех, кто еще остался в особняке.

Мы сворачиваем на нескольких улочках, прежде чем, наконец, выезжаем на главное шоссе, и я не упускаю из виду то, как водитель вдавливает педаль в пол, давая внедорожнику столько газа, сколько он может выдержать, и мчится по дороге, как долбаный реактивный самолет.

Три других черных внедорожника выстраиваются в ряд, и моя спина напрягается, я оглядываюсь по сторонам, когда мы превращаемся в нечто вроде конвоя.

— Что, черт возьми, это такое? — Требую я ответа несмотря на то, что знаю, что я абсолютно не в том положении, чтобы задавать вопросы.

Никто мне не отвечает, но я и не ждала этого. Поэтому я сижу в тишине, отмечая каждый поворот и каждую мелкую деталь, о которой мне хотелось бы знать в любой другой раз, когда меня забирали против моей воли. Хотя, признаюсь честно, эти парни не надели на меня наручники и не надели мешок на голову, и это либо очень мило с их стороны, либо чертовски глупо. Я еще не решила. В любом случае, "Похищение 101" говорит о том, что эти придурки - любители. Парни никогда бы не совершили такой глупой ошибки... если только они не планировали сохранить эту маленькую встречу в тайне... или, может быть, они не планируют оставлять меня в живых достаточно долго, чтобы это имело значение.

Черт.

Мы едем около часа, прежде чем машина сворачивает на заброшенную грунтовую дорогу, и нервы простреливают мне вены. Мы должны быть недалеко от того места, куда, черт возьми, направляемся. Проходит еще пятнадцать минут, и я начинаю волноваться. Если они везут меня куда-то, чтобы выманить парней, то какой смысл прятаться так далеко? Они только усложняют себе задачу.

Я сжимаю руки в кулаки на коленях, а чувак с дредами наблюдает за мной, отмечая каждую странную причуду и реакцию, словно пытаясь понять меня. Я отключаюсь от него, и через десять минут, которые, кажется, продолжаются целую вечность, грунтовая дорога улучшается и превращается в гравийную.

Внедорожник замедляет ход, и я выглядываю в окно, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь завесу пыли, поднимающуюся из-под шин впереди идущих машин. По обе стороны дороги начинают появляться старые, покосившиеся здания, и я хмурю брови, понимая, что это какой-то заброшенный город. Здесь есть старая заправочная станция, старый продуктовый магазин и что-то похожее на танцевальную студию. Эти места выглядят так, как будто они не видели дневного света более ста лет, и я не могу не задаться вопросом, что случилось с этим маленьким городком, из которого все уехали, да еще и всего в часе езды от цивилизации. Почему его до сих пор не купил какой-нибудь крупный застройщик и не превратил в торговый центр или закрытый комплекс? У этого места определенно есть потенциал и пространство. Лично я была бы рада эпическому аквапарку, но это всего лишь я.

Мы въезжаем все глубже в этот странный, заброшенный город, пока колонна машин, наконец, не начинает замедлять ход. Мы въезжаем на старую фабрику, которая выглядит так, как будто в прошлой жизни на ней могли печатать миллионы газет, но сейчас она просто стоит здесь и ждет, когда рухнет.

— Выметайся, — говорит парень с дредами, его пальцы сжимают дверную ручку.

Он выходит на пыльную фабрику, и я следую за ним, щурясь от позднего полуденного солнца, которое светит через разбитые окна. Частицы пыли мелькают на свету, и, когда вокруг меня формируется группа мужчин, я начинаю оглядываться по сторонам. На большой фабрике больше никого нет, но это не значит, что мы одни.

Какого черта им от меня нужно?

Мужчины останавливают меня в центре здания фабрики, и моя грудь сжимается от осознания того, что осталось всего несколько мгновений до того, как я узнаю причину, по которой они привезли меня сюда. Нас окружает тишина, и с каждой секундой она становится все громче. Я могу услышать, как падает булавка.

Из глубины фабрики доносится знакомое цоканье каблуков по грязному бетону. Звук становится громче с каждым шагом, и мое сердце колотится быстрее. Это определенно женщина, но кто? И что ей от меня нужно?

Я иду на стук каблуков, вглядываясь в тень, и, сделав еще три шага, наконец вижу ее.

Ко мне с важным видом подходит красивая женщина в черном коктейльном платье на бретельках, которое идеально облегает ее изящные изгибы. Она старше меня, скорее всего ей около сорока пяти, но выглядит ни на день старше тридцати. Ее темные волосы собраны в аккуратный пучок, а мягкий, естественный макияж создает атмосферу "Не связывайся со мной".

Эта женщина - крутая, и, хотя я никогда не встречала ее раньше, у меня есть неприятное чувство, что я знаю, кто это.

Джиа Моретти.

— С тобой нелегко связаться, — говорит она, окидывая взглядом каждый сантиметр моего тела и беззастенчиво оценивая меня. Ее губы сжимаются в тонкую линию, а взгляд сужается, и когда она наконец кивает и в ее глазах мелькает огонек одобрения, у меня в животе все сжимается. — Ты знаешь, кто я?

Мой взгляд сужается, я уверена, что у нее есть какой-то дерьмово продуманный план, как использовать меня против мальчиков.

— Я знаю, кто ты, — говорю я ей, пытаясь сделать вид, что мысль о том, чтобы находиться в присутствии этой женщины, не пугает меня до чертиков. — Я не знаю, чего ты хочешь от меня, но я точно знаю, что у тебя должна быть пара яиц эпического размера, чтобы забрать меня прямо из особняка ДеАнджелисов. Подобный подвиг не пройдет бесследно.

Джиа мгновение наблюдает за мной, ее взгляд сузился.

— Это угроза или комплимент?

Мои губы сжимаются в линию, и я пожимаю плечами.

— Понятия не имею. Воспринимай это как хочешь, — говорю я ей, прежде чем указать на свои запястья. — Я предполагаю, что, поскольку я не скована и не с завязанными глазами, я здесь не как заключенная.

— Нет, — наконец говорит она. — Ты не пленница. Просто гость.

Обдумывая ее слова, я нерешительно делаю шаг вперед, выходя из центра круга, созданного ее приспешниками, и не удивляюсь тому, что они шагают вместе со мной.

— Аааа, — говорю я, выгибая бровь. — Может, я и не пленница, но и не гостья.

— Можешь ли ты винить моих людей за то, что они настороженно относятся к тебе? — спрашивает она. — Мы наблюдали за тобой очень долгое время. Любая женщина, способная заставить Джованни ДеАнджелиса трястись от страха и привлечь внимание всех трех его сыновей, - это женщина, которую я должна знать.

Неуверенность трепещет в моей груди.

— Что значит - вы наблюдали за мной? Откуда ты вообще знаешь, кто я?

Она делает шаг ко мне, властно вздернув подбородок.

— Я многое знаю, мисс Мариано, в том числе, что вы хладнокровно убили своего отца и зарезали одного из моих людей бензопилой.

Я качаю головой, когда воспоминание о том, что я сделала с Джеймсом, проносится в моей голове. Это было жестоко и хладнокровно. Это было похоже на тревожный звоночек, говорящий мне, как низко я пала, но это также было сделано в уединении на игровой площадке в замке парней. Она никак не может об этом знать.

— Как… откуда ты об этом знаешь?

— Когда ты окажешься на моем месте, то поймешь, что люди любят предлагать информацию в обмен на…

— Жизнь? — Я усмехаюсь, обрывая ее.

— Именно так, — говорит она. — А теперь скажи мне, почему ты решила, что нужно убить одного из моих людей?

Паника захлестывает меня, и я с трудом сглатываю, опасаясь, что одно неверное слово, слетевшее с моих губ, может привести к тому, что пуля пролетит прямо через мою голову.

— Он был никем, просто каким-то богатым мудаком, который думал, что ему сойдут с рук ужасные вещи, — объясняю я. — Он похитил женщину из ее дома и насиловал ее бесчисленное количество раз. Я спасла ее от него, и когда он подумал, что может прийти за мной, мы вскользь дали ему понять, что такое поведение недопустимо. Это было простое недоразумение.

Она прищуривается, но крепко сжатая челюсть ничего не выдает.

— И что случилось с той женщиной?

Я качаю головой. Я ни за что на свете не собираюсь раскрывать какую-либо информацию о Жасмин.

— Эта женщина тебя не касается. Она прошла через ад и заслуживает спокойной жизни, — говорю я, пристально глядя на нее, предупреждая, чтобы она отступила. — А теперь, пожалуйста, скажи мне, в чем дело.

— Ты дерзкая, — размышляет она. — Мне это нравится.

Не зная, что на это ответить, я игнорирую ее комментарий и пытаюсь подтолкнуть ее вперед.

— Мы с тобой обе знаем, что у тебя поджимает время. Братья ДеАнджелис отслеживают каждый мой шаг, и они, без сомнения, будут здесь с минуты на минуту. Итак, я предлагаю тебе сказать то, что должно быть сказано, прежде чем они придут и обрушат адский дождь на это место.

На ее губах заиграла улыбка, и она кивнула.

— Ты умная девушка, Шейн. Упрямо глупая, но умная. Ты быстро разобралась в этом мире и приспособилась выживать. Многие другие женщины до тебя не заходили так далеко. Но ты права, печально известные братья ДеАнджелис скоро будут здесь, и я уверена, что им будет что сказать, когда они прибудут.

— Почему у меня такое чувство, что это нечто большее, чем желание отомстить за убийство одного из твоих людей?

Она делает шаг ко мне и медленно обходит вокруг.

— Потому что так оно и есть, дорогая, — пробормотала она, наклонившись, чтобы прошептать мне это на ухо. Она завершает свой круг, пока снова не встречается со мной взглядом. — Джеймс был проблемой с того дня, как вступил в мои ряды. Ты оказала мне услугу, отняв у него жизнь.

— Тогда, полагаю, ты у меня в долгу.

Джиа смеется и качает головой.

— Давай проясним одну вещь, — начинает она. — Я никому ничего не должна. Ты лишила Джеймса жизни ради собственного удовольствия. Тот факт, что это выгодно мне, - чистая случайность.

Я вздохнула. Я могла бы предвидеть это за милю.

— У него были дела с Джованни.

— Я прекрасно осведомлена о его неблагоразумии, — говорит Джиа, ее глаза темнеют от гнева. — Однако я притащила тебя сюда не для того, чтобы говорить о Джеймсе. Мы здесь ради тебя.

Я хмурюсь.

— Меня?

— Да, — говорит она, снова подходя ко мне. — Как ты думаешь, почему Джованни вообще забрал тебя к себе?

Я отстраняюсь, мне неловко от того, как близко она стоит.

— Потому что мой отец задолжал ему по игровому долгу. Я была его платой.

Джиа усмехается.

— Это и есть та чушь, которую они тебе скормили? — требовательно спрашивает она, качая головой и раздраженно закатывая глаза. — Что за глупости. Джованни нацелился на тебя, потому что узнал, что ты моя биологическая дочь, единственная наследница состояния Моретти, и ты унаследуешь мое положение на вершине семьи Моретти. Он намеревался выдать тебя замуж за своего старшего сына, чтобы получить доступ ко мне и моей семье.

Я таращусь на нее, моя челюсть отвисает до пола.

Что за хуйня?

32

32

Она ненормальная, у нее в голове полный пиздец.

— Э-э-э... что? — говорю я, смех клокочет у меня в горле. Моя мать? Да что с этой сукой не так? — Еще раз?

— Ты слышала меня, дитя мое, — говорит она, не впечатленная моим ответом. — Я твоя мать. Я родила тебя в маленьком отеле в самом сердце Сиэтла двадцать два года назад. Никто не должен был знать о твоем существовании. Семья Моретти набирала силу, и у нее было много врагов. Это было неподходящее время для воспитания ребенка, ты стала бы мишенью, а я не могла этого допустить. Такая жизнь не для ребенка.

Я тяжело сглатываю, пытаясь смириться со всем. Я никогда не знала, кем была моя мать. Мой отец никогда не говорил о ней, но я еще в юном возрасте научилась не задавать ему вопросов, особенно тех, которые, по его мнению, меня не касались.

— Ты моя мать? — Я повторяю.

Она кивает, выдерживая мой пристальный взгляд.

— Да.

Мое сердце бьется чуть быстрее, когда я пытаюсь понять, что на самом деле значит быть дочерью Джии Моретти.

— Ты моя мать, и ты подумала, что отправить меня жить с моим отцом было лучшим решением для меня?

Она снова кивает.

— Да, твой отец был уважаемым человеком. У него был хороший дом, и у него все было в порядке с финансами, плюс я снабдила его достаточным количеством наличных, чтобы обеспечить тебе хорошую жизнь. У тебя было все, что тебе было нужно. Частные школы, хорошая одежда, машина. Как ты смеешь намекать, что я не принимала близко к сердцу твои интересы.

Раскатистый смех вырывается из глубины моего живота, когда я становлюсь совершенно ошеломленной каждым нелепым комментарием, слетающим с ее губ.

— Мой отец был жестоким пьяницей, — говорю я ей. — Он проиграл все до последнего цента, что у нас были. Я не ходила в частные школы, у меня не было ни модных машин, ни одежды. По ночам я пряталась в своей комнате, чтобы меня не били, а завтрак ела из ближайшего мусорного бака, чтобы не умереть с голоду. К тому времени, когда я стала подростком, я запирала свою дверь, потому что была слишком чертовски напугана тем, что он войдет. Ты мне ничего не дала. Я страдала каждый гребаный день, и у меня есть шрамы, подтверждающие это.

Джиа подходит ко мне, хватает за подбородок, чтобы поднять мой взгляд на нее. В глубине ее глаз клубится гнев, хотя что-то подсказывает мне, что она не причинит мне вреда.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Я вырываюсь из ее хватки, тот же самый огненный гнев горит в моих венах.

— Ты взяла не того ребенка, леди. Я не принцесса мафии из частной школы.

Я собираюсь повернуться, когда слышу звук шин, проносящихся по гравийной дороге, и меня охватывает облегчение. Что бы это ни было, черт возьми, это скоро закончиться. Мальчики отвезут меня домой, и я смогу притвориться, что не слышала ни единого чертова слова, или что ее глаза не были до ужаса похожи на мои.

Охранники Джии вздрагивают, когда парни выходят из машины и направляются ко мне, их глаза быстро сканируют меня, чтобы убедиться, что мне не причинили вреда.

— Не делайте глупостей, — предупреждает она их, когда они подходят ближе. — У вас уже хватило наглости прийти сюда.

Взгляд Романа устремляется на Джию, и я хмурю брови, замечая, как непринужденно они двигаются. Почему они не ворвались, как обычно? Почему у них еще нет оружия в руках?

— У тебя хватило наглости ворваться в наш дом и забрать то, что принадлежит нам.

— Вам? — Она смеется, глядя, как все трое парней проходят прямо через кольцо охранников, и ни один из них не пытается их остановить. — Вы похищаете мою дочь и ожидаете, что я буду стоять в стороне и смотреть, как вы развращаете ее?

Маркус подходит ко мне и берет меня за руку, молча давая понять, что я в безопасности, но я поворачиваюсь к ним лицом, и мой взгляд скользит по каждому из их виноватых выражений.

— Вы знали об этом, не так ли? — Требую я, выплевывая слова на каждого из них и вырывая свою руку из руки Маркуса, когда яростная волна предательства обрушивается на меня, одним махом разрушая доверие, которое я испытывала к мальчикам. — Как вы могли не рассказать мне о чем-то подобном?

Леви сжимает челюсти, его взгляд переходит на Джию, а затем возвращается к моему.

— Это было частью сделки. Мы защищаем тебя от Джованни, и она позволяет тебе оставаться с нами.

Я смеюсь, обхватив рукой живот.

— Позволяет мне? — Я усмехаюсь, переводя яростный взгляд на женщину, которая предположительно является моей матерью. — Ты не имеешь права позволять мне что-либо делать. Может, в моих венах и течет твоя кровь, но ты мне не мать.

— Как ты смеешь, — выплевывает она. — Я проверяла тебя каждый месяц. Я оплачивала твою жизнь.

— Ну, ты проделала фантастическую работу, — усмехаюсь я, поворачиваясь обратно к парням. — Садитесь, блядь, в машину. Нам, видимо, нужно кое-что обсудить.

В их взглядах снова мелькает чувство вины, и я толкаю Маркуса в бок, чтобы заставить его двигаться, но Джиа делает шаг вперед, останавливая наш побег.

— Ты никуда не уйдешь, пока я с тобой не закончу.

Я оглядываюсь через плечо, раздражение придает мне глупой храбрости.

— Ты закончила со мной в ту же секунду, как отправила меня жить к отцу. Ты сама сказала, что набирала силу. У тебя были средства, чтобы воспитать меня в подходящей обстановке и обеспечить мою безопасность. Черт возьми, ты когда-нибудь слышала о школе-интернате? Вместо этого ты предпочла отослать меня к мужчине, которого едва знала. Признайся, ты просто не хотела быть моей матерью. Ты хотела избавиться от своей ошибки и прожить свою жизнь на вершине мира.

Джиа качает головой, и что-то вспыхивает в глубине ее глаз.

— Я не знала, что твой отец издевался над тобой. Если бы я знала, я бы вмешалась. Один из моих людей встречался с твоим отцом раз в месяц и возвращался с полным отчетом. Очевидно, кто-то предал мое доверие, и я займусь этим вопросом. — Она подходит ко мне и берет за руку, тепло наполняет ее глаза. — Я знаю, ты не хочешь мне верить, но ты ошибаешься. Я бы бросила все, чтобы вернуться и стать матерью, которую ты всегда заслуживала.

Искренность льется из нее, и мои глаза наполняются слезами.

— Что было такого ужасного в том, чтобы растить меня рядом с собой? — Шепчу я, преодолевая комок в горле.

Джиа смотрит на мальчиков рядом со мной и качает головой.

— Посмотри на них, — говорит она. — Посмотри, в какой жизни они выросли. Они научились убивать людей раньше, чем водить машину. Как я могла обречь на такую же участь свою единственную дочь?

Я тяжело сглатываю и смотрю на парней: часть меня понимает, что она права, а другая часть отчаянно мечтает, чтобы у меня была та жизнь, которая всегда должна была быть.

— Не знаю, как ты, — бормочу я. — Но когда я смотрю на них, я вижу трех невероятно сильных мужчин, которые преодолели все трудности. Они не слабые из-за того, что выросли со своим отцом, им просто пришлось узнать истинное значение того, что нужно для выживания, намного раньше, чем кому-либо другому, и из-за этого они сильнее всех, кого я когда-либо знала.

Джиа наблюдает за мной любопытным взглядом, и от ее напряженного взгляда я готова расклеиться.

— Ты влюблена в этих троих мужчин, не так ли?

Я киваю, зная, что она видит это так же ясно, как и я.

Она вздыхает и бросает быстрый взгляд на прихвостня с дредами.

— Это будет проблемой.

Охранник кивает ей в ответ, и она возвращает взгляд на меня. Затем без лишних слов охранник с дредами поднимает пистолет и в течение двух секунд выпускает пять идеальных пуль, каждая из которых попадает прямо в глаза оставшимся в комнате охранникам.

Они падают на землю, и мои глаза вылезают из орбит.

— Какого черта? — Я визжу, и Маркус хватает меня и дергает себе за спину, все трое парней с пистолетами наготове: два нацелены на Джию, в то время как третий нацелен на единственного оставшегося охранника.

— Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем этого, — говорит Джиа, нисколько не обеспокоенная направленными на нее пистолетами парней. Она тяжело вздыхает и фокусирует на мне свой тяжелый взгляд. — Я больна, Шейн, — наконец произносит она, объясняя мне, ради чего проделала весь этот путь. Мальчики застывают рядом со мной, и я хмурю брови, не понимая, что происходит. — У меня остался год, может быть, два, и когда это произойдет, от тебя будут ожидать, что ты займешь мое место.

Ужас разрывает меня на части, но прежде, чем я успеваю сказать ей, как я сожалею о ее болезни, а также сказать ей, что она сумасшедшая, если думает, что я займу ее место главы семьи Моретти, она продолжает.

— Семья ДеАнджелис - наш злейший враг на протяжении поколений. Мне требуется большое самообладание, чтобы не наставить на них пистолет сейчас и не оборвать их жалкие жизни, однако из уважения к тебе я этого не сделаю. Но проблема в том, что в тот момент, когда ты займешь мое положение главы семьи, все твои маленькие грязные секреты будут раскрыты, и в тот момент, когда они обнаружат твою романтическую связь с этими мужчинами, ты будешь зарезана, как животное.

Мой взгляд перемещается на мертвецов вокруг нас.

— Так вот почему они мертвы? — Спрашиваю я.

Джиа кивает.

— Я не могу рисковать, чтобы об этом стало известно.

— Что ж, блядь.

— Вот именно.

Между нами воцаряется молчание, а на мои плечи ложится тяжесть. Я до сих пор не знаю, как отношусь к тому, что самая опасная женщина на планете - моя мать, и уж точно не знаю, как отношусь к тому, что она больна и умрет в ближайшие два года и заставит меня пройти долгий путь через ад на ее место. Понятно, что именно поэтому она пришла ко мне, но от всего этого у меня в груди все сжимается и трудно дышать.

Не уверенная, что делать дальше, я благодарна Леви за то, что он задал вопрос, ответ на который мы все хотим знать.

— И что теперь? — спрашивает он. — Мы чертовски уверены, что не отдадим ее.

Джиа качает головой, ее глаза постоянно возвращаются к моим.

— Я не хочу, чтобы вы ее отдавали, — говорит она мальчикам. — Я хочу, чтобы вы продолжали оберегать ее, продолжали любить ее, продолжали давать ей жизнь, которая всегда была ей предназначена. — Она замолкает и снова делает шаг ко мне. — Просто знай, что я всегда буду наблюдать, всегда скрываться, и когда придет время, я найду тебя снова.

С этими словами она кивает своему охраннику, и они вдвоем начинают идти к выходу из старой фабрики, но как только они собираются выйти через большие двери, я мчусь за ней.

— Подожди, — кричу я, останавливая их обоих. Джиа оглядывается с надеждой в глазах, и что-то ломается внутри меня. — Ранее ты сказала, что со мной было трудно связаться. Что ты имела в виду? Ты пыталась связаться со мной раньше?

Она кивает, и на ее губах появляется ласковая улыбка.

— Да, — говорит она. — Однако твои мальчики возвели вокруг тебя настоящие стены.

— Что ты имеешь в виду?

Она пожимает плечами, пытаясь вспомнить ситуацию.

— Совсем недавно мои люди вытащили ту беременную женщину из камеры Джованни.

— Что? – Спрашивает Роман, его глаза расширяются, и он делает шаг вперед ко мне, он протягивает руку и прижимает ее к моему животу, как будто ему нужно физическое прикосновение, чтобы удержаться на земле. — Фелисити была у тебя?

— Она была твоей? — Спрашивает Джиа, ее взгляд ожесточается из-за того, что ее прервал не кто иной, как ДеАнджелис. — Я так и думала, что этот ребенок принадлежит одному из вас.

— Что ты с ней сделала? — Требует Роман.

Джиа пожимает плечами, ничуть не обеспокоенная отношениями Романа с Фелисити.

— Ничего необычного. Она знала замок, и мы решили, что она будет нашим лучшим шансом получить доступ к Шейн. Мы освободили ее из камеры твоего отца и сказали ей, что если она сможет вытащить Шейн, то сможет сбежать, спасая свою жизнь. Мы дали ей пистолет, паспорт и машину для побега. У нее было все необходимое для успеха, но она все равно потерпела неудачу. Она была слаба.

Роман делает шаг вперед, и охранник вздрагивает.

— Ее схватили и отправили обратно в камеру гнить. Ты могла бы спасти ее.

В глазах Джиа вспыхивает ярость, и она надвигается прямо на Романа, он резко возвышается над ней, как и надо мной, но все же ей удается казаться намного выше.

— Я позволила ей уйти, даже после того, как она провалила свое единственное задание. Я отпустила ее. Мои люди не преследовали ее в лесу. Это не моя вина, что ее снова схватили, и уж точно не моя вина, что вы трое были слишком глупы, чтобы пойти за ней.

— Что ты только что сказала?

— Ты слышал меня, — огрызается она. — В ту ночь в лесу были не только люди твоего отца. Ты вырезал мою семью вместе с его, чего я никогда не забуду.

— Не веди себя так, будто я здесь злодей, — предупреждает он ее. — Ты привела своих людей на мою территорию. Я не виноват, что их убили, это твоя вина. Ты знаешь правила.

Убирая руку Романа со своего живота, я протискиваюсь между ними, сильно толкая Романа, поскольку, давайте посмотрим правде в глаза, у меня недостаточно большие яйца, чтобы толкнуть Джию.

— Ладно, думаю, все, что нужно было сказать, уже сказано, — говорю я им, кивая Маркусу и Леви, чтобы они забрали своего брата, прежде чем он прорвется мимо меня и начнет еще одну войну, в которой мы не в состоянии участвовать.

Они подходят и оттаскивают Романа назад, и Джиа делает то же самое, давая мне пространство, прежде чем обратить на меня свой разгоряченный взгляд и явно пытаясь успокоиться.

— Было бы разумно держать знание о своей родословной при себе, — предупреждает она меня. — Никому не пойдет на пользу, если станет известно, что у меня есть дочь. Есть много злых мужчин, желающих занять мое место, но единственный человек, которого я вижу достаточно сильным, чтобы возглавить такую семью, как моя, - это ты.

Я киваю, и она делает еще один шаг назад.

— Вам лучше убраться отсюда, — говорит она. — Разве вам не нужно спешить на важную встречу?

Маркус застывает вместе с двумя другими и расправляет плечи перед Романом.

— Откуда, блядь, ты знаешь о нашей встрече?

Она показывает ему большой палец вверх.

— Отличная работа по правдоподобному отрицанию, — поддразнивает она. — Золотая звезда для тебя. — Видя его непонимающее выражение лица, она закатывает глаза. — Я Джиа Моретти из семьи Моретти. Моя работа заключается в том, чтобы знать, когда мои враги падают, а вы трое, несомненно, падете. Это был смелый шаг, надо отдать вам должное, но я слишком много лет противостояла вашему отцу. Он снова поднимется, и когда он это сделает, вам троим лучше быть начеку... если я не опережу его.

Джиа ухмыляется, намекая на то, что по крайней мере один из мужчин семьи ДеАнджелис снабжает ее информацией, и, черт возьми, мальчикам это ни капельки не нравится.

Не сказав больше ни слова, Джиа быстро исчезает со своим охранником с дредами, оставляя мне только одно - проклинать этих троих ублюдков, пока у меня из горла не пойдет кровь.

Я медленно поворачиваюсь, во мне закипает гнев, и когда я встречаю их тяжелые взгляды и вижу, как вина разливается по их красивым чертам, я делаю глубокий вдох, чертовски хорошо понимая, что сейчас из глубины меня вырвутся несколько чертовски длинных фраз, и мне понадобится вся помощь, которую я смогу получить.

— ЧТО, БЛЯДЬ, С ВАМИ НЕ ТАК, УБЛЮДКИ? — Требую я. — ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО ДЖИА, БЛЯДЬ, МОРЕТТИ МОЯ ГРЕБАНАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ МАТЬ, И ВЫ НЕ СКАЗАЛИ НИ СЛОВА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ? БЛЯДЬ!

Роман испускает тяжелый вздох и делает шаг от своих братьев, оказываясь прямо передо мной. Его пальцы касаются моей руки, и я отстраняюсь от него, предательство обжигает меня, как никогда раньше.

— Давай же, — бормочет он, его братья нерешительно следуют за ним, более чем готовые к тому, что я надеру их сучьи задницы. — Ты можешь проклинать нас в машине, но Джиа права. Нам нужно вернуться домой, пока мы не пропустили эту встречу, иначе мы потеряем их навсегда, и все, ради чего мы работали, пойдет прахом.

Я смотрю на него снизу вверх, мой острый взгляд буравит его жидкие лазеры.

— Отлично, — говорю я ему. — Но за рулем буду я, и тебе лучше поверить, что я собираюсь выместить все на машине, и ни на секунду не думай, что тебе удастся вставить хоть одно гребаное слово. Вы трое будете сидеть сзади в полной тишине, а я буду проклинать ваши сучьи задницы, пока у меня не пересохнет горло. Поняли?

Они все кивают, и я разворачиваюсь на пятках, направляясь обратно к черному внедорожнику, только чтобы увидеть машину Джии, выезжающую с задней части участка.

— Поторопитесь, блядь, — говорю я придуркам за моей спиной. — Залезайте, пока я вас здесь не оставила.

И вот так я стремительно обхожу машину и сажусь на водительское сиденье, при этом мне приходится сдвинуть кресло вперед, чтобы иметь возможность дотянуться до педалей. Я нажимаю на кнопку автоматического запуска, и двигатель с ревом оживает, когда три жалких ублюдка, которые решили, что это хорошая идея - предать мое доверие, скользят на заднее сиденье. Едва за Маркусом закрывается дверь, я нажимаю на газ и, не теряя времени, позволяю им ощутить весь мой гнев.

33

33

Дорогие "Ламборгини" и "Феррари" загромождают дорогу перед домом, когда я останавливаю внедорожник у особняка семьи ДеАнджелис.

— Черт, — бормочет Маркус, и это первое слово, которое он произносит за всю обратную дорогу. — Ты что, не можешь припарковаться сбоку или еще где-нибудь? Все эти ублюдки увидят, как мы вместе вылезаем с заднего сиденья, словно кучка провинившихся школьников.

— Выметайся на хрен, пока я не устроила сцену, — говорю я ему, мое горло першит от того, что я орал на них последний час.

Члены семьи, которые выглядят так же, как они, наблюдают за ними с верхней ступеньки лестницы, и я ухмыляюсь, глядя на легкое смущение, наполняющее их вены. Впрочем, это ненадолго. Они на вершине пищевой цепочки. Их можно застать со штанами на лодыжках, трахающими пирог с заварным кремом и поющими "У Мэри был маленький барашек", и они все равно будут выглядеть как самые смертоносные мужчины на земле.

Маленькие победы, верно?

Роман и Маркус идут впереди, пока Леви ждет меня, не желая, чтобы я входила одна в особняк, полный убийц с сомнительной моралью из мафии ДеАнджелис. Его рука прижимается к моей пояснице, и когда он ведет меня вверх по парадной лестнице, я обнаруживаю, что прижимаюсь к нему еще теснее.

— Можем ли мы отложить все в сторону и выступить единым фронтом, хотя бы на следующие несколько часов? — спрашивает он низким и приватным тоном. — Тогда, я клянусь, после этого ты можешь вернуться к ненависти к нам.

— К счастью для вас, — мрачно бормочу я, — у меня слишком болит горло, чтобы продолжать проклинать ваши сучьи задницы.

— Хорошо, — говорит он, натянуто улыбаясь какому-то чуваку, задержавшемуся на лестнице. — После этой встречи я найду что-нибудь, чтобы успокоить твое горло, и мы сможем объяснить, как мы узнали о твоем… происхождении.

Я стону и замираю, останавливая его, когда смотрю в его притягательные темные глаза.

— Если кто-нибудь там узнает...

— Они убьют тебя, — прямо говорит он, заканчивая мое предложение. — Ты не можешь проговориться. Эти парни... они делают вид, что храбрые, но когда дело доходит до Джии Моретти, они до смерти напуганы. Она не из тех, с кем наши люди хотят связываться, и до сих пор мы счастливо жили бок о бок. Хотя наша семья значительно больше, ее семья - новая марка жестокости, и это говорит о многом. Она не умеет прощать, и тот факт, что она просто стояла и позволяла Роману так выражаться в ее адрес, говорит о многом. У нее большие планы, и по какой-то причине я и мои братья нужны ей живыми.

Паника трепещет в моей груди, когда я поднимаю взгляд на верхнюю ступеньку и вижу, что Маркус и Роман наблюдают за нами, убеждаясь, что с нами все в порядке.

— Она собирается прийти за нами?

Леви сжимает губы в тонкую линию и медленно качает головой.

— Нет, я так не думаю. У меня не было большого опыта общения с этой женщиной, но я верю, что она искренна в своих чувствах к тебе, и я не думаю, что она сделает что-либо, чтобы поставить под угрозу эти отношения, по крайней мере, пока.

Черт.

Я с трудом сглатываю и киваю, прежде чем продолжить подниматься по лестнице. Роман и Маркус ждут нас, и мы, как один, проходим через двери и обнаруживаем, что фойе заполнено телами. Я втягиваю воздух. Я ожидала многого, когда шла сюда, но по какой-то нелепой причине я не ожидала, что они набросятся на нас у входной двери.

— Блядь, — выдыхаю я, оглядывая все лица, которые поворачиваются в нашу сторону, раздраженные тем, что их задержали. — Вас бы убило, ребята, если бы вы заперли дверь, прежде чем идти за мной?

— Они бы нашли способ проникнуть внутрь независимо от того, была заперта дверь или нет, — бормочет Роман, выдавая фальшивые улыбки и бросая любопытные взгляды, гадая, кто из этих ублюдков закончит ночь ударом ножа им в спину. У меня есть несколько догадок, но никогда нельзя быть слишком уверенной.

Нервы сжимаются глубоко в моем животе, когда мы проходим через официальную столовую, и я не могу не заметить несколько знакомых лиц с бала, состоявшегося несколько ночей назад. Но в отличие от бала, сейчас эти лица полны опасений, поджатых бровей и хмурых взглядов.

Напряжение наполняет комнату, но это напряжение ничто по сравнению с ощущением, которое ты испытываешь, входя в пустую столовую и обнаруживаешь дедушку мальчиков, сидящего во главе стола, как будто ему там самое место.

Роман глубоко вздыхает, и я следую за парнями, пока они проходят через экстравагантную комнату, устремив все взгляды на деда. Я не упускаю из виду, что плечи каждого из них отводятся назад, а напряженные мышцы под ними становятся жесткими и твердыми.

— Дедушка, — бормочет Роман в знак приветствия, явно не слишком взволнованный тем, что снова видит его так скоро после бала, но не то чтобы этой встречи можно было избежать.

Старик откидывается в кресле, большим пальцем перебирая тяжелые золотые перстни на пальцах, и ставит на стол стеклянный стакан.

— Что эта девушка здесь делает? — он требует ответа, его смертоносный взгляд скользит по мне с отвращением, так сильно напоминая мне Джованни. — Эти встречи закрыты для женщин, и особенно для нынешней шлюхи месяца. Уберите ее.

Маркус смеется.

— Этого не случится, — говорит он, когда мы подходим к их дедушке. Трое парней обступают его, окружая его кресло и заставляя его нервно шарить глазами по ним. Я отхожу в сторону, не желая мешать этому поединку.

Маркус наклоняется, нависая рядом с дедушкой.

— Шейн остается, а вот ты... ты на нашем месте.

Их дедушка усмехается и отодвигает стул, прежде чем встать и повернуться к ним лицом, не осмеливаясь покинуть свое главное положение в комнате.

— Вы трое - шуты, дети, просто играющие в переодевания, — прошипел он, и оскорбление тут же отскочило от них. — Вы не готовы возглавить эту семью. Итак, где ваш отец? Что вы с ним сделали?

Леви ухмыляется и наклоняет голову таким жутким образом, что у меня по спине бегут мурашки.

— Да ладно, старик, — бормочет он. — Ты пытался избавиться от нашего отца с того самого дня, как он тебя выгнал, но, признаюсь честно, с твоей стороны было смело появиться на балу. Скажи, ты пришел только потому, что знал, что его тут не будет? По мне, так это трусость.

Глаза старика вспыхивают яростью, когда он выходит из-за стула, чтобы ткнуть Леви пальцами в грудь.

— Не забывай, кто основал эту семью, — рычит он. — Без меня у вас троих ничего бы не было. Я построил эту семью; я был тем, кто пришел к власти. Я приложил усилия, а твой отец взял все прямо из моих рук, словно имел на это право. Он не знает, что значит управлять империей, и вы, трое самодовольных сопляков, тоже. Вы думаете, что можете ворваться сюда и претендовать на место во главе моего стола, так подумайте еще раз. Это мой дом, моя семья, моя кровь, и вы уйдете, пока не опозорились. Вы получите мою семью, когда я окажусь в земле, и даже тогда вам придется вырвать ее из моих холодных, мертвых рук.

Ухмылка растягивает губы Леви, и я могу только представить, какая чушь вот-вот вылетит у него изо рта. Глаза его дедушки сужаются, когда он понимает, как легко мальчики приведут в исполнение его угрозу, и как раз в тот момент, когда он стискивает челюсти и его рука тянется за оружием, по столовой разносится голос.

— Серьезно, отец? — Говорит Луи, подходя к столу и выдвигая стул. — Ты собираешься застрелить своего внука со всей семьей прямо за этими дверями? Смелый шаг, каким бы глупым он ни был.

Я выгибаю бровь, и, словно по сигналу, остальная семья вливается в столовую и занимает свои места вокруг большого стола. При виде стольких глаз старик отходит в сторону и берет свой стеклянный бокал. Он садится прямо во главе стола, а трое братьев занимают почетные места, молча наблюдая, как их семья собирается вокруг них.

Здесь нет изысканных блюд и нарядных официантов, разгуливающих в костюмах пингвинов, как в прошлый раз, когда я присутствовала на деловом ужине - сегодня просто бизнес. Они здесь, чтобы сказать то, что нужно, а затем они будут выпровожены за дверь, надеясь, что их жизни останутся нетронутыми.

Я держусь подальше от стола, не желая вставать рядом с мальчиками на случай, если это вызовет переполох в семье, больший, чем тот, что уже произошел. Но я не думаю, что у кого-то, кроме их дедушки, хватит смелости прокомментировать это.

Мой взгляд скользит по мужчинам, окружающим стол, и я узнаю несколько их лиц с бала. Здесь кузены мальчиков, и то, как они заняли самые дальние от Луи места, говорит о многом. Джозеф здесь, сидит в стороне от всех, как одинокий волк, которым он и является, и я не могу отделаться от ощущения, что это какой-то бредовый план рассадки в школьной столовой. Все сидят подальше от своей главной угрозы, пытаясь сохранить позицию, которая дает им преимущество. Это школьная политика во плоти.

Роман стоит в центре своих братьев, все трое занимают места во главе стола и оглядывают нервничающих мужчин перед ними.

— Спасибо вам всем за то, что приехали сюда сегодня вечером, — начинает Роман, как обычно беря инициативу на себя. — Я знаю, что вам пришлось долго добираться сюда и ждать, и мы приносим свои извинения за это. Однако у нас были неотложные дела.

Их дедушка усмехается, и его тон разносится по всему длинному столу.

— Что могло быть настолько важным, что ты заставил мою семью ждать в такой день, как этот?

Роман выгибает бровь, заинтригованный дерзостью своего деда.

— Если ты хочешь знать, сегодня днем любовь всей моей жизни, Шейн Мариано, была похищена и удерживалась в заложниках семьей Моретти.

Вздохи и рев возмущения проносятся по комнате, когда взгляды падают на меня, каждый из них, вероятно, удивляется, как, черт возьми, я все еще жива.

Луи встает, хлопнув рукой по столу.

— Что все это значит? — требует он. Он, конечно, не мой поклонник, но нападение на меня классифицируется как нападение на всю семью, и за это они будут возмущены от моего имени.

Роман поднимает руки вверх, показывая присутствующим, чтобы они заткнулись, и это именно то, что они делают.

— До нашего сведения дошло, что наш отец строил планы выступить против Джии Моретти и ее семьи, и в качестве предупреждения они пришли в этот дом, наш дом, и забрали Шейн прямо из ее спальни. Теперь ясно, что мы смогли вернуть ее без жертв, но это прямой удар по нам из-за глупости нашего отца.

— Зачем ему это делать? — Луи спрашивает, нахмурив брови. — У нас был мир с Моретти. Начинать с ними еще одну войну сейчас было бы катастрофой.

— Это ты мне скажи, дядя, — огрызается на него Роман. — Я знаю, ты не испытываешь особой нежности к моему отцу, но ты можешь читать его как открытую книгу. Всего несколько ночей назад ты заявил, что останешься верным ему. Итак, скажи мне, почему он принял такое глупое решение, которое повлияло бы на всю семью?

Луи качает головой, сжимая губы в тонкую линию, не находя слов.

— Я… Я не знаю. Должно быть, произошло какое-то недоразумение. Джованни бы так не поступил.

Роман наклоняется вперед, опершись на стол, его взгляд скользит по комнате:

— Из уст самой Джии Моретти: Джованни пытался проникнуть в ее семью. Он планирует убрать ее и получить контроль над состоянием Моретти. Я не знаю, как он собирается это сделать, но это глупая игра.

Роман пропускает ту часть, где его отец намеревался женить своего старшего сына на дочери Джии, и я благодарна ему за это. Эта маленькая информация может пока оставаться конфиденциальной. Черт возьми, может быть, ее следует хранить в тайне до скончания веков. Никто не должен знать.

— Этому человеку ты доверяешь управлять нашей семьей? — Роман продолжает. — Этого ли ты хочешь для своего будущего? Воевать с Джией Моретти? Ты знаешь, на что она способна. У нее нет границ, нет морали. Никто из нас не в безопасности. Наши дети, наши друзья, семья. Стоять сейчас рядом с моим отцом - значит приветствовать Джию Моретти в ваших домах, в ваших постелях. Она - пиявка, которая будет высасывать из нас кровь, пока ничего не останется. Так что же делать? Ждать, пока мой отец восстанет и уничтожит нас изнутри, или встать вместе с нами и стать будущим этой семьи, более сильным и могущественным, чем когда-либо прежде?

По комнате пронесся тревожный ропот: мужчины повернулись к соседям, чтобы спросить, что, черт возьми, делать. Судя по всему, большинство из них собирались поддержать Джованни, веря, что он восстанет и одолеет своих сыновей. Но узнав о его плане выступить против Джии, все изменилось, кроме того, что мужчины в ужасе от того, что перед ними братья. Они не в себе, смертельно опасны и безрассудны, и не скрывают этого. Следование за ними может означать мир мучений, жизнь в цепях, но следование за Джованни в войне с Джией означает верную смерть.

Мой взгляд останавливается на дедушке мальчиков, и я наблюдаю, как его самодовольное выражение лица медленно застывает, понимая то, что все остальные в комнате тоже быстро понимают - мальчики победят. Они собираются официально получить власть над семьей, как и должно было быть всегда.

Скрип стула по мраморному полу заставляет всех внимательно посмотреть в дальний конец столовой, где находится старший сын Виктора.

— За последние несколько дней мы с братьями долго обсуждали наши дальнейшие действия, и сегодня мы заявляем, что поддержим Романа, Маркуса и Леви в их восхождении к власти. Они могут быть жестокими, хладнокровными и бессердечными убийцами, но они - будущее нашей семьи. Ни один лидер не будет сильнее. Мы им преданы.

Потрясенный шепот пронесся по комнате, и на всех четверых братьев уставились широко раскрытыми глазами, каждый из них знает, что их отец сейчас перевернулся бы в могиле. Хотя мы знаем кое-что, чего не знают они. Их преданность не далась даром. Парни должны заслужить ее, и я уверена, что они сделают это с гордостью.

Его заявление запускает цепную реакцию. Один за другим мужчины встают и заявляют о своей преданности мальчикам, в то время как их дедушка ведет себя так, будто каждое заявление является личным выпадом против него.

У каждого своя очередь, но когда Луи встает и устремляет свой жесткий взгляд на племянников, в комнате нарастает напряжение.

— Каждый мужчина в этом зале глуп, если верит, что эти трое детей способны управлять нашей организацией. Джованни здесь нет, чтобы защищать свои действия. Кто знает, правда ли вообще вся эта чушь о семье Моретти. Однако другие члены моей семьи уже сделали свои заявления и, следовательно, не оставляют мне выбора, кроме как подчиниться или рискнуть своей жизнью, уйдя. Верю ли я, что Джованни вернется, чтобы потребовать то, что принадлежит ему по праву? Да, верю. И благодаря этой встрече, когда это произойдет, все до единого окажутся в полной заднице.

Луи опускает глаза, когда на губах Маркуса появляется веселая ухмылка.

— Не стесняйся, уходи, — говорит ему Маркус, его тон наполнен смертельным предупреждением, невысказанной правдой о том, что случится с ним в ту секунду, когда он встанет.

Тяжелая тишина заполняет комнату, пока тяжелый взгляд Луи остается прикованным к Маркусу.

— Даже не мечтайте об этом, — наконец говорит он, хватая свой бокал со стола и выпивая то, что в нем осталось.

Маркус смеется, и я могу только представить, насколько сопротивление его дяди скрашивает сделку с их кузенами. Парни получат огромное удовольствие от того, что оборвут жизнь Луи, но Маркус будет смаковать этот момент. Он особый тип сумасшедшего.

Роман бросает убийственный взгляд на своего дядю, что-то зловещее играет в его глазах.

— Мы не забудем, что произошло здесь сегодня вечером, — говорит он ему, его губы растягиваются в кривой усмешке, отчего на лбу Луи выступает легкая испарина. Возможно, он забыл, с кем имеет дело.

Роман поворачивается обратно к остальным за столом, вздергивает подбородок, и гордость, сияющая в его глазах, согревает что-то глубоко внутри меня. Мальчики так долго хотели этого, и всего насилия, которому они подверглись со стороны своего отца, они заслуживают всего и даже больше. Наконец-то это прямо у них на ладони. Теперь все, что им нужно сделать, это удержать власть, потому что в таком мире, как этот, она может легко выскользнуть у них из рук.

— Хорошо, если каждый высказал свое решение, тогда я предлагаю закончить на этом.

— А как насчет вашего заместителя? — Раздается голос с другого конца стола.

Мне приходится сделать шаг вправо, чтобы увидеть лицо этого человека, и я выгибаю бровь, обнаруживая Джозефа, последнего дядю мальчиков, которому редко есть что сказать и который не хочет иметь ко всему этому никакого отношения. Черт, я удивлена, что он вообще здесь. Хотя у меня такое чувство, что это из чувства долга.

Роман указывает на своих братьев, стоящих рядом с ним.

— Вы верите, что мы трое действительно нуждаемся в заместителе?

— Да, — говорит он прямо, не пытаясь обидеть, просто констатируя факт. — У каждого лидера, стоявшего во главе этого стола, был заместитель. На кого нам опереться, если вы трое сойдете с ума? Кто же тогда поведет нас?

Роман смотрит на своих братьев, и все три их темных взгляда, как один, падают на меня.

— О, черт возьми, нет, — говорю я, вскидывая руки в знак защиты, когда комната наполняется взрывом неприятия.

Роман хлопает рукой по столу, снова заставляя его семью замолчать.

— ХВАТИТ, — рычит он. — Дело сделано. Шейн Мариано - наш заместитель, и в случае, если мы не сможем руководить, она займет наше место. Всех, у кого есть с этим проблемы, приглашаем прийти и поговорить с нами наедине. — Его взгляд встречается с глазами каждого в комнате, и, чувствуя невысказанную угрозу, все они мудро держат рты на замке, и с этими словами он указывает на дверь. — Мы здесь закончили, вы все можете уйти, чтобы провести ночь со своими семьями. С завтрашнего дня мы начнем поиски нашего отца, и они не прекратятся до тех пор, пока его не уничтожат и мой ребенок не будет благополучно возвращен в мои руки.

Никто не задерживается.

Комната пустеет за считанные секунды, и я не удивляюсь, когда Луи выходит за дверь первым. Мальчики поворачиваются ко мне, и Леви указывает в конец комнаты, молча предлагая мне следовать за ним. Они идут вперед, большими, длинными шагами, за которыми мне приходится с трудом поспевать.

Маркус отступает назад, ожидая, пока я пройду, прежде чем последовать за мной, прижимая руку к моей пояснице, чтобы провести меня через потайную дверь в задней части официальной столовой. Я хмурюсь, когда я смотрю перед нами в темный проход. Я никогда раньше здесь не была. Я даже не знала, что здесь есть проходы. Это жутко и пугающе, и абсолютно все, чего я ожидаю от дома семьи ДеАнджелис. Вероятно, они используют эти тайные ходы, чтобы сбежать во время рейдов и нападений врагов. Зная парней, я была бы дурой, если бы не предположила, что они не прятались здесь раз или два просто для того, чтобы подслушать разговоры, которые не предназначались для их ушей.

Мы спешим по темному проходу, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.

— Что мы делаем? — Бормочу я, протягивая руку к Леви, идущему передо мной, чтобы не споткнуться о его ноги.

— Выполняем нашу часть сделки, — говорит Роман впереди. — А теперь поторопись, у нас нет времени валять дурака.

Я хмурюсь, и мальчики ускоряют шаг. Я стараюсь не отставать от них, и Маркус приобнимает меня, чтобы я не отстала. Затем, очень скоро, они останавливаются у старой двери. Роман оглядывается на своих братьев.

— Мы нападем на него. Сделаем это быстро.

Они кивают, и я с трудом сглатываю.

— А я? — Я вздыхаю.

— Не крутись под ногами.

Это я умею. На самом деле, это у меня очень хорошо получается.

Дверь приоткрывается совсем чуть-чуть, и парни выскальзывают в маленькое отверстие, а я следую за ними. Мы выходим в темную ночь на краю участка, и я слышу тихие разговоры семьи мальчиков, поспешно покидающих дом.

— Там, — говорит Леви, кивая вперед.

Я следую за его взглядом туда, где Луи удаляется от особняка, практически бегом направляясь к своей машине, чтобы убраться отсюда живым. За ним - четверо оставшихся сыновей Виктора, ожидающие с нетерпением. Нет лучшей возможности сразить его, чем сейчас?

Роман ухмыляется и достает пистолет, накручивая глушитель на переднюю часть, не желая привлекать внимание других членов семьи, разбегающихся в разные стороны. Он поднимает пистолет и, не сбиваясь с ритма, четко стреляет прямо в тыльную сторону ладони Луи, когда тот тянется к дверце своей машины.

Он вскрикивает, корчась от боли, и крутит головой в поисках угрозы. Его глаза расширены и полны страха, но под ними скрывается темная грань, напоминающая мне о том, что сказали мальчики несколько месяцев назад - Луи ДеАнджелис такой же, как они. Он боец, он дикий и непредсказуемый. Смертоносный. Его нужно довести до предела, и когда это происходит, он перевоплощается так же легко, как если бы кто-то щелкнул выключателем.

Если кто-то и слышит его крик, то не смотрит в ту сторону, доверяя своим основным инстинктам - не останавливаться.

Парни бросаются за ним, как только он слепнет от боли. Они настигают его в считанные секунды, и даже с бездействующей рукой он все еще в состоянии отбиваться. Он слаб, и, когда он наносит несколько ударов, я понимаю, что ребята просто играют с ним. Я видела их драки чаще, чем хотела бы признать, и здесь они просто доказывают свою точку зрения.

Леви бросается вперед своих братьев, хватает Луи за больную руку и заламывает ее ему за спину. Он вскрикивает, когда его племянник прижимается к его спине, оставляя его тело беззащитным перед Романом и Марком.

— Вам это с рук не сойдет, — выплевывает Луи, видя, что им явно наскучило с ним играть.

Никто не двигается, но Луи снова кричит, и я могу только предположить, что Леви крепче сжал его руку.

— Нам уже сошло, дядя, — мурлычет Маркус. — Оглянись. Никто за тобой не придет. Они все хотят твоей смерти так же сильно, как и мы. Где сейчас твой драгоценный лидер?

Луи ухмыляется, в его глазах играет тайна.

— Ваше правление будет самым коротким в истории, — насмехается он над ними, постанывая, когда Леви еще сильнее заламывает ему руку за спину. — Обернитесь, ублюдки.

Я поворачиваю голову так же, как и братья, и в ужасе хватаю ртом воздух, видя Джованни, стоящего на вершине владений, его глаза устремлены на нас сверху вниз, а за спиной - гребаная стена солдат.

Ужас пронзает меня, когда парни напрягаются, бешеный гнев струится по нашим венам. Роман рычит, его рука опускается вдоль тела, прежде чем молниеносно взмахнуть клинком, рассекая горло Луи.

Время замедляется, когда Леви отпускает своего дядю, позволяя его телу тяжело упасть на землю. Кто-то мчится ко мне, по всей территории раздаются крики, и я отдаленно понимаю, что они исходят от сыновей Виктора. Что-то обвивается вокруг моего запястья, и меня затаскивают обратно в потайную дверь, прежде чем я успеваю коснуться ногами твердой земли.

Пульс гулко бьется в ушах, и, стараясь не отстать от парней, я понимаю, что сегодня та самая ночь, которой я так долго боялась.

Началась война.

34

34

— Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, — повторяю я, мчась за парнями в полном оцепенении, моя голова кружится от неизвестности, в то время как страх тяжело пульсирует в моих венах. Мы бежим обратно через столовую и мимо фойе, где Маркус на секунду останавливается, выглядывая в окно, чтобы проверить, сколько у нас времени.

— Максимум две минуты, — ругается он, отталкиваясь от стены, чтобы вернуться к брату. — Это будет чертовски скоро.

— Кто-нибудь видел моего ребенка? — Бросает Роман через плечо, когда Леви проносится мимо него, чтобы распахнуть внутреннюю дверь гаража.

Леви качает головой, пока я пытаюсь вспомнить образ его отца, стоящего на холме.

— Я… Я не знаю, — торопливо говорю я, врываясь в гараж следом за мальчиками, не зная, куда идти и как я должна им помочь. — Я только на секунду посмотрела. Я... я не...

— КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ МОЕГО ГРЕБАНОГО РЕБЕНКА? — Роман рычит, прерывая меня в своем отчаянии.

— Я его не видел, брат, — говорит Маркус, подходя к большой металлической двери в задней части гаража, когда Леви прижимает ладонь к сканеру. — Но это не значит, что его здесь нет.

Зеленый лазер сканирует отпечатки пальцев Леви, прежде чем я слышу, как тяжелые засовы с лязгом открываются, предоставляя им доступ. Роман протягивает руку мимо Леви и хватается за металлическую дверь, прежде чем отодвинуть ее, чтобы показать ряды оружия. Парни, не теряя ни секунды, врываются в оружейную и хватают все, что попадается под руку. Автоматы висят у них за плечами, а пистолеты они засовывают сзади в штаны. С карманами, полными заряженных магазинов, и длинными кинжалами, торчащими из ножен на кобуре, они, кажется, готовы ко всему.

Я ошеломленно смотрю на это зрелище, отвратительно не соответствующее моему уровню, но что мне остается делать? Либо сражаться, либо умереть, убегая. Невозможно спрятаться или забиться в угол. Пора применить на практике все, чему меня учили ребята, и надеяться, что мудаки, которых Джованни нанял для ведения своей войны, настолько глупы, насколько выглядят, потому что элемент неожиданности - единственное, что у меня есть, и эта неожиданность быстро испарится.

Потратив слишком много драгоценных секунд на разглядывание оружейной, я бегу вслед за парнями и, схватив кобуру, поспешно застегиваю ее вокруг бедер. Я хватаю пистолеты и засовываю их поглубже за пояс, прежде чем беру все ножи, которые могу найти. Я пристегиваю их к бедрам и даже засовываю несколько штук внутрь ботинок.

Оружие свисает с меня, как с торговца оружием, и я бросаю взгляд на один из многочисленных автоматов, висящих высоко на полке. Я могла бы нанести большой урон из такого оружия, но у меня не было никакой практики, и, зная свою удачу, я случайно застрелю парней еще до того, как смогу выстрелить в сторону Джованни и его людей.

Я прерывисто вздыхаю.

— Черт, черт, черт, черт, черт, черт.

Во что, блядь, я вляпалась?

Шаги стучат по мраморному полу в фойе, и мое сердце ускоряет темп. Мои глаза расширяются, когда я слышу звук шагов, приближающихся к гаражу.

— Роман? — раздается голос. — Ты где, черт возьми?

Брови Романа на мгновение хмурятся, прежде чем он выходит из оружейной и оглядывается на внутреннюю дверь.

— Сюда, — зовет он. — Загружайтесь.

Проходит всего несколько мгновений, прежде чем четверо кузенов мальчиков врываются в оружейную, и я удивленно смотрю на них. Я подумала, что они сбежали при первых признаках появления Джованни, как и остальные члены этой семьи. Они быстро осматривают комнату, пытаясь понять, что взять, прежде чем нырнуть прямо внутрь.

— Сколько у нас времени? — Леви ворчит, хватая гранату и разглядывая ее.

— Он близко, — говорит старший кузен. — Может быть, минута. Две, если нам повезет.

Маркус качает головой.

— Тридцать секунд.

Мои глаза вылезают из орбит, и холодный пот выступает на коже.

— Черт.

Роман и Леви оба смотрят в мою сторону, и я не упускаю из виду напряжение в их обсидиановых взглядах. Они не хотят, чтобы я была здесь, так же сильно, как и я не хочу быть здесь, но это у меня в крови. Джиа Моретти - моя мать, и я, очевидно, наследница ее состояния. Отступление сейчас сделало бы меня трусихой. Кроме того, куда идут парни, туда иду и я. Эти придурки решили сделать меня своим заместителем, так что у меня нет выбора, кроме как на всех парах ринуться в бой.

Видя решимость в моих глазах, парни возвращаются к экипировке себя всем необходимым, и когда Роман засовывает последний нож за пояс, он оглядывается на своих кузенов.

— Вы не обязаны этого делать, — говорит он им, зная, каковы шансы каждого из них выжить. — Еще есть время выскользнуть через заднюю дверь.

Старший кузен проверяет оружие и переводит взгляд на Романа.

— Мы поклялись в верности, — бормочет он, его голос темный и насыщенный решимостью. — Что с нами будет, если мы сейчас отвернемся?

Роман обводит взглядом четверых ребят, прежде чем вернуться к старшему.

— Вероятность того, что вы все переживете это...

Он замолкает, и все четверо его кузенов кивают. — Мы знаем, — говорит старший. — Итак, где остальная часть твоей гребаной армии?

Маркус ухмыляется и закидывает автомат за плечо, в его глазах появляется мрачный блеск.

— Теперь вы сражаетесь с нами, — говорит он, и злая ухмылка растягивает его губы, напоминая мне, насколько чертовски смертоносны эти парни. — Нам не нужна гребаная армия.

Снаружи доносятся крики людей Джованни, и Роман бросает взгляд на своих братьев.

— Вот и он, парни. Момент, которого мы ждали. Помните, мой сын для нас на первом месте. Сначала мы найдем его, а потом будем играть.

В их глазах клубится тьма, и я не вижу ничего, кроме жажды крови. Они дикари, законченные язычники-психопаты с самой зловещей жаждой крови. Они жестокие, смертоносные и неистовые, и мне это чертовски нравится.

— Поехали! — зовет Роман.

Наша группа выходит из оружейной, и вместо того, чтобы тратить драгоценные минуты на возвращение через фойе и спуск по массивной лестнице, Роман ударяет кулаком по кнопке автоматической двери гаража, оставляя нас на уровне земли.

Они будут ожидать, что мы пройдем через парадный вход, поэтому мы воспользуемся любым преимуществом, которое сможем получить.

Мы стоим перед массивной гаражной дверью, которая медленно поднимается, и с каждым дюймом мой желудок сжимается. Маркус придвигается ближе, чтобы схватить меня за талию и прижать к своей груди. Его рука ложится на мой подбородок, и он поднимает мою голову, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Я бы сказал тебе пойти и спрятаться, но не думаю, что ты это сделаешь. Так что, что бы там ни случилось, держись позади одного из нас. Мы не сможем защищать тебя каждую гребаную секунду, так что тебе придется прийти на вечеринку и внести свой вклад, но если ты будешь держаться позади нас, тогда этим ублюдкам придется в буквальном смысле пройти через нас, чтобы добраться до тебя. — Я киваю, когда он делает паузу, его темные глаза сверлят мои. — Не пытайся быть гребаным героем. Если кто-то проскользнет мимо нас и придет за тобой, зови нас. Кто-нибудь поможет тебе. Это понятно?

Я снова киваю.

— Поняла.

Его губы прижимаются к моим в быстром обжигающем поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание, и когда он отстраняется от меня, и мы обнаруживаем, что дверь гаража достаточно высоко, чтобы проскользнуть под ней, мои нервы начинают сдавать.

— Марк, иди. — требует Роман.

Маркус не колеблется, проскальзывает под открытой дверью гаража и, как чертова ракета, уносится в сторону густых зарослей вокруг участка.

— Куда он направляется? — Спрашиваю я, когда Леви берет меня за руку и тянет к двери гаража.

Мы все проскальзываем под дверью, двоюродные братья мальчиков прилипают к нам, как клей.

— Марк прошел снайперскую подготовку, — объясняет Леви, пока мы огибаем территорию, подальше от Джованни и его людей. — Он стреляет лучше всех нас. Он сможет уничтожить нескольких из них еще до того, как они доберутся до нас.

— Черт, но разве ваш отец не приказал бы своим людям прятаться в лесу? Вы можете загнать его прямо в ловушку.

Роман оглядывается на меня, его взгляд чуть смягчается.

— Маркус может постоять за себя, — объясняет он. — Я не хочу, чтобы ты волновалась за нас. С нами все будет в порядке. Тебе нужно думать о себе.

Леви кивает, когда мы прижимаемся спинами к стене дома, затаившись в засаде.

— Если дела пойдут плохо, — говорит он, — если что-то случится, и мы не сможем тебя защитить, тогда я хочу, чтобы ты бежала. Уходи в лес. Зови Дила и Доу и беги, спасая свою гребаную жизнь. Они выведут тебя из леса в безопасное место. Просто знай: что бы ни случилось, мы найдем тебя.

Я прерывисто вздыхаю. От одной мысли о том, что мне придется бежать, меня тошнит, но если я буду стоять и ждать смерти, то все, через что мы прошли, окажется напрасным.

— Обещай мне, Шейн, — продолжает Леви, его голос приобретает напряженные, жесткие нотки. — Обещай, что сбежишь, если до этого дойдет.

Я тяжело сглатываю и киваю, слезы наполняют мои глаза. Я поспешно вытираю их, пытаясь взять под контроль свои эмоции. Сейчас, определенно, не время превращаться в плаксивую сучку.

— Я обещаю, — говорю я ему. — Но клянусь Богом, если вы, ублюдки, умрете, я убью вас сама.

Роман усмехается.

— Ничто не может убить нас, Шейн. Мы гребаные мрачные жнецы.

И с этими словами мы уходим в ночь.

Леви подталкивает меня к Роману, и я спешу за ним, следуя по пятам за Романом, пока он пробирается через кусты и направляется к самому фронту армии Джованни, готовый встретить их лицом к лицу. Не буду врать, стоять в первых рядах - не совсем то место, которое я хотела бы занимать, но я доверяю парням, они обеспечат мою безопасность. Маркус где-то там, присматривает за нами, и мне нужно верить, что он прикроет мою спину.

Леви и кузены разбегаются в разные стороны, и я быстро понимаю, что мы окружаем армию Джованни со всех сторон. На моих губах появляется усмешка. Они никогда не заметят нашего приближения.

Роман тянет меня за куст, откуда открывается вид на переднюю часть участка, прямо туда, где мы видим Джованни, вышагивающего по длинной подъездной дорожке, словно он какой-то бог. Его люди стоят у него за спиной, и ни один из них не держит ребенка Романа.

— Черт, — говорит он, его взгляд скользит по каждому из них. — Он где-то оставил моего сына.

— Он должен быть где-то рядом, — бормочу я. — Твой отец не упустит его из виду надолго. Он держит его там, где сможет легко добраться до него, если его план провалится.

Роман кивает, соглашаясь со мной, но единственная проблема в том, что никто из нас не знает, где, черт возьми, это может быть.

— Пойдем, — говорит он, и его рука снова ложится в мою.

Я выхожу вслед за ним из кустов, держась в ночной тени.

— Там должно быть не меньше восьмидесяти человек, — говорю я. — Я знаю, что вы, ребята, хороши, но мы никак не сможем справиться со всеми ними в одиночку.

— Имей веру, императрица. Мы сталкивались с худшими шансами, — говорит он, делая паузу, чтобы подождать, пока его отец подойдет чуть ближе. — Еще немного.

Проходит несколько секунд, и в тот момент, когда Джованни выходит в самый центр кольцевой дорожки, готовясь подняться по лестнице, раздается выстрел.

Один из людей Джованни падает с громким криком, пуля пробивает ему голову. Брызги крови окрашивают мужчину рядом с ним, и я с отвращением смотрю на кровь в слабом лунном свете.

Джованни поднимает руку, заставляя своих людей остановиться, они судорожно оглядываются по сторонам, отчаянно пытаясь найти стрелка, но им никогда его не найти. Маркус слишком хорош.

Раздается еще один выстрел, и человек с противоположной стороны группы падает, как мешок с дерьмом - пуля пробивает ему грудь. Он кричит в агонии, и я смотрю, как мужчины в страхе пригибаются.

— Они не знали, — выдыхаю я, когда рука Романа сжимает мою. — Твой отец привез их сюда на убой, а они ни хрена не подозревали.

— Не знали, — отвечает Роман. — Он, скорее всего, сказал им, что это будет просто демонстрация силы, чтобы заставить нас преклонить колени перед его требованиями. Они не готовы к этому. Они просто случайные люди с гребаной улицы. Жаль, конечно, но либо они, либо мы, и я выберу нас каждый гребаный раз.

Раздается еще один выстрел и еще, прежде чем Джованни протягивает руки.

— ХВАТИТ, — ревет он в ночи, его лицо краснеет, когда он переводит взгляд слева направо, пытаясь найти своих сыновей. — НЕМЕДЛЕННО ПОКАЖИТЕСЬ.

Роман смеется и тянет меня за руку.

— Шоу начинается.

И с этими словами все выходят, создавая барьер вокруг Джованни и его армии.

Улыбка растягивает мои губы, когда я вижу Леви слева от нас и Маркуса, выходящего из леса справа. Джованни оглядывается по сторонам, понимая, насколько серьезной угрозой могут быть парни, надвигающиеся на него с трех разных сторон. Он выглядит взволнованным, но его решимость выше этого.

— Серьезно? — спрашивает он, разводя руки. — Думаете, я вам по зубам? У меня здесь сегодня сотня человек, а вы стоите передо мной, не имея ничего, кроме себя и своих кузенов? Я пришел, чтобы сразиться, но это будет бойня.

— Не обманывай себя, отец. Ты ни разу в жизни не сражался, — смеется Роман, передразнивая его, как и подобает любому эмоционально оскорбленному сыну. — Чего ты надеешься здесь добиться? Мы уже заняли твое место во главе стола. Семья поклялась нам в верности. Ты проиграл. У тебя ничего не осталось.

Джованни усмехается.

— Ты угрожал семье, чтобы заставить ее поклясться в верности, — смеется он, качая головой. — Но где они сейчас? Это всего лишь слова, Роман. Если они не стоят у тебя за спиной, готовые лишить меня жизни, значит, у тебя нет их истинной преданности. Семья по-прежнему моя. Она всегда была моей, а ты всего лишь слабоумный ребенок, который думает, что готов играть в высшей лиге. Сдавайся, сынок. Ты все еще можешь уйти. Это твое последнее предупреждение. Мне бы очень не хотелось покончить с тобой, как я покончил с твоей матерью, но я это сделаю.

Роман достает один из своих многочисленных пистолетов с боевого пояса, висящего у него на боку, и в быстрой вспышке молнии в ночи раздаются два идеально точных выстрела. Двое солдат рядом с Джованни падают, а Джованни даже не вздрагивает.

— Слишком поздно, черт возьми, просить прощения, — кричит Роман. — Сегодня ночью ты умрешь.

Как будто кто-то щелкнул выключателем: армия взревела за спиной Джованни и бросилась к нам, обходя вокруг Джованни в своем отчаянном желании уничтожить нас. Роман делает еще несколько выстрелов, без особых усилий убивая солдат, когда Маркус и Леви присоединяются к драке. Их кузены нападают на солдат со спины, и это превращается в тотальную войну, армия равномерно распределяется вокруг Джованни, как некий защитный щит.

Добраться до него невозможно, если мы сначала не уничтожим армию.

— Хватай нож, — бросает Роман через плечо, готовясь к бою всей своей жизни. — Желательно, большой.

Черт.

Я тяжело сглатываю и хватаюсь за рукоять на бедре, прежде чем вытащить длинный кинжал из ножен, и, просто чтобы быть готовой, беру пистолет в другую руку.

Выстрелы разносятся по обширным владениям, как гром, и пуля проносится мимо моего лица, а из горла вырывается пронзительный крик.

— Ты готова? — Требует Роман, когда армия приближается, а его голос перекрывает рев.

Я проглатываю свои страхи. Я пообещала Фелисити, что буду заботиться о ее ребенке, и если это то, что я должна сделать, чтобы сдержать это обещание и передать этого ребенка в безопасные объятия его отца, то именно это я и собираюсь сделать.

— Рождена готовой.

Роман усмехается, видя, что я несу чушь, но он кивает, ценя то, что я с ним, несмотря ни на что.

— Давай сделаем это.

Мы движемся вперед к армии, и Роман делает еще несколько выстрелов, легко убивая противников, прежде чем сосредоточиться на сражение. Он сразу же бросается в бой, заслоняя меня собой и прикрывая своей спиной, но вокруг слишком много людей, чтобы так продолжать.

Мои глаза расширены от ужаса, когда я смотрю, как мужчины окружают Романа, каждый с яростью бросается на него, но он стоит на своем, слишком опытный и полный силы, чего никто из них не мог ожидать. Он сверхчеловек, это единственный способ описать это.

Он приставляет свой пистолет прямо к животу одного парня и спускает курок, без труда сбивая его с ног, в то время как его другая рука выстреливает, сбивая с ног другого солдата. Мужчины падают так же быстро, как и появляются, и становится ясно, что эти солдаты, которых набрал Джованни, - ничтожества, не имеющие абсолютно никакой профессиональной подготовки. Роман был прав, жаль, что нам придется их убить, но они сами ввязались в это дело, и теперь им придется страдать от последствий.

Двое мужчин обходят Романа, и мое сердце учащенно бьется, когда они приближаются ко мне. Нервы тяжело пульсируют в моих венах. Одно дело - убить человека, который уже лежит или прикован к гребаным металлическим балкам, поддерживающим потолок, но когда они активно сражаются и, вероятно, намного сильнее меня, - это что-то новенькое.

Они надвигаются на меня, и вместо того, чтобы скулить или наложить в штаны, я принимаю деловой вид. Я могу это сделать. Я, блядь, родилась... Ну, нет. Я, конечно, не была рождена для этого, но меня немного тренировали, и у меня за плечами достаточно большой опыт, чтобы, возможно, добиться успеха.

С решимостью в жилах и яростью в груди я устремляюсь к ним и встречаю их раньше, чем они успевают добраться до меня. Мой кинжал взмывает в воздух, и я широко разворачиваюсь, боевой клич срывается с моих губ. Лезвие вонзается прямо в талию первого парня, и его глаза расширяются как блюдца, когда он смотрит на меня в недоумении. Его рука опускается к поясу как раз вовремя, чтобы поймать выливающееся из него содержимое, и я задыхаюсь от этого зрелища.

— ПОПЛАЧЕШЬ ОБ ЭТОМ ПОЗЖЕ, — ворчит Роман. — СОСРЕДОТОЧЬСЯ.

Черт.

Я моргаю, только сейчас понимая, что в моих глазах стоят слезы, и снова взмахиваю рукой, направляя кинжал на второго парня. Он уклоняется в сторону и смотрит на меня так, словно я самая мерзкая маленькая сучка, которую он когда-либо видел. Он бросается вперед, его кулаки обрушиваются на меня, и я быстро отступаю на шаг назад, поднимая вторую руку и нажимая на курок.

Моя рука отлетает назад по инерции выстрела, когда пуля летит к его голове, пролетая так чертовски быстро, что я едва замечаю момент, когда она отрывает половину его лица. Крик вырывается из моего горла, когда он падает, но я отбрасываю свой страх в сторону и иду вперед. Вокруг Романа толпится слишком много мужчин, и я отказываюсь позволить ему погибнуть, пока я прячусь за его спиной.

Мы сражаемся бок о бок, и когда у меня что-то не ладится, он наносит удар ножом, ампутируя руку или две. Мы быстро расправляемся с солдатами, и, когда Леви и Маркус прокладывают себе путь по бокам, а кузены - сзади, я вскоре начинаю видеть сквозь толпу людей.

Взрыв сотрясает землю, тела разлетаются по всей территории. Взрывная волна отбрасывает меня на задницу, и в тот момент, когда я пытаюсь подняться на ноги, тяжелый ботинок давит мне на грудь, прижимая меня к земле. Я вскрикиваю, но все теряет смысл, когда я поднимаю глаза и встречаю темный взгляд Джованни, прижимающий острие клинка к моему горлу.

Я делаю глубокий вдох, мое тело замирает, когда я смотрю в лицо чистому злу. Он ухмыляется мне сверху вниз, зная, что парни свернули бы горы, только чтобы увидеть мою улыбку, и с победоносной ухмылкой переводит свой свирепый взгляд на Романа.

— ПРЕКРАТИ ЭТО СЕЙЧАС ЖЕ, ИЛИ Я ОБОРВУ ЕЕ ЖАЛКУЮ ЖИЗНЬ. — Голос Джованни перекрывает шум битвы, и Роман резко поворачивает голову. Его глаза расширяются, и я вижу, как весь его гребаный мир проносится перед его глазами.

Мое сердце разрывается, и он, ни секунды не колеблясь, отступает от армии мужчин, бросает оружие и падает на колени перед своим отцом.

35

35

На поле боя воцаряется тишина.

Солдаты Джованни отходят от парней, тяжело дыша, половина из них медленно истекает кровью на земле. Они быстро собираются в центре огромной кольцевой дорожки, оставляя Маркуса и Леви гадать, что, черт возьми, происходит. Они поднимают глаза и в тот момент, когда видят, что их отец стоит надо мной с ножом, всего в одном взмахе руки от того, чтобы лишить меня жизни, они отшатываются, в их глазах вспыхивает наихудший страх.

Колено Романа оказывается рядом с моей рукой, и я протягиваю пальцы, отчаянно желая его прикосновения, а он быстро тянется вниз, беря мою руку в свою.

— С тобой все будет в порядке, — говорит он мне.

— Ну-ну, Роман, — говорит Джованни, прицыкивая на своего сына. — Что я говорил тебе по поводу лжи?

Слезы льются из моих глаз, а я остаюсь неподвижной, делая неглубокие вдохи, чтобы не прижаться к острию клинка Джованни. Сегодня вечером моя жизнь оборвется, и я знаю это с полной уверенностью. Это последний раз, когда я вижу парней. Джованни ни за что на свете не позволит нам уйти. Он лишит меня жизни, чтобы наказать мальчиков, и они навсегда будут вынуждены жить под его властью.

Тяжелый взгляд Романа задерживается на мне, и я не вижу ничего, кроме боли, вины и опустошения. Он тоже это знает. Это конец. Я просто еще одна девушка в длинной череде женщин, которых уничтожил его отец.

Солдаты отбирают у Марка и Леви оружие и толкают их, пока они не встают перед своим отцом, но их глаза устремлены только на меня.

— На колени, — требует Джованни, выплевывая каждое слово, как будто они отравляют его рот.

Они сопротивляются требованиям своего отца до тех пор, пока солдаты не выбивают у них почву из-под ног и не бросают на окровавленную траву. Маркус стонет, когда солдат наклоняется над ним и бьет его по ребрам, и я вскрикиваю, услышав отчетливый звук ломающихся костей.

Взгляд Джованни возвращается ко мне, как будто он забыл, что я здесь, и он переводит взгляд на одного из своих солдат.

— Возьми ее, — выплевывает он.

Его тяжелый ботинок отрывается от моей груди, и я делаю глубокий вдох, когда нож отодвигается от моего горла. Я пытаюсь вырваться, когда Джованни отступает назад, чтобы освободить место для охранника, но это бесполезно. Мое тело слабо, и чем больше я сопротивляюсь, тем хуже будет моя смерть.

Солдат поднимает меня с земли, вырывая мою руку из руки Романа, а из глубины моей груди вырывается крик боли. Он тащит меня прочь, останавливаясь всего в нескольких футах от того места, где братья наблюдают за мной через плечо своего отца, каждый из них смотрит на меня так, словно я их последняя надежда.

Мои руки яростно заламывают за спину до такой степени, что я боюсь, что мои плечи выскочат из суставов, и когда я всхлипываю от боли и страха, солдат ударяет меня коленом в спину. Его рука обхватывает мое горло и сильно сжимает.

— Если ты не заткнешься, я перережу твою чертову глотку и буду трахать тебя на глазах у твоих парней, пока ты будешь истекать кровью подо мной.

Я тяжело сглатываю, ни секунды не сомневаясь, что он попробует это сделать, хотя один из парней поимеет это прежде, чем у него появится шанс, только это заставит Джованни наказать их, и я не могу представить, что еще он может сделать.

Мое сердце разбивается, и я пытаюсь подавить страх, пытаюсь быть сильной ради них и найти какой-нибудь выход, но я не в своей лиге. Мы в полной заднице, и выхода нет.

— А что с ними? — спрашивает один из солдат, оборачиваясь, чтобы взглянуть на четырех кузенов, которые выглядят гораздо хуже, хотя тот факт, что они все еще живы, говорит о многом. Солдаты стоят у них за спиной, не давая им сбежать.

Губы Джованни сжимаются в плотную линию, и становится ясно, что он испытывает противоречия по этому поводу. Виктор был его ближайшим братом. Он доверял ему, и это его единственные оставшиеся сыновья, но, видимо, в этом мире это не имеет большого значения.

— Убей их, — говорит он, пожимая плечами. — Сделай это побыстрее.

Кузены тянутся к солдатам, корчась в агонии, и не успевают они сделать и шага, как их казнят, как животных. Их тела падают на землю, а с моих губ срывается болезненный вздох, я в ужасе от жестокости Джованни. Это были мальчики, которых он помог вырастить в мужчин, он наблюдал за их взрослением, заботился о них и участвовал в их жизни как их самый бесстрашный дядя. Они поклялись в верности братьям, но их сердца были с Джованни, и все же он предал их, словно они были грязью под его ногами.

Охранники переступают через их упавшие тела, и я отвожу взгляд, не в силах осознать отвратительное проявление предательства. Когда братья убивают, это необходимо, это потому, что кто-то облажался и им нужно исправить ошибку. Конечно, они делают это дикими, абсурдными способами, которые заводят их, но чего они не делают, так это не предают тех, кто им доверяет. Они жестокие люди, но у них добрые сердца несмотря на то, что они говорят.

Джованни - это нечто другое. Он заботится о себе и только о себе, и ему плевать, на кого придется наступить, чтобы добраться до вершины. Он мерзкий монстр, не имеющий абсолютно никаких моральных принципов, и я ненавижу то, что мне не предоставится возможность вырвать ему глотку через задницу.

Взгляд Леви задерживается на мне, и мое сердце разбивается. Крупная слеза скатывается по моей щеке, и когда она падает мне на воротник, его взгляд становится жестче, темнеет от отчаяния. Он бросает яростный взгляд на своего отца, и я тяжело сглатываю, уже ненавидя то, что будет дальше.

— Чего ты хочешь? — Леви сплевывает, завязав со своими дерьмовыми играми. — Назови это, и мы, черт возьми, сделаем это, только не впутывай ее. Она уже достаточно настрадалась.

Джованни смеется, его взгляд возвращается ко мне.

— Мы уже проходили это раньше, не так ли? — говорит он, его губы растягиваются в кривой ухмылке, имея в виду ту ночь, когда его охранники вытащили меня из постели и он заставил меня выбрать, кто из его сыновей должен умереть. Они стояли на коленях точно так же, с застегнутыми на шеях шоковыми ошейниками. Он оглядывал своих сыновей и напевал про себя: Ини, мини, мини, мо, кто из моих сыновей должен умереть.

На каком-то уровне я знаю, что он просто издевается надо мной, но при мысли о том, что он унесет кого-то из них с собой в могилу, по моему лицу текут слезы.

— Пошел ты, — выплевываю я, мои слова с трудом прорываются сквозь крепкую хватку солдата на моем горле, пока я делаю все возможное, чтобы отвлечь его внимание от сыновей. — Где ребенок?

— Ребенок? — смеется он, вытаскивая телефон из кармана и протягивает его мальчикам. — А, ты имеешь в виду этого ребенка?

Лицо Романа бледнеет, а я напрягаюсь, не в силах разглядеть экран, но что бы там ни было, я знаю, что это плохо.

— Я нажму одну кнопку на этом телефоне, и все взорвётся.

Блядь, нет.

Мое сердце замирает, когда рука Романа тянется к отцу, выхватывает нож прямо из его хватки и без особых усилий перерезает глотки мужчинам за спинами его братьев, прежде чем подойти к отцу и приставить лезвие к его горлу.

— Прекрати это, — рычит он, его тон такой низкий, что вибрирует прямо у меня в груди. Леви и Маркус начинают подниматься на ноги, а Роман продолжает. — Если ты тронешь хоть один гребаный волосок на его голове, клянусь, я заставлю тебя пожалеть об этом.

Джованни стоит лицом к лицу со своим сыном, почти забыв о приставленном к его горлу клинке, когда его губы растягиваются в злобной усмешке.

— Отступи, Роман. Подчинись мне, и ребенок твой.

Маркус тихо выдыхает и заходит Роману за спину, его рука прижимается к его спине.

— Давай, брат. Давай доживем до следующего дня, чтобы сражаться. Я еще не готов все потерять.

Роман не двигается с места, выдерживая пристальный взгляд отца, пока тот молча трясется от ярости.

— Роман, — хнычу я, с трудом сглатывая. — Пожалуйста. Дай ему то, что он хочет, и твой сын будет с тобой.

Роман усмехается, отрывая пристальный взгляд от своего отца, и переводит свой сокрушенный взгляд на меня. Он отступает назад, глядя на меня так, словно у меня есть ответы на все вопросы, но у меня нет ничего, кроме боли и страхов. Я ни черта не могу предложить, чтобы все уладить, и, глядя сейчас глубоко в его глаза, становится ясно, что он считает это ловушкой, но это риск, на который он не может не пойти.

Жизнь его сына висит на волоске, и нет ни одной вещи, которую бы он не сделал, чтобы спасти его.

Трое солдат заходят братьям за спину, ставят их на колени, затем связывают им запястья скотчем, забирают нож из рук Романа и бросают его обратно Джованни. Я стискиваю челюсти, наблюдая, как мои люди падают с самого высокого пьедестала, и без предупреждения кто-то сзади пинает меня по коленям, и я падаю в окровавленную траву.

Джованни смеется и делает шаг к сыновьям, поворачивая телефон в руках. Он с обожанием смотрит на ребенка, и тут же на его лице появляется что-то зловещее. Он что-то делает в своем телефоне, а затем поднимает взгляд, чтобы встретить взгляд Романа, как раз в тот момент, когда вдалеке раздается взрыв, на мгновение озаряющий небо.

У меня перехватывает дыхание, прежде чем из меня вырывается мучительный крик, ослепленный яростью. Слезы застилают мне зрение, и я ничего не вижу, только слышу воющий смех Джованни. Я смаргиваю слезы и вижу, что Роман тяжело дышит, солдаты отчаянно сдерживают трех братьев, пока Джованни не бросает телефон перед ними.

— Расслабься, — усмехается Джованни. — Ты все так упростил. С твоим братом все в порядке.

Роман просто смотрит на изображение ребенка, его грудь поднимается и опускается в яростных вздохах, пока Леви вырывается из хватки солдата.

— Брат? — выплевывает он. — Ты имеешь в виду его сына. Твоего внука.

Джованни медленно расхаживает перед ними.

— Ини, мини, мини, мо, — поет он, слова такие тихие, что я их едва слышу. Холод пробегает по моему телу, и я качаю головой, мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час.

— Я сказал - брат? — спрашивает он, останавливаясь перед Романом и глядя ему прямо в глаза. Он наклоняется, ухмыляясь прямо ему в лицо. — Именно это я и имею в виду. Тот ребенок, за которого ты так упорно боролся, он мой. Твоя маленькая подружка была всего лишь дешевой, потрепанной шлюхой.

Нет. Нет, этого не может быть.

Моя грудь опускается, сердце замирает, когда я смотрю на Романа и не вижу ничего, кроме опустошения на его потрясающем лице, его сердце разбивается прямо у меня на глазах. Я вырываюсь из хватки солдата на моем теле, пытаясь столкнуть его с себя. Я бы все отдала, чтобы броситься в его теплые объятия и сказать ему, что все будет хорошо, но как, черт возьми, он вообще собирается жить дальше, все это время веря, что у него был сын, только для того, чтобы его вырвали у него из-под носа.

Джованни смеется про себя, отстраняясь, когда Роман пытается освободиться от пут.

— Правильно, сынок. Она была маленькой тугой сучкой с отвратительным прикусом. Ариана не могла дать мне то, что я хотел. Она была конченой шлюхой, поэтому я взял то, что мне было нужно, у Фелисити. Она смогла выносить сына, которого я воспитаю по своему образу и подобию, который будет всем, чем вы трое никогда не смогли бы стать.

Гребаный ад.

Гордость вспыхивает на лице Джованни, когда он смотрит, как его сын разваливается на куски у его ног.

Нет сомнений, что он может лгать, что он мог выдумать это просто для того, чтобы задурить Роману голову, но гордость в его тоне, радость от того, что он наконец-то может рассказать своему сыну о том, что он сделал, слишком реальна. Ребенок действительно сын Джованни.

— Слабаки, — выплевывает Джованни, оглядывая их троих, прежде чем повернуться ко мне. — Вот что ты с ними сделала. Они были сильными, бесстрашными. Они были бы богами среди людей, но ты сделала их слабыми.

Я качаю головой, понимая, насколько он неправ.

— Нет, — говорю я ему. — Они не слабые. Они самые сильные люди, которых я знаю, и ты просто напуган, потому что понял, что они намного больше, чем ты когда-либо сможешь стать, и без тебя они восстанут, чтобы создать империю, о которой ты мог только мечтать. Ты единственный слабый ублюдок, которого я вижу, и самое время кому-нибудь пустить гребаную пулю прямо тебе в голову.

— Боже мой, мисс Моретти. Какой у вас дерзкий маленький ротик, — говорит он. — Если бы мои сыновья были хотя бы наполовину такими сильными, какими ты их считаешь, они бы выбили это дерьмо из тебя, сделали бы из тебя хорошую маленькую шлюшку, но ты дикая и безрассудная, и именно поэтому ты мне нужна.

Джованни встречается взглядом со своим солдатом.

— Поднимите ее на ноги.

Он делает именно то, о чем его попросили, дергая меня вверх за горло, пока мои ноги не оказываются подо мной. Джованни шагает по залитой кровью лужайке, с интересом оглядывая меня.

— Знаешь, кажется, планы меняются, — объявляет он, его голос понижается, и он проводит языком по нижней губе. — Я надеялся выдать тебя замуж за Романа, чтобы получить доступ к состоянию Моретти, но теперь, когда Арианы нигде не видно, я думаю, что мог бы забрать тебя себе.

Я задыхаюсь от ужаса и перевожу взгляд на мальчиков, чтобы увидеть в их глазах то же самое отвращение. Маркус качает головой, мысль о том, что он может потерять меня из-за отца, разрывает его душу, а Леви сжимает челюсти, выглядя так, будто вот-вот готов освободиться от оков и вырвать сердце отца из его тела голой рукой. Но Роман… выглядит просто сломленным. В юности отец отнял у него Ариану, и хотя в конечном счете это не было большой потерей, она все равно оставила на его душе шрам, потом он верил, что Джованни убил Фелисити, женщину, на которой он хотел жениться. Узнать, что она была жива и беременна все это время, и только сейчас понять, что ребенок был не от него... Черт.

И теперь они могут потерять и меня.

Ни за что на свете. Я никогда не позволю этому случиться.

Я плюю в Джованни, ненавидя себя за этот зверский поступок, но чувствуя, что это необходимо, поскольку мои руки заведены за спину, что делает невозможным выколоть ему глаза.

— Только через мой гребаный труп, — рычу я, наблюдая, как он достает из кармана носовой платок и вытирает лицо. — Я бы предпочла плавать в луже кислоты и чувствовать, как мои глазные яблоки взрываются внутри моего тела, чем стать твоей женой.

— Осторожнее, — мрачно бормочет он. — Ты искушаешь меня, но не волнуйся. Я обязательно использую тебя по максимуму, прежде чем позволю тебе утонуть в кислоте.

Желчь подступает к моему горлу, а грудь вздымается от тяжелого дыхания.

— Интересно, что бы сказала моя мама, если бы услышала это, — говорю я ему, пытаясь быть храброй, хотя знаю, что он видит меня насквозь. — На самом деле, ее люди ворвались сюда только сегодня днем. Я бы не стала отрицать, что у нее есть глаза и уши в этом месте.

В его глазах мелькает намек на беспокойство, и когда его ноздри раздуваются, он быстро берет себя в руки, прежде чем наклониться ко мне.

— Я надеюсь, что она наблюдает и прислушивается к каждой мелочи, — бормочет он. — Потому что тогда она в точности увидит, что я делаю с ее драгоценной дочерью, и услышит ее леденящие кровь крики, когда я заберу ее жизнь из этого мира. А теперь будь хорошей маленькой женушкой и поиграй со мной в одну игру.

Джованни поворачивается спиной и шагает к своим сыновьям, его плечи слегка подрагивают, как будто он смеется. Он доходит до Романа, стоящего дальше всех от меня, прежде чем повернуться, чтобы встретиться со мной взглядом, и мой желудок сжимается от страха.

Я медленно качаю головой, точно зная, в какую игру он намерен играть.

— Скажи мне, жена. Кто из моих сыновей умрет сегодня?

Я не говорю ни слова, точно вспоминая, что произошло в прошлый раз. У него не хватило духу убить своих сыновей, но это не значит, что он не закончил ту ночь жестоким убийством.

— Ини, мини, мини, мо, — он напевает почти как заклинание, а затем молниеносно хватает Романа за плечо, его рука тянется к нему, и длинное изящное лезвие сверкает в тусклом лунном свете.

Лезвие пронзает его живот, и из меня вырывается душераздирающий крик. Солдат прижимает меня к земле, а глаза Романа расширяются от боли. Он поворачивает голову в мою сторону, его измученный взгляд впивается в мой, пока охранники удерживают Маркуса и Леви.

Джованни ухмыляется и выдергивает длинное лезвие, разбрызгивая кровь по лужайке. Он отступает от Романа, и охранник отпускает его, позволяя его тяжелому телу упасть на землю и медленно истечь кровью.

Джованни смеется, а крики продолжают вырываться из глубины моей души, мое горло горит от пронзительного звука, но Джованни так же безжалостен, как всегда, предупреждали его сыновья. Он делает шаг, его глаза искрятся смехом, и без малейшего раскаяния он смотрит мне прямо в глаза, хватает Маркуса за плечо и глубоко вонзает лезвие ему в живот.

Мое тело немеет, когда Маркус издает крик боли, и мой крик превращается в ужасающий вопль. Он стонет, и этот звук убивает то немногое, что осталось от моего сердца.

— Нет, — хнычу я, когда лицо Маркуса приобретает призрачно-белый оттенок.

Леви дергается изо всех сил, зная, что будет дальше, и я плачу по всем троим.

Нож вытаскивают из живота Маркуса, оставляя такие же тошнотворные брызги крови на траве, и точно так же, как Романа, его отпускают падать на твердую землю, чтобы он истек кровью, его печальные глаза прикованы к моим, умоляя меня бежать.

Я пытаюсь оттолкнуть мужчину, стоящего у меня за спиной, но мои усилия слабы и бесполезны, и я наблюдаю за происходящим с тяжелым сердцем. Леви смотрит на меня, устраивая солдатам ад, пока он пытается использовать каждую каплю энергии, которая у него осталась, чтобы попытаться освободиться и добраться до меня, но у нас нет времени.

— Не смотри, — умоляет он меня, пытаясь спасти от моих собственных демонов. — Не смотри.

Из моей груди вырывается тяжелое рыдание, когда Джованни подходит к своему последнему сыну, и я качаю головой.

— Нет, не надо, — кричу я, и звук разбивается о комок в горле. — Не делай этого. Ты доказал свою точку зрения. Отпусти его.

— И выполнять только две трети работы? — он воет от смеха. — Я так не думаю.

И вот так нож глубоко вонзается в живот Леви, и последняя часть моего мира разрушается.

Леви вскрикивает, его голова падает вперед, когда солдат отпускает его, позволяя его телу упасть на Джованни, погружая нож глубоко в его живот. Он стонет, и этот звук вызывает во мне волну агонии, пока я наблюдаю, как сбывается мой худший кошмар.

Джованни удерживает сына за плечо и вырывает из него длинное тонкое лезвие, прежде чем бросить его в траву и вытереть руку о свой черный костюм. Он отпускает Леви, и я смотрю, как он валится на траву к своим умирающим братьям, все трое смотрят на меня темными, цвета обсидиана глазами, а Роман выглядит так, словно почти приветствует смерть.

Слезы текут из моих глаз, весь мой мир рушится вокруг меня без всякой надежды. Джованни направляется ко мне, а я даже не пытаюсь поднять глаза.

— Ну же, мисс Моретти, — говорит он, подходя ко мне и обхватывая мою руку своей окровавленной рукой. — Давайте сделаем это официально. Ты станешь моей невестой.

Джованни тянет меня за руку, и когда солдат отпускает меня, я совершаю свой бросок. Я вырываю свою руку из его крепкой хватки и мчусь к парням, опускаюсь на колени и хватаю их за руки, отчаянно пытаясь поднять.

— Давайте, — кричу я, дергая Маркуса за руку и переводя взгляд на Джованни, чтобы увидеть, как он приближается. — Сейчас. Давайте. Нам нужно идти. Вставайте. Вы не умрете здесь. Не сегодня.

Маркус сжимает мою руку, а пальцы Леви касаются моего окровавленного колена.

— Беги, — ворчит он, слова застревают у него в горле. — Беги. Сейчас же.

Я качаю головой, не желая оставлять их здесь.

— Нет, — быстро отвечаю я, Джованни надвигается на меня. — Не без вас.

Я тяну их за руки, тянусь к Роману, но он отстраняется.

— ОСТАВЬ НАС И БЕГИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Джованни хватает меня за руку, и когда он тянет меня вверх, мной овладевает отчаяние, я рукой ощупываю по траве, мои пальцы сжимают золотую рукоятку длинного тонкого ножа, которым он заколол всех троих своих сыновей.

Я взмахиваю ножом, и лезвие вонзается ему в плечо. Он вскрикивает от боли, его хватка на моей руке ослабевает, давая мне всего мгновение, чтобы освободиться. Я срываюсь с места, слезы застилают мои глаза, когда я бегу к густому лесу, окружающему территорию, а солдаты бегут за мной.

Пули проносятся мимо моего лица, и я вскрикиваю, переставляя одну ногу вслед за другой, когда в мою сторону устремляются яркие лучи света. Я рискую оглянуться через плечо и вижу пять черных внедорожников, мчащихся по длинной подъездной дорожке вместе с мужчиной на мотоцикле, три из которых направляются ко мне, в то время как два других устремляются к Джованни и его солдатам.

Раздаются выстрелы, и я поднимаю руки над головой, не уверена, откуда, черт возьми, они доносятся и в кого они вообще целятся.

Внедорожники догоняют меня, окружая и вынуждая изменить направление, отделяя меня от солдат. Черный внедорожник набирает скорость, проезжая прямо рядом со мной, и я бросаю взгляд на водителя, когда окно опускается, а мужчина на мотоцикле подъезжает прямо ко мне.

Джиа Моретти смотрит на меня через водительское окно, крепко сжимая в руке пистолет. Она кивает мужчине на мотоцикле, ветер развевает ее волосы вокруг лица.

— Садись, — зовет она сквозь ночь, ее голос звучит едва слышным шепотом, теряясь в дуновении ветра.

Я поворачиваю голову к мужчине на мотоцикле, и когда он поднимает забрало, я узнаю темнокожего, загадочного мужчину, который похитил меня всего несколько часов назад. Прежде чем я успеваю спросить, что, черт возьми, происходит, он протягивает руку, обвивает ее вокруг моей талии и сажает меня к себе на колени.

Он взлетает, как ракета, проносясь перед внедорожниками, его темные дреды развеваются на ветру позади него. Я прижимаюсь к нему всем телом, глядя назад через его плечо, наблюдая за Джованни вдалеке, за тем, как его солдаты помогают ему встать на ноги, пока два оставшихся внедорожника отъезжают.

Он смотрит нам вслед, схватившись рукой за плечо, и когда мотоцикл выезжает из ворот на главную дорогу, я наблюдаю, как он медленно поворачивается к своим умирающим сыновьям.

Три громких выстрела раздаются в ночи, и это последнее, что я слышу, когда навсегда покидаю особняк семьи ДеАнджелис, и слезы текут по моему лицу.

Спасибо за чтение!

Если вам понравилось читать эту книгу так же, как мне понравилось ее писать, пожалуйста, оставьте отзыв на Amazon, чтобы сообщить мне.

Обзор SAVAGES здесь!

СКОРО БУДЕТ!

СКОРО БУДЕТ!

ПОСЛЕДНЯЯ книга из серии "Развращенные грешники".

МАНЬЯКИ — развращенные грешники (книга 4)

СДЕЛАЙТЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ЗАКАЗ MANIACS ЗДЕСЬ!

Список воспроизведения

Список воспроизведения

Ссылка на Spotify -

https://open.spotify.com/playlist/54b9OopR3SzM1xQ6iscVtE?si=224a3ae7d6894e75

Преследуй Меня

Преследуй Меня

Страница в Facebook

www.facebook.com/SheridanAnneAuthor

Читательская группа Facebook

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Instagram

www.instagram.com/Sheridan.Anne.Автор

Другие серии Шеридан Энн

Другие серии Шеридан Энн

www.amazon.com/Sheridan-Anne/e/B079TLXN6K

www.amazon.com/Sheridan-Anne/e/B079TLXN6K

МОЛОДОЙ ВЗРОСЛЫЙ / НОВЫЙ МРАЧНЫЙ РОМАН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Сериал "Школа Брокен Хилл" | Хейвен Фоллс | Broken Hill Boys | Школа Астон Крик | Отвергающий рай | Мальчики зимы | Развратные грешники

НОВЫЙ СПОРТИВНЫЙ РОМАН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Короли Денвера | Королевская семья Денвера | Защитник повстанцев

СОВРЕМЕННЫЙ РОМАН ( standalones ⁾

Играй с огнем | До осени (Мир Счастливой Евы Альфа)

ПАРАНОРМАЛЬНЫЙ РОМАН

Академия истребительниц [Псевдоним — Кэссиди Саммерс]